Автор: Катков М.Н.  

Теги: русская литература   история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран   литературоведение  

ISBN: 978-5-94668-000-0

Год: 2010

Похожие

Ходасевич Владислав. Собрание сочинений в четырех томах. Т.3. Проза. Державин. О Пушкине

Полное собрание сочинений. Том 1. О писательстве и писателя. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Статьи 1889-1900 гг

Варлам Шаламов. Собрание сочинений. Том 6. Письма.

Полное собрание сочинений. Том 6. Стихотворные переводы

Текст 
                    
Российская Академия наук
Институт научной информации по общественным наукам

М. Н.КАТКОВ

СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИЙ
В ШЕСТИ ТОМАХ

2010
Санкт-Петербург


Российская Академия наук
Институт научной информации по общественным наукам

М.Н.КАТК0В

Том 1
ЗАСЛУГА ПУШКИНА
О литераторах
и литературе
Собрание сочинений
под общей редакцией
А. Н. Николюкина

2010
Санкт-Петербург


ББК 83.3Р1
УДК 821.161.1-4
К29
Российская Академия наук
Институт научной информации по общественным наукам

Составление, подготовка текста,
комментарии, указатель имен
А. Н. Николюкина и Т. Ф. Прокопова
Вступительная статья
Т. Ф. Прокопова

К29

Катков М. Н.
Собрание сочинений: В 6 т. T. 1. Заслуга Пушкина: О литера­
торах и литературе / Под общ. ред. А. Н. Николюкина / Инсти­
тут научной информации по общественным наукам РАН. СПб.:
ООО «Издательство “Росток”», 2010. —848 с.
Впервые издающееся Собрание сочинений выдающегося деятеля
России Михаила Никифоровича Каткова (1818—1887) представляет со­
временному читателю наиболее значимые направления его творчества:
литературные, философские, педагогические труды, общественно-поли­
тическую и народнохозяйственную публицистику, статьи о совершен­
ствовании государственного аппарата, реформе народного образова­
ния, избранную переписку с императорами, министрами, писателями.
Отдельный том Собрания составили дискуссионные статьи и воспо­
минания современников Каткова, полемически рассматривающие его
деятельность и творчество с разных точек зрения.
В первый том Собрания сочинений М. Н. Каткова вошла его лите­
ратурно-критическая публицистика.

ISBN 978-5-94668-000-0

© А. Н. Николкжин, составление, подготовка
текста, комментарии, указатель имен, 2010
© Т. Ф. Прокопов, составление, подготовка
текста, вступительная статья, комментарии,
указатель имен, 2010
© ООО «Издательство “Росток”», 2010


ОТ РЕДАКЦИИ
Собрание сочинений М. Н. Каткова, выпускаемое в шести томах,
является первым опытом подобного рода и вызвано необходимос­
тью ввести в сокровищницу русской литературы и культуры на­
следие крупнейшего публициста и мыслителя XIX века. В Собра­
нии представлены самые значимые направления его творчества:
филологические, литературно-критические, философские, педа­
гогические труды, общественно-политическая и народнохозяй­
ственная публицистика, статьи о совершенствовании государст­
венного аппарата, реформе народного образования.
В течение многих десятилетий двадцатого столетия сочинения
М. Н. Каткова были недоступны читателю по идеологическим
причинам. Они не переиздавались, а в литературоведении и в кри­
тике его имя сопровождалось отрицательными характеристика­
ми. «Литературная энциклопедия» 1930-х годов под редакцией
А. В. Луначарского утверждала даже, что Катков «сумел объеди­
нить вокруг себя все темные силы дворянско-помещичьей реак­
ции». Кто же будет читать такого?
Вот и не читали целое столетие. Русская культура стала за это
время беднее на К. Н. Леонтьева, В. В. Розанова, С. Н. Булгакова,
П. А. Флоренского, Н. А. Бердяева и всю литературу русской эмиг­
рации. Читатели знали только оценки, принадлежащие Герцену,
Чернышевскому, Ленину и лишь на этих односторонних сужде­
ниях разрушителей России составляли мнение о Каткове и о мно­
гих других созидателях отечества.
В последние годы избранные статьи Каткова вышли в трех
сборниках: Имперское слово / Сост. М. Б. Смолин. М., 2002;
Империя и крамола. М., 2007 (состав тот же); Идеология охранительства / Сост. Ю. В. Климаков. М., 2009 (серия «Русская ци­
вилизация»). Настоящее издание основано на работах Каткова,
публиковавшихся в журналах «Московский Наблюдатель», «Оте­
5


От редакции

чественные Записки», «Москвитянин», «Русский Вестник», сбор­
нике «Пропилеи», газете «Московские Ведомости», а также в са­
мом полном издании его сочинений, включившем около 17 тысяч
его публикаций, —в «Собрании передовых статей “Московских
Ведомостей”. 1863—1887» (М., 1897—1898. <Т. 1—25>). Представ­
лены и другие его книги: «Об элементах и формах славяно-русско­
го языка» (М., 1845); «Очерки древнейшего периода греческой
философии» (М., 1853); «1863 год: Собрание статей по польско­
му вопросу...» (М., 1887. Вып. 1—2), «Наша учебная реформа»
(М., 1890), «О Пушкине» (М., 1900).
В газете «Московские Ведомости» Катков все свои статьи пуб­
ликовал без заглавий и без подписей, считая их редакционными
передовыми статьями, в которых выражена политическая пози­
ция издания по той или иной проблеме, изложена редакционная
оценка тех или иных общественных событий. Заголовки статей
принадлежат его вдове С. П. Катковой и ее помощникам-редакто­
рам, готовившим к десятилетию кончины публициста «Собрание
передовых статей “Московских Ведомостей”». Свой принцип
публикаций и принятый порядок работы Катков объяснил в од­
ной из передовиц: «Все, что в ней (в нашей газете) печаталось
и печатается от редакции, главным образом передовые статьи,
если не всегда прямо выходит из-под пера издателя (или издате­
лей, как прежде), то пишется ближайшими сотрудниками по его
указанию. Не было ни одного вопроса, который возбуждался бы
в “Московских Ведомостях” не по инициативе того, кому эта газе­
та служит органом. Каждому из сотрудников, как и посторонним
лицам, предоставляется высказывать свои мысли, у кого таковые
имеются, лишь бы оне не противоречили направлению газеты, не
иначе как под своим именем. В передовых же статьях не допуска­
ется никакого авторства, никакой мысли, кроме заданной. Всякая
статья, имеющая значение, пишется не только по мысли, но пря­
мо со слов издателя, и ни одна статья не проходит без его провер­
ки и переработки, причем написанная статья нередко исчезает
и на полях корректуры появляется новая. Статьи повторительно­
го содержания, в подтверждение или развитие уже установленно­
го вопроса, пишутся и без предварительных указаний знакомыми
с вопросом сотрудниками, но всегда подвергаются проверке и пе­
реработке. Даже в отсутствие издателя редакционные статьи по­
сылаются к нему и печатаются не иначе как по его корректуре»
(МВ. 1884. 8 марта. № 67).
Первый том («Заслуга Пушкина») настоящего Собрания пред­
ставляет современному читателю литературно-критические статьи
и рецензии, очерки о литераторах. Среди этих публикаций —наи­
6


От редакции

более известная его работа «Пушкин» (1856), которая переизда­
валась несколько раз, в том числе в сборниках «Русская эстетика
н литературная критика 40—50-х годов XIX века» (М., 1982),
«Кагковский вестник: Религиозно-философские чтения. К 190-ле­
тию со дня рождения М. Н. Каткова» (М., 2005).
Во втором томе собраны журнальные публикации и передови­
цы газеты «Московские Ведомости», объединенные темой, которая
стала в публицистике Каткова главной: идеология консерватив­
ной государственности в России, ее истоки, бытование и пробле­
мы утверждения в различных сферах жизнедеятельности обще­
ства. К этой теме примыкает раздел «Деятели России», в котором
помещены воспоминания, некрологи, заметки по поводу вступле­
ния в должность тех, кому доверялось осуществление государ­
ственной политики Российской империи.
Третий том («Власть и террор») составили статьи, самые ост­
рые в творческом наследии Каткова. В них раскрывается поисти­
не бойцовский характер лучшего публициста XIX столетия. Чи­
тая его каждодневные выступления в «Московских Ведомостях»,
видим, насколько бескомпромиссной была его борьба с агрессив­
но наступавшей крамолой. В 1850—1860-е годы нигилисты спер­
ва заявили о себе малоприметными протестными публикациями
«Современника» и «Отечественных Записок», затем революци­
онно настроенные литераторы перешли к подрывным статьям герценовского «Колокола» и подметным листовкам Чернышевского
и других подпольщиков; наконец, занялись масштабными анти­
государственными злоумышлениями: созданием тайных обществ,
подготовкой восстаний, осуществлением террористических актов —
убийств государственных деятелей России (на счету террористов
многие десятки жертв). Разрушители России встречали гневный
отпор в изданиях Каткова —«Русском Вестнике» и «Московских
Ведомостях», которые вошли в историю русской журналистики
как главные трибуны, препятствовавшие распространению идей
тех, кто звал к бунту, восстаниям, свержению власти. В эти же
годы Катков стал ведущим полемистом, размышляющим о насто­
ящем и будущем печати (этой полемике в томе посвящен особый
раздел). Российские журналисты восприняли как свое професси­
ональное кредо заявление Каткова о том, что он считает опреде­
ляющим в своей деятельности: «Право публичного обсуждения
государственных вопросов мы поняли как служение государст­
венное во всей силе этого слова» (МВ. 1866. 19 июля. № 151).
Четвертый том («Философские чтения») вводит читателя
в круг научных, педагогических и общекультурных интересов Кат­
кова как университетского профессора. В статьях и монографиях,
7


От редакции

включенных в издание, раскрываются его философско-эстетиче­
ские воззрения и филологические концепции, взгляды на место
религии и церкви в государстве. Особое место в научном насле­
дии мыслителя занимают представленные в томе статьи по про­
блемам образования и воспитания. Насколько они были значимы
и не потеряли актуальности до сих пор, свидетельствует то, что
предложенная Катковым система организации учебного дела
в России была принята министерством народного просвещения,
которое в I860—1880-е годы провело реформы в университетах,
гимназиях, училищах и народных школах. В этой работе участво­
вал и сам Катков, открывший вместе со своим многолетним со­
ратником профессором П. М. Леонтьевым новаторское учебное
заведение в Москве (сразу получившее наименование «катковское») —Лицей памяти наследника цесаревича Николая Алек­
сандровича.
Пятый том («Энергия предприимчивости») содержит статьи
о проблемах народного хозяйства России, а также избранную пе­
реписку Каткова с государственными деятелями России и писа­
телями. Здесь особый интерес представляют письма о том, как не­
просто шла его редакторская работа над подготовкой к первым
публикациям произведений, ныне ставших золотым фондом рус­
ской литературы: «Накануне», «Отцы и дети», «Дым» И. С. Турге­
нева, «Казаки», «Война и мир», «Анна Каренина» Л. Н. Толстого,
«Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Братья Карама­
зовы» Ф. М. Достоевского, «На ножах», «Соборяне», «Запечатлен­
ный ангел» H. С. Лескова, «Взбаламученное море» А. Ф. Писем­
ского.
Шестой том («Михаил Никифорович Катков: pro et contra»),
завершающий Собрание, погружает читателя в атмосферу приятия
и отвержения, которая изо дня в день сопровождала деятельность
труженика русской литературы и журналистики. Дискуссионные
статьи о программных позициях охранителя традиционных усто­
ев российской государственности, воспоминания современников,
рассматривающие его творчество полемически, с разных точек зре­
ния помогают найти ответ, почему, по общему признанию, Катков
стал одним из выдающихся вождей и идеологов русского консер­
ватизма.
Тексты печатаются по современной орфографии и пунктуа­
ции, однако, вслед за автором, сохранены старые формы ряда слов.
Среди них —авторские написания: обращик, нумер, сериозный,
куриозный, азиятский, прийдти, обойдти и т. п. Без изменений
печатаются полногласные окончания творительного падежа: еластию, целиюу частию, необходимостию, своею и т. п., а также ав8


От редакции

юрские написания, подчеркивающие различие содержания в сло­
вах Mip (как пространство или общность) и мир (как согласие, от­
сутствие войны). Сохранена форма местоимения в женском роде
оне. Оставлены авторские двойные написания слов: материялъный и материальный, официяльный и официальный, отечество
и Отечество, церковь и Церковь, император и Император, госу­
дарь и Государь, верховный и Верховный и др. Воспроизводятся
интонационные ударения и курсивы Каткова, кроме принятого
в его время курсивного написания названий книг и периодических
изданий (курсивы заменены кавычками).
Настоящее издание может рассматриваться как начало подго­
товки Полного собрания сочинений М. Н. Каткова, основанного
на его архивах в РГБ (Ф. 120), РГАЛИ (Ф. 262) и др.
Редакция выражает благодарность К. В. Душенко за помощь
в комментировании текстов.


«РОССИЯ... В НЕЙ ДВА ИМПЕРАТОРА:
АЛЕКСАНДР II И КАТКОВ»
Вехи судьбы охранителя
консервативной государственности

Вы не поверите, с каким восторгом чи­
таю я теперь «Московские Ведомости».
Все увидели и узнали теперь, что они все­
гда были независимым органом... Это пье­
дестал.
Ф. М. Достоевский — Каткову.
25 апреля 1866 г.
Катков — высокоталантливый журна­
лист, умный, чуткий к истинно русским
интересам и к твердым охранительным на­
чалам... Вся сила Каткова в нерве журналь­
ной его деятельности как русского публи­
циста, и притом единственного, потому что
всё остальное — мелочь или дрянь, или
торговая лавочка.
К. П. Победоносцев — Александру III.
11 марта 1887 г.

аттестациям, вынесенным в эпиграф, добавим эпатажные,
те, из-за которых были порушены многие дружбы и привя­
К
занности Каткова: «своенравный и дерзкий», «вечно бесную­
щийся... которому нужно всегда кого-нибудь кусать, который
в своих наездах всегда идет далее самого даже правительства».
Так написал в своих «Памфлетах эмигранта» вовсе Катковым
не восторгавшийся «князь-республиканец» П. В. Долгоруков.
И попал в точку: темперамент у Михаила Никифоровича был
в самом деле из ряда вон — взрывной, вулканический, ему са­
мому не очень-то подчинявшийся. Он будоражил всех, при­
влекая одних и отвращая других, но никого равнодушным не
оставляя. Его темперамент несдерживаемо проявлялся и в мно­
10


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

гогранной общественной деятельности, и в творчестве, в быту
и дружестве, и даже в его бесчисленных влюбленностях (тут
деликатно в скобках заметим: остепенившись после ссор и дуэ­
лей с соперниками, женившись по любви на высокородной
княжне, он стал отцом одиннадцати детей!).
Наконец, признание еще одного из недругов Каткова:
«Журналист, возбуждающий общественные страсти и с помо­
щью их действующий на правительство, — сказал, размышляя
о своем бывшем учителе и соратнике, Б. Н. Чичерин и уточ­
нил: — Катков из-за журнального стола сделался чуть ли не
властителем России. Министры перед ним трепетали». Чиче­
рину поддакнул британский консул Блонт: «Россия... в ней два
императора: Александр II и Катков».
В КРУГЕ ЮНОШЕСКОГО ОБЩЕНИЯ

Трудно поверить, но начинал Катков в рядах романтиковсвободолюбцев, «колебателей трона и власти», коих он сам же
потом возненавидит, обзовет «гнилыми либералами, полити­
ческими плутами»1и борьбе с которыми отдаст весь пыл души
и таланта. Вот круг юношеского общения будущего вождя охранительства: В. Г. Белинский, М. А. Бакунин, В. П. Боткин,
Н. В. Станкевич, T. Н. Грановский, Н. П. Огарев, А. И. Герцен...
Если учесть, что из названных каждый оставил след видный
в истории России, то Каткову повезло необыкновенно: как
личность он формировался в окружении людей поистине вы­
дающихся. Однако тут важно не упустить и другое: то, что
и они заметили незаурядность льнувшего к ним юнца (он был
моложе всех их на пять-шесть лет), выделили его из многих,
приняли в свою среду как равного.
Катков родился 1 февраля 1818 года в семье невидного
чиновника Московского губернского правления. Его отец Ни­
кифор Васильевич к этому времени, словно в подарок ново­
рожденному, выслужил право на личное дворянство. Его мать
Варвара Екимовна была из семьи грузинских дворян Тулаевых.
Упоминаем здесь о дворянстве Катковых неспроста: честолю­
бивый Михаил Никифорович придавал сему обстоятельству
значение особое. Впоследствии о роли дворянства в государ­
стве он напишет не один десяток статей, из них его друзья со­
1 МВ. 1881. № 79.

11


Россия... в ней два императора: Александр II и Катков

ставят и в 1905 году выпустят книгу. Здесь уместно, забегая
вперед, процитировать то, что сразу после кончины Каткова
счел нужным вспомнить H. С. Лесков: «К удивлению, в нем
действительно всегда замечалось очень странное и подчас
очень смешное стремление к аристократизму. Он любил “вы­
сокое положение” в людях — особенно родовое — и благово­
лил к тем, кто имел знакомства в том круге»1
Честолюбие, прав Лесков, было и в самом деле сильным
движителем в судьбе Каткова. Начиная с юношества, оно про­
являлось прежде прочего в его всепоглощающей жажде зна­
ний, в деятельном стремлении к самосовершенствованию. Ему
едва исполнилось двадцать, а он уже с отличием и с ученой
степенью кандидата наук окончил словесное отделение фило­
софского факультета Московского университета. Будучи еще
студентом, соперничая с К. С. Аксаковым, он выступил как та­
лантливый переводчик сочинений Генриха Гейне, Уильяма
Шекспира, Фердинанда Фрейлиграта, Г. Т. Рётшера, «Истории
средних веков» О. Демишеля (М., 1836), а позже И. В. Гёте,
Ф. Рюккерта, Фенимора Купера и др. А статьями в журналах
Михаил Никифорович тогда же обратил на себя внимание тех,
кого уже называли «властителями дум».
Катков в ту пору был мечтательным романтиком, всласть
зачитывавшимся Жуковским, Пушкиным, Гофманом, Гегелем.
В 1836 году Михаил Никифорович знакомится с Алексеем Ва­
сильевичем Кольцовым и увлекается им и его поэзией. «Ни­
когда я не забуду наших бесед с ним, — напишет Катков через
двадцать лет. — Часы, бывало, летели, как минуты. Помню
я ночь, которую я провел у него. Он остановился где-то в Зарядье, в каком-то мрачном и грязном подворье, где я лишь с боль­
шим трудом мог отыскать его. Зашел я к нему на минуту вече­
ром. Он не хотел отпустить меня без чаю. Слово за словом,
и ночи как не бывало. Часто захаживал он ко мне и, засидев­
шись, оставался ночевать» 12.
За полгода до получения Катковым диплома случилось со­
бытие, которое биографы (впрочем, как и он сам) посчитали
едва ли не самым важным, определившим очень многое в его
судьбе: знакомство с Виссарионом Григорьевичем Белинским,
переросшее в пылкую дружбу. Об этом и Белинский напишет
как о событии М. А. Бакунину 21 сентября 1837 года: «Начи­
1 Из письма к А. С. Суворину от 30 сентября 1887 года.
2 PB. 1856. Ноябрь. Кн. 1.

12


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

наю сходиться с Катковым и ценить его —чудесный малый!»
1 ноября тому же адресату сообщает: «Катков читает “Эстети­
ку” Гегеля и в восторге от нее, хочет перевести для журнала все
введение. Славный малой —он далеко пойдет, потому что уже
и теперь у него убеждение в мире с жизнию. Голова светлая,
сердце чистое —вот Катков. Я недавно стал понимать его».
С этого времени они встречаются каждодневно: то на жур­
фиксах в семействе актера Михаила Семеновича Щепкина
или у Боткиных, то в литературной кофейне Печкина, то в ре­
дакции «Московского Наблюдателя». Белинский (он был стар­
ше Каткова на семь лет) внимательно следит за всем, что пи­
шет его молодой друг, перехватывает у него азы философии
и восторгается им: «Переводы Каткова из Гейне — еще выше:
из “Ромео и Юлии” ты знаешь не лучшие места; драму эту он
перевел всю, и перевел превосходно»«О н лучше всех нас...
Да не погибнет он, подобно мне и другим, от недостатка дея­
тельности, от развычки от работы, которая есть альфа и омега
человеческой мудрости» 2; «Люблю и уважаю Каткова, и ничто
на свете не переменит моего понятия о нем. <...> Он полон
дивных и диких сил, и ему предстоит еще много, много наде­
лать глупостей. Я его люблю, хотя и не знаю, как и до какой
степени. Я вижу в нем великую надежду науки и русской лите­
ратуры. Он далеко пойдет, далеко, куда наш брат и носу не пока­
зывал и не покажет. Славная его статья о книжке Максимови­
ча — прекрасная статья: мысль так и светится в каждом слове.
Вообще преобладание мысли в определенном и ярком слове
есть отличительный характер его статей и высокое их достоин­
ство... Я читаю его статьи с особенным уважением, наслажда­
юсь и учусь мыслить» 3; «Статья Каткова — прелесть: глубоко,
последовательно, энергически и вместе спокойно, всё так му­
жественно, ни одной детской черты. Необъятные силы в этом
поросенке! Если он так только еще визжит, то как же захрюкает-то?» i 234.
Но, увы, ненадолго хватило «неистовому Виссариону» это­
го восторженного состояния. Человеческие качества Каткова,
его всё более замечаемое чрезмерное самомнение (уж не друзь­
ями ли и возбужденное —захвалили?) приводят Белинского
1 Н. В. Станкевичу. 29 сентября —8 октября 1839 года.
2 В. П. Боткину. 3—10 февраля 1840 года.
3 В. П. Боткину. 16—21 апреля 1840 года.
4 В. П. Боткину. 16 мая 1840 года.

13


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

к разочарованности. Его отношение к приятелю стало менять­
ся еще с весны 1839 года, после того как тот невежливо хлоп­
нул дверью обнищавшего «{Московского Наблюдателя» (жур­
нал закрылся на апрельском номере) и принял предложение
А. А. Краевского о сотрудничестве в его «Отечественных За­
писках». Белинский, который и сам намеревался сменить жур­
нал, однако, пишет: «Я совершенно оправдывал поступок Кат­
кова, потому что бедному человеку не для чего тратить труды
и время без всякого вознаграждения для себя и, сверх того, ви­
деть свои труды искаженными не цензурою, а пристрастием
и невежеством цензора, и, написавши статью в генваре, уви­
деть ее в печати в мае; но Каткову следовало бы сделать по-че­
ловечески, объяснившись со мною и изъявивши свое сожале­
ние, что необходимость заставляет его оставить меня, но он
сделал это как будто предательски, что было новою раною на
мое и без того страшно истерзанное сердце. Это решительно
ожесточило меня против Каткова» К
Однако в 1840 году они все еще вместе: покинув Москву,
взялись покорять столицу. «“Отечественные Записки”, — от­
мечает Белинский, —издаются трудами только трех человек —
Краевского, Каткова и меня». Едва ли не в каждом номере по­
являются статьи Каткова2. Но теперь Белинский все чаще,
правда, не переставая восхищаться талантом Каткова-публициста, наделяет его уничижительными титлами: «гениальный
пшик», «юноша пыщ, сиречь дутик» и т. п.
А далее последовало неизбежное: они окончательно отдали­
лись друг от друга несогласиями и распрями мировоззренчес­
кими, приведшими к вражде. Каждый пошел своей дорогой.
Белинского еще при жизни успели возвести в ранг идеолога
нараставшего протестного движения, а после кончины имено­
вали не иначе как отцом нигилизма, вождем революционной
демократии3. Катков же хоть и не скоро, только к 1860-м годам123
1 Н. В. Станкевичу. 29 сентября — 8 октября 1839 года.
2 См. их перечень: Галахов Л.Д. Список статей М. Н. Каткова
в «Отечественных Записках» 1839—1840 годов / / ИВ. 1888. № 1.
С. 111-112.
3 Тут посеем сомнение: да был ли он однозначно таковым?
В 1910-х годах об этом прошла острая дискуссия, заглушенная
Октябрьским переворотом. См. подробно: Прокопов Т. Рыцарь
идей на полчаса: Как Неистовый Виссарион сокрушал Виссари­
она Смиренного / / Книжное обозрение. 1998.31 марта. № 13.

14


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

покончив со своим умеренным либерализмом, возглавит бар­
рикады прямо противоположные — в стане страстных защит­
ников государственности в форме исторически сложившегося
в России самодержавия.
ФИЛОСОФСКАЯ КАФЕДРА

19 октября 1840 года Белинский (все еще дружески), а с ним
И. И. Панаев, А. В. Кольцов и М. А. Языков устроили в Крон­
штадте проводы Каткову: тот вместе с П. В. Анненковым от­
плывал на пароходе в Европу, осуществляя давно лелеемое пу­
тешествие для завершения образования.
В аудиториях Берлинского университета Михаила Ники­
форовича поджидали неожиданные встречи. Одна из важ­
ных — с И. С. Тургеневым, с которым впоследствии его свяжет
сперва дружба, а потом многолетняя вражда. Здесь, в Берлине,
будущий классик русской прозы с июля 1840 года жил на од­
ной квартире с приятелем Михаила Никифоровича М. А. Ба­
куниным и с ним посещал лекции немецких профессоров.
Можно предположить (свидетельств об этом не найдено): бер­
линская встреча Тургенева и Каткова могла им, сверстникам,
напомнить 1833 год, когда они были студентами одного и того
же словесного отделения философского факультета Московс­
кого университета.
В Берлине Катков в течение трех семестров усердно изучал
философскую классику. Недавнего гегельянца особенно увлек
курс Фридриха Шеллинга (впрочем, Тургенева и Бакунина
тоже), особенно его «философия откровения», считающая
природу тождественной духу, а искусство — высшей формой
постижения мира. Каткову это было близко: в 1838 году он
штудировал работу другого немца —теоретика эстетики Ген­
риха Рётшера «О философской критике художественного про­
изведения». Михаил Никифорович тогда не только восхищен­
но прочел, но и перевел главную часть трактата и напечатал со
своим предисловием в двух номерах «Московского Наблюда­
теля».
С бесед о Рётшере и началось сближение Каткова с Шел­
лингом. Великий немецкий мыслитель заметил пытливого
студента с первых же лекций и вскоре одарил его дружбой
(москвич настолько стал своим в семье учителя, что чуть было
не женился на его дочери). Немало вечеров провели в домаш­
15


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

них беседах седовласый корифей философии и пытливый
юноша. Недавний младогегельянец тогда же не без удивления
заметил, что, почти не сопротивляясь, перековался в убежден­
ного шеллингианца.
В Россию Катков вернулся с одною мыслью: оставить не­
благодарную журналистику, не избавившую его от нужды, и за­
няться наукой или, на худой конец, государственной службой.
«Максимум моей амбиции, — пишет он Краевскому, — попасть
к какому-нибудь тузу или тузику в особые поручения». Это
осуществится, но позже, а пока состоялось вот что: в феврале
1843 года благоволивший к нему со студенчества попечитель
Московского учебного округа граф С. Г. Строганов устроил
его учителем в семейство князей Голицыных, владельцев под­
московного села Никольское. При этом дал наказ: всерьез
заняться магистерской диссертацией. Катков так и поступил.
В 1845 году философ с блеском защитил филологический трак­
тат «Об элементах и формах славяно-русского языка» и опять
же при содействии Строганова получил назначение адъюнк­
том на кафедру философии Московского университета.
Какой он был профессор — оставили свидетельства многие.
Аудитория Малая словесная, где читал свой курс истории фи­
лософии Катков, всегда была переполнена —это утверждает
немецкий писатель Фридрих Боденштедт, один из его слуша­
телей. О курсе логики Каткова вспоминает Чичерин: «Я усерд­
но ходил на каждую лекцию, записывал самым старательным
образом, но решительно ничего не понимал... Кафедра вовсе не
была его поприщем» А вот мнение С. М. Соловьёва, товарища
по профессуре: «“Какое множество у вас слушателей! — сказал
я однажды Каткову, выходящему с лекции. — Приятно видеть
такое сочувствие к философским лекциям”. “Что ж тут прият­
ного? — отвечал мне с сердцем Катков. — Вся эта толпа ничего
не понимает из моих лекций, а ждет, не ругну ли я Бога”».
И еще Соловьёв же: «Как даровитый человек, разумеется, он
не мог читать дурно; лекции истории философии возбуждали
сочувствие в слушателях, но лекции логики и психологии со­
вершенно пропадали: ни один студент ничего не понимал
в них... Каково же это было для такого громадного самолю­
бия!» 12
1 Воспоминания Б. Н. Чичерина. М., 1991. С. 47.
2 Соловьёв С. М. Мои записки для детей моих, а если можно, и для
других.

16


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

Доброжелательному Е. М. Феоктистову запомнилось иное:
«Катков занимал видное место среди тех немногих лиц, кото­
рые серьезно изучали философию, и лекции его по этому пред­
мету начинали уже сильно интересовать студентов, как вдруг
он вынужден был прервать их. Если бы суждено было ему
оставаться более продолжительное время на кафедре, то, веро­
ятно, он много содействовал бы успехам философского обра­
зования в России» К
Кто из мемуаристов был ближе к истине, Катков рассудил
сам: нет, не его это поприще. К тому времени подоспело стран­
ное решение властей передать с 1850 года преподавание фило­
софии профессорам богословия. Удивленный обскурантист­
ской мерой, лишавшей его службы и заработка, Катков тем не
менее не впал в уныние. С благодарностью к фортуне он воз­
вращался к тому, что всегда, хоть и втайне, никому не открыва­
ясь, любил беззаветно, —к стезе журналиста.
ВО ГЛАВЕ СКУЧНЕЙШЕЙ ГАЗЕТЫ

В 1851 году безработный философ снова по протекции
С. Г. Строганова становится чиновником особых поручений
при Министерстве народного просвещения. Поручение состо­
яло в заведовании редакцией университетской газеты «Мос­
ковские Ведомости» — пост, предложенный Каткову попечи­
телем Московского учебного округа В. И. Назимовым. Здесь
отметим немаловажное для Михаила Никифоровича: редак­
торский заработок значительно превысил профессорский, кро­
ме того, его семье (он только что женился на княжне Софье
Петровне Шаликовой) была предоставлена большая казенная
(а значит, бесплатная) квартира.
Газета Каткову досталась хоть и старейшая в России, но
скучнейшая: сплошь перепечатки официальных документов да
узкопрофессиональная информация, мало кого интересовав­
шая. Ни намека в ней на общественную позицию, ни тени соб­
ственного мнения — типичное безликое дитя, к тому ж еще
прибитое императорской цензурой. «Вести эту газету так, как
ему хотелось бы, — вспоминает Е. М. Феоктистов, —он не мог;
она находилась в распоряжении правительства, суммы на ее1
1 Феоктистов Е. За кулисами политики и литературы. М., 1991.
С. 104.

17


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

издание были крайне скудны, но все-таки Катков с первых же
шагов успел оживить ее и пробудить к ней интерес публики»
Как он это сделал? Редактор всего лишь стал регулярно поме­
щать репортажи с публичных лекций и диспутов, открыл лите­
ратурный отдел, ввел за правило публикации статей на злобу
дня, потребовавшие даже увеличения объема газеты... Уже эти
малые нововведения привели к тому, что за три года число под­
писчиков удвоилось (тираж с семи тысяч поднялся до пятна­
дцати, несмотря на трехкратное увеличение подписной цены).
Однако редакторская деятельность Каткова, едва начав­
шись, чуть было не прервалась. Невольным виновником этого
оказался И. С. Тургенев, вернее, его «Письмо из Петербурга»,
посвященное горестной утрате: 21 февраля 1852 года не стало
Гоголя. «Письмо» предназначалось для «С.-Петербургских Ве­
домостей», но столичная цензура публикацию запретила: влас­
ти пытались замолчать кончину автора «Мертвых душ», не по­
зволяя никому величать его гением. Тогда Тургенев рискнул
отправить «крамольный» текст друзьям в Москву — Феоктис­
тову и В. П. Боткину. И не прогадал: Феоктистов отдал статью
Каткову, и 13 марта 1852 года она была напечатана в «Москов­
ских Ведомостях». Москвичи в тот день сочувственно читали
тургеневские строки («я плакал навзрыд, когда писал их»):
«Гоголь умер! Какую русскую душу не потрясут эти два слова?
Он умер. Потеря наша так жестока, так внезапна, что нам все
еще не хочется ей верить. <...> Да, он умер, этот человек, кото­
рого мы теперь имеем право, горькое право, данное нам смертию, назвать великим; человек, которым мы гордимся, как од­
ной из слав наших!»
Редакция все еще принимала поздравления за смелую пуб­
ликацию, когда как гром с ясного неба последовали «меры»:
цензора В. В. Львова, пропустившего статью «с овациями Гого­
лю» и давшего разрешение на первое издание «Записок охот­
ника», от должности отстранить, Тургенева — под арест и вы­
слать в деревню, Феоктистова, Боткина, Каткова подвергнуть
пристрастному допросу и отдать под надзор полиции (надзор
был снят только в 1856 году). «Московские Ведомости» тогда
чудом избежали более суровых кар, но в назидание тягостный
урок журналистами был получен. (В дальнейшем покажем:
Катков на всех этапах свой деятельности вовсе не был балов-1
1 Феоктистов Е. За кулисами... С. 104.

18


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

нем цензуры и властей, как это считали и недобросовестно на­
вязывали нам некоторые мемуаристы, историки и биографы.)
Е. М. Феоктистов назвал общий итог деятельности Каткова-редактора неутешительным после того, как внимательно
просмотрел всю подшивку «Московских Ведомостей» послед­
них лет царствования Николая I (оно завершилось опечалив­
шим всех россиян поражением в Крымской войне). «Трудно
поверить, — пишет мемуарист, —чтобы издаваемы они были
Катковым, тем самым Катковым, который впоследствии пред­
ставил столько доказательств своего пламенного патриотизма:
так бледно отражались в них события, тревожившие всю Рос­
сию» \
К такому же выводу пришел и сам Катков: не переделать
официозные «Московские Ведомости», не такой ему видится
газета с активной общественной программой. И предпринима­
ет одну за другой попытки хотя бы арендовать журнал, кото­
рый он мог бы вести полностью по своему усмотрению, без со­
гласований, без оглядки на кого бы то ни было. Об учреждении
нового издания не могло быть и речи: еще действовало указа­
ние Николая I: «Новых журналов не создавать, хватит и тех,
что есть». Но неудачей завершились переговоры Каткова об
аренде с владельцем «Сына Отечества» К. П. Масальским. От­
казался и М. П. Погодин отдать своего «Москвитянина» в за­
ведование либералу и западнику, недружественному славяно­
фильству (да, таким был тогда Катков).
Эти попытки редактора длились недолго: с воцарением
Александра II пришла пора, названная «оттепелью». Открыва­
лась «эпоха обличительного жара» (М. К. Лемке). Русское об­
щество принялось с нарастающей энергией «освобождаться» —
радостно избавляться от цензорско-жандармских утеснений
Николая I. Воспряли духом все: и те, кто вместе с новым импе­
ратором взялись готовить и осуществлять реформы (в том
числе главную из них —отмену крепостничества), и те, кому
не реформы были нужны, а революционные разрушения «мо­
ровой полосы» (Герцен), кому был по сердцу набат лондонского
«Колокола», кто вместе с Чернышевским стал звать Русь «к то­
пору».
29 мая и 10 августа 1855 года Катков отправляет докладные
записки министру народного просвещения А. С. Норову «об
исходатайствовании ему Высочайшего разрешения на издание1
1 Там же. С. 106—107.

19


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

нового журнала под названием “Русский Летописец”». «Не бу­
дучи хозяином издания, — пояснял Катков свое прошение, —
я мог заботиться об улучшении его только в весьма тесных пре­
делах. Редакция “Московских Ведомостей” поставлена в усло­
вия самые неблагоприятные. Она ничего не может предпри­
нять для расширения способов издания. Незначительнейший
проект ее должен проходить столько инстанций и подвергать­
ся стольким затруднениям, что и самое горячее усердие впадет
в уныние».
То, чего нетерпеливо добивался Катков, свершилось сверх
ожиданий быстро. «С—ъ» («Согласен») —такую резолюцию
Александра II, карандашом начертанную на докладе 31 октяб­
ря 1855 года, привез товарищ министра народного просвеще­
ния П. А. Вяземский из Крыма, где отдыхал император. Петр
Андреевич тотчас известил Каткова: он может приступать к из­
данию литературного и общественно-политического двухне­
дельника «Русский Вестник» (название «Русский Летописец»
было отклонено и трансформировалось в журнальную рубри­
ку «Современная Летопись»). Катков о высочайшем решении
тотчас оповещает читателей «Московских Ведомостей»: про­
странное объявление с изложением программы журнала заня­
ло в газете почти всю первую страницу.
Закипела подготовительная работа. Вместе с ближайшими
помощниками, своими друзьями из кружка московских запад­
ников Е. Ф. Коршем (его брат В. Ф. Корш заменит Каткова
в «Московских Ведомостях»), Н. В. Станкевичем, П. Н. Кудряв­
цевым, П. М. Леонтьевым редактор тщательно продумывает то,
что мы теперь называем композиционной моделью издания:
определяются тематика и проблематика рубрик, намечается
круг сотрудников и авторов. В опубликованном тогда же списке
актива названо ни мало ни много сто фамилий. Это были дея­
тели, известные всей России. Время покажет: не ошиблись ре­
дакторы, большинство из включенных ими в список —не сва­
дебные генералы, они станут действенной опорой издания.
Именно благодаря тому, что Каткову удалось привлечь
к сотрудничеству выдающихся ученых, общественных и госу­
дарственных деятелей, литераторов, его журнал с первых же
номеров стал обретать славу примечательнейшего явления
российской культуры XIX века.

20


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»
« ТРУДНЫЙ» РЕДАКТОР
И ШЕДЕВРЫ ЛИТЕРАТУРЫ

В 1859 году Тургенев, к этому времени уже знаменитый ав­
тор «Записок охотника», «Рудина», «Дворянского гнезда»,
а еще он же — ведущий сотрудник «Современника», журналасоперника «Русского Вестника», прислал Каткову свой новый
роман «Накануне». Этот эпизод обозначил веху: в некрасов­
ском «Современнике» к власти пришли Н. Г. Чернышевский
и Н. А. Добролюбов. Радикально настроенные соредакторы Не­
красова тотчас объявили публицистическую войну (как оказа­
лось, с оргвыводами) прежде всего своим инакомыслящим со­
трудникам. Их первой мишенью для грубых нападок стал
умеренный либерал Тургенев. Возмущенный Иван Сергеевич
отправляет Некрасову записку: «Выбирай: я или Добролю­
бов» Но не Тургенева выбрал Некрасов. Таким же путем из
журнала тогда были недружелюбно вытеснены другие его глав­
ные перья —Л. Н. Толстой и Д. В. Григорович. Не скрывая ра­
дости, их тотчас приютил Катков.
Зная неординарность Каткова, его упрямый нрав и непред­
сказуемость поступков, можно представить, как складывались
у него отношения с писателями. Сказать: трудно, сложно —
этого мало.
В редакторской деятельности Катков жестко руководство­
вался избранным политическим курсом журнала, конечно же,
далеко не всегда совпадавшим с убеждениями авторов и со­
трудников. Свою общественную позицию он с предельной яс­
ностью выразил в одной из передовиц: «Право публичного об­
суждения государственных вопросов поняли мы как служение
государственное во всей силе этого слова. Когда мы приступа­
ли к делу, нас не призывали к присяге, но мы произнесли ее
про себя, и произнесли с полным убеждением. Долг, с нею со­
единенный, поставили мы во главу нашей деятельности и под­
чинили ему всё. Он был жизненным средоточием наших мне­
ний по текущим делам; он был единственным руководящим
и возбуждающим началом нашей деятельности. Этим и только
этим объясняется то значение, которое приобрела наша дея­
тельность. В этом вся её сила, и если мы оказали какую-либо
пользу, то единственно только потому, что долг этот был для
нас живым убеждением. Он усугублял наши силы, он оплодо-1
1 Панаева А. Я. Воспоминания, М., 1956. С. 276.

21


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

творял нашу мысль, он давал зоркость нашему суждению и цвет
нашему слову, поддерживал нас в борьбе, и в нём заключается
тайна тех симпатических отношений, в которых находится
к нам народное чувство» *.
Из писателей Тургеневу первому привелось испытать тяже­
лую редакторскую руку Каткова. Наряду с весьма дельными
замечаниями, с которыми Иван Сергеевич благодарно согла­
шался, ему то и дело предъявлялись такие, которые вызывали
в нем трудно сдерживаемый гнев. Тургенев хоть и слыл уме­
ренным либералом, но всегда подчеркивал свою антипатию
к политике. «Я — не политическая натура, —пишет он 23 ок­
тября 1862 года Герцену, — но коли уж на то пошло, призна­
юсь, лучше быть неполитиком, в моем роде, чем политиком
вроде Огарева или Бакунина». И тогда же — П. В. Анненкову:
«Да и какой я политический человек? Я —писатель, как я это
представил самому государю, — писатель независимый, но
добросовестный и умеренный писатель, —и больше ничего»
(письмо от 25 января 1863 г.). Зная эти декларации Тургенева,
можно понять, почему он так пылко открещивался от вмеша­
тельств в свои тексты редактора, которому не было безразлич­
но, какой политический резонанс вызовет та или иная публи­
кация в его изданиях. И все же у Каткова впервые появились
тургеневские романы из числа лучших: «Накануне», «Отцы
и дети», «Дым».
Л. Н. Толстой в 1860 году прислал Каткову рассказ «Семей­
ное счастье», в 1863-м — «кавказскую» повесть «Казаки» и рас­
сказ «Поликушка»; вслед затем в «Русском Вестнике» появля­
ются главные книги XIX века — «Война и мир» (1865. Ч. 1, под
названием «Тысяча восемьсот пятый год»; 1866. Ч. 2, под назва­
нием «Война») и «Анна Каренина» (1875—1877). В 1877 году
Толстой, такой же независимый и гордый, как и Катков, не вы­
держал, возмутился его редакторскими вмешательствами. «Уч­
тиво прося смягчить то, выпустить это, — пишет он H. Н. Стра­
хову, —ужасно мне надоел, и я уже заявил им, что если не
напечатают в таком виде, как я хочу, то вовсе не напечатаю
у них». Так и случилось: расстались.
Чудодей русского слова Лесков дебютировал в катковском
журнале в 1869 году: в № 2 вышла его повесть «Старые годы
в селе Плодомасове». А далее последовали его книги-события
«На ножах» (1870—1871), «Соборяне» (1872), «Запечатлен1 МВ. 1866.19 июля. N° 151.
22


Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

ный ангел» (1873), «Захудалый род» (1874). О постепенно на­
капливавшихся разногласиях с редактором Лесков 27 апреля
1875 года пишет И. С. Аксакову: «Лично на меня, как на писа­
теля, он действовал не всегда благотворно, а иногда просто
ужасно, до того ужасно, что я мысленно считал его человеком
вредным для нашей художественной литературы. Однако это
равнодушие к ней, никогда не скрываемое, а, напротив, выска­
зываемое в формах почти презрительных, меня угнетало и при­
водило в отчаяние. Отчаяние здесь имело свое место потому,
что я мог трудиться только с этим человеком, а не с кем иным».
Тому же адресату Лесков 9 декабря 1881 года сообщает о при­
чинах окончательного разрыва с Катковым: «по несогласию во
взглядах», особенно остро проявившихся при подготовке к пе­
чати романа «Захудалый род».
Лишь Достоевскому удалось в течение полутора десятков
лет сохранять с Михаилом Никифоровичем миролюбивые
творческие и личные контакты. Этого же не удалось добиться
больше никому —ни Тургеневу, ни Лескову, ни Толстому, ни
Писемскому, ни Тютчеву, не говоря уже о других, менее имени­
тых. Однако для нас тут значимо то, что именно он, Катков, от­
дал страницы своего «Русского Вестника» шедеврам каждого
из них.
С высоты нашего времени видим: несмотря ни на что, «труд­
ный» редактор (а бывают ли «легкие»?) показал себя в высшей
степени прозорливым. Он первый высоко оценил и опублико­
вал произведения, которые ныне в золотом фонде русской ли­
тературы. Помимо выше названных, у Каткова впервые увиде­
ли свет «Взбаламученное море» (1863) А. Ф. Писемского,
«Два генерала» (1864) Д. В. Григоровича, «Преступление и на­
казание» (1866), «Идиот» (1868—1869), «Бесы» (1871—1872),
«Братья Карамазовы» (1879—1880) Ф. М. Достоевского,
«В лесах» (1875) и «На горах» (1881) П. И. Мельникова-Пе­
черского. Что ни книжка «Русского Вестника» —подарок Кат­
кова читателям.
«МИРАЖ РЕВОЛЮ ЦИИ ВИСЕЛ В ВО ЗДУХЕ»

Редакторам «Русского Вестника» долго не удавалось вы­
вести политический отдел на такой же высокий уровень, как
беллетристический. Главной помехой были их опасения под­
вергнуться цензурным карам, которых не избежало ни одно из­
23


Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

дание того времени: они быстро открывались, но так же быстро
и закрывались, как, например, недолговечные, но оставившие
приметный след газеты «День», «Москва», «Москвич», «Русь»
И. С. Аксакова, названного «страстотерпцем цензуры всех
эпох и направлений» (М. К. Лемке). Но еще до Аксакова та­
ким же «страстотерпцем» стал Катков (вопреки дожившим до
наших дней утверждениям о том, что власти его щадили и мно­
гое ему позволяли).
Катков, занимавшийся в основном обновлением литератур­
ного отдела журнала, однажды затеял рискованное: перестро­
ить «Современную Летопись» в полемическую рубрику, в сво­
еобразный клуб политических дискуссий. И затея удалась.
Этот опыт чуть позже он перенесет в газету «Московские Ве­
домости».
В конце 1850-х годов, в пору подготовки крестьянской ре­
формы, Катков, все еще умеренный либерал, намеренно ищет
встреч не только с Чернышевским, но и с Герценом, Огаревым,
Бакуниным (даже ездил к ним в Лондон), переписывается с их
множащимися сподвижниками. В Каткове заговорил ученый:
он подверг анализу идеологию своих недавних друзей, при
этом дотошно пытаясь понять и самого себя. Споря с ними до
хрипоты и оскорблений, он убеждается: не переубедить друзей
своей юности — они из когорты тех, кто скоро, с 1886 года, во­
одушевится кровавым гимном: «Мы старый мир разрушим / До
основанья, а затем...». Его либерализм, окрашенный в розовые
романтические тона, необратимо терпел крах.
Катков стал едва ли не первым, кто распознал в среде рус­
ской интеллигенции долго не замечавшуюся, быстро разрас­
тавшуюся прослойку «отрицателей», нигилистов, «вечных
оппозиционеров» (мимоходом заметим: «вечные оппозиционе­
ры» оказались живучими —благополучно витийствуют и в на­
ши дни). Это были те, для кого главным стимулом и стержнем
деятельности являлось недовольство всем, что бы ни сверша­
лось в стране и в мире. Ничто их не устраивало, любые переме­
ны, нововведения, реформы вызывали неприятие: всё не то,
всё не так. Отменены «николаевские» запреты — нет, врете,
остались там-то и там-то. Реформирует император систему об­
разования, открывает новые школы, гимназии, училища, ву­
зы — ворчат: посмотрим, какие будут. Создает боеспособную
армию, перестраивает суды — сомневаются: уж не против ли
народа? Свершен исторический акт, порушивший крепостни­
чество: нет, не то сделано и не так... К ним до поры до времени
24


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

относились миролюбиво: пусть критиканствуют, авось подска­
жут что дельное, а либералы из числа умеренных (как, впрочем,
и сам Катков) даже в чем-то соглашались с ними. Но здоровые
силы в стране убеждались: не безвредны «вечные оппозицио­
неры», они подстрекатели, они сеют вражду и рознь.
С этого времени журнал Каткова с его «Современной Ле­
тописью» вступает в полемику, все более накалявшуюся:
с «Современником» Некрасова, Чернышевского, Добролюбо­
ва в 1858—1862 годах, «Временем» (1861 —1863) и «Эпохой»
(1864—1865) братьев Достоевских, взявших «Современник» под
защиту, с «Колоколом» Герцена и Огарева (все 1860-е годы).
Журналу и его «Современной Летописи» некоторое время
везло с московскими цензорами: Н. Ф. Крузе, А. Н. Драшусов,
Н. П. Гиляров-Платонов были просвещенными деятелями эпо­
хи Александра II. Они руководились не только буквой закона,
но и тайным стремлением покровительствовать свободному
слову в печати. Это не могло не вступить в противоречие с ми­
нистерскими жесткими предписаниями: главное управление
цензуры то и дело выговаривало своим снисходительным под­
чиненным, пока совсем не рассталось с ними. Каткова особен­
но возмущали попытки министерской цензуры навязать его
журналу ту или иную публикацию. Самоуправный редактор
осмеливался категорично отвергать «нужные» предложения.
«Честь имею возвратить при сем статью, —отвечал он с лука­
вой вежливостью. —Я не знаю узаконений, по которым цен­
зурный комитет, до сих пор только разрешавший или запрещав­
ший печатание статей, может приглашать редактора печатать
что-либо в журнале».
Начало наступательной политической деятельности Катко­
ва мемуаристы относят к июню 1862 года, когда он выступил
со своей «Заметкой для издателей “Колокола”». Статья, отме­
чают биографы важную веху, стала «заключительным актом»
Каткова-полемиста и «преддверием» Каткова — политическо­
го и государственного публициста. «Колокол» к этому времени
вступил в свою агрессивную фазу. Беспрепятственно проникая
в Россию и даже тиражируясь здесь, он превратился в орган
подстрекательств, звавший к антиправительственным акциям.
Когда вспыхнули студенческие беспорядки, тотчас поддер­
жанные «Колоколом», Искандер (Герцен) науськивающе пи­
сал: «Куда же вам деться, юноши?.. Сказать вам куда?.. В на­
род! в народ! — вот ваше место, изгнанники науки. Хвала вам!
Вы начинаете новую эпоху».
25


Россия... в ней два императора: Александр II и Катков:

«Вот вам человек! —возмущенно отвечал Катков. — Что
же он такое? И если 6 еще был он на месте, с ними, с этими
“юношами-фанатиками“, если б еще он сам с ними действовал
и делил их опасности, —нет, он поёт им из-за моря и гневно
спрашивает встревоженное русское общество: “Чего же вы ис­
пугались? Ведь прольется их кровь, юношей-фанатиков”»
Статья Каткова произвела ошеломляющее впечатление,
она впервые показала российскому обществу истинное лицо
лондонского, безусловно, выдающегося политика и публицис­
та, того, кем полтора десятка лет в России все только восхища­
лись, к кому тайно ездили на поклон и исповедь, кому отсыла­
ли свои статьи и радикалы, и либералы, и консерваторы. Были
среди них —кто бы мог подумать? — и сам Катков, и сам Побе­
доносцев, будущий обер-прокурор Синода.
Вторая половине 1862 года ознаменовалась тем, что в об­
ществе наделала шуму прокламация «Молодая Россия», при­
зывавшая без обиняков к свержению царя и к физическому
уничтожению «императорской партии». Защитником револю­
ционных авантюр опять выступил Герцен 12. Отечески осудив
экстремизм листовки, он его тут же и объяснил: это всего лишь
горячность молодости, благородный порыв честных юношей.
Год назад в статье «Исполин просыпается!» Герцен и сам с та­
ким же пылом призывал российскую молодежь поддержать
крестьянские бунты.
Позиция Герцена, который «сам сидит в безопасности, а дру­
гих посылает на подвиги, ведущие их в казематы и в Сибирь»,
снова встретила протест и отпор Каткова. Статью «Старая
и молодая Россия», пишет он, не сдерживая резкости, прочел
«с несравненно большим омерзением, чем прокламацию. Там
просто дикое сумасбродство, а тут видите вы старую блудницу,
которая вышла плясать перед публикой» 3. И тут же о вредо­
носной роли вождя революционной эмиграции, обзывая его
«жалким ломакой», «бездушным фразером»: «В то время, когда
он начал действовать, Россия действительно вступала в новую
эпоху. Но он оставался все тот же, он продолжал жеманиться,
как и в то время, когда писал записки доктора Крупова, статьи
об изучении природы и социалистические бредни с того бере1 PB. 1862. № 6.
2 См.: Герцен Л. И. Молодая и старая Россия / / Колокол. 1862.
15 июля.
3 PB. 1862. № 6.

26


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков

га. Он остался все тот же <...> кипящий раздражением плен­
ной мысли, бесспорно утвердивший за собою только одно ка­
чество, —качество бойкого остряка и кривляки» К
Правительство ответило на множившиеся прокламации
(«К молодому поколению» и «Русским солдатам» Н. В. Шелгунова, «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон»
Чернышевского и другие) арестами тех, кто воодушевлял бун­
товщиков, пытался навязать России идеологию восстаний, пе­
реворотов, террора. В 1862 году авторы подметных листовок,
а с ними Д. И. Писарев, Н. А. Серно-Соловьевич, М. Л. Ми­
хайлов и другие оказались в казематах Петропавловской кре­
пости.
Однако обличениями, даже такими пылкими, как в «Рус­
ском Вестнике», уже было невозможно прервать то, что в Рос­
сии набирало силу. В Петербурге, под носом у властей и поли­
ции, были подготовлены «к решительным действиям» более
тысячи юношей, их снабдили оружием и отправили в Вильно,
где вот-вот должен был вспыхнуть польский мятеж в условиях
полного безмолвия прессы. Да что прессы? «Правительство, —
вспоминает Н. А. Любимов, — шло по пагубному склону сла­
бости, неуверенности, уступок. Мираж революции, распадения
стоял в воздухе».

« ТРИБ УН СТРАСТНОГО Б УЛЬВАРА »

Тревожно разраставшиеся события требовали от прессы
быстрого реагирования и комментирования. И не медлитель­
ный журнал мог выполнить важную для общества миссию,
а ежедневная политическая газета. Тогда же возникло намере­
ние обратить «Русский Вестник» в газету. Министр народного
просвещения А. В. Головнин даже обещал это позволить Катко­
ву и Леонтьеву. Но тут подвернулась возможность взять в арен­
ду хорошо ими знаемые «Московские Ведомости», попавшие
в острый кризис. Чтобы наверняка осуществить замысел и по­
бедить конкурентов (ими выступили профессора И. К. Бабст
и М. Н. Капустин), было решено правильно: не скупиться. Уни­
верситету они предложили 74 тысячи рублей —сумму, вдвое
превышавшую ту, что давала газета вместе с типографией.
1 PB. 1862. №6.
27


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

И на заседании университетского совета вопрос решили в поль­
зу Каткова (18 голосов за, 6 против).
Профессор О. М. Бодянский, заведовавший типографией
и слывший непокладистым крючкотвором, лишь ровно в пол­
ночь 1 января 1863 года, как требовал договор аренды, соизво­
лил отворить двери в редакцию новым издателям (за которых,
кстати, сам же ратовал на совете жарче других). Газета (слух
о переменах в ней уже разошелся по Москве) хоть и вышла
в тот день с опозданием, но подписчикам доставлена была быс­
тро. А через десять дней «Московские Ведомости» оказались
в гуще событий и в центре всеобщего внимания: начался мя­
теж, охвативший Царство Польское, Литву, Западную Бело­
руссию, Правобережную Украину.
19 февраля 1863 года по всей Москве была разбросана про­
кламация, в которой тайная террористическая организация
«Земля и воля» кощунственно обращалась к русскому воин­
ству не повстанцев усмирять, а обратить оружие против самой
России, согласиться «с мыслью о разделении России на многие
отдельные государства как о чем-то в высшей степени необхо­
димом в интересах прогресса». Этот антирусский, вражеский
замысел подпольщиков тотчас был взят на вооружение не толь­
ко восставшими, но и поддержавшими их иностранными поли­
тиками. Так был открыт еще один фронт, на котором довелось
сыграть активную роль Каткову, —дипломатический. Ряд евро­
пейских держав взялись вразумлять российских дипломатов
и политиков, не останавливаясь даже перед угрозами перейти
от слов к оружию.
Вспоминая о весне 1863 года, Катков писал: «Мятеж, кро­
вопролитие, тайные политические убийства, казни, бесславие
и позор, уничижение, какого Россия не запомнит; русское имя,
преданное всеобщему поруганию; вопрос, поднятый о самом
существовании русского государства и русского народа. <...>
Всем казалось делом легким заставить русское правительство
делать все, что ему предпишут, к подрыву всех основ своего го­
сударства. Люди самые серьезные, глубокие политики, прави­
тели государств считали возможным обмануть население ко­
медией торжественных заявлений целой Европы и угрозами
самой несбыточной европейской войны... Вот в каком положе­
нии находились русские дела за первые месяцы прошлого го­
да» \
1 МВ. 1864. 4 сентября.
28


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

Находившиеся рядом с Катковым удивлялись тому, с каким
рвением он работал все это время, смешав дни и ночи, забыв
о еде и отдыхе. Один из соратников вспоминал: «Лето 1863 го­
да, поднявшее эту деятельность на высоту исторического зна­
чения, внесло перелом в обычное течение жизни, обратив ее
в не знающую роздыха государственную службу особого рода,
едва ли когда-либо встречавшуюся в истории. Редакция мос­
ковской газеты стала государственною инстанциею, голос ко­
торой сделался необходимостью в обсуждении и решении всех
сколько-нибудь серьезных государственных дел. Литератур­
ные сношения заняли второстепенное место, заменившись на
первом плане сношениями с государственными и обществен­
ными деятелями» '.
«А вы успели забежать к Каткову?» — вот первый вопрос,
задававшийся сановникам, выезжавшим по делам в Москву.
У «трибуна Страстного бульвара» (так назвал Каткова Лес­
ков) искали поддержку высшие чины государства. В его квар­
тире (и там же его редакция) на Страстной площади бывали
статс-секретарь по делам Царства Польского Н. А. Милютин,
член Государственного совета генерал А. П. Безак, командую­
щий войсками Виленского военного округа генерал К. П. Кауф­
ман, московский генерал-губернатор В. А. Долгоруков и др. За­
получить его в друзья старались министры, губернаторы, главы
ведомств. Чего только не испробовали они, чтобы склонить на
свою сторону публициста, урезонить его выпады против влас­
ти предержащей, добиться, чтоб умерил тон, чтоб согласовы­
вал выступления. Тщетно! И тогда министром П. А. Валуевым
в ход была пущена цензура: что ни статья — вопросы редакто­
ру, вымарки, запреты. Это вынудило Каткова ответить непо­
слушанием: цензоры статью запрещают —он ее печатает, ре­
комендуют что-то изъять —оставляет текст нетронутым. По
цензурному уставу за это полагались штрафы, штрафы и штра­
фы. «Буду платить!» — решает непокорный редактор, не учтя,
однако, того, что так и разориться можно. Выстоять помогли
сочувственники, такие как издатель К. Т. Солдатенков, пред­
ложивший ему на штрафы три тысячи рублей.
В трудные для Каткова дни воспрянули духом и его недру­
ги во главе с великим князем Константином Николаевичем.1
1 М. Н. Катков и его историческая заслуга: По документам и лич­
ным воспоминаниям Н. А. Любимова. СПб., 1889. С. 239.

29


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

Чтобы избавиться от неугодного публициста, они готовились
отправить его куда-нибудь даже «с повышением» — напри­
мер, попечителем Одесского учебного округа. Но за редактора
вступились братья Д. А. и Н. А. Милютины, С. Г. Строганов,
П. А. Шувалов, М. Н. Муравьев. И отстояли.
Однако измотанный борьбой Катков сдался сам: в 1864 го­
ду, на взлете популярности «Московских Ведомостей», при­
шел к решению отказаться от аренды. А с друзьями поделился
тайным намерением: уехать в Дрезден и там открыть газету
«в истинно русском духе и без цензурного ярма» (Н. А. Люби­
мов). 30 декабря 1864 года Михаил Никифорович отправил
в набор статью, в которой объявлял о возвращении «Москов­
ских Ведомостей» университету: «Пусть другие явятся нам на
смену; пробудившееся общество встретит их, мы уверены, с жи­
вым сочувствием».
Прощальная статья в свет, однако, не вышла: задержали
университетские друзья во главе с профессором С. М. Соловь­
ёвым, срочно вмешавшиеся в события. В самый канун 1865 го­
да они собрали на экстренное заседание университетский совет,
где были рассмотрены и единодушно отклонены прошения
об отставке почетного члена университета М. Н. Каткова
и П. М. Леонтьева. Совет также принял решение ходатайство­
вать перед правительством об изменении цензурных правил.
Вступилось за Каткова и московское дворянство. Его пред­
водитель князь Гагарин отправил редактору «Московских Ве­
домостей» депешу, в которой известил: «5-го сего января было
сделано предложение о том, чтобы дворянство заявило вам об
искреннем желании видеть продолжение вашей деятельности
по изданию старейшей русской газеты, сделавшейся, при руко­
водстве вашем, выражением образа мыслей тех, кто истинно
любит отечество и дорожит его благосостоянием, цельностью
и честью».
Этот эпизод с Катковым имел важные последствия: мнение
московской общественности было услышано в Комитете мини­
стров, и 1 сентября 1865 года редактор подписал в свет первый
«бесцензурный» номер своей газеты. Отныне вся ответствен­
ность за публикации возлагалась на него самого. И неусмирен­
ный редактор опять продолжил стоять на своем: «Правитель­
ство не может, без нарушения справедливости, вмешиваться
в состязание противоположных мнений, поддерживая, под­
крепляя и усиливая одни в ущерб другим. Стеснять и подав­
30


«Р оссия... в ней два императора: А лександр II и Катков»

лять то, что имеет законное право на существование, — спра­
ведливо ли это?» 1
И в этой же передовице о том, что считал главным в своей
деятельности, о том, что более всего раздражало его противни­
ков: «В нашей газете хотят видеть орган партии, которую на­
зываю т русскою, ультрарусскою. Мы предоставляем всякому
судить, в какой мере может идти речь о русской партии в Рос­
сии. Принадлеж ать к русской партии в России не значит ли
одно и то же, что быть русским подданным, быть гражданином
русского государства? Служить органом для русских интере­
сов — не есть ли это обязанность всякого русского политиче­
ского органа? Мы отнюдь не думаем, чтобы кто-нибудь в Рос­
сии мог претендовать на исключительную честь быть органом
русских интересов. Всякому предоставлено это право или,
лучш е сказать, на всяком лежит эта обязанность. Мы исполня­
ем эту обязанность как умеем, предоставляя другим исполнять
ее лучше».
Это же почти слово в слово Катков повторит и через пят­
надцать лет, рассуждая о своей общественной позиции. «Нам
нужно теперь, — заявил он, — именно то, чем во всех своих со­
словиях всегда был силен русский народ. Он всегда был силен
своим патриотическим духом... Это сила испытанная, сила ве­
ликая, сила, создавшая Россию и возвысившая ее. Только этой
силе обязаны мы нашим национальным могуществом» *2.
Хотелось бы думать: Катков был услышан, таки добился
своенравный желаемого и немало облегчил судьбу своего из­
дания. Ан нет, как убедимся далее, да и сам он так не считал:
по-прежнему всякий день редактора проходил в ожидании
тайных и явны х препон.
29 марта 1866 года Каткова пригласил к себе генерал-губер­
натор Москвы князь В. А. Долгоруков и вручил ему первое пре­
достережение «М осковским Ведомостям», объявляемое сове­
том по делам печати М инистерства внутренних дел за статью,
в которой подвергнуты критике действия правительства в на­
циональном во п р о се3. Вечером того же дня к Михаилу Ники­
ф оровичу нахлынули визитеры: искренне и не очень ему выра­
ж ались сочувствие и поддержка.
' МВ. 1865. № 195.
2 Там же. 1881. № 119.
3 Там же. 1866.20 марта. № 61.

31


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

Перед лицом общественности редактор снова пытается
объясниться с властью печатно. «Мы полагали, — пишет он
в передовице 3 апреля, — что поступали согласно с видами пра­
вительства, служили самым дорогим для него интересам, и не
только не колебали доверие к нему, а напротив, утверждали вер­
ховный принцип его в общественном мнении». И тут же о том,
чем он неукоснительно руководствовался в своей деятельнос­
ти: «При всем уважении, которое подобает правительственным
лицам, мы не можем считать себя их верноподданными и не
обязаны сообразовываться с личными взглядами и интересами
того или другого из них. Над правительственными деятелями,
равно для всех обязательная, возвышается верховная власть;
в ней состоит сущность правительства; с нею связывает нас при­
сяга, ее интересы суть интересы всего народа» (курсив мой. —

т.п.у

На следующий день после этой публикации пришла весть,
возбудившая всю Россию: совершено злодейство — покуше­
ние на императора, к счастью, не удавшееся. Выстрел Карако­
зова в царя 4 апреля вошел в историю как рубеж: окончательно
был положен конец политическому благодушию государствен­
ных и общественных деятелей, вызванному успешными ре­
формами Александра II и усмирением польского мятежа. Кос­
нулось это и Каткова: уходили в прошлое сомнения властей
в позиции, которую занимала его газета в 1860-е годы, прежде
всего в вопросах национальной политики. «Яростный публи­
цист» отстаивал патриотический курс великодержавности твер­
до и напористо, не считаясь с чинами и званиями противников.
Как же без страсти, считал он, достучаться до понимания, как
без жесткости прорвать заслон сомнений, предвзятости, враж­
дебности бюрократов? Недовольные не столько сутью, сколько
резкой, прямолинейной формой публикаций, император и его
окружение в конце концов убедились, что в главном-то Катков
прав, предостерегая общество от реально грозящей опасности
распада российской империи.
Утром 5 апреля, на следующий день после покушения на
царя, стотысячная патриотически настроенная толпа заполни­
ла Красную площадь, Кремль, Охотный ряд, Моховую улицу.
В храмах начались молебствия и крестные ходы. Шествие дви­
нулось к университету, далее к генерал-губернаторской рези­
денции. На Страстной площади демонстранты остановились
у типографии «Московских Ведомостей», где приветствовали
Каткова как выразителя их патриотических и верноподданни32


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

ческих чувств. Вечером в Большом театре давали оперу «Жизнь
за Царя». После первого акта зрители вместе с актерами стоя
исполнили гимн «Боже, царя храни». Второй акт (действие
в стане поляков) потребовали снять, поскольку (вслед за Кат­
ковым) считали: покушение —дело рук террористов из поль­
ского лагеря.
Вместе с тем усмирение непокорного редактора шло своим
чередом. 7 мая ему объявляется второе наказание —за отказ
напечатать первое предостережение, как того требовал закон
о печати. А 8 мая объявляется и третье — с приостановлением
издания на два месяца за передовицу, в которой Катков настаи­
вал на своем праве не принимать предостережений газете.
«Дело Каткова, — пишет об этой шумной истории Тютчев
в Москву дочери Екатерине Федоровне, — по-прежнему вызы­
вает жгучий интерес. За него громадное большинство. Никто
не хочет допустить мысль, что его газета прекратит существо­
вание... Но именно поэтому лучших его друзей, и, конечно,
меня в том числе, огорчает горячность этого пылкого Ахилла,
который ради победы над Агамемноном-Валуевым способен
пожертвовать греками» Поддерживая Каткова, Тютчев вышел
из состава совета по делам печати.
На запрет «Московских Ведомостей» не преминул отозвать­
ся и Герцен, как всегда, язвительно: «Это двухмесячное задер­
жание статей Каткова именно теперь, когда поле доносов так
горячо, может сильно расстроить здравие воередактора и те­
лохранителя единства России. Какая неосторожность со сто­
роны правительства, — всё сепаратисты и поляки!» 12
Герцену и самому, как и Каткову, не раз доводилось слы­
шать такие же попреки «в доносительстве». Внимательно чи­
тавшиеся министрами и царем публикации «генерала от рево­
люции» раскрывали им немало тайн и имен тех, кого эмигрант
зачислял в ряды своих сторонников. Герценовские похвалы
приводили многих к объяснениям с начальством и затрудне­
ниям по службе. Однажды «Колокол» напечатал объявление,
адресованное издателям «Дня», «Современника» и «Русского
Слова» (им грозило закрытие), о том, что готов издавать их
в Лондоне за свой счет (15 августа 1862 г.), и этим навлек на
них политические обвинения, приведшие к остановке изданий.
1 ЛН. Т. 97. Ф. И. Тютчев: В 2 кн. М., 1888. Кн. 1. С. 467.
2 Герцен А. И. Задержание «Московских Ведомостей» / / Колокол.
1866.1 июня.
2 Зак. 3321

33


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

Тургенев 15 августа 1862 года отправил в Лондон возмущенное
письмо: «Ведь это все равно что кирпичом их по голове <...>
очень необдуманно с вашей стороны».
Оскорбительный ярлык «доносительство», приклеенный
Герценом также к публицистике «Московских Ведомостей»
в пылу памфлетной перепалки, всерьез подхватила тогда ради­
кальная пресса (оскорбление оказалось живучим: его повтори­
ли в своих трудах некоторые советские авторы) и вынудила
Каткова вступиться за себя и своих соратников.
«Говорят, что в борьбе с нашими противниками мы нераз­
борчивы и прибегаем даже к доносам, —сдерживая гнев, пишет
Михаил Никифорович. — Нет, никто не осмелится сказать,
чтобы мы нарушили чье-нибудь доверие и выдали чью-либо
тайну — не только властям, но и кому бы то ни было. Ловкие
люди называют нас доносчиками за то, что мы обличаем их пуб­
личные обманы. Они хотят, чтобы никто не считал себя вправе
раскрывать сущность мнений, которые ими самими высказы­
ваются во всеуслышание; они хотят, чтобы никто не смел оце­
нивать по достоинству их общественные действия, которые
у всех на виду, они хотят, чтобы все отступали перед зажигателем и вором, уважительно давали им дорогу и таким образом
были их пособниками». И здесь же заключает: «Мы никогда не
добивались популярности через потворство господствующим
мнениям. Большею частью нам приходилось высказываться
наперекор тому, что было в моде, и за то подвергаться поруга­
ниям, — точно так же, как приходилось высказываться напере­
кор тому, что могло нравиться влиятельным лицам и тем на­
влекать на себя весьма серьёзные неприятности» \
20 июня 1866 года в Москву прибыл Александр II, и оказав­
шийся не у дел Катков испросил у него аудиенцию. Импера­
тор, выслушав объяснения отстраненного редактора, признал
их основательными и отменил распоряжение Валуева, обещав
при этом свое покровительство газете. 25 июня выход «Мос­
ковских Ведомостей» возобновился. «Мы возвращаемся, —на­
писал в передовице Катков, — к нашей деятельности с новою
бодростью, с новым, более чем когда-либо возвышенным, чув­
ством призвания. Затруднившие нас недоразумения прекра­
тились». В знак изъявления благодарности императору за до­
зволение издавать газету по-прежнему под редакцией Каткова1
1 МВ. 1866. № 65.

34


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

и П. М. Леонтьева Московский университет 17 июля устроил
даже торжественный обед с речами.
В тот тревожный год, когда со всех сторон Михаил Ники­
форович только и слышал, что хулу да оскорбления, не молча­
ли его друзья, понимавшие, как трудно публицисту отстаивать
свое право свободно высказываться по любым вопросам . Сло­
ва поддержки ему пишут Достоевский, Победоносцев, Тютчев,
Маркевич, М. Н. Муравьев... Особенно порадовало его то по­
нимание, которое он нашел у друга Пушкина, редактора «ста­
рого», пушкинского «Современника» П. А. Плетнева, который
написал: «В нашей литературе теперь один человек, которого
не стыдно назвать писателем. Его “Московские Ведомости”
изо дня в день представляют нам такой высокий интерес, та­
кой ученый анализ современной политики, такие патриотиче­
ские и назидательные идеи, что Катков действительно, по пуб­
личной своей деятельности, у нас первое лицо в России. Всё
прочее в ряду обыкновенности» ‘.
В начале 1882 года Победоносцев в письме к Александру II
скажет о «Московских Ведомостях» Каткова: газета является
«органом государственной деятельности. В ней не просто от­
ражались дела, в ней многие дела делались». А позже оберпрокурор Синода уточнит: «Были министерства, в коих ничто
важное не предпринималось без участия Каткова» 2.
1
Издания Каткова (по тиражам и популярности «Русский
Вестник», а вслед за ним и «Московские Ведомости» были
в лидерах), его выступления по острейшим проблемам оказы­
вали на политическое самостояние российского общества воз­
действие самое серьезное. Громкую известность они обрели
прежде всего бескомпромиссной защитой национально-патри­
отических устоев и традиционной для России самодержавно­
монархической государственности, а также полным неприяти­
ем нигилизма шестидесятников, обличениями радикализма
и терроризма революционной демократии.
Катков не уставал объяснять: «Право публичного обсужде­
ния государственных вопросов мы поняли как служение госу­
дарственное во всей силе этого слова» 3. Свою политическую
идеологему, которая и ныне звучит актуально и повторяется
1 Плетнев П. А. Сочинения и переписка. СПб., 1885. Т. 3. С. 493—
494.
2 Победоносцев — Александру II. 11 марта 1887 года.
3 МВ. 1866. № 151.

35


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

в современных вариантах едва ли не во всех партийных про­
граммах, публицист выразил так: «Это не путь либерализма
или консерватизма, новизны или старины, прогресса или рег­
ресса. Это и не путь золотой середины между двумя крайнос­
тями. С высоты царского трона открывается стомиллионное
царство. Благо этих ста миллионов и есть тот идеал и вместе
тот компас, которым определяется и управляется истинный
Царский путь» '.
Соглашаясь с этим «идеалом» и «компасом», не потому ли
печататься у Каткова почитали за честь не только единомыш­
ленники, но и те, кто вовсе не разделял его взгляды. В катковских изданиях мы встречаем выступления самых авторитет­
ных литераторов, ученых и мыслителей той поры — С. Т, И. С.
и К. С. Аксаковых, П. В. Анненкова, И. К. Бабста, В. П. Безо­
бразова, Е. П. Блаватской, Ф. И. Буслаева, Д. В. Григоровича,
Ап. А. Григорьева, Г. П. Данилевского, Н. Я. Данилевского,
И. Е. Забелина, К. Д. Кавелина, И. И. Лажечникова, К. Н. Л е­
онтьева, А. Н. Майкова, Д. Л. Мордовцева, Н. П. Огарева,
А. Н. Плещеева, К. П. Победоносцева, М. И. Семевского, С. М.
и Вл. С. Соловьёвых, В. В. Стасова, А. К. Толстого, Ф. И. Тют­
чева, А. А. Фета, Б. Н. Чичерина12.
В каждый номер своей газеты Катков ежедневно писал
(диктовал по ночам) чаще по одной-две, реже по три передови­
цы. За год выходило в среднем шестьсот-семьсот статей. Все
они в 1897—1898 годах были изданы в 25 объемистых томах
(около семнадцати тысяч публикаций!), занявших в каждом
томе по семьсот-восемьсот страниц. Редакторы-составители
«Собрания передовых статей» Каткова систематизировали
публикации по тематическим разделам (рубрикам), благодаря
чему мы теперь видим, насколько всеобъемлющ круг обще­
ственно-политических и народнохозяйственных интересов
публициста. Приведем для примера рубрики передовиц «Мос­
ковских Ведомостей» за 1881 год (№ 1—362): Общие вопросы.
Администрация. Военное дело. Еврейский вопрос. Крестьян­
ское дело. Литература, наука и искусство. Морское дело. Ни­
гилизм и крамола. Печать. Польский вопрос. Пути сообщения.
1 МВ. 1881. № 114.
2 См.: Указатель замечательнейших статей по русской истории,
этнографии, истории русской словесности, археологии и проч.,
напечатанных в «Русском Вестнике», литературном и полити­
ческом журнале, издаваемом М. Н. Катковым. М.: <6. м >, <6. г.>.

36


_____ «Россия... в ней два императора: Александр И и Катков»_ _ _ _ _ _

Сельское хозяйство. Сословия. Судебное дело. Учебное дело,
финансовые вопросы (Питейное дело. Пошлина. Финансы).
Русские владения в Азии. Внешняя политика (Общие вопро­
сы. Восточный вопрос. Ватикан. Австро-Венгрия. Англия. Аме­
рика. Германия. Италия. Средняя Азия. Турция. Франция. Об­
щее обозрение).
Каждая из статей Каткова являла собой емкое, лаконичное,
хорошо подготовленное исследование вопроса, темы, события,
послужившего поводом или стимулом для выступления. «Борь­
ба словом, — вспоминал Любимов, — была истинною стихией
Михаила Никифоровича. Природный запас страсти тут нахо­
дил свой исход. Глубокий и гибкий ум бывшего профессора
философии, филолога, поэта, литературного критика был спо­
собен и к философским, метафизическим построениям, от­
влеченной мысли, и к художественному творчеству в поэзии,
и к специальным научным трудам».
В 1860-е годы внимание общественности было полностью
приковано к выступлениям двух главных публицистических
дуэлянтов: Каткова и Герцена. В течение десяти лет стояли они
у политического барьера и обстреливали друг друга злыми, но
очень талантливыми статьями, защищая свой путь, свой вы­
бор. Не стал долгожителем путь Каткова, защитника консерва­
тивной государственности: его утопила в крови гражданская
война 1918—1920 годов. Прервался и революционный выбор
Герцена: осуществленный большевиками, он почти все двадца­
тое столетие являл миру иллюзорность и утопичность комму­
нистических идеалов. Теперь они оба — история, которая нас
учит, наставляет, обогащает опытом.
ВЗБАЛАМ УЧЕННЫ Й НИГИЛИ ЗМ

Одновременно со своими масштабно ведшимися публи­
цистическими обличениями революционного радикализма демократов-шестидесятников Катков предпринял также «ли­
тературный поход» против нигилистов. Начало этому было
положено тогда, когда на его редакторский стол легла руко­
пись «Отцов и детей» Тургенева: в августе 1861 года.
В современных справочниках до сих пор повторяются утвер­
ждения: термины «нигилист», «нигилизм» возникли и распро­
странились благодаря именно этому хрестоматийному роману
Тургенева. Например, в т. 17 последнего, третьего, издания
37


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

«Большой советской энциклопедии» сказано: «Нигилизм воз­
ник (курсив мой. — Т. П.) в годы революционной ситуации
1859—1861 гг. <...> получил распространение после опублико­
вания романа И. С. Тургенева “Отцы и дети”, в котором глав­
ный герой Базаров назван нигилистом. <...> Подхваченный
в условиях спада революционной ситуации реакционной пуб­
лицистикой, термин “нигилизм” стал бранной кличкой и ши­
роко использовался в журнальной полемике, официальных
правительственных документах и антинигилистических рома­
нах <...> для дискредитации революционной идеологии и де­
мократического движения» К
Такое же толкование (только без его советской политизованности) переняли лексиконы XXI века. Например, в «Новей­
шем словаре иностранных слов и выражений» (М., 2002) на
с. 565 читаем: «Нигилист... Понятие введено в широкое упо­
требление Иваном Тургеневым в отношении героя его романа
“Отцы и дети” Базарова».
Эти в основе своей правильные дефиниции требуют, одна­
ко, уточнений и пояснений.
Термины «нигилист», «нигилизм», известные в Европе
с XII века, действительно обрели в России широчайшую по­
пулярность, начиная с 1860-х годов, благодаря великому тур­
геневскому роману. Писатель в 1869 году вспоминал: «Вы­
пущенным мною словом “нигилист” воспользовались тогда
многие, которые ждали только случая, предлога, чтобы остано­
вить движение, овладевшее русским обществом» («По поводу
“Отцов и детей”»).
Однако, вопреки расхожему мнению, перекочевавшему в ли­
тературоведение и словари, новые понятия рождены не Турге­
невым, «возникли» не у него. Они были им возрождены, при­
чем вслед за Катковым (автором многих антинигилистических
статей), и пущены в повседневный обиход 1860-х годов. Не ис­
ключено, что в неточности, попавшей в русские справочники
XIX века, определенную роль сыграл Ги де Мопассан, назвав­
ший одну из четырех своих статей о Тургеневе «Изобретатель
слова нигилизм» («L'Inventeur du Nigilisme», 1880). С указани­
ем на роман «Отцы и дети» как на источник рождения новое
слово затем вошло во французскую энциклопедию «Большой
Ларусс». Составители лексикона этим термином обозначили
«движение в России после Крымской войны», им синоними-1
1 Большая советская энциклопедия. М., 1976. Т. 17. С. 571—572.

38


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

чески характеризуется индивидуальный и общественный про­
тест, негативизм, скептицизм и бунтарство той эпохи ].
В современных исследованиях12принято считать, что в Рос­
сии термин «нигилизм» первым ввел в литературу Н. И. На­
деждин, напечатавший в 1829 году в «Вестнике Европы» (№ 1,
2) статью «Сонмище нигилистов». Вслед за ним это слово по­
является у С. П. Шевырева (1835), В. Г. Белинского (1836);
наконец, встречаем его в 1840 году в рецензии Каткова «Сочи­
нения в стихах и прозе графини С. Ф. Толстой», далее в его ста­
тьях из «Русского Вестника» «Старые боги и новые боги»
(1861. № 2), «Кое-что о прогрессе» (1861. № 10) и в десятках
его передовиц в «Московских Ведомостях». В XX веке иссле­
дователи 3 назвали именно Каткова первым публицистом, кото­
рый постоянно стал прибегать к терминам «нигилист» и «ни­
гилизм» в том значении, что сохраняется до сих пор.
Прочитав рукопись «Отцов и детей», Катков 3 сентября
1861 года пишет Тургеневу: «Если и не в апофеозу возведен
Базаров, то нельзя не сознаться, что он как-то случайно попал
на очень высокий пьедестал. Он действительно подавляет всё
окружающее. Всё перед ним или ветошь, или слабо и зелено.
Такого ли впечатления нужно было желать? В повести чув­
ствуется <...> что-то несвободное в отношениях автора к герою
<...> какая-то неловкость и принужденность. Автор перед ним
как будто теряется и не любит, а еще пуще боится его».
Каков же на самом деле роман о нигилисте Базарове: «либе­
ральный»? «антилиберальный» (сомнение, высказанное Турге­
неву H. Н. и А. П. Тютчевыми)? Эту неопределенность автор­
ской позиции по отношению к главному герою романа с укором
отметил также ближайший друг Тургенева П. В. Анненков:
«Автор сам перед ним несколько связан и не знает, за что его
считать —за плодотворную ли силу в будущем или за воню­
чий нарыв пустой цивилизации, от которого следует поскорее
отделаться. Тем и другим вместе Базаров быть не может, а меж­
ду тем нерешительное суждение автора колеблет и мысль чи­
тателя от одного полюса к другому».
В который раз просматривая рукопись, Тургенев увидел
и сам немало такого, что требовало его редакторского вмеша­
1 Larousse. ХХ-е siècle. Tome cinquième. Paris, 1932. P. 82.
2 См.: Новиков A. И. Нигилизм и нигилисты. Л., 1972. С. 31.
3 См.: Козьмин Б.П. Несколько слов по поводу слова «ниги­
лизм» / / Литература и история. М., 1969.

39


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

тельства, а потому с пониманием отнесся к замечаниям и Кат­
кова, и Анненкова, и других из тех, кому давал роман на про­
чтение. «Сами вы нигилист!» — бросила ему упрек Елизавета
Егоровна Ламберт, чье мнение Тургеневу тоже не было безраз­
личным. И 1 октября 1861 года Иван Сергеевич просит Катко­
ва временно отложить публикацию «Отцов и детей»: «Я наде­
юсь, что вследствие моих поправок фигура Базарова уяснится
Вам и не будет производить на Вас впечатление апотеозы, чего
не было в моих мыслях».
Новаторское тургеневское повествование о нигилисте уви­
дело свет в февральской книжке «Русского Вестника» за
1862 год. Отмечая значение этого литературного события, со­
временный исследователь пишет: «После появления в “Рус­
ском Вестнике” “Отцов и детей” Тургенева путь к антинигилистическому роману был окончательно найден»1. Завершилась
предыстория антинигилистического романа. Подлинная же
его история вся была впереди.
Начало ей положило письмо из Петербурга, полученное
Катковым от А. Ф. Писемского в ноябре 1862 года. Известив
редактора о своем намерении переехать на жительство в Моск­
ву, Алексей Феофилактович далее пишет: «Прочту вам мой ро­
ман, и если вы найдете его удобным для себя и по достоинству,
и по цене, я с большим удовольствием отдам его в “Русский
Вестник”». Этим романом было «Взбаламученное море». Пи­
семский тогда же написал друзьям, что это главная книга его
жизни. В числе «главных» книга попала и в историю русской
литературы: ей суждено было открыть антинигилистическую
серию произведений, появлявшихся на страницах катковского
журнала в течение двух последующих десятилетий.
Написать роман, обличающий нигилизм, Писемский решил
после того, как летом 1862 года съездил в Лондон к Герцену:
«объясниться». Писатель перед тем опубликовал в своем жур­
нале «Библиотека для Чтения» за подписью «Старая фельетон­
ная кляча Никита Безрылов» несколько сатирических статей,
в частности о верхоглядных суждениях радикальной молодежи,
о «начальническом» обличительстве М. Е. Салтыкова-Щедри­
на, о сомнительных моральных качествах личной жизни «бор­
цов за свободомыслие» (упомянув при этом И. И. Панаева
и Н. А. Некрасова). Публикации безрыловских балагурств 6ы1 Базанов В. Г. Тургенев и антинигилистический роман / / Каре­
лия: Альманах. Петрозаводск, 1939. № 4. С. 169.

40


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

ли восприняты публицистами «Искры» как гаерский выпад
против того, что прогрессивным и неприкосновенным считали
демократы-«желчевики» (так Герцен назвал Чернышевского
и его товарищей по «Современнику»). В жестком споре с «ис­
кровцами» Писемский избрал третейским судьей издателя
«Колокола» и, поддавшись тогдашней «моде визитов к Герце­
ну», отправился к нему в Лондон. Там он получил ответ, какой
ему следовало бы предвидеть, — отповедь: «судья» аттестовал
полемические статьи Писемского как «дурные вещи в самом
гадком смысле и направлении».
В Россию Писемский вернулся в смятении, но именно оно
надоумило писателя возразить недругам романом о них и о та­
ких, как они (в нем он отвел место и рассказу о своей поездке
к Герцену).
«Взбаламученное море» Катков печатал в «Русском Вест­
нике» с марта по август 1863 года, и почти одновременно выш­
ло его книжное издание в трех томах. В это же время (с апреля
1863 по декабрь 1864) в Петербурге писался второй антинигилистический роман — «Некуда» Лескова (публиковался затем
в течение всего 1864 года в «Библиотеке для Чтения»), герои
которого намереваются «залить Москву кровью и заревом по­
жара». Здесь отметим немаловажное: совпадение обществен­
ной позиции двух выдающихся писателей. Истоки нигилизма,
считали Писемский и Лесков, надо искать в той социальной
среде, в которой не воздвигается никаких препон бездумным
увлечениям «модными идейками», идущими из заграницы,
в том числе из Лондона («поджигатель» Герцен стал обяза­
тельным персонажем не только этих, но и других антинигилистических романов). И еще один совпадающий вывод: револю­
ционный порыв молодежи, «неопытных птенцов», бесплоден,
у него нет будущего. «Нападающая мысль, — писал СалтыковЩедрин, имея в виду среди прочих также Писемского и Лес­
кова, —просто говорит: молодое поколение —это социалисты,
материалисты, жулики, нигилисты, мазурики и прелюбодейцы».
Писемскому (нигилист Варфоломей Зайцев приклеил к не­
му кличку «взбаламученный романист»), его роману — перво­
проходцу нового жанрового ответвления в русской литерату­
ре, а также издателю Каткову предстояло выдержать ливневый
поток ругательных, разносных, памфлетно-пародийных и очень
редких одобрительных откликов, прокатившихся почти по всем
газетам и журналам того времени. В хоре ругателей встречаем
41


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

и Герцена, отозвавшегося на роман оскорбительной репликой
«Ввоз нечистот в Лондон» с включением в нее пародии «Взбол­
танная помойная яма» К Катков тотчас вступает в острую обли­
чительную полемику с «генералом от революции», длившуюся
до самой кончины изгнанника в 1870 году А на Писемского
критические атаки Герцена и других подействовали угнетаю­
ще. Больше года он не брался за перо, стал тяготиться обязан­
ностями заведующего литературным отделом «Русского Вест­
ника» и вскоре ушел от Каткова, устроившись на шесть лет
советником московского губернского правления.
Однако начатое Писемским развенчивание разрушительных
идей революционной демократии не прервалось, наоборот —
оно расширилось настолько, что стало самым примечательным
фактором жизни российского общества шестидесятых-семиде­
сятых годов. Более двух десятков антилиберальных (антиреволюционных) романов, повестей, рассказов опубликовал
Катков в «Русском Вестнике». Назовем те из них, которые не
остались незамеченными, более того, были в то время у всех на
устах: «Марево» (1864) В. П. Клюшникова, «Дым» (1867)
И. С. Тургенева, «Кровавый пуф» (дилогия «Панургово ста­
до»,1869, и «Две силы», 1874) В. В. Крестовского, «На ножах»
(1870—1871) H. С. Лескова, «Бесы» (1871—1872) Ф. М. Досто­
евского, «Марина из Алого Рога» (1873), трилогия «Четверть
века назад», «Перелом» и «Бездна» (1878—1884) Б. М. Марке­
вича, сборник «Кружковщина» (1875—1879) А. А. Дьякова,
«Скрежет зубовный» (1878) и «Злой дух» (1881) В. Г. Авсеен­
ко, «Вне колеи» (1882), «Дядюшка Михаил Петрович» (1886)
и «Молодежь» (1887) К. Ф. Головина-Орловского.
Катковский почин был подхвачен другими изданиями, на­
печатавшими роман Лескова «Обойденные» (0 3 . 1865. № 9—
12) о «маленьких» людях «с просторным сердцем», носителях
этических идеалов в противовес «особенным» героям Черны­
шевского из его «Что делать?», роман И. А. Гончарова «Об­
рыв» (BE. 1869. № 1—5), комедии Л. Н. Толстого «Зараженное
семейство» (1864; автор «высмеял тогдашних революционе­
ров») и «Нигилист» (1866), дилогия В. П. Авенариуса «Бродя­
щие силы» в повестях «Современная идиллия» (0 3 . 1865.
№ 11—13) и «Поветрие» (Всемирный Труд. 1867. № 2 —3),
«Новь» Тургенева (BE. 1877. № 1 и 2; по словам автора, в его
новых героях «нечто от базаровской широты»), «Тайны совре-1
1 Колокол. 1863.15 декабря.

42


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

менного Петербурга» (Гражданин. 1875—1876), «Курсистка»
(т. 1—2, 1886—1887) и другие романы В. П. Мещерского о сто­
личных «коммунах», притонах злодейств и разврата.
Перед читателями прошла тогда впервые ими узнаваемая
пестрая череда антигероев-нигилистов: дворян, разночинцев,
купцов, помещиков, студентов... Сбитые с толку базаровщиной
и подметными прокламациями, заразившиеся «героизмом самообожения» и «миссией спасителей отечества»1, одолевае­
мые преступными помыслами, они совершают бесчинства, ста­
новятся убийцами, прелюбодеями, ворами, бандитами. Нет, не
угадаешь в них тех, кто воспламенял их агрессию, возбуждал
страсти, влекшие за собой антиобщественные поступки. Имен­
но это более всего ужаснуло читателей, хорошо знавших: не та­
кие Герцены, Бакунины, Чернышевские, не такие примитив­
ные даже те террористы, суды над которыми тогда проходили
один за другим. Но свою сверхзадачу романы выполняли ис­
правно: обличали нигилистов как преступников, отвращали от
них все общество.
Из приведенного выше перечня антинигилистических тво­
рений немногие сохранились в памяти поколений. Максима­
листские ристалища, в них запечатленные, быстро устаревали,
утрачивая злободневность: им на смену шли увлечения новы­
ми идеями и идеалами, в которых бунтарские теории явлены
с еще большей одурманивающей завлекательностью. Однако
книги о нигилистах не забылись, о них вспомнили, когда Рос­
сию потрясли подряд три социальных взрыва революционной
бесовщины, предугаданные задолго до этого гением Достоевс­
кого в его пророческом романе «Бесы». Об этих произведени­
ях, заново прочтенных и встревоженно обсужденных, счел
нужным через полвека заговорить Ленин. В статье с многозна­
чительным названием «Еще один поход на демократию» про­
летарский вождь в 1912 году раздосадованно написал: «...сле­
довало бы откопать “Русский Вестник” времен Каткова и взять
оттуда романы с описанием благородных предводителей дво­
рянства, благодушных и довольных мужичков, недовольных
извергов, негодяев и чудовищ-революционеров»12.
Перечитывая сегодня антинигилистические романы, убеж­
даемся: из истории русской литературы они не уйдут никогда.
В них —назидание, предупреждение, урок обществу.
1 Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество / / Вехи. 1909.
2 Ленин В. И. ПСС: В 55 т. М„ 1958-1965. Т. 22. С. 87.

43


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»
СКАНДАЛ НА ПУШКИНСКОМ ПРАЗДНИКЕ

Рассказывая о вехах судьбы Каткова, нельзя обойти молча­
нием происшествие, которое вошло в мемуары под названием
«L’incident Katkoff». Случился инцидент в разгар торжеств
в Москве 6—8 июня 1880 года по случаю открытия памятника
Александру Сергеевичу Пушкину. Происшествие, омрачившее
праздник и чуть было его не сорвавшее, имеет предысторию,
без которой случившегося не понять.
Пушкинские торжества пришлись на время, когда в эпи­
центре политической жизни страны оказалось противостояние
государства и революционеров, поддерживаемых радикальной
и некоторой частью либеральной интеллигенции. К 1880 году
общество было потрясено серией покушений террористов на
государственных деятелей и императора. Как выше рассказа­
но, «Московские Ведомости» стали трибуной, с которой в пере­
довых статьях редактора изо дня в день звучали призывы при­
менить власть, силой усмирить террористов и образумить ту
часть интеллигенции, которая рукоплескала кровавым злодея­
ниям. Когда в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года взорвалась
бомба Халтурина, убившая одиннадцать и ранившая пятьдесят
шесть человек, Катков гневно обрушился на интеллигенцию:
«Это слабодушие, это умственный разврат, именующий себя
либерализмом, в некоторой части образованного общества, на-'
шей интеллигенции <...> — вот что поощряет крамолу и дает
дух и смелость ее слугам... Пора <...> образумить этот фальши­
вый либерализм и отнять у него власть над незрелыми ума­
ми»
Когда М. Т. Лорис-Меликов, только что назначенный глав­
ным начальником Верховной распорядительной комиссии, об­
ратился с воззванием «К жителям столицы», Катков 20 февраля
снова выступил с упреками к интеллигенции и против прими­
ренческой позиции министра — «диктатора сердца», искавшего
в обществе поддержку в борьбе с террористами. «Власть, гово­
рят, должна обратиться к обществу и в нем искать себе опоры.
Но к какому обществу? — не без сарказма вопрошал публи­
цист. — Где эти элементы в интеллигентных сферах нашего об­
щества, на которые могло бы опереться правительство вели­
кой державы, несущей на себе ответственность за народное
благо и судьбы России? Скажите, где в эту минуту обнаружи-1
1 МВ. 1880. 7 февраля. № 37.

44


Россия... » ней два императора: Александр II и Катков

ваются такие элементы? Не в салонах ли петербургских? Не
в фельетонах ли петербургских газет? Не в науке ли нашей?
Где эта наука, где ее плоды? Правительство в настоящее время
может исполнить свою задачу только строгою дисциплиной
сверху донизу в своих собственных рядах. <...> Патриотизм
в образованных сферах общества, вот что требуется и вот о чем
надо позаботиться» «Исчадием этой интеллигенции» Катков
назвал нигилизм и легальную прессу, явно и тайно симпатизи­
ровавшую подпольным изданиям в их антигосударственной
пропаганде12.
Среди организаторов предстоящего пушкинского праздни­
ка нашлись такие, которые сочли себя оскорбленными этими
высказываниями Каткова. Назвав их «клеветой», они незамед­
лительно выступили против него и его сторонников. Кампанию
возглавил председатель Общества любителей российской сло­
весности (ОЛРС) и член его Пушкинской комиссии С. А. Юрь­
ев. В своем журнале «Русская Мысль» он писал: «Оскорблял
ли когда-нибудь кто-нибудь в русской печати русское общество
так, как редактор “Московских Ведомостей” в сказанных номе­
рах? Осмелился ли кто-нибудь бросать в лицо всей русской
интеллигенции, что она “орудие вражеской крамолы, злоумыш­
ляющей против России, против русского народа”? Неужели
все это пройдет даром и не будет обуздан этот оскорбительный
для всего русского общества наглый сумасшедший крик распа­
ленной инквизиционным жаром фантазии?»3
Раздраженную риторику Юрьева не остудили даже после­
довавшие вскоре новые злодеяния, в том числе убийство царяреформатора, учиненное террористами (это были, и тут прав
Катков, не крестьяне и не рабочие, а именно те, кто называл
себя интеллигентами). Либералы-антикатковцы, возглавившие
Пушкинскую комиссию ОЛРС, не скрывали радости, когда им
все-таки удалось собрать большинство голосов за исключе­
ние Каткова из числа не только докладчиков, но и гостей Пуш­
кинского праздника, несмотря на возражения председателя
Л. И. Поливанова, П. И. Бартенева, П. Е. Басистова, Ф. Б. Мил­
лера.
«Мы страшно все напали на Юрьева за письмо его к Катко­
ву и распекли его ужасно», — пишет Ф. М. Достоевский жене
1 Там же. № 51.
2 Там же. 19 марта. № 79.
3 Русская Мысль. 1880. № 3.

45


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

4 июня 1880 года. На следующий день снова об этом: «История
исключения Каткова из празднеств возмущает ужасно мно­
гих». Спустя полтора месяца он дружески делится с Е. А. Штакеншнейдер: «Каткова оскорбило Общество люб<ителей>
р<оссийской> словесности, устраивавши праздник, отобрав у
него назад посланный ему билет» (из письма от 17 июля). Под­
держивавший Каткова Достоевский тогда едва и сам не угодил
в тот же «черный список»1.
Решение комиссии подорвало репутацию ОЛРС и постави­
ло под угрозу срыва сам Пушкинский праздник. К счастью,
этого не произошло. Антикатковцы из ОЛРС одумались. На
экстренном совещании 5 июня, как пишет Тургенев в записке
М. М. Ковалевскому, «решено соборне, чтоб нам всем идти не­
пременно — иначе может показаться, что мы трусим — но если
Катков что-нибудь себе позволит, мы все встаем и удаляемся»12.
Сооруженные к 6 июня 1880 года трибуны и амфитеатр не
вместили всех желающих участвовать в торжествах: люди за­
полнили и Страстную площадь, и прилегающие к ней улицы, и
крыши, балконы, подъезды соседних зданий (даже здесь места
продавались очень дорого: по 25—50 руб.). По подсчетам мему­
аристов, на Страстной площади, украшенной гирляндами цве­
тов, расцвеченной флагами и транспарантами, собралось до
полумиллиона почитателей Пушкина. Когда после литургци
делегаты и гости вышли из монастырской церкви, их привет­
ствовали гимном «Коль славен наш Господь в Сионе...», ис­
полнявшимся четырьмя оркестрами и несколькими хорами,
которыми дирижировал Н. Г. Рубинштейн. В час дня принц
Ольденбургский зачитал акт о передаче памятника Пушкина
Москве, и тут же под звон колоколов и хора «Славься»
М. И. Глинки с опекушинской статуи слетело покрывало. Вся
площадь в едином порыве взорвалась овациями поэту и нача­
лось возложение венков (венки не пролежали и часа: толпа ра­
стащила их на память об этом дне).
А вечером Московская дума устроила в Благородном со­
брании торжественный обед, даваемый городским обществом
1 См. об этом: Письмо И. С. Аксакова о Московских праздниках
по поводу открытия памятника Пушкину/ / Русский Архив.
1891. Кн. 2. № 5. С. 91; свидетельство П. И. Бартенева / / Там же.
С. 97.
2 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. Письма: В ?? т. Т. 12.
Кн. 2. С. 270.

46


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков:

в честь всех депутаций, прибывших на открытие памятника.
В числе других ораторов с речью выступил и Катков как пред­
ставитель Думы (см. текст в нашей книге). Вот центральное
место его выступления: «Я говорю под сению памятника Пуш­
кину и надеюсь, что мое искреннее слово будет принято в доб­
ром смысле всеми, всеми без исключения. Кто бы ни были,
и откуда бы ни пришли, и как бы мы ни разнились во всем про­
чем, но в этот день, на этом торжестве мы все, я надеюсь, едино­
мышленники и союзники. И кто знает, быть может, это минут­
ное сближение послужит залогом более прочного сближения
в будущем и поведет к замирению, по крайней мере, к смягче­
нию вражды между враждующими ».
Однако надежды оратора на «смягчение вражды» оказались
тщетными: тотчас последовало происшествие, о котором долго
вспоминали те, кто оказался его свидетелем. Вот что читаем
у А. Ф. Кони: «Когда после красивой речи Аксакова встал Кат­
ков и начал своим тихим голосом тонкую и умную речь, закон­
ченную словами Пушкина: “Да здравствует разум, да скроется
тьма!” —никто не только не ушел, но большинство —времен­
но примиренное —двинулось к нему с бокалами. Чокаясь на­
право и налево с окружавшими, Катков протянул через стол
свой бокал Тургеневу, которого перед тем допустил жестоко
“изобличать” и язвить за денежную помощь, оказанную им
бедствовавшему Бакунину. Тургенев отвечал легким наклоне­
нием головы, но своего бокала не протянул. Окончив чоканье,
Катков сел и во второй раз протянул бокал Тургеневу. Но тот
холодно посмотрел на него и покрыл свой бокал ладонью руки.
После обеда я подошел к Тургеневу одновременно с поэтом
Майковым. ”Эх, Иван Сергеевич, — сказал последний с мяг­
ким упреком, — ну зачем вы не ответили на примирительное
движение Каткова? Зачем не чокнулись с ним? В такой день
можно всё забыть!” “Ну, нет, —живо отвечал Иван Сергее­
вич, —я старый воробей, меня на шампанском не обманешь!”» ’.
О самой же речи Каткова большинство газет писали, что
она прошла при «шумном и единодушном» одобрении. «Вчера
на думском обеде, —отчитывался 7 июня Достоевский перед
женой Анной Григорьевной, — Катков рискнул сказать длин­
ную речь и произвел-таки эффект, по крайней мере в части
' Кони А. Ф. Из книги «На жизненном пути» / / И. С. Тургенев
в воспоминаниях современников. М., 1983. С. 131—132.

47


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

публики». Даже оппоненты оратора И. С. Аксаков и редактор
«Недели» П. А. Гайдебуров искренне приветствовали его, де­
монстративно при этом поднявшись со своих мест. «Я подо­
шел к Каткову, — вспоминает Аксаков, —и обнялся с ним, то
же сделали Достоевский, Майков. Еще человек десять подо­
шло» ‘.
Журналистам, присутствовавшим на празднике (их было
около трехсот), пришлось писать о торжествах едва ли не
столько же, сколько и о лжесвидетельствах либерального «Го­
лоса», из номера в номер вравшего о том, что на торжествен­
ном обеде 6 июня Каткову был дан общий и решительный от­
пор, что никто с ним не пожелал чокнуться и не пожал ему
руки (таким оказался один Тургенев), что «тяжелое впечатле­
ние производит человек, переживающий казнь и думающий
затрапезной речью искупить предательства двадцати лет!»12
Цитируя протесты тогдашней прессы уже в наши дни, аме­
риканский пушкинист М. Ч. Левитт комментирует: «Даже те,
кто обвиняли Каткова в том, что “он был главным сеятелем
той розни, которая уже около двадцати лет царит между нами”
(СПБвед. 1880.12 июня. № 160), как и те, кто скептически вос­
приняли его призыв к примирению, встали на защиту права
Каткова говорить и быть услышанным. Аксаков, Достоевский
и группа делегатов, остановившихся в гостинице “Лоскутная”,
думали об организации коллективного письма протеста про*
тив выступления газеты»3.
Один из участников праздника, П. А. Монтеверди (под псев­
донимом «Amicus»), подтверждает: «Негодующий протест на­
шей печати был в этом случае действительно замечательный.
Как один человек, восстали все газеты против умышленной
лжи и печатного подлога и заклеймили неслыханный просту­
пок» С опровержениями публикаций «Голоса» выступили
также «Новое Время», «Молва», «Новости», «Стрекоза» и дру­
гие издания. Этот эпизод стал событием: журналисты, всту­
пившись за Каткова, может быть, впервые в истории русской
1 Русский Архив. 1891. Кн. 2. Вып. 5. С. 93.
2 Голос. 1880. 7 июня. Без подписи; автор, вероятно, В. А. Бильбасов, представлявший газету на Пушкинском празднике.
3 Левитт М. Ч. Литература и политика: Пушкинский праздник
1880 года. СПб., 1994. С. 100.
А СПБвед. 1880.17 июня. № 165.

48


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

печати солидарно ополчились против злонамеренной фальши,
выступили за «порядок в своем доме» и «в роли ответственно­
го арбитра общественного мнения»
ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Умирал Михаил Никифорович Катков в почете и славе.
Уходил человек-эпоха, о котором только в его последние мгно­
вения прозвучали высокие слова признания: при жизни он их
слышал крайне редко. После торжественных минут соборова­
ния все это стало для него суетой сует.
По завещанию Михаила Никифоровича он нашел вечное
упокоение на кладбище Ново-Алексеевского женского монас­
тыря, что в бывшем московском Красном Селе. Здесь 23 июля
1887 года состоялось отпевание в монастырской церкви Всех
Святых, той самой, в основание которой ему когда-то было
предоставлено почетное право заложить первый золотой кир­
пич. В день похорон Катков, не занимавший никаких государ­
ственных постов, был удостоен еще одной высочайшей чести:
в главных храмах страны прошли панихиды. Своего выдающе­
гося сына оплакивала вся Россия. А его семья в тот скорбный
день читала строки сочувствия в телеграмме императора Алек­
сандра III: «Вместе со всеми русскими людьми глубоко скорб­
лю о вашей и нашей утрате. Сильное слово его, одушевленное
любовью к отечеству, возбуждало сердца и укрепляло мысль
в смутные времена. Россия не забудет его заслуг, и все соеди­
нятся с вами в молитве об упокоении души его».
Не забыла заслуг Каткова и Россия сегодняшняя. 21 ноября
2007 года, в именинный день Михаила Никифоровича, в храме
Всех Святых состоялась панихида, с которой начались Пер­
вые Катковские чтения. За ними последовали чтения Вторые
в 2008-м, Третьи в 2009-м... Научные конференции показали:
в наши дни активно возвращается интерес к творческому насле­
дию М. Н. Каткова. Издаются его книги, пока еще первые, пуб­
ликуются десятки статей, защищаются диссертации, постига­
ющие многогранную деятельность выдающегося мыслителя,
публициста, обществоведа, исследуются его философия кон­
серватизма и обоснования идеи традиционной национальной
государственности как основного принципа общественного1
1 Левитт М. Ч. Литература и политика... С. 101.

49


«Россия... в ней два императора: Александр II и Катков»

устройства, изучаются его представления о природе власти
и политики, реформе образования и свободе печати, анализи­
руется катковский опыт критического рассмотрения нигилиз­
ма и радикальных течений.
Исполняется чаемое самим Катковым, высказанное им в сти­
хотворении, которое было прочитано на Катковских чтениях:
Хочу остаться в памяти народной
Пусть не стихом — единственной строкой.

Тимофей Прокопов


О ЛИТЕРАТОРАХ
И ЛИТЕРАТУРЕ


ОТЗЫВ ИНОСТРАНЦА
О ПУШКИНЕ
Сочинения Александра Пушкина. Том I —III. СПб. 1838.
Werke von Alexander Puschkin. Band I —III. St. P. 1838
(Статья К . А. Варнгагена фон Энзе)

П р и м е ч а н и е . Редактор «Отеч. Записок», получив эту статью
при следующем письме, усердно благодарит г. переводчика за пре­
красный труд его и не может не разделять вполне благородного его
негодования к тому, что так вредит отечественной литературе и мо­
жет подавать о ней самые невыгодные для нас мнения иностранцам.
«М. Г. А. A.l Главная, существенная обязанность журнала — рас­
крывать перед публикою отечественные сокровищницы и быть про­
водником новых современных интересов, знакомить ее с явлениями
родной жизни и с жизнию других образованных народов. Ваш жур­
нал, как я твердо убежден, благородно признает эту обязанность и пре­
красно выполняет ее. С этим убеждением я совершенно уверен, что
ваш журнал не задумается дать приложенной при этой записке статье
место в себе или, по крайней мере, при себе. Помещение этой статьи
будет вдвойне соответствовать цели журнала: во-первых, она указы­
вает истинную точку зрения на нашего великого поэта, и, во-вторых,
через нее вы можете познакомить нашу публику с современным со­
стоянием критики в Германии. Я нисколько не сомневаюсь, что вы
будете со мной согласны в достоинстве статьи Варнгагена о Пушки­
не, статьи, которая в тесных пределах краткого библиографического
отчета заключает превосходную оценку созданий дивно-разнообраз­
ных, требующих глубокого изучения, и соединяет с строгою основательностию, с светлым, современным понятием об искусстве — энер­
гическое, полное жизни изложение. Но я опасаюсь, не задумаетесь ли
вы при слове «познакомить», не скажете ли вы, что публика давно
уже знакома с этою статьею, что один из русских журналов уже оттис­
нул ее на своих листках и даже успел произнести свое суждение о ней.
Не знаю, основательно ли мое опасение; но я, по крайней мере, твердо
уверен, что искренне, положа руку на сердце, вы не скажете, что пуб­
лика сколько-нибудь знакома с этою статьею; и если хоть на минуту
задумаетесь исполнить мою просьбу, то разве потому, что какой-то
жалкий, неверный перевод самовольно назвал себя статьею Варнгаге­
на о Пушкине и пустился уже вместе с журналом, принявшим его

53


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
в свои объятия, бродить по миру и вводить в заблуждение честных
людей. В самом деле этой статье суждена была странная и жалкая
участь у нас на Руси: ни для кого не могла она иметь такого интереса,
как для нас, и между тем прежде, нежели наша публика познакоми­
лась с нею, как уже явилась какая-то странная фигура и незаконно
овладела ее правами... Как? Неужли эти права никогда не будут воз­
вращены их законному владельцу?.. Нет, нет, — позвольте мне наде­
яться, — вы не станете долго раздумывать — вы непременно будете
содействовать к уличению статьи, произвольно назвавшей себя ста­
тьею Варнгагена, и к восстановлению прав истинной, столь же важ­
ной во многих отношениях для нас, русских. Вспомните, что здесь
дело идет о Пушкине, о нашей родной славе, о нашей народной гордо­
сти. Что, если до Варнгагена дойдут слухи о том, как приветствовали
у нас его статью? Что, если он услышит, что в одном русском журна­
ле, напечатавшем перевод его статьи, произнесен также и отзыв о ней,
отзыв, в котором она признана не заслуживающею никакого внима­
ния, пустою и не умевшею прикрыть своей пустоты даже особенною
манерою выражаться, свойственною будто бы немцам и т. д.? Ведь он
профан в наших журнальных делах, ведь он, пожалуй, подумает, что
журнал, принявший так радушно его, пользуется большим весом
и служит органом общего мнения, — и тогда какой повод к укоризнам
в нашу литературу. Простите, А. А., что я так долго утомляю ваше
внимание: вы уже, вероятно, давно согласились со мною, и мне бы
вовсе не следовало толковать вам так долго о том, что вы, без сомне­
ния, знаете еще лучше меня. За сим честь имею и пр. и пр.
А/. Катков».

От переводчика
Наш великий поэт нашел наконец себе отзыв в сердце Герма­
нии — в Пруссии. Чье сердце не забьется сладким восторгом и му­
жественною гордостию, кто истинно русский не заплачет от уми­
ления при следующих строках известного германского биографа
и критика? По крайней мере, в нашей жизни было мало таких
вдохновенных чувствований, как при этом благородном, при этом
германском отзыве на голос нашего Пушкина, нашего великого
Пушкина, в котором жило и которым проявилось все лучшее на­
шей жизни... Все минуты высокого наслаждения, дарованные
Пушкиным и рассеянные в жизни пишущего эти строки, собрались
и сосредоточились в эту светлую, в эту несравненную минуту... Еще
под ее наитием, еще когда сердце не остыло от сладкого чувства,

54


Отзыв иностранца о Пушкине

рука чертит мертвые буквы... Пушкин! Мы так мало оценили те­
бя, так мало сделали для твоей славы!
Вспомним, чем приветствовали поэта при его жизни наши
аристархи. С жалкою важностью разбирали они его создания или
с приторною улыбкою оскорбительной снисходительности похва­
ливали их, приговаривая, что Пушкин поэт, хороший поэт. Горько
было среди них питомцу богов; один исход оставался ему: затво­
риться в самом себе и отказаться от сладкой надежды на отзыв
тех, для кого он жил и действовал. И он затворился в себе, он отка­
зался от этой надежды. Помните ли, что говорит он в своем чудном
сонете к поэту? Иногда, и то очень редко, прорывался голос ис­
тинного чувства, но голос одного чувства, чувства, не облеченного
в броню мысли, слаб; он не в силах выговаривать членораздель­
ных звуков; он служил только признаком, что грудь переполнена
наслаждением, и не мог произнести оценки тому, что переполня­
ло эту грудь. Слово чувства —междометие.
Теперь нет Пушкина! Кто не видал Пушкина, не увидит его! Но
в душах избранных хранится, как святыня, созерцание духовного
лика поэта. К этим-то избранным душам обращаем мы речь свою
и оставляем в покое тех, которые еще коснеют в наивной уверен­
ности, что Пушкин был не больше как поэт ограниченной эпохи,
долженствующий исчезнуть вместе с нею. В их созерцании не жи­
вет духовный образ Пушкина, а в ком не живет этот образ, с теми
у нас нет ничего общего, с теми мы не будем тратить слов по-пус­
тому.
Смешно бы, может быть, показалось многим, если бы мы сказа­
ли, что Пушкин —поэт всемирный, стоящий наряду с теми немно­
гими, на которых с благоговением взирает целое человечество.
Им было бы смешно, —а от чего было бы им смешно? Что, если
мы скажем им, что сейчас сказали, от лица иностранца, чуждого
всякого пристрастия, иностранца, который судит о России и об ее
явлениях не как член народа, а как член целого человечества, —
что скажут они тогда? Не окажется ли тогда, что своею насмеш­
кою они смеялись над самими собою?
Мы твердо убеждены и ясно сознаем, что Пушкин —поэт не
одной какой-нибудь эпохи, а поэт целого человечества, не одной
какой-нибудь страны, а целого мира; не лазаретный поэт, как ду­
мают многие, не поэт страдания, но великий поэт блаженства
и внутренней гармонии. Он не убоялся низойти в самые сокровен­
ные тайники русской души... Глубока душа русская! Нужна ги­
гантская мощь, чтобы исследить ее. Пушкин исследил ее и побе­
доносно вышел из нее и извлек с собою на свет все затаенное, все
темное, крывшееся в ней... Как народ России не ниже ни одного
народа в мире, так и Пушкин не ниже ни одного поэта в мире.
55


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Статья, которую вы будете читать теперь, напечатана в берлин­
ском журнале «Jahrbücher fur wissenschaftliche Kritik», в журнале,
основанном Гегелем, тем величайшим философом, который объял
и повершил стремления разума. Этот журнал издается теперь до­
стойными учениками бессмертного учителя —и в этом журнале
выговорено иностранцем полное торжественное сознание вели­
чия нашей родины, произнесена достойная оценка нашего Пуш­
кина. В лице Гегеля подает нам руку Германия, в лице Германии —
вся Европа, целое человечество. Слышите ли? —Нас уже не на­
зывают учениками и подражателями... Слышите ли? —К нам взы­
вают наши учители как равные к равным. Они радушно указуют
нам на свои сокровища, а нам даже не нужно поднимать руки,
чтоб указать на свои: они сами лучше нашего видят —где и в чем
они. Стыдно! Нас опередили в оценке нашего Пушкина! Но дай
Бог, чтобы это было в последний раз, дай Бог, чтоб мы почувство­
вали наконец в себе силы к самобытной и самосознательной ум­
ственной деятельности. Этой сладкой надеждой мы заключаем
наше краткое введение в статью Варнгагена фон Энзе, статью, в ко­
торой мы слышим как бы из другого мира звучащий в привет
России и ее великому поэту —голос самого Гегеля.
A4. Катков

ще недавно ранняя смерть русского поэта Пушкина возбу­
дила всеобщее горестное участие, которое даже и там, где
Пушкин не был непосредственно знаком как художник, даже
и там не замедлило обнаружиться всеобщим участием. — Что
он был поэт —это было принято тогда на слово, на веру; одна­
ко ж вдохновение, с каким превозносили его соотечественни­
ки, единодушное признание, которое талант его нашел у них,
и глубокое чувство, с каким его поэзия принята всеми класса­
ми народа, служат несомненным ручательством за его худож­
ническое достоинство. Кто бы из нас, немцев (их преимуще­
ственно должны мы иметь здесь в виду), мог судить об этом
явлении, об этом чуде, явившемся в той стране северного неба,
которая закрыта от нашего взора, стране, к которой едва ли
даже мог обращаться этот взор? Мы, которые славимся ревностию, смыслом, силою в изучении всех народов и языков са­
мых древних, самых темных, самых отдельных, —мы, которые
не обходим ни одного предмета, доступного для духовного по­
стижения и обрабатывания, мы так мало до сих пор сделали
для того, чтобы духовно сблизиться с славянами, во всех отно­

Е

56


Отзыв иностранца о Пушкине

шениях так высоко важными, с племенем, рядом с нами живу­
щим, переплетшимся с ветвями нашего племени. Старания
Шлёцера ввести нас в источники русской истории давно пре­
рваны и остаются доселе прерванными. Хотя мы не перестаем
посылать в Русскую империю силы деятельности и образова­
ния, силы, благодатно и славно действующие там; но у себя
дома мы посвящали очень малое внимание русскому языку
и литературе и почти не посвящали ни малейшего труда. Это
тем поразительнее, что именно в новейшее время, когда обоими
племенами в братском союзе свершены были битвы для осво­
бождения, для общей победы, они тесно сблизились, а могуще­
ство и влияние России получают для нас все большее и боль­
шее значение.
Здесь не место развивать причины, по которым мы, при
столь великих исторических соприкосновениях, при столь тес­
ной географической связи почти совершенно отвращаемся от
наших восточных соседей и обращаем, по достижении мира,
нашу склонность и наше стремление снова к западу, насылав­
шему на нас столь долгое время только бедствия и смуты, от­
куда и теперь каждое мгновение может грозить нам опасный
враг. Мы довольствуемся одним только намеком на факты
и соглашаемся, что склонности и направления народов не мог­
ли бы являться в такой силе и в таком могуществе, если бы не
имели своего собственного, в обстоятельствах дня скрытого
оправдания; но со всем тем мы не должны придавать слишком
много цены этим обстоятельствам, чтобы для преходящих тре­
бований дня не пренебречь условиями постоянными и проч­
ными. Спокойный наблюдатель будет всегда с сожалением ви­
деть, что отношения, проявляющие собою великие указания
природы и истории, пренебрегаются теми, которые по своему
призванию и судьбе должны постоянно в них участвовать.
Это последнее кажется нам несомненным в отношении
к немцам. Россия беспрерывно развивается, и как ни исполин­
ски представляется даже и теперь это развитие, будущий вид
его не может быть измерен во всем объеме ни даже самым от­
важным оком. Мы убеждены, что это развитие захватит собою
большую часть нашей немецкой жизни и условит ее, что оба
народа вступят еще в теснейшее сродство, живее будут дей­
ствовать взаимно друг на друга. Какой бы вид ни приняло то,
что мы свершим, проживем и возделаем вместе, — всегда будет
существовать потребность ближе узнать и лучше понять друг
друга. То, что русские, с своей стороны, сделали для этого сбли­
57


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

жения, значительно, плодоносно и во всяком отношении за­
служивает благодарности. Мы же, с своей стороны, мы далеко
отстали от них в этом направлении. Да, еще у нас распростра­
нен предрассудок, что русский язык необразован и груб, что
русская литература едва начинается и большею частию огра­
ничивается подражанием чужим образцам, что мало окупятся
труды, потребные для ее изучения.
Но с той самой борьбы, которую мы вместе выдержали, ко­
торая пробудила в России всю народную ее силу и вызвала ее
на участие — сначала в опасности, потом в победе и славе, из
великого, общего, сосредоточившегося чувства после столь
мужественных подвигов возникло также и духовное стремле­
ние к образованию. Русские научились ценить себя как нацию,
и вместо того чтобы, как прежде, отрекаться от своей народно­
сти они свободно признали и возвеличили ее и, опершись на
нее, поднялись так высоко, что превзошли все ожидания и бле­
стящим образом доказали, что как в народах, так и в отдельных
людях доблесть, ярко сверкнувшая в одну сторону, может лег­
ко склониться и к другим направлениям и развиваться по ним
с равным успехом. Но мы мало знали об этом духовном полете,
или даже не верили ему. Отдельные имена дошли до нас, но мы
нисколько не думали о ближайшем ознакомлении, и тем охот­
нее не думали, что слышали, как много на русскую почву пере­
несено нашего, того, что у нас в избытке и дома, что мы можем
очень хорошо знать и без посредства незнакомого языка. Зна­
менитые переводы Жуковского из Шиллера, Гёте, Уланда
были для нас не слишком важны, точно так же, как мы не пред­
полагали большой цены в его собственных произведениях.
И когда нас поразило известие, что Гётева «Елена» тотчас на­
шла себе умного объяснителя в Шевыреве, то мы порадовались
только чести, которая была этим сделана нам, немцам, и ни­
сколько не позаботились о том, чтобы посмотреть, в чем дело.
Конечно, были переводы русских оригинальных произведений
(впрочем, редко лучших и достойнейших), однако ж эти опыты
не достигали своей цели и большею частию оставались безыз­
вестными.
При таких обстоятельствах явилась в прошлом году издан­
ная Генрихом Кёнигом книга «Litterarische Bilder aus Russland»
(«Очерки русской литературы»), и в первый раз представи­
лось нашим взорам богатство новейшей русской литературы.
Эта сообразная с потребностями времени книга, почерпнутая
из многих источников, особенно же из достоверных сведений,
58


Отзыв иностранца о Пушкине

доставленных благородным Мельгуновым, содержит в себе об­
зор доселе незнакомых нам писателей и сочинений, которых
количество и разнообразие поразили нас*. Пробудился шум,
пробудилось общее участие, но потребность ближайшего зна­
комства не была, разумеется, удовлетворена через это в равной
мере. Мы нашли в ней много имен, живые, свежие известия,
пояснительные намеки, но она не могла познакомить нас с са­
мими литературными произведениями. Самый язык составля­
ет трудноодолимое препятствие. Переводы, из которых есть
много отличных (назовем переводы г-жи Павловой, урожден­
ной Яниш**, Карла фон дер Борга, П. фон Гетце и Роберта
Липперта), не могли произвести такой пользы, как переводы
с других языков, сколько-нибудь знакомых публике.
Главная задача состоит, следовательно, в изучении русского
языка, и как ни велика трудность этого предприятия, может
быть, ни один язык не вознаградит богаче за труды изучения.
Мы должны здесь отбросить много предрассудков. Русский
язык, самый богатый и самый могучий из всех славянских на­
речий, может состязаться с самыми образованными языками
нынешней Европы. Богатством слов превосходит он языки ро­
манские, богатством форм —языки тевтонские, и как в том, так
и в другом отношении способен к дальнейшему развитию, ко­
торому границы невозможно означить теперь. Наш нынешний
* Об этой книге читатели, незнакомые с нею, могут получить по­
нятие из статей «Современника» и из брошюры, приложенной
к 4-й книжке «Отеч. Записок», под названием «История одной
книги».
** Ни в Германии, ни в России не оценены еще превосходные пере­
воды г-жи Павловой. Ее книга «Nordlicht», содержащая различ­
ные отрывки из многих русских поэтов, преимущественно из
Пушкина, неизвестно по каким неблагоприятным обстоятель­
ствам не имела большого хода. Переводы ее можно назвать об­
разцами переводов: художническая отделка соединяется в них
с изумительною верностью и близостью; в них большею час­
тик) сохранены все оттенки, весь колорит подлинников. Талант
г-жи Павловой имел силу передать все благозвучие, весь гармо­
нический блеск сверкающего стиха Пушкина; ни один образ его
не измят, ни один оттенок его красок не потерял своей первона­
чальной свежести и чистоты. Благодарность поэтической душе
благородной переводчицы! Заметим, однако ж, при случае один
недостаток ее книги —это не совсем удачный выбор поэтов, ко­
торых пьесы она так художнически передала. — От перев.

59


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

немецкий язык оторван от своих первоначальных сокровищ­
ниц, которые имеют свое отдельное значение, почти без всяко­
го приложения к вытекшему из них языку; новый же русский
язык, напротив, находится в свежей, в жизненной связи с древ­
ним славянским языком и может черпать как из него, так и из
многих родственных, своеобразно развившихся наречий, и все
почерпнутое может претворять в свою собственность. В благо­
звучии, силе и нежности русский язык не уступит ни одному
северному языку и может даже состязаться с южными. Он со­
единяет обилие согласных, которыми давимся мы, произнося
наши немецкие слова, с полнотою гласных, в которых расплы­
вается язык итальянский. Вследствие этого в нем каждый звук
сохраняет всю полноту свою, всю индивидуальность своего
выражения, — и он способен на все под рукою мастера. Его
просодические и метрические начала имеют в основании и на­
правлении много общего с немецкими; предлагая самые пол­
нозвучные рифмы, русский язык подчиняется самой строгой,
самой отчетливой просодии. Припомним, что русский вместе
с немецким суть единственные языки, на которые «Илиада»
переведена гекзаметрами, и что немецкий переводчик Данта
должен позавидовать прекрасным терцинам, которыми Шевырев в своей ученой статье о Данте перевел надпись над вратами
ада. Мелодию и прелесть стихов Жуковского слышит даже
чуждое ухо, в которое вливаются только одни звуки.
Если в таком языке проснется поэзия, то надобно ожидать
великих явлений. Хотя без поэзии не живет ни один народ,
хотя ни один язык ни в какое время не существует без нее, од­
нако ж здесь не должно упускать из вида важного различия.
И до Агамемнона были герои, но они все-таки были ниже его
славою, если б даже их имена, их подвиги сохранились в по­
томстве. Русские давно еще могли хвалиться своим Ломоносо­
вым, своим Державиным и многими; но русская поэзия еще не
пробилась в произведениях всех этих поэтов. Мы можем ви­
деть на себе, как долго может замедляться развитие этого цвет­
ка, при роскошном процветании других сторон народной жиз­
ни: наша поэзия со вчерашнего дня; до Гёте и Шиллера немцы
не имели поэта-выразителя их совокупного образования во
всей его целости. Мы делаем особенное ударение на слове «со­
вокупное образование», ибо это совокупное образование есть
факт, обретаемый поэтом и повершаемый его произведениями.
Естественная поэзия (Naturpoësie) народа соединяется в этих
произведениях с художнически усвоенным содержанием все­
60


Отзыв иностранца о Пушкине

общего, всемирного прогресса, на которое каждая нация имеет
свое право, которого часть развивает она своею жизнию и ко­
торое сопроникается в поэте с ее народностию.
Такая поэзия в новейшее время пробилась на свет у рус­
ских, и ее чистейшее, могущественнейшее выражение есть
Пушкин. Из многочисленных, разнообразных рядов предше­
ственников и последователей, группирующихся вокруг него,
возвышается его величавая глава; все они объемлются им, все
они находятся в нем. В самом деле, он есть выражение всей
полноты русской жизни, и потому он национален в высшем
смысле этого слова. Если под народным * разуметь то, что пе­
редается из века в век в первоначальной непосредственности,
без всякого развития, то на высшей ступени образования оно
не может быть названо национальным, потому что благород­
нейшая часть народа, в которой уже пробудился дух и откры­
лись духовные очи, не может им удовлетворяться. Только
удержав эту мысль, мы можем определить значение Пушкина
и справедливо судить о его произведениях. Русские сами, по
скромности или осторожности **, нередко называют Пушкина
подражателем. Но они уж слишком далеко простерли эту
скромность или эту осторожность. То же самое было говорено
о лорде Байроне. Его поэзия часто может показаться подража­
нием, и однако ж она вся вышла из его собственного духа. Как
океан есть общий резервуар, в который сливаются реки всех
стран, так точно запас духовного богатства, скопленный века­
ми, есть общее достояние, которым всякий может пользовать­
ся, из которого всякий может черпать и усвоивать себе все, что
ему нужно. Создания Шекспира и Гёте, напевы Байрона, даже
усилия Виктора Гюго, одним словом, вся сокровищница лите­
ратурных произведений переходит в общую поэтическую ат­
мосферу и разрешается в ней; мы вдыхаем ее как свободный
* Надобно отличать народное от национального. Народным дол­
жно называть все то, что вытекает из естественного состояния
народа, состояния, в котором дух безразлично слит с природою;
национальное же — все то, что напечатлено самосознающим,
развивающимся духом какого-либо народа как органической ча­
сти целого человечества, как нации. Мы говорим: «народные
русские песни», мы скажем: «поэт национальный». Между эти­
ми двумя словами такое же различие, как и между словами «ин­
дивидуальный» и «личный». — От перво.
** О, если б только по одной скромности и осторожности! — От
перво.

61


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

жизненный элемент; она становится материалом и составной
частию новых созданий, которых вследствие этого еще ни­
сколько нельзя назвать подражаниями. Только дух, один дух
может здесь решить, кто свободный владелец и кто рабский
подражатель.
Что Пушкин есть поэт оригинальный, поэт самобытный, —
это непосредственно явствует из впечатления, производимого
его поэзиею. Он мог заимствовать внешние формы и идти по
стезям, до него бывшим; но жизнь, вызванная им, —жизнь со­
вершенно новая. Если он часто напоминает Байрона, Шилле­
ра, даже Виланда, далее — Шекспира и Ариоста, то это указы­
вает только, с кем можно его сравнивать, а не от кого должно
его производить. С Байроном он решительно принадлежит к од­
ной эпохе, и даже можно сказать —с Шиллером, сколько по­
зволят допустить это некоторые существенные изменения,
происшедшие со времени Шиллера во внешнем состоянии
жизни. Самый внутренний мир, раскрывавшийся в духе поэта,
зиждется большею частию на тех же основаниях, какие мы ви­
дим у этих поэтов; в нем та же противоположность и раздор
мечты с действительностию, та же тоска, то же полное сомнений
уныние, та же печаль по утраченном и грусть по недостижимом
счастии, та же разорванность и величественная, великодушная
преданность, — все эти качества, особенно преобладающие
в Байроне. Но главное, существенное свойство Пушкина, от­
личающее его от них, состоит в том, что он живым образом
слил все исчисленные нами качества с их решительною противоположностию, именно, с свежею духовною гармониею, кото­
рая, как яркое сияние солнца, просвечивает сквозь его поэзию
и всегда, при самых мрачных ощущениях, при самом страшном
отчаянии подает утешение и надежду. В гармонии, в этом на­
правлении к мощному и действительному, укрепляющем серд­
це, вселяющем мужество в дух, мы можем сравнить его с Гёте.
Истинная поэзия есть радость и утешение, и для того, чтобы
точно быть этим, она нисходит до всех страданий и горестей.
Укрепляющую, живительную силу Пушкина испытает на себе
всякий, кто будет читать его создания. Его гений столь же спо­
собен к комическому и шутливому, сколько к трагическому
и патетическому; особенно же склонен он к ироническому, кото­
рое часто переходит у него в юмор в благороднейшем смысле
этого слова. Светлая гармония, бодрое мужество составляют ос­
нову его поэзии, основу, по которой все другие его свойства про­
бегают как тени или, лучше, как оттенки. Его характеру вполне
62


Отзыв иностранца о Пушкине

равновесно его выражение: везде быстрая краткость, везде све­
жий, совершенно самостоятельный, сосредоточенный образ,
яркая молния духа, резкий оборот. Мало поэтов, которые были
бы так чужды, как Пушкин, всего изысканного, растянутого,
всякого con amore* набираемого хлама. Его естественность,
довольствующаяся самым простым словом, быстро схватыва­
ющая и быстро отпускающая каждый предмет; его могучее во­
ображение, полное согревающей теплоты и величия; его то
кроткое, то горькое остроумие, — все соединяется для того,
чтобы произвесть самое гармоническое, самое благотворное
впечатление в духе беспрерывно занятого и беспрерывно сво­
бодного, ни минуты не мучимого читателя.
Для русского это впечатление тем могущественнее, что про­
никает также в его национальное существо и пробуждает в нем
всю полноту жизни его отечества, его народа. Создания Пуш­
кина все полны Россиею, Россиею во всех ее направлениях
и видах. Мы ближе разберем значение того, что сейчас нами
сказано, и посмотрим, как национальность Пушкина была вы­
годна для его поэзии. Всякий поэт, который не теряется в иде­
альных общностях, выговаривает более или менее жизнь свое­
го народа, характер своей страны, и, во всяком случае, качество
этой жизни и этого характера имеет сильное влияние на его
поэзию. Но почти всегда круг, очерчиваемый им, тесен; из это­
го круга почти всегда выходит только нечто одностороннее, не­
что однообразное.
Байрон избежал этой тесноты, прибавив к английскому ис­
панское, немецкое, итальянское и греческое; но он обогатил
свою поэзию не иначе как беспрерывными своими путеше­
ствиями. Если Гёте умел, сверх немецких элементов, включить
в свою поэзию элементы славянские и восточные, то это уда­
лось ему только вследствие некоторых условий его жизни и по
особенной могучести его духа. Но русскому поэту все это раз­
нообразие разрозненных пространством и духовно различных
элементов дается уже само собою; все это уже он находит в сво­
ем национальном кругу. Ему равно доступны, равно родствен­
ны юг и север, Европа и Азия, дикость и утонченность, древнее
и новейшее; изображая самые различные предметы, он изобра­
жает предметы отечественные. Величина и могущество Рос­
сии, объем и содержание русской империи имеют в этом отно­
шении самое благотворное влияние; мы можем отсюда видеть,
* с любовью (шя.).

63


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

в каком внутреннем соотношении с государством живет по­
эзия. Состоя из тех же самых основных стихий, какие соделывают государство могущественным, развивается поэзия извнутри наружу (von innen her). Пушкин, владея мощными силами,
вполне воспользовался выгодою своей национальности, впол­
не осуществил ее. Созерцая самые противоположные изобра­
жаемые им состояния, чувствуешь, что они все равно принад­
лежат поэту, что он на всех их имеет равные права; они его,
они —русские. Мы можем здесь, выражаясь собственными
словами поэта, сказать:
От финских хладных скал до пламенной Колхиды,
От потрясенного Кремля
До стен недвижного Китая, —
везде — в мире сельских нравов и в блестящем модном свете,
в великолепных палатах и под сению цыганской кущи, — везде
он на своей родной почве, и везде на этой почве дает отпрыски
его поэзия. Действительно, весь этот богатый мир во всем его
объеме претворил Пушкин в поэтическое созерцание.
События жизни поэта и его преждевременная смерть до­
вольно известны из внешних очерков; до некоторых же суще­
ственных черт касается книга Кёнига. Его происхождение от
дочери негра Аннибала, жившего при Петре Великом и достиг­
шего степени русского генерала, высказывалось как в его на­
ружности, так и в его крови; он сам всегда хорошо сознавал его.
В скитальческой жизни он научился знать народы и страны
своего отечества и всю полноту их победоносно включил в свою
поэзию. Блестящий переворот произошел в жизни его, когда
Император Николай соизволил вызвать его из отдаленного
поместья в столицу и одобрил его для новых произведений.
С равным великодушием принял на себя Император после не­
счастной смерти Пушкина издержки на издание его сочине­
ний, которое вследствие этого всемилостивейшего попечения
должно доставить богатые выгоды семейству поэта.
Три большие тома этого, по воле Императора предпринято­
го и друзьями поэта производимого издания уже вышли *. Не­
которые затруднения представило расположение сочинений;
хронологическая последовательность не могла быть проведена
во всей строгости, определенное же разграничение на роды не
* Писано в октябре прошлого года. — От перев.

64


Отзыв иностранца о Пушкине

везде возможно. Издатели почли за лучшее выставить вперед
два главные произведения: «Евгения Онегина» и «Бориса Го­
дунова», а потом расположить по родам в возможной строгос­
ти остальные произведения. Мы сожалеем, однако ж, что при
каждой отдельной пьесе не означено время ее происхождения,
потому что часто бывает очень важно различать, что явилось
раньше, что позднее. Сверх того, ощутителен как для нас, так,
без сомнения, и для многих русских недостаток примечаний,
которые иногда одним словом могут сообщить тексту нужную
ясность. Пушкин сам при многих своих творениях прилагал
такие пояснения; издатели не присоединили к этим пояснени­
ям самого поэта никаких новых, хотя им очень часто мог пред­
ставляться к тому повод. Но это все, вероятно, найдем мы
в последнем томе; также, вероятно, найдем мы там некоторые
указания касательно целого предприятия, которые по-настоя­
щему должны были бы составить обыкновенный при таких из­
даниях prospectus *.
Приступим теперь к ближайшему рассмотрению содержа­
ния. Первый том, как уже сказано, содержит в себе два самые
большие и самые знаменитые произведения Пушкина и вслед
за ними несколько отдельных небольших драматических сцен.
Мы постараемся вкратце характеризовать и оценить каждое
создание порознь.
«Евгений Онегин, роман в стихах». Это произведение, кото­
рому нынешняя действительность дала материал, романтиче­
ские образцы дали внешнюю форму, покрой, а высокий твор­
ческий гений —духовное содержание и внутреннюю форму, —
нашло, как верное зеркало русской жизни, самый живой при­
ем. Почти нет ни одного уголка в огромной империи, куда бы
не проникнул «Онегин», по крайней мере, в виде изречений,
поговорок, намеков на ежедневную жизнь. Такой прием от це­
лой нации, не купленный пошлым унижением, а приобретен­
ный возвышающим величием, уж один доказывает могущество
творческого гения Пушкина. Для критического глаза это про­
изведение является в высочайшей степени самобытным и ори­
гинальным. В самом деле, мы не знаем ни одного произведе­
ния из известного нам литературного круга, которое бы можно
было сравнить с «Онегиным» Пушкина. Тот, кто бы вздумал
тут указать на Байронова «Чайльд Гарольда», показал бы только
в себе человека, не способного проникнуть дальше наружной
* Писано в октябре прошлого года. — От перев.
3 Зак. 332!

65


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

стороны: это было бы все равно, что назвать «Германа и Доро­
тею» Гёте подражанием Фоссовой «Луизе». Даже и тогда, когда
Пушкин касается самого обыкновенного, характер и направле­
ние его являются необыкновенно самобытными; поэт высоко
парит над своими образами, из которых одними он беспечно
играет и шутит, другие же скорбно прижимает к груди своей...
Да, мы признаемся, свободно входя в отдельные мотивы, влас­
тительно звучащие в этом создании, получая величайшее удов­
летворение, величайшее наслаждение от целого, мы не в силах
проникнуть до той духовной настроенности, в которой поэт за­
мыслил свое творение. Оно имеет для нас извне, из преддверья
к нему приступающих, нечто такое, что никак не разрешается
для нас вполне и что, вероятно, более доступно для русских,
непосредственно пребывающих в самом святилище. Едва ли
можно лучше характеризовать разноцветную смесь веселого
и грустного, иронического и трогательного, народного и иде­
ального, являющегося в форме этого произведения, как сказав,
что мы созерцаем в ней Русь, что мы созерцаем в ней Пушкина.
Вот вкратце содержание: Евгений Онегин, в котором про­
являются свойства и житейские определения (Lebensbestimmungen) молодого и богатого человека, ведет блестящую и пу­
стую жизнь в Петербурге. Тяжкая болезнь дяди заставляет его
ехать к нему в деревню; он находит своего дядю уже мертвым
и видит себя в необходимости остаться несколько времени в де­
ревне. Умный и благородный, но совершенно прозаический че­
ловек, чистое выражение ежедневности, он дружится, однако
ж, охотно с своим соседом, который гораздо моложе его, с Вла­
димиром Ленским, недавно прибывшим из Германии поэтомфантазером. Через него знакомится он с семейством Лариных.
Изображая это семейство, поэт вводит нас в самую сокровен­
ную внутренность русского быта и игриво разбрасывает самые
характеристические черты. Две прекрасные, милые дочери Ла­
риных, Татьяна и Ольга, представлены в живом различии их
характеров и душ. Ольга уж просватана за Ленского, Татьяна
влюбляется в Онегина. В невинности и силе своего чувства
пишет она к Онегину письмо, исполненное нежной прелести,
грации, горячей юности, —такое письмо, что мы вовсе не удив­
ляемся, слыша, что оно повсюду в России запечатлено в памя­
ти молодых людей. Но Онегин столько холодно-честен, что
в ответ дает ей благоразумные поучения. После одним своим
поступком возбуждает он в Ленском ревность; огонь вспых­
нул, друзья стреляются — и Ленский убит. Горестное происше­
66


Отзыв иностранца о Пушкине

ствие! Но любовь Татьяны не ослабевает. Онегин оставляет
родину и пускается странствовать. Его странствования, как го­
ворят, были подробно рассказаны поэтом и составляли часть
произведения, но Пушкин выключил их, и только несколько
отрывков из них приложено к концу в виде прибавления. По­
том за Лариными, у которых на домашних праздниках мы уже
познакомились с их соседством, изображенным во всей красе
провинциального образования, мы следуем в Москву и в выс­
шие круги московского общества. Большой свет Москвы изоб­
ражен во всей его характеристической оригинальности. Татья­
на, для скорейшего замужества которой и была предпринята
эта поездка, возбуждает к себе внимание и склонность какогото генерала и становится его супругою. По прошествии до­
вольно продолжительного промежутка времени Онегин снова
появляется в Петербурге; блестящая, прекрасная дама обраща­
ет на себя его внимание, и скоро в знатной княгине, отличаю­
щейся всем блеском, всею свободою светского образования,
узнаёт он простую девочку, мечтательницу, провинциальную
барышню Татьяну. Когда-то равнодушный, он воспламеняется
теперь неугасимым огнем; он жаждет приобресть когда-то от­
вергнутую им любовь; он пишет теперь сам письмо, исполнен­
ное страсти; долго и все тщетно ждет он ответа, — наконец он
добивается объяснения, которое уничтожает все его надежды.
Татьяна признается ему с прямотою прежнего времени, что ее
любовь к нему не изменилась, но с тем вместе объявляет ему
свое твердое решение — непоколебимо принадлежать приня­
тому ею на себя долгу.
История проста, и связь не слишком строга. Но мы бы поте­
рялись в частностях, мы бы должны были приняться за перевод,
если б захотели представить перед глаза читателя все богат­
ство фантазии, весь гумор поэта в отдельных изображениях.
Быстрота и сжатость повествования, иронические и эпиграм­
матические отступления, на которые оно беспрерывно разбега­
ется, —все это совершенно соответствует предметам, являю­
щимся в произведении, предметам, которые именно таковы,
что сами были должны заманивать и увлекать поэта в отступ­
ления. Изображения природы по своей простоте и ясности
превосходны; весна, зимняя ночь, сельская тишина немногими
краткими чертами являются нам во всей непосредственности,
во всей живости, — мы живем, мы дышим в них; поэт просто
называет вещь — и она получает очаровательнейший художе­
ственный образ. Лица, их внешнее проявление, их внутреннее
67


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

существо — все очеркнуто определенно, верно, резко; все лица
вполне живые существа, их непосредственно видишь перед со­
бою, особенно характер Татьяны: это совершенно оригиналь­
ное создание, в высочайшей степени грациозное, милое. На обоих
друзей, на Онегина и Ленского, можно бы, кажется, смотреть
как на братьев Вульта и Вальта у Жан-Поля Рихтера, т. е. как
на разложение самой природы поэта; может быть, он воплотил
двойство своего внутреннего существа в этих двух живых со­
зданиях. Повествование о смерти Ленского, которой обстоя­
тельства почти точь-в-точь, почти буквально осуществились
для самого поэта, нельзя в этом отношении читать без содрагания. Темные предощущения, трогательные чувствования, кото­
рые внушает поэту взгляд на собственную жизнь и судьбу, про­
биваются также во многих других местах. Но и без того всякий,
кто будет читать это дивное создание, должен будет признать
в его творце человека благородного и мужественного, человека
хотя с огненными страстями, хотя склонного к заблуждениям,
но пламенеющего и стремящегося ко всему благому, ко всему
святому.
Надобно еще заметить, что целое делится на восемь глав, со­
держит в себе около четырехсот строф, из которых каждая со­
стоит из четырнадцати стихов восьми- и девятисложных. Пуш­
кин, кажется, особенно любил четверостопные ямбы, и мысль
его движется в них с грациозною, игривою легкостью. Как это
произведение, так и большая часть последующих написана
этим стихом, который превосходно идет к быстрому и вместе
полному чувства рассказу и который близок к стиху драмати­
ческому.
«Борис Годунов». Пушкин не дал этому драматическому
произведению никакого родового названия; в нем нет разделе­
ния на акты, и сцены беспрерывно следуют одна за другою; ме­
сто действия также беспрерывно меняется; время же действия
обнимает собою целые годы. Если эти внешности, из которых
только первая может показаться необыкновенною, заставляли
самого поэта сомневаться, точно ли его произведение может
быть названо трагедией, то это, однако ж, ни минуты не долж­
но приводить нас в раздумье —дать ему это название. Единст­
во действия везде строго сохранено и органически связует час­
ти в одно целое. План, ход и развитие истинно драматические;
впечатление, производимое целым, также имеет совершенно
драматический характер. Внешний объем равняется мере
обыкновенных пяти актов, — и нисколько не было бы трудно,
68


Отзыв иностранца о Пушкине

если б только это было нужно, распределить эти пять актов
для представления на сцене. Но создание русского поэта имеет
такие же права на эти свободные формы, какие имеют истори­
ческие драмы Шекспира и Гётевы «Гётц Берлихингенский»
и «Эгмонт»; оно по своему духу, по идее и внутренней форме
близко к созданиям этих гениев. Мы делаем особенное ударе­
ние на слове «драма» в приложении к «Борису Годунову»
именно потому, что толпа очень обыкновенно и очень охотно
не признает того права, которое не выступает открыто. Не при­
знавать произведение Пушкина драмою потому только, что он
сам не называет его так, было бы нисколько не лучше того, как
и отрицать у Гёте искусство изящно писать по-немецки: ведь
Гёте сказал же где-то, что он не мастер писать по-немецки. Та­
кая скромность почти всегда бывает опасна, потому что толпа
охотнее и больше верить словам, нежели делу.
Материал драмы заимствован из русской истории, из самого
тревожного, из самого богатого событиями периода, периода,
в который является Лже-Димитрий. Но не он, не Лже-Димитрий, как в посмертном, неоконченном произведении Шиллера,
является героем трагедии, а, как уже показывает заглавие, Бо­
рис Годунов, который в то время восседал на русском престоле.
По смерти Иоанна Грозного ему последовал в царской власти
старший сын его Феодор; но эта власть вся сосредоточилась
в руках его боярина (министра) Бориса Годунова, который дал
царю в супружество свою сестру. Димитрий, младший сын царя
Иоанна Грозного, воспитывался в монастыре, находившемся
в небольшом городе Угличе; там, едва имея восемь лет от роду,
он был умерщвлен убийцами, которые, как носились темные
тайные слухи, превратившиеся впоследствии в утвердитель­
ный общий голос, были подосланы Борисом. По четырнадца­
тилетием царствовании Феодор умирает, его единственная
дочь скончалась еще прежде его, и на упраздненный трон вос­
ходит Борис Годунов, который не вдруг принял корону, а сна­
чала отказывался от нее для того, чтобы тем побудить бояр
и народ еще сильнее, еще настойчивее упрашивать его на цар­
ство.
Первая сцена между двумя князьями, Шуйским и Воро­
тынским, дает нам знать сомнительное положение дел, тре­
вожный беспорядок государства, желание народа, отречение
Годунова —отречение, которым Годунов, как думает Шуйский,
только играет, иначе зачем же была пролита кровь юного Ди­
митрия? Шуйский сам, по известии о смерти царевича, был
69


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

послан от двора в Углич исследовать на месте дело, и его ра­
зыскания не оставили в нем ни малейшего сомнения в роде
и виновнике смерти; но истина не могла быть тогда гласною
точно так же, как и теперь. Оба князя не скрывают друг от друга
своей ненависти к Борису и потакают своим собственным чес­
толюбивым видам. Между тем народ волнуется и, не умолкая,
требует решения; Борис принимает наконец венец; патриарх
и бояре присягают ему, между ними Воротынский и Шуйский,
из которых последний отпирается уже от слов своих незадолго
им говоренных. Это введение немногими мощными очерками
ставит нас в самую середину событий, определяет характер
людей и заставляет ждать чего-то великого. Драматическое из­
ложение, в высшей степени мастерское, отличается сжатостью
и ясностию, богатством и быстротою.
Пять лет спустя открывается новая сцена в Чудовом монас­
тыре в Москве. Старый монах пишет при ночном светильнике
в своей келье летопись своего времени; в его же келье молодой
послушник, Григорий Отрепьев, спит и видит чудный сон ве­
личия и позора; проснувшись, он рассказывает его монаху. Пи­
мен успокаивает его, восхваляет мирную монастырскую жизнь
и горько сожалеет о том времени, в которое убийца занимаёт
престол. Юный Григорий жадно слушает рассказ о всех обсто­
ятельства Димитриевой смерти в Угличе. Что царевич был
умерщвлен по приказу Годунова, —это является несомненным;
царевич имел бы теперь девятнадцать лет, был бы ровесником
Григорию, в душу которого уже запала мысль, развившаяся
впоследствии. Эта сцена также ведена рукою великого масте­
ра; ее характеристическая истина, ее сила — поразительны.
Григорий убегает из монастыря и оставляет записку, в кото­
рой объявляет, что он будет царем на Москве; за беглецом от­
правляют погоню. Но он спасся в решительную минуту, когда
уже почти совсем погибал, присутствием духа и мужеством,
которые счастливо раскрываются в нем в начале его преступ­
ного предприятия. Он пробирается в Польшу, находит там себе
приверженцев и вооружается на поход в Россию. При царском
дворе Шуйский получает это известие через Афанасия Пушки­
на, который, в свою очередь, получил его из Кракова от своего
племянника Гаврилы Пушкина. Эти предки поэта непроизволь­
но примешаны им: они действительные исторические лица, яв­
ляющиеся в своем истинном виде. Эта важная великая новость
обсужена обоими боярами; образ их мнений враждебен царю.
Царь, страшный и жестокий, когда надобно опасаться за коро­
70


Отзыв иностранца о Пушкине

ну, является во всем прочем умным и добрым властителем, все­
ми силами заботится о благе государства и старается из своего
сына Феодора образовать достойного себе преемника. В то вре­
мя когда он рассматривает с ним карту России и заставляет его
объяснять ее себе, Шуйский приносит ему известие о появле­
нии в Польше мнимого Димитрия и об его приготовлениях
к походу; царь смущен и встревожен, —он повелевает бдитель­
но сторожить польскую границу и горько жалуется на свою не­
чистую совесть, на тяжесть властительского жребия.
Лже-Димитрий привлекает к себе несколько человек русских;
Гаврила Пушкин и юный князь Курбский пристают к нему; но
главная его опора — поляки, которым он обещает ввести в Рос­
сию латинскую церковь. Мало того: полька должна разделить
с ним престол, прекрасная Марина, дочь воеводы Мнишка.
Сцена их тайного свидания выше всех похвал. Здесь Пушкин
равняется с величайшими поэтами мира. Из глубочайшего, чи­
стейшего источника почерпнута эта сцена: отважный самозва­
нец, умевший обмануть вельмож и целый народ, добровольно
открывает перед любимой девушкой обманщиком и хочет, что­
бы она любила в нем того, кто он есть действительно. Но лю­
бовь его сердца не находит себе отзыва: Марина соглашается
на обман только на том условии, что он увенчается достижени­
ем трона. Новый толчок стремлению самозванца! Вся эта сце­
на проникнута огнем могущественной страсти, сердечною, ис­
креннею преданностию и гордым честолюбием.
События быстро бегут одно за другим. Лже-Димитрий с вой­
ском вступает в Россию. Борис Годунов держит совещание в бо­
ярской думе. Патриарх в благоуханной речи советует торже­
ственно перенести из Углича в Москву чудотворные останки
Димитрия, — народ познает тогда ясно, что его уж нет больше
в живых. Шуйский возражает тем, что эта торжественная цере­
мония возбудит еще большее волнение в народе. Все это толь­
ко увеличивает внутреннюю тревогу царя, который, однако ж,
не забывает подумать о нужных распоряжениях к войне.
И действительно, войска Лже-Димитрия, несмотря на лич­
ную его храбрость, разбиты полководцами Годунова; но победа
на поле битвы уже ничего не решает больше, —народы отпа­
дают, города отворяют ворота, войска передаются новому госу­
дарю.
Тревожимый извне, потрясаемый внутри, царь внезапно за­
болел и, предчувствуя свой конец, изъявляет желание наедине
поговорить с сыном. Не скрывая от сына злодеяния, которым
71


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

достиг престола, он утешается тем, что сын, наследуя отцов­
ский престол, не наследует отцовского греха. Нежнейшие оте­
ческие заботы, глубочайшая царственная мудрость высказыва­
ются в прощальных словах Годунова. Он передает корону сыну;
бояре клянутся юному царю в верности, и Борис умирает.
Лже-Димитрий, когда передался ему полководец Басма­
нов, начальствовавший войсками Феодора и обольщенный Гав­
рилой Пушкиным, окончательно восторжествовал; речь по­
следнего, произнесенная на площади, привлекает к самозванцу
народ московский, и Димитрий провозглашен царем. Дети Го­
дунова, юный свергнутый царь Феодор и сестра его Ксения,
показываются за решетчатым окном своей темницы; народ
изъявляет некоторое сожаление о них, но это сожаление только
ускоряет их смерть: четыре боярина проникают в темницу, —
слышен крик, — выходит боярин Масальский и объявляет, что
узники отравили сами себя ядом. «Что же вы молчите? — вос­
клицает он народу. — Кричите: да здравствует царь Димитрий
Иоаннович!» — Народ безмолвствует...
Так заключается драма, заключается величественным впе­
чатлением, в котором сосредоточивается вся сила совершив­
шегося и в котором таится предчувствие новой Немезиды для
нового преступления. Поэт разоблачил перед нашими взорами
мировую судьбу. Борис, способный и достойный царствовать,
достигает престола посредством преступления и торжествует
над утратившим силу правом; тщетно надеется он превратить
свои достоинства и заслуги в право и злоприобретенное пере­
дать любимому сыну как честное наследство. Из самого пре­
ступления развивается месть; но не истина, не право низверга­
ет его, а новый обман, который ясен ему самому как обман.
Поддельный вид права уже достаточно силен для того, чтобы
уничтожить злоприсвоенное владычество. История не всегда
так свершает свой суд; наши глаза часто едва-едва могут сле­
дить по рядам столетий за Немезидою; но те моменты истории,
в которых суд свершается так же быстро и так же явственно,
как здесь, они-то и заключают в себе то, что мы зовем трагиче­
ским. Катастрофа Бориса Годунова, которую поэт имел полное
право отодвинуть за кончину самого Бориса до решительной
гибели всего царского рода, сама собою переплетается с судь­
бою Лже-Димитрия; но из этих двух трагических ветвей яв­
ственно преобладает первая как большей определенностью,
так и большим обилием содержания, — и выбор Пушкина до­
казывает всю глубокость его гения, который был притом столь
72


Отзыв иностранца о Пушкине

могуществен, столь богат, что смог изобразить во всем досто­
инстве и второго представившегося ему героя
Распределение сцен, на которые распадается вещество дра­
мы и диалог, можно назвать в высочайшей степени мастерски­
ми. Поэт строго держится истории, но это нисколько не меша­
ет ему везде удерживать в виду его драматическую задачу. Это
произведение имеет большие исторические пробелы и ни од­
ного драматического; противоположности, которые без всякой
натяжки, без всякого искусничанья выходят из самого дела,
в строгой диалектике сменяются и поборают друг друга; участие
и интерес ни на минуту не охлаждаются во все продолжение
развития до конца. Обрисовка характеров столько же зрела,
сколько разнообразна; первым появлением, первыми словами
лица живо обозначены и твердо поставлены. Властитель, боя­
ре, духовенство, народ — все являются в их действительном
различии; кисть художника равно сильна, равно верна в изоб­
ражении как многоличного народа, так царя и патриарха, как
католического, так и греческого монаха, как честолюбивой
польки, так и кроткой царской дочери; пылкое геройство, осто­
рожная политика, пламенная страсть, священное бесстрастие
и простота — все является в своем истинном виде, все выгова­
ривает свое сокровеннейшее, отличительнейшее существо. Это
разнообразие, в котором каждый образ является характеристи­
чески отдельным, есть существенный признак драматического
поэта; мы еще больше будем удивляться драматической силе
гения Пушкина, если примем в соображение те малые, ничтож­
ные средства, которыми он достигает своих целей. Здесь Пуш­
кин является мастером первого разряда: все у него сжато и ярко,
определенно и быстро, ничего лишнего, ничего растянутого;
нигде поэт не вдается в заманчивые отступления, которые так
часто врываются в драматические произведения и думают
оправдать себя названием лирических мест. Точно так же рав­
номерность десяти- и одиннадцатисложного (шестистопного)
ямбического стиха, управляемого искушенною рукою мастера,
нигде не прерывается лирическими строфами, а иногда пере­
ходит, где говорит народ, в безыскусственную простую прозу.
Для русских трагедия Пушкина имеет еще то преимущество,
что она в высочайшей степени, если так можно выразиться, на­
сквозь (durch und durch) национальна. Если в драму входят
и другие народы, и по мере своих отношений в их истинном,
неурезанном виде (особенно немцы должны быть благодарны
за почетное упоминание о них), то все-таки дело России без­
73


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

условно овладевает всем участием. Мы, иностранцы, мы чув­
ствуем биение русского сердца в каждой сцене, в каждой стро­
ке. Видя такое прекрасное соединение величайших даров, мы
не можем не удивляться и не сожалеть, что Пушкин создал
только одну эту трагедию, а не целый ряд, тем более что истин­
ный драматический талант по своей натуре плодоносен и обык­
новенно порождает легко и много. Если бы Пушкин прожил
долее, то он, может быть, еще больше свершил бы в этом на­
правлении; но различные условия определенных временных
отношений могли быть причиною, что поэт, избегая слишком
большого ограничения, изливает свою драматическую силу
в произведения других, более свободных родов поэзии.
Драматические сцены. Сцена из Фауста —особенно досто­
примечательна, потому что мы видим, что Пушкин и эту вели­
кую идею лелеял в своем художническом духе и по данной
пробе мы смело говорим, что он мог бы с успехом продолжать
этот труд. «Пир во время чумы» — чудная ночная сцена, напи­
санная Пушкиным в подражание английскому поэму Вильсо­
ну и отличающаяся легкотекущим, чистым выражением. Две
сцены «Моцарт и Сальери» имеют своим содержанием извест­
ное предание о заказе «реквиема» и мнимое отравление Мо­
царта, приписываемое ревнивой зависти Сальери; драматизировка отличается свежестью, жизненностью, сжатостью.
«Скупой рыцарь», три сцены из английской драмы Ченстона, которую Пушкин имел намерение вполне передать на рус­
ский язык *.
Второй том содержит в себе повествовательные стихотво­
рения, существенно различающиеся по духу и характеру. Здесь
входим мы то в мир волшебных обаяний, то в мир преданий
и истории, то в современный быт, в какое-нибудь приключе­
ние из этого быта, основанное на созерцаниях и впечатлениях,
собранных поэтом в его странствованиях по России, в которых
он проникал даже до земель турецких. Дадим о них отчет.
«Руслан и Людмила». Волшебная сказка в пяти песнях и пер­
вое большое произведение, на котором Пушкин испытал свою
* Не можем не заметить здесь, что Пушкин обманул нас, назвав
это превосходное произведение переводом. Это одно из самых
лучших, из самых зрелых его созданий, являющее собою, не­
смотря на свою краткость, совершенно замкнутое целое, целое
в высшем смысле этого слова. Варнгаген был также обманут
и прошел мимо этого произведения, не обратив на него должно­
го внимания. — От перев.

74


Отзыв иностранца о Пушкине

силу. В книге Кёнига сказано, что это произведение в духе
Ариоста и есть следствие систематического изучения итальян­
ской поэзии, хотя оно совершенно самобытно и не выходит из
героического времени России; мы не будем противоречить
и спорить, скажем только, что мы бы желали знать, на каких
достоверных фактах основывается предположение, что это
произведение было плодом итальянских изучений поэта. Если
это предположение есть не больше, как догадка, то мы не хо­
тим принимать его в соображение и тем более будем держаться
присовокупленного к этому предположению примечания, что
поэт здесь не выходит из сферы русской сказочности, русского
героического времени. Кроме того, это произведение отличает­
ся необыкновенною прелестью рассказа, необыкновенною увлекательностию: везде соблюдена свежесть и краткость выра­
жений. Пушкин нигде не изменяет себе: можно сказать, что все
его умышленные замедления не замедляют, а, напротив, содей­
ствуют ходу действия; что проселочные, пробиваемые им тро­
пинки скорее доводят до цели, нежели большая дорога. Но
в этой сказке напрасно бы мы стали искать высшей, организо­
вавшей себя идеи; она имеет только одно чисто фантастиче­
ское содержание, и при всем ее достоинстве в этом роде мы
должны сознаться, что в ней Пушкин не является еще в своем
могуществе.
«Кавказский пленник». Здесь поэт вводит нас в среду одного
из диких, непокорных племен Кавказа. Черкесы праздно сидят
при лунном сияньи на порогах своих саклей; они говорят меж­
ду собою о своих прежних битвах, о своих конях, о своем ору­
жии, о своих набегах и о ласках чернооких пленниц. Вдруг
является пред ними на коне черкес, влекущий на аркане плен­
ника, русского! Истомленный, недвижимый и бесчувствен­
ный, как труп, лежит пленник, которого окружила дикая тол­
па. Спустя довольно долгое время пленник очнулся и находит
себя в оковах, среди высоких утесов. Горько вспоминает он об
оставленном им свете: он находил в нем только одни разочаро­
вания, он хотел сбросить с себя оковы сует, и вот теперь очу­
тился в действительных оковах! В тихую ночь посещает его
тайно юная черкешенка, утешает и освежает его; но и сами чер­
кесы не без участья к благородному юноше. Изображается
жизнь черкесов, их воинственная отвага, их дикие нравы и кро­
вавые празднества. Черкешенка признается русскому в своей
любви; она хочет, чтобы он забыл об отечестве и принял бы
взамен ее сердце. Но он не может отвечать ее склонности; в его
75


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

груди, где живет другой образ, погас пламень страстей; он не
может любить черкешенку, потому-то в ответ на ее любовь нуж­
на любовь высочайшая, чистейшая. В скорби и страстном том­
лении бегут дни и ночи; черкесы уезжают на новые набеги; их
воинские приготовления и потом песни девушек ободрили
пленника; в него запала мысль о побеге, но нет надежды испол­
нить ее. Черкешенка, жертвуя своим желанием желанию воз­
любленного, помогает ему; она приносит пилу и кинжал; оковы
падают; она провожает его до реки, за которую пленник будет
в совершенной безопасности. Ее слезы при расставаньи и ее
горячие объятия пробуждают, наконец, в юноше страсть; он
умоляет ее бежать с ним вместе и разделить с ним участь жиз­
ни; она отказывается; он бросается в реку, но еще не достигнув
противоположного берега слышит шум падения, — он понял
все... Бросив прощальный взор назад, он продолжает дальше
свой путь и рано утром достигает русских форпостов.
В этой простой истории высочайшее достоинство составля­
ет самый рассказ. Описания природы и нравов полны жизни;
все изображения представлены не в холодном рассматрива­
нии, а в кипящей страсти, в самом ходе действия. Целое явля­
ется в какой-то дикой мрачности, в неверной мгле ночи. Речи
девушки и юноши исполнены трогательной сердечности. В за­
ключении, к которому спешит полное чего-то тоскливого дей­
ствие, поэт заставляет нас почувствовать истинное освобожде­
ние, в котором победоносно принимает участие павшая за него
жертва.
«Бахчисарайский фонтан». Пребывание поэта в Крыму по­
дало ему повод художнически воссоздать местность и древнее
предание этой страны. Бахчисарай был резиденциею крым­
ских ханов, которые часто распространяли непостоянные гра­
ницы своих владений то на счет Руси, то на счет Польши. Хан
Гирей в одном из своих набегов на Польшу похитил прекрас­
ную дочь одного польского магната и отвез ее в свой гарем; но
тщетно страсть его ищет внимания пленницы. Прежде страст­
но любимая им невольница, черкешенка (грузинка) Зарема,
видя себя брошенною, предается бешеной ревности к своей
мнимой сопернице; отважная и быстрая в кровавом решении,
она умерщвляет Марию. Погруженный в мрачное уныние, хан
посвящает в память невинно умерщвленной фонтан в тихом,
пустынном уединении своего сада. Это —фонтан слез. При егото немолчном говоре предается он унылым воспоминаниям.
Рассказ отличается необыкновенною прелестью: очарователь­
76


Отзыв иностранца о Пушкине

ные описания татарских нравов и пение невольниц, сокровен­
ная внутренность гарема, особенно же чудесное изображение
женской красоты и дыхание любви, овевающее целое.
«Братья-разбойники». На Волге кочует шайка разбойни­
ков; стихотворение открывается изображением их пестрой
сходки. Внимание обращается на нового пришельца, который
рассказывает свою историю. Два брата, в начале жизни бро­
шенные в мир без опоры, без страха решаются силою добыть
лучшую участь: они грабят и бьют и ведут разгульную лесную
жизнь. Но наконец их схватили и заковали в цепи. Младший
брат, имевший более нежное, более слабое сложение, заболел;
страшные образы совершенно возмутили его воображение.
Старший, умерший для всякого другого человеческого чув­
ства, лелеет в душе самую нежную братскую любовь. Больной
выздоровел при его попечениях, и оба брата начали помыш­
лять о побеге. Он удался им вследствие отважного решения
и мужественного выполнения. Снова запировали они в люби­
мых лесах, недолго, однако ж: младший вновь занемог и умер.
Все, что еще было живого в оставшемся брате, умерло — и ду­
ша его совсем окаменела; только иногда руки его щадят седины,
ему страшно резать старика, он помнит, как страшно в горя­
чечном бреду брат его каялся в смерти давно зарезанного ими
старика. Разбойник оканчивает свой рассказ — и свирепый
лик его оросился слезами. Товарищи упрекают его: «Что вспо­
минать о мертвых? Мы живы: станем пировать!» —восклицают
они. Чаша с вином ходит из рук в руки, и все предается буйно­
му пированию. В их сердце, заключает поэт, дремлет совесть:
она проснется в черный день! Через эти простые слова жесто­
кая оцепенелость разбойничьих душ, которая, по-видимому,
одержала было победу, является побежденною; пример, так тро­
гательно и вместе так странно приведенный, ручается за всех
их. И легкое, хотя блестящее всею полнотою таланта произве­
дение этим веянием нравственного духа возносится до высо­
чайшей степени поэтической красоты.
«Цыганы». Степи Бессарабии служат сценою этому стихо­
творению, которое, как бурное, тучами покрытое небо, дико
и страшно облегает ужасный ландшафт. Молодая цыганка Зем­
фира, возвращаясь с ночной прогулки, приводит с собою к ко­
чевой кибитке своего старого отца незнакомого юношу, кото­
рый, отвергнутый образованным светом, ищет убежища между
безродными полудикарями. Девушка выбирает его себе супру­
гом; он становится цыганом и называется Алеко. Грубая свобо­
77


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

да является во всей своей отталкивающей дикости и вместе со
всею своею прелестию, едва проникает сюда луч из образован­
ного мира, отгул из далекого римского времени, вещающий
о первобытном варварстве этой страны. Необузданность нра­
вов проявляется в порывах и волновании страсти: Земфире
надоедает муж; молодой цыган во всей силе молодости и све­
жести приобретает любовь ее. Возникновение и развитие стра­
сти Земфиры поэт выразил в песни, которую она поет, песни,
исполненной буйного пламени. Эта песня возбуждает бешен­
ство в Алеко, и его ревность уже не находит успокоения. Он
прокрадывается за подругой, ускользнувшей от него ночью,
находит ее и молодого цыгана в упоении любви и закалывает
их обоих. Умирая, Земфира еще утешается своей любовью.
Старик-отец и все цыганы приходят туда же. Казни не назна­
чено для Алеко, но он не должен более оставаться с ними; ему
должно возвратиться в свет, который он оставил и которого
требования и предрассудки он забыть не может. Цыганы соби­
раются в дорогу и идут далее. Эта поэма есть одно из самых
могущественных и самобытных произведений Пушкина; она,
вероятно, основывается на каком-нибудь истинном происше­
ствии, да и догадка, что в цыганском имени Алеко поэт хотел
намекнуть на свое собственное, может быть, достоверна. Целое
ведено рукою мастера и в сильнейших местах имеет совершен­
но драматический характер. С каждою строкою действие воз­
растает; как страшная буря, с шумом проносится свершившее­
ся, оставляя за собою ночь и безмолвие.
«Граф Нулин». Имя значением показывает пустоту героя
(обычай, у нас довольно уже устаревший). Приключение, ко­
торое оканчивается стыдом героя, рассказано в увлекательных
стихах в сатирическом духе. Соблазнительное содержание
поэт умел облечь в комическую грацию. Особенную занима­
тельность, без сомнения, получает это стихотворение для тех,
которые могут следить за его намеками на известную действи­
тельную жизнь.
«Полтава». Стихотворение в трех песнях с историческим
содержанием, прекрасно организованное, выполненное рукою
твердою, отличающееся доконченным совершенством стиля.
Малороссийский вельможа, один из богатейших и могуще­
ственнейших в своем краю, не может забыть оскорбления, на­
несенного ему его дочерью. Прекрасная Мария, руки которой
домогались благороднейшие и богатейшие юноши, предалась
старому хитрому Мазепе и ушла с ним из отцовского дома.
78


Отзыв иностранца о Пушкине

Оскорбление состояло только в ее хитрости и бегстве, ибо она
сделалась уважаемою супругою Мазепы и пользовалась его
полною доверенностию; если уж она могла полюбить седого
хитреца, от его открытое сватовство при его сане, славе и бо­
гатстве, вероятно, не встретило бы отказа *. Эти обстоятельства
заставили отца затаить злобу, и мирные отношения, по-види­
мому, продолжались. Мазепа между тем забыл благодеяния
России, замыслил преступный план возвысить Украину на
степень самобытного государства. Для этого нужна ему была
помощь шведов, и его обещания убедили Карла XII обратиться
с войском в эти отдаленные страны. Между тем Мазепа испы­
тывал расположение в своих собратьях по войне и по проис­
хождению и даже столько обнаружил себя перед своим тестем,
что тот уже не мог сомневаться в его измене. Кочубей, который
хочет остаться верным царю и отмстить Мазепе, извещает Пет­
ра Великого о том, что заготовляется в Украине. Но царь пола­
гается на верность Мазепы, принимает донос за клевету и пре­
доставляет гетману наказать клеветника. Мазепа уверяется
вновь в любви своей супруги, и когда та объявляет, что он до­
роже ей и родителей и всего, то его уже ничто не удерживает,
и он осуждает на казнь своего тестя. Мария, до сих пор оста­
вавшаяся в неведении, потом вдруг испуганная словами своей
матери, возвестившей ей истину, прибегает, но уж слишком по­
здно, на место казни. Все уже свершилось. Она сходит от того
с ума и пропадает. Между тем замышленное дело подвинулось
вперед. При приближении шведов Мазепа объявил своей отпа­
дение от царя и соединился с Карлом XII. Но восстание не
было всеобщим, и Мазепа не мог доставить своему новому со­
юзнику столько сил, сколько обещал. Сражение при Полтаве
разрушает все предприятие. Мазепа должен разделять с ранен­
ным шведским королем жалкое бегство. Вблизи Днепра для
краткого отдыха делают они привал на чистом воздухе у одно­
го хутора, в котором Мазепа узнал прежнее жилище Кочубея
и Марии; она сама является перед ним и раздирает его сердце
словами любви и безумия. Но должно бежать; король зовет —
и Мазепа скрывается с ним, навсегда покидая родину.
* Здесь Варнгаген не так понял содержание «Полтавы»: Мазепа
сватался, и самое сватовство его оскорбило родителей Марии.
Побег ее был следствием отказа Мазепе... Вообще видно, что
Варнгаген изучал это великое произведение с меньшим внима­
ние, нежели другие. — От перев.

79


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

История и предания счастливо соединены здесь между со­
бою. Герои и главные происшествия изображены в их истори­
ческой истине; военные события представлены в живой оче­
видности. Всего удивительнее выведен характер Марии,
своенравие и сила ее страсти, ее упорное постоянство и потом
вновь пробужденная во всем могуществе дочерняя любовь
и отчаяние. Здесь также в главных местах все становится дра­
матическим, и Пушкин здесь снова показывает, какой богатый
элемент лежал в нем для этого рода произведений. Рассказ
о казни Кочубея мучительно действует на душу своею ужас­
ною подробностию, но общее впечатление, производимое им,
поэтически высоко; сверх того, на нас утешительно здесь дей­
ствует мысль, что чем медленнее идут роковые приготовления,
тем больше времени остается для избавителей. Многие отдель­
ные черты отличаются высочайшею художественною красо­
тою; вся поэма в высшей степени богата свежими оборотами,
сильными положениями и полными жизни образами.
При конце поэт бросает взор после протекших ста лет на
сцену этих ужасных событий. Окруженная высокою славою,
сияет память Петра Великого; не забыт и Карл XII. Напрасно
вопрошают о гробе Мазепы; но, покрытые честию, возвышают­
ся гробницы Кочубея и его товарища Искры, верность кото­
рых узнана была слишком поздно. О дочери молчит предание;
разве только слепой украинский певец, бренча перед народом
о гетмане, упоминает кстати и о грешной дочери Кочубея. Так
поэт умел и здесь вывести нас, наконец, из мрака ночи в об­
ласть дня и отголоском свершившихся деяний намекнуть на
верховное правосудие, которое является и здесь также во всем
своем художественном достоинстве.
«Домик в Коломне». Наскучив писать все четырехстопными
ямбами, что для всех возможно, поэт избирает более трудный
размер стиха, итальянские октавы. Здесь, в сорока великолеп­
ных стансах, изображает он комическое происшествие из низ­
шего круга.
«Анжело». Итальянский рассказ в трех отделениях в алек­
сандрийских стихах. Содержание этого рассказа часто служило
предметом для драм. Пушкин переходит иногда здесь совер­
шенно в драматический род. Как ни тяжел размер александ­
рийских стихов, но и здесь и в этих тяжелых александрийских
стихах, веет дыхание поэта.
Вся сила, все богатство поэта развивается в полноте мел­
ких, преимущественно лирических стихотворений, составляю­
80


Отзыв иностранца о Пушкине

щих содержание третьего тома. Здесь Пушкин является пол­
ным властелином, в необозримом могуществе; здесь сверкают
самые яркие искры того пламени, который горел в сокровенных
тайниках его души. С первого взгляда ясно, что все воплощае­
мые им ощущения были прожиты им, что они или выражение
переворотов судьбы, или страдание и грусть мужественного
сердца, или бодрость и надежда сильной души. В веянии этих
ощущений дышит сам поэт, дышат его соотечественники, его
современники; он отыскивает в их груди самые сокровенные
струны, настроивает эти струны и ударяет по ним. Волнения,
которые темно и болезненно движутся и борятся внутри, осво­
бождаются очарованием его выражения и выпархивают на
свет, радостные и сияющие. Как глубоко, как могущественно
вскрыл Пушкин в своих песнях сердце своего народа, видно из
того, что эти песни проникли всюду в России, что они переле­
тают там из уст в уста и везде возбуждают восторг и вдохнове­
ние. Мало того, что они вполне удовлетворяют лирическому
чувству народа, они еще возвышают его требования и умножа­
ют его богатство новым поэтическим сокровищем; неистощи­
мо это сокровище: расточая его, не уменьшишь, а увеличишь
его богатство.
Прежде всего заметим разнообразие, в котором обнаружи­
вается здесь творческая сила поэта. От буйного вакхического
дифирамба, от возвышенной оды и унылой элегии до самого
простого напева, от дружеского послания до язвительной
эпиграммы, от пророческого восточного символа до песни, по­
священной минуте и случаю, — здесь собраны все формы. Лег­
ко, свободно бегут стихи и рифмы, никак не выступая, однако
ж, из строгих пределов строфы; ямбы и дактили чередуются
с трохеями; вместе с грациозными, легкими формами песни
теснятся стройные стансы, ловкие сонеты и тяжелые на подъем
ряды александрин. Содержание не менее разнообразно. Слава
творения, полнота природы, чувство любви и грустного поры­
вания, величие России, обманы жизни, страдание отречения
и отчаяния и потом снова утешение в дружбе и в искусстве,
свобода мысли и упоение насмешки, — все эти внутренние дви­
жения и чувствования просветляются в груди поэта и стано­
вятся отрадными, примирительными образами.
Великое созерцание природы лежит в основании всех его
стихотворений, оно просвечивает сквозь все переливы ощуще­
ний и дает им тон и выражение. В дивно прекрасных строфах
«К морю» как будто воздымается во всем своем великолепии
81


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

эта свободная стихия, с которою так тесно связаны вдохнове­
ние и грусть души, порывающейся в даль; они намекают на
гробницу Наполеона и на песни Байрона, которого образ мощ­
но очерчен в образе моря, и наполняют нашу душу грустию са­
мого поэта, отрывающегося от любимого им берега. Жалобы,
исторгаемые из души поэта разлукою и одиночеством, вос­
поминания об обольщениях и утратах жизни, думы и мечты
в дороге, при случайных встречах, — все это гармонически пе­
ремешано с образами природы; у него равно художественны:
и лист запоздалый на ветке, и одинокий звук, раздавшийся
в зимнюю ночь, и опоясанный облаками Кавказ, и зеленое мо­
ре степей.
Беспрерывно испытывая в своей собственной жизни все го­
рести и страдания человеческого жребия, он умеет также пере­
носиться в положение другого, совершенно забывать себя
в нем и сочувствовать его участи; и нигде это сочувствие не вы­
ражалось с такою силою, в такой истине, как в элегии Пушки­
на на умиляющую смерть Андрея Шенье. Песни, посвященные
друзьям, исполнены нежной, искренней сердечности, теплых
воспоминаний и бодрого упования; вообще дружба является
у него на первом плане и в мощных чертах; самая любовь усту­
пает ей, по крайней мере по живости выражений. Пушкин, ка­
жется, охотнее выражает сцены страсти в своих поэмах, неже­
ли в лирических формах. В несравненной песни «Талисман»
ревность потеряла всю свою жесткость в очаровательном бла­
гозвучии переливающемся в этих музыкальных строфах, могу­
щих выдержать всякое состязание с звуками языков южных.
Не борьба и не страданья любви, а уж полное удовлетворение
и блаженство любви выговорено поэтом в его дивном сонете
«Мадонна», где он сознает, что осуществилось все, к чему по­
рывалась душа его, что он владеет тем, что было единственным
его желанием. Светлое сознание блаженства, данного ему суп­
ругою, тем трогательнее, что несчастные враждебные события
возмутили впоследствии это чистое счастье.
Но поэт в своих отношениях к людям, к свету не мог пре­
дохранять себя от внутренней дисгармонии, — и эта дисгармо­
ния прорывается у него в резкой, в горькой насмешке, в гневе
и гордости. В сонете, в котором он обращается к самому себе,
«Сонет к поэту», выражена вся свобода его самостоятельного
духа, все величие его, вся сила его смелого презрения. «Презри
толпу! — восклицает он. —Ты царь —живи один; ты худож­
ник — будь доволен в самом себе и самим собою, и если ты до­
82


Отзыв иностранца о Пушкине

волен, то пусть люди поносят тебя, пусть они забудут тебя».
Что это чувство было истинным, было всегдашним чувством
Пушкина, в этом свидетельствуют множество других мест в его
произведениях и целая жизнь его, бывшая всегда выражением
души мужественной, души свободной, непреклонной.
Его воззрения на политические современные дела исполне­
ны величия и благородства, всеобъемляющей дальновидности,
зрелого сознания, кроткой теплоты при мысли об общем благе,
высокой любви к родине. Ни один поэт в мире не воспел так
достойно смерть Наполеона, как Пушкин; ни одно стихотворе­
ние на эту тему не может равняться с пушкинским в выспрен­
ности и богатстве содержания. Он изображает в гениальных
чертах все величие павшего героя и, объявляя его тираном, не
понявшим свободы и народов, не постигшим русских, он воз­
браняет всякий укор против того, кто так величественно иску­
пил свои заблуждения; в заключение поэт призывает славу на
главу того, кто воззвал русский народ к высшему развитию,
кто из мрака ссылки завещал миру вечную свободу. — Еще за­
мечательнее, еще значительнее два другие стихотворения
Пушкина, принадлежащие ко времени последней польской
войны. Поэт подчиняет в этих стихотворениях вопрос о сомни­
тельной во всяком случае свободе отдельного племени друго­
му высшему вопросу —об общем назначении славянских на­
родов. Здесь он весь русский, пламенеющий за свое отечество,
торжествующий победу, требующий покорности, но не в позор
и рабство, а в осуществление закона высшей власти, для общей
славы и процветания. Все негодование его падает на чужезем­
ных клеветников и врагов России, для которых непонятен
и чужд этот спор славян между собою; он зовет их снова на
знакомые им снежные равнины, он обещает, что есть еще и для
них место среди гробов, им не чуждых. Поэт всегда принадле­
жит своей родине, и когда его соотечественники бьются и про­
ливают свою кровь, он имеет полное право желать им победы
и славы; он расточает все богатство своей силы представивше­
муся ему мгновению, дает ему столько, сколько оно может
принять; даже и то, что не может быть принято этим мгновени­
ем, что выпадает из него, столько же служит к изображению
истины, сколько и то, что действительно относится к нему. Но,
отбросив в сторону все эти рассуждения, мы должны сказать
об упомянутых нами стихотворениях, что они, рассматривае­
мые с художественной точки зрения, принадлежат к самым
лучшим стихотворениям Пушкина. Они стремятся в порывах
83


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

высокой страсти, в огненном выражении, в величавых, иногда
диких, иногда странных образах, и неодолимо увлекают с со­
бою участие и душу читателя. —Третья, замыкающая этот ряд
песня «Пир Петра Великого» должна покорить все сердца по­
эту, который здесь с мыслию высокой, столько же русской,
сколько и общечеловеческой, воплощает в могущественней­
ших, в трогательнейших образах торжественный акт прощения
и примирения и рассыпает эти образы в формах быстрой, ми­
лой, веселой песни. Никогда еще такое духовное благородство
и величие не соединялись так счастливо с высоким даром муз,
как в этой песни. Эта одна песня может служить ручатель­
ством, что русская поэзия может смело поставить себя наряду
со всякою другою поэзиею, достигшею до высочайшей степени
развития.
Нам обещаются еще три тома, которые будут содержать
в себе еще новое большое количество мелких стихотворений,
повести в прозе, из которых, как говорят, особенно замечатель­
ны «Станционный смотритель» и «Капитанская дочка»; далее
«Историю Пугачевского бунта» и, может быть, еще другие ис­
торические отрывки. Мы не можем теперь ничего сказать о том,
как важны труды Пушкина, которыми он готовился в послед­
нее время своей жизни к сочинению истории Петра Великого.
Биография Пушкина, которая бы открыто и благородно из­
ложила все его отношения и события его жизни, была бы бога­
тым подарком, заслуживающим полной благодарности; но в на­
стоящее время едва ли можно ожидать ее. Пусть между тем его
соотечественники собирают все, относящееся к его жизни,
и заготовляют материалы, которыми воспользуются будущие
поколения. Память о жизни великого человека дорога и свя­
щенна для благородных наций, и мы видим, что те народы, ко­
торые заслуживают это название, старались хранить в памяти
не одни политические дела и военные подвиги, но и события
литературные, и тихую жизнь частного человека.
(Berliner) Jahrbücher für wissenschaftliche Kritik


ПЕСНИ РУССКОГО НАРОДА,
изданные И . Сахаровым. Пять частей.
Санкт-Петербург, 1838—1839

недавнего времени у нас в литературе только и толка, что

С о русской истории. По крайней мере, в толках и словопре­
ниях о русской истории видна еще какая-то жизнь, заметно
еще какое-то движение нашей в глубокую летаргию погружен­
ной словесности. Бедная литература наша или молчит, или
громко, протяжно зевает, и если иногда спросонья, большею
частию в бреду, проговорит словечко, так уж это наверное: «Варяго-руссы», «Норманны», «Несторова летопись достоверна»,
«Несторова летопись недостоверна», «Несторова летопись от­
носится к XII», «Несторова летопись относится к XIV столе­
тию» и т. д. Где же результаты? К чему же все это ведет? Пока
ни к чему: все ограничивается одними пустыми спорами, одни­
ми педантическими ссылками на источники, из которых ниче­
го не вытекает, переливанием из пустого в порожнее. Большая
часть наших ученых (особенно ученых по части русской исто­
рии) не отличается излишнею добросовестностию: вся их уче­
ность заключается большею частию в знании наизусть несколь­
ких имен, нескольких отдельных фактов без смысла, у иных
даже только в нескольких напрокат взятых фразах и в высших
взглядах с домашнего курятника. Всем этим сором и мусором
они без милосердия пылят в глаза всякому, кто хоть скольконибудь подобросовестнее их, кто дерзнет сделать им хоть ка­
кое-нибудь возражение. Впрочем, и из добросовестных-то не­
много таких, которые бы шли дальше мертвой буквы, которые
бы с живою жизнию в собственном духе искали живой жизни
и в предмете своего изучения. Как не могут по сю пору догадать­
ся, что знать множество фактов и не знать их смысла, их духов­
ного значения — не составляет еще ровно ничего? К чему весь
этот хлам, состоящий из одних пустых названий? Убудет ли
меня, если ветер свеет с моей памяти одно из этих пустых на­
званий? — прибудет ли меня, если в мою память совершенно
произвольно, совершенно случайно забредет какое-нибудь но­
вое имя? Одним бессмысленным фактом больше, одним бес­
85


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

смысленным фактом меньше, —скажите, Бога ради, не все ли
равно?.. Мы этим нисколько не думаем отвергать важность
фактического изучения предмета, — о, напротив! Мы глубоко
сознаем всю его важность, всю его необходимость; мало того,
мы скорее станем под знамена тружеников, пересыпающих
с самою наивною, с самою нежною заботливостию архивную
пыль, нежели пристанем к партии пустозвонных фразеров, ко­
торые под руководством какого-нибудь заморского фигляра,
выучившись ходить на ходулях, думают, что их все принимают за
неизмеримых великанов, что они обозревают всю поднебесную.
Мы нисколько не восстаем против основательного и подроб­
ного изучения фактов, — это была бы вопиющая нелепость, —
нет! Изучение фактов должно входить в состав полного изуче­
ния; фактическое знание есть сторона, ступень, момент, если
позволено нам будет употребить это слово, полного знания.
Внешнее в предмете есть откровение внутреннего, органиче­
ское проявление существа предмета, — и наоборот: все то, что
не имеет внешние стороны, не существует, и потому очень ес­
тественно не может быть предметом никакого знания. Всему
своя граница. Только живое «объятие» предмета в его целости
есть истинное знание; все прочее — или фраза, произвольная
идея, родившаяся Бог знает как и вследствие чего в праздной
голове, — или совершенно бессмысленное блуждание в дрему­
чем лесу случайных явлений, остающихся всегда чуждыми,
всегда темными для скитальца, потому что сквозь внешнюю
оболочку для глаз его не сияет проявляющееся в ней существо.
Обращаюсь к вам, велеречивые мужи, к вам, умеющим так
красно и так звонко рассуждать и о том, как далеко и широко
раскинулась Россия, и о том, что в ней великое, или, говоря
вашим фигуральным языком, несметное множество народов,
и о том, что на ее необъятном горизонте поднялась уже пур­
пурная заря, чреватая великолепнейшим, ослепительным солн­
цем, и проч. и проч., —обращаюсь к вам, мужи, умеющие так
мастерски облекать свои лица в смиренномудрое выражение,
так строго хмурить брови и собирать частые складки на лбу,
умеющие с такими оскорбительным цинизмом твердить всем
и каждому: «Надо трудиться, не жалеть сил для нашей матушки-Руси; фактов, фактов побольше, поближе узнать наш пра­
вославный народец» и проч. и проч., — и, увы, доказавшие на
самих себе, как иногда бывает справедлива поговорка: не все
то делается, что говорится; обращаюсь и к вам, добрые труже­
ники с самодовольными лицами, наглотавшиеся всякого сорта
86


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

пыли и потому начиненные самой прочной, как вы говорите,
ученостью: скажите, знаете ли вы, что такое эта Русь, о кото­
рой вы так много твердите?.. Или нет, мы не так сделали во­
прос, — мы уже должны были угадывать, что вы заранее, бро­
сив на нас грозный взгляд, скажете без запинки, что знаете Русь
и что Русь вас знает, что вы тысячекратно повторяли это, что
вам странно, как можно сомневаться в вашем знании... Итак,
скажите лучше прямо, что такое Русь, что такое православный
русский народ, из каких стихий сложился его характер, какие
свойства составляют существо его духа, в чем проявлялась
жизнь его и что это за жизнь, как развивался он и в чем заклю­
чается его развитие? — О, если вы можете, то, Бога ради, отве­
чайте на эти вопросы! Эти вопросы задает вам ваша наука; от­
вечать на них вы должны по вашему призванию; не отвечать на
них было бы вам грешно перед самими собою, перед вашей на­
укой, перед вашим великим отечеством. Вы свободно возло­
жили на себя свою обязанность —так вы должны выполнять
ее. Не бросайте снова грозных взглядов, не указывайте на кни­
ги, книжки и статейки, пущенные вами в свет, — шутки в сто­
рону: эти великие вопросы, хотя и беспрерывно повторяемые
вами в тертых и пустозвонных фразах, никогда еще не были
даже и приблизительно решены; вы и не касались их, вы и не
стремились даже решать их. Не дерзая сомневаться в вашей
добросовестности, в вашей благородной готовности свято вы­
полнять долг своего призвания, мы должны невольно поду­
мать и сказать, что вы не умеете решить этих вопросов; а между
тем их решение, или, по крайней мере, стремление к их реше­
нию необходимо для вашей науки, так необходимо, что без
него она не может двигаться вперед, она теряет всякое значе­
ние, она совершенно бесполезна, совершенно пуста.
Неужли ваши бесконечные споры, не поведавшие еще по
сю пору ничего положительного, исчерпывают все дело? СлоХ
ва нет: было бы прекрасно, было бы очень полезно определить,
что такое Несторова летопись и меру доверия к ней, но разве
ваши противоречия об этом предмете примирены, сведены к од­
ному непреложному результату, и если вы даже в самом деле
достигли здесь до какого-нибудь результата, то разве в этом
заключается вся ваша наука? Неужли вы думаете, что изучать
русскую историю значит бросать бедных варягов из угла в угол,
на север и на юг, на восток и на запад, словом, всюду, где только
захочет погулять ваше воображение; строить самые фантасти­
ческие теории на этимологических созвучиях, на нескольких
87


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

словах, а иногда только на одном слове; дробить один народ на
множество совершенно различных народов потому только, что
он слыл под различными наименованиями; разыскивать, точно
ли такой-то и в такое-то время открыл такую-то рукопись,
и проч. и проч.? Правда, не должно упускать из вида и мело­
чей: они имеют свою относительную важность, они могут при­
годиться к делу. Но где же самое дело? Не пора ли уже, нако­
нец, подумать и о науке? Все то, что вы делали, или, лучше, что
вы наговорили, не может быть названо даже и заготовлением
материалов для науки... Боже мой! сколько нужно еще сделать
для того, чтобы разработать для нее вещество, очистить источ­
ники, из которых в ее жилы должны струиться жизненные
соки! Какое огромное поприще и как мало изыскателей оста­
вило на нем следы свои! Расчищен ли мусор, покрывающий
священные курганы древности? Отыскан ли таинственный
цвет папоротника, который должен навести на те места, в ко­
торых предки наши погребали богатство своей жизни? Осмот­
рены ли живые следы отживших поколений? Изучены ли дра­
гоценные памятники, в которых народ сам высказывал себя,
в которых трепещет, не потеряв нисколько своей свежести,
жизнь целых эпох, отделенных от нас веками, памятники, в ко­
торых дух народа, разливавшийся в бесконечном разнообра­
зии его быта, собрался и сосредоточился, и остался в них навеки
тем, чем он был в исчезнувшем моменте, — памятники, кото­
рые можно сравнить с теми очарованными карбункулами, в ко­
торых, как рассказывается в сказках, Соломон заключил сти­
хийных духов? Оценены ли критически государственные акты
и документы — самый верный, самый прочный источник для
истории, или, лучше, эти лживые факты, говорящие сами за
себя, являющиеся в своем собственном виде, не в бледных опи­
саниях, которые точно так же относятся к нам, как копии к ху­
дожественным произведениям? Собраны ли, употреблены ли
в дело описания, завещанные нам, потомкам, от грамотных де­
дов, в умах которых отражался весь их современный мир?
Исследованы ли и определены ли, как должно, все остатки ста­
рины, рассеянные в различных частях России? Наконец, где
полная, составленная сообразно с современными требования­
ми коллекция русских песень, в которых лицом к лицу являет­
ся нам вся наша Русь, разоблачается перед нами вся душа рус­
ского человека, в которых излился весь дух русского народа?..
Боже мой! неужли нелепые песенники, продающиеся на Тол­
кучем рынке и не имеющие цены выше гривенника, должны
88


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

заменять такую коллекцию?.. Это позор для нашей литерату­
ры! Нам должно быть стыдно не только перед теми европей­
скими народами, которые опередили нас в образовании, — нам
должно быть стыдно перед нашими меньшими братьями, перед
бедными чужеземными племенами славянскими. Посмотрите,
с какою заботливостию, с каким умением их ученые собирают
и издают народные песни; какой верный инстинкт руководит
ими, когда они, для того чтобы изучить жизнь народа, для того
чтобы узнать его физиономию и сохранить ее на веки веков,
для того чтобы понять смысл его истории, — с изумительным
рвением принялись изучать его поэзию... С какой любовью
прислушиваются они к отрывочным звукам, слетающим с бан­
дуры бродячего певца; с какой неутомимостию подбирают
и классифицируют они эти звуки, с каким искусством подме­
чают они тайное сродство их и с какою силою сливают их в це­
лые создания, в мощные потоки, светлые, прозрачные, в кото­
рых отражается живой лик народа!.. И это делается не в одном
каком-нибудь племени, может быть, настроенном на особен­
ный лад природою или обстоятельствами: нет, это делается
с равною силою и с равными успехами почти у всех славянских
племен, кроме разве тех, которые уже подгнили на своем осно­
вании, в которых иссяк жизненный источник. В самом деле,
какое очаровательное зрелище представляют с этой стороны
славянские земли? Несмотря ни на какие обстоятельства, их
обитатели упорно держатся своей народности и ищут жизни
не в смерти, не в мертвой букве, а там, где она кипит всею пол­
нотою своих сил, где она блещет самыми роскошными пере­
ливами своих цветов, откуда она веет вешней свежестию...
А у нас!., страшно подумать!.. Или в нашем глубоком народе,
в этом представителе всего славянского племени, в этом испо­
лине, одаренном необоримыми силами, не бил и не бьет родник
живой воды? неужли вся жизнь его была одним механическим
вырастанием и разрастанием? Но чьи же эти заунывные, обда­
ющие всю нашу душу каким-то особенным, русским, чувством,
эти милые, так нам понятные звуки? чьи эти напевы, то груст­
ные, то веселые, но больше грустные? чья душа разыгралась
в этих песнях удалых, молодецких? Из чьей же груди, глубокой
и мощной, пробились несдержимым потоком эти магические
песни? волны чьей богатырской жизни льются и переливают­
ся в этих простых, но Бог знает почему так сильно действую­
щих на нас звуках?.. О, они принадлежат той душе, которая
трепещет и поет, послушав их, которая, где бы ни была и чем
89


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

бы ни наполнялась, невольно отдается им, сливается с ними
и уносится их стремлением! о, эти звуки, эти песни принадле­
жат душе русской! в них жива наша Русь, в них скрыто ее горя­
чее сердце с целым морем его чувствований; в них заключи­
лись со всем своим богатством, со всей благовонной святостью
жизни различные эпохи, их породившие; здесь высказывается
весь русский человек со всеми своими страданиями и радостя­
ми, в своей определенности и со своим стремлением к опреде­
лению; в них отражается мощная, поразительная физиономия
великого народа во всей своей естественной красе, как создал
ее Бог!..
Так вот где родник живой воды. Что же никто не приходит
черпать из него? что же по сю пору не проторены дорожки
к нему, что же не обложены мрамором берега его? Или нет: за­
чем забираться со своими требованиями так далеко? Спросим,
почему по сю пору не разметаны пыль и сор, разбросанный
вокруг него временем и заграждающий к нему доступ? Вы,
добрые труженики, любители пыли, что это значит? неужли
эта пыль менее достойна вашего внимания, чем пыль архивная,
которую оспариваете вы у обитательниц подполья? Выйдите
из вашего душного заточения, выйдите под открытое небо, на
чистый воздух: здесь обновятся ваши истощенные силы, осве­
жатся ваши бледные лица; здесь солнце, в ваших кабинетах
тусклая лампа; здесь жизнь, в ваших кабинетах смерть и тле­
ние, здесь труд не изнуряет, здесь труд живит, и здесь он легок
и сладок, деятельность, не заключающая в себе никакого дей­
ствительного содержания, не перетирает саму себя, здесь она
беспрерывно наполняется вечно новым содержанием. Неужли
мы всегда должны довольствоваться безверными, неочищен­
ными отрывками, которые удастся нам случайно услышать
там и там? неужли навсегда только одни ямщики будут пред­
ставителями нашей народной поэзии? неужли всякий, кто за­
хочет упиться ей, должен для этого ездить по всему огромному
пространству России, по всем углам и закоулкам, и ловить пра­
вославного мужичка под веселый час? неужли всякий должен
повторять одни и те же труды? Кто из образованных русских
не захотел бы узнать поэзию своего народа во всей ее действи­
тельной целости? Но у всякого свое дело, свое призвание: все
не могут посвящать свою деятельность одному и тому же пред­
мету; требовать этого было бы нелепо. Собирать русские песни,
изучать их, критизировать, по крайней мере с исторической точ­
ки зрения, обязаны более, нежели кто-нибудь, занимающиеся
90


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

историею Руси: кто будет отрицать, что песни народа суть один
из самых важных, из самых существенных источников для его
истории? Скажем более: нигде народные песни не могут иметь
такого значения, не заключают в себе столько важности для
истории, как у нас. Славянские племена так бедны памятника­
ми другого рода, жизнь многих из них и теперь еще чужда все­
мирно-исторического прогресса; они все очень хорошо сознают
это и обращают все внимание на единственное выражение сво­
ей внутренней жизни — на песни. Русский народ был также
долго вне этого всемирно-исторического развития; до него так­
же долго не касались идеи, двигавшие человечество; он долго
зрел одиноко, замкнутый со всех сторон, и только готовился —
готовился тихо, едва заметно —к своему высокому назначе­
нию, в которое ввел его гений великого Петра. Только с Петра
возникла Россия, могучее, исполинское государство; только
с Петра русский народ стал нациею, стал одним из представите­
лей человечества, развивающим своею жизнию одну из сторон
духа; только с Петра вошли в его организм высшие духовные
интересы; только с него начал он принимать в себя содержание
развития человечества. А до Великого у нас не было ни искус­
ства в собственном смысле этого слова, ни науки. У нас нет го­
тических храмов, у нас нет ни произведений художнической
кисти, ни произведений резца, у нас не было музыки. Народ
еще не созрел тогда для таких проявлений своего существа: он
был весь погружен в естественную жизнь, которая может обна­
руживаться в естественной же, в наивной форме. Эта наивная
форма выражения жизни народной есть народная поэзия. В са­
мом деле, у нас очень мало предметов, непосредственно выра­
жающих натуру русского народа, и ни одного, который бы рав­
нялся в важности песням. Мы не говорим здесь об истории
в тесном смысле, о политических фактах, в которых также вы­
ражается, или, лучше сказать, проявляется жизнь народа: они
относятся к другой категории.
Вследствие всего этого равнодушие наших ученых к народ­
ным песням становится еще удивительнее, еще более заслужи­
вает укоризны. Нельзя, однако ж, сказать, чтобы не было совсем
никаких опытов собирать и даже изучать русские песни; но
сумма их так мала, так ничтожна, что она теряется в предмете
исследования, как капля в море. Здесь более прочих заслужива­
ют упоминания гг. Якубович и Калайдович, издавшие несколь­
ко поэтических песень, известных под именем песень Кирши
Данилова, в виде, хоть сколько-нибудь похожем на дело. Но
91


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

как они, так и все другие делали это не по сознанию достоин­
ства и важности созданий народа, а так, ради курьеза; они даже
и не предчувствовали в них поэзии, как они сами откровенно
сознаются. После того нельзя было бы и ожидать от них чегонибудь похожего на то, что было сделано у других славянских
племен; весь труд собирателей заключался только в том, что
они записывали слова и потом безо всякой связи, безо всякой
критики печатали их. Давно уже обещана нам большая, ученая
коллекция русских песень; взоры всех любителей народной
поэзии с ожиданием устремлены на г. Киреевского, — но он
медлит и медлит; его издание мелькает перед нами в туманной
дали будущего, как прекрасная мечта, к которой мы привязаны
даже и тогда, когда не совсем верна надежда на ее осуществле­
ние... Но кто может знать и говорить о том, что впереди? И по­
тому перейдем лучше к книжкам, лежащим теперь перед нами
и пробудившим в нас все, что было нами высказано.
Это, как значится в заглавии нашей статьи, «Русские пес­
ни», собранные г-м Сахаровым. Г. Сахаров заслуживает благо­
дарность за свое трудолюбие, за свою любовь к нашей народ­
ности. Он уже издал недавно книгу под названием «Сказания
русского народа». Мы не хотим сомневаться в том, что он тру­
дится, что он не жалеет сил для предмета своей деятельности;
мы благодарны ему за все, что им сделано: всякий пусть делает
что может, или даже что хочет: этого правила критик не дол­
жен упускать из вида. Вот что говорит сам г. Сахаров в малень­
ком предисловии, приложенном к первому томику:
Было время, когда с восторгом вслушивался я в напевы рус­
ских песенников, когда с жадностию записывал русские песни
со слов простолюдинов; тогда я был покоен; тогда я делал для
себя. Теперь... с отпечатанием песень я делаюсь посторонним
человеком, с покорностию ожидаю приговора за свои труды от
знатоков и безграмотных людей. Такова участь издателей.
В чем должна заключаться оценка трудов почтенного изда­
теля? Критик должен определить свои или, лучше сказать, со­
временные требования от исследователя народной поэзии и во­
обще от собирателя песень, должен представить идеал того,
что должно быть свершено на этом поприще. Но для этого он
должен определить самый предмет, должен измерить, сколько
позволяют ему его права и обязанности, это поприще. И потому
мы прежде всего укажем нашу точку зрения на народную по­
эзию и постараемся развить, сколько можно кратко и отчетли­
92


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

во, наше понятие о русской народной поэзии. Пределы крити­
ческой статьи дают нам право требовать от читателей, чтобы
они не ждали от нас ничего более, кроме намеков. Потом мы
посмотрим, чем должна быть сообразная с современными тре­
бованиями коллекция песень.
Всего чаще можно услышать выражения: «народ живет»,
«народ развивается». Посмотрим, что обыкновенно хотят ска­
зать сими выражениями. С первого взгляда, для простого, эм­
пирического смысла эти выражения могут показаться если не
вовсе нелепыми, то, по крайней мере, неточными и только фи­
гуральными. В самом деле, народ не есть осязаемое органичес­
кое существо, такое же, например, как отдельный человек, как
всякий предмет природы; он не поставлен пред нашими эмпи­
рическими взорами как особый предмет, сам собою втесняю­
щийся в сферу наших представлений; он не дан нам непосред­
ственно, т. е. мы не можем подойти к нему прямо, указать на
него —указать в собственном смысле этого слова и сказать:
вот что называем мы народом. Но, относя к народу слова «жи­
вет» и «развивается», мы даем ему значение органического,
особенного существа. Если видеть в народе только случайное
сборище людей, занимающих известное пространство, и боль­
ше ничего, то искать в нем жизни и развития было бы точно
нелепо: живут в нем отдельные люди, каждый сам по себе, а на­
род, собрание их, как же может жить? Ведь сборище не есть не­
что действительное; оно и не существует вовсе как предмет, ко­
торого части связаны органически воплотившимся, зримым
единством. Все это совершенная правда; но и тот прав, кто ска­
жет, что народ живет. Народ есть органическое, живое суще­
ство, но чисто духовное, а не чувственное. В каждом отдельном
предмете части, составляющие его, и единство этих частей,
связующее их в одно целое, пребывающее на известной точке
пространства, — сопроникаются взаимно и взаимно друг друга
условливают. Отнять от предмета это единство —значит рассы­
пать его на части, значит умертвить его. Мы еще больше пояс­
ним нашу мысль, если скажем, что под единством частей живо­
го существа мы разумеем то, что зовется организмом. В народе
целость частей существует не явно, как в отдельном предмете:
она незрима, она таинственно связует члены народа, по-видимому разрозненные, по-видимому не имеющие никакой внут­
ренней, живой связи. Части народа сами по себе, в их разроз­
ненности, доступны для эмпирического воззрения; но видеть
органическое существо в народе, видеть живую связь его час­
93


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

тей может только тот, у кого открылись духовные очи. Здесь
уже прекращается царство непосредственного созерцания, ко­
торому предметы даются сами собою: здесь предметы схваты­
ваются и постигаются не иначе, как чрез посредство духовных
орудий —духовного процесса.
Итак, в чем же заключаются жизнь и развитие народа? Мы
нашли, что его организм принадлежит к царству духа, а не
к царству внешней природы; следственно, и жизнь его не есть
жизнь естественная, какою живут отдельные предметы приро­
ды: она должна иметь духовное свойство и в своем развитии
принимать духовные определения. Для того чтобы пояснить
это несколько темное выражение и прямее приступить к наше­
му предмету, вглядимся поближе в то, что мы зовем «развити­
ем». «Развиваться» значит, как уже показывает само слово,
раскрывать, развертывать то, что сжато и сосредоточено в без­
различном единстве; следовательно, обозначать и определять
отдельные моменты, части, составляющие сущность предмета,
выводить их постепенно один за другим в их характеристиче­
ском различии. Развиваться может только что-нибудь, то, что
уже существует, что уже дано непосредственно как сущность
предмета. Эта сущность есть зерно, где таинственно кроются
все те части, которые постепенно выводятся развитием, пока
не истощится их запас, пока то, что существовало идеально, не
проявится во всей полноте, не станет действительным предме­
том. Между сущностью предмета и самим предметом, т. е. раз­
вившеюся сущностью, такое же отношение, какое между семе­
нем растения и самим растением.
Итак, исходный пункт жизни народа есть его сущность. Но
где же найдти эту сущность, где же увидеть ее? она должна так­
же иметь свое проявление, должна открываться в чем-нибудь;
иначе мы не могли бы говорить о ней как о сущности, как о чемто существующем. Сущность, например, растения скрыта в семе­
ни; качеством семени определяется и качество самого растения.
Проявление сущности есть самая первая, самая непосредствен­
ная ступень развития, в которой заключаются все последую­
щие ступени; так точно в музыкальном произведении тема,
с одной стороны, есть начало его, его первый, простейший мо­
тив; с другой же стороны, она есть источник всех других моти­
вов, звучащих в этом произведении, как бы ни было велико их
число и разнообразие.
Первоначальный вид народа есть его первобытное состоя­
ние, то состояние, в котором живет он до той минуты, когда
94


П есни р усск ого народа, изданны е И. Сахаровым

вступает на поприще всемирно-исторического действования,
до той минуты, когда он является членом в организме челове­
чества, членом, трепещущим жизнию всемирно-историческою,
вливающейся в него в таком количестве, какое необходимо для
того, чтобы он мог свободно двигаться и выполнять свое на­
значение. Первобытное состояние народа имеет различные
формы, так же как и позднейшее, развитое. Первая и самая
простая форма есть семейные отношения, отношения между
отдельными людьми: это низшее и самое естественное (в отли­
чие от духовного) определение жизни народной. Потом — от­
ношения общественные, из которых развивается государство:
в этой форме народ является тем, чем он должен быть, — наро­
дом, между тем как в первой форме он был только семейством;
здесь образуется и сочленяется тот духовный организм его,
о котором мы выше говорили; здесь первый момент его исто­
рического существования, зародыш того, что впоследствии
должно быть свершено им в человечестве и для человечества.
Наконец, третья и высшая форма есть его — выразимся так —
теоретическая деятельность, его созерцание жизни и мира, его
мифология, его поэзия. Мы назвали эту форму высшею, пото­
му что здесь народ возвышается наконец до сознания самого
себя, между тем как в первых формах он только проявлял се­
бя. Здесь организм народа, образовавшийся и сочленившийся
в предыдущей форме, получает сквозящую прозрачность; здесь
жизнь его не просто двигается, но и обращается на самую себя,
созерцает свое движение. Из всего того, в чем может обнару­
живаться теоретическая деятельность народа в его первобыт­
ном состоянии, преимущественно должна обращать на себя
внимание поэзия. Ей должно дать главное место, ее должно по­
ставить в центр; все другие проявления теоретической жизни
народа на этой ступени гораздо слабее, гораздо беднее ее, часто
зависят от нее, часто условливаются ею, заимствуют у нее
средства, даже черпают из нее жизненные силы. И это очень
естественно. Наука возникает только в народе развитом: о ней
и думать не должно при рассматривании народа дикого, еще не
освободившегося от уз природы. Высочайшая, истинная рели­
гия доступна только для такого народа, в котором пробудился
уже самосознательный и свободный дух, который перешел
очистительный период жизни и очистился столько, что спосо­
бен быть сосудом божественного слова, способен принять в се­
бя откровение божества. Но народ, до которого не коснулось
еще влияние духа, народ, в котором нет еще ни духовных во­
95


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

просов, ни духовных стремлений, который еще только зреет для
того, чтоб быть сосудом, проявителем той идеи, для коей при­
зван в мир, такой народ может иметь только предчувствие ре­
лигии, может обнаруживать в себе возможность принять со
временем откровенную истину; все его религиозные представ­
ления сами по себе не имеют никакой истины, все они не боль­
ше, как призраки, порожденные самим же народом; они имеют
только относительное значение, раскрывая собою характер на­
рода и обличая его религиозный орган.
Дух везде равен самому себе; он везде один и тот же; как
в отдельном человеке, так и в отдельном народе, так и в целом
человечестве, как в зерне развития, так и в различных циклах
своей жизни, —действует он по одним и тем же законам, тво­
рит одни и те же м1ры, изводит из себя одно и то же содержа­
ние. Каждый период развития духа есть повторение предыду­
щего периода и вместе отрицание его; повторение — потому
что дух, перейдя с одной ступени на другую, нисколько не из­
менил своего существа, ни одним атомом не увеличил и не
уменьшил того, что от века заключалось в нем; отрицание —
потому что дух не удовлетворяется ни одною формою своего
проявления, потому что ни одна форма не может назваться
равновесным выражением содержания духа, ни одна не в си­
лах исчерпать всего бесконечного богатства духа, ни одна
столько не прозрачна, чтобы дух сквозь нее являлся вполне
тем, чем он есть по существу своему: он сбрасывает с себя одну
форму для того, чтобы открыться другой, достойнейшей; он
переходит с низшей ступени на высшую для того, чтобы вид­
нее и явственнее показать существо свое. Все его назначение,
все его развитие именно и заключается в том, чтобы беспре­
рывно, больше и больше уравновешивать форму своего прояв­
ления с содержанием своего существа; потому-то деятельность
его и обнаруживается в беспрерывном метаморфозировании,
в беспрерывном отрицании. Шумно кипит поприще; веселый
народ разбросан на нем могучими группами; гордые члены
бойцов напряглись непреклонной отвагой, взоры их блещут
сознанием силы... как выразительны контуры, как крепки мыш­
цы, какая свежесть в телах и как прозрачны самые тени!.. Лучи
обливают картину; цвета горят ярко, картина упруга, картина
дышит неодолимою силою... Взор ослепляется нестерпимо яр­
ким колоритом; тщетно хочет он обнять целость дивной карти­
ны: каждый предмет так мощно приковывает его к себе, каж­
дая частность так разнообразна, так бесконечно богата новыми
96


П есни русск ого народа, изданны е И. Сахаровым

частностями, так неотразима в своем впечатлении!.. Но постой­
те — видите ли, как начинает тихо и чуть заметно меркнуть да­
лекий фон? видите ли: лучи уже не с такою силою отражаются
о предметы? смотрите, смотрите — перспектива сжимается,
передние группы бледнеют, группы в последних планах как
будто свертываются и объемлются каким-то туманом; этот ту­
ман все ближе и ближе — он застилает собою всю картину;
смотрите теперь, смотрите, пока не исчезла совсем картина,
пока туман не поглотил всей жизни, — обнимаете ли вы теперь
целость частей, организм дивного создания? Так это дух, это
момент его развития; это он озарял таким нестерпимым блес­
ком поприще, это он раскинулся в атлетических группах, это
он горел во взорах людей; он двигался в каждом члене их; он
обнаруживался в каждом взмахе руки, в каждом шаге ноги; это
дух рассыпался на бесконечное множество отдельных явле­
ний, это он рассыпался по картине; но дело свершено, группы
исчезли, темно и холодно... Как? но разве вы не видите блеска
и движения там, в углу фона, там, откуда выходит солнце?..
Шумно стремятся новые группы, разноцветные круги появля­
ются один за другим, сходятся и расходятся и размещаются по
планам перспективы, новое солнце радостно потекло, новые
лучи радостно заиграли и засверкали... Но колорит еще силь­
нее, контуры могущественнее, картина шире и глубже. И вечно
будет повторяться эта смена, вечно, пока жив будет дух, а дух
бесконечен и вечен!..
Но мы увлеклись в сторону от предмета; мы бы никогда не
кончили, если б все продолжали идти по этому направлению.
Мысль о тесных пределах нашей статьи заставляет нас про­
сить прощения у читателей за это отступление...
Итак, народ в первобытном своем состоянии, народ, закован­
ный в узы природы, народ естественный, зерно будущего наро­
да, проявитель вечной идеи на самом поприще духа пускает из
себя с самого начала своей жизни ростки, из коих свободным
движением должны развиться все возможные определения,
которые примет дух в этом народе. Даже у дикарей найдете вы
зародыши всех тех миров, которые порождает из себя дух в сво­
ем развитии. История состоит не из отдельных отрывков, вы­
хваченных, положим, из других планет, в которых жизнь раз­
вивается по иным законам: в каждой фазе жизни человечества
содержание одно и то же, разница только в форме. Человек
везде человек, на какой бы ступени образования ни находился
он; народ всегда народ —живой организм, предназначенный
4 Зак. 3321

97


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

для проявления всемирно-исторической идеи, — все равно, улу­
чим ли мы его на заре его дня или в ясный полдень, кипящего
всею полнотою созревших сил или на тихом закате, в таин­
ственный час смерти. Первобытное состояние народа есть как
бы прелюдия к дивной оратории, в которой должна прозвучать
его жизнь, как бы пролог к шекспировской драме, пролог, в ко­
тором уже обозначены противоположности, очеркнуты проти­
воречия, долженствующие столкнуться в ходе драмы, вступить
в борьбу и разрешиться в торжественное примирение, прими­
рение, когда сокрушается организм, гибнут частности и жизнь
покидает остывающих на арене бойцов и улетучивается в об­
щую жизнь человечества. Как бы ни была низка ступень разви­
тия народа, в нем непременно должны возникать стремления
к вечным областям свободного духа; в нем непременно долж­
ны быть начатки великих откровений духа. Вот почему никто
не должен смущаться фактом, что у народа дикого, не отрешив­
шегося от уз природы, есть очерки высших определений ду­
ховной сущности, есть космогония, теогония, есть поэзия. В са­
мом деле, эти определения, эти области духа не могут даваться
даром, не могут обретаться непосредственно, без труда, без по­
средства развития, без предыдущих страданий, которым они
служат исцелением, без предыдущей борьбы противоречий,
которым они служат разрешением. В них дух обретает награду
за тяжкий труд развития, в них он является совершенно сво­
бодным, отрешенным от всех цепей, абсолютным; здесь суще­
ство его светло и прозрачно, здесь он углубляется в бесконеч­
ность своего существа и блаженствует ею. Но за что же дается
такая награда духу неразвитому и нежившему? за что же дает­
ся блаженство примирения тому, кто не испытал мук раздора
с самим собою?.. Но что есть, то должно быть, и — вглядитесь
хорошенько, вы убедитесь в разумности и необходимости того,
что есть и что должно быть; завистливое чувство, завистливый
вопрос исчезнет в душе, как мгновенно налетевший туман. Не­
измеримая бездна отделяет космогонию народа от науки, тео­
гонию от религии, его безыскусственные, неискушенные песни
от искусства, от творческого проявления искушенной фанта­
зии. Это эмбрионы, а не готовые, живые существа; это перво­
начальный хаос брожения элементов только что пробудившей­
ся жизни, а не полные света и бесконечного блаженства пиры
свободного духа. Скудны и слабы наслаждения бедных детей
природы; тесны пределы их жизни, душна атмосфера их мира:
их радости, их горести возникают из животных ощущений; они
98


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

не знают цены окружающей их действительности; они не изве­
дали благодатного чувства любви к ней, потому что они не по­
знали еще своей особности, а любовь может быть между особными, между различными существами; они слиты с природою,
они не вглядывались в красу ее и, очарованные, плененные ее
могучими прелестями, не бросались в избытке страстного вос­
торга на ее лоно, не лобзали ее горячими поцелуями любви, не
упивались негою ее дыхания, потому что они никогда не отры­
вались от ее лона, потому что они никогда не отдалялись от
нее, потому что они, как родились в ее объятиях, с устами, при­
жатыми к ее персям, так и остались в безмятежном незнании
того, кто они сами и кто лелеял их с такою нежностию. Что не
распадалось на противоположности, в том еще нет жизни, по­
тому что нет любви; только две противоположности, только
два различные существа ищут друг друга, встречаются и, встре­
тившись, обнимают друг друга и сливаются в гармонию одного
аккорда; слившись воедино, они не теряют сознания своей
особности, своей отдельности: они видят свои личности друг
в друге, они сознают себя одно в другом. И в народе, пока он не
начинал еще отрешаться от природы, не может быть никакого
движения, никакой жизни. И горе тому народу, который не
воспрянет тотчас же по своем явлении в Mip, не будет высво­
бождаться из объятий своей матери, не будет силиться сбро­
сить с себя бремя, не будет срывать с себя одну за другой пе­
ленки, горе ему, если не начнет тотчас же борьбы с природою,
борьбы, в которой должны расправиться его члены, окрепнуть
мускулы: он навсегда оцепенеет, зерно развития сгниет в нем,
не дав ростка, силы замрут, не развернувшись, он умрет не
живши, не родясь... Но народы, предназначенные для жизни,
в самый миг появления на свет начинают процесс движения,
начинают расторгать свои узы и поражать еще неокрепшими
дланями воздоившую их грудь. В них тотчас же возникает чув­
ство особности, стремление к независимости и самостоятельно­
сти; внутри их начинают появляться и организироваться опре­
деления духа, начинают вырабатываться факты субъективной
жизни, начинают сквозь животную форму пробиваться мысли,
начинает тонкой нитью сквозь материальное существование
прокрадываться идеальное развитие; пока народ не отрешится,
наконец, от бесчисленных пут, которыми обвила его природа,
пока не образуется его духовная физиономия, пока не сочле­
нится вполне его организм и не проявится в непреложной фор­
ме разумного государства, пока он не станет тем в духе (в исто­
99


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

рии человечества), чем он есть по своей сущности. Отсюда уже
начинается период движения свободного духа в народе, разви­
ваются те бесконечные миры, в которых он открывается само­
му себе со всей бесконечностью своего существа.
Теперь мы нашли, в каком народе, в каком состоянии наро­
да, при каких условиях возникает и живет народная или, лучше
сказать, естественная поэзия (N atu rp oesie). Посмотрим же те­
перь, почему именно поэзия служит полнейшим и могуществен­
нейшим проявлением внутренней жизни народа на рассматри­
ваемой нами ступени. Поэзия по существу своему смыкает
примирительным звеном чувственное созерцание с идеальным
самосознанием, чувственную форму с бесплотной идеей, урав­
новешивает материю с духом. Поэзия есть тот Mip, который
граничит, с одной стороны, с внешнею областью духа, где жи­
вет он, не зная самого себя, где он только проявляется, а не со­
знает себя, и если видит свое проявление, то разве только сна­
ружи; с другой стороны, граничит она с внутренним MipoM
духа, с царством мысли, в котором владычествует бесплотная
жизнь и открывается в бесплотных же формах. Область по­
эзии, или, скажем лучше вообще, область искусства заселена
так же живыми, органическими существами, как и Mip эмпири­
ческой действительности, в котором движемся мы; в ней есть
и небо, и земля; но земля ее зеленеет ярче, цветет благоухан­
нее, небо прозрачнее и глубже; там все полно торжественного
света; там нет ни одного предмета темного, ни одного уголка,
в котором бы не горел луч вечного солнца; там солнце не извне
освещает жизнь: оно горит неугасимо внутри жизни, внутри
каждой формы жизни; оттого-то так и сияют образы искусства,
оттого-то каждый из них и окружен блистательным ореолом
лучей, исходящих из него же самого; оттого-то в произведени­
ях искусства атмосфера вся полна света, или, лучше, вся из
света, слиянного из бесчисленных лучей! Вот что мы представ­
ляем себе, когда говорим, что искусство соединяет бесконеч­
ную идею с конечною формою, одухотворяет внешнее, чув­
ственное, и воплощает внутреннее, сверхчувственное. Жизнь,
открывающаяся в искусстве, есть первый момент, первая эпоха
свободы духа: здесь он впервые проникает до существа своего
и созерцает его, хотя и сквозь покров чувственного проявле­
ния.
Поэзия, так же как и всякий вид теоретической деятельности
в народе, пробуждается тогда, когда народ начал свою борьбу
с природою, когда в нем уже возникло первое, хотя и не свобод­
100


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

ное, хотя и подавленное силою еще непобежденной природы,
движение духа. Мы назвали уже выше этот период жизни на­
рода хаотическим брожением его элементов. В его духе, только
что пробудившемся, царствует густой мрак, едва прорезывае­
мый тусклыми лучами, льющими неверное, обманчивое мерца­
ние. Первые явления духовной жизни подобны ^установив­
шимся кометам, которые без всякого порядка, не повинуясь
никаким законам, носятся в мрачной пустоте: это зародыши
идей и мыслей будущих граждан в будущем царстве духа. Эти
идеи и мысли суть освобожденные от природы стороны духа,
те светлые точки его существа, которые уже отделились от
природы. Мы назвали их зародышами, потому что оне далеки
еще от того состояния, в котором должны впоследствии явить­
ся через посредство развития. Это слабые, бледные призраки,
дикие и безобразные, случайно разбросанные в сознании там
и там, не видящие друг друга, ярко заклейменные печатью раб­
ства, которая только тогда совершенно сгладится с них, когда
освободится целый организм духа. Мы поймем, что такое эти
первые плоды сознания, если определим их развитие. Цель
духа — открыться в них, пробиться сквозь кору естественнос­
ти, сквозь чувственную оболочку, сделать их формами само­
сознания. Они тем светлее, тем ближе к своему назначению,
чем больше просвечивает сквозь них дух, который только тог­
да успокоится и примирится, когда победит всякую чувствен­
ную преграду и явится в них во всем блеске существа своего.
В сознании свершается воссоздание чувственного Mipa, одухо­
творение темных предметов природы. Одухотворить предмет
не значит вложить в него дух, которого прежде не было в нем, —
нет, каждый предмет в природе выражает уже сам собою одну
из сторон божественной мысли, воплотившейся в Mipe; нет ни
одного явления, в котором бы не присутствовал дух; нет ни од­
ной внешней формы, в которой бы не открывалось внутреннее
содержание. Если есть явление, значит есть существо; если
есть форма, значит есть содержание, если есть внешнее, значит
есть внутреннее. Во всем проявляется дух, но сознает себя он
только в самом себе. Сознавая себя, он следует тем же законам
своего существа, по каким и проявлялся; он повторяет тот же
процесс, проходит через одни и те же ступени развития. Снача­
ла он принимает в себя предметы темными и непрозрачными,
потому что он еще не видит в них самого себя; далее он начина­
ет постепенно просветлять их, по мере того как усматривает
в них себя, или —употребим более удобное выражение, кото­
101


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

рое мы уже оправдали, показав его смысл, — входит в них, или,
что все одно и то же, пробивается сквозь их оболочку. Явно,
что до той поры, когда он весь обнаруживается в предмете,
предмет существует в сознании, в ложном и искаженном виде.
Оторванные от спокойного, естественного существования,
предметы теряют на время полноту своего содержания, кото­
рая тихо и немо жила в них в форме вещества; сознание проби­
ло эту вещественную форму и содержание ее, воспламененное
только в отдельных частях своего существа, — только отдель­
ными частями, отдельными светлыми точками сквозит в пред­
мете. Предмет утратил свою разумную, прекрасную есте­
ственность, он стал каким-то фантасмагорическим призраком.
В сознании он уже не выражает того, что выражал в природе:
он утратил свою истину, потому что дух сознал себя только
в одной стороне его содержания, заставил его выражать только
часть того, что он действительно выражает и что должен выра­
жать: предмет стал символом.
Нам кажется, что нельзя лучше характеризировать явления
в этом периоде сознания, как назвав их «символами». Симво­
лом называем мы все то, что намекает на какое-нибудь значе­
ние. В символах заключаются два элемента: во-первых, внут­
ренний, какое-нибудь значение; во-вторых, внешний, то, что
намекает на это значение. Он не есть ни совершенно-чувствен­
ное созерцание предмета, ни чистая, совершенно-отрешенная
от чувственного проявления мысль, ни даже художественный
образ, примиряющий мысль с предметом, — это живое целое,
в котором уравновешено чувственное со сверхчувственным.
Символ только колеблется между внешним и внутренним; он
насильственно сводит их, а не примиряет, не сливает их в жи­
вое, органическое целое; это образ неудавшийся, image manque;
в нем дух стремится только стать образом, полным, гармони­
ческим откровением внутреннего во внешнем; в нем он только
ищет равновесной формы для своего содержания; находит же
он ее только тогда, когда совершенно окрепнет и освободится,
когда достигнет того момента своего развития, который мы зо­
вем художественным искусством, когда станет творческой
фантазией.
После всего этого должно быть понятно, почему все явле­
ния внутренней жизни народа на первой ступени развития, его
космогонические и теогонические представления запечатлева­
ются характером поэтического созерцания. Его мысли пред­
ставляются ему в чувственных формах, но не в художествен­

на


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

ных, а символических. Мыслит ли он о существе высочайшем,
он указывает на небо, на грозную тучу, издающую гром и молнию, на мощный, беспреградный поток, низвергающий все на
пути своем, на огонь, которому не может противиться ничто жи­
вое и т. д., словом, на все те могучие феномены природы, в ко­
торых она является страшною властительницею; или, если он
двинулся дальше в своем развитии, создает существа особен­
ного рода, которых назначает к тому, чтобы они намекали сво­
им видом на какие-нибудь отвлеченные представления. Это
божества его, лица его мифологии. Божеству силы, например,
дает он какой-нибудь признак льва; богине плодородия дает он
в символ фаллос; верховному блюстителю неба и земли вло­
жит он в длань перун; бога добра покроет он белым, бога зла
черным цветом и пр. Он определит отношения между своими
божествами и в диких, хотя и не лишенных какого-то гранди­
озного величия гимнах воспоет их происхождение, их исто­
рию, их брани, их подвиги. Каждая дума, каждое чувство его
носит на себе отпечаток какого-нибудь явления природы; он
ни в чем не может отрешиться от чувственных представлений;
его речи испещрены беспрерывными фигурами и тропами.
У американских дикарей, например, самая пестрая песня из са­
мых пестрых образов есть обыкновенный, вседневный язык.
Каждое свойство, нравственное или физическое, существующее
в сознании народа, непременно имеет в его фантазии своего
представителя, — по крайней мере, те из них, которые преиму­
щественно уважаются народом, в которых он любуется самим
собою. Эти представители различных свойств суть идеалы на­
рода, которыми он гордится, которые он славит, которые он
оделяет всем богатством своей фантазии: это богатыри, герои,
из которых каждый образует вокруг себя особый миф из своих
подвигов и доставляет содержание для эпических песнопений.
Они запечатлены тем же символическим характером, хотя и в
меньшей степени, нежели герои космогонических и мифологи­
ческих песен. Это не живые индивидуальные существа, кото­
рым недостает только плоти, чтобы встать и смешаться с дей­
ствительными людьми, не такие создания, которыми заселены
светлые миры художнической фантазии, не такие создания,
которыми радовался до самозабвения, утопая в мгновенном
наслаждении, грек: все они большею частию являются симво­
лическими олицетворениями какого-нибудь свойства, физи­
ческой силы, например отваги, удальства и т. д.; других же
свойств живой души или вовсе нет, или они все подчиняются
103


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

одному, господствующему. Их лики одноцветны, без всяких те­
ней и оттенков; дела монотонны. Так как господствующее
свойство все поглощает и претворяет в себе, так как оно одно
составляет существо их, то очень ясно, что оно должно выхо­
дить из своих естественных размеров, принимать вид колос­
сальный и доходить даже до уродства. Так, например, есть бо­
гатыри в русской народной поэзии, которых не держит земля,
в которых сила подавляет самую себя, и они в своей бессиль­
ной силе, задыхаясь под собственно, тяжестию, бездейственно
лежат весь век громадными горами там, где свалила их соб­
ственная сила.
Был один народ в Mipe, который родился со свободным ду­
хом, — народ, проживший без борьбы и страданий и пришед­
ший в Mip для того, чтобы насладиться победою, собрать плоды
страданий, не им понесенных; народ, для которого тяжко тру­
дились в продолжение целых веков другие народы, которому
безропотно передали они то, что приобрели кровавыми труда­
ми, и на который без зависти, с любовью и тихим чувством уми­
ления смотрят его менее счастливые собратья; народ, который
был рожден у самой цели тяжких стремлений своих предше­
ственников, которого первые взоры пали на красоту, на роскош­
нейшие цветы полуземного-полунебесного существования,
у которого первый младенческий крик излетел из груди, пере­
полненной наслаждением, которого... Но мы век бы не кончи­
ли, если бы стали продолжать характеристику этого светлого
народа. Этот светлый народ, этот любимец духа и природы, кто
как не сыны прекрасной Эллады?..
Между развитием целого человечества и развитием отдель­
ного народа нельзя не усмотреть большой аналогии, хотя было
бы нелепо искать совершенного совпадения между ними. В че­
ловечестве дух исчерпывает вполне каждый момент свой; в на­
роде же он быстро перебегает с одной ступени на другую; на
иных ступенях он слегка, чуть заметно, обнаруживает себя,
к другим едва касается, как будто перескакивает через них до
тех пор, пока достигнет он той ступени, для которой был рож­
ден народ и на которой жизнь народа является одним из момен­
тов жизни человечества: здесь он останавливается и исчерпы­
вает себя. Греческий народ имел назначение исчерпать своею
жизнию все существо искусства, проявить искусство в его все­
мирно-историческом значении. Другие исторические народы,
его предшественники, были предназначены развить самосозна­
ние духа до этой ступени; жизнь их в сложности соответствует
104


П есни р усск ого народа, изданны е И. Сахаровым

тому периоду в жизни народа, в который он борется с природой
для того, чтобы освободиться от ее ига, и стремится опреде­
лить и организировать свою духовную личность. Жизнь гре­
ков для человечества была тем же, чем художественная сфера
свободной, творческой фантазии для народа в частности. Гре­
ческий народ получил еще в колыбели в дар от духа художе­
ственную форму красоты; он родился с резцом в руке, и его ес­
тественная поэзия (Naturpoesie) была вместе и полнейшим
художественным проявлением свободной фантазии. Нужно ли
что-нибудь говорить о дивной художественности великих все­
мирно-исторических песнопений гомеридов?.. Искусство гре­
ков —живая эстетика, эстетика в лицах. И потому, кто захочет
определить как-нибудь вид искусства в истинной, полнейшей
его форме, тот должен иметь необходимо в созерцании свет­
лый мир художественных произведений греков. Этой аналоги­
ей между ходом целого человечества и развитием отдельного
народа поясняется сходство, часто разительное, между сумрач­
ными циклами древней восточной поэзии, в которых царствует
символ, и поэзией отдельного народа, запечатленного в боль­
шей или меньшей степени тем же символическим характером.
Часто историки и этнографы, основываясь на одном этом сход­
стве, утверждают племенное физиологическое сродство между
рассматриваемым народом и каким-нибудь представителем
Востока. Не отвергая физиологического сродства позднейших
племен с древними, замкнувшими цикл своей жизни еще в догреческий период человечества, признавая за Востоком право
называться vagina gentium *, мы думаем, однако ж, что причи­
на этого сходства коренится больше в одинаковости духовных
состояний. Впрочем, славяне, и народ русский в частности, по­
эзия которого должна теперь обратить на себя наше внимание,
почти бесспорно выводятся всеми из стран загималайских:
в этом согласны все этнографы, толковавшие о происхожде­
нии славян, и ученые филологи-санскритологи. В самом деле,
связь славянского языка с санскритским так жива, в поверьях
и поэзии славян и древних индусов столько разительно-сход­
ного, что можно без всякого опасения выводить племя славян­
ское из Индии.
Прежде нежели мы перейдем к другой части нашей статьи,
обратим внимание на одно возражение, которое может быть
* Колыбель народов (лат.).
105


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

нам сделано вследствие всего нами сказанного. «Как? —спро­
сят нас. — Так естественная поэзия возникает только в перво­
бытном, диком и полудиком состояниях народа и исчезает,
когда народ получает образование и становится историческим
действователем? Но это нелепо, это противоречит тому, что
беспрерывно повторялось и повторяется пред нашими глаза­
ми!» — Так, нелепо, только не все. Естественная поэзия точно
возникает только в первобытном состоянии народа, вытекает
из его естественной жизни; возражать против этого было бы
странно. Что же касается до второй части возражения, то она
имеет основание и требует ответа.
Песни остаются навсегда и живут в народе, на какой бы сту­
пени развития ни находился он; разница только в том, что
в первобытном состоянии народа оне являются полнейшим
и высшим выражением его внутренней жизни, исчерпываю­
щим все элементы его сущности; с развитием же народа оне на­
чинают меркнуть пред новыми блистательными светилами.
Эта духовная сущность начинает постепенно улетучиваться из
своей наивной, естественной формы и принимать другие фор­
мы, высшие, закаленные уже духом. То, что прежде было народностию, низводится на степень простонародности; народность
же получает высшее значение. Но прежние дикари, получав­
шие средства и силы для жизни и деятельности то как дар, то
как дань от природы, составляют уже тепень зерно дальнейше­
го духовного развития: народ имеет теперь своих представите­
лей, и в них-то уж движется его сила, формируется характер,
образуется духовный организм, в котором он никогда уже не
прейдет, в котором он навеки останется как один из сущест­
венных членов человечества. Потребности народа, его стрем­
ление, словом, вся жизнь его выговаривается в кругу этих
представителей; они-то составляют те образованные классы,
которых всегда имеют в виду, когда говорят о духовном разви­
тии народа; в них-то и через них народ совершает свое назначе­
ние, выражает идею, для которой призван; через них становит­
ся он участником в сокровищах, скопленных историческими
эпохами; через их посредство эти сокровища входят в организм
народа и претворяются в его плоть и кровь. Здесь дух народа
воплощает себя уже в светлых формах художественной поэзии;
здесь он творит те бесконечные, полные славы м1ры, о которых
мы говорили выше; в эти Mipbi приливают все жизненные соки
народа, в них уже свершается его развитие. В самом деле, когда
народ займет свое всемирно-историческое место, его естествен­
106


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

ная поэзия останавливается и застывает в тех формах, которые
служили последним выражением покинувшего ее духа; в ней
нет больше движения. Только неразвитые, необразованные
классы народа — простой народ — довольствуется ею; люди
же, вышедшие от непосредственных отношений к природе,
оторвавшиеся от ее действительности и достигшие новой, ду­
ховной, или сознательно стремящиеся к этой духовной дей­
ствительности, такие люди не пойдут искать исцеления своим
болезням в ее струях, потому что раны, от которых может бо­
леть организм их, нанесены не природою: это раны духовного
свойства; для них нужен и бальзам духовный. Далее, если в об­
ществе возникает выражение: простой народ — цикл развития
естественной поэзии замкнут навсегда; громкие напевы, огла­
шавшие родные долы и сливавшиеся в какую-то атмосферу
звуков, начинают стихать; атмосфера звуков становится все
реже; колорит ее все бледнее и бледнее; волны звуков, расхо­
дясь в пространстве, слабеют и теряются в своем собственном
разливе; а новые волны не льются вслед за ними, не спешат
подкрепить их... И откуда могли бы литься оне? источник ис­
сяк, и остается то, что было, — нового не будет! Естественое
творчество умерло и передало свою силу художническому. Мы
предвидим заранее новое возражение и спешим предупредить
его. Так, так — и в простом народе есть душа живая, не все отъемляется у него; в нем сохраняется до конца орган для горестей
и радостей; в нем не умерло чувство: оно так же кипит и вол­
нуется в нем, оно не утратило способности грустить и тоско­
вать в стремлении, болеть и скорбно ныть при тяжком отрече­
нии и ликовать в восторженных порывах, сливаясь с тем, что
любит, находя то, чего ищет... Так, источник песень чисто ли­
рических никогда не иссякает; и простой народ не теряет спо­
собности изливать в музыкальных мотивах свои чувствования;
эолова арфа души его не умолкла, она не разбилась в быстроте
исторического движения; струны ее натянуты и теперь и все­
гда, оне дрожат и сотрясаются, чуть лишь коснется до них вея­
ние жизни, и пока не стихнет это веяние, — не стихнет и простая
мелодия их, то дикая, то нежная... Но эти звуки, но эта мелодия
не больше как непосредственное выражение взволнованного
чувства, не больше как отголосок мгновенной настроенности
души; характер их, неопределенность, содержание их очень
бедно; часто даже они вовсе без содержания, часто действитель­
но походят на случайные звуки эоловой арфы. Это скорее на­
родная музыка, нежели народная поэзия. —Таких же созданий,
107


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

в которых бы выражалось созерцание M ipa и жизни, не ищите
у простого народа: он уже не воспевает больше ни теогонических гимнов, ни космогонических од, он не олицетворяет боль­
ше любимых свойств в безобразных и грандиозных в своем бе­
зобразии существах, не творит своих символических идеалов,
потому что период символизма прошел, и символы доросли до
художественных образов. Мало того: он не только не творит
вновь произведений такого рода, он редко повторяет и наконец
совсем позабывает даже и те, которые были созданы им в ту
давнюю эпоху, когда он еще не был «простым народом». В са­
мом деле, редко, очень редко можно услышать из уст простого
народа теогонические, космогонические и даже эпические пес­
ни; мы не говорим: никогда нельзя услышать. В тех народах,
которые или еще недавно вышли из своей первобытной эпохи,
или сохранили о ней самое живое воспоминание, или вслед­
ствие каких-нибудь других причин, каковы, например, стесни­
тельные обстоятельства, среди которых народ опасается утра­
тить свою физиономию, повторяются, но, опять повторим, не
создаются вновь или те или другие из этих родов песень. Так
и у западных и у юго-восточных славян бандуристы и слепцы
славят героев, любимцев народа; так у нас на Руси можно до­
вольно часто слышать религиозные легенды, так называемые
стихи, в которых нередко первое мерцанье зари христианского
солнца встречается с тенями и призраками языческой ночи.
Сделаем еще одну оговорку, чтобы совсем оградить себя от воз­
ражений. В народе возникают и в позднейшие эпохи песни, так
называемые исторические, в которых прославляются события
и лица; оне часто запечатлены эпическим характером; но, не­
смотря на важность этих песень для исследователя, должно
сознаться, что в них народная фантазия проявляется с своей
внешней формы, что в них не расточает она богатства своего
внутреннего содержания; оне далеко уступают первобытным
произведениям и в яркости колорита, и в широте размеров,
и в этом диком величии, и в этой типической оригинальности.
Обратимся теперь к русской народной поэзии. В самом де­
ле, мы говорим «русская народная поэзия», толкуем и судим
о характере русских песень, а на что могли бы указать мы для
подтверждения этих толков, куда пошлем мы, — Боже мой, —
куда пойдем мы сами для справок? — Кое-где по степи нашей
литературы раскиданы бессвязные отрывки, неразработанные,
неочищенные, покрытые слоями пыли, которые набрасывал на
них каждый век в своем движении... Что извлечешь из них?..
108


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

Однако ж, не удастся ли как-нибудь и по этим бессвязным
отрывкам, без всяких средств и пособий, очертить характер
русской народной поэзии?
Прежде нежели мы войдем в Mip русской фантазии, посмот­
рим, как развилась жизнь Руси, какие элементы выработались
этою жизнию. Иначе мы не поймем заунывных звуков души
русской, не поймем богатырского разгула ее сил. — Обернемся
назад и взглянем на пространство, пройденное народом.
Уж вот почти тысяча лет, как начал помнить себя народ рус­
ский. Сколько лет!.. На что же были употреблены они? что же
было проявлено жизнию народа в их течении? Очертил ли он
вокруг себя ту сферу, в которой суждено ему двигаться, кото­
рую должен наполнять он своею жизнию?.. Взгляд на древней­
шую русскую историю пробуждает в душе томительное чувство.
В самом деле, унылое зрелище представляется взорам позади
нашего исполина. Далеко-далеко тянется степь, далеко — и, на­
конец, исчезает в смутном тумане... Там, в той туманной дали,
чуть заметно снуются неопределенные, какие-то безразличные
призраки; там так безотрадно, так пусто, колорит такой холод­
ный, такой безжизненный... Как скудно наше детство! Не розо­
вые, полные упоительной свежести воспоминания остались
у нас по нем: мы перезабыли, закружившись в бурном вихре
событий, все наши младенческие грезы, и нас не навещает ни
с упреком, ни с отрадой светлый гений первоначальных дней
невинности; нам так холодно становится, у нас так томительно
сжимается сердце, когда мы обернемся назад и будем сквозь
туман смотреть туда, где наша степь сливается с небом. Но степь
тем заметнее оживает, чем ближе к нам; в ней возникает движе­
ние; она покрывается шумным народом; она оглашается гром­
кими, смешанными звуками... Но эта жизнь страшнее смерти,
ее движение — судорожное трепетание агонии; этот народ неис­
тово крутится в диком хаосе, без всякого сознания; эти звуки —
крики бешенства или отчаяния, стук мечей, зубримых о род­
ную грудь, и шум падения без всякого порядка, совершенно
случайно сменяющих один другого бойцов... Где линия разви­
тия, где смысл и значение этих явлений, где необходимость в их
преемстве? Все перепутано, все перемешано... Черная, непро­
ницаемая туча повисла над хаотическим брожением, все по­
дернулось мраком, в котором тонет наше зрение, потерявшее
всякую опору... И только на передних планах мрак начинает
редеть, небо проясняться; только на первом плане вышло, на­
конец, в великолепном блеске солнце и ярко озарило... Но вы
109


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

не смотрите на то, что озарили лучи этого солнца: вы еще полны
грустных дум; вы еще подавлены первым впечатлением страш­
ной степи...
А между тем солнце озарило дивное зрелище, озарило див­
ную монархию, какой еще не видало человечество. Откуда, как
возникла она? Каким чудом так внезапно, так неожиданно из
хаоса и мрака явился этот исполинский организм, атлетически
сложенный, раскидавшийся своими мозными членами во все
концы M ipa? Каким чудом вдруг, без труда и развития, сочле­
нилось и образовалось это ужасающее своим громадным объ­
емом целое, проникшее собою с беспримерною силою все свои
части, до бесконечности разнородные, и связующее их в нераз­
рывном единстве государства, предназначенного свыше управ­
лять кормою человечества?..
Без труда и развития!.. Вдруг, внезапно!.. О, нет! потребен
был тяжкий труд, потребно было продолжительное развитие,
развитие разумное, строго постепенное, такое, в котором зве­
нья сцеплены необходимостью и ни одного из них нельзя вы­
ключить, не порвав целой цепи; потребны были целые столетия
и целые поколения для того, чтобы мог выработаться такой ис­
полинский организм, такое государство, какова теперь Россия.
Такие явления не родятся вдруг и случайно; иначе должно по­
ставить случай правителем судеб человечества. Но мысль о бес­
смысленной случайности в истории противоречит всему обра­
зу мыслей нашего времени; такая мысль безбожна. Принять
ее, значило бы возвратиться к болезненным временам ложного
в своей односторонности, побежденного или, лучше, победив­
шего самого себя скептицизма.
В последнее время сделались особенно часты жалобы на бес­
плодие и хаотизм русской истории до самого Петра Великого.
Но мы знаем, как обыкновенно смотрят на нее те, от которых
можно услышать такие жалобы: они смотрят на нее точно так,
как мы смотрели на нее сейчас, схватывая отдельные моменты
без всякой связи с предыдущим и последующим и забывая, что
нет ничего в Mipe, что бы не условливалось причиной и не по­
рождало из себя следствия. Не одна русская история, — возь­
мите все, что вы хотите, историю какого хотите народа, — вся­
кая представится при таком воззрении произвольною игрою
случая, пустою фразою. Разрывать таким образом моменты ис­
тории — то же самое, что смешать в одну кучу вопросы и отве­
ты: как вопрос без следующего на него ответа не имеет смысла,
так и ответ без предыдущего вопроса является пустым набором
110


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

слов. Вольно же было рассматривать таким отчаянным взором
пространство русской истории, заблудиться в хаосе явлений,
потерять дух и опуститься в малодушном изнеможении! Воль­
но же было не собраться с силами, не взглянуть смело и муже­
ственно в лицо необыкновенных явлений и тем настойчивее не
допытываться от них смысла, чем непокорнее, чем молчаливее
они! Вольно же было так подчиниться тягостному впечатле­
нию безотрадного зрелища и потерять всякую надежду на ос­
вобождение, отвести свои взоры от печального мрачного хаоса,
закрыть их в раздумьи и потом, случайно и внезапно, взглянуть
на новое зрелище, на светлый, веселый, полный могучей жиз­
ни Mip! Кто же больше виноват в внезапности этого явления?
мы или русская история? Всякое стремление до тех пор, пока
мы не знаем его цели, должно казаться нам бессмысленным.
Но если так, —что же было целию стремления русской ис­
тории, каким же плодом увенчалось ее развитие? — Явно, что
целию ее стремления, плодом ее развития должно быть послед­
нее явление, в котором она выразилась; явно, что все ее явле­
ния получают смысл и важность по мере отношения их к этому
последнему явлению. И нам кажется, что все дело русской ис­
тории заключалось в постепенном заготавливании материалов
и потом в постепенном сооружении из этих материалов вели­
кого здания: сначала в постепенном выработывании частей,
потом в постепенном организировании, в постепенном сочета­
нии этих частей в одно целое, в одно исполинское тело, в кото­
рое вдунул душу живу гений Петра Великого, начавшего со­
бою новый, уже светлый период русской истории. Мы сказали
«кажется», потому что мысль наша имеет теперь еще только
вид гипотезы, которую нам должно подтвердить опытом. По­
стараемся же теперь найдти осуществление нашего предполо­
жения в фактах и превратить его в положение.
Первые сколько-нибудь подробные сведения о нашем наро­
де дошли до нас в скудных и сухих сказаниях. Мы оставим на
этот раз в стороне вопрос о достоверности Несторовой летопи­
си; мы не будем касаться его, потому что теперь мы можем ве­
рить и не верить этой пестрой смеси были с небылицами: для
нашей цели нам нет никакой нужды в подробностях, составля­
ющих ее содержание. Для нас важно только то, что плодом этого
полубаснословного периода была так называемая наша удель­
ная система. Этот факт не подлежит никакому сомнению, по­
тому что он проходит через весь период русской истории,
названный Шлёцером Russia divisa, и входит своими следстви­
111


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ями в последующие. Вот тот хаос, который поразил нас при пер­
вом взгляде. Вглядимся в него хорошенько и поищем в нем на­
шей гипотезы.
Едва возникло в народе нечто похожее на цельный состав,
на государство, как вдруг вместе с возникновением этого цело­
го появилась и быстро начала укореняться и распространяться
удельная система. Не будь этого добровольного распадения на
части, и тогда бы добытое мечом и на живую нитку скреплен­
ное владение невольно бы должно было распасться на те эле­
менты, которые были насильственно сведены в нем и которые,
раз разъединившись, никогда бы уж не соединились, потому
что их всегда бы разводило взаимное стремление к отчужде­
нию. Русь сосредоточилась бы в стенах какого-нибудь городка,
в пределах какого-нибудь стоверстного владения, и судьба ее
была бы совершенно иная. Самое мифическое прибытие трех
братьев к славянам показывает уже, что Русь не могла основать­
ся иначе как на удельной системе. Различные коренные эле­
менты, из которых после организовалось государственное тело
России, в мгновенном соединении ознакомились друг с другом,
вгляделись друг другу в лицо, чтобы после узнать друг друга,
и разошлись, не утратив, однако, чувства своего единства, за­
ключавшегося для них в общем центре. Как ни дробились, как
далеко ни находились они, этот общий центр никогда совер­
шенно не терял своей притягательной силы. Великое княже­
ство или непосредственно, как высшая сила, или косвенно, как
цель стремлений, как игрушка честолюбия удельных князей,
было этим центром. Оно было сначала на юге, а потом, когда
юг ослабел, когда удельные князья, гоня один другого, рассе­
лялись и раскидывали свои городки все дальше и дальше, все
глубже на север, за ними двинулся и центр их к северу... В са­
мом деле, страшный хаос! Все назначение сил Руси в продол­
жение этого смутного периода, по-видимому, состояло только
в том, чтобы без всякой определенной цели взаимно гнать друг
друга и разбегаться по пространству, чем дальше, тем лучше;
все назначение народа заключалось в ужасной необходимости
разрывать себя на части и разбрасывать свои члены во все сто­
роны, чем дальше, тем лучше. Поймите, что в этом заключалось
тогда все его назначение, что в народе не было никакого сознаня пользы и цели этих ужасных страданий, что он был весь по­
глощен болью своего терзаемого организма, что у него мути­
лось сознание от этой боли... Если нам было страшно смотреть
на это зрелище, то каково ж было народу представлять его!..
112


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

Но теперь мы смело можем взирать на прежний хаос, потому
что мы не боимся потеряться в нем, потому что мы видим в нем
брожение элементов, которое должно было с течением време­
ни установиться и образовать стройный организм. В явлении,
смущавшем нас прежде своим бессмыслием, найден теперь
смысл, и мы теперь должны не смущаться им, а, напротив, бла­
гословлять его.
Когда же наконец народ свершил по этому направлению все
нужное, когда он занял огромную часть того пространства, ко­
торое зовется теперь Европейскою Россиею, когда клуб сил
народа размотался до истощения, тогда это разбежное движе­
ние должно было прекратиться и смениться новым направле­
нием... Еще один шаг — и народ достиг бы до последней край­
ности, и это эксцентрическое движение погубило бы Русь — по
вечному закону: les extrêmes se touchent * —тою же самою ги­
белью, от которой должно было спасти ее. Разбросанные члены
народы разъединились бы навеки; каждый из них сосредото­
чился бы сам в себе и стал бы жить своею собственною жизнию, подобно частям рассеченного полипа; кровь, в которой
они тонули и которая беспрерывно сочилась из них, иссохла
бы, и если б после какой-нибудь случай снова связал их в одно
целое, то их сплавила бы не родная кровь: их связал бы чуж­
дый цемент, и это целое не было бы выражением сущности
русского народа, не было бы Русью. Нет, разорванные части
должны были роста, и сростаться, и скрепиться в цельный ор­
ганизм артериями и венами; еще не остывшая кровь должны
была разлиться по этим артериям и венам и обращаться в них,
то приливая к сердцу, то отливая от сердца. Но где ж крылось
это сердце, из которого должен был воссоздаться организм Ру­
си? Русь начала органически жить, когда ощутила в себе серд­
це. Нужно было для того, чтобы дать новое направление рус­
скому народу, вмешательство посторонней силы, потому что
собственные силы все истощились. Эта сила, по свойству свое­
му, должна была действовать на Русь извне и никак не касать­
ся до ее внутренности, не вносить в нее нового, чуждого эле­
мента, чтобы Русь не перестала быть Русью. Мало того, что мы
почитаем историческою, совершенно разумною необходимое тию вторжение монголов, мы видим осуществление высшей
воли даже и в том, что именно монголы, а не другой какой-ни­
будь народ сделал это вторжение. Только бродячий, кочевой
* противоположности сходятся (фр.).

из


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

народ, только монголы могли произвести те следствия, которые
условили характер дальнейшего развития Руси. Они всей мас­
сой своей нахлынули на нее, сдержали разбег ее сил, назвали ее
своею собственностию и чрез это самое оградили ее со всех сто­
рон грозною стеною своего могущества, которая обозначила ее
пределы и сосредоточила ее и чрез которую не дерзал и не мог —
по крайней мере, сначала, когда народ был в совершенном из­
неможении, — перебраться ни один из враждебных соседей.
В самом деле, какая нужда была этим бродячим варварам до
внутреннего состояния и жизни покоренного народа? Они не
коснулись ни одного элемента его души, не потревожили ни
одной основы его существа: они оставили в нем все так, как бы­
ло. Деньги были нужны им, неукоснительная плата налогов, —
и бич их с тяжкою силою опускался на больной, растерзанный
организм народа. В развитии Руси произошел переворот, изме­
нилось направление; но муки народа нисколько не облегчились:
оне приняли только другой характер, потому что изменилась
причина их; он все еще продолжал выкупать своими страдани­
ями будущую славу России. Но мы и на это зрелище, и на мрач­
ную тучу власти монгольской смотрим теперь спокойно и сме­
ло, потому что мы видим в ней необходимый фазис развития,
одну из главных причин настоящей славы России. — От мон­
гольского ига встрепенулось и обнаружилось сердце Руси,
боль отозвалась в нем, и кровь вдруг, сначала неровно и бурно,
хлынула к нему. Это сердце, дотоле таинственно крывшееся,
это сердце — Москва. Магнетическая сила сердца волею или
неволею начала привлекать к себе, или, лучше, совокуплять
в организм растерзанные члены. Все больше и больше, все мо­
гущественнее и ровнее текла по возникшим и ежечасно укреп­
лявшимся жилам кровь к средоточию своего обращения, переработывалась в нем в жизненную теплоту, которая, в свою
очередь, все с большею силою струилась к периферии и ожив­
ляла охладевшие члены. Период монгольского ига справедливо
называется периодом усиления Москвы. И чем больше усили­
валась Москва, тем все больше и больше ржавили монгольские
цепи, — оне, наконец, перержавели и спали сами собою. Иоан­
ну III не стояло никакого усилия освободиться от ига: он сбро­
сил его с себя, как сбрасывают ветхую и уж ненужную одежду.
С Иоанна III на Руси начался рассвет. Тут уж не нужно так
пристально всматриваться в явления, чтобы открыть в них
смысл и движение: мрак рассеялся, и прогресс развития явст­
венно обнаружился. Нужно ли говорить о том, какое великое
114


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

значение имеет в русской истории Иоанн Грозный; как необхо­
дима была в ней власть этого могучего истребителя всего, что
еще оставалось от предшествовавшего периода, — этого царяисполина, так мощно скрепившего железными руками только
что сочленившийся организм и в лице бояр нещадно поражав­
шего отживших свое время удельных владельцев? Нужно ли
говорить о том, как благотворна была для юного организма по­
следняя страшная буря, разразившаяся над целою Россиею,
буря самозванства, довершившая своим потрясением организа­
цию частей, пробудив в народе такое энергическое чувство еди­
нокровности?..
И вот на огромном пространстве лежит распростерто колос­
сальное тело недвижимо, еще покрытое запекшейся кровью
стольких павших за него в жертву поколений, и ждет гласа Бо­
жия, чтобы воздвигнуться и воспрянуть на подвиг жизни...
И глас Божий провещал к нему устами величайшего в человече­
стве мужа... Когда тело было готово и достойно принять в себя
душу, провидение воззвало Петра, —и он вдунул в лицо мерт­
вому дух всемирной жизни и распахнул врата Европы, и све­
жий воздух проник исполина; могучие силы заиграли в нем,
и он поднялся в громадном величии...
Кто же после этого скажет, что жизнь русского народа была
бесплодна? Кто будет жаловаться, что он во все время своего
продолжительного существования ничего не совершил, ничего
не породил? Но разве легко было выработать этот организм, пе­
ред которым мы остановились теперь в благоговейном изумле­
нии? Разве ничего не значило породить эту неодолимо мощную
и внутри и вне, эту необъятную монархию? Разве эта монархия
не свидетельствует о дивной силе народа, ее создавшего? Ка­
кое государство, укажите, может сравниться с нею по объему
и могуществу, и по изумительной силе ассимилирования? Не
Рим ли, это отвлеченное, мертвое единство частей, не знавших
и не хотевших знать друг друга? Но и самый Рим —разве не
дорогою ценою купил он всемирное владычество, разве не вся
жизнь его была приготовлением к этому владычеству? разве
страницы его истории не так же мрачны? И какая бесконечная
разница: Рим, который в продолжение всего своего развития
готовился к смерти, Рим, который, достигнув апогея, начал
жить, — и Русь, которая беспрерывною борьбою с смертию до­
стигла торжественной великой жизни, Русь, которая начала
тогда жить всею полнотою свежих сил, когда стала на вершину
необоримого могущества!..
115


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Мы не будем теперь просить у читателей извинения за от­
ступление. Это отступление было для нас необходимо; без него
мы потерялись бы в нашем предмете. Мы многое теперь пояс­
нили для себя: мы открыли смысл жизни русской, мы приоб­
рели теперь такт для всех проявлений русского духа, мы на­
шли для них критериум. Мы теперь смело можем приступить
к изучению характера и свойств русского духа. Где ж, как не
в самой светлой и прозрачной его форме, в той форме, в кото­
рой он предстанет нам лицом к лицу, где ж, как не в поэзии, бу­
дем мы изучать его?..
Мы уже видели в первой половине нашей статьи, какое ве­
ликое значение имеет теоретическая деятельность народа во­
обще и его поэзия в частности. Мы прямо войдем теперь во
внутреннюю, в таинственную храмину русского духа, где соби­
рается он из бесчисленных явлений, на которые рассыпалось
его существо в эмпирической жизни, где он сосредоточивает­
ся, снимает с себя личину и показывает себя в своем действи­
тельнейшем виде.
Но через какие же двери войдем мы в эту храмину? с чего же
должны начать мы? Мы и здесь поступим точно так же, как по­
ступили при рассматривании русской истории: найдем снача­
ла общее определение сознания русского духа в поэзии и потом,
как гипотезу, будем искать его в различных частных явлениях
русской поэзии: отыщем прежде смысл, а потом убедимся в Ис­
тине этого смысла, открыв его в действительном существова­
нии, в фактах.
Куда ни оглянемся мы в области внутренней русской жиз­
ни, везде встретим мы поразительную неопределенность, от­
сутствие всяких прочных форм. Произнося эти слова, мы име­
ем в виде не настоящую, не теперешнюю русскую жизнь, не
жизнь органического существа, одушевленного всемирно-исто­
рическим духом, называемого Россиею; мы разумеем ту перво­
начальную, еще хаотическую жизнь, которая находит единст­
венное, полное сознание самой себя в символических образах,
тот период ее, в котором, как было показано нами выше, пре­
имущественно процветает естественная поэзия. Не было по­
чти ни одной точки во всем просторе этой жизни, на которой
можно бы было остановиться и опереться твердою ногою; не
было ни одного уголка, в котором бы потребность сомкнулась
с удовлетворением, стремление с достижением; не было ни од­
ного местечка, похожего на зеленый оазис с пальмою, под кото­
рою бы можно было отдохнуть и сложить странническую суму
116


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

и посох, — с источником, из которого бы струилась прохлада
и освежение на усталые члены... Да, во внутренней жизни рус­
ского человека не было того, что так превосходно выражается
немецким словом Behaglichkeit, этого спокойного, тихого суще­
ствования, примиренного с действительностию, глубоко врос­
шего в нее своими корнями, безопасного от порывов вихря, не
уносимого из пределов своего круга неопределенными стрем­
лениями в туманную, безвестную даль, не томимого тоскою, не
терзаемого муками раздвоения, обретшего в самом себе целый
мир отрад и невозмутимых наслаждений; этого состояния души,
которое и мы можем приблизительно выразить нашим сло­
вом —довольство. В субъективной жизни русской души (пусть
читатели не забывают нашей оговорки, сделанной нами не­
сколько строк назад) вы встретите или пасмурное ненастье,
осеннюю погоду ее родного климата, или белую, зимнюю даль,
нескончаемо и пусто разметавшуюся во все стороны, или бес­
пощадные порывы бурана, жгучий холод морозов севера, свист
и завывание бурного вихря, который стремится куда-то далеко,
далеко, Бог знает куда, Бог знает зачем, которому душно и тес­
но средь этих пределов, на этом пространстве...
Главные струны русской души — какое-то горькое, тоскли­
вое чувство неопределенности и какое-то безотчетное недо­
вольство. Какие бы звуки ни полились из ее недр, всегда уже
сквозь них прокрадется унылая мелодия этих струн; всегда
andante и adajio одержит верх над allegretto.
Не удивляйтесь этому, а лучше вспомните историю народа,
о которой мы сейчас только говорили. Вспомните, как он стра­
дал, какими жертвами искупал он каждый шаг развития, от ко­
торого ничего не получал в награду, которое ни минуты не да­
вало отдохнуть и перевести дыхание и беспрерывно росло для
будущего плода, не давая знать ни малейшим намеком о том,
что должно увенчать его; вспомните, какою действительностию
была всегда окружена изнывавшая под тяжестию страданья
душа русская; подумайте, могла ли ее исполинская сущность,
которая естественно должна была иметь и требования испо­
линские, —довольствоваться этою действительностию безот­
радною, мрачною; могла ли она найдти себе определение в этих
неопределенных формах, в которых не было ни тени прочности,
которые бурно стремились, как волны в потоке, то поднима­
ясь, то падая, то на миг обновляясь, то снова и навсегда расте­
каясь в безразличие? История объясняет нам, почему те стру­
ны русской души, о которых мы сейчас говорили, всегда были
117


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

настроены в ее глубине и всегда заглушали звуки других струи;
история же объяснит нам еще новый элемент ее жизни, имею­
щий тесное сродство с первыми.
Загнанная внутрь самой себя горькою, злою действительностию, вся сосредоточенная в безнадежном чувстве уныния,
русская душа вдруг приходила в судорожное потрясение, раз­
рывала поглощавшее ее чувство, выбивалась из самой себя, с не­
одолимою силою разбегалась во все стороны, низвергая и унич­
тожая все встречное, разливалась и терялась в бесконечности
пустого пространства. Ничто не было сильно удержать этот
могучий разлив. Тут уже все исчезало, все молкло: струны раз­
рывались, и последние заунывные стоны их обнимались шу­
мом разлива, быстро подхватывались и быстро разносились
вихрем внезапного стремления и, наконец, умирали в трепет­
ных отголосках... Все преграды низвергнуты — ничего нет, ни­
чего не видать, ничего не слыхать, только высота поднебесная
да глубина моря-окияна.
С чем сравнить этот разлив русской души?.. Нет, это не самун африканский, который крутится и вьется жгучим столбом
и вздымает на воздух песчаную степь; это не огненное пламя,
в страшном ожесточении пожирающее все на пути, злобно по­
жирающее самого себя, оставляя на память черные груды пепла;
это не бедуин на кипучем скакуне, бедуин, который, задыхаясь,
несется туда, к тому небосклону, все дальше и дальше бегуще­
му от него; это не разрушительная фантазия восточного юга,
которая или с дикою прихотливостию кружит в каком-то вих­
ре все предметы, играет с ними и сбрасывает их в чудный хаос
или с мрачным отчаянием искажает все естественное, умерщв­
ляет все живое и, наконец, на грудах развалин бичует самую
себя и празднует торжество смерти; это не фантазия скандина­
ва в неистовом бешенстве, пьяная кровью, жадно терзающая на
части и богов, и людей, и животных и, обезумленная круженьем,
расторгающая связи вселенной, сжигающая черным пламенем
священный игдразил и вместе с обломками Mipa низвергающа­
яся в первобытную ночь первобытного хаоса; это не унылая
муза Каледонии, задумчиво совлекающая с предметов их пест­
рые покровы, свевающая зелень с деревьев и краски с цветов,
лишающая предметы их определенной физиономии и распус­
кающая все в мечтательный туман, в котором мелькают, слабея
и исчезая, чуть заметные очерки... Нет, все это не то, что разлив
души русской. Может быть, море, когда, спертое плотинами
и докучными берегами, взволнуется вдруг и расходится, и мгно­
118


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

венно низвергнет плотины, зальет берега и потом с одинаковою
силою, равнодушное ко встречным предметам, быстро потечет
все дальше и дальше, пока не затопит всего пространства и не
сольется с краями неба и не превратит всего, что было, лишь
в одну высоту поднебесную и свою глуботу, может быть, оно да­
ет какое-нибудь приблизительное представление... Душа рус­
ская не хочет смерти предметов, она не искажает и не убивает
живого: ей только нужно было оторваться от того, что окружа­
ло ее, оторваться от самой себя; ей нужно было заглушить боль
страдания, забыть все и забыться; она не останавливалась в сво­
ем разливе, чтобы не опомниться.
В чем же хотела забыться она?.. Стремление забыться срод­
но человеческой натуре. Этим стремлением человек высво­
бождается из тесных пределов своего особного я, из немого,
чисто единичного существования и погружается во что-нибудь
общее, разумное, духовное или, что все то же, наполняется
чем-нибудь общим и разумным. Погрузить себя в предмет, зна­
чит потерять себя, забыть себя в нем, жить только для него, не
иметь ни одного побуждения, ни одной потребности, ни одного
стремления вне его; но эта утрата своей личности, это самозаб­
вение было бы неполно, односторонне и, доведенное до край­
ности, унизило бы человека, если б оно не было блаженным
удовлетворением этого же самого я, если б я, теряя себя в дру­
гом я или вообще в предмете, не находило себя снова в нем, не
видело себя в прекрасном, просветленном отражении. Простое
одностороннее пожертвование собою есть не больше как под­
чинение, часто невольное, долгу; доведенное же до крайности,
это забвение собственной личности переходит в рабство, и толь­
ко полное погружение в предмет и наполнение себя им, когда
вместе с самоотречением таинственно и неразрывно сопряже­
но блаженство и вторичное обретение отрекшегося от себя я, —
есть то, что зоавется любовью, все равно, в каком бы смысле
и в каком бы отношении мы ни захотели принять это слово.
В предмете нашей любви мы находим определение своей сущ­
ности; мы посвящаем ему все наши силы и живем только в оча­
рованной сфере, которою очерчено его, а следовательно, и наше
существование. Все, что нас успокоивает, радует, счастливит,
все это находим мы в нем, в нашем определении. — В чем же
искала забыться душа русская?.. Мы знаем, что в бурной окру­
жавшей ее действительности она не могла найти себе опреде­
ления: не было ни одного предмета, ни одной жизненной фор­
мы, которой бы она могла с любовью посвящать свои силы; но
119


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

мы знаем также, что для ней провидение готовило впереди бес­
примерную участь, колоссальное определение, действитель­
ность могучую, полную прозрачных, крепких форм светлой
жизни или, по крайней мере, свежих семен, из которых сильно
и могущественно должны развиться эти формы. Настоящее
русской души было мрачно и уныло, зато впереди ждала ее бу­
дущность, в которой суждено было ей найдти осуществленны­
ми все элементы и требования ее натуры. Но было ли от этого
ей легче? Не скрывалась ли эта будущность в неисследимой
дали, заслоненная непроницаемым туманом? Могла ли она
стремиться к ней, погружаться в нее, забывать и снова нахо­
дить себя в неведомой действительности? Могла ли она даже
предчувствовать эту действительность, чтобы по крайней мере
забыться в предчувствии? Могла, и не только могла, должна
была предчувствовать. Это предчувствие, однако ж, не прохо­
дило через всю ее жизнь, не жило в ней постоянно, не проника­
ло собою ее сознания; — постараемся выразиться точнее: это
предчувствие не обращалось на самого себя (не рефлектирова­
ло), не было для самого себя прозрачно и ясно, не сознавало
себя и потому являлось в душе не в своей собственной форме,
не как предчувствие, не как провйдение сквозь туман будуще­
го, ожидание чего-то, знающее само, что оно есть именно это
провйдение, это ожидание. Когда вы говорите: «я предчувствую
несчастие», вы рефлектируете на себя, вы, предчувствуя, знае­
те это, сознаете, что в вашей душе возникло именно это тайное
ожидание чего-то впереди. Но случалось ли вам иногда оста­
навливаться перед каким-нибудь новым событием в вашей
жизни в раздумьи и удивлении, узнавая в нем что-то как будто
уже знакомое вам, как будто уже испытанное вами? случалось
ли вам, когда пахнёт на вас воздух новой открывающейся перед
вами жизни, припомнить внезапно и невольно, что когда-то
именно этот воздух веял на вас, что именно эти образы и имен­
но так окружали вас, что вы сами когда-то так же стояли, так же
смотрели и то же чувствовали? Если случалось, то вам понят­
но будет, когда мы скажем, что в душу прокрадывается иногда,
неведомо и незаметно для нас, таинственный инстинкт, кото­
рый, ничего не говоря нам, тихо нарезывает в сокровенном
уголке незримыми чертами картину того, что с нами свершит­
ся в будущем; и когда, наконец, мы приблизимся к той минуте,
в которую должно осуществиться предначертанное, когда кос­
нется до нас веяние заключенной в ней жизни, вдруг проясня­
ется темный уголок и оживают черты, означенные в нем, и тог­
120


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

да внутри нас совершается под формою прошедшего то же, что
происходит теперь действительно перед нашими глазами. Та­
кое бессознательное предчувствие всего лучше назвать ин­
стинктом, как мы уже назвали, придавая только этому слову
человеческое значение. Поселяясь во внутренность нашей
души, он управляет многими нашими действиями и направля­
ет их сообразно с немыми потребностями ее настоящего состо­
яния и с действительностию будущего.
В народах, находящихся, как говорят немцы, im Werden,
в том состоянии развития, когда они только становятся тем,
чем будут со временем, действительно живет всегда инстинк­
тивное сознание того, что сокрыто в тайниках их существа, того,
что нужно им, предчувствие будущей действительности, в ко­
торой найдут они свое определение. Их будущее назначение
является в них каким-то смутным идеалом, в котором основа
совпадает с основой действительности, еще не наставшей, и с
тем, следовательно, чего требует от них настоящее их предназ­
начение. В этом-то идеале, в этом инстинкте своего назначения
народ ищет забываться, если вокруг него не готово ни с какой
стороны настоящее. Мы нашли ответ на заданный вопрос: рус­
ская душа, оторвавшись от настоящего, искала забыть себя в ин­
стинкте своего назначения. Не отдавая себе отчета в том, что
ожидало ее впереди, — иначе она бы не страдала и примири­
лась бы с своею действительностию, —она, однако ж, в те ми­
нуты, когда вырывалась из тяжких цепей настоящего, тешила
себя широким раздольем, которое теперь выработывала своею
жизнию и в котором некогда найдет себе определение. Она бес­
сознательно, инстинктивно чувствовала, что должно наступить
время, когда все стеснительные условия и отношения, мучив­
шие ее и загонявшие ее внутрь самой себя, разорвутся и исчез­
нут, когда теснота, в которой ей было невыносимо душно, раз­
дастся и разбежится, как круг на воде. Оттого-то ничто и не
могло удержать ее, когда она расхаживалась, оттого-то и затоп­
ляла она все безразлично своим могучим разливом и успокоивалась только тогда, когда на бесконечном пространстве ни на­
право, ни налево не встречалось ничего ее взорам. Не будучи
в силах наполнить необъятного пространства, потому что на­
полнить его могла только творческая сила развития, она всеми
силами бросалась в бездонную пустоту и тонула в ней; не буду­
чи в силах представить себе содержания исполинского могуще­
ства, которое впоследствии должен был наполнить ее дух, она
вся предавалась ощущению отвлеченного, чисто формального
121


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

могущества и упивалась им, не переводя дыхания. Вот значе­
ние того, что мы обыкновенно зовем разгулом русской души,
которая тешится своими силами, разрывая ими мелочные пу­
ты тесного быта, и, не направляя их ни на что, разливается в них
чем дальше, тем лучше. И среди разгула своих сил душа не хочет
опомниться; ей страшно очнуться и снова сжаться в тесную ко­
лею ежедневности; ей так привольно нежиться на упругих вол­
нах своего глубокого раздолья и топить взор в беспреградной
дали; ей так отрадно вдыхать в себя освежительную струю сво­
бодного воздуха, —тут только она успокоивается, тут только
отпускает ее злая кручина, тут только утихает боль ее ран и ис­
целяется мгновенно и на мгновение лихой недуг; за то она так
и любит свое привольное раздолье... В эти праздничные минуты
русский человек является перед вами нараспашку, совершенно
открытым, в прозрачной ясности; вы можете тогда доверчиво
смотреть на него: в душе его тогда нет ничего затаенного, упор­
но убегающего от взоров. Ловите эти минуты, если хотите
близкого и искреннего знакомства с ним; иначе он вас обманет:
во все другие минуты своей жизни он замаскирован­
но это благородное стремление освободиться от мелочных
условий и душной тесноты ежедневного быта, это могучее играние исполинскими силами, это сладострастное ощущение
безграничного могущества, в котором баюкает и тешит ^себя
душа, это отречение от своей личности, бессильной, скорбной,
для того чтобы обрести ее снова в полноте могущества и силы,
в полноте здоровья, свежей жизни, не знающей себе преграды,
привольно разливающейся по божьему Mipy, не должно быть
смешиваемо с диким ожесточением, —буйно отрицающим вся­
кое определение не потому, что это определение ложно и сте­
снительно, а потому, что оно определение, — с безумством,
с опьянением души, забывающей себя для того только, чтобы
разрушить, забывающей себя для того только, чтобы забыть, —
с трусостью души, которая, изнемогая в борьбе с непогодами
и бурями действительности, упивается опиумом для того, что­
бы погрузиться в полумертвое оцепенение. Это духовное опья­
нение есть отрицательная сторона русского разгула, односто­
роннее и неповершившее себя и потому ложное и недостойное
отречение от своей личности или, лучше сказать, отречение от
человеческой личности и унижение до безличности животно­
го. Его грех смешивать с великодушным ощущением полноты
сил, замечаемым в русском разгуле: первое есть жалкое рабст­
во духа, второе —прелюдия любви и высшей духовной свободы.
122


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

Вот коренные, отличительные особенности русской души;
мы можем легко усмотреть их во всех ее проявлениях. Все про­
чие свойства ее характера более или менее непосредственно
условливаются ими. Проведем их теперь сквозь призму по­
эзии и посмотрим на радужное играние и переливы цветов, на
которые они раздробятся.
Все то, что мы говорили о народной поэзии вообще, должно
быть отнесено и к русской поэзии. В ней так же, как и везде,
выражается борьба возникающего сознания с темными и чуж­
дыми еще для него явлениями природы, стремление и усилие
духа достигнуть света и свободы. Но мы имеем мало или, луч­
ше сказать, почти вовсе не имеем памятников первоначальной
эпохи этой борьбы и стремления; наша поэзия не восходит даль­
ше христианской эры нашей истории; наш паганизм теряется
в непроницаемом мраке... Может быть, несколько следов, не­
сколько отрывков, не имеющих между собою никакой связи,
преимущественно космогонического содержания, и уцелели
нам на память; но из всего этого трудно и едва ли возможно
вывесть что-нибудь положительное. Время ли истребило их,
или оне где-нибудь неведомо и сокровенно покоятся благода­
ря нашей небрежности, или, наконец, их вовсе не было, и если
были, то в самом незначительном количестве... Как отвечать на
это? Нам кажется, и то, и другое, и третье. Время очень есте­
ственно не имело никакой причины быть учтивее с памятника­
ми нашей поэзии, нежели со всем остальным; не менее есте­
ственно также и то, что наша небрежность дает тем, которые
уцелели, спокойно заростать мохом. Но как доказать нам воз­
можность, если не необходимость третьего предположения?
Наше язычество не могло быть слишком богато и сильно.
Вспомните предание о принятии нашим народом христианской
веры; вспомните, как легко было Владимиру побудить народ
к отречению от идолов. Это доказывает, что корни язычества
неглубоко входили в душу наших предков и что, следователь­
но, оно не было могучим древом, приносившим множество жи­
вых плодов, что русский народ не от бессилия своего религи­
озного органа изменил так скоро и так легко свои верования, —
в этом мы не можем сомневаться, видя перед глазами, до каких
крайностей может доходить религиозный фанатизм нашего
народа. Вспомните о расколах.
Мы уже раз коснулись в нашей статье до происхождения
славянского племени. Не будем входить в подробности и оста­
новимся на достоверном результате многих ученых исследова­
123


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ний по этому предмету, что славянское племя вышло из Ин­
дии. Время пришествия его в Европу невозможно определить,
да нам теперь и не нужно этого. Дело в том, что во время про­
должительного пути своего наши предки много должны были
растратить из захваченного ими запаса и разронять на дороге
религиозные мифы. Скудная природа тех стран, где они при­
ютились на вечное житье, лишила теплоты и аромата и то, что
они смогли донести с собою. Поселившись на диких, печаль­
ных равнинах, покрытых болотами и дебрями, они должны бы­
ли направить все силы на внешнее существование; их верова­
ния, исторгнутые из сильной, роскошной почвы, перенесенные
из-под жаркого сапфирного неба, из атмосферы, полной отрав­
ляющей неги, на почву тощую, болотистую, под серое, слезли­
вое небо, в мерзлую атмосферу, поблекли от холодного ветра
северной вьюги: облетели их листочки, цепенящие морозы сжа­
ли их растительность. Народ бросал их одно за другим — вера
слабела все больше и больше и, наконец, должна была превра­
титься в совершенное равнодушие к тому, пред чем народ преж­
де трепетно благоговел и от чего остались теперь только смут­
ные воспоминания. Место прежних божеств, сиявших всею
роскошью, всем очарованием, всею яркостью цветов пламен­
ной фантазии, заступили грубые, жалкие фетиши. Народ коекак довольствовался фетишизмом, кое-как перебивался блед­
ными, мертвыми представлениями и без всякого сожаления
смотрел после на низвержение своих безобразных идолов.
Народ, однако ж, сохранил, как мы уже и сказали, смутные
воспоминания. Его далекая прародина, полная чудес, мелькала
перед ним в очарованной дымке тумана. Но сквозь этот туман
не проникали в его собственную жизнь лучи ее блаженного
солнца; она наконец потеряла для него самую форму воспоми­
нания и превратилась в несбыточный призрак. Чудеса ее, утра­
тив свою жизненную силу, не волновали его души, не кипяти­
ли крови, не раздражали воображения; народ, в котором борьба
с скупою природою рано развила рассудок и сметливость, с со­
мнением и лукаво смотрел на них или, лучше сказать, был к ним
совершенно равнодушен. Он только по воспоминанию, по ка­
кой-то привычке, утвержденной временем, вводил их в вымыс­
лы своей фантазии; и везде, где только позднейший христиан­
ский элемент не оживлял их новою, чуждою им примесью, они
являются как-то эпизодически, не сами для себя, бледными,
бесцветными, бесхарактерными. Прочтите, например, песнь
124


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

о Добрыне и о Марине Игнатьевне *. Как слабо здесь явление
змея Горыныча! Видно, что народ не представлял его перед гла­
зами в том виде, в каком он был первоначально создан, и пел
о нем потому только, что до него дошло по преданию смутное
воспоминание; видно, как народ колебался в этом воспомина­
нии, не зная, за что ухватиться и какими признаками характе­
ризовать образ; он прекрасен здесь, в приведенной песни, толь­
ко по отношению к герою, которого он характеризует своим
явлением, и по особенному комическому тону. Вместо того
чтобы возбуждать страх и ужас как явление из черной ночи
сверхъестественного Mipa, он смешон перед этим богатырем,
который —употребим выражение из другой песни — «не верит
ни в сон, ни в чох». Змей, вступившись за оскорбление, неволь­
но нанесенное Добрынею Марине Игнатьевне, бросается на
Добрыню —
Чуть его Добрыню огнем не спалил,
А и чуть молодца хоботом не ушиб,
А и сам тут змей почал бранити его,
Больно пеняти: «не хощу я звати Добрынею;
Не хощу величати Никитичем,
Называю те детиною деревенщиною и зашелыциною.
Почто ты и пр.
За беду стало Добрыне, за великую досаду показалось, и, под­
няв свою острую саблю, он так пригрозил ему словами:
А и хощешь ли тебя змея изрублю я
В мелкие части пирожные,
Разбросаю далече по чистому полю —
что змей поджал хвост и что было силы пустился бежать. По­
бег его описан с такими подробностями, о которых невозмож­
но говорить на чистых листках журнала.
Истинно чудесное своих вымыслов черпала фантазия уже
после из позднейшего суеверия. Народу хотя и дана была хри­
стианская религия в ее православнейшем виде, он, однако ж,
не скоро удостоился быть сосудом всей святыни ее содержа­
* См. «Древние Российские Стихотворения», собранные Киршею
Даниловым и вторично изданные Калайдовичем. Москва, в ти­
пографии Селивановского. Песня III, стр. 61. Она напечатана
также и у г. Сахарова в 5-й части его сборника.
125


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ния. Его сознание, полное фатасмагорических призраков, ис­
казило чистоту священных предметов, перемешало их с своими
символическими представлениями и с воспоминаниями язы­
чества. Чудною смесью полны многие сказки и песни фантасти­
ческого содержания! Не должно, однако ж, думать, чтобы эта
смесь была везде в равной степени. Иногда разнородные эле­
менты идут совершенно параллельно, не имея никакого внут­
реннего соотношения и только извне связанные; большею же
частию они соприкасаются и входят взаимно друг в друга; есть,
наконец, такие порождения фантазии, в которых искаженные
верования так сопроникаются с языческими призраками, что
оба элемента теряют всякое различие и образуют, органически
вростая друг в друга, совершенно новые существа. Мы особен­
но советовали бы нашим ученым обратить внимание на те про­
изведения народа, которые запечатлены этою смесью, и вооб­
ще на его поверья и призраки его фантазии. Они могут отчасти
заменить недостаток памятников язычества; нужна только ост­
рая сила для того, чтобы разложить и разрезать перепутанные
и сросшиеся элементы, нужно довольно трудное искусство со­
вершить с ними химический процесс, чтобы потом изучить от­
севшую примесь паганизма. Тут бы приобрели вы не одни пус­
тые названия, тут бы обнаружилась жизненная эссенция того,
что так давно прожито народом. В самом деле, как бы любопыт­
но было изучить всю эту вереницу фантастических существ:
русалок, ведьм, домовых, леших и пр.; сверх того, какой бы ин­
терес могла иметь русская демонология! Здесь при случае мы
снова упомянем о поэтическом создании Даля: «Ночь на распутьи», о котором говорили мы в 6-й книжке нашего журнала
на стр. 5—6 «Библиографической Хроники», и о труде г-на Са­
харова «Сказания русского народа», который первый задумал
это доброе дело, хотя в его книге и нет того, что мы назвали ис­
кусством химического разложения, хотя он и не всматривается
в порождения народной фантазии для того, чтобы проникнуть
до самой души их, до того таинственного архея, который управ­
ляет всеми их проявлениями и отпечатлевает отличительный
тип на их физиономиях. Со всем тем, однако ж, труд его как
начало подвига на этом поприще и, сверх того, по многим фак­
тическим сведениям, собранным в нем, есть отрадное явление
на пустыре нашей литературы, и г. Сахаров заслуживает за не­
го полную, нелицемерную благодарность.
Те произведения народа, в которых христианские элементы
проходят обособленною струею, не растекаясь и не сливаясь
126


П есни русского народа, изданны е И. Сахаровым

с порождениями фантазии, должны теперь обратить наше вни­
мание, потому что в них преимущественно развертывается
творческая сила фантазии нашего народа и проявляется в са­
мостоятельных существах, а не в тусклых воспоминаниях, до­
летевших до ней в искаженном виде из эпохи язычества... Не
удивляйтесь: действительно в самостоятельных существах.
Здесь мы видим одну из высших точек, дод которых долетает
русская фантазия; здесь устанавливается брожение фатасмагорических призраков; здесь фантазия предчувствует что-то
выше символа; здесь даже проявляется сила, более спокойная
и более сознавшая в себе центр свой, нежели неопределенное
стремление к таинственному Mipy, к царству сверъестественных
явлений, которое до того момента развития народного творче­
ства, которое мы будем теперь рассматривать, обнаруживается
в символах, а за этим моментом характеризуется названием
фантастического. — Стало быть, спросите вы, в нашей народ­
ной поэзии есть нечто выше символа? уж не художественные
ли образы? прибавите вы, может быть, насмешливо. И что же,
если мы вам скажем: «да, есть нечто выше символа»? что если
мы скажем вам, что на этой точке мы смело родним фантазию
нашего народа с светлою фантазиею светлых сынов Эллады?
Не пугайтесь — мы далеки от безумства ставить фантазию ка­
кого бы то ни было народа в ее наивной форме наравне с боже­
ственной силою греческого, строго нормального во всей пол­
ноте смысла художественного идеала; — нет, мы хотим сказать,
что в некоторых проявлениях русской народной фантазии
видно уже не одно стремление намекнуть на отвлеченное пред­
ставление каким-нибудь внешним признаком, не одно усилие
и борьба духа, но уже спокойное созерцание если не художе­
ственных, вполне живых, органических образов, то, по край­
ней мере, образов мощно совокупленных и сосредоточенных,
не распадающихся, как символы, при первом взгляде, на внут­
реннее и внешнее. Мы видим в этом уже приближение к худо­
жественному откровению духа, блаженное предчувствие ско­
рой художественной свободы. Мы еще больше поясним наши
слова, когда скажем, что в некоторых созданиях своих русская
фантазия возвышается до чистого антропоморфизма и этим
самым как бы сочувствует благородному духу эллинов. Разу­
меется, что антропоморфизм русской поэзии далеко не то, что
ан тропоморфизм греков, непосредственно уловлявших всю
полноту и весь объем какой-нибудь стороны художественной
идеи, выраженной в явлении природы, и уловлявших ее прямо
127


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

в прекрасном, благородном образе человека. Довольно и того,
что в русской фантазии еще и тогда, когда она была на низшей
степени развития, доставало сил схватывать разнообразие ка­
кого-нибудь данного явления природы в единстве человече­
ской формы. Мы можем встретить олицетворение и у многих
других народов; но нам кажется, что эта форма фантазии полнее
и развитее, нежели у них, проявилась в нашем народе и что она
составляет неотъемлемое, отличительное свойство русской по­
эзии. В самом деле, эльфы, сильфы, ундины, гномы и проч., все
эти стихийные существа, которые у других народов вы бы от­
несли к сфере олицетворения, не суть еще, при всем их изяще­
стве, олицетворения в полном значении этого слова. Не будем
входить в рассуждение, ниже ли, выше ли эти создания существ
олицетворенных, —дело теперь не в том; мы только хотим
утверждать за русскою фантазиею то, что нам кажется отличи­
тельным ее свойством. Те легкие, стихийные существа, на ко­
торые так грациозно раздробилась фантазия западная, имеют
тесную, какую-то таинственную связь с явлениями природы,
а не сосредоточивают в себе всего их разнообразия, не заменя­
ют предметов природы своими личностями. Эльф живет в де­
реве, любит его, блюдет каждую ветку его, каждый листочик
его, болит теми ранами, которые вырубил на нем топор дрово­
сека, мстит за эти раны и умирает вместе с деревом, когда, не­
смотря на все его старания, топор одерживает победу. Но он не
есть, однако ж, самое дерево в облагороженном виде: он чув­
ствует свою особность и живет своим отдельным существова­
нием. И у нас есть такие существа: наши русалки, например, то
же самое, что и ундины, что Wasserweiber. Русская фантазия,
однако, недолго останавливается на этих существах; они не от­
носятся к ее любимцам. В восточной поэзии не только есть
стремление к антропоморфизму, —она сама вся заключается
в этом стремлении, которому, однако ж, не суждено было дос­
тигнуть своей цели, по крайней мере, оно редко достигало ее.
Восточная фантазия, хотя схватывала разнообразие явлений
в единстве, но в единстве форм таких уродливых, таких чудо­
вищных, до такой степени лишенных всякой меры и пропор­
циональности, то громадных и необъятных, то чуть приметных,
сжатых в малейшее зернышко, что никто бы не взялся хоть
приблизительно определить род существ в природе, к которо­
му бы можно было их отнести. В скандинавской поэзии то же
самое: в лицах существ, ею созданных, не отыщешь ни одной
черты правильной. С оссиановской поэзией здесь русская фан128


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

тазия расходится совершенно и образует ей решительную про­
тивоположность: томная муза шотландских скал не только не
думает сосредоточивать свои представления в органические
существа, она даже разрешает фактическую связь самих пред­
метов природы, уже данных ей сосредоточенными и скреплен­
ными в единство, и распускает все индивидуальное в общий
туман; между тем как русский дух даже отвлеченным пред­
ставлениям рассудка умеет придавать жизненное выражение,
какой-то индивидуальный колорит. Но вам все не верится...
Послушайте ж, кому угодно, былину старого времени. Мы
расскажем ее вам просто, как слышали, или, лучше, как прочли.
Жил да был когда-то добрый молодец по прозванию Садко.
Двенадцать лет гулял он по славной Волге-реке и никакой над
собою притчи и скорби не видывал. Вздумалось ему побывать
в Новегороде; но как уйдти, не простясь с доброй рекою? Опус­
кает он в нее хлеба с солью великий сукрой, прощается с нею
и просит у ней благословения в путь-дорогу. Матка Волга-река
благословляет его и поручает ему поклониться брату своему,
славному озеру Ильменю. Вот приходит он в Новгород и пра­
вит Ильменю челобитье великое. От Ильменя-озера выходит
удалой добрый молодец, поклонился ему в ответ... Как жу ты
Волгу, сестру мою, знаешь? Как не знать, коль гулял по ней
двенадцать лет!.. Иди же ты, с Волги удалой, добрый молодец,
найми работников с тремя неводами и бросай те неводы в Иль­
мень-озеро. Что будет тебе — Божья милость. Садко сделал по
сказанному — в одном неводе вытащил он рыбу белую мелкую,
в другом все красную, а в третьем тоже белую, да в три четвер­
ти. На 4-й день заглянул Садко в погреба, куда свезли рыбу,
и что же? Рыба мелкая стала деньгами дробными; где была рыба
красная — очутились червонцы; где была рыба белая — все мо­
неты лежат. Садко пошел на Ильмень-озеро, бьет челом и про­
сит его: «Батюшка мой, Ильмень-озеро, поучи мегня жить в Но­
вегороде». Ильмень советует ему обед доспеть про таможенных
и посадских людей, — «а и станут те знать и ведати»... Мы про­
пустим все, как Садко познакомился с мужиками новгород­
скими, как он перед ними расхвастался и побился об заклад
выкупить в три дня все товары в Новегороде, как он выкупил
все дочиста и на четвертый день, когда ничего не осталось, кро­
ме битых черепков, искупил и черепки и пошел, приговаривая:
Пригодится ребятам играть,
Поминать Садку, гостя богатого,
Что не я Садко богат, богат Новгород...
5 Зак. 3321

129


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Садко выстроил в Новегороде три церкви, начал вести
большую торговлю и пускать корабли в море...
Эта превосходная песня, так слабо, так бледно переданная
нами в немногих строках, есть еще не больше как прелюдия,
пролог к дивной поэме, о которой наш рассказ не даст точного
представления и которую мы лучше бы решились выписать
всю, как она есть, если б не препятствовала теснота пределов
нашей статьи.
По морю синему несется 31 корабль. Тридцать кораблей не­
сутся быстро все дальше и дальше; один корабль вдруг стал и ни
с места. На нем сам хозяин Садко, гость богатый, с своими лю­
бимыми цаловальниками и ярыжками. Чья-нибудь душа не­
правая замешалась между ими и тяготит корабль, —жребий
решит, какие души правые, какие неправые. Бросили в море
жеребья — все поверх воды плавают, лишь один пошел вниз ко
дну: то было перо хмелинок, жеребий самого Садки. Бросили
жеребья в другой раз — все ко дну пошли, лишь один остался
поверх воды: то булатный жеребий в десять пуд самого Садки.
Вспомнилось ему, что он, Сад-Садко, бегает по морю двенадцать
лет и ни разу не платил дани царю морскому и в сине море Хва­
л ы н ск е не спускивал хлеба с солью... Задумался он. «На меня
смерть пришла», — но делать нечего. Берет он гусли с золоты­
ми струнами и дорогую шахматницу, садится на нее и велит
спустить себя на море... Быстро несутся корабли, быстро бе­
жит корабль самого Садки, как белый кречет... Один остался
он на синем море... Погода подымалась тихая, и тихо понесли
его волны... Середина моря... везде пусто... вода да небо... ни
с которой стороны не видать ни горы, ни берега — и вдруг, на
диво Садке, принесло его к берегу. Он взобрался на крутизну
и прошел вдоль моря, — шел, шел, и вот видит пред собою ве­
ликую избу... он ищет двери и входит. Эта храмина самого мор­
ского царя. В избе лавка, на лавке лежит он, сам морской царь...
А и гой еси ты, купец, богатый гость!
Чего душа родила, того Бог мне дал,
Я ждал Садку двенадцать лет,
А ныне Садко головой пришел.
Поиграй, Садко, в гусли звончаты.
Садко не ослушался, заиграл... Звуки подняли царя, царь на­
чал скакать и плясать. Долго играл Садко, долго скакал и пля­
сал царь и напоил его питьями разными... Садко задремал и за­
130


П есни русского народа, изданны е И. Сахаровым

снул, и видит во сне святителя Николая. «Садко, —говорит ему
святитель, —рви свои золотые струны, разбей свои гусли: от
твоей игры расплясался царь морской — море синее всколы­
халось, разлились быстрые реки, тонут корабли и гибнут на­
прасные души, народ православный». Садко проснулся, порвал
и бросил звончатые гусли —
Перестал царь морской скакать и плясать,
Утихло море синее,
Утихли реки быстрые.

Поутру царь уговаривал Садко жениться и показал ему три­
дцать девиц. Снова явился ему св. Николай во сне и наказывал,
чтобы он не брал из 30 девиц хорошей, белой, румяной... «Возь­
ми ту, которая хуже всех, возьми девушку поваренную». Садко
думался и не продумался: берет он ту, которая хуже всех. Царь
положил его спать в подклете вместе с новобрачною, но во сне
получил он наказ — не обнимать жены, не цаловать ее. Садко
послушался и этого наказа, тихо и боязливо прижал руки к сво­
ему сердцу и заснул. Вдруг пробуждается он, очнулся и смот­
рит: он лежит возле самой реки, и левая нога его, которою спро­
сонья коснулся он до новобрачной, окунулась в холодную воду.
Быстро вскочил он, испугавшись; смотрит — места знакомые...
Так, это Новгород, а это Волхов, а вон церковь, приход его, Ни­
кола Можайский... Перекрестился Садко...
Нет ничего тяжеле, как рассказывать содержание поэтиче­
ского произведения, из живого организма извлекать скелет.
Добро бы еще перенести поэтическое произведение в свое со­
зерцание, претворить в нем образы в звуки и звуки в образы
и проводить содержание его сквозь цветное стекло собственной
фантазии. Не знаю, сумели ли бы мы передать содержание этой
песни в живой картине; мы не должны были этого делать те­
перь: наша цель была — показать только, что заключается в этой
песни.
В этом произведении мы видим уже свободную игру фан­
тазии, не зависящей ни от какого внешнего усилия, развива­
ющей содержание своего произведения из самой себя. Это уже
творчество, окружающее душу новым MipoM с новым небом
и новою землею. Сколько можно было, уяснили ли вы себе из
этого мертвого скелета антропоморфизм русский? Усмотрели
ли вы эту мощь, с которою фантазия сжала все пространство
и глубину синего моря в тесный организм существа живого;
131


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

посмотрите, —она не смешала предмета природы с каким-ни­
будь человеческим существом в дикий, неопределенный фан­
том, она не связала их насильственно: она свободно и сильно
уловила предмет в образе и дала ему существование независи­
мое, не имеющее никакого внешнего назначения, как, напр.,
аллегорический намек и пр. Он живет и движется сам собою;
но каждый факт в его организме, каждое движение его отража­
ется в другой форме его существа — в море, и повторяется в нем
под условиями и законами его естественного существования. То
действие, которое в царе морском проявляется в пляске и скаканьи, в море обнаруживается волнованием. Здесь нет и тени
того насильственного напряжения, с которым фантазия Восто­
ка порождала символические призраки; здесь образы живы,
в них нет уродливого столкновения разнородных элементов;
они характеризуются теми же признаками, какими обозначает­
ся действительный человек. Озеро Ильмень является краси­
вым, удалым молодцем, реки —хорошими, белыми, румяными
девицами
Читатели заметят также, как параллельно, не смешиваясь,
не вростая друг в друга проходят по произведению элемент
христианский в том виде, как он отразился в фантазии, и эле­
мент собственно фантастический. Жаль, что мы должны-огра­
ничиваться одними намеками, чтобы не нарушить правил кри­
тической статьи.
Чудеса, заключающиеся в этой песни, не составляют еще то­
го, что обыкновенно зовется чудесным в поэзии. Это не сумрак
фантастической ночи: это Mip ясный и определенный, и образы
его относятся к той же категории, в которой рассматриваются
и образы греческого искусства. Здесь даже царствует отчетли­
вая постепенность и пропорциональность классического идеа­
ла. Здесь не веет тот мистический, трепетный ужас, который
составляет одну из отличительных особенностей романтиче­
ской христианской поэзии. Кто хочет искать этого ужаса в об­
ласти русской фантазии, кто хочет насладиться замиранием
сердца и заблудиться во мраке ее чудесного, тот обратись к про­
изведениям другого рода, перейди в другую страну области
русской фантазии.
Мы сказали уже выше, что истинно-чудесное черпала рус­
ская фантазия из суеверия, принимая это слово в том значении,
какое дает ему христианство. В нашей поэзии нет того, что ха­
рактеризует фантазию немецкую, —таинственно-неопреде­
ленного, мистического стремления в надземный Mip, в сверхъ­
132


П есни русского народа, изданны е И. Сахаровым

естественную область духов, этого томительного, страшного
и вместе сладкого порывания души к светлой жизни духа, еще
заслоненной от ней сумрачною дымкою покрова, испещренного
кабалистическими знаками. Фантастическое в нашей поэзии
раскрылось совершенно иначе, обнаружилось в иных образах,
в ином стремлении. Область нашего фантастического полна
ужасного мрака, в котором чуть брезжут огоньки восковых свеч,
из которого дымится курение и обдает душу жутким предчув­
ствием чего-то недоброго. Это область мертвецов с сине-блед­
ными лицами, страшно оживляемыми красноватым отблеском
вспыхнувшей свечи, мертвецов, облеченных в белые саваны,
с руками, сложенными накрест, в полночь встающими из гро­
бов на страх и на гибель живым; здесь все свершается в цепенящем безмолвии, в страшной тишине; лишь изредка взвизг­
нет и залает собака на мелькнувший белый призрак, раздастся
мгновенный крик испуга... и все снова затихнет, и снова насту­
пит полное ужасной тайны безмолвие, пока не пропоет освобо­
дительный голос петуха. Здесь давит душу какая-то тяжкая, ни­
чем не проницаемая, темная сила...
Везде, у всех народов есть страшные сказки о выходцах с то­
го света, но нигде страх их появления не обладает таким жгучим
холодом всего тела, не сжимает с такою силою души. Может
быть, это потому, что здесь страшные выходцы являются при­
зраками совершенно темными, совершенно непроницаемыми,
не имеющими на себе ни одной точки прозрачной, сквозь кото­
рую бы можно было видеть, что в них и что за ними. Везде цент­
ром их движения является общая сила адского духа; они более
или менее служат орудиями для его целей; везде они управля­
ются черною силою, которая висит над ними и объемлет их со­
бою, давая какую-то законность их явлениям. У нас они также
имеют неразрывную связь с адскими силами, но представле­
ние дьявола не является непосредственно вместе с ними; не дья­
вол страшен в них, они сами собою, своею собственною особностию страшны; в впечатлении, которое они производят на
душу, не лежит представление ада; до этого представления дохо­
дим мы уже после, когда выйдем из впечатления. Это какие-то
необъясняемые, не имеющие никакой прозрачности, совер­
шенно непроницаемые явления; каждое из них есть как бы осо­
бый м!р с своим собственным центром, Mip, в котором Бог ве­
дает что творится. Это отсутствие всякого общего элемента,
всякой причины, из которой могло бы быть объяснено их су­
ществование, оно-то и придает такую неодолимую силу страху,
133


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ими возбуждаемому. Даже самая цель их таинственного полу­
ночного блужданья скрыта в непроницаемом мраке их внут­
ренности. Оттого они ужаснее самих вампиров. Невозможно
выразить всей глухой, подавляющей силы того страха, кото­
рым окружены они и который как ножом режет душу при рас­
сказе о них.
Наше фантастическое ниже фантастического немецкой по­
эзии; наше фантастическое находится к немецкому в таком же
отношении, в каком находится глухая, полная лишенных вся­
кой истины призраков ночь суеверия к мистике, в которой за­
нимается уже заряд духовного солнца, веет неземная свежесть,
и тонкая дымчатая сеть из света и сумрака объем лет полупроснувшуюся землю...
Но скорей с проселочной дороги на большую: из этого цар­
ства мрака и ужасов поспешим на вольный простор, на свет,
туда, где играет, волнуется жизнь. Возвратимся к свободному
творчеству нашей народной фантазии, которому мы удивлялись
сейчас, и ринемся прямо в богатырскую жизнь, ею вызванную.
Где ж эта богатырская жизнь? — Пойдемте со мною, я вас
проведу в такой Mip, какой вам и не снился, в Mip совершенно
новый. Вас охватит атмосфера, какою вы никогда не дышали,
атмосфера крепкая, упругая, с каким-то бронзовым колоритом;
здесь вы встретите людей, каких никогда не встречали, пред­
меты, каких никогда не видали... Там и небо другое, и земля
другая, и воздух другой.
Это заповедные леса русской фантазии. Это Mip, со всех
сторон открытый, веселый и ясный. Это Mip, в котором ничему
нельзя дать веры — и в котором всему веришь, в котором ниче­
му нельзя не дивиться — и ничему не дивишься. Это Mip, в ко­
тором все выходит из размеров определенных и в котором
между тем все определенно. Это Mip, сложенный из элементов
металлических, звонких, прохваченных и сплоченных силою,
которая тверже всяких металлов, — и в то же время это Mip
с душою внутри и с телом снаружи, с теплою кровью и с бью­
щимся сердцем. Это Mip, созданный из русского разгула, засе­
ленный русским разгулом, живущий разгулом, и в то же время
это Mip органических, сосредоточенных и крепко в себе замк­
нутых форм; это Mip, в котором все бежит, и льется, и разливает­
ся вдаль и в котором, однако ж, все имеет живой образ на себе
и центр внутри себя. Это Mip богатырей с силою, превышаю­
щей не только все действительное, превышающей все возмож­
ное, с силою физической, для которой нет никаких преград фи­
134


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

зических, для которой нет пространства и времени, с силою,
которой не смутит ничто, никакое явление, ни естественное,
ни сверхъестественное, никакое препятствие, никакое чудо,
которая ничему не удивится и которая все сломит, все, что бы
вы ни придумали. И между тем это Mip людей простых и доб­
рых, живущих, как и все живут, в обыкновенных отношениях
друг к другу, людей, в которых нет ничего сверхъестественного,
по-людски чувствующих, по-людски думающих. Это Mip, в ко­
тором нет никаких прав и никаких обязанностей, Mip, в котором,
куда ни поглядишь, везде булатные чингалища да калены стре­
лы, везде кольчуги да панцыри; в котором, куда ни послуша­
ешь, везде услышишь топот коня да спросы и расспросы: «гой
еси, добрый молодец, и куда идешь и зачем идешь?» и вслед за
словами, ни с того ни с сего, стук меч об меч. И между тем это
Mip, в котором ничто не мешает жить и тешиться, перед князем
Владимиром расхвастаться, князя Владимира позабавить, кня­
зю Владимиру службу сослужить. Здесь равна слава и за то,
что целое войско разметал, и за то, что единым духом полтора
ведра зелена вина и полтретья ведра меда выпил; здесь равная
часть и за то, что двенадцать лет службу служил и один-одинехонек народы покорял и вырубливал, и за то, что к столу кня­
женецкому лебедей настрелял; здесь есть беспощадные страсти,
здесь не скупятся на кровь, здесь режут головы и своим и чу­
жим, здесь своя ли жизнь, жизнь друга или недруга, все рав­
но — нипочем идет; и здесь, однако ж, все безмятежно и ровно,
все проникнуто пластическим спокойствием... Здесь все мас­
сивно и грубо, без оправы, и между тем ничто не оскорбляет,
ничто не тяготит и все так добродушно, наивно и мило. Здесь
даже самая неотесанная грубость не без примеси какой-то осо­
бенной грации. Здесь нет никаких других целей, никаких дру­
гих стремлений, никаких других забот, как лишь было б местеч­
ко за почетным столом княженецким, как лишь было бы чем
похвастаться, да чем бы потешиться, да над чем бы расходить­
ся; как лишь было бы поле чистое, да добрый конь, да добрый
меч, да чтоб было куда коня при настегивать. Здесь есть земли
небывалые и царства неслыханные. Здесь есть Киев-град, есть
двор с светлым теремом ласкова князя Владимира.
Страна очарований, богатырская, добрая, милая, удалая!
В волшебном тумане мелькает она предо мною, и жизнь ее веет
мне на душу. Сколько образов, сколько далеких видений... Вон
Сафат-река, вон Леванидов крест; вон с другой стороны река
Черега, княженецкие займища и роскошный дом с хрусталь­
135


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ными воротами Чурилы Пленковича; вот Малый Киевец, а вот
и Киев-град: терема златоверхие с окошцами косящатыми, с са­
дами и железным тыном, с воротами на хрустальных вереях,
с подворотинами из рыбьего зуба, с столбами для коней бога­
тырских; терема богатырей и их жен, князей и бояр — вы зна­
комы мне... Вон соборная церковь — в ней венчается богатырь
с полоненной им красной девицей, и оттуда пойдем с новобрач­
ной на пир к Владимиру-князю. — На княженецком дворе мно­
го людей и коней; приворотники спрашивают гостей и доносят
о них стольникам с их приспешниками. В светлой гридне стол
во полустоле, и много на пиру и бояр и князей. На дубовой
скамье богатыри сидят, пьют, едят, потешаются, про удачи
свои рассказывают. Князь по гридне похаживает и расчесыва­
ет черные кудри, гостей проведывает, новые службы выдумы­
вает. Княгиня Апраксеевна рушит лебедь и гостей подчует; не
всех равно подчует: я вижу, куда ты, княгиня, посматриваешь
искоса, я знаю, к кому ты пошлешь сегодня Алешу Поповича
звать к себе в светлицу на долгий вечер посидеть, забавные ре­
чи побаить... Кто это, и выше и могучее всех, и сидит на первом
богатырском месте? — Это стар-матер человек Илья Муромец;
лицо его величаво и важно, он веселых речей не слушает, сам
не хвастается, на службу не вызывается и удачами не хвалится.
Только изредка обернется вокруг себя, усмехнется и тихое сло­
во вымолвит. Вот Добрыня Никитич, неугомонный и беспо­
щадный истребитель змеиного племени, стольник княжеский,
неукротимый, упорный и пылкий; он краса богатырей и краса
пиров; в нем есть вежество и рожденное, и ученое. Вот Алеша
Попович, продувной удалец, забиака дерзкий и наглый и горазд
на все хитрости. Рядом с ним его верный друг, его младший
брат, с которым ездит он стремя-о-стремя, Еким Иванович,
смирный и тихий, пока не затронут, пока не укажет и мигнет
ему товарищ. Вот Дюк Степанович в богатом куяке и кольчуге,
спесив и церемонен. Вот роскошный гуляка, гроза жен бояр­
ских, щеголь и неженка Чурила Пленкович. Вот прямой и бес­
хитростный Поток Михайло Иванович. Вот разгульный Иван
Гостиный Сын и могучий Дунай Иванович, тихий, когда не
пьян, и буян, как напьется. Вот богатый Соловей Будимирович,
Михайло Козарин... И сколько их там еще! Вот браться Сбродовичи из шайки буслаевой, мужики Залешана, вот Самсон,
Святогор, Полкан, Сухан — сколько их! не перечтешь всех!
Не хотите ли остаться, не хотите ли побывать на вечеринке
у князя Владимира, посмотреть, как жены княженецкие и бо­
136


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

ярские промеж собой сидят и за прохлад разговаривают? Тут
бывают иногда чудные сцены: тут часто между женами бояр­
скими ссоры и драки бывают, и позорит при всей беседе —и бесе­
да смеется... Но вот терем стих; пьяные гости разошлись и разъ­
ехались спать... Пойдем из терема... Ночь... Только что выпал
снег... Вот крадется по стенам человек и исчез в отворенные во­
рота терема... Это Чурила Пленкович прокрался в дом старого
боярина Бермяты Васильевича к молодой жене его Катерине
прекрасной... Скоро уж зазвонят к заутрене... Вот уж мимо нас
промчался богатырь на коне...
Чудный это мир, очаровательный Mip, читатели!.. Мы теря­
емся в этом M ipe, мы не знаем, к чему кинуться, за что схва­
титься. Нет, не на одной странице, не в нескольких словах, не
кстати при другом деле можно описывать этот Mip и говорить
о нем: ему должно бы посвятить целое и особенное сочинение,
он требует изучения добросовестного и долгого...
Читатель! благослови свою родину, благослови народ, из
которого ты вышел. Этот Mip, на который мы взглянули теперь
мельком, —этот Mip —дивное создание творческой фантазии.
Это эпос великий, который мы можем поставить наряду с луч­
шими эпическими песнопениями новых народов, — выше мно­
гих из них, ближе многих к эпосу греческому. Это новая, ори­
гинальная форма духа в области поэзии; кто не знает ее , то не
знает целой страны в этой области... И по сю пору никто ни
строкой дельной не удостоил этих великих песнопений, никто
не подумал взглянуть внутрь их и обозреть сокровища, в них
заключенные; и по сю пору никто не сказал во всеуслышанье,
что в нашем народе есть поэзия, которая займет почетное место
в истории поэзии человечества; и по сю пору никто не подозре­
вал, может быть, этой дивной художнической ссилы русского
народа. И теперь есть еще такие, которые дерзают сомневаться
в этой силе, холодно и небрежно говорить, что у русских есть
нечто вроде эпических песень, известных под именем Кирши
Данилова, и ограничивать всю характеристику их словами, что
в них «голый, неестественный, прелестный своею безыскусственностию рассказ, кой-где с незатейливою живописью, про­
стыми, обильными повторением описаниями, частым употреб­
лением одних и тех же любимых выражений, оборотов и слов,
с многосоюзиями» *.
* См. «О народной поэзии славянских племен» г. Бодянского
(Москва, 1857. В типографии Степанова, стр. 120). Мы имеем

137


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

И нам известно только несколько отрывков, только несколь­
ко отдельных песень, только то, что случай доставил сначала
в руки Якубовича, потом г. Калайдовича; только то, что забла­
горассудилось этим издателям сделать известным *. Откуда же,
спросят нас, знаем мы, что у русского народа есть целый эпос,
есть целое органическое создание? Из них же, из этих отрыв­
ков, из этих отдельных песень. Это-то и доказывает нам их
дивную художественность. Кто не читал этих песень и не вчи­
тывался в них, тот не может представить себе, какой жизнию,
какой истиной проникнуты в них все части, как мощно очерк­
нуты образы и как ощутительно веет в них незримое общее. Их
связь, их единство открывается на каждом шагу. Каждую из
них можно сравнить не по колориту и не по предметам, в них
изображенным, а по далекости перспективы и по глубине фо­
на — с пейзажами Вернета. Вот резко и рельефно очеркнутые
образы первого плана; на последующих планах образы все тус­
клее и слабее; наконец, вместо образов мелькает что-то неопре­
деленное и смутное, исчезающее, а все еще мелькающее; уходя
далеко-далеко в глубину фона.
Герои, действующие в этих песнях, твердо поставлены перед
нами; мы их видим, мы с ними знакомы. В каждой песни изоб­
ражается большею частию одна удача одного какого-нибудь
богатыря; другие являются лицами второстепенными, ближе
или дальше, ярче или тусклее, смотря по отношению к главно­
му лицу; многие из второстепенных лиц являются сами в дру­
гих песнях героями. О единстве и связи песень должно заклю­
чать не только по одинаковости тона и колорита, по сходству
сильное подозрение, читал ли почтенный автор этой книжки
песни, которые он удостоиваег своего высокого внимания. Са­
мое дельное в его бедной характеристике — последние слова
о слоге и о языке — почти целиком выписаны из предисловия
Калайдовича к изданной и цитованной уже нами книге. Г. Бо­
дянский как-то нехотя говорит в своей книжке о поэзии север­
ных русинов; он как будто Христа ради, как говорится, уделяет
им дар творчества, он как будто думает, что можно и совсем от­
нять у них этот дар. Можно бы, да бесполезно...
* Неисчерпаемые сокровища заключаются в книге, изданной
г. Левшиным под названием «Русские сказки, содержащие древ­
нейшие повествования о славных богатырях, сказки народные
и прочие оставшиеся через пересказывание в памяти приключе­
ния» (в Москве, в 8-ю д. л. в 10 частях, четыре первые вторым
тиснением 1807, а шесть последних первым 1785 года).

138


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

приемов и повторению многих ставших как бы формальными
выражений; но также и по беспрерывным намекам на лица и со­
бытия, которых мы не видим на самой сцене. Иногда эти наме­
ки так ясны, что перед взорами как бы открывается угол зана­
веса, раздвигаются кулисы, — и мы невольно от изображаемых
лиц и событий переносимся к тем, которых не видим непосред­
ственно пред собою. Лица встречаются старыми знакомыми;
видно, что они когда-то встречались и действовали при иных
обстоятельствах, в иных случаях; характеры лиц везде сохра­
няют свой цвет и свою индивидуальность; это также могуще­
ственно указывает на единство песень. Везде они действуют:
они не только сами не изменяют себе, мало того: они одинако­
во отражаются и в других с ними живущих и их знающих ли­
цах. У каждого из них есть свои особенности, страсти, склон­
ности, даже привычки, и о каждом из них есть готовое, общее
мнение.
Но не может быть, подумаете вы, чтобы народ мог создать
целое, органическое во всех частях своих произведение... Вы
совершенно справедливы: народ так, как отдельный художник,
который концпирует сначала целое, потом наполняет его из
него же рождающимися частностями. В народе не может быть
такого определенного, ровного, ясно обозревающего свой круг
творчества. Произведение отдельного человека является суще­
ством, которого части связаны зримым единством. Единство
же частей в произведении народной фантазии незримо, как не­
зрим собственный организм народа *. Общий дух таинственно
проникает отдельные образы, служит им таинственным осно­
ванием и обводит их таинственным кругом, за который да не
преступит ни один из них. От сущности и силы или от особен­
ного творческого дара, который уделяется народам не в равной
степени, точно так же, как и особным лицам, зависит большая
или меньшая ощутительность единства созданных им образов.
Новейшими учеными доказано несомнительно, что даже самые
греческие эпопеи были созданы не вдруг, не одним актом твор­
чества, что не один человек, а что целый народ был творцом их.
В дивном народе-художнике был так силен дар творчества, что
тем, которые после собрали его песнопения и сложили их в два
целые организма, оставалось только располагать их по содер­
жанию и только кое-где вставочными словами явственнее об­
наруживать связь песень. Нужно ли делать еще раз оговорку,
* См. первую половину этой статьи в 6 книжке, стр. 11.

139


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

что мы не думали и не думаем ставить наш народ в деле твор­
чества наравне с греческим? Но мы смело повторим, что наш
народ не только не обделен духом искусства, но что даже он от­
носится к его лучшим любимцам; что его поэзия не уступит ни
одной поэзии народов романтических, даже превзойдет мно­
гих и многие из них. Скажем прямее и искреннее, скажем, что
наши эпические песнопения имеют себе соперников только
в эпических же песнопениях сербов, южных русинов и, нако­
нец, в «Нибелунгах» германцев.
Некоторые думают видеть сходство между княженецким
столом Владимира и круглым столом Артуса. Это мнение, —
помнится, что оно было выговорено где-то и как-то печатно, —
основывается только на самом внешнем обстоятельстве, на том,
что как здесь, так и там все дело вертится вокруг стола. Больше
нет никакого сходства, и кто бы стал утверждать противное,
обличил бы только свое незнание как русских пиров Владими­
ра, так и заседаний за круглым столом английского Артуса. Ни
по духу, ни по содержанию, ни по форме они не имеют между
собою ничего общего, и только одно незнание также может
ставить наряду русские эпические песнопения, полные здоро­
вья и силы, с хилым так называемым циклом английских преда­
ний, в котором лица так бледны, так безжизненны, действие
так вяло и перемешано с описаниями, оттуда и отсюда выхва­
ченными, который не столь вышел из свежей фантазии народа,
сколько из пыльной учености стародавних педантов.
Превосходство греческих эпических песнопений перед на­
шими и перед всякими заключается в недостижимом идеале
красоты, в дивной гармонии идеи с формою, в бесконечной ор­
ганизации частей каждого образа, который в малейших своих
подробностях, во всех своих атомах проникнут своею идеею,
своею душою; в совершенном тождестве внутреннего и внеш­
него и вследствие всего этого в дивной художественной отдел­
ке, в платической определенности каждого движения, в изу­
мительной доконченности и полноте. Смешно было бы искать
всего этого в нашей поэзии; в ней нет этих бесконечно-разнооб­
разных переливов цветов, этих тонких оттенков, этого дробле­
ния идеи на мельчайшие частности, короче, если позволят нам
употребить превосходный, выразительный, но, к сожалению,
не получивший еще у нас права гражданства философский
термин, — нет этой «конкретности», которою запечатлен каж­
дый образ греческой или вообще художнической фантазии. Но,
несмотря на это, мы не отступимся от своих слов: жизнь ды­
140


П есни русского народа, изданны е И. Сахаровым

шит во всех образах, вызванных на свет нашей эпической му­
зой; но эта жизнь не проникает еще всех частей их, не дробится
в них на бесконечное множество оттенков и цветов, каждый из
них не есть полный, доконченный Mip, как вы, как я, как вся­
кий образ художнической фантазии; и потому-то их поверх­
ность так шероховата и груба, потому-то в них нет этой плас­
тической отделки, этой доконченности и совершенства каждой
части, которые сообщал своим произведениям резец греческой
фантазии, потому-то и нельзя поставить их на пьедестал как
готовые статуи. В каждом из них таится зерно развития, в каж­
дом из них лежит зародыш бесконечной жизненной организа­
ции *, они еще не готовы; но пусть художник великий проник­
нет до сердца их, в котором тлеет искра жизни, и раздует эту
искру в пламень, —этот пламень пробежит по всему их суще­
ству, проникнет повсюду, докончит организацию частей и по­
вершит творчество. Наша эпопея могла бы явиться великим,
дивным художественным созданием, если б какой-нибудь Пуш­
кин собрал ее рассеянные члены, овеял бы их своим могучим
духом и совокупил бы их в целостный организм.
Русская фантазия в своих эпических песнопениях осуще­
ствила свой идеал. Mip, который раскрывается в них, вышел из
свободной игры ее. Сюда убегала душа русская от бурь дейст­
вительности отдыхать и нежиться. Этот Mip не имеет никакой
внешней связи с действительностию, которая окружала народ,
и с его историческим бытом. И потому было бы нелепо искать
в них фактических сведений, особенно исторических. Пусть
читателей не вводят в заблуждение исторические имена, встре­
чающиеся в рассматриваемых нами песнях. Повторим еще: это
совершенно особый Mip с своею собственною географиею, с соб­
ственными царствами, городами и людьми. Этот Киев-град —
не тот Киев, который вы знаете, город, которой играл такую
важную роль в нашей истории и находящийся под 50° сев. ши­
роты: это город, построенный фантазиею на ее собственной
земле, под ее собственным небом. Этот Владимир князь также
не тот, которого вы знаете.
Конечно, первая, самая первая основа этих песнопений взя­
та из исторического Mipa. Но так как она возникла или, по
крайней мере, получила определенный вид долгое время спус­
* Здесь пусть читатели припомнят, что было нами сказано в пер­
вой половине нашей статьи в предыдущей книжке «Отеч. Запи­
сок».

141


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

тя после века Владимирова, то и он, и все другие лица, и все
подробности утратили постепенно свой действительный ха­
рактер и превратились в вымыслы. Народ окрашивал их все
новыми цветами и украшал новыми вымыслами, так что в ми­
нуту творчества своей фантазии он к ним обращался всегда и на
них изливал то, чем была она полна. Наконец все это преврати­
лось в радужный, очерованный Mip, весь живущий только в од­
ном поэтическом созерцании. Каждый век, каждое поколение
оставляли на них свои следы. Нам кажется, что они возникли
окончательно уже в период монгольский, потому что на них
нет никаких следов периода предшествовавшего и, напротив,
очень много следов монгольского. Не удивляйтесь, что в них
Владимир ведет войны с татарами, что Добрыня вырубил чудь,
черкес пятигорских и алюторов, что Владимир был женат на
дочери небывалого короля Золотой Орды Этмануйла Этмануйловича, что Илья Муромец разогнал войско тоже небывало­
го царя Калина, что Буслай из Ильмень-озера проехал прямо
в Каспийское море, и не упрекайте бедный народ вместе с г. Ка­
лайдовичем в том, что он не читал истории Карамзина и не
учился географии г. Зябловского.
Углубляйтесь в поэзию народа для того, чтобы изведать со­
держание, глубину и мощь его фантазии, чтобы лицом к лицу
познакомиться с его духом, проникнуться им и после узнавать
его везде, во всех разнообразных проявлениях. Слова нет — ин­
тересно также и внешнее изучение песень, особенно, как здесь,
эпических; любопытно следить за исторической нитью, коегде проглядывающей сквозь мозаику фантазии; но не надобно
только придавать этому слишком большой важности. Многие
места в них могут наводить на догадки и соображения, могут
подтверждать исторические данные. Так, например, описание
образа жизни Владимира и отношений его к дружие и проч.
в Несторовой летописи имеет как будто какое-то сродство с тем
видом, как он является на своих пирах княжеских, среди своих
удалых богатырей. Добрыня, который у Нестора является дя­
дею Владимира, здесь один из лучших богатырей его и столь­
ников, и так же, как у Нестора был он ревностным сокрушите­
лем идолов, здесь то и дело что сражается с Змеем-Горынычем
и с его домочадцами; величавый образ Муромца, осиянный ка­
ким-то идеальным величием, как является он в песнях, согла­
суется со святынею его памяти, — и проч.
Найдем ли мы здесь сознанные нами элементы русской ду­
ши, или это Mip совершенно отрешенный от действительности,
142


П есни русского народа, изданны е И. Сахаровым

строго и крепко в самом себе замкнутый, созданный из особен­
ных элементов, не имеющий ничего общего с теми, которые
двигали и волновали русскую жизнь? — Найдем ли мы этот...
О, конечно, найдем!.. Здесь должно быть высшее, торжествен­
ное проявление элементов души; здесь они из неопределенной
темноты ощущения просветлены и возвышены до идеала, до по­
этического созерцания, до художественного сознания в обра­
зах. То, что мы назвали разгулом и игранием сил, самозабвени­
ем и самоощущением в отвлеченной, безграничной могучести,
все это здесь собрано и сосредоточено, облечено в кучк и панцырь, покрыто кольчугою, вооружно чингалищем, саблей и лу­
ком с стрелами и названо «богатырь».
Это идеал, который находит свое осуществление во всех раз­
личных витязях княженецкого стола. Он относится к ним как
род к своим видам, к своим индивидуумам; он обособляется
в них, становится в них конкретным *. Но для того чтобы обо­
собляться и воплощаться в отдельных явлениях, идеал должен
уже сам по себе содержать в себе семя обособления, возмож­
ность из общего перейдти в частное, силу дать себе существо­
вание; другими словами, он должен быть живым родом, живым
понятием, должен сам быть конкретным, а не мертвым, отвле­
ченным представлением, т. е. нами же самими составленным
из признаков, отвлеченных от предметов. Постараемся же те­
перь доказать, что богатырь есть этот живой идеал; рассмот­
рим живой состав этого идеала и разовьем из него возмож­
ность его особных определений.
Сущность понятия «богатырь» есть сила. Если б мы остано­
вились на одном этом, то имели бы только общее, отвлеченное
понятие, а не живой идеал с искрой жизни внутри. Номы пой­
дем далее. Сила богатыря есть сила в ее первоначальном виде,
нераздвоившаяся, сила естественная; следовательно, она на­
полняет совершенно все существо его, она есть душа его и про­
является столько же в его думах, желаниях, словах, сколько
в поступках и действиях. Так как в понятии «богатырь» не за­
ключается больше никакого определения, так как он не есть ни
* Читатели простят нам употребление этого слова, тем более что
мы употребляем его очень редко, там, где нельзя без него обойдтиться, и притом очень осторожно, поясняя его приблизительно
или предыдущими, или последующими выражениями и только
как бы сосредоточивая в нем и повершая им полноту мысли, рас­
сеянной во многих выражениях.

143


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

царь, ни воин, ни человек государственный, ни христианин, ни
язычник (хотя может быть и тем, и другим, и третьим), так как
мы ничем больше не вправе характеризировать его, как только
назвать его человеком силы, то, следовательно, нет никакого
внешнего, предметного (объективного) определения его силы,
следовательно, эта сила равнодушна ко всем предметам. Не
имея в себе никакого определения и не встречая себе никакого
ограничения вне, сила беспрепятственно и беспреградно раз­
ливается повсюду, куда только захочет; ее могущество формаль­
но и отвлеченно и потому охватывает всякий предмет; следо­
вательно, в предмете отрицается возможность сопротивления
и отпора; ничто внешнее, ничто встречное не имеет перед бога­
тырем силы, и богатырю все возможно; его ничто не смутит,
ничто не удивит; он и полтора ведра вина одним глотком вы­
пьет, и человека зашвырнет чуть не под облака, и целое войско
размечет один с одною осью тележною. Отсюда все движение
его силы заключается только в стремлении из себя наружу,
в стремлении разбежаться, что духа есть, и раскинуться на воль­
ном просторе, чем дальше, тем лучше*. Формою проявления
такой силы должно быть удальство и искание приключений.
Удальство ведет за собою потребность оценки и славы. Оце­
нить может только подобный подобного; отсюда множествен­
ность богатырей, отсюда также и потребность их сближения,
необходимость точки, на которой они могли бы сталкиваться,
средоточия. Это средоточие не должно быть ничем иным, как
только средоточием; вся цель его должна заключаться только
в том, чтобы принимать в себя и выпускать из себя радиусы.
И потому Владимир не отличен никакою силою, он только со­
бирает вокруг себя богатырей, угощает их, пирует с ними, на­
значает им подвиги, указывает только им дороги для удалых
разъездов; сам же не действует и остается постоянно в своем
Киеве. Не будучи сам богатырем, он, следовательно, и не мог
быть ограничением для богатырей, которыеы признавали толь­
ко богатырскую силу, т. е. свою. Отсюда отсутствие всяких
обязанностей и прав. Если богатыри служат Владимиру, то
служат так, добровольно, а не по сознанию какого-нибудь долга.
Владимир тешит их потворствует им и в случае нужды един­
* М ыс умыслом употребили здесь это выражение, употребленное
уже нами прежде в двух случаях, чтобы через это намекнуть на
тождество исторического назначения народа, его душевной жиз­
ни и идеала его фантазии.

144


Песни р усск ого народа, изданны е И. Сахаровым

ственное орудие против них находит в них же самих. Часто
также приходится ему смотреть сквозь пальцы и нередко окарач ползти...
Довольно этих намеков, хотя нам и жаль, что мы не вправе
и не обязаны распространяться дальше и подробнее развить
наши мысли.
Читатели видят ясно, что в идеале фантазии русской заклю­
чается то, что мы нашли в русской душе: и неопределенность,
и так названный нами разгул. Но вы заметили также, что в этом
идеале нет горького, заунывного чувства недовольства —это
мир веселый. Отчего это?.. Оттого, что поэзия эпическая по су­
ществу своему не допускает в свой Mip, со всех сторон крепконакрепко запертый, никаких лирических излияний, потому
что в его твердых, органических формах воплощается мысль
(идея, идеал), а не субъективное чувство, которое и вопло­
щаться не может, а может только давать знать о себе звуками
и образами. Недовольство потеряло здесь свою форму, форму
заунывного чувства, и потерялось само в элементе, ему родст­
венном, в неопределенности. В лирических песнях, как мы уви­
дим, оно получит первенство: там торжество его.
Заметим еще в добавление, что мощное сознание своих сил
является здесь не только в богатырях и их действиях, но и в ду­
хе, колорите и тоне целого. Не высказывается ли, например,
все существо русского разгула в этих стихах:
Высота ль — высота поднебесная,
Глубота ль — глубота окиян-море,
Широко раздолье по всей земле.

Или, например, какая мощь заключается в этом разливе си­
лы, охватывающей всю вселенную и играющей с нею:
На небе солнце — в тереме солнце,
На небе месяц — в тереме месяц,
На небе звезды — в тереме звезды,
На небе заря — в тереме заря
И вся красота поднебесная.

В самых звуках слышна металлическая звонкость силы, со­
бравшей в себе всю мощь свою:
Взвыла да пошла калена стрела,

145


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

или:
Вскочил в полдрева стоячего,
Изорвал чембуры на могучих плечах,
Не допустят Илью до добра коня
И до его-то до палицы тяжкие,
До медны литы в три тысячи;
Схватил татарина за ноги,
Который ездил во Киев-град,
И зачал татарином помахивати,
Куда ни махнет — тут улица лежит,
Куды отвернет — с переулками,
А сам татарину приговаривает:
«А и крепок татарин, не ломится,
А жиловат, собака, не изорвется».

Русская эпопея под названием «Пиры князя Владимира»
есть цвет русской фантазии, высший цикл ее творчества. Но
ею не ограничивается воплощение русского идеала: есть еще
другие циклы эпических песнопений, которые уступают пер­
вому столько же во внутренней полноте, в полноте (Totalitàt)
идеала, сколько и в внешнем объеме, в богатстве песень. Если
мы из первого цикла знаем только немногие разрозненные пес­
ни *, то из других перед нами лежат только в самом малом ко­
личестве отрывки. Но в этих отрывках столько жизни, в этих
песнях столько намеков на другие, столько проходит по ним
жил пересеченных, еще с невысохшей кровью, жил, которыми
они прикреплялись к целому циклу, что почти можно разгра­
ничить, определить и даже назвать по ним и циклы.
Ближе всех по времени и по духу к богатырскому цикл нов­
городский. Но песни, относящиеся к этому кругу, вряд ли бы
могли составить одно такое же целое, как и богатырские; этот
цикл — не эпопея с одним центром, с одними героями, а скорее
собрание многих отдельных поэм, запечатленных одним ха­
рактером; центр, в котором соединяются все его радиусы, есть
незримое веяние одного и того же духа, проявляющегося, впро­
* Если б даже и не нашлось больше песень, кроме тех, которые
изданы Калайдовичем, и если бы слухи, что у гг. Киреевского
и Языкова есть много новых, совершенно неизвестных, оказались
несправедливыми, то мы указываем на русские сказки как на
неисчерпаемую сокровищницу, из которой, нам кажется, легко
можно будет пополнить недостаток и пробелы в нашей эпопее.

146


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

чем, в отдельных поэмах не одинаково, а с различными оттен­
ками. В сборнике Кирши Данилова мы нашли только четыре
песни из этого круга, из которых каждые две образуют свой
собственный круг. Общий характер их заключается в том, что
в них отражается физиономия торгового, богатого города, что
в них уже начинают показываться гражданские отношения;
здесь в русский идеал входят новые цвета, новые определения,
впрочем, не во всех песнях равно. Две чудные песни о Василье
Буслаеве смыкаются с циклом киевским; в них царствует та же
железная мощь; в колорите и тоне их много общего. Сам Бус­
лаев с головы до ног богатырь, которому бы сидеть за столом
княженецким да перед князем похваляться и разъезжать в чис­
том поле искать сопротивника; он также выпивает одним ду­
хом полтора ведра зелена вина; он также кого хватит за руку —
рука прочь, кого за голову — голова прочь. Кроме того, он, как
видно из всего, относится к эпохе «пиров». Многие из его дру­
жины — именно братья Сбродовичи, тешатся за столом княже­
нецким; также служившие у него мужики Залешана, богатыря,
о котором мы не знаем, но о котором, однако ж, есть, как гово­
рят, сказки. С другой стороны, в форме, в которой проявляется
разгул его силы, есть некоторые особенности, которых там нет;
определение ее уже несколько теснее. Подвиги его свершаются
в гражданских пределах, на гражданской почве. Он собирает
дружину, ссорится и дерется с мужиками новогородскими, до­
говорившись с ними, что если будет побежден, он будет платить
им дань; если ж он одолеет, они будут платить дань; потом воль­
ничает с своею шайкою, бьет и грабит и, наконец, в доверше­
ние, едет также вместе с своими сподвижниками в Иерусалим
Богу молиться и каяться, что в молодости было много бито,
граблено, — и, наконец, платится за свою удаль жизнию. В этих
песнях смутно мелькает даже что-то историческое, в них ло­
жится колоссальная тень новгородской славы и свободы; здесь
есть старец пилигримище, который на могучих плечах держит
колокол весом в триста пуд. Мы не можем удержаться, чтобы
не познакомить поближе читателей с этим старцем пилигримищем, тем более что через это знакомство они еще больше уяс­
нят себе новгородский характер песень. Старец стоит на улице
и кричит разбежавшемуся Василью:
«А стой ты, Васька, не попархивай,
Молодой глуздырь, не полетывай;
Из Волхова воды не выпити,

147


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
В Новегороде людей не выбити;
Есть молодцов сопротив тебя,
Стоим мы, молодцы, не хвастаемся».

Василий отвечает ему, что он бился об заклад с мужиками
новгородскими, «опричь честного монастыря, опричь тебя,
старца пилигримища». И тотчас прибавляет:
В задор войду —тебя убью.

Вслед за тем он ударил тележною осью, которая была у него
в руках, по колоколу:
Качается старец, не шевельнется.
Заглянул он Василий старца под колоколом,
А и во лбе глаз —уж и веку нет.

И он, как бы испугавшись сам своей дерзости, тихо пошел
далее на подмогу к своей дружине, которая уже изнемогала без
него.
Две другие песни уже известны нашим читателям: герой,
действующий в них, не кто другой, как Сад Садко, богатый
гость. — Кроме того фантастического элемента, с которым мы
старались познакомить читателей (и который, заметим в скоб­
ках, не должно почитать за особенный, отличительный при­
знак этого цикла), здесь мы также встречаем рассмотренный
нами идеал, но уж совершенно в другой форме. Это уж не бога­
тырская физическая сила, сбивающая с ног все что ни попало:
это сила человека общественного, человека, живущего в горо­
де, и притом торговом, где деньги — самый могущественный
рычаг. Здесь удальство и разгул совсем другого рода. Богатому
гостю, у которого погреба полны несметными сокровищами, —
все нипочем: он может все сделать, что ни захочет. Василий
Буслаев бьется об заклад с гражданами новогородскими, кто
кого одолеет в драке; Садко бьется с ними же об заклад о том,
чье богатство скорей истощится, их или его. Вся сила его в бо­
гатстве; как сила богатыря не встречает себе никакого отпора
извне, так точно ничто не может удивить удалого купца; у него
свой point d’honneur*, — он горд тем, что может все скупить,
* честь, гонор (фр.).

148


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

что казна его перетянет все товары новогородские; он точно
так же тешится и играет своею силою, как богатыри своей; все
бессильно, все падает перед его богатством, и, гордый, он пре­
зрительно смеется над униженным соперником.
Мы не знаем еще никаких других песен, относящихся к это­
му циклу. Может быть даже, наше предположение о существо­
вании этого цикла несправедливо; по крайней мере, оно имеет
основание. Столько живой силы бьет в этих песнях, размеры их
так колоссальны, что трудно поверить, чтобы глубокий источ­
ник, из которого они вышли, не породил ничего еще, кроме их.
Другие циклы распределить труднее, и нам в этой статье; где
мы должны говорить только намеками, снимать верхи и отнюдь
не пускаться в исследование, едва ли возможно. Перед нами
лежит несколько рассеянных песен, напечатанных г. Калайдо­
вичем, из которых многие намекают собою на что-то целое, к че­
му оне относятся как части; многие даже подобны отрывкам
и разбросанным членам организма, и многие, должно также
прибавить, являются совершенно особенными произведения­
ми и не заставляют предполагать существование целых кругов.
Мы укажем на песни о Ермаке и о Иоанне Грозном: как те,
так и другие, вероятно, образуют циклы. Отличительный ха­
рактер песень о Ермаке заключается в том, что в них голый ис­
торический элемент начинает торжествовать над эпическим;
колорит их холоднее, краски бледнее; народный идеал выра­
жается в них уже не с такою полнотою и не с такою силою, как
в предыдущих песнях.
Причина, которая заставляет нас думать, что песни о Иоан­
не Грозном составляют особенный цикл, не столько заключа­
ется в количестве этих песень, сколько в самом свойстве этого
великого царя, в той мощной физиономии, которую дает ему
народная фантазия. Русь, начавшая себя чувствовать цельным
организмом, перестает уже дробить свой идеал и выражать его
в целости многих отдельных лиц: она сосредоточивает и сово­
купляет его весь — в одном лице великого монарха. Она собрала
всю свою силу, которую прежде фантазия разливала в подви­
гах богатырей, в новогородском вольничанье, в удальстве, и вли­
ла ее всю в одного человека и любовалась ею во всех действиях
этого человека. Осуществившись таким образом всею своею
полнотою в одном лице, русская сила должна была получить
иной характер. Перестав быть силою физическою и сосредото­
чившись из удалого разгула, она засверкала духовным огнем
в очах властелина: она стала сердцем царевым. Но так как орга­
149


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

низм Руси не приял еще в себя своей доли из духа всемирноисторического, так как Иоанн не был сам Петром, а был только
предтечею Петра, то и сила его, хотя уже и сосредоточенная, не
приняла еще своего средостремительного направления и оста­
валась в прежней неопределенности. Оттого и огонь, горевший
во взорах Иоанна, палил и жег, а не грел; оттого и сила его об­
наруживалась не во всеобъемлющей благости, а прорывалась
разрушительной грозою. Он был великий человек, он вполне
понял народ свой и то, что было нужно ему; зато народ, в свою
очередь, понял его и то, чего хотел он. Народ благоговел перед
ним, народ свято сохранил в себе его память и дал ему верхов­
ное место в своей фантазии. Здесь он явился олицетворением
судьбы; необъятная сила, заключенная в нем, действовала внут­
ри его в таинственном мраке и сверканьем молнии давала знать
о своей воле. Решение его воли сверкало из него так же непо­
стижно и так же неизбежно, как и приговоры рока. Во всех на­
родных песнях и преданиях является он этим могучим пред­
ставителем грозной, неумолимой, непреклонной судьбы; все
песни о нем дышат силою сосредоточенною; колорит в них мра­
чен; небо объято непроницаемой тучей; освещение —яркий
блеск молнии.
Заметим здесь при случае, как фантазия художника может
сродниться с фантазией народа и повершить ее неготовые об­
разы. Мы хотим сказать о высоком произведении молодого по­
эта, еще недавно появившегося в нашей словесности, о произ­
ведении г. Лермонтова «Песня про царя Ивана Васильевича,
молодого опричника и удалого купца Калашникова» *. Дивным
инстинктом угадал поэт, что хотела сказать фантазия народа;
с дивною силою перенес он в себя ту идею, которую силилась
она воплотить органически и дробила на множество недокон­
ченных проявлений; с тою же силою он развил ее в образах, со­
вершенно ей равновесных, организовал все части ее содержа­
ния. Здесь мы смело говорим, что произведение г. Лермонтова
есть полное откровение идеи, и потому вполне художественно,
и критика, которые в силах исчерпать его, может быть только
критика философкая, как понимают ее теперь в Германии. При­
чина такого блистательного успеха г. Лермонтова заключается
сколько и в его таланте, от которого мы можем много ожидать,
столько и в том, что он взял свой идеал из фантазии народа, —
* В «Лит. Приб. к Русскому Инвалиду» 1858 года, в нумере 18.

150


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

идеал, в котором тлилась уже искра художественной жизни
и семя организации.
Из области русской эпопеи, заселенном металлическими об­
разами, перейдем теперь в область звуков, или, лучше, образов,
созданных из звуков, — в область лирики русской. Как худож­
ник, так и народ в лирических песнопениях изображает внут­
реннее состояние души; различие заключается только в том,
что в художественных стихотворениях неопределенные, инди­
видуальные ощущения, сколько то позволяют законы лирики,
просветляются, совлекаются своей индивидуальности и стано­
вятся образными мыслями, между тем как в народных (естест­
венных) песнях ощущение только дает знать о себе. Истинный
художник, и притом вполне развившийся, никогда в минуту
творчества не даст воли порыву своей души, никогда не увле­
чется субъективным ощущением; быстрое око его тотчас же
найдет в ощущении общую сторону, уловит его в более или ме­
нее (смотря по свойству ощущения) исчерпывающей форме,
и резец или кисть в спокойной руке организует все ее части.
Народ, в котором дух еще тесно связан с природою, волнуется
и ощущениями такими, в которых общая разумная сторона
слита с животною. Он не в силах выговорить их, но между тем
душе человеческой сродно стремление излить свою полноту.
Если радость наполняет ее, ей нужно поделиться радостью
с другими, если скорбь, ей нужно освободиться от скорби, из­
лить ее из себя; художеник, изливая свою скорбь, представляет
ее перед собою; душа естественная не думает уже о созерцании
того, что волнами пробилось из ней и понеслось быстрым по­
током; она довольная уж и тем, что облегчилась от тяжкой но­
ши. Народ, следовательно, не больше как говорит о своих ощу­
щениях, только намекает на то, что движется и борется в нем,
следовательно, он и здесь верен тому, что мы назвали символиз­
мом. Оттого-то, как было сказано выше, мы и не хотим искать
целения нашим болезням в струях народной лирики: она — не­
посредственное выражение души народной, и мы, вслушива­
ясь в ее звуки, вглядываясь в ее образы, страдаем или радуемся
не сами за себя, а за народ, по сочувствию с ним.
В лирических песнях русская душа уже искренно говорит
нам о своих страданиях; она совлекает с себя радужный покров
и показывает нам свои раны. Бедная —как она страдала! Какие
глубокие раны!.. Русские песни! при одном этом слове унылое
чувство уж крадется в душу. Это море звуков, здесь вся душа
151


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Руси; все, от чего она ныла, все, чем она болела и по чем тоско­
вала, все изливала и излила она в это море; по его же широко­
му простору разливались и силы ее, когда, затаив в себе дыха­
ние, она внезапно отрывалась и от того, что давило ее внутри,
и от того, что теснило извне.
Народные лирические песни с первого взгляда распадают­
ся на два отдела, из которых один можно характеризовать на­
званием «песен семейных», другой названием «песен удалых
и разгульных». Это два родовые отдела; все другие песни, не
подходящие под это деление, как, например, солдатские, исто­
рические, не так многочисленны и не так важны.
Семейные песни. Вот где притон русской тоски, вот откуда
плавно и медленно льются русские заунывные звуки. Семей­
ство — вот где страдала и ныла душа русская. Благородный на­
род, он имел в себе столько силы и мужества, что никогда не
позволял скорбным звукам вылетать из души своей, когда его
теснили общественные отношения; он глубоко таил их в себе
и действовал там, где нужно было действовать. Инстинкт гово­
рил ему, что должно терпеть, что бури минуют и что после них
зеленее будет земля, свежее воздух, яснее небо, — и он муже­
ственно выносил все невзгоды, которыми полна его история,
он душил в себе горький укор и изрекал проклятие только тем,
кто дерзко посягал на его святыню. Вся горькая сила его упре­
ка пала на семейственные отношения; здесь он живо чувство­
вал всю свою неопределенность, здесь он страдал и не таил сво­
их страданий; горькое недовольство лилось из его души в этих
скорбных, в этих заунывных звуках.
Русские заунывные песни! с чем сравнить впечатление их
на душу, какими образами выразить его?.. Осенний ветер с про­
тяжным свистом бежит по печальной, поблекшей равнине;
желтые листья с шелестом падают на землю; ворота скрыпят, —
их то захлопнет порыв ветра, то снова распахнет; полуразби­
тые окопчины дрожат в бедной лачужке; в ней темно и холодно;
изредка вскрикнет ребенок, изредка проворчит на него мать —
на дворе залает собака; поле пусто — мелкий дождик накрапы­
вает из серого неба... Однообразная, белая даль; на пасмурном
небе нет солнца; снег хлопьями падает вниз на черные сучья
деревьев; стаи грачей и воронов с карканьем снуются в мерз­
лом воздухе; пешеходу морозно и негде присесть отдохнуть —
вдали не видать приветного дыма... Черная ночь; в дымной из­
бе горит и курится лучина; старушка задремала над пряжей; на
белом столе остатки скудного ужина; на палатях храпит уста­
152


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

лый работник; в углу задумалась девушка и выпустила из рук
веретено; она чуть слышно напевает про себя заунывную пес­
ню... И опять заунывная песня!..
Взглянем внутрь семейной жизни русского народа и посмот­
рим, как из ней выработывались эти заунывные звуки. Семей­
ная жизнь по преимуществу есть жизнь женщины. Здесь она
царствует, здесь внутрь ее души должно нам заглянуть. Нач­
нем ее историю с той эпохи, когда в груди ее начинает биться
сердце, когда она сознаёт, что она женщина и что для полноты
своего существа ей нужно найдти себя в другом существе. Из
семейных русских песен отделяются сначала песни любовные.
Как проявлялось в груди русской девушки это сладостное чув­
ство, как развивался в ней этот благоуханный цветок земного
существования? Немного отрад приносила ей с собою любовь.
Только первая минута упоения, первая встреча взоров, первый
трепет проснувшегося сердца были для ней беспримесным бла­
женством, и в них вся сладость нового чувства исчерпана и вы­
пита ею: цветок расцветает весною. Сколько нежности, —ска­
жем больше, сколько грации в тех немногих звуках, которые
выходят из души русской на заре новой жизни, на весне бла­
женного чувства! Сколько самоотвержения, сколько предан­
ности в весенних песнях любви! Девушка отрекается от всего,
от своего прежнего тихого быта, от отца, от матери, от братьев,
и вся отдается тому, кого избрало сердце; напрасно зовет ее отец,
напрасно кличет мать, — нейдет она; но она мгновенно встает
на милый голос и, не отводя глаз от милого образа, в полноте
чувства едва только может проговорить: «Иду, иду за тобою,
мой суженый». Она так грациозно любуется им, она не нараду­
ется на его русые кудри, на его взор соколиный или молодец­
кую поступь, столько нежных слов умеет придумать она, —она
не наговорится о нем, о своем ладушке... А он? —он так весело,
так беззаботно, с таким упоением склонил к ней на грудь свою
голову, он говорит ей, как он прежде вял и сох в одиночестве,
будто травка среди дикого поля, и как он весел теперь, когда
она, красная девушка, полюбила его, приодела шелковой фа­
тою и назвала дружком миленьким!.. Вот книжки г. Сахарова:
разверните третью книжку...
Но весна любви проходит быстро, так же быстро, как и пер­
вая детская и полудетская пора жизни девушки, пора до той
минуты, когда она встретилась с своим суженым, та пора, ког­
да она еще бегала и резвилась, не зная никакой зазнобы, когда
она кружилась и пела в веселых хороводах... Кстати упомянем
153


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

здесь о «песнях хороводных», которые по своей сущности долж­
ны предшествовать песням любовным. В них дышет какая-то
детская беспечность, милая наивность; в них нет никаких опре­
деленных чувствований, точно так же, как нет их в ребенке: это
большею частию милое играние звуками и образами; кое-где
думы и ожидания юной, только что развертывающейся души;
много-много мечты о новой эпохе в жизни; предчувствие ско­
рого свидания... Здесь, кружась в хороводе, девушка не реши­
лась еще в выборе, кто из молодцов, с нею играющих, будет ее
суженым. Молодец еще не остановил своих взоров на одной,
он любуется всеми, как цветками. — Возвратимся к весне ее
любви: она летит быстро, сказали мы, как и первая беспечная
пора жизни. Немного звуков могло выпорхнуть из чашечек ее
цветов —они так недолго цвели... Вот только больше уж и не
ждите веселых или радостных звуков.
Очарование исчезло — первая минута, минута безотчетного
упоенного любования друг другом, прошла; в сердце девушки
невольно прокрадывается какое-то томительное, недоброе
предчувствие, что ее счастие скоро истощится, что нет прочно­
сти в любви ее милого. Предчувствие начинает мало-помалу
сбываться: наступает период огорчений, слез и страданий. Тай­
ная кручина, глубоко сокрытая в темной глубине души русской,
была только на миг усыплена в молодце любовью; она пробуж­
дается, и пробуждается с новою силою. Девушка перестает
быть его отрадою, он редко приходит к ней за освежением. Она
тоскует и жалуется... Он сердится, он уж холоднее к ней... Он
даже, наконец, задушив в себе чувство, покидает ее, а женится
на другой без любви, по расчету.
Но и тогда, когда она выходит за милого, и тогда ей не легче.
Она чувствует, что все переменится, когда она перейдет в его
дом; что какая-то неведомая ей потребность, которой она не
в силах удовлетворить, проснется в нем, охватит его всего и ото­
рвет от ней; что его увлечет какой-то неодолимый поток, и она
останется одна... Тут приходит ей на мысль, что ее будут окру­
жать люди чужие; тесть не то, что отец, теща не то, что мать: ка­
ковы-то будут они? И ей грустно расстаться с своим теплым
гнездышком, ей жалко своей девичьей косы... Подруги с плачем
расплетают ей косу, с плачем идет невеста под венец. И другим,
со стороны смотря на свадьбу, хочется не радоваться, а плакать...
Бедная! предчувствие ее вполне сбывается: скудная, душ­
ная жизнь открывается перед нею; она вянет без утех, без на­
слаждений, озабоченная нуждами черного быта. Дети тоже не
154


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

на радость даны ей: ей некогда любоваться ими, она не может
освободиться от скорбного чувства даже и тогда, когда ласкает
их... Русские колыбельные песни походят больше на похорон­
ные...
А он? — О, его борьба ужасна! он всю горечь затаил внутри
себя и надел на себя личину равнодушия; горечь въедается во
все уголки его души и отравляет все, что ни войдет в душу. Не
верьте, не верьте ему, когда он предстанет вам озабоченным
внешнею жизнию, крепко-накрепко занятым трудами, — не
верьте его практической ловкости, его притворному равноду­
шию... Он обманывает вас —и вы не знаете его, если думаете,
что он не может пересилить себя, сдавить внутри себя боль,
что он малодушно будет вам разбалтывать о том, что скребет
его душу. Он стал бы тогда презирать себя, он назвал бы тогда
себя бабою. Ему и на жену свою смотреть досадно, когда она
плачет.
Вы знаете, чем больна была душа русская. В этой глубокой
душе —исполинские требования; ей нужно не такой жизни, ей
нужно полное счастие; ей нужно упиться всем, что дано чело­
веку на земле. И нигде, ни во внешней деятельности обще­
ственной сферы, ни в кругу семейном не находила она и тени
того, что было нужно ей... То, что было нужно ей, выкупается
тяжкими страданиями; оно не вдруг дается; тем, что было нуж­
но ей, венчается продолжительная борьба и стремление. Будь
ее требования пониже, они бы ранее осуществились, и русский
человек ранее нашел бы свое определение и был счастлив...
Что делать! Кто хочет большого блаженства, тот желай и боль­
ших страданий.
В лирических песнях, сказали мы, торжествует унылое чув­
ство русского недовольства; сквозь это чувство мы видим не­
определенность его жизни, точно так же, как в эпических пес­
нях мы от неопределенности могли делать посылку на скорбное
состояние души. Это чувство или явственно дает знать о себе
в рассказе о том, что случилось, что взволновало душу, или из­
ливается в одних стонах, в одних неопределенных звуках.
Существенный характер русской души выражается здесь не
столько в словах, сколько в голосах песень, в музыке. Русская
природа бедна, в ней мало красок. Оттого русская душа не
столько образами старается дать знать о том, что наполняет ее,
сколько звуками, и потому не доверяйте словам многих пе­
сен, — послушайте лучше, как поются оне. Какое бы содержание
ни приняла в себя душа русская, даже самое то сладостное чув­
155


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ство, о котором мы говорили, оно непременно пройдет по стру­
нам, уже натянутым и настроенным прежде, и звуки выйдут
печальные, хотя слова и веселы.
Но уже и в этих звуках вы услышите лирический разлив ду­
ши русской. Эти звуки не мгновенно налетят на вашу душу
и тотчас же слетят, прикоснувшись к ней; нет, они повлекут ее
с собою, долго, медленно, пока все, что заключается внутри ее,
не растечется в бесконечность и не исчезнет в ней. Но здесь
еще этот разлив оттенен скорбным чувством; это еще только
начало его; здесь еще слышны стоны внутренних струн; душа
разбегается в их заунывных кругах. Это еще не полный разгул:
еще не замерли стоны...
В лирических песнях разгул не мог проявляться так же тор­
жественно, как в эпических. Там он организован в особных су­
ществах, которые всеми своими действиями проявляют его.
Здесь этого нет, здесь душа говорит сам за себя; там эти образы
действовали за душу, уничтожали и ниспровергали все и теши­
лись безграничным могуществом своей силы; здесь душа сама
сбрасывает с себя все путы, расталкивает тесноту, отрицает все
определения, в которых ей душно, и выбегает на дикий простор
и дико играет на нем своими силами. Там разгул был благород­
нее и полнее, там он был вместе и определением сил; там ге­
рои окружали себя новой, могучей действительностию, или, по
крайней мере, стремились к ней взамен ниспровергнутой;
здесь душа, оставленная сама себе, только могла оторваться от
самой себя и от целого Mipa, от всех определений —и от семей­
ных, и от общественных; ей нечем было заменить их; она оста­
валась без всякого определения. Русский человек, задыхаясь
в тесноте своего домашнего быта, измученный борьбою, бес­
прерывно теснимый извне, бросал все, осуждал себя на добро­
вольное изгнание из общества, убегал с кистенем или ножом
в лес или на Волгу и из ней на море и там становился вольным
казаком и разбойником.
Русские атаманы не простые люди. Тип их Ермак Тимофее­
вич. Загляните в их внутренность, вы найдете в них всю желез­
ную мощь русского характера. Это целый Mip силы непреклон­
ной, несокрушимой. В песнях их дышет покорность судьбе
и отвага, которая равнодушно ждет грозы и готова на все, на все,
что только можно придумать. Мы боимся, чтоб они не увлекли
нас далеко; об этом предмете должно говорить много или вовсе
не говорить, а мы и так уж замечаем, что статья наша начинает
выступать из своих пределов.
156


Песни р усск ого народа, изданны е И. Сахаровым

Мы не касались до других элементов русской души, до дру­
гих оттенков русской фантазии; мы не касались до них, потому
что они легко и ясно выводятся из тех главных, которые мы
рассматривали.
Нужно ли также напоминать читателям, чтобы они не взыс­
кивали с нам, если статья наша покажется им неполною, во
многих местах неясною и сбивчивою? Пусть подумают они,
как неистощимо богат предмет, и пусть вспомнят, как мало он
разработан, какие ничтожные пособия могли быть у нас под
руками; пусть вспомнят также и то, что мы обещались говорить
только намеками.
Будет нам с вами плавать по морю русской поэзии; пора ки­
нуть якорь. Назначение нашей статьи, олицетворившись не ху­
же морского царя в песне о Садке, стоит на берегу; оно давно
уже машет нам рукою, манит к берегу, к пристани с маяком, на
котором вместо путеводного огня виднеются пять книжек г. Са­
харова. Но мы не можем прямо подплыть к нему: нам должно
еще обогнуть довольно большой мыс, — потолковать об идеале
коллекции песень. Мы постараемся, однако, сократить путь.
Не правда ли, читатели, ведь вы очень устали?
Тот, кто избирает предметом своего изучения русскую народ­
ную поэзию, должен чувствовать в себе призвание к этому пред­
мету. Что же может удостоверить его, призван он или нет? —
Живая потребность, любовь. Без любви ничего не достигнешь,
только любовь проникает до сердца предмета. Кто чувствует
в себе благородное стремление к предмету, кому нужен пред­
мет, кто сознаёт, что без этого предмета неполна будет жизнь
души его, тот смело может сказать, что он призван, тот муже­
ственно иди на голос призвания.
Русская народная поэзия —это выражение уже указывает
нам на то, чего должно требовать от ее исследователя. Во-пер­
вых, он должен быть русский, русский всем существом своим.
Во всем русском он должен видеть самого себя, на все русское
должна отзываться душа его, от всего русского должно биться
его сердце. Во-вторых, он должен горячо любить народ, должен
сродниться с ним, должен войдти в него, должен открыть грудь
свою для всех его страданий, для всех его радостей. В-третьих,
он должен благоговеть перед поэзиею, должен быть законным
гражданином в ее царстве, должен проникнуться всеми ее ин­
тересами.
157


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Если он удовлетворяет всем этим требованиям, то в нем есть
все силы, нужные для подвига, которому он посвящает жизнь
свою; осязание его имеет тонкий такт, глаз — меткую остроту,
ухо — верный слух. От него не ускользнет ничто русское, от
него не укроется ни один интерес, ни одно чувство народа; он
не обманется в звуках и образах. Эти требования составляют
необходимые данные: это орудия, которыми он будет действо­
вать. Как же он будет действовать?
Любовь даст ему силы обречь себя сначала на тяжкий труд
предварительных изучений. Ему нужно знать всю жизнь Руси
во всех разнообразных ее проявлениях. Он должен подробно
изучить ее историю, все остатки ее старины; он не должен, да
он и не будет, если в нем точно есть любовь, пренебрегать ни­
какою по-видимому неважною мелочью. Все, что может пока­
заться другому, у кого нет такого острого зрения, случайным,
не имеющим в себе никакого существенного значения, для не­
го есть одно из частных проявлений общей жизни; он слышит
во всем биение сердца. Нужно ли говорить, с какою ревностию
будет он прислушиваться к звукам и собирать рассеянные пес­
ни? С душою, открытою для всего русского, сочувствуя народу
во всем, в каждой эпохе его существования, он направит все
свои силы на изучение собранных им песень. Он тщательно бу­
дет очищать их от всех искажений, которым оне подвергались,
перелетая из уст в уста, побывав иногда в нечистых устах; он
отделит от них всякую грубую примесь. Не во всем доверяя се­
бе, он должен сберечь и то, что покажется ему искажением, что
отделит он как чуждую примесь. Он должен определить, если
можно — несомненно, если нельзя — приблизительно, время
возникновения песень и постепенную их кристаллизацию в те­
чение веков. Зная хорошо историю своего народа, он опреде­
лит, в чем заключалось участие каждой эпохи народной жизни
в общем творчестве; он взвесит и оценит это участие. Зная хо­
рошо общественный и семейный быт народа, изучив все следы
его жизни, все памятники, в которых окаменела его жизнь —
он объяснит все временные и местные отпечатки. Для этого он
должен принимать все к соображению; он сам не простит себе,
если упустит что-нибудь из вида; и если, несмотря на все его
старания, соображения его не откроют того, чего он ищет, он не
бросит их, он должен представить их налицо; может быть, он
же сам, а если не он, так другой будет наведен каким-нибудь
образом на новое соображение, которое бросит свет на все пре­
жние и, пополнив их собою, составит то, чего он ищет.
158


П есни русского народа, изданны е И. Сахаровым

Изучая таким образом критически и исторически внешнюю
сторону своего предмета, он должен обращать не меньшее вни­
мание и на внутреннюю его сторону. Для этого он должен быть
проникнут высшими интересами человечества, должен иметь
доступ и ключ ко всем современным понятиям. При поэтиче­
ском такте, которым непременно должна быть одарена душа его
и без которого он хоть брось все свои дальнейшие изучения (хо­
тя прежние, о которых мы сейчас говорили, могут и тут иметь
великую цену), ему нужно быть основательно знакомым с эс­
тетикою в ее современном виде. Она должна быть наукою, и за­
нятие ею —любимым его занятием. При живом изучении все
науки имеют между собою кровную связь; нужно ли говорить,
что он не упустит ничего нужного для того, чтобы глубже про­
никнуть в свою науку и больше уяснить себе ее результаты?
Он должен сознавать все величие своей родины, все назначе­
ние и всю важность назначения своего народа; для этого ему
необходимо знание истории человечества, истории, в которой
развивается не личность историка, а разумное движение духа.
Он будет не мудрствовать над фактами, а принимать их в том
виде, как они суть, т. е. как сознает их современная ему фило­
софия, потому что она есть высшая точка самосознания чело­
вечества, по крайней мере в свою эпоху, и никто не может знать
больше и лучше ее. Нет ни одной точки зрения, которая бы не
заключалась в ней, и потому всякая другая точка, кроме той,
с которой смотрит она, одностороння, открывает только часть
истины и, следовательно, ложна в своем притязании на целую
истину.
Собранные и изученные памятники народной поэзии иссле­
дователь при всех вышесказанных нами условиях будет при­
водить в порядок, организировать в одно целое. Его ухо, знако­
мое с гармонией, постигающее таинственную сявзь звуков во
всех их сочетаниях и переливах, его зрение, проникшее в свой­
ства всех цветов, умеющее отличать их во всех возможных
смешениях, будут руководить им при этом своде. Он ни на ми­
нуту не должен забывать, что у него под руками разрозненные
члены живого организма; он не ослабнет в своем стремлении
воссоздать этот организм. Особенно на эпические песнопения
народа должен он направить свои силы. Владея поэтическим
тактом и живым знанием эстетики, он проникнет до идеала,
войдет в его внутренность, разовьет его организацию. Выйдя из
него и взглянув снова на рассеянные песни, он увидит в каждой
из них обособление этого идеала; он поймет назначение и мес­
159


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

то каждой части организма, он приметит сквозь их внешнюю
оболочку магнетическое стремление одной части к другой, с ко­
торой она должна сомкнуться. Ему останется только склады­
вать части по их назначению, потом спрыснуть сложенное тело
живой водой своего духа, и части сростутся, и в организме по
жилам потечет кровь и забьется сердце. В лирических песнях
он также должен обратить все свое внимание на их сродство
и разделить их не по внешним, случайным признакам, а по внут­
ренним элементам, так, чтобы и они составили единое целое,
в котором бы открывалась жизнь души народной во всем ее раз­
витии. Он также не упустит подметить —там, где есть — связь
лирических песней с эпическими; он будет хорошо сознавать
всю важность этой связи.
Так составленная коллекция песень народа будет уже иметь
право на другое, высшее название, на название системы внут­
ренней жизни народа в поэзии, системы не в мертвом смысле
отвлеченных схематических рамок, а в живом смысле органиче­
ского, разумного порядка частей. Эта коллекция займет почет­
ное место в сокровищнице целого человечества и будет одним
из великих предметов, которым посвящают свои силы и свои
труды представители умственной деятельности образованных
наций, а имя коллектора причтется к именам немногих, к име­
нам лиц исторических. Ибо всем исчисленным нами требова­
ниям может удовлетворить только человек необыкновенный;
свершить же такой подвиг в такой полноте и в такой доконченности, как мы представили себе, может только такой человек,
которого народ незримо избирает в свои представители, кото­
рому доверяет он всю силу своего духа, словом — гений.
Следовательно, скажут, должно оставить всякую попытку
собирать и изучать песни и ожидать появления гения? Нет, на­
против, если мы столько сознали важность предмет, что ожи­
даем для него гения, то тут-то мы и должны, если чувствуем
в себе призвание к этому предмету, обратить на него все наши
силы. Наши занятия им не будут уже иметь вид отрывков не­
существенных и случайных: в нас уже будет блаженная уве­
ренность, что наши труды не пропадут даром, что над хаосом
того, что мы сделаем, пронесется дыхание гения, и из хаоса
возникнет полный жизни мир.
Да, мы должны, мы обязаны посвятить без раздела все наши
силы нашей родине, нашему народу. Все то, чем мы теперь поль­
зуемся, чем наслаждаемся, эта жизнь духа, которой мы стали
участниками, не оне ли, не этот ли народ выкупил нам все это
160


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

такою дорогой ценою? Не за нас ли, не для нас ли так тяжко
страдал он? И мы ли дерзнем презирать его и не обращать вни­
мания на то, как он жил, и на то, чем он жил? Мы должны бла­
гоговейно лобзать заживающие следы его ран; мы должны бла­
гоговейно собирать и как святыню хранить капли его крови...
Не то — горе нам! Народ отдвинет от нас свою могучую сущ­
ность, не даст жизненных соков корням иноземных растений,
и наша образованность, которою мы так гордимся, иссохнет
и увянет, — и не будет плода... Если нам дорога слава нашей
России, то мы без замедления, чистосердечно и искренно долж­
ны избрать своим лозунгом те три великие слова: православие,
самодержавие и народность, которые изрекло правительство
во благо нам и во благо народа и которые должны быть запе­
чатлены в сердце каждого истинно русского.
Перейдем теперь прямо к книжкам г. Сахарова. Читатели,
без сомнения, нимало не думают, чтобы мы видели в его сбор­
нике что-нибудь похожее на идеал, который мы начертали; нет,
мы видим в г. Сахарове человека благородного, с живой любо­
вью к народу, человека, колторый, не мудрствуя лукаво, сознав
свое назначение, определив свою обязанность в отношении
к народу, деятельно и ревностно собирает памятники его жиз­
ни. Прежде о любви его к русскому народу. Нет ничего прият­
нее, ничего отраднее, как видеть и слышать человека, говоря­
щего о том, что он любит; каждое слово его, как бы оно ни было
просто, сообщает нашей душе живительную теплоту. Такую теп­
лоту производит в душе нашей каждое слово г. Сахарова везде,
где он касается до народа, до его жизни, до его поэзии. Всего
более любит он самый народ, и поэзия влечет его не столько
для себя, сколько потому, что она — поэзия так горячо люби­
мого им народа; он смотрит на нее сквозь свою любовь к наро­
ду, и интерес народный для него выше и важнее всего.
Как мы сказали, он просто собирал летающие в народе пес­
ни, совокупил их так, как ему казалось лучше, и присоединил
к ним свои примечания и небольшие пояснительные статейки,
где, не касаясь до внутреннего содержания песень, обращает
внимание на различные обстоятельства, с которыми оне имеют
соприкосновение, на бытовые и семейные отношения, на обы­
чаи, на игры и проч. Здесь высказано им много дельного и пре­
красного. Из этих статей и примечаний видно знание народного
быта, хотя больше только в одном его совершенном виде. Сверх
того, он приложил также и варианты многих песень, указания
на те места, где какая песня была записана им, и, наконец, сверх
6 Зак. 3321

161


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

всего, поместил в своем сборнике многие сербские, чешские,
галицийские, малорусские песни, которых сравнения с русски­
ми почему-либо почитал важным. Отсюда вы можете видеть,
что г. Сахаров не пренебрегает ничем, что может уяснить его
предмет, что для него нет мелочей в любимом им предмете.
В первой книжке г. Сахаров в маленьком предисловии раз­
деляет собранные им песни, основываясь, как он говорит, на их
приноровлении к жизни, на 12 отделений: 1) песни святочные,
2) хороводные, 3) свадебные, 4) праздничные, 5) исторические,
6) удалых людей, 7) военные, 8) казацкие, 9) плясовые, 10) ко­
лыбельные, 11) сатирические, 12) семейные. Это разделение, как
читатели видят сами, сделано по признакам внешним; несмот­
ря на то, мы отдаем ему преимущество перед всеми другими,
которые большею частию основаны на решительном произво­
ле. Г. Сахаров руководствовался приноровлениями к жизни —
что очень важно. Вслед за предисловием он предлагает прекрас­
но составленную историю издания русских песень и изучения
их. Здесь он особенно негодует, и совершенно справедливо, на
тех, которые дерзали искажать ради вящщего изящества по­
правками и изменениями текст песень. Далее следует статья,
написанная живо и драматически, с основательным знанием
дела: «Русские святки». Она сопровождается небольшим ко­
личеством святочных песень с вариантами. Книжка оканчива­
ется очень любопытными примечаниями к исчисленным ста­
тьям и к песням.
Вторая часть открывается статьею под названием «Русские
народные хороводы». Статья дельная по фактическим сведе­
ниям, собранным в ней; но нам не понравился язык ее, и имен­
но в начале статьи; мы заметили какую-то небрежность в слоге,
которую трудно объяснить в человеке, так любящем свой пред­
мет, как г. Сахаров. К чему эта вычурность, желание блеснуть
громкими словами, которые как-то не клеятся у г. Сахарова?
Какая разница, например, хоть статья его о святках в 1-й книж­
ке! Вслед за этим непосредственно помещены tf хороводные
песни, также с вариантами некоторых. Особенно мы благода­
рим его за то, что он собрал несколько вариантов превосходной
песни «А мы просо сеяли, сеяли». Далее он предлагает для срав­
нения несколько песен на других славянских наречиях, имен­
но песни галицийские (по изданию Вацлова. Олешка. Львов,
1833 г.), две чешские песни, четыре сербские и одну хорватскую
(перепечатанную им, как кажется, из статьи Шафарика, пере­
веденной г. Бодянским и помещенной в «Телескопе» 1836 г.).
162


Песни русского народа, изданны е И. Сахаровым

Он напечатал их буквами русскими для того, чтобы сделать их
доступными всему грамотному люду. Потом примечания к пес­
ням, также интересные по фактическим сведениям. Вторая по­
ловина книжки содержит плясовые песни с вариантами же.
Третья часть содержит в себе свадебные песни, которые он
разделил на: 1) песни сговорные, 2) песни девиц на девичнике,
3) песни шуточные, 4) песни семейные, 5) песни обрядовые.
Для сравнения предлагаются свадебные же песни: малорус­
ские, червонорусские, словацкие, сербские. Книжка заключа­
ется вариантами. Примечаний уж нет: что это значит?
Четвертая часть содержит в себе песни семейные, разгульные,
удалые, солдатские, казацкие, исторические, обрядные, колы­
бельные. Для сравнения приведены: 1) песни червонорусские:
семейные, шуточные, обрядные, 2) малороссийские: семейные,
шуточные, обрядные, исторические. Книжка заключена шес­
тью вариантам к свадебным песням, напечатанным в 3-й части.
Примечаний опять никаких нет, кроме маленького предисло­
вия на 5 страничках, в котором издатель старается оправдать
название «семейные песни» и указывает на те места, где песни
этой части были записаны им.
Наконец, в V части заключаются так названные г. Сахаро­
вым «былины русского народа», т. е. эпические песни, которые
известны уже из сборника, изданного гг. Якубовичем и Калай­
довичем. Г. Сахаров объявляет, однако ж, что он почерпнул их
не из этого сборника, а из рукописи, найденной им в библиотеке
тульского купца Бельского. Этих былин г. Сахаров напечатал
только 7, потому что только 7 их и нашел он в рукописи. Вслед
за ними напечатано знаменитое «Слово о полку Игореве»,
предшествуемое предисловием, в котором повествуется об от­
крытии, о многократных изданиях этого произведения и о пере­
водах его на нынешний русский язык. Потом в этом же преди­
словии г. Сахаров излагает доводы признающих подлинность
этого произведения и сомнения отрицающих ее. Сам г. Саха­
ров присоединяется к первым и старается отвергнуть все со­
мнения и утвердить подлинность. Его старания, однако ж, осо­
бенно утвердить подлинность «Слова», довольно неудачны.
Мы сами за себя не будем касаться теперь этого вопроса; ска­
жем только, что, во всяком случае, «Слово о полку Игореве»
может быть только памятником, положим, и прекрасным, на­
шей письменности; на него должно смотреть с другой точки,
нежели на народную поэзию; это произведение отдельного че­
ловека, перешедшее прямо из головы на бумагу, а не произве­
163


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

дение целого народа, образовавшееся и жившее в устах. После
напечатаны для сравнения песни: червонорусские, малорус­
ские, чешские, сербские, словацкие. Книжка оканчивается
примечаниями, между которыми напечатано 6 русских сказок,
из которых некоторые имеют своим содержанием с некоторы­
ми изменениями то же самое, что и песни. Мы особенно благо­
дарим г. Сахарова за напечатание этих сказок: это перлы рус­
ской фантазии. Колорит их, как нам кажется вопреки мнению
почтенного собирателя, новее, нежели в песнях.
Заключаем нашу статью изъявлением г. Сахарову полной,
искренней благодарности. Мы почти только его одного видим
на обширном поприще, которому он посвятил свои труды; по
крайней мере, видны только одни его труды. Мы не менее бла­
годарны ему и за то, что он не таит ни под каким предлогом со­
бираемых им сокровищ; он не сидит над ними как скупец над
деньгами, но пускает их в живой оборот. Труды его запишет
Русь в своей памяти: они так благородны, так прекрасны, так
плодоносны...


«КОНЕК-ГОРБУНОК»
русская сказка , сочинение Я . Ершова.
В I I I частях. Издание второе. Москва.
В тип. Степанова. 1840. В 8-ю д. л. 120 стр.

\ 7 ж эти нам поэты!..». Читаешь, читаешь, и не надивишься.
vCf/ Вот это какие чудеса придумал человек! Вы помните
сказки Пушкина? Верно, вы не раз наслаждались этими игри­
выми, наивно-грациозными созданиями нашего гениального
поэта. В его сказках ваш слух прельщался гармоническим язы­
ком; в них фантазия народная высказывалась в прекрасных,
живых образах, а не в уродливых представлениях, в милых вы­
ражениях, а не в словах, которые вы ежедневно можете услы­
шать перед «зданием, украшенным елкою». Вспомните «Сказку
о спящей царевне и о семи богатырях». Как естественна зави­
стливая, тщеславная царица, разговаривающая с зеркальцем
и слышащая, что есть в Mipe женщины ее красивее! Как хорош
разговор жениха, расспрашивающего об утраченной невесте
у солнца, у месяца, у ветра, и как хороша эта природа, к которой
он обращается! Не можем удержаться, чтобы не выписать хотя
несколько стишков:
Елисей, не унывая,
К ветру кинулся, взывая:
Ветер, ветер! Ты могуч,
Ты гоняешь стаи туч,
Ты волнуешь сине море,
Всюду веешь на просторе,
Не боишься никого,
Кроме Бога одного!
Аль откажешь мне в ответе?
Не видал ли где на свете
Ты царевны молодой?
Я жених ее...

Как просто это слово: «Я жених ее», и сколько тоски в нем!
А как хороша пробуждающаяся царевна и ее нареченные братья,
эти семь богатырей, истинно русские, мощные, спокойные! Тут
165


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

язык народен, но не тривиален, шутка милая, но не плоскость;
мир фантастический имеет свою естественность; люди все жи­
вые, движутся, страдают, сердятся, и притом все они люди рус­
ские; «человеческое» ярко выразилось в «национальном», —
везде видна рука художника.
Но, к несчастию, Пушкин всегда пил горькую чашу от сво­
их подражателей. Его выстраданный стих превратился у них
в жестоко-тоскливую мизантропию, его народная сказка —
в рифмованные нелепости, выезжающие на площадных выра­
жениях. Да помилуйте, ради Бога, неужели народность состоит
в том, чтобы говорить по-мужицки? После этого высочайшая
бы народность заключалась в том, чтоб вывести на сцену двух
мужиков, ругающихся площадною бранью... Неужели автор,
начавший рассказ от сивки и бурки и вещего коурки и кончив­
ший тем, что он мед и пиво пил, по усам текло, в рот не попа­
ло, — может думать, что он сделал все, что этим-то и стала его
сказка народною? Нет! Не такою является сказка Пушкина. Он
не считает ее за шутку, которую можно писать с грехом попо­
лам, болтая всякий вздор и оскорбляя русское ухо. В Пушкине
был жив дух народный; вот отчего он и мог легко сдружиться
с формою народной сказки, не прибегая к повторению улично­
го идиома; вот отчего вымысл в его сказке грациозен и вместе
народен, а не ряд нелепостей, из которых иногда нельзя соста­
вить себе представления.
Что за вымысл, например, в лежащем перед нами «КонькеГорбунке»? Мы подозреваем, что он вот как составился: снача­
ла, как должно, автор рассказал, что жил-был отец, у него было
три сына, двое умных, третий дурак, а там и пошло и пошло,
стих за стихом, рифма за рифмой; уж бедный конек скакал,
скакал и по земле, и по песку, и по небу (!), наконец, сделал ду­
рака умным, женил, пир начался, и сказка составилась. Не ве­
рите, читатель? Вот вам примеры. Рифма морей —ну, сельдей!
Дело, например, идет о том, чтоб сундучок стащить со дна; ра­
зумеется, логически верно, что слабое существо большой тя­
жести не поднимет, а сельди, известное дело, народ малосиль­
ный, — ну, и не подняли; надо было, «не тратя слов, кликнуть
осетров», а сказка между тем идет своим чередом. Дураку ве­
лит царь-девица поклониться ее родным: надо же ему узнать,
Кто же братец, кто же мать,

и выходит, мать ее —месяц. Странное дело! Уж ему гораздо бы­
ло бы простительнее быть отцом! Да к тому же отец г-жи Ме­
166


«К онек-Г орбунок»

сяц также месяц: отсюда она назвается месяц Месяцович и вели­
чает дурака «Иванушка Петрович»... Словом, рифма является
полководцем и развивает перед вами все происшествия. Но,
к несчастию, она не всегда разбирает, правильно или непра­
вильно она ставится: «ходил» вместо «ходйл» и «кйту» вместо
«киту» —для нее ничего не значит. Впрочем, вот один из луч­
ших примеров изящности языка:
Месяц ровно так же светил,
Я порядком не приметил.
Вдруг приходит дьявол сам
С бородою и с усам]
Рожа словно как у кошки,
А глаза так что те ложки (стр. 15).

Что же касается до подобных фраз, то откровенно призна­
емся, что не понимаем:
То есть я из огорода
Стану царской воевода (стр. 54).

Как это сделаться из «огорода» — воеводой? Не понимаем,
точно так же, как не понимаем, как можно «смотреть сквозь
рукавицу» (стр. 11) и как ерш становится на колени (стр. 102),
хотя это и очень мило. Хотите еще что-нибудь милое? Изволь­
те. У дурака есть кони с алмазными копытами, обитыми жем­
чугом,
И под песню дурака
Кони пляшут трепака;
А конек его горбатко
Так и ломится вприсядку
К удивленью людям всем.

И подлинно, что к удивленью! В самом деле, господа, изго­
нимте из фанастического естественность, возможность, —уж
то-то раздолье будет! Пиши что хочешь, ни на что не наткнешь­
ся, все сбыточное дело!
А между тем у г. Ершова проглядывает и истинно смешное:
земский суд у рыб, городничий — сорвут невольную улыбку,
так же как и ерш, который не может не додраться с карасем и го­
ворит:

167


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
Распроклятый тот карась
Поносил меня вчерась,
При честном при всем собраньи,
Басурманской разной бранью (стр. 101 ).

Оно, если хотите, глупо-смешно, но все же смешно. И все
же мы должны поставить произведение г. Ершова несравненно
выше какой-нибудь «Сказки о Ниле-царевиче и Ивашке-белой рубашке» г. Бахтурина или «Колдун и его дети» г. Марты­
нова. Удивляемся только одному: как этот «Горбатко» мог до­
скакать до второго издания!


СОЧИНЕНИЯ В СТИХАХ И ПРОЗЕ
ГР. С. Ф. ТОЛСТОЙ
Перевод с немецкого и английского. Часть вторая:
Отрывки. Москва. В Университетской тип. 1839.
В 8-ю д. л. 194 стр.

В

от уже и вторая часть произведений Сарры Толстой, произ­
ведений, представляющих неслыханное и невиданное досе­
ле явление в нашей литературе, — и что же? Ни один еще жур­
нал, кроме нашего, не известил о нем публику. Чем объяснить
это сонное, апатическое состояние наших журналов? Но оста­
вим их: этот вопрос не стоит того, чтоб им долго заниматься.
Читатели, может быть, еще помнят наш отзыв об этом чудном,
об этом светлом проявлении глубокого и прекрасного таланта.
Такое открытие должно быть праздником для всех, кому оно
доступно, даже по причине самой его необыкновенности. Тай­
ны существа женщины, его святыня, — обыкновенно раскры­
ваются скромно, неслышно и невидно для толпы, в тишине се­
мейного круга, и наслаждение ими предоставляется только для
немногих, имеющих непосредственные права на это наслажде­
ние. Выйди женщина из сферы домашней или вообще частной
жизни, выйди она в сферу общественных действий, на вид для
толпы, для публики, —она утратит интерес женщины, совле­
чется своей женственной прелести, она может обращать на себя
внимание, возбуждать к себе удивление, но это внимание и это
удивление будет видеть в ней не женщину, будет проникать не
в тайны ее существа, а во внешние ее действия. Вся прелесть
женщины заключается в непосредственном ее влиянии, в ее
личности; в публичной же сфере могут быть видимы только
внешние проявления, чисто внешние действия. Надобно, чтобы
необыкновенный случай мог раскрыть для общего созерцания
внутренний мир женщины, ее личность, тайну ее призвания
и чарующей силы. Такому необыкновенному случаю обязаны
мы чудными откровениями Сарры; она как будто и родилась
только для этого назначения; она не успела еще жить для са­
мой себя, на радость окружающих ее: она рассталась с жизнию
на 17-м году; но, одаренная дивною силою духа, она успела, од­
169


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

нако ж, в краткие мгновения своего земного поприща изведать
внутри себя все богатство ощущений жизни и, влекомая неодо­
лимою потребностию, без всякой другой цели, кроме облегче­
ния себя от тяготящей полноты этих ощущений, не находивших
для себя внешнего проявления, запечатлела их в безыскусст­
венных стихотворениях и таким образом соделала общим дос­
тоянием. Было бы грешно не воспользоваться этим необыкно­
венным случаем, не обратить на это явление внимания нашей
публики, не отдать ему всех литературных почестей. Вот причи­
ны, по которым мы не хотим удовольствоваться одним кратким
библиографическим извещением и даем обещание представить
в следующих книжках нашего журнала, в отделе критики, пол­
ный и подробный отчет об этом явлении.


ИСТОРИЯ ДРЕВНЕЙ РУССКОЙ
СЛОВЕСНОСТИ
Сочинение Михаила Максимовича.
Книга первая. Киев. 1839

стория русской словесности — и еще древней! Как громки
и как неопределенны, как заманчивы и, увы, как обманчи­
И
вы эти слова! Чего не делали у нас с историею, в каких значе­
ниях не употребляли этого слова? Да, бедная история! Доволь­
но досталось тебе на нашей матушке Руси... Что за чудовища,
необъяснимые ни для какой зоологии, надевали твою кожу
и щеголяли перед нашею публикою! Бывало, никаким бичом
не загонит их критика... Сколько раз тупость и ограниченность
величая себя добросовестностью и трудолюбием, прятались за
широкую твою одежду, о Клио! И думали, что в самом деле не
видно наготы их! Сколько раз шарлатанизм торговал и обма­
нывал почтеннейшую публику под новою фирмой и из старых
лоскутков или из новых обрезков, выметавшихся с сором из
Европы, шил различные исторические костюмы! Сколько раз...
Да перечтешь ли все... А словесность? В какие еще стороны не
бросали этого слова? В каких значениях не употребляли его?
Есть ли слово неопределеннее этого? Не правда ли, что благо­
даря трудам наших ученых почти можно употреблять его как
синоним слова «неопределенность»? Право, можно! Почему не
сказать: какую словесность написал этот человек? Всякий пой­
мет, что написано нечто такое, в чем можешь всего искать —
и ничего не найдешь. Словесностью у нас называли — и дар сло­
ва, и все, что вообще говорится, и все, что вообще пишется, все,
в чем участвует слово, — и ораторское искусство, и бельлетристику, и догматическую науку о слове, в которую входило все,
начиная с глубокомысленных исследований о том, как должно
«изобретать мысли», с достопочтенных хрий до различных достолюбезных советов, как надобно украшать выражение, рас­
пространять его и извивать его хитрыми уловками; и истори­
ческую науку о том, когда и как и кто сболтнул, сказал, пропел,
написал на каком-нибудь языке; и статистическую науку о том,
как и кто болтает, говорит, поет, пишет в настоящее время.
171


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Но русская история и русская словесность, но история рус­
ской словесности... Сколько было шума, криков, толков и о пер­
вой, и о второй, и о третьей! Пущено даже в свет несколько
книжек, из которых большая часть занята оханьем и жалобами
почтенных авторов на тяжесть трудов, которые добросовестно
были предприняты ими; журналы часто делали наскоро внут­
ри себя арену, на которой наши храбрые и любезные рыцари
подчивали друг друга толчками и пиньками в честь трех дам,
поименованных нами: часто победитель, преклонив для полу­
чения награды колени перед царицею красоты, долго-долго
стоял так с открытою головою, и красавица не шевелилась, не
удостоивала его ниже словом, пока, наконец, с высот амфите­
атра сыпался на обнаженную голову дождь насмешек, а иногда
чего-нибудь и посущественнее, — и бедный принужден бывал
бежать с арены; и только некоторые из равнодушных зрителей
тут же замечали, что царица красоты вовсе не царица и не ка­
кая-либо дама, а просто чучело, кое-как сработанное из раз­
личного тряпья, может быть, самим же героем в припадке со­
мнамбулизма.
Но приступим прямо к делу. Перед нами книга «История
русской словесности». Как прикажете принимать это выраже­
ние? Прежде нежели посмотрим, как определяет его сам автор
этой книги, посмотрим, как оно определялось его предше­
ственниками, чтобы потом сообразить и вывести для себя за­
ключение. Но где же справиться нам, как не в книге, изданной
опекуном и защитником русского языка, как не в «Опыте крат­
кой истории русской литературы» г. Греча? Он уж, конечно,
лучше всех определит значение русского слова и в книге, посвя­
щенной словесности, конечно, ясно и вразумительно покажет,
что такое словесность. Вот первые строки, которыми г-н Греч
начинает свой «Опыт краткой истории» и пр.:
Литературою языка или народа называются все его произ­
ведения в словесности, то есть творения, писанные на сем язы­
ке, стихами или прозою...

Клянемся вам, читатели, мы ни одного слова, ни одной за­
пятой не выдумывали и не переменяли в этой фразе. Прочтите
в удостоверение сами первые строки книги г. Греча. Вот вам
и ученое определение, вот вам и защитники русского языка
и литературы!.. Литературою называются все произведения
в словесности. Но что же такое литература и что же такое сло­
весность? Если объем понятия словесности равняется объему
172


И стория древней русской словесности

понятия литературы, то все это выражение есть не что иное,
как тавтология — и самая вопиющая; в таком случае можно бу­
дет так читать: литературою называются все произведения
в литературе. Если же словесность и литература различны, то
что же бы такое значила словесность? То есть творения, писан­
ные на сем языке в стихах и прозе. Итак, словесность составля­
ют все творения — писанные в стихах и прозе на каком-либо
языке. Но это же самое, в силу определения, есть и литература;
итак, литература и словесность совершенно одно и то же, они
могут употребляться promiscue* и поставляться одно вместо
другого. Итак, истинный вид этого определения есть следую­
щий: «Литература есть литература, словесность есть словес­
ность», следовательно, опять та же вопиющая тавтология!
Очень хорошо, г. грамматист, очень хорошо! А каков язык?
Кйк, например, мило это выражение: все произведения в словес­
ности? Что делать, бедный язык! Плохие времена пришли; не
один ты терпишь от непризванных защитников. Терпи, любез­
ный, нечего делать!
Не все так дурно и сбивчиво, но почти все наши словесники
употребляют promiscue выражения: «литература» и «словес­
ность». Некоторые, вероятно, ради пуризма, стараются избегать
везде слова «литература» и употребляют «словесность». К та­
ким пуристам в этом отношении принадлежит и г. Максимович:
во всей его книге мы ни раза не встретили слова «литература».
Г. Максимович начинает свою книгу определением словес­
ности вообще. «Именем словесности, — говорит он, — означа­
ется совокупность памятников, в которых выразилась душа
и жизнь народа посредством языка, изустно либо письменно».
Далее он выводит, что состояния словесности бывают различ­
ные и зависят от степени развития народа: у одних народов она
представляет только зачатки, только первоначальные изуст­
ные памятники, например пословицы, песни; у других она до­
стигает полноты развития в разные роды красноречия и по­
эзии или же, —здесь автор выразился очень темно, — «являет
особенную степень высоты, например у древних евреев». Ис­
торию же словесности определяет он так:
Историею словесности называется наука, имеющая предме­
том своим изустные и письменные памятники какого-либо на­
рода, язык его и письмена, в их постепенном развитии и взаим* вместе, в одном значении (фр.).

173


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
ной связи и в связи со всею жизнию того народа, особенно с его
просвещением.

Итак, вот что такое словесность. Вследствие всего этого,
она есть принадлежность целого народа; сочинения одного че­
ловека, замечает г. Максимович, при всей многочисленности,
не могут еще назваться словесностью. Памятники словесности
могут быть и изустные, и письменные... Что же это за изустные
памятники? Конечно, не все, что излетает из уст людей, а то,
должно быть, что передается от поколения к поколению, сле­
довательно, пословицы, песни, сказки. Средство ее есть язык;
она есть выражение души и жизни народа и изменяется вместе
с ними. Вот данные для определения словесности. Явно, что
здесь словесность принимается однозначительно с словом «ли­
тература»; по крайней мере, у нас этими же самыми признаками
характеризуют и литературу. Самое даже то, что г. Максимо­
вич вовсе изгнал из своей книги слово «литература», доказы­
вает, — и сильнее всего прочего, — что г. Максимович выразил
все, что ему представлялось, названием «словесности»; ибо
в противном случае он определил бы также и литературу и раз­
граничил бы эти две соприкосновенные области.
Когда в употреблении слова существует неопределенность,
тогда необходимо должно прибегнуть к его этимологии и раз­
решить разногласия, измерив его силы и показав, какую имен­
но тяжесть может оно поднять на себя; потом уже обратиться
к настоящему употреблению и смотреть, может ли оно, не ос­
корбляя уха, выражать то или другое, и из значения, ему при­
даваемого, что именно может быть отнесено к его ведомству.
Корень слова словесности есть сл * (ради ясности мы не ста­
рались избежать этой какофонии). Первоначальное речение от
этого корня есть слуть, слыть — отсюда слово. Заметим здесь
рациональность в его производству, по которому оно значит
название предмета, то, чем слывет предмет. Для того, чтобы
определить (квалифировать) в человеке отличительную спо­
собность слова, производится прилагательное через присово­
купление образовательного слога ну ный: словес — н, ный. Точно
так же: «честь — честный», «вера — верный», «тело, телес —
телесный». Качество может быть отвлекаемо от предмета и рас­
* См. Добровского «Entwurf zu einem allgemeinen Etymologikon
der Slavischen Sprachen», Prag. 1815 («Очерк общей этимологии
славянских языков». Прага, 1815. — нем.).

174


И стория древней русской словесности

сматриваться само, как отдельный предмет; отсюда возникают
имена существительные отвлеченные через присовокупление
слога cm: «честность», «верность», «телесность». И — вот она,
словесность!.. Итак, одно из качеств человека, дар слова, спо­
собность говорить, будучи представлено отвлеченно и в форме
имени существительного, выражается одним речением: словес­
ность. Вот первоначальное значение словесности, но оно утра­
тилось; мы не может теперь, не оскорбив уха, сказать: «человек
отличен словесностию» — говорится: «даром слова» или про­
сто «словом». Вообще славянские языки любят более первона­
чальные существительные, а не производные от прилагатель­
ных. Однако ж, несмотря на это, впоследствии словесность
получила все свои значения на основании этого первоначаль­
ного значения. Чем далее слово на этимологическом древе от
своего корня, тем резче и разительнее всякая перемена в его зна­
чении; вот почему мы не можем, не оскорбляя слуха, сказать:
человек есть существо словесное; однако ж мы охотнее упот­
ребляем это прилагательное в другом, несколько измененном
значении: мы охотнее употребляем прилагательное словесный
для означения всего того, что принадлежит к слову; например,
«словесные науки», «словесное выражение», «словесный па­
мятник» и т. д. Вот почему и наука о словесности, т. е. о спо­
собности слова, или о слове, о законах слова и обо всем, отно­
сящемся к слову, назвалась прямо словесностию; вот почему
также все, в чем проявляется непосредственно слово, все, что
непосредственно к нему относится, короче, все словесное (во
втором значении) называется в своей совокупности словеснос­
тию; вот почему от означения способности слова в человеке сло­
весность перешла к означению способности говорить в целом
народе. Слова отдельные людей, говорящих между собою, со­
ставляют в совокупности речь, разговор; слова говорящего на­
рода составляют —язык. Но язык осуществляется в речах от­
дельных людей, беспрерывно разносится в мимолетных звуках
и, однако ж, не исчезает до самой смерти народа. Когда же уми­
рает народ, умирает и язык. Но как народ, так и язык умирают
двояким образом. Если народ оживлен всемирно-историче­
ским духом, если в нем осуществляется человечество, то он
может исчезнуть только из эмпирического существования, но
останется вечно живым в духе, ибо человечество бессмертно
до скончания мира. Теперь уже нет на земле древней Греции,
но ее существо, бессмертная идея, которая оживляла ее, сияет
блаженной славою в самосознании духа и, сверх того, не доволь­
175


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ствуясь этим спокойным существованием, деятельно трудится
и живет как один из элементов, сочетаваясь с другими элемен­
тами, в настоящей, действительной жизни человечества. Народ
же, живший только внешним существованием, умирая, исчеза­
ет без следа, и только, может быть, имя его, может быть, даже
какое-нибудь действие его, совершенно внешнее, т. е. не имею­
щее никакого внутреннего значения и внутренней необходи­
мости, например набег —сохранятся в памяти других народов.
Греция есть глубочайшая идея духа, а что такое, например, гун­
ны? Дикое, бессмысленное нашествие, — вот все, что знамену­
ет собою это слово. Были народа, еще ничтожнейшие в этом
отношении, народы, которых все существование улетучилось
в пустой звук их названия. Язык точно так же: или совершенно
и навеки исчезает, прозвучав в пространстве, или, перестав
звучать и перелетать из уст в уста, остается для целой вечности
запечатленным в несокрушимых памятниках. В последнем
случае язык хоть и называется мертвым, но мертв только пото­
му, что не звучит в эмпирической жизни и жив вместе с духом
народа, духом, который выказался посредством его в словесных
произведениях.
Итак, «словесность» во втором своем значении, как способ­
ность говорить в целом народе, заключает под собою язык и те
произведения народа, в которых язык участвовал как матери­
ал. Как способность говорить в отдельном человеке осуществ­
ляется произнесением (изображение предполагает уже произ­
несение) членораздельных, знаменательных звуков, так точно
способность говорить в народе осуществляется в определен­
ном языке, который сам, в свою очередь, становится действи­
тельным только в устах говорящих людей. Мы уже видели, как
непрочна эта действительность; прочной, неисчезающей дей­
ствительности достигает язык тогда, когда из разговорных ре­
чей, улетающих и исчезающих вместе с житейскими случаями,
вызывающими их из уст, он соберется в словесных произведе­
ниях.
Обратим теперь внимание на эти словесные произведения.
Они могут быть или изустные, или письменные. Изустные
произведения творятся неизвестно кем, какими-то безличны­
ми лицами, и в них как будто слышен голос самого народа.
Высказывая собою сознание народа, они хранятся народом,
и он как будто говорит ими от поколения к поколению с боль­
шими или меньшими изменениями. Это в полном смысле на­
родные произведения: это пословицы, песни, сказки. Письмен­
176


И стория древней русской словесности

ное произведение принадлежит какому-либо известному лицу,
которое может быть и не быть выразителем народного созна­
ния. Эти произведения могут быть бессмертны и эфемерны,
велики и ничтожны, смотря по достоинству лица, явившего их
на свет, или, лучше, смотря по тому, как они выполняют усло­
вия тех сфер сознания, к которым относятся. Оставляя в сто­
роне вопрос о содержании и сущности этих произведений, мы
во всех их видим памятники языка; как памятник языка для
нас могут иметь интерес десять строчек, уцелевших от какогонибудь века, хотя бы значение их было самое ничтожное.
Итак, «народ умеет говорить» и «народ имеет словес­
ность» — выражения однозначительные. После всех наших ра­
зысканий о словесности мы отнесем к ее ведомству, во-первых,
язык, постольку, поскольку он осуществляется в словесных па­
мятниках, и, во-вторых, все, что заключается под словом «пись­
менность». Словесность неразборчива: она равно принимает
и дурное, и хорошее; все словесное, удержанное памятью народа
или запечатленное письменностию, начиная от краткого изре­
чения до многотомного произведения, — все это ее принадлеж­
ность, все это ее милые дети, которых она равно любит, холит
и бережет.
Гораздо строже и разборчивее литература. К ней, во-пер­
вых, относятся, как это показывает само слово литература,
только письменно-словесные памятники; во-вторых, в ней ис­
чезает самостоятельный интерес языка, подчиняется другому,
высшему интересу, и обращает на себя внимание только по от­
ношению к содержанию произведений; содержание произведе­
ний в ней самое главное и самое существенное. Это ясно из
употребления слова «литература». Если я говорю, например,
что я изучаю литературу какой-либо науки, то это значит, что
я слежу за развитием моей науки и для нее изучаю все, что бы­
ло об ней написано.
Литература возникает только в народах цивилизованных,
в народах исторических. Как словесность состоит из совокуп­
ности памятников, в которых сохранилось слово народа, так
точно литература состоит из совокупности письменно-словес­
ных произведений, в которых сохранился дух народа. Что же
такое дух народа?.. До тех пор пока в народе не осуществляет­
ся человечество, он не имеет внутри себя духа; все его действия,
не будучи выражением идеи, не представляют никакого разви­
тия, случайны или сцепляются по законам внешней необходи­
мости. Дух народ есть всемирно-историческое назначение, к ко­
177


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

торому он призван, та идея, которую суждено ему организо­
вать в действительное существование. Каждое действие такого
народа драгоценно, потому что оно вызвано на свет идеею
и исполнено внутреннего значения; каждый акт самосознания
в таком народе имеет великий интерес, потому что самосозна­
ние такого народа есть самосознание всего человечества. Лите­
ратура есть не что иное, как раскрытие в слове этого самосо­
знания.
Итак, скажут, литературу составляют только те сочинения,
в которых говорится о народе или, пожалуй, в которых народ
говорит о себе, потому что сознавать себя в слове значит гово­
рить о себе. Но что это за литература, в которой только одни
народные интересы, чтоб не сказать: только одна болтовня на­
рода о самом себе?..
Самосознание нельзя понимать как эгоистическое обраще­
ние на свою индивидуальность. Ничто так не далеко от эгоизма,
как самосознание; напротив, оно есть совершенное освобожде­
ние от эгоизма. Я самосознательно отношусь к предметам, ко­
гда я вижу в них не одну внешнюю сторону, но когда я нахожу
в них осуществление внутренних требований и интересов духа,
когда я, отрекаясь от своей индивидуальности, обретаю себя
в них. Если я наслаждаюсь, например, художественным произ­
ведением, то это значит, что я раскрыл его внутренность, что
я вошел в него, что я обрел в нем осуществление законов духа,
примирение противоречий жизни, сознал в нем то, что живет
во мне самом, но живет разрозненно, рассеянно, недействи­
тельно. Народ живет самосознательно, когда для него доступ­
ны все интересы духа, когда народ беспрепятственно движется
во всех сферах своей деятельности, когда силою народа зреют
плоды духовного развития. Но это может быть только тогда,
когда народ уже вышел из своей индивидуальности, и в нем ока­
зался дух; этот-то дух обретает и сознает себя в самом себе.
Дух, будучи жизнью, и притом самою живою, есть полнота
определений и различий. Только мертвое есть отвлеченное це­
лое, в котором нет никакого движения и потому никаких разли­
чий. Чем глубже, чем сильнее является дух, тем многочисленнее
и определеннее эти различия, тем дальше и могущественнее
проникает он в внешность и, при величии целого, тем мельче
дробится в частностях, и тем богаче действительность, которая
разовьется из его внутренней полноты. Литература, будучи
выражением самосознания духа, вследствие этого должна пред­
ставлять многоразличие интересов, сторон, сфер и ступеней
178


И стория древней русской словесности

сознания, стремлений, направлений, влияний, борьбу их, и всем
этим многоразличием исчерпывать многоразличную полноту
духа в известный момент его существования. Отсюда следует,
что литература не есть уже простое собрание памятников, но
живая совокупность произведений, исчерпывающих собою
различные направления развивающегося духа. Изучая литера­
туру, мы изучаем произведения не в разрозненности их, а в орга­
нической связи, обращаем внимание на их последовательность,
на их общий характер и модификации этого характера, на их
взаимное влияние друг на друга; отыскиваем в них движение
духа, фазы этого движения; следим в них за развитием, борь­
бою и примирением различных элементов; словом, рассматри­
ваем литературу как живой организм. Она идет вместе с наро­
дом и останавливается с его смертию. Тут она представляет
полный цикл самосознательной духовной деятельности наро­
да; в ней — все существо его, все, что жило в нем, запечатлен­
ное навеки. Народ исчез, мы не можем уже непосредственно,
лицом к лицу видеть его, мы можем только мысленно пред­
ставлять и понимать его в истории; но, владея его литерату­
рою, мы имеем еще средство лично познакомиться с ним, бесе­
довать с ним из уст в уста и узнать его от него же самого.
Но почему же к литературе относятся только письменные
памятники? Зачем же придавать такую важность такому не­
значительному свойству словесности, как письменность? По­
чему же для такой незначительной причины выключать из об­
ласти литературы народные песни, например, эти полные
жизни и свежей юности проявления души народной? Неужели
потому только, что их безыскусственные звуки не были улов­
лены в мертвые буквы, не перенесены на бумагу?.. После этого
раздавателями прав на гражданство в литературе можно на­
звать писцов и типографщиков!
От этого возражения и от всех подобных да будет отводом
следующее развитие наших мыслей. Народная поэзия не есть
самосознательное слово духа, а младенческий лепет только что
пробудившейся души народа. Народ имеет так же свою душу,
как и отдельный человек, но так же, как и отдельный человек,
народ есть существо чисто естественное, дикое, чуждое высших
интересов и самосознательных чувствований и мыслей, если
в его душу не проник дух. Человек, например, без религии, без
всяких высших вопросов, без всяких нравственных интересов
не лишен души, но лишен духа. Народ, не предназначенный
быть органом развития человечества или только зреющий для
179


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

этого назначения, не лишен души, но лишен духа. Он чувству­
ет и действует, но все его чувствования и действия вытекают
из естественных побуждений и не заключают в себе никакой
мысли. Чем выше, однако же, всемирно-историческое назначе­
ние, для которого зреет народ, тем богаче в нем дары природы,
могущественнее его силы и шире его душа. Хотя мы и не мо­
жем определительно сказать до самой эпохи его возрождения
в духе, что он такое, и не может доказать, действительно ли он
призван к осуществлению|чего-ли6о высшего; но если мы сами
принадлежим к народу и если у нас самих душа живая, то мы
можем, прислушиваясь к родным песням, по крайней мере,
чувствовать благородство внутренней сущности народа и на­
деяться светлой будущности, чего-то блистательного в пер­
спективе его жизни. Разумеется, чем благороднее племя, тем
выше его естественная поэзия, тем доступнее наслаждение ею
для иноплеменников. Всегда, однако ж, для иноплеменника
будет оставаться в ее произведениях что-то неразрешимое,
иррациональное, и иноплеменник почти всегда, если не с изум­
лением, то равнодушно будет смотреть на слезы, которые не­
вольно текут из глаз при милых, родных звуках, на игру чув­
ствований, которыми они электрически потрясают нас. На дне
естественных чувствований всегда лежит что-то тайное, что-то
неразрешимое; но эта таинственность фонда в естественных
ощущениях не есть по тому самому что-либо высшее, его нельзя
понять, потому что в нем нет ничего общего, никакой мысли,
и, следовательно, нёчего понимать в нем. Что навек должно
остаться неразрешимым, не по личной неспособности разре­
шителя, а по своей собственной натуре, то сим самым изрекает
себе приговор и показывает, что нечему разрешаться и откры­
ваться.
Народная поэзия есть страна темных предчувствий, симво­
лических намеков; производительная сила в ней есть природа,
а не дух. В древности рода человеческого, в отдаленной глуби­
не Востока то, что мы называем теперь народным и естествен­
ным элементом, осуществилось в своем всемирно-историче­
ском значении со всей своей глубиною, силою и богатством.
Призраки Востока были рассеяны лучами духовного солнца,
восшедшего в Европе, и вместо их, вместо этих призраков по­
явились светлые, благородные, свободные создания. В жизни
народов повторяется более или менее отчетливо, более или ме­
нее обширно и могущественно тот же самый процесс. Вот по­
чему никак не должно иметь в виду народы Востока, когда го­
180


И стория древней русской словесности

ворится о существе народа вообще и о процессе его развития.
Восток оставался на первой ступени этого процесса: вся жизнь
его была исканием духа и гаданием об нем. В Греции произошло
торжественное обретение духа, но не в нем самом, а в радуж­
ных покровах естественного проявления; в Греции дух и при­
рода были уравновешены и слиты в ее жизни, народное не от­
делялось в ней от человечественного. Но дух только тогда есть
истинный дух, когда он обретает себя в себе самом, в своем
собственном, свободном самосознании. Озаренный христиан­
ством, он ушел внутрь себя и открыл в себе бесконечную, досе­
ле неведомую глубину; беспрерывно уходя дальше в себя, он
становился все глубже и глубже и в своем проявлении все
сильнее и сильнее. Как поразительно бесконечное богатство
действительности, в которой он организовал и беспрерывно
организует себя! Мы сказали уже, что глубина духа идет об руку
с силою и богатством его внешнего проявления: какая много­
численность элементов, сколько частностей, сколько дробнос­
тей образуют и составляют теперь жизнь человечества! Как да­
леко разбросалась она! Сколько отдельных сфер, областей
деятельности, направлений, стремлений, интересов! Сколько
в каждой отдельной сфере новых сфер и подразделений! Какое
богатство организации! Как разнообразно и как далеко прони­
кает она во внешность! Чтобы сравнить жизнь древнего мира
и жизнь новейшего европейского человечества, взгляните на
них в микроскопических размерах: возьмите трагедию Софок­
ла и драму Шекспира. Как в жизни, так и в художественных
произведениях классического мира господствует одна и та же
бестенная простота, однообразие и родовое величие; там все
совершается в идеальных размерах и все наружи, все в опреде­
ленных и выпуклых формах. Перед героем греческой драмы
две противоположности, которые иногда вовсе не имеют ника­
кого определенного значения и иногда могут быть означены
простою формулой: действовать или не действовать (напр.,
в «Эдипе»); свободное решение избирает одну, и односторонний
поступок нарушает гармонию мировых сил, возникает борьба,
и герой падает в ней —вот все. Как просты основные элементы,
так проста и однообразна организация целого: пластическая
фигура героя, на лице которого покоится типическое ощуще­
ние, и барельефные изображения других немногих лиц — вот
вся древняя трагедия. Кто хоть сколько-нибудь знаком с дра­
мою новейшею, с драмою Шекспира, тот знает, какая неисчер­
паемая полнота частностей, красок, теней, оттенков открыва­
181


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ется в ней; созерцатель исчезает в бесконечной сложности эле­
ментов, беспрерывно теряется в лабиринте таинственных пе­
реходов, иногда даже отчаивается собраться снова из бесчис­
ленных дробностей, из которых многие, взятые отвлеченно от
целого, являются незначительными; только изредка таинствен­
ная молния озарит окружность и зародит предчувствие дости­
жения, — и вот, наконец, в оглушительном громе катастрофы
расступится мрачная туча, и из нее выйдет торжественно и лу­
чезарно солнце, и тогда для восторженного взора все разнооб­
разие частностей совокупится в бесконечное единство, и мы,
проникнутые блаженством, неожиданно открываем себя в глу­
бочайшей глубине духа.
Все здесь сказанное мы нисколько не почитаем за отступле­
ние: нам кажется, что мы даже мало сказали об этом глубоком
различии в духе; ибо отсюда непосредственно вытекает и раз­
личие в характерах литературы древнеклассической и литера­
туры новейшей.
Родовые и типические размеры жизни и духа древних явля­
ются также и в их литературе. При малосожности элементов
и интересов, они не могли отличиться разнообразием и обили­
ем. Так как цвет духовного самосознания классической древ­
ности развился преимущественно в Греции, то мы здесь осо­
бенно должны иметь в виду греческую литературу. Мы сказали
уже выше, что человечество, в цветущие времена Греции, не
отделялось от народа и жило всею тогдашнею своею полнотою
в избранном народе; вследствие этого представители народно­
го самосознания не возвышались над народом, а были и дей­
ствовали внутри себя, и потому могли непосредственно, лицом
к лицу относиться к нему и беседовать с ним. Эпические и ли­
рические песнопения, согласно с своим назначением, явились
в торжественном собрании перед народом; певцы ходили из
города в город, с празднества на празднество. Драматическая
поэзия почти не становилась иначе предметом наслаждения,
как посредством изустного чтения самого поэта, или на сцене
в представлении. Почти вся область прозы обнималась оратор­
ским искусством, которое имело глубокое значение в жизни
древней и потеряло его впоследствии. Публика и автор были
в личных отношениях, и публика прямо, сама от себя, всею
толпою критизировала его произведения. Лучше сказать, пуб­
лика и автор были безраздельны.
Литература новейших христианских народов представляет
совершенно иное зрелище. В ней выразилась вся многослож­
182


И стория древней русской словесности

ность, вся дробность элементов и интересов жизни. Родовые
сферы древнеклассического сознания и жизни расширились,
углубились и наполнились бесчисленными видами и подраз­
делениями. Каждая сфера, каждая отдельная часть сердца,
каждый элемент жизни, каждый интерес обособляются, разви­
ваются порознь, и в таком же точно обособлении и специаль­
ной разрозненности выступают в литературе. Как дух вообще
сознал свою бесконечность, отрешил свое содержание от чув­
ственной, хотя и просветленной им формы, так точно челове­
чество отделилось от народности. Как общая идея, оно осеняет
собою избранные им народы, но не живет исключительно ни
в одном из них. С этим уничтожилась его непосредственность:
оно есть мысль и доступно только внутреннему акту самосо­
знания. Вследствие этого оно осуществляется уже не в непо­
средственных действиях самого народа, а в отдельных людях,
представителях народной деятельности. Между этими действо­
вателями являются и выразители самосознания в слове. Мно­
гочисленности и многоразличию сторон, элементов, интересов
в человечестве соответствует многочисленность и многоразличие действователей. Только гении или, по крайней мере, вооб­
ще благородные натуры, пребывая в своей сфере, обозревают
всю совокупность жизни и соединяют самую строгую специ­
альность с самым обширным созерцанием общего. Из прочих
же действователей многие уходят так далеко в свою сферу, что
часто забывают, существует ли еще что-нибудь в человечестве,
кроме этой сферы. Для большой частит какой-либо специаль­
ный интерес есть единственный идеал и играет в отношении
к ней роль целого человечества. Чем резче эта специальность,
тем мельче действия, тем менее в них духовности; некоторые
труженики всю жизнь свою метут двор великого храма и в на­
ивной слепоте не подозревают даже и существования этого хра­
ма. Иногда такая ограниченность доходит до комизма.
Публика в наше время не есть уже живая масса народа, к ко­
торой можно непосредственно относиться. Публика также ста­
ла мысленным представлением, в котором как бы олицетворя­
ются или требования людей, живущих в какой-либо отдельной
сфере, или требование и вкус целой образованной массы. От­
сутствие непосредственных отношений к публике условливает
кабинетное занятие и авторство в том смысле, какой обыкно­
венно мы даем этому слову. Книжное слово торжествует над
изустным. Древние мало читали, и только в преклонные годы
своей жизни завели книжные лавки. Грек с тою же целию, для
183


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

которой мы ходим в книжные лавки или уединяемся с приоб­
ретенною книгою в своем жилище, ходил на площадь, на
Олимпийские игры, где Геродот читал ему историю, где пелись
перед ним оды Пиндара и проч. Но, несмотря на предпочтение
изустного слова, уже и в Греции письменность получает вели­
кое значение и является даже необходимою. Самая цветущая
эпоха изустного слова в Греции есть эпоха гомеридов. Впо­
следствии же, с развитием жизни и с размножением интересов,
нужно, а потом и необходимо было запечатлеть слово письменностию. Грек и тут не отрекся от изустного передавания
и любил лучше слушать, нежели читать. Если в Риме и Греции,
и не только в Греции, но даже и у древнейших народов Востока
существовала необходимость письменности, то какова же дол­
жна быть эта необходимость в новейшей литературе? Она про­
стерлась до того, что почти совершенно своею немою речью за­
глушила живой голос. Здесь она достигла до своего торжества,
до своего венца в книгопечатании. Письменность не должно
порицать незначащею мелочью и не обращать на нее внимания,
когда говорится о словесных произведениях. Она освобождает
произведение от непосредственной принадлежности индиви­
дуума и, давая ему независимое существование, выводит его из
опасности подвергаться всем случайностям, встречающимся
с отдельным человеком, и уничтожиться вместе с ним. Это
значение письменности так сильно в обыкновенном сознании,
что мы даже не привыкли называть произведением то, что не
предано письменности.
Поставив читателя на нашу точку зрения, мы мимоходом
теперь спрашиваем его: народная поэзия относится ли к лите­
ратуре? Если она может быть отнесена, то разве тогда, когда
соберется из уст народа и начнет существовать для литератур­
ной публики. В противном случае она неизвестна нам, хотя и
может быть известна мне, вам, третьему, четвертому. Получив
литературную форму, она может даже, подвергнувшись изуче­
нию, образовать свою собственную литературу из сочинений,
которые будут посвящены ей.
Итак, вот краткий очерк того, как образовалась и получила
свой настоящий вид литература. Читатель сам может теперь
развить далее и объяснить все роды и отрасли литературы и вы­
вести из положенных данных их значение. Нам теперь некогда
заниматься этим, и мы спешим, показав, что мы понимаем под
«словесностию», и, определив, при каких условиях она может
184


И стория древней русской словесности

быть названа «литературою», перейдти прямо к русской сло­
весности.
Обыкновенно говаривали в старину, да и теперь повторяют
очень часто, что прочие европейские народы опередили нас
образованием. Что хотят сказать этим? То ли, что там больше,
а у нас меньше? Обыкновенно это выражение употребляется
теми, кто имеет в виду только количественное различие и не
знает ничего более. Но при вопросе о различии нашей истории
и истории европейских народов дело вовсе не в количестве,
а в качестве.
Ни один народ не имел такой загадочной и несчастной судь­
бы, как племена славянские. Наделенные самыми богатыми да­
рами от природы, они были как будто неразгаданны, по крайней
мере до того времени, с которого Россия начала оправдывать
их существование на земле. Нельзя не признать в славянском
племени души могучей и широкой: в этом должны согласиться
самые недруги. Невозможно, в самом деле, чтоб народ, так силь­
но, так роскошно сказавшийся в своей естественной поэзии,
так часто порождавший из своих недр людей необыкновенных,
людей изумительной крепости и силы, высшего закала, —что­
бы этот народ был свеян с лица земли, не внеся никакого эле­
мента в жизнь человечества! Но потому-то и была несчастна
судьба славянского племени, что при такой богатой и здоровой
сущности оно мало имело духовного определения и мало при­
яло в себя от человечества на свободное развитие. Его история
представляла хронологический перечень совершенно внешних
фактов. Пусть не говорят о сцеплении этих фактов между со­
бой: в мире нет ничего, начиная от ничтожной песчинки, что
бы не имело предшествовавшей причины. Но такое сцепление,
такие внешние толкновения составляют только формальную
необходимость. В смысле такой необходимости все необходи­
мо, но и все случайно, ибо такая необходимость есть не более
не менее как случайность. Внутренняя и истинная необходи­
мость заключается в содержании развивающегося предмета.
В смысле истинной необходимости необходимо только то, что
освящено духом, что из своей внутренности выговаривает жи­
вую мысль и в ней находит вину своего существования, а не
ссылается на другое для определения своего появления. Вот
этой-то необходимости недостает истории славянских племен:
ее события внешни и пусты, совершенно случайны и безраз­
личны для саморазвития духа. Вследствие этого их история,
противореча своему названию, не есть истинная история, не
185


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

представляет никакого интереса для философа и вообще для
других народов. Что же касается до нас, то для нас это дело до­
машнее, это дело семейное; нам дороги и эти события, несмот­
ря на их незначительность, как дороги воспоминания из своей
жизни, как бы ни были они мелки и неинтересны для других.
Притом было бы грешно нам, живущим под сердцем этого пле­
мени, не ощущать силы, заключенной в нем, и не предчувст­
вовать его благодатной будущности. Оно будет велико в духе
и человечестве, славянское племя, — сильно говорит нам это
предчувствие наше. При этом внутреннем голосе как понятно
желание узнать и сохранить судьбы прежде бывшей жизни на­
рода, хотя в них и не раскрылось ничего всемирно-историче­
ского! Мы изучаем же с любовью младенчество великих людей
и дорожим же и самыми мелкими воспоминаниями о нем...
Более или менее глубокая и сильная естественная поэзия
и искусственные, неживые произведения, которые обыкновен­
но в совокупности называются литературою, но которые отно­
сятся к литературе в истинном значении этого слова точно так
же, как совокупность случаев и происшествий, бывших с та­
ким народом, относится к истории в философском смысле, —
вот что мы видим, по крайней мере до настоящего столетия,
у славянских племен. Богатство их народной поэзии едва ли не
вошло в пословицу, но зато безжизненность и отсутствие всех
человечественных интересов составляет характер их литера­
туры. Подражательность и поддельность — вот главные досто­
инства этих литератур; рассудок вместо всецелого духа, — вот
почти всегдашний деятель в них. Тем не менее, однако ж, явля­
лись и здесь люди с блистательными природными дарами, с мо­
щью и крепостью, достойными благороднейшего назначения;
но они большею частию или гибли в борьбе с самими собою
в титанских усилиях, дав знать о том, что заключалось в них,
этими же самыми усилиями и иногда немногими и слабыми
проблесками огня, бесплодно горевшего в них, илц покидали
совершенно своей народ, отдавшись иноплеменной жизни и ее
содержанием наполняя свою формальную силу.
Некоторые племена, например чехи, в свои цветущие време­
на имели большую значительность в Европе; но эту значитель­
ность получали они только тогда, когда, выбиваемые на время
мощным потоком общественной жизни из своей колеи, они от­
рывались от своей племенной судьбы и действовали в духе гер­
манских племен. Взгляните на Богемию в XIV, XV и XVI веках:
сроднившись еще прежде с германскими племенами одинако­
186


И стория древней русской словесности

востью вероисповедания, чехи незаметно влеклись за движени­
ем их жизни. Так громадный корабль своим поворотом неволь­
но увлекает мелкие суда. Посмотрите: в Богемии возникли ин­
тересы протестантские; но эти интересы получили ^значение
и начали развиваться в элементе германском, и она даже вос­
пользовалась впоследствии цветом и плодом этого развития.
В ней началась тридцатилетняя война; но интерес Богемии
тотчас же исчез, поглощенный германскими, или, лучше, человечественными интересами, и война велась и кончилась не для
нее. В XV столетии в Богемии было гораздо более перьев в дви­
жении, нежели во всей Германии; в Пражский университет,
основанный еще в половине XIV столетия, стекается молодежь
почти из всех европейских стран. Но Богемия в то время —
курЛиршество Германской империи, и электрические искры
пробегают по ней, как по кондуктору, освежая и двигая иную
жизнь.
Нам скажут: если так называемый золотой век литературы
в Богемии и Польше при внешнем обилии скуден и мертв
внутри, то чем же живее и духовнее, например, тот же золотой
век во Франции? Не является ли и там также мертвая механи­
ческая работа рассудка вместо живого действования духа? Не
та же ли отвлеченность, не та же ли подражательность?
Мы скажем более: там еще разительнее механизм рассудка
в каждом особенном явлении; бесконечное различие заключа­
ется только в том, что там самая эта безжизненность имела
всемирно-историческое значение. Каждый деятель в духе име­
ет свои права и в течение исторического развития выступает
как момент, объявляет их, и по ним, своими собственными
средствами, устроивает все царство действительности в исто­
рическую эпоху своего осуществления. Если рассудок, отвле­
ченный от полноты духа, образовал в XVII и XVIII столетиях
во Франции мертвую действительность, то это было необходи­
мо для развития самой этой полноты. Дух должен был в своем
развитии пройдти через него, потому что он заключался в духе.
Предъявляя все свои права и истощая все свои средства, он
этим побеждает самого себя и сам же после в целости духа тор­
жествует победу над собою *.
* Так система Канта в философии показала всю силу рассудка,
все, что он может, все его результаты и, истощив всю его дея­
тельность, сама собою и свободно перешла в другую сферу
мышления. И в этом отношении какое бесконечное преимуще­

187


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Но довольно об этом, чтоб не зайдти далеко. Речь наша те­
перь клонится к тому, что в России до самой той эпохи, когда
Петром Великим внесены были в нее элементы европейской
цивилизации, не могло быть даже и тени литературы в том
смысле, как мы поняли и как, по нашему мнению, должно по­
нимать это слово, — и главное доказательство того, что не мог­
ло, — заключается в том, что не было. Конечно, письменность
существовала в России издавна, и в продолжение веков было
довольно написано в России; но все памятники этой письменнос­
ти не имеют между собой никакой связи, не только внутрен­
ней, но даже и внешней.
Итак, оставив в стороне вопрос о литературе, спросим луч­
ше: в какой мере была до Петра письменная русская словес­
ность? Бог знает, каким образом возникают иногда представле­
ния о предметах несуществовавших или существующих иначе,
укореняются, разростаются, наконец, доходят до такой степе­
ни, что всякое сомнение в их действительности кажется стран­
ным. К числу этих представлений должно отнести отчасти
и русскую словесность, особенно если сообразить все притяза­
ния ее паладинов и ходули, на которые они поднимались и под­
нимали с собой русскую словесность. При изучении вообще
всякого эмпирического предмета должно предварительно опре­
делить как можно строже свои требования от него, чтобы после
не обмануться и, ища в нем того, чего нет в нем, не упустить
и того, что он может дать. У нас становится особенно несносною
страсть систематизировать и схематизировать, — и в самом де­
ле, что может быть смешнее пустого педантизма? А если он ча­
сто повторяет свои вылазки, то что может быть нестерпимее?
Человек, у которого во владении каких-нибудь сажен двадцать
земли, важно переносит свою землю на ландкарту и —да по­
зволено будет нам употребить это выражение, заимствованное
из одного французского романа, —распростерши руку на челе,
погружается в глубокие географические соображения, измеря­
ет и делит ее на участки, ставит на рубежах пограничные стол­
ство имеет строгость отвлеченного кантовского мышления пред
всеми хилыми системками, в которых тоже действует отвлечен­
ный рассудок, но бедный и слабый, который не знает ни самого
себя, ни своих средств, и, будучи лишен силы развития, лишен
также надежды перейдти через самого себя и достигнуть исти­
ны. Такова, например, пошлая система Бахмана и все толки
и суждения подобных ему мыслителей.

188


И стория древней русской словесности

бы с надписями и пр. Как это смешно и как часто это повторя­
ется у нас!
Мы с умыслом сказали: «письменность в России», а не
«русская письменность». Русский народ почти не умел тогда го­
ворить письменно, и большая часть письменных памятников,
возникших в России до Петра и разбросанных по столетиям,
вовсе не принадлежит ему. Для этого не нужно входить в осо­
бенные рассуждения: это явно и для взора, смотрящего только
извне на предмет, —явно потому, что самый язык этих памят­
ников, с самыми малыми исключениями, не есть русский, а цер­
ковнославянский. Скажите же, можно ли назвать русскою словесностию ту словесность, которой произведения написаны
нерусским языком? Если можно, то почему же не слить воеди­
но и не рассматривать вместе с русскою сербскую, болгарскую,
отчасти далматскую словесности? Их памятники тоже на цер­
ковнославянском языке, и, сверх того, самое содержание их
большею частию одно и то же. Разве только потому надобно
отделить церковнославянскую письменность в России от цер­
ковнославянской письменности в других славянских странах,
что она возникла в пределах России и выходила из-под пера
людей, родившихся в России? Но даже и это не может быть до­
статочной причиною, ибо в те далекие, смутные времена Рос­
сия не имела еще твердых государственных пределов, и при­
том, если взять в соображение соплеменность, одинаковость
вероисповедания, одинаковость интересов писателей, принад­
лежавших большею частию как там, так и здесь, к духовному
званию, то что же значит здесь это географическое различие?
Церковнославянский язык возник в IX столетии в перево­
дах священного писания, начатых Кириллом и Мефодием. По
сю пору не определено утвердительно, какое (Славянское наре­
чие послужило основанием для этого языка. Мнение, что цер­
ковнославянский язык был первоначальным, коренным язы­
ком, содержавшим в себе, как в семени, все после развившиеся
наречия, мнение, которое особенно отстаивал Раковецкий и ко­
торого держался наш Карамзин, давно уже опровергнуто. Все
другие мнения разделились между болгарским, сербским и мо­
равским наречиями. Всех более веса имеет то, которое указы­
вает на болгарское наречие, хотя недавно один из ученых-славянофилов, Копитар, начал оспоривать его доказательствами
в пользу корантано-виндского наречия. Нам не нужно теперь
пускаться ни в исследование, ни даже в изложение всех этих
мнений: это заняло бы у нас слишком много места и не шло бы
189


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

прямо к делу. Скажем только, что окончательно и несомненно
никогда не может быть решен этот вопрос, ибо неизвестно ни
одно славянское наречие в его тогдашнем состоянии. Как бы то
ни было, из какого бы наречия ни вышел церковнославянский
язык, он может быть назван славянским только в лексическом
отношении; в синтаксическом же он образовался по образцу
греческого. По формам это язык совершенно искусственный
и никогда не был живою речью, излетавшею из уст народа.
К нам он пришел, вероятно, вместе с христианством, и, если
принимать достоверность договорных граммат Игоря, Олега
и Святослава с греками, — это первые произведения церков­
нославянской письменности в России. Упомянем кстати, что
древнейший памятник церковнославянской письменности
вообще принадлежит также России: это, как известно, «Остро­
мирово Евангелие», относящееся к 1052 году. Исключительно
и в первоначальной чистоте господствует церковнославянский
язык в XI, XII и XIII столетиях; немногие произведения, воз­
никшие в это время, с примесью самых легких руссизмов, пи­
саны им. Даже и «Слово о пълку Игореве», обыкновенно отно­
симое к концу XII века и заключающее в себе дикую смесь слов
почти всех славянских наречий, даже и оно держится церковнославянских форм. Руссизмы особенно заметны в юридических
памятниках, начиная даже с договоров. В XIV веке церковнославянский язык начал постепенно отходить от первоначаль­
ной чистоты. В XV и XVI столетиях он продолжал принимать
в себя чуждые элементы, между прочими и русский. В XVI сто­
летии он явственно уже получает новый характер. Начиная от
этого столетия встречаются некоторые сочинения, уже доволь­
но близкие к народной речи. Здесь также должно указать на
юридические памятники. Тут замечательно влияние польского
и малороссийского языков, особенно усилившееся в продол­
жение борьбы Московской и Киевской академий. В большей
части произведений язык, под преобладанием церковнославян­
ских форм, представлял пеструю, неживую, неорганическую
смесь.
Петр Великий придал еще большую пестроту этой смеси,
внеся с европейскими нововведениями множество иностран­
ных слов; но он же, с тем вместе, дал и первую так называемую
гражданскую письменность. Русский элемент начал уже мощ­
но пробиваться сквозь все чуждые элементы в книжном языке.
Особенно приятен, правилен, свеж и проникнут какою-то жизненностию язык Димитрия Ростовского. Хотя его язык и есть
190


И стория древней русской словесности

церковнославянский, но церковнославянский в новом виде,
освобожденный, однако ж, от малороссийской и польской при­
меси. Он производит на читателя особенного рода впечатле­
ние: он как будто покрыт тонкою, прозрачною плевою, сквозь
которую, хотя и тускло, виднеются уже переливы живой рус­
ской речи. Эту плеву снял Ломоносов...
С Ломоносова начинается уже нечто похожее на литерату­
ру. Все, что мы сказали вообще о литературах других славян­
ских племен, все это еще с гораздо большим правом можем от­
нести и к русской. Скрепя сердце только можно назвать такую
словесность литературною: не называем же мы трупа челове­
ком, а еще менее механически составленного автомата. Эта бес­
плодная и безжизненная литература продолжается почти до
самого XIX столетия. Хотя Россия и с Петра Великого начала
принимать в себя европейский дух, но он проник в ее сознание,
всколебал и осветил ее народность, сказался в ее слове только
в настоящем столетии, в царствование двух последних монар­
хов.
Но нам скажут, что и до настоящего столетия, начиная хоть
с Ломоносова, было много замечательных талантов. Мы не бу­
дем стараться избегать этого возражения и взглянем ему пря­
мо в лицо. Еще выше, говоря о литературах славянских племен
вообще, мы положили некоторые данные для устранения по­
добных возражений; теперь мы разовьем эти данные и приме­
ним их к русской словесности. Вообще слова «талант», «гений»
употребляются у нас очень неопределенно; не зная хорошень­
ко их силы, ни веса, мы бросаем их куда попало. В таланте, —
разумеется, когда этим словом означается деятельность в выс­
ших сферах, -^должно различать два элемента: естественный,
или природный, и духовный. С естественным даром рождается
человек; но духовный элемент получает он от человечества.
Врожденное дарование есть не более как форма, из которой
ничего не выберется, если ничего не положится в нее. Во врож­
денном даровании заключается только возможность таланта, но
еще не самый талант. Человек, у которого есть орган поэзии, —
оставленный вне общества, умрет, не только не сделавшись по­
этом, но даже и не сделавшись человеком. Сохрани нас Бог от­
рицать природные дарования у некоторых замечательных лю­
дей в нашей словесности! Но, воздавая им должное, признавая
в них всю формальную силу, данную им от природы, и с благо­
говейным уважением сохраняя все, на чем только остались
следы этой силы, мы не будем, однако же, предаваться детско­
191


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

му самохвальству и отбросим смешной и жалкий педантизм.
Возьмем двух самых необыкновенных людей из этого периода,
Ломоносова и Державина. До сих пор еще видят в произведени­
ях того и другого образцы поэзии и хотят наслаждаться небы­
валою художественностью. Что это? Или решительное неразумение требований искусства, или закоренелый предрассудок,
или просто ребячество, желание — из неуместного патриотиз­
ма натянуть предмет и исказить его естественный вид. Все по­
добные притязания только мешают стать на истинную точку
зрения и оценить предмет по его внутреннему достоинству.
Ломоносов был по преимуществу практическая натура. Ру­
ководимый тайным инстинктом, он из бедной, занесенной сне­
гом хижины отца своего, из самого низкого класса народа вы­
шел в передние ряды общественных действователей и стал
одним из сильных орудий мысли Петровой. С неутомимостию
и рвением, с энергиею необыкновенной воли он всего себя по­
святил преобразованию словесной деятельности в России. Со­
общить русской словесности формы европейской литерату­
ры — вот было его назначение и цель всех его трудов. Самый
могущественный из всех интересов, живших в нем, —это об­
разование и литература, или, как он выражался, «преуспеяние
наук в России»; любимая надежда, которую он никогда не пе­
реставал лелеять в своей душе:
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать, —

более или менее явственно звучит во всем, что было написано
им от души, от себя. В этой надежде заключалось для него все
лучшее; она приводила его в восторг; она же, раздражаемая из­
вне, была причиною и негодования, и мучений его. Он устрем­
лялся всюду, где только мог положить основание для будущей
славы его любезных наук. Он начал светскую словесность, и пер­
вым шагом этого начинания было уже то, что он отступил от
форм и оборотов церковнославянских, хотя язык его не есть
еще народный или, лучше, национальный язык и не походит на
предшествовавшие памятники, в которых сохранились следы
народной речи. Кто хочет узнать тайну языка Ломоносова,
узнать, в какой мастерской были выкованы его периоды, каким
чеканом означены, тот пусть по крайней мере заглянет в его
«Реторику», в которой царствует Квинтилиан, и в небольшую
192


И стория древней русской словесности

статью «О пользе книг церковных на языке российском». Не
должно, однако ж, преувеличивать представление о заслугах
его в преобразовании языка. Отрывки из Георгия Кониского,
обнародованные Пушкиным, гораздо более, нежели сочинения
Ломоносова, содержат в себе русский дух и гораздо ближе к на­
стоящему литературному языку. Как жаль, что еще по сю пору
не издана «История Малороссии», написанная этим замеча­
тельным человеком! — Главною заслугою Ломоносова в этом
отношении была его «Грамматика», представляющая в простей­
шем виде, нежели даже все последующие грамматики, кодекс
правил русского языка. Ученые сочинения Ломоносова, имею­
щие, по суждению знатоков, положительные достоинства, важ­
ны в рассматриваемом нами отношении тем, что ими в первый
раз заговорила по-русски наука, хотя и такая, которая, по су­
ществу своему, не могла иметь глубокого и обширного влия­
ния. Вот все — это главное. После сего можно уже толковать
о том, имел ли он поэтический дар. На этот поэтический дар
нельзя указать как на нечто действительное в произведениях
Ломоносова, но можно только заключить о нем из некоторых
намеков. Стихотворные его произведения большею частию
представляют в целом не более как холодные витийственные
рассуждения и лишены всякого поэтического интереса. Но,
оставя все прочее, самое уже то, что он мог извлечь из языка
грубого, не имевшего других стихотворных памятников, кроме
варварских, и то немногих, виршей, писанных несвойственным
силлабическим размером, да народных песнопений, не имею­
щих определенного размера, — извлечь гармонию правильного
стихосложения; одно это уже много говорит в пользу его при­
родного поэтического дарования. Если же вглядеться присталь­
нее в его стихотворения, то можно найдти еще большее основа­
ние для этого предположения: в них нередко, как бы случайно,
блестят отдельные стихи, которые невольно врезываются в па­
мять и которые или по особенному грациозному обороту, по
какой-то свежести, или даже просто по прелести благозвучия
могли бы порознь красоваться в каком угодно стихотворном
сочинении нашего времени.
В той сфере, где нет еще своего внутреннего развития, хотя
появление необыкновенного человека и сообщает какое-то
движение и интерес мертвому и неподвижному, но лишь толь­
ко он сойдет с арены, все снова примет вид оцепенелого бес­
чувствия. Дикие, совершенно бездарные сочинения Сумарокова
и Хераскова, начавших подвизаться еще при Ломоносове, при­
7 Зак. 3321

193


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ветствуют вас на первом шагу в русскую литературу Какие
очаровательные, прелестные сирены! Хотя произведения Ло­
моносова и не имеют, как мы уже сказали, собственно поэти­
ческого достоинства, но в них важен интерес языка, и с этой сто­
роны они заслуживают изучения. Но эти исчадия бездарных
голов только исказили в себе чистоту ломоносовского языка —
и не сделали ничего более.
Наконец Державин. О нем уже мы прямо и смело можем
сказать, что он одарен был сильным поэтическим органом.
Признаки дарования ярко блещут в его стихотворениях, и оши­
баться в них, не признавать их могут только те, которые хотя
и обладают сильным и глубоким эстетическим чувством, но
которые неглубоко изучали искусство и потому могут иногда
не узнать его там, где оно является не во всей своей славе,
а дробится на внешние блестки. В самом деле, характер стихо­
творений Державина именно заключается в сверканьи таких
поэтических блесток. Содержание, высказывающееся в них, по
большей части очень скудно и по своей отвлеченности или по
отсутствию всякого внутреннего элемента не заключает в себе
семени художественной организации. Сверх того, Державин
не имел никакого художнического образования, вовсе не имел
той виртуозности, которая свободно и ровно доканчивает все
части произведения в дух целого. Ни этого духа целого, ни
этой доконченности нет в его стихотворениях. Сверкающее
фосфорическим блеском выражение, совершенно независимо
от высказываемой мысли, отдельный образ, не имеющий ника­
кого отношения к целому, расподически брошенная картина,
не оживленная, однако ж, ничем внутренним, — вот большею
частию элементы его стихотворений. Отсутствие виртуознос­
ти повредило даже и отдельным образам, так что редко между
ними можно встретить правильную и естественную физионо­
мию. Все эти образы большею частию берут только блеском
и смелостию внешних украшений. Как ни натягивайся, ничем
нельзя победить холодного равнодушия, с которым мы всегда
невольно встречаем их. А между тем сколько пустозвонных
восклицаний, фраз употреблено было на прославление вели­
колепной, гениальной поэзии Державина нашими доморощен­
ными критиками! Давно ли мы читали надутую, как мыльный
пузырь, статью одного из этих господ, статью, где Державин,
для пущей важности, то и дело именуется Багримом и потом­
ком Багрима? Ложный и натянутый восторг только и умеет
обнаруживаться подобными выходками! Сколько драгоцен­
194


И стория древней русской словесности

ных камней было исчислено для того, чтобы характеризовать
поэзию Державина: и сапфиры, и яхонты, и алмазы, и топазы,
и Бог знает что еще! Вот минералогическая поэзия...
Прочь же, прочь мишурные фразы и поддельный восторг!
Прочь, потому что он оскорбляет нашего бессмертного сооте­
чественника! Да, он бессмертен будет для нас, ибо сила, данная
ему природою, не пропала же даром! Мы всегда с любовью бу­
дем обращаться назад, к его трудам, как к бывшему залогу ве­
ликолепного и славного раскрытия искусства в сфере русской
национальности, раскрытия, начавшегося в наше время. В ду­
шах истинно русских он всегда найдет благоговейное чувство,
подобное тому, которое возбуждают к себе разные неправиль­
ные и бесхитростные картины старинных мастеров. Пройдя
сквозь огнь его пламенной души, русский язык и русский стих
мощно закалились и впечатлениями несомненной поэтической
силы его благородной природы были приготовлены к другому,
высшему назначению.
Более до самого Карамзина мы не знаем никакого замеча­
тельного явления в русской литературе, кроме некоторых ум­
ных, оказавших полезные, хотя, впрочем, и внешние услуги лю­
дей, как например, Фонвизин. Карамзиным открывается уже
настоящий период.
Итак, вот наша словесность, подлежащая историческому
рассматриванию. Спросим же теперь, какого изучения требует
она? Этот вопрос необходим, ибо часто, не зная истинной точ­
ки зрения на предмет и не зная, что в нем подлежит изучению,
мы изо всех сил изучаем пустые призраки, свои собственные
представления о предмете; и труды, которые, будучи хорошо
направлены, могли бы принести какую-нибудь пользу, гибнут
совершенно бесплодными.
Прежде взглянем со стороны формы на изучение русской
словесности; потом определим его содержание. Об истории
в философском смысле, следящей за необходимым и внутрен­
ним развитием во времени, здесь уже и думать нечего. Остает­
ся простой рассказ о том, что было тогда и тогда. Но у народов,
которые еще только зреют для той эпохи, когда начнут разви­
вать извнутри своей сущности человечественные интересы, есть
большое различие между политическою жизнию и словесною
деятельностью. Как ни малозначительны политические собы­
тия, они непременно имеют между собою связь и в совокупно­
сти представляют нечто целое, которое должно получить смысл
от последнего события, оканчивающего одинокую жизнь наро­
195


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

да и примыкающего народ к человечественной жизни. В одной
из наших критических статей*, именно по случаю издания
«Песен русского народа» г. Сахаровым, мы старались показать
сцепление решительных фазов русской истории и объяснить
их связь постепенным составлением настоящей огромной мо­
нархии; ссылаемся теперь на эту статью. В этой связи, конечно,
не раскрывается еще (до самого Петра) никакой определенной
идеи, но она же нигде и не прерывается. И невозможно пре­
рваться этой связи, ибо перерыв ее значит перерыв в существо­
вании самого народа. Одно событие неминуемо влечет за со­
бою другое по вечному порядку вещей, в котором все является
или причиною, или следствием. Не только жизнь народа и на­
рода великого, но даже и жизнь мелкой, ничтожной былинки
представляет в себе сцепление причин и следствий. — Что же
касается до словесности такого народа, то она, не являя орга­
нического развития, может очень легко и прерываться, и не со­
ставлять даже внешнего целого. Это отдельные памятники,
возникающие по произволу случая и не имеющие друг на дру­
га никакого влияния; по крайней мере, мы видим это в нашей
письменной словесности до Ломоносова. Конечно, характер
некоторых из них может быть отчасти объясняем некоторыми
внешними обстоятельствами; например, понятно втеснение
в книги XVI и XVII ст. полонизмов и рутенизмов и пр. Но меж­
ду самими произведениями, от эпохи к эпохе, решительно нет
никаких отношений; предыдущие писатели не имеют никакого
влияния на последующих, и многие из них даже вовсе не изве­
стны последующим; мало того: многие современные писатели
даже и не слыхивали о существовании друг друга. Писатели
были преимущественно духовного звания, и вся письменная
словесность периода, о котором мы говорим, за исключением
временников, немногих светских сказаний и юридических па­
мятников, — церковного содержания. И большая часть сих бла­
гочестивых писателей не чувствовала даже и нужды в других
книгах, кроме книг св. писания. Некоторые из них были даже
иностранцы; многие же, особенно в последнее время, воспитан­
ные вне России, приходили с готовыми материалами для сочи­
нений и не нуждались в туземных источниках. Каждый писал,
соображаясь с потребностями своего собственного, личного
круга, не имел другой публики, кроме монашествующей бра­
тии или мирян, притекавших на проповедь слова Божьего.
* См. VI и VII кн. «Отеч. Зап.» за прошлый год.

196


И стория древней русской словесности

Имел ли какое-нибудь влияние, напр., хоть Кирилл Туровский
на витий последующих веков? Знали ли даже о существовании
его сочинений хоть, например, проповедники времени Петро­
ва?.. Словом, все сочинения этого периода, за исключением,
может быть, одних летописей, являются совершенно отдельны­
ми отрывками и не имеют между собой никакой даже и внеш­
ней связи. Следовательно, они уже не подлежат никакой исто­
рии, и хронологический перечень — вот все, что можно из них
составить.
Нам укажут на народные песни, которые, как изустные па­
мятники, также относятся к словесности. Но песни народные,
не будучи плодом развития, а выражая только естественную,
раз навсегда данную сущность народа, должны быть рассмат­
риваемы с другой точки. Изучающий должен войдти в их внут­
ренность и уловить их идеал; занятие ими должно иметь кри­
тический характер; историческое же рассматривание имеет
здесь только второстепенный интерес и более важно как вспо­
могательное средство для настоящего изучения.
Итак, если письменные памятники нашей словесности до
Ломоносова, не представляя исторической постепенности, не
могут быть предметом живого исторического изучения, то по­
чему же им не быть, подобно народным песням, предметом
критического изучения? Потому не могут, что они, не имея ес­
тественной жизненности народной поэзии, не имеют никакого
значения. Критизировать — значит показывать отношения от­
дельного явления к его роду, а были ли тогда хоть сколько-ни­
будь роды умственной деятельности? Сверх того, если при­
нять эту точку зрения, то надобно уже будет исключать все те
памятники, которые не имеют в себе самобытного значения
и обязаны своим возникновением другим сферам деятельнос­
ти, как то: все юридические памятники, летописи, различные
поучения и послания, вызванные обстоятельствами, как, напри­
мер, из памятников XII и XIII ст.: «Впрошание Кюрикова»,
«Послание Никифорово», «Послание Иоанново», «Правило
Кирилла» и пр. и пр. Остаются сочинения церковного содер­
жания и немногие светские. Но церковные сочинения не под­
лежат литературной критике, тем более что они не имеют науковой формы и писаны не для науки, а от лица самой церкви,
с высоты ее авторитета. «Слово о пълку Игореве» хотя и наде­
лало у нас много шума, не имеет в себе, однако, ничего поэти­
ческого и потому находится в обратном отношении к своему
197


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

роду. Еще несколько сказаний, дорожников, незначительных
трактатов — вот и все.
Таким образом, памятники нашей древней словесности не
представляют с своей внутренней стороны особенного интере­
са ни для исторического, ни для критического изучения. Един­
ственная форма, в которой они могут быть рассматриваемы,
это, как мы уже сказали, расположение их в хронологическом
порядке.
Что же касается до содержания изучения древней нашей
словесности, то мы уже успели определить его, говоря о форме.
Тут не может быть никаких философских развитий и выводов,
ниже прагматических рассуждений; тут не имеют места ника­
кие общие взгляды, критизирования и пр. и пр. Содержание
памятников не подлежит никакому литературному изучению.
Что же остается? Изучение их для других целей, например для
цели историка в собственном смысле. В этом отношении сами
собою отделяются от других памятников и занимают первое
место летописи, юридические памятники и вообще государ­
ственные акты. Далее: историк с большою пользою может изу­
чать и другие памятники, в которых отразились какие-нибудь
временные и местные черты. Некоторые могут ему проложить
путь во внутренность быта и состояния народного в известную
эпоху. Как, например, интересно с этой стороны «Впрошание
Кюрика» *, где в вопросах о разных церковных случаях и в от­
ветах на них есть много такого, что характеризует нравствен­
ность и обычаи того времени, — а это время далекое: XII век,
по разысканиям Калайдовича. Точно в таком же отношении
интересно послание Иоанна**, где также разрешаются подоб­
ные вопросы; оно, может быть, относится даже ко времени
древнейшему.
Итак, наше изучение становится полезным и интересным,
отказавшись от своей самостоятельности и сделавшись про­
стым средством для посторонней цели. Но через это мы вовсе
утратим словесный интерес, а мы хотим трудиться именно
в этом интересе. Для словесного изучения остается еще нетро­
нутая, важная сторона —язык.
* См. «Памятники рос. слов. XII века», изданные Калайдовичем.
Москва; в 4-ю д. л.
** См. «Русские достопамятности», изданные Обществом истории
и древностей российских, учрежденным при Имп. Моек, уни­
верситете. Ч. I. Москва. 1813. in-8.

198


И стория древней русской словесности

На язык и на развитие языка должны обратить все свое
внимание те, которые хотят с успехом заниматься историею
русской словесности и трудиться добросовестно. Конечно,
простой библиографический перечень в хронологическом по­
рядке нужен как справочная книга; но в таком труде нет уже
ничего живого, и ограничить изучение русской словесности
только простым исчислением имен и названий — значит унич­
тожить в ней всякий интерес. Такого рода труды надобно пре­
доставлять людям, не желающим идти далее механического за­
нятия. Мы имеем уже такую компиляцию в книге г. Греча,
которая, впрочем, даже и как компиляция неудовлетворитель­
на по неполноте: в ней пропущены многие памятники, и между
прочими почти все памятники XII столетия, изданные Калай­
довичем, кроме Кирилла Туровского, который, может быть, са­
мое замечательное лицо во всей древней русской словесности,
нашел себе место в опечатках (!), без означения всех приписы­
ваемых ему сочинений.
Мы уже выше сказали, что книжным языком во всей древ­
ней русской словесности был язык не чисто русский, но цер­
ковнославянский. Кроме того, что славянский язык сам по себе
должен обращать на себя наше внимание, он был усвоен Россиею, глубоко пустил в нее корни, и с судьбой его тесно пе­
реплелась судьба народного, чисто русского языка. Приступа­
ющий к изучению с первых взглядов различит эти две
переплетшиеся между собою ветви. Рассмотрение их перепле­
тения, их развития в течение времени, и особенно развития
русской ветви —должно быть основанием труда. Изучив пред­
варительно все характеристические отличия церковного сла­
вянского языка, дух его этимологии и синтаксиса, мы можем
уже легко следить за его судьбою в нашей письменности. Его
переходы из древнего в средний, из среднего в новый обозна­
чатся и объяснятся влиянием народных русских стихий. Для
того, чтобы не ошибиться в этом объяснении, необходимо по­
знакомиться с церковнославянскою письменностию у сербов
и болгар и сличить сербские и болгарские отступления от пер­
воначальной чистоты церковнославянского языка —с руссизмами. Сверх того, эта чистота искажалась также втеснением
чуждых элементов, —должно определить и отделить их. Осно­
вание этому труду уже положено преимущественно Добровским и извлечениями Востокова. Такое изучение церковносла­
вянского языка в России отрицательно определит уже древнюю
русскую стихию. Об руку с ним и гораздо с большим правом на
199


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

внимание должна идти в изучении эта древняя русская стихия
во всех ее фазах. Фазы ее развития едва ли могут быть отчетли­
во и полно определены изучением изустных памятников, хотя
в них русская речь является во всей своей чистоте. Переходя
из уст в уста, язык песен беспрерывно изменял свой характер,
так что без других посторонних пособий почти невозможно
определить, что к какому времени относится. Остановившаяся
и запечатленная письменностию речь должна дать эти пособия.
Здесь первое место занимают юридические памятники и госу­
дарственные акты, в которых произведения церковного языка
гораздо слабее, нежели в памятниках другого рода. Потом долж­
ны следовать те руссизмы, втеснявшиеся в церковнославянский
язык, о которых мы уже говорили.
С этой точки зрения каждый памятник получает существен­
ное значение, должен быть определен и оценен. В каждом из
них должны быть рассмотрены обе стихии языка, отделены
и характеризованы, и делить историю русской словесности
должно уже не иначе, как в этом отношении, то есть по перехо­
дам и изменениям обеих стихий. Во все продолжение этого
изучения должно иметь в виду тот язык, в котором различие
обеих стихий исчезает и из соприкосновения их, под влиянием
других элементов образуется одна целостная стихия.
Эта целостная стихия является в памятниках русской сло­
весности с Петра Великого или, лучше, Ломоносова. Тут изу­
чение должно изменять свой характер, ибо изменяется харак­
тер самого предмета. Там образование русского литературного
языка находилось впереди нас; изучение наше направлялось
к нему как к своей цели и к своему оправданию; теперь иная
цель лежит впереди, и иное оправдает наше изучение. Хотя
русская литература до настоящего столетия не представляет
никакого живого и внутреннего развития, но внешнего разви­
тия нельзя отрицать у нее. В продолжение этого периода проис­
ходила разработка материалов для будущей живой литерату­
ры; в язык вносились древние и новые европейские элементы,
и образовывался русский слог, или, что то же, язык собственно
литературный. Различные литературные попытки, как ни мало
в большей части их внутреннего достоинства, были, однако ж,
важны тем, что приготовили поприще для будущей деятельно­
сти, обозначив собою в нашей словесности различные роды
литературных произведений, и содействовали к образованию
в России читающей публики. Эти заслуги должны быть глав­
ным критериумом для оценки писателей рассматриваемого пе­
200


И стория древней русской словесности

риода. Отказавшись от пустых претензий, мы не будем в опас­
ности разочаровываться на каждом шагу: все получит для нас
свое значение; наш же собственный труд, не прерываясь в сво­
ем изложении ни насмешками, ни укоризнами, ни сетования­
ми, ни восклицаниями натянутого восторга, приобретет спо­
койный и ровный характер ученого сочинения.
Такова, по нашему мнению, должна быть основа изучения
русской словесности. Им исполним мы наш долг в отношении
к народу и приобретем сами немаловажную практическую
пользу Нашим взорам представится вся организация отече­
ственного языка; перед нами обнаружатся все его силы и сред­
ства; мы низойдем путем такого изучения в глубину его внут­
ренних сокровищниц, в ту лабораторию, где вырабатывались
и развивались все его характеристические свойства и откуда
должно возникать его будущее развитие. Это тем важнее те­
перь, в наше время, когда в нашей литературе началось дей­
ствительное жизненное движение и претворение достояний
человечества в наше национальное достояние, когда в наше со­
знание входят новые понятия и представления, которые ищут
для себя в русском слове приличных выражений. Такое изуче­
ние обнаружит, между прочим, всю неуместность притязаний
всех сущих и могущих быть самозванных распорядителей рус­
ского языка, показав ясно, что не слова и выражения, против
которых они ратуют, неправы, а они сами, они, не понимающие
смысла этих слов и в сердечной простоте не ведающих закон­
ного их происхождения от этимологического древа русского
языка. Мы будем иметь средство достойнее оценить рацио­
нальность русского словопроизведения, и увидим тогда, что
русский язык имеет достаточные силы, преимущественно пред
всеми другими европейскими языками, принять в свои рече­
ния все богатство понятий германской философии, с различе­
нием малейших оттенков в них.
Во всяком случае, труд наш не будет брошен на ветер и при­
несет положительную пользу, тогда как всякое другое воззре­
ние на историю русской словесности бесплодно, пусто и часто
смешно, если соединяется с неуместными претензиями. При­
знавая главным основанием в истории русской словесности
развитие русского языка и образование литературного слога,
мы, однако ж, нисколько не отрицаем возможности ввести
в изучение, для разнообразия и оживления сухих разысканий,
других предметов. Рассматривая памятники собственно для
языка, мы можем по временам обращать внимание и на их со­
201


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

держание, на отпечатки силы писателей, на их собственную
личность, если она почему-либо интересна и если о ней сохра­
нились исторические воспоминания; также можно вносить
и элементы, принадлежащие собственно истории русского на­
рода, открывать в памятниках, кроме внешних, и внутренние
следы времени, господствующие интересы и направления,
и живыми красками, взятыми из них, характеризовать семей­
ный и гражданский быт в известную эпоху. Все это, разумеет­
ся, должно не насильственно и механически соединяться вмес­
те: наши краски должны ложиться на простой, утвержденной
нами основе, не пятнами яркими и оскорбляющими взор; но
все составные элементы нашего труда должны быть амальга­
мированы живым действием и представлены в органическом
сопроникновении.
Перейдем теперь к книге г. Максимовича. Это только пер­
вая часть целого сочинения, долженствующего состоять из
трех частей. В предисловии автор с похвальною скромностию
отозвался сам о своем труде. «Представляю, — говорит он, —
вниманию и суду благомыслящих читателей историю древней
русской словесности, изложенную несколько полнее и подроб­
нее, чем в прежних руководствах». Скромность заключается
в слове несколько и в том, что сочинению, не превосходящему
прежние руководства к истории русской словесности у нас, со­
вестно было бы и показаться. Далее автор говорит, что он, соб­
ственно, желал своим трудом принести пользу изучающим
русскую словесность «в здешнем крае» (т. е. малороссийском)
и что сверх того он надеялся, что и для самой истории отече­
ственной словесности не будет бесполезным его сочинение, при
всех своих недостатках
Книга начинается введением, в котором трактуется о словес­
ности и о ее истории вообще, о русской словесности и ее перио­
дах, о сочинениях, относящихся к истории русской словесности.
Мы уже показали в начале нашей статьи, как г. Максимович
смотрит на словесность. Сказав, что словесность есть совокуп­
ность памятников, в которых посредством языка выразилась
душа и жизнь народа, он очень отчетливо и ясно объявляет,
что душа, вместе с даром слова, составляет высокое отличие
человека от всех земнородных существ и принадлежит всем
людям; отсюда он очень последовательно заключает, что каж­
дый народ говорит известным языком, своим собственным
либо перенятым от других народов, что каждому народу врож­
денно иметь свою словесность, и т. д.; что история словесности
202


И стория древней русской словесности

есть науки, рассматривающая словесность в ее постепенном
развитии и взаимной связи, и в связи со всею жизнию народа,
особенно с его просвещением; история имеет свои периоды,
периоды — свои отделы, и пр. и пр.
Вот рамка, в которую г. Максимович будет втискивать, во­
лею или неволею, историю русской словесности. Посмотрим
же, как производится эта операция. Г. Максимович принял
в основание своего разделения истории русской словесности
фазы политической истории и находит в ней четыре периода.
Период первый, или древний, продолжавшийся четыре века,
от шестидесятых годов IX до последней четверти XIII века.
Период второй, или средний, продолжавшийся четыре века
с четвертью, от последней четверти XIII по XVIII век. Период
третий, или новый, продолжавший один с четвертью век,
а именно XVIII век и первую четверть XIX. Период четвертый,
новейший или современный, наставший с царствования Нико­
лая Первого. Из дальнейших изъяснений явствует, что исто­
рия русской словесности имеет первый, или древний, период,
потому что в означенный промежуток времени произошло, как
говорит автор, соединение наших восточных славян в одно
сильное русское государство. Итак, отличительный характер
древнего периода русской словесности есть соединение наших
восточных славян в одно сильное государство. Второй период
начинается со времени собора во Владимире-Залесском (1274),
созванного митрополитом Кириллом II, и состоит в постепен­
ном совокуплении разъединенных частей Руси в одно целое,
в сильном раскрытии народности и чрезвычайно быстром про­
явлении в народной поэзии, в сильном влиянии духовенства
на умственную и общественную жизнь и т. д. Третий и четвер­
тый периоды ясно уже, из чего состоят.
Видите ли, г. Максимовичу непременно нужно было разде­
лить историю русской словесности на периоды? Но в русской
словесности если и было какое-нибудь движение, то только
в языке, следственно, г. Максимовичу ничего другого не остава­
лось, как провести разграничивающие черты, где, по догадкам,
лучше и пристойнее, и потом характеризовать свои периоды
политическими событиями, внешними для словесности обсто­
ятельствами, общими местами и пр. Но каждый период должен
еще иметь отделы, и г. Максимович насчитал этих отделов
в древнем периоде три\ 1-й отдел —до половины XI века, до
кончины Ярослава; 2-й отдел —до второй четверти XII века,
до кончины Мономаха; 3-й отдел —до конца древнего стольно­
203


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

го Киева, с перенесением русской метрополии в Северо-Вос­
точную Русь во второй половине XIII века. В среднем периоде
четыре отдела: 1-й —до XV столетия, или до книгопечатания;
2- й —до исхода XVI века, т. е. до установления патриаршего
престола в Великой Руси и появления унии в западе Руси;
3- й отдел —до половины XVII века, или до первого воссоеди­
нения России в общую целость русского царства присоеди­
нением Белой и Малой Руси к Великой; 4-й отдел — до на­
ступления XVIII века, или до конца патриаршества в России
и начала преобразования оной Петром Великим. В новом пе­
риоде тоже четыре отдела: 1-й отдел — первое сорокалетие
XVIII века, или до Елисаветы и появления Ломоносова; 2-й от­
дел —до кончины Екатерины Великой, или до начала карамзинского влияния; 3-й отдел —по 1812 год, или до первой поло­
вины царствования Александра и начала влияния Жуковского
на русскую словесность; 4-й отдел —по 1825 год, т. е. до вос­
шествия на престол Николая Первого.
Вот вас скелет «Истории русской словесности» г. Максимо­
вича. Вы заметили различие между делением первых трех пе­
риодов и делением последнего? Там русская словесность де­
лится совершенно внешними в отношении к ней событиями;
здесь, слава Богу, начинает она уже понемногу обозначать себя
своими собственными явлениями. Как приятно бывает любо­
ваться на свое богатство, рассчитывать, распределять его! Что
уж бы г. Максимовичу для симметрии как-нибудь ввернуть
4- й отдел в древний период... Виноваты! Мы забыли сказать,
что г. Максимович чуть-чуть было не приставил и четвертого
периода. «Все, что осталось от языческих времен восточносло­
венской жизни, составляет, если угодно, предварительный,
или вводный, отдел ее древнего периода».
В этой первой части излагается один только древний период;
во второй будет изложен средний, или, как выразился в одном
месте автор, средневековый (слава Богу! У нас есть и древность,
и свои средние века... спасибо автору!), в третьей — новый.
Но, стало быть, скажете вы, этот древний период очень богат
содержанием, если его стало на целую книгу, довольно объеми­
стую? Разочаруйтесь: собственно памятникам русской словес­
ности посвящает автор только 21 страницу, тогда как его книга
имеет всего на все 226 страниц. Чем он наполнил их — вы уви­
дите после.
Исчислив все сочинения по части истории русской словес­
ности, автор приступает наконец к своему предмету.
204


История древней русской словесности

Глава I. О русском и других славянских народах и о варягах.
Здесь автор, разделив, по Добровскому, все славянские племе­
на на две отрасли, говорит сначала о славянах восточных, или
русских, и об их племенах по Нестору; потом о славянах запад­
ных, между которыми он отыскивает несторовых руссов и ви­
дит их в обитателях острова Рюгена; вслед за этим он посвяща­
ет особенную статейку варяго-руссам.
Глава II. О развитии русской жизни и просвещении Руси
в древнем периоде. Вот тут-то, думаете вы, тут-то заключается
вся сущность. Посмотрим... Во-первых, несмотря на то что
здесь речь идет о жизни, изложение автора так сухо и черство,
что по прочтении каких-нибудь 26 страничек, из которых со­
стоит эта глава, вы долго не отдохнете от утомления. Автор
сначала различает три стихии, из которых образовался характер
народа; это — восточнославянская, основная, стихия, варяго­
русская и греко-христианская. Греческая стихия имела влияние
на развитие умственной и общественной жизни, варяго-рус­
ская — на развитие ратного духа. «Кроме того, — прибавляет
к этому автор, — непрестанные набеги азиатцев на Южную Русь
и их распространение в ней способствовали к тому, что воин­
ственность духа развилась еще более у Южной Руси и получила
здесь особый характер от слияния мореходной отваги варяго­
русской с наездническим удальством азиатца». Вот вам и на­
родный характер, совсем готовый, прямо в руки. Далее, по трем
уже означенным выше отделам, рассматривается жизнь и про­
свещение, т. е. излагаются различные исторические сведения,
которые вы можете найдти в любом кратком учебнике русской
истории. В 1 отделе кое-что о притечении варяго-русской сти­
хии, кое-что об Олеге, о Владимире, о Ярославе. Во 2 отделе
кое-что о междоусобице после Ярослава, о монастыре Печер­
ском. В 3 отделе — общие места о Мономахе, некоторые поли­
тические события в отрывочном виде, кое-что о междоусобии
князей с восклицанием, что все бесславие должно пасть на них
за их властолюбие; о том, что христианство уже распространи­
лось, но что были еще и остатки язычества. Только!
Глава III. Общее обозрение русских писателей и памятников
словесности древнего периода. Здесь просто, без дальнейших
церемоний, исчисляются имена писателей по трем известным
отделам... Виноваты! В первом отделе, к несчастию, не нашлось
ни одного писателя, и только поименовываются некоторые, ве­
роятно, относящиеся к этому времени памятники, как то: три
договора с греками: Олегов, Игорев и Святославов; потом уста­
205


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

вы Владимира, уставы Ярослава, Русская Правда. Так только
простая перечень имен? Стоило же делать такие сборы!.. И вы­
ходит тот же «Опыт истории русской литературы» г. Греча.
Недалеко же ушел автор с своими сборами! Разница заключа­
ется только в том, что у г. Греча этот перечень недополнен,
а у г. Максимовича переполнен. Он насчитал в своем древнем
периоде 26 писателей сверх еще безыменных, как говорит он;
и между прочими вы встретите здесь под № 8 имя Сильвестра,
предполагаемого продолжателя или, по мнению Карамзина,
переписчика Несторова; под N2 12 — знаменитое имя Бояна
в следующей характеристике: «Боян, славный русский песно­
творец, воспевавший Всеслава Полоцкого и других русских
князей. Время жизни его можно положить в начале XII века».
Хотя от Бояна не сохранилось почти ни одного слова, хотя са­
мое имя это не сохранилось ни в одном предании, ни в одном
достоверном памятнике, г. Максимовичу какое дело: он встре­
тил это имя в «Слове о пълку Игореве», перед которым он Бог
знает почему благоговеет, и достаточно для того, чтоб без вся­
ких околичностей вписать новое блестящее имя в летописи
русской словесности! Во 2-м отделе, под № 13, Климент Смолятич, из писания которого, к сожалению, говорит автор, до
нас не дошло ничего. Под N2 24 сказано: «В половине XII века
новогородским летописателем был священник, поставленный
Нифонтом <в> 1144. Митрополит Евгений доказывал, что это
был св. Иоанн». А о святом Иоанне уже было сказано под N2 23.
Все эти имена можно было бы поместить в выносках в приме­
чаниях; но вносить их в самый текст с догматическою достоверностию и надбавлять ими счет писателей —едва ли это мож­
но допустить.
Соображая все, что осталось от сих русских писателей, — го­
ворит г. Максимович, сделавши перечет писателей 2-го отдела
и заключив его славным Бонном, — можно заметить в них, вопервых, направление поучительное, которое устремлялось
преимущественно к утверждению православия в действиях
и правилах жизни общественной и частной и выражалось в жи­
вой форме поучения и послания; во-вторых, тем же духом про­
никнутое направление повествовательное, или историческое,
которое выражалось, с одной стороны, летописанием или повестию историческою, жизнеописанием и описанием хождения,
или путешествия, с другой стороны — песнотворческою повес­
ток) (это, представьте себе, это Боян!) о былинах русской зем­
ли. Итак, поучительность и повествовательность в духе жизне­
деятельной положительности и православия: вот признаки

206


И стория древней русской словесности
русского ума на второй ступени развития древней словесности
(I). (Мы заключаем в скобках (I), ибо не знаем, о ступени како­
го развития говорится здесь: кроме перечня имен, ничего не
было.) Можем заметить, что и в последующее время поучи­
тельный и исторический род были постоянными в нашей сло­
весности.

Вслед за перечнем 3-го отдела:
Вот письменная русская словесность от кончины Мономаха
до нашествия татарского. В ней господствует то же поучитель­
ное и повествовательное направление. Но христианское поуче­
ние уже достигло до истинного, роскошного витийства в словах
Кирилла Туровского; летописание русское велось непрерывно;
а песнотворческое повествование (?) завершилось (??) целою
стройною песнию о полку Игореве, в которой народная словес­
ность является в образовании письменном (???).

Только-то? — спрашиваете вы. Только... Не лучше ли было
почтенному автору, без всяких педантических затей делений,
подразделений взять для изучения то, что Бог послал? Какую
пользу принесли ему его клетки? Никогда претензии и выс­
шие взгляды, для которых нужно подыматься на ходули, не до­
водят до добра...
Читатели видели, как скромны наши требования от исто­
рии русской словесности; но с ними можно было бы уйдти го­
раздо дальше, чем с тяжелым грузом заранее приготовленных
схем. Мы ручаемся, что книга, умно и искусно написанная по
плану наших требований, была бы не только несравненно по­
лезнее, но и занимательнее. Видя главное и существенное зна­
чение в движении языка, историк русской словесности в духе
наших требований умел бы в тысячу раз более и живее позна­
комить с отдельными явлениями. Он уж никак бы не ограни­
чился одним пустым перечнем. Будучи вне опасности разоча­
роваться, он с радостию и любовию останавливался бы перед
всяким благородным и прекрасным явлением; главная цель
нисколько бы не помешала ему входить в подробности и о са­
мом содержании отдельных памятников, характеризовать их
без всякого, однако ж, педантизма их же собственными сред­
ствами, с любовию входить в живую личность их виновников,
достойных изучения по особенному благородству натуры, по
особенной силе их, давшей о себе знать в самих произведениях
или сохранившейся в преданиях о их жизни. Наш историк не
стал бы также кричать, что такое-то произведение славно, ве­
207


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

лико и ироч. без доказательств, без изложения их содержания,
без извлечения, по крайней мере, существенных и характерис­
тических отрывков. Для читателей книги г. Максимовича все
поименованные писатели совершенно безразличны: и Кирилл
Туровский, и какой-то Боян, и Нестор, и какой-то Смолятич —
равно пустые, ничего не выражающие звуки. Словесность, по
определению самого же г. Максимовича, раскрывает в своих
явлениях жизнь и душу народа: г. Максимович оставил бы
притязание раскрывать жизнь и душу, а раскрыл бы, по край­
ней мере, хоть одно произведение словесности. А ему, несмот­
ря на скудость памятников, было кого отличить даже и в этом
периоде!
Например, неужели Кирилл Туровский не заслуживал бо­
лее подробного, не говорим более живого отчета? Вполне про­
никнутый аскетическим духом своего времени, св. Кирилл
с ранних лет отдался подвигу самоотречения, и отдался со всею
энергиею могучей души. Отказавшись от богатых своих роди­
телей, он избрал иноческую долю, и, юноша, был образцом для
всей братии в строгости монашеских добродетелей и в благо­
честивых занятиях священными книгами. Но, находя такое са­
моотречение еще слишком малым для себя, он простер свою
ревность до того, что заключился в столп и жил в нем, весь со­
средоточенный в единой мысли спасения. К этому периоду его
многотрудной жизни, вероятно, должно отнести написанное
им «Сказание о черноризьчьстем чину, от Вьтхого Закона и но­
вого, оный образ носяща, а сего делы съвьршающа», — сказа­
ние, все проникнутое аскетическим образом мыслей. В такой же
степени дух религиозного отшельничества выразился в после­
дующем, вероятно, его послании к игумену Печерскому «По­
весть к Василью игумену Печерьскому. Притча о белоризце человеце, и о мнишьстве, и о души, и о покаянии». Слава о его
отшельнических подвигах быстро распространилась и извела
его из добровольного заточения в душном столпе в мир откры­
той деятельности. Уступая просьбам великого князя (Андрея
Боголюбского) и просьбам народа, он вошел на епископский
престол в своем отечественном городе Турове, следы которого,
так же как и следы Борисоглебского монастыря, бывшего мес­
том пребывания епископов, и теперь еще видны в Минской гу­
бернии, на Припети. Слова и поучения св. Кирилла, вероятно,
относятся уже к этой эпохе его жизни. В них также сказалось
главное стремление его жизни, и также много живого, красно­
речиво обличающего внутреннюю силу умевшей глубоко чув­
208


История древней русской словесности

ствовать души. Всех этих слов и поучений 13, кроме двух по­
именованных нами творений и молитв. Особенно обращает на
себя внимание «Слово о расслабленном». Чтобы теперь мимо­
ходом сколько-нибудь познакомить читателей с сим святым
мужем, мы выпишем из него несколько мест:
Неизмерьна небесная высота, —так приступает он, —ни ис­
пытанна преисподняя глубина, ниже сведом Божия смотрения
таиньство, велика 6о и неизреченьна милость его на роде человечьстем, ею же помиловани быхом.

Описав по евангелию местные и временные обстоятельства,
в которых свершилось чудо Христа, и сравнив лежавших при
таинственной вододьрьжи (купели) расслабленных телесными
немощами с теми, «кто слеп есть разумом, ли хром неверием, ли
сух мнозех беззаконий отчаянием», а Христа с ангелом, приво­
дившим в движение воду, вот какие слова вливает вития в уста
расслабленному:
Ей, рече, Господи! хотел бых (сдрав быти) нъ не имею чело­
века, дабы по възмущении ангелов ввергл мя бы в купель...
38 лет на одре сем недугом пригвожден слежю, греси мои вся
уды телесе моего расслабиша, а душа моя преже страсти поно­
шении бодома бысть. Богови ся молю и не послушает мене,
зане превзъидоша беззакония моя главу мою; врачем издаях
все мое имение, и помощи улучити не възмогох, несть бо зелия,
могуща (грецизм) Божию казнь пременити, знаемии мои гнушаються мене, смрад бо мой всякоя утехы лиши мя, и ближьнии мои стыдяться мною, яко чюж бых страсти ради братии
моей; вси человеци мною клянуться, а утешающего не обретох.
Мьртва ли себе нареку? Нъ чрево ми пища (замечательная фор­
ма) желаеть и язык от жажа исыхаеть; жива ли себе помышлю?
Нъ не токмо въстати с одра, нъ ни подвинута себе не могу: нозе
имею непоступьне, руце же не тъчию безделне, нъ ни осязати
себе тема съвладею, непогребень мьртвьць разумеюся, и одр
с гробь ми есть; мьртв есмь в живых и жив есмь в мертвых...
Утрьуду болезнь клещить мя, вънеуду досадами укоризньник
стужаю си, от всех бо пльвание слин покрываеть мя, двое сето­
вание объдержить мя, глад паче недуга преодолеваеть ми; аще
бо и брашню обрящю, нъ в уста рукою въложити его не могу,
всем молюся, дабы мя кто накърмил, и бывает делим мой бед­
ный укрух с питающими мя... Господи! человека не имам верна
к Богу: Моиси Боговидець и законодавець, после же съгреши
к Богу, и не въниде в землю обетованную. Соломон премуд­
рый, трикраты с Богом беседовав, на старость съгреши к Богу,
и женами прельстивься погыбе. Господи! человека не имам,
въложаша мя в купель, вси бо уклонишася и исключими быша,

209


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
и несть творящаго благо, несть ни единого, и не разумеють вси
творящии беззаконие.

Вот место из ответа Христа:
Что глаголеши, человека не имам? Аз тебе ради человек
бых, щедр и милостив, не сългав обета моего въчеловечения...
Тебе ради горьняго царства скипетры оставль, нажь ним служа,
объхожю: не придох бо, дами послужать, нъ да послужю. Тебе
ради безплътьн сы, плътию обложихъся, да всех душевныя и те­
лесный недугы исцелю. Тебе ради невидим сы ангельскым си­
лам, всем человеком явихъся: не хощю бо моего образа в тлении
презрети лежаща, нъ хощю и спасти и в разум истиньный при­
вести. И глаголеши: человека не имам? Аз бых человек, да Бо­
гом человека сътворю, рех бо: Бози будуть и сыное вышняго
вси. И кто ин мене верней служай тобе? Тобе всю тварь на рабо­
ту створих, небо и земля тобе служиша, оно влагою, а си плодом;
тебе ради солнце светом и теплотою служить, и луна с звезда­
ми нощь обеляеть; тебе деля облаци дъждьм землю напаяють,
и земля всяку траву семениту и древа плодовитая на твою служ­
бу вздращаеть; тебе ради реки носять, и пустыни звери питаеть. И глаголеши: человека не имам? И кто есть мене верней
человек?.. Въстани, възми одр свой, да слышит мя Адам, и об­
новиться ныне с тобою оть остьления... И скоро вскочи раслабленый с одра, съдрав всеми уды телесе и силою мощън, и възем
носивъшего и одра, посреде народа хожаша...

Также замечательны слова «О неверии Фомы» и «О Никейском соборе».
Таков св. Кирилл, вития XII века. Ближайшее знакомство
с его произведениями тем важнее, что до самого XVII ст. нельзя
указать ни на одного проповедника, который бы мог сравнить­
ся с ним *.
* Г. Максимович, исчисляя сочинения Кирилла Туровского, за­
метил следующее: «В продолжение своего епископства он был
в сношениях с Андреем Боголюбским, к которому писал многие
послания, до нас не дошедшие». Но для того, чтобы сказать это,
и притом так утвердительно, в учебной книге, ему нужно было
опровергнуть Калайдовича. Г. Максимович выписал это из Ка­
рамзина, который, в свою очередь, заимствовал это известие из
«Пролога»; в «Прологе» же оно читается так: «Андрею Боголю­
бивому князю многи послания написа от евангельских и про­
роческих указаний, и яже суть на праздники слова, и ина много
душеполезная в них словеса». Отсюда видно, что послание Ки­
рилла к Андрею именно состояло в этих же самых словесах, ко­
торые дошли до нас, что и замечает Калайдович.

210


И стория древней русской словесности

За что, скажите, г. Максимович с особенным уважением
и высокопочитанием отзывается о «Слове о пълку Игореве»?
Надобно же было на чем-нибудь основать свое уважение и до­
казать его для публики! Пусть бы г. Максимович попробовал
изложить содержание этого слова и сделать из него выписки:
тогда бы обнаружилось все безобразие этого несчастного про­
изведения. Что хотите говорите, его никак нельзя принять за
действительный и достоверный памятник! Одно только труд­
но придумать, кто мог решиться на подделку и написать такую
нелепицу без всякой цели, без всякой arrière pensée*. Такая
уродливость в языке, такая дикая à la Марлинский вычурность
и витиеватость в сравнениях и изобретениях, такая натяну­
тость, такая надутость, такая бессвязица, — ни одного слова
живого! Сколько мест, не имеющих никакого отношения ни
к предыдущему, ни к последующему! Сколько выражений со­
вершенно бессмысленных, над которыми ужасно трудились
объяснители и объясняли так, что хоть кого заставили бы рас­
хохотаться! Вот, например: Игорь с войском за шеломенем
в пределах половецких. Различные ужасы встречают его там;
солнце ему тьмою путь заступаше, ночь стонет, звери свистят,
какой-то див сидит на дереве и кричит... ночь длится больше
обыкновенного, соловьи не поют, а галки кричат: «Русичи ве­
ликая пополя чрьлеными щиты перегородиша, ищучи себе
чти, а князю славы». Г. Пожарский объясняет это так, что нео­
быкновенные в природе явления встревожили войско Игоре­
во, которое, к отвращению всякой опасности, оградило щита­
ми стан свой (!!!). Бессмысленное выражение: уже пустыни
силу прикрыла объясняется так: «уже пыстыни силу прикры­
ли», т. е. опустела сила, не стало силы (каково?) **. Вот приме­
ры нелепой вычурности, которых чрезвычайно много рассеяно
в «Слове»: «О Бояне соловию старого времени! абы ты сиа
пълкы ущекотал, скача славию по мыслену древу (скача соло­
вьем по мысленному дереву!), летая умом под облакы, свивая
славы оба полы сего времени (свив славою обе половины сего
времени!), рища в тропу Трояню чрез поля на горы (к чему за­
* задняя мысль (фр.).
** Вот еще: «за ним кликну Карпа и Жля, поскони по Русской земли,
смагу мечючи в пламяне розе» — объясняется: «за ним вскрикну­
ли Карпа и Жля, поскакали по русской земле, бросая жар из пла­
менного рога» (!). См. «Слово о полку Игоря Святославича»,
изданное Яковом Пожарским. СПб. 1819.

211


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

шел здесь Троян?)» и т. д. — «Въстала обида в силах Дажь-Божа внука. Вступил (надо читать: вступила, т. е. обида) девою (?)
на землю Трояню, въсплескала лебедиными крылы на синем
море у Дону (?) плещучи, убуди жирня времена...»; «Один же
изрони жемчюжну душу из храброго тела чрес злато ожерелие» (хотя бы Марлинскому так выразиться!). Но довольно,
всего не выпишешь.
Мы не можем теперь распространяться об этом предмете, но
у нас есть свое мнение о «Слове о пълку Игореве»; где-нибудь
в приличном месте мы выскажем его. — Утверждать решитель­
но, что это с умыслом составленная подделка, — невозможно;
мы не имеем причины думать, что это слово возникло дейст­
вительно около того времени, к которому оно обыкновенно
относится, но что мы не имеем его в его истинном виде. Един­
ственный экземпляр, в котором оно дошло до нас, открытый
Мусиным-Пушкиным, представляет нам первоначальное «Сло­
во» не только в искаженном виде, но и совершенно переделан­
ным, так что от первоначального осталось несколько следов,
только отдельные клочки, которые отличаются от всего проче­
го не столько особенным изяществом, сколько тем, что в них
отзывается время, близкое к описываемому событию.
Перейдем теперь снова к книге г. Максимовича. Вторая по­
ловина ее занята преимущественно рассмотрением языка; но
да не подумают читатели, что он в самом деле входит в суще­
ство языка, следуя за его развитием, изучает его характеристи­
ческие отличия в различные эпохи и в различных памятниках:
ничего не бывало! Это просто сбор общеизвестных результа­
тов, сведений, выхваченных оттуда и отсюда, изложенный до
крайности утомительно.
Глава IV. О народном русском языке и его видоизменениях.
Это не более как указание теперешних различий между языка­
ми великорусским, южнорусским (малороссийским), белорус­
ским и различий между наречиями этих языков.
Глава V. О различии главных видов народного русского
языка. Здесь указывается на некоторые особенности трех ви­
дов русского языка: южнорусского, великорусского, белорус­
ского. Эта глава лучше других, хотя особенности рассматрива­
ются в ней только по взаимному отношению трех языков
между собою.
Глава VI. О русском языке в отношении к южно-западным.
Здесь по известной схеме Добровского делятся славянские на­
212


И стория древней русской словесн ости

речия; рассматривается как особенный признак русского язы­
ка его полногласие и другие некоторые свойства.
Глава VII. О языке церковнославянском и его образователях. Здесь, разумеется, рассказ о Кирилле и Мефодии, —рас­
сказ, показывающий, что автор не воспользовался как должно
учеными исследованиями Добровского. Автору, между прочим,
кажется странным, почему Добровский отвергал сведения позд­
нейших сказаний о Кирилле и Мефодии, сведения, почерпну­
тые из неизвестных источников. Потому, отвечаем мы, что До­
бровский хорошо понимал историческую критику. — Потом
следует статья собственно о языке церковнославянском, слиш­
ком краткая, поверхностная, составленная из одних общих ре­
зультатов. Далее об Иоанне Болгарском и других (?) древнейших
писателях болгарских, тоже слишком кратко. В достоверности
сочинений, приписываемых Иоанну Болгарскому, многие со­
мневаются; нужно было бы сказать что-нибудь в защиту досто­
верности, ибо автор почитает эти сочинения за подлинные.
Точно так же о монахе Храбре, который, по мнению некото­
рых, относится не к Х-му или XI-му, а к XIV веку.
Глава VIII. О письменном употреблении церковнославянс­
кого языка в древней Руси и влиянии сего языка на народный
русский. Эта статья самая лучшая, хотя она также очень повер­
хностная, ограничивается одними общими местами и вовсе не
представляет, как двигался церковнославянский язык в тече­
ние времени.
Глава IX. О отношении русского языка к иноплеменным и их
влиянии на него в древние времена.
Глава X. О письменности славянской вообще и о древней
русской в особенности. — Обе эти главы довольно хороши, хо­
тя и в них те же и в той же мере общие, замеченные уже нами
недостатки.
4
Вот содержание 1-й книги г. Максимовича. Мы старались
познакомить с нею читателя со всею добросовестностию и правдивостию, которые требуются от критика. Несмотря на недоста­
точность, сочинение г. Максимовича заслуживает от публики
благосклонного приема, особенно когда выйдет всеми своими
частями; ибо оно гораздо выше компиляции г. Греча, —и пото­
му будем ждать с нетерпением выхода остальных двух частей
книги г. Максимовича.


ОЧЕРКИ РОССИИ,
издаваемые Вадимом Пассеком. Книжка II.
Москва. В тип. Н. Степанова. 1840. В 8-ю д. л.
216,28 и 4 стр.

з VIII статей, здесь помещенных, самая любопытная, во
всех отношениях, есть статья г. Вельтмана «Портфель слу­
И
жебной деятельности Ломоносова». Сколь изумительна была
судьба Ломоносова, столь односторонни были и мнения о его
гениальности. Сначала он слыл только пиитом, северным бар­
дом; главная заслуга его поставлялась в стихотворениях, и вся­
кий, желавший начертать себе его образ, должен был предста­
вить человека с очами, подъятыми горе, пишущего оду на взятие
Хотина, точно так же, как со времени Державина шуба сдела­
лась в глазах живописца необходимым аттрибутом российских
литераторов. Потом, оценив филологические труды Ломоно­
сова, нашли в нем преобразователя нашего языка, грамматиста
и ретора, составившего эпоху в истории русской словесности.
Наконец, короткое знакомство с сочинениями Ломоносова по
части физики и химии показало, что грамматист и ретор был
также двигателем этих наук. Достоинства его физических и хи­
мических открытий постигнуты профессором Московского
университета Д. М. Перевощиковым: в речи своей, произне­
сенной на университетском акте, он объяснил, что Ломоносов
предсказал все те истины, которые совершены европейскими
учеными. Не говорим о тех толкователях и критиках, которые,
не умея смотреть на предмет настоящими глазами, создали два
рода поэтов и, заметив с важностию, что Ломоносов принадле­
жал к одному из сих родов, а не к обоим вместе, сочли вопрос
поконченным. Так и должно быть: у подобных толкователей
всегда в глазах двоится.
Итак, Ломоносов как поэт и ученый разоблачен достаточно.
Но это — одна сторона великого человека; потомство желает
видеть другую его сторону —сторону деятельности служеб­
ной, принимая слово «служба» в тесном, а не в обширном зна­
чении. Разумеется, мы с не меньшим удовольствием схватим
и каждую заметку о семейной жизни знаменитого писателя; но
214


Очерки России, издаваемые Вадимом Пассеком. Книжка II

всего вдруг сделать нельзя. Портреты людей, высоко стоявших
над толпою, пишутся не в один присест: они требуют многих
сеансов, и каждый сеанс нередко требует столетия. До сих пор
у нас нет полной биографии Ломоносова, хотя потребность ее
ощутительна и высказалась некоторыми литературными про­
изведениями: мы говорим о «Рекруте-стихотворце» князя Ша­
ховского и «Михайле Васильевиче Ломоносове» г. Ксен. Поле­
вого.
Если нет полного очерка Ломоносова, дайте нам хоть отры­
вочных о нем сведений. И вот г. Вельтман отозвался на наше
желание.
Единственная дочь Михаила Васильевича Ломоносова была
замужем за бывшим библиотекарем при императрице Екате­
рине, статским советником Алексеем Алексеевичем Констан­
тиновым, который имел двух дочерей: Екатерину Алексеевну
и Софью Алексеевну — ныне вдову покойного генерала от кава­
лерии Николая Николаевича Раевского. Таким образом, бумаги
Михаила Васильевича составляли родовое наследие по женской
линии. Доверенный мне Екатериной Николаевной Орловой,
урожденной Раевской, портфель служебных его бумаг дает
удовлетворительное понятие как об отношениях, так и о пользе,
которую принес этот человек своим присутствием посреди
рассадника просвещения отечественного. Его мысль проника­
ла в учреждения, боролась с мнениями, противными духу Рос­
сии и завещаниям Петра Великого, отстаивала русский ум
и честь от унижения, и казалось, что самолюбие его страдало
до слез повсюду, где не было веры в способность русскую. «Не
употребляйте Божьего дела для своих пристрастий, —пишет
он к Теплову, — дайте возрастать свободно насаждению Пет­
ра Великого». — «Что до меня надлежит, то я к сему себя посвя­
тил, чтоб до гроба моего с неприятелями наук российских бо­
роться, как уже борюсь двадцать лет; стоял за них смолода, на
старости не покину» (стр. 8).

Бумаги эти —драгоценность; оне вводят нас в теснейшее,
так сказать, соприкосновение с характером великого человека,
который жил и умер с двумя благороднейшими пристрастия­
ми: к наукам и отечеству. Его неудовольствия на Миллера
и Шлёцера, доходившие до ненависти, проистекают из одного
и того же источника: из любви ко всему русскому, из нацио­
нальной гордости, столь свойственной всем великим народам
и великим людям. С самого первого шага в Академию наук, ме­
сто своего служения, Ломоносов бросил перчатку немецкой
215


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

партии, вооружился духом преследования беспорядков и зло­
употреблений. Сохранившийся между бумагами лист черно­
вой бумаги (неоконченный), писанный его собственною ру­
кою, объясняет и его грозное положение, и тогдашнее
состояние Академии наук. Между прочим вы читаете:
И уже в мою бытность здесь в адъюнктах четыреста рублев
на мою часть якобы для посылки мне за море из статс-конторы
принимались в академии. Чудное дело! я был в одно время три
года здесь и за морем вдруг (стр. 18).

Кроме многих бумаг, касающихся университета и гимназии,
находятся следующие собственноручные черновые:
1. Краткий способ приведения Академии наук в доброе со­
стояние.
2. Всенижайшее мнение о исправлении Санктпетербургской
Императорской Академии наук.
3. Новое примерное распоряжение и учреждение Санктпетербургской Академии наук, на Высочайшее рассмотрение
и апробацию Ее Императорского Величества сочиненное.
4. Рассуждение о академическом регламенте и штате.
5. Idea status et legum academiae Petropolitanae* (черновая,
также собственноручная).
6. Примерная инструкция морским командующим офице­
рам, отправляющимся к поисканию пути на восток Северным
Сибирским океаном.

В 1758 году разделены академические департаменты, и Ло­
моносову поручены ученые, а именно: академическое профес­
сорское собрание, университет, гимназия и Географический
департамент. Первой заботой его было исправить старый атлас
России, исполненный погрешностями и недостатками. Для
сего он представил мнение о посылке астрономов и геодезис­
тов в нужнейшие места в России для определения долготы
и широты. В этом мнении сказано:
Разделить великую Россию (Сибирь после следовать имеет)
на три экспедиции, которые бы все в полтора, а по большей
мере в два года могли быть окончены: ибо всего путешествия
по моему исчислению будет около 18 тысяч верст, что разде­
лив на трое, достанется на каждую экспедицию по 6000 верст.
Положив, что в езде надобно по 3 недели на 1000 верст, пойдет
на оную 13 недель; для обсервации всех пунктов 50, считая на
* Прообраз положения и закона академии Петербургской (лат.).

216


Очерки России, издаваемые Вадимом Пассеком. Книжка II
каждый по три недели, будет 150, и на одну экспедицию 50 не­
дель; всего год и 16 недель.

Объяснив, что каждая экспедиция определить имеет и кто
из ученых в оные употреблены быть могут, Ломоносов заклю­
чает:
Итак ежели сие дело с надлежащим рачением и беззавистно
предприято и продолжаемо будет (в чем я крайние мои силы
употреблять намерен), то весьма не сомневаюсь, что чрез три
года будем, за Божиею помощию, иметь несравненно исправ­
нейший перед прежним российский атлас в шестидесяти или
осьмидесяти специальных картах, с отменными украшениями
и с политическим и экономическим обстоятельным описанием
всея Империи, включая Сибирь, на которую еще сверх того два
или три года употребить должно будет.

Неизвестно, почему Ломоносов изменил предполагаемое
мнение о командировании трех астрономических экспедиций —
на две. Любопытны «подписки академических членов и адъ­
юнктов для апробации пути посылающихся в экспедиции обсерваторов». Мы выпишем две:
Прежде как учредить такие важные экспедиции, которые не
малой суммы требовать будут, надлежит знать, кто такие в каж­
дый путь отправлены быть имеют, что им на оных путях де­
лать, может ли каждый из них потому исполнения чинить,
и есть ли на то довольное число надлежащих инструментов в го­
товности. О чем яко о главном деле надлежит довольное рас­
смотрение иметь в академическом собрании, дабы требуемое
на то иждивение не употреблено было втуне. А что касается до
определения дорог, сие дело маловажное, можно так, можно
и иным образом; однако сие притом наблюдать надобно, чтоб
дороги были способны, по коим либо на телегах, или на санях,
или водяным путем на судах проехать можно было жилыми
местами, и никакое бы знатное место, поколику положение их
допустить, пропущено не было. О сем я впредь свое мнение
дать буду.
Сентября 24 дня 1760 года.
Подписано: Г. Ф. Миллер.
Дух празднословия не даждь ми.
Н. Попов.

Уничтожение этого предприятия было признаком, что Тауберт, Миллер, Шлёцер и, словом, все иноземные ученые ака­
217


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

демики подавили Ломоносова, который в отчаянии написал
к Теплову письмо, оканчивающееся словами, выше приведен­
ными: «Что ж до меня надлежит, то я к сему себя посвятил,
чтоб до гроба моего с неприятелями наук российских бороть­
ся, как уже борюсь двадцать лет; стоял за них смолода, на ста­
рость не покину».
Любопытна собственноручная черновая бумага Ломоносо­
ва о издающейся в печать шлёцеровой «Грамматике россий­
ской»:
1. Хотя всяк российскому языку искусной легко усмотреть
может, коль много нестерпимых погрешностей в сей печата­
ющейся беспорядочной грамматике находится, показующих
сочинителевы великие недостатки в таком деле; но больше уди­
вится его нерассудной наглости, что зная свою слабость и ве­
дая искуство, труды и успехи в словесных науках природных
россиян, не обинулся приступить к оному и как бы некоторый
пигмей поднял Альпийские горы.
2. Но больше всего оказывается не токмо незнание, но и су­
масбродство в произведении слов российских. Кроме многого,
что развратно и здравому рассудку противно, внесены еще ру­
гательные чести и святости рассуждения, что видно из следую­
щих примеров:
Стр. 58: Боярин производится 1) от дурака, 2) от барана.
Стр. 82. Слово дева производит Шлёцер от немецкого слова
Dieb (вор), от голландского teef (непотребная д....), от нижнего
саксонского слова Tiffe (сука). Диво, что сумасброду не при­
шло в голову слово Deufel, оно ближе будет по его мечтаниям
к деве, нежели Dieb и протчие.
Стр. 83. Слоко король производит от слова Kerl.
Стр. 89. Напечатано ругательным образом высочайший сте­
пень российского дворянства (князь), кажется быть то же, что
по-немецки Knecht (холоп).
5. Из сего заключить должно, каких гнусных пакостей не наколодбродит в российских древностях такая допущенная в них
скотина (стр. 46).

Кроме всенижайшего мнения о исправлении Санктпетербуржской Императорской Академии наук, г. Вельтман напеча­
тал из портфеля Ломоносова собственноручную его черновую
записку о мозаике, письмо к Эйлеру на немецком языке и не­
сколько записок для памяти. Вот одна из них, написанная на
клочке и содержащая в себе набросанные мысли:
1. Видеть Г<осударыню>.
2. Показывать свой труд.

218


Очерки России, издаваемые Вадимом Пассеком. Книжка II
3. Может быть, понадоблюсь.
4. Беречь нечего. В Российской библиотеке есть больше сек­
ретов. Все открыто Шлёцеру, вверили такому сумасбродному
человеку, у коего нет ни ума, ни совести, рекомендованному от
моих злодеев.
5. Приносить Его Вы... дедикации. Да все! и места нет.
6. Нет нигде места и в чужих краях.
7. Все любят да Шумахершина.
8. Multa tacui, multa pertuli, multa concessi *.
9. За то терплю, что стараюсь защитить труд П. В., чтоб вы­
учились россияне, чтоб показали свое достоинство pro aris
etc.**
10. Я не тужу о смерти, пожил, потерпел, и знаю, что обо мне
дети отечества пожалеют.
11. Ежели не пресечете — великая буря восстанет.

Но это еще не все. Г. Вельтман обещает издать и другие бу­
маги, не менее любопытные, о чем мы покорнейше его просим
и за что искренно поблагодарим его. Дело очень, очень любо­
пытное!
Статей г. Вадима Пассека — три: «Картины степей» (от Ду­
ная до Забайкалья, южных или новороссийских), «Киевские
златые врата», «Границы южной Руси до нашествия татар».
Сверх того: «Отрывки из путешествия по Крыму» доставил
Д. Пассек, «Описание поездки из Иркутска в Кяхту чрез Бай­
кал, или Святое море» — Орест Евецкий, «Сарай-Орды Ба­
тыя на Волге» —А. В. Между статьями «Смеси» мы заметили
«Граммату царя Алексия Михайловича Афонскому Иверскому монастырю», «Венгерскую легенду о царе Аквиле», «Малороссийские поверья». В последней находятся заговоры против
укушения змеи и от глаза. Выписываем тот и другой:
Заговор против укушения змеи. «Заклинаю вас, гадюки***,
именем Господа нашего Иисуса Христа, и св. великомученика
и победоносца Георгия, и всеми небесными силами; заклинаю
вас три Царици: Куфию, Невию и Полию, чтоб не вредили мла­
денцу Петру****, волосом чернявому». После заклинания чи­
тают молитвы: Пресвятая Троица — пять раз, Отче наш — семь
раз. Если змея очень ядовитая, то заговор повторяют три раза.
*
**
***
****

Многое смолчал, многое перенес, многое уступил {лат.).
за алтари и проч. {лат.).
Гадюка —змея.
Или старцу, или паробку, называя его по имени, прибавляя,
смотря по цвету волос: билявому, рудому и проч.

219


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
Заговор от глаза. «Помогаешь 6о, вода явленая, очищаешь
ты, вода явленая, и луга, и берега, и середину! Очищай ты, вода
явленая, моего нарожденного от прозора подумана, и погадана,
и встречена, и водяного, и ветреного, и жиноцька, и мужицька,
и парубоцька, и дивоцька. Подите вы, уроки, на сороки, на лу­
га, на очерета, на болота, за моря!». При этом заговоре дают пить
святую или заговоренную воду. Некоторые только вспрыски­
вают водою.


ОЧЕРКИ РОССИИ,
издаваемые Вадимом Пассегсом. Книжка III.
Москва. В тип. Н. Степанова. 1840. В 8-ю д. л.
220,38 стр.

та книга «Очерков России» открывается большою статьею
«Русская словесность» (А. В.). В этой статье можно искать
всего, только не сведений о русской словесности. Здесь особен­
но древний, доисторический, период, особенно Индия играют
главную роль. Сначала автор ловит представление литературы
и силится определить его; но эти усилия походят несколько на
игру в жмурки. Вот что, между прочим, говорит он:

Э

Литература в отношении к телу народному (?) есть неоспо­
римо голос прошедшего к настоящему и настоящего к буду­
щему.

Сначала литература была изустною, потом, по изобретении
письма, назвалась изящною. Замечательно мнение автора о про­
изводстве слова «изящный» от санскритского Isiaca (что изоб­
ражено в примечании санскритскими буквами), значащего
«превосходство»; слово это происходит от слова иза, имени
Сивы в значении творца, произродителя природы; отсюда же
египетское слово Изида. Сколько хлопот, чтобы объяснить
слово «изящный», а между тем ларчик так просто открывает­
ся... Произошла поэзия, язык чувства, и проза, язык ума. Далее
следует рассуждение о начале письма, рассуждение, в котором
вставлено множество различных слов и названий китайских,
финикийских, халдейских... Потом об индийской литературе,
и, наконец, — совершенное вавилонское столпотворение! На­
род за народом высовывает из хаоса голову, пролепечет не­
сколько диких слов, совершенно некстати, без всякой нужды,
и исчезнет. Все перепутано с различными этимологическими
догадками, произносимыми ассерторическим тоном, с стран­
ными деривациями; напр., от гар, горение производится горе
(печаль); от слова жар производится шар на том основании,
что жар значит шипение и треск (!) огня, а шар — идея о круге
221


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

(!!!); наконец, от того же несчастного слова гар происходит не
только юре, но и гора, и грудь, и чуть ли не все, в чем есть г да р;
от тьма — дума (помилуйте!)... Первый отдел состоит в рас­
смотрении литературы изустной. Тут автор распространяется
о народах цельтических и тевтонских. Все это до крайности
темно и сбивчиво. Видно, что автор о многих предметах упо­
минает только для того, чтобы показать, что он об них знает.
Толкуется о друидах, скальдах, французских трубадурах, тру­
верах, германских миннезенгерах, английских минстрелях; на­
конец, доходит дело до славян. Кое-что о первоначальном быте
славян, отрывок из легенды о Любуше, реестр слов, одинаково
звучащих в славянском и санскритском языках и дошедших до
сведения автора, отрывки из чешских древних песень о Честмире и Влаславе — восстановление, по мнению автора, иска­
женной думы о Зобое, Славое и Людеке, и пр. Наконец, коечто о русских богатырских песнях, и между прочим очень
дельно замечено, что встречающиеся в них новые слова и обо­
роты не должны нисколько бросать подозрения на древность
их происхождения; кое-что об украинских песнях и думах; как
великорусским, так и малороссийским песням автор посвяща­
ет только последние 10 страниц, тогда как вся статья занимает
70 страниц.
Статья «О малороссийских святках» самого издателя имеет
вид повести или рассказа в нескольких сценах. Статья не без
интереса и читается легко, хотя гораздо было бы лучше, если
бы автор был попроще и не слишком утруждал свою фанта­
зию. Правда, всего лучше и живее можно познакомиться с бы­
том народа в произведениях эпического характера, как то в ро­
манах, в повестях; но надобно, чтобы эти романы и повести
были произведения художественные. Для того чтобы придать
более живости, не мешает рассказ в лицах, но, повторяем, всетаки автору этой статьи следовало бы немного пообуздать
свою фантазию.
Довольно хороша статья «О гайдамаках», и всего лучше
статья о Бахчисарае, писанная, как видно из всего, дамою,
скрывшею, однако ж, свое имя; статья составлена живо, легко,
свободно, и так созерцательно изображает быт татарских арис­
тократов этой древней столицы ханов крымских. Есть и еще
некоторые занимательные, большею частию мелкие, статьи.
И при этой книжке «Очерков» приложены прекрасно сде­
ланные литографические рисунки: 1) Ханская мечеть в Бахчи­
сарае; 2) Одежды жителей Корчевского уезда; 3) Храм Каплу222


Очерки России, издаваемые Вадимом Пассеком. Книжка III

новской Божией Матери; 4) Монастырь Кореинской Божией
Матери; 5) Карасубазарский базар в Крыму; 6) Древние рус­
ские корабли и 7) Ханский гарем в Бахчисарае. Издание этой
книжки вообще так же изящно и роскошно, как и издание пер­
вых двух книжек «Очерков».


БЕРЛИНСКИЕ НОВОСТИ
(Из письма к редактору «Отеч. Записок*)

Берлин, 21 мая 1841
ерлин, в полном смысле слова, может назваться теперь
сердцем всей умственной жизни, всех духовных движе­
Б
ний Германии. Берлинский университет — это палладиум сла­
вы и величия, где всякий, в ком есть душа жива, должен благо­
говейно преклониться перед ней. Она это чувствует, и все, что
в ней есть замечательнейшего, лучшего, стремится туда занять
место у жертвенника, пламенеющего священным огнем, из ко­
торого возникает дух юности и обновления, сожигающий
шписсбюргерство и филистерство во внешней жизни Герма­
нии, как некогда сжог он то же филистерство в ее поэзии. Нуж­
ды нет, если по большой, открывшейся дороге, увлеченные об­
щим стремлением, занесутся туда же, хлопая бессильными
крыльями, ночные насекомые; тут, при свете, явятся они во
всем своем безобразии, и если могут быть опасны, то только
самим себе. В незримом элементе духа свершаются здесь собы­
тия, потрясающие живого человека до основания, и воспоми­
нание о них освежительно действует на душу. К числу таких
событий должно отнести тихое, но вдохновенное торжество
науки, которого героем был молодой берлинский профессор
Карл Вердер. У немецких студентов существует прекрасный
обычай: изъявлять чувства любви и признательности профес­
сору серенадами, которые скрепляют и животворят духовный
союз между ними. Серенада, данная профессору Вердеру, была
в полном смысле празднеством; она возникла мгновенно, как
и все прекрасное в мире, из единодушного порыва многочислен­
ных слушателей Вердера, которые всякий раз выходили с его
лекций потрясенные, восторженные, проникнутые святынею
(он читал логику и метафизику, т. е. логику в смысле Гегелевой
философии, и историю философий). Это было 4 марта, вечером.
Затихшая улица наполнилась народом; раздалась музыка, и по
исполнении нескольких прекрасных пьес из Моцарта и Глука
отправлена была к профессору депутация, приветствовавшая
224


Берлинские новости
его от лица всех. Громогласное «Vivat! Hoch!» * встретило его,
когда он появился на кры льце и вступил в среду своих слуш а­
телей, отвечать им на их привет. Слова, произнесенны е им, за­
писаны буква в букву; вот самый близкий перевод их:
Мм. гг.! В моей краткой академической жизни сегодня во
второй раз достается мне на долю эта высшая почесть, к кото­
рой стремиться вместе и слава и долг, —свидетельство любви.
Не к мирским отличиям направлен мой помысел; они могут
толко связывать; кто же любит мудрость и стремится к истине,
тот ищет не того, что привязывает к земле, напротив, того, что
отрешает от ней и привязывает к небу. Такая небесная связь
для моей души есть также появление ваше здесь в этот час. Сво­
бодный дар любви, принесенный вами мне, благодатен. Это
выше всякой внешней почести: это счастие; это гражданский
венец в духе, пальмовая ветвь, которая будет зеленеть мне в те­
чение всей моей жизни. И если я спрошу себя, что виною этого
счастия, то что же может быть другое, кроме веры, священной
веры в юность, приведшей меня к кафедре и сообщившей силу
моему слову так, что корень даст оно в ваших бодрых сердцах?
Я читаю, не стараясь приспособляться и приноравливаться.
Только лучшее и высочайшее кажется мне достаточно хоро­
шим и высоким для вас. Не опасаясь оскудеть или истощиться,
я расточаю перед вами все, что открыто мне из таинства боже­
ственной жизни, и только через это, в вас и через вас, станов­
люсь сам сильнее и лучше. Если что удастся мне с Божиею помощию, — вам, вам перед всеми да будет посвящено заранее,
вашему поручено участию. У кого на корме юность, тот плывет
с благополучным ветром открытий. Я живу для вас! Я могу это
сказать, потому что вы это знаете; но как хорошо, невыразимо
прекрасно с вашей стороны показать это таким образом! Если
то, чему служу я, и самый способ моего служения встречают
такое сочувствие, такое подтверждение себе, то в этом священ­
ное знамение нашего времени. В этом смысле, важном и торже­
ственном, позвольте мне благодарить вас за вашу любовь от
полной души, от возвышенного чувства жизни, исполненной
тяжелых дней и бесконечных радостей. Никому, ничему не из­
речем мы проклятия, слова pereat! ** (Здесь оратор был прерван
громкими и единодушными восклицаниями одобрения.) Мы
не скажем: pereat! Что телесно и ничтожно, то само себе изре­
кает свое pereat. Но Hoch! возгласим мы тому, что одно возвы­
* Ура! (iфр., нем.).
** Да погибнет! {лат.). Незадолго до этого один профессор, имен­
но Неандер, также по случаю данной ему серенады, не устыдил­
ся возгласить pereat на философию!
8 Зак. 3321

225


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
шает, —духу света, свободного исследования, знания. В зна­
нии справедливость, высочайшее вдохновение в человеческом
духе, живущий дух Бога. Это любовь; этой любви, этому вдох­
новению, свободному исследованию, знанию, слову, которого
не отнимут они у нас, но не получат никакой за то благодарно­
сти, которое принесет нам —так же верно, как небо распрости­
рается над нами, — великое будущее, будущее, для которого
мы все, если в наших душах пламенеет искра божественной че­
сти, должны жить и умереть, — этому слову, во хвалу и молит­
ву, да приидет оно мощное в силе и славе своего царства, в цар­
стве правды своей НосЫ

Все слилось в одно вдохновенное восклицание, которая яс­
ная звучность, как сказано в «Лейпцигской Газете» при описа­
нии этого случая, доказывала, что оно относилось к священно­
му для всех предмету. Так пред началом битвы, по преданию
Тацита, древние германцы имели обыкновение ударять щит
о щит и по звонкому или слабому звуку судить об исходе... «Те­
перь песнь юности!» — воскликнул Вердер и сам вместе с сот­
нями голосов запел знаменитую студенческую песнь «Gaudeamus igitur». Этою песнию, «весело пропетою в лицо ночи»,
заключилось торжество.
Это происходило накануне того дня, в который Вердер дол­
жен был заключить курс своих лекций истекшего семестра. За­
ключительная лекция его была новым торжеством, начавшимся
с профессора, как бы в ответ на первое, уготованное слушате­
лями. Окончив развитие последнего пункта логики о станов­
лении абсолютной идеи естеством по единой необходимости
собственной полноты ее и отведя все несправедливые и при­
дирчивые возражения Шеллинга, вот какими словами заклю­
чил он эту последнюю лекцию:
Но Шеллинг прибудет к нам, он будет здесь скоро, будет
здесь и останется с нами. Кто не захотел бы радоваться этому,
тот доказал бы, что не только философия чужда ему, но что
и вообще не дано ему органа для великого и возвышенного.
Ибо в том и заключается благодатное значение Шеллингова
прибытия сюда, что мы снова узрим человека, представляюще­
го в лице своем высшие интересы человечества. Ученые знаме­
нитости далеко еще не избранники духа. Все это погрузится
в глубокую, холодную тень перед челом, обителью гения, перед
челом, которое, с отшествия Гегеля, представляет нам только
в Гумбольдте и еще более в одной женщине, в Беттине Арним,
посвятившей студентам свою «Гюндероду», свое последнее
произведение, этот псалм красоты, исполненный чудес, — сту-

226


Берлинские новости
дейтам как юному племени духа, как свежему, обновляющему
зерну нации. Такое чело, такая глава явится нам в Шеллинге.
И потому, с своей стороны, молю я Бога, да продлится вечер его
жизни, чтоб он, средоточие всех свободных и добрых, еще дей­
ствовал как главный орган, воззвал бы к благотворному дей­
ствию теплоту и свет, чего мы так страстно желаем и чего всем
нам очень нужно. Я сообщил вам укоры, обнародованные им
против Гегеля в презрительных и бранчивых выражениях. Что
эти укоры не имеют никакого основания, это, надеюсь, доказал
я вам достаточно. Но несмотря на то, основательны они или
нет, все же есть и будет тот образ, каким он их сделал, —при
всем моем уважении к нему, я не боюсь сказать, — есть и будет
мелочен и недостоин его. Так могут еще говорить друг о друге
ученые, но не философы. Ибо именно то отличает философа,
жреца свободного духа, от ученого, что он пребывает в един­
стве духа со всяким духом, в любви духа. Этот приговор в моих
устах может показаться дерзким. Но здесь говорю я за моего
учителя, и тень Гегеля повелевает мне говорить так. Если б все
авторитеты мира стали противу меня, я не испугаюсь и не
умолкну. Право умерших вдвойне сильно, вдвойне священно
и страшно против неправа живых. Но с тем вместе и да послу­
жит нам вина Шеллинга перед Гегелем предостережением не
впасть в подобную же вину перед Шеллингом. Хочет ли он
знать об нас или нет, все равно! Мы должны поступать, как ве­
лит нам долг наш; мы должны настежь отворить зрение и слух
нашего духа, надежду и доверие нашей души к его прибытию,
принять его как властителя...
Настала минута разлучиться нам. Мм. гг.! что скажу я вам
на прощание, вам, которых теперь могу я назвать своими дру­
зьями, — вы дали мне на то прекрасное право, —вам, вписав­
шим имена свои неизгладимыми чертами любви в моем серд­
це? Но вы же и сделали, что мне так теперь тяжко расставаться
с вами! Дайте, по крайней мере, унести мне с собою надежду,
что я еще буду видеться с вами или в моем доме, или в моей
аудитории, часто или редко, смотря по желанию и потребности
каждого; но увидеть вас я должен! Кто от этих лекций стал луч­
ше, то есть яснее, истиннее в самом себе, мужественнее, свобод­
нее, смиреннее и горделивее вместе, тот понял их. Но я думаю,
что мы все стали лучше. Не было ли сознано нами, что наше
дело есть дело примирения и любви, и не было ли запечатлено
это нами в прекрасном, торжественном часе, —чего же более?
Соделать нас преданными Богу, радостными для жизни и смер­
ти, готовыми на жертвы и отречение и сильными и великими
в творческой деятельности, —вот цель философии, и в нас, мы
можем это сказать, она достигает ее, или же достигнет. Вели­
чайший враг человека есть робость; робость есть дьявол, он ис­

227


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
чадие лжи, и ее кара есть нравственное рабство; друг человека,
его спасительница и избавительница — есть смелость; смелость
есть любовь; она раждается из истины, и благодать ее зовется
свободою. Смелость приобрести, божественную смелость, —
вот вся цель философского образования; кто помогает нам
в этом, тот добрый учитель, кто же нет, тот дурной учитель,
ложный учитель, самозванец, зовись он как хочет!
Воспитывать до истинного смирения —задача философии;
смирение же есть божественная смелость. Будем же держать
всегда высоко наши головы, высоко, с спокойствием и безбояз­
ненностью, — как прилично сынам Бога. Ибо в том святое зна­
чение лица человека, что оно подъято и обращено к солнцу
и ко всем вечным светилам неба! — И мы станем смело перед
лицо мира, завернувшись в волшебную мантию великого дела,
перекрестившись десницею духа. Кто мыслит благородно, кто
действительно мыслит, у кого мысль претворилась в жизнен­
ную силу души, тот не будет низко поступать, а*кто сам не бу­
дет низко поступать, тот не даст и с собою поступать низко. Да
будет это нашим рукопожатием в духе, и так да пребудет мы
всегда друг у друга.

Оглушительный взрыв рукоплесканий и восклицаний по­
тряс аудиторию — и проводил профессора. Чудное это было
мгновение! Кто участвовал в нем, тот никогда не упустит его
из воспоминания. Все эти люди, чужие друг другу, разнохарак­
терные, разноплеменные, слились в одно великое семейство;
старожилы университета давно не припомнят ничего подобно­
го: на всех лицах пламенело вдохновение, и в глазах всех или
светилась слеза, или сверкал огонь. Все чувствовали себя в ка­
ком-то новом элементе, где исчезли все причуды светских обы­
чаев; души соприкасались взаимно в едином духе; незнакомцы
сходились и жали руки, безмолвно понимая друг друга, как
друзья, соединенные жизнию.
Вскоре после этого дана была многочисленным собранием
студентов большая серенада профессору Ватке, тоже ученику
Гегеля, обращающему теперь на себя общее внимание в фило­
софской теологии, и потом Маргейнеке, старейшему ученику и
другу великого ученого, славному в той же области. Речи их
были также прекрасны и проникнуты духовным огнем.
Теперь скажем несколько слов о серенаде другого рода... За­
чем? — так, — и пусть читающие судят сами. Профессор Неандер, приобретший себе прочную славу своими историко-теоло­
гическими трудами, недруг философии, потому что никогда не
занимался ею и не призван к ней, но тем не менее заслуживаю­
228


Берлинские новости

щий глубочайшее уважение и пользующийся им у самих про­
тивников своих, —был приветствован от своих слушателей се­
ренадою. Пользуясь своим влиянием на них, он уговорил их
отправиться тотчас же за этим с музыкою к жилищу праздно­
вавшего в тот день свое рождение новоприбывшего из Эрлан­
гена профессора Шталя, занявшего кафедру покойного Ганса,
которого в каком-то русском журнале назвали учеником Шел­
линга, что совершенно несправедливо, ибо если он мог что по­
лучить от Шеллинга, то разве старые сапоги или изношенной
плащ, а духа же от духа его никогда не получал и не мог полу­
чить. Приятно удивленный этою неожиданностию, профессор,
проникнутый чувством умиления, не нашелся ничего лучше
сделать, как выслать милостивым государям бочку баварского
пива, — и сделал прекрасно: это существеннее всякой речи.
Некоторые ушли с негодованием, другие же —и в Берлинском
университете, вмещающем в себя не одну тысячу студентов,
есть чернь и сброд, — остались и достойно отпраздновали ве­
ликий день рождения Шталя.
Но перейдем снова к торжествам первого рода.
Недавно Берлинский университет торжествовал вступле­
ние на его кафедру знаменитых двух братьев Гриммов, Якоба
и Вильгельма, принадлежащих к числу семи, т. е. семи профес­
соров, оставивших по различным причинам Гёттингенский
университет при восторженных восклицаниях всей Германии.
Они теперь приняты под высокий покров прусского правитель­
ства, не смотрящего ни на какие отношения, когда дело идет
о пользе и славе науки. Братья Гриммы —ученые в благород­
нейшем смысле этого слова; пред ними должны были бы усты­
диться самих себя (если бы только люди подобного разряда
могли стыдиться) наши шарлатаны, называющие себя учены­
ми, потому что им удалось прочесть несколько страниц в старой
летописи и самим написать несколько бессвязных, бездушных
и бессмысленных строк, а также и наши крепкоголовые труже­
ники, с полным самодовольством копающиеся в буквах и для
мертвой буквы убивающие дух и ругающиеся над лучшими
и священнейшими интересами человечества. Гриммы —ученые,
посвятившие без раздела, с полною любовию всю свою жизнь
глубоким и тяжким исследованиям древней жизни своего на­
рода; но не только не умертвившие дух, но оживляющие и са­
мые мертвые буквы согревающим прикосновением любящей
души. И потому благородными плодами трудов их гордится
нация и нежно, заботливо любит их самих. Но и кроме их ве­
229


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ликих трудов нельзя нежно не любить их даже при одном взгля­
де на их кроткие, гуманические лица, которых привлекатель­
ная кротость воскрешает в душе успокоительное чувство како­
го-то древнего блаженства. По лицам же их, однако, видно, что
они в мире отдаленного прошедшего не утратили сочувствия
с настоящим; что они инстинктом угадают везде и во всем жи­
вые интересы своего времени и могут быть героями мужества
и твердости. В Германии рассказывается много милого и пре­
красного о их характере, чуждом всякой искусственности, о их
младенческом незнании собственной цены, о простодушии
и наивности во всех действиях, даже важнейших и решитель­
нейших, — о их быте, о их идиллической любви друг к другу.
Первый открыл лекции Якоб — в первых числах мая или по­
следних апреля. Предметом для чтения в летний семестр избрал
он «Древности германского права» («Deutsche Rechtsaltertnümer»). Самая большая, 17-я аудитория наполнилась народом
так, что недоставало мест; какое-то особенное чувство вместе
с ожиданьем выражалось на лицах всех... Наконец он показал­
ся — гром рукоплесканий и Hoch! встретили его у входа и прово­
дили до кафедры. Он видимо был смущен и глубоко взволнован
этим неожиданным приемом. Голос его дрожал и прерывался,
когда он начал: «Благодарю вас, мм. гг., за ваш лестный привет;
но не хочу к себе относить эту почесть, — и вижу причину его
лишь в судьбе, тяготевшей надо мною, но не погнувшей, одна­
ко, ни разу меня... Я благодарю ее теперь — она привела меня
в вашу среду». Взоры его с чувством умиления, признательнос­
ти и смущения останавливались на слушателях, предстоявших
с благочестивым вниманием; он задыхался, голос его пресекся,
он засмеялся и с минуту остался безмолвным... Волнение его
было так велико, что в продолжение лекции несколько раз
должен был он отдыхать. Это смущение, эти перерывы гораздо
сильнее действовали на душу, нежели все, что было можно ска­
зать красноречивого. 11 мая был так же восторженно принят
и Вильгельм, для которого этот прием не мог уже быть такою
неожиданностию, как для его старшего брата, и потому в нем
меньше заметно было смущения, но точно такое же умиление
и глубокое чувство признательности выражалось на лице его.
Стоя на кафедре в своем старомодном костюме, —пластический
образ беспримесного германского типа, он смотрел на возгла­
шавших в честь его студентов и восторженный привет с тихою
скромностию, но вместе важно и торжественно; низко склонил
он голову —длинные, густые с проседью волосы рассыпались
230


Берлинские новости

по лицу, и когда он снова поднял ее, в глазах его светилась сле­
за. Предмет, избранный им для лекции — изучение древней гер­
манской эпической поэмы «Гудруны», о которой еще так мало
известно в общелитературном мире. План, принятый им для
изучения, обширен и обещает слушателям множество наслаж­
дений.
Шеллинга ожидают непременно в течение этого лета; но
едва ли уже будет он читать что-нибудь летним семестром.
Недавно прибыл в Берлин для занятия места директора
Академии художеств знаменитый мастер Корнелиус, глава
Мюнхенской школы живописи. Прибытие его было поводом
к торжественному пиру, данному в честь его художниками
и именитыми берлинскими гражданами, и к большой серенаде
с факельным ходом, которым почтен был в тот же вечер и пре­
старелый Шадов.
Скоро должен прибыть сюда же корифей немецкой поэзии
и знаменитый ориенталист Рюкерт, призываемый на кафедру
восточных языков.
Вот еще несколько свежих известий: Беттина Арним издает
собрание своих мелодий, которые носила она в душе своей от
самой юности, и посвящает их Спонтини, как известно, дирек­
тору музыки при Берлинском театре, недавно понесшему не­
достойное оскорбление от скопившейся шайки крикливых фи­
листеров, принудивших его своими криками оставить оркестр,
где он дирижировал, и не менее оскорбивших общее нрав­
ственное чувство публики, которая приняла его сторону и раз­
личными изъявлениями своей приверженности и уважения
к нему старалась изгладить всякое дурное впечатление в нем,
поставленном уже своим собственным значением выше всех
подобных мизерных скандалов.
Логика Вердера скоро выйдет из печати под скромным на­
званием «Beitrage zu Hegels Logik»*. Философы и нефилософы
ждут с нетерпением ее появления, и в самом деле, она оправда­
ет все ожидания. Это явление, наверное, будет принадлежать
к числу тех, которые составляют существенные звенья в разви­
тии, —и оно навсегда сохранится в памяти самой философии.
Логика Вердера покажет, что значит сила и величие Гегелевой
философии, так часто искажавшейся и своими и чужими, и едва
ли не больше своими; могущество идеи предстанет здесь во
* «К логике Гегеля» {нем.).

231


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

вдохновенной красоте, и умозрительная глубокая истина в про­
зрачной яркости.
Также скоро должно выйдти давно ожидаемое сочинение
Гото «История германской и нидерландской живописи» и со­
чинение Ватке «О грехе» (лекции, читанные в один из про­
шедших семестров) или, как слышно, под новым названием:
«О нравственной свободе человека» (тоже лекции). Наверное,
каждое из них обогатит собою свою область.


НЕСКОЛЬКО СЛОВ
О ПОПЫТКАХ ПЕРЕВОДИТЬ ГОМЕРА
НА ПРОСТОНАРОДНЫЙ РУССКИЙ ЯЗЫ К

недавнее время возник у нас вопрос о лучшем и вернейшем
способе переводить Гомера на русский язык. Первым пово­
В
дом к спору послужил Гнедичев перевод «Илиады». Находили,
что Гнедич совершенно изменил колорит гомерических песень,
что старыми славянскими оборотами и речениями он придал
им какую-то торжественность. Жуковский своим переводом
«Одиссеи», казалось бы, должен был удовлетворить требова­
ниям критиков, упрекавших Гнедича в недостатке простоты:
язык этого перевода есть чистый и изящный язык современ­
ной литературы нашей; если в нем иногда и попадались некото­
рые архаисмы (к сожалению, не совсем удачные), то так редко,
что они почти исчезают в целом переводе. Оказалось, что и в пе­
реводе Жуковского недостаточно простоты. Возникла мысль,
что Гомера следует переводить на простонародный русский
язык, на язык сказок и песень. Прочь всякая торжественность,
всякая высокопарность (так восклицали нововводители)! В го­
мерических песнях высказывался народ в своем младенчестве;
слово такого народа просто, бесхитростно, наивно и по-русски
оно должно быть передаваемо таким же младенческим и наи­
вным словом; для вернейшей передачи Гомера всего лучше мо­
жет послужить Кирша Данилов. Публика слушала эти рассуж­
дения, может быть, не совсем без одобрения. В ежедневном
говоре людей чего не высказывается, чего нельзя высказать,
как нечто весьма понятное, весьма разумное и заслуживающее
одобрения? Но вот вместо рассуждений являются опыты, вме­
сто слов —дело, и каждый тотчас же чувствует его несостоя­
тельность. Вот почему надобно желать, чтобы всякая теория
или ссылалась на сделанное дело, или завершалась делом: пока
она остается на одних словах, верность или неверность ее по­
нятна только немногим, и не прежде как перешедши в дело,
она изобличает себя для всех.
Не имея в виду разбирать сделанные у нас попытки перево­
дить Гомера простонародным языком, мы ограничимся одни­
233


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ми общими замечаниями о ложности воззрения, из которого
они проистекли.
Само собою разумеется, что перевод должен прежде всего
быть верен подлиннику: без этого условия он теряет всякое
значение. Как бы плох ни был перевод, трудно предположить,
чтобы в нем не сохранялось по крайней мере общее содержа­
ние подлинника; в переводе истинно изящном передаются, по
возможности, все частности и особенности, весь характер и тон
произведения.
Но подобные общие положения не ведут ни к чему. От час­
того употребления они так выдыхаются, что мы и слушаем,
и высказываем их совершенно без всякой мысли, как передаем
и принимаем истертую монету, не распознавая на ней никакого
клейма. А потому, чтобы не говорить понапрасну, лучше всего
прибегнуть к анализу и пуститься в дробности. Вместо целого
произведения возьмем простые речения языка. Как понятие
слово имеет двоякую сторону: общую, родовую, и частную, ви­
довую; наконец, оно имеет даже индивидуальное, чисто осо­
бенное значение. Общую сторону речений схватить легко; но
их видовые отличия доступны только для человека, вполне
владеющего языком. Передавая общее значение слова, вы еще
не касаетесь его частного значения; но, передавая данное зна­
чение другим значением, ставя b вместо а и с вместо Ь} вы дела­
ете хуже, чем если б ничего не делали, вы вводите других в заб­
луждение, вы не переводите, а сочиняете.
Вот, например, несколько речений: дева, девицау девка, де­
вушка. Эти четыре речения, с общей своей стороны и по этимо­
логии, суть почти одно слово; но каждое из них имеет в упот­
реблении свою особенность, отличающую его от других. Если
нужно высказать только общее значение, выражаемое этими
четырьмя словами, то вы можете употребить из них любое,
и мы не будем в претензии на иностранца, плохо Знающего порусски, который некстати употребит одно из них для того, чтоб
передать нам как-нибудь свою мысль. Но если вам предстоит
сказать именно то, что выражается каждым речением в особен­
ности, то вы скажете совсем не то, что хотите сказать, употре­
бив одно слово вместо другого.
Что мы видим при сравнении отдельных слов одного и того
же языка, то оказывается и при сравнении слов двух различ­
ных языков. Попробуйте передать в какой-либо данной связи
слов, например, французское речение дама русским баба: вы
сами рассмеетесь вашему переводу, и, однако, оба эти слова со­
234


Н есколько слов о попытках переводить Гомера

впадают в одном общем значении. В случае затруднения по­
ставьте лучше в вашем переводе такое слово, которое именно
выражает это общее значение; вы еще не испортите переводи­
мого места, если употребите, например, речение женщина вме­
сто более специального французского dame; но вы совершенно
исказите смысл, употребив другое специяльное речение. Вы
копируете картину: ограничьтесь же простыми очерками или
употребите те самые краски, какие представляет подлинник.
Если нельзя перевесть ворону сорокой или осину березой, то
так же нельзя при переводе с одного языка на другой употре­
бить совершенно чуждое подлиннику специяльное речение.
Ведь вы не назовете фрака зипуном; так равно и при переводе
с иностранного языка не можете, не впадая в нелепость, пере­
дать слово фрак словом зипун. В сущности, все равно что на­
звать вещь не ее именем или что употребить одно определен­
ное слово вместо другого, также определенного. Вы не знаете,
как специяльно называется это дерево? Назовите его просто
деревом: вы скажете мало, но зато не впадете в ошибку, в какую
впали бы, если б осину назвали березой.
Положим, что нам предстоит передать с одного языка на
другой целое поэтическое произведение. О чем прежде всего
должны мы заботиться? Конечно, о том, чтобы это произведе­
ние в речениях и формах чуждого языка оставалось тем же са­
мым, чем было в речениях и формах родного языка. Отдель­
ные промахи, неизбежные во всяком обширном труде, еще не
испортят дело, если их не слишком много, и они всегда могут
быть исправлены. Но что выйдет из нашего перевода, если мы,
удержав содержание поэмы, дадим совсем иной характер, иной
цвет ее форме? Не изменим ли мы ее духа, который определя­
ется взаимным отношением содержания и формы? Не лучше
ли уж вовсе отказаться от намерения переводить? Изменяя
форму, искажая дух произведения, зачем еще будем мы сохра­
нять его содержание? Будемте же искажать и самое содержание,
будем переделывать, пародировать все произведение, вывора­
чивать его наизнанку. «Энеида», переиначенная на малорос­
сийском наречии Котляревским, есть забавная шутка, имею­
щая смысл, не лишенная, может быть, своего рода достоинства;
но перевод «Энеиды» или «Илиады», искажающий совершен­
но и характер и дух произведения, есть дело бессмысленное.
Вы хотите переводить Гомера на русский язык? В добрый
час!.. Но вы рассуждаете так: гомерические песни суть песни
народные, простые, а потому и по-русски следует передавать
235


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

их языком народным и простым. Начав рассуждать, не хватай­
тесь же тотчас за дело, а продолжайте рассуждать до конца, —
и посмотрите, что выйдет. Простота! Но что такое простота?
Есть много простых вещей, как есть много, например, белых
вещей: и снег бел, и полотно бело, и бумага бела, и мало ли что
еще бело! Но благодаря белизне вы не будете же смешивать со­
вершенно разнородных вещей. Народность! Но разве древне­
греческая народность и ныне благополучно поживающая рус­
ская народность — одно и то же? Петр есть человек, и Иван
есть человек: следует ли, что Петр и Иван — один и тот же че­
ловек? Греческая народность сама по себе, а русская народ­
ность — сама по себе, и смешать их еще нелепее, чем смешать
Петра с Иваном.
Рассуждая таким образом, вы усомнитесь в своем начина­
нии и не будете перелагать греческую народность на русскую.
Уж лучше покажите нам Гомера в каком-нибудь неопределен­
ном костюме, нежели в кафтане удалого русского ямщика;
пусть уж лучше старый рапсод будет представляться нам неяс­
но, в тумане, чем жалким образом кривляться перед нами и кор­
чить нашего приятеля казака Киршу Данилова. Пусть уж лучше
он вовсе нам не показывается, да лишь не показывается в та­
ком виде.
Но подойдем еще ближе к делу. В живом языке при всем
единстве его есть множество разнообразных элементов. При
малейшем ослаблении единства начатки разнообразия задвижутся, заходят, завяжутся в новые узлы, и того гляди, что из
одного языка выйдут многие языки, которые могут так разой­
тись, что и память потеряют о прежнем единстве. Но пока на­
род имеет одну общую литературу, единство языка его как бы
застраховано, и чем полнее, богаче, могущественнее развивается
его литература, чем более выражается в ней его жизнь и про­
изводительность, тем дороже становится единство языка, тем
менее грозит ему опасность исчезнуть в новых языках. Лите­
ратурный язык, принявший в себя все стихии жизни народа,
образованный всеми впечатлениями его духовной производи­
тельности, есть самое лучшее выражение народности. Если ря­
дом с литературным языком остаются еще различные не во­
шедшие в него речения и обороты, еще другие языки, то они по
отношению к нему получают особый характер, какого бы не
могли иметь, если б в народе не образовался язык литератур­
ный. Сюда, во-первых, принадлежат местные наречия, во-вто­
рых, особенности выражения некоторых сословий, некоторых
236


Н есколько слов о попы тках переводить Гомера

классов общества, почему-либо остающихся чуждыми образо­
ванию и его языку. Слова и склад речи, принадлежащие исклю­
чительно какой-либо местности или общественному разряду,
получают специяльное значение, именно значение той среды,
в которой употребляются. При существовании литературного
языка формы речи, почему-либо еще не вошедшие в него, не
могут быть употребляемы для выражения общего понятия или
для перевода с чужого языка, не могут, потому что за ними как
тень следит их местное значение; они означают столько же ка­
кое-либо общее понятие, сколько ту или другую местность, тот
или другой круг людей, то или другое общественное положение.
Выше сказали мы, что речения языка, служащие для озна­
чения понятий, имеют еще свою индивидуальность. Не худо
заметить этот пункт. В самом деле, за логическою стороною
слов часто забывается слово как нечто индивидуальное, как
исторический факт. Будучи означением понятия, оно есть в то
же время нечто само по себе. Мало знать его логическое значе­
ние, следует обращать внимание также на его положение, его
судьбу, его употребление. Мы сказали положение, и сказали не
для фигуры: слова, подобно людям, или, лучше, вместе с людь­
ми, могут нередко иметь свое особенное общественное поло­
жение. Только литературный язык представляет среду, свобод­
ную от таких особенностей: в нем, как и вообще в образовании,
общественные различия исчезают. По своей природе иная фор­
ма речи могла бы годиться для литературного употребления,
но пока на ней остается отпечаток какого-либо исключитель­
ного употребления, вы не решитесь вставить его в вашу речь для
выражения вашей собственной мысли или для перевода с чу­
жеземного языка. Вот, например, слова жисть, болесть: как
выражения известных понятий, они ничем не хуже слов жизнь,
болезнь; этимологический состав их правилен; он образован со­
вершенно сходственно с речениями честь, весть и т. п.; но
судьба исключила их из литературного употребления в пользу
других форм, и слово жисть может быть употреблено в лите­
ратуре не просто для выражения общего понятия, им означае­
мого, но с целью означить известное общественное положение,
известный класс именно русского общества, с целию вывести
на сцену русского простолюдина. Слово жисть, сопоставленное
с словом жизнь, имеет особый оттенок, и такой оттенок будет
всегдашнею преградой для употребления этого слова в смысле
более общем или для перевода с иностранного языка. Заставь­
те француза, например, хоть при переводе романа Жоржа Сан237


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

да, сказать такую фразу: жистъ моя постылая, головушка моя
победная, и выйдет предикая нелепость. Мы с умыслом приве­
ли пример, в котором, как в увеличительное стекло, нелепость
представляется в самом разительном виде.
Но, могут заметить, литературный язык не должен же вовсе
чуждаться языка народного. Совершенно справедливо, и ска­
жем более, литературный язык должен по преимуществу быть
языком народным, иначе он будет мертвым языком. Между
книжною речью и живым словом народа не должно быть ника­
кой преграды. Литература должна питаться всеми притоками
речи своего народа. Всякая форма народной речи может быть
принята в нее, но с толком, с художественным тактом и, главное,
не без нужды. Литературе принадлежит в языке все, за исклю­
чением лишь того, что раз навсегда исключено из нее. Откуда
же такое исключение? В силу чего какое-либо слово должно
считаться исключенным из литературного употребления? В си­
лу другого слова, по значению с ним совершенно тождествен­
ного. Того нельзя принять, место чего уже занято. Слова суводь,
заводь, днище и т. п. могут быть употреблены где угодно, если
означают определенные понятия, и, употребленные с знанием
дела, они украсят вашу речь своею выразительностию, служа
к точнейшему, ближайшему, живейшему означению предмета.
Но напрасно будет толкаться в литературу форма серчать: ме­
сто ее занято слово сердиться, как слово жисть предупрежде­
но формою жизнь. Во всяком случае, осерчать может быть еще
прилично каким-нибудь Диомиду Тидеевичу или Сергеевичу,
а уж никак не воителю ахейскому, знаменитому Тидиду, воспе­
тому Гомером. Правда, есть различные формы одного и того же
речения, одинаково допущенные в образованный язык; но все­
гда с каждою из таких форм соединяется какое-либо особое
значение. Так, например, слова ровный w. равный, будучи двумя
различными формами одного и того же слова, цриняли в упот­
реблении различные значения и занимают каждое свое место,
не вытесняя друг друга.
После этой оговорки обратимся прямо к главному возра­
жению, которое может быть нам сделано. Выше указали мы не­
лепость, какая бы могла произойти, если б мы при переводе
с иностранного языка стали употреблять формы речи исклю­
чительно простонародные или исключительно свойственные
какому-нибудь сословию или общественному положению в на­
шем быту. Чтоб подобная нелепость бросилась резче в глаза,
мы предположим, что переводим с французского языка какое238


Н есколько слов о попы тках переводить Гомера

нибудь чисто литературное произведение. Нам возразят, что мы
сбились с дороги, что дело идет не о переводе литературных
произведений, но о произведении по преимуществу народном,
как гомерический эпос. Песни Гомера возникли не в искусст­
венной литературе, но на вольном просторе народной жизни;
именно совершенною безыскусственностию отличаются эти
песни, они чужды всяких предуставленных правил, и перево­
дить их на книжный язык значило бы придавать им несвой­
ственный характер: только язык природный, также безыскус­
ственный и не знающий книжных правил, может служить для
этой цели. Переводя поэтическое произведение на наш язык,
мы должны преимущественно стараться о том, чтобы оно про­
изводило на читателя такое же впечатление в переводе, какое
производит в подлиннике; требуется, чтобы, например, «Или­
ада» представлялась русскому приблизительно с таким же
характером, как она должна была представляться древнему
греку. Древний грек слышал в ней простое, безыскусственное
слово —слово чисто народное; следовательно, и нам, на языке
русском, должно слышаться в них народное слово.
Но уже выше было замечено, что одна народность не может
заменить другую, и мы никак не избегнем нелепости, если
вздумаем в русском переводе подражать народному эффекту,
какой будто бы производили гомерические песни на древнего
грека. С целию показать, что может произойти из подобного
стремления, возьмем прежде всего следующий пример. В ко­
медиях Аристофана, писанных на аттическом наречии, спар­
танцы, являясь на сцену, говорят своим местным наречием; без
сомнения, это должно было производить особый эффект на
афинской сцене; но что бы вышло, если бы мы, передавая Ари­
стофана, вздумали произвести соответственный эффект на рус­
скую публику, употребив для этой цели какое-нибудь местное
русское наречие, например костромское или, еще разительнее,
малороссийское? Один из новейших немецких переводчиков
Аристофана действительно прибег к подобному средству и пе­
ревел речь спартанцев одним из областных наречий Германии.
Не нужно доказывать, как должна быть неудачна эта попытка.
И однако, скажем мы, попытка подражать в переводе эффек­
ту местных наречий далеко не так нелепа, как мысль переда­
вать Гомера простонародным русским языком. Там по крайней
мере есть какое-нибудь основание, находящееся в самом под­
линнике; на афинскую публику действительно должен был про­
изводить особое впечатление язык спартанцев на сцене, и хотя
239


Той 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

малоросс вовсе не спартанец, а мы не афиняне, однако попыт­
ка наша передать эффект спартанского наречия эффектом ма­
лороссийского, при всей нелепости результата, вытекала бы из
основания верного; мы испортили бы эффект подлинника, пе­
редав этот эффект дурно; во втором же случае мы навязали бы
подлиннику то, чего в нем вовсе нет, мы показали бы, что вовсе
не поняли подлинника, и старались бы передать эффект, нами
самими выдуманный, нами налганный, на подлинник.
Совершенно справедливо, что гомерические песни возник­
ли не в литературе, но они возникли в такое время, когда не
было никакой литературы; правда, что в этих песнях вырази­
лась греческая народность, но народность в такую эпоху своего
существования, когда она не являлась противоположностию
какому-нибудь другому элементу, народность в своем общем
смысле. Песни эти, конечно, не были литературным произве­
дением, но они не были также произведением нелитератур­
ным; различие литературного и нелитературного их не касает­
ся. Не говоря уже о том, что по своему внутреннему характеру
они в своей народности представляют явление всеобщее и все­
мирное и принадлежат целому человечеству, так что каждый
особый народ может видеть в них как бы свое достояние, как
бы момент жизни человечества, всем равно принадлежащий;
не говоря уже об этом качестве гомерического эпоса, мы обра­
тим внимание лишь на то, что никогда не мог он в подлиннике
производить впечатление исключительно народного и еще ме­
нее простонародного слова. Исключительно народное есть отъ­
явленная противуположность общечеловеческому, и простона­
родное возможно только по отношению к системе высшего
образования. У нас есть простонародный язык потому, что есть
язык литературный. Во времена же гомерические не могло
быть таких исключений и различий. Эпос есть источник всей
древней греческой поэзии и литературы: к нему древние геллены возводили все свое образование; с него в лучшее время их
образования начиналось воспитание юношей; в нем сходились
все ветви греческой народности, часто во всем прочем так раз­
нохарактерные и так враждебные между собою. Самые наре­
чия, на которые распадался гелленский язык, соприсутствова­
ли слитно в гомерическом слове: за ним осталось значение
языка эпического, который возвышался над всеми племенны­
ми наречиями.
Что такое речь простонародная? Смешивать простонарод­
ность с народностью —большая ошибка. Простонародность
240


Н есколько слов о попы тках переводить Гомера

есть отсед, residuum** народности; она возникает с осложне­
нием общественного быта и есть как бы оборотная сторона об­
разования и развития. Кто же решится сказать, чтоб в гомери­
ческие времена существовала в обществе простонародность
и находила себе выражение в языке? Если же в самом гомери­
ческом быте не могло быть элемента простонародности, если
ничто там в отношении друг к другу не могло казаться просто­
народным, то почему же весь этот быт с своим языком будет
казаться таким для постороннего наблюдателя? Должен ли
предмет казаться кому-нибудь таким, каким он не есть сам в
себе?
Еще несколько слов о простонародном языке. По мере раз­
вития образования внутренний инстинкт, закон народного
слова переселяется в язык литературный. Силы народа идут
на те созидания, к которым призывает его история; народность
выражается в исторической деятельности, в проявлениях су­
щественных и важных для целого мира, для человечества. Ве­
ликие цели знания, искусства и жизни, овладевая деятельнос­
тью народа, овладевают мало-помалу, по мере своей зрелости,
тайною его слова. Народность восходит на степень цивилиза­
ции, и все, упорно коснеющее за чертою образования, превра­
щается в так называемую простонародность. Напрасно припи­
сывают простонародной речи в этом смысле признак живости,
которая будто бы, при всей грубости этой речи, составляет ее
отличие от книжного слова; напротив, простонародная безгра­
мотная речь внутренно мертва; она плетется и вяжется без
творческой силы, без производительного инстинкта и даже без
смысла. Все то в народе, что отказалось войти в его цивилиза­
цию, тем самым лишилось силы и очарования жизни.
От общих замечаний перейдем к некоторым частностям.
Недавно случилось мне неподалеку от Москвы, в деревне слы­
шать слово, которое получило полное право гражданства в ме­
стной молве многих околодков. Известно, что из московского
Воспитательного дома раздаются поступающие в него безрод­
ные дети на воспитание по деревням. Как же, думаете вы, зо­
вутся там эти дети? Вам прежде всего придут на ум слова: вос­
питанник, питомец. Нет, — шпитенок и шпитомец\ Чувствуете
ли вы всю нелепость этих незаконных речений, чувствуете ли,
что они возникли invita Minerva**, при заглохшем инстинкте
* уцелевшее, остаток {лат.).
* наперекор Минерве; без поэтического побуждения {лат.).

241


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

языка? Как бы хорошо было употребить их при случае в «Или­
аде»!
Наверное, случалось вам слышать между мастеровыми вы­
ражение вожжаться, например в такой фразе: мы целой день
провожжались за работой? Я слыхал это слово не только от
мастеровых, но и от людей, носящих фрак, хорошо говорящих
по-французски. Очевидно, что в основе этого дикого выраже­
ния находится глагол возиться. Провожжаться здесь не может
означать ничего иного, как провозиться. Каким же сцеплением
представлений зашли сюда вожжи? Очевидно, что им тут не­
чего делать и что живая производительность языка не могла
бы породить такой неорганической формы.
Сознайтесь, что вам самим случалось иногда употреблять
выражение расчесать в смысле разбить, например в фразах,
подобных следующей: неприятеля расчесали. Очевидно, что
расчесать в этом смысле не может иметь ничего общего с изве­
стным значением глагола чесать, и действительно, это не что
иное, как искажение слова тесать (польск. çiasaC), и нелепое
расчесали значит растесали.
Употребляя слово простонародное в таком же смысле, в ка­
ком оно обыкновенно употребляется, мы, однако, не хотим да­
вать ему тот самый смысл, на который оно указывает своим
составом, не хотим искать простонародное слово как слово, от­
ставшее от жизни, в том классе, какой преимущественно назы­
вается простым народом. Крестьянин, оставаясь в завещанных
формах как жизни, так и языка, является в выражении обыч­
ных ему понятий с типом народности в положительном значе­
нии, и в речи его, часто блещущей самородками чистого золо­
та, есть чему поучиться. Но там, где он выходит из обычной
сферы, при малейшей перемене в понятиях или когда зашеве­
лится личная мысль, гений языка оставляет его.
Впрочем, мы отдалились от нашего предмета. Поспешим воз­
вратиться к нему или, лучше окончить наши замечания об нем.
Всего сказанного, кажется, слишком достаточно для обли­
чения всей нелепости переводить Гомера на простонародный
русский язык. Но теперь могут спросить нас, как же следует
переводить «Илиаду» и «Одиссею», какому способу должно
отдать преимущество?
На это можно очень просто отвечать в подражание извест­
ному изречению, что всякий способ хорош, кроме дурного.
Правда, Гнедичев перевод «Илиады» часто слишком тяжел
и не совсем удовлетворителен; но этому переводу нельзя отка­
242


Н есколько слов о попы тках переводить Гомера

зать во многих существенных достоинствах, и если колорит
подлинника в нем более или менее изменен, то не испорчен.
Мы не совсем согласны с теми, которые ставят Гнедичу в глав­
ную вину славянскую примесь в языке его перевода «Илиа­
ды». Искусно употребленные славянисмы не могли бы повре­
дить делу, и иногда, даже нередко, они производят у Гнедича
весьма счастливый эффект. Гомерические песни должны были
во многом иметь для грека образованной эпохи характер арха­
ический, старинный, отчасти именно такой, какой имеет для
нас язык славянский. Эпический язык, в самой простоте своей,
был у греков запечатлен значением священного, как у нас сла­
вянский, хотя, конечно, не в одинаковой степени и силе, и очень
отличался не только от обыкновенной живой речи, но даже
и от литературного языка, как он установился в позднейшее
время. Нам даже кажется, что русский переводчик Гомера по­
ступил бы весьма нерасчетливо, если б не воспользовался бо­
гатою сокровищницей славянского языка и не черпал бы из
него характеристических красот.
Еще более может послужить для этой цели изучение старин­
ных, собственно русских, светских памятников нашей пись­
менности, грамот, летописей, юридических актов. Нам кажется,
что этот источник народного слова гораздо важнее и плодо­
творнее, нежели песни, в которых весьма часто оказывается
простонародный элемент, или, по крайней мере, элемент исклю­
чительной народности, не годящейся для выражения общего
содержания или для передачи произведения иной народности.
Но переводчик-художник, желающий открыть себе все источ­
ники живого слова для воссоздания гомерического эпоса на
русском языке, будет, и с большой пользою, прислушиваться
к народной речи и изучать все, в чем выразился гений языка.
Истинно живое слово, где бы ни было слышно, в каком бы окру­
жении ни являлось, будет тотчас усвоено художником, —и хотя
б ни разу еще не было оно употреблено в литературной речи,
место ему в ней готово.
Действительно, для перевода гомерического эпоса нужно
свежее, оживленное и сильное слово. Но это не значит, что ему
следует быть простонародным. Требование это состоит в том,
чтобы за дело взялся истинный художник, способный в одно
и то же время проникнуть в дух подлинника и творчески вос­
произвести его на своем языке.


T. H. ГРАНОВСКИЙ

Москва, 5 октября
осковский университет, наука, общество понесли горест­
ную, невознаградимую утрату в лице ординарного про­
М
фессора и декана Тимофея Николаевича Грановского. Он
скончался на 43-м году от рождения, во вторник 4 октября
в 10 часов утра после кратковременно, неожиданно развившей­
ся болезни. Еще накануне чувствовал он себя лучше, был весел,
беседовал с друзьями, которые уже радовались его выздоров­
лению, и вот в следующий день многие спешившие навестить
его застали вместо дорогого хозяина только труп его. Тем тяжеле этот удар, чем он неожиданнее.
Кто знал покойного —и кто же здесь не знал его? —тот
поймет всю силу этой потери, всю глубину нашей скорби.
Смерть похитила его в цвете сил, посреди поприща, на кото­
ром он так прекрасно, так благотворно, так славно действовал!
Он унес с собою столько сокровищ, это обаяние избранной
природы, эту ясность и юность духа, эту чистоту убеждений, эту
возвышенность помыслов, этот дар возбуждения, эту чарую­
щую прелесть слова!.. В многочисленных слушателях Тимофея
Николаевича, рассеянных во всей России, скорбно отзовется
эта весть. Все они хранят в себе прекрасный образ своего на­
ставника и высокую поэзию его уроков. Московское общество
стекалось на публичные его лекции, и помнит эти минуты ум­
ственных наслаждений, помнит это лице, столь выразительное,
запечатленное думою, и этот тихий, глубокий, проникавший
в душу голос, и эту речь, столь оживленную, столь изящную. Он
был создан для своей науки. Его обширная, изумительная па­
мять сохраняла все подробности событий; он владел необык­
новенным даром воссоздавать их для созерцания; мысль его
всегда была согрета нравственным убеждением, которое и со­
общало такую прелесть его слову. Чудные образы вставали пе­
ред слушателями из исторических могил с своими заветными
думами, с своею скорбию, с своим торжеством. Нередко дватри магические слова вызывали великую историческую тень
и оживляли далекую эпоху. Как историк, он в созерцании че­
244


T. H. Грановский

ловеческих дел преимущественно одушевлялся идеалами нрав­
ственной красоты и видел в своей науке могущественное сред­
ство для воспитания нравственного чувства. Он был исполнен
любви; мысль его была рыцарски великодушна. Строго отде­
ляя добро от зла в человеческих действиях, он не отказывал
в своем участии погрешавшим. В каждом явлении он умел на­
ходить положительную сторону, и, сочувствуя торжеству побе­
ды, но не присоединялся к восклицавшим: Vae victis! *, но с сим­
патическою грустию, с чувством примирения и любви подавал
руку побежденным; исторические катастрофы не помрачали
в его глазах нравственного достоинства побуждений и дейст­
вий.
Таков он был и в жизни, среди близких и друзей. Он обла­
дал удивительною силою притяжения. Его всегда ровный, все­
гда ясный и общительный характер действовал освежительно
на всех, приближавшихся к нему. Его уважали люди всех мне­
ний, и трудно сказать, как много потеряли в нем его товарищи,
его слушатели и все юное поколение, черпавшее в его уроках,
в его беседах так много прекрасных и живительных возбужде­
ний. К сожалению, он писал мало, и все написанное им, как ни
драгоценно, не может дать и малейшего понятия о том богат­
стве, которое заключалось в его природе и которое расточал он
в окружавшей среде.
Дом, где жил покойный, с утра до ночи наполняется прибы­
вающими отдать ему последний долг. В среду прибыл на пани­
хиду, несмотря на не совсем восстановившееся здоровье свое,
г. попечитель Московского учебного округа, генерал-адъютант
Владимир Иванович Назимов, умевший ценить высокие каче­
ства покойного. Родные, друзья, товарищи и слушатели покой­
ного постоянно окружают его гроб.
В четверг, 6-го числа, в 5 часов пополудни назначен вынос
тела из дома Фролова в приходе Харитония в Огородниках,
где жил покойный, в Университетскую церковь, где и будет
происходить отпевание в пятницу. Тело будет предано земле на
Пятницком кладбище.
Да покоится же с миром искренне оплаканный прах твой,
возлюбленный товарищ! Ты жил недаром и переселился в луч­
ший мир, совершив земной подвиг свой честно и верно.

Горе побежденным! {латп.)


ПУШКИН
Сочинения Пушкина, издание П . В . Анненкова,
СПб., 1855. 6 томов

акова бы ни была сама по себе наша литература, скудна ли
или богата, она, слава Богу, перестала уже быть несущ ественнЫхМ и бледны м отраж ением чуж еземны х явлений, глу­
хим отзвуком случайно долетавш их голосов, отдаленным и и з­
редка бессмысленным последствием неусвоенных начал: в ней
чувствуется присутствие собственной жизни, чувствуется внут­
ренняя связь в ее явлениях; возникаю т направления по закону
этой внутренней связи; есть свои образцы, свои господствую ­
щие начала, обозначается своя система; словом, общ ественное
сознание у нас, — ибо литература есть относительно общ ества
то же самое, что сознание в отдельном человеке, — представля­
ет собою хотя еще весьма юное, мож ет быть, еще весьма сла­
бое, но уже ж ивое развитие, уже слож ивш ийся организм.

К

Начала, господствующие над развитием нашей литературы,
справедливо обозначаются именами тех из ее деятелей, кото­
рые вносили в нее новые направления, сообщали ей новое дви­
жение и потому имели особенное влияние на умы, на сознание
и, следовательно, на жизнь, потому что человеческая жизнь
нераздельна с сознанием. К этим многозначительным именам
в нашей литературе принадлежат имена Пушкина и Гоголя.
Новые издания их сочинений оживили воспоминание о них,
а из прошедшего, хотя и очень близкого, но все же прошедше­
го, ввели их снова в среду настоящего, снова раздалось их зна­
комое слово, снова испытываем мы их действие и оцениваем
их значение.
О Пушкине много суждений было высказано прежде, много
говорено и теперь по поводу издания его сочинений. Ему по­
счастливилось еще и в том отношении, что он нашел для своих
сочинений столько же добросовестного и тщательного, сколь­
ко и даровитого издателя, который положил на свой труд много
сил, внес в него много ума, проницательности и вкуса. Биогра­
фические материалы, собранные г. Анненковым, и примечания
его к сочинениям Пушкина много способствуют к уяснению
его деятельности и значения.
246


Пушкин
При оценке П уш кина всегда возникали в нашей литературе
эстетические толки. М ного этими толкам и было уяснено, м но­
гое также было запутано; а потому мы считаем себя некоторым
образом вправе коснуться вопросов эстетики и вы сказать не­
сколько общих мыслей, прежде чем приступим к ближ айш ей
характеристике нашего поэта. По нашему мнению, п онятия об
искусстве требую т у нас некоторого пересмотра, и мы попы та­
емся в кратком очерке коснуться главных пунктов.

I
Стремление к самостоятельности, замечаемое в нашей л и ­
тературе, равно как и в нашем обществе, есть явление, бесспор­
но, очень утеш ительное. М ы начинаем мы слить, не озираясь
робко по сторонам, не перебирая береж но и бессмы сленно по­
следков чужой мысли, не повторяя с подобострастием ф раз
и слов без ясного сознания того, что ими выражается; дей стви ­
тельно, пора уже нам говорить и действовать на свой собствен­
ный счет, из собственного капитала.
Итак, мы радуемся этой потребности доходить до всего сво­
им умом. Без этого условия ничто не может пойти впрок, но
все же это только отрицательное условие. Наш приятель, судья
Тяпкин-Л япкин, такж е доходит собственным умом до своих
глубокомысленных теорий о происхож дении вещей. О днако
никому из нас не было бы лестно сопутствовать этому м ы сли ­
телю, и да будет почтенны й образ его полезным предостереж е­
нием для многих.
Нередко случается нам слышать и читать реш ительные п ри ­
говоры о целых системах человеческого разум ения, над кото­
рыми работали великие умы в течение веков и которые самыми
погрешностями своими были плодотворны. М ожно не знать
их и идти своей тропинкой, добы вая понемногу собственным
трудом хотя бы даж е то, что уже давны м-давно добыто: само­
стоятельность труда сообщ ит и малому, неважному, давно и з­
вестному результату новую свеж есть и даж е важность. П он я­
тие, которое добываем мы сами из первых материалов, будет
всегда содерж ать в себе нечто новое. О собенность материалов,
из которых понятие выработано, будет более или менее ощ ути­
тельна в нем и придаст ему силу и значительность. Только та­
кое понятие может быть легко и плодотворно употребляемо
нами в наш их суж дениях; только такое понятие окаж ется ис­
тинною силою, которою упрочивается наше господство над и з­

247


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

вестным кругом предметов. Общие теории и системы мышле­
ния, составляющие богатство и силу человеческого разума, до­
бывались при таких условиях и при таких же только условиях
могут быть поняты и усвоены. Итак, кроме доброго слова, ниче­
го нельзя было бы сказать о стремлении добывать собственным
трудом свои понятия и мыслить своим умом. Основательна бы­
ла бы и соединенная с таким положительным стремлением по­
лемика против схоластического бесплодия, против готовых
формул и общих мест. Но необходимо требуется, чтобы эта по­
лемика не была слепою, чтобы критик знал, о чем говорить,
и направлял свои удары куда следует, чтобы он не бросал камней
в небо, по крайней мере, из опасения попасть ими в свою голову.
Так, например, из разных критических уголков раздаются
весьма часто укоры против теории и философии. «Нам надое­
ли, — кричат эти господа, — мертвые определения! Долой все
эти формулы, все эти умозрительные идеи, все эти отвлечен­
ные определения! Пора теорий миновала безвозвратно». И за­
тем начинают сами созидать свои теории, творить свою фило­
софию, которая, конечно, не имеет ничего общего ни с какими
идеями, ни с каким умозрением.
Мы не хотим называть имен и готовы с полным беспристра­
стием отдать должную справедливость тем из наших критиков,
в которых нельзя не заметить несомненных признаков дарова­
ния. Мы готовы сочувствовать им во многом добром, готовы
сочувствовать даже в основе тех побуждений, которые при не­
осмотрительности завлекают их в промахи и крайности. Они
правы, вооружаясь против отвлеченных формул; но, к сожале­
нию, забывают только, что в этих мертвых формулах никто,
кроме их самих, не виноват, что предмет их справедливого не­
удовольствия — недостаток их же собственной мысли. Мы по­
здравляем их с прекрасным свойством живых и бодрых натур,
в которых возбуждается нетерпеливая и страстная реакция
против всего мертвого, против всякого застоя и всякой коснос­
ти. Но мы желали бы, чтобы с этой реакцией соединялось со­
знание, в чем и отчего зло.
Увы! то явление в нашей литературе, которым вызвано у нас
вышесказанное замечание, есть только один из самых мелких
и неважных случаев явления всеобщего, непрерывно и в ко­
лоссальных размерах происходящего в истории человеческого
разумения. Параллельно с ходом какого-либо великого дела
возникают в умах представления о нем, нередко противополож­
ные существу того, что ими знаменуется. Раскрываясь в живом
248


Пушкин

сознании, они сами приобретают действительность, образуют
свою историю, независимую от хода самого дела. С течением
времени господствующие представления начинают колебать­
ся, возникает противодействие; против явлений сознания
употребляются все орудия сознания: и разъедающий анализ,
и сила насмешки, и страсть гнева. Идолы падают, и люди дума­
ют, что с ними падает дело. Но часто бывает так, что самое дело,
овладевая все более и более умами, независимо от тех представ­
лений, которые заслоняли его, возбуждает против них реакцию:
оно-то под другими именами и под другими представлениями
вооружает умы против несоответственных о себе представле­
ний и заставляет служить себе своих противников, которые
иногда бывают вернее ему и ближе к нему, чем его защитники.
Но возвратимся к нашему вопросу. В нашей критике по по­
воду Пушкина часто слышалось возражение против будто бы
ошибочной теории, которая учит, что искусство должно иметь
свою цель в самом себе. Это положение в своей отвлеченности
и отрывочности может быть всячески понимаемо. Мы слышим
слова, и первые, какие случились в уме нашем, понятия являют­
ся на зов; выходит смысл, которого мы сами бываем единствен­
ными виновниками, смысл смутный, сбивчивый и близкий
к бессмыслице. Из уважения к авторитету теории мы благогове­
ем перед собственною бессмыслицею, потом начинаем тяготить­
ся ею, наконец, чувствуем пресыщение, вспыхиваем гневом,
сбрасываем с себя иго и потом как любопытные насмешливо
отзываемся о системах, к которым будто бы прежде принадле­
жали, но от которых счастливо наконец отделались. Мы точно
двинулись вперед, потому что вышли из ложного положения,
но не относительно самого дела, от которого не могли уйти, по­
тому что никогда к нему не подходили. Отрывочные, на лету
схваченные фразы, возбуждавшие в нашем уме смутные и бес­
плодные движения — вот вся наша философия. Порадуемся,
что от ней освободились, но будем видеть не более, как наш же
собственный, хотя и невольный, грех, и с тем вместе освобож­
денною и здоровою мыслию почтим истинное разумение и бу­
дем стараться приблизиться к нему, начиная мыслить собствен­
ным умом.
Искусство должно иметь свою внутреннюю цель, как имеет
ее все на свете. Это общий закон всякой организации, всякого
самостоятельного существования, всякой деятельности, услов­
ленной природою человеческою. Говорите, что хотите, но не
отнимайте у искусства его права на существование, sa raison
249


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

d'être. Неужели в самом деле эта богатая и великая сфера чело­
веческой деятельности, сфера, в которой проявлено столько
сил и гения, неужели она лишена своего внутреннего закона,
неужели ей не дано начала самоуправления, самобытности и не­
зависимости? Неужели явления в этой области возникают
только по посторонним поводам и требованиям? Итак, неза­
чем говорить нам об искусстве; есть только случайно возника­
ющие там и сям различные явления, которым даем мы по неко­
торым общим признакам общее название произведений
искусств. Одни из этих произведений вызываются нуждой,
другие — праздным досугом, и вот для бедного поэта, чтобы не
попасть в скоморохи, не остается иного убежища, как посту­
пить в служители благочиния.
О, старый мыслитель Италии, не это ли твои corsi ricorsi? *
Неужели мы возвратились к тем же воззрениям, от которых
почитали себя совершенно освобожденными? Как доблестно
и с какой энергией бились мы против этих обветшалых воззре­
ний, возникших в те времена, когда искусство не имело для
мысли никакого существенного интереса! И вот опять, с дру­
гой стороны приходим мы сами к тому же! От тех романтиче­
ских бредней о значении художника, которые еще не очень
давно стояли таким туманом в нашей литературе, от всех этих
красноречивых и горячих толков о художественности, толков,
которые проводили столь резкую границу между так назван­
ными произведениями беллетристики, не имеющими самосто­
ятельного значения, и произведениями художественными, пред
которыми благоговейно преклонялись колена, от всего этого
осталось в наших критиках лишь чувство пресыщения, и они
готовы теперь ставить художнику в вину художественность
его произведений. Пушкин подвергся укору за то, что оставал­
ся верен целям искусства. Его восхваляют как художника, но
укоряют за то, что он был исключительно художником.
Пушкин, говорят критики, был в нашей литературе худож­
ником по преимуществу; он первый внес в нее истинное нача­
ло поэзии; но зато он и был только художником, только по­
этом. Повинуясь влечению своей природы, он подчинил себя
вполне этой теории, предписывающей искусству не знать иной
цели, кроме искусства. Ему бы только уловить красоту явле­
ния, только начертить изящный образ, только передать ощу­
щение в живой прелести стиха. Он был эхо, которое отзывает­
* Букв.: вперед — назад, приливы — отливы (ит.).

250


Пушкин
ся на все безразлично и бесстрастно: так он и понимал свое на­
значение как поэта. Он сам вы сказал свою теорию искусства
в знаменитом стихотворении своем «Чернь». С презрением
и негодованием отталкивает поэт эту, как он выраж ается, «ту­
пую чернь», этот «непосвящ енны й и бессмы сленны й народ»,
который собрался просить у него слова поучения. В стихотво­
рении П уш кина последнее слово осталось, конечно, за поэтом.
Но критики становятся на противную сторону и, разумеется,
удерживаю т за собою последнее слово, повторяя и разбирая то,
что высказано в стихотворении от лиц а черни.
Читатели, мож ет быть, не посетуют на нас, если мы начнем
несколько издалека, чтобы по возмож ности уяснить спорное
дело.
Пуш кин не был теоретиком. Но действительно, с течением
времени его худож ественная деятельность достигла до самосо­
знания, которое вы разилось в нескольких прекрасных стихо­
творениях. Эти стихотворения, при всей свободе своей формы,
при всем отсутствии догматического характера, заключают в се­
бе намеки на теорию искусства, которую легко извлечь из них.
Бывало, говорилось у нас, что деятельность худож ника
соверш ается бессознательно. О б этом вопросе такж е велись
в нашей ж урналистике горячие толки, которые, как кажется,
кончились таким же чувством пресы щ ения, как и прочие эсте­
тические толки у нас. В самом деле, при дальнейш ей опытности,
при большей зрелости понятий трудно было оставаться в наив­
ной уверенности, что худож ник в минуту вдохновения обм и­
рает, как п иф и я или как ясновидящ ий в магнетическом усы п­
лении, и что устами его вещ ает посетивш ая его чуж дая сила.
Мы весьма основательно убедились, что такое понятие о вдох­
новении худож ника соверш енно нелепо, что состояние творче­
ства есть состояние здравого и трезвого духа, что художник,
как и мы слитель, сохраняет в минуту деятельности всю свою
умственную свободу и что даже, напротив, такая минута есть
в человеке состояние высшей внутренней ясности. Теперь, ка­
жется, мы уже не признаем никакой особенности в состоянии
умственного творчества, и самое слово «творчество» употреб­
ляем только по навыку, не придавая ему никакого особенного
значения, а учение о бессознательности творчества относим
к пустому хламу наших прежних романтических бредней. Но
и здесь мы ош ибаемся, и здесь повторяется выш еуказанное на­
ми явление. Сами сочинив нелепую бессознательность в искус­

251


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

стве, мы потом слагаем всю вину на философские теории, ко­
торые никогда этому не учили.
Поэзия есть прежде всего одна из форм нашего сознания.
Это особого рода мышление; это умственная деятельность. Но
чем могущественнее овладевает нашею душою какая-либо
мысль, чем с большею энергией предаемся мы какому-либо
делу, тем менее остается в нас места и сил для всякой другой
мысли, для всякой посторонней деятельности. Если бы с раз­
витием одного дела современно происходило в нас другое
дело, то ни одно не могло бы происходить с тою силою, свобо­
дою и правильностию, какие требуются для полного успеха.
Одно возмущало бы и ослабляло бы течение другого, и мы бы
несчастным образом двоились между ними. Это общий закон,
который находит себе только частное приложение относитель­
но художественного творчества. Развивая мысленно ряд пред­
ставлений, поглощающих все наше внимание, мы не можем
в то же время развивать другие ряды, не отнимая жизни и силы
у первого. Возникший в нас замысел дает нашему уму и всей
нашей внутренней организации соответственное настроение;
смотря по глубине и силе замысла, весь внутренний мир, все
хранящееся в нашей душе разнообразие мыслей, представле­
ний, чувствований располагается так, чтобы входить в систему
начавшегося развития и занимать в ней определенное назначе­
ние. Когда Шекспир создавал своего Отелло и развивал в своем
воображении сцены его безумной ревности, это чувство, более
или менее знакомое сердцу поэта, поднималось тогда в душе
его не как собственная страсть, но как свободное представле­
ние, со всеми особенностями своей природы и своего проявле­
ния, и вселялось в страшного мавра и оживляло его мрачный
образ; оно не могло бы тогда развиться как собственная страсть,
а если бы возник к тому повод, то создание поэта по необходи­
мости должно было бы прерваться. Не только подобные посто­
ронние возбуждения со стороны действительности могут вре­
дить внутреннему делу, но также и всякое другое внутреннее
дело, а равно и новый акт сознания, который следил бы за пер­
вым. Вдохновение творчества не только не чуждо сознания, но
есть, напротив, самое усиленное его состояние. Человек в этом
состоянии весь становится созерцанием, внутренним зрением
и слухом. Но чем сильнее такое состояние, тем менее бывает
возможным современно с ним другое подобное состояние. Мы
не можем сосредоточить наши понятия для того, чтобы наблю­
дать за сильною внутреннею работою в самый момент ее раз­
252


Пушкин

вития, не можем не потому только, что нам недостало бы мате­
риальных сил, но потому преимущественно, что не будет у нас
свободных нравственных сил для новой работы, не будет в на­
шем распоряжении тех умственных способов, тех понятий, ко­
торые были бы для нее необходимы, но которые заняты более
или менее близким отношением к начавшемуся делу. Они не
могут вступить в те сочетания, которые требовались бы для
нового дела, не нарушая целого настроения нашей души. Отда­
вать себе отчет в общих законах своей деятельности требует
особой деятельности, нового плана, нового настроения и свое­
го времени.
Итак, вот она, эта пресловутая бессознательность художни­
ка! Это не бессознательность, а цельность сознания, и нисколь­
ко не составляет исключительной принадлежности искусства
в теснейшем значении этого слова. Это общее условие всякого
рода деятельности, которая творчески совершается в челове­
ческом духе, и творчество в этом смысле нимало не есть при­
надлежность людей, слагающих стихи, сочиняющих повести
или драмы или занимающихся живописью; оно равно относит­
ся и к ученому, к инженеру и даже к математику, которого, бы­
вало, ставили во враждебные отношения к поэту.
Но внутренние состояния наши проходят и хранятся в па­
мяти. То, что было невозможно при настоящем развитии, ста­
новится возможным относительно прошедшего. Ряд подобных
состояний, как состояний прошедших, является нам простым
воспоминанием, простыми представлениями, и мы образуем
из них те общие представления, в которых сосредоточивается
для нас их значение, их сущность, их понятие.
Перейдем теперь к тому, как наш поэт разумеет значение
своей деятельности.
В одном из позднейших своих стихотворений (1831 года)
Пушкин сравнил поэта с отголоском:
Ревет ли зверь в лесу глухом,
Трубит ли рог, гремит ли гром,
Поет ли дева за холмом —
На всякий звук
Свой отклик в воздухе пустом
Родишь ты вдруг.

Ты внемлешь грохоту' громов,
И гласу бури и валов,
И крику сельских пастухов —
И шлешь ответ;

253


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
Тебе ж нет отзыва... Таков
И ты, поэт!

Без сомнения, Пушкин не имел в виду выразить этими сти­
хами полное значение поэта. Оно, как видно, родилось у него
мгновенно и навеяно мимолетным настроением. аМ ожст быть,
хотелось ему только выразить под общим представлением по­
эта случайное чувство личного одиночества и недовольства.
Действительно, эта безотзывность на голос поэта, эта исключи­
тельность его положения в мире как существа, которое, откли­
каясь на все, остается само без отзыва, все это было бы чертою
слишком хитрою и искусственною в общей характеристике по­
эта. Вообще эта аналогия с отголоском не очень богата и не­
много хромает; но тем не менее она намекает на весьма харак­
теристическое, хотя вовсе не исключительное значение поэта.
Существенный смысл сравнения, по нашему мнению, за­
ключается в призвании поэта постигать и воспроизводить все
явления жизни. 1Мы удержим только этот общий смысл и по­
смотрим, что в нем содержится.
Обыкновенно во главу поэзии полагается красота, как целию знания поставляется истина. Но это также принадлежит
к числу грубо понятых формул. Прекрасное, конечно, входит
как существенная черта в характеристику искусства, но в осно­
вание его должны мы положить то же, что и в основание позна­
ющей мысли, — истину. Истина есть первая и необходимая ос­
нова всякой поэзии; истина есть также внутренняя цель ее, как
и цель знания; она-то дает искусству значение существенное,
великое; благодаря ей-то искусство есть нечто необходимое
в общей экономии человеческого духа. Наконец, скажем более,
скажем решительно, поэзия в сущности есть то же самое, что
и познающее мышление, то же, что знание, то же, что филосо­
фия, и разнится от них только предметами и способами пости­
жения.
Как ни странным покажется такое сближениелгоэзии со зна­
нием, поэзии, которая по обыкновенным понятиям считается
совершенною противоположностию строгой мысли, обрекшей
себя на служение истине, но мы твердо стоим на своем поло­
жении. Поэзии отводят область воображения и фантазий, зна­
нию —область разума: все это большею частию только слова,
произносимые без мысли.
Но, возразят нам многие с удивлением, поэзия есть вымы­
сел; в поэтических произведениях изображаются вымышлен­
254


Пушкин

ные лица и события, и даже в исторических романах гораздо
более выдумки, чем правды. Какое же тут знание, какая истина?
Однако ж кто не говорит об истине и правде как главных
достоинствах поэтического вымысла? кто не требует от поэта
знания человеческого сердца? кто не отличает пустых выду­
мок праздного воображения от возвышенных произведений
искусства, в которых черпаем мы великие идеи, богатство опы­
та, которые расширяют наш умственный горизонт и открыва­
ют перед нашим изумленным взором глубокие и сокровенные
стороны жизни?
Итак, высказанное нами положение о существенном срод­
стве поэзии и знания, о истине как ее главной цели вовсе не
должно казаться слишком странным даже во мнении тех, кому
бы оно с первого раза и показалось странным.
Поэзия, в истинном смысле, есть познающая мысль, направ­
ленная на то, что не подвластно отвлеченному мышлению. Это
бесконечное разнообразие жизни, эта неисчислимая полнота
существований, этот мир души человеческой, незримый, но
столь же действительный и столь же неистощимый в своих яв­
лениях, как и видимый мир, этот мир человеческих отношений
и сил, которые непосредственно действуют в них и управляют
ими, —все это требует постигающего понятия, все это также
должно быть предметом ясного и для всех выраженного зна­
ния, и это познание от начала века ведется в том, что мы зовем
художеством и поэзиею.
Знание в том, что мы зовем наукой, и знание в том, что мы зо­
вем поэзией, различаются между собою так: первое имеет в виду
отвлеченное, общие отношения предметов; собирая во множе­
стве частные явления, первое не обращает внимания на инди­
видуальные их отличия, сосредоточивается в них исключитель­
но лишь на понятиях родовых и высказывает общие положения,
как законы природы; последнее, напротив, направлено к тому,
что брошено первым как случайное, к тому, на что первое не
хочет и не может обратить внимания. Но и в этом отношении
противоположность между знанием в теснейшем смысле этого
слова и поэзией не есть нечто существенное и непременное.
Есть сферы познания, в которых оно сближается с поэзией. Это
именно те сферы, где мышление слагает с себя, говоря схолас­
тическим термином, дискурсивный характер и принимает харак­
тер созерцания, где оно не состоит в сочетании отвлеченных
понятий, но относится также к индивидуальному, как в исто­
рии или в возвышенных сферах философского разумения, где
255


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

мысль имеет перед собою всеобщие и потому также индивиду­
альные, единственные начала.
Мы коснулись отношения поэзии к миру нравственному,
к миру человеческому Художник есть истинный естествоиспы­
татель в этом мире. Он производит в нем самые разнообразные
наблюдения, которые не уступают в богатстве наблюдениям
науки. И здесь вновь встречаем мы сближение поэзии с наукой.
Тот же самый процесс совершается в уме мыслителя, извлека­
ющего из бездны частных фактов так называемый всеобщий
факт или закон природы, как и в художнике, когда в нем из ты­
сячи схваченных особенностей вырабатывается общий тип, ха­
рактеристический образ. Разница происходит от свойства пред­
метов, на которые направлена деятельность того и другого.
Наблюдения, производимые в мире человеческой свободы, не
могут соединяться с теми внешними приемами, с теми искус­
ственными орудиями, которые составляют предмет особого
изучения и к которым естествоиспытатель прибегает для сооб­
щения видимой точности своим выводам. Зато, с другой сторо­
ны, естествоиспытатель имеет дело с письменами, которых
смысл не ясен ему непосредственно. Явления природы предсто­
ят ему как голые, внешние факты и получают значение, говорят
уму лишь в той мере, в какой вырабатываются из них отвле­
ченные признаки или логические формулы законов природы.
Поэзия относится большею частию к таким явлениям, смысл
которых непосредственно сказывается в нашем сердце, в нашем
нравственном чувстве, в нашем самосознании; она относится
преимущественно к человеческому миру, в котором явления
сами чувствуют себя. Все внешнее в этом мире находит себе
непосредственное истолкование во внутреннем, которому слу­
жит знаком. Природа внешняя входит в ведение поэзии лишь
по своему отношению к человеческому миру; поэзия знает ее
в отражении человеческого чувства, в уподоблении явлениям
внутренним, во взаимодействии с человеческою волею, знает
ее как окружение, как сцену жизни и событий. Далее, руковод­
ствуясь чувством внутреннего, она вносит в соответственные
явления природы психические настроения. И здесь истинная
поэзия не есть пустая выдумка или реторическая фигура. Ко­
нечно, в поэзии, как и вообще в языке, уподобления служат
способом выражения и логическою ступенью в развитии поня­
тия; но в основании этой потребности сближать внутренние
явления с внешними таится глубокое чувство существенного
сродства между ними. Во всем внешнем есть свое внутреннее,
256


Пушкин

и поэтический взгляд угадывает это внутреннее по аналогии
с душою человеческою. Поэзия открывает нам вдохновенное
прозрение в глубины космической жизни, сходясь здесь снова
с философскою мыслию.
Наука, обобщая явления, группирует их по логическим от­
ношениям, извлекает их из тех бесчисленных разнообразных
связей, как существуют они в действительности; наука тщатель­
но уединяет свой факт, возводя его в понятие; индивидуаль­
ности служат для нее только веществом анализа; она сыплет
и льет их в свои реторты, добираясь только до элементов, чтобы
потом разбирать и читать посредством этой азбуки сложные
сочетания явлений. Мысль художника держится на понятиях
видовых, которым непосредственно подчинено разнообразие
индивидуальности. Вид, по терминологии греческой филосо­
фии, есть то же, что идея; оба речения в греческом языке одно­
го происхождения и употреблялись мыслителями одно вместо
другого. Мысль художника остается, таким образом, на рубеже
между отвлеченною общностью и живым явлением. Факт, со­
бытие не исчезает для него в общем законе. Он повествует,
изображает, выводит живые лица на сцену. Хотя художествен­
ная мысль также обобщает явления, также соединяется с отвле­
чением, однако художественное обобщение не разрушает ин­
дивидуальности явления, оно только возводит его в тип. Плод
художественного познания есть факт, удержанный во всей сво­
ей индивидуальности, но высвобожденный из путаницы слу­
чайностей, с которыми в действительности является для про­
стого глаза. Факт в художественном понятии сохраняет всю
свою жизненность. Художественное обобщение есть не что
иное, как уразумение всего случайного в предмете. Черты ха­
рактера, моменты действия, подробности события, выражение
душевного состояния, — все в произведении истинно художе­
ственном должно быть запечатлено внутреннею необходимос­
тью, все должно быть проникнуто своим значением, все должно
иметь свое достаточное основание, и всякая частность должна
находиться в ясном отношении к своему целому, так, чтобы все
было вместе и живою действительностью, и понятием.
Признак красоты или изящного, придаваемый искусству, от­
носится столько же к свойству художественного сознания,
сколько к его выражению, к исполнению его замысла. В художе­
ственном созерцании явления жизни достигают возвышенной
области разума и дают ему в себе место проявиться, почувство­
ваться, сказаться. Тут-то рождаются эти идеалы, исполненные
9 Зак. 3321

257


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

жизни и вместе проникнутые всеобщим, всемирным значе­
нием.
Все дело идеализации состоит лишь в том, что данное каче­
ство освобождается в уме художника от всех тех стеснений, ко­
торым подвергается оно в действительности. Разум и есть не
что иное, как возможность полного и беспрепятственного рас­
крытия всякой вещи, как она должна быть, на свободе от всех
возмущений со стороны бесчисленных развитий, соверша­
ющихся в действительности параллельно с ней. Когда в со­
знании нашем представляемое дело достигнет такой свободы
и чистоты раскрытия, тогда сознание принимает то свойство,
которое называем мы разумом.
Но довольно об этом. Часто будут представляться нам слу­
чаи подробнее и основательнее говорить как об этом, так
и о многом другом; теперь достаточно этих намеков, в которых
мы старались столько же быть краткими, сколько и ясными.
Не мешает, однако, коснуться еще одного вопроса, исклю­
чительно относящегося к поэзии как к искусству слова и очень
важного для характеристики Пушкина.
Не совсем легким может показаться применение всего нами
сказанного ко многим поэтическим произведениям, главное
достоинство которых заключается в прелести стиха и очарова­
нии слова. Не сам ли Пушкин говорит об этой «прелести сти­
хов» как одном из прав своих на благодарность потомства? Ка­
кое же соотношение имеет изящество выражения с целью,
поставляемою нами для художественной деятельности? Эти
мелкие игривые стихотворения, в которых не раскрывается
ничего определенного, — как подойдут они под то строгое по­
нятие, которому решились мы подчинить разнообразную об­
ласть искусства? Что найдем мы в подобных произведениях,
кроме красоты выражения, а между тем куда же отнесем их,
если не к поэзии?
Этим вопросом мы касаемся другой стороны художествен­
ной деятельности, стороны исполнения. Художественная мысль
вступает в борьбу с веществом, чтобы овладеть им и выразить­
ся в нем для всех и каждого. Борьба эта имеет свою историю,
и внешняя сторона художественной деятельности образует
свою сферу и приобретает свою важность. Вещество, покоряе­
мое художественным целям, требует особого изучения; оно
поддается лишь сильной руке, и то постепенно, в течение вре­
мени. Каждое торжество в этой борьбе передается от поколе­
ния к поколению и служит условием новых успехов; мало-по­
258


Пушкин

малу для каждого искусства возникает своя особая наука, своя
опытность, равно как и при каждой науке дли изложения ее со­
держания образуется особое искусство, своего рода также на­
ука. В эпоху полного развития искусства составляется кодекс
установленных правил, утвердившихся приемов и способов
техники. Это общие места, готовые фразы искусства, то же са­
мое, что и те готовые формулы речи, которыми наделяет нас
общее образование и которые употребляем мы без всякого соб­
ственного в них участия. Но в истории искусства останутся на­
всегда великими памятниками те произведения, в которых пер­
воначально одержаны гением победы над непокорною силою
вещества. Что впоследствии становится легким и незначитель­
ным, что становится общим местом, то в этих первоначальных
выражениях является высоко важным, свежим и оригиналь­
ным. Часто вся сила замечательного дарования расточалась на
эти первоначальные победы и ничего другого не завещала по­
томству, кроме выражений, означенных ею и навсегда поко­
ренных художественному сознанию.
Все сейчас сказанное имеет особое значение относительно
поэзии в теснейшем смысле этого слова. В истории нашей лите­
ратуры мы можем указать на несколько даже не стихотворений,
а стихов, справедливо замеченных критикою, как несомненные
доказательства истинно художественного дара, который ничем
столько не ознаменовал себя, как этими первыми победами,
одержанными над языком. Ломоносова мы должны были бы
признать истинным художником, если бы он не написал ниче­
го, кроме известной оды, выбранной из книги Иова, и, напри­
мер, следующих стихов в ней:
Кто море удержал брегами
И бездне положил предел,
И ей свирепыми волнами
Стремиться дале не велел?
Покрытую пучину мглою
Не Я ли сильною рукою
Открыл и разогнал туман
И с суши сдвинул океан?
Поэт есть образователь языка, и эту образовательную силу
черпает он от постижения духа и средств языка. Язык не есть
просто материал, как глыба мрамора или как краски; самый
звук не есть в нем главное, так что даже благозвучие стиха не
259


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

столько состоит собственно в звуках, сколько в особом дви­
жении, в особом сочетании речений, в особом последовании
соединенных с ними представлений и настроений. Прочтите
иностранцу самое, по-вашему, благозвучное стихотворение; по­
верьте, он не отличит его от самого неблагозвучного, которое
вы потрудитесь прочесть ему вслед за первым, кроме разве
страшной и умышленно подобранной какофонии. Нас очаровы­
вают в этом благозвучии разгаданные тайны языка. Художник
овладевает, если позволено будет так выразиться, индивиду­
альностью языка. Выскажемся несколько яснее. Каждое рече­
ние, кроме своего общего значения или понятия, которым оно
совпадает с соответственными речениями других языков, есть
нечто само по себе существующее, нечто индивидуальное, име­
ющее свою историю и хранящее в себе следы разных положе­
ний, в которых случалось ему находиться. Художественное
чувство относится к слову не просто как к понятию, но вместе
как к факту, как бы к особой оживленной сущности, запечатлен­
ной своим прошедшим, имеющей свои воспоминания и свои
притязания. Речение, которое по своему общему значению
могло бы годиться для того или другого употребления, не будет
употреблено художником, если окажется к тому препятствие
в исторической судьбе слова, в его положении, в тех мелких
и едва заметных сочетаниях, с которыми оно неминуемо явля­
ется в чутком ухе.
Истинный поэт есть великий знаток языка, хотя бы и не
учился никакой грамматике, и в поэтических произведениях
раскрываются перед нами тайны слова и ощущается тот дух,
тот строй сознания, который составляет его основу в данное
время народной жизни и образования.
Перейдем теперь к другому, весьма важному вопросу, кото­
рый возник в нашей литературе по поводу Пушкина.I

II
Мы старались показать, что самая первая и существенная
цель искусства есть истина, что поэзия может и должна быть
понимаема как знание, что красота художественных произве­
дений есть лишь особое свойство этого знания и основана на
истине. Но, спросят нас, должно ли искусство ограничиваться
одним теоретическим значением или оно должно иметь также
и практическое значение? Этот вопрос внушил самому Пуш260


Пушкин

кину известное стихотворение «Чернь», о котором привелось
нам упомянуть выше.
В этом стихотворении ясно заметно развитие темы, заметна
некоторая диалектика, возвышение тона и мысли. Чернь сна­
чала говорит следующее о поэте:
«Зачем так звучно он поет?
Напрасно ухо поражая,
К какой он цели нас ведет?
Как ветер, песнь его свободна,
Зато, как ветер, и бесплодна:
Какая польза нам от ней?»

Вопрос в этих словах касается самого существования ис­
кусства, как и вообще всего, что не имеет внешней цели, что
посвящено бескорыстному удовлетворению высших потребно­
стей человеческой природы. Поэт выражает это в резких сти­
хах:
Ты червь земли, не сын небес;
Тебе бы пользы всё — на вес
Кумир ты ценишь Бельведерский.
Ты пользы, пользы в нем не зришь.
Но мрамор сей ведь бог!., так что же?
Печной горшок тебе дороже,
Ты пищу в нем себе варишь.

Следующее затем возражение черни принимает более серь­
езный характер. Она не отрицает высших даров и призваний,
но требует, чтобы «небес избранник» употреблял свой дар во
благо ближнего, чтобы он исправлял сердца собратьев:
Гнездятся клубом в нас пороки:
Ты можешь, ближнего любя,
Давать нам смелые уроки,
А мы послушаем тебя.

Требования, по-видимому, весьма честные и законные. Но
поэт с новою силою гремит против черни. Он отрекается от воз­
лагаемой на него обязанности; он не думает, чтобы «глас лиры»
мог оживить каменеющих в разврате «рабов безумных», кото­
261


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

рые противны ему «как гробы». Негодование поэта оправды­
вается тем оттенком, который придан увещательной речи, вы­
зывающей его на подвиг исправления сердец. Чернь исчисляет
свои пороки не с тем чувством, которое жаждет исправления.
Этот заключительный стих:
А мы послушаем тебя,

показывает ясно, что шумливые требователи морали в поэзии
очень удобно могут оставаться при своих пороках и желали бы
только в воображении поиграть добродетелью. В человеке са­
мом испорченном долго еще сохраняется потребность как-ни­
будь восстановить в себе равновесие между слишком сильным
злом и слишком слабым добром. Не имея ни охоты, ни силы
бороться со злом в своем сердце и побеждать наклонности воли,
он хочет, по крайней мере, дать в своем воображении полный
простор добру. Отъявленный негодяй толкует иногда с боль­
шим чувством о чести и добродетели, и не всегда это бывает
лишь одним лицемерием. Поэт, конечно, должен отказаться от
такого служения и заключает свою речь исповедью своего ис­
тинного призвания:
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.

Исповедь красноречивая и сильная! Мы не должны, одна­
ко, привязываться в ней к каждому слову или, с другой сторо­
ны, видеть в этом лирическом движении точное выражение эс­
тетического закона. Мы согласны, что в общей исповеди поэта
выразилась невольно личность самого Пушкина, особенность
его природы и дарования. Но основной смысл этих стихов, что
бы кто ни говорил, очень верен. Да! мы не имеем*никакого пра­
ва требовать чего-либо от искусства свыше того, что высказы­
вается этими немногими словами, определяющими призвание
художника. Если вдохновение не есть пустое слово, то что же
иное может означать оно здесь, как не творческое созерцание
жизни и истины? Не есть ли это то благодатное состояние, бо­
лее или менее испытанное каждым, в которое как бы мгновенно
озаряется светом наш ум, раскрывается круг наших обычных
представлений и принимает в себя нечто новое, сильно и жи­
262


Пушкин

вотворно действующее на наше сознание? Коснется ли наша
мысль живой сущности явлений, очнется ли в душе нашей ка­
кое-либо скрытно действующее начало и внезапно озарится
сознанием; обозначится ли в/фуг в живом образе или звуке
наше внутреннее настроение или же, может быть, после долгих
исканий мысль найдет свое слово, цель — свое средство; раз­
вернется ли перед нами в существенных очертаниях, но во
всей полноте жизни мир разнообразных явлений —все подоб­
ное есть дар вдохновения, которое хотя не есть исключитель­
ная принадлежность художника, но без которого невозможна
истинная поэзия. Творческое воспроизведение действительно­
сти в сознании — вот вдохновение художника, вот цели и зада­
чи его.
Приведем здесь кстати рассказ Пушкина о первых испы­
танных им минутах еще юного вдохновения:
...Яркие виденья,
С неизъяснимою красой,
Вились, летали надо мной
В часы ночного вдохновенья!..
Все волновало нежный ум:
Цветущий луг, луны блистанье,
В часовне ветхой бури шум,
Старушки чудное преданье.
Какой-то демон обладал
Моими играми, досугом;
За мной повсюду он летал,
Мне звуки дивные шептал,
И тяжким, пламенным недугом
Была полна моя глава;
В ней грезы чуждые рождались,
В размеры стройные стекались
Мои послушные слова
И звонкой рифмой замыкались...
Как живо и истинно переданы в этих словах первое разви­
тие поэтического дара, эти первые разнообразные впечатления
бытия, которые в поэтической душе возбуждают сродную себе
игру представлений и находят в них свое выражение, наконец,
этот пламенный недуг, эта неодолимая потребность осилить
внутреннюю тревогу пробудившейся души и дать ей выраже­
ние!
263


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Приведем в заключение пиесу, принадлежащую к зрелой
эпохе Пушкина, пиесу, в которой он еще раз возвращается
к значению поэта и которая великолепно дополняет взгляд
Пушкина на свое призвание:
Поэт! не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдет минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,
Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.
Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.
Оне в самом тебе, ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?
Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.

Но возвратимся к вопросу о практическом значении искус­
ства.
Вопрос о пользе был некогда неизбежным предисловием ко
всякому делу. Потом, когда заговорили о самостоятельности
каждого дела, проистекающего из существенной потребности
человеческой природы, подобные предварительные трактаты
о пользе подверглись осмеянию. Но вопрос о пользе может
иметь более глубокое значение, не заслуживающее осмеяния.
Все в мире связано между собою, все действует одно на другое
и потому все может быть взаимно полезно или вредно. Но,
с другой стороны, действовать успешно может только то, что до­
статочно сильно и зрело в самом себе. Каждая вещь имеет свое
назначение и становится способною действовать лишь в той
мере, в какой удовлетворяет внутреннему закону своего суще­
ствования. В человеческом мире должны мы признать то же
самое. Каждая деятельность хочет иметь свой корень, свою об­
ласть и требует самостоятельного развития. Она должна прежде
сама развиться и лишь потом может оказывать влияние на все
прочее. Хотите ли вы утолить голод или жажду: вы возьмете
зрелый плод, а гнилой и незрелый будет бесполезен вам. Хоти­
те ли пользы от науки: дайте ей полный простор, дайте возмож­
ность, чтобы умственные силы могли быть преданы ей вполне,
264


Пушкин

так, чтобы она образовала великий и живой организм, чтобы
каждая существенная цель в ней достигалась достижением
многих других посредствующих целей и чтобы каждая из та­
ких посредствующих целей могла стать предметом особых
стремлений и могла образовать свой мир. Не спрашивайте, за­
чем то и зачем другое, не говорите о бесполезности той или
другой части: знайте, что за каждую часть отвечает целое, а це­
лое возможно лишь при полном и решительном развитии каж­
дой части.
Вы хотите, чтобы художник был полезен? Дайте же ему
быть художником и не смущайтесь тем, что он с полным усер­
дием занят изучениями и приготовлениями, которые имеют
своею единственною целью дело искусства. Когда дело испол­
нится, когда оно явится на свет, оно непременно окажет влия­
ние на все стороны человеческого сознания и жизни, и окажет
тем сильнейшее влияние, чем более будет соответствовать усло­
виям своей внутренней природы. Не говорите: что толку в этих
прекрасных линиях, в этих образах и звуках? Какая польза нам
от этого? Мы не будем отвечать на эти вопросы резкими слова­
ми поэта, не будем также распространяться о важности внут­
ренней цели искусства, о том, что минуты этого вдохновенного
созерцания идей и жизни сами по себе драгоценны; прямее
и примирительнее будем отвечать этим суровым искателям
пользы. Правда, скажем мы им, люди призваны в мир не для
одного спокойного созерцания; мы должны действовать и уча­
ствовать в великих битвах жизни, каждый по силам и сред­
ствам своим; все в человеческом мире стремится и действует,
все в напряжении и борьбе; так! Мы не будем терпеть, чтобы
силы, столь нужные для действия и борьбы, замыкались в не­
приступной ограде и пребывали там в блаженном созерцании,
бесплодно для всего окружающего.
Но точно ли остаются эти силы бесплодными? Точно ли из
этих возвышенных сфер не проистекает обратное действие на
жизнь? Точно ли есть такие разобщенные сферы, которые бы
не оказывали взаимного друг на друга влияния и не действова­
ли на всю совокупность человеческого сознания и жизни? Нет,
взаимное действие вещей может быть измеряемо не грубой
оценкой поверхностного взгляда. Действие далеко отходит от
своей причины и принимает бесконечно разнообразные виды
и оттенки, так что отдаленное действие, сличенное со своей
первоначальной причиной, часто оказывается вовсе на нее не
похожим. Самые, если позволено будет так выразиться, специ­
265


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

альные произведения искусства не остаются без действия на
жизнь, и действие их может оказаться там, где мы вовсе не
ожидали его. Не думаете ли вы, что впечатление прекрасного
так и заглохнет в эстетическом чувстве? Что оно ни во что еще
не переходит, ни в чем еще не выражается? Мы же думаем, что
истинное образование невозможно без этого элемента, и исто­
рия своими примерами подтверждает наше мнение. Поэзия
ознаменовывает первое пробуждение народа к исторической
жизни, искусство и знание сопутствуют его развитию и служат
самым лучшим выражением силы и свойства развития. Народы
самые практические отличались высоким и сильным развити­
ем умственной и художественной деятельности, которая, повидимому, была совершенно чужда текущих вопросов и днев­
ных интересов, но которая в самом-то деле была совершенно
необходима для успехов жизни.
Скажите, откуда взялось в жизни образованных народов
это изящество форм и благородство общественных отношений?
Мы так гордимся этими успехами гражданственности и с та­
ким ужасом озираемся назад, к тем временам, когда в обществе
еще не чувствовалось присутствие эстетического начала; мы
с таким пылом готовы на всякую экспедицию для новых заво­
еваний под знаменем этой гражданственности, так нами це­
нимой! А между тем изящество жизни впервые выработалось
в тех умственных сферах, которые казались нам бесплодными,
впервые развилось оно в тех чистых созерцаниях мысли, кото­
рые могли казаться совершенно бесполезными для жизни. Ли­
нии Рафаэля не решали никакого практического вопроса из
современного ему быта; но великое благо и великую пользу
принесли оне с течением времени для жизни; они могуществен­
но содействовали ее очеловечиванию. Действие великих про­
изведений искусства остается не в одной лишь ближайшей их
сфере, но распространяется далеко и оказывается там, где об
идеалах художника нет и помина.
Представления, образы, мысли — все это сйлы, и весьма
действительные силы в человеческом сознании. Ничто не про­
крадется в наших мыслях без действия, хотя бы в начале и не­
заметного. Прекрасные образы и звуки вносят с собою в созна­
ние это начало прекрасного, их отличающее. Оно не останется
только при них, а мало-помалу приобретет свое отдельное зна­
чение, станет особою силою, которая войдет в бесчисленные
сочетания и окажется в самых разнообразных явлениях нрав­
ственного мира. Но значение искусства простирается далее,
266


Пушкин

чем признак прекрасного, понимаемый в обыкновенном своем
смысле. Художественная мысль, как и мысль познающая, от­
крывает нам внутренний взор на явления жизни и через то рас­
ширяет наше сознание, сферу нашего умственного господства;
вдоволь, могущественно способствует тому, из-за чего мы бьем­
ся в жизни. Требуйте от искусства прежде всего истины; тре­
буйте, чтобы художественная мысль уловляла существенную
связь явлений и приводила к общему сознанию все то, что тво­
рится и деется во мраке жизни; требуйте этого, и польза прило­
жится сама собою, польза великая, ибо чего же лучше, если
жизнь приобретает свет, а сознание — силу и господство?
Каждый в мире стоит за своим делом, и каждый притом
служит орудием одного великого общего дела. Честный труже­
ник, приводящий в движение тысячи колес и пружин в видах
вещественного благосостояния, необходимого для нравствен­
ного процветания общества, не имеет, может быть, в кругу сво­
их обычных понятий никакого прямого отношения к искусст­
ву и поэзии; скорее может показаться он живым отрицанием
всякой поэзии. Но что бы он ни думал про себя и как бы даже
ни жаловался на бесплодность отвлеченных мыслей — все, что
есть в его деле поистине благородного, живого, способного
к развитию и ведущего к успехам, это нравственное начало в его
деятельности, иногда самому ему неясное, но согревающее его
труд; все это связано в действительности со многими чисто ум­
ственными движениями, хотя бы и чуждыми его личному со­
знанию.
Не заставляйте художника браться за «метлу», как выразил­
ся Пушкин в стихотворении «Чернь». Поверьте, тут-то и мало
будет пользы от него. Пусть, напротив, он делает свое дело;
оставьте ему его «вдохновение», его «сладкие звуки», его «мо­
литвы». Если только вдохновение его будет истинно, он, не за­
ботьтесь, будет полезен.
Доверимся вдохновению истины и будем требовать от ху­
дожника, как и от мыслителя, чтобы они только свято служили
ей. Нечего заботиться о том, чтобы художник был крепок сво­
ей эпохе. Более чем кто-нибудь он создан духом своего народа
и духом своего времени, и на нем неизгладимо означен их об­
раз. Вдохновенная мысль, воспитанная стремлением к истине,
первая усматривает признаки времени. В ее произведениях са­
ми собою отражаются господствующие начала и направления
эпохи. То, что происходит глухо в умах, обретает себе выраже­
ние в поэтическом сознании и возводится в ясное для всех пред­
267


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ставление. Творческая мысль действительно владеет могуще­
ственным орудием, и ее слово находит верный путь к сердцам;
но оно только тогда бывает плодотворно, когда является ее
свободным и чистым выражением. Она оставляет по себе бога­
тый запас запечатленных ею выражений, которые становятся
общим достоянием. Ими пользуется всякий, и слава Богу! Но
творческая мысль пусть идет далее и открывает новые пути,
и делает новые завоевания. Остережемся, чтобы вместо поэта не
навязать себе на шею или фразера, или доктринера. Фразер —
это род никуда не годный, и об нем говорить не стоит; доктри­
нер —деятель почтенный, но гораздо бы лучше ему действовать
прямее, не прибегая к формам художественного творчества. По­
эма, повесть, драма, написанные с дидактическою или оратор­
скою целью, часто только вредят вызвавшей их мысли. Уму бы­
вает в них душно, и вместо живого дела часто производят они
только томительную апатию. Лишь один род поэзии сближает­
ся с искусством оратора: это лирика, которую нельзя принимать
за твердую форму собственно художественной деятельности.
Лирика может быть во всем, даже в безмолвном поступке, и на­
оборот, в размеренном складе летучего стиха может более или
менее удачно выразиться всякое душевное движение.
Источник разногласия в суждениях весьма часто заключа­
ется лишь в сбивчивости слов. Формула «искусство для ис­
кусства» может в самом деле заключать в себе смысл весьма
неблагоприятный, и от такого смысла должны мы освободить
эстетический закон, дающий внутреннюю цель явлениям ис­
кусства. Все неприятно поражающее ум в этом знаменитом
выражении: «искусство для искусства» заключается в пред­
ставлении, будто художник должен иметь своею целию только
изящество исполнения, и тут мы с полным правом восклицаем:
нет! искусство должно иметь какую-либо более существенную
цель; пусть оно лучше оставит тщеславное притязание нахо­
дить в самом себе цель для своих явлений и будет лишь про­
стым и честным орудием для других назначений, на которые
вызывает его жизнь со своими битвами и стремлениями. Но
дело в том, что искусство именно тогда-то и будет лишено вся­
кой внутренней цели, когда художественная деятельность бу­
дет заключаться только в искусстве исполнения; тогда-то оно
и превратится в простое средство для достижения посторон­
них и действительно суетных целей. Мы видим такое искусство
во множестве литературных явлений, которых все назначение
состоит лишь в том, чтобы более или менее приятно занимать
268


Пушкин

праздный досуг читателя. Такое искусство видим мы тоже в яв­
лениях времен упадка, когда иссякают источники всякой ум­
ственной производительности и когда все стремления имеют
целию только щекотать чувства, поражать эффектом и угождать
прихотям вкуса. Подобные явления столь же мало соответ­
ствуют внутренней цели искусства, как и те, в которых мысль
прибегает к формам художественной деятельности для разных
практических целей. Хотя явления этого последнего рода го­
раздо предпочтительней первых в нравственном отношении,
но ни там, ни тут нет истинного искусства, ни там, ни тут не до­
стигается та волшебная цель, в которой состоит его сущность
и заключается его необходимость для человеческого развития.
Эта цель есть сознание: художественное творчество есть дея­
тельность мысли, приводящей к сознанию то, что без ее посред­
ства оставалось бы для нас чуждым и немым; деятельность
мысли, которая уносит жизнь в человеческое сознание и созна­
ние в самые потаенные изгибы жизни.
Итак, нет сомнения, что от искусства в чистом и существен­
ном значении его проистекает великая польза, и мы можем спо­
койно ограничиваться ею, не навязывая художнику никаких
практических побуждений для деятельности. Какое различие
между практическим направлением мысли и направлением те­
оретическим, которое должно господствовать в художествен­
ной деятельности? Практически направленная мысль имеет
целью непосредственно склонять к чему-нибудь волю, непо­
средственно побуждать людей к поступку. Но, чтобы произвес­
ти такое действие, мы по необходимости должны иметь в виду
не одну только истину дела, а также и все те различные обстоя­
тельства, от которых может зависеть решение воли и особен­
ность ее настроения в данное время. Большею частию мы быва­
ем принуждены обращать все внимание лишь на одну сторону
предмета, часто должны бываем вовсе оставлять предмет и всю
силу слова устремлять на обстоятельства, совершенно ему по­
сторонние; интерес истины исчезает; все рассчитывается только
на практическое впечатление. Мы не отрицаем необходимости
и такого рода деятельности, мы с радостию приветствуем ее
там, где она встречается в достойном виде; пусть даже пользу­
ется она для своих целей художественными формами, но мы
не хотим, чтобы она вытесняла искусство в его собственном
значении и ставила себя на его место. Искусство и наука дей­
ствуют прежде всего раскрытием предмета в его истине и по­
том уже предоставляют самой истине действовать на убеж269


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

деиия и волю. Впрочем, ограждая самостоятельность искусства,
мы, с другой стороны, желали бы содействовать к уничтожению
той исключительности, в какой иногда понимают художествен­
ность и поэзию. Не только не должны они быть связываемы
с каким-либо особым способом выражения, например, с фор­
мою стиха, но и вообще с известными родами произведений.
Художественность и поэзия могут сопровождать живую твор­
ческую мысль повсюду, какого бы предмета она ни касалась.
Чтобы не ходить далеко за примером, приведем «Записки
Оренбургского ружейного охотника» С. Т. Аксакова или, еще
ближе, вышедшую на этих днях его же книгу «Семейная хро­
ника». Это не поэма и не драма: но сколько тут поэзии и какая
чистая художественность в изображениях!
Сам художник вовсе не есть какое-либо особенное суще­
ство. Каждый вообще даровитый человек бывает в известной
степени и в известном отношении художником, и с поэтиче­
ским вдохновением может быть знаком тот, кто никогда не пи­
сал ни стихов, ни даже прозы.
Но, не ставя художника в исключительное положение и до­
пуская художественное начало в каждом более или менее даро­
витом и развитом человеке, мы также считаем необходимым,
чтобы в художнике жил и развивался человек. В интересе са­
мого искусства должно требовать, чтобы художник был развит
и нравственно, и умственно. Правда, бывает нередко, что вдох­
новение
...озаряет голову безумца,
Гуляки праздного...

и не дается усильному труду; правда, сам Пушкин оставил нам
другую искреннюю и печальную исповедь:
Когда не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботы суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира;
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он...

Так, это истинно; но мы можем утешить себя тем, что это
только факт, а не закон. Напротив, мы должны убедиться, что
270


Пушкин

богатый дар природы может вполне проявить себя только при
условии высокого нравственного и умственного образования.
Пусть вдохновение посещает блудящим огнем голову праздно­
го гуляки; еще вернее то, что великое и всемирное может быть
произведено только тем, кто способен чувствовать великое
и всемирное в самом себе.
Давая искусству независимое значение, мы не освобождаем
художника от обязанности заботиться о содержании своих
произведений. Мы согласны, что печать высокой художествен­
ности отличает и такие произведения, которые предметом сво­
им имеют самые ничтожные явления жизни; но, как бы ни
было ничтожно явление, мысль должна стоять высоко, чтобы
понимать его сущность, и, может быть, тем выше должна стоять
она, чем ничтожнее постигаемое ею явление. Всякое ничтоже­
ство может быть художественно воспроизводимо такою мыслию, которая не останавливается на поверхности вещей и спо­
собна видеть каждое явление в его сущности, при свете идеи,
в глубокой, обширной и сложной связи, дающей ему интерес
для разумения.I

III
Общее значение Пушкина в нашей литературе было давно
оценено, и оценено весьма верно. В нем по справедливости ви­
дят представителя художественного начала в русском слове,
виновника чистой и истинной поэзии в развитии нашего на­
родного сознания. Против такой оценки Пушкина слышались,
а может быть, послышатся и теперь некоторые возражения. Не
будет ли это несправедливостию к предшественникам и совре­
менникам Пушкина? Были герои и до Агамемнона, были и у нас
поэты и до Пушкина; что же останется для них, когда мы все
отдадим последнему? Не говоря уже о Ломоносове, в котором
поэтическая деятельность соединялась с деятельностию уче­
ного и который славился в истории нашего образования более
как насадитель науки, нежели как поэт, что же скажем мы о Дер­
жавине, который в литературе не имеет иного значения, кроме
значения поэта? А поэты, ближайшие к Пушкину, его старей­
шие современники, Жуковский и Батюшков?
Заслуги предшественников Пушкина ничем так не могут
быть почтены, как признанием всей важности того, что без их
деятельности не могло бы произойти. Пушкин был наследни271


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ком их, и, оценивая богатство, оставленное им, мы вместе с тем
оцениваем и все то, что было ему завещано от прежних деятелей.
Не было бы поэзии Пушкина, если бы ему не предшествовали
сильные дарования, и полная художественность его произве­
дений была плодом целого развития, которым наша литерату­
ра по справедливости может гордиться. В прежних поэтах, ко­
торым нимало не думаем отказывать в этом титуле, должно
признать более или менее успешные стремления привить ху­
дожественное начало к русскому слову, более или менее реши­
тельные приближения к оригинальной русской поэзии. Каж­
дый из них выражал в своей деятельности какое-либо особое
направление, а потому каждый более или менее имеет в исто­
рии нашего образования свое самостоятельное значение неза­
висимо от вопроса о художественности своих произведений.
Сначала обратим внимание на отношение Пушкина к язы­
ку. Довольно простого взгляда, чтобы оценить всю разницу
между языком Пушкина и его предшественников. Никак не
подумаешь, что Пушкин начал свои первые опыты еще при
жизни Державина и еще успел принять его благословение:
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.

Читая Пушкина после Державина, чувствуешь уже по одно­
му языку, что находишься в другой эпохе. Времени протекло
немного, а черта разделения эпох уже так явственно, так резко
обозначилась!
Конечно, главная заслуга в преобразовании литературного
языка оказана не столько Пушкиным, сколько Карамзиным.
Сверх того, и самую славу создания нового стиха Пушкин раз­
деляет со многими другими своими старейшими современни­
ками, особенно с Жуковским, которого имя неразрывно связа­
но с именем Пушкина. Когда таким образом начнем изучать
ход нашей литературы во всей его постепенности, обращая
внимание на все посредствующие явления, то не будем более
дивиться резким и внезапным сменам эпох. Нам станет понят­
но происхождение нового; но явления, в которых это новое
раскрылось во всей своей силе, возбуждают в нас не меньшее
удивление. Один из великих мыслителей древности сказал,
что знание есть враг удивлению и что кто понимает происхож­
дение дела, тот уже более не удивляется; прибавим: не удивля­
ется происхождению дела, но может удивляться самому делу
272


Пушкин

в его полном проявлении. Мы можем вполне знать силу элемен­
тов, из которых рождается вещь, но тем не менее ее живое по­
явление поражает нас как нечто новое и неожиданное. Поэзия
Пушкина в своих зрелых произведениях именно поражает нас
такою неожиданностию, хотя мы можем со всею постепенное тию различать и оценять все, что приготовило и достойно со­
провождало ее развитие.
В поэтическом слове Пушкина пришли к окончательному
равновесию все стихии русской речи. То, что теперь называем
мы русским языком, есть плод продолжительного и трудного
развития. Как всем известно, в древнее время письменным
языком в России было наречие церковнославянское. Но менее
известно то, что это наречие существенно разнилось от народ­
ного, которое долгое время не знало письменности и лишь в бо­
лее позднюю эпоху стало появляться в памятниках, не имею­
щих литературного значения, преимущественно юридических;
мы говорим: менее известно, потому что хотя различие между
церковнославянским языком и языком народным чувствуется
всеми, и хотя теперь едва ли кто объяснит себе эту разницу из­
менениями времени, едва ли кто видит в церковном языке древ­
нейшее состояние того же языка, который мы слышим в наро­
де, однако многие еще полагают, что в семействе славянских
наречий церковное принадлежит к одному порядку с народным
русским; по нашему же убеждению, они принадлежат к двум
противоположным ветвям общего семейства. Вот почему лите­
ратурный русский язык, слившийся из этих двух главных сти­
хий, долгое время представлял собою нестройное брожение.
К этим двум коренным стихиям присоединяются в поздней­
шее время влияние классической грамматики, внесенной в наш
язык Ломоносовым и служащей основанием всех образован­
ных языков, наконец, влияния новейших европейских литера­
тур.
Изящество речи Пушкина вышло не из хаоса. Хаос прекра­
тился до него, и уже до него возник стройный и правильный
порядок. Но в деятельности нашего поэта окончилось разви­
тие этого порядка, в ней, наконец, успокоился внутренний
труд образования языка, в Пушкине творческая мысль заклю­
чила ряд своих завоеваний в этой области, разделалась с нею
и освободилась для новых задач, для иной деятельности. Насто­
ящий русский язык есть уже язык совершенно создавшийся,
принявший все впечатления образующей силы и дающий пол­
ную возможность для всякого умственного развития. Великое
273


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

дело в жизни народа — установившийся литературный язык.
Ничем так не скрепляется народное единство, как образовани­
ем литературного языка. Пока еще шло это дело образования,
мы в семье исторических народов казались отсталыми, были
робкими учениками и подражателями. Когда дело это совер­
шилось, русская мысль находит в себе внутреннюю силу для
оригинального живого движения, и народная физиономия вы­
ясняется из тумана.
Вспомните, какой интерес господствовал в нашей литерату­
ре не так давно, лет за сорок и даже за тридцать пред сим. Все
помышляли только о слоге. Дарования истощали себя на устро­
ение складной фразы или гладкого стиха. Интерес мысли был
делом второстепенным; умы были заняты только искусством
выражения. Мысль схватывалась, где попало, и никто не забо­
тился об ее оригинальности. Все роды умственной деятельнос­
ти поглощались словесностью; кто бы чем ни занимался, все
выходило занятием словесностью, чищением слога, подбором
прилагательных и их более чувствительным или более торже­
ственным размещением. В великих умах, как заметили мы вы­
ше, труд над языком был делом важным и существенным; к то­
му же они имели столько сил, что могли посвящать свою мысль
еще и другим целям. Так, знаменитое творение Карамзина, бу­
дучи вековечным памятником созревшего языка, имеет неотъ­
емлемое значение как первая книга народного самопознания,
как первый зрелый плод русской науки. Но указанные выше
признаки того времени не теряют от того своей силы. Мы мо­
жем и теперь еще встретить в литературе некоторых отсталых
орлов того времени. Они и теперь все те же блюстители чисто­
ты и правильности языка, как они себя чествуют; все те же у них
приемы, та же критика, которая не видит ничего далее слога
и меряет всякое умственное дело грамматикой и реторикой.
Но что было в свое время естественным и законным, то явля­
ется теперь дикою и смешною аномалиею. Печально раздают­
ся эти запоздавшие голоса отжившего времени. Это уже не те
добрые, не без пользы трудившиеся почтенные л1обители сло­
весности старого времени; это ярые противники всякой живой
мысли, всего, что носит на себе отпечаток умственной деятель­
ности, им непонятной и чуждой. В отношении же к языку ны­
нешние его блюстители совершенно бесполезны: бесполезны
потому, что русский язык, слава Богу, окончательно образовал­
ся и не нуждается ни в каких блюстителях. Писатели, которые
в настоящее время грешат против духа и законов языка, вредят
274


Пушкин

только своей мысли; языку же вредить отнюдь не могут, и за­
боты об нем совершенно излишни.
Но возвратимся к делу. Пушкин имел полное право сказать
о себе:
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой
И назовет меня всяк сущий в ней язык:
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.

Множество разнообразных племен, населяющих наше оте­
чество, должны вполне, умственно и нравственно, подчиниться
русской народности, как подчинены они теперь Российскому
государству. Для этих племен русская народность есть един­
ственный путь к человеческому образованию, и они «назовут
имя Пушкина». Пушкин, как видим, сам чувствовал свое вели­
кое значение; он чувствовал, что гением его завершен ряд слав­
ных усилий, которые дали русскому слову всемирную силу
служить прекрасным орудием духу жизни и развития.
Первый и главный признак полного равновесия, в какое по­
эзия Пушкина привела все стихии русской речи, видим мы в со­
вершенной свободе ее движений. В ней не осталось и следа той
дикой застенчивости, с какою речения и формы различных сло­
ев языка отказывались, бывало, вступать в близкую связь и слу­
жить выражением одной и той же мысли. Нет более общих
и внешних, предназначенных для мысли стилей; развитие ее
может происходить лишь по внутренним своим стремлениям,
не стесняясь и не руководствуясь никакими посторонними для
нее соображениями; она может соединять в себе самые проти­
воположные оттенки языка, создавать свой собственный слог,
запечатленный ее внутренним свойством, ее особенным типом.
Такое движение мысли по всем слоям языка с ровною легкостию
показывает, что борьба между стихиями языка прекратилась,
что всякая напряженность в их взаимных отношениях исчезла,
что все разнородное совместилось и что настала пора внутрен­
него развития мысли, которому язык служит только органом,
не занимая, не развлекая, не стесняя ее своею неурядицей.
У Пушкина впервые легко и непринужденно сошлись в одну
речь и церковнославянская форма, и народное речение, и рече­
ние этимологически чуждое, но усвоенное мыслию как ее соб­
ственное, ни одному языку исключительно не принадлежащее
и всеми языками равно признанное выражение.
275


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Не должно думать, что образование нашего языка требовало
изгнания какой-либо из стихий его и что оно состоит в исклю­
чительном господстве той речи, которая была собственностию
туземных славянских племен, составивших впоследствии рус­
ский народ, той речи, которую мы обыкновенно называем на­
родною в противоположность церковнославянской и книжной.
Как эти племена в первоначальную пору не были еще русским
народом и народ русский образовался вследствие целой исто­
рии, принявшей в свой процесс многие разнородные элементы,
так и русский язык не состоит преимущественно в той перво­
начальной племенной, теперь простонародной речи, а столько
же состоит и в стихии церковнославянской, или, лучше ска­
зать, не состоит ни в той ни в другой, а есть нечто новое, сред­
нее, нечто происшедшее от их соединения при многих других
исторических влияниях.
Благодаря освобождению своему от разнородных стихий
языка мысль получает возможность пользоваться особенностию каждого речения и каждого оборота речи и вследствие того
становится способною сохранять в выражении всю оригиналь­
ность и жизненность своего развития, отпечатлеваясь всеми
своими сторонами и вызывая все сродные ей настроения, рас­
пространяющие ее действие до глубины души. В этом состоит
свойство поэтической речи, которая в своем течении касается
множества струн, пробуждает тысячу ощущений, мерно сменя­
ющих одно другое и своею последовательностию или своим
совокупным впечатлением выражающих поэтическую мысль.
Благодаря установившейся организации языка в нем внят­
но слышится живая сила его духа, и творческая мысль приоб­
ретает возможность сознательно договаривать то, что еще не
вполне высказалось в языке, создавать обороты и речения, ко­
торые таятся в началах и ждут только движения сродной им
мысли, чтобы явиться к делу. Инстинкт языка становится со­
знательной силою.
Скажем еще раз: мы не преувеличиваем значения Пушкина;
мы не хотим сказать, чтобы он был виновникбм этой эпохи
в развитии нашего народного сознания. Но мы имеем полное
право сказать, что он был первым полным ее явлением, что
в нем впервые со всею энергиею почувствовалась жизнь в рус­
ском слове и самобытность в русской мысли.
Оттого-то так радостно и весело раздались песни Пушкина.
С неописанным восторгом внимали все этому потоку свобод­
ных, легких и сладких звуков. В нашей литературе дохнуло
276


Пушкин

тогда весною. Как все пробудилось, как закипело, как все обра­
довалось жизни!
В этих свежих весенних песнях впервые заговорила по-рус­
ски самородная и чистая поэзия. Если стих Пушкина гак рази­
тельно отличается от явлений предшествовавшего времени но
отношению к языку, то еще более отличается от них но харак­
теру мысли и изображений.
Мы попробуем тщательным анализом показать силу этого
различия и тем пояснить себе в живом примере сущность ху­
дожественного начала.

IV
Случалось ли вам испытывать то тягостное состояние, ког­
да сердце упорно безмолвствует на призыв когда-то милый,
когда-то всевластный? то состояние мучительной борьбы меж­
ду дорогим воспоминанием, между требованием сердечной со­
вести и бессилием сердца отвечать живым биением на это тре­
бование, почувствовать в настоящем то, что прошло для него
невозвратно и утратило живую связь с ним? Былое просится
к нам в душу, но пути его заросли и забыты, и призывный голос
будит только воспоминание, и слезами нашими искренно пла­
чет только жалость, что сердце не хочет плакать? Вот случай
жизни. Его, повторим, мог испытать каждый, и многие могли
про себя сознавать его. Но является поэт, и эту исповедь серд­
ца возводит он до общего сознания; темное и глухое дело жиз­
ни становится свободным представлением. Он находит сред­
ство так выразить особый случай жизни, что в душе каждого
произойдет подобие такого состояния. Можно было бы выска­
зать это явление души как общий факт, можно было бы сказать,
как сказано нами выше, что то-то и так-то бывает. Но Пушкин
берет один случай из жизни и, изображая его, высказывает об­
щий смысл этого явления:
Под небом голубым страны своей родной
Она томилась, увядала...
Увяла наконец, и верно надо мной
Младая тень уже летала;
Но недоступная черта меж нами есть.
Напрасно чувство возбуждал я:
Из равнодушных уст я слышал смерти весть,
И равнодушно ей внимал я.

277


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
Так вот кого любил я пламенной душой
С таким тяжелым напряженьем,
С такою нежною, томительной тоской,
С таким безумством и мученьем!
Где муки, где любовь? Увы! в душе моей
Для бедной, легковерной тени,
Для сладкой памяти невозвратимых дней
Не нахожу ни слез, ни пени.

Действием этих стихов в душе нашей изображается во всей
своей особенности случай жизни, слагается подобие того состо­
яния, на котором он основан; мы испытываем то же, что испы­
тывает человек, действительно бывший в подобном состоянии,
но испытываем не в самой жизни, а в воображении, в созерца­
нии, в представлении. Наше отношение к факту, воспроизве­
денному искусством, есть отношение теоретическое, то самое
отношение, какое составляет сущность знания. Творчеством
поэта тяжкая тайна сердца возводится в свободную сферу со­
зерцания.
Мы можем со всей энергией чувствовать изображенное
здесь состояние, но тем не менее мы чувствуем его не как нечто
действительно с нами происходящее; мы получаем не связь об­
щих представлений, а явление жизни во всей его индивидуаль­
ности, во всей, так сказать, его личности; мы испытываем его
жизнь, но не в самой жизни, а в изображении, — и ничем иным,
как только действием художественного изображения, случай­
ное явление действительности приобретает общее значение.
В художественном изображении заключается эта тайна чару­
ющего соединения бесконечной особенности и случайности
явления с общим, существенным значением.
В чем же состоит общий смысл изображения? В его исти­
не. Все черты изображения дышат этой истиной; частный
случай становится его прозрачным выражением. Художник
уловил в случае его сущность, и каждое слово, каждая потреб­
ность имеет в целом свою силу. На этом маленьком стихотво­
рении, приведенном нами для анализа, мы можем испробовать
все главные эстетические законы. В этом примере мы можем
элементарно почувствовать, что значит отвлеченная формула,
говорящая о воплощении идеи в определенной форме, о том,
что художник представляет мысль в образах, о слиянии в его
творчестве бесконечного с конечным и т. п. Повторив этот ана­
лиз на многих подобных примерах, мы будем вне опасности
278


Пушкин

потеряться в отвлеченности формул и будем понимать дело
в самом деле. Но возвратимся к нашему стихотворению.
Действительно ли был этот случай с Пушкиным, как он
изображен в приведенном стихотворении, или он родился в во­
ображении поэта, этого решить мы не можем, хотя по некото­
рым указаниям г. Анненкова можно положительно заключить,
что это точно быль сердца. Предположим, однако, что именно
этого случая не было с ним: истина стихотворения, его очаро­
вание от того нисколько не уменьшится. Это очарование со­
стоит только в том, что в душе нашей изображается совершен­
но индивидуальное состояние, вызывается живое чувство со
всею определенностию своего настроения, вся его музыка, как
предмет внутреннего внимания. Очевидно, что произведение
поэта будет тем выше в художественном отношении, чем дей­
ствительнее будет его слово, то есть чем живее, определеннее
индивидуальный образ. Надобно, чтобы явление, изображае­
мое поэтом, казалось произведением не отвлеченной мысли,
а действительности; надобно, чтобы оно совершенно свободно
выражало свою идею, чтобы каждая черта его, взятая порознь,
была совершенно случайна и чтобы только в своем совокупном
впечатлении все эти случайности становились существенным
выражением своей истины. Она могла бы умереть не под голу­
бым небом своей родины, мог бы умереть кто-либо другой, мог­
ло бы, наконец, вовсе не быть речи о смерти: для общего смысла,
который можем мы извлечь из приведенного стихотворения,
это было бы делом совершенно случайным, и именно в этой-то
внешней случайности состоит художественное очарование
приведенной пиески. Только жизнь может вызвать наше учас­
тие, только живое можем мы чувствовать, а чтобы узнать жи­
вое, надобно его почувствовать. Чем, по-видимому, случайнее
предмет поэтического изображения, чем оно индивидуальнее,
тем глубже простирается его действие, тем оно выше в художе­
ственном отношении, тем плодотворнее и, если хотите, тем по­
лезнее, потому что оно несет с собою в эти глубины свет созна­
ния и покоряет ими случайные явления действительности.
После этого небольшого анализа мы скажем уже не пустую фра­
зу, говоря, что Пушкин внес в наше образование начало худо­
жественное, начало чистой поэзии. Мы можем теперь передать
смысл этой фразы другими, более ясными словами: Пушкин,
можем мы сказать, впервые в истории нашего умственного об­
разования коснулся того, что составляет основу жизни, коснулся
индивидуального, личного существования. Русское слово в ли­
279


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

це Пушкина нашло путь к жизни и приобрело способность вы­
ражать действительность в ее внутренних источниках. До него
поэзия была делом школы; после него она стала делом жизни,
ее общественным сознанием. Потому-то Пушкина и назвали
первым народным поэтом нашим. Он был действительно на­
родным поэтом, хотя не в том смысле, что брал предметы для
своих произведений из среды, в теснейшем смысле народной.
Пушкин, как известно, в этом смысле не народен. Общий ин­
стинкт назвал его народным потому, что в нем с особенною си­
лой почувствовалось живое и оригинальное движение мысли
в русском слове.
Вот еще стихотворение, которое имеет в себе нечто родствен­
ное с приведенным, хотя и отделяется от него значительным
промежутком времени; первое относится к 1825 или 1826 году,
а то, которое мы выписываем здесь, к 1830:
Для берегов отчизны дальной
Ты покидала край чужой;
В час незабвенный, в час печальный
Я долго плакал пред тобой.
Мои хладеющие руки
Тебя старались удержать;
Томленье страшное разлуки
Мой стон молил не прерывать.
Но ты от горького лобзанья
Свои уста оторвала;
Из края мрачного изгнанья
Ты в край иной меня звала.
Ты говорила: «В день свиданья
Под небом вечно голубым,
В тени олив, любви лобзанья
Мы вновь, мой друг, соединим».
Но там, увы, где неба своды
Сияют в блеске голубом,
Где под скалами дремлют воды,
Заснула ты последним сном.
Твоя краса, твои страданья
Исчезли в урне гробовой, —
Исчез и поцелуй свиданья...
Но жду его: он за тобой...

В чем заключается невыразимое очарование этого стихотво­
рения? В индивидуальности минуты, в нем изображенной. Оно
280


Пушкин

дышит чем-то своим, чем-то совершенно особенным. Эта ми­
нута есть нечто единственное в своем роде, нечто до бесконеч­
ности оригинальное, в этих немногих строках целая повесть.
Читая их, вы чувствуете, как на душе вашей слагается это пол­
ное мгновение, которое вы потом отличите от тысячи других.
Вы никогда не забудете этого настроения. Поэзия овладела
этою минутою и принесла ее в дар общему сознанию. Для мыс­
ли нашей нет большей радости, как выйдти из своего одиноче­
ства и найтись в жизни, и чем индивидуальнее, чем особеннее
предмет сознания, тем глубже наше наслаждение. На этом-то
чувстве индивидуальности и основано очарование искусства.
Нам скажут: что же за важность в наших личных состояни­
ях? И зачем прибегать для этого к поэзии, когда мы в жизни
можем сколько угодно даром наслаждаться их сознанием? Все
замечательное, что с нами бывает и что происходит в нас, со­
провождается более или менее своим сознанием. Но в том-то
и дело, что все в жизни сопровождается своим сознанием, и каж­
дый человек имеет свое сознание. Такое частное, личное созна­
ние недостаточно: оно —невольная принадлежность жизни
и ничем от нее не отличается. Оно не умеет высказаться. Вот
внезапное горе постигло человека: подхватите слово, которое
вырвется у него невольно. Ряд междометий или хотя бы и бо­
лее знаменательных слов, хотя бы, наконец, целый поток крас­
норечия обыкновенно представляют самый неопределенный
смысл, простое общее место. Они сами принадлежат к тому со­
стоянию, которое их вызвало, и необходимо другого рода со­
знание, чтобы уразуметь или изобразить это состояние. Такое
сознание есть дело свободной мысли, которая раскрывается
в том, что мы называем просто знанием, а также в искусстве
и поэзии: такое сознание есть общая сила, властвующая над от­
дельными умами и служащая средой для их сближения. Все
развитие, все образование совершается в этом общем сознании
и через него. Говорят, что художник выражает какую-либо об­
щую мысль в образах. Это выражение не всегда точно и может
быть неверно понято. Иногда, действительно, общий смысл
дела ясно обнаруживается в художественном произведении,
как, например, в первой приведенной нами пиеске Пушкина;
но иногда бывает почти невозможно перевести поэтическую
прелесть изображения на язык отвлеченных понятий. Так, на­
пример, просим попробовать это на стихотворении «Для бере­
гов отчизны дальной». Без сомнения, тут есть идея; но извлечь
ее из этих звуков и образов трудно, не разрушая их очарова­
281


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ний. Есть идея в прекрасном человеческом лице, есть идея
в прекрасном пейзаже, но как выразите вы эту идею отвлечен­
ными понятиями, общими словами?
Художник уловляет ее в своем изображении. Художествен­
ное изображение явлений жизни, возводя их в общее сознание,
тем самым дает им общее значение. Идея не состоит непремен­
но в отвлеченных формулах или сентенциях. Жизнь и живое
сознание, — вот где находит идея свое глубочайшее выраже­
ние. Пиеса Пушкина, которая так крепко замкнута в себе, так
упорно противится анализу, тем не менее проникнута идеаль­
ным значением. Откуда же и сама глубина производимого ею
впечатления, которое сотрясает столько струн в душе, возбуж­
дает в ней столько движений? Откуда и это единение, эта гар­
мония, откуда слияние всех этих звуков, всех этих душевных
движений в одно цельное настроение, в одну речь, понятную
всякой живой и разумеющей душе? Каждое слово в этом стихо­
творении действует на душу и могущественно вызывает из сер­
дечной глубины все те тонкие чувствования, которые в своем
слиянии изображают идею стихотворения. Вдали, как основа
картины, чувствуется благодатный край юга, край жизни и люб­
ви. С этим ярким аккордом сливается мысль о печальной стра­
не изгнания, и посреди этого общего настроения разыгрывает­
ся сцена... Поэт не ограничился простым извещением о своем
чувстве, он передал всю особенность его проявления, и пере­
дал двумя-тремя чертами, которые представили нам живой об­
раз, проникнутый всею силою «печального» мгновения. Как
сильно действуют эти простые слова: «Я долго плакал пред то­
бой»! Какая истина в этом движении хладеющих рук, в этом
стоне, умоляющем продлить томительную минуту расстава­
ния! Как слышится в поэзии этой сцены присутствие нежного,
милого женского существа! Ни одною чертою не обозначен ее
образ, но он невольно чувствуется вами. Как хорошо и как
кстати, что именно она прерывает это «томленье страшное раз­
луки»! Женскому чувству особенно свойственно хранить меру
в самом увлечении; женскому чувству сроднее, чем мужскому,
остановиться в порыве и замкнуться в самоотречении или в на­
дежде. Какою тихою прелестью звучат в ее устах слова утеше­
ния и надежды! Надежды не сбылись, она умерла под голубым
небом своей родины, и прощальные слова поэта запечатлены
чудною нежностию и вместе важностию. При строгой мысли
о смерти чувство поэта помнит еще об обещанном поцелуе
свидания; это нежное чувство устояло перед скорбною торже282


Пушкин

ственностию минуты. Бедное сердце человеческое не потеря­
лось, не отреклось от своих прав и пред зияющею бездною
смерти. Однако мы не можем вовсе уклониться от вопроса:
в чем же состоит идея этого стихотворения? Что дает ему внут­
ренний и существенный интерес? Вопрос этот тем настоятель­
нее, что выбранное нами стихотворение служит характеристи­
ческим образчиком поэзии Пушкина.
Конечно, было бы нелепо переводить живую лирическую
пиеску на язык отвлеченных сентенций под видом раскрытия
ее идеи и умерщвлять поэзию под предлогом объяснения ее
смысла. Но очень можно и должно показать, под каким небом
распустился благоухающий цветок, из какой почвы произошла
прелесть его красок. Всеобщее начало отражается в отдельной
пиеске, и, следуя скромным путем наведения, мы от малого
примера можем сделать заключение к той системе сознания,
которая была внесена в наше образование поэзией Пушкина.
Небольшая рассмотренная нами пиеска, вместе с другими род­
ственными ей звуками лиры Пушкина, есть выражение вели­
кой идеи — идеи, для которой много работала история. Эта
идея человеческой личности, это права человеческого сердца.
Звуками Пушкина предъявлены были эти права в нашем об­
щественном сознании; его поэзией преимущественно эта идея
была усвоена русской жизни. Не удивляйтесь, что мы косну­
лись такого тяжелого вопроса по поводу такой легкой вещицы,
такого мелкого стихотворения или хотя бы целого ряда таких
стихотворений, — подумайте, что и ничтожный цветок, который
вы бросаете, подышав его запахом, есть произведение многих
великих сил природы, что он свидетельствует также о целой
системе зиждительных начал и о великой подземной работе.
Все человеческое, и сердце человеческое, как глубочайшая
основа жизни, имеет свои бессмертные права и свою великую
ценность. Но была нужна целая история, чтобы эти права при­
обрели силу в сознании и жизни, чтобы эта ценность достигла
всеобщего признания. Никакое общественное состояние не
может быть удовлетворительно, в котором не признана вполне
и свято человеческая личность, никакое дело не может иметь
полного человеческого достоинства, если не запечатлено нрав­
ственной свободой лица, если не коренится в убеждениях сер­
дца. И вот за многими великими идеями, которые осуществля­
ются в историческом движении общества, приходит черед и до
признания личности человеческой как самостоятельной силы,
до признания прав человеческого сердца, до признания его ин­
283


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

тересов в них самих, без отношения ко всему иному, что мо­
жет направлять их в разные стороны и давать им еще особую
ценность. Если самостоятельность личного существования
необходима для общества, то она, прежде чем проявить себя
в общественных направлениях, должна быть признана безот­
носительно и бескорыстно. С признанием прав человеческой
личности вообще нераздельно и признание женщины. Без
женщины не может быть истинно человеческого общества; без
женской стихии не может быть истинно человеческой жизни
и истинно человеческого сердца. Здесь красота и поэзия жизни
в теснейшем значении этих слов, и ничем в мире нельзя заме­
нить эту стихию там, где ее недостает.
Развитие и образование не создают сердца. Личность чело­
веческая существует и там, где права ее признаны. Нежные зву­
ки любви слышатся нам и в безыскусной песне простых детей
природы. Но дело не в этом; дело в том, чтобы существующее
было понято, как нечто существенное, как начало, как право.
Одним из первых дел общественного образования у нас
было освобождение женщины из домашнего заключения. Пре­
образователь России со свойственной ему пылкостию и энергиею принудительно требовал появления женщин в учрежден­
ных им ассамблеях. Но прошло более столетия, прежде чем
общественное сознание могло раскрыться для принятия того
начала, которое грубо знаменуется этим фактом. Иноземными
влияниями вносились в умы представления, вытекавшие из
общечеловеческого образования; но они были мертвою реторикою в нашей словесности. Справедливо была замечена в ходе
нашего образования историческая важность легких произведе­
ний Карамзина, его сентиментальных стихотворений, его «Ли­
зина пруда». Еще более важности имел в этом отношении
Жуковский. Но все это носило более или менее подражатель­
ный характер, все это лишено было художественной силы; все
это были или призраки, бледные тени, или общие места; все
это было только выражением потребности, но не было ее удов­
летворением.
Сравните, чтобы не ходить далеко, приведенные нами сти­
хотворения Пушкина со всем, что в этом роде было писано до
него, со всеми Темирами, Пленирами и т. п. Между тем и дру­
гим целая бездна. Вы смеетесь, читая какое-нибудь из сенти­
ментальных стихотворений старого времени, но оно писано не
для смеха; очень может быть, что чувствительный поэт точно
орошал слезами струны своей лиры; может быть, он и действи­
284


Пушкин

тельно что-нибудь чувствовал, и в его воображении точно но­
сился образ Плениры. Но стихотворение не имеет никакой си­
лы; оно не производит в душе ничего определенного, ничего не
изображает, между тем как произведение художественное за­
ключает в себе силу, изображающую в душе нечто особенное.
Стихотворения, лишенные художественного достоинства (ка­
ких, впрочем, есть много и у самого Пушкина), значат что-ни­
будь только в совокупности, в массе, как выражение какого-ни­
будь интереса, возникающего в общественном сознании, или
как общая характеристика времени, или, наконец, по технике,
по языку; но каждое из них, взятое отдельно, ничего не выра­
жает и ничего не значит. Такого рода произведения бледнеют
и исчезают с течением времени. Произведение же художествен­
ное не умирает, как бы ни казалось оно незначительным по
своему объему и даже по содержанию. Оно и не стареет, и стих
поэта, отдаленного от нас тысячелетиями, звучит в душе так
же свежо, как и в свое время; а это потому, что в нем заключена
сила, заставляющая нас почувствовать нечто особое, нечто
свое; сила, действующая на душу всякого развитого человека,
в ком есть элементы, необходимые для образования психиче­
ских сочетаний, которых требует идея художника.
Итак, если признание прав человеческого сердца было и у
нас давнею потребностию, то полное удовлетворение себе на­
шла она впервые в поэзии Пушкина. Вот главная идея его по­
эзии, существенное значение его лирики, и вот истина, которая
утверждена была в общественном сознании.V

V
Не все, оставленное нам Пушкиным, имеет равное достоин­
ство; есть многое в его произведениях, что имеет интерес толь­
ко по отношению к языку и что даже вовсе не имеет интереса.
Так, например, мы всегда с неприятным чувством перелисты­
ваем в полном собрании сочинений Пушкина большую часть
его лицейских стихотворений. Нам пришлось бы, может быть,
поспорить по этому поводу с почтенным издателем сочинений
Пушкина. Нам кажется, что детские опыты Пушкина не заслу­
живали бы места наряду с произведениями, составляющими
его славу и богатство русской литературы. Мало ли что могло
быть написано великим поэтом не только в школьные годы, но
даже и в зрелую пору жизни? Только поистине достойное дол285


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

жно, по нашему мнению, войти в собрание, хотя бы и полное,
сочинений писателя; все же прочее могло бы найти себе место
или в материалах его биографии, или в особом приложении.
Но мы не будем настаивать на этом мнении и не хотим спорить
о таком несущественном пункте с издателем, который вдумы­
вался в план своего предприятия и, вероятно, на каком-нибудь
основании решился поступить так, а не иначе.
По особенной природе своего гения Пушкин был поэт мгно­
вения. Его дар состоял в изображении отдельных состояний
души, отдельных положений жизни. Он воспроизводил дви­
жение сердца во всей полноте жизни и истины, основное на­
строение данного момента умел он возводить до типического
выражения. Но не было в его даровании переходить в непреры­
ваемом развитии от положения к положению и из одного мо­
мента выводить другой. Напрасно стали бы мы искать у Пушки­
на полных характеров: лица, выводимые им, большею чаетию
исчезают в поэзии отдельных мгновений или служат только
внешнею связью, соединяющею различные положения жизни.
Пушкин не обладал даром созерцать в единстве многообразие
явлений; для него все сосредоточивалось в отдельном момен­
те. Исчерпав одно, он обращался к другому, и в целом ходе его
повествований или драматического движения редко мы усмат­
риваем внутреннюю последовательность. Целое всегда распа­
дается у него на отдельные положения и сцены, но так, однако,
что каждая часть представляет собою нечто относительно
цельное. Вспомним, как любил Пушкин форму драматических
сцен, из которых, по самому свойству его природы, не развива­
лось полного драматического движения, но в которых тем не
менее с удивительною полнотою и силою изображаются часто
довольно сложные отношения, раскрывается с художественною
истиною психическое состояние и со всею индивидуальностию
изображается положение жизни. Таковы «Скупой рыцарь»,
«Моцарт и Сальери», «Каменный гость», «Русалка» и др. Един­
ственное полное драматическое произведение Пушкина, «Бо­
рис Годунов», в сущности, вовсе не есть драма, а представляет
собою только ряд внешним образом связанных между собою
сцен. Но зато эти отдельные сцены отличаются удивительною
художественностию.
Что видим в произведениях драматической формы, то нахо­
дим и в повествовательных произведениях Пушкина. Везде от­
дельные моменты, изображения отдельных положений, нигде
нет последовательного развития. Либо целое распадается на
286


Пушкин

эпизоды и повествование служит только нитью, на которой на­
низывается великолепный ряд картин, очерков, образов, лири­
ческих мест. Таков «Евгений Онегин», любимое дитя фанта­
зии Пушкина и действительно самое полное выражение всех
особенностей его гения; такой же характер имеют «Руслан
и Людмила», «Полтава». Либо вся поэма представляет собою
одно какое-либо положение, богато обставленное разнообраз­
ными подробностями. Таковы «Кавказский пленник», «Бахчи­
сарайский фонтан», «Цыганы», «Медный всадник» и пр. Либо
поэт, замыслив целое, остается при начале или при каком-ни­
будь отрывке из замышленного повествования; замысел не раз­
вивается, и поэт останавливается на каком-либо моменте, ко­
торый более и сильнее всего прочего занял его мысль: таковы
все эти отрывки или начала поэм, которых так много у Пушки­
на; сюда относятся «Галуб», отрывок или два отрывка, которые
стоят многих целых поэм по удивительной художественности
образов и стиха; превосходная пиеса, называемая в изданиях
«Началом поэмы» («Стамбул гяуры ныне славят») и пр.
В прозаических повестях своих Пушкин как бы превозмо­
гает эту особенность своей природы и пробует вести связный
рассказ от начала до конца; но дарование его падает под этим
усилием. Рассказы его по большей части вялы и бесцветны.
Кто что ни говори о красотах «Повестей Белкина», мы, со сво­
ей стороны, не видим в них большого достоинства; это простые
рассказы, не отличающиеся даже и внешне занимательнос­
тью. Хвалят в них язык; действительно, язык в них гладок,
чист и правилен, свободен от реторики: но что это за качества,
когда речь идет о произведениях такого таланта, как Пушкин?
Выше «Повестей Белкина» рассказы «Дубровский» и «Пико­
вая дама»; но особенного достоинства, признаемся, не видим
мы и в этих рассказах. Фигура Германна в последнем наброса­
на бойко, но имеет только достоинство эскиза; вся повесть
представляет два-три интересные положения, и только. Нам
кажется, что сюжет этой повести много бы выиграл, если бы
Пушкин изложил его не в прозе, а в стихах. Только в мерной
речи наш художник умел творчески выражать самые живые
особенности чувства; только увлекаясь мерным движением
слова, мысль его выражалась откровенно, только в стихе осво­
бождалась она от какой-то стыдливости, от какой-то сжатости
и холодности. Пушкину, который так много черпал из тайников
собственного сердца и из опыта жизни, Пушкину была особен­
но нужна искусственная форма стиха. Как оркестр и ряд ламп
287


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

отделяет в театре сцену от зрителей, так ряд рифм и музыкаль­
ность стиха ставят поэта в некоторое разобщение с действительностию; мысль его отдаляется от неволи жизни и возно­
сится на ту идеальную высоту, с которой свободнее может она
обращаться к явлениям жизни и извлекать из них язык страс­
ти, боли и радости. Так, сценический художник с удивитель­
ною силою страсти, с поразительною истиною всех ее оттенков
действующий под мантией героя, является, сошедши со сцены,
самым простым и нередко самым прозаическим смертным.
Чтобы представить какое-либо душевное движение, художни­
ку нужно иметь в собственной душе, в истории своего сердца
элементы этого движения, и творчество его состоит в том, что­
бы приводить эти элементы в такие сочетания, какие требуют­
ся идеей представляемого характера и положения. Пушкин не
любил касаться этих внутренних струн иначе как в ограде сти­
ха. По свойству его природы, чувствования, хранившиеся в его
душе как результаты личного опыта, все изведанное и пережи­
тое им в собственном сердце нелегко переносилось в новые со­
четания, нелегко входило в состав новых творческих образова­
ний. Быль сердца по большей части восходила у него к своему
прямому выражению. Все в ней оставалось как бы на своем ме­
сте и, восходя из жизни в поэтическое представление, только
очищалось от всего постороннего и несущественного. Вот поче­
му Пушкина можно назвать по преимуществу поэтом лириче­
ским. Но никак нельзя сказать, чтоб Пушкин в своих произве­
дениях изображал только самого себя. Он мог уловлять жизнь
в самых разнообразных проявлениях и даже в проявлениях,
совершенно чуждых ему лично; но образ, возникавший в его
фантазии, удовлетворял его своим мгновенным появлением,
и он не развивал схваченного момента. «Капитанская дочка»
составляет блистательное исключение из повествовательной
прозы Пушкина. В этой повести есть развитие, целость и много
прекрасного. Занятие материалами для истории Пугачевского
бунта не осталось в Пушкине бесплодным. «Капитанская доч­
ка» несравненно более знакомит нас с эпохою, местами и харак­
тером лиц и событий, нежели самая история Пугачевского бунта,
написанная Пушкиным. Удивительная верность изображений
была новостию в нашей литературе. После «Бориса Годунова»
повесть эта явилась новым доказательством способности Пуш­
кина воссозидать быт прошедших времен. Но и здесь главное
достоинство все же заключается не в развитии целого, а в под­
робностях и отдельных положениях. Образ Пугачева намечен
288


Пушкин

мастерски: это одна из самых цельных характеристик у Пуш­
кина. Прочие лица в этой повести: сама героиня, ее отец и мать,
Савельпч также хороши по замыслу и по исполнению. Но как
ни сильно поддерживало, как ни возбуждало производитель­
ную силу повествователя обилие материалов, из которых вы­
работан этот рассказ, оно не могло, однако, вполне заменить то,
чего недоставало самой природе его дарования. И «Капитан­
ская дочка», изобильная прекрасными частностями, не состав­
ляет определенного и сильно организованного целого. В расска­
зе нельзя не заметить той же самой сухости, которою страдают
все прозаические опыты Пушкина. Изображения либо слиш­
ком мелки, либо слишком суммарны, слишком общи. И здесь
также мы не замечаем тех сильных очертаний, которые дают
нам живого человека или изображают многосложную связь яв­
лений жизни и быта.
Не одно природное свойство дарования Пушкина было ви­
ною указанного недостатка в его произведениях, виною тому,
конечно, было также и недостаточное развитие умственных
и нравственных интересов в общественном сознании, которого
органом был Пушкин. Чтобы постигать многообразие жизни,
надобно обладать обширною и богатою системою воззрений.
Каждая сторона жизни требует особого воззрения и особого
интереса. Что бы ни происходило в нас и вокруг нас, все про­
падет даром для нашего разумения, если в нас не окажется за­
мечающих, наблюдающих, постигающих понятий. Весьма ес­
тественно, что у Пушкина так часто или, лучше сказать, почти
всегда обрывалась нить развития в изображениях, обрывался
интерес, иссякало вдохновение, недоставало понятий, чтобы
следить за дальнейшим ходом дела.
Есть у Пушкина одно стихотворение, в котором случайно,
но очень верно и очень живо характеризуется замеченная нами
особенность его дарования. Мы разумеем превосходное стихо­
творение «Осень», написанное им в 1830 году, в самую зрелую
эпоху его развития. Обрисовав живыми чертами времена года
и свою любимую осень, в которую он чувствовал всегда с осо­
бенною силою призыв к творчеству, поэт изображает свое состо­
яние в эти минуты, которым мы обязаны его произведениями:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет, и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем —
И тут ко мне идет незримый рой гостей,
Юзак. 3321

289


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
Знакомцы давние, плоды мечты моей.
И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута — и стихи свободно потекут.
Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге.
Но чу! — матросы вдруг кидаются, ползут
Вверх, вниз — и паруса надулись, ветра полны:
Громада двинулась и рассекает волны.
Плывет... куда ж нам плыть?..

На этом стихе прерывается стихотворение, и этот вид нео­
конченное™ еще усиливает знаменательность образа. Все го­
тово к отплытию — но куда плыть? Кажется, даны были все
условия для обширного и могущественного творчества, но чтото задерживало его развитие. Настал миг вдохновения, все
живо заговорило в душе поэта; но едва успела мысль его дви­
нуться вперед, как миг прошел, перед нею безвестный путь; нич­
то не манит далее —плыть некуда, и мысль остается на прежнем
месте, в ожидании нового мгновения, и то же повторится, ког­
да оно наступит. Блеснет мгновение — и изольется вдохновен­
ным словом; но оно исчезнет, не оставив поэту путеводной
идеи для его воображения.

VI
Перейдем теперь к вопросу о том, развивался ли и в какой
мере развивался талант нашего поэта с течением времени?
Появление «Руслана и Людмилы» поразило и привело всех
в неописанный восторг. Свежесть и свобода языка, юная, по­
чти детская беспечность и резкость мысли, грациозные очер­
ки — все дышало чем-то новым и неслыханным. И теперь еще,
перечитывая эту поэму, мы легко переносимся воображением
в первое время пушкинской поэзии, легко поддаемся тому оба­
янию, какое должна была производить эта поэма на современ­
ное поколение. Это обаяние проснувшейся жизни не исчезло
вместе с минутою появления этой поэмы; она уносит его с со­
бой и в потомство. Очень естественно, что Пушкина называли
по преимуществу творцом «Руслана и Людмилы»: позднейшие
290


Пушкин

более зрелые произведения его не могли изгладить первое впе­
чатление, произведенное им на общественное сознание. Содер­
жание его ничтожно: это пустая сказка, ни на чем не основан­
ная; герои не запечатлены никаким определенным характером
места и времени, это какие-то воздушные призраки. Внутрен­
него творчества в ней нет; но есть творчество выражения; в ней
слышится слово, которое вырвалось на вольный простор жиз­
ни; речения и обороты языка являются здесь во всей чистоте
и силе своей. К тем мысленным движениям, которые вызыва­
ются ими в читателе, не примешивается ничего искажающего
и стесняющего их раскрытие. Эти движения раскрываются
с тою непринужденностию и тою чистотою, на которых осно­
вано чувство грации и красоты. Чтобы на самом деле почув­
ствовать это значение нового слова, полезно сличить язык
«Руслана и Людмилы» со старейшим произведением русской
словесности, которое приближается к нему по своему характе­
ру и в свое время пользовалось большою славою. Мы разумеем
«Душеньку» Богдановича. Нельзя не признать некоторого до­
стоинства и в этой поэзии. Содержание, как известно, заимство­
ванное Богдановичем из Лафонтена, лучше и интереснее содер­
жания «Руслана и Людмилы». Но способ выражения в поэме
Богдановича свидетельствует еще о не установившемся бро­
жении языка. Между этим словом и нашею мыслию нет прямой
и живой связи. Часто воображение наше отказывается пред­
ставить то, чего требует это слово. Образ, который по-своему
должен бы был раскрыться с легкою и идеальною грацией, дает
точно так же чувствовать себя, как чувствуются нами претен­
зии полуобразованной женщины на грацию и прелесть манер.
Малейшее уклонение от истинной нормы движения произво­
дит на нас неприятное впечатление и не только лишает образ
поэтического очарования, не только отнимает у него силу дей­
ствовать приятно, но сообщает ему силу действовать в обратном
отношении, в смысле, противоположном его идее. Передайте
некоторые места из поэмы Богдановича на какой-нибудь ино­
странный язык, они могут производить приятный эффект; но
в формах той русской речи, какою писал Богданович, она дей­
ствует на нас иначе, потому что эти формы возбуждают в на­
шей душе несоответственные настроения. Там из-за Душеньки
выглянет фигура подьячего, здесь запахнет семинарией, в дру­
гом месте вместо Купидона невольно мерещится фризовая ши­
нель. Здесь:
291


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
...Хор певиц протяжистым манером
С приличным никаким размером
Воспел стихи, возвысив тон,
Толико медленно, толико слуху внятно и т. д.

Там:
Царевна, вышедши из бани наконец,
С удовольствием раскидывала взгляды
На выбранны для ней и платья и наряды,
И некакой венец.

Надобно иметь слишком сильную способность отвлечения,
чтобы при чтении подобных мест удерживать воображение от
разных примесей, которые, уж конечно, не требуются сущностию представления. Только благодаря такой способности мо­
жем мы вынести из чтения бедную схему образа, отказавшись
совершенно от всего, что могло бы дать ему сколько-нибудь
жизни, сколько-нибудь движения и поэтической ценности.
Карамзин, Батюшков, Жуковский вынесли из этих пучин
русское слово и передали его Пушкину. С первых шагов своих
он достиг уже того значения, с каким останется навсегда в ис­
тории русской литературы. Лирические пиесы, относящиеся
ко времени «Руслана и Людмилы» (1817—1820), соответству­
ют этой поэме.
Оне отличаются живостию и свежестию слова, но внутрен­
него, более глубокого значения они не имеют, за исключением
двух-трех стихотворений, относящихся к последним годам этой
поры. Мы не можем не упомянуть здесь о прекрасной элегии
«Увы, зачем она блистает!», которая исполнена необыкновен­
ной нежности, грустной и задумчивой нежности, так часто зву­
чащей в самых зрелых произведениях нашего поэта.
От 1820 года, в который Пушкин окончил «Руслана и Люд­
милу », до 1825 следует ряд поэм: «Кавказский пленник»,
«Бахчисарайский фонтан», «Цыганы», первая глава «Евгения
Онегина», поэм, которые, равно как и лирические пиесы, их со­
провождавшие, очевидно показывают постепенность в развитии
нашего поэта. В самом деле, это очевидно теперь для всякого
благодаря умной заботливости издателя о хронологическом
порядке сочинений.
Промежуток времени от 1820 по 1825 год имеет в развитии
Пушкина характер эпохи переходной. Детская резвость «Рус­
292


Пушкин

лана и Людмилы» сменяется порывами юношеской страстнос­
ти, брожением возбужденного чувства, туманностию мысли.
Он плачет с Кавказским пленником, ревнует с Заремой, коло­
бродит с Алеко, жалуется на людей и жизнь, хандрит и скучает
с Онегиным. В лирике его слышатся уже звуки души, начав­
шей жить; стих становится выразительнее и сильнее; творче­
ская сила обнаруживается не в одной прелести выражения, но
и в замысле. От сказочного мира, от игры воображения мысль
его все более и более обращается к действительности, по вре­
менам задумывается над ее явлениями, старается схватить их
и постигнуть их значение. Здесь уже обозначаются главные
черты его характера и гения, и чем далее, тем явственнее. Мно­
гие из мелких пиес этого времени, особенно из относящихся
к 1824 году, запечатлены истинною поэзией и приближаются
к зрелой поре его музы. В его душе слышатся уже вещие струны,
которые отзываются на явления природы и жизни. Видимыми
предметами возбуждаются в нем те думы, которые в поэтиче­
ской душе звучат отголоском внутренней сущности предмета.
Как сердце подает весть сердцу, так и душа природы сказывает­
ся в душе поэта, сначала туманно и невнятно, но уже сказыва­
ется. Мало-помалу приобретает он власть над сердцами. Иногда
посреди общего места, которое, впрочем, не было для него об­
щим местом, вдруг прозвенит стих, исполненный живой силы,
которая никогда не утратит своего действия. У поэта уже есть
прошедшее. Он вспоминает о первых годах своей юности, о пер­
вых впечатлениях, о первых тревогах своей души. Он вспоми­
нает, как в ту раннюю пору посещало его вдохновение и как
впервые почувствовал он острое жало того искушающего нача­
ла, которое льнет ко всему живому и которого не может мино­
вать никакое сильное развитие.
К этому-то времени относится все, что, бывало, говорилось
о подражательности пушкинской поэзии; сюда относятся те
байронические влияния, которые в ней обыкновенно отыски­
вались. Собственно говоря, Пушкин никогда не был подража­
телем; это природа в высшей степени оригинальная. Характер
подражательности, который замечали в его менее зрелых произ­
ведениях, есть не столько подражательность, сколько эта отно­
сительная незрелость, и объясняется, с одной стороны, моло­
достью литературы, в которой действовал Пушкин, с другой —
просто физиологическою причиною, молодостию самого поэта.
Подражательность так мало свойственна его природе, что всему
чужому, чего касалась его мысль, давал он совершенно новое
293


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

значение и новый вид. Он никогда не мог быть прелагателем
чужой мысли; всегда возбуждала она в нем самостоятельное
творчество, из которого выходило нечто другое, совершенно
оригинальное. Вспомним его позднейшие подражания Данту,
мнимые заимствования из английских поэтов, подражания
и заимствования, принадлежащие к самым оригинальным про­
изведениям Пушкина. Конечно, в эту переходную пору своего
развития Пушкин не мог не подчиниться влиянию того мрачно­
го и могущественного британского гения, который господство­
вал тогда над умами, «властителя дум» тогдашнего поколения.
Но влияние Байрона на нашего поэта вовсе не так глубоко; оно
только возбуждало его, а вовсе не сообщало направление его
развитию. В Пушкине нет и следов той непреклонной демони­
ческой гордости, которою дышат байроновские герои. В «Кав­
казском пленнике» и «Бахчисарайском фонтане» влияние
Байрона ограничивается самым общим возбуждением и лишь
внешнею стороною; кое-где встречаются некоторые техниче­
ские заимствования. Более напоминает байроновских героев
Алеко: это у Пушкина единственный характер, в котором чув­
ствуется существенное влияние британского поэта. Но этим
произведением Пушкин навсегда отделался от Байрона, и уже
в первой песни «Евгения Онегина» слышатся только слабые
отзывы его влияния. Здесь Пушкин уже на своей почве, и в неустановившемся брожении его мысли оказываются уже твер­
дые точки.
Эти поэмы носят на себе все признаки переходного време­
ни. Внутреннего, безотносительного достоинства, за исключе­
нием некоторых мест, особенно в «Цыганах», они не имеют.
Если мы спросим себя, чего именно недостает им, то легко
найдем, что им недостает высшего условия художественности:
индивидуальности изображений. Лица этих поэм еще как бы
скрываются позади поэта, и перед взорами его ложатся только
тени от них. Гений поэта не приобрел еще столько творческой
силы, чтобы давать образ своим ощущениям. В подобных про­
изведениях поэзии часто видят преобладание внутреннего над
внешним и называют их субъективными; но, собственно гово­
ря, в подобных произведениях столь же мало преобладает сила
внутреннего, сколько в произведениях поистине художествен­
ных преобладает внешнее над внутренним. Сила внутреннего
выражается не в чем ином, как в организации внешнего; чем
глубже и сильнее внутреннее, тем явственнее образ его прояв­
ления. В произведениях незрелых именно внутреннему недо­
294


Пушкин

стает силы: это-то внутреннее в них слабо и незначительно.
Как в жизни чувство, не переходящее в дело, есть чувство неглу­
бокое и незрелое, так и в искусстве представление, не имеющее
явственной организации, есть представление слабое и незрелое.
Чем выше стоит созерцающая мысль, тем определеннее созер­
цание. В произведениях переходной эпохи развития Пушкина
внутреннее зрение не обнимает своих предметов, а теряется
в их неопределенности. Но, следуя художественному порядку
происхождения этих поэм, мы не можем не заметить, как твор­
ческая сила поэта постепенно крепнет и овладевает предме­
том. Образы «Бахчисарайского фонтана» явственнее, нежели
«Кавказского пленника», чувствования высказываются опре­
деленнее и точнее, положение обрисовываются живее. В «Цы­
ганах» и в первых главах «Евгения Онегина» видим еще боль­
шую зрелость представления. Мысль в этих произведениях
очевидно свободнее и зорче; из тумана и мерцания выделяют­
ся более решительные линии и более явственные очерки, опре­
деленнее обозначаются внешние отношения и по мере того
ощутительнее сказывается внутреннее. В фантазии поэта уже
зарождаются начатки произведений, которые раскрываются
пышным цветом в зрелую пору его развития.
Первым начаткам самостоятельного творчества русской
мысли соответствуют далеко не так ценные начатки современ­
ной Пушкину жизни, как она отразилась в его первых произве­
дениях. Герои этих поэм представляют собою только что про­
будившуюся потребность жить собственным сердцем и умом;
они хотят держаться на своих ногах, быть нравственными еди­
ницами, но остаются еще при самых скудных элементах созна­
ния. Слишком мало в них нравственных сил и положительных
начал для самостоятельности, слишком еще слабо держатся они
на своих ногах и слишком тесен кружок, в котором они учатся
ходить. Возбужденность в них сильная, но употребление ее
слишком ничтожное. Личность человеческая тем самостоя­
тельнее, чем меньше занята собою и тем более отражает в себе
великий всеобщий мир, а эти господа только лишь и заняты со­
бою. Они вышли из сплошной массы, они не хотят быть кирпи­
чами, связанными чьей-то рукой в каких-то постройках, они хо­
тят быть сами по себе и все-таки остаются теми же кирпичами,
только сваленными в кучу. Пушкин отличает себя от Онегина:
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,

295


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

чтобы, продолжает поэт, не подумали,
Что намарал я свои портрет,
Как Байрон, гордости поэт...

Но в то же время поэт сознается в своей близости к тому же
Онегину. Они приятели и живут в одной сфере:
Страстей игру мы знали оба,
Томила жизнь обоих нас,
В обоих сердца жар погас,
Обоих ожидала злоба
Слепой фортуны и людей
На самом утре наших дней.

Но над уровнем людей, к которым более или менее принад­
лежал сам Пушкин, он возвышался своим высоким даром и ис­
торическим призванием, возвышался над ними тем, что по
ложному стыду старался прятать подалее и прикрывать свет­
ским безличием. В зрелую пору своей жизни Пушкин, кажется,
освободился от этого ложного стыда, впрочем, весьма есте­
ственного в прежнее время, когда общество смотрело на лите­
ратора с любопытством, как на исключительное и несколько
странное явление, — когда человеку, писавшему стихи, нельзя
было показаться в гостиную, чтоб его не попросили продекла­
мировать какое-нибудь новое произведение его музы, —когда
такому человеку нельзя было задуматься, чтобы прелестные
уста не обратились к нему с вопросом: A quoi revez-vous, о po­
ète?*
В героях первых поэм Пушкина, взятых из жизни, не могло
быть никаких нравственных столкновений; в них, кроме смут­
но пробудившейся потребности жить и чувствовать, нет более
ничего; сердечным влечениям в них не с чем помериться, кро­
ме разве «слепой фортуны». Кавказский пленник плачет над
воспоминаниями обманувшей его любви и страдает, что не мо­
жет увлечься новою страстию. Алеко бежит из города в степь,
от «мучительных слов сердца» в цыганский табор, там ищет
свободы от страстей, но увлекается новыми страстями и воз­
мущает не очень завидный мир цыганской вольности. Что бы
такое могло из него выйти, право не знаешь. Онегин — празд­
* О чем вы задумались, поэт? (фр.)

296


Пушкин

ношатающийся и скучающий чудак, который одним только сериозно занят — наукой любви и, по уверению поэта, достиг в ней
глубокой премудрости; пустой фат, а впрочем, добрый малый,
из которого могло бы выйти что-нибудь и более путное, чего
уж никак нельзя сказать о преемнике его, Печорине. Онегин
еще только может быть Печориным, но может быть и чем-ни­
будь другим, а в герое Лермонтова вполне назрело нравствен­
ное ничтожество и загрубело в непроницаемом эгоизме.
С 1825 года начинается зрелая пора Пушкина, в которую
постепенно вырабатывались и являлись на свет произведения,
составляющие его истинную славу: «Полтава», последующие
песни «Евгения Онегина», из коих вторая была написана
в 1825—1826, а последняя (восьмая) — в 1830; «Борис Годунов»,
давно уже замышленный, но получивший окончательный свой
вид только в 1830 году, в котором были написаны и все прочие
произведения драматической формы, кроме «Русалки», кото­
рая произошла позднее (1832); далее поэмы «Галуб» (1829)
и «Медный всадник» (1833); наконец, рядом с этими более или
менее обширными произведениями самые благоуханные цветки
пушкинской лирики, небольшие пиески, стоящие целых поэм,
удивительные по своей глубине, силе и художественному со­
вершенству.
Вот здесь-то мы встречаем истинного Пушкина, в этих-то
произведениях раскрылись все особенности его природы и ге­
ния! Окончательное суждение о Пушкине должно основывать­
ся на произведениях этой эпохи.
Прежде всего будем отвечать на вопрос: в чем заключается
дальнейшее развитие поэзии Пушкина, в чем выражается зре­
лость его творческой силы? Не много надобно вглядываться
в произведения этой эпохи, чтобы усмотреть, как русская мысль
в лице Пушкина приобретает все более и более силы для дос­
тижения действительности, как становится она способной вос­
производить истину явлений души и жизни. Колеблющиеся
фантастические тени исчезают и сменяются ясностию дей­
ствительного мира, чувство поэта собирается из неопределен­
ных настроений, сосредоточивается, крепнет и растет в глуби­
ну. Выражение достигает необыкновенной силы и высочайшей
художественной точности, которая столько же составляет не­
обходимое условие искусства, сколько и науки. Истинная по­
эзия должна столько же отличаться своего рода точностию, как
и математика; вся сила поэзии основана на этом качестве, повидимому, вовсе не поэтическом. Точность поэтического выра297


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ження заключается в том, что оно производит то, а не другое
впечатление, и производит его во всей чистоте и силе.
В «Полтаве» и в «Борисе Годунове» Пушкин касается исто­
рии. Мы не знаем с точностию, которое из этих двух произве­
дений позднее по времени. Хотя, по указанию г. Анненкова,
«Борис Годунов» замышлен был поэтом еще в 1824 году и на­
писан в 1825, но известно также, что это произведение было
предметом долгих и усиленных дум, подвергалось переделкам
и только в 1831 году увидело свет. «Полтава» была начата
и окончена в продолжение одного месяца в 1828 году Поэма
эта по языку и в частностях изображения замечательна всей
силой созревшего человека и созревшего дарования. Стих здесь
творит чудеса. Но в целом это одно из слабейших произведе­
ний зрелой поры Пушкина. Собственно историческая часть
поэмы зыбка и не отличается еще тем спокойствием воззрения,
которое необходимо в произведениях этого рода. Битва блещет
яркими красками, но не производит глубокого исторического
впечатления. Изображение Петра исполнено страстного лири­
ческого движения, но представляет мало определенных очер­
таний. Фигура Карла обозначена, говоря эстетическим терми­
ном, объективнее.
Поэт смотрит на него с большим спокойствием. Что же ка­
сается до Мазепы, играющего главную роль в поэме, то изобра­
жению его сильно вредит несколько мелодраматический тон
романа, который разыгрывается на исторической основе про­
изведения, но мало вяжется с нею и отнимает у ней главный ин­
терес поэмы. Взятый отвлеченно от своего исторического зна­
чения, этот образ коварного и обаятельного старика, умевшего
внушить к себе страстную любовь в своей крестнице, местами
исполнен художественной правды и запечатлен превосходны­
ми стихами. Кочубей, жена его, тоже довольно бледные как ис­
торические лица, дают поэту повод изобразить мастерскими
чертами некоторые положения. Какая сила в выражении него­
дования Кочубея на губителя его дочери! Позднейшие произве­
дения Пушкина не превзойдут силою стиха ни этого, ни многих
других мест «Полтавы». Далее в этом отношении идти невоз­
можно.
Образ Марии прекрасен; страсть ее к Мазепе, несмотря на
свою неестественность, не лишена психологической правды.
Ее объяснения с Мазепой во второй песне исполнены драмати­
ческого движения. Это совершенно особая сцена, которая от­
298


Пушкин

личается всеми красотами драматических сцен, написанных
Пушкиным в 1830 году.
В «Борисе Годунове» Пушкин совершенно освобождается
от лирических увлечений и обнаруживает высшее творчество
в изображении отдаленного исторического времени.
Никто еще не воскрешал у нас с такою истиною в поэтиче­
ском представлении образы давней жизни нашего отечества.
Пушкину ставят в укор относительно «Бориса Годунова», что
он черпал дух и краски этого произведения не из первых ис­
точников, а из истории Карамзина, что он смотрел на древнюю
Русь сквозь чуждую призму, что вследствие этого он внес в ту
жизнь какую-то торжественность и пышность, ей несвойствен­
ные. Укор этот, сколько нам помнится, впервые произнесен
был в «Московском Телеграфе»; с тех пор он пошел в ход и стал
общим местом критики. Всегда, как только речь зайдет о «Бо­
рисе Годунове», непременно заговорят о Карамзине. Но первый
источник этого важного критического заявления, переходяще­
го из уст в уста, был сам же Пушкин. Не посвяти Пушкин своего
произведения памяти Карамзина, не скажи, что произведение
это есть труд, вдохновленный его гением, критик «Телеграфа»,
ратовавший в то время против истории Карамзина, может быть,
и не подумал бы об этом обстоятельстве. Но это посвящение
дало тему и пищу для критики; не входя во внутренний разбор
произведения, критик мог уже с легкою совестью развивать
мысли, возбужденные заглавной страницей книги. Само собою
казалось ясным, что «Борис Годунов» есть труд пропащий, что
«Борис Годунов» — несчастная ошибка таланта, что в нем нет
исторической правды.
Нельзя не согласиться, что самостоятельное занятие Пуш­
кина историческими материалами, самими актами прошедшей
жизни могло бы быть весьма плодотворно. Его высокое худо­
жественное чувство вынесло бы оттуда много свежих красок,
много удивительных образов. Но мы не думаем, чтобы посред­
ство Карамзина чем-нибудь существенно повредило истори­
ческой правде произведения Пушкина. Допустим, что образ
самого Годунова может быть не совсем верен подлиннику; но
история не сказала еще своего последнего слова об этом лице,
и многие относящиеся к нему обстоятельства еще недостаточ­
но объяснены. Если же характер этого лица у Пушкина не пред­
ставляет полного драматического развития, то в этом надобно
винить не какое-либо постороннее влияние, а самое свойство
дарования Пушкина, замеченное нами выше. Точно то же долж­
299


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ны мы сказать и о прочих лицах этой драмы: развития нет ни
в одном, и каждое является в отдельных сценах с какою-либо
уже данною, уже готовою стороною своего нравственного или
общественного положения. Выше замечено, что не в обычае, не
в интересе нашего поэта следить за постепенным раскрытием
дела, слагать постепенно зиждительные элементы характеров
и событий; он брал дело в полноте его однократного проявле­
ния, в раздельные его моменты. Каждый дар имеет свою особен­
ность: этим недостатком и этим свойством определяется, по
нашему мнению, особенность Пушкина. Возвращаясь к «Бори­
су Годунову», смело повторим высказанное уже нами мнение
о достоинстве этого произведения: оно представляет верное
художественное воспроизведение древней Руси в ее главных
типических чертах. В этом отношении «Борис Годунов» далеко
еще не оценен по своему достоинству и, прибавим, по своему
значению в нашей литературе. Это произведение возникло в ту
пору, когда у нас ни в обществе, ни в литературе не поднимался
еще вопрос о древней русской жизни, о коренных ее началах,
не слышалось еще жалоб на разобщенность новой русской
жизни с ее прошедшим. Пушкин не мог предусматривать всех
этих толков и споров, и мысль его, обращаясь к прошедшему,
могла сохранить то спокойствие и ту свободу воззрения, кото­
рые столь же необходимы художнику, как и мыслителю или
историку. В сценах своих он ничего не хочет доказывать, он
только изображает. Художественная истина этого изображе­
ния состоит не в подробностях обстановки, не в обозначении
внешних примет быта, а в постижении внутренних основ его,
в воспроизведении духа явлений, который порождал их суще­
ственные черты. В произведении Пушкина мы чувствуем, как
древняя Русь неуклонно шла своим путем, как мало было в ней
самой существенных побуждений отрекаться от дальнейшего
хода, как глубоко, напротив, таилась в ней потребность обнов­
ления. Но с тем вместе мы не чувствуем в этих изображениях
никакого отрицающего действия со стороны поэта, никакого
желания представить внешним образом недостатки или несо­
стоятельность старого быта. Потребность перехода является
здесь как положительное начало самой жизни старого времени.
Спросим себя: которое из типических лиц того времени, как
они представлены у Пушкина, заключает в себе что-либо враж­
дебное этому переходу, которое из лиц выражает собою начало
укора и сопротивления? Конечно, не этот смиренный старец,
который в тиши своей кельи в краткие досуги от молитвы пи­
300


Пушкин

шет свои правдивые сказания; этот старец, отрекшийся от мира,
но совершающий для него скромное, безвестное, но благое дело.
Перечтите эту сцену в келье Чудова монастыря, признанную
за один из драгоценнейших перлов целого произведения, при­
слушайтесь снова к речам доброго отшельника, к этим речам,
которые запечатлены всею силою художественной правды:
нет, здесь так много мягкосердечия и простоты! нет, отсюда не
может выйти дух сопротивления, и мысль отсюда легко обра­
щается к будущему и доверчиво предается влекущей силе, в нем
заключенной. Другим характером запечатлены следующие за
нею сцены.
Но войдем в царские палаты. Отделим в Борисе Годунове то,
что придано ему его личным положением, внутренней неправ­
дой его власти, неправдой, из которой рождается династиче­
ское своекорыстие, —отделим этот страх и трепет за себя перед
глухим ропотом народного мнения и самозванства, отделим
также оцепенелость полу восточных, завещанных форм, все,
что так верно выражено Пушкиным, несмотря на пышность
и некоторую торжественность этого выражения, вовсе, впро­
чем, не чуждые предмету и в основных красках своих, и в об­
щем впечатлении еще более возвышающие художественную
верность изображения, и посмотрим, что останется в царствен­
ной мысли. Все, вероятно, помнят прекрасную сцену Бориса
в своем семействе, кроткий образ Ксении, обозначенный столь
немногими, но столь поэтическими чертами, и разговор царя
со своим сыном.
Царь
А ты, мой сын, чем занят? это что?
Феодор

Чертеж земли Московской, наше царство
Из края в край. Вот видишь: тут Москва,
Тут Новгород, тут Астрахань. Вот море,
А вот Сибирь.
Царь
А это что такое
Узором здесь виется?
Феодор

Это Волга.
301


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
Царь
Как хорошо! Вот сладкий плод ученья!
Как с облаков ты можешь обозреть
Все царство вдруг: границы, грады, реки.
Учись, мой сын: наука сокращает
Нам опыты быстротекущей жизни.
Учись, мой сын, и легче и яснее
Державный труд ты будешь постигать.

Истина изображений здесь так живо, так гласно говорит
сама за себя, что не требуется исторической поверки. Эти сло­
ва дышат всей особенностию жизни и духа времени.
Вот еще другое место. Недовольный своими боярами и вое­
водами, царь обращается к Басманову:
Царь
...я ими недоволен.
Пошлю тебя начальствовать над ними;
Не род, а ум поставлю в воеводы;
Пускай их спесь о местничестве тужит;
Пора презреть мне ропот знатной черни
И гибельный обычай уничтожить.
Басманов
Ах, государь, стократ благословен
Тот будет день, когда Разрядны книги
С раздорами, с гордыней родословной
Пожрет огонь.

Царь
День этот недалек...

День этот, как мы знаем, настал, и вскоре за ним наставали
другие дни, в которые тот же огонь пожирал ограды невеже­
ства и народной исключительности. И только из этих оград,
а не из существенных начал, не из духа жизни происходило со­
противление делу обновления, протест против сближения на­
родов, против великого дела истории, возводящего все отно­
шения и формы в человеческом мире к их чистоте, к их разуму
и к несомненной определенности. В произведении Пушкина
302


Пушкин

мы можем как бы предчувствовать, что когда придет час пере­
хода —будет упор, но упор со стороны оцепенелого и померт­
вевшего обычая, упор со стороны звенящей меди и бряцающих
кимвалов, со стороны хранителей формы и ревнителей обряд­
ности. Все поистине живое и плодотворное должно было пе­
рейти; осталось позади лишь внутренне мертвое и негодное.
Вот что значит художественное изображение! Если б Пуш­
кин старался проводить в своих очерках древнерусской жизни
какую-либо мысль, если бы он хотел в них что-либо доказывать,
то исчезла бы истина изображения, мы получили бы не истину
жизни, а вовсе, может, ненужное нам мнение Пушкина, мы по­
лучили бы ложь и относительно искусства, и относительно
действительности. Раздалось бы только лишнее горячее слово
в споре, и только. Художнику более всего нужно высокое бес­
пристрастие истины или, как мы выразились выше, свобода
воззрения. Первым признаком произведения нехудожествен­
ного было бы желание автора высказать прямо какие-нибудь
мысли. Лица являлись бы на сцену и высказывали бы эти мыс­
ли, высказывали бы, может быть, очень хорошо, очень живо
и увлекательно; но мысли, высказываемые не в логическом раз­
витии, могли бы только оглушить, увлечь вас слепо, а внутрен­
него, в вас самих происходящего процесса убеждения никак не
могли бы они произвести. Между тем художник не только не
навязывает вам каких-либо готовых мыслей, но и не подводит
вас хитро под их влияние особой, сообразной с какими-нибудь
посторонними целями постановкой сцен; он только приближа­
ет к вашему разумению сущность предмета и побуждает вас
изображением дела дойти до скрытых в нем идей, заставляет
вас самих домыслиться до них. Вам не сообщаются готовые
убеждения, вам сообщаются элементы для убеждения. Пимен
в «Борисе Годунове» ничего не говорит и не может говорить ни
в пользу, ни против исторического развития и общественного
преобразования; его сознание далеко от этих вопросов и вооб­
ще его жизнь не принадлежит миру; но в нем встречаем мы дух,
который, чувствуем мы, никогда не озлобится против законно­
го движения мира и который благословит всякое доброе дело,
откуда бы оно ни всходило. Но очень вероятно, что братья Мисаил и Валаам, эти ханжи и лицемеры, изображенные Пушки­
ным с не меньшею верностию, стали бы в эпоху Петра на сто­
роне противников реформы.


НЕСКОЛЬКО ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ с л о в
К ХАРАКТЕРИСТИКЕ КОЛЬЦОВА

есколько слов считаю я не липшими в дополнение к этой
характеристике Кольцова, писанной одним из даровитейН
ших наших сотрудников. Я знал Кольцова близко, еще будучи
студентом; он был откровенен со мною; я присутствовал при
рождении многих его стихотворений. Сколько раз, бывало, за­
ходил он ко мне озабоченный, пасмурный, в своем длинном
синем сюртуке, и, вынимая из кармана лоскуток, исписанный
каракульками, просил прочесть и сказать ему мнение. Сам он
никогда не читал своих стихов. «Ну что скажете? Ведь не вы­
ходит, не вытанцовывается? Видно, уж бросить!» Иногда дей­
ствительно вещь оказывалась слабою, растянутою, пустослов­
ною. Он прежде всех и сильнее всех сам это чувствовал. Но
мотив продолжал звучать в его душе, возникший образ не от­
ставал от него. Мало-помалу мысль становилась яснее, слово
выразительнее; в потоке слов вдруг что-то проглянет, то там,
то тут проблеснут стихи, в которых уже затеплилось чувство,
загорелась жизнь; после многих таких опытов наконец он до­
бирался до своего.
Особенно памятно мне в этом отношении одно прекрасное
стихотворение Кольцова, которое перешло многие пробы,
прежде чем достигло своего настоящего вида. У меня долго
хранились черновые опыты Кольцова, из которых постепенно
выработалась эта пиеска; к сожалению, они случайно утрати­
лись. Это «Пора любви» (стран. III. изд. Солд. и Щепк.). По­
мню, какое электрическое действие произвела на друзей Коль­
цова эта пиеска, когда в ней вдруг оказались следующие стихи:
Стоит она, задумалась,
Дыханьем гор овеяна;
Запала в грудь любовь-тоска,
Нейдет с души тяжелый вздох;
Грудь белая волнуется,
Что реченька глубокая —
Песку со дна не выкинет;

304


Несколько дополнительных слов к характеристике Кольцова
В лице — огонь, в глазах —туман...
Смеркает степь, горит заря...

Душа его отличалась удивительною чуткостию. При всей
скудости своего образования, как многое понимал он! Самые
утонченные чувствования, самые сложные сочетания душев­
ных движений были доступны ему. Чувством души своей он
постигал многое, чего не успел и не мог выразить. Биограф
Кольцова имел полное право назвать его натуру гениальной.
Жажда знания и мысли сильно томила его. Никогда не забуду
я наших бесед с ним. Часы, бывало, летели, как минуты. По­
мню я ночь, которую я провел у него. Он остановился где-то
в Зарядье, в каком-то мрачном и грязном подворье, где я лишь
с большим трудом мог отыскать его. Зашел я к нему на минуту,
вечером. Он не хотел отпустить меня без чаю. Слово за словом,
и ночи как не бывало. Часто захаживал он ко мне и, засидев­
шись, оставался ночевать. Живо еще я помню нашу прогулку
в окрестностях Москвы. Мы ходили с ним в Останкино. День
был прекрасный. Души наши были настроены так живо, так
радостно; сколько поэзии, сколько звуков было в этом кремне,
в этом длиннополом, приземистом, сутуловатом прасоле!
Но он был точно кремень. Не позволял он себе нежничать
и сантиментальничать. Только иногда, в заветные минуты рас­
пахивалась его душа. А то он даже любил пощеголять своей
практичностью, и, может быть, даже не без маленькой аффек­
тации рассказывал, бывало, о разных прасольских своих про­
делках, о своем искусстве надуть неопытного покупщика, про­
дать дороже, купить дешевле.
—Скажите, Алексей Васильевич, —прервал его однажды
кто-то посреди таких рассказов, —неужели бы вы и нас надули?
— И вас бы надул. Ей-богу, надул бы. Последним готов по­
делиться с вами, а на торгу не дал бы спуску, не удержался бы.
Лучше после отдал бы вам вдвое, а тут надул бы.
Кольцов действительно сохранял до гроба глубокую привя­
занность к Серебрянскому и всегда говорил о нем с сердечною
симпатией. Только от самого Кольцова я и слышал об этом че­
ловеке; лично же не знавал его. Болезненный, чахоточный, Се­
ребрянский был человек с музыкальною душою и действитель­
но первый возбудил в своем друге поэтические звуки. Николай
Владимирович Станкевич узнал Кольцова на его родине, в Во­
ронежской губернии, которая была вместе и родиной Станкеви­
ча. Сближение с этим необыкновенным человеком не могло не
305


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

быть плодотворно для Кольцова, да и для кого нс было бы оно
плодотворно? К Станкевичу как нельзя более идет слово по­
эта: Gemeine Naturen zahlen mit der was sie haben, schone — mit
dem was sie sind *. В этом человеке заключалось что-то необык­
новенное, обаятельное, живо говорившее и тогда, когда он
молчал. В нем была сила, приводившая в связь и согласие са­
мые разнородные элементы. Мы надеемся со временем позна­
комить ближе наших читателей со Станкевичем, который хотя
и не оставил по себе заметного следа в литературе, но прекрас­
ный образ которого тем не менее принадлежит истории нашего
образования. Станкевич издал первые стихотворения Кольцо­
ва: маленькая книжка, в которой уже так много заключалось
истинных перлов поэзии.
В последний раз виделся я с Кольцовым года за полтора до
его смерти, он провожал меня с некоторыми друзьями за гра­
ницу. Лицо его крепко запечатлелось в моей памяти. Борьба
с одолевавшими обстоятельствами уже изобразила на нем без­
выходное уныние. Но я был далек от мысли, что так скоро, на
чужой стороне, дойдет до меня весть об его смерти.
Мир поэтической мысли Кольцова был действительно не
обширен; и главная заслуга его, конечно, состоит в воспроизве­
дении этого мира, главная и достойнейшая часть его поэзии
посвящена жизни простого народа. Но дух Кольцова не был
крепко-накрепко прикован к той сфере, в которой он родился:
напротив, благородством своей натуры и немолчной рабо­
той мысли он был поставлен в независимое отношение к ней,
и только благодаря этой независимости он и был так способен
постигать и воспроизводить в живом слове мотивы своего
быта. Несмотря на скудость своего образования, он достиг, од­
нако, той нравственной и умственной самостоятельности, по
мере которой только и возможна живая и плодотворная дея­
тельность мысли. То общечеловеческое, что так сильно боро­
лось и работало в нем, было виной той чудной власти, которую
он имел над впечатлениями своей жизни, оно-то было виной
истинной народности его поэзии. В его песнях истинное искус­
ство встретилось впервые с простонародною русскою жизнию
и так сильно, так творчески, так обаятельно дало почувство­
вать ее мыслящему человеку. Многие из дум Кольцова, в кото­
рых с таким напряжением борется его мысль, конечно, не име­
* Дурные натуры платят тем, что у них есть, прекрасные —тем,
что они есть сами {нем.).

306


Несколько дополнительных слов к характеристике Кольцова

ют значительной внутренней ценности; но если сами по себе
они не очень важны, то это еще не значит, чтобы они не были
важны по отношению к личному развитию поэта. Он слаб в не­
которых из этих дум именно потому, что поэтическая мысль
его не приобрела еще значительной свободы относительно
вопросов, которые в них высказывались. Но зато, с другой сто­
роны, они служат выражением весьма важного факта в жизни
Кольцова, они свидетельствуют о том развитии его мысли, ко­
торое ставило его в независимое отношение к жизни, в то отда­
ление, которое необходимо для поэтического постижения сущ­
ности ее явлений; потому что в мире нравственном, так же как
и в физическом, требуется известная степень близости и изве­
стная степень отдаления для того, чтобы наш взор имел власть
над предметом.


НЕСКОЛЬКО СЛОВ
ВМЕСТО СОВРЕМЕННОЙ ЛЕТОПИСИ

нынешнего года в способе издания нашего журнала про­
изошла перемена: «Современная Летопись» получила от­
дельное существование, хотя и тесно связанное с «Русским
Вестником». «Современная Летопись» должна иметь по пре­
имуществу характер политический. Этот характер удерживает
она и теперь, как читатели могли уже видеть из вышедших ну­
меров ее за январь месяц. С течением времени, при благопри­
ятных условиях, она будет все более и более удовлетворять
своему назначению — представлять полную летопись текущих
событий, между тем как в книжках «Русского Вестника» поли­
тические вопросы будут разрабатываться монографически и за­
мечательные явления характеризоваться в особых более или
менее обширных статьях.
Но есть еще целая область интересов и вопросов, которые
не находятся в прямой связи с политическими и не ведут пря­
мо к практическим применениям, но которые, тем не менее,
имеют великую важность. Сюда относятся между прочим во­
просы и интересы литературные, в обширном смысле этого
слова. В продолжение некоторого времени «Русскому Вестни­
ку» ставили в упрек то, что он мало занимался литературною
критикой и не пускался в библиографию; потом упрек этот за­
молк, и журналы, делавшие его, сами потеснили свою литера­
турную критику и дали обширное место политическим обозре­
ниям. В журналах исчез также обычай литературно обозревать
друг друга. Читатели, вероятно, еще помнят, как лет пять или
шесть тому назад ежегодно перед открытием подписки возгаралась литературная брань между журналами: «Современник»
доказывал, что «Отечественные Записки» никуда не годятся;
«Отечественные Записки» с не меньшею убедительностью до­
казывали то же самое о «Современнике». В первый год су­
ществования «Русского Вестника» мы указывали на эту черту
наших литературных нравов, на этот процветавший тогда в жур­
налах обычай под видом литературных обозрений зазывать
к себе публику. Обычай этот тогда же прекратился, но ненадол­
го: натура взяла свое. Брань возвратилась, только уже не лите­

С

308


Н есколько слов вместо Современной Л етописи

ратурная: сброшенную маску литературных объяснений под­
нять было совестно, и раздались объяснения более откровен­
ные, прямее идущие к делу, открылись балаганы с песнями и без
песен, со свистом и даже с визгом, как выразился недавно один
из этих свистунов *. Не служит ли это также некоторым дока­
зательством, что время наше есть время не совсем литератур­
ное?
Не собственное наше желание, а характер времени побудил
нас ограничить нашу задачу. Мы не отказывались от тех инте­
ресов и вопросов, которые имеют характер более общий и тео­
ретический; напротив, мы должны были употреблять над со­
бою некоторое усилие, чтобы воздерживаться от того, чему не
благоприятствовало время и чего еще не требовало общество.
Мы старались по силам служить настоятельным требованиям,
стесняя себя и сосредоточиваясь на тех задачах, решение кото­
рых могло быть сколько-нибудь успешно и плодотворно. На­
ступило ли теперь другое время, появились ли новые задачи,
чувствуется ли в обществе потребность других интересов, кро­
ме чисто практических, сопряженных с трудом гражданского
строения и преобразования, — решить не беремся; но думаем,
что до некоторой степени существует эта потребность, — по­
требность, никогда, впрочем, не исчезающая в живом обще­
стве, а лишь временно замолкающая от впечатлений минуты,
от чувства боли, от голода и жажды. Обстоятельства не изме­
нились; мы не должны ослабевать в наших ближайших прак­
тических задачах; мы должны оставаться верны всем тем инте­
ресам, которым доселе служили и которым должны были бы
служить с полным усердием и при других обстоятельствах.
Дав новое развитие политической части нашего издания, мы
еще в больших размерах и с большею настойчивостью будем
продолжать нашу деятельность; но мы считаем не лишним ма­
ло-помалу вносить в ее круг и другие задачи. На упразднивше­
еся по отбытии «Современной Летописи» место намерены мы
ввести особый отдел в нашем журнале, который будет носить
общее заглавие «Литературного обозрения и заметок». Мы не
успели открыть этот отдел в этой же книжке; но сочли не лиш­
ним заявить наше предположение. Задача эта, как мы понима­
ем ее, не совсем легка; потребуется, может быть, некоторое
время, прежде чем мы успеем устроить это новое дело в нашем
журнале так, как предполагаем и желаем.
* Современник. № 1.

309


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Во всяком случае, по предположению нашему, отдел этот не
должен иметь какой-нибудь исключительно технический ха­
рактер. Заглавием не должно быть стесняемо его содержание.
Мы не будем заниматься искусством для искусства, как зани­
маются им именно те из наших литературных критиков, кото­
рые с свирепым бессмыслием протестуют против искусства
для искусства. Только праздные и больные умы занимаются
сами собой; только хилое искусство превращается в эстетиче­
ские курсы; только лишенная производительности, безжизнен­
ная и бессильная литература роется в собственных дрязгах, не
видя перед собою Божьего мира, и вместо живого дела занима­
ется толчением воды или домашними счетами, мелкими инт­
ригами и сплетнями. Нам ставили в укор отсутствие литера­
турных рассуждений в нашем издании именно те журналы, где
с тупым доктринерством или с мальчишеским забиячеством
проповедывалась теория, лишающая литературу всякой внут­
ренней силы, забрасывались грязью все литературные автори­
теты, у Пушкина отнималось право на название национального
поэта, а Гоголю оказывалось снисхождение только за его со­
мнительное свойство обличителя; где современные писатели,
отличающиеся каким-либо художественным достоинством,
потому только осыпались льстивыми похвалами, что успех их
в публике был выгоден для этих журналов, помещавших у себя
их произведения, но где немедленно изменялся тон отзывов
с прекращением разчета на сотрудничество *. Книжки этих жур­
налов, где требовалось от литературы полнейшее самоотрече­
ние, где во имя дела и практических интересов уничтожалось
все без разбора и смысла, книжки этих журналов наполовину
наполнялись самыми бездельными литературными рассужде­
ниями и сплетнями, бескорыстными или корыстными упраж­
нениями в искусстве для искусства. Ни одна литература в мире
не представляет такого изобилия литературных скандалов, как
наша маленькая, скудная, едва начавшая жизнь литература, ли­
тература без науки, едва только выработавшая себе язык. Оче­
видно, что такого рода занятие литературой не есть признак
чего-либо доброго, выражение какой-либо силы, а, напротив,
признак бессилия и выражение ничтожества.
* Так изменился тон «Современника» о некоторых писателях, в
честь которых еще так недавно пламенели жертвенники в этом
журнале. В последнем нумере его напечатано, между прочим,
элегическое стихотворение, в котором изливаются скорбные се­
тования на дороговизну произведений г. Тургенева.

310


Н есколько слов вм есто Современной Л етописи

Правда, это положение нашей литературы не есть следствие
свободного выбора: оно было делом разных обстоятельств. Но
не все ли в мире зависит от действия предшествующих при­
чин? Дурные свойства человека объясняются по большей час­
ти очень удовлетворительно из окружающей среды, из обстоя­
тельств воспитания; но откуда бы ни произошли дурные
свойства, их нельзя назвать хорошими.
Впрочем, не скрывая от себя своих недостатков, не прикра­
шивая своих дурных сторон, мы можем утешать себя тем, что
наша народная почва способна ко всему хорошему, и будем же­
лать, чтоб атмосферические условия были для нее вполне бла­
гоприятны. Есть основание полагать, что такое желание осо­
бенно кстати в настоящее время. Если обстоятельства могут
иметь благоприятное или неблагоприятное влияние на разви­
тие внутренних сил народа, то, с другой стороны, развитие
внутренних сил народа не остается без обратного влияния на
его обстоятельства. Сила оружия, всякого рода внешнее могу­
щество сделают свое, но не сделают того, что может сделать
лишь нравственная сила и литература народа. Исторический
опыт показал, как мало бывают действительны принудитель­
ные сближения и соединения племенных особенностей, как,
напротив, легко и успешно совершается это дело свободным
развитием нравственных сил. Мы видим, как поднимается те­
перь целый мир забытых историей народностей, соплеменных
и близких нам. Вся беда их состоит в совершенной разрозненно­
сти и крайнем раздроблении: славянское слово беда по своему
происхождению именно и значит раздробление и разрознен­
ность. Посмотрите, что теперь представляет разлагающийся
состав соседней нам Австрии или соседней нам Турции. Славян­
ские племена не теряют чувства своего единства, они стремятся
к сближению, — и на каждом шагу это единство рассыпается
во прах. Малейшая особенность народного говора, малейший
оттенок произношения и склада речи чувствуется как доста­
точное основание для особой народности, и чувствуется пото­
му, что нет ни одной внутренне сильной особенности, в которой
все прочие могли бы свободно сходиться как в элементе, об­
щем для всех. Чтобы понимать друг друга, славянские племена
должны прибегать к языку совершенно чужого корня, учиться
по-немецки или обсуждать свои дела по-мадьярски. В Герма­
нии есть множество разных говоров; есть, наконец, plattdeutsch
и hochdeutsch, между которыми гораздо более разницы, чем
между самыми отдаленными из славянских наречий. Но на вер­
311


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

хненемецком языке, общем языке Германии, было высказано
столько сокровищ знания и мысли, он был поприщем такого
богатого развития, он принял столько впечатлений творческой
силы, что перед ним умолкли всякие разноречия, и он стал
палладиумом великой народности. В славянском же мире, за­
бытом или подавленном историей, до сих пор еще ни одно из
племенных начал его не достигло бесспорного могущества, не
возобладало даже над ближайшими элементами. Россия пред­
ставляет, бесспорно, великое государственное могущество,
страшную громаду, занимающую неизмеримые пространства
Европы и Азии; но что такое русская народность? Что такое
русская литература, русское искусство, русская мысль? Выгод­
но ли будет для России, чтобы русская народность и русское
слово оставались позади всякой другой народности и всякого
другого слова в Европе? Хорошо ли будет для России, чтобы
мы оставались вечными мальчишками-свистунами, способны­
ми только на мелкие дела, на маленькие сплетни и скандалы?
При благоприятных условиях русскому языку могла бы быть
суждена великая будущность в славянском мире; он мог бы
стать, бесспорно, центром единения его разрозненных племен.
И, по-видимому, история готовила наш язык к этому назначе­
нию. Он сложился из противоположных стихий славянского
мира, принадлежа первоначально к одной из двух главных вет­
вей славянского племени, так называемой северо-западной, он
усвоил себе долгим процессом все стихии противоположной
отрасли, так называемой юго-восточной. Нынешний русский
язык, которым мы говорим и пишем, есть неразрывное соеди­
нение первоначального наречия славян, обитавших в России,
прежде чем застала их история, с наречием, которое пришло
к нам с юга и принесло с собою Евангелие.
Когда же этот русский язык, слагавшийся так долго и так
трудно, как бы предназначаемый к чему-то великому и все­
мирному, когда же окажется он в своей литературе достойным
этого предназначения? Когда этот тысячелетний ребенок бу­
дет признан человеком совершеннолетним, способным к само­
стоятельной жизни и мысли? Когда перестанет этот язык чув­
ствовать себя в положении малого школьника, занимающегося
науками по указке и не способного ни к чему, кроме свиста
и визга? Станет ли он действительно орудием зрелой мысли
и знания, живым выражением великих интересов граждан­
ственности, окажется ли в нем действительно всемирная, свя­
зующая и созидающая сила? Будет ли он готов к жизненной
312


Н есколько слов вместо Современной Л етописи

пробе, которая наступит рано или поздно, и не застанет ли она
его врасплох? История не ждет, время не задерживает своего
хода...
Но мы заговорились; мы коснулись вопроса, о котором те­
перь не место толковать; мы хотели заявить только наш план
относительно того, что мы намерены внести в книжки «Рус­
ского Вестника» на место «Современной Летописи», выходя­
щей особо.
В нашем литературном обозрении и заметках мы будем ка­
саться разных вопросов и явлений, которые представит нам
литература иностранная и русская. 1Мы не будем домогаться
библиографической полноты только для вида; мы будем лишь
постепенно стремиться к действительной полноте наших обо­
зрений, так, чтобы полнота эта была не в ущерб направлению
журнала и основательности его суждений. Мы не откажемся
также от своей доли полицейских обязанностей в литерату­
ре —и постараемся помогать добрым людям в изловлении бес­
путных бродяг и воришек; но будем заниматься этим искусст­
вом не для искусства, а в интересе дела и чести.
Кроме заметок самой редакции и ее ближайших сотрудни­
ков, он будет давать в этом отделе место всякому честному го­
лосу со стороны, хотя бы он не вполне согласовался с ее обра­
зом мыслей, но в этом последнем случае вполне удерживая за
собою право собственного суждения.


СТАРЫЕ БОГИ И НОВЫЕ БОГИ

ричина перестала действовать, а действие еще продолжа­
ется; струны уже молчат, а звуки еще слышатся. Утрати­
П
лась вера, и обряды потеряли смысл; иссяк источник чувства,
и слово раздается мертвым звуком. Воевать с тем, что отжило,
что лишилось всякой внутренней силы, что держится лишь
механически, воевать с мертвым, — как это можно? Пусть мер­
твые хоронят мертвых: энтузиазма и страсти для такого дела
не требуется. Всякое оружие, тупое или острое, годное для борь­
бы с живым, становится излишним, когда требуется убирать
трупы. К чему лукаво подмигивать, коварно намекать, завер­
тываться в аллегорию, расточать иронию, сыпать побасенками,
когда дело просто и нет ни малейшей надобности прибегать ко
всем этим военным хитростям?
Милая рутина, и еще более милая уловка придавать значе­
ние тому, что не имеет никакого, чтобы только придать значе­
ние себе и поважничать пустым делом!
Увы! люди борьбы, меча и сарказма, вы остаетесь без источ­
ника для вашего энтузиазма, без противника для вашей борь­
бы, без смысла для вашего сарказма! Ищите других источни­
ков, ищите других противников и оставьте мертвым хоронить
мертвых, или лучше сложите ваши фальшивые доспехи и при­
митесь сами за это скромное дело.
Было время, когда г. Бланк был сила, г. магистр Безобразов
был сила, г. Андрей Муравьев был страшная сила, —а теперь
и Иван Яковлевич уже не сила, г. Аскоченский уже не сила.
Г. Прыжов доказал блистательно, что Иван Яковлевич не сила;
г. Прыжов издал в свет «Житие Ивана Яковлевича» *, низверг
его истукан, опрокинул его жертвенник, осмеял его прорица­
ния. А г. Аскоченского преследуют и травят по всем стогнам
и торжищам, и даже, если верить слухам, кто-то из наших Барнумов намерен показывать его, прирученного и смирного, лю­
бопытной публике.
* Житие Ивана Яковлевича, известного пророка в Москве (с порт­
ретом). Соч. И. Прыжова. СПб. 1860.

314


Старые боги и новые боги

Старые боги скончались, и жрецы их поникли и присмире­
ли; старые боги скончались, не народились ли новые? Le roi est
mort, vive le roi! *
В самом деле скончались. Одно, впрочем, очень почтенное
духовное лицо решилось (зачем оно решилось?) поднять голос
и сказать слово в защиту этого бедного Ивана Яковлевича, по­
раженного беспощадным противником; но какой это был роб­
кий голос, какое это было застенчивое слово! Как слабо и тон­
ко прозвучал этот голос посреди того громового зыка, каким
разразился г. Прыжов не только на всю Русь, но и на весь сла­
вянский Mip.
Итак, борьба здесь —дело конченное. Надобно только уби­
рать с поля сражения трупы побитых. Г. Прыжов не без горького
чувства указывает на одну даму, обучавшуюся в Екатеринин­
ском институте и, несмотря на то, крепко верующую в Ивана
Яковлевича и с религиозным чувством хранящую в своей шка­
тулке его прорицания. Бедная дама, сообщившая эти грязные
записочки г. Прыжову, не предчувствовала, что оне найдут
в нем не сердце, нежное и верующее, а грозный гнев изобличи­
теля! «Мы явились к этой даме, — пишет г. Прыжов, — и про­
сили ее сообщить нам некоторые записки Ивана Яковлевича,
чтоб издать их на поучение человечеству с приличною похва­
лой их автору. Исполняем данное нами обещание», —заключает
автор «Жития Ивана Яковлевича». И исполнил! И похвалил!
Бедный Иван Яковлевич! Где-то прочли мы на днях известие
об его смерти. Qя вряд ли что-нибудь читал, и, конечно, не чи­
тал своего жития, написанного с приличною похвалой г. Прыжовым, а то как бы не подумать, что он испустил дыхание под
ударами своего торжествующего победителя.
Почтенная и добрая дама, кончившая курс в Екатеринин­
ском институте, почерпала много жизненных утешений из
устных и письменных бесед с Иваном Яковлевичем. «Она, —
свидетельствует автор “Ж ития”, — или сама ездила к нему за
ответами, или посылала к нему девушку с записочкой. Каждый
миг в жизни, вся участь ее детей, все это подвергалось предва­
рительно обсуждению Ивана Яковлевича. Задумает ли что-ни­
будь о своем сыне, и напишет Ивану Яковлевичу записочку:
будет ли счастлив такой-то мой сын? И он на той же самой за­
писочке и ответит ей: счастлив будет, она и верит и поступает
как следует». Слагатель «Жития» привел тридцать таких запи­
* Король умер, да здравствует король! (фр.).

315


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

сочек и даже приложил fac-similé почерка своего героя. «Будут
ли мне рады в Петербурге?» —спрашивает вышеупомянутая
дама, отправляясь в северную Пальмиру. «Бог лучше радуется
о спасении бренного человека, нежели девятьдесять правед­
ных сосиасенных», —отвечает Иван Яковлевич. Что ж? Чем
это не ответ? Бывают ответы и хуже. Вопрошающая была уте­
шена, и слава Богу; с помощию крепкой веры она сумела этим
оракулом объяснить обстоятельства своей поездки в Петер­
бург и осталась довольна. «Батюшка Иван Яковлевич, — пи­
шет она, —скажи, в пользу ли рабы А. кончится дело в сенате?».
Прорицалище отвечает: «Половину дела той маест, кто доброй
начал обретает». Это немножко неясно; но вера заменила
смысл, и дама была утешена. «Женится ли X.?» — спрашивал
еще кто-то у Ивана Яковлевича. «Без працы не бенды кололацы», —таков был ответ. Кололацы — мудреное слово, но во­
прошавший был, вероятно, удовлетворен им, не добираясь до
смысла. Кололацы — слово без смысла. А прислушайтесь: эти
кололацы встретятся вам так часто, что вы не поставите их в
упрек бедному обитателю сумасшедшего дома.
Кололацы! Кололацы! А разве многое из того, что преподает­
ся и печатается, — не кололацы? Разве философские статьи,
которые помещаются иногда в наших журналах, — не кололацы?
Дело не в том, что вы говорите или пишете, во что вы веру­
ете или не веруете, что полагаете или что отрицаете; дело не
в том, какие истины хотите вы проповедывать, суровые или
нежные, а в том, понимаете ли вы сами, что говорите, способны
ли вы мыслить или способны только вязать слова, которые для
людей немыслящих могут показаться очень эффектными, но
которые, в сущности, не что иное, как кололацы Ивана Яковле­
вича.
Впрочем, изречение Преображенского оракула только на
взгляд бессмысленно, а в сущности оно не без смысла. Иван
Яковлевич с даром прорицания обладал, по-видимому, и даром
языков, и на этот раз он пророчествовал по-польски. Оно вы­
шло не совсем удачно, но изречение его есть не что иное, как
польская пословица, имеющая такой смысл: без труда не бу­
дет калачей. Что ж? Это недурно. Не знаем, соответствовало
ли это изречение мыслям вопрошавшего, который желал
знать, женится ли его приятель; но польская пословица имеет
смысл, и не худо, чтоб этот смысл представлялся почаще на­
шим доморощенным мыслителям. Без труда ничего не дается.
Кто не знаком с делом, тому не следует и говорить о нем. Кому
316


Старые боги и новые боги

не случалось сознательно образовать в себе хоть одно понятие,
тому стыдно выдавать себя за мыслителя и одним почерком
пера решать вопросы, над которыми трудились века, тысячи
поколений, величайшие умы, целое человечество. Кто выдает
себя за мыслителя, тот не должен принимать на веру, без соб­
ственной мысли, ничего ни от г. Аскоченского, ни от г. Бюхне­
ра, ни от Ивана Яковлевича, ни от Фейербаха. Это все равно,
от кого бы вы ни принимали, — решительно все равно. Дело
только в том, как вы принимаете: со смыслом ли, то есть с уча­
стием ли собственной мысли, с ясным сознанием, или без это­
го. Каким был идолам вы ни покланялись, идолы все идолы.
Г. Прыжов громит московских барынь, ходивших на поклоне­
ние к Ивану Яковлевичу и принимавших с раболепною верою
все, что он бывало ни скажет. Но только ли на свете прорицалищ, привлекающих к себе толпу раболепных поклонников,
что желтый дом в Преображенском? Только ли на свете идо­
лов, что кликуши и юродивые по деревням и селам нашего об­
ширного отечества? Одни ли только московские барыни име­
ют таинственные шкатулочки, в которых хранят разные
абракадабры? Один ли простой люд исполнен суеверия и чтит
благоговейно изречения юродивых? Бедный народ, все свали­
вают на тебя, а ты менее всех виновен, ты даже совершенно не
виновен. Ты не выдаешь себя за мыслителя, ты живешь в скром­
ной области преданий, безотчетных верований, бессознатель­
ных инстинктов. Земля из темных недр своих дает то, что есть
в ее недрах, не измышляя, не изобретая, и не взыщите на том,
чего нет! Здесь не только темное верование естественно, но
и суеверие извинительно. Зато бессмысленное повторение чу­
жих мыслей, мракобесие во имя знания, раболепство во имя
свободы, фанатическое поклонение идолам, которые созданы
нашим собственным невежеством, во имя просвещения, осквер­
нение мысли в ее источниках, — вот что противно, вот что воз­
мутительно, вот что несравненно более всяких Иванов Яков­
левичей должно возбуждать негодование. Вот противники,
которых упустил из виду грозный биограф Ивана Яковлевича,
ополчившийся против всех суеверий русской земли. С г. Аскоченским легко воевать, а новые культы обладают привилегия­
ми: они окружены святыней неприкосновенности. Они сознают
свое исключительное положение и пользуются его выгодами.
Ивана Яковлевича легко изобличать, о нем легко писать и столь
же легко печатать. Попробуйте, так же ли легко издать что-ни­
будь в свет против какого-нибудь философа, не помещенного
317


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

в индексе? Что оцепеняет и убивает мысль, то все ходит торны­
ми и удобными путями; что вызывает движение мысли в какую
бы то ни было сторону, то все должно пробиваться с неимовер­
ными усилиями, встречая запинки и задержки на каждом шагу.
Вот некто г. Антонович в последней книжке «Современ­
ника» обнаруживает пламенную ревность против материялизма. Этот г. Антонович написал критику на недавно вышедший
том «Философского лексикона», издаваемого в Киеве. Критик
находит в целой книге только два живые слова: казнокрад и взя­
точник, да и те попали в нее случайно. По его мнению, «Фило­
софский лексикон» * должен отзываться на современные во­
просы. Зачем нам знать обо всех этих Гераклитах и Гельвециях?
Составителю лексикона следовало поражать казнокрадов и взя­
точников, громить откуп и изобличать г. Кокорева. Но, Господь
с вами, г. Антонович, разве мало для этого «Современника»?
Неужели вы хотели бы внести свисток даже в скромную тишь
лексикона? Побойтесь Бога, оставьте в литературе хоть пядень
места, по крайней мере для лексикона. Но критик, очевидно,
впал в такие крайние суждения по увлечению; критик недово­
лен автором за то, что он слишком мало и слишком слабо опро­
вергает учения материялистов, и потому-то весь труд его пред­
ставился критику в неблагоприятном свете. Критик прямо
бросился на те статьи «Лексикона», где можно было ожидать
опровержения материялизма, и, неудовлетворенный в своих
ожиданиях, он решился отделать автора и освистать его труд.
Какое излишество рвения! Автор не обнаруживает ни малей­
шего сочувствия к материялистическим учениям, — но этого
мало; составитель лексикона опровергает их, где нужно, — но
этого мало. Надо было избить наповал все эти учения, и прах
их развеять по ветру.
Но что сделали критику «Современника» эти несчастные
материялистические учения? Отчего у него такая беспощад­
ная вражда к материализму? Напрасно он так предубежден
против него. Материализм вовсе не так дурная вещь, как ему
кажется. Как известное направление мысли, он имеет значе­
ние; он даже необходим в общей экономии философского раз­
вития, будь это сказано не во гнев г. Антоновичу.
Нам кажется, что его слишком рьяная вражда к материялизму происходит оттого, что он никогда еще не испытывал*У
.
* Философский лексикон. Том второй. Г, Д, Е, Ж, 3, И. Киев.
У. Литов. 1861.

318


Старые боги и новые боги

собственной мысли в этом направлении и судит о нем только
по изречениям оракулов, у которых привелось ему справлять­
ся об этом деле. Когда г. Антонович ознакомится с тем отправ­
лением человеческого существа или, пожалуй, организма, ко­
торое зовется мышлением, и при этом поболее кое-чего узнает,
то он, надобно думать, во многом изменит свои мнения, свои
симпатии и антипатии. Он, как кажется, воображает себе, что
материализм, и только один материализм, есть отрицание всех
возможных верований; как кажется, он этим отрицанием из­
меряет значение материализма, негодуя на него и требуя не­
медленной экзекуции его. Критик «Современника» очень
ошибается. Отрицание вовсе не составляет специальной при­
надлежности того, что обыкновенно зовут материялизмом; ве­
рования и идеалы уносятся в бездну не одним материялизмом,
но столько же, и еще более, такими системами, которые он на­
звал бы самым крайним идеализмом. Есть идеалистические
системы, которые приводят мысль к такому нигилизму, какого
не представит себе самый отчаянный из материялистов и о ка­
ком, конечно, понятия не имеет г. Антонович, которому не зна­
ком даже истинный смысл схоластических софизмов. С другой
же стороны, материялистические школы вовсе не так враждеб­
ны ко всякого рода верованиям. Держа швейцара с суровым
ликом на парадном крыльце, материялистические школы ра­
душно принимают с другого подъезда множество верований.
Знает ли г. Антонович, что у материялизма бывает своя мифо­
логия, гораздо более порабощающая умы, чем та, которая наи­
вно раждается из недр матери-земли? Это самая лукавая мифо­
логия, тем более лукавая, что ее может заметить только вполне
сознательная мысль. Даже самые нежные религиозные культы
с обрядами и церемониями не чужды материялизма, и жрецы
этой религии бывают иногда исполнены трогательного благо­
честия, иногда самого ярого фанатизма.
Во всяком случае, повторим, материялизм совсем не такая
негодная вещь, которая ничего другого не заслуживает, кроме
брани, порицания и опровержений. Даже самые крайние мате­
риялистические учения бывают иногда не дурным признаком.
Так, например, в Германии, где чудовищное развитие разных
идеализмов, абсолютных и неабсолютных, до того расслабило
умы и смешало понятия, что реакция была делом неизбежным
и спасительным; даже какой-нибудь Макс Штирнер, этот поме­
шанный Макс Штирнер, был там у места и кстати. Немецкие
умы, проголодавшись в пустыне своих отвлечений, изнурен­
319


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ные и исхудалые, бросились на мясо с непонятным для других
народов ожесточением. Мы помним одного бурша в Берлине,
который провел три года в аскетическом труде над Гегелевои
логикой и почувствовал, наконец, такую пустоту во всей своей
натуре, что не только бросил все свои занятия и сжег свои тет­
ради, но и возненавидел всякий умственный труд и поклялся
никогда не возвращаться ни к какой науке. «Ich will mich in die
Wirklichkeit werfen» *, — сказал он, и действительно бросился.
Перебесившись, он пришел наконец в равновесие и стал доб­
рым гражданином своего отечества. Материялизм, который
так бойко разыгрался в Германии, есть немецкая болезнь, или
ее критический симптом, за которым, Бог даст, последует вы­
здоровление. Это болезненное развитие совершило свой цикл
и становится уже делом прошедшим. Признаки новой жизни
и обновленной мысли начинают там появляться повсюду. Наро­
ды зрелые, жившие умственно, имеющие характер и обладаю­
щие мыслию, оставались простыми зрителями этого интерес­
ного болезненного кризиса, который каждым из них был более
или менее испытан в собственной жизни. Зато общества по­
рожние, лишенные собственных интересов, не имеющие своей
мысли, не жившие умственно, бесхарактерные и слабые, спо­
собны только заметать к себе чужой сор и щеголять в чужих
обносках.
Еще раз, зачем такая ожесточенная ненависть против материялизма? Каково бы ни было направление мысли, но если
в ней есть жизнь, если она точно мысль, а не фальшивое подо­
бие ее, то она всегда плодотворна и всегда оставляет добрые
последствия. В умственном мире, как и во Bceivi на свете, гос­
подствует начало разделения труда, и в умственном мире нача­
ло это раскрывается en grand**. Здесь каждая подробность,
каждый пункт требуют особого исключительного труда, осо­
бых исключительных систем, целых наук, ревниво желающих
замкнуть целый Mip в своих пределах и оспаривающих место
у всякого другого ведения. Вся жизнь иного замечательного
мыслителя, незаметно для него, обрекается лишь на уяснение
одного какого-нибудь пункта, на образование одного какогонибудь понятия, которое в уме его разрывает всякую связь со
всеми прочими понятиями и забывает все пути к ним. Иногда
целое поколение умственных сил потребляется на такое дело.
* «Мне хочется наброситься на действительность» (нем.).
** в больших размерах (фр.).

320


Старые боги и новые боги

Сосредоточиваются все наличные умственные силы на какуюнибудь сторону, на одну какую-нибудь связь понятий, на одну
какую-либо систему фактов. Работники в напряжении своей
деятельности, поглощающей все их силы, могут иметь самые
нелепые мнения о целой машине, для которой выделывают
одну какую-нибудь часть, один какой-нибудь винт. Но нелепое
остается нелепым, а сделанное дело, как бы дробно оно ни бы­
ло, идет в прок и пользу
Односторонние направления мысли, которые в свое время
были исполнены интереса и жизни, — именно в то время, ког­
да они вырабатывали какое-либо умственное дело и служили
орудием для целей знания, — после превращаются в мертвые
формулы, в абракадабры, в суеверия и так же свято хранятся
бессмысленными поклонниками, как изречения Ивана Яковле­
вича хранились у знакомой г. Прыжову дамы. Увы! этим и огра­
ничивается сравнение. Из рассказа г. Прыжова не видно, чтобы
его знакомая обнаруживала какой-нибудь мрачный прозели­
тизм; она не понуждала его уверовать в Преображенского про­
рока, не влекла его на поклонение и добродушно передала ему
записочки в надежде, что он возвестит о них миру с прилич­
ною похвалой. Г. Прыжов посещал Ивана Яковлевича из соб­
ственной любознательности. Обличитель пытливо и строго
взирал на старика, и старик чувствовал, что перед ним стоял не
поклонник, а судия и обличитель; но он остался спокоен; ме­
ланхолически взглянув на своего противника, он только по­
вернулся на другой бок. Он не пришел в ярость, хотя это и было
бы извинительно ему как обитателю сумасшедшего дома; он не
облил своего противника нечистотами, как обливал он иногда
своих поклонников, — и это очень разумно: с поклонниками он
мог так поступать, они на то шли и принимали это с любовью;
относительно поклонников это, может быть, требовалось са­
мою сущностью поклонения, как это и было объяснено в «До­
машней Беседе». Хорошо бы еще было, если бы так велись дела
и в других культах; но, увы! новые культы, новые жрецы, но­
вые поклонники, новые кололацы, новые суеверия не так бла­
годушны и кротки; они обругают всякого, кто решится сказать
свое слово, кто изъявит сомнение или потребует испытания;
они зажмут себе уши, чтобы не слышать убеждений; они цини­
чески скажут вам, что не знают и знать не хотят того, что они
осуждают. С неслыханною в образованных обществах наглос­
тью они будут называть всех и каждого узколобыми, жалкими
11 Зак. 3321

321


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

бедняжками, — всех, кроме своих Иванов Яковлевичей и по­
клонников их.
Упрекая составителя «Философского лексикона» за недо­
статочно сильное опровержение материялистических учений,
критик «Современника» не принял вышеупомянутого обстоя­
тельства в разчет. Как он не сообразил, что не следует претен­
довать не неисполнение такого требования,.которое не всегда
бывает удобоисполнимо? Мы не решаем, достаточно или недо­
статочно опровергал составитель «Лексикона» учение материялистов (лексикон его еще не дошел до буквы м\ там, может,
будет что-нибудь посильнее и удовлетворительнее для г. Анто­
новича); положим, что недостаточно сильно. Но ведь надобно
вспомнить, что сопротивляться новым богам вовсе не такое
приятное дело, как нападать на старых и отживших. Жрецы
новых богов как раз обольют неверующих «мерзостями», по
выражению г. Прыжова, а это, конечно, не может быть прият­
но. В обществах, не живших умственною жизнию, лишенных
сознания и мысли, дело не легкое — бороться с фанатизмом
бессмыслия, выдающего себя за передовую, все порешившую
мысль. Да и по многим другим причинам это дело нелегкое,
даже небезопасное, дело, требующее не просто только храброс­
ти своих убеждений, как выразился недавно один журнал.
Что касается до «Философского лексикона» г. Г., то нам тем
приятнее отдать справедливость добросовестности его труда,
что мы не согласны с ним ни в основаниях его философского
образа мыслей, ни в самой необходимости подобного труда
для нашего общества. Обширный «Философский лексикон»,
какой предпринят им, есть фальшивая роскошь, а мы еще не
имеем хлеба. Вообще это расположение предметов знания по
алфавиту не может быть потребностью самой науки. Оно вы­
зывается потребностями, чуждыми ей. Да и вообще энцикло­
педия наук не имеет у нас смысла, за неимением наук. Энцик­
лопедия у нас была всегда трудом, употребленным совершенно
непроизводительно. Все, что по этой части может требоваться
у нас, должно ограничиваться содержанием и размерами про­
стой справочной книги. А справочная книга, чем кратче и не­
притязательнее, тем лучше; она должна состоять только из
фактических сведений и не пускаться ни в какие трактаты. В из­
ложении систем составитель «Философского лексикона» не
обнаруживает достаточной свободы и самодеятельности мыс­
ли. Впрочем, наше замечание относится не столько лично к са­
мому автору, сколько к той категории ученых, занимающихся
322


Старые боги и новые боги

изложением философских систем, к которой принадлежит наш
автор. Нет ничего труднее, как добраться до философии в фи­
лософской литературе. Множество написано и пишется книг,
истории, изложений, трактатов, характеризующих себя эпите­
том философских, — и, однако же, большая часть всего этого,
отличаясь разными достоинствами, не имеет почти никакого
философского значения. Пока речь идет о фактах, об истори­
ческих подробностях, все более или менее идет хорошо, и мы
получаем какие-нибудь положительные сведения. Но лишь
только дело коснется характеристики самих систем мышле­
ния, мы чувствуем себя поверженными в самый смутный хаос
слов, слов, слов, в котором исчезает всякое различие, всякая
определенность, всякая мера, всякий предмет; мысль теряет
упругость и нерв; все облекается в непроглядный туман; самые
глубокие противоположности смешиваются и исчезают; совер­
шенная апатия овладевает умом, и он впадает в немощь, в дет­
ство, в одурение. А все это происходит оттого, что, принимаясь
за изучение, мы не видим перед собою того, что хотим изучать;
мы не имеем предмета и говорим, сами ясно не зная, что и о чем
говорим. Философские системы суть факты, как и всякий дру­
гой факт, и вся задача изучающего состоит только в том, чтобы
поставить свою мысль в предметное отношение к этим фактам;
другими словами, требуется, чтобы наша мысль была вполне
свободна, чтоб она возвышалась над данным материалом, ка­
кого бы он ни был свойства, чтоб она ясно видела перед собою
все очерки и пределы предмета, а не терялась в нем пассивно.
К чему мы не можем стать в такое отношение, того и изучать
не можем, то и не может быть, в собственном смысле, предме­
том знания, предметом ясного, т. е. удовлетворительного, мыш­
ления, ибо мышление неясное все равно что не мышление и еще
хуже. Философские и всякие умственные системы как факты,
совершившиеся в истории, и могут и должны быть поставлены
в такое отношение к изучающему уму; но это задача весьма
трудная. Эти факты трудно одолеть, трудно возвысить над ними
изучающую мысль. Это было бы вовсе невозможно, если бы
зависело только от даровитости изучающего лица. Но это,
однако, становится вполне возможным теперь вследствие це­
лой истории умственного движения. Это движение совершило
столько великих циклов, оно имеет такую богатую историю,
оно представляет такое множество фактов, что для всякого
мыслящего ума, приносящего живой интерес к этому делу и до­
статочно к нему приготовленного, становятся возможными все
323


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

приемы положительного изучения: и сравнение, и анализ, и об­
ширное наведение. Это важная, великая, высоконнтересная
область; но она еще только начинает обозначаться для науки.
Потребность такого рода ведения с каждым днем чувствуется
сильнее и сильнее, и оно не замедлит явиться и, явившись, не
замедлит приобрести и должные размеры, и должное значение.
Назад тому несколько десятилетий кто бы мог думать, что язык,
бывший тогда только предметом практического обучения или
самою каменистою темой для пустых разглагольствий, что
язык благодаря сравнительному анализу станет предметом
особого, столько же положительного, сколько и богатого веде­
ния?
Но мы забыли, что перед нами лежит не история филосо­
фии или что-нибудь в этом роде, а простой лексикон. Впрочем,
автор виноват сам, что заставил нас забыть об этом. Если бы
лексикон был только лексиконом, если б он ясно и решительно
ограничил себя назначением служить простою справочною
книгой и содержал в себе одни внешние исторические данные,
нам бы не могли придти в голову вышесказанные замечания.
Но автор излагает системы точно так, как это делается в исто­
рии философии; он помещает в своем лексиконе особые трак­
таты о разных философских предметах; словом, он преподает
философию и историю философии в форме лексикона. Но дав
своему труду такое значение, автор принял на себя излишнюю
ответственность; он поставил себя в неудобное положение. Из­
лагать философские системы, трактовать о философских пред­
метах, как мы видели, есть дело очень трудное вообще и требует
слишком много условий, которые вовсе не входят в обязанность
составителя словаря. В этом втором томе самое обширное мес­
то принадлежит системе Гегеля. Изложение этой системы нам
кажется крайне неудачным. Оно относится именно к той кате­
гории трудов по части истории философии, о которых мы упо­
минали выше. Это изложение тем еще неудачнее, что как будто
одна часть его писана левою рукою, а другая правою, и как буд­
то одна узко не знала, что творилось другою. В известных слу­
чаях прекрасно, когда шуйца не знает, что творит десница; но
в изложении философских систем этого не должно быть. С од­
ной стороны, автор излагает систему Гегеля совершенно пас­
сивным образом, принося ей в жертву свободу собственной
мысли и становясь к ней в ученическое отношение; с другой сто­
роны, он вдруг совершенно неожиданно являет себя критиком
и обличителем. Изложение системы вселяет в читателя мысль,
324


Старые боги и новые боги

которую, впрочем, автор прямо высказывает, что она внесла
с собою новое, великое начало знания и разумения, что диалек­
тический процесс, который составляет ее сущность, есть вели­
чайшее открытие философского гения, которое творит неслы­
ханные вещи; в других местах изложения читатель узнает, что
этот диалектический процесс есть жалкое обольщение и об­
ман, и что, следовательно, все это великое развитие абсолют­
ного духа основано чуть-чуть не на каламбурах и грубых недо­
разумениях. Впрочем, автор и критикует, и излагает дело так
неясно, так неопределительно, так отвлеченно, так беспред­
метно, что читатель, пожалуй, не заметит никакого противоре­
чия в показаниях и апатически привет как то, так и другое.
Жаль, что мы по сю пору не можем поставить себя в свобод­
ные отношения к системам германской философии. Гегелева
система давно уже подпала истории, а для наших мыслящих
людей она все еще остается догматом и принципом; все исто­
рические подробности и отношения обозначились ясно, а мы
твердим зады, повторяя наивно то, что говорилось учениками
философа, учениками, которым весьма естественно было не
иметь собственного суждения и in verba magistri jurare *. Соста­
витель «Лексикона» с таким благоговением относится к излага­
емой системе, что старается сохранить все идиотизмы немец­
кого языка, к которым прибегал для выражения своей мысли
философ, вообще не отличавшийся даром слова. Вы встретите
и инобытие, и внеположность, и вынаружение, и снятие, и ста­
новление. Уже одни эти слова свидетельствуют о несвободном
отношении автора к своему предмету. Мы искренно жалеем об
этом, тем более что в нашей литературе господствует и без того
страшная путаница понятий. Людям с философским образова­
нием должно вносить в нашу литературу ясную, трезвую
мысль, и по этой причине лучше ограничиваться малыми, но
строго определенными задачами.
Напрасно автор думает, заметим мы мимоходом, что систе­
мы так называемой германской философии были опроверже­
нием Кантовой критики. Это повторение старого фальшивого
мнения. Кант остается неопровергнут, да и незачем было опро­
вергать его. Системы вышеупомянутых мыслителей представ­
ляют в высшей степени интересное развитие; но значение этого
развития состоит вовсе не в том, что думает автор. Система Ге­
геля, в свою очередь, представляет много поучительного и инклясться словами учителя {лат.).

325


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

тересного, но она далеко не имеет того значения, какое придает
ей автор «Лексикона», повторяя опять старые мнения самой
школы.
Что касается до опровержения некоторых учений, не нравя­
щихся г. Антоновичу, то мы можем рекомендовать одну ста­
тью, напечатанную в «Трудах Киевской Академии»* *. Статья
эта под заглавием «Из науки о человеческом духе» составляет
довольно обширное сочинение. Автор ее — профессор Киев­
ской академии г. Юркевич. Сочинение это вызвано некоторыми
статьями о философских предметах, появившимися в «Совре­
меннике». Г. Юркевич разоблачает наглое шарлатанство, выда­
ваемое за высшую современную философию, и разоблачает так,
что даже взыскательный г. Антонович может остаться доволен.
Нет худа без добра; спасибо шарлатанству по крайней мере за
то, что оно послужило поводом к появлению этого превосход­
ного философского труда. Статья г. Юркевича — не простое
отрицание или обличение, но исполнена положительного ин­
тереса, и редко случалось нам читать по-русски о философ­
ских предметах что-нибудь в такой степени зрелое. Впрочем,
о статье г. Юркевича мы не хотим говорить мимоходом. В сле­
дующем нумере «Русского Вестника» мы представим обшир­
ные выдержки из этого трактата, который отличается всеми
признаками зрелого, самостоятельного, вполне владеющего
собою мышления.
Будем надеяться, что философские понятия господ, пишу­
щих в «Современнике», мало-помалу прояснятся и что они
найдут наконец возможность обходиться без шарлатанства.
И теперь уж по некоторым частям заметен значительный про­
гресс. Г. Чернышевский, по-видимому, главный вождь этой дру­
жины, начинает уже говорить человеческим языком по пред­
метам политической экономии. Il s’humanise, ce monsieur*.
В последних нумерах этого журнала мы с удовольствием про­
чли статьи за его подписью; в них уже нет тех бессмыслиц, ко­
торые выдавал он прежде за глубокую мудрость, почерпаемую
со дня таинственного кладязя. Он судит здраво и согласно
с началами политической экономии, так что ему нет теперь на­
добности отделять себя от тех экономистов, которых он, быва­
ло, называл узколобыми бедняжками. Таким является он те­
перь и сам в статьях, подписанных его именем. Надобно отдать
* Труды Киевской академии. 1860. Прим. IV.
** Он облагораживается, этот господин (фр.).

326


Старые боги и новые боги

ему справедливость; он хорошо пользуется уроками и недаром
проводит время в предварительной школе.
Но если прежняя дичь остерегается заглядывать в те статьи
г. Чернышевского, которые подписаны его именем, то она еще
отзывается в других, им не подписанных. Там еще тоном шар­
латанской иронии говорится о великих русских экономистах
гг. Вернадском, Бунге, Ржевском, Безобразове, к которым при­
числяется г. де Молинари, а наконец Каре (или, как у нас пи­
шут, Кери) и Бастиа. Статейка, о которой мы сейчас упомяну­
ли, очень куриозная статейка; это рецензия недавно вышедшей
книги Каре «Письма к президенту Соединенных Штатов».
В ней есть одно замечательное место. Автор прерывает нить
своих экономических рассуждений и с очаровательным крас­
норечием рассказывает историю молодой прекрасной вдовы,
«какой другой не видывали люди»; все преклонялись перед ее
непорочною чистотой. Но она вдруг исчезла. Где она? А вот
где: среди толпы беспутных пьяниц она ласкается к какому-то
господину, который, кажется, знатнее и богаче всех. Она ис­
кусно завлекает его в свои сети и овладевает местом его пре­
жней любовницы. Прежняя любовница осыпает ее укорами;
входит старик, знавший прежде эту погибшую вдову; он про­
клинает ее. «Конечно, нелегко переносить этот позор; но дей­
ствительно она добровольно подверглась ему; она вперед знала,
что запятнает свою честь, и не пожалела запятнать ее. Какою
новостию вздумали вы занимать нас, — прерывает автор свой
неожиданный рассказ. — Вы рассказываете драму “Юдифь”,
в которой весь Петербург видел игру Ристори. Разумеется, —
отвечает автор сам себе, —я хотел только заметить, что Юдифь
поступила не дурно...» «Исторический путь, — продолжает
он, —не тротуар Невского проспекта; он идет целиком через
поля, то пыльные, то грязные, то через болота, то через дебри.
Кто боится быть покрыт пылью и выпачкать сапоги, тот не
принимайся за общественную деятельность».
После этого очаровательного эпизода, в котором так и слы­
шится скорбный вздох Юдифи, осквернившей себя для спасе­
ния родины, рецензент снова обращается к тарифу и свобод­
ной торговле. Не могла бы эта прелестная поэзия ворваться
сама собою в такой сухой и прозаический предмет, если б ее не
призвало само сердце писавшего. Она могла сказаться только
из глубины души, она могла прорваться только неудержимою
силой невольного откровения. Столько слез и нежности в этом
рассказе, который явился неожиданным оазисом среди пусты­
327


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ни протекционных пошлин, где веет совсем иной дух, сухой
и суровый!
Действительно, не есть ли и шарлатанство некоторого рода
осквернение? Не великую ли жертву приносят те доблестные
общественные деятели, которых неразумная чернь зовет шар­
латанами? Но, о новые Юдифи! поведайте нам, ради каких ве­
ликих благ пятнаете вы свою непорочную чистоту, «какой дру­
гой не видывали люди»?
О, господа, не пятнайте себя понапрасну! Не приносите не­
нужных жертв! Не оправдывайте себя подвигом: никакого
подвига не имеется. Вы и себя обольщаете, и обманываете дру­
гих. Вы сами не знаете, вы сами не чувствуете, какая вы вред­
ная задержка посреди этого общества с неустановившимися
силами, с неокрепшею жизнию. Тем хуже, если вы люди спо­
собные. Со временем, может быть, вы откажетесь от шарлатан­
ства; ваши понятия станут яснее (начинают же разъясняться
мало-помалу экономические понятия г. Чернышевского, а это
добрый задаток); после вы хватитесь, но будет поздно. С пре­
зрением оглянетесь вы на свое прошедшее и, может быть, глу­
боко пожалеете о шутовской роли, которую вы играете теперь.


НАШ ЯЗЫК
И ЧТО ТАКОЕ СВИСТУНЫ

дно слово, мимоходом сказанное в «Современной Летопи­
си» нашего журнала, вызвало ответ в «Основе». Мы еще не
имели случая приветствовать появление этого журнала, дол­
женствующего служить органом южной Руси и отчасти малороссийской литературы. Вышли две книжки этого журнала,
которые во многом оправдывают то сочувствие, с которым мы
готовы были встретить его. Тем неприятнее было нам узнать,
что мимоходом сказанное нами замечание могло показаться за
выражение какого-то недоброжелательства к малороссийской
литературе и за укор ее деятелям. Вот место из нашей статьи,
которое вызвало ответ «Основы» и цитовано в этом журнале:

О

Язык, употребляемый южнорусскими писателями в Гали­
ции, гораздо ближе к нашему литературному языку, чем то ма­
лороссийское наречие, каким пишут наши украинские литера­
торы. Каждый из нас совершенно легко может читать все, что
пишется на южнорусском наречии, равно как и русские люди
в Галиции совершенно свободно и с особенною охотою читают
русские книги. Писатели Червонной Руси стараются более
о том, чтобы сблизить свое наречие с литературным, не следуя
примеру наших украинских литераторов, которые передразни­
вают все оттенки и тоны народного говора.

Слова эти, повторим, были сказаны мимоходом, и словом
передразнивают мы хотели только резче обозначить нашу
мысль, но не соединяли с ним оскорбительного для украинс­
ких литераторов значения и охотно берем его назад. Точно так
же не желали мы укорять их за то, что они любят свой родной
говор во всех его оттенках и тонах. Но что мы сказали, то ска­
зали не без основания. Мы не считаем себя знатоками малороссийской литературы и не хотели быть пророками будущих
явлений в ней; но мы заявили факт, и факт этот остается и те­
перь, после объяснений «Основы». Факт этот —алфавиты, ко­
торые успела уже породить малороссийская литература в сво­
их попытках уловить все оттенки и тоны народного говора.
Мы говорим об этом теперь не для осуждения, и мы уже взяли
329


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

назад то слово, которое может казаться за выражение порица­
ния. Тем не менее мы видели такие малороссийские алфавиты,
каких, вероятно, нет нигде в целом мире, не алфавиты, а ноты,
которыми уловляются не только оттенки и тоны говора, но чуть
ли не модуляции голоса. Впрочем, и в самой «Основе» мы ви­
дим алфавит, который имеет своею и главнейшею целию уловлять оттенки звука, с полным забвением этимологии и всех
преданий языка. Украинские литераторы пишут теперь: перейметця, кинетцЯу рассердицця; но, следуя этой системе, и мы
должны писать: кинетца, рассердитца или рассердицца; сле­
дуя этой системе, рязанец должен потребовать особого начерта­
ния для звука г, который у него более подходит к малороссий­
скому, нежели к общепринятому Московский житель, а еще
более житель смоленский потребует буквы а там, где пишется о.
Костромич и Вологжанин пожелают восстановить фонетиче­
скую силу буквы ъ там, где у нас ставится о, а у него слышится
особый звук, который, вероятно, в старину и обозначался этою
безгласною буквой (как, например, в слове больна и т. п.). Укра­
инские литераторы не хотят писать хл*кб, а пишут лтб; но и в
новгородском краю говорят также хлиб, а не хлеб. Нам кажет­
ся, что такая заботливость об уловлении звуков в ущерб эти­
мологии и преданию есть дело излишнее. Живой говор сумеет
сам произнести свое слово, как бы ни было оно написано;
а если он с течением времени, благодаря книге, сделает какуюнибудь уступку этимологии и преданию, то в этом, нам кажет­
ся, нет большой беды, и тщательно предупреждать такую слу­
чайность нет надобности. Но, повторяем, мы не считаем себя
вправе давать какие-нибудь советы украинским литераторам;
они лучше нашего должны знать, что следует и чего не следует
в их деле.
Говоря о старании галицких писателей сблизить свое на­
речие с литературным языком, мы действительно под литера­
турным языком разумели, как толкует наши слова «Основа»,
литературный «великорусский» язык, но считали излишним
называть его великорусским. Мы думали, что на свете суще­
ствует только один русский язык и что этот язык не составляет
исключительной принадлежности какой-нибудь части России
или какой-нибудь ветви русского народа, южной или северной,
великой или малой. Так думали не мы одни, так думал целый
Mip, не подозревая существования многих русских языков,
хотя в каждой стране, в каждой народности, а равно и в русской,
существует множество оттенков народного говора и множе­
330


Наш язык и что такое свистуны

ство народных особенностей. Мы говорим: русский язык, и не
имеем надобности говорить о языке великорусском. Этот рус­
ский язык не есть племенное наречие; он выработан историей,
и в нем органически сложились многие стихии. Он давно уже
получил значение языка литературного; он казался нам делом
бесспорным; мы (и одни ли мы?) соединяли с ним много на­
дежд. Увы! может быть, все это одни мечты, и в одно прекрас­
ное утро неумолимая действительность развеет их. Но действи­
тельность, какова бы она ни была, лучше мечтаний. Пожалеть
о них можно, но стоять за них нельзя. Что будет, то будет, а что
будет, то Бог даст: так, кажется, говорил Богдан Хмельницкий,
так скажем и мы. Оглядываясь на нашу историю, обозревая
нашу литературу в прошедшем и настоящем, допрашивая
нашу цивилизацию, мы, к сожалению, не видим абсолютной
невозможности, чтобы вместо того русского языка, которым
мы теперь говорим и пишем, не явился рано или поздно, при
новых исторических условиях, какой-нибудь другой русский
язык.
Мы жалеем, что редакция «Основы», обратив внимание на
выписанное место в нашей статье, не приняла к сведению все­
го прочего, что в ней сказано, того духа, в котором она написа­
на, тех поводов, какими она вызвана. Мы давали нашим чита­
телям отчет в том вопросе о национальностях, который поднят
в настоящее время в целой Европе; мы говорили о том хаоти­
ческом брожении, которое представляет теперь славянский
Mip. Жаль также, что редакция «Основы» не приняла к сведе­
нию другой статьи нашей, которая появилась почти в то самое
время в первой книжке «Русского Вестника» под заглавием
«Несколько слов вместо современной летописи». Если все это
не извинило бы нас в ее глазах за приведенные строки, то, по
крайней мере, ей были бы ясны побуждения, невольно вызвав­
шие у нас те слова, на которые обратила внимание редакция
«Основы» и из которых, повторим, мы охотно берем назад все,
что слишком отзывается настроением минуты.
Не только не желаем мы, чтоб украинские литераторы
встречали какое-нибудь, хоть малейшее, внешнее препятствие
в литературной разработке своего родного наречия; но мы сето­
вали бы не менее их, если бы такие препятствия оказались. Мы
желаем им в этом отношении самой полной свободы и самого
полного успеха. Всякая попытка внешним образом стеснять
или навязывать язык есть историческое безумие, недостойное
насилие, от которого нельзя ждать добра. Усвоение языка долж­
331


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

но быть делом жизни и свободы. Никакая принудительная
сила не должна простираться ни на творческие стремления
жизни, ни на совесть и верования людей. Официяльный язык
для выражения живого чувства и живой мысли будет то же,
что и официяльная нравственность, официяльная любовь,
официяльный энтузиазм. Редакция «Основы» говорит: «Край­
няя централизация в языке была бы губительною помехой об­
щему благосостоянию и образованию; единоображение произ­
водит у нас уродство или идиотство...». Совершенно верная
мысль, которой мы вполне сочувствуем и которую мы всегда
высказывали. Хуже всего достается именно тому самому, что,
вопреки своей натуре, принимает характер вынудительный
или официяльный; чтобы убить живую силу слова, мысли, веро­
вания, лучшее средство дать им обязательное значение и одеть
их в мундир. Об этом между нами спора нет и быть не может.
Но этого мало: мы считаем грехом против жизни не только на­
сильственное распоряжение ею, но и апатическую небреж­
ность со стороны тех, кто хранит в себе ее инстинкты. Если
в этих инстинктах есть влекущая сила, то грех насильственно
подавлять в себе ее влечения, если они сами собою не исчезают
перед другим, высшим влечением. Проба жизни есть великая,
единственно верная проба. Только она может решить, что со­
стоятельно и что несостоятельно, чему расти и укрепляться
и чему умирать. Всякое предосуждение, из какой бы теории ни
было оно взято, должно умолкнуть перед судом и решением
жизни. Мы не знатоки малороссийского языка, но понимаем,
как можно любить его звуки. Мы еще более любим тот дух, ко­
торый в них веет, ту свежесть, тот юмор, ту неистощимую по­
эзию и тот крепкий характер, которыми отличается природа
украинца. Но в этих существенных качествах желали бы мы
видеть элементы общей русской народности; малоросс, как
свидетельствует история, есть такая же живая часть русского
народа, как и великорусе; они взаимно пополняют друг друга,
и противоположность между ними есть противоположность
одной и той же гармонии. Сколько благодатных элементов
могла бы внести Украйна в русскую жизнь, в русскую мысль
при благоприятных условиях! Но Украйна имеет свое наречие,
которое довольно сильно и резко обозначилось с течением вре­
мени и почти готово само стать особым языком; никакие вне­
шние препятствия не должны стеснять это стремление; всякие
вмешательства могут только раздражить и болезненно усилить
жизненность там, где она есть; но, спрашивается, нет ли каких332


Наш язык и что такое свистуны

нибудь внутренних причин, которые могли бы помешать это­
му стремлению?
Русский язык, как он теперь образовался вследствие долгой
истории, не исключает разнообразных народных говоров на
этом огромном протяжении, где он служит для всех общим вы­
ражением жизни и мысли. Мы говорим иногда: великорусское
племя, но великорусское племя есть фикция, выдуманная в про­
тивоположность малорусскому. Великорусское племя не суще­
ствует и никогда не существовало. История застала несколько
славянских племен, из которых каждое, без сомнения, отлича­
лось какими-либо особенностями быта и имело свой говор.
Язык, которым эти племена говорили в свою доисторическую
пору, без всякого сомнения, был очень близок к своему перво­
бытному корню. Это не был язык исторической народности,
это был язык доисторического племени. Разноречия, сущест­
вовавшие в нем, могли быть лишь оттенками одного и того же
говора. Как все эти племена, сидевшие в разных местах той зем­
ли, которая стала впоследствии русскою землей, так и разноре­
чия между ними могли сложиться в одну цельную народность;
но, без сомнения, каждая могла также стать порознь зароды­
шем особой народности. Никакая теория, кроме пророческого
ясновидения, не могла бы угадать в те времена, что выйдет из
этих племен. Вопрос о том, сложится ли из них одна общая на­
родность или между ними образуется несколько разных цент­
ров, этот вопрос мог быть решен только историей. История
решала его продолжительно и трудно. Русь и русский язык за­
родились почти в одно и то же время в двух пунктах нашей
земли, на севере и юге, в Новгороде и Киеве. Первые памятни­
ки русского языка, первые выражения русской народности
явились там и тут. Вопрос о том, на каком языке, малороссий­
ском или великороссийским, писана «Несторова летопись»,
есть вопрос совершенно праздный; тогда не оыло ни велико­
российского, ни малороссийского языка; был один племенной
язык со многими разноречиями, и этот язык с появлением хри­
стианства, под влиянием установившегося церковного языка,
стал общим выражением русской жизни, общим органом ее со­
знания. На этом языке писал Нестор, на этом языке давали
правду Ярослав и Изяслав. В северных и южных памятниках
есть некоторые особенности и оттенки, интересные для фило­
лога; но все это памятники одного и того же языка, одной и той
же народности. Они лежат во главе угла, от них идет тысячелет­
няя история, к ним восходят все предания этой истории. Мно­
333


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

го столетий отделяет их от нашей нынешней речи, и отделяет
недаром: наша нынешняя речь на многие столетия разнится от
слова Несторовой летописи, от языка «Русской Правды». Но
кому из русских, где бы он ни родился, на севере или на юге,
будет чужда эта речь, звучащая нам почти из-за тысячи лет?
Кроме некоторых выражений, затемненных временем и требу­
ющих пособия науки для своего разъяснения, речь эта нам по­
нятна и легка, несравненно понятнее и легче, чем язык старин­
ных французских памятников для француза нашего времени.
Русская земля из Киева пошла на север, из Киева пришла во
Владимир и в Москву. Москве суждено было сделаться глав­
ным центром собирания русской земли, собирания, испол­
ненного темных и тяжких дел, но бывшего историческою необ­
ходимостью, которая родилась не из какой-нибудь праздной
теории, сочиненной на досуге каким-нибудь литератором или
ученым в своем кабинете; она родилась и развилась во мраке
действительности, она была не мыслию, а предупредившим
всякую мысль темным фактом. Но что такое эта Московская
область, ставшая центром русской жизни? Какое славянское
племя обитало в ней, великорусское или малорусское? Вопрос
этот будет еще более празден, чем вопрос о языке «Русской
Правды» или «Несторовой летописи». Область это для всех
славяно-русских племен была местом самым нейтральным; ту­
земцами в ней были не славяне, а чудь, и самое слово Москва,
равно как и множество урочищ, ее окружающих, — след чуди,
сидевшей здесь испокон века. Славяне являются здесь элемен­
том пришлым, пионерами зародившейся исторической народ­
ности, колонизаторами, если не завоевателями. Какие именно
отрасли славяно-русских племен пришли сюда, потеснили
чудь, извели ее или превратили в славян, — вятичи ли или без­
различная смесь из всех славяно-русских племен —это вопрос
второстепенный, а главная сила в том, что все эти племена, от
севера до юга, были тогда, как и прежде, частями одной слагав­
шейся народности, тяготение которой было сильнее, чем влече­
ние племенных особенностей и разноречий. Москва при новых
условиях продолжала дело Киева и Новгорода. В ней совер­
шалось дальнейшее развитие русское истории, и в ней также
совершалось дальнейшее развитие русского языка. Язык лето­
писей, «Русской Правды», «Слова о полку Игореве» под про­
должавшимся влиянием церковного языка переходил здесь
новые фазы и приобретал новый характер, не столько вследст­
вие какой-либо новой племенной примеси, сколько вследствие
334


Наш язык и что такое свистуны

хода времени и новых исторических условий. Язык москов­
ских грамот или юридических памятников XVI пли XVII века
совсем не то, конечно, что язык «Несторовой летописи» или
«Слова о полку Игореве»; но он и не то, что язык «Русской
Правды» или «Мстиславова договора с Гочким берегом». Он
столько же разнится от старого южного русского, сколько и от
старого северного русского языка, — разнится не племенными
особенностями, а силою многих протекших столетий. Точно
так же разнится он, с другой стороны, от ломоносовской речи,
как, в свою очередь, эта последняя разнится от нашей. И вот
почему язык, на котором мы говорим и пишем, не есть язык ка­
кого-нибудь небывалого великороссийского племени, а язык
русский, каков бы он ни был, служащий органом всей русской
народности, какова бы она ни была и из каких бы элементов ни
состояла. Каждая местность может иметь, и действительно
имеет, свои особенности в языке; эти особенности могут быть
значительны и незначительны; но над всеми этими особеннос­
тями господствует один язык. Жителю Нормандии нелегко бу­
дет понимать местную речь француза из Прованса, но тот и дру­
гой —француз, и у того и другого есть один общий язык, не
мертвый, не книжный или составленный каким-нибудь уче­
ным в кабинете, но живой, созданный историей, орган целой
французской народности. Вот это истинно национальный язык,
и оставшиеся вне его местные особенности имеют значение
лишь племенных разноречий. Каждое из этих разноречий мог­
ло бы само стать зародышем особого народного языка, или, дру­
гими словами, каждая из существующих в Mipe народностей:
французская, италиянская, английская, германская, а также
и русская, могли бы выработать себе другой язык из своих пле­
менных элементов. Нет ни малейших логических препятствий
для такого предположения. Но дело не в предположении, а в
факте, и так как надобно было для одной цельной националь­
ности выработаться одному языку, то в каждой национальности
выработался один какой-нибудь язык, и история раз навсегда
утвердила такое или другое сочетание элементов, составляю­
щих его натуру.
Мы сказали, что русская история создала один русский
язык, —тот, на котором мы теперь говорим и пишем. Нет, воз­
разят нам, не один, а два. Так, действительно, были две Руси,
две русские земли, а не одна. Кроме Руси, сосредоточившейся
в Москве, была еще другая Русь, которая подпала Литве и име­
ла другие судьбы. К этой Руси принадлежал весь юго-запад­
335


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ный край. Вот где пункт колебания нашей истории, и вот где
начало розни. История Руси заколебалась, и Русь размножи­
лась. Появилась разноцветная Русь, Белая, Червонная, появи­
лась и Малая Русь в отличие от Великой. Литовская и Москов­
ская Русь были двумя половинами одного целого; оба великие
княжества явились соперниками в одном деле. Литва — нача­
ло иноплеменное, и литовское племя, как оказалось, не было
призвано к исторической жизни; оно могло послужить только
цементом в чужих созиданиях. Если бы Литва не соединилась
потом с Польшей и не отказалась от своего запоздалого языче­
ства в пользу католической церкви, то она, наверное, подчини­
лась бы впоследствии русской народности, над которою вла­
ствовала рука ее князей, и приняла бы от нее христианство.
Тогда действительно образовались бы два русские государства,
из которых одно должно было бы исчезнуть в другом точно та­
ким же образом, как в них самих исчезали те многие удельные
княжения, на которые дробилась Русская земля. Но Литва со­
единилась с Польшей, и юго-западная половина Руси очути­
лась под влиянием сильной исторической народности, —одно­
племенной, но тем не менее другой. Старые вотчины русских
князей и сам златоверхий Киев, колыбель русской земли, под­
пали под чужой закон и под чужой язык и отделились на время
от своей истории. Польские стихии влились в этот край широ­
кою струей, и только крепкий инстинкт своей народности,
поддержанный церковью, сохранил за Русью эти оторванные
от нее части. Но и самая церковь начинала уступать: между ею
и католицизмом возникла сделка под именем унии. И действи­
тельно, в этих оторванных от Руси частях образовался особый
язык под сильным влиянием польского, как настоящий рус­
ский язык образовался под влиянием церковного. Но влияние
польского языка было тут еще сильнее, чем там влияние цер­
ковного. Оно было так сильно, что под ним почти исчезали
собственно русские стихии. Памятники письменного языка
литовской Руси часто представляют не что иное, как чистый
польский язык лишь с некоторыми уступками произношению
или кирилловскому алфавиту. Этот язык не мог иметь будущ­
ности; он был простым переходом к польскому и клонился к то­
му, чтоб окончательно водворить в этих краях польскую народ­
ность. Но старые корни были крепки, особенно на юге. Тяжело
было Польше держать под своею властью это ничем не укроти­
мое казачество, в котором сосредоточилась вся жизнь южной
Руси в период ее отчуждения. Наконец, Русь соединилась с Ру­
336


Наш язык и что такое свистуны

сью; но этот период отчуждения не прошел даром; в течение
его образовалось много такого в южной Руси, что, при всей
крепости ее политического соединения с остальной Русью,
дает ей значение почти особой народности, почти особого язы­
ка. Эти различия, которые оказываются теперь в малорусской
и великорусской стихиях, вовсе не восходят к началам исто­
рии; они факт позднейший, они результат того временного от­
чуждения, о котором говорили мы сейчас. В деле языка и народ­
ности один миг отчуждения производит уже рознь. Возьмите
какую хотите часть страны, возьмите, например, хоть Архан­
гельскую губернию, разобщите ее с остальною Россией и для
этого подчините ее сильному влиянию другой соплеменной
народности: все особенности местного говора, которые теперь
не имеют никакой силы, вдруг получат эту силу, почувствуют
в себе жизнь и не преминут стать зародышем особого наречия.
Зато, с другой стороны, как бы ни были резко обозначены мест­
ные наречия, как бы сильно ни чувствовалась в них жизнь, они
или вовсе умолкнут, или потеряют всякую охоту к развитию,
всякий инстинкт особой жизни, когда закипит жизнь в целой
стране, когда единство народности будет выражаться не в од­
ной внешней силе, а в неисчислимых и разнообразных интере­
сах жизни. Ослабеет это единство, и тотчас же завяжутся но­
вые развития, которые могут быть или делом разложения, или,
почему знать? новой, лучшей организации, смотря по тому, что
лежит у судьбы на коленях. Посмотрите, какое странное и смут­
ное явление представляет теперь славянский мир, пробуждаю­
щийся, по-видимому, к жизни. Эти племена большею частью
представляют лишь начатки народностей, из которых почти ни
одна не есть бесспорный факт, почти ни одна не имеет силы ис­
торической индивидуальности. Мы говорим преимущественно
об этих фальшивых народностях на юге Австрии, которые не
смогут возвыситься до одного общего имени и дробятся на от­
дельные центры, не имеющие ни силы, ни смысла. Что такое
хорват, далмат, славон? Не все ли они отпрыски одного сербс­
кого корня? А между тем каждый из них издавна захотел быть
особым корнем, захотел иметь свою особую литературу и быть
сам историческою индивидуальностью. Эти ветви сербского
корня могут жить своею народною жизнию и получить то зна­
чение, которого ищут, только как одно целое; их разногласия,
их разноречия не имеют никакой цены перед этим целым, если
бы только было суждено ему осуществиться; но, к сожалению,
история не дала ему ни в чем выразиться, и оно остается лишь
337


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

простым племенным сродством. Было бы нелепо винить эти
тяготеющие врознь элементы. Правда, они шли врознь, мель­
чали, хирели, уничтожались и даже теряли свою племенную
основу, всякую силу народности, всякую надежду на истори­
ческую самобытность. Но почему? Потому что ни в чем не вы­
разилась сила целого, потому что между ними не завязалось ни
одного великого исторического дела, которое стало бы жиз­
ненным, внутренним, всепобеждающим, бесспорным центром
одного целого. Эти славяне препираются между собою о букве
йоте и из-за этого теряют свою почву, свой корень, свой язык,
свою народность. Они не хотят или не могут быть между со­
бою чем-нибудь одним, и они становятся данниками чужих на­
родностей, и вот хорват стяжал себе честь был солдатом авст­
рийских армий, а далмат — матросом австрийских кораблей.
Они имеют свои особые предания, свои особые литературы,
исключительные и ревнивые относительно друг друга, забот­
ливо проводящие пределы между собою, ограждающие свою
самостоятельность всеми оттенками и тонами дикорастущей
племенной молви: ничего живого, ничего сильного из этого не
вышло и не выходит; вышло только то, что эти племена, эти
фальшивые народности должны мыслить по-мадьярски и об­
суждать свои дела по-немецки. Они бессильны составить
один общий сейм, они не имеют своего общего языка, в них нет
другого более могущественного влечения, чем те мелкие и бес­
плодные подобия сил, которыми держатся их разноречия и раз­
ногласия, и вот все они должны учиться по-мадьярски или понемецки, чтоб объясняться между собою, и должны ходить на
чужие сеймы, чтоб из чужих центров управлять своими про­
винциальными и разрозненными делами. Чтобы выйдти из это­
го нестерпимого в жизни противоречия, им остается превра­
титься или в мадьяров, или в немцев, что было бы неизбежно,
если бы не надежда, что наступает пора исторической жизни
для славянского Mipa, что посреди этого хаотического броже­
ния элементов родится наконец связующее дело и явятся жи­
вые, органические разделяющие и органически соединяющие
начала. Но что будет, то будет; будущее принадлежит к облас­
ти надежд и мечтаний. Гений истории давно коснулся этих
племен своим крылом и произвел в них то брожение и хаос, ко­
торые теперь раскрываются перед нами; подождем, что будет,
когда он в них вселится.
Посмотрим теперь в другую сторону. Германия обладает од­
ним великим, всемирным языком; но она вовсе не сплошная
338


Наш язык и что такое свистуны

и безразличная этнографическая масса; в ней множество разли­
чий и противоположностей, глубоких и резких, более глубоких
и более резких, чем различия и противоположности в какой бы
то ни было славянской народности. Сколько там местных го­
воров, оттенков и тонов! Путешественник, обладающий самым
основательным знанием немецкого языка, и даже сам немец
наталкивается в разных местностях Германии на такие разно­
речия, к которым нужно долго и тщательно прислушиваться,
чтобы понимать их, на такие формы, речения, обороты, кото­
рые было бы совершенно невозможно употребить в общепри­
нятом немецком языке. Но благодаря тому, что этот язык стал
словом великой народности, органом истории, он упразднил
все мелкие местные говоры; и он не есть только язык книжный;
он еще более язык жизни, язык народа несравненно более, чем
все местные, простонародные говоры, ибо в языке, который
стал органом исторической жизни народа, сосредоточивается
с тем вместе и тайна его собственной жизни. Но кроме множе­
ства местных простонародных говоров, в Германии существова­
ли от начала две главные ветви языка, верхненемецкий и ниж­
ненемецкий, hochdeutsch и plattdeutsch. Различия между этими
двумя языками гораздо глубже, чем между русским, или, пожа­
луй, великорусским, и малороссийским. Но история решила,
чтобы немецким языком, который приобрел теперь такое значе­
ние, что полное общечеловеческое образование не может обхо­
диться без знакомства с ним, стал не plattdeutsch, a hochdeutsch.
Почему так, почему не наоборот? А если б было наоборот, то
мы спросили бы опять: почему не наоборот? Надобно было
как-нибудь решить, и история решила. Люди нижненемецкого
наречия ничего от этого не потеряли; напротив, они выиграли
все, они остались тем, чем были, — истыми немцами без ущер­
ба, и сверх того приобрели то значение, которое соединяется
теперь с германским народом. Все силы народности пошли не­
раздельно на одно общее историческое дело. А минута колеба­
ния действительно была: когда Лютер предпринимал свой пе­
ревод Библии на немецкий язык, он колебался, какое избрать
наречие, верхненемецкое или нижненемецкое; он избрал пер­
вое, и с тех пор закипело дело. Событие, которым ознаменова­
лось на западе освобождение человеческой совести, избрало
своим орудием этот язык и дало ему бессмертное значение.
Что потом произошло из этого начала свободы, какие развития
умственных сил были его последствием, это известно всем.
Благодаря этому развитию, благодаря тому, что было сделано
339


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

на этом языке, он действительно приобрел бессмертное значе­
ние, он теперь не просто язык какой-нибудь народности, он
стал одним из всемирных языков. Никакое развитие не воз­
можно теперь на нижненемецком языке, и в этом нет никакой
потери, ибо все, что могло быть на нем сказано, сказано на верх­
ненемецком. Тот немец, который захотел бы теперь внести лите­
ратурную жизнь в нижненемецкий язык, показался бы только
чудаком и эксцентриком. Но там, где народность далеко еще не
приобрела всемирного значения, где жизнь обнаруживается
лишь немногими слабыми признаками, понятными и дороги­
ми только для ее детей, где все сомнительно, там все возможно.
Мы никак не назовем чудаками тех, кто будет стараться возво­
дить на степень литературного языка малороссийское наречие.
Самое существование малороссийской литературы, какова бы
она ни была, живой инстинкт этого наречия, его обаяние, его
позывы, — все это свидетельствует главным образом о том, что
русский язык еще не обладает достаточною силой и что наша
народность, как бы глубоко мы ни чувствовали ее в себе и как
бы горячо ни верили в ее будущность, есть еще только верова­
ние, чаяние, надежда, а совсем не такая положительная дей­
ствительность, которая бы исключала всякое сомнение. Давно
ли были у нас горячие споры о нашей народности, —что мы
говорим, давно ли? — они продолжаются и теперь, с безнадеж­
ною решимостью никогда не кончиться. Бесконечные, утоми­
тельные споры, на которые было изведено такое великое мно­
жество слов! Разве спорят о том, что воочию совершается, что
несомненно, что действительно, что обретается в настоящем,
а не во мгле будущего? Наше общество, наша цивилизация,
наша жизнь, наша литература, все подвергалось сомнению.
Одни говорили, что мы оторваны от народной основы, что на­
род нас не знает и мы не знаем народа, что мы живем в мире
призраков, что мысли наши не имеют корней, речи наши не
имеют значения, что мы бледное отражение чужой действи­
тельности; что потерянная нами почва живет непонятною нам
жизнью, что тайна этой жизни в забытом нами прошедшем и
что тайна эта раскроется в неведомом нам будущем. Наше про­
шедшее, говорили другие, не имеет никакого значения для на­
стоящего и будущего: это шелуха, из которой мы, слава Богу,
вылупились и которую бросили от себя далеко; мы не нужда­
емся в народности, нам не нужна завещанная почва для нашего
развития; мы тем легче можем предаться делу развития, безос­
тановочному движению вперед; не имея ничего за собою, мы
340


Наш язык и что такое свистуны

тем легче будем переходить от одного отрицания к другому, —
а не в отрицании ли, заключали они, состоит вся сила движе­
ния и прогресса? Народность же наша осуждена на бесплодие,
в нашем народе нет толку, наша раса — проклятая раса. Вот что
было говорено еще вчера. Где же, кроме нас, возникают эти во­
просы, в какой же народности, кроме нашей, поднимается во­
прос об ее существовании? Значит, есть действительно что-то
нерешенное, что-то неготовое, что-то, еще не досказанное ис­
торией. Мы отреклись от прошедшего; почти отрекаемся от на­
стоящего, и если живем, то живем более в чаянии будущего.
Нет возможности сомневаться в крепости и величии Рос­
сии как государственной силы. Надобно иметь слишком воз­
бужденную и эксцентрическую фантазию, чтобы подвергать
какому-нибудь вопросу существование этой силы. Вопрос об
этом был бы праздной речью. Это факт небывалых размеров,
но вопрос не в размерах факта и не в этом факте. Факт этот су­
ществует давно, но русского слова до сих пор еще не было
слышно в мире; русская народность еще сама сомневается в се­
бе, ищет себя и не обретает. Где на народность большой спрос,
где о ней слишком много толкуют, там, значит, ее мало или там
ее нет в наличности.
В Европе, как известно, поднят теперь вопрос о националь­
ностях; особенно в Германии свирепствует теперь этот вопрос,
и всякого рода агитации в этом смысле выступают из всякой
меры. Мечась из стороны в сторону и прибегая ко всевозмож­
ным ухищрениям, немецкие агитаторы прибегают и к тому
орудию, которое особенно свойственно немецким агитаторам.
Они прибегают к философии истории и поучают славян, как
мы недавно читали в речи, похожей на прокламацию, одного
из известных политических людей Пруссии, что движение на­
родов идет теперь от запада к востоку, что теснимая сложными
германо-романскими организациями на западе немецкая народ­
ность должна поневоле подаваться на восток и там вознаграж­
дать себя за утраченный Эльзас, Лотарингию и Бургундию
и что западным славянам, в свою очередь, представляется об­
ширное поприще на востоке. Мы хотим понимать это поприще
в духовном значении, потому что другое, при всех усилиях во­
ображения, мы представить себе затрудняемся. Мы полагаем,
что нашим соплеменникам в вознаграждение за их реальные
утраты на западе указывают приятную перспективу духовного
и нравственного преобладания на востоке, где, по мнению Ев­
ропы, только гладь и ширь, ничего не производящая.
341


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Также недавно один немецкий ученый, знающий русский
язык и даже преподающий его в Берлинской военной акаде­
мии, сказан речь в одном ученом обществе в Берлине о значении
Шиллера в русской литературе и напечатан ее после в «Vossische Zeitung». Он сравнивал условия, при которых развилась
немецкая литература, с условиями нашего развития «для то­
го, — говорит он, — чтобы резче определить сущность русской
литературы». Он коснулся памятников древней немецкой по­
эзии — этих народных эпосов, богатых содержанием, испол­
ненных величия и силы. Он упомянул о рыцарстве, о школах
мейстерзенгеров, о тех стремлениях к идеалу, которые вырази­
лись в этих соборах, в этих исполинских созданиях готическо­
го зодчества, украшенных всеми дарами искусства, «этого всеукрашающего воплощения духа». «Богато развитая жизнь
городов, — продолжает он, — рано создала правильно разви­
тую общественность; но сильнее всего Реформация вызвала
умы к титаническому движению и переводами Библии поло­
жила первое основание не только языку нашему, но и нашей
поэзии. Если мы к этому прибавим трудолюбие наших мона­
хов и ученых, богатые результаты их исследований, которые
немедленно перешли в достояние поэзии, учреждение универ­
ситетов и самостоятельное развитие живописи в своеобразном
немецком вкусе, богатство народного эпоса и множество важ­
ных открытий в области промышленности, наконец, книгопе­
чатание, то увидим ясно, что процветание народной стихии
в средние века коренится в незыблемых основах правильного
прогресса». Но Тридцатилетняя война пресекла этот своеземный прогресс, и по окончании ее потребовалось новое сильное
возбуждение, которое нашла Германия в изучении классических
литератур, в знакомстве с Шекспиром, с италиянскими и ис­
панскими поэтами: в Германии являются Клопшток, Виланд,
Гердер, Лессинг, которые пролагают дорогу Шиллеру, Гёте.
Сближение немецкой литературы с иностранными расширило
ее область. «Все литературы мира, —говорит г. Больц, — при­
несли нам силы, которые послужили вспомогательными сред­
ствами для нашего развития, сообщили немецкой литературе
ее универсальность и самые разнообразные формы».
Выставив таким образом свои богатства, хитрый немец
обращается к нам. Но где же ему, немцу, судить о нас? Стоит
ли выписывать его слова, которыми он характеризует наше
развитие?! Мы возьмем лишь немногое и только для того, что­
бы видеть, какою пустыней представляется русская жизнь ино­
342


Наш язык и что такое свистуны

земцу, хотя и знающему ее язык, но не носящему в себе ее на­
дежд.
Едва ли возможно составить себе понятие об этой тупой,
прозябательной жизни, которая должна была господствовать
в обширных и хлебородных равнинах России... Мы с трудом
постигаем ее и теперь, при ближайшем ознакомлении с этою,
еще неподвижною в целом, жизнию народа, —даже теперь;
после стольких преобразовательных веяний, пронесшихся по
этим нивам, после того, как столько избранных умов нагревали
их своим дыханием. Над массою тяготеет еще летаргия равно­
душия, весьма близкая к фатализму, который прерывается
только заботами об оброке и наживе. Иначе и быть не может
в стране, предания которой идут от татарского гнета, мятежей,
жестокого произвола, в стране, где отдельная личность почти
не имеет никакой цены и которая коснеет в умственных усло­
виях, препятствующих всякому политическому и философско­
му полету, и которая едва ли еще перестает верить, что эти мерт­
вящие условия когда-нибудь потеряют свою силу.

Но немец не знает, что с нынешнего года издается у нас еже­
месячный журнал «Время», в котором половина книги бывает
занята прекрасными критическими статьями, писанными при­
ятным слогом, где тоном самого счастливого самодовольства
разбираются все фазы нашей духовной жизни, объясняется, как
прежде была у нас гладь и ширь необъятная, как потом господ­
ствовал французский классицизм и как мы шалили романтиз­
мом в балладах Жуковского, и как Полевой подсек классицизм,
и как явился великий Белинский, и что такое Пушкин, и что
такое Лермонтов, и как приезжала к нам Рашель воскресить
классицизм, и как все замыкается великим Островским. Да не
подумают, впрочем, читатели, что мы хотим издеваться над
этими критическими статьями и над журналом «Время». Мы,
напротив, от души приветствуем этот журнал, в котором
встречаем очень много сочувственного. Мы пожелали бы ему
только поменьше этой suffisance * и немножко побольше кое-че­
го другого. Критические статьи во «Времени», особенно если
взять их отвлеченно, то есть без всякого отношения к тем пред­
метам, о которых они толкуют, очень хороши. Большое удо­
вольствие доставила нам, например, критическая статья, напе­
чатанная в № 1 «Времени» под заглавием «Г. —бов и вопрос об
искусстве»; здесь пересказываются весьма сочувственные нам
* самодовольство (фр.).

343


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

воззрения на искусство, слогом очень легким и без «нахмурен­
ных фраз». Кроме этих достоинств, статья эта особенна важна
в том отношении, что указывает самую высшую точку, которой
достигла «наша русская поэзия». В пример того великого дей­
ствия, которое истинная художественность производит на душу
человеческую, критик берет из русской поэзии одно маленькое
стихотворение, которое либо по нашему невежеству вовсе
было неизвестно нам, либо по бесчувствию было нами забыто.
Мы и теперь не знаем в точности, чье это стихотворение, —
г. Полонского, г. Фета или кого другого. Стихотворение это на­
зывается «Диана», и оно действительно очень мило. Поэт рас­
сказывает, как он видел «меж дерев над ясными водами» ста­
тую Дианы «во всем величии блестящей наготы». Он видел эту
каменную богиню, как она внимала «дев молению в тяжелых
муках чрева».
Но ветер на заре между листов проник,
Качнулся на воде богини ясный лик.

Поэт ждал, что она пойдет,
Молочной белизной мелькая меж древами,
Взирать на сонный Рим, на вечный славы град,
На желтоводный Тибр, на группы колоннад,
На стогны длинные... Но мрамор недвижимый
Белел передо мной красой непостижимой.

Вся сила заключается в двух последних строчках, как
объяснил нам критик, и кто после такого объяснения не запе­
чатлеет их глубоко в своей памяти? Вот что он говорит:
Последние две строки этого стихотворения полны такой
страстной жизненности, такой тоски, такого значения, что мы
ничего не знаем более сильного, более жизненного во всей рус­
ской поэзии. Это отжившее прежнее, воскресающее через две
тысячи лет в душе поэта, воскресающее с такою силой, что он
ждет и верит, в молении и энтузиазме, что богиня сейчас сой­
дет с пьедестала и пойдет перед ним, «молочной белизной
мелькая меж древами»...
Но богиня не воскресает, и ей не надо воскресать, ей не надо
жить; она уже дошла до высочайшего момента жизни; она уже
в вечности; для нее время остановилось; это высший момент
жизни, после которого она прекращается, — настает олимпий­
ское спокойствие. Бесконечно только одно будущее, вечно зо­

344


Наш язык и что такое свистуны
вущее, вечно новое, и там тоже есть свой высший момент, кото­
рого нужно искать, и вечно искать, и это вечное искание и на­
зывается жизнию, и сколько мучительной грусти скрывается
в энтузиазме поэта! Какой бесконечный зов, какая тоска о на­
стоящем в этом энтузиазме к прошедшему!

Какое прелестное место! Возьмите эти слова отдельно, что
найдете вы сказать против них? Их нельзя прочесть иначе как
с наслаждением, они так наркотически шевелят наш мозг и при­
водят в такую приятную игру целую вереницу представлений!
Но сличите эти прелестные слова, «эту страстную жизнен­
ность», это «ждет и верит», это «моление», эту «тоску о настоя­
щем в этом энтузиазме к прошедшему», сличите все это с пред­
метом слов, сличите слово с смыслом, возьмите еще раз две
последние строчки:
...Но мрамор недвижимый
Белел передо мной красой непостижимой, —

и вы поймете вполне, что хотели мы сказать, говоря о статьях,
которые могут быть очень хороши, если взять их отвлеченно,
то есть независимо от предмета. Не сличайте мыслей с их пред­
метом и слов с их смыслом, и вам будет легко жить на свете
и приятно читать критические статьи. Это тот журчащий по­
ток полупонятий, полуобразов и полутонов, который так не­
пробудно усыпляет нашу маленькую русскую мысль, так оду­
ряет наши невинные умственные движения и так неотразимо
затопляет нашу скромную литературу.
Как бы то ни было, мы можем указать всем сомневающимся
в нашей цивилизации, в нашей народности и в нашей литера­
туре на критические статьи наших журналов. В деле критики,
как утверждает журнал «Время», мы стоим так высоко, что ев­
ропейские литературы стоят или ниже нас, или только в уро­
вень с нами. Что же касается до поэзии, то этим сумасбродным
немцам, которые агитируют против нас, мы скажем «два по­
следние стиха», прибавив, что ничего более жизненного не про­
извела наша поэзия:
...Но мрамор недвижимый
Белел передо мной красой непостижимой, —

Нам очень приятно, что «Время» горячо отстаивает Пушки­
на от гг. —бова, Дудышкина и других. Пушкин действительно
345


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

дорогой для нас поэт. Он принес нам дар истинной поэзии, он
оживил звуки нашего языка, он открыл наш слух для мотивов
нашей жизни, он открыл наш взор для ее явлений. Он беско­
нечно дорог для нас, — но, к сожалению, только для нас и ни для
кого более. Да и кроме Пушкина в нашем прошедшем, а также
и в нашем настоящем есть много крепких залогов, есть много
твердых оснований для надежд; но если бы ничего у нас не бы­
ло, если бы не было никаких оснований для надежд, то не было
бы также и никаких оснований для сомнений: дело было бы
несомненно, просто и ясно, как киргизская степь. Все эти залоги
и внутренние основания надежд, все это наша домашняя тайна,
до которой никому еще нет дела; все эт,о еще требует оконча­
тельной пробы жизни для того, чтобы явиться с полными права­
ми действительности. Зачем спорить, когда дело перед глазами
и стоит лишь взглянуть на него? Пушкин великий поэт, и мы
чувствуем, что по силе творчества он не уступит никому; но
пусть скажут, соответствует ли всем им сделанное тем силам,
которые в нем чувствуются, и пусть также скажут, что значит
Пушкин для остального Mipa, между тем как везде, а равно
и у нас, видим мы могущественное влияние Байронов и Шил­
леров? Дело не в личных силах того или другого писателя,
а в той жизни, которой он служит органом, в той идее, которую
он носит, в том значении, которое имеет его слово для челове­
чества. Пушкин действительно выразил момент жизни нашего
общества, и мы чувствуем понятные нам указания этой жизни;
он, может быть, коснулся и более глубоких основ ее, которые
могли бы иметь всемирное значение, но эти намеки неясны
для нас самих, не только для кого-нибудь со стороны; мы сами
сомневаемся и спорим об их значении. Мы еще продолжаем
поднимать вопрос, не глупо ли поступила Татьяна Пушкина,
что поставила долг выше влечения страсти и не бросилась на
шею к притупленному франту, который воспылал к ней страс­
тью, когда она стала ему недоступна. Самое зрелое и самое луч­
шее в его поэзии мы меряем дрянным мертворожденным либе­
рализмом, вычитанным и налганным и кроме тления ничего не
производящим; мы с особого рода тупоумным пуризмом отбра­
сываем в Пушкине все, что в нем есть самого глубокого и самого
основного, с тем чтобы потом кинуть и остальное как негодную
шелуху. Чем зрелее становился талант Пушкина, чем глубже
проникал он в жизнь, тем менее он был понятен для окружаю­
щей среды; ему неистово рукоплескали, когда он пел свои ли­
цейские песни, о нем почти забыли, его почти возненавидели,
346


Наш язык и что такое свистуны

когда гений его вступал в пору своей зрелости и давал знать
о своих глубинах в отрывочных, но исполненных величия про­
блесках. Давно уж замечено о странной судьбе наших талан­
тов: они исчезали со сцены в ту самую минуту, когда только
что можно было ожидать от них зрелого слова; они являлись
проблесками и исчезали в ту самую пору, когда начинали ста­
новиться действительною силой. Как будто судьба колебалась,
дать ли ход тем развития, которые могли бы запечатлеть наше
русское слово бессмертным значением; как будто не было еще
решено, наступила ли пора заявить в нашей жизни истинные
начала, которые таятся в нашем призвании. Действительно,
пора эта еще не наступала, и жизнь лучших умов в нашей среде
была и остается жизнию одних надежд и чаяний.
Журнал «Время» выпустил против нас едкую статейку на
наши «Несколько слов вместо “Современной Летописи”», на­
печатанные в № 1 «Русского Вестника». Собрав все средства
своей иронии и сарказма, «Время» казнит нас беспощадно. По
всем признакам, оно обиделось тем, что мы слишком неуважи­
тельно отозвались о наших литературных критиках и журналь­
ных самообозрениях; может быть тоже, оно приняло на свой
счет, что было сказано нами о балаганных отделах в журналах,
полагая, что прямо или косвенно это обозначение может быть
отнесено к той половине его книжек, которые заняты крити­
ческими статьями.. Но мы не имели в виду «Времени» и даже не
знали о нем, когда писали наши строки. Мы говорили вообще
о положении нашей литературы; мы не исключали и не могли
исключать самих себя из-под общего закона; мы спрашивали,
долго ли нам всем оставаться мальчишками-свистунами. Мы
только раз, и то в кои-то веки, упомянули о том отделе в жур­
нале «Современник», который носит специяльное название
«Свистка». Мы воспользовались этим словом, которое подала
нам сама наша литература: «Современник» был в этом случае
органом ее самосознания. Это слово очень выразительно, и мы
тем более должны были воспользоваться им, что оно не выду­
мано, а родилось само собою. Чтобы чувствительнее покарать
нас, «Время» ставит нас в комическое положение такого стра­
ха и трепета перед свистком «Современника», что из-за него
мы будто бы опасаемся за существование русской народности,
русской литературы и чуть ли не целого мира. Это очень остро­
умно, очень ловко, очень правдиво и делает честь критической
прозорливости нового журнала, который еще в программе своей
заявил себя строгим судьею и карателем своих собратий в ли­
347


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

тературе. Он действительно высыпает против нас целую без­
дну накопившихся намеков, строгих уроков, отеческих поуче­
ний, которые мы с благодарностью принимаем к сведению. Но
орудие кары выбрано неудачно; упрекая нас в черезмерном
раздражении против свистка «Современника», свисток журна­
ла «Время» исполнен сам такого раздражения, что забывает
все и не хочет знать предмета, о котором свистит. Мы видели
выше, что тайна литературных критик именно и состоит в том,
чтобы не сличать их с предметом.
Свисток при «Современнике» издается два или три года,
и ни разу не было у нас помину о нем, хотя выходки против
«Русского Вестника», против лиц и предметов, которыми до­
рожит он, встречались в свистке чуть ли не на каждой страни­
це. Нам посвящались целые статьи и стихотворения. К тому
же между «Свистком» и другими отделами «Современника»
не было разницы. Свисток иногда даже принадлежал к луч­
шим отделам в этом журнале, и мы не без удовольствия читали
иногда его песни, которые не лишены были некоторой соли,
между тем как простое литературное толчение воды ничем не
выкупает своего ничтожества и пустоты. Конечно, свист без
смысла или с дурным смыслом не мог нам нравиться, к кому
бы он ни относился. Комизм и юмор составляют неотъемле­
мую принадлежность всякой живой литературы и всякой со­
знательной жизни; комический элемент необходим в общей
экономии; где он исключен, там нет свободы в жизни, ни жиз­
ни в воззрениях; та среда, которая боится и дичится этого эле­
мента, обнаруживает тем только свою незрелость и непроч­
ность. Но если живая мысль не должна и не может обходиться
без юмора, то, с другой стороны, юмор только тогда может зас­
луживать это название, когда он связан с сериозными интере­
сами, когда он есть явление честное. Кому, например, из людей
мыслящих мог нравиться так часто раздававшийся у нас свист
против некоторых лиц, появлявшихся в литературе, лиц, кото­
рые еще недостаточно ознаменовали себя, чтобы стать предме­
том всесторонних суждений и оценок, а, с другой стороны, дос­
таточно ясно заявили свое направление, чтобы не заслуживать
глупых поруганий? Что, например, сделал дурного г. Громека,
чтобы возбудить против себя стихоплетные и прозаические
глумления в литературе? («Время тоже успело уже зацепить
его имя.) Г. Громека сказал несколько горячо прочувствованных
слов о деле, ему знакомом. Кому было угодно, тот мог оспари­
вать его слова; но ничего неблагонамеренного в них не было,
348


Наш язык и что такое свистуны

и публика встретила их с сочувствием. Откуда же эти попытки
сделать его скромное и почтенное имя каким-то прозвищем,
собрикетом? Он мог встретить на своем пути разные неудоб­
ства; но литературе ли было изъявлять в этом случае злорадование? У него завязалась полемика, в которой он отстаивал
права общественного слова. Он встретил сильных противни­
ков, которые не лазили в карман за словом. Мы не решаем, на
чьей стороне должен был находиться «Современник» или дру­
гие органы нашей литературы, но мы знаем только то, что они
не смели, если б и хотели, освистать противников г. Громеки.
И что же? В то самое время, когда г. Громека выдерживал свою
полемику, начался свист против него, и с того времени наши
литературные свистуны не перестают помыкать его именем.
Мы привели один пример; но в нем достаточно обнаруживает­
ся инстинкт этих свистунов. А главное то, что эти инстинкты
не возбуждают никакой реакции в нашей литературе; мы ми­
римся с ними и готовы даже хвастаться ими. В нашем образо­
вании нет твердых начал, и это чувствуется сильнее теперь, ког­
да число голосов в нашей литературе умножилось. У нас нет
науки; но наука говорит нам «Время», придет после, с практи­
ческими интересами, а теперь оно предлагает нам довольство­
ваться литературными критиками, вероятно в надежде, что от
них-то именно и разовьются спасительные практические инте­
ресы.
В нашей статейке мы не ограничивались заявлением одних
симптомов; мы, сколько могли, указывали на самую сущность
болезни, вследствие которой мы все более или менее свисту­
ны. Но милый свистун, наш критик, не хотел понять намеков
собрата-с висту на. Как сорока Якова, он наладил только: Пуш­
кин и Лермонтов, Лермонтов и Пушкин. Вот немец, которого
мы выше цитовали, хоть и вчуже судит и вздор говорит, а всетаки пошел подальше.
Бедная, жалкая литература! Но что виною ее положения?
Неужели в самом деле мы так сотворены, что не можем мыс­
лить и вести себя, как следует людям зрелым? Нет, не думаем.
Дело в том, что мы находимся на школьном положении и пото­
му ведем себя подобно школьникам. Дело в том, что мысль на­
ша не имеет к себе уважения и что ей трудно уважать себя. Она
прячется, роет норки, она теряет веру и в себя, и во все окружа­
ющее; в ней притупляются все лучшие инстинкты и роскошно
разрастается всякая дрянь; она теряет способность различать
возможное и невозможное, истинное и ложное; в ней развива­
349


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ются все рабские свойства, и она становится способною слу­
жить орудием для легких целей и для всякого шарлатанства.
У нас всегда были и есть люди, которые, несмотря ни на какие
обстоятельства, умели спасать свою мысль, сохранять ее дос­
тоинство и не терять ее положительных основ, люди таланта
и знания; но они остаются одинокими явлениями, деятельность
их обращена на малое или задержана, и они не производят того
влияния, которое могло бы давать тон нашей литературе и на­
шему общественному мнению. Даже у лучших людей между
нами нет ни в чем чувства общего дела. Поднимется ли глупей­
ший гам и скандал на наших литературных площадях, они
брезгливо спешат пробраться мимо и запереться у себя в доме,
оставляя свистунов господами положения. Люди мыслящие
разрознены между собою; от недостаточного употребления ес­
тественных сил развивается мелюзга личных перекоров и са­
молюбий, образуются кружки с искусственною, спертою атмо­
сферой, и мысль мелеет, не находя в себе достаточной силы для
преодоления мелких несогласий даже ради самых дорогих, са­
мых существенных, самых общих интересов: точь-в-точь как
у славянских племен сила общей народности недостаточна для
преобладания над тяготениями врознь. Вот отчего общий вид
нашей литературы представляет такое печальное зрелище; вот
почему общий тон ее приводит в отчаяние и отчего ее площади
так непроходимо грязны.
Что за возмутительный гам происходил недавно на этих
площадях! На всю Русь раздавались эти крики, и теперь еще
раздаются. Дело было вот в чем. Какой-то турист прислал из
Перми корреспонденцию в «С.-Петербургские Ведомости»,
где рассказывал подробности о музыкально-литературном ве­
чере, данном в пользу воскресной школы этого города. Одною
из пиес, выбранных для чтения, был всем известный очарова­
тельный каприз Пушкина «Египетские ночи», а особа, которая
избрала эту пиесу для прочтения перед публикой, была дама.
Но изумительнее, неслыханнее всего были те характеристи­
ческие подробности, которые сообщал корреспондент о самом
исполнении. В еженедельной газете «Век» некто г. Камень-Виногоров поднял на смех корреспондента «С.-Петербургских
Ведомостей», всю описанную им историю и эту даму, которую
корреспондент изобразил симпатическою, но до ужаса разма­
шистою кистью. Г. Камень-Виногоров не пощадил благород­
ной артистки, и затем наступили страшные сцены. Г. Михайлов,
по чувству долга как рыцарь эманципации женщин, открыл ата­
350


Наш язык и что такое свистуны

ку против Камня-Виногорова. Если преступление было велико,
то и наказание было ужасно. Письмо г. Михайлова, помещенное
в «С.-Петербургских Ведомостях» под заглавием «Безобраз­
ный поступок “Века”», есть такой образчик гневного красноре­
чия, какого не встретишь; так Цицерон не громил Катилины,
так Демосфен не гремел против Филиппа. Но гром прогремел,
и можно было надеяться, что небо очистится. Редакция «Века»
объявила, что уже приняла меры для извинения перед оскорб­
ленною дамой и, вероятно, отправила письмо к ней с этим из­
винением. Мы упоминаем об этом, ибо это заставило нас ду­
мать, что во всей этой истории речь шла о действительном
лице, а не о вымысле фантазии туриста «С.-Петербургских Ве­
домостей». Вслед за оговоркой редакции принес публичное
покаяние г. Камень-Виногоров; дело, по-видимому, кончилось;
нет, оно только разыгрывалось. В «С.-Петербургских Ведомос­
тях» под тем же выразительным заглавием, которым г. Михай­
лов обозначил свое громоносное письмо, открылся постоянный
отдел, грозивший увековечиться в этой газете. Письма одно
лучше другого, на разные лады, все о том же предмете, появля­
лись под этою рубрикой. Кто знает? Может быть, и теперь запас
их еще не истощился... Но, увы! дело не осталось локализи­
рованным в «С.-Петербургских Ведомостях»; оно распростра­
нилось повсюду. В одной газете было даже воззвание ко всем
редакциям, чтобы каждая послала экземпляр своего издания
оскорбленной даме для изъявления ей почтения и преданнос­
ти и для выражения сочувствия к ее великому подвигу и к ее
мученичеству. Посреди всего этого гама только одна «Искра»
пропела песенку с тактом. Наконец, по-видимому, гроза мино­
валась, да, казалось бы, и не над кем было уже греметь ей; не­
счастный Камень-Виногоров исчез без вести; он был истреблен
и уничтожен. Начали появляться толстые журналы за март ме­
сяц. Вот все говорят на «Современник» и все тычут в него паль­
цем, когда речь зайдет о скандалах: «Современник» не сказал
ни слова, не издал ни малейшего свиста. Значит, действитель­
но все утихло, и Россия, наше возлюбленное отечество, неожи­
данно встревоженная этою грозою посреди великих реформ,
которые в ней теперь совершаются, может спокойно снаря­
жать мировых посредников и писать уставные грамоты. Так
нет же; развертываем журнал «Время» и с ужасом встречаем ту
же историю. Страсти не только не утихли, но прорываются
с новым ожесточением, какого даже не было в самый разгар бит­
вы. Журнал «Время» дважды бросается на Камня-Виногорова.
351


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Поразив его в одном месте, он снова через несколько статей
еще раз бросается на него и еще раз терзает его обезображен­
ный труп. Нельзя без содрогания следить за этим двукратным
терзанием поруганного трупа. Горькая судьбина привела и нас
на место позорища... Увы! и нам приходится свистать!
Спросим себя, однако, что было виною этих громов, этих
взрывов негодования, поразивших злополучного юмориста?
Он легкомысленно отозвался о женщине; труня над публичным
чтением «Египетских ночей», исполненным женщиной, он по­
зволил себе слишком вольно выразиться. Дама, по описанию
корреспондента, не просто читала, а разыгрывала стихотворе­
ние Пушкина перед публикой. Она обращалась к публике, и юморист спрашивал, зачем это она обращалась к публике, ка­
кое отношение публика имела к поклонникам Клеопатры,
к которым эта страшная царица обращала свой неслыханный
вызов, и нет ли тут каких-нибудь пермских тайн?
Итак, уважение к женщине, к ее нравственной чистоте, —
вот что вызвало бурю негодования на фельетониста, который
не умел осмеять нелепой эксцентричности так, чтобы не задеть
никаким намеком нравственного характера женщины. В самом
деле, возможны самые нелепые и даже самые безнравственные
доктрины в соединении с весьма безукоризненною жизнью,
а равно и наоборот. Во всяком случае, от одного к другому не
следует делать заключения. Но ведь дело шло об эманципации
женщины. Г. Михайлов, открывший поход против злополучно­
го юмориста, являлся в нашей литературе проповедником этой
идеи. Свистун журнала «Время», добивая преступника, испо­
ведует то же учение о правах женщины, видя в его осуществле­
нии идеал будущего, идеал, к которому должно стремиться
и теперь, но только с некоторою осторожностью, с любовью
и лаской. В этой баталии эманципация женщины стояла на всех
знаменах; права женщины были в устах всех этих грозных ви­
тязей нравственной чистоты. В лице означенной дамы чество­
валась всего более ее умственная эманципированность, и не
ради чего, а ради этого приглашались все редакторы послать ей
в честь по экземпляру повременных изданий. Итак, эманципа­
ция женщины дает всему тон, и дело должно быть судимо с точ­
ки зрения эманципации. Права женщины! Но кто же отнимал
у ней эти права, или каких еще прав ей надобно? В граждан­
ском положении она, именно у нас, ничем не уступает мущине,
она не подлежит опеке и совершенно самостоятельна. В доме
она хозяйка, в салоне она царица; в литературе, в искусстве,
352


Наш язык и что такое свистуны

даже в науке, ей везде есть место, был бы только талант и охо­
та. Правда, у нас нет амазонских полков н женских департа­
ментов. Но неужели женщина этого хочет? Неужели это ей
нужно? Наконец, если между министрами не бывает дам, то нам
известно, что пол женщины не лишает ее прав на верховную
власть. У нас были знаменитые императрицы, на английском
престоле восседает теперь королева, на испанском тоже. Каких
же это прав еще ей нужно? В обществе она окружена почетом;
века рыцарства выработали до идеальной тонкости отношения
мущины к женщине к образованном обществе. Тут личность
женщины, не утратившей своего достоинства, есть нечто не­
прикосновенное и священное. Чего же может хотеть женщина?
Неужели того, чтоб быть эманципированною во всех тех отно­
шениях, в каких считает себя эманципированным мущина? Но
хорошо ли, что мущина считает себя эманципированным во
всех отношениях? Приятно ли будет ей самой сравниться с ним
во всех отношениях? А если приятно, так что ж мешает и жен­
щине пользоваться теми же правами? Увы, как много женщин,
которые ими пользовались и пользуются, не слыхав ни о какой
эманципации и без помощи особых доктрин о своих правах!
Для этого не нужно образования, не нужно развития умствен­
ного или нравственного, эта благодать достается сама собою,
и лишь высшее нравственное развитие, вкореняя в душу чув­
ство долга, спасает как мущину, так и женщину от этой даро­
вой и всем легко доступной эманципации. Может быть, жен­
щине недостает некоторых удобств эманципации, которыми
пользуется мущина? Но стоит ли толковать о таких мелочах,
тем более что женщина может иметь своего рода удобства, ка­
ких не имеет мущина? Как бы то ни было, однако, представим
себе женщину, эманципированную наравне с мущиной. Поль­
зуясь совершенно одинаковым с мущиной положением, жен­
щина тем самым отказывается от всех особенностей собствен­
но женского положения. Она уже не должна хотеть и не может
требовать от мущины того особого уважения, той деликатнос­
ти, на которые имеет право женщина, оставаясь в своем поло­
жении, высшем и привилегированном, которого никто у ней не
оспаривает, которым, напротив, все дорожат, которое все охра­
няют, удаляя от женщины эманципаторов с грязными руками.
Эманципаторы не понимают того, что их учения не дают
никаких новых прав женщине, а ведут только к тому чтобы
снять с мущины его обязанности относительно женщины.
12 Зак. 3321

353


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Пермская дама подверглась грубым нападкам; но кто знает,
не была ли эта грубость плодом эманципационных учений? Не
отозвалась ли здесь эта идея о новых правах женщины, только
выраженная не в фразах, а фактически? С мущиной не цере­
монятся как с существом, полноправным во всех отношениях;
зачем же церемониться и с женщиной, которая должна быть
также существом, полноправным во всех отношениях? Фель­
етонист не сообразил только того, что такого рода эманципация женщины есть пока еще идеал будущего; он принял ее за
настоящее дело и, наслушавшись идеалов, невольно поверил
им. Грубость не извинительная; но поражать ее надобно в кор­
не, а не в случайном проявлении. Корень ее —в том взгляде на
вещи, который ничего не хочет знать о самых существенных
началах человеческой жизни. Кто хочет построить отношения
между людьми без помощи идеи долга, принимаемого в самом
строгом значении этого слова, кто своею мыслию легко сколь­
зит по этой идее, не останавливаясь на ней, кто не ею ориенти­
руется, а чем-нибудь другим, тот отбрось в сторону, как хлам
негодных фраз, все толки о взаимном уважении людей друг
к другу и о достоинстве женщины. Так точно, кто видит в чело­
веке не более как химические щелочи, кислоты и соли, в том
самом смысле, как они открываются нам в реторте, тот не гово­
ри о правах человека, об его пользе, об улучшении его быта;
тот засмейся, взглянув в глаза своему единомышленнику дру­
гу; тот перестань бессмысленно выходить из себя и щеголять
пафосом, который не может иметь другого смысла, кроме авгурского шарлатанства; тот оставь попечения об этих ничтож­
ных эфемеридах и знай живи, как случилось по воле всемогу­
щих обстоятельств. В самом деле, заботимся ли мы о червяках
и думаем ли задавать себе сериозный вопрос: сыты ли они или
голодны, когда давим их ногою нечаянно или чаянно? Но, и мы просим читателя извинить нас за отступление, —в воз­
душном пространстве мечтаний мы можем все полагать и от­
рицать, все созидать и разрушать и с высоты наших теорий пре­
зрительно смотреть на дольний мир с его глупцами, которые
не признают нашей мудрости и смеются над нею. Тем не менее,
вне заколдованной сферы наших мечтаний и наших теорий,
мы можем оставаться обыкновенными добрыми малыми, кото­
рые живут, чувствуют и действуют как все на свете. Психоло­
гический опыт показывает, что человек может жить в разных
углах своей души совершенно различным образом, сам того не
зная, и что он сам же может уничтожать в одном углу то, что
354


Наш язык и что такое свистуны

хранит и лелеет в другом. Это сплошь и рядом бывает с челове­
ком, и кто доберется до такого сознания, тот сам либо захохочет
над собою божественным смехом олимпийцев, либо примется
хлестать себя инквизиторскою плеткой, смотря но своему
складу и сущности дела.
Но отсюда прежде всего следует то для нашего сведения,
что мы никак не должны увлекаться в наших суждениях о дру­
гих людях, что мы должны приучать себя к самообладанию,
к терпимости, к воздержности и не терять такта и меры. Какое
бы негодование ни вспыхнуло в нас, когда мы заслышим неле­
пую мысль, мы не должны переносить это негодование на все­
го человека; мы должны ясно видеть и различать именно то,
что вызывает негодование, и только на одном этом сосредото­
чивать наши удары. Вот в чем состоит истинная гуманность.
Чем более развит человек умственно и нравственно, тем он
способнее различать вещи и тем разборчивее он во всем. Быва­
ло, в варварские времена грозные властители казнили невин­
ных гонцов, которые приносили им неприятные вести с поля
битвы, или из дальних провинций, или от других государей. Не
то же ли самое делаем и мы, когда распространяем наши осуж­
дения за пределы того, что должно подвергаться им? Чудак,
проповедующий самую эксцентрическую теорию, чувствует во
многих отношениях, может быть, совершенно наперекор ей;
зачем же мы будем осуждать его всего, когда существенная
часть его, может быть, говорит то же самое, в чем и мы убежде­
ны? Но этого мало: даже относительно преступника требуется
терпимость, справедливость, гуманность; осуждайте поступок
и подвергайте за него человека заслуженной казни, но будьте
воздержны и помните, что не весь человек состоит из этого по­
ступка; самый страшный преступник перед благоустроенным
судом окружен священными гарантиями, и гарантии эти про­
стираются даже до того, что судья строго взвешивает те вопро­
сы, которые предлагаются ему или о нем для раскрытия дела,
и запрещает все, что не имеет прямого отношения к делу. При­
говоренный преступник предается казни, но без поруганий,
без раздражения мести, в сопутствии религии, которая до по­
следней минуты благословляет его, чтя в нем священное нача­
ло человека.
В большом и малом, в великом и ничтожном закон один
и тот же. Ссорятся между собою грубые люди, и вот, вместо того
чтобы прямо указать, чем каждый из них недоволен, дают друг
ДРУГУ разные прозвища, высовывают друг другу язык и пере­
355


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

коряются каким-нибудь физическим уродством, которое ни­
чем не замешано в деле и ничем не причинно в возникшей ссо­
ре. Мы, свистуны, и изобличать-то не умеем как следует. Мы
не ограничиваемся поступком или рядом поступков, нет, мы
пойдем дальше, мы заберемся во все трущобы домашнего быта
человека, мы оглядим внимательно все пятна на его халате,
справимся о том, что он ест и что пьет, и потом, потеряв вся­
кую почву и всякий смысл для нашего гнева, свищем и хлещем
по чем ни попало и предаемся глупейшему из всех искусств
ради искусства.
Г. Камень-Виногоров был цинически груб в своих нападках
на даму. Но зачем же на нем одном вымещать то, в чем виновата
вся литература, в чем он мог невольно подчиниться господ­
ствующему тону? Впрочем, и относительно его надобно соблю­
сти справедливость. Он не выдумал каких-нибудь фальшивых
фактов, не сообщил за истину каких-нибудь мерзких сплетен;
он был только груб и невоздержан в своих выражениях и слиш­
ком дал волю разгуляться своему перу, покорствуя в этом слу­
чае, может быть бессознательно, гению свистопляски и неко­
торым преданиям нашей литературы.
Да, преданиям. Г. Михайлов вышел грозным мстителем за
два грубые слова, которые пикнул несчастный юморист про­
тив г-жи Толмачевой. А где он был, когда в том самом журнале,
в котором он печатает свои эманципационные статьи, предава­
лась самому ужасному поруганию тоже женщина, и притом
женщина, которая приобрела себе имя в русской литературе?
Мы говорим о тех критических статьях, которые несколько лет
тому назад являлись в «Современнике» по поводу сочинений
графини Ростопчиной. Далее поругание идти не может, если
б и хотело. Перед этим поруганием ничто, совершенно ничто
камешки, брошенные г. Камнем-Виногоровым, — камешки, ко­
торые никуда бы не долетели и которых никто бы не заметил,
если бы не гаркнула вся эта стая, спущенная г-м Михайловым.
Пусть эти менады, растерзавшие Камня-Виногорова, припом­
нят те статьи, и пусть также поищут они в собственной совес­
ти, на что они и сами в случае могут быть способны при таких
преданиях и в такой среде, и пусть затем попросят извинения
у тени растерзанного фельетониста.
Но вот что еще кажется нам странным: нам кажется странным, каким образом эти девственные силы нравственного него­
дования, которые так могущественно пробудились на зов г. Ми­
хайлова против г. Камня-Виногорова, против газеты «Век»,
356


Наш язык и что такое свистуны

против ее редакции, разобранной при этом случае дотла и осуж­
денной во всех отношениях, — каким образом эти свежие силы
не пришли в движение, когда в фельетоне «С.-Петербургских
Ведомостей» появилась корреспонденция из Перми о музы­
кально-литературном вечере? Как случилось, что высоконрав­
ственные ревнители достоинства женщины не были тотчас
возмущены этим характеристическим описанием спектакля,
данного на музыкально-литературном вечере в Перми, не были
возмущены до такой степени, что, не дожидаясь появления
г. Камня-Виногорова, не бросились еще с вящим ожесточени­
ем на эту возмутительную пошлость, которая гораздо более
оскорбляет достоинство женщины, чем всякая грубость? Ска­
жут (это и говорили), что корреспонденция написана не только
не с намерением оскорбить г-жу Толмачеву, но, напротив, с вы­
ражением полного сочувствия к ней, для ее восхваления, тогда
как Камень-Виногоров грубо и цинически порицал ее. Но
оставляя в стороне грубость и цинизм, не правда ли, что для
всякой женщины, а в том числе, по всему вероятию, и для г-жи
Толмачевой, должно быть приятнее самое решительное и са­
мое резкое порицание всего того, что описывал корреспондент
с восторгом, нежели этот восторг его?
Теперь кажется несомненно, что г-жа Толмачева есть лицо
действительное; но сначала иному, пожалуй, могла придти в го­
лову мысль, что вся эта история есть не более как выдумка про­
езжего, который от нечего делать в утомительном путешествии
по вятским и пермским дорогам дал волю своей фантазии и пред­
ставил себе, как было бы хорошо, если бы в этой глуши разыгра­
лась та сцена, которую он описал с такою тщательностию и уми­
лением для читающей публики. Мы и теперь желали бы думать,
что тот колорит, который он дал картине, и все ее подробности
принадлежат более к фантазии, нежели к действительности.
Впрочем, мы не знаем, что и думать: сказать, что он выдумал
все эти подробности, значило бы взвести на него тяжкое обви­
нение в самой недостойной клевете на женщину под видом
комплиментов, более оскорбительных, чем всякие порицания.
Но как без положительных оснований решиться на такое обви­
нение? Тем не менее пламенные блюстители нравственности,
благородные рыцари женщины, предводимые г. Михайловым,
должны были бы немедленно потребовать к ответу корреспон­
дента и предать его казни за оскорбление достоинства г-жи Тол­
мачевой, если б оказалось, что он выдумал все сообщенные им
подробности, или же казнить нещадно г-жу Толмачеву за оскорб­
357


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ление женского достоинства, нравственного чувства и здраво­
го смысла.
Вначале сам этот корреспондент, по его собственным словам,
недоумевал, как решилась эта, взошедшая на кафедру, эффект­
ная дама, которой костюм описал он со всеми подробностями,
читать перед публикой «Египетские ночи»? «Выбрать, — вос­
клицает он, —для публичного чтения “Египетские ночи” —
c’est par trop fo rt**, как выражаются благовоспитанные кавале­
ры и дамы». Итак, даже этому восторженному ценителю выбор
ее показался сначала делом странным. «C’est par trop fort, как
выражаются благовоспитанные кавалеры и дамы». В самом
деле, что могло побудить г-жу Толмачеву идти в этом случае
наперекор мнению благовоспитанных кавалеров и дам? Кор­
респондент довольно легко разрешил свое недоумение; он со­
образил, что благовоспитанные кавалеры и дамы «проделыва­
ют в жизни штучки похлеще штучек всевозможных Клеопатр
и их страстных поклонников» и что «nous sommes bien plus
chastes par les oreilles, que par le reste du corps **. Из этого он
вывел следующее заключение: «Нужно немало и силы душев­
ной, и любви к правде, и презрения к q’en dira-t-on*** своего
муравейника, чтобы решиться открыто делать то, чего не пере­
варивает этот муравейник по поводу пушка на рыльце. На это
не часто хватает и нашего брата — героя per excellentia****
(sic), а тут вот женщина... Посмотрим, что из этого выйдет».
Какой тон и какая логика! Итак, еще раз, выбор «Египетских
ночей» казался и корреспонденту подвигом, делом необыкно­
венным, требовавшим «немало силы душевной». Спрашивает­
ся, что же было побуждением к такому великому подвигу, за­
чем он понадобился, зачем потрачены на него душевные силы?
Побуждением к нему, говорят нам, была любовь к правде и пре­
зрение к мнению этой самой публики, которая была пригла­
шена на чтение. Но какая правда, к чему презрение? Хотела ли
г-жа Толмачева сорвать маску с этих людей, изобличить их по­
роки, гневным словом проповеди бросить им в глаза строгую
правду, бестрепетно, хотя бы за это ожидала ее месть раздра­
женного общества? Нет, дело совсем не в этом. Она взошла на
* это уж чересчур (фр.).
* мы более целомудренны ушами, чем другими частями тела
(фр.).
* как говорят (фр.).
* по преимуществу {лат, искаж.).

358


Наш язык и что такое свистуны

кафедру для того, чтобы прочесть пушкинский фрагмент, где
речь идет о царице Клеопатре, которая среди пышного пира
решилась принести неслыханную жертву властительной Киприде. Какое отношение к предложенной цели имеет этот мир,
эта жертва и эта страшная красота, окруженная своими по­
клонниками, между которыми восстановляет она равенство,
обнявшее всех ужасом и в то же время заставившее дрогнуть
страстью все сердца?
Рекла. И ужас всех объемлет,
И страстью дрогнули сердца.

Впрочем, корреспондент не ограничивается своими толко­
ваниями; он после чтения подслушал разговор, который вела
г-жа Толмачева с одним офицером, и передал его публике, руча­
ясь за подлинность смысла. Молодой офицер говорил г-же Тол­
мачевой о впечатлении, произведенном на публику чтением
«Египетских ночей», «напирая преимущественно, прибавляет
корреспондент тоном самого пошлого цинизма, — на чувство
оскорбленного достоинства и потревоженной добродетели, вы­
званное (sic) этим чтением на некоторых маменек и дочек». —
«Это немножко странно», — отвечала офицеру г-жа Толмачева
и объяснила, почему она считает это «немножко странным».
Она находит, что было бы «смешно и дико» не прочесть этого
произведения перед публикой, когда «мы все» читаем безнрав­
ственные французские романы и смотрим грязные водевили.
Но кто же эти «мы все»? Можно думать, что в этой зале не все
были охотники до безнравственных романов и грязных водеви­
лей. Неужели все эти дамы и молодые девушки, бывшие в зале,
непременно принадлежат к этому разряду? К чему же делать та­
кое предположение, которое могло оскорбить многих из этих
дам еще более, чем сарказм Камня-Виногорова мог оскорбить
г-жу Толмачеву? Но положим, что она считала себя вправе
сделать такое предположение: мы все-таки не видим, почему
она должна была выбрать «Египетские ночи». Стихотворение
действительно прекрасное; но ничего не было бы «смешного
и дикого», если бы пермская благородная артистка выбрала чтонибудь другое из Пушкина, который так обилен превосходны­
ми стихотворениями, выбрала что-нибудь такое, что могло бы
гораздо успешнее содействовать благотворительной цели очи­
щения вкуса и исправления нравственности пермской публики.
Г-жа Толмачева ищет в этом стихотворении нескромных, как
359


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

она говорит, выражений и не находит. «Не это ли?» — спраши­
вает она, цитуя один стих, и не находит в нем ничего нескром­
ного, —не находит, как вы думаете, почему? — потому что
многие девушки выходят замуж за стариков. Какая странная
логика в Перми! Что ни возьмешь, ничто не вяжется.
Развивая далее свои воззрения, г-жа Толмачева говорит о ка­
ком-то «аксетически-растленном» воспитании наших девиц,
о том, что нет соблазна видеть на сцене великих актрис, испол­
няющих страстные роли, и о том еще, что в Англии молодые
девушки будто бы смело вступают в вертепы разврата для
того, чтобы узнать печальную сторону жизни.
Увы, чем-то знакомым веет от этих мнений, которые разви­
вала г-жа Толмачева после своего чтения «Египетских ночей».
Нет, это не ее мысли, она не виновата в них; это те пошлые
фразы, не проверенные ни мыслию, ни чувством, которые,
к сожалению, так часто встречаются у нас везде. Тут все фальшь;
тут нет ни искры чувства и мысли. Аскетизм в нашем воспита­
нии! Молодые девушки в Англии, будто бы проникающие в вер­
тепы разврата для того, чтобы видеть печальные стороны жиз­
ни!
Какое понятие о жизни! Если бы где-нибудь в Англии или
в России молодая девушка решилась вступить в вертеп развра­
та с целомудрием и благостью ангела для того, чтоб извлечь из
бездны и освятить погибшие создания, то такая девушка, если
бы где-нибудь явилась она, была бы не простая смертная, была
бы существо необыкновенное; во всяком случае, она спуска­
лась бы в эти бездны не с хладнокровным намерением видеть
разные стороны жизни и тем довершить свое образование; та­
кое дело могло бы быть только необыкновенным порывом,
священною жертвою, энтузиазмом религии, возвышенным са­
моотречением; во всяком случае это не имело бы ничего общего
с чтением стихов на музыкально-литературном вечере в Перми.
И все эти пошлости, вложенные корреспондентом в уста
г-жи Толмачевой, выписывались в наших журналах с умилени­
ем, в поучение нашему коснеющему в предрассудках и невеже­
стве обществу, —и того, кто первый поглумился, хотя бы грубо
и неловко, над этой пошлостью, искусали, истерзали и сжили
со света.
Итак, вот мотивы, которые заставили пермскую любитель­
ницу художественных стихотворений выбрать «Египетские
ночи» для прочтения перед публикой. Посмотрим теперь, как
она читала. По описанию корреспондента, она не читала, а ра­
360


Наш язык и что такое свистуны

зыгрывала стихотворение. Пусть бы она только прочла его, если
ей непременно было нужно выбрать его по всем вышеприведен­
ным причинам! Нет! Она недаром сослалась на сценических
артисток; она хотела явиться сценическою артисткой перед
публикой. Характеристика, представленная корреспондентом,
есть верх самой возмутительной пошлости, какая не могла бы
быть терпима ни в какой зрелой литературе. Вот эти слова:
Она читала просто и вместе с тем эффектно, с полным пони­
манием внутреннего смысла стихов, с уменьем придать надле­
жащее значение каждой мысли и каждой картине поэта. Боль­
шие глаза ее то загорались, то меркли и погасали; все лицо ее
изменялось беспрестанно, принимая то нежно-страстное, то
жгучее, то неумолимо-суровое, то горделиво-вызывающее вы­
ражение. Стих, следующий за предложением Клеопатры — ку­
пить ее ночь ценою жизни — известный стих: «И взор презри­
тельный обводит Вокруг поклонников своих» прочитан был
действительно с таким выражением обидного презрения и злой
насмешки, молодая женщина таким взором обвела при этом
безмолвную толпу, что будь это в театре, зала, наверное, по­
тряслась бы от аплодисментов.

Что это такое? Беспощадная насмешка, после которой все
восклицательные знаки и колкости фельетониста «Века» нич­
тожны как укушение комара после удара обухом, или это в са­
мом деле энтузиазм и восторженное удивление? Тон, каким
писана вся эта пошлая корреспонденция, не дает права видеть
в этом месте никакой иронии, никакой насмешки. Это, по всем
признакам, откровенное, чистосердечное излияние души, пе­
реполненной наслаждением.
Скажите, за что же вы разозлились на Камня-Виногорова,
когда он спросил после этих слов, в каком отношении находи­
лась пермская публика к поклонникам Клеопатры и за что ар­
тистка смотрела на них с обидным презрением? Скажите еще,
что должны были делать пермские матроны с своими дочерьми,
видя, как «загорались и меркли» глаза артистки, обращенные
на них, слыша, как искусно оттеняла она «значение каждой
мысли и каждой картины поэта»? Кто не знает «Египетских
ночей» Пушкина? Кто не знает, какие есть в этой пиесе стихи,
исполненные прелести, но с которыми нельзя шутить и кото­
рые нельзя бросать в лицо публике с мимикою страсти?
Г-жа Толмачева ссылалась на актрис и приводила в пример
Рашель; но никакая актриса, сколько-нибудь уважающая себя,
не будет обращаться с своих подмосток к публике и не будет
361


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

играть с зрителями; сцена — мир идеальный; тут актеры и акт­
рисы исчезают; перед публикой только образы, созданные по­
этом, которые не замешивают ее в свою игру; все очарование
исчезнет и сцена потеряет все свое значение, когда зрители
превращаются в деятелей. На сцене могут разыгрываться стра­
стные роли, но и на сцене не водится выбирать из пиесы одно
какое-нибудь эффектное в известном смысле место, какой-ни­
будь монолог вроде слов Клеопатры, обращенных к ее поклон­
никам, не говоря уже о том, что никакой актрисе не позволи­
тельно обращаться с ними к публике.
Мы согласны, что в фрагменте Пушкина нет ничего без­
нравственного. Но это только фрагмент, и о нем можно сказать
то же, что и вообще о Пушкине: это только намек, это только
мотив, это несколько чудных аккордов, в которых что-то темно
чувствуется, но ничто еще не раскрывается для ясного и пол­
ного созерцания; надобно слишком много условия, чтобы кро­
ме прелести стихов и очарования образов уловить в этой пиесе
намеки ее внутреннего смысла, который раскрылся бы в ней
для всех доступно, если бы художник совершил свое произве­
дение вполне. Перед художественным созданием действитель­
но не могут держаться мелкие соблазны, но не прежде как идея
целого покорит себе и одухотворит все частности. Этот демон­
ский культ, требующий драгоценнейших человеческих жертв,
эта царица, поникшая головою над чашей под обаянием охва­
тившей ее силы, Клеопатра, призывающая подземных богов
в свидетели своей клятвы, все это, облеченное в плоть и кровь
чарующих подробностей, могло бы быть откровением далеко­
го и мрачного мира, и тогда идея целого уравняла бы и смягчи­
ла бы все, что теперь выступает слишком рельефно. Если б из
этих мотивов вышла трагедия, она могла бы быть созданием
генияльным, которое потребовало бы всех сил великой артист­
ки. Но теперь ничего этого нет, все это только в одном пред­
чувствии, в одном намеке. Мало знакомая с тем разрядом идей,
которые дают художественный смысл отрывку Пушкина, раз­
нообразная публика обоего пола и всяких возрастов что могла
видеть в этих очаровательных стихах, кроме того, что прямо
бросается в глаза? Чем должна была явиться ей Клеопатра
с своим чудовищным вызовом и что должно было отозваться
в присутствующих при виде исполнительницы, которая взяла
на себя роль Клеопатры и своим голосом, игрою своего лица
передавала, обращаясь к публике, все оттенки и понятной, и не­
понятной ей речи?
362


Наш язык и что такое свистуны

Пошлая pruderie *, без сомнения, не признак хорошего тона,
нравственного воспитания и внутреннего благородства. Мож­
но все и прочесть, и сказать, и сделать; но надобно, чтобы все
вытекало из уважительных побуждений, надобно, чтобы все
имело достаточное основание. Это азбука здравого смысла.
Мы видели, какой смысл имеют те основания, которые пред­
ставлялись на вид для оправдания выбора пиесы. Г-жа Толма­
чева, как видно из ее слов, переданных корреспондентом, сама
видела в избранной ею пиесе не что иное, как выражение страст­
ности; она и оправдывалась тем, что допускается же выраже­
ние страстности на сцене. Г-жа Толмачева взялась быть вырази­
тельницей чудовищной страстности, в которой ничего другого
и не могли видеть эти собравшиеся лица, превращенные неж­
данно-негаданно из зрителей в слушателей, в участников сце­
нического представления.
Может быть, мущине трудно судить об этом случае с полною
трезвостию. Но этому можно помочь, если нам будет позволе­
но прибегнуть к гипотезе. Что если бы кто-нибудь, например
г. Михайлов, вздумал явиться выразителем мужской страстно­
сти тоже перед публикой? Могут найдтись прекрасные стихо­
творения, восхитительные эпизоды из поэм и монологи из тра­
гедий, в которых изливается страсть мущины. Как-то случилось
нам читать одно немецкое стихотворение, не лишенное поэзии,
в котором обладатель Востока, обозревая сонм своих гурий,
держит к ним страстную речь и кончает тем, что одной из них
отдает предпочтение. Что, если бы г. Михайлов, собрав на ли­
тературный вечер петербургскую публику обоего пола и всех
возрастов, начал читать что-нибудь подобное, представляя
своею фигурой царя Сарданапала, и в очаровательных стихах
передал весь пыл ассирийской страсти, то загораясь, то померкая глазами, обводя ими собрание и останавливая их на разных
лицах? Что бы, вы думаете, должны были сделать «маменьки
и дочки»? Какая порядочная женщина осталась бы в зале? Во
всяком случае, с мущиной было бы поступлено несравненно
хуже, чем с женщиной. Мы далеки от мысли оскорбить г. Ми­
хайлова нашим шутливым предположением, да и прибегли к не­
му лишь потому, что оно невозможно. (Вообще мы хорошо це­
ним ум и дарования г. Михайлова и не смешиваем его с толпой
бессмысленных эманципаторов.)
* показная стыдливость (фр.).

363


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Сколько требуется фальши, сколько нужно фраз, чтобы та­
кое простое дело не чувствовалось само собою, без помощи
анализов и объяснений! Уничтожив Камня-Виногорова, критик
журнала «Время» обращается в заключение к г-же Толмачевой
с изяществом франта, надушенного пачулей. После многих
комплиментов и обращений к идеалам будущего он говорит:
...Мнения старых маменек должно тоже уважить. Что же
делать, если оне смотрят еще на это своими глазами; они опаса­
ются за своих дочерей? Действительно, для отроческого возра­
ста такое чтение может быть даже опасно. В отроческом воз­
расте человек не сформирован ни физически, ни нравственно,
и на него Венера Медицейская может не производить полного
художественного впечатления. С отроческим возрастом дейст­
вительно надо несколько погодить, одним словом, надо иметь
к нему уважение. И потому маменьки в этом случае отчасти
правы, но только в этом случае...

Высказав эти любезные и назидательные вещи, он заключа­
ет, охорашиваясь с чувством полного самодовольства:
Вот все, что я осмелюсь заметить по поводу чтения г-жи Тол­
мачевой. Надеюсь, что я говорил не о пермских тайнах и не
о выразительных жестах. На все есть свое слово и своя манера.
Только одни гг. Виногоровы этого не понимают. Но ведь они
юмористы.

«Вот все, что я осмелюсь заметить». Как это мило! Он дума­
ет, что подвиг г-жи Толмачевой есть даже опасное дело; и он го­
ворит об этом, ухмыляясь и расшаркиваясь, как о пустяках, не
заслуживающих внимания, и презрительно отзываясь о старых
маменьках, он находит, что они только отчасти правы, и значит,
отчасти не правы, протестуя против того, что может быть опас­
но для их дочек. С чувством возвышенного самодовольства он
выставляет на вид изящество своих манер и сличает свою осо­
бу с распростертым фельетонистом, который грубо заявил не­
приличие факта, любезно признанного опасным.
Итак, кроме этих пошлостей, не нашлось ничего сказать
в защиту этого отроческого возраста, этих молодых девушек,
приглашенных на опасный спектакль, разыгранный без всякой
надобности, без всякой понятной цели и смысла? Мы не знаем,
из каких внутренних побуждений взялись обличительные за­
метки Камня-Виногорова; но не совсем опрятный тон этих за­
меток много ли хуже этого опрятного легкомыслия, которое
364


Наш язык и что такое свистуны

слышится в словах элегантного критика, поднесшего свой бу­
кет артистке с любезным замечанием, что настоящее слишком
грязно и пошло для нее, что она с своими воззрениями и мими­
ческими чтениями «Египетских ночей» принадлежит лучшему
будущему? Фельетонист газеты «Век» извинился в своем лег­
комысленном тоне; но честь протеста против того, что самими
защитниками считается опасным и что, во всяком случае, дол­
жно быть названо неприличным, остается за редакцией «Века»,
а ее за это самое обвиняют в обскурантизме те самые «С.-Пе­
тербургские Ведомости», которые дали у себя место знамени­
тому письму из Перми.
Обскурантизм! Эманципация! А знаете ли, что препятству­
ет у нас женщине пользоваться тою долей свободы, которою
она могла бы законно пользоваться и которою действительно
пользуется она в других странах? У нас девушка не легко отва­
жится пройдтись одна по улице: почему это? Не потому ли, что
у нас слишком много эманципированных кавалеров и слиш­
ком много особого рода эманципаторов женщин? Не потому
ли, что мы склонны видеть во всем пустые предрассудки, необя­
зательные для людей мыслящих, какими мы слишком склон­
ны считать себя без всяких, впрочем, оснований?
Нечего поучать людей страстям и утверждать их в жажде
наслаждений; этому учить нечего, это развивается само собою,
и как еще! Учите их, напротив, отказываться и воздерживать­
ся: это дело трудное, это требует напряжения воли, нравствен­
ного чувства, умственного развития, которое уничтожает фразу
и дает простоту и ясность нашей мысли. Общественными при­
личиями нельзя пренебрегать, им следует покоряться, до тех
пор пока они не должны сами уступить и покориться какимнибудь действительно высшим требованиям, а не фантазии,
капризу или, пожалуй, еще чему-нибудь хуже. Великие умы
восставали против предрассудков, но не затем, чтобы подчи­
нять людей другим, быть может, еще худшим предрассудкам,
а затем, чтобы вести их к лучшему, более ясному, более чисто­
му разумению того, чего они не понимали или что понимали
дурно.
Общественные приличия! Но что дает нам право ставить
себя выше их? Можно ли допустить, чтоб общественные прили­
чия нарушались во имя пошлых фраз, выражений ничтожества
и пустоты? Что должно сказать при виде этого ничтожества,
которое под прикрытием громких слов: прогресса, просвеще­
365


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ния, свободы, топорщится со свистом в голове стать выше цело­
го общества, выше убеждений целого мира, клеймя их названи­
ем предрассудков? Общественные приличия имеют всегда ка­
кое-нибудь основание; вырабатываясь из жизни, они содержат
в себе ее разум, и для того чтобы судить о них, надо прежде по­
нимать их. Общественное приличие окружает стыдом и тайною
последние выражения страсти, и в этом великая правда, в этом
истинный разум. Покров тайны и стыда здесь не что-нибудь
случайное, не модная шляпа, не парижские перчатки; стыд
и тайна составляют сущность последних выражений челове­
ческой страстности. Совлеките с них этот покров, и они пре­
вратятся в скотское дело, они потеряют свое человеческое зна­
чение, а с тем вместе к ним потеряет всякий доступ поэзия.
В тонкой стихии стыдливости заключается вся прелесть по­
этических воспроизведений мужской и женской страсти. В не­
лепом споре по поводу пермского чтения «Египетских ночей»
была упомянута Венера Медицейская. «На неразвитое пороч­
ное сердце, — сказано в журнале “Время”, — и Венера Меди­
цейская произведет только сладострастное впечатление. Нуж­
но быть довольно высоко очищенным нравственно, чтобы
смотреть на эту божественную красоту, не смущаясь. Слава
Богу, таких людей уже встречаешь довольно». Как везде и во
всем заели нас фразы! Но разве Венера Медицейская или Вене­
ра Милосская представляют собою те выражения страстности,
которые звучат в словах Клеопатры? Разве эти олимпийские
типы не представляют собою самых целомудренных образов,
проникнутых тем чистым изяществом, которое составляет жи­
вую душу приличия? Не являются ли эти образы сами олицет­
ворением этой тонкой стыдливости, этой чарующей тайны?
Разве резец не только Фидия и Праксителя, но даже ваятелей
эпох упадка доходил когда-нибудь до последних выражений
страстности? Разве сатиры и фавны, в которых воплощено
именно то самое, что прикрывается стыдом в жизни человече­
ской, разве они созданы искусством в форме последних выраже­
ний, а не с печатью дивной скромности в своих полузвериных
формах? Разве Рашель, на которую ссылалась г-жа Толмачева,
доходила когда-нибудь на сцене до чего-нибудь похожего на
клятву Клеопатры? Разве где-нибудь в Mipe, в Европе ли в Аме­
рике ли, могла бы артистка произнести перед публикой этот
фрагмент, поневоле выдавая рельефно только то, что прямо
указывает на последние выражения страсти, не будучи в силах
366


Наш язык и что такое свистуны

одухотворить их тем намеком идеи, которая в неоконченном
фрагменте не могла высказаться с полною силой, не могла бро­
сить свой покров на то, что никогда не должно быть открытою
тайной?
Вы хотите возвыситься над общественными приличиями;
остерегитесь, чтобы не упасть не только ниже их, но и ниже об­
наженных отправлений скотской жизни. Вы домогаетесь бла­
годати выше долга; но помните, благодатные люди, что она не
исключает долга, а, возвышаясь над ним, дает только больше,
чем может дать он. Вы лезете в гении, но не думайте, что для
достижения этой чести надобно только отказаться от здравого
смысла.
Сохрани нас Бог бросить какую-нибудь тень на нравствен­
ный характер той особы, самого имени которой не стали бы мы
упоминать в публичных спорах, если б о нем уже везде не про­
кричали. Напротив, изо всего, равно как и из собственных слов
ее, записанных услужливым ценителем, мы видим, что она не
отдала себе точного отчета в своем решении и что она действи­
тельно считала себя органом высших и лучших убеждений.
Она случайно усвоила себе те фразы, которые предлагаются
нашей публике как самые новейшие результаты науки и жиз­
ни, и вступила на кафедру с вдохновенным чувством подвига.
Но мы позволяем себе верить, что, несмотря на этот чад ку­
рений, которым почтили ее свистуны нашей литературы, бла­
городное женское чувство скажет ей, что эти курения гораздо
оскорбительнее для нее, чем слово осуждения, как бы ни было
оно решительно и строго.
Мы убеждены, и каждый день убеждаемся все более, что
нет на свете двух вещей, менее соответствующих одна другой,
как наша печать и наше общество. По нашей печати не только
нельзя судить о глубине народных сил, глубине таинственной
и неизведанной, — наша печать не может служить меркою
даже того, что мы знаем: нашего образованного общества. Что
совершенно возможно у нас в печати, то было бы совершенно
невозможно в обществе. Глубокая образованность, зрелый ум,
всесторонняя мысль, богатый опыт жизни встречаются у нас
часто в различных сферах общества, но все это редко является
или вовсе не является в печати и по многим причинам не чув­
ствует к тому охоты. Будущее покажет, как много разные по­
сторонние условия препятствуют нашей печати принять более
достойный вид и быть действительным выражением общества
367


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

и органом народного гения. Все, что рассчитано на незрелую,
не умеющую владеть собою мысль, все то по необходимости
должно ослаблять и умалять действие зрелой мысли, которая
невольно сторонится, говорит полутоном и лишь кое о чем ли­
бо остается вдали от литературы, преданная в глуши какомунибудь безвестному, уединенному труду.


одного ПОЛЯ ягоды

ерегись не врагов, а друзей, так гласит мудрое правило,

Б и смысл его состоит в следующем: будь строже в выборе
своих друзей и не всякому доверяй свою силу В чем есть дей­
ствительная внутренняя сила, тот не боится никаких врагов,
и враг может послужить только средством к раскрытию этой
силы. Нет примера, чтобы в нравственном Mipe какая-нибудь
истинная сила погибла от вражды; но есть множество приме­
ров, как сомнительные силы умирали от объятий дружбы; есть
также много примеров, как иное великое дело теряло свою
власть над умами потому только, что случайно или не случай­
но забывало отделить себя от разных друзей, которые льнули
к нему, честили себя его именем, изъявляли пламенное усер­
дие к нему, но внутренно не имели с ним ничего общего и были
от него дальше, чем все те, кто вовсе не знал или не хотел знать
его имени. Самая вражда и противодействие всегда начинались
с этой стороны, всегда возбуждались не самим делом, а тем, что
незаконно называлось его именем и, по-видимому, действова­
ло в его интересе, между тем как оно действовало в злейший
ущерб ему, потому что извращало его и употребляло во зло. Не
беда, если чего-нибудь нет; чего нет, то еще может быть. Но
опасно оказаться где-нибудь в извращенном и испорченном ви­
де, опасно появиться в чем-нибудь величиной отрицательною.
Ничего нет опаснее величин отрицательных. К сожалению,
они являются при всяком деле. К сожалению, под именем ка­
кого хотите интереса являются во множестве разные элемен­
ты, которые, по-видимому, только и существуют для того, что­
бы служить ему, но всегда оказываются вернейшими орудиями
его стеснения и ущерба. Возьмите великий интерес свободы,
возьмите другой не менее великий интерес справедливости,
возьмите еще интерес просвещения: везде, на всех путях вы
встретите людей, которые, по-видимому, более всех горячатся
во имя этих интересов, которые, по-видимому, более всех за­
служивают называться их именами; но не нужно долго и глу­
боко всматриваться, чтоб увидеть во многих из них истинную
порчу, вред и задержку всех этих великих интересов. Обыкно­
венно считали и еще теперь иногда считают разных крикливых
369


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

господ за самых отъявленных ревнителей дела, которые преда­
ны ему вполне и в которых выражается оно со всею силой и со
всею чистотой, и им, как крайним, противополагают так назы­
ваемых умеренных, в которых видят людей как бы не вполне
преданных делу, более или менее робко и нерешительно слу­
жащих ему. Немного нужно, чтоб убедиться в фальшивости
этого наивного взгляда. В ком великий интерес, написанный
на знамени, не живет и не действует внутренно, в том нет и не
может быть ни смысла, ни чувства его, в том нет и живой меры
этого интереса; и наоборот, в ком нет этой меры, нет этого
смысла и чувства, тот находится к нему лишь в механическом,
слепом отношении, тот говорит одно, а в мысли и чувстве дер­
жит другое, часто совсем противоположное, или совсем ничего
не держит. Все недоразумение между людьми и целыми обще­
ствами заключается большею частью в том, что каждое дей­
ствующее начало в нравственном мире бывает со всех сторон
окружено как бы корою, скрывающею его от взоров, этими
злоупотреблениями его имени, этими искажениями его значе­
ния, этими отрицательными величинами, представляющими
его в превратном смысле.
Что встречаем мы на разных путях общественного движе­
ния, то же видим мы и там, где сила главным образом состоит
в хранении. Около всякой святыни собираются целые толпища
людей, выдающих себя за ее пламенных ревнителей; они рас­
полагаются лагерями, толкутся у всех входов и выходов, стере­
гут драконами все тропинки; они, по-видимому, из того только
и дышат, чтоб охранять святыню; но, в сущности, никто так мно­
го не вредит ей, как эти отрицательные величины, недостойно
представляющие собою то, что по духу своему не только оста­
ется чуждо им, но именно в них-то самих беспрерывно терпит
всякого рода отрицание и поругание. Есть между непризван­
ными хранителями добросовестные и есть недобросовестные,
есть лицемеры и искренние фанатики; и те и другие причиня­
ют существенный вред делу хранения, хотя в разных степенях
и в разном смысле. Нет такой святыни, которая не подверга­
лась бы этой общей судьбе человеческих дел; нет святыни, ко­
торая не служила бы прикрытием для самых темных дел и зна­
менем для интересов, наиболее ей чуждых и даже наиболее ей
враждебных. А между тем наблюдателю прежде всего бросается
в глаза эта внешняя сторона, противная самой сущности дела.
И вот эта оболочка отрицательных величин, этот сброд злоупот­
реблений, искажений, поруганий святыни принимается за-ее
370


О дного

ПОЛЯ

ягоды

же сущность; эта грубость, этот диким фанатизм, это невеже­
ство и пошлость считаются за неотъемлемую принадлежность
того дела, именем которого они чествуют себя, потому что оно
не имело осторожности заранее отделить себя от них и поста­
вить себя так, чтобы никто не мог смешивать его с ними. Уроки
истории клонятся к тому, чтобы великие начала, управляющие
человеческою жизнию, не прибегали ни к каким внешним или
насильственным способам для своего возвеличения, не опира­
лись на орудия, которые навлекают на них сомнение и мрак,
и предупреждали всякую мысль о солидарности с разнообраз­
ным сбродом своих добросовестных или недобросовестных
ревнителей. Пусть каждый ревнует от своего имени, представ­
ляя собою свои собственные убеждения, и пусть не остается
никакого повода думать, что между кем-нибудь из этих ревни­
телей и сущностью дела есть связь, зависимость, солидарность.
Если кто из них говорит или действует добросовестно и если
кто скажет правдивое слово, если кто изберет верный путь, —
слава Богу! Тот в собственной совести, а также рано или по­
здно в оценке других найдет себе достаточную награду; но
больше ничего не требуется и больше ничего не должно быть;
никаких полномочий, с одной стороны, никаких, с другой, при­
тязаний служить опорой, ни малейшей тени официяльного
представительства. Коль скоро появятся эти излишние при­
бавки, уже этим одним будет испорчена всякая правда и искри­
вится всякий путь. Что же сказать о тех явлениях, которые да­
леко не отличаются добросовестностью, по крайней мере вовсе
не отличаются достоинствами, составляющими необходимое
условие всего, что заслуживает быть предметом хранения и целию стремлений, — что сказать о явлениях с грубейшими при­
месями, оскорбляющими самые основные требования человече­
ского смысла или человеческой нравственности, —что сказать
о таких явлениях, если почему-либо будет повод считать их
представителями, признаками, выражениями чего-нибудь, тща­
тельно хранимого в жизни?
У нас с недавних пор появилось много духовных изданий
с разнообразными достоинствами. Развитие духовной литера­
туры свидетельствует о потребности этого рода чтения. При­
знак прекрасный! А еще утешительнее то, что возбужденная
в нашей публике потребность духовного чтения удовлетворя­
ется хорошо, что интерес, возбуждаемый великими вопросами
человеческой души, возрастает, находя себе соответственное
удовлетворение. Утешительно видеть, что духовные лица у нас
371


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

остаются не позади этого интереса, а способны стать во главе
его, что вопреки клеветам и нареканиям наше духовенство на­
ходит в среде своей значительные силы для умственной и обще­
ственной деятельности. Есть признаки, что эта деятельность
с течением времени будет становиться и обширнее, и плодо­
творнее. Потребности времени не застали наше духовенство
врасплох; отзывы, которые подает оно по поводу разнообраз­
ных явлений жизни и мысли, свидетельствуют, что оно может
стоять в уровень с своим назначением, что, будучи крепкою
памятью предания, оно может обнаруживать и живую силу
мысли, и живую силу слова. Разумеется, как везде и всегда,
между хорошим и сильным неизбежно появляется кое-что
слабое, недостаточное, быть может, даже фальшивое. Но в об­
щем движении одно другим восполняется или исправляется,
и в результате оказывается ощутительная польза. Впрочем, все
эти издания хороши и полезны только как свободные проявле­
ния частной деятельности, а не как официяльные органы церк­
ви; такого значения они не имеют и иметь не должны; такое
значение испортило бы их в самом источнике, поставив их
в ложное отношение и к церкви, и к жизни.
Задача духовного писателя, конечно, очень трудна; с одной
стороны, он должен быть тверд в своем деле, крепок в своих
убеждениях, неколебимо неуступчив во всем, что касается осно­
ваний веры. Малодушная уступчивость отнимет у него все зна­
чение и превратит его слово в жалкую болтовню; или он отка­
жись вовсе от своих оснований и ищи себе других, или стой
твердо и незыблемо. Так с одной стороны; но с другой не менее
требуется, чтоб он мог отличать существенное от случайного,
чтоб ум его был образован и гибок, чтобы мысль его не была
чужда складу понятий и интересам его времени и его страны.
Призванный действовать на окружающую среду, он должен
знать ее характер, понимать ее явления и интересы, уметь вхо­
дить в них и отдавать себе ясный и беспристрастный отчет
в каждой из господствующих точек зрения. В противном слу­
чае слово его будет звучать без всякого действия или же будет
производить действие вовсе не желаемое, противное ожидани­
ям, действие, которое будет вносить только смуту в умы и при­
водить в беспорядок понятия. На ум механически действовать
нельзя. На ум действует только то, что вызывает в нем содей­
ствие или противодействие; всякое внешнее возбуждение тогда
только достигает здесь своей цели, когда приводит в движение
собственные силы ума, его понятия. Слово само по себе есть
372


О дного

ПОЛЯ

ягоды

только сотрясение воздуха; если же оно нам понятно, то понят­
но только потому, что на призыв его является в сознании слу­
шателя существующее в его уме понятие. То ли понятие явится
на мое слово в уме слушателя или читателя, какое я соединяю
с ним, — вот вопрос, который должен постоянно задавать себе
писатель, а особенно писатель духовный. Вот почему требует­
ся от него точное знание той умственной и нравственной сре­
ды, к которой он обращается; вот почему поставляется ему
в непременное условие зоркая критика тех средств общения,
которыми люди действуют друг на друга в умственной и нрав­
ственной среде. Какую бы великую истину ни говорили вы нам
на незнакомом языке, это будет только напрасная механика,
никакого умственного или нравственного действия не после­
дует. То же самое, если вы будете говорить хотя бы и на извест­
ном языке, но не установив правильных отношений между ва­
шими понятиями и тою средою, к которой обращаетесь; будет
еще хуже, потому что ваши слова могут вызывать такие соче­
тания понятий, которые нимало не будут соответствовать ва­
шей мысли и, таким образом, только смутят, испортят и окон­
чательно собьют их с толку.
Но божественная сила христианского слова, скажут, пожа­
луй, некоторые, не нуждается ни в каких пособиях; оно будет
действовать тем успешнее, чем менее будет примешиваться
к нему человеческой мудрости, чем менее мы будем прилагать
к нему усилий нашей собственной мысли; ум простой и мла­
денческий вернее передаст и вернее поймет его. Все это пре­
красно, но все это нейдет к делу, и подобными аргументами
злоупотреблять не следует. Речь идет не о божественной силе
священного писания, а о том, нужны или не нужны духовные
писатели, духовные издания, духовные книги. Если духовный
писатель должен считать себя уволенным от всякого самостоя­
тельного умственного труда, от всякого движения собственной
мысли; если он должен видеть в себе только простой пассив­
ный орган передачи того, что уже сказано и написано, —то
к чему же он служит, зачем его деятельность, зачем он издает
свою книгу? Не следует ли довольствоваться одним размноже­
нием священных текстов в печати и ограничить ими одними
всю духовную литературу? Но нет; ни проповедник, ни духов­
ный писатель никогда и нигде не ограничивались одним приве­
дением текста; всегда и везде полагали они своим назначением
изъяснять, истолковывать его, учить и убеждать людей и, ста­
ло быть, содействовать образованию в них таких нравственных
373


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

и умственных настроений, каких требует христианская истина.
Следовательно, они не могут считать себя уволенными от тру­
да собственной мысли, от усилий и борьбы; напротив, лишь
в этом труде, в этих усилиях, в этой борьбе и должно полагать
их достоинство и заслугу Часто смирение служит лишь личи­
ною гордости, а так называемое младенчество ума только изви­
нением апатии, невежества, безмыслия, предлогом к умствен­
ной лени. Слово Священного Писания остается священным,
на какой бы бумаге и каким бы шрифтом ни было оно напеча­
тано; но бумага и шрифт тем не менее могут быть очень дурны.
Евангельский текст не теряет своего значения, но ваши истол­
кования, ваши словоизвития могут быть очень плохи, могут
быть запечатлены тою нравственною апатией или тем умствен­
ным бесплодием, которые подействуют на окружающую среду
самым неблагоприятным образом, не раскроют ее внимания ко
внутренней силе текста, а, напротив, настроят ее совершенно
обратным образом. Если Христос избрал некоторых учеников
своих из среды людей простых и неученых, если эти рыбаки
с одного слова, с одного взгляда Его, покинув мрежи, пошли за
Ним, то кто решится применять к себе этот пример, вздумает,
что одного взгляда, одного слова его будет достаточно подей­
ствовать на души? И что такое умы простые и младенческие?
Где они? Где искать их? Мы беспрестанно встречаем умы, ис­
полненные всяких ребячеств, всяких предрассудков, грубого
невежества, незрелых понятий, недоконченных мыслей; но
младенческих умов в каком-либо возвышенном смысле что-то
не встречается. Для того чтобы довести свой ум до той чистоты,
которая могла бы соответствовать требованию младенчества
в каком-либо высшем, положительном смысле, нужно не без­
действие, не апатия, а труд усовершенствования, нужна зре­
лость, нужна многосложная история внутреннего воспитания.
К великой чести нашего духовенства следует сказать, что
оно никогда не было гонителем науки и образования; напро­
тив, оно всегда было двигателем их, в той мере, в какой истори­
ческие условия допускали его деятельность и вообще допускали
у нас развитие науки. Было бы крайним малодушием ссылать­
ся на какие-нибудь частные явления; дело не в частных явле­
ниях, а в принципе, в основных чертах характера, и по своему
принципу наше духовенство, равно как и наша церковь, нико­
гда не чуждались самостоятельной науки, никогда не налагали
запрета на силы и способы человеческой природы, никогда не
были недоброжелательно настроены к исторической жизни и ее
374


О дного

ПОЛЯ

ягоды

развитию. В этом залог будущего исторического значения на­
шего духовенства и нашей церкви посреди других христианс­
ких вероисповеданий. При всех неблагоприятных обстоятель­
ствах своего положения наше духовенство, вместе с крепкою
твердостью в догмате, всегда отличалось духом высшей терпи­
мости; в нем всегда чувствовалось это начало справедливости,
которое допускает все в своих естественных пределах, в своей
должной мере, это suum cuique*, без которого ни в чем, нигде,
никогда не может быть желанного равновесия. На все в нашей
жизни, равно как и в нашей истории, мы привыкли смотреть
с отрицательной стороны и в полемическом духе; эта привыч­
ка образовалась самою нашею историей; она имеет основание,
и она имела в известной степени полезное действие. Но мы не
должны рабски подчиняться ей, мы должны также уметь и воз­
выситься над нею. В самом интересе дела, которого недостатки
и слабые стороны оскорбляют или огорчают нас, мы должны
чувствовать и видеть в нем то, что в нем есть положительного,
истинного, верного, то, что, собственно, и должно давать силу
и смысл нашему недовольству при виде его недостатков.
Замечательно и то, что из многих весьма разнообразных вы­
ходящих у нас изданий нет ни одного, руководимого какимлибо собственно духовным лицом или какою-либо духовною
корпорацией (как, например, периодические издания духовных
академий), нет, сколько мы знаем, ни одного, которое отлича­
лось бы духом фанатизма, нетерпимости или недоброжела­
тельства к историческому ходу. Напротив, если в нашей лите­
ратуре оказывается нечто в этом духе, то все такое выходит не
из среды духовенства, не имеет никакого отношения к церкви
и есть плод досуга людей, столько же чуждых ей по своему по­
ложению, сколько и по духу. Давно уже в наших журналах
шумно идет речь об одном маленьком еженедельном издании,
выходящем в Петербурге под именем «Домашней Беседы».
Нет таких крепких слов, которые не были бы брошены в изда­
теля этих листков, г. Аскоченского, который, с своей стороны,
не остается в долгу и осыпает своих противников всевозмож­
ными любезностями. Но фельетонистам, с которыми борется
этот атлет, нисколько не больны его удары, не больны потому,
что заодно с ними поражает он своими ударами все на свете,
доброе и дурное, умное и глупое, великое и малое, известное
и неизвестное ему. Фельетонисты, с которыми воюет г. Аскочен* каждому свое {лат.).

375


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ский, вовсе не прочь подвергнуться общей судьбе целого мира
и наравне со всем, чем дорожит человечество, нести на себе тя­
жесть его гнева. Полемика превращается в потеху, и фельето­
нисты толпятся вокруг издателя «Домашней Беседы» будто
вокруг безвредного зверка, дразня и вызывая его на забавные
проявления его задора. Впрочем, роли иногда меняются, и слу­
чается так, что противники г. Аскоченского окружают его сами
как безвредные зверки, которых он дразнит и задорит для по­
техи. Ими овладевают иногда припадки бешенства, и они не
знают, что сказать, что сделать, чтобы дать ему почувствовать
горечь своего раздражения. Отчего это происходит? Отчего
вместо невинной потехи, вместо этой батрахомиомахии завя­
зывается иногда что-то похожее на сериозную борьбу; отчего
раздается иногда голос какой-то тревоги, каких-то опасений?
Что это значит? Действительно, к этой смешной войне г. Аскоченского с фельетонами, с современностью и прогрессом при­
мешивается иногда элемент довольно сериозный. Этот элемент
есть недоразумение. Недоразумение это состоит в следующем:
иногда чудится, будто «Домашняя Беседа» есть орган не одного
г. Аскоченского, а чего-то еще другого. Случайно или не случай­
но появляются иногда некоторые признаки, — и почтенный
автор «Домашней Беседы» любит пощеголять ими, — призна­
ки, будто это издание действительно находится в некоторой
солидарности с теми предметами, которые оно великодушно
берет под свое покровительство. Многим невольно и безотчет­
но думается, будто г. Аскоченский может иметь силу духовно­
го авторитета, что его «Домашняя Беседа» может превратить­
ся в трибунал, перед которым испытывается православный
или неправославный образ мыслей как мирян, так и духовных
лиц, что он может иметь влияние на положение и судьбу этих
последних, что влияние его может возрастать неопределенно.
И вдруг для испуганных воображений тень г. Аскоченского
принимает колоссальные размеры...
Но все это только одно недоразумение, все это лишь обман
чувств, излишняя пылкость воображения. Виною подобных
заблуждений бывает нередко, и даже большею частью, некото­
рая случайная неопределенность в обстоятельствах нашей
жизни и в фактическом положении тех начал, которые управ­
ляют ею. Надобно надеяться, что эта неопределенность малопомалу прекратится, что явственнее обозначатся отношения
церкви к различным элементам общественной жизни и устра­
нится всякая возможность видеть какие-нибудь отпрыски ее
376


О дного

ПОЛЯ

ягоды

силы в разного рода ревнителях православной веры на свою
руку. Но нам кажется, что и теперь, несмотря на некоторые
случайные признаки, совершенно ясно отсутствие всякой со­
лидарности между изданиями, как «Маяк» или «Домашняя
Беседа», и православною церковью или русским духовен­
ством. Очень может случиться, что кому-нибудь из духовен­
ства понравятся точка зрения и тон «Домашней Беседы»; но
частные случаи, сколько бы их ни было, могут происходить от
разных причин, от разных аномалий в обстоятельствах, сами
же по себе они ничего еще не доказывают относительно общих
начал. У всякого свой вкус, но мы имеем полное основание ду­
мать, что между отличительными воззрениями «Домашней
Беседы» и свойственным ей тоном нет и не может быть ничего
общего с духом православной церкви.
Во-первых, «Домашняя Беседа» по своему тону ничем не
разнится от фельетонной литературы, с которою она воюет.
Это тот же фельетон, только лубочной работы. «Домашняя Бе­
седа» прибегает к тем же эффектам, ищет таких же прикрас,
так же не церемонится перед фактом, так же для красного
словца не щадит ни истины, ни смысла, как и самый завзятый
фельетон какого-нибудь увеселительного издания. Но фельето­
ны и увеселительные издания не имеют претензии представлять
собою какие-либо священные интересы, тогда как «Домашняя
Беседа», нисколько не отличаясь от них своим характером, хо­
чет быть органом высших духовных интересов. Она говорит не
иначе, как во имя Бога, Христа, православной церкви, и пере­
сыпает свои фельетонные выходки текстами из Священного
Писания. В ее выходках часто нет никакой меры, никакого
приличия, никакого достоинства; иногда они бывают таковы,
что их постыдился бы иной язычник, не только християнин. На
что походят, например, эти грубые и бессмысленные попреки
в национальности, к которым прибегает «Домашняя Беседа»
в своей полемике? «Домашняя Беседа» беспрестанно воюет
с «Сыном Отечества». Одним из самых сильных аргументов,
употребляемых ею в этой войне, служит польское происхожде­
ние г. Старчевского, издателя «Сына Отечества». Она называет
его «Сыном Ойчизны» и припоминает даже стишок из Пушки­
на, о котором в других случаях не может говорить без омерзе­
ния. Она имеет наивность считать такие доводы убедительными
для публики. Но спрашивается, в какой порядочной литерату­
ре, в каком сколько-нибудь порядочном обществе могут быть
извинены подобные доводы? Спрашивается, могут ли какие-ни­
377


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

будь народности служить для християнина предметом попре­
ка? Согласно ли с тою чистою нравственностью, какой требует
православная церковь, прибегать к таким грубым и недостой­
ным полемическим средствам? Как будто в глазах сколько-ни­
будь смыслящего человека может быть стыдом, а не честью
принадлежать к польской народности! Из каких побуждений,
кроме побуждений самого грубого и бессмысленного чувства,
можно позволить себе браниться народностью, так близкою
нам по крови, так заслуживающею уважения, несмотря на
наши исторические недоразумения и столкновения с нею? Как
вообще можно позволить себе употреблять в ругательство ка­
кую бы то ни было народность, хоть бы еврейскую, о которой
«Домашняя Беседа» иначе говорить не может, как тоном бала­
ганного паяца? Не служит ли уже это одно достаточным при­
знаком, что между изданием г. Аскбченского и православною
церковью невозможна никакая солидарность? Нам кажется, что
самое притязание говорить за нее таким тоном и в таком смыс­
ле есть уже кощунство.
Еще более, чем национальность, полемическим орудием
для «Домашней Беседы» служит вероисповедание противни­
ка. Католическое или протестантское вероисповедание, не го­
воря уже о Моисеевом законе, в глазах «Домашней Беседы»
существуют только для того, чтобы служить бранными слова­
ми. Г. Старчевский виноват уже по одному тому, что он като­
лик. Что бы он ни печатал в своей газете, неправда его очевид­
на: он польского происхождения, он католик. Этот дух мрачной
исключительности совершенно чужд православной церкви,
которая ежедневно молится о соединении церквей и которая
ставит выше всего чистую истину христианства. В этом заклю­
чается ее характеристическое отличие: в этом, главным образом,
разнится она от католицизма, который склонен простирать не­
терпимость до того, что почти отказывает другим християнским вероисповеданиям в християнском значении. Читателям
нашим известно письмо православного священника, отца Ва­
сильева, к нантскому епископу («Современная Летопись»,
N» 18): при твердости и энергии в защите своего дела, какой
примирительный и благодушный тон! Едва ли католический
священник примет такой же тон в подобном случае, и едва ли
перед судом высшей истины будет он правее православного
священника с его словом твердой защиты и благодушного при­
мирения. Кто в вероисповеданиях видит предмет ругательства
и попреков, тот едва ли находится в близком отношении к духу
378


О дного

ПОЛЯ

ягоды

православной церкви, тот едва ли не ближе к тому духу исклю­
чительности и нетерпимости, забывающему иногда Христа изза папы, в крайних и неразумных ревнителях католицизма.
Действовать или говорить в таком смысле, значит именно дей­
ствовать или говорить не в духе православной церкви. Даже ее
анафема в своем первоначальном и истинном смысле не зна­
чит проклятие. В своем взгляде на другие християнские веро­
исповедания она не забывает главного и существенного и не
отнимает у них права называться християнскими. Этого мало:
в своих духовных школах она пользуется трудами богословов
и католических, и протестантских, наравне с православными.
Она допускает возможность и християнской мысли, и християнской жизни вне своих теснейших пределов. Она хочет быть
вполне верна преданию, но, крепко держась существенных
оснований его, она всегда готова ко всеобъемлющему християнскому единству, и в этом заключается ее великое преимуще­
ство, ее истинное достоинство. Совершенно вопреки грубым
ревнителям своим, она радуется не тому, что разлучает и отда­
ляет, а тому, что сближает и единит. Так и должно быть: Хрис­
тос для християнской церкви должен быть выше всего; ей не
может быть приятно то, что клонится к усилению раздражения
и розни; напротив, ей должно быть приятно только то, что вы­
ходит из духа терпимости и соглашения.
Начало религиозное есть самое внутреннее и самое священ­
ное начало в человеке. Даже в своих уклонениях, пока остается
от него хоть что-нибудь положительное, пока оно не прекра­
щается в величину отрицательную, оно заслуживает уважения
не только со стороны тех, кто берет на себя обязанность гово­
рить в интересе религии, но и с какой бы то ни было точки зре­
ния. Есть пункты, в которых християнин может сойдтись и с ев­
реем: перед атеизмом, например, християнин и еврей станут на
одной стороне, несмотря на свое глубокое и коренное разно­
гласие. Во всяком случае, просвещенный християнин не будет
ругаться над Моисеевым законом, и терпимость его не будет
индифферентизмом; напротив, эта терпимость будет внешним
признаком божественной силы християнства. Только в христи­
анских обществах иноверцы могут пользоваться во всем объ­
еме и во всей силе человеческими и гражданскими правами,
и этот священный дух терпимости всего лучше смягчает про­
тивные верования и всего могущественнее заставляет их под­
чиняться высшему началу. Этим духом живет християнская
гражданственность, которой успехи так ненавистны лжерев­
379


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

нителям православия, и этот дух всего более согласуется с тем
понятием о Божестве, о долготерпении Божием, которому учит
нас християнство и которое открывается нам в самой истории.
Что терпит Бог, того могут не терпеть хлысты или беспоповцы,
но то должна терпеть православная церковь, и терпеть не с ро­
потом, не с затаенным гневом, но с полною искренностью, с со­
вершенным великодушием. Если Бог никого не обращает к себе
насильно, то должны ли покушаться на это люди? А ругатель­
ства, лишение прав, стеснения, уничижение, презрение, — раз­
ве это не то же насилие, которое в прежнее время лило потоки
крови и зажигало костры? Если мы с ужасом оглядываемся на
эти времена религиозного фанатизма, когда мечом и огнем
распространяли веру Христа, если фанатики нашего времени
не смеют уже думать о возобновлении этих ужасов, то разве не
в том же самом духе действуют они, когда прибегают к разным
способам нравственного принуждения? Говорят, сам Христос
сказал, что он принес меч в мир, и отсюда выводят заключение,
что надобно действовать мечом во имя Христа. Нет ничего пре­
вратнее подобных толкований. Есть великая разница между
тем, что бывает, и тем, что должно быть. Христос знал, что Его
имя послужит предлогом к раздорам, насилию и брани, и пото­
му Он говорил, что принес меч; Он знал, что после Него на­
чнется исполненная событий история, которая продолжается
и теперь и в которой до сих пор не перестает действовать меч;
но следует ли из этого, что истинную силу своего учения пола­
гал Он в мече, и не естественнее ли такое толкование в устах
мусульманского улема, чем християнского вероучителя?
Для «Домашней Беседы» и для умов, единомышленных ей,
целый мир есть только поприще зла и навождение духа тьмы.
С особенным негодованием и проклятием обращается она к тем
странам и к тем народам, которые отличаются наибольшим об­
разованием, наибольшими успехами общественного и умствен­
ного развития. Она готова терпеть Турцию, снисходительно
молчать о центральной Африке, может быть, ладить с дикаря­
ми Австралии, но она не может без негодования думать о Евро­
пе, о християнских народах, живущих цивилизованною жизнию, о движении нравственных начал, образующем историю
человеческих обществ. Православный ли это взгляд? По логи­
ке, по инстинктам и стремлениям этих странных ревнителей
православия, мы должны всячески беречься соприкосновения
с другими народностями как чего-то нечистого; мы должны
удаляться всякого общения с ними, мы должны с недоброже­
380


О дного

ПОЛЯ

ягоды

лательством, с ненавистью, с презрением смотреть на всякого
иноплеменника или иноверца, который очутился в нашей сре­
де, хотя бы он жил и действовал, не нарушая наших законов.
Может быть, эти инстинкты и этот взгляд согласны с духом
древнего иудейства, но вряд ли можно назвать их християнскими и православными. Эти люди, ополчась против католи­
цизма, сами впадают в крайности католической односторонно­
сти и, действуя по-видимому в духе и интересах православия,
напротив, изменяют ему и отпадают от него в том, что состав­
ляет его отличительную сущность. Эти люди, неистово вопию­
щие против евреев, сами не замечая того, мыслят в духе закос­
нелого иудейства и готовы возобновить спор о том, можно ли
православному делить трапезу с неправославным. Следуя ло­
гике этих людей, надобно думать, что человек тем лучше и тем
ближе к истине, чем он скотоподобнее. Если, по их понятиям,
исторический ход есть не что иное, как порча, возвращение
к духу тьмы и зла, то, стало быть, человек, чуждый этому дви­
жению, менее испорчен и более удовлетворяет своему назначе­
нию. Дикарь, не знающий другого страха, кроме физического,
других удовольствий, кроме материяльных, стало быть, ближе
к христианству и православию, чем человек, признающий нрав­
ственные законы для своей деятельности и желающий видеть
во всем какое-либо отношение к идеям разума? Возможно ли,
чтобы такой взгляд был отличительный взгляд православия?
Эти люди, может быть, вполне верны своим началам, отнимая
у человека все высшие свойства его природы, проклиная его
стремления к знанию, его искусства, которыми он одухотворя­
ет окружающую его среду и налагает на все печать высшего на­
значения, его гражданственность, в которой он стремится осу­
ществить требования справедливости, —может быть, во всем
этом остаются они верны своим началам, но едва ли эти начала
имеют что-нибудь общее с християнским духом и православ­
ным учением. Отнимите у человека его науки, его искусства,
его гражданственность, вырвите тот корень, из которого все
это выростает — и что останется? Останется существо с одни­
ми животными потребностями, — потребностями дышать пить
и есть. И такое существо, разоблаченное от всего человеческо­
го, чистое животное, должно быть ближе к християнской исти­
не и православной религии! Наука, искусство, нравственные
нормы общественного устройства, — все это составляет сущ­
ность человеческой природы, сущность, которая обнаружива­
ется и на низших ступенях ее развития, но которая во всемир­
381


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ной истории получает свое полное и всестороннее выражение.
Надобно или вовсе отказаться от этих высших даров челове­
ческой природы, или желать их полного развития; но нет ника­
кого разумного основания довольствоваться какими-нибудь
стесненными и скудными их проявлениями или каким-нибудь
односторонним и частным их развитием ввиду того или друго­
го пригодного нам результата.
«Домашняя Беседа» допускает кое-что для умственной дея­
тельности, например цифирь и артиллерию. Не знаем, может ли
она в этом отношении опираться на какие-нибудь основания,
взятые из православной церкви. В наших духовных академиях
преподаются именно те науки, которые вычеркнуты непризван­
ными ревнителями православия из списка знаний, дозволи­
тельных православному християнину. Эти ревнители допуска­
ют в некоторой степени такие знания, которые, по их мнению,
могут принести какую-нибудь осязательную пользу. Они увле­
каются теорией утилитаризма не хуже самых отъявленных материялистов; они не хотят знать, что те практические выгоды,
которые доставляются науками и которыми не прочь, стало
быть, пользоваться и эти суровые гонители всего мирского,
они не хотят знать, что эти выгодные результаты возможны
только при условиях полного всестороннего умственного раз­
вития, что только там могут процветать и точные, и практиче­
ские, и всякого рода полезные знания, где господствует во всей
силе самое начало знания, где в полной мере освобождена
мысль, где она не ограничивается поверхностью, а ищет глуби­
ны и жертвует всем в интересе истины. Православная церковь
в своих учебных заведениях, где воспитываются ее служители,
принимает преимущественно это начало высшей теоретической
деятельности ума, которая не ограничивается цифирью, а ар­
тиллерией и вовсе не занимается; в этих заведениях почетное
место занимают классические изучения и философские науки;
в этих заведениях изучаются разнообразные пути и степени че­
ловеческой мысли, все те философские системы, над которыми
бессмысленно глумятся непризванные ревнители православия
вместе с непризванными ревнителями прогресса. И это ведет­
ся в православной церкви не со вчерашнего дня, а изначала. Ее
светила, ее учители обращались к источникам языческой муд­
рости, глубоко изучали и Платона, и Аристотеля и находили
в них истины, полезные для самого християнства. Известно,
что именно отцы восточной церкви отличались глубоким фи­
382


Одного

ПОЛЯ

ягоды

лософским образованием, вопреки нынешним фельетонным
ревнителям православия.
хМы не знаем и вообще не считаем себя вправе судить, как
ведут себя в частной жизни эти фельетонные ревнители право­
славия. Мы рады верить, что они окружены атмосферою люб­
ви и исполнены всех христианских добродетелей; к сожале­
нию, в их общественной, в их литературной деятельности
проглядывает нечто, противное самым первым условиям нрав­
ственного достоинства. Выходки «Домашней Беседы» против
г. Старчевского, против архимандрита Феодора, против священ­
ника профессора Сергиевского, издателя духовного журнала
«Православное Обозрение», цинический тон, которым говорит
она о предметах, совершенно ей неведомых, все это печально
разочаровывает всякого сколько-нибудь мыслящего читателя.
Так нельзя говорить, так нельзя действовать, или можно только
при самом жалком состоянии общества и литературы. Напрас­
но «Домашняя Беседа» брезгливо отделяет себя от балаганных
фельетонов; она сама постоянно держит себя в тоне самого
дурного из балаганных фельетонов. Мы заметили выше, что
другого рода издания, впадающие в этот тон, позорят только
себя; но «Домашняя Беседа» беспрерывно толкует о правосла­
вии и выдает себя за его орган; ее невежество, ее цинизм, ее не­
достойные выходки служат оправой для священных текстов,
которые не сходят у ней с языка. Какие пошлости в этом «Ино­
язычном Словаре», который печатается в каждом нумере этой
газеты вслед за грубыми кантами в честь православия, переме­
шанными с циническою болтовней! Вы найдете в этом словаре
сведения, что Эльдорадо есть увеселительное гулянье в Москве,
что небывалое слово секутор, в смысле секущего, есть латин­
ское слово, и т. п. С капризным упорством невежества «Домаш­
няя Беседа» постоянно утверждает, что известный германский
богослов и церковный историк, покойный Неандер, принадле­
жит к одному разряду с Штраусом, и отзывается о нем презри­
тельным и злобным тоном как о противнике христианства, —
Неандер, которого труды изучаются в наших духовных акаде­
миях, Неандер, который был одним из главных противников
Штрауса, Неандер, который как в жизни своей, довольно изве­
стной, так и во всех изгибах своей мысли, в целом направлении
своего ума, во всех трудах своих был человек самый верую­
щий, с самыми положительными религиозными убеждениями!
Что же касается до мнений «Домашней Беседы» и ее взгля­
дов на мир, то чувствует ли ее редактор, что они вполне совпа­
383


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

дают с мнениями и взглядами разных журнальных философов,
которые выдают себя за крайних представителей прогресса
и которые, конечно, воображают себя антиподами г. Аскоченского? Этот добрый г. Аскоченский немного опоздал: то, что он
высказывает теперь с таким громом и треском, уже давно вы­
сказывается на других путях с неменьшим громом и треском.
Напрасно он хочет удивить нас вдохновенною мыслию, что
в истории человеческого рода господствует дух тьмы, что про­
гресс — пустое слово, выдуманное беспутными людьми: это
уже доказывается у нас и без него; мы давно уже знаем от на­
ших журнальных философов, что все в Mipe трын-трава, что
наука и искусство — побрякушки, что все события в Mipe —со­
вершенный вздор, о котором не стоит сериозно говорить, что
все те интересы, из-за которых бьются народы и которым по­
свящают лучшие умы свою деятельность, не стоят медного
гроша, что самые эти умы не что иное, как жалкие умишки, что
у человека, кроме материяльных поребностей, нет и не должно
быть никаких других. Сличите некоторые статьи наших про­
грессистов, политические и философские, с рассуждениями
г. Аскоченского или г. Бурачка, и вы удивитесь, как много меж­
ду ними сходства; иногда можно подумать, что они целиком
заимствуют друг у друга и мысли, и даже самые выражения. То
же циническое глумление над человеческою свободой, то же
презрение к истине, то же наездническое обращение с действи­
тельностью, та же ухорская заносчивость в суждениях о фак­
тах и лицах, тот же дух и тот же смысл, и из тех же причин те
же результаты. Те и другие ставят свое ничтожество центром
целого Mipa и не хотят знать ничего, что не подходит под меха­
низм их неустановившихся, незрелых и слепых понятий. Они
совершенно сходятся в своих отрицаниях, а если и расходятся
в некоторых из своих положений, то эти разности, отрывоч­
ные, бессильные и темные, ничем не отзовутся в результатах
и сами собою исчезают в дружном содействии родственных
и однозвучных отрицаний.
Дух тьмы и слепой случай —кто будет взвешивать разницу
этих понятий? А сходство их результатов несомненно. Воз­
можно ли; чтобы християнская мысль могла придти к такому
воззрению на Mip? Возможно ли, чтобы мысль, искренно ищу­
щая истины, могла успокоиться на таком воззрении? И рели­
гиозному чувству, и мыслящему уму, и зрелому опыту жизни
известно, что Mip, в котором мы живем, не есть Mip божествен­
ный, что во всем человеческом есть неизбежное семя зла, что
384


О дного

ПОЛЯ я го д ы

самые высшие степени человеческого превосходства не изъ­
яты от злоупотреблений и что никакая высота не спасает чело­
века от падения. Но Mip этот существует, и християнский
смысл говорит нам, что если Mip существует, то Бог его тер­
пит, что Он в какой-либо мере положил в него свое благоволе­
ние и что самое зло обращается в орудие к раскрытию истины,
к осуществлению блага; християнский смысл говорит также,
что механическое насилие в нравственном Mipe невозможно,
что все в этом мире может быть истинно достигаемо лишь пу­
тем свободы. Просвещенный смысл знает, что в истории гос­
подствует закон строгой постепенности, что идеи, которые вы­
рабатываются в жизни исторических народов и исторических
эпох, взаимно пополняют друг друга, что, взятые порознь, они
могут быть односторонни и ошибочны, но что на своем месте
и в своей мере каждая из них годна и даже необходима в общей
экономии. Каждая эпоха имеет свои задачи, каждый день свою
злобу. Бессмысленные ревнители православия кричат, что наше
время есть время упадка по преимуществу, время совершенной
порчи, крайнего разврата и безраздельного господства духа
тьмы. Самое поверхностное знание истории убедило бы их, что
заблуждения, пороки и зло существовали во все времена и что,
с другой стороны, никогда не были так сильны и обширны
стремления, сознательные или бессознательные, вольные или
невольные, подчинять все в человеческом мире идеям правды
и налагать на все знамение християнского духа, как в наше
время. Неужели в деспотиях Востока человечество живет бли­
же к православию? Неужели было бы лучше продолжать ему
свое существование среди стихий и норм древнего Mipa? Сами
мы еще не читали, но нам говорили, будто недавно в одном жур­
нальном историко-философском трактате доказывалось, что
человечество могло бы спокойно остаться под владычеством
Римской империи, что ее падение и все последующие события
представляют совершенно ненужную и бессмысленную слу­
чайность; однако тем не менее следует думать, что для нового
вина требовались новые мехи, что появление новых народов,
разрушивших древний Mip и начавших новый, не было бес­
смысленною случайностью. На средних ли веках должно было
остановиться человечество? Наша ли православная Русь долж­
на возвратиться к временам своего отчуждения, своих нестрое­
ний и междуусобий, к татарской дани, к тяжелому собиранию
земли? Вы указываете на некоторые примеры искажения рели­
гиозного чувства в Европе, вы указываете на мормонов в Аме­
13 Зак. 3321

385


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

рике; но разве наша православная Русь была свободна от по­
добных явлений? Разве она не имела своих ужасных мормо­
нов, которые вырастали из ее собственной почвы? Разве у ней
нет хлыстов и множества других видов раскола? Разве целые
народонаселения в ней не коснели и еще не коснеют в грубом
невежестве относительно вещей как божественных, так и чело­
веческих?
Оставляя в стороне вопрос о качественном отличии нашего
времени от предыдущих исторических эпох, мы видим, по
крайней мере, что в наше время возросла общая сумма челове­
ческой жизни, и, весьма естественно, вместе с суммою положи­
тельного и доброго в ней должна увеличиться сумма отрица­
тельного и дурного. В прежние времена лишь немногие жили,
а все остальное сливалось в безразличные и сплошные массы.
Теперь с каждым поколением умножается число живущих, и из
сплошной массы беспрерывно выделяются разнообразные лич­
ности, и каждая из них привносит свою долю доброго и свою
неизбежную долю дурного. Но в общем яснее и решительнее
обнаруживаются великие законы истории, ее смысл и пути
Провидения. Дух християнства носится над всем и склоняет
к своим целям даже то, что является как бы противодействи­
ем ему и его отрицанием. Посреди всеобщего брожения остает­
ся незыблем камень церкви; но ее положение, ее отношения
к окружающему миру обозначаются с каждым днем удовлетво­
рительнее и чище. С каждым днем устраняются и отбрасыва­
ются орудия механического поддержания или насильственного
распространения веры; все более и более дело это предостав­
ляется опыту жизни и свободному убеждению.
Посреди этой страшной многосложности явлений, характе­
ризующих наше время, особенную цену имеет слово людей,
способных понимать связь времен или хранящих завет вечной
истины. Необходимо, чтобы посреди этого множества разнооб­
разных интересов, из которых каждый тянет в свою сторону,
был достойно и могущественно представлен интерес чисто ду­
ховный, интерес церкви. И он может успешно действовать не
механическим стеснением других интересов, а неослабным
старанием занять свое место в умах, живым напоминанием
о себе, достойным заявлением себя во всех сферах человеческой
деятельности и мысли. Нет даже особенной надобности бес­
престанно спорить, препираться и преследовать заблуждения
и ошибки; полемический элемент важен, но не в нем главная си­
ла; гораздо важнее деятельность положительная. Чем больше
386


О дного

ПОЛЯ я го д ы

будет сказано и сделано такого, что должно занять ум, что не мо­
жет не возбудить внимания, что способно поддержать и укре­
пить борющуюся мысль, что в силах бросить свет на жизнь
и помочь жизненному опыту, то все пойдет впрок, все окажет
свое действие и увеличит силу духовного интереса как в об­
щих тяготениях времени, так и в отдельных людях. Но слово,
которое хочет представлять собою духовное начало, должно
быть, но крайней мере, не ниже общего уровня; на представите­
лях этого интереса лежит еще гораздо большая ответственность,
чем на всяком другом; от них еще более требуется разборчивос­
ти в средствах, чистоты и достоинства в тоне, правдивости во
всех показаниях. Вот почему мы радуемся размножению у нас
духовных изданий, более или менее соответствующих этим
требованиям. Нам кажется, что именно теперь наступает пора
для православной церкви с особенною силой заявить свое су­
ществование в мире, и также пора еще обширнее и плодотвор­
нее действовать в общественном быте нашего отечества.
Пусть издается и «Домашняя Беседа» вопреки тем из своих
противников, которые желали бы, чтоб ее запретили. Переме­
нит или не переменит она свой тон, пусть она существует или
пусть она скончается блаженною кончиной. Она не орган пра­
вославия, как сама безрассудно выдает себя; она годилась бы
в орган какой-нибудь из раскольнических сект, например беспо­
повщины; но, во всяком случае, она родное дитя нашей лите­
ратуры фельетонов; она с ними одного поля ягода; изменится
характер почвы, изменятся метеорологические условия, будут
и ягоды другие.
Но было бы опасно, если бы действительно показались ка­
кие-нибудь признаки, что явления, подобные «Домашней Бе­
седе», сериозно принимаются с какой-нибудь стороны за орган
православия, за выражение самой церкви. Это было бы очень
опасно, и об этом должны были бы скорбеть более всего те,
кому близок к сердцу великий интерес религии и церкви в на­
шей общественной среде. Будущим поколениям пришлось бы
дорого поплатиться за наше бессмыслие. Ничто не могло бы
так уронить религиозный дух у нас, как убеждение, что явле­
ния, подобные «Домашней Беседе», находятся в какой-нибудь
связи с церковью. А потому все, что только может содейство­
вать такому убеждению, должно быть тщательно устраняемо
нашими духовными лицами. В этом отношении мы должны
особенно благодарить «Православное Обозрение», журнал, из­
даваемый духовными лицами, хотя и не помышляющий при­
387


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

давать себе какое-нибудь официяльно-церковное значение: по
поводу скандалезной истории, затеянной г. Аскоченским про­
тив архимандрита Феодора, оно формально заявило не только
свое разногласие, но и свою разнородность с явлениями, по­
добными «Домашней Беседе», и изобличило нелепость притя­
заний этого грубого фельетона. За это-то отец Сергиевский, из­
датель «Православного Обозрения», подвергся, как известно,
анафеме от г. Аскоченского, этого маленького папы, который
вырос как гриб из нашей фельетонной почвы.
А оставь г. Аскоченский свои нелепые притязания, говори
он только о том, что знает, не выдумывай небывалых фактов,
как, например, обращение Шеллинга в латинскую церковь
и т. п., не беснуйся, различай, что и о чем говорит, он бы еще
мог занимать видное место посреди этого океана пустословия,
пошлостей, фальши, фраз без смысла, затопляющих нашу ли­
тературу, литературу без науки, без всяких норм, без значи­
тельных сериозных преданий.
Наши журнальные борзописцы только и знают, что потеша­
ются над г. Аскоченским и его «Домашнею Беседой», а огляну­
лись бы некоторые на себя или на товарищей! Еще вопрос, кто
смешнее, он ли с своим грубым цинизмом или кто-нибудь из
этих раздушенных фертов, выступающих манерною походкой
и сыплющих вычурные фразы? Еще раз, беда нашего общества
состоит в том, что у наших образованных л юдей есть все, что хо­
тите, но только в фальшивых ассигнациях, и очень мало в ка­
кой-нибудь реальной ценности. У нас наготовлен такой страш­
ный избыток слов, слов и слов, такая бездна фраз, что всякий
признак мысли, чего-нибудь вправду сознаваемого или чувству­
емого есть большая редкость, которой не нарадуешься, если
где ее встретишь. Мы усвоили себе все наружные приемы лю­
дей мыслящих, чувствующих, чем-нибудь занятых; мы можем
болтать обо всем на свете как люди, все и весьма глубоко знаю­
щие; нам нипочем никакие науки, никакие высоты мысли,
и Хлестаков у нас великий, всеобъемлющий тип. Хлестаковство у нас во всем, не только в фельетонистах, не только в без­
бородых юношах, но и в наших soi-disant ученых и в маститых
старцах. Часто от людей, по-видимому, весьма порядочных, да­
же поживших на свете и изведавших кое-что, услышите вы
вдруг самые бессовестные речи, обличающие совершенно отсут­
ствие чувства истины в говорящем. Да, хлестаковство — наш*
* так сказать, якобы (фр.).

388


О дного

ПОЛЯ я го д ы

общественный недуг, и бессмертный тип, созданный Гоголем,
будет со временем еще более оценен. Даже то, что Хлестаков
есть петербургский чиновник, — черта весьма глубокая и су­
щественная в этом типе. Случалось ли вам, читатель, в нашей
северной Пальмире встречать этих весьма благоприличных по
наружности господ, которые с первого разу обратят на себя
ваше внимание бойкими, складными фразами о разных пред­
метах; слова безостановочно льются и вяжутся, обо всем выс­
казывается мнение готовое и решительное; прекрасный слог,
сведений пропасть, идеи блестящие. Но этот мираж непродол­
жителен: вы скоро начинаете чувствовать, что перед вами гроб
повапленный, что в этом красноречивом и мыслящем господи­
не ничего нет и никогда ничего не было, что это истый Хлеста­
ков, только что отказавшийся от управления министерством
и сбросивший свою шинель Марфушке. Мы спрашиваем, слу­
чалось ли вам?.. Но нужно ли спрашивать? Как же бы не случа­
лось, если вы живете или бывали в Северной Пальмире? Впро­
чем, тип этот распространился теперь повсюду; в какой бы вы
ни жили глуши, вы наверно встретите его в вашем губернском,
в вашем уездном городе, даже по соседству в деревне.
Отсутствие всякого реального содержания, всяких действи­
тельных движений в душе и в уме вместе с подавляющим оби­
лием готовых выражений для всякого чувства и для всякой
мысли, —вот оно, это хлестаковство, которое, говоря языком
г. Аскоченского, как дух тьмы, царствует в нашей литературе.
А эта тьма, по нашему мнению, хуже всякой тьмы, и поневоле
приходится ждать какого-нибудь катаклизма, который снес бы
весь этот страшный хлам с наших нив и возвратил бы им ка­
кое-нибудь плодородие.
Не случилось ли вам когда-нибудь читать следующие стихи
г. Полонского:
И над пепельной грудой камней
Из-за темно-зеленых ветвей
Поднималась статуя. Века
На лице пощадили черты
Первобытной ее красоты —
И была лишь отбита рука
Да обтесаны складки одежд
Беспощадной рукою невежд.

Вот вы теперь прочли эти стихи: как они вам нравятся? Вы
удивляетесь этому вопросу и перечитываете эти стихи. Вы
389


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

спрашиваете, стоило ли их выписывать и стоит ли о них гово­
рить? Г Полонский написал очень много милых поэтических
пиес; но выписанные стишки нисколько не характеризуют его
поэзии и ровно ничего в себе не заключают. Статуя поднима­
лась из-за зеленых ветвей, века пощадили черты ее первона­
чальной красоты; но у ней отбита рука и обтесаны складки дра­
пировки невеждами; вот и все. Ни в вашей мысли, ни в вашей
душе нечему шевельнуться от этих стишков. В них ровно ничего
нет, о них почти ничего нельзя сказать. Вы так думаете? По­
слушайте, однако, что такое можно сказать. Вот как выражает­
ся об этих стихах фельетонист одного из петербургских жур­
налов *:
И если бы голос мой задрожал, если бы слезы потекли при
этих строчках из глаз моих, я не устыдился бы этого, потому
что эти строки полны такой святой тоски, такого праведного
упрека, такого небесно-прозрачного горя, что я бы гордился
тем, что могу им сочувствовать. Это одно из лучших стихотво­
рений в нашей поэзии; я завидую г. Полонскому, что он напи­
сал его; я готов клеветать за это на все другие его стихотворе­
ния, но на это я клеветать не могу.

Естествоиспытатель посвящает долгое и напряженное вни­
мание изучению какой-нибудь микроскопической букашки;
мы просим вас, в энтомологическом интересе, помедлить лиш­
нюю минуту на этих строчках и сличить их смысл или бес­
смыслицу с вышеприведенным стихотворением, к которому
они относятся. Вот вам разительный пример, вот вам факти­
ческое доказательство хлестаковства! Вот до каких чудовищ­
ных размеров оно доходит у нас!
Нет, гоголевский Хлестаков — пигмей перед этим колоссом.
Все, что тот врал в гостиной городничего, бледно и мелко
в сравнении с этою изумительною чушью. И вот наша литера­
тура, наша критика, наши фельетоны!
В том же фельетоне встречаются вещи самые изумитель­
ные.
Извольте прочесть следующее **:
Я знал человека, который совершенно спокойно, да какое
спокойно! —с восторгом, с увлечением рассказывал, как он надул
жида и как он надувает свою любовницу. — Вы думаете, я чув­
ствовал отвращение? Ничуть. Я смеялся, и смеялся так же от
* «Время». Апрель, № 4. Фельетон, стр. 141.
** «Время». Апрель, № 4. Фельетон, стр. 134.

390


О дного

ПОЛЯ я го д ы

души, как смеялся при чтении Плюшкина. Другие, слушавшие
его —он не мне и рассказывал — старались изобразить презре­
ние на своей улыбке, но сквозь это презрение так и просвечивал
добродушный смех. И нельзя было не смеяться, видя, как про­
стодушно, как детски-доволен этот человек ловкими своими
проделками. И раскащик, замечая благоприятное впечатление,
все веселее и веселее рассказывал далее. — И вам не стыдно
это! —заметил я, чтобы посмотреть, что он ответит. — Э, — воз­
разил он, дружески до меня дотрогиваясь, —то ли еще я де­
лаю! — И тут же он принялся рассказывать свои новые похож­
дения. — Он мошенник, —сказал я, когда его уже не было, —
но он мне нравится, и я люблю его. — Это доказывает, —заме­
тили мне многие, — как неискренно в вас все то, что вы тут про­
поведуете о добре и о бескорыстии. — Может быть, — сказал
я и пожал плечами. Мне было обидно, что эти господа не пони­
мают меня. Но я тут же был вознагражден тем, за кого получил
упрек себе. —Я вас люблю, —сказал он мне, оставшись со мною
наедине (вот тут-то я и кладу скромность в карман), — и люблю
вас именно потому, что из всех этих господ, меня презирающих,
одни только вы имели бы на это самое полное право, потому
что только вы действительно составляете противоположность
со мною: у вас душа чиста, и я поклянусь головой, что вы никог­
да ничего подобного моих похождениям не сделаете. А эти? —
это все тот же я, только в вашем платье. Они хуже меня воры: у
них ничего нет своего; у них все краденое. — И в этом мы с ва­
ми братья, —сказал я ему, протягивая руку. — Мы здесь одни —
чем богаты, тем и рады. — И ему это доставило неизъяснимое
наслаждение. — Но только, — прибавил я, — если я вас застану
на ваших похождениях, я все-таки первый закричу полицейско­
го. —А я, —сказал он, смеясь, —если убежать не успею, первого
вас позову судить меня, потому что от вас мне не будет обидно
принять своего осуждения. — Но я не позвал бы против этого
человека полиции: я лучше бы сам как-нибудь с ним разделал­
ся. Но я даже уверен, что по моей просьбе он удовлетворил бы
всех обиженных им на моих глазах, только не дал бы слова, что
не будет вперед делать этого. Другому он даст слово, но обма­
нет его. И я люблю этого человека; и один он любил меня на
службе, и один он слушал меня с удовольствием, и дорожил
моим мнением, и говорил мне: —Я люблю вас слушать, потому
что вы никогда не лжете; и я не хотел бы при вас сделать когданибудь что-нибудь дурное, не потому, чтобы мне было стыдно
вас, но потому, что я не хочу сделать вам неудовольствия. —
Чувствуете ли вы, сколько было в этом человеке хорошего, что
мирило с ним всякого, кто не имел только повода ему завидо­
вать и за что-нибудь лично негодовать на него?

391


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Это превосходит все, что нам случалось встречать подобно­
го, даже в нашей литературе. Тут не знаешь чему удивляться:
бессовестной ли фразе, которая не спотыкается ни на чем, наи­
вности ли бессмыслия или нравственной изломанности. Этот
фразер с любовью слушает мошенника об его ловких продел­
ках, с любовью смотрит на него, прилепляется к нему всею ду­
шой, приобретает его взаимность и гордится ею; он сообщает
нам любезности, сказанные ему этим милым мошенником, ко­
торый любил его слушать (к счастию, из всех товарищей этого
Хлестакова он только один любил слушать его и дорожил его
мнением), —и, сообщив нам, как мошенник этот любит и по­
читает его, спрашивает нас: чувствуете ли вы, сколько в этом
человеке было хорошего? Какая колоссальная наглость! И все
это говорится среди белого дня, перед публикой! Любить мо­
шенника за то именно, что он артист в своем ремесле, видеть
правду в том, что человек усваивает себе в совершенстве вся­
кую подлость и мерзость, любить его именно за то, что эта мер­
зость становится в нем живою природой, что он в этой мерзос­
ти легко и свободно вращается, что он смакует ее и гордится
ею, — и, наконец, оттенять все это чувством собственного дос­
тоинства, щеголять своею хлестаковскою фигурой, которая
будто бы жаждет натуры и правды, между тем как все в ней на­
лгано, — какое возмутительное безобразие! Что значит перед
этою тошною приторностью грубый квасной цинизм г. Аскоченского?
Но испейте до конца вашу чашу, читатель; прочтите еще
следующее, из того же фельетона:
Я знал одного разбойника, признававшегося в двадцати трех
убийствах. От него требовали, чтоб он показал могилы, в кото­
рых схоронены его жертвы. Он совершенно охотно показал
первую. Но когда вырыли гнилой и обезображенный труп, он,
стоявший поодаль, отвернулся. Ему велели подойдти; он не шел.
Когда его три полицейских сержанта повели против его жела­
ния, он упирался, вырывался, отвертывался; все лицо его иска­
жалось страшными судорогами, как у ребенка, которого ведут
наказывать. Подведенный к трупу, он взглянул на него и упал
без чувств. Это была мощная, непоколебимая натура; и в эту
минуту каждому честному сердцу, откровенному в своих ощу­
щениях, его было бы больше жаль, чем покойника. Он узнал
им убитого. Только это и было нужно следователям. Через не­
сколько дней привели его к другому месту и просили его ука­
зать другую могилу. Он не хотел. Он не понимал, для чего им
нужно это: но по странному закону судьбы все, бывшие тут, ис­

392


О дного

ПОЛЯ я го д ы

тинную причину их требования считали, кажется, совершенно
недостаточною; и ему объяснял один господин, что нужно от­
крыть тело для того, чтобы предать его честному погребению,
и т. п. Он ухмельнулся: «Все равно, — сказал он, где лежать».
Тогда другой господин стал говорить ему, что нужно открыть
тело для того, чтобы примириться с ним. «Поцелуй его в его
гнилые губы!» — сказал он. Арестант задумался и сказал, что
в этом больше правды; но могилы не показал все-таки. Отчего
им было не сказать ему попросту, без всякого желания потряс­
ти или смутить его грустную душу искусственною речью: «Нам
нужно знать эту могилу и отрыть тело для того, чтобы как-ни­
будь после не отрыли ее случайно и чтобы тогда не пало подо­
зрение на кого-нибудь вовсе невиноватого». Он бы показал
тогда. Это была душа, которая не солгала ни одного слова при
допросе своем и не запутала ни одного невинного. Но у этих
господ у самих не было этого сознания. И они вступили в но­
вые разговоры с убийцею. — За что ты убил этого? — спросили
они. — А за то, что мне тогда водки хотелось, а денег не было. —
Сколько же ты нашел у него? — Четвертак. — И стоило из-за
четвертака убивать человека! — Преступник посмотрел на них
с удивлением. «Все равно, — сказал он, — что из-за четвертака,
что из-за тысячи». У этого человека было больше смысла, чем
у тех, кто его допрашивал. Им все хотелось благодушно сни­
зойти до его грубого понимания, и он постоянно оказывался
выше них и, вместо того чтобы им завладеть его душою, он все
больше и больше приобретал над ними власти, и они поминут­
но чувствовали себя перед ним школьниками. Его грубая от­
кровенность поминутно уничтожала их, потому что в ней все
больше и больше, все страшнее и неотразимее восставал его че­
ловеческий образ, тогда как у них все пугливее и пугливее, все
мельче и все ничтожнее пряталась их душа под грудою стра­
ниц, вырванных из разных когда-то прочитанных книг, под
грудою правил, пестрящих наши прописи и азбуки.
И я, еще юноша тогда, поддался обаятельному впечатлению
этого человека.

Какой здоровый человек, как бы ни был неразвит и груб его
смысл, прочтет эти строки без омерзения?! Какая ложь, какая
пошлость! И какое в то же время артистическое хлестаковство
фразы! Фельетонист как будто дело говорит; слова так и льют­
ся, и звучат так убедительно, как будто человек действительно
вынес это чувство, эти мысли из жизненного опыта. Что маль­
чика, без всякого отпора в душе, мог обаятельно поразить об­
раз душегубца, совершившего двадцать три убийства, это очень
возможно. Но оправдывать это мальчишеское обаяние, видеть
393


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

в нем нечто нормальное и обязательное для зрелого человека,
говорить об этом сериозно, даже с какою-то претензией на нрав­
ственный пафос, говорить бойко, не запинаясь, с артистиче­
ским увлечением, —какая непроходимая фальшь! Эстетически
таять и нравственно млеть перед диким душегубом, видеть
в нем какой-то колоссальный человеческий образ, подавляю­
щий собою прочих мелких людишек, из которых ни один нико­
го еще не зарезал и которые осмелились подивиться, как это
чудовище решилось из-за шкалика водки на свое страшное
дело, —скажите, какое должно быть перо, способное написать
это! Чем это лучше той новой Мессалины, о которой рассказы­
вают, что, не довольствуясь Европой, она ездила в Алжирию,
к кабилам? Нет, в нравственном смысле это хуже! Но вернее бу­
дет сказать, что тут нет никакого нравственного смысла. Фель­
етонист не выражал никакого действительного настроения
своей души; все заставляет думать, что он не способен к какимнибудь действительным настроениям; он живет в стихии фраз,
образующей свой собственный мир, в котором возникают при­
зрачные подобия настроений и мыслей. Эти фальшивые подо­
бия могут развиваться и сочетаться в разнообразнейших комби­
нациях, составлять из себя поэмы, критические статьи, целые
книги. Процесс и элементы этих развитий те же самые, какие Го­
голь типически изобразил нам в Иване Александровиче Хлеста­
кове. Точно так писал он к своему другу, фельетонисту Тряпичкину; точно так, вероятно, писал и Тряпичкин свой фельетон.
И Тряпичкин нимало не подозревает, какой сумбур нагородил
он в своем фельетоне! Возмутительный душегуб, за которым
отказывается следить всякое человеческое чувство, всякий че­
ловеческий смысл, этот зверь, который бросается на свою жер­
тву с тем, чтобы удовлетворить минутную прихоть, даже хуже
чем зверь, потому что у зверя по крайней мере нет прихотей,
это чудовище является, в глазах Тряпичкина, могучим челове­
ческим образом, обаятельным и чарующим, подавляющим мел­
кие душонки, которые прячутся под грудою правил, пестрящих
прописи и азбуки. Посмотрите, как он адвокатствует за этот ве­
ликий человеческий образ! Посмотрите, какую позу принима­
ет Тряпичкин перед обыкновенными смертными, которые по­
дивились, как можно было зарезать человека из-за четвертака!
«Все равно, — сказал преступник, — что из-за четвертака, что
из-за тысячи», и Тряпичкин восклицает: «У этого человека было
больше смысла, чем у тех, кто его допрашивал!». Тряпичкин уве­
рен, что сказал великую истину. Он даже сослался на смысл...
394


О дного

ПОЛЯ я го д ы

А именно смысл-то и заставил простых людишек изумиться.
Эта «непоколебимая и мощная натура» захотела выпить вод­
ки, и вот она спокойно режет человека и берет из его кошеля
четвертак, как будто ничего легче и проще этого не было. Пе­
ред этим бессмысленным, тупым, отвратительным зверством
наш фельетонист преклоняет колени. Об этом-то говорит он
тоном даже какого-то нравственного убеждения, какой-то гу­
манности, которая тем отвратительнее, чем более жеманится.
Между Хлестаковыми есть еще порода таких, которые зо­
вут себя демоническими натурами. Таких молодцов действи­
тельно нельзя не побаиваться. Зарезать они не зарежут, но не
кладите вашего четвертака плохо.


ПО ПОВОДУ «ПОЛЕМИЧЕСКИХ КРАСОТ»
В «СОВРЕМЕННИКЕ»

ы недавно заметили, что древле в наших журналах было
в обычае взаимно обозревать друг друга и с большею или
М
меньшею основательностью доказывать, как все у соседа худо
и как плохо ведет он свои дела; читателям оставалось приятное
убеждение, что если у соседа плохо, так у нас зато хорошо. Ни­
как нельзя утверждать, чтоб обычай этот был весьма похваль­
ного свойства. Завелся он по разным причинам, не требующим
разъяснений. Часто бывает так, что люди, делая какое-нибудь
дело по заведенному порядку, сами не замечают, что дело это
совсем не хорошее. Придет свежий человек, и было бы очень
дурно с его стороны, если б и он не заметил, а стало быть, не
было бы с его стороны и особенной заслуги, если б он заметил.
Нет также ни особенной заслуги, а равно и нет ничего унизи­
тельного отстать от дурного обычая, когда кем бы то ни было
обращено на него внимание. Мы никак не можем хвастаться
тем, что случай привел нам первым заявить вышесказанный
непохвальный обычай в нашей литературе; мы тогда были све­
жим человеком, и, без сомнения, всякий на нашем месте усмот­
рел бы и сказал бы то же самое, вступая на журнальное поприще,
которое так долго было замкнуто, что в нем по необходимости
должен был и воздух спереться, и расплодиться всякая нечис­
тота (да и теперь еще это поприще не совсем проветрилось).
Как бы то ни было, факт состоит в следующем: систематиче­
ские взаимные обозрения журналов, особенно оживлявшиеся
перед открытием подписки, требовались у нас за пять, за шесть
лет литературным обычаем и были постоянною рубрикой на­
ших журналов; нисколько не ложно также и то, что если не дух
этих обозрений, то по крайней мере означенная рубрика исчез­
ла. Что ж? и это хорошо. Но не хорошо то, что наши журналь­
ные витязи как будто чувствуют свое унижение в том, что ктото когда-то обратил их внимание на неприличный характер их
практики. «Это я называю скромностью, — иронически воскли­
цает г. Чернышевский в “Современнике”. —До “Русского Вест­
ника” журналы держали себя неприлично; явился “Русский
396


По поводу «полем ических красот» в «С овременнике»

Вестник”, указал им, что это дурно, и неприличный обычай
тогда же прекратился. Со стороны других журналов похвально
такое послушание справедливым внушениям “Русского Вест­
ника”: если сами они дурны, хорошо уже хоть то, что слушаются
указаний от лучшего журнала». Напрасно так обиделся г. Чер­
нышевский и напрасно он нестыдного стыдится. Был бы только
совет хорош, а что за беда, что он подан «Русским Вестником»?
Есть многое, чего должно стыдиться, а тут стыдиться нечего.
Итак, формальные обозрения журналов по той ли, по дру­
гой ли причине прекратились. Этого мало. Как мы узнаем те­
перь, журналы, то есть журналисты, совсем перестали читать
друг друга. Г. Чернышевский самым убедительным образом уве­
ряет своих читателей, что он в продолжение четырех или пяти
лет, именно вскоре после того, как начал издаваться «Русский
Вестник», вовсе не читал русских журналов и совершенно не
знает, что за все это время печаталось в «Русском Вестнике»,
кроме статьи о Радищеве, которая зачем-то понадобилась ему,
да полемики по поводу г-жи Свечиной, которая тоже понадоби­
лась за неимением материяла для выходившей книжки «Совре­
менника», да статьи о пороховых взрывах, которая понадоби­
лась в pendant* к полемической стрельбе, да еще одной повести,
читанной г. Чернышевским у постели больного друга... как
бишь ее?., вот еще где какая-то женщина рассказывает какуюто историю, беспрестанно вставляя в нее отрывки из народных
песен. Но выпишем вполне эту интересную исповедь.
Я просматривал «Русский Вестник» при начале его издания.
Не припомню теперь хорошенько, до 17 или до 18 № первого
года издания. После того до конца первого года мне случилось
прочесть еще две или три статьи в следующих книжках, пото­
му что в тот год приносили «Русский Вестник» из магазина
в мою квартиру. На второй год я сказал, чтоб этого не делали.
И с той поры до начала нынешнего месяца я формально не чи­
тал в «Русском Вестнике» ничего, за исключением четырех ве­
щей, которые все и перечислю. В редакцию «Современника»
была доставлена биография Радищева со многими, по словам
лица, ее передавшего, важными дополнениями против того,
что было напечатано в «Русском Вестнике». Случилось так, что
заняться сличением некому было, кроме меня. Я взял книжку
«Русского Вестника» и сличил с нею рукопись. Оказалось, что
прибавления не важны и печатать их не стоит. Летом прошло­
го года я прочел полемические статьи по поводу г-жи Свечи* в дополнение (фр.).

397


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
ной, вздумав написать об этом казусе статейку, за неимением
другого материала для журнала. В одном из нумеров «Русско­
го Вестника», где была эта стрельба по г-же Тур, напечатана
статья г. Малиновского (если не ошибаюсь) о пороховых взры­
вах, кажется. Она как-то развернулась, и я прочел несколько
страниц из повести г-жи Кохановской, заглавия повести не по­
мню и знаю только, что в ней рассказ ведется от лица женщи­
ны, часто вставляющей в свою историю отрывки из народных
песень.

Удивительная точность и подробность в показаниях! Что,
когда, при каких обстоятельствах — все показано... зачем это
нужно читателям? Без сомнения, какие-нибудь глубокие мо­
тивы заставили г. Чернышевского припомнить с такими под­
робностями этот ряд событий из его жизни.
Исповедь эта взята нами из статьи, дважды подписанной
г. Чернышевским и напечатанной в июньской книжке «Совре­
менника» под заглавием «Полемические красоты. Коллекция
первая. Красоты, собранные из “Русского Вестника”» и с эпи­
графом из «Илиады»: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса». Статья
эта состоит из VI глав.
Нам очень прискорбно, что «полемические красоты» нашего
журнала так сильно подействовали на г. Чернышевского. Ред­
ко случалось нам видеть такую игру аффектов, какую возбуди­
ли в г. Чернышевском статья г. Юркевича, из которой извлече­
ние поместили мы в своем журнале. Эти аффекты отзываются
тем болезненнее, что г. Чернышевский употребляет неимовер­
ные усилия скрыть их от публики. Мы вовсе не имели в виду
так расстроить г. Чернышевского; по правде сказать, мы и не
знали, он ли автор тех статей, которые вызвали критику. Г. Чер­
нышевский не поставил под ними своего имени; но теперь вид­
но, что в кругу сочувствующих ему лиц было известно имя авто­
ра; быть может, эти статьи как-нибудь особенно фетировались
в этом кругу. Разумеется, при таких обстоятельствах не может
не заговорить авторское самолюбие, особенно когда автор убеж­
ден в своем авторитете (а г. Чернышевский убежден и испыты­
вает все выгоды и невыгоды этого высшего звания, столь труд­
ного в наше время). Но всему есть мера, —мы все стоим за меру.
Есть даже мера и чувству оскорбленного авторитета. Раздра­
жение г. Чернышевского так безмерно, что он совершенно рас­
терялся. Он растерялся до такой степени, что, торопливо хвата­
ясь за все, чем бы прикрыться, только пуще обнажает свои язвы.
Ничего не может быть удивительнее его выходки против г. Юр398


По поводу «полем ических красот» в «С овременнике»
кевича. Вот еще исповедь, но какая болезненная! Вот это не­
обыкновенное место.
Статья г. Юркевича написана, как оказывается, в опроверже­
ние моей статьи об «антропологическом принципе». Это опро­
вержение помещено в журнале, издаваемом Киевскою духов­
ною академией, а сам г. Юркевич — профессор этой академии.
Я сам —семинарист. Я знаю по опыту положение людей, вос­
питывающихся, как воспитывался г. Юркевич. Я видел людей,
занимающих такое положение, как он. Потому смеяться над
ним мне тяжело: это значило бы смеяться над невозможностью
иметь в руках порядочные книги, над совершенною беспомощ­
ностью в деле своего развития, над положением, невообразимо
стесненным во всех возможных отношениях.
Я не знаю, каких лет г. Юркевич; если он уже немолодой че­
ловек, заботиться о нем поздно. Но если он еще молод, я с удо­
вольствием предлагаю ему тот небольшой запас книг, каким
располагаю.
О г. Юркевиче я кончил этим. Но «Русский Вестник» —
о нем я еще не кончил, потому что должен сказать ему, что он
(конечно, не преднамеренно) поступил с г. Юркевичем нехоро­
шо. Все мы, семинаристы, писали точно то же, что написал
г. Юркевич. Если угодно, я могу доставить в редакцию «Русско­
го Вестника» так называемые на семинарском языке «задачи»,
то есть сочинения, маленькие диссертации, писанные мною,
когда я учился в философском классе Саратовской семинарии.
Редакция может удостовериться, что в этих «задачах» написа­
но то же самое, что должно быть написано в статье г. Юркеви­
ча, —да, я уверен, что в ней написано то же самое, хотя я еще
не читал ее, и не прочту ее, не прочту и всего извлечения, напе­
чатанного в «Русском Вестнике», а прочту в корректуре тот от­
рывок из извлечения, который отметил я для вставки в эту ста­
тью. Я вперед знаю все, что я прочту в нем, все до последнего
слова, и очень многое помню наизусть. Известно, как пишутся
эти вещи, что пишется в этих вещах, то есть известно это нам,
семинаристам. Другие могут считать это новым, могут, пожа­
луй, считать хорошим, как им угодно. А мы знаем, что это такое.
Если положение г. Юркевича изменится, то очень скоро ему
станет неприятно вспоминать о своей статье. Но если б она оста­
лась только в «Трудах», она осталась бы неизвестна публике.
«Русский Вестник» своим извлечением компрометирует его
перед публикой.
Мне хотелось бы не приводить отрывков из этого несчастно­
го извлечения. Но я обязан перед «Русским Вестником» сделать
это: ведь ему кажется, что я опровергнут статьею г. Юркевича;
я не вправе скрывать от своих читателей эту статью, опроверг­
нувшую меня, по уверению «Русского Вестника».

399


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
Я не имею права перепечатывать больше, как третью часть
статьи. Я вполне должен воспользоваться своим правом. Статья
имеет 27 страниц. Я перепечатываю из них 9, начиная с того
места, где речь обращается от общих суждений прямо ко мне.
Пришлось так, что последние строки последней страницы, до
конца которой доходит мое право перепечатки, не заключают
в себе полного периода, и в конце последней строки стоит толь­
ко половина слова, другая половина которого переносится на
следующую страницу. Что делать, брать со следующей страни­
цы я не имею уже права, а до конца этой страницы я обязан
воспользоваться вполне своим правом, чтоб не лишить читате­
ля ни одной буквы из той части победоносного опровержения
моих мыслей, которые могу сообщать ему.

За этим г. Чернышевский, действительно зажмурившись,
отмечает для наборщиков часть статьи г. Юркевича из N° 4
«Русского Вестника», прихватывая то, что к ней не принадле­
жит, и действительно прерывает ее на полуслове: «Это проис­
ходит от свойств, зри...».
Как он растерялся! Зачем ему так хочется уверить публику,
что он не читал и не будет читать статьи своего критика? Ведь
это хуже, что он не читал и не хочет читать. Ведь это изобличает
более слабость, нежели твердость. А он еще говорит: «Я мертв
к похвале и к порицанию тому, что я пишу». Индейские воины
у Купера доказывают свое мужество тем, что, подвергаемые
всевозможным пыткам, стараются ни малейшим криком, ни
малейшим изменением лица не обнаружить своих страданий.
Г. Чернышевскому было бы гораздо выгоднее уверять своих
юных поклонников, что он читал роковую статью всю до конца
и что, пожалуй, прочтет ее еще раз, и еще раз, но что она на него
никакого впечатления не производит и не произведет. Тогда
бы он был настоящий воин. А то как же так a priori *, по одному
откровению духа решить, что статья не стоит внимания. Ведь
это может озадачить и ту часть читающей публики, которая еще
учится в саратовской семинарии. Впрочем, г. Чернышевский
уже не раз оказывался таким крайним спиритуалистом. Ему
указывают, например, книгу или писателя по предмету, о кото­
ром он заводит речь, — не какую-нибудь глупую и неведомую
книгу, не какого-нибудь неизвестного писателя, которого нель­
зя не принять к сведению, по крайней мере для опроверже­
ния, — г. Чернышевский отвечает: «Я не читал ничего этого
и не хочу читать; я заранее знаю, что это вздор».
* заранее (лат.).

400


По поводу «полем ических красот» в «С овременнике»

А напрасно г. Чернышевский не читал статьи своего крити­
ка. Может быть, он нашел бы в ней то, чего не ожидал. Может
быть, она оказала бы ему и некоторую пользу, если б он занял­
ся ею с должным вниманием и размышлением. Он напрасно на
себя клевещет; не совсем же он такой спиритуалист, и не обо
всем же на свете знает он только по откровениям духа. Надоб­
но думать, что он и материяльно почитывает, что он загляды­
вает и в русские журналы гораздо чаще, чем утверждает, да, ве­
роятно, и в нашем журнале читал он кое-что кроме того, что им
показано. Впрочем, мы не хотим сомневаться в истине его по­
казаний: он сам не читал, — ну, так ему читали вслух. Непре­
менно читали, иначе откуда бы узнать ему, например, статьи
наших экономистов, о которых толкует он так часто и так ре­
шительно. Эти писатели и труды их, может быть, очень слабы;
журналы наши, может быть, очень плохи, но тем не менее г. Чер­
нышевский и друзья его читали их, и невозможно, чтоб это
чтение оставалось без всяких последствий для людей относи­
тельно еще молодых и получивших, по собственному показа­
нию, не весьма основательное образование. «Русский Вест­
ник» был для «Современника» постоянною темою разговоров.
Имена лиц, помещавших у нас свои статьи, не сходили с языка
у г. Чернышевского и его друзей. Несообразно допустить, что­
бы все это множество дружеских замечаний, полезных советов,
доброжелательных отзывов делалось из чистого разума или по
внушению духа толкуща. Положим, что обо многом, положим,
что о большей части говорилось именно из этих источников,
но не все же из этих; кое-что, без сомнения, узнавалось и другим
путем, более естественным; кое-что, вероятно, читалось веще­
ственно, и читалось не без внимания. И что ни говори г. Чер­
нышевский, а это чтение не могло оставаться совершенно без
всяких последствий. Тут нет для него ничего компрометирую­
щего. И великие люди прислушиваются, иногда не без пользы,
к речам простых смертных. Конечно, занятие Миллем должно
было оказать г. Чернышевскому еще большую пользу; но с Мил­
лем еще он не совсем справился; по некоторым признакам, он
знакомится с ним лишь по мере своего перевода, перевод же
его еще не достиг вожделенного конца. Мы действительно за­
метили значительную перемену к лучшему в экономических
понятиях г. Чернышевского; но мы заметили это не в попрек
ему, а напротив, в изъявление нашего удовольствия. Мы не сле­
дили пристально за развитием его понятий и, признаемся, не
имеем ни охоты, ни досуга заняться этим предметом, хотя и не
401


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

отрицаем его интереса. Мы сами не беремся; но в числе наших
сотрудников есть охотники до подобных исследований: нам
давно уже предлагали этюды о литературной деятельности
г. Чернышевского. Это должно радовать его, ибо, как он объяв­
ляет сам, его репутация растет. Впрочем, эти господа думают,
что всякий факт на свете, каковы бы ни были его размеры и зна­
чение, заслуживают анализа; но господа эти отличаются одним
неисправимым недостатком: они во все вносят неприятный об­
личительный дух и сердятся за всякое смягчение со стороны
редакции. Вот почему мы не принимали их предложения: доб­
ро бы дело шло об одной какой-нибудь статье или мысли, под­
карауленной вовремя, а то брать целого человека, всю его дея­
тельность, все его развитие, производить вивисекции —дело
крайне неприятное.
Так г. Чернышевский не читал критики на статью «Антропо­
логический принцип философии»? Жаль! Неужели он так-таки
и не прочтет? Но почему же? Что за пребуждение? Г. Юркевич
преподает философию в Киевской академии, —это правда. Ве­
роятно, и то, что он обучался первоначально в семинарии, мо­
жет быть, в киевской семинарии. Но что же из этого следует? То
ли, что киевская семинария не саратовская, а саратовская не
киевская? Положим, что в семинариях обучение крайне плохо
и идет по ложной стезе, допустим это, не требуя в доказатель­
ство тетрадок г. Чернышевского, которые он так добродушно
обещает нам выслать. Но не из саратовской ли семинарии вы­
шел сам г. Чернышевский? Значит, и из Галилеи может придти
что-нибудь хорошее, даже великое и достославное. Г. Черны­
шевский простер руку и не допускает до себя человека, который
первоначально обучался в семинарии; какая нетерпимость и,
в пылу гнева, какая несправедливость к самому себе! А как же
он-то учился в семинарии? Если из саратовской семинарии
вышел один молодец, то почему же не выйдти другому из пен­
зенской, тамбовской или киевской? Не прочитав, как же знать,
в чем дело? Может быть, критик осуждает г. Чернышевского
в интересе его же собственных мнений. Г. Чернышевский пред­
лагает ему свои книжки для пользования; а может быть, кри­
тик уже прочитал все эти книжки, может быть, он именно и до­
казывает то, что г. Чернышевский плохо читал их или читал их
более духовно, нежели вещественно, что он компрометировал
те самые авторитеты, в которые до того верует, что не хочет
и читать ничего еже не от них. В самом деле, г. Юркевич не от­
рицает того, во что так веруют гг. Чернышевский и Антонович;
402


По поводу «полем ических красот» в «Современнике»

но он, кроме этого, допускает и еще кое-что, чего эти господа
не допускают, не допускают именно по чувству слепого культа,
возбраняющего употребление собственной мысли. Г. Юркевич
изобличает, между прочим, именно эту слепоту поклонения.
Можно признавать авторитет авторитетом, можно питать к не­
му любовь и веру, можно иметь к нему почтительность, но быть
в то же время свободным во всех этих чувствах. Можно, напри­
мер, любить человека, вполне доверять ему и в то же время со­
хранять в отношении к нему полную свободу. А равно, быть
свободным не значит плеваться, браниться и толкать под бока.
Есть разница между слепым поклонением и сознательным,
свободным признанием: между этими двумя пунктами нахо­
дится целый мир умственного образования и развития.
Человек взрослый и свободный, например, не будет посту­
пать так, как поступлено в этой же самой книжке «Современ­
ника», например, с Токвиллем. Токвилль есть действительно
весьма почтенное имя, и критик «Современника» прав, говоря
по поводу его сочинения об американской демократии: «...успех
этой книги во Франции был громадный... да и не в одной Фран­
ции приобрела эта книга Токвилля успех и авторитет. Англи­
чане, немцы часто ссылаются на нее». Критик забыл только
прибавить, что и сами американцы не реже ссылаются на нее
и что между ними она также авторитет. Но этот юный критик
желал показать пример свободного отношения к авторитетам.
Он хотел показать следующее: видите ли, Токвилля все уважа­
ют, он авторитет, а вот, посмотрите, я плевать на него хочу (это
самое выражение встретилось нам где-то в этой самой книжке
«Современника»). На Токвилля все ссылаются, а я покажу
вам, что он ровно ничего не смыслит и просто глуп. Да вот под­
линные слова из «Современника»:
Теперь уже не остается никакого сомнения; даже и при по­
мощи г. Юркевича нельзя будет найдти наше заключение опро­
метчивым: очевидно, что Токвилль применяет к американской
демократии все предшествующие мудрые соображения, нами
сообщенные читателю.
Спрашивается теперь: как мы должны думать о Токвилле?
Мы видели, что книгу свою он писал с превосходнейшим наме­
рением; надобно прибавить, что фактическая сторона в ней —
изложение законов Соединенных Штатов —хороша; можно,
пожалуй, и кроме того найдти в ней много страниц полезных
и писанных как будто неглупым человеком; все так, и хороше­
го в книге довольно, и полезного немало, —но об авторе-то как

403


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
вы станете думать, и какой вес могут иметь мнения подобного
мыслителя? У автора в голове такой сумбур, что никакой нет
возможности придавать хотя бы самое маленькое значение об­
разу его мыслей, — в одном случае так ему покажется, в другом
совершенно навыворот. Ослабевает или укрепляется цент­
ральная власть в Американских Штатах? Падает она перед ме­
стными властями отдельных штатов, или оне поглощаются ею?
Извольте сказать, как думает об этом Токвилль? Невозможно
без смеха сличать мнения, выраженные им об этом вопросе
в двух разных отделах одной и той же книги.
А писатель он знаменитый, признан за авторитет всею обра­
зованною Европою; прославлен и в нашей литературе. Мы сна­
чала и хотели было уважить авторитет, — сами видите, статья
наша начата с почтительностью; но мы ли виноваты, что не
оказалось никакой возможности продолжать ее в том же тоне?
Конечно, бедный Токвилль уж слишком откровенно выло­
жил перед нами нескладицу своих мыслей. Не у всякого подоб­
ного ему сумбурного писателя найдете вы такую основательную
и подробную двуголосицу, как у него по вопросу о централиза­
ции в Америке.

Как все это свежо и юно! Заметьте между прочим в приве­
денном месте имя г. Юркевича. Июньская книжка «Современ­
ника» одержима мыслью о г. Юркевиче. Зачем бы, кажется,
приплетать его сюда, по поводу Токвилля и американской де­
мократии? А он не раз упоминается в этой статье. «Вот кого,
Токвилля, должны были бы учить логике “Русский Вестник”
с г. Юркевичем. Жаль, что умер бедняжка до появления статьи
г. Юркевича и до перепечатки ее в “Русском Вестнике”». Как
все это кстати и как все это выразительно свидетельствует
о презрительном равнодушии к критике г. Юркевича!
На какую же публику рассчитывают эти господа? На такую
ли, которая способна понять дело, вникнуть в него, разобрать,
справиться, или на такую, которая ни к чему этому не способ­
на? Ах, саратовская семинария!
Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь, —

кто в саратовской, кто в тамбовской или пензенской семина­
рии, а кто не в семинарии, а в гимназии или кадетском корпусе.
Каждый из нас, без сомнения, сохранил воспоминания о тех
счастливых годах; и кому не вспомнятся они при этих явлени­
ях, происходящих в нашей литературе?
404


По поводу «полем ических красот» в «Современнике

Положим, что Токвилль —авторитет фальшивый; положим,
что все написанное этим беднягой есть чистый сумбур и не от­
личается большею логикой, чем некоторые мыслеразвития, за­
меченные г. Юркевичем в разобранных им статьях, — положим,
что все это так: но г. Юркевич читал, и читал весьма трудолю­
биво, эти статьи; он изучал их, он дал себе труд вникать и со­
ображать; он, наконец, написал обширную и дельную статью,
которая заставляет позабыть о ничтожестве первоначального
повода к ней. А как поступает критик «Современника» в отно­
шении к Токвиллю? Удивительно! Он полагает свою свободу
в отношении к нему в том, чтобы судить о нем, не зная его и не
прочтя его книги. Это невероятно, но это так. Все эти милые
отзывы о Токвилле, выписанные нами выше, основаны един­
ственно на непрочтении книги. Токвилль различает централи­
зацию правительственную и административную. Он находит,
что в первом отношении республики Северной Америки силь­
но централизованы, но во втором отношении там в полной
мере господствует принцип самоуправления. Далее Токвилль
отличает централизацию в каждом штате в отдельности от со­
юзного устройства. Критик ничего этого не знает и самым за­
бавным образом потешается над мнимыми противоречиями
Токвилля. У него и в голове нет, что союзное правительство не
составляет всего государства Американских Штатов, что каж­
дый штат есть само государство, имеющее свою законодатель­
ную и исполнительную власть, свою централизацию. Если бы
критик не ограничился одним идеальным знакомством с Токвиллем, а познакомился бы с ним и реальным образом, то он
узнал бы обо всем этом и узнал бы еще много другого, интерес­
ного и полезного. Токвилль видит в демократии естественное
тяготение к сильной централизованной власти; а вот в Амери­
ке господствует демократия, и, однако, там господствует прин­
цип самоуправления; юный критик помирает со смеху, у него
и подозрения нет, что главная мысль Токвилля и состоит имен­
но в том, что демократия в Америке находится в особом, исклю­
чительном положении. Американская демократия основана
выходцами из Англии, пуританами, людьми крепкой веры; аме­
риканцы —те же англосаксонцы; во всех их учреждениях пре­
обладает тип, вынесенный ими из первоначальной их родины,
тип, который выработался целою великою историей. Они при­
несли с собою и парламентарное устройство, и свободу слова
и печати, и независимый суд, и присяжных, и местное само­
управление. Эти принципы свободы, перенесенные на амери­
405


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

канскую почву, дают ей другой характер и, пока они остаются
в силе, условливают особого рода явления, и, стало быть, для
оценки этих явлений необходимо иметь в виду не одну демо­
кратию, но именно эти принципы, которые выработались в дру­
гом месте и без которых демократия и будет именно то, чего бы
не хотел в ней видеть Токвилль. Юный критик ничего этого не
подозревает и пишет те прелестные строки, которые мы предъ­
явили нашим читателям.
Этот молодой человек пускается по поводу Токвилля в рас­
суждения о централизации. Ничего не может быть наивнее
этих рассуждений. Вот что называется слышать звон... Критик
Токвилля наслышался, что централизацию бранят, и вообра­
зил, что централизация есть во всех отношениях никуда не
годная вещь и что ей ничего в истории не принадлежит. А еще
г. Чернышевский Бог знает на каком основании попрекает в на­
ивности статью г. Сухомлинова, напечатанную в январской
книжке «Русского Вестника»! В статье г. Сухомлинова нет ни­
чего наивного, и отзыв этот, по всему вероятию, произошел из
свойственного г. Чернышевскому источника, то есть из непрочтения статьи. Но хотите ли видеть крайний предел наивного?
«Современник» предположил в этой самой статье о Токвилле
доказать, что централизация в русской истории была не нужна,
что национальное единство у нас образовалось без ее помощи.
Занимательная тема! Как же доказывает это «Современник»?
Он спрашивает: «Отчего произошло раздробление восточной
России на мелкие государства и чем оно поддерживалось?»
Задав себе этот глубокомысленный вопрос, отчего произошло
раздробление восточной России (как будто бы до того восточ­
ная Россия составляла цельное государство), он отвечает:
Не было ни физических, ни народных причин возникнуть
или удерживаться раздроблению. Оно возникло просто только
оттого, что население было малочисленно и грубо. По мало­
численности своей оно было рассеяно слишком бессвязно,
одна группа его разделялась от другой пустынею. По грубости
своей оно не могло установить таких форм администрации,
которыми удобно соединялись бы области, далекие одна от
другой.

Итак, два условия поддерживали раздробление: малочис­
ленность населения и отсутствие таких форм администрации,
которыми удобно соединялись бы области. Отсюда следует, что
размножение народонаселения и установление вышеозначен­
406


По поводу «полем ических красот» в «С овременнике»

ных форм администрации должны были положить конец раз­
дроблению и привести дело к национальному единству. Пер­
вое произошло естественно: народонаселение расплодилось.
А второе, что же значит второе? Администрация, соединяющая
далекие области, что же это такое? Ведь это и есть централиза­
ция, пожалуй, еще супра-централизация, во всяком случае,
весьма чувствительная централизация. Но наивный публицист
написал все это для развития той мысли, что централизация
в русской истории вовсе была без дела. Какова логика! Вот это
самосознательная мысль! Заметьте еще, что мысль эта разви­
вается только на двух, на трех страницах; даже на таком тесно
пространстве она не сводит конца с концом. Этот юный мыс­
литель так прямо и доказывает именно то, что предположил
опровергнуть. Трудно даже характеризовать всю образцовую
бессмыслицу и болтовню этого места; надобно прочесть его
вполне и в натуре (стр. 333—335).
Но оставим эту куриозную статью (а только ли еще куриозного в этом нумере «Современника») и возвратимся к полеми­
ческим красотам г. Чернышевского. Жалеем, что статьи, поме­
щенные в нашем журнале, нарушили спокойствие и душевное
равновесие этого писателя. Он жил мирно, занимался своими
книжками, не знал русской литературы, не читал русских жур­
налов. А теперь он принужден читать их, и прежде всего при­
нялся за чтение нашего журнала. Мы видели, как неприятно
для г. Чернышевского это занятие. Эта неприятность высказы­
вается во всем, — и в прибауточках, и в шуточках, и в ирони­
ческих похвалах, и в сердитых попреках, что мы украли у него
остроумие и даже исключительно ему принадлежащее выра­
жение: французские книжки *; он подает нам дружеские советы
* Попрек этот так мил, что мы не можем не выписать его:
«Что “Русский Вестник” недаром причислил себя к свистунам,
доказывается следующею статьею о книге Гильдебранта, — по
тону своему она явно усиливается быть сколком с наших биб­
лиографических статей, как и начало статьи “Старые боги и но­
вые боги” явно навеяно статьею “Современника” “О житии Ива­
на Яковлевича”: та же шутливость, те же приемы, та же манера не
церемониться с иностранными знаменитостями —как это доз­
воляет себе “Русский Вестник” “топтать в грязь авторитеты”!
И зачем бранить тех, кому подражаешь? Хотя бы ту предосто­
рожность взяли, чтобы нашими любимыми выражениями не за­
имствоваться; придумать свои какие-нибудь, —а то, например,

407


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

искать себе других сотрудников, за негодностью наличных; он
и плачет, и смеется, и грозится, то полушутливо, то совсем не
шуточным образом: «Если “Русский Вестник” станет выказы­
вать себя с такой стороны, ему придется плохо». Чтоб уязвить
нас, г. Чернышевский возобновляет даже историю о г-же Тол­
мачевой. И не стыдно это ему? А мы было похвалили «Совре­
менник» за то, что он по этому делу держал себя прилично.
Г. Чернышевский убеждает нас, что эманципация не есть раз­
врат. Прекрасно, мы убедились; но убежден ли он сам в этом?
Если убежден, так, стало быть, все благополучно и больше ни­
чего требовать не надо. Когда в нашей заметке по поводу г-жи
Толмачевой мы спрашивали, каких прав нужно женщине, мы
старались поставить яснее вопрос и привести наших эманципаторов к сознанию того, что они разумеют под эманципацией
женщины и чего они хотят? Мы желали довести дело до точно­
сти. Признавая за женщиной все права и в гражданском отно­
шении, и в семействе, и во всех родах человеческой деятельно­
сти, мы спрашивали далее: «Чего же может хотеть женщина?
Не того ли, чтобы быть эманципированною во всех тех отно­
шениях, в каких считает себя эманципированным мущина? Но
хорошо ли, что мущина считает себя эманципированным во
всех отношениях? Приятно ли будет ей самой сравниться с ним
во всех отношениях?» Г. Чернышевский не мог не понять, к че­
му мы клоним нашу речь, и, конечно, лишь по особому распо­
ложению духа решился повторить пошлости, уже высказан­
ные другими. Хотят ли, чтобы женщина пользовалась полною
свободой в нашем обществе? Для этого, по нашему мнению,
прежде всего нужно, чтобы кавалеры не считали себя эманципированными во всех отношениях. Женщина не всегда может
пользоваться своими правами наделе, благодаря общей грубо­
сти среды и излишней эманципированности кавалеров. Если
же наши эманципаторы не таковы, так, значит, и слава Богу.
Г. Чернышевский говорит:
Чтоб отвратить женщину от желания сравняться с мущиной, «Русский Вестник» выставляет, что она лишится чрез это
особенных выгод своего нынешнего положения: мущины уж
для обозначения людей, пробавляющихся сведениями из вторых
рук, употребляет “Русский Вестник” выражение “привыкшие
почерпать свои данные из французских книжек” — ай, ай, ай! —
откуда это выражение “французские книжки”? —это уж очень
плохо, когда подражание доходит до заимствования слов».

408


По поводу «полем ических красот» в «Современнике»
не будут ей, как равной себе, оказывать «того особого уваже­
ния, той деликатности, на которые имеет она право, оставаясь
в своем положении высшем и привилегированном», —о чем
это вы говорите? О комплиментах, галантерейностях, о том,
что женщина — царица общества, воздушное существо? О том,
что ей привозят в подарок конфеты? Да ведь это “особое ува­
жение, эта деликатность» необыкновенно пошлы; ими унижает­
ся женщина; ими тяготится каждая не то что эманципированная, а каждая женщина, имеющая от природы ум и чувствующая
свое человеческое достоинство. Ведь все отзывается средне­
вековым взглядом на женщину как на «даму сердца», то есть
куклу, обязанную сидеть на балконе и раздавать шарфы побе­
дителям, а иногда и служить наградой победителю. Ведь этим
женщина ставится в положение ребенка, на которого не смотрят
сериозно, с которым только шалят по снисходительной любез­
ности. Или вы думаете о другом? Может быть, вы думаете, что,
признав женщину равной себе, отбросив приторные деликатессы в обращении с нею, мущина станет толкать ее на улице?
Но, вероятно, ведь и друг друга мущины перестанут толкать на
улицах.

Какой приятный слог и какой блестящий фейерверк из «де­
ликатесе», «галантерейностей», «конфет» и «чувства человече­
ского достоинства»! (Слышите, г. Юркевич? — Человеческого
достоинства! Пациент ваш поправляется.) И все из-за чего?..
Мы говорили о мущинах, которые считают себя вправве
быть эманципированными во всех отношениях. Мы спрашива­
ли, неужели женщина может желать того же, и находили, что
и в теперешнем положении желающие могут эманципироваться во всех отношениях. Но, отказавшись от своего собственно
женского положения и став наравне с мущиной, может ли жен­
щина претендовать на ту особую деликатность, которая во вся­
ком цивилизованном обществе оказывается ей как женщине?
Порядочные люди не будут друг друга толкать ни на улице,
ни в комнате, и вообще не будут прибегать к посредству рук
в своих объяснениях. Но разве не требуется в цивилизованном
обществе кое-чего особенного в отношении к женщине, чего
вовсе не требуется в отношении к мущине? Да вот зачем дале­
ко ходить. Напиши Камень-Виногоров не о г-же Толмачевой,
а о г. Чернышевском, ведь не было бы никакого повода к скан­
далу; г. Михайлову не было бы никакого повода сказать, что
у Камня-Виногорова ком грязи вместо сердца, и намеки на
«пермские тайны» показались бы не грубостию, а конфеткой,
если не самому г. Чернышевскому, то весьма многим на его ме­
409


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

сте. Значит, с дамою надо обращаться несколько иначе, чем
с кавалером; это известно всякому, даже не бывавшему в семи­
нарии, по выражению Гоголя. А для этого-то и требуется, что­
бы женщина не отказывалась от преимуществ своего особого
положения и не эманципировалась во всех отношениях. Мора­
листам было бы, конечно, приятно, чтоб и кавалеры не считали
себя эманципированными во всех отношениях, чтоб и они счи­
тали для себя обязательным все то, что составляет необходи­
мое условие для истинной женщины. Да мало ли чего желать
приятно? Но не все то делается, что желается. Мущина не счи­
тается даже в самых цивилизованных обществах погибшим
человеком, если он с юных лет начнет ходить по вертепам раз­
врата для изучения сериозной стороны жизни; но женщина
и в Европе, и в Америке будет сочтена существом погибшим.
Мущина, к великому прискорбию всех друзей человечества,
без зазрения совести содействует развитию того, что эвфемис­
тически англичане называют общественным злом (social evil).
Общественное мнение, скорбя о развитии этого зла, смотрит
снисходительно на грешников и даже не считает их грешника­
ми. При соблюдении известной меры в мущине, к сожалению,
не считается все это развратом, а считается только эманципацией. Так желательно ли, чтобы для женщины также и собствен­
ная совесть, и общественное мнение делали поблажку в этом
отношении?
Чего лучше, если бы влияние женщины оказывалось во
всех сферах человеческой деятельности! Только разве после­
дователи Прудона захотят ограничить ее жизнь одною кухней.
Женский элемент нужен везде, но нужен именно женский эле­
мент со всеми своими отличительными признаками.
Эманципация вообще еще ничего не значит; надо сказать,
какая эманципация; бывает, например, эманципация и от здра­
вого смысла, но что в ней толку? А потому, когда говорится об
эманципации, то требуется в точности обозначить, чего требу­
ется. Точно ли наши эманципаторы искренно желают участия
женщины во всех сферах истинно-человеческой жизни? Это
ли у них на уме? Вообще есть ли у них что-нибудь определен­
ное на уме?
Как бы, например, не порадоваться, что в нашей время по­
явилось много женщин-писательниц! Особенно эманципато­
ры должны были бы этому радоваться, а ведь все фельетонисты
у нас, за исключением разве одного г. Аскоченского, заклятые
эманципаторы. Что же, однако? Вот недавно некто г. Ботиков
410


По поводу «полем ических красот» в «Современнике»

напечатал против нас фельетон в «Русском Инвалиде»; он
очень остроумно потешается над «Русским Вестником» за то,
что в нем помещаются женские повести. Женские повести по­
мещаются и в других журналах; но фельетонисту пришлось
кстати попрекнуть ими «Русский Вестник». Между женскими
повестями, равно как и между мужскими, могут быть и плохие,
и хорошие. Фельетонист не разбирает плохого и хорошего,
а потешается вообще над женскими повестями. Подобные ми­
лые шуточки над деятельностью женщин в литературе появля­
ются у нас весьма не редко. Значит, в сущности, эти господа
потешаются над женщинами, которые позволяют себе браться
за перо, вместо того чтобы развлекаться чем-нибудь другим.
А подите-ка спросите у этих гг. Ботиковых: эманципаторы ли
они? Конечно, эманципаторы, да еще какие!
Г. Чернышевский советует нам потрудиться прочесть ста­
тью г. Филиппова, напечатанную в «Современнике» за нынеш­
ний год. Благодарим его за совет, но мы уже читали ее. Это ста­
тья очень интересная. Мы не только читали ее, но и жалели,
что те благоприятные обстоятельства, которые дозволили
«Современнику» напечатать ее, не всегда бывают возможны,
и что мы до сих пор не могли поговорить у себя о ее предмете
так, как бы нам хотелось. Когда наступят для нас эти благопри­
ятные обстоятельства, мы непременно ими воспользуемся, а в
настоящем случае не было бы даже и повода заводить речь об
этом предмете. Статья г. Филиппова не имеет ничего общего
ни с мимическим чтением «Египетских ночей» в Перми, ни
с теми мыслями, которые высказала г-жа Толмачева и кото­
рым, по мнению г. Чернышевского, должен сочувствовать вся­
кий порядочный человек как справедливым и благородным, —
мыслями о пользе для молодых девушек обозревать вертепы
разврата, для того чтобы стать сериозными женщинами. Воп­
рос, поднятый г. Филипповым, совсем другого свойства. Это
не эманципация женщин, а скорее эманципация брачных отно­
шений, облегчение развода. Но облегчение развода касается
столько же мужа, сколько и жены, хотя, без всякого сомнения,
для жены как для существа слабейшего облегчение это в боль­
шей части случаев гораздо важнее, чем для мужа.
Г. Чернышевский сетует на нас, зачем мы по поводу исто­
рии о г-же Толмачевой напомнили о выходках «Современни­
ка» против графини Ростопчиной. «Вот видите ли, что, — го­
ворит он, —
411


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
была некоторая разница между нашими статьями о графине
Ростопчиной и случаем, о котором вы рассуждаете. То, что го­
ворила г-жа Толмачева, находят справедливым и благородным
почти все просвещенные люди (за исключением вас, чего мы
не ждали); а то, за что мы осуждали г-жу Ростопчину, заслужи­
вало строжайшего осуждения по мнению самых крайних эманципаторов; графиня Ростопчина писала вещи в духе «Фоблаза», прямо противоположном идеям эманципаторов, которые
освобождение женщины считают делом столь же мало похожим
на разврат или ведущим к разврату, как освобождение крепост­
ных крестьян. Не знать этого — стыдно, а притворяться незна­
ющим — еще стыднее.

Положим, что действительно мысли, высказанные г-жою
Толмачевой, столько же благородны, сколько и справедливы;
положим, что г-жа Ростопчина писала в духе «Фоблаза», кото­
рый противоположен идеям эманципаторов; положим, что
«Современник» имел полное право осуждать г-жу Ростопчину
за некоторые ее произведения, — мы тем легче допускаем это,
что сами пользовались этим правом и сами осуждали в нашем
журнале то, что писала графиня Ростопчина. Но разве в «Со­
временнике» ограничивались осуждением графини Ростопчи­
ной как писательницы? Да почему мы и вспомнили эти статьи?
Главный пункт обвинения против Камня-Виногорова состоял
не в том, что он осуждал г-жу Толмачеву за чтение «Египет­
ских ночей» или за то, что было ею сказано; нельзя же отказы­
вать и Камню-Виногорову в праве иметь свое мнение; можно
было бы с ним спорить, но не было бы никакой надобности
приходить в благородное негодование и заменять его сердце
«комом грязи», если бы не оказался против него другой обви­
нительный пункт. Он не просто осуждал поступок г-жи Толма­
чевой, не просто смеялся над ее мнениями, чего они действи­
тельно заслуживали. Он этим не удовольствовался, он бросил
в нее намек, он заговорил о каких-то «пермских тайнах». Вы не
просто осуждали строжайшим образом графиню Ростопчину,
не просто смеялись над нею. Нет, вы не удовольствовались
этим, вы нашли нужным преследовать ее выходками, перед ко­
торыми действительно проступок Камня-Виногорова не более
как клочок сенца, стянутый невинною овечкой. Вы это очень
хорошо знаете. Отвертываться от этого — стыдно, а притво­
ряться невинным — еще стыднее.
Да наконец, если графиня Ростопчина писала в духе «Фоб­
лаза», «противоположном идеям эманципаторов», то почему
412


По повод у «полем и ческих

красот»

в «Современнике»

же мимическое чтение «Египетских ночей» перед публикой
оказывается не только согласным с идеями этих эманципаторов, но и должно чествоваться как благородный подвиг всеми
просвещенными людьми?
Наконец, вот что особенно замечательно. Г. Чернышевский
берет под свое покровительство г. Тургенева против «Русского
Вестника». Г. Чернышевский находит, что мы «ущипнули»
г. Тургенева. Это будто мы сделали в № 1 «Русского Вестника»
в статье «Несколько слов вместо “Современной Летописи”».
Это совершенное нами дурное дело заключается в следующих
строках примечания: «Так, изменился тон “Современника” о не­
которых писателях, в честь которых еще так недавно пламенели
жертвенники в этом журнале. В последнем нумере его напеча­
тано, между прочим, элегическое стихотворение, в котором из­
ливаются скорбные сетования на дороговизну произведений
г. Тургенева». Г. Чернышевский с ловкостию, делающею ему
честь, объясняет, что этими строками мы ущипнули г. Тургене­
ва и роняем его репутацию. Нам это очень прискорбно. Мы ни­
кого не хотели щипать, ничего не хотели ронять; мы заявили
только замеченный нами факт. Мы заметили, что и вообще тон
«Современника» о г. Тургеневе в последнее время изменился.
Может быть, мы ошиблись, и в таком случае весьма охотно по­
просим извинения у «Современника». Но стишки, о которых
была речь, действительно были напечатаны в «Современни­
ке»; мы этого не выдумали.
Дорог ужасно Тургенев —
Публики первый герой —
Эта Елена, Берсенев,
Этот Инсаров... ой-ой!

Может быть, «Современник» действительно имел в виду
только пошутить без всякой цели или по недостатку материяла для наполнения лишней страницы «Свистка». Сославшись
некстати на эти невинные стишки, мы, может быть, в самом
деле подали повод к каким-либо ложным толкованиям. Это
очень неприятно. Да, должно быть, так. Г. Чернышевский очень
сериозно раскрывает неприятные последствия для г. Тургенева
от наших вышеприведенных строчек. На нас лежит долг по­
править дело, и мы спешим заявить, что г. Тургенев не напеча­
тал своей последней повести в «Современнике» совсем не из
расчета, точно так же, как совсем не из расчета напечатал он ее
413


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

в «Русском Вестнике». Он напечатал свою повесть у нас не /?отому, что мы предложили ему более выгодные условия, а, на­
против, несиотря на то, что условия, которые предлагались ему
с другой стороны, были несравненно значительнее. Для общей
нам с г. Чернышевским цели достаточно одного этого заявле­
ния, без дальнейших обозначений.
Итак, из нашего объяснения следует, что если г. Тургенев
разошелся с «Современником», то он разошелся не из расче­
тов, как свидетельствует и г. Чернышевский.
Г. Чернышевский объясняет также, из-за чего разошелся
«Современник» с г. Тургеневым. Он говорит об этом довольно
подробно, с весьма живым чувством, которому нам приятно
отдать справедливость. Но чувство чувством, а дело делом, и так
как уже речь зашла об этом вопросе, то следует устранить вся­
кий повод к неточному представлению дела. Г. Чернышевский
говорит:
Наш образ мыслей прояснился для г. Тургенева настолько,
что он перестал одобрять его. Нам стало казаться, что послед­
ние повести г. Тургенева не так близко соответствуют нашему
взгляду на вещи, как прежде, когда и его направление не было
так ясно для нас, да и наши взгляды не были так ясны для него.
Мы разошлись. Так ли? Ссылаемся на самого г. Тургенева.

Это сказано прекрасно, но, с позволения г. Чернышевского,
не совсем точно. Из этих прекрасных слов явствует, что обе
стороны почувствовали взаимное желание разойдтись. «Совре­
меннику» показалось направление г. Тургенева не соответству­
ющим тому взгляду на вещи, которого журнал этот держится.
Из них явствует, что «Современник», блюдя чистоту своего
направления, решился отказаться от сотрудничества блестяще­
го писателя, с которым расходился в образе мыслей: несмотря
на скудость литературных талантов у нас, несмотря на перво­
классный талант г. Тургенева, строгий журнал отказался от его
произведений, чтобы только остаться верным своему взгляду
на вещи. Черта хорошая и вполне достойная тех прекрасных
слов, какими заявил этот факт г. Чернышевский. Но, к сожале­
нию, факт этот неверен. «Современник» домогался приобрес­
ти последнюю повесть г. Тургенева. Известно, что в программе
«Современника» за прошлый год публике обещалась новая по­
весть г. Тургенева; многими замечено, каким превратностям под­
вергалась эта программа, как в одной ее редакции имя г. Турге­
нева было поставлено впереди с пояснением, чего ожидает от
414


По поводу «полем ических красот» в «С овременнике»

него «Современник», и как в другой редакции имя его очути­
лось в конце списка сотрудников без ближайших обозначений.
Наконец, известно также, что в прошлом году, в то время как
у нас была напечатана повесть «Накануне», а в «Библиотеке
для Чтения» — «Первая любовь», в «Современнике» появи­
лась его статья «Дон-Кихот и Гамлет». В произведениях чисто
литературного свойства, как повесть или роман, разногласие
в направлении не может быть так чувствительно, как в статье,
где более или менее догматически утверждается или отрицает­
ся что-нибудь. После этого, сколько нам известно, не появля­
лось почти ничего, писанного г. Тургеневым, кроме немногих
строк о покойном живописце Иванове в «Веке». Что же такое
произошло в этот промежуток времени, что разъяснило «Со­
временнику» направление г. Тургенева и заставило его желать
разрыва с ним? А потому ближе к истине было бы сказать про­
сто, что г. Тургенев, несмотря на старания «Современника»
упрочить за собою его сотрудничество, решился тем не менее
оставить его.
Г. Чернышевский говорит об убеждениях, которые сводят
и разводят людей, говорит о различиях в образе мыслей, кото­
рые заставили «Современник» разойдтись с г. Тургеневым. Об­
раз мыслей! Убеждения! Что такое убеждения? В тех статьях
г. Чернышевского, которые разбирает г. Юркевич, доказывалось
очень убедительно, что характер ощущений зависит от харак­
тера пищи... может быть, также и характер мнений?.. Любо­
пытно было бы знать, что кушал г. Чернышевский в последнее
время?
Еще два слова. Нет, мы не ошиблись, сказав, что тон «Со­
временника» о г. Тургеневе изменился. Мы напрасно поклепа­
ли на себя. Вот что говорит г. Чернышевский:
Что же такое было? Изменился наш взгляд на положение,
принадлежащее повестям г. Тургенева в русской литературе.
Это так. Но кто скажет, что это положение не изменилось?
Разве не изменилась сама русская литература? Что же, нам
следовало бы теперь повторить то, что думали прежде, при
другом положении литературы, и чего уже не могли думать те­
перь?

А что же такое произошло в нашей литературе, что могло
бы изменить в ней положение г. Тургенева? В прежнее время
г. Чернышевский, согласно с общим мнением, ставил г. Тургене­
ва на первое место, и никто ему в этом не противоречил. С боль415


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
hi им пафосом он говорил об его литературных достоинствах и
из рук Гоголя передавал ему золотую аполлоновскую цепь пре­
емства. Что же такое произошло с тех пор в литературе? Кому
должен был уступить свое место г. Тургенев? В литературе на­
шей за последние годы случилось много нового, но ничего та­
кого, что изменяло бы положение г Тургенева. Всем очень хо­
рошо известно, что новое созвездие, под которым находится
теперь наша литература, еще не произвело на свет таких лите­
ратурных талантов, которых значение было бы вполне бес­
спорно. Наши литературные таланты остаются те же самые,
и отношения между ними, как известно, нимало не изменились.
Стало быть, собственно изменились только отношения «Совре­
менника» к г. Тургеневу. Прежде ничего подобного не говорил
«Современник», а именно теперь, когда г. Тургенев разошелся
с «Современником», этот журнал, по странному совпадению,
замечает изменившееся положение г. Тургенева в нашей лите­
ратуре.
Но довольно. Нам очень неприятно, что мы должны были
пускаться в такие объяснения. Мы начали нашу статейку вос­
поминанием о взаимных обозрениях журналов. Мы сказали,
что обычай этот прекратился. Но что же, однако, такое эти са­
мые объяснения? Увы, это очень грустно, но мы должны со­
знаться. что в нашем литературном положении есть что-то
очень ненормальное! Нигде в целом Mipe нет того, что делается
в нашей литературе: люди везде люди, но нигде нет того, что
делается между нашими журналами. Нигде журналы не обо­
зревают взаимно друг друга, не перебраниваются и даже не объ­
ясняются между собою. Кроме полемики по горячим вопросам
политики в ежедневных газетах, ни в Германии, ни во Фран­
ции, ни в Англии журналы не вступают ни в какие объяснения
между собою. Возьмите какой угодно из порядочных европей­
ских журналов, вы даже не узнаете из него, существуют ли еще
другие журналы в той стране, где он издается. Что же это зна­
чит? Неужели все прочие литературы отстали от нас, а мы, яко
юные, являемся с новым началом? Неужели в самом деле это-то
и есть то новое начало, которое мы приносим с собою в цивили­
зацию? Нет, виною этому явлению единственно наше несовер­
шеннолетие. Напрасно г. Чернышевский думает, что зрелость
людей может измеряться только физиологическим возрастом.
Нет, мы уверены, с его способностями он убедится в непродол­
жительном времени, что люди взрослые и даже седовласые мо­
гут быть в известном смысле ребятишками, и что хотя в целом

416


По поводу «полемических красот» в «Современнике»

обществе есть мужи и старцы, но что тем не менее н целое обще­
ство может иметь характер детства. В таком детском положе­
нии находимся, несомненно, и мы теперь. Не только взаимные
обозрения журналов, но и вообще это чрезмерное, почти исклю­
чительное развитие полемического элемента в нашей литера­
туре есть признак ее детского состояния, которое, впрочем, на­
добно сказать также и это, держится не совсем по ее вине, но
и по влиянию окружающих обстоятельств. Это обнаружится
очевидным образом впоследствии, когда, Бог даст, обстоятель­
ства изменятся.
Г. Чернышевский видит сам, что полемика не всегда есть
дело приятное, что если по некоторой склонности к ухорству,
по реминисценциям школы нам бывает сладостно «щелкать»,
«тузить» и «втаптывать в грязь» других, кого случится, то не­
приятно видеть, как делают то же самое другие. В теории,
впрочем, это довольно понятно, но практика требует опытов.
Г. Чернышевский оскорбляется тем, что мы приписали себе
инициативу в прекращении полемики, состоящей в том, чтобы
кого-нибудь и как-нибудь уколоть или ущипнуть. В его статье
мы встретили несколько строк, имеющих как бы примиритель­
ный характер. Мы не хотим сомневаться в искренности этих
строк, хотя он потом увлекается другим расположением духа
и старается уничтожить их эффект. Он говорит даже, что может
наступить очередь вопросов, в которых мы можем сойдтись
и в которых, стало быть, могли бы мы действовать согласно
и дружно. Мы были бы очень этому рады; но придет или не при­
дет очередь таких вопросов, мы с полною искренностию мо­
жем уверить как его, так и других наших товарищей по журна­
листике, что мы с удовольствием последуем доброму примеру,
кто бы ни подал его. Мы думаем, что и при совершенном раз­
ногласии тенденций можно обходиться без такого рода объяс­
нений, к которым бываем мы, к сожалению, вынуждены.

14 Зак. 3321


ВИДЫ НА ENTENTE CORDIALE*
С «СОВРЕМЕННИКОМ»
I
очтенный редактор «Современника» в своих «Полемиче­
ских красотах» («Современник, № 6) изъявлял надежду,
П
что когда-нибудь наступит очередь таких вопросов, по кото­
рым его журнал может действовать с нами заодно. Тон статьи,
где надежда эта была высказана, и многое, что в этой статье со­
держалось, также многое, чем она была обставлена в книжке, не
очень убедительно говорили в пользу этой надежды. Долг веж­
ливости, однако, побуждал нас упомянуть о добром желании
журнала, с которым до сих пор мы не имели ничего общего. Но
с тем вместе мы также побуждаемся поближе всмотреться
в политику державы, предлагающей нам свой союз. В этом ин­
тересе прочли мы вторую коллекцию «Полемических красот»
в «Современнике» (№ 7) и считаем своею обязанностью вы­
сказать внушенные этим чтением замечания.
Один из министров этой державы, по-видимому первен­
ствующий, говоря от своего имени и за все свое правительство,
обращается к «Отечественным Запискам», или, по его выраже­
нию, «развлекается» ими. Это все тот же г. Чернышевский.
После некоторых неблагоприятных для него событий он захо­
тел поправить себя в мнении своей страны и заглушить невы­
годное впечатление полемическим громом. Побуждение весь­
ма естественное. Однако совершенно ли так надобно
поступать, как поступает он, чтобы восстановить себя во мне­
нии порядочных людей, — потому что только во мнении таких
людей приятно занимать хорошее место?
/

Г. Чернышевский прежде всего произносит общий приго­
вор об «Отечественных Записках». Он объясняет, что это жур­
нал ничтожный, бесхарактерный, издаваемый неспособною
рукой, сшивок нескольких журнальцев. Хорошо ли это? У него
* полюбовное соглашение (фр.).

418


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»

с «Отечественными Записками» были некоторые определен­
ные вопросы для препирательства; зачем же он не ограничился
этим? Зачем он пустился в общие отзывы о редакции этого
журнала? Или он думал подкрепить этим свое мнение относи­
тельно спорных вопросов? Но неужели ему не известно, что
всякое доказательство только портится, когда к нему присое­
диняются посторонние элементы?
Чем долее, тем хуже. Он обругал в глаза, настоящим обра­
зом обругал не каких-нибудь зуавов или chasseurs d'Afrique*,
а гг. Альбертини, Буслаева, Громеку, Дудышкина. Он счел
нужным обругать их не за то, что они высказывали какие-ни­
будь дурные или ошибочные мысли, не за какие-нибудь общие
интересы, а за то, что они осмелились задеть его лично. Г. Аль­
бертини выгодного мнения о Кавуре; г. Чернышевский и К° —
невыгодного. Но не за это г. Альбертини обруган, потому что
то же самое мнение высказывалось и в других журналах. Он
обруган именно за то, что позволил себе противоречить «Со­
временнику». По этому поводу сделаны выводы о неблагона­
дежных свойствах его нравственного характера. Г. Буслаев
представлен человеком хотя и добродушным, но лишенным
рассудка, потому что позволил себе сказать несколько слов
в объяснение против критики «Современника». Так же поступлено с г. Громекой и с г. Дудышкиным. Все они порознь и вмес­
те обруганы напрямки и поставлены ниже всякой умственной
или нравственной величины, чуть ли даже не ниже Кавура. Но
этого мало. Г. Чернышевский привел спор к первобытной фор­
ме: вы глупы и дурны, а я умен и хорош. Не то чтобы г. Черны­
шевский побуждал читателей придти к такому заключению; не
то чтоб изложение дела производило у него такое впечатление
на читателей, — к сожалению, такого впечатления не выхо­
дит, —нет, он сам говорит: вы глупы, а я умен. Положим, что
так; но как же ему самому-то это говорить? Хотя бы он разви­
вал только первую половину своего тезиса, а вторую оставил
читателям. Положим, что он нисколько не ошибается в чув­
стве собственного достоинства и в ничтожестве своих против­
ников; положим, что сравнить их с ним значит их уничтожить;
но он ошибся, думая, что это сравнение прилично сделать ему
самому. Он ошибся, и ошибка его, во мнении порядочных лю­
дей, весьма немаловажна, тем более что она вместе и умственно­
го, и нравственного свойства. Вот почему вопросы сериозные,
* африканские охотники (фр.).

419


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

которые рассчитываются не на публику гимназий и кадетских
корпусов, а на людей сколько-нибудь мыслящих, должны осте­
регаться в выборе себе поборников.
Г. Чернышевский писал свою статью с помощью всех стра­
тагем литературной полемики. При гомерической откровенно­
сти, она еще сдобрена разными пряностями. Где покажется
нужным, автор берет тон русского национального юродства.
Где нужно, он на иностранный манер блестящими силлогизма­
ми, на которые такой мастер, вдруг зайдет с тыла своему про­
тивнику и захохочет, воображая себе его оторопелый вид. Он
не только наносит противнику удары, но и сам предупредитель­
но испускает за него раздирающий вопль боли. Он объявляет,
что г. Альбертини не знал куда деться от тоски, когда послы­
шал, что в «Современнике» сбирается гроза против «Отече­
ственных Записок». «Боязнь, — говорит он, — моего заслужен­
ного сарказма, конечно, заставляла его в эти последние недели
припоминать с раскаянием те выходки против “Современни­
ка”, до которых унижался он. Я уверен, что в тяжелом ожида­
нии этой моей статьи он внутренно проклинал чужие внуше­
ния, которые подвели его под удары, грозившие ему, по его
мнению». Однако он успокоивает бедного г. Альбертини; он
говорит, что ему жаль наказывать его; он обещает ему снисхо­
дительность; он только предостерегает его, «чтоб он не спешил
вперед спорить каким бы то ни было тоном — грубым ли, дели­
катным ли, —с людьми, которые гораздо лучше его знают, что
говорят, почему и зачем говорят. Не приводя его неприличных
выражений, чтобы не позорить публично человека, уже стыдя­
щегося в душе, я возьму...» и т. д. Это, конечно, забавно, и если
редактор «Современника» имел в виду посмешить публику, то
он достиг своей цели, и, может быть, более чем сколько нужно,
потому что, как надобно думать, и сам г. Альбертини смеялся
не менее других. Зрители смеются, не смешно только самому
потешнику, занятому выделкою шутки; на душе у него даже
мрачно, как можно видеть из других слов, которые невольно
вырываются у него, хотя он и обещал пощадить свою жертву.
Он находит, что г. Альбертини может поступать хорошо, толь­
ко живя в обществе благородных людей; но если он попадет
в общество не таких людей, то и сам делается не такой. Это уже
суровое слово, свидетельствующее о мрачном настроении ду­
ха. Г. Альбертини был прежде окружен благородными людьми,
а потому и действовал хорошо; теперь г. Альбертини поступает
нехорошо, он окружен теперь людьми совсем другого сорта.
420


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»

Г. Альбертини, как известно, участвует теперь в «Отечествен­
ных Записках». Всем известно, кем окружен г. Альбертини. Он
поступает теперь нехорошо: публике предоставляется выве­
сти заключение, что они был бы иной человек, если бы попал
в общество «Современника». Однако публика может придти
в большое недоумение при решении такой щекотливой тяжбы.
Почему она знает, кто из вас благороден или неблагороден?
Г. Альбертини, пользуясь вашим примером, может обратиться
к кому-нибудь из господ, печатающих свои статьи в вашем
журнале, и сказать, подражая вам: «Милое дитя! У вас нетвер­
дый характер! А потому остерегайтесь общества гг. Некрасова,
Чернышевского и пр.» Что тут делать публике? Как ей разби­
рать? Почему она знает, у кого из вас какой характер? Она мо­
жет знать ваши статьи, но не судья в ваших домашних счетах.
Если же вы непременно добиваетесь ее суда, так по крайней
мере давайте факты. Или вы думаете, что Россия вскочит как
один человек, послышав имена гг. Чернышевского, Некрасова
и др., и воскликнет: «Благородные люди!».
Вы скажете, что г. Альбертини сам не скупился на резкие
выражения в своей полемике против вас. Но вы не велите ему
возражать и деликатным тоном; значит, это все равно. Во вся­
ком случае, он, в сравнении с вами, обретается в авантаже. По­
ложим, что он был несправедлив и непозволительно резок; но
он спорил с вами о предмете постороннем, не о себе. Он спорил
с вами о Кавуре; а ведь это для русских журналистов почти ме­
тафизика. Что такое Кавур для вас, и что такое Кавур для г. Аль­
бертини?
И что ему Гекуба!

Г. Альбертини виноват только тем, что принял ваши статьи
за дело сериозное. Он не догадался, что вы развлекаетесь не­
винною игрою в Гарибальди и Кавура.
Кавур был не в ладах с Гарибальди; он был в непримиримой
вражде с клерикалами, с австрийцами, с партией Мадзини, и вот
вы, увлекаясь шалостью своей фантазии, вообразили, что и вы
тут замешаны, что вас непременно следует «тузить» и «топтать
в грязь» Кавура вместе с г. Кокоревым. Содержание и цвет ва­
ших пасквилей на Кавура заимствованы из действительных
памфлетов, которые писались его врагами, а врагов у него было
довольно. Вы переложили эти памфлеты на русские нравы
и дополнили их красотами собственного изделия. Зачем вы это
делали? Когда какой-нибудь мадзинист осыпал ругательства­
421


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ми Кавура и пользовался всеми его ошибками, недостатками
и слабостями, чтобы подорвать его кредит в Италии или в Евро­
пе, он имел практическую цель, пасквиль его имел смысл, дело
происходило в среде действительности. Точно так же, когда
писал о Кавуре какой-нибудь неистовый кодино; точно так же,
когда писали о нем в пылу борьбы австрийские публицисты.
Что бы эти господа ни писали там о нем, справедливо или нет,
они писали по действительному побуждению; они делали дело,
какое бы ни было оно, дурное или хорошее. Кавур отнимал
у них власть, силу, значение; они боролись с ним за свое суще­
ствование; они все, естественно, его ненавидели. Все это про­
исходило между живыми людьми, наяву, в действительности.
А вы что делаете? Ваши-то пасквили какое имеют значение?
Вы-то зачем с таким задором, с такою настойчивостью, с таким
увлечением (значит, не прав г. Громека, упрекая вас в недостат­
ке увлечений) резюмируете все, что было сказано страстью
и враждой против человека, создавшего Италию? Зачем вы не
только резюмируете, что было сказано действительными врага­
ми Кавура, но и теряете всякую меру в преувеличениях? Вы уж
говорите то, чего и италиянские враги Кавура не говорили; вы,
петербургский враг Кавура, перещеголяли и кардинала Антонелли, и Мадзини, и французских лигитимистов, и австрийских
абсолютистов. Отчего это? Оттого, конечно, почему выдуман­
ная страсть, сочиненное чувство выражаются несравненно раз­
машистее, чем действительное. Немецкий романист Тик на
старости лет вздумал изобразить самые неистовые любовные
страсти и написал роман «Виттория Аккарамбона», где такие
страсти, что и самому кипучему юноше не пригрезятся. Это
так всегда бывает; это мы можем беспрестанно видеть и в себе
самих, и в других людях. Вы играли в Гарибальди и Кавура;
при этом вы ничем сериозно заняты не были, и вот естественно
ваша бескорыстная, воздушная вражда с Кавуром приняла фан­
тастические размеры, и Кавур, которому вся Италия теперь
ставит памятники, которого оплакивает вместе с нею весь ци­
вилизованный Mip, с памятью которого начинают мириться
лучшие из врагов его, освистан вами как пустейший человек
и дрянь и сожжен in effigie * как плут и мошенник.
Г. Альбертини не догадался, что вы занимаетесь искусством
для искусства, что вы играете aux petits jeux**, что вы сочини­
* заочно (лат.).
* в маленькие игры (фр.).

422


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»

ли игру в Кавура и Гарибальди, водевиль, имеющий своим сю­
жетом прогрессистов крайних и прогрессистов умеренных. Он
принял все это в сериозную сторону и поспешил на помощь
к Кавуру, которого вы так обижали. Он писал с негодованием,
с жаром. Мы согласны, что он не скупился на резкие выраже­
ния. Однако, советник нам если не перед публикой, то по край­
ней мере в дружеском разговоре с г. Пыпиным, по крайней мере
в душе своей согласитесь, что г. Альбертини был прав в осно­
вании. Он говорил о Кавуре и об Италии то самое, что выска­
зывается общественным мнением целого образованного Mipa.
Он не стерпел ваших пасквилей. Что ж делать! Ведь вот вам не
терпится же, когда кто-нибудь скажет что-нибудь не по вас; вы
тотчас заявите это с надлежащим «свистом и визгом». Г. Бус­
лаев находит, что Чимабуэ и Перуджино имеют важное значе­
ние в истории живописи: ведь вы его за это дураком называете.
А кажется, что бы за беда, что г. Буслаев интересуется этими
старинными мастерами, которыми интересуется всякий, чтонибудь смыслящий в истории живописи? Или что за дело, что
он часто цитует «Божественную комедию» Данта и еще чаще
заглядывает в «Немецкую грамматику» Гримма? А ведь вы его
и за это подвергаете посмеянию; вы глумитесь над ним даже за
то, что он не пускается в горячие вопросы, а посвящает себя
исключительно ученым занятиям, которые, по вашему мнению,
не стоят гроша. Положим, что не стоят; но согласитесь, что от­
носительно всех этих пунктов можно соблюсти гораздо более
спокойствия и хладнокровия, чем по поводу тех вопросов, ко­
торые вы задели своими памфлетами о Кавуре.
Может быть, было бы лучше, если бы наши журналисты по­
меньше негодовали друг на друга, более занимались своим де­
лом, нежели делом своего соседа. Если вы так думаете, то мы
с вами будем согласны, потому что так всегда думали. Должно
быть, вы так думаете, иначе зачем бы вы стали так настойчиво
убеждать своих противников не пускаться с вами в полемику?
Ведь вы, конечно, только для шутки даете тон интимидации
вашим увещаниям; ведь вы не хотите же сериозно сказать, что­
бы только против вас писать не смели. Или вы в самом деле так
думаете? Но думать так было бы неразумно, и потому согласи­
тесь, что вам прежде всего надобно умерить самих себя, если
хотите, чтобы другие соблюдали умеренность относительно
вас. Который из наших журналов может похвалиться честию
инициативы не только всякого рода полемики, но и всякого
рода скандалов? Который, скажите?
423


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Конечно, вы хоть и смутно, а все-таки, должно быть, чувству­
ете, что в основании своей полемики с г. Альбертини был прав
и что все написанное вашими публицистами или вами самими
о Кавуре не имеет никакого значения. Вы сами, наверное,
очень хорошо знаете, что в политических предметах вы точно
такой же знаток, как, например, в химии: вы доказываете это
уже и блестящим рассказом своим о деятельности Кавура, на­
писанным вами в поучение г. Альбертини. Вы говорите та­
ким тоном, как будто везде присутствовали лично, все узнали,
все обдумали. А вы даже не знаете того, что не Кавур начал
распускать неаполитанские войска, которые после разбрелись
разбойничьими шайками по стране. Вы даже не знаете, что
впервые сделал это Гарибальди, и сделал в то время, когда это
могло быть всего опаснее. А ведь вы еще пока не называете Га­
рибальди ни дураком, ни мерзавцем. Для вас он еще пока ге­
рой. И он действительно герой. Он человек энтузиазма и увле­
чения, но он никогда бы не мог создать Италию. Кто же этого
не знает? Кто не знает, что его блестящая экспедиция в Сици­
лию и его успехи в Неаполе были бы невозможны, если бы во
главе Италии не находился тогда тот государственный чело­
век, на которого вы пасквили пишете? Благодаря ему в Европе
устроилась такая комбинация, которая сделала возможным
италиянское движение. Благодаря ему сокрушена была сила
Австрии, из-под которой не могла бы вырваться Италия; бла­
годаря ему провозглашено в Европе начало невмешательства
и удержано в должных пределах французское влияние; благо­
даря ему под прикрытием этого начала невмешательства стал
возможен дальнейший ход движения и самая высадка в Сици­
лию; благодаря ему конституционная свобода, утвердившаяся
в Сардинии, стала пунктом соединения для Италии и обеспечи­
ла за ней сочувствие целой Европы; благодаря ему обществен­
ное мнение, которому италиянское дело было обязано своим
окончательным успехом, стояло за него везде, даже в Австрии.
Есть ли смысл упрекать Кавура за то, что он будто бы не пони­
мал значения Рима для Италии и не хотел его присоединения
к ней? «Рим» был последним словом его во время агонии. Но
Италия, конечно, обязана ему вечною благодарностью за то, что
он не побоялся минутного ущерба своей популярности и заста­
вил Гарибальди отказаться от безумного похода на Рим: что
было бы с Италией, что было бы с Европой, если бы Гарибаль­
ди действительно двинул свои ватаги на Рим, занятый фран­
цузскими войсками? Вспомним, на каком тонком волоске ви­
424


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»

сели судьбы Италии, когда Гарибальди бился до изнеможения
под Капуей; вспомним, что еще немного, и король Франциск II
возвратился бы с торжеством в Неаполь, отбросив эти дружи­
ны волонтеров, которым с каждым днем все труднее и труднее
было держаться и с которыми едва мог справляться их блиста­
тельный полководец; вспомним, каких усилий стоило, наконец,
взять Гаэту. Что сталось бы с гарибальдийскими дружинами,
чем кончилось бы италиянское движение, если бы в роковую
минуту во главе этого движения не находился человек, кото­
рый, стоя под международным законом, мог, однако, безнака­
занно нарушить его? Что было бы, если бы пиемонтские войс­
ка не овладели Умбрией и Мархиями и не явились на выручку
италиянскому делу в Неаполь? Другого выбора не было: надоб­
но было или принять это решение, или отказаться от Италии.
Это был факт, принадлежащий к числу немногих в истории,
которым нарушалось существующее право, но с тем, чтобы
стать началом нового права. Рука Кавура был необходима в Не­
аполе не для того только, чтобы спасти гарибальдийские дру­
жины, чтобы запереть Франциска в Гаэте и наконец овладеть
этим последним убежищем павшей династии и старого порядка;
она была необходима и для того, чтобы спасти страну от совер­
шенной анархии, которая ей угрожала. Кто не знает, в каком
положении находилось тогда Неаполитанское королевство?
Кому не известно, в каком страшном хаосе были там все дела?
Человек энтузиазма, человек торжественных минут, Гарибаль­
ди не политик, не администратор; еще минута, и самая попу­
лярность его подвергалась опасности; еще минута, и вся Евро­
па, восторженно рукоплескавшая ему, готова была развенчать
его. Добродушный и бесхитростный, неопытный в запутанном
лабиринте общественных дел, отношений и интересов, он спо­
собен был поддаться всякому влиянию. Он именно из числа
тех генияльных простачков, которыми могут пользоваться вся­
кого рода недостойные люди. Уж на что, кажется, г. Александр
Дюма-старший, над которым, по странному противоречию се­
бе, всегда так издевается «Современник», а ведь и Александр
Дюма-старший был важным лицом при Гарибальди и закадыч­
ным его другом. Что за поэзия разыгралась бы в Италии, если
бы люди, подобные этому знаменитому романисту, стали ис­
полнять свои фантазии руками Гарибальди? Что сталось бы
тогда с бедною Италией? Эта опасность была чуть ли не важ­
нее армий Франциска II, даже армий императора ФранцаИосифа.
425


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Но нам совестно, что мы разговорились сериозно об италиянском деле, о Гарибальди, о Кавуре по поводу пасквилей, пи­
санных для смеха. Однако, так как мы уже разговорились, то
не можем не упомянуть об одном интересном упреке, которые
делается Кавуру его свистунами-антагонистами. Они ставят
ему в вину подпускание шпилек, как они выражаются. «Кавур, говорит редактор “Современника”, — унижался до мелочного
подпускания шпилек, которое простительно только пустым
людям». Что значит: простительно пустым людям? За что же
пустым-то людям прощать? Лучше простить дельным. Лучше
бы сказать не то, что простительно, а свойственно пустым лю­
дям. Почтенному редактору «Современника», конечно, небе­
зызвестно, который из русских журналов особенно склонен
к «подпусканию шпилек». Но не слишком ли крепок эпитет,
который он, по странной рассеянности, дает художникам в этом
искусстве?
Очень интересна теория прогрессистов умеренных и край­
них, преподанная нам по поводу Кавура. Есть на свете консер­
ваторы и прогрессисты; прогрессисты разделяются на крайних
и умеренных; польза для нации бывает только тогда, когда те
и другие прогрессисты действуют заодно. Крайние прогресси­
сты — люди, исполненные великодушия и самопожертвова­
ния; они готовы ограничить свои требования, чтобы действо­
вать, на общую пользу, в союзе с умеренными прогрессистами.
Умеренные прогрессисты должны это с благодарностию чув­
ствовать и пользоваться предлагаемою помощью. Кавур пото­
му и глуп, что не понимал этого. Он прогрессист умеренный,
а в Италии есть еще прогрессисты крайние. Он грубо отталки­
вал их от себя и не хотел с ними знаться. Умные люди поступа­
ют иначе: например, лорд Пальмерстон — тоже умеренный
прогрессист, но он принимает помощь г. Брайта, который есть
прогрессист крайний; оттого-то у лорда Пальмерстона дела
идут успешно, и он пользуется силой. Он силен, когда его под­
держивает Брайт, и падает, как только оттолкнет от себя Брайта.
Нельзя читать эту теорию без смеха, впрочем, самого добро­
душного. Как веет от ней тою счастливою порой, от которой
остались тетрадки у г. Чернышевского! «Ваня, я скептической
школы, а ты?» — «Я, Вася, сенсуалист».
Хорош этот лорд Пальмерстон, умеренный прогрессист,
и этот г. Брайт, крайний. Поучительно это глубокое постиже­
ние парламентарного механизма в Англии и раскрытие, в чем
состоит тайна популярности и силы лорда Пальмерстона. Но
426


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»

когда же это Брайт подпирал собою кабинет Пальмерстона?
Не тогда ли, когда он агитировал в пользу мира против восточ­
ной или китайской войны и потерял свое место в парламенте?
Не тогда ли подпер он Пальмерстона, когда тот пал, вздумав
в интересе мира с Францией провести закон об иностранных
заговорщиках? Как бы то ни было, все-таки очень мил этот
лорд Пальмерстон, умеренный прогрессист, действующий в со­
гласии с Брайтом, —лорд Пальмерстон, который чуть ли не
менее ториев податлив на внутреннюю реформу и на согласие
с Брайтом. Очень хорош также выходит и радикал Брайт, этот
честный манчестерский квакер и друг мира quand même *, для
которого вся политика резюмируется в свободной торговле
и для которого вопрос о национальностях и всякие тому по­
добные причуды —чистое сумасбродство, хорош он, постав­
ленный в один разряд с италиянскими агитаторами!
Действительно, в тех обществах, где развивается полити­
ческая жизнь, сами собою обозначаются две партии, из кото­
рых одна действует в интересе охранения и упора, другая —
в интересе движения и перемены. Тот и другой интерес равно
необходимы для исторической жизни. Нельзя сказать вообще
и отвлеченно, который интерес лучше и которое направление
справедливее или полезнее. Они неразрывно связаны между
собою, и чем плодотворнее движение, тем также крепче в наро­
де и сила хранительная, и наоборот. Одно другим измеряется,
и одно без другого не имеет смысла. Лишь только то и может
преобразовываться, что держится крепко и не теряет почвы.
Что, например, толку в тех людях, которые переливаются наи­
легчайшим манером из бутылки в бутылку, из пустого в по­
рожнее? Они занимаются всем, везде поспели, все произошли
и ко всему имеют готовое слово; послушать их, они вам в пять
минут обделают самые трудные дела: устроят Италию, облаго­
детельствуют Англию, успокоят Францию, удовлетворят Гер­
манию и наилегчайшим способом осчастливят весь мир; они
только понюхают книжку, и уже знают, что там написано; все
философские системы и все науки им нипочем; им известно
все, что было, и еще лучше все, что будет. Подобных людей
встретите вы на всех перекрестках; особенно у нас расплоди­
лось их множество, в нашей призрачной цивилизации, в на­
шем обществе, никогда не жившем самостоятельною жизнию.
Что это, прогрессисты или консерваторы? Ни то ни другое;
* несмотря ни на что (фр.).

427


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

они пустоцветы и свидетельствуют только об отсутствии ре­
альных основ в той жизни, среди которой являются.
Жизнь, развитие, благосостояние, свобода, все, что мы со­
бирательно означаем словом история, в одном случае требует
силы устоя, в другом —движения; один и тот же человек мо­
жет быть в одном случае консерватором, в другом — прогрес­
систом. Нужно ли охранять благосостояние, справедливость,
свободу, истину, или нет? Конечно, нужно. Нужно ли желать,
чтобы там, где эти интересы подвергаются опасности, где они
недостаточно обеспечены или где они составляют статью мо­
нополии, произошли перемены? Конечно, нужно. Кто действи­
тельно предан интересам, составляющим благо и достоинство
человеческой жизни, тот будет в равной мере сочувствовать
и охранению существующего в этом смысле, и приобретению
нового в том же смысле, хотя бы не всегда в равной мере мож­
но было участвовать деятельно в том и другом направлении.
Если в обществе, живущей политическою жизнию, обе
партии находятся в постоянном антагонизме, то борьба между
ними есть не что иное, как функция политической жизни. Обе
партии борются между собою за власть, и борьба их служит
обеспечением обществу от злоупотребления власти. Но между
мыслящими и бескорыстными людьми той и другой партии
нет радикального антагонизма во мнениях относительно под­
нятых жизнию вопросов и потребностей времени. Одна из
главных реформ Англии, давшая новую жизнь стране, совер­
шена была людьми из консервативной партии; мы разумеем
реформы сэра Роберта Пиля. И теперь там между консерватора­
ми есть столько же реформеров, сколько и между либералами.
Каждый консерватор обещает своим избирателям способство­
вать реформам, которых потребует время, а каждый либерал
обеспечивает своих избирателей, что будет верен духу и осно­
ваниям конституции. Вообще, чем дальше подвигается история,
чем более развивается политическая жизнь, тем более сближа­
ются и связываются между собою интересы охранительные
и преобразовательные.
Но где нет политической жизни и нет политических пар­
тий, там эти термины: консерваторы и прогрессисты звучат не­
выразимою пошлостию. Так звучат они в нашей маленькой
публицистике, когда она от созерцания италиянских и других
дел обращается к своим домашним обстоятельствам, к своим
кружкам, к своим героям и подводит их под рубрики консерва­
торов и прогрессистов, еще прогрессистов умеренных и неуме­
428


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»

ренных. Что такое, например, г. Чернышевский? Консерватор
или прогрессист? Должно быть, прогрессист. Но г. Чернышев­
ский всегда горой стоял за общинное владение. Превращение
общинного владения в собственность есть прогресс, и, однако,
г. Чернышевский в этом пункте всегда показывал себя неуме­
ренным консерватором, хотя сама жизнь требует в этом пункте
реформы.
Вообще «Современнику» как-то не счастливится в его охра­
нительных и прогрессивных тенденциях. Редактор его очень
обрадовался отзыву о «Современнике» в какой-то книжке
враждебного ему журнала «Отечественных Записок». Где-то
там было сказано, что «Современник», глумясь над всем, не
глумится только над свободою женщины и простолюдином.
Редактор «Современника» с торжеством предъявляет эту гра­
моту на дворянство, выданную ему из «Отечественных Запи­
сок». Он не глумится над простолюдином! В самом деле, какая
заслуга! Да кто ж глумится над простолюдином вообще? Еще
бы над этим глумиться! Однако, беседуя с г. Буслаевым, редак­
тор «Современника» считает долгом поплевать на многое такое,
что составляет драгоценность для простолюдина, и потешает­
ся над г. Буслаевым за то, что тот, напротив, считает своим дол­
гом изучать проявления народного чувства. Что же касается до
свободы женщины, то нет предмета более подсудного честной
насмешке, как те пошлости, которые так часто высказываются
у нас об этой свободе. Вот тут-то бы и следовало поглумиться,
именно в интересе самой этой свободы, ибо ничто так не вре­
дит истинной свободе, как ее фальшивое подобие.
Но возвратимся к прогрессистам. Умеренные прогрессисты,
крайние прогрессисты! Какая рутина в этой росписи прогрес­
систов! Что такое крайний прогрессист? Прогресс так прогресс:
какой еще может быть крайний и не крайний прогресс? Каж­
дая эпоха жизни, каждый настоящий момент имеет свои по­
требности, и эти потребности должны быть удовлетворены,
и удовлетворены вполне. Задача состоит в том, чтобы понимать
эти потребности и находить способ для их удовлетворения,
а не в том, чтобы быть умеренными или неумеренными прогрес­
систами. Вот человек, который умирает с голода. Что надобно
делать? Ну, конечно, надобно немедля дать ему, что окажется
под рукою и что будет годно для удовлетворения этой потреб­
ности, не терпящей отлагательства. А может быть, надобно по­
балагурить, как Иван Иванович у Гоголя с нищенкой, просив­
429


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

шей у него милостыни: «Хлебца? А тебе, может быть, также
и говядинки хочется?».
Однако правда и то, что всякий живой человек, принадлежа
настоящему, имеет еще отношение и к будущему. У каждого
живого человека есть свои мечты, фантазии, идеалы, верова­
ния. Это область обширная и обильная, тут сходятся всевоз­
можные разногласия и контрасты. Кто мечтает об объятиях гу­
рий или об охоте в равнинах великого духа; кто гадает о том,
как через полтораста лет все люди будут жить на правах общин­
ного владения, и труд будет наслаждением для мускулов и уте­
хой для нервов; кто о том, как в 1961 году будут по всем направ­
лениям летать аэростаты, а в 2061 году люди будут строить
города на облаках. Опыт жизни и наука вносят порядок, исти­
ну и разум в этот Mip идеалов, гаданий и верований. Тут возмо­
жен всякого рода антагонизм, нескончаемая борьба и непри­
миримые споры. Но, согреваясь внутри души своим идеалом,
своею верою, всякий человек, желающий полезно жить и дей­
ствовать, не должен терять из виду настоящей действительно­
сти. Надобно, чтоб идеалы и верования возвышали, а не роня­
ли силы человека; надобно, чтоб они освежали и ободряли, а не
опьяняли, как гашиш или опиум. Будьте вы чем хотите в ва­
ших мечтаниях, хоть по потолку ходите, но оставайтесь трезвы
в действительной жизни и не вздумайте в самом деле ходить
вниз головой. Что может быть пошлее и бессмысленнее этих
глумлений одного.из русских журналов, так хорошо известно­
го редактору «Современника», над судебными реформами, над
говорильнями, над литературой, искусством, наукой? Журнал
этот может в оправдание себе сказать, что из возвышенной
сферы идеалов, где он пребывает, ему действительно кажутся
мизерными все эти мелкие заботы о лучшем судоустройстве,
о правильной администрации; он знает, что через полтораста
лет везде само собою разольется полнейшее довольство, люди
будут самым сладостным образом сокращать свои мышцы; моз­
ги во всех головах будут в наилучшем порядке; не будет надоб­
ности ни в судах, ни в администрации; жареные утки сами со­
бою будут влетать в рот. Упившись созерцанием этого будущего
блаженства, можем ли мы, скажет этот журнал, смотреть иначе
как с презрением на тот муравейник, где действуют Пальмер­
стоны и Кавуры? Можем ли мы не освистать и г. Громеку, ко­
торый вздумал горячиться о лучшем устройстве полиции?
Кстати о г. Громеке. Вы лукаво напоминаете ему, что он ког­
да-то за какую-то вашу статью хотел прислать вам какую-то из
430


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»

своих вещей, которая стала для него ненужною. Это относится
к темной области непонятных для публики намеков и сплетен.
Да простит нам редактор «Современника», но мы не можем не
сказать, что в его статье то и дело проглядывает этот элемент
сплетен. Он то и дело говорит, что вот в литературных кругах
то-то известно, что ему то-то передавали, что он известился,
как г. Буслаев где-то сказал что-то, а г. Дудышкин сделал чтото. Посудите, как это неловко и неприлично. Сплетни, согля­
датайство, переносы, — все это столько тысяч раз осмеивалось
в повестях и комедиях. Вы труните над простыми людьми, а са­
ми то же делаете в литературных кругах, и не только что сами
занимаетесь этим приятным препровождением времени, но
и публику хотите сделать в нем участницей. Простые смерт­
ные, по крайней мере, этого не делают; они соглядательствуют
и сплетничают в своем кружку, где предмет сплетен всем извес­
тен и во всех возбуждает живейший интерес. А вы еще дурачите
публику, вы подчиваете ее сплетнями, которых она не понима­
ет; вы мигаете, киваете на разные предметы, совершенно ей не­
известные; в какое же глупое положение вы ее ставите! Вы уж
лучше бы рассказывали ей прямо все: как такой-то литератор
был вчера на вечере у г. Дудышкина, а нынче утром забегал он
к г. Пыпину и передал ему все, что говорил о вас г. Альбертини
и что при этом заметил г. Буслаев, а г. Пыпин тотчас же побе­
жал и рассказал вам всю эту историю, так интересную для пуб­
лики, ибо она касается вашей личности. Но это так, к слову.
Возвратимся к вещице, которую через кого-то обещал вам дос­
тавить г. Громека. Мы вникали в этот намек и, кажется, его по­
няли. Вы с презрительным величием говорите об этой забав­
ной выходке. Но один ли г. Громека находил вас достойным
некоторых подарочков? Вспомните, что подобного рода пода­
рочки сулились вам и печатно, и не только вблизи, но и вдали.
Что-нибудь было же в ваших мнениях или в вашем образе дей­
ствий, почему люди разных мнений, не знавшие вас лично, не
имевшие с вами никаких столкновений, обещали вам некоторо­
го рода подарки? Вы убеждены, что о вас делали несправедли­
вые заключения; вы себя знаете. Но ваша личность есть вопрос
второстепенный, дорогой только для вас и для ваших друзей.
Разбираются мнения, а не личности. А ваши мнения, ваш образ
действий в литературе были такого свойства, что порядочные
люди, не зная вас лично, имели некоторое основание обещать
вам подарочки. Доказательства представить не трудно, и когда431


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

нибудь вы дождетесь их. А между тем подумайте сами; может
быть, и сами доберетесь.
Ну, а что же крайние прогрессисты? В каком положении мы
их оставили? Они хотят действовать заодно с умеренными;
они великодушны и готовы ограничить свои требования. Да
ведь это значит, что и они умеренные, если могут владеть со­
бою, ограничивать себя и действовать с полною искренностью
заодно с умеренными. Или они только так говорят, прикиды­
ваются только искренними, а про себя думают, как бы надуть?
Если они говорят искренно, то, значит, дело упростилось, и из
него выскочил совершенно лишний элемент: крайних прогрес­
систов не оказывается. Если же неискренно, то, значит, Кавур
был прав, что отбивался от них до последней минуты своей
жизни. Теперь трудно решить —это решит история — прав или
не прав был Кавур в своей недоверчивости к демагогам, кото­
рые отказались от своих теорий и захотели служить настояще­
му делу Италии. Может быть, Кавур действительно оскорблял
понапрасну нравственное чувство многих из этих людей, ко­
торые с такою же полною искренностию, как и знаменитый
защитник Венеции, покойный Манин, изменились в своих по­
литических мнениях и из тяжкого опыта, из торжественных
откровений истории вынесли более зрелые, более годные для
жизни убеждения. Очень вероятно, что если не во всех, то во
многих приверженцах республиканской партии в Италии про­
изошла действительно такая перемена; очень вероятно, что
Италия вскоре совершенно освободится от этих элементов,
как освободилась от них Англия. Но в Кавуре, главном винов­
нике того положения дел в Италии, которое отнимает у дема­
гогов основы для существования, — в Кавуре могла весьма ес­
тественно развиться даже болезненная недоверчивость к той
партии, с которою он боролся всю свою жизнь.
Однако, так или иначе, от крайних прогрессистов мы отде­
лались; они незаметно исчезли, остались только просто про­
грессисты, прогрессисты да консерваторы. Но зато нас ждет
теперь другая система разделения людей. Этою другою класси­
фикацией, которую наш будущий почтенный союзник препо­
дает в поучение г. Громеке с душою, с любовью, с верою, люди
разделяются на три разряда. Во-первых, есть люди, у которых
честность соединяется с проницательностию; этих людей
очень немного. Кто эти люди? Редактор «Современника» мига­
ет г. Громеке и говорит ему: эти люди мы, редакторы «Современ­
ника». Затем есть небольшое количество плутов, а все осталь­
432


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»

ные простяки, которых бесчисленное множество. Итак, 1, лю­
ди, соединяющие честность с проницательностью, 2, плуты
и 3, простяки. Хорошо, но зачем классификатор поспешил сам
отвести себе место в этом трехчленном делении? Отнеся себя
к первому разряду, классификатор отнес г. Громеку к послед­
ним, то есть к простякам. Простяки — народ добрый, и ими
пользуются плуты; плуты ездят на простяках, и простяки слу­
жат им орудием. Нам жаль нашего будущего союзника. Что он
говорит? Да откуда же он знает, что г. Громека был когда-ни­
будь орудием плутов? Когда, в чем, в какой статье своей, в ка­
ком поступке? Союзник наш, к какому же разряду, в самом-то
деле, вы относитесь? Где же ваша проницательность, не говоря
о другом вашем качестве?

II
На г. Буслаеве наш воинственный союзник хотел показать
силу своего удара. Г. Буслаева решился он показнить в поуче­
ние г-ну Альбертини. «К г-ну Альбертини я был снисходите­
лен... Но мне наскучило сдерживать себя... Надобно и показать
на ком-нибудь пример г-ну Альбертини, чтоб он видел, как
могло бы ему достаться...»
Мы прочли, что будущий наш союзник написал о г. Буслае­
ве. Да, очень сильно; сильно и то, что относится к г. Буслаеву,
а еще сильнее то, что относится к его гневному карателю. Он
потешился над сравнительными исследованиями г. Буслаева,
над бестолковостию и бесполезностию его трудов, коснулся
его душевных качеств, похвалил его добродушие и пожалел об
его голове.
Но это было в плане: решено было отделать г. Буслаева. За­
чем же наш беспардонный воин не поберег себя, хотя бы ради
союза, которым он нам польстил? Пусть трудами г. Буслаева
наука пользоваться не может; но зачем вы сказали, что если за­
хотите, то может подарить науке труды не хуже, а еще получ­
ше? Положим, что можете; да как же так хвастаться? Ведь вы
этим противнику удовольствие делаете и обращаете в прах все
ваши отзывы о нем. Ну, какие будете вы писать ученые труды?
Ведь вы сами знаете, что не напишете; а если что напишете, то
выйдет то же, что по части химии, физиологии, психологии
и политической экономии. Выйдет опять какая-нибудь ржав­
чина вместо стали. Вы гордитесь титлом свистуна; ограничь­
433


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

тесь же этой деятельностию, оставьте, по крайней мере, ту
скромную область, где трудится г. Буслаев. Вы говорите, что
знали миллион всякого рода фактов и по этой части, только за­
были, и хотите собрать ваши книжки по этому предмету, роз­
данные вашим приятелям. Нет, лучше не пишите. Вот посмот­
рите, что вы уже сделали на первых порах: вы персифлируете
г. Буслаева за его сравнительные исследования и, желая ще­
гольнуть вашими сведениями, очень важно объясняете, что
г. Буслаев «соблазнился эксцентрическими прыжками Якова
Гримма, любящего поэтические вольности в сравнениях кор­
ней и форм». Вот и промахнулись. Яков Гримм вовсе не любит
таких прыжков; Яков Гримм вовсе не занимается сравнитель­
ным языкознанием, он не изучал санскритского языка и почти
вовсе не пользуется результатами сравнительного языковеде­
ния. Г. Буслаев-то не у него позаимствовался сравнительным
методом. Видите, как это опасно. Но нам стало очень совестно
(простите, что приняли в вас такое участие; вы дали нам на то
право видами на союзные отношения к вам), нам стало совест­
но, когда вы заговорили об истории живописи, о старинных
мастерах, о Рафаэле. Да вы почему это вдруг вздумали востор­
гаться Рафаэлем до такой степени, что отрицаете всякое значе­
ние дорафаэлевской эпохи и объявляете дураком всякого, кто
вздумал бы ею интересоваться? Вы думаете, что от этого боль­
но г. Буслаеву, что вы его этим компрометируете? И вы в самом
деле думаете, что говорите дело? Вы точно думаете, что лю­
бить картины Фра Беато Анджелико все то же, что любить ро­
маны Александра Дюма-старшего, что Чимабуэ и Перуджино
соотвествуют Полю Февалю и маркизу Фудрасу, что воздавать
честь Гольбейну и Альбрехту Дюреру то же, что пленяться Ав­
густом Лафонтеном и Коцебу? Вы так и подумали, что г. Бус­
лаев при чтении этих прелестей погрузится в мрачную тоску
и уныние? Но чувствительная ли брань из тех уст, которые го­
ворят такие золотые вещи? Перуджино соответствует маркизу
Фудрасу, не говоря уже о Чимабуэ и Беато Анджелико! Боже,
что еще могут писать у нас! И Перуджино так мальтретируется
с тою целию, чтобы показать великое значение Рафаэлевой
эпохи, хотя Перуджино учитель Рафаэля, и весь в Рафаэле как
один из самых существенных его элементов.
Вот что значит расхрабриться через меру. Вы хотели огор­
чить г. Буслаева, а доставили ему веселую минуту. Вам бы огра­
ничиться одним свистом и не касаться ученых материй, чтобы
не утешить г. Буслаева среди причиненной ему от вас горести.
434


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником

11о этого мало: развлекаясь г. Буслаевым, Яковом Гриммом
и старыми живописцами, вы готовите вашему противнику
удар самый страшный. Вы дразните его, тешитесь в воображе­
нии теми муками, которые он должен испытывать, ожидая это­
го последнего удара. С ужасом стоим мы все и ждем, что будет.
Ах, храбрый воин! Как же нам после будет сражаться в союзе
с вами? Ведь вы этим последним ударом совсем развеселили
вашего противника, уничтожили все обидное, что высказали
прежде, и успокоили его насчет будущего. Погорячившись, вы
неосторожно открыли публике тайну вашей механики. Вы рас­
сказали вашу интимную беседу с г. Пыпиным и сами заявили,
какой смысл имеет ваша литературная деятельность, ваши
критики и ваши свисты. Вы говорите, что у вас есть друзья,
есть поклонники, которые видят в вас героев; без сомнения,
это люди очень добрые, но и с ними нужна осторожность;
и они, пожалуй, могут догадаться, в чем дело, когда в излиш­
нем увлечении вы будете неосторожно распахиваться.
О чем беседовали вы с г. Пыпиным? Г. Буслаев издал свою
книгу; вы нашли нужным поместить о ней критическую статью
в вашем журнале. Вот вы просите г. Пыпина, как специялиста,
написать эту статью. Г. Пыпин отказывается по каким-то таин­
ственным причинам, которые вы держите в резерве и которы­
ми пугаете г. Буслаева. Но статья вам нужна, и вы к вашему со­
труднику пристаете неотступно. Г. Пыпин отказывается; вы
употребляете, наконец, последний аргумент, и г. Пыпин сдает­
ся. «Я сказал, — повествует г. Чернышевский, —если не напи­
шет он, придется писать кому-нибудь из нас, свистунов». —
«Если так, —сказал г. Пыпин, —я согласен избавить г. Буслае­
ва от статьи, писанной вами...» — «Эх, батюшка мой, г. Бусла­
ев, —восклицает наш союзник, —отблагодарили же вы добро­
го человека за желание избавить вас от беды!».
Зачем вы это написали, наш союзник? Что вы хотели дока­
зать? Вы думали, что это аргумент против г. Буслаева? Какая
несообразительность! Посмотрим.
Г. Пыпину очень не хотелось приниматься за статью; он имел
на то свои резоны, и очень важные, как вы говорите; и, однако
ж, он решился, чтоб избавить от вашей статьи г. Буслаева. Это
делает честь г. Пыпину. По ревеляции литературных кружков,
которая проглядывает в вашей статье, г. Пыпин находится как
будто не совсем в дружелюбных отношениях к своему товарищу
по науке; но он настолько деликатен, что не желал быть свиде­
телем скандала. Ведь вы какую статью написали бы на г. Бус­
435


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

лаева! Ведь вы написали бы то, что написали теперь. Вы по­
мните, что рассказывал г. Прыжов об Иване Яковлевиче. Он
будто бы выливает разные мерзости, как выражался его жизнеоиисатель, на головы некоторых из своих поклонников. Но мы
как-то заметили, что в Иване Яковлевиче похвально по край­
ней мере то, что он производит эту операцию только над свои­
ми поклонниками, только над теми, кто с любовию и верой
подставляет ему свою голову; но он не употребляет этого сред­
ства в виде аргумента против своих недругов, против тех, кто
приходит к нему с недоверием и неприязнию. Он, значит, гну­
шается подобным средством для склонения людей к своему
культу, и это, конечно, похвальная черта, которая выгодно от­
личает его от жрецов другого культа, любящих такие средства
для пропаганды своих верований. Мы заметили это, и вы на
нас рассердились, заключив, что мы имеем в виду вас и что мы
очень оскорбляем вас сближением с Иваном Яковлевичем. Мы
говорили вообще, ни к кому лично не относя нашего замеча­
ния; но мы не сближали с Иваном Яковлевичем жрецов друго­
го культа, а напротив, показывали, как они далеки от его гу­
манности. Теперь возвратимся к вашей статье.
Итак, г. Пыпин решился лучше приняться за неприятное
дело, чем видеть вашу статью в печати. Ведь если бы г. Пыпин
думал, что статья ваша будет заключать в себе что-нибудь хо­
рошее, то зачем бы ему не допускать вас до нее? Если г. Пыпину было бы неприятно видеть ее в печати, то, вероятно, и всем
порядочным людям было бы это не совсем приятно. Вы имели
бы целию оскорбить г. Буслаева, но оскорбили бы с ним вместе
порядочных людей. Для довершения удара вы говорите, что
впредь, когда г. Буслаев что-нибудь издаст, то критики на него
будет писать уже не г. Пыпин, а вы. Вот беда, которою вы ему
грозите! Вы заранее стращаете его, что после ваших критик лю­
ди, уважающие теперь его ученые заслуги, изменят о нем свое
мнение. Значит, ваши критики будут дельнее и лучше, чем кри­
тика человека знающего. Г. Пыпин, вы говорите, специялист,
знающий предмет не хуже г. Буслаева. И что же? Его критики
не страшны для г. Буслаева, а страшны статьи людей, которые
гордятся совершенным равнодушием и даже презрением к пред­
мету. Суждения человека знающего не важны, а важен свист лю­
дей, которым до предмета нет никакого дела, которым в сущнос­
ти все равно, так или иначе о нем говорится. Вот новая теория,
к которой мы приходим после теории прогрессистов и трех­
436


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»

членного деления рода человеческого. И вы решились выска­
зать это публично и торжественно?
Г. Буслаев напечатал в «Отечественных Записках» свой от­
вет на критику г. Пыпина. В этом ответе он высказал несколь­
ко замечаний, которые особенно не понравились «Современ­
нику»; они-то, собственно, и вызвали бурю против этого
почтенного ученого. Он позволил себе заметить, что пора на­
конец бросить грубую и недостойную нашего времени мысль
действовать на людей насильственными средствами, что если
в обществе есть предрассудки, в народе есть суеверия, то на­
добно заботиться не о том, чтобы жечь книги, которые пока­
жутся нам вредными, или преследовать людей, которые имеют
ложные, по нашему мнению, убеждения, а о том, чтобы давать
ход лучшему. Г. Буслаев возвращается к этой мысли не раз
в своем ответе и высказывает ее с разных сторон.
С этою мыслию, совершенно верною, нельзя не согласить­
ся. Она особенно должна быть приятна людям, которые при­
числяют себя к прогрессистам. Терпимость, свобода мнения —
это самое плодотворное начало, которое ручается за всевоз­
можные успехи; оно составляет душу науки, и никакое убежде­
ние не может рассчитывать на прочный успех, если не сумеет
связать себя с этим началом. Но именно замечаниями о терпи­
мости и обиделся редактор «Современника». Он допрашивает
г. Буслаева, зачем он это говорил, с какою целию, на кого ме­
тил? Он не допускает возможности, чтобы г. Буслаев осмелился
метить именно на него и на его друзей. Однако ж, по куриозному припадку самосознания, он находит, что ни к кому другому
эти намеки применены быть не могут. Отсюда выводит он за­
ключение, что г. Буслаев обделен рассудком: этот добродуш­
ный, но несообразительный человек не понял, что слова его
могут приняты за намек на «Современника», и нагородил их
спроста. Но, к сожалению, заключение это ошибочно.
Добродушен или нет г. Буслаев в других частях своей ста­
тьи, не решаем; но в этих замечаниях, основательно принятых
редактором «Современника» за поучительный намек, г. Бусла­
ев поступил не совсем добродушно. В этом случае намек, сде­
ланный г. Буслаевым, был вовсе не добродушен, а очень зол, но
зато очень меток. Отчего же вы так рассердились на него, если
б он был не меток и не попал, куда следовало? Вы не бьете, не
жжете: еще бы! вам бы руки связали. Никто с вами спорить не
станет, что вы явление маленькое и эфемерное, возникшее бла­
годаря только некоторым смутным обстоятельствам нашего
437


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

образования. Но законы природы одни и те же в большом и ма­
лом. Вы не колотите, не жжете; но в пределах вашей возможно­
сти вы делаете то, что вполне соответствует этим актам; в вас
те же инстинкты, которые при других размерах, на другом по­
прище, если бы вы стояли на другой стороне, выражались бы
во всякого рода насильственных действиях. Что можете, то вы
и делаете. Анализируйте себя, и вы должны будете согласить­
ся, что г. Буслаев упрекнул вас не спроста, а очень метко. Что­
бы не ходить далеко, возьмите для анализа хоть ту самую угро­
зу, которую хотели вы застращать г. Буслаева. Ваша угроза
более смешна, нежели ужасна, это правда. Но ведь вы высказа­
ли ее не с тою целию, чтобы только посмешить г. Буслаева; что
он над ней смеется, этого не было в вашем плане, в плане вашем
было поразить его застращать, терроризировать. Вы говорите,
что его ожидала беда, от которой избавил его г. Пыпин и от ко­
торой впредь не избавит. Эта беда — что она такое? — невеже­
ственные выходки, исполненные грубого презрения к обще­
ству, статьи, которые должны иметь своею целию как-нибудь
уколоть, обругать, оплевать человека. Ведь дело несомненное,
что человек знающий мог бы лучше, вернее и чувствительнее
для г. Буслаева указать недостатки его ученых трудов, чем ктонибудь из свистунов; но оказывается, что критика знающего
человека — не беда, а избавление от беды, как говорите вы сами;
ваши же статьи, прибавляете вы с самодовольствием, беда. На
что же вы рассчитываете? Не на то ли, что человек смирный
испугается всех тех прелестей, которые вы ему наговорите
в надежде заставить его молчать? Этим средством вы рассчи­
тываете приобрести значение в литературе, рассчитывая на ее
слабость и на незрелость публики. Не говорите, что употребляе­
те эти средства для добрых целей; не прельщайте г. Громеку,
что вы имеете в виду благо вашей родины; не уверяйте в чисто­
те и искренности ваших личных намерений и забудьте на мину­
ту вашу личность: относительно личных ваших намерений мо­
гут вам верить и не верить, но дело не в них, дело в деле. Пусть
будут ваши намерения честны и искренни, цели возвышен­
ны, —для вас все-таки общий закон не изменится: системати­
ческое употребление дурных средств не может вести к добрым
целям и есть положительное зло. Что бы вы ни высказывали,
хотя бы что-нибудь действительно обдуманное и зрелое, все
у вас будет испорчено и отравлено, если вы будете говорить
в духе нетерпимости. О чем бы вы ни хлопотали, что бы ни вы­
давали целию ваших стремлений, ничего не придумаете, ниче­
438


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»

го не выставите важнее и дороже свободы убеждения; никако­
го прока не может быть для человека в той мысли, которая на­
вязывается ему диктаторски и с пристрастием. Как в науке
мало знать формулу, а надобно дойдти до нее методически, так
и в жизни —только то убеждение плодотворно, которое не на­
вязано, а развилось опытом и сознанием. Мы должны желать
полнейшей возможности развивать мысль нашу во всей ее по­
следовательности, не стесняясь посторонними соображениями
какого бы то ни было свойства. Но чего мы желаем себе, то
должны предоставлять и другим: это неизбежно. Развивая
наши воззрения, мы, конечно, не можем оставаться равнодуш­
ны к воззрениям противоположным. Живая мысль действует
и положительно, и отрицательно вместе. Но отпугивать людей
от одних идей и приманивать их к другим какими-либо внеш­
ними средствами — недостойно и грубо. Извольте сколько угод­
но обличать ложь и односторонность, будьте беспощадны, рез­
ки, «суровы»; но ваша суровость должна обращаться на то, что
подлежит обсуждению на самом деле, на самую мысль, а не на
кожу человека и также не на его самолюбие. Критика мнений
состоит не в том, чтобы щипать, тузить и топтать в грязь чело­
века.

III
Нет сомнения, что по поводу какого-нибудь дела, которому
причастны тысячи, не следует делать ответственным кого-ни­
будь одного, не более прочих причастного, который случайно
подвернется нам под руку. Это все равно что наказывать деся­
того. Мы кричим, негодуем и свищем, если что-нибудь подоб­
ное где-нибудь повстречается нам. Хорошо; но потому-то и не
должны мы сами поступать подобным образом.
Редактор «Современника», без сомнения, согласен с нами,
что не следует лично упрекать человека за недостатки целой
школы, которой он держится. Мы уверены, что он согласен;
а если нет, мы убедительнейше попросим его согласиться. Он
так добр, что без затруднения уступит нашему желанию. Вот
что он пишет в своих «Полемических красотах»:
Скажите же, какая мне надобность сериозно смотреть на ав­
тора ли известной статьи, на людей ли его хвалящих, когда
я вижу, что лично против меня они повторяют вещи, испокон
века повторяемые про каждого мыслителя школы, которой

439


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
я держусь? Я должен судить так: или они не знают, или они
притворяются незнающими, что эти упреки не против меня,
а против целой школы; следовательно, они люди или плохо
знакомые с историей философии, или только действуют по
тактике, фальшивость которой сами знают. В том или в другом
случае такие противники недостойны сериозного отпора.

Итак, г. Чернышевский согласен, что нельзя сериозно смот­
реть на людей, которые ответственность за целую школу воз­
лагают на того или другого из ее приверженцев. Он находит,
что такие люди сознательно фальшивят (это очень сильно)
и что они недостойны сериозного спора (это не менее сильно).
Чтобы не оставить ни малейшего сомнения, г. Чернышев­
ский старается пояснить это правило примером. Он обращает­
ся к редактору «Отечественных Записок»:
Скажите, например, если бы кто стал лично вас упрекать
в незнании за то, что вы считаете народность важным для ли­
тературы элементом, — относился ли бы этот упрек лично
к вам? Нет, он относился бы к целой школе. Почли бы вы за
нужное доказывать, что, дескать, «если я называю народность
важным элементом литературы, это еще не признак моего не­
знания», —конечно, вы почли бы ниже своего достоинства до­
казывать это.

После таких решительных, ясных, положительных слов мы
должны были бы устыдиться, если б имели какое-нибудь со­
мнение относительно взгляда редактора «Современника» по
этому вопросу. Вот, наконец, и оказывается вопрос, где между
нами полная entente cordiale. И с какою энергией он выражает­
ся! Как предупреждает всякое недоразумение!
А по какому случаю высказывает он это важное правило не
преследовать человека, не язвить его лично за то, что составля­
ет достояние целой школы, целого направления?
Он высказывает это с похвальною целью оградить свою
особу от подобных уязвлений. Он очень хорошо понимает силу
этого правила, когда нужно обратить его против других для за­
щиты себя.
Однако пусть подумает он, — авось, память не изменит
ему, — какой журнал из всех русских журналов постоянно на­
рушал вышеписанное правило. Он, без сомнения, припомнит,
кто эти люди, «не достойные сериозного спора», кто эти люди,
с которыми говорить значит унижать свое достоинство (мы
употребляем его собственные выражения), кто эти писатели
440


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником

в нашей литературе, которые в том только и полагают свое де­
ло и значение, чтоб оскорблять грубейшим образом людей за
школу, которой они держатся, за мнения, которые они разделя­
ют? Г. Чернышевскому известно, какой это журнал, известно,
кто эти люди. Ему известно, в каком журнале употребляются
вместо брани имена людей, писавших у нас по философии, не
за то, чтоб они сделали какое-нибудь позорное дело или чтоб
явились каким-нибудь недостойным образом в литературе, а за
то, что они принадлежат не к той, а вот к этой школе в науке.
Ему как нельзя более известно, в каком журнале употребляют­
ся, тоже вместо бранных слов, имена всех, кто пишет у нас по
предметам экономическим, и тоже не за какое-нибудь преступ­
ное дело, не за ошибки, не за незнание, не за шарлатанство, а за
то, например, что они держатся принципа экономической сво­
боды во всей его силе и во всех его видах. Ему известно, в ка­
ком журнале грозят «бедою», то есть «визгом» и «свистом», за
всякое разногласие по каким бы то ни было вопросам, а иногда
просто за то, что здорово живешь.
Г. Чернышевскому не нравится, что г. Чернышевского буд­
то бы упрекают в недостатках школы, к которой принадлежать
он желает. Когда воинственный пыл его спадет, когда он успоко­
ится, пусть он спросит себя, нравятся ли ему те выходки, кото­
рыми отличается известный ему журнал, — конечно, не против
него, а против других, — выходки, которые он с таким достоин­
ством и так беспощадно заклеймил. Пусть он подумает, может
ли он впредь позволять себе что-нибудь подобное, может ли
делать он подобные угрозы, какие делал г. Буслаеву, — и вмес­
те с тем сохранять уважение к своей особе? Он знает мудрое
правило, очень убедительно доказывает его, очень сильно ха­
рактеризует тех, кто его нарушает, — пусть же он это помнит.
Но вот что жаль: мудрое правило, которое он так хорошо со­
знает, приведено им очень некстати. По какому случаю он при­
водит его? Он приводит его не в защиту г. Буслаева, не в улику
свистунов. Мы знаем, что он приводит его в ограждение своей
особы. Но по какому случаю? Все по тому же, все по случаю ста­
тьи г. Юркевича, которая не выходит у него из головы, пресле­
дует его неотступно, несмотря на то что он питает к ней полней­
шее равнодушие. Ведь и г. Буслаев, и гг. Дудышкин, Громека
и Альбертини обруганы, как кажется, по случаю этой статьи.
Не будь этой статьи, очень вероятно, что г. Чернышевский не
пришел бы в такой азарт. Думали ли, гадали ли вышеупомяну­
тые лица, что они пострадают за статью г. Юркевича, что они
441


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

станут жертвою гнева и мести за обиду, нанесенную этому во­
инственному человеку скромным киевским профессором?
Говоря, что он презирает ставящих ему в упрек недостат­
ки школы, к которой он принадлежит, он разумеет г. Юркевича, которого критическая статья известна нашим читателям,
и г. Дудышкина, который похвалил эту статью и выписал от­
рывок из нее в своем журнале. Как жаль: в первый раз случи­
лось г. Чернышевскому высказать правило об обязанностях
критики, правило разумное и верное, в котором мы совершен­
но с ним согласны, и —совершенно некстати!
Г. Юркевич в своей критике ни одним словом не возлагает
на автора разбираемой им статьи ответственности за школу,
к которой он принадлежит. Утверждая противное, г. Черны­
шевский говорит не то, что думает — и да простит он нам более
точное выражение —говорит неправду. Г. Юркевич упрекает
автора этой статьи за то, что он не понимает даже своих соб­
ственных авторитетов; он упрекает его за его промахи, за его
ошибки в пределах той школы, которой приверженцем он вы­
дает себя. Г. Юркевич изобличает незрелость мысли, детскую
самонадеянность, наконец, шарлатанство в разобранной им
статье. Г. Юркевич указывает на такие места в этой статье, ко­
торые не могли быть сказаны никаким мыслящим человеком,
к какой бы школе он ни принадлежал. Критик изобличает ав­
тора именно там, где он хвастается новизною и оригинальностию, где он гениальничает. Автор, например, придавая себе вид
глубокого мыслителя, предлагает для разрешения вопроса со­
вершенно новый и весьма сложный логический прием; критик
показывает, что этот прием, неслыханный в логике, никем ни­
когда не употреблялся и употребляться не может, потому что
противоречит всем основаниям мышления и есть совершенная
бессмыслица. Автор статьи утверждает, что человеку неизвест­
ны никакие другие явления, кроме тех, которые можно видеть,
щупать и т. д. Критик напоминает ему, что он не понял тех кни­
жек, из которых вычитал эту мысль, что никто не отрицал яв­
лений другого рода, кроме означенных, что сущность учений,
которых автор держится, состоит не в отрицании этих явле­
ний, а в их объяснении физиологическими началами. Автор
в бессознательном увлечении теорией, которую принял на веру,
доходит до неслыханных результатов, утверждая, что в курице,
когда она подбирает зерна, совершается такой же процесс мыш­
ления, какой происходит в Ньютоне, когда он открывал всемир­
ный закон тяготения, — что, наконец, та же курица не только
442


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»

способна ко всем чувствованиям, влечениям и побуждениям,
как и человеческое сердце, но и превосходит его глубиною
и возвышенностью своих чувствований; критик предает долж­
ному посмеянию сериозный и учительный тон, каким изла­
гаются у автора эти шуточки. Автор описывает естественное
человеческое мышление, а выходит, как показывает критик,
что он красноречиво изображает состояние сумасшествия. Вот
в чем г. Юркевич упрекает автора разбираемой им статьи, а не
в том, что он принадлежит к какой-нибудь школе. Г. Юркевич,
конечно, полемизирует те авторитеты, пред которыми наивно
и бессознательно, без поверки собственной мысли преклоняет­
ся автор разобранной статьи; но, полемизируя их, раскрывая
недостатки и односторонности школы, к которой относит себя
автор, критик не ставит их ошибок в вину ему; он понимал, что
в ошибках, к которым способны мыслящие люди, автор вино­
вен быть не может.
А знает ли г. Чернышевский, что, собственно, должно было
вызвать критику вышесказанной статьи? Г. Чернышевский
жалуется, что его беспрестанно упрекают в незнании того или
другого, в ошибках, в промахах. Мало ли на свете людей, кото­
рые и того не знают, что знает г. Чернышевский? Но людей не­
знающих не упрекают, когда они не говорят о том, чего не зна­
ют. Да мало ли и таких людей, особенно у нас, которые говорят,
чего не знают? «Мы все учились понемногу», — скажем еще
раз словами поэта —
Чему-нибудь и как-нибудь,
Так воспитаньем, слава Богу,
У нас не мудрено блеснуть.

Наконец, кто не увлекается за пределы своих познаний и не
делает ошибок? Но ошибки ошибкам рознь, к тому же ошибка
может чем-нибудь искупаться, или она не искупается ничем.
Если дельный человек промахнется, то промах прощается ему
за его дельность; если мыслящий человек завлечется в проти­
воречие и нелепость, то, уличая его ошибку, мы нисколько не
теряем к нему уважения. Если у человека есть капитал, покры­
вающий долги, он может честно расплатиться, и его не посадят
в яму.
Но не столько важно то, что делаются ошибки, сколько то,
с какими сопутствующими обстоятельствами они делаются.
Было бы очень печальным делом ловить случайные промахи
443


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

и изобличать незнание там, где оно является без особенных
претензий. Совсем иное, когда недостаток мысли и знания вы­
дается за глубину премудрости, когда пошлость лезет в генияльность, когда безмыслие топорщится, незнание кичится. Однако,
скажем ли? —даже такого рода явления, как они ни грустны,
могут еще ожидать себе некоторой пощады там, где все вокруг
пусто или незрело. Вина за подобные явления падает главным
образом на общественную среду, которая делает их возмож­
ными.
Но вот что еще бывает: с недостатками мысли и знания,
с ребяческою кичливостью и самомнением может соединяться
всякого рода неблагопристойность, нетерпимость, нелепый
и бессмысленный фанатизм. Бывает так, что человек не только
обнаруживает непонимание того, о чем говорит, не только во­
ображает себя мыслящим и знающим, но с неистовством тре­
бует, чтоб и другие воображали его таковым. Кто свои незрелые
мнения хочет навязывать другим насильно, оскорбляя всеми
способами тех, кто с ним не согласен, —тот имеет ли какое-ни­
будь право жаловаться, что его не щадят?
Редактор «Современника» в сильном негодовании на «Оте­
чественные Записки» за благоприятный отзыв их о статье
г. Юркевича. Он видит в этом только недоброжелательство ре­
дакции «Отечественных Записок» к нему лично и еще раз упре­
кает этот журнал за бесхарактерность.
Делая отзыв о статье г. Юркевича, редакция «Отечествен­
ных Записок» приводит отрывок из «Физиологии» Льюиса,
недавно вышедшей на русском языке в прекрасном переводе
гг. Рачинского и Борзенкова. Она привела этот отрывок в до­
казательство, что мысли, изложенные г. Юркевичем, согласны
со взглядом мыслящих натуралистов и вообще с современным
состоянием естественных наук. Г. Чернышевский изливает за
это на г. Дудышкина фиал своего гнева. Он карает его самою
тяжкою карой, он сравнивает его с собою по уму и по образова­
нию, то есть уничтожает его. С неслыханною в литературе
скромностию он говорит: «...как обширны мои знания? на это
могу отвечать вам только одно: несравненно обширнее ваших.
Да это вы и сами знаете. Так зачем же вы добивались получить
печатно такой ответ? Нерассудительно, нерассудительно вы
подводили себя под него».
Вообще то место, где г. Чернышевский меряется с г. Дудышкиным, производит эффект сильного волнообразного движе­
ния. Г. Чернышевский возносит читателя на высоту своих по­
444


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником

знаний; но вслед за тем, стремясь унизить редактора «Отече­
ственных Записок», он вдруг опускается в преисподнюю: «Да
вы, пожалуста, не примите этого за гордость, — говорит он г. Дудышкину, — есть чем тут гордиться, что знаешь гораздо боль­
ше, нежели вы».
Но, сказав это, г. Чернышевский чувствует, что, слишком
унизив противника, он понизил и себя, а потому естественною
реакцией он снова стремится вверх и по необходимости подни­
мает за собою и г. Дудышкина. Из пучины снова встает высо­
кий вал. Г. Чернышевский говорит: «И опять не примите этого
так, что я хочу сказать, будто вы имеете слишком мало знаний.
Нет, ничего-таки: кое-что знаете, и вообще вы человек образо­
ванный».
Выписка из Льюиса приведена г. Дудышкиным не без смыс­
ла, как г. Чернышевский хочет уверить публику, а очень кстати.
В чем состоял главный предмет спора между им и г. Юркевичем? Что утверждал г. Чернышевский в своей статье, которая
подверглась ооличению? Он утверждал, что философия и пси­
хология ничего не видят в человеке кроме того, что видят в нем
химия и физиология.
А что говорит Льюис:
Есть, — говорит Льюис, — одно основное правило, наруше­
ние которого никогда не может остаться безнаказанным и кото­
рое, несмотря на это, постоянно нарушается при наших попыт­
ках добиться истины. Это правило состоит в следующем: не
должно никогда пытаться решать вопросы одной науки помощию ряда понятий, исключительно свойственных другой. Есть
ряд понятий, свойственных только физике, другой —принад­
лежащий химии, третий —физиологии, четвертый — психоло­
гии, пятый свойствен социяльным наукам. Хотя все эти науки
тесно связаны между собою, однако же каждая имеет свою не­
зависимую сферу, и эта независимость должна быть уважаема.
Так, химия предполагает физику, а физиология химию; но одни
только физические законы не могут объяснить химических яв­
лений; одни химические законы не могут объяснить явлений
жизненных; так же точно и наоборот, химия не может решать
физических вопросов и физиология —химических. При совер­
шении всякого жизненного явления играют роль физические
и химические законы, и знание их необходимо; но кроме этих
законов, и выше их, стоят особенные законы жизни, которые
не могут быть выведены ни из физики, ни из химии.

Г. Чернышевский говорит: «С Льюисом-то я согласен».
Очень приятно узнать; но с которых пор? Пусть же согласится
445


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

он и с г. Юркевичем, который всячески старался убедить его
в этой истине.
«С Льюисом я согласен», — говорит г. Чернышевский и в то
же время так комментирует этого Льюиса, с которым ему угод­
но подружиться, что обнаруживает совершенное непонима­
ние дела, а не то желание — сыграть шутку с публикой. Льюис
в приведенном месте говорит, что физиологические законы
никогда не могут совпадать с химическими, что законы жизни
не могут быть выведены ни из физики, ни из химии. Г. Черны­
шевский, не приводя слов самого Льюиса, уверяет свою публи­
ку, будто бы этот натуралист утверждает, что между законами
жизненными и законами химическими точно такое же отноше­
ние, какое оказывается между двумя способами просушки си­
гар, скорой и медленной, кратковременной и долговременной.
Рассказ о просушке сигар отличается художественною прелес­
тью.
И человек, рассуждающий таким образом, считает себя при­
надлежащим к какой-либо философской школе, привержен­
цем какой-либо теории!
Он торжественно объявляет, что принадлежит к школе пос­
ледней, самой новейшей, которая непосредственно произошла
из Гегелевой философии. С тонкою и лукавою миной мучит он
любопытство г. Дудышкина, заставляя его угадать, кто тот ве­
ликий мыслитель, самый последний и самый новейший, кото­
рому он следует? Он так и оставляет публику в недоумении,
кто этот великий мыслитель, в которого уперлось движение
философии. Добрый г. Чернышевский! Он запомнил из своих
тетрадок, что все на свете идет по струнке, по ниточке, по од­
ной линии, что за Кантом следовал Фихте, за Фихте Шеллинг,
за Шеллингом Гегель. А за Гегелем следует тот неизглаголанный,
тот таинственный авторитет, которому покорствует г. Черны­
шевский, то новое божество, которому он молится.
Этот неизглаголанный произошел от Гегеля. А вот что пишет
о системе Гегеля тот самый Льюис, с которым г. Чернышевский
так подружился и которого считает единомышленным себе.
Что касается до этой системы, — говорит Льюис в другом
своем сочинении, —то предоставляем нашим читателям су­
дить, заслуживает ли она какого-либо внимания, кроме разве
только того, чтобы служить примером заблуждения мысли...
Она все оставляет во мраке и не заслуживает внимания сериозных людей. Она не только бесполезна, но и вредна. Легкость,
с которою люди могут бросать все вопросы в систематическое

446


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»
омрачение метафизики, была долгое время истинным бедстви­
ем германской мысли и литературы *.

Мы не согласны с этим резким отзывом английского учено­
го о германской философии; это, без сомнения, односторон­
ность и крайность. Но очевидно по крайней мере то, что нату­
ралисты, за которых так цепко хватается г. Чернышевский, не
признают источника мудрости, из которого вышло таинствен­
ное божество, и, наконец, обидно игнорируют самое существо­
вание этого божества.
Г. Чернышевский говорит, что неизглаголанный авторитет за­
писан уже в историю философии как последнее явление разви­
тия философской мысли, и приглашает редактора «Отечествен­
ных Записок» заглянуть для справки в лучшие современные
руководства по истории философии. Увы! Он не сообразил,
что факт, вошедший уже в историю, не есть что-нибудь самое
новейшее. Он невольно возбуждает подозрение, что этот таин­
ственный авторитет уже сдан в архив. В самом деле, неужели
он думает, что с тех пор как он впервые заслышал в своей семи­
нарии о новом авторитете, — что с тех пор время остановилось,
человеческая мысль замерла или осталась пережевывать одно
и то же? Он не знает, что авторитете, которому он покланяется,
тоже давно устарел; он не подозревает, что движение мысли
совершается не по линейке, что в то время как мы зеваем на
одно, начинаются там и тут другие развития, которые не ждут
нас. Г. Чернышевский думал поразить и публику, и г. Дудышкина, и г. Юркевича благоговейным ужасом перед самоновей­
шею философиею, перед самоновейшим авторитетом, который
вышел из Гегелевой системы и, по мнению г. Чернышевского,
господствует теперь в целом мире над умами. Можем смело
уверить его, что это господство не более как его мечта, что ни­
какого такого владычества нигде не оказывается, разве между
весьма молодыми людьми в каких-нибудь отсталых краях, мо­
жет быть, например, в Молдавии и Валахии. Можем порадовать
его, что в настоящее время даже неловко и говорить о фило­
софских школах. Время философских школ и систем, приуро­
ченных к какому-нибудь имени или обозначаемых каким-ни­
будь ярлыком, уже миновало, и теперь открывается для этого
ведения, как и для всех наук, широкий путь, общий для всех.
Теперь требуется самостоятельный труд мысли, а не учениче­
* The Biographical History of Philosophy, стр. 609.

447


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ское отношение к какой-либо системе, которая скреплена име­
нем ее основателя.
Если мы с особенным удовольствием приветствовали труд
г. Юркевича, то именно потому, что находили в нем эти каче­
ства, которыми обозначился в наше время дух сериозной и пло­
дотворной науки. Он не ставит себе в честь относиться учени­
чески к какой-нибудь системе или школе, точно так же как
исследователь по части физики или химии не причисляет себя
к какой-нибудь особенной школе Фарадея или Араго, Либиха
или Бунзена. Он ищет знания предмета, а не соглашения с ка­
кою-нибудь школою. А потому он и примыкает к тем исследова­
телям по своей части, которые в наше время преимущественно
содействуют сообщению философским исследованиям такого
характера, какой давно уже приобретен другими науками. Труд
г. Юркевича потому и представляет приятное явление в нашей
литературе, что служит отголоском этих прогрессивных тен­
денций в сфере его изучения. Самое прогрессивное начало во
всяком деле есть сила живого понятия и дух науки, ясно отли­
чающий знание от незнания и стремящийся к знанию.
Но чтобы произвести на г. Чернышевского эффект вполне
благоприятный, мы скажем ему по секрету, что у г. Юркевича
есть книжки поновее, чем творения неизглаголанных авторите­
тов, которые новы только для г. Чернышевского. Как он дума­
ет, к кому из современных исследователей примыкает всего
более г. Юркевич? К какому-нибудь щеголю-метафизику, ко­
торый в два-три приема сложит и разложит вам целый мир, со­
здаст и уничтожит человека, положит и смахнет абсолютного
духа? К какому-нибудь ритору-софисту, который, забыв о сериозных целях знания, тешит себя и публику калейдоскопом бой­
ких слов? К какому-нибудь... — К кому же? — спросит с нетер­
пением г. Чернышевский. — Ведь не к Фейербаху же? — Нет,
конечно.
Г. Чернышевский оказывает особенный почет физиологам
и медикам. Он говорит, что философия должна видеть в чело­
веке только то, что видят в нем физиологи и медики. Ну вот
мы, значит, порадуем его, если скажем, что исследователь, к ко­
торому преимущественно примыкает г. Юркевич, есть именно
физиолог, и не только физиолог, а еще медик. Вероятно, ему
приятно будет узнать, что главные труды этого исследователя
суть: во-первых, физиология, во-вторых, медицинская психоло­
гия, в-третьих, антропология, — все титулы самые приятные для
г. Чернышевского (ведь он и сам писал об антропологическом
448


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»

принципе в философии). В своих физиологических изучениях
этот исследователь чуть ли не дальше пошел, чем Льюис, кото­
рому г. Чернышевский предложил свою дружбу. Этот исследо­
ватель все в физиологии объясняет чистейшим механизмом.
Имя его с уважением цитуется самыми крайними материялистами.
Вот какие бывают на свете запутанности, и вот как бывает
мудрено жить на свете и как мудрено заниматься философией!
И медик, и физиолог, и самый последовательный механик,
и самоновейший исследователь, и все-таки не то, что вы ожида­
ете, —и все таки г. Юркевич с ним согласен, — и все-таки мате­
риалистические учения (которые вовсе и не новость, а напро­
тив, только подновляемая старь) встречают в Германии самое
сильное противодействие себе в его исследованиях.
Сказать ли г. Чернышевскому, кто этот исследователь, чтоб
он мог приобрести его книжки? Нет, пусть он прежде прочтет
статью г. Юркевича, но только спокойно, без сердца и с долж­
ным вниманием.
Г. Чернышевский, как известно, перепечатал в своем журна­
ле отрывок из статьи г. Юркевича. Он это сделал, как сам со­
знается, с целью убедить публику, что не боится доводов своего
критика, что он их презирает и считает себя выше их. Он в этом
случае, очевидно, рассчитывал, что его публика вникать в дело
не станет, что она не будет вдумываться в этот отрывок, кото­
рый для пущего эффекта даже и пресекся на полуслове, что
она не поймет его и будет уже достаточно предубеждена про­
тив г. Юркевича этим очевидным доказательством совершен­
ного к нему презрения. Но в «Отечественных Записках» взят
отрывок поболее. Выписано также заключение критической
статьи г. Юркевича. Разумеется, это не понравилось г. Черны­
шевскому, и, уничтожая редактора «Отечественных Записок»,
он старается еще каким-нибудь образом дискредитировать
г. Юркевича во мнении своей публики. Для этого он употреб­
ляет один очень интересный прием, делающий честь его изоб­
ретательности. Он пытается вкрадчивым образом внушить
своим читателям, будто бы г. Юркевич основывается в своих
выводах на такого рода фактах, как вызывание духов и т. п.,
и для этого выводит на сцену известного медиума Юма. Он так
уверен в добродушии своей публики и в ее неспособности по­
нять дело, что распространяет этот маневр на целую страницу,
надеясь произвести этим сильнейший эффект. Выходит, что
г. Юркевич спорил с г. Чернышевским о том, действительно ли
15 Зак. 3321

449


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

г. Юм может видеть из Петербурга человека, сидящего в Пен­
сильвании, в Америке, и сообщать точные сведения о его здо­
ровье. Г. Юркевич, будто бы признавая в этом знаменитом Юме
особенные удивительные силы, говорит г. Чернышевскому: Из­
вольте-ка объяснить эти явления физиологией, химией, диопт­
рикой и катоптрикой. А г. Чернышевский будто бы отвечает
ему: Милостивый государь, этого факта, на который вы ссыла­
етесь, я не вижу, а вижу другой факт: г. Юм ничего из Петер­
бурга не видел, а только вас дурачил. На это будто бы против­
ник отвечает ему: в ваших словах, отрицающих мое мнение
о Юме, я вижу только наглость вашего незнания.
Г. Чернышевский, разумеется, не утверждает, чтобы между
им и г. Юркевичем происходил именно такой разговор; это
было бы чересчур. Но он утверждает, что спор его с Юркеви­
чем именно такого свойства, что его критик ссылается именно
на такие факты, как медиум Юм с его таинственными силами,
не существующими для науки. Но если этот Юм действитель­
но отличный фокусник, то, да простит нам г. Чернышевский,
и сам он тоже не промах в этом искусстве. Ведь все то, что он
рассказывает о Юме, стараясь привести его в связь с своим
критиком, есть отличный фокус, достойный Пинетти. Нужно
ли говорить, что ни о каких таинственных силах нет и помину
у г. Юркевича. В своих объяснениях он не только не касается
каких-нибудь удивительных явлений, но даже и ничего такого,
о чем бы мы не могли иметь самых ясных, определенных, науч­
ных понятий. Он не думал говорить о том, можно ли как-ни­
будь объяснять сомнамбулизм, животный магнетизм и т. п.; ни
о чем подобном не было у него речи, не было ни малейшего на­
мека. Речь шла о самых простых ежедневных, ежеминутных,
всякому всего более известных явлениях: о том, что такое ви­
деть, слышать, ощущать, мыслить и т. д. Нет человека, который
бы ежеминутно не чувствовал чего-нибудь, не мыслил о чемнибудь; речь шла только о том, могут ли эти явления, которые
мы называем ощущениями, представлениями, мыслями, могут
ли они объясняться из физических или химических начал.
Речь шла не о том, можно ли видеть из Петербурга, что делается
в Пенсильвании, а о том, можно ли объяснять одними данны­
ми физики, химии, физиологии способность видеть, слышать,
ощущать что-нибудь. Речь шла только о том, существует ли
особое ведение для явлений этого рода, и если существует, то
должна ли наука этих явлений иметь свои понятия или брать
их из других наук? Г. Юркевич понимает это дело точно так же,
450


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником

как высказал Льюис в вышеприведенной цитате: «Не должно
никогда решать вопроса одной науки помощию ряда понятий,
исключительно свойственных другой»; следовательно, наука,
имеющая своим предметом психические явления, должна для
объяснения их иметь свои начала, а не прибегать за ними к фи­
зиологии или химии.
Вот вся сущность вопроса; зачем же тут понадобился Юм
с его таинственными силами? Фокусник или не фокусник Юм,
но какое до него дело г. Юркевичу?
Что такое химия, физика, физиология, математика? Фоку­
сы, таинственные силы, Юм, видящий из Петербурга, как ста­
вят пиявки в Пенсильвании? Конечно, нет, а между тем все это
силы действительные, несомненные; все это понятия, все это
процессы, принадлежащие к области явлений психических в об­
ширном смысле; их нельзя видеть, нельзя слышать, нельзя
схватить руками, а между тем это все-таки силы, не подлежащие
сомнению, и притом вовсе не мистические, а, напротив, разго­
няющие всякий мистицизм. Вот о чем говорили г. Чернышев­
скому, а он хватается за Юма.
И что ему это вздумалось вывести на сцену Юма? Тут не­
пременно должен быть какой-нибудь фокус. Почему г. Черны­
шевский взял Юма, почему не Гудена, почему не Боско? Дело
вот в чем: у г. Юркевича действительно упоминается не раз имя
известного шотландского мыслителя, скептика Давида Юма,
жившего в прошлом столетии. Между тем Юмом, о котором го­
ворил г. Юркевич, и этим Юмом, которого вызывает для своих
целей г. Чернышевский, так же мало общего, как между самим
г. Чернышевским и Рабле, Вольтером, Белем, Кантом и другими
знаменитыми людьми, к которым, с величайшею скромностию,
приравнивает себя наш будущий союзник. Между Давидом
Юмом, на которого ссылается г. Юркевич, и Юмом, которого
приводит г. Чернышевский, нет ни малейшей аналогии. Но так
как имя Юма встречается в статье г. Юркевича и так как цита­
той из этого мыслителя даже заключается его статья, —значит,
оно встречается на самом видном месте, вслед за неприятными
для г. Чернышевского уликами в пустословии, цинизме, незна­
нии и шарлатанстве, — то г. Чернышевский весьма практиче­
ски воспользовался этим обстоятельством. Он подумал: моя
публика не разберет, о каком это Юме говорит Юркевич. Благо
этот Юркевич упомянул о Юме, давай же я скажу, что он опро­
вергает меня тем Юмом, о котором пишут в газетах. Это будет
451


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

очень эффектно и сразу порешит вопрос во мнении моей пуб­
лики.
К числу эффектных штучек принадлежит также ссылка на
Бокля, автора «History of Civilization in England» *. «Отечест­
венные Записки» помещают у себя перевод этого сочинения.
Г. Чернышевский видит здесь новое доказательство бесхарак­
терности этого журнала. Он уверяет, что в том журнале, где пе­
чатается Бокль, нельзя соглашаться с мнениями г. Юркевича.
Он с торжеством указывает на это противоречие и с пистоле­
том в руке пристает к г. Дудышкину: жизнь или смерть, Бокль
или Юркевич!
Г. Чернышевский свидетельствует о своей дружбе с Боклем
точно так же, как о сердечном согласии с Льюисом.
Но зачем он напрашивается на дружбу с Боклем? Бокль не
чтит его авторитетов и, по всему вероятию, не знает их. Бокль —
писатель самостоятельный, с дарованием, с познаниями, склон­
ный, как и многие, к увлечениям, парадоксам и односторонно­
стям, но сериозно поднимающий один из важных современных
вопросов и работающий в чистом интересе знания. Он, конеч­
но, увлекается, воображая себе, что первый поднял вопрос об
истории как положительной науке; но он оригинально присту­
пает к делу, возбуждает мысль, привлекает ее к изучению важ­
ного предмета, интересно группирует разнообразные сведения,
почерпнутые из источников, и даже своими односторонностя­
ми и промахами способствует к уяснению дела.
Журнал, печатающий у себя главы из его истории, вовсе не
обязан, вследствие этого, соглашаться с ним во всем, навеки по
его кодексу определять свои симпатии и антипатии и видеть
в нем непререкаемую норму для всех своих помышлений и чув­
ствований. Да вот и сам г. Чернышевский, хоть он и склонен
творить себе кумиры, хоть он и возымел вдруг особенное при­
страстие к Боклю, а все-таки считает нужным оговориться, что
есть у Бокля страницы, которые ему не совсем нравятся. Охот­
но верим. Пусть он поищет, он найдет у Бокля еще и другие
страницы, которые, может быть, также не очень понравятся ему.
Значит, он понимает, что можно находить достоинства в авторе
и читать с интересом и пользою его труды, не обязываясь, од­
нако, соглашаться с ним во всем. Зачем же он пристает к г. Ду­
дышкину?
* «История цивилизации в Англии» (англ.).

452


Виды на e n te n te c o r d ia le с «Современником»

Только люди, у которых в голове остается еще закваска
школьных тетрадок, способны распределять труды науки
и мысли по ярлыкам. Вот, например, какой-нибудь исследова­
тель с ярлычком материялизма. Значит, долой его; он никуда
не годится. Положим, что иной материялист и действительно
никуда не годится. Но материялист может быть не просто
только материялист: он может быть еще и естествоиспытатель,
физиолог или химик, а это совсем не то, что материялизм. Он,
может быть, ошибается в своих теориях касательно психиче­
ских явлений, в своих фантазиях об устройстве общества, но он,
может быть, отлично действует в химическом анализе и в опы­
тах над нервною системой. В одном случае он может быть фан­
тазер, в другом —дельный ученый и основательный мысли­
тель.
Прочному приобретению знания не всегда вредит ошибоч­
ная мысль, которая ему сопутствует, а бывает даже так, что
и помогает. И наоборот, сериозные заслуги, оказанные какимлибо исследователем, не делают чем-нибудь святым и непри­
косновенным всякую нелепость, которая по разным причинам
сложится в его мыслях. Один и тот же ум в разные моменты
своей жизни может быть и великим, и ничтожным. Вот сфера,
где человек мыслит здраво и плодотворно; вот друга, где он су­
щий ребенок. Или вы думаете, что если мы с вами кое-что зна­
ем и кое о чем имеем понятие, так уж мы ео ipso и все на свете
знаем и ко всему можем подойдти с одними и теми же поняти­
ями? Вот вы, например, знаете толк в сигарах, и вас фабрикант
не надует: вы отличите, какие просушены хорошо, какие дур­
но. А в винах вы, может быть, толку не знаете: пойдете поку­
пать, а вас, пожалуй, обманут.
Но возвратимся к тяжбе «Современника» с «Отечествен­
ными Записками» по поводу Бокля. Бокль ни материялист, ни
спиритуалист. Он хлопочет только о том, чтоб оградить себя от
всякой метафизики в каком бы то ни было смысле. Посмот­
рим, однако, какие у Бокля основные начала, независимо от
достоинств или недостатков его труда, и как по этим началам
решается вышесказанная тяжба.
Бокль ставит как исторический закон, что один из самых
главных врагов цивилизации есть дух покровительства и вме­
шательства в дело жизни. Что ж, это основательно. «Оте­
чественные Записки» могут быть вполне того же мнения при
совершенном согласии с мнениями, высказанными г. Юркевичем.
453


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Бокль полагает также, что с развитием цивилизации умст­
венные истины получают перевес (не абсолютный, а относи­
тельный) над истинами нравственными, потому что первые
способны к приращению и усилению, а вторые более непод­
вижного свойства. Что ж, и эта мысль не лишена основания; но
справедливо и то, что умственное развитие само действует как
нравственная сила и, в сущности, не разнится от нее. «Отече­
ственные Записки» могут без труда стерпеть эту мысль, оста­
ваясь при мнении, которое они высказали о г. Юркевиче.
Бокль в основание всему полагает убеждение, что наука
есть главная сила человеческого прогресса. А в каком русском
журнале с наукою обращаются самым кавалерским образом?
Бокль видит главное зло в духе нетерпимости. А какой рус­
ский журнал отличается нетерпимостью до нарушения всех
правил приличия?

Пока довольно. Очень жалеем, что на этот раз наблюдения
над нашим союзником привели нас, как видят читатели, к ре­
зультатам, не весьма благонадежным для нашей entente cordiale.


ЗАМЕТКА ДЛЯ Ж У Р Н А Л А «ВРЕМЯ»

Ж

урнал «Время» еще до своего появления на свет объявил,
что будет, не стесняясь, чинить суд и расправу над дру­
гими журналами. Никто ему не мешает в отправлении этой
многотрудной обязанности. Он постановляет приговоры, кри­
тикует, полемизирует как ему угодно. Но думает ли он, что это
право исключительно принадлежит ему и что, например, мы
не имеем права, с своей стороны, упомянуть о журнале «Вре­
мя»?
Мы не имеем претензии учить другие журналы, как им луч­
ше вести свои дела, какие помещать статьи, как располагать
книжки и какими способами придавать изданию возможно
больший интерес. Мы думаем, что редакция каждого журнала
сама знает, как ей вести свои дела, и что можно без греха уво­
лить себя от излишних забот по делам соседа. Но об этом ще­
котливом пункте мы предоставляем каждому журналу иметь
свое мнение. Если «Время» считает ошибочным наш взгляд на
взаимные отношения журналов между собою, то пусть он дер­
жится своего взгляда и заботится, в видах общей пользы, об
улучшении других журналов. Но мы не понимаем, как при его
взгляде можно сердиться на всякое замечание, сделанное о нем
в другом журнале. Предоставляя себе полное право голоса
о других, может ли этот журнал сердиться, если другие загля­
нут иногда в его книжки и скажут свое мнение?
Как-то, не пускаясь ни в какие отзывы о самом этом журна­
ле, мы коснулись случайно одной статьи в нем, фельетона, где
высказывались престранные вещи. Мы не знали и не имели на­
добности знать, кто автор этой статьи, напечатанной без под­
писи, и взяли некоторые места из нее, поразившие нас своею
странностию. Кто захочет сличить эту статью с нашим отзы­
вом, тот непременно согласится, что отзыв наш не был преуве­
личен и что об этой статье нельзя отозваться слишком резко.
Нас, однако, упрекнули в одной газете за преувеличение и из­
лишнюю резкость. Но в каком отношении находили наше мне­
ние преувеличенным? Находили, что мы слишком мрачно вооб­
ще смотрим на русскую литературу и придаем слишком много
значения ничтожной статье, видя в ней характеристическую
455


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

черту целой литературы. По мнению рецензента «Северной
Пчелы», статья эта точно возмутительна своею пошлостию
и нелепостью; он согласен, что о ней должно было отозваться,
и сам отзывается в таком же смысле, как мы. Он еще указывает
на некоторые другие прелести этой статьи, которых мы не ка­
сались, довольствуясь только тем, на чем случайно разверну­
лась книжка. Мы привели только те места, где автор любуется
мошенником и восторгается разбойником. Мы ничего еще не
говорили о его бесконечной любви к Плюшкину. Мы не говори­
ли также о том, как, по мнению фельетониста, надобно смотреть
на статую и куда не показывать пальцем. Мы вовсе не хотели
эксплуатировать эту статью, как и вообще не имеем в виду экс­
плуатировать журнал «Время». Повторяем, что статья эта слу­
чайно подвернулась нам под руку, и очень может быть, что, пе­
релистывая ту же книжку, мы нашли бы в ней и многое другое
не хуже этого фельетона. Мы, однако, ничего этого не делали,
и все преувеличение, за которое можно нас упрекать, состоит
разве только в том, что мы привели этот фельетон в связь с об­
щим положением русской литературы. Мы, может быть, оскор­
били этим нашу литературу, наших фельетонистов, и фельето­
нисты действительно обиделись. Мы, значит, виноваты перед
ними, но никак не перед журналом «Время» и его фельетонис­
том. Если бы мы хотели лично оскорбить этот журнал или его
фельетониста, то мы, напротив, должны были бы всю ответ­
ственность за странные мнения, высказанные в этой статье,
возложить на них одних, а не оправдывать их общим состояни­
ем нашей литературы. Мы говорили, что тип хлестаковства
господствует у нас везде. Может быть, мы были не правы, мо­
жет быть, мы преувеличивали, слишком распространяя сферу
этого типа. Но разве было бы лучше для журнала «Время» или
для его фельетониста, если бы мы этот тип сосредоточили на
них?
И что же, однако? «Время» осыпает нас укорами и предает
нас поруганию за то, что мы осмелились коснуться статьи, на­
печатанной в этом журнале. Оно видит в нашей статье признак
какой-то бессильной, «женской», как оно выражается, злобы,
«литературную истерику». Доказывая, что журналы не только
могут, но и должны судить друг о друге, редакция «Времени»
видит признаки истерики и злобы в замечании по поводу ка­
кой-нибудь статьи в нем.
Редакция «Времени» упрекает нас за то, что мы не вышли
с ней на какой-то «прямой и честный бой», а «подкрались сза­
456


Заметка для ж урнала «Время»

ди, ущипнули и убежали прочь». Но какой же это бой предла­
гала нам редакция «Времени»? Она оскорблена была тем, что
мы назвали «Египетские ночи» Пушкина фрагментом, и дока­
зывала в обстоятельной эстетической диссертации, что это не
фрагмент, а цельное произведение, комментировала эту пиесу
и разложила ее на акты. О чем же тут спорить? Мало ли кто
что думает? Какая нам надобность мешать журналу «Время»
иметь свое мнение не только по этому, но и по другим предме­
там? Далее в этом журнале пространно разбиралась одна из
наших статей. Разбор этот действительно не отличается ни
особенною добросовестностью, ни знанием дела; рецензент на­
ходит в статье то, чего автор не говорит, спутывает мысли
и факты и опровергает произведения собственной фантазии;
но у нас достаточно своих забот, и мы не имеем досуга забо­
титься еще об улучшении критики в этом журнале; защищать­
ся же от его критики не имеем ни охоты, ни надобности. Нако­
нец, в этом журнале встречаются разные отзывы вообще о нас,
благоприятные или неблагоприятные. Как об этом спорить?
Мы без всякого спора предоставляем всякому иметь о нас ка­
кое угодно мнение. Скажут нам, что мы дурны, — можем ли мы
отвечать: нет, мы хороши? И что мы были бы за дикие, если бы
вздумали принимать бой на таком поле?
Но, с другой стороны, предоставляя журналу «Время» су­
дить о нас как ему угодно, мы не думаем, чтобы нам было вос­
прещено сказать когда-нибудь наше слово о том, что в нем пи­
шется. За что же отнимать у нас это право? Если вам суждения
наши не нравятся, пишите против них, браните нас за эти суж­
дения, но не браните нас за то, что мы позволяем себе их вы­
сказывать. Редакция «Времени» говорит, что мы коварно ущип­
нули ее сзади; она открывает тайну автора того фельетона,
которого мы коснулись; имя этого фельетониста г. Кусков.
К чему все это? Хотела ли редакция поскорее сложить с себя
ответственность за неподписанную статью? Хотела ли она, на­
против, придать авторитет этому фельетону? Г. Кусков ото­
звался, с своей стороны, письмом к «Русскому Вестнику», в ко­
тором вложено еще письмо к нему от какого-то его приятеля.
Благодарим его за все любезности, но смеем уверить его, что
мы, говоря о фельетоне, который оказался его произведением,
не имели и не могли иметь в виду ни его, ни кого-либо другого,
и что нам решительно все равно, он или не он писал эту статью.
Мы говорили вообще, не имея в виду ничьей личности. Но мы
думаем, во всяком случае, что редакция журнала, в котором он
457


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

пишет свои фельетоны, гораздо более оскорбила его лично, не­
жели могли мы, не зная его и не имея о нем никакого понятия.
Редакция «Времени» находит, что его статья не может быть
предметом честной полемики: ведь это обидно. Она говорит,
что, задев г. Кускова, мы подкрались к ней сзади и ущипнули
ее. Почему же коснуться г. Кускова значит ущипнуть журнал
«Время» сзади? Признаемся, мы не понимаем, как можно до
такой степени грубо относиться о своем сотруднике.


РОМАН ТУРГЕНЕВА И ЕГО КРИТИКИ

/

П

ублика уже имела время оценить литературное достоин­
ство нового романа г. Тургенева. Действительно, все в этом
произведении свидетельствует о созревшей силе этого перво­
классного таланта: ясность идей, мастерство в обрисовке типов,
простота в замысле и ходе действия, воздержность и ровность
в исполнении, драматизм, возникающий естественно из самых
обыкновенных положений, ничего лишнего, ничего задержи­
вающего, ничего постороннего. Но сверх этих общих досто­
инств роман г. Тургенева имеет еще тот интерес, что в нем
уловлен текущий момент, схвачено убегающее явление, типи­
чески изображена и запечатлена навеки мимолетная фаза на­
шей жизни. Вот задача художника, который хочет непосредст­
венно действовать на свое время; вот в чем истинный смысл
того требования, чтобы художник оставался сыном своего вре­
мени, гражданином своей страны. Искусство может действовать
только теми средствами, которые ему свойственны; насиловать
его природу, делать его органом каких-нибудь преднамерен­
ных тенденций значит уничтожать его силу и значение. Произ­
ведение искусства не может быть ни поучением, ни пропове­
дью; его сила чисто теоретического свойства; оно должно быть
созерцанием жизни в ее правде и сущности. Только в силу тако­
го созерцания произведение искусства может быть плодотворно
и в практическом отношении. В истинном произведении искус­
ства ничто не должно возмущать чистоты созерцания, которое
ровным светом простирается на все, представляя каждую вещь
в ее существенных очертаниях, в ее внутренних отношениях.
Всякая случайная примесь не только повредит внутреннему
достоинству художественного произведения, но и уменьшит
его значение для жизни, отнимет у него силу действия или со­
общит ему совсем другое значение и, пожалуй, заставит его дей­
ствовать в обратном смысле.
Наша умственная жизнь не отличается ни многочисленнос­
тью своих органов, ни богатством, ни внутренней последова­
тельностью в своем развитии. Она зависит от разнородных вли­
459


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

яний, действующих на нее со стороны. Эта скудная струйка на­
шего умственного и общественного быта протекает перед ли­
цом великих и могущественных цивилизаций, от которых она
зависит, которые беспрерывно на нее действуют и производят
в ней пертурбации. Оттого-то наше развитие, по-видимому,
идет так быстро; оттого-то оно так часто переходит из одной
фазы в другую, так легко изменяется в своем направлении
и цвете. Что ни день, то новое колено, новая эпоха, новые герои.
В нашей литературе проходит последовательно целый ряд ти­
пов, соответствующих этим фазам. Это герои своего времени.
Сам г. Тургенев изобразил уже несколько подобных типов.
В прежних типах он изображал более или менее прожитые
фазы; но в последнем романе он поймал героя прямо на деле.
Вот почему новый роман г. Тургенева при своем общем худо­
жественном значении имеет еще значение непосредственно
действующей силы. То, что действует теперь вокруг нас, что
пробегает в умах и настраивает их известным образом, приве­
дено здесь к сознанию, представлено на вид, из деятеля превра­
щено в простой предмет, из центра отброшено к периферии.
Для подобной задачи необходимо обладать высокою творческою
силой; необходима также зрелая и чуткая мысль, точка зрения,
до которой не всякий может возвыситься, глубокая и обширная
наблюдательность, большая власть над собою. Только благода­
ря соединению этих условий могли мы получить эти испол­
ненные жизни очерки, которые представляет нам последний
роман г. Тургенева. Сфера этого романа, конечно, очень огра­
ничена; она соответствует тому кругу, в котором вращается
наше малокровное образование. Это сфера так называемых
у нас образованных людей, кончивших курс в университетах
и других учебных заведениях, кое-что читавших и группирую­
щихся вокруг литературы. Всего этого очень немного, все это
очень скудно, все это не имеет внутренней силы. Дурные или
хорошие мнения, ложные или истинные учения равно лишены
глубокого корня и в отцах, и в детях. Все эти мнения, все эти
толки и прения —дело большею частию наносное или продукт
тепличного воздуха. Это общая черта всего, что называется
у нас образованным, к какому бы оно ни принадлежало поко­
лению, молодому или старому. Хороши или дурны люди, даро­
виты они или бездарны по своей природе, вы чувствуете, что
главная доля их умственного содержания не выработана жизнию, а случайно занесена со стороны и является или аффекта­
цией и бесплодной вычурой, или сухим былием. Сила здесь
460


Роман Т ургенева и его критики

вовсе не сила, а только относительное бессилие окружающего.
Таков тот маленький мир, к которому относится последнее
произведение нашего писателя-художника.
Вслед за появлением этого романа раздались голоса, кото­
рые, отдавая справедливость его достоинствам, сетовали на то,
что молодое поколение представлено в нем с невыгодной сто­
роны. Не отрицая правдивости изображения выведенных лиц,
находили, что эти лица не могут служить типичными предста­
вителями обоих поколений, особенно младшего. Неужели,
восклицали эти критики, все наши молодые люди таковы, как
Аркадий и Базаров? Неужели это свежее, молодое поколение,
в котором заключаются все наши надежды, все наше будущее,
таково, как эти два типа? Но это безотрадно, это ужасно, это
невозможно! Однако что же особенно безотрадного и ужасного
в типическом изображении молодого поколения у г. Тургенева?
Мы оставим пока Базарова в стороне. Базаров герой; он суще­
ство более или менее исключительное; он воплощает в себе тот
дух, который более или менее примешивается к мнениям, чувст­
вам, действиям людей, но не господствует в них исключительно
и даже большею частию вовсе не живет в них, а только говорит
их устами. Каков бы ни был этот дух, он не портит их в основа­
нии, но и не действует в них, как живая сила, он занимает толь­
ко пустое место; он внедряется там, где ничего нет. Итак, каков
бы ни был герой, которого мы оставляем пока в стороне, боль­
шинство не представляет ничего безотрадного, хотя, правду
сказать, и ничего особенно утешительного. Не понимаем, поче­
му этот тип молодежи, изображенный г. Тургеневым в лице
Аркадия, представляет наше молодое поколение будто бы в не­
выгодном свете. Напротив; мы думаем, что он представляет со­
бою очень хороший, очень привлекательный тип. Презритель­
ные отзывы об этом молодом человеке понятны в самих же
Аркадиях, в людях очень молодых, которые, разумеется, хотят
казаться героями, как ребенок хочет казаться большим. Очень
понятно, почему, например, критик журнала «Русское Слово»
отзывается с презрением о молодом Кирсанове и иначе не назы­
вает его, как птенцом: по всем признакам, критик сам еще весь­
ма юный человек, сам такой же Аркадий, которому можно по­
желать только того, чтоб он сохранил многие добрые свойства
своего прототипа. В самом деле, что дурного в этом Аркадии?
Он не хищный, — но это слава Богу; в этом его достоинство.
Хороша была бы молодежь, если б большинство ее состояло из
хищных\ Художественная правдивость, с которою изображена
461


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

эта фигура в романс Тургенева, выше всяких похвал. Все в ней
поражает удивительною жизненною верностию, и если не вся­
кий юноша захочет узнать себя в Аркадии, то всякий, пережив­
ший годы юности, смотря на него, припомнит их с умилением
и улыбкою. Как он мил в своем нигилизме! Таков же был он
и тогда, когда сыпал термины из немецкой философии и по­
гружался в мировую субстанцию. Он тот же самый и в транс­
цендентальном идеализме, и в этом добродушном превознесе­
нии силы отрицания и разрушения, которая все ломит только
потому, что она сила. Вчера он был утопистом, нынче он мате­
риалист; сегодня он разрушает и уничтожает, а завтра будет
строить фаланстерии, пересоздавать землю и самую солнеч­
ную систему. Легкость, с какою играет воображение юноши,
ловкость, с какою он судит о вещах, легкость, с какою юный ум
переходит от одного к другому и соединяет несоединимое, все
это дело самое естественное. Это физический признак молодо­
сти. Зрелость приходит с годами; опыт и наука воспитывают
ум и дают ему веское содержание.
Аркадий бесподобен в своих нигилистических выходках; он
также бесподобен в наивном сознании своего умственного пре­
восходства над понятиями отца и дяди. Как добродушно сожа­
леет он об их отсталости. Как он очарователен со своим Бюх­
нером, которого подсовывает отцу вместо Пушкина, надеясь
просветить его и возвысить! Как быстро решает он все вопро­
сы, как легко справляется он со всем, как нипочем ему сломить
и уничтожить что угодно из чистого нигилизма! Вы чувствуе­
те, как под этим живым колоритом места и времени Аркадий
остается тем же самым, каким знавали вы его в других местах
и в другое время. Эти споры в романе Тургенева, которых каж­
дое слово запечатлено удивительною художественною прав­
дой, не напоминают ли вам других споров, в другие времена?
«Прежде, — говорит Павел Петрович Кирсанов, — были гегелисты, а теперь нигилисты». Это правда, но гегелистов было
далеко не так много, как теперь нигилистов. В течение времени
учащаяся молодежь значительно умножалась. Лет двадцать или
пятнадцать тому назад круг людей, рассуждавших и спорив­
ших «о материях важных», был гораздо теснее и малочисленнее,
чем теперь: уже по одному этому он не был так заметен и не
мог так шумно заявлять себя. Но в былое время подобные спо­
ры были не менее добродушны и наивны. «Помилуйте, — вос­
клицал бывало пожилой человек с простым здравым смыслом,
слыша торжественное доказательство совершенного единства
462


Роман Т ургенева и его критики

между бытием и небытием, —помилуйте, неужели все равно,
что быть, что не быть?». — «Все равно», —отвечал решительно
юный мыслитель. — «Все равно, сказать ли, что этот стол су­
ществует или что его нет?». — «Совершенно все равно». — «Все
равно, существую я или нет, говорю я теперь с вами или нет?» —
«Совершенно все равно», —был опять неумолимый ответ. —
«Боже мой! Я теряюсь», — восклицал в отчаянии почтенный
пожилой человек прежнего времени, отвертываясь от беспо­
щадного философа и обращаясь к другому, столь же решитель­
ному. «Что же делать, — говорил этот, с добросердечным сожа­
лением пожимая плечами, —что же делать, так выходит».
Но оставьте в стороне мнения, которые повторяет молодой
Аркадий, не затрудняясь никаким преувеличением, не стесня­
ясь никакою бессмыслицей. Оставьте эти мнения: они ничем не
держатся, они исчезнут как утренний туман, и молодой человек
при первых сериозных шагах в школе и в жизни легко освобо­
дится от них. Посмотрите на этого молодого человека в других
отношениях; вы не найдете в нем ничего неисправимо-дурно­
го, напротив, вы найдете в нем очень много хорошего. Он по­
датлив на все доброе; в нем много прекрасных зачатков. А вый­
дет ли он хорош или дурен впоследствии, —это будет зависеть
от обстоятельств, от общественной среды, в которой суждено
ему жить, от условий, которые откроются для его деятельнос­
ти. За такую молодежь, каков Аркадий, еще нельзя отчаивать­
ся. Можно пожалеть только об одном, и пожалеть горько, что
она плохо учится; что все эти кандидаты, кончающие курсы,
так мало выносят из него положительного знания и зрелых по­
нятий. Но можно ли ставить Аркадиям в вину верхоглядность
и пустоту их образования? Они приняли то, что им дано: вино­
ваты ли они, что их плохо учили в гимназии и ничему не учили
в университете и что вся их наука ограничивается большею частию несколькими затверженными терминами, несколькими
усвоенными фразами, что в их сведениях нет ничего точного
и твердого, в их мыслях ничего сериозного, что они не имели
случая изведать собственным опытом, что значит образовать
понятие или составить суждение?
Аркадий натура не хищная: это открыла ему умная девушка,
с которою, к счастию для себя, он сблизился на первых порах
своей жизни. Сначала его немножко покоробило при этом от­
крытии: простодушному молодому человеку было жаль расста­
ваться с этим качеством, которое казалось ему признаком силы
и героизма; но он скоро понял свою молодую глупость и, конеч­
463


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

но, сам после смеялся над нею. Он не хищный ни по натуре, ни
по воспитанию. Мнения, которыми он щеголяет, не проникают
у него глубоко внутрь, точно так же как и не вырастают изнут­
ри; это легкая игра представлений, еще не имеющих для моло­
дого мягкого ума никакого определенного значения. Но все
практические его инстинкты хороши, все непосредственные
движения его сердца не испорчены и чисты. Они остались не­
тронуты и свидетельствуют о свежих непочатых силах, о доб­
ром задатке на будущее. Они свидетельствуют о любви, которая
окружала колыбель нашего юноши, о мягкой семейной атмо­
сфере, в которой протекло его детство. Правда, в его умствен­
ной организации не заметно твердых элементов; но им неотку­
да было взяться. Чего нет, того нет; зато в нем много доброты
и простосердечия; он способен к великодушным порывам,
и остается пожелать, чтобы дальнейшая жизнь дала ему то, чего
не могло дать воспитание. Можно ли ставить ему в укор это
наивное самомнение, этот тон превосходства, с которым он от­
носится к своему отцу? Впрочем, многие критики легко простят
ему мнение о своем умственном превосходстве. Может быть,
они найдут не только очень естественными, а даже еще очень
трогательными его заботы подвинуть образование своего ро­
дителя и просветить его книжкою Бюхнера. Гораздо сериознее
упрек в чувстве нравственного превосходства, которое оказы­
вается у него в отношении к отцу, — в этом тоне великодушно­
го покровительства к отцовским слабостям, которое с таким
мастерством изображено г. Тургеневым. В самом деле, жалко
видеть, как конфузится бедный Николай Петрович перед сво­
им сыном. Но кто же виноват в этом? Зачем он конфузится,
или, лучше, зачем он имеет основательный повод краснеть пе­
ред своим молоденьким сыном? Покровительство Аркадия,
впрочем, нисколько не наглое, но столько же наивное и про­
стосердечное, как и его учительство, не есть в нем что-нибудь
самостоятельное, образовавшееся в нем из собственных эле­
ментов; напротив, и то и другое есть прямое выражение дей­
ствительной слабости его отца. В Аркадии нет и тени желания
унизить своего отца или дать ему почувствовать его слабость;
напротив, он добродушно старается поднять его, подкрепить,
оправдать его по-своему. На Аркадия не похож другой моло­
дой человек, преклоняющийся перед базаровщиною. «Ситни­
ковы» носят на лбу своем признаки пошлости и ничтожества.
Но и он удивительно верен, и его изображение исполнено жиз­
ненной правды. Ситниковы везде есть, и везде их довольно. Он
464


Роман Т ургенева и его критики

и мадам Кукшина нисколько не карикатуры и не портреты, но
живые представители целого разряда явлений, которые вошли
в свои типы как своими общими, везде одинаковыми чертами,
так и со всеми особенностями времени и места, со всеми своими
couleurs locales *. Ситниковых встретите вы в корпусах и гимна­
зиях, в университетах и в обществе; они перемешаны с Аркади­
ями. Госпож Кукшиных развелось тоже довольно и в столицах,
и в губерниях. Хищные очень хорошо понимают их и умеют
ими пользоваться.
Нет ничего смешнее и нелепее беспрерывно повторяющих­
ся у нас толков о молодом поколении как о чем-то особом и от­
дельном, будто о каком-то сословии или партии. Только в на­
шей литературе, только в нашей жалкой общественной среде
могут слышаться подобные нелепости. Молодежь имеет всем
известные физиологические признаки, которые характеризу­
ют ее и отличают от людей пожилых и старых. Но воображать
себе и говорить сериозно, что молодые люди, именно в качестве
молодых людей, представляют особую политическую или фи­
лософскую систему, особенный кодекс правил и мнений, с ко­
торыми они явились на смену всего, чем жили люди, прежде
родившиеся на свет, — это простительно только самым юным
из Аркадиев и возможно только в нашем литературном мире.
Неразвившиеся юноши действительно воображают, что им
свойственно быть людьми передовыми и стоять во главе дви­
жения и что всякий достигший зрелого возраста есть уже ео
ipso** человек отсталой. Аркадии думают это по наивности,
а люди другого сорта, люди свойств более или менее хищных,
конечно, так не думают, но находят не лишним вселять и под­
держивать такую мысль в молодом люде корпусов и гимназий.
Как-то недавно один из наших литераторов, стяжавший
себе лестную известность, г. Чернышевский, сетовал на то, что
молодость его в силу неизбежного закона должна пройдти и про­
ходит, а с тем вместе, следуя тому же неизбежному закону, он
из передового человека должен превратиться в отсталого; с уми­
лением говорил он об этой ожидающей его участи и указывал
на другого, более юного мыслителя, г. Антоновича, позднее по­
явившегося на литературной сцене в том же журнале: по сви­
детельству г. Чернышевского, этот новый мыслитель еще не
достиг полной физиологической зрелости, а по тому самому
* Здесь: собственными оттенками (фр.).
** Тем самым (латп.).

465


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

и должен иметь большие, чем он, г. Чернышевский, права на
звание прогрессиста и передового человека. Следуя этой тео­
рии, г. Писарев, другой мыслитель, как кажется, еще более
юный, должен иметь большие права на этот титул. У студентов,
еще не окончивших курса, права на этот титул должны быть
еще выше; молодые люди, сидящие на скамьях в гимназии,
должны быть еще передовее, — и таким образом, не форсируя
шага, мало-помалу дойдем мы до сосущего младенца, самого
передового из всех передовых людей. Мы считаем себя не впра­
ве решать, из какого источника выработалась эта теория пере­
довых людей у почтенного г. Чернышевского, — из наивности
и простосердечия или из фальшивости, которая по его соб­
ственному, немного циничному, сознанию * будто бы особенно
свойственна его характеру.
Кому неизвестно, что человек рождается наг и пуст, без вся­
ких понятий, без всяких систем, — что ребенок есть самое отста­
лое из всех существ, что все значение развития и образования
состоит в том, чтобы привести его в уровень с тем временем,
среди которого суждено ему жить, — что только люди вполне
зрелые, вполне владеющие средствами и силами своей эпохи,
могут двигать вперед ее дело? Но милые малютки, которые пи­
шут в наших журналах, этого не знают. Они, должно быть, в са­
мом деле думают, что все эти непереваренные ими доктрины
вынесены ими из утробы матери. Этот добродушный г. Писа­
рев, который с заносчивостью Аркадия (дай Бог только, чтоб
Аркадия, а не Ситникова) толкует о новых великих понятиях
и взглядах, составляющих неотъемлемую принадлежность его
сверстников, —должно быть, в самом деле воображает, что ве­
ликие мыслители, которым он поклоняется, которых цитует,
гг. Карл Фохт, Молешот и Бюхнер, еще учатся в гимназии.
Увы! Карл Фохт уже старичок, Молешот также человек пожи­
лой, равно как и этот пресловутый Бюхнер, которому, по стран­
ному капризу рока, суждено было стать великим авторитетом
в учебных заведениях нашего любезного отечества.

II
Произведение г. Тургенева находится в обстоятельствах со­
вершенно исключительных. Взятое из текущей жизни, оно
снова входит в нее и производит во все стороны сильное прак­
* Совр. No И. «В изъявление признательности». С. 394.

466


Роман Тургенева и его критики

тическое действие, какое едва ли когда производило у нас ли­
тературное произведение. Рампа исчезла, актеры и зрители
смешались. Роман как будто еще продолжается; произведен­
ное им действие, явления, которые он вызвал, —как будто но­
вая глава в нем, как будто эпилог к нему
Этот эпилог, разыгрывающийся в действительности, слу­
жит отличным комментарием романа: вот почему сказали мы,
что он находится в исключительных условиях. Благодаря этим
условиям, чрезвычайно упрощается оценка и с совершенною
точностью разрешается вопрос об истине типа, о верности его
изображения. Впоследствии историк нашей литературы будет
говорить об этом романе не иначе как в связи с явлениями,
вызванными им в той среде, из которой взято его содержание.
Верен ли тип, изображенный в Базарове? Есть ли истина
в замысле этого типа? Точно ли в нем представлено нечто дей­
ствительное? Или это каприз и выдумка? По-видимому, нет
никакой возможности дать вполне доказательный ответ на этот
вопрос. Мы можем думать так, другие могут думать иначе. Одно
и то же впечатление будет действовать совершенно различно
на разные умы. Под свежим впечатлением нового произведе­
ния искусства, суждения по необходимости будут отзываться
теми понятиями, настроениями, предрассудками и пристрас­
тиями, которые впечатление преднаходит в умах. Но в настоя­
щем случае вопрос решается без всяких затруднений. Самою
лучшею поверкою изображенного типа служит произведенное
им действие. Посмотрим, как выразилось это действие и какие
вызвало оно явления.
Надобно заметить, что для всякого начала, претендующего
на господство, всего обиднее быть выведенным на сцену. Стать
предметом наблюдения, показаться в определенном образе,
значит сойдти с высоты и из господствующего начала превра­
титься в простой предмет. Известное дело, что человек не ина­
че освобождается от слепых увлечений, как путем сознания.
Что удается нам сознать, то теряет уже слепую власть над нами,
то, напротив, само становится более или менее подвластно
нам. Вот почему всякая слепая власть боится стать предметом
сознания и не любит быть представленною. Вот почему люди,
которые слепо покорствуют подобной силе, упираются руками
и ногами, возмущаются и негодуют, когда вызывают ее на сце­
ну. Особенно боятся они художественного изображения, кото­
рое берет ее не с общих сторон, а в ее специальности, во всех
особенностях ее проявления, в ее индивидуальном воплоще­
467


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

нии. Общие понятия и рассуждения не покажут ее на самом
деле; они представят ее в тех общих стихах, которые могут от­
носиться к самым разнообразным явлениям. Как бы ни были
точны наши понятия, от них всегда ускользнет живущее нача­
ло. Они только тогда могут настигнуть и накрыть его, когда
оно уловлено в своем живом образе, усмотрено воочию, почув­
ствовано в своем непосредственном действии. Вот почему сле­
пая сила, владеющая умами, всего более боится стать предме­
том художественного изображения.
Она останется равнодушна к безличным изображениям
с каким бы то ни было оттенком, симпатическим или антипа­
тическим, которые будут обозначены ее именем. Этого она не
боится. Она боится только того, что ее действительно затронет,
что заденет ее заживо. Общие толки, а также и какие-нибудь
отдельные черты, какие-нибудь случайные проявления не опас­
ны; не опасна также карикатура: преувеличенное изображение
какой-нибудь особенности только затемняет смысл целого и от­
влекает от него внимание. Глупым, бездарным, нелепым по­
пыткам бывает она очень рада; оставаясь в стороне, не трону­
тая ими, она над ними комфортабельно смеется.
Г. Антонович, критик «Современника», не обратил бы ника­
кого внимания или отозвался бы самым добродушным смехом
на всякую неудачную попытку изобразить то, что не хотелось
бы ему видеть изображенным; но он приходит в совершенное
неистовство при чтении романа г. Тургенева. Точно будто вы­
рвали что-то из его сердца, точно будто он чувствует себя по­
раженным в самую жизненную часть своего организма. Ста­
тья его об «Отцах и детях» —не критика, а судорога, какая-то
ужасная скороговорка, в которой все столпилось без всякого
взаимного контроля, повинуясь только чувству сильнейшего
раздражения, не знающего, за что схватиться и что укусить. Он
пересочиняет роман, навязывает автору разные тенденции,
упрекает его за измену чистому искусству и в то же время ис­
терически хохочет над этим чистым искусством, искажает ци­
таты, переиначивает действия, приписывает героям свойства
и мнения, совершенно противоположные тем, с которыми они
являются у автора, всячески старается опошлить главного ге­
роя, довести его до одного уровня с каким-то романом г. Аскоченского, отдавая предпочтение последнему. В критике г. Ан­
тоновича есть все, даже сравнение с г. Аскоченским, который
служит в нашей литературе последним термином всякого обид­
ного сравнения. О, если бы под именем г. Тургенева явилось
468


Роман Тургенева и его критики

действительно что-нибудь в подобном роде, как ликовал бы
тогда г. Антонович, каким благодушием отличалась бы тогда
его критика, как спокойно и складно написал бы он ее тогда!
Не было бы этих судорог, этого раздражения, этого отчаяния.
По толкованию г. Антоновича, Базаров есть какая-то жал­
кая карикатура на что-то небывалое. По его толкованию, это
какой-то нелепый хвастунишка, фанфарон, обжора, пьянчуж­
ка, пустомеля. Мнения, которые он высказывает в спорах, глу­
пы и нелепы. Сколько он глуп в своем образе мыслей, столько
же безобразен в своих поступках. Словом, ничего не может
быть омерзительнее той фигуры, которую описывает г. Анто­
нович под именем Базарова, героя тургеневского романа. Ге­
рой этот называет себя нигилистом; но г. Антонович ужасается
при одном этом слове, ничего подобного не знает он в нашей
литературе, и у него вянут уши, он краснеет от той дичи, кото­
рую городит этот нелепый нигилист. Г. Антонович божится,
что в нашей литературе не было и помину о каком-нибудь от­
рицательном направлении. Всякое отрицание, поспешно учит
теперь г. Антонович, сопровождается положением. Никто ни­
чего не отрицал в смысле нигилизма. Г. Антонович возмущен
неуважительными отзывами Базарова об искусстве, о Рафаэле,
о науке и обо многом другом. Г. Антонович торжественно утвер­
ждает, что ничего подобного никогда не было в нашей литера­
туре. «Мы, — говорит он автору “Отцов и детей”, — отрицаем
ваше искусство, вашу поэзию, ваше и (под этим союзом критик
разумеет что-то многое); но не отрицаем и даже требуем друго­
го искусства и поэзии, другого и, хоть такого и, какое представ­
лял себе Гёте...». И вот мы узнаем неожиданно, что до сих пор
было утаено от всех; перед нами раскрылось значение совре­
менной русской литературы, тайна ее стремлений и ее споров.
Это старый немецкий вопрос, который до сих пор продолжает
служить неистощимою темой разговоров на чайных вечерах
в Германии; это преневинный вопрос о Гёте и Шиллере. Одни
стоят за Гёте, этого монументального старца немецкой лите­
ратуры; другие, должно быть, отцы, более сочувствуют мелан­
холическому, идеальному Шиллеру. Таким образом, Базаров
с своими тенденциями и мнениями, с своим беспардонным от­
рицанием, с своим нигилизмом, оказывается совершенною
аномалией, полнейшим уродом, который ничего не представ­
ляет собою, которому ничто не соответствует ни в нашем об­
ществе, ни в литературе. Критик оскорблен намерением автора
изобразить в лице этого шута Базарова современное направле­
469


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ние. Дело у нас шло о Гёте и Шиллере, а автор отыскал какойто нигилизм. В этом капризе автора критик видит не просто
каприз, но и клевету.
Не перебрать ли журнал, в котором пишет г. Антонович, не
привести ли из него доказательства, что никто в этом журнале
не выражал так толково и умно, как тургеневский Базаров,
всего того, что эти господа старались развивать на все лады
с примесью невежества, от которого сконфузился бы обруган­
ный критиком Базаров, с примесью недобросовестности, кото­
рая заставила бы покраснеть его и отвернуться с презрением?
Да, если б этот Базаров превратился в живого человека, если
б он попал в среду этих господ, крепко взял бы он в руки
гг. Антоновича и Чернышевского; досталось бы им от него,
и он научил бы их вести себя приличнее в литературе. Им нече­
го обижаться сходством с этою типическою фигурой; им надоб­
но еще дорасти до того, чтобы сходством этим похвастаться.
Базаров, нет сомнения, не стал бы прибегать к таким уловкам,
каких не постыдился г. Антонович в своей критике. Он, навер­
ное, не написал бы такой критической статьи; он имел бы на­
столько вкуса, что не сказал бы: «Г. Аскоченский предвосхитил
роман г. Тургенева». Наконец, он не стал бы юлить, бросаться в
двусмыслия, отпираться от самого себя. Он не стал бы, подоб­
но г. Антоновичу, прикрывать свои мнения несвойственными
им словами и не стал бы под свои слова подлагать несвойствен­
ный им смысл. Один маленький мальчик, воспитанный в набож­
ном семействе, боялся произносить всуе имя Бога, и когда нуж­
но было побожиться, чтоб обмануть маменьку, он прибегал
к хитрой уловке и вместо: «ей Богу» скороговоркой произносил:
«ей-бо-лгу»: этого никак не сделал бы тургеневский Базаров...
Однако все-таки многим приятно будет встретить в человеке
нового поколения, в молодом прогрессисте суровое пуритан­
ское благочестие. Послушайте, каким одушевленным и строгим
тоном говорит г. Антонович о «священной минуте смерти».
«Священная минута смерти»: как торжественно звучат эти сло­
ва! Для некоторого смягчения г. Антонович прибавляет: «Так
называемая священная минута смерти». «Так называемая» не­
сколько смягчает эффект; эта прибавка рассчитана на стропти­
вый слух юных и старых вольнодумцев, которые, пожалуй,
пришли бы в соблазн от «священной минуты смерти». Но смяг­
чение смягчением, а благочестивый смысл остается и делает
честь молодому прогрессисту и журналу, в котором он пишет.
Однако Базаров ни в каком случае не решился бы прибегнуть
470


Роман Тургенева и его критики

к подобному славословию, не употребил бы его в качестве ар­
гумента или для произведения какого-нибудь эффекта. База­
ров, с своей точки зрения, не видит ничего священного в про­
стом физиологическом процессе; но он еще настолько честен,
что не стал бы прятаться за Гёте и не стал бы бросать пыль
в глаза «так называемыми священными минутами». Любопыт­
но было бы послушать, как осадил бы он г. Антоновича за все
эти «абракадабры».
Но не все же Базаровы, и мы можем уважить искренность
верования, в какой бы суровой форме она ни выражалась. Ис­
креннее убеждение —такая редкость в мире, что молодому про­
грессисту можно простить чрезмерную ревность благочестия.
А ревность действительно чрезмерная: представьте себе, г. Ан­
тонович не может без негодования подумать, что человек в «так
называемую священную минуту смерти» помышляет о своих
земных привязанностях. Базаров, как известно нашим читате­
лям, пожелал перед смертью видеть женщину, которую он лю­
бил, и был утешен ее прощальным поцелуем. Как же вы думае­
те? Критик приходит от этого в ужас; он с омерзением говорит
об этой сцене и осыпает автора язвительными укорами за та­
кую «гадость»... Молодой человек, чувствуя приближение смер­
ти, не смеет и думать о том, что при жизни волновало его серд­
це, что он любил с увлечением и страстию. Проститься перед
смертию с предметом этой любви грешно и безнравственно.
Читатель помнит эту сцену: кажется, в ней нет ничего безнрав­
ственного и богопротивного? Однако ж этот ригорист находит
ее такою.
Надобно думать, что появление тургеневского романа произ­
вело какую-нибудь глубокую кутерьму в почтенном журнале,
где пишет г. Антонович. В его критической статье слышатся
отзывы этой подземной катастрофы. У г. Антоновича замель­
кали новые необыкновенные выражения. Не решаем, ловко ли,
кстати ли употребляет он их, но он говорит и о всепримиряющей любви, и о любви возвышенной, и о бесконечной жизни.
Он укоряет автора за то, что тот не проникся глубоким смыслом
этих слов, — за то, что он недостаточно питает эти возвышен­
ные чувства и не вполне руководствуется ими в отправлении
поэтического правосудия. Ему кажется, что автор до конца
не прощает своему герою. Он скорбит о таком ожесточении;
и с горькой иронией говорит о заключительной сцене романа.
В этой сцене видит он лицемерие; он обливает ядом насмешки
и цветочки, и елки, «нарочито посаженные», и стариков, кото­
471


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

рые приходят плакать на могилу. Г. Антоновичу неприятно, за­
чем автор не появился самолично перед одром умирающего
и не напутствовал его переход в бесконечную жизнь излияния­
ми всепрощающей любви.
Мы убеждаемся, что г. Антонович не искренен в своих дур­
ных отзывах о Базарове. Г. Антонович и ругает Базарова са­
мым непозволительным образом, и в то же время желает наде­
лить его всевозможными благами; он вместе и терпеть его не
может, и хочет, чтобы все ему удавалось. Ему обидно, зачем все
другие имеют хоть что-нибудь и хоть что-нибудь да значат.
Кто что ни скажи, кто что ни сделай, за все попрекает он авто­
ра. Всякую малость, всякую дрянь, — все бы взял он и отдал
Базарову. Вот посмотрите: он презрительно топчет в грязь бра­
тьев Кирсановых, «отцов»: у одного песенка спета, другой пус­
тейший фат. Но как только подумает он о Базарове, ему вдруг
станет завидно им, и они выходят отличнейшими людьми, не­
победимыми мыслителями, удивительными сельскими хозяе­
вами, и умными, и сильными, и добродетельными во всех от­
ношениях, и критик принимается язвить автора, зачем Базаров
не в английском сьюте щеголяет, зачем он природою не любу­
ется, тихим мечтаниям не предается, беспричинных слез не
проливает; наконец, зачем он однажды обремизился в картах.
Он почти ничего не говорит о дуэли, в которой Базаров вел се­
бя таким молодцом. Но он никак не может забыть, что Базаров
был побежден в картах отцом Алексеем. Поверят ли читатели,
что критик посвящает несколько самых язвительных строк это­
му грустному обстоятельству. Какие завидущие глаза!
Не правду ли мы сказали, что критика г. Антоновича не
критика, а болезненная конвульсия? Что значит эта жадная за­
висть ко всему, это желание совместить все в одном лице? Ему
хотелось бы, чтобы в Базарове сидел и Николай Петрович,
и Павел Петрович, и старушка мать его, и отец Алексей. Ему
хочется, чтобы он и лягушек резал, и стихами наслаждался,
и с дамами держал себя элегантно, и в ералаше играл лучше
всех, и с мужиками умел говорить как мужик, чтоб он был
и материялист и романтик, и чтоб он был силен как лев и чист
как голубица, и с пошлыми людьми не знался, и ни в какой
грязи не пачкался, чтоб он был соединением всевозможней­
ших качеств, чтоб он был все, чтоб он был ничто. Дело в том, что
критика гнетет определенность этого образа. Он хотел бы за­
мазать это яркое изображение, улетучить эту живую фигуру.
Он хотел бы уничтожить ее. Увы! Все эти усилия напрасны...
472


Роман Тургенева и его критики

В то время как г. Антонович писал свою критику, тем же де­
лом занимался и другой совершенно единомышленный ему
писатель. В «Современной Летописи»* были представлены
мнения этих обоих мыслителей в форме оживленного диспута.
Они расходятся по всем пунктам в отзывах своих об «Отцах
и детях» и особенно о Базарове: что кажется одному дурным,
то самое кажется другому бесподобным. Г. Писарев востор­
женно благодарит автора за художественное изображение Ба­
зарова, в котором он видит истинный тип лучших и сильных
умов нового поколения. Он совершенно доволен Базаровым.
Он с горячим участием следит за ним во всех его похождениях,
рукоплещет ему в его диспутах, радуется его победам, живо
принимает к сердцу его невзгоды и с умилением присутствует
при его смерти, в которой видит образец возвышенного геро­
изма. От полноты сердца благодарит он художника за то, что
тот не увлекся никакими тенденциями и представил тип луч­
ших умов нашего времени с полною правдивостию. Предпола­
гая, что г. Тургенев в сердце своем не сочувствует Базарову,
критик искренне сожалеет о нем, сожалеет, что г. Тургенев по
своим летам и мягкосердечию не может испытать всей сладос­
ти процесса базаровской мысли и пожить его жизнию. Но он
отдает художественному творчеству г. Тургенева тем большую
справедливость, что по устарелости своих понятий он не мо­
жет принадлежать к той среде, где господствует дух нигилиз­
ма. Правда, манеры у Базарова не отличаются особенным изя­
ществом; при большем сочувствии автор мог бы тот же самый
дух вселить в более элегантного джентльмена; но критик тот­
час же спешит оправдать автора и объясняет это обстоятель­
ство удовлетворительным образом: Базаров пробивал себе до­
рогу собственными усилиями и тяжким трудом, — немудрено,
что у него замозолились руки, огрубели манеры и очерствел
нрав; зато он совершеннейший джентльмен по душе и по уму, и
г. Писарев доказывает это изложением целого романа и прохо­
дит тот же путь, какой совершил г. Антонович.
Особенно кончина героя очаровывает г. Писарева. Он пи­
шет о ней с гордым блеском во взоре; он кичится этою смертию
за себя и за все новое поколение; он видит в этой смерти ис­
тинную апофеозу героя нашего времени; он не находит слов
для изъявления благодарности автору за эту сцену смерти. Ка­
* № 18. «Диковинки русской журналистики».

473


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

кая противоположность с воззрением г. Антоновича! Кто же
прав?
Г. Антонович с негодованием говорит об отношениях База­
рова к родителям. Нежная душа этого критика с особенной
любовью останавливается на старушке, матери Базарова. Изо
всего романа ему понравилось только одно это лицо. Новое до­
казательство добродетельных свойств этого прогрессиста: ста­
рушка эта и суеверна, и эмбриологии не знает, и операции литотомии не видала, ничего в ней нет прогрессивного, все в ней
застой и самый отъявленный консерватизм, и однако ж г. Ан­
тонович полюбил ее, отличил от всех и говорит о ней с чувством.
Но тем пуще негодует он на Базарова, который обходится с ней
непочтительно и сурово. Г. Писарев, напротив, удивляется сни­
сходительности и долготерпению Базарова в отношении к старичкам-родителям. Он бесконечно выше их. Что ему с ними
делать, о чем с ними говорить? Не садиться же ему на пол для
того, чтобы с ними сравняться? —так выразительно оправды­
вает героя юный поклонник его.
Этот юный поклонник, как замечено выше, рукоплещет мне­
ниям героя, в котором видит яркое и сильное выражение начал
нигилизма. Он с удовольствием и признательностью принима­
ет титул нигилиста. Он приветствует героя именно в этом ка­
честве. Только раз он не совсем согласился с мнением Базарова;
только однажды показалось ему, что герой немного «заврался».
Г. Писарев —любитель приятных ощущений, а потому и люби­
тель красот природы и искусства. Его шокировала холодность
Базарова к искусству; его немножко встревожило суровое сло­
во героя о том, что природа не храм какой-нибудь, а мастер­
ская, в которой надобно работать. Г. Писарев отваживается на
легкий диспут с героем и заявляет необходимость приятных
ощущений для человека. Он осмеливается поставить герою на
вид его непоследовательность в этом пункте и против его авто­
ритета вдруг выводит тройственную силу Карла Фохта, Молешота и Бюхнера. Г. Писарев напоминает Базарову, что этот
великий триумвират разрешил употребление чарки водки чер­
норабочему и наркотические наслаждения людям достаточных
классов: значит, разрешено и искусство. В этом единственное
разногласие между героем и его поклонником; во всем прочем
г. Писарев остается ему верен.
Теперь спрашивается, каким же образом критик «Совре­
менника» отрицает существование нигилизма? Каким образом
не признает он никакой связи между Базаровым и действи474


Роман Тургенева и его критики

тельностию и отнимает у него право быть героем нашего вре­
мени? Допустим, что он искренно так думает; но вот г. Писарев
показывает ему своею особой, что он ошибся.
О вкусах, как известно, спорить не следует; в эстетической
оценке самые единомышленные люди могут расходиться. Но
тут дело не в эстетической оценке; мы сближаем этих двух
критиков не с тем, чтоб из этого сближения делать какой-ни­
будь вывод относительно художественных достоинств произ­
ведения. Пусть во мнении одного оно стоит высоко; пусть во
мнении другого оно ниже романа г. Аскоченского: это все рав­
но, об этом толковать нечего. Но нас интересуют не мнения
этих критиков, а их личные отношения к роману, который буд­
то бы они разбирают, но который накрыл их самих и произвел
самое разлагающее действие на их умственную организацию.
Читая статью своего собрата, г. Антонович должен согла­
ситься, что Базаров не выдумка, что есть люди, которые благо­
дарят автора за создание этого типа и с восторгом узнают в нем
себя. А г. Антонович честит этот тип самыми позорными име­
нами, и пьянчужкой, и обжорой, и хвастунишкой, и картежни­
ком, и асмодеем г. Аскоченского! Вот что значит страсть! В са­
мом деле, каково было г. Писареву слышать, как этого героя,
в котором он видит олицетворение самых передовых идей
и лучших сил молодого поколения, называют пьянчужкой, хва­
стунишкой и, наконец, асмодеем г. Аскоченского? Если г. Ан­
тонович претендует на автора «Отцов и детей», то как же дол­
жен претендовать г. Писарев на своего собрата?
Странное дело! Оба эти философа и по молодости лет, и по
характеру своих воззрений равно причисляют себя к передо­
вым людям, у обоих один и тот же символ веры, и, однако, ка­
кое радикальное разногласие по отношению к типу, в котором
один узнает идеал современного поколения, другой —его ка­
рикатуру и поругание!
Вот очевидное доказательство, что художник попал метко.
В его произведении узнало себя то, что он изобразил в нем, уз­
нало себя не только не в искаженном, но даже в самом лестном
виде, и в то же время почувствовало себя уязвленным. В одном
человеке было бы невозможно совмещение этих двух результа­
тов. И вот произошло разложение. Из одного и того же места
послышались два голоса, противоречащие друг другу во всех
пунктах, но принужденные слиться в один общий результат.
Выходя из одного начала и описав две интересные кривые ли­
нии, они пришли к одному концу. Один заявил, что художник не
475


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

выдумал своего тина, а извлек его из действительности; другой
засвидетельствовал, что художник действительно извлек его.
Болезненные вопли критика «Современника» и восторжен­
ные ликования критика «Русского Слова» сливаются в один
звук и равномерно свидетельствуют о силе художника и об
успехе его произведения.
Но мы сказали не все. Натуралистам известно, как тщатель­
ны и осторожны должны быть опыты и наблюдения, для того
чтобы послужить к отчетливому и правильному наведению.
Употребим другой прием, посмотрим еще, и мы увидим, что оба
критика, недовольный и довольный, не только противоречат
между собою, но и совершенно согласны. Противоречие есть
и противоречия нет. Во взглядах обоих философов, плачущего
и смеющегося, совершенное согласие; но в их чувствованиях,
в патетических движениях души совершенная противополож­
ность. Одно и то же почувствовали они противоположным об­
разом. Один узнал грядущего героя с веселым ликованием; дру­
гой тоже узнал его, но со скрежетом зубов. Один спокоен
и счастлив; другой волнуется, и терзается, и сыплет проклятия.
Вы думаете, что протестующий критик в самом деле не со­
чувствует мыслям и поступкам героя Базарова? Ничуть не бы­
вало; это только взбудораженная страсть в нем заметалась. Он
не только отдает ему полную справедливость, подобно своему
собрату, довольному критику, но и идет гораздо далее. Проти­
воположность и борьба оказываются не между двумя лицами,
но в самом лице протестующего критика. Посмотрите, он про­
тестует против героя за неласковое обращение с родителями;
он готов отдать Базарова под уголовный суд за эту неласковость
в тоне. Мы видели, как удовлетворительно г. Писарев объяс­
нил отношение Базарова к родителям: не сесть же ему в самом
деле на пол для того, чтобы с ними сравняться? Но протестую­
щий критик не довольствуется этим. Он потом не просто оправ­
дывает Базарова, но возводит его в апофеозу. Совершив над
ним экзекуцию за непочтительное обращение с родителями, он
потом торжественным и мрачным тоном припоминает древних
мудрецов, — кажется, это Эмпедокл, прибавляет он в скобках, —
покидавших отца и мать, дабы слушать или проповедывать
слово истины. Вот на какую высоту возводит он Базарова, ко­
торого за несколько минут перед тем в слепом бешенстве
подвергал торговой казни.
Вы думаете, что он в самом деле спроста полюбил старушку
мать Базарова? О нет! Он потому оказывает ей благосклон­
476


Роман Т ургенева и его критики

ность, что она совершенно уничтожается перед своим сыном,
перед великим учителем, перед «Эмпедоклом». Все прочие
лица романа живут сами по себе, и они ненавистны критику;
а старички, родители Базарова, хотя и не способны понимать
его, но преданы ему без памяти, до самозабвения, — и вот этото и умиляет критика, это-то и подкупает в их пользу жреца
капища, и он только им дает вкусить от жертвенных, и гладит
их по старой седой голове.
Вы думаете, что он в самом деле считает Базарова циником
за то, что тот похвалил «богатое тело» М-me Одинцовой и за­
ставил ее отпрыгнуть в другой угол комнаты? Нисколько! Он
объясняет, что иначе здоровый мущина поступить и не может,
и не должен. Он с злорадством доказывает, что и романтикиотцы никогда не были равнодушны к «богатому телу», что все
и всегда преусердно добивались от женщин «толку» и что без
этого отцы не были бы отцами, и не рожались бы дети.
Вы думаете, что он в самом деле не признает мыслей, вы­
сказанных Базаровым? Нет, он в другой части своей статьи
старается развить, оправдать и доказать их, но только делает
это гораздо хуже, чем сам Базаров с его энергическим, кратким
и толковым словом.
Базаров для протестующего критика имеет еще большее зна­
чение, чем для критика довольного; он еще глубже сочувствует
герою. Но ему невыносима эта резкая, энергически очерченная
фигура; ему невыносимо, что на эту фигуру устремлены теперь
тысячи глаз, что все могут рассматривать ее со всех сторон.
Каждый решительный штрих в этой фигуре тревожит и волну­
ет его душу. Еще никто ничего не сказал, а ему уже мерещатся
обличительные физиономии, укорительные взоры. Автора нет,
автора нигде не видно; но ему тяжко это беспощадно распрос­
тертое над всем созерцание художника. Он жмется и пугливо
взглядывает кверху, ожидая удара, и злится, что не за что схва­
титься.
Увы! Храм растворен, идол вынесен наружу! Как было жре­
цу остаться равнодушным, не растерзать риз, не посыпать гла­
ву пеплом! Как ему было не вознегодовать на осквернителя
святыни?
Наконец, еще одно, последнее наблюдение: мы видели, что
недовольный критик, волнуемый страстью, изменяет себе и дол­
жен признать своего бога в том, кого кощунственно обозвал са­
мыми позорными именами. Но что же мы встречаем у критика
довольного? Поклонившись этому божеству и воскурив пред
477


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
ним фимиам, он с удивительною наивностию объявляет со­
бравш имся мирянам, что божество это — «холера». Добрый
молодой человек сказал это с чувством достоинства, охораш и­
ваясь и рисуясь пред толпою...

Один признал в герое скота, а потом тем же духом обоготво­
рил его и пал во прахе перед ним. Другой, совершая перед этим
божеством жертвоприношение, объявляет с самоуслаждением,
что дух, которому он жертвует, есть Багавани...
Итак, мы видим, что противоречия нет и что природа на на­
стоятельные вопросы наблюдателя дает ответы совершенно
ясные.

III
Теперь спрашивается, что хотел художник изобразить в ге­
рое своего романа, или лучше сказать, что представляет собою
эта типическая фигура и чему соответствует она в жизни? Мы
видели, как смешано выразилось впечатление, произведенное
ею на ту среду, где она властвует деспотически; мы видели, ка­
кие противоречия совместились в этом впечатлении, сколько
отозвалось в нем и боли, и радости, и самосознания, и самопрезрения. Интересно поближе всмотреться в этот образ и по­
дробнее анализировать его значение.
Кроме тех критик, которых касались мы выше и в которых
слышались лично заинтересованные голоса, мы слышали еще
и другие голоса, более или менее свободные от лицеприятного
чувства. Между прочим, в одном из петербургских журналов
(«Время». № IV) мы читали очень хорошо написанную статью
о романе г. Тургенева, в которой удачно и метко были сопостав­
лены и разобраны отзывы лично заинтересованных критиков.
Но, отдавая должную справедливость многим умным замеча­
ниям автора этой статьи, мы никак не можем согласиться с ним
в основной его мысли, именно во взгляде его на сущность типа,
изображенного г. Тургеневым под именем Базарова. Взгляд
этот не выдержит пробы, будем ли мы сравнивать его с самим
романом или с нашею общественною средою, из которой взяты
элементы изображения. По мнению критика, в этой фигуре
выразился господствующий в наше время дух реализма, дух,
действующий и в жизни, и в науке. Критик раздвигает гори­
зонт этого типа до всемирного значения и видит в нем какуюто всеобщую идею. Он видит в нем тот умственный аскетизм,
478


Роман Тургенева и его критики

который сурово отказывается от всего далекого, отвлеченного,
туманного и направляет мысль и деятельность к достижимым
целям. Но, придавая этому типу такое значение, критик далек
от сочувствия ему; критик видит в нем силу одностороннюю,
не удовлетворяющую всем требованиям человеческой жизни и
подавляющую многие, лучшие из них.
Во всяком случае, такой взгляд стирает не только все инди­
видуальные, но и все типические особенности этого образа; он
превращает его в отвлеченность, которая столько же может от­
носиться к Базарову, сколько и к явлениям совершенно проти­
воположным. Мы с умыслом останавливаемся на этом воззре­
нии, потому что оно довольно распространено, хотя нигде так
решительно не высказано, как в упомянутой критике «Време­
ни». Ухватившись за один наружный признак, критик оставля­
ет без внимания другие, гораздо более существенные элементы
этого образа, и из одной более мнимой, нежели действительной
характеристической черты развивает его значение. Благодаря
этой операции мы должны приветствовать в лице этого типа
дух нашего времени с придачей того гения мудрого самообла­
дания, который олицетворился в Сократе и составляет сущ­
ность всякого точного мышления и действительного знания.
Но в таком случае мы решительно не понимаем, какое отноше­
ние может иметь этот тип к нашей жизни. Очевидно, критик
оставил нетронутым существенное содержание своего собст­
венного впечатления и унесся в сферу общих отвлечений, ко­
торые не имеют с ним ничего общего.
Если бы критик обратил внимание на бытовые стороны
типа, то в нем не могло бы возникнуть и тени мысли о какомто всеобщем духе реализма, и он легко нашел бы ключ к своему
впечатлению. Он удивляется жизненности и верности изобра­
жения; действительно, тургеневский тип отличается в высокой
степени этими качествами. Но как же критик не подумал, что
при его толковании тип этот оказался бы самою неудачною вы­
думкой и, во всяком случае, был бы чем-то совершенно исклю­
чительным, чем-то без всякой аналогии с окружающею средой?
Дух реализма! Не было ли бы со стороны художника непрости­
тельною ошибкой создавать из элементов нашей умственной
жизни тип того общего духа реализма, который господствует
в современной мысли? Можно ли представить себе что-нибудь
смешнее попытки изобразить героический тип русского реали­
ста или русского идеалиста из элементов нашего образованно­
го общества. Тут не требуется доказательств; дело очевидно
479


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

само собою. Может ли, например, кому-нибудь придти в голо­
ву изображать из русской жизни тип исследователя, живущего
интересом знания, посвящающего свои силы делу науки, сосре­
доточенного в вычислении элементов предполагаемой планеты,
в эксперименте над солнечным спектром, в анализе сложной
органической комбинации, в тонких исследованиях нервной
системы? Возможен ли у нас тип молодого или немолодого че­
ловека, одержимого умственным голодом действительности
в каком бы то ни было смысле, одностороннем или не односто­
роннем, дурном или хорошем, истинном или ошибочном? Ка­
кая странная, нелепая, непонятная вышла бы фигура! Какою
ложью отозвалась бы в ней каждая черта, и какой заслужен­
ный смех возбудила бы она повсюду! Мы не хотим сказать,
чтобы в нашей образованной среде не было умственных инте­
ресов; но проявления их так малочисленны и слабы, так они
незначительны, что всякая попытка воспроизвести их в типи­
ческом образе была бы нелепостию. Точно такою же странное тию было бы представить себе тип русского купца, покоряю­
щего Индию и создающего великую империю (хотя в давнюю,
давнюю пору нечто подобное бывало у нас), или русского мо­
реплавателя, пускающегося в арктические льды отыскивать
в двадцатый раз остатки сэра Джона Франклина. Было ли бы
в подобных типах какое-нибудь соответствие с окружающею
средою? Мог ли самый даровитый художник при всех благо­
приятных условиях создать в этом роде что-нибудь типиче­
ское, а не экземпляр совершенно исключительный?
Легко сетовать на наших художников за то, что они черпа­
ют из нашей жизни так мало положительных типов. Гораздо
основательнее было бы спросить, представляет ли наша обще­
ственная жизнь элементы для таких типов. Гоголь вздумал
было создавать положительные типы, и всем известно, какое
он потерпел кораблекрушение. Критики, ставившие г. Турге­
неву в упрек неудовлетворительность выведенных им типов
молодого или старого поколения, не подумали, что если типы
эти действительно неудовлетворительны, то виноват не автор,
а жизнь, из которой он их взял. Он взял то, что есть, и всякая
прибавка была бы искажением и ложью.
Не странно ли, что о произведении современном, взятом из
текущей жизни, могут быть разнородные толки, недоумения
и вопросы, как будто бы речь шла о каком-нибудь памятнике
давно минувшей эпохи? Не странно ли, что современный, так
480


Роман Тургенева и его критики

резко со всех сторон очерченный тип становится предметом
комментарий, как будто бы речь шла о характере Гамлета или
Макбета? Но чем индивидуальнее художественное изображе­
ние, тем труднее дается оно анализу. Тургеневский Базаров не
просто тип, но и характер, лицо живое до мельчайшей подроб­
ности. Нигде в этом образе не обнажается сентенция, нигде не
проглядывает в нем отвлеченное понятие; он с ног до головы
живая фигура. Производимое им впечатление совершенно ин­
дивидуального свойства, точно такое, какое мы испытываем
при встрече с живым человеком, —безотчетное чувство сим­
патии или антипатии, которое то заговорит громко, то притих­
нет. Казалось бы, что сам автор мог бы всего легче разрешить
загадку и дать ключ к созданному им характеру. Автор налицо,
и, по-видимому, всего естественнее и проще можно было бы
ожидать от него окончательного слова, которое решило бы
дело без апелляции. Кому же как не автору знать сущность со­
зданного им характера, понимать смысл изображенного им
типа? Однако, это не совсем так: автор в этом случае мало раз­
нится от всякого другого наблюдателя. К тому, что вышло из
его рук, он находится точно в таких же отношениях, как и все
другие; он может иметь симпатическое или антипатическое
чувство к живому лицу, которое возникло в его фантазии, но
ему придется совершить точно такой же труд анализа, как и вся­
кому другому, для того чтобы передать в суждении сущность
своего чувства. В своем суждении он может ошибаться не ме­
нее всякого другого; и часто ему бывает еще труднее, чем дру­
гому, произвести тот необходимый анализ, который должен
дать элементы для ясного и точного суждения.
О бессознательном творчестве высказывались у нас прежде
очень туманные мнения, которые вызвали справедливую реак­
цию. Без сомнения, невозможно допустить, чтобы такое дело,
как художественное творчество, требующее полного развития
умственных сил, происходящее в самом ясном элементе, в са­
мом центре сознания, чтобы такое дело было в то же самое вре­
мя чем-то бессознательным, похожим на бессловесный и тем­
ный процесс природы. Эти образы, эти тоны, эти идеи, —что
же все это, как не элементы сознания? Что же самый акт худо­
жественного творчества, как не приведение к усиленному, пол­
ному, ясному сознанию того, что происходит в жизни глухо,
полусознательно, бессознательно, рассеянно, случайно? Но есть
разные степени и разные виды сознания. И ощущение есть со­
16 3ак. 3321

481


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

знание, и понятие есть сознание, — но какая разница между
этими двумя видами сознания! Точно так же есть разница меж­
ду художественным образом и суждением, которое его анали­
зирует. Без всякого сомнения, в работе художника непременно
участвует, с большею или меньшею силою, этот элемент суж­
дения; без него не может обойтись никакое человеческое дело,
но в работе художника оно играет второстепенную роль. Если
б оно возобладало и стало управлять всем ходом дела, если бы
художник начал поступать по указанию анализа, то мы полу­
чили бы аллегорию или иллюстрированный трактат, а не об­
раз, не совершение; мы вовсе не имели бы той полноты живого
впечатления, того многосложного содержания, которое требу­
ет анализа; не могла бы и возникнуть потребность нового тру­
да мысли, желающей отдать себе отчет в своем содержании.
Сила, которая творит чудеса в гениальном художнике, во­
все не есть чей-нибудь исключительный удел. Это свойство об­
щечеловеческое; оно принадлежит всем в большей или мень­
шей степени, и всякий может испытать в самом себе свойство
и действие этой силы. Когда нам случится уловить в жизни ка­
кую-нибудь существенную черту и воспроизвести ее в вообра­
жении, то она сама, по мере своей силы и значения, начнет при­
влекать все элементы, сродные ей существенно или с которыми
связала ее жизнь. Одно дополняется другим само собою, и чем
менее будем мы вмешиваться в дело, тем вернее и полнее будет
происходить сближение ищущих друг друга элементов. Посто­
ронние вмешательства будут только ослаблять ход этого дела,
уменьшать эту силу взаимного притяжения, расстраивать ра­
боту и вредить ее успеху. Нам остается только помогать этому
процессу всеми зависящими от нас способами, — припоми­
нать, соображать, повторять наблюдения, расширять круг дан­
ных, питать и усиливать те элементы, которые уже найдены на­
ми, чтоб они с большею энергией обнаруживали свое действие,
полнее и обширнее привлекали к себе все им сродное. В этомто и состоит вся тайна художественных типов, — и художник
только в особенной степени обладает условиями, благоприят­
ствующими этому процессу, и сила этих условий растет и раз­
вивается от упражнения, как и при всякой другой деятельнос­
ти. Верность, глубина и выразительность типов зависят от
этой силы и ее развития. Истинные художники при этом обла­
дают даром фантазии, даром индивидуального созерцания, так
что тип является у них не просто общею схемою, но живым
лицом, которое само от себя действует и само за себя отвечает
482


Роман Т ургенева и его критики

и в котором не все только тип, но есть и нечто совершенно ин­
дивидуальное.
Нельзя, однако, представлять себе это дело таким образом,
чтоб оно могло быть изолировано от всяких более или менее
случайных влияний или посторонних соображений. Истина
созерцания нисколько не пострадает от той свободы, с кото­
рою художник выбирает свои точки зрения, руководствуясь
общими соображениями, от того тона, который он решается
дать своему произведению, и, наконец, от того мотива, кото­
рый побуждает его соединить тип с таким или другим индиви­
дуальным характером, поставить его в такие или другие обсто­
ятельства.
В «Отцах и детях» заметно желание автора дать главному
типу возможно благоприятнейшие условия. Автор, видимо,
как будто опасался показаться лицеприятным. Он как будто
слишком усиливался быть беспристрастным, и эти усилия не
остались без некоторых последствий. Нам кажется, что если
б этих усилий не было, то его произведение еще более выигра­
ло бы в своей объективности, между тем как принцип невме­
шательства был бы соблюден еще полнее. Впрочем, следы этих
усилий незначительны; они только показывают направление
мысли автора, который не только не заслуживает упрека в не­
справедливости к герою, но, напротив, скорее может подверг­
нуться легкому упреку за излишнюю мнительность, за излиш­
ние усилия быть беспристрастным, потому что излишество во
всем, даже в хорошем, бывает более вредно, чем полезно. Но эта
излишняя мнительность лишь кое-где проглядывает и тотчас
же исчезает, не производя большего вреда. Автор руководство­
вался другим, более существенным соображением. Он хотел,
чтоб избранный им тип явился на свет в своих лучших одеждах,
чтобы к производимому им впечатлению не примешивалось
ничего невыгодного от каких-нибудь посторонних случайнос­
тей. Он хотел создать своего героя из самых лучших материа­
лов, какие только могли подойти к этому типу. Герой этот по­
ставлен так, что личность его производит самое выгодное для
него впечатление. Эта личность не бросается прямо в глаза ка­
кою-нибудь слабою стороной; на вид обращено только все вы­
годно действующее. Мы видим перед собою человека способно­
го и крепкого, которого нельзя упрекнуть ни в какой пошлости.
Даже то, что могло бы быть вменено ему в недостаток или
в вину, внушает некоторый решпект. Ни в каком положении не
кажется он смешным или жалким; изо всего выходит он с не­
483


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

которым достоинством. Его мужество — à toute épreuve*, му­
жество не поддельное, но совершенно естественное. Он сохра­
няет полнейшее спокойствие под пулей, и автор, не довольству­
ясь впечатлением наружного вида, заставляет нас заглянуть
в его душу, и мы видим действительно, что смерть, пронесшая­
ся над его головою, произвела на него не большее впечатление,
чем прожужжавшая муха. Он постоянно удерживает власть
над собою; его душевные настроения, намерения и мысли не
запутываются в рефлексиях, не задерживаются, не расплыва­
ются, а переходят кратчайшим путем к делу. Слово его всегда
толково и сжато; он высказывает только то, что хочет сказать,
и хочет сказать только то, что ему пригодно. Короче сказать,
нравится ли он кому или не нравится, хорош или дурен тот
дух, который в нем выражается, он поставлен автором так, что
производит впечатление сильной натуры. Автор везде дает ему
центральное место; везде является он главным пунктом, а все
прочее только группируется около него и выдает только резче
и явственнее его фигуру. Все располагается так, чтоб он произ­
водил впечатление силы. Из лиц, близко подходящих к нему,
только одно как будто стирает его, одно, перед которым он па­
сует: это — Одинцова. Другая женская фигура, также самосто­
ятельная, которая могла бы умерять производимое им впечат­
ление, молодая девушка, племянница Одинцовой, поставлена
вдалеке и ни разу не приходит в соприкосновение с ним. Мы
уже говорили о его молодом спутнике и поклоннике, —натуре
доброй и мягкой, как и его отец. А отец его — существо не до­
зревшее, не испытанное жизнию, бесхарактерное, неспособное
к определенной деятельности, конфузливое, хотя доброе, крот­
кое, с неувядшею поэзией в душе. Оба они с братом люди ум­
ные и хорошие, и были бы людьми дельными, если бы жили
в другой среде, при условиях более благоприятных для образо­
вания характера. Родись Павел Петрович английским сквай­
ром, он был бы, может быть, славным мировым судьею и на­
дежным органом политической партии; точно так же, как при
другом, более сериозном образовании чуткая и податливая
природа Николая Петровича не осталась бы при одних неопре­
деленных мечтаниях и настроениях, и тихая поэзия его души
питалась бы более жизненными соками и находила бы пути
выражаться как-нибудь плодотворнее в жизни. Бедный, доб­
рый Николай Петрович совсем уничтожается не только перед
* испытанное, надежное (фр.).

484


Роман Т ургенева и его критики

Базаровым, но даже перед своим молоденьким сыном. Брат
его — человек с характером; этот не пасует, в нем чувствуются
силы, —но силы погибшие, которые завяли от бездействия, от
мелочного употребления в бесплодно прожитой жизни. Он
раздражителен и нервен; но настоящей силы в нем мало. Вы
отдаете ему справедливость, вы признаете его настоящим
джентльменом, вы уважаете его благородство; но вы чувствуете,
что он герой в Мамбриновом шлеме, и автор без пощады вы­
ставляет на вид его смешные стороны. Это человек, проиграв­
ший свое прошедшее, без настоящего, без будущего, призрак
между живыми, бесплодно гальванизируемый впечатлениями,
которые раздражают, кипятят его, но не могут воскресить по­
гибшей жизни. В столкновениях с ним фигура Базарова еще
резче оттеняется; в сравнении с ним только более чувствуется
впечатление силы, производимой этою фигурой. О прочих ли­
цах говорить нечего. Любовь к Базарову старика отца его, осо­
бенно матери, доходящая до благоговения, до самозабвения,
довершает это впечатление силы, которое сопутствует Базаро­
ву. Итак, он решительно господствует над всею сценой. Ему
дан полный простор, и все служит ему мягким материалом,
чтобы выразиться и заявить свою силу.
А в чем же состоит его сила? Есть ли это действительная
сила или только оптический обман, результат сравнения с окру­
жающею мягкостию и бессилием? Этот вопрос идет довольно
глубоко; он касается тех элементов, которые всеми безотчетно
и невольно чувствуются в общем впечатлении. Этот вопрос
ищет ключа к той тайной антипатии, которую возбуждает База­
ров, к тому горькому и язвительному чувству, которое понево­
ле должны испытывать люди, носящие его дух в своем сердце.
Характер Базарова заслуживает подробного анализа, и мы
возвратимся к нему.


«НАШИ ЗАГРАНИЧНЫЕ REFUGIES...»*

Москва, 6 июня 1862
еперь только и речи, что о пожарах в Петербурге. Газеты
наполнены описаниями этих бедствий, жалобами и сето­
ваниями, проектами, как предупредить зло, как помочь по­
страдавшим. Посреди всех этих толков, и в домах, и на улицах,
и в правительственных сферах, и в простом народе, и в печат­
ных статьях господствует общее убеждение, что эти бедствия
происходят не случайно, что они совершаются преднамеренно,
что эти пожары — следствие поджогов и что эти поджоги буд­
то бы находятся в связи с какими-то политическими тенденци­
ями. Рассказывают о затейливых зажигательных снарядах,
имеющих вид яйца и начиненных горючим веществом, которое
мгновенно воспламеняется, когда разобьется сосуд: такое яйцо
упало однажды с воза, нагруженного мебелью, и, разбившись,
произвело сильное воспламенение, которое, к счастию, на этот
раз не имело гибельных последствий. Множество лиц, подо­
зреваемых в поджогах, арестовано полициею. Петербург разде­
лен на три военные губернаторства; учрежден особый комитет
для принятия необходимых мер; следствия производятся дея­
тельно, и обвиняемые будут подвергаться военному суду, кото­
рый, как известно, чинится в 24 часа. Несмотря на все эти дея­
тельные меры, общественная тревога не прекращается в нашей
северной столице. Беспрестанно то в том, то в другом месте под­
брасываются письма с угрозами — и вот точно такие же угрозы
начинают появляться и в Москве.
Поджоги у нас не новость. Но до сих пор они были делом
мошенничества, грабежа, иногда чем-то вроде эпидемии, сви­
репствовавшей между простыми и грубыми людьми, или, на­
конец, делом диких побуждений, не украшавших себя никаки­
ми девизами и не оправдывавших себя никакими общими
тенденциями. Это было невольничьим преступлением, злодей­
ством людей, униженных и испорченных рабством. Так в среде
римских невольников было любимою мечтой: сжечь Капито-

Т

* беженцы (фр.).

486


«Наши заграничны е r é fu g ié s...»

nuùy и в Риме все невольничьи смуты сопровождались поджо­
гами; так и у нас, когда половина народа находилась в рабстве,
поджоги были явлением обыкновенным. Но в тех странах, где
рабство исчезло, исчезли и поджоги. В Европе часто происходи­
ли и теперь еще происходят политические смуты, междуусобия,
революции; но нигде в Европе не прибегают к систематиче­
ским поджогам, никто из самых отчаянных парижских баррикадистов не осмелился бы подать такой мысли и никто из них
не выслушал бы ее без негодования: негодяя, который возымел
бы такую мысль, расстреляли бы на месте его собственные со­
умышленники. Вот почему мы не хотим верить не только ожес­
точенной народной молве о виновниках теперешних поджогов,
но и тем подозрениям, которые проглядывают в печати и слы­
шатся от людей, способных к самообладанию, слышатся в со­
провождении разных улик и доводов. Мы не хотим верить всем
этим подозрениям, пока не получим несомненных доказательств,
пока формальные следствия не обнаружат фактов.
Да и как верить? Как допустить, чтобы в людях, имеющих
по крайней мере лоск образования, по крайней мере грамот­
ных, по крайней мере умеющих связать несколько слов в пра­
вильную речь, хотя бы самого нелепого содержания, чтобы
в людях, способных подаваться на какие-нибудь умственные
увлечения, хотя бы самого безобразного свойства, — могло
быть столько животного бессмыслия, столь нравственного бес­
силия, столько рабского чувства?.. Между нелепою мыслию
и таким гнусным делом, между возмутительною прокламацией
и поджогом — целая бездна. Сколько нужно одурения или
сколько низости, чтобы этой бездны не было!
Однако, скажут нам, в последнее время много невероятного
являлось на свет. Вера творит чудеса; но и бессмыслие творит,
в свою очередь, чудеса; очумевшее воображение творит также
чудеса. Недавно случилось нам упомянуть о русских агитато­
рах, проживающих комфортабельно за морями: разве то, что
они делают, не те же поджоги? Или они так невинны, что не
понимают, к чему клонятся их манифесты? Или они думают,
что возбуждать стихийные страсти, которые так же мало раз­
бирают свои жертвы, как и пожары, которые так же сопровож­
даются всеобщими бедствиями, падающими на бедных и бога­
тых, на честных и бесчестных, и еще более на первых, не
значит поджигать, особенно когда проповедники живут весело
в сторонке и еще менее обыкновенных поджигателей рискуют
своею особой? Разве это не одно и то же? Разве это еще не ху­
487


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

же? Разве нельзя ожидать всего от людей, которые действуют
таким образом? Люди, потерявшие живое чувство и смысл дей­
ствительности, способны на все. Невольники поджигали Капи­
толий; но Рим поджигали также и обезумевшие артисты, с тем
чтобы полюбоваться великолепным спектаклем и подразнить
свою притупленную чувственность. Люди, загубившие свой ум
и сердце в фразе, люди, потерявшие способность что-нибудь
действительно почувствовать и о чем-нибудь сериозно поду­
мать, способны на всякие эксперименты, не хуже несмысленных ребятишек.
Наши заграничные réfugiés (мы хорошо знаем, что это за
люди) находят, что Европа отжила свое время, что революции
не удаются в ней, что в ней есть много всякого хлама, препят­
ствующего прогрессу, как, например: наука, цивилизация, сво­
бода, права собственности и личности, — и вот они возымели
благую мысль избрать театром для своих экспериментов Рос­
сию, где, по их мнению, этих препятствий нет или где они недо­
статочно сильны, чтобы оказать успешный отпор. Они пишут
и доказывают, что Россия есть обетованная страна коммунизма,
что она позволит делать с собою что угодно, что она стерпит
все, что оказалось нестерпимым для всех человеческих циви­
лизаций. Они уверены, что на нее можно излить полный фиал
всех безумств и всех глупостей, всей мертвечины и всех отседов,
которые скоплялись в разных местах и отовсюду выброшены,
что для такой операции время теперь благоприятно и что не
надобно только затрудняться в выборе средств. Все эти преле­
сти с разными гримасами появлялись в русских заграничных
листках, — все оне воспроизводятся и развиваются в подмет­
ных прокламациях, которые появляются в самой России и ко­
торые были бы невозможны нигде, кроме России. Да, рабские
инстинкты, нравственное несовершеннолетие творят чудеса;
они делают возможным, что было бы невозможно нигде. Бла­
годаря им даже скорбный поэт Огарев попал в пророки. Еда
и Саул во пророцех?
Малолетство ума, не привыкшего действовать, причиною то­
го, что самые чудовищные и самые бессмысленные вещи вы­
слушиваются и принимаются как нечто сериозное; в пассивных
умах ничто, ни дурное, ни хорошее, ни смысл, ни бессмыслица,
не возбуждает никакой деятельности, разбирающей, оценива­
ющей, усвояющей, отвергающей; все сваливается в одну глу­
пую груду, а инстинкты рабства готовы покорствовать всякому
возбуждению, всякому велению.
488


«Наши заграничны е r éfu g ié s...»

Но от слова до дела еще огромный шаг, и мы все не хотим
верить, чтоб этот шаг был совершен. Во всяком случае, мы не
можем не заметить утешительных признаков, которые обнару­
живаются, с одной стороны, в спокойствии и твердости прави­
тельства, с другой — в энергической нравственной реакции,
которую наконец обнаруживает общество против всех тех пря­
ностей, которыми подчивали его, рассчитывая на его неразбор­
чивость и паралитическое состояние. Всего опаснее были бы
такие меры, которые клонились бы к стеснению этой возбу­
дившейся в обществе жизни и которые, имея в виду подавить
зло, стали бы поддерживать и усиливать условия, благоприят­
ствующие злу. Что производит зло, наука ли, энергия ли обще­
ственного мнения, свобода ли? Наука ли может быть виною
того возмутительного невежества, того искажения смысла, той
одичалости, которые высказываются в изделиях тайных типо­
графий? Живое ли развитие общественных интересов виною
той бесхарактерности, с которою все у нас выслушивалось без
малейшего отпора, а еще с благодушным умилением? Свобода
ли была виною этих рабских инстинктов, которые прогляды­
вают в складе мыслей у наших умников? Честная ли печать ов­
ладевает во мраке невинною молодежью, растлевая ее во всех
умственных и нравственных основах, обманывая и обольщая
ее и трактуя ее как chair à canon, как материал для своих экспе­
риментов и орудие для своих замыслов? Когда наука получит
у нас все должное ей уважение и силу, когда она даст новую,
лучшую жизнь нашим гимназиям и университетам, тогда станет
невозможным это недостойное положение, в котором находит­
ся наше юношество, тогда оно не дастся в руки всякому интри­
гану и плуту; когда у нас будет самоответственная печать, тогда
потеряют значение заграничные типографии; когда у нас будет
вполне правильный суд с присяжными и со всеми гарантиями,
тогда исчезнут так называемые жертвы, хотя кары будут реши­
тельны и грозны; когда общественным интересам будет дана
надлежащая сила и значение, когда праву собственности, не­
зыблемому и бесспорному в своих основаниях, будет дано все
принадлежащее ему влияние, —тогда прекратится бесхарактер­
ность мнений и безучастие к общественному делу Тогда только
превратится в смешное воспоминание тот чудовищный, пора­
зительный факт, оскорбляющий теперь до последней глубины
наше народное чувство, — тот факт, что несколько господ, ко­
торым нечего делать, несколько человек, неспособных контро­
лировать свои собственные мысли, считают себя вправе распо­
489


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ряжаться судьбами народа с тысячелетнею историей (бедный
тысячелетний народ, за что суждено тебе такое унижение?),
предписывая законы его неучащейся молодежи и его недоученным передовым людям. В далекой перспективе воспоминания
станет также смешон, а не отвратителен этот осторожный и бла­
гоговейный тон, с которым говорят у нас о вышеупомянутых
законодателях даже те из нашей пишущей братии, которые в ду­
ше или исподтишка осмеливаются роптать и негодовать на них.
Кстати припоминается нам теперь слово, сказанное когдато нынешним императором французов, когда он еще был пре­
зидентом республики, — слово, которое имело бы еще большее
значение, если б оно более оправдывалось делом там, где было
сказано: «Le meilleur moyen de réduire à l’impuissance ce qui est
dangereux et faux, c’est d’accepter ce qui est vraiment bon et uti­
le... Hâtons nous; le tempe presse; que la marche des mauvaises pas­
sions ne dévance pas la notre» *.

* «Чтобы лишить силы то, что ложно и опасно, лучшее сред­
ство — принять то, что действительно хорошо и полезно... По­
спешим, время не ждет; не допустим, чтобы вредные страсти
опередили нас» (фр.).


ЗАМЕТКА ДЛЯ ИЗДАТЕЛЯ
«КОЛОКОЛА»

есколько слов, сказанных нами в «Современной Летописи»
о лондонских страдальцах за Русскую землю, дошли по ад­
Н
ресу. Один из наших заграничных корреспондентов сообщил
нам выдержку из «Колокола», где напечатан один отзыв, а на
этих днях получили мы из Лондона, как надобно думать, от са­
мого издателя, последний номер этой газеты с новым отзывом.
Мы радуемся открывшейся возможности поговорить с г. Герце­
ном. Мы давно этого добивались, но до последнего времени он
был для русской литературы неприкосновенною святыней, бо­
лее чем все потентанты Mipa, так что мы должны были ограни­
чиваться лишь очень отдаленными намеками, которые, вероят­
но, и не удостаивались счастия быть им замеченными. Нас еще
затрудняло и то обстоятельство, что публика у нас с ним разная;
но в этой беде он нам сам помог. Он вдруг заговорил о нас и о на­
ших мнениях, обидевшись тем, что мы не придаем значения
нашим политическим партиям, и гневно указывал нам на не­
давние жертвы политической агитации, попавшие в казематы
и Сибирь. Он полагал, что слово останется за ним, а нам гово­
рить о нем не позволят, однако ж нам удалось при случае сказать
словцо о «свободном артисте», который сам сидит в безопасно­
сти, а других посылает на подвиги, ведущие их в казематы и Си­
бирь. Это и удивило, и раздражило его, и удивление его выска­
залось так же наивно, как и раздражение.
Он уверяет, что никого не подущал, и говорит о каких-то
сплетнях, ходивших в Москве, о каких-то голубых утках, выра­
жаясь совершенно непонятными для нас намеками. Он пред­
полагает, что мы следили за его особою, за его частными отно­
шениями и ловили сплетни о нем. Никаких сплетен о нем до
нас не доходило, ни о каких его личных отношениях мы не го­
ворили, да и говорить бы не стали. До него лично нам нет ни
малейшего дела. С кем именно он находится в сношениях, кого
именно подущает, — обо всем этом мы никогда не справлялись.
Мы говорили о деле открытом; мы имели в виду его публич­
ную деятельность, которая ни для кого не тайна. Этот остряк,
491


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

говорящий обо всем не иначе, как с плеча и фигурами, требует
скрупулезнейшей бережности в выражениях, когда речь каса­
ется его.
Итак, он умывает руки и объявляет, что он ничему не при­
частен, что его дело сторона и что мы написали извет на него,
донос в III Отделение. Сколько благородства в этих оправда­
ниях и сколько смысла в этих обвинениях! Он ничему не при­
частен, он никого не подущает!.. Да что же он делает в своих
лондонских листках? Что же он делает, как не агитацию самую
поджигательную? Он забыл, что его писания расходятся по
свету, что сам же он принимает деятельные меры к распростра­
нению их, что они как запрещенная вещь читаются с жадностию и как запрещенная вещь не встречают себе никакого отпора
в беззащитных, незрелых и расстроенных умах и увлекают их
к подражанию, — и эти люди делают у себя на родине то самое,
что делает он в Лондоне; только он делает это комфортабельно
и спокойно, сыто и весело, а они подвергаются безумной опас­
ности и попадают на каторгу. Он не пойдет в Сибирь; но зато
он будет встречать и провожать рукоплесканиями этих бедных
актеров, которые разыгрывают его штуки на родине; он будет
с озлоблением шикать на тех, кто попытается образумить их
отрезвляющим словом.
Он гордится тем, что пишет на полной свободе, и объявляет
себя единственным представителем свободного русского сло­
ва. Он язвит нас тем, что мы писатели подцензурные, и ставит
это обстоятельство в вину нам. Он — представитель свободно­
го русского слова! Однако хорошо же это русское свободное
слово! Стоило же за этим словом ехать в Лондон! Нет, он оши­
бается: его слово не похоже на слово свободного человека. Сво­
бода обязывает! —обязывает пуще, чем все другое. Ни на ка­
ком из цивилизованных языков невозможно было бы передать
всей прелести его тона и его выражения. Он сам это чувствует,
и когда ему приходилось передавать на другом языке то, что
прежде было сказано им по-русски, то фраза его оглаживалась
и принимала более благоприличный вид.
Он пишет не «под сурдинкой», он этим хвастает перед нами.
Что он уехал за границу, что он поселился в Англии, что у него
есть деньги, в этом он полагает свою нравственную заслугу
и этим он гордится. Он полагает свою заслугу в том, что пишет
и печатает не только без всякой цензуры, но и без всякой от­
ветственности, ничем не рискуя. Но что же он пишет? Как вос­
пользовался он своим положением? Он говорит: «Если мы сби­
492


Зам етка для и здателя «К олокола»

вались с пути, — отчего вы нам не указывали его?» А зачем же
он хвастается свободой своего слова? Если свобода не указы­
вала ему путей, зачем же ушел он из-под цензуры? Но и пробо­
вали ему указывать; только пользы от этого не было. Кстати:
пишущий эти строки еще три года тому назад, в бытность свою
в Лондоне, встретился с этими господами в одном доме как со
старыми знакомыми, из которых с одним был довольно близок
в молодости. Перед своим отъездом из Лондона он заглянул
к ним - не без некоторой наивной надежды перемолвиться
с ними добрым словом об их направлении. Но с самого начала
он увидел всю тщету своей надежды, и разговор их ограничил­
ся общими местами.
Г. Герцен печатал разные документы, приходившие к нему
из России. Эти документы придали интерес его изданиям; но
бессмысленность и неразборчивость всего, что шло от самой
редакции, часто ослабляли их значение или делали их более
вредными, чем полезными. Во всяком случае, прилично ли ему
хвастаться печатанием документов, от которых зависел весь
интерес его издания и которые он умел только портить? Пусть
уже лучше он оставит эту заслугу за лондонским полисменом
или, если ему это более нравится, за английской конституцией.
Он пользовался полною свободой, и издание его приобрета­
ло интерес от разных сообщений из России; что же он сделал
со своей стороны, чтоб оправдать этот интерес и доказать бла­
готворное свойство свободы? Как воспользовался он тем зна­
чением, которое приобрел благодаря особым обстоятельствам
нашего общественного положения? Чему научил он эти незре­
лые умы, которые питались его писаниями с жадностию благо­
даря приправе запрещения? В то время, когда он начал дей­
ствовать, Россия действительно вступала в новую эпоху. Но он
оставался все тот же; он продолжал жеманиться, как и в то вре­
мя, когда писал записки доктора Крупова, статьи об изучении
природы и социалистические бредни с того берега. Он остался
все тот же — недовесок на всех поприщах, — кипящий раздра­
жением пленной мысли, бесспорно утвердивший за собою толь­
ко одно качество, — качество бойкого остряка и кривляки. Он
остался все тот же, каким был во времена своей юности, когда
у него «синели ногти» от размышлений о падении древнего
Mipa и об апостоле Павле. Он остался все тот же, как и в то вре­
мя, когда в своих статьях об изучении природы заставлял челове­
чество совершать удивительный процесс лежания с высунутым
языком и топтания себя в грудь своими же ногами; он остался
493


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

все тот же, каким был, когда с доктором Круповым исправлял
мозги человечества. Он привередничал как беременная жен­
щина: то подавал руку грубейшему материализму, то терялся
в отвлеченностях искусственной идеалистики; то проповедывал атеизм для детского возраста, то изнывал иод бременем
всемирной скорби; то заявлял права на титул «неисправимого
социалиста» и проклинал собственность, то вдруг становил­
ся поборником индивидуализма и романтически сетовал на
исчезание характеристических угловатостей в современной
цивилизации; то отрицал в человечестве все, кроме мозгов
и постепенной их выделки, то вдруг гнушался материальным
благосостоянием народов и отвращался мыслию от картины
общества, где все сыты и довольны, живут в воле и холе, но где
нет зато никакого наркотического драматизма для удоволь­
ствия зрителя, которому нечего делать и не на что употребить
свою праздную мысль. Все эти капризы избалованной, изне­
женной, изломанной мысли, которая сама не знает чего хочет,
весь этот фосфор, вся эта трескотня острот и фраз, то жеманно
рыдающих о мозгах человечества, то мефистофелевски хохо­
чущих над историей и над всеми почтенностями, которые она
понаделала, то с пророческим жаром возвещающих прише­
ствие нового мессии, и новое небо, и новую землю, — весь этот
сумбур, вся эта сатурналия полумыслей, полуобразов, все это
брожение головок и хвостиков недоделанной мысли, все это
мозгобесие было бы, пожалуй, хорошо в досужем фельетоне,
без претензии на политическое влияние, на практическое дей­
ствие, без тех особенных обстоятельств, которые окружают на­
шего лондонского выходца и которые сразу должны были бы
отрезвить его мозги. Можно ли поверить, чтобы, дожив до се­
дых волос, он вовсе не понимал себя, чтобы посреди сложив­
шихся обстоятельств в нем не было ни малейшей потребности
сообразить — что он такое, что он говорит, чего он хочет и спо­
собен ли он нести сериозную ответственность? Нет, он чем-ни­
будь дурманит себя... Но здесь прервем мы речь для личного
объяснения.
Одно место в нашей заметке вскипятило в нем благородное
негодование, —два-три слова, сказанные в скобках. Он не ува­
жает нас и наших мнений и не хочет отвечать на наши общие
«грубости» (однако отвечал). Но он не мог стерпеть этих двух­
трех слов в скобках и отнесся письмом на имя пишущего эти
строки издателя «Русского Вестника», единственного автора
возмутившей его заметки, а с тем вместе и на имя его товарища
494


Зам етка для и здателя «К олокола»

по редакции. Из сферы общей наш рыцарь захотел перенести
дело на почву личностей. Его милая личность дороже ему все­
го на свете, и он, оставляя в стороне все, что может иметь инте­
рес для публики, хочет занять ее своею голою особою, не со­
мневаясь, что и для публики, как для него самого, она важнее
всего на свете.
Говоря о наших заграничных агитаторах*, мы употребили
неловкий плеоназм: «наши заграничные réfugiés». Г. Герцен едко
поправляет нас и справедливо замечает, что все «réfugiés и эмиг­
ранты более или менее заграничные». Но сила не в этом: гово­
ря об этих réfugiés, мы заметили в скобках следующее: «Мы хо­
рошо знаем, что это за люди». В этих словах г. Герцен видит
намек «чрезвычайно неопределенный, но явно относящийся
к частной жизни» издателей «Колокола». «Публичные намеки
и клевета, —говорит он, — имеют большое неудобство перед ке­
лейным злословием и служебными доносами, до поры до вре­
мени покрываемыми канцелярской тайной». Он требует от нас
пояснения и спрашивает, обращаясь поименно к пишущему
эти строки и к его товарищу:
Какие же мы люди, г. Катков? Какие же мы люди, г. Леонть­
ев? Вы ведь хорошо знаете, какие мы люди, — ну, какие же?
Если в вас обоих есть одна малейшая искра чести, вы не можете
не отвечать; не отвечая, вы меня приведете в горестное положе­
ние сказать, что вы сделали подлый намек, имея в виду очернить
нас в глазах нашей публики. Говорите все... в нашей жизни, как
в жизни каждого человека, жившего не только в латинском
синтаксисе и немецком учебнике, но в толоке действительной
жизни, есть ошибки, промахи, увлечения, но нет поступка, ко­
торый бы заставил нас покраснеть перед кем бы то ни было, ко­
торый мы бы хотели скрыть от кого бы то ни было. Если вы то
же можете сказать, поздравляю вас, г. Катков, поздравляю вас,
г. Леонтьев... хотя я и не сомневаюсь, что вы можете. Да, гг. уче­
ные редакторы, мы, поднявши голову, смотрим в ваши ученые
глаза. Кто кого пересмотрит?

Чрезвычайно неопределенный, как сам он выражается, на­
мек называет он подлым: сколько же благородства в этом очень
определенном намеке, что мы сморгнем, смотря ему в глаза?
Он уже заранее уверен, что пересмотрит он, а мы сморгнем.
Чтоб устранить всякие сомнения насчет исхода этой дуэли, он
уподобляет нас Тьеру, а себя Прудону, который в 1849 году
* «Современная Летопись». № 23.

495


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

сказал первому, «спокойно стоя на трибуне, превратившейся в
ту минуту в страшный суд», —сказал следующее: «Говорите о
финансах, но не говорите о нравственности, я могу это при­
нять за личность, и тогда я не картель вам пошлю, а предложу
вам другой бой: здесь, с этой трибуны я расскажу вам всю мою
жизнь, факт за фактом, каждый может мне напомнить, если я
что-нибудь пропущу или забуду. И потом пусть расскажет
мне противник свою жизнь» *.
* Вот целиком это письмо. Публика «Русского Вестника» и «Со­
временной Летописи» совершенно одна и та же за самыми не­
значительными исключениями.
«Милостивые государи и ученые редакторы!
Если б вы в нашей полемике против нас держались в общих
сферах и в общих грубостях, я не позволил бы себе утруждать
вас письмом —с одной стороны, очень уважая многосложность
ваших занятий, а с другой —вовсе не уважая ни вас, ни ваших
мнений.
Но вы позволили себе публично сделать намек чрезвычайно
неопределенный, но явно относящийся к частной жизни нашей,
и тем дали нам, и в особенности мне как несчастному виновнику
статьи, раздражившей вас, —право требовать от вас пояснения.
Публичные намеки и клеветы имеют большое неудобство перед
келейным злословием и служебными доносами, до поры до вре­
мени покрываемыми канцелярской тайной.
Вот ваши слова инаши заграничные réfugiés (мы хорошо зна­
ем что это за люди...)”(“Совр. Лет.”).
Вы, вероятно, не станете отрекаться, что под словом загра­
ничные réfugiés (и при этом я должен признаться, что я до сих
пор думал, что все réfugiés и эмигранты более или менее загра­
ничные) —вы разумели нас, издателей «Колокола», и потому по­
звольте вас спросить.
Какие же мы люди, г. Катков?
Какие же мы люди, г. Леонтьев?
Вы ведь хорошо знаете, какие мы люди, —ну, какие же?
Если в вас обоих есть одна малейшая искра чести, вы не мо­
жете не отвечать; не отвечая, вы меня приведете в горестное по­
ложение сказать, что вы сделали подлый намек, имея в виду
очернить нас в глазах нашей публики.
Говорите все... в нашей жизни, как в жизни каждого человека,
жившего не только в латинском синтаксисе и в немецком учеб­
нике, но и толоке действительной жизни, есть ошибки, промахи,
увлечения, но нет поступка, который бы заставил нас покрас­
неть перед кем бы то ни было, который мы бы хотели скрыть от
кого бы то ни было.
496


Зам етка для и здателя «К олокола»

Жалкий ломака! У него не достало нравственного такта и на
то, чтобы понять все неприличие этой выходки! «Какие же мы
люди, —спрашивает он, — ну, какие же?» Пусть он успокоится.
Моветон не значит мошенник, и свободный артист еще не зна­
чит шулер. Пусть он успокоится, — у нас и в мыслях не было
назвать его чем-нибудь в этом роде. Но пусть он также подума­
ет, прилично ли уважающему себя человеку рыцарски хвас­
таться тем, что он не шулер, не вор, не мошенник?
Он уподобляет себя Прудону, который похвастался перед
Тьером своею нравственностию. Но Прудону простительна его
родомонтада; тот еще мог похвастаться, что вышел не мошен­
ником, потому что он родился в горькой доле, всем обязан
себе, жил постоянно в нужде, да и до сих пор не выбился из
нее, несмотря на свою литературную знаменитость. А доблестный-то издатель «Колокола» в каком это маялся «толоке дей­
ствительной жизни», и каким сериозным испытаниям подвер­
галась его честность? Ему ли хвастаться? Посреди фантазий,
дилетантских занятий и болтовни мог ли он получить понятие
о том, что такое жизнь с ее испытаниями действительной нуж­
Если вы то же можете сказать, поздравляю вас, г. Катков, по­
здравляю вас, г. Леонтьев... хотя я и не сомневаюсь, что вы мо­
жете.
Да, гг. ученые редакторы, мы, поднявши голову, смотрим в ва­
ши ученые глаза... кто кого пересмотрит?
Может, вы слыхали, как в 1849 году в народном собрании
в Париже Прудон, задетый таким же образом Тьером, сказал
ему спокойно, стоя на трибуне, превратившейся на ту минуту
в страшный суд: “Говорите о финансах, но не говорите о нрав­
ственности, я могу это принять за личность, и тогда я не картель
вам пошлю, а предложу другой бой: здесь, с этой трибуны я рас­
скажу всю мою жизнь, факт за фактом, каждый может мне на­
помнить, если я что-нибудь пропущу или забуду. И потом пусть
расскажет мой противник свою жизнь”.
За тем позвольте надеяться, что вы, милостивые государи, ис­
просите у вашего начальства разрешение напечатать это письмо
в многоуважаемой Летописи вашей. Вы слишком любите глас­
ность и английскую ширь оправдания, чтобы нам можно было
сомневаться в этом.
Желаю в заключение, чтобы письмо это застало вас в добром
здоровье.
Лондон 10 июня 1862 года.
А. Герцен».

497


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ды и лишений? Сериозная деятельность началась для него
с тех пор, когда он открыл свое издание в Лондоне, — но в томто и вопрос, как он воспользовался этим положением и чем
оказался в этой деятельности?
Стыдно человеку в таких обстоятельствах, в каких находит­
ся издатель «Колокола», претендовать на уважение за то только,
что он не нарушил крайней юридической нормы нравственно­
сти. Стыдно подлагать такой грубый смысл под слова, очевид­
но его не имевшие. Недобросовестно заминать дело и замаски­
ровывать его дешевым рыцарством. Пусть он исчисляет свои
домашние добродетели и любуется ими; мы не будем мешать
ему. Мы не имеем привычки искать аргументов в частной жиз­
ни человека и выводить на сцену его чисто личные обстоятель­
ства; но мы не оспариваем этого права у других, особенно не
оспариваем его относительно себя. Мы не только не уклоняем­
ся, а, напротив, приглашаем г. Герцена прервать созерцание сво­
их прелестей и заняться нашим безобразием; смеем уверить его,
что мы не сморгнем, глядя в его ясные очи, и что для этого нам
не нужно поднимать голову.
Что же касается до него, то нам достаточно той его деятель­
ности, которая открыта для всех и которой видимые результаты
подлежат общей оценке. Человек в своей публичной деятель­
ности, стоит на горе, у всех на виду; тут клеветы невозможны
и лжетолкования недействительны.
«Ну, какие же мы люди?» —спрашивает он.
Какие же вы люди? Да не совсем вы люди честные!
Человек без твердых убеждений и сознающий это сам, хотя
бы и смутно, потому что человеку, дожившему до седых волос,
невозможно вовсе не иметь сознания о самом себе, — человек
без убеждений и говорящий тоном пророка посреди обстоя­
тельств, которых значение не может не быть ему известно, не
заслуживает называться честным.
Он знает, к какой публике он обращается; он не может не
знать, как действует этот пророческий тон на людей незрелых
в тревожную эпоху общественной жизни. Он это знает и про­
должает говорить тоном пророка. Он не мог дойти до такого
отупения, чтобы сериозно быть убежденным в этих фигурных
обетованиях какого-то нового мессии, какого-то нового време­
ни. Каждый год, каждый день приносит что-нибудь новое; еже­
минутно наступает новое время, но он не может не знать, что
пока природа остается природой, законы ее неизменны, что,
несмотря на множество эпох, через которые перешел человек,
498


Заметка для и здателя «К олокола»

он в своей природе все тот же, и что ни в каком случае не поте­
кут по земле молочные реки в кисельных берегах.
Человек, способный даже и без сериозного увлечения заве­
домо клеветать и лживо показывать, не может назваться чест­
ным. Чтобы не далеко ходить, в той самой статейке, где он из­
ливает свой гнев на нас, он делает мерзкую выходку против
Московского университета и не стыдится сказать, что профессоры этого университета призывали какую-то дикую силу на
студентов. Неужели он в самом деле дошел до такого одуре­
ния, что не сознает злокачественности своей клеветы и того
действия, которое она может произвести на легко воспламенимые умы юношей? Какой смысл этих выходок? Они были бы
непростительны и мальчику в пылу увлечения, но что сказать
о человеке зрелом, который издали и на полной свободе обо­
зревает события? Простительно ли ему поддерживать лжетол­
кования, смуту и раздражение? Положим, что он не все знает;
положим, что он сомневается. Но в таком случае честный че­
ловек удержится от суждения, умерит свои выражения и выго­
ду сомнения предоставит тому, что может успокоить, а не тому,
что может бессмысленно взволновать. Наука есть нейтральная
почва, молодежь должна учиться, это несомненно. Кто сколь­
ко-нибудь любит свою родину, кто не отъявленный враг ее, осо­
бенно кто чувствует тяжесть самоответственности, тот более
всего должен заботиться о том, чтоб успокаивать и отрезвлять
ее. Нынешние волнения не ограничатся вредом в настоящем,
они отзовутся еще большим вредом в будущем; что бы там ни
вышло, а несколько поколений молодежи, потерявшей время
и силы, будет во всяком случае бедствием для страны. Каково
же раздражать и без того возбужденные умы, кокетничая с ни­
ми, —и для этого прибегать к намеренной клевете! Профессор­
ская корпорация Московского университета вела себя с досто­
инством, которого не отнять у ней никакому фразеру...
Он хочет измерять свое нравственное достоинство теми ис­
кушениями, которых он по случайным обстоятельствам не ис­
пытывал. Пусть лучше он сообразит, чист ли нравственно он
вышел из тех испытаний, которые действительно с ним были
и которых результаты на виду. Пусть он подумает, какая дрянь
должен быть тот человек, в котором при полном отсутствии
всякого внешнего контроля, всякого принудительного ограни­
чения не оказывается чувства самоответственности, побужда­
ющей человека отдавать себе полный и строгий отчет в каждом
слове и деле. Он величаво отвертывается от мелких людишек,
499


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

которые продают за деньги свои услуги и Богу, и дьяволу. Он
ударит себя по карману и скажет с гордостию: «А я вот за день­
ги не продам своей совести!» Но нечестные побуждения быва­
ют всякого рода: не в одних деньгах сила, кресты и перстни те
же деньги. Он также величаво отвертывается и от тех, которые
кривят душою из угодливости, из тщеславного искания почес­
тей и продают себя за чины и за власть. Он истощает свое остро­
словие на генеральские чины и мундиры; он свысока смотрит
на нравственность Тьера. Но пусть он осмотрится в том особом
w ip e, среди которого он живет и действует: там есть свои мун­
диры и генералы. Пусть он подумает, как он живет в этой рес­
публике разноплеменных выходцев и политических агитаторов
всех сортов. Сначала он ухаживал за великими этого особого
Mipa, добиваясь их интимности, собирал их записочки и преда­
вал их тиснению, хотя в этих записочках часто ничего другого
не значилось, кроме «здравствуйте» и «прощайте» или пригла­
шения на чашку чаю. Ухаживая за великими, он, наконец,
и сам захотел сделаться великим. Мадзини — представитель
Италии; ему надобно сделаться представителем России. И вот
тайная пружина его деятельности; вот на что употребил он свою
свободу и представившиеся ему средства действия. Вот чем он
дурманил себя, вот за что он продал свою совесть. Наш остряк
не сообразил, что в Мадзини была положительная, а не фанта­
стическая народная сила; он забыл, что у италиянского агита­
тора написано на знамени «Бог и народ» и что если к его агита­
ции примешивались революционные начала, то тем с большею
преданностию держался он положительных основ, которые
давали силу и смысл его агитации. За ним была родина, раз­
деленная, томившаяся под иноземным игом, стремившаяся
к единству, добивавшаяся независимости по прямому завету
своей великой истории, — и он действовал бы успешнее, если
бы в нем не было примеси теорий, которых не хочет жизнь, ко­
торые отвергает народное чувство. Народное чувство есть ве­
ликая сила, и понятны увлечения, которым предаются люди,
повинуясь ему. Как и всякая положительная сила, которой
служат люди, она облагораживает их и многое искупает, хотя
ни в каком случае не оправдывает преступных средств. Кошут
ли прельщал воображение нашего артиста? Но и за этим агита­
тором также родина, которая ищет восстановления своих исто­
рических прав и национальной независимости. За Кошутом
его прежняя политическая деятельность; он, — на деле, а не
в фантазии, —был представителем своего народа и держал в ру­
500


Заметка для издателя «К олокола»

ках его судьбы. Все эти выходцы имеют какое-нибудь полити­
ческое значение; каждый опирается хоть на что-нибудь положи­
тельное, каждый примыкает хоть к чему-нибудь определенному
в своем народе, каждый знает, чего он хочет. Чего же захотел
и на что опирается наш фразеолог? Ему захотелось что-нибудь
значить между этими знаменитостями и стать генералом от ре­
волюции. Родина его не разделена и не находится под инозем­
ным политическим игом; тяжкая и трудная история создала ее
великим цельным организмом; русский народ, один из всех
славянских, достиг политического могущества и стал великой
державой; благодаря ему славянское племя не исчезло из исто­
рии, как чудское и латышское; но эту судьбу купил он ценой
великих усилий и пожертвований. Государственное единство
есть благо, которым русский народ дорожит и должен доро­
жить, если не хочет обратить в ничто дело тяжкого тысячеле­
тия и исчезнуть с лица земли. Это основа его национального бы­
тия, купленная дорогою ценою, и он должен крепко держаться
ее, и он крепко ее держится. Но настала пора, когда задержан­
ные и подавленные прежним развитием силы должны всту­
пить в действие; настала пора внутренних преобразований, ко­
торые должны воскресить эти силы. Открылась новая эпоха,
которая требует новых тяжких усилий; началось дело, испол­
ненное величайших трудностей. Явился необозримый ряд но­
вых потребностей и задач. Такое могущественное движение
в общественном организме не может не сопровождаться бро­
жением умов и расстройством многих интересов. В чем же со­
стоит задача честного писателя, сколько-нибудь мыслящего
и действительно любящего свою родину? Брожению ли этому
способствовать или созидательному делу? Запутывать ли дело
всякой негодной примесью, капризами и фантазиями и вы­
зывать губительные реакции или разъяснять и упрощать его
и сосредоточивать общественное внимание на элементах суще­
ственных и бесспорных? Каждый честный человек, в такую ми­
нуту принимающийся за публичное слово и находящийся на
полной свободе, не раздражаемый стеснением, должен чувство­
вать на себе великую нравственную ответственность, несовме­
стную с легкомыслием, и избегать всего, чего он не сознает
с полною ясностию, с полным разумным убеждением. Если он
при всем этом ошибется или увлечется и поданный им совет
окажется неверным или односторонним или неблаговремен­
ным, то он останется, по крайней мере, чист пред своею совес­
тью и действительно будет иметь право на имя честного чело­
501


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

века. Так ли действовал наш Мадзини или наш Кошут? Может
ли он, положа руку на сердце, сказать, что он так действовал?
Он не действовал, он юлил и вертелся, ломался и жеманничал,
бросался под ноги всякому делу; он умел только смущать, за­
путывать, вызывать реакцию. Перед каждым практическим
вопросом он раскрывал бездну своего пустого и бессмыслен­
ного радикализма и только пугал, раздражал и сбивал с толку.
Результаты его деятельности на виду: было ли сказано в его пи­
саниях хоть одно живое слово по тем реформам, которые у нас
совершались, по тем вопросам, которые у нас возникали? Что
путного было сказано, например, по поводу крестьянского дела,
самого капитального и самого трудного? Ничего, кроме тупо­
умных разглагольствований г. Огарева и сценических вскри­
киваний г. Герцена. Они то ругались холопски, то с приторною
аффектацией, более оскорбительной, чем их грубости, выра­
жали свое сочувствие: «Ты победил, Галилеянин!» — кричал
наш Мадзини, стоя на одной ноге как балетмейстер. Было ли
хоть что-нибудь разъяснено, было ли хоть в одном слове видно
желание сказать что-нибудь сериозно обдуманное? Было ли
сказано хоть одно слово, в котором мог бы узнать себя какойнибудь положительный интерес, важный для страны, дорогой
для народа, — не для сочиняемого в фантазии, а для настояще­
го, живого русского народа? На что опирались издатели «Ко­
локола»? Что имел за собою наш генерал от революции? Он
опирался на то, от чего мы должны во что бы то ни стало отде­
латься; он опирался на то зло, которое выработалось и скопи­
лось у нас за прежнее время. Единственная сила, на которую
он опирался, есть не что иное, как бессилие нашей обществен­
ной цивилизации, бессилие нашего общественного мнения,
бессилие нашей казенной науки и тот внутренний разлад, ко­
торый господствует между мыслью и жизнью, — жизнью, ко­
торая идет сама по себе, и мыслью, которая сочиняет для нее
в облаках формы и утопии. Силы этой оказалось довольно, —
оказалось довольно разгулявшейся бессмыслицы и идиотизма,
пустившегося мыслить, и невежества, принявшегося поучать,
и безмозглой мечтательности, схватившейся за дело. Силы этой
оказалось довольно, и он не без гордости мог явиться в совет
генералов и занять там приличное место как представитель
русского народа. И вот для этой-то чести, ради этого высокого
чина наш герой не усомнился пожертвовать своею совестью.
Он не может не знать, что его создало и что его держит, и он ра­
болепствует перед этой дикой силой, он ей покорствует, он ей
502


Зам етка для и здателя «К олокола»

служит за те почести, которые она ему дала, за тот чин, кото­
рым он красуется в сонме демагогов. Он достигает своей цели;
он принимает поздравления и адресы и участвует на совеща­
ниях о всемирной революции. Он усиливает свою пропаганду
и еще пуще принимает тон пророка и окончательно отождеств­
ляет себя с русским народом; он вступает в переговоры с пред­
ставителями других держав и, великодушный потентант, готов
поступиться своими владениями и соглашается решить судьбу
некоторых провинций точно таким же образом, как была ре­
шена судьба Савои и Ниццы, —что потом и повторилось в тех
подметных листках, за которые недавно пострадал Обручев.
Но зачем ходить далеко? Вот образчик, который вполне об­
рисовывает человека и при этом имеет всю прелесть современ­
ности: в том листке, который он прислал нам, он рассуждает по
поводу одной из самых последних прокламаций, которые раз­
брасывались в Петербурге и Москве под заглавием «Молодая
Россия». Публике отчасти известно из газет содержание этого
безобразного изделия наших революционеров. Здесь требуется
ни более ни менее как признать несуществующим Бога, затем
уничтожить брак и семейство, уничтожить право собственнос­
ти, открыть общественные мастерские и общественные лавки,
достигнуть всего этого путем самого обильного кровопускания,
какого еще нигде не бывало, и забрать крепко власть в свои ру­
ки. Лондонский представитель русской земли написал об этом
произведении статью, и, признаемся, статью эту читали мы с не­
сравненно большим омерзением, чем прокламацию. Там про­
сто дикое сумасбродство; а тут видите вы старую блудницу, ко­
торая вышла плясать перед публикой.
В прокламации упомянут и издатель «Колокола», упомянут
с должным уважением, как родоначальник, как великий поли­
тический ум, впервые провозгласивший на русском языке тео­
рию «кровавых реформ»; но авторы прокламации находят, что
он отстал, сделался слишком мягок и сбивается на тон простых
либералов, которые не хотят кровавых реформ. Изъявляя ему
должное уважение, они признаются, что недовольны им. В са­
мом деле, как ни скудоумны эти революционеры, а поняли, что
есть что-то неладное в этом человеке, который издали поджи­
гает революционные страсти. Пожалуй, они крикнут ему ту са­
мую италиянскую фразу, которая так полюбилась ему: «Studiate la matamatica e lasciate le donne», или просто по-русски:
«Убирайся к черту, болтун, с своими благословениями». Но
болтун себе на уме; он еще не теряет надежды поладить с ними.
503


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Он прочитал эту «Молодую Россию» и, как вы думаете? какое родилось в нем впечатление, или лучше сказать, что он
написал по прочтении ее? Весь цинизм своих истасканных и из­
битых острот изливает он на правительство и на общество. Ви­
новато правительство, которое не осталось сложа руки, вино­
вато общество и литература, которые не с умилением приняли
эту прокламацию, виноват, наконец, народ (хотя он и прощает
ему), который получил дурное воспитание и готов побить кам­
нями своих благодетелей. «Народ, — говорит он с меланхоли­
ей, — вам не верит и готов побить камнями тех, которые отдают
за него жизнь. Темною ночью, — продолжает он, возвышаясь до
поэзии, —темною ночью, в которой его воспитали, он готов, как
великан в сказке, перебить своих детей, потому что на них чу­
жое платье». Все виноваты, и народ, и правительство, и смири­
тельная литература (это острота), и помещики (на них лежит
тяжкий грех крепостного права, который они еще не искупили
покаянием: фразер иначе не говорит теперь, как библейским
языком), всем учитель дает острастку и строгое наставление.
Правы только авторы этой прокламации. Обо всех говорит он
с негодованием, со злобною иронией; к ним одним обращается
он со словом нежности, с чувствительным дрожанием в голосе.
В «Молодой России» видит он приятную смесь Шиллера с Бабёфом. «Вы нас считаете отсталыми, — говорит он, — мы не
сердимся за это, и если отстали от вас в мнениях, то не отстали
от вас сердцем, а сердце дает такт». Какой же такт дает ему серд­
це? Он отечески журит «Молодую Россию» только за две ошиб­
ки: во-первых, что она одета не по-русски, а более по-француз­
ски; во-вторых, что она появилась некстати, тем более что
вскоре случились пожары. Он вразумляет наших Шиллеров
с примесью Бабёфа, чтоб они были попрактичнее и не прибега­
ли к французской декламации и к формулам социализма Блан­
ки. Против оснований их программы он ни слова не говорит;
но находит, что революционные учения Запада должны быть
переложены на русские нравы, в чем, конечно, он и подсобит
им...
«Чего испугались?» —восклицает он с презрением, обраща­
ясь к русскому обществу, которое по прочтении «Молодой Рос­
сии» будто бы ударилось со всех ног спасаться от прокламации
под покров квартального надзирателя (это месть за лондонско­
го полисмена). «Чего испугались? — говорит он. — Народ этих
слов не понимает и готов растерзать тех, кто их произносит...
Крови от цих ни капли не пролилось, а если прольется, то это
504


Зам етка для издателя «К олокола»

будет их кровь, — юношей-фанатиков? В чем же уголовщи­
на?»
Бездушный фразер не видит в чем уголовщины. Ему ни­
чего, —пусть прольется кровь этих «юношей-фанатиков»! Он
в стороне, — пусть она прольется. А чтоб им было веселее и чтоб
они не одумались, он перебирает все натянутые струны в их
душе, он шевелит в них всю эту массу темных чувствований,
которые мутят их головы, он поет им о «тоске ожидания, рас­
тущего не по дням, а по часам с приближением чего-то велико­
го, чем воздух полон, чем земля колеблется и чего еще нет», он
поет им о «святом нетерпении...» Что ж! Пусть прольется их
кровь, он прольет о них слезы; он отслужит по них панихиду;
шутовской папа, он совершит торжественную канонизацию
этих японских мучеников. У религии Христа, в которую он не
верит, он берет ее святыню и отдает им, этим несчастным жерт­
вам безумия, глупости и презренных интриг. Он почтил их ти­
тулом Шиллеров; он показывает им в священной перспективе
славу умершего на Голгофе. Чтобы дать им предвкусие ожидаю­
щей их апофеозы, он поет молебен жертвам, уже пострадавшим
за подметные листки, и молит их, чтоб они «с высоты своей
Голгофы» отпустили грех народу, который требовал их головы.
Вот вам человек! Что же он такое? И если б еще был он на
месте, с ними, с этими «юношами-фанатиками», если б еще он
сам с ними действовал и делил их опасности, — нет, он поет им
из-за моря и гневно спрашивает встревоженное русское обще­
ство: «Чего же вы испугались? Ведь прольется только их
кровь, — юношей-фанатиков».
Но эти юноши-фанатики еще не побиты камнями. Может
быть, при виде общего впечатления, произведенного их безу­
мием, они бы одумались; может быть, прошел бы их угар. Так
вот, чтоб они не очнулись, поддается им жару. Раздается голос,
снова призывающий все, что, может быть, с испугом и стыдом
побежало из них вон. Вся дурь возвращается в головы, ободрен­
ная и подкрепленная; великодушные чувствования, остатки
извращенных религиозных инстинктов и весь пыл молодости
подбрасывается на подтопку безумнейших мыслей. Они гордо
поднимают голову посреди этого общества, которое будто бы
испугалось их, и мудрено ли, что они полезут на ножи, чтобы
с высоты Голгофы отпустить народу его грех?
Нет, никто ни минуты не опасался, чтобы на голос их мог
сочувственно отозваться народ. Такой глупости никому не при­
ходило в голову. Не смысл, не содержание этой нелепой про­
505


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

кламации и других ей подобных могли возбуждать сериозное
опасение. Трудно было читать ее без смеха, и первым движени­
ем каждого было желание, чтоб она была обнародована и пре­
дана общественному посмеянию. Но смех в каждом честном
человеке уступает место тяжелой мысли, что нашлись у нас
люди, которые, может быть, с сериозным увлечением сочиня­
ли эту галиматью, и что число этих людей растет благодаря не­
определенности положения, под влиянием интриганов. Мно­
гие точно падут невинными жертвами, но им не останется
утешения сказать себе, что они пострадали за какое-нибудь
дело, и кровь этих несчастных надет не на народ, она надет на
этих бесчестных поджигателей, которые так расточительны на
кровь — не свою, а чужую.
Ну а если им удастся наконец раздразнить этот народ, кото­
рым они шутят, если наконец поднимется этот великан, подни­
мется не за тем, чтобы следовать за ними, а затем, чтобы предать
их избиению за оскорбление его святыни и царя, которому он
непоколебимо верен, одна ли кровь этих фанатиков прольется,
будут ли стихийные силы, выступившие из берегов, разбирать
виновных и невинных? Петербургское общество знает, кому,
между прочим, во время пожаров приходилось прятаться от
разъяренного народа за полицейскими служителями, кому
приходилось менять свое платье, чтобы выйдти безопасно на
улицу.
От петербургских пожаров отрекаются революционные
агитаторы, — отрекаются с добродетельным жаром. Но все их
отличие от простых поджигателей в том только и состоит, что
те поджигают по мелочи, а они en grand *. Да наконец, что же
было бы следствием их попыток, как не страшный ряд пожа­
ров, которые зажжет этот великан, ища их же, своих самозван­
ных детей, чтоб избить их, и избивая вместе с ними все, что ни
попадет ему под руку?
Издатели «Колокола» спрашивают нас, какие они люди.
Мы сказали. Честными ни в каком случае назвать их нельзя.
От бесчестия им одна отговорка — помешательство.

В крупных размерах (фр.).


О НАШЕМ НИГИЛИЗМЕ
По поводу романа Тургенева

один прекрасный день два молодые прогрессиста наехали
с севера в мирное деревенское затишье, живьем везя с со­
В
бою новый дух, который доходил туда прежде лишь в смутных
отголосках или слабых и карикатурных проявлениях. Один из
этих молодых прогрессистов уже не самой первой молодости
человек, —человек вполне сложившийся и зрелый, — и в немто главным образом сидит этот новый дух.
«Что у вас на душе?.. Кто вы, что вы?» — спрашивают этого
гостя. — «Вы меня удивляете, —отвечает он, —вам известно,
что я занимаюсь естественными науками».
Итак, в нашу глушь пожаловал дух исследования, ясной
и точной мысли, положительного знания. Как кстати! Его-то
нам и недоставало. Да, это действительно дух нового времени,
завоевывающий одну область за другою. Этот дух ясной и точ­
ной мысли не ограничивается в наше время только теми наука­
ми, которые обыкновенно называются естественными; он про­
стирается повсюду, и нет умственной сферы, которая бы в наше
время не полагала своей силы и достоинства в ясной мысли
и положительном знании.
Первым делом Базарова по приезде в деревню к отцу своего
молодого поклонника было отправиться в болото за лягушками.
Он выложил свои снаряды и наполнил свою комнату химиче­
ским запахом. Компания сидит за утренним чаем, а он, суровый
труженик, тащит свою добычу с болота и, не останавливаясь,
отрывочно отвечает на докучные расспросы... Это рассказано
так, что ни на чем не запнешься и в самом деле поверишь, что
вот приехал неутомимый исследователь тайн природы, кото­
рый не хочет терять ни минуты времени и, не успев протереть
глаза со сна после дальней дороги, не успев осмотреться на но­
вом месте, ознакомиться с хозяевами и напиться чаю, спешит
на ученую экскурсию, посылает мальчишек в болото за лягуш­
ками, в кратких, но выразительных словах объясняет им, для
чего они ему нужны и что в сущности человек и лягушка одно
507


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

и то же. «Ну, полезай, философ», — говорит он шестилетнему
мальчишке, который слишком заболтался, между тем как на­
шему естествоиспытателю дорога каждая минута: он должен
немедленно произвести важный опыт над нервною системой.
Что проглянуло в этом: сериозное дело или нет? Автор
оставляет нас без всякого намека. Если бы с его стороны был
какой-нибудь умысел, то умысел этот непременно отозвался
бы так или иначе в тоне его рассказа. Подозрительные глаза
инквизиторски наблюдали за всеми движениями автора в его
произведении и готовы были видеть во всем злонамеренный
умысел; но ни одному критику не пришло в голову остано­
виться на этом пункте. Действительно, здесь нет ни малейшей
иронии. Автор только взял тот дух науки, какой представила
ему наша общественная среда, и пустил его действовать, ни за
что не принимая на себя ответственности. Очень может быть,
что автору вовсе и на мысль не приходило спросить себя, сери­
озное ли это дело или нет; но без его мнения в сумме общего
впечатления всеми должно было чувствоваться, что это дело
не сериозное. Что за Дюбуа Ремон, или Рудольф Вагнер, или,
пожалуй, самый этот Джордж Генри Люис, о котором было у нас
так много толков, появился на святой Руси? А если б и появил­
ся, так неужели эта типическая черта, которою обрисован Ба­
заров, эта черта, исполненная такой художественной истины
в романе г. Тургенева, — неужели эта черта годилась бы и для
них? Что за удивительное рвение, как будто лягушки в болоте
не могли подождать день-другой! И мы тем сильнее чувствуем
неестественность этого рвения, что наш естествоиспытатель
вовсе не какой-нибудь чудак-ученый, вовсе не какой-нибудь
зарывшийся специалист; он живет как все, и гуляет, и празд­
нословит, и ничего не делает.
«Я рассматривал виды Саксонской Швейцарии в вашем
альбоме, — говорил однажды Базаров заинтересовавшей его
даме, —а вы мне заметили, что это меня занять не может. Вы это
сказали, потому что не предполагаете во мне художественного
смысла, да во мне и действительно его нет; но эти виды могли
заинтересовать меня с точки зрения геологической, с точки
зрения формации гор, например».
Не является ли перед нами опять образ того же самого на­
туралиста, который так спешил нарыть врасплох лягушек в бо­
лоте? Он презирает художественный интерес; он даже дамский
альбом рассматривает не иначе как с точки зрения геологиче­
ской, с точки зрения формации гор.
508


О нашем нигилизм е. По поводу романа Тургенева

Светская скучающая женщина заинтересовалась нашим
ученым. Он возбуждает ее любопытство, и она делает его пред­
метом своих наблюдений и опытов, а в нем между тем начина­
ет закипать страсть. Пусть бы наш естествоиспытатель, забыв
о своих химических снарядах, о своем микроскопе и лягушках,
сел с прялкой у ног своей Омфалы; нет, он не забывает и тут,
что он ученый; он не видит, что эта дама, заговаривающая с ним
о физике и химии, вовсе не намерена изучать свойства кисло­
рода или опыты с лейденскою банкой; он не видит, что она хо­
чет изучать не что-либо другое, а его самого, и он рекомендует
ей курс химии Пелуза и Фреми да курс физики Гано и пускает­
ся в исчисление всех достоинств этих учебников; он вдруг за­
говорил как вытверженный урок и не остановился бы, пока не
прервала бы его сама собеседница и не направила разговор
в другую сторону. Вот с г-жою Кукшиной он не пускается в по­
добный разговор; этой он не рекомендует «Физику» Гано; тут
он не натянут; тут он, как говорится, в своей тарелке; тут он не
заботится о контенансе и не пускается в науку.
Наконец, эта книжка Бюхнера, играющая роль какого-то та­
лисмана, книжка, о которой всего менее мог бы подумать сериозный естествоиспытатель, притом человек положительный, не
желающий терять минуты времени на пустые разговоры («че­
ловек положительный, не интересный, говорить не умею»), рас­
пространяющий повсюду химический запах, вечно трудящийся
над лягушками и инфузориями: могло ли бы такое праздно­
мыслие, как книжка Бюхнера, остановить на себе внимание сериозного специалиста, каким хочет казаться в своих глазах Ба­
заров?
Нет сомнения, что наука здесь не есть что-либо сериозное
и что ее надобно сложить со счетов. Если в этом Базарове сидит
действительная сила, то она что-нибудь другое, а никак не на­
ука. Своей наукой он может иметь значение лишь в том окру­
жении, куда он попал; своею наукой он может подавлять толь­
ко своего старичка-отца, юного Аркадия и мадам Кукшину. Он
лишь бойкий школьник, который лучше других вытвердил
урок и которого за то поставили в авдиторы. Впрочем, он на­
столько умен, что и сам это сознает, сам это высказывает, хотя
не о себе лично, но вообще о своих соотечественниках в срав­
нении с настоящими исследователями в тех странах, где это
есть дело сериозное. Он и сам не признает особенного значе­
ния за своими учеными занятиями; они для него только точка
опоры, только средство для дальнейшей цели, а цель его совсем
509


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

другого свойства и не имеет ничего общего с наукой. Его опыты
над лягушками не повели бы к открытиям. Он усердно занима­
ется всем этим, но точно так же, как в былое время молодые
и даже довольно зрелые люди усердно занимались философи­
ей, ездя из одного немецкого университета в другой, слушали,
записывали и религиозно перечитывали в своих тетрадках
учение о Sein и Nichts*. Бедные молодые люди! Они никого не
хотели морочить, они морочили только самих себя. Они наду­
вались, напрягались и губили свои умственные силы на бес­
плодное дело казаться в своих глазах великими философами.
Сколько тяжелых минут переживали они, какой предавались
хандре, как они страдали при малейшем намеке, что они трудят­
ся даром! Они готовы были плакать и истязать себя при малей­
шем просвете собственного сознания, что они балуются попус­
ту, что они вовсе не философы, что гораздо было бы полезнее
заняться каким-нибудь более скромным делом или какою-ни­
будь наукою, которая более бы соответствовала их действитель­
ным потребностям, что они губят самих себя, заглушая в себе
эти потребности, отвлекая себя от дельных занятий и становясь
через то ни к чему не способными.
Правда, науки, на которые предъявляет претензию База­
ров, —другого свойства. Они общедоступны и просты, они шко­
лят мысль и приучают ее к трезвости и самоограничению. Эти
науки отказываются от преследования первых причин и сущ­
ности вещей. Каждая держится своего факта и не отходит от
него или отходит лишь на сколько-нибудь, чтоб охватить его
в общности; наблюдение и опыт — их единственный источник,
и вся их цель состоит только в том, чтобы привести в извест­
ность факт. За этим делом может найдти себе место всякий ум,
от самого скромного до гениального. Умный и способный че­
ловек, каков наш герой, мог бы, конечно, заниматься и химией,
и физиологией не без успеха. Но он вовсе не о том хлопочет,
чтобы стать специалистом по той или другой части; ему важна
вовсе не положительная сторона науки; он занимается есте­
ственными науками более в качестве мудреца, в интересе пер­
вых причин и сущности вещей. Он потому занимается этими
науками, что оне, по его мнению, прямо ведут к решению во­
просов об этих первых причинах. Он уже заранее уверен, что
естественные науки ведут к отрицательному решению этих
вопросов, и оне ему нужны как орудие уничтожения предрас­
* Сущем и не сущем (нем.).

510


О нашем нигилизм е. По поводу романа Тургенева

судков и для вразумления людей в той вдохновительной исти­
не, что никаких первых причин не имеется и что человек и ля­
гушка в сущности одно и то же.
Этою мудростью действительно характеризуется современ­
ная умственная фаза в нашем любимом отечестве. Естествен­
ных наук у нас нет, а вообще нет никаких наук; наши юные хи­
мики, по замечанию г. Тургенева, не умеют отличить кислород
от азота; наши журнальные физиологи в жизнь свою не быва­
ли в анатомическом театре, а между тем кстати и некстати то
и дело толкуют о мозгах и нервах. Дело в том, что мы естествен­
ными науками занимаемся по книжкам Фейербаха и Бюхнера
или, еще лучше, по журналу Ноака. Под видом естественных
наук мы все так же занимаемся немецкою философией или тем
побочным выродком ее, который столько же походит на фило­
софию, сколько и на естественные науки.
Узкий и трудный путь натуралиста нам не по нраву. Мы
возьмем у него лишь кое-что для форса или для контпенанса,
а пойдем другим, более широким путем; мы не исследователи,
не испытатели, — пусть другие корпят над фазами и занима­
ются наукою для знания, — мы мудрецы и вероучители. Мы
проповедуем религию нигилизма, мы отрицаем: вот наше зна­
чение, наша гордость и слава. Кто-то из критиков заметил, что
этот нигилизм вносит дух плодотворного сомнения, которое
освобождает ум от слепой веры в авторитет, и припутал сюда
и Картезия, и Канта, и даже Конфуция. Можно, наверное, ска­
зать, что наш критик столько же знаком с философским сом­
нением, сколько и с языком, на котором вещал любомудрый
Конфуций. Сомнение дело нелегкое и не всякому доступное.
Только немногие сильные умы способны к настоящему, сериозному сомнению относительно высших вопросов знания. Вот
Декарт и Кант, те были к нему способны, и если бы наш критик
был, в свою очередь, способен познакомиться с ними, то он
узнал бы от них, что такое сомнение, как оно делается и к чему
приходит. Наши философы вполне уверены, что сомневаться
и отрицать одно и то же и что кто сомневается, тот непременно
должен придти к отрицанию. Но сомнение ни полагает, ни от­
рицает; сомнение, настоящее, истинное сомнение, допускает
возможность противоположных решений. А где допускается
возможность противоположных решений, там, значит, не при­
нято решение ни в ту, ни в другую сторону. Сомнение ставит
вопрос, возбуждает энергию к исследованию, к критике, к точ­
нейшему определению силы наших понятий, к разграничению
511


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

того, что мы знаем и чего не знаем; оно приводит к воздержа­
нию и терпимости, если не к окончательному удостоверению.
Но если наше сомнение склоняется в ту или другую сторону,
так это признак, что решение уже принято нами и что в нашей
критике уже присутствует догматический элемент. Если наше
сомнение склоняется к отрицанию, то мы уже не просто сомне­
ваемся, мы уже более или менее уверены и не нуждаемся в со­
мнении. Если мы отрицаем, то, значит, дело уже решено на­
ми заранее, решено несомненно; мы только обманываем себя,
воображая, будто мы сомневаемся; мы порешили дело просто
и непосредственно. Мы обошлись без всяких исследований
и вопросов, без всякой критики; нам не в чем удостоверяться,
и, отвергая возможность противного решения, мы с большею
или меньшею нетерпимостию относимся не только к тем, кото­
рые приняли решение противоположное, но и к тем, которые
допускают возможность того и другого; мы становимся не­
терпимы к самой терпимости. Такого рода отрицательное на*
правление не есть дело мысли; напротив, оно служит признаком
отсутствия всякого интереса мысли и знания. Оно не просто
только воздерживается от решения, — что вовсе не значит от­
рицать, — оно уже решило все вопросы, еще не задавая их себе.
Sic volo, sic jubeo *, говорит оно, как Ювеналова матрона. Люди,
предрасположенные таким образом, люди, предубежденные
в отрицании, не хотят доказательств; им утомительны и скуч­
ны всякие исследования, потому что всякие исследования ка­
жутся им излишними; они уже убеждены и считают себя вполне
знающими. Отрицательное направление есть своего рода рели­
гия, — религия опрокинутая, исполненная внутреннего про­
тиворечия и бессмыслицы, но тем не менее религия, которая
может иметь своих учителей и фанатиков. Интерес отрицания,
преобладая над всем, влечет этих фанатиков ко всему, что толь­
ко запечатлено характером отрицания. Каким бы образом ни
был добыт отрицательный результат, лишь бы он был право­
славно-отрицательный, и он как вдохновение овладевает этими
умами и принимается как догмат без всякого колебания и со­
мнения. В этом отрицательном догматизме прекращается вся­
кая умственная производительность, исчезают все влечения
истины и знания. Добиваться нечего, все решено, и все вздор.
Религия отрицания направлена против всех авторитетов,
а сама основана на грубейшем поклонении авторитету. У нее
* Так я хочу, так я велю {лат.).

512


О нашем нигилизм е. По поводу романа Т ургенева

есть свои беспощадные идолы. Все, что имеет отрицательный
характер, есть уже ео ipso * непреложный догмат в глазах этих
сенаторов. Чем решительнее отрицание, чем менее обнаружи­
вает оно колебаний и сомнений, тем лучше, тем могуществен­
нее авторитет, тем возвышеннее идол, тем непоколебимее вера.
Отрицательный догматик ничем не связан; слово его вольно
как птица; в уме его нет никаких определенных формаций, ни­
каких положительных интересов, которые могли бы останав­
ливать и задерживать его; ему нечего отстаивать, нечего охра­
нять; он избавлен от необходимости сводить концы с концами.
Ему нужна только полная самоуверенность и умение пользо­
ваться всеми средствами для целей отрицания. Чем менее он
разбирает средства, тем лучше. Он в этом отношении совершен­
но согласен с отцами иезуитами и вполне принимает их знаме­
нитое правило, что цель освящает всякие средства.
Есть ли этот отрицательный догматизм, эта религия ниги­
лизма —явление, характеризующее дух нашего века? Дозволи­
тельно ли думать, чтоб это явление было всемирною историче­
скою фазой, которую переживают образованные народы нашего
времени? Нет, наше время славится по преимуществу своею
свободой и терпимостию, своею наукой, духом исследования
и критики, не пренебрегающей ничем и ничего не предосуждающей. Дух догматического отрицания не может быть общим
признаком какой бы то ни было всемирной эпохи; но он воз­
можен во всякое время в большей или меньшей степени как об­
щественная болезнь, овладевающая некоторыми умами и неко­
торыми сферами мысли. Как частное явление, оно встречается
и в наше время в большей или меньшей степени в некоторых
общественных средах; но, как и всякое зло, оно везде находит
себе противодействие в могущественных силах цивилизации.
Образование, наука, политическая и промышленная жизнь,
развитие и состязание всевозможных интересов, свобода сове­
сти, воспитательное влияние среды, живая сила предания, —
вот препятствия, которые встречает это явление в образован­
ных обществах нашего времени. Но если в этом явлении нельзя
видеть общий признак нашего времени, то несомненно узнаем
мы в нем характеристическую черту умственной жизни в нашем
отечестве за текущий момент. Ни в какой другой обществен­
ной среде Базаровы не могли бы иметь обширного круга дей­
ствия и казаться силачами или гигантами; во всякой другой
* в силу этого (лат.).
17 Зак 332!

513


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

среде на каждом шагу отрицатели сами беспрерывно подверга­
лись бы отрицанию; при каждой встрече приходилось бы им
повторять про себя то, что сказал Базаров перед смертию: «Да,
поди, попробуй отрицать смерть: она меня отрицает, и баста».
Но в нашей цивилизации, не имеющей в себе никакой самосто­
ятельной силы, в нашем маленьком умственном мире, где нет
ничего, стоящего твердо, где нет ни одного интереса, который
бы не стыдился и не конфузился самого себя и сколько-нибудь
верил в свое существование, —дух нигилизма мог развиться
и приобрести значение. Эта умственная среда сама собою под­
падает под нигилизм и находит в нем свое вернейшее выра­
жение.
Мы не можем пожаловаться, чтобы наша цивилизация бы­
ла скудна. Напротив, чего в ней нет? В нашем умственном об­
ращении ходят всевозможные идейки. Мы знаем все языки
и знакомы со всеми литературами. Мы касаемся предметов всех
знаний и всех сфер жизни. Но это богатство, как всем извест­
но, — ассигнации, и притом фальшивые. Богатство нашего об­
разования есть богатство мнимое: это истина уже избитая, по­
вторенная тысячекратно на все лады, начиная от знаменитого
изречения: «grattez le Russe» * до столь же знаменитого учения
об оторванности от народной почвы. Все способы фигураль­
ных выражений были истощены в нашей литературе, чтобы вы­
разить эту мысль. Дело в том, что понятия, составляющие наше
умственное образование, не имеют значения действительных
сил. Сколько бы их ни было у нас, как бы ни были они разно­
образны, и даже как бы ни были они ясны и сильны в отдельных
людях (что, впрочем, великая редкость), они не являются орга­
низующими, то есть общественными силами. Только те идеи —
силы действительные, которые не ограничиваются процвета­
нием в разрозненных умах, но простирают свое действие далее
и обнаруживаются как начала, соединяющие людей. Все же,
что не обнаруживает такой силы, остается мнимым, вообража­
емым, недействительным. Идеи, собирающие людей в группы,
связывающие их в разнообразные более или менее крепкие
формации, вот это и есть то, что мы называем общественными
силами. Где этих сил нет или где они подавлены, там образова­
ние всегда будет призраком, и как бы по-видимому ни было
богато его содержание, оно не будет иметь никакого значения,
и отдельные люди всегда будут чувствовать бессилие своего
* «поскоблите русского... [покажется татарин]» (фр.).

514


О нашем нигилизм е. По поводу романа Тургенева

образования. Что бы ни совершалось в их голове, на всем будет
лежать печать мнимого, недействительного; между их словами
п мыслями не будет ладу, между их мыслями и действиями не
будет органической связи. Все в них будет зыбко и шатко, все
для них будет сомнительно, и их собственная нравственная
личность будет мерещиться им как призрак, их собственная
умственная организация будет пугать их как привидение. Че­
ловека в отдельности нет; человек везде есть часть какой-ни­
будь живой связи, какой-нибудь общественной организации;
везде он связан с другими людьми, и везде его жизнь и образо­
вание условливаются окружающею средою. Человек, взятый от­
дельно от среды, есть не более как фикция или отвлеченность.
Его нравственная и умственная организация, или, говоря вооб­
ще, его понятия только тогда действительны в нем, когда он
преднаходит их как организующие силы среды, в которой при­
велось ему жить и мыслить. Но характеристическое отличие
нашей среды в том и состоит, что она лишена этих организую­
щих сил, которые группируют людей как общий им всем инте­
рес, проходящий чрез них и живущий между ними. Нет ничего
труднее, как найдти в нашей общественной среде что-нибудь
положительное, на чем могли бы сойдтись между собою люди.
Вы не свяжете трех человек в одно целое на каком-нибудь по­
ложительном интересе; во всяком случае, связь между ними не
продержится долго и не окажется плодотворною. Но зато нет
ничего легче, как соединить между собою людей в чем-нибудь
отрицательном. На положительном все перессорятся, и дело
не пойдет; на отрицательном все легко сдружатся, и дело заки­
пит. Даже в сфере так называемых материяльных интересов
мы замечаем то же явление. Такова историческая судьба нашей
цивилизации. История разбила у нас все общественные связи
и дала отрицательное направление нашей искусственной циви­
лизации. Она сама вся основана на отрицаниях; нет ни одной
общественной основы, которая бы чувствовала себя неприко­
сновенною, нет ни одной общественной силы, которая не была
бы подавлена или которой была бы дана возможность развития.
Ничему не предоставлено самопроизвольного и естественного
течения, и вместо живых органических сил люди чувствуют
себя в механических сочетаниях, совершенно внешних и чуж­
дых для жизни. Люди живут, таким образом, двойною жизнию, —внешнею, в которой они не принимают умственного
и нравственного участия, и внутреннею, которая более похо­
дит на мир сновидений, чем на действительность.
515


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Итак, сила нашего нигилизма заключается не в свойстве его
содержания, — он в том и состоит, чтобы не иметь никакого су­
щественного содержания, —а в обстоятельствах среды. Среда
делает его силою, она условливает его значение и развитие. От­
рицание за отрицанием порождает склонность к отрицанию,
образует навык, и из этой склонности, из этого навыка вырас­
тает, наконец, непреодолимая страсть, которая, как и всякая
страсть, может доходить до степени помешательства, теряя вся­
кую определенность и всякий предмет. Отрицание для отрица­
ния — вот сущность этой страсти.
Характер силы сообщает нигилизму также его безусловный
догматический характер. Сила его в том, что он не допускает
никакого сомнения и колебания и вследствие этого исполнен
самоуверенности и решимости. А все, что имеет характер не­
сомненного догматизма, производит обаятельное действие на
людей. Бывали же, да и теперь есть целые религиозные куль­
ты, которые были основаны на идее уничтожения, массы лю­
дей охватывались этим фанатизмом разрушения, в котором
видели они конечную цель всего. Есть же и теперь в Индии зна­
менитая секта тагов, которая приносит свои страшные жертвы
тайному идолу, непреодолимо и слепо владеющему своими по­
клонниками. В сущности, то же явление повторяется и в ниги­
лизме, повторяется в другой сфере, при другой обстановке, при
иных условиях. Это в малом виде тот же дух, только говоря­
щий иным языком и действующий в других формах.
Дух этого нового культа, разумеется, действует на людей
в различной степени. Одни воплощают в себе его дух; другие
покоряются ему внешним образом, потому что видят в нем гос­
подствующую силу, против которой не находят в себе никакого
отпора. Являются ловцы душ, жрецы и учителя, и слабосиль­
ные люди покоряются их авторитету и слепо следуют за ними.
Что, однако, побуждает людей к такому служению? Каким
образом может воплощаться в них такая странная сила? Как
они сами отдают себе отчет в своих стремлениях, и какой инте­
рес может иметь для них эта пропаганда? Но во всем ли мы мо­
жем отдавать отчет из того, что владеет нами и что увлекает
нас? Всякая страсть, всякая сменность и даже всякий навык
владеют человеком безотчетно, хотя люди, тем не менее, чув­
ствуют побуждение объяснять и оправдывать даже то, чему они
слепо покорствуют. Эти объяснения и оправдания нисколько
не касаются сущности дела, и ими люди только обманывают
себя. Приверженцы религиозных культов уничтожения имели
516


О нашем нигилизм е. По поводу романа Тургенева

свои вероучительные системы; у них были свои обетования.
Маленький культ нашего нигилизма имеет также свое веро­
учение, свои догматы, и у него есть свои обетования. Учителя
нигилизма находят в различных утопиях, с одной стороны,
оправдание для своего культа, с другой — вспомогательное
средство пропаганды. Но утопии имеют для них еще и другое,
более существенное значение; утопии сами служат наилучшим
орудием отрицания и разрушения. Несбыточное, неестествен­
ное, невозможное, представляясь делом совершенно возмож­
ным и естественным, действует одуряющим образом на умы
и довершает разложение их организации, — что и требуется.
Все близкое, практически-возможное, все действительное лег­
че отвергается в силу отдаленного и мечтательного, опьяняю­
щего людей, —а в этом-то и интерес нигилизма.
Тем не менее нигилизм не состоит в утопиях: они служат
ему только вспомогательным средством. Люди умные, жрецы
и учители, не могут не сознавать в глубине своей души всю
тщету этих фантазий, но они не считают нужным подрывать
веру в них; напротив, они считают нужным и должным поддер­
живать эту веру и даже поощрять других ко всевозможным
дурачествам.
Чем более пронзается человек своим служением, чем более
воплощается в нем дух, которому он служит, тем полнее и креп­
че связываются с этим служением все его личные интересы.
Это-то и значит воплощение. Все интересы человека более или
менее непосредственно связываются с этим господствующим
интересом. Все получает от него питание, и все, в свою очередь,
питает его. Человеку в нем и яснее, и теплее, и привольнее, а на­
конец, и выгоднее. С ним соединяется самолюбие, гордость, са­
моуважение и уважение других. Как и всякий культ, нигилизм
может в числе своих последователей иметь и лицемеров, и фа­
натиков, и простых обманщиков, и более или менее бескорыст­
ных служителей. Под его знамя могут собираться люди разных
сортов. Люди деятельные и способные могут предаваться ему
тем с большею охотой, что чувствуют в нем силу. Видя, как лег­
ко нигилистические понятия овладевают умами, как мало они
встречают себе отпора, как, напротив, все поблажает им и все
питает их, люди импульсивные пристращаются к ним, потому
что они могут давать им значение и в их собственных глазах,
и в глазах других.
В Базарове наш автор взял один из лучших типов нигилиз­
ма. Он принадлежит к числу людей импульсивных. Как и все
517


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

наши образованные люди, он прямо из школы вынес добрый
задаток этого духа отрицания, — вынес семя его, которое на­
шло в нем благодарную почву. Как и у всех наших так называе­
мых образованных людей, в его уме живучими и сильными эле­
ментами оказывается лишь то, что запечатлено отрицающим
характером; все прочее оказывается слабым, мертвым, гнилым,
подлежащим отрицанию. Он держит про себя весь этот хлам
только для произведения над ним операций разложения. Он —
совершенная противоположность тем «грызунам», «самоедам»,
«гамлетикам», которых так мастерски изображал г. Тургенев
в других своих типах. Те во всем сомневались; но сомневались
самым фальшивым и самым бесплодным образом. Они сомне­
вались не из любви к истине, не в интересе дела; напротив, они
сомневались во всем от пустоты и безделья. Собственно гово­
ря, они ничем другим и не были заняты, кроме своей собствен­
ной личности, и ее-то подвергали они пытке сомнения, ее-то
они мучили, терзали и раздирали. Не находя в себе силы ничем
заняться и позабыть себя в чем-нибудь, они вечно сравнивали
себя с разными носившимися перед ними идеалами, и вечно
обращались к себе с разными претензиями, и вечно оставались
недовольны, и вечно грызли себя. Но нигилисты —люди со­
всем другого свойства; они ничего не держатся и сразу от всего
отказались; сомневаться им не в чем, они — готовые деятели.
Свою особу чтят они как сосуд великой силы и не сравнивают
себя ни с какими идеалами; они находят полнейшее удовлетво­
рение своему самолюбию выходкой деятельности повального
отрицания и всеуничтожения. Им незачем грызть и ломать
себя; они собою вполне довольны, — они вполне довольны тем,
что все легко подается, легко ломается, легко отрицается. Им
незачем обращаться на себя, они нападают на других, и напада­
ют тем охотнее, что все само собою валится. «Ты не дорос до
нас, — говорит Базаров юному Аркадию, — ты невольно лю­
буешься собою, тебе приятно самого себя бранить; а нам это
скучно — нам других подавай! Нам других ломать надо!» Меру
своего достоинства и самоуважения находят они в той пустоте,
которая вокруг них образуется. Они любят и чествуют себя
всем тем презрением, которое внушает им ничтожество окру­
жающей среды, лишенной всякой силы сопротивления. Эти
люди непременно будут иметь вид людей сильных и притом
деловых, прямо идущих к цели, свободных от всякой мнитель­
ной и расслабляющей думы, от всяких праздных мечтаний. Та­
ков на вид и герой тургеневского романа. В этом отношении
518


О нашем нигилизм е. По поводу романа Тургенева

особую характеристическую черту придает ему и то обстоя­
тельство, что он не принадлежит к породе баричей. Эти послед­
ние никогда не бывают сериозными отрицателями; нигилизму
предаются они из дилетантства, по молодости лет, по глупости,
также потому, что видят в нем передовую мудрость, и потому,
что легко попадаются в сети, находя, что лучше быть орудием
отрицания, нежели служить ему мишенью.
Автор произвел своего героя от бедных родителей, из той
волнующейся среды, которая приливает к нашему привилеги­
рованному сословию, группируется на его окраинах и проса­
чивается в него с разных сторон. Отец его —разночинец, до­
служившийся до дворянства и ставший мелким помещиком,
владельцем одной или двух дюжин душ. Еще характеристич­
нее то обстоятельство, что Базаров — внук дьячка, «как Сперан­
ский», сказал он раз своему юному приятелю, скривив губы.
Может быть, фигура Базарова вышла бы еще типичнее, если
б автор прямо произвел его от дьячка.
Когда у нас говорят о замкнутых сословиях, то разумеют
обыкновенно дворянство и редко вспоминают о целом огром­
ном сословии, которое вследствие своей разобщенности еще
более походит на касту, чем дворянство. Мы разумеем духов­
ное сословие. В настоящее время в целом христианском мире
нет ничего похожего на эту особую касту, которая образова­
лась у нас случайно под именем духовного сословия. В католи­
ческих странах, как известно, духовенство набирается из всех
классов общества, и при всей замкнутости, при всей строгости
церковной организации люди, вступающие в нее, не составля­
ют особой породы уже по одному тому, что католическое духо­
венство безбрачно. В странах протестантских духовные лица
не связаны безбрачием; но и они не составляют особой породы,
не образуют касты вследствие общего гражданского положения
этих стран. Таким образом, и католический, и протестантский
мир убереглись от левитизма, так мало совместного с духом
христианства, а с тем вместе так мало благоприятного разви­
тию народной и гражданской жизни. Левитизм образовался
у нас сам собою, вследствие косности нашей жизни, под влия­
нием чуждых, внесенных в нее юридических начал. Коль скоро
образовалась замкнутая дворянская порода, каста воинов, —то
сама собою образовалась порода левитов, духовная каста Вход
в эту последнюю юридически не замкнут, точно так же не замк­
нут и выход; но вход в нее совсем зарос травой, и если из нее
многие выходят, то масса прибывает. Церковные должности пе­
519


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

редаются из рода в род, оставаясь в постоянном обладании
особой общественной породы. Если к дворянству до последне­
го времени притягивались элементы из разных общественных
слоев, то к духовенству такой тяги не могло быть, и белое духо­
венство не возобновлялось новыми элементами, а плодилось
нарождением. То положение, которое заняла у нас церковь от­
носительно общества и государства, равно как и преобладание
в ней черного духовенства, были причиною, обособившею ду­
ховное сословие и пресекшею к нему пути из других обществен­
ных слоев. При всем высоком назначении своем, белое духо­
венство стало у нас сословием униженным, стесненным в своей
деятельности и лишенным всякого значения в деле обществен­
ного развития.
Начала, создающие нравственную организацию, начала, со­
бирающие людей в одно тело, тем сильнее выражаются и дей­
ствуют, чем разнохарактернее во всех других отношениях бы­
вают элементы, собирающиеся на их зов. Могущество всякого
начала всего вернее измеряется тем соединяющим действием,
которое оказывает оно на разнородные элементы. Если по ка­
ким-либо историческим судьбам живущие в обществе начала
перестают оказывать такое единящее действие, то они малопомалу слабеют и теряют чувство собственного существова­
ния. Они исчезают и из сознания, и из воли людей, оставляя за
собой праздное, часто обесславленное имя. Этот закон нрав­
ственных организаций очевиден: коль скоро нет разнокаче­
ственное™ в элементах, собирающихся на одно служение, то
оно не может обнаруживать своей силы в их соединении; эти
элементы не нуждаются в сильном жизненном движении для
того, чтобы собраться и составить одно целое; они уже нахо­
дятся между собою в случайном единении; они уже так близки
между собою, что им незачем, да и нет места энергически при­
двигаться друг к другу; в своем единении они не испытывают
живого действия того начала, которое случайно скрывает их
своим именем; связь между ними существенно чужда этому
началу; оно не заявляет себя в ней, оно в ней не действует, и вот от этого-то весьма часто происходит прискорбное проти­
воречие между именем и вещью, между словом и делом, между
назначением и действительностию. При таких обстоятельствах
всякое звание теряет свой дух, или в нем заводится дух особо­
го рода, дурной или хороший, но во всяком случае чуждый его
сущности. Всякое начало действует лишь там, где люди сближа­
ются между собою в его имя, и действует оно в той мере, в ка­
520


О нашем нигилизме. По поводу романа Тургенева

кой превозмогает в людях другие тяготения, пересиливает дру­
гие влечения; только при этом условии могут являться люди
с плодотворным чувством призвания, с действенною силой
убеждения. Каста и все, что ей подобно, не представляет тако­
го условия. Где каста, там не может быть духа призвания, там
не может быть никакого живого интереса. Где люди сгруппи­
рованы между собою по породе, там не может развиться общий
дух служения по призванию. Пока каста остается в разобще­
нии с жизнию, пока в нее не проникают жизненные токи извне,
пока живущие в ней люди застрахованы общею косностию от
всяких посторонних тяготений и влечений, от всякого рода ис­
пытующих наитий и искушений, до тех пор внутреннее проти­
воречие остается скрытым, и существование общественного
тела поддерживается его оцепенелостию. Но при первом дви­
жении вольного воздуха это противоречие скажется сразу,
и признаки гниения будут развиваться в ужасающих размерах.
Общественное тело в своих отщепенцах может стать обильным
источником злобных отрицаний того самого начала, чье имя
оно носит.
И наш нигилизм не может не находить себе поживы в от­
прысках духовного сословия. Благодаря сложившимся обсто­
ятельствам, именно между ними он может вербовать себе са­
мых импульсивных поборников. Отсюда-то всего легче и вернее
могут выходить его вероучители, и достаточно способные, и до­
статочно сильные для своего дела. А потому, повторим, очень
верный инстинкт побудил г. Тургенева привести своего ниги­
листа в некоторую связь с этим сословием. Эта черта была бы
очень выразительна, если бы художник более воспользовался
ею; физиономия героя была бы яснее, и многое в нем стало бы
еще натуральнее; не было бы надобности прибегать к некото­
рым усилиям оттенить эту фигуру к дуэлям и тому подобному;
не было бы надобности в некоторых чертах, слишком исклю­
чительных и мало типических, для того чтобы резче обозна­
чить ее.
Вообще, как случилось уже нам заметить, в фигуре этого ге­
роя есть некоторые неясности. В иных местах фантазия автора
как будто колебалась, и следствием этих колебаний выходит
то, что иногда трудно бывает отделить чисто индивидуальное
свойство изображаемого лица от его типических свойств. База­
ров не настолько играет роль, чтобы получить значение как
индивидуальный характер, а потому все черты в этой фигуре,
которые лишены определенного типического значения, кажут­
521


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ся в нем неясностию и недоделанностию. Но мы не имели на­
мерения разбирать роман и изображенные в нем характеры;
мы только касаемся некоторых пунктов, имеющих общее зна­
чение, и по поводу их стараемся уловить и обозначить типи­
ческие черты летучего явления нашей современной обще­
ственной среды.
Базаров враг фразы, — это признак очень хороший. Он тер­
петь не может лжи и аффектации, —чего же лучше? Он воору­
жается против всяких вычур и праздномыслия: не должны ли
мы за это почтить в нем человека суровой истины и искреннего
дела? Итак, вот он, грозный преследователь фразы, заедающей
нашу мысль, беспощадный истребитель всех этих мыльных пу­
зырей, которые носятся над нашею цивилизацией, искусствен­
ной и фальшивой, — всех этих призраков, которые лишают нас
чувства действительности! Вот он, отрезвитель, которого мы
с таким нетерпением ждали. Какая нужда, что он называется
нигилистом? Будем рукоплескать ему, нигилисту.
Так вот, стало быть, почему он от искусства отрекается, вот
почему он остерегается всякой игры фантазии! Призванный
к отрезвлению нашей умственной жизни, он гнушается всего,
что оказывает разнеживающее влияние на слабый ум челове­
ческий. Вот почему один из критиков провозгласил его ум­
ственным аскетом, а другой поклонился ему как человеку дела
по преимуществу. Да и как не поклониться? Он пришел поло­
жить конец нашему праздномыслию, пустословию и фразер­
ству; своим аскетизмом он искупил нас от этой зловредной
язвы, он выведет нас из тумана на ясный свет положительного
дела.
Увы, все это напрасно! Все это такой же обман чувств, как
и наука с ее лягушками и микроскопами. Наш герой не только
не враг фразы, не только не враг аффектации и фальши, но, на­
против, — он сам фраза, сам аффектация и фальшь. Он не тер­
пит известный род фразы, потому что сам предан другому роду.
Он преследует не фразу, а только тот род или тот вид ее, кото­
рый ему не по нутру и который противоположен его собствен­
ному роду. Он не любит, например, «красивую» фразу. «О, друг
мой, Аркадий Николаевич, — говорит он своему юному поклон­
нику, — об одном прошу, не говори так красиво». Он побивает
красивую фразу, а сам красуется своею шероховатостью и же­
сткостью; щеголяет своим умственным аскетизмом, фразер­
ствует своею ненавистию к фразе, рисуется в своих притязаниях
на простоту мысли и дела. Убедиться в этом очень легко. Нена­
522


О нашем нигилизм е. По поводу романа Тургенева

видеть ложь искренно, а не фальшиво, можно только из любви
к истине. Отрицать фальшивое в мысли и жизни можно только
в силу чего-нибудь положительного. Там же, где господствует
отрицание, где оно начало и конец, где вся мудрость состоит из
ряда нулей и минусов, там невозможна истинная ненависть ко
лжи, там эта ненависть ко лжи окажется сама еще пущею ло­
жью. Противодействие дурному и фальшивому может заро­
диться лишь в чувстве тех начал, которые искажаются и бес­
славятся в фальшивых явлениях. Нельзя возненавидеть ложь
с бухту-барахту; нельзя ни с того ни с сего возненавидеть фра­
зу. Надобно чувствовать и уважать те положительные нормы,
на которые фраза посягает. В человеке, испытывающем силь­
ное чувство, понятно и презрение, и негодование ко всякой аф­
фектации, ко всякому притворному выражению того же самого
чувства. Кто изведал собственным опытом какое-нибудь нрав­
ственное настроение, тому легко распознать его карикатуру,
и тому она будет по справедливости противна. Человек истин­
но знающий будет возмущен фальшивою наружностию знания
гораздо больше, чем простым неведением. Человек истинно ве­
рующий будет возмущен корыстно-лицемерною наружностию
веры еще более, чем неверием. Человек, действительно имею­
щий в своей душе инстинкт свободы, будет оскорблен ее фаль­
шивым видом еще более, чем грубым и наивным отсутствием
всякого инстинкта свободы. Везде и во всем наши отрицания
будут иметь истину лишь в той мере, в какой мы чувствуем
и признаем силу положительных начал, извращаемых в своих
фальшивых проявлениях. Но эта маленькая мудрость, которая
знаменует последнюю фазу нашего умственного развития, со­
стоит из одних отрицаний. Мы уже хорошо знаем эту немно­
госложную систему; она уже совершила полный цикл своего
теоретического развития; она высказана у нас на все лады. От­
рицание для отрицания, вот вся ее тайна; ничего в начале и ни­
чего в конце, вот вся ее сила. Откуда же у нигилиста может
взяться ненависть к фальши и фразе? Будет ли истина в этой
ненависти? Не будет ли эта ненависть сама не чем иным, как
ненавистнейшею фразой?
Нигилизм есть милейшее добродушие в молодом Аркадии,
ученике и поклоннике нашего героя. То же учение есть отвра­
тительная аффектация и смешная пошлость в мадам Кукшиной
и Ситникове, других поклонниках того же героя. А что оно та­
кое в самом герое? Содержание этой мудрости везде одно и то
же, но только в разных людях оно принимает разный цвет. Оно
523


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

и в Базарове не может быть не чем иным, как пустотою. Однако
в нем есть нечто такое, чего в других нет. В нем есть нечто та­
кое, что пустоте придает некоторую силу, что лжи придает не­
которую искренность, что фразе сообщает до некоторой степени
характер действительной мысли и истинного чувства. В База­
рове нигилизм не есть простодушная наивность; он не есть
в нем и пошлая вычура. В нем есть одно довольно искреннее
чувство, которое более или менее примешивается ко всему
и всему более или менее дает печать чего-то сериозного и как
бы дельного. Этот элемент, которого нет у учеников и который
есть у учителя, — этот элемент есть довольно искреннее и не­
поддельное чувство озлобления, которое в нем проглядывает.
Его научные исследования —фраза; его заботы об обществен­
ных язвах —фраза; его общие воззрения, его толки об искусст­
ве, о знании, о людях, об общественных учреждениях, о всеоб­
щей несостоятельности, о необходимости повальной ломки,
о непризнавании авторитетов, об отрицании всех начал жизни
и мысли, — все это совершеннейшее праздномыслие и пусто­
словие. Так; но ко всему этому примешивается маленькая кап­
ля истинного яда действительной злобы, и вот все это смеше­
ние принимает более или менее сериозное значение и внушает
респект окружающим. От фразы спасает Базарова единствен­
но только эта доза натурального яда, которая сообщает истин­
ный румянец его мысли. В ней источник его умственной энер­
гии, в ней его вдохновение, в ней его сила; ею отличается он от
своих поклонников, которые в своей умственной организации
не имеют никакого сериозного элемента.
Всякий действительный элемент в уме человека, хотя бы то
была частица яда, сообщает его проявлениям силу и жизнь; все
правдиво существующее, хотя бы то было и самого дурного
свойства, обладает этою тайной в противоположность мнимо­
му, сочиненному, фальшиво существующему, налганному. Где
и как выработалась эта капля яду, которая действует в нашем
нигилисте, — этого мы разыскивать не будем; да об этом нет
речи и в самом романе. Но часто в жизни обществ эта капля,
выработанная при весьма определенных условиях, потом
обобщается и передается от человека к человеку, от поколения
к поколению, соединяясь с самыми разнообразными воззрени­
ями, замешиваясь в самые разнообразные системы, выражаясь
в самых разнообразных действиях. Здесь пришлось ей жить
в уме нигилиста, одушевлять его слова и придавать краску ре­
альности его мыслям. Считайте вздором содержание его мыс­
524


О нашем нигилизм е. По поводу романа Тургенева

лей, —да и содержания в них нет никакого, — но извольте ува­
жить эту каплю яда, признайте ее действительностию и воз­
дайте ей должное сериозными заботами, чтоб она потеряла
свою силу и уступила свое место другим, лучшим источникам
умственной энергии.
Смотря на тургеневского Базарова, всякий скажет, что это
человек честный. Несмотря на все злоухищрения критиков,
обвинявших автора во враждебном чувстве к его герою, дело
несомненное, что автор не уронил его нисколько и не отнял
у него ни одной черты, которая может производить выгодное
для него впечатление. Все, что говорит в пользу героя, бросает­
ся в глаза. Этого мало; смотря на тургеневского Базарова, вы
должны сознаться, что честность в нем не есть какое-нибудь
случайное, чисто индивидуальное свойство; вы должны со­
знаться, что это в нем черта типическая. Вы чувствуете, что он
не пойдет на всякую подлость, подобно, например, Ситникову.
Правда, он еще молод, жизнь еще не попробовала его; но вы
чувствуете, что от всего мелкого и презрительного он довольно
застрахован своею гордостию, громадно развившимся само­
мнением. Если от пошлости спасает его то искреннее чувство
озлобления, которое дает тон его уму, то от мелкой подлости
спасает его эта гордость. Ему невозможно не быть, в известном
смысле и в известной степени, человеком честным; иначе он
должен был бы сломить себя и отказаться от высоты, на кото­
рой стоит в собственных глазах. Он чтит в себе силу, и ему не­
возможно оскорбить ее позывами на презрительное и мелкое
дело. Ему невозможно представить себя в таком положении,
которое с какой-нибудь стороны показало бы его в жалком виде.
Он должен быть высок и силен; он должен внушать к себе ува­
жение, — и это в нем не просто расчет, это в нем жизненная по­
требность. Люди такого разбора могут дойдти, пожалуй, до ге­
роизма в этом отношении.
Что ж? это не худо, скажем мы опять. Каковы бы ни были
мнения этих людей, — не должны ли мы воздать почет этим
мнениям, по крайней мере за то, что они возвышают человека
над презрительным и подлым? Конечно, нельзя было бы не воз­
дать этого почета; но при малейшем вникании мы разочаровы­
ваемся снова. Для подобных людей не безнравственное — без­
нравственно, а только впечатление презрительного и жалкого.
Норма их нравственности не определяет качества поступка; она
определяет только его размеры и относительное значение. Ка­
ков бы ни был источник поступка и каков бы ни был его пред­
525


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

мет, они спрашивают только, какими они покажутся в нем,
большими или малыми, будет ли то в глазах других или в своих
собственных. Тот же самый поступок при одинаковой комбина­
ции своих факторов будет по этой норме казаться и бесчестным
и честным, смотря по тому, какой будет он иметь вид, мелкий
или крупный, какое будет он производить впечатление — пре­
зрительной мелочи или уважительного события, водевильного
фарса или эпической рапсодии. На мелкий обман не пойдет
наш нигилист, потому что мелкий обман уронит его даже в соб­
ственном чувстве, в его самомнении; но на тот же обман, толь­
ко в грандиозных размерах, он пойдет с полною готовностию,
потому что обман в таких размерах будет чувствоваться им как
сила и будет экзальтировать в нем чувство собственного досто­
инства. «Ты, брат, глуп еще, я вижу, — говорил Базаров своему
юному поклоннику. — Ситниковы нам необходимы. Мне, пой­
ми ты это, мне нужны подобные олухи. Не богам же, в самом
деле, горшки обжигать!»
Итак, на подлость наш герой не пойдет; но он не потому ею
гнушается, что мотивы ее гнусны, что смысл подлого поступка
противоречит его нравственному чувству и сознанию долга, он это нравственное чувство и сознание долга отрицает в их
основах, — нет, он гнушается подлостию лишь по ее мизерному
характеру, по ее мелочности и унизительности для его особы.
Отнимите этот мизерный характер, раздайте размеры того же
в сущности поступка, экзальтируйте этот поступок какими-ни­
будь далекими целями, так, чтобы он не казался презрительным
и мелким, — наш герой охотно совершит его и будет им гордить­
ся. Следовательно, вопрос здесь может быть не о нравственном
или безнравственном, не о честном или бесчестном, а только
о впечатлении силы или бессилия, только о размерах дейст­
вия, — о размерах презрительных и подлых по своей малости
или уважительных и почетных по своему объему, по многочис­
ленности ожидаемых последствий, по отдаленным целям, к ко­
торым он может повести.
Да откуда и может взяться чувство положительной нравст­
венности в том уме, который разлагает и гноит в себе ее основы?
Было бы странно требовать от Базарова другой нравственнос­
ти, кроме той, которая определяется его гордостью и самомне­
нием. Надобно брать его, как он есть; надобно, пожалуй, и на
этом сказать ему спасибо. Тем не менее художественное изобра­
жение этого типического лица должно было отозваться горе­
чью и унижением в умах, ему симпатических.
526


О нашем нигилизм е. По поводу романа Т ургенева

В заключение спросим себя, имеет ли у нас этот нигилизм
сериозное значение и суждено ли ему будущее? Капля яда в нем
есть, это так; поэтому и нельзя отказать ему в сериозном значе­
нии. Правда, значение это все-таки должно измеряться объ­
емом той среды, в которой он обнаруживается. Наша умствен­
ная среда еще так мала, так ничтожна, что происходящие в ней
явления какого бы то ни было свойства не могут иметь очень
большое значение. Но среда эта постоянно расширяется, число
принадлежащих к ней людей растет непрерывно, и то, что не
имеет большего значения, может с течением времени вырасти
до весьма уважительных размеров, если не повстречает сериозного противодействия. В чем же может состоять это проти­
водействие? Напрасны будут всякого рода отрицательные меры
против этих отрицательных явлений, — не только напрасны,
но и вредны. Всякого рода стеснения и преследования, оказы­
вая только паллиативное действие, могут с течением времени
усилить болезнь и сделать ее хронической. Есть только одно
верное радикальное средство против этих явлений — усиление
всех положительных интересов общественной жизни. Чем бога­
че будет развиваться жизнь во всех своих нормальных интере­
сах, во всех своих положительных стремлениях, религиозных,
умственных, политических, экономических, тем менее будет
оставаться места для отрицательных сил в общественной жиз­
ни. При таких обстоятельствах Базаровым было бы крайне не­
ловко: им приходилось бы чувствовать себя в положении пре­
зрительном и бессильном, а это для них самая лютая смерть.


ПО ПОВОДУ ТРЕХСОТЛЕТИЯ
СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ШЕКСПИРА

< 1>

Москва, 9 апреля 1864
П О апреля 1564 г. в Стратфорде на Эвоне (в графстве ВарL iÔ вик) родился Вильям Шескпир. В субботу, И (23) апре­
ля 1864 г., исполнится триста лет с этого достопамятного дня,
и весь цивилизованный мир готовится торжественными празд­
нествами чествовать имя величайшего из драматургов всех
времен и народов. Мы говорим весь цивилизованный мгр, пото­
му что праздник Шекспира не ограничится одною Англией,
так как одною Англией не ограничивалось влияние Шекспирова гения. Такие поэты, как Шекспир, не принадлежат какойлибо одной стране; а Шекспир в особенности носит на себе
всемирный характер. Попробуйте пойдти от Шекспира вверх
по течению столетий — вы нигде не найдете никого равного
Шекспиру, пока не встретитесь, наконец, с величавою фигурой
Софокла. Софокл и Шекспир — между ними пустыня в сфере
драматического творчества, едва-едва оживляемая попытками
лжеклассического подражания, часто даровитыми, иногда генияльными, но бесплодными. Попробуйте идти от Шекспира
вперед, к нашему времени, и вы увидите, что все что ни есть
лучшего в драматическом искусстве, все что ни есть в нем наи­
более истинного и потрясающего, все находится в прямом род­
стве с тем началом творческого созерцания, которое внесено
в Mip этим великим гением.
В то время как в Стратфорде на Эвоне воздвигаются амфи­
театры и готовятся многодневные великолепные празднества,
а в Лондоне и во всех городах и городках Англии сбираются
соперничать с Стратфордом, в это самое время в Вене орга­
низуется Шекспировское общество; во всех городах Европы,
где только есть сцена и актеры, предполагается исполнить
23 (11) апреля шекспировские пиесы; в Париже литераторы
устраивают на этот день банкет (в 500 чел.). Даже в Америке,
залитой потоками крови, день 23 апреля будет отпразднован
с должным торжеством.
528


По поводу трехсотлети я со дня рож дения Ш експира

Россия много имеет причин в особенности дорожить Шекс­
пиром и тем могучим и животворным элементом творчества,
который внесен им в поэзию. Значение Шекспира не есть чтолибо внешнее и случайное; Шекспир есть новое начало, новый
Mip творческого созерцания. Творить в шекспировском духе
вовсе не значит подражать манере Шекспира, а значит творить,
как он творил, то есть как творит сама жизнь —истинно, глу­
боко, до бесконечности индивидуально. Литература русская
вынесла на себе разные влияния, но которое из них удержа­
лось? Псевдоклассическая теория владела нашею словеснос­
тью безусловно; но оставила ли она по себе какие-либо про­
должающие действовать начала? Байроновское влияние было
поддержано такими талантами, как Пушкин и Лермонтов; но
не посмеялись ли над ним те самые, кто ему поработал? Не то
с Шекспиром. В нашей словесности нет почти ни одного про­
изведения, написанного собственно в подражание Шекспиру;
Шекспир не имел подражателей; он имел очень немного пере­
водчиков и очень много переделывателей и искажателей.
А между тем есть ли у нас, со времени Пушкина, хотя одно ис­
тинно замечательное поэтическое произведение (в каком бы то
ни было роде), где не чувствовалось бы присутствие шекспи­
ровского духа?
Москва, как приятно узнать нам, не останется без отзыва на
всеобщее торжество. Университет будет торжествовать этот
день публичным заседанием, которое все будет посвящено па­
мяти Шекспира. Немецкий клуб устраивает в тот же день по
подписке торжественный обед в честь этого всемирного гения.
Кружок любителей драматического искусства намерен, как мы
слышали, собраться вечером с пятницы на субботу в доме гра­
фини Морковой и устроить живые картины из некоторых пиес
Шекспира. Общество любителей российской словесности
предполагает устроить в воскресенье публичное заседание, на
котором, как мы слышали, также будет слово о Шекспире.
<2 >

Москва, 17 апреля 1864
Нельзя не порадоваться признакам самостоятельной жиз­
ни, замечаемым в нашем университете, особенно с того недав­
него времени, когда ему была возвращена та доля независимо­
529


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

сти и самоуправления, которою он пользовался прежде, с вы­
борным ректором во главе. К этим признакам относим мы и тор­
жественное собрание членов университета 11 апреля, в день
Шекспировского праздника. Такого акта не требовалось уста­
вом университета; он не был рутинным исполнением оффицияльной формальности. Такой акт предполагает живую корпо­
рацию, действующую по собственной инициативе, стоящую
в уровень с своим призванием и способную принимать дея­
тельное участие в общих интересах цивилизации. Вследствие
разных неблагоприятных условий нашего общественного быта
люди у нас редко бывают способны к совокупному действию
в каком-нибудь общем интересе. Бездействие и апатия, которы­
ми поражена наша общественная жизнь, имеют своим послед­
ствием то, что у нас ни один интерес не оказывается настолько
сильным, чтобы созывать людей и связывать их в совокупном
действии. У нас люди сообща действуют только по команде, по
инструкции, по данной программе, и как только этих связую­
щих и побуждающих к деятельности начал не оказывается,
люди рассыпаются, как песок. Инициатива пугает их, и они ди­
чатся всякого свободного, самопроизвольного участия в общем
деле какого бы то ни было свойства. Общее дело редко бывает
у нас достаточно сильно, чтобы подавить мелкие самолюбия,
умничанье, интриги. По всему вероятию, и в нашем универси­
тете есть подобные элементы; но, как видно, они незначитель­
ны и ничтожны; подобные элементы в нашей университетской
корпорации оказываются бессильными благодаря доброму ду­
ху, в ней живущему, благодаря достоинству и здравому смыслу
ее членов.
Воспоминание о Шекспире в трехсотлетнюю годовщину
его рождения, торжествуемое всем образованным MipoM, было
вполне достойно корпорации, имеющей своим назначением
блюсти и развивать высшие умственные интересы. Не могло
быть предмета, более достойного собрать членов университет­
ской корпорации на акт, о котором было в свое время сообщено
в нашей газете и который удался как нельзя более. Заговорив
об этом празднике, мы не можем не выразить благодарности
почтенному ректору университета и членам совета за принятое
ими от лица русской науки участие в общем празднике, посвя­
щенном воспоминанию, дорогому для всякого образованного
общества, для всякого просвещенного и мыслящего человека.
В истории человеческого рода, в этой несметной и непрерыв­
но возобновляющейся массе чувствующих, мыслящих и дейст­
530


По поводу трехсотлети я со дня рож дения Ш експира

вующих существ, в этих непрерывно сменяющих одно другое
бесчисленных поколениях людей выделяются лишь несколько
человек, которых имена переходят из рода в род с неувядающею
славой, —несколько человек, которые возвышаются в бесспор­
ном величии, могущественные, вечно юные, как боги Олимпа,
предметы общего поклонения, сознательного или бессозна­
тельного. Шекспир принадлежит к самым избранным; в числе
этих избранных.
Шекспир не просто поэт или художник с необыкновенны­
ми природными дарованиями; этим далеко не исчерпывается
его значение, этим не объясняется та великая слава, которая
соединяется с его именем. Его имя есть символ. Он недаром
родился в XVI столетии, с которого начинается новая история;
он недаром родился на этом острове, где история не делается,
а выростает, где прошедшее не исчезает, а живет в настоящем
и дает ему силу; в стране, где все носит на себе печать самобыт­
ности и индивидуальности, стране личной свободы по преиму­
ществу. Шекспир раскрыл для созерцания великий мир души
человеческой; он приблизил его явления к нашему взору; он
овладел им во имя грядущих поколений. В его поэзии мы при­
знаем и чествуем мысль, созревшую до той высоты, откуда она
может созерцать явления нравственного Mipa не в отвлечен­
ных представлениях, не в отрывочных моментах, но в их реаль­
ности, в полноте их жизни и индивидуальности. Шекспирова
поэзия есть именно это внутреннее зрение, созерцающее то, что
всего глубже и что всего выше в жизни, то, что из мрака слепых
влечений восходит до света разумения, то, в чем заключается
тайна жизни и мысли, что не исчерпывается никаким поняти­
ем, что не есть ни идея, ни род, ни вид, ни качество, ни тип, но
что во всем присутствует и все соединяет в себе, что характе­
ризуется своими бесчисленными проявлениями и отличается
от всякого положения, от всякой формы своего существова­
ния, —бессмертную личность человека. Шекспира называют
поэтом сердцеведения, — и действительно, его творчество поло­
жило начало этому великому ведению, которое своим главным
органом имеет художественное созерцание. Шекспира называ­
ют поэтом реализма, — и действительно, Mip души человече­
ской является в его созерцании не отвлеченною идеей, но самою
несомненною реальностью. Кто скажет лицо, тот скажет свобо­
да, тот скажет жизнь, тот скажет знание, тот скажет поэзия, тот
скажет —все. Только чувство индивидуальности создает харак­
теры в жизни, только чувство личной самостоятельности есть
531


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

движущая сила жизни; только оно творит чудеса предприим­
чивости и только оно определяет нравственную цену наших
действий; наконец, только оно может восходить до мудрости
самоограничения, до святости самопожертвования. И лучшая
проба всякой цивилизации, вернейшая мера достоинства на­
родной жизни и гражданского общества есть та степень лич­
ной самостоятельности, которую они могут выносить и кото­
рая ими обеспечивается.
Великие завоеватели, потрясавшие Mip, люди сильные, лю­
ди власти, теряются в исторических воспоминаниях как дале­
кие призраки; а если потомство и торжествует память их, то
лишь в том народе, среди которого они действовали. Гении
мысли, знания, искусства в потомстве не умаляются, а растут,
и принадлежат они не тому или другому народу, а всему чело­
вечеству. Кто мог бы, во времена Шекспира подумать, что этот
бедняк, рожденный в низкой доле, горемыка-лицедей приоб­
ретет великую власть над всем образованным MipoM и что
власть эта с каждым столетием будет не умаляться, а возрас­
тать? Шекспир в прошлом столетии далеко еще не имел такого
значения, какое имеет он теперь, когда протекло уже триста
лет со дня его рождения; тогда его знала только Англия, а с тех
пор целые литературы образовались и расцвели под влиянием
его гения, и великие умы у разных народов воспитались на его
произведениях. Вспомним, как много обязана Шекспиру не­
мецкая литература: мудрено ли, что в Германии чествуют его
память не менее, чем в его отечестве?
Вообще теперь иностранные газеты полны воспоминаниями
о Шекспире. Сколько стихов, сколько статей и статеек, сколь­
ко книг выходило и выходит к этому юбилею! И г. Виктор
Гюго, знаменитый французский поэт и политический изгнан­
ник, живущий на острове Джерзее, не преминул издать целую
книгу о Шекспире в честь его юбилея. И вот г. Виктора Гюго
выбрали парижские литераторы в президенты банкета, кото­
рый намеревались они дать 23 ( И ) апреля в честь Шекспира.
Поэт-изгнанник, конечно, не мог бы лично присутствовать на
этом банкете, но для не было бы, вероятно, оставлено за этим
пиршеством место, как для тени Банко. По всему вероятию,
парижские литераторы, избравшие президентом политическо­
го изгнанника, который непоправимо скомпрометировал себя
пред нынешнею династией, не ограничились бы в настоящее
время одним этим заявлением оппозиционного духа. По край­
ней мере, правительство ожидало от этого сборища каких-ни­
532


По поводу трехсотлети я со дня рож дения Ш експира

будь сермояных демонстраций, которых оно не хотело сносить
пли которые казались ему опасными. Что демонстрации пред­
полагались, видно из того, что гг. Гизо и Вильмен, известные
ценители Шекспира и в то же время люди не правительствен­
ные, отказались от участия в сборище парижских литераторов.
Итак, правительство запретило банкет; запрещен также и шекс­
пировский спектакль, который должен был состоять из пиес
«Гамлет, принц Датский» и «Сон в летнюю ночь». Другими сло­
вами, празднование трехсотлетней годовщины Шекспира за­
прещено французам, и лишь в виде особенного снисхождения
разрешено англичанам, проживающим в Париже, собраться
в этот день для пиршества. Однако разрешение оказалось толь­
ко номинальным: вышли какие-то недоразумения, и банкет их
также не состоялся. Случай куриозный, не лишенный в насто­
ящее время интереса. Парижский корреспондент «Times» полу­
шутя догадывается, что «Гамлета» еще можно было запретить,
потому что датский принц мог подать повод к каким-нибудь
манифестациям в пользу своих храбрых соотечественников, но
он отказывается объяснить, по каким соображениям мог под­
вергнуться запрету «Сон в летнюю ночь». Другие думают, что
императорское правительство, запрещая банкет и спектакль
в честь Шекспира, имело в виду отвечать косвенным образом
на овации генералу Гарибальди в Англии и что эта мера не что
иное, как маленькая пика бесцеремонной соседке.
Как бы то ни было, этот неожиданный случай взволновал
все общество и всю журналистику в Париже. Газеты поспеши­
ли перепечатать довольно напыщенное, но безобидное письмо
г. Виктора Гюго, где он говорит о союзе и слиянии народов в об­
щем чествовании великих мировых гениев. «Le Temps» в ста­
тье под названием «Мир и свобода» провел параллель между
запрещением Шекспировского праздника и другими мерами
французской администрации за последнее время и вывел из
этого заключение для французов, что им долго еще придется
ждать свободы. За это «Le Temps» получил на другой же день
официальное предостережение. «La Presse» с не меньшим про­
тив других оппозиционных газет раздражением доказывает,
что во Франции нет свободы. «Нас хотят утешить, — сказано
в этой газете, — нас уверяют — и кто же? сам Виктор Гюго! —
что если у нас нет свободы, то есть зато равенство. Какое за­
блуждение! Где нет свободы, там нет, там не может быть и ра­
венства. И вот доказательство: банкет в честь Суэсского канала
на две тысячи человек под председательством принца Наполео­
533


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

на, банкет, который заведомо для всех должен был иметь (и дей­
ствительно имел) политический характер, разрешен был сво­
бодно, а банкет в честь Шекспира на 500 человек, праздник
чисто литературный и отнюдь не политический, внезапно под­
вергся запрещению без объяснения причин и поводов! Где же
тут равенство? Наоборот, в Англии, где господствует свобода,
укажите уголок, где бы не было равенства!»
Положим так, но, оставляя газету «La Presse» при ее толках
о свободе и равенстве, нельзя не заметить, что этот случай за­
служивает особенного внимания в другом отношении. Едва ли
правительство Наполеона III стало бы так беспощадно пресле­
довать всякое воспоминание о великом английском поэте, если
бы не имело достаточных оснований опасаться даже малейшего
волнения в парижском населении. Мера, на которую жалуются
парижские газеты, — по-видимому, очень странная и произ­
вольная, — интересна для нас как несомненное свидетельство
о том, что во Франции внутренние дела обстоят далеко не бла­
гополучно. Оппозиционное движение, выразившееся в париж­
ских выборах и уже принявшее в значительной степени рес­
публиканский и революционный оттенок, не могло, конечно,
ослабеть или получить более умеренное направление под вли­
янием демонстраций, происходивших в Англии в честь Гари­
бальди. Эти демонстрации должны были повсюду поднять дух
революционной партии, и война французского правительства
с Шекспиром говорит нам, что во Франции этот дух поднят те­
перь высоко.


ОТВЕТ НА КНИГУ ШЕДО-ФЕРРОТИ

< 1>

Москва, 4 сентября 1864
ы должны наконец сообщить нашим читателям известие
о весьма интересном явлении, возникшем на политиче­
М
ском горизонте Европы: это явление —мы. С некоторых пор мы
стали предметом внимания, изучения и агитации, гласной и не­
гласной, —предметом корреспонденции и передовых статей
в заграничной печати, наконец, предметом книг. Удивительные
легенды появлялись о нас в сериозных заграничных журналах;
европейской публике сообщалось, например, что в отдаленной
и хладной России народился дракон, которому имя Herr Katkoff, что он сидит в Москве и оттуда производит свои «опусто­
шительные набеги», что целая страна изнывает под его желез­
ным игом и слезно молит, да изведет ее Бог из этой тесноты
и да явится из-за моря Святый Георгий поразить это чудище на
радость и ликование русского народа. Читатели могут поду­
мать, что мы шутим; мы сериозно уверяем их, что подобные ле­
генды появлялись в заграничных журналах. Мы не передаем их
в буквальном переводе единственно по крайнему неудобству
сделать это, так как наше имя является тут в самых невозмож­
ных сопоставлениях. Наше имя ничего не значит, без всякого
затруднения, неудобства и неприличия оно может быть упот­
ребляемо во всякого рода пасквилях и пуфах, из какого бы ис­
точника они ни происходили; но есть имена, перед которыми
должен бы остановиться всякий, даже самый бессовестный ин­
триган и которыми нельзя помыкать даже в заграничной печа­
ти. Мы читали эти сказания со смехом, поскольку они касались
нас, но и не без прискорбного чувства — не за себя; мы молча­
ли об этих сказаниях, потому что век их был недолог; день при­
носил их и день уносил.
Но вот в Брюсселе является большая книга, плод долгого
и усидчивого труда, сочиненная остроумным автором многих
книжек, скрывающим себя под куриозным псевдонимом СкедоФеротти (как следует произносить, судя по италиянской струк­
535


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

туре этого имени), или Шедо-Ферроти (если следовать немец­
кому выговору, которому следует и сам автор). Еще за несколь­
ко недель пред сим заграничные друзья наши известили нас
о появлении этой книги и сообщили нам некоторые выписки
из нее. Теперь незримая рука разбрасывает ее по России, и мы
наконец успели ознакомиться с ней ближе.
Книга, о которой идет речь, принадлежит к целому ряду
этюдов, которые автор посвящает будущему России («Etudes
sur l'avenir de la Russie»). Но своим объемом она чуть ли не
превосходит все прежние этюды этого автора, — и, совершенно
естественно, в прежних этюдах своих этот автор развивает
свои идеи об освобождении крестьян в России и о других ре­
формах, которые в ней совершаются; последний же труд его
о будущности России, имеющий своим специяльным заглавием
вопрос: что сделают с Польшей? —трактует о предмете несрав­
ненно более важном: предмет этот мы. Вопрос о будущности
России и судьбах Польши подчиняется вопросу о нашей особе.
Герой обширного трактата, излагающего соображения полити­
ческого писателя, герой, наполняющий собою всю книгу и не­
отлучно присущий мысли автора, есть все тот же народившийся
в Москве дракон М. Katkoff или М. Kotkoff, как иногда изобра­
жает это имя, впрочем, весьма искусная рука корректора этой
книги, вероятно затем, чтобы будущие историки могли поспо­
рить между собою даже о буквах имени этого знаменитого пер­
сонажа, господствующего над будущностию России и судьба­
ми Польши.
Возведенные таким образом в политический сюжет перво­
классной важности, мы не можем, конечно, не заинтересовать­
ся собой; нет никакого сомнения, и вся читающая публика не
может теперь не заинтересоваться нами. Наш исследователь
оценивает нас со всех сторон. Он исчисляет сумму сделанного
нами добра и, как следует мыслителю, всесторонне и глубоко
изучающему свой предмет, исчисляет также и сумму зла, кото­
рое мы причинили. Он знает, что все в нашем земном Mipe имеет
свои хорошие и свои дурные стороны, но он еще лучше знает
правило ловкости, предписывающее показывать некоторое бес­
пристрастие к тому гюедмету, на который должен пасть сокру­
шительный удар. Собственною задачею автора было раскрыть
причиняемое нами зло. Практическая цель его труда именно
состоит в том, чтобы убедить всех, кому ведать о том надлежит,
в нашем пагубном действии и освободить от нас мир, который
мы тяготим своим существованием. Наши добрые стороны при
536


Ответ на книгу Ш едо-Ф ерроти

такой дели вовсе не входят в план изучения г. Шедо-Ферроти,
но он посвящает и им несколько строк, чтоб успокоить тех из
своих читателей, которые могли слышать о нас кое-что не с дур­
ной стороны. Шедо-Ферроти воздает нам хвалу за поражение,
нанесенное г. Герцену, за то, что мы, как он описывает, сокру­
шили его господство над умами русской молодежи и овладели
ее воображением, показав ей вместо России идеальной, кото­
рую показывал ей Герцен, Россию осязательную, чем положен
конец революционному настроению, которое у нас господство­
вало. Но совершив этот подвиг и пленив воображение молоде­
жи осязательною Россией, мы вступили в новый период нашей
деятельности, —деятельности зловредной и пагубной, которая
еще продолжается, но которой, как наш историк надеется, ско­
ро будет положен конец. Наша заслуга относится к прошедше­
му, но зло, которое мы причиняем, длится теперь, и потому в на­
стоящее время требуется, чтобы все благонамеренные люди
соединили против нас свои усилия. Исследователь будущности
России и судеб, ожидающих Польшу, пришел к убеждению, что
самое пагубное развитие приняла наша деятельность в про­
шлом году по польскому вопросу. Мы оказались виновными
в самом тяжком преступлении, которое г. Шедо-Ферроти на­
зывает ультрапатриотизмом; мы неистовствовали, мы безум­
ствовали, мы говорили постыдные нелепости, дышавшие вре­
дом и пагубой, в нас развились при этом все дурные инстинкты
человеческой природы. Тут оказалось, до какой степени мы дур­
ны и в какой мере можем быть опасны и вредны.
Обвинитель не дозволяет нам опереться на русское общест­
венное мнение, которого самое существование он отрицает. Он
хочет, чтобы вся ответственность пала на наша слабые плечи.
Он не хочет допустить, чтобы те мнения, которые мы выска­
зывали по польскому делу, хоть в какой-нибудь степени соот­
ветствовали действительным чувствованиям, по крайней мере
некоторой части русских людей. Одним из давних пунктов об­
винения против нас ставится то, что мы с адским искусством
уверили всех и каждого, будто бы служим в польском вопросе
по случаю прошлогодних событий органом общественного мне­
ния. Мы выдумывали и сочиняли и потом успевали уверить
всю глупую русскую публику, что и она точно так же думает,
и производили таким образом фантасмагорию какого-то рус­
ского общественного мнения, которого будто бы мы служили
органом. Обвинитель наш с чувством прерывает свою речь и об­
ращается к правительству России с назидательным замечанием
537


Том 1.

З А С Л У Г А П УШ КИ Н А . О

литераторах и литературе

быть впредь осторожнее и не даваться в обман, столь пагубный
и бедственный.
Но, думали мы, когда получили первые сведения об этой
странной книге, — прежде чем искать преступника, — в чем же
преступление? где corpus delicti? * Прежде чем звать кого-ни­
будь к ответу за общественный вред и бедствия, — где вред
и бедствия? Пусть мы высказывали самые неразумные мне­
ния, пусть мы подавали самые зловредные советы, пусть мы
обманывали публику, уверяя ее, что писали наши статьи под ее
диктовку, и вводили в заблуждение правительство, заставив
его думать, что мнения, которые мы высказывали, произошли
путем поголовной подачи голосов, которые мы собирали ходя
по дворам, — положим, что мы действительно творили все эти
чудеса и что вся Россия была обманута нами таким беспример­
ным образом, — положим, что все это так, — но прежде всего,
где акт бедствия, где вред?
Мы с ужасом озирались вокруг, с трепетом припоминали не­
давнее прошедшее.
Историк наших деяний, как выше замечено, придает чудот­
ворное значение нашей статейке о г. Герцене. Он полагает, что
этим походом на г. Герцена мы совершенно уничтожили все
вредные семена в нашей молодежи и воодушевили ее лучшие
свойства энтузиазмом, так что была разом прекращена болезнь,
изнурявшая наш общественный организм, портившая наши
общественные силы и готовившая столь печальные последст­
вия в будущем. Много чести, но это верно. Наш поход на г. Гер­
цена не имел таких последствий. Напрасно историк наш при­
писывает г. Герцену такое значение, что будто он был главным
виновником той пагубы, которой подвергалась наша молодежь;
будто он был источником той болезни, которая внедрялась
и распространялась в нашей общественной жизни. Нет, это не­
справедливо. Г. Герцен был не столько причиной болезни, сколь­
ко ее симптомом. Положение вещей, которое нашло себе столь
яркое выражение в нем, было создано не им; оно создано было
причинами несравненно более могущественными. Печальный
комизм агитации, производившейся г. Герценом, именно и за­
ключается в том, что он счел себя причиной и силой, тогда как
он был только последствием и орудием. Г. Шедо-Ферроти на­
ходит, что этот агитатор в начале своего поприща отличался
совсем иными свойствами, чем впоследствии: он находит, что
* Вещественные доказательства (лат.).

538


Ответ на книгу Ш едо-Ф ерроти

г. Герцен в первый период своего «Колокола» действовал пре­
красно и плодотворно, он изъявляет ему за то время свое пол­
ное сочувствие; лишь впоследствии, по его мнению, г. Герцен
испортился. Из показаний г. Шедо-Ферроти следует, что если
бы г. Герцен продолжал издавать свой «Колокол» в том направ­
лении и духе, в каком его начал, то он продолжал бы оказывать
великие услуги своему отечеству. Значит, не изменись г. Герцен
в образе своих мыслей или действий, его «Колокол», с точки
зрения г. Шедо-Ферроти, мог бы еще долго благовестить, вос­
питывать юные поколения русского народа и служить полез­
ным орудием для известных целей. Но каков бы ни был г. Гер­
цен и какова бы ни была его деятельность, несомненно, что он
сохраняет неизменную верность своим воззрениям. Как преж­
де, так и после он полагал всю силу своего символа веры в пол­
нейшем отрицании всех основ человеческого общежития, — ре­
лигии, государства, собственности, семейства. Но те же самые
идеи проповедывал он с несравненно большею резкостию и фа­
натизмом именно в тот период времени, когда г. Шедо-Ферро­
ти находил его заслуживающим полного сочувствия и содей­
ствия, а напротив, впоследствии он несколько очеловечился
и даже вступил в некоторые сделки с ненавистными для него
принципами.
Г. Герценом пользовались многие. Известный документ Мерославского, который попался в руки варшавской полиции
и появился потом в газетах, очень хорошо свидетельствует
о том, как нужно было плодить герценистов в интересе, напри­
мер, польского дела. Плодить их было выгодно в интересе вся­
кого дела, имеющего целию раздробить Русское государство
и отнять его у русского народа.
Писания г. Герцена расходились в страшном множестве по
всей России, и имя его было у всех на языке; но невозможно
было подумать о том, чтобы произнести его имя в печати. Для
молодых и даже не для молодых умов с этим именем соединя­
лось обаяние какой-то таинственной силы, а между тем люди, не
менее чем г. Шедо-Ферроти понимавшие весь сумбур учений,
которые проповедывал этот мыслитель, отдавали ему в неглас­
ных сферах, где он властвовал, такой же почет, какой отдан ему
этим остроумным писателем в печатном письме к нему, хотя
письмо это и долженствовало иметь характер полемический.
Г. Шедо-Ферроти, как у нас выражаются, стоит на почве дейст­
вительности: где ему надобно, там он беспощадно издевается
над нашими безбородыми преобразователями и поклонниками
539


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

идей г. Герцена. Пет никакого сомнения, что такой здравомыс­
лящий и цивилизованный человек, как, например, г. ШедоФерроти, никак не счел бы возможным говорить почтительно
о заслугах г. Герцена посреди общества, которое он уважает; не­
возможно представить себе, например, чтобы он позволил себе
сказать финляндской или лифляндской публике, если бы г. Гер­
цен представлял какой-нибудь интерес для этих публик, что его
издания заслуживают сочувствия, что они исполнены патрио­
тизма. Мы вполне уверены, что участь, которою грозит поль­
ский патриот Мерославский нашим герценистам в будущем
польском государстве, если бы они вздумали показаться в нем,
грозила бы им и в других местах, где не требуется действовать
орудиями разрушения. То же самое, что и Мерославский, дума­
ли про себя разные другие деятели, имеющие надобность под­
держивать в русском обществе, особенно в молодежи, кредит
идей, составляющих вероучение нигилизма, и возвышать оба­
яние имен, служащих для них символом. Г. Шедо-Ферроти
предварил нас своим объяснением с г. Герценом. Читая его изве­
стное письмо, изданное по-французски и по-русски, мы поди­
вились той ловкости, с которою оно написано. Божество долж­
но было остаться божеством для поклонников; нужно было
только ущипнуть его, чтобы оно не забывалось и не считало
себя чем-либо само собою существующим и своею силой дей­
ствующим. Г. Герцен, в то время как писал к нему красноречи­
вое послание г. Шедо-Ферроти, действительно вообразил себя
самостоятельным и могущественным деятелем и начал вступать
в разные практические сделки и оказывать терпимость к неко­
торым предрассудкам цивилизации. Но этого не требовалось,
и г. Герцену дан был урок, долженствовавший возвратить его
к первоначальной чистоте его идей, к тому периоду его дея­
тельности, когда он бескорыстно занимался великою задачей
пересоздания мозгов человеческих, — имел других корреспон­
дентов. Полезное действие г. Герцена должно было состоять
в развитии чистого нигилизма, отравою которого он действовал
на молодые умы, делая их ни к чему не годными и отнимая их
у русского народа; он был хорош, когда без всяких дальнейших
целей способствовал только к подрыву в русском обществе тех
основ, на которых держится и развивается цивилизация. По­
слание г. Шедо-Ферроти к г. Герцену, изданное в Брюсселе, бы­
ло выпущено в России. Брошюрка, озаглавленная именем, не
изглаголенным в русской печати, появилась в окнах магазинов,
и это имя в крупных буквах запестрело в газетных объявлени­
540


Ответ на книгу Ш едо-Ф ерроти

ях. Всякий мог законным образом приобрести эту брошюрку,
напечатанную по-французски и по-русски, и всякий мог закон­
ным образом читать в ней о том, какое важное значение имеет
этот мыслитель и патриот, пребывающий в изгнании, и какие
великие заслуги оказал он оттуда России, хотя он впоследствии
и испортился, перейдя в другие руки, — переменив своих кор­
респондентов, как тонко выразился г. Шедо-Ферроти. Эти
изысканно-почтительные объяснения с г. Герценом на фран­
цузском и русском диалектах, в то время когда русская печать
не смела произнести его имя, производили странное впечатле­
ние. Г. Шедо-Ферроти, кажется, думает, что в 1862 году было
разрешено писать о г. Герцене в России. Это не совсем точно.
В России пропущена была его брошюрка из-за границы, но по
внутренней цензуре не было сделано никакого распоряжения
о том, чтобы пропускать что-либо относящееся к этому пред­
мету. Тем не менее, когда эта брошюрка появилась в русских
книжных лавках, мы сочли и себя вправе заговорить. После
некоторых колебаний цензор наш (вскоре затем получивший
другое назначение) пропустил статью, которая хотя и произве­
ла некоторое действие, но вовсе не то, какое приписывает ей
г. Шедо-Ферроти. Мы отнюдь не обращались к молодежи, от­
нюдь не действовали на ее воображение. Как в этом случае, так
и постоянно мы обращались только к здравому смыслу и разу­
мению людей зрелых. Фальшивое обаяние, соединявшееся
с именем издателя «Колокола», было разрушено, потому что
с ним заговорили не как с полубогом и даже не как с важною
особой, но как с простым смертным, без всякой пощады для
его поддельного авторитета. Вот все, что было сделано; но,
повторяем, мы не рассчитывали пленить этим воображения
учащегося юношества. Имя г. Герцена действительно утратило
то странное, почти мистическое значение, которое было сооб­
щено ему обстоятельствами; но настроение молодых умов мало
от того улучшалось. Мы были засыпаны пасквилями с бранью
и угрозами, и против нас озлобились не одни наивные поклон­
ники г. Герцена, а еще более те, кто понимал нелепость его идей,
но пользовался ими для решения своих целей. Против нас на­
чалась тогда глухая агитация, которую мы не скоро могли выразуметь; принимались разные меры, чтобы нас компромети­
ровать, затруднить, запугать, привести в уныние; распускались
слухи, что мы подкуплены, и как бы в подтверждение этих клевет г. Герцен в своем «Колоколе» возвестил об одобрении, ко­
торое статья наша о нем заслужила в высших сферах, что, по
541


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

расчетам интриганов, должно было непременно уронить нас во
мнении общества и особенно молодежи. В русских журналах
начали появляться против нас ожесточенные выходки. В пе­
чать проскользали даже такие статейки, в которых изъявля­
лось негодование на невежливый тон, с которым мы позволи­
ли себе говорить о г. Герцене.
Итак, если кумир был разбит, то поклонники остались, оста­
лись и жрецы, и они усугубили свою деятельность, чтобы под­
держивать в русском обществе то настроение, которое было
нужно для их целей; а потому в начале прошлого года наша мо­
лодежь была нисколько не в лучшем положении, чем прежде.
В это время с особенною силой распространялось сочувствие
к польскому делу в русском обществе, а с тем вместе распрост­
ранялась мысль о разделении России на многие отдельные го­
сударства как о чем-то в высшей степени необходимом в инте­
ресе прогресса. Что говорилось в разных местах открыто, то
появлялось, только в другом тоне, в подметных листках. Люди
честные и здравомыслящие приходили в уныние, и заговорить
в то время против польских притязаний казалось делом не толь­
ко самым непопулярным, но и опасным...
Что же мы видим в начале прошлого года? Мятеж, кровопро­
литие, тайные политические убийства, казни, бесславие и позор,
уничижение, какого Россия не запомнит; русское имя, предан­
ное всеобщему поруганию; вопрос, поднятый о самом суще­
ствовании Русского государства и русского народа; удушливая
атмосфера, будто перед грозою; самое несбыточное, казавшееся
возможным, самое очевидное, казавшееся недействительным.
Всем казалось делом легким заставить русское правительство
делать все, что ему предпишут, к подрыву всех основ своего го­
сударства. Люди самые сериозные, глубокие политики, прави­
тели государств считали возможным обмануть нас комедией
торжественных заявлений целой Европы и угрозами самой не­
сбыточной европейской войны. Мы припоминаем, что была
уверенность, с одной стороны, было тягостное опасение, с дру­
гой, в неблагонадежности нашей военной молодежи...
Вот в каком положении находились русские дела за первые
месяцы прошлого года. В каком положении находятся они те­
перь? Мятеж прекращен не только в западных губерниях, но
и в Царстве Польском. Фантасмагория революции, носившая­
ся над Россией, исчезла, исчезли также и призрачные опасения
европейской войны из-за Польши. С самой Крымской войны
Россия не занимала такого выгодного положения в Европе и не
542


Ответ на книгу Ш едо-Ф ерроти

пользовались таким уважением, как ныне. Не только все кри­
ки против нее умолкли, но ее союза ищут те самые державы,
которые в прошлом году считали возможным издеваться над
ней. Можно подумать, что целое столетие отделяет нас от тех
возмутительных слов, сказанных во французском сенате, кото­
рые так болезненно отозвались в нашем отечестве. Мы не ска­
жем, чтобы в настоящее время все в наших делах обстояло бла­
гополучно, но верно то, что правительство может без всяких
опасений совершать то, что оно сочтет за благо, и что от него,
единственно от него, зависит счастливый или несчастливый
исход всех наших задач, вопросов и затруднений.
Итак, где же зло? Был мятеж, и мятеж подавлен: неужели
это зло? Была фантасмагория революции, были призрачными
опасения войны, этого нет в настоящее время: неужели это
зло? Россия казалась при последнем издыхании, теперь она
является сильною: неужели это вред? Где же пагубные переме­
ны, происшедшие в положении нашего отечества за тот крат­
кий промежуток времени, который так заботит брюссельского
публициста? Перемен к худшему мы не видим; видим только
перемены к лучшему.
Следовательно, как бы ни была дурна какая-нибудь газета
в России, как бы ни было зловредно ее существование, она,
слава Богу, не помешала счастливым переменам в положении
дел. Зачем же привлекать нас так торжественно на суд совре­
менников и потомства? Мало ли на свете дурного? Мало ли на
свете нелепостей? Почему же на нас остановился выбор иссле­
дователя судеб России и Польши?
Мы, разумеется, допускаем только одну точку зрения для
оценки нашей общественной деятельности, точку зрения ис­
ключительно русскую. Со всякой другой точки зрения пори­
цание было для нас не порицанием, а честью. Но прежде чем
решать, в какой мере приносят нам честь порицания ШедоФерроти, мы хотим припомнить, не было ли с нашей стороны
каких-нибудь умышленных или неумышленных попыток по­
вредить русскому делу, попыток хотя и бессильных, но, во вся­
ком случае, постыдных.
Что главным образом произвело перемену к лучшему в рус­
ских делах? — не народное ли русское чувство, не патриотиче­
ское ли одушевление, пробудившееся повсюду, вверху и внизу,
заговорившее тысячами голосов со всех концов Русской земли?
не оно ли рассеяло туман недоразумений, не оно ли разоблачи­
ло наши опасности, осветило нам путь наш? не оно ли пресек­
543


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ло тайную интригу, которая подкапывалась под основания
Русского государства внутри? не оно ли положило конец мис­
тификации, которой подвергались мы извне? не оно ли возвра­
тило нам уважение Европы? Благодатные минуты! скоро про­
шли оне, но кто испытал их, тот не забудет, а их испытала вся
Русская земля. Мы знаем силу их по себе: мы помним, как под
их влиянием все в нашей мысли очищалось и укреплялось.
Впервые на памяти живущих людей все от мала до велика схо­
дилось в русском чувстве, каждый русский энергически чув­
ствовал себя живым членом своего народа, каждый чувствовал
его в своем сердце; под действием этого чувства исчезали раз­
ногласия; его благотворное действие освежило нашу молодежь
и нанесло удар нигилизму, который только теперь, когда это
чувство замолкает и наше общество возвращается к своей обыч­
ной дремоте, только теперь начинает снова поднимать свою го­
лову, и снова начинают выходить на свет Кукшины, Базаровы,
Аркадии Кирсановы. Тогда не смела бы появиться книга, по­
добная книге г. Шедо-Ферроти, которая, как мы надеемся по­
казать, мало разнится от тех изделий подземной печати, кото­
рые еще в начале прошлого года разлетались из Петербурга по
России. Это было великое благотворное движение народного
духа, которое имело только то несчастие, что было не довольно
продолжительно и что Россия на успела им воспользоваться
должным образом для своего будущего. Теперь спрашивается:
в то время как пробуждалась и развивалась эта сила, которой
мы обязаны столь разительною переменой к лучшему в русских
делах, — мешали ли мы на нашем посту этому движению? Ста­
рались ли мы прямыми или косвенными способами ослабить
и охладить это чувство, пытались ли мы подавить его в обще­
стве? Нет, этого никто не скажет. Стало быть, в этом пункте,
самом главном, мы не причинили никакого вреда.
Опыт показал, что система уступок перед польским мяте­
жом, грозивших раздробить государство, так же как и перед
иностранными требованиями, был путь самый опасный. Гово­
рили ли мы прямо или косвенно в пользу этого пути?
Опыт показал также, что всякая система, возбуждающая
польские национальные инстинкты, есть система, несовместная
с безопасностию Русского государства и пагубная для народо­
населении этого края. Но разве мы говорили что-нибудь в поль­
зу этой системы, разве мы поддерживали ее, разве мы старались
всякими софизмами оправдать ее и приписывали ее неуспех
случайности, между тем как он неизбежен по самой ее сущности?
544


Ответ на книгу Ш едо-Ф ерроти

Опыт показал, что система, первоначально принятая для
подавления мятежа, не только не подавляла, но еще более раз­
жигала его. Разве мы говорили что-нибудь в пользу этой систе­
мы? Разве мы с полною искренностию, как прилично честным
людям, которым позволено было говорить в деле столь важно­
го общественного интереса, не высказали откровенного мне­
ния о том, что представлялось нам с полною ясностию и что
должно было представляться всякому на основании фактов,
доходивших до общего сведения? Разве мы говорили что-ни­
будь в пользу системы управления края посредством польских
чиновников в то время, когда край находился под властию
подземного правительства и когда эти самые чиновники были
в то же время и агентами тайной организации?
Опыт показал, что всякие меры, какого бы оне ни были
свойства, принимаемые для подавления мятежа, не могут быть
действительны, если оставляют в силе его внутреннюю орга­
низацию, а падают только на людей, которые волею или нево­
лею служат ей. Разве мы когда-нибудь говорили, что надобно
щадить внутреннюю организацию мятежа и, не устраняя тех
условий, которые благоприятствуют ему, поразить его жерт­
вы? Разве мы выражали удовольствие при чтении этих потря­
сающих бюллетеней, из которых мы узнавали, что в таком-то
лесу при такой-то встрече со стороны войск убито два нижних
чина, а мятежников полегла тысяча? Разве мы изъявляли удо­
вольствие, читая о том, как толпы несчастных повстанцев, со­
гнанных в леса жандармами-вешателями, бросали оружие и на
коленях просили пощады при встрече с войсками? Разве мы
могли без содрогания читать показания этих бедняков перед
следственными комиссиями о тех страшных насилиях, кото­
рыми они привлекались к участию в бандах? Разве эти сцены
ужаса и крови радовали нас? Разве они могли кого-нибудь ра­
довать? Разве не вырывалось у нас невольное восклицание: нет,
лучше бросить этот несчастный край, лучше вывести из него
войска! Читая в «Журнале военных действий» известия о том,
что такого-то числа в такое-то место отправлялся отряд войск
для приведения крестьян в повиновение их помещику, в то вре­
мя когда все или почти все помещики-поляки волею или нево­
лею должны были способствовать мятежу, разве мы радовались
этому? Разве мы старались поддерживать то заблуждение, ко­
торое выгодно было распространять польским патриотам, что
дело их есть народное дело? Разве мы доказывали, что польские
крестьяне симпатизируют делу польского патриотизма, что они
18 Зак. 3321

545


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

чувствуют себя поляками, жаждут восстановления польской
национальности и враждебно расположены к России? Разве
мы выражали уверенность, что в среде даже панов, чиновников
и городских обывателей все само собою пламенело мятежом,
что в объятых им классах не было множества людей совершен­
но равнодушных к национальным и политическим вопросам
и что все они действовали по собственному побуждению, а не
под страхом тайной организации и ее жандармов?
Последствия доказали несомненно, что призрак войны, ко­
торою нам угрожали, был только выражением нашего соб­
ственного мнения о нашей слабости. Брюссельский публицист
полагает, что русское правительство могло принять решитель­
ный тон относительно западных держав и изменить систему
в Царстве Польском, не прежде как изготовившись к войне,
которая была в противном случае неизбежна. Не знаем, дей­
ствительно ли она казалась ему неизбежною в то время, но на­
добно много отваги, чтобы утверждать это даже теперь, когда
по окончании пиесы сами актеры, сняв с себя маску, объявили,
что никакой войны не имелось в виду, что война была невоз­
можна. Что ж? Разве мы говорили, что война была возможна
и что опасность наша заключается в чем-либо другом, кроме
уступок и неуверенности в своих силах? Разве мы пугали пра­
вительство и публику европейской войной в то время, когда
наступавшие на нас державы не только не увеличивали, но со­
кращали свой военный бюджет? Разве мы говорили, что при
таком положении дел в течение прошлого года могли начаться
неприятельские действия, какой бы мы ни дали ответ трем
державам и какие бы меры ни стали мы принимать в Царстве
Польском? Г. Шедо-Ферроти отыскал в нашей газете несколь­
ко слов о том, что Россия перед лицом составившейся против
нее коалиции могла бы принять положение наступательное,
и он поздравляет правительство, что оно не последовало наше­
му совету. Мы очень рады, что не последовало тому, что никогда
не было советом, — что было только выражением уверенности,
что для России было бы несравненно выгоднее принять насту­
пательное положение, нежели без войны подвергнуться всем
последствиям войны самой бедственной.
Итак, приведя на память прошлое, мы убеждаемся, что с на­
шей стороны не произошло ничего такого, в чем можно было
бы видеть умышленную или неумышленную попытку воспре­
пятствовать направлению к лучшему, которое принимали дела
в нашем отечестве. Мы можем, стало быть, остаться спокойны­
ми в нашей совести. Но направление к лучшему находится весь­
546


Ответ на книгу Ш едо-Ф ерроти

ма естественно в ожесточенной борьбе с направлением к худ­
шему. Если бы не было двух противоположных направлений,
то не было бы ни вопросов, ни затруднений, нн опасностей.
Итак, если мы можем оставаться спокойными, что ничему хоро­
шему в русских делах не воспрепятствовали и не пытались вос­
препятствовать, то это не может послужить к нашему оправда­
нию с точки зрения противного направления. Оно тем менее
может быть довольно нами, чем преувеличеннее представляет
себе значение нашей деятельности. Полагая, что мы особенно
способствовали развитию народного чувства, оно весьма естест­
венно сосредоточивает на нас все свое неудовольствие, — и вот
выходит книга, в которой мы являемся героями судеб России
и Польши, а с тем вместе и самым ненавистным началом, кото­
рое когда-либо на Руси появлялось.
Но прежде всего мы желали бы вывести свою особу из того
трагикомического положения, в которое ставят ее. Мы не за­
служили той массы неприязни, которою чествуют нас против­
ники русского дела. За собою лично мы не признаем никакой
особенной заслуги, а также никакого особенного повода к враж­
де, и, стало быть, не видим, почему именно на нас должна со­
средоточиваться ненависть противной стороны. Нельзя видеть
особенную заслугу в том, что делается по простой обязаннос­
ти. Мы были обязаны действовать так, как мы действовали, го­
ворить то, что говорили; если бы мы действовали и говорили
иначе, то мы не могли бы не презирать себя и заслуживали бы
презрение всякого честного человека какой бы то ни было пар­
тии, из какого бы то ни было лагеря. Значение, которое нам
приписывают наши противники, есть ошибка, нечто вроде оп­
тического обмана, происходящего вследствие обстоятельств
совершенно случайных. Какая важность в том, что француз чув­
ствует себя французом? Какая важность в том, что немец чув­
ствует себя немцем? Теперь спрашивается, какая же важность
может быть в том, что русский чувствует себя русским?
В нас видят какую-то уродливую случайность, а вся беда
состоит только в том, что мы, чувствуя себя в глубине души
русскими, нераздельно с тем и так же глубоко чувствуем свою
связь с европейскою цивилизацией. Нам простили бы, если бы
чувство русской народности было у нас темным фанатизмом,
дикою страстью или тем, что называется квасным патриотиз­
мом. На нас не обратили бы внимания, если бы это чувство раз­
вивалось у нас в фантазии и вопреки здравому смыслу. Но нам
не могут простить то, что в наших понятиях русское дело есть
дело цивилизации и человечества, что мы в то же время оста­
547


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

емся в пределах здравого смысла и на земле. Такое сочетание
кажется крайне неудобным для всех наших сепаратистов; оно
является досадною неожиданностью. Допускается иметь какие
угодно идеалы и цели, но отнюдь не может быть допущено жи­
вое, искреннее и толковое убеждение, что истинный прогресс
в России возможен только на основании русской народности,
что русское государство может сохранить свою силу и приоб­
рести желаемое благоустройство только в качестве русского го­
сударства, что политика русского правительства может не ина­
че вести ко благу, не иначе удовлетворять своему назначению,
как принимая все более и более национальный характер.
Нет, не в личности нашей дело, — мы не так малодушны, что­
бы польститься тем значением, которое хотят придать нам. Мы
не считаем себя вправе гордиться той ненавистию, которую,
по-видимому, возбуждаем против себя. Наше имя употребля­
ется с целию вовсе не лестною для нашего самолюбия; оно слу­
жит только средством для того, чтобы умалить значение новой
силы, которая не имелась в виду и с которою, однако, прихо­
дится считаться; эта сила — пробуждающееся чувство русской
народности и возникающая на Руси гласность независимого
мнения. В прошлом году впервые русским людям, не имеющим
никакого политического или официяльного значения, стало
возможно принимать сериозное участие в делах общего интере­
са. Не к нам лично относится ненависть, но вообще к русскому
человеку, к русской мысли, к русскому чувству, получившему
голос. Это кажется и странным, и невозможным, и досадным,
и этого досадного факта не хотят признать, с ним не хотят при­
мириться. Все употребляется в дело, чтоб обессилить его. Ему
хотят насильно придать значение чисто личное, хотят предста­
вить его каким-то уродливым исключением и в то же время
стараются всячески заподозрить и образ мыслей, и образ дей­
ствий тех лиц, с которыми хотят насильно связать его.
<2 >

Москва, 5 сентября 1864
Возвращаемся к книге г. Шедо-Ферроти, о которой говори­
ли вчера.
Чего добиваются наши противники, избрав нас предметом
аттаки? Увы, дело совсем не в нас! —аттака направлена против
548


Ответ на книгу Ш едо-Ф ерроти

нашего правительства. Тактика этих господ состоит в том, что­
бы поставить русское правительство между двух противопо­
ложных систем и одну из них истолковать как такую, к которой
оно само клонится, другую же истолковать как систему, навя­
занную ему и противную его собственному влечению. Цель
их —возвратить русские дела в ту фазу, из которой они были
выведены прошлогодними событиями. Они хотят, чтобы пра­
вительство сделало теперь то, к чему не могли вынудить его ни
мятеж, ни угрозы, и замышляют повторить в малом виде, что
делалось в прошлом году en grand. В чем, думают они, не успел
открытый разбой, то удастся ловкой проделке. Наша особа
служит только средством для того, чтоб уронить систему пра­
вительственных действий, которая не соответствует их видам
и которую они хотят объяснить как нечто вынужденное у пра­
вительства в силу самого жалкого заблуждения. Весь смысл
агитации заключается в том, чтоб устыдить правительство
мыслию, что оно действует вопреки собственному влечению,
по внушению Бог знает кого и Бог знает для чего.
Г. Шедо-Ферроти действует в этом случае совершенно по
одному плану с г. Герценом, так что он мог бы предоставить это­
му последнему вести задуманное дело, если бы листки «Коло­
кола » теперь еще читались кем-нибудь. Как в этих листках, так
и в книге брюссельского публициста цель одна —отожде­
ствить с нашею особой действия правительства и приписать их
нашему влиянию. Разница только в том, что издатель «Коло­
кола» действует в этом смысле с грубым цинизмом, а г. ШедоФерроти поступает искусно и тонко.
Мы говорим: искусно и тонко; но это не значит, чтобы г. Ше­
до-Ферроти имел слишком большое уважение к здравому
смыслу своих читателей. Весь разсчет его основан на том, что
книга его будет читаться бегло, что читатель не будет останав­
ливаться ни на одном из его показаний, не будет сводить их
между собою и вынесет то впечатление, которое требуется ви­
дами автора. Его памфлет весь состоит из показаний не только
просто неверных, но заведомо неверных, уничтожающих одно
другое. Но он старался разместить их так, чтобы каждое из них
в отдельности не бросалось читателю в глаза своею нелепостию
и чтобы читатель, переходя к дальнейшему, сохранял только
смутное впечатление, которое в сложности с другими такими
же впечатлениями должно отозваться в общем эффекте книги.
При этом г. Шедо-Ферроти старается соблюдать такое прави­
ло, чтобы те из неблагоприятных ему событий, которые явно
549


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

порочить невозможно, потому что это заставило бы всякого
сразу бросить его книгу, он не порочит и даже как бы восхваля­
ет их, но так, что только самое грубое разумение может пове­
рить искренности его хвалы. Он готов признать, что народное
движение прошлого года было делом полезным; он готов при­
знать, что одушевление, которое овладело всеми классами, бы­
ло, может быть, сильнее того, каким ознаменовался 1812 год;
он скажет даже несколько громких фраз по этому делу, но он
не упустит в надлежащем месте своей книги изобразить рус­
ский народ такими чертами, что народное движение, которое
имело такие благотворные последствия для России и было
уважено Европой, теряет всякий смысл. Русский народ изоб­
ражается как грубая масса, в которой едва найдется два-три де­
сятка людей, способных к зрелому суждению.
Г. Шедо-Ферроти соглашается, что русское правительство
одержало дипломатическую победу. Не может же он сказать,
что русское правительство поступило дурно, сохранив досто­
инство России и кончив свои переговоры с тремя державами
решительным отказом на их требования? Он даже хвалит наши
дипломатические акты, — но, как бы думал читатель, за что он
главным образом хвалит их? — он поздравляет русское прави­
тельство с тем, что в своих дипломатических депешах оно не
копировало статей из «Московских Ведомостей». Он очень
рад, что дипломатические депеши князя Горчакова написаны
так, как пишутся дипломатические депеши, а не как пишутся
передовые статьи в газете: вот похвала, которую получило рус­
ское правительство от исследователя будущих судеб России.
Вот все существенное, вот наилучшее, что было сделано рус­
ским правительством, и сделано благодаря тому, что в этом
случае оно не обращало внимание на газетных болтунов, кото­
рые неистовствовали и говорили нелепости.
Из следующих примеров читатели могут судить об отваге,
с которою г. Шедо-Ферроти писал свою книгу: на стр. 66 и 68 он
доказывает, что из трехсот представителей польской шляхты,
собравшихся в Варшаве, в доме Замойского, в 1862 году для
составления адреса о присоединении западного края к Царству
Польскому, ни один сериозно не думал говорить об этом, что
все эти депутаты решились на заявление случайно, по минут­
ному увлечению, для того чтобы понравиться дамам, из свой­
ственной полякам излишней боязливости показаться слишком
боязливыми. В этом месте книги требовалось так для произве­
дения известного эффекта. Но автор, красноречиво свидетель­
550


Ответ на книгу Ш едо-Ф ерроти

ствуя об этом факте, сам лучше всякого знает, что это неправ­
да: в другом месте, на стр. 287, требуется иначе подействовать
на ум читающего, и тут уже говорится с благородною откровенностию, что сколько г. Шедо-Ферроти ни встречал польских
дворян, ни один не отказывался от мысли о восстановлении
Польши в границах 1772 года.
Но вот удивительный пуф, рассказанный так, что внимание
читателя, спеша далее, может легко скользнуть по нем, удер­
жав, однако, произведенное им впечатление, которое должно
главным образом способствовать общему эффекту книги: чтобы
показать, какое давление производила в прошлом году печать
на правительство, брюссельский публицист свидетельствует,
что генерал Муравьев был назначен на свой пост в Вильно не
кем-либо, — а нами! Все толковали о чудовищных выдумках,
которые распространяли в прошлом году польские и закуп­
ленные поляками газеты; мы спрашиваем, было ли что подоб­
ное этому? А между тем г. Шедо-Ферроти как-то причисляет
себя к русским и, говоря о русских делах, называет их своими.
Цель очевидная: нужно было разом компрометтировать и пра­
вительственное лицо, и в то же время поставить пред Европой
в неловкое положение самую власть, которая в таком важном
деле, как назначение главного правителя целой области, дей­
ствовала по вынуждению той или другой газеты. С отвагой, ко­
торой нет имени, автор положительно извещает европейскую
публику, что генерал Муравьев был отправлен в Вильно пат­
риотическими газетами, которые вследствие того и стараются
всячески превозносить и поддерживать его как свое создание.
В правительственных сферах, конечно, выдумка эта не может
иметь успеха, потому что там известно, каким образом про­
изошло назначение генерала Муравьева; но публика, читая это
показание, сделанное самым положительным тоном, может до
некоторой степени поверить ему. Не всякий вдруг сообразит,
что дело такого рода есть совершенная невозможность; не вся­
кий будет припоминать или справляться, не было ли в « Мос­
ковских Ведомостях» по крайней мере какого-нибудь намека
на генерала Муравьева в то время, когда правительство затруд­
нялось в приискании лица для управления северо-западным
краем, находившимся под властью революционной организа­
ции. Но хуже всего то, что г. Шедо-Ферроти сам знает, что этого
не было и не могло быть. Он знает, что этого не было, потому
что листки нашей газеты были у него под рукою; но он знает
также, что этого и быть не могло. Дело вот в чем: он ставит июнь
551


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

месяц роковым пределом, после которого мы стали приобретать
ту нелепую силу, которую он нам приписывает; до июня меся­
ца, по его собственному сказанию, дела шли довольно сносно;
ультрапатриотизм еще не разыгрывался, и наши мнения не
имели никакого сериозного действия; в июне получили мы
приглашение отправить наших корреспондентов в Варшаву, но
в июне же месяце, как известно, получил свое назначение и ге­
нерал Муравьев. Непристойная выдумка, пущенная о русском
правительстве в европейскую публику, свидетельствует о край­
ней неразборчивости в средствах. Можно, однако, спросить, не
было ли со стороны каких-нибудь общественных кругов если
не в печати, то негласными путями какой-нибудь агитации
в пользу назначения генерала Муравьева? Всем известно, что
ничего такого не было. Что же касается до нас, в качестве пат­
риотической газеты привлеченных таким странным образом
к участию в этом назначении, то мы никогда, ни прежде ни
после, не находились в личных сношениях с М. Н. Муравьевым,
не имели и до сих пор не имеем чести быть с ним лично знако­
мы и ничего не знали о его взгляде на события. Вообще наши
государственные люди большею частию неизвестны публике,
их имена не соединяются ни с какими определенными пред­
ставлениями; в публике о них ведутся разговоры на основании
апокрифических известий и сплетен. Только в самое последнее
время туман, скрывавший от общества правительственных де­
ятелей, стал несколько редеть, и имена некоторых из них при­
обрели более определенное значение для публики. Как не име­
ем мы чести знать лично М. Н. Муравьева, так точно не было
нам ничего известно о способе действий, который он намере­
вался принять, когда верховная власть призвала его к новой
деятельности. Мы считали долгом русской печати поддержи­
вать его на этом столь ответственном, столь трудном посте, как
считали бы долгом поддерживать всякого другого, потому что
этот пост не был какою-либо великолепною синекурой, требо­
вал тяжких трудов, гражданского мужества и самоотвержения.
Во всяком случае, сила заключалась не в выборе того или дру­
гого лица, а в перемене системы, принятой для подавления мя­
тежа. Здравый смысл русского общества не мог не приветство­
вать решение правительства, когда перед ним обозначилось
положение дел. Всем было ясно, что решительные меры против
тайной организации были столько же мерами государственной
необходимости, сколько и требованиями человеколюбия. Дей­
ствительно, государственная необходимость и человеколюбие,
552


Ответ на книгу Ш едо-Ф ерроти

которые так часто расходятся между собою, здесь говорили
одно и то же. Разумеется, для организаторов мятежа, стремив­
шихся во что бы то ни стало достигнуть своей цели, такая сис­
тема не могла быть приятною; им было, конечно, лучше, чтобы
лилась кровь, которою они домогались достигнуть своих це­
лей; им было лучше, чтобы правительство изнемогало в борьбе
и чтобы мятеж казался непобедимым; им было лучше, чтобы
правительство роняло себя бесплодными усилиями, стоивши­
ми страшного кровопролития. Но кто осмелится сказать, что
в интересе человечества было предпочтительнее длить крова­
вую драму, нежели прекратить ее так или иначе? Одно из двух:
или уступить мятежу, или подавить его. Уступить притязаниям
мятежа не предполагалось; войска преследовали шайки и били
их наповал; вожди, попадавшиеся в плен, подвергались казни;
стало быть, предполагалось подавить мятеж. Если же предпо­
лагалось подавить мятеж, то требовались именно такие меры,
которые имели бы своею целию обессилить тайную организа­
цию и лишить ее духа и средств действовать.
Как назначение генерала Муравьева было совершенно сво­
бодным действием верховной власти, так равно и меры, приня­
тые для прекращения мятежа в западном крае, никем не подска­
зывались правительству, а принимались им по собственному
усмотрению, весьма нередко вопреки мнениям, которые выска­
зывались в печати, получившей тогда некоторую свободу в об­
суждении дела, и преимущественно вопреки мнениям, которые
высказывались в нашей газете. Мы говорили то, что нам пред­
ставлялось за лучшее, но мы не имели притязания действовать
на решения власти, которая имеет в виду множество обстоя­
тельств, ускользающих от внимания простых наблюдателей.
Нам казалось, что в западном крае не было надобности прибе­
гать к таким мерам, как, например, общая контрибуция; мы ду­
мали, что даже можно было бы обойтись без распространения
обязательного выкупа на Белоруссию, и говорили это неодно­
кратно; быть может, мы ошибались, но таково было наше мне­
ние. Как же поступает наш биограф? Он идет, не смущаясь, впе­
ред; заставив нас назначить генерала Муравьева в Вильне, он
заставляет нас рекомендовать и поддерживать те самые меры,
принятые, впрочем, не в одном Виленском генерал-губерна­
торстве, но и в целом западном крае, — меры, против которых
мы одни в русской печати позволили себе сделать несколько
возражений.
553


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Так как мы, благодаря труду г. Шедо-Ферроти, попали в ис­
торию, то, взирая на его труд, мы можем сказать: вот как сочи­
няется история! Покойный граф Уваров написал статью о дос­
товерности истории: какой обильный материял представил бы
ему памфлет г. Шедо-Ферроти! Говоря о наших злонамерен­
ных выходках в июле и августе месяцах прошлого года и о том
вредном влиянии, которое мы производили на всю нашу пе­
чать, он замечает, что впоследствии одна газета, увлеченная
нашим примером, дошла до того, что воскликнула: законность
нас убивает! Эти слова были сказаны в «Journal de Saint-Pétersburg» в феврале месяце в защиту меры, принятой Варшавским
управлением и наделавшей столько шума, —именно рекрут­
ского набора, — слова не только не внушенные нами, а, напро­
тив, подвергшиеся в нашей газете некоторым протестациям.
Читатели, вероятно, помнят о подлоге, который в прошлом
году появился в парижской газете «Opinion Nationale» по по­
воду сообщенного в «Московских Ведомостях» известия об
отравленных кинжалах, найденных в Варшаве. Мы намерева­
лись начать процесс против «Opinion Nationale», но должны
были отказаться от этого намерения по причинам, от нас не за­
висевшим. Мы, однако, достигли того, что эта газета нашлась
вынужденною напечатать в своих столбцах правильный пере­
вод нашего текста, который она исказила чудовищным обра­
зом, заставив нас сказать, будто отравленные кинжалы были
употребляемы не заговорщиками, а полицейскими агентами.
В своих объяснениях по этому предмету французская газета
оправдывалась тем, что она сама была жертвой обмана, и наме­
кала на каких-то русских агентов чуть ли не в Брюсселе, будто
бы подославших ей этот фальшивый перевод. Жаль, во всяком
случае, что не мог состояться процесс, который раскрыл бы
подробности этого куриозного дела. Мы невольно вспомнили
об этой подделке, которая ввела в заблуждение французскую
газету: в книге брюссельского публициста мы встречаем при­
меры сочинений еще более отважных, чем эта подделка. Исто­
рик наш ни перед чем не останавливается. Свидетельствуя, что
мы опираемся на купеческое сословие в России, он рассказы­
вает, что мы, дабы польстить фантазиям этих почтенных лю­
дей, предлагаем обрусить — не Ригу, Вильно либо Варшаву,
что иностранной публике показалось бы вовсе не странным, но целый Mip, le monde, со включением Франции и Англии. По
остроумной догадке этого писателя, русским купцам очень
улыбается мысль быть в Париже и Лондоне как у себя дома,
554


Ответ на книгу Ш едо-Ф ерроти

и вот за тенденцию нашу обрусить целый Mip, которая льстит
воображению русского купеческого сословия, оно поддержи­
вает нас, и мы через это приобретаем такую силу, которая стано­
вится опасною для правительства и для спокойствия Империи.
Мы спрашиваем, что значит вышеупомянутый подлог, появив­
шийся в «Opinion Nationale», в сравнении с подобным гомери­
ческим сказанием?
Но этим сказанием не исчерпывается изобретательность
г. Шедо-Ферроти. Негодуя на нас за ту дурную деятельность,
которою мы ознаменовали себя во вторую половину прошлого
года, он находит, что чем далее мы писали о польском вопросе,
тем хуже становились наши мнения и наконец дошли ad absurdum, до нелепости, которой он и посвящает несколько страниц
своей книги. Это капитальный пункт обвинения, взведенного
против наших бедных мнений перед судом современников
и потомства. Автор истощает всю силу своей диалектики и все
свое красноречие на развитие этого пункта. Когда мы еще не
имели книги г. Шедо-Ферроти перед собою и знали о ней по
слухам, мы не могли догадаться, в чем дело. Нам писали, что
нас торжественно обвиняют в том, будто мы предлагаем ввести
в западном крае инквизицию. Мы никак не могли объяснить
себе, что могло подать повод в наших писаниях к такому об­
винению и в чем должна состоять инквизиция, которую мы на­
мерены ввести в западный край. Нам писали, что речь идет
о каком-то надзоре за молитвами в недрах семейств и даже над
внутреннею молитвой людей римско-католического вероиспо­
ведания. Мы ломали себе голову и ничего не могли понять. Что
же оказалось? Читатели, может быть, помнят, как в нашей га­
зете неоднократно высказывалась мысль о необходимости раз­
делить вопрос религиозный от вопроса национального, рим­
ский католицизм от полонизма. Этого требует сколько свобода
совести, столько и интерес государства. Мы рассматривали
этот предмет и с той, и с другой точки зрения. Нет ни малейше­
го разумного основания отождествлять римский католицизм
с польскою национальностию и возводить таким образом на­
циональное дело в предмет религиозный. Мы указывали на
многие сотни тысяч людей чисто русского народонаселения
в западном крае, исповедывающих римско-католическую веру
и вследствие того обязанных учиться догматам своей веры
и слушать проповеди на польском языке, и таким образом чув­
ствовать себя поляками в самом главном интересе своей нрав­
ственной жизни; мы указывали и на высшие общественные
555


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

классы в том крае, которые не имеют никакого основания счи­
тать себя польскими, хотя и принадлежат к римской церкви.
Мы находили, что правительство не может прибегать к какимлибо мерам для привлечения людей других вероисповеданий
к православной церкви, но что оно точно так же не может от­
чуждать от русского народа людей только потому, что они не
принадлежат к православию. Не может же оно сделать не рус­
скими старообрядцев и раскольников всех сект; точно так же
не может оно, без явной несправедливости и без крайнего вре­
да для государства, отталкивать от русского народа людей рус­
ских, не исповедывающих римско-католическую веру. Если
правительственные школы в западном крае суть русские шко­
лы и все предметы в них преподаются на русском языке, то нет
ни малейшего основания преподавать в них римское вероуче­
ние на польском, а не на русском языке. Вот мысли, которые мы
излагали и которых мы держимся. И вот из этого-то г. ШедоФерроти сумел сочинить свою инквизицию, которая будто бы
должна прислушиваться ко внутренней молитве человека!
«Наилучший друг Польши» оказался проницательнее тех рев­
нителей чистоты русской народности, которые слышать не хо­
тят о различении национального вопроса от вопроса религи­
озного, тогда как в этом заключается самый главный способ
к разрешению тяжкого вопроса, висящего над западным краем;
точно так же, как в этом соединении двух сил заключается та
фальшивая живучесть, которою отличается польская нацио­
нальность в этом совершенно не принадлежащем ей крае.
Было время, когда само дворянство некоторых губерний этого
края желало, чтобы дети его воспитывались вполне как русские
и чтобы догматы религии преподавались в школах, как и все
прочие предметы, на русском языке. Нам сообщали, что в архи­
ве Виленского попечительства хранятся дела по этому предме­
ту, из которых явствует, что мы сами отталкивали от русской
народности людей, искренно присоединявшихся к ней, и сами
хотели, чтоб они оставались чужими русскому народу и, стало
быть, врагами Русского государства, действующими против
него то подкопами, то мятежом. Неужели мы и теперь будем хо­
теть того же? Но, во всяком случае, неужели это имеет что-ни­
будь общее с инквизицией, которую сочинило игривое мышле­
ние г. Шедо-Ферроти?
Для того чтоб отделить религиозный вопрос от националь­
ного, надобно допустить свободу пользоваться русским языком
и в вероучении, и в богослужении других религий? Почему же
556


Ответ на книгу Ш едо-Ф ерроти

не допустить? Неужели русский язык может оскверниться от
того, что на нем будет преподаваемо католическое вероучение
или будет сказываться протестантская проповедь? Вопрос
только в этом. Г. Шедо-Ферроти очень хорошо понимает, что
это и вполне законно, и вполне либерально. Против введения
русского языка в религиозное преподавание и в общественное
богослужение протестовать было бы неудобно, а потому, чтобы
придать этому делу ненавистный характер, он прибегает к ма­
невру и старается доказать, что мы считаем полезным запре­
тить всем обитателям западного края обращаться к Богу на
другом языке, кроме русского. Г. Шедо-Ферроти называет это
русификацией всех религий и покушением на религиозную
свободу, показывая вид, будто ему совершенно неизвестно, что
на немецком, французском и всяком другом европейском язы­
ке может исповедываться всякая религия, что в этом полагает­
ся одно из самых существенных условий гражданственности
и одно из самых дорогих прав человеческой совести.
Итак, вот наши деяния и замыслы: назначение генерала
Муравьева в Вильно, будто бы вынужденное ультрапатриоти­
ческою печатью, русиф икация всех народов мира, которая
особенно нравится русскому купечеству, и, наконец, р у си ф и ­
кация всех религий мира посредством инквизиции, чем завер­
шается помрачение нашего ума и после чего остается только
связать нас по рукам и по ногам.
Вот те положительные данные, вот те факты, на которых
основано заключение наших противников. Пленяя, с одной сто­
роны, воображение юношества, с другой —увлекая добрых и не
хитрых людей бессмысленными фантазиями, мы создаем из них
себе партию, которая устрашает правительство и вырывает у не­
го решения, противные его видам и намерениям. Свергнув
г. Герцена с престола, мы заняли его место. Лондонскую лиру
сменила московская балалайка. Но мы гораздо опаснее г. Гер­
цена, и против нас надобно принимать более сериозные меры.
Г. Шедо-Ферроти возымел благую мысль открыть глаза прави­
тельственным лицам и убедил их, что сила, на которую мы опи­
раемся, ничего не значит, и что с нами церемониться нечего.
Он приглашает обойдти селения и деревни обширной Россий­
ской империи и расспросить добрых мужичков, знают ли они
имя издателя «Московских Ведомостей»! Каждый из них, на­
верное, скажет: nie slichiali, batiouschka *. Отсюда ясно следует,
* не слышали, батюшка {транслитер.).

557


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

говорит г. Шедо-Ферроти в успокоение и ободрение колеблю­
щихся, что сила этого демагога не страшна, так же как и сила
лондонского агитатора. Надобно только собраться с духом,
ободриться: очарование само собою исчезнет, et la liberté du
vote sera rétablie *.
И вот до какой арлекинады мы дожили!
Впрочем, не только правительство, но и русская печать на­
ходится под гнетом московского демагога. Г. Шедо-Ферроти
объясняет, что петербургские журналы, которые обнаруживали
в начале прошлого года самый лучший дух, потом очень опус­
тились и были принуждены изменить свой язык. Московский
агитатор принудил их к тому своими кулаками. Напрасно газе­
та «Голос» и некоторые другие петербургские издания пыта­
лись противиться: они должны были последовать за патриоти­
ческим знаменем, они принуждены были подлаживаться под
тон «Русского Инвалида» и «Московских Ведомостей», вопре­
ки своим искренним убеждениям... Какой комплимент петер­
бургским газетам!..
Итак, г. Шедо-Ферроти торжественно возводит нас на трон,
столь достославно отбитый нами у г. Герцена. Исследователь
будущих судеб России уже знает и предвещает наши дальней­
шие деяния. Нам остается, в уважение оказанных заслуг, те­
перь же пригласить к себе г. Шедо-Ферроти на службу.
Но, возводя нас на столь высокую чреду, напрасно г. ШедоФерроти так низко ставит нашу публику, — нашу партию, как
он выражается, — тех лиц, которые нас читали и не находили
наши мнения нелепыми, не видели в нас вредных агитаторов
и заговорщиков и прощали нам нашу претензию обращаться
только к здравому смыслу, к ясному разумению и к народному
чувству своих читателей. Г. Шедо-Ферроти с насмешкою отзы­
вается об изъявлениях сочувствия, которые мы получали в про­
шлом году. Мы не думаем, чтоб они были так презрительны,
как ему кажутся. Некоторые из этих изъявлений имели обще­
ственное значение, и мы не должны были утаивать их про себя.
Но кроме этих изъявлений, имевших значение общественное,
мы получали еще множество искренних выражений сочув­
ствия от лиц, образование которых г. Шедо-Ферроти, конечно,
оспаривать не будет, от лиц, стоящих высоко по своему поло­
жению. Мы храним их письма; нам приятно вспомнить об них
теперь, когда нас объявляют таким вредным и опасным суще­
* и свобода голосования будет восстановлена (фр.).

558


Ответ на книгу Ш едо-Ф ерроти

ством и предают поруганию наше направление. Нам особенно
приятно вспомнить теперь письмо, полученное нами в прошлом
году от г. министра народного просвещения, который предла­
гал нам собрать статьи наши по польскому вопросу из «Москов­
ских Ведомостей» и из «Русского Вестника» (где высказаны
все главные основания взглядов, столь противных г. ШедоФерроти) и вызывался приобресть большое число экземпля­
ров этой книги для рассылки по всем учебным заведениям.
Мы не могли воспользоваться этим благосклонным предложе­
нием; но мы высоко оценили полное сочувствие, изъявленное
в этом письме нашим воззрениям на польский вопрос и имен­
но патриотическому направлению наших статей. Выражения
письма так лестны, что скромность не позволила бы нам при­
вести их; но сказанного достаточно, чтоб убедить г. Шедо-Фер­
роти, как неосновательно он судит о характере нашей публики
и о значении тех лиц, которые нас читали и нам сочувствовали.
Кстати об учебных заведениях. Мы слышали, что книга
г. Шедо-Ферроти особенно распространяется в учебных заве­
дениях. Юношеству предстоит убедиться из этой книги, как
вредно и опасно наше направление, как бесплодно и бессмыс­
ленно русское народное чувство и как следует оберегаться его.
Из книги г. Шедо-Ферроти молодые умы усмотрят, как низко
стоит их русская народность, как мало она заслуживает любви
и уважения и сколько, напротив, силы и достоинства в польской
нации, сколько блеска в этих людях «из гранита и железа». Из
этой книги они узнают, что сила прогресса превратит Россий­
скую империю в отдельные государства, которые должны быть
чужды друг для друга, и особенно для русского народа. Читая
эту книгу, они будут созерцать в близкой будущности на месте
Российской империи новую, доселе неслыханную гуманитар­
ную империю, из которой будет изгнан ненавистный дух пат­
риотизма. Они узнают из нее многое, о чем поговорим мы впо­
следствии.
<3 >

Москва, 28 сентября 1864
Мифические сказания петербургских корреспондентов, вы­
сылаемые в иностранные газеты, поистине замечательны, а для
нас тем более, потому что мы занимаем в них особенно видное
место. В «Indépendance belge» (в № от 4 октября) пишут из
559


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Петербурга от 23 (11) сентября как о весьма важном симптоме
нынешнего положения дел, что «с некоторого времени» одно
правительственное лицо стало предметом особенной предуп­
редительности со стороны своих товарищей, которые до сих
пор держались к нему в холодных отношениях, между тем как
«со стороны “Московских Ведомостей” оно стало предметом
открытых нападений...»
Мы не знаем, в какой мере справедливы сообщения коррес­
пондента о том, что происходит в высших сферах петербург­
ского общества; но мы считаем себя в полном праве подать
голос в нашем личном деле и протестовать против той части
показания корреспондента, которая касается нас. Мы реши­
тельно не понимаем, о каких сообщается европейской публике
личных и открытых нападениях, будто бы учиненных нами
около того числа, которым датировано петербургское письмо
в «Indépendance belge». Нам пришлось упомянуть об одном
правительственном лице, но отнюдь не в смысле нападения,
а в видах обороны от нападений, которых предметом были мы
сами. В памфлете, известном публике, о котором говорили мы
в №№ 195 и 196 нашей газеты, мы представлены полудикими
демагогами, опирающимися в своих мнениях на сочувствие
малограмотных и бессмысленных слоев русского общества.
Так как этот памфлет, впрочем, более оскорбительный для рус­
ского народа и русского правительства, нежели для нас лично,
распространялся по учебным заведениям, то мы позволили
себе сослаться на полученные нами в прошлом году изъявле­
ния сочувствия от правительственного лица, стоящего во главе
управления учебными заведениями, —лица, которое пригла­
шало нас издать сборник наших статей по польскому вопросу
и вызывалось взять за себя значительное количество экземпля­
ров этого сборника для рассылки их по учебным заведениям.
Почему же корреспондент видит в этом оправдательном объ­
яснении какое-то нападение? Мы не приняли сделанного нам
предложения; но ввиду распространяемого теперь по учебным
заведениям памфлета, направленного против нас и наших мне­
ний, мы были вправе сослаться на упомянутое обстоятельство,
тем более что сочувствие, изъявленное нам правительственным
лицом, на которое мы сослались, не было случайным и мимо­
летным, а поддерживалось и подтверждалось в продолжение
всего прошлого года, — именно в ту самую пору, когда, по сви­
детельству памфлета, деятельность наша будто бы была особен­
но зловредна. Направление «Московских Ведомостей» не из­
560


Ответ на книгу Ш едо-Ф ерроти

менялось с тех самых пор, как оне поступили в наши руки, до
сего дня; характер нашей деятельности как в начале прошлого
года, так и в конце его, а равно и в настоящее время остается
тот же самый; в наших воззрениях на польское дело мы не из­
менялись; при всех изменениях в ходе этого дела, открывав­
ших новые стороны его, мы оставались и остаемся верны од­
ним и тем же началам, убеждаясь и утверждаясь в них все
более и более. Но автору памфлета почему-то было нужно про­
возгласить, что с июня месяца прошлого года наша деятель­
ность стала особенно зловредною, а высказываемые в нашей
газете мнения — особенно нелепыми и не заслуживающими
внимания просвещенных людей. Поэтому нам было очень кста­
ти сослаться на внимание, которого мы были предметом со сто­
роны лиц, бесспорно просвещенных. Предложение о сборнике
было сделано нам в тот самый месяц, который указывает автор
памфлета, именно 7 июня. Лестный отзыв о наших статьях был
повторен 27 июня. 16 августа, в самый разгар нашей зловред­
ной деятельности, мы имели честь получить письмо, которое
еще в большей степени, чем прежние заявления, свидетель­
ствовало о внимании, сочувствии и доверии к нам со стороны
того же лица. Несмотря на то что мы по непростительной неак­
куратности, вынуждаемой множеством забот и дел, были все­
гда плохими корреспондентами и потому не успели отвечать
на лестное письмо от 16 августа, мы еще несколько раз в конце
прошлого года получали от того же лица доказательства вни­
мания к нам, чего, без сомнения, не было бы, если бы мы в самом
деле были глашатаями бессмысленных мнений и трибунами
непросвещенной черни, как свидетельствует памфлет.
К слову об этом памфлете. По поводу его мы получаем с раз­
ных сторон заявления; но по некоторым причинам мы затруд­
нены печатанием их, хотя они исполнены самого лучшего духа
и иные из них вполне заслуживают быть доведенными до све­
дения публики. С тем вместе, особенно из провинции, получаем
мы запросы от многих почтенных лиц, встревоженных извес­
тием о распространении этого памфлета по учебным заведени­
ям. Они спрашивают нас, совершенно ли верен этот слух. К со­
жалению, мы должны отвечать утвердительно*. Экземпляры
* До нас доходят также слухи, что автор этого памфлета стран­
ствует теперь по России с специяльною целию обозревать учеб­
ные заведения и, вероятно, затем, чтобы вслед за экземплярами
своей книги наблюдать за ее действием.

561


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

этой книжки действительно рассылались по университетам
и гимназиям, и притом как мужским, так и женским. Как мы
слышали, многие директоры гимназий крайне смущены этим
даром и не знают, что с ним делать; Московский же универ­
ситет, учреждение более самостоятельное, единогласно поста­
новил в своем совете возвратить по принадлежности экземпля­
ры этой книги как памфлета, «оскорбительного для русского
народного чувства и, очевидно, принадлежащего перу, враж­
дебному России». Такое единогласное постановление совета
достаточно для того, чтоб успокоить родителей за дух и направ­
ление старейшего из русских университетов.


ТРИ ЗНАМЕНИЯ:
МЕЧТЫ ТРЕХ ПОЛЬСКИХ ПАТРИОТОВ

Москва, 3 октября 1864
ас занимает история одной мысли. В то время когда шум­
но совершаются события, тихо и незаметно зреет мысль,
Н
переходя из одной фазы в другую. Мало следить за ходом со­
бытий; надобно уметь приглядываться и к метаморфозам сопут­
ствующей им идеи, в которой заключается их существенный
смысл. Мысль порождает события, события порождают мысль.
Время, в которое мы живем, в высшей степени поучительно.
Наблюдатель поставлен самым благоприятным образом: он
может видеть и то, что происходит на сцене, и то, что происхо­
дит за кулисами; он видит и маски, и то, что под масками. Впро­
чем, хотя это и поучительно, однако нельзя сказать, чтоб это
было приятно; гораздо приятнее сидеть зрителем в партере и ис­
пытывать ряд впечатлений, производимых творческим вымыс­
лом и игрой лицедеев.
Нас, как сказано, занимает история одной мысли, которая
развивалась и созревала под шум событий. Мы переносимся
воображением к началу прошлого года. На дворе стоит февраль;
мятеж в Польше только что вспыхнул, ее леса наполняются
шайками; подземное правительство издает декреты; под легким,
исчезающим, как февральский снег в тех местах, покровом за­
конного порядка обрисовалось Польское королевство времен
Люблинской унии. Вся Европа в страшном волнении; откры­
вается спектакль увлекательный и потрясающий... В это время
Россия имела видение: перед нею неожиданно явился госпо­
дин весьма почтенного вида, хорошего тона, несколько старо­
модный в обороте своих мыслей и в складе своей речи; говорил
он по-французски не весьма изящно, не удобопонятно. Речь его
дышала благочестием, любовию к порядку и законности и не­
навистью к революции и демагогии. Он отрекомендовал себя
самым доброкачественным польским патриотом. Он скорбел
по случаю открывшегося мятежа и с горечью отзывался о мя­
тежниках. Он упрекал их в том, что они соединяют польское
563


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

дело с замыслами европейской демагогии, что они лишены ис­
тинного гражданского мужества и не умеют вести дело с со­
блюдением должных приличий; он упрекал их в том, что они
не умеют ценить государственных мужей, которые с большим
искусством управляют ходом польского дела и которым они
только мешают. Он говорил об опасностях, которыми угрожа­
ет революция современному обществу. России, продолжал он,
не избежать революции: она закипела в Польше, она доберется
и до Москвы; в Польше она еще не так ужасна, потому что там
нравы мягче, в Москве она будет ужасна. Есть одно средство
предотвратить зло и пресечь ему пути. Пора еще не ушла, но
надобно торопиться. Хотите ли вы, говорил он, чтобы маркиз
Велёпольский подал руку графу Замойскому? Хотите ли вы,
чтобы мятеж в Польше прекратился и чтоб из пределов России
была навеки изгнана революция? Это возможно только при
согласии Императора с поляками. «Неужели, —спрашивал до­
стопочтенный польский патриот, —невозможно соглашение
между Россией и Польшей? Напротив, по моему мнению, это
самое легкое дело, коль скоро приняться за него сериозным об­
разом. Если правительство захочет удовольствоваться подав­
лением восстания, то, без сомнения, оно успеет в этом, но что
пользы? Дело по-прежнему останется нерешенным в ожида­
нии нового и скорого взрыва неудовольствия. Что же может
сделать Император для удовлетворения законного желания
поляков? Умеренная партия уже отвечала на этот вопрос. Ве­
ликий Князь Константин спросил у графа Андрея Замойского,
человека, облеченного доверием страны: какие у поляков же­
лания и при каких условиях граждане, не принадлежащие к ре­
волюционерам, могут искренно поддерживать правительство?
Граф собрал у себя многочисленных друзей и отвечал, что Цар­
ство прежде всего желает соединения с областями Литвы, Бе­
лоруссии и Малороссии. Дворянство этих самых губерний, ле­
жащих за Бугом и Неманом, выразило то же желание, требуя
своего присоединения к Царству Польскому».
Польский патриот-джентльмен с улыбкой предоставлял
ученым разбирать вопрос о том, в какой мере эти области были
колыбелью русской народности; он с улыбкою соглашался, что
огромное большинство народонаселения этих областей —не
поляки. При этом он в самых лучших выражениях отзывался
о ныне царствующем Государе Императоре и подкреплял свою
мысль следующим соображением: «Представьте себе, — гово­
рил он, —что к землевладельцу, у которого сто деревень, жите­
564


Три знамения: мечты трех польских патриотов

ли двадцати из этих деревень приходят просить его, чтоб он по­
ставил их под одно управление, отделенное от остальных земель
этого крупного землевладельца. Они получают от него следую­
щий ответ: хорошо, лишь бы только мое богатство и мои доходы
от того не потерпели, а увеличились... Император Всероссий­
ский и Царь Польский потерпит ли ущерб в своем могуществе,
если часть этих Всех России будет теперь соединена с Поль­
шей? Напротив, он станет могущественнее, потому что будет
богаче... Какое могущество и какое счастие для императорско­
го правительства! Императорское правительство будет иметь
тогда смиренных, преданных и покорных подданных».
Затем он обращался к нашим государственным людям. «По­
звольте, — говорил он, — русские государственные мужи, от­
крыть вам средство управлять польскими провинциями». И вот
этот почтенный господин, враг демагогии и революции, чтитель
дворянских привилегий, предложивший присоединить к Цар­
ству Польскому весь западный край Империи потому только,
что дворянство в нем по преимуществу польское, советует рус­
ским государственным мужам подсечь дворянство в польских
провинциях и опереться на крестьян. Для этой цели он пред­
лагает учредить в распространенном таким образом Царстве
Польском представительный образ правления с двумя камера­
ми, и притом так, чтоб представители народа выбирались пого­
ловною подачей голосов. Он с удовольствием помышляет, как
в варшавской палате представителей будут заседать в овчинных
тулупах мужички из Малороссии и Белоруссии. «Таким спо­
собом, —говорил он, — все было бы устроено как нельзя луч­
ше. Польское дворянство всегда было анархических свойств...
Богатые часто предаются причудам честолюбивого воображе­
ния. Если богатому труднее войдти в Царство Небесное, чем
верблюду пройдти чрез игольные уши, то по той же причине
богатому трудно иметь на политические предметы верное воз­
зрение. Дворянство, как богатое, так и бедное, часто забывает
законность своего дела, ищет самоубийственного оружия в ар­
сенале революционных идей. Если, — говорил он, — Царство
Польское раздвинет свои пределы за Буг и Неман и белорус­
ские и малорусские крестьяне будут заседать в варшавском
сейме, то императорское правительство найдет себе в этом ве­
ликую опору. Чем обширнее будет Польша, тем, стало быть,
больше будет в ней элементов русских. Без сомнения, —заклю­
чал он, — все эти меры не дадут вечного союза между Россией
и Польшей: в M ipe сем нет ничего вечного. Но коль скоро меры
565


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

эти будут приняты, то маркиз Велёпольский может подать руку
графу Замойскому».
Таково было знамение в первые дни февраля месяца про­
шлого года. Знамение это вышло брошюркой, изданной в Лейп­
циге под заглавием «L’Armitrice entre les Russes et les Polonais
proposé par le comte Edouard Lubienski le 2 février 1863»*. Же­
лающих ознакомиться с этим явлением ближе мы отсылаем
к февральской книжке «Русского Вестника» за прошлый год,
где в статье под заглавием «Русский вопрос» идет речь о вы­
шеупомянутой брошюрке. Брошюрка эта могла показаться не
заслуживающею внимания, однако она заслуживала внимания
сериозного. Она показывает, какое имели тогда мнение о нас.
Наши дела находились в таком градусе, что считалось возмож­
ным говорить с нами как с детьми и уловлять нас самыми пат­
риархальными сетями. Брошюрка эта показала нам, с какою
добродушною откровенностию мог быть поставлен вопрос, ко­
торый еще не появлялся в дипломатии, хотя он в последнее вре­
мя у всех на уме, — вопрос русский, вопрос о существовании
Русского государства. Мы обратили на эту брошюрку надле­
жащее внимание. Некоторые из читателей удивлялись этому,
точно так же, как стали бы удивляться сериозной критической
статье, посвященной плохому роману, писанному для самых
невзыскательных читателей; но мы не ошиблись, отличив имен­
но эту брошюрку во множестве всякой всячины, печатавшейся
тогда по польскому делу. Только теперь стало известно, что
в целой России обретается несколько человек, обладающих са­
мостоятельным суждением; это мы узнали из поучительного
памфлета, о котором говорено было недавно в «Московских
Ведомостях» (№№ 195 и 196), памфлета, вышедшего в Брюс­
селе под псевдонимом Шедо-Ферроти. В то время не было еще
сделано этого открытия, и потому досточтимый граф Лубенский полагал, что в целой России не найдется ни одного чело­
века, которого не могла бы прельстить мудрость его политики.
Он был в положительной уверенности, что имеет дело с ордой
Чингисхана и что ему не было никакой надобности прибегать
к каким-нибудь искусным приемам и изворотам.
Но вот прошло несколько месяцев, дела значительно изме­
нились; мятеж, давно уже подавленный в западном крае, изды­
хал и в Варшаве. Россия вышла победительницей из диплома­
* «Перемирие между русскими и поляками, предложенное гра­
фом Эдуардом Лубенским 2 февраля 1863 года» (фр.).

566


Три знамения: мечты трех польских патриотов

тического состязания, и агитация европейская прекратилась.
Русский народ обнаружил дух, смысл и силу, каких не подо­
зревали в нем европейские политики и польские патриоты.
Блестящие замыслы разлетелись, действительность вступала
в свои права. Почтенный, благочестивый и обильный мудры­
ми советами патриот, титулованный землевладелец, предла­
гавший русским перемирие с поляками на столь выгодных для
обеих сторон условиях, пропал без вести; на горизонте не оста­
валось и следа от февральского значения; брошюрка, вышедшая
в Лейпциге, канула в Лету. В то время явилось новое знаме­
ние... Tuzesztazmianaw scenach mojego vvidzenia... Явился в обо­
рванной одежде, изнуренный, на деревяшке благородного вида
повстанец, испытавший все бедствия лесной войны и еще бо­
лее испытавший горечь разочарования, погрузившего в скорбь
его душу. Взор его исполнен смирения и покорности Провиде­
нию, но уныния в нем незаметно; он изнурен, но еще бодр; он
разочарован, но не утратил надежды. Он стал опытнее, он по­
нял, что наступила пора интриги, тонкой, осмотрительной,
снабженной средствами подействовать на разумение людей
немножко более разборчивый, чем та публика, которую вооб­
ражал перед собою граф Лубенский. Интересный повстанец
понял, что обстоятельства отнюдь не дозволяют делать такие
предложения и советы, какие делал польский патриот в февра­
ле месяце. Он простер свою заботливость даже до того, что за­
хотел обратиться к публике на хорошем французском языке.
Он счел при этом приличнее адресоваться не прямо к русским
государственным мужам, но к мужам подземного жонда. Он пи­
шет письмо членам тайного польского правительства, заседаю­
щего в Варшаве; но он желает, чтобы письмо его не осталось
тайною для света, он желает, чтобы письмо его было прочтено
всеми, и без всякого сомнения он желает, чтоб оно было про­
чтено русскими государственными мужами. И вот мы видим,
как этот меланхолический повстанец ковыляет на своей дере­
вяшке якобы из Лемберга в Брюссель, где живет наилучший
и истинный друг Польши. Этот истинный друг Польши есть не­
кто г. Шедо-Ферроти, причисляющий себя к русским. Повста­
нец обращается к нему с просьбой облечь его смысл в возможно
лучшую французскую речь и пустить в свет. Возвратившийся
из лесу повстанец не менее, чем титулованный землевладелец,
негодует на революционеров, которые привели Польшу на край
гибели. При все должном почтении к достоинству правитель­
ственных лиц, руководивших мятежом, правдивый повстанец
567


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

не щадит их и изобличает плутовство и ложь, которые были
его главными орудиями. Храбрый воин, потерявший ногу на
поле битвы, он говорит с достоинством: я сражался за родину,
но лгать за родину не буду! Но, странно, изъявляя глубокую
антипатию ко лжи и ко всякого рода недобросовестным дейст­
виям и интригам, он сетует на вождей мятежа собственно не за
то, что они лгали, а только за то, что они не умели лгать с тол­
ком. Вся беда в том, что они лгали неправдоподобно и плутовали
неловко. Он хвалит их там, где они действовали ловко и успеш­
но; но он негодует на них за то, что они не сумели до конца вы­
держать свою роль. Он просит их кинуть игру, в которой они
оказались такими плохими артистами; но он не довольствуется
простым уроком и хочет показать им собою пример, как посту­
пать ввиду известных обстоятельств. Настаивать, как настаивал
титулованный землевладелец в начале февраля, на немедлен­
ное соединение Волыни и Подолии и пр. ип р к Царству Поль­
скому было бы теперь глупо. Если это не удалось в феврале ме­
сяце, то как могло бы это удасться в сентябре, когда мятеж
потерял все свои надежды? Надобно, напротив, показать вид,
что польский патриотизм отрезвился, что он вошел в самые
скромные пределы, что он не желает более ничего, как сохране­
ния за польскою национальностью того клочка земли, который
находится теперь в двусмысленном положении под именем
Царства Польского. На этом клочке земли польская националь­
ность должна возродиться к новому существованию; но для
этого ей следует порвать всякую связь с своим прошедшим.
А так как дух старой Польши заключается главным образом
в польском дворянстве, то надобно опереться на крестьянство.
Крестьян белорусских и малорусских созвать на варшавский
сейм оказывается теперь совершенно невозможным, а потому
надобно заявить, что все здравомыслящие польские патриоты
согласны удовольствоваться одною Конгрессовкой, но на том
условии, чтоб она, оставаясь под Русскою державой, получила
полнейшую политическую самостоятельность и конституцию
несравненно более сильную, чем конституция 1815 года, с сей­
мом многочисленным, составленным на основании самого низ­
кого ценза или даже поголовщины, стало быть, преимуществен­
но на основании крестьянских выборов; наконец, чтобы сейм
этот заседал в продолжение восьми месяцев в году и управлял
всеми делами края. Поймите, безмозглые, —таков был смысл
речи, которую обращал он к своим компатриотам, — поймите
всю важность этого плана! Сосредоточьте на нем все ваши уси­
568


Три знамения: мечты трех польских патриотов

лия; направьте все ваши обманы в эту сторону. Если вы не бу­
дете разбегаться в сторону, если вы примените к политическим
предметам педагогическое правило: non тика, sed multum *, вы
наверное достигнете цели. Употребляйте все усилия к тому,
чтобы успокоить Россию относительно ваших притязаний на
ее западный край; твердите, что присоединение этого края не
только не желательно для вас, но даже противно вашим видам.
При такой с нашей стороны благонравное™ русское прави­
тельство будет очень радо способствовать вам к перерождению
Польши на новых основаниях. Оно не может не знать, что
польское крестьянство не сочувствует мятежу и революции,
что оно исполнено антипатии к панам и шляхте, что оно совер­
шенно предано Царю. Изъявите же желание, чтобы будущее
устройство Польши было основано на крестьянстве. Прави­
тельство русское убедится из этого в вашей искренности и, если
вы будете умно поступать, примет ваш план и положит самое
надежное основание делу, которому вы служите и которому
так вредите.
Вот смысл длинной и занимательной речи, которую вел
польский патриот, возвратившийся из лесов, устами человека,
который, по мнению этого повстанца, по преимуществу заслу­
живает название «истинного друга Польши». Этот человек,
plus Polonais que les Polonais eux-mêmes**, есть, по странному
стечению обстоятельств, некто г. Шедо-Ферроти, причисляю­
щий себя к русским. Мы сейчас говорили о брошюрке, изданной
в половине прошлого года в Брюсселе под заглавием «Lettre
d’un patriote polonais au gouvernement national de la Pologne avec
une préface et quelques notes explicatives par M. Schédo-Ferroti.
Bruxelles, 1863»***. Желающих ближе познакомиться с этим
знамением или припомнить его подробности мы отсылаем
к «Московским Ведомостям» за прошлый год (№№ 225, 227,
228 и 229). Мы заключили тогда наш отзыв об этом явлении
следующими словами: «Дались же, однако, крестьяне польским
патриотам! Еще в начале восстания граф Лубенский, которого
цитует и г. Питкевич, предлагал устроить в Варшаве парла­
мент, где заседали бы в овчинных тулупах наши мужички из
* не много, но многое (лат.),
** больше поляк, чем сами поляки (фр.).
*** «Письмо польского патриота к национальному правительству
Польши с предисловием и пояснительными замечаниями г. Ше­
до-Ферроти. Брюссель, 1863» (фр.).

569


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Киевской, Волынской, Минской и других губерний. План этот
не удался, и вот теперь, перед последним издыханием мятежа,
другой польский патриот в послании, писанном к таинствен­
ным властям жонда и публикованном для сведения России,
поневоле обрезывает план графа Лубенского и соглашается
удовольствоваться обделкой крестьян одного Царства Польско­
го...»
Однако кто же этот г. Шедо-Ферроти, с которым так таин­
ственно связано польское дело? Что он такое? Мы сейчас ви­
дели, как относится к нему польский патриот. Он не поляк, он
причисляет себя к русским; почему же польский патриот, ко­
торый бегал долясу, пожертвовал Польше частию своей ноги,
в трудную минуту, когда дело его казалось почти совсем проиг­
ранным, обращается к нему как к самому надежному охраните­
лю и двигателю этого польского дела? «Я, — говорит польский
патриот, обращаясь к г-ну Шедо-Ферроти, — прочитал множе­
ство сочинений, касающихся Польши и ее нынешнего состоя­
ния; авторы этих сочинений, защищая ее дело каждый с своей
точки зрения, конечно, доказали в них патриотизм и предан­
ность Польше, и, однако, я не задумаюсь сказать, что из них
нет ни одного, который бы в такой мере был истинным другом
Польши, как вы». Странно! Польский патриот и повстанец объ­
являет, что сколько ни встречал он польских патриотов, он не
знает ни одного, кто бы так радел польскому делу, как этот та­
инственный господин, вовсе не принадлежащий к полякам.
Как объяснить это? Понятно, что поляк, в котором возбуждено
национальное чувство, хлопочет о польской деле; понятно, что
ему может быть оно дорого; понятно, наконец, что польский
патриот знает, в чем состоит его дело и чего он хочет; но реши­
тельно непонятно, каким образом человек посторонний и чу­
жой, не имеющий никакого призвания служить этому делу, не
чувствующий его в своей душе, может знать его лучше, чем са­
мые преданные ему люди, проникнутые его интересами, и при­
том лучше, чем самые просвещенные и благоразумные из них.
И, однако, мы должны признать факт, признать его в том са­
мом смысле, в каком он выдается. Мы должны поверить, что
есть элементы, вовсе не проникнутые польским чувством и чуж­
дые его делу, —элементы и причисляющие себя даже к рус­
ским, но на которых польский патриотизм возлагает свои на­
дежды гораздо более, чем на польских патриотов. И мы верим
этому. Вникая в дело, мы убеждаемся, что так действительно
и должно быть. В самом деле, был ли бы возможен польский
570


Три знамения: мечты трех польских патриотов

патриотизм, если бы в русских делах не было ничего сомни­
тельного? Польский патриотизм не мог бы возникнуть; ему не
было бы ни почвы, ни пищи, если бы в русских делах, как и во
всяких делах, не было своих слабых сторон, своих уязвимых
мест. Не присоедини к себе Россия в 1815 году герцогства Вар­
шавского под титулом Царства Польского или присоедини она
его к своим владениям на других основаниях, — где был бы те­
перь польский патриотизм, где была бы польская идея? Все,
что не доброжелательствует русскому народу или государству,
с какой бы то ни было точки зрения и в каком бы то ни было ин­
тересе, все то есть корень и сила нынешнего польского патрио­
тизма. Этот патриотизм не есть что-нибудь положительное,
он - явление отрицательного свойства. Польской националь­
ности никому не нужно, никто о ней сериозно не заботится;
весь вопрос заключается в русской национальности, и всякий
элемент, клонящийся к ее ослаблению, унижению или раз­
дроблению, должен казаться в глазах польского патриота наи­
лучшим и надежнейшим из всех элементов его дела.
И вот теперь, когда, по-видимому, все кончилось, но когда
поистине все только что начинается, перед нами новое, третие
знамение. Перед нами не польский граф, не повстанец, возвра­
тившийся из лесу, — перед нами безличная личность, в кото­
рой нет ничего положительно польского, но в которой оказы­
вается все отрицательно русское, и польское, и лифляндское,
и финляндское, и украинофильское, и, если угодно, черкесское.
Эта отрицательная величина обращается к России на хорошем
французском диалекте. Все приемы оратора отличаются пол­
нейшею самонадеянностию. Он, по-видимому, совершенно уве­
рен, что публика, на которую нужно ему подействовать, легко
дается ему в руку, — и никогда еще, сколько мы знаем, интрига
не была так дерзка и так бессовестна, никогда аргументы ad
hominem * не были так оскорбительны. Нет и тени той наивнос­
ти, с какою почтенный польский граф в феврале прошлого года
обращался к России, воображая ее себе под видом монгольской
орды; нет и тени того плутоватого смирения, которым украсил
себя повстанец на деревяшке. Перед нами господин, совершен­
но отложивший всякую надежду убедить кого-нибудь из лю­
дей, способных к самостоятельному суждению; перед нами
господин, решившийся на отважное дело говорить в глаза про­
тив всякой очевидности, с полною уверенностию в успехе. Он
* к человеку, субъективно (лат.).

571


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

поступает как фокусник, который очень хорошо знает, что сре­
ди его публики есть несколько человек, у которых нельзя отве­
сти глаза, но которые нимало не помешают ему обаять осталь­
ную публику.
Он говорит как бы таким образом: в русском народе, в рус­
ском обществе наберется лишь бесконечно малое число людей
(peu, infiniment реи*), способных к самостоятельному сужде­
нию, которых можно было бы сравнить с молодыми людьми,
кончившими университетское образование. Но я вовсе не хочу
считаться с ними; я говорю в их присутствии, но не обращаю
на них никакого внимания и не опасаюсь их возражений. Я не
сделаю ни одного шага, я не скажу ни одного слова для того,
чтобы замаскировать мое дело. Мне не нужно ни убеждать, ни
обманывать умных людей; я имею в виду подействовать толь­
ко на людей, у которых в голове все развинчено и которые не
могут отличить белого от черного, а таковы почти все господа
русские, и потому голос здравого смысла не может подейство­
вать на ту среду, в которой я оперирую. Я буду явно издеваться
над здравым смыслом, и всякий, кто вздумал бы поднять голос
на защиту его, останется со стыдом. Пусть уличают меня: вся­
кого, кто заговорит с точки зрения здравого смысла, я ославлю
сумасшедшим; всякого, кто в России скажет слово в интересе
России, я объявлю опасным человеком и мятежником. Я так
уверен в скудоумии среды, к которой я обращаюсь, что не имею
ни малейшего сомнения в моем успехе. Вот вам для примера
блистательный фокус, который я сейчас покажу и который все­
го лучше может засвидетельствовать вам о моей отваге и о моей
уверенности. Вот, смотрите, я подхожу к человеку больному
или мнимо-больному и говорю ему: «Любезный друг! Есть два
средства, которые тебе предлагают: одно — добрая порция
крепкого яда, которая сразу переселит тебя в вечность; другое —
хлеб и прочие съедобные вещества, которые могут восстановить
твои силы. Оба эти средства заслуживают некоторого внима­
ния, но и то и другое едва ли годятся тебе; и то и другое крайности, с тою, однако, разницей, что первое средство гораз­
до благороднее и возвышеннее, между тем как другое слишком
грубо и вещественно. Ты, конечно, не решишься на первое сред­
ство; ты не захочешь принять чистого яду и отправиться разом
на тот свет. Я понимаю твое сопротивление и не буду принуж­
дать тебя к такому акту; но ты отнюдь не должен прибегать
* мало, бесконечно мало (фр.).

572


Три знамения: мечты трех польских патриотов

и ко второй, гораздо более грубой, крайности. Всего лучше из­
брать средину и примирить обе противоположности. Это удов­
летворит всем требованиям, и это будет действием истинно
философским. Возьми мышьяку, который предлагают тебе с од­
ной стороны, и вкушая его с хлебом, который предлагают тебе
с другой: ты незаметно избавишься от всех зол и исцелишься».
Что ж? Как вы думаете? Субъект мой последует, непременно
последует моему совету. Я обращаюсь к России и говорю ей:
«Перед тобою две партии; вот, с одной стороны, люди револю­
ции, которые хотят уничтожить тебя; вот, с другой —так назы­
ваемые патриоты, которые хлопочут о твоем единстве, о твоей
целости, о твоем процветании; и та и другая партия имеют коечто сказать в свою пользу; и та и другая не лишены некоторого
основания; однако и та и другая —не более как крайности, с тою
только разницей, что партия, которая желает разрушить тебя,
отличается образом мыслей более возвышенным, чем партия
противоположная. “Точка зрения лондонского публициста
возвышеннее, чем та, на которую становятся московские пат­
риоты. Вдохновляясь идеей гуманитарною, г. Герцен желал бы
достигнуть решения социяльной задачи для целого мира. Он
делает отвлечение от очертания границ, обозначающих терри­
ториальное протяжение государств, он желает доставить бла­
госостояние всем; для этой цели он предлагает России присту­
пить к политическому самоубийству” *. Что же касается до так
называемых патриотов, то они желают твоего сохранения. Ты,
конечно, будешь с яростию отбиваться от нападения; ты, конеч­
но, не согласишься с теми, которые откровенно скажут тебе:
умирай. Я признаю за тобою инстинкт самосохранения, как не
могу не признать его и за устрицей; но что воспретит тебе ин­
стинкт самосохранения, то, я уверен, исполнишь ты очень охот­
но по своему слабоумию, которому я легко дам в твоих глазах
цену великодушия и мудрости. Ты не дашь раздробить себя, но
ты поверишь, непременно поверишь, что тебе грешно забо­
титься о своем единстве и блюсти свою целость. Ты не пой­
мешь того, что раздробить государство и разрушить его един­
ство — одно и то же; ты еще менее поймешь, что раздробить
тебя можно всего вернее и успешнее постепенным и незамет­
ным процессом, так что ты и сама не почувствуешь, как ты уле­
тучишься в человечество и как различные группы, на которые
* «Que fera-t-on de la Pologne?» («Что делать с Польшей?»).
Стр. 208.

573


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ты разложишься, войдут в состав других государств. Ты непре­
менно поверишь мне, когда я скажу тебе, что сохранение твоего
единства есть дело невеликодушное и негуманное, что следо­
вать внушениям твоего русского патриотизма значит идти ad
absurdum, то есть до нелепости. Тебе предлагают, с одной сто­
роны, раздробиться, с другой стороны, тебе советуют укрепить
твое единство и собрать твои силы для жизни и развития. Пер­
вого ты не хочешь, второго ты не должна хотеть. Послушайся
же меня: соедини мышьяк с хлебом и раздробись под видом
мнимого единства, которое не замедлит улетучиться, и ты не­
заметным образом отыдешь от Mipa сего».
Ни граф Лубенский, ни повстанец Питкевич на волю рус­
ского народа не ссылались, они обращались к правительству
русскому прямо или косвенно и предлагали ему свои советы.
Новый устроитель судеб Польши вооружается волею русского
народа в подкрепление своих советов. Изобразив русский на­
род как бессмысленную массу, на которую не стоит обращать
внимания и с которою можно поступать как угодно, он тем не
менее возвещает мнения этой массы дикарей и истолковывает
их как непреложный приговор. До сих пор, говоря об обяза­
тельствах русского правительства относительно Польши, все
ссылались на Венский трактат, а новый оратор ссылается уж
и на волю русского народа. Что Польша неразрывно соединена
с Россиею, —это, говорит оратор, свято, это непреложно; так
пожелала орда, называемая русским народом; в своих комициях она поголовно постановила, что Польша неразрывно соеди­
нена с Россией. Зачем бы, кажется, понадобилась этой массе
дикарей Польша, присоединенная к России? Зачем нужно
справляться с мнениями этой орды? Фокусник лукаво улыба­
ется; он совершенно убедился, что всего благоприятнее для
польского дела, всего выгоднее в интересах, враждебных цело­
сти Русского государства —удержание Царства Польского
под Русской державой в качестве особого политического орга­
низма. А потому, утвердив за русским престолом на основании
торжественного плебисцита дикарей то право, которого никто
не оспаривал и которое по одному из враждебных России ин­
тересов нет ни малейшей выгоды оспаривать в настоящее вре­
мя, превратив это право в обязанность для русского прави­
тельства, он в то же время настаивает на другой священной
обязанности русского правительства —даровать Царству Поль­
скому положение, чуждое и неизбежно враждебное относи­
тельно России. Он непременно хочет, чтобы Россия оставалась
574


Три знамения: мечты трех польских патриотов

в неразрывном соединении с врагом, не принимая никаких мер
ни к тому, чтоб обезоружить его, ни к тому, чтоб отделаться от
него. С неистощимою изворотливостью ябедника он подыски­
вает все, что могло бы компрометтировать русское правитель­
ство в этом смысле. С большим усердием, чем лорд Россель или
г. Друэн де-Люис в своих депешах, с большею ревностью, чем
все благоразумные и неблагоразумные польские патриоты, ста­
рается он растолковать каждое слово русского правительства
в смысле, наиболее для России неблагоприятном, наиболее
связывающем свободу ее действий. И текст Венских тракта­
тов, и прошлогодняя дипломатическая переписка, и высочай­
шие рескрипты, и, наконец, воля русского мужичка, заявлен­
ная в такой формуле: «Poust jivout ро svoémou sakonou», — все
употребляется для этой цели. Как бы ни было неопределенно
какое-нибудь выражение, он непременно истолковывает его
в одном определенном смысле, и о дальнейшем образе действий
русского правительства относительно Польши говорит как
о деле бесповоротно решенном, и всякое слово, высказанное не
в ту сторону, в какую оратор непременно хочет склонить рус­
ское правительство, выставляет как бунт, и виновных в том ста­
вит перед одну судную коммиссию с жандармами-вешателями.
Или вы должны принять программу повстанца Питкевича, го­
ворит он, посматривая вокруг, или вы мятежники, и с вами бу­
дет поступлено по законам.
Положив начала, он и развивает их. Он сравнивает поль­
ский народ с русским и приходит к заключению, что обе нацио­
нальности не могут быть устроены на одних и тех же политиче­
ских основаниях, не могут быть одною и тою же политическою
нацией. Русский народ есть громадное сборище простодушней­
ших дикарей, которым все равно, как бы ими ни управляли; им
все равно, какая бы власть ни простиралась над ними, хотя бы
польская, хотя бы немецкая, хотя бы татарская. Нужды нет,
что русский народ имел тысячелетнее политическое существо­
вание, что его свойства созданы долговременным и трудным
государственным развитием, что его склонности и инстинкты
не случайность, также не первобытная наивность, а великий
факт, с которым следует считаться всякому просвещенному
уму, ищущему правды и истины; нужды нет, что русский народ
находится не под какою-нибудь чуждою властию, а под своею
собственною верховною властию, которую он свято соблюл
и которую утвердил и возвеличил с величайшими пожертвова­
ниями; нужды нет, что русский народ есть крепко организован 575


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ное государство, что к русскому народу принадлежит и русское
правительство, что русский народ прежде всего есть стоящая
во главе его верховная власть... Но ловкий фокусник не опаса­
ется этих возражений: так уверен он в податливости своей пуб­
лики. Он продолжает развивать свою тему. Насколько русский
народ негоден или незрел в политическом отношении, на­
столько годен и зрел народ польский. Для России он берет
меркою понятия и взгляды не людей, знакомых с правитель­
ственным делом, также не тех общественных классов, которые
имеют политическое значение, а массы простодушных людей,
которые в случае войны с французами говорят: «Французский
немец бунтует»; меркою же того, что должно быть сделано
с Польшей, берет он не понятия или желания большинства на­
селяющего деревни Царства Польского людей, которых еще
надобно прежде обратить в поляков, потому что они не хотят
называть себя этим именем и менее всего доверяют польским
патриотам, а понятия и желания князей Чарторыйских, графов
Замойских и Дубенских или повстанцев Питкевичей. Он не хо­
чет знать, что в Польском крае менее чем где-нибудь и несрав­
ненно менее, чем в России, может быть согласие в желаниях
и чувствованиях всех элементов народонаселения. Он утверж­
дает, что верховная власть должна непременно стать в другие
отношения к народу в Царстве Польском, чем к русскому на­
роду. Если русский народ, как объясняет он, по невежеству или
по каким-нибудь другим причинам доверяет верховной влас­
ти, то польский народ имеет причины не доверять ей как пото­
му, что он просвещеннее русского, так и потому, что агенты
власти в Царстве Польском вели себя нехорошо и ознаменова­
ли себя злоупотреблениями. Ему нужды нет, что горсть умных
людей может возразить ему, что агенты власти могли ознаме­
новать себя злоупотреблениями не в одном Царстве Польском,
но и посреди коренного русского народа, что в администрации
Империи насчитывается, например, с лишком 30 000 мест, за­
нимаемых людьми польского происхождения, которые менее
внушают к себе доверие народу, нежели польским крестьянам
русские чиновники, в которых они видят в настоящее время
единственную свою надежду и оборону от ксендзов и шляхты,
всегда составлявшей особую нацию.
Удержание Царства Польского при России нужно вовсе не
в исполнение воли русского народа, вовсе не в интересе Рос­
сии. Нечего тут ссылаться на волю русского народа. Какою бес­
смысленною ордой ни казался бы кому-нибудь русский народ,
576


Три знамения: мечты трех польских патриотов

нельзя ожидать, чтоб он мог кипеть патриотизмом по отноше­
нию к краю, совершенно ему чуждому и враждебному. При тех
условиях, в какие хотят польские патриоты поставить эту об­
ласть относительно русской державы, ее удержание может быть
полезно только как принцип разложения России. Существова­
ние особого Польского государства под одною с Россией дер­
жавой должно неизбежно оказывать разлагающее действие на
весь ее состав, и прежде всего на те губернии, которые некогда
составляли Западную или Литовскую Русь и входили в состав
старой Польши. Относительно западного края есть две про­
граммы: одна требует немедленного соединения его с Царством
Польским и через то возможно полнейшего восстановления
границ Речи Посполитой на восток, если не на запад. Под вли­
янием этой программы подольское дворянство подавало свой
адрес в 1862 году; эту программу предъявляли те польские зем­
левладельцы, которые в том же году собирались у графа Замойского в Варшаве; эту программу излагал в своей брошюре
граф Лубенский. Программа эта соответствует преимуществен­
но настроению польского чувства в юго-западном крае. Но в то
самое время, когда делались попытки к соединению западных
губерний с Конгрессовкой, в северо-западном крае предъявля­
лась другая программа, которая находилась в прямом соответ­
ствии с планом маркиза Велёпольского. Рядом с автономией
Царства Польского эта программа ставит автономию западно­
го края под титулом Великого Княжества Литовского. Собы­
тия прошлого года отняли всякую возможность у польских
патриотов настаивать на немедленном осуществлении юго-за­
падной программы; эти события заставили также притаиться
и программу северо-западную. Но, притаившись, она не исчез­
ла. Повстанец Питкевич, требовавший особого государствен­
ного устройства для Конгрессовки, великодушно отказывался
от западного края; но он не счел нужным скрыть, что желает
сохранения польской национальности в этом крае. «Истинный
друг Польши», явившийся в это время, когда, по-видимому, все
кончилось, но когда, в сущности, все только что начинается, —
также великодушно отказывается от этого края. Но он не скры­
вает насмешливой улыбки, называя этот край русским; он очень
хорошо знает, что хотя бы не три раза, а три тысячи раз сряду
провозгласить его русским, край этот ни на волос не станет от
этого русским. И в этом пункте также он охотно ссылается на
священную волю русского народа, которую эта орда поголовно
заявила в своих комициях. Но ничего не может быть коварнее
19 Зак. 3321

577


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

той уловки, с которою он цитует какую-то программу какой-то
русской патриотической партии относительно западного края,
как будто бы в самом деле существует организованная патрио­
тическая партия, которая установила для себя общую програм­
му. Он цитует записку одного русского писателя, в которой
предлагается выселить поляков из западного края в Конгрессовку, а с тех, которые захотят остаться, взять честное слово,
что они будут сидеть смирно. Он цитует эту программу, как буд­
то кто-нибудь верил в ее действительность, и ни слова не гово­
рит, что было сказано в «Московских Ведомостях» по поводу
подобных добродушных планов очистить западный край от
польских элементов. После всего этого, говорит он, можно счи­
тать вопрос о западном крае окончательно решенным и затем
успокоиться за его участь. Но, отзываясь так спокойно и дру­
жественно о планах очищения западного края посредством вы­
селения поляков, он с величайшим азартом восстает против
всякой меры, которая имеет не шуточный характер, а действи­
тельно направлена к водворению русской народности в этом
крае. Все, что вполне законным образом, и притом без всяких
потрясений и насилий, могло бы способствовать этой цели, он
торжественно провозглашает нелепостью, безумием и мятежом.
Кто-то сказал, что национальный вопрос в этом крае может
быть разобщен с религиозным, и вот он употребляет неесте­
ственные усилия, чтоб эту простую мысль превратить в какуюто бессмысленную инквизицию.
Если Конгрессовка должна быть отдельным государством
под общей с Россией державой, то почему же не явиться на
свет другим подобным государствам под тою же державой?
Допустить принцип —значит допустить и последствия. Рядом
с Царством Польским, долженствующим состоять на особом
государственном положении, нет щшчины не быть и Велико­
му Княжеству Литовскому на особом государственном поло­
жении, до тех пор пока обстоятельства не дозволят им слиться.
Как Царство Польское, так и Лифляндия (которую фокусник
имел нахальство назвать русскою Вандеей!) должна быть для
русского народа землею чужестранною, terre étrangère. Точно
так же и Кавказ должен быть для русского народа землею чу­
жестранною. Этого мало: третие знамение, обнаруживающее
сокровенный смысл польского вопроса, —третие знамение, со­
стоящее из всех отрицательно-русских элементов, касается и то­
го вопроса, который был недавно так дерзко брошен в самую
среду русского народа. Оратор третьего и последнего знамения
578


Три знамения: мечты трех польских патриотов

настойчиво говорит о моасовитском наречии, которое должно
быть чуждо малороссийскому краю; он свидетельствует, что
благосостояние Малороссии требует развития в ней совершен­
но особой народности, которая неминуемо должна сделать
этот край чужестранным для русского народа. Несогласных
с этим он громит как людей, более опасных, чем все революцио­
неры.
И вот таким-то образом русскому народу, а с ним неизбежно
и Русскому государству, отводятся пределы старого Москов­
ского царства, каким оно было до времен царя Алексея Михай­
ловича! Вот перспектива, которую представляет нам будущ­
ность России, —вот цель, к которой манит нас истинный друг
Польши, — вот существенный смысл того памфлета, которые
наглостью своих разчетов превосходит всякое вероятие и ко­
торый так справедливо назван произведением «пера, враждеб­
ного России».


НЕСОМНЕННОЕ ПРАВО М. О. ВОЛЬФА
НА ИЗДАНИЕ В РУССКОМ ПЕРЕВОДЕ
«ЖИЗНИ Ю. ЦЕЗАРЯ»

Москва, 2 7 марта 1865
омещая ниже письмо г. книгопродавца Вольфа, считаем
нужным объяснить, почему мы несколько замедлили его
П
печатанием. Чтобы высказаться по его поводу, надобно было
иметь в виду те данные, которых мы не имели. В объявлениях
г. Вольфа было сказано глухо, что им приобретено исключи­
тельное право перевода «Истории Юлия Цезаря», но не было
дано объяснения, на чем основано это право. Это заявление,
сделанное в такой форме, не могло не обратить на себя внима­
ния: за ним мог последовать ряд других подобных заявлений,
и право перевода подверглось бы стеснению, что вовсе нежела­
тельно и не вытекает из конвенции 1861 года между Россией
и Францией. Между тем, до нас дошли два известия: во-пер­
вых, что французский посол ходатайствует, ссылаясь на эту
конвенцию, о воспрещении перепечатывать новое сочинение
императора Наполеона; во-вторых, что он ходатайствует о недозволении издавать перевод «Истории Юлия Цезаря» кому-ли­
бо другому, кроме г. Вольфа, и при этом ссылается не на трактат,
а на договор г. Плона с г. Вольфом, утвержденный императором
французов. Первое ходатайство совершенно правильно; второе
невозможно было не признать за неосновательное, по крайней
мере в той форме, в которой о нем упоминалось. В трактате
России с Францией относительно литературной и художествен­
ной собственности ничего не сказано о праве обоюдных авто­
ров на исключительное издание перевода их сочинений. Трак­
тат распространяет только на французских подданных права
русских подданных (и наоборот), насколько эти права не пре­
восходят тех прав, которые предоставлены французским под­
данным во Франции. Но по нашим законам исключительное
право автора на издание его сочинений в России в переводе на
другие языки не предполагается; исключение делается лишь
в пользу книг, для которых были необходимы особенные ученые
изыскания. Смысл этого исключения показывает, что решение
580


Несомненное право М. О. Вольфа на издание «Жизни Ю. Цезаря»

о том, были ли для той или другой книги особенные ученые
изыскания, не может быть предоставлено самому автору: иначе
он был бы судьей в своем деле. Ученые изыскания необходимы
при всяком ученом труде, но какие в каждом данном случае
были произведены ученые изыскания, особенные ли или не осо­
бенные, это должен определить, очевидно, кто-нибудь другой,
а не сам автор. Такой вывод не подлежит сомнению, но если
б и самим авторам было предоставлено причислять свои сочи­
нения к имеющим право на указанную привилегию, то все-таки
автор, заявляя о своем праве на перевод своего сочинения, дол­
жен по крайней мере сослаться на то, что оно стоило ему осо­
бенных ученых изысканий. Подобной ссылки не делал, однако
же, никто из заинтересованных в этом случае лиц; о праве на
перевод говорили как о вещи, которая сама собой разумеется.
Между тем очевидно, что наш закон только предоставляет
автору право ходатайствовать, чтобы подлежащая власть, рас­
смотрев его сочинение, признала, что оно потребовало особен­
ных ученых изысканий. Без этого признания автор не может
воспользоваться преимуществом, упомянутым в ст. 302 цензур­
ного устава. Одностороннее объявление со стороны автора или
контракт между ним и издателем тут недостаточны. Вот почему
авторы, издающие свои сочинения в России, не имеют обыкно­
вения печатать на заглавных листах этих сочинений, что удер­
живают за собою исключительное право на издание перевода.
Вот почему также подобные объявления, печатаемые на боль­
шей части французских книг, не могут служить и не служат пре­
пятствием к переводу этих книг на русский язык без согласия
их авторов. Чтобы подобное объявление имело в России обяза­
тельную силу, оно должно быть признано русским правитель­
ством и повторено в России с его ведома и с ссылкой на ст. 302
цензурного полка.
В объявлениях г. Вольфа не было сделано ни указаний на это
признание со стороны русских властей, ни ссылки на ст. 302
цензурного устава, а потому и не представлялось оснований
к тому, чтобы считать бесспорным его исключительное право
на издание русского перевода «Истории Юлия Цезаря». Не
было также слухов о том, что французский посол ссылается на
особенную важность ученых изысканий, которые были необ­
ходимы для этого сочинения. Была речь только о контракте
между гг. Плоном и Вольфом, и ссылки делались единственно
на этот контракт, с прибавлением, что он утвержден императо­
ром французов.
581


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Оставить без протеста такой способ стеснительного для
русской литературы заявления не следовало, и он не оставлен
без протеста. Наше дело было адвокатствовать за русскую литературу; мы были обязаны выставить во всей силе права той
стороны, за которую адвокатствовали; мы не были обязаны де­
лать догадки в пользу стороны противоположной. К тому же
мы не имели еще перед собой сочинения, о котором шла речь;
его ученые свойства не могли, стало быть, привести нам на па­
мять статью 302 цензурного устава. Правда, мы знали, что на
Сене была построена римская трирема, что французские войска
производили маневры перед укреплениями, построенными по
римскому образцу. Все это делалось, правда, по воле августей­
шего автора «Истории Юлия Цезаря», но он являлся тут нам
не как автор, а как император французов. Его высокое положе­
ние, его неутомимая политическая деятельность, многообраз­
ные трудности его политического призвания, — все это скорее
препятствовало, чем побуждало думать о том, что его сочине­
ние, как можно было предполагать, полуисторическое и полуполитическое, требовало особенных ученых изысканий.
Впрочем, если бы мы и были уже тогда знакомы с вышед­
шею теперь книгой, если бы мы и отнесли ее уже тогда к сочи­
нениям, требовавшим особенных ученых изысканий, то этого
было бы мало для признания за нею права, предоставляемого
статьей 302 цензурного устава. Наше мнение есть частное мне­
ние; оно не может иметь обязательной силы. Тут требовалось
официяльное признание.
Теперь дело разъяснилось, по крайней мере для нас, если не
публики. Мы имеем основание думать, что особенность уче­
ных изысканий автора «Жизни Юлия Цезаря» признана нашим
ведомством книгопечатания и что вследствие этого признания
исключительное право на издание этого сочинения в русском
переводе несомненно принадлежит г. Вольфу. Для предостере­
жения других переводчиков от напрасного труда остается толь­
ко желать, чтоб упомянутое правительственное решение было
обнародовано в таком издании, из которого другие периоди­
ческие издания имели бы право заимствовать его и сообщить
публике.


ПО ПОВОД У С Т О Л Е Т Н Е Й го д о в щ и н ы
СМ ЕРТИ ЛОМ ОНОСОВА
(В защиту Академии наук)

Москва, 3 апреля 1865
апреля приходится столетняя годовщина кончины нашего
Ломоносова, генияльного первоначальника русской лите­
5ратуры
в Европе и европейской науки в русском народе. Сто лет
тому назад 4 апреля приходилось во второй день Пасхи, ныне
оно приходится в самый день Светлого Воскресения. Русское
общество вспомнило о своем великом человеке, ознаменовав­
шем себя не громом и блеском политической деятельности или
воинских подвигов, но умственным трудом, не для всех видным
и слышным. Как известно, в Петербурге и в Москве готовятся
ему торжественные поминки. Добрый признак, свидетельству­
ющий о высоко поднятом в нашем обществе национальном
и историческом чувстве; это чувство —залог самый лучший, са­
мый надежный, которым мы особенно обязаны событиям двух
последних лет. Два года тому назад, быть может, у нас и вспом­
нили бы (а если бы вспомнили, то разве только для кощунства)
о дне кончины человека, именем которого не может не гордить­
ся всякий русский, любящий свой народ, преданный своему
отечеству, верующий в его великую будущность и потому доро­
жащий его прошедшим. Теперь русское общество будет творить
по Ломоносове и христианское поминовение, и гражданскую
тризну. Оно воздаст его памяти заслуженную честь. Оно почув­
ствует в себе дух жизни и силы, припоминая заслуги великого
человека и судьбы его жизни, в которых так ярко отпечатле­
лось знамение Провидения. Оно припомнит, как на крайнем се­
вере нашей Руси, среди простого люда был взыскан юноша и от
рыбачьих сетей призван к совершению великого историческо­
го дела. Оно припомнит, как, влекомый неудержимо высшим
призванием, один, без всяких средств, без всяких руководите­
лей, без всяких оснований для надежд он пустился в неведомый
и тяжкий путь; как в Москве, в Заиконоспасском училище,
принялся он за латинскую и греческую азбуку в том возрасте
583


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

жизни, когда люди обыкновенно уже довершают свое образо­
вание и вступают готовыми деятелями в жизнь. Но прежде чем
приступать к оценке тех плодов, которые были собраны Ломо­
носовым с этого позднего, но благодатного посева, мы должны
припомнить также и то, что на Руси в ту пору существовало
учрежденное ее великим преобразователем убежище чистой
науки, призванной им из Европы. Ломоносов не мог бы стать
тем, чем он вышел для России, если бы тогда не существовала
в Петербурге Академия наук, которая отправила его за грани­
цу для дальнейшего образования и потом приняла его в свои
недра. Академия наук прямо входит в сферу того призвания,
которое мы чувствуем в нашем Ломоносове. Мы должны разу­
меть это, если хотим достойно почтить его память. К сожале­
нию, поминки по великом деятеле русского просвещения со­
впадают с начавшеюся вдруг странною агитацией против этого
знаменитого учреждения, оказавшего столько услуг и науке,
и России, — агитацией, которая имеет очевидною целью не ис­
править какие-либо недостатки в нем, а разрушить его в основа­
ниях. Мы знаем, что русское просвещение имеет много врагов,
как имеет их и вообще русский народ; мы видим, каких уси­
лий стоит нашему обществу каждый шаг на пути правильного
и истинно-либерального образования, которое возвышало бы
и оплодотворяло бы нашу народность. Мудрено ли, что есть
недобрые умыслы и против Академии наук, пользующиеся для
своих целей разными недоразумениями и даже очень почтен­
ными мотивами. Жаль, если мы, увлекаясь случайностями, за­
будем существенное. Не случайные столкновения Ломоносова
с современными ему академиками должны мы иметь в виду,
а ту великую историческую цель, которая соединяет Ломоно­
сова и Академию, учрежденную Петром. Академия совершила
немало и для наук, и для России. В числе людей, которых кор­
мила наша Академия, были великие светильники знания; в чис­
ле этих людей были такие, о которых образованный русский не
может вспомнить без высокого чувства национальной благо­
дарности, даром что они были иностранного происхождения.
Ломоносов знал им цену, Ломоносов, ничего так пламенно
не желавший, как появления людей,
...которых ожидает
Отечество от недр своих,
И видеть таковых желает,
Каких зовет из стран чужих\


ЗНАЧЕНИЕ КАРАМ ЗИНА ДЛЯ РОССИИ
(По поводу столетия со дня его рождения)

Москва, 1 декабря 1866
егодня большой русский праздник. Сегодня ровно сто лет
минуло со дня рождения Карамзина. Доброе, честное, слав­
ное имя, столько же честное, сколько и славное! Немного имен
такого чистого и вместе полного звука. Россия справедливо
гордится им, и время не умалит его силы, не убавит его цены.
Значение Карамзина не исчерпывается его литературными
заслугами, как ни важны оне, не исчерпывается даже и вели­
ким трудом его жизни, «Историей государства Российского».
Карамзин дорог для нас не тем только, что он сделал, но и чем
он был. В истории нашего юного образования он представляет
собою один из самых привлекательных типов, в котором гармо­
нически сочеталось все, что только может быть сочувственно
и дорого для просвещенного и мыслящего русского человека.
В нем все пополняется одно другим и нет ничего, что искупа­
лось бы каким-либо печальным недостатком; в нем все подни­
мает ваше чувство и ничто не роняет его; как бы вы ни подо­
шли к нему и чего бы вы ни затребовали, везде и во всем, много
ли, мало ли он даст вам, но нигде он у вас ничего не отнимет,
нигде и ни в чем не оскорбит вас. Для наших поколений, по­
среди брожения умов и сбивчивости направлений, типический
образ Карамзина не только привлекателен, но и весьма поучи­
телен.
Он был русский не только по рождению, но и по чувству;
всею жизнию своею и деятельностию, столь плодотворною,
принадлежит он России. Но в своем качестве русского он был
человек, и ничто человеческое не считал себе чуждым, он был
сын всемирной цивилизации. Качество русского и качество ев­
ропейца не были в нем двумя чуждыми, друг друга не знавши­
ми силами или двумя противными тяготениями; они не только
не ссорились в нем, не только не отнимали друг у друга места,
но были, как и следует, одною и тою же силой, и он был весь
русский в своем европейском качестве, он был весь европеец

С

585


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

в своем русском чувстве. Он сходил во глубины нашего про­
шедшего, из забытых архивов воскресил он для русского наро­
да память его давнего, темного минувшего; но он остался сы­
ном своей эпохи, и корни прошедшего любил он в цвете
настоящего. Никто из его сверстников не сделал так много для
русской народности, но он не был доктринером какой-либо на­
родной школы. Кто более его любил Россию, кто был ревнивее
к ее достоинству, величию и чести? В ком чаще и сильнее горе­
ло святое пламя патриотизма? И, однако, никто из современ­
ных ему деятелей не был более его предметом слепой вражды
доктринеров народности, полагавших ее силу в скованных ими
самими шаропихах и мокроступах? В нем жило на все отзы­
вавшееся поэтическое чувство, и в то же время он был высоко
одарен здравым смыслом действительности, и воображение ми­
рилось в нем с ясностию трезвого разума. В век вольнодумства
и отрицания он был христианин, искренно и глубоко убежден­
ный, но религиозное чувство было свободно в нем от фанатизма
и нетерпимости, и он умел отличать существенное от случай­
ного, внутреннее от внешнего. Человек светского образования,
он являет собою поучительный пример постоянного, упорного
и усидчивого труда; не будучи ученым ни по приготовлению,
ни по призванию, он в себе являет нам образец исследователя,
который не останавливается пред трудностям, и это в то время,
когда дело науки в России было еще так скудно и слабо. Он
был писатель, доводивший свое выражение до классической
оконченности. Он был политическим деятелем, хотя и не нахо­
дился на официальных поприщах государственной службы.
Несмотря на то что его время представляло мало условий для
политического образования, он обладал удивительно зрелым
политическим умом, который он воспитал и укрепил своими
историческими изучениями. Он не был придворным, но нахо­
дился в самых близких, можно сказать дружеских, отношениях
к членам царской семьи и к самому государю, который с ним пе­
реписывался. Его переписка с императором Александром Пав­
ловичем, императрицею Елизаветой Алексеевною и великою
княгинею Екатериною Павловною исполнена удивительной
искренности, простоты и человечности. И, конечно, из числа
людей, самых приближенных к императору, никто не был пре­
дан ему более Карамзина, но никакого раболепства ни в дей­
ствиях, ни в словах его. Чувство подданного в Карамзине, этом
светлом представителе нашей народности, не было чувством
раба. Благоговея пред святынею верховной власти, глубоко чув­
586


Значение Карамзина для России

ствуя н ясно разумея силу семейных, общественных и государ­
ственных уставов, Карамзин представляет собою образец ха­
рактера в высокой степени независимого и благородного. Он
разумел всю цену порядка, но точно так же понимал он и цену
свободы, и одно понимал в другом. Никто более его не был чужд
того поверхностного и пошлого либерализма, который служит
верным признаком умственной незрелости людей и политиче­
ской незрелости обществ; зато и никто более его не обладал тем
святым инстинктом свободы, без которого человек не может
иметь никакого нравственного достоинства. Независимость его
характера восходила до гражданского мужества. «Государь, —
сказал он однажды Александру I после горячего объяснения,
касавшегося самых важных для России вопросов, — вы слиш­
ком самолюбивы... Я ничего не боюсь. Мы все равны пред Бо­
гом. Что сказал я вам, то сказал бы я и вашему родителю... Го­
сударь, я презираю либералистов минуты: я люблю лишь ту
свободу, которую никакой деспот отнять у меня не может». По­
чтим в этих словах гражданское мужество подданного, но по­
чтим точно так же и великодушную, поистине царскую терпи­
мость того, кому подобные слова могли быть смело сказаны.
Император Александр I даже не изменился к Карамзину после
такого горячего объяснения. Карамзин записал для своих де­
тей: «Благоволение Александра ко мне не изменилось; в тече­
ние шести лет мы имели несколько подобных бесед о разных
важных предметах; я был всегда чистосердечен, он был всегда
терпелив, кроток, любезен». Суждения Карамзина о вещах
и людях его времени, быть может, не всегда были справедливы
и верны, но всегда вытекали из самых лучших побуждений,
всегда были добросовестны и честны...
Нынешнее царствование есть время великих русских юби­
леев. В течение пяти лет пришлись три юбилея. Первый и са­
мый великий был праздник тысячелетнего государственного
бытия нашего отечества. Когда довелось России справлять это
торжество? Оно пришлось в 1862 году, а в 1861, февраля 19-го,
совершилось событие, которому вся русская история представ­
ляет не много равных. Какое знаменательное совпадение! Что
значило бы праздновать тысячелетие Русского государства,
если б этому празднику не предшествовал манифест 1861 го­
да? Этот великий акт достойно заключил прошедшее, и только
он мог стать началом грядущего, только этот акт мог положить
действительную черту между старым и новым, только он был
способен открыть возможность тех преобразований, которые
587


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

на глазах наших, к радости и счастию живущих поколений,
воссоздают и обновляют Россию.
В 1865 году все русское образованное общество творило по­
минки по человеке, который приобрел бессмертное значение
в истории русского образования. Мы творили поминки по ар­
хангельском рыбаке, который, влекомый чудесною силой, бро­
сил сети своего отца и пешком пришел в Москву учиться
в Спасском греко-латинском училище. Сто лет совершилось
со дня его кончины, и нельзя было не помянуть словом чести
и хвалы этого первого насадителя науки на русской почве.
И опять какое совпадение! Случилось это именно в ту пору,
когда после многих колебаний, уклонений, ошибок и печальных
небрежений возник во всей силе вопрос об основаниях учебно­
го дела в нашем отечестве и был впервые разрешен в духе ис­
тинной науки. Не удивительно ли это? Никто не подготовлял
Ломоносовского юбилея к этому времени, и никто не подго­
товлял этого времени к Ломоносовскому юбилею; но он как
нарочно пришелся в это время, как нарочно был поднят вопрос
о преобразовании наших школ для того, чтобы почтить столет­
ний юбилей первоначальника русской науки, который так стра­
дал и болел за дело просвещения в России.
И вот теперь празднуем мы столетний юбилей Карамзина.
Заслугам его как писателя и как историографа уже давно отда­
на была должная справедливость. Еще при жизни своей стя­
жал он обильную дань общественной хвалы и признательнос­
ти. Только одно чувство унес он в могилу неудовлетворенным,
только одна его заслуга не только не была оценена, но и не мог­
ла быть понята в его время, только одна идея, которую он глу­
боко питал в своем русском сердце и которая так могуществен­
но властвовала над его русским умом, осталась без исполнения
и была для него только источником благородных гражданских
страданий. С своим горячим патриотическим чувством, с сво­
им возвышенным просвещенным умом, Карамзин понимал
как никто в его время на Руси все значение национальной по­
литики в делах государственных. Никто в его время не пони­
мал, что значит государственное единство и какая это святыня
для народов и их правителей. Как тонко, проницательно и глу­
боко было в нем это чувство! Когда при вступлении на престол
императора Николая Павловича написанный им по этому слу­
чаю проект манифеста был переделан Сперанским, Карамзин
заметил, как под рукой этого менее, чем он, разборчивого чело­
века русский народ, которому являл себя русский государь
588


Значение Карамзина для России

при вступлении своем на престол, превратился в многие наро­
ды, а Россия в государство, подобное Австрии; Карамзин был
оскорблен в чувстве своего национального достоинства и в сво­
ем политическом смысле. Он видел всю пагубу антинациональ­
ной политики, которая господствовала у нас, особенно в пер­
вую четверть нынешнего столетия; он с трепетом видел, как
близка была Россия к самым тяжким испытаниям, которые
могли подвергнуть опасности ее существование. Карамзин не
мог молчать: он протестовал горячим и вместе столь мудрым
словом убеждения. Но время было неблагоприятное для идей
и настояний национальной политики. Виной тому были не
столько люди, сколько господствовавшее недоразумение, осво­
бодиться от которого люди не всегда бывают властны. Карам­
зин умер, не дождавшись национальной политики в России; но
Провидению было угодно, чтобы праздник столетней годовщи­
ны его рождения именно пришелся в то время, когда над Рос­
сией взошло новое солнце, когда государственное единство,
понятое во всей своей глубине и силе, стало догматом прави­
тельственной мудрости и крепким убеждением всех честных
граждан, когда Русское государство признало себя во всей
силе русским, когда русская верховная власть признала себя
единственно русскою и когда начала национальной политики
с каждым днем заявляют свою силу и в понятиях, и в делах. Не
замечательно ли и это совпадение, не знаменательно ли и то
обстоятельство, что столетний юбилей Карамзина пришелся
в нынешнее царствование, которому суждено приобрести славу
политики столько же национальной, сколько и просвещенной,
столько же охранительной, сколько и либеральной? Чтоб оце­
нить всю силу этого знаменательного совпадения, чтобы са­
мым достойным образом почтить память Карамзина и самым
достойным образом напомнить нынешним поколениям его
нравственный облик, мы поступим всего лучше, если дадим го­
ворить ему самому. Приводим вслед за сим знаменитое, писан­
ное Карамзиным в 1819 году «Мнение русского гражданина»
по поводу польского вопроса, который тогда висел над Росси­
ей, грозя ей большею, чем когда-либо, опасностию.
Государь! В волнении души моей, любящей Отечество и Вас,
спешу, после нашего разговора, излить на бумагу некоторые
мысли, не думая ни о красноречии, ни о строгом логическом
порядке. Как мы говорим с Богом и совестию, хочу говорить
с Вами.

589


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
Вы думаете восстановить Польшу в ее целости, действуя как
христианин, благотворя врагам. Государь! Вера христианская
есть тайный союз человеческого сердца с Богом; есть внутрен­
не неизглаголанное, небесное чувство; она выше земли и мира;
выше всех законов — физических, гражданских, государствен­
ных — но их не отменяет. Солнце течет и ныне по тем же зако­
нам, по коим текло до явления Христа-Спасителя; так и граж­
данские общества не переменили своих коренных уставов; все
осталось, как было на земле и как иначе быть не может; только
возвысилась душа в ее сокровенностях, утвердилась в невиди­
мых связях с Божеством, с своим вечным, истинным Отече­
ством, которое вне материи, вне пространства и времени. Мы
сблизились с небом в чувствах, но действуем на земле, как
и прежде действовали. Несмь от мира сего, сказал Христос;
а граждане и государства в сем мире. Христос велит любить
врагов: любовь есть чувство, но Он не запретил судьям осуж­
дать злодеев, не запретил воинам оборонять государства. Вы —
христианин, но Вы истребили полки Наполеоновы в России,
как греки-язычники истребляли персов на полях Эллады; Вы
исполняли закон государственный, который не принадлежит
к религии, но также дан Богом: закон естественной обороны, не­
обходимый для существования всех земных тварей и граждан­
ских обществ. Как христианин, любите своих личных врагов;
но Бог дал Вам царство и вместе с ним обязанность исключи­
тельно заниматься благом оного. Как человек по чувствам души,
озаренной светом христианства, Вы можете быть выше Марка
Аврелия, но как Царь Вы то же, что он. Евангелие молчит о по­
литике; не дает новой: или мы, захотев быть христианами-политиками, впадем в противоречия и несообразности. Меня
ударят в ланиту: я как христианин должен подставить другую.
Неприятель сожжет наш город: впустим ли его мирно в другой,
чтоб он также обратил его в пепел? Как мог язычник Марк Ав­
релий, так может и христианин Александр благотворить врагам
государственным, уже побежденным, следуя закону человеко­
любия, известному и добродетельным язычникам, но единст­
венно в таком случае, когда сие благотворение не вредно для
Отечества. Любите людей, но еще более любите россиян, ибо
они и люди и Ваши подданные, дети Вашего сердца.
Вы думаете восстановить древнее Королевство Польское; но
сие восстановление согласно ли с законом государственного
блага России? Согласно ли с Вашими священными обязаннос­
тями, с Вашею любовию к России и к самой справедливости?..
Можете ли с мирною совестию отнять у нас Белоруссию, Лит­
ву, Волынию, Подолию, утвержденную собственность России
еще до Вашего царствования? Не клянутся ли Государи блюс­
ти целость своих держав? Сии земли уже были Россиею, когда

590


Значение К арамзина для России
митрополит Платон вручал Вам венец Мономаха, Петра и Ека­
терины, которую Вы Сами назвали Великою. Скажут ли, что
она беззаконно разделила Польшу? Но Вы поступили бы еще
беззаконнее, если бы вздумали загладить ее несправедливость
разделом самой России. Мы взяли Польшу мечом: вот наше
право, коему все государства обязаны бытием своим, ибо все
составлены из завоеваний. Екатерина ответствует Богу, ответ­
ствует истории за свое дело; но оно сделано, и для Вас уже свя­
то; для Вас Польша есть законное российское владение. Старых
крепостей нет в политике: иначе мы долженствовали бы вос­
становить и Казанское, Астраханское царство, Новгородскую
республику, Великое княжество Рязанское и так далее. К тому
же и по старым крепостям Белоруссия, Волыния, Подолия вме­
сте с Галициею были некогда коренным достоянием России.
Если Вы отдадите их, то у Вас потребуют и Киева, и Чернигова,
и Смоленска: ибо они также долго принадлежали враждебной
Литве. Или все, или ничего. Доселе нашим государственным
правилом было: ни пяди ни врагу, ни другу\ Наполеон мог заво­
евать Россию; но Вы, хотя и Самодержец, не могли договором
уступить ему ни одной хижины русской. Таков наш характер
и дух государственный. Вы, любя законную свободу граждан­
скую, уподобите ли Россию бездушной, бессловесной собствен­
ности? Будете ли самовольно раздроблять ее на части и дарить
ими кого за благо рассудите? Россия, Государь, безмолвна пе­
ред Вами; но если бы восстановилась древняя Польша (чего
Боже сохрани!) и произвела некогда историка достойного, ис­
креннего, беспристрастного, то он, Государь, осудил бы Ваше ве­
ликодушие как вредное для Вашего истинного Отечества, доб­
рой, сильной России. Сей историк сказал бы совсем не то, что
могут теперь говорить Вам поляки; извиняем их, но Вас бы мы,
русские, не извинили, если бы Вы для их рукоплескания ввергнули нас в отчаяние. Государь, ныне славный, великий, любез­
ный! Ответствую Вам головою за сие неминуемое действие це­
лого восстановления Польши. Я слышу русских и знаю их: мы
лишились бы не только прекрасных областей, но и любви к Ца­
рю; остыли бы душою и к Отечеству, видя оное игралищем са­
мовластного произвола; ослабели бы не только уменьшением
государства, но и духом; унизились бы пред другими и пред со­
бою. Не опустел бы, конечно, дворец; Вы и тогда имели бы ми­
нистров, генералов, но они служили бы не Отечеству, а един­
ственно своим личным выгодам, как наемники, как истинные
рабы... А Вы, Государь, гнушаетесь рабством и хотите дать нам
свободу!
Одним словом... и Господь Сердцеведец да замкнет смертию
уста мои в сию минуту, если говорю Вам не истину... одним
словом, восстановление Польши будет падением России, или

591


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
сыновья наши обагрят своею кровию землю Польскую и снова
возьмут штурмом Прагу!
Нет, Государь, никогда поляки не будут нам ни искренними
братьями, ни верными союзниками. Теперь они слабы и нич­
тожны; слабые не любят сильных, а сильные презирают слабых;
когда же усилите их, то они захотят независимости, и первым
опытом ее будет отступление от России, конечно, не в Ваше цар­
ствование, но Вы, Государь, смотрите далее своего века, и если
не бессмертны телом, то бессмертны славою! В делах государ­
ственных чувство и благодарность безмолвны; а независимость
есть главный закон гражданских обществ. Литва, Волыния же­
лают Королевства Польского, но мы желаем единой Империи
Российской. Чей голос должен быть слышнее для Вашего сер­
дца? Они в случае войны, впрочем, нимало не вероятной (ибо
кому теперь восстать на Россию?) могут изменить нам; тогда
накажем измену силою и правом: право всегда имеет особен­
ную силу, а бунт, как беззаконие, отнимает ее. Поляки, законом
утвержденные в достоинстве особенного, державного народа,
для нас опаснее поляков-россиян.
Государь! Бог дал Вам такую славу и такую державу, что Вам
без неблагодарности, без греха христианского и без тщеславия,
осуждаемого самою человеческою политикою, нельзя хотеть
ничего более, кроме того, чтобы утвердить мир в Европе и бла­
гоустройство в России: первый бескорыстным, великодушным
посредничеством; второе хорошими законами и еще лучшею
управою...


КНИГА «БЛУДОВ И ЕГО ВРЕМЯ»
(Царствование императора Александра I),
сон. Ег. Ковалевского

Москва, 9 декабря 1866
арамзин и Блудов, эти два имени как-то сами собой вспо­

К минаются одно за другим. Тот и другой по своему образова­
нию и способностям могли быть и государственными людьми,
и литераторами, и если первый из них не хотел покинуть лите­
ратурных занятий для министерского портфеля, то мысль его
постоянно обращалась в сфере высших государственных во­
просов; с другой стороны, если граф Блудов никогда не покидал
служебной карьеры, то он имел все задатки, чтобы быть блес­
тящим литератором, и посреди государственных дел не пере­
ставал интересоваться литературой. Карамзин рекомендует
Блудова императору Николаю, Блудов дописывает недокон­
ченный манускрипт Карамзина, — поистине, эти два человека,
высокоразвитые умственно и нравственно, эти две благородные
личности взаимно дополняют друг друга, и появление в свет
жизнеописания одного из них очень кстати совпало с юбилеем
другого. Биография таких людей — важное приобретение: их
жизнь есть в самом деле, по выражению нашего знаменитого
историографа, «завет предков потомству», завет добрый, пол­
ный нравоучения. Люди, подобные Карамзину и графу Блудо­
ву, как будто говорят нам из-за порога жизни: будьте таковы,
как мы, и, если можно, лучше нас!
Появившийся на днях том биографии графа Блудова (дет­
ство и юность) * написан с одушевлением и знанием дела и на­
полнен фактами, любопытными не только в отношении к са­
мому Блудову, но и к той замечательной эпохе, когда он жил.
Про книгу Ег. П. Ковалевского можно сказать, что она есть
* Граф Блудов и его время. (Царствование императора Александ­
ра I). Ег. Ковалевского. СПб. 1866. К сожалению, у нас не обра­
зовалось еще издательское искусство. Книга, отличающаяся
столь значительным интересом, издана, или, точнее сказать, при­
готовлена к печати не так тщательно, как бы того заслуживала.

593


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

очерк царствования императора Александра I, — царствова­
ния, завещавшего нашему времени множество поучительных
уроков. Остановимся на одном из них.
Для России, —говорит автор, —воцарение императора Алек­
сандра I было зарею пробуждения. Трудно представить себе го­
сударя и человека, так щедро одаренного природой и с таким
блестящим образованием, как Александр I. Современники сви­
детельствуют, что при известии о его воцарении на улицах
люди, незнакомые между собою, друг друга обнимали и по­
здравляли... В манифесте своем он объявил, что будет править
Богом врученным ему народом по законам и по сердцу премуд­
рой бабки своей, Екатерины Великой, и первым действием его
было освобождение всех, содержавшихся по делам тайной экс­
педиции в крепостях и сосланных в Сибирь или в отдаленные
города и деревни России под надзор местных властей, и унич­
тожение самой тайной экспедиции. Рассказывают, будто Алек­
сей Петрович Ермолов, выходя из Петропавловской крепости,
надписал на стене: «Свободна от постоя». Государь, узнавши
об этом, сказал: «Желаю, чтобы навсегда».
Александр I был по преимуществу человек в высоком, много­
объемлющем смысле этого слова, а потом уже государь. Приро­
да соединила в нем ум обширный, сердце, исполненное высоких
побуждений, мысль пытливую, проницательную, но постоян­
ная, усиленная борьба то с судьбою, то с людьми или самим со­
бой нередко колебала его веру в собственные силы. Недовер­
чивый к себе, он искал опоры в людях, разрешения сомнений
в тайнах природы, безраздельно предавался избранным друзь­
ям, предавался мистицизму, но ни в тех, ни в другом не нахо­
дил ответа своему пытливому сердцу и опять заключался в са­
мом себе. Он создавал в своем воображении идеалы, которые
разбивались при столкновении с действительностию, и тем пе­
чальнее казалась для него эта действительность. Его упрекали
в шаткости характера, недостатке силы воли, в противоречии
самому себе, но мы увидим впоследствии, как бывала несокру­
шима эта воля, освободившаяся от постороннего влияния.
В первые же месяцы своего царствования, несмотря на моло­
дость и неопытность, он умел сбросить с себя то насильствен­
ное влияние, которым было думал пользоваться граф Пален.
А действия его в Отечественную войну! Допустим еще, что
в бытность неприятеля в пределах России весь народ, соеди­
нившись как один человек, увлекал его за собою к одной общей
цели; но после, за границей, когда вся среда, в которой нахо­
дился он, требовала мира с Наполеоном, —кто, как не он один,
решился дать этот мир только в Париже? Кто увлек союзников
против их желания в Париж?
594


Книга «Б лудов и его время»

Так очерчивает г. Ковалевский личность Александра I, и мы
думаем, что портрет, им нарисованный, верен истине. Вступив
на престол с искренним желанием блага для своих подданных,
с намерением даровать им и просвещение, и благоустройство,
и благосостояние, он оставался верен своим возвышенным
стремлениям до конца. Но государь, хотя и самодержавный, не
всегда имеет возможность сделать все то, что желал бы сде­
лать. Первые советники Александра, товарищи его молодости,
призванные им содействовать осуществлению его благоде­
тельных видов, не замедлили обнаружить свое незнакомство
с делом и оказались ниже своего призвания. Притом, как пока­
зывает ближайшее знакомство с их деятельностью, призваны
будучи благотворить России, они смотрели на русский народ
свысока и даже с презрением и воображали себя как бы суще­
ствами, составляющими счастливое изъятие из народа. Один
только из группы молодых друзей Александра I считал себя сы­
ном своего народа, обязанным служить ему, трудиться для его
блага, — но это был сын другого народа, князь Чарторыйский.
Вот, полагаем мы, первоначальный источник той странной
двойственности, которая замечается в характере управления
императора Александра I. С одной стороны, ему твердили
о славном прошедшем Польши, о рыцарских чувствах польско­
го дворянства и просили для них просвещения и свободы;
с другой — выставляли грубость России, выражали сомнение
в ее способности быть цивилизованною страной и требовали
только строгого надзора. Еще не отказываясь от мысли дать
России устройство, сообразное с духом времени, государь при­
близил к себе Сперанского и сделал его главным исполните­
лем своих мыслей; но Сперанский, доктринер французской
школы, весь отдался механизму порученного ему дела и не внес
в него любви к конечной цели этого дела —русскому народу.
Интрига сгубила этого необыкновенно способного человека.
Сперанский был сослан; но кто его заменит? Государь, есте­
ственно, стал искать преемника ему между его врагами, окру­
жавшими престол, не нашел никого, близко подходящего к не­
му по силе дарований, — и взял Аракчеева. Такое назначение
служит явным доказательством, что он уже отчаялся в испол­
нении своих первоначальных намерений, что ему опостылело
навязывать благотворения народу, представители которого
упорно отталкивали руку благотворящую и заботились только
о своих личных или чисто сословных интересах. Русский на­
род томился в крепости: тем лучше; в России не было ни суда,
595


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ни законности: тем лучше, и т. д. И вот Государь поставил Арак*
чеева, чтобы смотреть за порядком и тишиной в России, и обра­
тил всю теплоту своей души туда, куда его издавна призывали.
Таким образом, мы уверены, история охарактеризует царст­
вование императора Александра; она проведет резкую черту
между личным характером этого государя, исполненного воз­
вышенных чувств и стремлений, и его правлением. Г. Ковалев­
ский уже намекает на это, между прочим, в следующих строках,
в которых он старается объяснить причину загадочной привя­
занности либерального и просвещенного государя к полугра­
мотному и черствому временщику:
Не должно забывать также, что Александр уже проникся
мыслию, которую ему постоянно старались внушить извне, что
дух волнения и непокорности властям, господствовавший в Ев­
ропе, распространился в России, и что только насилием можно
подавить его, а для этого, как ему казалось, Аракчеев был необ­
ходимым человеком. Александр забывал, что даже в то время
достаточно было одного появления его (Александра), чтобы
смирить всякое возмущение.

В быстро набросанной картине мировых событий и судеб
громадного государства личность молодого Блудова не может,
разумеется, стоять на первом плане: он вступает, как известно,
в ряды государственных людей уже в последующее царствова­
ние, которое, надеемся, будет предметом дальнейшего труда
г. Ковалевского. К сожалению, мы не можем надеяться, чтобы
труд г. Ковалевского был принят всеми с таким же дружелю­
бием, с каким мы принимаем его. Мы опасаемся, что между на­
шими журналистами (их осталось уже немного!) найдутся та­
кие, которым не понравится его явное сочувствие к интересам
греческого и сербского народа и обличение политики Венского
двора, который во время Венского конгресса заключил тайный
союз против России с Англией и Францией. Иным господам не
понравится, может быть, и то, что почтенный автор несколько
раз и с особенной силой разоблачает тайну влияния Аракчеева
и окружавшей его клики, которая заодно с князем Меттернихом пользовалась каждым случаем, чтобы возбуждать недове­
рие Государя к чувствам русского народа и которая располо­
жила военные поселения не на границах империи, а внутри ее,
как угрозу не врагам государства, а этому самому государству.
Иным, может быть, не понравятся и следующие строки из кни­
ги г. Ковалевского, которые выписываем в заключение:
596


Книга «Б лудов и его время
Блудов принадлежал к тому древнему, русскому, коренному
дворянству, которое жило из рода в род в провинции, вдали от
двора, близко к народу, знало его, помогало в беде и нуждах не
по одному своекорыстному расчету, а по сочувствию к той среде,
в которой постоянно находилось. В этом дворянстве, чуждом
интриг боярской думы и царского двора, жила и живет безус­
ловная преданность престолу, тесно связанная с религиозным
верованием и любовью к отечеству. Подобно крепостному со­
словию, оно оставалось в стороне от политических и дворцо­
вых потрясений, но, когда могло, противостояло олигархиче­
ским замыслам боярских родов, бескорыстно, не выторговывая
для себя у царей ни льгот, ни наград. Это направление провин­
циального дворянства, засвидетельствованное веками, прояви­
лось в последнее время при освобождении крестьян; в этом
деле оно усердно споспешествовало и помогало Государю, неся
потери, более чувствительные для него, чем для богатых, знат­
ных родов дворянства русского. Конечно, оно, отерпевшееся
и окрепшее в бедствии подобно народу, скорее сольется с ним
и представит надежный оплот государству.


БРОШЮРА ШЕДО-ФЕРРОТИ
«О НИГИЛИЗМЕ В РОССИИ»

Москва, 15 декабря 1866
нтирусская интрига еще далеко не истощила всех своих
разнообразных средств. В последнее время она вступила
А
в новую фазу развития и приняла новые формы. Таинственное
mot d’ordre * дано, и атака поведена дружно, но на этот раз с про­
тивоположной стороны. Теперь уж нет речи о превращении Рос­
сии в государство-человечество наподобие Австрии и Турции.
За русским государством признается его национальный харак­
тер и нерасторжимое единство. «Никто, — возглашают вчераш­
ние проповедники учения о России, долженствующей раздро­
биться на особые государственные автономии, — не отрицает
настоятельной необходимости для России достигнуть объеди­
нения всех ее составных частей... Все жители Российской им­
перии одинаково заинтересованы в том, чтобы все части госу­
дарства составили единое однообразное целое и чтобы на всем
пространстве России возможен был лишь один патриотизм —
патриотизм русский». Настроению русского общества, про­
явившемуся с особенною силой в последние года, расточаются
всякие похвалы. «Московские Ведомости» также не забыты;
но на этот раз к нам относятся, по-видимому, с великим сочув­
ствием, и мы восхваляемся именно за то самое, что прежде на­
влекало на нас, с той же стороны, нарекания и злословие. Мы
оказываемся теперь виновниками пробуждения русского об­
щества, и велика наша заслуга перед Русскою землей. Таков
смысл речей теперешних наших панегиристов и вчерашних
порицателей, неутомимо извращавших наши мнения и выстав­
лявших их как самое дикое, безумное и пагубное направление.
Такая быстрая и радикальная перемена фронта не обличает ли
удивительных тактических способностей в тех таинственных
руководителях, которым повинуется вся эта фаланга? Но, ска­
жут нам, если подобные речи слышатся теперь из того самого
* указание (фр.).

598


Брошюра Ш едо-Ф ерроти «О нигилизме в России

лагеря, который еще так недавно ополчался против государ­
ственных прав русского народа, то зачем же доискиваться ка­
кого-то затаенного смысла в этих речах? Зачем не понимать их
в прямом их значении и не радоваться тому, что и бывшие про­
тивники наши стали теперь нашими союзниками? Timeos Danaos et dona ferentes! * Наши противники вовсе не сложили свое­
го оружия: интрига действует с прежнею энергией; только
средства, ею употребляемые, —другие... Вот что мы читаем
в одной из статей «О нигилизме в России», помещаемых нашим
старым знакомцем г. Шедо-Ферроти в его газете «Echo de la
Presse russe»:
Легко было предвидеть, что громадный патриотический по­
рыв, преобразивший все русское общество, не останется без
влияния на нигилистов... Эти последние поспешили повернуть
корабль, дабы последовать движению, охватившему все обра­
зованные классы... Отбросив свои старые идеи о разъединении
России (а кто внушал им эти идеи?) и образовании славянских
Соединенных Штатов, нигилисты не мечтают ни о чем другом,
как о единстве, величии и могуществе России. Они сделались
самыми горячими из патриотов.
Но от этого уменьшилось ли их болезненное состояние? Из­
лечились ли они от той болезненной экзальтации, которою они
были одержимы? Увы, нет! Можно все употребить во зло, даже
патриотизм, и нигилисты вскоре доказали это. Хотя и соеди­
ненные вокруг национального знамени, нигилисты, сами того
не подозревая, остались самыми лютыми врагами России и со­
знательно или невольно поддерживали ту агитацию, которая
смущает и истощает страну. Они изменили свою цель, полити­
ческий идеал, к которому стремились, но в них нисколько не
изменилось все то, что было грубого, дикого и необузданного
в их натуре, так что все, исходящее от нигилистов, до сих пор
носит прежнюю печать — преувеличения и лихорадочного не­
терпения, —воображения, экзальтированного до галлюцинации
идеей собственной непогрешимости.

Итак, русские нигилисты стали теперь самыми горячими
патриотами, не переставая быть нигилистами. Зло только пере­
менило оболочку, но сущность его осталась та же. Сопоставьте
эту искусно замаскированную инсинуацию с мыслью, которая
открыто проводилась в начале нынешнего года во француз­
ских журналах незадолго до покушения 4 апреля, — с мыслью
о том, что Россия, вступив на путь национальной политики,
* Бойся данайцев, даже дары приносящих! (лат.)

599


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

усвоила начала социальной демократии, —и тогда для нас ста­
нет понятна связь между прежнею и теперешнею тактикой на­
ших друзей; тогда вы поймете, что похвалы, расточаемые рус­
скому обществу за его патриотическое настроение, суть не что
иное как ловкая диверсия, рассчитанная на то, чтоб отвлечь
внимание и тем вернее нанести ловко рассчитанный удар.
Но, спросит удивленный читатель, на каких же простодуш­
ных людей рассчитывают эти ловкие тактики? Кто не знает,
что такое это явление, получившее название нигилизма? Кто не
знает, что это есть безумное отрицание всех положительных
и исторических основ, и прежде всего Русского государства,
в каком бы то ни было виде? Кто не знает, что нигилизм есть
полнейшее отрицание русского патриотизма и что он был ору­
дием всех враждебных против русского народа и покушений,
что нигилизм есть именно та отрава, которая разливалась в бед­
ной русской молодежи для того, чтобы в ее лице губить бу­
дущность России? Кто не знает, что нигилизм был главною на­
деждою польских замыслов? Оживление патриотизма в нашем
обществе, пробудившееся народное чувство не могло не оказать
своего благотворного действия на молодежь. Пятнадцатилет­
ние атеисты и двадцатилетние социалисты во множестве были
вырваны из-под власти тлетворных влияний и возвращены об­
ществу и здравому смыслу. Спросите директоров наших учеб­
ных заведений, то ли теперь настроение в учащейся молодежи,
какое было в 1861 и 1862 годах, в самый разгар так называемо­
го нигилизма. В 1863 году враги наши имели основание наде­
яться, а мы опасаться, что наша военная молодежь поколеблет­
ся в верности знамени. Известно, что во время мятежа солдаты
не доверяли своим молодым офицерам, и действительно, были
люди коренного русского происхождения и по метрике право­
славные, расстрелянные за измену. То ли теперь, после того как
пробудившееся народное чувство отозвалось повсюду? Бед­
ные молодые люди, погибавшие под тлетворными влияниями,
которые действовали губительно посреди всеобщего упадка,
были спасены святым чувством патриотизма, которое сказалось
в них под влиянием общего настроения. Многие из нигилистов
сделались патриотами, но которые сделались, те уже переста­
ли быть нигилистами, как вода перестает быть льдом, когда ки­
пит. Увы! Не все бредившие нигилизмом выздоровели. Глубже
испорченные остались нигилистами, и эти по-прежнему служат
наиудобнейшим орудием в руках врагов России. Не хотят ли
ловкие люди уверить нас, что и Каракозов с товарищами были
600


Брошюра Ш едо-Ф ерроти «О нигилизме в России

патриотами, и притом крайними? Что они под влиянием чрез­
мерно развитого национального чувства сносились с ссыльны­
ми поляками в Сибири, добывали через польских патриотов
яды и способствовали побегу Домбровского? Да, именно в этом
хотят теперь уверить Россию.
Г. Шедо-Ферроти сожалеет, что у него не уцелело ни одного
нумера «Великоросса», «Земли и Воли» и прочих подземных
изданий прошедших годов. Но он понимает, что «о целом на­
правлении известной школы лучше всего судить по произве­
дениям руководителей этой школы», и потому, за неимением
вышеупомянутых изданий, цитирует новейшие произведения
«руководителей» школы русских нигилистов. Он приводит
несколько отрывков из какого-то журнала «Россия», выходя­
щего, по его словам, на русском языке в Женеве. Эти отрывки
приводятся автором во французском переводе, но в выноске
помещен и русский текст. Мы приводим с буквальною точнос­
тью эти отрывки. Вот они:
В России процветает и усиливается ДОКТРИНА НЕМЕЦ­
КОЙ КРОВИ, губящая русский авторитет.
Реформа того ФЛАГА, от которого идет будущее, неминуе­
мо грозит наказанием смертью за БЕССЛЕДНОСТЬ народа
во имя доктринарной системы.
Вооружение есть насущная необходимость ПЕРЕД прави­
тельством, не дающим народу никакой роли.
Тогда-то вы и поймете, что ДОКТРИНА ОПУС ЕСТЬ СИ­
НОНИМ ПРИЗНАНИЙ ПО ПРОИЗНОШ ЕНИЮ В ВАР­
ФОЛОМЕЕВСКУЮ НОЧЬ.

А потом и французский перевод, делаемый автором с этой
галиматьи:
En Russie et se fortifie la doctrine concernant (?) le sang alle­
mand si pernicieuse à la domination de l’élément russe... Le chan­
gement (des couleurs) du drapeau qui indique l’avenir, entraine
nécessairement la peine de mort pour la nullification (?) du people
au nom de cette doctrine... L’armement (insurrectionnel) est d’une
nécessité pressante en face d’un gouvernement qui n’accorde aucun
rôle au people... Alors on comprendra que la (dite) doctrine est
vaine (?) quand, à notre Saint-Barthélemy, elle sera devenue (?) le
synonyme d'un signe de reconnaissance fondé sur la prononciation
(vicieuse du russe)...

Откуда взял все это переводчик, уверяющий публику, что
переводит буквально? Приведенных им русских фраз совер­
601


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

шенно достаточно, чтоб убедиться в их поддельном характере:
так русский писать не может. Но подделыцик, очевидно, при­
давал своим словам совсем не тот смысл, который влагает в них
его переводчик-комментатор. Вот какие г. Шедо-Ферроти де­
лает выводы из своих цитат:
Мы просим извинения у читателя за неясность приведенных
фраз. Мы старались быть буквальными (?) в нашем переводе.
Впрочем, для той цели, для которой мы приводим эти цитаты,
наш перевод кажется нам достаточно ясным, ибо им доказы­
вается до очевидности сказанное нами выше, а именно: что ре­
дактор нигилистского журнала, равно как и публика, ему со­
чувствующая, совершенно отбросили антинациональные идеи
и пристали к знамени единства России. В этом смысле они
вправе называть себя патриотами; но их патриотизм вполне со­
ответствует их натуре, он нетерпим, исключителен, фанатичен,
как они сами. Они не видят другого средства для достижения
своей цели —объединения России —как насильственное низ­
вержение правительства и Варфоломеевскую ночь, в которую
вырезаны будут все немцы. Станут ли нас еще обвинять в не­
скромности, если мы позволяем себе сказать, что подобного
рода патриотизм кажется нам преувеличенным?
Автор статей о русском нигилизме говорит о нем как о ка­
кой-то школе или партии, развивающейся и изменяющей свой
характер: он как будто не знает, что имя «нигилизм» введено
в употребление для того, чтобы характеризовать известное на­
правление, изображенное г. Тургеневым в его романе «Отцы
и дети», и что люди этого направления сами не называли себя
нигилистами. Он забывает также, что эти люди писали много
вздора, но писали чистым русским языком, тогда как приводи­
мые им цитаты, выдаваемые за произведения русских нигили­
стов, столь же явственно обличают свое нерусское происхож­
дение, как та пресловутая царская грамота, которая появилась
во всех европейских журналах в 1863 г. Вот этот знаменитый
документ.
Секретная царская воля
Объявляю всенародно^) что воля ЕСТЬ Царя истребить всех
католиков, ЗАЧИНАЯ от господ, потом дворян(,) всю шляхту(,) а кончить на крестьянах; за то вся их земля и все имуще­
ство, будет принадлежать К тем(,) которыЯ ЗАОСТРУТЬ но­
жи, косы и топоры. ОСМЕЛЯЙТЕ людей на РЕЗЬ, все за дело
возьмитесь, будИте богаты; Царь в благодарность сделает вас
602


Брошюра Ш едо-Ф ерроти «О нигилизме в России»
ЧЛЕНАМИ и российскими дворянами, в сем деле будут под­
тверждать отцы духовный, в том воля Божия!
ВЗЫВАЕТ ВАС общая русская любовЪ, наша славная вера
и ВСЯ БЛАГОЧЕСТЬ, истребить католиков до единого. А мы
с помощию церкви благословляем вас и повелЕваем укрЕплять дух водкою, для истребления слуг дьявольских; очистить
свет от противников Божиих.
Бог, ЦерковЪ и ЦарЪ повелЕваетЬ!

Г. Шедо-Ферроти не довольствуется отрывочными выдер­
жками. В следующем № своей газеты он приводит целиком две
прокламации лондонского и московского комитетов какого-то
космопоэтического общества нигилистов. Прокламисты эти
проникнуты невозможнейшим мистицизмом, цареубийство
возводится этим предполагаемым обществом в религиозный
догмат, и русский народ назван в них Богоизбранным народом;
наконец, эти прокламации писаны по-французски. И вот эти
самые столь известные нам русские нигилисты, которые
Все, чего им не взвесить, не смерити,
Все, кричат они, надо похерити, —

являются мистиками, пишущими по-французски, верующими
в воплощение поэзии и сошествие ее в мир.
Кого же, спрашиваем еще раз, имеют в виду отуманить по­
добною столь грубою подтасовкой карт?


СЛАВЯНСТВО И РУССКИЙ язык

Москва, 12 июня 1867
итатели, вероятно, уже обратили внимание на замечатель­
ную статью чешской газеты «Народные Новины», напеча­
Ч
танную во вчерашней «Современной Летописи». Мы приветст­
вуем эту статью как признак того, что скоро минует, наконец,
то роковое предубеждение, которое отвращало чешскую печать
от столь естественного сочувствия русскому народу и через то
ослабляло силу славянского дела как в России, так и вне ее пре­
делов. Превратность этого направления была замечаема сами­
ми чехами: в 1863 г. гг. Палацкий и Ригер сочли даже нужным
лишить своей поддержки наиболее распространенную чеш­
скую газету «Народные Листы» и основать новую — «Народ»,
чтобы противодействовать столь ошибочному увлечению, но
их газета не имела достаточного числа подписчиков и вскоре
принуждена была опять уступить поле «Народным Листам».
С тех пор разумный и справедливый голос о России вовсе не
мог доходить до чешской публики. Это было тем более при­
скорбно, что чешская печать имеет значительное влияние на
славянские племена в Австрии. Относясь к нам враждебно, она
если и не охлаждала нашей симпатии к австрийским славянам,
то не позволяла нам выражать ее явно, а с другой стороны,
внося в славянский мир рознь, ни на чем не основанную, она
внушала австрийским немцам и мадьярам презрительное о сла­
вянах мнение, выражавшееся на практике возрастанием их при­
тязаний на господство над славянами. Интерес этого господ­
ства требует, чтоб австрийские славяне были по возможности
разъединены, согласно правилу: divide et impera *.
До сих пор, надобно сознаться, эта политика находила себе
в самих славянах сильное орудие. В особенности чехи, так
много говорившие о славянстве, усердно содействовали тому,
что единство славянского племени было изгоняемо из мира
действительности в мир мечтаний. Казалось, что чем более
шло речи о славянском единстве, тем дальше суждено было
* Разделяй и властвуй (лат.).

604


Славянство и русский язык

ему отходить от своего осуществления в тех сферах, где оно
могло бы оказать австрийским славянам сериозную пользу Пан­
славизм в теории и разобщенность славян на практике —это
было явление смешное и жалкое. Над ним смеялись и в то же
время, видя его упорство, над ним недоумевали. В области язы­
ка он не обнаруживал никакого действия; естественно было
предполагать, что сфера его действий должна быть иная, что он
имеет в виду не племенное единство, которое выражается толь­
ко в языке, а единство государственное. Едва ли не это мечта­
тельное направление стремлений к славянскому единству было
причиной того, что при всей их практической слабости им при­
писывали преувеличенное политическое значение и в них по­
дозревали затаенную мысль, которая всех пугала, и, прибавим,
не могла не пугать. В политическом мире нет ничего хуже
праздных мечтаний: они изнуряют мечтателей и вместе с тем
делают их предметом совершенно законных опасений.
Мы приветствуем упомянутую статью «Народных Новин»
не только потому, что она свидетельствует о свободе от преду­
беждений против русского народа. Не менее важно ю, что она
выводит стремления к славянскому единству из этого мира
мечтаний и указывает им определенную и понятную практи­
ческую цель. Панславизм как мечта естественно представляет­
ся стремлением к неосуществимому в действительности все­
славянскому государству; как против всего неосуществимого,
против панславизма в этом смысле должна была восстать дей­
ствительная государственная жизнь повсюду, не только в Ав­
стрии, но и в России, что и было на деле и должно было быть.
Напротив, панславизм как племенное единство есть факт, про­
тив которого никто восставать не может, как не восстают про­
тив явления природы. Но племенное единство есть единство
языка и никакого другого значения не имеет. Надобно было вы­
ставить на первый план вопрос о языке и отвести в его область
стремления к славянскому единству, чтоб эти стремления, не
могущие иметь государственного значения, нашли естествен­
ную почву для своего развития. Только при этом условии пан­
славизм перестает быть пугалом для окрестных народов, и толь­
ко при этом условии он получает право жить и действовать.
У австрийских славян обособление и дробление наречия дове­
дено до крайности. Народный говор там разнится гораздо ме­
нее, чем литературные языки, разошедшиеся между собою пре­
имущественно тем, что в них есть книжного, и пользовавшиеся
даже оттенками народного говора лишь для своего дальнейше­
605


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

го обособления. Пора положить конец такому ходу дел, кото­
рый вел не к единству и силе, а к розни и слабости: если б он
продержался еще одно столетие, то славянские племена Авст­
рии настолько же разошлись бы между собою, насколько разо­
шлись французы, итальянцы и испанцы, причем была бы только
та разница, что это были бы малые народы, не имеющие средств
даже поддерживать своих писателей покупкой их книг. Не под­
лежит сомнению, что сближению славянских наречий может
быть положено прочное основание изучением русского языка,
которое «Народные Новины» рекомендуют австрийским сла­
вянам. Чтобы литературные языки не расходились, а сближа­
лись, для этого нужна сближающая сила, и эта сила может
быть найдена только в языке, — в таком языке, который мог бы
служить средоточием для других славянских языков. Этой
цели не соответствует ни один из славянских языков, кроме
языка русского, и «Народные Новины» поступают совершен­
но правильно, советуя славянам употреблять русский язык как
средство для своих взаимных сношений. Это предложение, мы
твердо убеждены в том, есть ключ к национальной самостоя­
тельности австрийских славян. Пока оно не осуществится, до
тех пор племенное единство славянское останется пустым сло­
вом, на которое никто не будет обращать внимания. Говоря это,
мы отнюдь не увлекаемся русским патриотизмом. Мы не мо­
жем, конечно, не желать, чтобы значение русского языка шири­
лось и возвышалось. Распространение круга русских читателей
за пределы русского народа и государства не может не оказать
пользы русской литературе. И русская литература, и русский
язык не могут не выиграть, если в их разработке примут учас­
тие все славянские племена: большие богатства мысли и слова
были бы, таким образом, внесены в общую сокровищницу. Мы
не имеем причины скрывать, что смотрим радостными глазами
на такое будущее, открывающееся для русской словесности
и для русской цивилизации, с нею тождественной. Но все это
еще в большей мере требуется в интересе австрийских славян.
Если им суждена будущность, чему мы не можем не верить, то
они должны усвоить себе один общий язык, который служил
бы выражением их племенного единства и освободил бы их от
необходимости искать объединяющий элемент в языке немец­
ком, как было доселе и как всегда будет, пока останется в силе
теперешнее разъединение австрийских славян. Усвоение рус­
ского языка для общих сношений, как сказано в «Народных
Новинах», отнюдь не стеснит развития отдельных славянских
606


Славянство и русский язык

наречий. Они будут развиваться еще плодотворнее теперешне­
го уже потому что под объединяющим влиянием языка рус­
ского перестанут расходиться. Теперь многие славянские уче­
ные издают свои книги на двух языках: на своем, славянском,
и сверх того на немецком, как более распространенном. При
знакомстве с русским языком он мог бы в этих случаях заме­
нить собою немецкий к выгоде для всего славянского мира.
А сколько частных удобств возникло бы вследствие того, что
знакомство с русским языком открывает в России широкое по­
прище для деятельности всем тем австрийским славянам, ко­
торые не находят прибыльных или почетных занятий у себя
дома!
Говорить ли, что такой успех в деле славянской взаимности
не заключает в себе ни для кого никакой политической опасно­
сти? «Народные Новины» игриво предполагают, что русский
язык уже усвоен образованными классами у австрийских сла­
вян и получил у них значение языка дипломатического. Труня
над изумленными такою новостью и готовыми кричать о госу­
дарственной измене немцами, «Народные Новины» замечают,
что если говорить в австрийской имперской думе по-немецки
не значит выдавать Австрию Пруссии, то точно так же и гово­
рить в ней по-русски не может значить выдавать Австрию Рос­
сии. Но этого мало. Мы должны усилить эти неопровержимые
слова «Народных Новин» и можем говорить на этот раз весьма
сериозно. В немецких газетах, издающихся на север от Австрии,
мы встречали мнение, что Австрия обязана немечить Богемию,
если не хочет, чтобы за это дело взялась северная Германия.
Мы спрашиваем, дружеским ли или враждебным Австрии рас­
четом продиктовано это требование? Не заключается ли в нем
признание видов северной Германии на захват Богемии, этой
естественной крепости в сердце Европы? Пусть всякий поли­
тический человек, заслуживающий этого имени, скажет, было
ли бы в такой же мере противно интересам северной Германии
присоединение к ней Богемии и некоторых других частей Авст­
рии, в какой мере противно интересам России расширение ее
политических притязаний за пределы собственно русского на­
рода? Россия, конечно, не может желать онемечивания авст­
рийских славян, но если бы предстоял выбор между их онемечением и их присоединением к России, то всякий русский
патриот, скрепя свое славянское сердце, предпочел им первое.
Австрийские политики это очень хорошо знают: они лицеме­
рят, когда утверждают противное. Но если б они и не имели до­
607


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

верия к здравому смыслу русской политики, если 6 они опаса­
лись, чтобы Россия не увлеклась как-нибудь, в противность
своим очевидным интересам, слепою страстью присоединения
и завоевания, то неужели они не уверены, что тогда Россия
имела бы против себя весь цивилизованный мир? А будет ли
весь цивилизованный мир защищать Богемию от захвата со
стороны Германии?
Истинные отношения русской национальной политики
к Австрии ясны как день, и их можно высказывать с полною
откровенностию.
После той черной неблагодарности, которою Австрия соби­
ралась удивить весь мир и которая повела к злоключениям,
удивившим австрийское правительство, не позволительно ли
нам, русским, желать, чтобы положен был когда-нибудь конец
этим незаслуженным с нашей стороны отношениям? Мы же­
лаем этого в своих интересах, которые в известной степени
страдают от австрийского недоброжелательства к нам, но по­
истине мы в этом деле гораздо менее заинтересованы, чем сама
Австрия и как государство, и как совокупность народов, состо­
ящих под австрийским скипетром. Эти народы, уж конечно, не
радуются тому, что взыскиваемые с них налоги непрерывно
возрастают и что, несмотря на то, австрийские финансы грозят
катастрофой всем подданным монархии Габсбургов. Всего ме­
нее может теперь радоваться Богемия, которая кроме налогов
понесла на себе все последствия несчастной войны и всю тяго­
ту прусских реквизиций. Что ж может избавить австрийские
народы от продолжения этих бедствий, как не добрые отноше­
ния к их восточному соседу, равнодушие которого к судьбам
Австрийской империи, ею самой ему навязанное, есть главный
источник того мрака, который делает столь страшною для авст­
рийских народов перспективу австрийского будущего? Между
нашими интересами и интересами австрийских народов нет
противоречия. Мы ничего более не желаем, как такой полити­
ческой комбинации на Дунае, которая позволила бы нам жить
в дружбе с тамошними населениями; мы желаем там торже­
ства тем интересам, которым невыгодно удивлять мир небла­
годарностью к России. На осуществление этого желания мы
надеемся, потому что истинный интерес австрийских народов
гораздо настоятельнее требует того же, чем наш собственный
интерес. Мы не хотим навязывать им политику, для нас выгод­
ную, а для них в каком-либо отношении опасную. В политике,
для нас только желательной, заключается для них единствен608


Славянство и русский язык

ное спасение. Опыт показал, что мы можем жить и без этой по­
литики, сами выпутываясь из затруднений и сохраняя свое по­
ложение в Европе: та политическая комбинация, которая воз­
никла вследствие прошлогодней австро-прусской войны и на
днях выразилась в парижских свиданиях государей Европы,
возвысила цену существующего в Европе политического рав­
новесия, которое, очевидно, рушилось бы, если бы Россия по­
терпела в своем европейском положении ущерб, хотя издалека
похожий на то, что в последнее десятилетие выпало на долю
Австрии. Будет ли или нет держаться в силе австрийская враж­
дебность к нам, ни на чем, кроме недоразумений, не основанная,
это для нас отнюдь не вопрос жизни и смерти, но это несом­
ненно вопрос жизни и смерти для австрийских славян. Как же
нам не надеяться, что эти недоразумения должны, наконец,
рассеяться? Как нам не надеяться на это ввиду повсеместного
торжества начала национальности, которое признано в Австрии
на бумаге и должно быть признано в действительности, чтобы
преображенная Австрия могла протянуть нам руку на вечную
дружбу, основанную не на случайных комбинациях диплома­
тии, а на силе вещей столь же неизменных и неискоренимых,
как неизменны и неискоренимы физические данные, опреде­
ляющие собой границы государств и их тяготения? Недоразу­
мения, влекущие Австрию к явной гибели, основаны на недо­
статке веры в историческое призвание славянского племени.
Мы далеки от того, чтобы винить в этом недостатки веры авст­
рийских правителей, тем более что многие из австрийских сла­
вян сами подавали к тому сильный повод, выступая слишком
робко в своем качестве славян и как бы конфузясь своего сла­
вянства. В этой застенчивости, препятствовавшей австрийским
славянам смотреть на русских открыто и честно как на своих
единоплеменников и естественных доброжелателей, другие
народы Австрии не могли не видеть раболепства и не могли не
приходить к заключению, что славяне не имеют будущности,
когда сами от себя отрекаются. Кто, в самом деле, уважает ра­
болепных, кто принимает в расчет разъединенных, кто делает
уступки, когда требующие их сами тщательно утаивают свою
силу? Австрийские славяне, разбитые на отдельные, все более
и более дробящиеся племена и наречия, — песок, из которого
можно сделать что угодно, arena sine саке *. Они могут пользо­
ваться уважением и получить голос только в соединении. Пе­
* Бесплодная пустыня {лат.).
20 Зак. 3321

609


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

сок должен быть связан известию, а эта известь для австрийских
славян — их славянство, та самая известь, которая связывает
их и с нами. Пока они чуждались связей с нами, не могло быть
у них связей и между собой. Их племенная близость с нами
есть истина очевидная. Пока они отрекались от этой истины
в угоду господам своим, можно ли было удивляться, можно ли
было сетовать, что господа их господствовали над ними? Но
другое дело — не сетовать, не упрекать, не обвинять, и другое
дело — сочувствовать или помогать. Мы, русские, не могли со­
чувствовать австрийской политике, не верившей в славянское
будущее, в которое мы твердо верили, и тем менее могли мы
помогать этой политике своею дружбой, когда наша дружба
содействовала бы угнетению того, что нам родственно и сочув­
ственно и что, по нашим понятиям, способно к богатому, для
всего человечества плодотворному развитию в будущем. Сто­
миллионное племя не могло быть помещено в Европе только
для того, чтобы быть предметом онемечения, и если этот ар­
гумент не имел убедительной силы для политиков немецкожидовской, как выражаются «Народные Новины», националь­
ности, то из этого не следовало, чтобы и мы, русские, были
расположены отрицать его. Но чем менее могли мы сочувство­
вать австрийской политике, тем более должны были мы сето­
вать на австрийских славян, ее поддерживавших своим отчуж­
дением от нас, и тем с большим восторгом должны мы были
встретить тот шаг их, который свидетельствовал, что, наконец,
истина пробивается и в Австрии на свет Божий. Вот причина
тех оваций, которых предметом были наши славянские гости
и которые были для них самих столь неожиданны. Это были
овации народные. Русское правительство не принимало в них
ни малейшего участия. Достаточно было их видеть, чтоб убе­
диться, что никакое правительство в мире не может искусст­
венно вызвать нечто подобное.


ПО ПОВОДУ ОПРАВДАНИЯ
И. С. АКСАКОВА

Москва, 11 октября 1868
правдательный приговор Московской судебной палаты по
делу издателя газеты «Москва», подробности коего читате­
ли найдут ниже в отделе «Судебной Хроники», встречен был
с живейшим сочувствием многочисленною публикой, при­
влеченною в суд интересом дела. Труд, который взял на себя
И. С. Аксаков (конечно, не в видах только оправдания себя
пред судом), будет способствовать правильному разумению
в нашем обществе довольно темного для многих вопроса о праве
обращаться к издателям периодических изданий с притязани­
ями по поводу статей, в коих так или иначе затронуто личное
самолюбие. Подобные процессы отяготительны для подсуди­
мых, но они всего лучше знакомят публику с тем, чего можно
и чего нельзя требовать от повременных изданий по закону.
Но, соглашаясь в принципе с доводами, которые были разви­
ваемы г. Аксаковым пред судом и отчасти повторены сегодня
в передовой статье газеты «Москва», мы не можем не выразить
недоумения по одному из пунктов обвинения, взведенного на
издателя газеты «Москва» вследствие жалобы г. Кохнова в том
именно, что он отказал сему последнему в напечатании в своей
газете его возражения на заметку, которую он, г. Кохнов, счел
для себя оскорбительною. Своею подробною аргументацией
против этого обвинения г. Аксаков как бы сам допускает со­
мнительность смысла закона об этом предмете, а с тем вместе
как бы соглашается с правильностью привлечения его к суду
по этому пункту обвинения. Указывая на неопределенность
выражений ст. 1033 Уложения о наказаниях, которая будто бы
не дает ясного ответа на вопрос о том, обязано ли периодиче­
ское издание печатать всякие опровержения и возражения про­
тив высказанных в нем отзывов, суждений или мнений, или же
только опровержения фактического известия, газета «Москва»
говорит: «Нельзя не пожалеть, что в ст. 1033 не сделано в са­
мом тексте ссылки на выражение § 27 закона 6 апреля об изве­

О

611


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

стиях; много недоразумений, хлопот и напрасных жалоб и ис­
ков было бы тогда предупреждено. Вот почему мы и придаем
важность вчерашнему процессу и сделанной на нем постанов­
ке вопроса. Решение его судом, хотя и в частном случае, не мо­
жет не послужить примером, или как выражаются юристы,
прецедентом, для будущих судебных решений». А
Мы никак не
можем согласиться с этим рассуждением и вовсе не думаем,
чтобы смысл ст. 1033 Улож. о нак. был неясен и чтобы судебная
практика по отношению к делам этого рода нуждалась в преце­
дентах. Нарушения, преследуемые уголовным законом, бывают
двух родов: действия и упущения, или, как выражается Уложе­
ние о наказаниях (ст. 1), «как самое противозаконное деяние,
так и неисполнение того, что под страхом наказания законом
предписано». Этот двоякий характер проступков весьма важен
по отношению к толкованию уголовных законов. Деяния, вос­
прещаемые законом, суть деяния уголовные; они должны опре­
деляться и определяются в Уложении о наказаниях. Те же дей­
ствия, которые предписываются законом и за неисполнение
которых назначены кары, определяются не в Уложении о нака­
заниях, а в специальных отделах законодательства; в против­
ном случае Уложение о наказаниях поглотило бы весь Свод
Законов. Каждое наказание, положенное в уголовном законе
не за действие, а за упущение, непременно предполагает суще­
ствование положительного предписания в каком-либо особен­
ном законоположении; не имея в виду этого последнего, нельзя
правильно применить и соответствующую ему статью уголов­
ного кодекса, а тем менее строить единственно на основании
статьи уголовного кодекса произвольные предположения о раз­
мерах той положительной обязанности, которая в данном слу­
чае предписана законом и неисполнение которой составляет
упущение, наказуемое уголовным судом. 6 апреля 1865 года
возник у нас законодательный акт, радикально изменивший
положение нашей печати; для нее созданы новые права, на нее
возложены новые обязанности; эти последние требовали для
себя уголовной санкции; и вот явился ряд новых уголовных
взысканий, которые вошли в новое издание Уложения о наказа­
ниях и составляют большую часть статей, включенных в отд. 2
главы 5 VIII раздела. Самые же предписания, созданные зако­
ном 6 апреля, не вошли и не могли войдти в состав Уложения
о наказаниях, а остались в этом законе, который должен войдти
в продолжение к т. XIV как дополнение и изменение прежнего
устава цензурного. Ст. 1033 Улож. о нак. по новому изданию
612


По поводу оправдания И. С. А ксакова

есть не что иное, как буквальное воспроизведение § 33 главы II
Высочайше утвержденного 6 апреля 1865 года мнения госу­
дарственного совета и служит лишь ограждением для §§ 26
и 27 той же главы упомянутого законоположения, коими пред­
писывается всякому повременному изданию помещать, во-пер­
вых, сообщаемые ему от правительства официальные опровер­
жения или исправления обнародованных тем изданием известий,
и, во-вторых, возражения и поправки в ответ на помещенные
в том издании известия, касающиеся частных лиц. В этих двух
параграфах, 26-м и 27-м, определен совершенно точно и ясно
размер обязанности, возлагаемой на издателей газет и журна­
лов относительно сообщаемых им официальных и частных по­
правок и возражений, а исполнение этой обязанности огражде­
но параграфом 33, вошедшим и в новую редакцию Улож. о нак.,
в ст. 1033. Повторять в этой статье точное определение обязан­
ности, нарушение коей влечет за собою положенное в ней на­
казание, не было никакой надобности, ибо ею не упразднялось,
а лишь ограждалось законоположение, изображенное в §§ 26
и 27. Пятнадцатый том Свода Законов никогда не заключал
в себе устава цензурного, а следовательно, не было повода и в
Уложение о наказаниях вводить целиком то, чем ныне для из­
вестной части русской печати заменен устав цензурный. Тут
нет никакой неправильности, и тем менее может это бросить
какую-либо тень на Высочайше утвержденное 6 апреля 1865 го­
да мнение государственного совета или подвергнуть сомнению
полноту его законодательной силы. Обязательность его силы
для суда нисколько не уменьшается вследствие того, что оно
не могло быть включено целиком в Уложение о наказаниях. По­
вторяем, положительное предписание свое закон всегда обозна­
чает во всей точности. Вот почему уголовный закон, наказываю­
щий за известное деяние, должен совершенно точно определить
характер и внешние признаки того деяния, ибо наказание есть
в то же время и воспрещение. Но наказание ни в каком случае
не может считаться предписанием, и для точного уразумения
и правильного приложения наказаний за преследуемые законом
упущения всегда предполагается другое положительное пред­
писание, в котором с точностию определено деяние, вменяемое
в обязанность под страхом этого наказания.
Сказанного здесь, полагаем, совершенно достаточно, чтобы
придти в недоумение по поводу привлечения г. Аксакова к суду
за ненапечатание возражения против заметки, в которой было
все что угодно, но не было и тени какого-либо известия. Мы
613


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

недоумеваем нс по поводу жалобы на этот счет г. Кохнова: от­
дельному, частному лицу позволительно не знать того или дру­
гого закона, но нам непонятно, каким образом его жалобе, по
крайней мере относительно этого пункта, можно было дать за­
конный ход? Что могло раскрыть в данном случае судебное
следствие, чего не было бы в виду власти, от которой зависело
привлечение г. Аксакова к суду? Обжалованная заметка была
налицо, и даже сам жалобщик не придавал ей значения оши­
бочного или ложного известия. Какая же была надобность
подвергать еще вопрос об этом судебному разбирательству?
Устав Уголовного Судопроизводства говорит прямо (ст. 262),
что уголовное дело «не может быть начато без законного к тому
повода и достаточного основания», и в этом заключается одно
из самых существенных обеспечений личной неприкосновен­
ности каждого гражданина. Привлечение к суду и неизбежно
сопряженные с этим обременения, иногда весьма тяжкие, не
могут быть поставлены в зависимость от личного произвола
какого бы то ни было официального органа власти или частно­
го лица и от их знакомства или незнакомства с законами. В воз­
ражение против этого указывают на то, что в ст. 297 того же
Уст. Угол. Суд. в числе законных поводов к начатию уголовно­
го дела на первом месте стоит «объявление и жалоба частных
лиц». Но мыслимо ли, чтоб объявление или жалоба частного
лица не были законом обставлены какими-нибудь условиями,
для того чтоб они могли послужить достаточным основанием
для привлечения кого-либо к следствию и суду? Это значило
бы открыть самый широкий простор побуждениям личной не­
приязни и обратить судебную власть, организованную на нача­
лах столь здравых и просвещенных, в послушное орудие всяких
шикан, далеко превосходящих все злоупотребления, для кото­
рых представлялся в этом отношении простор по нашему старо­
му судопроизводству. Люди, выставляющие вышеприведенный
аргумент, или не понимают дела, или клевещут на Устав Уго­
ловного Судопроизводства. Мы находим в нем весьма суще­
ственное и совершенно достаточное ограничение всевозмож­
ных ошибочных или недобросовестных притязаний частного
лица относительно привлечения другого лица к уголовной от­
ветственности; статья 302, исчисляющая условия, коим долж­
на отвечать жалоба частного лица, требует (п. 1), чтобы в жа­
лобе означены были «время и место совершения преступного
деяния». Итак, жалоба может быть приносима не на каждое де­
яние, которое почему-либо может неприятно поразить нас,
614


По поводу оправдания И. С. Аксакова

а лишь на такое деяние, которое преступно с точки зрения зако­
на, и лишь нод этим условием жалобе может быть дан законны
ход. Закон требует еще указания времени и места совершения,
а также причин, по которым возводится на кого-либо подо­
зрение; но эти два условия, относящиеся больше до грубых
фактических правонарушений, не дают повода к таким недора­
зумениям, как первое условие. Жалоба может быть принята
к разбирательству только в таком случае, если указывает на чтолибо преступное, то есть или на действие, воспрещенное зако­
ном, или на упущение в исполнении обязанности, законом спе­
циально предписанной. Но когда жалоба указывает на факт,
который, если и будет доказан, не может, однако, быть признан
преступным, то давать подобной жалобе ход было бы беззако­
нием. Устранение подобного недоразумения в особенности важ­
но в правонарушениях по делам печати. Независимо от других
особенностей дел этого рода, они существенно отличаются от
остальных уголовных дел по тому, что тут факт нарушения
всегда налицо и не требует никаких изысканий; тут нет улик,
а есть только доказательства; здесь судящему приходится изыс­
кивать не вопрос о существовании и внешнем составе факта,
а о внутреннем его содержании; и вот почему в уголовных делах
этого рода предание суду по жалобе, не указывающей на пре­
ступность деяния или упущения, послужившего основанием
для нее, есть несправедливое обременение лиц, привлекаемых
к ответственности. При такой судебной практике положение
издателей газет и журналов было бы невыносимо. Стоит толь­
ко допустить малейшее сомнение относительно обязанности,
возлагаемой законом на издателя газеты печатать сообщаемые
ему опровержения и возражения, и не будет конца процессам.
Но такого сомнения нет и не может быть: смысл закона совер­
шенно прост и ясен. Опровержение или возражение может быть
направлено только против известия, факта. Коль скоро этого
нет, не может быть не только суда, но и привлечения к суду по
поводу ненапечатания опровержения. Никакие судебные пре­
цеденты не нужны для подкрепления этого простого и столь ес­
тественного положения, вытекающего прямо из буквы закона.


ПРАЗДНОВАНИЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
ПАМЯТИ СВ. К И Р И Л Л А

Москва, 13 февраля 1869
автра церковь празднует память св. Кирилла; завтра совер­

святой памяти. Имя, дорогое для
З шится тысячелетие этойСимвол
всего славянского
христианского обновления,
Mipa!

единения духовного и просвещения!
Ни одно племя, кроме славянского, не обладает таким сим­
волом единения всех своих отраслей, какое имеет славянское
в памяти святых солунских братьев, своих первоучителей. На
имена их отзываются все славянские народы; пред ними смол­
кает даже вероисповедная рознь. И чех-католик, и словак-про­
тестант, и православные серб, болгар и русский дружно сходят­
ся под священною для всех хоругвию Кирилла и Мефодия.
Как имена обоих святых братьев, так и то древнее слово, ко­
торое св. Кирилл уловил своими письменами, есть общее досто­
яние славянских народов. В этом слове сходятся и узнают друг
друга все оттенки далеко разошедшейся славянской речи.
Славянский Mip есть мир будущего, и еще много событий
совершится, прежде чем действительность его будет вполне со­
ответствовать тому благому знамению, которое сияет в именах
его первоучителей. Но и теперь дает оно вразумительные указа­
ния. Да будет слово живою связью между славянскими народа­
ми, как бы ни были они разрознены, как бы далеко ни расходи­
лись их судьбы! Литературное сближение между славянскими
племенами — вот прямое для них указание, которое слышится
в именах Кирилла и Мефодия.
Прекрасно задумано устроить завтра, в день памяти св. Ки­
рилла, духовный концерт в пользу Славянского благотвори­
тельного комитета в Москве, который имеет главною своею
заботой способствовать словесному сближению славян. И ха­
рактер этого фестиваля, и его назначение как нельзя лучше со­
ответствуют завтрашнему празднику.

616


ПЯТИДЕСЯТИЛЕТИЕ
ЛИТЕРАТУРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
И. И. ЛАЖЕЧНИКОВА

Москва, 1 мая 1869

Н

апечатанный в воскресном нумере нашей газеты рескрипт
Государя Наследника Цесаревича на имя И. И. Лажечни­
кова по случаю совершившегося пятидесятилетия его литера­
турной деятельности оценен всеми, кто прочел его, — а кто не
прочел его и не затвердил его выражений! В этом рескрипте,
осчастливившем юбиляра, не только воздана хвала литератур­
ным трудам заслуженного писателя, но и выражено сочув­
ствие им, сочувствие духу, в котором они написаны. «Я всегда
был того мнения, —замечает Его Высочество, — что писатель,
оживляющий историю своего народа поэтическим представле­
нием ее событий и деятелей в духе любви к родному краю, спо­
собствует к оживлению народного самосознания и оказывает
немаловажную услугу не только литературе, но и целому об­
ществу». Прекрасные, драгоценные слова! Достойная награда
пятидесятилетнему честному труду!
Счастлив писатель, если люди последующего поколения
скажут о его сочинениях, как Государь Цесаревич сказал о ро­
манах Лажечникова: «Они были в первые годы молодости лю­
бимым моим чтением и возбуждали во мне ощущения, о кото­
рых и теперь с удовольствием вспоминаю!»
Мы желали бы, чтобы наши молодые писатели поразмыс­
лили над этими знаменательными словами. Для того чтобы ли­
тературные труды человека оставили за собою симпатический
след на многие поколения, надо прежде всего, чтоб они были
внушены чувством живой, искренней, истинной симпатии
к тем, для кого они писаны, и к тому о чем они писаны. Вот что,
независимо от несомненного литературного таланта, составля­
ет причину долговечности сочинений Лажечникова. К сожале­
нию, это качество встречается несравненно реже между писате­
лями настоящего, чем прошедшего времени. Что-то черствое,
жесткое, чрезмерно самолюбивое, притязательное слишком час­
617


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

то заключается в писаниях наших современников, невольно
отталкивающее от них читателя даже и тогда, когда он распо­
ложен соглашаться с ними, когда он чувствует, что они правы.
Лажечников не чертил злобных каррикатур, не относился иро­
нически и презрительно к людям и эпохам, им изображаемым,
но, как сказано в рескрипте Государя Цесаревича, «оживлял
историю своего народа поэтическим представлением событий
и деятелей». Эти события он изображал такими, как они пред­
ставлялись по существовавшим в его время сведениям; этих
людей он изображал не без слабостей и пороков, но всегда, од­
нако ж, относился к ним без злобы и ненависти и спешил про­
тивопоставить светлые картины темным, впечатления успоко­
ительные раздражающим. Не такова ли жизнь в самом деле, не
таковы ли действительные люди, — слияние добра и зла, в кото­
ром доброе начало, однако, преобладает, ибо иначе не было бы
на земле ни добра, ни прогресса?
Этот всеобщий прогресс, что бы ни говорили пессимисты,
совершается в России быстрее, чем где-нибудь: таков неизбеж­
ный для нее исторический закон, потому что она обязана до­
гнать другие страны, ранее ее выступившие на всемирную
сцену. Но в этом условии чрезмерно быстрого исторического
движения заключаются причины некоторых прискорбных у нас
явлений. Отсюда, между прочим, недостаток глубины, ориги­
нальности и силы в произведениях этой первой эпохи, которая
длится слишком долго; отсюда также антагонизм, который за­
мечается у нас в продолжение с лишком полутораста лет, между
отцами и детьми. Что нравилось одним, то редко удовлетво­
ряет других. Кумиры вчерашнего дня очень часто низвергаемы
были на следующее утро. Поэтому сочувствие молодого поко­
ления литературным трудам писателя, как Лажечников, начав­
шего свою деятельность за полстолетия пред сим, есть явление
очень замечательное. Тридцать пять или сорок лет для русско­
го романа — это почти бессмертие! Что же причиной такой
долговечности «Последнего Новика» и «Ледяного дома»? Одни
литературные достоинства едва ли уберегли бы от забвения
эти сочинения, если б от них не веяло тем, что никогда не старе­
ет, не выходит из моды, не теряет прав на внимание и сочувст­
вие людей: любовь к ним, чувство всеобщей благоволительности, сердечность и искренность. Мы говорим об искренности
человека главным образом в отношении к самому себе, которая
не дозволяет ему топорщиться, становиться на ходули, провоз­
глашать себя сосудом неизреченных истин и принимать тон
618


Пятидесятилетие литературной деятельности И. И. Лажечникова

просветителя человеков, не имея иногда самых элементарных
понятий... Нельзя не признаться, что подобных ворон в павли­
ньих перьях немало разгуливает вокруг нас, гораздо больше,
чем в былое время, во время Лажечникова...
Мы искренно радуемся, что в московских литературных
кругах возникла мысль почтить заслуженного писателя торже­
ством его пятидесятилетнего юбилея. 23 апреля здешнее Об­
щество любителей российской словесности устроило в честь
И. И. Лажечникова публичное заседание и приняло его в чис­
ло почетных своих членов, в круг ветеранов русского слова
и науки, к числу которых принадлежит и маститый поэт наш
Ф. Н. Глинка, сердечное приветствие которого почтенному
юбиляру, на днях полученное, мы печатаем в нынешнем нумере
нашей газеты. Надеемся, что торжество, имеющее быть в суббо­
ту и устроенное Московским артистическим кружком, привле­
чет всех, для кого сочинения Лажечникова были «любимым
чтением их молодости», из коего они почерпнули дорогие им
и поныне воспоминания. Таких, без сомнения, найдется очень
много. К сожалению, недуг лишает досточтимого юбиляра воз­
можности лично принять дань уважения и сочувствия от не­
скольких поколений...


ТРУДЫ П. Н. БАТЮШКОВА
ПО ОТЧИЗНОВЕДЕНИЮ

Москва, 26 июля 1869

И

звестно, что до самого последнего времени у нас в обще­
стве господствовали очень смутные и неправильные поня­
тия об отношениях западного края к России и русскому народу.
Не говорили ли люди, считавшиеся просвещенными и либе­
ральными, в то время когда начинались в западном крае рево­
люционные демонстрации, что поляки желают освободить свое
отечество? «Что ж, —рассуждали эти просвещенные люди, —
кому не дороги отечество или независимость? Мы не можем
строго судить поляков!» Итак, выходило, что Киев, Могилев,
Полоцк, Овруч, Слуцк, Владимир-Волынский, Гродно —это
города польские, это Польша! Выходило, что поляки, воору­
жившиеся для того, чтоб отделить эти города и их уезды от Рос­
сии, восставали не только против существующего порядка, но
восстановляли историческое и народное право, вступали в борь­
бу с русским правительством, но отнюдь не с русским народом...
Если память не обманывает нас, подобные мысли были выра­
жаемы даже в печати. Что же они доказывают, кроме полити­
ческой безнравственности? Жалкое невежество в отечествен­
ной истории, едва вероятную путаницу понятий относительно
самых оснований отчизноведения — этого ведения, о котором
так много говорится в последнее время.
Действительно, это факт, чудовищный по своей нелепости,
которому тем сильнее будут удивляться наши потомки, что
для руководства не только нас, но и отцов наших имелась пре­
восходная классическая история Русского государства и, кроме
того, множество исследований и монографий, которые касались
первых веков России, бытия —тех именно эпох, когда история
нарезывала границы нашего отечества, когда обозначалась
территория русского народа. Видно, недостаточно провозгла­
сить истину один раз; надо твердить о ней и возвращаться к ней
при всяком удобном случае: тогда только она усвоится, перей­
620


Труды П. Н. Батюш кова по отчизноведению

дет в общее сознание, привьется к жизни. Но этого именно и не
было. Школа и жизнь, наука и администрация шли порознь, не
действуя одна на другую. Администрация принимала меры, не
справляясь с историей; люди, оставив школу, скоро забывали,
чему учились в ней, да и не очень верили тому, что в ней препо­
давалось и о чем ничто уже им не напоминало потом.
Вот почему у нас особенно полезны издания, которые попу­
ляризовали бы и представляли бы наглядно исторические и ста­
тистические данные. К таким полезным изданиям принадлежит
изданный в 1863 году при министерстве внутренних дел обшир­
ный отчетливый атлас племенного состава народонаселения
девяти западных губерний. Это издание с помощью данных, со­
бранных на месте, показало, что в них насчитывается лишь
8,86% лиц польского и quasi-польского происхождения, а
67,2% —чисто и исконно русского.
Во главе этого полезного издания стоял нынешний попечи­
тель Виленского учебного округа П. Н. Батюшков. Издав этот
труд, он предпринял новый, не менее полезный. Объезжая
в 1866 году западный край по делам службы, он пригласил ху­
дожника Струкова, уже предпринимавшего археологическую
поездку по этому краю, сопутствовать ему и пополнить его
альбом старинных зданий, сооруженных при первых князьях
Руси, равно как и других достопримечательных исторических
местностей. Впоследствии составлены были на основании лето­
писных известий и местных преданий обстоятельные объясне­
ния рисунков, снятых г. Струковым, и все это издается с про­
шедшего года большими выпусками, не оставляющими ничего
желать в художественном отношении. В четырех вышедших
выпусках «Памятников старины в западных губерниях Импе­
рии» описаны и изображены древности только четырех горо­
дов: Владимира-Волынского, Луцка, Острога и Овруча; но они
и их окрестности полны наглядными свидетельствами о глубо­
кой древности русского народа в этих местах. Некоторые из
найденных здесь памятников относятся к доисторической эпохе;
так, например, в окрестностях Владимира есть холмы и кур­
ганы, за которыми сохранились имена языческих божеств
русской мифологии: Тура, Коляды, Волоса, Стрибога и др. Да
и начало самого города Владимира относится, как показали
новейшие изыскания, ко временам гораздо отдаленнейшим,
чем соименный ему великий князь киевский. В 1840 году при
копании канавы под фундамент для городской тюрьмы открыт
был остаток какой-то древней стены (в две сажени толщиной),
621


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

которая была сложена не из кирпичей, а из глины с примесью
извести; постройка эта, очевидно, относится к эпохе до Влади­
мира, потому что все известные сооружения этого князя сло­
жены из кирпича.
По местному преданию, вблизи Луцка лежит могила того
коня Олегова, который должен был, по предсказанию волхвов,
причинить ему смерть. Близ Овруча находится могила Олега
Древлянского, погибшего во время войны с братом своим Вла­
димиром, еще язычником. Недалеко от этого же города есть
целая группа урочищ, напоминающих благочестивую и муд­
рую Ольгу. Приняв христианство, эта княгиня поселилась на
пепелище Коростена, столицы древлян, истребленной некогда
ею, язычницей. На месте древлянской столицы стоит ныне ме­
стечко Искорость, полное, подобно Пскову, воспоминаниями
о святой княгине; с ее памятью связаны два урочища, так назы­
ваемое Святье и Ольгины бани. Вышепомянутое издание содер­
жит интересные о них подробности. На пепелище старинного
древлянского города, валы которого еще заметны на обрывис­
том берегу Уша, княгиня Ольга, по словам местного предания,
построила терем и небольшую деревянную церковь, а внизу,
под скалами, была ее купальня. «Уш, — читаем мы в “Памятни­
ках”, — который выше Коростена едва заметным течением
пробирается по болотам и лесам, встречает здесь гряду утесов,
с шумом устремляется по ним и пробивает путь между скала­
ми, увлекая за собой целую груду камней». Под этими-то
камнями, сброшенными силою водопада, находятся Ольгины
бани.
Среди самой стремнины на ложе реки возвышаются два
большие, полупокрытые водой камня местной гранитной по­
роды розоватого цвета. Вода в течение тысячелетий промыла
в них по одному глубоком и узкому отверстию овальной фор­
мы. В эти отверстия, наполненные водой, взрослый человек
может погрузиться только по пояс; но быстрая струя воды, пе­
реливающаяся с камня на камень, обливает его сверху.
...Немного ниже Ольгиных бань береговые скалы Уша не­
сколько расступаются и становятся выше, отвеснее и мрачнее.
Течение реки незаметно переходит в тихое и плавное, глубина
ее становится значительною; поверхность, защищенная высо­
кими скалами от влияния ветра, никогда не рябится ни малей­
шею зыбью. На правом берегу реки видна естественная терраса
с навесом, образовавшимся в отвесной стене утеса, а наверху,
над утесом, стоят три каменные креста древней формы. Каж­

622


Труды П. Н. Батюш кова по отчизноведению
дый шаг на этой террасе отдается глухим звоном, как будто под
нею существует пустота. Все здесь, кроме гула шагов, тихо, та­
инственно. Местные крестьяне, спускаясь на террасу, снимают
шапки и набожно осеняют себя знамением креста: это Святье,
это самое то место, на котором почти за тысячу лет назад сто­
яла первая православная церковь на древлянской почве.

Так гласит местное предание, и не странно ли, что оно до
сего времени далеко не общеизвестно у нас? Не странно ли, не
оскорбительно ли, с другой стороны, и то, что эту священную
для нас почву, отмеченную первыми проявлениями нашей ис­
торической жизни, у нас так недавно еще оспаривали на осно­
вании несомненного будто бы исторического права, попранно­
го будто бы Екатериной II?
Не страннее ли и не прискорбнее всего то, что многие у нас
этому верили?..
В четырех первых выпусках «Памятников» помещены весь­
ма важные в археологическом отношении изображения и описа­
ния развалин церкви Св. Василия, построенной Владимиром,
и Успения, построенной Мечиславом во Владимире-Волын­
ском, развалин замка Любарта и церкви Св. Димитрия, соору­
женной в XII веке в Луцке, развалин церкви Св. Василия, воз­
двигнутой Владимиром в Овруче, виды сооружений, сделанных
князьями Острожскими в Остроге и мн. др. Судя по предисло­
вию к этому изданию, можно ожидать, что оно обнимет и боль­
шую часть северо-западного края. В этой обширной полосе
России, называемой западным краем, и в восточной половине
вислинского края есть еще много местностей и урочищ, с кото­
рыми связаны воспоминания о самых первых, отчасти еще до­
исторических временах России, каковы: Переяславль, Вышегород, Перемышль, Туров, Полоцк, Витебск и мн. др. О Киеве мы
уже не говорим. Вероятно, и остальные местности будут опи­
саны так же, как Овруч, Острог, Луцк и Владимир-Волынский.
Нечего говорить, что издание это и отчетливо, и изящно: иначе
и не должны издавать официяльные лица и правительственные
ведомства. Но те же качества, которые составляют достоинства
этого издания, делают его мало доступным публике. Едва ли
можно надеяться, чтоб оно было приобретено для учебных за­
ведений, подобно этнографическому атласу западного края,
а между тем желательно, чтобы не только всякий образованный
человек знал и постоянно имел пред собою древние легенды,
урочища и постройки, свидетельствующие об органической
623


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

связи западного края с остальными частями России, но чтоб от­
носительно этой связи не могло быть сомнения и у людей, едва
грамотных. Нам кажется поэтому, что было бы весьма полезно,
если бы вслед за этим роскошным изданием предпринято было
вторичное издание входящих в него рисунков и текстов, — из­
дание недорогое, которое могло бы распространиться в читаю­
щей публике.


ВАСИЛИЙ ПЕТРОВИЧ БОТКИН

Москва, 17 октября 1869
чера в Покровском монастыре было предано земле тело

В Василия Петровича Боткина, привезенное из Петербурга,
где он скончался 10 октября. Заупокойную литургию и пани­
хиду правил соборне преосвященный Леонид в присутствии
родных и друзей покойного, тесно собравшихся вокруг его гро­
ба. Перед окончанием литургии настоятелем Козмодамианской церкви, к приходу которого принадлежит родительский
дом покойного, где протекла его молодость, было сказано пре­
красное слово, согретое чувством и выразительно очертившее
его нравственный облик.
Благо той общественной среде, которая умеет ценить лю­
дей, ознаменовавших себя не только делами, подлежащими ис­
числению и измерению, но и незаметными сверху влияниями
своей жизни. Всякий вольно или невольно причиняет чтолибо в судьбе других людей и отпечатлевается так или иначе
в окружающей среде; всякий не только в общественной дея­
тельности, но и в домашнем быту оставляет по себе следы сво­
его существования, которые, ускользая от общественной оцен­
ки, не исчезают, однако, для общественной жизни, отзываются
в ней добром или злом и входят незримым элементом в ее тьмочисленные комбинации. Но особенное значение имеют люди,
которые служат проводниками идеи и вносят в лице своем но­
вые интересы в окружающую среду. Покойный принадлежал
к числу людей, очень влиятельных в этом отношении, следы
существования которых не могут ускользать от должной оцен­
ки в обществе, достигшем самосознания.
Василий Петрович вышел из купеческого быта, который еще
так недавно представлял собою очень определенный и резко
очерченный социальный тип. Он был сын доброй и уважаемой
семьи, но по образованию не слишком возвышавшейся над об­
щим уровнем своего сословия. Василий Петрович скончался
на 59-м году жизни, и в то время когда расцвело его детство, не
было еще в обычае у наших торговых классов заботиться о выс­
625


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

шем и основательном образовании своих детей. iMbi сказали:
не было; можем ли сказать, что теперь это в обычае?
С нашим купечеством повторяется то же, что было с дворян­
ством. Внешность быта изменяется, но истинное образование
подвигается туго. В купечестве, по крайней мере столичном,
исчезают все более и более те вахлаки, которые еще в недавние
годы были поживой для наших юмористов. Наши миллионеры
не довольствуются теперь щами да кашей, не запирают своих
хором и не теснятся в одной грязной горнице, освещенной саль­
ною свечой. Старые барские палаты перешли в их руки и изу­
красились по последней моде. Наши торговые тузы знакомы со
всеми утонченностями комфорта; они отличаются развязными
манерами и не хуже бывших франтов дворянского сословия
умеют мешать нижегородское с французским. Но нельзя ска­
зать, чтобы в наших средних классах внутреннее образование
соответствовало наружному лоску более, чем у наших бояр
в эпоху их процветания; нельзя сказать, чтобы с возрастанием
богатства и роскоши в наших средних классах пропорциональ­
но возрастала и интеллигенция, без которой все призрак.
Своим развитием Василий Петрович был обязан редкой да­
ровитости своей природы и обстоятельствам жизни, которые
сблизили его в молодости с некоторыми замечательными людь­
ми того времени. Он соблюл искру, которая в нем зажглась,
и свет от нее распространялся мало-помалу и в близких, и в даль­
них кругах. Не было умственного интереса, которому он оста­
вался бы чужд. Но господствующею страстью его души был
интерес эстетический.
Не ждите успехов от того общества, где вовсе нет этого ин­
тереса. Искусство есть могучий двигатель цивилизации. В нем
берет свое начало всякий возвышенный полет разумения. Кто
понимает значение художественного элемента в развитии че­
ловека и общества, тот оценит и значение Боткина в нашей
современной культуре. Он много способствовал развитию эс­
тетических потребностей в той социальной среде, где родился,
и благодаря своему дальнейшему образованию, высоко раз­
вившемуся чувству изящного, воспитанному основательными
и многосторонними изучениями, при своих литературных свя­
зях он имел несомненное влияние и на ход нашей литературы.
К его советам прибегали даровитейшие из наших современных
писателей, с которыми находился он в дружеских отношениях.
Он присутствовал при рождении лучших произведений соро­
ковых и пятидесятых годов, он оценял их, прежде чем они по­
626


Василий Петрович Боткин

являлись в свет, и его тонкой, умной критике многие из них
был отчасти обязаны своим успехом. Он был знаток живописи,
изучил все галереи в Европе и имел обширные познания в ее
истории. Но особенно любил он музыку, которая была господ­
ствующею страстию его души.
Особенно замечательно в нем было то, что его артистичес­
кие наклонности и литературные занятия не отвлекали его от
тесной практической сферы, в которой он жил. Еще при жизни
отца, в лучшие годы своей молодости, он был главною опорой
торгового дома, который вел обширные дела. По целым дням
просиживал он в своем торговом амбаре, и только дорогие
часы праздничного досуга мог посвящать умственным интере­
сам, владевшим его душой. Лучшим признаком, что эти инте­
ресы были в нем правдой, а не аффектацией, было то, что они
уживались у него с практическим здравым смыслом, который
никогда не изменял ему. Он не исчезал в отвлеченностях. На­
слаждения искусством не расслабляли, а укрепляли и освежа­
ли его. Взгляд его на вещи всегда отличался трезвостию, и об­
стоятельства жизни всегда находили его готовым к расчету.
Цивилизующее действие покойного прежде всего, конечно,
выразилось в его собственной многочисленной семье. Он был
старшим членом ее, и его влиянию, его настойчивым и просве­
щенным заботам братья и сестры были обязаны всем своим
развитием. Ему много были обязаны и те, от кого он сам прини­
мал свет и кто в научном образовании был впереди его. Всякий
из сближения с ним выносил те симпатические возбуждения,
которые так живительно действуют на мысль и способствуют
ее производительности. Он играл немаловажную роль в разви­
тии многих деятелей нашей литературы, уже записанных в ее
историю. Довольно назвать Белинского, довольно припомнить
Кольцова. Приятно бывало встречать его одобрение, и всякий
успех его друзей получал для них новую цену от его ласкового
привета. Он, конечно, не был безошибочен в своих суждениях,
но у него выработалось верное чутье, которым он во всяком
деле удачно распознавал чистое золото от подделки.
Вот что еще в нем было замечательно: он не любил выстав­
ляться и щеголять добродетелями. Он как будто предпочи­
тал стоять ниже, нежели выше своего достоинства во мнении
других.
Он был предан своему отечеству, он любил свой народ. Это
также служит верным признаком действительного, а не фаль­
шивого интеллектуального развития. Ни философские отвле­
627


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ченности его молодых лет, ни артистический эпикуреизм не
подавили в нем гражданского чувства, которое с удивитель­
ною свежестью поднялось в его душе на склоне его дней, в эти
последние годы, когда национальная идея так могущественно
возобладала над нами и так благотворно оживила наше об­
щество. Он, при своих недугах, с одушевлением юноши следил
за перипетиями борьбы, которую выдерживала Россия и вне,
и внутри...
Тяжкий недуг поразил его с лишком за два года пред сим.
Напрасны были все усилия врачебной помощи и перемены
климата. Ему не суждено было оправиться. Он умирал посте­
пенно, но чем более он приближался к кончине, тем сильнее
становилась в нем тоска по родине. Едва живой, он был счаст­
лив, что возвратился под холодное небо Петербурга. Он не
обольщал себя надеждой на поправление здоровья, он знал,
что ехал на родину только затем, чтоб отдать ей свой прах, но
он был все-таки счастлив... Это было последним лучом земной
радости, который согрел его предсмертные минуты.
Не можем не выписать несколько строк из письма, которым
один из друзей сообщал нам о последних днях его жизни:
За три дня до смерти, во вторник, он как бы на прощальный
пир пригласил обедать старых друзей своих... Самого его при­
несли на руках и поместили на хозяйском месте: он не владел
руками, и печать смерти видимо уже лежала на нем, но глаза
блистали огнем полного и живого сознания. Ел он мало, но
с видимым удовольствием. В средине обеда он опустил голову
и лег ею на свою тарелку, на которую тотчас же положили ма­
ленькую кожаную подушку; служившие ему люди уже при­
выкли к этим внезапным défaillances*. А вокруг него шел все
тот же живой и веселый разговор, который так любим был им
и в котором он чувствовал необходимость до самых предсмерт­
ных своих минут. К дессерту он велел вновь приподнять себе
голову, съел какой-то фрукт, потом перенесли его на диван, и го­
сти его продолжали вокруг него смеяться и болтать. Накануне
смерти он заказал себе к следующему утру квартет и долго об­
суждал его программу: «Музыку надо выбрать пояснее, я ведь
слаб, сложное утомит меня». Вечером в четверг стал он жало­
ваться на стеснение в груди, почти не спал день, но особенно не
страдал и заснул навеки к семи часам утра. Он бесконечно сча­
стлив был возвращением своим в Россию. «Райские птицы
поют у меня на душе», —говорил он мне по этому поводу, ког­
* упадок сил (фр.).

628


Василий Петрович Боткин
да я в первый раз нашел его недвижимого в свежей, светлой
квартире, которую в это время убирали картинами и новою ме­
белью, за чем глаза больного следили с каким-то детским удо­
вольствием. Он тут же просил меня «взять несколько аккордов»
на только что поставленном против его дивана новом фортепи­
ано. Я ему сыграл один романс Глинки. «У вас божественный
туше, —сказал он, видимо наслаждаясь, —да и вещь божествен­
ная!» В одной из здешних газет верно сказано, что он «взял
обильную дань с жизни, изведав все ее наслаждения в лучшем
смысле этого слова.

Он отошел незаметно, как бы все еще радуясь жизни, кото­
рую покидал. Тело его давно уже умерло, и жизнь теплилась
только в голове. Ему суждено было следить за долговремен­
ною агонией своего бренного состава и считать один за другим
падавшие на него удары смерти.
Сколько нам известно, братья покойного желают собрать
и издать в свет все, что вышло из-под его пера и было напеча­
тано им в разное время и в разных изданиях. Литературные
труды его не обильны, но они отличаются многими достоин­
ствами, верностию наблюдений, живостию мысли, теплотой
выражения. Мы посоветовали бы не ограничиваться только
воспроизведением того, что было писано им для печати. Покой­
ный был более человек жизни, нежели литературной деятель­
ности. Его литературными трудами далеко не исчерпывается
его влияние. Хорошо было бы, если бы оказалось возможным
сделать выбор из его частных писем: для истории нашей куль­
туры это было бы интересным материалом.
Мы хотим заключить наши воспоминания о покойном Ва­
силии Петровиче Боткине сообщением о том действии на
пользу русского образования, которое он будет оказывать и по
смерти. Он оставил завещание, в котором назначил на этот
предмет 70 000 р. сер. и сам распределил это богатое пожертво­
вание.
Московскому университету положил он принести в дар
15 000 р. и распределил употребление этой суммы таким обра­
зом:
На стипендию недостаточным студентам филологического
факультета — 5000 р.
Для выдачи каждые два или три года премии за лучшее со­
чинение по классической древности — 5000 р.
В художественный музей при университете на приобрете­
ние художественных произведений — 5000 р.
629


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

В обе консерватории музыки, Московскую и Петербургскую,
по 15 000 р.
В С.-Петербургское Общество поощрения художеств на вы­
дачу каждые два или три года премии за лучшие картины из
русского жанра или пейзажа — 5000 р.
В Московское художественное общество на тот же пред­
мет —5000 р.
В Московский художественно-промышленный музей на
приобретение художественно-промышленных произведений —
5000 р.
В Московское мещанское училище на воспитание двух маль­
чиков — 5000 р.
В училище глухонемых в Москве — 5000 р.
В этих обдуманных назначениях отпечатлелся покойный
всем лучшим существом своим, с своим патриотизмом, с своею
ревностию на пользу просвещения и науки, с своею горячею
любовью к искусствам...


ЗАПРЕЩЕНИЕ ЦЕНЗУРОЮ
ЗАПИСКИ О НОВОЙ И ДРЕВНЕЙ РОССИИ
КАРАМ ЗИНА

Москва, 23 декабря 1870
действующем ныне законе о печати есть следующее поста­

В новление: «В случаях, не терпящих отлагательства по зна­
чительности вреда, предусматриваемого от распространения
издания», цензурный комитет имеет право остановить выход
книги или журнального нумера. Ясно, что такой случай дол­
жен представлять самое дерзкое нарушение общественной
нравственности. По всей вероятности, он на деле будет пред­
ставляться редко, но каждый раз бросаться в глаза своею пре­
ступностью. Увидев в присланном на рассмотрение издании по­
добную зажигательную статью, цензор обязан обратиться в тот
же день к прокурору для возбуждения преследования судеб­
ным порядком. Таково требование закона.
А между тем вот что бывает на практике.
Получив декабрьскую книжку «Русского Архива», мы с удив­
лением нашли, что в ней были не все статьи, значившиеся на ее
обертке. Именно, недоставало карамзинской «Записки о новой
и древней России». Мы не могли объяснить себе этого стран­
ного случая и за разрешением нашего недоумения обратились
в редакцию «Архива», которая и отвечала нам, что «Записка»
Карамзина вырезана из книжки по распоряжению цензурного
ведомства. Нечто подобное случилось с декабрьскою книжкой
«Вестника Европы», которая (как извещал «Судебный Вест­
ник») в день выхода была заарестована, а через несколько дней
выпущена с несколькими вырезанными листками.
Мы не знаем, что именно признано было необходимым ис­
ключить из «Вестника Европы», но «Записка» Карамзина нам
известна очень хорошо, так же, как и всей грамотной России,
и мы не можем понять, за что она подверглась остракизму. Эта
«Записка» была написана для императора Александра I и име­
ла целию раскрыть пред ним воззрения тогдашней консерватив­
ной партии на преобразовательную деятельность Сперанского
и вообще на те нововведения, которые были уже совершены
631


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

и которые еще ожидались. Не следует забывать при этом, что
Карамзин писал шестьдесят лет тому назад; поэтому странно
было бы требовать, чтоб он смотрел на вещи с современной
точки зрения. Исторические идеи имеют свою относительную
ценность. Что пред высшими требованиями является ложыо
и несправедливостью, то было в свое время и истинно, и спра­
ведливо, и необходимо. Самое невольничество, как замечает
г. Рошер, было некогда благодетельным учреждением, именно
в те суровые времена, когда хищнические народы вели между
собою непрерывные войны: если бы пленных нельзя было об­
ращать в неволю, то победители предавали бы их избиению.
Наше поколение видело отмену крепостного права и рукоплес­
кало его падению, но было время, когда оно было нужно для
развития государства. Все народы перешли через эту фазу, и в
Германии, столь славящейся своею культурой, оно господство­
вало еще недавно и было отменено лишь немного прежде, чем
у нас. За шестьдесят лет пред сим можно было с полным убеж­
дением стоять за крепостное право, как мы это видим в записке
Карамзина, а равно и у его литературного противника Шиш­
кова, и только ребяческая незрелость может ставить им это
в бесчестие и вообще вносить злобу настоящего дня в оценку
прошедшего. К сожалению, в нашей литературе такое мальчи­
шество не редкость, и в одном из петербургских журналов на­
шли удобным и в особенности либеральным «отделать» Карам­
зина за его «Записку». С своей стороны, издатель «Русского
Архива» вместо всяких препирательств с либеральными кри­
тиками Карамзина вознамерился напечатать in extenso* сочи­
нение, подавшее повод к глумлению над одним из самых слав­
ных имен нашей истории, а цензура нашла нужным запретить
обнародование этого сочинения.
Но в «Записке» Карамзина крепостное право не главное.
Карамзин имел в виду всего более уяснить примерами из на­
шей истории, поставить на твердом основании и отстоять прин­
цип самодержавия против некоторых окружавших государя
людей, желавших, как полагал Карамзин, ограничить его власть
в свою пользу.
И вот в обнародовании этой записки цензурное ведомство,
по-видимому, усмотрело величайшую опасность, для борьбы
с которою нужно было прибегнуть к самой решительной и ис­
ключительной мере. Мы, с своей стороны, не разделяем пани­
ки цензурного ведомства. Допустим на минуту, что печатная
* полностью (лат.).

632


Запрещение цензурою «Записки о новой и древней России» Карамзина

защита самодержавия есть «случай, не терпящий отлагатель­
ства », что такая защита заключает в себе самый сильный и бы­
стродействующий яд и что для пресечения его действия цензуре
не оставалось ничего, кроме уничтожения целой статьи. В та­
ком случае автор и издатель «Записки» совершили преступле­
ние. Каким же образом могло случиться, что фабриканты этого
нравственного яда ускользнули от руки правосудия? Правда,
один из виновных, автор, давно уже в могиле; но другой, изда­
тель «Русского Архива», находится налицо; как же цензор, на­
шедший в его издании преступное содержание, мог не предать
его суду согласно прямому предписанию действующего закона
о печати, а уничтожил самый corpus delicti *, вступив в сделку
с преступлением и став его укрывателем?
Случаи с «Вестником Европы» и «Русским Архивом» суть
симптомы очень печальные. Они обозначают явный поворот
к практике предварительной цензуры, а предварительная цен­
зура, как доказал пятидесятилетний опыт, не предотвращая
зла, постоянно роняла власть и вгоняла в организм нашего об­
щества яд, который иначе испарялся бы сам собою. Эти случаи
даже печальнее, чем упражнения Красовских и Бируковых над
русскою литературой; по крайней мере, тогда цензура действо­
вала на основании закона, а цензор, вырезывающий несколько
листов из книги, не подлежащей предварительной цензуре, на­
рушает закон самым явным образом. Утверждают, что некото­
рые издатели сами забегают к цензорам и подносят им на пред­
варительное рассмотрение свои издания. Но если такие сделки
действительно бывают, то не потому ли, что страх администра­
тивных взысканий, наконец, просто опасение быть разорен­
ным лишают наших издателей всякой самостоятельности? Во
всяком случае, недозволенные законом сделки еще менее могут
быть терпимы со стороны лиц, поставленных для исполнения
закона, чем со стороны частного лица. Закон 6 апреля 1865 го­
да остается еще в силе; следовательно, он должен применяться
без уверток. Если в продолжение срока, определенного для
рассмотрения книги, цензурное ведомство усмотрит необходи­
мость не допустить ее выхода в свет по причине чрезвычайно
предусматриваемого от нее вреда, то оно не должно оставлять
автора или издателя безнаказанным; если же цензор не находит
в ней такого быстродействующего яда, то ее задержание есть
явное нарушение закона.
* состав преступления {лат.).


БОГДАН ХМЕЛЬНИЦКИЙ,
ЕКАТЕРИНА II И ПУШКИН
Где лучше всего поставить памятник Пушкину

Москва, 3 августа 1871

В

Петрозаводске воздвигается памятник Петру Великому.
Местное общество во всеподданнейших адресах выражает
благодарность за честь, которая достается Петрозаводску: уве­
ковечить славную память Преобразователя, которого неуто­
мимая деятельность коснулась этого города. Но памяти Петра
давно уже воздана подобающая честь, и памятник, который ста­
вится ему в Петрозаводске, есть не первый. А между тем пред
современным русским обществом находится еще несколько
старых счетов, которые оно обязано и обязалось уплатить. Па­
мятник Екатерине вскоре будет окончен; но скоро ли будет
приступлено к сооружению двух других задуманных памятни­
ков, — все это нам не вполне известно. Нам известно только,
что несостоятельность в этом отношении была бы доказатель­
ством нашего нравственного банкрутства как исторической
нации.
Имя Богдана Хмельницкого, хотя нас отделяет от него едва
двухсотлетний промежуток времени, переносит наше вообра­
жение к той эпохе, когда относительно России речь шла еще
о том, быть ли ей великим европейским государством или нет,
и быть ли русскому народу одним из факторов всемирной ис­
тории или нет.
Решающим в этом отношении событием было присоедине­
ние к Московскому царству западной Украйны, а за нею, как
предполагал Богдан Хмельницкий, и всей западной Руси. Это
было событие поистине великое. Только после того как оно со­
вершилось, наше отечество могло по справедливости начать
именоваться Россией; единство нашего народа восстановилось;
он примкнул к системе европейских государств, и историческая
его будущность обеспечилась. Приговор Переяславской рады,
постановившей слияние Великой и Малой России, сделал нас
народом сильным, который затем мог завоевать необходимые
634


Богдан Х мельницкий, Екатерина II и Пушкин

себе морские побережья и с полною верой в свою долговеч­
ность заняться внутренним своим развитием.
Художник, на которого возложено соорудить памятник
Богдану Хмельницкому, предполагает поставить изображение
старого гетмана на киевских высотах с рукою, простертою по
направлению к северу, к Москве. Да будут, как бы говорит он,
Киев и Москва едино; да падет навеки преграда Днепра... Не
вина Хмельницкого, если завет его получил осуществление не­
скоро. С лишком сто лет еще Днепр оставался раздельною чер­
той между Русью восточною и западною, и Киев стоял одино­
ко на правом берегу этой реки в качестве русского форпоста
среди владений Польской республики. Екатерине II суждено
было осуществить задачу Хмельницкого во всей ее обширнос­
ти, решить окончательно старый спор между Польшей и Русью
и стать на самом деле главой и представительницей всея России
(кроме, впрочем, Галицкой). Одного этого было бы, мы дума­
ем, достаточно, чтобы обессмертить имя Екатерины, но сверх
исторических задач, завещанных ей минувшими веками, ей
предстояло разрешить еще другие, современные ей великие за­
дачи. До нее Россия жила, можно сказать, лишь для самой себя;
она строилась, собиралась, добывала условия, необходимые
для собственного существования, для собственного развития,
и добыла эти условия: в половине XVIII века она обладала все­
ми необходимыми элементами, чтобы сделаться великою ев­
ропейскою державой. Но исторический народ, как и человек
в обществе, не может жить замкнутою жизнию, имеющею ко­
нечною целию себя и только себя. Волею или неволею, но
часть его жизни принадлежит другим. Старая западная Европа
сообщила юной России часть своих знаний, своего государ­
ственного опыта, своей общительности; наступило и для Рос­
сии время раздвигать область исторической жизни за свои
пределы, и Россия не уклонилась от этой великой задачи. Что
бы ни говорили о Морейской экспедиции, о греческом проек­
те, о присоединении Крыма и Грузии, но с известной истори­
ческой высоты все эти явления представляются не чем иным,
как пропагандой и завоеванием во имя цивилизации, как уси­
лиями раздвинуть сферу исторической жизни человечества.
Вспомним, что некоторые из тех самых людей, которые юно­
шами бились под русским знаменем в ущельях и лесах Морей,
которые рыскали по волнам Эгейского моря с корсарскими сви­
детельствами, полученными от русских консулов, позднее вод­
рузили своими старческими руками знамя независимости Гре­
635


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ции; что нынешние Дунайские княжества образовались в тех
самых границах, где предполагала Екатерина создать Дакийское королевство; что Крым, этот цветущий сад России, где
в некоторых местах земля продается ныне дороже, чем в сто­
личном городе Москве, сто лет тому назад был громадною
тюрьмой, которая похищала мущин и женщин всей восточной
Европы, притоном нескольких десятков тысяч разбойников,
которые делали невозможным какое бы то ни было развитие
на 500 и более верст от черноморского берега. Неужели все эти
перемены, совершившиеся за последние сто лет в восточной
Европе, не увеличили суммы всемирного блага, и неужели мы
не имеем права гордиться ими как делом в значительной мере
наших рук? Неужели европеец, безопасно плывущий по Чер­
ному морю, станет отрицать, что оно открыто для цивилизо­
ванного Mipa лишь со времени Екатерины? Неужели он не
поймет, что этих флотов, нагруженных столькими ценностями,
которые в продолжение целого лета стоят и движутся ввиду
Одессы, Таганрога, Бердянска, Мариуполя и Ейска, не было
бы, если бы Крым и Новороссия были и теперь, чем они были
сто лет тому назад? Неужели возрожденные Афины, Белград,
Букурешт, Цетинье, даже Константинополь, —этот великий
этап торговли западной Европы с восточною, — не обязаны
весьма многим развитию, усилению, существованию России
и экспансивной политике Екатерины? Неужели политические
страсти заставят забыть, что до Кучук-Кайнарджийского мира,
до завоевания Крыма и присоединения Грузии все северное
и восточное прибрежье Черного моря имели единственным на­
значением доставлять живой товар для гаремов и для янычар­
ских когорт? Мы, по крайней мере, не должны забывать этого,
и если люди остальной Европы не могут еще, отрешась от ста­
рых предубеждений, оценить услуг, оказанных человечеству
Екатериной, то мы, русские, обязаны уплатить наш долг ей тор­
жественным, громким, единодушным их признанием.
Но это не все. Давно сказано было, что Екатерина умела со­
общить самодержавной власти неведомую дотоле мягкость;
мы скажем более: Екатерина умела сдерживать в границах соб­
ственный свой произвол; в гуманности своей природы она на­
ходила те нравственные сдержки, какие не всегда полагает на­
родное представительство. Екатерина принадлежала к числу
самых просвещенных людей своей эпохи и стояла неизмеримо
выше среднего уровня тогдашнего русского общества; но никог­
да у нее не вырвалось ни одного оскорбительного слова о Рос­
636


Богдан Хмельницкий, Екатерина II и Пушкин

сии, как у многих реформаторов первой четверти нынешнего
века; она не делала из окружавшего ее невежества подмостков
для себя; она не нуждалась в них. Напротив, применяя на деле
слова своего «Наказа»: «Мы думаем и за честь себе вменяем
сказать, что мы сотворены для нашего народа, а не он для нас»,
Екатерина подчиняла свои личные стремления духу, «умоначертанию» этого народа. Ей был совершенно чужд радикализм,
который отличал Петра I; она не позволяла себе в кругу прави­
тельственных своих действий ставить собственные свои идеа­
лы на место народных «Законоположение должно применять
к народному умствованию, — говорит она в “Наказе” и прибав­
ляет: —Для введения лучших законов необходимо умы людей
к тому приуготовить».
В этом уважении к чужому мнению, хотя бы и несовер­
шенному, в этом сознании необходимости подготовлять умы
к принятию важных законодательных мер заключается, между
прочим, и причина участия Екатерины в литературе. Наука
и искусство пустили у нас ростки при Екатерине и до такой сте­
пени приготовили нашу умственную почву, что на ней вскоре
мог созреть такой великий художественный талант, как Пуш­
кин. Говорим: художественный талант, и подчеркиваем это сло­
во, ибо художественные силы требуют большего развития от
окружающей их среды, чем всякие другие, и находятся от нее
в большей зависимости. У нас возникали славные умы среди
глубокого невежества, но первым истинно великим художни­
ком был в России Пушкин. Он впервые наложил неизглади­
мую печать творчества на русский язык. Эта дивно чуткая, это
необыкновенно восприимчивая натура извлекла из нашей юной
цивилизации ее живые силы и выразила ее в тех волшебных
строфах, которые знает каждый образованный русский.
Богдан Хмельницкий, Екатерина, Пушкин —знаменатель­
ные имена, обозначающие лестницу восхождения России от
безвестного, полуазиатского государства на степень великой
европейской державы и цивилизованной нации! И если мы,
сопоставляя эти имена, припомним, что они обнимают не бо­
лее двухсот лет, то принуждены будем признаться, что большой
исторический путь совершен в это время Россией и что этот
путь продолжается с не меньшею быстротою и после смерти
Пушкина, что интересы культуры получают у нас все большее
значение, это видно, между прочим, из того значения, которое
придается ныне памяти Пушкина. На столичных площадях
признавалось приличным ставить памятники только людям,
637


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ознаменовавшим себя заслугами государственными, и преиму­
щественно военными; памятник Пушкина, нс чиновного, но
славного сына русской земли, станет среди Москвы, как де­
душка Крылов стоит на берегу Невы.
В одной из здешних газет была предложена для памятника
Пушкина Театральная площадь; но Пушкин не драматический
писатель, и Театральная площадь, примыкающая с одной сторо­
ны к ряду лавок, где производится торг съестными припасами,
а с другой к бассейну, вокруг которого целый день раздаются
крупные слова водовозов, где грязно целое лето и где несколько
раз в неделю продается качанная капуста, кажется нам отнюдь
не самым приличным местом для памятника самому изящно­
му из русских поэтов. Мы предложили бы для этого площадь,
называемую Тверскими воротами, и на ней именно тот пункт,
где на нее выходит Тверской бульвар. Среди широкого цветни­
ка и прислоненный к густой зелени лип, на одной из самых
возвышенных и открытых местностей Москвы, откуда видим
ее окрестности, памятник Пушкину находился бы в обстанов­
ке, соответствующей характеру его поэзии, открытой, возвы­
шенной, цветущей и спокойной.


НЕВЫГОДНОСТЬ ДЛЯ РОССИИ
ЗАКЛЮЧЕНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННО-ЛИТЕРАТУРНЫХ
КОНВЕНЦИЙ

Москва, 5 ноября 1871
егодня мы даем место заметке г. Ю. о литературно-художе­
ственной конвенции между Россией и Германией.
Переговоры о заключении этой конвенции, как слышно, тя­
нутся уже давно, но в последнее время между германскими из­
дателями, как сообщает г. Ю., прошли слухи, что эти перегово­
ры вступят вскоре в новую фазу, причем с германской стороны
будут-де приглашены эксперты-издатели из разных центров
издательской деятельности.
До сих пор Россия имела литературные конвенции только
с Францией и Бельгией. Конвенции эти состоялись в 1861
и 1862 годах, и, к сожалению, надобно признаться, заключение
их отнюдь не было вызвано какими-либо потребностями рус­
ского литературного и книгопродавческого дела. Требование
шло от Франции, а мы только уступили ему. В то время у нас
с Французскою империей были лады, а император Наполеон
имел надобность являться покровителем литературы в своей
империи, и вот конвенция 1861 года явилась неожиданностью
для всех интересов, затронутых ею в России...
Конвенция с Францией заключена была на шесть лет, с тем
что по истечении этого срока каждая из договорившихся сто­
рон может прекратить действие конвенции, лишь предварив
о том другую сторону за год вперед.
Срок конвенции с Бельгией также истек, и правительство
наше, если захочет, может освободить себя от обязательств ох­
ранения чужих интересов в ущерб своим.
Смеем думать, что интересы России отнюдь не требуют ни
возобновления старых, ни заключения новых литературно-ху­
дожественных конвенций.
Всякая конвенция между двумя государствами, имеющая
предметом определение известных экономических отношений,
должна быть основана на взаимной выгоде договаривающихся
сторон. Где взаимности нет, там договор будет пожертвовани­

С

639


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ем интересов одной стороны в пользу другой. Еще можно было
бы понять необходимость подчиниться невыгодным условиям
ввиду открытия новых экономических отношений, сулящих
в близком будущем значительные выгоды, но требующих не­
которой жертвы на первое время. Что же сказать о конвенции,
которая существующую выгодную форму отношений меняет
на другую, крайне невыгодную, без всякой цели, без всякой на­
добности? А между тем именно такой характер будут иметь все
наши конвенции с другими европейскими государствами о ли­
тературной и художественной собственности, налагающие на
нас ярмо обязанностей без соответственных прав, которые мог­
ли бы мы осуществить, и лишающих нас за что-то и для чегото существенных выгод, какими мы пользовались.
В действительности между нами и европейскими государ­
ствами нет взаимности интересов в литературном и книгопродавческом деле.
Немецкие, французские и английские книги находят у нас
обширный сбыт, иностранные языки распространены в России,
входят в учебный план наших школ. Русские же язык, тесни­
мый даже в России, не имеет никакого распространения за гра­
ницей. Признавая права иностранных авторов, мы заставим
русских людей платить лишнее за иностранные книги; но при­
знание тех же прав за русскими авторами останется лишь на
бумаге, так как их сочинения не находят себе сбыта вне России.
Благодаря конвенции с Францией мы выплатили уже немалые
премии за постановку французских пиес на наши сцены, а наши
драматурги ни копейки не получили от французских театров.
Что бы ни было этому виною, наша ли скудость или косность
иностранцев, но верно то, что в литературном отношении меж­
ду ими и нами нет ни малейшей взаимности, а стало быть, нет
и почвы для договора. Подождем: вот когда русский язык рас­
пространится за границей, когда немцы и французы введут его
в свои школы, как мы ввели в свои французский и немецкий,
тогда наступит пора для конвенции, имеющей предметом вза­
имное обеспечение литературной собственности. Предлагают
ли нам с какой-нибудь стороны заключить конвенцию по этому
предмету, — мы поступим справедливо и правильно, если спро­
сим, в какой мере ценит договаривающаяся сторона русский
язык, введен ли он в ее школах. Если она не считает нужным
знать его и вводить в свои школы, то мы имеем право сказать
ей, что не считаем нужным заключать обязательство явно од­
ностороннее, а потому несправедливое.
640


Невыгодность заключения художественно-литературных конвенций

Таможенные отчеты убедительно свидетельствуют, что ли­
тературная конвенция не может иметь для нас никаких выгод.
Вывоз книг, нот и ландкарт из России не составляют в после­
дние годы и одной десятой доли привоза. Вот цифры, в кото­
рых выражается принятая для таможенных таблиц постоянная
стоимость книг, нот и карт:
В 1866 году
» 1867 » ‘
» 1868 »
» 1869 »
» 1870 »

Отпущено
104 097 р.
168 813
128 649
106 428
83 714

Ввезено
р.

465 143
464 765
1 103 380
996 400
1 153 082

»
»
»
»

»
»
»
»

Итак, ввоз книг в Россию значительно возрос за последние
годы, а вывоз даже уменьшился. Заметим притом, что в циф­
рах вывоза значатся книги, выписанные русскими, живущими
за границей, и сочинения, вышедшие в России на иностранных
языках. Если скинуть со счета эти издания, то цифра русских
книг, выписанных иностранцами, сократится чуть не до нуля.
Даже Турция и Румыния, не говоря уже о Германии, Фран­
ции и Англии, ввозят к нам книги на сумму, гораздо большую,
чем получают их из России *.
Первое место в торговле книгами и нотами с Россией зани­
мает Германия. Она доставляет около 9/ 10 всех ввозимых к нам
книг. Ввоз немецких книг и музыкальных изданий возрастает
быстро, чего нельзя сказать о ввозе французских и английских.
* Так, по торговле с Турцией:
Отпущено
в 1866 году

»
»
»
»

1867
1868
1869
1870

»
»
»
»

-

5960
6200
1375
1249

Р»
»
»
»

Ввезено

6412 р.
2010

»

43 394 »
14 958 »
31 982 »

По торговле с Румынией:
Отпущено

В 1866 году
» 1867 »
» 1868 »
» 1869 »
» 1870 »

21 Зак. 3321[

1847
4453
3185
750
857

р.
>
»
»
»

Ввезено

370 р.
240 »
27 662 »
10 570 »
11216 »>
641


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Ввезено:
из Германии

В 1866 году
» 1867 »>
>> 1868
»
» 1869 »
» 1870 »

374 716
394 319
787428
902 432
1029 543

р.
»
»
»
»

из Франции

24 539
20 115
256 695(7)
21 433
10 700

р.
»
»
»
»

из Англии

23 941
23 147
28 238
13 338
33121

р.
»
»
»
»

В числе книг и нот, ввозимых к нам из Германии, вероятно,
значится часть французских и английских изданий, получае­
мых чрез посредство германских книгопродавцев, но едва ли
они значатся тут в большом количестве. По свидетельству му­
зыкального издателя, в Россию ввозится вдесятеро больше
книг и нот из Германии, чем из Франции.
При таком положении дела может ли быть речь о взаимнос­
ти интересов, которая оправдывала бы заключение литератур­
но-художественной конвенции?
Литературные конвенции возникали в самой Германии при
совершенно иных условиях. Первым поводом к заключению
их было разделение Германии на множество государств, где
господствовали различные начала в законодательстве о лите­
ратурной и художественной собственности. Это различие, при
общности литературного языка, действительно вело к большим
затруднениям. Но и в Германии заключение конвенций состоя­
лось нелегко. В ст. 18 союзного акта 1815 года была выговорена
необходимость соглашения относительно прав литературной
собственности, но лишь в начале тридцатых годов Пруссия до­
билась признания взаимности между германскими государ­
ствами. Точно так же и Франция, заключая свои конвенции
с Бельгией и другими государствами, была существенно заинте­
ресована этим делом благодаря распространенности француз­
ского языка и бельгийских контрафакций. Можно утверждать
положительно, что ни одно из государств, заключавших лите­
ратурно-художественные конвенции, не было в положении, по­
добном нашему.
Всего невыгоднее для нас заключение конвенции с Герма­
нией. Кроме того, что такое совершенно одностороннее обя­
зательство поразило бы всю нашу торговлю литературными
и художественными произведениями, мы должны принять в со­
ображение еще то обстоятельство, что германское законода­
тельство признает право переводов. У нас это право дается лишь
авторам ученых произведений на двухлетний срок, но если бы
642


Невыгодность заключения художественно-литературных конвенций

конвенция с Германией признала взаимность права на перево­
ды, то нашей литературе, науке и учебному делу был бы при­
чинен существенный ущерб. Одни хлопоты, чтобы получить
разрешение, крайне затруднят перевод ученых немецких сочи­
нений на русский язык, и цена переводных книг должна будет
значительно подняться.
Наша литературная конвенция с Францией заключает в се­
бе удивительную аномалию: она предоставляет иностранным
авторам в России большие права, чем русским. Наше законо­
дательство не ограждает права перевода журнальных статей
русских авторов, а конвенция обеспечивает это право для фран­
цузов. Если бы подобная странность проскочила и в конвенции
с Германией, —а немцы, конечно, умели бы настоять на испол­
нении полученной льготы, —то русская литература в России
очутилась бы в положении менее покровительствуемой, чем
немецкая.
Опасность, грозящая нам в образе предполагаемой конвен­
ции, касается далеко не одних лишь торговых интересов: она
столько же, а может быть, еще более затрогивает интересы ис­
кусства. При теперешнем оживлении музыкально-издатель­
ской деятельности в России русские композиторы приобрели
возможность видеть свои сочинения в печати, что недавно еще
составляло у нас величайшую редкость, по крайней мере в от­
раслях сериозной музыки (романсы и танцы печатались). Но
предполагаемая конвенция, нанося смертный удар русской из­
дательской деятельности в ее доходнейших источниках, вместе
с тем необходимо подорвет и дух предприимчивости, без кото­
рого издатель не решится приобрести сочинения малоизвест­
ных и начинающих композиторов. А так как всякий артист в на­
чале своего поприща малоизвестен, то для вновь выступающих
композиторских талантов со вступлением предполагаемой
конвенции в силу пресечется путь к известности. Такое несчастие было бы велико во всякое время, но оно особенно чувстви­
тельно в настоящее, потому что именно теперь музыкальная
композиция в России значительно оживилась и обогатилась не­
сколькими новыми талантами. Нельзя не видеть, что застой, так
долго царивший у нас в этой отрасли умственной деятельнос­
ти, наконец заменился благотворным и отрадным движением,
и можно надеяться, что если не случатся внешние искусствен­
ные препятствия, то движение это будет возрастать. Но компо­
зиторство тесно связано с теми поощрениями, которые может
ему доставлять издательская предприимчивость. Если послед­
643


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

няя будет подорвана, то вместе с ней будет подорвано и компо­
зиторское творчество. Таким образом, конвенция, которая пре­
кратит появление музыкальных издании в России, ляжет тяже­
лым гнетом на развитии одной из важнейших отраслей нашего
отечественного искусства. Увеличение числа и расширение
круга деятельности издательских фирм в России было немало­
важною поддержкой для русских музыкантов, доставляя им
в различной форме занятия и материальные средства.
Не чьи-нибудь узкие личные интересы, не выгоды несколь­
ких отдельных спекуляторов, а интересы действительно общие,
национальные требуют, чтобы при заключении договора, по­
добного предполагаемому, была соблюдена с русской стороны
величайшая осторожность. Всего лучше не заключать конвен­
ции, несправедливой по своей односторонности. Огромное не­
равенство средств к пользованию статьями конвенции с той
и другой стороны будет иметь последствием то, что кажущееся
равенство прав иностранцев и русских, которое даст конвенция,
на практике обратится в монополию иностранцев на русской
почве. Такая монополия поразит бессилием едва начинавшие­
ся на нашей почве отрасли полезной деятельности и прибавит
еще новый тормаз к тем, которые уже и без того затрудняют
наше соперничество с остальною Европой.


СТАТЬЯ ДЕ МАЗАДА О ВИКТОРЕ ГЮГО

Москва, 1 декабря 1871
де Мазад в «Revue des deux Mondes» остроумно осмеивает
• реторику г. Виктора Гюго. Стоило ли только обращать вни­
мание на эту лишенную смысла, пустозвонную декламацию?
Впрочем, как замечает и г. де Мазад, страсть ко фразе так увле­
кает французскую публику, что нередко приводит ее в опьяне­
ние, парализующее разум. Благодаря этой страсти ко фразе,
а также, конечно, и авторитету прежней славы, г. Виктор Гюго
имеет много поклонников во Франции, особенно в Париже,
и преимущественно в его развращенной bohème littéraire1.
К сожалению, есть и у нас кое-кто с полинялыми остатками
литературного авторитета, готовые пококетничать с нигилис­
тами и поплясать с ними канкан пред публикой. Пусть господа
эти полюбуются на старого французского поэта, ставшего по­
смешищем, и подумают, на кого они могут стать похожи!
Облекая в иронию свое справедливое негодование, г. де Ма­
зад ставит на вид выжившему из ума фразеру, какое гибельное
действие должны производить на незрелые или растленные
умы его поклонников проповедуемые им учения, что прави­
тельство, подавившее коммуну, так же как и она нуждается в ам­
нистии, что люди, положившие конец ужасам мятежа, сами
должны подлежать за это следствию и суду и что революция
есть благодеяние, хотя бы это благодеяние и было итогом бес­
численных злодеяний. Г. де Мазад возмущается тем, что г. Вик­
тор Гюго находит «выражения жалости и сострадания только
в пользу тех, кто стоит пред правосудием страны», но не нахо­
дит ни слова в пользу жертв злодеяний коммуны.
Нам не удавалось встречаться в полном согласии с полити­
ческими мнениями г. де Мазада. Но мы вполне разделяем и его
презрение к пустозвонной фразеологии, и его отвращение от
этого лживого и растленного образа мыслей, который украшает
себя титулом либерализма и гуманности. Мы находим справед­
ливою ту тяжкую ответственность, которую г. де Мазад возла-*

Г

* литературная богема (фр.).

645


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

гает на распространителей этих учении за бедствия Франции,
за одичанье парижской толпы, преступления которой вырвали
у возмущенной совести председателя военного суда восклица­
ние: «Да это стая диких зверей!» Все это так, и мы, русские, от­
даем справедливость негодованию, с каким г. де Мазад отзыва­
ется о систематическом прославлении и подстрекательстве
злейших врагов не только его отечества, но и всякого благоуст­
роенного общества, всякой цивилизации. Но пусть вспомнит
г. де Мазад, не соперничал ли он сам в былое время с этим
самым г. Виктором Гюго пустозвонными фразами во славу
«святого дела» жандармов-вешателей и кинжальщиков, постав­
ленных на ноги мятежом 1863 года? Не он ли, со всею консер­
вативною и правительственною французскою печатью, ввиду
избиения русских пленников, множества людей, которые укло­
нялись от мятежа, и стольких тысяч безоружных крестьян,
засеченных или повешенных повстанцами, прославлял благо­
деяния революции, которые должны были явиться итогом всех
этих злодейств? И когда Россия, положив конец мятежу, пре­
дала преступников правосудию и стала принимать меры к пре­
дупреждению зла, кто усерднее г. де Мазада проповедывал, что
укротители еще более, чем укрощенные, нуждаются в амнис­
тии и помиловании? Не он ли находил, что виноваты во всем
пожарные, а поджигатели достойны всякого уважения?
Г. де Мазад как бы намекает на самого себя, говоря о вред­
ном действии фразеологии г. Виктора Гюго «и других, не столь
блестящих, но более искусных и более ядовитых». Правда, раз­
глагольствия г. де Мазада относились не ко Франции, а к Рос­
сии и Польше, но преступления, которые он оправдывал, были
те же самые, какие теперь оправдывает г. Виктор Гюго. Разни­
ца только в том, что писания г. де Мазада были, без сомнения,
«искуснее» и «ядовитее», а потому и гораздо опаснее писаний
г. Виктора Гюго.
Но мы не хотим упрекать г. де Мазада. Он был только од­
ним из многих, хотя и из самых искусных. Во главе движе­
ния, водившего его пером, стояло само правительство его стра­
ны. Это не спасло польского восстания, но апология мятежа
и убийств не могла не произвести своего действия в том самом
направлении, против которого так хорошо протестует теперь
г. де Мазад...


ПРАВА ЛИТЕРАТУРНОЙ СОБСТВЕННОСТИ
И НЕОБХОДИМОСТЬ СДЕЛАТЬ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ ПУШКИНА
ДОСТОЯНИЕМ НАРОДА

Москва, 11 января 1872
ы получили письмо, в котором выражается горячее сочув­
ствие недавно возникшей мысли издать избранные произ­
М
ведения Пушкина для народа и доказывается польза, какую
могло бы принести подобное издание. Читатели найдут это
письмо ниже и, во всяком случае, согласятся, что произведе­
ния таких писателей, как Пушкин, должны быть совершенно
доступны для всякого. Но предположение встретило препят­
ствия со стороны книгопродавца, купившего у наследников
Пушкина право собственности на его произведения.
Литературная собственность есть понятие новейшего вре­
мени. Много было споров о том, может ли право собственнос­
ти, в строгом смысле, простираться на литературные произве­
дения. Невозможно подвергать сомнению право самого автора
на свои произведения; это более чем собственность; вопрос мог
касаться только права наследников. Должно ли быть обеспе­
чено за наследниками умершего автора право издания его со­
чинений? Может ли это право, подобно всякой другой соб­
ственности, переходить по наследству или же по смерти автора
обнародованные им произведения его таланта должны быть
общим достоянием? Законодательство, по-видимому, колеба­
лось при разрешении этого вопроса. Строгое право литератур­
ной собственности казалось не совсем совместным с самою при­
родой ее предмета. Умственная ценность может ли подчиняться
тем же условиям, что и материальная? Но умственное произве­
дение в своем внешнем выражении становится такою же мате­
риальною ценностию, как и всякий предмет, облагаемый пра­
вом собственности. Более сериозное сомнение возникало при
вопросе о том, в какой мере право частной собственности на ли­
тературные произведения может стеснять общее пользование
ими и причинять ущерб делу образования. Колеблясь в этом со­
ображении, законодательства, признавшие право литературной
647


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

собственности, сочли нужным ограничить его известным сроком.
По большей части право литературной собственности обеспе­
чивается за наследниками в продолжение 25 лет по смерти ав­
тора; у нас установлен пятидесятилетний срок, по истечении ко­
его литературное произведение делается общим достоянием.
Нельзя не признать важности соображения, побудившего
законодательство при установлении права литературной соб­
ственности озаботиться соблюдением и интереса обществен­
ного. Не признать права литературной собственности было бы
вопиющею несправедливостию, было бы грубым противоречи­
ем, которое во имя высших интересов цивилизации допустило
бы варварство, не совместное ни с какою цивилизацией. Но,
с другой стороны, справедливо также и то, что творения ума,
таланта, знания составляют достояние всего народа, всего об­
разованного человечества. Отнять у народа великий ум, вышед­
ший из его среды и служивший органом его жизни, значило бы
прервать ее ход, замедлить ее развитие. А не значит ли отнимать
у народа принадлежащие ему силы, если произведения великих
умов должны оставаться предметом частной собственности?
Оставаясь в обладании частных лиц, произведения литерату­
ры могут служить частным выгодам, не принося обществу дол­
жной пользы, могут сделать по цене недоступны большинству
даже образованных людей. Долгие годы могут проходить меж­
ду изданиями; книги, необходимые для чтения в школе, могут
сделаться библиографическою редкостью. Так, у нас еще недав­
но нельзя было ни за какую цену достать сочинений Жуковско­
го. Есть сочинения, которые, не отличаясь высокими достоин­
ствами, тем не менее могли бы быть с пользою распространяемы
в народе как предмет занимательного чтения и которые почти
не находятся в обращении, потому что на них лежит право част­
ной собственности, не дозволяющее посторонним лицам изда­
вать их. Может даже случиться, что наследники писателя, по
капризу или принципу, захотят вовсе изъять его сочинения из
обращения и в течение пятидесяти лет не допустят ни одного
издания. Случай странный, однако не невозможный, —и вот
писатель, который мог бы благотворно и могущественно дей­
ствовать на современные поколения, двинуть вперед образова­
ние не только в своей, но и в других странах, исчезнет из жиз­
ни народа и померкнет в общественной памяти.
Но все эти сомнения падают сами собою. Нечего колебаться
в признании права собственности, и нет надобности ограничи­
вать его известным сроком ради общего интереса. Право соб­
648


Права литературной собственности...

ственности следует признать во всей его силе, без всякого опа­
сения за общий интерес. Между тем и другим нет никакого
столкновения. Если развитие народа стесняется частною соб­
ственностью, лежащею на произведениях его талантов, то что
же мешает народу или стоящему во главе его правительству
выкупить это право? Пусть же народ или, что то же, его прави­
тельство обелит те произведения, которые составляют гордость
народа. Пусть произведения в каком-либо отношении полез­
ные, будут освобождены из-под частной собственности и отда­
ны обществу. Природа собственности этому не препятствует.
Если литературная собственность признается собственностию
в строгом смысле, то она должна подлежать и всем ее услови­
ям. Собственность не должна быть нарушаема, но в интересе
общественном она подлежит выкупу. Экспроприация в видах
общественной необходимости должна, бесспорно, простирать­
ся и на предметы литературной собственности. В отношении
к великим писателям право это и должно быть признаваемо
лишь затем, чтобы его выкупить.
Пушкину хотят поставить памятник в Москве. Сбор дошел,
как мы слышали, до 70 000: этого почти достаточно для соору­
жения достойного памятника. Уже идет речь и о месте в Москве,
где бы лучше поставить его. В выборе колеблются между дву­
мя пунктами: Тверскими воротами при начале Тверского буль­
вара и бывшею Сенною площадью, превращенною ныне в сад,
которым расширен Страстной бульвар. Но памятник памятни­
ком, а прежде всего следовало бы, —следовало бы немедлен­
но, —обелить дорогое достояние, оставленное Пушкиным не
только наследникам, но и всему народу. Произведения Пушки­
на заслуживают того, чтобы выкупить их на счет казны. Наслед­
ники поэта, как слышно, за бесценок передали свое право; тем
легче будет сойтись с его нынешним обладателем. Для этой це­
ли могла бы быть составлена коммиссия из лиц компетентных.
Это было бы достойною честью, отданною памяти Пушкина,
а вместе и несомненною пользой для русского образования.
Было бы стыдно оставлять Пушкина еще долее под запретом
частной собственности. В каких бы добрых руках ни находи­
лось это право, как бы владелец его ни заботился о соблюде­
нии общественного интереса, произведения Пушкина, столь
дорогие для русского народа, до тех пор не будут его собствен­
ностию, не получат достойного вида и не достигнут желательно­
го распространения, пока право издания их не будет безуслов­
но предоставлено каждому желающему.


ФРАНЦУЗСКИЙ СОЦИАЛИЗМ

Москва, 12 января 1872
отрен и Виктор Гюго —вот два имени, на которых в про­

В должение с лишком недели было сосредоточено напряжен­
ное внимание всей Франции, которым была посвящена вся
полемика французской печати, которыми исключительно за­
нимались французские телеграммы! Никогда борьба между
двумя кандидатами на выборах не имела такого значения, как
между этими двумя соперниками. По-видимому, от исхода этой
избирательной борьбы зависела судьба Франции.
Но кто же они? Чем приобрели они такое огромное поли­
тическое значение? Г. Вотрен —личность, до сих пор совершен­
но неизвестная; как видно из газет, он умеренный республика­
нец, —вот все, что можно сказать о его доблестях; в сущности,
это «политический нуль», как выражались о нем немецкие га­
зеты. Что такое его провалившийся соперник? Выживший из
ума стихотворец, еще более дряхлый умом, чем телом, живое
олицетворение французского фразерства, старый шут, который,
как отзывался о нем г. де Мазад, даже «среди обстоятельств
жестоко сериозных не умеет оставаться сериозным и выставил
бы Францию на посмеяние пред целым светом, если бы свет
судил о Франции по его красноречию», который в самом раз­
гаре ожесточенной войны надеялся своею реторикой заклясть
и обезоружить победителя. Г. Виктор Гюго, говоря словами
г. де Мазада, «не находил ни слова ни в пользу жертв пала­
чей коммуны, ни в пользу сожженного Парижа, ни в пользу чес­
ти Франции и державного города, столь жестоко поруганных
в присутствии иностранцев»; он возглашал, что французы долж­
ны заботиться не о Франции, а о Германии, о «порабощенной»
Германии, да еще о целом мире, дабы разрешить «задачи», то
есть мрак, «которые сталкиваются с уловками, то есть с черно­
той!!!» Таков г. Виктор Гюго. Где на свете такой шут мог бы по­
лучить сериозное значение? Нигде, конечно, кроме как разве
в наших мнимо образованных, в наших мнимо ученых и лите­
ратурных сферах... Факт, что во Франции Виктор Гюго может
650


Ф ранцузский социализм

возбудить не жалость или смех, а тревогу или страх, один этот
факт есть позор современной Франции. Он дает меру ее нрав­
ственного падения. Какой страшный патологический процесс
должен был довести родину Декарта, Паскаля и Монтескье до
такого растления!
Нам припоминается замечательная статья г. Лаволе в по­
следней, декабрьской книжке «Revue des deux Mondes». Статья
эта озаглавлена «Декреты и доктрины коммуны»; но сам автор
недоумевает пред этим заглавием и спрашивает у себя: «Не­
ужели у коммуны были какие-нибудь доктрины?» Да, отвечает
он, у коммуны были доктрины; мало того, этими доктринами со­
блазнялось не одно французское верхоглядство, но даже часть
немецкой и английской печати. Князь Бисмарк в заседании
2 мая немецкого парламента объявил, что «во французских
восстаниях всегда найдется зернышко смысла; в настоящем па­
рижском восстании таким зернышком было стремление к прус­
ской муниципальной организации». Но г. Лаволе решительно
протестует против чести, оказанной в этом случае князем Бис­
марком парижской коммуне. Парижская коммуна столь же
мало думала о прусской муниципальной организации, как и об
английской или о бельгийской. Задача ее состояла не в органи­
зации чего бы то ни было, а в разрушении, в разрушении всех
основ величия страны, гражданского порядка и семейного быта.
После угнетений, которым подвергались во время империи го­
родские общины Парижа и Лиона, «было весьма естественно, —
говорит г. Лаволе, —что мысль о восстановлении парижской
общины была встречена с восторгом и что это простое слово:
коммуна (община) было принято за лозунг без всяких объяс­
нений. Со стороны вождей революции 18 марта было весьма
ловко написать это слово на своем знамени и явиться пред на­
селением защитниками права, коего возвращения в продолже­
ние двадцати лет требовали от империи все партии оппозиции».
Но это была лишь плутовская уловка, которою в первое время
увлекалось огромное большинство населения Парижа, значи­
тельная часть всей Франции и были введены в заблуждение
иностранцы, хотя заблуждение это не у всех было искреннее.
Когда обвиняют приверженцев крайнего радикализма в систе­
матическом разрушении понятий об отечестве, семействе, рели­
гии и собственности, многие из них отвергают это обвинение.
«Правительство парижской коммуны, — говорит г. Лаволе, —
прискорбным образом упростило этот спор. В продолжение
двух месяцев держало оно в руках своих великую столицу; оно
651


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

не только вывешивало прокламации, но и издавало декреты
и приводило их в исполнение». Для разъяснения учений ком­
муны есть положительные и официальные факты, от которых
она отказываться не может. Что же говорят эти факты?..
Начнем с понятия об отечестве. По программе коммуны,
патриотизм есть нелепость, отечество не существует. Его место
заступила «всемирная республика». Принцип этот провозгла­
шен коммуною по поводу вопроса о законности избрания ино­
странца. «Знамя коммуны есть знамя всемирной республики», —
отвечает декрет от 26 марта. 10 апреля назначение поляка па­
рижским комендантом возбуждает неудовольствие националь­
ной гвардии; ее успокоивает прокламация исполнительной коммиссии уверением, что этот польский «гражданин есть солдат,
преданный всемирной республике». «Наше отечество, — гла­
сила 2 апреля официальная газета коммуны, — не просто ста­
рая родная земля наша, но политические, гражданские и нрав­
ственные завоевания революции». «Чем же становится в этих
размерах мысль об отечестве? — возражает г. Лаволе. — Она
теряется в безграничных горизонтах всемирной республики.
Французы, немцы, англичане и пр. похерены; остаются одни
граждане Mipa, жители принципа, правоверные секты. Никогда
никакой законодатель не осмеливался отрицать отечество. Ком­
муна первая пыталась узаконить космополитическую докт­
рину, — и это в виду неприятеля и немедленно по окончании
гибельной войны, которая более чем когда-либо дала почувст­
вовать Франции, что отечество не есть пустое слово!» Во вся­
ком случае, очевидно, что эта доктрина не имеет ничего общего
с муниципальными учреждениями, которые процветать могут
только там, где особенно крепок дух патриотизма; но она как
нельзя лучше могла способствовать торжеству неприятеля,
громившего страну. Она была наилучшим ему союзником.
От отечества перейдем к семейству. Не говоря уже о церков­
ном браке, даже гражданский брак был предметов насмешек
мэров, которые его совершали. Декретом коммуны от 10 апре­
ля объявлено, что право на получение пенсий признается не
только за детьми, но и за вдовами «законными или незаконны­
ми» граждан, убитых на службе коммуны. Коммуна так же
равнодушна к законности брака, как и к законности рождения.
Одно из главных действующих лиц ее, по свидетельству г. Ла­
воле, торжественно заявляло в публичном собрании, что «един­
ственный брак честного человека есть незаконное сожитие»!
Это хоть бы и нашему нигилизму под стать...
652


Ф ранцузский социализм

В ожесточенном отрицании религии г. Лаволе находит от­
личительную черту революции 18 марта. «На чем коммуна на­
стаивала с упорством, почти с бешенством? — говорит он. —
На уничтожении религии... Потому ли только, как сказано в ее
декрете от 2 апреля, что духовенство было соучастником пре­
ступлений монархии против свободы? Нет, в этом виден при­
знак, к несчастию, слишком сериозный, прискорбного недуга
нашего времени, весьма обдуманный шаг материализма, кото­
рый прикрывается личиною свободы мысли». За час до смерти
Россель писал: я материалист. «В роковую минуту, — говорит
г. Лаволе, —осужденный провозгласил один из главных ло­
зунгов коммуны». Французский публицист сравнивает в этом
отношении революцию 1871 года с прочими революциями
Франции. Люди 1793 года не отрицали по крайней мере идеи
религиозной: они признали Верховное Существо (l’Etre Sup­
rême) и чествовали богиню Разума; революция 1830 года не
коснулась религии и воздержалась от всяких гонений на духо­
венство, ей враждебное. В 1848 году февральские победители
почтительно просили духовенство благословить «деревья сво­
боды». Революция 1871 года обнаружила взгляды совершенно
новые. Инициатива материализма, говорит г. Лаволе, принад­
лежит Германии и Швейцарии. «С 1840 года юная Германия за­
писывала во главе своей программы чистейшее безбожие. Ее
провозвестители поняли, — продолжает г. Лаволе, — что соци­
ализм встретит в религиозной идее самого опасного противника
и что, дабы приготовить ему победу, необходимо прежде всего
упразднить Бога. Заговор против Бога высказывается с безус­
ловным цинизмом в сочинениях и в отчетах заседаний юной
Германии от 1840 по 1848 год». В то время революционная пар­
тия имела во Франции более политический, чем социальный
характер; она не заботилась о религиозных делах. Только после
революции 1848 года французские революционеры, став чис­
тыми социалистами, «убедились, по примеру юной Германии,
что религиозное чувство существенно враждебно мнимому со­
циальному возрождению. Парижская коммуна исполнила эту
программу во всех ее подробностях, основывая на религиоз­
ных гонениях царство свободы совести... Особенно важно то,
что все эти учения провозглашались безнаказанно в виду двух­
миллионного населения...».
Но почему же яд, на который жалуется французский писа­
тель, только вырабатывается в других странах, а потребляется
и производит свое действие во Франции?
653


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Что касается собственности, то первые социалисты добро­
душно требовали ее отмены. «Это, — говорит г. Лаволе, —было
детством искусства; это была, неосторожность, потому что са­
мые бедные люди только и думают о приобретении собственно­
сти; из-за этого они и бьются. Гораздо искуснее было преобразо­
вать собственность. Но и эта редакция была усовершенствована.
Ныне нет более речи ни об уничтожении, ни о преобразовании
собственности: ее надо сделать всемирною (universaliser). Тако­
ва формула, принятая программой коммуны, — программой,
где все стало всемирным: отечество, семейство, собственность.
Для достижения этого необходимы уничтожение привилегий
и монополий, даровой кредит, организация труда, — все ста­
рые слова, подновленные формулой всемирности. Части света,
национальности, чувства, интересы —все поглощено всемир­
ным потопом!»
Социализм, по мнению автора цитуемой статьи, подготовля­
ет свои догматы в Германии, Швейцарии, Англии; провозгла­
шение и исполнение их он предоставляет Франции. Вот истин­
ное бедствие этой страны! Прежде чем пала она под оружием
победителя, она уже была разбита и надломлена внутренним
недугом. Оторвавшись от исторических основ своих, она стала
игралищем доктрин, всякой лжи, всякого обмана. Мудрено ли,
что в этой стране Викторы Гюго получают огромное значение?
За ними стоит армия, вооруженная петролеем и динамитом,
у которой нет иного лозунга, кроме «разрушения». В этой ар­
мии есть фанатики, которые жаждут крови, — но чьей? —без­
оружных людей, попавших в их руки и ни в чем даже пред ними
не повинных. У этих негодяев достало духу расстреливать
заложников; но во время осады, пред парижскими окопами,
баталион этих фанатиков, — и самых заклятых, — баталион
бельвильский, покинул вверенную ему стражу и бежал от не­
приятеля, который ему только померещился. 2 декабря была
задумана решительная вылазка, чтобы пробиться сквозь сталь­
ную цепь прусской блокады: первый шаг подавал надежду на
успех, надо было двинуть армию, сформированную из этих фа­
натиков; но она отказалась идти, объявив, что не ее дело биться
в открытом поле. Когда, от начала Mipa, неприятельское наше­
ствие могло рассчитывать на лучших союзников и пособников
себе? Не так ли и у нас всякое враждебное для нашего отече­
ства начинание всего вернее рассчитывает на нравственное нич­
тожество нашей так называемой образованной среды и на фа­
натиков нашего нигилизма?..


«ПАМЯТНИКИ РУССКОЙ СТАРИНЫ
В ЗАПАДНЫХ ГУБЕРНИЯХ ИМПЕРИИ»

Москва, 11 мая 1872
ред нами лежит пятый выпуск «Памятников русской ста­
рины в западных губерниях Империи», издаваемых по Вы­
П
сочайшему повелению П. Н. Батюшковым. Выпуск этот состоит
их двух частей: альбома рисунков и текста. Первый заключает
в себе 18 хромолитографий, превосходно исполненных в Бер­
лине и представляющих, сверх «выходного» листа и общего
вида с планом Вильны, виды православных храмов и святынь
этого города в их нынешнем состоянии и в том, как они нахо­
дились (а некоторые находятся и поднесь) за время польского
владычества в крае. В текст вошли, кроме предисловия, следу­
ющие труды: «Очерк истории города Вильны», написанный
доцентом С.-Петербургского университета г. Васильевским;
объяснительный текст к рисункам и указатель лиц, мест и пред­
метов, встречающихся в этом выпуске «Памятников», состав­
ленный П. А. Гильтебрандтом. Очерк истории города Вильны
доведен до XVII века, то есть до того времени, когда Вильна
перестает жить русскою жизнью. Труд этот далеко не компиля­
ция, а исследование самостоятельное. Он составлен почти ис­
ключительно по первоначальным источникам, которыми дале­
ко не пользовались ни русские, ни польские историки, причем
составитель, естественно, обращал особое внимание на ту сто­
рону, которую намеренно оставляли в тени польские истори­
ки, —на жизнь русской Вильны, на судьбы в ней православия.
Изданный ныне выпуск есть продолжение труда, начатого
в 1867 году. Первые четыре выпуска «Памятников» были посвя­
щены Волыни. «Начиная с 5 выпуска, — читаем в предисло­
вии, — когда заведующий изданием тайный советник П. Н. Ба­
тюшков был назначен попечителем Виленского учебного округа,
пришлось перейти от юго-западной Руси к Литовской и Белой.
Находясь по служебным обязанностям вдали от тех местностей
юго-западного края, с которых начато было изыскание и описа­
ние остатков древнего русского зодчества, П. Н. Батюшков вы­
нужден был производить свои собирания на пространстве Ви­
655


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ленского учебного округа, обнимающего литовские и белорус­
ские губернии, которые представляют не менее обильный ма­
териал для исследований ио части археологии, истории и этно­
графии».
Свидетельств о некогда вполне русской цивилизации Лит­
вы и Белоруссии много, и одно другого важнее. Русский язык
был языком двора, законодательства, судопроизводства; он же
употреблялся и в частных сношениях, и в домашнем быту.
В Вильне существовало более 20, а по мнению митрополита
Иосифа —до 36 православных церквей и монастырей. Некото­
рые православные храмы в Белоруссии построены в XII веке,
значительно ранее появления первого римско-католического
костела. Мещанство Вильны было русское.
Польское владычество, —читаем мы далее в предисловии, —
над Литвой и Белоруссией в продолжение нескольких столетий
было рядом насилий и тяжких гонений, которым подверглась
русская национальность. Край вытерпел много превратностей
и изменил наружный вид. Там, где некогда были православные
храмы, построились римско-католические костелы, а в некото­
рых местах и еврейские синагоги; одни из церквей пришли
в упадок и разрушение, другие совершенно исчезли, и только
память о них сохранилась в древних актах или в народном пре­
дании, так что из всех древних православных церквей города
Вильны только в трех в начале 1863 г. могло быть совершаемо
богослужение.
Таково было видимое выражение преобладания польской
национальности в северо-западном крае, — преобладания, дос­
тигнутого ею именно по присоединении этого края к России. Он
был более русским, когда находился под владычеством Польши.
Безобразие этого явления ярко бросилось в глаза при зареве
мятежа 1863 года. Начались протесты, крики удивления, про­
верка истории, следствии над сошедшими с поприща деятеля­
ми, и стремления, и надежды... Последних было особенно много.
Обрадовавшись несказанно открытию России в русском крае,
мы кляли нашу апатию и политическую неумелость и торже­
ственно заверяли самих себя и друг друга, что впредь этого не
случится, что мы уже не поддадимся обману горсти ополячен­
ного сословия западных губерний, вырвем из его рук влияние
над этим краем и возвратим России то, что от веку принадле­
жало ей... Увы, нас стало ненадолго.
За дело принялись горячо, и задумано оно было широко. Не
одни архитектурные исправления и восстановления должны
656


Памятники русской старины в западных губерниях Империи

были ознаменовать наши успехи. Меры капитальные возника­
ли, разрабатывались и ждали своего осуществления. Как во
всяком деле, а тем более затрогивающем политические страс­
ти, в деятельности нашей с 1863 года по 1868 были свои ошиб­
ки и увлечения, но основании ее были правильны, цель постав­
лена верно, в работу вносилось много веры и энергии. Но все
это было непродолжительно. В один прекрасный день мы
взглянули на все происходившее в крае с точки зрения удиви­
тельно оригинальной. Эта наша новая точка зрения по какомуто странному случаю совпала с старою точкой зрения на нас
поляков. Под этим углом зрения люди и вещи получили до не­
вероятности эксцентрическое значение и краски. Местные опо­
ляченные землевладельцы, недавние вожаки мятежа, стали ка­
заться нам представителями благонадежных охранительных
начала; русский чиновник, исполнявший меры правительства,
явился разрушителем и социалистом...
В последнее время чудеса рассказывались в европейской
печати. Поляки, чтобы подействовать на австрийское прави­
тельство при переговорах о галицком соглашении, распустили
слух, будто одно важное лицо русской администрации ездило
нарочно в Париж для дипломатических переговоров с поль­
скою эмиграцией. А на днях в петербургских газетах сообща­
лось, будто польское панство, с своей стороны, прислало в Пе­
тербург депутата, который якобы привез план какого-то modus
vivendi * для нас с Польшей, чего-то вроде приснопамятного
Агрономического общества. Наконец, напрямки поговаривают
о восстановлении системы Велёпольского... разумеется, не­
сколько измененной сообразно новым обстоятельствам и усло­
виям (см. «Вестник Европы», № 5, статью «Восточная полити­
ка Германии»).
С такими-то политическими успехами приходится нам
встретить столетие номинального освобождения Белоруссии
от польского пленения... Припомним вещие слова императри­
цы Екатерины, выставленные как один из эпиграфов 5-го вы­
пуска «Памятников»: «Сии провинции надлежит привести лег­
чайшими способами (и действительно, ничего не может быть
легче) к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть, как
волки к лесу... Называть их чужестранными и обходиться с ни­
ми на таком основании есть больше нежели ошибка, а можно
назвать с достоверностью — глупостью».
* терпимое сосуществование (лат.).

657


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Да, с полною достоверностью.
Выпуск «Памятников» напомнил нам о недавнем прошлом
и навел на грустные размышления о том, как много мы снова
проиграли после нашей победы над польским мятежом 63 года.
Здания воздвиглись в новом блеске. А где же дух живой, где
вера, движущая не камнями, а людьми? Тем большей заслужи­
вают благодарности такие, не знающие ни устали, ни уныния
во взятом на себя деле борцы, как почтенный редактор «Па­
мятников русской старины в западных губерниях Империи».
Следующий, 6-й выпуск, в котором будут помещены литов­
ско-русские памятники Вильны и ее окрестностей и продолже­
ние «Очерка истории Вильны» до новейших времен, предпо­
лагается, как слышали мы, окончить печатанием к исходу года.
Цена экземпляру будет общедоступная; она понижена до 5 руб.
за выпуск, хотя казне каждый выпуск обошелся в 26 руб.; бу­
дет, кроме того, разослано немало даровых экземпляров в уче­
ные и учебные заведения, а также в славянские земли.


РУССКИЕ ЗАКОНЫ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ
И НАШИ КОНВЕНЦИИ О ЛИТЕРАТУРНОЙ
И ХУДОЖЕСТВЕННОЙ СОБСТВЕННОСТИ

Москва, 18 января 1873
а днях в отделе объявлений нашей газеты по недосмотру
конторы нашей типографии появилось заявление книго­
Н
продавца Звонарева о том, что французский издатель сочине­
ний Жюля Верна уступил ему, г. Звонареву, исключительное
право на издание в России переводов и сочинений этого автора.
«Всякий другой перевод, — объявляет г. Звонарев, —или перепечатание гравюр без согласия издателей будет в силу между­
народных конвенций о литературной и артистической собст­
венности преследоваться законным порядком».
Право переводов составляет жизненный вопрос для нашей
литературы, целые отрасли которой состоят из них. Попытки
на стеснение этого права должны встречать решительный от­
пор, тем более что они лишены всякого законного основания.
Заявление о принадлежности какому-либо издателю исключи­
тельного права переводов сочинений иностранного автора мо­
жет быть основано лишь на незнакомстве с русскими законами
об авторских правах и нашими конвенциями о литературной
и художественной собственности.
Права авторские ограничиваются у нас только правом изда­
ния: «исключительным правом пользоваться изданием и про­
дажей книги» (ст. 282 уст. цен. т. XIV Св. Зак.). Лишь книги,
изданные в России, пользуются у нас некоторым, впрочем,
весьма ограниченным и условным, правом относительно пере­
вода на другие языки. В цензурном уставе есть статья о перево­
де книг, перепечатанных в России (ст. 302 Уст. Ценз.). В ней
говорится:
Книга, перепечатанная в России, может быть издана в пере­
воде на какой-либо другой язык только без приложения ориги­
нального текста. Сочинители таких книг, для которых были
нужны особые ученые изыскания, имеют исключительное пра­
во на издание оных в России и на других языках, но о намере­

659


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
нии своем воспользоваться сим нравом они должны объявить
при издании оригинальной книги и выдать свой перевод до ис­
течения двух лет со времени получения позволительного из
цензуры билета на выпуск подлинника. При несоблюдении
сих условий издание оной книги в переводе предоставляется
на волю каждого.

Что же нужно г. Звонареву, чтобы действительно приобрес­
ти то право, на которое он объявляет притязание? Нужно, вопервых, перепечатать книгу г. Верна в России, и если для сочи­
нения этой книги потребовались особые ученые изыскания, то,
во-вторых, можно будет объявить, впрочем, и то лишь при изда­
нии оригинальной книги, а не прежде, что г. Звонарев издаст пе­
ревод оной на русский язык в течение двух лет со дня получе­
ния позволительного из цензуры билета на выпуск подлинника
или, если подлинник будет печататься без цензуры, то цензор­
ской квитанции в доставке узаконенных экземпляров. Статья
302 вошла в Свод Законов из Цензурного Устава 1828 года; она
остается в нем и теперь, после литературных конвенций, за­
ключенных у нас до сих пор только с Францией и Бельгией. Во
всяком случае, она не дает никаких прав русскому автору, из­
давшему свою книгу в Париже и не перепечатавшему ее в Рос­
сии, а французские авторы, по конвенции, пользуются у нас
правами, не большими присвоенных русским.
В первой статье этих конвенций говорится:
Авторам произведений ума или художества, которым закона­
ми одного из обоих государств ныне обеспечивается или впредь
будет обеспечено право собственности или авторства, будет
присвоено под определенными ниже сего условиями пользова­
ние тем же правом во владениях другого государства точно так
и в тех же пределах, как присвоено в сем последнем пользова­
ние этим правом авторам подобного же рода произведений, из­
даваемых в сем государстве.

Но Россия не признает за русскими авторами, напечатав­
шими свои сочинения за границей, права перевода их на дру­
гие языки, а потому по силе этой статьи книги, изданные фран­
цузами в Париже, не имеют в России права перевода. В прочих
статьях литературных конвенция при подробном перечислении
условий пользования авторскими правами нет речи о переводах.
Конвенции эти говорят только о перепечатке и вообще о неза­
конном воспроизведении литературных, художественных и му­
зыкальных произведений, о контрфакции их.
660


Р усские законы об авторских правах и наши конвенции...

В той же ст. 1 конвенции читаем:
Незаконные перепечатывания и воспроизведения, или контрфакция, творений, изданных первоначально в одном из дого­
варивающихся государств, будут уподоблены в другом неза­
конному перепечатыванию и воспроизведению тех творений,
коих авторы принадлежат к сему последнему государству.

Под понятие контрфакции подходит лишь механическое
повторение чужого произведения, а отнюдь не перевод, требу­
ющий усвоения оригинала, работы над ним.
О праве перевода в конвенциях нигде не упоминается, а го­
ворится лишь об обеспечении собственности переводчиков.
В ст. 2 мы читаем:
С оригинальными творениями положительно уравниваются
переводы, сделанные в одном из государств с отечественных
или иностранных сочинений. Само собою разумеется, что на­
стоящее постановление имеет целию единственно оказать за­
щиту переводчику относительно сделанного им перевода и от­
нюдь не присвоение исключительного права перевода тому,
кто первый перевел какое-либо сочинение.

Эта статья обеспечивает от перепечатки, например, фран­
цузские переводы Шекспира, но не касается права на перевод
каких-либо французских сочинений. Оговорка, которою конча­
ется статья, свидетельствует именно о том, что никто не может
иметь исключительного права на переводы. Первый перевед­
ший сочинение, хотя бы по разрешению иностранного автора,
все-таки не приобретает никаких исключительных прав.
Мы утверждаем, что заявление об исключительном праве
перевода есть либо спекуляция, либо ошибка. Деньги, запла­
ченные французским писателям за право перевода их сочине­
ний на русский язык, суть деньги, брошенные в огонь.


СОЧИНЕНИЕ ГЕН. ДРАГОМИРОВА
«ПО ПОВОДУ НЕКОТОРЫХ СОЧИНЕНИЙ,
ВЫЗВАННЫХ ПОСЛЕДНИМИ КАМПАНИЯМИ»

Москва, 3 июля 1873
а днях в №№ 120 и 153 «Московских Ведомостей» со слов
полковника Зиновьева было изложено, как ведется дело
Н
воспитания и обучения войск в Германии. Так как все касающе­
еся этого дела, и особенно то, что может способствовать сокра­
щению сроков службы, заслуживает теперь особого внимания,
то будет своевременно выслушать мнение русского специалис­
та о том, какие именно изменения в обучении и воспитании
войск в настоящее время особенно желательны. Мы говорим
о появившемся недавно и обратившем на себя общее внимание
сочинении генерала Драгомирова «По поводу некоторых сочи­
нений, вызванных последними кампаниями», а именно о за­
ключительной главе, где автор специально обращается к вопро­
су о воспитании войск.
После каждой войны литература наводняется множеством
сочинений, авторы коих под впечатлением только что минув­
ших событий, часто даже опираясь на факты сомнительной до­
стоверности, забрасывают публику массою проектов самого ре­
шительного свойства. «Война, — говорят они обыкновенно, —
полагает эпоху, тактика требует изменения в самом корне сво­
ем», и т. д. Внимательно разобрав несколько подобных сочине­
ний, г. Драгомиров замечает, что такие «односторонние увлече­
ния» происходят «от невнимания к свойствам главного орудия
на войне — человека» и от преклонения вследствие этого пред
тем, что в данную минуту почему-либо резче бросается в гла­
за... «Сегодня, — продолжает г. Драгомиров, — штык и глубокий
строй —все, огонь ничего; завтра огонь и тонкий строй —все,
штык ничего. Бывали даже и такие, которые пробовали покла­
няться лопате, ставя ее наряду с оружием». Теперь очень много
толкуют «о тактике скорострельного оружия», но забывают
многое другое, более существенное. «Теперешнее огнестрельное
оружие, — говорит г. Драгомиров, — конечно, новость; но в со­
662


Сочинение ген. Д рагомирова...

временных армиях есть новость посущественнее, это короткие
сроки службы»; эта новость «определяет в воспитании и обра­
зовании войск гораздо более резкий переворот, чем огнестрель­
ное оружие, вызвавшее большее внимание к стрелковому делу
и утонение строев».
При прежних сроках службы внутреннее сцепление частей
достигалось «само собою, при посредстве механической долго­
летней свычки»; теперь оно должно составить предмет воспи­
тания и потребует «усиленной, непрерывной и строго последо­
вательной работы». Это совершенно верно. Но, спрашивается,
достаточно ли для этого тех приемов и средств, какие уже при­
няты в хороших армиях. На вопрос этот г. Драгомиров отвеча­
ет отрицательно, ссылаясь на опыт минувших кампаний.
Не подлежит сомнению, — говорит он, —тот факт, что совре­
менные войска страдают недостатком внутреннего сцепления
и самообладания под огнем. Мы считаем это именно недостат­
ком, а не характеристическою и естественною чертою современ­
ного боя, в силу того соображения, что и сами односторонние
приверженцы огнестрельного оружия признают, что потери те­
перь не больше, как и в сражениях Наполеоновской эпохи, сле­
довательно, и эти приверженцы должны признать, что солдат
(теперь) подчиняется не действительности оружия, а оптиче­
скому и акустическому его эффекту. Каким же путем достиг­
нуть сцепления и самообладания? До сих пор считали, что луч­
шее для этого средство составляют упражнения в сомкнутом
строе. Последняя кампания показала, что оно недостаточно,
что сомкнутый строй дал уже в этом отношении все, что мог,
и более дать не в состоянии.

Сомкнутый строй, продолжает г. Драгомиров, — средство
механическое; он мог иметь сериозное воспитательное значе­
ние, лишь когда солдат служил 10, 15 лет, то есть когда на по­
мощь сомкнутому строю являлась сила привычки. Теперь же
«сомкнутый строй из главного средства обратился во вспомо­
гательное: солдат должен сохранять сомкнутый строй потому,
что имеет внутреннее к этому расположение, владеет собою
и приучен подчиняться начальнику, а не потому подчиняться
начальнику, что стоит в сомкнутом строе». Для этого-де надобно
«обратиться к внутреннему миру солдата» и в нем искать опо­
ры «для подчинения и органического сцепления между людьми,
составляющими часть». Здесь «первое средство» —укоренить
между людьми знание своих прав и обязанностей (или, как вы­
ражается г. Драгомиров, обязанностей внутренней и гарнизон­
663


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ной службы); «второе — иное, чем теперь, составление строя
и нравственная закалка людей», то есть подавление в них ин­
стинкта самосохранения.
На сомкнутый строй уже давно смотрят в прусской армии
лишь как на вспомогательное средство, само по себе недоста­
точное для правильного воспитания солдата. Прусский солдат
знает свои права и обязанности, свыкся с ними, пользуется од­
ними, исполняет другие. Сверх того, в прусских корпусах
и даже полках и ротах существует землячество, служащее осно­
вой внутреннего сцепления частей, опорой товарищества. Но
для этих целей, как думает г. Драгомиров, можно и должно
сделать еще больше.
Если товарищество, — говорит он, — есть основная сила во­
инского организма, то прежде всего следует подумать о том, что­
бы не только не препятствовать его укоренению, но всеми ме­
рами тому способствовать как между людьми одной части, так
и между частями. На этом основании ранжир внутренний, или
нравственный, в роте, эскадроне, батарее должен быть предпоч­
тен внешнему: ни малейшей разницы между расположением
в строю и дома; рядом строятся и живут односельцы, дружные
между собою, а не близкие по одному только росту люди; зве­
но, десяток — не номинальные только, а Действительные орга­
низмы, из которых слагаются организмы высшие; начальники
их ответственны в строю и вне оного; избираются в должности
по характеру, знанию дела и по мере уважения, снисканного
у товарищей и начальников; мелких переводов —никаких... При
таком составе строя внутреннее сцепление будет даже в новонабранной массе, а чувство товарищества не может не дать всех
своих плодов: драться бок о бок с человеком, к которому лежит
сердце, или с таким, у которого с вами общего один только
рост, — не одно и то же.

В силу того же начала, по мнению г. Драгомирова, «необхо­
димо устранить все поводы к антагонизму между частями» вро­
де неодинакового содержания, служебных преимуществ и т. п.
Надобно отменить всякого рода привилегии, которыми поль­
зуется одна часть в ущерб другой.
Но особенную силу придает г. Драгомиров приучению войск
к самообладанию. «На молодые войска в первый период боя, —
говорит он, — неблагоприятно действует свист пуль и гранат;
нужно освоить их с этим звуком в мирное время».
Исполнить это г. Драгомиров полагает следующими спосо­
бами: во-первых, при помощи так называемого обстреливания
664


Сочинение ген. Драгомирова...

отдельных людей, и, во-вторых, посредством «производства
учений целым частям войск на пространстве между мишенями
и артиллерией во время стрельбы боевыми зарядами», то есть
посредством производства учений под аркою выстрелов, пере­
летающих через головы людей и высоко над ними.
Последний прием, по-видимому, не сопряжен с опасностью.
В Пруссии он испытан, и там, как говорят, офицеры артилле­
рии нередко выезжают вперед во время учебной стрельбы.
В боях минувшей войны артиллерия очень часто стреляла чрез
головы своих войск, не причиняя им вреда. Но другое дело то,
что г. Драгомиров называет обстреливанием отдельных людей.
Возражение г. Драгомирову уже появилось в «Военном Сбор­
нике», где доказывается, что обстреливанье вовсе не приведет
к предполагаемой цели. В сегодняшнем же нумере нашей газе­
ты помещаем мы письмо г. Волоцкого. Считая это средство не
только опасным, но и бесполезным, г. Волоцкой идет дальше;
по его мнению, самая мысль о необходимости особых уроков
самообладания под выстрелами для краткосрочных армий ос­
нована на неверных данных. В статье его указываются факты,
что беспорядки под выстрелами свойственны не одним моло­
дым армиям, что они бывали и прежде. Прибавим: даже и в Се­
вастополе, как это можно видеть из многих мест известного
«Сборника Рукописей». Неверно и то, будто прусская армия
1870 года, в которой также происходили подобные беспорядки
под огнем, может быть названа «молодым войском». Напротив,
в ней чуть не половина людей уже делала кампанию 1866 года,
а некоторые — и 64-го года.
Нам кажется, что это возражение имеет большую силу, что
экстренными случаями беспорядков в бою смущаться не следу­
ет, лишь бы они были экстренные, что их нельзя разрешать на
бумаге, но нельзя и избежать на деле, и что иногда необходимо
смотреть на них сквозь пальцы. Что же касается дисциплины,
которая есть душа войска, то она едва ли может улучшиться от
таких внешних и искусственных средств, как обстреливание
новобранцев. Будь это возможно, командование войсками было
бы легким делом.
В Пруссии со времен Фридриха II дисциплина и сознание
долга считаются средством достаточным для того, чтобы сол­
дат повиновался в бою и делал все, что в состоянии исполнить.
Фридрих, правда, говаривал, что «солдат должен бояться пал­
ки капрала больше, чем неприятельской пули». Но прусский
капрал палки не имеет уже давно, и ее заменила крепкая и ра­
665


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

зумная дисциплина, строго поддерживаемая всеми начальни­
ками до последнего ефрейтора и основанная не на тяжких на­
казаниях, а на строгом применении правил. Сами по себе нака­
зания в Пруссии слабее, чем где-либо, но зато не спускается ни
солдату, ни офицеру ни малейший проступок, ни одно наруше­
ние воинских правил. Вот главное средство воспитать самооб­
ладание в солдате.
Далее, в прусской армии ценят и состав строя, и внутреннюю
организацию рот. Все узаконенные организмы, как бы они ни
были мелки, суть действительные, а не номинальные только
организмы, и начальники их ответственны не на бумаге лишь,
но и на деле. Мы не знаем, в какой мере полезно составлять от­
дельные части из уроженцев одной провинции; в Пруссии это
водится, но там не нашли возможным идти дальше узаконен­
ных военных единиц и допускать образование в ротах кружков
на началах, более или менее посторонних понятиям о долге
солдата и воинской чести. Там есть даже готовый повод к обра­
зованию таких кружков и сильное средство для их поддержа­
ния, так как прусский солдат приварочные деньги получает на
руки, вследствие чего там сами собой составляются кружки
людей, делящих между собою трапезу, следовательно, более
или менее расположенных один к другому. Но и эти кружки не
признаются в строю, и г. Волоцкой, конечно, прав, находя за­
кон ограничения разумным. Впрочем, то, что не допускается
в строю, может быть не только терпимо, но и поощряемо в ка­
зармах: в казармах Пруссии стараются располагать не всю роту
в одной общей комнате, а распределяют людей роты в несколь­
ких комнатах, что способствует взаимному сближению их. Од­
нако и тут важно не то, чтобы люди, и без того друг другу сим­
патизирующие, сдружались еще более, чтобы в роте между
людьми посторонними, случайно сошедшимися служить одно­
му делу образовалось взаимное уважение и расположение.
А для этого влияние ротного командира и офицеров важнее
всяких других средств.
Если на сокращенные сроки службы новых европейских ар­
мий следует обратить внимание, то именно с той стороны, ко­
торую всего более упустили из виду французы: новые армии
требуют далеко более подготовленных и развитых офицеров,
нежели прежние, ибо офицеры теперь уже не только команди­
ры, они учители и воспитатели своих солдат и первые старослу­
живые в своей части. Вот что можно считать наиболее важным
для нас уроком франко-германской войны. Солдат наш срав­
666


Сочинение ген. Драгомирова...

нительно очень хорош, но мы должны сильно позаботиться
о поднятии общего уровня офицерского образования, и, во
всяком случае, прежде нежели будет приступлено ко введению
военной повинности на новых началах, принять меры, чтобы
по крайней мере командирами первых самостоятельных час­
тей нашей армии были назначены люди наиболее сведущие
и способные, а не такие, о которых года два назад было сказано
в официальном донесении одного из высших воинских началь­
ников, что они не в состоянии даже понимать приказов. Как же
пойдет при таких условиях обучение людей, кто будет растол­
ковывать инструкции, устав о службе внутренней, и может ли
все это быть заменено каким-то обстреливаньем?


ЗАСЕДАНИЕ МОСКОВСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ
ОБЩЕСТВА КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
И ПЕДАГОГИКИ, ПОСВЯЩЕННОЕ ПАМЯТИ
П. М. ЛЕОНТЬЕВА

Москва, 2 7 марта 1875
егодня в 9 часов вечера Московское отделение Общества

классической филологии и педагогики, которого покойный
С
Павел Михайлович Леонтьев состоял председателем, имело по

случаю его кончины экстренное заседание в обычном месте сво­
их собраний, в одной из зал Лицея Цесаревича Николая. Засе­
дание это, посвященное исключительно памяти «одного из
главнейших учредителей и достойнейших представителей Об­
щества», привлекло многочисленных членов и сторонних по­
сетителей.
По открытии заседания председатель Общества классиче­
ской филологии и педагогики А. И. Георгиевский, прибывший
в Москву из Петербурга по случаю кончины Павла Михайло­
вича, произнес следующую речь.
Мм. гг. Как председатель Общества классической филологии
и педагогики я просил вас собраться сегодня вместо обычной
у вас для таких собраний последней субботы каждого месяца.
Я полагал, что первое заседание ваше после постигшей всех
нас невознаградимой потери будет исключительно посвящено
памяти одного из главнейших учредителей и достойнейших
представителей нашего Общества, и мне, обязанному по делам
службы неминуемо выехать завтра обратно в Петербург, хоте­
лось лично принять участие в этом вашем заседании под тем
самым гостеприимным кровом, где почти два года тому назад
мы собирались, чтобы под руководством нашего дорогого Пав­
ла Михайловича положить начало нашему Обществу здесь,
в Москве, хотелось принять участие в воспоминаниях об этом
общем нашем руководителе в том месте, которое было послед­
ним поприщем его самоотверженной деятельности на пользу
общую, на пользу науки, просвещения и доброго воспитания
нашего юношества, и в кругу тех лиц, которые в последнее вре­
мя были ближайшими свидетелями и соучастниками этих его

668


Заседание Московского отделения Общества классической филологии...
трудов. Надеюсь, м. г., что вы извините мне это мое желание и не
посетуете на меня за это нарушение обычных ваших порядков.
Позвольте мне вместе с тем первому начать ряд наших воспо­
минаний о только отшедшем в вечность незабвенном и незаме­
нимом устроителе этого первого в России общественного учеб­
ного заведения.
Ввиду еще и земле не преданного праха его, под тяжестью
всех нас удручающей скорби о неожиданной нашей утрате
я, конечно, не в силах буду собрать все мои о нем воспоминания
и изложить их в надлежащем порядке, и еще менее буду в со­
стоянии свести в один живой нравственный образ все выдавав­
шиеся так рельефно черты его характера; но высокое достоин­
ство лица, составляющего предмет нашей беседы, да покроет все
недостатки слабого моего слова.
Я узнал покойного почти 28 лет тому назад, осенью 1847 го­
да, тотчас по возвращении его из-за границы. Как теперь по­
мню первое его появление пред огромной массой студентов,
собравшихся на первую вступительную лекцию его в большой
словесной аудитории здешнего университета. Предмет этой
лекции и теперь еще, чрез 28 лет, не утратил своего великого,
современного значения для России. Она была посвящена рас­
крытию пред нами, его слушателями, важности всестороннего
изучения классической древности. Она была как бы програм­
мою, осуществлению которой была посвящена затем вся даль­
нейшая жизнь его как профессора, как публицист, как деятель­
ного соучастника в учебной реформе 1871 года, как учредителя,
устроителя и первого директора этого рассадника научного об­
разования. Лекция эта заслуживала бы того, чтобы быть теперь
перепечатанною во главе сочинений покойного, которые было
бы так желательно собрать и издать вновь в свет, дополнив их
его незабвенными, в высокой степени полезными по своей глу­
бокой и многосторонней основательности лекциями.
Не знаю, как теперь, а тогдашние студенты были очень чут­
ки и восприимчивы к живому, исполненному глубокого пони­
мания сущности предмета слову своих наставников, и после
первой же лекции Павла Михайловича меж нами, студентами,
не было сомнения, что в лице его мы приобрели истинно дос­
тойного представителя науки и что он не замедлит стать чес­
тью и украшением нашего университета. Надежды наши сбы­
лись вполне, и даже свыше наших ожиданий. Особенно высоко
ценили мы его лекции по реальным предметам классической
филологии. Его лекции о римских государственных древностях,
в которых живыми чертами воссоздавался пред нами государ­
ственный быт древнего Рима в последовательном его развитии,
и притом с оценкою всех характеристических его явлений, при
свете политических воззрений Платона, Аристотеля, Цицеро­

669


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
на, не только глубоко вводили нас в древний классический Mip,
но и были школою высшего политического разумения. Лекции
эти вскоре стали привлекать многочисленных слушателей
даже с юридического факультета. Его лекции по истории и ар­
хеологии древнего искусства были для многих из нас первою
школой эстетического образования, а в некоторых заронили
плодотворное семя любви к археологическим изысканиям, к со­
биранию произведений древнего искусства как отечественного,
так и иноземного, а всех более или менее ввели в обаятельный
Mip античного художества. Его лекции по истории древних
языческих религиозных верований ввели нас впервые в доис­
торическую пору рода человеческого и могли наглядно убедить,
что истинная наука может служить надежною опорой для ис­
тинной религии. Только эти три курса мне и удалось самому
слышать у нашего достойнейшего представителя классической
филологии в Московском университете, достойнейшего, смею
сказать, за все время существования нашего университета.
Но влияние его на нас, студентов, не ограничивалось только
чтением лекций. С лучшими из них, со всеми, кто желал дей­
ствительно чему-нибудь научиться, он всегда готов был де­
литься всеми сокровищами своей глубокой и многосторонней
учености в неиссякаемых, отличавшихся величайшею непри­
нужденностью беседах, в которых молодым собеседникам ни­
сколько не стеснительно было своими вопросами и расспроса­
ми обнаруживать недостаток своих познаний. Говорить ли еще,
что своими заботами он не оставлял своих учеников и за пре­
делами их студенчества, а при случае готов был им помогать
и материяльными своими средствами?
Года четыре тому назад у меня зашла речь с Павлом Михай­
ловичем о нынешнем настроении студентов и об их отношени­
ях к профессорам. Можно себе представить, как сокрушало
его, глубоко проникнутого высшими идеальными стремления­
ми, то отсутствие подобных стремлений, которое еще недавно
так отличало наших учащихся юношей и которое страшило его
за ближайшее двадцатипятилетие России. Единственное целеб­
ное средство против язвы материализма видел он в восстанов­
лении сериозного классического образования вместе с подъ­
емом религиозного и патриотического чувства.
Павел Михайлович при всей своей глубокой и основатель­
ной учености менее всего был человеком только теории, толь­
ко слова; он был человеком дела в лучшем смысле этого слова.
Покойный товарищ его, П. Н. Кудрявцев, нередко высказывал
свое удивление к его практичности, к тому уменью, с которым
он приводил свои замыслы в исполнение, тогда как другие,
ввиду встречаемых затруднений и препятствий, оставались бы

670


Заседание Московского отделения Общества классической филологии...
при одних разговорах. В самый разгар разгрома нашей ученой
школы, когда число университетских слушателей было ограни­
чено тремястами, а в связи с этим древние языки почти вовсе
были изгнаны из гимназий, Павел Михайлович задумал и бли­
стательным образом осуществил свою мысль об издании «Про­
пилеев», сборника статей по классической древности, должен­
ствовавшего поддержать интерес в публике к изгнанным в то
время из школы предметам классической филологии.
Впоследствии организаторский талант его проявился в зна­
чительно высшей степени и значительно больших размерах
в трудах его по изданию «Русского Вестника», «Современной
Летописи», «Московских Ведомостей» и особенно по устрой­
ству Лицея Цесаревича Николая и постройке для него истинно
образцового, монументального училищного здания. Павел Ми­
хайлович не был скор на решения, долго обдумывал наперед
и соображал, прежде чем принять не только решение, но и дать
совет или выразить мнение по важному делу; но как только ре­
шение было им принято, он не терял ни минуты для его испол­
нения, и поистине изумительна, почти невероятна та внутрен­
няя энергия мысли и та сила глубокого воодушевления своею
идеей, которые делали его в продолжение всей его жизни са­
мым неутомимым, не знавшим ни отдыха, ни развлечения, ни
устали тружеником. Другие бывают способны по временам
к проявлению не меньшей энергии, но я не знал никого, кто мог
бы так неослабно, так неугомонно трудиться из дня в день, из
ночи в ночь, кто бы обладал в такой мере постоянством в тру­
де, как Павел Михайлович, тем качеством, которое немцы на­
зывают Ausdauer * и для которого в русском лексиконе, кажет­
ся, нет и слова. Мне нередко случалось быть свидетелем этого
изумительного качества Павла Михайловича и в пору моего
участия в редакции «Московских Ведомостей», и в ту пору,
когда только что зарождался нынешний устав гимназий. Это
было ровно шесть лет тому назад, 27, 28 и 29 марта 1869 года,
когда Павел Михайлович, прибыв в Петербург по вызову ми­
нистра народного просвещения, по шести и семи часов сряду
участвовал в самых оживленных прениях усиленного несколь­
кими членами ученого комитета совета министра под предсе­
дательством И. Д. Делянова, а по ночам вырабатывал главные
черты нового проекта устава и объяснительной к нему запис­
ки, послуживших основанием для всего дальнейшего хода это­
го дела. Но устав гимназий —это одна сторона дела; другая, со­
ответствующая ему, — устав реальных училищ. Я поражен был
тяжкою болезнью, когда надобно было писать представление
* выдержка, упорство {нем.).

671


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
об этом уставе в Государственный Совет. Павел Михайлович
явился на помощь и добрая, самая трудная половина дела была
им сделана. Как часто бывал я тогда свидетелем, как этот не­
устанный борец за добрую русскую школу, изнемогши под тя­
жестью труда и бессонных ночей, засыпал на какие-нибудь
четверть часа, откинувшись на спинку стула! Все дальнейшие
и важнейшие шаги на пути учебной реформы были сделаны
при деятельном его участии, как то: первые предначертания по
осуществлению учебной реформы, установление учебных пла­
нов, и в особенности по древним языкам, окончательное уста­
новление правил об испытаниях, причем этому домоседу, всегда
тяжелому на подъем, два раза еще приходилось на более или
менее долгий срок времени покидать любезный его сердцу Ли­
цей и отправляться к нам в Петербург. Заслуги его Министер­
ству народного просвещения поистине неоценимы, и наша об­
новленная школа не может не считать его своим благодетелем.
Деятельности его по Лицею найдутся более близкие свидете­
ли. Я же изумлялся всегда тому, как он умел соединить величай­
шую для учеников авторитетность с чрезвычайною мягкостью
обращения с ними и как он умел внушить им и надлежащий
страх к себе, и полное, непринужденное доверие. Не менее изум­
ляло меня то терпение, та снисходительность, то внимание,
с которыми он выслушивал нас, всегда более или менее докуч­
ливых родителей детей, вверенных его попечительности.
У него было только две радости в жизни: честное, неутоми­
мое служение науке, просвещению, доброму воспитанию юно­
шества, всем драгоценнейшим интересам отечества, и поисти­
не трогательная дружба к неразлучному соучастнику во всех
трудах его и заботах...
Заключу мое слабое слово бессмертными словами Тацита,
которые истолковывал нам в первый же год своей профессор­
ской деятельности в университете наш дорогой, наш незабвен­
ный Павел Михайлович. Слова эти напомнились мне теперь,
когда его не стало. Я нашел в них некоторое для себя облегче­
ние и надеюсь, что и вы почерпнете в них утешение. Позволю
себе применить их к дорогому для всех нас, так нежданно утра­
ченному нами руководителю нашему:
«Покойся в мире, и нас, твоих сродичей по духу, обрати от
бессильной тоски по себе и от женского плача к созерцанию
твоих добродетелей, о которых нельзя скорбеть, нельзя сокру­
шаться. Лучше почтим тебя удивлением, непреходящими хва­
лами и, если станет сил, — подражанием: таков истинный по­
чет, такова должна быть благоговейная преданность каждого
из самых близких к тебе людей... Великие души не угасают
вместе с телом... Нравственный образ человека вечен: сохра-

672


Заседание Московского отделения Общества классической филологии...
нить и запечатлеть его ты можешь не с помощью чуждого мате­
риала и искусства, а сам в своей жизни, в своих нравах. Все,
что мы любили, чему удивлялись в Леонтьеве, остается и оста­
нется в умах людей, в вечности времен, в истории нашей науки,
нашего просвещения, нашего учебно-воспитательного дела» *.
Да, милостивые государи, почтим его, нашего дорогого на­
ставника и руководителя, удивлением и, если возможем, подра­
жанием. Постараемся сохранить и запечатлеть нравственный
его образ в собственных наших действиях, в таком же честном,
добросовестном, неуклонном служении науке, просвещению,
учебно-воспитательному делу. Чем тяжеле и незаменимее утра­
та такого деятеля для всех этих драгоценнейших интересов,
тем значительнее должны быть наши усилия для их сохранения.
И прежде всего усугубим наши усилия, по мере наших средств
и способов, на сохранение, поддержание и развитие всего, что
было так дорого и так близко сердцу покойного в последние
годы его жизни: нынешней нашей учебной системы, созданного
и устроенного им Лицея Цесаревича Николая, а также и наше­
го Общества классической филологии и педагогики, в которой
покойный видел один из залогов прочности и преуспеяния на­
шего учебно-воспитательного дела, нашей доброй русской шко­
лы, устроенной на общечеловеческих, испытанных веками осно­
вах.

По выслушании этой речи, принятой всеми с живейшим со­
чувствием, собрание занялось обсуждением способов к изда­
нию в свет ученых сочинений Павла Михайловича; упомяну­
той выше вступительной его лекции, которая была тогда же
напечатана в «Московских Ведомостях», сочинений о покло­
нении Зевсу в древней Греции, о судьбе земледельческого на­
селения в древней Римской империи, его статей, напечатанных
в «Пропилеях», и пр., и пр. Что же касается до курсов о рим­
ских государственных древностях, об истории и археологии
* Tac. Agr., 46: Placide quiescas, nosque domum tuam ab infirmo desiderio et mulieribus lamentis ad contemplationem virtutum tuarum
voces, quas nec lugeri nec plangi fas est; admiratione te potius et immortalibus laudibus et si natura suppedidet, imitando colamus: is
verus bonos, ea conjunctissimi cuiusque pietas... Ut sapientibus pla­
cet, non cum corporare extinguuntur magnae animae... Forma men­
tis aetema, quam tenere et exprimere non per alienam materiam et
artem, sed tuis ipse moribus possis. Quidquid ex Agricola amavimus,
quidquid mirati sumus, manet mansurumque est in animis hominum, in aeternitate temporum, in fama rerum...
22 Зак. 3321

673


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

древнего искусства и об истории языческих религиозных веро­
ваний, то А. И. Георгиевский заявил, что у него имеются доволь­
но хорошо составленные лекции П. М. Леонтьева по этим пред­
метам, но что желательно было бы привести в известность, не
сохранилось ли собственных записок покойного, а также не со­
хранилось ли записок и у других его слушателей, а затем соста­
вить особую коммиссию для издания в свет как этих курсов,
так и прочих всех сочинений П. М. Леонтьева. Постановлено
принять надлежащие к тому меры.


ОПИСАНИЕ ПОХОРОН
П. М. ЛЕОНТЬЕВА

Москва, 28 марта 1875
егодня, 28 марта, происходило отпевание и погребение тела
Павла Михайловича Леонтьева. Уже к 9 часам утра к дому
Университетской типографии собирались лица, желавшие от­
дать последний долг усопшему. Пред домом стояла густая тол­
па народа, постепенно возраставшая. В 9 ' / 2 ч. карета преосвя­
щенного Леонида медленно подъехала к крыльцу среди толпы,
наполнявшей двор и улицу. После краткой литии, совершенной
преосвященным, студенты и воспитанники высших классов
Лицея и друзья Павла Михайловича на своих руках понесли
гроб в Университетскую церковь. Открылось величественное
погребальное шествие. Впереди поезда шли ряды рабочих
и служащих в типографии, а за ними попарно воспитанники
Лицея. Когда шедшие впереди процессии были уже близ Охот­
ного ряда, от дома Университетской типографии едва начали
двигаться экипажи, замыкавшие процессию; по улицам, пересе­
кавшим путь шествия, прекращалось движение; по обеим сторо­
нам стояли толпы, по временам присоединявшиеся к процессии
и умножавшие число провожавших. На Большой Дмитровке
пред зданием, где ныне помещается Лицей, была совершена ли­
тия.
У дверей храма тело было встречено преосвященным Лео­
нидом с прочим духовенством. Храм, лестница и обширные
сени были наполнены лицами, собравшимися отдать послед­
ний долг покойному. Гроб окружали лица, близкие покойному,
и Лицей во всем его составе. Собралось все что есть в Москве
наиболее заметного в правительственных и общественных кру­
гах. В числе присутствовавших были: московский генерал-гу­
бернатор князь В. А. Долгоруков, неоднократно присутствовав­
ший, как и многие другие из почетнейших лиц столицы, и при
домовых панихидах над телом; командующий войсками Мос­
ковского военного округа А. И. Гильденштубе, также не про­
пускавший почти ни одной панихиды; московский комендант
А. К. Фридрихе, начальник первой гренадерской дивизии
Э. Л. Моллер, почетные опекуны: Д. Н. Белевцев, В. А. Дашков,

С

675


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

московский обер-полицеймейстер Н. У. Арапов, исправляющий
должность президента Дворцовой Конторы А. Н. Ламздорф,
бывший попечитель Виленского учебного округа Г1. Н. Батюш­
ков, начальник Архива иностранных дел барон Ф. А. Бюлер
и весьма многие другие. Учебное ведомство, которому главным
образом принадлежала деятельность покойного, было представ­
лено полно. Присутствовали: попечитель Московского учеб­
ного округа князь Н. П. Мещерский, находившийся в самых
близких дружелюбных отношениях к покойному и ныне прово­
дивший его пешком почти весь длинный путь до места погребе­
ния; помощник попечителя С. С. Иванов, ректор университета
С. М. Соловьев, прибывшие из Петербурга друзья покойного:
председатель ученого комитета Министерства народного про­
свещения А. И. Георгиевский, редактор «Журнала Министер­
ства Народного Просвещения» Е. М. Феоктистов, заведующий
реальными училищами А. М. Гезен, профессоры, директоры
и преподаватели гимназий, начальственные и учащие лица
других учебных заведений, в том числе начальница женской
классической гимназии С. Н. Фишер и несколько учениц этой
гимназии, многие студенты и воспитанники гимназий. После ли­
тургии преждеосвященных даров, совершенной архиерейским
служением, настоятель Университетской церкви Н. А. Серги­
евский произнес слово. Отпевание тела совершали преосвя­
щенный Леонид, архимандрит Златоустовского монастыря
Афанасий, протоиерей Н. А. Сергиевский, профессор универ­
ситета протоиерей А. И. Иванцов-Платонов, редактор «Пра­
вославного Обозрения» священник П. А. Преображенский,
законоучители Лицея: протоиерей Я. Д. Головин, протоиерей
Д. В. Разумовский, священник Н. Г. Малиновский и приход­
ский протоиерей А. В. Остроглазов.
Гроб был наполнен цветами, которые и во время богослуже­
ния приносились и полагались на его тело чтителями его памяти.
После отпевания законоучитель Лицея Яков Даниилович
Головин произнес теплое слово, обращаясь преимущественно
к ученикам и воспитателям Лицея. Тяжкая весть, поразившая
всех, в каком бы то ни было отношении связанных с Лицеем,
привела ему на память изречение апостола Павла: «Многие
имамы нестуны, единого же отца». Понятие в широком смысле
этого слова именно подходит к Павлу Михайловичу как осно­
вателю и охранителю столь любимого им заведения: каждому
ученику, каждому воспитателю Лицея памятны многие случаи,
в которых ярко светилась его теплая, отцовская любовь к де­
676


Описание похорон П. М. Л еонтьева

тям. Ни времени, ни забот, ни бессонных трудов не жалел он,
когда дело шло о пользе Лицея. Но понятие отцовской любви
не выразит всего чувства, которое дорогой покойный вносил
в свои отношения к детям, вверенным Лицею. Он был им мате­
рью. Как к сердцу нежной матери имеет доступ всякая мысль,
всякое чувство, даже самое сокровенное, ее ребенка, так и душа
Павла Михайловича всегда была открыта для принятия всяко­
го помысла и душевного движения каждого из воспитанников.
«В сердце каждого человека, —заключил речь свою отец Голо­
вин, —есть маленький, теплый уголок, где находят место са­
мые дорогие для него лица; да поместит, или, лучше сказать, да
сохранит каждый лицеист в этом теплом уголку своего сердца
место для незабвенного Павла Михайловича».
Умилительно и трогательно было последнее целование...
Наконец, дорогая ноша снова поднята на руки. Гроб несли ли­
цейские студенты и воспитанники, часто сменяясь не от устало­
сти, а от рвения. Непосредственно за гробом, смешиваясь с тол­
пою сопровождавших, шли родственники, друзья и близкие
знакомые покойного; из них многие пешком совершили путь
до Алексеевского монастыря. Затем ехала пустая погребаль­
ная колесница и за нею длинна вереница экипажей. Поезд тя­
нулся на таком протяжении, что движение на Тверской было
прервано почти на полчаса и линия процессии занимала длину
нескольких бульваров. Пред зданиями Университета, Лицея
и типографии были отслужены литии. От здания типографии
гроб несли наборщики и рабочие; но близ монастыря лицеисты
снова приняли на себя дорогую ношу.
В святых воротах монастыря гроб был встречен преосвящен­
ным Леонидом и в сопровождении прибывших Московского
генерал-губернатора князя В. А. Долгорукова и Московского
обер-полицеймейстера и всех поезжан отнесен на кладбище
к склепу с приготовленным свинцовым гробом. На могиле, ког­
да возглашена была вечная память, учитель истории в Лицее
Цесаревича Николая В. В. Назаревский сказал следующее:
Моисею, воспитавшему новое племя в народ, не суждено
было ввести это племя в обетованную землю и самому жить на
ней с теми, кого он воспитывал. Ему дозволено было, однако,
издалека увидеть предмет пламенных желаний его сердца. Он
покинул здешний мир с скорбным и вместе радостным чувст­
вом, когда раскрылась его взору величественная картина обе­
тованного края с его зеленеющими нивами и пажитями, с его
светлыми потоками, его виноградниками и лесами кипарисов.

677


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
Не с таким ли чувством оставил этот мир и твой мощный
дух, наш почивший учитель и руководитель?
Изощрив свои редкие дарования глубоким изучением куль­
туры великих народов древности, греков и римлян, в произве­
дениях их литературы и в самой их истории, приготовив себя
к высокому призванию долговременною деятельностию на поле
высшего научного образования, ты стал руководителем не
обольстительного на вид, но истинного просвещения в нашем
отечестве. Ты создал свою школу в образец для других и для
нее не щадил ни труда, ни сил, ни здоровья. Это знают ночи,
проведенные тобою без сна, знают стены твоей школы. Своею
рукой, слабевшею день ото дня, ты клал, можно сказать, каж­
дый камень для величественного нового здания твоего Лицея.
И вот когда наше училище развилось до значительных разме­
ров, когда оно привлекло к себе сочувствие и надежды, когда
нива, возделанная твоею рукой, орошенная потом твоего труда,
покрылась колосьями, ждущими серпа и жнеца, когда воспи­
танники твои готовы выйти на жизненное поле и самые стены
Лицея уже высятся над окружающими их зданиями Москвы,
когда пред твоими глазами открывалась земля обетованная,
сильный дух твой оставил слабое тело, не могшее более слу­
жить его энергии... Грустно было душе твоей покидать созрева­
ющую ниву...
Но в нас живет убеждение, что при всей грусти на расставаньи с этим миром твоего труда душа твоя глубоко утешалась
сознанием прочности твоего дела, верою в счастливую его бу­
дущность, убеждением, что твои питомцы будут верны направ­
лению, какое ты дал им. Порукой этого искренние слезы твоих
учеников, глубокое сочувствие и уважение представителей
общества, сопровождающих твой прах до могилы, где тебе
определено успокоиться от изумительных твоих трудов... Твоею
предсмертною заботой было устроить храм Божий в новом мо­
нументальном здании твоей школы. Но тебе довелось только
положить первые камни этого храма и видеть его издалека
в очертаниях плана, —а сам ты уже не будешь молиться в нем
вместе с нами за дорогое и великое дело воспитания молодых
поколений. Зато твой дорогой для нас прах, надеемся мы, бу­
дет храниться под алтарем Лицея в залог его благосостояния
и как свидетельство, что твой дух, дух знания, мудрости, труда
и энергии, будет жить в нем как великая несокрушимая сила.

Затем прочтена была речь одного из старших учителей Лицея,
А. Г. Кудрявцева, который не был в силах сам произнести ее:
Почий в мире, вечная память тебе, великий труженик, не­
забвенный основатель Лицея! Воспоминание о тебе никогда не
угаснет в сердцах всех, которые предстоят здесь и оплакивают

678


Описание похорон П. М. Л еонтьева
твою безвременную кончину. Пройдут года, п все предстоящие
здесь в свою чреду сойдут в могилу, время сгложет мрамор ве­
ликолепных монументов, но память о тебе будет п тогда жить
в отдаленном потомстве. Ты воздвиг себе нерушимый памятник:
созданный и возлелеянный тобою Лицей, осененный Авгус­
тейшим, незабвенным для России именем Цесаревича Нико­
лая, будет передавать от поколения к поколению и славное имя
своего основателя. Чрез много, много лет будут указывать на
тебя как на образец неустанного, бескорыстного служения ве­
ликому благородному делу воспитания юных поколений. На­
ставники Лицея будут рассказывать своим питомцам предание
о том, как ты, одолевая силою духа телесные немощи, неустан­
но трудился с утра до поздней ночи, сам уча детей и постоянно
руководя, возбуждая и ободряя наставников. Безвременно за­
стигла тебя смерть среди тяжких забот и великих помыслов
о завершении твоего создания, и все мы, воспитатели и воспи­
танники, проливаем слезы, вызванные сердечным горем и со­
знанием важности нашей утраты. Но не одними слезами долж­
ны мы почтить твою память, великий труженик. Всего лучше
докажем мы миру, как дорого нам воспоминание о тебе, если
без слез, без уныния, бодро приложим все свои силы к делу, то­
бою начатому и тобою же в продолжение нескольких лет с бес­
примерным успехом веденному. Воодушеви и благослови нас,
дух великого труженика, на деятельность, тобою предначер­
танную, на пути, тобою предуказанном.
Почий в мире, вечная тебе память!

Редко похороны сопровождаются таким выражением обще­
ственного участия, как похороны Павла Михайловича, а он при
жизни не искал, а убегал популярности. Достоинства и заслуги
его, и вся важность утраты, причиненной его кончиною в ми­
нуту, когда так неожиданно и несвоевременно была прервана
нить его жизни, вдруг стали ясны для всех.
Невознаградима понесенная утрата. Тяжел удар, обрушив­
шийся на любивших и чтивших покойного. Но с покорностью
склоняясь пред волей Провидения, они в эти дни печали име­
ли великое и укрепляющее силы утешение в знаках общего со­
чувствия, а более всего в том умилительном зрелище, какое
представляла тесная семья воспитанников Лицея. За первою
же панихидой, чрез несколько часов после кончины Павла Ми­
хайловича, уже составился венок вокруг его тела из преданных
и благодарных юношей. Исполненные искреннего чувства, три
дня и четыре ночи сменялись они у его гроба, молясь за него со
слезами и передавая друг другу для чтения святую «Книгу хва­
лений».


ХАРАКТЕРИСТИКА
П. М. ЛЕОНТЬЕВА

Москва, 19 апреля 1875
од страшным поразившим меня ударом у меня не было
слов обращаться к публике с моим личным горем или оце­
П
нивать перенесенную всеми утрату. Я и теперь едва в силах го­
ворить об этой утрате. Человек, которого мы все лишились,
был для меня не то что для всех. В нем потерял я и не просто
близкого человека, товарища, друга. Я потерял в нем часть сво­
его существа, и притом лучшую. Во мне нет ничего, что не
было бы с ним связано и что не болело бы теперь, с его утра­
той. В продолжение всей зрелой поры нашей жизни мы были
неразлучны с ним до последних тайников мысли и сердечных
движений. Прошло около тридцати лет с тех нор, как мы узна­
ли друг друга. Симпатические отношения установились между
нами сразу и до конца ни на мгновение не поколебались. В тече­
ние почти двадцати лет нас соединяла совокупная деятельность,
и семнадцать лет мы жили, почти не расставаясь, под одним
кровом. Между нами не было никакой розни. Мысль, возникав­
шая в одном, непосредственно продолжала действовать и зреть
в другом. Он был истинным хозяином моего дома, душой моей
семьи; все дети мои — его крестники, и ничего у нас без его бла­
гословения и согласия не делалось. Между им и мною не было
ни разу не только ссоры, но и сериозного разногласия. Един­
ственным поводом к горячим объяснениям между нами были
мои усилия оторвать его от чрезмерных трудов, которые он на­
лагал на себя. Всегда спокойный и невозмутимый, он в этих
случаях, при настойчивости с моей стороны, обнаруживал не­
обычное ему раздражение. Он готов был принять на себя вся­
кий труд для других, но ничье влияние не было сильно убедить
его, чтоб он облегчил себя в труде. Бывали и еще споры, кото­
рые забавляли наших друзей, когда я протестовал против при­
страстий его дружбы ко мне, против преувеличенного мнения
о моих способностях и достоинствах, не дозволявшего ему, не­
смотря на все мои настояния, что-нибудь изменить или испра­
вить в моих писаниях и заставлявшего его пассивно подчи­
680


Характеристика П. М. Л еонтьева

няться моей инициативе, между тем как я, напротив, нуждался
гораздо более в его указаниях и советах.
Смерть открыла его всем и дала всем почувствовать его цену.
Теперь все признают его высокие умственные и нравственные
достоинства, все отдают справедливость его заслугам.
Но долг близких к нему, мой долг по преимуществу, засви­
детельствовать о младенческой чистоте и нежности его души,
о беспредельной преданности его любви. Вот человек, который
никогда ни при чем не думал о самом себе. Мысль о себе ни к че­
му у него не примешивалась. Он никогда не раздвоился между
собою и делом, которое занимало его, между собою и теми, кого
любил. Он никогда ничего не искал для себя и ничего за себя
не боялся. Отсюда спокойствие его духа, его самообладание,
отсюда энергия, с которою он овладевал всяким делом; оттого
всякое дело так удивительно спорилось в его руках. Оттого
у него совсем не было того, что обыкновенно называют нервнос­
тью. Оттого он никогда не приходил в уныние, и мучительная
физическая боль не сильна была прервать течение его мыслей
и отвлечь его от занятия. Бывало, в этих случаях только взгляд
близкого человека мог усмотреть на его лице черту страдания
и из легкого, чуть слышного покрехтывания заключить о силе
боли. Самоотверженность, которою были запечатлены все дви­
жения его души, все его действия, не была у него плодом уси­
лий и борьбы; ему никогда не приходилось подавлять в себе ин­
стинкты самолюбия и себялюбия: таких инстинктов в нем вовсе
не было. Самоотверженность была благодатью его природы.
Он был счастлив счастием других. Не было для него большей
радости, как успех тех, кого он любил. Ему было приятно оста­
ваться в тени и неизвестности, и во всем он выбирал себе что
потяжеле и похуже. Никакая хвала, обращенная лично к нему,
не действовала на него, но друзья наши знают, как легко было
подкупить его добрым словом о его товарище. Достоинство
любви не зависит от того, на что она обращается, и остается
свята при всем недостоинстве ее предметов.
С другой стороны, истинное, непреходящее достоинство дел
человеческих определяется любовью. «Если я, — говорит апос­
тол (Коринф. I, 13), — раздам все имение мое и отдам тело мое
на сожжение, а любви не имею; нет мне в том никакой пользы».
Апостол исчисляет признаки любви. «Любовь долготерпит,
милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится,
не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается,
не мыслит зла, не радуется неправде, а радуется истине, все по­
681


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

крывает, всему верит, всего надеется, все переносит...» Таков
именно был человек, которого мы лишились. Таковы были чер­
ты его духовного облика. Любовь, которая, по слову апостола,
и в вечности сохраняет свою силу, тогда как другие совершен­
ства человеческие упразднятся, перенес он с собой в другой
мир как свое неотъемлемое достояние, покинув суету земной
деятельности и предметы своей любви.
Он был незлобив, как младенец, и если у него были враги,
то разве по ошибке и недоразумению. Иногда он мог казаться
слишком мнительным и недоверчивым. Но если он был иногда
мнителен, то единственно по отношению к делу, которому слу­
жил; во всем же, что касалось его лично, он был младенчески
доверчив. Он мог казаться слишком расчетливым, и он действи­
тельно был таков в интересе общественном или других людей;
но во всем, что касалось его лично, он был само бескорыстие,
сама доброта. Руки его всегда были открыты для благодеяний,
и не только руки, но и сердце. Сам он довольствовался беско­
нечно малым; привычки его отличались почти аскетическою
умеренностию. Благодеяний своих он не считал и никогда не
услаждался их фимиамом. Добрые дела свои он делал, не огля­
дываясь на сея и не вменяя их себе в заслугу. На нем поистине
сбывалось евангельское слово о деснице, не ведающей, что
творит шуйца. Благотворения его сопровождались живым
личным участием и заботливостью, без которых простая разда­
ча денег, по слову апостола, не приносит пользы дающему и не
имеет нравственной ценности. Всякому, кто имел в нем надоб­
ность, отдавал он себя в полное распоряжение. Кому был ну­
жен его совет или содействие, мог брать у него сколько хотел
времени, как будто это был самый праздный на свете человек;
всякий находил в нем полное, всегда свежее, всегда заботливое
внимание, как будто никаких других дел у него не было. С уди­
вительным терпением выслушивал он всякого и сам затягивал
речь, чтобы глубже войти в подробности дела, как бы оно ни
было чуждо ему и как бы с общей точки зрения ни казалось мел­
ким. Он обладал непобедимым здравомыслием и тонкостью
всегда основательного практического суждения, но он был спо­
собен к самому возвышенному энтузиазму, и нет высоты, на ко­
торую не восходил бы его ум. Он был глубоко верующий чело­
век, и религиозные убеждение самого положительного свойства
были у него не в разладе, но в полном согласии с его разумом.
В тишине и смирении своего сердца он не был человеком
начинаний. Он не любил опираться на свою волю. Его деятель­
682


Характеристика П. М. Л еонтьева

ность, к чему бы ни приступал он, была всегда как бы подвигом
послушания. Но, войдя в дело, он весь отдавался ему, не коле­
бался, не оглядывался, не медлил, не откладывал. За принятым
решением тотчас же следовало у него исполнение и вступал
в действие его необыкновенный организаторский дар. Мысль
тотчас же принимала у него деловой оборот. Отдавшись делу,
он запрягался в него и становился его чернорабочим, и в деле
его служения не было для него неважных мелочей. Но в по­
дробностях никогда не терялась им идея целого; она одушев­
ляла его во всем и постоянно направляла его деятельность,
придавая всем разветвлениям ее высокий смысл и цену.
Стройка лицейского дома показала, до каких подробностей
мог доходить он в своем труде. Взявшись по поручению совета
Лицея за ведение этого дела, он не ограничивался общим бди­
тельным надзором над ходом работ и распределением занятий
между приставленными лицами; он, если бы можно было, сам
положил бы каждый кирпич в стенах здания. С архитекторами
он был архитектор, как будто весь век специально занимавший­
ся строительным делом. Ни одна подробность при составлении
планов не ускользнула от его внимания; все им предуказыва­
лось, направлялось, поправлялось. Все технические производ­
ства, связанные с постройкой здания: системы отопления, вен­
тиляции, водопроводов, были изучены им с отчетливостию,
изумлявшей мастеров, которые едва могли поспевать за ним.
Заводчики и подрядчики, с которыми он имел дело по заготов­
лению строительных материалов и производству работ, не луч­
ше его знали все относящееся к их промыслам и в техническом,
и в экономическом отношении.
В последние годы своей жизни он посвятил Лицею не только
всю свою деятельность, но всю душу свою.
Мысль об учреждении этого учебного заведения была выз­
вана в нас вопросом об общей учебной реформе в нашем отече­
стве. Проникнутые убеждением, что без этой реформы тщетны
были все обновляющие движения в нашей народной жизни,
что только путем образования может совершиться наше народ­
ное обновление и что для обеспечения судеб нашего отечества
необходимо прежде всего поставить будущих учителей и ру­
ководителей народа в правильные условия воспитания, мы по­
святили этому предмету всю энергию, к какой только были
способны. «Надобно было не только разделять, но и бороться, —
писали мы в 1867 году. — В эту борьбу положили мы свою душу;
мы следили за ее перипетиями с трепетом и сердечною болью.
683


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Чем яснее представлялось нам дело, чем глубже были убежде­
ны мы в жизненной важности вопроса, подлежащего решению,
тем восприимчивее были мы ко всему, что могло возбуждать
опасение за благополучный исход его. То была истинная мука
Сизифа. Сколько раз дело казалось выигранным, и сколько раз
снова подвергалось сомнению и замешательству! Вскоре мы
увидели себя в положении людей, которые, приложив свое пле­
чо к общему делу, вдруг почувствовали на себе чуть ли не всю
его тяжесть. Само собою развилось в нас чувство как бы нрав­
ственной ответственности пред этим делом, под тяжестию ко­
торого мы не раз изнемогали. Оно стало для нас как бы фактом
нашей жизни, и мы не вольны не принимать сердечного учас­
тия в судьбах его».
Мы почувствовали тогда, что одной аргументации, сколько
бы ни влагали в нее нашего разумения и энергии, было недо­
статочно, что от людей, преданных делу, требовались еще дру­
гие усилия. И вот возникла у нас мысль устроить учебное заве­
дение, которое не было бы нашею частною собственностью, но
было бы так организовано, чтоб управление его имело полную
свободу действий. Мы принимали на себя всю ответствен­
ность в направлении дела по плану, давно нами обдуманному,
и в выборе лиц, достойных и способных нести педагогические
обязанности, и предоставляли себе право распоряжаться в нем
по своему усмотрению в пределах утвержденного законода­
тельством устава. Но у нас не было и мысли о том, чтобы тому
или другому из нас взять на себя обязанности главного учителя
или директора. Ответственность за выбор директора и за его
деятельность брали мы на себя, но ни тот ни другой из нас не
предполагал взять на себя самое это звание, не потому только,
что другие наши обязанности и занятия не давали нам возмож­
ности сосредоточить на этой должности столько времени и си­
лы, сколько она, по нашему разумению, требовала, но еще более
потому, что ни тот ни другой из нас тогда не чувствовал себя
призванным и готовым к практической деятельности педагога.
Когда мы обдумывали план Лицея, мы имели в виду одно
из близких к нам тогда лиц на директорскую должность, чем
и было ускорено наше решение. Но предположение это не со­
стоялось; не сбылись потом и другие предположения. А между
тем жизнь начавшегося заведения уже втянула в себя душу на­
шего друга своими призывами к труду, самоотвержению и де­
лам любви. Здесь он сразу почувствовал себя в своей стихии
и вскоре весь отдался ей.
684


Характеристика П. М. Л еонтьева

Да и какое иное дело могло так соответствовать его приро­
де, всем способностям и влечениям его души? Его высокое на­
учное образование, его ум, методически воспитанный и навык­
ший в правильном труде, его филологическая специальность
при обширных и основательных познаниям по всем предме­
там общего образования, его почти тридцатилетняя опытность
в университетском преподавании, практический склад его мыс­
ли, невозмутимое спокойствие, самообладание и всегдашняя
ясность его духа, непоколебимая твердость его нравственных
и политических правил, глубоко искренняя, совершенно поло­
жительная вера, наконец, та святая любовь, которою была ис­
полнена его душа, — удивительное сочетание качеств для того,
чтобы упрочить и одушевить учебно-воспитательное заведение
таких размеров и такого характера, как наш Лицей, восходящий
от приготовительного класса с восьмилетними малютками до
высших степеней научного образования по университетским
факультетам. Здесь открывался безграничный простор его де­
ятельности; здесь находило себе применение все, чем душа его,
в своей скромности, была так неистощимо богата. Как основа­
тель и член правления Лицея, он был в нем хозяином и не нуж­
дался в звании директора для того, чтобы делать все то добро,
к которому был способен. Деятельность его с самого начала
простерлась во все стороны и обняла все сверху донизу. Он ра­
зом нес на себе все службы учебно-воспитательного заведения.
Он был всем в заведении и замещал собою всякое отсутствие,
восполнял всякий недостаток. Наконец, в 1872 году открылся
старший класс Лицея, и Павел Михайлович, оставив универ­
ситет, формально принял на себя должность главного учителя,
или директора, которая в его лице как основателя заведения
имела особое значение.
Все в Лицее и окрест его, воспитатели, воспитанники, их
родители, знают, чем был он для этого заведения. Внутреннее
существо его, что жило и действовало втайне и проявлялось
лишь в негласных отношениях человека к человеку, то стало
фактом общественным и очевидным. Положение, в котором он
очутился, выдало тайну его души и огласило его. Все чувство­
вали себя в присутствии чего-то необыкновенного. Пред всеми
изо дня в день приносил себя в жертву человек не по вынужде­
нию обстоятельств, не по принятому правилу, не во исполнение
наложенного долга, но из чистой любви, в простоте и смирении.
Почтительное, можно сказать, благоговейное чувство невольно
возбуждалось у всех, и вот оно сказалось, когда человека не ста­
685


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

ло. Не все, однако, могли знать, как глубоко простиралась за­
ботливость покойного не только об общих делах Лицея, но
о каждом из юных существ, ему вверенных, как принимал он
к сердцу их благосостояние и совершенствование. Они не зна­
ли, эти дети и юноши, как тяжело обходился ему всякий дурной
поступок кого-либо из них, каких мучительных забот стоила
ему всякая замеченная им неодобрительная наклонность или
порча. Но я могу свидетельствовать об этом; мне он поверял
свои наблюдения, со мною делился своими заботами, ища со­
вета и опоры для своих решений. Через него я близко узнавал
все особенности характера и умственного склада воспитанни­
ков, выдающихся и в хорошем, и в дурном смысле. Он вводил
меня в тайники их детских душ, раскрывавшихся пред зоркос­
тью его любви. Бывало, возвратившись из Лицея, он проводил
целые часы, урывая их у своего сна, в обсуждении какого-ни­
будь признака, замеченного им в характере мальчика, или меры,
которую требовалось принять относительно виновного. В этих
случаях, наедине с человеком, которому он все поверял, он не­
редко изменял своему характеру, всегда спокойному и твердо­
му: он колебался, волновался, возвращался на свои решения,
и окончательное решение его выходило пережитое и прове­
ренное всем существом его.
Но если юные питомцы Лицея не знали, как много места за­
нимали они в заботах и думах своего воспитателя, то они, долж­
но быть, хорошо чувствовали это. Да, они чувствовали, и мы
видели, как сказалось это чувство у его гроба. Каждый из них,
на ком останавливался его взгляд, чувствовал себя живым су­
ществом, не исчезающим в массе, целью помышлений, предме­
том внимания и забот. Он не баловал их, он не старался приоб­
рести их привязанность уступками и поблажками; напротив,
он был требователен и строг, но выходило нередко так, что кто
более испытал на себе его требовательность и строгость, тот бо­
лее и глубже полюбил его. У его гроба рыдали и горячо моли­
лись юноши, быть может, не раз роптавшие на него при жизни.
Посетителям Лицея было странно видеть массу детей, бес­
церемонно резвившихся в том время, как между ними запрос­
то проходил, спеша от дела к делу, главный начальник заведе­
ния. Можно было счесть его за незначащее должностное лицо
при заведении или подумать, что заведение находится в рас­
стройстве, что в нем нет ни порядка, ни дисциплины. Но для
внимательного наблюдателя вскоре оказывалось, что этот че­
ловек пользуется здесь безграничным авторитетом, что одного
686


Х арактеристика П. М. Л еонтьева

имени его достаточно, чтобы смирить самого непокорного; что
эго мнимо дезорганизованное заведение создано по образу доб­
рой семьи, где господствует полная непринужденность и где не
требуется условных правил, где дозволяется все, кроме дурно­
го. Но для того, чтоб осуществить в большом общественном
учебном заведении образ семейства, требуются необыкновен­
ные качества, отличавшие покойного, и прежде всего его свя­
тое самозабвение в заботах о других.
Особенно надо было видеть его в лазарете заведения, у по­
стели опасно больного. Досточтимый отец Головин, законо­
учитель Лицея, воздававший хвалу усопшему над его еще не
закрывшимся гробом в церкви, сказал, что покойный был не
только отцом, но и матерью вверенных его попечению детей.
В этих выразительных словах нет преувеличения. И нежность
материнской любви всего более обнаруживалась в его уходе за
опасно больными детьми. Сами матери, которым случалось за­
ставать его в таких заботах о их детях, с благоговейным удив­
лением узнавали в нем свое чувство и сознавались, что они не
могли бы с большим самозабвением, с большею зоркостью, неж­
ностью и чуткостью ходить за своими детьми. Святая любовь,
которая жила в его душе, действительно соединяла в нем даль­
новидную попечительность доброго отца с тонкостью и нежно­
стью материнского чувства. Лицей не раз посещали опасные
болезни, но, благодарение Богу, в стенах его не было ни одного
смертного случая между воспитанниками. Мы много обязаны
искусству и заботливости состоящего при заведении врача. Но
всем в Лицее известно, с какою неутомимою энергией боролся
покойный с опасностию, угрожавшею больному, как неисто­
щимо изобретателен и как стоек, как неуступчив, как непобе­
димо упорен был он в этой борьбе...
Что будет теперь, спрашивают иные, с осиротевшим Лице­
ем? Устоит ли он? Кто заменит отшедшего? Заменить его никто
не может; но дело, в которое внесена святыня его любви, не мо­
жет не быть прочно, —дело, под которым похоронил себя этот
поистине праведный человек, не может не устоять, как бы ни
слабы были руки, которым достанется поддерживать его.
Внутреннее устройство Лицея может считаться завершен­
ным; память, которую оставил в нем усопший устроитель, пре­
будет руководящим и направляющим началом для дальнейшей
жизни этого заведения. На обязанности более прочих близкого
и более всех осиротевшего человека лежит собрать все следы
его на земле и восстановить все черты его духовного облика.
687


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Будем надеяться, что Бог пошлет нам средства докончить
к назначенному сроку и само здание, воздвигнутое им для Ли­
цея с неимоверною быстротой. Эта колоссальная постройка,
удивительная по своим приспособлениям к педагогическому
делу, послужит усопшему достойным памятником.
Ежедневно церковь молится о «безболезненной, непостыд­
ной и мирной кончине». Смерть человека, которого мы опла­
киваем, была поистине такою кончиной. Она достойно завер­
шила его земную жизнь...


НИГИЛИЗМ ПО БРОШЮРЕ ПРОФ. ЦИТОВИЧА
«КОРАН НИГИЛИЗМА. ЧТО ДЕЛАЛИ В РОМАНЕ
“ЧТО ДЕЛАТЬ?”»

Москвау 16 июня 1879
нынешнем году вышла книжка «Коран нигилизма. Что де­
лали в романе “Что делать?” Хрестоматия “нового слова”
В
проф. Цитовича». Одесса. 1879. Как мусульмане чтут Коран,
так чтится поклонниками «нового слова» роман Чернышев­
ского «Что делать?» Предприняв издание «хрестоматии ново­
го слова», профессор Цитович, естественно, прежде всего оста­
новился на этом пресловутом произведении. «Это, — говорит
он, —не только энциклопедия, справочная книга, но и кодекс
для практического применения нового слова. В нем новые нача­
ла воплощены в лицах, осуществлены в поступках с точным
указанием средств проведения начал в действительность». По­
чтенный издатель хрестоматии, стерев романические прикрасы
и рассеяв обман фразы, выставил лица и деяния, описываемые
в романе Чернышевского, в их натуральной прелести и действи­
тельных побуждениях. Вышла циничная, но верная картина
нравов и обычаев, понятий и действий новых людей. Надо от­
дать справедливость и автору романа «Что делать?». Он изоб­
ражал то, что видел в действительности в нигилистическом
кружке, который чтил в нем своего патриарха, а теперь чтит
в нем своего пророка. И действительно, автор «Что делать?»
в своем роде пророк. Многое, что представлялось ему как гре­
за, совершилось воочию: новые люди разошлись или сами со­
бой, или разосланы на казенный счет по градам и весям, тщат­
ся на практике осуществить уроки учителя, далеко превзойдя
его надежды, еще запечатленные некоторой сентиментальное тию.
Брошюра г. Цитовича представляет собой характеристику
героев романа и последовательный пересказ его содержания
с разъяснением истинной основы деяний, подлежащих, как по­
казывает автор брошюры, применению целого ряда парагра­
фов уголовного кодекса.
689


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

В нашей печати ныне часто звучит нота, что русский ниги­
лизм и социализм есть достояние каких-то недоучек из гимна­
зистов, в расположении которых виновата-де строгость дей­
ствующей в гимназиях системы, оставляющей за флагом массу
недоучившихся, не находящих будто бы другого исхода, как
поступление в социалистические легионы. Пущенная мысль по­
вторяется без критики; лица, власть имеющие, не прочь устро­
ить целые высшие учебные заведения для этих несчастных
недоучек (наподобие Петровской земледельческой академии),
дабы конкурировать со школами нигилизма. Вся беда, говорят
нам, в недоучках-гимназистах. Недоучки высших учебных за­
ведений почему-то менее внушают заботы. К «университетской
науке» петербургская интеллигенция гораздо снисходительнее.
Тут принято с особым ударением настаивать, что печальные
явления, заботящие правительство, ни в какой связи с состоя­
нием высших учебных заведений и действующими в них поряд­
ками не находятся; да и явления эти, прибавляют для большей
убедительности иные, чрез меру усердные, —совершенно ис­
ключительные случайные уродства. Вот недоучки гимназии —
другое дело; тут не случайность; тут надо устроить так, чтобы
дети как можно менее сериозно учились, лишь бы только уни­
верситеты были отворены для них настежь. Но вот пред нами
роман Чернышевского. Он изображает фундаментальный слой,
первую формацию нигилизма. Гимназисты ли это? Тут на пер­
вом плане ученый молодой человек Кирсанов, питомец Петер­
бургской медико-хирургической академии, доктор медицины,
«которого всякая болезнь боится», физиолог, одобренный Клод
Бернаром (непременно, конечно, Клод Бернаром), наконец,
профессор, по государственной табели о рангах состоящий
в пятом классе и в оном немедленно утверждаемый. Какой же
это гимназист? Это полнейший ученый, хотя в сущности, на­
верное, недоучка! Иерей Мерцалов также, конечно, не из этого
сорта: он преподаватель Закона Божия в одном из петербург­
ских институтов и, наверное, с успехом окончил курс в преоб­
разованной графом Киселевым древней семинарии. Супруга
генерала, тогда еще с некоторой осторожностию примыкавшая
к нигилистическому кругу, тоже, конечно, не из гимназистов.
Не гимназист и Вера Павловна, познавшая в браке и без оного
двух мужей и бывшая, согласно роману, первым русским женщиной-медиком. Можно, наверное, назвать недоучкой, но от­
нюдь не гимназистом и Лопухова, так усердно работавшего
с Кирсановым над нервной системой, которого голова была
690


Н игилизм по брош юре проф. Цитовича «Коран нигилизма...»

«набита книгами да анатомическими препаратами, составляю­
щими, — как выражается автор “Что делать?”, — самую милую
приятность, самую сладостнейшую пищу души для медицин­
ского студента», —Лопухова, который только по собственно­
му нежеланию не сделался профессором, в каковые его прочи­
ли в академии. Не гимназист-недоучка и Рахметов, восточного
происхождения, человек дела, съедавший по четыре фунта вет­
чины зараз, — от которого и пошло, полагать надо, ныне столь
употребительное в нигилистическом кругу слово жрать, —ма­
лый вполне ответственный за свои деяния и которого трудно
было «совратить» какими-нибудь учениями, способными пре­
льщать неопытные умы. Может быть, после все переменилось?
Едва ли. И теперь, как прежде, беда именно в том, что Кирсано­
вы могут быть профессорами, Мерцаловы иереями, их прияте­
ли мировыми судьями, членами судов, полковниками генераль­
ного штаба, тайными советниками (благо их тысяча один, как
ночей Шехерезады). Не гимназисты-недоучки и доктор Веймар,
и офицер Дубровин, и директор казенного патронного завода
Зиновьев, и мировой судья Самарского округа, и Каракозов,
и Соловьев, тридцатитрехлетний учитель, благополучно в свое
время кончивший курс учения в гимназии старого порядка
и погулявший десять месяцев в университете. А великие вожа­
ки революции, живущие за границей, начиная с полковника
Лаврова, бывшего профессором Военной академии в то самое
время, когда автор романа «Что делать?» имел столько друзей
в этой самой академии, — разве он и все они недоучки из гим­
назистов?
Безумное потворство, практика безвластия под фирмой
либеральничания, расслабление мысли, страшащейся всего
твердого, государственный практический нигилизм, —который
стоит нигилизма противогосударственного, — порождающий
ожесточенную войну ведомства против ведомства, лоском
прикрытое ничтожество и невежество: вот великие источники,
откуда орошаются всходы нигилизма.
Нет, дай Бог, чтобы требования нашей школы не понижа­
лись, а повышались, так чтобы наши университеты не напол­
нялись незрелыми и ни к чему не годными молодыми людьми
и чтобы недоучкам и неучам не были открыты государствен­
ные должности. Не все учащиеся в среде учебных заведений
должны непременно поступать в университеты, точно так же
как не все учащиеся в начальных школах могут поступать в гим­
назии.
691


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Но возвратимся к роману Чернышевского. Теперь, когда
прошло более шестнадцати лет с его появления, он становится
небезынтересным историческим материалом. Это картина пер­
вых времен нигилизма, изображение его в некотором роде золо­
того века, периода сравнительной невинности. Тот ряд правона­
рушений, подходящих под уголовный кодекс, какой указан
г. Цитовичем, еще значительно маскирован, грязь и цинизм еще
прикрыты вуалью шаловливости. Даже Верочка, отправляясь
к любовнику по отъезде мужа в Рязань, несколько конфузится
пред горничной, а пред «честным» объявлением мужу, что на­
мерена завести любовника, испытывает некоторую борьбу.
Еще невольно отдается дань старым понятиям. Кодекс старой
нравственности только замаран, а не совсем разорван; прогля­
дывает желание оправдать поступки героев во имя некоторого
высшего кодекса: поступки эти, следовательно, не представля­
ются еще безусловно правыми. Автор до приторности сенти­
ментальничает, напоминал Дюкродюмениля и г-жу Жанлис.
Он искренно убежден, что его герои — наипрекраснейшие
люди, и готов презирать читателя, который бы в этом усомнил­
ся. Он закрывает глаза на выводы и последствия учения. Его
цель — изобразить Магометов рай нигилизма, самому насла­
диться картиной и прельстить способных за ним уверовать.
Его идеал блаженного состояния человечества с виду самый
наивно-невинный. Это обращение нашей небольшой планеты
в театральные подмостки, на которых пляшут в венках пейза­
ны и пейзанки из балета. Всем весело! Правда, для того чтобы
было всем весело, требуется все поворотить вверх дном, не оста­
навливаясь перед средствами; но утопист в это не входит, как
не желает смущать себя мыслию, что, может быть, и не всем бу­
дет весело при новом устройстве. Картина рисуется в четвертом
сне Веры Павловны. Устроятся фаланстеры, на 2000 человек
каждая, среди садов с лимонными, персиковыми, апельсинны­
ми деревьями и прирученными дикими зверями. Поработают
в удовольствие и пойдут в обширное заведение, где шумно весе­
лятся красавцы и красавицы в греческих костюмах. «Ты виде­
ла, — говорит фантастическая царица, показывающая фалан­
стеру Вере Павловне, — в зале, как горят щеки, как блистают
глаза; ты видела — они уходили, они приходили; они уходили:
это я увлекала их. Здесь комната каждого и в каждой мой при­
ют; в них мои тайны ненарушимы, занавеси дверей, роскошные
ковры, поглощающие звук, там тишина, там тайна. Они возвра­
692


Н игилизм по брош юре проф. Ц итовича «Коран нигилизма...»

щались: это я их возвращала из царства моих тайн в легкое весе­
лье». Итак, замечает г. Цитович, «отдельные номера для каждого
и каждой с удобствами и даром: такова цель жизни... Берлин­
ский Орфеум, только с греческими костюмами». Философия,
очевидно, не новая и не сложная, но приведенная в весьма сво­
еобразную форму. Животное с приправой наслаждения есть
единственный истинный источник и должно быть единствен­
ной целию человеческих деяний; в нем основа всего нравствен­
ного бытия. Требуется, чтобы все, хотя бы насильно, наслажда­
лись. Прочь всякая «метафизика» совести, долга, блага иной
жизни и прочих выдумок! Человек должен приблизиться к на­
туре. Один философ хитро говорил: «Человек есть животное,
которое потому не есть животное, что оно знает, что оно жи­
вотное». Философ понимал под этим нечто весьма возвышен­
ное. По философии скотоподобия требуется понимать это так:
человек должен сознать себя животным и поступать как сугу­
бо животное. Но сознавай, не сознавай, желаемое блаженство
недостижимо при нынешнем порядке вещей, со всем его веко­
вым историческим хламом. Требуется его разрушить и напра­
вить на это доброе дело разорения все разнузданные инстинк­
ты зверя...
Новая философия, повторяем, в произведении г. Чернышев­
ского является еще в опоэтизированной форме, приурочена
почти исключительно к привлекательному вопросу о сближе­
нии полов. Тем удобнее пресловутое произведение могло слу­
жить к выработке типа новых людей в его разновидностях. Это
было бы много труднее, если бы новая философия прямо яви­
лась в своей натуральной прелести, свободной, как ныне, от
всяких прикрас. «Я хотел, — говорил в свое время романист, —
изобразить обыкновенных порядочных людей нового поколе­
ния, людей, которых я встречаю целые сотни. Я взял троих та­
ких людей: Веру Павловну, Лопухова, Кирсанова... Недавно
родился этот тип. Он рожден временем, он знамение времени,
и сказать ли? Его недавняя жизнь обречена быть и недолгой
жизнию. Шесть лет тому назад (то есть до 1857 года) этих людей
не видели... Еще немного лет, и станут их проклинать, и они
будут согнаны со сцены, ошиканные, срамимые».
Уверение автора, что он тогда уже встречал «сотни» Мани­
ловых нигилизма, дышит правдою. Но пророчество о согнанных
со сцены не оправдалось. Этот тип разросся страшно, и Мани­
ловы нигилизма составляют теперь главную часть нашей ин­
693


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

теллигенции. Куда ни посмотришь, везде Лопуховы, Кирсано­
вы и Веры Павловны. Тип расплодился, но с тем вместе из его
среды выработалась дальнейшая метаморфоза. Коммуны не­
злобивых юношей и дев в венках и афинских костюмах, весело
приходящих и уходящих, превратились в шайки чисто разбой­
ничьего характера. Среди несметного множества Маниловых
производят беспрепятственно свои операции Собакевичи ни­
гилизма...


ПО ПОВОДУ ПОЛЕМИКИ Г. ТУРГЕНЕВА
С «ИНОГОРОДНИМ ОБЫ ВАТЕЛЕМ »

Москва, 5 января 1880
омещая в нынешнем нумере объяснение «Иногороднего
Обывателя», считаем долгом присовокупить несколько
П
слов от себя по тому же поводу.
«Иногородный Обыватель» позволил себе высказать суж­
дение о фактах, находящихся у публики пред глазами. Оскор­
бившись его суждением, г. Тургенев отвечает злословными на­
меками на какие-то обстоятельства, публике не известные, не
констатированные, не доказанные, даже не рассказанные ей.
Дозволительно ли это? Всякий имеет право судить о том, что
предъявлено публике, — но дозволительно ли прибегать к зло­
словию, особенно в качестве аргумента для своей защиты? Го­
лословные ругательства никогда не служат доказательством,
а свидетельствуют только о слабости прибегающего к ним де­
ла. Бросаясь грязью, не всегда попадешь в кого метишь, но все­
гда запачкаешься сам.
Мы очень сожалеем, что г. Тургенев так далеко увлекся чув­
ством раздражения, и уверены, что сам он впоследствии пожа­
леет о том. Ища оскорбить голословною бранью человека даже
в отдаленном прошедшем, г. Тургенев в порыве гнева забыл, что
он тогда находился в дружеских отношениях к этому человеку
и с чувством живейшей благодарности принимал руку, кото­
рую тот протягивал ему в минуту невзгоды...
Удивляться ли после того, что г. Тургенев не счел недостой­
ным себя намекать на несчастный случай из недавнего прошло­
го, бывший с тем же лицом? Сам не зная в чем дело и основыва­
ясь только на пасквилях нынешних друзей своих, он бесславит
человека, с которым был в дружеских отношениях, как будто
совершившего какое-то преступное дело, доказанное и раскры­
тое на суде. Лучше бы в минуту своего гнева г. Тургенев рас­
сказал определенно, что знает о факте: как бы ни был неверен
рассказ, искаженный факт был бы предпочтительнее голослов­
ного суждения о неизвестном.
695


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Случай, на который намекает г. Тургенев, известен нам во
всех его подробностях. В некоторой мере мы сами были задеты
им. Бывший друг г. Тургенева был постоянным сотрудником
наших изданий и пользовался нашим доверием, которое ни­
когда не колебалось и вполне оправдывалось им с тех пор, как
мы знали его. Но вот произошел случай, которого г. Тургенев
коснулся, действительно подавший повод к сомнениям и наре­
каниям. Чем ближе человек стоял к нам, тем требовательнее
должны были мы относиться к нему и тем строже были мы
в оценке дела, возбуждавшего сомнение. Мы расстались, и не
прежде наши отношения к нему восстановились, как выясни­
лись для нас все обстоятельства дела и исчезли смущавшие нас
сомнения. Случай, о котором идет речь, был чем хотите, нелов­
костью, ошибкой, легкомыслием, но не преступным делом, ка­
кое могло бы давать г. Тургеневу основание и право для его
злословной выходки. Если б автора «Отцов и детей» спросили,
не в Париже ли он находился в начале нынешнего года, а он,
случайно запнувшись на слове, сказал бы нет и стал бы потом
без надобности путаться, доказывая свое alibi, то даже такое
простое обстоятельство, как жительство в том или другом го­
роде, могло бы подать повод к сомнениям и подозрениям. Не­
что подобное случилось с бывшим другом его. Без малейшей
надобности, вопреки своим интересам он набросил тень таин­
ственности на дело, само по себе не предосудительное. За эту
ошибку он тяжко поплатился; но дает ли она право бесславить
и позорить его, как это делает г. Тургенев? Такая ли это вина,
чтоб отнимать у человека право голоса в общественных вопро­
сах?
Мы представили комический в своей невозможности слу­
чай, как стал бы г. Тургенев отпираться от своего жительства
в Париже. Но в наши дни и невозможное становится возмож­
ным. Г. Тургенев пошел дальше. Он хочет, чтобы заявление за
его подписью, напечатанное в распространенной газете, храни­
лось тем не менее в тайне. «Иногородный Обыватель» выдал
эту тайну: он донощик, он сикофант. Как хорошо г. Тургенев
вошел в обычаи и нравы своих новых друзей!
Мы думаем, однако, что г. Тургенев допустил бы нарушение
этой тайны посредством рукоплесканий и выражений сочув­
ствия. На новых овациях, которые, вероятно, ожидают его по
возвращении в Россию, он, быть может, со слезами умиления
преклонится, заслышав глас, гремящий сверху: «Спасибо! Мо­
лодец Тургенев! Ты честный человек!» Однако могут быть на
696


По поводу полемики г. Тургенева с «Иногородним Обывателем

свете и такие люди, которым почему бы то ни было не понра­
вится печатное заявление г. Тургенева. Да, но такие обязаны
строго хранить секрет, под страхом провалиться в тартарары
бесславия и позора. В такую-то беду и попал «Иногородный
Обыватель». Он отозвался порицательно, отнюдь, однако, не
делая нелепого заключения, что г. Тургенев сам заражен язвой
нигилизма, находя, напротив, смешным подозревать его в со­
чувствии нигилистическим доктринам.
Действительно, было бы очень смешно подозревать г. Тур­
генева в сочувствии нигилистам. Но тем хуже для него, что, не
сочувствуя им в душе, он с ними кокетничает, в то время когда
всякий сериозный и твердый человек должен кто чем может
давать им суровый отпор. Чем же и сильна эта язва, как не по­
датливостью, с которою относится к ней наша общественная
среда? Вот почему людям с авторитетом и именем г. Тургенева
грех увлекаться суетным исканием популярности в сферах, не
заслуживающих уважения, стыдно бояться презренных руга­
тельств, когда долг велит сказать правдивое и крепкое слово,
и таким людям должно гнушаться оваций, которые делают их
орудием чуждых им целей.
Г. Тургенев создал Базарова и сам запечатлел этот тип име­
нем нигилиста. Автор, конечно, не разделяет воззрений своего
героя. Своим умом и сердцем он принадлежит к типу отцов,
сибаритов-эстетиков и постепеновцев сороковых годов. Тип
Базарова ненавистен автору, но и страшен. Изображая тип ниги­
листа, он придал ему характер цельности и силы, столь плени­
тельный для юных умов. Без маленьких черточек, которые ав­
тор внес в эту фигуру по совету издателя журнала, где впервые
«Отцы и дети» увидели свет, она, быть может, совсем покачну­
лась бы в пользу нигилизма, и пустой, озлобленный, огрубелый
studiosus medicinae * вышел бы высоким идеалом для молодого
поколения. При первом появлении этой фигуры в лагере лю­
дей базаровского типа произошел раскол: одни действительно
рукоплескали автору за превосходный идеал, другие освистали
его, находя, что в этой фигуре сквозит его ненависть к молодо­
му поколению. Г. Тургенев тогда молчал. Но прошло много лет.
При благоприятных обстоятельствах расплодилось нигилис­
тов множество; они завладели нашею литературой, и голоса их
шумно понеслись на всю Русь. Тогда г. Тургенев, беспрерывно
ругаемый и поносимый ими, вышел пред публику с изъявле­
* студент медицины {лат.).

697


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

нием своего истинного почтения и совершенной преданности
господину Базарову, а в доказательство своих чувств к нему
выдал издателя журнала, сославшись на свои разногласия
с ним во время печатания. Значит, о симпатиях г. Тургенева за­
свидетельствовал он сам, и только он сам; но все близко зна­
ющие его, а в том числе и «Иногородний Обыватель», ему не
поверили. Они остаются убежденными, что в душе он питает
к этому типу глубокую антипатию, и находят, что он хочет толь­
ко казаться сочувствующим для того, чтоб у нигилистов состо­
ять в фаворе. «Иногородний Обыватель» всегда принадлежал
к самым горячим почитателям его таланта и не раз ломал за
него копья в литературных турнирах; потому-то так и обидно
было ему видеть то, что он называет его «кувырканьем»...
Г. Тургенев, по-видимому, испугался, как бы не попасть в та­
кую же беду, как в то время, когда этот столь поносимый им
бывший друг его протягивал ему руку, d’une façon si généreuse
et si franche*. Однако неужели он в самом деле убоялся, что
его сошлют за сочувствие нигилистам в «места не столь отда­
ленные»?
Говоря об овациях, которых он был предметом и на которые
привлекалась учащаяся молодежь, г. Тургенев заявляет, что не
он шел к этим молодым людям, а они пришли к нему, «посте­
пеновцу в английском смысле», ожидающему благ от реформы
сверху, а не от революции.
Ах, господа, оставьте молодое поколение идти своим путем;
не ходите к нему и не маните его к себе! Дайте ему созреть
и укрепиться в своих силах, не эксплуатируйте его ни в какую
сторону. С Божьею помощию, оно даст нам людей, которые не
будут походить ни на отцов, ни на детей г. Тургенева.
Учащаяся молодежь должна учиться; ей рано думать о ре­
формах. Зато мы можем порадовать г. Тургенева интересною
новостью: к «постепеновцам в английском смысле» подошли
таинственные вожаки нигилизма. В своих подметных прокла­
мациях уничтожители всего оставляют нам жизнь, требуя толь­
ко либеральной реформы, конечно, также в видах постепенно­
сти... Как бы нашим либералам не сыграть чужой игры!..

с такой великодушной и откровенной манерой (фр.).


ЗАСЛУГА ПУШКИНА

Москва, 5 июня 1880
Москве, на Красной Площади, высится памятник Минину
и Пожарскому. Их деяние золотыми буквами вписано в рус­
В
скую историю, и воздвигнутый памятник будит в нас высокое
чувство народного самосознания и веру в Промысел, управля­
ющий судьбами нашего отечества. То было в смутную пору на­
шей истории, с лишком три с половиною века назад. Прервалось
преемство царского рода; власть, так тяжко собранная и возве­
личенная, утратила свою святость, переходя из рук в руки путем
преступлений, обмана, измены. Государство зашаталось. Рус­
ская земля, казалось, погибала. Иноземный враг уже владел
Москвою. И вот тут-то на голос простого человека из народа
восстала вся Русская земля. Все поднялось, все вооружилось;
все несло достояние и кровь свою за веру и отечество. Великое,
беспримерное народное движение, исполненное силы и духа
и вместе смиренное духом, простое и некичливое в своем вели­
чии! Иноземный враг был посрамлен и изгнан, крамола раздав­
лена, государство спасено, и верховная власть бережно и без
ущерба передана избраннику всей земли Русской, родоначаль­
нику нового царствующего дома, открывшего новую эру в исто­
рии нашего отечества. И вот в Москве, колыбели русского еди­
новластия, поставлен памятник вождям свободного народного
подъема, которым спасено было Русское государство и в кото­
ром впервые сказалось несокрушимое единство нашего народа
и его дух, воспитанный церковью.
Доселе этот памятник на общественной площади высился
в нашей старой Москве одиноко. Теперь к нему присоединяется
другой, посвященный человеку, не водившему в бой народных
ополчений, но также народному двигателю, великому русско­
му народному поэту, как общий голос славит нашего Пушкина...
Жизнь народа и его призвание не исчерпываются делом го­
сударственной нужды. Когда тело сложилось и окрепло, душа
освобождается для самостоятельной жизни. Развитием внеш­
него могущества и вооруженною силой еще не обеспечено су699


ЗАСЛУГА ПУШКИНА

шествование народа, еще не доказано его право на существова­
ние. Бывали громады, скрепленные внешнею силою, которые,
исполнив свое временное назначение, рассыпались во прах
и исчезали. Великий народ, призванный к жизни, обладает си­
лою внутреннего единения и проявляет свой дух не в однех за­
ботах самосохранения, но и в развитии даров человеческой при­
роды. Чем производительнее творчество мысли среди народа,
чем выше подъем духа в его избранных людях, чем обильнее
и плодотворнее раскрываются в нем дары Божии, тем возвы­
шеннее становится его положение в мире и тем он любезнее
и дороже для человечества. Над царством нужды возвышается
царство свободы, где каждый сам себе царь и где властвуют
только вечные законы истины, блага и красоты, где народ до­
стигает высоты человечества и куда, утомленные трудом жиз­
ни, обращаем мы взоры, ища успокоения, отрады и освежения
сил. Что была бы жизнь наша —и была ли бы возможна жизнь
человеческая —без этого царства чистой свободы?
В Пушкине всенародно чествуется великий дар Божий. Ему
не доводилось спасать отечество от врагов, но ему было дано
украсить, возвысить и прославить свою народность.
Язык есть единящая сила народа. По древнему, глубоко зна­
менательному церковнославянскому словоупотреблению язык
есть народ, народ есть язык. Но в нравственном мире надежны
и животворны связи, лишь скрепленные свободой и любовью.
Кто же, скажите, кто не полюбит русского языка в стихе Пуш­
кина? Кто устоит против «живой прелести» этого стиха?
Пушкин заставил не только своих, но и чужих полюбить
наш язык, и в том его великая заслуга.
Литературный язык совершает долгий путь образования.
Когда пришел Пушкин, литературный язык был готов, но он
был спрыснут только «мертвою водой». Поэзия Пушкина была
ему «живою водой». Пушкин извлек из русского языка неслы­
ханные звуки и «ударил по сердцам с неведомою силой».
Пройдут века, и многое изменится, но язык пушкинского сти­
ха останется во всем обаянии своей красоты и никогда не утра­
тит своей силы и свежести.
В чем тайна животворной власти художника над языком?
В том, что речения для него не просто знаки общих понятий,
которые без остатка передаются на всякий другой язык, но
каждое чувствуется им как нечто само по себе, как живое суще­
ство, имевшее свои судьбы и носящее на себе отпечаток всех
сочетаний, через которые доводилось ему проходить. В этом
700


З асл уга Пушкина

тайна того очарования, которое художник извлекает из языка,
и вот почему произведение истинно творческого дара только
приблизительно может быть передано на другой язык.
Пушкин имел право сказать, что он был «полезен живою
прелестью» своего стиха. Это не суетная похвальба, но мудрое
разумение. Никто не принес столько истинной пользы русской
народности, как Пушкин в то время, когда Бог судил ему жить,
и его произведения стоят многих выигранных битв.
Мы гордимся нашим Пушкиным как великим поэтом. Его
поэзия не есть только переходная ступень нашего образования,
не есть только исторический момент, остающийся позади и вни­
зу во мраке прошедшего. Пушкин стоит на высоте всемирного
значения. Русский народный поэт, он имеет полное право на
почетное место в пантеоне всех времен и народов. На произве­
дениях его зрелой поры лежит печать совершенства. Это Mip
творчества, самородный и самобытный как по веществу, так
и по образу.
Он рано почувствовал свое призвание. Еще в детстве меч­
тал он о высоте, куда влекла его неведомая сила. В лепете пят­
надцатилетнего мальчика уже слышится предчувствие неру­
котворного памятника, на котором успокоился его дух пред
концом земного поприща. От детского лепета до строгой и вели­
чавой думы на краю могилы протекло лишь двадцать два года.
Мы чествуем в Пушкине дар Божий; но должны чествовать
в нем и человека за то, что он, при всех неблагоприятных усло­
виях воспитания и среды, не заглушил в себе Божьего дара
и не солгал пред своим призванием. Как и все в то время, он
учился «чему-нибудь и как-нибудь». Из своего воспитания он
вынес только знание французского языка, бестолковую начи­
танность во французских авторах прошлого века, наполняв­
ших библиотеку отца, да еще сказки своей няни. Он сам изобра­
зил нам ничтожество среды, которая потом держала его в своих
оковах. Лишь одна была у него опора, одно спасение — его бо­
жественный дар, его гений, который питал и направлял его
и был его карающею совестью, когда легкомыслие и грубая чув­
ственность овладели его воображением. Совесть художника
спасала в нем и человека. Он обязан ей перлами своей поэзии,
и она же поднимала его нравственно. Он глубоко чувствовал
двойство в себе — и свое ничтожество, и высоту своего дара, —
и правдивый стих его запечатлел это чувство. В те минуты,
когда «божественный глагол» касался его чуткого слуха, совер­
шалось его воспитание и созревание, и он со своего Синая воз­
701


З А С Л У Г А П УШ К И Н А

вращался каждый раз с новыми, лучшими силами. Мысль его
возвышалась и умудрялась; душа освобождалась от оков «хлад­
ного сна». Божественный гость его души, будивший ее мгно­
венными посещениями, наконец водворялся в ней хозяином.
Только природные черты напоминают в его музе прежнюю
резвую вакханку Одухотворенный лик прекрасен, но задумчив
и важен. С поэтом как бы наяву совершилось то, что он пове­
ствует яркими библейскими образами в своем «Пророке». Сера­
фим «перстами легкими, как сон», коснулся его зениц и слуха.
Пред его мысленным взором раскрылись глубины человече­
ского сердца, и нет высоты, на которую не восходил бы его со­
зерцающий ум. Он слышал:
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход...
Но он до конца оставался верен особенности своего дара.
Он не берется не за свое, он не философствует, не проповедует.
Его мудрость вся в образах его ясновидения. Все у него до бес­
конечности индивидуально. У него нет общих мест, нет голос­
ловных мыслей, которые приискивают себе приличную форму.
Все у него, как у истинного художника, идет снизу вверх и на­
ходит свою идею в своем внутреннем просветлении. Все у него
пережито в сердце или в воображении, и все говорит прямо
живому чувству.
Но чем выше поднимался его гений, чем зрелее становилась
его муза, тем менее сочувствия находил он в окружающей сре­
де. Славу ему между современниками доставили его молодые
произведения, но уже начиная с «Полтавы» Пушкин падал в их
мнении. «Борис Годунов» был оценен лишь немногими, и то от­
части, и наша критика не посмела ставить его наряду с произ­
ведениями иностранных мастеров. Восьмая песнь «Онегина»
навлекла на него упреки даже философствующей критики по­
следующего времени, которая осталась недовольна поэтом за то,
что он не пустил свою героиню по всем по трем разнузданной
страсти. Вся созданная из родных нам стихий, в живой обста­
новке уже уходящего, уже ушедшего быта, плоть от плоти на­
шей, типически русское, милое женское существо с искренним
сердцем и пылким воображением, Татьяна не умела сдержать
своих порывов пред приличиями, но остановилась непреклон­
на пред святынею долга. Критика вменила эту черту в вину по­
эту...
702


Засл уга Пушкина

Как высоко, в числе немногих, стоял этот человек, воспи­
танный своим гением над общим умственным уровнем! Он чув­
ствовал возраставшее охлаждение к нему публики, ему были
досадны пересуды глупцов; но он ни разу не впал в искушение
и не унизил себя исканием популярности. Он оставался в оди­
ночестве на своей высоте, не смущаемый ни хвалами, ни бра­
нью. Благо тому, кто испытал это священное одиночество! Бла­
го тому, кто на высоте своего дела, при исполнении своего долга
остается наедине со своею совестью! «Ты царь, живи один», —
говорил себе Пушкин, и в этом не гордость сказалась, но по­
корность высшему, что есть в человеке, тому божественному,
что слышится во глубине человеческой совести при каком бы
то ни было деле. Да будет и в этом наш великий писатель руко­
водящим образцом и для нынешнего, и для будущего поколе­
ний! Кто не испытал этого высокого чувства независимости
мысли, не покорной ничему, кроме долга, тот не знает лучшего,
что дано испытать человеку и чего не может заменить никакое
опьянение тщеславия. Кто не ищет любви народной, как Пуш­
кин («Поэт, не дорожи любовию народной»), кто остается по­
слушен лишь велению Бога («Веленью Божию, о Муза, будь по­
слушна»), тот только приобретает право на истинную любовь
народную. Только то дело и прочно, и свято, и плодотворно,
которое задумано и исполнено человеком наедине со своею со­
вестью.
Не из среды, которой Пушкин был окружен, но из своих
вдохновений вынес он и глубокое народное русское чувство,
и свой исторический смысл, и свою веру в назначение русского
народа. В поэзии Пушкина найдем мы источники чистейшего
патриотизма. Его «Полтава», его «Борис Годунов», с сыновним
чувством посвященный им памяти Карамзина, впервые рас­
крывшего книгу нашего прошедшего, — все обращения Пушки­
на к Петру Великому, его обращение «К клеветникам России»,
его мощный дифирамб на Бородинскую годовщину свидетель­
ствуют о глубине его народного чувства и о силе его патриотиз­
ма, просвещенного и возвышенного. Пушкин не был ни публи­
цистом, ни оратором, да таких людей в те времена и не водилось
на Руси, но прочтите строки, которые выше нами поставлены,
прочтите его отповедь враждебной нам Европе. Эти патриоти­
ческие песнопения вызваны событиями 1831 года и относятся
к вопросу величайшей для России важности. Не говорим: ка­
кая сила слова, но какая сила гражданского чувства и ясность
политического разума! Протекло тридцать лет, и возник тот же
703


З А С Л У Г А П УШ К И Н А

вопрос, —но в каком состоянии застигнута им наша литерату­
ра, которая тогда получила уже голос и пустилась в политику?
Наша литература занималась тогда поруганием и самого Пуш­
кина, и всего, что дорого русскому чувству и просвещенному
уму, она старалась превзойти самих врагов наших в клевете на
свою страну...
У нас теперь все толкуют о политических партиях. Не при­
надлежал ли и Пушкин к какой-либо партии? Да, принадлежал.
Воздавая хвалу Петру Великому, Пушкин ценил в Преобразо­
вателе особенно то, что он не презирал своей страны и верил
в ее предназначение... «Предназначение русского народа», это
сказано Пушкиным.
Самодержавною рукой
Он (Петр) смело сеял просвещенье,
Не презирал страны родной,
Он знал ее предназначенье.
Кто из этих слов не узнает партии, к которой принадлежал
Пушкин? Он принадлежал к Русской партии. Самое слово
«Русская партия» есть слово Пушкина. Передавая в своем «Со­
временнике» записки Моро де Бразе, иностранца, служившего
в войсках Петра Великого, Пушкин останавливается на сето­
вании этого авантюриста, который упрекал русского царя в при­
страстии к русским. И делает такое примечание:
Благодарим нашего автора за драгоценное показание. Нам
приятно видеть удостоверение даже от иностранца, что Петр
Великий и фельдмаршал Шереметев принадлежали к партии
Русской.
Смерть постигла Пушкина на высоте его творчества, в пол­
ноте его сил. Жизнь его не кончилась: она была прервана, как
прерывается музыка, когда порвется струна. Возблагодарим
Бога за то, что было нам дано в нем, и не будем роптать на его
преждевременный конец, не будем напрягать мечту гаданием,
что мог бы еще создать его гений. Нам есть чем довольство­
ваться и не выходя из пределов данного. Судьба нашего поэта
преобразовательно сказалась и в самом характере его творче­
ства. Многие из его превосходнейших произведений имеют
вид как бы прерванного развития, хотя каждое представляет
собою цельный момент. В этой характеристической черте вы­
разилась, быть может, особенность пушкинского гения. Он не
704


Заслуга Пушкина

выводит одно из другого, он изображает во всей художествен­
ной правде отдельный момент, не переходя из него в другой.
Даже обширнейшие и наиболее цельные произведения Пуш­
кина представляют собой ряд отдельных моментов, следую­
щих не столько один из другого, сколько один за другим. Но
зато какая цельность и доконченность изображения в самых на
вид отрывочных произведениях!
Пушкин пал в бою чести жертвой светских интриг. Когда он
пал, сраженный насмерть, еще страсть кипела в нем, и рука ис­
кала противника. Но вскоре спокойствие водворилось в его
душе. Два дня предсмертных страданий были его духовным
торжеством. Рассказы очевидцев, заслуживающих полного до­
верия, как Жуковский, Даль и другие, свидетельствуют всеми
подробностями о нравственной высоте человека. Испытание
смерти оправдало и объяснило его. Он умер истинным христи­
анином, со всеми примиренный и всем простивший. Его по­
следние минуты открыли для всех тайну того великого, что
всеми в нем чувствовалось и за что его ныне чествуют.

23 Зак. 3321


РЕЧЬ НА ПУШКИНСКОМ ПРА ЗД Н И КЕ
(Произнесена на думском обеде 6 июня)

очти накануне нынешнего торжества открылось в Петер­
бурге общество, которое поставило себе задачей изыскивать
способы, как бы предотвратить злую необходимость войны
и водворить мир на земле. Отдадим справедливость по крайней
мере добрым намерениям. Пожелаем, чтобы по крайней мере
подолее длилось то состояние перемирия, в котором державы
находятся от войны до войны.
Это случайное совпадение да послужит добрым знамением
на празднике мира, который оживил нашу Москву и привлек
в нее столько гостей.
Если на поле битвы и смертельные враги, стоя в одном ряду
против общего неприятеля, чувствуют заодно, мыслят соглас­
но и действуют дружно, то неужели не должно иметь такую же
силу дело мирного торжества, неужели общий неприятель мо­
жет лучше единить и дружить людей, чем предмет их общей
любви, их общего чествования?
На празднике Пушкина, перед его памятником собрались
лица разных мнений, быть может, несогласных, быть может,
неприязненных. Верно, однако, то, что все собрались добро­
вольно и, стало быть, с искренним желанием почтить дорогую
всем память.
Я говорю под сению памятника Пушкина и потому надеюсь,
что мое искреннее слово будет принято дружелюбно всеми без
исключения. Кто бы мы ни были, и откуда бы ни пришли, и как
бы мы ни разнились во всем прочем, но в этот день, на этом
торжестве мы все, я надеюсь, единомышленники и союзники.
Кто знает, быть может, это минутное сближение послужит за­
логом более прочного сближения в будущем и поведет к зами­
рению, по крайней мере, к смягчению вражды между враждую­
щими.
Буду еще смелее. На русской почве люди, столь же искрен­
но желающие добра, как искренно сошлись мы все на праздни­
ке Пушкина, могут сталкиваться и враждовать между собою
в общем деле только по недоразумению. К сожалению, недора­

П

706


Речь на Пушкинском празднике

зумения составляют силу очень сериозную, которая нелегко
уступает. Сила эта питается всеми человеческими слабостями,
и есть одна слабость, которая всех более плодит недоразуме­
ния и отравляет отношения людей.
Всякий любит хорошее, и всякому приятно чувствовать хо­
рошее в себе. Это очень естественно, но тут кроется опасность.
Мы невольно приучаемся хорошее любить в себе, а дурное не­
навидеть в других. Благодатный мир водворился бы на земле,
если бы люди приучились, напротив, хорошее любить более
в других, а дурное ненавидеть в себе.
Не будем предаваться мечтам и утопиям, будем только на­
деяться, что сила света возьмет свое, что сила недоразумений,
разделяющих людей, будет ослабевать, и что все шире и шире
будет становиться область, в которой люди разных мнений мо­
гут сходиться мирно и даже дружно.
На пиршестве, которое Москва дает своим гостям, собрав­
шимся чествовать Пушкина, следует дать слово самому винов­
нику торжества. Пусть сам Пушкин провозгласит свой тост:
Поднимем стаканы, содвинем их разом!
Да здравствуют музы, да здравствует разум.
Ты, солнце святое, гори!
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце, да скроется тьма!


ХАРАКТЕРИСТИКА
ВНУТРЕННЕГО МИРА ДОСТОЕВСКОГО
(По поводу его кончины)

Москва, 1 февраля 1881
остоевскому воздается честь не просто как писателю, не
просто как литературному таланту. В нем особенно ценно,
особенно дорого то духовное направление, которое в нем выра­
боталось его жизнию. Он принадлежал к числу избранных
душ, которые неутомимо ищут правды, ищут Бога. Вот в чем,
в этом искании Бога истинный прогресс и человека, и челове­
чества! Как бы в этом искании ни заблуждался человек, оно
спасет его, оно выведет его на путь, если только искание прав­
ды само правдиво и идет- из глубины души. В ком живет это
животворящее духовное начало, тот выдержит всякое испыта­
ние, тот не изнеможет ни в какой борьбе. Много тяжкого пере­
нес Достоевский в своей жизни. Буря застигла его на самом
расцвете его жизни. В своих молодых, великодушных, но еще
неопределенных порывах к добру и правде он оступился, под­
пал под удар сурового закона — и очутился на каторге. Не будь
в нем Бога, он бы озлобился, ожесточился бы и упал бы беспо­
воротно с высоты своих мечтаний. Но для него страшное бед­
ствие стало путем истинного, глубокого совершенствования;
оно зародило в нем духовного человека. Быть может, он не вы­
шел бы тем, чем он стал в своей деятельности, если б Бог не су­
дил ему этого испытания. Талант его не получил бы такого раз­
вития и не выработался бы в нем тот духовный строй, который
характеризует его по преимуществу, в котором заключается
его главное достоинство как писателя. Из неопределенных
и смутных исканий он мало-помалу вышел на тот узкий и един­
ственный путь, который ведет к истине. Он обратился на само­
го себя, он вступил в борьбу с самим собою, в борьбу упорную,
неутомимую; в себе самом, а не в других, казнил он беспощад­
но все дурное и порочное человеческой природы, и чем более
он очищался и овладевал собою, тем глубже становился он сы­

Д

708


Отзыв иностранца о Пушкине

ном своего народа и христианином, верующим в простоте серд­
ца. В русском народном чувстве обрел он Христа, и все, что было
в нем идеального, стремящегося, все его искания сосредоточи­
лись здесь. В своих суждениях и оценках он мог ошибаться,
и не столько отдельными мыслями производил он доброе дей­
ствие на умы, сколько общим строем своей души, общим
направлением своих помыслов. В нем мы видим русский ум,
который свои идеалы ищет и находит не в пустоте, не в отвле­
ченностях, не на чужбине, а в живой душе своего народа. Наши
идеалисты и реалисты относились к своей народности по боль­
шей части отрицательно. Заслуга Достоевского как писателя
именно в том состоит, что он со всею искренностию и со всею
силою своего дара почувствовал и обрел высшую правду в сво­
ем народном чувстве, и прежде всего дух милосердия, самое
христианское в христианстве начало, которое, мы чувствуем,
живет во глубине нашей народности и в котором таится ее ис­
тинная сила. В своих произведениях Достоевский часто изоб­
ражает нравственно больных, прокаженных людей. Никакого
безобразия он не отвращался, никакого ужаса не пугался, ни­
какой наготой не смущался. Его анализ простирался до мель­
чайших подробностей нравственных недугов, и надо удивлять­
ся тому спокойствию, той, казалось бы, беспощадной тонкости,
с какою работал его анатомический нож. Не то ли это, что на­
зывается обличением? Нет. Не то ли, что называется реализ­
мом в искусстве? Нет. Был ли это бесстрастный наблюдатель
в интересе какой-нибудь науки или искусства? Или, наконец,
не походил ли он на врача, который добросовестно относится
к своим больным, но видит в них не более как патологические
случаи? Нет, если он походил на кого-то, разве на беззаветно
преданную Богу, обрекшую себя, бесконечно проникнутую чув­
ством своего служения сестру милосердия, которая не гнуша­
ется никакой язвой, не брезгует никаким гноем и вся озабоче­
на только тем, чтоб облегчить страдания болящего. Он в своих
анализах ищет правды и идет все глубже и глубже, идет до кон­
ца, ничем не смущаясь, пока под этою гадостию, под этой мерзостию не почуется, не послышится сама эта больная, трепе­
щущая, забывшая себя, заглохшая душа человеческая. И нам
становится понятна эта кропотливость анализа, и в этих подроб­
ностях, возбуждавших в нас гадливое чувство, мы усматриваем
дело любви, которая ищет Бога в человеке и не отчаивается
найти человека в одичалом и погибшем существе. Ум обнару­
живается в высоте и широте соображений; любовь же испыты­
709


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

вается и дает чувствовать свою благодать в тесноте подробнос­
тей...
Мы знали человека, —старейшие из нынешних воспитан­
ников Лицея еще помнят его, — человека, который ежеднев­
ным примером учил нас на деле самоотвержению и любви.
В стенах Лицея мы соединили имя Павла в одной общей заупо­
койной молитве с именем новопреставленного Феодора. По­
койный устроитель Лицея в своей деятельности, посвященной
этому заведению, не считал для себя ничего слишком мелким
или слишком низким; не было подробности в жизни Лицея
или его воспитанников, в которую он не входил бы всею ду­
шою своей, забывая о себе, не зная отдыха в своем труде, неуто­
мимый в своем терпении...
По слову апостола, нет ничего больше любви. Всякое досто­
инство, всякая заслуга напрасны без любви. Бесполезны для
души человека и разум, и всякое знание, и всякая добродетель,
если они не соединяются с любовию. А любовь ходит только
тесными путями и не знает ни страха, ни гадливости и ничего
не считает слишком мелким или слишком низким для себя.


Г. ЦИОН О НИГИЛИЗМ Е
И «РУССКАЯ М Ы СЛЬ» ОБ ИДЕАЛИЗМ Е

Москва, 26 марта 1882
звестно, с какою быстротой в последнее время во Франции
борьба с организованным папским духовенством перешла
в борьбу с религией. Правительственными мерами, при ропоте
масс и рукоплесканиях нескольких тысяч атеистов, завладевших
делами, религия изгоняется из школы. В школьных уставах,
в обычном выражении, обучение должно быть нравственное
и религиозное, и вот слово религиозное вычеркивается; учение
веры заменяется анекдотами о добродетельных поступках с при­
личными случаю нравоучениями, катехизис — книжкою об об­
щественных учреждениях и о местном благоустройстве и бла­
гочинии. Предложение г. Жюля Симона заменить формулу:
нравственное и гражданское обучение (l’enseignement moral et
civique) более определенным: преподавать обязанности к Богу
и отечеству, встречено в сенате насмешливыми возражениями:
какого такого Бога? Министр народного просвещения в кабине­
те Гамбетты, профессор физиологии, г. Поль Бер на публичной
беседе в Зимнем Цирке осенью прошлого года усиленно дока­
зывал, что форма разумения, именуемая религией, отжила-де
свой век и осуждена исчезнуть и что нравственность будущего
«истинная, которая только и достойна этого имени», должна
иметь единственным основанием научные данные. Доктрина
бойкого натуралиста, хотя и второстепенного, не осталась, одна­
ко, без возражения в среде представителей одной с ним отрас­
ли знаний. И, любопытное обстоятельство, защитником идеи
Божества и религиозного элемента в школе в стране, недавно
еще именовавшейся старшей дочерью католической церкви,
выступил, между прочим, наш соотечественник, еврей по про­
исхождению и религии, физиолог, имеющий европейское имя
в науке, бывший русский профессор, ныне французский жур­
налист, главный редактор газеты «Gaulois» г. Цион, тот самый
г. Цион, которого с таким усердием, достойным лучшего дела,
самоуправление Петербургского университета вкупе с само­

И

711


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

управлением Петербургской медико-хирургической академии
вытеснили из своей среды без особенной разборчивости в сред­
ствах, так как он им не по вкусу пришелся. «Признайтесь, —
обращается к своему собрату по науке г. Дион в брошюре “La
guerre à Dieu et la morale laïque”1 (в которой собрал свои ста­
тьи, помещенные прежде в “Gaulois”), — если бы вы ареною ва­
шего красноречия избрали не Зимний Цирк, а попробовали бы
изложить вашу теорию нравственности, основанной на есте­
ственных науках, в собрании ученых, пред которыми мы оба
с почтением преклоняемся, таких как Гельмгольц, Уильям Том­
сон, Пастёр, Кирхгоф, Мильн-Эдвардс, Дюма, Дюбуа-Реймон,
как наш оплакиваемый учитель и друг Клод Бернар, полагаете
ли вы, что вы имели бы такой же успех? Нет, в их присутствии
вы не отважились бы делать подобные утверждения и, конеч­
но, не обнаружили бы той смелости, какую показали теперь.
Вы побоялись бы, не правда ли, что эти избранные слушатели
только пожмут плечами и ни один не снизойдет даже до об­
суждения ваших ни на чем не основанных уверений. Зачем же
воспользовались вы невежеством наивной толпы? Зачем ста­
рались еще более разнуздать антирелигиозную ненависть, укро­
тить которую вы уже не в силах?.. Несчастие в том именно, что
есть ученые, ученые по профессии, которые злоупотребляют
авторитетом, какой дает им официальное положение, чтоб уве­
рять простодушный народ, будто наука у тех, кто ею владеет
или мнит ею владеть, необходимо разрушает религиозную веру.
Этот предрассудок бродит ныне по улицам... Но религия, знайте
это, неистребима, она переживает кризис... Какая наука, скажи­
те, есть отрицание веры в Бога, отрицание религиозной идеи?
Укажите хоть одну... Астрономия ли это?.. Космогония ли?..
Физиология ли, наконец, наша общая с вами наука? Но если
придет день, когда, помощию невероятных усилий, удастся
вполне овладеть механикою мозговых отправлений, если мож­
но будет ощупать пальцем частичные движения, свершающие­
ся в мозгу в то время, когда создаются высшие умственные
произведения, то можно ли было бы и тогда сказать, что мы
сколько-нибудь поняли, что есть сознание и каким образом со­
единения химических частиц могут порождать мысль и ощу­
щение?» Г. Дион указывает на пример стран, действительно
свободных, как Англия, Голландия, Северная Америка, и спра­
шивает, осмелился бы там какой-нибудь оратор выступить пред*
* «Война с Богом и светская мораль» (фр.).

712


Г. Цион о нигилизме и «Р усская Мысль» об идеализме

собранием с тем, чтоб отзываться с презрением о народной вере.
«Не обернулся ли бы там весь ученый Mip спиною к дерзкому
педанту, заставляющему науку говорить то, чего она не гово­
рит, и компрометирующему ее хотя бы пред невеждами?»
Наш соотечественник, изгнанный либерализмом русский
профессор, на печальной странице упоминает и о своем отече­
стве, но, к сожалению, для того, чтоб указать на примере наших
«высших» учебных заведений, к чему ведет воспитание, имею­
щее своим основанием мнимую «научную нравственность».
Г. Цион рассказывает любопытный случай из своей профессор­
ской практики, который стоит привести вполне.
Это было, —говорит он, —в 1873 году. Я был тогда профес­
сором физиологии, и на меня было возложено произнести речь
на акте в Петербургской медико-хирургической академии.
Я выбрал предметом «Сердце и мозг». Предмет мой устрашил
некоторых лиц из высшего духовенства, и они, вопреки обы­
чаю, уклонились от присутствия на торжестве. Зато в зале тол­
пилась масса юношества, отравленного преподаванием моего
предшественника (профессора Сеченова), который брался по­
казать душу под микроскопом и сообщать кроликам разумение
человека, кормя их фосфором. Эта рьяная аудитория, среди
которой было немало молодых девиц, рассчитывала, без со­
мнения, что я распространюсь в том же духе, как их прежний
профессор, и воспользуюсь моим предметом к вящему восхва­
лению грубого материализма, проповедуемого мнимо-научною
литературой. Их иллюзия не была продолжительна. Сначала
меня слушали с весьма симпатичным вниманием. Но несколько
намеков на услуги, оказанные физиологией музыке, живописи,
вызвали уже некоторый неодобрительный ропот. Когда же
в конце речи я, согласно великим учителям нашей науки, вы­
сказал, что человеческое знание имеет границы, вне которых все
и навсегда останется темным, разразилась целая буря. Ярость
бури усилилась, когда я произнес слова: «Создание механики
умственных процессов есть последний возможный предел,
дальше которого ни естествознание, ни какая другая наука
в изучении духовной жизни пойти не могут». Произнося мои
слова, я смотрел в ту сторону, откуда шли возражения, и читал
на лицах моих прерывателей одновременно гнев, удивление
и смущение. Таким образом, разумение этих юношей было до
такой степени лженаправлено, что они не только поднимали
крик, как и вы, при одном слове «Бог», но не могли слышать
развития столь простой мысли, что наука имеет границы. Бо­
лее того: одно напоминание о музыке, живописи, поэзии, всех
великих предметах, обыкновенно восторгом наполняющих
713


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе
юные души, им казалось какою-то изменой! Я сошел с кафед­
ры, исполненный мрачного предчувствия о будущности, какую
приготовляло своему отечеству поколение, так сбитое с толку.
Многие подошли ко мне с приветствиями, и между прочим во­
енный министр, граф Милютин, один из вождей русской либе­
ральной партии... Он слыл тогда главным защитником школь­
ного юношества и простирал снисходительность до извинения
самых неизвинительных уклонении. «Господин министр, —ска­
зал я ему, поблагодарив за приветствие, — заметили ли вы, какое
действие произвели на этих молодых людей некоторые места
моей речи? Не берусь быть пророком, но не могу не предска­
зать, что если вы не положите конец в возможно скором време­
ни, помощию радикальной реформы, растлению этого юноше­
ства, то в результате чрез пятнадцать-двадцать лет получился
полное социальное разложение России». Министр недоверчи­
во улыбнулся. «Вы преувеличиваете, —сказал он, — и это отто­
го, что не имеете доверия к морализующей силе естественных
наук». — «О, отвечал я, — никакого доверия не имею!» Я не
ошибся. Хотите ли знать, чем сделались эти юные нигилисты,
протестовавшие тогда против-положений моей речи? Их было
около сотни, и из этого числа по крайней мере семьдесят пять
повешены, сосланы в Сибирь или находятся в бегах. Вы лично
имели недавно столкновение с одним из беглецов этой секты.
Итак, если какие-нибудь десять-пятнадцать лет воспитания,
основанного на мнимой научной нравственности, произвели
подобных чудовищ, то какие результаты даст оно чрез три-че­
тыре поколения?

Так говорит физиолог, обращаясь ко французской публике.
Зато послушайте, как рассуждает об «идеализме» московский
журнал, именуемый «Русскою Мыслью». Не находя достаточ­
но густой краски, чтобы заклеймить наступившую будто бы
в прошлом году какую-то реакцию, обратившую «благодарные
зефиры в удушливый самум» и породившую нынешние якобы
«крутые времена», отчего-де сатира г. Щедрина дошла до свиф­
товской силы, с которою он бьет в «больное место русской
жизни, своим гниением заражающее весь народный организм»,
автор статьи «Русская литература в 1881 году» (в мартовской
книжке журнала), с другой стороны, успокоивает себя тем, что
нынешнее время есть героическое время подвигов почти ле­
гендарного характера. «Можно положительно утверждать, —
продолжает автор статьи, — что ни одна эпоха русской исто­
рии не видела такого грандиозного проявления идеализма, как
именно последние десять лет... Ни место, ни независящие об­
714


Г. Цион о нигилизме и «Русская Мысль» об идеализме

стоятельства, — продолжает он, — не позволяют нам иллюст­
рировать свои мысли фактами, почерпнутыми из жизни всех
слоев русского общества. Нам остается только надежда, что со
временем отчетливое представление об идеализме последних
лет, подкрепленное длинным рядом красноречивых цифр, длин­
ным списком почти фантастических фактов, длинною верени­
цей имен людей, мало чем уступающих нравственною силой
первым христианам, что такое представление вырисуется под
пером добросовестного исследователя во всем своем строгом
величии, во всей своей нравственной чистоте». Автор присово­
купляет: «Не все, конечно, русское общество и не вся даже рус­
ская молодежь (как жаль!) в одинаковой степени прониклась
такими чувствами и стремлениями —ветхий Адам слишком
сильно сидит в нас. Но все, что было нравственно свежего за
последние годы, все, что не потеряло в погоне за корыстию че­
ловеческого облика, пристало если не делами, так, по крайней
мере, помыслами к новому течению русской общественной
мысли, к страстному желанию во что бы то ни стало сделать
правду и справедливость основою общественного строя».


ТУРГЕНЕВ

Москва, 19 сентября 1883
ечать наша вдруг напустилась с удивительным пылом на
корифея русских социалистов и революционеров —извест­
ного Петра Лаврова. Этот Петр Лавров, артиллерийский пол­
ковник и профессор Военной академии, давным-давно высе­
лился за границу и лет, не помним, двенадцать или пятнадцать
подвизается на революционном поприще. Нет предмета в по­
кинутом им отечестве, который не был бы им или его друзьями
оболган и оклеветан. Но гг. Стасюлевичи были долготерпимы
и не возмущались революционными клеветами. Наоборот, они
негодовали против всякого, слова в обличении клеветников
и неутомимо агитировали против всякого дела, клонившегося
к ограждению нашего общества и нашей школы от влияния про­
паганды Петра Лаврова и компании.
Что же случилось в эти последние дни? Умер Тургенев,
и Лавров счел своим долгом почтить его память изъявлением
благодарности за поддержку, которую тот оказывал Лаврову
при издании социалистического и революционного органа
«Вперед». И вот теперь только и речи, что об этом якобы гнус­
ном поступке Петра Лаврова; он-де оклеветал знаменитого
писателя, он лжец, злоумышленник, негодяй. Разыгравшееся
негодование этих господ, разумеется, захватило и нас. Мы ока­
зались чуть не соумышленниками Лаврова, чуть не продиктова­
ли ему это заявление. Нас обвиняют, зачем мы не скрыли напе­
чатанного и перепечатанного в иностранных газетах сообщения
Лаврова или зачем мы не отделали Лаврова должным образом
за ложь и клевету. Увы, с нашей стороны обличение революци­
онеров не было интересною новостью. Теперь вышло лучше.
Мы вызвали г. Стасюлевича, en personne *, выступить против
корифея русских революционеров.
Г. Стасюлевич доходит в своей ревности до того, что объяв­
ляет делом бесчестным со стороны парижской радикальной га­

П

* лично (фр.).
716


Тургенев

зеты обнародование письма Лаврова. По его мнению, никакой
другой орган парижской печати не решился бы на это, кроме
газеты бесшабашного Клемансо. Прежде чем печатать это по­
зорящее память Тургенева письмо, Клемансо должен был по­
требовать от Лаврова доказательств и проверить их.
Г Стасюлевич и его друзья так привыкли издеваться над
простодушием русской публики, что считают ее способною по­
верить, будто в нынешней Франции, которая чтит за великий
праздник день взятия Бастилии, поддержка революционному
органу может считаться делом бесчестным и что Лавров своим
сообщением, а Клемансо обнародованием оного хотели бро­
сить тень на память покойного, а не возвеличить и прославить
его, что раскрытие факта, который требовалось держать в секре­
те при жизни Тургенева, было, с точки зрения Лаврова, комом
грязи, а не наилучшим венком, какой он только мог положить
на гроб покойного.
Грешные люди, мы не думаем, чтобы и для многих здешних
ревнителей памяти Тургенева венок, положенный Лавровыми
на его гроб, был обстоятельством позорящим. Лаврову нечего
смущаться укоризнами, которые теперь на него сыплются. Он
хорошо понимает, что они не сериозны. Ведь никто и не думал
укорять его, пока его сообщение не огласилось в России. Факт
с притворным пафосом опровергается из опасения, чтобы он
не смутил статистов, скликаемых к участию в спектакле.
Впрочем, в толках есть и разнообразие. Одни, как г. Стасю­
левич, утверждают, что Лавров выдумал сообщаемый им
факт. Другие, не отрицая факта, объясняют его мягкосердечи­
ем Тургенева, который оказывал-де пособия нуждавшемуся че­
ловеку, а не делу его. Исчисляют доходы Тургенева и находят,
что 500 франков —слишком ничтожная сумма для поддержки
революционного издания. Печатают умилительный рассказ
о самом Петре Лаврове, который не вяжется с ехидством лжи
и клеветы, приписанных ему самим г. Стасюлевичем.
Господа, будет вам вертеться! Незачем отрицать факт, сооб­
щенный Лавровым, незачем и затирать его. Тургенев не милос­
тыню давал Лаврову, который в ней не нуждался. Пятьюстами
франков, которые Тургенев ежегодно посылал в редакцию ре­
волюционного журнала «Вперед», и другими подобными щед­
ротами он откупался от травли, которая не давала ему покоя
в шестидесятых годах и которая сразу прекратилась в семиде­
сятых, когда Тургенев решился платить дань печенегам и полов­
цам.
717


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

При впечатлительности, авторском тщеславии и некрепком
характере он не выдержал оскорблений, которыми осыпали
его многие из нынешних чествователей его памяти, и сдался...
Пишущий эти строки знал Тургенева с молодых лет. Его ар­
тистической натуре, изяществу его вкуса, образованному уму
был ненавистен грубый радикализм, который начал овладе­
вать нашею литературой с конца сороковых годов. Кончилось
тем, что он без оглядки бежал из «Современника», когда в этом
журнале решительно водворился дух Добролюбова и Черны­
шевского. Помним, с каким раздражением, с какой горечью го­
ворил он тогда о зарождавшемся нигилизме, его виновниках,
о том самом Базарове, которому после публично поклонился.
Тогда Тургенев держался довольно крепко. В первой половине
шестидесятых годов высоко поднялся патриотический дух в на­
шем обществе. Правительство, бывшее тогда еще в полном об­
ладании собою, впервые с полною решимостью вступало на путь
национальной политики, обновляя страну, ободряя и оживляя
ее здоровые силы. Но все изменилось в последнюю половину
этого десятилетия. Началось печальное время антирусской ре­
акции; дух в обществе упал, и к началу нового десятилетия
снова овладело им растление. Семидесятые годы были перио­
дом возраставшего ослабления правительства, упадка государ­
ственного духа, революционной пропаганды, которая охватила
своею сетью всю страну и стала властью, с которою спорить
было нелегко.
Тургенев был художником по преимуществу. У всякого свое
призвание. Политические интересы мало занимали его, и он не
имел твердого гражданского образа мыслей. Все достоинство
его произведений заключается в чистой художественности. Он
не был призван к борьбе и убегал или откупался от того, что
было ненавистно ему. Сначала он насиловал себя, старался за­
добрить своих противников. Но когда оскорбления сменились
овациями, то путь задабривания стал легче и завлекательнее.
Шаг за шагом бедный Тургенев дошел до того, что преклонял
свою седую голову под приговором буйного студента-социалиста, который снисходительно журил и поощрял его. Это посто­
ит пятисот франков. В то время когда в России бесновались
испорченные молодые люди, сами не зная чего от нее требуя
и какому делу служа, когда преступление совершалось за пре­
ступлением, растерянное общество не знало, чему верить и чего
ожидать, Тургенев переводил на французский язык записки
одного из этих несчастных, бежавшего из тюрьмы за границу,
718


Тургенев

и печатал их с уважительным отзывом о нигилистах в одном из
парижских журналов. Тургенев стал, наконец, символом како­
го-то неопределенного либерализма. Никто не заботился о его
литературных произведениях. В нем чествовали политического
деятеля, каким он никогда не был, хотя не прочь был оказаться
таковым, чтобы собаки не кусались, а ластились.
Напрасно издеваются над пятьюстами франков. Чем же
и куплены овации, которыми эти господа чествовали Тургене­
ва в последние годы его жизни и чествуют теперь по смерти?
Тургенев обладал замечательным литературным талантом.
Он принадлежал к плеяде талантов, народившихся и созревших
в те тихие времена, когда у нас не было ни городских, ни зем­
ских говорилень, ни газет, ни революций. В литературе мы все
еще живем последками тех времен, а теперь таланты рождают­
ся туго, созревают плохо, старые же хилеют и умирают прежде
естественной смерти своих обладателей или сходят с ума. Если
талант Тургенева не отличался глубиною и обширностию кон­
цепций, то произведения его блещут прелестью рассказа, по­
эзией описаний, тонкостию отделки, мастерством если не в ха­
рактерах, то в типах и положениях, тою наблюдательностию
художника, которая возводит в ясные очертания то, что в жизни
разбросано, растеряно и закрыто случайностями. Произведе­
ния его далеко не все равного достоинства. Лучшие принадле­
жат к первой поре его деятельности. Ряд позднейших его про­
изведений представляет зрелище постепенного упадка. С той
минуты, когда пришлось ему откупаться, он с утратой свободы
духа терял и силу творчества. В последний период своей дея­
тельности он писал как бы по памяти, которая все более и более
изменяла ему. Но как бы ни были значительны достоинства
лучших произведений Тургенева, они, в этом всякий сознается,
далеко не такого свойства, чтобы возводить его во всемирные
гении. Он не принадлежал к числу начинателей, каким был,
например, Глинка, творец русской музыки, которому на этих
днях закладывали памятник в Смоленске, что обошлось без все­
российских криков газет, без пышных депутаций, без гг. Ста­
сюлевичей, столь ревностных к отечественной славе и к интере­
сам искусства. Лучшие повести Тургенева навсегда останутся
украшением нашей литературы, но преувеличивать его значе­
ние до тех размеров, какие хотят придать ему, можно только
с заднею мыслию, не имеющею ничего общего с литературой,
в которой, однако, замыкается весь талант и все призвание Тур­
генева.
719


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

Если бы литературные произведения Тургенева имели дей­
ствительно то значение, какое хотят придать им, чтобы всю Рос­
сию поднять на ноги для тризны по нем, то оценка его гения
в продолжение сорокалетнего писательского поприща не мог­
ла бы не выразиться в чем-нибудь сериозном. Должна была бы
возникнуть целая литература, посвященная изучению его тво­
рений, а между тем кроме двух- трех статеек указать не на что.
Его травили в лучшую пору его таланта; прославлять его стали
на склоне, и не как художника, а как вождя какой-то партии,
как представителя европеизма и либеральных идей, как ходя­
чий символ конституции, о каковой нет и помину в его произ­
ведениях. Ему чуть не приписывали освобождение крестьян;
ему кадили как другу «молодого поколения», его превозноси­
ли за гуманные отношения ко всем развращавшим наше полу­
образованное общество тенденциям. Тургенева рядили в чуж­
дый ему костюм политического деятеля...
Господа, вы тешились над Тургеневым при жизни: постыди­
тесь продолжать ту же игру на его могиле. Имейте сколько-ни­
будь уважения к памяти умершего человека. Оставьте Тургенева
при его истинных заслугах и достоинствах; не рядите, по край­
ней мере, мертвое тело в тот наряд, в каком при жизни водили
вы его по улицам. Дайте, по крайней мере, похоронить его чест­
но...


АНТИПРАВИТЕЛЬСТВУЮ Щ ИЕ РЕШ ЕНИЯ
(Тургеневская тризна и панихиды в Казани
по Кошелеве и бароне Корфе)

Москва, 7 августа 1884
прошлом году мы присутствовали при странном зрелище.
Умер писатель, оставивший по себе ряд повестей и рома­
В
нов, отличающихся большими или меньшими литературными
достоинствами. Свободная деятельность свободно и чествуется.
Всякому предоставлено право иметь о ней свое мнение и оце­
нивать ее так или иначе; но обязательно-общественное, народ­
ное, или, что то же, государственное признание заслуг чьих бы
то ни было может быть совершаемо только по распоряжению
правительства страны. Мы присутствовали в прошлом году
при возмутительном зрелище. Умерший писатель, не чувство­
вавший никакого призвания к деятельности политической,
тщился на склоне своих дней, по слабости человеческой, снис­
кать благорасположение так называемых либеральных и рево­
люционных партий, которые прежде забрасывали его грязью,
а потом, когда он стал им подслуживаться, произвели его в гене­
ральский чин по своей табели о рангах. Его записали в партию,
имя его стало символом всех враждебных государственному
строю России и ее народным началам тенденций. Когда он
умер, предположено было устроить в честь не ему собственно,
но его символическому имени всероссийскую тризну. Прави­
тельство на этот случай было оттеснено в сторону, а его место
заняла партия и распорядилась этою национальною демонст­
рацией... Но мы уступим в настоящем случае слово самой этой
партии. Вот что пишут в женевском революционном издании
Петра Лаврова «Вестник Народной Воли» (№ 2, 1884): «Иван
Сергеевич оказал услугу русским либералам и мертвый. Рус­
ское правительство выказало еще раз свою неспособность ни
явно препятствовать чествованию неприятной для него личнос­
ти... ни даже скрыть свою бессильную и нерешительную оппо­
зицию церемонии, в которой участвовали все оппозиционные
силы России, группируя около себя, следовательно, против пра­
721


ЗАСЛУГА ПУШКИНА

вительства, множество сил, в сущности вовсе не оппозиционных.
У русских либералов хватило духу, опираясь на поддержку об­
щественного мнения, придать этому торжеству, явно оппозици­
онному, размеры до тех пор неслыханные для Руси для похорон
частного лица и, следовательно, нанести еще удар призраку
непоколебимости русского абсолютизма. Мертвый Тургенев,
окруженный пением православных попов, которых он ненави­
дел, и многочисленными делегациями групп, в политическую
состоятельность которых он не верил, продолжал бессознатель­
но дело своей жизни, выполнение Аннибаловой клятвы. Как
его чисто художественные типы, так и его покрытый бесчис­
ленными венками гроб были ступенями, по которым неудер­
жимо и неотразимо шла к своей цели русская революция». Как
вам все это нравится, милостивые государи? Ошибались ли
мы, раскрывая в прошлом году смысл демонстрации на могиле
Тургенева? Требовалось заставить Россию чествовать револю­
ционный принцип под именем писателя, который по малоду­
шию или по тщеславию отдал свой флаг для прикрытия рево­
люционной контрабанды; требовалось заставить массу людей,
не имеющих ничего общего с оппозиционными партиями, пови­
новаться их распоряжению; требовалось заставить самое пра­
вительство или его учреждения покорно следовать их команде.
Это было действительно возмутительное зрелище для всякого,
кто понимает смысл игры. Каким же образом совершился этот
маневр? Какими пружинами действовали эти оппозиционные
элементы? Это делается у нас просто.
Имеются у нас корпоративные учреждения, устроенные за­
конодательством для определенного назначения, каковы со­
словные и земские собрания, городские думы, профессорские
коллегии и т. п. Всякое подобное учреждение существует и дей­
ствует только в своей функции. Вне этой функции оно рассыпа­
ется, и члены его становятся свободны. Каждый из них во всем,
что не относится к функции учреждения, поступает и действу­
ет уже не как член его, но сам по себе и за себя. Организован­
ное законом собрание превращается в толпу, коль скоро члены
его выйдут из пределов его законной компетенции. Вне сферы,
определенной законом, всякое действие подобного учрежде­
ния будет очевидно незаконным и не может иметь ни силы, ни
значения. Члены подобного учреждения, совершающие от его
имени акт, ему не свойственный, совершают нечто не только не
правильное, но в иных случаях преступное, смотря по характеру
дела и по умыслу, с каким оно совершается. Дело может быть,
722


Антиправительствующие решения

однако, и не предосудительное, так что каждое из принадлежа­
щих к учреждению лиц могло бы участвовать в нем безо всякой
помехи, но как лицо частное, а не как член организованного
учреждения. Вопрос может быть благонамеренный и полезный,
но если он не входит в определенную законом функцию учреж­
дения, то он, так сказать, физически не может быть решаем спо­
собами этого учреждения. Как городская дума, так и земское
собрание состоят из лиц всех общественных слоев и разных
степеней образования, так что они могут понимать друг друга
сознательно и действовать заодно только в точно обозначен­
ных пределах. Наполовину и даже более чем наполовину мо­
гут они состоять из людей неграмотных или малограмотных.
Каким же образом люди, хотя почтенные и, быть может, в сущ­
ности более почтенные, чем иной грамотей в их среде, но мало­
грамотные, каким образом могли бы они судить, например,
о литературных достоинствах, об ученых заслугах, о педагоги­
ческих доктринах и т. п.? Если это нелепо en grand *, то нелепо
и en petit**; если нельзя этого прямо, то нельзя и косвенно;
если нельзя допустить это вправду, то еще менее обманом. Оче­
видно, что возбуждение подобного вопроса в городском или
земском собрании было бы нелепостью, но нелепость становит­
ся преступною дерзостию, когда вожаки подобных собраний
обманным образом заставляют простых и преданных прави­
тельству людей участвовать в демонстрациях, противных пра­
вительству, как это, по признанию наших революционеров, сде­
лано было по случаю тургеневской тризны. Что это делалось
и что это делается, это бы еще не беда: мало ли нелепостей и об­
манов затевается и делается на свете? Удивительно то, что это
терпится, что это допускается, что эти нелепости и обманы ста­
новятся делом обычным, как бы правильным, даже одобритель­
ным! Удивительно то, что враждебные правительству партии
посмеиваются над его бессилием, между тем как оно и силой
обладает, и власть имеет пресекать и предотвращать подобные
злоупотребления. Предоставляя сколько угодно свободу част­
ным лицам, оно должно строго держать свои учреждения и не
допускать ни малейшего уклонения их от своих функций. Если
разные новосозданные у нас учреждения неясно понимают
свои задачи и вследствие того попадают в руки даже враждеб­
ным правительству партиям, то не следует ли тотчас же, как
* в крупных размерах (фр.)** в малом виде (фр.).

723


ЗАСЛУГА ПУШКИНА

только что-либо подобное замечено, положить этому конец
определенным, ясным и точным правилом? Это не значило бы
умалять права учреждений, — это значило бы, напротив, воз­
вращать их к их правам, освобождать их от влияния, нередко
предосудительного и даже преступного, людей, употребляющих
во зло организацию этих учреждений и вносящих в нее обман.
Не следовало ли бы прямо и всенародно подтвердить ясным
образом, что всякая демонстрация общественного характера от
имени какого-либо учреждения не может быть предпринимаема
никаким организованным учреждением, и самый вопрос о чемлибо подобном не может быть поднимаем в них без вызова или
разрешения государственной власти, которая одна имеет пра­
во вызывать или дозволять общественные демонстрации? Сле­
довало бы и следует объяснить, что никакое представительное
учреждение, состоящее из лиц, выбранных только для извест­
ных дел, не может распоряжаться по своему произволу общест­
венными суммами, городскими или земскими, подобно Петер­
бургской городской думе, которая позволила себе ассигновать
деньги из городских сумм на ту же тургеневскую тризну. Что
мешало бы этим гласным сделать добровольную складчину,
если они хотели почтить память даровитого писателя? В неко­
торых органах нашей печати, ставящих себе задачей сбивать
с толку общественное мнение, помнится, оправдывалась ассиг­
новка Петербургскою думой городских денег на тургеневскую
тризну сравнением с патриотическими пожертвованиями из об­
щественных сумм, которые делались городскими думами и об­
щественными собраниями. Но патриотические пожертвования
делаются не против правительства, а в его видах и по его при­
глашению или с его разрешения. Государственная власть имеет
бесспорное право не только призывать к пожертвованиям, но
и возлагать на весь народ повинности для патриотических це­
лей. Кто, кроме глупцов или фокусников, может ставить на одну
линию государственную власть, управляющую народом, с аги­
таторами общественных собраний, которые, пользуясь или неясностию закона, или простодушием своих сочленов, обманным
образом заставляют их участвовать в действиях, противных их
совести?
Удивительного много на свете, но удивительнее всего то,
что у нас в самом правительстве бывает антиправительство.
У нас есть так называемый Правительствующий Сенат, то есть
Первый департамент Сената, который имеет своим назначени­
ем как бы контролировать администрацию и принимать на нее
724


Антиправительствую щие решения

жалобы. Назначение этого департамента было бы, бесспорно,
полезное, если б он служил гарантией собственно для частных
лиц против злоупотреблений со стороны разных властей, если
б он был оплотом законной свободы, которая по существу сво­
ему есть принадлежность только лиц, а не учреждений. Но
трудно понять, каким образом этот трибунал, состоящий из не­
скольких назначаемых правительством лиц, может вторгаться
в действия правительства? Разуметь ли этот трибунал как
власть над властями? Но таковая в России есть только царская
власть. Или же это вспомогательный правительству орган,
действующий заодно с ним и служащий в нем самом только
местом спокойного и беспристрастного совещательного обсуж­
дения возникающих между правительственными учреждения­
ми недоразумений в видах соглашения их на основании равно
для всех правительственных ведомств обязательной системы?
Сенату в этом смысле принадлежит и ревизующая функция,
которая должна клониться к тому, чтобы раскрывать для выс­
шего правительства беспристрастно и неподкупно неправиль­
ности и злоупотребления в разных государственных установле­
ниях. Польза такого органа в государственной системе нашей
неоспорима, лишь бы он действовал правильно, с ясным разу­
мением своей задачи, и был бы хорошо поставлен, а главное,
хорошо составлен. Состав его никак не должен быть делом слу­
чайности. Трибунал этот должен состоять из государственных
людей высшего качества, хорошо испытанных, с образом мыс­
лей, не подлежащих вопросу, вполне надежных и проникнутых
долгом своего призвания. В противном случае орган этот вно­
сил бы в нашу государственную жизнь страшную смуту. Он па­
рализовал бы правительство и в конце концов сделал бы прави­
тельство совершенно невозможным. Эфемерные и фальшивые
доктрины, выдающие себя за последнее слово науки, в наше
смутное и подвижное время легко овладевают умами не доволь­
но зрелыми и характерами не довольно крепкими, и от наплы­
ва этих доктрин, от их заразы не защищены и высшие государ­
ственные учреждения, если нет должной строгости в выборе
их персонала.
У нас возникло фальшивое воззрение, порожденное быст­
ротой реформ минувшего царствования, о каких-то самостоя­
тельных в государстве и от него не зависимых властях. Рядом
якобы с государством, от него независимо, но пользуясь его ав­
торитетом и силой, должна-де существовать судебная власть,
должны точно так же существовать не только отдельно и неза­
725


ЗАСЛУГА ПУШКИНА

висимо от правительства, но в существенной оппозиции к не­
му земские городские учреждения и разные другие корпора­
ции. Правительство, таким образом, очутилось одним из мно­
гих правительств и потерялось среди их, так что иногда не
отыщешь, где настоящее правительство. Увлеченное течением,
правительство само спешило, якобы в интересах свободы и ци­
вилизации, передавать свою власть разным им же самим себе
в подспорье созданным учреждениям, отказываясь от своих
обязанностей и пораждая призрак анархии в стране. А между
тем все же приходится управлять страной, и общественная
жизнь беспрерывно все же требует правительственного дей­
ствия, и правительство бывает вынуждено действовать, и ему
приходится действовать посредством разных уловок и сталки­
ваясь с учреждениями, которые должны быть его органами
и действовать под его рукой и с ним заодно. Каким образом,
при взгляде здравого смысла, может быть какое-либо столкно­
вение между правительством и, например, думой или земским
собранием? Не должны ли эти местные органы управления
принадлежать к одной системе с центральным правительством
и быть его продолжением на своих местах? Могут ли при здо­
ровом состоянии возникать разногласия между головой и ру­
ками или ногами? Случается, что местные или частные инте­
ресы бывают несогласны с общими или государственными; но
возможно ли допустить какое-либо столкновение между теми
и другими? Не обязан ли всякий частный интерес беспреко­
словно подчиняться высшему общему, который правительство
должно блюсти прежде всего? Не обязано ли, с другой сторо­
ны, правительство блюсти и всякий справедливый местный
интерес, ибо благосостояние целого основано, в свою очередь,
на благосостоянии частей? Не обязано ли, наконец, правитель­
ство ограждать свободу частных лиц от обманов и насилий ка­
кого бы то ни было свойства, не только грубых, но и тонких,
иногда более зловредных, чем грубые? Не должно ли оно в ис­
тинном интересе свободы не допускать образования никакой
иной в государстве власти, кроме одной государственной, ни­
какого имеющего правительственный характер действия, кро­
ме исходящего от правительства?
Составители наших разных новых учреждений, которыми
мы так теперь богаты, заботились не о том, чтобы слить их
в одной системе с общим для всей страны правительством, но
о том, чтобы поставить их в оппозицию к нему. Они предусмат­
ривали возможность столкновений городских и земских учреж726


Антиправительствующие решения

дсний с местною администрацией в лице губернатора, который
обязан блюсти за правильностью действий этих учреждений
в ограждение как интересов государства, так и частных интере­
сов, которые точно так же могут страдать от неправильных
действий местных учреждений. Произвол администрации мо­
жет быть опасен, в сущности, только но отношению к частным
лицам, и если требуются гарантии против злоупотребления ад­
министративных властей, то собственно в ограждение частных
лиц и их интересов. Высшая центральная власть не может усле­
дить за всеми действиями своих органов по отношению к част­
ным лицам, а потому и желателен широкий путь для жалоб на
неправильные и притеснительные действия властей.
Вот что случилось уже после тургеневской тризны и о чем
теперь идет в публике говор: в Казанском губернском собра­
нии один из членов его, некто г. Иванов, предложил «почтить
память умерших Кошелева и барона Корфа панихидой в зале
собрания». Предложение это было принято означенным собра­
нием в заседании 3 декабря прошлого года. Казанский губер­
натор опротестовал это постановление как неправильное. Сме­
ем думать, что губернатор подлежал бы ответственности, если
бы пропустил без протеста ни с чем не сообразное постановле­
ние господ, сидевших в зале земского собрания, но представляв­
ших собою, когда решался ими этот вопрос, незаконное сбори­
ще, не имевшее ничего общего с земским собранием, а потому
и не имевшее права делать его именем какое-либо постановле­
ние. Губернатор, повторим, был не только вправе, он был обязан
воспротивиться этому незаконному действию, за которое до­
пустивший его председатель собрания должен был бы подверг­
нуться ответственности. Что же, однако, вышло? Казанское
губернское земское собрание принесло жалобу Правительству­
ющему Сенату на произвол губернатора, якобы нарушившего
законные права его, а Правительствующий Сенат оправдал со­
брание и обвинил губернатора, объявив его протест «неумест­
ным». Первый департамент, по сообщению «Казанского Бир­
жевого Листка» (№ 81), пришел к следующему заключению:
Г. Казанский губернатор протест свой на постановление гу­
бернского земского собрания 3 декабря 1883 года основывает
на том соображении, что земство не имеет права входить в оцен­
ку деятельности лиц, не состоящих у него на службе и вообще
не имеющих непосредственных к нему отношений. Соображе­
ние это, само по себе правильное, обстоятельствами настоя­
щего дела, однако же, отнюдь не вызывается, так как Казанское

727


ЗАСЛУГА ПУШКИНА
губернское земское собрание в заседании 3 декабря 1883 года
вовсе не вело прений о заслугах умерших Кошелева и барона
Корфа, в журнал заседаний подобных рассуждений не вносило
и никакого заключения о деятельности названных лиц не поста­
новляло; напротив, собранием принято предложение гласного
С. В. Иванова, смысл которого был именно тот, что общеизвест­
ность заслуг Кошелева и Корфа в деле развития земского само­
управления и народного образования исключает необходимость
оценки значения их как общественных деятелей.

Разве дело земских учреждений служить панихиды для че­
ствования «общественных заслуг»? Если справедливо, что зем­
ское собрание «не имеет права входить в оценку деятельности
лиц, не состоящих у него на службе», то разве признание заслуг
не есть оценка? «Земское собрание не вело прений о заслугах
умерших Кошелева и барона Корфа», не вело потому, что, по
мнению гласного Иванова, заслуги этих умерших общеизвест­
ны и вне всякого вопроса. Что же может быть выше такой оцен­
ки? Много ли на свете было и есть общественных деятелей,
о которых не может быть двух мнений? Но коль скоро гласный
Иванов имел право так высоко поставить «заслуги умерших
Кошелева и Корфа», то гласный Петров, смеем думать, мог бы
с неменьшим правом заявить свое мнение, что за означенными
лицами никаких заслуг признать нельзя. Если такого гласного
в Казанском земстве не оказалось, то разве постановление со­
брания «почтить память умерших Кошелева и барона Корфа
панихидой в зале собрания» стало от этого правильнее? Это
постановление, внесенное в журнал, сильнее всяких рассужде­
ний. И как же сказать, что собрание «никакого заключения
о деятельности названных лиц не постановляло», когда оно по­
становило чествовать их заслуги как общественные и бесспор­
ные?
Возражателей гласному Иванову в Казанском земстве не
нашлось; значит ли это, однако, что все там были согласны
с ним в оценке заслуг Кошелева и Корфа? Не вернее ли, что
эти «общественные заслуги» вовсе неизвестны казанским зем­
цам и что они должны были поверить своему сочлену на сло­
во? Большая часть этих почтенных лиц, по всему вероятию, ни­
чего и не слыхивали о Кошелеве и Корфе. И разве кто обязан
знать о них? Все в России обязаны знать только тех, кого знать
обязывает долг верноподданного. *
Итак, протест губернатора в данном случае был, очевидно,
уместен, кто бы ни были Кошелев и барон Корф и каковы бы
728


Антиправительствующие решения

ни были их заслуги. Но этого мало. Губернатор есть слуга свое­
го Государя и орган его правительства. Он может оценивать
общественные явления не иначе, как с точки зрения прави­
тельства. Теперь спрашивается, деятельность названных по­
койников была ли одобрительна с точки зрения русского пра­
вительства, обязательной как для губернаторов, так и для всех
властей, не исключая ни судебных, ни земских, ни городских?
По мнению гласного Иванова, заслуги обоих деятелей состоя­
ли в развитии самоуправления. Но земские, как и все учрежде­
ния, суть дело правительства, а не этих господ; если же эти гос­
пода тщились развивать созданные им учреждения за пределы
закона и вопреки ему, то с точки зрения правительства такая
деятельность заслуживает не одобрения, а порицания, и де­
монстрация в честь ее была бы, очевидно, противоправитель­
ственного свойства. О Кошелеве всем известно, что он когдато нажил себе большое состояние винными откупами, тщился
пробраться в высшую администрацию и, не попав в министры,
пустился в либерализм «Голоса», дурил в Рязанском земстве,
состоял в числе оппозиционных, по вышеприведенному выра­
жению Петра Лаврова, элементов и издавал за границей памф­
леты, которые своим пошибом недалеко отошли от вышепомянутого женевского издания. Что касается барона Корфа, то он
хлопотал о том, чтоб изгнать церковь из народной школы и на­
пустить зато в ее учебники тараканов и блох. Все это, быть
может, пред кем-нибудь и заслуги, но едва ли заслуги с точки
зрения русского правительства, единственно обязательной как
для казанского, так и для всякого другого губернатора.
Панихиды служатся церковью за упокой души, а не в видах
политической пропаганды антиправительственного свойства.
Но вот беда: если казанские земцы поверили на слово одному
из своих сочленов, то как же всем земствам Российской импе­
рии не поверить Правительствующему Сенату и не запеть па­
нихиды по разным умершим общественным деятелям, на кого
им укажут грамотеи их собрания? Вот будет интересный духов­
ный концерт! Но возможно ли правительство при таких усло­
виях?


СЛАВЯНСКИЕ ПЕРВОУЧИТЕЛИ

< 1>
Москва, 4 апреля 1885
апреля, в субботу, — тысячелетняя годовщина святого рав­
ноапостольного Мефодия, с которым неразрывно соединя­
ется столь же дорогая нам память равноапостольного брата его
Константина, в монашестве Кирилла. Чествуя память обоих
великих славянских первоучителей, мы как бы празднуем день
рождения нашего народа на Божий свет. Ими положено первое
начало духовному существу нашей народности и предопреде­
лены судьбы нашего отечества, прежде чем оно обозначилось и
сложилось. Никто в эпоху их деятельности не мог предвидеть,
где произрастет ее плод и семя каких событий таилось в их апо­
стольском призвании.
В эпоху деятельности славянских первоучителей еще не бы­
ло разделения между Церквами, но рознь между ними уже обо­
значилась. Латино-немецкий клир оказал ожесточенное про­
тиводействие славянским первоучителям. Славяне западного
вероисповедания огнем и мечом принуждены были потом от­
речься от них. Но зато их дело было крепко усвоено славянами
восточными. Русский народ положил их дело во главу угла все­
го своего здания — как церковного, так и государственного.
И, однако, русским и русскому духовенству предлагают по­
учиться у римско-католического клира достойному празднова­
нию тысячелетней памяти славянского первоучителя — свя­
того Мефодия\ Трудно придумать совет более странный.
Славянские первоучители «трудились на северных, южных
и западных странах», чтобы, по выражению современников,
«разумно просветить письменами и учением» «многоплодный
язык словенский».
На тысячелетнем юбилее со дня кончины славянского пер­
воучителя, святого Мефодия, конечно, и должна быть речь
о плодах его деятельности для народов славянских. Что же для
этого представит римско-католический клир?

6

730


Славянские первоучители

Величайшее дело славянских первоучителей есть, бесспор­
но, изобретение славянской грамоты и усвоение славянскому
языку слова Божия. Нельзя не дивиться трудности, величию
и совершенству их дела. Как же почтил их дело римско-католи­
ческий клир? Он воздвиг гонение на славянскую письменность
и на славянское богослужение. Но, может быть, с течением вре­
мени они изменили свое отношение к славянским первоучите­
лям? Ответ на это дают следующие факты.
Архиепископ Мефодий назначил своим преемником Гораз­
да. Но римско-католический клир, видя, с какою ревностию по
смерти святого Мефодия Горазд начал управлять вверенной
ему паствой, и опасаясь, чтобы в нем не ожил другой Мефодий,
лишил Горазда епископской власти, на его место поставил Вихинга, отверженного святым Мефодием, и снова всеми сред­
ствами стал преследовать славянское богослужение. Сначала
в Риме Кирилл и Мефодий, неся обретенные ими в Тавриде
мощи святого Климента, папы Римского, были приняты благо­
склонно, но потом их святое дело подверглось поруганию. Вот
некоторые из папских посланий относительно богослужения
на славянском языке.
В папском письме от 14 июня 879 года на имя самого свято­
го Мефодия читаем следующее:
Слышали мы, что ты поешь литургию на варварском, то есть
славянском, языке (in barabara, hoc est in sclavina lingua). Пото­
му мы уже нашим письмом, отосланным к тебе чрез Павла, епи­
скопа Анконского, запрещали совершать божественные служ­
бы на этом языке, но или на латинском, или на греческом, как
то поет Церковь Божия, разделенная по всему земному шару
и распространенная у всех народов.

Папа Стефан VI идет еще далее: он не только отрицает бого­
служение на славянском языке, но и предает его проклятию.
Мы весьма удивились, — пишет папа Стефан VI, —услы­
шав, что Мефодий предан лжеучению, а не назиданию, вражде,
а не миру; и если это так, как мы слышали, то лжеучение его
мы совершенно осуждаем. Божественные службы и святые та­
инства и священнодействия литургии, которые тот же Мефодий
осмелился совершать на славянском языке... никоим образом
впредь никто да не дерзнет совершать... Ибо Божиею и нашею
апостольскою властью мы запрещаем это под страхом уз про­
клятия...

731


Том 1. З А С Л У Г А П УШ К И Н А . О литераторах и литературе

Григорий VII (Гильдебрандт) в 1079 году писал Братиславу,
королю Богемскому:
Ты просиш ь о дозволении соверш ать богослуж ение на сл а­
вянском язы ке; но на эту просьбу ни в каком случае не м ож ет
бы ть дано согласия. В семогущ ему угодно было, чтобы С в я ­
щ енное П исание в некоторы х местах бы ло сокровенно, дабы
иначе, если бы оно для всех было соверш енно ясно, не подверг­
лось бы уничиж ению и презрению .

Очень характеристично и то, что имя папы Иоанна VIII, по­
кровителя святого Мефодия и друга Константинопольского
патриарха Фотия, было опорочено латинянми, допустившими
немецкому клиру обозвать его «паписсою Иоанною» за сла­
бость, какую он будто бы показал в деле святого Мефодия и его
наставника Фотия.
Вследствие таких и подобных запрещений и прямых пре­
следований богослужение на славянском языке на Западе па­
дало все более и более и с XI столетия почти совсем исчезло
у всех славян римско-католического вероисповедания.
Так как славянское богослужение удержалось в Болгарии
и особенно распространилось в России, то на Западе стали на­
зывать самое славянское богослужение болгарскою или русскою
схизмой, иногда же просто русским законом — в смысле особен­
ностей «русской схизмы». Этот взгляд на славянское богослу­
жение остается в Риме и у римских клерикалов до наших дней
включительно, что наглядно доказывает само Велеградское
торжество. На тысячелетнем юбилее святого Мефодия будет
совершаться латинская мессаХ
Что же значат эти продолжительные и шумные приготовле­
ния к Велеградскому торжеству, это «грандиозное паломниче­
ство и бараки на 300 тысяч человек»? В течение целого тыся­
челетия Рим и римско-католический клир всеми средствами
преследовали дело славянских первоучителей, а теперь устра­
ивают «пышные процессии» в Велеград, чтобы почтить тыся­
челетие деятельности и памяти святого Мефодия! Еврейские
книжники и фарисеи часто избивали пророков и праведников,
а потом воздвигали им гробницы. Римско-католический клир
повторяет то же самое по отношению к славянским вероучите­
лям на Велеградском торжестве:
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, яко зиждите гро­
бы пророческие и красите раки праведных. И глаголете: аще
быхом были во дни отец наших, не быхом убо общницы им были
732


С л а в я н ск и е п ер во учи тели

в крови пророк. Тем же сами свидетельствуете себе, яко сынове
есте избивших пророки. И вы исполните меру отец ваших (Мф
23: 29-32).
Но нынешние книжники и фарисеи превзошли древних
своею злобой. Иудейские фарисеи, устрояя гробницы проро­
кам и праведникам, выражали действительное раскаяние и же­
лание почтить их память. А разве нынешние устроители Велеградского торжества могут сказать о себе: если бы мы были во
дни отцов наших, то не были бы сообщниками их в пролитии
крови? Нет, нынешние ратники Рима —плоть от плоти и кость
от кости Вихинга и его партии. Они остаются те же самые. Не
явная ли ложь, лукавство и кощунство это Велеградское тор­
жество?
Придумали чествовать память святого Мефодия в Велеграде —якобы месте его кончины. Где скончался святой Мефодий,
исторически неизвестно; но он, во всяком случае, не мог скон­
чаться в том Велеграде, где назначено Велеградское торжество.
Из двух Велеградов, Старого и Нового, конечно, лишь первый
мог быть столицей Великой Моравии, а следовательно, и мес­
том погребения святого Мефодия, но никак не второй.
Во всяком случае, не там, а в России —средоточии и оплоте
православия, в России, где Церковь от начала молится и благовествует на языке Кирилла и Мефодия, в котором таится зиж­
дительное начало нашей народности, —вот где достойно и ис­
тинно празднуется память славянских первоучителей.

<2>
Москва, 5 апреля 1885
На солунских братьях мы видим, как духовный подвиг, со­
вершаемый в тишине и уединении, становится могуществен­
ною силою, изменяющею лицо Mipa. Мефодий был, по сказанию,
воином, военачальником, наместником царским, управлял сла­
вянскими населениями, покрывавшими его родину Македонию,
и в этом качестве именовался, как говорит сказание, «князем
словенским». Но не здесь его мировое значение; о Мефодии не
было бы и помину, если б его деятельность ограничилась этим
поприщем. Он стал великим деятелем, когда, отказавшись от
мира, ушел в монастырь, где и соединился с младшим братом
своим Константином, в монашестве Кириллом, который с само­
733


Том 1. З А С Л У Г А П УШ К И Н А . О литераторах и литературе

го детства был влеком духовною жаждою, с детства посвятил
себя науке и, достигнув высоты ее, изведав глубины эллинской
мудрости, изучив языки латинский и еврейский, в юном возра­
сте стяжал себе почетное именование «философа» и, отказав­
шись от блистательного поприща при царском дворе, укрылся
в монастырь. Здесь положено было начало апостольскому слу­
жению обоих братьев. Они были потом призваны проповедо­
вать Евангелие славянским племенам на Мораве, уже внешним
образом причисленным римскими миссионерами к Христовой
Церкви, но остававшимся внутренне чуждыми ей. Какого бы
ни были солунские братья племенного происхождения, грече­
ского или славянского, язык славянский был им как свой род­
ной. В Солуни они были окружены славянским морем. Македо­
нию оспаривают выродившиеся потомки греков, но сами они
и тогда, как теперь, терялись малыми островками в этом море
нового племени, еще не выступавшего тогда на свет истории.
На каком славянском наречии писали и благовествовали
первоучители славянские? Вопрос праздный. Мы не сомнева­
емся, что язык этот был первоначальный славянский, еще не
разделившийся на диалекты, хотя заключавший в себе все се­
мена их, как язык гомерический слитно заключал в себе эле­
менты еще не обособившихся диалектов греческих. Все столь
разрозненные славянские языки могут распознать в слитном
единстве церковного языка свои исключительные особеннос­
ти —и русский, и чешский, и польский. Чем дальше восходим
мы в славянскую древность, тем более сближаются между собою
ныне совершенно разрозненные наречия и, наконец, сливаются
в том первобытном языке, который солунскими братьями был
правонаписан, благоустроен по образцу греческого словосочета­
ния и посвящен Христовой Церкви. Слава братьям солунским!
Слава нашим первоучителям! Это было истинно творческим
деянием. Они положили начало новому миру великих созида­
ний и, руководимые Промыслом, в момент расторжения Апос­
тольской Церкви обеспечили верным залогом бытие Восточно­
го Православия. Недаром встретили они лютое сопротивление
в местах их проповеди у западных славян, которые находились
в черте ведения римского владыки. Их обвиняли в ереси и, ис­
кажая истину, в укор им учили, что Бога не достоит хвалить
иными языками, кроме еврейского, греческого и римского, по
писанию Пилатову на Кресте Господнем. Написание на Кресте
Господнем знаменательно, —но в каком смысле? Учители Цер­
кви, проповедники веры, богословы должны восходить к этим
734


С л а в я н ск и е п ер во учи тели

трем языкам, хранящим в себе первоисточники веры. Если
церковная жизнь народа не будет посредством его учителей
в неразрывной связи с первоисточниками вероучения, то она
оцепенеет, омертвеет, и ее учители утратят подобающий им ав­
торитет. Но путь к первоисточникам есть путь науки, и только
посвятившие себя ей люди должны восходить к ней, о чем и сле­
дует усердно заботиться радеющим о благе Церкви властям.
Не позолотой храмов, не блеском облачений можем мы достой­
но прославить нашу Церковь; не это одно должны мы прино­
сить ей за благодать ее действия среди нас, но и лучшее, что
дано человеку: нравственные силы наши, наш умственный
труд. Горе нам, если мы будем небречь о должном воспитании
юношества, особенно обрекающего себя ближайшему служе­
нию Церкви и государству, и оставлять своих священников
в раскольническом разобщении с первоисточниками богослов­
ского ведения! Но если учителям Церкви и руководителям на­
рода предложить высокий путь науки, то сами народы остаются
на местах, и чтобы просветить их, надо снизойти к ним. Народ
и язык по-славянски есть одно понятие и одно слово. Богосло­
вы должны изучать языки написания Креста Господня; но но­
вые призываемые к жизни народы не могут превратиться в ис­
чезнувших греков и римлян и перестать быть собою.
Государственным языком Римской Империи был язык рим­
ский, и Западная Церковь, которая заступила место павшей Им­
перии, став сама государством, усвоила себе и язык государ­
ственный, отрицая у всех подчиненных ей народностей право
славить Бога на своих языках.
Что же сделали наши первоучители? Они призвали наш
первобытный язык к божественному славословию, они освя­
тили его, они внесли в него начало бессмертной жизни. Но язык
есть народ: они возвели новый пришедший в Mip народ к исто­
рической жизни; они создали новую в M ipe силу, которой суж­
дено свое назначение в домостроительстве Промысла, силу, ко­
торой при возникшем разделении Церкви суждено пребыть на
Востоке в противоположность возникшему на Западе движе­
нию. Если бы Кирилл и Мефодий не освятили наш первобыт­
ный язык, не возвели бы наше слово в Богослужебный орган,
не осталось бы места и не было бы сосуда для Восточно-Пра­
вославной Церкви, некому было бы исполнять дело ее судеб.
А наши давние предки, те славянские роды, которые жили
рассеянно на безмерном пространстве нашего нынешнего Оте­
чества, где бы нашли они то объединяющее и зиждительное на­
735


Том 1. З А С Л У Г А П УШ К И Н А . О литераторах и литературе

чало, которое собрало их в одно великое целое? Где была бы
наша святая Русь, наше отечество? Те ли события управляли
бы миром, та ли бы история слагалась в течение тысячелетия?
Мысль останавливается пред величием судеб, бывших послед­
ствием столь, казалось бы, малозаметного, столь негромкого на­
чала, как преложение Священного Писания и православного
богослужения на славянский язык...
Язык Кирилла и Мефодия стал основою нашего народного
образования, основою русского языка. В нем первоначальная
стихия нашего нынешнего слова. Мы должны свято блюсти
этот первоначальный источник, возобновлять и поддерживать
внутреннюю связь с ним нашей нынешней литературной ре­
чи, как должны поддерживать связь нашей церковной науки
с первоисточниками богословского ведения. В нем таится кре­
пительная и освещающая сила. Но чтобы сила эта могла дей­
ствовать, чтоб она была плодотворна, мы должны не внешним
образом относиться к ней, но сколько возможно очищать ее от
грубой примеси невежества и омертвения. Восстановить фоне­
тику древнеславянского языка было бы напрасным усилием;
но исправить явные искажения возможно и легко при усердии
достаточно просвещенном. Мы должны, по крайней мере, очи­
стить его от чудовищных форм, глубоко противных ему, вне­
сенных в него западно-русскими, полупольскими друкарнями,
каковы бывшим, соревнующым, прочим, также сславима, ссущих
и т. п. Как возмутили бы эти искажения наших первоучителей,
которые от такой мудрости, с таким глубоким чувством языка
правописали его и с такою тонкостию различали смысл его ре­
чений, употребляя каждое по его внутренней силе, точно так же,
как уловляли законы его словосочетания в соответствии с эл­
линским.
Первобытный славянский язык, священный язык Кирилла
и Мефодия, перестал быть говором вседневной жизни, и многое
в нем для народа не вразумительно, — и вот мы прелагаем свя­
щенные книги, как говорится, со славянского языка на русский.
Но славянский язык есть также русский, только в его древней­
шем состоянии. Все древние памятники нашей письменности
писаны на этом языке; славянский язык есть славяно-русский,
и, желая делать его вразумительным для народа, мы должны, со­
храняя его склад, только заменять неудобопонятное понятным.
Неужели Отец наги будет понятнее Для нашего народа, чем Отче
наш, и разве эта звательная форма не есть форма нашего же язы­
ка, только в его молитвенном, церковном употреблении? Пере736


Славянские первоучители

давать в форме вседневного говора то, что для народа неразрыв­
но связано с предметами священными, не значит приближать
слово к разумению народа, а напротив, удалять от него. Скажите,
например, господин вместо Господи. Как во всем, так и в этом,
и особенно в этом, требуется не казенная, что называется, ра­
бота, а талант: знание, тонкость такта и усердие труда.
<3 >

Москва, 6 апреля 1885
В этот день, посвященный памяти наших Святых Перво­
учителей, злоба дня умолкает. В священном воспоминании на­
родный дух наш почерпает новые силы. Мы бодрее смотрим
вперед. Мы чувствуем, как неразрывно соединено наше народ­
ное бытие со святыней нашей церкви. В ней начало нашей жиз­
ни, ею держится наше государственное величие, ею обеспечи­
ваются судьбы нашего великого отечества.
День 6 апреля будет памятен Москве. Только однажды в по­
следние годы, в незабвенный день обнародования манифеста
о войне с турками за свободу славян, в Кремле было столь же
многочисленное стечение народа. Колокольня Ивана Велико­
го, Кремлевская и Дворцовая площади, паперть у церкви Васи­
лия Блаженного, вся Красная площадь колебались движением
народных волн, будто море. И среди этого моря народного —
бесконечный крестный ход с сияющими на весеннем солнце
хоругвями, с блестящими ризами духовенства, изо всех церквей
московских, с замыкавшими священное шествие шестью епис­
копами... Медленно и торжественно двинулся крестный ход из
Спасских ворот. Благоговейно обнажались головы народа, на­
полнявшего Красную площадь. Началось молебствие. Вот мос­
ковский архипастырь воздвигает Крест, благословляет им на
четыре стороны света и окропляет народ святою водой. Бесчис­
ленный народ склонился под благословением архипастыря,
напомнившим о благодатном благословении наших Первоучи­
телей, давшем историческую жизнь великому племени.
В северной столице нашей священное торжество имело осо­
бое значение: тут был весь русский народ в лице своего Дер­
жавного Вождя.
Из разных концов России уже несутся к нам отголоски это­
го великого славяно-русского торжества...
24 Зак. 3321


ВАТИКАНСКОЕ КОЩУНСТВО
НАД ПАМЯТЬЮ СЛАВЯНСКИХ
ПЕРВОУЧИТЕЛЕЙ

Москва, 28 июня 1885
то может быть лживее и кощунственнее польско-ватикан­
ской игры памятью славянских апостолов Кирилла и МеЧ
фодия? Дело их было постоянно гонимо Римом. Мефодий был
едва не отлучен от церкви папой за то, что он и брат его при­
звали славянский язык к славословию Бога. Тысячелетие про­
текло С тех пор. Посев обоих братьев взошел, но не для Запада,
который тогда откололся от Востока. Посев обоих братьев взо­
шел на Востоке, и именно в русском народе, где главным обра­
зом утвердилась Православная Церковь, и Православная Цер­
ковь изначала чествует обоих братьев равноапостольными.
В недавнее время оба святые брата вспомнились в заглохших
народностях славянских, и в них почувствовалось некоторое
оживление. Хоругвь Мефодия стала как бы символом духов­
ного единения славян. И вот когда это почувствовалось во всех
концах славянского мира, обнаружилось в нем тяготение на
Восток и к России. Славянский съезд в Москве в 1867 году
всполошил врагов православия и России. Вскоре придуман
был изумительный по своей наглости способ попытаться обес­
силить значение обоих славянских апостолов. Продолжать от­
кровенно проклинать их значило бы усилить их значение на
Востоке и способствовать тяготению славянских народностей
к их знамени, которое свободно и торжественно развевается
в России. Придумано было, напротив, отверженных римскою
церковию славянских апостолов вдруг усвоить ей и канонизи­
ровать. Значит ли это, что непогрешимый владыка Ватикана
сознал свой грех и благословил дело, которое проклиналось
в Риме в течение тысячелетия? Значит ли это, что Западная
Церковь сближается с Восточною, начинает чтить ее святыни,
входить в ее систему, проникаться ее духом? Нет, это только
кощунственная игра святыней в надежде обмануть народы,
еще откликающиеся на имена Кирилла и Мефодия и отнять
738


Ватиканское кощунство над памятью славянских первоучителей

у православия и России великий символ, который в их облада­
нии может стать опасным для их врагов. Рим не признает и те­
перь великого дела, совершенного обоими братьями; но тем не
менее, с благословения папы и усердием польских слуг его,
был затеян юбилей памяти св. Мефодия в австрийских преде­
лах, в Велеграде, месте, где он терпел гонение, —затеян с тем,
чтобы приманить славян под чуждое и враждебное им знамя.
Интрига была посрамлена, но послушайте, как толкует о Мефодиевском празднике газета «Pesther Lloyd», официозный
орган нынешнего венгерского правительства.
Вожаки панславистской пропаганды отнюдь не виновны
в том, что задуманное ими торжество не удалось; они честно
старались о моральном воссоединении всех славянских пле­
мен под Московским знаменем. Официальная Россия, со своей
стороны, затеяла великолепные празднества по случая пред­
стоявшего зачисления славянских апостолов в сонм святых
(каково!), надеясь создать для славянского Mipa повод к палом­
ничеству к берегам Невы на поклонение новой святыне. Но ожи­
давшиеся гости не прибыли, а явились лишь несколько благо­
честивых черногорцев, хорошо знакомых со звоном рубля, да
два-три недовольные вроде Ристича, у которых на устах были
фразистые речи, а в душе только желание полакомиться на
обильных банкетах, да, пожалуй, еще пара словаков, вот и все
завоевания, которые сделал Св. Синод. Вообще весь ход празд­
неств доказал, что русский патриархат (sic) потерял всякое
нравственное влияние на славян, не принадлежащих к Восточ­
ной Церкви. Конечно, и болгары в Восточной Румелии, и сербы
короля Милана поспешили торжественно отпраздновать окон­
чание тысячелетия со времени приобщения славян к христиан­
ству и дарования им их языка; в этом праздновании участвовали
там и органы государственной власти, придав ему некоторым
образом характер политический; но наши сербские соседи по­
спешили при этом случае отречься от какой бы то ни было соли­
дарности с Россией, кроме общей их веры, и полная отставка,
которою встретили возвратившегося из Петербурга Ристича,
доказывает, насколько сербское правительство желает недвус­
мысленно выяснить свои отношения к русскому. Затем нельзя
не упомянуть о примерном образе действий венгерских сербов,
который они проявили в данном случае благодаря геройской
инициативе карловицкого патриарха Анджелича, не удостоив
никакого внимания канонизацию Кирилла и Мефодия, пред­
принятую русским Синодом.

Возможно ли лгать, или, точнее, врать с большею наглостию? С неимоверным бесстыдством приписано русскому пра­
739


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

вительству и Синоду Русской Церкви то, что на глазах у всех
творила папская интрига с помощию австро-венгерских влас­
тей. В Псште не может быть неизвестно, что Кирилл и Мефодий искони причислены Русскою Церковию к лику святых;
что она ежегодно творит о них память и что к тысячелетию па­
мяти Мефодия никакой панславистской агитации в России не
делалось, никаких славян в Москву или на берега Невы не
призывалось и что попытка эта делалась, напротив, в Австрии.
И вот еще на этих днях получили мы странную телеграмму
без подписи о каком-то предполагаемом в Австрии всеславян­
ском издании, якобы для соединения всех славян под одно зна­
мя. Творится дело нечестия и обмана, и тут же приписывается
именно тем, против кого оно задумано. Это еще более глупо,
чем злонамеренно. Но куриознее всего хвалебный отзыв о ге­
рое Анджеличе, этом якобы православном горе-патриархе, ко­
торый не удостоил никакого внимания канонизацию Кирилла
и Мефодия, якобы предпринятую русским Синодом. Хорош
этот православный патриарх, который не знает, что Православ­
ная Церковь изначала Кирилла и Мефодия чтит святыми и ко­
торый приписал папскую канонизацию русскому Синоду. Хо­
роша и похвала ему. Это явствует из следующего.
Кроме г. Ристича, приехавшего ко дню празднества из Сер­
бии, в Россию прибыли к тому времени еще человек десять
славян из австрийских земель, которым тяжко было оставать­
ся на родине, где духовное торжество, как чествование памяти
славянских первоучителей, превратилось в пропаганду латин­
ства усилиями львовского митрополита Сембратовича. В Пе­
тербурге и Киеве эти гости были приняты радушно, хотя их
никто не звал к нам, и вот этот радушный прием чуть не навлек
на них обвинения в государственной измене. По возвращении
из России их встретили дома, в Галиции, допросами и угрозами
привлечь к уголовной ответственности. Началось следствие,
прекращенное лишь потому, что австро-польская прокуратура
не отыскала в своем уголовном кодексе статьи, под которую
можно бы было подвести их мнимое преступление. Их, однако,
не освободили от взыскания, но передали их дело на рассмот­
рение полицейской власти, которая открыла какое-то устаре­
лое узаконение, наказующее арестом самовольное, хотя и крат­
ковременное, оставление отечества. (См. «Последнюю почту»
в № 168 «Моек. Вед.».) При этом было забыто, что все прови­
нившиеся отправились в Россию, снабженные законными пас­
портами, ибо без таковых наши пограничные власти не разре­
740


Ватиканское кощунство над памятью славянских первоучителей

шили бы им переход границы, что донесение наместника Гали­
ции, будто эти лица поехали в Россию без разрешения, опро­
вергнуто было в свое время австро-венгерским послом в Пе­
тербурге графом Волькенштейном, писавшим в Вену, что по
собранным им сведениям все приехавшие из Галиции предъя­
вили не только правильные, но и визированные паспорты.
Не только ехавшие в Галицию, но и те русские галичане, ко­
торые, сидя дома, посылали в Петербург поздравительные те­
леграммы ко дню празднования, привлечены были к ответу за
текст этих телеграмм. Куриозно то, что начальника львовской
полиции в особенности смутила следующая фраза, встретив­
шаяся в одной телеграмме: «Молим Бога, —сказано в ней, —
Царя Царствующих об единении всех славян». Какой-то усерд­
ный поляк объяснил эти слова таким образом: «Молим Царя
о воссоединении славян».
Насколько искренно было признание римским папой и его
агнцами первоучителей славянских святыми римско-католи­
ческой церкви, показывает следующий пример отношения од­
ного из церковных дигнитатов католицизма в Галиции к памяти
этих святых. В газете «Новый Пролом» сообщается, что по
распоряжению сениора Ставропигийского института доктора
Исидора Шараневича из бурсы при этом Институте выброше­
на икона свв. Кирилла и Мефодия, «чтоб она не вводила во ис­
кушение воспитанников бурсы». Не худо заметить, что Шараневич состоит почетным членом Киевского университета.


«СЛАБОСТЬ РОССИИ»,
ЯВСТВУЮЩАЯ ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
АНГЛИЙСКИХ «ДЖЕНТЛЬМЕНОВ ПЕЧАТИ»
И РАЗОБЛАЧЕНИЙ «МИСТЕРА СТЕПНЯКА»

Москва, 16 августа 1885
амой модной темой английской периодической печати слу­
жит в настоящее время «слабость России». Как ежедневные
газеты, так и ежемесячные обозрения напрягают свои усилия,
чтоб убедить кого-то в «полном нравственном и физическом
расслаблении Русского государства». Твердая воля Император­
ского правительства, пред которою несколько месяцев тому
назад принуждена была смириться необдуманная заносчивость
английских министров, выставляется теперь лондонскими
журналистами как «призрак, за которым нет ничего реального
и которого бояться было бы безрассудно», а вся Российская
империя сравнивается с тем «колоссом на глиняных ногах»,
с каковым ее уже и прежде сравнивали враги, впоследствии
убеждавшиеся на горьком опыте в излишней смелости своей
фантазии.
Но и для самых смелых сравнений и самых нелепых увере­
ний нужны какие-нибудь доказательства. Откуда же их берут
английские публицисты, всегда так хвастающиеся своими «бе­
зусловно достоверными источниками»? Они прибегают, для
того чтобы представить черное белым, а белое черным, к отча­
янным средствам: сблизившись с бежавшими из России за гра­
ницу каторжниками, носящими титул «политических» преступ­
ников, они заказывают им пасквили против России, а затем
ссылаются на их мерзкое вранье как на бесспорные документы!
Нам не раз приходилось указывать на эту странную солидар­
ность английских «джентльменов печати» с международными
бродягами. Особенным расположением лондонских редакций
пользуется, например, один из убийц генерала Мезенцева,
скрывающий за границей свою личность под псевдонимом
Степняк и выдающий себя там за «мученика» какого-то «вели­
кого дела». Этот молодец впервые заявил себя в «литературе»

С

742


«Слабость России»...

сборником лганья, изданным им два года тому назад в Италии
под заглавием «Подземная Россия». На континентальной Евро­
пе не обратили на него внимание. Зато английские газеты уже
в то время обрадовались этой находке и поместили на своих
столбцах длинные извлечения из этого наглого издевательства
над истиной и здравым смыслом и посвятили даже передовые
статьи соболезнованию «страданиям» России, разоблаченным
«мистером Степняком».
С тех пор этот витязь счел для себя более выгодным пересе­
литься в Англию, где даже фарисейски-рементабельная газета,
как «Times», открыла ему свои столбцы. В этой газете он в про­
шлом году напечатал, между прочим, грубую тенденциозную
ложь о русских университетах, на которую мы в свое время об­
ратили внимание читателей как на характеристическое отно­
шение английской печати к русским делам.
В текущем году он в той же газете печатает «этюд» о рус­
ской армии, то есть предмете, наиболее интересующем в насто­
ящее время всех англичан; «этюд» этот тянется в нескольких
нумерах лондонской газеты, занимая в каждом из этих нумеров
по три столбца мелкой печати; кто не прочел этих бесконечных
столбцов густо нанизанного вранья, тот никогда не поверит, что
человек, не случайно только бывавший, но родившийся и жив­
ший в России, может так самоуверенно и докторально горо­
дить подобную чепуху о русской армии! Она выставляется им
на потеху английской публики в виде громадной шайки воров
и разбойников, в которой «всякий офицер получает формаль­
ный выговор (is formally admonished), коль скоро его воров­
ство не соответствует высоте его чина».
Вся цель «этюда» о русской армии сводится к тому, чтобы
уверить читателей лондонской газеты в том, что при первом
слухе о возможности войны с Англией вся Россия будто бы па­
ла духом, зная по горькому опыту, что ей на свою армию пола­
гаться нельзя.
Увлеченный успехом, встретившим его пасквили в англий­
ской печати», «Степняк» пустился тем в большее вранье, при­
дав ему вид двух томов, озаглавленных «Россия под царями».
Эта книга нашла себе в Англии не только переводчика, но и из­
дателя, и послужила теперь предметом сериозного и сочувст­
венного разбора английских журнальных критиков.
Так, например, считавшийся до сих пор в числе солидных
ежемесячных обозрений «Westminster Review» поместил в июль­
ской своей книжке статью под заглавием «Слабость России»,
743


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

опирающуюся почти исключительно на бесстыжее вранье по­
следней книги «Степняка».
Исключительные меры, принятые правительством после
1 марта против виновников в этом гнусном злодеянии и их со­
участников и единомышленников, к которым, конечно, принад­
лежит и «Степняк», самодовольно именующий себя в своей
книге «практическим нигилистом», эти меры, во сто раз преуве­
личенные, выставляются им как нормальные условия творя­
щегося в России правосудия, а вслед за ним и английский кри­
тик утверждает то же самое и проливает слезы над «горькою
участью всех честных, мирных россиян», будто бы преследуе­
мых на каждом шагу жандармами, врывающимися чуть не каж­
дую ночь в их жилища и вытаскивающими грязными пальцами
изо рта у этих ни в чем не повинных людей те письма, которые
они стараются проглотить для спасения своих близких от по­
добного же с ними обращения кровожадных жандармов. Кри­
тик «Westminster Review» уверяет своих читателей, ссылаясь
на «мистера Stepniak», что в России судов не существует (а они
даже к якутам пробираются!) и что судьба всех русских зави­
сит от произвола «сатрапов», то есть генерал-губернаторов. Он
при этом приводит свидетельство какого-то англичанина Ав­
густа Гера (Hare), путешествовавшего в России и арестованного
на несколько часов в Бресте по подозрению в шпионстве, так
как он занимался рисованием видов. Тщательно умалчивая
о том, что Брест —крепость, английский путешественник,
а за ним и критик, возмущается тем, что в России нельзя будто
бы даже спокойно заниматься рисованием, не подвергаясь опас­
ности быть тотчас арестованным и спрошенным о паспорте.
Такими смелыми обобщениями можно, конечно, доказать
все что угодно. Прибавьте к этому грубейшее невежество отно­
сительно истории, языка и народного быта России *, и легко бу­
дет понять, какой сумбур предлагается под видом сериозной
критической статьи читателям английского журнала.
Цель этой статьи заключается все в том же уверении, будто
Россия трепещет войны с Англией. «Сам г. Степняк говорит, —
восклицает английский критик, — что никакой русский парла­
мент не разрешил бы правительству начать эту нелепую, бес­
полезную, кровавую Афганскую войну и не иначе ответил бы на
* «В удельный период встречались лишь немногие князья, кото­
рые бы не занимали поочередно полдюжины престолов или обе­
денных столов (dinner tables)*. «West. Rev.» p. 138.

744


«Слабость России»...
подобное правительственное предлож ение, как громким хо х о ­
том».

Эти слова «Степняка» служат лишь переходом к той мыс­
ли, что если Англия хочет избегнуть войны с Россией, то она
должна всячески содействовать русским революционерам, желающим-де наградить Россию парламентом , ибо тогда русский
народ, по своей трусости, никогда-де не решится пойти войной
та такое могущественное государство, как Англия. И критик
английского журнала тронут этим откровенным признанием
и изъявляет полнейшую готовность кликнуть клич для органи­
зации «всеобщего европейского крестового похода против рус­
ского правительства».
И все это пишется и печатается не в какой-нибудь польской
газете, а в главном органе наицивилизованнейшей британской
печати. Как низко должен был пасть ее нравственный и поли­
тический уровень печати и того общества, для которого она
предназначается, если в ней не только мыслимы, но даже факти­
чески возможны подобные пасквили! Можно ли о России гово­
рить абсурды, какие обыкновенно рассказываются бесконтроль­
ными путешественниками о каком-нибудь племени в Средней
Африке? Англичане имеют полную возможность в точности
знать, что происходит в России, чрез свое посольство, своих
консулов, чрез живущих у нас издавна английских подданных,
чрез многих своих соотечественников, специально приезжав­
ших в Россию для тщательного продолжительного изучения ее
быта, наконец, даже чрез более сериозных «специальных кор­
респондентов» своих газет. Но известия, получаемые этими
более или менее достоверными путями, очевидно, не прихо­
дятся теперь по вкусу английской публике и сообразующимся
с этим вкусом английским журналистам. Они предпочитают
брататься с шайкой бежавших из России убийц из-за угла и пе­
чатают их нахальное вранье под эффектною рубрикой «сла­
бость России»!
Кого же хотят обмануть эти господа? Нас? Но мы лучше их
знаем истинную цену этой лжи. Наших друзей соседей? Но
и им хорошо известны наши дела, так что и они, подобно нам,
сразу разглядят интригу русских каторжников и английских
шарлатанов. Остается одно только предположение, что они хо­
тят обмануть самих себя, то есть английскую публику. Но какая
же им от этого прибыль? Если англичане в самом деле поверят
в «слабость России» и вследствие этого увлекутся до какого-ни­
будь опрометчивого шага против нас, то ведь иму а не нам при­
745


Том 1. ЗАСЛУГА ПУШКИНА. О литераторах и литературе

дется испытывать последствия этого заблуждения. Что сказа­
ли бы англичане, если бы мы не только печатали в наших газе­
тах «этюды» об Англии, написанные ирландскими динамитчи­
ками, но и сообразовали бы с этими «этюдами» наш образ
действия относительно Англии? Они подняли бы громкие кри­
ки протеста и проклятия, подобно тому как они проклинают
американскую печать, помещающую на своих столбцах статьи
американских фениев. А ирландцы, борющиеся за веру, нацио­
нальность и экономическое благосостояние своей родины, за­
служивают во всяком случае большего доверия, чем «прак­
тические нигилисты» вроде «Степняка», не признающие ни
национальности, ни государства, ни собственности, ни законов,
ни каких бы то ни было обязанностей совести и чести.


КОММЕНТАРИИ

ОТЗЫВ ИНОСТРАНЦА О ПУШКИНЕ
Впервые: 0 3 . 1839. Т. 3. № 5. Приложение. С. 1—36.
Представляя свой перевод статьи немецкого критика К. А. Варнгагена фон Энзе из журнала «Jahrbücher fur wissenschaftliche Kritik»
(1838), Катков пишет о нем как об исследователе, который первым
в Германии оценил творчество Пушкина. В свою очередь и автор пре­
дисловия за четыре года до статей Белинского о Пушкине определил
всемирное значение Пушкина. Не установлено, встречался ли Катков
с Варнгагеном во время пребывания в Берлине в 1840—1842 гг. По
дневникам и письмам известно, что немецкий писатель, участвовав­
ший в составе русско-немецкого легиона в Отечественной войне
1812 г., познакомился 6 июля 1842 г. с Ф. И. Тютчевым, а 29 сентября
1843 г. поэт и сам побывал у Варнгагена с ответным визитом. Встречи
сопровождались длительными беседами и спорами. Через тридцать лет
Тютчев и Катков, многократно встречаясь и беседуя в Москве, могли
вспомнить знатока и популяризатора русской литературы в Германии,
которому поэт посвятил стихотворение «Знамя и Слово» (25 июня
1842):
В кровавую бурю, сквозь бранное пламя,
Предтеча Спасения — Русское Знамя
К бессмертной победе тебя провело —
Так диво ль, что в память Союза святого
За знаменем русским и Русское Слово
К тебе, как родное к родному, пришло?
С. 53. М. Г. Л. Л. — Милостивый государь Андрей Александрович
<Краевский>.
...один из русских журналов уже оттиснул ее и даже успел произне­
сти свое суждение о ней. — Повторная публикация Катковым статьи
Варнгагена явилась полемическим ответом Н. А. Полевому, который
также перевел эту статью, «перевел ужасным образом» (В. Г. Белин­
ский) и представил ее в своем обзоре как «образчик упадка современ­
ной критики и философии в Германии» (Летопись русских журна­
лов / / Сын Отечества. 1839. № 1. Отдел IV), чем вызвал категоричный
протест и Каткова, и Белинского. «Появление в 5 № “Отечественных
Записок”, — пишет Белинский, — статьи Варнгагена о Пушкине, пре­
восходно переведенной г. Катковым, заставляет надеяться, что в “Оте­

747


Комментарии
чественных Записках” будет критика дельная и современная». И далее:
«Обратимся к статье Варнгагена. Она была уже переведена в “Сыне
Отечества”, но так переведена, что если бы сам Варнгаген знал по-рус­
ски так же хорошо, как по-немецки, то никоим образом не узнал бы
своей статьи» (Белинский В. Г. Русские журналы / / Белинский В. Г.
Собр. соч.: В 9 т. М., 1977. Т. 2. С. 435,438).

С. 55. ...наши аристархи... — Имя александрийского филолога Ари­
старха Самофракийского стало нарицательным как символ учености.
...в своем чудном сонете к поэту? — А. С. Пушкин. Поэту (1830).
С. 57. Старания Шлёцера... — Немецкий ученый А. Л. Шлёцер,
увлекшись историей России и ее культурой, в 1761 —1767 гг. жил в Пе­
тербурге, где стал автором исследований о русских летописях, в том
числе монографии «Нестор» (ч. 1—3,1809—1819).
С. 58. ...Гетева «Елена»... — Под названием «Елена. Классическиромантическая фантасмагория» Гёте в 1828 г. опубликовал акт третий
из 2-й части трагедии «Фауст» (1808—1832), посвященный Елене Пре­
красной. В ее брачном союзе с Фаустом автор выразил идеальную, ро­
мантическую гармонию античной красоты и высокого интеллекта.
С. 59. Ее книга «Nordlich»... — В первый сборник К. К. Павловой
«Das Nordlich. Proben der neueren russischen Literatur» («Северное си­
яние. Образцы новой русской литературы». Dresden; Leipzig, 1833)
вошли ее переводы на немецкий язык произведений А. С. Пушкина,
В. А. Жуковского, А. А. Дельвига, Е. А. Баратынского, H. М. Языкова,
Д. В. Веневитинова.

С.
60. ...Шевырев в своей ученой статье о Данте... —Диссертаци­
онная работа С. П. Шевырева «Данте и его век» (Ученые Записки
Московского университета. 1833. № 5; 1834. № И ).
Агамемнон — предводитель греческого войска во время Троянской
войны, герой одноименной трагедии Эсхила.
С. 64. От финских хладных скал до пламенной Колхиды... —
А. С. Пушкин. Югеветникам России (1831).
С. 65. «ЧайльдГарольд» — поэма Байрона «Паломничество Чайльд
Гарольда» (1812—1818).
С. 66. «Герман и Доротея» (1797) — поэма Гёте, написанная гек­
заметром.
«Луиза» (1795) —сентиментальная идиллия И. Г. Фосса.
С. 68. ...братьев Вульта и Вольта... — центральные персонажи
романа Жан-Поля (Рихтера) «Озорные годы» (1804—1805): самона­
деянный Вульт (Фульт) и сентиментальный, непрактичный Вальт.
С. 72. Немезида —в греческой мифологии богиня возмездия.
748


Комментарии
С. 74. ...из английской драмы Ченстона. — Как справедливо впер­
вые отмечает Катков, пьеса Пушкина «Скупой рыцарь» вполне ориги­
нальна. Ченстоном в России называли английского писателя У. Шенстона, но ни у него и ни у кого другого такого произведения нет.
С. 80. «Анжело» — в т. 2 Сочинений Пушкина (1838), как и в даль­
нейшем, поэма называется «Анджело».
«ПЕСНИ РУССКОГО НАРОДА»,

изданные И . Сахаровым . Пять частей .
Санкт-Петербургу 1838—1839
Впервые: 03.1839. Т. 4. № 6—7. Отдел «Критика». С. 1—92. Б. п.
С. 85. Несторова летопись... относится к XI... к XIV столетию... —
Вероятным автором первого общерусского летописного свода «По­
весть временных лет» считается преподобный Нестор, составивший
ее ок. 1113 г. В «Повести» впервые выдвинута проблема единого про­
исхождения славянских народов. Нестор написал также летописные
биографии «Чтение о житии и погублении... Бориса и Глеба», «Жи­
тие Феодосия».
С. 91. ...Якубович и Калайдович, издавшие несколько поэтических
песен... — Издания «Древних русских стихотворений»: 1-е под ред.
А. Ф. Якубовича (26 текстов без нот; М., 1804) и 2-е под ред. К. Ф. Ка­
лайдовича (61 текст с нотами; М , 1818). Предполагаемым составите­
лем сборника был скоморох Кирша Данилов, открывший читателю
мир русских былин, исторических, лирических и духовных песен, скоморошин, баллад. Эти сборники увлеченно читали и восторженно о них
писали H. М. Карамзин, А.С. Пушкин, В. Г. Белинский, Л. Н. Тол­
стой.
С. 92. ...обещана нам... коллекция русских песен... Киреевского... —
В начале 1830-х гг. П. В. Киреевскому, возглавившему деятельность
по собиранию русского фольклора, удалось привлечь к этому более
тридцати участников, в том числе А. С. Пушкина, С. А. Соболевского,
С. П. Шевырева, Н. В. Гоголя, А. В. Кольцова, В. И. Даля, М. П. По­
година. Они передали ему свои записи. Первая публикация текстов,
собранных Киреевским в Новгородской и Тверской губерниях, состо­
ялась в альманахе «Денница на 1834 г.». Следующие публикации по­
явились в 1847,1852 и 1856 гг. Сборники «Песни, собранные Киреев­
ским» вышли после кончины фольклориста (ч. 1, вып. 1—4. М , 1860—
1862; ч. 2, вып. 5 -7 . М., 1863-1868; ч. 3, вып. 8 -1 0 . М , 1870-1874).
«Сказания Русского Народа о семейной жизни своих предков» —не­
однократно издававшаяся основная фольклорная коллекция И. П. Са­
харова: ч. 1. СПб., 1836; ч. 1—3. СПб., 1837; 3-е изд.: В 2 т. Ч. I—VIII.
СПб., 1841 —1849. За этот труд, заслуживший монаршее одобрение,

749


Комментарии
автору в 1841 г. были пожалованы орден Св. Станислава 3-й степени,
бриллиантовый перстень и прибавочное жалованье на весь срок его
службы.
С. 112. ..мифическое прибытие трех братьев к славянам... — Рю­
рик, Синеус и Трувор, легендарные братья, призванные ильменскими
славянами княжить в Новгороде.
С. 126. «Ночь на распутьи» — повесть из сборника В. И. Даля
«Были и небылицы» (1839), рецензию на который Катков напечатал
в «Отечественных Записках» (1839. Т. 4. № 6—7. Отдел «Современ­
ная библиографическая хроника». С. 1—7).
С. 135. Чингалища — кинжалы.
С. 136. Куяк — щитковые латы из кованых пластинок.
С. 140. ...в «Нибелунгах» германцев. — «Песнь о нибелунгах» —са­
мый древний памятник немецкого героического эпоса (XIII в.).
Артус (Артур) —герой кельтских легенд о короле бриттов и ры­
царях «круглого стола».
С. 162. «Телескоп» (М , 1831 —1836) — «журнал русского просве­
щения».
КОНЕК-ГОРБУНОК

русская сказка, сочинение Я. Ершова.
В I I I частях. Издание второе. Москва .
В тип . Степанова. 1840. В 8-ю д . л. 120 стр .
Впервые: 0 3 . 1840. Т. 8. № 1—2. Отдел «Библиографическая Хро­
ника. 1. Русская литература». С. 57—59. Б. п.
Ставшая хрестоматийной сказка Петра Павловича Ершова (1815—
1869) была издана в Петербурге (1834) и затем многократно тиражи­
ровалась, несмотря на отрицательные высказывания не только Кат­
кова, но еще раньше В. Г. Белинского («написана очень недурными
стихами, но <...> не имеет не только никакого художественного дос­
тоинства, но даже и достоинства забавного фарса»; Белинский В. Г.
Собр. соч. T. 1. М., 1976. С. 367), Н. В. Станкевича («Что путного
в этом немощном подражании народным поговоркам, которые уроду­
ются, искажаются стиха ради, и какого стиха? Пушкин изобрел этот
ложный род»; Из письма к Я. М. Неверову от 30 октября 1834 г.). Из­
вестен отзыв и А. С. Пушкина, знавшего об этих попреках, которые
косвенно касались и его. По свидетельству Ершова, подтвержденно­
му Е. Ф. Розеном, Пушкин, прочитав его сказку, заявил: «Теперь этот
род литературы можно мне и оставить».
С. 165. ...«здание, украшенное елкою»... — А. С. Пушкин. История
села Горюхина (1830) (ПСС: В 10 т. М.; Л., 1950. Т. 6. С. 189).

750


Комментарии
С. 168. « Сказка о Ниле Царевиче и Ивашке белой рубашке»
(1837) — н аписанная под влиянием Е рш ова сказка К. А. Бахтурина.
« Колдун и его дети. С таринная русская сказка» — стихотворная
сказка А. М. М арты нова (С П б., 1837).

СОЧИНЕНИЯ В СТИХАХ И ПРОЗЕ ГР. С. Ф. ТОЛСТОЙ

Перевод с немецкого и английского.
Часть вторая: Отрывки. Москва.
В Университетской тип. 1839. В 8-ю д. л. 194 стр.
Впервые: 0 3 .1 8 4 0 . Т. 8. № 1—2. О тдел «Б иблиограф и ческая Х ро­
ника. 1. Р усская литература». С. 5 9 —60. Б. п.
С. 169. ...наш отзыв... — Р ец ен зи я К аткова о части первой «С очи­
нений» (1 839) С .Ф . Толстой. С его м нением о творчестве п и сательн и ­
цы, рано уш едш ей из ж изни, бы л согласен В. Г. Б елински й . В обзоре
«Р усская литература в 1840 году» он пишет: «О ригинальны х и зящ ­
ных произведений в прош лом году вы ш ло немного; но “Герой наш его
врем ен и ” и “С тихотворения Л ерм он това” — эти две книж ки, которы е
одиноким и пирам идам и вы сятся в песчаной пусты не соврем енной
им литературы , — делаю т 1840 год одним из плодороднейш их в л и те­
ратурном отнош ении и даю т ему цену хорош его десятилети я. К этим
двум кн и ж кам мы присоединили бы и сочинения граф и н и С арры
Толстой...» {Белинский В. Г. Собр. соч. Т. 3. М., 1978. С. 213).

«ИСТОРИЯ ДРЕВНЕЙ РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ»

Сочинение Михаила Максимовича.
Книга первая. Киев. 1839
Впервые: 0 3 .1 8 4 0 . Т. 9. № 3 —4. О тдел «К ритика». С. 3 7 —68. Б. п.
П рочитав статью Каткова, В. Г. Б елинский восторж енно делится
вп ечатлен иям и с В. П. Б откины м в письме от 16—21 ап реля 1840 г.:
«Нет, этот м алы й еще долго не перебесится и не перекипит. О н полон
ди вны х и диких сил, и ему предстоит еще много, много наделать глу­
постей. Я его лю блю , хотя и не знаю, как и до какой степени. Я виж у
в нем великую надеж ду науки и русской литературы . О н далеко п ой­
дет, далеко, куда наш брат и носу не показы вал и не покажет. С лавная
его статья о книж ке М аксим овича — прекрасная статья: м ысль так
и светится в каж дом слове. Вообщ е преобладание м ы сли в определен­
ном и ярком слове есть отличительны й характер его статей и высокое
их достоинство. < ...> Я читаю его статьи с особенны м уваж ением —
наслаж даю сь им и и учусь мы слить. Да, брат, этот скверны й поросе­
нок, чтоб черт его побрал, так и см отрит в наставники иным боровьям, от них же первы й есмь аз» {Белинский В. Г. Собр. соч. М., 1982.

751


Комментарии
T. 9. С. 365). Р ассуж дения К аткова об отличиях понятий «литерату­
ра» и «словесность» послуж или Б елинском у поводом продолж ить их
и развить в обзорной статье «Русская литература в 1840 году» ( ( 0 3 .
1841. Т. 14. № 1. О тдел «К ритика»).

С. 171. Клио — в греческой м ифологии олимпийская муза истории.
Хрия ( греч.) — в значении: сочинение, написанное по правилам
старинной риторики.

С. 172. « Опыт краткой истории русской литературы » (С П б.,
1822) — одна из первы х литературоведческих работ Н. И. Греча.
С. 181. «Эдит — трагедия С оф окла.
С. 184. Олимпийские игры — празднества и состязания, проводив­
ш иеся в Д ревней Греции каж ды е 4 года с 776 до н. э. по 394 н. э.
Гомериды — в древности почитатели Гомера, рапсоды. Н а острове
Хиос — род, которы й считал Гомера своим родоначальником.

С. 187. Тридцатилетняя война (1618—1648) — между ди н асти че­
ским блоком испанских, австрийских, герм анских Габсбургов и евро­
пейской коалицией их противников.
...система Канта... — дуалистическое учение И. К анта о н епозна­
ваемых «вещ ах в себе» (источниках ощ ущ ений) и явлени ях, п ознава­
емых либо чувственны м опытом, либо интеллектом .
С. 188. ...пошлая системка Бахмана... — «С истема логики» (1828)
К. Ф . Бахм ана, триж ды изданная в переводе на русский язы к (1831,
1838,1840).
С. 190. Грамматы (грам оты ) — договорны е и ины е оф ициальны е
докум енты (послания, указы ), заим ствованны е Русью у Византии
в X в. П исались до X IV в. на досках и бересте. Этой ф орм ой м еж госу­
дарственной переписки пользовались русские к н язья Олег, Игорь,
С вятослав и др.
«Остромирово Евангелие» — один из древнейш их п ам ятников
церковн о-славянской письм енности. Н аписано диаконом Григорием
в 1056—1057 гг. д л я новгородского посадника О стромира.
С. 191. С Ломоносова начинается уже нечто похожее на литературу. — С больш ей определенностью писал об этом Б ели н ски й , начи­
ная с 1834 г., когда опубликовал свои «Л итературны е м ечтания»:
«С Л ом оносова начинается наш а литература; он был ее отцом и пес­
туном; он был ее П етром Великим» ( Белинский В. Г. Собр. соч. М.,
1976. T. 1.С . 68).
...в царствование двух последних монархов... — А лександр I и Н и ­
колай I.

С. 192. Что может собственных Платонов... — М. В. Лом оносов.
О да на день восш ествия на всероссийский престол ея величества Го­
судары ни И м ператрицы Е лисаветы П етровны (1747).
752


Комментарии
...в его «Реторику», в которой царствует Квинтилиан... — Книга
М. В. Л ом оносова «К раткое руководство к красноречию . Кн. I. Р и то ­
рика» (написана в 1743, издана в 1757), в которой залож ены основы
стилистики русского язы ка и определены перспективы ее развития.
С. 193. «О пользе книг церковных на языке российском» — осново­
полагаю щ ая работа М. В. Л ом оносова по стилистике «П редисловие
о пользе книг церьковных в российском язы ке» (1757), в которой и зл о ­
жено учение античной и средневековой традиции о трех стилях: «вы ­
соком», «посредственном» и «низком» прим енительно к русскому
язы ку и ж анрам отечественной литературы .
Отрывки из Георгия Кониского, обнародованные Пушкиным... — Р е ­
цен зи я А. С. П уш кина «С обрание сочинений Георгия Кониского, ар ­
хиепископа белорусского, изд. протоиереем И оанном Григоровичем.
СП б. 1835» (С овр. 1836. № 1), к которой прилож ены отры вки из его
проповедей.

Как жаль, что еще по сю пору не издана «История Малороссии»,
написанная этим замечательным человеком! — О ш ибочно п р и п и сы ­
вавш аяся Георгию К онисском у «И стория Русов, или М алой России»
бы ла издана в 1846 г. Тогда же стал известен ее подлинны й состави ­
тель — Г. А. П олетика. С этой рукописью по списку М аксим овича
зн аком и ли сь м ногие ученые, его соврем енники. В 1829 г. ее прочитал
П уш кин и нам еревался издать. Рукописную историческую хронику
П олетики взял за основу и Н. А. М аркевич д л я своего обш ирного
труда «И стория М алороссии» (т. 1—5. М., 1842—1843). Выход п я ти ­
том н и ка вы звал полем ику (особенно острую м еж ду «н ационалис­
том» О. И. С енковским и «патриотом » П. А. П летневы м ). В ступ и в­
ш ий в спор В. Г. Б ел и н ски й оставил в стороне националистские
распри и рассм отрел проблему с точки зрен и я научно-исторической
{Белинский В. Г. И стория М алороссии, Н иколая М аркевича / / Б е ­
ли н ски й В. Г. Собр. соч. М., 1979. Т. 5. С. 223—242).
«Грамматика» — «Р оссийская грам матика» М. В. Л ом оносова
(1755, опубл. в 1757).
С. 194. Багрим — мурза, предок Г. Р. Д ерж авина (см.: Державин Г. Р.
Зап и ски . 1743—1812. П олны й текст. М., 2000. С. 11).
С. 196. Рутенизмы — руссицизм ы (от лат. R h uténia — Р осси я).
С. 197. «Въпрошание Кюриково» — литературны й пам ятник X II в.
«Се несть въпрош ание Кю риково, неж е въпрош а иепископа ноугородьского Н иф онта и инех».
«Послание Никифорово» — одно из нравоучительны х сочинений
м итрополита К иевского и Всея Р уси Н и ки ф ора (ум. 1121). С охран и ­
л и сь и впервы е опубликованы в «Р усских достопам ятностях» (ч. 1,
1815) К. Ф . К алайдовича «П ослание к великом у князю В ладим иру
М оном аху о посте и воздерж ании чувств», «П оучение о посте к н аро­
753


Комментарии
ду», «П ослание о лати н ян ах к великом у князю В ладим иру М ономаху» и «П ослание о л атинянах к великом у кн язю Я рославу С вятополчичу».
С. 197. «Послание Иоанново» — им еется в виду П ослание (1 8 8 3 /
1884) киевского м итрополита И оанна II к антипапе К лим енту III.
«Правило Кирилла» — найденны й H. М. К арамзиным пам ятник л и ­
тературы «П равила» бы л зачитан м итрополитом К и ево-В лади м и р­
ским (с 1250) К ириллом III на В ладим ирском соборе в 1274 г. О п уб­
ликован в «Р усских достопам ятностях» (ч. 1,1815).

С. 198. Калайдович К. Ф . — издатель «Русских достопамятностей»
(ч. 1, 1815; ч. 2 ,1 8 4 4 ), а такж е найденны х им в 1817—1818 гг. рукоп и ­
сей «Д ревних российских стихотворений» К ирш и Д анилова, «И збор­
н ика С вятослава», сочинений К ирилла Туровского, опубликованны х
в книге «П ам ятники российской словесности X II в.» (1821).
С. 199. ...извлечениями Востокова. — А. X. Востоков в статье «Р ас­
суж дения о славянском язы ке» (Труды О Л Р С . 1820. Ч. 17) впервые
поставил вопрос о происхож дении старославянского язы к а из древ­
неболгарского.
С. 203. ...со времени собора во Владимире Залесском (1274), созван­
ном митрополитом Кириллом II... — Н еточность: собор 1274 г. был со­
зван К и ри ллом III.

С. 204. ...до книгопечатания... — П ервая книга в М оскве «Апостол»
бы ла и здана И ваном Ф едоровы м и П етром М стиславцем в 1564 г.
...до установления патриаршего престола в Великой Руси... — П ат­
риарш ество в России учреждено при царе Ф едоре И вановиче в 1589 г.,
когда первы м патриархом был поставлен И ов.
...появления унии на западе Руси... — Б рестская ун и я п ринята
в 1596 г. В ведение униатства подчинило русскую церковь папе ри м ­
ском у с признанием католических догм атов при сохранении право­
славны х обрядов.
...до первого воссоединения России в общую целость... — «Государем
всея Руси» первы м с 1478 г. стал им еноваться великий кн язь влади ­
мирский и московский И ван III, присоединивш ий к М оскве Н овгород­
скую республику, княж ества Я рославское, Ростовское, Т верское и др.
Т ерритория нового государства стала назы ваться Русь.
...до конца патриаршества в России... — П осле кончины патриарха
А дриана в 1700 г. преем ник ему не бы л назначен, и в 1718 г. П етр I ру­
ководство русской церковью возлож ил на духовную коллегию (си ­
нод). П атриарш ество было восстановлено 5 ( 1 8 ) ноября 1917 г. и збра­
нием Тихона.
...до кончины Екатерины Великой... — Е катерина II скончалась
в 1796 г.

754


Комментарии
...начала влияния Ж уковского... — П ервое стихотворение В. А. Ж у­
ковского появилось в печати в 1797 г., а в 1815—1816 гг. выш ел в двух
частях его первый сборник «С тихотворения», ставш ий прим етны м
явлением а литературе допуш кинского периода.

С. 205—206. ...уст авы Владимира... — «Устав» Владимира М ономаха. В этом документе, позж е вклю ченном в Русскую Правду, и зл о ж е­
на система взим ания процентов ростовщ икам и и закупов, определе­
ны полож ение холопов и другие правовы е установления.
С. 206. ...уст авы Я рослава... — «Устав» («С уд Я рослава), зако н о ­
дательны й документ, вош едш ий в Русскую Правду. С оставление это ­
го главного свода древнерусского права началось при великом кн язе
киевском Я рославе М удром и бы ло продолж ено его наследниками.
Р усская П равда известна по спискам X III—X V III вв.
С. 208. М нигиьство — монаш ество.
С. 209. «Н еизм ерьн а небесная высот а...» — перевод из «С лова
о расслабленном » К ирилла Туровского: «Н еизм ерим а небесная вы со­
та, неисследим а преисподняя глубина, непостиж им а и тайна Бож ьего
промысла, ибо велика и несказанна м илость его к человеческому
роду, та, которой бы ли мы пом илованы ».
«£м, рече, Господи!..» — перевод: «Да, Господи! Д авно хочу, но нет
человека, кто бы после возм ущ ения ангелом воды погрузил меня в к у ­
пель... 38 лет леж у я, пригвож ден недугом, на этом одре; грехи мои
расслабили все члены моего тела, и душ а моя преж де смертного суда
понош еньям и растерзана. М олю сь Богу, и не слы ш ат меня, ибо п р е­
ступления мои превзош ли меру выш е головы моей. Врачам раздал
я все, что имел, но не смог получить помощ и, ибо нет лекарства, м огу­
щего < гр ец и зм > отм енить Б ож ье наказание, знаком ы е мои гнуш аю т­
ся мной, ведь см рад мой лиш ил меня всякого покоя, и бли зки е мои
сты дятся меня, так что стал из-за болезни чуж им я братии своей; все
лю ди клян ут м еня, того же, кто бы утеш ил, не наш лось. Н азвать ли
себя мне м ертвецом ? Н о чрево мое просит пищ и (зам ечательная ф о р ­
м а), и язы к сохнет от жажды; считать ли себя ж ивы м ? Так не в силах
я не только встать с одра, но подвинуться: ноги у м еня не ходят, руки
же не только не способны к работе, но и ощ упать себя не могу я ими,
непогребенным мертвецом считаю я себя, и одр мой — гроб мой; м ерт­
вы й я посреди ж ивы х и ж ивой среди мертвых... И знутри когтит м еня
болезнь, а снаруж и обидам и укоряю щ их истерзан, плевкам и от всех
покры т я и другое сетование владеет мной, голод больш е недуга одо­
левает меня; если и найду я пищу, так не могу полож ить ее рукою в рот,
всех молю. Ч тобы хоть кто-нибудь накорм ил меня, и, бывает, делим
мой бедны й кусок с корм ящ им и меня... Господи, нет человека, верно­
го пред Богом: боговидец и законодавец М оисей потом согреш ил пред

755


Комментарии
Богом и не вош ел в обетованную землю. П ремудры й Соломон, три
раза беседовавш ий с Богом, на старости лет воспротивился Богу
и, прельстивш ись ж енщ инам и, погиб. Господи, нет человека, который
п олож ил бы меня в купель, все уклонились и не помогли, и никого
нет, кто бы сотворил добро, нет ни единого; и не поним ает этого никто
из соверш аю щ их беззакония».
С. 210. Вот место из ответа Христа... — перевод: «Как можеш ь
ты говорить, что нет человека? Я ради тебя стал человеком, щ едрый
и м илостивы й, не разорив обманом свой обет вочеловечения... Ради
тебя, оставив скипетры горнего царства, обхож у я дольних, служ а им,
ибо приш ел я не д л я того, чтобы мне служ или, но чтобы самому сл у ­
ж ить. Р ад и тебя, будучи бесплотны м, облекся я плотию , чтобы и сце­
л и ть душ евны е и телесны е недуги каждого. Ради тебя, невидим ы й
ником у из ангельских сил, яви л ся я лю дям, ибо не хочу оставлять со ­
творенного по моему образу леж ать во прахе, но хочу спасти его и при­
вести в истинны й разум. И ты говориш ь: нет человека? Я сделался
человеком , чтобы человека сделать богом, ведь я сказал: Богам и ста­
нут все и сы нами Всевыш него. И кто другой верней меня служ и т те­
бе? Тебе всю тварь на работу я создал, и небо, и зем ля тебе служат,
одни влагой, другие плодами; тебе служ ит солнце светом и теплом,
и луна со звездам и ночь освещ ает; д л я тебя облака напояю т землю
дож дем, и зем ля взращ ивает всякую семеносную траву и плодонос­
ные деревы тебе на службу; д л я тебя реки носят ры бу и пусты нны е
дебри вскарм ливаю т зверей. И ты говориш ь: нет человека? Кто же
вернее, чем я, человек?.. Встань, возьм и свой одр, пусть слы ш и т меня
Адам и обновится теперь вм есте с тобой от тления... И бы стро вско­
чил расслабленны й с одра, полны й сил и здоровы й всеми членами,
и взявш и одр, на котором леж ал, стал ходить среди народа».
С. 211. Троян — по одной из версий, рим ский им ператор М арк
Ульпий Траян, воевавш ий на Б алканах.
С. 212. Дажъ-Бог (Д аж дьбогъ, Д аж бог) — в восточнославянской
м иф ологии божество, к котором у обращ ались как к подателю благ.
П ервы е упом инания — в «П овести врем енны х лет» (под 980 г.), И п а­
тьевской летописи (1144) и «С лове о п олку И гореве».
...экземпляр... открытый Мусиным-Пушкиным... — В числе находок
А. И. М уси на-П уш кина — рукопись «С лова о п олку И гореве», др ев­
нейш ий список Л аврентьевской летописи, новы е списки Русской
П равды и «Завещ ания В ладим ира М ономаха».
С. 213. ...остальных двух частей... — П родолж ение книги М акси ­
м овича не бы ло издано.
i

756


Комментарии
ОЧЕРКИ РОССИИ,

издаваемые Вадимом Пассеком. Книжка II.
М осква. В тип. Н. Степанова. 1840.
В 8-ю д. л. 216,28 и 4 стр.
Впервые: 0 3 . 1840. Т. 9. № 3 —4. О тдел «Б иблиограф и ческая Х ро­
ника». С. 20—24. Б. п.
С борники «О черки России» были изданы: кн. 1, СПб., 1838; кн. 2 —
4, М., 1840; кн. 5, М., 1842. С этих изданий начались систем атические
и сследования народного быта, исторических пам ятников, ф ольклора,
этнограф ии, эконом ики и природы России. Среди авторов очерков —
А. Ф . Вельтман, Т. П. Пассек, И. В. С резневский, А. Л. М етлинский.
С. 214. ...оду на взятие Хотина... — им еется в виду первая ода Л о ­
м оносова (1739).

...со времени Державина шуба сделалась... необходимым атрибу­
том российских литераторов. — Речь идет о ставш ем ш ироко и звест­
ным портрете Д ерж авина худож ника С. Тончи: Д ерж авин в ш убе
и шапке, сидящ ий на скале среди снежного поля (1801. Третьяковская
галерея).
С. 215. ...о «Рекрут-Стихотворце»... — П ьеса А. А. Ш аховского
«Ломоносов, или Рекрут-стихотворец» (1816).
«Михаил Васильевич Ломоносов» (М ., 1836. Т А —2) — книга
К. А. П олевого, ставш ая в русской литературе первой в ж анре беллетризованного ж изнеописания.
...единственная дочь... Ломоносова... — Е. М. Л ом оносова, в зам у ­
жестве К онстантинова.
Его неудовольствия на Миллера и Шлёцера... — О своих п р и н ц и п и ­
альны х расхож дениях по главны м направлениям разви ти я науки
в России с нем ецким и проф ессорам и П етербургской академ ии наук
Г. Ф . М иллером и А. Л. Ш лёцером Л ом оносов рассказал в «К раткой
и стории и поведении академ ической к анцелярии и рассуж дении у че­
ных лю дей и дел с начала сего корпуса до нынеш него времени» (1764).
Д окумент, написанны й от третьего лица, был передан Е катерине И.
Н езн ачи тельная реорганизация П етербургской академ ии бы ла п ро­
ведена в 1766 г., когда Л ом оносова уж е не бы ло в живых.
С. 217. «Дух празднословия не даждь ми » — м олитва Е ф рем а С и ­
рина (IV в.).
С. 218. ...шлёцеровой «Грамматике российской»... — В 1763—1764 гг.
А. Л. Ш лёцер составил грам м атику русского язы ка, вы звавш ую р ез­
кое возраж ение Л ом оносова, которы й настоял на прекращ ении ее и з­
дания.

757


Комментарии
С. 218. ...содержащая о себе набросанные мысли... — Это план бе­
седы с Екатериной II (26 ф евраля 1865 г.) об обстоятельствах, пре­
пятствую щ их работе Л ом оносова в А кадемии наук.
С. 219. Дедикации — посвящ ения {лат.).
Шумахергиина — от имени И. Д. Ш умахера, которому президент
Р оссийской академ ии наук «отдал под смотрение и денеж ную казну».
Ш ум ахер завел в А кадемии порядки, возм ущ авш ие профессоров. Л о ­
моносов об этом писал: «...Ш умахер, будучи в науках скуден и оста­
вив вовсе упраж нение в оных, старался единственно искать себе
больш ей поверенности < ...> при дворе приватны м и прислугам и, на
что уж е и надеясь, поступал с проф ессорам и не таким образом, как
бы долж но было ему оказы вать себя перед лю дьми, толь учеными
и в рассуж дении наук великим и, от чего скоро воспоследовали неудо­
вольстви я и ж алобы» ( Ломоносов М. В. И збранны е произведения. М.,
1986. Т. 2. С. 378).
За алтари и проч. — изречение «За алтари и очаги» (в знач.: за са­
мое важ ное) из речи Ц ицерона «О природе богов».

ОЧЕРКИ РОССИИ,

издаваемые Вадимом Пассеком. Книжка III.
Москва. В тип. Н. Степанова. 1840.
В 8-ю д. л. 220,38 стр.
Впервые: 0 3 .1 8 4 0 . Т. 10. № 5 —6. О тдел «Б иблиограф и ческая
Х роника». Б. п.
С. 221. Ассерторический — утверж даю щ ий ( фр .).
С. 222. Цельтический — кельтский.

БЕРЛИНСКИЕ НОВОСТИ

(Из письма к редактору «Отеч. Записок>)
Впервые: 0 3 .1 8 4 1 . Т. 16. № 5 —6. О тдел «Смесь». С. 111 —116.
Н аходясь в 1840—1842 гг. в Германии, К атков три семестра был
слуш ателем ф илософ ского ф акультета Берлинского университета.
С этого письм а редактору А. А. К раевском у продолж илось его со­
трудничество с «О течественны м и Запискам и», в которы х он с 1839 г.
публиковал (без подписи) статьи, рецензии, зам етки (см. их список
в прилож ении к «В оспом инаниям о ж урнальном сотрудничестве
М. Н. К аткова в 1839 и 1840 годах» А. Д. Галахова: ИВ. 1888. № 1).
С. 226. ...по преданию Тацита ... — им еется в виду трактат «О про­
исхож дении германцев и м естополож ении Германии» римского исто­
рика П. К. Тацита.
758


Комментарии
Gaudeamus igitur («И так, будем веселиться!» — лат.) — старинная
студенческая песня, возникш ая из застольны х песен вагантов; м узы ­
ка ф лам андца И оганна О кенгейм а (X V в.). Н ы неш ний текст известен
с конца X V III в.
...посвятившей студентам свою «Гюндероду»... — «Гюндероде»
(1840) — роман (н аполовину в письм ах) Е лизаветы фон Арним о К а­
ролине Гюндероде, поэтессе, покончивш ей с собой из-за несчастной
лю бви. Арним много лет бы ла другом и почитательницей Гёте. П осле
его кончины опубликовала автобиограф ическую книгу «П ереписка
Гёте с одним ребенком» (1835).
С. 231. Логика Вердера скоро выйдет... — «Л огика» издана в Б ер ­
ли не в 1841 г.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ 0 ПОПЫТКАХ ПЕРЕВОДИТЬ ГОМЕРА
НА ПРОСТОНАРОДНЫЙ РУССКИЙ ЯЗЫК
Впервые: П ропилеи. С борник статей по классической древности.
М., 1854. Кн. 4. С. 5 5 1 -5 6 2 . Б. п.
С. 233. ...Гнедичев перевод... — П олны й текст «И лиады » в перево­
де Н. И. Гнедича бы л издан в 1829 г. и стал литературны м событием.
А. С. П уш кин откли кн улся стихотворениям и «Н а перевод И лиады »
(«С лы ш у ум олкнувш ий звук бож ественной эллинской речи...», 1830),
«К переводу И лиады » («К рив был Гнедич поэт, прелож итель слепого
Гомера...», 1830), «Гнедичу» («С Гомером долго ты беседовал один...»,
1832) и зам еткой в своей «Л итературной газете», в которой написал:
«С чувством глубоким уваж ения и благодарности взираем на поэта,
посвятивш его гордо лучш ие годы ж изни исклю чительном у труду,
бескоры стны м вдохновениям и соверш ению единого высокого под­
вига» (1830. № 2). И тог суж дениям критиков-соврем енников позж е
подвел Б елинский: «Нет, что ни говори эти господа, а русские владе­
ют едва ли не лучш им в мире переводом “И л и ад ы ”. Э тот перевод,
рано или поздно, сделается книгою классическою и настольною и ста­
нет краеугольным камнем эстетического воспитания» ( Белинский В. Г.
Собр. соч. М., 1981. Т. 7. С. 210).
Жуковский своим переводом Одиссеи... — В. А. Ж уковский в 1842—
1849 гг. создал перевод «О диссеи», который, по словам Н. В. Гоголя,
«своей русской одеждой» и ром антическим ореолом «произведет эп о ­
ху»; «это не перевод, но скорей воссоздание, восстановленье, воскре­
сенье Гомера» ( Гоголь Н. В. О б Одиссее, переводимой Ж уковским / /
Совр. 1846. № 7).
С. 235. Энеида, переиначенная на малороссийском наречии Котляревским... — «Энеида» — героический эпос римского поэта Вергилия.
У краинский поэт и драм атург И. П. К отляревский создал свою «Э не­

759


Комментарии
иду» (С П б., 1798) — написанную в ж анре бурлеска и сатиры «ироикомическую » поэму, в героях которой угады ваю тся запорож цы , паны,
чиновники.
С. 238. Суводь — водоворот ( обл.).
Диомид , Д иом ед — персонаж «И лиады », один из греческих героев.
Тидид} Тидей — персонаж «И лиады », отец Диомеда, старейш ина
ахейцев.
С. 240. Геллены (теплы) — у Гомера тож дественны эллинам , ж и те­
лям Э ллады , ю ж ноф ессалийской области древней Греции.
С. 241. Воспитательный дом — учреж дение для прием а и п р и ­
зр ен и я подкиды ш ей и бесприю тны х младенцев, которы е здесь до со­
верш еннолетия воспиты вались и получали образование. Закладку
и освящ ение первого в М оскве И мператорского воспитательного дома
(в Воспитательном проезде; ны не здесь В оенная академ ия ракетных
вой ск) торж ественно откры ла Е катерина II в день своего рож дения
21 апреля 1764 г. Д ом был рассчитан на воспитание восьми ты сяч си ­
рот и подкидыш ей.

Т.Н. ГРАНОВСКИЙ
Впервые: МВ. 1855.6 октября. № 120.
К атков познаком ился с Грановским в 1839 г. в круж ке Н. В. С тан­
кевича. И х встречи продолж ились в М осковском университете, где оба
преподавали (Грановский с 1839, Катков в 1845—1849 гг.). В 1845 г.
защ ищ али м агистерские диссертации.
С. 244. Московское общество стекалось на публичные его лекции... —
П убличны е лекц и и Грановского проходили с 23 сентября 1843 по
22 апреля 1845 г. (цикл «И стория средних веков») и со 2 декабря 1845
до весны 1846 г. («Ч еты ре исторические характеристики »). Каждое
его вы ступление собирало переполненны е аудитории. Восторж енные
отзы вы о Грановском -лекторе оставили м ногие современники.
А. И. Герцену он напом нил «проповедников-револю ционеров времен
Реф орм ац ии». А. А. Григорьев назвал его «актером на кафедре, т. е.
оратором, проповедником ». Таким ж е увидел его А. С. Х омяков —
«одна судьба с гениальны м и актерами: действие минутное, но н еи з­
гладимое». «Л екции по истории средневековья» Грановского ныне со­
браны и и зданы в трех книгах (М ., 19 6 1 ,1 9 7 1 ,1 9 8 6 ).
С. 245. Горе побежденным! — Т ит Л и ви й. И стория. V, 4 8 ,9 .
...он писал мало... — В числе самых значим ы х публикац и й Гранов­
ского — очерк «И сторическая литература во Ф р ан ц и и и Германии
в 1847 г.» (С овр. 1847. № 9; 1848. № 1), «Аббат Сугерий» (М ., 1849),

760


Комментарии
речь на торж ественном заседании в iMockobckom университете «О со­
временном состоянии и значении всеобщ ей истории» (М ., 1852).
Дом, где жил покойный... — T. Н. Грановский проживал на ул. Драчёвка (ны не Трубная, 32). Здесь, а такж е в М алом Х аритоньевском пер.,
10 (в квартире Н. Г. Ф р о л о ва) и в доме Б откины х (П етровери гски й
пер., 4) собирался в начале 1840-х гг. его религиозно-ф и лософ ски й
и общ ественно-политический круж ок, в которы й входили А. И. Гер­
цен, Н. П. О гарев, В. П. Боткин, М. С. Щ епкин, Ф . И. Буслаев.

ПУШКИН
Впервые: PB. 1856. T. 1. Январь. Кн. 1. С. 155—172; Ф евраль. Кн. 2.
С. 3 0 6 -3 2 4 ; Т. 2. М арт. Кн. 2. С. 2 8 1 -3 1 0 .
П оводом для написания трактата послуж ило первое научное и зда­
ние «Сочинений А. С. П уш кина», подготовленное П. В. А нненковым
(к этому времени читатели получили его первы е том а). О бщ етеорети­
ческая работа К аткова вы ш ла в свет в разгар острой полем ики между
сторонникам и «пуш кинского» и «гоголевского» направлений в р у с­
ской литературе. В числе тех, кто высоко оценил литературн о-эстети ­
ческий трактат К аткова, был, при всем несогласии с ним, Ч ер н ы ш ев­
ский. Р ец ензируя сочинение, он назвал его «капитальной статьей
журнала», с которой началась новая история «Русского Вестника»
как «органа худож ественной критики» (С овр. 1856. № 2 и в изд: Чер­
нышевский Н. Г. П С С : В 14 т. < Л .> , 1940—1952. Т. 3. С. 642).
С. 246. Новые издания их сочинений... — С очинения А. С. П уш ки ­
на. Т. 1—7. СПб.: И зд. П. В. Анненкова, 1855—1857; С очинения Н. Го­
голя. Т. 1—6. М.: И зд. Н. П. Труш ковского, 1855—1856.
О Пушкине много суждений... — И з откликов на анненковское и з­
дание наиболее значительны м и бы ли статьи Н. Г. Ч ерны ш евского
«С очинения П уш кина» (С овр. 1855. № 2, 3, 7, 8) и А. В. Д руж и н и н а
«А. С. П уш кин и последнее издание его сочинений» (Б д Ч . 1855. № 3,
4), назвавш его труд А нненкова «первым пам ятником великом у п и са­
телю от потомства».
С. 247. Тяпкин-Ляпкин — судья Амос Ф едорович Л япкин-Т япкин,
персонаж комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» (1836, испр. и доп. 1841).
С. 248. «Нам надоели, —кричат эти господа, —мертвые определе­
ния!..» — В ы сказы вания А. А. Григорьева.
С. 250. О, старый мыслитель... — И тальян ски й ф и лософ Дж. В и­
ко, автор книги «О снования новой науки об общ ей природе наций»
(1726), в которой излагается его теория всеобщего круговорота (« п р и ­
ливы и отливы »).

761


Комментарии

С. 250. Пушкин... был в нашей литературе художником по пре­
имуществу... — См. у Белинского: «П уш кин был призван быть пер­
вым поэтом -худож ником Руси, дать ей поэзию как искусство, как ху­
дож ество, а не только как прекрасны й язы к чувства» ( Белинский В. Г.
П С С .Т .6 .М ., 1981. С. 262).

С. 251. «Чернь» (1828) — под этим названием в 1829 г. П уш кин
в «М осковском Вестнике» опубликовал стихотворение, которое
в 1836 г. переим еновал в «П оэт и толпа».
Пифия — в Д ревней Греции прорицательница в храме А поллона
в Д ельф ах.
С. 252. Отелло — герой одноименной трагедии (1604) У. Ш експира.
С. 253. Реветлизверь в лесу глухом... — А. С. П уш кин. Эхо (1831).
С. 258. ...Пушкин говорит об этой «прелести стихов»... — См.
в первы х посм ертны х публикациях стихотворения «Я п ам ятн и к себе
воздвиг нерукотворный...» (1836) строку: «Что прелестью ж ивы х сти ­
хов я бы л полезен».

С. 259. Кто море удержал брегами... — М. В. Лом оносов. Ода, вы ­
бран н ая из И ова, главы 38, 39, 40 и 41 (1751).
С. 263. ...Яркие виденья / С неизъяснимою красой... — А. С. П уш ­
кин. Р азговор книгопродавца с поэтом (1824).
С. 264. Поэт, не дорожи любовию народной!.. — А. С. П уш кин. П о­
эту (1830).

С. 270. « Записки Оренбургского ружейного охотника» — книга
С. Т. А ксакова «Записки руж ейного охотника О ренбургской губер­
нии» (1852).
« Семейная Хроника » (1856) — автобиограф ическое повествова­
ние С. Т. А ксакова, печатавш ееся в отры вках в периодике, в том чис­
ле в «Русском Вестнике» К аткова (1856).
...озаряет голову безумца... — А. С. П уш кин. М оцарт и Сальери
(1830).
Когда не требует поэта... — А. С. П уш кин. П оэт (1827). У П уш ­
кина: «П ока не требует поэта» и «В заботах суетного света».
С. 271. Были герои и до Агамемнона... — Гораций. Оды. Кн. IV, 9:
«Н ем ало храбры х до А гамемнона / Н а свете жило...». Катков знал
такж е перелож ение этих строк у Л ом оносова: «Герои бы ли до Атрида; / Н о древность скры та их от нас» (П редисловие о пользе книг
церьковны х в русском язы ке; 1757).
С. 272. Старик Державин нас заметил... — А. С. Пуш кин. Евгений
О негин, V III, 2.
...знание есть враг удивлению... — изречение Д ем окрита, цитируе­
мое С трабоном в «Географии» (кн. 1, гл. 3, § 21).
762


Комментарии
С. 274. ...знаменитое творение Карамзина... — «История государ­
ства Российского» (т. 1—12; 1816—1829) H. М. Карамзина.
Они и теперь все те же блюстители чистоты и правильности
языка... —имеются в виду Н. И. Греч и Ф. В. Булгарин.
С. 275. Слух обо мне пройдет по всей Руси великой... — А. С. Пуш­
кин. Я памятник себе воздвиг нерукотворный... (1836).
С. 277. Под небом голубым страны своей родной... (1826) —элегия
А. С. Пушкина, навеянная известием о смерти Амалии Ризнич, жены
директора Одесского оперного театра Ивана Степановича Ризнича.
Поэт в 1823 г., находясь в ссылке в Одессе, был увлечен ею, но взаим­
ности не добился. Красавице-итальянке он посвятил также стихотво­
рения «Ночь», «Простишь ли мне ревнивые мечты...», «Все кончено:
меж нами связи нет...», «Для берегов отчизны дальней...», «Заклина­
ние».
С. 279. ...по некоторым указаниям г. Анненкова... — В книге «Ма­
териалы для биографии Пушкина» (СПб., 1855) П. В. Анненков рас­
крывает тайны многих увлеченностей Пушкина, в том числе называ­
ет Амалию Ризнич.
С. 280. Для берегов отчизны дольной... (1830) — стихотворение
А. С. Пушкина.
С. 284. Преобразователь России... — Петр I.
«Лизин пруд» —так стал называться водоем у стен Симонова мо­
настыря в Москве после выхода в свет повести H. М. Карамзина
«Бедная Лиза» (1792); место гибели героини. Засыпан в 1920-е годы.
...со всеми Темирами, Пленирами... —ср. стихотворение Гавриила
Петровича Каменева (1772—1803) «К Пленире» (1796):
Приди, нежная Пленира,
В унылу хижину мою,
Тебе печальная Темира
Откроет тамо грусть свою.
Пленирой называл Г. Р. Державин свою первую жену Екатерину
Яковлевну в стихах, ей посвященных. В его эпоху популярностью
пользовалась комическая опера Б. К. Бланка «Пленира и Зелим»
(1789).
С. 287. ...сюда относятся «Голубе... — имеется в виду неокончен­
ная поэма Пушкина о Гасубе и его сыне Тазите, написанная в конце
1829 — начале 1830 г. Печаталась под названием «Тазит» (1837).
«Стамбул гяуры нынче славят» (1830) —стихотворение, которое
Пушкин в 1836 г. в измененном виде включил в полный текст «Путе­
шествия в Арзрум во время похода 1829 года».
С. 289. ...«Осень», написанное в 1830 году... — Стихотворение
«Осень» Пушкин написал в октябре 1833 г.
76 3


Комментарии
С. 291. «Душенька» (1783) —поэма И. Ф. Богдановича, которая
является стилизованным под русские сказки переложением галант­
ной повести «Любовь Психеи и Купидона» (1669) Ж. де Лафонтена.
С. 293. Зарема, Ллеко — герои поэм Пушкина «Бахчисарайский
фонтан» (1821 —1823) и «Цыганы» (1824).
С. 295. Всегда я рад заметить разность... — А. С. Пушкин. Евге­
ний Онегин, 1,56.
С. 297. Печорин —персонаж романа М. Ю. Лермонтова «Герой на­
шего времени» (1841).
С. 299. Укор этот... в «Московском Телеграфе»... — имеются в ви­
ду тенденциозные выступления Н. А. Полевого и его журнала (начи­
ная с № 12 за 1829 г.) против «Истории государства Российского»
H. М. Карамзина. «Московский Телеграф» (М., 1825—1834) —жур­
нал, о котором В. Г. Белинский писал: «...среди мертвой, вялой, бес­
цветной, жалкой журналистики того времени, он был изумительным
явлением». В нем печатались Пушкин, П. А. Вяземский (он в 1825—
1827 гг. возглавлял отдел литературной критики), В. А. Жуковский,
Е. А. Баратынский, Н. И. Гнедич, H. М. Языков. После публикаций,
оскорбивших «священную для россиян память H. М. Карамзина»
(Пушкин), с журналом разорвали отношения и Пушкин, и его друзья.
НЕСКОЛЬКО ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ СЛОВ
К ХАРАКТЕРИСТИКЕ КОЛЬЦОВА

Впервые: PB. 1856. Ноябрь. Т. 6. Кн. 1. Мемуарный очерк Каткова
опубликован как дополнение к статье М. Е. Салтыкова-Щедрина
«Алексей Васильевич Кольцов. Стихотворения».
С. 304. ...изд. Солд. и Щепк. — Издательство К. Т. Солдатенкова
и H. М. Щепкина, выпускавшее книги в 1856—1862 гг.; в дальнейшем
разделились на два предприятия. Солдатенков первым выпустил от­
дельное издание романа И. С. Тургенева «Отцы и дети» (1862).
«Стоит она, задумалась...» — А. В. Кольцов. Пора любви (1838).
НЕСКОЛЬКО СЛОВ ВМЕСТО «СОВРЕМЕННОЙ ЛЕТОПИСИ»

Впервые: PB. 1861. Т. 31. Январь. С. 478—484. Б. п.
С. 308. «СовременнаяЛетопись» — публицистический отдел «Рус­
ского Вестника». В 1861 г. с № 2 «Современную Летопись», ставшую
газетой (еженедельным приложением к журналу), заменил отдел
«Литературное обозрение и заметки». В 1863—1871 гг. Катков сделал
«Современную Летопись» воскресным приложением к газете «Мос­
ковские Ведомости».

764


Комментарии
СТАРЫЕ БОГИ И НОВЫЕ БОГИ

Впервые: PB. 1861. Т. 31. Февраль. Отдел «Литературное обозре­
ние и заметки». С. 891—904. Б. и.
С. 314. ...Бланк был сила... — Г. Б. Бланк, приобретший сомнитель­
ную известность защитой крепостного права в статьях конца 1850-х гг.
(публиковались в «Вестях» и «Русском Мире»).
Иван Яковлевич — Корейша, юродивый и прорицатель, предска­
заниями которого не гнушались представители и низов общества,
и сановных верхов. Персонаж книги И. Г. Прыжова «Житие Ивана
Яковлевича, известного пророка в Москве» (1860). В полемической
литературе 1860-х гг., с подачи Каткова, имя Корейши стало нарица­
тельным, обозначающим носителя нелепостей и несуразностей.
С. 315. Король умер, да здравствует король! — официальная фор­
мула во Франции, которой народ оповещался о кончине венценосца
и о вступлении на престол его преемника.
Екатерининский институт — построен в 1804—1808 гг. (архитек­
тор Д. Кваренги) для привилегированного женского учебного заведе­
ния (Фонтанка, 36; ныне принадлежит РНБ).
С. 318. ...недавно вышедший том «Философского Лексикона»... —
Гогоцкий С. С. Философский Лексикон: В 4 т. Киев, 1857—1873. Напи­
савший рецензию на это издание М. А. Антонович с ноября 1861 г.
(после кончины Н. А. Добролюбова) заведовал литературно-крити­
ческим отделом «Современника». Участник дискуссии, развернувшей­
ся вокруг статьи Н. Г. Чернышевского «Антропологический принцип
в философии» (1860), и полемики с журналами «Время», «Эпоха»
братьев Достоевских и «Русский Вестник» Каткова. Автор статей
«Асмодей нашего времени» (1862) и «Современные романы» (1864),
в которых подверг критике романы «Отцы и дети» Тургенева и «Взба­
ламученное море» А. Ф. Писемского.
С. 321. «(Домашняя Беседа» (СПб., 1858—1877; до 1866 г. «Домаш­
няя Беседа для народного чтения») — журнал В. И. Аскоченского,
претендовавший на роль издания православного и патриотического,
ставший мишенью для критики представителей всех направлений,
особенно —радикальных либералов.
С. 324. Шуйца, десница —левая рука, правая рука.
С. 326. «Из науки о человеческом духе» — статья П. Д. Юркевича
напечатана в «Трудах Киевской духовной академии» (1860. № 4.
С. 367—511) и посвящена критическому анализу статьи Н. Г. Черны­
шевского «Антропологический принцип в философии» (Совр. 1860.
№ 4. С. 329-336; № 5. С. 1-46).
76 5


Комментарии
С. 327. «Письма к президенту Соединенных Штатов» —Кэри Г. Ч.
Политико-экономические письма к президенту Американских Соеди­
ненных Штатов. М.. 1860.
...«Юдифь», в которой весь Петербург видел игру Ристори. —
«Юдифь» —драма П. Джакометти, написанная для актрисы А. Рис­
тори, исполнившей роль главной героини, в том числе во время гаст­
ролей в России в 1860—1861 гг.
НАШ ЯЗЫК И ЧТО ТАКОЕ СВИСТУНЫ

Впервые: PB. 1861. Т. 32. Март. С. 1—38. Б. п.
Ф. М. Достоевский отозвался на эту статью «Ответом “Русскому
Вестнику”» (Вр. 1861. № 5. Б. п.), в котором продолжил полемику
о женском вопросе и «Египетских ночах» Пушкина, начатую им ста­
тьей «Образцы чистосердечия» (Вр. 1861. № 3; б.п.). В № 3 Достоев­
ский анонимно напечатал и вторую свою статью — «“Свисток” и “Рус­
ский Вестник”», расширившую рамки дискуссии и переведшую ее
в обсуждение общественно-литературных проблем.
С. 329. «Основа» (1861—1862) —украинский общественно-полити­
ческий и литературный журнал, издававшийся в Петербурге В. М. Бе­
лозерским.
Червонная Русь — историческое название Галиции в письменных
источниках XVI—XIX вв.
С. 333. Несторова Летопись — «Повесть временных лет» (XII в.).
...давали правду Ярослав и Изяслав... — Правда Ярослава и Правда
Ярославичей —два крупных закона, составленных Ярославом Мудрым
и продолженных его сыновьями Изяславом, Святославом и Всеволо­
дом. Переписчики объединили их в один законодательный документ:
Краткая редакция Русской Правды (открыта в 1738 г. В. Н. Татище­
вым).
С. 335. Мстиславов договор с Гонким Берегом... — договор велико­
го князя киевского Мстислава Владимировича с Готским Берегом
(Готландией).
С. 342. ...переводами Библии положила первое основание не только
языку нашему... — Перевод Библии на немецкий язык, выполненный
Лютером в 1522—1542 гг., стал нормой общенемецкого языка.
С. 343. ...с нынешнего года издается у нас... «Время». — Журнал
братьев М. М. и Ф. М. Достоевских выходил с января 1861 по ап­
рель 1863 г. Закрыт за публикацию статьи H. Н. Страхова о польском
восстании «Роковой вопрос», с которой полемизировали Катков
и Ф. М. Достоевский.

766


Комментарии
...как Полевой подсек классицизм... — Имеются в виду романтиче­
ские тенденции в журнале Н. А. Полевого «Московский Телеграф»
(1825—1834), а также его романтические повести.
...как приезжала к нам Рашель воскресить классицизм... — Фран­
цузская трагическая актриса Рашель, имя которой связано с возрож­
дением на сцене классицизма, в Россию приезжала в 1853—1854 гг.
«Г.—бое и вопрос об искусстве» (Время. 1861. № 2) — статья
Ф. М. Достоевского «Г-н —бов и вопрос об искусстве», в которой
подвергнуты критическому анализу статьи Н. А. Добролюбова «Чер­
ты для характеристики русского простонародья» и «Стихотворения
Ивана Никитина» (обе 1860).
С. 344. ...чье это стихотворение... — Автор антологического сти­
хотворения «Диана» (1850) — А. А. Фет. В полемике о «Диане», поми­
мо Достоевского, Добролюбова и Каткова, приняли участие А. В. Дру­
жинин, В. П. Боткин, Н. А. Некрасов.
С. 345. ...«Время» горячо отстаивает Пушкина от гг. —бова, Д удышкина... — В защиту А. С. Пушкина от нападок Н. А. Добролюбова
и С. С. Дудышкина, а также полемизируя с Катковым и его журна­
лом, Ф. М. Достоевский в 1861 г. опубликовал в своем «Времени» не­
сколько статей, в том числе «Г. —бов и вопрос об искусстве», «Образ­
цы чистосердечия», «“Свисток” и “Русский Вестник”» (обе № 3),
«Ответ “Русскому Вестнику”» (№ 5), «Ряд статей о русской литера­
туре. III. Книжность и грамотность. Статья первая» (№ 7).
С. 346. Татьяна Ларина —героиня в «Евгении Онегине» А. С. Пуш­
кина.
С. 347. Журнал «Время» выпустил против нас едкую статей­
ку... — Статья «’’Свисток” и “Русский Вестник”» Ф. М. Достоевского
(Вр. 1861. № 3. Отдел V), являющаяся ответом на статью-деклара­
цию Каткова «Несколько слов вместо “Современной Летописи”».
«Свисток» (1859—1863; вышло 9 номеров) — сатирический отдел
«Современника», созданный Н. А. Добролюбовым (был его основ­
ным автором).
С. 349. Собрикет — насмешливая кличка (фр.).
Как сорока Якова... — пословица: «Затвердила сорока Якова —
одно про всякого» (Н. В. Гоголь. Мертвые души. Гл. 5. Слова Собакевича Чичикову).
С. 350. ...подробности о музыкально-литературном вечере... — На
благотворительном вечере в пользу детей-сирот в Перми выступила
жена председателя местной Казенной палаты Е. Э. Толмачева с чте­
нием отрывка из «Египетских ночей» (1835) А. С. Пушкина. Петер­
бургский еженедельник «Век» подверг выступление оскорбительной
критике, представив Толмачеву новоявленной сладострастной Клео-

767


Комментарии
патрой. В прессе последовали статьи-протесты H. Н. Страхова «Один
поступок и несколько мнений г-на Камня-Виногорова в j\° 8 “Века"»
(Вр. 1861. № 3) и «Безобразный поступок “Века"» (Век. 1861.
10;
вместе с объяснениями редакции и Камня-Виногорова), а также
Ф. М. Достоевского, Н. А. Некрасова, В. С. Курочкина, Н. В. Шелгунова, Д. Н. Цертелева и др. Полемика переросла в острый конфликт
между сторонниками и противниками женской эмансипации
С. 350. ...некто г. Камень-Виногоров поднял на смех корреспонден­
та «С.-Петербургских Ведомостей»... — Камень-Виногоров - псев­
доним П. И. Вейнберга, который в 1861 г. выступил соучредителем
(вместе с В. П. Безобразовым, А. В. Дружининым и К. Д. Кавелиным)
еженедельника «Век». Пришел к решению выйти из редакции после
публикации своей статьи «Русские диковинки» (под псевд. КаменьВиногоров; 1861. 22 февраля. № 8), скомпрометировавшей журнал
бестактностью по отношению к Е. Э. Толмачевой.
Михайлов М. Л. —автор полемического цикла «Женщины, их вос­
питание и значение в семье и обществе» (Совр. 1860. № 4, 5, 8) и ста­
тьи в «С.-Петербургских Ведомостях» (1861. 3 марта), ставшей пово­
дом для полемики о так называемом «безобразном поступке “Века"».
С. 351. ...так Цицерон не громил Катилины... — Цицерон, раскрыв
заговор претора Катилины, выступил в сенате с четырьмя обвини­
тельными речами, превзошедшими по страстности все остальные его
речи (63 до н.э.).
...так Демосфен не гремел против Филиппа. — Речи («филиппи­
ки») Демосфена против захватнической политики македонского царя
Филиппа II привели к созданию антимакедонской коалиции. Однако
Греции не удалось отстоять свою самостоятельность, и Демосфен по­
кончил с собой (322 до н. э.).
...«Искра» пропела песенку с тактом. — Еженедельник «Искра»
(СПб., 1859—1873) опубликовал 31 марта 1861 г. сатирическое стихо­
творение В. С. Курочкина (Пр. Знаменский) «“Египетские ночи” и пе­
тербургские фельетоны».
С. 356. ... в «Современнике» по поводу сочинений графини Ростоп­
чиной. — В «Современнике» появились отрицательные рецензии: Чер­
нышевский Н. Г. Стихотворения графини Ростопчиной (1855. Т. 56.
№ 10); Добролюбов Н. А. У пристани. Роман в письмах графини Е. Ро­
стопчиной (1857. Т. 65. № 10).
С. 358. ...пушка на рыльце... — И. А. Крылов. Лисица и Сурок (1813).
С. 359. Киприда — прозвище греческой богини любви и красоты
Афродиты; в гимне Гомера она появляется из морской пены у берегов
Кипра («кипророжденная»).
Рекла. И ужас всех объемлет... — А. С. Пушкин. Египетские ночи.
Гл. 3.
76 8


Комментарии
С. 364. Венера Медицейская — скульптурное изображение обна­
женной римской богини любви, намеревающейся войти в купальню
и стыдящейся своей наготы; из собрания семейства Медичи (ныне
в музее Уффици во Флоренции).
С. 366. Венера Милосская — безрукая статуя римской богини люб­
ви, хранящаяся в парижском Лувре.
ОДНОГО ПОЛЯ я го д ы

Впервые: PB. 1861. Т. 33. Май. С. 1—26. Б. п.
Полемика с анонимной статьей журнала «Время» «Некоторые
размышления по поводу некоторых вопросов» (1861. № 4). Ее автор
не Достоевский (как предполагал Катков), а П. А. Кусков, который
ответил на критику Каткова «Письмом к “Русскому Вестнику”»
(Время. 1861. № 7) вместе с Достоевским, опубликовавшим в этом же
номере свою статью без подписи «Литературная истерика».
С. 376. Батрахомиомахия {греч.) — «Война мышей и лягушек»,
древнегреческая сатирическая поэма, автором которой в древности
считался Гомер, якобы пародировавший свою «Илиаду». Ныне более
вероятным автором считается Пигрет Карийский (конец VI — V в. до
н. э.). На сюжет античной сатиры В. А. Жуковский написал свою сказ­
ку «Война мышей и лягушек» (1831), в которой действуют А. С. Пуш­
кин (поэт мышиного царства Клим, по прозванию Бешеный Хвост),
его окружение в облике мышей, премудрая крыса Онуфрий — сам Жу­
ковский, Кот Федот (в черновике Фаддей Мурлыка) — Ф. В. Булга­
рин.
С. 377. «Маяк» —журнал «Маяк современного просвещения и об­
разования», выходивший в Петербурге в 1840—1845 гг. под редакци­
ей С. А. Бурачека.
«Сын Отечества» —журнал А. В. Старчевского, выходивший
в Петербурге в 1856—1861 гг., далее газета.
...припоминает даже стишок Пушкина... —очевидно, речь идет
о строках: «Мой друг, отчизне посвятим / Души прекрасные порывы»
(А. С. Пушкин. К Чаадаеву. 1818).
С. 378. Моисеев закон —скрижали с десятью заповедями, которые
Бог на горе Синай вручил пророку Моисею, вождю израильского на­
рода, выведшему его через пустыню из рабства в Египте. Моисей так­
же считается автором первых книг Библии «Пятикнижия».
С. 380. ...сам Христос сказал, что он принес меч в мир... — «Не ду­
майте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я прине­
сти, но меч» (Мф 10:34).
Улем {араб, ученый) —представитель сословия мусульманских
богословов и законоведов; духовный наставник.
25 Зак. 3321

7 69


Комментарии
С. 383. «Православное Обозрение» — журнал, издававшийся с 1860
по 1891 г. в Москве.
С. 385. Мормоны («Святые последнего дня») —члены религиоз­
ной секты, основанной в США Дж. Смитом в 1-й половине XIX в. Ве­
дут активную миссионерскую деятельность во многих странах мира.
С. 389. Северная Пальмира —Санкт-Петербург. Пальмира — цве­
тущий город в пустыне между Дамаском и Евфратом, столица Пальмирены. За непокорность Риму город в 273 г. был опустошен и разорен.
...Хлестаков, сбросивший свою шинель Марфушке. — Имеется в виду
Маврушка, эпизодическое лицо из «Ревизора» Н. В. Гоголя, упомяну­
тое Хлестаковым («...скажешь только кухарке: “На, Маврушка, ши­
нель...”»).
И над пепельной грудой камней... —Я. П. Полонский. Статуя (1855).
С. 391. Плюшкин — персонаж «Мертвых душ» Н. В. Гоголя.
С. 394. Кабилы — воинственные мусульмане-берберы, жившие
в Алжире и Тунисе.
Тряпичкин — адресат письма Хлестакова в «Ревизоре» Н. В. Гоголя.
ПО ПОВОДУ «ПОЛЕМИЧЕСКИХ КРАСОТ»
В «СОВРЕМЕННИКЕ»

Впервые: PB. 1861. Т. 33. Июнь. Отдел «Литературное обозрение
и заметки». С. 138—158. Б. п.
С. 397. ...статьи о Радищеве... — Радищев П.Л. Александр Нико­
лаевич Радищев по воспоминаниям сы на/ / P B . 1858. № 12. Кн. 1.
С. 395-432.
...полемики вокруг г-жи Свечиной... — После кончины С. П. Свечиной
в Париже издали двухтомник ее трактатов, афоризмов и эссе «М -те
Swetchine, sa vie et ses oeuvres» («Г-жа Свечина, ее жизнь и труды».
1860; 18-е изд. 1908), вызвавший обсуждение в русской периодике.
С. 398. ...стрельба по г-же Тур... — Напечатав очерк Евгении Тур
«Госпожа Свечина» (PB. 1860. № 4), Катков сопроводил публикацию
редакционным послесловием: «Печатая эту интересную статью, мы
считаем своим долгом заявить, что не разделяем всех суждений даро­
витого автора. Нам кажутся они несколько односторонними и не со­
всем справедливыми. Может быть, они вызваны, как реакция, чрезмер­
ными восторгами поклонников г-жи Свечиной, но если несправедлива
одна крайность, то также несправедлива и другая. Статья г-жи Тур
очень интересна, но едва ли дает совершенно верное понятие о пред­
мете, ее вызвавшем. Жаль, что вместо мелких афоризмов, взятых из
“Airelles” и писанных Свечиной еще в 1811 году, на первой поре ее

770


Комментарии
жизни, критик не выбрал многих мест, например из ее рассуждений:
“Le progrès, la civilisation et le christianisme”. Вообще жаль, что критик
выбирал из сочинений автора, не касаясь других сторон, которые
могли представить ее в лучшем свете или по крайней мере подать по­
вод к сериозному обсуждению. Религиозный интерес, если он искре­
нен и не соединяется с фанатизмом, заслуживает уважения не только
во мнении людей религиозных, хотя бы и других вероисповеданий,
но и во мнении тех, кто к этому интересу равнодушен». Полемика
Каткова с Е. Тур продолжилась в переписке с нею и в публикациях
«Русского Вестника» (1860. № 8,10).
...статья г. Малиновского... — Малиновский П. П. Пороховые взры­
вы / / PB. 1860. Апрель. № 2; Май. № 1).
...из повести г-жи Кохановской... — Катков в «Русском Вестнике»
напечатал повести H. С. Кохановской «После обеда в гостях» (1858.
№ 16) и «Из провинциальной галереи портретов» (1859. № 5).
«Полемические красоты. Коллекция первая. Красоты, собранные
из "Русского Вестника”» (Совр. 1861. № 6,7) —статья Н. Г. Чернышев­
ского.
«Гнев, богиня, воспой Ахиллеса» — из первой строки «Илиады» Го­
мера (пер. Н. И. Гнедича).
...статья г. Юркевича... —фрагменты книги «Из науки о человече­
ском духе» (PB. 1861. № 2,4), в которых П. Д. Юркевич подверг кри­
тике философские и этические взгляды Н. Г. Чернышевского. Отвечая
«Русскому Вестнику», Чернышевский воспроизвел треть публика­
ции Юркевича, «начиная с того места, где речь обращается прямо ко
мне».
Фетировались — фетишизировались, возводились в непререкае­
мый авторитет.
С. 399. ..моей статьи об «антропологическом принципе»... —
Н. Г. Чернышевский. Антропологический принцип в философии
(Совр. 1860. № 4 и 5), одна из его первых философских работ.
С. 401. Милль Дж. С. —автор двухтомника «Основания полити­
ческой экономии» (1848), над переводом которого (и переделкой с об­
ширными комментариями) Чернышевский трудился в 1858—1862 гг.
С. 402. ...и из Галилеи может прийти что-нибудь хорошее... — Га­
лилея «языческая» —северная часть Палестины, где активно пропо­
ведовали христианство Иисус Христос и его апостолы (отсюда их на­
звание: галилеянины).
С. 404. Мы все учились понемногу... — А. С. Пушкин. Евгений Оне­
гин, 1, V.
С. 406. ...статья г. Сухомлинова... — Сухомлинов М. И. Ломоно­
сов — студент Марбургского университета / / PB. 1860. Январь.

771


Комментарии
С. 407. ...о книге Гилъдебранта... — Гильдебрант Б. Политическая
экономия настоящего и будущего. СПб.. 1860.
С. 408. ...историю о г-же Толмачевой... — см. статью «Наш язык
и что такое свистуны» и комментарии к ней.
С. 410. ...некто Ботиков... — псевдоним С. П. Кораблева, автора
книги «Граф Кавур. Биографический очерк» (М., 1861).
С. 411. ...о выходках «Современника» против графини Ростопчи­
ной. — Собрание сочинений Е. П. Ростопчиной, вышедшее двумя из­
даниями (т. 1—4. СПб., 1856—1859 и 1857—1860; последние два тома
посмертно), вызвало споры. Завышенные дружеские оценки ее твор­
чества, сделанные П. А. Вяземским и С. П. Шевыревым (назвали ее
достойной преемницей Пушкина), стали предметом иронии в статьях
Н. Г. Чернышевского (Совр. 1856. № 3,10) и Н. А. Добролюбова (Совр.
1857. № 10).
С. 412. ...в духе «Фоблаза»... — «Приключения шевалье Фоблаза»
(1787—1789) — роман Ж. Б. Луве де Куврэ.
С. 413. Елена, Берсенев... Инсаров — персонажи романа И. С. Тур­
генева «Накануне», напечатанного Катковым (PB. 1860—1861. Т. 25.
№

1- 2).

...Тургенев не напечатал своей последней повести в «Современни­
ке»... — Имеется в виду роман «Накануне».
С. 415. ...о покойном живописце Иванове... — Очерк Тургенева «По­
ездка в Альбано и Фраскати (Воспоминание об А. А. Иванове)» (Век.
1861. № 15), ставший впоследствии главой его «Литературных и жи­
тейских воспоминаний».
ВИДЫ НА ENTENTE CORDIALE
С «СОВРЕМЕННИКОМ»

Впервые: PB. 1861. Т. 34. Июль. Отдел «Литературное обозрение
и заметки». С. 60—95. Б. п.
С. 418. ...в своих «Полемических красотах»... — см. статью Катко­
ва «По поводу “полемических красот” в “Современнике”» и коммен­
тарий к ней.
После некоторых неблагоприятных для него событий... — Речь
идет о том, что диссертация Чернышевского «Эстетические отноше­
ния искусства к действительности», защищенная на ученую степень
магистра русской словесности в Петербургском университете 10 мая
1858 г., не была утверждена министром народного просвещения
А. С. Норовым. Оставив вследствие этого мечту о профессуре, Черны­
шевский всецело отдался журналистике. В 1858 г. диссертация была
утверждена.

772


Комментарии
С. 419. ...Альбертины выгодного мнения о Кавуре... — Н. В. Альбертнни, полемизируя с Н. Г. Чернышевским, взяв под защиту от его
критики политику К. Б. Кавура в статьях «Ответ “Современнику”»
и «Автору “Полемических красот”» (03.1861. № 6 и 7).
С. 421. «И что ему Гекуба!» — реплика «Что мне Гекуба и что я Ге­
кубе?» из монолога Гамлета в одноименной трагедии Шекспира.
Героиня «Илиады» Гомера и трагедий Еврипида Гекуба —жена тро­
янского царя Приама, оплакивающая убитого сына, за которого она
мстит убийце Полиместру: умерщвляет его детей и ослепляет его са­
мого.
...с партией Мадзини... — республиканско-демократическое крыло
итальянского Рисорджименто. В 1860 г. Дж. Мадзини организовал
и возглавил революционный отряд «Тысяча», участвовавший в осво­
бождении Юга Италии от власти Бурбонов.
С. 422. Кодино — ретроград (ит.).
«Виттория Аккоромбона» (1840) — последний роман Л. Тика, по­
священный проблеме женской эмансипации.
С. 423. Тон интимидации — интимно-дружественный тон.
С. 425. Александр Дюма-старший был важным лицом при Гари­
бальди... — В Неаполе, куда Дюма прибыл в сентябре 1860 г., писатель
получил от Гарибальди назначение на должность директора нацио­
нальных музеев.
С. 427. Квакеры —религиозная община в Англии, придерживав­
шаяся строгих моральных установлений.
С. 428. ...реформы сэра Роберта Пиля. — Возглавив в Велико­
британии движение против хлебных пошлин, Р. Пиль осуществил
в 1846 г. их отмену, что привело к распаду партии консерваторов.
С. 429. Иван Иванович —персонаж «Повести о том, как поссорил­
ся Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (1833) Н. В. Гоголя.
С. 432. ...защитник Венеции, покойный Манин... —Даниил Манин
в 1848 г. возглавил правительство Венеции.
С. 434. Малътретируется (от фр. maltraiter) — грубо искажается.
С. 435. ...Буслаев издал свою книгу... — Буслаев Ф. И. Исторические
очерки русской народной словесности и искусства (СПб., 1861. T. 1—
2), фундаментальный труд ученого, высоко оцененный научной об­
щественностью. Однако в круге «Современника» был подвергнут гру­
бым издевкам. «Посмотрите, например, — пишет Н. А. Добролюбов, —
какое великолепное здание выходит у г. Буслаева из всей дряни, ко­
торую он наподбирал в архивной пыли! Любо, да и только!» (Совр.
1861. No 8. С. 317. Б. п.).
Ревеляция (от фр. revelation) —разоблачение, раскрытие.
77 3


Комментарии
С. 436. ...что рассказывал г. Прыжов об Иване Яковлевиче... —см.
статью «Старые боги и новые боги» и комментарий к ней.
С. 437. ...ответ на критику г. Пыпина. — Прочитав статью А. Н. Пыпина «По поводу исследований г. Буслаева о русской старине» (Совр.
1861. № 1), ученый счел нужным объясниться с автором статьи и напе­
чатал свой ответ ему (0 3 . № 4). Однако услышан не был. «Современ­
ник» продолжал третировать работы ученого, подвергая пристрастной
критике его публикации в «Московских Ведомостях» и «Русском
Вестнике» Каткова, а также его книги.
С. 442. ..Дудышкина... в своем журнале... —С. С. Дудышкин с 1860 г.
стал соиздателем и фактическим редактором журнала «Отечествен­
ные Записки». С этого времени в журнале видную роль стали играть
публицисты Н. В. Альбертини, К. Н. Бестужев-Рюмин, С. С. Громека,
обострившие полемику с «Современником».
С. 443. «Мы все учились понемногу...» — А. С. Пушкин. Евгений
Онегин, 1, V.
С. 444. Льюис Г. Д. — автор книги «Физиология обыденной жиз­
ни», переведенной на русский язык (М., 1861 —1862. Т. 1—2) С. А. Рачинским и Я. А. Борзенковым. Цитируемая далее книга Льюиса была
переведена на русский язык в 1865 г. под названием «История фило­
софии». По-английски вышла в 1845—1846 гг. (т. 1—4).
С. 449. Медиум Юм — спирит, гастролировавший в 1859 г. в Рос­
сии. Упоминаемый далее философ Давид Юм заинтересовался ок­
культизмом во время пребывания в 1734—1737 гг. во Франции, где он
стал свидетелем чудес, происходивших на могиле аббата Пари. Пыта­
ясь найти им научное объяснение, философ написал одну из своих
первых работ «О чудесах».
С. 450. ...фокус, достойный Пинетти. — Описание трюков фокус­
ника XVII в. Пинетти дано в книге: Галле И. С. Открытые тайны древ­
них магов и чародеев / Пер. с нем. М., 1798—1804. Ч. 1—9.
ЗАМЕТКА ДЛЯ ЖУРНАЛА «ВРЕМЯ»
Впервые: PB. 1861. Т. 34. Июль. Отдел «Литературное обозрение
и заметки». С. 95—98. Б. п.
РОМАН ТУРГЕНЕВА И ЕГО КРИТИКИ
Впервые: PB. 1862. Т. 39. Май. С. 393—424. Б. п.
В содержании журнала статья отмечена цифрой I, а в конце ее по­
мета: (До след. №). Вторая статья появилась в июльском номере
«Русского Вестника» под названием «О нашем нигилизме» со ссыл­
774


Комментарии
кой на начало в № 5. Роман Тургенева «Отцы и дети» Катков напеча­
тал в февральском номере «Русского Вестника» за 1862 г. Прочитав
статью Каткова, Тургенев 19 (31) июля 1862 г. написал ему: «Не могу
не сказать Вам, хотя собственно дело меня касается, как мне понрави­
лась Ваша статья о моем романе; впрочем, я полагаю, Вы должны
были слышать похвалы отовсюду. С нетерпением ожидаю второй по­
ловины».
С. 461. ...критик журнала «Русское слово»... — Имеется в виду
Д. И. Писарев, автор статьи «Базаров» (PC. 1862. № 3).
Он не хищный... — И. С. Тургенев. Отцы и дети. Гл. XXV. Разговор
Аркадия с Катей.
С. 462. Фаланстерия — в социетарной системе Ш. Фурье так на­
зывается общее жилище для одной фаланги (общежительной ячейки
из четырехсот семейств) с ее производственными мастерскими.
...со своим Бюхнером, которого он подсовывает отцу вместо Пуш­
кина... — Аркадий Кирсанов и Базаров советуют Николаю Петровичу
Кирсанову бросить Пушкина («эту ерунду») и «что-нибудь дельное
почитать», например Бюхнера «Stoff und Kraft» (1855; в русском пе­
реводе «Материя и сила», 1860).
...круг людей, рассуждавших и споривших... — имеется в виду один
из кружков тех, кто в 1830 —начале 1840-х гг. был увлечен филосо­
фией Гегеля. Самым примечательным из них был кружок московских
гегельянцев, организованный Н. В. Станкевичем в 1831 —1839 г. В него
входили К. С. Аксаков, М. А. Бакунин, В. Г. Белинский, О. М. Бодян­
ский, В. П. Боткин, М. Н. Катков, Ю. Ф. Самарин и др.
...о материях важных... — А. С. Грибоедов. Горе от ума, действие 4,
явление 4.
С. 463. ...как утренний туман... —А. С. Пушкин. К Чаадаеву (1818).
С. 466... .из фальшивости, которая... будто бы особенно свойствен­
на его характеру. — Катков имеет в виду собственное признание Чер­
нышевского: «У меня характер уклончивый до фальшивости» ( Чер­
нышевский Н. Г. Литературная критика: В 2 т. М., 1981. Т. 2. С. 269).
С. 468. ...Антонович... при чтении романа г. Тургенева. —Антоно­
вич М. А. Асмодей нашего времени / / Совр. 1862. № 3. Роман «Отцы
и дети» назван в статье пасквилем на молодое поколение и панегири­
ком «отцам».
...до одного уровня с каким-то романом г. Аскоченского... — В. А. Аскоченский. Асмодей нашего времени. Роман (1858). В заголовок своей
статьи Антонович намеренно вынес название этого романа. Аскоченский также рецензировал роман «Отцы и дети» Тургенева в разделе
«Блёстки и изгарь» своего журнала «Домашняя Беседа» (1862. № 3.
С. 447-454).

775


Комментарии

С. 472. ...не в английском сьюте щеголяет... — Сьют (англ, suit) —
костюм.

С. 473. В «Современной Летописи» были представлены мнения
этих обоих... —Диковинки русской журналистики (Письмо к редак­
тору) / / СЛ. 1862. № 18. С. 16-18.
С. 474. Литотомия —хирургическая операция по удалению кам­
ней.
С. 476. ...обоих философов, плачущего и смеющегося... — Плачущим
философом называли Гераклита, смеющимся —Демокрита.
...подвергал торговой казни. — Публичное наказание кнутом и плеть­
ми, отмененное в 1863 г.
С. 478. Багавани — в индуистской мифологии жестокая ипостась
богини Кали, жены Шивы.
В одном из петербургских журналов... статью о романе г. Тургене­
ва... — Страхов H. Н. «Отцы и дети» И. Тургенева / / Время. 1862. № 4.
С. 480. ...русского купца, покоряющего Индию... — Имеется в виду
Афанасий Никитин, совершивший в 1468—1474 гг. путешествие в Ин­
дию.
Гоголь вздумал было создавать положительные типы... — Н. В. Го­
голь пять лет отдал работе над вторым томом «Мертвых душ» с его
«положительными типами» и остался им недоволен: рукопись была
сожжена. «Бывает время, — объяснял свой поступок Гоголь, —что
даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не показав­
ши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого. После­
днее обстоятельство было мало развито во втором томе “Мертвых
душ”, а оно должно было быть едва ли не главное; а потому он и со­
жжен» (Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки из переписки
с друзьями. XVIII. Четыре письма к разным лицам по поводу «Мерт­
вых душ», 4).
С. 485. ...герой в Мамбриновом шлеме... — Главный герой романа
Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» (1605—
1615), намеревавшийся завоевать себе такой же спасающий от ран,
чудодейственный шлем, как у мавританского царя Мамбрина из поэм
Боярдо и Ариосто.
«НАШИ ЗАГРАНИЧНЫЕ REFUGIES»

Впервые: СЛ. 1862. 6 июня. № 23. В статье речь идет об А. И. Гер­
цене, имя которого еще не называется.

С. 487. ...о русских агитаторах, проживающих комфортабельно за
морями... — Имеются в виду прежде всего А. И. Герцен и его окруже­
ние.
776


Комментарии
С. 488. Еда и Саул во пророцех? — Еда (Едом) —персонаж библей­
ских пророчеств, ненавистник Израиля (Исх 45: 14). Саул —первый
царь еврейского народа (XI в. до н. э.). Перестав считаться с веления­
ми Бога, был обречен на гибель от собственного меча в битве с фили­
стимлянами. Жизнь его описана в Первой книге Царств.
ЗАМЕТКА ДЛЯ ИЗДАТЕЛЯ «КОЛОКОЛА»

Впервые: PB. 1862. Т. 39. Июнь. С. 834—852. Б. п.
«Заметка» с дозволения властей была перепечатана в нескольких
изданиях, в том числе в журналах «Сын Отечества», «Северная Пче­
ла», «Домашняя Беседа». Так был окончательно снят цензурный за­
прет с имени Герцена.

С. 491. «Колокол» (Лондон, 1857—1865; Женева, 1865—1867) —
первая русская революционная газета, издававшаяся А. И. Герценом
и Н. П. Огаревым.
Потентанты (потентаты; л ат.) — властелины, властители.
С. 493. ...пишущий эти строки... в бытность свою в Лондоне... —
Катков в 1859 г. ездил в Лондон, где встречался с А. И. Герценом
и Н. П. Огаревым. Герцен, вспоминая об этой встрече, пишет: «“Коло­
кол” — власть, —говорил мне, horribile dictu <страшно вымолвить>,
Катков и прибавил, что он у Ростовцева лежит на столе для справок
по крестьянскому вопросу» (Былое и думы. М., 1982. Т. 3. С. 238).
Я. И. Ростовцев —в 1857—1858 гг. член секретного и главного коми­
тетов для составления законопроекта об отмене крепостного права.
...когда писал записки доктора Крупова... — «Доктор Крупов»
(Совр. 1847. № 9) — повесть-притча Герцена с подзаголовком: «О ду­
шевных болезнях вообще и об эпидемическом развитии оных в осо­
бенности. Сочинение доктора Крупова». Автобиография безумного
психиатра, считающего, что «нормальные» люди — безумцы, а сума­
сшедшие — на самом деле «не глупее и не поврежденнее всех осталь­
ных, но только самобытнее, сосредоточеннее, оригинальнее, можно
сказать, гениальнее».
...статьи об изучении природы... — «Письма об изучении приро­
ды» Герцена публиковались (не полностью) в «Отечественных За­
писках» (1845. № 4,7,8, И; 1846. № 3,4).
...социалистические бредни с того берега. — «С того берега» (1847—
1850) —книга Герцена о своей социально-философской концепции,
изданная в Гамбурге на немецком языке (1850) и в Лондоне на рус­
ском (1855).
...раздражением пленной мысли... — М. Ю. Лермонтов. Не верь себе
(1839).
777


Комментарии
С. 495. Леонтьев Павел Михайлович —соратник Каткова по из­
данию «Русского Вестника».
...уподобляет нас Тьеру, а себя Прудону... — т. е. тому, кто подавил
Парижскую Коммуну, — А. Тьеру, и тому, кто пропагандировал мирное
переустройство общества путем экономических реформ, — П. Ж. Пру­
дону.
С. 497. Родомонтада — бахвальство, фанфаронство (фр.).
С. 500. Мадзини — см. о нем в статье «Виды на entente cordiale
с “Современником”» и комментариях к ней.
С. 502. «7ы победил, Галилеянин/» — по одной из версий, пред­
смертные слова римского императора Юлиана Отступника, признав­
шего свое поражение в борьбе с учением «Галилеянина» Иисуса Хри­
ста. Автор трактата «Против галилеян».
С. 503. ...судьба Савои и Ниццы... — Герцогство Савойя и графство
Ницца к XIX в. утратили самостоятельность и в 1860 г. стали терри­
торией Франции.
...в тех подметных листах, за которые недавно пострадал Обру­
чев. — В. А. Обручев в октябре 1861 г. за распространение проклама­
ций «Великорусе» (их перепечатывал «Колокол» Герцена) был арес­
тован и приговорен к каторге и ссылке.
«Молодая Россия» — революционная экстремистская прокламация,
написанная студентом П. Г. Заичневским, распространялась в основ­
ном в Петербурге и Москве в мае 1862 г. В листовке содержался при­
зыв к свержению монархии и уничтожению семьи Романовых.
С. 504. ...смесь Шиллера с Бабёфом... — Ф. Шиллер в период «Бури
и натиска» стал выразителем романтических порывов к равенству
и свободе, воспетых им в драмах «Разбойники» (1781) и «Коварство
и любовь» (1784). Гракх Бабёф — французский революционер, каз­
ненный за подготовку восстания (1797).
...формулам социализма Бланки. — Член Парижской Коммуны
(1871) Л. О. Бланки, считал, что социальную революцию к успеху
приведет заговор революционной организации, который в решающий
момент будет поддержан народом.
О НАШЕМ НИГИЛИЗМЕ

(По поводу романа Тургенева)
Впервые: PB. 1862. Т. 40. Июль. С. 402—426. Б. п.
С. 509. Омфала — в греческой мифологии царица Лидии, у кото­
рой в рабстве находился Геракл. В переносном смысле — зависимость
мужчины от женщины.
778


Комментарии
...курс физики Гано... — Гано А. Практический курс физики / Пер.
с фр. Н. Белый. Одесса, 1862; ряд переизданий.
...книжка Бюхнера... —См. примеч. к статье «Роман Тургенева и его
критики» на с. 775.
Авдитор (аудитор) —в XVII—XVIII вв. ученик, которому учитель
доверял выслушивать и оценивать ответы одноклассников.
С. 511.... для форса или для контенанса... —т. е. для демонстрации
силы (от фр. force) или манеры держаться (от фр. contenance).
С. 512. ...как Ювеналова матрона. — «Так я хочу, так я велю» — из
сатиры Д. Ю. Ювенала (VI, 223), слова властной женщины, потребо­
вавшей от мужа казнить не угодившего ей раба.
С. 514. «поскоблите русского... <покажется татарин>» — изречение
приписывается Ж. де Местру.
С. 519. ...внук дьячка, — «как Сперанский»... — М. М. Сперанский
был сыном сельского священника Михаила Васильевича (1739—
1801).
ПО ПОВОДУ ТРЕХСОТЛЕТИЯ
СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ШЕКСПИРА

Впервые: МВ. 1864.11,18 апреля. № 81,88. Б. п.
Катков перевел драму Шекспира «Ромео и Юлия» (Пантеон рус­
ских и всех европейских театров. 1841. Кн. 1. С. 1—64).
С. 528. ...в Америке, залитой потоками крови... — Имеется в виду
Гражданская война в США 1861 —1865 гг. между Севером и рабовла­
дельческим Югом.
С. 529. Кружок любителей драматического искусства... — Сооб­
щение о вечере этого кружка 11 (23) апреля 1864 г. появилось в статье
«Шекспировский праздник в Москве» (МВ. 1864.12 апреля. № 83).
Общество любителей российской словесности (1811 —1930) — ста­
рейшее в России литературно-научное объединение при Московском
университете, ведшее активную исследовательскую, организатор­
скую и издательскую деятельность.
С. 530. ...торжественное собрание членов университета... — Со­
брание в Московском университете по случаю 300-летия рождения
Шекспира состоялось 11 (23) апреля 1864 г. (речь ректора С. И. Баршева, доклад H. С. Тихонравова «Шекспир» опубл. в «Русском Вест­
нике». 1864. № 4. С. 735—752).
С. 532. ...Гюго... не преминул издать целую книгу о Шекспире... —
Свой трактат «Уильям Шекспир» (1864) Гюго приурочил к юбилею
драматурга. Русский перевод печатался в журнале «Русская Сцена»
(1864. № 9,12; 1865. № 3).

779


Комментарии
С. 532. ...как для тени Банко. — Эпизод трагедии Шекспира «Мак­
бет»: шотландский военачальник Банко, убитый Макбетом, тенью яв­
ляется на его пир и садится на пустое место, вызвав ужас пирующих.
С. 533. «Times» — английская газета; издается в Лондоне с 1785 г.
«Le Temps» —парижская газета, выходившая в 1861 —1944 гг.
«La Presse» —парижская политическая газета, которую с 1852 по
1866 г. издавал и редактировал Э. де Жирарден.
...банкет в честь Суэсского канала... — Суэцкий канал, соединив­
ший Средиземное и Красное моря, строился в 1859—1869 гг. на сред­
ства акционеров и управлялся англ о-французской «Всеобщей компа­
нией Суэцкого канала» с 1880 г. до национализации в 1956 г.
ОТВЕТ НА КНИГУ ШЕДО-ФЕРРОТИ
Впервые: МВ. 1864.5, 6, 29 сентября. № 195, 196,212. Б. п.
Передовые статьи трех номеров «Московских Ведомостей» посвя­
щены брошюрам (их было восемь) Д. К. Шедо-Ферроти из цикла
«Etudes sur l’avenir de la Russe» («Этюды из будущего России». Брюс­
сель, 1864). К этим брошюрам Катков вернулся еще дважды в статьях
«Три знамения: мечты трех польских патриотов» и «Брошюра ШедоФерроти “О нигилизме в России”» (обе см. в наст. изд.).
С. 535. Шедо-Ферроти — псевдоним барона Ф. И. Фиркса. Об­
суждая его этюды, Катков раскрыл, что инициатором издания был
министр народного просвещения А. В. Головнин, он же распорядился
разослать 1000 экз. брошюр Шедо-Ферроти по учебным заведениям
России и организовал идейное и цензурное противодействие позиции
«Московских Ведомостей». Это разоблачение стало одной из причин
снятия министра с поста в 1866 г. Однако досталось и Каткову: за ста­
тьи против брошюр Шедо-Ферроти газету подвергли штрафам и пре­
дупреждениям.
С. 538. ...нашей статейке о Герцене... — «Заметка для издателя
“Колокола”» (см. в наст. изд.).
С. 540. Читая его известное письмо...— открытое письмо ШедоФерроти к Герцену («Lettre de М. Hertzen à l’Ambassadeur de Russie
à Londres, avec réponse de M. Schédo-Ferroti») вышло в 1861—1862 гг.
в Брюсселе пятью изданиями; было допущено цензурой и в России.
В письме резко критикуются идеи герценовского «Колокола».
С. 544. Кукшина, Базаров, Аркадий Кирсанов —персонажи рома­
на Тургенева «Отцы и дети».
С. 550. Горчаков А. М. впервые принял Каткова 25 октября 1863 г.
Министр видел в редакторе популярной газеты «влиятельного и крас­
норечивого помощника», однако считал недопустимым агрессивный

780


Комментарии
тон его выступлений. Вероятно, об этом они беседовали при встрече.
«На днях здесь был милейший Катков, — пишет в Москву Тютчев
26 октября 1863 г. своей дочери Екатерине Федоровне, — как и следо­
вало ожидать, он был принят с большими почестями и весьма облас­
кан власть имущими, но уехал он, как мне кажется, не сделав никаких
выводов из того, что видел и слышал. Вчера в роли его провожатого
я был у князя Горчакова, который, чтобы почтить гостя, пригласил на
обед все выдающиеся умы своего министерства. В Каткове непре­
клонность духа и большая проницательность ума трогательно сочета­
ются с превосходным нравом, мягким и бесконечно чутким к знакам
<внимания>, которые ему расточают, а потому его иной раз сильно
огорчает то, что льстило бы его самолюбию или питало бы недобро­
желательность, будь он человеком более себялюбивым» (ЛН. Т. 97.
Кн. 1. С. 462; пер. с фр.).
С. 554. ...Уваров написал статью о достоверности истории... —
Уваров С. С. Достовернее ли становится история? / / МН. 1851. № 1.
«Journal de Saint-Petersburg» — ежедневная газета, издававшаяся
Министерством иностранных дел в 1825—1914 гг.
«Opinion Nationale» (Париж, 1859—1879) — ежедневная полити­
ческая газета.
С. 558. «Русский Инвалид» (СПб., 1813—1917) — газета военная,
политическая, литературная и научная.
С. 559. ...от министра народного просвещения... — в 1861—1866 гг.
министром был А. В. Головнин.
«Indépendance belge» —бельгийская газета, издававшаяся с 1850 г.
ТРИ ЗНАМЕНИЯ:
МЕЧТЫ ТРЕХ ПОЛЬСКИХ ПАТРИОТОВ
Впервые: МВ. 1864. 4 октября. № 216. Б. п.
С. 563. ...Польское королевство времен Люблинской унии. — Име­
ется в виду принятое в 1569 г. соглашение об объединении Польши
и Великого княжества Литовского в новое государство — Речь Посполиту.
С. 564. ...чтобы маркиз Велёпольский подал руку Замойскому? —
В то время как А. Замойский участвовал в подготовке восстания,
А. Велёпольский предложил мирный путь: свой проект адреса рус­
скому правительству с ходатайством о местном самоуправлении для
Царства Польского. 3 января 1863 г., будучи заместителем наместни­
ка, провел внезапный рекрутский набор, которому подверглась значи­
тельная часть участвовавшей в революционном движении молодежи.
Последствием этой меры было то, что в ночь с 10 на 11 января 1863 г.

781


Комментарии
вспыхнул мятеж. Велёпольскии подал прошение об отставке н на­
всегда уехал за границу.
С. 568. Конституция 1815 г. — введена императором Александ­
ром I в польских владениях, присоединенных к России решением
Венского конгресса 1815 г. Маркиз Велёпольский в 1860 г. пытался
восстановить действие конституции 1815 г.
С. 575. ...с большим усердием, чем лорд Россель или г. Друэн де-Люис
в своих депешах... —Д. Россель и Э. Друэн де Люис —английский
и французский дипломаты, добивавшиеся заключения союза Фран­
ции и Англии против России.
С. 578. Вандея —обозначение междуусобиц и гражданских войн,
подобных тем, что произошли во французской провинции Вандее
в конце XVIII — начале XIX в.
НЕСОМНЕННОЕ ПРАВО М. 0. ВОЛЬФА
НА ИЗДАНИЕ В РУССКОМ ПЕРЕВОДЕ
«ЖИЗНИ Ю. ЦЕЗАРЯ»

Впервые: МВ. 1865. 28 марта. № 68. Б. п.
С. 580. «История Юлия Цезаря» («Histoire de Jules César». Париж,
1865—1866; русский перевод: СПб., 1865—1866) — историческая мо­
нография Наполеона III (1808—1873), императора Франции в 1852—
1870 гг.
ПО ПОВОДУ СТОЛЕТНЕЙ ГОДОВЩИНЫ
СМЕРТИ ЛОМОНОСОВА

(В защиту Академии наук)
Впервые: МВ. 1865.3 апреля. № 73. Б. п.
С. 584. ...Академию, учрежденную Петром. — Императорская Ака­
демия наук (под названием: Академия наук и курьезных художеств)
учреждена Петром I в 1724, открыта в 1725 г. Екатериной I.
...которых ожидает / Отечество от недр своих... — М. В. Ломоно­
сов. Ода на день восшествия на всероссийский престол ея величества
Государыни Императрицы Елисаветы Петровны (1747).
ЗНАЧЕНИЕ КАРАМЗИНА ДЛЯ РОССИИ

(По поводу столетия со дня его рождения)
Впервые: МВ. 1866. 2 декабря. № 254. Б. п.
С. 586. Шаропихи и мокроступы — неологизмы для замены ино­
язычных слов «бильярд» и «галоши», предлагавшиеся участниками

782


Комментарии
общества «Беседа любителей русского слова» (1811 —1816), последо­
вателями лингвистических экспериментов А. С. Шишкова.
С. 587. Праздник тысячелетнего государственного бытия нашего
отечества... — В 1862 г. отмечалось 1000-летие создания Русского го­
сударства (в «Повести временных лет» запись 862 г. о призыве варя­
гов).
Манифест 1861 года —манифест об отмене крепостного права и за­
конодательные акты (17 документов), входящие в «Положение 19 фев­
раля о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости». Из них
основные — «Положение о выкупе крестьянами, вышедшими из кре­
постной зависимости, их усадебной оседлости и о содействии прави­
тельства к приобретению самими крестьянами в собственность поле­
вых угодий», «Положение о губернских и уездных по крестьянским
делам учреждениях» и др.
КНИГА «БЛУДОВ И ЕГО ВРЕМЯ»

(Царствование императора Александра I),
сон. Ег. Ковалевского
Впервые: МВ. 1866.10 декабря. № 260. Б. п.
С. 594. ...Ермолов, выходя из Петропавловской крепости... — Бу­
дущий генерал от инфантерии, герой Отечественной войны 1812 г.
А. П. Ермолов в конце 1790-х гг. был арестован за участие в создании
Смоленского офицерского политического кружка. Благодаря содей­
ствию Д. Н. Блудова был помилован и возвращен на службу Алек­
сандром I.
...умел сбросить с себя то насильственное влияние, которым было
думал воспользоваться граф Пален. — Опытный царедворец-интри­
ган, П. А. Пален пытался с воцарением Александра I добиться первен­
ствующей роли при дворе. Однако новый император, едва вступив на
трон, уволил его от службы.
С. 595. ...сын другого народа, князь Чарторыйский... —Адам Чарторыйский в конце 1790-х гг. входил в кружок «молодых друзей» вели­
кого князя Александра Павловича (будущего императора). Во время
Польского восстания 1830—1831 гг. возглавил повстанческое Нацио­
нальное правительство. Дни окончил в эмиграции, лишенный россий­
ских чинов и званий.
...Сперанский был сослан... — М. М. Сперанский по настоянию про­
тивников его реформ в марте 1812 г. был сослан императором в Ниж­
ний Новгород под надзор полиции. В Петербург возвращен в 1821 г.
и назначен членом Государственного совета по департаменту законов.
Под руководством Сперанского было составлено первое «Полное Со­
783


Комментарии
брание Законов Российской Империи» в 45 т. (1830) и «Свод Зако­
нов» в 15 т. (1832).
С. 596. ...поставил Аракчеева, чтобы смотреть за порядком и ти­
шиной в России... — А. А. Аракчеев в 1815—1825 гг. — самое доверен­
ное лицо в окружении Александра I, был фактическим руководите­
лем государства.
Венский конгресс — состоялся в 1814—1815 гг., им определено пе­
реустройство Европы после победы над наполеоновской Францией.
...клики, которая заодно с князем Меттернихом... —Австрийский
дипломат К. Меттерних проводил недружелюбную политику по от­
ношении к России, препятствуя ее сближению с Европой.
БРОШЮРА ШЕДО-ФЕРРОТИ
«О НИГИЛИЗМЕ В РОССИИ»
Впервые: МВ. 1866. № 265. Б. п.
С. 601. «Великоросс» («Великорусе») —изданные в Петербурге
в июне, сентябре и октябре 1861 г. три подпольных листка с антиправи­
тельственными призывами. Перепечатаны А. И. Герценом и Н. П. Ога­
ревым в «Колоколе».
«Земля и Воля» (конец 1861 —весна 1864) —тайная организация,
ведшая подрывную работу в ряде городов России. Действовала под
идейным руководством Н. Г. Чернышевского. В центральный коми­
тет входили А. И. Герцен и Н. П. Огарев. В начале 1863 г. выпустила
прокламацию «Льется польская кровь, льется русская кровь».
СЛАВЯНСТВО И РУССКИЙ я зы к

Впервые: МВ. 1867.13 июня. № 128. Б. п.
С. 604. ...Палацкий и Ригер сочли даже нужным лишить своей под­
держки... «НародныеЛисты»... — В 1863 г. в редакции «Народных Лис­
тов» произошел раскол между старочехами во главе с Палацким
и Ригером и младочехами. Одной из главных причин послужило от­
ношение к польскому восстанию, которому сочувствовала молодежь.
Старшие вышли из редакции и основали новую газету «Народ».
* ПО ПОВОДУ ОПРАВДАНИЯ И. С. АКСАКОВА
Впервые: МВ. 1868. № 220. Б. п.
ПРАЗДНОВАНИЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ ПАМЯТИ СВ. КИРИЛЛА
Впервые: МВ. 1869.14 февраля. № 37. Б. п.

784


Комментарии
ПЯТИДЕСЯТИЛЕТИЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
И. И. ЛАЖЕЧНИКОВА
Впервые: МВ. 1869. 2 мая. № 94. Б. п.
С. 617. Государь Наследник Цесаревич — А лександр А лександро­
вич, будущ ий им ператор А лександр III.
С. 618. «Последний Новик, или Завоевание Л и ф л ян д и и в ц арство­
вание П етра Великого» (1833), «Ледяной Дом» (1835) — историче­
ские романы И. И. Л аж ечникова, принесш ие ему славу «русского
Вальтера Скотта».

ТРУДЫ БАТЮШКОВА ПО ОТЧИЗНОВЕДЕНИЮ
Впервые: МВ. 1869. 27 июля. № 164. Б. п.

ВАСИЛИЙ ПЕТРОВИЧ БОТКИН
Впервые: МВ. 1869.18 октября. № 227. Б. п.
Д руж еское общ ение К аткова с В. П. Боткины м началось в конце
1830-х годов, когда они входили в круж ок Н. В. С танкевича вместе
с В. Г. Б ели нским и М. А. Б акунины м .
С. 627. Еще при жизни отца... — О тец В. П. Б откина П етр Кононович ум ер в 1853 г. О н был основателем одной из первы х в России чай ­
ной ф ирм ы (с 1854 г. торговы й дом, в 1893—1917 гг. товарищ ество
чайной торговли «П етра Б откина сы новья»), которая бы стро п р и н ес­
ла семье огромны е доходы. О т двух браков у П. К. Б откин а бы ло м н о­
голю дное потомство.
С. 629. ...братья покойного желают... издать в свет все, что вышло
из-под его пера... — Т рехтомник В. П. Б откина «С очинения» выш ел
в 1 8 9 0 -1 8 9 3 гг.

ЗАПРЕЩЕНИЕ ЦЕНЗУРОЮ «ЗАПИСКИ О НОВОЙ
И ДРЕВНЕЙ РОССИИ» КАРАМЗИНА
Впервые: М В. 1870. 24 декабря. № 278. Б. п.
С. 631. «Русский Архив» — и сторико-литературны й сборник; в ы ­
ходил в М оскве в 1863—1917 гг. И здатель-редактор П. И. Бартенев.

...недоставало карамзинской «Записки о новой и древней России». —
«Зап и ска о древней и новой России в ее политических и граж данских
отнош ениях» бы ла написана К арам зины м в м арте 1811 г. по предло­
ж ению великой к н яги н и Е катерины П авловны и представлена им пе­
26 Зак. 3321

785


Комментарии
ратору. Трактат содерж ал критический анализ государственной п оли ­
ти ки А лександра I и призы вал царя не ослаблять «самодерж авие не­
раздельное». «Записка» привела к отставке М. М. Сперанского. Текст
был обнаруж ен в 1836 г. и впервы е напечатан в Б ерли н е в 1861 г.
В Росси и разреш ен к публикации в 1900 г. (отд. изд.: СПб., 1914).
С. 631. «Судебный Вестник» — газета м инистерства ю стиции, вы ­
ходила в П етербурге в 1866—1877 гг.

С. 633. ...упражнения Красовских и Бируковых над русскою лите­
ратурой... — И мею тся в виду цензоры А. И. Красовский и А. С. Бируков.

Закон 6 апреля 1865 г. — им енной указ А лександра II о цензурной
реформе, освобож давш ий от предварительной цензуры п ериодиче­
ские издания.
БОГДАН ХМЕЛЬНИЦКИЙ,
ЕКАТЕРИНА II И ПУШКИН

Где лучше всего поставить памятник Пушкину
М В. 1871.4 августа. № 168. Б. п.

С. 634. В Петрозаводске воздвигается памятник Петру Велико­
му. — П ам ятник основателю П етрозаводска (скульп тор И . Н. Ш р ё­
д ер ) откры т в 1873 г.

Памятник Екатерине вскоре будет окончен... — О ткры ти е п ам ят­
ника Е катерине II в П етербурге (скульптор М. О. М икеш и н ) состоя­
лось в 1873 г.
Приговор Переяславской рады... — 8 ян вар я 1654 г. собрание пред­
ставителей украинского народа, созванное в П ереяславе гетманом
Богданом Х м ельницким , приняло реш ение о воссоединении Л евобе­
реж ной Украины с Россией.
С. 635. Памятник Богдану Хмельницкому — откры т в Киеве на С о­
ф и й ско й площ ади 11 ию ля 1888 г. (п роект М. О. М икеш и н а) в связи
с празднованием 900-летия п ри н яти я христианства.
Морейская экспедиция... — В ф еврале 1770 г. русская эскадра дос­
ти гла полуострова М орея (П елопоннес) и вы садила десант в поддер­
ж ку греческих повстанцев. Турецкий гарнизон капитулировал.
...о присоединении Крыма и Грузии... — Крым присоединен к Р о с­
сии в 1783 г. Грузия вош ла в состав России в 1801 —1803 гг.
С. 636. Кучук-Кайнарджийский мир — Кючук-Кайнарджийский д о ­
говор (1 774) между Россией и Турцией, заверш ивш ий русско-турец­
кую войну 1768—1774 гг. П од власть Р оссии переходило Ч ерн ом ор­
ское побереж ье, К ры м ское ханство признавалось независим ы м от
Турции.

786


Комментарии
С. 637. «Наказ» (М ., 1768) — государственный документ, написан­
ный Е катериной II и адресованны й К ом иссии для составления н ово­
го законодательного «Уложения». «Два года, — пиш ет императрица, —
я читала и писала, не говоря о том полтора года ни слова, последуя
единственно ум у и сердцу своему с ревностны м желанием пользы , че­
сти и счастья им перии и чтобы довести до высш ей степени благопо­
л у чи я ж ивущ их в ней как всех вообщ е, так и каж дого особенно».
С. 638. ...памятник Пушкина... станет среди Москвы... — Т орж е­
ства по случаю откры тия пам ятника А. С. П уш кину на С трастной пл.
М осквы (скульптор А. М. О пекуш ин) состоялись 6 —8 ию ня 1880 г.
...как дедушка Крылов стоит на берегу Невы. — П ам ятн и к басно­
писцу И. А. К ры лову (скульптор П. К. К лодт), установленны й в п е­
тербургском Л етнем саду 12 мая 1855 г., стал в российской столице
первым «писательским » пам ятником .

Мы предложили бы для этого площадь... тот пункт, где на нее вы­
ходит Тверской бульвар. — П ам ятник П уш кину был откры т на месте,
предлож енном Катковым, но в 1949 г. перенесен на другую сторону
Тверской улицы на место, где до того был Страстной ж енский монас­
тырь, основанны й в 1641 г.

НЕВЫГОДНОСТЬ ДЛЯ РОССИИ ЗАКЛЮЧЕНИЯ
ХУДОЖЕСТВЕННО-ЛИТЕРАТУРНЫХ КОНВЕНЦИЙ
Впервые: М В. 1871. 6 ноября. № 242. Б. п.

СТАТЬЯ ДЕ МАЗАДА О ВИКТОРЕ ГЮГО
Впервые: МВ. 1871.2 декабря. № 264. Б. п.
Ш ар л ь де М азад такж е автор статьи «Р осси я при царе А лексан д­
ре И. Русское общ ество и русское правительство со времен польского
восстания» (R evue des deux M ondes. 1865. № 3), в которой заявил:
«“М осковские Ведомости” захватили место герценовского “Колокола”».
С. 645. ...злодеяний коммуны. — им еется в виду П ариж ская К ом ­
муна (1 м арта — 28 мая 1871 г.).

ПРАВА ЛИТЕРАТУРНОЙ СОБСТВЕННОСТИ
И НЕОБХОДИМОСТЬ СДЕЛАТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ПУШКИНА
ДОСТОЯНИЕМ НАРОДА
Впервые: МВ. 1872. 12 января. № 9. Б. п.
С. 649. Наследники поэта... за бесценок передали свое право... —
П осле смерти А. С. П уш кина издателям и посмертного собрания со­

787


Комментарии
чинений поэта (т. 1—11, СПб., 1838—1841) вы ступили его друзья
В. А. Ж уковский, П. А. Вязем ский и И. А. Плетнев. В 1859 г. право пе­
чатания сочинений П уш кина приобрел книгопродавец Я. А. И саков,
которы й издал их дваж ды под редакцией Г. Н. Геннади с ош ибками
и неточностям и (т. 1—6, 1859—1860, 1869—1871). «С висток» встре­
тил эти и здания эпиграм м ой С. А. Соболевского: «О, ж ертва бедная
двух адовых исчадий! / Тебя убил Д антес и издает Геннади!»

ФРАНЦУЗСКИЙ СОЦИАЛИЗМ
Впервые: МВ. 1872.13 января. № 10. Б. п.
С. 653. Юная Германия (М олодая Германия) — группа нем ецких
писателей, объединивш ихся в 1830-е гг. вокруг либеральны х идей н а­
ционального и сословного равенства, веротерпим ости, ж енской эм ан ­
сипации. В искусстве провозгласили граж данственность его ведущ им
принципом.

«ПАМЯТНИКИ РУССКОЙ СТАРИНЫ
В ЗАПАДНЫХ ГУБЕРНИЯХ ИМПЕРИИ»
Впервые: М В. 1872.12 мая. № 117. Б. п.
С. 655. ...пятый выпуск «Памятников русской старины в запад­
ных губерниях Империи» — выш ел в 1872 г. в Вильно. П. Н. Б атю ш ­
ков в 1865—1886 гг. составил и издал 8 вы пусков иллю стрированны х
и комм ентированны х «П амятников...».
С. 657. ...приснопамятного Агрономического общества. — Ч лены
этого общ ества стали организаторам и польского мятеж а.

РУССКИЕ ЗАКОНЫ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ
И НАШИ КОНВЕНЦИИ О ЛИТЕРАТУРНОЙ
И ХУДОЖЕСТВЕННОЙ СОБСТВЕННОСТИ
Впервые: М В. 1873.19 января. № 15. Б. п.

СОЧИНЕНИЕ ГЕН. ДРАГОМИРОВА
«ПО ПОВОДУ НЕКОТОРЫХ СОЧИНЕНИЙ,
ВЫЗВАННЫХ ПОСЛЕДНИМИ КАМПАНИЯМИ»
Впервые: МВ. 1873.4 ию ля. № 166. Б. п.
С. 665. ...со времен Фридриха II... — Ф ридрих II — прусский король
с 1740 г., удвоивш ий территорию П руссии завоевательны м и похо­
дами.

788


Комментарии
С. 666. Франко-германская война — Ф ранко-прусская война 1870—
1871 гг. между Ф ранцией, стрем ивш ейся сохранить свою гегемонию
в Европе, и П руссией, ей в этом препятствовавш ей.

ЗАСЕДАНИЕ МОСКОВСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ
ОБЩЕСТВА КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ И ПЕДАГОГИКИ,
ПОСВЯЩЕННОЕ ПАМЯТИ П. М. ЛЕОНТЬЕВА
Впервые: МВ. 1875. 28 марта. JSfe 79. Б. п.
С. 668. Общество классической филологии и педагогики — основано
А. И. Георгиевским в П етербурге в 1879 г.
С. 671. ..мысль об издании «Пропилеев»... — «П ропилеи» — ж урнал
(М ., 1851 —1853) и «сборник статей по классической древности» (М .,
1855—1857; 2-е изд. М., 1869), вы пускавш иеся П. М. Л еонтьевы м
с помощ ью и при участии его друзей М. Н. Каткова, П. Н. К удрявце­
ва, Ф . И. Буслаева и др. К атков напечатал в «П ропилеях» свою книгу
«О черки древнейш его периода греческой ф илософ ии» (1851. Кн. 1;
1853. Кн. 3).
Лицей Цесаревича Николая — И мператорский лицей в пам ять цеса­
ревича Н иколая, закры тое учебное заведение д л я детей дворян и п о ­
м ещ иков, управлявш ееся на основании вы сочайш е утверж денного
устава. Учрежден в М оскве на ул. Б ольш ая Д м и тровка 13 ян варя
1868 г. (действовал до 1917 г.). У чредители К атков и П. М. Л еонтьев
внесли по 10 тыс. руб., отказались от вознаграж дения за свои труды
по руководству заведением и преподаванию в нем. «До конца ж изни
Л и ц ей стоил М ихаилу Н и ки ф орови чу каж догодно нескольких ты сяч
собственны х денег... Заведение стало бы стро развиваться; доверие р о ­
дителей возрастало; поступили пожертвования; оказалось возм ож ны м
выгодно приобрести летний дворец Елены П авловны на О стож енке
с обш ирною землею и приступить к возведению собственного обш ир­
ного зд ан и я Л ицея» (М . Н . К атков и его историческая заслуга: По д о ­
кументам и личны м воспом инаниям Н. А. Л ю бимова. СП б., 1889.
С. 351). С амы е крупны е пож ертвования внесли банкир С. С. П оляков
(400 тыс. руб.) и ф абри кан т П. Г. фон Д ервиз (20 тыс. руб.). П очет­
ным попечителем К атковского л и ц ея бы л м осковский генерал-губер­
натор В. А. Д олгоруков. О собая роль этой ш колы бы ла подчеркнута
А лександром II во врем я посещ ения л и ц ея 23 августа 1874 г. О б этом
вспом инает Л ю бимов: «В три часа десять м инут экипаж Государя п о ­
казался на Д м итровке со стороны С трастного м онасты ря. У Л и ц ея
бы ла уж е толпа народа; соседние здания украсились коврам и, све­
ш анны ми с балконов, и ф лагам и. В прием ной Л и ц ея Государю бы ли
представлены преподаватели. < ...> Уезжая, пож ал руки М ихаилу

7 89


Комментарии
Н и ки ф орови чу и П авлу М ихайловичу и сказал: “Я нарочно приехал,
чтобы показать, как высоко ценю ваши труды ”» (Там же. С. 352—353).
Л ицей состоял из 11 классов: 8 гим назических и 3 университетских
(с правом посещ ения в качестве вольнослуш ателей л екци й в М осков­
ском университете и сдачей вы пускны х государственны х экзам енов
наравне со студентам и). В 1872—1878 гг. в нем действовала Л ом он о­
совская учительская сем инария для бесплатного обучения одарен­
ных ю нош ей из бедняцких семей. В 1906 г. лицей откры л четы рехлет­
н ий курс ю ридического факультета. В гим назическом отделении по
прим еру передовых стран Е вропы преподавание велось на основе
классической системы, обоснованию которой К атков п освяти л ста­
тьи, составивш ие его книгу «Н аш а учебная реф орма». Л. Н. Толстой
отдал в К атковский лицей своих м ладш их сы новей А ндрея и М и хаи ­
ла. И з вы пускников лицея — свыш е ш естисот ю ристов, 31 историк
и филолог, 9 ф и зи ков и м атематиков.

С. 672. ...трогательная дружба к неразлучному соучастнику... —
А. И. Георгиевский им еет в виду М. Н. Каткова.
...Заключу... словами Тацита... — К орнелий Тацит. Ж изн еоп и сан и е
Ю лия А гриколы, 46. Ц итата в авторском перелож ении с латинского.
См. перевод А. С. Бобовича: «П окойся в м ире и призови нас и своих
бли зки х от бесплодной тоски и ж енских ж алоб к созерцанию твоих
добродетелей, скорбеть о которы х и оплакивать которы е — святотат­
ство. И мы почтим тебя, что гораздо пристойнее, восхищ ением н а­
ш им и неиссякаю щ им и хвалам и и постараем ся стать похож им и на
тебя, если только нас хватит на это; в этом — неподдельное почитание,
в этом — благоговение тех, кто теснее всего связан с тобою. <...> лица
ж ивы х лю дей, так и воспроизведения этих л и ц хрупки и преходящ и,
тогда как облик душ и вечен; сохранить и вы разить его н ел ьзя в дру­
гом вещ естве и средствами другого искусства, чем свойственны м и его
природе, и единственны й способ достигнуть этого — воссоздать в себе
те ж е нравы. Все, что мы лю били в А гриколе, чем восхищ ались в нем,
остается и останется в душ ах лю дей, в вечном круговращ ении врем е­
ни, в славе его деяний» ( Тацит К. Соч .: В 2 т. T. 1. М., 1993. С. 353).

ОПИСАНИЕ ПОХОРОН П. М. ЛЕОНТЬЕВА
Впервые: М В. 1875. 29 марта. N° 80. Б. п.

С. 675. ...к дому Университетской типографии... — Т ипограф ия
М осковского университета основана в 1755 г. П осле пож ара 1812 г.
корпус ти п ограф и и на углу Б. Д м итровки и С трастного бульвара по­
строен в 1824—1826 гг. архитектором Д. Г. Григорьевым. Зд есь р азм е­
щ ались редакции изданий К аткова и П. М. Л еонтьева

790


Комментарии
С. 677. Алексеевский монастырь — основан в 1360 г. на О стож ен ­
ке, в 1547—1836 гг. разм ещ ался на территории храма Х риста С п аси ­
теля. П еренесен в район ны неш них Красносельских ули ц и переул­
ков, получив название Н ово-А лексеевского ж енского монасты ря.
З акр ы т в 1925 г. Б огослуж ения в м онасты рском храме Всех святы х
возобновились в 1991 г. Н а кладбищ е м онасты ря (не сохранивш ем ся)
в 1887 г. был похоронен и Катков.

ХАРАКТЕРИСТИКА П. М. ЛЕОНТЬЕВА
Впервые: МВ. 1875.20 апреля. № 97. Б. п.
С. 684. Мука Сизифа — тяж елая и бесплодная работа; по им ени
С изиф а, м иф ического царя К оринфа, которого боги п риговорили
вечно вкаты вать в подзем ном царстве кам ень на гору и скаты вать его
обратно.

НИГИЛИЗМ ПО БРОШЮРЕ ПРОФЕССОРА ЦИТОВИЧА
«КОРАН НИГИЛИЗМА. ЧТО ДЕЛАЛИ В РОМАНЕ
“ЧТО ДЕЛАТЬ?”»
Впервые: МВ. 1879.17 июня. № 153. Б. п.
С. 689. « Что делать?» (1863) — ром ан Н. Г. Ч ерны ш евского, н а­
п исанны й в каземате П етропавловской крепости 14 декабря 1862 —
4 ап реля 1863 г.
С. 690. Петровская земледельческая академия — основана в 1865 г.
близ М осквы в имении П етровско-Разумовском (ны не в черте города).
В последствии м еняла названия: зем ледельческая и лесная, сельско­
хозяй ствен ны й институт (с 1894), П етровская сельскохозяйственная
академ и я (с 1917). С 1923 г. Т им ирязевская сельскохозяйственная
академ ия.
Петербургская медико-хирургическая академия — основана П ав­
лом I в 1798 г. (с 1881 г. В оенно-м едицинская академ ия).
С. 693. Орфеум (О рф еон) — муж ские хоровые общества, впервые
возникш ие во Ф ран ц и и (здесь их было к концу X IX в. более полутора
ты сяч); распространились по другим странам Европы. Н азваны по
им ени догом еровского м иф ического поэта О рф ея, завораж ивавш его
своим пением.
Маниловы — бездейственны е мечтатели, как сентим ентальны й п о ­
м ещ ик М анилов из «М ертвы х душ » Н. В. Гоголя.
С. 694. Собакевич — персонаж «М ертвы х душ » Гоголя.

791


Комментарии
ПО ПОВОДУ ПОЛЕМИКИ Г. ТУРГЕНЕВА
С «ИНОГОРОДНИМ ОБЫВАТЕЛЕМ»
Впервые: МВ. 1880. 6 января. jSIb 5. Б. п.
П редисловие К аткова к «С правке д л я г. Тургенева», подписанной:
И ногородний О быватель. Это псевдоним Б. М. М аркевича, одного из
ведущ их сотрудников в изданиях Каткова. В «Справке», излагая и с­
торию своей «друж бы -враж ды » с автором «О тцов и детей», М ар ке­
вич писал:
«В петербургской газете “М ол ва” напечатано письмо г. Тургенева
на им я редактора “В естника Е вропы ”, служ ащ ее ответом на то, что
бы ло сказано мною в “М осковских В едом остях” в одной из послед­
них моих бесед “С того берега” о “рекомендации" им “нигилиста” П ав­
ловского в париж скую газету “Le Tem ps”.
Ч то г. Тургенев разгневался на мой отзыв, я понимаю: я нисколько
не намерен был гладить его по ш ерсти. Ч то он отвечал ругательства­
ми, прин осящ им и мало чести его благовоспитанности, — не у ди вляет
меня: кто нынче не ругается! Но что он мог забыть, какою “живою бла­
годарностью ” и “н еизм енны м ” чувством “друж бы ” почитал он себя
исполненны м в те дни, когда на него обруш илось несчастие, к тому
им енно л и ц у которого он теперь обзы вает каким -то “от м олоды х н ог­
те й ” виртуозом низкопоклонства (пред кем, ж елал бы я знать, и д л я
чего?), это м еня несколько более удивляет».
Д алее М аркевич цитирует письм о к нему Тургенева от 18 ф евр ал я
1863 г., в котором автор письм а дает важ ную д л я историков характе­
ристику своих взглядов той поры, а такж е приводит эп и зод своей
биограф ии, чуть не закончивш ийся «несчастием» («как черепица, п а­
даю щ ая на голову»), и вы раж ает М аркевичу друж ескую благодарность
за то, что, используя свои связи в правительственны х кругах, спас его
от сенатского суда за «преступны е якобы его снош ения с Герценом».
«Видеть себя обвиненны м в заговоре с Герценом, — объясн яет Турге­
нев, — вслед за появлением моего последнего ром ана и посреди руга­
тельств, с которы м и относится ко мне красная партия, — ш тука такая
чудовищ ная, что она приним ает известного рода вероятие вследствие
самой своей чудовищ ности. “П од этим что-то скры вается, — скаж ут
зеваки, — не реш ились бы иначе на такую м еру”. Я считаю лиш ним
говорить вам, что нет реш ительно, так-таки реш ительно ничего под
эт им , и я отсюда слы ш у бесконечны й хохот Герцена, которого я не
видел с м ая и с которы м мы в начале этой зим ы обм енялись пятью
или ш естью письмами, приведш им и к окончательном у разрыву, так
как м нения наш и расходились всегда. Я либерал всегда, но я и м он ар­
хист тож е издавна, а он — вы знаете, что он такое».
У пом януты й М аркевичем «нигилист П авловский» — это ж у р н а­
лист-эм и грант И. Я. П авловский, автор очерка «En cellule. Im pres­
792


Комментарии
sions d ’un nigiliste» («В одиночном заклю чении. В печатления ниги­
ли ста»), опубликованного 12 нояб ря 1879 г. в париж ской газете «Le
Temps» с предисловием Тургенева, в котором сказано: «Н исколько не
поддерж ивая его м нений, я думал, что наивны й и откровенны й рас­
сказ о тех страданиях, которы е он испы тал, не только вы зовет сочув­
ствие к его личности, но докаж ет и то, насколько предварительное
одиночное заклю чение не м ож ет бы ть оправдано с точки зрения зд р а­
вого законодательства. Вы увидите, что эти нигилисты , о которых го­
во рят в последнее время, не так черны и не так зачерствелы , как их
представляю т». Э ти слова «либерала-постепеновца» не могли не вы ­
звать возраж ений и Каткова, и М аркевича, поскольку бы ли сказаны
в тот год, в которы й вся Россия следила за судебным расследованием
преступления одного из нигилистов-народников (А. К. Соловьева), со­
верш ивш его 2 апреля 1879 г. очередное покуш ение на царя-реф орм атора А лександра И, за которое террорист в декабре был повешен.
С. 696. Бывший друг г. Тургенева был постоянным сотрудником на­
ших изданий... — Б. М. М аркевич в «М осковских Ведомостях» и «С о­
временной Летописи» Каткова напечатал свои публицистические ц и к ­
лы «И з Петербурга» (1863—1875) и «С берегов Н евы » (1878—1883).
В «Русском Вестнике» опубликованы его лучш ие худож ественны е
произведения: роман «М арька из Алого Рога» (1873), три логи я «Ч ет­
верть века» (1878), «П ерелом» (1880) и «Бездна» (1883—1884).
Сикофант — доносчик, клеветник, ш антаж ист ( греч.).
С. 697. ...по совету издателя журнала, где впервые «Отцы и дети»
увидели свет... — К атков им еет в виду себя. По его зам ечаниям и зам е­
чаниям друзей, прочитавш их рукопись, Тургенев, задерж ав п у бл и ка­
цию романа, внес изм енения в текст. Э та редакторская работа наш ла
отраж ение в его переписке с К атковы м и другим и корреспондентам и.

ЗАСЛУГА ПУШКИНА
Впервые: МВ. 1880. 6 ию ня. № 155 (особое прибавление к вы п ус­
ку цазеты). Б. п. Републикации: Катков М. Н. С обрание передовых
статей «М осковских Ведомостей». 1880 год (в оглавлении заголовок
издателей: Кого чествует Россия в ли ц е А. С. П уш кина. По поводу от­
кры ти я пам ятника); PB. 1899. Т. 291. С. 4 03—409 (заголовок издате­
лей: Заслуга П уш кина).
С. 699. ...высится памятник Минину и Пожарскому. — П разднова­
ния по случаю откры тия пам ятников деятелям России имеют давню ю
историю . В числе самы х гром ких — петербургские торж ества откры ­
ти я статуи П етра Великого («М едны й всадник» Ф алькон е), устроен­
ны е Е катериной II в 1782 г. и приуроченны е к двадцатилетию своего
восш ествия на престол. Ещ е более торж ественно М осква откры вала
на К расной площ ади в 1818 г. п ам ятн и к М инину и Пожарскому. О д ­
793


Комментарии
нако П уш кинский праздник отличался от всех других тем, что Р о с­
сия впервы е с небы валы м размахом чествовала деятеля не государ­
ственного или политического, а поэта. И пам ятник сооруж ался на
деньги не правительственны е, а всенародно собранны е. К ам пания по
сбору средств началась с 18 декабря 1860 г.: в этот день м и нистр вн ут­
ренних дел С. С. Л анской, получивш ий за месяц до этого соответству­
ю щ ее распоряж ение А лександра II, направил в другие м инистерства
свой ц и р куляр о подписке на пож ертвования. В кам панию вклю чи ­
ли сь сотни организаций и ведомств страны, а такж е ты сячи предста­
ви телей всех слоев общ ества. В отчетах м инистерства ф инансов зар е­
гистрированы поступления даж е по 2, 5, 7 и 10 копеек — от крестьян
и сельских свящ еннослуж ителей (см.: К ниж ка д л я сбора п ож ертвова­
н ий на сооруж ение памятника Пушкину. СПб., 1871). Эта работа, чуть
бы ло не угасш ая без поддерж ки общ ественности, активи зи ровалась
с 19 октября 1869 г., когда на встрече пуш кинских лицеистов бы л со­
здан комитет, возглавивш ий подготовку праздника. 16 ию ня 1872 г.
им ператор одобрил предлож ение больш инства ком итета установить
пам ятник не в Петербурге, где поэт был убит, а в М оскве, где он роди л­
ся. С этого времени в П уш кинском ком итете стали активно работать
такж е м осковские представители, в том числе Катков, И. С. А ксаков,
М. П. Погодин, Ю. Ф . С амарин. К 1880 г. было собрано 106 575 руб.
(вместо требовавш ихся 80 ты с.). О днако в разгар торж еств вы ясн и ­
лось: собранны х средств недостаточно, и ком итет обратился за пом о­
щ ью к гласны м М осковской думы. К атков бы л в числе тех, кто содей­
ствовал полож ительном у реш ению дум цев несм отря на то, что он
и его газета бы ли подвергнуты политической обструкции устрои теля­
ми праздника во главе с С. А. Ю рьевым, И. С. Тургеневым и др. (см.
об этом во вступительной статье).
С. 700. ...«ударил по сердцам с неведомою силой». — М. Ю. Л ер м о н ­
тов. Смерть поэта (1837).
С . 701. ...«полезен живою прелестью»... — П ри публикации стихо­
творен и я П уш кина «П ам ятник» («Я пам ятник себе воздвиг н еруко­
творны й...») в 9-м томе первого посм ертного собрания сочинений по­
эта (СП б., 1841) Ж уковский по цензурны м соображ ениям зам енил
слова «Ч то в мой ж естокий век восславил я свободу» на безобидны е
«Ч то прелестью ж ивой стихов я был полезен».
...«чему-нибудь и как-нибудь»... — А. С. П уш кин. Евгений О негин,
гл. 1, V.
...«божественный глагол»... — А. С. П уш кин. П оэт (1827).
Синай — свящ енная гора, окруж енная пусты ням и, где Б ог вручил
пророку М оисею скриж али завета с десятью заповедям и праведной
ж изни. С и найский полуостров находится между С уэцким и А каб­
ским зали вам и Красного моря.
794


Комментарии
С. 702. И горний ангелов полет... — А. С. П уш кин. П ророк (1826).
С. 703. «Ты царь, живи один», «Поэт, не дорожи любовию народ­
ной » — А. С. П уш кин. П оэту (1830).
«Веленью Божию, о Муза, будь послушна» — А. С. П уш кин. Я п а­
м ятн и к себе воздвиг нерукотворный... (1836).
«К клеветникам России» — А. С. П уш кин. К леветникам России
(1831).
...дифирамб на Бородинскую годовщину... — А. С. П уш кин. Б ородин­
ская годовщ ина (1831).
...вызваны событиями 1831 года... — Восстание в П ольш е 1830—
1831 гг.

С. 704. Самодержавною рукой / Он смело сеял просвещенье... —
А. С. П уш кин. С тансы («В надеж де славы и добра...», 1826).
...записки Моро де Бразе... — «Записки политические, забавные и са­
ти ри чески е господина Ж ан а Н и кола де-Бразе, граф а Л ионского, п о л ­
ковн и ка Казанского драгунского полка и бригадира войск его царско­
го величества» (т. 1—3. Амстердам, 1716). В 1835 г. П уш кин перевел
из записок Б разе рассказ о П рутском походе. П осы лая 31 декабря
1835 г. рукопись А. X. Б ен кендорф у и прося «повергнуть на рассм от­
рение его величества записки», он пиш ет: «Эти записки лю бопы тны
и дельны . О ни важ ны й и сторический докум ент и едва ли не един­
ственны й (опричь ж урнала самого П етра Великого)». Ф р агм ен т « З а ­
писок...» с предисловием и прим ечаниям и П уш кина бы ли оп убли ко­
ваны посмертно (С овр. 1837. № 4. С. 218—300).
С. 705. Рассказы очевидцев... как Жуковский, Даль... — См. м емуар­
ные тексты В. А. Ж уковского «Конспективны е заметки о гибели П уш ­
кина» и В. И. Д ал я «В оспом инания о П уш кине», «Записки о П уш ки ­
не», «Смерть А. С. П уш кина» в кн.: А. С. П уш кин в воспом инаниях
соврем енников: В 2 т. М., 1974,1985. Т. 2.
РЕЧЬ НА ПУШКИНСКОМ ПРАЗДНИКЕ
Впервые: Венок на памятник П уш кину / <Сост.> Ф . Б. (Ф . И. Б у л ­
гаков). СП б., 1880. С. 212—214.
Речь произнесена 6 ию ня 1880 г. на торж ественном обеде в Б лаго ­
родном собрании, данном городским общ еством всем депутациям,
прибы вш им по приглаш ению и полномочию представителей М осквы
на откры тие пам ятника Пушкину.

С. 707. Подымем стаканы, содвинем их разом ! — А. С. П уш кин.
В акхическая песня (1825).

795


Комментарии
ХАРАКТЕРИСТИКА ВНУТРЕННЕГО МИРА
ДОСТОЕВСКОГО

(По поводу его кончины)
Впервые: МВ. 1881.2 ф евраля. № 33. Б. п.
С. 708. ...очутился на каторге. — Д остоевский за публичное чте­
ние в круж ке П етраш евского письма Белинского к Гоголю от 3 ию ля
1847 г. был арестован 23 ап рел я 1849 г., а в декабре приговорен к р ас­
стрелу, зам ененном у в последний м омент перед казнью каторгой с л и ­
ш ением «всех прав состояния».
С. 710. ..мы соединили имя Павла... с именем Феодора... — 1 ф ев­
р ал я 1881г. К атковский лицей отм ечал пам ять П. М. Л еонтьева
и Ф . М. Д остоевского (его в эти дни хоронила Р оссия).
По слову апостола, нет ничего больше любви... — 1 Кор 1 3 :4 —8.

Г.ЦИОН О НИГИЛИЗМЕ
И «РУССКАЯ МЫСЛЬ» ОБ ИДЕАЛИЗМЕ
Впервые: МВ. 1882. 27 марта. № 86. Б. п.
С. 714. ...автор статьи «Русская литература в 1881 году»... —
С. А. Венгеров.

ТУРГЕНЕВ
Впервые: М В. 1883. 20 сентября. № 261. Б. п.
В заим оотнош ения Тургенева и К аткова трудно склады вались
с первы х дней общ ения в конце 1850-х гг. Как вспом инает Н. Г. Ч ер ­
ны ш евский, разлад между ним и начался с «глупой выходки» «Р у с­
ского Вестника», вм еш авш егося в историю публикации турген евско­
го рассказа «П ризраки» (см. подробно в прим ечаниях: Тургенев И. С.
П С С . Соч. М., 1981. Т. 7. С. 470—482). П исатель был публично (М В.
1856. 22 ноября. № 140, прилож .) обвинен в том, что, пообещ ав рас­
сказ (автор назы вал его и повестью ) «Русском у В естнику», напечатал
его в «С оврем еннике» под заглавием «Ф ауст». Н е сразу вы яснилось,
что это бы ли два разных рассказа. Р аздосадованны й Тургенев, закон ­
чив «П ризраки» в 1864 г., отдал рукопись Ф . М. Д остоевском у в его
ж урнал «Эпоха». П осле объяснений в переписке сотрудничество вос­
становилось и продолж илось совместной подготовкой романа «О тцы
и дети» к п убликации в «Русском Вестнике», но горький осадок оста­
вался и у Тургенева, и у К аткова до тех пор, пока их контакты не пре­
рвались окончательно. «Единственная вещь, которая меня самого гры ­
зет, — пиш ет Тургенев 22 м ая 1867 г. Герцену, — это мои отнош ения

796


Комментарии
с Катковым , как они ни поверхностны . Но я могу сказать следующее:
помещ аю я мои вещ и не в “М осковские В едом остях” — эдакой беды
со мной надеюсь, никогда не случится, — а в “Русском В естнике”, ко­
торы й есть не что иное как сборник и никакого политического ко ло ­
рита не имеет; а в тепереш нее время “Русский В естник” есть един­
ственны й ж урнал, которы й читается публикой — и которы й платит.
Н е скры ваю от тебя, что это извинение не совсем твердо на ногах, —
но другого у м еня нету. “О течественны е З а п и ск и ” — единственны й
соперник “Русского В естника” — и половины денег дать не могут».
С. 716. Умер Тургенев, и Лавров счел своим долгом почтить его па­
мять... — В дни похорон Тургенева П. Л. Л авров опубликовал в п ариж ­
ской газете «Justice» свидетельства об участии Тургенева в ф и нансиро­
вании его ж урнала и газеты «Вперед!» (Ц ю рих; Л ондон, 1873—1877),
что вы звало в прессе скандальную реакцию. П рограм ма «впередовцев» обозначила своей целью подготовку револю ции в России путем
ш ирокой пропаганды социалистических идей. О сущ ествление этого
они возлагали на интеллигенцию , организованную в партию. П одпис­
чик ж урнала Тургенев так далеко, как «лавристы», в своих разм ы ш ле­
ниях о судьбах России не заходил, но относился к ним сочувственно.
Это особенно отразилось на идейной («постепеновской») концепции
романа «Н овь» (1877), посвящ енного «хождению в народ» молодежи.
С. 717. ...газеты бесшабашного Клемансо... — Ж . Клемансо в 1880 г.
основал газету «Justice», в которой печатался до 1900 г. В д ал ьн ей ­
шем редактировал еж енедельник «Le Bloc» и газету «A urore».
С. 718. ...он без оглядки бежал из «Современника», когда в этом
журнале решительно водворился дух Добролюбова и Чернышевского. —
Р адикально настроенны е соредакторы Н екрасова вы теснили из ж у р ­
нала «умеренного» И. С. Тургенева, а вслед за ним других не соглас­
ных с ними, в том числе Л. Н. Толстого и Д. В. Григоровича, которы е
с этого времени стали печататься в «Русском В естнике» К аткова и
П. М. Л еонтьева. См. такж е полем ику К аткова с «С оврем енником»,
начатую его статьей «С тары е боги и новые боги» (1861). В споре а к ­
тивно участвовал Ф . М. Д остоевский статьями в своем журнале «В ре­
мя».

АНТИПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩИЕ РЕШЕНИЯ

(Тургеневская тризна и панихиды в Казани
по Кошелеве и бароне Корфе)
Впервые: МВ. 1884. 8 августа. № 218. Б. п.
С. 721. Умер писатель... — И. С. Тургенев, ум ерш ий во Ф ран ц и и
3 сен тября 1883 г., похоронен на Волховом кладбищ е в Петербурге.

797


Комментарии
С. 722. Аннибалова клятва — карф агенский полководец Аннибал
(Ганнибал) в детстве дал клятву отцу бы ть врагом Рима, п реврати в­
шего Карфаген в свою колонию. К лятву свою он сдерж ал.

СЛАВЯНСКИЕ ПЕРВОУЧИТЕЛИ
Впервые: МВ. 1 8 8 5 .5 ,6 ,7 апреля. № 92, 93,94. Б. п.
С. 734. ...по писанию Пилатову на Кресте Господнем. — М ф 27:37;
М к 15:26; И н 19:19; Л к 2 3 :3 8 (« И бы ла над ним надпись, написанная
словам и греческими, рим ским и и еврейским и: Сей есть Ц арь И у дей ­
ский»).

ВАТИКАНСКОЕ КОЩУНСТВО
НАД ПАМЯТЬЮ СЛАВЯНСКИХ ПЕРВОУЧИТЕЛЕЙ
Впервые: МВ. 1885. № 177. Б. п.
С. 738. Славянский съезд в Москве — проходил в мае 1867 г. и был
в России первым славянским съездом.
С. 741. Дигнитаты — достойные представители, авторитеты {лат.).

«СЛАБОСТЬ РОССИИ», ЯВСТВУЮЩАЯ ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
АНГЛИЙСКИХ «ДЖЕНТЛЬМЕНОВ ПЕЧАТИ»
И РАЗОБЛАЧЕНИЙ «МИСТЕРА СТЕПНЯКА»
Впервые: М В. 1885.17 августа. № 226. Б. п.
С. 742. ...один из убийц генерала Мезенцева... — 4 августа 1878 г. на
М ихайловской пл. в центре П етербурга С тепняк (С . Г. К равчинский)
ударом кинж ала убил ш еф а Корпуса жандармов Н. В. М езенцова и бе­
ж ал за границу.
С. 743. «Подземная Россия» — «П одпольная Р оссия», очерковая
кн и га о русских револю ционерах 1860—1870-х гг., н аписанная
С. Г. С тепн яком -К равчинским на итальянском язы ке и печатавш аяся
в 1881 —1882 гг. в м иланской газете «Pungolo».
«Россия под царями » — «Р оссия под властью царей» С тепнякаК равчинского (н а англ, яз.; Л ондон, 1885).
С. 746. Фении — ирландские друж инники-револю ционеры .


СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
АН БдЧ Б. п. BE В рДБ ИВ ЛН МВ МН 03 ОЛРС -

псс РА PB РЫБ PC СЛ СО Совр —
СПбвед —

А кадемия наук.
ж урнал «Б иблиотека для Ч тения» (С П б., 1834—1865).
Без подписи.
ж урнал «В естник Е вропы » (С П б., 1866—1918).
ж урнал «Время» (С П б., 1861 —1863).
еж енедельник «Д ом аш няя Беседа» (С П б., 1858—1877).
ж урнал «И сторический В естник» (М ., 1880—1917).
Л итературное наследство. Сб. М., 1931 —.
газета «М осковские Ведомости» (1756—1917).
ж урнал «М осковский Н аблю датель» (1835—1839).
ж урнал «О течественны е Записки» (С П б., 1820—1830,
1 8 3 9 -1 8 8 4 ).
О бщ ество лю бителей российской словесности при М ос­
ковском университете (1 8 1 1 —1930).
П олное собрание сочинений.
сборники «Р усский А рхив» (М ., 1863—1917).
ж урнал «Р усский Вестник» (М ., 1856—1906).
Р оссийская национальная библиотека в С ан кт-П етер ­
бурге.
ж урнал «Русское Слово» (С П б, 1859—1866).
газета «С оврем енная Л етопись» (М ., 1861—1871).
ж урнал «Сы н О течества» (С П б., 1812—1843; 1847—1852;
1856—1861; газета 1862—1905, переры в 1901 —1903).
ж урнал «С оврем енник» (С П б., 1847—1866).
газета «С анкт-П етербургские ведомости» (1 7 1 8 —1917).

799


УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

А вен ар и у с В асилий П етрович (1839—1923) — прозаик 42
А врелий М арк (121 —180) — рим ский им ператор, ф ил осо ф -сто и к 590
А всеенко В асилий Григорьевич (1 8 4 2 —1913) — прозаик, критик,
ж урн алист 42
А грикола Гай Ю лий (4 0 —93) — рим ский полководец 790
Адриан (1 627—1700) — патриарх всероссийский с 1690 г. 754
А квила (IV в до н. э.) — один из ф раки й ски х царей 219
А ксаков И ван Сергеевич (1 8 2 3 —1886) — публицист, поэт, общ ест­
венны й деятель. Редактор газет «День» (1 8 6 1 —1865), «М осква»
(1 8 6 7 -1 8 6 8 ), «М осквич» (1 8 6 7 -1 8 6 8 ), «Русь» (1 8 8 0 -1 8 8 6 ) 23,
2 4 ,3 6 ,4 6 —4 8 ,6 1 1 —615, 794
А ксаков К онстантин Сергеевич (1817—1860) — публицист, критик,
поэт, историк, л и н гвист 12,36, 775
Аксаков Сергей Тимоф еевич (1791—1859) — прозаик, поэт, публицист.
Автор книг «Записки руж ейного охотника О ренбургской губер­
нии» (1852), «С ем ейная хроника» (1856), «Д етские годы Багрова
внука» (1858), «В оспоминания» (1856), «И стория моего зн аком ­
ства с Гоголем» (1880) и др. 270, 762
А лександр I (1 7 7 7 —1825) — российский им ператор с 1801 г. 204,586,
587, 5 9 0 ,5 9 3 -5 9 6 ,6 3 1 , 752, 782-784, 786
А лександр II (1 8 1 8 —1881) — российский им ператор с 1855 г. 10, 11,
1 9 ,2 0 ,2 5 , 3 2 ,3 4 ,3 5 , 786, 787, 789, 793, 794
А лександр III (1845—1894) — российский им ператор с 1881 г. 10, 49,

785
А лексей М ихайлович (1 6 2 9 —1676) — русский царь с 1645 г. 219
А льбертини Н иколай В икентьевич (1 8 2 6 —1890) — публицист, вед­
ш ий с 1859 г. в «О течественны х Записках» отдел «П олитические
обозрения» 4 1 9 - 4 2 4 ,4 3 1 ,4 3 3 ,4 4 1 , 773, 774
А ндж елико Ф р а Беато (Ф р а Д ж ованни да Ф ьезоле; ок. 1400 —
1855) — и тальянский ж ивописец 434
А ндж елич — карлови ц ки й патриарх 739,7 4 0
Андрей Б оголю бский (ок. 1111—1174) — князь владим и ро-суздаль­
ский 2 0 8 ,2 1 0
А нненков П авел В асильевич (1813, по другим данны м 1812—1887) —
критик, историк литературы , прозаик. А втор книг «М атериалы
д л я биограф ии П уш кина» (1855), «Замечательное десятилетие.
1838—1848. И з л и тературн ы х воспом инаний» (18 8 0 ), « М оло­
дость И. С. Тургенева. 1840—1856» (1884), «Ш есть л ет переписки

800


У к а з а т е л ь имен

с И. С. Тургеневым. 1856-1862» (1885) и др. 15,22,36,39,40,246,
279, 298, 761, 763
Аннибал —см. Ганнибал А. П.
Антонелли Джакомо (1806—1876) — кардинал и статс-секретарь па­
пы Пия IX, руководивший его политикой с 1847 г. 422
Антонович Максим Алексеевич (1835—1918) — критик, публицист,
философ 318,319,322,326,402,465,468-475, 765, 775
Араго Доминик Франсуа (1786—1853) —французский физик и поли­
тический деятель 448
Аракчеев Алексей Андреевич, граф (1769—1834) — государственный
деятель, друживший с императором Александром I и пользовав­
шийся при нем неограниченной властью. С 1810 г. председатель
военного департамента Государственного совета и фактический
руководитель государства 595,596, 784
Арапов Н. У. — московский обер-полицмейстер 676
Ариосто Лудовико (1474—1533) — итальянский поэт. Автор рыцар­
ской поэмы «Неистовый Роланд», являющейся продолжением по­
эмы Боярдо «Влюбленный Орландо» 62,75, 776
Аристарх Самофракийский (ок. 217—145 до н. э.) —александрий­
ский филолог 748
Аристотель из Стагиры (384—322 до н. э.) —древнегреческий фило­
соф и ученый-энциклопедист 382,669
Аристофан (ок. 445 — ок. 385 до н. э.) —древнегреческий поэт-комедиограф 239
Арним Елизавета фон (1780—1859) — немецкая писательница, более
известная под девичьим именем Беттины Брентано. Друг и почи­
тательница Гёте, опубликовавшая после его кончины книгу «Пе­
реписка Гёте с одним ребенком» (1835) 226,231, 759
Аскоченский Виктор Ипатьевич (наст. фам. Оскошный; 1813—1879) —
прозаик, баснописец, журналист, историк, педагог. В 1858—1877 гг.
редактор-издатель и основной автор еженедельника «Домашняя
Беседа». Автор романа «Асмодей нашего времени» (1858), счита­
ющегося предтечей жанра антинигидиетического романа, кото­
рый в 1860—1880-е гг. утвердился в русской литературе благодаря
публикациям «Русского Вестника» Каткова 314, 317, 375, 376,
378, 384, 388,389,392,410,468,475, 765, 775
Афанасий, архимандрит Златоустовского монастыря 676
Бабёф Гракх (наст, имя Франсуа Ноэль; 1760—1797) — один из ли­
деров французского движения «Во имя равенства», готовивший
в 1796 г. восстание. Казнен 504, 778
Бабст Иван Кондратьевич (1824—1881) —экономист, историк, пуб­
лицист, предприниматель. Профессор политэкономии и статисти­
ки в Казанском (1856—1857) и Московском университетах

801


У к а з а т е л ь имен

(1857—1874), директор Лазаревского института восточных язы­
ков (1864—1868). Вместе с Ф. В. Чижовым издавал журнал «Вест­
ник Промышленности» (М., 1860—1861) и газету «Акционер» (М.,
1860—1862). В 1869—1878 гг. председатель правления Московско­
го купеческого банка 27,36
Багрим — мурза, выехавший из Золотой Орды при князе московском
Василии II Темном (1415—1462) и поселившийся в Казани. Пре­
док Г. Р. Державина 194, 753
Базанов Василий Григорьевич (1911—1981) —литературовед, кри­
тик 40
Байрон Джордж Ноэл Гордон (1788—1824) —английский поэт 61 —
63,65,82,294,296,346,529, 748
Бакунин Михаил Александрович (1814—1876) —философ, публи­
цист, идеолог анархизма 11,12,15,22,24,43,47, 775, 785
Баратынский (Боратынский) Евгений Абрамович (1800—1844) —
поэт 748, 764
Барнум Финеас Тейлор (1810—1891) —американский антрепренер
увеселительных заведений. Автор «Автобиографии» (1855), пере­
веденной на европейские языки, в том числе на русский 314
Бартенев Петр Иванович (1829—1912) — историк, археограф, биб­
лиограф. В 1859—1872 гг. заведовал Чертковской библиотекой
в Москве. В 1873—1912 гг. редактор-издатель первого в России
историко-литературного журнала «Русский Архив» 45,46, 785
Баршев Сергей Иванович (1808—1882) —юрист, профессор (с 1834),
ректор (1863—1870) Московского университета, в котором пер­
вым прочитал свой курс уголовного права (издан под названием
«Общие начала теории и законодательств о преступлениях и на­
казаниях», М., 1841) 779
Басистов Павел Ефимович (1823—1882) — педагог, критик. Состави­
тель популярных хрестоматий для школ. Сотрудник «Отечествен­
ных Записок» и «С.-Петербургских Ведомостей» 45
Басманов Петр Федорович (1568—1606) — воевода, сторонник Лжедмитрия 72,302
Бастиа Фредерик (1801 —1850) — французский политэконом 327
Батый (1208—1255) —монгольский хан. С 1243 г. хан Золотой Орды,
совершивший опустошительные походы в русские земли и в Ев­
ропу 219
Батюшков Константин Николаевич (1787—1855) — поэт 271,292
Батюшков Помпей Николаевич (1811—1892) — попечитель Вилен­
ского учебного округа (1868—1869). Автор трудов по истории, ар­
хеологии и этнографии юго-западной и северной России 620—
624, 655-658,676, 785, 788
Бахман Карл Фридрих (1785—1855) —немецкий философ 188, 752

802


У к а з а т е л ь имен

Бахтурин Константин Александрович (1807—1841) — поэт, драматург
168, 751
Безак Александр Павлович (1801 —1868) — генерал от артиллерии,
член Государственного совета (1863). С 1865 г. Киевский, По­
дольский и Волынский генерал-губернатор, командующий Киев­
ским военным округом 29
Безобразов Владимир Павлович (1828—1889) — экономист, публи­
цист 36,327, 768
Безобразов Николай Александрович (1816—1867) —юрист, публи­
цист. Один из лидеров дворянской оппозиции, предрекавших ка­
тастрофические последствия отмены крепостного права 314
Белевцев Д. Н. — почетный опекун 675
Белинский Виссарион Григорьевич (1811 —1848) —литературный
критик, публицист 11 —15, 39, 343, 627, 747—753, 759, 762, 764,

775, 785, 796
Белозерский Василий Михайлович (1825—1899) —общественный
деятель. Издатель «Летописей южнорусских...» (1856). В 1861—
1862 гг. редактор журнала «Основа» 766
Бель (Бейль) Пьер (1684—1706) —французский публицист и фило­
соф-просветитель 451
Белый Н. — переводчик 779
Бельский — тульский купец 163
Бенкендорф Александр Христофорович, граф (1781 или 1783—
1844) — генерал от кавалерии. С 1826 г. шеф Корпуса жандармов
и главный начальник Третьего отделения. Один из самых дове­
ренных деятелей императора Николая I («В течение 11 лет он ни
с кем меня не поссорил, а примирил со многими») 795
Бер Поль (1833—1886) — французский физиолог, министр народного
просвещения 711
Бердяев Николай Александрович (1874—1948) — философ 5
Бернар Клод (1813—1878) —французский физиолог 690,712
Бестужев-Марлинский Александр Александрович (1797—1837) —
прозаик, поэт, критик 211,212
Бестужев-Рюмин Константин Николаевич (1829—1897) —историк,
публицист 213, 774
Бильбасов Василий Алексеевич (1838—1904) — историк, профессор
Петербургского университета. В 1871 —1884 гг. редактор газеты
«Голос» А. А. Краевского, на дочери которого был женат 48
Бируков Александр Степанович (1772—1844) —цензор 633, 786
Бисмарк Отто фон Шёнхаузен, князь (1815—1898) — первый рейхс­
канцлер Германской империи в 1871 —1890 гг. 651
Блаватская Елена Петровна (псевд. Радда Бай; 1831 —1891) —автор
религиозно-мистических и философско-беллетристических сочи­
нений. В 1875 г. основала в Нью-Йорке Теософское общество 36

803


У к а з а т е л ь имен

Бланк Борис Карлович (1769—1826) —драматург и стихотворец 763
Бланк Григорий Борисович (1811 —1889) — публицист 314, 765
Бланки Луи Огюст (1805—1881) —французский революционер 504,

778
Блонт — британский консул в России 11
Блудов Дмитрий Николаевич, граф (1785—1864) — государственный
и общественный деятель. В 1832—1839 гг. министр внутренних
дел, член Государственного совета. В 1839—1862 гг. главноуправ­
ляющий кодификационным отделом Собственной его император­
ского величества канцелярии, председатель департамента законов,
председатель Государственного совета и Комитета министров.
С 1855 г. президент Петербургской академии наук. С 1857 г. уча­
ствовал в работе Секретного комитета по подготовке крестьян­
ской реформы 593—597, 783
Бобович А. С. — переводчик 790
Богданович Ипполит Федорович (1743—1803) — поэт 291, 764
Боденштедт Фридрих (1819—1882) — немецкий поэт, прозаик, дра­
матург, воспитывавшийся в России. Один из лучших переводчи­
ков русской классики. Автор воспоминаний о Каткове, с которым
встречался в Москве и Берлине 16
Бодянский Осип (Иосиф) Максимович (1808—1877) — славист, из­
датель литературных и исторических памятников. С 1842 г. про­
фессор славянской истории, литературы и фольклора в Москов­
ском университете. Редактор журнала «Чтения» Московского
общества истории и древностей российских. С 1859 г. заведовал
университетской типографией 28, 137,138,162, 775
Бокль Генри Томас (1821 —1862) — английский историк и социолог.
Автор труда «История цивилизации в Англии» (1857—1861, рус.
пер. 1861) 452—454
Больц Август Константин (1819—?) — немецкий лингвист, препода­
вавший в Петербурге. Издатель «Слова о полку Игореве» (Бер­
лин, 1854) с немецким переводом и комментариями 342
Борг Карл фон дер (1794—1848) — немецкий поэт, переводчик 59
Борзенков Яков Андреевич (1825—1883) —анатом, физиолог 444,

774
Борис Годунов (ок. 1552—1605) — царь с 1598 г. 69—72,301,302
Боско Бартоломео (1793—1863) — итальянский фокусник 451
Ботиков —псевдоним историка и публициста 1860-х гг. С. П. Кораб­
лева 410,411,772
Боткин Василий Петрович (1811—1869) — критик, публицист, пере­
водчик 11,13,18, 625-630, 751, 761, 767, 775, 785
Боткин Петр Кононович (1781—1853) — купец 1-й московской гиль­
дии (1801), потомственный почетный гражданин (с 1832), благо­
творитель 627, 785

804'


У к а з а т е л ь имен

Боткины — 13, 761
Бонн — певец-дружинник второй половины XI — начала XII в. Впер­
вые упомянут в «Слове о полку Игореве», где называется «ве­
щим» певцом, славящим подвиги князей и русского войска 206,
208,211
Боярдо Маттео Мария (1441 —1494) — итальянский поэт, автор ры­
царской поэмы «Влюбленный Орландо» (1483—1494) 776
Бразе Моро де Иоанн Николай (1663—1728) — французский писа­
тель, бригадир, принятый в 1710 г. на русскую службу Петром I.
Автор нескольких книг, в том числе путевых мемуарных записок
о России. А. С. Пушкин перевел и подготовил к печати фрагмент
из его трехтомных «Записок политических...» (1716) 704, 795
Брайт Джон (1811 —1889) — политический деятель Великобритании,
популярный оратор 426,427
Булгаков Сергей Николаевич (1871 —1944) —философ, богослов,
экономист, публицист, литератор, священник 5,43
Булгаков Федор Ильич (1852—1908) — журналист, искусствовед 795
Булгарин Фаддей Венедиктович (1789—1859) — прозаик, критик.
Издатель и редактор (с Н. И. Гречем) журнала «Сын Отечества»
(1825—1839) и газеты «Северная Пчела» (1825—1859) 763, 769
Бунге Николай Христианович (1823—1895) —ученый-экономист.
В 1881 —1886 гг. министр финансов, член Государственного сове­
та. В 1887—1895 гг. председатель Комитета министров 327
Бунзен Роберт Вильгельм (1811—1899) — немецкий химик 448
Бурачек (Бурачок) Степан Анисимович (1800—1876) — публицист,
критик, прозаик, издатель, генерал-лейтенант корпуса корабель­
ных инженеров 384, 769
Буслаев Федор Иванович (1818—1897) — филолог, фольклорист, ис­
торик искусства 36,419,423,429,431,433-438,441, 761, 773, 774,
789
Бюлер Федор Андреевич, барон (1821 —1896) — литератор, историк,
библиофил, коллекционер рукописей и автографов писателей.
С 1873 г. и до конца жизни директор Главного архива министер­
ства иностранных дел в Москве 676
Бюхнер Людвиг (1824—1899) — немецкий врач, естествоиспытатель
317,462,464,466,474, 509,511, 775, 779
Вагнер Рудольф (1805—1864) — немецкий физиолог и анатом 508
Валуев Петр Александрович, граф (1814—1890) — статс-секретарь
(1859), министр внутренних дел (1861 —1868), министр государст­
венных имуществ (1872—1879), председатель Комитета министров
(1879—1881). С 1881 г. член Государственного совета. Один из ак­
тивных участников «великих реформ» Александра II 29,33,34

805


У к а з а т е л ь имен

Варнгаген (Фарнхаген) фон Энзе Карл Август (1785—1858) — не­
мецкий писатель 53—84, 747, 748
Василий IV Шуйский (1552—1612) —царь в 1606—1610 гг., низло­
женный москвичами 69—71
Васильев Иосиф Васильевич (1821 —1881) — протоиерей. До 1867 г.
священник посольской церкви в Париже, издатель (совместно
с В. Геттэ и С. П. Сушковым) русского журнала «L’Union Chréti­
enne» («Христианское Единение»), затем председатель учебного
комитета при Святейшем Синоде 378
Васильевский Василий Григорьевич (1838—1899) — историк-византист, академик (1890). Автор «Очерка истории города Вильны»
(1872-1874. Вып. 1 -2 ) 655
Ватке Иоганн Карл Вильгельм (1837—1882) — немецкий философ.
С 1837 г. профессор богословия Берлинского университета 228,
232
Вацлов —львовский издатель 162
Веймар Орест Эдуардович (1843—1885) —хирург, осужденный как
участник «социально-революционной партии» 691
Вейнберг Петр Исаевич (1831—1908) — поэт, переводчик, историк
литературы, почетный академик (1905) 350, 351, 356, 357, 359,
361, 364,409, 412, 768
Велёпольский Александр, маркиз Гонзаго-Мышковский (1803—
1877) — польский политический и общественный деятель. В 1862—
1863 гг. при наместнике великом князе Константине Николаевиче
начальник гражданской части и вице-председатель Государствен­
ного совета Царства Польского 564, 566,577, 657, 781, 782
Вельтман Александр Фомич (1800—1870) —прозаик, поэт, автор тру­
дов по истории, археологии, фольклору 214, 215,218, 219, 757
Венгеров Семен Афанасьевич (1855—1920) — историк русской лите­
ратуры и общественной мысли, библиограф 714, 796
Веневитинов Дмитрий Владимирович (1805—1827) — поэт, философ,
критик 748
Вергилий Марон Публий (70—19 до н. э.) — римский поэт 759
Вердер Карл (1806—1893) — профессор философии и поэт 224, 226,
231, 759
Верн Жюль (1828—1905) — французский писатель-фантаст 659, 660
Вернадский Иван Васильевич (1821 —1884) — экономист, публицист«западник», редактор-издатель еженедельника «Экономический
Указатель» (1857—1861) и журнала «Экономист» (1858—1865).
Участник полемики с «Русским Вестником» Каткова 327
Вернет (Верне) Клод Жозеф (1714—1789) — французский живопи­
сец-пейзажист 138
Вико Джамбаттиста (1668—1744) — итальянский философ, профес­
сор риторики 761

806


У к а з а т е л ь имен

Виланд Кристоф Мартин (1733—1813) — немецкий писатель 62, 342
Вильмен Абель Франсуа (1790—1870) — французский историк лите­
ратуры, эстетик, министр просвещения 533
Вильсон (Уилсон) Джон (1783—1854) —английский писатель 74
Вихпнг (IX в.) — немецкий епископ 731, 733
Владимир I (Владимир Святой; 7—1015) — князь новгородский
(с 969 или 970), великий князь киевский (с 980). В 988—989 гг.
ввел христианство как государственную религию Руси 123,205
Владимир II Мономах (1053—1125) — великий князь киевский
(с 1113), полководец и писатель 203,205—207,591,623, 753—756
Волоцкой — корреспондент «Московских Ведомостей» 665,666
Волькенштейн (Волькенштейн-Тростбург) Антон, граф —австрий­
ский дипломат, с 1882 г. посол в Петербурге 741
Вольтер (наст, имя Мари Франсуа Аруэ; 1694—1778) — французский
писатель и философ-просветитель 451
Вольф Маврикий Осипович (1825—1883) — русско-польский изда­
тель, открывший в 1853 г. в Петербурге фирму «Универсальная
книжная торговля», которая выросла в крупное книгоиздатель­
ское товарищество 580—582
Воротынский Иван Михайлович, князь (7—1627) — воевода в Ниж­
нем Новгороде. В дворцовой борьбе 1585—1587 гг. противник Бо­
риса Годунова 69, 70
Востоков Александр Христофорович (наст, имя Остенек Александр
Вольдемар; 1781 —1864) — филолог-славист, поэт, переводчик 199,

754
Вотрен Жозеф — мэр IV округа Парижа; тьерист. После выборов
в июле 1871 г. председатель муниципального совета 650
Вратислав (7—1092) — герцог богемский, которого император Ген­
рих IV в 1086 г. провозгласил королем Богемии 732
Всеволод Ярославич (1030—1093) — великий князь киевский (с 1078)

766
Всеслав Полоцкий — Всеслав Брячиславич (7—1101), князь полоц­
кий (с 1044) 206
Вяземский Петр Андреевич, князь (1792—1878) — поэт, критик. Бли­
жайший друг А. С. Пушкина. В 1855—1858 гг. товарищ министра
народного просвещения и член главного управления цензуры.
Член Государственного совета (1866) 20, 764, 772, 788
Гагарин Лев Николаевич, князь (1828—1868) — предводитель мос­
ковского дворянства с 1862 г. 30
Гайдебуров Павел Александрович (1841—1893) — издатель, публи­
цист, прозаик, драматург 48
Галахов Алексей Дмитриевич (1807—1892) — историк литературы
14, 758
807


У к а з а т е л ь имен

Галле И. С. (Г.?) 774
Гамбетта Леон (1838—1882) — премьер-министр и министр иностран­
ных дел Франции в 1881 —1882 гг., лидер левых республиканцев
711
Ганнибал (246/247—183 до н. э.) — карфагенский полководец, трижды
нанесший поражение римской армии в 218—216 гг. до н. э. и вторг­
шийся в Италию 722, 798
Ганнибал Абрам Петрович (1688 или 1696—1781) — прадед А. С. Пуш­
кина 64
Гано Адольф (1804—1887) —французский физик 509, 779
Ганс Эдуард (1797—1839) — немецкий юрист, философ 229
Гарибальди Джузеппе (1807—1882) — народный герой Италии, один
из вождей национально-освободительного движения против ино­
странного господства, за объединение раздробленной страны
421-426, 533,534, 773
Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770—1831) — немецкий философ.
Катков занимался переводами его трудов 12,13,56,224,226—228,
231, 320, 324,325,446,447, 775
Гезен Август Матвеевич (1817—1892) — педагог, заведующий реаль­
ными училищами, член совета министра народного просвещения,
публицист, сотрудничавший в «Московских Ведомостях» и «Рус­
ском Вестнике» 676
Гейне Генрих (1797—1856) —немецкий поэт 12,13
Гельвеций Клод Адриан (1715—1771) — французский философ. Ав­
тор сочинения «Об уме» (1758), публично сожженного по распо­
ряжению парламента 318
Гельмгольц Герман (1821—1894) —немецкий естествоиспытатель 712
Геннади Григорий Николаевич (1826—1880) —библиограф, историк
литературы 788
Георгиевский Александр Иванович (1830—1911) — публицист, госу­
дарственный и общественный деятель. Выпускник историко-фило­
логического факультета Московского университета, где сблизился
с профессором Катковым, а в 1863—1866 гг. стал его и П. М. Леон­
тьева помощником по изданию «Московских Ведомостей». В 1866—
1881 гг. член ученого комитета министерства народного просве­
щения и его председатель, редактор «Журнала Министерства
Народного Просвещения». Ближайший сподвижник министра
Д. А. Толстого в проведении реформ среднего образования (1871
и 1874), в которых преобладала катковская идея о преимуществе
«классического образования» 668, 670, 676, 789, 790
Георгий (в миру Григорий Осипович Конисский; 1717—1795) — архи­
епископ Белорусский, духовный писатель, проповедник, автор ре­
чей и виршей, трудов по философии, этике и богословию. Побор­
ник православия в борьбе с унией 193, 753

808


У к а з а т е л ь имен

Гер (Hare) Август Джон (1834 —1903) —английский писатель, публи­
цист и путешественник. В 1885 г. вышел его «Очерк о России» 744
Гераклит Эфесский (конец VI —начало V до н. э.) —древнегреческий
философ, политический и религиозно-этический мыслитель 318,
776
Гердер Иоганн Готфрид (1744—1803) —немецкий философ, бого­
слов, литературовед и писатель. Теоретик «Бури и натиска». Друг
И. В. Гёте 342
Геродот (род. между 490 и 480 — ум. ок. 425 до н. э.) —древнегрече­
ский историк. Автор труда, названного «Историей», в девяти кни­
гах которой описаны события с 500 по 478 г. до н. э. 184
Герцен Александр Иванович (1812—1870) — прозаик, философ, пуб­
лицист, революционер. С 1847 г. в эмиграции. В 1853 г. основал
в Лондоне «Вольную русскую типографию», в которой издавал
альманах «Полярная Звезда» (кн. 1—8,1855—1868), газету «Коло­
кол» (1857—1868) и агитационно-обличительную литературу 5,
11, 19, 22, 24-26, 33, 34, 37, 40-43, 491-506, 537-542, 549, 557,
558,573, 760, 761, 7 7 6 - 778, 780, 784, 792, 796
Гёте Иоганн Вольфганг (1749—1832) 12, 58, 60—63, 66, 69, 342, 469—
471, 748, 759
Гетце П. фон (1793—1880) — фольклорист, переводчик, член Россий­
ской академии наук 59
Гизо Франсуа (1787—1874) — французский историк. С 1847 г. глава
правительства, свергнутого революцией 1848 г. 533
Гильдебранд (Хильдебранд) Бруно (1812—1878) — немецкий эконо­
мист и статистик. Автор монографии «Политическая экономия
настоящего и будущего» (СПб., 1860) 407, 772
Гильденштуббе Александр Иванович (1800—1884) — генерал от ин­
фантерии. В 1864—1878 гг. начальник Московского военного окру­
га, с 1878 г. член Государственного совета. Почетный гражданин
Москвы 675
Гильтебрандт Петр Андреевич (1840—1905) — историк, археограф,
публицист. Составитель «Сборника памятников народного твор­
чества в Северо-западном крае» (вып. 1. Вильно, 1867—1872), ав­
тор публикаций в выпусках «Памятников русской старины...», го­
товившихся П. Н. Батюшковым 655
Гиляров-Платонов Никита Петрович (1824—1887) —публицист, фи­
лософ, разделявший взгляды славянофилов. В 1858—1863 гг. цен­
зор Московского цензурного комитета 25
Глинка Михаил Иванович (1804—1857) — композитор 46, 629, 719
Глинка Федор Николаевич (1786—1880) — поэт, публицист, прозаик
619
Глук (Глюк) Кристоф Виллибальд (1714—1787) — немецкий компо­
зитор 224

809


У к а з а т е л ь имен

Гнедпч Николай Иванович (1784—1833) — переводчик, поэт, драма­
тург. Автор перевода «Илиады» Гомера 233,242,243, 759, 764, 771
Гоголь Николай Васильевич (1809—1852) 18, 246, 310, 389, 394, 410,
416,429, 749, 759, 761, 767, 770, 773, 776, 791, 796
Гогоцкий Сильвестр Сильвестров!14 (1813—1889) —философ. Автор
«Философского Лексикона» в 4 т. (Киев, 1857—1873) 765
Голицыны, князья 16
Головин Яков Даниилович —протоиерей, законоучитель в Лицее це­
саревича Николая 676, 677, 687
Головин Константин Федорович (псевд. Головин-Орловский; 1843—
1913) — прозаик, публицист, критик 42
Головнин Александр Васильевич (1821—1886) — статс-секретарь
(1859), министр народного просвещения (1861—1866) 27, 780,

781
Гольбейн (Хольбейн) Ханс Младший (1497 или 1498—1543) — не­
мецкий живописец и график 434, 480
Гомер —древнегреческий странствующий поэт, которому с античнос­
ти приписывается авторство эпических поэм «Илиада» и «Одис­
сея» 233, 235, 236, 238, 239, 242, 243, 752, 759, 760, 768, 769, 771,

773
Гончаров Иван Александрович (1812—1891) — писатель 42
Горазд — ученик братьев Кирилла и Мефодия. По одной из легенд,
Мефодий перед кончиной указал на него как на своего преемника
в славянской церкви. Преследуемый немецким духовенством, вы­
нужден был укрыться в Болгарии, где был основан монастырь его
имени. Горазду приписывается авторство одного из памятников
славянской письменности —панноское «Житие св. Мефодия» 731
Гораций (Квинт Гораций Флакк; 65—8 до н. э.) — римский поэт 762
Горчаков Александр Михайлович, светлейший князь (1798—1883) —
дипломат (с 1817), государственный канцлер (1867). В 1856—
1882 гг. министр иностранных дел. Лицейский однокашник и при­
ятель А. С. Пушкина 780, 781
Горчаков М ихаил Д м итриевич (1792—1861) — генерал от ар ти л л е­
рии. В 1856—1861 гг. нам естник Ц арства П ольского, член Государ­
ственного совета 550

Гото Генрих Густав (1802—1878) —историк искусств, эстетик-гегель­
янец, профессор Берлинского университета 232
Гофман Эрнст Теодор Амадей (1776—1822) — немецкий писатель
и композитор 12
Грановский Тимофей Николаевич (1813—1855) — историк, профес­
сор Московского университета. Лидер русских западников 11,
244-245, 760, 761
Греч Николай Иванович (1787—1867) — публицист, филолог, проза­
ик, переводчик, основатель журнала «Сын Отечества» (1812—

810


У к а з а т е л ь имен

1839), соредактор газеты «Северная Пчела» (с 1825), журналов
«Библиотека для Чтения» (в 1834—1835) и «Русский Вестник»
(в 1841-1844) 172,199, 206, 213, 752, 763
Грибоедов Александр Сергеевич ( 1798—1829) 775
Григорий, диакон 752
Григорий VII (Гильдебрандт) — папа римский в 1073—1085 гг. 732
Григорович Дмитрий Васильевич (1822—1900) —прозаик 21,23,36,797
Григорович Иоанн Иоаннович (1792—1852) — протоиерей. С 1837 г.
член Археографической комиссии при министерстве народного
просвещения 753
Григорьев Аполлон Александрович (1822—1864) — поэт, критик 36,
760, 761
Григорьев Дормидонт Григорьевич (1789—1856) —архитектор Мос­
ковского университета в 1819—1832 гг., строитель университет­
ских зданий, в том числе университетской типографии, где разме­
щались редакции изданий Каткова 790
Гримм Вильгельм (1786—1859) —немецкий филолог 229—231
Гримм Яков (Якоб; 1785—1863) —немецкий филолог, вместе с братом
Вильгельмом основоположник германистики как науки о языке
и литературе, создатель мифологической школы в фольклористи­
ке. Якоб в 1819 г. издал «Немецкую грамматику». Мировую из­
вестность братьям принесли собранные ими и изданные «Детские
и семейные сказки» (т. 1—2,1812—1814) 229—231,423,434,435
Громека Степан Степанович (1823—1877) — публицист, бывший по­
лицмейстер. Автор цикла обличительных очерков «О полиции
вне полиции», публиковавшихся в 1857—1859 гг. в «Русском Вест­
нике» Каткова и вызвавших полемику 348, 349,419,422,430—433,
438,441, 774
Гуден (Гудден) Бернгард (1821 —1886) — немецкий профессор-психи­
атр 451
Гумбольдт Вильгельм (1767—1835) — немецкий филолог, философ,
языковед, государственный деятель, дипломат 226
Гюго Виктор (1802—1885) — французский прозаик, поэт, драматург
61,532,533, 645-646, 650,654, 779
Гюндероде Каролина (1780—1806) — немецкая поэтесса 226, 759
Д аль Владимир Иванович (1801 —1872) — прозаик, лексикограф, эт­
нограф. Создатель «Толкового словаря живого великорусского
языка» (т. 1 -4 ,1 8 6 1 -1 8 6 7 ) 126,705, 749, 750, 795
Данилевский Григорий Петрович (1829—1890) — прозаик, публицист.
В 1870—1890 гг. редактор газеты «Правительственный Вестник» 36
Данилевский Николай Яковлевич (1822—1885) —естествоиспыта­
тель, философ, публицист. Автор книги «Россия и Европа» (1869),
посвященной обоснованию панславизма 36
811


У к а з а т е л ь имен

Данилов Кирша (Кирилл Данилович) — предполагаемый состави­
тель первого сборника русских былин, исторических, лирических
несен, скоморошин, баллад, духовных стихов 91, 125, 137, 147,
233,236, 749, 754
Данте Алигьери (1265—1321) — итальянский поэт, автор поэмы «Бо­
жественная Комедия» (1307—1321) 60,294, 748
Дантес Геккерн Жорж Карл, барон (1812—1895) — поручик, убийца
А. С. Пушкина 788
Дашков Василий Андреевич (1819—1896) — этнограф, директор
Московского публичного и Румянцевского музеев 675
Декарт Рене (1596—1650) —французский философ, математик, есте­
ствоиспытатель 511,651
Дельвиг Антон Антонович (1798—1831) — поэт, журналист. Друг
А. С. Пушкина 748
Делянов Иван Давыдович, граф (1818—1897) — статс-секретарь, се­
натор. Как и Катков, выпускник Московского университета (1838).
В 1858—1866 гг. попечитель Петербургского учебного округа.
В 1861—1882 гг. директор Императорской публичной библиотеки
и товарищ министра народного просвещения, с 1882 г. министр
(назначен по предложению Каткова и Победоносцева). При нем
приняты новые уставы гимназий (1871) и реальных училищ
(1872). Инициатор введения устава (1884), урезавшего автоно­
мию университетов 671
Демишель О. — французский историк 12
Демокрит (ок. 470 или 460 — ок. 380 или 370 до н. э.) —древнегрече­
ский философ и ученый-энциклопедист 762, 776
Демосфен (ок. 384—322 до н. э.) —афинский оратор, политический
деятель 351,768
Дервиз Павел Григорьевич фон (1826—1881) —в конце 1850—1860-х гг.
крупный железнодорожный концессионер и строитель, автор ста­
тей о развитии железных дорог в России 789
Державин Гаврила Романович (1743—1816) — поэт, губернатор оло­
нецкий (1784) и тамбовский (1785—1788), кабинет-секретарь Ека­
терины II (с 1791), министр юстиции (1802—1803), член Государ­
ственного совета 60,192,194,195,214, 271,272, 753, 757, 762, 763
Державина Екатерина Яковлевна —первая жена Г. Р. Державина 763
Джакометти Паоло (1816—1882) —итальянский драматург 766
Димитрий Иванович (1582—1591) — царевич, сын Ивана Грозного
69, 70
Димитрий Ростовский (в миру Даниил Саввич Туптало; 1651—1709) —
митрополит Ростовский и Ярославский (с 1702), писатель, драма­
тург. Составитель новой редакции «Четьи-Миней» 190
Добровский Иосиф (Йозеф; 1753—1829) —деятель чешского нацио­
нального возрождения («будитель»), один из основателей славя -

812


У к а з а т е л ь имен

новедения, член Российской академии (1820) 174, 199, 205, 212,
213
Добролюбов Николай Александрович (1836—1861) —критик, публи­
цист. Под псевдонимом Конрад Лилиеншвагер (маска наивно-ро­
мантического поэта-обличителя) публиковал пародии, памфлеты,
фельетоны в «Свистке» (1859—1863, 9 выпусков), сатирическом
отделе, основанном им с Н. А. Некрасовым в журнале «Современ­
ник» 21,25,718, 765, 767, 768, 772, 773, 797
Долгоруков Владимир Андреевич, князь (1810—1891) — генерал от
кавалерии. В 1865—1891 гг. московский генерал-губернатор 29,
31, 675,677, 789
Долгоруков Петр Владимирович, князь (1816—1868) — генеалог, ис­
торик, публицист 10
Домбровский Ярослав (1836—1871) — один из главарей Польского
восстания 1863—1864 гг. Бежал во Францию, где стал генералом,
возглавлявшим вооруженные силы Парижской Коммуны 1871 г.
Погиб в бою с версальцами 601
Достоевская Анна Григорьевна (урожд. Сниткина; 1846—1918) — вто­
рая жена Ф. М. Достоевского. После смерти мужа выпустила 7 со­
браний его сочинений и библиографический указатель к ним
(1906). Автор «Воспоминаний» (1911—1916), в том числе о встре­
чах с Катковым 45
Достоевский Михаил Михайлович (1820—1864) —прозаик, драматург,
издатель. Брат Ф. М. Достоевского 25, 765, 766
Достоевский Федор Михайлович (1821—1881) 8,10,23,25,35,42,43,
4 5 -48, 708-710, 765-769, 796, 797
Драгомиров Михаил Иванович (1830—1905) — генерал от инфанте­
рии (1891), военный теоретик, историк, педагог 662—667, 788
Драшусов Александр Николаевич (1816—1890) —астроном, профес­
сор Московского университета. В 1855—1860 гг. цензор Москов­
ского цензурного комитета 25
Дружинин Александр Васильевич (1824—1864) —прозаик, критик,
переводчик. В 1856 г. возглавил журнал «Библиотека для Чтения»
761, 767, 768
Друэн де Люис Эдуард (1805—1881) — французский министр ино­
странных дел, способствовавший заключению союза Франции
и Англии против России 575, 782
Дубровин Владимир Дмитриевич (1855—1879) —подпоручик, орга­
низатор военного террористического кружка. Казнен 691
Дудышкин Степан Семенович (1821—1866) —критик, с 1860 г. соизда­
тель «Отечественных Записок». Автор «чудовищной» (Ф. М. Дос­
тоевский) статьи «Пушкин — народный поэт» (0 3 . 1860. № 4),
вызвавшей резкие протесты Достоевского, Ап. А. Григорьева и др.
345,419,431,441,442,444-447,452, 767, 774
81 3


У к а з а т е л ь имен

Душенко К. В. 9
Дьяков Александр Александрович (1845—1895) —прозаик, фельтонист 42
Дюбуа-Ремон (Реймон) Эмиль (1818—1896) — немецкий физиолог
508,712
Дюкродюмениль (Дюкрэ-Дюмениль) Франсуа Гильом (1761 —1819) —
французский писатель 692
Дюма-старший Александр (Дюма-отец; 1802—1870) —французский
прозаик и драматург, автор историко-авантюрных романов 425,
434, 773
Дюма Жан Батист( 1800—1884) - французский химик 712
Дюрер Альбрехт (1471 —1528) — немецкий живописец и график 434
Евгений (в миру Евфимий Алексеевич Болховитинов; 1767—1837) —
митрополит Киевский, церковный публицист, историк, входив­
ший в кружок Н. И. Новикова. Главный труд —неоднократно из­
дававшийся «Словарь русских писателей» (т. 1—2,1818) 206
Евецкий Орест Степанович — публицист, автор статей в «Энцикло­
педическом лексиконе» А. А. Плюшара (т. 1—17. СПб., 1835—1841)
219
Еврипид (ок. 480—406 до н. э.) —древнегреческий поэт-драматург 773
Екатерина I Алексеевна (1684—1727) — российская императрица
с 1725 г. 782
Екатерина II Алексеевна (1729—1796) — российская императрица
с 1762 г. 204, 215, 591, 594, 623, 634-637, 657, 754, 757, 758, 760,

786, 787, 793
Екатерина Павловна (1788—1819) — великая княгиня. Благотвори­
тельница и покровительница деятелей культуры и науки 586, 785
Елена Павловна (1806—1873) — великая княгиня, супруга великого
князя Михаила Павловича, брата императоров Александра I и Ни­
колая I. Благотворительница и покровительница деятелей культу­
ры и науки 789
Елизавета Алексеевна (1779—1826) — императрица, супруга Алек­
сандра I (с 1793) 586
Елисавета Петровна (1709—1761) — российская императрица с 1741 г.
204, 752, 782
Ермак Тимофеевич (1530—1540-е — 1585) — казачий атаман, завое­
ватель Сибири 149,156
Ермолов Алексей Петрович (1777—1861) — генерал от инфанте­
рии, соратник М. И. Кутузова, герой Отечественной войны 1812 г.
В 1816—1827 гг. командир Кавказского корпуса и главноуправля­
ющий в Грузии. С 1827 г. в отставке 594, 783
Ершов Петр Павлович (1815—1869) — поэт 165—168, 750, 751

814


У к а з а т е л ь имен

Ефрем Сирин (IV в.) —церковный деятель и писатель, живший в Тур­
ции (на границе с Сирией). Автор ок. 1000 сочинений, в том числе
проповедей молитв, стихотворений 757
Ж ан-П оль (наст, имя и фам. Иоганн Пауль Фридрих Рихтер; 1763—
1825) — немецкий писатель 68, 748
Жанлис, графиня (наст, имя Мадлен Фелисите Дюкре де Сент-Обен;
1746—1830) —французская писательница. Автор сентименталь­
ных романов и «Мемуаров» (1825) 692
Жирарден Эмиль де (1806—1884) — французский прозаик, публи­
цист, член палаты депутатов 780
Жуковский Василий Андреевич (1783—1852) — поэт, переводчик,
критик 12, 58, 60, 204, 233, 271, 272, 284. 292, 343, 648, 705, 748,
755, 759, 764, 769, 788, 794, 795
Забелин Иван Егорович (1820—1908) — историк, литератор, архео­
лог, музейный деятель, коллекционер 36
Заичневский Петр Григорьевич (1842—1896) — организатор револю­
ционного кружка в Московском университете (1861), автор про­
кламации «Молодая России», призывавшей к свержению царя.
Осужден к 20 годам каторги 778
Зайцев Варфоломей Александрович (1842—1882) — публицист, кри­
тик 41
Замойский Андрей (1800—1874) —участник польских восстаний 1830
и 1863 гг., лидер умеренной шляхетско-помещичьей партии. Осно­
вал в Варшаве сельскохозяйственный ежегодник (1842) и сель­
скохозяйственное общество (1857), которые активно занимались
политической деятельностью и подготовкой восстания. Выслан из
России 550,564,566,576,577, 781
Звонарев —московский книгопродавец 659,660
Зиновьев Николай Алексеевич (1845 — начало 1900-х) — революци­
онер, связанный с террористической организацией «Народная Во­
ля». Отправлен в ссылку 691
Зиновьев Николай Васильевич (1801 —1882) — генерал-адъютант.
С 1844 г. директор Пажеского корпуса. В 1849 г. назначен Нико­
лаем I состоять при великих князьях Николае, Александре и Вла­
димире Александровичах. В дальнейшем возглавлял обществен­
ные организации 662
Зябловский Евдоким Филиппович (1764—1846) — статистик, исто­
рик, географ 142
Иван (Иоанн) III (1440—1505) — с 1462 г. великий князь владимир­
ский и московский; с 1478 г. государь всея Руси 114, 754

815


У к а з а т е л ь имен

Иван (Иоанн) IV Грозный ( 1530—1584) — первый русский царь
с 1547 г. 69, 115, 149, 150
Иван Яковлевич —см. Корейгиа И. Я.
Иванов Александр Андреевич (1806—1858) — живописец. Автор мо­
нументального полотна «Явление Христа народу» (1837—1857)
415, 772
Иванов С. В. — гласный Казанского губернского земского собрания
121-т
Иванов Сергей Сергеевич (1821?—1893) — помощник попечителя
Московского учебного округа, публицист «Русского Вестника»
676
Иванцов-Платонов Александр Михайлович (1835—1894) — прото­
иерей, церковный писатель. С 1872 г. профессор Московского
университета по кафедре церковной истории 676
Игорь (?—945) — великий князь киевский с 912 г. 190,205,211, 752
Изяслав (в крещении Димитрий; 1024—1078) —великий князь киев­
ский (с 1054), старший сын Ярослава Мудрого 333, 766
Иоанн II (ум. 1089) — митрополит киевский с 1076/1077 г. 197, 198,

754
Иоанн VIII — римский папа в 872—882 гг., персонаж легенды, соглас­
но которой считался переодетой женщиной (паписсой) 732
Иоанн Болгарский — экзарх Болгарский, церковный писатель начала
X в., труды которого пользовались известностью и на Руси 213
Иов (?—1607) —с 1589 г. первый патриарх Русской православной
церкви. Автор посланий и сочинений по истории России конца
XVI в. 754
Иосиф (в миру Семашко Иосиф Иосифович; 1798—1868) —митро­
полит литовский с 1852 г. 656
Исаков Яков Алексеевич (1811 —1881) — петербургский книгопрода­
вец и издатель 788
Кавелин Константин Дмитриевич (1818—1885) — правовед, социо­
лог, публицист, общественный деятель. Представитель либераль­
ного западничества. Автор одного из первых проектов отмены
крепостного права 36, 768
Кавур Камилло Бенсо, граф (1810—1861) —лидер либерального те­
чения итальянского Рисорджименто, пытавшийся объединить
Италию. С 1861 г. глава правительства единого Итальянского ко­
ролевства 419,421-426,430,432, 772, 773
Калайдович Константин Федорович (1792—1832) — историк, архео­
граф, академик Петербургской АН (1825) 91, 125, 138, 142, 146,
149,163,198,199,210, 749, 753, 754
Каменев Гавриил Петрович (1772—1803) —поэт, которого А. С. Пуш­
кин назвал первым русским романтиком 763
816


У к а з а т е л ь имен

Камень-Виногоров —см. Вейнберг II. И.
Кант Иммануил (1724—1804) —немецким философ 187, 325, 446,
451,511, 752
Капустин Михаил Николаевич (1828—1899) —юрист. В 1852—1870 гг.
профессор Московского университета. В 1870—1883 гг. директор
Демидовского лицея в Ярославле. В 1883—1891 гг. попечитель
Дерптского и с 1891 г. Петербургского учебных округов 27
Каракозов Дмитрий Владимирович (1840—1866) —террорист, стре­
лявший 4 апреля 1866 г. в Александра II. Казнен, 17 его соучаст­
ников отправлены на каторгу и в ссылку 32,600, 691
Карамзин Николай Михайлович (1766—1826) —историк, прозаик,
поэт. Автор труда «История государства Российского» (т. 1—12;
1818-1829) 142, 189, 195, 206, 210, 272, 274, 284, 292, 299, 585593,631, 632 - 633, 703, 749, 754, 763, 764, 785
Каре, Кери (Кэри) Генри Чарлз (1793—1879) —американский эконо­
мист 327, 766
Карл XII (1682—1718) —король Швеции с 1697 г., полководец 79, 80,
298
Картезий —см. Декарт Р.
Катилина Луций Сергий (108 —нач. 62 до н. э.) —римский патри­
ций, заговорщик, покушавшийся на жизнь Цицерона 351, 768
Катков Никифор Васильевич (7—1823) —отец М. Н. Каткова 11
Каткова Варвара Екимовна (урожд. Тулаева; 1778—1850) —мать
М. Н. Каткова 11
Каткова Софья Петровна (1834—1914) —дочь князя Петра Ивановича
Шаликова (1767—1852), литератора, редактора университетской
газеты «Московские Ведомости» (с 1813 по 1836) и «Дамского
Журнала» (1823—1835). С 1852 г. жена М. Н. Каткова, издательни­
ца его сочинений. Е. М. Феоктистов в мемуарах отзывался о Со­
фье Петровне недоброжелательно, с чем многие были не согласны.
См., например, запись Л. Н. Толстого в «Дневнике»: «1862. 24 ав­
густа. Жена Каткова —они за нее стыдятся, а она умнее их всех,
она мать» (Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 21. М., 1985. С. 238)
6,17
Кауфман Константин Петрович (1818—1882) —инженер-генерал
(1874). С 1861 г. директор канцелярии Военного министерства.
В 1865—1867 гг. генерал-губернатор Северо-Западного края и ко­
мандующий войсками Виленского военного округа 29
Кваренги Джакомо (1744—1817) —итальянский архитектор, рабо­
тавший с 1780 г. в России 765
Квинтилиан Марк Фабий (ок. 35 —ок. 96) —римский оратор, автор
трактата «Об образовании оратора», самого полного курса антич­
ной риторики, содержащего также очерки по истории древнегре­
ческой и римской литературы 192, 753
27 Зак. 3321

81 7


У к а з а т е л ь имен

Кёниг Генрих Иосиф (1790—1869) —немецкий писатель 58,64, 75
Киреевский Петр Васильевич (1808—1856) —фольклорист, архео­
граф, организатор и участник экспедиции по собиранию и изда­
нию русского фольклора 92,146, 749
Кирик (1110 —до 1156) —писатель, диакон, уставщик и регент Нов­
городского монастыря преподобного Антония Римлянина 197,
198, 753
Кирилл (ок. 827—869) и Мефодий (ок. 815—885) —братья из грече­
ского города Салоники, проповедники христианства, создатели
славянской азбуки 189, 213, 616, 730—741
Кирилл II —церковный деятель XIII в. 203, 754
Кирилл III (7—1280) —митрополит Киево-Владимирский (с 1250).
Выступил инициатором созыва во Владимире собора 1274 г., на
котором были установлены 12 правил о церковных делах и ис­
правлении духовенства («Правило Кирилла») 131, 688, 754
Кирилл Туровский (1130—1182) —епископ, церковный писатель. Ав­
тор поучений, «слов» к праздникам, молитвенных гимнов, посла­
ний 197,199, 207,208, 210, 754, 755
Кирхгоф Густав Роберт (1824—1887) —немецкий физик 712
Кирша Данилов —см. Данилов К.
Киселев Павел Дмитриевич, граф (1788—1872) —генерал от инфанте­
рии, член Государственного совета (1834). К этим годам относится
высказывание А. С. Пушкина о Киселеве: «самый замечательный
из наших государственных деятелей». В 1838—1856 гт. министр го­
сударственных имуществ, проведший реформу управления госу­
дарственными крестьянами. Николай I называл его «начальником
своего штаба по крестьянскому делу». В 1856—1862 гг. посол во
Франции 690
Клемансо Жорж (1841—1929) —в 1880—1890 гг. лидер радикалов;
премьер-министр Франции (1906 —1909,1917—1920) 717, 797
Клеопатра (69—30 до н. э.) —последняя царица Египта (с 51), любов­
ница Юлия Цезаря и Марка Антония 352, 358, 359, 361, 362, 366,
767
Климаков Ю. В. 5
Климент III (1080—1100) —антипапа, изгнанный из Рима крестонос­
цами 754
Климент Римский —римский епископ, принявший посвящение в сан
от апостола Петра 731
Климент Смолятич (? —после 1164) —митрополит Киевский в 1147—
1154 гг. Был известен как образованнейший деятель своей эпохи
206
Клодт Петр Карлович (1805—1867) —скульптор 787
Клопшток Фридрих Готлиб (1724—1803) —немецкий поэт 342
818


У к а з а т е л ь имен

Клюшников (Ключников) Виктор Петрович (1841 —1892) —прозаик,
переводчик, журналист, издатель 42
Ковалевский Егор Петрович (1809—1868) —прозаик, путешествен­
ник, государственный и общественный деятель. В 1856—1861 гг.
директор Азиатского департамента министерства иностранных
дел, помощник председателя Русского Географического общества
593-597, 783
Ковалевский Максим Максимович (1851 —1916) —историк, этно­
граф, юрист, социолог 46
Козьмин Б. П. 39
Кокорев Василин Александрович (1817—1889) —банкир, предпри­
ниматель, сыгравший видную роль в развитии русской промыш­
ленности и торговли. Автор статей о проблемах экономической
политики, печатавшихся в 1850—1860-е гг. в «Русском Вестнике»,
и книги «Экономические провалы» (СПб., 1887) 318,421
Кольцов Алексей Васильевич (1809—1842) —поэт 12, 15, 304—307,
627, 749, 764
Кони Анатолий Федорович (1844—1927) —юрист, публицист, общественный деятель, судебный оратор. Член Государственного сове­
та, сенатор, почетный академик (1900) 47
Константин Николаевич (1827—1892) —великий князь, адмирал.
В 1862—1863 гг. наместник Царства Польского. После покушения
сложил с себя звание наместника. В 1865—1881 гг. председатель
Государственного совета 29,563
Константинов Алексей Алексеевич —надворный советник, библио­
текарь Екатерины II 215
Константинова Екатерина Алексеевна (1774—1846) —внучка М. В. Ло­
моносова 215
Константинова Елена Михайловна (урожд. Ломоносова; 1749—1772)
215, 757
Константинова С. А. —см. Раевская С. А.
Конфуций (Кун-цзы —учитель Кун; ок. 551—479 до н. э.) —древне­
китайский мыслитель, основатель этико-политического учения —
конфуцианства 511
Копитар Варфоломей (Ерней; 1780—1844) —словенский филологславист. Основоположник лингвистической балканистики 189
Корейша Иван Яковлевич (1782—1861) —бывший учитель из Смо­
ленска, ставший популярным «московским пророком» 314—317,
321,322,407,436, 765, 774
Корнелиус Петер (1783—1867) —немецкий живописец, иллюстратор
книг 231
Корф Николай Александрович, барон (1834—1883) —педагог, публи­
цист, земский общественный деятель. Выйдя в отставку, поселил­
ся в своем имении Нескучное, где стал устроителем однокласс­
8 19


У к а з а т е л ь имен

ной земской школы-трехлетки и народных библиотек-читален.
В 1867—1872 гг. открыл в Александровском уезде около ста сель­
ских школ, тип которых получил широкое распространение по всей
России 721, 727—729, 797
Корш Валентин Федорович (1828—1893) —историк литературы,
журналист 20
Корш Евгений Федорович (1810—1897) —журналист, переводчик
книг по истории и философии. Входил в кружок московских за­
падников. С конца 1830 по 1843 и с 1862 по 1892 г. библиотекарь
в Румянцевском музее. В 1843—1848 гг. редактор университет­
ской газеты «Московские Ведомости», в 1858—1859 гг. возглавлял
журнал либералов «Атеней». Сотрудничал в «Русском Вестнике»
20
Котляревский Иван Петрович (1769—1838) —украинский поэт и дра­
матург 235, 759
Кохановская Надежда Степановна (наст. фам. Соханская; 1823, по др.
сведениям 1825—1884) —прозаик, драматург 398, 771
Кохнов —автор жалобы на газету «Москва» 611,614
Коцебу Август Фридрих Фердинанд фон (1761—1819) —немецкий
прозаик и драматург 434
Кочубей Василий Леонтьевич (ок. 1640—1708) —генеральный судья
Левобережной Украины с 1699 г. Его сообщение об измене гетма­
на Мазепы Петр I посчитал клеветническим. Казнен Мазепой 79,
80, 298
Кошелев Александр Иванович (1806—1883) —публицист, обще­
ственный деятель. Издатель «Московского Сборника» (1851 —
1852), журналов «Русская Беседа» (1856—1860) и «Сельское Бла­
гоустройство» (1858—1859) 721, 727—729, 797
Кошут Лайош (1802—1894) —во время революции 1848—1849 гг. ор­
ганизатор борьбы венгерского народа за независимость, объявив­
ший о низложении Габсбургов. С 1849 г. в эмиграции 500, 502
Кравчинский Сергей Михайлович (псевд. Степняк; 1851 —1895) —
революционер-террорист, прозаик, публицист, переводчик 742—
746, 798
Краевский Андрей Александрович (1810—1889) —публицист, изда­
тель журнала «Отечественные Записки» (с 1839 г.), газет «Рус­
ский Инвалид» (1843—1852), «Санкт-Петербургские Ведомости»
(1852—1862) и «Голос» (1863—1883). Адресат критических и по­
лемических выступлений Каткова 14,16,53, 747', 758
Красовский Александр Иванович (1776—1857) —председатель Ко­
митета иностранной цензуры 633, 786
Крестовский Всеволод Владимирович (1839—1895) —поэт, прозаик 42
Крузе Николай Федорович (1823—1901) —в 1855—1858 гг. цензор
Московского цензурного комитета. По распоряжению царя уво820


У к а з а т е л ь имен

лен «за послабления печати». Н. А. Некрасов посвятил ему стихо­
творение «Н. Ф. Крузе» (1858) 25
Крылов Иван Андреевич (1769—1844) —баснописец, драматург, про­
заик, журналист 638, 768, 787
Кудрявцев А. Г. —старший преподаватель в Лицее цесаревича Нико­
лая 678
Кудрявцев Петр Николаевич (1816—1858) —историк, прозаик, кри­
тик. С 1847 г. преподаватель, с 1855 г. профессор всеобщей исто­
рии в Московском университете. Автор популярных выпусков
книги «Римские женщины. Исторические рассказы по Тациту»
(1856) и воспоминаний о T. Н. Грановском 20, 670, 789
Купер Джеймс Фенимор (1789—1851) —американский прозаик, ав­
тор историко-приключенческих романов. Катков перевел роман
Купера «Путеводитель в пустыне» («Следопыт») (03. 1840. № 8,
9) 12,400
Курбский Андрей Михайлович, князь (1528—1583) —воевода, писа­
тель, переводчик 71
Курочкин Василий Степанович (1831 —1875) —поэт 768
Кусков Платон Александрович (1834—1909) —поэт, критик, перевод­
чик 457,458, 769
Кюрик —см. Кирик
Лаволле (Лаволе) Поль Рене (1842—1928) —французский экономист,
публицист 651—654
Лавров Петр Лаврович (псевд. П. Миртов и др.; 1823—1900) —фило­
соф, социолог, публицист, идеолог нигилизма и революционного
народничества. Редактор журнала «Вперед» (Цюрих; Лондон,
1873—1877) и одноименной газеты (Лондон, 1875—1876). Автор
«Исторических писем» (1868—1869), а также работ «Государствен­
ный элемент в будущем обществе» (1876), «Новый роман г. Тур­
генева» (о «Нови», 1877), «Социальная революция и задачи^равственности» (1884—1885), мемуаров «И. С. Тургенев и развитие
русского общества» (1884) 691, 716, 717,721,729, 797
Лажечников Иван Иванович (1790—1869) —исторический рома­
нист, драматург, мемуарист 36,617—619, 785
Ламберт Елизавета Егоровна (Георгиевна) (урожд. Канкрина; 1821 —
1883) —близкая знакомая Тургенева; дочь министра финансов
Е. Ф. Канкрина; жена генерала И. К. Ламберта (1809—1879). Со­
хранилось 115 писем Тургенева к графине Ламберт 40
Ламздорф А. Н. —исправляющий должность президента Дворцовой
конторы 676
Ланской Сергей Степанович (1787—1862) —сенатор (с 1834), член Го­
сударственного совета (с 1850), министр внутренних дел в 1855—
1857 гг. 794
821


У к а з а т е л ь имен

Лафонтен Жан де (1621 —1695) —французский прозаик, драматург,
баснописец 291, 764
Лафонтен Августин (Август Генрих Юлиус; 1758—1831) —немецкий
прозаик, написавший более двухсот романов и повестей 434
Левитт Маркус Ч. —американский литературовед 48,49
Левшин Алексей Ираклиевич (1798 или 1799—1879) —литератор,
этнограф, общественный деятель 138
Лемке Михаил Константинович (1872—1923) —историк, публицист
19, 24
Ленин Владимир Ильич (наст. фам. Ульянов; 1870—1924) —полити­
ческий деятель 5,43
Леонид (в миру Лев Александрович Кавелин; 1822—1891) —архи­
мандрит, историк, библиограф, археограф. С 1877 г. наместник
Троице-Сергиевой лавры 675—677
Леонтьев Константин Николаевич (1831 —1891) —философ, проза­
ик, публицист, литературовед, критик, дипломат, врач. Дебютиро­
вал и печатался в изданиях Каткова 5,36
Леонтьев Павел Михайлович (1822—1875) —профессор Московско­
го университета по кафедре античной словесности, публицист.
Ближайший соредактор Каткова в «Русском Вестнике» (с 1856)
и «Московских Ведомостях» (с 1863). Соучредитель и профессор
Императорского лицея цесаревича Николая 8,20,27,30,35,495—
497,668-688, 778, 789 - 791, 796, 797
Лермонтов Михаил Юрьевич (1814—1841) 150, 297, 343, 349, 529,
751, 764, 777, 794
Лесков Николай Семенович (1831 —1895) —прозаик 8,12,22,23,29,
41,42
Лессинг Готхольд Эфраим (1729—1781) —немецкий драматург, тео­
ретик искусства и критик. Автор программных трудов по эстетике
«Лаокоон» (1766) и «Гамбургская драматургия» (1767—1769) 342
Лжедмитрий I (7—1606) —русский царь с 1605 г. Самозванец (пред­
положительно Г. Б. Отрепьев) 69, 71,72
Либих Юстус (1803—1873) —немецкий химик 448
Липперт Роберт —немецкий переводчик Пушкина и Гоголя, сотруд­
ник «Отечественных Записок» 59
Ломоносов Михаил Васильевич (1711 —1765) 60, 191 —194, 196, 197,
200, 204, 214-218, 259, 271, 273, 583-584, 588, 752, 753, 757, 758,
762, 771, 782, 790
Лорис-Меликов Михаил Тариелович, граф (1825—1888) —генерал
от кавалерии (1875). С 12 февраля по 6 августа 1880 г. главный на­
чальник Верховной распорядительной комиссии по охранению
государственного порядка и общественного спокойствия с неогра­
ниченными полномочиями. С 6 августа 1880 по 4 мая 1881 г. ми­
нистр внутренних дел и шеф жандармов. Сторонник примирения
822


У к а з а т е л ь имен

общественных движений с монархией путем введения конституции
и парламента. В конце царствования Александра II обладал дикта­
торскими полномочиями. При Александре III, взявшем курс на
политическое укрепление самодержавия, Лорис-Меликов с 7 мая
1881 г. оказался не у дел 44
Лубенский Эдвард —участник польского восстания 1863—1864 гг.
566,567, 569,570,574,576,577
Луве де Куврэ Жан Батист (1760—1797) —французский писатель
' 772
Луначарский Анатолий Васильевич (1875—1933) —партийный и го­
сударственный деятель 5
Львов Владимир Владимирович (1804—1856) —прозаик, цензор
Московского цензурного комитета в 1850—1852 гг. 18
Льюис (Люис) Джордж Генри (1817—1878) —английский писатель
и философ 444-446, 449, 451,452,508, 774
Любимов Николай Алексеевич (1830—1897) —физик, публицист.
Профессор Московского университета, член совета министра на­
родного просвещения. С 1856 г. ведущий сотрудник журнала
«Русский Вестник» 27,29,30,37, 789
Лютер Мартин (1483—1546) —теолог, основатель немецкого протес­
тантизма (лютеранства) 339, 766
Магомет —см. Мухаммед
Мадзини Джузеппе (1805—1872) —лидер республиканско-демокра­
тического крыла итальянского Рисорджименто (национально-ос­
вободительного движения), завершившегося в 1870 г. присоеди­
нением Рима к Итальянскому королевству 421,422,500,502, 773,
778
Мазад Шарль де (1821 —1893) —французский поэт и публицист, ака­
демик 645—646,650, 787
Мазепа Иван Степанович (ок. 1640—1709) —гетман Левобережной
Украины, предавший Петра I во время русско-шведской войны
78-80,298
Майков Аполлон Николаевич (1821—1897) —поэт 36,47,48
Максимович Михаил Александрович (1804—1873) —украинский
и русский филолог, историк, фольклорист, поэт, ботаник. Вы­
пускник (1823) физико-математического отделения Московского
университета. С 1834 г. профессор русской словесности и ректор
Киевского университета. С конца 1857 г. в Москве заведующий
редакцией журнала «Русская Беседа», сотрудник газет «Парус»
и «День» И. С. Аксакова, журнале «Русский Вестник» Каткова.
В 1858 г. избран секретарем Общества любителей российской сло­
весности при Московском университете 13, 171—213, 751, 753,
756
8 23


У к а з а т е л ь имен

Малиновский II. Г1. —публицист «Русского Вестника» 398, 771
Малиновский Н. Г. —священник 676
Манин Даниил (1804—1857) —венецианский адвокат, лидер антиавстрийской партии 432, 773
Маргейнеке Филипп-Конрад (1780—1846) —немецкий богослов, уче­
ник Гегеля 228
Марк Аврелий —см. Аврелий
Маркевич Болеслав Михайлович (1822—1884) —прозаик, публицист
42, 792,793
Маркевич Николай Андреевич (1804—1860) —поэт, историк Украи­
ны, этнограф 35, 753
Марлинский —см. Бестужев-Марлинский А. А.
Мартынов Авксентий Матвеевич (1787 или 1788—1858) —критик,
поэт 168, 751
Масальский Константин Петрович (1802—1861) —прозаик, драма­
тург, критик, переводчик. В 1842—1844 и 1847—1852 гг. редактор
журнала «Сын Отечества» 19
Мезенцев (Мезенцов) Николай Владимирович (1827—1878) —гене­
рал-лейтенант, с декабря 1876 г. шеф Корпуса жандармов и глав­
ный начальник 3-го отделения Собственной его императорского
величества канцелярии, член Государственного совета 742, 798
Мельгунов Николай Александрович (1804—1867) —публицист, про­
заик, литературный и музыкальный критик. Автор письма Каткову
(1862) и публикации «В пояснение недоразумений между “Совре­
менной Летописью” и мной по вопросу о цензуре» (Наше Время.
1862.29 марта) 59
Мельников (Мельников-Печерский) Павел Иванович (1818—1883) —
прозаик, историк 23
Мерославский Людвик (1814—1878) —польский публицист, генерал
повстанцев, провозгласивших его диктатором в 1863 г. После по­
давления восстания эмигрировал 532,540
Мессалина (ок. 25—48 н. э.) —третья жена римского императора Клав­
дия, казненная им за распутство и заговор против него 394
Местр Жозеф де (1753—1821) —французский публицист и религи­
озный философ 779
Метлинский Амвросий Лукьянович (1814—1870) —украинский
поэт, фольклорист, славяно-русский филолог, издатель 757
Меттерних Клеменс, князь (1773—1859) —австрийский министр
иностранных дел в 1809—1821, канцлер в 1821 —1848 гг. 596, 784
Мефодий —см. Кирилл и Мефодий
Мечислав —имя одного из польских князей и королей 623
Мещерский Владимир Петрович, князь (1839—1914) —публи­
цист, прозаик, издатель-редактор газет «Гражданин» (1872—1914)
824


У к а з а т е л ь имен

и «Русь» (1894—1896), журналов «Добро» (1881), «Воскресение»
(1887—1894), «Дружеские Речи» (1903—1905) 43
Мещерский Николай Петрович, князь (1829—1901) —тайный совет­
ник, гофмейстер, в 1874 —1880 гг. попечитель Московского учеб­
ного округа. Автор воспоминаний о Каткове 676
Микешин Михаил Осипович (1835—1896) —рисовальщик, иллюст­
ратор произведений Пушкина, Гоголя и др. Выиграл в конкурсе
(1859) проектов памятника «Тысячелетие России», установленного
в Новгороде (1862). Автор эскизов-проектов памятников Екате­
рине II в С.-Петербурге (1873), Богдану Хмельницкому в Киеве
(1870—1888), адмиралам П. С. Нахимову и В. И. Истомину в Се­
вастополе, Козьме Минину в Нижнем Новгороде, Александру II
в Ростове-на-Дону и др. 786
Милан I (1854—1901) —король Сербии с 1868 г. 739
Миллер Герард Фридрих (1705—1783) —историк, археограф. В Рос­
сии с 1725 г. 215,217,757
Миллер Федор Богданович (1818—1881) —поэт, прозаик, перевод­
чик. Печатался в «Московских Ведомостях». В 1859—1881 гг. из­
давал юмористический еженедельник «Развлечение» 45
Милль Джон Стюарт (1806—1873) —английский экономист и фило­
соф, идеолог либерализма 401, 771
Мильн-Эдвардс Альфонс (1835—1900) —французский зоолог и па­
леонтолог 712
Милютин Дмитрий Алексеевич, граф (1816—1912) —генерал-фельд­
маршал (1898). Военный министр (1861—1881), осуществивший
реформу в армии, что повысило ее боеготовность. С 1881 г. член
Государственного совета и Генерального штаба 30,714
Милютин Николай Алексеевич (1818—1872) —фактический руково­
дитель всех работ по подготовке крестьянской реформы 1861 г.
В 1864—1865 гг. статс-секретарь по делам Царства Польского. Де­
ятельный участник реформ Александра II 29,30
Минин Козьма Минич (ум. 1616) —нижегородский посадский, орга­
низатор народного ополчения, освободившего в 1612 г. Москву от
польских интервентов 699, 793
Михайлов Михаил Ларионович (Илларионович; 1829—1865) —поэт,
переводчик, прозаик, публицист, революционер. С конца 1850-х
до ареста в сентябре 1861 г. литературный критик «Современни­
ка» и «Русского Слова» 27, 350—352, 356,357,363,409, 768
Мнишек Марина (ок. 1588 —ок. 1614) —дочь польского магната, же­
на Лжедмитрия I, русская царица (1606) 71
Молешотт Якоб (1822—1893) —немецкий физиологи философ 466,
474
Молинари Густав де (1819—?) —бельгийский экономист и публи­
цист. С конца 1850-х гг. постоянный сотрудник «Русского Вестни825


У к а з а т е л ь имен

ка» и «Московских Ведомостей» Каткова. В I860, 1864 и 1882 гг.
посетил Россию 327
Моллер Э. Л. —генерал, начальник 1-й гренадерской дивизии 675
Мономах —см. Владимир Мономах
Монтеверди Петр Августинович (1839—1916) —журналист, беллет­
рист. Автор «Парижских писем» (1874—1875), напечатанных Кат­
ковым в «Русском Вестнике». Редактор «Петербургской Газеты»
(в 1880—1887), газеты «Свет» (1889—1896), журнала «Звезда»
(1890-1891) 48
Монтескьё Шарль Луи де Секонда (1689—1755) —французский фи­
лософ, правовед, писатель, деятель Просвещения 651
Мопассан Ги де (1850—1893) —французский прозаик 38
Мордовцев Даниил Лукич (1830—1905) —прозаик, публицист, исто­
рик 36
Моркова, графиня —домовладелица в Москве 529
Моцарт Вольфганг Амадей (1756—1791) —австрийский композитор
74,224,286, 762
Мстислав Владимирович (1075—1132) —великий князь киевский
335, 766
Мстиславец Петр Тимофеевич —типограф, издавший в 1564 г. вмес­
те с И. Федоровым первую русскую датированную печатную кни­
гу «Апостол» 754
Муравьев Андрей Николаевич (1806—1874) —поэт, драматург, ду­
ховный писатель, собиратель икон и древних реликвий. В 1833—
1836 гг. обер-прокурор Синода. Автор многократно издававше­
гося «Путешествия к Святым местам» (ч. 1—2, 1832), о котором
А. С. Пушкин написал: «С умилением и невольной завистью про­
чли мы книгу» (1832) 314
Муравьев Михаил Николаевич, граф (1796—1866) —генерал от ин­
фантерии (1856). Один из образованнейших деятелей России.
В 1857—1862 гг. министр государственных имуществ. В мае 1863 г.,
в разгар Польского восстания, назначен Виленским, Гродненским,
Ковенским и Минским генерал-губернатором, командующим вой­
сками Виленского военного округа, главным начальником Витеб­
ской и Могилевской губерний. Был наделен чрезвычайными пол­
номочиями, что помогло ему к маю 1864 г. подавить восстание.
Удостоен всех высших российских орденов. В 1898 г. ему был воз­
двигнут памятник в Вильно 30,35,551 —553,557
Мусин-Пушкин Алексей Иванович, граф (1744—1817) —археолог,
собиратель рукописей и книг, член Российской академии, оберпрокурор Синода, президент Академии художеств 212, 756
Мухаммед (ок. 570—632) —основатель ислама, пророк. В 630 г. воз­
главил первое мусульманское теократическое государство в Ара­
вии 692
826


У к а з а т е л ь имен

Надеждин Николай Иванович (1804—1856) —критик, поэт, этнограф,
переводчик. С 1831 г. профессор теории изящных искусств и архео­
логии в Московском университете и одновременно издатель жур­
нала «Телескоп» (с приложением газеты «Молва») 39
Назаревский Владимир Владимирович —историк, председатель
Московского цензурного комитета 677
Назимов Владимир Иванович (1802—1874) —генерал от инфанте­
рии (1859). Попечитель Московского учебного округа (1849—
1855), Виленский генерал-губернатор (1855—1863), член Государ­
ственного совета (1861) 17,245
Наполеон, принц Жозеф Шарль Поль Бонапарт (1822—1891) —сын
короля вестфальского Иеронима Бонапарта, французский гене­
рал 533
Наполеон I Бонапарт (1769—1821) —французский полководец, им­
ператор (1804—1814, март-июнь 1815) 82,83,590,591, 594,663
Наполеон III (1808—1873) —французский император в 1852—
1870 гг. 534, 580—582, 639, 782
Неандер Август (наст, имя Давид Мендель; 1789—1850) —немецкий
церковный историк, профессор в Геттингене и Берлине 225, 228,
383
Неверов Януарий Михайлович (1810—1893) —критик, переводчик
750
Невтон —см. Ньютон И.
Некрасов Николай Алексеевич (1821 —1877) —поэт, прозаик, публи­
цист, редактор-издатель журналов «Современник» (1847—1866)
и «Отечественные записки» (совместно с М. Е. Салтыковым-Щед­
риным с 1868 г.) 21,25,40,421, 767, 768, 797
Нестор (ок. 1056 —ок. 1114) —монах Киево-Печерского монастыря,
писатель, летописец 85, 87, 111, 142, 205, 206, 208, 333—335, 748,
749, 766
Никитин Афанасий (7—1474/1475) —путешественник, тверской ку­
пец, автор книги «Хождение за три моря» 480, 776
Никитин Иван Саввич (1824—1861) —поэт, прозаик 767
Никифор (7—1121) —митрополит Киевский и Всея Руси, грек, при­
сланный в Россию константинопольским патриархом в 1104 г. Ав­
тор нравоучительных произведений в славянском переводе, в том
числе «Послания к великому князю Владимиру Мономаху о посте
и воздержании чувств» 197, 753
Николай I (1796—1855) —российский император с 1825 г. 19, 64, 203,
204, 588,593, 752
Николай Александрович (1843—1865) —цесаревич, старший сын
Александра II. Смерть не позволила ему наследовать престол 8,
668, 671,673,677,679, 789
827


У к а з а т е л ь имен

Нифонт (?—1156) —монах Киево-Печерского монастыря, епископ
Новгородский (с ИЗО). Литературным документом стали его от­
веты на вопросы иеродиакона Кирика. Считается продолжателем
Несторовой летописи (после 1118). Известен обрел как «побор­
ник всей земли русской» 206, 753
Ноак Людвиг (1796—1854) —немецкий философ 511
Новиков А. И. 39
Норов Авраам Сергеевич (1795—1869) —поэт, переводчик, автор книг
«Путешествие по Святой Земле в 1835 г.» (1838), «Путешествие
по Египту и Нубии в 1834—1835 гг.» (1840), «Путешествие к семи
церквам, упоминаемым в Апокалипсисе» (1847) и др. С апреля
1854 по март 1858 г. министр народного просвещения, предпри­
нявший репрессивные меры против славянофильских изданий.
Библиофил, собравший одну из лучших библиотек России (ею
пользовался А. С. Пушкин) 19, 772
Ньютон Исаак (1643—1727) —английский математик, астроном и фи­
зик 192,442
Обручев Владимир Александрович (1836—1912) —выпускник Ака­
демии Генштаба (1858). С 1859 г. сотрудник журнала «Современ­
ник». За участие в распространении прокламаций был сослан.
С 1884 г. служил в Морском департаменте. В 1906 г. вышел в от­
ставку в чине генерал-майора 503, 778
Огарев Николай Платонович (1813—1877) —поэт, публицист. Друг
и единомышленник А. И. Герцена в его политической и журналист­
ской деятельности в эмиграции. В 1830-е гг. встречался с Катко­
вым в Москве, позже переписывался с ним 11, 22, 24, 25, 36, 488,
502, 761, 777, 784
Окенгейм Иоганн —фламандский композитор XV в. Автор музыки
студенческой песни «Gaudeamus igitur» 759
Олег (?—912) —князь, правивший в Новгороде (с 879) и Киеве
(с 882) 190,205,622, 752
Ольга, в крещении Елена (ум. 969) —жена киевского князя Игоря
Рюриковича, жестоко отомстившая за его смерть древлянам. Пра­
вила в малолетстве сына Святослава и во время его походов. При­
няла христианство во время поездки в Константинополь (ок. 955).
Святая православной церкви (1547) 622
Ольденбургский Петр Георгиевич, принц (1812—1881) —генерал от
инфантерии (1841). С 1836 г. член Государственного совета. Прези­
дент Императорского Вольного экономического общества (1841—
1859). С 1845 г. возглавлял главный совет женских учебных заве­
дений. Основатель (1880) и первый председатель Русского общест­
ва международного права. Благотворитель. Автор стихов, в 1834 г.
перевел на французский язык «Пиковую даму» А. С. Пушкина 46
8 28


У к а з а т е л ь имен

Опекушин Александр Михайлович (1838—1923) —скульптор, автор
памятника Пушкину в Москве (1880) 787
Орлова Екатерина Николаевна (урожд. Раевская; 1797—1885) —жена
генерал-майора, военного писателя, деятеля тайных обществ нача­
ла XIX в. Михаила Федоровича Орлова (1788—1842). А. С. Пуш­
кин, друживший с семьей Раевских, назвал Екатерину «женщиной
необыкновенной» и посвятил ей несколько стихотворений 215
Островский Александр Николаевич (1823—1886) —драматург 343
Остроглазое А. В. —протоиерей 676
Острожские —в XIV—XVI вв. западно-русский княжеский род круп­
ных землевладельцев 623
Остромир —новгородский посадник 190, 752
Павел I (1754—1801) —российский император с 1796 г. 791
Павел Анконский (IX в.) —епископ итальянской провинции Анконы
731
Павлова Каролина Карловна (урожд. Яниш; 1807—1893) —поэтесса,
прозаик, переводчица 59, 748
Павловский Исаак Яковлевич (1853—1924) —журналист 792
Палацкий Франтишек (1798—1876) —чешский историк, философ,
политический деятель. Организатор Матицы Чешской (1831), ли­
дер старочехов, депутат ландтага Богемии. В 1867 г. возглавлял
чешскую делегацию на славянском съезде в Москве 604, 784
Пален Петр Алексеевич (Петер Людвиг), граф фон дер Пален (1745—
1826) —генерал от кавалерии, Петербургский генерал-губерна­
тор, уволенный со службы Александром I 594, 783
Пальмерстон Генри Джон Темпл (1784—1865) —лидер вигов, пре­
мьер-министр Великобритании в 1855—1858 и с 1859 г. 426, 427,
430
Панаев Иван Иванович (1812—1862) —прозаик, поэт, критик. С 1838 г.
сотрудничал в журнале «Московский Наблюдатель», где по­
дружился с В. Г. Белинским, М. Н. Катковым, М. А. Бакуниным,
В. П. Боткиным. В 1846 г. вместе с Н. А. Некрасовым приобрел пра­
во (внес главный пай) на издание журнала «Современник» 15,40
Панаева Авдотья (Евдокия) Яковлевна (урожд. Брянская; во втором
браке Головачева; 1820—1893) —прозаик, мемуаристка. Граждан­
ская жена Н. А. Некрасова 21
Пари —аббат 774
Паскаль Блез (1623—1662) —французский математик, физик, фило­
соф, писатель 651
Пассек Вадим Васильевич (1808—1842) —краевед, историк, фольк­
лорист, этнограф, издатель 214—220,221—223, 757, 758
Пассек Диомид Васильевич (1808—1845) —генерал-майор (1844).
Погиб в сражении на Кавказе 219
829


У к а з а т е л ь имен

Пассек Татьяна Петровна (урожд. Кучина; 1810—1889) —переводчи­
ца, очеркистка. Жена В. В. Пассека. Родственница А. И. Герцена.
Дружила с семьей М. Н. Каткова, особенно с его свояченицей
Н. П. Шаликовой. Автор мемуаров «Из дальних лет» (т. 1—3. СПб.,
1878-1889) 757
Пастер Луи (1822—1895) —французский ученый, основоположник
современной микробиологии и иммунологии 712
Пелуз Теофиль Жюль (1807—1867) —французский химик 509
Перевощиков Дмитрий Матвеевич (1788—1880) —астроном, матема­
тик, академик Петербургской АН, популяризатор научного насле­
дия Ломоносова, автор книги «Труды Ломоносова по физике и фи­
зической географии» (1865) 214
Перуджино Пьетро (наст. фам. Ваннуччи; между 1445 и 1452—1523) —
итальянский живописец умбрийской школы 423,434
Петр I (1672—1725) —российский царь с 1682, первый российский
император с 1721 г. 64, 79, 80, 84, 91, НО, 111, 115, 150, 188-192,
196,197, 200, 204,215,298,303,584,591,634,637,703,704, 752, 754,
763, 782, 785, 786, 793, 795
Петрашевский Михаил Васильевич (Буташевич-Петрашевский;
1821—1866) —утопический социалист, организатор петербургских
«пятниц», молодежного кружка (1844). В 1849 г. Петрашевский
и 20 кружковцев (среди них Ф. М. Достоевский) были арестованы
и военным судом приговорены к смертной казни, замененной
в последний момент каторгой 796
Печкин С. —владелец кофейни (ресторана) в Москве близ Театраль­
ной площади. Владельцем кофейни с 1830-х гг. до середины XIX в.
был Иван Артамонович Бажанов 13
Пигрет Карийский (конец VI —V в. до н. э.) 769
Пилат Понтий —римский прокуратор в Иудее с 26 по 36 г. до н. э.
Традиционно считается, что именно он судил Иисуса Христа и при­
говорил его к смертной казни 734, 798
Пиль Роберт (1788—1850) —премьер-министр Великобритании
в 1841 —1846 гг., консерватор 428, 773
Пиндар (ок. 518—442 или 438 до н. э.) —древнегреческий поэт-ли­
рик, автор хоровых песнопений и культовых гимнов (эпиникий)
в честь победителей на Олимпийских, Дельфийских и других
спортивных играх 184
Пинетти —фокусник XVIII в. 450, 774
Писарев Дмитрий Иванович (1840—1868) —критик, публицист 27,
466,473-476, 775
Писемский Алексей Феофилактович (1821—1881) —прозаик. Автор
первого антинигилистического романа «Взбаламученное море»
(1863), опубликованного Катковым в «Русском Вестнике» 8, 23,
40-42; 765
830


У к а з а т е л ь имен

Питкевич Иосиф —польский публицист, автор брошюры «Письмо
польского патриота национальному правительству Польши,
с предисловием и некоторыми объяснительными заметками Шедо-Ферроти» 569,574—577
Платон (428 или 427—348 или 347 до н. э.) —древнегреческий фило­
соф 192,382,669, 752
Платон (в миру Петр Андреевич Лёвшин; 1737—1812) —митрополит
Московский с 1775 г., проповедник, церковный писатель 591
Плетнев Петр Александрович (1791 —1865) —поэт, критик, издатель,
профессор русской словесности, ректор (с 1840) Петербургского
университета. Дружил с Пушкиным и Гоголем. После гибели по­
эта редактировал его журнал «Современник» и участвовал в изда­
нии его посмертного собрания сочинений в 11 томах (1838—1841)
35, 755, 788
Плещеев Алексей Николаевич (1825—1893) —поэт, прозаик, критик.
В 1849 г. вместе с членами кружка Петрашевского приговорен
к каторге и ссылке в солдаты. В начале 1858 г. поэту было разре­
шено временное жительство в столицах. С этого времени начина­
ется его сотрудничество с изданиями Каткова 36
Плон —владелец одной из крупнейших книгоиздательских фирм
Франции 580,581
Победоносцев Константин Петрович (1827—1907) —правовед, пуб­
лицист, переводчик, член Государственного совета (с 1872 г.).
В 1880—1905 гг. обер-прокурор Святейшего Синода 10,26,35,36
Погодин Михаил Петрович (1800—1875) —историк, прозаик, драма­
тург, публицист. Издатель и редактор журналов «Московский Ве­
стник» (1827—1830), «Московский Зритель» (1828), «Москов­
ский Наблюдатель» (1835—1839), «Москвитянин» (1841—1856)
и газеты «Русский» (М., 1867—1868) 19, 749, 794
Пожарский Дмитрий Михайлович, князь (1578—1642) —боярин,
один из руководителей борьбы русского народа против польских
и шведских интервентов 699, 793
Пожарский Яков Осипович (1777 —не ранее 1848) —поэт, перевод­
чик, филолог. Автор «Краткой российской грамматики...» (1813)
и прозаического перевода «Слова о Полку Игореве» с примечани­
я м и ^ ^ ) 211
Полевой Ксенофонт Алексеевич (1801—1867) —критик, журналист
215, 757
Полевой Николай Алексеевич (1796—1846) —прозаик, публицист,
историк. Издавал в 1825—1834 гг. журнал «Московский Теле­
граф» 343, 747, 764, 767
Полетика Григорий Андреевич (1723 или 1725—1784) —журналист,
переводчик 753
831


У казатель имен

Поливанов Лев Иванович (1838—1899) —педагог, литературовед, ди­
ректор частной (Полнвановской) гимназии в Москве (с 1868).
В 1880 г. председательствовал на Пушкинском празднике в Моск­
ве по случаю открытия памятника поэту 45
Полонский Яков Петрович (1819—1898) —поэт, прозаик 344, 389,
390, 770
Поляков Самуил Соломонович (1837—1888) —строитель железных
дорог, банкир, благотворитель и меценат 789
Попов Никита Иванович (1720—1782) —астроном, академик 217
Пракситель (ок. 390 —ок. 330 до н. э.) —древнегреческий скульптор 366
Преображенский Петр Алексеевич (1826—1893) —протоиерей, осно­
ватель (1860, вместе с Н. А. Сергиевским и Г. П. Смирновым-Пла­
тоновым) журнала «Православное Обозрение» (редактор в 1875—
1891) 676
Прудон Пьер Жозеф (1809—1865) —французский социолог, теоре­
тик анархизма, публицист, противник женской эмансипации 410,
497, 778
Прыжов Иван Гаврилович (1827—1885) —историк, этнограф, фольк­
лорист, публицист 314,315,317,321,322,436, 765, 774
Пушкин Александр Сергеевич (1799—1837) 6, 7, 12, 35, 44, 46—48,
53-84,141,165,166,193,212,246-303,310,343,345,346,349,350,
352, 359, 361, 362, 377, 457, 462, 529, 634, 637, 638, 647-649, 699707, 747- 750, 753, 756, 759, 761-764, 766- 769, 771, 772, 774, 775,
786-788, 793-795
Пушкин Афанасий —один из предков А. С. Пушкина 70
Пушкин Гаврила Григорьевич (ум. в 1638) —стрелецкий сотник.
один из предков А. С. Пушкина 70
Пыпин Александр Николаевич (1833—1904) —историк литературы
и общественной мысли, академик (1898) 423,431,435—438, 774
Рабле Франсуа (1494—1553) —французский прозаик, автор романа
«Гаргантюа и Пантагрюэль» (1564) 451
Радищев Александр Николаевич (1749—1802) —мыслитель, писа­
тель 397, 770
Радищев Павел Александрович —сын А. Н. Радищева 397, 770
Раевская Софья Алексеевна (1769—1844) —кавалерственная дама
ордена Св. Екатерины 2-й степени. Внучка М. В. Ломоносова, же­
на H. Н. Раевского, мать 8 детей 215
Раевский Николай Николаевич (1771—1829) —генерал от кавалерии
(1813), участник Отечественной войны 1812 г., член Государствен­
ного совета 215
Разумовский Дмитрий Васильевич (1818—1889) —протоиерей, исто­
рик и профессор церковного пения Московской консерватории
'676
832


У к а з а т е л ь имен

Раковецкий Игнатий Бенедикт (1782—1839) —польский славист, ис­
следователь быта славян до принятия ими христианства 189
Рафаэль (Раффаэлло Санти; 1483—1520) — итальянский живописец
и архитектор 266,434,469
Рачинский Сергей Александрович (1836—1902) — физиолог, публи­
цист 444, 774
Рашель Элиза (1821 —1858) — французская актриса 343, 361, 366,

767
Рётшер Генрих Теодор (1803—1871) — немецкий теоретик литерату­
ры 12,15
Ржевский Владимир Константинович (?—1885) — педагог, публи­
цист. Печатался в «Русском Вестнике» Каткова 327
Ригер Франтишек Ладислав, барон (1818—1903) — один из лидеров
партии старочехов 604, 784
Ризнич Амалия (1803—1825) — красавица-итальянка, жена негоци­
анта, директора Одесского оперного театра Ивана Степановича
Ризнича, которой Пушкин увлекся в 1823 г. 763
Ризнич И. С. 763
Ристич Йован (1831 —1899) — сербский историк, дипломат, с 1867 г.
(с перерывами) министр иностранных дел, в 1873, 1878—1880
и 1887 гг. премьер-министр 739,740
Ристори Аделаида (1822—1906) — итальянская актриса 327, 766
Рихтер — см. Ж а н Поль
Розанов Василий Васильевич (1856—1918) — философ, публицист 5
Розен Егор (Георгий) Федорович, барон (1800—1860) — поэт, драма­
тург, критик 750
Россель Джон, лорд (1792—1878) —английский министр иностран­
ный дел (с 1859), премьер-министр (1865—1866), Поддерживал
Польское восстание 1863 г. 575, 653, 782
Ростовцев Яков Иванович (1803—1860) — генерал от инфантерии,
с 1859 г. председатель редакционных комиссий, готовивших отме­
ну крепостного права 777
Ростопчина (Растопчина) Евдокия Петровна, урожд. Сушкова, гра­
финя (1811 —1858) — поэтесса, прозаик, драматург, дружившая
с А. С. Пушкиным, П. А. Вяземским, М. Ю. Лермонтовым, М. П. По­
годиным, Ф. И. Тютчевым. Хозяйка известного в Москве литера­
турного салона 356,411,412, 768, 772
Рошер Вильгельм Георг Фридрих (1817—1894) — немецкий эконо­
мист 632
Рубинштейн Николай Григорьевич (1835—1881) — пианист, дири­
жер. Организатор Московской консерватории (1866) 46
Рюккерт Фридрих (1788—1866) — немецкий поэт и ориенталист,
профессор восточной литературы в Эрлингене и Берлине 12, 231
833


У к а з а т е л ь имен

Салиас де Турнемир Елизавета Васильевна, урожд. Сухово-Кобылина, графиня (псевд. Е. Тур; 1815—1892) —прозаик, публицист 398,
770, 771
Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович (наст. фам. Салтыков, псевд.
Н. Щедрин; 1826-1889) 40,41, 714, 764
Сальери Антонио (1750—1825) — итальянский композитор 74, 286,
762
Самарин Юрий Федорович (1819—1876) — историк, философ, пуб­
лицист, общественный деятель. Один из вождей славянофиль­
ства. Участник подготовки отмены крепостного права 775, 794
Санд Жорж (наст, имя и фам. Аврора Дюпен; 1804—1876) — фран­
цузская писательница 237
Сарданапал —легендарное имя ассирийского царя Ассурбанипала,
славившегося распутством. Когда Ниневию осадили враги, прика­
зал развести огромный костер, в котором сжег себя вместе со сво­
ими женами, наложницами и сокровищами 363
Сахаров Иван Петрович (1807—1863) —этнограф, фольклорист, ар­
хеолог, палеограф, врач. Составитель сборников «Сказания русско­
го народа о своих предках» (ч. 1—3,1836—1837), «Песни русского
народа» (ч. 1—5, 1838—1839), «Русские народные сказки» (1841),
«Русские древние памятники» (вып. 1—3, 1842) и др. 85—164, 196,
749
Свечина Софья Петровна (урожд. Соймонова; 1782—1859) —автор
духовных сочинений, католическая религиозная проповедница
397, 770
Свифт Джонатан (1667—1745) — английский прозаик-сатирик. Ав­
тор памфлетов и романа «Путешествия в некоторые отдаленные
страны света Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а потом капи­
тана нескольких кораблей» (1726) 714
Святослав I Игоревич (?—972) — великий князь киевский. Убит пе­
ченегами 190,205, 752, 754, 766
Сембратович Сильвестр (1836—1898) — галицко-русский униатский
митрополит, кардинал, профессор богословия Львовского универ­
ситета 740
Семевский Михаил Иванович (1837—1892) — историк, журналист.
Основатель (1870) и редактор-издатель исторического журнала
«Русская Старина» 36
Сенковский Осип (Юлиан) Иванович (1800—1858) —прозаик, вос­
токовед, критик, журналист. В 1822—1847 гг. профессор Петербург­
ского университета по кафедре арабского, персидского и турецкого
языков. Член-корреспондент Петербургской АН (1828). В 1834—
1856 гг. редактор-издатель журнала «Библиотека для Чтения»,
в котором печатал под псевдонимом Барон Брамбеус полемические
и литературно-критические статьи, путевые очерки, научно-фи834


У к а з а т е л ь имен

лософские (он основоположник этого жанра в русской литерату­
ре), фантастические, сатирические и «восточные» повести 753
Сервантес Сааведра Мигель де ( 1537?1547—1616) — испанский про­
заик, поэт, драматург. Автор романа «Хитроумный идальго Дон
Кихот Ламанчский» (1605—1615) 776
Сергиевский Николай Александрович (1827—1892) —протоиерей,
духовный писатель, профессор богословия в Московском универ­
ситете, настоятель университетской церкви. В 1860—1869 гг. осно­
ватель и редактор журнала «Православное Обозрение». С 1884 г.
протопресвитер Успенского собора в Московском Кремле 383,
388, 676
Серебрянский Андрей Иорфирьевич (1898—1838) — поэт, друг
А. В. Кольцова 305
Серно-Соловьевич Николай Александрович (1834—1866) — в 1861 —
1862 гг. один из организаторов и руководителей тайного общества
«Земля и Воля». В 1864 г. по «делу 32-х» осужден на вечное посе­
ление в Сибири 27
Сеченов Иван Михайлович (1829—1905) — физиолог, автор труда
«Рефлексы головного мозга» ( 1866) 713
Сильвестр (?—1123) — епископ Переяславля (с 1118), писатель, уча­
ствовавший в составлении «Повести временных лет» 206
Симон Жюль (1814—1896) —французский публицист. С 1870 г. зани­
мал в правительстве посты министра народного просвещения, министра-президента и министра внутренних дел. Автор книг о про­
блемах морали и политики 711
Скотт Вальтер (1771—1832), английский писатель, поэт, историк 785
Смит Джозеф (1805—1844) — основатель (ок. 1830) американской
секты мормонов 770
Смолин М. Б. 5
Соболевский Сергей Александрович (1803—1870) —библиофил, би­
блиограф, публицист, эпиграмматист 749, 788
Сократ (ок. 470—399 до н. э.) —древнегреческий философ 479
Солдатенков Козьма Терентьевич (1818—1901) —текстильный фаб­
рикант, книгоиздатель (с 1856), благотворитель, владелец художе­
ственной галереи и библиотеки редких книг, завещанных им Ру­
мянцевскому музею 29,304, 764
Соловьёв Александр Константинович (1846—1879) —народник-тер­
рорист, совершивший покушение на Александра II. Повешен 691,
793
Соловьёв Владимир Сергеевич (1853—1900) —философ, поэт, бого­
слов, публицист. Сын С. М. Соловьёва 36
Соловьёв Сергей Михайлович (1820—1879) —историк. Профессор
(с 1845) и ректор Московского университета в 1871 —1877 гг. Ака­
демик Петербургской АН (1872) 16,30,36,676
835


У к а з а т е л ь имен

Соломон — царь Израильско-Иудейского царства в 965—928 гг. до н. э.
Ему приписывается авторство библейских книг «Притчи», «Екк­
лезиаст», «Песнь Песней» 88,209, 756
Софокл (ок. 496—406 до н. э.) —древнегреческий поэт-драматург 181,
528, 752
Сперанский Михаил Михайлович, граф (1772—1839) —ближайший
советник Александра I, инициатор его либеральных преобразова­
ний и создания Государственного совета (1811) 519, 588, 595, 631,

779, 783, 786
Сперанский М. В. 779
Спонтини Гаспаре (1774—1851) — итальянский композитор. В 1820—
1841 гг. придворный композитор и генерал-музик-директор в Бер­
лине 231
Срезневский Измаил Иванович (1812—1880) — филолог-славист, эт­
нограф, академик Петербургской АН (1851) 757
Станкевич Николай Владимирович (1813—1840) —философ, поэт.
Основатель литературно-философского кружка в Москве (1831—
1839), в который вместе с Катковым входили К. С. Аксаков,
М. А. Бакунин, В. Г. Белинский, В. П. Боткин, T. Н. Грановский,
Ю. Ф. Самарин 11,13,14,20,305,306, 750, 760, 775, 785
Старчевский Альберт Викентьевич (1818—1901) —историк, журна­
лист 377,378,383, 769
Стасов Владимир Васильевич (1824—1906) — художественный и му­
зыкальный критик, историк искусства 36
Стасюлевич Михаил Матвеевич (1826—1911) — историк, журна­
лист, профессор всеобщей истории в Петербургском университете.
С 1865 по 1908 г. редактор-издатель журнала «Вестник Европы»
и газеты «Порядок», имевших репутацию либеральных 716, 717,
719
Степняк — см. Кравчинский С. М.
Стефан VI — римский папа в 885—891 гг. 731
Страбон (53/64 до н.э. — 23/24 н.э.) —древнегреческий географ и ис­
торик. Автор «Географии» в 17 книгах 762
Страхов Николай Николаевич (1828—1895) —критик, философ, пе­
реводчик, публицист 22, 766, 768, 776
Строганов Сергей Григорьевич, граф (1794—1882) — генерал от кава­
лерии. В 1835—1847 гг. попечитель Московского учебного округа.
С 1856 г. член Государственного совета. В 1859 г. московский гене­
рал-губернатор. В 1837—1874 гг. председатель Общества истории
и древностей Российских при Московском университете 16,17, 30
Струков Дмитрий Михайлович (1827—1899) —археолог и художник;
с 1860-х гг. вел археологические раскопки в Крыму 621
Суворин Алексей Сергеевич (1834—1912) —публицист, драматург,
прозаик. Владелец книжного издательства, в котором выходили

836


У к а з а т е л ь имен

его газета «Новое Время» (с 1876 г.) и журнал «Исторический Вест­
ник» (с 1880 г.) 12
Сумароков Александр Петрович (1717—1777) — поэт, драматург 193
Сухомлинов Михаил Иванович (1828—1901) — историк литературы,
профессор русской словесности Петербургского университета,
академик (1872) 406, 771
Татищев Василий Никитич (1686—1750) —историк, государственный
деятель 766
Тауберт Иван Иванович (Иоганн Каспар; 1717—1771) — библиоте­
карь Петербургской АН, советник Академической канцелярии 217
Тацит Публий Корнелий (ок. 58 —ок. 117) —римский историк 226,
672, 758, 790
Теплов Григорий Николаевич (1717—1779) — ботаник, советник Ака­
демической канцелярии 215,218
Тик Людвиг (1773—1853) — немецкий прозаик 422, 773
Тит Ливий (59 до н.э. — 17 н.э.) — римский историк 760
Тихон (в миру Василий Иванович Белавин; 1865—1925) — патриарх
Московский и Всея Руси с 5 (18) ноября 1917 г. 754
Тихонравов Николай Саввич (1832—1893) —литературовед, архео­
граф, академик, профессор Московского университета (с 1859)

779
Токвилль Алексис (1805—1859) — французский историк, социолог,
лидер консервативной партии порядка. Автор сочинения «О демо­
кратии в Америке» (т. 1—2,1835—1840) 403—406
Толмачева Евгения Эдуардовна — благотворительница из Перми, же­
на председателя Казенной палаты 356—361, 363, 364,366,408,409,
411,412, 767,768, 772
Толстая Сарра Федоровна, графиня (1821 —1839) — поэтесса, проза­
ик 39,169—170, 751
Толстой Алексей Константинович, граф (1817—1875) — поэт, проза­
ик, драматург 36
Толстой Андрей Львович (1877—1916) — сын Л. Н. Толстого 790
Толстой Лев Николаевич (1828—1910) 8,21—23,42, 749, 790, 797
Толстой Михаил Львович (1879—1944) —сын Л. Н. Толстого 790
Томсон Уильям, барон Кельвин (1824—1907) —английский физик
712
Тончи Сальватор (1756—1844) —итальянский исторический и порт­
ретный живописец, С 1800 г. работал в Москве, где назывался Ни­
колаем Ивановичем 757
Траян Марк Ульпий (53—117) — римский император 211,212, 756
Трушковский Николай Павлович (1833—1862) — сын старшей сест­
ры Н. В. Гоголя Марьи Васильевны, редактор первого посмертно­
го издания «Сочинений Н. Гоголя» (т. 1—6. М., 1855—1856) 761

837


У к а з а т е л ь имен

Тур Евгения — см. Салиас де Турнемир Е. В.
Тургенев Иван Сергеевич (1818—1883) 8, 15, 18, 21—23, 34, 37—40,42,
46-48, 310, 413-416, 459-485, 507-527, 602, 695-698, 716-722,
764, 765, 772, 775, 776, 778- 780, 792- 794, 796, 757
Тьер Адольф (1797—1877) — историк, президент Франции в 1871 —
1873 гг. Возглавлял версальцев, подавивших Парижскую Комму­
ну в 1871 г. 495,497,500, 778
Тютчев Николай Николаевич (1815—1878) —друг Тургенева, управ­
лявший его имением Спасское в 1850—1853 гг. 39
Тютчев Федор Иванович (1803—1873) — поэт, дипломат 23, 33, 35,
36, 747, 781
Тютчева Александра Петровна (1822—1883) —жена H. Н. Тютчева 39
Тютчева Екатерина Федоровна (1835—1882) —дочь Ф. И. Тютчева
от первого брака, фрейлина. Ее переписка с отцом и К. П. Победо­
носцевым — важный документ эпохи 33, 781
Уваров Сергей Семенович, граф (1786—1855) —дипломат, литерату­
ровед, археолог, публицист. В 1818—1855 гг. президент Петербург­
ской академии наук. В 1833—1849 гг. министр народного просве­
щения, председатель Главного управления цензуры. Автор теории
официальной народности, выражаемой формулой «православие,
самодержавие, народность», которую он внес в свой графский герб
554, 781
Уланд Людвиг (1787—1862) — немецкий поэт-романтик, историк ли­
тературы , один из основоположников германистики 58
Ф альконе Этьен Морис (1716—1791) —французский скульптор, ра­
ботавший в России в 1766—1778 гг. 793
Фарадей Майкл (1791 —1867) —английский физик 448
Феваль Поль (1817—1887) — французский прозаик, автор бульвар­
ных романов 434
Федор Иоаннович (1557—1598) — последний царь (с 1584) из динас­
тии Рюриковичей 69,71,72, 754
Федоров Иван (ок. 1510—1583) — основатель книгопечатания в Рос­
сии и на Украине. В 1564 г. издал вместе с П. Т. Мстиславцем пер­
вую русскую датированную печатную книгу «Апостол». В 1574 г.
напечатал во Львове первую славянскую «Азбуку», а в 1580—
1581 гг. в Остроге — первую полную славянскую (Острожскую)
Библию 754
Фейербах Людвиг (1804—1872) — немецкий философ 317,448,511
Феодор —архимандрит 383,388
Феоктистов Евгений Михайлович (1829—1898) — публицист, ис­
торик. Разделял взгляды Победоносцева и Каткова. Печатался
в «Русском Вестнике» с 1856 г. В 1861—1862 гг. издавал (совместно

838


У к а з а т е л ь имен

с Е. В. Салиас де Турнемир) двухнедельник «Русская Речь. Обо­
зрение литературы, истории, искусства и общественной жизни на
Западе и в России». В 1871 —1882 гг. редактор «Журнала Мини­
стерства народного просвещения». В 1883—1896 гг. возглавлял
Главное управление по делам печати. Автор мемуаров «За кулиса­
ми политики и литературы», писать которые начал в год смерти
Каткова 17—19,676
Фет (наст. фам. Шеншин) Афанасий Афанасьевич (1820—1892) —
поэт, мемуарист, переводчик 36,344, 767
Фидий (V в. до н. э.) —древнегреческий скульптор, друг Перикла
и его помощник в реконструкции афинского Акрополя 366
Филипп II (382—336 до н.э.) —царь Македонии 351, 768
Филиппов Тертий Иванович (1825—1899) — публицист, примыкав­
ший к славянофилам. Не прекращая литературной деятельности,
сделал государственную карьеру: занял посты государственного
контролера, сенатора, члена Государственного совета 411
Филолай —древнегреческий философ, ученик Пифагора
Фиркс Федор Иванович, барон (псевд. Шедо-Ферроти; 1812—
1872) —действительный статский советник, чиновник министер­
ства путей сообщения, публицист 535—562, 566, 567, 569, 570,
598-603, 780
Фихте Иоганн Готлиб (1762—1814) — немецкий философ 446
Фишер Софья Николаевна (1836—1913) — основательница и началь­
ница частной женской классической гимназии в Москве (1872).
Основание, годовщина, первый выпуск и 10-летие гимназии со­
провождались статьями Каткова. Выпускницы получали звание
домашних учительниц, а с 1896 г. им было предоставлено право
поступать без экзаменов в Петербургский женский медицинский
институт 676
Флоренский Павел Александрович (1882—1937) — религиозный фи­
лософ, ученый-энциклопедист 5
Фонвизин Денис Иванович (1744 или 1745—1792) —драматург, про­
заик, публицист 195
Фосс Иоганн Генрих (1751 —1826) — немецкий поэт и философ 66,

748
Фотий (820—881) — патриарх константинопольский в 857—866 гг. 732
Фохт (Фогт) Карл (1817—1895) — немецкий философ, естествоис­
пытатель 466,474
Фреми Эдмонд (1814—1894) —французский химик 509
Франклин Джон (1786—1847) — английский мореплаватель и поляр­
ный исследователь. Во время экспедиции 1845—1847 гг., отпра­
вившейся в Арктику для поиска Северо-западного прохода, Фран­
клин и его спутники погибли. Их поисками занималось несколько
экспедиций 480

839


У к а з а т е л ь имен

Франц Иосиф I (1830—1916) —император Австрии и король Венг­
рии с 1848 г., из династии Габсбургов 425
Франциск II (1836—1894) — король обеих Сицилий, пытавшийся
противостоять Гарибальди. В 1861 г. капитулировал 425
Фрейлиграт Фердинанд (1810—1876) — немецкий поэт 12
Фридрих II (1712—1786) —прусский король и полководец 665, 788
Фридрихе А. К. — московский комендант 675
Фролов Николай Григорьевич (1812—1855) — географ, переводчик,
в доме которого собирался кружок T. Н. Грановского 245, 761
Фудрас (Фудра) Август, маркиз (1810—1872) —французский поэт
и плодовитый автор романов из великосветской жизни 434
Фурье Шарль (1772—1837) — французский социалист, разработав­
ший проект будущего общества, «строя гармонии» 775
Халтурин Степан Николаевич (1856—1882) — революционер-терро­
рист, участник покушения на императора Александра II. Казнен
за участие в убийстве одесского военного прокурора В. С. Стрель­
никова 44
Херасков Михаил Матвеевич (1733—1807) — поэт, драматург, проза­
ик, издатель 193
Хмельницкий Богдан (Зиновий) Михайлович (ок. 1595—1657)—
гетман Украины с 1648 г. 331, 634, 635, 637, 786
Хомяков Алексей Степанович (1804—1869) — поэт, философ, бого­
слов, критик, публицист. Один из основоположников славяно­
фильства 760
Храбр Черноризец —болгарский монах, живший в конце IX —начале
X в. Ему принадлежит одно из древнейших свидетельств о проис­
хождении славянской азбуки и начале письменности у славян 213
Цертелев Дмитрий Николаевич, князь (1852—1911) — поэт, прозаик,
философ 768
Цион Илья Фаддеевич (1842—1912) — физиолог, публицист, сотруд­
ник газеты Каткова «Московские Ведомости» 711—715
Цитович Петр Павлович (1843—1913) —правовед, публицист, автор
учебников. С 1873 г. профессор Новороссийского и Киевского
университетов 689—694
Цицерон Марк Туллий (106—43 до н. э.) — римский политик, оратор
и писатель 351,669, 758, 768
Чаадаев Петр Яковлевич (1794—1856) —философ, публицист 769,

775
Чарторыйский (Чарторыжский) Адам Адамович, князь (Адам Ежи;
1770—1861) — государственный и политический деятель, входив­
ший в юношеский круг товарищей будущего императора Алексан-

840


У к а з а т е л ь имен

дра I. В 1804—1806 гг. министр иностранных дел России, одновре­
менно сенатор, член Государственного совета. Во время Польского
восстания (1831) его прочили в короли Польши. В октябре 1831 г.
исключен из службы, лишен княжеского титула и дворянского до­
стоинства Российской империи 576,595, 783
Ченстон У. — см. Шенстон У.
Чернышевский Николай Гаврилович (1828—1889) —публицист, про­
заик, критик 5, 7, 19, 21, 24, 25, 27, 41-43, 326-328, 396-398,
4 0 0 -402,406-409, 411, 413-421, 426, 429, 435, 440-452,465, 466,
470,689-694, 718, 761, 765, 768, 771-773, 775, 784, 791, 796., 797
Чимабуэ Джованни (наст, имя Ченни ди Пепо; ок. 1240 — ок. 1302) —
итальянский живописец 423,434
Чингисхан (ок. 1155—1227) —основатель и великий хан Монголь­
ской империи (с 1206), организатор опустошительных походов
против народов Азии и Восточной Европы 566
Чичерин Борис Николаевич (1828—1904) —философ, юрист, исто­
рик русского права, профессор Московского университета (1861 —
1868). Вместе с И. К. Бабстом один из ведущих идеологов русско­
го либерализма. В 1882—1883 гг. московский городской голова 11,
16, 36
Ш адов Иоганн Готфрид (1764—1850) —немецкий скульптор 231
Шараневич Исидор Иванович (1829—1902) —австрийский историк,
профессор Львовского ставропигийского института 741
Шафарик Павел Йозеф (1795—1851) —деятель словацкого и чешско­
го «возрождения», историк, филолог, поэт 162
Шаховской Александр Александрович, князь (1777—1846) —драма­
тург, поэт, режиссер 215, 757
Шевырев Степан Петрович (1806—1864) —историк литературы,
критик, поэт, переводчик. Деятель славянофильства. Редактор жур­
налов «Московский Вестник» (1827—1830), «Московский На­
блюдатель» (1835—1839), «Москвитянин» (1841—1856). В 1832—
1857 гг. профессор истории русской словесности в Московском
университете 39, 58, 60, 748, 749, 772
Шедо-Ферроти —см. Фиркс Ф. И.
Шекспир Уильям (1564-1616) 12, 61, 62, 69, 181, 252, 342, 528-534,
661, 762, 773, 779, 780
Шелгунов Николай Васильевич (1824—1891) —публицист, критик
27, 768
Шеллинг Фридрих Вильгельм (1775—1854) — немецкий философ
15, 226, 227, 229, 231,388,446
Шенье Андре Мари (1762—1794) — французский поэт и публицист.
Казнен якобинцами во время Великой Французской революции
1789-1794 гг. 82
841


У к а з а т е л ь имен

Шенстон Уильям (1714—1768) —английский писатель 74, 749
Шереметев Борис Петрович (1652—1719) — генерал-фельдмаршал.
Сподвижник Петра I 704
Шиллер Фридрих (1759—1805) —немецкий поэт, драматург, исто­
рик, теоретик искусства 58, 60, 62, 69, 342, 346, 469, 470, 504, 505,
778
Шишков Александр Семенович (1754—1841) —поэт, драматург, пе­
реводчик; адмирал. В 1813—1841 гг. президент Российской Акаде­
мии. В 1824—1828 гг. министр народного просвещения. Один из
создателей литературного общества «Беседа любителей россий­
ского слова» (1811 —1816). Автор книг «Рассуждение о старом
и новом слоге российского языка» (1803) и «Прибавление к рас­
суждению о старом и новом слоге российского языка» (1804), вы­
звавших бурную полемику 632, 783
Шлёцер Август Людвиг (1735—1809) — немецкий историк, филолог,
статистик-государствовед. Автор исследований о русской исто­
рии и культуре 57,111,215,217—219, 748, 757
Шрёдер Иван Николаевич (1835—1908) — скульптор, академик. Ав­
тор статуй для новгородского памятника «Тысячелетие России»
(1862), памятников Петру Великому и императору Александру II
в Петрозаводске, Екатерине II в Царском Селе, адмиралам
И. Ф. Крузенштерну в Петербурге и Ф. Ф. Беллинсгаузену в Крон­
штадте 786
Штакеншнейдер Елена Андреевна (1836—1897) — хозяйка литера­
турного салона в Петербурге 46
Шталь Фридрих Юлий (1802—1861) —немецкий философ права.
С 1840 г. профессор Берлинского университета 229
Штирнер Макс (наст, имя и фам. Каспар Шмидт; 1806—1856) —не­
мецкий философ. Автор монографии об эгоцентризме «Един­
ственный и его достояние» ( 1845) 319
Штраус Давид Фридрих (1808—1874) — немецкий богослов и фило­
соф. Автор книги «Жизнь Иисуса» (т. 1—2,1835—1836) 383
Шувалов Петр Андреевич, граф (1827—1889) —генерал от кавалерии
(1872). В 1866—1874 гг. шеф жандармов, управляющий III отделе­
нием Собственной его императорского величества канцелярии.
Член Государственного совета (1866). Ближайший советник
Александра II. В 1874—1879 гг. посол в Великобритании 30
Шуйский —см. Василий IV
Шумахер Иоганн Даниил (1690—1761) — библиотекарь и советник
Академической канцелярии 219, 758
Щ епкин Михаил Семенович (1788—1863) —с 1822 г. актер московс­
кого Малого театра. Реформатор русского сценического искусства
13, 761
842


У к а з а т е л ь имен

Щепкин Николай Михайлович (1820—1886) — издатель, владелец
московского «Книжного магазина H. М. Щепкина и Ко» (с 1857
г.), общественный деятель. Редактор «Библиографических Запи­
сок». Сын М. С. Щепкина 304, 764
Эйлер Леонард (1707—1783) —профессор физики и высшей матема­
тики Петербургской Академии наук 218
Эмпедокл из Агригента (ок. 490 — ок. 430 до н. э.) —древнегреческий
философ, поэт, врач, оратор и государственный деятель. Аристо­
крат по рождению, ставший вождем демократов 476, 477
Эсхил (ок. 525 — 456 до н. э.) —древнегреческий поэт-драматург 748
Ю венал Децим Юний (ок. 60 —после 127) — римский поэт, автор са­
тир 512, 779
Юлиан Отступник Флавий Клавдий (332—363) — римский импера­
тор с 360 г. Автор речей, эпиграмм, писем и трактата «Против га­
лилеян» 778
Юм — медиум 449—451,774
Юм Давид (1711—1776) — английский философ и историк 451, 774
Юркевич Памфил Данилович (1826—1874) — религиозный философ
и богослов. Профессор (с 1861), декан (в 1869—1873) историкофилологического факультета Московского университета. С пози­
ций христианской антропологии подверг критике антропологи­
ческую концепцию Н. Г. Чернышевского 326, 398—400, 402—405,
409,415,441—454, 765, 771
Юрьев Сергей Андреевич (1821 —1888) —критик, публицист, пере­
водчик Шекспира, Лопе де Вега, Кальдерона, автор статей о теат­
ре. С 1878 г. председатель Общества любителей российской сло­
весности. Редактор-издатель московских журналов «Беседа»
(1871 —1872) и «Русская Мысль» (1880—1886). В 1880 г. член
Пушкинской комиссии ОЛРС. Один из недругов Каткова и ини­
циатор исключения его из списка гостей, приглашавшихся на
пушкинские торжества 45, 794
Языков Михаил Александрович (1811 —1885) — чиновник, друг
И. И. Панаева, В. Г. Белинского, Каткова, общался и переписы­
вался с Ф. М. Достоевским 15,146
Языков Николай Михайлович (1803—1846) —поэт пушкинского
круга 748, 764
Якубович Андрей Федорович (1792 или 1798—1845) — писатель, из­
датель 91,138,163, 749
Ярослав Мудрый (ок. 978—1054) —великий князь киевский с 1019 г.
203,205,206,333, 754, 755, 766


СОДЕРЖАНИЕ

От редакции............................................................................................

5

Тимофей Прокопов. «Россия... в ней два императора: Александр II
и Катков». Вехи судьбы охранителя консервативной государ­
ственности ........................................................................................

10

О ЛИТЕРАТОРАХ И ЛИТЕРАТУРЕ
Отзыв иностранца о Пушкине. Сочинения Александра Пушкина.
Том I —III. СПб. 1838. Werke von Alexander Puschkin. Band I —III.
St. P. 1838 (Статья К. А. Варнгагена фон Энзе) ........................ 53
Песни русского народа, изданные И. Сахаровым. Пять частей.
Санкт-Петербург, 1838—1839 ..................................................... 85
«Конек-Горбунок», русская сказка, сочинение П. Ершова.
! В I I I частях. Издание второе. Москва. В тип. Степанова.
1840 ................................................................................................... 165
Сочинения в стихах и прозе гр. С. Ф. Толстой. Перевод с немец­
кого и английского. Часть вторая: Отрывки. Москва. В Уни­
верситетской тип. 1839 ................................................................ 169
История древней русской словесности. Сочинение Михаила Мак­
симовича. Книга первая. Киев, 1859 .............................................. 171
Очерки России, издаваемые Вадимом Пассеком. Книжка II.
Москва. В тип. Н. Степанова. 1840 .............................................. 214
Очерки России, издаваемые Вадимом Пассеком. Книжка III.
Москва. В тип. Н. Степанова. 1840 .............................................. 221
Берлинские новости (Из письма к редактору «Отеч. Записок») . 224
Несколько слов о попытках переводить Гомера на простонарод­
ный русский язык ..............................................................................233
T. Н. Грановский.......................................................................................244
Пушкин. Сочинения Пушкина, издание П. В. Анненкова, СПб.,
1855.6 т омов.......................................................................................246
Несколько дополнительных слов к характеристике Кольцова . .. 304
Несколько слов вместо современной летописи..................................308
Старые боги и новые б о г и ...................................................................... 314
Наш язык и что такое свистуны .........................................................329
Одного поля ягоды ................................................................................. 369
По поводу «полемических красот» в «Современнике» ...................396
Виды на entente cordiale с «Современником» ................................... 418
Заметка для журнала «Время» .............................................................455
Роман Тургенева и его кри ти ки .............................................................459

844


С од ер ж ан и е

«Наши заграничные réfugiés...».............................................................486
Заметка для издателя «Колокола»....................................................... 491
О нашем нигилизме. По поводу романа Тургенева ..........................507
По поводу трехсотлетия со дня рождения Ш експира...................... 528
Ответ на книгу Шедо-Ферроти ........................................................... 535
Три знамения: мечты трех польских патриотов ................................563
Несомненное право М. О. Вольфа на издание в русском переводе
«Жизни Ю. Ц езаря»..........................................................................580
По поводу столетней годовщины смерти Ломоносова (В защиту
Академии н а у к )................................................................................... 583
Значение Карамзина для России (По поводу столетия со дня его
рождения) .......................................................................................... 585
Книга «Блудов и его время» (Царствование императора Алек­
сандра 1),соч.Ег. Ковалевского ....................................................... 593
Брошюра Шедо-Ферроти «О нигилизме в России» ........................ 598
Славянство и русский язык .................................................................. 604
По поводу оправдания И. С. А ксакова................................................ 611
Празднование тысячелетия памяти св. Кирилла ..............................616
Пятидесятилетие литературной деятельности И. И. Лажечни­
кова ....................................................................................................... 617
Труды П. Н. Батюшкова по отчизноведению..................................... 620
Василий Петрович Б о т к и н .................................................................... 625
Запрещение цензурою «Записки о новой и древней России» Ка­
рамзина ................................................................................................631
Богдан Хмельницкий, Екатерина II и Пушкин. 1делучше всего
поставить памятник Пушкину ......................................................634
Невыгодность для России заключения художественно-литера­
турных конвенций ............................................................................. 639
Статья де Мазада о Викторе Гюго ....................................................... 645
Права литературной собственности и необходимость сделать
произведения Пушкина достоянием народа ................................647
Французский социализм........................................................................650
Памятники русской старины в западных губерниях Империи ... 655
Русские законы об авторских правах и наши конвенции о лите­
ратурной и художественной собственности................................. 659
Сочинение ген. Драгомирова «По поводу некоторых сочинений,
вызванных последними кампаниями».......................................... 662
Заседание Московского отделения Общества классической фи­
лологии и педагогики, посвященное памяти П. М. Леонтьева 668
Описание похорон П. М. Леонтьева ....................................................675
Характеристика П. М. Л еонтьева......................................................... 680
Нигилизм по брошюре проф. Цитовича «Коран нигилизма. Что
делали в романе “Что делать?”» ......................................................689
По поводу полемики г. Тургенева с «Иногородным Обывателем» 695
845


Содерж ание

Заслуга П уш кина..................................................................................... 699
Речь на Пушкинском празднике (Произнесена на думском обеде
6 июня) ................................................................................................ 706
Характеристика внутреннего мира Достоевского (Но поводу его
кончины) .............................................................................................. 708
Г. Цион о нигилизме и «Русская Мысль» об идеализме...................711
Тургенев......................................................................................................716
Антиправительствующие решения (Тургеневская тризна и панихиды в Казани по Кошелеве и бароне Корфе) ................................721
Славянские первоучители .................................................................... 730
Ватиканское кощунство над памятью славянских первоучителей 738
«Слабость России», явствующая из произведений английских
«джентльменов печати» и разоблачений «мистера Степняка» 742
Комментарии............................................................................................ 747
Список сокращений ..................................................................
799
Указатель имен .........................................................................................800


осток

выпускает
Собрание сочинений

М. Н. КАТКОВА
в шести томах

Том 1 :

ЗАСЛУГА ПУШКИНА

Том 2:

РУССКИЙ КОНСЕРВАТИЗМ

Том 3 :
Том 4:

ВЛАСТЬ И ТЕРРОР
ФИЛОСОФСКИЕ ЧТЕНИЯ. ПРОБЛЕМЫ ОБРАЗО­
ВАНИЯ И ВОСПИТАНИЯ. ЦЕРКОВЬ И ОБЩЕСТВО
ЭНЕРГИЯ ПРЕДПРИИМЧИВОСТИ. ИЗБРАННАЯ
ПЕРЕПИСКА
М. Н. КАТКОВ: PRO ET CONTRA. Библиография.
Указатели имен

Том. 5:
Том 6:


Научно-популярное издание

Михаил Никифорович Катков
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
Том 1
ЗАСЛУГА ПУШКИНА:
О литераторах и литературе
Верстка: С. В. Степанов
Корректор: Ю. Л. Курбатова

Подписано в печать 23.07.10. Формат 60 х 90 У1в.
Бум. офсетная. Гарнитура Петербург. Печать офсетная.
Уел. печ. л. 53,00. Тираж 1000 экз.
Зак. № 3321
ООО «Издательство «Росток»
E-mail: rostok_publish@front.ru
По вопросам оптовых закупок
обращаться по тел.: (812) 323-54-70
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ГУП «Типография «Наука»
199034, Санкт-Петербург, 9-я линия, 12