НОВИНКИ «СОВРЕМЕННИКА*
СОВРЕМЕННИК
Адольф Шушарин
< а
своим
СУДОМ
Адольф Шушарин
Своим
судом
Повести
и рассказы
Москва 1977
Р2
11199
Шушарин А. Н.
Ш99 Своим судом. Повести и рассказы.
М., «Современник», 1977.
237 с.	(Новинки «Современника»).
Герои новой книги писателя—люди с самобытными
характерами и интересными судьбами—трудятся на
шахтах, на нефтепроводе, на больших и малых реках.
70302 — 032
Ш----------------63 — 77
М106(03) — 77
Р2
© ИЗДАТЕЛЬСТВО «СОВРЕМЕННИК», 1977 г.
Повести
Осетровая
яма
1
Обь в этом месте «круто заворачивала
вправо к синеющему лесом материку. Черная
таежная вода не поспевала за руслом. Она
давила берег, бугрилась медленно растекаю-
щимися блинами, упруго закручивалась и вы-
талкивала грязную пену.
Берег над омутом откололся и сполз бо-
ком к воде, утопив верхушки деревьев.
Под деревьями вода выкопала в дне яму,
в которой всегда жили пять или шесть осет-
ров. В начале осени все они ушли вверх по
реке давать жизнь потомству. К ледоставу
вернулись двое, остальные запутались по до-
роге в неводах и погибли.
Эти двое остановились в яме на своих
привычных местах, один — на самом дне,
другой — немного повыше. Вода, ослабнув
от удара в берег, сорила на них пищу, и они
отъедались после трудной дороги.
Днем позже, 26 сентября, к берегу, выше
ямы, приткнулся буксир, а баржа, которую
он тащил на поводке, проплыла ниже, но по-
водок натянулся, и она, описав дугу, суну-
лась в яр—прижало течением. На барже
приплыла на новое место работы группа во-
долазов из экспедиционного отряда подвод-
но-технических работ. Зимой к яме должен
был выйти знаменитый северный нефтепро-
5
вод, водолазам назначалось обеспечить пере-
броску его через Обь.
Было холодно. С низовьев ветер гнал вол-
ну против течения. Из трюма баржи <со спин-
нингами в руках выбрался самый молодой
•из водолазов — Кузьмин Женька, бывший
матрос. Он поежился и застучал сапогами
по железной палубе к борту, оглядывая яр
заинтересованными глазами.
Капитан буксира что-то кричал, но слыш-
но было плохо — относил ветер, да Женька
и не слушал, занятый своим делом.
— Главное — блесну не посадить!—сказал
он себе и сделал короткий заброс вдоль
ближней подтопленной осины — на пробу.
Женька не дал блесне потонуть глубоко,
чтобы не задела невидные в воде сучья,
круто провел ее и вздохнул свободно. Он на-
деялся, что и в вдрягах живут щуки, а вы-
важивать рыбу рядом с опасным деревом бы-
ло несподручно, могла уйти вместе с блесной.
Кузьмин подвинулся по борту левее к
свободному месту на воде и бросил блесну
еще раза три — в разные стороны. Чтобы вы-
манить рыбу из засады, он вертел катушку
рывками, блесенка то выскакивала к поверх-
ности воды, то проваливалась, лениво свер-
кая.
На палубу, обеспокоенный остановкой, вы-
лез начальник группы, костистый старик
Иван Прокопьевич Мо-чонкин, прозванный
Три Ниточки за употребление одеколона в
неизвестные Женьке безводочные годы. Ока-
зывается, на пробках, которыми завинчива-
лись флаконы с одеколоном, было только по
три нитки резьбы — не больше и не меньше.
6
Три Ниточки был в шерстяном водолазном
белье и шлепанцах без пяток на тощих но-
гах.
— Опять воду мутишь?—опросил Мочон-
кин, не дождался ответа и разрешил:—Да-
вай, давай... Может, и поймаешь кого...
Женька Кузьмин -молчал и не шевелился,
потому что щука вывернулась из глубины
под самым бортом, (когда он вытянул блес-
ну, да так и осталась столбом. Она озабочен-
но шевелила зелеными 'плавниками, дивилась
пропаже белой рыбешки.
— Килограмма на три... — прикинул Же-
нька и заторопился, опасаясь, что Три Ниточ-
ки спугнет рыбину. Но Мочонкин не успел
подойти к борту, щука развернулась колесом
и ушла в темную воду.
— Однако, приехали, — Три Ниточки оп-
ределился на местности и заорал капитану
буксира, чтобы правил к другому берегу —
ловчее выгружаться.
Кузьмин наскоро обследовал блесну и
швырнул ее метров на пять дальше места,
где, как он предполагал, затаилась рыба.
Выждал время, дал блесне утонуть, крутнул
катушку, и сразу же леса дернулась, пошла
в сторону. Вываживать рыбу времени не бы-
ло: буксир отваливал, Женька решил, что
леска выдержит, подвел щуку к борту и, не
дав нырнуть, выбросил плавным рывком под
ноги Мочонкину. Щука отцепилась от крюч-
ка и запрыгала по железу палубы. Три Ни-
точки ловко отпнул ее от края, обронив шле-
панец, похвалил рыбака и ушел в тепло.
Берег, где обосновались водолазы, был от-
логим и серым. Они выбрали место посуше,
7
-сволокли с баржи тягачом семь железных ва-
гонов для жилья, выгрузили имущество и
отпустили буксир.
Капитан отчалил без слова: до Омска
ходу — неделя, а река не сегодня завтра
застынет.
«Зимовать во льду — хорошего нету, вот
он и торопится!»—понял Три Ниточки.
Вместе -с водолазами на берег слезли мо-
тор и сты эл ектр и ч еско й ст а н ци и, inов а рих а
Анюта, водитель Егоров и еще разный народ
из обслуги.
Вагоны установили торцами к воде, чтобы
ветром не так хватало, и выправили по шнур-
ку. Вагон, где размещались клуб и столовая,
определили между жилыми, к реке лицом.
Когда дело с устройством закончилось,
Три Ниточки позвал водолазов смотреть реку.
Они опустились к воде и, оставляя следы, по-
топтались на песчаном закоске, куда выходи-
ла траншея, уже пробитая в дне реки земсна-
рядом, прикинули, что и как.
— Приперлись, а трассы и близко нету,—
ворчал Толя Чернявский, царапая ногтем ры-
жую бороденку, ему не нравилось место.
— Сопливого вовремя целовать надо, —•
рассудительно заметил Три Ниточки, сообра-
жая, что неплохо бы перебросить конец с бе-
рега на берег, пока не остановилась река, но
дело не состоится, троса не хватит.
— Отпускать надо корыто... — сказал
старшина Михайлов.
Земснаряд стоял шагов на двести ниже
траншеи, уйти он не мог, хотя и сделал дело,
а время припирало. Водолазы должны были
принять его работу и составить бумагу.
8
Решили они, -что тянуть не будут, а прямо
завтра и обследуют траншею.
Водолазов в группе было трое. Кроме
Женьки, Толя Чернявский и Михайлов, стар-
шина. Все они отличались каким-то неулови-
мым флотским щегольством, а Чернявский
даже носил бородку для «интеллигентного
вида».
Водолазы — элита, голой рукой не трогай.
Держатся особняком от остального народа и
живут не так тесно. Женя и старик Три Ни-
точки — в одной половине вагона, Михайлов
и Чернявский — в другой, через тамбур. Три
Ниточки направился с берега прямо домой,
а подводники пошли к катеру проверить сна-
ряжение для предстоящей работы.
Под вечер Кузьмин освободился, вопо1мнил
про щуку, достал из ящика с инструментом
окостеневшую рыбину, засунутую туда при
высадке с баржи, и подался на кухню, к Аню-
те.
С поварихой у Женьки образовались неяс-
ные отношения. Неясные, впрочем, они были
только с одной стороны, Анюта давно без ума
любила водолаза «до синих пупырышек», как
говорили в отряде, а он все не мог решиться
на главный шаг, хоть и тянуло его к пова-
рихе.
«Дьявол какой — не мычит, не телится, а
баба извелась вся», — часто думал по этому
поводу Три Ниточки, но встревать не хотел:
сами разберутся — придет время.
то ли утонул, то ли деревом
зашибло на трассе, старик искал повариху,
ему и порекомендовал молодую вдову зна-
комый начальник участка. С тех пор, года
9
три уже, Анюта кочует с группой по рекам. Ра-
бота простая, готовит она только для водола-
зов, остальной народ питается самостоятель-
но, в каждом вагоне газовый баллон постав-
лен — вари что хочешь. Но водолазов Три
Ниточки бережет и держит для них повариху,
чтобы не гробили напрасно здоровье сухой
пищей.
Женька пришел на кухню и выложил щу-
ку. Ладную фигуру поварихи туго обхватывал
спортивный костюм, Женьке это не понрави-
лось, но говорить он ничего не стал — оби-
дится еще.
— Может, поешь сразу, Женя? У меня
все уж готово...—Анюта заботливо посмотре-
ла на водолаза и загремела кастрюлями.
Женька подумал, что Три Ниточки все
равно позже отправит его в столовую, не ус-
покоится, и сел, не раздеваясь, за стол, хоть
есть и не хотелось.
Повариха устроилась напротив, подперла
ладошкой лицо и стала смотреть, как он ест.
— Рубашка у тебя несвежая, Женя...
«И как она видит все под полушуб-
ком?» — поразился водолаз, но промолчал.
— Женился бы, что ли? Смотреть некому
за тобой... — искала подход повариха.
«На тебе только женись,—соображал
Женька, с удовольствием разглядывая краси-
вые Анютины губы, — не разженишься...»
2
Ночью забуранило. Снежная крупа хлес-
тала по вагонам. Кричали лебеди, уходили с
мерзлых озер.
ю
Михайлов растолкал Женьку раным-рано.
В вагоне было темно, электростанция еще не
работала.
— Опят, гады! — ругал Женька механи-
ков.
Он нащупал рюкзак и потащился босиком
в комнату к старшине, там горела свечка, ог-
лядеться можно было. Толя Чернявский сидел
на кровати в одних трусах и качал сонной
головой.
— Белья —по две пары, — командовал
Михайлов. — Вода — лед.
— Нам бы твои заботы, — злился Жень-
ка. — Поднял — черти в кулачки не бьют!..
Чернявский одевался молчком, не про-
снулся еще.
Пришла Анюта, принесла термос с чаем.
«Жидкий опять», — подумал Женька.
— Крепкий —не думай, — сказала Аню-
та.— А свет сейчас дадут, я механиков раз-
будила.
Спираль в лампе слабо засветилась, а по-
том разгорелась и стала давать исправный
свет.
Пришел моторист с катера, вытер снег на
лице мазутной рукой и усмехнулся:
— У тебя температуры нету?
— А что?—спросил Михайлов.
— Ты выйди, выйди, — посоветовал мото-
рист. — Охолонь. Ты на реку погляди. Я же
вас, как котят, утоплю и сам пузыри дам...
— Правда, Женечка, крутит—не видать
ничего, — вставила Анюта, словно Женька
тут был начальником, а не Михайлов. Стар-
шина сурово взглянул на повариху, но про-
молчал, не до нее было.
и
Пошли на волю. Большой фонарь на элек-
тростанции еле светил, а до него и десяти
шагов не было.
— Да, — оказал старшина Михайлов и
больше ничего оказать не мог, потому что
рот забивало снегом.
Отошли за ветер, под стенку, чтобы мож-
но было дышать.
— Буря мглою небо кроет, — продекла-
мировал Толя Чернявский, а Женька думал,
он скажет, что вьюга смешала землю с не-
бом. Женька рассердился, что не угадал.
— Как бы нам не накрыться, — сказал он.
Из снега вышел капитан земснаряда, в
шубе и фуражке с крабом, подошел к водо-
лазам.
— Подпиши акт, — оказал Михайлову.—
Лебеди уходят...
Лебеди кричали над самым вагоном,
Женька задрал голову, но ничего не увидел.
— Пойдем старика будить, — позвал Ми-
хайлов капитана, и все полезли в вагон.
Три Ниточки прел в теплом белье под
опальным мешком. На бритом лице .морщины
сдвинул, думал что-то во сне.
— Эй, Прокопьич! — капитан продвинул-
ся вперед. — Лебеди уходят...
— Давай акт,—сказал Три Ниточки и
сел на кровати.
Три Ниточки расписался в бумаге и отдал
ручку Михайлову, тот тоже расписался.
Капитан аккуратно свернул бумагу и
спрятал в дальний карман, чтобы не про-
мокла.
— Попробую протолкнуться, — сообщил
он, пожал всем руки и пошел из вагона.
12
— Давай, — кивнул Три Ниточки, — тол-
кайся.
— А ие подведет кэп? — забеспокоился
Толя. — Оставил уступ— будет ковыряться,
как в тот раз на Баграсе.
— Подведет, — обнадежил Три Ниточки
и полез в меховой мешок досыпать.
Михайлов и Толя ушли к себе, а Женька
вышел наружу, -посмотреть погоду. Стало
светлее, капитан земснаряда завел сирену,
чтобы слышали, что он идет по реке.
— Вот садит!—сказал Женька насчет
снега и плюнул в летящую у глаз белую сте-
ну.
«Ке-гек, ке-гек...» Гуси пролетели над
самой головой, едва в вагон не шарахну-
лись— прижало ветром. И лебеди кричали
во всех концах, но близко не пролетали, шли
стороной.
«Отдышутся на Оби, не сдохнут»,—думал
Женыка.
Михайлов тем временем воспитывал Толю
Чернявского.
— Вы когда с Женей к нам прибыли? —
спрашивал старшина.
— Весной. — Чернявский не ждал подво-
ха и улыбался.
— Стаж, что и говорить,—похвалил
старшина. — Ты уж и про уступы знаешь, ко-
торые в траншее земснаряд оставить может.
Специалист! Ну, а слыхал ты, к приме-
ру, что Мочонкин с этим капитаном здесь
уже вкалывали, когда тебя и на свете-то не
было.
Опять пришла Анюта. «Спала бы,—поду-
мал Женька,—мерзнет ходит...»
13
— Ребята спрашивают, как с работой?—
сказала повариха.— Актировать день будут
или что?
Женька пошел будить Три Ниточки, что-
бы решил, как жить дальше.
Погода не дала работать три дня. Крути-
ло, хоть не выходи. Три Ниточки все дни пи-
сал письма и отчеты, Женька мучил транзи-
стор, письма писать ему было некому.
— Снег пойди отгреби,— посоветовал на
второй день Три Ниточки.— Не вылезем ско-
ро.
Занятие Женьке понравилось: работай
сколько хочешь—сыплет и сыплет. Он ре-
шил выходить каждый час, а в перерывах
вступал со стариком в беседу.
— Детям пишете?— интересовался Жень-
ка.
— Им,— соглашался Три Ниточки и
писал дальше.
Разговор на том заканчивался, и Женька
ждал, когда придет время отбрасывать снег,
смотрел на часы.
Как-то Три Ниточки разговорился и
описал Женьке всех дочерей и сынов, кто,
где и чем занимается.
— Собрать бы как-нибудь всех,—мечтал
Три Ниточки.— Дом есть в Николаеве.
— За чем делю	стало?— опрашивал
Женька.
— Где там,— вздыхал Три Ниточки.—
Разве что помру — соберутся. А так—не со-
брать, однако...
Мочонкин надоел Женьке: пишет и пишет,
под вечер Кузьмин решил сходить к Анюте,
есть захотел и вспомнил.
14
В столовой поварихи не оказалось.
Женька стал пробираться к вагону, где
жила Анюта, пришел и ткнулся вместо двери
в сугроб, присыпало.
— Женя?!— обрадовалась повариха, ког-
да он откопал ее.— Не могу 'выбраться...
Ладно еще ребята с той стороны топят—теп-
ло, а то бы замерзла во<все.
— Вечно у тебя — не как у людей. Везде
двери внутрь открываются, а у тебя наружу.
— А я-то при чем?— удивилась Анюта.—
Как сделали, так и висят...
Женька ушел, решив, что переделает
дверь, как утихнет погода.
Стихло ночью. Вызвездило, и тучи куда-
то ушли.
— Пойду взгляну на реку,—придумал
Три Ниточки и стал собираться.
Старик не спал, и Женька не -опал — на-
доело.
— Пошли,— сказал Три Ниточки.— То-
же зря кровать давишь.
Снег замерз и скрипел, как новые сапоги.
«В унты пора лезть,— думал Три Ниточки.—
Зима». Старик опасался, что не успела дойти
землеройка до места, и жалел капитана,
семья у того находилась в Омске.
Обь не встала. Черная вода шла в белых
берегах, как прежде, только под берегом
шуршал ледок, а дальше все было чисто.
Женька пригляделся внимательно.
— А река-то вроде горбатая?..
— Верно — горбатая. Воды много, а бе-
рега не пускают, вот и пучится на середке,—
подтвердил Три Ниточки. — Пошли спать,
ноги околели.
15
Когда пришли в вагон, старик сел на
кровать и стал снимать сапоги. «А яма-то
под тем берегом не иначе осетриная, — ду-
мал он.— Трубу потянем—беспокойство ры-
бе...»
3
Долго спать не пришлось, на реке завы-
ла сирена.
«Кого еще принесло не ко времени?..» —
думал Три Ниточки, вслушиваясь в тревож-
ный звук.
Под окнами загомонили, и кто-то засту-
чал в стену вагона, требовал проснуться.
— Взяли моду — людей по ночам бу-
дить!— сказал Женька.
— Открой-ка!—приказал Три Ниточки.—
Бурчишь, как старик.
Пропустив вперед маленькую женщину, в
комнату прошел начальник всего экспедици-
онного отряда Назаров.
— Значит, так, Прокопьевич,— начальник
приступил к делу без лишних разговоров. Он
сказал, что передумал ждать санную дорогу,
потому что болота промерзнут неизвестно
когда, и привез все нужное на баржах, кото-
рые следует разгрузить без промедления.
Незнакомая женщина села к столу и сня-
ла с головы меховой башлык, открыв холод-
ное, без улыбки, молодое лицо. Назаров ока-
зал, что зовут ее Колесникова Нина Сергеев-
на, она — инженер и будет со своими людьми
строить дюкер, который к весне надо пере-
тащить через Обь.
— Я сейчас — в Сургут, оттуда в Моск-
ву, — сообщил Назаров. — Тулуп у вас есть?
16
Три Ниточки пошел за начальником в
тамбур. Старик послал в склад за тулупом и
приказал бить в авральный колокол и будить
людей.
— Да встали уже все,— остановил ста-
рика Толя Чернявский.
Вскоре доставили тулуп. Назаров про-
стился со всеми и пошел к реке. Матрос,
поджидавший его на берегу в лодке, подер-
гал за шнур, завел мотор и оттолкнул посу-
дину от берега.
Пока Женька и Три Ниточки собирались,
инженер Колесникова Нина Сергеевна дела-
ла вид, что разглядывает картину на стене
вагона, выдранную из «Огонька».
Когда выходили, Три Ниточки придержал
Женьку.
— Ты вот что... Не лезь там, куда не
просят, не рыпайся. Железо таскать — ума
не надо...
Нина Сергеевна усмехнулась.
— Смеху мало, — обозлился старик. —
Пристукнет трубой, а твои жлобы в воду за
них не полезут!
Инженерша холодно промолчала, а Жень-
ке стало неловко.
«Змея!—определил он.—Хоть и красивая».
Три Ниточки решил загладить резкие сло-
ва и помог Нине Сергеевне подняться на катер
по ненадежному трапу.
— Отваливай!— приказал он механику.
Было еще темно, но разгрузка барж шла
вовсю. Плавучий кран подавал трубы на бе-
рег. Трехпалубный толкач освещал место ра-
ооты прожекторами. Тракторы таскали на
берег железные дома и скарб.
17
Нина Сергеевна поставила в известность
Три Ниточки, что решила остаться со своим
народом ближе к трубам.
— Правильно, — сказал Толя Чернявский,
стоявший неподалеку. — У вас своя компа-
ния, у нас своя...
Старик шуганул Чернявского работать.
Водолазы пристроились было принимать на
берегу трубы, но дело пришлось оставить,
когда пакет, подтянутый с баржи, загремел
в воду. Три Ниточки пришел и отстранил их
от опасной работы.
— Таскайте поддоны в одно место, здесь
без вас управятся,— распорядился старик.
Водолазы быстро сгрудили в кучу разбро-
санные по берегу сухие деревянные щиты, ко-
торые подкладывают под грузы, чтобы не би-
лись о железо палубы, а больше работы не
намечалось.
— Михайлов где?— спросил Женька.
— Дома остался, неважно, говорит, чувст-
вую себя,— ответил Чернявский.
— Эй, борода!— закричал ему какой-то
рабочий.— Пособи!— Рабочий толкал по
слегам сварочный агрегат со второй баржи.
— Не хочу работать, друг, ни в малейшей
дозе,— сказал сварщику Толя.— Я не трак-
тор, я не плуг, я вам не бульдозер.
-Сварщик засмеялся, водолазы помогли
ему оттащить машину. Давно рассвело, а
прожекторы на толкаче продолжали гореть.
Женька пошел оказать, чтобы не жгли зря
огонь.
Капитан толкача убрал из прожекторов
напряжение, а Женька опустился вниз в жи-
лые помещения, нашел там матроса и потре-
18
бовал мел. Тот сходил в классную комнату,
принес мел и подал Женьке. Матрос был
после ночной вахты, поэтому не удивился.
Женька проскользнул боком по трапу с
толкача на палубу баржи, где лежали трубы,
зашел с другого конца, чтобы не мешать ра-
боте, и выбрал трубу почище. Оглянулся, по-
том достал мел, потер трубу рукавом, чтобы
надпись лучше просматривалась, и написал
большими печатными буквами: «Труба тебе
Аденауэр».
— Это хорошо, конечно, что вы читаете
газеты... Только перед Аденауэром надо по-
ставить запятую, товарищ незаменимый во-
долаз,— сказала за спиной Женьки инженер
Нина Сергеевна Колесникова. Она равно-
душно осмотрела Кузьмина и пошла по сво-
им делам дальше, подняв кверху подбородок.
Женька потихоньку убрался с баржи, но
запятую в нужном месте поставил.
Трубу вскоре подняли и положили на бе-
рег. Первыми писанину обнаружили рабочие,
принимавшие трубу, потом собрались другие.
К обеду баржи разгрузили. Караван, спу-
гнув отдыхающих лебедей, отошел в Сургут.
— Дотянут, деваться им некуда,— сказал
водолазам знакомый сварщик, провожая пос-
леднее судно глазами, и ушел отдыхать.
Реку затягивало на глазах. Рабочие Ко-
лесниковой разошлись по своим вагонам и
стали топить печи.
— Есть хочу— ноги дрожат,— пожалова-
лась Нина Сергеевна старику. Они стояли и
оглядывали измордованный берег. Под яром
стучал дизельным сердцем катер, дожидался
Три Ниточки.
19
— Устраивайтесь,— оказал старик и по-
жал Нине Сергеевне руку.— Теперь уж до
льда не увидимся.
Водолазный катер пошел к своему берегу
в последний рейс.
4
Обь остановилась, мороз покрыл воду кор-
кой— пришло время. Дня три или четыре
подводники утепляли вагоны и занимались
хозяйством, ждали, пока лед закрепится.
Механики разгрузили катер, завели трос
и вывезли тягачом на берег. Под катер под-
ложили лес, чтобы зимовал не на голой зем-
ле, хоть и тихоходный транспорт, а все рав-
но— хранить надо.
— На охоту пойдем?— спросил Три Ни-
точки у Женьки, когда работы не стало.
Старик извлек из чехла облезлое ружье и
заглянул в стволы, проверил — не завелась
ли ржа.
— Императорская тулка!—объявил он
Женьке.— Таких больше нет и не будет, од-
на осталась.
Женьке было все едино, поскольку охотой
водолаз не интересовался, но ружье он на
всякий случай похвалил: в вагоне сидеть не
хотелось.
Они немного прошли по пойме, печатая в
снегу следы, и завернули к тальниковой гри-
ве. Тальники во всех направлениях были ис-
полосованы дорогами крестиков, ясно обоз-
наченных на снегу.
— Куропатки наследили,— объяснил Три
Ниточки.— Раньше их в этих местах короба-
ми добывали...
20
Так они шли потихоньку вдоль тальников,
пока Женька не обнаружил, что впереди по
снегу продвигается пешшм порядком белая
птица.
«Ловко чешет, больная, должно быть!»
Женька побежал, чтобы поймать птицу, но
она полетела. Рядом с ней (выпорхнули из
снега другие, и тут же дважды негромко
стукнуло ружье старика: бук-бук! Как из иг-
рушки.
Две птицы выпали из стаи и запрыгали по
снегу, разбрасывая красные пятна, потом
затихли.
— Ты чего под ружье	лезешь?— напу-
стился на Женьку Три Ниточки.
— Поймать хотел.
— Поймаешь, когда привяжут,— засмеял-
ся старик и велел подобрать мертвых птиц.
На белых перьях куропаток, там, где по-
пали дробинки, проступили сырые пятна.
— Деревня тут была, браконьер жил зна-
комый,— сказал Три Ниточки. — Помер,
верно, уж...
За тальником текла подо льдом речка...
— Еган зовут,— объяснил Три Ниточ-
ки. — Река, значит, по-хантейоки. Приток.
Деревня сохранилась. Домов десять—пят-
надцать стояли вразброс, под сгнившими те-
совыми крышами. Ни дыма, ни человека,
гниль и запустение, прикрытое снегом.
От крайнего дома полетели куропатки, и
Три Ниточки аккуратно убил еще двух, они
упали под самой стеной.
— Люди-то где? — заволновался Женька.
— Кто их знает?—сказал Три Ниточки.—
Может, дальше куда ушли, может, в го-
21
род поехали. Всегда так — одно строят, дру-
гое разрушается. Поселков новых настрои-
ли — считать спутаешься...
Ни тропки, ни следа человеческого в де-
ревне.
На отшибе, ближе к реке, стоял квадрат-
ный дом из бревен, обставленный редким
тыном. Над тыном чернел склад для хране-
ния пищи, поднятый на сваи, чтобы не доб-
рался случайный зверь. Внутри загородки
виднелась печь, построенная из глины впере-
мешку с осокой, и стояла худая лошадь, же-
вала сено.
Крыльца не имелось, под дверью лежали
две пестрые остроухие собаки, которые не
обратили на охотников никакого внимания.
Старик Три Ниточки перешагнул через со-
бак, толкнул плечом дверь и ушел в темный
провал.
Со света Женька ослеп на недолгое время
и наткнулся на железную бочку-печь, потом
огляделся. Дом состоял из одной комнаты,
хозяин сидел у печи на чурке и, устроив на
коленях больные руки, глядел на гостей уз-
кими глазами. Ладоней у него не было, из
рукавов выглядывали култышки, покрытые
красной кожей.
Три Ниточки поздоровался и сел на лав-
ку, а ружье устроил на столе.
— Не помер еще?— спросил он вместо
приветствия.
— Живой! Чего сделается?— ответил
старик и подвигал вялыми щеками. Лицо у
него было морщинистое, как старый гриб.
— Один живешь?— поинтересовался Три
Ниточки.
22
— Зачем один? Баба по воду пошла, чай
пить надо.
Пришла старуха, села у печки на корточ-
ки, вынула из-за пояса нож и ловко настру-
гала лучины, потом зажгла дрова и стала
смотреть на огонь.
Женька огляделся: пол в избе был притру-
шен старой травой, на стене висели связки
каких-то крючьев. Он потрогал один за ост-
рие и отдернул руку, лезвие впилось в кожу.
Крючья связывал длинный шнур, они крепи-
лись на нем сантиметров через сорок один от
другого, и на каждом, ближе к уху, имелась
пробка.
— Самоловы. Бандитская снасть!—объ-
яснил Три Ниточки.— Опускают эту штуку
под лед, она там вьется, как змея, поплавки
тонуть не дают. Рыба интересуется, подхо-
дит. Крючок заденет—воткнется, дернется—
другой поймает. Если и уйдет — все равно
сдохнет.
— Хорошая снасть, — невпопад подтвер-
дил старик.— Без рыбы не будешь.
Старуха сидела у печи, как прежде, и
глядела в огонь.
— Промышляешь?— дознавался Три Ни-
точки.
— Нет, вовсе худой стал. Старуха ходит
мало-мало,— откликнулся хант.
— К сыновьям отчего не едешь?
— Поеду. Весной поеду.
— Оба живы?
— Нету. Один. В Вартовске живет.
— А другой?
—. Бок дал, бок — взял,— терпеливо объ-
яснил хант.
23
Расстались без сожаления. Старуха не
шелохнулась, смотрела на огонь.
— Поговорили, называется, — хихикнул
Женька.
Три Ниточки приказал ему оставить хозя-
евам куропатку.
На снег после темной избы было больно
глядеть, веки сами закрывались.
«Оттого у них глаза-то и прорезаны, как
ножиком»,— догадался Женька.
— Никудышный старик,—ворчал Три
Ниточки.— Сколько лет знаю — все такой.
— Руки-то у него где?— спросил Женька.
— Отморозил...— сказал Три Ниточки.
5
Лед окреп. Утром, потемну, для водола-
зов приготовили место работы. На реку спу-
стили дощатую будку с чугунной печкой,
чтобы было где обогреться, и продолбили в
трех местах лед, заготовили проруби. Одну
сделали у самого берега, другую— метров
на пять — десять речи ее, а третью — еще
дальше — все на одной линии. Будку подви-
нули к средней проруби и оставили у само-
го края.
Водолазы в это время спали, их до вре-
мени не трогали. Три Ниточки поднял пар-
ней, когда развиднелось и можно стало раз-
личать предметы.
Пока пили чай, Михайлов объяснил, что
надо делать.
— Значит, от будки пойдешь к берегу,
осмотришь траншею, возьмешь проводник и—
обратно, — втолковывал он Женьке.
24
Проводник — тонкий и гибкий трос — был
намотан у крайней проруби на -ворот, чтобы
легче разматывался, когда потянут. Он наз-
начался для перетаскивания с берега на бе-
рег главного троса, который будет везти тру-
бу.
«Проводник так проводник...» — Женьке
было -все равно, что тащить.
Михайлов и Чернявский продували шлан-
ги и настраивали воздушную помпу, которая
питает водолазов воздухом, а Женька сидел
в будке рядом с печкой и неспешно одевал-
ся. Он надел два пухопых свитера, столько
же штанов, натянул сверху комбинезон и
стал обувать ноги. Сначала — шерстяные
носки, потом — носки из собачьей шкуры,
после всего он натянул на каждую ногу по
меховому чулку и стал шевелить пальцами,
пробовать, как вышло. Получилось хорошо,
тогда он снял с крюка легкий водолазный
костюм из желтой резины и крикнул, чтобы
шли помогать.
Явились трое — Чернявский, Михайлов и
рабочий из подсобных. Женька втолкнул в
костюм через горловину ноги, выправил шта-
нины и поднялся.
Костюм сжался гармошкой и еле прикры-
вал ноги, дальше его не пускала узкая гор-
ловина. Чернявский, Михайлов и подсобник
взялись за нее руками с трех сторон и дер-
нули разом, растянули тугую резину. Жень-
ка проворно присел и оказался одетым до
шеи. Потом на него надели обувь и закрепили
на ногах и груди пудовые грузы из свинца,
чтобы вода не выталкивала наверх и можно
было работать.
25
— Топай!—сказал старшина Михайлов.
Женька подошел к проруби, сел на краю и
спустил тяжелые ноги в воду.
Старшина обвязал его поперек веревкой,
надел на голову шерстяную шапку, а свер-
ху — медный колпак-шлем, от которого тя-
нулись разные трубки. Колпак привернули к
вороту на болты.
Михайлов надел шлемофон и махнул ра-
бочим рукой, чтобы гнали воздух.
— Как воздух, Женя? — привычно про-
верил старшина обстановку.
— Нормально.
— Давай, двигай потихоньку!..
Женька нагнал в скафандр воздуху по-
больше, раздулся, как пузырь, слез в про-
рубь и поплавал недолго, проверил костюм,
потом стравил воздух и поплыл в темноту
ногами вперед.
Было неглубоко. На дне лежал песок, а
не ил, и Женька подумал, что работать бу-
дет удобнее.
— Чего молчишь?—спросил сверху Ми-
хайлов.
— Глухо, как в танке...— Женька при-
кинул, куда двигаться дальше, несильно
толкнулся и поплыл наугад, потому что ни-
чего не видел.
— Влево пошел, бери правее, — сказал
Михайлов, наблюдая за веревкой.
Женька двинулся вправо и нащупал тран-
шею — дно под рукой потерялось.
— Нашел! — сообщил он, нырнул в тран-
шею до дна, прикинул глубину. Было метров
шесть — нормально.
— Теперь так,—распорядился Михай-
26
лов. — К берегу двигайся по траншее, изучай
ширину. Двадцать метров полагается. Челно-
ком иди.
Женька Кузьмин пошел но траншее челно-
ком.- Глаза он закрыл, потому что кругом бы-
ла одна тьма.
Пока он там ползал, рабочие притащили
на лед кабель от электрической станции и
спустили в береговую прорубь лампу, чтобы
водолаз видел, в каком месте брать провод-
ник.
— Свет видишь? —опросил старшина.
Женька открыл глаза и заметил, что впе-
реди желтеет пятно.
— Вижу, — сказал он, приблизился к
лампе, набрал под резину воздуха и выплыл
в крайней проруби. Трос был привязан к же-
лезному пруту. Женька принял его из рук ра-
бочего и опять ушел под воду. Но теперь в
траншею он не полез, взял лом руками за
оба конца и сообщил Михайлову, что приго-
товился. Обратно его везли на веревке.
— Темно, — пожаловался Женька Толе
Чернявскому, когда скрутили медный колпак.
Около печки Женька присел, вытащил из
рукавов руки. Ворот дернули, он поднялся и
вылез из резиновой шкуры, сырой от пота.
— Только так, Женечка. Все — на ощупь,
все — на ощупь, — веселился Толя. — Как
под одеялом!
— Пятьдесят минут ходил!—сосчитал
Михайлов, а Женька думал, что минут де-
сять.
Толя Чернявский собрался тянуть трос
дальше, а Женька лег на лавку и стал отды-
хать, пока не заснул.
27
Разбудил его шум за стеной. И он пошел
узнать, из-за чего сыр-бор.
Толя Чернявский лежал на боку рядом с
прорубью, куда его выдернули 1-верёвкой, а
Михайлов торопливо крутил болты, освобож-
дая водолазу голову.
— Чего это с ним? — опросил Женька, но
ему никто не ответил. Все стали смотреть на
Чернявского, потому что старшина уже снял
с него шлем.
— Ну?
— Да все нормально, — Толя побледнел,
но пытался говорить бодро. — Клапан, дол-
жно быть, заело.
— А я смотрю, давление на манометре
лезет,—ввязался рабочий с помпы, — хотел
сказать, а вы уже потащили.
— Воздух не пошел, — объяснил Женьке
старшина.
Проверили клапан, но ничего не обнару-
жили.
— Давай шланг! — приказал старшина.—
Это он барахлит...
Шланг отвинтили и прогнали сквозь не-
го воздух. В подставленную к устью Жень-
кину руку упал лепесток льда и тут же рас-
таял.
— Все ясно! —сказал Женька и вытер
мокрую руку о штаны.
— Продувать перед каждым погружени-
ем!— приказал старшина.
— Сходить за него? — спросил Женька.
— Нс паникуй!—взъелся Михайлов.—
Иди отсюда.
На другом берегу гудели тракторы, раста-
скивали на места трубы.
28
«Настырная баба за месяц, гляди, дюкер
изладит», — подумал Женька о Нине Сергеев-
не и пошел в будку, дела ему не находилось.
Через час благополучно возвратился Толя
Чернявский.
— Все, мальчики. На сегодня — будет! —
сказал Михайлов, когда Толю раздели. —
Втягиваться надо постепенно...
В тот день водолазы прошли сто двад-
цать метров, а осталось до того берега еще
больше километра.
— Как раз—до морковкина заговенья! —
сказал Женька.
6
К концу октября водолазы придвинулись
к яру.
— Глаза боятся, а руки делают, — сказал
по этому поводу старик Три Ниточки.
Лед окреп, по нему можно было теперь
ездить тракторами и другими машинами. Во-
долазы похудели, хотя Три Ниточки держал
их на особом пайке и всячески заботился о
здоровье.
Дни стали короткими. Солнце в небе по-
казывалось на какой-нибудь час и опять ухо-
дило на другую сторону земли. Водолазы
уезжали и возвращались в потемках.
Несколько раз за все время бывала Нина
Сергеевна, заходила к Михайлову и старику,
советовалась насчет дюкера, а как-то заяви-
лась к проруби, когда старшина находился в
воде, и без малого час торчала па ветру.
Михайлов в последнее время привязался
к лыжам и слонялся вечерами по многу ча-
сов.
29
— Вес лишний решил сбросить, — объяс-
нил он Толе Чернявскому свое поведение.
— Под воду больше ползай, — посовето-
вал Женька, случившийся при разговоре.
В общем, время шло, и дело шло незамет-
но тоже — трос тащили.
...В тот день с водолазами поехал старик
Три Ниточки, опасался, не замыло ли под
яром траншею.
Первый в яму собрался Михайлов, чтобы
проверить обстановку и возможности рабо-
ты. Пока его одевали, Женька лениво выбра-
сывал ледок из прорубей, заготовленных с
вечера, а большие комки загонял лопатой под
основной лед и отправлял плыть в море. Ему
взялся помогать старик Три Ниточки, чтобы
не числиться без дела и не мерзнуть напрас-
но.
Продвигаясь от отдушины к отдушине,
они дошли до крайней, которая была сделана
под самым яром, раскрошили лед и стали
грести его наверх, как всегда.
— Веревка какая-то вмерзла, лопату цеп-
ляет, — Женька хотел перерубить ненужный
шнурок, но старик остановил его.
— Веревка? А ну-ка, покажи,—потребо-
вал Три Ниточки.
Под яром было совсем темно. Три Ниточ-
ки поелозил по льду рукой, ничего не нашел
и закричал рабочим, чтобы несли свет.
Лампу притащили, и стало видно, что ве-
ревка идет от коряги, вмерзшей в лед под бе-
регом, и скрывается в проруби.
— Кто поставил?—Три Ниточки оглядел
подозрительно водолазов и подергал рукой
за веревку.
30
— Чего поставил? — не понял Женька.
— Самолов, дурак, я спрашиваю, кто
поставил? —-взвинтился старик.
От будки подошел Михайлов, поинтере-
совался —отчего суматоха.
— Ты посмотри, что в твоих прорубях де-
лается,— зашипел Три Ниточки. — Разбой!
— Тяните! — приказал старшина.
Женька и Толя Чернявский взялись за
шнур, вытянули первый крюк, потом второй,
и Женька вспомнил, что видел похожие крю-
чья в доме у старика.
— Безрукий поставил, — сказал он. —
Больше некому.
— Нет! — уперся Три Ниточки, он успоко-
ился и стал мыслить здраво. — Безрукий
здесь не посмеет....
— Что-то тяжелое тащится... Корягу,
должно быть, захватили, —предположил То-
ля Чернявский.
— Увидишь ты ее, эту корягу... — пообе-
щал Три Ниточки.
В прорубь боком вплыла мертвая черная
рыба, Михайлов багром выволок ее на лед.
— Осетр, — загрустил Три Ниточки и по-
шевелил рыбу ногой. — Старик. Их таких-то,
может, десятка два на всю Обь осталось...
Водолазы склонились над мертвой рыбой.
Наточенное железо исполосовало бока и брю-
хо осетра, в ранах серело мясо. Видно, он
долго бился, пока не уснул, когда жало вош-
ло в позвоночник.
— На акулу походит, только рот малень-
кий,— определил Толя Чернявский.
Женька Кузьмин представил, как рвут в
темноте крючья бока осетра, и поморщился.
31
— За Колесниковой сходите, — попросил
Три Ниточки, и какой-то рабочий молчком
полез на яр.
Минут ч^рез двадцать пришла Нина Сер-
геевна.
— Узнайте, если из ваших кто, пусть
заявление пишет, — сказал Три Ниточки.
Инженер молча кивнула. «Какую красоту
загубили», — думала она, холодея от неясной
тревоги.
Три Ниточки приказал отправить осетра
на кухню и уехал, не дождавшись результа-
тов осмотра траншеи.
— Чего бесится! — удивился Толя Чер-
нявский, когда старик отбыл. — Ну и что,
осетр? СахМ куропаток стреляет. Жить-то на-
до.
Женька сматывал самолов и ждал, что
скажет Нина Сергеевна, а что дела она так
не оставит —он догадался.
Но разговор не состоялся, потому что
старшина позвал Чернявского в будку, «тя-
нуть резину».
— Женя, а вы могли напороться там на
эту штуку? — задумчиво спросила инженер-
ша, разглядывая крючья.
— Едва ли.
Нина Сергеевна вошла в будку, присела в
уголок и стала смотреть, как готовят к спуску
под воду Михайлова.
Она сидела тихо, никому не мешала и
ничего не говорила.
На старшину натянули скафандр, наве-
шали грузы, он вышел из будки и закрепил
на поясе контрольную веревку. Нина Сергеев-
на тенью ходила рядом.
32
— Ты как на похоронах!.. — рассердился
старшина.
— Осторожнее, пожалуйста, Коля, — поп-
росила Нина Сергеевна и улыбнулась, сдер-
живая тревогу.
«Ну — дела!» — Женька от неожидан-
ности открыл рот, медленно осмысливая (по-
ложение.
Чернявский надел шлемофон и помахал
Женьке рукой: старшина требовал ломик с
ручкой, которым водолазы пользовались при
быстром течении.
В береговую прорубь, на место самолова,
спустили лампу, старшина поплавал в прору-
би, стравил лишний воздух и ушел в воду.
Вода в проруби закипела от пузырей, а потом
утихла, когда водолаз сдвинулся в сторону.
— Глубоко?
Женька травил за старшиной веревку и
шланги.
— Метров двенадцать!—сообщил он Ни-
не Сергеевне, все еще удивляясь ее непонят-
ному поведению.
Вскоре она ушла, определив, что под во-
дой все идет как следует, а Женьке никак
нельзя было поговорить с Толей Чернявским,
потому что уши у того были закрыты науш-
никами.
— Траншея не замыта, несет, правда, здо-
рово, но работать можно,—сказал старши-
на, когда вылез на лед.
Очередь тащить трос была Женькина, он
осмотрел его запас, кольцами приготовлен-
ный на льду рядом с прорубью, и пошел оде-
ваться, затягивая дело, чтобы поговорить с
1олеи.
2 А. Шушарин	33
— А осетр, мальчики, в яме еще один
есть! — сказал старшина.
— Да ну-у? — не «поверил Толя Черняв-
ский.
— Берег подмыло, ниша вроде, — расска-
зывал Михайлов. — Там он и спасается, один
остался. Сколько раз подходил, ткнет мордой
в бок, потрется — и обратно в нишу. Думает,
должно быть, что приятель объявился, рядом
зовет стать. Крупнее покойника, с меня бу-
дет...
Женька ужом проскочил в скафандр.
— Ты осторожно с ним!—предупредил
старшина.— Не пугай.
Проводник закрепили на ручке острого
лома, Женька камнем ушел на дно, хотел
двинуться без промедления к берегу, но вода
опрокинула его на спину и потащила по не-
ровному дну.
— Эй, держи!—заорал он, перевернулся
на живот, воткнул в дно ломик и отдышался.
— Тебя отнесло!—обрисовали ему свер-
ху положение и посоветовали идти влево.
— Прет — будь здоров! Пойди попро-
буй! — забурчал Женька, опасаясь вынимать
из песка лом и удивляясь силе воды.
— Ты так делай,— советовал старшина,—
втыкай лом, подбирай ноги, толкайся резко
и снова втыкай. Понял?
Водолаз попробовал, получилось немного.
Тихо, правда, но ничего — жить можно. Под
берегом течение ослабло, и последние не-
сколько метров до лампы он пролетел щу-
кой, торопился.
«Где-то он тут...»—соображал Женька,
посильней всадив лом в дно под лампой, что-
34
бы не вырвало и не пришлось делать на-
прасной работы.
Лампа освещала воду метра на полтора
кругом себя, но в этом круге осетра не было.
И Женька передвинулся к границе круга,
ближе к берегу.
Осетр сам подошел к водолазу и потерся
упругим телом о резину. Женька погладил
его и хотел обнять, по осетр дернулся недо-
вольно и отошел ближе к свету.
— Вот медведь! Мишенька, Миша,— за-
бормотал Женька и вытянулся рядом с осет-
ром, чтобы тот думал, что он тоже рыба.
— Ты чего бормочешь? — спросил Михай-
лов.
— С Мишкой разговариваю,— откликнул-
ся Женька, подталкивая осетра к лампе, что-
бы лучше разглядеть, но тот упирался.
— Имя, значит, придумал?— улыбнул-
ся Михайлов и приказал поднять лом на
поверхность.
Женька нашарил под лампой ломик, вы-
сунул из воды и спустился к осетру.
— Хлеба бы ему дать или картошки,—
думал он вслух, поглаживая рыбину, пока
не почувствовал, что веревка, привязанная к
поясу, натянулась.
— Чайку, скажи Анюте, чтобы завари-
ла покрепче, в другой раз вы с ним чайку
похлебаете,— хохотал Толя Чернявский, пока
друга раздевали.
Женька сделал вид, что обиделся.
Три Ниточки взволновался, когда ему пе-
редали новость, и наказал водолазам не тре-
вожить напрасно осетра, пусть живет спо-
койно.
2*
35
Браконьера доискаться не удалось, ни-
кто не хотел сознаваться. «И то сказать,—
думал Три Ниточки,— кому охота на рожоп-
то переться».
Вечером Женька Кузьмин не утерпел и
наведался к Толе, чтобы выяснить насчет
старшины и Нины Сергеевны.
Толя знал не больше.
— Слышал, сварщики ее трепались, что
якобы замужем она была дважды, но точно
не знаю,— сказал Толя.— А что не допускает
к себе никого —факт. Один, говорят, совал-
ся— до сих пор. кашляет...
7
Приближались праздники. И большие —
год был юбилейный. Три Ниточки посовето-
вался с Ниной Сергеевной и решил нарушить
сухой закон, заведенный в группе им же са-
мим.
— Собирайте по тройке с носа. Бутылка
спирту — на двоих,— заявил он делегации,
которая явилась к нему по этому поводу.
Старик сам отправился с деньгами в Сур-
гут, чтобы не было соблазнов.
— Навезут — за неделю не вылакать, а
делов — край непочатый,— обсказал он свое
решение.
Пятого ноября вечером тягач остановился
подле вагонов. Был он белый от снежного
буса и нагрелся в дальней дороге. Из тягача
выбрался Три Ниточки и подождал, пока
ему подадут из кабины вещи, закрытые
твердой бумагой. Следом вышел человек в
меховой одежде.
36
— Товарищ Борис Самсоныч прибыл из
самой Москвы с управления отряда, бывшего
ЭПРОНа, где он трудится инспектором от-
дела кадров, чтобы от имени администрации,
месткома и т. д. поздравить рабочих отор-
ванной от отряда группы с великим празд-
ником!— торжественно высказался Три Ни-
точки.
— Ага!—сказал Женька	Кузьмин.—Где
жить будет?
— Проводи к мотористам, пусть всунут
как-нибудь раскладушку,— сбавил тон Три
Ниточки. Он велел доставить ящики со спир-
том из вездехода в помещение, а томивше-
муся народу сказал, что разговор насчет
спирта объявляется закрытым до следующе-
го дня.
Вечером в комнате Михайлова собралось
все начальство. Старик Три Ниточки открыл
производственное собрание по проведению
надвигающегося мероприятия. Первой до-
кладывала Анюта. Она сообщила, что мало-
сольная осетрина тает во рту, а котлеты то-
же готовы, только жарить осталось, чем она
и будет заниматься с самого утра. При упо-
минании об осетрине Три Ниточки загрустил,
но вида не подал, а инспектор Борис Самсо-
нович проглотил горячую слюну и спросил
мимоходом — нельзя ли, мол, килограмма
три-четыре-пять с собой в Москву захва-
тить... Анюта разозлилась, но Три Ниточки
сказал ей, чтобы не бузила зря, и заверил
товарища, что «сувенир» организуют как
следует, не стыдно будет показать дома. Три
Ниточки подумал и сказал Нине Сергеевне,
чтобы прислала с утра женщину в помощь
37
Анюте. Та кивнула согласно, поскольку име-
ла в своей группе несколько женщин-изоли-
ровщиц.
Долго обмозговывали, как бы собраться
всем вместе, но от этой мысли пришлось от-
казаться, не было подходящего помещения.
Порешили, что люди Нины Сергеевны будут
отмечать праздник у себя, а водолазы — у
себя.
— Но вы уж, пожалуйста, Нина Сергеев-
на, к нам в гости...— галантно заявил старик.
— Приеду, конечно,— сказала	инженер-
ша.— Поздравлю своих и приеду...
«Еще бы... — подумал Женька Кузьмин.—
Куда денешься?..»
Шестеро работали весело, с подъемом, а
к вечеру зашабашили — поступил приказ
приготовляться. Женька отгладил штаны се-
бе и старику Три Ниточки, выволок из чемо-
дана роскошный канадский свитер и подго-
товку, можно считать, закончил.
В четыре часа старик и инспектор Борис
Самсонович отбыли поздравить людей Нины
Сергеевны. Отсутствовали они часа два или
больше, за это время все успели собраться в
общем вагоне, из которого предварительно
удалили перегородку, затруднявшую пере-
движение из клуба в столовую.
Столы были накрыты как полагается:
осетрина, бутылки и графины с водой, чтобы
запивать спирт — у кого слабое горло. Аню-
та стояла в дверях кухни, сильно довольная
всеми, и улыбалась Женьке.
Женька Кузьмин и Толя Чернявский си-
дели за столом с механиками водолазного
катера, а Михайлов находился за столом
38
один, свободные места предназначались Ни-
не Сергеевне, старику и инспектору.
— Чует мое сердце, Женя,— грустно ска-
зал Толя Чернявский,—спать нам с тобой в
одном мешочке... — и пошел за магнитофо-
ном.
— Чего душу морят?— закричал механик
электростанции. — Сил нету!..
Михайлов опомнился от задумчивости,
поправил галстук на полосатой капроновой
рубашке и махнул рукой.
— Кому уж очень невмоготу, по малень-
кой — можно!
Зазвякало стекло, но столы оставались
нетронутыми, как раньше.
— Жуки! — восхитился Женька, сообра-
жая, откуда у парней могло образоваться
питье, если Три Ниточки сам ездил за спир-
том и весь он стоял на столах.
Толя Чернявский принес магнитофон и
хотел включить его, но под окнами загреме-
ла гусеницами машина.
— Слава богу!—вздохнула Анюта и при-
готовилась рассматривать Нину Сергеевну, в
чем одета и как.
Нина Сергеевна оказалась в белом вяза-
ном платье, удобно облегающем маленькую
фигуру, и Анюта немедленно решила купить
себе такое же, хотя и понимала, что дело не
в платье.
Когда все уселись, старик Три Ниточки
сказал про Советскую власть и про то, что
надо к весне — кровь из носу!—протянуть
дюкер, чтобы замыло траншею талой водой,
а то придется опять вызывать за большие
деньги земснаряд.
39
Инспектор отдела кадров говорил долго:
и про революцию, и про текущую междуна-
родную обстановку, и про то, что коммуни-
сты и комсомольцы должны вести за собой
парод и быть застрельщиками в социалисти-
ческом соревновании.
«Господи, ну чего он тянет?—тосковала
Анюта.— Ясно же все...»
Анюте не терпелось подать горячее и по-
сидеть хоть немного рядом с Женькой, но
инспектор Борис Самсонович стал читать
праздничный приказ по отряду, подписанный
Назаровым.
Приказ выслушали внимательно, посколь-
ку речь шла не о всех людях вообще, а о их
отряде.
Потом инспектор приступил к выдаче гра-
мот.
Награжденным сдержанно похлопали.
— Совсем забыл!—спохватился неожи-
данно Три Ниточки, вылез из-за стола и по-
шел на выход.
— Воду мутит старый!—усмехнулся То-
ля Чернявский.
Три Ниточки вернулся с пакетом и из-
влек три бутылки шампанского.
— Сухое! — ахнула Нина Сергеевна.
— Совсем забыл, — добрел Три Ниточ-
ки. — Специально вез. Подсаживайся, Аню-
та...
— Можно я с ребятами, Иван Прокопь-
евич? — Анюта уже проталкивалась со сво-
ей табуреткой к Женьке.
Три Ниточки передал бутылку вина водо-
лазам и подмигнул, чтобы все делали как
полагается.
40
Первый тост выпили за труд и дружбу.
Толя и Женька пили чистый спирт, не разво-
дили, так как Анюта уверяла, что чистый по-
могает о г язвы желудка, и хотя у водолазов
язвы до сих пор не обнаруживались, они не
спорили.
Столик руководства стоял рядом. Ин-
спектор Борис Самсонович горячо убеждал
старика Три Ниточки в чем-то важном, но
тот, видно, не понимал и отрицательно мотал
головой.
— Уезжать намылился, — сообщила во-
долазам Анюта, нехорошо оглядывая глад-
кое лицо инспектора.
— Людей там больше, Иван Прокопье-
вич, а руководителей никого нет, — между
тем говорил инспектор.— Неудобно получа-
ется, всякое, знаете, могут сказать... Вы себе
сидите, пожалуйста, а я уж поеду к ним.
— Да пусть он поедет,— неожиданно
поддержала Бориса Самсоновича Нина Сер-
геевна.— Ночевать вы можете у меня,— ска-
зала она ему, как о деле решенном.— Ключ
вам дадут, раскладушка и матрас под кро-
ватью. простыни в ящике.
— А вы?— изумился инспектор.
— Останусь у Анюты,— успокоила Нина
Сергеевна.
— Не знаю, не знаю...— сказал Три Ни-
точки, но возражать не стал.
Водитель вездехода Егоров надел в там-
буре тулуп прямо на рубаху и доставил инс-
пектора по назначению.
— Рабочие ему нужны... Как же!—фырк-
нула Анюта.— К девчонкам потащился,
здесь-то не клюет.
41
— Очень может быть,— согласился Толя
Чернявский.
— Придумали! — не поверил Женька. —
Да его там парни измордуют — поглядеть не
на что будет...
— Очень может быть, — вежливо согла-
сился Толя Чернявский и с Женькой.
Кто по второй выпил, а кто по третьей —
заговорили. Водолазы и Анюта ушли на кух-
ню принести котлет, чтобы не сомлел народ
прежде времени. Тарелок для котлет не хва-
тало, наваливали их в железные миски —
сколько войдет.
— Работаете, Женечка? — заулыбалась
инженерша Нина Сергеевна, когда водолаз
устроил на стол начальства миску с котле-
тами.
— Приходится, — усмехнулся Женька.
В темном закутке кухни Анюта обхватила
горячими руками Женькину шею, зашептала
сердито:
— Да поцелуй ты меня хоть раз, черт та-
кой...
Но бывший матрос крепился, потому что
не решил еще, как ему быть. «Жена, дети... и
прочее», — размышлял он.
— Любви все возрасты покорны, — сказал
Толя Чернявский, тихо явившийся в кух-
ню. — Так?
— Так, так! — зашипела Анюта и выста-
вила «поэта», снабдив котлетами.
В вагоне пахло водкой и табаком. Женька
вышел из кухни и открыл окно, отдышаться.
— Танцевать, танцевать! — потребовала
Нина Сергеевна, веселая от хорошего празд-
ника.
42
— Я — первый, — мрачно сказал Жень-
ка. — Раздвигай столы!
Партнерша танцевала хорошо, а Женька
Кузьмин запинался, обдумывая, с чего начать
разговор. Нина Сергеевна догадалась:
— Вы что-то хотите сказать, Женечка?
— Хочу, — сказал Женька. — Вы старши-
ну давно знаете?
— Давно, Женечка. Всю жизнь, даже учи-
лись вместе, — беззаботно ответила Нина
Сергеевна, ей было проще.
— Любите вы его?
— Люблю.
— А он вас?
— Думаю, да, Женечка...
Нине Сергеевне все было ясно на месяц
вперед, не зря училась столько.
— А правда, что вы два раза заму-
жем были? — допытывался Женька до серь-
езного.
Глаза у Нины Сергеевны стали холодны-
ми и серыми, как льдины.
«Поговорили...» — забеспокоился Женька,
но Нина Сергеевна простила его от полно-
ты счастья.
— Что случилось, Женя?
Больше возможности не представлялось, и
Женька Кузьмин нырнул, как в прорубь:
— Жениться хочу...
Не с кем было посоветоваться водолазу
Кузьмину, родных у него не было. И Нина
Сергеевна ничего не сказала, кроме того, что
Анюта нравится ей очень.
«Она и мне нравится», — подумал Жень-
ка, внимательно разглядывая грани на ста-
кане.
43
Нина Сергеевна танцевала с Михайловым,
даже издали Женька замечал, что живется
ей хорошо. Он перевел взгляд на Анюту, ко-
торая кружилась с Толей Чернявским, срав-
нил ее с инженершей и успокоился, потому
что Анюта понравилась ему больше.
«Каждому свое...» — философствовал Же-
нька, допивая шампанское из Анютиного ста-
кана и не обращая никакого внимания на То-
лю, который маячил ему, чтобы не налегал
на чужое.
Магнитофон охрип совсем, и лента стала
рваться.
Женька допел за него последнюю песню
и хотел встать, но передумал и налил спир-
та, чтобы решить все как следует.
Народ расходился допивать по домам,
Анюта отозвала в сторону Нину Сергеевну и
о чем-то быстро переговорила с ней, а старик
Три Ниточки пошел медленно к себе в вагон,
нагрузился до нормы.
Женька Кузьмин хотел тоже встать, но
опять передумал, потому что ноги не повино-
вались. К нему подошла Анюта, прижалась к
канадскому свитеру, облитому вином, и увела
в неизвестном направлении.
— Анюта увела Женьку к себе, мне те-
перь негде спать. — доложила Михайлову ин-
формированная Нина Сергеевна.
Толя Чернявский не стал прислушиваться
к чужим разговорам, пошел и тихонько, что-
бы не обнаружил старик Три Ниточки, залез
в спальный мешок на Женькиной кровати.
Часов в восемь его разбудил водитель Его-
ров.
— Слушай, — заторопился он, вроде Толя
44
мог куда убежать, — явился там этот...
Фонарь — во все рыло, требует, чтобы в Сур-
гут вез, в Москву, говорит, полечу жало-
ваться.
— Товарищ Борис Самсонович?
— Ну! Говорит...
— Сбываются слова моего бывшего друга
Жени Кузьмина! — поведал водителю Толя
и полез с голевой в мешок.
— Брось дурить! — увещевал водолаза
Егоров. — Дело-то серьезное. Старика будить
надо.
Три Ниточки поднял лохматую голову и
поглядел вокруг невыспавшимися глазами.
Егоров пересказал дело.
— Узнал — кто? — заинтересовался Три
Ниточки и стал искать штаны, чтобы быть в
надлежащем виде.
— Все знают, — сказал Егоров. — Он к
бабам все лез, значит, а Васька, значит, его
и утешил...
— Утешил... — передразнил Три Ниточ-
ки. — Вези сей же час этого Ваську.
Егоров поспешно убрался, а Три Ниточки
подозрительно посмотрел на Толю Чернявско-
го, но ничего не сказал, продолжая искать
штаны.
Толя Чернявский притих на время и не
смеялся.
— Достань кулек под твоей койкой, —
потребовал старик.
Толя беспрекословно повиновался, потому
что обстановка намечалась военная. Три Ни-
точки извлек из кулька бутылку с коньяком,
налил полстакана, выпил и обнаружил шта-
ны, висевшие на спинке кровати.
45
Вскоре Егоров привез Ваську.
— Доставил! — доложил он старику.
— Пусть побудет на воздухе, — решил
Три Ниточки. — Зови пострадавшего.
Пришел инспектор с фиолетовым синяком
во всю щеку и закрытым глазом. Он прикла-
дывал к щеке снег, который таял и капал
грязными слезами на холодный пол.
— Это хулиганство, — сказал инспек-
тор.— Отправьте меня на аэродром, я не мо-
гу говорить... я доложу...
— Мы разберемся,— успокоил его Три
Ниточки.— Хулиганства мы терпеть не ста-
нем. Егоров, отвези товарища к самолету.
В комнату пришли Михайлов и Нина
Сергеевна. Не простившись, Борис Самсоно-
вич поспешил уйти, чтобы не показывать
женщине свое лицо.
В дверь боком протиснулся Васька и ос-
тановился, дожидаясь решения. Три Ниточки
грозно молчал.
— Чем ты его? — не выдержал Толя Чер-
нявский.
— Булкой, — признался Васька, осматри-
вая общество исподлобья.
Нина Сергеевна отвернулась к стене, а
Толя, повизгивая, полез в мешок. Один Три
Ниточки сохранил серьезность, потому что
разве можно бить живого человека по липу
булкой?
— Я думал — помягче чем... — подлажи-
вался Васька.
— Иди! — не выдержал Три Ниточки. —
Амнистия тебе.
Нина Сергеевна откровенно хохотала, То-
ля Чернявский катался в мешке по полу, а
46
Михайлов тихо мычал, чтобы сохранить дос-
тоинство.
Около вагона Васю поджидала Валька,
виновница происшествия, вертлявая и моло-
денькая.
— Амнистия вышла, — объявил ей Ва-
ся. — Пошли.
— Я же говорила, я же говорила! — зат-
рещала Валька, но сбилась с голоса, потому
что мужчина шагал широко, не враз поспе-
ешь.
— Сходи-ка, Толя, за Женькой, — сказал
Три Ниточки, когда смех утих, и поглядел на
Михайлова и па женщину. Нина Сергеевна
встретила взгляд спокойно, а старшина насу-
пился, опасаясь, что старик наговорит лиш-
него, но Три Ниточки молчал.
Чернявский, пока Анюта крутилась у зер-
кала, разъяснил помятому другу положение
вещей.
— А я что говорил? — повернулся Жень-
ка к Анюте.
— Что же... — сказал старик Три Ниточ-
ки, когда все собрались и уселись за стол, —
церкви здесь нету, загсов тоже... Живите!
Три Ниточки вытер пальцами взмокшие
неизвестно отчего глаза и выпил коньяк.
8
Снег в ту осень сыпал все время и к сере-
дине зимы завалил вагоны водолазов до
окон. Зайцы, в поисках пищи, прыгали с суг-
робов на крыши. Три Ниточки часто слышал
над собой их осторожные прыжки и думал,
что худо живется зверям, раз лезут куда ни
попадя.
47
Ночи стояли по двадцать часов. Лед на
реке не выдерживал мороза, лопался, обра-
зуя под снегом трещины. На небе ходили
светлые немые столбы — отблески магнитных
бурь и других природных неурядиц.
Нина Сергеевна иногда просыпалась в се-
редине такой длинной ночи и слушала, как
идут часы. Она пугалась тишины и жалась
к Михайлову. «Хоть бы храпел уж...» — дума-
ла Нина Сергеевна, муж обнимал ее, и она
успокаивалась, засыпала.
Как-то утром подводников разбудили
взрывы.
— Лед?..
Михайлов прислушался, ухнуло дважды —
раз за разом.
— Трассовики подходят — просеку бьют, —
понял старшина и спросил жену, как
она жила одна, если боится всего.
— Так и жила, — объяснила Нина Серге-
евна. — Проснешься ночью — тишина, как в
могиле... Даже собаки не лают. Ты не пред-
ставляешь, как страшно...
К дюкеру вышли взрывники, за ними еха-
ли бульдозеры и расталкивали по сторонам
сбитые аммонитом деревья, образуя высокие
завалы по сторонам.
Взрывники работали по двое. Один делал
в корнях ломом дыру, другой вставлял в нее
заряд и зажигал шнур. Дерево прыгало вме-
сте с корнями вверх и валилось в нужную
сторону.
— Чистая работа! — одобрил действия
взрывников Женька Кузьмин и договорился
с ними, чтобы разбили лед под яром для про-
хода трубы.
48
Взрывники насыпали на лед немного
взрывчатого материала и зажгли шнур, что-
бы выкопать яму для главного взрыва. Осетр,
спавший внизу, ощутил телом неприятный
удар и попятился глубже в нишу от опас-
ного места.
Взрывники готовили второй заряд, но
приехал Три Ниточки, отругал Женьку пос-
ледними словами и прогнал взрывников. Они
достали из ямы запал, а взрывчатку бросили
и поехали дальше, сбивать деревья.
— Черт его знал?— оправдывался Жень-
ка.
— Бог рассудку не дал — беда нелов-
ко! — сердился Три Ниточки. — Плывет те-
перь твой Мишка вверх брюхом.
— Не должен бы...— жалел осетра Жень-
ка и сам себе не верил.
За бульдозером по просеке пришли экска-
ваторы. Они шли друг за другом — три сни-
зу, скребли мерзлоту роторами. За послед-
ним со дна готовой траншеи выступала вода,
болото промерзло неглубоко, метра на два.
Машины двигались тихо, нагревались от не-
посильной работы.
«Полтора года так едут...— размышлял
Три Ниточки, наблюдая за экскаваторами.—
Машины и те устали...»
Экскаваторы оставили на земле след и
ушли за реку, чтобы двигаться дальше к наз-
наченному месту.
Три Ниточки в последние дни торопил на-
род.
— Основная труба придет скоро, а мы—
не у шубы рукав!—говорил старик и завел
ночную работу.
49
Подводники теперь тоже работали на дю-
кере, обшивали заизолированную трубу дос-
ками. Чтобы не повредить при движении,
приворачивали на хомуты понтоны.
— Самое неприятное — снимать их, когда
протянут трубу,— рассказывал старшина Ми-
хайлов водолазам и тщательно мазал болты
хомутов солидолом. — Бьют в лед как из
пушки, зацепит — поглядеть не на что бу-
дет...
Понтоны делали из тех же труб, обрезали
кусок, заваривали дыру заглушками и укла-
дывали поплавок сверху на основную трубу,
чтобы не очень прогибалась в воде.
Понтонов было четырнадцать — труба над
трубой, только верхняя с разрывами.
— Намаемся мы с этими поплавочками!—
вздыхал Толя Чернявский и говорил
Женьке, чтобы не туго заворачивал гайки.
Трубу повезли в марте, когда дни стали
подлиннее и не так холодно. Три Ниточки из-
вестил начальство телеграммой и засел у ле-
бедки рядом с полевым телефоном, чтобы пе-
редать указания на другой берег.
— С богом, стало быть,— сказал он, хо-
тя в бога не верил.
Все свободные люди стояли на льду и
смотрели на дюкер, опутанный канатом тол-
щиной в руку.
«Только бы не лопнул...» — думал Женька.
— Давай полегоньку,— сказал Три Ниточ-
ки лебедчикам охрипшим голосом.
Дюкер—длинная через всю реку труба—
на другом берегу зашевелился и пополз не-
заметно по каткам к срубленному бульдозе-
рами яру, чтобы уйти в прорубь и выплыть
50
через несколько дней к многотонной лебедке,
которая его тащила.
Труба шла легко, голова ее уже спусти-
лась под лед, и старик остановил движение,
чтобы осмотреть механизмы, работавшие под
сильной нагрузкой.
Люди отдохнули ночью от нервного на-
пряжения и утром снова взялись за работу.
Лебедка заскрипела и натянула трос, но тру-
ба не двигалась.
«Упереться ей не во что, — размышляла
Нина Сергеевна, она сидела у телефона ря-
дом с трубой. — Шла свободно...»
— Трактором, может, толкнуть сзади? —
предложила она выход.
Приехавшие корреспонденты приготови-
лись, чтобы заснять движение трубы, но сни-
мать было нечего.
— Давай, пожалуй! — сказал Три Ниточ-
ки в трубку Нине Сергеевне, холодея от не-
хороших предчувствий.
Дюкер подтолкнули вперед тракторами
метра на два, трос ослаб, скрутился подо
льдом петлей и порвался, когда пустили ле-
бедку.
— Все верно! — сказал корреспондентам
Три Ниточки, вздохнул и пошел в вагон, что-
бы побыть одному.
Водолазы два дня искали концы, потом
вытащили их на лед машинами и стянули
петлей.
— Мишка-то живой? — спрашивала Же-
ньку Анюта, когда он являлся ночью домой.
— Живой, чего ему сделается? — говорил
Женька и засыпал с ложкой в руках, исто-
щенный непосильной работой.
51
«Отлупили бы его чем-нибудь, чтобы
ушел», — думала Анюта, раздевала и укла-
дывала Женьку, а сама шла кормить голод-
ных корреспондентов.
Корреспонденты были злые, ругались, что
задерживается командировка, обещали при-
слать Анюте фотографии, чтобы лучше кор-
мила, и записывали что-то в блокнотах. Аню-
та рассказала им про осетра, корреспонден-
ты обрадовались, что водолазы сохраняют
ценную рыбу, записали все и уехали в тот
же день, как труба вышла к лебедке.
Три Ниточки проводил корреспондентов и
велел отдыхать всем четыре дня. Люди
нагрели в тазах и другой посуде воду, смыли
с себя трудовую грязь и стали отдыхать, кто
как хотел.
— Куда мы теперь, Коля? — спрашивала
Нина Сергеевна Михайлова, она трясла над
электрической плитой короткими волосами,
сушила после мытья.
Старшина лежал одетым на постели, чи-
тал и не обратил на слова жены должного
внимания.
— Куда-нибудь пошлют, — сказал стар-
шина. — Понтоны еще сковырнуть надо.
Нина Сергеевна не стала больше беспоко-
ить мужа: ей было все равно, куда ехать,
только бы с ним.
Анюту тоже интересовал вопрос дальней-
шей жизни, потому что женщины всегда лю-
бят, чтобы был постоянный дом и все как у
людей.
— Как сообщил нам начальник отдела
транспорта нефти Министерства нефтяной
промышленности СССР товарищ Ефремов,
52
работы хватит, — сказал ей Женька и протя-
нул газету, — читай.
«В перспективный план развития СССР
внесена еще одна важная деталь. Законче-
ны экономические расчеты, связанные со стро-
ительством крупнейшего нефтепровода Усть-
Балык — Дальний Восток, протяженностью 6,5
тысячи километров...» — прочитала Анюта и
вздохнула.
Водолаз Женька Кузьмин уже заразился
бациллой бродячей жизни, и Анюта вздохну-
ла, потому что куда иголка, туда и нитка.
Старик Мочонкин Иван Прокопьевич пи-
сал в это время письмо начальнику отряда
Назарову в Москву, чтобы отпустил на пен-
сию.
«...За меня тебе искать никого не надо, —
успокаивал начальника Мочонкин. — Нина
Сергеевна показала себя настоящим работ-
ником, и деваться ей некуда, потому что
вышла замуж за старшину водолазов Михай-
лова Н. И., которого ты тоже хорошо зна-
ешь...»
«В Николаев поеду виноград разво-
дить», — решил Три Ниточки.
9
В конце марта стали снимать понтоны.
Лед гудел на многие километры и трескался
от тяжелых ударов.
Ошалевший осетр мотался по траншее,
мешал работать.
— Подойдет и трется, а у меня понтон на
соплях держится! — ругался Толя Черняв-
ский.
53
— Не троньте его! — предупреждал Ми-
хайлов. — Замор, вода горит, видал в прору-
бях, сколько малька дохлого? Вот и волнует-
ся рыбина...
— Жить ему негде, — сообщил Женька
заинтересованным людям. — Нишу-то зава-
лили...
Четырнадцатый понтон достался Женьке.
— Смотри шланги! — предупредил Ми-
хайлов.
Женька спустился на дно, нашарил на
понтоне хомут и стал крутить гайку.
«Жалко Три Ниточки, а куда денешься —
старость не радость», — соображал он, при-
кидывая, что неплохо будет заявиться к ста-
рику в Николаев, когда выйдет отпуск.
Гайка сошла легко, болт был смазан.
Женька подобрал шланги, чтобы не переру-
било, достал из-под веревки на поясе кувал-
ду и выбил болт. Обычно понтон, освобож-
денный от одного хомута, дергался и выска-
кивал из другого, сейчас он только припод-
нялся свободной стороной и остался на месте.
— Не идет, собака. Заклинило! — сказал
Женька.
— Попробуй кувалдой с другого конца, —
предложил старшина.
Придерживая шланги, водолаз стал под-
вигаться к другому концу понтона, зажатому
хомутом, и наткнулся на осетра.
— Иди, иди!—Женька ткнул осетра ку-
валдой, чтобы шел от опасного места.
Осетр отошел немного и стал над понто-
ном. Водолаз продвинулся, чтобы удобнее
было работать, и снова наткнулся на его
упругое двигающееся тело.
54
— Дурак! — сказал Женька. — Раздавит,
как муху. — Он отодвинул осетра рукой, но
тот опять вернулся.
— Да ты что? — удивился Женька. Он
машинально двигался вслед за осетром, от-
даляя его от понтона.
Старшина Михайлов, оставив шлемофон,
приказал рабочим долбить прорубь, чтобы
спустить лампу. Он пошел показать место
для проруби, но снизу ударило в ноги, лед
загудел и стал давать трещины. Старшина
побежал к наушникам.
— Жив? — закричал старшина, потому
что Женька молчал.
Понтон вырвался внезапно. Женьку уда-
рило, он перевернулся и почувствовал, как
тело охватывает пронизывающий холод.
— Вода! — вскрикнул он.
Его подняли через тридцать секунд. Ког-
да свернули шлем, оказалось, что вода на-
полнила скафандр, и только воздушная по-
душка, образовавшаяся в шлеме, не пустила
воду к лицу водолаза.
...Лед тронулся в мае. Шалые воды приш-
ли с Алтая и замыли траншею песком и илом.
Сровняли дно.
Следом за льдом подошел буксир с бар-
жой, капитан отдохнул за долгую зиму, был
веселым и бодрым. Три Ниточки отбыл в
Москву оформлять пенсию, а подводники
погрузили все имущество на баржу и поеха-
ли на новую точку. Буксир шел медленно,
Женька и Анюта стояли на палубе и смотре-
ли на сглаженный разъезженный берег, по-
ка его не закрыло мысом.
...Обь в этом месте круто загибает вправо,
55
к синеющему лесом материку. Черная, таеж-
ная вода не поспевает за руслом. Она давит
в берег, бугрится медленно растекающимися
блинами и выталкивает грязную пену.
Река здесь опять выкопала в дне яму.
Под толстым слоем песка в яме лежит труба,
заботливо завернутая, чтобы не тронула ржа.
По трубе идет нефть.
Там, где багульник
на сопках цветет...
Кое-что—
для начала
В распадке между гор с севера на юг те-
чет бойкий ручей. Справа от него, если смот-
реть по течению, на склоне стоит поселок —
десяток одноэтажных бревенчатых домов и
несколько бараков. Слева, на склоне другой
горушки — старые разведочные штольни и
шахта. Чтобы попасть из поселка к шахте,
надо перейти ручей. В распадке — только
один удобный и безопасный переход. К это-
му месту из поселка сбегает стая тропинок,
а за ручьем ведет к шахте уже одна общая
дорога.
У перехода, в шаге от воды, воздвигнут
дощатый павильон, который неофициально
именуется «Зеленым шумом». Торгует в «шу-
ме» Соня Клецка, глухонемая плотная
женщина с круглым лицом и рыжими гла-
зами.
Соня стоит за сатураторной стойкой, мо-
дернизированной шахтными умельцами. По-
кажешь палец, она дернет за рычаг один
раз — ив стакан выльется ровно пятьдесят
граммов вина. Два пальца, два рывка — сто
граммов. Три рывка — сто пятьдесят грам-
мов.
Закуски Клецка не держит. Вон она, за-
куска — ручей. Он и зимой не замерзает. Пей
на здоровье!
57
В шесть утра, когда я выхожу из итэ-
эровского общежития, ручья не видно. В ни-
зине туман, белый и плотный. Я стою выше.
Отчетливо видно шахту и склон впереди
нее, залитый солнцем, розовый от цветов ба-
гульника. Рядом с шахтой — маленькая фло-
тационная фабрика. Там копошатся люди,
грузят в автомашину короткие тугие мешоч-
ки с концентратом. Каждый мешочек — пять-
десят килограммов. Сейчас их повезут на
станцию.
А не так давно на ладан рудничок наш
дышал. Запасы руды на втором горизонте
шахты дорабатывались, а денег на углубку
не давали.
Почему? Да очень просто.
По существующим инструкциям, чтобы
шахту углубить или новую заложить, надо
иметь обоснованные промышленные запасы.
А перспективные запасы переходят в кате-
горию промышленных только тогда, когда
их вскроют и руками потрогают. Но вскры-
вают-то ведь шахтами. А на шахту денег не
дают... Так и получался замкнутый круг.
Чтоб вскрыть, надо деньги, чтоб получить
деньги, нужно вскрыть.
Наш бывший техрук тогда с горя целую
теорию разработал и кандидатскую диссерта-
цию защитил попутно. Называется — за один
раз не выговоришь: «Обоснование выбора
способа вскрытия жильных месторождений
на базе перспективных запасов с применени-
ем вероятностностатических методов».
От Сихотэ-Алиня до Урала горняки с об-
легчением вздохнули. Молодец, говорят. Го-
лова! Потому что всякий теперь четко перс-
58
пективные запасы мог обосновать. Появились
деньги. Рудники расти стали.
Парень-то он стоящий, наш техрук. Толь-
ко я еще думаю, что нужда заставляет ка-
лачики есть. Прижмет как нас, так не толь-
ко теорию вероятности придумаешь, а и дви-
гатель вечный...
Да. А гора нам с той поры еще ближе
стала. Что говорить! У нас здесь чисто шах-
терские термины звучат уместнее, чем когда-
то: «Куда поехал?» — «На гора»; «Куда по-
шел?» — «В гору». Именно в гору, настоя-
щую. А то пишут, что вот-де шахтеры Дон-
баса выдали на-гора столько-то угля. Смеш-
но — «на-гора»... «На степь» они выдали, а
не «на-гора».
Я все стою у крыльца, любуюсь ок-
рестностями.
Туман над ручьем — как тенета. Тянется
за тобой — хоть отрывай. Я вхожу в него
метрах в двухстах ниже «Зеленого шума»,
поднимаю голенища сапог и лезу в упругую
воду. Сразу за ручьем — крутой каменистый
склон, чертова пашня. Камни ползут из-под
пог, и руками не очень-то обопрешься: грани
у них как ножи. И еще забота — сапог не
распороть...
Выше осыпи гора уже не такая крутая и
сплошь заросла багульником. Туман остает-
ся внизу, а я вползаю в кусты и падаю на
живот, отдыхиваюсь. Багул этот чертов дур-
манит. Кто-то мне говорил, что если уснуть
в нем, когда цветет, то и не проснешься.
Сказки, должно быть, а все равно неприятно.
Вот издали смотреть — ничего, красиво да-
же, когда гора стоит розовая...
59
Кто это там внизу булькается? Ручей
мне не видно в тумане, но слышно — вступил
кто-то на осыпь, ко мне лезет. А я-то думал,
что один здесь хожу...
Из тумана возникает голова, показыва-
ются широченные плечи, и наконец на пло-
щадку втаскивается все туловище. Началь-
ник шахты горный инженер Степанов собст-
венной персоной валится рядом. Вот фигу-
ра! Он даже лежа сутулится. Это оттого,
что в шахте ему приходится гнуться в три
погибели. Я тоже не маленький — метр во-
семьдесят пять, но он — все два, наверное.
И лицо у него под стать горе, как из камня
вырублено.
— Аникину — привет!—хрипит он.
Я помалкиваю, пусть сначала отдышится.
— Почему здесь лазишь?— он спраши-
вает.— Клецки боишься?
— Да нет,— говорю я.— По кривой до-
роге вперед не видать...
Смеется — отдышался. А сам-то он, инте-
ресно, почему не через переход ходит, как
люди? Сейчас еще спросит, о чем в газетах
пишут — это уж точно. Знает, что мы с хи-
рургом Кутузовым копилочку газетных ля-
пов держим.
Так и есть! Спросил.
— Мелочи все, — поскромничал я. —
Вчера, правда, спецкор сообщил, что у коче-
гара Петрова форсунки всегда в порядке...
— А-а...— тянет он разочарованно.— Ас
Велтой как?
Вот прилип, банный лист! Велта Хенде-
ла — это врач здешний. Мы с ней друзья бы-
ли вроде бы — водой не разольешь, а потом
60
поостыли, что ли... Все не так как-то пошло.
Степанов знает, да и все видят. В поселке
не спрячешься — не город...
— Все так же...— промямлил я.
— Друг друга не узнаете?—хохочет.
Веселый подозрительно. Вечерком в гос-
ти позвал, затевает что-то.
Мы пошли вверх, к шахте. Мимо фабри-
ки, мимо пожарки. В пожарке у нас ребята
служат, которых из шахты по силикозу вы-
вели. На завалинке обычно сидят — веселе-
хоньки! Сейчас не видать их — рано. А ма-
шина, я замечаю, от фабрики ушла, к вече-
ру молибденчик на станции будет...
— Никифоров к тетке уехал. Тетка у
него захворала,— это Степанов мне перед
самой шахтой поведал.
Вот оно! С того бы и начал. Никифоров—
горный мастер. И Степанов хочет, чтобы
я заменил Никифорова. То-то, смотрю, раз-
говорчивый он сегодня. Так и знал — не к
добру!
Давно он меня в мастера приспосаблива-
ет— не мытьем, так катаньем. И давно бы
сделал — не хватает мастеров. Только я еще
прошлой осенью, как приехал на рудник
после техникума, решил, что с годик в забо-
ях потрусь, на рабочих местах, пока все
профессии горняцкие, какие есть, не освою.
Не то чтобы очень уж вкалывать хотелось,
но...
Степанов считает, что это «бзик», заскок
у меня. Потому, должно быть, что сам он со
многими «бзиками». Но дело-то не в них. И
он это, конечно, понимает. Дело в том, что
Никифоров, скажем, за всю жизнь только
61
три месяца учился, образование два класса
на всю семью, а дело в сто раз лучше меня
знает, потому как с коногона начинал. Вот и
я хочу кое-что своими руками пощупать,
прежде чем других учить...
— И долго проездит?
— Дня три, — говорит Степанов. — Со-
скучиться не успеешь.
Он мог бы, конечно, просто приказать
мне идти на смену вместо Никифорова, да
он пока еще в своем уме...
— Ладно,— согласился я.
В самом деле, не начальнику же шахты
идти на смену.
— Добрый ты что-то, Коля, а?— раз-
улыбался он.
— Пример есть, Костя...
В раскомандировке уже вся смена собра-
лась, когда Степанов объявил, что я сегодня
работаю за Никифорова. Мне особенно гово-
рить не пришлось: все свои места знали и
что делать — знали. Так, общие указания:
«Забой разберите», «Вентилятор не забудьте
включить». Еще одному из дорожников ска-
зал, чтобы в бригаде меня заменил — ребя-
там одним несподручно будет...
— Руды нет, Коля,— объяснил Степанов
ситуацию.— Никифоров, старый волк, скре-
бет где-то все-таки вагонов по сорок, а ты
если тридцать дашь, хорошо!
И еще он мне сообщил новость:
— Жилку должны подсечь на третьем
горизонте...
Вот это бы ладно!
Только до этой жилки дожить надо. Хотя
в лучшее не верить...
62
Смена
1
В штреке «два-бпс» под восстающим си-
дят на бревнышках крепильщики. Карби-
дочки повесили на стенки, курят. Один мо-
лодой совсем, другой постарше. Видно, из
вербованных, не знаю я их.
— Почему лес не поднимаете, плотни-
ки? — спрашиваю.
— Дак ить газ там, мастер, — молодой
говорит. — Воздух не идеть...
Рязань—точно. Или вроде того.
— Почему же он не «идеть»?— я на пе-
го уставился.
— Шланг взрывники пережали, чтоб им
пусто... — это тот, который постарше, отве-
чает.
Я посветил в восстающий: дым, но пер-
вую лестницу видно почти до полка.
— Высоко шланг? — спрашиваю стар-
шего.
— За тем полком,— отвечает,— повыше
чуть.
— Да-а...— говорю я, а он повторяет
за мной, как попугай: «Да-а...» Смешно.
Я знаю, как все это случилось, а он не
знает. Ругает взрывников и не понимает, что
не в них дело. Обстоятельства виноваты, а
не они. Как быть должно? Вентилятор дол-
жен стоять под этим восстающим и кнопоч-
ка. Отстрелялся взрывник, нажал кнопочку.
Пока смена спустится, газа там не будет...
Но где его взять, этот вентилятор и кнопоч-
ку? Нет их пока. Вот и проветривают сжа-
63
тым воздухом, тем же, которым бурят. За-
канчивает бурильщик, откручивает шланг от
перфоратора, пристраивает его под полком —
и пошел. После него в восстающий лезут
взрывники со взрывчаткой, а там шланг
свистит, как реактивный истребитель на
старте. Воздух ревет, камешки во все сторо-
ны расшвыривает — того и гляди, в капсюль
или в глаз шибанет. В такой обстановке не
то что шпуры заряжать, а и просто быть не-
возможно. Тогда сгибают ребята этот шланг
и петельку легонькую накидывают, чтобы
сдернуть ее удобнее, когда подожгут шну-
ры и спускаться будут. Но сегодня что-то
произошло.
Кто его знает, что у них в этот раз слу-
чилось? Может, запоздали с уходом — не до
петельки, а может, и забыли... Бывает и это,
когда знаешь, что через минуту над головой
рвать начнет.
Рязанец этот — или кто он там — так и
умереть может, убежденный, что восстаю-
щие проветривают шлангом, но мне-то не
легче. Плюнуть можно, не наша вина. Но и
плевать нежелательно, потому что хоть и
временный я здесь начальник, а дело есть
дело...
— Попробовать разве? — раздумчиво
спрашивает старший. — Не подготовим за-
бой — бурильщики в следующей смене сто-
ять будут.
— Можно, конечно, попробовать,—говорю
я ласково.— Только они так и так стоять
будут. Потому что работничек ты будешь
сомнительный...
— Обойдется.
64
— Пади да не убейся!—заорал я.— Ты
что думаешь, я тебе лезть туда позволю?!
Притихли. Тоже мне — «обойдется»?
Плотник колупаевский! Дымок-то этот, по-
ложим, не страшен, хоть и вонючий. Стра-
шен тот, который без цвета, без запаха и
без вкуса. Угарный газ называется, деревня.
И его в этом дымке сейчас столько, что сто-
ит только один раз рот разинуть — и все, от-
дергался.
Я сел на то бревно, где они сидели, и за-
курил. Неделю потом курить не захочешь,
знаю.
— Веревка у вас есть потоньше?
Нашли веревку, лес они на ней поднимают.
В руку толщиной веревочка, запутаешься в
ней и даже до первого полка не долезешь...
— Не надо,— я им сказал.—На верхнем
полке все равно не свалюсь, а здесь дерне-
те, если что...
Я готовлюсь. Это — как в прорубь ныр-
нуть. Метров семь мне надо рвануть вверх
по лестницам, найти там в дыму шланг, сдер-
нуть петельку и обратно скатиться. Если за
минуту успею — все нормально будет.
Обвязываюсь я все-таки ихним дурацким
канатом. Тяжелее будет, но зато наверняка
они меня оттуда сволокут, если завалюсь. И
кости переломают — как пить дать! Этот бык
молочный сейчас уж трясется, а упади — он
так дернет с перепугу, что не опомнишься.
Первую лестницу я проскочил удачно, а
в люке застрял. Не везет мне с люками. Кар-
бидка вниз улетела. Черт с ней, толку от нее
в этом дыму никакого.
Вторая лестница. Глаза дерет — слезы
3 А, Шушарин	65
сыплются. Закрыл глаза, шарю. Шланг где-
то здесь. Ага, вот он. Теперь сгиб найти.
Есть! И веревочку-петельку я нащупал, а
сорвать не могу. Еще секунда — и вдохну,
кажется. Глаза уж из орбит лезут. А бро-
сать нельзя: на второй раз не хватит меня...
Сорвал все-таки петлю, и ногти тоже.
Воздух взревел, но дышать и теперь не ре-
комендуется. В люк я вывалился и полетел
вниз, ступеньки искать некогда. Сдернули
меня плотники, поставили на штреке. Это
все я прекрасно помню.
— Отпустите, — говорю, — я сам. — И
свалился носом в канаву.
А ведь было лопнул, не дыша. Через нос,
значит, попало. Они меня на «козу» завали-
ли—вагонетка есть такая, лес на ней возят—
и к стволу привезли. Там воздух свежий,
снова плохо мне стало. Очухался, когда мо-
тористка с водоотлива все ноздри нашатыр-
ным спиртом залила.
— Перестань!—я ей сказал. — Ты же
мне всю слизистую спалила, дурища. Виски
надо натирать, а ты в нос льешь... Инструк-
таж проходила?
— Так ты же неживой!—кричит, и сле-
зы на глазах дрожат.
Верой ее зовут, кажется. Тихая такая,
сидит там, у своих моторов, как мышь, не
слышно ее сроду и не видно. А тут — гляди-
ка...
— Идите работать!— сказал я крепиль-
щикам.— Здесь уже больше ничего' показы-
вать не будут.
Ушли. А мне холодно стало, зуб на зуб
не попадает.
66
— Где ты,— спрашиваю,— Вера, греешь-
ся? Замерз я.
— Зоей меня зовут,— она говорит.— У
печки греюсь. Пойдешь?— и поддерживает
меня, плечо подставила, пичуга...
В насосной камере у нее светло. Чистота—
блестит все. Моторы гудят, как дождь.
Дело знает, пичуга. Посадила меня на мо-
тор, кожух у него теплый, как печка, дейст-
вительно. Я к стенке привалился и глаза
закрыл. А она масленку взяла, масло куда-
то там подливает...
Зоя, значит, а я думал — Вера. Ей бы
крестиком салфеточки вышивать, а она в
шахте работает. Впрочем, недолго осталось.
Убирают всех женщин из шахты, приказ уж
есть. Не их это дело — слепому видно.
А приятно мне было, когда она около
меня хлопотала. И сейчас нет-нет да и
взглянет озабоченно — не помер ли?
Не помру теперь, не бойся! Тем более
что и пальцы ты мне когда-то перевязать
успела. И вообще девочка ты хорошая, за-
помнить бы...
— Спасибо, Зоя! — поблагодарил я. —
Пойду...
Она что-то хотела сказать, но не сказала.
Подумала, поди, что опять дурой назову...
А дурак-то я, выясняется... Ладно, пойду.
Славненько сменка у меня началась, лучше
не бывает.
2
Из квершлага возят?
Стволовой посмотрел на доску, где он
отмечает выданные на-гора вагоны, и сказал:
3е	67
— Порода.
Я и сам вижу — порода, руду он на дру-
гой доске пишет, а спросил — потому что
разговор со Степановым вспомнил. Он же
говорил, что жилу должны подсечь. Не по-
везло, выходит. Не дошли. А то бы вагонов
десять — двенадцать лишних руды было...
Ладно, не повезло. Но породу-то, спра-
шивается, они почему так медленно убира-
ют? Машина не работает?
Квершлаг — это выработка, которая под-
резает молибденовые жилы, как шампур —
куски шашлыка. Только прослойки пустой
породы здесь раз в двести больше, чем про-
слойки руды. Жилы мощность имеют сан-
тиметров тридцать, ну пятьдесят, а расстоя-
ние между ними сорок — семьдесят метров.
По пустой породе, считай, идет кверш-
лаг, но без него нельзя. Потом мы штреки
пройдем по жилкам, по руде, до самого кон-
ца поля, пока они не выклинятся. А еще из
штреков начнем выбирать эти жилки снизу
вверх, блоки нарезать. Тогда жить можно...
Тогда будет руда. А пока, стало быть, пус-
тая порода.
...Нет. Машину откатчики уже в забой,
смотрю, пригнали, не грузят только, копа-
ются что-то. Тоже из новых ребята. В лицо
я их всех знаю, а фамилий не помню.
— Убирать собираетесь?
— Счас, шланг вот лопнул, изделаем...
Я забираюсь на кучу отбитой породы во
лбу забоя, чтобы посмотреть, подсекли все-
таки жилу или нет, но камни кругом одина-
ково серые после взрыва, ничего не распоз-
нать.
68
Откатчики срастили шланг. Один взялся
за рычаги машины и смотрит на меня, ждет,
когда уйду. А я не спешу. Перед уборкой
породы они должны смочить ее, чтобы пыли
не было, и с кровли заколы посшибать — на-
висшие камни. Как раз надо мной пласти-
ночка, замечаю, висит, неизвестно на чем
держится. Отодвинулся, задел рукавицей —
упала. Если бы на голову — ни один бы хи-
рург склеивать не взялся.
Оставил парень машину, ломик взял, ко
мне лезет. Понял якобы. Ломик я у него
отобрал (сам, мол, разберу кровлю) и велел
воду в забой подать. Удивился он несказан-
но, чувствуется, но ушел.
Подбросили водяной шланг в забой —
ничего не случилось, даже руки не отсохли.
— Много не открывайте!— кричу.
Хорошая струйка пошла, не сильная, та-
кими дворники в приличных городах газоны
обливают. Плеснула — и сразу кусок белого
кварца вымыла. У меня руки дрогнули —
подсекли жилку, не соврал Степанов!
Аккуратно, не торопясь я стенки, кровлю
промыл, и жилочка проступила надо мной
полукругом в черном граните, как нарисо-
ванная. Я рукавицу снял и ладонью ее по-
гладил. Красавица!
— Че же ты раньше не сказал?!—откат-
чики возмущаются в голос.
— Сам не надеялся,— объясняю.— Спуг-
нуть боялся.
— Беляна...— один говорит.— Белая, гля-
ди-ко...
Ишь ты! Корову небось в своей деревне
так называл, а теперь — жилу...
69
— Чтобы ни одного кусочка не поте-
рять! — предупредил я их.
— Не потеряем!—заверили.— Изделаем!
Сделают, конечно, не меньше моего ра-
ды. Не успел отойти — два вагона нагрузи-
ли и покатили. Я одного остановил, велел
на второй горизонт позвонить, еще откатчи-
ка сюда вызвать.
У меня тоже руки зачесались. Разве это
работа—то, что мы здесь, в квершлаге, де-
лаем? По полтора метра в сутки он у нас
продвигается — курам на смех! А будь эле-
ктровоз, люди — по-другому все закрутить
можно... И закрутим — время придет.
Я на подножку погрузочной машины
встал, рычаги потрогал. Шипит, как живая,
подрагивает, работы просит. Они вот сейчас
два вагона укатили, когда вернутся? А она
же работать, милая, должна беспрерывно...
Едут, похоже... Три огонька плывут...
— Вот что, мальчики,— объявил я,— по-
пробуем, чтобы машина не стояла... Я буду
грузить, а вы — бегать.
Ничего еще не придумано для шахты
проще и нужнее погрузочной машины. Ло-
пата пневматическая — так она называется.
Ковш с зубчиками, как у экскаватора. Опу-
скаешь его на почву и вперед двигаешь, по-
ка не заполнится. Потом машинка его через
себя в подкаченный вагон опрокинет — и вто-
рой нагребай, пожалуйста.
Первый вагон я нагрузил быстренько. И
второй. Потом большая глыба попалась; по-
ка мы ее с третьим откатчиком в сторону
скантовали, первый уже на стрелках замая-
чил. Молодцы, ребята!
70
Но и третий вагон я успел нагрузить, по-
ка первый откатчик на разминовке возился,
и еще подкайл пл под нос машинке хорошую
груду камней, чтобы легче ей брать было. И
машина — не стожильная. Бывает, упрется в
валун, даже задние колеса поднимаются, а
сдвинуть не может. А так — хорошо! Давай,
милая, давай!
Но быстро все кончилось. Кажется, толь-
ко начали, а машинка уже в лоб забоя упер-
лась... Шабаш! По бокам, куда ковшик не
доставал, осталось вагона два-три да глыба
та, но это все ребята сейчас вручную зачи-
стят и глыбу кувалдой расколотят.
...У ствола сидела Зоя на скамеечке и
стволовой — оба как после бани, уработа-
лись...
— А тебя кто заставлял вагоны ка-
тать? — спросил я девчонку.
— Никто не заставлял.
— Своего дела нет?
— Чего же ей эти насосы караулить, они
ведь не убегут, а остановились — я бы ей
сказал, — вступился стволовой за Зою. — Ей,
может, интересно было. Я и то, грешным де-
лом, думал, что вы там рехнулись все. От-
катчики бегали — дым шел, а все орут: «По-
рожняк давай!» Час только и убирали...
— В руду сколько пошло?— спросил я.
— Двенадцать вагонов,— ответил.
Не все вагоны в руду идут. Уже в забое
стараются по возможности раздельно руду
и породу грузить, стволовой здесь смотрит,
нужный сигнал подает наверх, а там еще
сортировщицы вагоны проверяют, отделяют
пустую породу от руды.
71
— Смотри!— пригрозил я ему.— Если
хоть один вагон с рудой в отвал пустой по-
роды загнал, вместе с сортировщицами вы-
бирать полезешь...
Ничего он, конечно, не загнал, больше
двенадцати вагонов и не могло быть, но
пусть не суетится, когда не спрашивают...
— А я четыре вагона привезла!— хваста-
ется Зойка.
— Молодец!— хвалю я.— Теперь рожать
никогда не будешь...
— А ты проверь!..— хохочет стволовой.
— Клеть давай!— говорю ему.— На вто-
рой горизонт поеду.
— Испугался!—шепчет он Зойке, когда
клеть со мной вверх пошла, и захихикали
они там, внизу — слышно.
Вот прохиндей!
А голова-то у меня прояснилась, чувст-
вую. Только в носу все еще саднит от наша-
тырного спирта.
3
— Привет, тетя!— здороваюсь со стволо-
вой на втором горизонте.— Возят?
— Ага, племянничек,— отвечает она, —
возят. С песнями.
Понятно. Знаю я эту технику. По пути
на работу кое-кто забегает к Соне Клецке,
маячит, из ручейка запивает и — к шахте
дробненькой рысью. Тут основное — рассчи-
тать, чтобы не развезло раньше времени. И
специалисты находятся — будь здоров! Спу-
скаешься с таким в шахту в одной клети, он
с тобой беседует трезвый, как стеклышко.
72
А через полчаса, глядишь, недвижный ле-
жит, хоть горноспасателей вызывай.
Но привезли парни не так уж мало. Двад-
цать вагонов на доске отмечено. Итого полу-
чается, с теми двенадцатью, что из квершла-
га взяли, тридцать два. Это хорошо, если
учесть, что горизонт-то отработан полностью,
все блоки пустые, крикнешь — эхо, как в ле-
су, гуляет. Закрыть бы его и не маяться, но
руду-то надо. Вот и держат здесь откатчи-
ков — авось наскребут что-нибудь. И скре-
бут, куда деваться?
— В двенадцатом они блоке, — тетя со-
общает.
Она такая же мне тетя, как Иисусу Христу,
но привязалось вот, не отлепишь...
Под двенадцатым блоком огоньки светят-
ся, вагоны стоят, а люки пустые все — на-
сквозь видно. Откатчики в сторонке на ка-
мешках курят, не заметно, чтобы очень весе-
лые... С краю Гоша Ануфриев сидит, знаме-
нитый в свое время бурильщик. Выводили
из шахты по силикозу, с полгода толкался в
пожарке, а сейчас с пенсии, видно, сняли, раз
опять здесь. Рядом Зарипов устроился, тоже
мужик битый. Третьего я не знаю, новенький.
Много их прибыло, оказывается.
— Садись, Коля, покури! — предлагает
Гошка, а сам Зарипова понукает: — Ну, при-
ехал ты, Миша...
— Про китайца рассказываю, — объясня-
ет Зарипов. — Видел, поди, чесноком он на
базаре торгует, с косичкой на голове? Связ-
чик мой...
Ну, приехал... Фанза у него на сопочке
оборудована, с солнечной стороны. Лес кру-
73
гом выкорчеван, и чесночок посажен, гряд-
ка к грядке. А фанза и сверху, и снизу чесно-
ком вся обвешана. Кобылу я привязал, и он
выходит: «Стравствуй, Мыша1» Поздорова-
лись, а солнышко на закат повернуло, к ве-
черу дело идет. Растолковал я ему, что
«ИЖи» в магазин привезли, а денег у меня
нету. «Ходи, — сказывает, — фанса кушать
будешь, а потом спи мала-мала».
Мне с утра на работу было, а он — спи,
дескать. Я ему объясняю, а он свое «нет», ве-
чером, говорит, ни давать, ни брать деньги
нельзя — водиться не будут.
— От зараза! — восхитился Гошка. — Так
до утра и не дал?
— Ну, — говорит Миша. — А как рассве-
ло, принес шесть тыщ из лесу.
— Сколько же у него их? — тот, новень-
кий, спрашивает.
— А миллионов двадцать! — равнодушно
говорит Гошка.
— Ну, — соглашается Миша. — Всю
жизнь чесноком торгует!
— Ты чего это опять в шахту залез, выво-
дили, кажется?
— Отошла лафа! — смеется Гошка.—
Полгода только и походил в пожарниках...
Выздоровел, говорят.
Черт его знает, что там за врачи, в этой
комиссии? То силикоз, то нету...
— Нечего возить, пусто! — отвечает на
мой немой вопрос Зарипов. — Хоть матушку-
репку пой...
— Никифоров говорил, — вру я напропа-
лую, — что есть тут где-то немного. Посмот-
реть бы надо.
74
— Да рази туда залезешь? — ужасается
новенький.
— Есть, значит?
— Висит в одном месте вагонов пять, —
неохотно подтверждает Ануфриев. — Не
сбить, однако. Крепко висит...
— Гоша! — я прошу. — Тридцать два ва-
гона только выдали... Хоть бы сорок, а? Сте-
панов и то скалился, больше, говорит, трид-
цати тебе не выдать!
Понял, видно, Гошка, что никак нельзя
мне без сорока вагонов, достал откуда-то из-
за стойки початую пачку аммонита и сунул
за пазуху. Потом капсюль где-то со шну-
ром раскопал и повел меня в дальний конец
блока.
— По восстающему полезем? — спросил я.
— Что ты? — усмехнулся он. — Из восста-
ющего-™ зависание сроду не увидишь, давно
бы сбили...
Прямо в один из люков мы с ним полезли,
а когда на крепление штрека выползли, он
пальцем куда-то вверх ткнул.
— Там! — говорит.
Где это там — знали один бог да Гошка.
А я сколько ни светил карбидкой, ничего в
щели, которая над нами разверзлась, не уви-
дел, кроме пустоты. Щель — место, где жила
когда-то была. Снизу, слой за слоем, ее отби-
вали, а когда доверху дошли, всю отбитую
массу через люки выпустили. Но где-то в уз-
кости, видно, осталось, зависло несколько ва-
гонов руды, которую никто не смог взять.
Разве что мы?..
— Полезли? — спросил Гоша.
— Давай!
75
’Го, чФО МЫ С ЙЙМ 16гдй ДёЛШ, ИоооЩё-
то говоря, делать не полагается. В отрабо,-
танное пространство не лазят. И зависание
рухнуть может, и стенка отслоиться... Теоре-
тически, конечно.
Но мы-то не первый день замужем и по-
нимаем кое-что. Стены этой щели столько
уже раз сотрясались от взрывов, что все спо-
собное падать давно, должно быть, упало...
Должно быть.
Подниматься было нетрудно. Одна но-
га в одну стенку упирается, вторая — в дру-
гую. И руки, конечно, помогают. Труднее
становилось, когда щель местами расши-
рялась. Тогда распорку приходилось изо-
бражать: ноги у одной стены, плечи — у дру-
гой.
Поднимались параллельно, чтобы камень
случайный друг на друга не столкнуть. Ме-
лочь иногда сверху ссыпалась. На спецовке
не слышно, а по фибре касок камешки щел-
кали звучно: цок-цок, цок-цок!
Поднялись наконец. Вылезли вровень с
зависанием, видно стало, что поперек щели
расклинилась плита, а на ней держится куча
руды — вагонов двадцать.
— Вот оно! — говорит Гошка. — Плиту
надо стрелять, а шестью патрончиками ее,
паря, однако, не разобьешь...
У нас было только шесть патронов аммо-
нита.
— Поглядим давай! — предложил я, и мы
спустились немного вниз, под самое зависа-
ние...
— Будет дело! —заявил Ануфриев.
Один конец у плиты оказался острый и
76
узкий, отбить можно. Гоша над ним ме
лочь выковырял и приготовил для аммонита
место.
Шнура минуты на три всего.
— Успеем!
Секунды мы смотрели, как горит шнур,
чернея и ежась, потом кинулись вниз. В люк
Гошка ужом проскочил, а я застрял опять...
Он меня оттуда рванул — спецовка затреща-
ла!..
В сторону отбежали по штреку, и показа-
лось, что час прошел, прежде чем руда в лю-
ки посыпалась.
— Лихо сработали!—засмеялся Гошка.
— Спасибо! — сказал я ему. — Фиг бы
мне был, а не руда, если бы не ты...
— Чего там!—усмехнулся он.
Я поехал вниз, снова на третий горизонт,
по пути думал, что не важно, какую человек
работу выполняет, — печи ли кладет, стихи
ли пишет или молибденчик добывает, — важ-
но, чтобы он делал ее как следует... Цены
ему тогда нет.
Третий горизонт. Время поглядеть, чем
«спасители» мои занимаются.
Так... Леса внизу нет, подняли. И слыш-
но — в рудоспуск камни падают. Живые они
там, выходит, шевелятся. А воздух все еще
травят, собаки! С перепугу, должно быть, или
спускаться лень? Я наглухо вентиль завер-
нул, и шипение в ходке стихло.
— Эй! Живые?
— Ые-е... — кричат. И еще что-то, не раз-
берешь. Ну и ладно.
...Зои не видно у ствола, только стволовой
дремлет, пристал лениться.
77
Не простудись, милый! — «ЦожалеЛ» и
его и на-гора поехал.
Хорошая у нас горка. Сверху — того луч-
ше. Тропинка от шахты к вентиляционному
шурфу, куда мне теперь надо, по багульнику
бежит. Впрочем, на горе, куда ни пойди,
все — по багульнику... И вовсе не ядовитый
он. Просто пахнет здорово — разомлел под
солнцем, все запахи глушит.
На вентиляционном родная моя бригада
работает, перекрепляем мы его наново. Дав-
ным-давно геологами шурфик был пройден,
а и нам пригодился. Вентилятор поставили,
сруб вот заменим — еще сто лет стоять бу-
дет.
Три человека сейчас там, кроме того до-
рожника, что я вместо себя послал: Леша
Самурай, Манылов дядя Саша и Женька
Квитко. Вкалывают дружочки, а я вот прогу-
ливаюсь...
Так и есть... Лежат все четверо рядом с
вентилятором, на солнышке греются.
Первым меня Самурай замечает. Никакой
он не самурай, конечно, а прозвали так. Уж
никто и не помнит за что так прозвали
Лешку, но, видно, на всю оставшуюся жизнь
приклеилось к нему это слово — Саму-
рай. .
— Глянь-ка, дядя Саша, — говорит Леш-
ка, — руководство наше двигается.
— Ага, — подтверждает Квитко. — И я
бачу — щось двигается...
— Лебедку требуй! — серьезно советует
Самураю дядя Саша, и все они готовятся
встретить меня, как положено встречать на-
чальство.
78
Квитко некоторое время ворочается по
земле, потом садится и грозно стучит обухом
топора по лесине. Он громоздкий, как мед-
ведь, а лицо пухлое, детское и все время в
улыбке, хотя теперь он, ясное дело, суровость
на себя напускает. А Самурай не шевелится,
косит на меня диким цыганским глазом. Дя-
дя Саша к вентилятору привалился и курит,
будто не видит ничего.
Артисты! Приходится принимать игру...
— Здравствуйте, товарищи! Как дела? По-
чему сидим?
— Здрасс! — отвечают хором.
— Сколько венцов уложили? — бодренько
продолжаю я, подражая новому техруку шах-
ты инженеру Копыркину.
— Та ни одного! — сообщает Квитко. —
Лес сырой.
— Так что же? — поднимает нарисован-
ные брови Копыркин, теперь я то есть.
— Ждем! — говорит Лешка, всем своим
существом показывая, что очень удивлен не-
понятливостью руководства.
— Чего ждете?
— Та пока посохнет, ждем, — радостно
поясняет Квитко.
Я изображаю растерянность, которая бы-
ла написана на гладком лице Копыркина,
когда мы его таким вот образом разыграли.
Видно было, как у него извилины шевелятся.
В институте он выучил, что крепежник сухим
должен быть, а тут глядит — лежат бревна,
вчера с корня. Сохнуть им надо месяца пол-
тора, не меньше. Это-то он сообразил как-то
и растерялся.
Ох, Копыркин, Копыркин! Где их только
79
выводят, таких непуганых? У нас-то он с не-
делю работает, но ведь в институте на прак-
тику ездил, мог бы хоть приблизительно вник-
нуть, что к чему... Неужели не дошло, что мы
сырым лесом крепим?
Я опускаюсь на бревна, как тогда инже-
нер, и погружаюсь в задумчивость.
— Лебедки опять же нету! — сообщает
Лешка. — Грыжу запросто наживешь...
— Какую грыжу? — спрашиваю я заинте-
ресованно, потому что неприятный вопрос с
лесом как будто отходит в сторону. И смотрю
уже весело.
Парни не выдерживают...
— Хорош! — Самурай говорит. — Ложись
айда.
Я валюсь вместе с ними на траву и заку-
риваю.
— Вот человек, — удивляется дядя Саша
по поводу того же Копыркина, — не украсть,
не покараулить!
— Ну, — Лешка поддакивает. — Что по-
мер — что замерз!
Лихо мы тогда разыграли этого Копырки-
на. Он так все и принял за чистую монету,
пришел к Степанову и доложил, что крепиль-
щики на вентиляционном не работают, а
ждут, когда лес высохнет.
Слухом земля полнится. Про нашу про-
делку теперь вся шахта знает. И если мы бу-
дем виноваты в несостоявшейся карьере Ко-
пыркина, то не очень нам жалко его по-
чему-то.
— Четыре венца уложили, — говорит дя-
дя Саша.
— Смотреть будешь?
80
— Нет, — ответил я. — Чего там смот-
реть?
— Года три назад вот тоже, помню, — на-
чал Лешка, но на этот раз мы так и не узна-
ли, что тогда случилось, потому что дядя Са-
ша перебил:
— Чего это нос-то у тебя? — спросил.
Им врать не станешь. Рассказал.
— Погоди вот, скоро еще триста человек
привезут, навербовали, говорят. Хватим го-
рюшка! — мрачно обобщил Самурай.
Верно, работы у нас разворачиваются, лю-
ди новые все время прибывают. Скоро и руда
будет. А руда настоящая пойдет — все поя-
вится: и лебедки, и крепежник сухой... И мы
ждем не дождемся этого золотого времечка,
но что-то всех нас беспокоит... Боимся мы,
по-моему, что не будет у новичков должного
уважения к нашей горе, они ведь не пережи-
ли с ней того, что мы пережили...
— Ты как старовер, Леша, честное сло-
во! — дядя Саша нахмурился. — Агоист...
Квитко он наверху собрался оставить, что-
бы лес подавал, но я сказал, что свободен
пока.
— Везде был? — спросил дядя Саша.
— Порядок! — успокоил я его.
Три каски исчезли — одна за другой — в
колодце шурфа, а мы с дорожником остались
наверху. Захлестнули глухой петлей первую
лесину, подтащили поближе.
— Давай! — закричал Самурай снизу.
— Бойся! — дорожник ему ответил, и мы
стали спускать лесину. Веревку, чтоб не ско-
льзнула, перехлестнули через сруб.
— Стой!
81
Сейчас они там наш брус отвяжут, а
сгнивший прицепят. Не очень глубоко пока от
поверхности мы отошли, но чувствуется уже.
Вороток надо ставить, лебедки от Копыркина
не дождешься.
— Бойся!
На два ряда сруба лес мы опустили. Бо-
льше до конца смены и не уложить. Я пошел
в раскомандировку, писать наряд. Стволовая
с верхнего приема прокричала, что на-гора
выдано сорок шесть вагонов да в шахте еще
пара стоит груженых... Сорок восемь.
Так-то вот, друг мой Костя!
В субботу
вечером
1
Перед уходом с шахты я заглянул к Сте-
панову. В кабинете у него сидел Копыркин,
Костя ему втолковывал, что надо делать в
ночную смену.
— Погоди!— сказал мне Степанов. —
Вместе пойдем.
Я стал годить и смотреть на Копыркина.
Слушает внимательно, а глаза пустые. Толь-
ко ресницами хлопает.
Степанов решил передохнуть.
— Сколько руды выдал? — спрашивает
меня.
— Сорок восемь вагонов,— кинул я не-
брежно.
Даже у Копыркина в глазах что-то за-
светилось. Он мигать перестал и уставился
на меня, как на сторублевую деньгу.
82
— Где взял? — Степанову любопытно.
— С небес свалилось немного..
Копыркин на потолок поглядел. Размыш-
лял, знать, откуда это могло упасть сорок
восемь вагонов руды.
— Хорошо, — Степанов говорит. — Так
вы поняли, Копыркин?
— Все понял!— бодрится Копыркин.
— Что ты с ним поделаешь?
Пошли мы.
Степанов на горы прижмурился, когда
вышли.
— Благодать!— вздохнул.— Тропкой пой-
дем? Или дорогой?
— Дорогой.
У пожарки на солнышке силикозники гре-
лись. Веселехоньки!
— Привет, начальник!— закричали.—Са-
лют, Коля! К нашему шалашу!..
Я им рукой помахал, и мы дальше пош-
ли к переходу. Из «Зеленого шума» говорок
доносился, павильона не видно еще, а шумок
идет. Я на берег вышел и едва на своих не
наступил: Самурай, Квитко и дядя Саша...
Сапоги в воду спустили, сидят на камешках...
Перед каждым по стакану стоит ц беляшей
груда лежит на бугорочке, прошлогодних по
виду. Неужто у Клецки закуска завелась?
— О-о!— Самурай радостно стонет. —
Легки на помине!
— Мне нельзя!— смеется Степанов.—Су-
бординация нарушается, ежели с подчинен-
ными пьешь.
— Точно! — подтверждаю я. — Нельзя
ему... А мне можно. Дай-ка, Леша, я из тво-
его стаканчика отхлебну.
83
Выпил я из Лешкиного стакана глотка
два и водичкой запил. Голубая водичка в
ручье — зубы ноют. Степанов наблюдал за
мной с интересом.
— Больше не могу, — пожалел я. — В
гости иду.
— А вы, Константин Сергеич?— дядя Са-
ша кудахчет. — Тоже идете?
— Нет, — повторяет Костя. — Мне нельзя.
— Осподи!— сокрушается дядя Саша.—
Да так-то ить и помереть недолго. От сухо-
сти-то, бают, силикоз раз в пять скорея за-
водится...
Озадачил он Степанова.
— Разве?— тот говорит. — Тогда давай,
пожалуй...
Он стакан у дяди Саши принял и глотнул
только раз, а в стакане и на палец не оста-
лось. Костя с презрением на остатки посмот-
рел, допил и стакан в ручье выполоскал.
— Полегче вроде стало,— сказал задум-
чиво.— Может, теперь пронесет, дядя Саша,
с силикозом-то?
— Обязательно! Обязательно! — дядя
Саша заверяет.— Первейшее средство. Пе-
нициллин!
Дипломаты—сказать нечего!
— Подсох лес-то?— неожиданно спросил
Костя.
— Подсыхает вроде,— дядя Саша при-
щурился хитренько.—Дак опять же —лебед-
ки нету...
Посмеялись дружно.
— Где ты этого динозавра Копыркина
откопал?— спросил я, когда мы ребят оста-
вили и двинулись через ручей.— А, Костя?
84
— Для сотворения мйра, Колй,— ответил
он торжественно,— нужны люди самые раз-
ные. Ты тоже ведь не сразу в шахте родил
ся?
Баптист, ей-богу! И голос подходящий.
— Правильно, не сразу... Но и в техруки
я к тебе не нанимаюсь...
— Тоже верно, Коля, — соглашается
он. — Все правильно!
Чистый баптист!
Три часа дня было. И тепло очень. Весе-
лое время—весна. У общежития мы задер-
жались немного.
— В семь жду!— сказал Степанов.
— Куда пойдем-то?
— Узнаешь!— пообещал он.
2
Я пришел в свою комнатешку и сбро-
сил у порога сапоги. Гнусное дело — резино-
вые сапоги. Ноги всегда влажные. Верный
ревматизм через десять лет. И остальное ба-
рахло я с себя стянул, в сушилку унес. Есть
у нас такая комната, где хранится рабочая
одежда.
— Ты чего голяком ходишь?— строго
спросила тетя Лиза, хотя я в трусах был.
Главный человек у нас в общежитии те-
тя Лиза, она всем родня, и ей все родня.
— Тетя Лиза,— я ей ответил,— ты руба-
ху мне выстирала?
— Когда уж я отмаюсь,— ворчит и ков-
бойку мне бросает.— Поешь, может?
Она нажарила картошки. Но после сме-
ны никогда есть не хочется. Я ей сказал, что
позже в столовую схожу.
85
— Слышь-ка,—ойа Из кукНИ кричит,—
Гришка в город поехал, я ему денег на пять-
десят рубах дала! Привезет, как дума-
ешь?
— Все может быть, тетя Лиза,— успока-
иваю ее.
Все ребята из общежития отдают ей лиш-
ние деньги. В сберкассу ведь ходить надо, а
тут—своя сберкасса, на кухне: на перерыв
не закроется, и деньги всегда есть. Правда,
и неудобства кое-какие имеются. Если она
засечет, к примеру, что загулял мальчик
вглухую, шиш он у нее получит!
В комнату я вернулся с рубахой. Ничего
у меня комнатка. Койка, стол, стул есть, и
винтовка мелкокалиберная в углу.
Славная у меня комнатешка! А я, значит,
в гости налаживаюсь. Но во что же одеться
прикажете, товарищ Степанов? Фрак или
смокинг?
Тетя Лиза купила мне по великому бла-
ту с месяц назад два польских костюма.
Красивые костюмчики, в городе бы их но-
сить! Каждый—по сто двадцать. Любит ме-
ня старушка, не знаю за что. Одному из все-
го общежития купила костюмы. Правда, их
всего шесть штук привозили, но факт нали-
цо. Так что мой гардероб теперь на зависть
всему общежитию.
Один, светло-кофейный, я всегда ношу.
Штаны в сапоги заправляю, а поверх пид-
жака капроновую куртку натягиваю. По-
скольку костюмы модные, а пиджаки, ста-
ло быть, длинные, то полы их сантиметров
на двадцать из-под куртки торчат, высовыва-
ются.
86
Второй висит пока. Теперь его очередь
получается, раз гости... Тем более что и
куртку можно не надевать, тепло стало. И
ботинки у меня есть узконосые. Старые, ко-
нечно, в техникуме еще носил, но почистить
ежели, сойдут.
— Тетя Лиза! — я закричал.— Носков у
тебя нет чьих-нибудь, а?
Молчит тетя Лиза. Я в коридор выгля-
нул и увидел, что она по коридору топает к
моей комнате. Переваливается с ноги на но-
гу, как утка, носки тащит.
— Женить бы тебя!— говорит мечтатель-
но.— Парень ты справный.
Вот как! Произвел, значит, я на нее впе-
чатление в новом-то костюме... А носки она
принесла очень даже подходящие.
— А что? Мысль хорошая... — согла-
сился я.— Возьму вот и женюсь...
— Разладилось с врачихой-то? — она
спрашивает.— Что это рука-то( у тебя?
— Ноготь ушиб, тетя Лиза.
— А к лучшему, Коля,— она вдруг объ-
являет.
— Ты о чем это?! Про ноготь, что ли?
— Нерусская — опять же сказать. Нет,
не пара она тебе,— бубнит тетя Лиза.
Ах ты, шовинистка старая! Еле дошло до
меня.
А может, и верно: «Хороша Маша, да не
наша»?..
— Я тебе сама невесту найду, не тужи!—
успокаивает она меня.
Найдешь, конечно, тетя Лиза... Только
вот пальцы, видишь, болят у меня... В душе
еще намочил их. Перевязать бы, а чем? В
87
больницу придется идти. Заражение крови
может случиться или столбняк, а? Очень же
опасное ранение.
— До свидания, тетя Лиза.
— Иди пока,— разрешает она.— Деньги-
то есть?
— Есть.
— Ну, иди...
3
Больница у нас — единственное стоящее
здание. Окна — от крыши до фундамента —
сплошное стекло. Я через служебный ход
шмыгнул по пустому коридору к кабинету
Кутузова.
Кутузов — хирург. Мы с ним давнишние
приятели. Раньше он в Чите работал, чуть
ли не главным хирургом области, а потом к
нам перебрался, в горы. Легкие у него нику-
дышные. Сначала на фронте попало, а по-
том туберкулез начался, и никакие антибио-
тики не помогают.
Сейчас он так лечится: пьет ежедневно
по кружке меда. Лучше, дескать. А где там
лучше, когда худющий, как скелет, и губы
спеклись, малиновые. Но держится доктор,
не унывает. А хирург он первостатейный, и
«бзики» у нас с ним сходные — несуразицы
в газетах вылавливаем.
Он газету читал, когда я заявился, прием-
то у него по утрам бывает...
А, говорит,— это ты, Коля? Послу-
шай-ка! «Мячина плохо выдаивала коров, и
ее на некоторое время отстранили от доя-
рок». Как?
88
— Хорошо!— я сказал.— Просто блестя-
ще! А вы на четвертой странице посмотри-
те, Иван Александрович...
— Ну-ка, ну-ка, покажи!— он заволно-
вался.
— Во! «Искусственное осеменение коров—
боевое оружие в борьбе с яловостью!»
Лихо?
У него даже глаза ожили. Газету у меня
забрал, отметил где надо и в стол спрятал.
Самые активные мы с ним подписчики на
«районку».
— Здоровье как?— я спросил.
— Хреново, Коля.
— Может, на курорт бы вам, а?— посо-
ветовал я, сказать-то нечего.
— Дурак! — сказал он мне ласково. — К
Велте пришел?
— К вам! — я ему показал забинтованную
РУку.
— Света! — крикнул он. — Иди-ка сюда,
милая.
Из кабинета у него ходок есть в опера-
ционную. Света оттуда выглянула, и он ей
тазик велел принести.
Бинт он с меня драл, как кожу с быка! Я
даже повыл тихонько. Ногти же — больно.
— Ерунда! — говорит. — Не сдохнешь! За-
мажь ему чем-нибудь, Света, а завязывать не
надо.
Вот дела... Даже поболеть по-настоящему
не дают.
— Ты, Света, мне перевяжи все-таки па-
льчик, — попросил я тихонько.
Похихикала, но повязочку сделала. Краси-
вую, не то что раньше была.
89
— А мегеры нету твоей, — Кутузов ска-
зал. — Дома, должно быть.
Все понимает Кутузов. И то, что умрет
скоро, понимает. До чего же паршиво на ду-
ше, когда ты сидишь вот так, здоровый, как
лошадь, и о пустяках треплешься с челове-
ком, который умрет не сегодня завтра. И ты
это знаешь, а он — еще лучше. Мне Велта
говорила, что легкие у него — как решето.
Представить страшно! Хирург такой... Велта
на него молится. Сама-то и аппендицит, по-
ди, не сможет вырезать. Повезло с ним на-
шей горке сказочно, да надолго ли?
Я обрадовался, когда нежданно пришел
дядя Саша. Поскребся за дверью и бочком
неслышно влез. В руках бидон эмалирован-
ный, литров на пять.
— Чего топчешься? — Кутузов ему гово-
рит. — Проходи!
— С субботой! — улыбается дядя Саша.—
С праздничком, выходит...
Хороший старикан. Морщины на лице све-
тятся от доброты. А ведь всю жизнь в горе...
Работа суровая. Неужто заболел? Но не жа-
ловался вроде, и по виду — не подумаешь.
Как кряж смоловый, не поддается ни-
чему.
— Садись, дядя Саша, — Кутузов его поз-
вал. — Захворал, что ли?
Дядя Саша и руками замахал от смуще-
ния, как мух отгонял.
— Что ты, что ты, — говорит, — Иван
Александрович! Какая болезнь? Ты вот, ска-
зывают, занедужил, так я медку принес. Све-
женький, вчера гнал...
Кутузов растрогался, и голос перехватило.
90
— Света, — хрипит, — сбегай на кухню.
Сделай чаек, пожалуйста.
Знал Иван Александрович, чем дядю Са-
шу угостить. Почаевничать старик любил и
толк в чае понимал.
Света у Кутузова как удочка — хоть куда
закидывай. Выскочила — будто украли. А Ку-
тузов покряхтел немного и вышел в опера-
ционную, разволновался, что ли, а может,
время пришло укол себе сделать. С этим он
без помощников управляется.
— Плохо? — спросил меня дядя Саша.
— Сам видишь...
— Ах ты, грех какой! — вздохнул он. —
Обойдется, может. Бог-то не без милости, а?
— Не шепчитесь! — Кутузов из операци-
онной крикнул. — Вас еще переживу, конспи-
раторы!
— Ладно бы, ладно бы!—обрадовался
дядя Саша.
Кутузов только еще из операционной
вернулся, а Света уж тут. Чайник фарфоро-
вый тащит литровый, сахар.
— Славно! Молодец, Света! — Кутузов ее
похвалил, а она уж кружку керамическую
ему подает, мне мензурку какую-то, а дяде
Саше тарелку и деревянную ложку.
Она, оказывается, даже эту причуду ста-
риковскую — чай ложкой хлебать — знает!
Впрочем, такой чай, как здесь варят, и в
самом деле хлебать можно вместо супа. Сли-
ван — называется. Чай кирпичный для него
идет, соль туда добавляют, масло — и не
знаю уж что еще.
А бидончик дядя Саша тяжелый принес,
килограммов на десять, однако. Я с него
91
крышку снял и налил Кутузову в кружку
четверти на три. Весь мед выпил Кутузов на
радость старику.
— Хороший, — говорит, — мед. Совсем
прозрачный.
И отставил кружку.
Доволен старик.
— Пей на здоровье, Александрыч! Медок
хворь какую хошь выгонит. Должен выгнать.
Чай дядя Саша выхлебал и поднялся.
— Идти, однако, надо, — говорит. — Спа-
сибо за угощение, Иван Александрович. Бла-
годарствую, Света.
— Вместе пойдем, дядя Саша, — задер-
жал я его.
И Кутузов поднялся.
— Тоже пойду, — говорит. — На сон потя-
нуло, усну, может...
— Во-во! — одобрил дядя Саша. — Поспи,
Александрыч. Сном да едой — силу не вымо-
таешь. Бидончик-то пособить нести?
— У самого руки есть, — запротестовал
Кутузов.
Мы из больницы вышли, и Кутузов к се-
бе свернул. Ногами шаркает, ссутулился.
Видно, и бидон ему уж тяжело нести. Хоро-
шо, что дом у него совсем рядом с больницей.
— Да-а! — сказал дядя Саша и рукой
махнул горестно. — Пойду.
А Велты-то нет, значит... Дома сидит.
4
Степанов живет повыше больницы в фин-
ском домике на двух хозяев. Его крыльцо
правое. Я аккуратно вытер ботинки о влаж-
92
ную тряпку, расстеленную у порога, и толк-
нул плечом дверь.
— Здрасте!
Степановская жена Таня, полненькая та-
кая, уютная хохотушка, геологом на шахте
работает, увидела меня — руками по бедрам
захлопала.
— Коля! — заворковала. — Ты ли? Велта,
погляди! Мавр! Сфинкс! Дай-ка я тебе воло-
сы поправлю, — и рукой космы мои пригла-
дила.
Детей-то у нее нет, вот она и смотрит, ко-
го бы обласкать. Костю-то немного напри-
глаживаешь, гавкнет — присядешь.
И Велта улыбается:
— Аникин, ты сегодня красивый!
Вот не думал не гадал, что и она здесь!
— Всегда такой! — говорю.
Я разозлился на них, и все смущение
прошло.
— Степанов где?
— Ну вот, не успел прийти — «Степанов
где?». Ты с нами-то посидеть не хочешь, что
ли? Придет твой Степанов, — Таня нагова-
ривает.
Сел, смотрю на них. Принаряженные обе:
кружавчики, рюшечки. С собой, видно, Костя
их собирается тащить. И Велту пригласил.
Тоже мне, сводня! А может, это все Татьяна
придумала? Она, конечно.
Велта, похоже, тоже не знает ничего. Не
заметно, чтобы смущалась, но говорит с
большим, чем всегда, акцентом. И краси-
вая— засмотреться можно. Волосы белые,
будто ветер разметал — часа два небось про-
маялась, беспорядок устраивала... Глаза — в
93
половину лица. «Остроконечных елей ресни-
цы над голубыми глазами озер». Как ни кру-
ти... Латвия.
Степанов явился, четыре бутылки шам-
панского при нем.
— О-о! — Велта сказала.— Шампанское
всегда есть праздник!
Куда-то мы по тропочке, по камням за по-
селок двинулись. Там вроде и не живет ник-
то, бурундуки разве... Но Костя уверенно
идет, знает куда, выходит.
И верно! Аккуратный домик открылся за
грядкой лиственниц. Чистый терем-теремок.
Озерко крохотное, как блюдце, под самыми
окнами в камнях. Ручей тонюсенький из него
сочится, искрит на солнышке. За домиком —
огород с клумбу, земля — из долины, конеч-
но, привозная.
— Сказка!—восхитилась Велта.
— Здесь живет штейгер Пелагея Ипатов-
ка Матвеева, — сообщил Костя. — Прошу!
Что-то я слышал про эту Ипатовну! В го-
ре всю жизнь проработала, кажется. А в ста-
рину штейгер — это вам не Костя Степанов,
шапки перед ним горняки ломали за полсот-
ню сажен. Что же я слышал-то про нее?
— А она тебя приглашала, Костя? — за-
кралось у меня подозрение.
— Нет, — он спокойненько отвечает. —
Визит дружбы! Представляться иду.
— Погодите-ка! — остановил я женщин.—
Побудем пока здесь. Пусть «представится»...
У озерца, подле самой воды, стоял стол
с длинными лавками. Я дам усадил и сам
сел, а пакет с вином па стол выложил, чтобы
в руках не держать.
94
Костя потоптался, как бык, на окна терем-
ка распахнутые посмотрел и двинулся к во^
ротам. Только не успел он. Из калитки сама
вышла Пелагея Ипатовна. Я как на нее гля-
нул, сразу Татьяне шепнул, не поворачи-
ваясь, что маленькая женщина — подарок
мужчине.
— Ага!—она в ответ прошептала. — Ма-
ломощному...	•
Если Татьяну и Велту одну на дру-
гую поставить, то они и тогда с Костей
бы не сравнялись, а Пелагея Ипатовна
росту одного с ним была, поплотнее толь-
ко и в плечах пошире. И лицо у нее как
у боярыни Морозовой, когда ту в ссылку
везли.
— Здравствуйте, Пелагея Ипатовна,—
Костя ей говорит. — Я — Степанов, начальник
рудника.
Она на него не взглянула даже, обошла,
как столб, и к нам направилась. «Вай-
вай», — подумал я.
— Че это? — она у меня спрашивает и при-
казывает сразу же: — Раскрути!
Велта потом утверждала, что руки у меня
дрожали, когда я пакетик с вином распаковы-
вал.
— Кхе, кхе, кхе! — Пелагея Ипатовна пок-
ряхтела презрительно, но руку Косте протя-
нула.
— А это, — он меня представляет, — гор-
ный техник Аникин.
— Николай, — ладонью по плечу меня хло-
пнула — чуть не упал.
Новость это для меня. Знает, выходит,
откуда-то...
95
Женщины наши встали. Татьяна поклони-
лась по-русски, а Велта книксен сделала. Пе-
лагея им кивнула, как пустому месту, и в дом
ушла.
А через минуту я опять едва через скамей-
ку не опрокинулся, из ворот вышла Зоя, та,
что нашатырем меня в шахте отхаживала. Та-
релочки какие-то принесла, чашечки.
— Вы, — говорит, — Константин Сергее-
вич, на маму не сердитесь. Так это она...
— Цыц! — Пелагея ей из окошка кричит,
но Зоя засмеялась только.
Впервые я ее без спецовки увидел. Тоне-
нькая, как камышина, коса черная — до поя-
са. Лицо матовое, будто на монете выбитое,
и что-то в нем такое есть, то ли горское, то
ли цыганское. Прелесть!
А Пелагея, стало быть, мама ее...
— Нравится? — Костя о Зое спрашивает,
взгляд мой перехватил.
— Да, — я признался.
Очень ему такой о(борот, гляжу, подходит.
— Милые люди!—он говорит со значе-
нием.
— Только незаметно, что ты здесь часто
бываешь...
— Мало ли... — не сдается он. — Зою-то я
давно знаю....
Вот оно что!.. А я-то гадал, с чего бы это
ему к Ипатовне вдруг понадобилось, да и со
мной обязательно.
Разозлился я тогда на него.
— Татьяну свою не знаешь, — говорю.—
Всыплет она тебе...
— Перебьюсь, — он говорит. — Никто ее
не просил Велту приглашать...
96
— Как же это вы не согласовали, благо-
детели?— я зашипел. — Дурака из меня де-
лаете?
— Ладно, ладно, — он меня успокаива-
ет.— Замнем. Для тебя же старался.
Нет, каковы благодетели, а?
Интересно все потом вышло. Пелагея Ипа-
товна стаканы принесла, настоечку какую-то
с травкой в бутылке, целебная, видать, не
иначе...
— Телятам то пойло пить!—это она про
вино сказала.
Старичок-боровичок к нам присоединился,
прямо из окошка вылез, лесом от него пахнет,
в портках белых. Седенький, маленький.
— Мой! — объяснила Пелагея Ипатовна
кратко.
Смех меня взял. «Дедушка, — я поду-
мал,— как же ты живешь-то с ней, милый?»
А Зойка — в папашу. Оторопь берет, когда
думаешь, что в маму могла уродиться.
У озерка хорошо. Дымком откуда-то нано-
сит. Женщины песни запели. «Пару гнедых»
и «Выткался на озере...». Зоя гитару принес-
ла, подыгрывает потихоньку. Костя даже с
Пелагеей Ипатовной беседу про шахту прек-
ратил, слушает. А я — назло Велте, чтобы не
смотрела укоризненно на каждую рюмку,
старичка-боровичка спаивал, все ему подли-
вал, а он мне... Так и жили...
— Будет! — Пелагея Ипатовна вдруг за-
кричала.— Тальянку, Васька!
Старичка-боровичка этого Васькой она
звала.
Милый мой похлебку пролил,
Рассердился, съел горшок...
4 А, Шушарин	97
Пелагея Ипатовна камни ногами раскиды-
вала, как пращой, — впору окоп рыть. И Та-
тьяна, смотрю, выпорхнула, лапушка, пла-
точком повела. Пришлось поддержать компа-
нию, хоть Велта и морщилась, точно зубы у
нее болели.
Оха, оха, оха,
Без милого плохо.
Куда ни становися,
Кричат: «Посторонней».
Я, между прочим, одну частушечку смеш-
ную вспомнил. Спел ее тихонько старичку на
ухо, а тот и гармошку выронил.
Оха, оха, оха,
Без милого плохо...
— Ну-к, ты! — Пелагея Ипатовна одной
рукой гармонь зацепила и на место плюхну-
ла. — Не падай!
И старичок ничего, опять играет.
— Коля! — Велта меня воспитывать ста-
ла. — Так нельзя!
— Все ты знаешь, вот что удивительно! —
сказал я ей.
— Да! — она подтверждает. — Я же стар-
ше тебя.
В самом деле, старше недели на две. Ей
двадцать шесть, а мне — без двух недель.
— Я тебя люблю, бабка Велта! — я ей
сообщаю. — И Зою люблю! И Таню! И Кос-
тю! И Пелагею Ипатовну! И старика-боро-
вичка! Всех!
— Ия тебя люблю, Аникин, — Велта мне
говорит, но тут я другую частушечку вспом-
нил и старичку на ушко спел. Он второй раз
со скамьи полез, и Велта меня разлюбила
окончательно, к Костиной радости.
98
«Ну и ладно!» — подумал я.
Вся сбруя обвешана
Золотыми кольцами.
Со шпаной не знаюся,
Только с комсомольцами.
И-и-и!.. И-и-их!
— Будет! — Ипатовна меня уняла. — Го-
лос-то утя, как бадог, не гнется...
— Пусть поет! —засмеялась Зоя.
Плывун
1
Когда Степанов место под баню выбирал,
понравился ему один склончик рядом с
ручьем. Веселый склончик, весь в багульнике,
лиственницы кое-где... Плотники фунда-
мент выложили и сруб уложили. Выстроили,
можно сказать, баню подходящую. По очереди
в ней мылись: день — мужчины, день — жен-
щины. Мы с Костей, когда в воскресенье туда
пошли, веники по дороге наломали. Он па-
риться любил и лично наблюдал, как каменку
и топку в бане выкладывали. Хитро там все
придумано: каменка в парилке, а топка за
стенкой. И котел паровой есть, но пар из него
не берут, только воду. Пар в бане сухой дол-
жен быть, с камней.
Федя-контрабандист нас встретил, обрадо-
вался:
— Постричь? Побрить?
Интересный у нас парикмахер в бане.
Спиртоносом на приисках, что ниже по
ручью располагаются, промышлял в моло-
дости. Контрабандой по-крупному занимался,
в Китай на тройках гонял. Туда — золотишко,
4*
99
обратно — шелк, спирт в баночках запаянных.
А посмотришь — не поверишь: человек как
человек, только сидеть не может: либо стоит,
либо лежит. Вкатили-таки в свое время ко-
решки пульку ему в позвоночник. С тех пор
и выпрямился, не сгибается. Лавку для себя
специальную в парикмахерской держит.
Когда устанет топтаться вокруг клиентов, на
нее валится как подрубленный, не сгибаясь.
И вскакивает — прямой сразу, как ванька-
встанька.
Когда мы пришли в баню, он лежал как
раз.
— Обойдемся! — сказал ему Костя. — Пос-
ле бани уж, ежели что...
— Ну-ну, — согласился он. — Парок хо-
роший сегодня, Константин Сергеич. Хоро-
ший парок!
Степанов уверен, что баня у нас лучше
сандуновской. Не знаю, как там, но здесь —
по пути все. Мы сначала в душ пошли, голо-
вы намылили, мочалками спины потерли друг
другу и веники сполоснули. Потом Костя мне
заявил, что если не убегу из парилки, то он
меня за человека держать будет.
— Спасибо! — поблагодарил я его. — Но
не обещаю...
Уж я-то знал, что предвидится, не первый
раз.
В парилке было пусто, а полок оказался
мыльный, скользкий. Степанов взбеленился
сразу. В кочегарку прокричал (труба там пе-
реговорная есть, как на корабле), что если
директор бани еще кого-нибудь в парилку с
мылом пустит, то он ему самому устроит «ба-
ню».
100
— Хорошо! — кочегары ему отвечают.—
Передадим!
А камни на каменке только что не све-
тятся, так раскалились. Степанов шайку во-
ды набрал и полез с ковшиком на самый
верх, а я остался внизу. До камней вода, по-
моему, из первого ковша и не долетела, рань-
ше взорвалась. У меня уши сразу, как кипят-
ком, обварило, а Степанов уж опять плещет...
Но в общем-то здорово это — разочек в
неделю попариться, грязь шахтовую смыть.
Тело пощипывать начинает, а ты воздух на
него каленый гонишь, пришлепываешь венич-
ком.
Оха, оха, оха,
Без милого плохо!
Я уже под душем остывал потихоньку,
когда Степанов в клубке пара вывалился,
малиновый весь. До меня дойти не смог, упал
на скамейку. Потом мы еще один заход сде-
лали и уж оделись почти, когда Федя-контра-
бандист вбежал и позвал Степанова к теле-
фону.
— Авария, — сообщает, — какая-то у вас
там случилась, зараза ее возьми!
Да, гляжу, Костя серьезный от телефона
идет.
— На шахту! — говорит. — Быстро!
Я уж и расспрашивать не стал. Но Степа-
нов сам сказал, когда в гору поднимались,
что Копыркин звонил. Я остановился даже.
— Так он же тронутый, твой Копыркин!
— Не важно! — Степанов говорит. — Ему
мотористка водоотлива звонила с третьего
горизонта. Сообщила, что глина в ствол глы-
бами падает, чуть клеть не обопвала.
101
— Клеть-то они подняли?
— Это она без тебя сообразила, а сейчас
уже к стволу подойти невозможно.
«Кто же там?» —подумал я и почему-то
Зойку вспомнил. Не спросил вчера — работа-
ет она в воскресенье или нет. Может, и работа-
ет... Невесело там сейчас. Горизонт новый,
запасных выходов нет еще, а к стволу подой-
ти нельзя. И одна, потому что воскресенье
сегодня — ни стволового, ни рабочих... Де-
ла — хуже не бывает.
— Неужели плывун? — спросил я, хотя и
сам не верил. Откуда? Гора же... Или мерзло-
та нам опять подгадила?
— Если плывун, — прикинул Степанов, —
то прорвался он где-то ниже второго гори-
зонта.
Ну, это не Америка. Но как мы на этот
плывун не наткнулись, когда углубку шахты
вели? Рядышком, получается, был?
2
Копыркин встретил нас на пороге раско-
мандировки, в каске стоит, перепуганный.
Пока Степанов в шахту звонил, я тоже одел-
ся.
— Ниже второго горизонта — так и
есть! — сказал мне Степанов. — Поезжайте с
Копыркиным, посмотрите, а я людей пока
соберу, лес подбросим...
— Пошли! — позвал я Копыркина ласко-
во* — Счетовод ты, а не инженер. Твое это
дело, между прочим, людей вызывать и лик-
видацией аварии руководить. Не слыхал?
Молчит. Но рад, видно, что хоть ясность
какая-то появилась.
102
— Ствол смотреть будете? — спросила
стволовая на верхнем приеме...
— Да, — Копыркин говорит.— Очевидно...
Она клеть приподняла так, чтобы крышка
вровень с площадкой встала. Я прошел и
встал на крышку, Копыркин на меня посмот-
рел удивленно, но тоже вошел и за канат
сразу уцепился, на котором подвешена
клеть.
— Так на крыше и поедем? — спраши-
вает.
— Спускай! — кивнул я стволовой.
Когда ствол осматривают, очень медленно
клеть опускают, еле-еле. Но из нее все равно
ничего не увидишь. А если сверху стоишь —
ствол вокруг тебя виден хорошо. Всегда так
осматривают, но без привычки страшновато...
Копыркин все вверх заглядывал, боялся, что
камешек прилетит или еще что-нибудь.
— И это бывает! —успокоил я его.
— Останови-ка, тетенька! — Это мы доп-
лыли до второго горизонта и увидели тетю,
которая меня племянничком называет.
— Что это там, господи? — спрашивает
она. — Бухает и бухает! Как с пушки...
— Сейчас посмотрим,— успокаиваю. —
А ты слушай очень внимательно и сигнал из
рук не выпускай. Усвоила?
Поехали. Еще тише, чем раньше. Хлопну-
ло под нами разок. Действительно, на пушку
похоже. Резкие пушечки есть, звуком фонари
в траншее гасят, я в армии видел. Вот и у нас
карбидки потухли, качнуло воздух...
— Стой! — сказал я негромко, думал, не
услышит тетенька, но она услышала. Завере-
щал сигнал, и клеть сразу остановилась.
103
Когда карбидки зажгли, я взглянул на ча-
сы. Три пятнадцать было.
— Теперь вниз потихоньку!
Поехали. Все слышит тетя. Молодец!
Венец вывернутый внизу показался, но
удачно, кажется.
Клеть пройдет, пожалуй, подумал я, и еще
немного решил опуститься, чтобы поближе
все рассмотреть. Копыркин не выдержал, зак-
ричал, чтобы остановили. Но не тут-то было.
Как шла клеть, так и идет. Мало ли кто ве-
рещать начнет, что же, стволовой всех слу-
шать? Не игрушки же.
— Еще раз вякнуть можешь... — разрешил
я ему.
— Конечно, — он говорит. — Ты им свой
брат. Рабочий. Меня они так никогда, видно,
и не будут слушать...
Посмотрел я на него: надо же, о чем че-
ловек в двух метрах от плывуна дума-
ет! Но, должно быть, действительно допек-
ли мы его разными шуточками, скис сов-
сем...
— Притрешься, не трусь, — сказал я
ему. — Не вдруг Москва строилась.
— Ты так думаешь? — обрадовался, чу-
дак.
Остановил я клеть, в ходовом отделении
обшивку ногой вышиб и вылез туда, чтобы
ниже опуститься. Интересная картина нари-
совалась. В стенке ствола, в граните — щел-
ка продолговатая с рваными краями, а из
нее, как из тюбика с пастой, лезет желтова-
тая масса. Неторопливо. Вроде кто-то там,
очень уж ленивый, тюбик жмет. Накаплива-
ется капелька на уступчике, накапливается,
104
перевешивается... «Шурх!» — полетела.
«Хлюп»— упала.
Сколько же она накапливается? Заметим
на часах... Так... Около шести минут выхо-
дит...
На клеть я обратно вылез. Копыркин сто-
ит как стоял, вниз заглядывает.
— Чего там?— спрашивает.
— Ужас!— доложил я ему, все еще под-
шучивая по инерции, но он ничего, не обижа-
ется больше.
В это время следующая порция глины
вниз улетела.
— Книзу, тетя! — крикнул я на гори-
зонт. — Быстрее! Как груз!
Копыркин ахнуть не успел, а мы уж вниз
едем, по поврежденному венцу крепления
только слегка скребнули. Вот тут действи-
тельно жутковато, когда знаешь, что над го-
ловой у тебя порядочный шматок накаплива-
ется, чтобы упасть. Но должен я был посмот-
реть, кто на водоотливе горизонта дежурит,
или не должен?
Зоя, конечно. Как чувствовал!
Она ко мне подбежала — и плачет, и сме-
ется.
— Ой, Коленька!
Мне клеть на второй горизонт отправлять
надо, иначе лепешку из нее сделает, а Зойка
руку не выпускает.
— Коля,—всхлипывает,—я тут вспомни-
ла, что мы тараканов в детстве запрягали.
Сбрую им шили из ниточек...
Только я клеть отправил и отбежали мы
от ствола, зашуршало там по креплению...
Ого! Ствол шахты ниже горизонта заглуб-
105
лен метра на полтора, туда, в ямку, пока
хлюпает. А если бы эта «граната» на уровне
горизонта лопалась? Метров с сорока ведь
летит...
— Насосы не бросишь, — объясняет
Зоя. — Шахту же затопит!
Как будто я этого не знаю, но она, ка-
жется, сама не понимает, что говорит.
— Историю слыхала?— прерываю ее.
— Ка-акую?
— А вот,— говорю,—мечтал один това-
рищ собрать все лужи в одну лужу, а все
камни — в один камень. Подняться на самую
высокую гору и бросить с нее камень в лу-
жу. Вот бы, думает, булькнуло! И что
же? Сбылась, как видишь, мечта идиота.
А почему? Потому что все мечты сбы-
ваются!..
Улыбнулась, слава богу! А я стал звонить
Степанову.
— Плывун?— спрашивает Костя.
— Он!
— Выезжайте!
Поговорили, называется.
— Что Степанов?— интересуется Копыр-
кин.
— Выезжать велел.— Я посмотрел на
Зою, очень мне ее здесь оставлять одну не
хотелось.
— Выезжайте! — вдруг говорит Копыр-
кин.— Я за насосами присмотрю, пока за-
мена спустится.
Вот уж чего не ожидал от него.
Я посигналил наверх, когда очередная
капелька приземлилась, и нам с Зоей пода-
ли клеть.
106
— Не скучай!— крикнул я Копыркину,—
Сейчас дежурного слесаря пришлю.
Улыбнулся он и головой покивал. Поду-
мать только!
На верхнем приеме рабочие уже одетые
стояли, лес приготовленный лежал, рельсы.
— Дыра большая? — спросил Степанов.
— Метра три. Пустяки!
— Конечно, — согласился он. — Только
ведь и ее рукавицей не заткнешь... А Копыр-
кин где?
— Внизу остался.
Взглянул он на меня, но ничего не сказал,
а механикам велел послать на горизонт пе-
шим порядком слесаря — сменить инженера.
Набилась полная клеть. Меня в дальний
угол зажали. И все наши рядом — Самурай,
Квитко, Гошка Ануфриев. Сейчас мы на
втором горизонте вылезем и к плывуну уже
по ходовому отделению подкрадываться бу-
дем, а клеть уйдет вверх. Там ее нагрузят
лесом и рельсами, потому что рукавицей плы-
вун, конечно, не заткнешь...
Наверху остался распоряжаться дядя Са-
ша. Все, что потребуется, он найдет и вовре-
мя нам спустит. Можно не сомневаться.
«Она
бессильна...»
1
Что же сказать? Законопатили мы тот
плывун, куда ему деться? Помордовал он
нас, конечно. Не без того. Видели вы когда-
нибудь, чтобы каша рельсы гнула? Ну, не
пшенная, конечно, из глины, камешков и пес-
107
ка, но каша. Мы дырочку» из которой она
ползла, заборчиком забирали постепенно.
Вставишь бревно — расклинишь, потом сле-
дующее. Форменный забор, только вместо
досок — бревна и рельсы. Мы ставим, а плы-
вун выдавливает. Или ломает...
— А хорошая же работа у меня была,
братцы,— Степанов нам тогда поведал.— У
геологов я трудился на Северном Кавказе.
Начальником горных работ. Трое только ра-
бочих, канавку разведочную копают. В пол-
день на ишаке подъедешь, посмотришь... Кру-
гом птицы поют, летают с ветки на ветку...
Самурай тоже какую-то «историю» вспом-
нил, когда сразу несколько бревен выдавило.
Посмеялись.
Он нам чаек периодически варил, чтобы
работали веселее.
— Чай не пьешь—какая сила?
Самое прекрасное в жизни—конец рабо-
ты, если сделал ее на совесть. Иногда, прав-
да, бывает, что радоваться и сил нет, но это
уж детали.
Навечно плывун мы закрыли и наверх
поехали. А там день, оказывается, машина
больничная стоит. Я уж подумал — случи-
лось что-нибудь, потом догадался—нас ждут,
а машина, значит, на всякий случай... Ну до
чего же родными все мне показались! Оза-
боченные, переживают. Даже силикозники
от своей пожарки притопали, помогать, ста-
ло быть... Ах вы бродяги! Обнять мне их за-
хотелось. Даже Копыркин, милый человек,
гляжу, бодро расталкивает всех, чтобы мы
в душевую прошли без задержки. Подмиг-
нул я ему как человеку причастному...
108
— Все!— Костя объявил. — Порядок!
И Кутузов приехал? Он, точно! Сидит в
сторонке на камешке, газету изучает.
— Как дела, Иван Александрович?—
спрашиваю.
— Есть, — говорит, — одно объявленьице.
«Потерялась овчарка, сучка. Черная. Знаю-
щих просят сообщить...»
— Неплохо! Такие объявления тоже в со-
ру не валяются...
Он головой кивнул, а меня вдруг качнуло,
сел прямо на землю. Улыбаюсь, чувствую, а
встать не могу. Зойка ко мне из толпы бро-
силась, чуть Степанова не сбила, за рукав
теребит.
— Что с тобой?— кричит.
«Вот дела-то! Любит ведь она меня,— по-
нял я вдруг.—Ай-я-яй!»
Квитко меня тормошит, а я сижу как
пень и улыбаюсь. Смешно мне на него смот-
реть — грязи комок, а не человек. Себя-то я
не вижу...
— Оклемается, — хохочет Кутузов.— Под
душ тащите!
Видит, собакин сын, что руки и ноги у
меня при себе.
— Пойдем,— говорит Зоя.— Я помогу.
Не тут-то было, девушка! Ноги у меня
какие-то ватные, и вижу я, что из машины
Велта выпорхнула, а за ней пичуга какая-то
с чемоданчиком. Вспомнил — помощница Ку-
тузова, чаек еще она нам как-то спроворила.
Света, Света-удочка.
— Отойдите, пожалуйста!— сказала Вел-
та Зое и рукой ее небрежно так отодви-
нула.
109
Не понравилось мне это, но Велта уже
приказала.
•- Света, кофеин!
Вытряхнули они меня из куртки, рукав у
последней рубахи разодрали, но тела-то все
равно не видно—грязь сплошная. Как-то про-
скреблась все-таки Света ваткой до кожи и
иголку ткнула. Тут я и очухался.
— Идите-ка вы!— сказал им и пошел в
душевую.
Шмотье мы с себя в угол свалили. Не
разберешь, где штаны, где куртки—куча гли-
ны лежит. А потом открыли в кабинках воду
и уселись на решетках. Я с полчаса, навер-
ное, посидел и к Косте в кабину заглянул.
Смотрю, он кулак под голову сунул, нава-
лился на перегородку и спит. А вода по не-
му хлещет—кипяток. Как только не сварил-
ся? Растолкать хотел — дудки! Я воду за-
крыл — и к другой кабине. Так и Квитко
же спит, бандит! И Самурай. С ума сойти!
Мне Велта после растолковала, что сам-то
я не заснул потому лишь, что кофеин по-
лучил.
Заорал я там в душевой как зарезанный.
Дядя Саша прибежал, взглянул на всех—и
обратно.
Ну, скажи, не выжился, сивый черт? По-
звал Велту, копытят прямым ходом в душе-
вую вместе со Светой и чемоданчиком.
— Куда претесь?!— крикнул я им.
Велта споткнулась, но хода не сбавила.
Быстренько они мальчиков расшевелили.
Степанов, когда уяснил обстановку, рукой
прикрылся и велел завхоза позвать.
— Бегом!— кричит.—Хэбэ тащи! Бегом!
ПО
Тот крутенько приволок нам со склада
новые хлопчатобумажные костюмы. Мягкие,
как пижамы больничные. Мы их прямо на
голое тело натянули, а завхоз нам всем уже
сапоги новенькие тащит и портянки. Во про-
хиндей! В другое время у него рукавиц не
допросишься, а тут—расщедрился.
Вышли мы на волю, а там народ как сто-
ял, так и стоит. Теперь уж я им объяснил,
что уходить можно, показывать здесь больше
ничего не будут. Смеются, а не уходят.
Велта хотела нас на машине подвезти, но
мы отказались. Вокруг горы ехать долго.
Пешочком через переходик—ближе...
—Отгул—два дня!—сказал Костя тем, кто
не менялся, пока плывун не успокоился.
И пошли мы потихоньку тропочкой через
багульник, мимо пожарки, мимо фабрики.
Концентрат там как раз грузили в машину.
Аккуратные мешочки, каждый полцентнера.
Сейчас их на станцию повезут, а потом пас-
сажирской скоростью...
Много людей вместе с нами шло. Лишь
Соня Клецка из своей сараюшки удивленно
глядела...
2
Дня через три после всех этих событий
мне в общежитие позвонил Кутузов:
— Газету имеешь?
Принести должны.
— Лодырь ты!— он меня укорил.— Са-
мому надо на почту ходить. А так ты все на
свете проспать можешь.
Что случилось-то?
111
— Сейчас,—он объявляет,—прочту я тебе
концовочку из одного волнующего произве-
дения.
Паузу он соответствующую выдержал и
читать стал с выражением:
— « Шахта уходит в гору.
Шахта вгрызается в гору.
Люди вгрызаются в гору. В самое сердце,
туда, где спрятала она дорогую руду.
Гора сопротивляется, гора не хочет отда-
вать свои богатства. Она щетинится угрюмыми
лиственницами, швыряет в людей камни.
Но люди упорны. Они расчистили камни
на склоне и построили жилища. Они пробили
в глубь горы длинную выработку и назвали
ее шахтой.
По утрам, когда серый рассвет освещает
окрестности, взрывы в глубине горы сгоняют
с ее вершины запутавшиеся в лиственницах
тучи. Гора глухо вздыхает. Но она бессильна.
Она отдает руду.
Люди победили гору.
Обыкновенные люди!»
— Ох! — восхитился я. — Прелесть ка-
кая! Про нас?
— Про нас... — изрек он мрачно. — Про
тебя сказано, что грамотный ты рабочий.
— Да ну? А кто написал-то? Поэт?
— Ан. Федоров написал.
— Анатолий, стало быть, или Андрей?
— Вот-вот... Или Антон. В копилку я его
сейчас устрою, — говорит Кутузов, — на
видное место.
— За что же это? — взвинтился я. —
Прекрасный же конец! «Гора глухо вздыха-
ет, но она бессильна..»
112
— Вначале он еще лучше пишет, — сог-
лашается Кутузов. — Прочесть?
— Яснее дело!
— Пожалуйста: «Усилия бригады кре-
пильщиков тов. Манылова сдерживал недос-
таток половых досок».
— Ой! Может, из другой статьи это, а?
Даже словечка Кутузов мне не сказал.
— Слушай, Иван Александрович, — стал
я его просить. — Простим давай! Ну, бывает.
Перепутал человек шахту с ЖЭКом. Но ведь
в самом деле был момент, когда очень не
помешали бы нам две соточки, скажем...
— Что это — «соточки»? — спрашивает
он.
— Доски такие. Сто миллиметров толщи-
на у них. Не половые, конечно, но доски же!
— Нет! — уперся Кутузов. — В копилку!
И не уговаривай!
— Хвалит, опять же... Не ругает ведь?
— Хвалит, ага, — бурчит Кутузов. — Па-
рень талантливый. Пишет еще, что «плывун
просачивался сквозь плотные щели крепле-
ния».
Тут уж я понял, что ничего не поможет
Ан. Федорову, быть ему в копилке. Ничего
мне не сделать для него, если «плотные
щели»...
— Ну? — спрашивает Кутузов.
— Что же делать? — вздохнул я. — Кла-
ди в копилку. Действительно, очень уж не-
ровно пишет товарищ.
Река
непутевая
1.	Ледоход
Мостостроителей было трое — мастер
Смирнов, начальник отряда инженер Гаври-
лов и рабочий Сирота. Остальных лю-
дей Гаврилов отпустил на Майские празд-
ники.
То утро застало оставшихся на берегу.
Солнце вылезло из-за увала на другой сто-
роне Ишима, ударило в хмурые лица. Мастер
Смирнов отвернулся, а Гаврилов натянул
поглубже на лоб свою модную, шитую из ис-
кусственного меха кепку, переступил озябши-
ми ногами и оглядел опоры при солнечном
свете. Всего их было шесть, но он смотрел
на те четыре, что одинокими изящными ко-
лоннами поднимались с речного дна. В эти
четыре Ишим беспрерывно бил льдом, их
могло срезать в любую минуту.
— Мутная, непутевая река! — угрюмо
сказал за спиной инженера Смирнов.
Гаврилов не ответил. Ему показалось, что
центральная опора качнулась, в нее с ходу
врезалась крупная ноздреватая льдина. Ра-
зом прервав бег, льдина поднялась на дыбы,
глухо хряснула и разломилась, подняв фон-
таны грязной воды. Инженер поморщился,
как от боли, и перевел взгляд вверх: оттуда
шло новое ледяное поле.
— Каток! — подал голос Сеня Сирота. —
Жалко — коньков нету.
114
— Еще одно кольцо затопило, — сказал
Смирнов, старавшийся не замечать опасной
льдины. Морщины на его лице углубились.
— Два! — машинально поправил Гаври-
лов. — Всего десять. — Инженер любил
точность.
Они определяли подъем воды по бетон-
ным кольцам, опоясывающим опоры. Коль-
цо — полметра. За три часа вода поднялась
на пять метров.
— Считай не считай... — оправдался
Смирнов.
Гаврилов устало прикрыл глаза, но это
не принесло облегчения. Голубоватые льди-
ны продолжали плыть перед глазами, сли-
ваясь в бесконечную, сверкающую под солн-
цем ленту, кружилась голова. Инженер по-
качнулся, расставил пошире ноги и поднял
тяжелые от бессонницы веки. Льдина прибли-
жалась. Он на глазок прикинул ее вес и по-
вернулся к своим людям.
Сеня смотрел на начальника, будто ожи-
дал, что тот остановит льдину. И Смирнов
тоже — ожидал чего-то... Гаврилов хотел
сказать им, что чудес не бывает, но переду-
мал и улыбнулся, хотя льдина весила не
меньше двадцати тысяч тонн, а опоры рас-
считывались на удар не более трех сотен.
Правда, инженер видел, что течение еще не
успело разогнать льдину до опасной скорос-
ти, она слишком велика и пока только уп-
рется в опоры, но пройдет время, поднимется
еще выше вода, подопрет сзади мелочь...
Пятнадцать дней назад Гаврилов отослал
председателю местного райисполкома телег-
рамму:
115
«Связи приближающимся паводком про-
шу обязать взрывные организации района
взорвать лед перед опорами моста, строяще-
гося через реку Ишим».
А вчера он натянул высокие резиновые
сапоги и пошел в степь. Снег садился бук-
вально на глазах, над степью заливались
жаворонки, а в логах ревела вода. Гаврилов
начерпал в сапоги, вернулся и послал в
район аварийную телеграмму. Он понял, что
если взрывников не подошлют к утру, будет
поздно.
И вот это утро пришло, а взрывников не
было. Из района реку не видать, потому,
должно быть, там не спешили.
Льдина, царапнув скалистый береговой
выступ, развернулась и мягко уперлась сра-
зу в три опоры. Сеня Сирота спустился с
обрыва, потыкал в льдину носком сапога, по-
том зашел на нее и двинулся к опорам. Он
не дошел до них метра два и повернул обрат-
но. Льдина была прочной, как монолит, та-
кую не размоет — нечего и думать.
Ниже затора река очистилась, только в во-
доворотах еще кружились редкие льдины. С
противоположного берега отошла лодка, пол-
ная людей. Течение подхватило ее и понесло
вниз. С берега кто-то длинно кричал, сове-
товал что-то гребцам. Гаврилов усмехнулся:
едва ли они что-нибудь слышали в этом са-
доме. Берега Ишима напоминали таборы,
толпы людей, кони, машины. Кое-где горели
костры.
Десятками лет вот так маялись здесь лю-
ди. Десятками лет на месяц весной, да на
месяц осенью отрезались напрочь друг от
116
друга две хлебные области, тонул зазря то
ропливый народ. Так что же, снова отсроч-
ка?
Инженер с надеждой посмотрел на доро-
гу на той стороне реки, но там было пусто.
Сколько могут продержаться опоры? Ну
час, ну, предположим, пять часов. А потом?
Меньше всего инженер Гаврилов боялся
личной ответственности, ему невыносима бы-
ла мысль, что пропадает труд людей. Они
отдали этому мосту год жизни.
— Что будем делать, Смирнов?
— А что хошь, то и делай, — пробурчал
мастер. — Ломиками ее не раздолбишь.
— Стихия! — вставил Сеня. — Ташкент
форменный.
Гаврилов повернулся и молча пошел к
машине.
— К геологам подался, больше некуда, —
определил Смирнов, когда «газик», раскиды-
вая грязь, скрылся в степи.
— Не дадут! — засомневался Сеня. —
Он у них позавчера был.
— Позавчера — не сегодня, — трезво
возразил Смирнов. — Им этот мост тоже
нужен. Неси ломы, лунки под заряды бить
станем.
Солнце поднималось над степью, сгоняя
остатки снега. Над холмами струился воздух,
душно пахла оттаивающая земля, а от реки
несло стужей.
— Сволочь — река! — кряхтел Смирнов,
спускаясь с крутого обрыва к льдине.
Он спускался и продолжал думать о том,
что добираться Гаврилову к геологам непро-
сто и долго. Успеет ли?
117
2.	Через
болото
Гаврилов остановил машину перед боло-
том. Оно лежало за радиатором громадным
ржавым блюдцем, на противоположном бе-
регу синели невысокие горы. Там геологи.
Два пути вели к синим горам...
— Влево пойдешь — голову потеряешь,—
усмехнулся Гаврилов. — И вправо — голову.
И назад — тоже голову. Хорошо, что у меня
их не три.
Два дня назад Гаврилов уже был у гео-
логов, закидывал удочки насчет взрывчатки.
Сказали, чтобы не рассчитывал: у самих,
мол, на день-два, а когда забросят — неиз-
вестно, во всяком случае, не раньше, чем
установится дорога.
А дорога эта—охо-хо! Пойдешь — нап-
лачешься! Инженер окинул мысленно весь
сорокакилометровый путь к горам по берегу
болота, пройденный им дважды в течение од-
ного дня, и содрогнулся. Вперед тогда он
проскочил по утреннику сравнительно благо-
получно, если не считать трех — пяти буксо-
вок в канавах, промытых ручьями, а когда
ехал обратно, дорогу уже распустило. Чтобы
преодолеть сорок километров, ему понадоби-
лось десять часов...
— Не пойдет! — твердо сказал Гаврилов
и шагнул в болото. Это был второй путь.
Прямиком до гор — километров пятнад-
цать — восемнадцать...
На чистых местах в болоте лед сверху
уже разрушился и покрылся пленкой воды.
Выдержит он машину?
118
Инженер прошел ь глубь болота метров
двести, остановился и ударил несколько раз
каблуком сапога в лед. Любопытное заклю-
чалось в том, что еще около моста он решил,
что поедет болотом, а вот подъехал и ходит,
принюхивается, приглядывается. Г аврилов
взглянул на себя как бы со стороны, прищу-
рился и хмыкнул:
Мама, мама, это я дежурю,
Я дежурный по апрелю...
— Машина утонет — не достать. И опоры
срежет.
Мама, мама...
Он торопливо, чтобы, должно быть, не
раздумать, вернулся к машине и въехал на
лед. Сцепив зубы так, что обострились и без
того угловатые скулы, инженер погнал «га-
зик» прямиком, стараясь держать скорость
повыше. Колеса весело шипели на ровном,
как бетон, льду, изредка машину подбрасы-
вало на оставшихся островках снега, она та-
ранила их, почти не сбавляя скорости.
Гаврилов инстинктивно держался зарос-
лей осоки, хотя и понимал, что на чистых
местах лед должен быть крепче. Где-то на
середине болота он спугнул уток, ходивших
по мокрому льду, потом из камышей выско-
чила клочковатая линяющая лисица и оша-
лело бросилась к берегу. Гаврилов, слышав-
ший от кого-то, что звери всегда выбирают
безопасные места, поехал за ней.
«Поймет!» — убедившись, что лед исправ-
но держит машину, думал повеселевший ин-
женер о начальнике геологов Голубовиче,
формируя мысленно предстоящий разговор.
119
Гаврилов чуть не загнал лисицу и спох-
ватился только, когда рыжая спина зверя,
бежавшего далеко впереди, замелькала пе-
ред радиатором. Он сбавил скорость, плавно
отворачивая в сторону. Лиса отбежала в про-
тивоположную и села, часто дыша. Она да-
же язык высунула, совсем как собака.
— Эх ты! — посетовал Гаврилов. — А
еще хитрой считаешься...
Впереди уже четко различались могучие
сосны, когда Гаврилов почувствовал, что лед
под машиной садится. Вокруг колес заплес-
калась вода. Инженер круто бросил машину
влево и, осаживая лед вместе с зыбуном,
развернулся почти на месте... В боковое зер-
кало он отчетливо видел, как бежит за «га-
зиком» волна мутной болотной воды, выдав-
ленной из-под осевшего льда.
Мама, мама, это я дежурю...
То ли в сорок седьмом, то ли в сорок
восьмом годах мать повела десятилетнего
Гаврилова на Черное озеро, по клюкву-ско-
роспелку, кислющую, с одного бока только
порозовевшую ягоду.
— Дойдет! — успокаивала себя мать. —
Развалю на потолке — и дойдет.
Клюкву охотно покупали на станции пас-
сажиры проходящих поездов. Верные день-
ги — ранняя клюква.
Это Черное только называлось озером.
Чистая вода в нем находилась где-то в самой
середке, да и была ли она? Никто к пей сро-
ду не подходил, никто не пересекал болото
насквозь. Подступы к воде надежно охраня-
ли многокилометровые зыбуны, кочковатые
и мшистые. На них-то и росла клюква.
120
Без жердей в озеро не совались. И Гав-
рилов с матерью взяли длинные палки, что-
бы было на что опереться, если не выдержит
лабза или залетишь ненароком в окно.
Гаврилова поначалу пугала прогибаю-
щаяся под ногами земля. Но скоро он пооб-
вык и стал забираться в такие места, где
сплетенные над топью корни трав взрослого
человека уже не выдерживали.
С краю болота, как водится, все было
выбрано: не одни Гавриловы промышляли
скороспелкой. Надо было идти глубже.
— Ты легкий, Толя,—говорила мать. —
Иди помалу вперед, а я за тобой...
Он пошел и скоро добрался до такого
места, где клюква была не обобрана.
— Богатство-то какое! — радовалась
мать, пока, увлекшись, не ухнула в рассту-
пившиеся неверные мхи.
— Толя, не подходи! Не подходи, ми-
лый, — кричала она, барахтаясь в цепкой
грязи.
Жердь, которую мать таскала с собой
наперевес, не дала ей утонуть, но Гаврилову
долго потом снились глаза матери.
Инженер вывел «газик» на твердый лед,
развернул и снова направил к заветному бе-
регу.
— Деваться некуда! — определил он свое
положение. — Надо...
3.	У Семи
сосен
Место это так и называлось — Семь со-
сен. Они особняком росли на склоне, а ниже
121
лежало болото. Болото когда-то было озе-
ром, а потом его затянуло мхом и осокой. В
летнюю пору оно кишит бездонными промои-
нами-окнами, прикрытыми нежной обманчи-
вой зеленью, а сейчас рыжо. Солнце согнало
с болота снег, но оно все еще сковано льдом,
и лед этот не растает под слоем умерших
трав до середины лета. Хочешь — мох дери
для строительства, хочешь — клюкву соби-
рай, не провалишься. Лед крепкий, челове-
ка исправно держит.
Человека, но не машину. А старый взрыв-
ник Фрол Сучков, присевший по дороге на
штольню перекурить в тени сосен, обнаружил
на болоте именно машину.
Сучков полулежал на склоне, навалив-
шись на сумку со взрывчаткой, и курил ма-
хорку, приправленную для запаха вишняком.
Одет он был в брезентовые штаны и куртку,
на ногах — резиновые чуни, прихваченные
шпагатом, чтобы не спадывали. Заметив ма-
шину, Фрол стянул с головы облезлую кожа-
ную шапку, которую упорно носил в штольне
заместо каски, и поскреб желтой от аммони-
та рукой макушку.
— Блазнит! — решил взрывник и отвер-
нулся. Он потеребил прилипшую ко лбу гряз-
но-серую челку, тоже местами пожелтевшую,
и обвел взглядом склон. Все было на мес-
те— и желухи, и устье штольни, обложенное
для крепости красным кирпичом. Фрол глу-
боко затянулся, дунул на вспыхнувшую са-
мокрутку и повернулся к болоту. Смотрел,
словно происходило обыденное.
Машина приближалась, огибая опасные
места, росла на глазах.
122
— Ай медведь? — сказал вслух Суч^Ьв,
хотя отчетливо видел, что по болоту идет
«газик» с серым брезентовым верхом.
Морщинистое малоподвижное лицо Суч-
кова ничего не выражало, но он поднялся и,
оставив на месте сумку, зашагал к крайней
избенке, где располагался начальник инже-
нер Голубович.
— Потонет! — сказал Фрол Голубови-
чу. — Сколь не потрепещется, а потонет —
конец известный.
Голубович, молодой прямоносый парень
с растрепанными русыми волосами, под-
нял голову от какой-то своей писанины, вски-
нул на Сучкова отсутствующие глаза и рас-
стегнул ворот застиранной ковбойки.
— Что-что? — переспросил он.
— Думал — блазнит, — объяснил Фрол.
— А-а, — сказал Голубович и стал писать
дальше.
Инженер писал письмо подружке, вернее,
переписывал, тщательно следя за формой и
содержанием.
«Синенькая, — писал Голубович синей
пастой, а потом менял стержень в своей че-
тырехцветной ручке и дальше продолжал
черным. — Мы уже заложили вторую штоль-
ню, но нет кирпича, и свод рушится. Ты не
представляешь, как я скучаю без тебя, Си-
ненькая...»
И во втором случае инженер не забыл
сменить стержни. Разноцветное письмо каза-
лось ему более выразительным.
— Пал Палыч, — сказал Сучков. — Ма-
шина на болоте тонет. Может, успеем сколь-
нибудь помочь.
123
Голубович очнулся, бросил письмо и вы-
шел из избы. «Газик» подошел почти к са-
мому берегу и остановился, потому что подле
берега лед был разъеден ручьями, впадаю-
щими в болото. Из машины выбрался Гаври-
лов и замахал руками, подзывая поближе.
— Мостовики! — узнал Голубович. —
Видно, мост режет...
— Ишь ты! — сказал Сучков. — Жизни
не щадят люди.
— Придется помогать, — вздохнул Голу-
бович. — Сколько взрывчатки у тебя?
— А вся в сумке! — кивнул Фрол.
— Ты как? — инженер не смотрел на
взрывника.
— Так надо же, — сказал Фрол.
— За пилой сбегаю! — вздохнул инженер
и пошел к складу.
Фрол Сучков надел шапку, которую до
сих пор держал в руке, и отправился на бе-
рег. Вскоре Голубович пришел к соснам с
пилой и топором.
— Жалко! — сказал он.
— Известное дело, — пробурчал Фрол.
Они прикинули, как ловчее свалить сос-
ну, чтобы достала до твердого льда, подруби-
ли и стали пилить. «Не голова пала!» —
бормотал Сучков, подбадривая себя.
— Было семь, стало шесть! — подвел он
итог, когда сосна заскрипела и, прошумев
вершиной, рухнула, ломая собственные вет-
ви.
— Семь и будет! — возразил инженер. —
На карте написано — семь!
— Только что — на ей! согласился
взрывник.
124
Вершина пришлась метрах в десяти от
машины. Гаврилов бросился, намереваясь
выбраться на берег.
— Оставайся там! — заорал Голубович.—
Принимай старика!
Сучков вырубил палку для опоры, заки-
нул за плечи сумку и засеменил чунями по
медному стволу дерева. Гаврилов встретил
его в вершине, перехватил сумку. Вздохнул с
облегчением.
Пока Гаврилов наскоро благодарил на-
чальника геологов, Сучков уселся в машину.
И «газик» снова заюлил между островками
осоки.
— Сидишь нормально? — спросил Гав-
рилов.
— Годится.
— Дверцу открой! — посоветовал Гаври-
лов. — Выбираться удобнее, если нырнем.
— А ты не ныряй! — сказал Фрол. —
Взрывчатка-то вся тут.
Дверцу он не открыл.
4.	Сеня
Сирота
Сирота прибился к мостовикам в середине
зимы. Он добрался до мостоотряда одновре-
менно с председателем рабочкома треста За-
риповым, рыхлым низкорослым татарином,
явившимся на точку по поводу выполнения
плана по членским взносам.
— Самый раз, - выслушав Зарипова,
возмутился обычно уравновешенный Гаври
лов. — Кольца для опор лучше бы привез!
125
— Зачем так говоришь! — сердился За-
рипов.
— Мне кольца в первую очередь нужны!
Во вторую — дизель, в третью... — инженер
плюнул с досады, сообразив, что считать при-
дется долго. — Это надо же! — ехидничал
он. — План по взносам на пятерку недовы-
полнили...
Сеня Сирота стоял за тоненькой рассох-
шейся дверью каморки Гаврилова, прислу-
шивался к разговору и выжидал нужный мо-
мент, не желая попадать под горячую руку.
Гаврилов остыл так же быстро, как и
«завелся». Он посмотрел на хмурого, насуп-
ленного Зарипова и неожиданно рассмеялся,
подумав, что и на уютной месткомовской ра-
боте нужны нервы.
Сеня сообразил, что наступила «разрядка
напряженности», поправил на приморожен-
ном ухе берет и с достоинством переступил
порог.
Гаврилов сидел за столом из плохо остру-
ганных досок и вопросительно смотрел на
него, потому что до ближайшего населенного
пункта было пятьдесят километров, до отка-
за набитых снегом.
— Работать! — коротко объяснил свое
появление Сеня, подумал, что начальник как
будто ничего, и сел на обрубок бревна, по-
винуясь приглашению.
Гаврилов с любопытством перелистал
трудовую книжку С. А. Сироты, разбухшую
от вкладышей. В свои двадцать девять лет
Сеня успел побывать во многих местах:
строил Братскую электростанцию, искал в
Якутии алмазы, проводил какую-то ЛЭП,
126
был матросом и ремонтировал часы в Омске...
Последняя запись была сделана в совхозе,
где Сирота числился трактористом.
- Так! — сказал Гаврилов, изучив книж-
ку. — Из совхоза, стало быть, за пьян-
ку?..
Сеня подтвердил, потому что запись в
книжке, которую держал в руках инженер,
не оставляла на этот счет ни малейших сом-
нений.
Гаврилов покосился на Зарипова, но ни-
чего не сказал.
— Не пьешь теперь? — схитрил он, помо-
гая С. А. Сироте ступить на дорогу раская-
ния и порадовать хмурого предместкома, но
Сеня неожиданно обиделся:
— Что я, у бога теленка съел — не
пить-то?
Гаврилов хмыкнул, а Зарипов оторопело
уставился на Сеню.
— Пить нельзя! — строго сказал он. —
Понимаешь? Не надо.
Сеня прикинул, кто бы это мог быть, не
определил, но на всякий случай сказал, что
ага, алкоголь — зло. Зарипов победно погля-
дел на Гаврилова, гордый за «перевоспитан-
ного» Сеню.
— Слушай, Сирота, — сказал Гаврилов,
подумав, — а скажи-ка, что ты не умеешь
делать?
Пришлось задуматься и Сене. Вопрос был
не простой, а ему хотелось ответить честно.
— Мозаичные работы — не смогу! —
покаянно заявил он наконец. — Не довелось
освоить.
Гаврилов улыбнулся.
127
Сеню приняли. Инженер давно привык
иметь дело с сезонниками и с юмором отно-
сился к их слабостям, тем более что они
действительно все умели.
Сирота прижился в отряде на удивление
быстро. И рабочим, и старику Смирнову ка-
залось, что Сеня работает давным-давно,
мастер даже советовался с ним в затрудни-
тельных случаях. Вот и теперь, когда после
отъезда Гаврилова они спустились на льдину,
чтобы заготовить лунки под взрывчатку,
Смирнов вопросительно посмотрел на Сеню:
— Сквозь бить будем или вполовину?
— До воды, старик, обязательно до во-
ды! — заявил Сеня. — На шнурке под лед
взрывчатку опускать надо, иначе толку не
будет — дым один.
Они продолбили восемь лунок по опре-
деленной схеме, чтобы раскромсать начисто
злополучную льдину, выбрались на обрыв и
стали ждать начальника. Обоим было ясно,
что, если он не привезет взрывчатку, мост
придется строить заново.
— Опять кольцо затопило! — отметил
Смирнов. — Никудышная река: рыбы и то
путевой нету.
— Эх! — сказал Сеня. — Верно говорят:
ждать да догонять — хуже нету. Быстрей бы
сам сбегал.
— Давай! — разрешил Смирнов. — Так
тебя и ждут там...
Ниже моста река очистилась ото льда.
Между берегами ходил утлый баркас, наби-
тый людьми. По обе стороны горели костры,
стояли машины и палатки, сидели на узлах
бабы и ребятишки.
128
Сеня принёс из барака гйтару, свёсил С
обрыва ноги:
Быстро, быстро донельзя
Дни пройдут, пролетят.
Лягут синие рельсы —
Воркута — Ленинград...
— Слышь-ка, старик, — неожиданно ска-
зал Сеня, — а у меня дочка есть, два года —
самый интересный возраст.
И махнет над перроном
Белоснежный платок...
Поезд вихрем зеленым...
— Ну? — удивился Смирнов. — Ты же
холостой, говорил.
— Мало ли...
— Чего же на праздники-то не поехал?
— А может, она мне не писала целый ме-
сяц?.. Тогда как?
Поезд вихрем зеленым.
Поезд вихрем зеленым
Все идет и идет на Восток...
— Опрокинутся, зачем не видишь — по-
тонут! — убежденно сказал Смирнов, наблю-
дая за перегруженным баркасом, который
по-прежнему сновал от берега к берегу. —
Запасу — на палец.
— Построим мостик, на Север махну! —
размечтался Сеня. — Веселое место.
Баркас прибился к берегу, мгновенно за-
полнился и отчалил. Люди успевали, пока
мост сдерживал лед.
— А она поедет? — спросил Смирнов.
— Кто знает? Должна вроде бы... — Се-
ня, ударив по струнам, отложил гитару и
поднялся: «газик» подкатил к самому об-
рыву.
5 А. Шушарин
129
Гаврилов и Фрол Сучков выбрались из
машины. Фрол огляделся, выволок взрыв-
чатку и молча стал готовить заряды. Он
доставал из пачки аммонита один патрон,
разминал его, вставлял детонатор со шну-
ром...
— Мы лунки насквозь пробили! — объя-
вил Сеня.
На лице Фрола ничего не отразилось, он
будто и не слышал, делал свое дело. Сеня
подошел поближе, хотя Гаврилов сразу же
по приезде запретил подходить к работающе-
му взрывнику.
— Здоров, Петрович! — заорал Сеня. —
Подмогнуть не надо?
— Здравствуй, Ваня! — спокойно отклик-
нулся Фрол.
Сирота расхохотался, обнажая белые
редкие зубы.
— Сеней меня зовут! — сказал он. — По
фамилии Сирота и по прозвищу — так же.
— А меня Фролом дразнят, — предста-
вился взрывник. — Подмогни, коли не
боишься.
— Я ничего не боюсь, папаша! — гордо
сообщил Сеня.
— Годится! — одобрил Фрол и показал
Сене, как паковать в резину патроны-боеви-
ки. Дело пошло быстрее. Гаврилов диплома-
тично промолчал, хотя нарушение техники
безопасности было налицо.
.Шесть зарядов изготовили за пять ми-
нут. Фрол счел, что шести будет доста-
точно.
— Все, Сеня! — сказал он. — Господи
благослови.
130
5.	Фрол
Сучков
Проводив взрывника, Голубович почувст-
вовал какое-то неясное беспокойство. «Зря
старика послал — иу их к черту!» — думал
он.
Сучков — взрывник высшего класса. У
таких специалистов и различить невозмож-
но — где работа, а где искусство. Стерлась
граница.
— Чего я только не рвал, прости госпо-
ди! — любит говаривать Фрол, когда прис-
тают с расспросами, но в детали не вникает:
кому следует — знают.
В любых породах — скальных, вязких,
сыпучих, если забой рвет Сучков, — стака-
нов не останется, на весь шпур отрывает
взрыв породу.
Начальник буровзрывных работ экспеди-
ции как-то самолично приезжал изучать ра-
боту взрывника, дня четыре не отходя тол-
кался. И хотя Фрол терпеть не мог во время
работы посторонних людей, но крепился, ис-
кренне стараясь, чтобы начальник уловил
суть.
Только — напрасно. Ничего тот не понял,
а Фрол не мог объяснить, он и сам не знал,
почему в этот именно шпур закладывает на
два патрона меньше, чем следует, а другой
трамбует, хотя трамбовать вроде бы и не
надо.
— Само дело так оказывает. Видно же,
что сюда иомене надо...
Почему именно сюда «надо помене», ни-
кому, кроме него, видно не было. У Сучкова
5*	131
всесоюзная слава, хотя из разведки он не
уходит. По молодости была иа то причина,
а с годами полевая жизнь бродячая в кровь
въелась — не вытравишь. Да и кто это ви-
дывал настоящего специалиста, который с
места на место бегает?
Старого взрывника частенько выпраши-
вают у главного инженера экспедиции раз-
ные организации, вплоть до научно-исследо-
вательских институтов. Главный хотя и вор-
чит, но командировки Сучкову подписывает,
понимает, что на талант ведомственную об-
ротку не накинешь.
К тому же и лестно ему — в какой-то ме-
ре: все-таки не где-то, а у него в экспедиции
работает мастер.
К Голубовичу Сучкова забросили только
потому, что штольня нужна была позарез.
Многое ждали в экспедиции от этой штольни.
Главный инженер битый час втолковы-
вал по рации Голубовичу, чтобы берег ста-
рика, «как зеницу ока». «Ты себе уясни! —
кричал главный. — Он ящиком динамита
может один зуб из расчески выбить, а ос-
тальные оставить!»
— Главный мне без динамита все зубы
выкрошит, если они старика искупают, — не-
весело пошутил Голубович, рассказывая о
своих сомнениях радистке, настраивающейся
на связь с базой.
Голубович решил не сообщать пока о
поездке Сучкова. Он коротко доложил ежед-
невную сводку, затребовал нужные материа-
лы и хотел отключиться, но база голо-
сом главного инженера спросила о взрыв-
нике.
132
— Живет, хлеб жует! — нарочито весело
откликнулся Голубович.
— Все — ищет? — хохотнул главный.
— Ищет, подтвердил Голубович, глубоко
убежденный, что такого кретина, как он,
экспедиция еще не видывала.
Вопрос главного был старой шуткой, но
на этот раз Голубовичу веселее не стало. А
соль заключалась в том, что лет тридцать
назад Фрол Сучков пришел к геологам с
вполне определенной целью — найти пуга-
чевское золото. До этого он исправно тру-
дился в деревне, имел семью, хозяйство и
все другое, что полагается для жизни.
Он так бы и прожил ее спокойно и нето-
ропливо, не попади ему в руки книжонка,
где было написано, что, отступая от
царских войск, Пугачев спрятал в этих ме-
стах свое золото.
— И много? — спросил его главный, быв-
ший в ту пору еще начальником подразделе-
ния, таким же, как Голубович.
— А три бочки! — уверенно ответил Фрол,
так, будто вместе с Чикой Зарубиным пря-
тал ценности.
— Найти думаешь? — поинтересовался
главный.
— Как-нибудь натолкнусь! — небрежно
кивнул Фрол, как о деле решенном.
Тридцать лет прошло с тех пор, но ста-
рики все помнят и при встречах не упускают
случая.
— Ищешь? — спрашивает главный.
— Ищу! — подтверждает Фрол.
— Найдешь — считаешь?
— Как-нибудь натолкнусь...
133
И смотрят друг на друга влюбленными
глазами.
Голубович вернулся было к неокончен-
ному письму, но сразу же написал заветное
слово не теми чернилами, отбросил листок и
вышел. Он долго осматривал болото в би-
нокль, надеясь увидеть возвращающуюся ма-
шину, ничего не увидел и пошел в общежи-
тие рабочих. Он растолкал опухшего от chji
водителя вездехода и не очень вежливо при-
казал ему немедленно заводить машину.
Голубович решил сам поехать к мосту.
Такое решение диктовалось, по его мнению,
двумя важными обстоятельствами: во-пер-
вых, когда сам — это сам, во-вторых, неза-
чем подвергать Сучкова опасности возвра-
щения болотом, хоть и проверенная дорога,
а мало ли... Солнце-то жарит, и вообще —
тише едешь, дальше будешь.
«Ум найдет, да пора уйдет!» — подумал
водитель, которому Голубович сообщил эти
свои мысли, но промолчал.
Вездеход, лязгая гусеницами, потащился
в обход болота, Голубович часто высовывал-
ся из кабины и смотрел на болото в бинокль,
чтобы не разминуться с машиной мостостро-
ителей.
6.	На льду
С обрыва, уменьшенные расстоянием, фи-
гуры Фрола и Сени казались одинокими и
жалкими на пустыне льда.
— Скоро найдешь—ногу зашибешь,—рас-
судительно заметил Смирнов, уважающий в
любом деле добротность.
134
А Фрол не торопился, он тоже давно ус-
воил истину, что не спехом спорится дело.
Приняв из рук Сени заранее припасенную
палку, Сучков тщательно привязывал к ней
взрывчатку, потом укладывал палку над про-
рубью и опускал заряд в воду.
— Глубоко-то не спускай!—советовал Се-
ня.
Фрол ухмылялся и опускал заряды на ту
глубину, какую считал подходящей. Потом
брал в руки конец убегающего под лед ог-
непроводного шнура и одним движением об-
резал наискось самый кончик.
Расставив заряды, взрывник отослал Се-
ню на берег. Покуривая, он смотрел, как уда-
ляется помощник, щурил выцветшие глаза.
Безмятежно заливались над берегами жа-
воронки, искрился под солнцем лед. Фрол
завел руку за спину, потер побаливающую
поясницу. «К непогоде болит»,—подумал и
качнулся тощим телом к опустевшей сумке,
валявшейся на льду под ногами. Он вытянул
из нее кусок шнура, достал нож и аккуратно
надрезал шнур до середины на шесть одина-
ковых отрезков. Потом бросил нож в карман
куртки и полез за спичками.
Перед тем как поджечь затравку, взрыв-
ник закинул за плечо сумку и еще раз огля-
делся. Сеня уже вылез на обрыв, баркас ни-
же моста выгребал к берегу.
«Однако, можно»,—решил Фрол, достал
из коробка спичку, приложил к сердцевине
шпура и ширкнул по спичке коробкой. Шнур
вспыхнул, выплюнул на секунду узкую струй-
ку огня, потом ушел внутрь, оплетка ежилась
и чернела, показывая его движение.
135
Сучков дождался, пока огонь добежит до
зарубки, переломил шнур и поднес выско-
чивший из надреза снопик огня к шнуру пер-
вого заряда.
До второй лунки он дошел одновременно
с огнем, добежавшим по шпуру до второго
надреза.
«Два!»—автоматически отметил Фрол и
неторопливо зашаркал к третьему заряду.
«Сила, однако,—размышлял он, прислу-
шиваясь к реву воды за опорами. — Дурная
сила...»
Мгновенно воспламенившись, зашипел по-
следний шнур, пожирая короткие секун-
ды. Сучков бросил на лед отслужившую за-
травку и оглянулся, проверяя, все ли шну-
ры горят. Над льдиной столбиками под-
нимались невидимые на солнце белые
дымки.
— Отплавалась, однако, — проговорил
Фрол.
«Да вылазь же ты скорее, старый черт!»—
нервничал Смирнов, но молчал, твердо
уверенный, что под руку кричать пе полага-
ется.
В районе моста Ишим зажат берегами.
Веками вгрызалась в равнину река и проби-
ла-таки в граните дорогу, показав заодно,
что степь мягкая только сверху.
Выбираясь на обрыв, Фрол Сучков одоб-
рительно подумал, что для моста выбрали
место подходящее, крепкое место.
Шесть раз брызнуло в небо льдом и во-
дой. Фонтанчики были жидкими, а взрывы
глухими. Не верилось, что такие хлопки мо-
гут разбить льдину.
136
«Слону—дробина!»—успел подумать Гав-
рилов.
Но по льдине, как живые, стремительно
побежали трещины, и она разлетелась на
•глазах. Течение потащило обломки в прохо-
ды между опорами.
— Ура!— закричал Сеня.— Живем!
— Не ори!— испугался суеверный Смир-
нов.— Рано.
И точно. Приплывшие от разных берегов
два обломка столкнулись между опорами, и
проход снова забило.
— Выдавит!— бодро возвестил Сеня, но
лед стал мертво.
— Угодит же!—удивился Фрол.
— Мутная река!— объяснил Смирнов. —
Рыбы и то путной нету—одпе пескари.
«Лед битый,—прикинул Фрол,—идти по
нему—рыб кормить».
Все четверо думали об одном и том же.
Инженер Гаврилов молчком спустился к во-
де, ступил на одну льдину, перепрыгнул на
другую и кинулся обратно, черпнув сапога-
ми, когда третья бесшумно пошла под ним ко
дну.
На обрыве Гаврилов сел иа землю, разул-
ся и вылил из сапог воду.
— Подождем!—буркнул он, ни на что уже
не надеясь.— Пойдемте сушиться.
7.	Отзимье
В бараке, пока Сеня растоплял железную
печку-времянку, Гаврилов зашел в свою ком-
нату переобуваться. Повозившись там не-
много, он выкинул новые сапоги и взрывни-
ку, чтобы надел заместо чуней,
137
— Чуни здесь—не обутка,—заметил Смир-
нов, наблюдая, как Фрол тщательно наматы-
вает портянки.
— В штольне—годятся,—заступился за
обувь Сучков.
Печь разогрелась. Они молча сгрудились
около нее: намерзлись у реки, да и вообще
к обеду вдруг неожиданно похолодало.
— Зазимок идет! — нарушил молчание
Сучков, поворачивая над печкой ладони.
— С чего это вы взяли?— усомнился Гав-
рилов.
— Похолодает—зачем не видишь?—под-
твердил Смирнов.
— Пойду посмотрю, может, вода сбывать
начнет,—сказал Сеня, тяготившийся бездель-
ем.
Он ушел, громко стукнув дверью, а Гав-
рилов подумал, что мудрят старики насчет
погоды, но в окно сыпануло снежной крупой.
— Подумай-ка!—удивился инженер.
Для него непогода, резко сменившая
красные дни, была неожиданностью, но ста-
рики знали о ее приближении и раньше по
десяткам почти неуловимых и, казалось бы,
не связанных вовсе признаков. Каждый по
своим к тому же.
Фрол, еще утром двигаясь к складу
взрывматериалов, заглянул в знакомое си-
ничье гнездо, чтобы узнать, нет ли каких из-
менений, и порадовался про себя, заметив,
что яиц стало пять. Они лежали на мягкой
травяной подстилке носами внутрь гнезда,
крошечные и хрупкие. Фролу всегда хотелось
подержать такое яйцо в пальцах, но он не
решался, боялся, что раздавит.
138
Возвращаясь, Сучкой ёЩё раз Завернул к
гнезду и обнаружил, что яйца уже покрыты
тонким слоем нежного пуха. Птичка знала,
что идет холод.
А после, уже на мосту, он обратил вни-
мание, что ворон, битый час кувыркавшийся
в воздухе над своим гнездом, вдруг уселся
на суку и закаркал с самыми отвратительны-
ми интонациями.
И ветер, мотавшийся из стороны в сторо-
ну, изменился и устойчиво задул с северо-за-
пада—из «гнилого» угла.
И спина ныла с утра.
Все к одному.
Фрол, выгнув спину, поморщился и потер
поясницу.
— А? — спросил Смирнов.—Болит?
— Да вот,—сказал Фрол,—вступило не ко
времени.
— Хрустальные мы стали! — вздохнул
Смирнов.— Лишний раз не повернешься.
У Смирнова тоже всю ночь болели ревма-
тические ноги, а это уж примета—верней не
бывает. Потом он заметил, что щуки-икрян-
ки, возившиеся в траве старицы, неожидан-
но прекратили бульканье и ушли в глубину.
Потом сурки и суслики спрятались...
Старики переглянулись, когда пришел
снежный заряд, так и должно было.
Вернулся Сеня, обсыпанный по плечам
и голове снегом, и сообщил, что вода прибы-
вает—еще одно кольцо затопило.
— Чего ей?— пробурчал Смирнов.—Ввер-
ху-то—теплынь.
Река текла из Казахстана, а там было
тепло.
139
— Надо стрелять,— сказал Фрол. — Йе
продавит их.
Когда они вышли, снег уже кончился и
опять светило солнце.
— Лучше летом у костра, чем зимой на
солнышке,—сообщил Сеня Сирота, обнару-
жив перемены в природе.
— Закладывать на те вон надо!—показал
Фрол на обломки, заклинившие проход.
— Перевалками шпарит!—сказал о снеге
Смирнов, потому что не мог себе представить,
как можно добраться до злополучных льдин.
С северо-запада—гряда за грядой—шли
тучи. Ледяное поле перед мостом побелело
от снега, и только те льдины, на которые за-
хлестывала вода, были зелено-синими.
— Эти на плыву!— заметил Фрол.—Ие
зажаты.
Льды дышали. Крупные льдины, состав-
ляющие затор, соприкасались в каких-то не-
ведомых точках и мощно давили па опоры, а
между ними свободно лежал на воде битый
лед и льдины поменьше. Эти сразу перевер-
нутся или утонут, если ступить.
— Придется тебе, Семен,—сказал Смир-
нов.—Ты легкий.
— Ну!—кивнул Сеня, ни минуты не сом-
невавшийся, что нести взрывчатку придется
ему, потому что не старикам же скакать со
льдины на льдину.
— Подождем!— сказал Гаврилов, нервно
отбросив окурок.—Подождем!
Его не торопили: начальник, ему виднее.
— Все хотел спросить,— взглянул на
Смирнова взрывник.—Какая, к примеру, та-
кому мосту цена будет?
140
— Миллиона полтора!— вздохнул Смир-
нов, будто сейчас лично потерял эти деньги.
— С копейками, дядя Фрол!— засмеялся
Сеня.—А копеек еще столько же...
— Годится!—кивнул взрывник.
Гаврилов уже определенно чувствовал,
что максимум через час, полчаса мост сре-
жет, и все-таки медлил, лихорадочно ища
какие-то другие, более безопасные возмож-
ности заложить взрывчатку, чем этот сомни-
тельный путь по неверному льду. И не нахо-
дил. А льды потрескивали и грозно шурша-
ли. В середине поля какую-то льдину поста-
вило на дыбы, и она так и осталась торчать
там, как монумент силе.
— Ой, что я говорю!— пробормотал Се-
ня, выругавшись в бога, когда еще одну
льдину поставило на попа, а другую угнало
под лед.
Лед явно начинал тороситься.
— Готовьте заряд!— сказал Гаврилов.—
Быстро!
Опять посыпалась крупа. Прикрывшись
воротником, инженер смотрел, как Фрол го-
товит взрывчатку.
— Сколько осталось?— спросил Гаврилов.
— Две пачки!
— Пачкой разобьем?
— Хватит!—сказал Фрол.—Донести бы.—
Он закрепил в патроне детонатор со шну-
ром, засунул патрон обратно в пачку, обмот-
нул ее шнуром и подал Сене.
— Давай, Сеня!—тепло сказал Сучков.—
Спички не намочи—гляди. А когда подож-
гешь, не торопись. Шнур длинный; спокойно
выходи.
141
— Бу сделано!—подмигнул Сеня и про-
ворно полез с обрыва к воде.
«Палку бы взял какую...»—подумал Смир-
нов, но ворачивать Сеню не стал—худая при-
мета.
— Не дойдет, я спробую,—неожиданно
сказал он вслух.—Я в молодости тоже хват
был, это теперь только крошки изо рта сып-
лются...
— То-то и оно!—усмехнулся Сучков.
Смирнов замолчал, припоминая лихую
молодость и мосты, какие строил все про-
шедшие годы. Молча смотрел на свой пер-
вый в жизни мост и инженер Гаврилов, меч-
тавший сделать его красавцем. Он тупо и
упорно смотрел на льдины между опорами,
терпеливо ожидая там Сеню. Следить за дви-
жением рабочего у Гаврилова не хватало ду-
ху. «Сам пойду!»—соображал он, изо всех
сил гоня мысль, что Семен не дойдет.
На противоположном берегу, привлечен-
ные взрывами, собрались зрители из числа
ожидающих очереди на баркас. Они удобно
разместились на обрыве и хором выкрикива-
ли Сене противоречивые советы.
— Дурачье!—злился Смирнов.— Формен-
ное дурачье.
«Эх, сыпь, Семен, да подсыпай, Семен!»—
вспомнил Фрол строчки из песенки своей
юности. И улыбнулся задумчиво.
8.	Заминка
А Семен «сыпал». Он осторожно попробо-
вал ногой первую льдину и ступил на нее.
142
Льдина держала. Тогда он перепрыгнул на
другую и побежал к опорам.
— Лева бери! — орали с противополож-
ного берега.
— А тронется, бегать ему обратно не
надо! — успокаивая себя, сказал Смирнов.—
На энтой льдине до моря плыть можно.
— Не тронется! — возразил Фрол, вни-
мательно наблюдая за Сеней, который нео-
жиданно замешкался, потому что дальше шла
мелочь — не разбежишься.
— Права иди! — дружно кричали с бе-
рега.
Справа действительно были льдины
покрупнее, но они были и слева. Сеня пошел
влево.
Снег бил по лицу и глазам, мешая смот-
реть. Но Сироту занимало другое, он даже
приостановился, чтобы убедиться, что не ос-
лышался: в снежной мути, летящей над
степью, заливались жаворонки. «Чудеса!» —
удивился Сеня, засунул поглубже за пазуху
пакет со взрывчаткой и прыгнул на очеред-
ную льдину. Она качнулась, приподняв один
край. Сеня поскользнулся, упал и, как с гор-
ки, на животе вылетел на следующую.
На берегу взвизгнула какая-то женщина,
но Сирота не слышал ее. «Так и нырнуть не-
долго!»— впервые подумал он, лежа на
льду. Потом поднялся и пошел дальше, прихра-
мывая на ушибленную ногу.
Где-то на середине реки опять случилась
заминка. Чтобы перебраться со льдины на
льдину, надо было перепрыгнуть метра три ле-
дяной каши, в которой островком маячила
метровая льдинка.
143
Сеня переложил спички под шапку, приме-
рился и прыгнул двойным прыжком, рассчи-
тывая, что промежуточная льдина не успеет
утонуть. Черпнув в сапоги, он вылез-таки па
твердый лед, снова зацепив за край льди-
ны ушибленным коленом.
Вгорячах не почувствовал боли, но, шагнув
несколько раз, понял, что нога отказывается
повиноваться.
— Ногу повредил, похоже! — спокойным
голосом сказал на берегу Сучков, когда Сеня
пополз к опорам на четвереньках, а потом
поднялся и пошел, подтаскивая непослушную
ногу.
— Обратно ему с такой ногой не уйти! —
все так же ровно констатировал Фрол.
— Разойдется! — предположил Смир-
нов. — Бывает...
На дальнем берегу теперь молчали, сооб-
разив наконец, что на льду не до их советов.
— Сволочь! — бормотал Сеня, волоча не-
сгнбающуюся ногу. — Сволочь такая...
Он понимал, что не успеет доковылять до
берега после того, как подожжет шнур, по
упрямо тащился к нужному месту.
Впереди, за опорами, ревела вода. Освобож-
дение вырываясь из-под льда, она вспучива-
лась метровым валом и стремительно кати-
лась вниз.
«В воду прыгну! — придумал Сеня. — За-
жгу и прыгну. К берегу прибьюсь, или баркас
перехватит, пока лед двинется».
У Гаврилова слезились глаза и побелели
щеки, но он смотрел только на опоры. Мысли
стремительно крутились в голове. Идти всем
на лед, чтобы вытащить Сироту? Но лед каж-
144
дую минуту может столкнуть опоры и пойти.
Тогда размелет не одного, а четверых.
— Пошли! — сказал Гаврилов, поднимая
с земли доску от опалубки, вымазанную в ра-
створе. — Веревку надо захватить.
— Постой!—остановил инженера Фрол.—
Кажись, разошелся.
Сирота и в самом деле пошел быстрее. С
берега не видно было, чего это стоит ему. Он
и сам не знал и даже пе замечал слез, кото-
рые независимо от его сознания выжимало из
глаз каждое движение.
Гаврилов впервые посмотрел па Сеню и
ужаснулся неестественности его движений.
— Ты вот что... — сказал Фрол. — Поез-
жай к переправе, подготовь баркас. Семен
обратно не пойдет.
— Думаете?
Фрол кивнул. Инженер завел «газик» и
поехал к переправе.
Заветная льдина была шагах в двадцати
от Сени, когда твердый с виду лед провалил-
ся под ним и он скользнул в мокрую тьму, пе
успев ни удивиться, ни испугаться. На льду
осталась шапка и коробок со спичками — ни-
кому теперь не нужные вещи.
Как ни странно, но на берегах не раздалось
ни одного звука, только где-то внизу привыч-
но гомонила переправа, да все также выво-
дили свои трели жаворонки, и горохом сту-
чала по задубевшей одежде снежная крупа.
Мастер Смирнов молча стянул с головы
шапку.
— Рано хоронить! — неодобрительно ска-
зал Фрол. — Выберется, не таковский...
Сеню выбросило из-подс льда секунд через
145
двадцать. Мелькнув в буруне мокрой темной
тряпкой, он зацепился руками за обломки
льдины, кружащейся в водовороте за опо-
рами.
По берегу вслед за плывущим с криками
побежали люди. Смирнов сел прямо на мок-
рую землю и заскреб непослушными пальца-
ми по карману, где у него хранился пузырек
с таблетками от сердца.
Фрол с легкой усмешкой наблюдал за ма-
стером, пока тот не съел таблетку, а потом
отошел, чтобы подготовить заряд. Он подви-
нул на ладони последнюю пачку, будто про-
буя на вес, и разорвал обертку.
Смирнов лежал на боку, беззвучно шеве-
лил губами, пытаясь улыбнуться. Но улыбки
не получалось, и лицо было такое, какое бы-
вает у совершенно беспомощных людей да
женщин, умеющих разыгрывать беспомощ-
ность.
Ох, Ишим, Ишим!
— Худая река! — выдавил Смирнов. —
Столкнет опоры...
— Река как река... — сказал Фрол. — Мо-
жет, и не столкнет.
9.	Один
— День нынче какой-то длинный, — ус-
тало заговорил Смирнов. — Из лета в зиму,
из зимы в лето бросает, как меня все равно...
Пойдешь?
— Надо, — сказал Фрол. — Черед при-
шел.
Смирнов и так видел, что взрывник нала-
живается к опорам, но молчать не мог.
146
— Чего глядишь? — сказал Фрол, прила-
живая под рубаху непромокаемый мешочек.
— Думаю вот, — сказал Смирнов, — уж
лучше бы самому.
— Ото так, — согласился взрывник, ду-
мая о своем, — сам дак сам. Переживаний
меньше.
— Видно, как уж суждено, — вздохнул
Смирнов,—оно на то и вытянет: ежели кому
утонуть следует — на берегу не помрет.
— Помолчал бы! — попросил Фрол. —
Чего мылишься? Ну куда ты, посуди, уйдешь?
Докудова?
Смирнов замолчал, глядя на Сучкова сни-
зу, прикидывая его силы.
Взрывник неторопливо готовился. Оста-
лась последняя пачка взрывчатки, и он наме-
ревался сделать все наверняка, чтобы не зря
рисковать. Да и вообще вполруки Фрол нико-
гда не работал.
— Поймали Семена? — спросил Смирнов,
ему с земли не видно было, что делается на
реке.
— Поймали! — не глядя, сказал Фрол,
выбирая доску. — Плавает как утка.
— Присядь-ка! — сказал Смирнов. — По-
сиди.
Фрол присел на доску, достал кисет и с
наслаждением закурил.
— Слышь-ка, мастер, — сказал он, поду-
мав, — ежели что, начальнику моему —
Голубович ему фамилия — все обскажешь...
— Знамо дело! — пообещал Смирнов. —
Только, может, тебе Гаврилова подождать.
Семку вытащили, так он сейчас, зачем не ви-
дишь, явится.
147
Сучков промолчал. Он вспомнил, что за-
был ответить па письмо старухе. Недели две
назад следовало бы отписать, да все недосуг
выходил.
— Ладно! — сказал он. — Пойду, а то
просидим тут...
Народ с берегов отхлынул от моста, и это
обстоятельство порадовало Сучкова.
— Иди! — сказал Смирнов, хотя Фрол уже
спустился к реке. — Иди, раз такое дело...
Смирнов остался один на мокром обрыве.
Он попытался встать, чтобы взглянуть на ре-
ку, но силы еще не вернулись. Тогда он стал
смотреть в небо, которое опять пронзительно
синело над степью.
Вдоль реки, судорожно взмахивая крылья-
ми, беззвучно летели разрозненной стаей при-
поздавшие в перелете чибисы. Смирнов про-
вожал их глазами, пока птицы не ушли за
горизонт, а потом снова попытался встать...
Ему бы подняться, как эти птицы, — он
увидел бы многое... И как буксует вездеход
Голубовича, безнадежно застрявший в боло-
те, и как спешит баркас наперерез Сене,
коченеющему в ледяной воде, а инженер Гав-
рилов, срывая голос, кричит ему, чтобы дер-
жался, и тянет руку из лодки, хотя до Сиро-
ты еще далеко.
И, конечно, он увидел бы, как идет к опо-
рам старый взрывник Фрол Сучков, придер-
живая рукой спрятанную на груди последнюю
пачку аммонита, а на шее у него висит цел-
лофановый мешочек с запасным детонатором,
куском шнура и коробочкой спичек. Но Смир-
нов подняться не мог...
148
Своим
судом
...Приток нес из тундры миллионы
тонн песка, терял его по всему пути
и путался в собственных отмелях,
как сельский житель в незнакомом
городе. Пляжи широкой полосой от-
деляли Приток от леса, узкими
клиньями врезались в воду на пово-
ротах, а иногда шли и вдоль тече-
ния, разбивая струю на глубокие
рукава.
Клочковатый, линяющий медведь
вышел иа пески перед восходом и
пошел вдоль воды, оставляя цепь
глубоких, похожих на человечьи, сле-
дов. Он шел, нагнув лобастую голо-
ву, изредка подбирал дохлых рыбе-
шек и сердито отмахивался от двух
надоедливых комаров. Они привяза-
лись к нему у воды, ныли и ныли у
самых ушей, а он никак не мог уви-
деть их и злился все больше.
Потом из-за мыса стремительно
одна за другой вылетели две лодки,
он оторопело взглянул на них и, вы-
соко подкидывая куцый зад, припу-
стил к лесу, так и не сообразив, что
досаждали ему не комары, а мото-
ры.
Среди песков медведь остановил-
ся, оценивая положение, но тут на
передней лодке пыхнуло пламя, и он
припустил без оглядки.
Вламываясь в чащу, он уже не
мог видеть, что лодка встала на
дыбы, а человек вылетел из нее и
мокрой тряпкой закружился в водо-
вороте...
149
1
— Э-эй, Загря! — сказал Малев, обер-
нувшись.— Гуляй!
Черноухая хантейская лайка отошла от
выброшенного на песок мешка с одеждой и
сетями и полезла на яр вслед за хозяином.
Она лезла по прямой, широко раскидывая пе-
редние лапы, из-под лап скатывалась сухая
земля.
Малев выбрался на обрыв, распрямился
во весь рост и огляделся. Перед ним лежала
пойма, испещренная блюдцами-озерами и по-
крытая бурой прошлогодней осокой. За пой-
мой, у горизонта, темнели холмы матери-
ка. Справа к материку уходила узкая вы-
сокая грива, заросшая лесом. В голых вет-
вях старой осины на ближнем краю гри-
вы Малев увидел черную точку — орлиное
гнездо.
Над поймой дрожал и струился нагретый
воздух. Ничего не изменилось здесь после
долгой зимы, и Малев был доволен, по сухо-
ватому лицу гуляла улыбка.
У орлиного гнезда лежали любимые ма-
левские озера. И он нетерпеливо окинул
взглядом предстоящую дорогу — все восем-
надцать волоков и озер,—древний путь, про-
ложенный хантами, ходившими в материк до-
бывать зверя.
В пойме стояла тишина, но Малев знал,
что уже к вечеру небо над нею прошьют во
всех направлениях веревки птиц, и гомон бу-
дет стоять над озерами днем и ночью. Бесчис-
ленные стаи гусей и уток заполнят равнину,
будут идти и идти, пока не кончится перелет.
150
Он повернулся к реке, сел на обрыве и
спустил вниз ноги в тяжелых с отворотами
сапогах. Закурил.
Река упруго и мощно неслась мимо, вся в
бурунах и воронках. Ледоход кончился не-
давно, на берегах еще блестели под солнцем
разрозненные льдины, выброшенные напором
черной воды, а сверху уже шел пароход. Он
был весь белый, на палубе играла музыка и
толпились ошалелые от простора пассажиры.
Они что-то весело кричали и махали Малеву
руками, а капитан приветственно погудел ему,
потому что шел первым в эту навигацию рей-
сом, а на берегах Реки люди встречаются не
часто.
«Нефтяники торопятся», — определил Ма-
лев и тоже помахал пароходу.
Пароход повернулся бортом — осколок да-
лекой жизни, залитый солнцем. Сейчас он уй-
дет за поворот, и снова будет пусто на вели-
кой Реке. Что-то неясное, неосознанное ше-
вельнулось в душе Малева, и он подумал, что
на пароходе наверняка есть пиво — редкий в
тех местах товар.
Внизу стоял обласок—легкая, долбленная
из осины лодка. Малев посмотрел туда и от-
четливо представил чистенький пароходный
буфет...
Но он медлил. А пароход, обогнув косу,
уходил все дальше. Теперь догонять его было
бы уже трудно, и Малев облегченно отвер-
нулся.
— Будем трогаться, парень! — сказал он
собаке и полез с яра к воде.
Через несколько минут Малев вытащил на
обрыв вещи и лодку. К скобе в носу ее он при-
151
вязал толстую прочную веревку, снял пиджак
и туже затянул на брезентовых штанах пояс.
Волок просматривался хорошо. Протертая
в кочках днищами многих лодок ложбинка
не зарастала. Загря шел сзади. Он останавли-
вался, когда Малев отдыхал, и, подняв лапу,
терпеливо ждал, пока обласок двинется даль-
ше. Веревка резала плечо. Малев подложил
под нее шапку.
Добравшись до первого озера, Малев ко-
роткими взмахами весла погнал лодку в даль-
ний его конец, где от самой воды начинался
следующий волок. Собака обогнула озеро бе-
регом и ждала хозяина в положенном мес-
те. Ее светлая шкура хорошо виднелась на
бурой равнине. Малев мог по ней опреде-
ляться.
Солнце сдвинулось к западу на ладонь,
когда он приткнул обласок к берегу послед-
него озера. Было жарко. Малев развернул са-
поги, зашел в озеро и долго плескал ладоня-
ми воду на разгоряченное лицо, потом досуха
вытерся подолом рубахи и пошел на гриву.
Он выбрал место повыше, почти под са-
мым гнездом, чтобы не подтопило на случай
подъема воды, и перетаскал вещи. Место бы-
ло хорошее — ровное и сухое, дрова — рядом:
когда-то давно, в большую воду, сюда занес-
ло плотоматку, толстые бревна валялись сре-
ди деревьев.
Малев вырубил жердь и пристроил ее на
сучьях между двумя деревьями иа высоте сво-
его роста. Потом накидал на перекладину ве-
ток и завалил сверху травой, которую сбивал
тут же ударами сапога по корням. Теперь он
был укрыт от дождя и ветра навесом.
152
Хотелось есть, но Малев решил прежде
'закончить со станом. Он подкатил два тол-
стых бревна, выдолбил по всей длине одного
из них глубокую борозду и аккуратно уложил
бревна друг на друга, закрепив по бокам
кольями. В щель между бревнами Малев на-
толкал щепок и бересты, но зажигать не стал.
Он собирался жить здесь долго и подготовил-
ся на случай ненастья.
По другую сторону гривы от реки к хол-
мам шла протока, пересыхающая к началу
лета. Сейчас ее подтопило, над неглубокой
водой торчали верхушки трав и осоки. В осо-
ке возились, выметывая икру, щуки. Их спи-
ны и хвосты часто высовывались из воды, по
протоке расходились круги. Малев подумал,
что можно бы поставить в протоку сеть, на-
лезет—выбирать состаришься, но не стал:
щука—не рыба. Разве что—на уху пару, ког-
да ничего нет.
Он принес с озера воды и развел в сто-
ронке огонь, подвесив над ним ведро. Пока
вода закипала, он достал из мешка и разост-
лал под навесом барсучьи шкурки, потом за-
хватил ружье и пошел к протоке. Загря ра-
достно взвизгнул, но Малев цыкнул на него,
и пес притих, поглядывая на хозяина.
Длинные стремительные тени отошли от
берега, когда Малев подошел к протоке. Там,
где он стоял, вода успокоилась, но по сторо-
нам и впереди осока шевелилась. Малев сто-
ял неподвижно, и скоро почти к его ногам
медленно подплыла метровая рыбина. Сзади
и с боков за ней ползли пять или шесть по-
мельче—самцы. Они жали самку ко дну, вы-
давливали икру.
153
Малев поднял ружье и выстрелил. Дробь
вспорола воду до дна и вместе с лохмотьями
травы выбросила на поверхность четырех
рыбин. Их животы неподвижно белели на
взбаламученной воде. Самка выскочила на
берег, яростно ударяя хвостом, но Малев но-
ском сапога столкнул ее обратно, и она, об-
нажив на мгновение спину, ушла в глубину.
Загря зашел в воду, брезгливо обнюхал
брюшки рыбин, встряхнул головой и недоу-
менно посмотрел на Малева.
— Перебьешься,— засмеялся рыбак. По-
добрав щурят, он быстро выпотрошил их,
принес и бросил в ведерко. Кипящая ключом
вода стихла, но тут же забурлила снова, вы-
талкивая пену. Малев снял ее деревянной
ложкой, бросил в ведро несколько лавровых
листков и отставил уху от огня. Потом сходил
к обласку и принес весло, сполоснув его в чи-
стой воде. Он разложил на весле вареную
рыбу и круто посолил.
Солнце было еще высоко, когда Малев
закончил обед и вымыл посуду. Загря отка-
зался есть рыбу и шнырял в кочках, вынюхи-
вая мышей. Изредка Малев слышал их судо-
рожный писк и видел довольную морду соба-
ки, поглядывающую на него.
Над поймой парил одинокий орел, в про-
токе булькали щуки. Малев лег под навесом
на шкуры и с наслаждением вытянул ноги.
Он был счастлив.
В сумерках Малев поставил в ближнем
озере сеть. Он перегородил озеро, сеть была
длинная, она не вошла в озеро, и Малев вы-
бросил свободный конец на берег. Придер-
живая верхнюю тетиву, он поплыл обратно,
154
чтобы проверить, как легла степь, и сразу
же почувствовал упругие рывки—попал пер-
вый карась. Малев подтянул сеть и ловко вы-
ковырнул его. Карась гулко стукнулся о дно
обласка и зашлепал хвостом.
Загря подбежал к воде, залез в нее по
брюхо и радостно залаял, поздравляя с по-
чином. А тетива продолжала подрагивать,
Малев перехватился и выбросил в лодку еще
одну рыбину.
Впереди ныряли поплавки, но Малев вы-
пустил тетиву, сполоснул руки и вытер о ват-
ник.
— Пошел!—удовлетворенно сказал он и
закурил, мысленно поругивая бригадира, не
успевшего переправить в пойму лошадь.
Караси лежали на дне обласка, одинако-
вые, как близнецы, толстые и широкие. Они
разевали рты и шевелили жабрами. «На
центнер штук тридцать»,— привычно прики-
нул Малев и бросил в воду коротко всхлип-
нувший окурок.
Он плавал из конца в конец сети, выби-
рая рыбу, пока не онемели в ледяной воде
руки. Обласок осел, караси лежали в нем
тяжелой золотой грудой. Малев выпустил
сеть, толкнул лодку к берегу и спрятал не-
гнущиеся пальцы под мышки. Он долго кру-
тился среди кочек, колотя руками по бокам,
пока пальцы не заныли. Тогда он стал рас-
тирать их, превозмогая боль. Вскоре руки
отошли, в коже появилось приятное жжение,
пальцы стали гнуться и покраснели. Тогда
Малев перебросал карасей в садок и крепко
затянул устье, закрепив конец веревки на ко-
ле, вбитом в дно озера недалеко от берега.
155
На пойму спустились сумерки, даль загу-
стела, но Малев знал, что минут через двад-
цать снова будет светло—ночей весной почти
не было. Малев сел на землю и привалился
спиной к кочке. Подошел Загря, ткнулся в
лицо холодным носом.
— Подремлю,— сказал ему Малев.— Си-
ди тихо.
Через четверть часа холод влажной почвы
пробрался сквозь одежду. Малев очнулся,
зябко передернул плечами и посмотрел на
озеро. На гладкой маслянистой поверхности
воды подрагивала цепочка поплавков, начи-
нался рассвет, Малев сел в лодку и оттолк-
нулся от берега.
Работая, он видел, как над поймой опять
встало солнце. Плотным серым облаком про-
свистели в стороне чирки, где-то далеко кри-
чали лебеди. Карась вывернулся из непос-
лушных рук, плюхнулся в озеро, и Малев
решил, что пора кончать. Он со стоном от-
кинулся в лодке, разогнул онемевшую спи-
ну и прикрыл глаза. Лодку понесло к бе-
регу.
Полдела было сделано. Теперь пойман-
ную рыбу надо было доставить к реке, а по-
том сдать живую приемщику.
Пока закипал чай, Малев вытащил обла-
сок на берег, вылил из него скопившуюся
воду и загрузил карасями, отсчитав ровно
пятьдесят штук. Он накрыл их сверху мок-
рым мешком, чтобы не уснули в пути, и по-
шел к костру, досадуя, что не сможет под-
нять разом всю рыбу.
Чай был черный и густой как нефть, ко-
торую добывали на берегах Реки. Отхлебы-
156
вая его длинными глотками, Малев чувство-
вал, как возвращаются силы и проясняется
голова. Он выплеснул из ведра остатки чая
прямо в костер, взял ружье и спустился к озеру.
Малев бросил ружье прямо на рыбу, переки-
нул через плечо веревку, подложил шапку и,
не оглядываясь, потащил обласок знако-
мой дорогой. Загря оглянулся на гриву, где
белым столбом поднимался дым от кост-
ра, и хотел залаять, но, сообразив, что хозя-
ин еще вернется, молчком потрусил сле-
дом.
...Одолев последний волок, Малев оста-
новился и сел на землю. Глаза щипало, он
стер пот ладонью с бровей и перевел дыха-
ние. Воздух, напоенный свежестью реки, до
конца заполнил легкие, у Малева на мгнове-
ние закружилась голова, но головокружение
тут же прошло, потому что теперь он дышал
ровно.
Загря сел рядом, но, подумав, лег на жи-
вот, вытянул вперед лапы и положил на них
голову: дальше идти было некуда. Впереди
текла Река, несла к океану черную воду, а
волоки остались позади.
...Поднялись жировавшие па закосках
чирки, спугнутые пароходом, показавшимся у
поворота. Пароход был знакомый. Теперь он
возвращался с низовьев, все такой же свет-
лый и праздничный. На палубе играла музыка
и толпились веселые пассажиры, радовались,
что уезжают. Они что-то кричали Малеву, а
капитан приветственно погудел ему, потому
что на этих берегах люди встречались не ча-
сто.
— По-е-дем! С на-ми!— хором орали пас-
157
сажиры, а капитан гуднул еще раз, подтвер^
ждая, должно быть, приглашение.
Малев встал и посмотрел на карасей в
обласке, хлопающих жабрами, на свои тяже-
лые сапоги, на брюки, заскорузлые от рыбь-
ей слизи, подвигал израненными пальцами
рук...
В пойме над озерами тянул длинный ко-
сяк гусей. Слышно было, как они переговари-
ваются, довольные местом и погодой. Сделав
круг, вожак повел стаю к орлиному гнезду,
четко синеющему на краю гривы.
Малев растерянно оглянулся, точно не бы-
ло уже у него ни неба с птичьими стаями, ни
озер, ни орлиного гнезда, ни собаки. И серд-
це испуганно ворохнулось в груди, а по за-
тылку прошел холод. Малев качнулся и за-
крыл глаза.
Загря взглянул на хозяина, и шерсть на
его загривке поднялась дыбом. Он по-зверино-
му зарычал на пароход, потом завыл, тоск-
ливо и безнадежно. Рыбак опомнился, от-
крыл глаза и хрипло захохотал.
Белый пароход уходил. Гуси сели. Малев
слышал их веселое гоготанье и ясно пред-
ставлял, как они купаются, забрасывая шея-
ми воду па широкие спины, и трясут крылья-
ми, чтобы вода стекла. А над поймой уже
идет другая стая, высматривая место для от-
дыха. Теперь они будут идти очень долго,
пока не кончится перелет.
Пароход ушел. Загря все еще урчал, сер-
дито и недовольно.
— Вот так, брат,— усмехнулся Малев,
перекинул через плечо веревку и потащил об-
ласок к воде. Надо было пересадить карасей
158
в садок и двигаться на второй заход—к ве-
черу подойдет паузок, заберет рыбу.
2
С первого июня у художника областного
издательства М. Окунева начался отпуск. Он
проснулся в этот день рано от ощущения ка-
кой-то невосполнимой потери, поежился и ог-
лядел комнату—подсознательно отыскивая
причину странного чувства.
Все оказалось на месте. Длинный, узкий
письменный стол, как всегда, был завален
эскизами и вариантами обложек, начатыми и
брошенными заставками; на полу грудами
лежали случайные книги, а под креслом ва-
лялась женская сорочка банального цвета,
обшитая по подолу блеклыми капроновыми
кружевами. Окунев иронически хмыкнул,
встал с кровати, осторожно, двумя пальцами
извлек сорочку, недоуменно подержал ее пе-
ред глазами и бросил в кресло.
— Что делается, что делается, господи!—
бормотал он ханжеским голоском, натягивая
штаны.— Придумать невозможно!..
Ключи от холостяцкой квартиры Окунева
имелись у двух-трех его друзей, он перебрал
мысленно всех их и повеселел, предста-
вив, как чопорно и дотошно поведет след-
ствие...
Одевшись, художник еще некоторое вре-
мя рассматривал собственную комнату, удив-
ляясь хаосу, царившему в ней, потом отпра-
вился в ванную. Там он налил в ведро горя-
чей воды, попробовал ее пальцем, добавил
холодной и тщательно закрутил кран. На-
159
1плась и тряпка, оставленная, видно, убор-
щицей, навещавшей квартиру перед больши-
ми праздниками. Окунев утопил тряпку в вед-
ро и пошел с ним в комнату. Делал он все
это неторопливо: спешить было некуда—от-
пуск...
Около часа художник добросовестно тру-
дился в квартире, с наслаждением отправляя
в черную пасть мусоропровода бумажный
хлам и пустые бутылки. Бутылки он сбрасы-
вал по одной, слушая, как они падают сквозь
этажи, царапая стенки трубы, и разбиваются
вдребезги где-то в подвале.
К восьми все было кончено. Не зная, чем
заняться, Окунев сел на кровать, хмуро ог-
лядел посветлевшую комнату и прилег, на-
деясь заснуть.
Через открытую балконную дверь врыва-
лись шумы утреннего города: шарканье ног
по асфальту, гул автомобилей и трамваев.
На деревьях под самым балконом бешено ве-
рещали радостные воробьи и еще какие-то
птицы. Со сном не получалось, хотелось
встать и посмотреть в окно.
Окунев недоумевал, потому что еще вче-
ра единственным его желанием было жела-
ние—отоспаться вволю: весь год художник
хронически недосыпал. «И вот—радуйтесь,—
думал он, прислушиваясь к себе со злостью
и любопытством,— поднялся ни свет ни за-
ря...» Странное чувство, разбудившее его ут-
ром, вернулось, неприятно сжимая сердце.
— Свихнуться можно!—сказал вслух Оку-
нев и встал. Он вспомнил, что не получал
еще за отпуск деньги, и решил сходить в из-
дательство. Кассирша утрами обычно уходи-
160
ла в банк, но он все равно пошел, рассудив,
что так все-таки лучше...
В лифте издательства Окунев по привыч-
ке ткнул кнопку седьмого этажа и только
очутившись около комнаты, где работали ху-
дожники, сообразил, что сделал не то: бух-
галтерия была тремя этажами ниже. Ми-
нуту он колебался—заходить или нет, по-
том махнул рукой и пошел, волоча ноги,
вниз.
В бухгалтерии художнику неожиданно
повезло. Кассирша уже вернулась из банка
и деньги ему выдала без промедления. Оку-
нев спустился в вестибюль и долго стоял в
раздумье, ощущая тупую тяжесть в затылке,
решал, что делать: он все еще не придумал,
где провести отпуск.
Подошла Клара, корректорша с четверто-
го этажа, яркая по-южному девица, попроси-
ла на обед рубль.
— Помираю, Мишка! — весело сказала
она.— И помру, коли не дашь...
— Ой ли?— усмехнулся Окунев, подавая
деньги.
Клара иногда забегала в мастерскую ху-
дожников, Окунев вспомнил—она как-то жа-
ловалась ему, что забирают в армию мужа,
хотел спросить, как обернулось дело, но пе-
редумал: говорить не хотелось, ничего не хо-
телось.
— Ты плохо выглядишь, Миша. Нездоро-
вится?— забеспокоилась девушка.
Окунев улыбнулся и отрицательно пока-
чал головой. Он заметил, как опустили пись-
мо в ящик, висящий у входа, и подумал, что
стоит сходить на почту.
1/2 6 А, Шушарин
161
Девушка уехала, помахав из лифта
рукой.
На площади летала горькая пыль, пахло
разогретым гудроном. Окунев расстегнул ру-
башку и закурил теплую сигарету. «Опять
жарит»,— тоскливо подумал он, хотя и к хо-
лоду, и к жаре относился в общем-то равно-
душно.
Прохожие изнывали от зноя, держась за-
тененных мест, а Окунев прямо по солнцепе-
ку пересек площадь, прошел мимо чугунных
ворот сквера, автобусной остановки и под-
нялся по длинным гранитным ступеням к
стеклянным дверям почтамта. В окне «до
востребования» женщина с мокрым стертым
лицом равнодушно заглянула в его паспорт
и достала из длинного деревянного ящика
тощую стопку писем. Она небрежно перебра-
ла их, оставляя на конвертах темные влаж-
ные следы. «Не читает»,— догадался худож-
ник, но скандалить не стал: он знал, что пи-
сем ему нет.
— Нет,— сказала женщина.— Пока нет...
Окунев кивнул.
— Могли бы и написать,— сказал он оби-
женно.
Женщина вяло улыбнулась. В зале было
душно и влажно: уборщицы протирали «лен-
тяйками» затоптанный бетонный пол. Около
них стояли цинковые бачки с теплой грязной
водой. Старухи макали в бачки привязанные
к палкам тряпки и возили мокрые тряпки по
бетону.
Обычно ему писали женщины. Он легко
сходился с ними во время командировок и
отпусков, никогда, впрочем, ничего не обе-
162
щая. Им это нравилось почему-то больше
всего, они долго еще слали ему письма. Оку-
нев их получал и внимательно прочитывал,
не веря ни единому слову, а отвечал редко и
равнодушно. Постепенно страсти стихали,
письма шли реже, пока не случалось очеред-
ное знакомство...
На автобусной остановке толпились пас-
сажиры. Окунев знал, что маршрут ведет к
озеру, но решительно свернул в пропылен-
ный сквер: его напугала потная автобусная
толкотня.
В сквере было пусто, отсутствовали даже
обязательные пенсионеры. Бронзовый маль-
чишка в фонтане неутомимо держал за голо-
ву мокрую рыбу. У рыбы давно отбили хвост,
но рыбака это не смущало, он был обрадо-
ван навсегда. Окунев прогнал от крайней
скамьи наглых красноглазых голубей, сдул с
угла пыль и сел. Он никак не мог вспомнить
имя девушки, с которой познакомился прош-
лым летом в Крыму. У нее было удлиненное
книзу лицо, тонкая талия и широкие бедра—
это он помнил. Ночами она любила смотреть
в море, ей все казалось, что там плавают
контрабандисты, и ему на ходу приходилось
придумывать для нее жуткие истории,— это
он тоже помнил.
Спали они днем, потому что ночи прово-
дили у моря. Он прошел за ограждение, и на
летном поле она окликнула его. Пришлось
вернуться. «Скажи, ты не знаешь—долго жен-
щина может жить без мужчины?»—она смот-
рела на него сквозь железную аэропортов-
скую ограду ясными зелеными глазами и
ждала ответа. Ему захотелось вернуться, но
*/26*
163
он сдержался—по привычке. «Зачем тебе
это?»—сказал он, и она поняла...
Он все помнил, а имя забыл.
На середину скамьи падала редкая тень
от жухлой обломанной сирени. Окунев ма-
шинально подвинулся к ней, поднял из-под
ног спичку и задумчиво набросал на пыль-
ной земле силуэт женщины. Она сидела на
камне, поджав к подбородку длинные ноги, и
грустно смотрела на втоптанный в землю
окурок.
«Надо бы зайти куда-нибудь поесть»,—
думал художник.
Подошел голубь и, склонив голову, огля-
дел рисунок.
— Похожа?—спросил Окунев и бросил в
голубя спичку. Голубь испуганно отскочил,
но потом вернулся и деловито поклевал спич-
ку, наверное, думал, что съедобная.
— Чудак ты,— успокоенно сказал голубю
Окунев, поднял голову и засмеялся: обхо-
дя фонтан, к нему шла Клара. Она улыба-
лась.
— Видит бог,— торжественно выпрямля-
ясь, сказал художник,—я тебя ждал, женщи-
на! Идем.
Окуневу неожиданно стало легко и весе-
ло. Он подмигнул настороженному голубю и
увлек слабо протестующую девушку к выхо-
ду-
— Все правильно!—сказал он загадочно.—
Все правильно...
Им повезло. На стоянке стояло с полде-
сятка машин с неверными огоньками. Окунев
обошел их, приглядываясь к водителям, и
выбрал серую разбитую «Волгу». В машине
164
было душно. Художник молча опустил стек-
ла, положил на истертое сиденье рядом с во-
дителем синюю пятирублевую бумажку и
вежливо попросил до конца улицы ехать
«вперед багажником». Таксист обернулся,
но чеканное лицо Окунева было непрони-
цаемо.
— Вперед багажником,— повторил он,—
вы не ослышались.
Таксист невозмутимо опустил деньги в
карман и развернул машину.
— Мишка, ты спятил, а меня ждут дома,—
жалобно говорила Клара.
Таксист стоял одной ногой на подножке и
гнал машину, по пояс высунувшись нару-
жу. Прохожие удивленно поворачивали го-
ловы.
— Они думают, что мы сумасшедшие.
— Едва ли,— сказал водитель.— В ма-
шинах случаются неисправности.
Окунев откинулся на сиденье и закрыл
глаза. Девушка демонстративно отвернулась
к окну, но глаза ее смеялись.
— Теперь к озеру,— сказал Окунев не от-
крывая глаз.
...Ресторан был плавучий. Когда проходи-
ли катера, он покачивался и скрипел.
— С тобой хорошо плавать,— доверитель-
но сказала Клара. — Я боюсь, когда начи-
нают дурачиться в воде.— Она потрогала
влажные концы волос и потрясла головой.
Окунев промолчал, ему опять стало груст-
но.
Между привинченными к полу столиками
ходил длинный прилизанный саксофонист и
играл «Черноморскую чайку». Клара смотре-
165
ла на него и тихонько подпевала, не разжи-
мая губ. Окунев видел, что ей хорошо сейчас.
— Послушай...— сказал он и замолк.
Девушка резко повернулась, все еще по-
качивая головой в такт музыки. Ее удивил
голос художника.
—...Ты могла бы выйти за меня замуж?
Она оглядела его критически с головы до
ног.
— А что? Ты в общем-то красивый па-
рень,— девушка секунду подумала, подыски-
вая определение.— Высокий. И денег, ка-
жется, много получаешь...
— О-хо-хо!—вздохнул Окунев, а девушка
засмеялась. Ей казалось, что она знает ху-
дожника тысячу лет.
В сумерках на ресторане зажгли сигналь-
ные огни. Они отбрасывали на черную воду
светлые дрожащие пятна.
— И всем казалось, что радость будет,,
что в тихой заводи все корабли, — сказал
Окунев, тупо разглядывая, воду. Мысли ху-
дожника были неясны и рыхлы.
— ...что на чужбине усталые люди свет-
лую жизнь себе обрели,—подхватила девуш-
ка. Она знала эти стихи.
— Завтра я поеду в деревню... — сердито
сказал художник и заплакал.— Буду ловить
рыбу...
3
Малев проснулся под утро: разбудил пес»
ткнул в щеку влажным холодным носом.
— Ты чего?— приподнялся Малев.
166
Пес обрадовался голосу, полез к Малеву
с лапами, но тот прикрикнул, и Загря вино-
вато лег на землю.
— Не бойся, не проспим!— успокоил со-
баку Малев и подтянул сбившийся к ногам
полушубок.
Плашкоут так и не пришел. Вернувшись
к реке с остатками рыбы, Малев до вечера
провозился с садком, который еще раньше
наметил сделать в ближнем к Реке озере.
Он нарубил ворох тальнику, зашел в воду на
сколько позволяли развернутые сапоги и за-
бил в дно по кругу десятка полтора кольев, а
потом оплел их вицами, как плетень. Полу-
чилось как надо, вода свободно проходи-
ла через садок, и рыба могла в нем жить
долго.
Возвращаться к стану не хотелось. Малев
набросал в обласок сухой прошлогодней тра-
вы, лег и укрылся полушубком, подумав
мельком, что сила у него стала уж не та,
ушло времечко...
— Ночуем здесь, Загря,— сказал он соба-
ке и сразу же уснул, крепко и без снов.
Теперь вставать было еще рано, Малев
выпростал из-под полушубка онемевшие ру-
ки и потряс кистями, восстанавливая крово-
обращение. Руки у него в последние годы не-
мели ночами, и он даже как-то ходил к вра-
чихе, но та сказала, что ничего сделать нель-
зя, руки немеют от того, что много работали.
Это она правильно сказала, и Малев успоко-
ился: «Подюжат еще...»
...Спать расхотелось, качнув обласок, Ма-
лев вылез из него, обулся, закурил и по при-
вычке оглядел Реку.
167
Вода начала спадать. Кое-где всплыли уз-
кие, похожие на щук, отмели, а на берегах
остались соры—обломки деревьев, подмытые
кусты и другой хлам.
Малев спустился к моторке и перевел ее
ближе к обрыву, на место поглубже, чтобы
не обсохла, потом развел в затишке под ку-
стами небольшой огонь и пошел к озеру.
Караси в садке стояли неподвижно, и он
казался пустым, потому что спины рыбин
сливались с дном. Но когда Малев нагнулся
и сунул в садок руку, вода там взорвалась, в
лицо ударил целый сноп брызг. Малев вы-
хватил все-таки карася, вышел из воды, бро-
сил его на землю и обтер лицо.
— Вот и умылись!—сказал он Загре,
прижавшего карася лапой к земле, чтобы не
прыгал.
Выпотрошив тяжелую рыбину, Малев на-
тер ее солью, насадил на палку, а палку во-
ткнул в землю, наклонив над огнем в дымке.
Минут через тридцать карась испекся.
Загря подошел к дремавшему хозяину и по-
скреб лапой по полушубку.
— Мясо не довари, а рыбу перевари, слы-
хал?— спросил Малев, но встал и осторож-
но, чтобы не развалился, снял карася с пал-
ки.
Отвалив на весло мясо с хребта рыбины,
Малев бросил остатки на траву. Пес, накло-
нив голову, обошел вокруг своей доли, лег и
стал ждать, пока остынет.
Солнце еще не взошло, а они уже закон-
чили завтрак и стали собираться в дорогу к
озерам. Малев выбросил из обласка траву и
взял ружье, а потом обернулся к Реке и уви-
168
дел под яром на другой стороне оседающий
столб воды, тут же по ушам ударил звук
взрыва, и злобно зарычал Загря.
Метрах в ста ниже взрыва от берега ото-
шла лодка, человек в ней стоял во весь рост,
сачка не было видно, но Малев понял, что
«тот» держит его в руках и ждет, когда нач-
нет всплывать убитая рыба.
«Откуда он взялся?— подумал Малев,
сбегая к лодке.— Не слыхать было мотора...»
Он не представлял четко, что именно со-
бирается сделать.
— Поглядеть бы на тебя, гада, — бормо-
тал он, дергая шнур заводки мотора один
раз, другой...
Мотор взревел на самой высокой ноте, вы-
толкнул из воды лодку, и она дробно засту-
чала по мелким волнам. Пса, успевшего за-
скочить на нос, отбросило в середину лодки,
он посмотрел на Малева и остался лежать,
больше не вставал.
Мотор на другой стороне заработал чуть
раньше «Вихря» Малева. «Тот», видно, заме-
тил опасность.
— Покасливой, а трусливой!—пробормо-
тал Малев.
Обрывки мыслей в его голове теперь оп-
ределились в ясное и вполне осознанное ре-
шение: догнать!
Неторопливо вставало солнце. Малев при-
поднял за ручку бачок и на вес определил
количество бензина. Двойной ноющий звук
повис над рекой, будто два невиданных ко-
мара завели бесконечную песню.
«Я те дам,— бормотал Малев. — Не уй-
дешь...»
169
Он прикинул, не добавить ли оборотов мо-
тору, но не стал, чтобы не рвать машину.
Отдумал.
4
В утренней тишине взрыв хлопнул неожи-
данно громко. Окунев вздрогнул и непроиз-
вольно сжался, хотя и ждал его. Ему каза-
лось, что кто-то обязательно должен закри-
чать, но на Реке по-прежнему было тихо, и
он оттолкнулся от берега, чтобы перехва-
тить всплывшую рыбу, пока не унесло те-
чением.
«Тундра!»—усмехнулся художник, вспом-
нив дядино словечко, поднялся в лодке и
взял в руки сачок.
Три дня продолжалась гулянка в поселке
лесорубов по случаю приезда Михаила Оку-
нева. Три дня в просторном доме его дяди,
прозванного Пожарником за непомерный
рост и худобу, не убирали со столов и дым
стоял коромыслом.
— Художник! Из самой Москвы прибыл,
не забывает дядьку!—хвалился пожарник, на-
висая над застольем как вопросительный
знак. — Пей, Михаил! Ешь, что душа жела-
ет!..
Окунев, не унимая сочиняющего напропа-
лую дядю, пил и ел, удивляясь втайне богат-
ству стола: осетровой икре, горой наваленной
на блюдо, туесам с яичницей, мороженой и
моченой клюкве, грибам и великому разно-
образию рыбы—вареной и соленой.
— Нельмушкой, нельмушкой закуси!— со-
ветовала тетка.— Во рту тает...
170
— Стерлядь лучше! Стерлядь—это рыба!—
возражал дядька, прерывая на секунду
вранье уважительно внимающим лесорубам
про «Михайловы картины в заграничных му-
зеях».
На Реке не всякую рыбу считали рыбой.
Окунев видел в чулане громадную щуку с
застывшей навсегда, хищно разинутой зуба-
стой пастью.
— Держу, чтобы мышей пугала, с зимы
лежит!— объяснил дядька.— Не рыба.
— Как не рыба?— удивился Окунев.
— А так,— сказал Пожарник.— Щука„
карась—не рыба.
Закусывая нельмой, действительно таю-
щей во рту, Окунев, чтобы поддержать раз-
говор, спрашивал, где ее покупают.
Мужики за столом хохотали.
— Сами ловим!— кричал Пожарник. —
Кто ловит, а кто смотрит...
— Запретная рыба,— объяснил Окуневу
сидящий рядом мужик.— Потихоньку про-
мышляют...
— На все запреты, хоть на край све-
та уехай—и там запреты!—жаловался дядь-
ка...
— Волков бояться—в лес не ходить!— хо-
хотало застолье.
«Лихие ребята!»—думал Окунев, поти-
хоньку сбегая на улицу.
Он бродил по поселку, удивляясь дере-
вянным крышам и старухам, бесцеремонна
вслух разговаривающим о нем, когда он про-
ходил мимо палисадников и скамеек, на ко-
торых они сидели часами.
«Чей же это парень-то? Не знаешь?» —
171
«Пожарников племянник, из Москвы, бают,
приехал». — «Эвоно что...» и т. д.
Когда пьянка поутихла, дядя показал
Окуневу свою лодку, мотор, бочку с бензи-
ном, и тот стал ездить по реке, иногда с
этюдником, а то и просто так—приятно бы-
ло управлять летящей по пустынной реке и
послушной каждому движению посуди-
ной.
— Чего зря бензин жгешь? Рыбачил бы,—
советовал дядька.
— А чем? — спрашивал Окунев. — Удоч-
кой?! Так не клюет, говорят...
— Удочкой?! — хохотал Пожарник. — Ну,
даешь!.. Принесу я тебе утре удочку, вставай
только пораньше...
На следующее утро он разбудил ху-
дожника до света и вручил что-то завер-
нутое в тряпку, из которой торчал конец
шнура.
— Вот тебе удочка, бросишь где поглуб-
же, к камню только примотай, чтобы потя-
желей был, а то унесет. Взрывники тут про-
секу у нас бьют, пни корчуют — дали малень-
ко,— объяснил Пожарник.
— Опасно?—неуверенно сказал Окунев,
принимая пакет.
— Шнур длинный, не бойся, —успокоил
Пожарник.
— Я не про то,— заторопился Окунев, бо-
ясь, что дядька поймет его сомнения как тру-
сость,— вдруг увидят?
— Кто? — удивился дядька. — На трид-
цать верст — ни души, форменная тундра. А
поглубже спустишь — и не слыхать будет.
Оглядись, конечно. Сак возьми.
172
Окунев спустился по Реке километров на
десять, выключил мотор и долго лежал в лод-
ке, наблюдая за медленно проплывающими
берегами. Места все казались ему недоста-
точно глубокими, и он с сомнением погляды-
вал на сачок, представлявшийся ему слиш-
ком хлипким для пудовых рыбин, которые
всплывут из таинственных глубин.
...«Мамочки мои!»—ужаснулся художник*
когда вокруг поплыли мелкие, как спички*
белобрюхие мальки. Он никак не ожидал по-
добного результата и оторопело смотрел на
тысячи убитых рыбешек. Вода выбрасывала
их беспрерывно. Серая лента ширилась и
росла на глазах, как отмель, когда быстро
спадает вода. Окуневу стало не по себе, и он
торопливо завел мотор, чтобы бежать от это-
го страшного места. Он отплыл уже доволь-
но далеко, когда оглянулся и увидел, что
следом идет лодка.
«Влип!»—холодея, подумал он, закрутил
до отказа газ и торопливо выбросил из лод-
ки сачок, еще недавно представлявшийся та-
кой необходимой снастью.
Приток входил в Реку под углом, почти
против ее течения, и место, где сшибались
потоки, походило на кипящий котел. Вода
здесь то закручивалась воронками, глубо-
кими, как колодцы, то пучилась буграми,,
которые медленно растекались, сминая
волны.
* Окунев на полной скорости врезался в эту
мешанину воды и почувствовал, что лодка
вдруг задребезжала, как старая таратайка
173
<на разбитой дороге, а потом увидел, что пря-
мо перед носом лодки разверзлась на ровной
воде яма. Он рванул руль, ощущая, как от-
рывается и летит куда-то вниз живота серд-
це, на секунду закрыл глаза, ожидая самого
худшего и надеясь уже только на старый
спасательный жилет, который натянул перед
поездкой заместо телогрейки, но лодка, рез-
ко вильнув, взлетела на водяной холм, прыг-
нула с него, как с трамплина, и приземли-
лась уже в спокойной воде.
Окунев сообразил, что вошел в Приток, от-
крыл глаза и облегченно стер с лица пот, пе-
ремешанный с брызгами воды. Он оглянул-
ся, страстно надеясь, что больше уж не уви-
дит преследователя, но лодка сзади шла как
привязанная, не приближаясь, но и не отста-
вая. Сомнений не было никаких—она гналась
именно за ним.
«Вот тебе и «тундра»!»—зло подумал Оку-
нев и хотел было уже остановиться, чтобы
предоставить отдуваться за все самой «по-
жарной каланче», но тут же мелькнула мысль,
что не Пожарник, а именно он убил мальков.
И мало ли что дядя достал взрывчатку у
каких-то там пенькокорчевателей, у которых
никто ее не учитывает и никто не знает,
сколько они суют ее под тот или другой пе-
нек? Он бросил взрывчатку в воду, и он, Ми-
хаил Окунев, будет виноват во всем, только
он. Это было ясно.
Окунев не чувствовал ненависти к пре-
следователю, думая уже, что, пожалуй, и сам
бы поступил так же — а какого черта?—ре!и
не хватит на таких «любителей»... Но, думая
так, он все-таки гнал и гнал вперед лодку,
174
потому что еще сильнее боязни ответственно-
сти мучил его стыд. Он совершенно не пред-
ставлял себе, что мог бы сейчас сказать че-
ловеку, который преследовал его. Что он мог
бы сказать ему в свое оправдание? «Надо
мне эту рыбу?»—спрашивал Окунев, со всей
очевидностью понимая, что не надо ему было
никакой рыбы.
Он опять подумал о дядьке, припоминая
его разговор с рыбаком по имени Васька,
когда Пожарник первый раз привел его на
причал, чтобы показать лодку. Тогда Окунев
не придал этому разговору ровно никакого
значения, но сейчас все всплыло перед ним
до мельчайших подробностей.
...Они вышли через задние ворота в ого-
род и зашагали вниз к причалу мимо почер-
невших куч прошлогодней картофельной бот-
вы. Причал заскрипел под тяжелыми шагами
дядьки, между досок проступила вода, и этот
Васька (он собирал рыбу в мешок в своей
лодке) поднял голову.
— Ну и туша же ты, Пожарник!—в со-
тый, должно быть, раз искренне удивился
Васька, маленький и какой-то засушенный.
Дядька не ответил, после обеда он спал и
теперь был настроен благодушно.
— Вот она, красавица! Двести восемьде-
сят—как один рубчик...—сказал дядька и
подвел «казанку» боком к причалу, чтобы
Окуневу удобнее было оценить предмет его
гордости.
— И работа у тебя вроде прозвания,—
не отставал Васька, как бы и не замечающий
Окунева.— Сутки спишь, двое отдыхаешь.
Чистый пожарник!
л 75
Дядька работал, как он объяснил Окуне-
ву, «оператором на газовой печи в поселке
нефтяников», но Ваське это явно было нев-
домек, и Пожарник поспешил перевести раз-
говор на другое.
— Есть рыба?—примирительно	спросил
он.
— Нет!—сказал Васька, выволакивая на
причал мешок с рыбой.— Какую ты промыш-
ляешь, той нет.
Пожарник хохотнул, хотя Васькин тон
раздражал его и выказывал перед гостем в
невыгодном свете. Он лихорадочно выиски-
вал, чем бы таким принизить Ваську, но тот
неожиданно заговорил о другом.
— Халей новый, сказывают, объявился,—
сообщил Васька, морща свое маленькое ли-
чико.— На почтовой заимке, слыхал, ночует.
— Врешь все!—неуверенно отмахнулся
Пожарник.
— В красном спасжилете ходит. И один,
сказывают, ходит, не боится,— продолжал
Васька как ни в чем не бывало.— От двоих-
то, мол, убегают, лодка, слышь, под двумя-то
тише ходит.
— Чего ему бояться?— пробормотал По-
жарник.— Власть!
— Ага!—хрипло хохотнул Васька. — Она.
Сумку актов, говорят, написал...
— А кто это такой —«халей»? — спросил
Окунев, когда дядька торопливо увел его к
дому.
— Инспекторов так зовут!—неохотно
объяснил Пожарник.
Окуневу показалось, что мотор начинает
давать перебои, он подумал, что кончается
176
бензин, и схватился за запасную канистру.
Орудовал он одной рукой, чтобы не выпус-
кать руль, струю бензина отжимало ветром,
и она плескала больше по сапогам Окунева и
в лодку, чем в узкую горловину бака. Отбро-
сив пустую канистру, художник оглянулся и
с облегчением отметил, что идущая сзади
лодка не приблизилась — моторы были рав-
ны по силе.
Окунев достал сигарету, зажал между ко-
лен коробок и чиркнул спичкой. Опа обломи-
лась и зашипела на дне лодки, а потом в ли-
цо неожиданно клубком ударило пламя. Ху-
дожник инстинктивно отшатнулся, выпус-
тил руль и заслонил лицо руками. Он еще
успел ощутить толчок, бросивший его впе-
ред...
5
Когда «тот», не одолев устья, свернул в
Приток, Малев определил, что человек не
здешний и едва^ ли уйдет далеко: Приток ки-
шел мелями и плавучим лесом.
«Шпонку сорвет либо на мель наско-
чит», — рассуждал Малев.
Но лодка впереди уходила все дальше,
каким-то чудом минуя мелководья протоков,
куда должна была влететь, по расчетам Ма-
лева, уже давно, и он решил не жалеть боль-
ше новый мотор, выданный ОРСом.
— Не порвется, поди,—вздохнул он.—По-
терпит...
Малев поднял со дна лодки ружье, вылил
из ствола воду и прибавил газ. Скорость за-
метно увеличилась.
7 А. Шушарин	177
— Ну куда ты деваешься, посуди? Куда
ты прешься?— негромко спрашивал Малев,
когда на лодке впереди полыхнул огонь, а
потом она вскинулась на дыбы.
Малев недоуменно протер глаза и сбро-
сил скорость.
— Ото-то!—только и смог вымолвить он,
когда подъехал вплотную.
Вспоротая топляком от самого носа почти
до середины, лодка «того» уходила мотором
н воду и через минуту скрылась с негромким
чмоканьем, на поверхности остался только
горящий бензиновый бак, который нетороп-
ливо уносило течением.
Над лесом поднялось солнце. На берегах
на все лады заливались птицы, и где-то в
глубине леса «урлюкали» косачи. Малев от-
вел глаза от вспыхнувших на воде солнечных
бликов, огляделся и машинально засек ме-
сто, где утонула лодка.
Безжизненное тело Окунева покачивалось
иа волнах. «Глядн-ка, не тонет!» — изумлен-
но сказал Малев и потянулся к телу веслом,
чтобы втащить в лодку.
На правой ноге Окунева не было сапога,
голая ступня стукнулась о дно лодки и как-
то неестественно отвалилась в сторону. Ма-
лев поправил ее, подумав мельком, что лад-
но, видно, шарахнуло парня, раз из сапог
вылетел...
Загря настороженно подошел к утоплен-
нику и с врожденной брезгливостью ко все-
му мокрому обнюхал голову.
— Живой, палкой не убить,— предполо-
жил Малев, но пес равнодушно отошел в
сторону, и рыбак заторопился.
178
Лодка ткнулась в мель метрах в пяти от
сухого берега. МаЛев спрыгнул в воду и взва-
лил Окунева на плечо. Загря скачками бро-
сился вперед, вздымая фонтаны воды.
На берегу Малев свалил художника на
песок и, опустившись на колено, навалил его
животом на другое. Из носа и рта утоплен-
ника полилась вода, он захрипел, но Малев
продолжал встряхивать обмякшее тело, что-
бы окончательно очистить желудок и лег-
кие. Вскоре Окунев судорожно задергался,
его начало рвать, и Малев освободил ко-
лено.
— Не умрет теперь!—успокоился он, ог-
лянулся и увидел, что освобожденную от гру-
за лодку сняло с мели и унесло течением.
Она покачивалась на волнах метрах в двух-
стах от берега, и ни догнать, ни остановить
ее было нечем.
Малев отыскал глазами пса, беззаботно
шныряющего вдали под деревьями, и выру-
гался. Он считал, что собака обязана была
предупредить его насчет лодки.
— Сукин ты сын!—сказал Малев без вся-
кого выражения и, не оглядываясь, зашагал
по медвежьим следам вслед за лодкой.
Когда Окунев продышался, на берегу ни-
кого не было. Он обнаружил, что лежит на
песке, вскочил на ноги, но тут же свалился
и опять потерял сознание от дикой боли, по-
лоснувшей по сердцу.
А Малев, прошагав песками километра
три в надежде, что лодка застрянет где-ни-
будь на мели, остановился, размышляя, стоит
ли возвращаться. Выходило, что стоит: па-
рень остался не в лучшем виде.
7*
179
«Сгибнет, щенок!»— беззлобно подумал
Малев и повернул назад.
Он нашел Окунева там же, где оставил,
только тот лежал теперь на спине, выставив
к солнцу алебастровое, без единой кровинки
лицо. Босая нога распухла и сравнялась по
толщине с^сапогом.
«Эк, как ее разворотило!»—удивился Ма-
лев и загрустил, поскольку дело принимало
худой оборот.
Окунев открыл глаза и увидел Малева.
— Где я?—хрипло спросил он.
«Воскрес!»—вывел Малев, присел и ощу-
пал распухшую ступню художника.
— Нога!—застонал Окунев.
— Вижу, что не рука!—пробормотал Ма-
лев, соображая, что предпринять, потому что
нога у парня по всем видам была изло-
мана.
Малев поднялся и пошел к лесу.
— Куда же вы?—растерянно спросил
Окунев, но Малев даже не оглянулся. «Свя-
зался черт с младенцем»,—думал он.
Малев вошел в мелколесье и нашарил па
поясе нож. Нож был на месте, это его успо-
коило, и он принялся ссекать две березки по-
длипшие, размышляя между делом, что вот
перезимовали деревья, только расти да расти,
а их приходится губить, потому что иначе в
этом деле не обойдешься. Оставив свободны-
ми комли, Малев соединил березы у ветвей
поперечинами из тальника. Получилась во-
локуша с оглоблями, вроде тех, на которых
таскают сено. Зачистив концы оглобель, что-
бы кора не драла руки, Малев потащил во-
локушу к берегу.
180
Окунев лежал ничком метрах в двадцати
от прежнего места. На песке, там, где он
прополз, виднелась неровная борозда.
«Сопляк, а туда же. Ладно, что не убил-
ся». Малев завалил художника на волокушу
и потащил к лесу, где наметил развести
огонь, чтобы обсушить утопленника.
На опушке под низкими сучьями старой
березы Малев быстро развел большой костер
и ловко вытряхнул Окунева из одежды, пе-
ревалив его с волокуши на свой полушубок.
Мокрые тряпки он развешал на сучьях бере-
зы, и от них сразу же повалил пар. Закурив
и привалившись к березе спиной, Малев огля-
дел мальчишески хрупкое, слегка тронутое
загаром тело художника, вздохнул и подтя-
нул полушубок вместе с Окуневым поближе
к огню. Потом встал и ободрал трубой с
ближней осины кору. Труба, корявая и шиш-
коватая снаружи, внутри была гладкой и хо-
лодной. Уложив в лубок ногу художника,
Малев соединил края коры и крепко обвя-
зал, разодрав надвое подсохшую майку. По-
лучилось это у него ловко, нога оказалась
закованной ие хуже чем в гипсе.
Окунев открыл глаза, приподнялся и
удивленно оглядел свою йогу, превратившу-
юся в обрубок дерева, потом увидел Малева
и вопросительно посмотрел на него.
— Я ничего не помню!—сказал он, отки-
дываясь на спину.—Только огонь и медведя...
«Ладно его звездануло!»—второй раз по-
думал Малев.
Он подробно, будто сам при этом присут-
ствовал, рассказал художнику, как тот на-
лил в лодку бензина, а потом бросил окурок
181
и потерявшая управление посудина вреза-
лась в топляк.
— Спичку!—сказал Окунев.
— Что спичку?
— Я спичку уронил,—сказал Окунев.
— Хрен редьки не слаще,—сказал Малев,
сдирая с ветвей высохшие вещи и бросая их
художнику.— Ты чей будешь?
— Я художник,—сказал Окунев.— Моя
фамилия Окунев. Михаил. Я к Пожарнику
приехал.
— А,—сказал Малев,— понятно.
Окунев не стал спрашивать, что именно
понятно этому странному человеку, в глазах
у него мутилось, и он беспрекословно позво-
лил втащить себя на волокушу, изо всех сил
сдерживаясь, чтобы не застонать.
— Держись! — посоветовал Малев и по-
тащил волокушу по песку.
Окунев вцепился рукой в перекладину и,
сжав зубы, закрыл глаза. «Вот это номер!—
думал он.—Ладно хоть нотаций не читает!»
Путь до лодки показался ему нестерпимо
длинным. Он повернул голову и увидел, что
река мелькает справа и волокуша двигается
вдоль воды.
— Куда вы меня везете?— спросил он.
— Домой!—не оборачиваясь, бросил Ма-
лев.—К Пожарнику. Лодка уплыла, пока я
с тобой вошкался.
Окунев от неожиданности выпустил пере-
кладину и съехал на песок. Трусивший сбоку
Загря свернул к нему и выжидательно оста-
новился.
— Это я виноват!—сказал Окунев, при-
поднимаясь.— Я сам пойду.
182
— Давай!—разрешил Малев. — Спробуй.
С минуту он презрительно наблюдал,
как художник возится на песке, потом подо-
шел и за плечи втащил его обратно в воло-
кушу.
«В два дня, пожалуй, не добраться!—при-
кидывал он, стараясь шагать пошире.— На
прижимах помучаюсь...»
«Хоть бы ругался, что ли!»—думал Оку-
нев, глядя на заросший затылок шагающего
впереди человека. Вскоре он опять впал в за-
бытье, и Малеву пришлось закреплять его на
волокуше тальником, чтобы не скатывался.
Часам к четырем Малев почувствовал, что
сил больше нет, подтащил волокушу к лесу и
сел прямо между оглоблями. Отдышавшись,
он перетащил Окунева на полушубок подде-
ревья и ненадолго задумался, соображая,
как добыть пищу. Надеяться приходилось
только иа себя, потому что ни пешком, ни на
моторе никто в этот Приток не сунется, де-
лать нечего. Разве что пойдут вверх баржи,
повезут хантам продукты, пока не спала вода,
но это через неделю, не раньше, а столько
сидеть тут Малев не собирался.
Он огорчился немного, подумав, что
плашкоут, надо быть, уже подошел к стану и
могли приплавить лошадь, а его нет на ме-
сте. Но, поразмыслив, решил, что большой
беды не будет, мужики обнаружат садок и
выберут рыбу, а лошадь ничего, покормится
пока в пойме, волков там нету.
Взглянув на красное, пятнами лицо Оку-
нева, Малев огорченно вздохнул и принялся
183
"разводить огонь. Потом принес с берега пару
голышей и бросил их на угли, чтобы кали-
лись.
Подходящую березу Малев нашел неда-
леко от костра. Она была ровная и гладкая,
с четверть в диаметре—как раз то, что надо.
Сделав аккуратный надрез, он содрал труб-
ку бересты сантиметров тридцать длиной и
сел па буреломную лесину, помянув старика,
который когда-то научил его пригодившемуся
теперь ремеслу.
Дело было нехитрое. На одной кромке
берестяной трубки он нарезал ровные отвер-
стия, а на другой треугольники. Треугольники
плотно вошли в отверстия, и трубка сши-
лась, крепко и быстро.
Оставалось подыскать дно. Малев нашел
обломок подходящей дощечки на песках, по-
ставил на него трубку, очертил кончиком но-
жа и вырезал круг, ровный и гладкий. По-
ставив трубку на колено, Малев сверху за-
толкал в нее дно и осадил до нижнего кон-
ца. Дно было немного больше диаметра бе-
рестяной трубы, поэтому село прочно и на-
дежно.
— Без малого—все! — подвел итог Малев,
набрал в туесок воды и быстро пошел к кост-
ру, потому что вода все-таки протекала в
шов и у дна, а он хотел донести ее как мож-
но больше. Поставив туесок на землю, он
выхватил из костра один из камней, прихва-
тив его шапкой, и опустил в туесок. Вода там
мгновенно закипела, береста распухла и за-
тянула все щели.
— Вот так!—сказал Малев. — Теперь
хоть спирт наливай.
184
Отойдя немного в сторону, он набрал
горсть всегда зеленого брусничника, выпо-
лоскал его, залил чистой водой и заварил
тем же способом, предварительно обтерев
каленый камень рубахой, чтобы снять золу.
Пока остывал брусничный отвар, Малев
вырезал пятиметровую жердь, подрезал в
двух местах ее конец и согнул треугольником.
Получился остов сачка с длинной ручкой,
натягивай сетку и рыбачь, но сетки не было,
и Малев приспособил вместо нее ниж-
нюю рубаху, завязав узлом ворот и рукава.
Чтобы вода все-таки проходила сквозь,
он проткнул в ткани ножом несколько от-
верстий.
Последний раз подобным способом Малев
рыбачил лет сорок назад, ловил пескарей.
Вспомнив это, он хмыкнул и пошел к воде.
Такая ловля на родине Малева называлась
«накидкой». Веснами, пока не отстоялась во-
да и рыба не видела снасти, ребятишки не
вылазили с речки, накидывая саки на все
маломальские заводины.
— Господи благослови!—усмехнулся Ма-
лев, подумав, что тут-то вода—мутнее не бы-
вает, и набросил свой диковинный сак на
крохотный омуток метрах в трех от берега.
Он спустил его вниз устьем, почувствовал,
когда передняя планка уперлась в дно, и по-
тащил к себе, стараясь не отрывать от зем-
ли. Тащить приходилось медленно, потому
что вода все же плохо проходила сквозь
ткань, хоть там и были дыры.
С первого раза Малев накрыл двух круп-
ных чебаков, а уже в следующей заводине
зацепил у самого берега пятикилограммово-
185
го палима, который едва не ушел вместе с
рубахой.
— Вот он кто — в мутной-то воде жи-
вет! — довольно сказал Малев псу, привле-
ченному возней с налимом.
Да, той детской речке было далеко до
Притока. Отремонтировав покалеченную на-
лимом снасть, Малев поймал еще килограм-
ма три мелочи, снял с сачка рубаху и сбро-
сил в нее рыбу. «Так-то оно лучше, голо-
ва не болит», — думал он, возвращаясь к
костру.
...Окунев съел кусок печеного налима, вы-
пил горьковатого отвара, приготовленного
Малевым, и почувствовал себя бодрее.
— Я сам не знаю, зачем сделал все
это! — виновато сказал он, хотя Малев ниче-
го не спрашивал.
«Поглядеть ты хотел, что выйдет. Вот и
поглядел...» — подумал Малев, прилаживая
к волокуше рубаху с рыбой.
— Мне страшно стало, когда я увидел,
что их всплыло так много,— продолжал Оку-
нев, спеша выговориться.—Я ведь художник
и природу люблю...
«Никого вы нынче не любите,—вздохнул
про себя Малев.—Ни себя, ни зверей...»
Он втащил Окунева на волокушу, закре-
пил, чтобы не свалился, потом залил костер,
взялся за оглобли и пошел, держа путь к за-
кату. «Какие теперь ночи?—подумал он.—
На час разве стемнеет. Идти надо...»
Окунев терзался, чувствуя полную зави-
симость от своего молчаливого спутника, по-
ступающего, по его мнению, совсем не так,
как должен поступать инспектор, догнавший
186
браконьера. Он пытался даже как-то объяс-
нить ему себя.
— Я в деревне родился!—вспомнил Оку-
нев.
Малев хотел ответить, что, может, и так,
многие родились в деревне, да не многие
помнят, но не нашел подходящих слов.
Промолчал.
6
Машина не имела каких-то определенных
очертаний, но Окунев знал точно, что эта бе-
лая стена за спиной Клары—машина. Клара
расставляла около стены корзины, сшитые из
бересты.
— Зачем они тебе? — спросил Окунев.
— Складывать части, — ответила Клара.
Он удивился, что части человеческого те-
ла, прежде чем за них примется машина (она
трансформировала людей), бросают в кор-
зины. «Могли бы придумать что-нибудь по-
лучше», — подумал он, увидев свою ногу, ле-
жащую в такой корзине. Оторванной частью
нога касалась грубой коры прутьев, и Окуне-
ву стало не по себе.
Потом он сообразил, что видит какие-то
сны, и решил управлять ими, чтобы увидеть
что-нибудь приятное. Так он стал гостем эс-
кимосского вождя. Они сидели с ним на сне-
гу и пили чай, а вокруг танцевали девушки,
похожие на натурщиц.
— Это пять твоих жен! — сказал вождь,
показывая на девушек.
Окунев удивился и хотел спросить, почему
именно пять, а не три или шесть, но вождь
сказал ему, что таков обычай.
187
-- Я принимаю Твою веру! — сказал вож-
дю Окунев.
Но и этот сон не имел конца, и Окунев
рассердился. Он подумал, что достаточно хо-
рошо знает искусство, и может в конце кон-
цов позволить себе сон — как полагается —
с концом и началом, с завязкой, развязкой
и эпилогом.
— Я сам придумаю такой сон, если ник-
то не может! — решил он определенно.
— Не знаю, не помню, в одном селе, мо-
жет, в Калуге, а может, в Рязани, жил маль-
чик в простой крестьянской семье, желтово-
лосый, с голубыми глазами... — сказал Гог
лос, и сон начался.
«...В крестьянской избе старик и мальчик
схлебывают пену с обрата — обезжиренного
синего молока.
Мальчику лет восемь, зовут его Мишкой,
а старик имени своего не помнит из-за того,
что все в деревне называют его Кумом. Кум
да Кум — вот он и забыл.
— Не беги, не прокиснет! — нарушает
молчание Кум и больно щелкает Мишку вы-
сохшим костлявым пальцем по шишковатому
затылку: тот черпнул синюю пену не в свой
черед.
Мишка исподлобья подозрительно огляды-
вает старика, бросает ложку и молча идет
из избы.
— Опять выживаться стал, — хмуро гово-
рит он, усаживаясь на кособокую прогнив-
шую приступку.
Во дворе пусто. Только корова Манька
стоит у разваливающегося заплота и вдумчи-
во что-то пережевывает, хотя травы или
188
какой-то другой коровьей пищи нигде не
видно.
«Набрала на поскотине полный рот и те-
перь ест бережно», — догадывается мальчик
и двигает губами, сожалея, что сразу прогла-
тывал пищу.
Ночь спустилась на землю, а Мишка все
глядит на корову, ожидая, когда у нее закон-
чится еда.
Все молоко, скопленное за день этой ти-
хой коровой, вечерами выдаивает тетка Поля
и без промедления относит в рогатом подой-
нике на молоканку. Мишке и Куму молока
она дает редко, его надлежит сдавать без
остатка, чтобы отбить масло.
Масло Мишка представляет смутно, он
никогда не видел его, так как домой тетка
взамен молока приносит один обрат.
Молоканка поблизости, поэтому пена на
обрате осесть не успевает, и Мишка первый
придумал есть ее ложкой. Но Кум, ясное де-
ло, этого не помнит, где ему все упомнить,
раз он такой старый.
— Мапька, а Манька? — зовет Мишка
корову, но говорить с пей не собирается,
мысли его идут в другом направлении.
Мальчик прикидывает, не пожаловаться
ли тетке, когда она явится с разнарядки из
колхозной бригады, но передумывает. «Подь
ты к семи Чертям!» — скажет она, и дело на
том останется.
Мишка вздыхает. Ему грустно от того, что
нет у пего человека, с которым можно пого-
ворить серьезно: отец и мать пропали без из-
вестий в войне, а Зинка померла весной от
живота, говорили, объелась. Чем таким мож-
1S9
но объесться, чтобы насовсем помереть, ког-
да кругом голод и никакой еды нет, Мишка
не знает и пустым разговорам не верит. Сес-
тра у него была совсем большая, ходила и
все понимала, только говорить не умела.
Мишка скорбно сморкается, зажимая по
очереди ноздри грязным пальцем, и вытирает
руку о доски завалины. Верь не верь, а Зин-
ку-то закопали.
Проглядев его во мраке двора, в избу
проходит тетка, зажигает лампу и прини-
мается за что-то ругать Кума.
— Пошла работа, — морщится Мишка и
решает, что пойдет, пожалуй, завтра сходит
к этим семи чертям, поскольку другого выхо-
да не предвидится: долго ли, коротко ли, а
придется им с Кумом туда идти, тетка этого
дела так не оставит.
«Дня за три обернусь, а то — за два, ес-
ли покруче идти», — размышляет мальчик.
Он думает о том, что, может, черти дадут ка-
ких продуктов, если обсказать, как обстоит
дело, ио тут же трезво гонит надежды. Сами,
должно, с пятого на десятое живут — время
такое. Заодно он отказывается от мысли
брать с собой деда: слабый вовсе, не дойдет.
— За него и за себя схожу разом, — гово-
рит он корове, — пусть поживет маленько.
Выходит тетка и начинает причитать, что
навязались вот на нее старый да малый, а
опа сама еле ноги таскает от трудной рабо-
ты.
«А ну их совсем, — решает Мишка. —
Уйду на войну, пусть отдыхают». Он входит в
избу и ложится на свое место. Ночью Мишка
видит себя большим. Он идет по полю и стре-
190
ляет немцев из горячего прыгающего пуле-
мета, а когда убивает всех, повар наваливает
ему целый котелок жирной каши. Мишка
чмокает во сне губами, ворочается.
На другой день он встает вместе с солн-
цем. Кум сидит на лавке, долбит в ступке,
поставленной на колени, прошлогоднюю ле-
беду на лепешки, а тетки нет, пошла прово-
жать корову в стадо.
На столе в полулитровой банке стоит нем-
ного молока, но Мишка его не пьет.
— Пойду я, — говорит мальчик стари-
ку. — Ты меня пе теряй, а молоко выпей.
Он уже не сердится на Кума, зло не жи-
вет долго.
Старик пе обращает внимания на Мишку,
продолжает работать. Мишка не мешает, вы-
ходит из избы и идет, не задерживаясь, че-
рез деревню по следам табуна, перемешав-
шего на дороге пыль. Он держит путь к се-
веру, где темнеют на горизонте маленькие
телефонные столбы. За столбами начинается
согра, весной кто-то поджег там камыши, и
они горели неделю, ночами в этом краю сто-
яло кровавое зарево, смотреть на которое бы-
ло тоскливо и страшно. Мишка полагает, что
где-то там, за горелой местностью, и распо-
лагается фронт. Дорогу мальчик не спраши-
вает: к фронту ведет степь, идти легко, и все
видно.
Сухой ковыль и колючки отмякли от ро-
сы, Мишка ступает по ним привыкшими но-
гами смело и быстро продвигается вперед.
Когда солнце начинает припекать, он набре-
дает на влажное место. Маленькое зеленое
пятно — в желтой горячей степи. Высыхаю-
191
щее болото дает влагу растениям, и они жи-
вут вокруг него торопливо и радостно.
Мишка идет поискать воду и замечает
дикий лук, растущий большими пучками. Он
долго и с удовольствием ест его, выбирая
молодые стебли, пока не наполняется живот.
Потом идет дальше, находит воду, пьет и
опять возвращается туда, где растет лук,
чтобы заготовить про запас па дорогу. Он
собирает толстый пучок, завязывает камы-
шинкой и закидывает на спину. Потом огля-
дывается, чтобы запомнить удачное место.
Деревня давно скрылась за холмами, а
телеграфные столбы приближаются тихо,
вроде бы он и не шел. Мишка вскоре устает
и ложится прямо на ковыль. Он лежит дол-
го, дергает из пучка стебли и неторопливо
съедает, думая о том, что неплохо бы угос-
тить луком Кума, потому что если разоб-
раться, то он тоже не очень родной тетке По-
ле, он ей свекор, а свекор — родня так себе.
Солнце поднимается и начинает привыч-
но жечь землю. Дождя пет с весны, и Мишка
знает, что коли не будет его еще с неделю,
зимой весь парод помрет. Он много раз слы-
шал это от Кума и сердился на солнце: уми-
рать ему не хотелось, и так все умерли.
На соседнем холме протяжно свистит су-
рок, и Мишка удивленно поднимает голову,
забыв про солнце: окрест деревни еще по
весне выловили всех сусликов и сурков, их
мясо стоит в большой цене.
Мишка и Кум тоже кормились промыс-
лом, пока завидный человек не унес в одну
ночь оба ихних капкана, настороженные на
глупых зверей.
IP2
Теперь в деревне уж давно никто не ло-
вит грызунов, только колхозный объездчик
Дергоножка привозит изредка из потаенных
мест одного-двух сурчат.
Объездчик на войну не пошел по причи-
не короткой ноги, а несмотря на недостаток,
был в деревне самым исправным мужиком.
— Пустили козла в огород, — говорит по
этому поводу Кум и ругается плохими сло-
вами. Мишка знает, что дед подозревает в
воровстве капканов Дергоножку, но молчит,
поскольку нс пойман — не вор.
Мальчик встает, оставив лук, н подходит
потихоньку к взгорку, где сидит сурок, приг-
лядывая по дороге какой-нибудь предмет. Но
степь голая. Тогда он оставляет мысль под-
бить зверя и решает просто осмотреть мест-
ность. Он скорым шагом поднимается по
склону и видит целое сурчиное поселение.
Справа и слева, заметив его, бегут к норам
толстые, похожие на маленьких собак, сурки.
Мишка собирается продолжать путь, но
замечает в одной из нор странно застрявшего
зверя.
«Сдох, должно, от болезни», — думает
мальчик и идет посмотреть, в чем дело.
Сурок оказывается живым, в нору ему
не давал убежать капкан, сжавший длинную
заднюю ногу. Капкан привязан к колышку,
вбитому рядом с норой; Мишка осматривает
капкан и широко открывает глаза: иа пружи-
не виднеются метки, сделанные в свое время
Кумом, — два крестика и палочка поперек.
Мишка помнит их хорошо, Кум при нем на-
носил их напильником на поверхности пру-
жины.
193
Мальчик оставляет пойманного сурка в
покое, идет кустами. Он находит там неболь-
шую палку, возвращается и бьет сурка по
заду, а когда тот выворачивается из норы и
скалит длинные как шилья зубы, ударяет
его палкой по носу. Зверь перевертывается
и скребет ногами. Мишка отвязывает капкан
и, устроив мертвого сурка на плечо, обходит
остальные норы. Он находит еще шесть кап-
канов, терпеливо ожидающих жертв, снимает
их, аккуратно связывает и тоже пристраива-
ет на спину. Мишка знает, что Кум не одоб-
рит его, если он оставит хоть один капкап
подлому человеку. Сам мальчик пока еще не
научился разбираться в сложных положени-
ях жизни, но ему помогает инстинкт справед-
ливости, заложенный во всех людях.
За работой Мишка сильно устает и по-
теет, он возвращается к покинутому до вре-
мени луку, кладет на землю ношу и садится
передохнуть перед дорогой. День сворачива-
ет на другую половину, по жара все не спа-
дает. Где-то далеко, на конце неба, курча-
вятся тучи и даже гремит, но так идет с са-
мой весны, а дождь не доходит до деревни,
проливается на землю в ненужных местах.
Мишка переводит взгляд с неба на поник-
шую от жары степь и замечает вдали верхо-
вого. Подозрения оживают в мальчике, он
узнает Дергоножку.
Всадник съезжает в низину и скрывается
из глаз, но Мишка уже не сомневается нас-
чет его пути и высматривает место для убе-
жища. Он торопливо собирает поклажу, ни-
зом обходит взгорок, углубляется в кочкар-
ник и садится там за стеной камыша.
194
Вскоре из-под кочки неторопливо выпол-
зает черная болотная гадюка, сворачивается
в полукольцо и опасно смотрит стеклянным
глазом на гостя.
— Иди, иди, — говорит ей Мишка. — А
то вон, видишь? Сила-то у него не меряна, не
выболел. Прибьет обоих...
Гадюка уходить не хочет, тогда Мишка
срывает длинную камышину и издали щеко-
чет пушистой верхушкой узкую голову. Змея
отворачивается и стремительно уползает, про-
шуршав сухим камышом.
— Давно бы так, — одобряет мальчик.—
Не до тебя...
Дергоножка выезжает на взгорок, спуг-
нув успокоившихся сурков, и крутит коня,
потом подозрительно оглядывает окрестнос-
ти, трогает коня в направлении дома.
— Ищи ветра в поле... — говорит о себе
Мишка и оглядывается, отыскивая глазами
змею, чтобы сказать ей, что опасность прош-
ла, но гадюка скрылась окончательно.
Мальчик гладит сурка по жирному боку
и смотрит на солнце.
— Придется топать обратно, — говорит
он. — Отнесу мясо, а то пропадет, ишь —
жарит...
Мишка вздыхает, сожалея, что приходит-
ся откладывать задуманный поход, и споро
шагает к дому, сгибаясь под непосильной тя-
жестью. Он идет другой дорогой, решив завер-
нуть по пути на поле, по которому в прош-
лом году садили картофель. Картофель ос-
тался в зиму, копать его было некому, вес-
ной солнце высушило землю, а вместе с ней
и перезимовавшие картофелины, превратив
195
их в сухие шарики, пригодные для выпечки
лепешек и черного крупитчатого киселя. Люди
давно собрали этот картофель для питания,
но если порыться в земле, можно найти еще
гнездо-два. Мишка знает места, где гнезда
попадаются сравнительно часто.
— Принесу заодно и картошку, — рассуж-
дает он, разрывая куском палки пыльную
землю и радуясь, что вернется домой с за-
пасами пищи.
Мешка у него пет, но он приспосабливает
рубаху, завязав узелками рукава. К вечеру
она набирается доверху.
Мишка пробует нести все сразу, но сил
пе хватает. Тогда он замечает впереди при-
метную травину и относит туда картошку, а
потом возвращается за капканами и сурком.
Он подходит к своей избе с огородов, пе-
ребрасывает через прясло всю поклажу, пе-
релезает кое-как сам и садится на землю.
Мысль о том, что все доставлено и теперь
уж никто не отнимет у него добытые запасы,
успокаивает, Мишка ложится на теплую
землю и тут же засыпает, глубоко и спокой-
но. А когда луна освещает пыльную деревню,
его находит Кум. Старик приносит из избы
старый облезлый тулуп и перекатывает на
него Мишку, укрывает полой.
— Кормилец, стало быть, вырос, — заяв-
ляет Кум тетке Поле. — Теперь не пропадем.
— Солнце нынче в тучу ушло, и воробьи
в пыли купались, — должно, дождь будет, —
с надеждой говорит она.
— Дай-то бог, — вздыхает Кум, подни-
мает с земли тяжелого сурка и идет по двору
свежевать».
196
...— Но это же не сон, — сказал Окунев
удивленно.
Сознание после передышки опять поти-
хоньку вернулось к нему.
Ненадолго.
7
К вершине ночи, когда на сером небе
проступили блеклые звезды, Малев вышел к
ручью, впадающему в Приток. Он знал о нем
и все время помнил, но шел, надеясь, что
лодка застрянет где-нибудь раньше, а теперь
пути вперед больше не было. Ручей, который
в разгар лета перешагнуть, что плюнуть,
разлился в реку.
Художник то ли спал, то ли опять был
без памяти, он бормотал что-то невнятное и
стонал.
«Топоришко бы маломальский!» — думал
Малев.
Во рту у него пересохло. Хотелось упасть
прямо на песок и не двигаться. Он подошел
к берегу и черпнул черную воду ладонью.
Рука дрожала и расплескивала воду, но он
все-таки напился и только тогда прилег неда-
леко от волокуши, притянув к спине собаку,
чтобы грела; так или иначе, а приходилось
ждать утра.
Часа через два Малев проснулся и оценил
обстановку. Положение оказалось хуже, чем
он думал: ручей разлился метров на двести.
Можно было бы попробовать подняться по
ручью и перейти его где-нибудь в вершине,
но с волокушей по лесу не пройти, нечего и
думать.
197
Ручей и Приток, сливаясь, образовывали
длинную косу. Малев стоял на ее конце, а
кругом была вода.
— Край земли! — сказал сзади Окунев.
Малев обернулся и поглядел на заострив-
шееся, с опаленными бровями лицо спутника.
— Бросьте меня, потом вернетесь! — вя-
ло предложил Окунев. Ему не хотелось ни
говорить, ни двигаться.
— Вернусь или нет—бабушка надвое ска-
зала, — ответил Малев, думая о плоте, кото-
рый без топора едва ли удастся сделать.
Примерно в километре ниже по течению
Притока виднелся островок, разбивающий
реку на два рукава. Остров был достаточно
длинный, Приток плотно обжимал его, и Ма-
лев почти не сомневался, что лодку прибило
к острову. Но близко локоть, да не укусишь.
— Давай чай покуда варить!— решил
Малев и стал собирать костер из плавника
прямо под ногами.
Окуневу было все равно. Ему ничего не
хотелось и все было безразлично.
Костер разгорелся, выбрасывая к небу бе-
лый дымок. Сыроватые дрова потрескивали и
разбрасывали искры. Малев вымыл несколь-
ко кусков налима и укрепил на прутьях над
огнем, потом набрал в туесок воды и достал
из кармана горсть слегка увядшего бруснич-
ника, ополоснул его в струе и встряхнул,
чтобы вода стекла.
— Вот так!—приговаривал Малев, зава-
ривая чай.— Живы будем — не помрем. Ну,
пей, красна девица!..
Окунев впервые увидел, что сухие, обвет-
ренные губы спутника чуть тронула улыбка,
198
и автоматически стал глотать горькую, пах-
нущую баней, красноватую воду.
«С него даже портрет не получится —
обыкновенное лицо»,— вяло думал Окунев,
чувствуя, как возвращаются силы.
В двух шагах невозмутимо катилась во-
да. Опять взошло солнце и рассыпалось по
ней тысячами зеркал, вспыхивающих в мел-
ких волнах. Через реку пролетел глухарь,
Малев проводил его взглядом и подумал, что
токам подходит конец, время садиться на
гнезда. Он навалился на локоть и закурил,
вытянув ноги.
— Замечаю — не куришь?—спросил он
Окунева.
— Не хочу!—отозвался тот, ощущая не-
приятную горечь во рту.
«Верный признак,— подумал Малев.— Ку-
рить не хочешь—захворал. К бабке ходить не
надо—по себе знаю... Застудился парень...»
Он оглядел пустынные белые пески и ре-
шил вернуться назад, где лес подступал по-
ближе к воде, посмотреть насчет плота.
Он прошел довольно далеко по кромке
воды, когда заметил черную доску, ребром
выглядывающую из песка. Он походя пнул
ее, но доска только спружинила, и он оста-
новился, боясь поверить догадке.
Малев опустился на колени и руками от-
греб от доски песок. Сомнений не остава-
лось — это был борт замытой песком старой
деревянной лодки. «Без дна, поди?» — суе-
верно подумал Малев, все еще не надеясь на
удачу. Под ногти набивался песок, вода плот-
но спрессовала его, и Малев оглянулся, выг-
лядывая подходящий к случаю инструмент.
199
Вскоре он нашел короткий заостренный об-
ломок доски, которая при нужде могла за-
менить и весло.
Примерно через час Малев откопал долб-
ленный из цельного ствола громадной осины
неводник, поднимавший в свое время, долж-
но быть, тонну рыбы, убедился, что днище у
него сохранилось. Правда, по всей его длине,
от носа до кормы, шла трещина пальца в
два шириной, ио Малев решил, что дело это
поправимое, если бы удалось спустить эту
оказию на воду: того и гляди — разло-
мится.
Он вспомнил, что видел где-то на берегу
бревно с обрывком алюминиевого троса, по-
ходил по пескам и нашел его. Трос он рас-
плел на три части и в трех местах стянул лод-
ку, пропустив проволоку под днище. Поверху
бортов он закрутил связки палкой до тех
пор, пока не почувствовал, что проволока на-
пряглась и вот-вот лопнет. Получилось не
очень надежно, но Малев был доволен.
Оставалось столкнуть лодку к воде, что
он и сделал довольно легко, используя вме-
сто катков круглые обломки плавника. Лодка
скользнула по ним и закачалась на волне,
на глазах заполняясь водой. Тогда Малев,
поднатужившись, вытащил се обратно на
кромку песка. Вода сбежала в реку, а через
трещину в днище стало видно песок.
Малев снял пиджак, растянул его на дне
лодки, чтобы занимал побольше места, и за-
конопатил главную часть трещины. Остава-
лись еще дыры в носу и корме, но на них
должно было хватить рубахи, в которой хра-
нилась рыба.
200
Теперь можно было бы перегнать лодку к
волокуше, но, поразмыслив, Малев решил не
делать этого. Отплывать от берега надежнее
было отсюда; от косы лодку могло пронес-
ти мимо острова, дощечкой течения не оси-
лить...
Он подтащил волокушу к лодке, вытрях-
нул рыбу из рубахи, разорвал се надвое и
окончательно заделал трещину.
Окунев совсем раскис и тупо наблюдал,
как Малев возится с невесть откуда появив-
шейся лодкой.
«Ну,— подумал Малев, выгребая на стре-
жень,— теперь ежели что — и пиджачок не
поможет...»
Он посмотрел на художника, оценивал
его возможности, но тот никуда не годился,
сидел прямо в воде, набравшейся в лодку, и
не открывал глаз. Загря стоял рядом, под-
жимая по очереди то одну, то другую лапу,
и смотрел на остров.
Лодка хорошо слушалась дощечки, кото-
рой Малев торопливо загребал воду, она по-
степенно заполнялась водой, но шла ходко и
сидела на воде надежно, как новая. Видно
было, что ее делал мастер, и Малев с легкой
завистью подумал, что это совсем не прос-
то — из обрубка дерева вырубить такую со-
вершенную вещь.
Остров стремительно надвигался. Лодка
ткнулась посом в камни, проволоки, стягива-
ющие ее борта, лопнули, и она развалилась
на две половинки, как раковина. Окунев ока-
зался спиной на камнях, Малев подхватил
его под мышки и оттащил повыше на ровную
землю, за кусты.
201
— В самый раз управились,— сказал Ма-
лев и бросил последний взгляд на обломки
лодки, затонувшие у камней.
Из кустов к людям бросилась, радостно
повизгивая, тощая грязно-белая собачонка.
Загря мгновенно сбил ее с ног, и она тонень-
ко заскулила, поджав хвост.
— Цыц ты!—заорал на пса Малев, и тот
опустил на загривке шерсть, настороженно
обнюхивая гостью.
Малев подошел к собаке, потрепал за
ушами, и сучонка доверчиво прижалась к его
ногам, боязливо косясь на Загрю. «Льдом
унесло от хантов»,— сделал вывод Малев и
пошел осматривать остров.
Как он и думал, его лодка была здесь.
Нависшие над водой корни подмытых де-
ревьев крепко держали ее за мотор.
«Ладно, что не затопило!»—облегченно
вздохнул Малев и принялся освобождать
лодку из паутины корней.
Белая собачонка кубарем слетела в лодку
вслед за ним и прижалась к баку.
— Ишь ты... Найдена!—ласково пробур-
чал Малев.— Натерпелась тут.
Он на веслах обогнул остров, соображая,
что теперь-то ему сам черт не брат, и не ус-
пел еще пристать к кусту, за которым лежал
Окунев, когда услышал мотор. Он сразу уз-
нал Пожарника, столбом возвышающегося
на носу лодки, и погодил причаливать, чтобы
тот тоже его заметил.
За рулем сидел Васька-рыбак, он лихо
воткнул лодку в песок между камнями и за-
глушил мотор.
202
— Здорово, Иван Александрович,— заго-
ворил Васька, удивленно глядя на Малева.—
Да ты тут рыбачишь, никак?
Малев промолчал, с брезгливым любо-
пытством оглядывая Пожарника, точно ви-
дел его впервые.
— Парня евоного ищем, художника! —
объяснил Васька.— Всю реку изъездили,
сгиб, видно, парнишка...
— За кустом вон лежит!—сказал Малев.
— Ну?!—Васька от неожиданности от-
крыл рот и выпрыгнул из лодки.
Окунев глядел равнодушными глазами и
не пытался даже подняться.
— Ой-о-ой!—заохал Пожарник.— Что
это с тобой такое сделалось? А лодка где?
Пожарник уже заглянул в лубок и убе-
дился, что нога у Окунева иа месте, не отор-
вана.
— Лодка утонула!— сказал Окунев.— Я
потом расскажу...
— Да как же это? С ногой-то что?—
спрашивал Пожарник, лихорадочно подсчи-
тывая убытки: мотор—четыре сотни, лодка—
двести восемьдесят...
— Ты не причитай, его в больницу надо
везти, а то плохо будет,— сказал Малев.
— Сейчас, сейчас, помоги-ка, Васька! —
заторопился Пожарник, жалея лодку и раду-
ясь одновременно, что Малев, видно, ничего
не знает о взрывчатке. «Как-нибудь извер-
немся, извернемся как-нибудь»,—лихорадоч-
но думал он.
С помощью Васьки Пожарник уложил
Окунева в лодку и вернулся на берег за спа-
сательным жилетом.
203
— Сейчас, сейчас,— бормотал он.
— Ты где аммонал берешь? — бесцвет-
ным голосом спросил Малев и придержал
за рукав наладившегося в лодку добыт-
чика.
— Да ты что?— чувствуя, как немеет
спина, закричал Пожарник, отступая к воде
и оглядываясь на Ваську. — Какой аммо-
нал?
Васька дипломатически молчал, освобож-
дая весла. Загря, вытянув шею, пружинисто
шел за Пожарником, готовый вцепиться ему
в горло по первому знаку хозяина, но Пожар-
ник его не замечал, не смея оторвать глаз от
лица Малева. Вода уже лилась через голе-
нища коротких Пожарниковых сапог, но он
продолжал пятиться.
— Ты это...— не меняя голоса и не двига-
ясь с места, продолжал Малев.—На реку
больше не кажись. Отвадься.
— Садись!—Васька ткнул Пожарника в
спину веслом, и тот задом завалился через
борт в лодку, болтая сапогами.
— Пока, Иван Александрович!—крикнул
Васька и отпихнулся веслом от камней.
— Ширмач! —бормотал Пожарник, нерв-
но передергивая плечами. Он никак не мог
отделаться от холода, сковавшего позвоноч-
ник.—Такой утопит и не задумается!
— Ага. Кончит! Даже не сомневайся,—
радостно уверил Пожарника Васька и завел
мотор.
Окунев хотел сказать, что не будет Малев
никого убивать, не такой ои человек, но пе-
редумал.
Для пользы дела.
204
8
Малев подъехал к своему берегу минут
через тридцать после того, как Васька увез
художника. Подружившиеся собаки выскочи-
ли из лодки, едва она коснулась песка, и убе-
жали в пойму, а он, усмехаясь своей недав-
ней оплошности, несколько раз обмотал ло-
дочную цепь вокруг коряги, торчавшей из об-
рыва, и защелкнул карабин.
В обласке лежал мешок с продуктами,
дополнительно присланными из дому Мари-
ей, тут же валялся хомут с постромками и
вальком, а неподалеку ходила лошадь, вы-
бирая из-под старой травы проклюнувшуюся
молодь. Увидев Малева, лошадь приветствен-
но заржала и подошла к обласку.
— Натосковалась?— спросил Малев и
развязал присланный из дома мешок.
Лошадь потянулась мордой к мешку, и он
дал ей кусок калача, с удовольствием ощу-
щая иа своей ладони мягкие лошадиные гу-
бы, потом позвал собак.
— Найдена!—крикнул Малев, и белая со-
бачонка подбежала к нему, торопливо вы-
бравшись из кочек, где промышляла мы-
шей.
«Ну вот, и мы не без заутрия»,—подумал
довольно Малев, радуясь, что собачонка уже
усвоила имя.
Он дал ей большой кусок калача и огля-
нулся иа Загрю, который ревниво наблюдал
за ним со стороны.
— Иди, иди,— позвал Малев.— Не сте-
сняйся!—И пес подошел и осторожно взял
свою долю.
205
Все было ладно, по уму; Малев с наслаж-
дением вытянул ноги, привалился спиной к
мешку и закурил.
Перед ним лежала пойма, испещренная
блюдцами-озерами и покрытая бурой прош-
логодней осокой. За поймой у горизонта тем-
нели холмы материка, справа к материку
уходила узкая грива, заросшая лесом. В го-
лых ветвях старой осины на ближнем краю
гривы Малев видел черную точку—орлиное
гнездо, там был его стан.
Над поймой перелетали табуны уток и
гусей, а где то в стороне кричали лебеди.
Большой черный муравей выполз с травы
на руку и побежал по ней, намереваясь за-
браться под рукав. Малев осторожно стрях-
нул его на траву и закрыл глаза. Зима была
долгой, но весна опять пришла в пойму и
еще будет приходить.
Не однажды...
Рассказы
о стариках
Кассир
На эвакуацию всем выписали повышен-
ный аванс, поскольку никто не знал, как
пойдет дело: дорога, она дорога и есть.
Эшелоны с оборудованием цехов и основ-
ным народом отбыли в воскресенье, а в по-
недельник должен был уйти последний сос-
тав с разной мелочью, нужной на новом ме-
сте. Снимать ее отрядили людей, которые
посмелее.
Оставшимся выдавал деньги горбатый
кассир заводоуправления Филюкин. В поне-
дельник утром он одетый сидел в кассе на
своем обычном месте и глядел в зарешечен-
ное окошко.
Утро было ветреное и сырое. В комнате
дуло как на улице, потому что стекол в окне
не было—высыпались от бомбежек. Филю-
кин не знал, сколько времени ему придется
сидеть в кассе, он плотно завернул в пальто
тощее тело, а руки спрятал в рукава. В окно
ему видать было часть заводского двора,
проходную и площадь перед ней. На площа-
ди рябились большие лужи и ходили голод-
ные взъерошенные голуби. Проходную никто
не охранял, и это обстоятельство злило Фи-
люкина больше всего. Получалось, что заво-
да нет, а он, кассир Филюкин, пребывает
здесь случайно и последние часы.
8 А. Шушарин
209
В окошечко, устроенное в глухой деревян-
ной стене по правую руку от кассира, засту-
чали нетерпеливо и громко. Филюкин повер-
нул на стук узкое с глубоко сидящими глаза-
ми лицо и погодил открывать, потому что
касса—не пивной ларек. По стуку он опреде-
лил, что явился слесарь Марьин из четвер-
того цеха, непутевый парень и любитель вы-
пить. Филюкин убрал задвижку, выждав оп-
ределенное время, и строго посмотрел на
Марьина. На голове слесаря была шапка-
ушанка без левого оторванного уха, а сам он
был весь перемазанный грязью и провонял
дымом.
Марьин нисколько не удивился, обнару-
жив кассира на привычном месте; сколько
он помнил себя на заводе, Филюкин всегда
сидел здесь. Но время было смутное, и Марь-
ин на всякий случай решил похвалить Филю-
кина.
— Молодец, хрыч!—сказал Марьин.— Де-
ло соблюдаешь.
Марьин — все знали — был шалопай, но
кассиру стало приятно, что его похвалили,
хотя вида он, конечно, не подал, а отыскал в
ведомости фамилию слесаря, поставил знак,
где расписываться, и отсчитал деньги. Выки-
дывая красные тридцатки перед носом Марь-
ина, Филюкин еще раз пересчитал их и ска-
зал, чтобы Марьин проверил деньги, не отхо-
дя от кассы.
Марьин, не считая, сгреб деньги и ушел,
но вскоре воротился.
— Слышь-ка, старик!—заорал он через
стену, так как Филюкин уже затворил ок-
но. — Парторг сказал, чтобы ты сидел. И ни-
210
куда!.. Понял? Попеременке подбегать бу-
дут. Слышишь?
— Слышу,—сказал Филюкин, и Марьин
ушел.
После ухода слесаря кассир сосчитал в
ведомости людей, не получивших деньги. Их
вышло семнадцать, на сумму пять тысяч сто
рублей. Филюкин открыл старый облезлый
сейф, проверил деньги и опять стал спокой-
но глядеть в окно, потому что в сейфе столь-
ко оно и было—пять тысяч сто.
Во дворе копошились вокруг машины лю-
ди, грузили железо. Единственная эта маши-
на моталась к тупику, где стоял состав, и об-
ратно почти беспрерывно. Филюкин прики-
нул, что если так пойдет дело, то к вечеру
они управятся. Среди людей у машины он
разглядел парторга в телогрейке и с наганом
у пояса, но у других оружия не было видно,
и это Филюкину тоже не понравилось: мало
ли что...
Постреливали где-то поблизости, но кас-
сир не волновался, он знал, что город запла-
нировано сдавать ночью,—слыхал такой раз-
говор. «Переможится»,—решил он насчет
стрельбы и стал думать о том, что хорошо
бы догнать на какой-нибудь станции своих,
чтобы сообща прибыть к новому месту.
На площадь перед главными воротами за-
вода выбежали два красноармейца с ручным
пулеметом. Оглядевшись, они перебрались к
проходной и залегли там за бетонным поро-
гом. Проходная, таким образом, оказалась
опять охраняемой, и Филюкин удовлетворен-
но подумал, что порядок, он всегда рано или
поздно, а вернется, не бывает такого, чтобы
8*
2П
йе вернулся. Успокоенный боевым видом
красноармейцев, он подумал даже, что все
еще образуется, отгонят немцев и эшелоны
вернутся, но суеверно прогнал хорошие мыс-
ли, чтобы не испортить дело. Загадывать не
полагалось—Филюкин знал это на собст-
венном опыте. В молодости он загадывал,
что, может, найдется какая женщина и по-
любит его не глядя на горб. Не нашлась. По-
том устроился на завод и думал уж, что до-
тянет до пенсии на сподручной работе, а оно
вон как повернулось...
Филюкин приготовил ведомость, чтобы
человек, когда придет, мог расписаться без
задержки, но на лестнице затопали сапоги,
и слесарь Марьин заорал снизу, чтобы Фи-
люкин выкатывался на волю.
— Шевелись!—кричал Марьин.— Немцы!
— А как же деньги?—удивился Филюкин,
но никто ему не ответил, внизу стали стре-
лять. Тогда кассир рассовал деньги по кар-
манам, взял ведомость, химический каран-
даш, чтобы было чем расписаться, и побежал
к выходу. Ноги еще служили ему исправно.
Слесарь Марьин поджидал кассира в
подъезде, выставив дуло винтовки наружу.
— Отступай к западной проходной,—при-
казал он Филюкину и бахнул из винтовки не-
известно куда.
«Дурак!—решил кассир.—В войну игра-
ет».
Но Марьин в войну не играл, Филюкин
понял это, когда выкатился из подъезда и
едва не наступил на парторга, лежащего по-
перек дороги. Парторг стрелял из нагана и
даже не взглянул на Филюкина. Кассир ог-
212
ляделся, увидел, что на площадь перед проход-
ной въезжают мотоциклы, и побежал вдоль
забора к противоположным воротам. У про-
ходной враз ударили несколько пулеметов и
кто-то закричал длинно и тонко.
Впереди Филюкина отступал шофер с по-
луторки Степанов, мужик тяжелый и волова-
тый. Он был без оружия и скоро задохнулся.
Кассир настиг его за углом и упал рядом.
Степанов хрипел и плевался вязкой слюной.
— По домам надо разбегаться, немцы
станцию взяли,—сообщил он Филюкину, но
того в данный момент этот вопрос не интере-
совал.
— Распишись!—сказал Филюкин и подал
карандаш шоферу, опасаясь, как бы тот не
надумал бежать с карандашом. Он сунул шо-
феру деньги и побежал дальше, чтобы по-
спеть перехватить у западной проходной ос-
тальных.
«Мало ли что—станцию заняли,—размыш-
лял он.—Хоть на поезде, хоть пешком—без
денег много не отступишь...»
Рабочие перебегали в глубь завода от-
стреливаясь, хотя немцы за проходную вхо-
дить не решались, а палили по заводу прямо
с площади. Толку от этого не было, а шум
был. Филюкин стоял за каменным углом
проходной и старался по шуму определить,
как идет бой.
Минут через пять к нему присоединились
восемь или десять рабочих, и он немедленно
выдал им деньги, потому что война войной, а
ведомость должна быть закрыта.
Подбежали парторг, Марьин и красноар-
меец с пулеметом, другого убили.
213
— Все!—закричал Марьин.
По всему городу шла стрельба, и ничего
нельзя было понять. Тишина стояла только
в одной стороне—за старой железнодорож-
ной веткой, которая шла от завода к щебе-
ночным карьерам. Этой веткой пользовались,
когда строили завод.
— Отходить к карьерам, за ними доро-
га! — приказал парторг и с сомнением пос-
мотрел на Филюкина.
Филюкин дал парторгу расписаться и
спросил, где остальные.
— Разбежались, должно быть, по до-
мам, — ответил парторг и понюхал простре-
ленную руку, из нее капала кровь.
— Отступать надо,— сказал красноарме-
ец, стукнул о рельсы ненужный пулемет и
полез с насыпи.—Дорогу перережут.
Филюкин подумал и отстал потихоньку от
всех, чтобы не мешать отступлению. Он ре-
шил потолкаться пока у насыпи на случай,
если кто остался на заводе и будет пробегать
мимо. Филюкин лег в репьях, достал ведо-
мость и пересчитал деньги, он не любил ра-
ботать вполруки.
Репьи были густые, с широкими лопухами,
Филюкина ниоткуда не было видно, и если
бы не сырость, было бы вовсе хорошо. Фи-
люкин лежал тихо и недвижно, наблюдая за
видимой частью завода. Об ушедших он не
печалился; деньги они получили.
Немцы постреляли издали по заводу, по-
совещались и решили обследовать террито-
рию. Филюкин видел, как они, выставив впе-
ред автоматы, осторожно прошли проходную
и рассыпались на группы. В путанице строе-
214
нии он скоро перестал их различать, но слы-
шал хорошо. Прочесав завод, немцы уехали.
Филюкин полежал еще с полчаса, но ни-
кто больше из завода не выходил, и кассир
решил идти в город. Городок был небольшой,
Филюкин знал, где живут не получившие
деньги рабочие, и надеялся застать их дома
Браконьер
Лоси пересекли распадок и ушли вверх по
горе. Их раздвоенные коровьи следы теря-
лись в корявом ельнике, одевшем понизу го-
ру, выше лес был стройнее. Боков, ломая
гнилые нижние ветви, продрался через под-
лесок, снял лыжи и полез по крутому склону,
используя лыжи как палки. Он часто отды-
хал, вытирая шапкой узкое с чалой бороден-
кой лицо, давал остыть сердцу.
В половине горы подъем стал круче. Ста-
рик надел лыжи, пошел вдоль склона искать
место поположе, не нашел и опять полез пря-
миком.
Перевал уже угадывался впереди по про-
светам между елями, когда Боков поскольз-
нулся, выронил лыжи и упал лицом в снег.
Он долго лежал, пережидая, пока перестанет
дергаться от непомерного напряжения горло,
и ни о чем не думал. Только отворотил лицо
немного в сторону, чтобы попадал воздух, а
головы не поднимал: горячей щеке было при-
ятно в снегу.
Рядом, за перевалом, злобно лаял Трус,
остановивший лосей, но Бокова этот лай
больше не волновал, силы ушли из него.
Трус задыхался, хрипел, лохматым клуб-
ком кидаясь под ноги животным. Лось-рогач
сердито крутил нацеленной на него головой,
216
бросался и загонял в густерню, под схлест-
нувшиеся лапы елей. Пес, повизгивая, заби-
вался под них, но стоило лосю отойти, как
он тут же оказывался перед его мордой.
Лось был молодой, сильный и злой. Трус
надоел ему, он отпрыгнул, присел слегка на
задние ноги, весь напружинился и стал
ждать. Но пес не показывался, старый и
опытный, он знал, чем грозит ему такая по-
за. Лось подождал немного и неторопливо
побежал, а этого Трус вынести не мог. Он вы-
брался из-под кустов и бросился к быку, пы-
таясь обойти и добраться до уязвимой мор-
ды. Но он не рассчитал и молчком ткнулся в
снег, убитый наповал коротким ударом ост-
рого копыта.
— Решил собаку сохач!—безразлично по-
думал Боков, отметив разом оборванный лай,
но тут же охнул, трезвея, пополз на четве-
реньках к вершине.
А лось гордо постоял над неподвижной
собакой, предупреждающе постукивая ногой,
и спокойно затрусил вниз. Лосиха все это
время ждала неподалеку в мелколесье, тре-
вожно повернув к месту схватки комолую
губастую голову. Она дождалась, пока самец
подбежит к ней, и пошла в чащу.
Боков насилу дотащился до перевала и
вскоре нашел Труса. По следам он понял,
как все было, и долго сидел в снегу, сжав-
шись от горя. Потом встал, рукой обтер с ли-
ца высохший солью пот и, не оглядываясь,
двинулся обратно. Закапывать собаку не бы-
ло сил.
К лошади, привернутой у приметной оси-
ны, Боков добрался в потемках, похудевший
217
й слабый. С трудом подтянув чересседель-
ник, он ничком упал в дровни. Рыжко поти-
хоньку развернулся и некруто повез недви-
жимого хозяина старым следом в деревню.
Дома распрягать лошадь Боков не стал,
а слез с дровней и прямиком в избу. Как был
в валенках, шапке, пиджаке, стеженых шта-
нах, так и залез на печь, только полушубок
сбросил у порога. Места на печи ему хва-
тало вполне, ростом он был небольшой и то-
щий.
Старуха стала допытываться, что с ним
приключилось, но Боков разговаривать с же-
ной не пожелал, лежал и молчал. Поворчав
немного, она пошла и сама распрягла Рыж-
ка, а потом подалась через всю деревню к
Хорихе, поговорить насчет Бокова.
Хориха считалась в деревне знающей,
умела блазн снять и хворь изгоняла. Она по-
шла к Бокову с его старухой вроде бы занять
дрожжей, а на самом деле, чтобы поглядеть
на старика. Боков это дело сразу раскусил и
прогнал доморощенную ведьму.
— Ступай, бабка! Ступай,—сказал он ей
в ответ на домогательства о здоровье и при-
грозил «тыкнуть ухватом».
К утру Боков отогрелся, хотел слезть с
печи, поглядеть лошадь, но не сумел: ноги
ему не повиновались.
— Обезножел... Накликала ведьма,—зак-
лючил про себя Боков и притих, больше не
возился.
Старуха утром пошла в сельсовет звонить
в город сыну, поскольку Боков сказал ей, что
скоро начнет помирать. Сын на другой день
приехал и привез с собой из города знакомо-
218
го доктора. Боков дал доктору себя обследо-
вать и не перечил, когда с него снимали ват-
ные штаны и пимы, ему было приятно, что
сын у него хотя и большой начальник в го-
роде, а заботливый, приехал.
Доктор сказал, что у Бокова разыгрался
ревматизм, а так он еще ничего, крепкий. Он
дал старухе Бокова мази и наказал натирать
ему ноги дважды в день — утром и ве-
чером.
Сын перед отъездом долго уговаривал Бо-
кова бросить все и переезжать к нему в го-
род, квартира, дескать, большая, места хва-
тит... Старуха была согласная, но Боков вос-
противился наотрез, сказал, что никуда не по-
едет, не будет на старости лет поглощать го-
родскую пыль, а помрет, как положено, на
родительском месте.
Когда гости уехали, Боков хорошо об-
мыслил все обстоятельства и приказал ста-
рухе идти за соседом. В соседях у Бокова
проживал бывший тунеядец, осевший в де-
ревне. Парень женился на вдове с двумя ре-
бятишками, за что Боков одобрительно к не-
му относился и называл «тунеяром». Со вре-
менем это прозвище превратилось как бы в
фамилию, и никто уже не помнил настояще-
го имени боковского соседа.
Тунеяр явился незамедлительно, и Боков
без лишних разговоров попросил его посо-
бить старухе зарезать овечку.
— Ты ведь лицензию хлопотал, али не
дали?—удивился Тунеяр, обучившийся гово-
рить по-деревенски и наслышанный, что Бо-
ков добивался в районе лицензии на убой
лося.
219
Боков разъяснить дело не успел, не дала
старуха. Высокая, чуть не вполовину выше
муж а, могутная женщина, она прямо осата-
нела, прослышав про овечку, и тотчас вытол-
кала из избы невиновного Тунеяра. Боков хо-
тел, как бывало не однажды, осадить жену,
но вспомнил свое положение и только на-
крыл голову пимом, чтобы не слушать, как
она обзывает его разными непристойными
словами.
«Погоди — подымусь...» — мрачно мыс-
лил Боков, прикидывал, как лучше распра-
виться с непокорной бабой, когда в ноги воз-
вернется сила.
Хворал Боков долго. С макаронов и рыб-
ных консервов, которые старуха приобрета-
ла в деревенской лавке, он совсем отощал и
маялся животом. Безвылазно проживая на
печи, Боков наблюдал жизнь тараканов и
вспоминал годы, когда был помоложе, а в
доме не переводилось мясо. Теперь на такое
житье рассчитывать не приходилось, и Боков
сильно горевал, что кончает жизнь, питаясь
такой неподходящий пищей. Но теперь уже
ничего не поправишь.
Частенько он поминал Труса, погибшего в
начале зимы, и все больше склонялся к тому,
что его вина—погибель собаки, не подоспел
вовремя.
— Может, он оттого и полез под копыто,
что понял—не охотник я боле?—спрашивал
Боков пространство за печкой и подолгу
ждал ответа.
Засыпая, охотник бродил с лайкой по за-
поведным местам, и они обсуждали разные
общие дела.
220
— Шестой год ты у меня проживаешь,—
сообщал псу Боков. Не надоело?
— Что ты?— отвечал пес.—С тобой не
соскучишься: мужик ты ходкий.
— Где уж там,—смущался Боков.— Вот
раньше...
— Гляди,—предупреждал пес, — белка!
Видишь? Вон, на третьей лесине. Верхи пош-
ла!
Боков стрелял белку, сдирал шкуру, а
тушу давал Трусу.
— Куницу бы поискал,—просил он.—До-
рогая вещь, одна—тридцать белок стоит.
— Не стало вовсе куницы, — жаловался
пес,—бегаешь, бегаешь...
— Время теперь для ей тяжелое,—объяс-
нил Боков,—ружья в каждом дому... Как на
войне живет зверь...
Так они и беседовали, продвигаясь пома-
лу вперед, пока навстречу не попался тот
лось.
— Продай собаку, Боков! — ревел он. —
Добром говорю — продай!
Боков вскидывал ружье, трудно ворочал-
ся, будил себя и подолгу лежал без сна, все
думал.
В марте дело вроде бы сдвинулось к поп-
равке. Боков уже сам слезал с печки, выхо-
дил на улицу и подолгу просиживал на сол-
нышке, копил силу.
Двухметровый снег в огороде, а стало
быть, и в лесу, подтаивал днями под солн-
цем, утром же покрывался твердой ледяной
коркой. Боков повадился утрами в огород, раз-
далбливал палкой корку и что-то прикидывал
про себя.
221
Однажды он отыскал в чулане свое
ружье, заржавевшее без присмотра, промыл
в керосине и смазал.
В конце марта выдался особенно теплый
день, с крыш бежало ручьями. Боков повесе-
лел, полез на избу и столкал весь снег, зам-
шелые, почерневшие доски крыши сохли на
глазах, от них шел пар. А к вечеру уда-
рил мороз, потянуло зимой, и это беспово-
ротно вернуло охотнику бодрое состояние
духа.
Весь вечер он точил ножик, напевая хри-
патым голоском насчет того, что «бросит
водку пить, поедет на работу и будет деньги
получать каждую субботу».
Старуха подозрительно на него косилась,
но ничего не говорила, опасалась.
На другой день он встал рано, вышел,
как всегда, в огород и попытался расколотить
палкой ледяную корку на снегу, но она не
подавалась. Для верности Боков ударил по
льду пару разов пяткой, пробить не смог и
пошел запрягать Рыжка.
— Куда это лыжи-то навострил? Али за-
был с перепугу, что запрет? — ехидно поин-
тересовалась старуха, но Боков ответом ее
не удостоил, а продолжал свое дело.
Он бросил на сани чистый брезент, лыжи,
приспособил топор, отзавтракал, закинул на
плечи ружье и на зорьке подался со двора.
Дорога за ночь превратилась в горбатую ка-
тушку, сани съезжали с нее то на один, то на
другой бок, Рыжко шел осторожно, но Боков
не торопил его, ехать было не так далеко.
Много раз он забывался и вертел головой,
разыскивая глазами собаку...
222
Вскоре охотник свернул с наезженной до-
роги и по еле заметному следу ударился в
сторону. Он проехал километра полтора, ос-
тановил лошадь, бросил ей на снег сена, ста-
рательно приладил к пимам лыжи и покатил
по звенящему насту, держа в обход синею-
щей впереди болотины.
В болотине, среди густых тальников, от-
леживалась лосиха, выжидая, пока солнце
отпустит наст. Рогач топтался рядом, осто-
рожно прислушиваясь ко всем звукам. Бык
заметно похудел за зиму, но был все так же
свиреп и решителен. Он вздрогнул, когда
услышал подозрительное похрустывание, иду-
щее от перешейка, соединявшего болото с ле-
сом. Рогач еще не знал, что это Боков жесто-
ко и расчетливо отсекает его от спасительно-
го леса. Он ткнул мордой подругу, предла-
гая подняться и изготовиться к бою, но тут
же испуганно прянул: ветер донес до него
человеческий запах. Лось медленно пошел
прочь, оглядываясь на самку и осторожно
пробивая копытами твердый, как железо,
наст. Лосиха недовольно поплелась сзади.
Боков пришел на место, где лежали лоси,
внимательно осмотрел все и споро побежал
по свежему следу. Лыжи шли легко, не про-
валивались.
— Теперь поглядим! — многозначительно
пообещал неизвестно кому охотник и стрель-
нул в воздух.
Рогач, после выстрела, метнулся по полю
вскач, увлекая за собой комолую лосиху, но
сразу же остановился: ледяные лезвия наста
в клочья изодрали на ногах кожу. Идти даль-
ше лоси не могли, но Боков напирал, и они
223
тяжело побежали, оставляя на снегу кровь и
лохмотья кожи.
Первой не выдержала лосиха. Она легла
в снег и, беспомощно вытянув шею, стала
ждать человека, дрожа от боли и страха.
Боков не обратил на нее никакого внима-
ния, только покосился и прошел мимо, в пе-
релесок, где в неглубоком ложке стоял обес-
силенный рогач, судорожно поводя впалыми
боками.
Минуту они смотрели друг на друга, по-
том Боков неторопливо снял с плеча ружье
и выстрелил, целясь в лоб, под рога. Навер-
ное, потому, что задохся, он малость обвысил,
пуля скользнула с лобовой кости, срезав кон-
чик рога. Оглушенный бык осел задом в снег,
нелепо задрав красивую голову. Боков пере-
дернул затвор, подошел поближе и выстре-
лил ему в ухо.
Впервые за длинную охотничью жизнь
Бокову хватило дня. Солнце стояло еще в
половине сосен, а он уже управился, разруб-
ленная на куски туша лося была уложена
на сани и накрыта брезентом. Шкуру Боков
брать не стал, свернул в тюк и закопал в от-
далении в снег вместе с рогатой головой и но-
гами быка. Потом отогнал лошадь и забро-
сал чистым снегом окровавленное, утоптан-
ное место. Ничего, кроме удовлетворения и
усталости, он не чувствовал, присел на сани
и долго курил, соображая, что ложок попал-
ся удобный, весной всю требуху смоет полой
водой, очистит землю.
В деревню Боков приехал потемну, схо-
дил за Тунеяром, и вдвоем они перетаскали
мясо на сеновал. Боков дал соседу за по-
224
мощь пуда два мяса и пошел спать. А чуть
свет его разбудил участковый и сообщил,
что ему поступило донесение об убийстве ло-
ся в запретное время, поэтому он вынужден
произвести в подворье Боковых обыск.
— Хориха настукала, — шепнул Бокову
Тунеяр, которого участковый привез в поня-
тые.
Боков припомнил, что она мельтешила у
ворот, когда перетаскивали мясо, и понял,
что пирогов с осердьем ему не видать.
— Ищи, коли потерял, — грустя, сказал
он представителю власти и стал одеваться.
Участковый вывел Бокова во двор, поста-
вил у поленницы, приказал понятым лезть
на сеновал, а сам пошел оглядывать конюш-
ню.
Тунеяр и Зинка, соседка Бокова с другой
стороны, залезли по лестнице на сеновал, по-
ходили там, поговорили, спустились обратно
и доложили участковому, что ничего не наш-
ли. Участковый им не поверил и полез на са-
рай сам, из чего все поняли, что он знает, где
лежит мясо.
Участковый вскоре вернулся на землю и
набросился на Тунеяра и Зинку: мясо лежа-
ло на виду, не заметить его никак было не-
льзя.
— У тебя, у лягавого, нюх на эти дела
особый, вот ты и нашел, — объяснил участ-
ковому его успех Тунеяр, а Зинка засмея-
лась.
Участковый рассерчал совсем, сказал, что
привлечет Тунеяра за оскорбление власти, и
приказал сволакивать мясо вниз, а сам по-
шел в избу сочинять протокол.
225
Тунеяр залез и стал сбрасывать мясо на
землю как попало, но Боков строго сказал
ему, чтобы не баловал, добро следует обере-
гать. Тогда Тунеяр спросил у него, не раз-
дать ли мясо, народу во дворе набилось дос-
таточно. Боков одобрил предложение, Туне-
яр мигнул ребятишкам, и они сразу его по-
няли... Заднюю, четырехпудовую, часть, ко-
торая ребятишкам оказалась не под силу,
легко перебросил через прясло в проулок
кузнец Прохор, и она сразу утонула в глубо-
ком снегу.
Когда участковый вышел, чтобы позвать
Бокова и понятых подписать протокол, мяса
уже не было. Участковый все понял.
Тунеяр протокол подписывать отказался,
нагло заявив, что мяса не видел. Зинка рас-
писываться тоже не пожелала. Боков прики-
нул про себя это обстоятельство и решил мо-
лодых в грех не вводить, расписался в про-
токоле.
— Зря это ты! — укорил его Тунеяр, ког-
да участковый скрылся, забрав только бо-
ковское ружье.
Боков кивнул согласно головой, сгорбился
и пошел потихоньку в избу, он опять почувст-
вовал себя худо. Старуха причитала, Боков
хотел прицыкнуть на нее, но передумал: «Су-
щество слабое».
По весне, примерно через месяц после
происшествия, пришла повестка — ехать в
район на суд, но Боков не поехал, велел пе-
редать, что хворает.
Его осудили заочно. Сын заплатил штраф
и летом перевез стариков к себе в город, где
Боков вскоре умер.
226
Схоронили охотника, по его наказу, на де-
ревенском кладбище, рядом с отцом, матерью
и братовьями. В родительские дни, когда вся
деревня веснами пировала на кладбище, по-
миная успокоенных, на могилу к Бокову неп-
ременно заявлялся пьяный Тунеяр, выпивал
из бутылки стакан водки, а остатки выливал
под крест, чтобы покойник тоже выпил. Он
не знал, что кресты ставят в ногах.
Синяя
птица
Дед Мирон помирал. Третьего дня он шел
по огороду из бани, зацепился нога об ногу
и сел в снег. Земля крутнулась под ним и
стала на место, а он встать уж не смог.
— Становая жила размякла и лопнула, —
определил дед и стал ждать, пока кто-нибудь
выйдет из дома. После бани ему было тепло
и уютно в снегу, и он не очень-то волновался.
Его положили на широкую лавку подле
нештукатуренной бревенчатой стены под ок-
но. Он вытянулся на мягкой подстилке и за-
тих, не ел и не пил.
На стене перед ним висели ходики, он не-
которое время глядел на них, соображая,
чего это так медленно двигается маятник, но,
решив, что дело это теперь не его, закрыл
глаза и стал ждать смерть. Мысленно он пе-
ребрал всех деревенских стариков, прикинул
по годам, очередь получалась его...
К смерти дед Мирон относился спокойно
и серьезно, как к работе, которую надо ис-
полнять. У него, кстати, все было давно гото-
во к ней, даже гроб и тяжелый ясеневый
крест, на котором он еще три года назад на-
писал чернильным карандашом свое имя,
фамилию и год рождения. Наследникам наз-
началось только проставить на кресте дату
смерти.
228
Но смерть что-то не шла. Вместо нее яви-
лась фельдшериха из деревенской больницы.
Сноха называла ее Зинаидой Ивановной, че-
му дед малость подивился: сколько он пом-
нил, в деревне все звали фельдшериху Зиной,
а то и Зинкой, потому как была она местная.
Деду все теперь виделось как в кино при
замедленной съемке, поэтому он спокойно
отметил, что Зинка «тоже не торопится», и
стал ждать, что будет дальше.
Он не возражал, когда она крутила и
ощупывала его ослабшее тело, и не отвечал,
когда спрашивала, где болит. «Ладно, — ду-
мал он, — где болит, там и болит».
Дед лежал спокойно, глаз лишний раз не
открывал, только прислушивался к тому, что
делается за стеной. На улице, как он пред-
полагал, крутила непогодь: в окно бил снег.
Краем уха он услыхал, что Зинка соби-
рается вызывать врача, вспомнил, что до
района сорок километров, и мысленно ус-
мехнулся, туда и в добрую-то погоду вороны
не летают, а теперь и подавно...
Дед Мирон немного оживился перед ухо-
дом фельдшерихи, даже пожалел, что как
следует не выдрал ее крапивой, когда лет
двадцать назад застал в своем палисаднике.
Уходя, она сказала, что, дескать, если что,
то, мол, и в область позвонит, оттуда врачи
прилетят.
Фельдшериха ушла, а дед стал обдумы-
вать, как такое может случиться. До Челя-
бинска — в деревне считали — двести кило-
метров. Дед представил себе все это прос-
транство, до неба набитое снегом, и плюнул
на одеяло.
229
— Дуреха — дуреха и есть! — заключил
он.
Дед хотел еще осердиться на Зинку, но
не успел, сознание тихонько ушло из него.
Он лежал, вытянувшись во всю длину
лавки, скрестив на груди руки, как и полага-
ется покойнику. Часы на стене будто ждали
этого, взяли и остановились.
При жизни дед строго наблюдал за ними,
поэтому его четырехлетний внук Колька по-
дошел к лавке и подергал старика за боро-
ду. Он хотел сказать ему про часы.
Мать оттащила Кольку и собралась наш-
лепать, но тут в избу к ним пришло много
людей. Они положили деда на носилки, нак-
рыли тулупом и унесли. Колька увязался бы-
ло за ними, но мать его не пустила, сказала,
чтобы сторожил избу.
Все ушли. Колька повертелся около ок-
на, но, так как оно замерзло, ничего не уви-
дел. Ему стало скучно одному в пустой избе,
он поревел немного, потом поставил друг на
друга табуретки, залез на них и пустил ча-
сы — все-таки занятие...
Вскоре вернулась мать и сказала Кольке,
что деда увезли на самолете в город.
— Должно — не довезут, — вздохнула
она.
Но деда Мирона довезли и сделали нуж-
ную операцию. Очнулся он в большой свет-
лой палате областной больницы, открыл нем-
ного глаза, осмотрел незнакомое место и
снова закрыл. Потом тихонько пошевелил под
одеялом ногой...
Дежурная сестра заметила эти упражне-
ния, подошла и отодвинула штору на окне
230
рядом с кроватью. Старик, сообразив нако-
нец, что видит не рай и не сон, приподнял
голову и поглядел в окно. Как раз в это вре-
мя во двор больницы опускался вертолет.
— На нем тебя, дед, и привезли, — пояс-
нила сестра.
Дед Мирон кивнул, но спрашивать ничего
не стал, решив, как поправится, хорошенько
все разузнать.
Поправлялся дед Мирон на глазах. Он
освоился и свободно разгуливал по палате, а
то лежал, часами разглядывая на стене реп-
родукцию с известной картины Герасимова,
изображающую какой-то общий праздник в
неизвестном месте.
— С чего это они? — недоумевал дед,
осматривая невиданных краснощеких людей.
Потом он привык к картине и удивлялся
уже по другому поводу:
— Надо же... Столь народу нарисовал че-
ловек, а все как есть: глаза, руки, ноги...
Зрение у деда Мирона было отличное, де-
тали он различал досконально.
Выписали его из больницы недели через
три теплым солнечным деньком.
Дед получил свою одежду в подвале и
отправился спрашивать про человека, кото-
рый вертолетами командует.
— Интересуюсь, — разъяснил он дежур-
ной по больнице.
Комната санитарной авиастанции оказа-
лась в этом же помещении, через три двери
от комнаты дежурной. Дед подошел, подо-
зрительно оглядел дверь, решительно ничем
не отличающуюся от других, расправил боро-
ду и постучал.
231
Помещение деду не понравилось: тесно-
вато. Но вида он не подал, сказал, кто он
такой есть, и познакомился с начальником.
Что это начальник, дед определил сразу: си-
дит отдельно, строгий и при галстуке.
«Фамилия будто нерусская — Луневич,
но мужик серьезный, ничего», — расценил
начальника дед и спросил, верно ли, что его,
Мирона, доставили в больницу на самолете.
Луневич подтвердил, что все так и 'было,
а девчушка, вроде деревенской фельдшерицы,
сидевшая за особым столом с телефонами,
даже показала толстую книгу, в которой бы-
ла записана его фамилия под номером восемь
тысяч шестьсот девяносто два. Дед уважи-
тельно подержал книгу в руках... Его инте-
ресовал вопрос, всех ли теперь больных во-
зят на самолетах или не всех. Луневич объяс-
нил, что нет, не всех, а только тяжелых и от-
туда, куда ничем не доберешься...
— Вот, скажем, как вас, — сказал он.
Дед все понял и поинтересовался, много
ли это стоит денег, чтобы вот как его.
Девчонка-телефонистка фыркнула, но на-
чальник приструнил ее и объяснил деду, что
час работы вертолета стоит сто с лишним
рублей, самолет — подешевле, рублей трид-
цать пять.
«Многие тыщи тратят, — заключил про
себя дед Мирон и с уважением покосился на
девчонку. — Зелена, а гляди ты...»
Луневич разговорился и показал деду
карту области, испещренную разными кру-
жочками и флажками, похвастался, что ско-
ро они будут выполнять задания и ночью,
осваивают ночные полеты.
232
Дед все слушал и запоминал.
— Не можем вот никак договориться с
Уфой о взаимной поддержке, — пожаловал-
ся Луневич. — Они бы, понимаешь, легко
могли брать наших больных из пограничных
районов, им туда ближе. А мы бы из Магни-
тогорска обслуживали юг Башкирии.
— Резонное дело, — одобрил дед.
— Пока не получается, — вздохнул Луне-
вич.
Дед Мирон решил не встревать в отноше-
ния с союзной республикой и промолчал.
Пока они разговаривали, пришло два вы-
зова. Луневич отправил в одно место маши-
ну, а в другое — самолет.
— Андрей Петрович, — неожиданно ска-
зала Луневичу помощница, — у нас ведь
Дюрягин сейчас кровь повезет в горы...
Луневич обрадованно хлопнул себя по
лбу и сказал Мирону, чтобы он срочно соби-
рался. Дед не понял, но высказался в том
плане, что готов.
— Повезло тебе, дед, — сказала девуш-
ка, — считай, что дома. Вертолет в вашу сто-
рону идет.
Деда Мирона посадили в «скорую по-
мощь» и повезли на аэродром вместе с ле-
карствами, которые понадобились какой-то
больнице. Машина шла быстро, и дед не
успел еще обдумать всех событий, которые
свалились на него, как оказался в аэропорту.
Там, в маленькой комнате, отведенной санита-
рам, он познакомился с пилотами. Он повто-
рял про себя их фамилии, чтобы не забыть
и рассказать в деревне.
— Дюрягин.
233
— Расщукин.
— А меня, дедушка, зовут Ира, — сказа-
ла ему бортсестра, — это я вас привезла.
Дед осторожно подал руку женщине и ре-
шил держаться к ней поближе, в сутоло-
ке аэропорта ему было неуютно без при-
вычки.
Ира провела его мимо больших блестя-
щих лайнеров к краю летного поля, где ютк
лись под чехлами маленькие самолеты и вер-
толеты. С крайнего вертолета Дюрягин и еще
один незнакомый деду мужчина-техник сни-
мал чехол.
— Ну, счастливо,—сказала Ира и ушла.
Дед уселся рядом с пилотом, опасливо
отодвинувшись от тонкой и ненадежной, по
его мнению, дверцы. Он почувствовал себя
несколько увереннее, когда Дюрягин пристег-
нул его к сиденью предохранительным поя-
сом.
— В добрый путь, — тихонько сказал
себе дед Мирон.
Пилот повернул какую-то ручку, вертолет
вздрогнул и затрясся мелкой непрерывной
дрожью. Дед прикрыл на всякий случай гла-
за, а когда открыл, оказалось, что он уже
летит. Внизу виднелась дорога. Она плавно
убегала куда-то в сторону. Машина больше
не тряслась, а мощно и ровно гудела, плавно
унося деда все дальше и дальше.
Дед одобрил машину, она ему понра-
вилась.
— Как трактор,—засвидетельствовал дед
и хотел было сказать об этом пилоту, но в
кабине стоял гул, и он отказался от этой
своей мысли.
234
Они летели над полями и лесами, йерёсе-
кали речки. А примерно через час дед стал
примечать вроде бы знакомые места. Пилот
с ним не разговаривал, он смотрел вперед и
изредка шептал что-то в резинку, висевшую
на шее.
«Означает себя»,—сообразил дед.
Ему хотелось поговорить с Дюрягиным
насчет знакомых мест, но он пересилил себя,
решил не мешать.
Вскоре пилот сам закричал ему в ухо.
— Указывай дом!—разобрал дед, взгля-
нул вниз и увидел деревню. Она рассыпалась
на склоне горы среди леса, как стадо серых
коров.
Свою избу дед Мирон различил по трубе,
которую сам белил по осени.
— Во — она!— показал дед.
Вертолет остановился над домом, и дед
Мирон отметил в деревне заметное оживле-
ние. Примерившись, пилот плавно опустил
машину прямо в огород, рядом с баней.
Дед ничему уже не удивлялся. Он пожал
пилоту руку, хотел было похвалить его, но
не посмел, а только спросил, тревожась:
— Долетишь?
— Долечу, долечу!—сказал Дюрягин и
засмеялся.
Дед махнул рукой, степенно вышел из ма-
шины и пошел по тропинке, протоптанной к
дому от бани, под взглядами навеки удив-
ленных лесорубов.
К нему подбежал Колька, до того стояв-
ший на крыльце с раскрытым ртом. Дед от-
вел внука подальше, чтобы не задело нена-
роком ветром.
235
Машина с красным крестом на боку легко
оторвалась от земли, подпрыгнула и ушла за
лес.
— Видал птицу?—строго	спросил дед
внука.
— Синяя!—ахнул Колька, хотя вертолет
был зеленый.
Потом они шли к дому, старый и малый.
Колька не поспевал за дедом, размышляю-
щим над тем, что с очередью насчет смерти в
деревне теперь образовалась путаница.
Содержание
Повести
Осетровая яма	  5
Там, где багульник на сопках цветет... 57
Река непутевая	114
Своим судом	149
Рассказы о стариках
Кассир	. . 209
Браконьер	. . 216
Синяя птица	228
ЙБ № 518
Адольф Николаевич
Шушарин
СВОИМ СУДОМ
Повести и рассказы
Редактор В. Петров
Художник А. Маликов
Художественный редактор Н. Егоров
Технический редактор Л.Анашкина
Корректоры В. Марычева, И. Николаева
Сдано в набор 6/IX-1976 г. Подписано к печа-
ти 28/11-1977 г. А06635. Формат изд. 70х901/32.
Бумага тип. № 1. Печ. л. 7,5. Усл. печ. л. 8,78.
Уч.-изд. л. 8,46. Тираж 30000 экз. Заказ № 4451.
Цена 65 коп,
Издательство «Современник» Государственного
комитета Совета Министров РСФСР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговли и
Союза писателей РСФСР
121351, Москва, Г-351, Ярцевская, 4
Рязанская областная типография
390012, Рязань, Новая, 69/12
ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!
Просим Вас отзывы о книге — ее содержа-
нии, художественном оформлении и поли-
графическом исполнении — направлять по
адресу:
121351, Москва, Г-351, Ярцевская, 4
Издательство «Современник»
СОВРЕМЕННИК
НОВИНКИ «СОВРЕМЕННИКА-	65 коп.
Мир повестей и рассказов этой книги насе-
лен людьми, которых роднит труд.
Не знаю, откуда это идет: может быть, с тех пор,
когда десятилетним мальчишкой в войну пахал я
«на кднях», как мы тогда говорили, колхозную зем-
лю, а может, от бабки, трудившейся до девяноста
лет, но я привык уважать любой труд.
И от войны, и от смерти бабушки, воспитавшей
меня, я теперь далеко. Я уже старше своего отца,
погибшего на фронте... Работал в шахте горным
мастером, в геологических экспедициях, журна-
листом.
Один из героев книги говорит, что не важно, в
общем-то, чем именно занимается человек, — плавит
сталь или пишет стихи. Важно, чтобы делал он свое
дело добросовестно и с любовью. И нет тогда цены
этому человеку.
Автор