Абхазы (Историко-этнографические очерки) - Инал-Ипа Ш.Д.

Автор: Инал-Ипа Ш.Д.

Теги: этнография история абхазии

Год: 1965

Похожие

Войны памяти. Мифы, идентичность и политика в Закавказье

Абхазия с древнейших времен до наших дней. Очерки из истории Грузии

Абхазы

Ислам в Абхазии и пути преодоления его пережитков в современных условиях

Текст

Ш. Д. ИНАЛ-ИПА
АБХАЗЫ
(ИСТОРИКО-ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ
ОЧЕРНИ)
&
ВТОРОЕ ПЕРЕРАБОТАННОЕ,
ДОПОЛНЕННОЕ ИЗДАНИЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «АЛАШАРА»
1 9 6 5

902.7 (С41)
И57
Ответственный редактор
профессор Г.А. Дзидзария

ПРЕДИСЛОВИЕ
Первое издание этой книги, вышедшей в 1960 г. под тем же
^названием и получившей положительную оценку читателей и
рецензентов, разошлось в течение очень короткого времени. По*
этому, идя навстречу пожеланиям читателей, автор счел необхо-
димым подготовить новый выпуск в переработанном и допол-
ненном виде.
В процессе подготовки настоящей публикации были написа-
ны, не считая предисловия, историографическое введение и во-
семь новых глав (XI, XVI, XXIII, XXXI, XXXII, XXXIV,
XXXV, XXXVI), исправлены композиционные недостатки,
многие места в корне переработаны, все части работы дополнены
.новыми фактическими данными, а также сделаны необходимые
сокращения и уточнения с учетом замечаний и пожеланий, кото-
рые были высказаны автору в письменной или устной форме, и
вообще весь текст вторично пропущен через перо.
Помятуя слова акад. И. П. Павлова — «господин факт» —
это воздух ученого, автор стремился, прежде всего, к тому, что-
*бы, используя всю доступную историко-этнографическую лите-
ратуру по Абхазии и смежным областям Кавказа, насытить свой
труд доброкачественными фактическими данными—г этнографи-
ческими, историческими,, археологическими, языковыми, фольк-
лорными и др., собиравшимися иногда по крупицам.
Однако в основу труда положены материалы многолетней
этнографической полевой работы, проводившейся им не только
в Абхазии, но и других районах Западного Кавказа для выяв-
ления абхазо-грузинских, абхазо-адыгских и других этнографи-
ческих параллелей1. Наряду с этим автор стремился широко
привлекать неопубликованные музейные и архивно-документаль-
ные материалы, часть которых выявлена также им самим. Стре-
мясь по возможности к непосредственному знакомству с перво-
источниками, ему пришлось проделать немало кропотливой ра-
1 Для того, чтобы можно было читателю отделить данные литературы
ют авторских этнографических наблюдений, следует иметь в виду, что по-
чти в'се тексты, которые не имеют литературных отсылок, принадлежат аз-
тору и представляют собой собранный и обработанный им полевой мате-
риал.

боты по изучению фондов различных архивохранилищ страны —
местных и центральных1.
На основе накопленных материалов автором написан ряд:
работ; посвященных, главным образом, вопросам развития со-
циальных отношений, истории брака и семьи, духовной культу-
ры, нового быта абхазской деревни. Таким образом, данная ра-
бота как бы обобщает и подытоживает опубликованные и неопуб-
ликованные исследования автора. Несмотря на то, что этногра-
фическая изученность Абхазии еще, быть может, далека от то-
го состояния, когда перед нею встанут задачи научного синтеза*,
и главная задача этнографов Абхазии на данном этапе заклю-
чается в глубоком монографическом исследовании отдельных
конкретных вопросов, относящихся как к современной этногра-
фической действительности, так и к периодам ближайшего и от-
даленного прошлого, тем не менее накопленный фактический ма-
териал и выполненные на его основе исследования позволяют-
приступить уже теперь к некоторым предварительным обобще-
ниям.
Монография состоит из историографического введения и*
трех основных разделов: географический очерк, очерки истории,,
этнография абхазского народа.
Географическое описание и очерки истории служат как бы
вступительной частью труда, создающей естественно-историче-
ский фон, на котором достигается лучшее понимание дальнейше-
го изложения. В них рассказывается о природных условиях края,
его населении, даются основные сведения об историческом про-
шлом народа с древнейших времен до наших дней, о политиче-
ском и экономическом росте Абхазской АССР, о развитии про-
мышленности, сельского хозяйства и культуры в республике за:
годы Советской власти под руководством Коммунистической:
партии и Советского правительства.
Главным разделом монографии как по размеру (более трех-
четвертей ее объема), так и по своему самостоятельному научно-
му значению являются этнографические главы, посвященные ос-
1 В частности, ценные материалы получены # районных и, особенно, з;
Центральном государственном архиве (ЦГА) Абхазской АССР, архивном
фонде Аджарского научно-исследовательского института, Центральном
государственном историческом архиве Грузинской ССР (ЦГИАГ), Инсти-
туте рукописей АН Груз. ССР, "известном книгохранилище и архиве ар-
мянских рукописей (Матенадаран), Государственнном архиве Адыгейской-
автономной области и рукописном отделе библиотеки Адыгейского науч-
но-исследовательского института, Северо-Осетинском научно-исследова-
тельском институте, Центральном государственном военно-историческом:
а-рхиве в Москве (ЦГВИА), рукописном фонде Государственной библиоте-
ки им. В. И. Ленина, Ленинградской публичной библиотеке им. С.-Щед-
рина, Ленинградском институте востоковедения, Институте этнографии^
Музее этнографии народов; СССР, в Ленштраде, архивном фонде Киев-
ской духовной академии и др.
4

лновным проблемам этнографии абхазов: хозяйство и матери*
«альная культура, общественные формы и отношения, духовная
:культура, преобразования в культуре и быте абхазской дерев-
ни за годы Советской власти. Каждая из этих частей в свою
очередь распадается на несколько глав или параграфов.
Говоря об этнографическом прошлом абхазов, автор стре-
мился рассматривать культурно-бытовые явления в их истори-
ческом развитии, а также проследить исконные связи абхазов с
их ближайшими соседями и родственными народами — адыгами
на северо-западе и грузинами на юго-востоке, хотя эти сложные
задачи не всегда оказываются выполнимыми. Этнографическое
описание абхазов советского периода выделено в особую главу,
которая является заключительной, завершающей частью работы.
"Такое расположение материалов имеет свои недостатки, но в то
же время отличается одним существенным преимуществом, со-
стоящим в том, что оно позволяет концентрированнее и более вы-
пукло показать тот рост и те колоссальные изменения, которые
произошли в жизни трудящихся бывшей отсталой колониальной
окраины в Советскую эпоху.
Хотя основу моего повествования составляют описания ис-
торико-этнографических фактов, событий, явлений, но, вместе с
•тем, читателю нетрудно будет заметить также и определенное
стремление к постановкам и посильному разрешению некоторых
проблем, имеющих важное научное значение, быть может, не
только для абхазоведения. При этом, однако, следует иметь з
виду то, что многие из предметов, которых мне приходилось
касаться по ходу изложения, связаны с довольно сложными на-
учными проблемами, которые далеко еще не могут считаться ре-
шенными. Тем более сводная работа, подобная предлагаемой вни-
манию читателей, разумеется, не может претендовать на исчер-
пывающее исследование всех затрагиваемых в ней вопросов.
Можно надеяться, что эта книга, представляющая собой
первую попытку создания обобщающего исследования по абха-
зам, в какой-то мере отвечает важной очередной задаче советской
этнографии (на которую указывали классики этой науки задол-
то до наших дней) —создать крупные монографии по народам.
Главную свою цель автор усматривал в том, чтобы дать по воз-
можности полное этнографическое описание абхазского народа,
заполняя имеющиеся пробелы параллелями из быта родствен-
ных народов.
Этнография абхазов, веками сложившийся удивительный
6ъп9 в который, по словам Конст. Паустовского, была их страна
закована, как7 в кольчугу1, уже сами по себе представляют щед-
рый материал для исторических сопоставлений и научного поз-
нания (недаром акад. Н. Я. Марр говорил в одном из своих нё-
1 Конст. Паустовский. Бросок на юг. «Октябрь», 10, 1960, стр. 15
5

опубликованных/^^^г'^М^ддясь;- а Абхазии, я из лингвисти-
ки вышел ■:'п'^фШ^106»^ Этот материал, изложенный в книге
с возможной полнотой, по^ прошлое и современное по-
ложение одного из малых народов нашей великой страны, кото-
рый бесчеловечно подавлялся до революции местными князьями:
и дворянами, царизмом, капитализмом, меньшевиками, а в ре-
зультате завоеваний советского строя получил равные со всемж
братскими народами условия для своего экономического и куль-
турного развития.

ВВЕДЕНИЕ
1. ИСТОЧНИКИ И ИСТОРИОГРАФИЯ
Античные и средневековые письменные источники. Исто-
рические источники и литература об абхазах и их предках
довольно разнообразны и относятся к разным историческим
эпохам, хотя, разумеется, далеко не все периоды одинаково
доступны изучению ввиду скудости, а нередко и зияющих
пробелов в историческом материале.
Ценнейший, хотя почти всегда фрагментарный материал
содержится в сочинениях античных —древнегреческих и рим-
ских писателей, сообщения которых о Скифии и Кавказе
собраны в известном своде, составленном акад. В. В. Латыше-
вым1. Как известно, греко-римские классики проявляли повы-
шенный интерес к Кавказу, что было связано с экспансией
античных рабовладельческих государств. В их описаниях
можно почерпнуть немало сведений по вопросам истории,
исторической географии и этнографии кавказских племен,
в том числе Абхазии. Античные историки дают нам назва-
ния различных племен, более или менее точно указывают
места их обитания, рассказывают о возникновении греческих
колоний, их внутренней жизни и взаимоотношениях с тузем-
цами, а в некоторых «случаях отмечают также отдельные чер-
ты ооциально-политичеаконэ строя и этнографического быта
местного населения.
Наиболее важными источниками наших сведений о древ-
них племенах юго-восточного побережья Чарнопо моря яв-
ляются такие широко известные сочинения античной литера-
туры, как «Анабасис» Ксенофонта (начало IV в. до н. э.), «Ге-
ография» Страбона (конец I в. до н. э. —начало I в.-н. э.),
'который был сам родом из Синопа и .по матери происходил из
племени данов, «Перипл» Арриана (последний, в отличие от
почти всех не только античных, до и средневековых писателей,
сам объездил все побережье Черного моря вплоть до Сухуми,
где он был в 134 г.) и др.
Г В. В. Латышев. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе.
ВДИ, 1947—1949 гл.
7

Сртъщтулыр: большое количество разнообразных сведе-
ний можно почфйиуть в «орчшгениях византийских писателей.
Главное м^сто среди них занимает крупнейший историк VI в.
'н.'э. 11рщший Косарийский, в трудах которого («Война с го-
тами», «История войн римлян с персами») читатель найдет наи-»
более достоверные конкретные данные, в частности, по исто*
рии современных ему прибрежных древнеабхазских племен —
аиеилюв и аба&гов, их -социально-экономического: и политиче-
шго устройства.
Важным источником по истории западного Закавказья
середины I тысячелетия н. э. является также труд византий-
ского грека Агафия Миринейского (536—582 гг.)—видного
•писателя и историка, непосредственного продолжателя Про-
«копия, современника изображаемых им событий. Книга Ага-
фия «О царствовании Юстиниана»—единственный источник
для освещения событий, происходивших в Абхазии в 552—
558 гг. в связи с отчаянной борьбой племени мисимиан (зани-
мавшего район среднего течения р. Кодор) за свою независим
мость против Вадаантийакрй империи.
Неоценимое значение для воссоздания истории Абхазии
имеют грузинские средневековые хроники, исторические со-
чинения и агиографическая литература. Так, ценные сведе-
ния можно почерпнуть в прозелитическом сочинении Иоанна
Сабаниодзе «Мученичество Або Тбилели», прониинутом горя-
чей преданностью вновь принятому религиозному учению и,
рисующем Абхазию VII в. как страну процветающего христи-
анства.
Особо следует указать на летописный свод, «древнюю» и
«нфвую» «Жизнь Грузии» («Картлис цхшреба»),— сборник
различных «произведений, рассказывающих о(б истории Грузии
с древнейших времен до XVIII в. Наиболее ценной из них яв-
ляется «Летопись Грузии» («Матиане Картлисай»), охваты*
вающая длительный период (VIII — XII вв.), излагающая до-»
вольно подробно политическую историю всех частей Грузии, в
частности, роль Абхазии в объединении страны и ее участие э
создании единого централизованного государства, отражаю*
щая взаимоотношения правителей этого края с Византийской
империей и т. д. Сочинение же «История и восхваление венце-
носцев», составленное неизвестным автором в 20-х годах
XIII в., особенно, важно в связи с тем, что в нем содержатся
прямые указания об этнической индивидуальности абхазского
народа (издана и по-руссКй отдельной книгой).
Источников по истории и этнографии Абхазии XV—XVII вв;
очень мало, ню среди них имеются сочинения нескольких авто-
ров,— Эвлия Челеби, Арк. Ламберти, Ксаверио Главани и
др., описания и сообщения которых, в силу указанного про*
8

бела в историческом материале, имеют большое значение пф
ряду интересующих нас востросш.
Знаменитый турецкий путешественник Эвлия Челеби, про--»
ведший более 40 лет в странствиях по Оттоманской имшерии,
в 1641 году совершил поездку вдоль восточного берега Черно-*
го моря, из Гоние до Анапы. В частности,-он пюбьгвал в не-»
•скольких дрибрежных пунктах Абхазии и непосредственно
встречался с представителями разных абхазских племен, 'ко*
торых от Риони и до первого черкесского общества Жаее он
насчитывает в количестве 25. Челеби был путешественником
по преимуществу и передавал обо всем том, с чем приходя-*
лось ему встречаться на своем пути. В его путевых заметках
мы находим немало верных и занимательных описаний хо-
зяйственного и этнографического быта современной ему Абха^
зии. Бму принадлежит и первая известная иам запись абхаз-,
ских слов —«образцы абхазского языка» (в этом, может
быть, сыграло ювою .роль и то, что ;мать туриста и его дядя —
великий везир Мелек-Ахмед паша — были родом из Абхазии) >
Итальянский (театинский) же монах Арканджело Лам;
берти, на которого папой Урбаном VIII была возложена про-
паганда, католицизма в Грузия, лично в самой Абхазии не
бывал, но зато в течение восемнадцати лет (1635—1653 гг.)
находился в качестве католического мисюионера © соседней
Мегрелии, где он мог из различных источников пополнять свои
пшаания об абхазах и их стране. Действительно, в оставлен-
ном им обширном описании Мепрелии значительное место за-
нимают сведения, касающиеся различных сторон историчес-
кой, политической и этнолрафичеокой жизни тогдашней Абха-
зии. Его описания дают представление о социальной структу-
ре края, о категориях крестьян, их обязанностях по отноше-
нию к своим помещикам, об образе жизни мегрельских и, от-*
части, абхазских феодалов, о «пище и пиршествах», земледе-
лии, технике сельского хозяйства и т. п. Обращаясь к сочине-
нию Ламберта, следует, однако, иметь в виду его стремление
предоставить местных жителей «дикарями» перед «.просвещен-
ной» Европой.
В «Путешествии по Закавказью» французского туриста
Щардена, посетившего Абхазию в 1672 г., обращают внима-
ние описания пленорродавства на одном из самых значитель-
ных пунктов береговой торговли в Абхазии—Исгауре (по-аб«
хазски Скурча, на левом берегу устья р. Кодор), а также све-
дения о торгово-экономических связях края с Турцией.
Как показано И. Г. Антелава в его обзоре основных
источников по истории Абхазии XVII —XVIII вв.. для ха-
рактеристики положения крестьян в XVI — первой половине
XVII вв. может быть использована также «Большая книга
крестьян абхазского католикосата». В ней детально говорит-
9

ся о категориях: крестьян и их повинностях в пользу своих ду-
ховных феодалов1. Исследователь истории Абхазии позднего
средневековья также не может пройти мимо таких источников,
как «Церковные документы Западной Грузии», изданные в 2-х
томах проф. С. Н. Какабадзе в Тбилиси в 1921 г., рисующие
князей церкви Абхазии, прежде всепо Пицундского храма, как
крупных феодалов.
Историко-этнографические описания XVIII—-нач. XX вв.
Интересный и наиболее обширный материал об Абхазии
XVIII в. можно найти в сочинениях известного грузинского
ученого царевича Вахушти Баяпратиони (1676—1770). Им на-
писаны замечательные труды — «Ошисание царства Грузин-
скою (Геолрафия Грузии)» и «Жизнь Грузии», в котором две
главы («Описание Элриой, или Абхазети, или Имерети» и
«Жизнь Эгриси, или Абхазети, или Имерети») посвящены
географическому описанию и новой истории Западной Грузии,
в том числе Абхазии. Он описывает феодальные войны между
владетелями Абхазии и Мегрелии, борьбу абхазов против аг-
рессии султанской Турции; его же перу принадлежат ираюоч-
ные описания мореходства, скотоводства, военного быта, при-
родных условий Абхазии того времени и др., хотя приходится
считаться с отсутствием достаточной конкретности в вахушти-
евском изложении вопросов истории Абхазии.
При написании истории Абхазии конца XVIII — начала
XIX вв. большую помощь может оказать сочинение Н. Дади-
анй «Жизнь картвелов». Особая ценность атого труда состоит
прежде всего в том, что ело автор был современником, а в зна-
чительной (степени и участником описываемых им событий
(1752—1823). Будучи ближайшим сотрудником мегрельюких
владетелей, которые, как известно, постоянно находились в
многоразличных связях и отношениях с абхазскими князьями,
Н. Дадиани подробно освещает многие факты истории совре-!
«генной ему Абхазии, детально знакомит сю сложными взаи-
моотношениями двух соседних феодальных правителей, в част-
ности, описывает довольно частые военные столкновения меж-
ду ними (например, битву при Рухи в 1780 г.), рассказыва-
ет о феодальной раздробленности Абхазии, ее владетелях, по-
литике Турции по отношению к ней и т. д.
С начала XIX в., после присоединения Абхазии к России,
историческая и этнопрафическая жизнь Абхазии все большее
отражение находит в русской литерагоуръ. Произведения рус-
%
1 Правда, в этом важном документе речь идет исключительна
о мегрельских крестьянах. Вместе с тем, село Нажане^ли, о котором гово-
рится в книге и которое находилось гдо-то на правом берегу р. Ингури, до
80-х гг. XVII в. входило в состав- Мегрельского княжества, а положение
его жителей далеко не во всем могло быть идентичным с положением аб*
хазских крестьян из центральных районов: страны. \
10

ских авторов, (печатные и архивные письменные доку
оастасвляют тот главный материал, на оанове которого можно
воаооздать довольно полную картину истории края Х1Х~г-
XX вв. Многими русскими военными и гражданскими лицами,
а также учеными, побывавшими в Абхазии, написано значат
тельное количество разного рода статей, очерков и книг, пос-<
вященных абхазам и их стране, в которых, говоря словами
А. А. Бестужева, показаны «настоящие нравы, обычаи, при-
вычки горцев»1.
Из них в первую очередь нужно назвать сочинение рус-
ского офицера С. М. Броневского, служившего в течение мно-
гих лет на Кавказе в начале XIX в., автора широко известного
обширного труда «Новейшие геопрафические и исторические
известия о Кавказе» (1823). Это первое в русской литерату-
ре разностороннее обобщающее сочинение о кавказских на-
родах, в котором содержатся ценнейшие сведения, в частно-
сти, по истории и этнографии Абхазии начала XIX в.
Много любопытного и ценного «сторико-этнографичес-
кого материала можно найти в известном труде Ф. Ф. Торнау
«Воспоминания кавказского офицера». Автор этих широко из-
вестных и блестяще написанных мемуаров, образованный офи-
цер царской армии в середине 30-х гг. XIX в. в качестве раз-
ведчика правел около трех лет среди горцев Западного Кав-
каза. Он успел не только присмотреться к своеобразным обы-
чаям горцев, но даже несколько освоить их язык, что давало
ему возможность лучше вести озои непосредственные наблю-
дения й детально изучить политическое и военно-стратегиче*
ское положение края, общественную и хозяйственную жизнь
разных слоев абхазского общества того времени, равно как
абазинского, убыхского и черкесского.
Высоко интересные наблюдения и высказывания по раз-
ным вопросам истории и этнографии абхазов, особенно о ка-
тегориях крестьян й их обязанностях по отношению к князьям
и дворянам, мы находим в «Трудах Сухумской сослоэнонпозг-
мельной комиссии», которая специально была создана для
подготовки крестьянской реформы, проведенной в Абхазии в
1870 г. Очень содержательна статья члена указанной комис-
сии,,подполковника артиллерии А. Н. Введенского «Абхазцы
(Азега). По поводу сочинения г. Дубровина «Очерк Кавказа
и народов, его населяющих» и, особенно, записка иредседате-
1 Декабрист А. А. Бестужев-Марлинский, сосланный на Кавказ и ин-
тересовавшийся, в частности, Абхазией, й своих письмах указывал: «Нам
бы хотелось лучше знать настоящие нравы, обычаи, привычки горцев,
нежели играть в жмурки с древними меланхленами и ^спорить, происходят
ли бжедухи от страбоновых скептухов» (Марлинский. Рассказ офицера,
бывшего в «плену у горцев. «Русские повести и рассказы», ч. 8, М., 1934,
стр. 183),
П

ля той же комиссии полковника П. Д. Краевича «Очерк уст-»
•ройства збществешонполитичеокого быта Абхазии и Самурза-»
кани (Извлечение из трудов Сухумской сословно-лоземель*
ной комиссии, представленных в 1869 г.)». Едва ли не самым
первым опытом систематизации материалов по истории Аб-
хазии, в особенности церковной истории, является книга «Аб*
хазия и в ней Ново-Афонский Симоно-Кананитский монах>
тырь», автор которой скрыл свое имя под инициалами И. Н.
(второе дополненное издание 1899 г.).
Вопросы истории и этнографии Абхазии в той или иной
степени освещались и в сочинениях многих других русюких
авторов XIX — начала XX вв. Таяйзвы, например, очерк кап.
Энолольма «Краткое обозрение Имеретии, Гурии, Миягрелии
и Абхазии» (1819); книга Селезнева «К познанию Кавказа»;
труды П. К. Услара—основоположника абхазской письмен-
ности, напжавшего та!кже первую грамматику абхазского
языка; Й. И. Аверкиева, служившего в 1864—1865 гг. в рядах
Ралринского, а потом Сухумского гарнизона, посвятившего
ряд статей Абхазии, печатавшихся в газете «Кавказ» (1866),
Н. П. Колюба,к)ина, Н. И. Карлгофа, Ад. Берже, Н. Дубровина
и др. Обращают на себя внимание точностью и ковкретноютью
описания статьи Н. Альбова, А. Н. Дьячкова-Тараюова, В. И.
Чернявского (натуралиста по специальности, прожившего в
Абхазии 40 лет), известных кавказоведов П. С. Уваровой,
Е. Г. Вейденбаума, Н, Державина, изучавшего одно время аб-
хазскую семью и свадебные обряды абхазов и др. Дважды во
второй половине XIX в. приезжал в Абхазию Г. И. Радде—ди-
ректор Кавказского музея (ныне Государственный музей Гру-
зии им. С. Н. Джанашиа). Он был первым собирателем абхаз-
ских этнографических коллекций, чають которых попала в
Берлинский музей народоведения. Плодотворной оказалась и
поездка А. А. Миллера в Абхазию в 1907 г., в результате ко-
торой им были.собраны богатые музейные коллекции, а так^
же написана научная статья, остающаяся по сей день одной
из лучших по этнографии Абхазии начала XX в.
Абхазией и ее народом интересовались и разные иност-
ранные авторы—мученые, путешественники, купцы и др. Весь-
ма ценным источником не только по развитию экономики, но
также и по некоторым вопросам истории и этнографии Абха-
зии середины XVIII в. является сочинение французского кон-
сула в Смирне М. Пейсонеля «Исследование торговли на
черкеооко-абхазокюм берегу Черного моря в 1750—.1762 го-
дах», изданное в изложении Е. Д. Фелицина в Краснодаре в
1927 г. Яков Рейнеггс в своем «Всеобщем историко-топогра-»
фичеокрм описании Кавказа» поовятил одну главу Абхазии,,
озаглавив ее «Абхазы. Описание их страны,.истории и религи-
озных обычаев» (1797 г.). Существенное значение имеют )ра^
12

боты франдуз-акюопо консула в Тифлисе Г. Гамба и особенно
известного ученого и путешественника, швейцарского .фран-
цуза Фр. Дюбуа де Манперэ, которые в 20-х—30-х гг. XIX з.
побывали в Абхазии и оставили превоюходные огтиса-ния и зари-
совки некоторых сторон быта абхазов (например, мореходст-
ва), ряда памятников материальной культуры, главным об-
разом христианского зодчества. Следует упомянуть также
описания другого французского путешественника первой чет-
верти XIX в. Поля Гибаля, книгу путешествия по Астрахан-
ским степям и Кавказу гр. Ж. Потоцкого, изданную в Пари-*
же в 1829 г., «Историю Понта» Миная Медичи (Минаса
Бжишкян), вышедшую на армянском языке в Венеции в
1819 г., и др.
Особо следует отметить работы немногочисленных мест-
ных дореволюционных энтузиастов-краеведов, имеющих круп-
ные заслуги в области собирания этнографических материа-
лов, особенно по религиозным верованиям и свадебным об-
рядам.
Среди них выдающееся место по траву принадлежит ра-
ботам пер-воло абхазского ученого, основоположника этногра-
фического изучения Абхазии Соломона Темурювавича Зозан-
ба, который еще молодым погиб смертью храбрых во время
Ишурюкого боя, сра!жаясь в составе руаской арм'ии против
турецких войск (1855). В середине XIX в. в руаской газете
«Кавкай» им были опубликованы четыре статьи — «Зимние
походы убыхо'в на Абхазию» (1852), «Поцелуй, за занаовеюом»
(1853), «Обряд жертвоприношения св. победоносцу Георгию,
совершаемый ежегодно абхазцами» (1853) и «Абхазкжая ми-
фология и (религиозные поверья и обряды между жителями
Абхазии» (1855)2. ,
Невозможно переоценить значение этих превосходных
этюдов, которые являются нашими наилучшими первоисточ-
никами в деле изучения религиозной, брачно-семейной и воен-
но-походной жизни абхазов. Не только этнографы, но ни один
серьезный историк Абхазии XIX в: не может обойтись без них,
так как они представляют собой совершенно точные и прав-
дивые рассказы «природного абхазца» о некоторых важней-
ших сторонах этнографического быта его народа, наблюдав-
шихся им самим неоднократно в живом быту. М. О. Косвен
пишет: «Публикации Званба были первыми появившимися в
печати серьезными этнографическими сведениями об абхазах
и составили, в особенности его работа о мифологии и религии
абхазов, значительный вклад в абхазоведение; его статья об
1 Эти работы в 1955 году были изданы в Сухуми отдельной книгой
лод названием «Этнографические этюды», псд редакцией и с исследованием
Г. А. Дзидзария о жизни и деятельности С. Т. Званба.
13

убыхах осталась и по сие время единственной специальной
статьей об этом1 народе»2*
Одним из наиболее надежных источников наших сведе-
ний по этнографии Абхазии являются также этнографические
статьи высококультурного и эрудированного ученого-самоуч*
ки, народного учителя П. Г. Чарая, напечатанные в 80-х гг.
XIX в. в ряде .номеров грузинской газеты «Ивериа» «под общим
названием «Абхазия и абхазы. (Этнографическое списание)».
Чарая прекрасно знал абхазский язык, особенности страны и
имел все возможности успешно вести описание изучавшейся им
этнографической действительности Абжуйакой Абхазии* его
родного края, где он родился, жил и работал. Будучи незау-
рядным лингвистом, автором замечательной работы «Об отно-
шении абхазского языка к яфетическим» (1912), он в сво-
их этнографических очерках, посвященных, главным обра-
зом, религиозным верованиям и семейному быту абхазов,
привлекал также фольклорный и языковый материал.
Вряд ли возможно переоценить значение вклада Н. С.
Джамашиа в этнографию Абхазии. Его перу принадлежит ряд
статей, печатавшихся в конце XIX — начале XX в©, в грузин-
ских периодических изданиях (преимущественно , в газете
«Ивериа»). Главными трудами этого незаурядного краеведа—
энтузиаста являются две сводные работы, опубликованные
по-русюки в «Христианском Востоке» — «Религиозные веро-
вания абказов» (1915 г.) и «Абхазский культ и быт. (В пре-
делах Абжуа)» (1917 г.), вошедшие в сборник его статей по
этнографии Абхазии, изданный в Сухуми в 1960 г.
Ценность этих работ состоит прежде всего в том, что они
насыщены богатейшим фактическим материалом, собранным
самим автором — прекрашым знатоком края в результате
многолетней полевой этнографической работы, причем, по его
же словам, он старался и деталей не пропускать, усматривая
в них любопытные переживания, сохранявшиеся тогда еще
во множестве в народных верованиях и обычаях абхазов.
Главную свою задачу он видел в том, чтобы, как сам выра-
жался, '«не мудрствуя лукаво», описать и изложить наибо/гее
полно подлинные этнографические факты.
Так, в работе «О религиозных верованиях .абхазов» со-
держится богатый материал о главном, божестве абхазов, ре-
лигиозных обрядах и жертвоприношениях, связанных с инте-
реснейшим культом великого семиДольного божества Айтар и
1 М, О. Косвен. Материалы по истории этнографии Кавказа в рус-
ской науке. «Кавказский этнографический сборник». 1 Москва, 1955,
стр. 356.
2 Дйе работы Званба — «Поцелуй за занавесом» и «Абхазская мифо-
логия...» '— тогда же были переведены на немецкий язык. (АгсЫу Гиг \У1з$еа
«сЬаГШсЪе Кипйе уоп ВизаЬшй, XIII, 1854, 3; XV, 1856, 4).
14

многих культах и религиозных праздниках. .Прямым ее про*
должением является «Абхазский культ и быт», причем в обе-
их рабогах описаяие абхазского быта ограничено пределами
•родной автору Абжуйокой Абхазии.
Здесь кратко охарактеризованы лишь важнейшие из до-
революционных этнографических работ, посвященных абха-
зам. Имеется немало и других историкю-этнографических опи-
саний, которые, как, например, превосходные воспоминания
Н. Ладария «На заре моей жизни», очерки К. Д. Мачавари-
ани и др. появлялись в разное время как в специальных изда«
«иях, так и на страницах периодической печати. Так, в Актах
Кавказской археографической комиссии (АКАК), «Сборнике
сведений для описания местностей и племен Кавказа»
(СМОМПК), «Сборнике сведений о кавказских горцах»
(ССКГ), «Записках Кавказского общества сельского хозяй-
ства» (ЗКОСХ), «Кавказском календаре» (1845—1917), в жур-
нале «Черноморское сельское хозяйство» (1904—1917), а так-
же в русских газетах «Тифлисские ведомости» (1828—1832),
«Кавказ» (1846—1917), «Закавказский вестник» (1837—1856),
«Черноморский вестник», «Сотрудник Закавказской миссии»,
грузинской «Ивериа», абхазской «Апсны» (1919—1920) и др.
публиковались время от времени ценные материалы и содер-
жательные статьи по разным вопросам этнографии Абхазии.
Обзор работ по истории и этнографии Абхазии за годы
Советской власти (1921—1965). Если в области археологиче*
ского и, особенно, этнографического изучения Абхазии кое-что
было сделано и до революции, то разработка истории края
стала на научную основу только после установления Совет-
ской власти.
Впервые в 20-х годах появляются отдельные работы, по-
священные специально историческому прошлому Абхазии,
причем сразу же были сделаны попытки создания обзорных и
в некотором роде обобщающих трудов.
Та»к, в целом ценной по своему фактическому содержа-
нию является работа К. Кудрявцева «Сборник материалов по
истории Абхазии» (1922). Ее основной недостаток заключает-
ся в чрезмерном преувеличении роли различных влияний на
Абхазию и, тем самым, игнорировании древней самобытной
культуры местного населения. Так, из 11 основных глав этой
книги шесть посвящены влияниям, как это видно из их наз-
ваний: «Период эллинского влияния», «Период римского вли-
яния», «Период византийского господства», «Генуэзская коло-
низация», «Эпоха турецкого влияния и господства» и, нако-
нец, «Русское влияние». Автор рассматривал местное населе-
ние только как объект истории, способный лишь к пассивному
восприятию чужеземного влияния и существующий лишь как
отражение «большой истории».
15

В 1925 г. была издана брошюра С. М. Ашхадава «Пути*
развития абхазской истории», которая, однако, несмотря пал-
евое претенциозное название, не смогла, к сожалению, явить-
ся сколько-нибудь существенным достижением в области науч-
ной разработки исторического прошлого Абхазии.
Значительным вкладом в историографию Абхазии явля-
ется книга Д. И. Гулиа «История Абхазии» (1926 г.). Наиоми-.
кая, что до сих пор не было «хотя бы краткой, но цельной й-'
связной истории» края, автор задался целью собрать воеди-
но все имевшиеся материалы по истории Абхазии, «дать им
критическое истолкование, опираясь, главным образом, на
данные абхазюкого языка, местами заполнить необходимыми;
разъяснениями, а местами и новыми сведениями». Далее он
с известным основанием писал: «Этот труд, надеюсь, будет
первым камнем, брошенным в спокойную гладь научного рав-
нодушия и возбудит приток сил к разработке задач по истории'
культур и наций Кавказа»1. При этом, однако, следует иметь
в виду, что исторический труд Гулиа не свободен от сущест-
венных недостатков и упущений. Уровень развития историче-
ской науки, ограниченность источников, почти полное отсут-
ствие археологических материалов, когда «ее только зарытые-
в земле древности, но и доступные изучению памятники на
поверхности» оставались даже не учтенными, а также слабая'
на.уч.но-«мар.К!Систская подготовка немногочисленных нацио-
нальных кадров того времени обусловили несомненные про-
белы названного сочинения. Все же, несмотря на недостатки*
фактического и методологического характера, недоказанность-
и ошибочность ряда положений, в том числе главного тезиса
об африканском происхождении абхазов («Абхазы и их пред-
ки гениохи суть колхи, вышедшие из Египта и, главные об-
разом, из Абиссинии»)2, работа Гулиа до сих пор не потеряла
большой ценности в основном из-за своей насыщенности фак-
тическими, прежде всего, фольклорно-языковыми материала-
ми, которые впервые им были введены в научный оборот.
Абхазия, как известно, занимала большое место в кругу
научных интересов акад. Н. Я. Марра. Одни только опубли-
кованные его абхазоведные работы образуют объемистый*
сборник, составленный Институтом абхазской культуры и из-
данный в 1938 г. под названием «О языке и истории абхазов»..
Многие из работ Марра по абхазам, особенно те из них, ко-
торые были написаны им до 1924—1925 гг., то есть до пороч-
ных увлечений так называемым «новым учением о языке», тг
период своей более узкой кавказоведной ориентации, пред-
ставляют собой ценные исследования, содержащие множество*
1 Д. Гулиа. История Абхазии. Т. 1. Сухум, -1-926»- стр. 9, 14.
2 Там же, стр. 9.
16

глубоких мьгслей и наблюдений по ряду конкрещых вопросов
развития абхазского языка, происхождения абхазов, их ис-
тории, материалыной и духовной культуры. Но роль Марра в'
изучении Абхазии не ограничивается только сказанным. Зна-
чительны его заслуги и в деле подготовки местных кадров и
продвижения их работ в печать. Так, благодаря его не только
моральной поддержке, но и непосредственной конкретной по-
мощи и содействию еще до революции увидели свет работа
самородного лингвиста П. Г. Чарая по абхазскому языку
и статьи Н. С. Джанашиа об абхазских религиозных верова-
ниях. И после революций, до самого конца своей неутоми-
мой твор'чеакюй деятельности Н. Я. Марр не переставал живо
интересоваться Абхазией и абхаза1ми. В частности, по еш ини-
циативе была создана Академия абхазского языка и литерату-
ры, которая под еш же почетным председательством в свое
время провела немалую положительную научно-исследователь-
скую и собирательскую работу.
Для развертывания краеведческой работы важное значе-
ние имела, деятельность Абхазского научного общества
(АбНО), организованного в 1922 г. на базе Сухумского обще-
ства сельского хозяйства. В 1925—-1927 гг. оно издавало свой
орган — «Известия Абхазского научного общества» (увидело
свет несколько вьгаусков). Членами общества проводились
археологические, этнографические и другие экспедиции, дав-
шие разнообразные материалы, а в его «Известиях» публико-
вались наиболее ценные работы о результатах экспедиций,
в основном археологических. Главным образом, на основе на-
копленных этим Обществом материалов в 1924 г. создается
Абхазский государственный музей с йсторико-археологиче-1
ским отделом. В сентябре того же года в Сухуми состоялся
I съезд деятелей краеведения Черноморского побережья и
Зап. Кавказа, где, в частности, А. Л. Лукиным впервые демон-
стрировались памятники бронзовой культуры Абхазии.
В 30-х годах происходит дальнейшее расширение работ по
изучению прошлого Абхазии. Это было связано в первую оче-
редь с созданием постоянно действующего государственного
краеведческого научного учреждения, которое заменило собою
организацию, работавшую на правах самодеятельного обще*
ства. Так, в 1931 г. вместо прекратившего свое существование
АбНО учреждается продолжающий и поныне свою успешную
деятельность Институт абхазской культуры (ныне — Абхаз-
ский институт языка, литературы и истории им. Д. И. Гулиа
АН Груз. ССР), который постепенно становится центром изу-
чения языка, литературы, истории, археологии и этнографии
абхазов. Главное место в работе историков Абхазского инсти-
тута 30-х гг. занимали вопросы истории Абхазии XIX—XX вв.
и сбор архивно-до'кументальных материалов.
2. Ш. Д. Инал-.ипа;;
17

Особенно активной и плодотворной была деятельность
А. В. Фадеева, который в те годы проводил большую научно-
йеда'гаричеакую работу в Абхазии. За короткий срок им было
написаш несколько работ по отдельным вопросам и обобща-
ющий очерк истории края, а именно: «Русский царизм и кре-
стьянская реформа в Абхазии» (1932), «Меч и золото на бе-
регах Абхазии» (1933), «Крестьянское восстание 1866 года в
Абхазии» (1934), «Становление племен на Западном Кавка-
зе» (1934), «Краткий очерк истории Абхазии. (С древнейших
времен до крестьянской рефор^мы 1870 г.)» (1934), «Крестьян-
ская «реформа» в Абхазии» (1935), «Убыхи в освободитель?
ном движении на Западном Кавказе» (1935), «Абхазия в пер-
вой четверти XIX в. (К истории присоединения Абхазии к Рос-
сии)» (1939) и др. Эти работы не были лишены ошибок и про-
белов, обусловленных недостатком исторических источников,
тогдашним состоянием разработанности истории Абхазии, об-
щим уровнем развития советской исторической науки вообще.
В частности, автором в некоторых его ранних трудах преувели-
чивалась роль иноземного влияния и торгового капитала, не
совсем правильно освещались встрссы присоединения к Рос-
сии, выселения абхазов в Турцию во второй полшине XIX в.,
заметны были также элементы социологизма и т. д.
Но эти недостатки не могут умалить положительное зла-'
чение указанных работ А. В. Фадеева, который с такой силой
вновь обратил внимание научных кругов и общественности
на необходимость изучения богатого исгоричешого прошлого
абхазского .народа. Более того, он впервые поставил и в ос-
новном правильно разрешил ряд важнейших вопросов исто-
рии края, ввел в научный оборот значительное количество ар-
хивно-документальных материалов, которые до того были не*
известны, привлекая в то же время фольклорно-этноографиче-
ские и языковые данные к исследованию исторических проб-
лем. Всем этим были заложены основы марксистской разра-
ботки истории Абхазии. И в последующих работах А. В. Фа-
деева, главным образом, по вопросам политической истории и
социально-экономического развития Кавказа в XIX в., нахо-
дят освещение те или иные стороны исторической жизни Аб-
хазии.
Из работ по историй Абхазии, выполненных сотрудниками
Абхазского института за последние примерно два-три десяти-;
летия, следует отметить частично опубликованный труд А. А.
Олонецкого по развитию капиталистических отношений в Аб-
хазии во второй половине XIX в., очерки И. Г. Антелава по
истории Абхазии XVII—«XVIII вв., его же работу из истории
аграрного движения в пореформенной Абхазии, исследования
Г. А. Дзйдзария, посвященные всестороннему изучению ис-
тории Абхазии XIX в., прежде всего, первой его половины,
18

-а также борьбы за Советскую власть в Абхазии в 1917—•
1921 гг.
В настоящее время Г. А. Дзидза1рия является крушней-
ш#м исгооиком Абхазии XIX —нач. XX В1В., а его труды —
«Восстание 1866 года в Абхазии» A955), «Народное
хозяйство и социальные отношения в Абхазии в XIX веке. (До
крестьянской реформы 1870 г.)» A958), «Присоединение Абхазии
к России и его историческое значение» A960), «Очерки
истории Абхазии. 1910—1921» A963) и другие работы,
насыщенные историческими, а также в известной степени
этнографическими фактическими данными, в большинстве своем
выявленными самим автором в различных архивохранилищах
страны, представляют собой важнейший вклад в
историографию Абхазии указанного периода.
К числу наименее разработанных относятся вопросы
истории Абхазии феодального периода и этнического развития
абхазского народа. Правда, к этим вопросам проявляет
интерес грузинский литературовед П. Ингороква. Однако во
взглядах последнего по вопросу происхождения абхазов произошли
резкие изменения. Так, если в работе «Леонтий Мровели —
грузинский историк VIII в.» A941) Ингороква правильно
утверждал о большой политической экспансии «абхазского
племени», о его значительном вкладе в дело государственного
строительства Грузии и не отрицал этническую
индивидуальность абхазского народа, а династию абхазских царей
рассматривал как национально-абхазскую, отмечая в то же
время, что только после перенесения столицы Абхазского царства
в Кутаиси «абхазская династия огрузинивается, переходит на
грузинский язык»1, то он же в своей объемистой работе
«Георгий Мерчуле — грузинский писатель X в.» A954) пытается
доказать, что средневековые абхазы этнически идентичны
эгрисцам (мегрелам) или картам и выдвинул необоснованный
тезис об отсутствии предков современных абхазов на
территории Абхазии вплоть до позднего средневековья, на
основании, в частности, одностороннего рассмотрения топонимики
Абхазии, которую также объявил почти целиком
принадлежащей «к грузинскому языковому миру».
Серьезным шагом к восполнению отмеченного выше
существенного пробела в области изучения истории Абхазии
средних веков является труд 3. В. Анчайадзе «Из истории
средневековой Абхазии (VI—XVII вв.)», на-писатшй на
основе широкого использования важнейших исторических
источников на грузинском, русском, армянском языках (к
сожалению, автором недостаточно привлекаются археологические,
1 3. В. Анчабадзе. Из истории средневековой Абхазии (VI—XVII вв.).
Сухуми, 1959, стр. 222—223.
19

этнографические, фольклорные и языковые данные). Большое
место занимает в мниге доказательство автюхтонноста абхаз*
ского народа, а в связи с этим, опровержение изложенных
выше взглядов П. Ингороква по вогоросу этнической
принадлежности абхазов. Анчабадзе убедительно показывает, что
этническая самостоятельность средневековых {абхазов не может
быть подвергнута .никакому сомнению. Вместе с тем он
первым поставил и предложил свое решение одной из
главнейших задач изучения .средневековой Абхазии — вопроса о
времени и условиях образования единой абхазской народности,
а также широко осветил неразрывную общность исторической
судьбы и вековые узы дружбы и сотрудничества абхазского
и грузинского народов.
В другой книге того же автора, вышедшей в Москве в
1964 году под названием «История и культура древней
Абхазии», сделана удачная попытка осветить основные вопросы
истории и культуры края с древнейших времен л<\ V в. н. э.
В ней большое внимание уделено проблеме происхождения и
ранней этнической истории абхазов. Это первый обобщающий
труд по истории древней Абхазии, написанный на основе
широкого использования историко-археологических и
этнографических исследований.
В течение прошедших двух с лишним десятилетий
выросли национальные кадры абхазских ученых — историков,
археологов, этнографов, языковедов, экономистов и др.
Широко развернулось изучение истории Абхазии, сосредоточенное
главным образом в Абхазском институте. Систематически
проводится собирайте архивно-документальных и полевых
языковых и фольклорно-этнографичеаких материалов.
Археологическими изысканиями, ведущимися как Абхазским
институтом, так и Институтом истории АН Груз. ССР на территории
Абхазии, накоплен богатый и разнообразный материал по
древней, античной и оредневековой истории края, причем
количество раскопочных материалов растет с каждым годом.
В результате всего этого, а также на основе отдельных
монопрафичеаких исследований по некоторым вопросам и
периодам истории Абхазии стало возможным написание
сводного труда по истории Абхазии с древнейших времен до
наших дней (в двух частях), представляющего собой наиболее
серьезную попытку научного освещения накопленных
фактических данных, краткий итог многолетней работы коллектива
абхазских историков. Это первая систематическая работа, в
которой под редакцией Г. А. Дзидзария обобщены
достижения исторической науки в области изучения истории
Абхазии.
С недавних пор намечаются значительные сдвига в
разработке проблем истории советского общества, чему благо-
20

приятствует новое пополнение рядов научных работников.
Так, за последние годы написано несколько трудов по
истории Абхазии Советского периода — работы А. Э. Кустрава по
истории крестьянства восстановительного периода и советского
строительсгва в Абхазии, Б. Е. Сагария об образовании
Абхазской АССР, Т. И. Жгенти, М. К. Делба, В. И. Карчава,
С. И. Шария и др. по вопросам колхозного строительства и
развития сельского хозяйства в Абхазской АССР, А. А. Абши-
лава и Г. Т. Черкезия о трудящихся края в годы Великой
Отечественной войны и о сынах Абхазии — Героях Советского
Союза, Л. М. Прицкера и Г. П. Лежава о промышленном
развитии и истории рабочего класса и др. Создан также
коллективный историко-экономический очерк «Абхазская АССР».
Абхазским институтом и другими научными
учреждениями республики проводится значительная работа по выявлен
нию, собиранию и изданию архивно-документальных и иных
материалов по истории Абхазии. Из публикаций подобного
рода, осуществленных в 50-х годах в Абхазии, следует
отметить сборники документов и материалов: И. Антелава, Г. Дзи-
дзария, А. Олонецкий — «Из истории крестьянской реформы в
Абхазии»; И. Актелава, Г. Дзидзария — «Материалы к
истории Абхазского княжества».
Еще в 1922 г. вышел первый сборник по истории револю-
ционого движения в Абхазии со статьями Н. Лакоба, С. Ку-
халейшзили, И. Жвания и др., которым было положено
начало изучению истории бо.рьбы за Советскую власть в Абхазии.
В последнее время в этом направлении сделано немало. За
короткий срок издано несколько сборников: Г. Дзидзария—
«Борьба за Советскую власть в Абхазии» A957); А. Тулум-
джян—«Съезды Советов Абхазии A922—1923)» и «Укрепление
Советской власти в Абхазии A921—1925)»; А. Мелихов, А.
Олонецкий, А. Тулумджян — «Из истории революционных событий
в Абхазии в 1905—1907 гг.» A955), сборник документов и
материалов «Революционные комитеты Абхазии», составленный
И. Д. Ахалая, Ф. М. Галустян, Д. Н. Нинуа A961) и др.
Вышли та,кже воспоминания участников революционного
движения в Абхазии: 3. Конджария — «Мои воспоминания» A956),
И. Матарадзе —«Страницы прошлого» A957), Е. Шамба —
«Сквозь грозы. (Воспоминания старого комсомольца)» A961).
Выдающийся вклад внесли в изучение истории Абхазии
грузинские советские ученые. Акад. И. А. Джавахишвили в
своих фундаментальных исследованиях часто обращался к
абхазскому истор-ико-этнограф-ическому материалу,
разрабатывал вопросы происхождения абхазов, политического развития
Абхазии, этнокультурных связей и т. д. Исключительно
ценными являются труды акад. С. Н. Джанашиа, специально
посвященные истории и этнографии Абхазии и абхазскому язы-
21

ку, в частности, «О форме абхазского названия верховного
божества» A923), «О времени и условиях возникновения
Абхазского царства» A940), неопубликованная монография
«Абхазия с древнейших времен до X в.» и др. Следует отметить
работы Г. Хачапуридзе и Ф. Махарадзе, отражающие историю
крестьянского движения и борьбы за Советскую власть.
Вопросы истории Абхазии находят некоторое, хотя и
недостаточное отражение в общих курсах истории Грузии —
учебнике «Истории Грузии», вышедшем в 1948 г. на грузинском
и русском языках под редакцией акад. С. Н. Джалашиа, а
также в первой книге нового учебного пособия по истории
Грузии, составленной коллективом авторов и изданной на
грузинском языке в 1958 г. (.в последнем труде, в котором, к
сожалению, Абхазии не уделено ни одного параграфа, почти не
нашли освещения вопросы древней и средневековой истории
абхазского народа; сравнительно лучше излагаются
отдельные события и факты из истории Абхазии XVIII—XIX вв.).
Среди новейших работ грузинских ученых особый интерес
и для историка и этнографа Абхазии представляет,
безусловно, исследование акад. Г. А. Меликишвили «К истории древней
Грузии» A959). В этой работе, охватывающей период с
древнейших времен до IV в. н. э., рассматриваются, главным
образом, проблемы политической истории и
социально-экономического развития Грузии и грузинских племен в эпоху
господства первобытно-общинных и ранне-рабовладельческих
отношений, ряд эгногенетических и источниковедческих вопросоз
на основе привлекаемых и интерпретируемых автором
обширных исторических источников—древневосточных, древмегру-
зинских, древнеармянских, античных, византийских и
других письменных памятников, а также языжовых и иных
материалов. 3 частности, значительное место уделено автором и
проблеме как этногенеза, так и расселения древнеабхазских
племен, причем многие его положения и аргументации, без
сомнения, имеют большое научное значение. Однако следуег
заметить, что не всегда ясна и определенна точка зрения
автора при освещении тех или иных вопросов указанной сложной
проблемы. Вместе с тем, некоторые его выводы, носящие слит»
ком гипотетический характер, «требуют дальнейшего
исследования и подтверждения новыми фактами для того, чтобы стать
вполне достоверной научной истиной. Встречаются и
противоречия, а также порою слишком категорические утверждения
(например, безоговорочное причисление племени мисимиан,.
занимавших верховья Кодора, к сванской этнической группеI.
1 Не менее важной является его работа «К вопросу о древнейшем
населении Грузии, Кавказа и Ближнего Востока», которая вышла совсем
недавно A965 г.) и не могла быть мною здесь использована.
22

Этнографическое изучение Абхазии после установления
Советской власти постепенно вышло на более широкую дорогу.
В течение 20-х и отчасти 30-х гг., по причине отсутствия
местных кадров, этнографическую работу вели большей частью
по совместительству и не систематически, а также силами
отдельных специалистов из научных центров страны,
интересовавшихся Абхазией для целей своей научно-исследовательской
работы или собирания музейных коллекций.
Так, например, Центральный музей народоведения в
1925 году собирал в Абхазии этнографические и исторические
коллекции. В письме Наркомшроса РСФСР Председателю
ЦИКа Абхазии С. Я. Чанба сообщалось: «В результате работ
Е. М. Шиллинга собрана этнографическая коллекция, которая
явится первым шагом к организации в музее Абхазского зала.
Предполагается, что летом 26-го года работы по изучению
Абхазии будут поставлены более широко»1. В результате этих
кратковременных поездок и наблюдений над жизнью бзыб«
ских абхазов появились содержательные статьи Е. М. Шил-»
линга «В Гудаутской Абхазии» A926) и «Круглые плетеные
постройки у народов Западного Кавказа» (рукопись).
Более продолжительными и основательными были
занятия этнографией Абхазии известного кавказоведа Г. Ф.
Чурсина. В результате двух поездок по районам Абхазии,
совершенных Чурсиным по поручению Президиума Закавказской
научной ассоциации в 1928 г., им был собран большой
материал по религиозным верованиям, а также сведения по
пережиткам родового строя у абхазов. На основе этих материалов
автором была написана солидная работа. Этот труд издан
спустя много времени Абхазским институтом под редакцией
и с предисловием Л. X. Акаба под названием «Материалы по
этнографии Абхазии» A957). Должны быть отмечены две
особенности этой работы, отличающие ее от всех более ранних
публикаций по вопросам этнографии Абхазии: во-лервых,
насыщенность сравнительными данными из быта почти всех
кавказских народов, доходящая порою до того, что основной
материал тонет в море сравнительных сопоставлений; во-вторых,
небезуспешное стремление автора к историко-сравнительному
объяснению тех или иных явлений религиозной жизни
абхазского народа (тотемизм, магия, фетишизм и др.).
В 20-х годах этнографическая работа немногочисленных
местных краеведов еще была незначительной, собирание
полевых материалов носило эпизодический характер, а печатная
продукция ограничивалась в основном двумя небольшими
работами Д. И. Гулиа — «Божества охоты и охотничий язык у
1 «Трудовая Абхазия», 31 янв.аря 1926 г., № 24.
23

абхазов. (К этнографии Абхазии)» A926) и «Культ козла у
абхазов» A928).
С момента организации Абхазского института в 1931 г. с
историко-этнографическим отделом, ка<к было отмечено, насту*
пает новый этап в развитии краеведения, в том числе
этнографического изучения Абхазии. С тех пор в планах Института
определенное место занимает этнографическая тематика.
Появляются новые кадры абхазских этнографов, в частности,
начинает свою научно-исследовательскую работу большой
энтузиаст этнографической науки И. А. Аджинджал. Почти
ежегодно проводились фольклорно-этнографические экспедиции,
записывались сказки, нартские сказания и др.
После войны этнографическая работа в Абхазии,
сосредоточенная по-прежнему в Абхазском институте и частично в
Абхазском государственном музее1, становится значительно
более заметной. Это связано, прежде всего, с подготовкой через
аспирантуру новых кадров, благодаря чему с конца 40-х гг.
этнографическая группа Абхазского института пополнилась
несколькими квалифицированными этнографами.
Продолжается накапливание этнографических материалов в результате
более интенсивной полевой работы по Абхазии и некоторым
смежным с нею районам.
Вместе с тем Абхазию пснгарежнему неоднократно посе*
щали отдельные ученые из Москвы и Тбилиси для ведения эт-
1 Обществом любителей природы Сухумского округа в мае 1917 г. в
Сухуми был открыт первый в истории города музей, который, однако, не
сумел разверн\ть свою работу и был закрыт в! 1920 г. По существу
музейное дело получает здесь развитие только после установления Советской
власти. В 1924 г. вновь открытому музею был выделен бывший
архиерейский дом, где он помещается и поныне, а с 1928 г. ему присвоено
наименование Государственного музея Абхазии. За время своего
существования Абхазским государственным музеем были приобретены многочисленные
материалы, дающие возможность иллюстрировать природные условия
Абхазии, развитие истории и культуры местного населения, наглядно
показывающие те коренные изменения, которые произошли в жизни
трудящиеся Абхазии за годы Советсксй власти. Из историко-археологических
экспонатов музея следует особо отметить богатые палеолитические и
неолитические коллекции/ предметы бронзовой культуры и эпохи античной
колонизации, разнообразные средневековые архитектурные фрагменты, а
также значительный нумизматический материал (около 8 тысяч экземпляров,
в том числе немало «колхидою»). Музей располагает и имеющими научное
значение этнографическими экспонатами, характеризующими
материальный и духовный быт абхазов (различные пахотные и другие
земледельческие орудия, ткацкий станок, утварь, ковры, одежда, вооружение,
музыкальные инструменты и др.). Время от времени музей издает свои «Труды*
(вышло три выпуска — в 1947, 1957 и 1958 годах). Ценные археолого-эгио-
графические материалы из Абхазии хранятся и в других музеях СССР; в
Государегвенном музее Грузии им. акад. С. Н. Джанашиа, в.
Государственном Эрмитаже (глазным образом, собрания А. Л. Лукина с Бамборской
поляны), в Ленинградском музее этнографии народов СССР, в Московском
историческом музее, Одесском археологическом, Кутаисском, Зугдидском
и Д других музеях.
24

нографической работы. Так, в 1951 г. здесь работала комплек-*
сная исгэрико-этног.рафичеокая экспедиция Института
истории им. И. А. Джаваяишвили АН Груз. ССР под руководством
акад. Н. А. Бердзенишвили и проф. Г. С. Читая. Значительное
место занимают абхазские этнографические материалы в
исследованиях Г. С. Читая (ему принадлежит, в частности,
разработка проблемы происхождения абхазских пахотных
орудий), в трудах В. В. Бардавелидзе, А. И. Робакидзе, Р. Л. Ха-
радзе, Т. Т. Сахокиа, Н. Б. Рехвиашвили и др.
За последние 10—15 лет наблюдается стремление к
постепенному преодолению однобокости -и тематической узости
исследований абхазских этнографов. Если не только в
дореволюционной, но и в довоенной советской этнографической
литературе .по Абхазии разрабатывались, главным образом,
вопросы, связанные с описанием религиозного и отчасти
семейного быта крестьян старой абхазской деревни, то за
указанное время значительно расширилась тематика
этнографических исследований. Наряду с такими традиционными
этнографическими темами, как религиозные или родовые
пережитки, в настоящее время проводится более основательное
монографическое изучение и других вопросов, связанных с развитием
хозяйства и культуры абхазов (работы И. А. Аджинджал о
жилищах, одежде, пчеловодстве, кузнечном ремесле, охоте у
абхазов, Ц. Н. Бжания о скотоводстве, Л. X. Акаба об
абхазах Очамчирского района, о народном орнаменте, о
религиозных верованиях и др., Е. М. Малиа и И. М. Хашба о
народном орнаменте и музыкальной культуре, автора этих строк о
брачно-семейиых и социальных отношениях, о мореходстве,
народном эпосе, этногенезе и др.).
Особо следует отметить, что этнографы Абхазии
вплотную приступили к изучению нашей советской современности и
уже сделаны первые шаги к будущим обобщениям коренных
преобразований в культуре и быте рабочих и крестьян
Абхазской АССР (работы Л. X. Акаба о быте ткварчельских
рабочих, Я. С. Смирновой об абхазской женщине в
дореволюционном прошлом и в советскую эпоху, опыты Ц. Н. Бжания и
пишущего эти строки по историко-этнографическому
изучению абхазской колхозной деревни и др.).
Таким образом, этнографическая литература по Абхазии
с каждым годом пополняется новыми ценными материалами
и исследованиями1. Часть из них опубликована отдельными
1 Краткие нсторико-этнографические и лингвистические справки об
Абхазии и абхазах даются не только в русских дореволюционных и
особенно советских, но и некоторых иностранных энциклопедических изданиях.
Сравнительно немалое место по традиции отводится Абхазии и ее
коренному населению в немецкой энциклопедической литературе. Эти давнишние
традиции за последнее в.ремя получили свое дальнейшее развитие, глав-
*
25

книгами или в разных периодических изданиях («Труды»
Абхазского института, Сухумского пединститута, Абгосму-
зея и др.).
Сбор и исследование археологического материала. В
археологическом отношении Абхазия оставалась незатронутой
вплоть до XIX в. Впервые в 30—40-х годах прошлого
столетия древностями Абхазии заинтересовались французский
путешественник Ф. Дюбуа де Монперэ и М. Броосе, живший и
работавший на Кавказе. В оставленных ими зарисовках,
путевых заметках и описаниях содержатся важные сведения о
ряде памятников, частично уже исчезнувших. В 70—80-х годах
памятники окрестностей Сухуми изучались В. Чернявским
(часть археологических материалов, найденных Чернявским и
другими любителями старины, поступила в организованный
впервые в Абхазии в 1870 году Ю. Проценко небольшой
музей при Сухумской горской школе). Крупным грузинским
историкам XIX в. Д. Ба^радзе в числе других был издан и обзор
некоторых памятников христианства в Абхазии.
Пятый археологический съезд, происходивший в Тбилиси
в 1881 году, положил начало более систематическому
изучению Абхазии, которое было поручено Московскому
археологическому обществу. Это общество организовало несколько
экспедиций гр. П. Уваровой в Абхазию, в результате которых
были сделаны описания многих из наиболее интересных
памятников, по преимуществу христианского зодчества.
Лопата археолога коснулась абхазской земли только в
1886 г., когда по поручению того же общества В. Сизовым
были произведены незначительные раскопки на территории г.
Сухуми (Сухумская крепость и др.) и в устье р. Кодор. В 1888
году акад. А. Павлиновым, изучавшим архитектурные памят-»
кики Кавказа, было совершено рекогносцировочное
обследование южного побережья Абхазии (от Сухуми до р. Ингури).
Исключительно важен случайно открытый в 1910 г. бам-
борский клад ценнейших бронзовых предметов, хранящийся
ныне в Эрмитаже, обработанный и впоследствии изданный
А. Л. Лукиным в его «Материалах по археологии Бзыбской
Абхазии» A941).
ным образом, з Германской Демократической Республике, где вопросам
истории Абхазии и ее культуры отведены соответствующие места в более
чем восьми энциклопедиях, изданных в 1950-х годах. В частности,
указанные вопросы кашли сравнительно более широкое освещение в большом
справочном издании Гердера (Фрейбург, 1953), 12-ти томном издании
Брокгауза (Висбаден, 1954) и «Энциклопедическом словаре» (Лейпциг,
1956). Во всех этих изданиях помещены по две небольшие статьи об
абхазах и Абхазии. Несмотря на краткость, а также отдельные недостатки и
ошибки (например, тезис о кавказско-иранском происхождении абхазов),
в этих статьях излагаются некоторые вопросы истории и этнографии
Абхазии, экономического и культурного развития Абхазской АССР.
26

Планомерное же археологическое исследование Абхазии
стало возможным только после установления Советской
власти. С каждым годом расширяется объем археологических
работ, которые приняли значительные масштабы в 30-х годах
и, особенно, с конца 40-х годов.
По инициативе Абхазского научного общества в 1925 г.
проф. А. С. Башкиров произвел предварительное
археологическое обследование Пицуядского мыса, с. Лыхны, Н. Афона,
йверской горы, Сухуми и его окрестностей, а также
небольшие раскопки Сухумской крепости, где им были установлены
культурные наслобния римского времени, раннего
средневековья и времени турецкого господства.
Первые шаги в изучении памятников колхидской
культуры в Абхазии были сделаны в 1926 г. М. М. Иващенко и
В. Стражевым, опубликовавшим ряд бронзовых вещей, как
найденных ими в погребениях, так и случайных находок из
различных мест страны. В том же году В. Стражев описал
дольмен в с. Азантха, а также обследовал, совместно с
Иващенко и А. Сатковичем, часть Великой Абхазской стены (от
устья р. Келасури до с. Мерхеули). В 1929 г. А. Л. Лукиным
в поселке Аагста (с. Мгудзырхва, Гудаутского района) было
раскопано погребение, давшее богатую коллекцию вещей
бронзовой культуры. В 1930 г. М. Иващенко и Г. Барач
произвели археологические разведки и раскопки древних
могильников и дольменов в с. Эшера, близ Сухуми, инвентарь
которых первым из них был опубликован в 1935 г.
В 1934 г. в Абхазии работала археологическая
экспедиция Института антропологии и этнографии АН СССР во
главе с акад. И. И. Мещаниновым совместно с Абхазским
институтом краеведения. Экспедиция, в состав которой
входили проф. Б. А. Куфтин, И. Е. Адзинба, М. М. Иващенко, А. Л.
Лукин и др., продолжила раскопки эшерских дольменов,
начатые М. М. Иващенко в 1930 г., и выявила значительное
количество медно-бронзавых предметов (дальнейшее изучение
этой группы дольменов, начатое раскопками предыдущих лет,
было завершено Б. А. Куфтиньш, Л. Н. Соловьевым и А. Л.
Лукиным в' 1937 г.). Производились исследования и в районе
бывшего имения Верещагина (в том же Эшерском сельсовет
те), где были вскрыты древние погребения, в том числе одно
урновое. Одновременно работал отряд той же экспедиции,
задачей которого было установление стоянок человека эпохи
древнекаменного века на территории Абхазии.
В 1934—1936 гг. продолжались археологические разведки
в окрестностях Сухуми и других местах Абхазии. С. Н. За-
мятнину, Л. Н. Соловьеву и другим археологам удалось
обнаружить скопления орудий раннепалеолитического облика
в ее. Яштх-ва, Лечкоп, Кюр-Дере (близ Сухуми), с. (Этап в
27

Очамчирскам районе и у г. Гали1. В 1935 г. Институтом
археологии и этнографии АН СССР была организована
специальная экспедиция под руководством С. Н. Замятнина, с участием
Л. Н. Соловьева и др., которая провела большую работу по
изучению палеолита в Абхазии, в частности, ашельской
стоянки Яштхва. Результаты этих обследований явились
значительным вкладом в археологию, в особенности исследование С. За-
мятниным первостепенного яштухского памятника,
относящегося к одной из древнейших стоянок на территории СССР.
В 1935 же году археологическая экспедиция в составе
Л. Соловьева, Б. Пиотровского, И. Щербакова под
руководством А. Иеосена обследовала район города Сухуми и
бассейн р. Гум'исты. Был зарегистрирован ряд новых памятников
старины, в том числе загадочное сооружение овальной формы
из небольших камней и башнеобразная постройка на речке
Цумур в районе оовр. Сухумгэса.
Раскопками Л. Соловьева и М. Иващенко в 1935—1936 гг.
установлено существование древнего поселения близ г. Очам-
чира, где была обнаружена энеолитическая стоянка, давшая
большое количество орудий из кремня и морской гальки,
фрагменты глиняных сосудов и кости животных. Там же была
раскопана насыпь, заключавшая в себе остатки поселения с
чернолачсовой посудой V—II вв. до н. э. (верхний горизонт
культурного слоя насыпи датировался поливной посудой
XI—XII вв. н.э.).
В 1940—1941 гг. А. Л. Лукиным произведено обследование
одной из самых крупных неолитических стоянок нашей
страны в местечке Кистрик, в районе г. Г уд аута.
Археологическое обследование Абхазии, прерванное
войной, возобновилось в конце 40-х годов. В это же время
появляются первые квалифицированные национальные кадры
археологов. Более интенсивно продолжается дальнейшее
накапливание ценнейших ра<скопочных и подъемных материалов, их
научное описание и исследование. Наряду с работами
отдельных археологов организуются комплексные историко-архео-
логические экспедиции для изучения некоторых наиболее
важных объектов.
Из значительных археологических работ последнего
десятилетия следует выделить изучение истории Сухуми, столицы
Абхазской АССР, одного из древнейших городов СССР. Так,
например, на Сухумской горе археологические работы
проводились А. Н. Каландадзе совместно с М. М. Трапш,
причем первым опубликованы материалы и исследования по
вскрытым здесь археологическим памятникам A953 г.).
Значительный и во многом уникальный материал добыт М. М.
1 П. П. Ефименко. Первобытное общество. Киев, 1953, стр. 163.
28

Трапш в результате раскопок на горе Гуадиху, на Красном
маяке, в замке Баграта и других пунктах близ Сухуми. Архео-»
логической экспедицией Абхазского института и Института
истории им. И. Джавахишвили АН Груз. ССР в 1951—1956 гг.,
а затем в 1958—1959 гг. на территории города и его
окрестностей раскопан ряд могильников. Л. А. Шервашидзе и другими
вскрыты мощные крепостные сооружения, найдены и другие
замечательные памятники. Л. А. Шервашидзе произведена
также гидроархеологическая разведка дна Сухумской бухты
и т. д. В результате всего этого собран внушительный
материал, позволяющий на конкретных фактах показать историю
древнего Сухуми, в частности, разрешить проблему
местонахождения знаменитого античного города Диоскурия на месте
современного Сухуми.
С 1952 года экспедицией Института истории им. И.
Джавахишвили под общим руководством А. М. Апа1кидзе, три
частичном участии Абхазскою института, производится
систематическое обследование другого античного города
Абхазии— Питиунта (Пицунды), в результате которого вскрыты
разные хозяйственные постройки и жилые кварталы,
найдено большое количество античных монет, обнаружены
остатки храмов, в том числе и с мозаикой, вислая печать
абхазского владетеля и другие материалы, охватывающие, в основном»
период с I до VI вв. н. э.
В настоящее время большую плодотворную работу по
археологическому изучению Абхазии ведут один из старейших
исследователей Абхазии Л. Н. Соловьев (главным образом,
каменный век) и первый абхазский археолог М. М. Трапш,
раскопавший за сравнительно короткий срок ряд очень
важных и богатых памятников периода бронзовой культуры,
античной эпохи и раннего средневековья. В частности, раскопки
Куланурхвинского древнего могильника VII—VI вв. до н. э.,
проведенные М. Трапш, дали весьма интересный комплекс
предметов колхидской бронзы с предметами скифской
культуры.
В 1950—1958 гг. Л. И. Соловьевым производились
систематические раскопки стоянок эпохи энеолита и бронзы в
Большой Воронцовской пещере, в Адлерском районе, у
северо-западных границ современной Абхазской АССР. Они
доставили новые данные о генезисе дольменнои культуры, которую не
без основания приписывают далеким предкам абхазов и
адыгов.
Последними значительными работами в области
археологии Абхазии являются раскопки Анакопийской раннесред-
невековой цитадели, проведенные комплексной историко-архе-
©логической экспедицией Абхазского института под
руководством М. М. Трапш и Л. Н. Соловьева A957—1958 гг.), раскоп-
29

ки Цебельдинского позднеантичного могильника,
осуществляемые М. М. Трапш, исследования мезолитической стоянки в
гроте Хупынипшахва (Холодный грот), которые ведутся Л. Н.
Соловьевым в течение ряда лег, обследования Н. 3. Бердзе-
нишвили окрестностей Сухуми, древнего ущелья Гумисты и
района Цебельды, давшие новые материалы о палеолите
Абхазии.
Следует также отметить научно-популярные книги и
статьи В. П. Пачулиа, которые, опираясь на новейшие
исследования специалистов, знакомят широкие круги советских и
зарубежных читателей с наиболее важными историческими
местами и памятниками Абхазской АССР. »
Из сделанного краткого обзора археологического
изучения Абхазии видно, что за годы Советской власти в
результате плодотворных раскопок ряда важнейших памятников
накоплен большой и интересный материал, который, однако, к
сожалению, не весь пока издан и исследован в историко-срав-
нительном разрезе и все еще недостаточно увязывается с
историко-этнографической жизнью и этническим развитием
местного населения.
2. О ПРОБЛЕМАХ ЭТНОГРАФИИ АБХАЗОВ
Несмотря на наличие довольно обширной и в целом
содержательней литературы по истории и этнографии
абхазского народа, многие важные вопросы до сих пор не могут
считаться достаточно разработанными. Исходя из современного
состояния историко-этнографической изученности Абхазии,
можно установить, — что уже сделано, а что еще остается
неясным, недоработанным и какие проблемы вытекают из
предыдущего развития абхазоведения.
Если не говорить о разработке вопросов развития
антропологического типа коренного населения и историко-сравни-
тельной грамматики абхазского языка, к числу важнейших,
но все еще недостаточно, слабо или даже почта не
исследованных разделов историко-этнографического изучения
абхазов относятся: проблема этногенеза и этнической истории
абхазов; расселение древне-абхазских племен (этническая
география) , их взаимоотношения с другими племенами и
народами; первобытно-общинный строй, его разложение и
формирование классовых отношений; формы хозяйства и их
историческое взаимоотношение; развитие брачного института и форм
еемьи; особенности духовной культуры абхазского народа
(эпос, религия, музыкальный и словесный фольклор);
социалистические преобразования культуры и быта абхазов за
годы Советской власти и др.
Этногенез — труднейшая проблема истории абхазского
народа ввиду малочисленности источников и трудности их
30

интерпретации. Задачи, стоящие перед исследователем в этом
вопросе, являются многочисленными и сложными. Например:
что говорят палеоантропологические материалы?
Устанавливается ли, и в какой степени, преемственность исследованных
археологических памятников с этнографическими данными, с
культурой современных абхазов? Когда, где и при каких
условиях обрели абхазские племена свою языковую и этническую
индивидуальность? Иначе говоря, в чем заключается
конкретность исторического развития абхазов как особой этнической
единицы, то есть своеобразие той географической и
этнической среды, в которой происходил процесс формирования
абхазских племен и абхазской народности? К сожалению,
почти все эти вопросы, несмотря на то, что многих из них не раз
касались такие ученые, как академики Н. Я. Марр, И. А.
Джавахишвили, С. Н. Джанашиа, а также Г. А. Меликишзи-
ли, 3. В. Анчабадзе и др., все-таки пока остаются очень мало
исследованными и в данной работе не могут занять того
места, которое соответствовало бы их научному значению.
Только недавно отдельные историки (А. В. Фадеев, И. Г.
Антелава, Г. А. Дзидзария, А. А. Олонецкий) и этнографы
(И. А. Аджинджал, Л. X. Акаба, Ц. Н. Бжания и др.)
приступили к постановке проблем производства и труда позднефео-
дального и капиталистического стадий развития (XVII— нач.
XX вв.). Но вопросы своеобразия условий экономической
жизни прибрежных и горных абхазских племен, особенно
исторического взаимоотношения форм хозяйства, прежде всего,
земледелия и скотоводства, эволюции орудий труда и др. далеки
еще от конкретно-исторического освещения, что может быть
достигнуто путем тщательного анализа историко-этнографиче-
ских источников б тесной увязке с археологическими данными.
В литературе по этнографии Абхазии поставлены и
вопросы, связанные с историей первобытнообщинного строя (в
частности, в вышеуказанной книге 3. В. Анчабадзе, в статьях
автора этих строк о матриархально-родовом строе в Абхазии,
аталычестве, нартском эпосе и др.). Родоплеменную струн*
туру абхазских племен до последнего времени знали, в
основном, только социологически, и лишь с недавних пор мы
начинаем изучать ее по возможности конкретно-исторически,
в ее развитии и эволюции, хотя впереди много еще
вопросов, ждущих своего разрешения. Например, каковы
хронологические рамки первобытнообщинного строя на территории
Абхазии, что из себя представлял род у абхазских племен,
каковы были его управление и функции; взаимоотношения
рода и племени, сущность так называемой «военной
демократии», особенности абхазской сельской общины, разложение
родовой организации и образование классовых отношений, в
чем состояла специфика того своеобразно-сложившегося полу-
31

родового-полуфеодального общества, в котором жили абхазы
в течение веков, — вот некоторые из вопросов указанной
проблемы.
Одной из важных этнографических проблем является
проблема исторического развития семьи — общественной
единицы, основанной на браке и отношениях кровного родства.
Соответствующий абхазский материал, который, хотя и не
полностью, но уже нашел свое отражение в литературе,
представляет большую цешость с точки зрения истории брачного
института не только у кавказских коренных народов, но,
может быть, и для изучения общих закономерностей развития
семейно-брачных отношений на ранних, наиболее длительных
этапах его эволюции. В самом деле, в том или ином виде
здесь сохранились следы почти всех стадий разь-ития семьи—
пережитки группового брака, восходящие к ранним этапам
родового строя, матриархальной и патриархальной семьи,
образования современной малой семьи — господсгаующей
формы семьи в классовом обществе, выделившейся из
большой патриархальной семьи з период раопада
первобытнообщинного строя.
Уже имеются работы, в том числе и автора этих строк,
знакомящие подробно со свадебным комплексом и семейной
жизнью абхазов XIX — XX вв. Они дают некоторое
представление об истории брака и семьи у абхазов. Однако
приходится считаться с тем, что полевой материал и имеющиеся
литературные данные далеко не всегда позволяют проследить те
или иные исторические изменения, показать движение, омену
старого новым в брачно-семейных отношениях, устанавливая
при этом достаточно точные хронологические датировки
описываемых фактов и явлений. При всем том прослеживание
эволюции абхазской семьи, раскрытие ее характера составляет
существенную, в научном отношении многообещающую задачу
этнографов Абхазии, хотя полное отсутствие каких-либо
письменных источников по этой теме ранее середины XIX в.
затрудняет ее разрешение.
Едва ли не наименее изученным в научном отношении
является абхазский музыкальный фольклор, несмотря на то, что
имеется несколько ценных описаний и сборников К. Ковача, а
также И. Е. Кортуа, Ш. Варданиа и др. об абхазской народной
песне и танцах. Что же касается устного народного
творчества, то в этой области проделана значительная работа по
собиранию и изданию соответствующих материалов. В
культурно-историческом отношении особый интерес представляют
эпические сказания абхазов о нартах и легенда об Абрскиле —
абхазском Прометее. По нартам, как известно, существует
обширная литература. Сделаны первые шаги в направлении
изучения и абхазских нартских сказаний. Однако до последнего
32

слова и здесь еще далеко. В частности, продолжают
оставаться не до конца разъясненными проблемы многонационально-
сти нартского эпоса, общего и особенного в нем,
происхождения его первоначального ядра и самого термина «нарт».
Дальнейшее более углубленное сравнительное изучение этого
замечательного памятника духовной культуры абхазов,
несомненно, может пролить новый свет на нартскую проблему
вообще.
У абхазов сохранился богатейший языческий культ,
представляющий высокий интерес для этнографической науки
вообще. Поэтому неудивительно, что по сравнению со всеми
другими сторонами этнографического быта абхазов
совокупность языческих религиозных верований и обрядов
привлекала к себе больше всего внимания и описана она, пожалуй,
наиболее полно в работах дореволюционных и советских
этнографов (С. Т. Званба, П. Г. Чарая, Н. С. Джанашиа, Г. Ф.
Чурсина, Д. И. Гулиа, И. А. Аджинджала, Л. X. Акаба и др.).
Однако такому сравнительно более полному описанию, к сожалению,
не соответствует уровень научного, историко-сравнительяого
анализа ценнейших во многих отношениях материалов по
религии абхазов. Здесь специалисту открывается неограниченное
поле для исследования: формы язычества абхазов; время и
социально-экономические причины, породившие их
главнейшие культы; какие божества и культы являются
наидревнейшими — земледельческие или скотоводческие, или они не
различаются по возрасту; что такое Анцва — национальный или
племенной бог; связь абхазского язычества с язычеством
адыгских и картвельских племен и древними переднеазиатскими
культами; как оно сочеталось с христианством и исламом, в
каком состоянии теперь находится процесс преодоления
религиозных пережитков и др.
К числу важных проблем абхазоведения относится
научное определение того места, которое занимают абхазы в
истории и этнографии других народов Западного Закавказья
и сопредельных с ним областей. В этой связи особое
значение имеет сравнительная этнография, в данном случае,
прежде всего, изучение абхазо-адыгских и абхазо-картвельских
языковых и этнографических сзязей и параллелей. Особенно
многочисленны абхазо-адыгские этнографические совпадения,
наблюдающиеся во всех областях народной культуры.
Подобные часто тождественные встречи — не случайное явление, а
представляют собой порождение не только одинаковых
условий жизни и единства исторической судьбы данных народов,
ко, прежде всего, проявление глубокой этно-культурной
общности, проявляющейся иногда вплоть до тончайших признаков
психического склада людей. Эти связи и эта, издалека идущая
общность, ее возникновение и историческое развитие —
большая и сложная тема. Адыго-абхазо-картвельское единство на-
3. Ш. Д. Инал-нпа.
33

до выявлять и исследовать шаг за шагом, по каждому
элементу культуры в отдельности. р
Абхазия, расположенная на юго-западных отрогах
Главного Кавказского хребта и населенная издревле абхазами,
является связующим звеном между северо-западным Кавказом
и Закавказьем не только в географическом, но и в этно-куль-
турном отношениях, прежде всего, между картвельскими
(грузинскими) и адыгскими (черкесокими) группами. Это нашло
свое глубокое отражение в языке, антропологической
классификации, материальной и духовной культуре абхазского
народа. Поэтому историко-сравнительное изучение данных
этнографии Абхазии представляет большой научный интерес,
выходящий далеко за пределы этнографического изучения
собственно абхазов. Исходя из этого, азтор часто прибегает к
сравнениям и параллелям важных этнографических фактов
с соответствующими явлениями из жизни указанных
родственных народов, потому что такие историко-сравнительные
сопоставления содействуют правильному решению вопросов
этнического и культурного развития абхазов и их историко-эт-
нографического места среди других коренных народов
Кавказа. Тем не менее, указанная выше неразработанность вопросов
исторической этнографии Абхазии, а также характер
настоящего сводного труда ограничивали возможности автора в
отношении более широкого привлечения указанных параллелей
и их исгорико-сравнительного анализа.
Современность — .слабое место в ра-боте не одних
абхазских этнографов. Изучение тех глубоких изменений, которые
произошли за советское время в культурной жизни народа, в
его этническом развитии, в традициях и обычаях в настоящее
время является отстающим участком, оно еще уступает
описанию дореволюционной культуры полнотой и
выразительностью научных материалов. Слишком мало трудов,
посвященных истории формирования и быту рабочего класса Абхазской
АССР, а по вопросам нового быта колхозного крестьянства
имеются всего лишь две-три небольшие работы, — Л. X. Акаба
об абхазах Очамчирского района, Я. С. Смирновой о
положении абхазской женщины в XIX—XX вв., Ц. Н. Бжания о селе
Атара, автора этих строк о колхозе Дурипш и др.,
представляющие собой к тому же первые опыты в этой области. В этих
условиях, разумеется, пока трудно показать широко и на
достаточно высоком научном уровне современное положение
абхазского народа, многогранную производственную и культурно-
бытовую жизнь советских людей — активных строителей
коммунистического общества в нашей стране. Тем более, что вооб-
дде в этой области советской этнографии имеются еще
значительные пробелы: не все проблемы изучения современности
9Ж9ВмУлиРованы с Достаточной четкостью и полнотой; не сде-
4%н&Ьрснованные на глубоком анализе материала обобщения
т

и выводы, даже накопленный фактический описательный
материал является недостаточным, вследствие чего
социалистический быт народов СССР пока еще не получил адекватного
отражения в соответствующей литературе.
К числу актуальных задач в области этнографического
изучения населения Советской Абхазии относятся вопросы
современного общественного быта, роста социалистической
культуры, развития брачно-семейных отношений, изживания
религиозных пережитков, консолидации абхазской
социалистической нации и др., которые ждут не общего или
конспективного освещения, а специального
конкретно-исторического научного исследования.

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ
географический очерк
Глава I
ПРИРОДНЫЕ УСЛОВИЯ
Абхазия—исконная родина абхазов—маленькая горная
страна на юго-восточном берегу Черного моря (около 8,7 тыс.
кв. км). Границами Абхазской АССР, входящей в
Грузинскую ССР, являются: на северо-западе — р. Псоу, на
юго-востоке — р. Ингури, на юге — Черное море, на севере — Главный
Кавказский хребет. Абхазия расположена на обращенных к
морю юго-западных склонах и предгорьях Большого Кавказа
л, в меньшей своей части, на узкой низменной полосе
Черноморского побережья. Среди главных отрогов Кавказского
хребта следует отметить: Гагрский, Бзыбский (Чедымский),
Чхалтинский и Кодорский хребты. Боковые и параллельные
горные цепи подразделяют горную полосу страны на ряд
обособленных долин и котловин, пересекаемых бурными реками
Щсху, Дал и др.).
Высочайшая зона Абхазии — гребень Главного хребта —
покрыта вечным снегом и ледниками. Крупнейшие вершины
Абхазии, расположенные в системе Главного Кавказского
хребта, — Домбай-Ульген (свыше 4000 м над уровнем моря),
Гвандра, Брцаху, Марыху и др.1 Боковые хребты значитель-
1 Взорам совершающего морскую прогулку в; Сухумском заливе
представляется незабываемое видение Эльбруса — величайшей вершины
Кавказа и Европы E 595 м). Но у абхазов овеяя легендами не этот «колосс
двуглавый», а другая, сравнительно более скромная вершина Кавказского
хребта, находящаяся у верховьев р. Кодор, — Ерцаху (некоторые абхазы
этим именем называют и Эльбрус). Согласно легенде, всякий юноша,
дерзнувший совершить восхождение на эту гору, достигнув ее сияющей
вершины, мгновенно превращается в седобородого старца, и, наоборот, любой
•старик, сумевший взобраться на нее, тотчас же становится цветущим
юношей. По другой легенде, на вершине Ерцаху лежат обломки корабля, раз»
бившегося в предалекие времена о скалы этого гиганта.
37

но ниже Главного водораздельного. Самые высокие из них
немногим превышают 3300 м над уровнем моря (горы Ходжал
в Кодорском хребте, Шхапшдза в Чхалтинском, Дзышра &
Бзыбском, Агепста з Гагрском).
В горах, служивших исстари пастбищами и местом
охоты, много вьючных и пешеходных троп. На.гребне Главного
хребта расположены горные перевалы, связывающие Абхазию-
с бассейном р. Кубани: популярнейший среди туристов Клу-
хорский перевал B815 м), через который пролегает Военно-
Сухумская дорога, Нахарский, Санчарский, Марухский и
другие перевалы.
Вдоль подошвы абхазских гор вытянулась густо населен-
ная холмистая полоса предгорий. Между предгорьями и
морским берегом раскинулась приморская равнина, так
называемая Самурзаканская низменность @—200 м над уровнем
моря), заключенная между нижними течениями рек Кодор и
Ингури. В северо-заладной же части Абхазии к берегу вплог-
ную подходят предгорья и горы, а прибрежные равнины
представлены двумя небольшими участками в районе Пицундского'
мыса (по обеим сторонам нижнего течения р. Бзыбь) и
между реками Хашупсе и Поау.
Абхазия покрыта густой речной сетью. Все абхазские
реки принадлежат к бассейну Черного моря. Это —
несудоходные, в большинстве мелководные стремительные горные реки,
текущие в основном с севера на юг по узким ущельям. Две
из них — Кодор и Бзыбь — берут свое начало на
водораздельном Главном хребте и питаются, в основном, его
ледниками. Самыми крупными из абхазских рек являются Кодор
A01 км, образуется от слияния Клыча, Гвандры и Сакена)
с его основными притоками — Амткелом и Чхалтой и Бзыбь
A00 км) с притоками Иагьа (Гега) иЮпшара. Более мелкие
реки следующие (с северо-запада на юго-восток): Псоу,
Хашупсе (Цандрипш), Мчишта (Черная), Хыпст^ (Белая), Гу-
доу, Аапста, Псырдзха, Гумиста (образуется слиянием
Западной, в верховьях называемой Ахтгс, и Восточной Гумис-
ты), Бак^лата, Келасури, Мачара, Тоумыш, Дгамыш, Моква
(Джикумыр) с притоками Дваб и Улыс, Дзикуа, Галид^а,
Окуми, Ерис-Цхали, Гагида и пограничная с Мегрелией река
Ингури.
В Абхазии имеются выходы многочисленных подземных
рек: в Гагроком и Гудаутоком (Юпшара, Мчишта, Голубое
озеро и др.), Сухумском (подземное течение р. Келасури а
р. Баслата, подземное течение р. Дерекей, подземная река
Амткел), Очамчирском и Гальском (Ачкитызго, Речхи и др.)
районах. Самой короткой рекой Абхазии является Репроа —
карстовый подземный водосток, выходящий из-под скалы у
самого берега моря, б западной части курорта Гагра.
38

Абхазия богата озерами ледникового, обвального и
прочего происхождения. Крупнейшее озеро Бебесыр
находится в юго-восточной прибрежной части страны, между реками
Галидзга и Окуми. Также недалеко от морокого берега, на
древней дельте р. Бзьгбь, расположено озеро Ингсит. В сел.
Гул — озеро Папанцкур. В альпийском поясе Кодорского и
Чхалтинского хребтов имеются озера Квараш и Адуведа-Ад-
зкж. Интересно маленькое, но очень красивое, холодное и
глубокое карстовое Голубое озеро в бассейне р. Бзыбь. Но из
всех озер Абхазии наиболее замечательными, являются Амткел
(бассейн р. КодорI и, особенно, Рица (бассейн р. Бзыбь),
образовавшиеся в результате гигантских горных обвалов. В
озеро Рица впадает р. Лашипса, а из него вытекает Юпшара,
которая на некотором расстоянии уходит под землю, потом
снова выходит на поверхность и впадает в р. Иагьа (Гега) —
главный правый приток Бзыби. Изумительный по красоте и
богатству природы район этого озера является излюбленным
местом для отдыха и высокогорного туризма, привлекающим
ежегодно большое количество экскурсантов со всех концов
нашей родины и зарубежных стран2.
В Абхазии много интересных пещер, которые в древнее
время были местами обитания ньше вымерших животных и
служили жилищем первобытного человека. Некоторые
абхазские пещеры известны сказочной красотой внутренних залов.
Самые интересные и крупнейшие среди них, располагающие
редкими по красоте сталактитовыми образованиями, —
карстовые пещеры Ана-копийская (у Н. Афона) и Аб/ракила в се-«
ле Члоу (ныне на территории Отапского сельсовета). В
глинистых отложениях Члоуской пещеры в 1946 г. обнаружены
череп и отдельные кости пещерного медведя, жившего
несколько десятков тысяч лет тому назад (этот вид медведя на
территории Абхазии сохранялся долго и после того, как он везде
вымер давно). Часть медвежьих трубчатых костей была
сложена в кучу, очевидно, с целью извлечения костного мозга,
что говорит, по-видимому, о том, что пещера могла служить
жилищем первобытного человека (по легенде, в ней облтала
русалка, охранявшая пролегавшую мимо дорогу; она
вступала в единоборство со всяким всадником, проезжавшем здесь
на белом конеK.
1 Озеро Амткел образовалось лет около 70 тому назад, и еще живы
люди, на чьей памяти произошло это событие. Окрестности до сих пор ^осят
яркие следы недавнего страшного обвала, а в засушливое время года, когда
уровень воды сильно падает, из нее торчат почерневшие стволы деревьев и
кустов, оказавшихся на дне озера в результате затопления.
2 Рица, где, говоря словами Анри Барбюса, человеку кажется, что он
находится «среди красот земного рая», овеяна легендарной Главой и
нашла широкое отражение в абхазском фольклоре (см. ниже).
? Многие пещеры Зап. Кавказа — Ахштырская на р. Мдзымта. Нава-
лишёнская 1-я и 2-я на р. Кудепста, Хостинская и Воронцовская на р.
40

В пещерах Абхазии наблюдается высокая относительная
влажность воздуха (до 90% л выше) при почти неизменном
годовом температурном режиме A2—14°). В них обитают
бесцветные и безглазые от пребывания в постоянном мраке
насекомые, многоножки, пауки, ракообразные (по описанию
Е. С. Миляновского, некоторые из них живут только в
пещерах, например, хищные длинноусые кузнечики, питающиеся
насекомыми и пауками; у них зрение заменено осязанием,
орган же осязания — громадные усы-антенны).
Абхазия отличается редким для такой маленькой
территории разнообразием климатических, почвенных и иных
условий, что связано с большой вертикальной протяженностью
«е поверхности (от 0 до 4040 м). Понижение температуры по
мере увеличения абсолютной высоты меняет облик
природного ландшафта, в связи с чем можно наметить (несколько
основных физико-географических зон.
Климат Абхазии заметно меняется по мере подъема от
морского берега к вершинам гор. Можно выделить несколько
вертикальных поясов с соответствующими типами климатов:
субтропический пояс, охватывающий приморскую низменность
и холмистые предгорья с мягким влажным климатом;
горнолесной пояс с умеренными холодами; альпийский, или
горнолуговой пояс с холодной зимой и нивальный
снежно-ледниковый пояс у самых северных границ республики с суровым
климатом вечных снегов. Среднегодовая температура высочайшей
зоны значительно ниже нуля, снег не успевает растаять и
накапливается так называемый фирн (смерзшийся старый снег),
питающий лед'ники.
Главным фактором, влияющим на формирование климата
Абхазии, является ее географическое расположение между
Черным морем и Главным Кавказским хребтом. Последний
защищает Абхазию от холодных северо-восточных и сухих
прикаспийских ветров и задерживает насыщенные влагой
воздушные массы, идущие с юга, а незамерзающее Черное море
обеопечивает пополнение запасов тепла в осенние и зимние
месяцы. Нагретая летом масса морокой воды в течение
осенне-зимнего периода медленно передает свое тепло
окружающей атмосфере.
Хоста, пещера на р. Ац, Уаз-Абаа в сел. В. Эшера и др. — являлись местами
длительного обитания человека, в которых обнаружены находки различ*
ных эпох. Вместе с тем, в некоторых абхазских пещерах (например, Абр-
скила и Шакуранская в ущелье р. Амткел) обнаружен пещерный жемчуг.
Совершенно исключительной среди пещер нашей страны по своим
размерам и красоте является Анакопийская пещера близ Н. Афона с ее
сказочными дворцами, белоснежными залами, «холмами» и «долинами»,
сводами высотою до 50 м„ двадцатиметровыми сталагмитами, водопадами
и озерами, «памятником» с пьедесталом и фигурой, названной «духом
пещеры» и др. («Сов. Абхазия», 14.111.1965).
41

Вследствие всего этого характерными чертами
субтропического климата приморской зоны являются равномерность
теплового режима при высокой среднегодовой температуре
(+15°) и высокой влажности воздуха, обилие осадков,
большая продолжительность солнечного сияния, отсутствие резких
ветров. Такой климат носит здесь устойчивый, стабильный
характер и не подвергался сколько-нибудь существенному
изменению в течение всего четвертичного периода, что
способствовало непрерывности жизни человека на этой территории1.
Особенно благоприятны для жизни человека побережье и
нижний лесистый горный пояс с их теплым климатом
(среднегодовая + 14°), богатой фауной и флорой (около 1 000 видов
растений и 45 видов животных), пищевыми ресурсами, дичью
в лесах я рыбами в реках и озерах. Эта зона издавна
служила ареной деятельности человека, о чем свидетельствуют
найденные в здешних пещерах и других местах орудия древнего
и нового каменного века.
Разнообразие рельефа и климата обусловливает пестроту
почв Абхазии. Здесь имеются различные типы почвенного
покрова: болотные почвы приморской полосы, субтропические
подзолы, красноземы и желтоземы в низменной и предгорной
частях; выше идет зона слабо оподзоленных бурых
горно-лесных и перегнойно-карбонатных почв и, наконец, альпийские
горно-лугозые почвы. Наличие плодородных почв, в сочетаний
с другими природными факторами, позволило основать
высококультурное многогранное субтропическое земледелие. Это,
вместе с промышленным развитием края за годы Советской
вла'сти, позволило Абхазии стать важным экономическим рай*
оном Советского Союза.
Большая часть территории Абхазии покрыта лесами,
которые имели большое значение в исторической жизни страны.
Пояс лесоз подвергся значительному изменению, главным об-
1 По мнению некоторых специалистов, преувеличены представления а
размерах климатических изменений четвертичного периода на кавказском
перешейке. Можно говорить лишь о сравнительно небольших отличиях
физико-географической обстановки «великого оледенения» чегвертичного
периода от современной. Кавказ сохранял относительную стабильность
климатических условий с конца третичного периода. Ископаемые почвы, а
также остатки флоры и фауны не отражают собою резких изменений
климата, каких-либо климатических катастроф, ибо благополучно пережили
ледниковое время даже теплолюбивые обитатели самых низких поясов
кавказских гор. Все это дает основание автору нового понимания размеров
древнего оледенения Кавказа придти к выводу о «значительном сужении
пространства вероятного нахождения ледниковой деятельности» (Л. И.
Маруашвили. Целесообразность пересмотра существующих представлений
о палеогеографических условиях ледникового времени на Кавказе. Тбилиси»
1956, стр. 101, 102, 104, 107). Это не означает отрицания похолоданий и на
побережье Черного моря, например, в период рнсского оледенения (мусть-
ерская эпоха).
42

разом, лишь в течение последнего столетия, благодаря все
более интенсивной хозяйственной деятельности человека. До
этого обильная растительность края оставалась почти
нетронутой, если не считать сравнительно незначительного вывоза
строительного леса, начиная с античного времени. Еще в
начале XX в. леса Абхазии производили на посетителя
неотразимое впечатление своим разнообразием и размерами1. По*
верхность субтропического пояса была покрыта
труднопроходимыми лесами с обильным вечнозеленым подлеском и
переплетающимися лианами2. Ныне этот лес в приморской зоне, и
в предгорьях уничтожен и заменен культурной
растительностью. Пояс, расположенный выше, изобилует лиственными
лесами (дуб, граб, бук), еще выше идут хвойные леса с
господством пихты, ели и бука3.
В лесах Абхазии имеются редкие и ценные древесные
породы, как, например, самшит, тис, или красное дерево, сосна
(в том числе пицундская реликтовая), каштан, все виды дуба,
а также ива, лавровишня, большое количество рододендрона,
граба, ясеня, ольхи и других древесных пород. Во многих
местах отмечены разнообразные плодовые и ягодные растения:
1 Говоря о здешней феерической растительности, А. Барбюс назвал
Абхазию ботаническим садом, раскинутым у подножия великолепных гор»
где природа устроила огромные теплицы, в которых тропическая
растительность развивается нередко более роскошно, чем в тропических странах.
2 В предгорной полосе изредка встречается платан. Например, в
центре села Ачандара растет гигантский экземпляр этого растения, диаметр
ствола которого больше четырех метров", а высота мощной кроны — около
30 метров. Этому «чудо-дереву» не менее 1 000 лет. В Абхазии
произрастают и пихты, достигающие 700-летнего возраста.
2 Отсутствием резких изменений климата объясняется наличие во
флоре Абхазии ряда теплолюбивых реликтовых, нередко вечнозеленых фоэм
растительности, существование которых подтверждено открытием
ископаемых флор. Так, на Сухумской горе и близ с. Атара в слоях морских глин
найдено множество отпечатков листьев древесных и кустарниковых пород,
произраставших на побережье более 2—5 миллионов лет назад. В Абхазии,
которая является надежным убежищем жизни прошлых периодов, еще в те
далекие геологические эпохи произрастали, как указывает проф. А. Кола-
ковский, вечнозеленые субтропические деревья, такие, как лавры, родичи
авокадо, магнолия, падубы, аралии, самшит, рожковое дерево, земляничное
дерево, конфетное дерево, виды из семейства чайных, дикий виноград —
всего более 200 видов. («Сухуми. Краткий историко-краеведческий очерк»,
1955, стр. 16). Пицундская роща реликтовой сосны также представляет
уникальный пережиток растительного мира третичного периода. Она
образует довольно крупный массив сосны (около 200 га) и в виде узкой ленты
(около 0,5 км) окаймляет живописный Пицундский мыс на протяжении
7 км. Малеев, давший описание этой рощи, показал, что она «является
последним остатком одной из наиболее древних ассоциаций
крымско-кавказской флоры и погребенного под водами Черного моря Понтийского пла-
то> (А. Л. Григолия. Гагрская группа курортов. Москва, 1956, стр. 25).
Возможно, что название Пицунды (древнего Питиуса) связано с этой
необычайной длиннохвойной сосной (по-гречески «питиус» — сосна).
43

дикорастущие и одичавшие грушевые деревья, яблони,
грецкий орех, алыча, а также земляника, черника, ежевика,
малина, барбарис, кизил, гранат, инжир и другие растения,
дающие богатые витаминами плоды.
Леса Абхазии занимают в наетоящее время около 400 тыс.
гектаров. Склоны и вершины гор покрыты густыми
лиственными и хвойными массивами. Площадь под лесами
расширяется за счет закладки новых насаждений, особенно в
прибрежной полосе, где высаживаются, главным образом,
декоративные, плодовые и быстрорастущие породы лиственных
деревьев: платан, тополь и др. Для посадки существующих
лесов и закладки новых лесных массивов в питомниках
выращивают миллионы сеянцев различных хвойных и лиственных
деревьев: гималайского кедра, тиса, крымской, приморской
и веимутавой сосны, пекана, грецкого ореха, яблонь, груш,
медоносной белой акации и др.
Абхазия — всесоюзный питомник субтропических
растений. Круглый год отсюда отправляется самолетами в Москву,
Ленинград, Свердловск и другие города Советской стра-ны
«зеленый груз». Черноморский комбинат субтропических и
луковичных культур Моссовета и другие организации,
выращивающие в питомниках, оранжереях и на плантациях
субтропические растения, досылают северянам всевозможные
растения и цветы для украшения городов и квартир
трудящихся: мимозу, нарциссы, камелии, веерные, финиковые,
кокосовые пальмы, драцены, агавы, юкки, розы, гвоздику,
гиацинты, гладиолусы и др.
Зона альпийских лугов Абхазии отмечена обилием
сочных питательных кормов. Всего во флоре края насчитывается
более 250 видов растений кормового значения (хозяйственное
значение имеют 140 широко распространенных видов),
служивших с давних пор базой для развития животноводства.
Разнообразна и фауна. В лесах Абхазии водятся косуля,
олень, дикая коза, тур (дикий козел), серна, кавказская
белка, куница, рысь, волк, шакал, медведь, кабан и др.
Кавказский зубр водился здесь до 1925 г., когда последний экземпляр
его погиб в районе озера Рица. По свидетельству очевидцев, в
Абхазии еще в начале XX в. водились большие стада диких
свиней, встречался аборигенный кавказский барс1 и много
другой дичи, которая служила неисчерпаемым источником
охотничьего промысла. Прекрасно акклиматизировались и
хорошо размножаются енотовидная собака, нутрия, норка,
альпийская белка, чернобурая лисица.
1 А. Н. Дьячков-Тарасов. Гагры и их окрестности. ЗКОРГО, кн, XXIV,
Тифлис, 1904, стр. 25—27.
44

Богатый мир пернатых представлен соответственно
ландшафтам страны. В Абхазии водятся «птицы горные, лесные,
болотные, морские, птицы открытого пространства (фазан,
дятел, сойха, дрозд, ворона, орел, коршун, ястреб, филин, сова»
гриф, сип, чайка, горная индейка, куропатка, перепелка, утка»
певчие птицы и др.). Многие из них также служили объектом
охоты, особенно в периоды перелета1.
В Абхазии 'встречается 33 вида пресноводных рыб
(наиболее типичны — форель, черноморский лосось, а также щука,
окунь, быстрявдса и сом), а в Черном море насчитывается
около 180 видов рыб2., в том числе хамса, ставрида, султанка,
кефаль, сельдь, камбала, скумбрия, а также дельфин и др.
Обилие имеющих промысловое значение рыб послужило основой
для развития рыболовства и рыбного хозяйства.
Богаты и недра Абхазии. Здесь имеются значительные
залежи полезных ископаемых. Важное экономическое значение
имеет горнодобывающая промышленность, прежде всего,
разработка ткварчельского каменного угля, получившая бурное
развитие за годы Советской власти. Начата разработка и
месторождений барита в верховьях р. Моква.
Славится Абхазия обилием целебных минеральных
источников (свыше 100). Наибольшей популярностью
пользуется щелочно-углекислая Ауадхарская вода типа Боржоми, а
также сухумские и ткварчельские сероводородные ключи
типа Цхалтубо. В ряде мест имеются выходы нарзанных вод
(Веху, верховья Кодора и др.). Изучены и описаны многие
климатические районы.
Таковы вкратце природные условия Абхазии, страны,
которую Горький «азвал «безумно-красивым куском
благодатной земли»3, в которой с древнейших времен живет и трудится
человек. •
1 Абхазия представляет собой один из оживленных путей миграций
птиц, из различных дальних мест отлетающих на юг. Комиссией по
охране природы, изучающей пути перелета птиц, установлено, что в Абхазии
подстрелены дрозд, помеченный кольцом в Рязанской области, и крякв л
с шифром из Волгоградской области. («Советская Абхазия», 8 марта
1959 г.).
2 В палеонтологическом отделе Абхазского государственного музея
находятся отпечатки животных и растений, обитавших на территории Абхазии
в третичном и четвертичном периоде. Обитатели так называемого
Сарматского моря, покрывавшего значительную часть края, представлены
отпечатками древних рыб, а в более позднем периоде окаменевшими позвонками
и ребрами китоь и зубами акул. Исключительно хорошо сохранился
отпечаток огромной (более метра) древней скумбрии (размер современной
скумбрии — около 35 см), найденной при прокладке новой дороги между
Сухуми и Н. Афоном. На плите мергеля рельефно запечатлены детали
костей и плавников, несмотря на миллионы лет, прошедших со времени его
захоронения в морских отложениях.
3 М. Горький. Собр. соч. Т. II, М., 1951. стр. 8.
45

Глав[а II
НАСЕЛЕНИЕ
Абхазы принадлежат к абхазо-адыгской, или западно-
кавказской группе коренных кавказских народов. Среди
родственных адыгских (черкесских) племен они были известны
под разными названиями: «абадза», «азеха» или «азэга» (от
черкесского «азэгъе» происходит «азега» — название абхазов,
встречавшееся в этнографической литературе XIX в.1);
кабардинцы абхазов называли по именам горных абхазских
племен — «аибга» и «мудави» (мдаоьаа, мдаоьеиааJ, убыхи
именовали их «басхыг» (басхыб), карачаевцы — «ахчипсы». У всех
картвельских (грузинских) племен абхазы выступают под
однокоренными названиями: у сванов — «мыпхаз», у
мегрелов— «апхаза»3, у остальных грузин—.«апхази», отсюда
армянское «апхазк», русское «абхазы», «Абхазия». Турки
абхазов именуют «абаза».
Сами себя абхазы называют «апсуа»§ (аг^суа). «Абхаз»,
«абаза», «апсуа» — видоизменения одного и того же этнонима,
восходящего к одному корню «пс», «бз». Самоназвание
«апсуа» в грузинской летописи впервые встречается в XIII з.
как наименование народа «апсаров»4, имеющих свой особый
язык5. Родину свою абхазы именуют «Апсны» (Афсны).
Название «Апсны» этнического происхождения, оно
означает «место или страну апсов, или апсуйцев», то есть, как это
бывает нередко, по имени древнеабхазского племени
(по-видимому, апсилов) была названа и страна. Вместе с тем слово
«отечество» (ап>садгьыл) в абхазском языке означает «землю
1 Ст. анонима «Абхазцы. (Азега)». ССКГ. Вып. VI. Тифлис, 1872, и др.
2 По преданиям, название Кабарды берет свое начало от имени Ка-
барды Тамбиеза, происходящего от «мудави» (мдацеи), часть которого
перевалила через горы и поселилась за реками Балк и Инжиг.
(«Кабардинский фольклор», М.—Л., 1936, стр. 145, 632, 420).
3 Арабский историк IX в. Баладзори сообщает, что в середине VI! в. к
войску правителя византийской области Армениакоса присоединились
вспомогательные отряды жителей Апхаза C. В. Аичабадзе. Из истории
средневековой Абхазии, стр. 88—-89).
4 «Картлис Цховреба» («История Грузии»), т. II. Подготовил к изданию
по всем основным рукописям проф. С. Т. Каухчишвили. Тбилиси, 1959,
стр. 58 (на груз. яз.).
5 В древности в Приазовье проживало племя «псесов», но трудно
сказать, допустима ли какая-либо генетическая связь между «апсуа» —
самоназванием абхазов и наименованием эгого меотийского племени,
упоминаемого разными авторами, напр., Аполлодором, Ст. Византийским
(VI в.), засвидетельствованного также эпиграфически (ВДИ, 1948, № 3,
стр. 329). Характерно, что осетин абхазы называют именем, которое
отличается от их собственного самоназвания лишь метатезой — перестановкой
звуков внутри данного термина — ауапс (ауа^с), который, по-видимому,
представлен также в мегр. «опси» и груз. «оси».
46

предков», «землю души», так как термины «абхаз», «душа»,
«предок», «родина» имеют один общий корень «пс». У древних
отечество означало землю отцов, где похоронены кости предков.
До середины XIX в. вся территория от Ингури до Бзыби
(так называемая Большая Абхазия) и от Бзыби до р, Мзымты
(Малая Абхазия| была занята в подавляющем большинстве
абхазским населением (об изменении этнографической
карты и сокращении абхазского населения в течение второй
половины ?С1Х в. см. ниже), причем, по некоторым подсчетам,
всего жителей «абхазского племени», включая
северокавказских абазин, насчитывалось около 130 тыс. чел.1
В настоящее время основная масса абхазов,
проживающих в самой Абхазии в количестве 74 тысяч человек,
сосредоточена, главным образом, в Абжуйской (Очамчирский район) и
Бзыбской (Гудаутский район) Абхазии. В других частях
страны абхазское население представлено отдельными
разбросанными селениями, небольшими поселками или единичными
семействами (например, абхазо-мегрельокое двуязычное
селение Чхортоли в Гальюком районе, абхазские поселки в
селениях Багбаран, Мерхеул, Лата, Псху и Эшеро-Абхазский
сельсовет в Гульрипшском районе, села Бзыбь и Гантиади в Гагр-
ском районе). Абхазы составляют значительный процент
жителей городов Сухуми, Гудаута, Очамчира, Ткварчели и Гагра.
В XIX в., во время махаджирского переселенческого
движения, некоторое количество абхазов осело в Аджарии (в
селениях Аники Кахаберского сельсовета Батумского района,
Гонио Гонийокого района, Бобоквати Кобулетокого района и
в г. Батуми). Аджарские абхазы (общее их количество
доходит до 3000 чел.) сохраняют родной язьж и другие
национальные особенности2.
Абхазский этнический элемент представлен и на Северном
Кавказе. Это — абазины, называющие себя «абаза». До XIV в.
они жили на своей первоначальной родине, по побережью
Черного моря, частично в пределах Малой Абхазии. Они
подразделяются на две основные группы — таланта и ашхаруа.
Последние, как полагают, поселились за хребтом значительно
позднее (XVIII—XIX вв.). Абазины населяют верховья рек
Большой и Малый Зеленчук, Уруп, Ходзь, Гупс, Кума и
Кубань. Разбросанные по разным районам, они живут в
следующих 15 селениях, главным образом, Карачаево-Черкесской
автономной области: Апсуа, Мало-Абазинское, Абаза-Хабль,
1 Торнау. Воспоминания кавказского офицера. 1835. Москва, 1864,
стр. 114.
2 К. Чолоква. Этнографический очерк быта абхазов, проживающих в
Аджарии. Рукописный фонд Аджарского научно-исследовательского
института, № 87 (на груз. яз.).
47

Ново-Кузинское, Старо-Кувинское, Таланта, Абазакт, Псыж„
Псаучья-Дахе, Кара-Паго, Эльбурган, Кубина, Инджикчкун,.
Койда»н и Красно-Восточное (последние два — недалеко от
Кисловодска). Кроме того, они проживают в ряде
ногайских и кабардинских селений и разбросаино в восточной части
Адыгейской области. Общее количество абазинского
народа, ближайше родственного абхазам, — около 25000 человек..
Немало абхазов проживает и за пределами СССР. 'Как.
сказано, в результате широкого эмипрационного течения во
второй половине XIX в. десятки тысяч абхазов покинули свой
насиженные места и переселились в Турцию (в Измит, Ада*
пазар, Хендеки, Акыиаза, Диузча, Ески-Шахар, Енигаул, Си-
вас, СамсунI. Многие из оставшихся в живых после
неисчислимых бедствий покинули Турцию: часть вернулась на родину,,
другие оказались заброшенными в страны Ближнего Востока
(Сирию, Иорданию, Египет и др.), частично и на Балканы
(Македония и др.). По некоторым данным, на Ближнем
Востоке насчитывалось до недавнего времени несколько десятков:
тысяч абхазов2.
Об антропологическом типе абхазов. Антропологически:
абхазы, можно сказать, почти не изучены. Палеоантропологи-
ческий материал по Абхазии, также как и по всему
Закавказью, крайне скуден. Наиболее древний закавказский череп
негроидного облика был найден в одной из пещер около Сочи*
относящийся к мезолитическому времени3. Интересными
также являются еще не исследованные фрагменты черепов пз;
раскопок Л. Н. Соловьева в гроте Хупынипшахва ^т. н
«Холодный грот») в районе Цебельды, датируемые автором
находок периодом конца верхнего палеолита4. Осталась неизу-
1 Д. Гулиа. Приезд Мустафы Бутба. Газ. «Апсны», 28 сентября 1920 г.,.
№ 31 (на абх. яз.).
2 По данным большого энциклопедического словаря Гер дера
(Фрайбург, 1953), общее количество абхазов, проживающих как в СССР, так
н за границей, составляет 150000 человек (Вл. Алпенидзе. Абхазия в
немецкой энциклопедической литературе. «Алашара», 5, 1960, стр. 101 (на
абх. яз.).
3 Череп этот обладает своеобразным сочетанием широкого я низкого*
лица с узким носом, довольно низким переносьем и отчетливым
прогнатизмом. (Я. Я. Рогинский, М. Г. Левин. Основы антропологии. М. 1955, стр.
399). По М. М. Герасимову, в основе данный череп ближе всего к
европеоидному тяпу, но ряд признаков' придает ему негроидный облик. «В
данном антропологическом типе, — пишет Герасимов, — еще не вполне
дифференцировались евро-африканские черты, что свидетельствует либо об
относительной древности находки, либо о том, что в данном черепе
сохранились пережитки этого древнего антропологического типа неоантропа»ч
(М. М. Герасимов. Восстановление лица по черепу. М. 1955, стр. 258).
4 Л. Н. Соловьев. Об итогах археологических раскопок в гроте
Хупынипшахва в 1960 г. «Труды» Абхазского института..., XXXII, Сухуми..
1961, стр. 195.
48

ченной и серия черепов из абхазских дольменов (увезенных
Б. А. Куфтиным и др. в Тбилиси).
Ограниченность антропологического материала, а также
исчезновение некоторых весьма ценных случайных находок
(например, утеряны для науки интереснейшие черепа эпохи
энеолита/захороненные в глиняных сосудах в карстовой
пещере в Гаграх, и др.) делают в настоящее время
затруднительным изучение развития антропологического типа местного
населения. Однако имеющийся, хотя также недостаточный
материал по соседним родственным народам позволяет опреде*
лить в общих чертах место абхазов среди антропологических
типов Кавказа1.
Отмечая своеобразное сочетание физических
особенностей абхазской антропологической группы, В. В. Бунак
пишет, что, вместе с тгм, абхазы сходны с западными
грузинами по окраске радужны, по росту и форме носа2.
Ограниченный сравнительно небольшой территорией абхазский комплекс
с наибольшим основанием может быть определен, как
промежуточная группа между характерными представителями пон-
тийского и переднеазиатского типов3.
Занимая промежуточное положение между
северо-кавказскими и западно-закавказскими типами, абхазы все же
больше тяготеют к Западному Закавказью,
антропологические типы которого новейшими исследователями признаются
в качестве самостоятельной собственно кавказской расы (а не
подрасыL.
Абхазы в массе своей отличаются ростом выше среднего,
худощавым телосложением, .светлым цветом кожи с
нормально развитым волосяным покровом темного цвета при значи-
1 Антропологически Кавказ в целом обращен к югу — Передней Азии и
Ирану, хотя он обнаруживает также определенные параллели с древними
народами южро-русской равнины. Имеющиеся, правда, крайне
немногочисленные и плохо датированные палеоантропологические материалы но
Кавказу, пишет Г. Ф. Дебец, указывают, что за редкими исключениями,
касающимися вопросов, связанных с кавказскими тюрками, мы здесь
«имеем дело с одной (европеоидной) расой первого порядка», что в 1
тысячелетий до н. э. в Закавказье преобладал долихокранный европеоидный
тип. Средние показатели измерений средневековых карасских черкесских
черепов! также «указывают на выраженно европеоидный долихокранный
тип, умеренно широколицый, с развитыми надбровными дугами... они
близки к современным западным черкесам (в. то время как восточные теперь
более брахикефальны). Из числа всех современных типов' населения
СССР тип черкесских курганов (понтийский, — по терминологии В. В. Бу-
нака) ближе всего стоит к протоевропейскому». При этом Дебец отмечает,
что сарматы Кубани не являются, по-видимому, предками черкесов, по
крайней мере единственными. (Г. Ф. Дебец. Палеоантропология СССР.
М.-Л., 1948, стр 198, 199. 27б--278).
2 В. В. Бунак. Антропологический состав населения Кавказа. «Вестник
Государственного музея Грузии». XIII — А. Тбилиси. 1947, стр. 93.
3 «Народы Кавказа», т*. 1, М., 1960, стр. 28.
4 В. В. Бунак. Указ. соч., стр. 98—99.
4- Ш. Д. Инал-ипа.
49

тельном числе светловолосых; глаза большей частью темно-
карие, однако нередки сероглазые и голубоглазые типы; по
черепнохМу указателю большинство мезоцефалы (среднеголо-
вые) и брахицефалы (короткоголовые); скуловой диаметр
незначителен, черты лица тонкие, выступающий нос с
горбинкой. Абхазы с западными грузинами принадлежат к резко
узконосой группе, причем соотношение (корреляция) между
высотой и шириной носа положительное, и притом довольно
большое.
Таким образом, антропологически современные абхазы
относятся к одному западнокавказскому типу, проявляя
близость, с одной стороны, к западногрузинскому, а с другой —
к черкесскому населению, причем антропологическое
сходство с западными грузинами резче выражено, чем с черкесами,
несмотря на то, что последние с абхазами лингвистически
принадлежат к одной особой абхазо-адыпокой группе языков.
Специалисты считают установленным фактом антропологическое
сходство абхазов с мегрелами, а также с гурийской и
аджарской группами, при наличии сравнительно большей степени
расхождения с адыгами. Это лишний раз доказывает, что в
целом все-таки совпадения антропологической классификации
с историко-этнографической более определенные, чем
совпадения антропологических типов с языками; формирование
антропологического типа больше связано с историко-культурной.
общностью, чем с языковым единством. А известно, что
население Абхазии в течение тысячелетий находится в теснейших
культурно-исторических связях с Грузией, особенно же с
соседними западногрузинскими племенами (сваны, мегрелы,
лазы, или чаны, и др.).
Кроме того, при объяснении указанного
антропологического сходства следует, очевидно, также учитывать более
широкую, по-видимому, распространенность абхазского этноса
в прошлом и его последующую значительную ассимиляцию,
а также интенсивные этнические взаимопроникновения,
происходившие в течение веков между абхазами и западными
грузинами.
Абхазский язык принадлежит к коренным иберийско-кав-
казским языкам, которые по своему грамматическому строю
и основному словарному фонду резко отличаются от всех
других семей языков.
Как известно,.на многоязычном Кавказе не все языки яв-»
ляются собственно кавказскими. Здесь есть языки,
относящиеся к самым различным семьям: индоевропейские (армянский,
осетинский, курдский, персидский, русский, украинский),
тюркские (азербайджанский, карачаевский, балкарский, но^
гайский, кумыкский), семитические (сирийский) и др.
Однако носители этих языков, представленных ныне на Ка<вказе, в
50

основной своей массе живут вне его пределов (главным
образом, в Европе и Азии). Поэтому не они, а местные языки
называются кавказскими. Термином «юберийско-жавказский»
^ слово «иберийский» происходит от «Иберия» — названия
древней Грузии) обозначается именно родственная семья этих
самобытных собственно кавказски» языков1.
По классификации акад. А. С. Чикобава, иберийско-кав-
казская языковая семья в свою очередь состоит из четырех
групп, образуемых из близко родственных языков. Эти группы
следующие: картвельская, или иберийская (грузинский,
сванский и занский с его двумя диалектами — мегрельским и чан-
ским, или лазским); абхазо-адыгская (иначе северо-западная),
многочисленная дагестанская.группа с ее тремя основными
подгруппами: аварско-аадийеко-дидойской, даргино-лакокой и
лезгинской, и, наконец, чечено-ингушская группа языков.
Абхазо-адыгская группа происходит от единого языка —
основы, хотя этого языка-предка, давшего им начало, давно
уже нет в живых: он «исчез», как зерно, из которого выросло
ветвистое дерево. Эта языковая группа состоит из абхазского,
абазинского, адыгского, или черкесского (представлен двумя
северокавказскими письменными языка»ми — адыгейским в
Адыгейской Автономной области и кабардинским в
Кабардино-Балкарской АССР и Карачаево-Черкесской Автономной
области) и ныне зарубежного убыхского (в Турции, в районе
Измита, небольшая группа людей еще пользуется родным
убыхским языком как разговорной речьюJ,
В Абхазии абхазский язык в настоящее время
представлен двумя диалектами — бзыбским на северо-западе
(совпадает в основном с современным Гудаутским районом) и аб-
жуйским на юго-востоке (главным образом, на территории
нынешнего Оча,мчирского района). Из говоров абхазского языка
нужно отметить, прежде всего, самурзаканский говор
абхазского населения Гальского района (ее. Окуми, Чхортоли и
смежных с ними некоторых абжуйских селений: Бедиа, Река
и др.). В лексике, оборотах речи и интонациях этого говора
ощущается значительное влияние мегрельского диалекта3.
Абхазское население центральной Абхазии (б. Сухумский район)
1 Проф. А. С. Чикобава. Введение в языкознание. Часть 1 Москва,
•1952, стр. 218—224.
2 До своего поголоеного выселения в Турцию в 1864 г. убыхи жили
в районе Сочи, между реками Хоста (Хамыш) и Буу, а во внутрь края —
До Кавказского хребта; к северо-западу от них находились черкесы
(шапсуги), а на юго-востоке — абхазское племя садзов.
3 При этом следует отметить, что чем далее уходим на север Абхазии,
тем менее проявляется мегрельское и обнаруживается грузинское влияние.
«Бзыбскую речь характеризуют такие факты грузинского языка, которые
**е свойственны южно-абхазской, абжуйской речи, на которой сильнее
сказалось мегрельское влияние» (К. Ломтатидзе. О некоторых вопросах пропс-
хождения и расселения абхазов. «Мнатоби», 12, 1956 г., стр. 138).
51

в языковом отношении занимает среднее положение или же
частью примыкает к абжуйскому (например, ее. Лата, Мерхе-
ули, Багбаран), а частью к бзыбекому диалекту, но в целом,
как сказано, занимает промежуточное положение,
характеризуемое в настоящее время, главным образом, эшерским
говором; сюда же можно отнести и отдельные восточнобзыбокие
селения (напр., Анхуа). В то же время в указанной части
страны мы находим и некоторые местные специфические
особенности (например, в сел. Багбаран). Блабурхвинско-калдах-
варокий говор бзыбского диалекта обнаруживает сходные
черты с некогда соседствовавшим диалектом исчезнувшего
западноабхазского племени садзов1 («асадзипсуа»). В связи
с массовым выселением абхазов в Турцию исчезли некоторые
говоры абхазского языка, как, например,
засвидетельствованный отдельными авторами XIX в. цебельдинский говор (или
даже диалект).
К северу от Кавказского хребта абхазское наречие
представлено абазинским языком с его двумя диалектами — та-
пантским и ашхареким (последний более близок к
южноабхазским диалектам). С точки зрения исторического развития
абхазского языка можно говорить о тапантском и ашхарском
диалектах, как диалектах абхазского языка, ибо не так уже
давно абхазы с абазинами представляли единую в языковом
отношении этническую группу, говорившую на одном языке,
имевшем диалектные различия. Эти диалектные различия,
которые к настоящему времени приобрели более глубокие своп
особенности, первоначально были не столь значительными2.
«В языке абазин, перешедших за снеговой хребет,—лиса л
Торнау,—произошло слабое изменение, сравнительно с
чистым абхазским языком, заметное, впрочем, только для
привычного уха, а именно — утрата буквы «а», прибавляемой в
начале каждого существительного»3.
На всех абхазско-абазинских диалектах в Советском
Союзе говорит теперь более 90 тысяч человек.
Абхазский язык характеризует ряд специфических черт.
Прежде всего, фонетика его отличается многообразием и
сложностью. Так, в действующем алфавите 58 знаков D0
одиночных, 18 двойных) выражают 56 фонем (гласных — б,
согласных— 50). В абжуйском диалекте 59 звуков, в бзыбеком
на девять больше — 68 звуков (с учетом же всех вариантов и
1 По словам анонима второй половины XIX в. «все селения,
прилегающие к р. Бзыби, служившей границею между Абхазиею и Джигетиею,
говорят испорченным абхазским языком, в котором чрезвычайно много
встречается слов убыхекого и джигетского языков» («Абхазцы. (Азега)», стр.
13—14).
2 X. С. Бгажба. {Бзыбский диалект абхазского языка. «Труды»
Абхазского института..., XXVIII, Сухуми, 1957, стр. 368.
3 Ториау. Указ. соч., стр. 113.
52

оттенков количество различаемых звуков в бзыбском
диалекте еще больше). Иными словами, по фонетическому
богатству абхазский язык занимает заключительное место среди
языков мира. Особенно"богата абхазская фонетика
согласными*. Среди согласных представлены лабиализованные
(губные) звуки (дэ, тэ, тэ, за» цз, цэ), мяп&е, или
палатализованные (гь, кь, кь, хь), смычные, или так называемые
взрывные (б, п>, п; д, т, т; з,Ц, т*; г, к, к). При таком обилии
согласных в абхазском языке (консонантизм), сравнительно слабее
развита в нем система гласных (вокализм). Как сказано,
рсех гласных имеется шесть: а, е, и, о, у, ы; из них основными
являются только аиы — древняя система двух кратких
гласных в первичных корнях типа открытого слога. Остальные
образовались вследствие фонетических изменений (ассимиля-»
ция) в порядке вторичного происхождения:
В абхазском языке звуковые изменения, касающиеся со*
главных (ассимиляция, или уподобление звуков,
диссимиляция, или замена в слове одного из двух сходных звуков
другим, исчезновение и наращение звуков, субституция, «ли
замещение одного звука другим, метатеза, или перестановка
звуков внутри слова и др.), не всегда образуют развитую
закономерную систему. Эта существенная черта абхазского
языка, резко отличающая его, например, от грузинского,
объясняется особенностью абхазских основ—-их односогласностыо.
Односогласные основы, как правило, не выносят фонетических
изменений без разрушения односложных корней.
Слабая дифференцированность имени и глагола является
•одним из важнейших отличительных признаков абхазского
языка. В известном отношении имя в нем не окончательно
выделилось из глагола. Это наблюдается особенно при
образовании статичных глаголоз, например: — дыкоуп «он (она)
есть» (о разумном существе).
В отличие от адыгских языков, не говоря уже о
картвельских, в абхазском нет склонения имен (если не считать
падежной формой аффикс превратительности с, например: ала-
ба — палка, лабас — палкой). Если в адыгских и убыхском
языках система склонения имен простая, то в абхазском
языке она выражена в еще более зачаточной форме (некоторые
даже считают, что склонение в нем совершенно отсутствует).
В этом отношении в абхазском сохранилось исходное
положение, в котором некогда находились и другие ибарийско-кав-
'каэские языки, в том числе картвельакие, где образование
богато представленных ныне падежных форм выступает все же
как вторичное явление1. Богатство глагольных форм как бы
восполняет в абхазском языке отсутствие изменения имен по
1 Г. А. Меликишвили. К истории дрневней Грузии. Тбилиси, 1959,
стр. 95.
53

падежам. Не имеется в нем также родового деления
существительных, если не считать показателей мужского и женского
рода в отношении человеческой личности: у ара — ты (муж.)*
бара — ты (жен.), иара—он (муж.), лара — она (жен.).
В абхазском языке употребляются два разных
показателя множественного числа — цэа для разумных существ м
куа для всего остального (частично и для разумных существ*
наряду с —цэа, налр., ахэсакуа—женщины, акырткуа—
грузины и др.).
Ударение в абхазском языке силовое, носит подвижной,,
динамичный характер и имеет большое значение: оно
используется языком иногда для определения семантического
значения слов (например, ала — глаз, ала — собака).
Имя в абхазском языке отличается от глагола
постоянным префиксом а (например, а-мца — «огонь») и наличием
неопределенно-единичной формы: мца-к— «какой-то (один)
огонь». Послелогами абхазский язык не особенно богат (аЬны,.
а^ы, ахь). Они выполняют роль предлогов русского языка,
(например, анапы аЬны—«в руке»). Система счета двадцати
ричная.
Глагол — самая сложная форма абхазской речи, как и з-
других горских языках Западного Кавказа. Главнейшие
особенности абхазского глагола — полисинтетизм («многосоеди-
няющий») и полиперсонализм («многоличность»), когда в
одной глагольной форме выражен не только субъект действия,,
но и объект (или объекты), на который распространяется
действие (например, у-с-т —тебе я даю). В состав глагола —
сказуемого включаются личные местоимения,
локально-пространственные префиксы, связывающие глагол-сказуемое с
подлежащим, дополнениями, обстоятельствами1. Для абхазского
языка характерно обилие превербов и личное спряжение,
когда в конкретной глагольной форме выражается лицо
(например, с-ыЬоуп—я есть, у-Ьоуп—ты есть, д-ыкоуп—он есть).
Словом, абхазский глагол «исключительно богат
формами, выражая морфологические категории грамматических:
клаооов и чисел, лиц (субъекта и объекта), переходности,
статичности и динамичности, времени, наклонения, включая
также частицы обстоятельства места, времени и т. д.»2.
Глагол — важная морфологическая категория — является.1
в то же время носителем существенных синтаксических
функций. Глагольная форма — сложное образование, оно
выражает собою целое придаточное предложение, два, а иногда тр&
и даже четыре лица. Глалол играет синтезирующую роль,
отражая ~в своей структуре весь строй предложения. В глаголе-»
1 Проф. Г. П. Сердючеико. Основные грамматические особенности я?1
ков Западного Кавказа. Москва, 1955, стр. 3.
2 Проф. А. С. Чикобава. Указ. соч., стр. 223.
54

сказуемом может быть порою выражено все то содержание,
для передачи которого в языках неполисинтетического строя
понадобилось бы целое многословное предложение [например,
«перенаселенное» десятью аффиксами слово „х-аита-аиц-на-
и-ва-цэьгаа-л-мы-р-тэеита1 выражает до десяти форм (не
считая глагольного корня в самом конце слова): „нас
вместе опять рядом с ним под (чем-то) в глубине (чего-то)
она не посадила"].
Наличие грамматической категории класса (различение
разумного и неразумного) является одним из наиболее ярких
и существенных отличительных особенностей абхазского
языка: например, дыишьит — «он его (человека) убил», ишь-ит—
«он его (что-то неразумное) убил». Различие грамматических
категорий человека (личности) и вещи и наличие классно-
личного спряжения типа: и-лы-у-теит — «что-то ей (жен.) гы
(муж.) дал» наиболее характерны для грамматического строя
этого языка, в отличие от многих других кавказских языков.
В абхазском языке сильно развита глагольная форма по-
тенциалиса (например, сзыррыма — «смогу ли перейти,
переплыть»), категория финитности (дцоит — «он идет», ийаи-
тшит — «он делает (сделает)» и инфинитности (иказ-цуа —
«делающий», изшьуа — «убивающий»). Инфинитные формы
образуют неполное предложение, финитные — заканчивают,
завершают мысль. Эти формы в абхазском сильно
переплетаются с вопросами синтаксиса.
В абхазском языке отсутствуют категории залоговых
различий (действительного, страдательного), в слабой форме
выражена и версия (отношение субъекта к объекту).
Словарь абхазского языка богат и разнообразен. Рост и
обогащение лексики происходит под «влиянием внутренних
законов самого языка. В процессе словообразования большую
роль в абхазском языке играют простейшие корнесловы, или
непроиззодные основы. Корнесловы как языковой материал
сохраняются в языке веками и служат базой развития языка и
лексики. Ядро основного словарного фонда составляют
именно корнесловы и корневые слова. Их сочетание служит
главнейшим словообразовательным средством. Исключительно
развито в абхазском языке и звукоподражание, являющееся
также одним из существенных путей образования слов.
Как известно, основной словарный фонд гораздо менее
обширен, чем словарный состав языка, но он живет в
продолжение многих веков, давая языку базу для образования новых
слов. Лексика пополняется новыми словами в связи с
развитием производства, социального строя, науки,
культурно-исторических связей. В результате, язык пополняется гораздо
больше, чем выпадают из него устаревшие слова.
1 К. С. Шакрыл. Аффиксация в! абхазском языке. Сухуми, 1961, стр. 9.
55

В абхазском, ка.к и во всяком языке, имеется немалое
количество заимствованных слов, главным образом, из
картвельских, адыгских, русского, арабского, турецкого и других
языков. Но эти заимствованные элементы играют
подчиненную роль, и язык обходится своими средствами, изменяется и
обогащается на основе присущих ему законов развития.
Турецкие лексические элементы, проникновение которых
началось с XVI в., занимают в абхазском языке лишь
незначительное место. Интенсивно обогащается современная абхазская
речь заимствованиями из русского языка, через который
усваиваются, прежде всего, международные, интернациональные
термины (ареволиуциа, асоциализм, асовет, аресторан ит.д),
оказывая тем самым на абхазскую лексику все большее
влияние, особенно в продолжение последнего революционного
пятидесятилетия.
Глубоко уходящие родственные связи характеризуют
взаимоотношения абхазского языка с адыпскими и
картвельскими и в области лексического состава. Абхазо-адыгские
языки имеют много общих слов. Наличие их объясняется з
целом ряде случаев не заимствованиями, не культурным
взаимовлиянием, а тем, что эти древние элементы восходят к
одной основе, к одному субстрату, к прото-абхазо-адыгскому
слою, еще не дифференцированному на собственно абхазский
и черкесский языки. Об этом говорит, прежде -всего,
древнейшая часть основного словарного фонда этих языков.
Например, как в адыгских, таж и в абхазском языке очень широко
употребляются слова на «ква», «хуа», «пс». Эти
словообразовательные элементы (теперь уже разного значения) служат
яркими примерами общего наследия абхазо-адыгского
языкового субстрата, единой языковой основы данных народов, а не
просто показателями влияния одного из них на другой. В от*
ношении Абхазии и смежных районов далеко не всегда можно
говорить, например, об адыгском слое в местной древней топо«
нимике, ибо то, что иногда называют адыгским слоем, на
самом деле может быть не собственно адыгским, а наследием
общего субстрата. Рейнеггс в XVIII в. (писал, что абхазский
язык ему «кажется диалектом черкесского языка»1.
С другой стороны, известно также, что издавна влияют
друг на друга абхазский и картвельские языки, и не только
в области лексики, причем обратное влияние абхазского язы«
ка не всегда было таким незначительным, как сейчас, и
вообще в новое время.
Так, А. С. Чикобава устанавливает морфологические
заимствования из абхазского языка — превербов ла, та, ка, да,
на, которые оказали значительное влияние на строй речи мег-
1 Д-р Я. Рейнеггс. Всеобщее историко-топографическое (описание
Кавказа. II. С-Пб, 1797, стр. 4—5 (на нем. яз.).
56

рельского и чанского диалектов занского языка. В частности,
преверб па «усвоен грузинским языком непосредственно из
абхазского языка, притом раньше, чем он мог проникнуть в
чанскую речь» — значительно раньше VI в. н. э., так как «в
VII в. н. э. абхазская речь йепосредственного контакта с
грузинской речью не имела: занская речь (мегрельская, чанская)
разделяла их»1.
Констатируя несомненное влияние абхазского языка на
грузинскую лексику и морфологию, К. В. Ломтатидзе пишет:
«Племена, говорящие на абхазском языке... имели с
древнейших времен неразрывные связи с грузинскими племенами.
Результатом этих взаимоотношений является бесспорное влияние
абхазского языка на грузинский не только в области лексики,
но тажже в определенных областях морфологии... Факты
подобного рода в языке не могут быть результатам простого
влияния. В этом случае мы имеем дело с абхазским
субстратам в мегрело-чанскам языке. Этот факт есть факт
далекого прошлого, и он указывает на древнейшие интенсивные
контакты между назва-нными племенами»2.
Итак, в этническом отношении абхазы родственны
абазинам, убыхам и адыгам; их язык вместе с языками этих
народов составляет особую северо-западную группу (абхазо-
адыгскую) кавказской языковой семьи. Все абхазо-абазинские
диалекты сохраняют единый грамматический строй и основ-»
ной словарный фонд; по своим характерным языковым
признакам они делятся на две группы: тапантскую и ашхарскую,
с одной стороны, и бзыбскую и абжуйскую, с другой. Ашхар-
цы на свое нынешнее местожительство—в долину Зеленчука—
спустились со склонов Кавказского хребта, вероятно, в XVIII—
XIX вв., в то время, как, согласно выявленным проф. К. В.
Ломтатидзе языковым данным, тапантцы находились в близ*
ком общении с адыгскими племенами еще задолго до XVII в.3.
В то же время, соседствуя на протяжении тысячелетий
не только с народами северо-западного Кавказа, но и с
народами Закавказья, абхазы, в свою очередь, издревле испьи
тывали влияние западно-грузинских племен, сказавшееся как
в их антропологическом типе, так и в особенностях языка и
вообще культуры и быта.
Вместе с этими родственными народами и другими
аборигенами Кавказа абхазы являются исканным населением
иберийоко-кавказского происхождения. Проф. Г. С. Читая пи-
1 Арн. Чикобава. Морфологические встречи абхазского языка с
картвельскими языками. Изв. ИЯИМК, Тбилиси, 1942, стр. 165, 166, 167.
2 К- В. Ломтатидзе. Указ. соч., стр. 138.
3 К. В. Ломтатидзе. Ашхарский диалект и его место среди других
абхазско-абазинских диалектов. Тбилиси, 1954, стр. 339.
57

шет: «...Взгляд о существовании здесь субстрата иного
происхождения ошибочен. Негроидный, сем.итический, хамитичес-
кий и арийский субстраты на Кавказе опровергнуты. Однако
это не значит, что иберю-кавказский субстрат сохранился в
чистом виде и что здесь не имело места смешивание народов и
слияние культурных элементов. Можно смело сказать, что
Кавказ за весь длинный период своей истории никогда не был
замкнутой страной. Напротив, явления мировой истории,
отдаленные или близкие, здесь находили свое отражение и
производили соответствующее влияние. На сегодня хорошо
известно, какое влияние оказали на Кавказ такие мирового
значения передвижения народов, как «переселение эгейцев»,
акции киммерийцев и скифов, войны Александра Македонского,
великое переселение народов, нашествия арабов и монголов и
многое другое. Это обстоятельство вовсе не означает, как то
предполагают некоторые исследователи, будто население Кав-»
каза состоит еп #гов из остатков великих народов, которые
нашли убежище в Кавказских горах, и здесь они продолжают
обособленную, изолированную друг от друга жизнь»1.
1 Г. С. Читая. Цель, принципы и методы составления Кавказского
этнографического атласа, стр. 11—12 (рукопись).

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ
ОЧЕРКИ ИСТОРИИ
Глава III
ЭПОХА ПЕРВОБЫТНООБЩИННОГО СТРОЯ
Каменный век. На территории Абхазии человек живет
непрерывно с древнейших времен1. Здесь в нескольких пунктах
найдены стоянки первобытного человека эпохи древнего
каменного века (палеолит). Общепризнано, что по
насыщенности палеолитическими остатками Абхазия занимает одно из
самых первых мест в Советском Союзе. Тут широко
представлены почти все стадии развития каменной индустрии2,
начиная чуть ли не от самого нижнего палеолита: в ущелье р. Гу*
миста, в с. Яштхва (близ Сухуми) обнаружены, как полагают
некоторые исследователи3, даже орудия шельской стадии раз^
вития (хотя другие ученые пока сомневаются в существовав
кии шельской культуры в Абхазии).
Археологические же остатки следующего периода
каменного века (так называемой ашельокой культуры) находятся
близ Гагры, в с. Эшера, Сухуми и его окрестностях, Апианче,
Гваде, Отапе, Гали, Чубурисхинджи и др. Из них наиболее
замечательной является стоянка, открытая в 1934 г. в том же
сел. Яштхва, в нескольких километрах севернее Сухуми. Яшт-
1 По-видимому, Закавказье — одна из колыбелей становления
человека. В 1939 г. в Восточной Грузии были найдены останки
человекоподобной обезьяны, жившей более миллиона лет назад и названной по месту
обнаружения удабнопитеком, а в Армении (Сатани-Дар) в 1946 г. открыты
древнейшие в; Советском Союзе стоянки первобытного человека,
содержащие орудия нижнечетвертичного периода, или нижнего палеолита.
Это шельская и ашельская культура, содержащая наиболее примитивные
каменные ручные рубила, орудия из отщепов и осколков (С. А. Сардарян.
Палеолит в Армении. Ереван, 1954, стр. 170).
2 А. Н. Каландадзе. К истории изучения памятников древнепалеолиги-
ческой культуры в1 Грузии. Тбилиси, 1964, стр. 1.
3 Н. 3. Бердзенишвили. Новые данные о палеолите Абхазии. «Труды*
Абхазского Института... XXX. Сухуми, 1959, стр. 162 и др.
59

хвинская палеолитическая культура — одна из древнейших в
СССР — содержит значительное количество орудий
древнекаменного века: мелкие ручные рубила, нуклеусы, остроконеч*
кики, скребла, слегка оббитые массивные кремневые отще-
лы, проколки и пластины (последние преобладаютI.
В целом для абхазских нижепалеолитических
памятников ашельского периода характерно обилие грубых
массивных отщепов при ограниченности ручных рубил,
представленных однако типичными экземплярами. Яштух — сложный на«
мятник с разнообразным архаическим кремневым материал
лом, весьма сходным с соответствующим инвентарем из Са-<
тани-Дара в Армении с той в основном разницей, что в
Армении исходным материалом служил высококачественный
обсидиан, а в Абхазии — грубый кремень.
Грубые, массивные кремневые отщепы с ретушью, превращенные в
режущие, прокалывающие и скобляюшие орудия и ашельское рубило из Яштух-
ской раннепалеолитической стоянки близ г. Сухуми — одной из древнейших
стоянок гпервобытного человека на территории СССР (по С. Замятнииу).
Палеолитические материалы известны на Кавказе,
главным образом, в Армении и Абхазии, частично в Прикубанье и
Южной Осетии. Однако в Абхазии они представлены наибо*
лее обильню и почти со всеми переходами от нижнего
палеолита к верхнему. Следовательно, здесь некогда жили люди,
стоявшие на уровне ашельской (а, может быть, и шельской)
культуры, по физическому типу близкие к синантропу и даже,
может быть, питекантропу2, хотя человеческих костей той
эпохи не найдено. По-видимому, первобытный человек к этому
отдаленному времени уже овладел огнем. Неразвитость
орудий, универсальность основного из них — ручного рубила, ука-
1 С. Н. Замятиии. Палеолит Абхазии. Сухуми, 1937.
2 Всемирная история.!. 1. Москва, 1956, стр. 32.
60

зывает на примитивные формы труда. Это была еще
дородовая стадия развития, когда основной формой существования
общества являлись небольшие бродячие эндогамные группы,
ведшие стадный образ жизни, занимавшиеся собирательством^
и мелкой охотой.
В древнейший период жизни человека на территории
Абхазии уровень Черного моря находился примерно на 60 м
выше современного. Поэтому наиболее ранние памятники
культуры найдены на самой древней высокой террасе,
достигающей до 80—110 м. Наличие целых десяти известных нам
пунктов обитания ашельского человека, вытянувшихся длин-
ной полосой от Гагры до Гали, свидетельствует о
сравнительной густоте здешнего населения, которое вообще в этот период
было очень малочисленным и редким. Возможно также, что
общины, оставившие эти памятники, находились в
генетическом родстве между собой1.
В районе Сухуми (Лечкоп) и других местах (Келасу-
ри, Багажвиашта, Очамчира, Ачигвара и др») найдены
памятники следующей ступени — переходной от нижнего
палеолита к верхнему. Этю так называемая мустьерюкая эпоха,
сменившая ашель около 40 тысяч лет назад и продолжавшаяся
вообще десятки тысяч лет. Лечкопские памятники
свидетельствуют о некотором совершенствовании техники обработки
каменных орудий, среди которых характерны уже
остроконечники и скребла.
В районе Цебельды, в гроте Хупынипшахва («Холодный
грот») встречаются памятники верхнего палеолита и мезолита
(среднего каменного века), переходной эпохи от палеолита к
неолиту. Среди интереснейшего инвентаря этой стоянки
имеются такие редчайшие, и в то же время хорошо датирующие
находки, как выпрямитель для стрел, сделанный из кости
пещерного медведя, замечательные экземпляры
орнаментированных костяных гарпунов и др. Обитатели стоянки вели
хищнический образ жизни. Оки жили еще присваивающим охот*
ничье-рыболовецким хозяйством, однако в недрах его
«начинают созревать формы нового производящего хозяйства —
земледелие, а, .может быть, и скотоводство»2.
В верхнем палеолите и в мезолитическую эпоху получают
распространение и развитие лук и стрела. В связи с этим,
охота, наряду с сохраняющимся собирательством, становится
регулярным занятием, происходит разделение труда, все чаще
начинает употребляться мясная пища, вероятно, появляются
самые ранние зачатки скотоводства и земледелия. Большие
1 3. В. Анчабадзе. История и культура древней Абхазии. М., 1964,
стр. 12,
2 Л, Н. Соловьев. Указ. соч., стр. 194.
61

Позднепалеолитические и мезолитические орудия из раскопок
грота Хупынипшахва в Цебельде: 1 — выпрямитель для стрел,
т. н. «жезл вождя», 2—3 — костяные гарпуны, 4 — мотыга из
гальки. (По Л. Н. Соловьеву).
изменения наблюдаются и в развитии общественных форм:
намечается переход от первобытной дородовой общины к
родовой общине, происходит формирование экзогамной
матриархальной родовой организации, основанной на
кровнородственных отношениях. Все это протекает очень медленно, в
продолжение многих тысячелетий (последние периоды
палеолита—ориньяк, оолютре и мадлен, менее выраженные в
наличных материалах Абхазии, охватывают 40—12 тысяч лет до н. э.).
Спустя еще ряд тысячелетий завершается переход от
древнего к новокаменному веку — наступает период неолита,
оставившего яркий след в ряде мест Абхазии. Так,
многочисленные неолитические предметы обнаружены под Сухуми (Гуад-
яху), близ г. Гудаута (Кистрик) и др. Наиболее ценными
являются материалы из селища Кистрик, площадью в 6 га,
исследованного А. Л. Лукиным1 и представляющего по
богатству инвентаря крупное открытие в археологии СССР.
Главным археологическим отличием развитого неолита
являются полированные и сверленые каменные орудия,
которые хорошо представлены в Кистрике и указывают на
блестящий период развития неолитической культуры в Абхазии. В
1 А. Л. Лукин. Неолитическое селище Кистрик близ Гудаут.
«Советская археология». XII, Москва—Ленинград, 1950.
62

состав кистрикских памятников входят: зернотерки, мотыги,
топоры, ножи, резаки, долота, тесла, грузила и др. Среди
этого материала, представляющего многовековой продукт
коллективного труда, по тому времени прекрасно сделанными
предметами являются шлифованные топоры и долота.
Немаловажный интерес представляет нахождение на селище 22
свинцовых обоймиц, сделанных холодной обработкой рудных
самородков (однако, как выяснилось, они относятся не к
неолиту, а к эпохе поздней бронзы).
1. Шлифованный камен- 2. Каменный топор с по-
ный топор-колун из нео- перечной круговой выем-
литического селища Кист- кой для деревянной руч-
рик, близ Гудауты (по ки, найденный в 1914 г. в
А. Лукину). Сухумском ботаническом
саду (Абгосмузей).
Абсолютная датировка причерноморского неолита, в том
числе кистрикского — 3 500 лет до н. э. (вообще же, как
известно, неолитические орудия относятся ко времени,
обнимающему в основном период X—IV тысячелетий до н. э.).
Неолит есть эпоха высшего развития техники обработки
камня путем его сверления и шлифовки, развития мотыжного
земледелия и примитивного скотоводства, появления
глиняной посуды. Вместе с тем, кистрикское общество переживало,
по всей вероятности, период расцвета матриархальной
родовой общины, переход к которой приходится, по-видимому, на
верхний палеолит.
Энеолит. В ряде пунктов абхазского побережья (г. Сухуми,
Очамчира, с. Эшера, устье р. Мачара и др.) выявлены
поселения энеолитической эпохи (медный век), датируемые IV—III
тысячелетием до н. э. Находки из Очамчирского селища,
определяемого серединой III тыс. до н. э., относятся к энеолиту и
содержат еще немало архаических предметов: кремневых вкла-
63

дышей для серпов, кремневых наконечников стрел,
зернотерок, обломков грубых лепных глиняных сосудов. Энеолит —
переходный период от неолита к бронзовому веку, время
появления первых металлических орудий из меди, наряду с
которыми продолжали употребляться каменные орудия.
В поселениях этого времени уже со всей очевидностью
выступает возросшее значение земледелия и скотоводства. Об
этом свидетельствуют найденные при раскопках зернотерки,,
песты, кремневые зубчатые вкладыши серпов, мотыги,
топоры, многочисленные кости домашних животных — коров, коз,
свиней, овец. О занятиях охотой и рыболовством говорят
грузила и наконечники стрел и дротиков1.
Каменные мотыжки из северо-западной Абхазии (бассейн
р. Псоу). (Из материалов Гумилевского).
Дольмены. Древнейшие металлические предметы,
учитывая -изменение ллтировки кистрикских свинцовых обоймиц,
впервые найдены в Абхазии при раскопках эшерских
дольменов. Дольмены — каменные склепы семейно-родовых
коллективов, построенные местным населением в основном в конце
III — начале II тысячелетия до н. э., то есть в эпоху энеолита
и ранней бронзы, в период начинающегося развития
патриархальной общины.
Дольменная культура характерна для Западного
Кавказа. В бассейнах рек Абин, Афипс, Псекупс, Лаба и Белая
сосредоточено несколько сотен «богатырских» или, наоборот,
«карликовых домов», как называли дольмены местные
жители. Начиная почти от Осетии, эти памятники тянутся, чаще
группами, на запад по всему предгорью северо-западного
Кавказа, затем на юго-восток вдоль Черноморского побе-
1 Л. Н. Соловьев. Энеолитическое селище близ Очамчири в Абхазии,
«Материалы по истории Абхазии». 1. Сухуми, 1939, стр. 29 и др.
64

режья от Анапы до Абхазии включительно. Наряду с
другими показателями, эти сооружения указывают, что древни*
обитатели очерченной здесь территории связаны между собой
неразрывно этногенетической и культурной общностью.
Дольмены («каменные столы») представляют собой свое-
го рода домики, сооруженные из четырех вытесанных
известковых камней, поставленных на ребро и перекрытых сверху
такой же цельной плитой, наибольшая из которых весит
свыше 50 тонн. Отдельные дольмены имеют пол из такой
же цельной каменной плиты. Размеры дольменов сильно
варьируют (высота не самого крупного из абхазских
дольменов, доставленного из Эшеры и выставленного в Сухумском
музее, равняется 2,70 м, ширина —3,30 м, длина — 3,85 м,
крыша весит около 12 тонн). Спереди они снабжены круглыми
пробоями около 40 см в диаметре, через которые проникали в
погребальные камеры; они затыкались большой каменной же
пробкой весом более двух пудов. Такое трудоемкое
строительство возможно было осуществить лишь на основе совместных
усилий общинников, использовавших катки из круглых
бревен и систему ступенчатых откосов.
Группами и в одиночку дольмены обнаружены в ряде
пунктов Абхазии, преимущественно на гарных склонах а
именно: южнее г. Гагра, в ее. Отхара и Ачандара, большая
группа (около 15) хорошо сохранившихся дольменов имеется
Дин из крупнейших эшерских дольменов, экспонированный во дворе
Абхазского государственного музея в Сухуми.
5* Ш. Д. Инал-ипа. 65

вселениях Эшера (в местности, которая называлась Перд-
жентха), Азанта (по-абхазски АзантхаI, в бассейне р. Амт-
кел, в ее. Псху (несколько небольших групп), КуЛанурхва,
Хабю (Гудаутский район), Чхалта (четыре группы), б. Рож-
денственское близ Цебельды, б. Екатериновка (Гульрипшский
район) и, предположительно, в горах Панавского хребта
(Очамчирский районJ. Абхазские дольмены являются
самыми крупными и самыми архаичными на Кавказе.
Уникальный древний памятник — передняя плита от дольмена из ущелья
р. Кефара (бассейн Б. Зеленчука) с изображением сложной загадочной
сцеиы: крестов, собаки с задранным хвостом и высунутым языком, трех
человеческих фигур, одна из которых разливает из керамического сосуда
жидкость, а другая опирается иа какое-то орудие, напоминающее «соху-
кривулину», и др. («Материалы по археологии Кавказа», т. IX, 1904, табл. X,
рис. 20).
1 Заслуживает внимания, что несколько местностей предгорной
Абхазии с дольменами или другими древними сооружениями известны у
абхазов; под одним и тем же иазваием Азантха — в Цебельде, в верховьях
рек Белой н Бзыби (А. Н. Дьячков-Тарасов*. Экспедиция к озеру Рица...
ИКОИРГО, т. XVI, 1903, ч. I, стр. 59).
2 Л. Н. Соловьев. Погребения дольмеиной культуры в Абхазии и
прилегающей части Адлерского района. «Труды» Абхазского института,
XXXI, Сухуми, 1960, стр. 71—72.
3 Юго-восточнее г. Майкопа, в 9 км. к северо-западу от ст.
Новосвободной, иа т. и. Богатырской поляне, на площади всего около 50 га
рядами расположены 363 дольмена на расстоянии 10—15 м друг от друга
(впервые описаны Фелициным). В 1964 г. на р. Кизинке (Кизинчи) —притоке
р. Ходзь адыгейским археологом П, Аутлевым открыто новое скопление
дольменов (ок. 100) и даже мастерская, где вырабатывались плиты для
стеи дольменов.
66

©ерстиями, т. е. фасадами обращены в одну сторону, в Абха*
-зии — к морю, на юго-восток. Иногда они находятся очень
-близко друг от друга. Например, в Шапсугии (бассейн р. Аше),
тде встречаются и дольмены-монолиты, некоторые из них
расположены на расстоянии двенадцати и даже четырех шагов
один от другого. Цирыгоитхская группа, состоящая из 7
дольменов, занимает площадь всего лишь около 40 кв. саж.
Старики-шапсуги передавали о почитании дольменов в
¦старину, о принесении к ним жертвенной пищи1. По
преданиям черкесов, равно как и осетин, мифические карлики (си^
пуны) принудили великанов к возведению этих богатырских
хат, которые снабжены отверстиями для того, чтобы сипуны
/мсгли проникнуть внутрь верхом на зайце.
По мнению некоторых (Б. Куфтин, Т. Попова и др.),
дольмены берут свое начало с эпохи медно-бронзового века и
даже неолита (Б. Куфтин). О. Джапаридзе строительство
наиболее архаических эшерских дольменов датирует XXIV —
XXII вв., а наиболее поздних — XVIII—XV вв. до н. э.
Дольмены служили для захоронения в продолжение
длительного времени—от конца Ш тысячелетия и, местами, вплоть
до первых веков нашей эры. Поэтому находимые в них вещевые
комплексы относятся к различным периодам. В абхазских
дольменах мы встречаем изделия из камня (бруски,
зернотерки), керамические сосуды и, главным образом, предметы и
орудия из бронзы. Среди последних выделяются топоры,
пластинчатые наконечники копий, а также серьги, подвески,
булавки, пуговицы, бусы и другие украшения. Так, в инвентаре
древнейшего слоя эшерских дольменов (рубеж III—II
тысячелетий) представлены вислообушные медные топоры,
пластинчатые ножи, наконечники копий и крюки. В погребениях
же верхнего слоя находятся предметы, близкие к колхидско-
кобанской культуре.
Таким образом, в эпоху дольменной культуры мы имеем
уже господство металла (бронзы), а внутри общин, создавших
эту культуру, нарождалась родовая и племенная знать, о чехМ
•свидетельствует наличие погребений с бедным и богатым
инвентарем. Возможно, что дольмены являлись сооружениями
Для захоронения старейшин, вождей, а не рядовых членов
рода, души которых, согласно господствовавшим
анимистическим представлениям, находили вечное пристанище в этих
трапециевидных каменных закупоренных ящиках.
Абхазы, как и адыги, проявляли к дольменам
благоговейное отношение, считая их могилами предков. Абхазское слово
«адамра», которым называют иногда дольмены, понимается
* народе (например, 70-летним Нестором Шат-ипа из сел. Эше-
1 Л. Лавров. Из поездки в Черноморскую Шапсугию. «Сов. этногра-
[я», 4—5, 1936, стр. 126.
67

ра) как «каменный домик». Существует характерное абхаз*
ское выражение «Аг^сы адамра хыла дашэмырсын», то есть
«Не заставляйте мертвеца биться головой об адамра» (так
говорят о каком-нибудь недостойном, постыдном, преступном
поведении человека).
Бронзовая культура. Большое распространение имела в
Абхазии, как и во всей Зал. Грузии, замечательная
колхидская бронзовая культура, родственная прикубанской и кобан-
ской (наименование «кобанокая» происходит от названия
осетинского селения Кобан, где впервые были обнаружены
своеобразные предметы местной археологической культуры).
Памятники однородных, хотя и не идентичных кобанской, гори-
кубанакой и .колхидской культур, называемых иногда общим
именем колхидако-1кобанской и охватывающих в основном
период XI — VII вв. до н. э,, встречаются в предгорьях
центральной части Северного Кавказа, Западного Кавказа, а
также на северо-восточном и восточном побережье Черного моря
. (территория исторической КолхидыI.
Носителями колхидской культуры являлись западногру-
зийокие и абхазские племена. Ее ведущими памятниками
были бронзовые орнаментированные топоры, служившие
оружием и орудием труда, а также, по-видимому, предметом
культового назначения, атрибутом жреческой власти.
Встречаются и другие виды оружия (.наконечники копий, стрелы,'
кинжалы), а также украшения (браслеты, перстни, булавки,,
бусы, пряжки, скульптурные изображения), керамика
(главным образом, глиняная посуда).
При общности ряда ведущих форм (прежде всего
топоры), колхидско-кобанская культура вместе с тем
обнаруживает и существенные различия в зависимости от конкретных
условий и особенностей той или иной этнической единицы —
носительницы данной культуры.
Колхидская культура, развивавшаяся на местной рудной
базе, представлена в Абхазии многочисленными
памятниками, раскопанными в различных пунктах страны. Так, целые
клады бронзовых предметов найдены в Пицунде, на Баад-
борской поляне, ее. Мгудзырхва (пос. Аагста) и Эшера,
Сухуми и др. В с. Лыхны в 1952 г. был обнаружен большой клад
бронзовых топоров D0 штук), относящийся к XII — XI вв.
до н. э.
Доказательством большого развития бронзовой
культуры в Абхазии являются также материалы Куланурхвинского
1 Колхида, или Колхидское царство (VI в\ до н. э.— IV в. и. э.), как
называли древние греки черноморское побережье Грузии, в том числе и
Абхазии, по-видимому, ие представляла собой единого централизованного-
государственного образования, а была непрочным объединением
различных этнических общностей.
68

Бронзовая форма для отливки топоров' из с. Тагилони в юго-восточиой
Абхазии (Зугдидский музей).
могильника (Гудаутский район), раскопанного и исследован-»
ного М. М. Трапш1. Инвентарь этого могильника состоит из
керамики, металлических изделий и бус. Наиболее многочис*
.ленны бусы: сердоликовые, бронзовые, стеклянные и пасто-
вые. Керамика (вся местная) найдена в виде фрагментиро-
ванной глиняной посуды с тремя формами орнаментации
(геометрической, елочной и ямочной). Металлические изделия
представлены большим количеством бронзовых и железных
предметов (железные топоры типа секиры-молотка,
наконечники стрел скифского типа, кинжалы, бронзовые удила,
браслеты, пронизы, фибулы, пряжки и гребни). Важнейшими
памятниками Куланурхвы являются бронзовые топоры.
Некоторые из них снабжены изящным комбинированным
орнаментом из треугольников, крючков, сеточек, кружков и елочек.
Значительный интерес представляют культового назначения
уникальный топорик со скульптурной фигурой собаки на
обухе и другие скульптурные фигуры животных: птиц, рыб,
кабана, а также изображение какого-то фантастического
хищника, фигура которого также покрыта елочными и
геометрическими украшениями (в том же районе найден топор на
металлической рукояти с фигурами лошадей на обухе,
хранящийся в Эрмитаже).
Куланурхвинский некрополь — один из важнейших
археологических памятников по обилию и уникальности вскрытых
в нем предметов. Вещевой комплекс этого могильника
позволяет нарисовать яркую картину развития знаменитой
колхидской бронзовой культуры и широкого освоения железа в
Абхазии. Вместе с тем, на территории одного сравнительно
небольшого по площади могильника здесь, впервые в Абхазии,
! М. М. Трапш. Памятники колхидской и скифской культур в селе
Куланурхва Абхазской АССР. Сухуми, 1962.
69

вскрыты, наряду с вещами колхидского типа, замечательнь№
погребальные комплексы скифской культуры, причем
колхидский инвентарь М. Трапш убедительно датируется VIII— пер*
вей половиной VII в., а скифские предметы — концом VII —
серединой VI в. до н. э. Принадлежность материалов погребе*
ния к одной исторической эпохе подтверждается не только
могильным инвентарем, но и однотипностью обряда
захоронения. *:
К периоду поздней бронзы относится представленный а
собраниях Абхазского государственного музея характерный'
комплекс бронз из Аагстиаского погребения (с. Мгудзырхва,,
Гудаутского района) A928 г.). Уникальной является бамбор-
ская (близ г. Гудаута) находка 1910 г., часть которой
поступила еще тогда в Московское Археологическое общество, а за*
тем в Исторический музей (ныне в Эрмитаже). Этот исклгси
чительно интересный комплекс бронзовых предметов, хронон-
логически предшествующих, по А. Л. Лукину, эллинской коло-»
ьизации края, включает в себя в основном разнообразные фи-»
гурки людей (женщины и мужчины) и животных» в том чнс«
ле более тщательно выполненные фигуры нескольких собакг
15 лошадей, козленка, барана, головы хищника с ягненком в
пасти, а также пеликана и др1.
Таким образом, Абхазия в период поздней бронзы
(конец II — начало I тысячелетия до н. э.) представляла собой:
один из основных центров металлургического производства
на территории исторической Колхиды. Самыми характерны*
ми, ведущими археологическими памятниками этой эпохи
являются своеобразные боевые топоры, употреблявшиеся, по-
видимому, и в качестве орудия труда и атрибута власти, а
также бронзовые мотыги, серпы, постепенно заменившие
собой деревянные орудия земледелия, ставшего уже, в основам,,
делом мужчины. Слитки олова своеобразной формы, исполь-*
зовавшиеся для производства оловянистой бронзы, находи-*
мые в слоях этого периода, вероятно, ввозились в порядке
обмена из Малой Азии, так как олово в Закавказье имелось в
незначительном количестве.
Население тогдашней Абхазии поддерживало тесные свя*
зи и с северными народами — «скифами», «киммерийцами»,
«сарматами» (собирательные названия, под которыми подра*
зумевались также местные, в том числе адыгские племена).
На рубеже VIII и VII вв. до н. э. из западных областей Сев.
Кавказа через Абхазию в Переднюю Азию проникли кочую*
щие племена конников-киммерийцев, которых некоторые уче*
ные считают конкретным племенем из большой группы пле-
1 А. Л. Лукин. Материалы по археологии Бзыбской Абхазии, стр. 2%~
62, 93.
70

Бронзовые топоры из Гудаутского района со скульптурным изображением
лошадей A—2) и топоры с гравированным орнаментом из ее. Звандрипш
C—4), Кр. Маяк E) и Тасраква F).
71

мен, обозначаемой в науке как «скифы». Вторжения скифских
племен происходили и потом неоднократно, причем часть из
них, возможно, оседала здесь, в Абхазии. Так, из 12
погребений, раскопанных М. Трапш в с. Куланурхва, 9 содержали
инвентарь колхидской бронзы, а остальные 3 —
типично-скифский инвентарь рубежа VII—VI вв. до н. э. (бронзовый
уздечный набор — удила с псалиями и бронзовые и железные двух-
и трехперые наконечники стрел, обнаруживающие близость
со стрелами из поздне-хетского города КархемышаI.
Бронзовая пряжка из клада Бронзовая гривна из Примор-
сел. Пшап (Гульрипшский район), ского погребения (Гудаутский
район).
В хозяйственной жизни людей этого периода также
произошли коренные изменения. Охота постепенно теряет свое
прежнее значение, все больше развивается земледелие и
особенно скотоводство, последнее отделяется от земледелия, и
все это приводит к крупнейшим последствиям в развитии
общества. «Пастушеские племена выделились из остальной
массы варваров: это было первое крупное общественное разделе*
ние труда. Пастушеские племена производили не только больч
ше, чем остальные варвары, но и производимые ими средства
к жизни были другие. Они имели, сравнительно с теми, не
только молоко, молочные продукты и мясо в гораздо больших
количествах, но также шкуры, шерсть, козий пух и все
возраставшее с увеличением массы сырья количество пряжи и
тканей. Это впервые сделало возможным регулярный обмен»2.
Немногочисленность земледельческих орудий и типично
земледельческих орнаментов на памятниках колхидско-кобан-
ской культуры и, наоборот, широкое распространение
изображений домашних животных (собак, баранов, быков, птиц)
1 Б. А. Куфтин. Археологические раскопки в Триалети. Т. »1. Тбилиси,
1941, стр. 43.
2 Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и
государства. Москва, 1953, стр. 165.
72

свидетельствуют о том, что основой хозяйства в этот период
было, по-видимому, скотоводство, что подтверждается и
некоторыми религиозными пережитками и сообщениями
античных авторов. Все эти скульптурные изображения животных»
выступающие на указанных памятниках как местная форма
декоративного искусства, по своему содержанию и происхожу
дению связаны с ростом значения скотоводства в
хозяйственном и социальном быту населения. Религиозным отражением
этого является колоритный образ Айтара — великого семи-
дольного божества домашних животных, хорошо удержавшее
гося в культовых пережитках и занимающего особое место в
абхазском языческом пантеоне по общепризнанности и
широте функций.
На основе развивавшегося в крае эйлажного (от турец*
кого зъ}1& — летнее пастбище) скотоводства еще с начала
первого тысячелетия до н, э. более интенсивными становятся
торгово-экономические и культурно-исторические связи Абха^
зии с центральными предгорными районами Северного
Кавказа. На эту связь указывает и фольклор (например, нарт-»
ский эпос).
В эпоху колхидско-кобанской культуры
общинно-родовой строй в основном сохраняет свою силу, хотя нарастают
и элементы разложения, растет имущественное неравенство,
происходит выделение родоплеменной аристократии.
Бронзовая культура сменяется железной. Железо было
открыто в конце II тысячелетия до н. э. и вскоре же после
этого начинает входить в обиход на Кавказе (широкое его
освоение в Грузии начинается с конца этого же тысячелетия). Оно
произвело целую революцию, преобразовало все
материальное производство, вытеснило каменные и бронзовые орудия и
оружие из употребления и послужило предпосылкой огромных
социально-экономических изменений. В частности, появление
железных орудий в большинстве стран способствовало
окончательному переходу к земледелию. О значении наступления
железного века и преимуществах нового металла Энгельс
писал: «Железо сделало возможным полеводство на крупных
площадях, расчистку под пашню широких лесных пространств;
оно дало ремесленнику орудия такой твердости и остроты,
которым не мог противостоять ни один камень, ни один из
известных тогда металлов»1.
Хотя, как мы видели, уже в инвентаре Куланурхвского
могильника имеются железные предметы (топор типа секиры-
молотка), однако окончательный переход от бронзы к новому
металлу затягивается до середины I тысячелетия до н. э. Но
еще до этого, начиная с эпохи раннего железа, убыстряется
1 Ф. Энгельс. Указ. соч., сгр. 168.
73

процесс ускоренного распада первобытнообщинных отношений
и образования классового общества. На горе Гауд-иху
раскопан грунтовый могильник V—III вв. до к. э., в кремационных
погребениях которого обнаружено большое количество
железных и бронзовых предметов, а также глиняная посуда.
Обращает на себя внимание железное орудие — топоры-секиры,
топоры-молотки, мечи, кинжалы, наконечники копий. Найдены
также простая местная и привозная античная чернолаковая
посуда, серебряные монеты-колхидки IV в. до н. э. и др. Осо*
бый интерес представляют перстни-печати с изображениями
человеческих фигур и животных. Наряду с погребениями без
всяких вещей здесь встречаются и богатые могилы, содержа*»
щие оружие, посуду и художественные изделия, что указывает
на ярко выраженное имущественное, а, следовательно, и
общественное неравенство1.
Железо прославляется в религиозных представлениях и
древних образцах абхазского фольклора. Апофеоз железа
отражается особенно в культе кузни с грозным божеством Шаш-
вы и в героическом нартском эпосе, где находим образ мифи-»
ческого всемогущего ковача Айнар-ижий. Эпоха раннего же*
леза совпадает с временем «военной демократии», когда, по
словам Энгельса, «все культурные народы переживают свою-
героическую эпоху — эпоху железного меча, а вместе с тем,
железного плуга и топора»2.
Глава IV
ПРОБЛЕМА ЭТНОГЕНЕЗА ДРЕВ НЕ АБХАЗСКИХ ПЛЕМЕН
Этногенез абхазов — сложная и пока еще мало
разработанная проблема абхазоведения. Существующие по этому
вопросу взгляды можно было бы условно разбить на три
группы: сторонников южного (малоазийского), северного
(северокавказского) и местного (автохтонного) происхождения
коренного населения Абхазии. Каждая из этих точек зрения
заслуживает внимания, но ни одна из них в отдельности не
решает полностью проблемы.
Так, по мнению Кисслинга, все черноморское побережье
Кавказа, примерно до новой эры, было населено грузинскими
племенами, так как, по его мнению, керкеты, ахейцы и гениохи
были картвельского происхождения (в частности, лазы,
переселившиеся будто бы около рубежа н. э. в центральные райо-
* М. М. Трапш. Краткий отчет о результатах археологических
исследований в Сухуми в 1962 году. «Труды» Абхазского института, XXVI,
Сухуми, 1955.
2 Ф. Энгельс. Указ. соч., стр. 168.
74

ны Колхиды, являлись керкетскими племенами). Но в 100—
75 гг. до н. э. здесь произошли крупные передвижения
племен, чем и объясняется разноречивость сообщений античных
авторов об этническом составе и локализации народностей на
указанной территории. Согласно бездоказательному
постулату Кисслинга, эти передвижения коренным образом изменили
этнографическую карту всего кавказского Причерноморья:
грузинский этнический состав сменился абхазо-адыгским.
Абхазо-адыгские племена вторглись на побережье с двух сторон:
джики явились из Прикубанья и заняли земли керкетов, а
несколько позднее, во второй половине I в. н. э., абхазские
племена — апсилы и абазги — пришли с севера (по совр. Военно-
Грузинской дороге) и заняли всю северную Колхиду, в том
числе территорию санигов, вплоть до Никопсии (древняя
«Старая Л азика», совр. Негопсуко), то есть до юго-восточных
пределов распространения джиков. И с тех пор все это побережье
становится ареной деятельности двух народов — абазгов и
джиков1.
Некоторые придерживаются «киммерийской» гипотезы
происхождения народностей северо-западного Кавказа. Он*
считают, что эта территория в доскифскую эпоху входила в
состав киммерийских кочевых племен, обитавших в древности
в Сев. Причерноморье. По мнению Л. И. Лаврова, не все ким-»
мерийцы были вытеснены скифами, часть из них, в том числе
ахеи, зихи и др., продолжала обитать на Зап. Кавказе. «Так-
как,— пишет он, — эти племена являются несомненными
предками нынешних абхазов, абазин, адыгейцев и
кабардинцев, то эти последние четыре народа имеют основания
выводить свое происхождение от восточной части киммерийских
племен»2. Однако, по мнению других исследователей, кимме*
рийцы — это не обозначение всего доскифского населения
Северного Причерноморья, а название небольшой группы
племен, вторгшихся в VIII в. до н. э. в Переднюю Азию. Вероятно,
мы здесь имеем дело с частью большой группы племен,
известных в науке под собирательным названием3 к<скифы»4.
1 Г. А. Меликишвили. Указ. соч., стр. 88—89.
2 Л. И. Лавров. О происхождении народов северо-западного
Кавказа. «Сборник материалов по истории Кабарды», Нальчик, 1954, стр.
198—199.
3 Г. А. Меликишвили, В. И. Абаев — И. |М. Дьяконов. История Мидии
от древнейших времен до конца IV в. до н. э. ВДИ, 1958, № 3, стр. 171.
4 Когда-то некоторые ученые скифов считали племенами уралоалтай-
ского корня, другие относили их к славянам, третьи (Миллер и др.)
создали распространенную теорию об иранском происхождении скифов, а
Н. Я. Марр пришел к заключению о тесной связи скифов с яфетическими
народами Кавказа. Однако, если говорить словами Г. Ф. Дебеца, не
существует ни одного серьезного аргумента в пользу этнического единства
скифо-сармагских «племен (Г, Ф. Дебец. Палеоантропология СССР. М.-Л.»
1948, стр. 117—118).
75

Акад. Н. Я. Марр в свое время признавал бесспорным
родство абхазов с переднеазиатским миром (хотя
впоследствии он отказался от теории общего миграционного движения
кавказских народов с юга на север). С этой точки зрения он
рассматривал, в частности, и историю термина «абхаз»,
оставившего, по его мнению, следы в географических названиях
по направлению на юг, отмечающие собой этапы следования
народа — носителя этого названия с юга на север, поскольку
абхазский язык, как думал тогда Н. Я. Марр, сложился и
происходит с далекого от нынешней Абхазии юга.
Термин «абхаз» генетически восходит, по всей
вероятности, к местному племенному, ставшему затем общенациональн
ным самоназванию «апсуа», связанному, в свою очередь, с
древнейшими религиозно-тотемическими представлениями
народа. Начальная гласная фонема (а) в этом последнем слове
представляет собой постоянный префикс общности абхазских
имен (за исключением собственных), окончание (уа, мн. уаа)
выражает «люди», как и в ряде других этнонимов (а-шэ-уа —
абазин, шире — северокавказец, а—шэан — уа—сван, а-гр-уа —
мегрел, а-кырт-уа — грузин и т. д.), корень же (п>с) в
современном абхазском языке означает «дух», «душа», «жизнь»1,
а также «мертвец» и пр. В адыгских языках основное значение
«пс» — «вода». В том же значении воды «пс» присутствует и
в некоторых абхазских выражениях (например, асы-п>са —
снег — вода, то есть ледник, Ахы-П)С — «Свинцовая» река,
впадающая в Гумисту, апс-лымз — воду не содержащий (?),
то есть песок). «Пс» — это древний словообразовательный
элемент, выступающий в качестве корня и многих других
абхазских слов (в частности, пихта называется «апса», по-видимому,
отсюда происходит и «апста» — пихтово-сосновая роща,
ущелье, где протекает рекаJ.
1 По кабардински «псэуа» значит «жизший», а адыгейцы словом «апо
называют деревянную миску для питья воды.
2 Н. Я. Марр писал, что название «абхаз» — местный («яфетический*)
термин. Оно представляет собой видоизменение (на грузинской почве)
древней формы «абхаз-х» (греческ. «абас-г»— разновидность этой же древней
формы), где суффикс «х» — показатель множествеииости. Чистая основа
термина — «бас», но иа основе закономерных фонетических передвижений
устанавливается существование некогда разновидности «пас» («апас-х»ь
Основа «бас» прослеживается в* две стороны — прежде всего, в нынешнем
районе абхазов и их северо-западных сородичей, а также далеко на юго-
восток. Так, указанная основа проявляется в имени черкесского племени
^бадзехой, занимавшего территорию до р. Белой к востоку от шапсугов, в
названии абхазского племени абазинцев; или «абаза», причем эта
разновидность лежит в основе формы «обезы» «Русских летописей», убыхи
именовали абхазов бас-хыг (ср. с названием страны Басиаии). Тот же термин
представлен в сирийском тексте историка Захарии (баз-г-уи), в названии
племени «бас-ил-х» М. Хореиского, «бас-ил» Птоломея, в, варьирующей форме
«апсилы, апшилы, афшилы» Плиния, Арриаиа и Прокопия, грузинской
форме «апшилети» (грузинские летописи сообщают, что в 663—668 гг. Мурван
76

Можно предполагать, что самоназвание абхазов (апсуа)
восходит по происхождению к тому далекому времени, когда
одно из древних абхазских племен, распространившее
впоследствии свое имя и на другие родственные племена, считало
пихту (апса) своим тотемным духом-предком, своим
покровителем (об этом как будто говорят и некоторые тексты нартско-
го эпоса и др.), точно так же, как абхазское название северо-
кавказского абхазоязычного племени абазин выражает, по
всей вероятности, «люди бука» (ашэуа — от ашэ — бук, уа —
человек, люди). У абазин же (с. Красный Восток) встречается
и фамильное имя Апса.
Акад. И. А. Джавахишвили одно время склонялся к тому,
что не только абхазские, но и грузинские племена появились в
Закавказье с севера. Он писал: «Не явились ли они (то есть
грузинские племена. — III. И.) в Закавказье с севера так же,
как абхазские племена, именно этим путем, по-видимому, по-»
явившиеся в Закавказье»1. Но в целом он, а также акад.
С. Н. Джанашиа придерживались гипотезы о продвижении
предков абхазо-адыгской этнической группы, как и грузинской,,
с юга на север в далеком прошлом. Они, в частности,
утверждали, что ряд топонимических названий Зап. Грузии получает
свое объяснение лишь на основе северо-кавказских языков.
По словам И. А. Джавахишвили, «в историческую эпоху
адыгейские племена должны были жить в пределах западного
Закавказья»2.
Акад. Г. А. Меликишвили также склоняется к тому, что
первоначальная родина кавказских, в том числе и абхазо-
Глухой сокрушил Цхум—город Апшилии). Та же основа доныне
сохранилась в названии северной Абхазии (Бзьш). Это этническое название нося41
р. Бзыбь, а также абхазские племена бзыбцев и абжуйцев. Основы пас—апс
сохраиилисо в двух формах: апсуа — «абхаз» и Апсны — «Абхазия». Далее
Марр утверждает, что основа «бас», гезр. «пас» прослеживается
значительно дальше на восток и юг от Абхазии: грузинском названии «горы
Фаса» (в верховьях Риони), .речки Пашьгуашь в Сванетии, ущелья Басиа-
ни (на границе Сванетии, Рачи и Осетии), а греческое название р. Риони
(Фазис), по его мнению, сохранило свидетельство, когда эта река протекала
среди «пас»-ского, т. е. абхазского племени (р. Чорохи также
первоначально называлась «Фазис», причем по Г. А. Меликишвили, на р. Риони это
название, возможно, било перенесено позднее). Та же основа сохранилась
в названиях гурийского села Двабзу и армянской области Бассан в
верховьях Арлкса. Таким образом, по мнению акад. Н. Я. Марра, абхазский
народ в древности занимал площадь значительно более обширную, на юге
до р. Супсы, был расположен и на р. Риони. нрсмвшей некогда его племеч-
ное название — Фазис, с древнейшим городом Кута (груз. Кутатис, Ку-
таис), — что по-абхазски (акыта) означает «селение»; в ту эпоху абхазы
Углублялись до грузинской тане области Лечхуми...» («Литературная
энциклопедия», т. 1, 1930, стр. 19).
1 И. А. Джавахишвили. Введение з историю грузинского народа.
Книга первая. Историко-этнологические проблемы Грузии, Кавказа и
Ближнего Востока. Тбилиси, 1950, стр. 228.
2 Цит. по В. В. Бунаку. Указ. соч., стр. 105.
77

адыгских народов находилась, «конечно», где-то на юге, в
Малой Азии. Но это было, пишет он, в исключительно
глубокой древности. С течением длительного времени они
распространились на север, а часть из них перевалила через Кавказ-»
ский хребет. В эллинистическую же эпоху наблюдается
обратный процесс — движение абхазо-адыгских племен к побе-»
режью Черного моря. Однако, если в это время и происходила
проникновение апсилов и абазгов с севера на юг, в чем однако
у Меликишвили нет уверенности, то оно шло, по его мнению,
не по Военно-Грузинской дороге (как это утверждал Кис-
слинг), а скорее в том же направлени, в каком происходило
движение джиков, то есть с северо-запада. В этом аспекте он
неоднократно говорит об абхазо-адыгских племенах как о
племенах северокавказского происхождения1. По его мнению,
с падением местной государственности и установлением
слабого господства Понткйского царства на рубеже новой эры
особенно усиливается натиск горцев пока на прибрежную полосу
Северной Колхиды («стихия горцев, живших в условиях
разлагавшегося родового строя»). Он считает, что предками
абхазо-адыгских племен являются джики — воинственное
кочевое племя северо-кавказского происхождения. Под нагие-!
ком джиков в эллинистическую эпоху (IV—I вв. до н. э.)
происходит вытеснение из прибрежной полосы древнего
мирного оседлого населения — «керкетов». Территория между
современными Сухуми и Новороссийском подпадает под
безраздельное господство кочевников и пиратов — джиков, ге«
ниохов, ахейцев, зигов. Массы этих же горцев обрушились
затем и на центральную Колхиду, вытеснив из ряда ее районов
древнее местное, то есть западногрузинское население. Так
оказались в прибрежной полосе в I в. н. э. саниги (в районе
Диоскурии), абазги (к югу от нее) и апшилы (еще южнее).
Подводя итог, Г. А. Меликишвили пишет: «Таким обра*
зом, почти на всем протяжении прибрежной полосы Юго*
восточного и Восточного Причерноморья появляются новые
племена, проникшие сюда частично из северных горных об-»
ластей Колхиды и Северного Кавказа, частично же из горных
областей Юго-восточного Причерноморья. Они и захватывают
постепенно гегемонию в Юго-восточном и Восточном Причер*
коморье, на территории исторической Колхиды. Слившись с
древним земледельческим населением прибрежной полосы,
в ряде случаев этнически к ним весьма близко стоявшим, они
становятся во главе новых крупных политических
образований («царства» махелонов и гениохов, лазов, апшилов, абаз*
гов и санигов)»2.
1 Г. А. Меликишвили. Указ. соч., стр. 76, 89, 97, 167, 168.
2 Там же, стр. 365, 366.
78

При этом, однако, можно ли считать доказанным
положение о всеобщем сокрушительном наступлении горцев на
Колхиду в эллинистическую эпоху? Имеются ли в источниках
такие данные, на основании которых можно было бы
категорически утверждать о массовом нашествии горцев и вытеснении
ими древнего прибрежного населения? И, наоборот, разве з
тех же источниках, например, у Арриана, автора II в., мы не
находим хотя бы косвенных указаний о местном
происхождении абазгов, апсилов, санигов и др.? Если предки абхазов и
др., в том числе гениохи, которые, по Меликишвили, так же
как будто пришли из-за гор1, издревле обитали в горных
областях и яа севере западной части Кавказского хребта, то как
же в таком случае следует понимать то обстоятельство, чго
многоплеменных гениохов источники рисуют как искусных
мореплавателей и страшных морских пиратов, совершавших на
своих знаменитых судах нападения не только на корабли в
открытом море, но даже и на города? И разве средневековые
абхазы не выступают перед нами как стойкие хранители
античных традиций в области мореплавания? Как они могли
пойти так далеко вперед в сложнейшем деле мореходства,
требующего для своего развития опыта, накопленных веками
знаний, навыков и традиций, если сами не были приморскими
жителями, имевшими интимные сношения с морем с древнейших
времен? То, что мы знаем о мореплавании кавказцев, в
частности, абхазов, нельзя оценить по достоинству без учета
исторической традиции, идущей, по мнению Л. И. Лаврова, ог
III тысячелетия до н. э.2
По утверждению Г. А. Меликишвили, гениохи — сваны,
мисимиане (о них — см. ниже) тоже сваны. Получается, чго
сваны занимали территорию, простирающуюся от верховьев
р. Ингури до Сочи. Но как удалось абхазским племенам
ассимилировать или вытеснить столь значительный народ за
менее, чем сто лет: ведь в 66 г. до н. э. Митридат проходил еше
по гениохским землям, а Плиний в начале I в. н. э. и Арриан
в первой половине II в. в тех же местах упоминают уже
апсилов и абазгов? И почему гениохи — сваны, если они жили
здесь с древнейших времен и до начала н. э., не оставили
каких-либо заметных следив в топонимике края? Г. А.
Меликишвили склонен находить присутствие грузинского элемента не
только в тех областях, где обитали апсилы и абазги, но и
гораздо дальше на северо-запад. Так, керкеты, населявшие
земли между Сочи и Новороссийском, пишет он, «может быть,
эгры — западногрузинские племена. Однако в таком
происхождении керкетов мы не совсем уверены»3.
1 Г. А. Меликишвили. Указ. соч., стр. 90, 364.
2 Л. .И. Лавров. Дольмены северо-западного Кавказа. «Труды»
Абхазского института..., XXXI, Сухуми, 1960, стр. 107.
3 1\ А. Меликишвили. Указ. соч., стр. 90.
79

На территории современной Абхазии и прилегающих с
северо-запада областях, по Г. А. Меликишвили, произошло
слияние пришлых абхазо-адыгских горских племен с
местным, в основном западногрузинским, земледельческим
населением. Слияние двух и более народов возможно, но при эгом,.
как известно, побеждает один язык, именно язык того народа,
который является более многочисленным и передовым в
социально-экономическом и культурном отношениях. Таким
более многочисленным и передовым — с городами, оседлым
земледелием, мореходством — представляется Г. А. Меликишвили
древнее западногрузинское население указанных мест. Но
почему же тогда здесь победил язык не столь многочисленного
и более отсталого горского племени абхазов?
Не приходится, конечно, отрицать как проникновение гор*
цев на юг, так и обратный процесс, ярким примером чего
является, например, крупное переселение средневековых аба*
зин из северо-западных областей Абхазии на Сев. Кавказ.
Разумеется, те или иные передвижения родо-племенных групп:
происходили почти постоянно, а временами они действитель-»
но протекали интенсивно и в больших масштабах. При всем
том, однако, вряд ли для указанной эпохи можно говорить о
столь значительных перемещениях населения на Зап. Кавка-»
зе. Если даже они и имели место, то происходили в основном
в однородной в этническом и социально-экономическом
отношениях среде, и не могли повлечь за собой столь глубоких
изменений.
Автохтонно-миграционной точки зрения придерживается
3. В. Анчабадзе. Она исходит из консолидации древнейших
аборигенов Абхазии с пришлыми завоевателями. Согласно
этому взгляду, абхазский этнос сложился на Черноморском
побережье Кавказа (в том числе на территории нынешней
Абхазии) в результате длительного (от конца III до середины
I тысячелетия до н. э.) процесса этнической консолидации
местного населения с более культурными и этнически более
устойчивыми кашками. Последние, придя из
северо-восточных районов Малой Азии, явились носителями
«языка-победителя». Причем аборигены, возможно, находились с ними в
этническом родстве и заимствовали у них, по Л. Н.
Соловьеву, своеобразный малоазийский тип глиняной посуды,
металлургию, а, может быть, и дольменную культуру1. «В данном
аспекте, — пишет 3. В. Анчабадзе, — мы рассматриваем
процесс автохтонности в формировании древнеабхазского
этноса, поскольку он не в готовом уже виде явился на территорию
Абхазии откуда-то извне, а исторически сформировался на
данной территории»2.
1 3. В. Анчабадзе. Указ. соч., стр. 120, 122, 124.
2 Там же, стр. 126.
80

Насколько можно судить на основе имеющихся в
настоящее время данных, по-видимому, трудно говорить о
каких-либо резких сменах населения Абхазии, по крайней мере, в
течение нескольких последних тысячелетий. Напротив, имеются
основания думать, что здесь мы имеем длительную и
непрерывную цепь этнического и культурного развития.
Автохтонность населения Западного Кавказа, в котором
органическую часть составляют абхазы, доказывается
неизменностью антропологического и этнического состава,
преемственностью археологических культур, анализом исторических
источников, основных элементов материального и духовного
быта, топонимических названий, этнической номенклатуры
и т. д.
Исследованиями Г. Ф. Дебеца, В. В. Бунака и других
советских антропологов устанавливается антропологическая
близость всего населения Кавказа, начиная с эпохи бронзы,
причем, как отмечалось, Кавказ в целом в антропологическом
отношении обращен к югу. Внутри же Кавказа выделяется
два антропологических типа: восточно-кавказский
(«каспийский») и западнокавказский («понтийский»). Западнокавказ-
ский тип, включая Зап. Грузию с Абхазией, совпадает с
территорией распространения колхидской, прикубанской и кобаи-
ской археологических культур. Этот древнейший и основной
антропологический слой связан с антропологическими типами
Малой и Передней Азии, а вместе с тем обнаруживает связи с
древними народами южно-русской равнины.
Что касается археологических данных, то в Абхазии еще
не найдено таких материалов, которые бы противоречили
автохтонности абхазов (правда, они пока недостаточно
изучались с точки зрения этнического развития местного
населения). Напротив, при раскопках, наряду с разными
привозными вещами, находятся многочисленные комплексы
местного производства, которые органически связаны с
исторической и этнографической жизнью абхазских племен.
Так, дольмены с их инвентарем, которые, как мы видели,
в большом количестве встречаются на Зап. Кавказе,
включая почти всю Абхазию, и относятся в основном к концу тре-*
тьего и первой полг\вине второго тысячелетия до н. э., связью
ваются с абхазо-адыгскими племенами (возможно, что
дольмен обозначался слозом «адамра» или „ахатгун*, которыми в
современном абхазском языке именуется склеп, гробница,
надмогильное сооружение, но не памятник и не простое грунтовое
погребение, ибо они имеют свои названия: „акьашана", „аны-
шэынтра*).
Ареал распространения кавказских дольменов и есть в
основном «первоначальная» родина абхазо-черкесских племен,
а некоторая разница в архитектуре этих памятников объяспя-
6' Ш. Д. Инал-ипа. 81

ется, очевидно, заметными уже тогда локальными особенно-
стями. С этим ареалом совпадает и распространение целого
ряда других, общих для абхазов с черкесами,
этнографических признаков (круглое конусообразное жилище, нартскии
эпос, аталычество, скрывание жениха, двухструнные
смычковые инструменты и др.).
Создателями и носителями колхидской культуры
являлись местные родственные западно-грузинские и абхазские
племена. Несомненным является факт местного
происхождения кавказской древней металлургии, колхидской и в
непосредственном соседстве с нею развивавшихся прикубан-
ской и кобанской культур, бытовавших в основном в самом
конце II и в I тысячелетии до н. э. «Племена — носители этих
культур, были оседлым населением, занимавшимся
скотоводством, земледелием, охотой и металлургией»1. Это была
довольно однородная культурная среда, в недрах которой
создавались истоки основных самобытных этнических
массивов: западногрузинского, абхазского и адыгского, причем она
развивалась без особого нарушения своей однородности, так
как проникновение ираноязычных (скифских) элементов,
качавшееся с VII в. до н. э., не сопровождалось здесь
изменением этнического состава населения, если не считать смену
языков (а не этноса) в центральной части Сев. Кавказа.
Традиции этих замечательных культур продолжали
жить и развиваться в некоторых местах и в течение первой
половины первого тысячелетия н. э. (I—V вв.).
Выразительным подтверждением этого служат материалы Цебельдин-
ских некрополей, находящихся в северной части нынешней
центральной Абхазии, у старинной Военно-Сухумской
дороги, ведшей по Кодорскому ущелью через Кавказский хребет
и связывавшей Абхазию с соседней Аланией и другими
северокавказскими областями. Устанавливается, что
основной комплекс цебельдинских археологических материалов»
исследуемых ныне М. М. Трапш, обнаруживает ближайшие
связи с предшествующими родственными колхидской и
кобанской культурами в одинаковой степени. Из этого факта
вытекает, что очерченную территорию от Зап. Грузии чере$
Кавказский хребет до современной Сев. Осетии занимали в
древности племена, очень близкие между собой по культуре
(а, может быть, и по языку).
Вместе с тем, начиная с периода развитой бронзы
(примерно с XVIII века до н. э.), культурное единообразие
сменяется чрезвычайной пестротой и многобразием,
отражающим, очевидно, культурные локальные особенности
отдельных племен.
I Е. И, Крупное. Древняя история Северного Кавказа. Москва, 1960,
стр. 382, 384—385, 393.
82

Абхазские племена представляют одну из ветвей
древнейшего иберийско-кавказского аборигенного населения. Из
этой же основы вышли и адыгские (черкесские) племена,
которые, в частности, кабардинцы, по языку, культуре и
психическому складу составляют с абхазами близкое
этническое родство. Предполагают, что в древности абхазо-черкес-
•ские племена иногда выступали под одним общим названием,
может быть, ввиду того, что не были еще
дифференцированы на выделившиеся позднее собственно абхазские и
черкесские племена. Они играли важную роль на Кавказе и за его
пределами. Восточные берега Черного моря известны были
за много столетий до греков древним цивилизованным
народам Передней Азии — ассирийцам, хеттам, египтянам и др.
Известно из древних источников, что, например, во второй
половине XIV в. до н. э. усилился напор каскейских племен
та границы Хеттского государства. Эти племена и в период,
последовавший за падением Хеттского царства, около 1 200 г.
.до н. э., продолжали играть большую роль на восточных его
территориях (северо-западнее Верхнего ЕвфратаI.
Касков (кашков) большинство ученых относит к
древнейшему местному населению М. Азии, некоторые их
сближают с абхазо-черкесскими племенами и хаттами2.
1 Всемирная история. Т. I. Москва, 1956, стр. 379, 515.
2 Хагты, иначе «протохетты», в III тысячелетии до и. э. были
распространены в разноплеменной Малой Азии иа обширной территории, а во II
тысячелетии были, в основном, вытеснены индоевропейским племенем хет*
тов-неситэв.. Многие считают, что протохеттский язык близок к
современным горским кавказским языкам, что ои принадлежит к кавказской семье
•языков. Так, И. М. Дьяконов пишет, что хаттский язык, который стоит особ-
-ияком среди других древневосточных языков, «являет, по-видимому,
известные черты схождения с иберо-картвельскими и, возможно, с абхазо-черкес-
-скими языками» («Вопросы языкознания», 5, 1954, стр. 47). Некоторые
полагают, что на протохеттском языке говорили кашки, жившие воеиио-демо-
жратическим строем, являвшиеся опасными врагами Хеттско-неситской
державы. Оии принадлежали, по всей вероятности, к абхазо-адыгской
этнической груапе. Указывают даже на отдельные лексические встречи между
етротохеттским и абхазо-адыгейским языками: протохеттское ^а§Ьау «бог»
я абхазо-адыгское иа§Ьо — «бог». (Г. А. Меликишвили. Указ. соч., стр.
77—78, 168). Месарош же в убыхах усматривает потомков, древних
хеттов, а убыхский язык, отличающийся, как и абхазский, сложной
морфологической структурой и обилием сложных слов, считает генетически
связанным с дротохеттскнм^ И некоторые другие ученые, сближая эти
языки, признают их структурно-типологически сходными во многих отно-.
Гениях (см. рецензию М. Я. Немировского на книгу Месароша в сб.
«Языки Сев. Кавказа и Дагестана», й. II, 1949). Словом, догадки о
родстве кавказских языков с некоторыми древними языками Передней Азии,
в том числе протохеттским, высказываются уже давно, наблюдается ряд
важных сходных черт как в грамматической структуре, так и в. лексике,
1Хот,я мы далеки еше от решения этой трудной проблемы). Возражая проф.
А. Гетце, отрицающему связь протохеттского и кавказских языков, Т. Гам-
«релидзе и др. пишут: «И хеттскому, н (некоторым иберокавказским язы-
^М свойственно преимущественно префиксальное формообразование и
83

Древневосточные источники имеют важное значение, хон
тя их фрагментарность и трудность интерпретации могут
привести иногда к ошибочным заключениям.
Как сказано, в хеттских документах XIV—XIII вв. до н. э.
из Богазкейского архива упоминается народ каски, ка§-ка§,
живший на южном берегу Черного моря. Этот этнический
термин считают прототипом наименования «Кавказ», которое
затем перешло, как географическое обозначение кавказского
края, к другим народам древности. Представляет интерес и
мнение о том» что страна «Гага», упоминаемая во второй
половине XV в. до н. э. в письме фараона Аменхотепа III,
является сокращенной формой хеттского ка§-кай (егип. к§—к^I.
Возможно, что самым ранним свидетельством о древних,
предках абхазских племен является надпись ассирийского
царя Тиглатпаласара I (XI в. до н. э.), в которой впервые
упоминается племя «абешла», обитавшее в Малой Азии. Некото-
словообразование, а также наличие ряда общих (формообразовательных,
элементов и лексических совпадений». (ВДИ, 1961 г., 3, стр. 147). Аналогия
возможны и по линии этнографии и археологии. Так, у хеттов великими
бегами стихии считались Адад и Тешуб, которого изображали в. коническом
головном уборе, одетым в короткую тунику, стянутую (на талии. В хеттском
пантеоне преобладающая роль принадлежала великой матери — началу
плодовитости и плодородия. Важным образом пантеона является и юный
бег в короткой одежде, с кинжалом на боку и двусторонней секирой в руке..
Хеттские божества стоят на животных, которые служат им спутниками
(например, божество стихии, потрясая молниями, восседает на спине быка). В-
хеттском искусстве обращают внимание мотив! льва и орнамент в виде косы-
В хеттских законах отражается право первой заимки, магическое значение-
имеет змея, >законена полигамия, нарушение супружеской верности
заслуживает высшей меры наказания и др. (Ж. Коитено. Хетты и хеттская
культура. М-Л., МСМ XXIV, стр. 11 — 12, 13, 17, 19, 24 — 25, 26, ЗП..
Может быть, не лишено смысла сравнение приведенных здесь хеттских
культурно-бытовых явлений с отдельными пережиточными сходными
чертами этнографического быта абхазов: образы богов Адад («дад» в
адыгском означает «стец», в абхазском также воспринимается как «старейший»,,
«патриарх», «дед», «отец», .а «адыд» — «гром») и великой матери
плодородия (Нан, Нанхэа, Анцэа— ср. с Энцу — божеством ассиро-хеттского
пантеона, пребывающим на третьем небе), культ быка и льва, магическое зна*
чение змеи, конический головной убор, стянутая в талии короткая туника,
кинжал на поясе, орнамент в виде косы, право первой заимки, наказание
нарушения супружеской верности. Напрашивается сравнение распростра-
неннейшего абхазского песенного рефрена «рашьа» («рерашьа») с Рз-
ша — именем малоазийского царя II тысячелетия до н. э., а также
круглых жилищ. Археологические данные также говорят о сходстве
кавказских и малоазийских культур. Сравнение кистрикского неолита с малоазий-
ским показывает, что между ними много общего. По мнению некоторых»
дольменная культура проникает с юга в Абхазию, а отсюда — на Сев.
Кавказ, чехМ и объяснятся сходство малоазийских и абхазских дольменов.
Обращает внимание тождественность формы и количества ножных колеи
на бронзовой фигуре хеттского божества и Аагстинского погребения (А. Л.
Лукин. Материалы по археологии Бзыбской Абхазии, стр. 37> и т. д.
1 «Известия древних писателей о Скифии и Кавказе». ВДИ, I. 1947,.
стр. 263.
84

рые исследователи полагают, что древнеассирийскому «абе-
шла», по-видимому, соответствуют позднейшие апсилы (абши-
лы), которые являются одним из основных компонентов
образования абхазской народности. Как мы видим, племенное
название «апшилы» весьма близко стоит к названию «абешла»
(вероятно, «абешла», «апшилы», «апсилы» и самоназвание
абхазов — «апсуа» происходят от одного местного этнонима).
Древнегрузинские, древнерусские, арабские и другие
источники название «кашка» сближают с названием
северокавказского племени черкесов. Греко-римские источники на
восточном побережье Черного моря часто упоминают древнеаб-
хазское племя апсилов. В XI в. до н. э. эти племенные
названия, обозначающие предков абхазов и предков черкесов, вы<>
тупают синонимами: в упомянутых ассирийских источниках
засвидетельствован факт употребления вариантами,
синонимами друг друга названий «кашка» и «абешла»1, «что можег
служить подтверждением этногенетического единства
населения этой части Кавказа.
Итак, в бронзовом веке восточная часть Понта, Колхида
и Западный Кавказ были заселены, главным образом,
родственными абхазо-адыго-картвельскими племенами2. Анализ эт-
но- и топонимических данных, содержащихся в
древневосточных источниках, приводит исследователей к выводу, что в
конце II — начале I тысячелетия до н. э. древние абхазо-адыгские
племена были распространены не только на Северном
Кавказе, но и в Закавказье, и даже южнее. Например, хеттские
источники, а в дальнейшем и надписи ассирийских царей — ТиГ"
.латпаласара I A115—1077), Тиглатпаласара III G45—727) и
Жаргона II G22—705 гг. до н. э.) часто упоминают племена
кашков в северо-восточной Малой Азии, а «кашки», как
сказано, сближаются с «косог»% «кашаг», «кешаг», т. е.
черкесами. В надписях того же Тиглатпаласара I встречается также
название «абешла», которое, веротятно, связано с названием
древнеабхазского племени «апсилы», упоминаемого
античными писателями на территории современной юго-восточной
Абхазии, причем в упомянутых надписях названия кашки и
абешла выступают как синонимы.
Как уже отмечалась, возможно, это свидетельствует о том,
что в указанное время (рубеж XII—XI вв. дон. э.) древнеаб-
хазские и древнеадыгские племена еще не полностью
выделились как самостоятельные этнические единицы. Но возможно и
"го, что мы здесь имеем нередкое вообще смешение понятий или
Другие пробелы в источниках, которые ие дают ясного
представления об этническом и территориальном содержании тер-
1 Г. А. Меликишвили. Наири-Урарту. Тбилиси, 1954, стр. 75—77.
2 Всемирная история. Т. I. Москва, 1956, стр. Ы4.
85

минов «кашки» и «абешла». Дальнейшие исследования долж^
ны отрыть более точную природу кашков и абешла и
показать, насколько верно их этническое сближение с древними аб+
хазо-адыгскими племенами (являлись ли они действительно-
пранародом абхазо-адыгской группы, а их язык — праязыком
этих последних или они уже задолго до их упоминания в
ассирийских анналах успели выделиться как разные, хотя и
родственные народы М. Азии со своими самостоятельными языками
и другими этническими особенностями).
Сейчас трудно также с полной уверенностью решить,
происходили ли в древности (может быть, с середины III тыс. до.
н. э.) продвижения абешла-кашкайцев из Малой Азии на Зап.
Кавказ с длительными остановками на своем пути,
отмеченными множеством доисторических абхазо-адыгских
топонимов на территории Зап. Грузии или все это Кавказское
Причерноморье занимали многочисленные родственные
племена, из исторического развития которых впоследствии
образовались древнеабхазские, адыгские и западногрузинские на*
родности.
Обращают на себя внимание совпадение отдельных
топонимических фактов и близость названий некоторых племен,.
локализуемых древними авторами на кавказском побережье
Черного моря и северо-восточных областях Малой Азии: кер-
кеты, зигопол (ср. с абхазо-черкесским названием джихов«
зигов), моссиники (ср. с северо-абхазскйм племенем санигов),.
убыхи-пекхи (ср. страна Пахува хеттских источников), генио-
хи (Иганиехи) урартских источников у побережья Чалдыр-»
ского озера, которые позднее греко-римскими писателями
упоминаются в районе Трапезунта и на территории Абхазии, и др.
Исходя из того, что современные абхазский и адыгский
языки хотя и отличаются единством грамматического строя,,
но в то же время между ними существуют большие словарные
расхождения, исключающие полностью взаимное понимание
(количество общих корней не превышает нескольких сот),
выделение первоначальных ядер самостоятельных абхазского и*
адыгского языков должно было произойти за много веков до
I». э. (около середины II тысячелетия, а, может быть, и
значительно раньше). Так, древнейший пласт нартского эпоса, его
ядро является у них общим, но оно формировалось, вероятно,
задолго до начала I тысячелетия до н. э. Судя по некоторым
национально-абхазским личным нартским именам (Нардж-
хьоу, Хважарпыс и др.) можно предполагать, что в эпоху соз-»
дания этого эпоса абхазская языковая единица была уже
оформившейся или находилась на стадии формирования.
С этой точки зрения особый интерес представляет
каменная плитка с надписью из Майкопа. На ней нанесены начерта-
' иия письменных знаков, которые могут передавать собой язык
86

народа отдаленной исторической эпохи. Как доказывает Г. Ф.
Турчанинов, надпись сделана древнефиникийскими
письменными знаками, датируется XIII—XII вв. до н. э. и читается при
помощи абхазского языка. Согласно предложенной им
интерпретации, текст, не вполне доступный пониманию
современных абхазов, сообщает об основании царем города на границе
страны Комментируя эту ценнейшую находку, акад. И. И.
Мещанинов пишет: «Если специалисты по абхазскому языку
признают предлагаемое чтение этих знаков обоснованным, перед
нами окажется датируемый несколькими тысячелетиями
древнейший текст из числа имеющихся на территории Кавказа, и
этот текст приурочится к Абхазии и по месту нахождения, а
по языку». Полностью присоединяясь к этому суждению И. И.
Мещанинова, акад. В. В. Струве, в свою очередь, указывает
на «возможность спорадических сношений мореходов из Фи*
никии с западным побережьем Кавказа»1.
Немало сведений о западнокавказских племенах можно
почерпнуть в описаниях древнегреческих и римских авторов,
начиная с середины первого тысячелетия до н. э. В этих
отрывочных и часто противоречивых, а порою даже фантастических
сообщениях поражает, прежде всего, многочисленность
этнических групп, упоминаемых в них и локализуемых на
указанной территории.
Так, Гекатей Милетский (конец VI — начало V в. до н. э.),
сочинения которого содержат древнейшие в античной литера-
ратуре свидетельства о скифских и кавказских племенах,
упоминает Кораксийскую страну в районе Диоскурии (совр.
Сухуми) и горное племя кораксов, которые в более позднее
время были подчинены колхам (интересно отметить, что между
Драндами и р. Кодор одна местность носит название Кораси, а
выше по ущелью находится селение с древне-абхазским назван
кием Наа (ср. «Наана» автора II в. н. э. Клавдия Птоломея).
Гекатей называет и племя колов, локализуемых к юго-востоку
от Диоскурии, у нынешнего Очамчире, между кораксами и ме-
ланхленами2. Скилак Кариандский (IV в. до н. э.), перечисляя
различные западно-кавказские племена с севера на юг,
указывает, что за Синдской гаванью (в районе Анапы) живет народ
керкеты — горное племя, упоминаемое многими древними
авторами и отождествляемое с позднейшими черкесами. За керке-
тами он упоминает торетов, за ними — ахеев (между
нынешними Туапсе и Сочи), а «за ахеями народ гениохи»3. За гениоха-
1 «Литературная газета», 21 декабря 1963 года.
2 В. В. Латышев. Указ. соч. ВДИ. 1947, № 1, сгр. 390.
3 Еще в урартских источниках фигурирует страна и крупное
объединение племен Иганиехи (Гениохи) у южного побережья Чалдырского озера,
которые затем надолго исчезают из поля зрения истории. Предполагают,
что в последних веках до н. э. племена гениохов из внутренних районов
Юго-восточного Причерноморья проникли 8 прибрежную полосу, где они
87

ми кораксы и колика — племена современной южной Абха-»
зии1.
Об ахейцах оставил нам некоторые сведения Аппиан а
своих «Митридатовых войнах». Он рассказывает, что ахейцы
живут севернее колхов, что грозный понтийский царь Митри-
дат, напав на них, потерял две трети своего войска в
сражениях, от мороза и засад. Приводится и легендарная версия о
том, что ахейцы являются древними греками, заблудившимися
при возвращении из Трои. «Говорят, — пишет он. — что когда
ахейцы возвращались из-под Трои, они бурей были занесены в
Понт и много страдали от варваров, как эллины»2. Однако
вряд ли можно сомневаться в том, что упомянутые здесь
«скифские» (по выражению Аппиана) ахейцы, не имеющие
ничего общего с эллинами, являются одним из прибрежных
абхазских племен. Это подтверждается, в частности, данными
абхазской топонимики. Так, почти все побережье от Гагры до
Адлера некоторые старые абхазы и по сей день называют шь
абхазски Аха. Кроме того, в верховьях р. Бзыбь имеется мест*
ность под именем «селища (рода) Ахба», а одна из
впадающих в нее рек именуется прямо Ахей3.
Сложнее обстоит с гениохами. По-видимому, «гениохи» —
собирательное название, включавшее целый ряд мелких этшь
ческих и племенных единиц, локализуемых в различных
пунктах северо-восточного побережья Черного моря4, в том числе
на территории современной Абхазии. Так, Плиний говорит о
соседях Диоскурии: «племена иниохов под разными
названиями»,— как бы подчеркивая условность этнического названия
«иниохи», гениохи». Псевдо-Арриан пишет: «Народ же
гениохов— смешанный». Плиний Старший (I в. н. э.) сообщает, что
позади сванских племен вплоть до Понта живет много генио-
часто упоминаются й. античной литературе. Так, по Плинию, гениохи
жили на р. Абсаре (Чорох) по морскому побережью, а Флавий Арриан
указывает, что к востоку ст Трапезунта находилось «Царство махелонов и
гениохов». П. Н. Ушаков; допускал, что с названием иганиехи урартских
надписей связано название гениохов античных источников, упоминающих
гениохов как в Абхазии, так и у истоков Аракса и на юго-восточном углу
Черного моря — в районе совр. местечка Атины и Ризе. По Г. А. Мелики-
швили, гениохи античных источников — потомки иганиехов урартских
царских текстов1, причем гениохи юго-восточного Причерноморья являлись мег-
рело-чанскими, а гениохи из северных областей — сванскими племенами.
(Г. А. Мелияишвили. .Указ, соч., стр. ,114, 213, 214, 374, 387). Некоторые
гениохов; отождествляют с абхазами (Д. Гулиа), санигами (И. Орбели),
профессиональными возчиками (Н. Квезерели-Копадзе). Вопрос об их
этнической природе—один из труднейших кавказской исторической этнографии.
1 В. В. Латышев. Указ. -соч., ВДИ, 1947, 3, стр. 241—242.
2 Аппиан. Митридатовы войны. ВДИ, 4, 1946, стр. 266, 280.
3 К. И. Подозерский. Санчарская через Главный хребет тропа стр. 14.
4 В. В. Латышев;. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе,
т. 2, в. 1. СПБ, 1893—1906 гг., стр. 178—179.
88

хийских, затем ахейских племен»1. «Славные племена колхов,
гениохов, абасгов», — пишет Псевдо-Орфей (IV в. н. э.J.
И у многих других древних авторов встречаются
свидетельства о гениохах как о причерноморском кавказском
племени, причем очень часто они упоминаются рядом с ахейцами,
с которыми они, вероятно, находились в генетическом
родстве. Так, в одном письме античного времени читаем: «...вы
будете жить в Синопе, а я в Афинах... вы будете иметь общение о
гениохами и ахейцами, людьми из враждебного панэллинам
племени...»3. Иосиф Флавий (I в. н. э.) говорит о гениохах и
колхах, что они «раньше не признавали даже и собственного
владыки, а теперь держатся в подчинении тремя тысячами
гоплитов»4. По Дионисию Периегету (началоII в. н. э.), на
черноморском 'берегу Кавказа рядом жили ахейцы, гениохи, зиги.
Источники как будто несколько отличают гениохов от колхов.
Известный географ Страбон (нач. I в. н. э.) в своем
описании Азовского и Черного морей упоминает и гениохов, за кото*
рыми находится Колхида6. Он пишет, что за областью синдов
на юге «идет вдоль моря побережье ахеев, зигов и гениохов»,
причем порядок расселения племен за Синдикой и Горгипшь
ей, данный в § 12 книги XI страбоновской «Географии»
(ахейцы, зиги, гениохи), повторен и в § 13 в обратном
направлении, то есть с юго-востока на северо-запад (гениохи, зиги,
ахейцыM. По этому описанию, в первом веке до н. э. у
гениохов было четыре царя. Эти «четыре царя», вероятно,
соответствуют основным этническим делениям внутри гениохов,
которые, по Страбону, населяли черноморское побережье «в
тысячу стадиев», в непосредственной близости от «великого Пи-
тиунта». Страбон сообщает о необычайном многоязычии Кав-«
каза, который древние недаром называли «горою языков»6,
о наличии множества затерявшихся в диких ушельях родо-
племенных групп и мелких народностей. Диоскурия,
помещаемая им южнее Питиунта, служила торговым центром для
многих народов. «Сюда сходятся, говорят, семьдесят
народностей, а по словам других писателей, нисколько не
заботящихся об истине, — даже триста; все они говорят на разных
языках, так как живут разбросанно...».
Из исторического развития гениохов и других племен и
мелких этнических групп, населявших юго-восточное побере-
1 Античная география. (Москва, 1953, стр. 261.
2 В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, 1948, № 3, стр. 268.
3 Там же, № 4, стр. 298.
4 Там же, стр. 276.
5 Там же, № 3, стр. 209—210, 213—214.
6 Еще Геродот (V в. до н. э.) отмечал, что в кавказских горах живет
множество различных народов. (Античная география. 1953, стр. 28).
89

жье Черного моря, образовались более поздние племенные
объединения. К началу нашей эры они консолидируются в
несколько сравнительно более крупные древиеабхазские
племенные союзы — апсилов, абазгов, санигов, мисимиан. По
сообщениям античных авторов, апсилы жили в области реки Коракс
(совр. Кодор), почему они и известны у более ранних
греческих авторов под названием кораксов, а сама река под
именем Апсилис. Севернее апсилов, в верховьях р. Кодор и его
притоков, обитало воинственное племя мисимиан,
северо-западнее— абазги, занимая, примерно, современную северную
Абхазию. Абазги, апсилы, мисимиане и саниги
(предполагаемые предки абхазского племени садзов) — наименования,
употребляемые позднеримскимя и византийскими писателями
с I — II веков н. э. Они являются непосредственными
предками абхазского народа. Племенное название «апсилы» (в этой
своей форме впервые упоминается у Плиния, I в. н. э., а в Ар-»
мянской географии VII в. — апшеги), как отмечено, звучит и те-»
перь в термине «апсуа» — самоназвании абхазов.
Наименование «абхазы», получившее через грузинский язык общее
употребление, также восходит к местному этническому назва«
нию «абасг» (впервые встречаетея у Арриана, II в. н. э.).
Как известно, абхазский народ связан глубокими мно«
говековыми неразрывными узами с грузинским народом
единством исторической судьбы и культурной жизни. Достаточно
сказать, что в эпоху Колхидского (VI в. до н. э. — IV в. н. э.),
Лазского (IV—VI вв.) и Абхазского (VII—X вв.) царств и
позже, абхазский и грузинский народы бычли объединены в
один общий государственный организм.
Нас здесь интересует пока Колхидское царство. Истории
известны два колхидских царства: южное и северное. Южно-
Колхидское царство (Кулха), возникшее еще в XII в. до н. э.,
представляло собой не простой союз племен, а являлось уже»
по крайней мере к VIII в. до н. э., государственным
образованием ранне-рабовладельческого типа, находившимся,
однако, в окружении племен, живших еще в условиях
первобытнообщинного строя. Его преемником явилось непрочное Севере-»
Колхидское царство, сложившееся в VII — VI вв. до н. э. на
территории современной Зап. Грузии и простиравшееся ог
устья р. Чорохи до Кодора или еще дальше на северо-запад
с центром на р. Фазис (Риони). Эта область позднеколхид-
ского царства (в основном Колхидская низменность) у вое-
точногрузинских племен была известна под именем Эгрисп
(по этническому наименованию его населения — «егров» или
«мегров», т. е. мегрелов). В древнегреческих описаниях,
например, у Ксенофонта, часто употребляется и название «Фа«
зианы» в качестве синонима названия «колхов».
Древние греки называли Колхидой почти всю территорию
Кавказа, омываемую Черным морем, включая целиком совре-
90

менную Абхазию. На основе изучения сообщений греко-
римских и византийских писателей исследователями
устанавливается, что «колхи», «Колхида» — это общие,
неопределенные, собирательные термины, употреблявшиеся для
обозначения, говоря словами Г. А. Меликишвили, «любого из племен»,
населявших территорию исторической Колхиды. Абхазия
составляла северную, слабо подчиненную центру периферию1
этого децентрализованного раннеклассового государственного
объединения, присоединенного к Понтийскому царству Митри-
датом VI Евпатором в начале I в. до н. э.
Политическая гегемония этого образования охватывала
обширную территорию. На севере и северо-западе его границы
географически (а не этнически) доходили до Главного Кав-
кавказского хребта и совр. Сухуми, по некоторым же
данным и до Пицунды (согласно Геродоту, они находились где-
то около Фазиса), выше обитали уже неколхские племена
(гениохов и др.), а южная граница Колхиды достигала до Тра-
пезунта или устья р. Апсар (совр. Чорохи). На этой
территории население было неоднородным по своей этнической
принадлежности, причем в южных и северных частях указанного
пространства многоплеменность была особенно заметной.
Основную часть этой территории впоследствии занимало
западно-грузинское (мегрело-чанское) племя лазов, которых
принято считать идентичными древним колхам2.
Закавказье с древнейших времен было ареной встречи и
обмена культур Запада и Востока и «именно в результате
этого плодотворного синтеза, — пишет В. В. Струве, —
одаренные древние народы Закавказья создали и развили
высокую самобытную культуру»3.
В частности, у абхазов в прошлом исключительно было
развито льноводство и ткачество. Историко-археологические
материалы подтверждают наличие местного ткацкого станка
еще в доантичной Колхиде, а также большое разнообразие
здешнего высококачественного льняного полотна, которое,
наряду с египетским, пользовалось широкой популярностью. Эта
замечательная местная ткань вывозилась даже в древнюю
Грецию, где она была известна под колхидским же названием
сардонической, причем последний термин до сих пор
сохраняется в абхазском языке как обозначение ткацкого станка (асы-
рты), «которое знали колхидские греческие купцы и
превратили в номенклатуру вывозимого ими товара»4. К абхазскому
варианту колхидской культуры относятся и изображения жи-
1 А по словам же Агафия, земли мисимиан, населявших в VI в.
верховья Кодора, были «расположены внутри самой территории колхов».
2 Г. А. Меликишвили. Указ. соч., стр. 62—66, 78, 218, 219, 223.
3 Цит. по книге В. Пачулиа. В краю золотого руна. М., 1964, стр. 3.
4 Б. А, Куфтин. Материалы к археологии Колхиды, II, стр. 296.
91

вотных на характерных для этого варианта вещах (например,
конусообразные украшения)', а также общий у абхазов с
колхами обряд «воздушного» погребения.
Ко II веку до н. э. Колхида распалась на отдельные этни-
ческо-политические объединения (скептухии). Вместо общих
названий «Колхида», «колхи» с I в. н. э. появляются новые эт-
ническо-политические названия племен: лазы, апсилы, абазги*
саниги и др. К ним перешла доминирующая роль в
политической жизни края. Со II в. н. э. завершается
формирование этих самоуправляющихся областей — княжеств с
собственными «царями» во главе, находившихся в слабой зависимости
от Рима2.
Обо всем этом оставил нам лучшие сведения Флавий Ар-
риан. В 134 году он совершил объезд побережья Черного
моря до Диоскурии и в своем отчете римскому императору
сообщал сведения географического, этнографического, военно-
политического характера. Подлинность этого описания
подтверждается сухумской эпиграфической надписью,
упоминающей самого Арриана3. Перечисляя причерноморские племена
с юго-востока на северо-запад, Арриан пишет: «С макронами
и гениохами граничат зидриты, они подвластны Фарасману.
Рядом сзидритами — лазы4; царем у лазов — Малас,
получивший свою власть от тебя. За лазами следуют апсилы; у них
царь Юлиан, получивший царство от твоег» отца. С апсилами
граничат абаски, у абасков царь Ресмаг; этот также получил
свою власть от тебя. Рядом с абасками — саниги, в земле
которых лежит Севастополь; царь санигов Спадаг получил
царство от тебя»5.
Таким образом, к концу I в. н. э. на территории Абхазии
сложилось несколько «княжеств» (апсилов, абазгов, санигоз
и, вероятно, мисимиан) с правителями местного
происхождения (приведенные имена «царей» лазов, абазгов и санигов —
местные имена, за исключением римского имени «царя»
апсилов— Юлиан); они утверждались римскими императорами.
Согласно сообщениям Арриана, территория «княжеств»
апсилов и абазгов во II в. распространялась до Сухуми. По мнению
некоторых, в течение II—V вв. апсилы и абазги заняли и зем*
ли своих северных соседей — санигов, вплоть до реки с
характерным названием Абаск (Бзыбь или, скорее, Псоу), подчиниз
1 3. В. Анчабадзе. Указ. соч., стр. 93.
2 М. П. Инадзе. К истории Грузин античного периода. (Флавий Арриан
и его сведения о Грузии). Автореферат. Тбилиси, 1953.
3 ВДИ, 1948, № I, стр. 265.
4 Это племенное наименование, появляющееся впервые у Плиния (I в.),
позднее распространяется почти на всю Колхиду, поглощая древние
названия обитавших в Рионской низменности мелких племен (ВДИ, 1948. № 1,
стр. 270).
5 В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, 1948, № 1, стр. 270.
92

последних своему политическому влиянию и распространив на
них свое этническое название.
Однако, по-видимому, менялся не этнический состав
населения, о только политические границы зависимых от Рима
«царств», которых, как мы видели, в 30-х годах II в. от Трапе-
зунта до совр. Сухуми Арриан насчитывает шесть: махелоны,
гениохи, зидриты, лазы, апсилы, абазги и саниги, причем
последние четыре объединения занимали прибрежную
территорию от устья р. Апсар (Чорохи) до Себастополиса (Сухуми),
который, по его словам, находился в области санигов.
В отмеченных здесь локализациях мы не находим более
точных указаний пределов распространения того или иного из
перечисленных объединений. Кроме того, они противоречат
сведениям Анонима V в., которые, возможно, отражают более
позднюю обстановку. Но, как известно, подобные пробелы
нередки в сообщениях античных авторов, даже наиболее
осведомленных из них, которые недостаточно хорошо представляли
себе этнические различия и расселение кавказских племен.
Из четырех основных союзов абхазских племен (апсилы,
абазги, саниги и, возможно, мисимиане) главными являлись
апсилы на юго-востоке и абазги на северо-западе, занимавшие
вместе почти всю приморскую полосу современной Абхазии.
В результате процессов интеграции преодолеваются
характерные для первобытнообщинного строя изоляция племен и
языковая дифференциация, постепенно складывается единая
абхазская народность (апсуа жэлар),причем в этом деле на
определенном этапе (с VIII в.) ведущую роль играл, по-видимому,
абазгский союз, вследствие своей политической гегемонии в
эпоху Абхазского царства (апсилы, саниги и мисимиане с тех
пор в источниках почти не упоминаются).
По вопросу об этнической принадлежности мисимиан
высказаны разные точки зрения. Так, Пфаф склонен был видеть к
них осетин. С. Н. Джанашиа осторожно характеризовал их
как особое племя со своим языком и обычаями. С. Г. Каухчи-
швили, а вслед за ним Г. А. Меликишвили и др. мисимиан
идентифицируют со сванами, основываясь, главным образом, на
созвучии названия «мисимиане» и самоназвания сванов «муш-
вен»1.
Но, кажется, не меньше (если не больше) оснований для
того, чтобы утверждать, что в лице мисимиан мы имеем одно
из горных абхазских племен. Сваны, как особое племя, под этим
же (а не каким-нибудь другим) названием хорошо известны
по античным и византийским источникам, которые и
локализуют их примерно в местах их нынешнего обитания. Так, тер-
I Г. А. Меликишвили. Указ. соч., стр. 65, 100, 384 и др.
93

мин «сваны» («соаны») мы находим у Страбона, у того же
Агафия, сочинение которого является главным источником по
мисимианам. Возникает вопрос, почему стал бы Агафий
именовать хорошо знакомых ему сванов в одном и том же
сочинении двумя названиями: одну часть общепринятым в литератур
ре именем («сваны»), а другую — по самоназванию племени
(«мушвен»),
Мисимиане, живя в верховьях р. Кодор, являлись
непосредственными соседями абхазского племени апсилов и
этнически близкими, вероятно, к ним. Так, Максим Исповедник
(VII в.) упоминает укрепление Фустас, пограничное с Апси-
лией и «Месимиамою». Согласно Менандру, «Мисиминия»
граничила и со Сванетией. По описанию Феофана Византийского
о посольстве Льва Исавра, путь этого посла в Аланию в 703 г.
пролегал через Абхазию, причем никакие другие промежуточ*
ные области или же племена на этом пути не упоминаются.
Иными словами, аланы (осетины) и абхазы жили в
непосредственном соседстве друг с другом, о чем «мы имеем
непрерывный ряд свидетельств от VII до XIII в.»1.
Наиболее же веские доказательства ближайшего
этнического родства мисимиан с апсилами содержатся в сочинения
самого Агафия. По его описанию, византийцы для
переговоров с восставшими мисимианами послали представителей
апсилов. Почему именно апсилов? Очевидно потому, что апсилы
были родственны мисимианам и ничем особенным не
отличались от них по языку и обычаям. По контексту этого сочинения
видно, что мисимиане и апсилы говорили на общем, не
требующем перевода, языке. Когда ожесточившиеся мисимиане
убили апсилийских посланцев, пришедших к ним по требованию
византийцев, это вызвало у последних возмущение: какие,
мол, мисимиане варвары — убивают послов, да еще столь
близких им «по образу жизни». Черты хозяйства и
материальной культуры также говорят об единстве происхождения
мисимиан с другими абхазскими племенами. Например,
обращает на себя внимание характер жилищной архитектуры
мисимиан. По Агафию, они проводили свою жизнь в жилищах из
дерева и соломы, как и абазги, дома которых кратко описаны
другим византийским историком VI в. — Пр. Кесарийским.
Археологические раскопки, ведущиеся М. М. Трапш в Цебельде
и давшие богатый материал, также подтверждают, что
население верховьев Кодора первой половины I тысячелетия н. э.,
как и последующих веков, жило одной хозяйственной,
культурной и религиозной жизнью с другими абхазскими
племенами— апсилами, абазгами и др. (например, обряд
захоронения боевого коня рядом с покойником).
1 В. И. Абаев. Осетинский язык и фольклор. М-Л., 1949, стр. 310.
94

Отсутствуют также и логические аргументы в пользу того,
что мисимиане-сваны, занимавшие до VI—VII вв. ущелье Ко-
дора, были потом вытеснены из этих мест или ассимилированы
абхазами — позднейшим будто бы населением этого края. Ми-
симиане — многочисленное воинственное племя, которое,
опираясь на мощные укрепления в неприступных горах, успешно
отражало натиск многочисленных отборных войск
Византийской империи. Мало вероятно, чтобы такой сильный народ мог
быть согнан с насиженных мест неизвестно откуда
пришедшими абхазами. Никто из сторонников вытеснения или
ассимиляции мисимиан-сванов абхазами даже не ставит вопроса о том,
где жили ранее столь могущественные пришлые абхазы, когда
и под влиянием каких причин происходили передвижения
племен, приведшие к замене сванского населения абхазским? Во
всяком случае, такое большое событие, как переворот в
этническом составе населения, если бы таковое действительно
имело место, должно было бы отразиться так или иначе в каких-
нибудь письменных или фольклорных памятниках, но
последние хранят полное молчание о такого рода смене населения на
указанной территории.
Можно не без основания предполагать, что в имени миси-
миан мы имеем грецизированное абхазское племенное
название Мсаа или Маршан. Вполне вероятно, в частности, что в
лице мисимиан выступает абхазское племя Маршанов (среди
абазин известны под именем Марчан). Причем не исключено,
что и в основе этнонима мисимиан лежит название этого
племени (по своему звуковому составу фамилия «Маршьан» и ее
отрасли «Мисост», «Мисипа» ненамного отстоят дальше от
названия «мисимиан», чем «мушвен», а мисимианское имя Ту-
ана, встречающееся в источниках, может быть связано с другим
древним абхазским родовым именем — Тванба—Тэанба,
представители которого и теперь живут в Абхазии).
Издревле и вплоть до середины XIX в. весь район
верховьев р. Кодор был занят воинственным абхазским племенем
с особым цебельдинским говором. Во главе его находился
многочисленный род Маршан, господствовавший также в
Псху, Медовее и некоторых других горных абхазских
обществах. Шапсугские старики приписывали и убыхам
дворянский род Мершье или Мершьенэ1. Во всех источниках
подчеркивается многочисленность, воинственность и независим
мость Маршанов. Так, Торнау писал: «Цебельдинский округ...
состоит из одной фамилии Маршаниев чрезвычайно
многочисленной, члены которой правят каждый своим участком... Ни-
I Л. Лаврой. Из поездки в черноморскую Шапсугию... «Сов.
этнография», 4—5, 1936, стр. 130.
95

когда не повиновались в полном смысле слова владетелю».
У абхазов сохранились предания, согласно которым Марша-
ны являлись подлинно абхазскими князьями, первыми во всей
Абхазии по своей неукротимости и рыцарскому образу
жизни. Многие топонимические факты указанного района и
смежных с ним областей также связаны с именем абхазских
аборигенов. «Горы принадлежали Маршанам», — говорят
предания. Под именем «Абхазских гор» (ап>суа шьхакуа) известны
именно те горы, которые расположены у верховьев Кодора, а
название горы Марыху объясняется как «гора Маршанов».
причем гора с подобным же наименованием известна и в
районе соседнего горного общества Псху (Маршьан-шьха). Одна
из гор центральной Абхазии называется Мсыбыста и т. д.
При всем том, мисимианская проблема требует
дополнительного изучения.
Трудно сказать, когда именно произошло выделение
абхазских племен как таковых, их этническое обособление из
общей массы родственных племен.
В период формирования древнейшего ядра нартского
эпоса (может быть, рубеж III—II тысячелетий до н. э.) создав
тели его, в том числе предки абхазо-адыгских племен, пред*
ставляли собою еще этническое и культурное целое, а не
дробились на отдельные народности. Начальный этап
образования народности относится к периоду формирования
прочных союзов племен. Создание же гаких сдюзов абхазских
племен, по данным Плиния и Арриана, в I — II вв. н. э. уже
было давно совершившимся фактом. Появление единых
племенных союзов, «царств» со своими местными «царями» во
главе, предполагает длительное предшествующее
эволюционное социально-экономическое и политическое развитие. По*
этому возможно, что на территории Абхазии образование
первых (пусть мелких и эфемерных) древнеабхазских
племенных союзов относится еще ко второй половине II тысячеле*
тия до н. э.
Процесс консолидации абхазских племен в единую
народность под названием абазгов (абхазовI был чрезвычайно
длительным. По-видимому, он завершается в основном в VII —
VIII вв., когда закладываются основы Абхазского царства ва
главе с одним правителем.
Анализ соответствующих терминов подтверждает
преемственность этнической номенклатуры, имеющей существенное
значение для доказательства автохтонности населения на дан-»
1 По мнению Маркварта, под народом абазгов можно подразумевать не
только абхазов, но и все Лазское царство, Мегрелию, Сванетию (Н. В. Пи-
гуленская. Сирийский источник VI в. о народах Кавказа. ВДИ, 1, 1939,
стр. 109).
96

ной территории. Древнее племенное название «зихи» еще
недавно встречалось у грузин в форме «джихи» для обозначения
одного из причерноморских абхазских племен, а в форме
«азыгьа» у адыгейцев до сих пор обозначает абхазов. Как
полагал еще Л. Лопатинский1, «адыге» — самоназвание черкес-»
ских племен — восходит (через «адзыге») также к тому же
этнониму «зихи». Черкесы и сейчас у абхазов известны под
именем «азаху», которое, по-видимому, является прототипом
древнего «зихи». Название южно-абхазского древнего племени
апсилов сохранилось в форме «апсуа»—самоназвание абхазов,
название более северного племени абазгов в форме «абаза»—
самоназвание абазин, имя санигов слышится в наименовав
нии «сандов», «чандов» (по-шапсугски — шьанд) или «сад->
зов» — одного из абхазских племен, живших до 1864 года в
окрестностях Адлера2.
Мы уже обращали внимание на совпадение или близость
названий некоторых племен, локализуемых античными авто*
рами в пределах нынешней Абхазии и северо-восточных
областях М. Азии. Так, керкеты упоминаются как на
кавказском, так и вблизи малоазийского побережья Черного моря
(страбоновские «апаиты» — древние керкеты в горах Скидиса
и Париадра, XII, 3, 18); тот же Страбон упоминает где-то на
границе Колхиды и Трапезунтской области город Зигонол,
связываемый с абхазо-черкесским племенным названием джи-»
ков-зигов. Допустимо, что и название «моссиники» связано с
наименованием северного абхазского племени санигов.
Вблизи Трапезунта и в районе устья р. Апсара Плинием и Арриа-
ном упоминаются племена гениохов, которые обычно
локализуются на территории современной Абхазии и сопредельных с
нею с северо-запада областях2.
Бесспорным является существование «адыгских»
элементов в топонимике исторической и современной Зап. Грузии —
Гурии, Раче, Мегрелии, Аджарии. Таковы, например, названия
1 Л. Лопатинский. Заметка э народе адыге вообще и кабардинцах, в
частности. СМОМПК, вып. XII, Тифлис, 1891, стр. 1.
2 Племя апсилов локализуется Плинием около Диоскуриады, а также
Ст. Византийским, называющим их скифским племенем, соседящим с
лазами (ВДИ, 1948, № 1, стр. 270; № 3, стр. 316). Геродиан (II в.) также
упоминает название «Апсил», он же говорит об «абасгском народе в Скифии*
(ВДИ, 1948, № 2, стр. 259). Саниги у Плиния упоминаются в числе
многоплеменных подразделений гениохов и локализуются между Диоскуриадой
и Питиунтом (ВДИ, 1948, № 1, стр. 270). У Ст. Византийского «скифское
племя» санигов живет также в соседстве с абасгами (ВДИ, 1948, № 3,
стр. 325).
3 Г. А. Меликишвили. Указ. соч., стр. 82.
• Ш. Д. Инал-ипа.
97

рек и месгностей абхазо-черкесского облика, т. е. на «пс»1 —
словообразовательный элемент, означающий в современных
адыгских языках «вода», «река», на «ква» — словообразотель-
ный элемент, осмысляемый в абхазо-адыгских языках как
овраг, балка, ущелье, каменистый хребет; берег реки, и др.,
причем топонимы на «ква» иногда с наращением грузинского
локативного суффикса — «т» (Апсар, Акампсис, Дирапс, Нами-
саво, Псахапсис, Посхов, Супса, Саапсандзо и др.; Агидаква,
Ачква, Аква, Чаква, Бобоквати, Джуруквети, Боква, Малтак-
ва, Мурквети и др.; Агара, Азих, Ахо, Анча, Гумати, Жибиа-
ни, Ахибла, Скурча, Келасури и др.J-
Оставляя открытым вопрос о связи основы названия
Фазис («пас»), как обозначается в античных источниках р. Рио-
ни, с первой категорией имен, эти факты акад. С. Н. Джа-
нашиа толкуются как наследие доисторического (адыгского)
1 Античные авторы, говоря о юго-восточном побережье Черного моря,
засвидетельствовали ряд топонимических названий, содержащих частицу
«пс». Так, река Чорох, впадающая в Черное море к юго-западу от Батуми,
в древности называлась Акампсис, а затем Апсар (по Плинию, Абсар).
Недалеко от устья Акампсиса был расположен одноименный приморский
город Апсар (р. Псырцха у Н. Афона в древности также называлась Апсар).
«Говорят, — пишет Арриан, — что местечко Алсар когда-то в древности
называлось Апсиртом, потому что здесь якобы погиб от руки Медеи Апсирт».
Таким образом, Апсар еосходит к еще более седой древности — легенде об
аргонавтах. Географический пункт (город и остров) Апсирт на Черном
море известен и Артемидору Эфесскому. Псевдо-Арриан (V в.) отмечает
местность Никопсис, реки Псахапсис и Топсиду (В, В. Латышев. Известия доев-
них писателей о Скифии и Кавказе. ВДИ, 1948, № 1,^ стр. 267—268; № 4,
стр. 231—232). «Весьма прозрачный Дирапс» (отождествляют с р. Конские
воды, упоминается у Овидия); р. Психра, гор. Апсалис (по Птоломею),
Архабе и Апсарунт между Трапезундом и Лазикой (по Прокопию). Вот
еще некоторые факты топонимики и гидронимики абхазо-адыгского
облика, встречающиеся на восточном Причерноморье: реки и села Арипса,
Дуабзу, р. Архабис (устье р. Архаве-су у совр. Архаве), р. Сепа в место-
сти Капровани (ср. Аспа у устья р. Бзыбь), Посховское ущелье (ср.
урочище Псху в Абхазии), местность Анча в Аджарии, Гумати — местность в
5 км от Кутаиси (ср. ущелье Гума в Абхазии); вблизи этих же мест
протекает р. Цачхур, впадающая в р. Риони; сел. Нампсаво (Гегечкорский
район), Ахибла — местность в 20 км севернее Зугдиди; селения Скурча и
Келасури в1 Артвинском округе (К. Д. Мачавариани. Город Аргвчн.
СМОМПК, в. 22, Тифлис, 1896, стр. 5). сел. Дагва в. Кобулетском районе,
сел. Араква в Ахалкалакском районе, местность Кодори в Цхакаевском
районе, Абжарские высоты близ Кутаиси. Кроме того, в абхазском, как и в
адыгских языках, много других слов; на «пс» и «ква», выражающих
самые разнообразные понятия, явления и предметы. Из них следует
выделить, прежде всего, самоназвание абхазов (ац>суа), наименование их
страны (АЦ)Сны), родины вообще (апэсадгьыл), а также
фамильно-родовые имена, встречающиеся в южной Абхазии (Ц>сардиа, Ац>саа, Ац>сауа)
и в соседнем Зугдидском районе (А1ъ,санза) (на правом берегу р. Чхоуши,
недалеко от ее впадения в Ингури, расположена и местность Саапсандзо).
личные мужские имена (Хьрыльс, ТлаЧ>с, Тыгь,с, Шьханыкуа, Адлагьы-
куа и др.), топонимические термины — названия местностей (Гвсырзха,
ЕЬсх,эы, Акуа и др.) и рек Абхазии (Хыеьсы, Аапэсы, Гумгьсы и др.)
2 Немало также топонимов на «кет», что связано, вероятно, с
абхазским «акыта» — село, община (например, Патрикеты, Акеты и др.).
98

населения в Грузии1. Однако следует иметь в виду, что речь
идет, по всей вероятности, о том времени, когда еще не
произошло полной дифференциации абхазских и адыгских
племен как таковых, вследствие чего нужно говорить,
очевидно, не об адыгском или абхазском наследии как
таковом, а об общем вкладе прото-абхазо-адыгского населения
в топонимику и этнонимику Зап. Грузии. Названия на «пс»,
«ква» и др. являются общим наследием языка — основы
абхазо-адыгских племен, причем они не менее характерны для
абхазского, чем для адыгских языков.
Вместе с адыгами, абхазы представляют собой остаток
некогда несравненно более значительного этнического
конгломерата, оказавшего большое влияние на процессы этногенеза
народов западной части северного и южного Кавказа.
Наследием этого древнейшего этнического субстрата являются
доисторическая прото-абхазо-адыгская топонимика Зап. Грузии
и факты бесспорного значительного влияния древнеабхазского
языка на грузинский язык не только в области лексики, но
даже и в некоторых областях морфологии.
Выше было приведено высказывание К. В. Ломтатидзг об
•«абхазском субстрате в мегрело-чанском языке»2, а также
мнение А. С. Чикобава о значительном влиянии в далеком
прошлом абхазского языка на мегрельскую и чанскую речь,
о морфологических заимствованиях из абхазского. Здесь
укажем еще на один пример.
В Западной Грузии (Гурии, Имеретин, Мегрелии)
женскими окончаниями фамильных имен являются «пхе», «хе»—
-«дочь», «женщина» (Ломтати-пхе, Куча-хе, Джинори-хе и
т. д.). По словам акад. А. С. Чикобава, мегрельское «хе»,
.должно быть, является упрощением «пхе», с которым он
связывает происхождение восточно-грузинского «мхевали» —
«рабыня». Вместе с тем он оставляет открытым вопрос, является
ли указанная форма (мхев /пхе/ хе) принадлежностью карт-,
вельских языков или же она заимствована из другой
языковой среды3. Г. А. Меликишвили также допускает, что в за-
падногрузинском языке этот термин может быть древним
заимствованием из другого языка4. Надо полагать, что
мегрельское пхе/хе представляет собой не что иное, как
абхазское оформление женских фамильных имен — «пха» — «дочь»,
«женщина» (например, Ануа-п>ад, Тар-п>ха и т. д.).
1 С. Джанашиа. Соч., т. III, стр. 123.
2 К. Ломтатидзе. О некоторых вопросах происхождения и расселения
абхазов. «Мнатоби», 1956, № 12, стр. 138. (на груз, яз.)
3 А. С. Чикобава. Древнейшая структура именных основ в
картвельских языках. Тбилиси, 1942, стр. 25—26.
4 Г. А. Меликишвили. К истории древней Грузии. Тбилиси, 1959,
стр.438.
99

Абхазское влияние, имевшее место в древности, постелен*
но слабеет, в то время как обратное влияние картвельской*
культуры на абхазов, сменившее собой греко-византийское-
культурное влияние, наоборот, делается все более заметным*
и многосторонним, особенно в период феодализации края 1г
распространения христианства (хотя еще знаменитая царица*
Грузии Тамара нарекла своего сына Георгия вторым именем
Лаша, которое, как сказано в одном анонимном грузинском4
историческом сочинении начала XIII в., в переводе с «языка
апсаров», то есть абхазов, означает просветитель вселенной)..
Вот почему (а не только вследствие принадлежности к об-»
щекавказскому единству и всесторонних исторических
связей) так многочисленны и глубоки общие черты,
объединяющие неразрывно абхазов с западногрузинскими племенами по»
линии антропологии, языка, народной культуры, обычаев,
обрядов и пр., которые в совокупности позволяют говорить об*
едином в значительной степени этнографическом типе этих
народов. Особенно яркой, глубокой и интимной является абха-
зо-мегрело-сванская этнографическая близость, отмеченная,
многими общими чертами материальной и духовной культуры,,
на чем, однако* нет здесь возможности останавливаться.
Для этногенеза народов северо-западного Кавказа
немаловажное значение имеет выяснение их связей с предками*
осетин. В частности, глубокие связи языкового и культурного
порядка прослеживаются между абхазами и осетинами. При-*
зкано, что антропологически осетины являются* близкими
родственниками черкесов. Что же касается языка, то, говоря
словами проф. В. И. Абаева, «многие важные структурные и
материальные элементы осетинского языка, резко отличающие его
от других иранских языков, объясняются тем, что кавказский:
элемент вошел в него «не как внешнее заимствование, а как
органический структурный фактор, как субстрат»1. Он же от-»
мечает: «Зачастую абхазо-осетинские схождения слишком глу-*
боки, чтобы их можно было свести к простому заимствованию.
Они заставляют думать об общем местном субстрате»2.
Так, установлено более шестидесяти абхазо-осетинсккх*
лексических встреч, относящихся к самым различным явлениям
природы, хозяйственной и общественной жизни. Например,
абхазский термин «акуджма» — волк сближается с осетинским^
«куджи» — собака; общими являются и такие слова, как «на-
на»—мать, «ахш»—молоко, «азар»—песня, «апшвма»—хозяин
^ и др. Тождественным или сходным выглядит ряд моментов
религиозного быта, в том числе культы божеств: грозы, оспы,
1 Вс. Миллер. Язык осетин. М.-Л., 1962, стр. 7 (предисловие).
2 В. И. Абаев. Осетинский язык и фольклор. М.-Л., 1949, стр. 317.
318—322.
100

«пчеловодства, кузни, охоты («абхазский охотничий бог Аж-
ьвейпшаа, — говорит В. И. Абаев, — родной брат осетинского
Афсати, сванского Апсат») и др. Поразительны совпадения в
области танца и народной музыки: абхазский двухструнный
смычковый инструмент «апхьарца» по устройству и манере
исполнения на ней очень близок к осетинскому двухструнному
же фандыру, а абхазские народные песни как в мелодическом,
так и в ритмическом отношениях также весьма сходны с
осетинскими народными песнями. Этноним «ауапс», которым
абхазы называют осетин, очень близок к самоназванию самих
абхазов (апсуа). Кавказского происхождения и осетинские
«названия осетинских племен, в том числе «дигор» —
окаменелое множественное число от широко распространенного на за*
ладном Кавказе племенного названия «диг», «адыги»1.
Абхазо-осетинские этнографические параллели
свидетельствуют о том, что далекие предки этих народов некогда
находились несомненно в непосредственном длительном общении друг
*с другом. Более того, не исключено, что тот этнический субсгрзт
или какая-то его значительная часть, с которой в процессе
долговременного исторического взаимодействия органически сли-
.лись позднейшие ирано-язычные пришельцы, воспринявшие
целиком местную культуру, в том числе сказания о нартах, и,
в свою очередь, навязавшие части аборигенного населения
свой язык, представлял собой сродную или, во всяком случае,
весьма близкую протоабхазской, среду не только в
культурном, но, может быть, и в этническом отношении.
Одним из важнейших памятников духовной культуры,
подтверждающих происхождение коренных западнокавказ-
*ских народов от общих предков, является героический нарт-
ский эпос. Ареал его распространения также почти совпа*
дает с территорией бытования указанных выше родственных
археологических культур — кобанской, прикубанской и
колхидской. Как сам загадочный термин «нарт», так и ядро
эпоса, то есть древнейшие пласты, составляющие, его
сердцевину (прежде всего, циклы, связанные с матерью нартов
Сатаней и ее любимым сыном Сасрыквой, его рождением и
подвигами), являются общими для всех трех основных
национальных версий эпоса — абхазской, адыгской и осетинской, что
служит веским аргументом в пользу глубоких родственных
связей, существующих между ними. При этом, однако, в
целом абхазские сказания, которые, по общему признанию, ха«
рактеризуются как наиболее архаическая часть эпоса, ближе
стоят к адыгским, чем к осетинским, совпадения с которыми
являются менее полными и сравнительно более редкими. Эго
•объясняется более тесным этнокультурным единством абха-
1 В. И. Абаев. Осетинский язык и фольклор, стр. 105.
101

зов с адыгами. Нынешняя многонациональное^ нартского
эпоса, являющаяся редким явлением в истории мирового
фольклора, может быть объяснена, очевидно, только
этническим и культурным единством древнего населения северо-за*
ладного Кавказа, более тесной в прошлом этнической
группировкой носителей эпоса.
Итак, предки абхазов, упоминаемых еще в ассирийских
источниках XI в. до н. э. под именем абешла, у античных
авторов известных под названиями апсилов, абазгов и др.,
принадлежат к числу очень ранних обитателей северо-восточного
и восточного Причерноморья, а современные абхазы
представляют собой живой осколок древнего и некогда сравнительно
большого этнического массива. Существование такого
архаического абхазо-адыгского этнического пласта, происхождение-
и историческое развитие которого недостаточно изучены, не
подлежит сомнению.
Поиски первичного ядра, послужившего основой
абхазской народности, ранней ее формой, ведут к апсилам и абаз-
гам, которые уже в первых веках н. э. занимали почти все
побережье современной Абхазии. К этому времени они достиг^
ли уже значительного развития, о чем свидетельствует,
например, богатое Тагилонское погребение II п. я. э.,
принадлежащее, по-видимому, знатному апсилийцу. Образование этих,
союзов, происшедшее, вероятно, задолго до н. э., явилось
начальным этапом сложения абхазской народности. Это было
время распада первобытнообщинного строя и возникновения
классового общества, когда сложились условия для слияния*
мелких этнических групп в более крупные и закладывались
основы современной абхазской народности. Абхазская
народность и ее язык, формирование которых тянулось веками, —
продукт сближения двух указанных господствующих племен и
ассимиляции ими других племенных образований. От одноко-
ренных названий апсилов и абазгов происходит самоназвание
современных абхазов (агьсуа) и сам термин «абхаз».
Постепенно, особенно в период образования абхазского княжества, а
затем и царства (VIII—IX вв.) «народ апсуа» (ап>суа жэлар) и
«страна народа апсуа» (Ап>сны), то есть Абхазия, сделались
притягательным центром для всех абхазских племен.
Одновременно на базе племенных языков создавался единый «язык
абхазов» (агьсуа бызшэа).
Развитие племен Абхазии на протяжении многих веков
носило автохтонный характер, что доказывается
преемственностью культуры, прочной оседлостью земледельческо-ското-
водческого населения, сравнительной защищенностью края
от иноземных нашествий, известной замкнутостью развития
племенных союзов. Все это, конечно, не исключает пришлых
этнических групп, которые, однако, ассимилировались местны-
302

ми племенами, не нарушая непрерывности и единства процесс
са этногенеза.
В частности, в феодальную эпоху происходило довольно
интенсивное этническое взаимопроникновение между
абхазами, мегрелами и картвелами — эмиграция абхазов на
территорию Ме^релии и другие области Грузии и обратное
переселение мегрелов в Абхазию, что приводило к ассимиляции зна-*
чительного числа мегрелов абхазами, и наоборот.
Значительное количество фамильных имен инородного этнического
происхождения (Осия, Лазба и др.) говорит о том, что
определенная часть не только мегрельского, но и лазского,
осетинского, убыхо-адыгского происхождения была ассимилирована
и давным-давно вошла в состав абхазского народа.
Из этногенетических преданий. Местные сказания и
легенды повествуют о том, что абхазская земля была населена
людьми со времен глубочайшей древности.
Согласно одному преданию, некогда в ущелье Бзыби
жило племя могучих великанов-людоедов, с семью головами на
плечах, имевших во лбу по одному глазу. Они долгое время
разбойничали в стране, наводя ужас на окрестных жителей,
пока не явились сюда богатыри нарты и не победили их
(между прочим, один курган в этом ущелье, снесенный во время
строительства шоссейной дороги на озеро Рица, пользовался
известностью у местного населения как «место гибели
великана» (адауы изыртаI.
Существует сказание и о «лесных людях» (абна-уаа),
которые изображаются чрезвычайно дикими существами,
жившими охотой и обитавшими в глуши девственных лесов
Абхазии. Рассказывают, например, что ущелье Абава (Абаоьа)
являлось таким обиталищем диких людей. По народным
преданиям, эти злые и страшные существа имели длинные
волосы, одевались в звериные шкуры, а на груди у них всегда был
привешен небольшой топор, который служил им оружием в
борьбе с противниками2.
Широкой известностью пользуются легенды о карликах
ацанах и сменивших их богатырях нартах как о древнейших
человеческих родах, населявших Абхазию (см. ниже).
1 А. Л. Лукин. Материалы по археологии Бзыбской Абхазии, стр. 18.
2 У приморского черкесского племени хакучей существовали также
поверья, согласно которым в лесах их страны обитают «лесные люди» (мез-
лануквы) с привешенными постоянно на груди маленькими топорами,
которые бросаются на человека и убивают его. Абхазские «абынуавы» и
черкесские «мезанлуквы» почти тождественны с мегрельскими дикими
людьми «очокочи» (Н. Альбов. Ботаиико-географические исследования з Зап.
Закавказье в 1893 гсду. ЗКОИРГО. Т. XVI, стр. 146).
103

Как известно, в античной литературе довольно прочно
держалось высказанное впервые Геродотом мнение, что
население Колхиды — потомки переселенцев из Египта1.
Некоторые этногенетические предания происхождение
абхазов также ведут из стран Ближнего Востока или Африки,
хотя следует помнить, что предания о «прародине» несут в
себе нередко и значительную долю вымысла, а также элементы
позднейших наслоений. Так, Рейнеггс в XVIII в., а после него
бар. Аш в 1830 г. зафиксировали легенду об африканском
происхождении абхазов. «Сами абхазцы,—писал последний,—
не согласуются в своем происхождении: некоторые полагают
оный от армян, другие же подтверждают, что предки их были
выходцами из Египта или, может быть, из Абиссинии, ибо
абхазцы себя называют Абсне»2.
И у современных абхазов до сих пор сохраняются
подобные же легенды о их выходе из Малой Азии или Египта.
Так, 145-летний Мажагв Адлейба (с. Отап) рассказывал, что
в Абхазии было много арабов (возможно, негров), вышедших
из Мсыра (ЕгиптаK. В одном из абхазских нартских сказаний
повествуется о походе нартов в страну черных «арапов» с
белыми зубами и о том, как эти «арапы» прибыли потом вмео
те с нартами в Абхазию, где часть из них и осталась жить.
Особого внимания заслуживает следующее
распространенное народное предание, записанное автором.
Абхазы вышли из страны арапов (Рапстан), которые де«
лились на две группы: черных и белых. Абхазы произошли от
последних. Черные придерживались закона: око за око, зуб за
зуб, и на этой почве между черными и белыми возникла война.
Потерпев поражение и вынужденные покинуть родину, белые
направились на север. Шли долго. Однажды они ночевали на
большой поляне. Вдруг ночью просыпается одна старуха и,
рыдая, говорит:
1 По мнению Геродота, египетский царь Сезострис, или Рамзес И,
живший в XIII в. до н. э., совершая походы, прибыл со своей армией к р. Фг-
сис и, отделив часть своего войска, оставил ее там для заселения страны
(или некоторые недовольные странствиями воины сами остались здесь).
Геродот говорит, что он слышал от других, но еще до этого сам пришел к
убеждению, что колхи, очевидно, египтяне. Египтяне также говорили, что, по
их мнению, колхи происходят от сезострисова войска. Для подкрепления
своего личного мнения об египетском происхождении колхов, Геродот
ссылается на то, что колхи темнокожи и курчавы, совершают обрезание, как егш -
тяне и эфиопы, а, главное, «они и египтяне одни только обрабатывают ле^
и притом одинаковым способом, и вообще весь образ жизни их и язык
представляют взаимное родство». Однако это отождествление Геродотом колхс
с египтянами считается плодом научного недоразумения (В. В. Латышей
Указ. соч., ВДИ, 2, 1947, стр. 256).
2 Д-р Рейнеггс. Указ. соч., стр. 4—5; Бар. Аш. Военно-статистнческое
обозрение... 1830, ЦГВИА, ВУА, ф. 414, № 310, л. 4.
3 С. Басария. Редкие случаи долголетия в Абхазии, стр. 108.
104

— Хазаратаалы преследует нас на своем коне Дулдул,
перережет нас всех своей саблей (Хазаратаалы считался
святым военачальником среди арапов).
— Что же нам делать? — обратились к ней гонимые.
— Принесите мешок пшеничной муки, соль и сито. Нич-
то, кроме хлеба-соли, нас не спасет, — сказала им вещая ста*
руха.
Подали ей все то, что она потребовала. По ее
распоряжению, весь народ разместился посреди поляны, а она обошла
сородичей кругом, сея через сито муку и соль. Когда же
Хазаратаалы показался на горизонте, она вышла вперед и стала
на колени. То же сделал и весь ее народ. Хазаратаалы на Дул-
дуле летел прямо на них, размахивая саблей. Но конь его
вдруг остановился, как вкопанный, не смея переступить хлеб-
соль. При этом старуха обнажила свою грудь и, обращаясь к
преследователю, сказала:
— Сын мой, не это ли взрастило и тебя. Не убивай нас.
Отпусти, мы уходим, никому зла не желаем.
Так и не удалось Хазаратаалы добраться до них. Не смея
наступить на хлеб-соль, он повернул и ушел обратно, сказав:
— Сегодня, покидая нас, вы повернулись к нам спиной,
но пусть со временем снова обернетесь сюда лицом!
А белые, двигаясь дальше, осели временно на земле
«армян». Но последние напали на них и многих истребили. Ото-*
мстив им, когда те были собраны в большом храме, белые
люди отправились дальше и достигли Кубани. Почувствовав, од^
нако, что не могут вынести здешнего холода, они отправили
гонцов на поиски теплых мест. Последние попали в Абхазию,
которая в то время была вся покрыта лесом. Они обоснован
лись сперва на Лыхненской поляне. Затем из-за гор
постепенно стали стекаться к ним и другие их сородичи. Так заселили
всю страну. Но часть из них все же осталась на севере — это
абазинцы.
А вот, что говорит одна старая албанская легенда.
На юге от реки Евфрат в незапамятные времена жили
два семейных брата. Были они очень богаты: не было счета их
коням, верблюдам, рабам. Но вот разгневался творец на ту
землю и послал засуху. Погибла большая часть стад, умирали
с голоду люди. И тогда братья, в поисках новых мест, пошли
на север. Дошли до высоких гор, где буйные потоки мчатся
по дну пропастей, а седые облака разрывают грудь свою о
вершины бесплодных скал.
Это и есть обетованная страна! — сказал один брат.—
Видишь, сколько тут воды? Засухи нечего опасаться! И
травы всегда хватит для наших стад!
Но другой брат не захотел оставаться здесь, и они
расстались. Старший — его зваля Абхазом — остался в приглянув-
105

шихся ему горах Кавказа. Младший —его звали Наутом —
пошел дальше, обошел Черное море, пересек Балканы. И,
наконец, увидел горы, походившие на те, которые задержали
Абхаза.— Эти горы будут моими и детей и внуков
моих!—сказал Наут. И раскинул свой стан там, где теперь стоит город
Эльбассан. От старшего, Абхаза, пошло самое воинственное
племя Кавказа — абхазы, родные братья албанцев1. От Наута
пошли арнауты, или албанцы, — самое неукротимое племя в
мире2.
Абхазы с албанцами не имеют ничего общего, тем не
менее Ц. Н. Бжания в ауле Псыж записано предание,
согласно которому, абазины когда-то жили среди арнаутов. Можно
добавить, что название «Арнаут» сохранилось в Абхазии в
качестве одного крестьянского фамильного имени (сел. Лыхны).
Таким образом, этногенетические предания абхазов и
адыгов, каково бы ни было их реальное историческое содержание,
ведут происхождение этих народов на юг, в Малую Азию.
Этногенез абхазов остается проблемой, которая еще
далека от своего полного разрешения, несмотря на то, что, как
отмечалось, уже давно существуют различные точки зрения
(эфиопско-египетская, северокавказская, малоазийская, мало-<
1 М. К. Первухии. Страна белых гор. (Албанские впечатления). «При*
рода и люди». 1916, № 11, стр. 172.
2 И у черкесских племен имеются предания о их южном (арабском,
египетском, арнаутском, то есть албанском) происхождении. Согласно
одному из них, правящий класс адыгов произошел от выходцев из Египта, где
они княжили. Разгромленные турками, они якобы бежали оттуда н,
появившись (после некоторого пребывания в Крыму) у адыгов, «навели среди них
порядок» и организовали государственную власть. Шестым представителем
этой династии был Инал Одноглазый, который, как полагают, яалялся
личностью исторической (предположительно XIV—XV вв.). От него вели свое
происхождение кабардинские феодалы. («Кабардинский фольклор», М.-Л.,
1936, стр. 628—629). В другой легенде, записанной Л. И. Лавровым,
рассказывается, что шапсуги вместе с абадзехами, натухайцами и убыхами
некогда составляли самостоятельное племя, а их общие предки пришли из
Малой Азии. А до этого Черкесию населяли древние великаны и карлики,
которые хитростью заставляли великанов строить им дольмены,
называемые по-черкесски «домами карликов». Наконец, вот еще одно предание.
Когда-то, очень давно, где-то в Месопотамии или Аравии было Арнаутское
царство. У царя арнаутов было два сына. Однажды, играя, один царевич
нечаянно выбил другому глаз. А закон был такой, что требовал око за око,
руку за руку, голову за голову. Боясь мести, царский сын сел со своими
товарищами на корабль й поплыл через море. Долго плавали они по
волнам, пока не пристали к берегу в том месте, где теперь г. Анапа (Л.
Лавров. Из поездки в| черноморскую Шапсугию. «Советская этнография», 4—5,
1936, стр. 127—128). В 1962 г. автором этих строк записано новое предание
о двухэтапном переселении шапсугов из Бл. Востока (Шам), где будто бы
находилась первая родина этого племени (Шаам1ъ,сьпз), причем
предводительницей переселенцев; являлась молодая героиня по имени Х,арабз,
которая, умирая, велела похоронить ее в таком месте, где вынутая земля
вся бы улеглась обратно в могильную яму вместе с ее телом.
106

азийско-северокавказская, автохтонная, автохтонно-миграци*
онная и др.). Это сложная проблема, требующая конкретно-
исторического изучения, комплексного исследования в
неразрывной связи с общей проблемой происхождения иберийско-
кавказской семьи народов.
Глава V
ДРЕВНИЕ ГОРОДА АБХАЗИИ. АНТИЧНАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ
Население Зап. Грузии, в том числе Абхазии, рано
знакомится с городской жизнью, которая получает развитие в эпоху
Колхидского царства и античной колонизации. Возникновение
городов в Колхиде, в частности, в Абхазии, свидетельствует
о сравнительно высоком уровне производства, расширении
торгового обмена, развитии раннеклассовых отношений.
Не много имеется в науке данных, позволяющих
конкретно охарактеризовать общественный строй Колхиды. Однако
принято считать, что колхидское общество являлось уже
классовым Доказательством этого служит, главным
образом, распространение монет. Колхидские серебряные монеты
(«колхидки») в колхидских же пифосах найдены в Крыму в
слое второй половины VI в. до н. э., что говорит об
интенсивных торговых связях Колхиды с Боспорским царством. «Кол-
хидки» обнаружены и в районе Сочи, но основная масса их
найдена в Зап. Грузии. «Колхидки» с изображениями
человеческой головы и головы быка, реже — львиной головы, а
также с не совсем понятными буквенными начертаниями на них
чеканились в VI—III вв. до н. э., вероятнее всего, местными
властями, но, может быть, и причерноморскими греческими
городами. Интенсивное обращение монет в Колхиде VI —
III вв. до н. э. является одним из решающих фактов,
доказывающих классовый характер колхидского общества указанно-
го времени, так как «родовой строй абсолютно не совместим с
денежным хозяйством» (Энгельс).
Очень ранняя социальная дифференциация в Абхазии
подтверждается и другими археологическими данными. В
частности, наличие оружия в одних погребениях Гуадиху при
отсутствии его в других, а также перстней-печатей, которые
употреблялись для скрепления документов, свидетельствует о
появлении отдельных признаков классового деления древне-
абхазского общества еще до образования Колхидского царства.
В VIII—V вв. до н. э. греческими колонистами —
выходцами из различных городов древней Греции (главным
образом, из крупного малоазийского торгового центра Милета),
был основан ряд городов-государств (полисов) на северных
берегах Черного моря. Так, в V в. на земле племени синдов
107

возникла Синдская гавань, превратившаяся позднее в значи»
тельный город под названием Горгипия (совр. Анапа).
Возникновение греческих колоний на территории самой
Абхазии относится также к VI—V вв. до н. э. Здесь было
основано несколько античных рабовладельческих полисов: Пи-
тиунт (совр. Пицунда), милетская колония Диоскурия и Гиенн
(близ Очамчире) и другие, игравшие большую роль в торго-
во-ремесленной, социально-политической и культурной жизни
местного населения. Фазис на р. Риони и Диоскурия —
сборные центры транзитной караванной торговли между
Востоком и Западом — были главными городами на меотидско-кол-
хидской дороге1. •
Знаменитый город античности Диоскурия, основателями
которого почитались божественные близнецы («диоскуры»).
Кастор и Полидевк, находился на месте современного
Сухуми2. Об этом свидетельствуют как сообщения древних писа-»
телей, так и, особенно, результаты археологических
исследований, подтвердивших гипотезу о существовании в этом месте
города Диоскурии, впоследствии называемого Севастополи-
сом (некоторые даже предполагают, что он был основан мест*
ным населением, а не выходцами из Милета, около 3 тыс. лет
тому назад, то есть значительно раньше эллинской
колонизации) .
Так, на дне Сухумской бухты во время проводившихся
здесь гидроархеологических исследований Л. А. Шервашидзг
найдены различные остатки исчезнувшего города: фрагменты
кладки из булыжника и, частично, кирпича, деревянный
настил с деревянными же креплениями, каменная ступка,
кирпичи позднеантичного времени и др. Им также были обмерены
развалины ранее известной круглой подводной башни. На
морском дне был найден также скульптурный бюст местного
производства. Особый интерес представляет доставленное в
1953 г. со дна моря и описанное М. М. Трапш мраморное над*
гробие, датируемое О. Лордкипанидзе 30—20 гг. IV в. до ч. э.
На лицевой стороне этого замечательного памятника
античного искусства имеется рельефное изображение —
художественная композиция с изваяниями трех человеческих фигур3.
1 Я. А. Манандян. О торговле и городах Армении в связи с мирово»:
торговлей древних времен. Ереван, 1954, стр. 59.
2 Вскрытые на территории Сухуми и его окрестностей древние
поселения и могильники, следы солеваренного промысла, остатки медеплавкль
ного производства, уникальный панцирь в виде орла из листовой бронзы,
раскопанный М. М. Трапш в районе Кр. Маяка, и другие памятники,
укладывающиеся в основном в хронологические рамки I тысячелетия до н. •>.»
свидетельствуют о большой доантичной истории этого важнейшего
местного центра (А. Каландадзе. Археологические памятники Сухумской горы
Сухуми, 1953).
3 М. М. Трапш, Мраморный барельеф из Сухуми. ВДИ, № 1, 1954.
108

Все эти находки дают основание предполагать, что Су*
хумскую бухту некогда занимал античный «город, взятый
волнами», то есть затонувший вследствие опускания берега.
Диоскурия была самой крупной и богатой эллинской ко-»
лонией, возникшей, как и другие фактории, на базе местного
поселения. Вс II в. до н. э. она чеканила свою собственную
монету. Страбон в начале I в. отмечал, что Диоскурия являлась
торговым центром для народов, «живущих выше ее и вблизи»,
а Плиний во второй половине того же столетия рассказывает
о ней как об опустошенном «колхидском городе», который
„ прежде был так известен \ что .
там собиралось до 300
представителей разноязычных
народов. По его словам, римляне
вели здесь дела с помощью
130 переводчиков. Надо
полагать, что в промежутке
времени, который отделяет
сообщения Страбона и Плиния,
город подвергся
разрушительному нашествию горных жителе-
лей1.
С конца II в. до н. э.
Абхазия находилась под властью
царя Митридата VI Евпатора
A11—63 гг. до н. э),
создавшего крупное Понтийское
государство, в которое были
включены Колхида и Боспорскос
царство. Однако в собственно
Абхазии власть Понта,
по-видимому, носила номинальный
характер. С середины I в. до
н. э. наступает римский период
в истории края. Митридат, разгромленный войсками
римского полководца Помпея, вторгся в 66 г. до н. э. в Абхазию, и,
зимуя в Диоскурии, «задумал немалое дело», мобилизуя силы
против агрессии Рима. Проведя здесь зиму и дав отдых своему
войску, он прошел через землю гениохов, которые, по словам
Античное мраморное надгробие
со дна Сухумской бухты (Аб-
госмузей)
1 С Диоскурией связывают «Царство Аки», включавшее области,
расположенные в "районе совр. Сухуми и к северо-западу от него, причем царь
Аки в III з. до н. э. чеканил золотые статеры, представлявшие собой
древнейшие после «колхидок» местные монеты (подражания статерам
фракийского царя Лисимаха). Предполагают (Д. Г. Капанадзе и др.), что имя
«Аки» связано с абхазским названием города Сухуми — Аква (Акуа).
Не менее интересна история и другого денежнего знака, также
связываемого с древним Сухуми. По мнению специалистов, моненты с фрагментарной
309

Аппиана, дружески приняли его. Ахейцы же, которых, как
сказано, многие отождествляют с абхазами, по-видимому,
недружелюбно встретили понтийского завоевателя, оказали ему
сопротивление, но потерпели поражение1.
На месте разрушенной Диоскурии римляне воздвигли свою
крепость в качестве опорного пункта на северо-восточном
побережье Черного моря. В 1896 г., во время строительства
набережной, возле Сухумской крепости была извлечена каменная
плита с латинской надписью: «Адриан через Флавия Арриана
порт сей соорудил». Это было в 134 г., когда побывал здесь
римский легат Арриан, имевший задание основать в центре
Абхазии укрепленный морской порт. Однако в нем были уже
возведены оборонительные сооружения и стоял гарнизон.
Арриан пишет: «Мы в тот же день успели выдать жалованье
солдатам, осмотреть коней, оружие, прыгание всаднинков на
коней, больных и хлебные запасы, обойти стену и ров»2.
В римское время Диоскурия была переименована в Сева*
стополис, что в переводе с греческого может означать
«возвышенный город» или «город спасительный, здоровый»,
указывая, возможно, на сухумские лечебные источники, использо-
вавшиеся еще в первых веках нашей эры. Это переименование
произошло, видимо, при императоре Августе на рубеже нашей
эры, когда город был восстановлен после разрушения его
горными племенами3 (возможно, что город был переименован и
в честь этого императора, прозванного «Себастос», то есть
«Величественный»), И теперь не трудно заметить, что римская
легендой «Савл»..., найденные в большинстве в районе гор. Сухуми и
датируемые второй половиной II й. до н. э., принадлежали легендарному
колхидскому басилевсу Саулаку, а не боспорскому царю Савмаку, как
предполагали прежние авторы. Можно думать, что царство Саулака было
преемником царства Аки, а местное имя Саулак (все согласны в том, что это
местное имя, а не греческое) есть, по-видимому, не что иное как
греческая форма древнего абхазского княжеского мужского имени Саулах,
которое встречалось среди высшего сословия еще в. начале XX в.
(конечное «х» в этом имени представляет специфический абхазский гортанный
звук х,э (К. В. Голенко. О монетах, приписываемых Совмаку; Д. Г. Кд-
панадзе. Несколько добавочных замечаний... ВДИ, 4, 1951, стр. 199—204),
А. Н. Каландадзе утверждает о «принадлежности местному коренному
элементу» обнаруженных на Сухумской горе комплексов предметов V—II вв.
до н. э. (Указ. соч., стр. III), Все это говорит о том, что население
Диоскурии, как и других древнегреческих городов Восточного Причерноморья,
было сперва местным, а потом смешанным, греко-местным, то есть
греко-абхазским, причем местный элемент был возрастающим,
1 В. В. Латышев. Указ. соч. ВДИ, 1948, № 1, стр. 285.
2 Там же, стр. 269—270.
3 Название Севастополис сменяется Себастом, а в XIII в. генуэзцы
именуют его Санкт-Себастьян. В грузинской летописи того же времени имеется
упоминание города «Цхум> («Цхом»), в котором нетрудно узнать
современное «Сухуми» (ср. древнеабхазское мужское личное имя Сагум). С. Бро-
невский в нач. XIX в. также называл этот город «Согум». В XVI в. на этом
месте турки воздвигли крепость Сухум-Кале. Однако Сухуми имеег еще
110

кладка стен является наиболее ранней в сохранившихся
развалинах крепости.
В 1959 г. во время земляных работ около Сухумской кре*
пости была вскрыта мощная крепостная стена, которая, по
мнению проводивших здесь раскопки Л. А. Шервашидзе и
Л. Н. Соловьева, относится к системе оборонительных
сооружений Севастополиса и датируется первыми веками н. э. Об
этом же свидетельствуют и результаты продолжавшихся
затем под руководством М. М. Трапш и А. М. Апакидзе
раскопок, в частности, находки римских монет и разнообразных
керамических изделий. Раскопки установили также, что город
имел водопровод из гончарных труб, бани и мраморные
фонтаны, были найдены орнаментированные глиняные
светильники местной работы, бронзовые удильные крючки, часть
мраморной чаши. Грунтовые воды дренировались каналом,
который играл роль защитного водяного рва; через него был
перекинут каменный арочный мостик. Строителям города
приходилось вести неустанную борьбу против разрушительной силы
моря; сооружались дамбы и восстанавливались разрушенные
стены. Почти на всем протяжении крепостная стена была
подкреплена контрфорсами (после раскопок она вновь была
засыпана землей).
Ко времени существования Севастополиса относятся
также развалины сторожевой башни на северо-западных
подступах к городу. При раскопках этих развалин М. М. Трапш най"
дены краснолаковая и амфорная посуда, черепица позднеан-
тичного времени, каменный жернов от парных круглых плит,
глиняные пирамидальные отвесы для ткацкого станка,
римские монеты с портретами императоров II в. — Севера,
Марка Аврелия, Коммода и светильники (по-абхазски ашьандал),
на одном из которых имеется надпись: «Давай, поклоняйся
владыке Гермесу-Меркурию ради спасения»1.
Значительный интерес представляют также средневеко*
вые памятники на территории г. Сухуми и его окрестностей
(замок Баграта в восточной части города, Беслетский арочный
другое, свое местное древнеабхазское название Аква (Акуа), которое яз-
ляется единственно употребительным наименованием города среди
коренного населения. У Рейнеггса мы находим первое известное нам упоминание
этого названия. Говоря, что Сухумская крепость могла бы
рассматриваться как ключ к Западному Кавказу, он пишет: «Она была защищена и
подкреплена Агуа или Аку, сильным местом, расположенным на уступах
возвышающейся" коричневой скалы». (Рейнеггс. Указ. соч., стр. 5—6). В
русских и грузинских источниках XVIII — нач. XIX в;, также нередко мы
находим «Аква» как наименование г. Сухуми.
1 Т. С. Каухчишвили. Греческая надпись на сухумском светильнике.
*Труды» Абхазского института языка, литературы к истории АН Груз. ССР.
XXVIII. Сухуми, 1957, стр. 228.
111

мост в нескольких километрах севернее от него, Келасурска»
стена, пещерный замок в ущелье р. Келасури и др.).
Другим известным древним городом Абхазии был Питя-
уит, или Питиус (совр. Пицунда, по-грузински Бичвинта). Пи-
тиунт был основан как греческая колония, существовавшая,,
по-видимому, уже с VI—V вв. до н. э. Предполагают, что
название «Пицунда» происходит от греческого «питиус» — сосна
(греческий миф рассказывает, что в Пицунде Пан превратил
нимфу Питие в сосну). По-абхазски эта местность называется
Лдзаа, причем рядом с городом находилось одно из наиболее
почитавшихся абхазами
святилищ под этим же именем
(Лдзаа-ных). «Великий
Питиунт», как называли его антич-»
ные авторы, в первых веках н. э..
представлял собой большой
торговый город-крепость. После
того, как Митридат вынужден
был в 65 г. до н. э. бежать через
Питиунт в Босфор
Киммерийский (совр. Керчь), город
подпадает под владычество рим«
лян, которые в нем стали
держать постоянные гарнизоны.
Как богатый город, Питиунт
неоднократно подвергался
ограблению гениохами, скифами,.
готами и другими племенами1.
В ранний период христианства Питиунт служил местом
ссылки. Так, по словам Гермия Созомена (V в. н. э.), визан-»
тийский проповедник Иоанн Златоуст был выслан в «отдален-»
ный Питиунт»2.
В 1957 г. в Пицунде, вблизи озера Инкит, археологом О. Д.
Лордкипанидзе раскопана круглая башня и крепостная стена,
идущая с севера на юг. Это сооружение, являющееся одним из
древнейших уцелевших памятников Пицунды, датируется
периодом владычества римлян (II в.). Северная точка крепости
Серебряный фалар с головой
крылатой Горгоны Медузы (из
Гудауты). (Эрмитаж).
1 Питиунт, называемый Плинием «богатейшим городом», а Артемпдо-
ром — автором рубежа II—I вв. до н. э.—«Великим Питиунтом», подвергся
разграблению и разрушению гениохами в I в. н. э. В начале III в. он был
вновь восстановлен и окружен огромной стеной римлянами, поставившими
здесь свой гарнизон, как об этом сообщает Зосим (V в.). В середине III в.
B53—260 гг.) Питиунт подвергался дважды нападению германского
(«скифского») племени готов, пропущенных сюда Боспором и снабженных нм к
тому же и флотом; первый раз начальник римского гарнизона Сукес-
сиан отби/л их, но второй раз они прорвались к городу и разграбили
его. В результате, Питиунт приходит в упадок: Свида — автор IV в. —
упоминает его уже под названием «местечка».
2 В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, 1948, № 3, стр. 311.
112

упиралась, вероятно, в р. Бзыбь, южная выходила к морю, а
тылом ее являлось русло названной реки. Таким образом,
создавался треугольник, основанием которого являлась береговая
линия, а сторонами — Бзыбь и сама крепостная стена,
ориентированная на восток. Так оборонялись римляне от постоянно»
го натиска местного населения, не осмеливаясь, однако,
проникнуть в глубь страны. В Пицундской бухте базировался их
военный флот, а в крепости еще в середине II в. стоял римский
гарнизон, который был
временно изгнан оттуда
восставшими абазгами в начале 256 г.1
Византийцы, сменившие рим
лян, превратили Питиунт в
главный на побережье Кавказа
пункт распространения
христианства, в крупный религиозно-
церковный центр. В VI в.
E51 г.) здесь строится большой
храм для абазгов.
В последние годы
Институтом истории АН Груз. ССР под
общим руководством А. М. Апа-
кидзе в Пицунде ведутся
археологические исследования. В
ходе раскопок обнаружены
укрепленная территория покры*
того землей древнего города с
оборонительными башнями, а внутри стен — храмы,
хозяйственные и жилые постройки, сложная система водопровода и
канализации, а также баня с нагревательным прибором,
характерным для строительной техники первых веков нашей эры,
большое количество краснолаковых и местных керамических
изделий первых четырех веков н. э., монеты (в том числе
целые клады так называемых трапезундских монет),
указывающие на широкие торгово-экономические связи Пицунды с
Грецией, Византией, городами Северного Причерноморья и
Малой Азии2. Приковывает внимание печать абхазского
владетеля. Большой интерес представляют остатки храмов,
обнаруженные в юго-восточной части города. Куски превосходного
мрамора, частично сохранившаяся стенная роспись, богатые
украшения алтаря и мозаика пола свидетельствуют о том, что
храм был замечательным памятником своего времени. На полу
Светильник («ашьандал»)
стремя богинями (грациями) из Се-
вастополиса (II в. н. э.).
1 Г. А. Ломтатидзе. Культура и быт Грузии IV—VII вв. Очерки
истории СССР. III—IX вв. М.. 1958, стр. 281.
2 А. М» Апакидзе. Об итогах новых археологических раскопок в Грузи».
Москва, 1960.
8- Ш. Д. Инал-ипа.
113

возле алтаря обнаружена греческая надпись: «В моление за
Орэла и за весь его дом» (Орэл — имя ктитора, на чьи
средства был построен храм). Мозаика скреплена стойким
раствором и хорошо сохранилась. Сложные геометрические фигуры
и многообразные сюжеты выведены кубиками восьми цветов,
причем в сюжете мозаики сказывается и языческая
символика абхазских племен. Высокохудожественные рисунки
воспроизводят животных и растения (изображения коров, телят,
осликов, голубей и павлинов, а также рыб, листьев дуба,
граната). Произведением высокого мастерства является также
большая ваза, на краях которой помещены голуби и
человеческая фигура1.
Таким образом, раскопанные в Пицунде остатки трехнеф-
ного базиличного храма с пятигранной абсидой и круглой
пристройкой являются единственным во всей Грузии примером
крупного храма раннего христианства (V в.). Однако самыми
интересными из находок оказались остатки мозаичного пола
в несколько десятков квадратных метров, говорящие за
местную мозаичную школу в Пицунде2.
В XIV в. Пицундский монастырь служил резиденцией
епископов, а впоследствии «абхазских» католикосов, духовная
власть которых простиралась на всю Западную Грузию. При
турках он был в полном запустении и предан разрушению,
ценности его разграблены, стены и купол величественного
храма поросли растениями3.
Одним из древних населенных пунктов Абхазии являет-*
ся и Гагр а. Здесь еще в VI—V вв. до н. э. греками была
основана колония, первоначально называвшаяся Триглит. Ее
называли и Нитикой, где в древности будто бы жило
упоминаемое еще Геродотом скифское племя так называемых фтиро-
фагов — «вшеедов». По замечанию Арриана, «такая молва о
них держится и до настоящего4 времени5». О большом
историческом прошлом Гагры свидетельствуют крепостная церковь
во имя Ипатия, древняя часть которой относится к VI—VII вв.,
развалины таких же древних церквей на р. Бзыбь и Холодная,
крепостные стены, носящие следы постройки X—XI вв., остат-
1 Л. А. Мацулевич. Открытие мозаичного пола в древнем Питиуиге.
ВДИ. № 4, 1956.
2 Г. А. Ломтатидзе. Указ. соч., стр. 280—281.
3 А. Н. Дьячков-Тарасов. Указ. соч., стр. 38—39.
4 В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, 1948, № 1, стр. 271.
5 Не исключено, что в основу этой версии легло наблюдение грекоз
или их информаторов над одним из малоизвестных методов лечения
народной медициной распространенного в прошлом в Абхазии заболевания
желтухой (по-абхазски «аба бар а»), когда больному незаметно для него кляли
в пищу сваренных в меду насекомых. Однако, по Фр. Дюбуа, «фтирофагя»
можно перевести и как «поедающие пихтовые побеги». Может быть, мы
здесь имеем дело с ритуальным приобщением л тотемному растению.
114

тки крепости, замыкавшей Гагрский проход через Главный
хребет, и др. В XII в. на венецианской карте Гагра выступает
под именем Хакари. В одно время здесь существовал
генуэзский торговый поселок. В XIV—XVI вв. Гагра служила
крепостью местных абхазских феодалов. Утвердившись здесь в
начале XVII в., турки назвали Гагра персидским именем
Дербент (ворота, пролом), откуда происходят названия Гагры на
европейских картах XVII—XVIII вв. (Дербент, Ербен, Дару*
на). Можно упомянуть развалины построенной русскими в
первой половине XIX в. боевой башни в ущелье р. Жоэквара
(т. н. «Башня Марлинского»,
декабриста, сосланного
рядовым на Кавказ и погибшего у
Адлера «в стычках с
черкесами» в 1837 г.).
Древним населенным
пунктом городского типа являлась
также Анакопия (Нов. Афон) —
р аннесредневековый стольный
город абхазских владетелей,
где сосредоточено несколько
наземных памятников различных
исторических эпох, в том числе
церковь у водопада, связанная с
именем святого Симона Кана-
нита. На возвышающейся над
Афоном Иверской горе
находятся развалины обширного
раннесредневекового акрополя
с башнями и стенами, развалинами христианских церквей VI
и XI вв. и др. Абхазы называют Анакопию «крепостью
царицы Накоиии» (НаЬуатьиа-гьха лбаа).
Как известно, греческие колонии никогда не возникали в
безлюдных, незаселенных местах. Существование развитых
рабовладельческих полисов Диоскурии, Питиунта, Гиениа
(близ совр. Очамчиры) и др. имело важное значение в жизни
местного населения. Они ускоряли рост производительных сил,
втягивали туземцев в торговлю, убыстряли процесс классооб-
разования. Однако античную колонизацию нельзя
рассматривать лишь как одностороннее приобщение местного населения
к высшим формам хозяйства и культуры. Это был
двусторонний процесс, обусловленный определенным уровнем
социально-экономического развития, достигнутого как греками, так
и местными племенами. Это убедительно доказывается, в
частности, раскопками в Диоскурии и Гиенне, давшими, наряду с
греческим инвентарем, и большое количество местных изделий
Золотая голова оленя из Таги-
лонского клада (I—II вв. н. э.).
(Зугдидский музей).
115

Непосредственные продолжительные контакты между
античными городами и местным населением приносили немало
пользы тем и другим. «Греческие колонии, — писал акад. С. А. Же-
белев, — без местных связей с туземным населением не
могли бы существовать, поскольку они были зависимы от него в.
значительной степени по всем направлениям своей
экономической жизни»1.
В период античной колонизации абхазского побережья
далеко вперед пошло развитие производства, торговли,
культуры. Различные отрасли производства получили сильное
развитие, особенно в Диоскурии и Питиунте. Это было связано с
усложнением хозяйства, расширением торговли и ростом
потребностей населения как этих городов, так и прилегающих
районов. Об этом свидетельствуют амфорная посуда, большие
глиняные сосуды, черепица, водопроводные трубы и пр.
Население занималось также ткачеством, кожевенным делом,
металлообрабатывающим ремеслом. Люди удовлетворяли свои
потребности не только тем, что экспортировалось извне, но,
главным образом, тем, что производилось ими на месте. Здесь»
изготовляли различного рода хозяйственный инвентарь и
вооружение, а также разнообразные украшения и
художественные изделия (браслеты, перстни-печати, булавки,
скульптурные фигурки, бляхи и др.).
Однако основу хозяйства местных жителей составляли
животноводство и земледелие. Уже в IV—III вв. до н. э.
население Диоскурии занималось пашенным земледелием с
использованием железного сошника и тягловой силы скота.
Значение скотоводства подчеркивается тем, что металлические
изделия в ряде случаев украшены изображениями домашних
животных. Тот факт, что среди предметов экспорта
фигурируют шкуры, лен и шерсть свидетельствует о том, что
население Абхазии на рубеже нашей эры усиленно занималось еще
охотой, а также разведением мелкого рогатого скота2 и
технических культур.
Рассматриваемый период характеризуется развитием
торговли. Как сказано, «славная Диоскурия» и Питиунт
являлись крупнейшими торговыми центрами, куда стекались
представители многих кавказских племен в целях обмена товаров
между собой и с представителями античного мира. Местные
племена выносили на продажу лес, шкуру, меха, рыбу, лен,
шерсть, мед^ воск. Хлебом они обменивались, то доставляя
его в случае нужды, то получая.
Однако главнейшим предметом экспортной торговли были
рабы. Уже с тех времен торг людьми, культивировавшийся
1 С. А. Жебелев. Народы Северного Причерноморья в античную
эпоху. ВДИ, 1938, № 1—2, стр. 161.
2 В. В. Латышев. Указ. соч. ВДИ, 1947, № 4, стр. 224.
116

разными иноземными купцами, являлся страшным бичом для
гместного населения. Еще во II в. до н. э. Полибий сообщал,
что «окружающие Понт страны доставляют нам скот и
огромное количество бесспорно отличнейших рабов»1. Взамен
получали недостающие заморские товары, в первую очередь —
соль. Страбон отмечал, что многие народы сходились в Диос-
курию, главным образом, для покупки соли2. Между
прочим, сохранилась абхазская поговорка, которая
свидетельствует о том, насколько дефицитным продуктом была в свое
время соль. Когда хотят выразить драгоценность чего-либо,
абхазы говорят: «На соль куплено, что ли?» (Цьыкала
иааухуама?). Кроме соли,
ввозили оливковое масло, ткани,
оружие, предметы роскоши,
произведения искусства и др.
Торговля с греками через
торода-колонии содействовала
разложению родо-племенной
организации, усилению
эксплуатации общинников со стороны
нарождавшейся знати,
обострению родо-племенных
столкновений с целью захвата рабов
для продажи их на
причерноморских невольничьих рынках.
В античный период в
Абхазии получают некоторое
распространение письменность и
литература. Абхазская знать
'пользовалась латинской и,
особенно, греческой системой
письма, которая была
наиболее популярной в тогдашнем
мире.
Античные
города-государства Северного Причерноморья,
пережив период своего
расцвета, в первых веках нашей эры
пришли в состояние упадка, В
это время они уже имели
гораздо более скромный облик, чем
в предшествующую
эллинистическую эпоху.
Местная амфора с перетянутой
серединой и кувшинчик поздне-
античного времени из
погребения в сел. Цебельда (Абгос-
музей).
1 Античная география. Москв.а, 1953, стр. 100.
2 В. В. Латышев. Указ. соч. ВДИ, 1947, № 4. стр. 224.
117

Культура этих городов характеризуется уже все более
возрастающим влиянием местных элементов. Это
подтверждают» например, исследования Севастополиса, где местных
изделий найдено не меньше, чем импортных, что указывает
на существование местного производства строительных
материалов (кирпича, черепицы, гончарного промысла, кузниц,
литейных). Здесь производилась меновая и денежная торговля,
о чем свидетельствуют находки монет. По этим и другим
находкам можно заметить нарастание темпа жизни поселения
во II—III вв. «В IV в. жизнь постепенно замирает, а в начале
V в. на территории поселения и даже внутри крепостных стен
совершаются погребения», что говорит об утере городом
своего былого значения1. Появляются новые формы местных
керамических изделий, возрастает влияние оригинальных
художественных приемов (например, на большинстве
скульптурных изделий как в общей трактовке фигур, так и в отдельных
деталях изображения).
С середины III в. причерноморские античные
государства вступают в полосу глубокого экономического и
социально-политического упадка, являвшегося одним из проявлений
общего кризиса рабовладельческой системы античного мира.
Это приводит их к окончательной гибели к концу IV в. Кризис
рабовладельческого общества в Северном Причерноморье
выразился, в частности, в резком сокращении внешней и
внутренней торговли, натурализации хозяйственной жизни, утрате-
городами характера торгово-ремесленных центров,
сокращении городского населения1.
Падению отживших свой век античных городов
содействовали также нашествия северных племен. Различные скифские
и другие воинственные дикие орды неоднократно совершали
набеги на Абхазию или проходили через нее походом. В
частности, как отмечалось и выше, в середине III в. имело место
одно из крупнейших скифских вторжений в Абхазию, когда
подверглись разрушению Пицундские укрепления. Согласно
описанию историка Зосима, вторгшись в Абхазию, скифы
стали опустошать все, что встречалось на их пути, особенно
города. Жители побережья удалились в глубь страны и в лучшие-
укрепления. Так, летом 256 г. «неведомое» племя варранов па
многочисленных ладьях появляется под Питиунтом и
нападает на него. Но Питиунт был окружен огромной стеноп и
имел весьма удобную гавань, а во главе находившегося здесь*
римского гарнизона стоял опытный военачальник Сукессиан-
который выступил со своими войсками против врагов и про-
1 Л. А. Шервашидзе, Л. Н. Соловьев. Исследование древнего Себасто-
полиса. «Сов. археология», 3, 1960, стр. 177.
1 Д. Б. Шелов. Античный мир в Северном Причерноморье. Москва,-
1956, стр. 159, 162, 168, 184, 186.
118

гнал их. Они удалились, понеся большой урон. Однако в 258 г.
враги на ладьях снова появились у берегов Абхазии и опять
пошли на Питиунт, взяли это укрепление и, вырезав бывший в
нем гарнизон, разорили его. Опустошив всю Абхазию, они
затем двинулись дальше на юго-восток. Спустя немного,
северные племена дважды еще обрушиваются на Абхазию: в 276 г.
с гор прорываются аланы и опустошают Абхазию и Лазику,
в 294 г. северные народы опять громят Питиунт.
Глава VI
АБХАЗИЯ В ПЕРИОД РАННЕГО ФЕОДАЛИЗМА
Рим не смог превратить Колхиду в свою провинцию.
Правителями здесь утверждались представители местной знати,
зависимость которых, несмотря на наличие римских
гарнизонов в Севастополисе, а позднее и в Питиунте, не выходила
за рамки дипломатических и военных сфер1. В этих условиях
римское влияние не могло повлечь резкого изменения строя
жизни местного населения. Политические образования на
территории Абхазии («царства» или «княжества» апсилов, абаз*
гов, санигов), представлявшие собой, в основном, «военно-
демократические» союзы племен, постепенно
эволюционировали в сторону раннефеодальных отношений, получивших
преобладание примерно с середины I тысячелетия.
К середине первого тысячелетия, по сравнению с его
началом, произошли изменения этнографической карты
Абхазии; по-видимому, имели место некоторые передвижения
абазгов, апсилов, лазов в северо-западном направлении.
Апсилы занимали южную Абхазию, включая, возможно, Суху-
ми-Севастополись (Прокопий Кесарийский относит сюда
территорию почти до устья Фазиса), за апсилами по побережью
жили абазги, «границы которых простираются до гор
Кавказского хребта»2, мисимияне с северо-запада также
непосредственно соседили с апсилами3, а саниги — на побережье и в
горах Западной Абхазии. С юго-востока соседями абхазов
были лазы, с севера и северо-запада — аланские и адыгские
племена.
Абхазия не знала рабовладельческой
социально-экономической формации, если не считать существования основанных
иноземными купцами на побережье рабовладельческих
городов или получившего значительное развитие института
домашнего рабства. Местные жители от первобытнообщинного
строя, по-видимому, непосредственно перешли к феодализму,
который медленно утверждался здесь со второй половины
первого тысячелетия н. э. (при длительном сохранении весьма
1 3. В. Анчабадзе. История и культура древней Абхазии, стр. 191.
2 Прокопий из Кесарии. Война с готами. Москва, 1950, стр. 380, 382,
3 Агафий. О царствовании Юстиниана. М.-Л., 1963, стр. 119.
119

многочисленных дофеодальных пережитков, особенно во
внутренних частях страны). Сложная проблема этого
перерастания никем не исследована и, ввиду отсутствия источников,
можно говорить только в довольно общей форме о процессе
феодализации Абхазии. Надо полагать, что сперва
появляется феодальная собственность на лучшие пахотные земли.
Основная же масса земель принадлежала мелким
собственникам или сельским общинам (акыта), куда входили и
феодалы, и зависимые. Появляется категория «трудящегося
земледельца», «поселянина» под именем «анхаю»(анха<йы).Анхаю—
многочисленный мелкособственнический класс
крестьян-хлебопашцев и скотоводов.
Господствующий класс составляли феодальные правители
под названием «ах» (ах, множественное число—ахцэа). Этот
термин по своему происхождению связан, вероятно, со словом
«аихабы» (аихабы), которое означает старшего, старейшину
(руководящее учреждение родо-племенной организации
называлось у абхазов «собранием старейшин» — «аихабыра реиза-
ра»). Следовательно, возникновение и политическое
возвышение указанной здесь первой в Абхазии феодальной прослойки
(ах) является яркой иллюстрацией перерастания и
превращения некоторых институтов первобытнообщинного строя
непосредственно в организацию феодального общества,
выросшего на базе разложения родо-племенпых отношений.
Феодальные правители и князья опирались 11а своих дворян-
дружинников (аамста) и являлись в отношении зависимого
от них населения в той или иной мере носителями судебной,
административной и политической власти.
Таким образом, уже для VI в., по-видимому, можно
говорить о намечавшейся будущей феодальной иерархии, у
основания которой находилась масса свободных крестьянских
общинников, а наверху — феодальная знать. По сообщению
Прокопия Кесарийского, персы во время своего вторжения в
Абхазию взяли от абазгов в качестве заложников 60
мальчиков «из числа самых знатных».
По-прежнему основу хозяйства абхазских племен в ука«
занный период составляли земледелие и скотоводство. Интек*
сивно занимались возделыванием полей. Они строили свои жй*
лища из дерева и соломы, причем дома отстояли друг от друга
на близком расстоянии и окружены стеною. У них было мно^
го оборонительных сооружений — замков и крепостных стен
со рвами; на вооружении имели мечи, а при наступательных
операциях прикрывались особым приспособлением под
названием «черепаха»1.
В III—IV вв. выдвигается княжество лазов, столицей
которого был город Цихе-Годжи на р. Техури (у греков—Архео-*
1 Прохопий. Указ. соч., стр. 382, 400.
120

поль). Во второй половине IV в. сперва апсилы, а затем и
абазги, по-видимому, признали власть лазского царя и до
VI в. Абхазия входила в западно-грузинское Лазское (Эгрис-
ское) царство в виде отдельного «княжества», во главе
которого находились два «князя» из местной знати —
ставленники Лазского государства. Один из них владел западной
(абазгской), другой — восточной (апсильской) частью страны.
Лазика являлась яблоком раздора между двумя
соперничавшими державами—Ираном и Византией. С последней
она долгое время находилась в вынужденном
военно-политическом союзе. Но иногда приходилось ей менять свою
ориентацию. В частности, в середине VI в. Лазике пришлось
выступить на стороне Ирана против Византийской империи, причем
в эту войну втянута была ею и Абхазия, так как зависимость
последней выражалась в натуральной дани и военной помощи.
С VII в. положение меняется. Абхазия становится все
более независимой, хотя, правда, формально она еще в первой
половине VIII в. оставалась в вассальной зависимости от Ла-
зики. Так, Леон I Абхазский писал Арчилу Лазскому: «Дана
мне сия страна Абхазия от Келасури до реки Большой
Хазарин в потомственное владение от кесаря. Причисли меня
к числу рабов твоих, которые достойны быть сыновьями и
братьями твоими. Не нужна мне часть от твоих владений и
возьми мои владения себе»1. Однако это послание, составленное в
нарочито верноподданническом духе, свидетельствует,
пожалуй, больше о притязаниях самого абхазского владетеля, о
формальном характере его зависимости, если Абхазия
(точнее Абазгия, так как для данного периода — VI—VII вв. — еще
рано говорить об единой Абхазии) сама могла претендовать
на владения своего сюзерена. Фактически уже с начала VI в.
абазги отложились от Лазики и подчинялись византийскому
императору. Апсилы оставались еще некоторое время
подданными Лазского царства, ибо Апсилия, непосредственно
граничившая с Лазикой, была теснее с нею связана.
На относительный сюзерснно-вассальный характер
зависимости Апсилии косвенно указывает Прокопий Кесарийский,
говоря о захватнической политике персов. «Мидяне, — пишет
он, — стали подумывать о захвате под свою власть не только
Лазики, но и Апсилии»2. Кроме того, во главе местных кре*
постей стояли сами апсилы (например, в Цибиле). Абазгия
же, как сказано, считалась сравнительно еще более
независимым княжеством, вступившим с VI в. в непосредственную
вассальную зависимость от Византии.
1 Джуаншер. История царя Вахтанга Горгосала. «Картлис цховреба».
Тбилиси, 1942, стр. 154.
2 Прокопий Кесарийский. Война с готами, стр. 403.
122

Владычество Византии. В середине VI века E42—562 гг.)
шли ирано-византийские войны за преобладание в Закавказье.
Еще в 541 г. Севастополис и Питиунт, покинутые
византийскими гарнизонами, перешли под власть персов1. Лазика с
Абхазией были втянуты в эту войну на стороне Ирана. В 550 г.
персидский шах Хозрой посылает в Лазику войско под
командованием Хорриана. Воспользовавшись этим, абазги
отлагаются от Византийской империи, и Хорриан с войсками входит в
Абхазию. Однако в этом соперничестве в конце концов
победительницей выходит Византия, и Абхазия на длительное
время попадает в сферу ее
военно-политического, экономи- ^-^
ческого и культурного влия- у-
ния. Византия укрепляет свои V/
торговые, стратегические и |!л
культурные позиции, усили- \>
вает гарнизоны.
Особую заинтересованность
и' активность в отношении
Вислая печать (молибдовул) из
свинца с надписью: «Консган-
тин Абазгский> (VIII в.).
расширения и укрепления
своего влияния в Абхазии
Византия проявляет с VI в., со времени царствования Юстиниана I.
В 565 г. византийцы восстановили Севастополис, который
ими же был разрушен во время войны, так что, по словам
Прокопия, город этот, по обширности и богатству, стал
одним из первых на восточном побережье Черного моря.
Особо следует отметить постройку Келасурской, или Великой
Абхазской стены с высокими башнями (до 6 м и выше),
созданной как пограничное укрепление в целях обеспечения
безопасности, защиты от нашествия кочевников из-за гор.
Великая Абхазская стена, воздвигнутая византийскими
властями в период ирано-византийских войн, тянется от
современного Сухуми по предгорьям до р. Ингури (около 160 км)
и представляет мощный памятник фортификационного
строительства2, закрывавший горные проходы.
Зависимость Абхазии от Византии выражалась, главным
образом, в военной помощи и торговой монополии. Абхазия,
как вассал Византийской империи, должна была принимать
участие в военных походах императоров, поставляя
византийскому правительству военные контингенты.
Абхазские отряды под названием «Первое крыло абазгов»
(А1а рпта АЪа8§отт) составляли особую часть византийской
армии3 и принимали участие во многих крупных сражениях.
1 Ф. Успенский. История Византийской империи, Т. 1, стр. 493.
2 Г. А. Ломтатидзе. Указ. соч., стр. 282.
3 «Георгика», т. I, Тбилиси, 1961, стр. 171.
123

Так, во время византийско-иранской войны в Армении в 571 г.
в составе византийских войск находились и абхазские части.
Воинские соединения из Абхазии принимали участие также в
восточных походах императора Ираклия B0-е годы VII в.).
Византия в зависимых странах вводила торговую монси
полию, которая была навязана также и Абхазии. Вместе с
тем, вассальные феодалы получали от византийских
императоров субсидии, почетные титулы и придворные звания, а сами
вассалы, сверх поставок военных контингентов, оказывали
императору все положенные почести. Внешним выражением
вассальной зависимости от империи было соблюдение с лож-*
него византийского придворного этикета.
При всем том абхазские правители пользовались в
значительной степени суверенитетом в своей внешней и
внутренней политике. Об этом свидетельствуют, в частности, их
внешние знаки отличия. В связи с этим, особый интерес
представляет найденная в Пицунде вислая печать (молибдовул) VIII в.
с греческой надписью — «Константин Абазгский». Так мог
именоваться только достаточно суверенный владетель Абхазии,
пользовавшийся правом скреплять свои акты и послания
вислыми печатями, на которых было высечено его собственное
имя1 (возможно, однако, что подобные печати использовались
и в качестве денежного знака).
Вместе с те*м, Абхазия VI—VIII вв. была довольно элли<
кизированной страной. Как будет показано ниже, широкое
развитие получило здесь христианство, которое из Византии
проникает сюда с IV в. (уже в первой четверти IV в. полуим-
яерский, полуабазгский Питиунт стал центром христианстваJ,
греческий язык являлся языком церкви и торговли и т. д. Гре-»
ческие эпиграфические надписи засвидетельствованы во мнеи
тих местах Абхазии (Пицунда, Лыхны, Н. Афон, Сухуми,
Моква, ущелье Гумисты и др.K.
Глава VII
БОРЬБА АБХАЗСКИХ ПЛЕМЕН ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ (У1-УН вв.)
В середине VI в. по всей Абхазии прокатилась волна
возмущения против кровавого иноземного ига. Одной из
блестящих страниц борьбы абхазского народа за свою свободу и
независимость является Трахейская битва 551 г.
1 В. А. Леквинадзе. Вислая печать Константина Абхазского.
«Сообщения» АН Груз. ССР. Т. XVI, № 5. Тбилиси, 1955, стр. 404.
2 Л. А. Мацулевич. Указ. соч., стр. 146.
3 Т. С. Каухчишвили. Греческие надписи Грузии. Тбилиси, 1951.
124
I

По сообщению современника событий Прокопия, абазги,
низложив своих «царей», решились также на отпадание от
римской и лазской зависимости. Однако византийские
захватчики, сломив сопротивление населения, вновь присоединили
страну к своим владениям и насильственно ввели у них
новые, еще более тяжелые порядки. Абазги, «боясь, как бы в
дальнейшем им не стать рабами римлян», пришли в
негодование и снова выбрали себе двух «царей» — Опситу для
восточной и Скепарну для западной стороны и тайно перешли
ка сторону персов. Тогда по приказанию Юстиниана из
византийского войска были отобраны «очень многие» и во главе
Улигага и Иоанна были отправлены на кораблях в область
абазгов. В это время Скепарна, вызванный Хозроем,
находился у персов, но Опсит1 «собрал всех абазгов» и стал
готовиться к войне с ними.
Византийское войско, — рассказывает далее тот же искь
рик, — пристало к берегу между пределами абазгов и апсилов,
у подножья горы, отвесно спускающейся у самого моря, где
есть только один тесный проход, где «еще в древности
абазги выстроили очень сильное укрепление, по величине наиболее
значительное» и где «им всегда удавалось отражать нападение
врагов». Эту неприступную местность называли по-гречески
«Трахеей» — «сурово-кремнистым» (совр. Гагра или, может
быть, Анакопия у совр. Нов. Афона, хотя, как можно судить
по данным археологических раскопок, вряд ли Анакопия в
качестве такой мощной крепости тогда уже существовала).
Высадившиеся войска двинулись на крепость, а флот следовал за
ними вдоль берега. Абазги контролировали единственную
тропу, ведшую в крепость. Чтобы выйти из опасного положения,
половина римских войск села обратно на корабли, которые,
обогнув Трахею, оказались в тылу у абазгов. Враг стал
наседать с двух сторон, и оборонявшимся пришлось отступать,
чтобы укрыться за стенами своего укрепления. Смешавшись с
бегущими, византийцы ворвались в крепость через открытые
ворота. Но абазги продолжали отчаянно сопротивляться и,
взойдя на крыши своих домов, защищались изо всех сил.
Византийцы одержали победу только благодаря тому, что
подожгли дома. Они взяли в плен оставшихся в живых жен абазг-
ских начальников с их детьми, разрушили укрепления и *ск>
страну подвергли опустошению. Лишь правитель абазгов
Опсит с отрядом бежал к гуннам, ?а Кавказский хребет2.
Приблизительно в это же время и в Апсилии происходит
большое возмущение против персидских завоевателей. По то-
1 «Скепарна» ср. с абхазо-мегрельским именем «Парна», а «Опсит» —
с абхазским «Сит».
2 Прокопий из Кесарии. Указ. соч., стр. 400—401.
125

му же свидительству, в стране апсилов, являвшихся
подданными лазов, была неприступная крепость Тзибила. Знатный
лаз Тердег, поссорившись со своим царем Губазом, вошел в
тайное соглашение с персами, что передаст им названное
укрепление. С этой целью он, пользуясь доверием апсилов, ввел
ь Тзибилу персидское войско, которое замышляло захват «не
только Лазики, но и Апсилии». У местного начальника
крепости была красивая жена, к которой предводитель
персидского войска применил грубое насилие. Разгневанный муж
напал и убил наглого перса и всех тех, которые с ним вместе
вошли в укрепление, и сам вновь завладел Тзибилой, причем
апсилы огпали от лазов, упрекая их в нежелании оказать им
помощь, когда они подвергались насилию со стороны персов.
Тогда Губаз1 послал к ним тысячу римлян под командованием
Иоанна, которому удалось привлечь апсилов на свою
сторону без кровопролития и вновь сделать их подданными лазов5.
Ожесточенную борьбу с захватчиками вели и мисимиане,
которые, как мы знаем из описания современника —
византийского историка Агафия3, обитали по верхнему течению Кодо-
ра. На севере от них, за Кавказским хребтом, жили аланы, а
на востоке — сваны, однако ближайшими их соседями
являлись апсилы: когда византийцы подожгли их жилища,
«пламя поднялось так высоко, что возвестило о происходящем
народу апсилийцев».
Занимая неприступные ущелья, мисимиане вместе с тем
опирались на ряд укреплений, из которых главнейшей была
крепость Тибели4. По-видимому, Тибелий есть Тзибила Про-
копия, который помещает ее в пределах страны апсилов.
Трудно, однако, сказать, всегда ли это пограничное укрепление
принадлежало одному из названных племен.
Как мы уже знаем, в VI—VII вв. Абазгия —
самостоятельная политическая единица, находящаяся в непосредственной
зависимости от Византии, а Апсилия и Мисиминия — вассалы
Лазики, сохранявшие однако внутреннее самоуправление. В
частности, мисимиане, видимо, имели свой особый диалекг и
свои собственные внутренние законы.
В 555 г. мисимиане восстали против византийских
угнетателей. Это произошло так. Византийский военачальник Сот-
1 Это имя бытует и сейчас в Абхазии в качестве родового
крестьянского имени (Губаз).
2 Прокопий. Указ. соч., стр. 403.
3 Агафий. Указ. соч., стр. 115—124.
4 В восточной части центральной Цебельды, на правом берегу Кодора,
над высоким страшным обрывом, и выше от этого места, на р. Клыч, у
подножья Клухорского перевала, до сих пор видиы остатки мощных
крепостей-городищ, занимающих почти по полгектара, причем некоторые
сохранившиеся стены высотою свыше Юм.
126

терих прибыл к мисимианам для очередной раздачи субсидий
союзникам аланам. У мисимиан возникло подозрение, что он
хочет передать их укрепление Бухлоон аланам, и через своих
послов сообщили ему об этом. На требование перенести свое
местопребывание в другое место, Соттерих ответил тем, что
приказал избить пришедших посланцев. Мстя за обиду, миси-
миане в ту же кочь перебили весь вражеский отряд во главе
с Соттерихом и перешли на сторону персов.
Византийцы не могли примириться с отпадением
мисимиан и стали готовиться к экспедиции против них. Последние
обратились за защитой к персам. Представители мисимиан,
имевшие у них «наибольшую власть», отправились в Иверию,
к персидскому военачальнику Нахогарану, предложили ему
свой союз в борьбе с византийцами и просили: «не
пренебрегать народом, которому угрожает смертельная опасность, не
малым и не темным, но могущим принести величайшую пользу
персидской монархии. Ибо, — продолжали посланцы
мисимиан, — вы легко убедитесь, что в военном деле мы опытны и, по
заключении с вами союза, будем сражаться весьма храбро, и
у вас будет местность, расположенная внутри самой
территории колхов, — безопасный стратегический пункт, весьма удоб-»
ный для совершения набегов и являющийся как бы бастионом
против врагов». Персы, которые в середине VI в. предприняли
пять попыток овладеть Абхазией, не преминули
воспользоваться случаем и, обещая мисимианам помощь, ввели свои войска
на их территорию. Одни завоеватели сменились другими.
О силе мисимиан и трудности завоевания их страны
свидетельствует тот факт, что весною 556 г. для их покорения
было двинуто византийцами через территорию апсилов около
четырех тысяч отборной пехоты и конницы, «среди которых бы-»
ли и мужи, пользующиеся величайшей известностью». Столь
превосходящие силы требовались византийцам ввиду того,
что мисимиане жили в недоступных горах и опирались на ряд
укреплений, среди которых наиболее неприступным считался
Тцахар1.
Византийские войска, с звериной яростью подавляя
восстание, истребили большую часть этого племени, причем не
Щадили даже детей: одних они сбрасывали со скал, других
поднимали на копья. По словам Агафия, во время боев погиб<
ло не менее пяти тысяч мисимиан — мужчин, и более чем в
1 Возможно, что название этой крепости сохранилось в наименовании
села и реки Адзгара( А^ара в верховьях р. Чхалты. У слияния Адзгарк
с р. Сакен в сел. Чхалта стоит на скале старая двухъярусная крепость,
известная у абхазов под двумя названиями: «Чхалтинская крепость» и «:Кре-
пость девы Чергсы». Цебельда в некоторых документах XIX в.
называлась еще Цымпар (ЦГВИА, ф. ВУА, № 18511, 1839 г.).
127

два раза больше женщин и детей, «так что немного не
достает, чтобы весь мисимийский народ был уничтожен»1.
Тем не менее непокорные мисимиане не сдавались и
противник вынужден был пойти на примирение: мисимиане дали
заложников и возместили Византии ее материальные потери,
зато им было разрешено «снова безбоязненно возделывать
свои поля и восстановить прежний образ жизни» при условии
сохранения покорности византийцам.
Так закончились отчаянные попытки абхазских племен
освободиться от иноземного господства. Абхазы, хотя и
называет их Прокопий «издревле христианам и римлянам
дружественными»2, и впоследствии не раз поднимали оружие против
Византии. Так, в 703 г. император Юстиниан послал Льва
Исаврянина, со значительною суммою денег, в Аланию, с темг
чтобы возмутить аланов против Абхазии. Лазики и Иберии3.
А по сообщению историка Феофана, в 843—844 гг. абхазы
снова восстали против притязаний Византии, и византийским вой
скам во главе с Феоктистом пришлось предпринять поход на
Кавказ «с целью покорения абазгов»4.
В конце VII в. арабские завоеватели, овладев Лазикой,.
подходят к границам Абхазии, а к началу VIII в. проникают з
Апсилию и Абазгию, захватывают крепости по Кодорскому
ущелью. Население снова поднимается на борьбу с
восточными завоевателями, оказывает стойкое сопротивление
нахлынувшим арабским полчищам, не давая врагу закрепиться »
стране. Арабы отвечают присылкой новых карательных
отрядов. Возглавил борьбу против арабов абхазский князь Леон 1,
который принял подданство Византии, чтобы пользоваться ее
политической поддержкой. По словам грузинского автора
VIII в. Иоанна Сабанисдзе, Абхазия «защищена была ог
страшных сарацин», потому что «являлась достоянием царя
христолюбивых ионян», то есть греков5. Армянский историк
конца XIII в. Хетум пишет, что абхазы, не желая покориться
арабским захватчикам, создали безопасное убежище и
«приютили всех христиан, которых преследовали сарацины,
заставляя подчиняться законам Магомета»6.
1 Агафий. Указ. соч., стр. 124.
2 Прокопий Кесарийский. История войн римлян с персами. Ч. II.
1862, стр. 290.
3 К. Ган. Известия древних греческих и римских писателей о Кавказе.
Ч, П. Византийские писатели. Тифлис, 1890, стр. 24.
4 С. Каухчишвили. Георгика, т. III. Тбилиси, 1936, стр. 328.
б Памятники древнегрузинской агиографической литературы. Тбилиси».
1956, стр. 51.
в Хетум. История монголов;. Венеция, 1842, стр. 24.
128

И действительно, в тогдашней столице Абхазии — городе-
крепости Анакопии1 — нашел приют картлийский царь Арчил
с братом Мирианом, спасавшиеся от арабского преследования
(сам Леон в это время находился в крепости Собгиси на
границе с ОсетиейJ.
Борьба с арабами вступила в решающую стадию в конце
30-х годов VIII в. Войска арабского полководца Мервана-ибн-
Мухаммеда, которые в 736—738 годах с огнем и мечом
прошли через всю Грузию, ворвались в Абхазию, разрушили
Келасурскую стену и Сухумскую крепость, подошли к Ана»
Схема укреплений Анакопийского городища. На вершине — цитадель (IV—
VI вв\). В V в. Анакопия — резиденция епископа, в VII—VIII вв. — столица
княжества, «главная крепость Абхазии». В 738 г. абхазо-грузинские войска
выдержали здесь осаду арабских полчищ. К VII—VIII вв. относится
создание второй (внешней) линии обороны. Внутри — храм VIII в., где хра-»*
килась икона «божьей матери», позже получившая название «Иверской
(грузинской) божьей матери», откуда и произошло, очевидно, современное
название горы.
копии и осадили ее. В Анакопии под командованием Арчила
были собраны 1000 чел. грузинского и 2000 абхазского
войска, которые оказали упорное сопротивление завоевателям,
«по численности равным темной туче саранчи и комаров»3. В
завязавшейся за Анакопию ожесточенной битве арабы понес-*
ли жестокое поражение. После этого решающего сражения
1 Один из замков Иверской горы, на которой расположена Анакопия.
принятый Фр. Дюбуа за Трахею Прокопия, — крепость царицы или девы
Накопии (Накопэиа-гьда лбаа), «фамилия которой владеет здесь землей и
теперь. Легенда о судьбах крепости наиом'инает отчасти Троянское сказание»
(Вл. Чернявский. Записка о памятниках Западного Закавказья... V
археологический съезд в Тифлисе. 1. Москва, 1882, стр. 20—21).
2 Джуаншер. Указ. соч., стр. 149, 150.
3 Цит. по 3. В. Анчабадзе. Из истории средневековой Абхазии, стр. 93.
9. Ш. Д. Инал-ипа.
129

арабы, несмотря на свои временные успехи в Апсилии,
вынуждены были окончательно покинуть пределы Абхазии.
Так, анакопийская цитадель с честью выдержала
страшный натиск арабских полчищ, предводительствуемых Мерва-
ком Глухим, как прозван был этот грозный завоеватель в
грузинских источниках за свою бесчеловечность и жестокость.
Арабы были изгнаны из Абхазии, но в стране снова
укрепились византийцы. Византийская империя не отступала от
своей наступательной и дискриминационной политики в отно
шении Абхазии, опираясь не только на силу своих гарнизонов
в Питиунте и Севастополисе, но и на оружие духовного
закабаления— христианскую религию. Абхазы, страдавшие от
вековой тирании коварных византийских императоров и их
ставленников, при всяком удобном случае поддерживали
любые выступления, в том числе вооруженные народные
восстания в самой империи, способствовавшие подрыву ее моши.
Так, абхазы с лазами в 822 г. принимали активное участие в
одном из крупнейших народных восстаний в Византии,
руководимом Фомой Славянином. При императоре Василии II Бол-
гаробойце (976—1025 гг.) в Абхазии также происходят
серьезные антивизантийские выступления, направленные против по*
пыток Византии вновь утвердить здесь свое господство.
Глава VIII
АБХАЗСКОЕ ЦАРСТВО
(конец VIII — конец X вв.)
В VII—VIII вв. Абхазия представляла собой
густонаселенную страну с растущими производительными силами и
сравнительно выгодным международным положением. Высшая
социальная категория была представлена светской и духовной
знатью, низшая — «служащими» и «рабами», то есть
крестьянами раннефеодальной эпохи. «Страна Абхазская» имела
своего князя, епископа, священников, в ней процветало
христианство1.
В результате внутреннего развития и благоприятных внеш-
неполигических условий происходит создание единого
Абхазского княжества, а вслед за этим — объединение его со всей
Западной Грузией под гегемонией абхазской династии и
оформление, при ведущей роли Абхазского княжества,
независимой от Византии новой политической единицы под названием
Абхазского царства. Это царство вскоре после своего
образования превратилось по существу в Грузинское государство
по основной своей территории, преобладающему населению и
* Памятники древнегрузииской агиографической литературы, стр.
130

осуществлявшейся им общегрузинской политике. Однако в
днем собственно Абхазия всегда играла значительную роль.
Неблагоприятные для Византийской империи внутренние
ги внешнеполитические факторы поставили ее перед
необходимостью разрешить вассальной Абхазии самой выбирать
своего собственного правителя, называвшегося у греков
«архонтами^ по-грузински — «мтаварами», а у самих абхазов —
«ах». Во второй половине VIII в. Византия оказалась
вынужденной утвердить Леона I правителем Абхазии от р. Келасу-
ри почти до Таманского полуострова, хотя он формально еще
¦ оставался вассалом картлийского царя Арчила. Этим был
«сделан серьезный шаг к созданию первого крупного абхаз-
<ского раннефеодального государства.
Однако подлинным основателем самостоятельного
Абхазского царства является выдающийся абхазский
государственный и политический деятель Леон II, — племянник Леона I,
«правивший в конце VIII в. Воспользовавшись
международным положением и своей близостью к византийскому
императору, а также имея поддержку хазарского кагана, дочь
которого была его матерью1, Леон с неукротимой энергией
приступил к созданию своего независимого государства. Он
прочно объединил Абазгию и Апсилию, объявил себя верховным
правителем страны с титулом царя, освободился от
византийской зависимости, в 80-х годах присвоил права на Эгрисский
(Лазский) престол, присоединив, таким образом, Лазику к
своим владениям в Абхазии. Говоря словами документа,
¦Леон II овладел Абхазией и Эгриси до Лихи (Сурамского
:хребтаJ, а себя он провозгласил «царем абхазов» и всего
:вновь созданного им разноплеменного государства.
Главным направлением политики абхазских царей было
полное объединение Абхазии и Грузии. В соответствии с этим,
после кратковременного «подлинно абхазского национального
периода Абхазского царства» (Н. Я. Марр), первый царь
Абхазского царства Леон II в начале IX в. перенес свою резиден-
1 Хазары — конгломерат племен, в основном, тюркских. В VI—VII вв.
они образовали большое царство (Хазарский каганат) на территории
Нижнего Поволжья, Приазовья и Крыма Леон II был двоюродным братом
византийского императора Льва Хазара G75—780), поскольку оба они были со
стороны матерей внуками хазарского царя. В связи с указанными здесь
родственными отношениями Леона II с хазарами небезынтересно
историческое предание о происхождении рода X а раз и я, записанное мною в 1961 г,
в с. Джирхва со слов старейшего представителя этой фамилии В. К. Ха-
разия. «Мой дед рассказывал, — говорит он, — что некогда мы вышли из
Анапы. Нашего предка звали Хараз, а его сестра была какой-то очень
большой правительницей». Возможно, что современная абхазская
фамилия Харазия действительно берет свое начало от тех хазаров, которых
привела с собой в Абхазию хазарка — жена абхазского князя.
2 «Картлис цховреба», стр. 251.
131

цию из Анакопии, которая была столицей Абазгии, а затем а.
продолжение почти двух столетий — стольным городом
объединенного Абхазского княжества, в Кутаиси, являвшийся
одним из важнейших культурно-экономических центров Грузии.
С этого времени именем «Абхазия» стали называть всю
Западную Грузию. С конца VIII в., после освобождения от
византийской зависимости, византийское культурное влияние в.
Абхазии начинает сменяться грузинским.
Абхазское царство было по тому времени обширным
абхазо-грузинским государством, простиравшимся от г. Ни-
копсии на крайней северо-западной границе Абхазии, а но.
некоторым данным даже от «великой реки в Хазаретии» (то
есть КубаниI до Сурамского хребта на востоке и река
Порох на юге, причем собственно Абхазия вошла в него в виде
двух традиционных административных единиц.
Созданием Абхазского царства завершается процесс
объединения абаз^ов, апсилов, санигов, мисимиан и др. под.
главенством первых (после второй половины VIII в., когда
Феофан Хронограф называет «первейшего среди апсилов»
Мариноса2, апсилы почти не упоминаются в документах, а
мисимиане исчезают из поля зрения истории еще раньше).
Политически оформляется консолидация основных абхазских
племен в абхазскую народность, сложившуюся, в основном.,
к VIII в., причем главную роль в этом сыграли абазги и
апсилы, хотя в условиях патриархально-феодального строя
долго сохранялись остатки старого территориально-племенного-
деления. Все это оказало значительное влияние и на развитие
соседних племен северо-западного Кавказа, выразившееся, в
частности, в ассимиляции некоторых родственных мелких
разноязычных этнических групп3 и в расширении
лингвистических границ Абхазии.
Во главе Абхазского царства стоял царь, именовавшийся
у абхазов термином «апсха» (абж. ап>сха, бзыбск* агьс'ха),
образованным путем сочетания двух основ: «пс»— усеченная
форма самоназвания абхазов (апсуа) и «ха» — «ах» — князь,,
владетель, верховный правитель. Термин «апсха»,
появившийся, вероятно, вместе с образованием самого царства,
сохраняется в народе до сих пор в значении «царь абхазов», «царь
Абхазии».
Образ апсха занимает значительное место в
исторических преданиях абхазов. Согласно этим преданиям, те, которых
в народе называют «апсха» («абхазский владетель», «абхаз-
* М. Джанашвили. Известия грузинских летописей и историков о
Северном Кавказе и России. СМОМПК. Вып. XXII, Тифлис, 1897, стр. 26.
2 «Георгика», т. IV, вып. I. Тбилиси, 1941, стр. 12.
3 Л. И. Лавров. Указ. соч., стр. 204.
132

<ский царь»), стояли во главе обширного царства,
простиравшегося от самого Константинополя до берегов Кубани. Им же
приписывается строительство почти всех наземных
памятников старины, находящихся на территории Абхазии, в том
•числе Великой Абхазской стены вдоль абхазских гор,
воздвигнутой для защиты владений апсха от вторжений со
стороны Сев. Кавказа. Старики-абхазы до сих пор
рассказывают, что апсха создавал эту стену с высокими башнями руками
греков, но вынужден был прекратить свое грандиозное строи*
тельство где-то в районе Гагры из-за нехватки средств. С
именем апсха связываются также некоторые топонимические
факты, например, названия старинных источников на террито-<
рии сел. Ачигвара и Кутол (Ап>сад изыхь) (в сел. Кутол, по
лреданию, находилась одна из резиденций этого царя).
В IX—X вв. Абхазское царство достигает наивысшего
развития. Оно проводит энергичную политику, проявляя ак^
тивную деятельность по объединению всей Грузии и
дальнейшему расширению сферы своего политического влияния. Так,
преемник Леона царь Феодосии, продолжая линию своего
предшественника, в начале IX в. ведет борьбу за Картли.
Другие цари распространяют свою экспансию еще дальше на
восток. В частности, Константин III присоединяет к своим
владениям Эрети — северо-восточную провинцию Грузинского
царства, смежную с Кахетией. Царь Георгий завоевал внутреннюю
¦область Картли и назначил там наместником своего сына1.
Начата была борьба и за преобладание на Северном Кавказ
;зе и т. д.
Из этого видно, что в указанный период Абхазское царств
во представляло наиболее значительную силу на Кавказе.
Однако ему недолго пришлось процветать. Внутренние смуты и
династическая борьба рано подточили силы молодого
государства. Абхазским правителям пришлось убедиться в безуспеш<
иости своих попыток завладеть Кахетией и завершить тем
самым успешно начатое объединение Абхазии со всей Грузией.
К тому же у них неудачно сложились наследственные дела.
В результате всего этого в 975 г. представитель Тао-Клард-
жетского царского дома в юго-западной Грузии Баграт Багра-
тиони был провозглашен царем объединенного грузинского
государства, поскольку Баграт — сын царицы Гурандухт,
дочери абхазского царя, — являлся единственным наследником
(по материнской линии) и абхазского престола, обладатель
которого, Феодосии Слепой, умер бездетным. Возведение пле-
1 Как установлено акад. С. Н. Джанашиа, некоторые представители
абхазской знати переселялись в Западную и даже Восточную Грузию, в
частности, известные в феодальной Грузии княжеские роды Бараташвили,
Мачабели и др. — абхазского происхождения (С. Н. Джанашиа. Труды.
Т. II, стр. 476—491).
133

мянника абхазского царя на картлийский престол означало»
законное объединение Абхазского царства со всей Грузией..
Таким образом, к концу X в. вследствие феодальных
распрей главенство в Грузии от абхазской династии переходит к
грузинским (тао-кларджетским) Багратионам, которые
сумели объединить под своей властью всю Грузию. В
объединенное грузинское государство в 978 году вошла и Абхазия. Акад.-
Н. Я. Марр писал: «... история абхазов есть начало грузинской:
Багратидской царской династии и в то же время тесно
сплетается в IX и X вв. с историей армянских Багратидов, имевших,
столицу в городе Ани»1.
Как правильно отмечает 3. В. Анчабадзе, абхазы,
этнически негрузинское племя, сыграли важную позитивную роль»
в истории Грузии. Вместе с тем, стремление абхазского народа
освободиться от византийской зависимости, в тех исторических:
условиях, могло осуществиться лишь в результате укреплению
единства с Зап. Грузией2, а затем и с Грузией в целом.
Абхазия была давно приобщена к грузинской
национальной культуре. В частности, она являлась одним из
средоточий грузинской церковно-литературной деятельности. В свою»
очередь, указывал Н. Я. Марр, «абхазы, давно находившиеся
в теснейшей связи с Византией) и под непосредственным
культурным ее влиянием, надо думать, были издавна
проводниками византийской образованности в грузинскую среду». Когда
известный греческий философ Иоанн Итал за отступничества»
от христианского учения и проповедь воззрений языческих
философов был предан византийским обществом проклятию,,
то он встретил сочувствие и поддержку в одном
образованном абхазе (Араауб?), к которому обратился с
благодарственным письмом, называя его «ученейшим»3.
Дружба и всестороннее сотрудничество грузинского и
абхазского народов, проявившиеся, в частности, в эпоху
Абхазского царства, были обусловлены тысячелетними культурно*
историческими связями, давнишней традицией взаимопомощи
в совместной борьбе двух братских народов за свободу и
независимость своих земель. Так, абхазы находились вместе с
грузинами в их борьбе со страшным нашествием монгольских
завоевателей, хотя последние непосредственно до Абхазии
не дошли. Против монголов, говорится в одном документе,
выступили («в полной боевой готовности») и «далеко живующие
1 Н. Я. Марр. О языке и истории абхазов. М.-Л., 1938, стр. 133.
2 3. В. Анчабадзе. Вопросы истории Абхазии в книге П. Ингороква-
«Георгий Мерчеуле —грузинский писатель X века». «Труды» Абхазского
института... Т. XXVII. Сухуми, 1956, стр. 277—278.
3 Н. Я. Марр. Иоанн Петрицский, грузинский неоплатоник XI—XII века-
Зап. Вост. импер. Русск. археол. о-ва. Т. XIX, СПБ, 1909, стр. 55—58.
134

абхазцы*. Они принимали активное участие и в большом
антимонгольском восстании грузинского народа в 1259 г. и т. д.
Абхазия в составе объединенной Грузии меньше всего
походила на отдаленную провинциальную область. Здесь еще
Багратом III была создана одна из его политических резидент
ций в с. Бедиа, где он воздвиг дворец и прекрасный храм,
величественные развалины которого сохранились до наших
дней.
В объединенном феодально-монархическом грузинском
государстве, достигшем своего расцвета в эпоху царицы
Тамары (XII в.), абхазские элементы неизменно играли
активную роль. Значительный вес их был заметен в политической
жизни страны и особенно в армии. Так, войска Баграта III
состояли из «абхазов и картвелов»1. Абхазы принимали
активное участке во всех войнах, которые приходилось вести
Грузии. В частности, они сыграли немалую роль в крупном баси-»
анском сражении 1205 г. против объединенных сил мусульман*
ских владетелей.
Ни одно важное мероприятие не принималось без
участия представителей Абхазии. Они должны были всегда при-*
сутствовать при дворе царицы Тамары во время приема
иностранных посольств. Перечисление полного титула
грузинских царей начиналось с наименования «Царь Абхазии...»2.
Тамара, как и ее предшественники, целые месяцы проводила
в Абхазии, в частности, в своей сухумской летней резиденции.
Своего сына Георгия (впоследствии царь Георгий IV) она
нарекла вторым абхазским именем-прозвищем «Лаша»,
означающим «блистательный», «светлый», «светоч», причем оно
было переведено летописцем «с языка апсаров» как
«просветитель вселенной» (в термине «апсар» корень «пс» — основа
самоназвания абхазов).
Однако этим, по-видимому, не довольствовались партику-
ляристски настроенные абхазские феодалы, которые, как и
всякие другие феодалы, не могли быть надежной опорой,
представляя собой, в массе своей центробежную силу в государстве
(«сепаратистские тенденции беспрерывно проявляли все
части феодальной Грузии»K.
1 «Картлис цховреба», стр. 279.
2 На одной местной серебряной монете конца XI в., найденной в Ана-
копийском городище, имеется погрудное изображение влахернской
богоматери с воздетыми вверх руками и нимбом вокруг головы. На оборотной
стороне монеты имеется круговая грузинская надпись: «Христе! Возвелич
Георгия — абхазов и грузин царя и кесароса» (имеется в виду грузинский
царь Георгий II) (Д. Г. Капанадзе* Неизданный вариант грузинской
монеты XI века, рукопись).
3 3. В. Анчабадзе. Из истории средневековой Абхазии, стр. 178.
135

Недовольные упразднением Абхазского царства,
абхазские феодалы ведут сепаратные действия против центральной
власти. Баграту III и его преемникам приходится в течение
всего XI века вести упорную борьбу с сепаратизмом абхазских
феодалов, подстрекаемых нередко Византией, которая
подобного рода выступления стремилась использовать в своих целях.
Так, согласно летописи, однажды Баграт III «всех
непокорных сместил с их мест и заменил верными ему людьми».
Но это, видимо, не возымело должного воздействия, и абха-
ские феодалы опять восстали против центрального
правительства. Тогда Баграт, чтобы «уладить все дела абхазские»,
вынужден был снова применить суровые меры против
неукротимых элементов и силою убрать их с пути. При его преемниках
борьба приняла еще более острый характер. Так, в результате
подстрекательских действий Византии, воевавшей в ту пору с
Грузией, в 1032 г. часть Абхазии с ее главной крепостью Ана-
копией отложилась от Грузии. Все попытки Баграта IV
отвоевать Анакопию не имели успеха (она была возвращена
Георгием II лишь в 1074 г.). Подобные выступления не затихают
и при известном грузинском царе Давиде Строителе A089—
1125 гг.), который недаром считал своей основной задачей
внутреннее упрочение своего государства и централизацию
управления. Абхазские же мятежники в 1121 г. вновь подняли
голову. Прибыв в Абхазию, Давид доехал до Пицунды, где
«управился с делами тамошними, достойных осыпал
милостями, а провинившихся захватил и наказал»1.
Феодалы Зап. Грузии, в том числе Абхазии, в начале
царствования Тамары A184—1213 гг.) организовали еще одно,
самое крупное выступление против центральной царской влас*
ти, поддерживая первого мужа царицы, отвергнутого ею русн
ского князя Юрия Боголюбского, которого они намеревались
превратить затем в свое послушное орудие. Руководил этим
движением Вардан Дадиани, в административном подчинении
которого находилась тогда вся территория от Сурамского
хребта до Никопсии. Как говорится в историческом сочинении,
написанном около 1222 г., он собрал всю Сванетию, Абхазию.
Мегрелию, Гурию, Имеретию и, присоединив санигов и каша-
гсв, «заставил бояр и военных этих земель присягнуть
русскому князю в старании возвести его на трон»2.
Однако ни одно из вышеописанных выступлений
оппозиции не увенчалось успехом.
1 Согласно историческому преданию, Давид Строитель поставил
правителем Абхазии одного из представителей вассального ширваиского дома
на северо-востоке Грузии, который является будто бы основателем
фамилии абхазских владетелей — Шервашидзе (по-абхазски Чачба),
начинающей фигурировать в документах с начала XIII в.
2 «История и восхваление венценосцев». Тбилиси, 1954, стр. 48.
136

В период существования Абхазского царства и в последу*
ющие века продолжают развиваться связи с адыгскими
племенами и аланами, занимавшими центральное Предкавказье1,
а также впервые завязываются сношения с Древней Русью2.
После разгрома Хазарского царства киевским князем
Святославом в 965 г. усилилось влияние руссов на Северном Кавка*
зе (русское княжество в ТмутараканиK. Через Абхазию про-»
легали сухопутная и морская дороги, кратчайшим путем сое-*
динявшие южнорусские степи с Закавказьем (их знали еще
древние народы, в частности, скифы, не раз вторгавшиеся по
этим путям в страны Ближнего Востока).
В русских летописях несколько раз упоминается народ
«обезы», «обежане» и страна «Обезъ» (иногда встречаются
названия «абазки», «абазги», «абзой», «авазги», «авогазы» и
др.L. Этими названиями вначале обозначались абхазы с
абазинами и их родина Абхазия. Не случайным является и
ближайшее сходство этнических названий «обезы», «абазины»,
«абхазы». По мнению специалистов, летописные обезы суть
абхазы; они и локализуют их в Абхазии или в
непосредственной близости от нее. Так, акад. М. Н. Тихомиров
отождествляет обезов с абхазами6. М. О. Скрипиль пишет: «Названием
«обезы» в Древней Руси, как известно, обозначались
абхазцы»6.
Вместе с тем обезов и на Руси и на Востоке часто
смешивали с грузинами, поскольку Абхазия и Грузия составляли
одно царство7. Поэтому с течением времени первоначальное
содержание названия «обезы» меняется, его начинают упот*
реблять в широком смысле — для обозначения всей Грузни.
* Арабский историк и путешественник X в. Масуди писал: «Народ,
соседний со страной Алан, называется абхаз. Абхазцы исповедуют
христианство и сейчас имеют своего царя... Живут они около горы Кабх. К ним
примыкает царство Джурзийа (Грузия). Это большой народ, они —
христиане и называют их джурзан. Они теперь имеют царя... Абхазцы и
грузины платили харадж владетелю пограничной области Тифлис с того
времени, как Тифлис был завоеван и в нем поселились мусульмане» (В. Ф. Ми-
иорский. История Ширвэна и Дербенда. М., 1963, стр. 209—210).
2 Б. Д. Греков. Киевская Русь. Москва, 1963, стр. 433.
8 В Новгороде были найдены самшитовые гребни X—XV вв., которые,
как можно предполагать, были сделаны новгородскими мастерами из
самшита, привезенного купцами из Зап. Кавказа— ближайшего к Новгороду
места, где расгет самшит («Детская энциклопедия», т. 7, М., 1961, стр. 624).
4 В стихотворении «Емшан», сюжет которого взят из волынской
летописи, А. Майков: пишет: «Отрок сидит в златом шатре, вкруг — рой абхазя-
док прекрасных, на золоте и серебре князей он чествует подвластных»
{Собр. соч., т. II. С.-Петербург, 1893, стр 347).
5 «Полное собрание русских летописей». Т. XXV. М.-Л., 1949, стр. 440.
6 М. О. Скрипиль. Сказание о Вавилоне-граде. «Труды» ОДРЛ. Т. IX,
1953, стр. 136—136.
7 «Всемирная история». Т. III. Москва, 1957, стр. 794.
137

Так, «Обезъ» обозначает Грузию, когда русский летописец
рассказывает о половецком князе Отроке, бежавшем от
Владимира Мономаха к грузинскому царю Давиду Строителю
через Дарьяльское ущелье («в Обезы за Железная Врата»).
В «русской толковой палее», где разъясняются названия
некоторых народов, сказано: «Авер» — иже суть «Обезы»1.
Азербайджанские поэты XII в. Низами и Хигани под Абхазией
понимали всю Грузию («стал я жителем Абхазии и заговорил
по-грузински»J. Подобные места, конечно, дают ясно понять,
что «Обезъ» и Грузия — одна и та же страна.
Итак, в Древней Руси, где однако не было ясного
понятия об этническом и территориальном содержании
интересующего нас термина, «Обезом» называли сначала Абхазию,
причем «обезами» именовались абхазы вообще, в широком смысле
этого слова, а не только собственно абазины, которые в период
создания летописей жили еще на своей первоначальной
родине, близ Черноморского побережья. С течением же времени &
определенный исторический период «Обезом» стали именовать
без различия Абхазию и Грузию вместе, причем иногда вся
Грузия называлась Абхазией («Обезом»), Такое
расширительное толкование находит свое объяснение в образовании
Абхазского царства и объединении его со всей Грузией. Упот«
ребление в столь широком смысле термина «обезы»,
возникшего на основе местного этнонима как русское летописное
наименование всей средневековой абхазской этнической среды,
является отражением того места и значения, которое занимало
Абхазское царство в тогдашней политической жизни и между*
народных отношениях.
Образование Абхазского царства имело большое
значение в процессе становления абхазской народности. Это был
период подъема абхазского народа. Возникновение такого
крупного национального на первых порах государства
содействовало упрочению этнической общности людей,
объединенных единством происхождения, территории, языка, культуры.
Оно знаменовало собой разрушение племенных преград,
усиление процесса консолидации абхазских племен в единую
народность под политической гегемонией абазгов (надо
полагать, что именно вокруг абазгов как наиболее
многочисленного и сильного ядра происходила дальнейшая консолидация
абхазских племен). Существование такого
консолидирующего фактора, каким являлось названнное государство, границы
которого выходили далеко за пределы собственно Абхазии и
которому удалось добиться независимости и ликвидации ино-
1 Цит. по Г. Г* Сулава — «Что понимали в Дрневней Руси под
названием «Обезъ». «История СССР», 1957, № 2, стр. 158.
2 «Памятники эпохи Руставели», 1938, стр. 137.
138

земного засилия, создавало благоприятные условия не только
для образования прочной народности в результате
экономического, политического и культурного сближения абазгов, апси-
лов, санигов, мисимиан и других близкородственных племен,
но и для ассимиляции некоторых входивших в его состав
неабхазских племен.
Вместе с тем действовали и силы, сдерживавшие
этническую консолидацию местного населения — феодальный
партикуляризм, перенесение политического центра вновь
созданного государства из центральной Абхазии (Анакопия) в Зап.
Грузию, сильные пережитки первобытнообщинного строя и
языческих верований, а также определенное отставание в
области культурного развития, отсутствие письменности на
родном абхазском языке, который в силу этого не мог выполнять
роль главного орудия в развитии национальной культуры,
торговых сношений, церковного богослужения и
государственного делопроизводства.
Всем этим ограничивались первоначальные
военно-политические успехи правителей Абхазии. В результате
прекращается относительно непродолжительный процесс
ассимиляции абхазами иноплеменного населения смежных с Абхазией
областей, а вслед за этим последовал и обратный процесс: не
абхазизация Грузии, а, наоборот, грузинизация значительной
части самих абхазов, прежде всего, представителей знати1.
Г л а в а IX
АБХАЗИЯ В XIII—XVIII вв.
В указанный период Абхазия переживала политически
неустойчивое положение вследствие феодальной
раздробленности и постоянных смут, которые, наряду с иноземными
поработителями, мешали хозяйственному и культурному
развитию страны.
Главными занятиями населения оставались, по-прежнему,
земледелие и скотоводство. Развивается торговля, о чем
говорят найденные в различных пунктах Абхазии грузинские,
византийские, турецкие и западноевропейские денежные знаки
этого периода.
Основными классами являлись господствующий класс
феодалов и крестьянство. Наиболее многочисленный слой
лично свободных мелких собственников — земледельцев и
скотоводов (анхаю) является главным производителем
материальных благ страны. Из среды все еще слабо
дифференцированного крестьянства выходили в основном и остальные
* Г. А. Меликишвили. Указ. соч., стр. 135»
139

категории трудящихся. Господствующий класс составляли
владетельные князья (ах) (в начале XIII в. упоминается
сухумский правитель области Дотагод ШервашидзеI и дворяне
(аамста). В Абхазии указанного времени еще почти
отсутствовала феодальная категория тавадов (заимствованный из
грузинского термин «атауад», принятый для обозначения
князя, проникает в Абхазию не раньше XIV в.).
В господствующую социальную группу входили также
духовные князья — высшие служители христианской церкви.
Церкви и монастыри имели большой вес в экономике,
политической и культурной жизни края. Они были по существу
настоящими феодальными владениями, являясь самыми
крупными землевладельцами, обогащаясь пожертвованиями и
пожалованиями разных владетелей и царей. Так, Баграт III,
построив Ведийский храм и создав там епископскую
кафедру, пожаловал ему многие села с ущельями и лесами2.
Наиболее крупным церковным владением был Пицундский храм—
резиденция абхазского католикоса, которому в течение
продолжительного времени в религиозном отношении
подчинялась вся западная Грузия.
Абхазия была избавлена от непосредственного
монгольского нашествия, что обеспечило ей относительное
благополучие и спокойствие в XIII—XIV вв. Как и при нашествии ара-
бов, Абхазия этого периода служила убежищем для
бежавших сюда грузинских царей и их подданных, изнывавших под
монгольским игом. Армянский историк XIII в. Хетум, отметив
в своей «Истории монголов», что грузинское царство
разделяется на две части — Грузию и Апвас (Абхазию), пишет, что
«абхазский царь силен народами и неприступными
крепостями, поэтому ни монарх Азии, ни монголы не могли взять их
под свое иго3. Царь грузинский Давид, сын Лаши,
оказавшись под властью татар, тяжкими поборами изнурявших
страну, «оставил Тифлис, престол свой и все, что имел, и
бежал в глубь Абхазии» вместе со своими
князьями—правителями областей. Грузинский царевич Давид IV Нарин, сын Ру-
суданы, также «бежал в Абхазию и признан жителями царем
Абхазии и Сванетии»4.
В XIV—XV вв. оформляется княжество Сабедиано с
центром в с. Бедиа. Вместе с западногрузинскими областями
Гурией и Мегрелией в это внутренне раздробленное княжество
вошла также и Абхазия, главным образом, ее юго-восточная
часть. Правитель этого недолговечного феодального образо-
1 «История и восхваление вгицеиосцев». Тбилиси, 1954, стр. 38.
2 «Картлис цховреба», стр. 281.
3 Хетум. Указ. соч., стр. 15.
* «История монголов по армянским источникам». С-Пб, 1874, стр. 100-
140

вания князь Вамек 1, пытаясь укрепить свое княжество, начал
выпускать монеты, а также совершил поход в Западную
Абхазию до Джигетии для усиления власти и расширения сферы
своего влияния. Но абхазские князья Шервашидзе не склон-»
кы были мириться с этими притязаниями и заставили его
отступить. В попытках покорить всю Абхазию неудачливым
оказался и его сын Мамиа II: его войска, выступившие в поход в.
1414 г., были разбиты, причем и сам он пал в бою. Однако
грузинскому царю Александру удалось принудить абхазских
князей покориться Липариту — сыну Мамиа.
Тем не менее эфемерное княжество Сабедиано скоро
приходит в упадок и рассыпается на составные части.
Выделившись из него, Абхазия вновь становится независимым княже^
ством, правители которого — владетельные князья
Шервашидзе— приобретают значительный вес в политических делах
Западной Грузии и всего побережья Кавказа.
Частые внутренние неурядицы благоприятствовали
осуществлению экспансионистских целей иноземных государств.
В XIII—XIV вв. за преобладание на Черном море шла
ожесточенная борьба между итальянскими городами-республика-
ми — Генуей и Венецией, которые с IX—X вв. являлись
центрами посреднической торговли Западной Европы с Востоком.
В результате гегемонию на побережье Абхазии завоевали
генуэзцы, которые в XIV—XV вв. создают здесь ряд своих
факторий: Хакари (Гагра), Саита-София (у устья р. Бзыбь), Пе-
цонда (Пицунда), Севастополь (Сухуми) и Сант-Анджело
(недалеко от устья Ингури). Из них наибольшее значение
имел Севастополь, который представлял собой главный
невольничий рынок и, одновременно, резиденцию протектора всех^
генуэзских колоний на Кавказе. Генуэзские колонии
занимались насильственным грабежом местного населения, морским
разбоем, пленопродавством, похищением рабов.
Господство Турции. С конца XV в. в Абхазии начинается
период почти трехсотлетнего господства султанской Турции..
Еще в 1053 г. опустошительные набеги войск сельджукского
султана Тогрул-бека простирались до Абхазии1. Но все-таки
до конца XV в. Абхазия не испытывала их непосредственного
вторжения, чем и объясняется, например, что грузинский царь.
Георгий II перед «большим нашествием турок» в Грузию в
1080 г. «перебрался в Абхазию, где меньше приходилось
испытывать страх перед турками и их крепостными
гарнизонами^ (самым ранним памятником турецкого письма в
Абхазии является эпитафия некоего Мехмеда, датируемая 1598 г.K.
1 Ф. И. Успенский. История Византийской империи Т. III. М.-—Л., 1918,
стр. 87.
2 3. В. Анчабадзе. Из истории средневековой Абхазии, стр. 182.
3 X. С. Бгажба. Из истории письменности в Абхазии. «Труды»
Абхазского института... XXX. Сухуми, 1959, стр. 261.
141

Турки захватывают Абхазию не без борьбы. В 1451 г.
турецкий флот в 50 кораблей под начальством Мурадбея
высаживает большой десант и подвергает Абхазию разорению. Аб-
хазский народ выступил на борьбу с захватчиками. Об этом
свидетельствует письмо трапезунтского императора Давида
герцогу Бургундскому от 22 апреля 1459 г. Там сообщается,
что в числе союзников против турок будет Ребия, «герцог»
абхазский, его брат и 30.000 войска (правда, это выступление не
состоялосьI. Окончательно утвердиться на абхазских
берегах туркам удается лишь в 1578 г., когда они обосновались в
г. Сухуми.
С этого времени Абхазия официально находилась под
протекторатом Турции, а абхазские владетели были ее
вассалами, которые выплачивали султану дань (не всегда).
Восстановив Сухумскую крепость под названием Сухум-Кале,
т>рки превратили ее в один из основных опорных пунктов
своей экспансии на Кавказе. В частности, в середине XVIII в.
Сухумская бухта оберегалась крепостью с четырьмя
бастионами, вооруженными 50 пушками и гарнизоном, состоящим из
турецких янычар под командой «двухбунчужного паши»2.
Турция, распространяя свое военно-политическое
влияние, в то же время не имела достаточных сил для того, чтобы
лишить завоеванную страну всякой самостоятельности и
политических связей с соседними княжествами.
В XVI в. Абхазия находилась в составе Мегрельского
княжества. В начале XVII в. она превратилась в почти
самостоятельное княжество, находившееся в номинальной
вассальной зависимости от Имеретинского царства, образованного в
начале XVI в. (при распаде Грузии на ряд царств и
княжеств). Но это княжество не отличалось монолитностью: в
XVII в. сыновья Зегнака Шервашидзе — Ростом, Джикешия
и Квапу — разделили Абхазию между собой. Образование
же единого и независимого Абхазского княжества в тех
границах, какие оно имело впоследствии, произошло в 80-х
годах XVII в.,3 причем в феодальной борьбе с мегрельскими
владетелями абхазские князья продвинули южные границы
своего княжества от р. Кодор до Ингури.
Все это, однако, не мешало туркам проводить здесь свою
агрессивную, ассимиляторскую политику. Порта Оттоманская
назначала в Абхазию своего бея, называвшегося беем
абазинцев, который, однако, пользовался только титулом начальни-
1 И. А. Джавахишвили. История грузинского народа. Кн. V.
2 М. Пейсонель. Исследование торговли на черкесско-абхазском
берегу Черного моря в 1750—1762 гг. Краснодар, 1927, стр. 29.
3 И. Г. Антелава. Очерки по истории Абхазии XVII—XVIII вв. Сухуми,
1949, стр. 36.
142

ка без особой власти — абхазы не признавали его1. Пейсонель
писал, что «лишь одна сила может привести их к покорности и
повиновению»2.
Турецкая агрессия повлекла за собой тяжелые
последствия. Работорговля не только не отменяется, а, наоборот,
получает широкое развитие, внедряется ислам, наблюдается
падение христианской, а также и местной материальной и
духовной культуры, сокращается торговля, которая принимает
форму почти исключительно натурального обмена, хиреют
города. В Абхазии «нет городов», — отмечал один из
наблюдателей XVII в., а в XVIII в. Вахушти сообщает, что Сухуми
«был город и эриставство, а теперь местечко», что Анакопич
(Н. Афон) «был город благоустроенный, прекрасный,
построенный над берегом моря и особенно возвеличенный (царями)
Багратионами. Теперь он запущен»3. Начиная с XV в. здесь
не было построено ни одного сколько-нибудь значительного и
оригинальное архитектурного сооружения. В Сухуми в
XVIII в. было две мечети, баня, до 20 маленьких судов для
каботажного плавания и всего около 3000 жителей4.
Свободолюбивый абхазский народ, не мирившийся с
иноземным господством, самоотверженно боролся за изгнание
турецких поработителей из своей родины. В 1757 г. абхазы,
выступавшие бок-о-бок с грузинами против турецкого
владычества, принимали деятельное участие в разгроме турок в
битве при с. Хресили около Кутаиси. Наиболе значительные
восстания абхазского народа происходили в 1725, 1728, 1733
и, особенно, 1771 году (вскоре после разгрома турок
грузинскими войсками в сражении при Аспиндзе 1770 г.), когда
абхазским повстанцам временно удалось занять Сухумскую
крепость и изгнать оттуда вражеский гарнизон. По словам Рей-
неггса, будучи сильно угнетаемы турками, абхазы
«возмутились в 1771 г. против пророка и его заместителя, великого
султана... и объявили свою свободу с восстановлением прежних
обычаев. Все турки были изгнаны, а победители,
объединенными силами и благодаря крепкому положению своей страны,
* Торнау писал: «Кавказские племена, которые султан считал
своими подданными, никогда ему не повиновались... не платили податей и не
ставили солдат. Турок, занимавших несколько крепостей на морском
берегу..., не допускали вмешиваться в свои внутренние дела и дрались с ними
или, лучше сказать, били их без пощады при всяком подобном
вмешательстве... Когда генерал Раевский, намекая на Адрианопольский мир 1829 г.,
сказал одному горцу, что турки Западный Кавказ уступили русскому
царизму, старшина, предварительно указав на птичку, сидевшую на дереве,
ответил Раевскому так: «Генерал, дарю тебе эту птичку, возьми ее!» (Тор-
. нау. Указ. соч., стр. 5—6).
2 М. Пейсонель. Указ. соч., стр. 29.
3 Цит. по книге: «Сухуми. (Краткий историко-краеведческий очеок)».
Сухуми, 1955, стр. 44.
4 «Очерки истории Абхазии», ч. I, стр. 161, 164—166.
143

могли нанести османам еще больший вред, если бы раздоры нг
ссоры братьев Лёвана Шервашидзе и Зураб-бея не
помешали им»1.
История Абхазии, обладания которой добивались многие,,
есть в значительной степени история тяжелой вековой
борьбы с внешними нашествиями. Древнюю абхазскую землю
терзали многочисленные захватчики, приходившие из-за моря я
со стороны гор: греческие колонисты, когорты римских
императоров, войска грозного понтийского царя Митридата Евпа-
тора, скифские срды, легионы и миссионеры Византии,
арабские полчища, алчные генуэзские купцы, наконец, турецкие
паши и янычары.
Турецкому владычеству в Абхазии был положен конец,
благодаря присоединению последней к России в начале XIX в.
Глава X
АБХАЗИЯ В СОСТАВЕ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
A810—1917 гг.)
Присоединение к России. Начиная с XVI в. Кавказ все
более втягивается в сферу влияния России, которая
объективно несла с собою кавказским горцам возможности
прогрессивного развития. Задолго до официального включения Абхазии
в ее состав, отдельные абхазские правители пытались ориен*
тироваться на великую северную державу. Так, еще в 1770 г.
самурзаканский владетель Леван Шервашидзе через ген. Тот-
лебена искал ее покровительства, хотя «сии переговоры
прерваны были нападением буйных абхазцев на принадлежащий
российскому отряду табун лошадей»2. Однако понадобилось
несколько десятилетий, чтобы подобные шаги смогли
увенчаться успехом.
Как известно, в 1801 году Восточная Грузия, а вслед за
этим и западные области страны, в том числе и Абхазия, оцна
за другой были присоединены к Российской империи. Как
показано в исследованиях Г. А. Дзидзария, указанное событие
имело огромное значение для дальнейшего
социально-экономического, политического и культурного развития абхазского
народа3.
1 Д-р Я. Рейнеггс. Указ. соч., стр. 2—3.
2 Подробное описание Абхазии. Составлено из лучших известий об
Абхазии в 1834 г. Собр. отд. поступлений Ленинградск. публ. библиотеки им.
С.-Щедрииа, 1928 г., № 554/1, 554/2, л. 3 об.
3 Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство и социальные отношения в
Абхазии в XIX веке. Сухуми, 1958; его же: Присоединение Абхазии к России-,
и его историческое значение. Сухуми, 1960.
144

Фр. Энгельс писал К. Марксу 23 мая 1851 г.: «Россия
действительно играет прогрессивную роль по отношению к
Востоку... Господство России играет цивилизующую роль для
Черного и Каспийского морей и Центральной Азии...»1. Это
указание одного из основоположников марксизма раскрывает над*
историческую роль России и по отношению к Абхазии, Грузия
в целом, несмотря на всю тяжесть колониального режима и
национального угнетения царизмом абхазского и грузинского
народов.
Присоединению Абхазии к Российской империи предше*
ствовали острая политическая борьба внутри, страны и
военные столкновения с султанской Турцией, не желавшей
выпускать Абхазию из своих рук. Один из дальновидных абхазских
владетелей, Келешбей Шервашидзе, учитывая сложившуюся
реальную обстановку, решает (правда, не без колебаний)
порвать, наконец, с Блистательной Портой и присоединить свою
страну к Российской империи по примеру грузинских царей
Ираклия II и Соломона I. Против такого изменения курса
политики яростно выступила протурецкая феодальная
.оппозиция во главе со старшим сыном владетеля Асланбеем,
который 2 мая 1808 г. зверским образом убил своего отца за
наметившуюся у него прорусскую ориентацию.
Однако козни коварного авантюриста и его заморских
вдохновителей потерпели провал. Владетелем стал второй сын
Келешбея — Георгий (Сафарбей), который еще при жизни
отца был назначен наследником. Молодой владетель
немедленно обратился к русскому правительству за помощью
против кровавых интриг заговорщической партии изменника и
отцеубийцы2. Император Александр I, не преминувший вос-«
пользоваться удобным случаем, удовлетворил пожелание
абхазского правителя и 17 февраля 1810 г. издал манифест о
присоединении Абхазии к России. В июне того же года с
помощью русских военноморских сил турецкий гарнизон был
изгнан из Сухумской крепости.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XXI, стр. 211.
2 Договор, заключенный абхазским владетелем с русским
правительством в 1809 г., включал как его обязательства, так и «просительные
пункты»: обязательство владетеля о его вступлении, а с ним Абхазии и «всего
находящегося в Абхазии» в наследственное подданство России «с
исповеданием прежней веры нашей» (то есть христианства); согласие подчиняться
главноуправляющему Грузией и давать корабельный лес, который прежде
отправлялся в Турцию, а также разрешение на разработку полезных
ископаемых («заводы золотые и серебряные... с дачей мне некоторой части»);
просьба о пожаловании грамоты, утверждающей его владетельские права
«вечно и нерушимо», а также об ограждении владения русскими войсками и
назначении жалованья подобно отцу его Келешбею, «получавшему
ежегодное жалованье от Порты Оттоманской».
10. Ш. Д. Инал-ипа.
145

Однако борьба на этом не закончилась. В частности,
тревожное время переживала Абхазия весной 1821 года. После
смерти Сафарбея F февраля) и последовавшего пленения
русскими его брата Гасанбея, отцеубийца Асланбей, который
был у турок, прибыл з Абхазию, причем, если верить словам
Ник. Дадиани, «вся Абхазия поклялась в верности» ему. Но и
на этот раз планам Асланбея не суждено было сбыться.
Император назначил владетелем Абхазии молодого сына
Сафарбея— Дмитрия, воспитывавшегося в Петербурге (учился в
Пажеском корпусе), присвоив ему перед отправлением в
Абхазию чин подполковника и оказав «много других милостей».
В сопровождении двух батальонов царских войск, с
артиллерией), в состав которых входили и мегрельские ополчения во
главе с Ник. Дадиани, под общим командованием
имеретинского правителя кн. Горчакова, Дмитрий был доставлен в
Сухуми и объявлен владетелем Абхазии, а войска Асланбея и
поддерживавших его некоторых абхазских феодалов
(например, Нарчоу Инал-ипа), сумевших оказать незначительное
сопротивление, были легко разбиты и рассеяны. Как видно,
далеко не весь абхазский народ поддерживал Асланбея. В этом
сыграли немаловажную роль такие влиятельные лица, как
тамышский князь Алибей Шервашидзе, с родом которого
предание даже связывает приход русских в Абхазию1.
Турецкие захватчики и потом не раз пытались
восстановить свое владычество в Абхазии. С этой целью во время
Крымской войны, в сентябре 1855 г., в Абхазию вторглась 36-
тысячная турецкая армия, которой на короткое время удалось
занять разрушенный Сухуми (во время занятия Сухуми
турками сюда приезжал известный сподвижник Шамиля Маго-
мет-Эмин, который, однако, уехал ни с чем, так как среди
абхазов, опасавшихся за последствия для них учения наиба, он,
по-видимому, не нашел сторонников). В последнюю русско-
турецкую войну A877—1878 гг.) был также высажен
турецкий десант в Сухуми2 и Очамчирах, открыт новый фронт со
1 Следует отметить положительную роль некоторых представителей
дворянства соседней Мегрелии во время присоединения Абхазии к Россия.
Так, названный выше абжуйский удельный князь Алибей Шервашидзе под
влиянием Ник. Дадиани принял христианство около 1815 г. и женился на
дочери последнего — Кесарии. Вместе с тем, используя свои родственные
связи, Ник. Дадиани вошел с Алибеем в переговоры и «перетянул» его на
сторону русских, равно как и шурина своего, Салируфу Маршан,
«которого слушали все цебельдинцы и другие и который в то время среди
абхазцев был могущественным человеком» Шик. Дадиани. История Грузии.
СМОМПК. Вып. XXXI. Тифлис, 1902, стр. 100).
2 Сухуми был сдан туркам почти без боя в результате нерешительных
действий командующего Сухумским отрядом русских войск генерала
Кравченко, приказавшего своим войскам отступать. Энгельс заметил, что
турецкая свысадка в Сухум-Кале (каковы бы ни были ее действительные
прямые результаты) вполне, по-видимому, достигла своей цели; удержать
146

стороны Абхазии и усилено наступление при помощи
англичан. Ожесточенные бои происходили на Кодоре и з
окрестностях Очамчиры, который дважды переходил из рук в руки. 20-
августа 1877 г. штурмом был взят Сухуми и вся Абхазия
была очищена от турок.
Абхазия вошла в состав Российской империи вначале г-
качестве особого полусамостоятельного в делах внутренней
политики владетельного княжества. Однако в 1864 г., когда
война с горцами была окончена и русский царизм уже не
нуждался в услугах претендовавшего на какую-то независимость
абхазского князя, владельчество было упразднено и вовсе.
Последний владетель, старый Михаил (Ахмутбей), который
немало содействовал утверждению царизма на Кавказе, был
сослан и умер в Воронеже в 1865 г. (впоследствии тело его
было привезено и предано земле в родовой усыпальнице князей
Шервашидзе в Моквинском монастыре). В Абхазии,
переименованной в Сухумский военный отдел, было введено
непосредственное русское управление во главе с начальником отдела. В
течение XIX в. несколько раз изменялось внутреннее
административное деление Абхазии: до 1864 г. Абхазское княжество
делилось на Бзыбский, Абхазский (Сухумский) и Абжуйский
округа, Самурзаканское и Цебельдинское приставства; с 1866—
на Пицундский, Цебельдинский и Окумский округа; в 1868 г.
последовала новая административная реформа. С 1883 г.
Абхазия, перестав существовать как отдельная
административная единица, перешла в гражданское ведомство и вошла в
состав Кутаисской губернии под названием Сухумского
округа, делившегося на несколько участков. Так именовалась она
официально до мая 1919 г., когда были упразднены участки,,
переименованные в уезды, а местечки Гудаута, Очамчира и
Гагра — в города1.
Маленькая Абхазия, обессиленная в многовековой
неравной борьбе против многочисленных иноземных завоевателей,
благодаря присоединению к России обрела спокойствие,
избавилась от постоянного страха нового нашествия захватчикоз,
угрозы медленного физического вымирания в результате
варварского пленопродавства, поощрявшегося турецкими
властями. Она постепенно втягивается в общую с Россией
социально-экономическую и культурно-политическую жизнь,
освобождается от состояния патриархально-феодальной застойности.
Хорошо известно, однако, что приобщение к более
передовым формам хозяйства и культуры протекало в тяжелых ус-
почти половину Кавказской армии на самом Кавказе» (К. Маркс и
Ф. Энгельс. Соч., т. XXIV, стр. 475). Турецкие войска разграбили и сожгли'
Сухуми, уничтожили ботанический сад, разрушили Пицундский храм,
сжигали дома жителей Абхазии, вырубали сады, засыпали колодцы, во всех
речках и родниках с целью заражения воды был навален убитый скот
и т. п.
1 Г. А. Дзидзария. Присоединение Абхазии к России..., стр. 6—7.
148

ловиях самодержавного режима и жестокой колониальной
политики царской России, этой, по определению В. И. Ленина,
«тюрьмы народов».
Борьба против социального угнетения и колониальной
политики. Восстание 1866 г. Против колониальной политики
царизма горцы Кавказа зели самоотверженную борьбу. В
Абхазии также имели место неоднократные выступления. Тяжелые
условия материальной жизни трудящихся, национальный и
помещичий гнет, произвол и глумления со стороны царских
сатрапов, естественно, порождали в народе недовольство. То
здесь, то там разгорались крестьянские бунты и массовые
народные возмущения, направленные против
военно-феодального царского колониализма (массовые волнения 1821—1824 гг.,
.движение 40-х гг., выступления конца 50-х гг., связанные с
мегрельским восстанием 1857 г., и др.).
В июле 1866 г. в сел. Лыхны (бывшей резиденции
владетелей) вспыхнуло крупнейшее в истории Абхазии XIX в.
антиправительственное и антифеодальное восстание, /наиболее
значительное среди подобных возмущений народов всего
Кавказа того времени, охватившее почти весь край и длившееся
-несколько дней. Непосредственным поводом к этому
героическому выступлению абхазского народа были слухи о кабаль*
ных условиях аграрной реформы в Грузии, особенно сведения
об обязательном выкупе крестьянами у помещиков
повинностей и даже расчищенных ими земель и стремление отстранить
от себя возможность несправедливого, крепостнического раз-»
решения крестьянского вопроса1. Во время вооруженного
столкновения был убит /начальник Сухумского военного
отдела полковник Коньяр и несколько других чиновников.
Восставшие осадили Сухум, но здесь были разбиты подоспевшими
царскими войсками во главе с кутаисским
генерал-губернатором Святополком-Мирским. После подавления восстания, как
говорится в одном документе, было приступлено «к мере, еще
никогда не практиковавшейся на Кавказе, именно к общему
обезоружению жителей Абхазии..., после чего, административ-
1 Наместник Кавказа, излагая царю Александру II, «что видел в Су-
хуме и какие вынес впечатления», писал 21 августа 1866 г.: «Нет сомнения,
что главнейшей причиной восстания были неосторожные действия лиц,
которым поручено было собранье сведений по крестьянскому вопросу... во-
лсе ие следовало теперь же в Абхазии (касаться) столь щекотливого
вопроса» (ЦГИА, ф. 678, оп. 1, д. 610, лл. 34—37).
149

ным порядком», до 20000 человек было выселено оттуда *
Турцию1.
Восстание 1866 года было сложным народным движением
по своему социальному составу, побудительным мотивам и
целям, но оно в основном представляло собой выражение
протеста масс против насилия и эксплуатации и потому явилось
прогрессивным, национально-освободительным2.
Выселение абхазов в Турцию. Бедствием абхазского
народа явилось выселение в Турцию з результате провокационных,
действий турецких агентов, царских колонизаторов и местных.
князей и дворян. Франция и, особенно, Англия также повинны
в этом несчастье горцев, так как и они провоцировали
выселение, рассматривая его как одно из средств борьбы против
России и осуществления своих экспансионистских планоз на
Ближнем Востоке.
Массовая эмиграция абхазского населения, известная под,
названием махаджирства (от арабо-турецкого пшЪаси*
«переселенец»), происходила несколькими этапами. Началась
она еще в начале 40-х годов3, скова вспыхнула во время
Крымской войны, серьезный характер приняла в 1864 году и в
период лыхненского восстания (в 1866—1867 гг.), когда
эмигрировал значительный процент населения нынешнего Гульрипш-
ского (быв. Сухумского) района, в частности, опустели Псху,.
Дал и Цебельда (только в Дальском ущелье до выселения
жило, по данным Г. А. Рыбинского, 5000 абхазовL. Наиболее
же крупные волны насильственного выселения абхазских
крестьян в Турцию имели место в 60—70 годах XIX в., особенно
во время русско-турецкой войны 1877—1878 гг.5.
Махаджирство — это не просто бедственный эпизод, а
глубочайшая народная трагедия, повлекшая за собой резкое
сокращение количества абхазов на их родине и поставившая
абхазский народ перед угрозой физического вымирания.
Факты из истории этой национальной катастрофы
говорят сами за себя, хотя точной численной характеристике
махаджирство ке поддается. Так, примооские абхазские
общества племени джигетов — Цандрипш, Гечрипш, Аредба, а также
Аибга, Ахчипсы, Псху и др. в 60-х годах полностью выселились
в Турцию, причем последнее* высокогорное селение, опусгев-
1 ЦГВИА, ВУА, ф. 414, № 305. л. 230 об.
2 См.: Г. А. Дзидзария. Восстание 1866 года в Абхазии. Сухуми, 1955.
стр. 206.
3 Дал, поддерживавший убыхов во главе с Хаджи-Берзеком, в январе
1841 года был разгромлен царскими войсками, все жители были выселены,
а жилища их и запасы «преданы огню» (А. Фадеев. Убыхи в
освободительном движении на Западном Кавказе, стр. 153).
4 Г. А. Рыбинский. Указ. соч., стр. 11.
^ См.: Г. А. Дзидзария. Присоединение Абхазии к России, стр. 215 и ел.
150

шее в 1867 г., стало вновь заселяться лишь с 1902 г. Соглас*
но рапорту командующего войсками Абхазии, выселилось
джигитов за период с 1858 по 1864 год: из Адлера и
Сочи— 2 618 чел., из устья р. Псоу — 5040, из Цандрипша —
4215 чел., псхувцев из Гудауты — 3652 чел., ахчипсхувцев из
Цандрипша — 4 000 чел.1 Однако эти официальные цифры ни-«
же действительного, ибо регистрация эмигрантов, разумеется,
не могла вестись точно. Почти полностью были выселены и
жители центральной Абхазии, Цебельды и Дала. Опустели и
многие бзыбские и абжуйские селения. 8 августа 1877 г.
русские войска разбили в Пицунде турок, причем у неприятеля
было отнято около 100 абхазских семейств, которых насильно
забирали на пароходы со всем имуществом, и тысяча голоз
разного скота. 10 августа того же года другой русский офицер
получил известие, что в Гудауте части регулярного турецкого
войска, под начальством князя Решида Геч, произведенного
уже в паши, согнали к берегу все окрестное население, чтобы
насильно забрать в Турцию2.
Так со всех концов страны к берегу потянулись, понурив
головы, «огромные толпы абхазцев с семьями, с убогими
пожитками и горсточками родной земли, тщательно завязанной
в платочки и башлыки. У берега этих людей уже ожидали
турецкие суда с большими огненными полумесяцами3 на
парусах»4.
По неполным официальным данным только в 1877 году
выселению подверглось более 30 тысяч человек, что составляло
не менее 30—40 процентов коренных жителей страны, а
выселение продолжалось. К этому следует добавить и абазинских
переселенцев, которые также в большом количестве покинули
свою родину. Согласно тем же неполным данным, только в
1858—1864 гг. одних абазин переселилось в Турцию 30 тыс.
человек, причем ушли большей частью из племени ашхаруа
(тамовцы, кизилбековцы, баговцы, большинство чегреев и
мыссылбаев), а тапантовцы менее поддались переселению5.
1 А. Н. Дьячков-Тарасов. Указ. соч., стр. 82. .
2 Там же, стр. 90.
3 «Сталин и Хгшим A901—1902 годы). Некоторые эпизоды из Батум-
ского подполья». С предисловием Н. Лакоба. Сухуми, 1934, стр. 29—30.
4 Н. Ладария писал, что кто не хотел покидать родину, тех забирали
силой; только жители нескольких селении, например, Лыхны, не поехали
в Турцию, т. к. русские успели к тому времени прогнать турок, а
последние второпях не успели всех захватить (Указ. соч., стр. 112, 114, 117).
Трагедия усугублялась тем, что разбивались семьи и часто мать не знала о
судьбе детей или мужа, и наоборот. Например, во время выселения даль-
цев и цебельдинцев в 1866—1867 годах жена местного абхаза Джиджа
Шапковского, потомка беглого русского солдата польского происхождения,
с двумя детьми эмигрировала в Турцию, а сам Джидж остался на родине.
(С. Басария. Редкие случаи долголетия в Абхазии, стр. 107).
5 Л. И. Лавров. Абазины. «Кавказский этнографический сборник». М.,
1955, стр. 16.
151

Таким образом, всего ушло в Турцию свыше 100 тыс.
человек абхазского племени.
Судьба огромного большинства переселенцев была самая
несчастная1. Очень многие погибли от голода, болезней и
других причин2. Оставленные ими земли заросли папоротником
или. были розданы помещикам и разным пришельцам. Акад.
Н. Я. Марр писал о трагедии абхазского народа в связи с ма-
хаджирством: «Абхазия была обездолена в своей даже
центральной этнографической части, так от всего Гумистинскогс
района остались одни одичалые дворы с фруктовыми
деревьями3, ни души абхазской, ни звука абхазского»4.
1 Страдальческая судьба махаджиров нашла отражение в ряде
народных песен, среди которых обращают на себя внимание «Уазбак» и «Котел
цабальцев» (Абхазская народная поэзия. Составил Б. В. Шинкуба.
Сухуми, 1959, стр. 174, 175).
2 Вот что пишет Н. Ладария — очевидец, испытавший сам все
страдания переселенцев иа пути в Турцию: «Пароход был переполнен людьми,
которые страдали от недостатка пищи, а еще больше от недостатка воды.
Воды абхазцам, после трех дней пути, совсем не стали давать. Взрослые
пили морскую соленую воду; так как питье ее было противло, то
некоторые подбавляли туда, не знаю для чего, перец. В пищу давались сухари,
но твердые, как камень. Этими сухарями у меня содрало всю кожу с
неба и губ. Все страдали от желудочных болей, и всего более дети, они
плакали, кричали, просили пить... До сих пор передо мной живо рисуется
эта потрясающая картина. Трупы малюток бросали в море, не взирая на
отчаянное сопротивление матерей... Я помню, как одна мать ни за чго не
хотела, чтобы ее ребенка выбросили в. море и долго скрывала его смерть.
Абхазцы знали об этом, но молчали. Она держала мертвого ребенка ад
руках, прижав его к груди, и когда кто-нибудь из турок проходил мимо,
начинала разговаривать с ним, как с живым. Так скрывала она его до тех
пор, пока на пароходе начал распространяться трупный запах. Тогда
сделали обыск и нашли мертвого ребенка; ио мать и тут ие хотела отдать его,
и когда ребенка все-таки вырвали из ее рук и бросили в море, она сама
пыталась броситься за ним. Ее с трудом удержали. Крик этой матери и до
сих пор раздается в ушах моих» (Н. Ладария. Указ. соч., стр. ИЗ). Вот
еще что мы читаем в статье «Черкесы в. Турции» о неописуемых
несчастьях махаджиров: «В пути и в самом Константинополе погибло от болезней
и бедствий, от крушения пароходов множество эмигрантов. На Кавказском
берегу Черного моря англичане и турки красавицами набивали трюмы;
несчастные с плачем обращались к русским офицерам освободить их
оттуда и удержать на родине. Поставщики гаремов и турецкие покупщики
остались, вероятно, в больших барышах от нашего товара... В «Киевлянине»,
кажется, за 64 или 65 г. было напечатано письмо с трогательными сценами на
одной константинопольской площади, где расположились эмигранты с
семействами... Одна из женщин, узнав, что возле стоит русский офицер,
обращается к нему, с плачем отрезает косу и просит его бросить ее на
родине, когда он возвратится туда, говоря: «ведь мы дышали одним воздухом,
земляки!» («Кавказ», 1877, № 134).
3 Н. #. Марр. О языке и истории абхазов. Ленинград, 1938, стр. 177.
4 До сих пор кое-где еще заметны следы жизни и деятельности
эмигрировавших крестьян, которые принуждены были покинуть свои насиженные
места, обильно орошенные потом и кровью их отцов, и прадедов.
Например, в бассейне верхнего течения Кодора (Дал) во многих местах
имеются развалины старинных абхазских каменных жилищ и крепостей; пахари
кучами находили человеческие кости с сидящими в; них свинцовыми пуля-
152

Еще в то время лучшие люди России и представители пе«
редовой грузинской общественности (Г. Церетели, С. Месхи,
Я. Гогебашвили и др.) выражали свое возмущение против вар-»
варского выселения «.наших абхазов» (слова грузинского пи-
сателя Г. Церетели) и требовали их возвращения.
Часть махаджиров поселилась в Батумском районе,
который тогда находился еще в руках турок. В целях колонизация
турецкое правительство, начиная с 1866 г., уступило земли в
районе г. Батуми абхазским эмигрантам, которые обязаны
были платить аренду мечети. Абхазские выселенцы вначале
работали поденно на береговых работах, а затем постепенно
оседали среди аджарцев в окрестностях Батуми, где
образовали селения Махмудия, Ферия, Фезия, Самебаури, Анкиса я
Кахабери. Абхазская деревня Гурие стояла на месте бывших
торговых рядов на Нурийской площади, которая занимала
центральную часть современного г. Батуми, а тогда лежала
далеко за его чертою (впоследствии многие из этих абхазов
были угнаны в Турцию) К
Многие абхазские семьи, убедившиеся в чудовищном
обмане и перенесшие за время эмиграции массу невероятных
страданий, сумели бежать из Турции или иным путем доби-
вались возвращения на родину2 (например, группа абхазских
ми от кремневых ружей; повсюду встречались орудия и
сельскохозяйственный инвентарь (цалды, топоры), массы полуодичацших фруктовых деревьев
(особенно грецкого ореха, груш, яблонь, виноградных лоз), зарытые в
землю винные кувшины (В некоторых из них были остатки вина),
разнообразная домашняя утварь (чугунные котлы, надочажные цепи, сковородки,
большие вилки для вынимания вареного мяса и т. д.). От жителей Псху
остались сады многосортной черешни, вишен, яблок, груш и волоского ореха,
которые, превратившись в полудикие, долго еще давали обильные плоды.
Ими пользовались засевшие там монахи, не приложив и капли труда для
культивирования деревьев, считая, что все это дар божий (И. Полознев.
Стр.ана Псху. Сухум, 1931, стр. 19—20).
1 Л. В» Вольненскнй. История Батумского края. «Батумское
побережье». Батум, 1911, стр. 37; И. И. Кольфоглу. Древние известия о Батуми,
ИКОИРГО. Т. XXVIII, № 1, 1905, стр. 46.
2 Один из крестьян-махаджиров рассказывал сб обстоятельствах
переселения в Турцию и обратного возвращения на родину: «Разрисовали нам
ту страну: там много золота, ослов даже кормят исключительно рисом и
украшают их золотом, там тыква растет таких громадных размеров, что
буйвол может свободно помещаться в ней, там рай... Нас ждет
довольство, а если останемся здесь, нас перережут русские... Что было делать!
Сдались мы на эти речи и, побросав свое добро, поспешно собрались в
Турцию. Масса бедствий ждала нас там: голодали мы, зябли, мерли, как мухи,
ни золота, ни рису, ни сказочной тыквы так и не видели. Вдобавок ко
«сему, привилегированные знатные абхазцы, пользуясь турецким законом,
153
I

махаджиров — князей и дворян — обратилась к русскому
генеральному консулу в Константинополе А. Лаговскому с
«прошением» о «прощении и позволении возвратиться в Россию,
на прежнее местожительство наше»I.
Но царские сатрапы не разрешали возвращавшимся ма
хаджирам поселяться в родных местах, предоставляли им
неудобные земли вдали от морского берега, а иногда даже
высылали их обратно. Например, семье Урыса Гулиа (отца
основоположника абхазской литературы), вернувшейся на
родину после долгих скитаний и мытарств на чужбине, не
позволено было жить у своего заброшенного родного очага в Гуми-
стинском участке, хотя и не удалось выслать ее снова за
пределы Абхазии2.
Воспоминания о покинувших родину, о событиях,
связанных с махаджирством, неизгладимы в памяти абхазского
народа. Они отразились в его печальных песнях, фольклоре,
литературе, искусстве. Более того, в целях «практического
разрешения» вопроса о махаджирах, в 1920 году был создан
«Сухумский центральный комитет по делам абхазцев-махаджир-
цев», который 20 августа 1920 года через проф. М. Бутба
обратился к «Черкесскому комитету» в Стамбуле для
облегчения дальнейшей судьбы абхазских переселенцев. Однако
«прошение махаджиров исчезло в Тифлисе»3. Махаджирское
общество, ставившее своей целью содействие возвращению
махаджиров на родину и продолжавшее существовать еще
некоторое время, имело своего казначея (А. М. Чочуа) и печать с
надумали восстановить крепостное право и стали целыми семьями
продавать туркам крестьян-абхазцев. Погоревали, погоревали и решили
вернуться иа родину Турки не пускали нас, приходилось бежать от них
тайком... И, наконец, русская власть сжалилась над нами и стала
беспрепятственно принимать нас и расселять по абхазским деревням» (С. И.
Образцов. Из отголосков прошлого. (Воспоминания абхазского крестьянина)*
«Сотрудник Закавказской миссии», № 1, 1 января 1914, стр. 13—16).
1 ЦГИА Груз. ССР, ф. 15, д. 8, лл. 1—2.
2 Махаджиры, даже те из них, которым удавалось приспособиться к
турецким условиям жизни, всегда чувствовали там себя чужими людьми,
на которых к тому же смотрели свысока, изгнанниками, лишенными
любимой родины. В одной заметке грузинского корреспондента конца XIX в. мы-
читаем: «Один абхазский князь, находившийся в Турции у своего боата-
махаджира, рассказывал следующее. В стамбульском кавказском
кафе-ресторане собираются для бесед черкесы (так называют там всех кавказцев).
Как-то между одним из черкесов и турком завязался жаркий спор:
каждый доказывал другому преимущества своей нации. При этом черкес
между прочим сказал: мы оторваны от родного источника, живем в чужой
стране, но и здесь неплохо ведем свои дела, но что было бы, еоли бы мы
находились у себя на родине. Турок заметил: что вы из себя представляли,,
если даже алфавита не имели, не знали письменности. На это черкес
ответил так: «Нашим общим алфавитом был грузинский». (Петре-Маркоз. О
кавказском алфавите. «Квали», № 17, 1895).
3 Г. А. Дзидзария. Очерни истории Абхазии. 1910—1921. Тбилиси, 1963,
стр. 326. I

изображением дымящего корабля, плывущего к кавказским
берегам. Из своих скромных средств общество выдало 7 000
руб. тому же проф. М. Бутба — автору букваря по родному
языку для турецких абхазов, приезжавшему в Абхазию в
1920 году.
Нелегко жилось и оставшемуся на родине абхазскому
населению, которое было объявлено «виновным» перед царем.
Самое название «Абхазия» было под запретом и, как сказано,
страна именовалась Сухумским округом. В этот период самые
бесправные колонисты находились в лучшем положении, чем
коренные абхазы, которые несколько десятков лет считались
«временными жителями» родной земли (проектировался план
поголовного их выселения). Лишь в 1907 г. правительство вы*
нуждено было официально снять так называемую
«виновность» с абхазского населения.
Экономическое и культурное развитие Абхазии
XIX—начала XX вв. Несмотря на частые военные действия,
происходившие на территории Абхазии, и ее тревожное пограничное
положение между двумя враждующими державами, уже в
первой половине XIX в. постепенно начинают сказываться первые
положительные результаты присоединения к России,
происходят едзиги в развитии хозяйства и культуры.
Так, в 1840 г. была проведена дорога Зугдиди—Илори, в
1853 — Сухуми—Поти, а в 1892 заканчивается строительство
магистральной Черноморской шоссейной дороги.
Налаживается регулярное морское и сухопутное сообщение с Сухуми.
Развивается городская жизнь. В Сухуми, который до того
являлся небольшим местечком, а в 1847 г. объявлен городом, в
1840 г. по инициативе Н. Раевского был заложен
ботанический сад, где, в частности, в 1842 г. были высажены первые
чайные кусты; в 60-х гг. был учрежден сад А. Введенского (ныне
парк «Синоп»). Предпринимаются попытки создать кое-какие
производственно-строительные предприятия. Растет торговля,
причем в товарно-денежные и рыночные отношения
втягивается коренное население (ввозились, главным образом,
хлопчатобумажные изделия, соль и некоторые предметы
вооружения, вывозились кукуруза, кожа, воск и мед и, особенно,
строительный лес: самшит, ореховое дерево и др.I-
1 В конце XIX в. В. Чернявский писал: «Главное живое богатство края
составляют роскошные и разнообразные леса... Самые ценные лесные
продукты, дававшие прежде доход князьям н дворянам — поделочный
материал из букса, кизиля, ореха, каштана и пр., совершавший, как говорят,
нередко кружный путь чрез Марсель и всю Западную Европу, до мастерских
155

Тем не менее экономика Абхазии первой половины XIX в.
все еще характеризуется в основном натуральным производств
вом (в нагорных частях иногда в течение целых месяцев, ее-»
ли не больше, крестьяне обходились продуктами своего замк-»
нутого, почти самодовлеющего хозяйства), незначительными
размерами торговли, отсутствием промышленности и удобных
путей сообщения. Основными причинами такой отсталости бын
ли феодально-крепостническая система и влияние
многочисленных пережитков общинно-родового строя, которые препятство-»
вали свободному развитию торгово-промышленной
деятельности коренного населения.
Во второй половине XIX в., особенно в пореформенный
период, картина меняется. В это время капитализм в России
вступил на путь быстрого развития. Крестьянская реформа
1871 г., хотя и проведенная в интересах помещиков, также
способствовала капиталистическому развитию Абхазии. С
этого времени в крае наблюдается оживление хозяйства:
начинают расти мелкие промышленные предприятия,
прокладываются новые пути сообщения, расширяются товарно-денежные
отношения, начинающие интенсивно проникать и в горную аб«
хазскую деревню, которая постепенно сбрасывает обветшалое
одеяние патриархальщины.
Неуклонно растет городское население, начиная с середи-»
ны XIX в. (если не считать кратковременного резкого паденля
числа горожан в результате русско-турецкой войны 1877—
1878 гг.). Так, если в 1853 году население тогда еще
единственного в крае города Сухуми едва достигало 300 человек1
(менее одного процента к общему количеству жителей страны),
то в 1893 г. оно составляло уже 7 000 жителей, а к 1913 году
возросло до 24 0002. Постепенно росли и районные центры (Гу-
даута, где в 1903 г. было 172 двора с населением 1 117 душ3,
Очамчира и Гагра).
Промышленность дореволюционной Абхазии
характеризуется мелкими и мельчайшими кустарными и полукустарными
\ ———
Петербурга или Москвы. В Марсель же вывозили дубовую клепку и
траверзы, а в Одессу и Керчь — дрова (В. Чернявский. Краткий очерк
Абхазии, ИРГО, т. XIII, стр. 11). Графиня Уварова, путешествовавшая по
Абхазии в 80-х гг. XIX в., писала: «Князь Инал-ипа рубит и пилит свой
лес, сбывая его в Новороссийск на цементный завод на бочки. В этой же
местности, в горах, в лесах брата князя, французская компания, под
руководством барона де-Кастель, разрабатывает дуб и орех» (Гр. Уварова.
Указ. соч., стр. 138).
1 В. Свешников. Из письма о Сухуме. Газ. «Кавказ», 23 декабря
1853 года.
2 «Сухумский Вестник», 10 февраля 1914 года, № 92.
3 Т. Сахокия. Путешествия. Тбилиси, 1950, стр. 303.
156

предприятиями. Разработка серебро-свинцовых руд на горе
Дзышра и попытки добычи каменного угля в Бзыбском ущелье
были ничтожны и носили кустарный характер. С 80 х гг.
производились разведки богатого Ткварчельского угольного
месторождения1. В 1903 г. Бутми де-Кацманом было
учреждено акционерное общество Ткварчельских каменноугольных
копей, хотя это фактически нисколько не продвинуло вопроса о
разработке указанного углеместорождения. Никакого
развития не получила и табачная промышленность. Табачный
синдикат, захвативший перед первой мировой войной абхазский
табачный рынок, препятствовал созданию здесь
конкурирующих предприятий.
Большого развития достигла лесная промышленность и
промышленность строительных материалов, связанная с
ростом городского населения и буржуазно-аристократическим
курортным строительством. Всего имелось до 8 лесопильных
предприятий, на которых работало 259 рабочих. Наиболее
крупным из них являлся Кодорский лесопильный завод
Максимова, но и он, не выдержав конкуренции, оказался
закрытым в 1913 г., а широкозадуманное Балашовское предприя*
тие, организованное для эксплуатации нагорных лесов в
Гагрской даче перед войной 1914 г., не успело даже
полностью вступить в эксплуатацию.
Количество всех других мелких и мельчайших
кустарных заведений (мелкие мельницы, булочные, чувячные,,
кирпичные заводы и т. п.) составляло более 350, но вся сумма
их продукции равнялась лишь 120 тыс. руб., а число
рабочих — 785. Они обслуживали местный рынок лишь теми
товарами, которые не завозились из России.
Страна испытывала большой недостаток путей сообщения.
По существу не велось никакого дорожного строительства. А
строительство Черноморской железной дороги, начатое в
начале XX в., на территории Абхазии фактически не возобновлялось,,
несмотря на множество проектов и большой шум, поднятый
вокруг этого вопроса. Лишь для таких приморских пунктов,
как Сухуми, Очамчира, Н. Афон, Гудаута и Гггра было
доступно морское сообщение пароходами «Русского общества
пароходства и торговли» и «Российского транспортного и
страхового общества» (сухумская причальная пристань была
сдана в эксплуатацию в конце 1895 г.).
Во всей дореволюционной Абхазии только в Сухуми,
Н. Афоне и Гаграх имелись по одной маломощной
электростанции.
1 Согласно одному документу, залежи каменного угля в Ткварчель-
ском ущелье были открыты статским советником Конопацким, который в
1888 г. подал заявление Кутаисскому губернатору об отводе ему участка
Для разработки найденного им ископаемого (Институт рукописей АН Груз.
ССР, ф. III, д. 635, л. 1).
157

Таким образом, абхазы дореволюционного периода по
существу не имели промышленности в настоящем смысле этого
слова. Вместо нее существовали различные отрасли домашне*
го производства, носившего натурально-потребительский
характер. Однако, почти ни один вид кустарного ремесленного
производства (металлообработка, обработка камня, рога и
дерева, например, самшита, ореха и других пород для
изготовления молочной утвари и пр., ткачество, шорный промысел,
производство пороха, мыла, соли и т. д.) не успел оторваться
от земледелия, причем и тс едва намечавшиеся кое-где
тенденции к выделению ремесла вскоре же заглохли под
влиянием конкуренции лучших фабричных изделий. На Кавказе,
указал В. И. Ленин, еще задолго до революции «шло вытеснение
туземных вековых кустарных промыслов, падающих под
конкуренцией привозных московских фабрикатов»1.
Начинается курортное строительство, особенно в Гаграх.
Гагра была поместьем принца Ольденбургского, зятя царя
Николая II. Эта важная особа приобрела здесь за бесценок
имение, стоившее миллионы, что вызвало скандал даже во
Бремена царизма. Ольденбургский начал организацию Гагршн
ской климатической станции в 1900 г., истратил огромные
средства, чтобы превратить ее в парк, засаженный
редкими породами деревьев, построил дворцы (в частности,
ажурное здание курортной гостиницы «Гагрипш», деревянные
части которой он привез из Канады, а остальное заготовил в
Москве). Однако деспотический властелин не платил
рабочим, производившим эту огромную работу, они получали
только пищу: это было время голода, и принц ловко
использовал народное бедствие2. Было положено начало курортного
строительства и в районе Сухуми, в частности, в 1899—1914 гг. *
богатейшим лесопромышленником Н. Н. Смецким был по-,
строен санаторий «Гульрилш», подаренный им еще тогда
Министерству просвещения для больных учащихся; им же в
начале XX в. вблизи Сухуми был создан великолепный
экзотический парк.
Оживилась церковно-монастырская жизнь. Вместе с гем
при некоторых монастырях были созданы большие хозяйства.
Так, в 1875 г. монахи — выходцы с Афона, — основали в
Псырдзха крупный монастырь, названный Ново-Афонским.
1 В. И. Ленин. Соч., т. 3, стр. 621.
2 В ленинской «Искре была помещена заметка «Из Гагр. Коронован*
ный вор или царское приданое», в которой рассказывалось, что по воле
монарха принц «купил» по 100 руб. за десятииу 1 000 десятин в Гагрии-
ской даче, пэ воле моиарха он и «продает» по 120 000 руб. каждую
десятину. «Захват Гагринской дачи вызвал целую бурю недовольства аЗчаз-
цев, аборигенов края, — и для них в Гагры приглашены две пехотные роты.
Знает, очевидно, кошка, чье мясо ест! Санатории на штыках царских
опричников. Совсем идиллия» («Искра», 15 августа 1903 года, № 46).
158

Поломники толпами шли сюда из разных губерний и
наполняли общежития монастыря, и каждый из них за помещение и
постную пищу оставлял в пользу монастыря один рубль в
сутки. Главным источником обогащения была, однако, эксплу*
атация труда монахов и паломников: до первой мировой
войны жило и работало в Н. Афоне в среднем 700—800 человек.
Эксплуатируя прихожан, монастырь за короткий срок сумел
создать культурное по тому времени хозяйство, накопить
огромное состояние, причем главную статью доходов составляло
плодоводство и виноградарство (Н. Афон ежегодно давал до
100 тыс. ведер вина «Изабелла» на вывоз). Кроме того, при
монастыре имелись большая лимонная плантация, плодовый
сад, оливковая роща, акклиматизационный питомник, а также
различные вспомогательные предприятия — электростанция,
каменоломня, небольшие чугунолитейный, кожевенный и
алебастровый заводы, механическая, столярная, токарная,
слесарная, сапожная, портняжная мастерские, водяные
мельницы, пристань и фуникулер на Иверскую гору, почта,
телеграф, больница, аптека, школа1.
При всем том, однако, экономика Абхазии не смогла
приобрести промышленной спецификации, и край оставался
аграрно-сырьевым придатком центральной русской
промышленности. В частности, все предпринимавшиеся до революции
попытки вызвать к жизни богатые углем недра Абхазии окан-*
чивались безрезультатно (лишь в 1898 г. одной из кампаний
удалось вынуть 190 пудов угля, а в 1900 г. — в Очамчирах
было приготовлено 10 000 пудов для эскадры Черноморского
флотаJ. В. И. Ленин характеризовал Грузию как еще более
крестьянскую страну, чем Россия, Но Абхазия была краем
«ще более аграрным, чем центральные области Грузии.
В процессе экономического развития Абхазии особо
должна быть отмечена роль табаководства. Как это показано в
работе А. А. Олонецкого3, несмотря на благоприятные
условия, ни животноводство, ни чайная культура, так и не вышед*
шая из стадий опытов в дореволюционной Абхазии, даже
промышленное виноградарство и виноделие не получили дос«
таточного развития в сельскохозяйственном производстве края.
Наиболее конкурентоспособной культурой, которая была бы
наверняка обеспечена рынками сбыта, оказалась трудоемкая,
но высокотоварная и прибыльная культура табака. За корст*
кий срок табаководство стало ведущей отраслью товарного
1 С. Анисимов. Кавказский край. Путеводитель по Кавказу. Москва,
1924, стр. 134.
2 К» Ф. Ган. Поездка в Мингрелию, Самурзакань и Абхазию. «Казказ-
ский вестник», Кг 4, Тифлис, 1902, стр. 30.
3 А. А. Олонецкий* Очерки по развитию капиталистических отношений
в Абхазии (конец XIX —начало XX века). Сухуми, 1934.
159

земледелия Абхазии, которую называли «табачным полем За-
кавказья». Так, в 1912 г. на всем Кавказе было собрано 1 231
тысяча пудов табаку, из них больше 400 тысяч пудов
пришлось «а один Сухумский округ1. Однако основные
сельскохозяйственные рынки перед войной 1914 г. были захвачены
крупными капиталистическими монополиями, в которых
большую роль играли иностранные капиталисты.
В хозяйственном быту крестьян Абхазии важное
значение имели также виноградарство и виноделие, плодоводстве,,
огородничество и, особенно, производство кукурузы —
главнейшей зерновой культуры, которая в течение XIX в.
вытеснила древнее просо и получила здесь настолько широкое
распространение, что еще в начале XX в. представляла предмег
экспорта, хотя в значительно меньших масштабах, чем к
концу предыдущего столетия. Кроме того, абхазские крестьяне
вывозили на внутренние и некоторые другие рынки (Батуми*
Поти, Сочи, Новороссийск) скот, продукты животноводства и
пчеловодства, ценную древесину (орех, самшит и др.).
В целях оказания агрономической помощи зажиточному
населению и распространения сельскохозяйственных знаний
в конце XIX в. A898 г.) учреждается Сухумское общество
сельского хозяйства, а с начала нынешнего столетия A903 г.)
начинают издавать его печатный орган — журнал
«Черноморское сельское хозяйство» с приложением «Черноморский
селянин». В Илори и Лыхнах создаются у отдельных жителей
показательные садики и участки, в которых закладывают
питомники, плодовые сады, занимаются огородничеством,
шелководством, пчеловодством, травосеянием, выращиванием
кукурузы, хлопка, коллективными опытами с минеральными
удобрениями, а также улучшением местных пород скота через:
случные пункты. Через центральный склад общества в
Сухуми и его Лыхненское, Гудаутское и Илорское отделения, а
также через прокатные станции производилось
распространение плугов разных фирм и некоторых других
сельскохозяйственных машин2.
Так развитие капитализма с его более передовыми
формами все более охватывало земледелие, что вело к
расслоению и разорению основной массы крестьянства, росту
крайних полюсов деревни — кулачества и бедноты.
Таким образом, в Абхазии в конце XIX — начале XX в.
происходит довольно быстро протекавший процесс
капиталистического развития. Возникают промышленные предприятия,,
прокладываются пути сообщения, расширяется рынок, боз-
1 С. Анисимов. Указ. соч., стр. 27.
2 Отчет о деятельности Сухумского общества сельского хозяйства за
1914 год. Сухуми, 1915, стр. 1—47.
160

растает торговля. Рядом с сословным неравенством —
пережитком феодального строя, — все более глубокой становится
буржуазная имущественная дифференциация. В деревне
появляется новый класс богатеев-эксплуататоров — кулачество.
Товарно-капиталистические отношения проникают во все
отрасли народного хозяйства и быта. Растут города,
развивается городская жизнь. Люди, которые вчера еще
удовлетворялись продуктами своего невзыскательного хозяйства, все
более начинают работать на неведомый прежде рынок и с
этой целью создают целые предприятия или становятся рабо*
чими и служащими на них.
Всюду неудержимо проникает «бессердечный чистоган»,
и он, как некий всемогущий дух, безжалостно вырывает с
корнем дремучие леса, считавшиеся обиталищем богов и
служившие объектом поклонения языческих фанатиков. Земные и
небесные иллюзии одинаково разлетаются в прах, сталкиваясь
с жестоким законом жизни. Одним словом, страна,
заселенная горцами, стоявшими в стороне от мирового хозяйства,
втягивается в мучительный процесс буржуазного прогресса,
ломая освященные временем патриархально-идиллические и
феодально-рыцарские устои и отношения, превращаясь, по
определению В. И. Ленина, в страну «торговцев винами,
фабрикантов табака»1.
И тем не менее в абхазском народном быту далеко не
были еще окончательно подорваны цепкие остатки глубокой
старины. Патриархальные пережитки и воззрения мешали
полной победе буржуазных отношений. Трудно было абхазу,
отягощенному множеством несовместимых с капитализмом
представлений и обычаев, примириться с утратою «доброго
старого времени».
Зарождение абхазской письменности и литературы.
Культура и просвещение. Плодотворным было присоединение
Абхазии к России особенно в отношении культурного развития
абхазского народа. Вплоть до середины XIX в. Абхазия не
имела школ, и страна была безграмотной. С приходом же
русских для детей местных жителей постепенно становится
возможным получение школьного образования на русском, а
впоследствии частично и на родном языке. В 1851 г. в сел.
Окуми была организована первая в Абхазии приходская
школа (протоиереем Мачавариани), а в течение второй половины
XIX в. и в начале XX в. школы открываются не только в
Сухуми и других местечках городского типа, но почти во всех
селениях Абхазии.
До второй половины XIX в. абхазы не имели своей
письменности. Ее возникновение стало возможным также
благодаря присоединению к России. Русский кавказовед П. К. Ус-
1 В. И. Ленин. Соч., т. III, изд. 3, стр. 464.
^1. Ш. Д. Инал-ипа.
161

лар —первый автор грамматики абхазского языка и
основоположник абхазской письменности — в 1862 г. применил к
абхазскому языку русский алфавит, дополнив его
несколькими недостаюищми буквенными начертаниями1. Это послу,
жило основой для того, чтобы впервые наделить древний
абхазский язык, до того передававшийся только в устной форме,
печатной литературой. Опираясь на абхазский алфавит,
разработанный Усларом, комиссия под руководством И,
Бартоломея в 1865 г. издает в Тифлисе первую книгу на абхазским
языке — «Абхазский букварь». Вместе с тем постепенно
пополняются немногочисленные кадры абхазской
интеллигенции, .начинают издавать кое-какую абхазскую литературу —
учебную, сельскохозяйственную, церковно-богослужебную и
т. п. Абхазский язык мало-помалу становится предметом
преподавания. В 1892 г. вышла «Абхазская азбука» К. Д. Мача-
вариани и Д. И. Гулиа. Над развитием абхазской учебной
литературы много поработали Ф. X. Эшба и А. М. Чочуа,
составивший букварь (переиздается систематически с 1909 г.),
несколько книг для чтения по родному языку и абхазо-грузино-
русский самоучитель A926 г.).
Появляются писатели-абхазы. Так, с 60-х годов XIX в. на
литературном поприще выступает сын последнего владетеля
Абхазии Г. М. Шервашидзе A846—1918 гг.), писавший на
грузинском и русском языках и примыкавший к
прогрессивному крылу грузинской интеллигенции. Им создано немало
проникновенных лирических стихотворений, несколько драм и
комедий, причем некоторые из них, ставившиеся в грузинских
и сухумском театрах, построены на историко-бытовом
материале из жизни абхазов.
Однако первые оригинальные произведения
художественной литературы на абхазском языке увидели свет лишь
в начале текущего столетия. Основоположником абхазской
литературы и создателем абхазского литературного языка
является народный поэт Абхазии Д. И. Гулиа A874— 1960 гг.).
Первый национальный абхазский писатель, не имея
предшественников, широко использовал в своих поэтических
начинаниях устное творчество своего народа, фольклорные мотивы
и образы, олицетворяющие собой мужество, добро и правду.
В частности, впервые в 1908 г. он публикует пословицы абхаз-
1 Впоследствии абхазский алфавит меняли несколько раз, что
отрицательно отразилось иа развитии абхазской культуры. В 1926 г. Н. Я. Мар-
ром был предложен так называемый аналитический абхазский алфавит, ко-
торый, однако, из-за своих неудобств так и не был до конца принят
общественностью республики. В 1928 г. перешли к латинскому шрифту. Через
десять лет был введен четвертый абхазский алфавит на основе грузинских
буквенных начертаний. В 1954 г. был утвержден новый, ныне действующий
абхазский алфавит на русской графической основе.
162

«ского народа. Другим источником, питавшим его поэтическое
-творчество, являлись сокровищницы грузинской и русской
литератур.
Первый небольшой сборник Д. Гулиа под названием
«Стихотворения», вышедший в Тифлисе в 1912 г., одновременно
является провозвестником рождения абхазской литературы.
В 1913 г. выходит его «Любовное письмо» — первая
абхазская лирическая поэма, а его замечательный рассказ «Под
чужим небом» A918 г.) —первое произведение абхазской
художественной прозы. В своих лучших дореволюционных
произведениях Д. И. Гулиа выражал демократические и
национально-освободительные идеи, рисовал тяжелое положение
абхазского народа, выступал против эксплуататоров и
насильников, носителей зла и несправедливости («Ходжаи
Большой», «Абрскил», «Поп, чужим небом»), бичевал воров,
разгильдяев и бездельников («Гуляка»), воспевал чистое
чувство любви и дружбы, приветствовал приближение свободы
(«Вперед»), звал трудящихся к свободному разумному труду,
к знаниям, просвещению.
Таким образом, за долгую свою историю абхазы только
в начале текущего столетия впервые получили возможность
читать на родном языке художественные произведения,
связанные с их жизнью и бытом, с их богатым фольклором.
В области искусства делаются еще лишь самые первые
¦шаги в направлении перехода от народных национальных
игр и театрализованных представлений к основанию
театрального искусства в форме пока еще самодеятельных хоровых и
драматических кружков в Сухуми и других районах. С
начала же XX в. население Абхазии знакомится также и с
настоящим театральным искусством: в Сухуми гастролировала
несколько лет труппа грузинского театрального общества под
руководством Ш. Н. Дадиани.
Но это были еще незначительные сдвиги, едва заметные
чна фоне жизни отсталой дореволюционной Абхазии, где
грамотность не превышала нескольких процентов, причем
учиться могли в основном только богачи и представители знати.
Царское правительство в деле народного просвещения на
национальных окраинах руководствовалось политикой
русификации и внедрения православного христианства. Эти цели не
упускались из виду, в частности, при создании учебных
пособий и другой литературы на абхазском языке, на котором с
1862 г. было издано до десятка названий церковно-богослу-
жебных книг1.
* Вот что писал Е. Вейденбаум, один из проводников царской политики
на Кавказе в" конце XIX —начале XX в.: «Абхазский язык, ие имеющий
письменности и литературы, обречен, конечно, на исчезновение в более или
^менее близком будущем. Вопрос в том: какой язык заменит его?... Очевид-
163

Этими целями, а также общим капиталистическим
развитием были обусловлены известные шаги в области
просвещения, роста школьного строительства в городе и деревне*
начиная с конца XIX в. Так, в Сухуми работало несколько
начальных и средних учебных заведений: Горская школа,
через которую прошла почти вся дореволюционная абхазская
интеллигенция (основана в 1863 г.), двухклассное и
семиклассное реальные училища, женская гимназия (открыта 21 де»
кабря 1870 г.), городское училище и частные школы; в
Гаграх— реальное училище, в Гудаутах и Очамчирах —
начальные училища.
Как отмечалось, первая сельская церковно-приходская
школа была открыта в Окуми в 1851 г. С начала XX в. почти
в каждой деревне открываются начальные, одноклассные
церковно-приходские сельские школы (правда, многие из них
влачили жалкое существование). В некоторых общинах
организуются также двухклассные школы (ее. Окуми, Поквеши,
Тамыш, Мокви, Адзюбжа, Дранда, Лыхны и др.). Вводится
преподавание родного абхазского языка. Появляются
национальные учительские кадры (Ф. X. Эшба, Вис. Инал-ипа, Гарц-
кия, Д. И. Гулиа, А. М. Чочуа и др.).
Для абхазских детей начинают выпускать учебники и
учебные пособия на их родном языке. Так, К- Д. Мачавариа-
ни и Д. И. Гулиа выпустили в Тбилиси указанную выше
азбуку, по которой абхазские дети впервые стали изучать родной
язык в школах. В 1907 г. Ф. X. Эшба пишет абхазский
учебник арифметики, в 1908 г. А. М. Чочуа создает новый бук-
зарь, в том же году выходит книга для чтения на абхазском
языке и др. В 1912 г. образованный офицер русской армии,
первый абхазский географ М. Л. Шервашидзе заканчивает
составление карты Абхазии («Апсны ахсаала») на
абхазском языке для абхазских школ и т. д.
Вместе с тем появляются различные культурно-просвети-»
тельные учреждения в Сухуми и некоторых других пунктах
(Общество сельского хозяйства, Общество распространения
просвещения среди абхазов и др.); создаются библиотеки (в
1898 г. в Сухуми не имелось еще ни одной читальни),
распространяются газеты (в Сухуми издавалось несколько газет, из
которых главными являлись «Сухумский вестник» и
«Сухумский листок»).
но, что роль проводника в население культурных идей и понятий должен
был бы играть не грузинский, а русский язык. Мне кажется, поэтому, что
учреждение абхазской письменности должно быть не целью само по себе,
а только средством к ослаблению, путем церкви и школы, потребности я
грузинском языке и постепенной замене его языком государственным.
Упустив это из виду, мы рискуем создать, сверх грузинской и пр. автономий,,
еще и автономию абхазскую» (Институт рукописей АН Груз. ССР, ф. III,.
д. 79, лл. 4 об., 6 об).
164

Население дореволюционной Абхазии было лишено
медицинского обслуживания. «Поистине адские страдания
перекосит Абхазия из-за отсутствия врачей», — писал Н. С. Джа-
нашиа. Господствовали первобытные способы исцеления
недугов, которые нередко влекли за собой тяжелые
последствия. Невежественные гадалки, знахари, муллы, к которым
обращалось суеверное население, губили массу жизней своим
диким врачеванием.
В конце XIX в. во всем крае работали только один
сельский врач и два или три фельдшера. В 1915 г. в Гудаутах
имелся лишь один старый барак для заразных больных,
рассчитанный всего на 3—4 койки. Это был наскоро сколоченный
сарай из тонких брусьев и досок, в котором стены просвечи-*
вали и свободно разгуливал холодный ветер1.
Ввиду отсутствия медицинской помощи смертность была
высокая. Так, в Бамбора в продолжение четырех лет роди-»
лось 11 человек, а умерло — 41, причем из родившихся
остались в живых только трое; в с. Аацы в .продолжение с 1887 по
1897 г. родилось 137 человек, умерло 260, то есть на 123 души
больше, чем родилось2.
Особенно свирепствовали малярия и воспаление легких.
Многочисленные авторы, начиная с античного времени, отме«
чали, что население черноморского побережья Кавказа,
особенно Абхазии, вело вечную борьбу с господствующей
болезнью— убийственной лихорадкой. Так, Пантюхов в 1890 г. пи*
сал в работе «Малярия и парша в Абхазии»: «Остается
открытым вопрос, можно ли на побережье победить малярию и
могут ли европейцы там размножаться?»3. Ответа на этот
трагический вопрос не было. Специальная комиссия в 1904 г.
констатировала, что, например, в сел. Тамыш пораженность
населения малярией доходила до 73,1%. В Пиленково были
обследованы 14 беременных женщин, из которых 9 оказа*
.лись с активными явлениями малярии, у б из них на этой поч*
ве были выкидыши, а у двух родились слабые дети и только у
одной были нормальные роды4.
Распространению болезней способствовали плохие сани*»
тарно-гигиенические условия жизни городов Абхазии.
Запущенность, грязь, темнота, неблагоустроенность —вот чем
характеризуется городская жизнь Абхазии начала XX в.
Например, местечко Гудаута представляло из себя пустырь с
грязными улицами и несколькими десятками дач5. Еще хуже
1 А. Ф. Скромный. Гудаутские очерки. «Сухумский Вестник», № 90, 91,
94, июнь 1915 г.
2 Н. Джанашиа. Указ. соч., Лэ 2, стр. 22—30, 1893 г.
3 П. С. Джапаридзе. Малярия в Абхазии. Сухуми, 1954, стр. 14.
4 Там же, стр. 15, 16.
-5 «Сухумский Вестиик», № 202, 3 июля 1913 г.
165

было положение Очамчиры, как можно судить по следующей:
характеристике: «В смысле благоустройства и в санитарном
отношении м. Очамчиры уступает даже многим селам, а в.
зимнее время... все местечко буквально утопает в грязи...
вечерние путешествия по улицам становятся буквально
невозможными... от фонаря до фонаря — непроницаемая тьма»1. В
лучшем положении находились Гагра и Сухуми, но и в них
мало кто думал о настоящем благоустройстве и охране
здоровья населения.
Глава XI
РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ. БОРЬБА ЗА СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ
Уже с конца XIX в. социалистическое учение постепенно»
начинает проникать и в Абхазию. Ленинские идеи получают
все более широкое распространение. Первая
социал-демократическая организация оформилась здесь в 1903 г., при
непосредственном участии верного ленинца Ал. Цулукидзе.
Трудящиеся Абхазии, отстаивая свои интересы, не раз
поднимались с оружием в руках против местных угнетателей
и колониального режима самодержавия. Эта борьба приняла
широкий размах в период первой русской
буржуазно-демократической революции 1905—1907 гг., особенно в
октябре—декабре 1905 г. Массовые движения за демократические права,
улучшение условий жизни народа и равноправие проходили
под лозунгом единства, почему этот период часто называют
«Эртоба» («эртсба» по-грузински «единство»). При этом
характерно, что участников движения «Эртоба» местами
приводили к присяге, как это имело место, например, осенью»
1905 г. на берегу р.Аалдзга. Вот текст этой революционной
клятвы: «Клянемся и присягаем вести агитацию среди
крестьян по совести, идти против царизма и его палачей — попов и
дворян, не жалея себя и не признавая ни родства, ни
свойства, не боясь ни оружия и ни вешания, призывать наших
угнетенных братьев к борьбе за единство. Эртоба! Аминь!»2.
Революционное движение 1905 г. в Абхазии возглавил
выдающийся борец за дело трудящихся, ученик и соратник
В.И.Ленина—Серго Орджоникидзе, развернувший здесь
кипучую деятельность, создавший и руководивший первой
большевистской организацией в Абхазии. Разоблачая
предательские действия соглашательских партий, он поднимал
трудовые массы на борьбу против самодержавия и буржуазии.
1 «Сухумский Вестник», № 71, 16 января 1913 г.
2 Автобиография бывшего политкаторжанина Е. Т. Гулуа. Архив
Абхазского института, ф. 1, д. № 22, стр. 6.
166

С ним были близко связаны активные участники революции
1905—1907 гг. в Абхазии: Л. Готошия, Д. Багателия, В. Конд-
жария1, А. Инал-ипа и др. В усадьбе последнего в сел. Ала-
хадзы близ устья р. Бзыбь было выгружено оружие,
закупленное революционерами в Швейцарии и розданное
крестьянам.
Вскоре же после получения лживого царского манифеста
большевики организовали в Гудаутах на бульваре большой
митинг, сделали красное знамя с надписями: «Пролетарии
всех стран, соединяйтесь!», «Да
здравствует РСДРП!», «Долой
самодержавие!»1.
В декабре 1905 года при
выгрузке части указанного
оружия в Бамборе Серго был
арестован и заключен в
Сухумскую тюрьму, В судебном
приговоре по делу Орджоникидзе
сказано, что в декабре 1905 п>
да в местечке Гудауты на
неоднократных собраниях народа
произносил публично речи,
возбуждавшие народ к
вооруженному восстанию в целях
свержения царя, как «врага
народа»2.
Сухумская группа Батум-
ского комитета РСДРП
распространяла революционные
листовки с изложением
требований рабочих; призывала
население к решительной борьбе.
Революционное движение,
которое временно затихает в период реакции, последовавшей
после поражения первой революции, разгорается с новой
силой в период февральской буржуазно-демократической
революции, свергнувшей царское самодержавие, особенно после
победы Великой Октябрьской социалистической революции в
России, когда в течение еще трех лет трудящиеся Абхазии,
как и всей Грузии, оказались под гнетом
буржуазно-помещичьего режихма меньшевиков, опиравшихся на штыки иностранных
интервентов.
Период борьбы трудящихся Абхазии за победу Советской
власти (апрель 1917 г. — март 1921 г.) представляет собой
Участник революции
1905—1907 гг. А. К. Инал-тша.
1 В. Конджария. Мои воспоминания. Сухуми, 1956, стр. 18.
2 «Из истории революционных событий в Абхазии в 1905—1907 гг.».
Сухуми, 1955, стр. 112.
167

сложный период, насыщенный важнейшими социально-поли«
тическими событиями1.
Вдохновителем и организатором этой борьбы являлась
Коммунистическая партия. В октябре 1917 г. в Тбилиси был
создан Кавказский краевой комитет РСДРП
(б)—руководящий орган партийных организаций Кавказа. Вскоре после
этого образуется Сухумский Окружной комитет РСДРП (б) во
главе с Е. А. Эшба— одним из крупнейших организаторов
борьбы за Советскую власть в Абхазии, активным
участником гражданской войны на Северном Кавказе, видным
партийным и советским работником (члены комитета: С. Кухалей-
швили, Г. Атарбеков, К.
Макаров и др.). Одновременно
создается Окружной Совет
рабочих и солдатских депутатов. С
осени 1917 г. в Гудаутском
районе успешно действовала во-<
оружейная крестьянская рево-<
люционная дружина «Киараз»,
созданная и руководимая
пламенным борцом за дело
трудового народа Н. А. Лакоба
(термином «киараз», присвоенным
партизаской дружиной,
назывались у абхазов старинные
крестьянские объединения
взаимопомощи).
Активизируется революционная работа и в
других участках, особенно Са-
мурзаканском.
Е. А. Эшба A893-1939). Меньшевики, захватившие
с помощью иностранных им
периалистов власть, прилагали все усилия к тому, чтобы вся*
кого рода провокациями и лживыми обещаниями подорвать
влияние большевиков на массы. В ноябре 1917 г. в Сухуми
состоялся так называемый крестьянский съезд, созванный
контрреволюционным Закавказским комиссариатом. Съездом
был образован Абхазский Народный совет —
буржуазно-демократический орган, поддерживавшийся меньшевиками.
Но, несмотря ни на что, влияние идей ленинской партии
росло с каждым днем. Особенно усиливается борьба за
установление Советской власти в Абхазии в 1918 г. В феврале
этого года в Сухуми на несколько дней была установлена
Советская власть (поводом послужило столкновение
революционно настроенных матросов с вспомогательного крейсера
1964.
1 См.: Г. А. Дзадзария. Очерки истории Абхазии. 1910—1921. Сухуми,
168

«Дакия», стоявшего в Сухумской бухте, с одним офицером
«абхазской сотни»I. Для руководства всеми действиями
трудящихся Сухумским Советом рабочих и солдатских
депутатов был второй раз создан Военно-Революционный комитет
(Ревком) во главе с Е. Эшба (члены: Г. Атарбеков, Н.
Сванидзе, Н. Юрков и др.). Но с уходом военного корабля мень*
шевики вновь захватили власть и приступили к осуществлен
нию ряда мероприятий для укрепления своего господства:
создали так называемый «Комитет общественной
безопасности», взявший «всю полноту власти» в свои руки, сфор--
мировали «Сухумский народный легион», в марте был
созван II крестьянский съезд
Абхазии, принявший реально
ничего не дававшую
крестьянам резолюцию по аграрному
вопросу и др.
Крестьянские массы
отвергли решения этого кулацкого
съезда и избрали свои советы
крестьянских депутатов.
Создавались новые
большевистские организации,
развернувшие кипучую деятельность по
подготовке масс к
решительным боям. Все более
назревали условия для вооруженного
восстания, за победу
социалистической революции. Вся
революционная работа
проводилась под руководством и по
директивам Кавказского бюро
ЦК РКП (б). Н. А. Лакоба A893—1936).
Так, на батумском совещании большевиков (М. Д. Ора-
хелашвили, Е. А. Эшба, Н. А. Лакоба, Г. А. Атарбеков и др.)
был выработан план проведения вооруженного восстания
трудящихся Абхазии и образован повстанческий комитет во
1 Матросы, выйдя на берег, встретились с разгуливавшим с дамами по
набережной офицером кн. Эмухзари и погребовали от него снять с плеч
царские эполеты. В завязавшейся перепалке абхазский монархист
выстрелом из пистолета убил одного из матросов, а сам скрылся. Командование
корабля ультимативно потребовало от сухумских меньшевистских властей
немедленной выдачи преступника. В накаленной в связи с этим инцинден-
том обстановке 15 февраля власть в городе переходит в. руки большевиков.
Эмухвари вместе с его мйяочным братом, не пожелавшим покинуть
своего «ахупха» (так называли крестьяне воспитывавшихся у них князей), был
выдан матросам. Однако большевики во главе с Е. Эшба и Г.
Атарбековым оставались у власти непродолжительное время и, в результате
провокаций меньшевиков, вынуждены были покинуть Сухуми через два дня.
169

главе с Е. А. Эшба. В марте повсеместно начались
выступления. «Киараз» во главе с Н. А. Лакоба и другие
повстанческие отряды со всех сторон окружили Сухуми, который стал
советским рано утром 26 марта 1918 г. Самурзаканские
трудящиеся во главе с П. Дзигуа также добились победы
Советской власти1. Только Кодорский участок оставался во власти
меньшевистских отрядов.
Представители абхазских партизан — члены боевого
революционного отряда «Киараз», созданного осенью 1917 г. для
борьбы с буржуазно-помещичьей контрреволюцией.
Так, весной и летом 1918 г. почти на всей территории
Абхазии (за исключением Абжуйского района) в течение
сорока с лишним дней (в Самурзаканском уезде, где во главе
ревкома стоял П. Дзигуа, — около 3-х месяцев) существова-
1 В Самурзакани особенно заострены были классовые противоречия,,
вследствие чего выступления крестьян приобрели, .пожалуй, наиболее
массовый характер. Борьбу за Советскую власть возглавляли здесь
революционно настроенные солдаты, возвращавшиеся с фронтов
империалистической войны. «Ленин разрешил вернуться домой, — вернуться с винтовкой
для борьбы с врагами крестьян»,— говорили бывшие фронтовики. П. Дзи-
170

ла Советская власть, провозглашенная при поддержке со
стороны революционных кораблей Черноморского флота.
Упразднив органы власти контрреволюционного Закавказского
комиссариата и руководствуясь опытом молодой Советск >й
России, Ревком Абхазии немедленно приступил к
практическому осуществлению важнейших политических и социально-
экономических мероприятий, направленных на слом старого*
государственного аппарата, создание органов народной
власти и коренное преобразование общества. Были
национализированы банки и установлены 8-часовой рабочий день и
рабочий контроль над промышленными предприятиями. При
решении острейшего в крае аграрного вопроса местные
земельные комитеты руководствовались ленинским Декретом о
земле и Законом о национализации земли, суть которых
состояла, как известно, в том, чтобы все земли перешли в рука
тех, кто ее обрабатывает.
Однако меньшевики, стремясь во что бы то ни стало
подавить волю трудящихся к борьбе за свою свободу и неза*
висимость, двинули против революционной Абхазии крупные
военные силы. Целую неделю шли упорные бои на р. Кодор.
Героическая оборона кодорского рубежа составляет самую
славную страницу истории Советской Абхазии 1918 г. «Вся
Абхазия — млад и стар — восстала против двухтысячной
банды захватчиков с юга, защищая подступы к Сухуму, в 20
верстах южнее Сухума, вот уже 8 дней», — писал в эти дни Е. А.
Эшба Созетскому правительству1.
Несмотря на героизм восставших рабочих и крестьян ет
повстанческих отрядов меньшевистским войскам,
поддержанным интервентами, удалось сломить их сопротивление. 17 мая
был прорван Кодорский фронт, а в следующий день численна
превосходящие войска под командованием ген. Мазниева,
облеченного властью «генерал-губернатора Абхазии», высади-»
лись в Сухуми по договору с Абхазским Народным советом
для подавления революционного движения в стране.
После подавления Советской власти в Абхазии
установилась буржуазно-националистическая диктатура
меньшевиков, опиравшихся на ополчения местного дворянства и гер-
гуа, И. Топурия, Д. и Ф. Тория и др. организовали большевистскую
группу и штаб по руководству вооруженным отрядом, насчитывавшим 1 50(?
человек. Этими силами они отстаивали интересы трудящихся против
внутренних и внешних врагов, в частности, в с. Бедиа ими была
ликвидирована часть турецкого десанта, высаженного в Кодорском уезде кн. Т. Маршак
(были обезоружены 4 офицера и 125 солдат). Но после 6-ти месячной
героической борьбы вновь утвердилась власть меньшевиков, свергнутая навсегда
через два с лишним года (Ф. Тория. 1918 год в Самурзакани.
Воспоминания. «Апсны — Страна души», № 4—5, стр. 19—20).
1 Сб. документов и материалов «Борьба за Советскую власть в
Абхазии. 1917—1921 гг.». Сост. Г. А. Дзидзария. Сухуми, 1957, стр. 83.
171

майские оккупационные войска. Наступает полоса реакции н
режима белого террора. Последовали репрессии и
преследования, коснувшиеся и мирного населения. Карательный отряд
во главе с «чрезвычайным комиссаром» Абхазии В. Чхикви-
швили проводит по всей стране поджоги, экзекуции, аресты
для искоренения революционного духа в Абхазии. 10 октября
1918 г. был разогнан Абхазский Народный совет, чтобы
заменить его еще более послушным и реакционным органом.
Первая абхазская газета «Апрш» («Абхазия») была закрыта за
ее революционно-демократическое направление. Не получила
разрешения ни одна политическая или хозяйственная
проблема, в том числе важнейший земельный вопрос. Вся
экономика деградировала: прекратилось всякое строительство,
сельское хозяйство переживало состояние глубокого упадка, до
предела пал курс денежных знаков, наступил
продовольственный кризис.
Вместе с тем, меньшевистскими шовинистами проводилась
жестокая ассимиляторская политика в отношении абхазского
народа. Об этом на II Всеабхазском съезде Советов в декабч
ре 1923 г. Г. К* Орджоникидзе сказал так: «...От грузинского
меньшевистского правительства Абхазия решительно никаких
прав не получила, никакой свободы не добилась...»1. То же
самое говорил председатель Совнаркома Грузии Ш. Элиава
на III выездной сессии Груз. ЦИКа в 1926 г.: «За все время
•существования правительства меньшевиков мы имели систе-
матическое попрание всяких прав абхазского народа и
стремление правительства «демократической» Грузии превратить
Абхазию в объект эксплуатации, управлять непосредственно,
распоряжаться всеми фондами республики, землей, лесом,
ценными имениями и в особенности земельным фондом для
своей переселенческой политики. Причем все эти
мероприятия осуществлялись при помощи военной экспедиции и
установления военного гарнизона по всей территории Абхазии»2.
Но кровавые репрессии не могли предотвратить крах
обанкротившейся антинародной политики меньшевистского
правительства, превратившего Грузию в белогвардейскую
базу, в плацдарм англо-французских империалистов против Со*
ветской России. Учащаются революционные выступления ра-«
бочих, крестьян, молодежи3. Волнения происходят и в вой*
сковых частях (восстание солдат в меньшевистском пехотно?л
1 «Съезды Советов Абхазии A922—1923 гг.)». Сухуми, 1959, стр. 152.
2 «Трудовая Абхазия», 13 июня 1926 г.
3 Первый кружок революционной молодежи Абхазии под названием
-«Спартак» был организован П Сухумской учительской семинарии в
январе 1919 г.» явившийся основой создания комсомола Абхазии, а 16 июня
1920 г. там же было созвано организационное собрание, избравшее
Сухумский Окружной комитет комсомола.
172

полку в Сухуми в 1919 г.). Под руководством Тифлисского и
Кавказского краевого комитетов РКП (б) вновь стали
сплачиваться большевистские организации Абхазии, создается
«Руководящий партийный комитет» A919), организуется
подпольная типография в Сухуми A920), все более растет
влияние большевиков в массах, увеличивается количество
участников «Киараза» и других народных партизанских дружин
и т. д.
В феврале—марте 1921 г. трудящиеся Грузии и Абхазии
по директиве Кавказского бюро ЦК РКП (б), во главе
которого стоял Г. К. Орджоникидзе, вновь подняли восстание.
Ревком Абхазии, образованный как штаб вооруженной
борьбы за установление Советской власти в Абхазии, обратился
за помощью к Советской России. По указанию В. И. Ленина»
части Красной Армии, возглавляемые Г. К. Орджоникидзе и
С. М. Кировым, двинулись на помощь восставшим рабочим
и крестьянам. 20 февраля было взято меньшевистское погра
ничное укрепление у селений Веселое и Пиленково,
прозванное «щитом республики», «грузинским Верденом», состоявшее
из бетонированных, защищенных десятками проволочных
заграждений, сильно укрепленных позиций. 25 февраля над
столицей Грузии взвилось алое знамя Советов. Через
несколько дней после этого — 4 марта 1921 г. части IX Кубанской
Красной Армии и повстанческого отряда, освободившие перса
этим Гагра, Гудаута и Н. Афон, вступили в столицу Абхазии—
Сухуми. В следующий день они нанесли сокрушительный
удар по отступающим меньшевистским войскам на Кодоре,
несмотря на то, что противнику удалось разрушить мост
через реку. Вскоре вся страна была очищена от меньшевистских
войск. Прекратило свое существование «правительство»
жалкой марионетки—«генерал-губернатора» Абхазии кн. А. Эмух-
вари. Период иностранной военной интервенции и
гражданской войны завершился победой народных масс.
Так в Абхазии установилась Советская власть,
осуществившая заветные чаяния рабочих и крестьян. Е. Эшба, Н. Ла-
коба и Н. Акиртава сообщали по радио В. И. Ленину, что
«волею трудящихся родилась новая Социалистическая
Советская Республика — Абхазия»1.
Таким образом, история абхазского народа первых
десятилетий XX в. есть история превращения инертной и
консервативной массы в исторически активную силу, история
национального пробуждения, зарождения и первых
серьезных шагов национальной литературы и искусства, небывалого
роста классового самосознания, развертывания
революционного движения, нашедшего свое выражение в победоносней
1 «Борьба за Советскую власть в Абхазии», стр. 194, 200.
па

партизанской и всенародной борьбе за установление
Советской власти под руководством Коммунистической партии, ее
славных представителей, выдающихся национальных героев—
Ефрема Эшба и Нестора Лакоба. Лучшие сыны и дочери
Абхазии плечом к плечу с братским грузинским народом с
оружием в руках боролись за' строительство новой жизни на
родной земле.
В многострадальной истории абхазского народа
наступила новая эра — эра национального возрождения и расцвета
экономики и культуры края в условиях советского строя.
Глава XII
ЭПОХА СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО И КОММУНИСТИЧЕСКОГО
СТРОИТЕЛЬСТВА
Ревком Абхазии во главе с Е. А. Эшба продолжал свою
деятельность в качестве верховного органа революционной
власти некоторое время и после установления Советской
власти, до I съезда Советов Абхазии, состоявшегося в феврале
1922 г. На этом съезде было оформлено образование
национальной государственности абхазского народа — Советской
Социалистической Республики Абхазии, принят «Союзный
Договор» с Грузией (заключен в Тбилиси 16 декабря 1921 г.),
определявший условия вхождения Абхазской республики в
Грузинскую ССР (на договорных началах), а через нее — в
Закавказскую федерацию, образованную в декабре 1922 г., а
также избран Центральный Исполнительный Комитет (ЦИК)
Абхазии. На заседании последнего было сформировано первое
Советское правительство — Совет Народных Комиссаров
(Совнарком) ССР Абхазии во главе с видным
государственным деятелем Н. А. Лакоба, а для руководства различными
областями хозяйственного и культурного строительства
создаются высшие органы государственной власти и управления,
в том числе несколько Народных Комиссариатов.
Все это означало безотлагательное практическое
осуществление принципов Советской власти и ленинской
национальной политики Коммунистической партии.
В феврале 1931 г. Абхазия вошла в состав Грузинской
ССР на правах автономии. Н. А. Лакоба еще в 1922 г., выступ
пая на I съезде советов Абхазии с докладом «О федерации
Закавказских республик и федерации ССР Абхазии и ССР
Грузии», подчеркнул, что «исторические и экономические
условия требуют того, чтобы Абхазия и Грузия составили одно
целое, чтобы трудовые массы этих двух народов были крепко
1 4

спаяны между собок»1. В 1926 г. он же подчеркивал: «Для
трудящихся масс Абхазии вопрос раз и навсегда стоит так —
судьба Абхазии с Грузией едина»2. Была осуществлена также
реорганизация правительства и функции Совнаркома
переданы ЦИК'у Абхазии, во главе которого оставался бессменно
II. А. Лакоба (умер в 1936 г.).
Постановлением Чрезвычайного VIII съезда Советов Аб«
хазии от 2 августа 1937 г. утверждена действующая
Конституция Абхазской АССР, в которой определены основы обществ
венного и государственного устройства, органы государствен^
ной власти и управления, основные права и обязанности
граждан. Согласно положениям новой Конституции (первая
Конституция Абхазии была принята в 1925 г.), Абхазская АССР
есть социалистическое государство рабочих и крестьян, поли*
тическую основу которого составляют Советы депутатов
трудящихся, выросшие и окрепшие в результате свержения
власти помещиков и капиталистов и завоевания диктатуры
пролетариата. Экономической основой республики является социа*
листическая система хозяйства и социалистическая
собственность на орудия и средства производства, утвердившиеся в
результате ликвидации капиталистической системы хозяйства,
отмены частной собственности на орудия и средства
производства и уничтожения эксплуатации человека человеком.
Высшим органом государственной власти Абхазской
АССР является Верховный Совет республики и его
Президиум, которым подотчетен Совет Министров — высший
исполнительный и распорядительный орган государственной власти
страны. Правительство Абхазской АССР состоит из
нескольких министерств (сельского хозяйства, финансов, торговли,
охраны общественного порядка, здравоохранения,
просвещения, культуры, социального обеспечения, Государственной
плановой комиссии и Комитета государственной безопасности
при Совете Министров республики и др.).
На основании этого, в июле 1938 г. были проведены вы*
боры в Верховный Совет Абхазской АССР, на 1 сессии
которого были образованы высшие органы государственного уп«
равления в соответствии с новой Конституцией.
Упраздняется ЦИК и на его месте создается Верховный Совет Абхаз-»
ской АССР, а также вновь учреждается Совет Народных
Комиссаров республики, переименованный в 1946 г. в Совет Ми-
нистров Абхазской АССР.
Всем социалистическим строительством республики
руководят Абхазский областной комитет Коммунистической пар*
1 «Съезды советов Абхазии. Сборник документов и материалов A922—
Л923 гг.)», стр. 83.
2 Газ. «Трудовая Абхазия», 19 июня 1926 г.
175

тии Грузии, созданный, вместо Оргбюро, на I партийной
конференции в январе 1922 г., и Советское правительство Абхаз*
ской АССР.
История Советской Абхазии, как это подробно показано
в охарактеризованных выше обобщающих очерках1, есть
история борьбы трудящихся за превращение отсталого в недавнем
прошлом колониального края в цветущую социалистическую
республику с развитой современной промышленностью,
многогранным субтропическим колхозно-совхозным сельским
хозяйством и высокой культурой.
Тяжелое наследство досталось Советскому правительству
Абхазии, которая в продолжение долгого времени находилась,
на положении одной из самых отсталых
колониально-сырьевых окраин царской России. Как мы видели,
дореволюционная Абхазия не имела промышленности и ни одного
километра железной дороги. Сельское хозяйство было представлено
только двумя основными культурами — кукурузой и табаком:
(в годы хозяйничания меньшевиков и табаководство сошла-
на нет). В упадке находились и другие отрасли земледелия.
Процент грамотности населения был ничтожен. Вследствие
проводившейся царским самодержавием и меньшевиками
политики национального угнетения на низком уровне развития:
была культура абхазского народа.
Все эти трудности, стоявшие на пути восстановления ш
подъема народного хозяйства и культуры, успешно были
преодолены трудящимися молодой республики под руководством:
Коммунистической партии.
Первые мероприятия Советской власти, вслед за
установлением революционного порядка, состояли в
национализации имевшейся промышленности и всех помещичьих и
монастырских земель. Крестьянство Абхазии освободилось от еже-»
годных арендных платежей помещикам в сумме до 500 тыс.
рублей золотом и получило в безвозмездное пользование
свыше 42 тыс. десятин земли (раньше только около 30
процентов пахотных земель принадлежало крестьянам, а все
остальные наилучшие земельные богатства находились в руках
помещиков, монастырей, царского правительства).
«Государственная собственность на землю является незыблемой»,—
говорится в постановлении I съезда Советов Абхазии2. Были
1 Очерки истории Абхазской АССР, ч. II. Сухуми, 1964.
2 Были национализированы земля и недра, помещичьи и
монастырские имения, из которых уже в 1921 г. было создано несколько
сельскохозяйственных артелей, коммун и совхозов («Интернационал» в Гагрском,.
«Нов. Афон» в Гудаутском, «Ильич» и «Диоскурия» в Сухумском районах И'
др.), промышленные предприятия с числом рабочих не менее 5 человек,,
на которых немедленно был введен 8-часовой рабочий день (лесопильные-
заводы, типография, табачная фабрика, пищевые предприятия,
электростанции, склады)», все медицинские учреждения, аптеки, курортные заведения,
176 |

уничтожены социально-правовые пережитки старого поме»
щичье-буржуазного общества. Церковь была отделена от
государства и школа от церкви.
В восстановительный период A921—1925 гг.) развилась
и окрепла смычка между городом и деревней, союз между
рабочим классом и крестьянством. Нуждающиеся крестьяне
бесплатно получали помещичью и монастырскую землю, в
деревню стали проникать сельскохозяйственные машины, росла
агротехническая и ветеринарная помощь, льготные денежные
ссуды позволяли бедняцким хозяйствам обзавестись скотом.
Благодаря развитию государственной торговли, из года в год
возрастал поток промышленных товаров в деревню, а
сельскохозяйственных— в город. Появляются первые колхозы и
совхозы, развивается снабженческо-сбытовая и
сельскохозяйственная кооперация и т. д. Такое экономическое развитие и
соответствующая налоговая политика сглаживали процесс
дифференциации деревни, ограничивали кулачество, в связи
с чем происходило выравнивание социального состава
крестьянства: росла группа середняков, которые в 20-х годах
являлись главными фигурами деревни, сокращались группы
бедняков и кулачества1.
Строительство новой жизни протекало в условиях
активного противодействия со стороны всякого рода антисоветских
элементов и обостренной классовой борьбы. Это выразилось,
например, в контрреволюционном меньшевистском мятеже
против Советской власти 28—29 августа 1924 г., охватившем,
однако, только южную часть страны и быстро и без особых
трудностей ликвидированном при активном участии населения.
Несмотря ни на что, происходит хозяйственный и поли*
тический рост Советской Абхазии. Трудящиеся республики
успешно справились с задачей восстановления народного
хозяйства до уровня 1917 г. В частности, восстановлено было
табаководство, сделаны первые шаги в развитии технических
культур. В 1925 г. из Ленинграда в Сухуми переводится
оборудование табачной фабрики, а из Смоленска в Гудаута —
оборудование винокуренного ректификационного завода.
Впервые реально был поставлен вопрос о строительстве Тквар*
чельского каменноугольного рудника, получает некоторое раз*
витие дорожное строительство.
Вместе с тем, в условиях торжества ленинской
национальной политики закладываются основы для развития
новой культуры — национальной по форме, социалистической по
содержанию. Большая работа проводится по ликвидации
безграмотности. Открываются библиотеки, например, Централь-
1 А. Э. Куправа. Крестьянство Абхазии в годы восстановительного
периода. Сухуми, 1959.
12. Ш. Д. Инал-ипа.
177

ная народная библиотека Абхазии A921) и Центральный дом
крестьянина в Сухуми A924). Создаются клубы, например,
Сухумский центральный рабочий клуб Совпрофа Абхазии,
избы-читальни. В абхазскую деревню проникает кино.
Создается единая трудовая школа с одновременной организацией
национальных школ. Организуются Абхазское научное
общество (АбНО) и Академия абхазского языка и литературы.
Абхазская национальная литература и искусство вступают на
путь своего подлинного развития.
В 1926—1937 гг. Абхазия переживает период коренной
реконструкции всего народного хозяйства. На основе
политики социалистической индустриализации страны структура
экономики Абхазии, которая до революции представляла
собой специфически аграрную область, стала определяться,
наряду с сельским хозяйством, возрастанием удельного веса
промышленности.
Так, в 1927 г. в Абхазии работали уже 14 предприятии
с 415 рабочими (вместо 81 рабочего в 1922 г.). В годы
первых пятилеток вступили в строй несколько новых
предприятий легкой и пищевой промышленности: четыре чайные
фабрики, четыре ферментационных завода, три хлебозавода и
кондитерская фабрика, расширяется табачная
промышленность. В результате продукция государственной
промышленности (без продукции Ткварчелугля) возросла, по сравнению
с довоенным уровнем, в 225 раз, а число рабочих к 1937 г.
выросло до 3-х тысяч с лишним человек.
В. И. Ленин в письме «Товарищам-коммунистам
Азербайджана, Грузии, Армении, Дагестана, Горской республики»
указывал, что для восстановления народного хозяйства и его
дальнейшего социалистического развития необходимо всеми
силами развить производительные силы края, использовать
его громадные горные богатства: нефть, марганец, медь,
энергию рек, уголь (Ткварчельские копиI.
Для выполнения этих ленинских предначертаний
решением СТО СССР развертывается промышленное
строительство в районе Ткварчельского каменноугольного рудника,
который вступает в строй в 1935 г. Постановлением СНК СССР
в конце 1933 г. было приступлено к сооружению Ткварчель-
ской тепловой электростанции, давшей в конце 1938 г.
промышленный ток. Ускоренными темпами проводится
Черноморская железная дорога (ЧЖД); первый поезд вступает на
территорию Абхазии в 1931 г.; в середине 30-х годов было
1 В. И. Ленин. Соч., т. 32, стр. 296.
178

закончено проведение Ткварчельской железнодорожной
ветки, а в 1936 г. поезд подошел и к Сухуми (строительство
дороги на участке Сухуми — Адлер было в основном завершено
в 1942—1945 гг.).
Коренной переворот в области экономических и
социальных отношений в деревне связан с объединением мелких и
мельчайших единоличных крестьянских хозяйств в
коллективные хозяйства, хотя многие из первых колхозов Абхазии сами
•были еще карликовыми хозяйствами. Расширяется совхозное
«строительство. В сельском хозяйстве появляются новые цен«
ные технические культуры (чай, герань и др.).
Немало трудностей стояло на пути коллективизации
Абхазии: сопротивление классовых врагов, наличие
многочисленных консервативных пережитков, ошибки отдельных
работников (элементы администрирования, погоня за
количественными показателями в колхозном строительстве, слабая
подготовка кадров и т. д.). Глубокая переделка деревни была
связана с борьбой как с буржуазно-дворянскими элементами,
так и с докапиталистическими пережитками, которые
выявились, в частности, в дни антиколхозного схода, созванного в
сел. Дурипш летом 1931 г. противниками социалистического
переустройства сельского хозяйства.
Особую активность проявляли кулаки и последыши
других эксплуататорских классов в районе Цебельды, а также
в отдаленном горном селении Псху, которое в течение первого
десятилетия после установления Советской власти
представляло собой гнездо контрреволюционеров. В своем письме от
1 мая 1931 г. крестьяне с. Псху указывали, что в то время,
как рабочие и крестьяне остальной Абхазии не покладая рук
строят социализм, «село Псху являло собой «укромный уго<
лок», куда слеталась черная сотня: монахи, попы, бандиты
всех рангов и цветов и под маркой религии... занималась
прямой контрреволюционной работой». Основавшись здесь и
привлекая к себе всякого рода контрреволюционные
элементы, в том числе с Кубани, Дона и Украины, они
одурманивали крестьян, терроризировали население, вели бешеную
антисоветскую агитацию. Дело доходило до того, что советские
деньги заставляли брать палочками или вилкой, ибо, мол,
серп и молот, начертанные на них, — «антихристов знак».
Кулаки и «братья во Христе», засевшие в верховьях Бзыби,
разлагающе действовали на советские организации не только в
Псху, где на каждого взрослого жителя приходилось по два
монаха, но и везде, где имели своих агентов. Крестьяне
просили правительство Абхазии защитить их от наплыва банд в
черных подрясниках и требовали предоставить им
возможность мирно строить социалистическое хозяйство. Со своей
стороны они обещали партии, Советской власти и всем рабо-
179

чим и крестьянам Абхазии, что в дальнейшем к Псху близко
не допустят черносотенцев1.
Сплошная коллективизация сельского хозяйства и, на ее
основе, ликвидация последнего эксплуататорского класса —
кулачества — осуществлены были в Абхазии, в основном, в
течение первой половины 30-х годов. Огромную роль в победе и
укреплении колхозной системы сыграли рабочий класс и
машинно-тракторные станции (МТС), через которые Советское^
государство снабжало деревню машинной техникой.
Большие результаты были достигнуты и в других
областях народного хозяйства. За успехи в своем экономическом
некультурном развитии Абхазская АССР постановлением
Советского правительства в 1936 г. была удостоена высшей
награды — ордена Ленина.
Во время Великой Отечественной войны 1941—1945 гг.
в Абхазии, как и повсюду в нашей стране, происходила
мобилизация всего народного хозяйства на помощь фронту. Сотни
и тысячи сынов и дочерей республики, выполняя свой долг
перед Родиной, пошли на фронт, чтобы с оружием в руках
отстаивать завоевания Октябрьской революции. Шестнадцать
человек из Абхазии получили звание Героя Советского Союза.
Далеко за пределами республики известны имена
героических сынов и дочерей абхазского народа — Героев Советского
Союза Вл. Харазия, Ш. Кокоскерия, Р. Барцыц, В. Габлия,
отважного летчика К- Агрба, прославленного разведчика
Э. Бганба, славных советских патриотов А. Назадзе, М. Цуш~
ба, К- Ачба, У. Басария, М. Авидзба, X. Харазия, а
также других самоотверженных защитников Родины —
выходцев из Абхазии — Героев Советского Союза Я. Иоселиани,
Б. Гарина, В. Попкова, Н. Ходосова, Э. Гароньяна, М. Бастан-
джяна, М. Кантария, который был одним из тех, кто водрузил
знамя победы над фашистским рейхстагом в Берлине, и др.
1 В результате указанной подрывной деятельности в Псху за десять
лет существования Советской власти не имелось ни одной кооперативной
или иной общественной организации, дети были безграмотны, крестьяне
продолжали жить в полунищенских условиях, среди многих из них царила
растерянность. «Когда два месяца тому назад, — говорится далее в
приведенном выше письме, приложенном к книге И. Половнева «Страна Псху»,—
мы решили организовать единственную организацию на селе — крестком, у
нас жены плакали и разводились с мужьями. Вступивших в крестком
считали продавшими душу антихристу, а монахи создали такую жуткую
атмосферу ненависти, вражды, что наиболее слабые уходили из кресткома,
другие оставались, продолжая тайно быть членами кресткома, то есть, что
называется, ушли в подполье». Сами же «ангелы божий», наживаясь на
темноте масс, имели сстни метров полотна, бархатные и шелковые платья,
дюжины белья, белую муку, а вместе с тем рецепты для обновления икон, с
одной стороны, а с другой — спирт, водку и оружие. (И. Полоцнев. Страна
Псху. Сухуми, 1931, стр. 99—101).
180

Летом тяжелого 1942 г., когда вражеская авиация иод-*
-вергала бомбежке столицу Абхазии—Сухуми и военные
действия происходили непосредственно на территории республики,
в районе временно оккупированного селения Псху и Санчар-
¦ского перевала, трудящиеся Абхазии организовали новые
истребительные батальоны народных ополченцев для отпора
фашистским захватчикам: строили дзоты, рыли окопы,
возводили и другие оборонительные сооружения. Одних только
сухумцев несколько тысяч было награждено медалями «За
оборону Кавказа» и «За доблестный труд в Великой Отечеств
венной войне 1941—1945 гг.». Труженики полей и
предприятий, мужчины и женщины, усилили свою самоотверженную
работу по оказанию разнообразной помощи фронту.
В послевоенный период был быстро возмещен ущерб
народному хозяйству, нанесенный войной. Уже в 1947 г. был
превышен довоенный уровень производства. Выполнение
четвертого и пятого пятилетних планов развития Абхазской
АССР обеспечило дальнейшее развитие промышленности и
сельского хозяйства, расцвет науки и культуры. Принятые
ЦК КП Грузии меры по ликвидации имевших место
искривлений ленинской национальной политики создали условия для
.дальнейшего роста национального искусства и литературы
абхазского народа.
О расцвете экономики и культуры современной Советской
Абхазии мы будем еще говорить в конце книги, а пока перей*
дем к некоторым вопросам исторической этнографии края.

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ
ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ
ХОЗЯЙСТВО И МАТЕРИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА
Глава XIII
ОХОТА, ПЧЕЛОВОДСТВО, РЫБОЛОВСТВО
Охота. В советской науке доминирует точка зрения о том,
что ведущей формой производства древнейшего человеческого
общества была охота, которая, являясь постоянным
источником средств существования, стимулировала развитие
интеллекта» орудий и коллективных форм труда, а главное, давала
мясную пищу, оказавшую, как известно, большое
физиологическое воздействие на человеческий организм. Добывание
диких зверей и птиц является наиболее ранней отраслью
производительной деятельности человека. Однако оно сочеталось
с другими хозяйственными занятиями (собирательством,
рыболовством, впоследствии — скотоводством и земледелием).
Огромная роль в развитии охоты принадлежит луку и
стрелам, которыми пользовались, как на войне, так и на охоге,
до изобретения огнестрельного оружия.
Уже в эпоху верхнего палеолита и мезолита охота
сделалась основой хозяйственной деятельности жителей Абхазии,
как об этом свидетельствует и костный материал грота Хуиы-
нипшахва (тур, серна, пещерный медведь, лось). Различные
самоловные устройства, основанные на принципе пружинного
действия дерева, применение метательного оружия (копья,
дротика, горпуна), появление каменных наконечников, а, мо*
жет быть, и лука и стрел увеличивают продуктивность охоты,
которая была почти исключительно мужским занятием. О зна-*
чении охоты говорят и находки на Ильской мустьерской сто-»
янке (Северо-Западный Кавказ), где были обнаружены кости
около 2 500 бизонов1.
3. В. Анчабадзе. История и культура древней Абхазии, стр. 21.

Охота с самого начала носила преимущественно
коллективный характер (индивидуальная охота распространяется
позднее). Способы охоты менялись в зависимости от
природных и конкретно-исторических условий. Большое значение
имела, в частности, охота облавой, загоном, в которой
принимали участие десятки людей. Собака используется в целях
охоты еще с эпохи неолита. В классовом обществе охота
становится забавой для представителей привилегированных
классов.
Например, владетель Абхазии Михаил, увлекавшийся
охотой, требовал, чтобы во время охоты ему устраивали в лесу
возвышение на 4-х столбах, где он, восседая, ждал, а
охотники-крестьяне должны были гнать зверей на него и давать ему
убивать их без труда. Одним из любимых мест княжеской
охоты была, например, Гупская община, где (в поселке Аква-
сква, ныне в пределах поселка Эшкыт) он имел деревянный
дом, о чем свидетельствует и топоним Ашта — двор, широкая
поляна перед помещичьей усадьбой.
С древних времен у абхазских племен охота являлась
важной формой хозяйственной деятельности. Этому благе*
приятствовали естественно — географические условия
Абхазии. В абхазских горах и лесах в изобилии водилась разн>«
образная дичь, служившая объектом охоты. Животный мир
находил здесь себе приют в условиях «невозмутимой
тишины» (например, по предположению Н. И. Бурчак-Абрамовича,
пещерный медведь именно в пределах Абхазии нашел для
себя благоприятные условия существования и мог жить здесь
дольше, чем в других местах своего некогда широкого ареала
•распространенияI. «Даже теперь, при большом оживлении
прибрежной полосы, — писал один наблюдатель в 1902 г.,—
в лесах по Псеце и ниже (побережье между Бзыбью и Гаг«
рами — Ш. И.) бродят большие стада диких свиней»2.
Продукты охоты, особенно в ранние периоды, имели боль--
шое хозяйственное значение. Мясо дичи служило превосход*
ной пищей, шкура — постелью и одеждой, а также предметом
обмена и торговли (особенно ценились куньи меха). По со-»
собщению Страбона, «по большей части звериным мясом»
питались гениохские племена на рубеже н. э.3 По словам Лам*
берти (XVII в.), дичь составляла «ежедневную пищу»
абхазов4. Жан де Лукка в 1634 г. также писал, что охота — одно
из их главных занятий5. Говоря об абхазском обществе Арт
1 Н. 3. Бердзенишвили. Указ. соч., стр. 168—169.
2 А. Н. Дьячков-Тарасов. Указ. соч., стр. 25.
* В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, 1947, № 4, стр. 224.
4 Арк. Ламберти. Описание Колхиды... СМОМПК, вып. 43, Тифлис,
1913, стр. 189.
5 Цит. по И. Г. Антелава. Указ. соч., стр. 101.
184

^западнее устья р. Псоу), Евл. Челеби A641 г.) сообщал, что
оно занимается торговлей, «особенно пушным товаром». Пей-
сонель говорит, что у абхазов имеются для сбыта запасы
различных мехов: беличьи, рысьи, куньи, в том числе меха так
называемой каменной куницы1. По Броневскому, лисьи, куньи,
волчьи, беличьи невыделанные шкуры входили у абхазов в
число «изобильнейших произведений, составляющих
народную промышленность»2. Абхазские, в частности, самурзакан-
•ские охотники занимались также сбытом оленьих рогов, а
рога туров, достигающие иногда 80 см, и другой дичи служили
украшением домов, являясь в то же время свидетельством
того, что хозяин дома — отличный стрелок и бесстрашный
охотник. Кроме того, пастухи в горах делали из сыра
красивые скульптурные фигурки тура (одна такая фигурка из
Абхазии под названием «ахумарга» — «игрушка» хранится в
Ленинградском музее этнографии народов СССР, № 1247—147).
Охота по-абхазски дословно называется термином «идти
на дичь»(ашэарацара—от „ашэарах"—дичь, «ацара» — идти).
Абхазам знакомы разные формы и способы охоты: летняя
(обычно индивидуальная) охота при помощи огнестрельного
оружия на диких высокогорных животных, групповая осенне-
зимняя охота, большей частью посредством расставления ло*
вушек и западней в ущельях, где обитает дичь (главным
образом, куница) и др. Последнюю форму называют «охотой в
лесу», как и добывание дикого меда из дупел деревьев и
скальных трещин (абнашэара, абназара от «абна» — лес).
Была также распространена массовая осенняя охота в
прибрежных и подгорных лесах с собаками и оружием под
названием «вывода собак» (аладгара —от «ала» — собака,
«ангара»— выводить).
Основным оружием охоты до «недавнего времени была
кремневка, параллельно (до XIX в.) в частичном
употреблении находились лук и стрела3.
Вместе с тем устраивались различные охотничьи
приспособления. Так, для охоты на «лесных свиней» существовала
специальная западня под названием «акыдра». Целое дерево
подпиралось одним концом стойкой, упирающейся в лежащую
на земле жердь. Если толкнуть жердь, стойка падает, а с ней
и бревно, убивающее кабана. Ставились такие западни обыч«
1 М. Пейсонель. Указ. соч., стр. 31.
2 С. Броневский. Указ. соч., стр. 328, 351.
3 В Абхазской Сванетии в начале XX в. описано, кроме кремневых
ружей, «крайне оригинальное орудие охоты: самострел (рукоятка длиною
около 24 вершков, липовая; лук диаметром 18 вершков, из дуба или
чинары) — тяжелое громоздкое орудие, тем ие менее в опытных руках
действующее очень хорошо». (А. М. Шугуров. Из отчета о поездке по Кодор/ и
Гвандре ИКОИРГО, т. XXI, № 1. 1911—1912. стр. 82).
185

но в тех местах, где дикие свиньи ходили на водопой. Для
куниц устраивались особые ловушки. Тот же наблюдатель
писал: «Очень любопытны найденные нами у входа в дупла в
комлях пихты абхазские ловушки на куниц»1.
У абхазской куницы (ацы§), не уступающей достоинством
сибирской, мех очень пушистый, почему и известна она под
вторым именем «пушистая» (ахуг^шка). Для добывания
«пушистой» несколько человек на весь зимний период (октябрь-
март) совместно уходили в лес, в ущелье, находящееся вдали
от населенного пункта, куда «не может ходить никакая до-
Западни, устраивавшиеся в лесу для ловли мелких зверей.
машняя или пастушечья собака», причем «сотоварищи по охог-
ничьему промыслу» брали с собой необходимое количество
муки, соли и некоторых других продуктов (мясо на питание
доставали себе охотой на месте). В конце пушнину
продавали, а вырученные деньги, разложив на бурке, распределяли
между собой поровну независимо от того, кто сколько
поймал.
Ловля куниц обычно бывала весьма удачной благодаря
следующим хитро устраиваемым капканам. Из толстых
прутьев сплегали нечто вроде ящика с отверстием на поперечной
стороне и ставили его под деревом так, чтобы сук удобно
можно было притянуть к ящику, а затем вбивали в него с
обеих сторон отверстия, небольшие колья, на которых укреп-
.ляли две перекладинки, расстоянием одна от другой не более
2—3 см. Притянув сук дерева к перекладинам веревкой из
лыка, а конец веревки продев через промежуток между
перекладинами, зацепляли его за нарочито проделанный зубец
или язычок так, чтобы остальная часть веревки могла обрззо-
1 А. М. Шугуров. Указ. соч., стр. 86.
186

вать петлю около отверстия ящика; конец же веревки,
идущей от петли, привязывали крепким узлом к перекладинам,
а затем капкан закрывали валежником. Зверь, всовывая
голову в отверстие ящика, оставленное свободным, чтобы
достать приманку (мед или мясо диких коз), незаметно
отодвигает упругую веревку, чуть-чуть придерживаемую зубцом,
и тут-то сук, высвободившись, моментально выпрямляется и
крепко затягивает шею дичи1.
Наиболее популярной, хотя и небезопасной, считается
высокогорная охота на дикую козу (абоацьма), дикого козла
(акуасаб), косулю (агьслахэ), серну (ашьабста), особенно на
тура (аббаб) и др. Туры живут на высотах до 4000 м в
скалистых местах, летом держатся высоко в горах, зимой,
избегая глубокого снега, спускаются ниже и живут в пещерах.
Пасутся чаще по ночам, бродя стадами в несколько десятков
голов. Мясо диких коз было любимой и почетной пищей
абхазов, и добыванию этой дичи придавалось важное значение.
Для этой пели пастухи на горных летних пастбищах
выделяли из своей среды лучших охотников, которые на целые сутки
систематически уходили на охоту в труднодоступные горные
места (аб§аиамкыра).
Пристрастие к горной жизни, присущее абхазам,
нашедшее колоритное отражение и в фольклоре, отмечали разные
авторы. Например, Дьячков-Тарасов писал: «Абхазцы
известны по всему Западному Кавказу своим искусством
карабкаться по головокружительным крутизнам»2.
Соответствующие указания встречаются и в описаниях древних авторов,
Страбон, рассказывая о горных жителях юго-восточного
побережья Черного моря, дает описание способов лазания по
горным кручам: «Зимой горные вершины неприступны, а
летом люди взбираются на них, подвязывая подошвы из сырой
воловьей кожи с железными шипами, широкие, как литавры;
подвязывают их по причине снегов и льдов. Спускаются же с
гор, лежа на шкуре вместе с кладью и скользя вниз...»3. В
охотничьем быту горных жителей Абхазии мы и в наше время
находим охотничьи железные подковы для лазания по скалам
(аихац), привязывающиеся ремнями к подошве ног. Подкова
состоит из двух железных пластинок, изогнутых и склепанных
концами. Концы приподняты и на них ушки, в которых
продеты кольца для ремней. Длина подковы с ушками— 10,
ширина— 6,5 см. С наружной стороны каждая подкова имеет
по три четырехгранных шипа4.
1 Н. Ходжаев. Несколько слов об открытии Псхувского ущелья.
«Кавказ», № 104—105, 1869.
2 А, Н. Дьячков-Тарасов. Указ. соч., стр. 4.
3 В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, 1947, № 4, стр. 224.
4 Музей этнографии народов СССР, № 1247—42 айв.
18Г

Другим приспособлением, которое носили абхазские охот-»
ники и пастухи, являются специальные газыри (адэыцьра), в
которых хранили серу (атыаша) для разведения огня. Экзем-»
пляр такого газыря из Музея этнографии имеет длину 9 см,
полый в середине» с продольным отверстием, задвигающимся
деревянной пластинкой, верхушка украшена резьбой1.
Следует упомянуть также употребляемую ими деревянную чашку с
полукруглым дном и кольцеобразной ручкой (ахра'еа), кото-*
рую носят, привязав к поясу, а также кожаный походный ста*
кгн «аматра». Музейный образец такого стакана сшит из че*
тырех кусков черной кожи; высота его 18, ширина— 15 см; ка
каждой стороне выстрочены украшения позументной (ниткой:
'буквы И, Ж и два одинаковых орнаментальных изображения2.
Зимой в большом употреблении были лыжи (ашэа<йа),осо-
бенно в нагорной Абхазии. У абхазских лыж деревянный обод
¦согнут, концы соединены веревкой или ремнями. Длина — 30,
ширина в середине — 24 см. Обод соединен и переплетен
тремя широкими продольными ремнями и шестью поперечными,
на которые ставится нога. Ремни продеты в отверстия обода.
Лыжи привязываются к ноге парой ремешков, прикрепленных
к переплету3. Абхазы-охотники в снежных условиях пользой
вались также особой охотничьей деревянной лопатой (атэырбу
лаба). Экземпляр такой лопатки, хранящийся в том же музее,
снабжен длинной рукояткой — 92 см, длина наконечника —
33 см, ширина —13 см. Ручка имеет боковой выступ для при-<
целивания и наверху — вилку для той же цели. Такая лопата
служила для разгребания снега в горах, для чего конец се
смазывался салом4.
Как указывалось выше, в Абхазии имела
распространение охота с собаками. В верховьях Кубани между истоками
Марджи и Аманкола, на речке Кишлюорла в обрыве
находится «песчаниковый навес, образующий нечто вроде пеше-
ры... На верхней части скалы, 2—4 аршина высоты, изображен
ны красной краской: охотничья сцена — охотники, стреляющие
из лука, всадники, собаки и олени»...6.
При псовой охоте какой-нибудь инициатор собирал своих
товарищей — поселочных охотников с собаками (амадуаркуа,
то есть «прислуживающие» псы) рано утром в определенном
•месте. Они шли затем вместе в лес, где водилась дичь, и
здесь предварительно совершали следующий обряд: собирали
по кусочку от своей одежды и, сложив их в одном месте, под-
1 Музей этнографии народов СССР, № 1247—38.
2 Там же, № 1247—71.
3 Там же, № 1247—40айв.
4 Там же, № 1247—44.
5 В. М. Сысоев. Древности по верхнему течению р. Кубани.
«Материалы по археологии Кавказа». Вып. IX. Москва. 1904, стр. 163 (рис. 68).
188

жигали и переходили через огонек, чтобы освободить себя от
влияния дурных глаз и ног1. Лес по возможности окружалгг
кругом, собак пускали внутрь и вспугнутую дичь при выходе-
или взлете убивали выстрелом. Добычу делили поровну,
присваивать же «долю товарища» (а<шзша) считалось грехом.
Об абхазских охотничьих собаках, обученных ястребах
(гхыпь) и соколах имеются упоминания еще в источниках
первой половины XVII в. В 1634 г. мегрельский владетель
Леван II Дадиани, совершив поход на Абхазию и раз'биэ в
бою войска абхазского владетеля, «наложил дань известные
числом охотничьих собак и соколов, которые водились в этой
стране»2. Голландский автор конца XVII в. Витсен писал, что
«там очень красивые и понятливые соколы». Использовались*
также верховые лошади, в частности, во время охоты на
некоторых перелетных птиц.
Охота нашла глубокое отражение как в материальном
быту, так и в обычаях, обрядах, религиозных верованиях,
фольклоре и в самом языке абхазов.
Так, по старым поверьям абхазов, существуют две
родственные группы божеств — покровителей охоты по имени
Аиргь и Ажвейпшаа, которые властвуют над всеми лесами и
дичью3. В нартском эпосе охота занимает большое место,
выступая как одно из наиболее интенсивных хозяйственных
занятий богатырей-нартов. Согласно эпосу, нартам
принадлежала всякая дичь, например, зубры служили им как буйволы,
волки — как собаки. Все они были отличными охотниками и
ходили в сопровождении многочисленных охотничьих собак.
Свою единственную сестру нарты кормили только костным
мозгом отборной дичи. Сасрыква — центральный герой
сказаний— именуется «абчарах», то есть зерховным охотником,
«владыкою над дичью». У него была неразлучная собака по
имени Худыш («Белошейка»). Он и в походе занимался
охотой— уничтожал вокруг дичь и приносил на стоянку. Нарты
находились в близких и даже родственных отношениях с
покровителями лесов Айргь и Ажвейпшаа, которые обеспечивали
им успех на охоте.
Во время охоты как сами охотники, так и их домашние,
по обычаю обязаны были соблюдать ряд
религиозно-магических обрядов и предписаний с целью умилостивления
покровителей дичи и обеспечения удачи на охоте. Укажем на
некоторые из них. Так, прежде чем выйти из дому, охотник брал
1 Д. Гулиа. Божества охоты и охотничий язык у абхазов. (К
этнографии Абхазии). Сухум, 1926, стр. 14.
2 Арк. Ламберти. Указ. соч., стр. 24.
3 Из других родственных племен божества охоты существовали у
адыгов; (Созереш) к сванов, у последних под именем Апсат, который они
толкуют как проворный, ловкий. (Д. Гулиа. Указ. соч., стр. 11).
16»

от каждого члена семьи, в том числе от посторонних лиц,
гостящих дома, даже от собаки «акух» (акух), то есть чтс-
кибудь из того, что им лично принадлежит, — частичку
одежды, волосок, шерстинку и пр. — и сжигал все это незаметно
на огне, говоря: «Если в мое отсутствие среди домашних
случится ссора или что-нибудь недоброе, пусть, боже, это не
помешает иметь мне удачу на охоте!» Каждый встречный
также давал охотнику что-либо от себя — трут, табак, заряд
пороха и т. п., пожелав ему доброго пути. Перед отправлением
охотникоз в путь все, кто находится на стоянке или дома,
должны были присесть или даже лежать неподвижно, как
будто объятые глубоким сном, и не двигаться с места, пока
они не скроются, делая вид, что не замечают уходящих, дабы
охотники настигли дичь спящею. Не полагалось и говорить,
куда они ушли и зачем, и даже вспоминать о них. За все
время их отсутствия домашние при любых обстоятельствах
должны были хранить тишину, мир и спокойствие, избегать ссор
и употребления непристойных слов и выражений, чтобы не
навлечь гнева оскорбленных божеств.
Старшего в группе охотников называли особым
охотничьим словом, которое в дословном переводе означает
«счастливый бык» (ацэмыш), причем этим же термином именовался
и старший в объединенной группе пастухов на альпийских
пастбищах (например, о главе пастухов какого-нибудь рода
говорили: «счастливый бык» такой-то фамилии).
По следам зверей, часто посещающих соленые источники
(азаба), помету, местам пастьбы и другим признакам опытные
охотники быстро определяют, сколько какой дичи имеется в
данной местности. Придя туда и обнажив головы, обращались
с просьбой к своим божествам: «Великие Ажвейпшаа! То, что
вами взято и съедено, пусть достанется нам!». Однако они
ничем не должны были выдавать своего недовольства в
случае неудачной охоты. Согласно абхазскому охотничьему
правилу, дичь считается принадлежащей лишь тому, чья пуля
первой пролила хоть каплю ее крови, если даже она в ют
момент осталась живи, а потом другой охотник убил ее (ашэ-
арах ашьа алызхыз итэуп). Это положение обычного права,
«право первой крови», соблюдается и сейчас. У убитой дичи
отрезали часть уха и кончик носа и бросали прочь, только с
этого момента сна считалась уже собственностью не
Ажвейпшаа, а подстрелившего ее охотника. Возвращаясь с удачной
охоты и приблизившись к дому или стоянке, охотник начинал
песню Аиргь-Ажвейпшовых1 или особым свистом давал знать
1 Охотничьи песни й честь покровителей лесов и дичи исполнялись не
где попало и не кем и как угодно, а только в строго определенных случаях.
Например» женщины, которым вообще запрещалось подниматься на гору,
не могли их петь. Прославлять в песнях Аиргь-Ажвейпшаа имели право
190

о своем появлении; все выбегали навстречу и, поздравляя,
бросали ему сухие веточки. Мясо дичи вешали во дворе, на
три перекрещенные наискось жерди с крючками, служащие
для разделки туши (атамха). Сварив его и приступая к еде,
поздравляли охотника, желая ему, чтобы Ажвейпшаа в
следующий раз дали еще больше (Удырвъатэ еи§ьхааит!), а он
отвечал: «Пусть лучшим они нас накормят!» (Еи§ьу ала
хдырчааит!).
Наиболее характерной чертой охотничье-религиозного
быта абхазов является особый охотничий язык, называемый
«лесным языком» (абнабызшза), употребляющийся
охотниками только во время охоты1 и засвидетельствованный, как и
божества охоты, у ряда кавказских народов2.
Охотничий язык имеет специальное служебное
назначение— не дать зверям возможности узнать о присутствии и
намерениях охотников, ввести в заблуждение и притупить их
чуткую бдительность, чтобы они не замечали приближения
опасности, не убегали, легко было на них охотиться и убивать.
«Лесной язык» отличается от обычного разговорного,
главным образом, лишь в своей именной части. Запрещалось
называть вещи своими именами, так как считалось, что это
мешает удаче на охоте. Для обозначения каждого табуиро-
ванного предмета или явления, с которыми охотники часто
встречаются, употреблялись особые слова-заменители. Э ги
соответствия представляют собою во многих случаях
лапидарное описание специфических качеств соответствующих
предметов или переносное выражение их основного
назначения, а также сравнения или звукоподражания. Однако в
большинстве своем непонятно значение и содержание слоз
«лесного языка». Так абхаз на охоте, словно забыв часть
лексического состава родного языка, вдруг начинает общаться
¦со своими товарищами по оружию на другом языке,
содержание имен существительных которого не понятно массе
народа, так как они не имеют ничего общего с обыденной
разговорной речью.
только мужчины-охотники н то в основном лишь тогда, когда они
отправлялись на охоту, дабы боги пожелали им счастливого пути, когда они
убивали дичь и когда возвращались с удачной охоты, чтобы в следующий раз,
•благодаря содействию тех же божеств, им сопутствовала «лучшая удача».
1 Это не воровской жаргон, известный под названием «птичьего
языка» (ацыс бызшэа), или «языка воров», которым пользовались воры как
«секретным языком» во время своих ночных похождений и грабительских
операций. Особенность этого жаргона состоит в том, что в каждом слове
после каждого слога вставляется один и тот же слог «фа» (или какая-
нибудь другая фонема)л Например, местоимение «сара» — «я» на
воровском жаргоне имеет форму; «са-фа-ра-фа». Другим способом изменения
слов была перестановка слогов, например, «асауа» вместо «ауаса» —
«овца» и т. д.
2 А. Дирр. Божества охоты н охотничий язык у кавказцев. СМОМПК.
191

Вот некоторые образцы абхазской охотничьей терминов
логии:
1. амца
2. абысха.
3. ачуан
4. ацьыка
5. амза
6. аедэа
7. а'еада
8. ахыртдэы
9. ацьма
10. абцьар
И. алаба
12. аиадбы
13. авдызба
14. ахтырдо
15. ала
16. сеихсит
17. ашэарацаа
18. абынвда
19. алахэа
20. Сашьа
алахач
агьажэ
акушэа
азлаба
(букв.
цха
шшлашэ
амхацэ-ду
шлаба
кье<&
азап>а
атдыргуага
ацэымш
ачага
(«то, с
огонь
мамалыга
котелок
соль
„то, что воду впитывает*)
луна
звезда
осел
(„длинноухий")
кислое молоко
коза
оружие
палка
старший
(„счастливый бык")
нож
помощью которого едят")
ахрыгьхага башлык
(ято, чем голову согревают")
амаза собака
(„тайный, секретный*)
сыеизапыит
ап>чара*
амаа-заа
акуача
санхуашь
выстрел в...
охотник
дикий кабан
ворон
брат
Охота была сопряжена с большими трудностями и
жертвами, но, несмотря на это, по обычаям старой Абхазии,
охотник должен был делиться продуктами своего тяжелого и
опасного труда с первыми встречными, соседями, одаривать ими
князей, дворян и пр. «Охотники проводят на охоте месяца
два-три, — пишет Д. И. Гулиа, — главным образом зимою»
подвергая себя неописуемым опасностям в горах, без всякой
выгоды для себя, так как вся убитая дичь делится между
сбежавшимися на выстрел лицами и соседями, а шкуры
убитых лесных животных охотники дарят дворянам, князьям к
административным лицам для украшения домов»1. Все это не
могло стимулировать развитие охоты, которая некогда здесь
процветала, но к началу XX в. сделалась малоприбыльной2.
1 Д. И. Гулиа. Указ. соч., стр. 9.
2 А. М. Шугуров. Указ. соч., стр. 82.
192

Пчеловодство. В Абхазии имеются редкие по своему со*
четанию благоприятные условия для широкого развития пче-»
ловодства: защищенность края от холодных и сухих северных
ветров, умеряющее влияние Черного моря в зимние периоды;
богатая медоносная растительность, наличие
высокопродуктивной пчелы, происходящей от замечательной эндемичной
дикой формы.
Пчеловодство составляло в здешних краях важную
отрасль народного хозяйства. Древнегреческий военачальник
Ксенофонт, отступавший в 400 г. до н. э. со своей армией через
юго-восточное побережье Черного моря, отмечал, что в
области южных колхов было «много ульев»1.
В сообщениях многих авторов содержатся указания на
большое значение пчеловодства в сельскохозяйственном
производстве и торговле абхазов. Так, в 1823 г. Броневский
писал, что «абхазский мед заслуживает особого примечания»
что «одним из обильнейших произведений, составляющих
народную промышленность Абхазии, является мед и воск». Вот
как он описывает необыкновенный абхазский «каменный» мед:
«Он есть произведение диких пчел, живущих в расщелинах
каменных утесов. Цвет его внутри и снаружи палевый, воск и
мед составляют почти одн<^ кристаллизованное вещество,
вкусом приятное, ароматическое, которое для употребления в
пищу ломают как леденец, не отделяя воску, находящегося в
весьма малом количестве. Липкости имеет гораздо в меньшей
степени, так что его можно носить в кармане, и, по уверениям,
сохраняется несколько лет в том же виде. Русские назвали его
каменным медом»2. Торнау, восхищаясь абхазским медом,
также писал: «Отличный мед добывается от горных пчел...
Очень душист, бел, тверд, почти как песочный сахар». По
свидетельству А. Пахомова, в 1868 году в абхазском горном
обществе Куджба, состоявшем приблизительно из 50 дворов,
имелось до 20 тыс. ульев3, то есть в среднем по 400 ульев на
двор. Фон-Дервиз говорит, что в Абхазии пчеловодством
занималось почти все население, причем в некоторых хозяйствах
количество колод доходило до 600—800. Среди жителей сел.
Лата в Кодорском ущелье еще в начале XX в. было сильно
развито пчеловодство: местами до 200 колодок на двор4.
Далеко за пределами Абхазии разнеслась слава о
прекрасных хозяйственно-полезных качествах горных абхазских
пчел, распространенных также в Мегрелии и Сванетии. Они
1 Ксенофонт. Анабасис. М.-Л., 1951, стр. 124.
2 С. Броневский. Указ. соч., стр. 328—329, 350—351.
3 А. Пахомов, Очерки Абхазии в сельскохозяйственном отношении.
ЗКОСХ, № 1—2.
4 А. М. Шугуров. Указ. соч., стр. 80.
13. Ш. Д. Инал-ипа.
193

отличаются лучшей приспособленностью к сравнительно
суровым высокогорным условиям, высокой продуктивностью,
миролюбием, большим трудолюбием и энергичностью в
добывании нектара, они летают при «аличии взятка в туман и
даже в мелкий дождь. Особой популярностью пользуется
абхазская пчела, благодаря большим и сильным крыльям,
вследствие чего она имеет большой радиус действия, а также
исключительно длинному хоботку — до 7,23 мм (обычная же
длина его 6 мм), что позволяет ей лучше всякой другой
высасывать нектар и при глубоком его залегании.
Абхазская порода пчел в 20-х годах была выписана из
адлерской учебно-показательной пасеки в Башкирскую
республику, где проявила себя вполне подходящей и стойкой к
северному климату. П. Ионов в заметке «Абхазские пчелы в
Башреспублике» писал: «Тихий, спокойный нрав абхазянок,
позволявший у нас работать с ними без дыма и сеток, даже
в пасмурную поводу, трудоспособность, которая резко броса- *
ется в глаза, они энергичнее, местной пчелы, раньше
начинают работу и позже ее заканчивают, — все это привязывает
пчеловода к абхазянкам. Общеизвестный недостаток
абхазянок— их склонность к воровству — не имеет существенного
значения при правильном уходе за пчелами вообще»1.
За границей, в особенности среди пчелопромышленников
Соединенных Штатов Америки, еще в начале XX в. «абха-
зянка» (фигурирует у них под именем «кавказской»)
завоевала большую славу из-за своих высоких племенных достоинств,
в частности, как лучшая в мире рекордистка в деле опыления
и доходности. Имея в виду абхазскую пчелу, один из
американских пчеловодов отмечал, что «пальма первенства среди
пчел разных пород принадлежит именно кавказской породе».
Д-р Бентон, руководивший отделом пчеловодства
департамента земледелия в Вашингтоне, в 1902 г. лично вывез из
Гагры 30 пчелосемей, причем использованные им на
опылении красного клевера абхазские пчелы выказали
преимущества в количестве опылителей перед итальянскими, вследствие
более длинного хоботка (на 1 мм против итальянских).
«Американское пчеловодство, специализирующееся на двух
породах из числа многих на земном шаре — «кавказской» и
итальянской,— широко практикует пчелоразведеиие и вывод пче-
линных маток абхазской2 породы»3.
1 П. Ионов. Абхазские пчелы в Башреспублике. «Пчеловодный мир».
I. январь, 1927 г., стр. 31—32.
2 Я. Агумаа. Состояние и перспективы развития пчеловодства в
Абхазии. Сухуми, 1938, стр. 25.
3 И в настоящее время за рубежом абхазская пчела пользуется
большой популярностью. Редактор английского пчеловодного журнала,
участница III Международной конференции социалистических стран по пч«ло-
194

Продукты пчеловодства находили широкое применение в
.хозяйственной и духовной жизни населения. Мед был в те«е-
аше веков самым распространенным сладким продуктом. Его
употребляли в пищу отдельный блюдом или как
услаждающую и ухмеляющую приправу к другой еде. В частности,
одним из любимых сладких национальных абхазских блюд
считается крутая каша, сваренная на меду(ацхаршэы).Абхазы
из меда приготовляли также хмельные напитки (см. ниже).
Мед был не только одним из важнейших пищевых
продуктов, считающихся у многих народов с древних времен
«диетой долголетия», но и целебным средством для лечения
ран и против разных болезней, оправдавшим себя в
результате долгого развития эмпирических знаний народа в области
врачевания.
Воск являлся главным материалом для освещения: из
него приготовляли осветительные свечи, называемые
«восковой луной» (ацэымза). Он употреблялся и для починки
разбитой глиняной посуды. Им натирали нитки и веревки. Вез
воска не обходились при отправлении религиозных обрядов
и жертвоприношений (посвятительные свечи, воскуряющий
.ладан и др.), причем не только христианские церкви, но и
языческие святилища, имевшиеся в Абхазии во множестве,
поглощали огромное количество воска.
Ввиду такого многообразия применения в каждом
хозяйстве можно было найти те или иные продукты пчеловодства,
у некоторых же местных жителей они хранились в большом
количестве ка продажу или про запас. Графиня Уварова
пишет в своих «Путевых заметках»: «На месте прежних аулов
-видны остатки саклей, сараев, между которыми часто
находятся целые запасы прелестнейшего меда, сохраняемого в
- огромных стекляницах, залитых воском»1.
Многие писали о попадающемся в Абхазии меде с
отравляющим свойством. Еще Ксенофонт обратил внимание на
колхидский одуряющий мед. «Все солдаты, — писал он, —
которые поели сотов, лишались сознания, страдали рвотой и
поносом и никто не мог держаться прямо на ногах»2.
Предположение Ксенофонта о якобы ядовитых,
опьяняющих свойствах меда из областей юго-восточного
Причерноморья, проистекающих будто бы от цветов рододендрона или
водству, проходившей в Москве в 1962 году, доктор Ева Крейн. делясь
своими впечатлениями, сказала, побывав на пасеке абхазских пчел
совхоза имени Ильича: «Я придерживаюсь того мнения, что абхазская
пчела— лучшая в мире. У нас, в Англии, эти пчелы имеются и мы от них в
восторге. Но на родине они гораздо лучше себя чувствуют и, видимо,
лучше работают» («Советская Абхазия», 14 A5) сентября 1962 г.).
1 Гр. Уварова. Указ. соч., стр. 36.
2 Ксенофонт. Указ. соч., стр. 124.
395

азалии, было подтверждено Страбоном, Плинием и другими:
авторами. Пейсонель называл абхазский мед «сумасшедшим»1.
«Другой мед, — пишет Броневский, — не менее
примечательный, называется пьяный или бешеный мед»2.
Ошибочное предположение об одуряющем взятке от
рододендрона и азалии было опровергнуто русским ботаником
Р. Регелем, исследовавшим в 1906 г. медоносную
растительность Кавказа и получаемый с нее мед. Тем не менее,
загадка «пьяного меда» (по-абхазски —ацхакуа) остается
неразрешенной, в частности, не учтены растения, дающие
одурманивающий взяток, от которого происходит отравление.
Отравившийся в течение нескольких часов (иногда
больше) испытывает сильное головокружение, сопровождаемое
тошнотными явлениями, ознобом, ломотой. В народе считают,,
что такое отравление является в известном смысле даже
целебным: оно, мол, встряхивает организм, кто его перенес, тот
избавляется от опасности заболевания малярией и пр. Мед
бывает отравлен большей частью в июне, причем народные
специалисты по пчеловодству могут определить, много ли при
данных погодных условиях должно быть «пьяного меда»
(употребление в пищу одурманивающего меда в
перекипяченном виде не влечет за собой никаких последствий).
Продукты пчеловодства служили одним из важнейших
предметов экспортной торговли. Так, Эвл. Челеби писал в
1641 г., что абхазское общество Арт (западнее устья р. Псоу)
занималось особенно торговлей воском. Французский
путешественник XVII в. Шарден рассказывал, что корабли из Каф-
фы везут абхазский мед в Татарию, где из него и зерна
приготовляют крепкий напиток, что мед и воск абхазы
обменивают на необходимые им заморские товары3. По словам Псй-
сонеля, в середине XVIII в. Абхазия поставляла на внешние
рынки «громадное количество воска», приобретаемого «по
крайне низкой цене», причем только в Тамани сбывалось
около 500 центнеров «очень дешевого меду из Абазы»1. По
словам же Торнау, абхазский мед «весьма дорого ценится».
Броневский сообщает, что у абхазов не только домашний, не и
«дикий, или каменный» мед идет в продажу «в знатном
количестве»6.
Мед и воск отправлялись из Абхазии в города Грузии,
на Северный Кавказ, в Крым, Трапезунд. Абхазский мед, как
1 М. Пейсонель. Указ. соч., стр. 26.
2 С. Броневский. Указ. соч., стр. 329.
3 Ж. Шарден. Путешествие по Закавказью в 1672—1673 гг. Тифлис,
1902, стр. 20.
4 М. Пейсонель. Указ. соч., стр. 26, 31.
6 С. Броневский. Указ. соч., стр. 350—351.
196

•«редкостный» товар, поступал в Константинополь1 и другие
.места. Абхазы выменивали его на соль, шелковые и
бумажные ткани, сафьян, железо, оружие, порох и другие нужные
им товары, шедшие из Трапезунда, Константинополя и
других городов2.
Как видно из сказанного выше, пчелы устраивали свои
гнезда не только в дуплах деревьев, но и в расщелинах скал,
а также в пещерах. 3. Рихтер писала о ручье из меда в Абха-
.зии: однажды в лесу люди наткнулись на мед, стекавший в
ручей из пещеры, где роились дикие пчелы, причем из этой
медовой реки, припав, пил чернобурый медведь3. Чтобы
добраться до пчелиных гнезд на такой опасной высоте, искусно
пользовались деревянными клиньями с крючками, которые,
жак это еще видно на одной нз вершин куаначхирской горы (з
районе Цебельды), вбивались в расселины скал.
В Абхазии способы и средства ведения пчелиного хозяй*
ства слишком медленно менялись в течение веков. Добыча
меда диких пчел (ашьхашэара) представляет один из
древнейших видов хозяйственной деятельности человека. Пчелы в
Абхазии водятся главным образом в предгорьях и ущельях
(характерно, что «пчела» и «гора» обозначаются по-абхазски
одним словом «ашьха»). Перед выходом на розыски диких
пчел охотники молились покровительнице пчел Анана-Гунде,
которую верующие абхазы представляли восседающей на
вершинах высоких хребтов: «Те красивые животные, которые
уже взяты тобой и съедены, пусть достанутся мне!» В осталь*
ном обряд моления и поведение домашних те же, что при
охоте вообще. Разыскивание пчелиных гнезд должно происхо-»
дить в солнечный день, так как многие пчелы, почувствовав
тепло, вылетают из дупел, но, не выдержав наружного
холода, падают, вследствие чего под деревьями всегда находится
много погибших пчел. Так абхазские следопыты искусно
умели находить семьи диких лесных пчел. Охотник срубал дере-»
во или, если не представлялось особых трудностей, взбирался
на него и расширял отверстие дупла топориком (аикуа§а),
который охотники постоянно носили за поясом, задувал в дупло
дым (чтобы не кусали пчелы), ножом вырезывал соты с
медом и в бурдюке уносил добычу домой, обрекая пчелиную
семью на вымирание.
Так, жители окрестных селений каждую зиму
отправлялись в ущелье Псху с целью добывания меда, который они
продавали в Сухуми, частью в самом Псху, и употребляли
'также сами в домашнем быту4.
1 С. Бродовский, Указ. соч., стр. 329.
2 Барон Аш. Указ. соч., стр. 24 об.
3 3. Рихтер. В солнечной Абхазии... М.-Л., 1930, стр. 5.
4 Н. Ходжаед. Указ. соч., «Кавказу № 104, 1869.
197

Постепенно люди стремились к тому, чтобы сохранить иг
оставить за собой найденные в лесу дупла с пчелами, чтобы
использовать их и в последующие годы. Такие деревья
отмечались различными знаками. Если абхаз-охотник
обнаруживал гнездовья пчел, то делал на стволе этого дерева зарубки*,
вырезывал на нем свое личное или родовое тавро (тамгу)
или даже просто подвешивал под ним крючок в знак того,,
что обитающие на нем пчелы заняты, и уже никто другой не*
дотрагивался до них.
Если охотник летом встречал пчелиное гнездо, то выре^
зал соты и перекладывал их в сделанную им тут же колодку,;,
пчелы же сами тянулись к своим сотам, причем охотник
разрушал или замазывал наглухо их гнездо, чтобы они не могли
вернуться и вновь засесть в своем дупле, а колодку с
пчелами забирал домой. Кроме того, в лесах ловили рои диких пчел
во главе с «матерью пчел» (ашьха ран), то есть с пчеломат-
кой (называют также «князем»—ах), помещали их в корзину
или бурку, ударами камней привлекая остальных, и
переводили домой. Также водворяли выделившуюся новую семью..
Таким образом развивается и сравнительно более новый
вид пчеловодства — «на пасеках» («ашьхагуара», то есть,
дословно, «огороженный пчельник»), устраиваемых около-
жилья.
До того, как пчеловодство стало развиваться на
современной культурной основе, пчелиные семьи содержались в-
почти первобытных дуплянках. Ульи (ашьхымза) делались-
простой конструкции: выдалбливали обрубки или
расколотые пополам стволы деревьев в форме продолговатого
корыта (около 1 м длиною); одно такое довольно глубокое
корыто ставили в саду, под открытым небом, на вбитые в землю
две деревянные ножки с развилкой наверху высотой около»
0,5 м; сверху накрывали его другой такой же половиной, а:
внутри образующейся полости помещались пчелы, которые
входили и выходили через проделанные отверстия. Для
защиты от дождя каждый улей накрывали сверху корой липы,,
каштана и пр. Кроме того, примитивные неразборные ульи —
сапетки сплетались из ветвей орешника в форме конуса, с
крышкой с отверстием, и обмазывались снаружи глиной
(ашьхымзамцэышэ).Беллем описаны ульи, сделанные
причерноморскими черкесами из ивовых прутьев, покрытых слоем
глины, затвердевшим на солнце. Зимой эти ульи заносились-
в помещение и ставились вдоль стен для защиты от холода.
Древние абхазы, по-видимому, ставили свои ульи на
деревьях, а их первые деревянные ульи представляли собой по
существу те же дупла, вырезанные топором и поставленные
горизонтально.
193

Мед собирают иногда по нескольку раз в году. На
пасеке, помещающейся в задней части двора, под ульями зажи*
гают трут, тогда пчелы, не любящие дыма, поспешно
покидают свое жилище, и хозяин беспрепятственно может взять
их продукт. В прошлом в Абхазии было довольно
распространено воровство ульев, причем, по словам Вл. Чернявскою,
«ке сознавали при этом ничего худого в похищении пчел».
Укравшие ульи уносили их в лес, ставили в речку, погрузив
немного в воду. Пчелы разлетались, и тогда они приходили
на следующий день и забирали мед.
Приведенный здесь, хотя далеко и не полный историхо-
этнографический материал с несомненностью свидетельствует
об очень важном и прочном значении пчеловодства в
хозяйственной и культурно-бытовой жизни абхазов с незапамят-*
ных времен вплоть до XIX — нач. XX вв. Вообще на Кавказе
пчеловодство почти повсюду с давних пор представляло
предмет постоянной заботы и организованного ухода, но Абхазия,
Мегрелия и Черкессия «выступают как районы особенно
интенсивного развития пчеловодства»1. Как уже указывалось,
Диоскурия и Фазис еще на рубеже н. э. являлись важнейшие
ми пунктами экспорта меда и воска.
1 А. И. Робакидзе, Происхождение пчеловодства н его место в
хозяйственном быту грузинского народа. Автореферат, Тбилиси, 1956, стр. 6, 19.
199

Происхождение и значение пчеловодства в хозяйствен-»
ном быту абхазского народа в разные периоды его историчен
ской жизни принадлежат к числу недостаточно разработан-*
ных вопросов в литературе об абхазах, так как пробелы в
историческом материале не позволяют осветить эти вопросы
с нужной полнотой. Однако исключительно благоприятные
естественно-географические условия, имеющиеся в Абхазии
для занятия пчеловодством, в том числе наличие прекрас-<
ной эндемичной породы пчелы, вырабатывавшиеся веками
богатые традиции в данной отрасли хозяйства, сохранение
целого ряда архаических черт, а также религиозные
воззрения, связанные с ней, и соответствующая
оригинально-абхазская терминология —все это подтверждает положение о
знакомстве абхазских племен с пчеловодством с древнейших
времен.
На основе этнографически фиксируемых материалов здесь
намечаются все три, правда, несложные, но последователь-*
ные формы пчеловодства: древнейшая собирательская форма
добычи меда и воска, предполагающая уничтожение пчелы;
бортничество — переходная форма, при которой регулярно
производится добывание меда диких пчел, помещающихся в
дуплах деревьев и скальных трещинах, и, наконец, домашнее
пчеловодство, основанное на улье и организованной пасеке,
как это было описано Ксенофонтом в отношении колхов еще в
V в. до н. э. При этом две первые формы составляли отрасли
так называемых «лесных промыслов»: они были связаны с
охотой и, частично, скотоводством, о чем свидетельствует и
термин «охота на пчел» (ашьхашэара).
Особый интерес представляет открытая пасека под назва*
нием «агуарта» и «ашьхагуарта», появление которой
отражает собой процесс постепенного приближения пчелы к жилищу
человека («ашьхагуарта» состоит из двух слов: ашьха — пче«
ла, агуара — двор; следовательно, пасека в дословном
переводе означает «пчелинный двор»). В этом названии
выражается связь пчеловодства с оседлым скотоводством, так как
выражение «скотный двор» (арахугуара) в абхазском обра*
зуется точно таким же образом (см. ниже). Термин «агуарта»
встречается и в других различных сочетаниях, например,
древние сооружения, приписываемые легендарному
карликовому племени ацанов, называются «ацангуара», то есть «огра*
да ацанов». Кроме того, «агуарта» находит широкое отраже*
иие в абхазской топонимике. Абхазский термин «агуарта»,
связываемый А. И. Робакидзе с сумеро-аккадским «агар»,
«акар» — «пашня», «поселение», был заимствован мегрельским
* А. И. Робакидзе. Указ. соч., стр. 18.
200

гязыком и вообще проник в Зап. Грузию в том же значении,
'что и в абхазском, — «скотный двор», «толпа», «сборище»1.
К числу наиболее ранних из бытовавших у абхазов рели-»
гиозных представлений относятся верования, связанные с
особым покровителем пчел, выступающим в образе оригиналы
ного женского божества Анана-Гунда в отличие от соответствуй
ющих мужских божеств соседних народов — сванов (Джграг
.Ленчаш), мегрелов (Джгерогуна), черкесов (Мериса).
Итак, территория, населенная абхазскими и
родственными им западногрузинскими и черкесскими племенами, издав*
на составляла один из очагов
мощного развития
пчеловодства с эпохи, возможно,
верхнего палеолита2.
Рыболовство. Абхазия —
приморский край и, кроме того,
здесь протекает множество рек,
в которых водится немало
пород рыб, в частности, форель,
а весною в устья речек в
значительном количестве заходит
¦и морская рыба. По рассказу
местных рыбаков, в Кодоре
нередки усачи, в Чхалте и Клыче
водится форель до 2 аршин
длиною. «Обыкновенная
форель и в Кодоре, и в его
притоках, и в близлежащих
альпийских озёрах очень часта;
нередки особи до 8 фунтов*43
Грузило из гальки с выемками
(реже встречаются глиняные
пирамидальные), некоторые весом
до 3—4 кг (напр., найденное Я
слое позднего неолита близ
гор. Адлеоа).
В 1880 г. Чернявский писал,
что по показанию жителей, в р. Мчиш много вкусной
рыбы: форель с красными пятнами, авлагур более 1,5 пуда
весом, который в молодом возрасте имеет черные пятна
на теле*.
При наличии таких благоприятных условий, рыболов*
ством население занималось в море и реках в течение
круглого года.
Развитие рыболовства подтверждают археологические
находки с ранних эпох. Так, результаты проводимых Л. Н.
Соловьевым раскопок мезолитической стоянки Хупынипшахва
в районе Цебельды показывают, что рыбные богатства р. Ко-
1 И. Кипшидзе. Грамматика мингрельского (иверского) языка. С-Пб,
1914, стр. 192, 196.
2 А. И. Робакидзе. Указ. соч., стр. 32.
3 А. М. Шугуров. Указ. соч., стр. 82.
4 Вл. Чернявский. Отчет о поездке к Черному морю и к озеру Абрау
•"На Кавказе. «Тэуды общества испытателей природы». Т. XIII, Харьков,
-1880, стр. 3.
201

дор хорошо были оценены древними обитателями ущелья
этой реки еще в конце верхнего палеолита, о чем
свидетельствуют найденные здесь уникальные костяные гарпуны с
нанесенным на них несложным геометрическим орнаментом, а
также огромное количество рыбьих костей1.
Среди кистрикских неолитических предметов, датируемых
IV тысячелетием до н. э., встречаются грузила для
рыболовецких сетей, причем некоторые из них весом до 3—4 кг, что*
свидетельствует о вылавливании рыб из морских глубин. И в
последующем грузила находятся на всей территории Абхазии.
В частности, интенсивно занималось рыболовством население
Очамчирской энеолитической стоянки (вторая половина III
тысячелетия до н. э.). Здесь обнаружено значительное
количество грузил, просверленный рог козы, представлявший иглу
для вязания сетей; охота на дельфинов и камбалу
доказывается присутствием соответствующих костных остатков в
археологических культурных слоях. Немало встречается грузил и
разных других приспособлений для ловли рыбы в раскопках и »
более поздних эпох, а также упоминаний о них в литератур-*
ных источниках.
Для ловли рыбы в открытом море употреблялись грузила
и сети (аката). Использовались также гарпуны, острога (апэ-
ларе), удочки (аркьац), крючки (адэгур) и специальные плет*
ни (адарч, акуцха) и др. Абхазы готовили специальную
веревку высокого качества, применявшуюся в районах при*
брежья Черного моря в рыболовстве, для сеток и неводов,,
причем «абхазская веревка» (этот термин мы находим в
одной грузинской грамоте XVII в. — «абхазури бацари») поль+
зевалась широкой известностью по всей Грузии2.
Правда, в новое время среди абхазского и
причерноморского черкесского3 населения почему-то возникло некоторое*
предубеждение против рыбной пищи, которую, например,
абхазы, как правило, не подавали на стол гостям. Ламберти в
середине XVII в. отмечал, что абхазы «рыбы не едят, хотя
могли бы ловить в реках и море»4, а в 1887 г. А. Леонид
также писал, что «абхазцы рыболовством вовсе не занимаются»6:
А. Машин утверждал, что абхазы никакую выгоду из моря-
1 Л. Н. Соловьев. Об итогах археологических раскопок в грсте Хупы-
нипшахва в 1960 г. «Труды» Абхазского института, XXXII, Сухуми, 1961;,
стр. 192.
2 Д. М. Мшвениерадзе. Строительное дело в древней Грузии. Тбилиси;
1952, стр. 198, 199.
3 Причерноморские черкесы, — писал Белл # конце 30-х гг. XIX в.,—
«кажется, не очень расположены к рыбе, как предмету питания» (Дж. Ст.
Белл. Письма о пребывании в Черкесснн... Библиотека Абхазского
института, № 92, стр. 463).
4 Арк. Ламберти. Указ. соч., стр. 19.
6 А. Леонид. Указ. соч., стр. 6,
202

никогда не извлекали и извлечь не могут, что между
местными рыболовами, лодочниками, охотниками за дельфинами,,
собирателями устриц и пр. нет ни одного абхаза, как и среди
приморского населения1.
Действительно, мы не знаем, чтобы абхазы являлись
собирателями устриц, но они никогда не были отчуждены от
моря и не пренебрегали рыболовством, как об этом
свидетельствуют указанные выше археологические материалы и другие
исторические источники. Правда, с XIV в. на Западном
Кавказе резко сокращается рыболовство, к XVII в. оно
сохраняло свое прежнее значение только на восточном берегу
Азовского моря. И тем не менее в Абхазии не совсем прекратил»
заниматься рыбным промыслом.
Так, еще в начале XIX в., согласно достоверным опяса-<
ниям, прибрежные абхазы довольно активно занимались рьн
боловством на море и в реках. Абхазские горные реки
изобиловали лососиной, которая, по словам очевидца, составляла
лакомую пищу и, по местному обычаю, жарилась
обыкновенно на вертеле2.
Кроме того, как известно, берега Абхазии посещаются
летом несчетным количеством дельфинов (по-абхазски
«морские свиньи»), которых ловили сетями, вытапливали из них
жир и продавали туркам и грекам. Торнау в 1835 г. дая
описание любопытного абхазского метода ловли дельфинов,
составлявшей в то время, по-видимому, основное
содержание их морского промысла. «В хорошую погоду, — пишет
он, — когда дельфины держатся на поверхности моря,
подпрыгивая колесом, абхазцы выезжают на маленьких каюках,
выдолбленных из дерева, обхватывают довольно большое-
водяное пространство длинною сетью, имеющею футов шесть
ширины, с поплавками наверху и с тяжестью внизу,
заставляющими ее принять в воде вертикальное положение. Два
или три каюка въезжают во внутренность обхваченного сегью
пространства, и ловцы начинают бить баграми находящихся
в них дельфинов»3. Тот же автор последней четверти XIX в.,
который утверждал ,что абхазы рыбой вовсе не интересуются,
в другом месте, перечисляя предметы вывоза, сам же говорит
об их торговле рыбой и дельфиньим жиром4, за которым на
абхазский берег съезжались турецкие и греческие купцы.
В некоторых местах Абхазии и Зап. Грузии ловлю рыбы
производили так: место, избранное в речке, огораживали
1 А. Машин. Очерки социального быта Абхазии. «Кавказ», № 47, 1869.
2 По другому описанию, рыбу жарилн абхазы так: протыкали ее
тонкой палкой, палку ставили в землю и начинали ее повертывать. Рыба
приготовлялась в собственном соку, причем мясо ее оказывалось
необыкновенно нежным (В. Немирович-Данченко. Указ. соч., стр. 219).
3 Торнду. Указ. соч., стр. 61.
4 А, Леонид. Указ. соч., стр. 7.
2оа

камнями или плетнем, в котором устраивался вход таким обм
разом, чтобы рыба, вошедшая в ограду, не могла бы выйти
оттуда (по словам Пейсонеля, точно так же ловили белугу
у устья КубаниI. Устраивали еще приспособление в
виде широкого плетеного корыта (адарч), через которое
протекал искусственно отведенный рукав реки, оставляя в коры-»
те рыбу. Кроме того, абхазы из лука стреляли форель в гор*
ных реках2.
Как показано в работах Н. Я. Марра, Г. С. Читая, А. И.
Робакидзе и других исследователей, в Грузии в прошлом
существовал культ рыбы, пережитки чего еще доступны
этнографическому изучению. Так, еще не так давно рыба различным
образом использовалась как средство исцеления некоторых
болезней, но особое значение придавалось ей как символу
плодородия. Вместе с тем в быту грузин, в частности, сванов,
как и абхазов и черкесов, отмечены факты отрицательного
отношения к рыбе, возникшего, однако, как предполагает
А. И. Робакидзе, на основе почитания рыбы и связанной с
ним табуации. Между прочим, абхазское название рыбы (ап>-
сыз) и самоназвание абхазов (ап>суа) имеют один общий ко*
рень (п>с). О культе рыбы говорят и древние каменные статуи
рыб, так называемые вишапы, достигающие до 5 м длины и
встречающиеся от Северного Кавказа до южной Армении,
восходящие к концу II тысячелетия до н. э., а также орнаменталь-<
иые изображения рыбы на колхидских бронзовых топорах, в
том числе с территории Абхазии3.
Глава XIV
скотоводство
В Абхазии скотоводство являлось одним из главных
хозяйственных занятий мужчин с незапамятных времен до XIX в.
Правда, мы еще не располагаем достаточными данными для
решений вопроса о соотношении животноводства и
земледелия, а также мелкого и крупного рогатого скота в стаде
домашних животных в разные периоды истории края4. Можно
предполагать, что, начиная с эпохи меди и ранней бронзы, в
соответствии с общей тенденцией развития скотоводства на
1 М. Пейсонель. Указ. соч., стр. 28.
2 Музей этнографии народов СССР, № 1247—48.
3 А. И. Робакидзе. К вопросу о некоторых пережитках культа рыбы.
«Советская этнография», 3, 1948.
4 По-видимому, уже в эпоху неолита в Грузии, в том числе в Абхазии,
были приручены бык, корова, баран, коза н собака (Г. А» Мелнкишвили.
Указ. соч., стр. 147). В Закавказье в период поздней броизы ведущее
положение заняло овцеводство. Отсутствуют данные о коневодстве в Сев.
Причерноморье н иа Сев. Кавказе ранее конца II тысячелетия до н. э. (И. М.
Дьяконов. История Мидии. М.-Л., 1956, стр. 125), а в Закавказье лошадь
получает широкое применение также в эпоху поздней бронзы.
204

Кавказе, скотоводческое хозяйство Абхазии развивалось в
сторону увеличения стада мелкого рогатого скота. Крупный
рогатый скот, имевший до эпохи бронзы ведущее значение,
теряет свою прежнюю роль (однако найденные в Очамчир*
ской стоянке просверленный рог козы для вязания
рыболовецких сетей, датируемый второй половиной III тысячелетия
до н. э., свидетельствует, возможно, о том, что еще в ту отдач
ленную эпоху жители Абхазии занимались козоводством).
В различных пунктах страны археологическими
раскопками выявлены многочисленные костные остатки домашних
животных, а также их изображения. Еще в неолитическую
эпоху, у кистрикиян, наряду с охотой и рыболовством, уже
замечаются несомненные зачатки животноводства1. На
памятниках колхидско-кобанской культуры (XII—VI вв. до н. э.),
при отсутствии земледельческих орнаментов, широко
представлены изображения или глиняные, каменные и металлические
скульптурные фигурки собаки, козла, кабана, оленя, быка,
птиц, лошади, которая, как сказано, появляется в Закавказье
с конца II тысячелетия до н. э.
Так, особый интерес представляет небольшой бронзовый
ритуальный предмет из Бамбор с фигурой всадника,
головками круторогих баранов и колокольчиками. В раскопанном
М. Трапш на горе Гуадиху под Сухуми могильнике,
датируемом V—II вв. до н. э., найдены перстни-печати с фигурами
животных, а также уникальная булавка с украшениями в
виде бараньих головок. Рисунки пицундской мозаики (V—VI вв.
н. э.) воспроизводят коров, телят, осликов и др. При
раскопках раннесредневековой башни № 6 Анакопийского
городища автором этих строк найдена миниатюрная терракотовая
головка барана со спирально завитыми рогами, которая
представляет собой, по-видимому, часть статуэтки или украшения
сосуда местной работы.
Подобные изображения и рисунки в основном являются
отражением значения животноводства в хозяйственной и
социальной жизни населения, что подтверждается и
указаниями древних писателей, а также этнографическими и
фольклорными фактами.
Как известно, коров и коз, а также овец, свиней,
лошадей и домашнюю птицу разводили как в Грузии, так и в
соседнем античном Боспорском государстве, куда в IV в. до
н. э. входили некоторые племена Западного Кавказа2. Стра-
бон сообщает, что горные гениохские племена питаются по
большей части звериным мясом и молоком. Согласно этому
свидетельству, предки абхазов на рубеже нашей эры явля-
1 А. Лукин. Указ. соч., стр. 286.
2 Д. Б. Шелов. Античный мир в Северном Причерноморье. Москва,
1956, стр. 66—70, 146.
205

лись, по-видимому, преимущественно охотниками и скотово-»
дами, разводившими молочных животных (коров и коз), а
также свиней1.
Еще в XVII—XVIII вв. в Абхазии разводили много сви«
ней, причем они были крайне дешевые и можно было
производить ими весьма выгодную торговлю3. Однако главное
месте в скотоводческом хозяйстве абхазов занимал крупный и,
особенно, мелкий рогатый скот. Ламберти в первой половине
XVII в. писал, что у абхазов «множество крупного и мелкого
скога»4. В XVIII в. Вахушти
также отмечал, что в Абхазии
много скота. Особенно
поразила его абхазская коза. «Коза
здешняя, — пишет он, — очень
красива, с мягкой шерстью, она
пестра, с высокими ногами,
большим телом, рога ее длиной,
примерно, в 1,5 аршина,
борода длинная до колен»5. Козы
господствовали в стаде
абхазских скотоводов в продолжение
очень длительного времени,
вплоть до XIX в., а коровы и
овцы стояли на втором месте.
Сохранилась зарисовка
абхазского знамени, сделанная
Вахушти, на котором имеется
Фигурка быка из сел. Абгархук. изображение козла с высокими
A/4 натуральной величины). рогами и длинной бородой, а
также трех полумесяцев.
Авторы XIX в. характеризуют скотоводство как важней*
шую отрасль народного хозяйства Абхазии. Броневский пи-»
сал, что абхазы «упражняются в скотоводстве..., держат ло-<
1 В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, № 4, стр. 224.
2 И. Г. Антелава. Указ. соч., стр. 97.
3 Между прочим, в: ряде абхазских пословиц фигурирует домашняя
свинья: «Тот, кому принадлежала свинья, просил, чтобы ему достались ее
•потроха» (Ахэа зтэыз ахэамгуа дахэон), «Заставив кричать свинью,
зарезал собаку» (Ахэа ыркааны, ала зшьыз^, «Кто ищет свинью, тому
мерещится ее хрюканье» (Ахэа иашьтоу, ах,эа зурбжьы нах,ауеит), «И
маленькая свинья за себя хрюкает, и большая свинья за себя хрюкает»
(Ах,эа хуч,гьы ахазы и§уруеит, ахэа дугьы ахазы и^ур еит) и др.
Подобные факты также свидетельствуют о том, что в свое время абхазы
отнюдь не чуждались занятия свиноводством, которое пришло в полный
упадок лишь с начала распространения здесь турецкого ислама.
4 Арк. Ламберти. Указ. соч., стр. 189.
б Вахушти. География Грузии. Тбилиси, 1941, стр. 171.
206

•шадей, рогатый скот и овец», причем более коров и коз,
нежели овец, а в отношении закубанских абазинцев он
несколько преувеличенно писал, что скотоводство является главным
и даже «единственным их упражнением»1. По этому описа*
нию, скотоводство в Абхазии состоит большей частью из
рогатого скота небольшого роста, имеющего «глаза быстрые и
сердитые», а мясо вкусное и жирное. «Овцы здесь отличной
доброты,—повторяет и барон Аш,—и козы из лучших по Юго-»
Западной части Кавказа. Лошадей абхазы имеют в
небольшом количестве, они употребляют их только в поездках; для воз-*
ки вьюков имеют ослов, для хра*
нения хлебопашества — волов
и немного буйволов»2. Дюбуа
также говорит, что коз и овец у
них много3. Торнау, а позднее
и Селезнев равным образом
подтверждали исключительное
значение скота в жизни
абхазов. «К нему любовь
выказывается резко, — писал послед-
рий. — Почти у каждого
найдете от 5 до 6 коров, пять или
шесть пар быков, двенадцать
баранов и овец»4. По словам
другого автора, скот составляет
«самый дорогой предмет для
жителей, почти единственный
предмет их богатства»6.
«Главное богатство абхазцев, —
писал М. Джанашвили, —
составляет домашний скот, по мнению абхазца, это существенный
рычаг жизни человека, кормитель, хранитель и взраститель
его. В представлении абхазца, жизнь без домашнего скота
немыслима; можно еще кое-как обходиться без хлеба, но без
скота нельзя»6. Однако для крестьян-бедняков две-три коровы
составляли большое богатство; только князья владели целы*
ми стадами скота7. Лошадь бывала далеко не у всякого8.
Как отмечали очевидцы, абхазские быки и коровы были
хорошей породы, хотя и малорослы, овцы имели нежную
шерсть и сальные курдюки. Вместе с тем абхазы через Клу-
1 С. Броневскяй. Указ. соч., стр. 326, 337, 345.
2 Барои Аш. Учаз. соч., стр. 22 об, 23.
3 Фр. Дюбуа. Путешествие вокруг Кавказа, стр. 123.
4 Селезнев. Руководство к познанию Кавказа. Кн. II, 1847, стр. 207.
6 Очерк устройства общественно-политического быта Абхазии и Самур-
закани. ССКГ. 1870. Вып. III, стр. И.
6 ЗКОРГО. Кн. XVI. 1894, стр. 15.
7 Фр. Дюбуа. Указ. соч., стр. 123.
в Селезнев. Указ. соч., стр. 207.
Абхазское знамя с
изображением высокорогого длиноборо-
дого козла. Наверху грузинская
надпись: «Абхазское» (ло Ва-
хушти).
207

хорский и другие перевалы часто ездили в Карачай и другие
районы Северного Кавказа для покупки лучших пород скота1,
а некоторые совершали туда набеги для отбития иногда
целых стад животных. Вообще скотокрадство внутри страны и
за ее пределами было очень распространено и являлось
настоящим бедствием для народа, особенно для беззащитных
мирных жителей.
Еще в XIX в. скот выступал у абхазов как одно из
важнейших мерил ценностей. В списке «абхазских единиц
ценностей», приводимом Череповым A866 г.), животные занимают
первое и определяющее место. Местным термином «ашьара»%.
имеющим в виду животных (от ашьа —кровь, живность),
выражается понятие натуральной платы, в отличие от
торговли посредством денег.
Таким образом, абхазы издавна широко занимались
разведением различных домашних животных. Из них лошади,
как и мулы, до недавнего времени служили главным образом
для верховой езды; они частично использовались и для
перевозок тяжестей. Однако для этой последней цели в горных
условиях были незаменимы ослы, сильные неприхотливые
вьючные животные, хорошо карабкающиеся по отвесным
кручам. Буйволы — сравнительно новые животные в крае —
являются, наряду с быками, тягловой силой; буйволицы, кроме
того, дают превосходное молоко. Свиней в Абхазии почти не
стало в период распространения мусульманства. Важнейшим
источником мясо-молочных продуктов издревле является
крупный (ашьамаЬа) и мелкий рогатый скот (агьсаса)— коро->
вы мелкой породы (еще Аристотель писал, что «на Фазисе
есть маленькие коровки, из коих каждая дает много
молока»J, козы и овцы, которые дают и шерсть. Однако
овцеводство сильно пало с тех пор, как земли у абхазских крестьян
были отобраны казной. «Не стало пастбищных мест», — писал
Г. Шервашидзе3.
Важнейшую кормовую базу составляли субальпийские и
альпийские летние пастбища4. В связи с этим широкое разви-
1 Н. Ладария. На заре моей жизни. «Исторический вестник», октябрь,
1891, т. XVI, стр. 109.
2 В. В. Латышев?. Указ. соч., ВДИ, № 2, 1947, стр. 325.
3 Г. М. Шервашидзе. Так пишется история. «Закавказье», 5 июня 1910.
4 В горах Абхазии имеются прекрасные пастбищные места,
привлекавшие издавна кочевников и других скотоводов из близких и далеких
краев. К лучшим из них относятся, например, Чедымские пастбища в
районе верхозьед р. Бзыбь, широко известные не только в Абхазии, но и за
ее пределами. Между прочим, в отличие от абхазских греков и армян,
связанных семьей и предпочитавших ближайшие выгонные места, абхазы,,
как и мегрелы, кочевали без семьи со скотом по горам, не взирая на
расстояния, выбирая хотя и отдаленные, но роскошные места для летнего»
цып аса своих стад.
208

тие получила горно-отгонная (эйлажная) форма
скотоводства. В феодальную эпоху некоторые сильные фамилии или
отдельные богачи держали в своих руках все арендованные
ими пастбища одной или даже нескольких гор, куда можно
было являться со своим скотом на пастьбу лишь с
разрешения данного лица, рода или общины. Это называлось
«держанием горы» (ашьхакра).
Горы в глазах старого пастуха-абхаза нечто гораздо боль*
шее, чем простое нагромождение диких скал, царство холода,
вечных снегов. Это целый мир, полный таинственного
содержания, священная земля, по
которой грозные божества и
духи гор (ашьха-инцэаху) не
всякому дают ступать ногой,
не говоря уже о
невозможности непочтительного
отношения к ней. Это особая
страна (шьхатэыла), где все чисто
и нет ничего искусственного:
наверху—небо, внизу земля,
а вокруг природа, какой нет
нигде на свете. Это второй
родной дом, в котором
человек проводит большую часть
своего времени со своими
любимыми, хотя и трудно
достающимися ему животными —
источником жизни. И
возвращается он оттуда не только с раздобревшими тучными
стадами, дающими ему необыкновенно вкусное мясо и
молоко, но и сам также становится сильнее физически и
душевно. „Горец" — не только географическая, но, может
быть, не в меньшей степени психологическая
характеристика: его сразу отличишь от равнинного жителя не только
языком, на котором он говорит (а каких только тончайших
оттенков горной жизни его речь не подметит), но даже и
походкой. Горы наложили свою неизгладимую печать на жизнь и
характер абхазского скотовода, он органически был связан с
ними и любит их.
Тяжелым и небезопасным был труд скотовода в горах. В
этих условиях насущной потребностью являлось
кооперирование скотоводами своих сил и средств, главным образом, на
альпийских лугах.
Современный абхазский козел.
14. Ш. Д. Инал-ипа.
209

Крестьяне скотоводы на горных пастбищах
объединялись для совместной пастьбы скота. Группа пастухов, не
обязательно принадлежащих к одной фамилии или общине,
придя в „место объединения44 (аилаларта), устраивала
моления с принесением жертвы духу — покровителю гор. С
этого времени объединение, иногда насчитывавшее до 100
человек и больше, называлосьпагупа, то есть группой.
Группа выбирала „старшего группы", или „старшего стоянки41
(агуп> аихабы, атыгъ аихабы).
Как указывалось выше,
иногда он назывался также
„счастливый бык", как можно
перевести соответствующий
термин (ацэмыш). Это был
глава группы, ее
распорядитель. Им мог быть всякий,
старший по возрасту и
авторитетный человек, но чаще
всего тот, кто имел больше
скота. В частности, здесь
проявляется процесс распада
общинно-родового строя, при
котором начало старшинства
превращалось в
экономическое преобладание: начинают
предпочитать старшинству
богатство. Кроме того, товарищи по работе выбирали из своей
среды подходящих людей в качестве «головных пастуход»
(ап>ынчахьча)для коз, овец и молодняка в отдельности,
помощников к ним под именем «хвостовых пастухов» (атдыху-
ахьча), равно как и обслуживающий персонал. Один "из чих
исполнял роль главного эконома и повара (как сказано,
женщине, не имевшей отношения к скотоводству, запрещалось
даже подниматься на пастбища). Намечали и охотников, среди
которых один считался также главным (анчарах — «владыка
дичи»). На них лежала обязанность обеспечивать коллекгив
мясом дичи, им же самим доставались шкуры и рога убитых
зверей, а кроме того, как почетные лица, освобождались от
других работ в коллективе. Однако самым главным и
почетным лицом был упомянутый выше «старший группы»,
имевший в стоянке свое особое постоянное и неприкосновенное
место для отдыха и ночлега (ахэыштаI. После него
основными фигурами в группе являлись головной пастух коз и «об-
Козлятник. на дереве (по Ц. Н.
Бжаиия).
1 Ц. Н. Бжания. Скотоводческое хозяйство в. Абжуа (по
этнографическим данным). Автореферат. Сухуми, 1954.
210

•служивающий», то есть тот, кому было вверено хранение, при-»
готовление, распределение пищи (амацуаш). Внешним
выражением их роли и значения в группе было, в частности, то,
что, наряду с другими знаками особого внимания, им
давались, а при временном отсутствии для них сохранялись
лучшие куски мяса.
Питание в группе было общим, и сопастухи(аихьчылацэа)
временно объединяли не только свои стада, количество ко-»
торых достигало иногда нескольких тысяч голов, но также
принесенный каждым инвентарь: котлы, молочную посуду,
Схема «городка ацангуара» (ацанаа рыцалаць), на горе Гуарап,
урочише Апсыдызтоу (по Ц. Н. Бжания).
•рабочие инструменты и т. п., причем глава группы обязан
<был предоставить в распоряжение коллектива основную ут*
варь — деревянные кадушки для сыра и кислого молока,
медный котел и пр. При этом большую посуду, как, например,
медные котлы, в конце сезона не забирали обычно с собой
домой, а оставляли в пещерах до будущего года.
В совместной трудовой жизни группы соблюдался
строгий распорядок, в основе которого лежали уважение
старшего, подчинение ему младшего, соблюдение интересов
коллектива. Всякого нарушителя традиционно установленного
режима изгоняли из группы. Все члены группы были вооружены и
совместно защищались от нападения.
По мере истощения корма для стада, «место» стоянки
(атыгь) переносили из одного пункта в другой. На стоянке
сообща сооружали временный простой навес (атыЦ)?кьа), по-
211

крытый досками, дранью или камышом, или сравнительно
более устойчивое строение на стойках (а«ы), балках (ахартда)
с коньковым брусом (акур&ьа), стропилами (ахахэцэахэ) и
поперечными жердями (алартЬа), покрытое дранью. Под ним
днем и ночью горел костер. Однако такой шалаш только
изредка мог вмещать всех членов группы. Молодые люди, не
позволяя себе лежать рядом со старшими, проводили ночи
обыкновенно под деревьями, закутавшись в свои бурки.
Овцы паслись отдельно на вершинах альпийских лугов,
и там круглые сутки пастухи находились под открытым не-
Разйалииы одной из ацангуар — оригинальных сооружений древних горных
скотоводов, имеющих вид низких оград, грубо сложенных из камия сухой
кладкой, в форме неправильного круга или четырехугольника, иногда
разделенного еще на отделения.
бом. Чтобы они могли отдохнуть и поспать, к ним каждую
ночь по очереди приходили члены группы из главной стоянки
для помощи в ночном дежурстве по охране овец(ауасачагьшь-
ара), принося им с собой продукты, дрова. На всех стоянках,
как на пастбищах, так и при перегоне стад, по ночам
разводили большие «костры пастьбы» (ахэымца) во избежание
разброда стада и для защиты от нападения хищных зверей.
Вокруг центрального огня горели костры поменьше, где
посменно дежурила молодежь.
Каждый день вечером, пригнав скот с пастбища на
стоянку (агуарлара), пастухи пересчитывали его: двое брались за
концы палки и под ней пропускали животных, а третий, стоя
рядом, производил подсчет, причем, чтобы не спутать число,
он делал зарубки на палочке после каждых двадцати единиц,
а в конце все это складывалось. Так ежедневно проверяли,
все ли стадо налицо.
212

И летом, и зимой пастуха везде сопровождала «охотничья
собака» уже почти вымершей местной породы (ахьча-ла) —-
верный и незаменимый друг человека, недремлющий страж
-его стад от воров и хищных зверей.
В конце лета, перед разделом (аильщра), устроив
благодарственное жертвоприношение богам (аилыпрахь), пастухи
делали общую ограду из хвороста или камней, а к ней вокруг
каждый пристраивал себе маленький загон и загонял в нее
свой скот из общей ограды. Глава «не брался за рога», то
<есть его скот оставался в большой ограде. Владельцы узна-
Пастушеский балаган-назес (ахыЦгФ*ьа) (по Ц. Н. Бжаиия).
вали свою скотину по различным нарезам на ушах коз и
овец. Мечение скота, вытекающее вообще из развития
частной собственности на скот, в данном случае связано с
организацией «агуп», так как только этим способом можно было
выделять свою скотину из общего сборного стада. После
раздела каждый пастух уже в отдельности пас свои стада до
нового летнего сезона.
Если в конце раздела в ограде оказывалась какая-нибудь
чужая забредшая скотина (атып>нхала), то она поступала в
собственность главы. Вообще же всякая случайно
приставшая к стаду скотина (алала) считалась собственностью
владельца стада (позднее, правда, меняется содержание этого
обычая), однако пользоваться мясом, молоком или шерстью
такой скотины считалось бесчестным, в случае пропажи, ее
даже не разыскивали. Право полной собственности на нее
^приобретали лишь после первого приплода.
213

Как отмечено, у объединения пастухов питание было пол*
иостью общим. В продолжение всего сезона они почти не
употребляли мучного и питались, главным образом,
мясомолочными продуктами, то есть молоком и сыром в разных
видах (масло делать хотя и умели, но мало практиковали его
производство). Заготавливать сыр на дом или для продажи
е старину не особенно было принято и, в основном, вся
молочная продукция потреблялась на месте. Только головной
пастух коз и тот «обслуживающий», кого можно назвать заведу-
ющим хозяйством, получали по однодневному удою молока,
из которого каждый из них делал себе сыр.
Тем не менее кое-какой торговлей сыром все же
занимались через перекупщиков, особенно в более поздние периоды.
Главными пунктами такой мало выгодной для пастухов
посреднической торговли продуктами животноводства были
предгорные селения, лежащие у перевальных путей
(например, Чхалта), куда крестьяне доставляли свой сыр на
осликах для продажи скупщикам, среди которых, однако, абхазь*
ке встречались.
Как видно, пастушеская организация «агуп» в XIX в. все
еще носила определенные следы общинных отношений в ее
функциях, а также в трудовом и бытовом режиме. «Агуп»
представляет одну из разновидностей трудовой кооперации,
крестьян, связанной по своему генезису с общинно-родовым
строем и пережиточно сохранявшейся вплоть до начала XX в~
В старину «агуп» составлялся из родственников или
односельчан. Например, еще в середине XIX в. гора Гуарап,
принадлежавшая князьям Маршан, арендовалась пастухами
фамилии Амчба из села Джгерда, которые отправлялись на
пастбище коллективно во главе с крупным скотоводом Багва-
зой Амчба. Однако территориально-родственный принцип все
более нарушался по мере распада общинно-родовых начал и
развития классовых отношений. Под влиянием феодально-
капиталистических отношений «агуп» разрушался, в нем на^
растают классовые противоречия, глава его или арендатор
пастбища начинают заниматься то скрытой, то явной
эксплуатацией мелких скотохозяев. Тем не менее «агуп» играл
важную роль в жизни крестьян-скотоводов. Необходимость
длительного существования трудового пастушеского
объединения со строго регламентированными правами и
обязанностями его членов1 вызывалась характером занятия и найма гор*
ных пастбиш, потребностью коллективного ухода и сохранен
ния стад от постоянной угрозы нападения горцев,
взаимопомощи в деле ведения сложного горно-отгонного скотоводче-
I Ц. Н. Бжания. Скотоводческое хозяйство в Абжуйской Абхазии?
(Этнографический очерк). «Труды» Абхазского института языка»
литературы и истории АН Груз. ССР, т. XXVIII. Сухуми, 1957, стр. 119 и др.
214

ского хозяйства и совместной защиты крестьянами своих
прав и интересов.
У абхазов, как и у мегрелов, в области животноводства
наемный труд находил известное применение. Так, среди
жителей южной Абхазии был распространен наем пастухов под
названием «ачнырра» (мегр. «чинори»). В ачныры шли
сыновья бедных крестьян, не располагавших другими
возможностями для приобретения скота. Скотовладелец
договаривался со своим будущим ачныром на следующих, примерно,
условиях: ачныр обязывался пасти мелкий рогатый скот хозяи*
на непрерывно в течение 5 лет, за что владелец должен был
дать ему в конце срока половину приплода от 50 процентов
наличного стада. Кроме этой основной статьи, договор
предусматривал в пользу пастуха две дойные козы: одну в знак
«основания» ачныром своего стада (ахыркыша), а другую —
за «взятие в руку палки», то есть за приступление к исполне-*
нию своих обязанностей (алабаркыша); однодневный удой
«молока по пятницам» (ахуашахш), комплект полного
обмундирования — домотканный шерстяной костюм, сыромятная
обувь, ноговицы, войлочная шапка, короткая бурка и
заплечная кожаная сумка для хранения личных вещей (ахьатра).
Сверх того, ачныр имел право засеять для себя небольшой
участок земли у хозяйка (асакумандара). Если ачныр
уходил до истечения договоренного срока, то ему выплачивали
одну пятую часть назначенного ему количества скота за
каждый прослуженный им у нанимателя год.
Главная проблема пастухов — корм для скота. Согласно
описанию разных авторов, абхазы мало уделяли внимания
заготовке сухих кормов. Так, Дюбуа говорит, что они не
расчищали ни лугов, ни пастбищ, не запасались сеном, и в
суровую зиму скот уходил в лес и погибал1. И по барону Аш, для
лугов абхазы никогда не обрабатывали полей, мало
заботились о запасе сена, и от этого в случаях наступления суровой
зимы падеж скота бывал у них большой. Чернявский также
писал, что абхазы сена не заготовляют и пасут скот по лесам
всю зиму2.
Такие категорические утверждения о незнакомстве
абхазов с заготовкой кормов на зиму являются неправильными.
Действительно, жители Абхазии, избалованные мягким
климатом и обилием вечнозеленой растительности, мало уделяли
внимания обеспечению своего скота фуражом, но они в той
или иной степени издавна пользовались сухими кормами и
занимались сенокошением с помощью косы (а^быга),
укладывая сено и чалу в стога на деревьях (атэакуа, агьада&уа), а на
1 Фр. Дюбуа. Указ. соч., стр. 123.
2 В. Чернявский. Краткий очерк Абхазии. ИРГО. Т. XIII, стр. 6.
215

лугах таких крупных богачей, как келасурский князь Дм.
Шервашидзе, сена накашивалось во второй половине XIX в,
более 20 тысяч пудов1. Все же, конечно, заготовкой сухих
кормов занимались слишком недостаточно, потому что скот
мог просуществовать и зимой на подножном корму: начиная
с ранней весны и до поздней осени в изобилии было травы
«отменной доброты». Осенью наилучшими местами выпаса
(ахэыста) являлись летние пашни. Крестьяне, убрав урожай,
открывали свободный доступ в места, служившие им для п>
сева и изобиловавшие сочными травами. Все, что было
огорожено и засеяно весной и летом, становилось открытым
местом для беспрепятственного выпаса стад всей общины. Об
этом говорят и названия осени: «время, когда разбирают чз-
городи» (хкаарашьтын), «время, когда съедается то, что было
огорожено» (хкаарачан).
Зимний период до следующего летне-альпийского
сезона— от середины осени до середины весны — пастухи
проводили у себя дома, а чаще в предгорных и прибрежных лесах,
богатых кормовой зеленью, называемой по -абхазски «светом»
(алашара). Устраивали зимовники (аабтра) и весенние
стоянки (аап>тьгп)), строили ограду для скота или временные
ночные загоны (ап>ацхьгуара), овчарни (ауасатра), помещения
для коз на высоких сваях (ацьмахра) и отдельно загоны для
молодняка — четыре высокие квадратные плетеные стенки
(ашьшьыга).
Скот вообще содержали в скотных огороженных дворах,
называемых, как уже упоминалось, агуара или агуарта
(агуарта). Агуарта имели с одной стороны ворота (агуашэ), через
которые пропускался скот; на ночь они наглухо закрывались
во избежание угона скота. От слова «агуара» — «забор»,
«ограда», проникшего, между прочим, и к соседним грузинам2,
происходит целый ряд и других терминов, относящихся боль*
шей частью к скотоводческому хозяйству3.
Важное значение имело снабжение горных скотоводов
солью, которая, как можно заключить по ряду косвенных ука«
заний, дорого ценилась в старину у абхазов. Соль покупали
1 Материалы по истории Абхазии. Сб. 1. Сухуми, 1939, стр. 128.
2 Из абхазского «агуарта» происходит гурийский термин «агуэр^а»
в том же значении огороженного места, мегрельское «саргват;а» —толпа,
сборище; мегрелами заимствованы и другие абхазские скотозодческие
термины, например, ац)Шьырх,а — деревянный сосуд цилиндрической
формы для кислого молока и др. (И. Кипшидзе. Указ. соч., стр. 196, 197).
3 Например, агуарц>, агуара^а—двор; агуарабжьара, агуарц>бжьара—
проход между дворами, проселочная дорога; агуарта — множество,
сборище; агуарлара — пригон скота с пастбищ домой по вечерам; агуартдра—
выгон скота на пастьбу по утрам; а^гуара—ограда для лошадей, ажэгуа-
ра — ограда для коров, араху-гуарха — множество скота; ацангуара —
ограда легендарного племени ацанов и др.
216

у экспортеров, вываривали и сами из морской воды, а иногда
•скот гнали прямо к морю на водопой. Рассуждая о свойствах
Черного моря, Арриан писал в 134 г.: «Приморские жителя
водят весь свой скот на водопой к морю, и он пьет с
очевидным удовольствием; говорят даже, что это питье для него по-»
лезнее пресного»1. В той или иной мере это практикуется аб-«
хазами до наших дней, а в XIX в. наблюдалось часто.
Скотоводство нашло глубокое отражение в языке, обы«
чаях и фольклоре абхазского народа. В частности, происхожу
дение обоих основных абхазских народных музыкальных
инструментов — свирели и скрипки — легенда связывает со
•скотоводством, с жизнью пастухов на горных пастбищах; на
«их играют только мужчины, причем существует специальная
мелодия «пастьбы овец» (ауасархэыга).
В топонимике Абхазии, особенно в наименованиях
горных местностей, изобилуют старинные названия, связанные с
животными и скотоводством (например, в восточной части
ущелья Западной Гумисты один хребет называется Ашамгуа-
ра, что в переводе означает пастушескую стоянку рода Шам*
ба, а таких примеров очень много).
Отметим еще некоторые любопытные штрихи
скотоводческого быта абхазов, которые являются отражением
огромной роли животноводства в жизни народа. Так, если абхаз,
идя по дороге, догонит своего поджидающего спутника, то он
приветствует его словами: «Да ожидает тебя скот!» (Уа раху
узгьшуп!). Если в беседе один раньше выскажет мысль
другого, то последний говорит: «Тебе получить скот прежде ме*
«я!» (Сап>хьа раху уоухьеит!). Когда человек увидит
находку, он выражает свою радость словами: «О, боже, ског ты
тине дашь!» (Анцэа, раху сыт!). Даже понятия «завтрак»,
«обед» и «ужин» передаются соответственно терминами:
«утреннее доение» (шьыжьхьа), «полуденное доение» (шьыб-
жьхьа) и «вечернее доение» (уаххьа). Наиболее почетным
подарком считался подарок скотом, для чего абхазским
языком создан особый, трудно поддающийся переводу термин
(арахутиаа). Времена года — раннее лето и ранняя осень —
называются соответственно: «Когда идут на гору» (со скотом)
и «Когда спускаются с гор» (шьхацан, шьхалбаан). Одно из
названий Меркурия—«Звезда пастуха». Для выражения
понятий «негодный», «неприличный» употребляют слово «ирахум»,
что в дословном переводе означает «не животное». Одна из
форм проклятья гласит: «Чтобы пропал имеющийся у тебя
скот» (Умоураху ызааит!). Скот — богатство, и эта мысль от-»
разилась в следующем традиционном выражении: «Я у бога
другой скотины не прошу» (Уаад раху сахэом). И так далее.
1 В. В. Латышев. Указ. соч. ВДИ, 1948, № 1. стр. 268.
217

В абхазских сказаниях и религиозных верованиях очень,
большое место занимает скотоводство. Так, одним из самых
почитаемых языческих божеств был Айтар — покровитель
домашнего скота (см. ниже). Козоводством жило легендарное
карликовое племя ацанов, которым приписывается
строительство каменных «оград ацанов» (адангуара), встречающихся в.
полосе абхазских альпийских пастбищ. Сооружение этих
оград, служивших загонами скота у древних пастухов,
относится к периоду интенсивного развития горного скотоводства —
козоводства и овцеводства A07-летний окумский жигель
Н. Булискерия, который в течение 60-ти лет пастушествовал
в горах Абхазии, рассказывает, что древние ацангуары
покрывались пастухами еще в его время, после чего они жили в
них со своим скотом).
Скотоводство — основа существования и нартских богаты-»
рей. Им приписывается сохранившийся у абхазов до нача«
ла XX в. обычай отпускать в лес сотню голов мелкого
рогатого скота из каждой тысячи (зкьы аазаны шэкы абна илар-
•цон) для задабривания покровителей леса, «в лесу
находящихся» духов. Например, в XIX в. окумский крестьянин
П. Булискерия «отпустил в лес» указанную «долю Ажзей-
пшаа», но животные все же выбрались оттуда и добрались
домой, что считалось, однако, недобрым предзнаменованием.
Вот еще один конкретный пример щедрого задабривания
лесных духов. По рассказу старого Шоуа Шибга, около
середины XIX в. в сел. Гвада Очамчирского района жил крестьянин
Шоуа Шькыт. Количество коз и овец у этого богатого
скотовладельца достигало 1 000 голов. И вот однажды в середине
дня, пригнав свое стадо на стоянку, он отделил от него
первые попавшиеся сто единиц, погнал их далеко и оставил на
произвол судьбы в глубине густого леса, а сам пришел
обратно к своему оставленному на стоянке стаду. «Вернутся
хорошо, не вернутся — еще лучше», — сказал он. Прошла целая
неделя, но потом, как рассказывают, все животные, до единого,
загнанные хозяином в лес, благополучно вернулись обратно
к нему, что было приписано милости богов, щадящих честного
труженика.
С возникновением частной собственности (собственность
по-абхазски «атвы», этим же термином обозначается «раб»)
появляются сперва простые, а затем и более сложные знают
для ее выделения и обозначения. Для различных видов
имущества они имеют различную степень распространения. Как
можно судить, в частности, на основе показаний фольклора, в
прошлом границы земельных владений устанавливались но
нарезам на деревьях вокруг соответствующих участков.
Охотники за пчелами также делали нарезы на деревьях, в дупле
которых обнаруживали пчелиные рои, или подвешивали на
218

ветвях простой крючок — знак занятости и
неприкосновенности данного дерева и всего, что находится на нем. Такие
метки часто встречались в лесах. О недостаточно определенном
характере некоторых видов собственности говорит, в
частности, и то, что еще в первой половине XIX в. фруктовые де*
ревья и виноградные лозы стояли на полях и в лесах без
всякой ограды и присмотра1, если не считать таинственного в
глазах суеверных талисмана в виде куска железного шлака,
употреблявшегося для того, чтобы уберечь предмет от
воровских рук. Тем не менее, конечно, каждый хозяин знал свое
фруктовое дерево2.
У абхазов знаки собственности приобрели более
определенный и многообразный характер в области животноводства,,
хотя, как мы только что видели, ими употреблялись
различные метки и для других видов собственности. Для мечения
своего скота абхазские пастухи употребляли прежде всего
различного рода вырезы и нарезы на ушах животного под
названием «ахцара» (ахдара; отсюда, вероятно, происходят
сванское „хынтдыра" и мегрельское «хндра»K. Этими
знаками метили, главным образом, мелкий рогатый скот. Многие
фамилии, а нередко и отдельные их отрасли имели свои
знаки, представляющие собой нарезы определенной формы в
определенных сочетаниях. Существуют три основные формы
мечения: ушной нарез усеченной формы (ахьсазацэ),
стрелка (ахумпал) и круглое отверстие (акылдэара). Часто
встречается комбинированное мечение: усечение со стрелкой
(ахьсазадэ хумпал), усечение с отверстием (ахьсазадэ — кыл-
вдара) и др. Вот они:
.Ш И 8 3
1. Нарез — стрелка, 2. вырез с задней стороны уха, 3. вырез с
другой стороны, 4. отсечение края уха, 5. круглый вырез в
середине уха, 6. прямолинейный разрез уха.
1 С. Броневский. Указ. соч.. стр. 326—327.
2 Торнау. Указ. соч., стр. 37.
3 С. Макалатия. Истории и этнография Мегрелии. Тбилиси, 1941..
стр. 194.
21*

ности
©
Широко употреблялись также тамги (абхазское «адамыг*,
кабардинское «дамага», грузинское «даги» происходят, по-
видимому, от тюркского «тамьга»), которые иногда восходят
к изображению родовых тотемов. Тамга — клеймо,
выжигаемое железом на коже животных, в особенности лошадей, а
также буйволов и др. Как ушные нарезы для коз и овец, так
и тамги служили для определения принадлежности того или
иного крупного домашнего животного. Некоторые тамги по
своему происхождению являются знаками родовой собствеи-
Возможно, с этим связано то, что, как правило,
тамга хранилась у
старшего представителя рода. В
последний период тамги
стали появляться как знаки
групповой, семейной и даже
личной собственности (в
начале XX в. личные тамги
имелись, например, у аб-
жуйских князей Алмы и
Хабугу Ачба). Почти у всех
дворянско-княжеских
фамилий были заведены свои
тамги—у Ачба, Чачба, Инал-
ипа, Дзапш-ипа, Емхаа,
Маршан, Маан, Лакрба и
др. При этом тамги князей
одной фамилии, живших в
разных общинах, нередко
отличались друг от друга в
некоторых деталях.
Считая обладание тамгой
своей исключительной
привилегией, они выступали
против крестьянских родов, ко-
^* х. тт
!.•*¦
Л
С
ж
Знаки собственности Ширинбея
Маршан (Цебельдинского).
1. Знак Ширинбея имелся почти на всех
его. лошадях. Каждая лошадь имела
также второй знак (один из
указанных здесь), по-видимому, знак
прежнего владельца (напр., X — знак Ашо-
бова, А — Ашлескирова, Е — Касаева
и т. д.). (Краснодарский краевой
архив, ф. 452, д. 517, оп. 2, лл. 122—
126).
1 Тамги воспринимаются не всегда как знаки собственности. Они
выполняют и функции родового знака, восходящего иногда к
тотемному изображению. Знаменитая в Кабарде скала Кунитыга на
скотопрогоне у р. Малки покрыта тамгами всех кабардинских родов, столетиями
гонявших скот на летние пастбища. В дореформенной Кабарде заезжий
гость вырезал или выжигал свою тамгу на двери «кунацкой»
гостеприимного хозяина на память о посещении (у абхазов в старину посетитель делал
свои памятные метки на деревянной кружке, в которой ему было подано
кислое молоко). Тамга неизменно изображалась и на могильном столбе,—
случай, где о собственности не может быть и речи («Советская
этнография», 4—5, 1936, стр. 279). Вместе с тем, как отмечает В. П. Пожидаеа в
своем «Хозяйственном быте Кабарды», кабардинские скотоводы, метившие
свой скот, высекали знаки-тавро на камнях или скалах для обозначения
своих пастбищ и водопоев". И в Абхазии, на горе Гуарап и других
альпийских пастбищных местах пастухи видели камни с различными древними
220

торые претендовали на это право (у мегрелов крестьяне
платили князьям за право иметь свое тавро). И все же в последнее
время наиболее влиятельным крестьянским родам и
отдельным богачам иногда удавалось завести свою тамгу. Так, пред-"
ставители крестьянских фамилий Аршба, Хагба, Отырба, Бе-
ния (Киахировы), Гуниа, Амкваб, Квициния, Джопуа, Бган-
ба и др. в той или иной степени пользовались своими знака-
о
Изображения некоторых тамг,
встречавшихся в Абхазии Н нач. XX в.
$
д
и
9.
о.
о*.
9.
%? ,
О •
8,
00»
о
и
э
Э
•/
/*
/*
<Г
1. «Тамга-жернов (алу-дамы^), или
«Абхазская тамга» (ац>суа дамы$),
она же тамга рода Ачба, а также
других фамилий (напр., Бганба),
с. Калдахвара).
2. Тамга ткварчельских Ачба.
3. Тамга рода Ачба.
4. Тамга рода Ачба (с. Ткварчели).
5. Тамга рода Ачба; она же личная
тамга Алмы Ачба (с. Ткварчели);
6. Тамга рода Амкв&б (с. Маркула).
7. Тамга рода Шония,
8. Тамга рода Квициния (с. Атара).
она же тамга одной ветви род»
Чачба (Шервашидзе).
9. Личная тамга Хабугу Ачба (с.
Члоу).
10. Тамга рода Аршба (с.
Ткварчели).
11. Тамга рода Маан.
12. Тамга-подкова (с. Лыхны); он*
же тамга рода Чачба
(Шервашидзе).
13. Тамга рода Кяхировых (Бениа)
(с. Отхара).
14. Тамга рода Джопуа (с. Члоу).
15. Тамга Карамчакаловых.
таинственными изображениями. Как говорят, особенно интересна одна гуа-
рапская громадная скала, на широкой ровной поверхности которой
высечено множество каких-то знаков и изображений, в том числе животных,
птиц и др.
221

-к
гл ,
ттт.
тттт.
Изображения некоторых тамг,
встречавшихся в Абхазии в! нач. XX в.
л,
Л
•*
«гзх „ д л
4П
пт\ +
птГ, м
1. «Тамга-крест» (Ацьар~дамы$);
она же тамга рода Пилия (с.
Лыхны).
2« Тамга рода Хагба (с. Ачандара).
3. — 4. Тамга рода Дзапш-ипа,
б. — вариант той же тамги.
6. Тамга рода Хандрава и G) ее
вариант.
8. Тамга рода Хеция.
9. Тамга рода Ачба (с. Поквеши).
10. Тамга рода Ачба.
11. Тамга гурийцев (с Акваскьа).
//
<*
*1
1*
VI
т.
*г
12. Тамга рода Убирия.
13. Тамга рода Маршан.
14. Тамга рода Хахубия.
15. «Абхазская тамга»
16. Тамга рода Атумаа (с. Гуп);
она же тамга отхарских Пилия;
она же «Абхазская тамга».
17. Тамга рода Пилия (с. Отхара).
18. Тамга рода Отырба (с. Абгар-
хук).
19. Тамга рода Гуниа (с. Маркула).
20. Тамга Мурзакана Лакербай (с.
Дурипш).
21. Тамга калдахварских Инал-ипа.
ми для обозначения скота. Например, джгердинские
крестьяне Пшалия имели тамгу, напоминающую вилку-трезуб,
другой знак некоторых крестьян той же деревни был похож на
•серп и т. д.
Некоторые тамги недавнего происхождения. Новые
знаки собственности представляют чаще всего начальную букву
222

соответствующего родового имени, например, М — знак
собственности одной отрасли князей Маршан, X — ачандарских
крестьян Хагба, А. Ф. — инициалы крестьянина Ф. Арсалия.
Из всего многообразия тамг, имевших еще в недавнем
прошлом хождение в Абхазии, наиболее древними и
оригинально-абхазскими являются, пожалуй, две: тамга, известная
под названием Абхазской (ап>суа дамыб), напоминающая
прописную букву «П» с поставленной сверху буквой «Т»
тамга рода Ачба, изображающая собою правильный кружок и
известная больше под названием «тамга-жернов»(алу-дамыв)
(ее называют также «Абхазской тамгой»J. Большинство
остальных тамг представляет видоизменения или комбинации
этих двух основных фигур в самых различных сочетаниях
(например, тамга фамилии Емхаа есть не что иное, как
крестообразное соединение четырех кругов, гупских Маршан — два
кружка, связанные прямой палочкой и т. д.).
Чтобы не повторять других, разные лица ставили клеймо
в разных местах: одни на правой ляжке животного, другие —
на левой, третьи — на щеке, четвертые — на правой ляжке и
левой щеке и т. д. Иногда на скотине можно было заметить
не одну, а две выжженные тамги: одна — знак нового хозяина,
другая — прежнего. Так, на лошадях цебельдинского князя
Ширинбея Маршан имелась его личная примета (±) и, кро*
1 Соответствующий знак /г. вырезан на известняковой плите из
Керчи с двумя рельефами: лошади (эта часть отбита) и трех
вооруженных юношей в одинаковых позах, а под ними греческая надгробная
надпись, которая вместе с рельефом датирует памятник II—III вв. н. э. На
обломке известняковой плиты из Анапы (Одесский археологический музей,
М» 50 041) сохранилась часть рельефного изображения двух фигур с рито-
нами в руках грубой местной работы (предполагают, что здесь изображена
«сцена побратимства, имевшего, как известно, широкое распространение и у
абхазских племен). Под изображением вырезано два двучленных знака,
имеющих сходные очертания с абхазской тамгой. Пещерное святилище •
изображениями на стенах было открыто Л. Н. Соловьевым в гроте Агка
(с. Анухва, близ Н. Афона), причем среди высеченных там знаков имеется
'также свастикообразный знак с округлыми концами. Вообще подобные
знаки лежат в основе многих изображений и орнаментальных мотивов на
местных причерноморских памятниках античной эпохи, при этом, очевидно,
происходила постепенная стилизация первоначальной формы знака,
использованного для орнамента (Э. И. Соломоник. Сарматские знаки Северного
Причерноморья. Киев, 1959, стр. 65—67, 76, 88, 97, 98—99, 117, 141, 145, 146).
2 Пожилой абазин Р. X. Хутов, переселившийся недавно с Сев.
Кавказа (с. Красновосточное) в Абхазию (с. Дурипш), в числе первых вещей
привез с собою на новое местожительство и свою железную жернововид-
н>ю тамгу с железной же длинной ручкой, с тем же названием «тамга-
жернов», как и у абхазов:, унаследованную им от своих далеких предков.
По его словам, неизвестно, кто и когда заимел ее в роду, но как родовая
реликвия, она уже давно переходит из поколения в поколение. Ею метили
¦свой скот только члены данной родственной группы, и за целое состояние
¦не уступили бы никому другому.
223

ме того, еще какое-нибудь буквенное начертание или другой
знак, очевидно, бывшего владельца (см. рис. на стр. 220I.
Как видно, в частности, на изображениях абхазских
знаков собственности, имеющихся в Ленинградском музее
этнографии народов СССР, некоторые из них по своей форме
имеют близкое сходство с западногрузинскями, в частности,
мегрельскими2 и западнокавказскими, в особенности, абазин-
скими тамгами. Некоторые же скотовладельцы в Абхазии
пользовались тамгами, принадлежавшими их родственникам—
северокавказским абазино-черкесским или западногрузинским
феодалам. Например, джгер-
динская ветвь князей Маршан
(Тапшовцы) употребляла
сложный знак под названием
тамги Кизилбековых.
Вся вышеописанная
система знаков собственности
предназначена была прежде всего
*~^—») для того, чтобы легче было»
разыскивать пропавшую
скотину и безошибочно выделять.
ее из любого стада, если бы
она пристала к чужому двору
или была украдена или иначе
присвоена кем-либо. А
скотокрадство, как указывалось-
вскольз и выше, имело в
прошлом у абхазов такое
распространение, что временами оно
л принимало характер настоя-
Тамги (?) дальских абхазов, изобра-Щего народного бедствия (по-
женные на культовом камне (горапреданию, если В далекую
Гуарап). старину, говоря о женихе*
справлялись, велик ли его
свинарник, то позднее в некоторых местах начинают
интересоваться уже другим: умеет ли молодой человек совершать
набеги.с целью отбития скота?).
Поэтому общинам приходилось принимать различные
меры для борьбы с этим злом. Вот, например, что говорилось в
одной заметке, написанной в конце XIX в. начальником
Сухумского округа полковником Браккером: «...некоторые
туземные общины Округа и преимущественно Гудаутского участка,,
по добровольным своим приговорам, избирают из себя по
несколько человек сыщиков (хениставов), коим и платят, так-
1 Краснодарский краевой архив, ф. 452, д. 517, оп. 2, лл. 122—126.
2 С. Макалатия. Указ. соч., стр. 197—199.
224

же по собственному своему желанию и по взаимному согла*
шению, по 3 руб. в год... с дыма с тем, чтобы в случае
пропажи у кого бы то ни было из членов общины коровы, лошади,
буйвола и вообще скота — сыщики обязаны разыскать его и
вручить по принадлежности, в
противном случае отвечают
перед потерпевшим материально,
своим имуществом по
стоимости пропавшего»1.
Но такие меры временного
и локального характера не
могли обеспечить ликвидацию
скотокрадства, от которого
трудящиеся крестьяне были
избавлены только в условиях
советского строя.
Причерноморские знаки
собственности античной эпохи из
Керчи и Анапы (по Э. И. Соло-
монику).
X. 6
А. оо
п. °°
Некоторые абазинские тамги:
Г. Тамга-жернов (алу-дамыв)
2. Тамга рода Какупши.
3. Тамга рода Лацушба.
4. Тамга рода Шармат.
5. Тамга рода Клыч.
6. Тамга рода Карабаш.
7. Тамга рода Трам.
8. Тамга рсда Джантемир.
9. Тамга рода Лоов (на правой
ляжке).
10. Тамга рода Дударук (на левой
ляжке).
I сЧерноморский вестник», 10 августа 1895.
15. Ш. Д. Инал-ипа.
225

Глава XV
ЗЕМЛЕДЕЛИЕ
В Абхазии существовали благоприятные
естественно-географические условия для развития земледелия и
скотоводства еще в глубокой древности. Во всяком случае, начиная с
эпохи бронзы и, особенно, железа (окончательная победа
железа над бронзой произошла в Закавказье в VII—VI вв. до
н. э.) уже можно уверенно говорить о значительном развитии
указанных прогрессирующих форм хозяйства. Земледелие и
скотоводство, являясь ведущими отраслями народного
хозяйства, на протяжении ряда исторических эпох определяли в
конечном счете не только общий уровень, но и специфические
черты развития культуры народа в целом.
Акад. П. М. Жуковский, указывая, что Закавказье и по
своей природе, и по истории должно рассматриваться как
очаг эволюции культурных растений крупного
самостоятельного значения, пишет: «Ни в одной стране мира не существует
столь большого числа видов пшеницы, как в Грузии и
Армении, причем почти половина этих видов является эндемич^
ными; здесь же обнаружены эндемичные дикие пшеницы;
здесь установлен центр формообразования мягких и
карликовых пшениц... Значительное разнообразие свойственно
также ячменям, закавказские ячмени по преимуществу
пленчатые; среди них много эндемичных форм. Исключительное
значение имеет Закавказье как очаг разнообразия сорно-полевой
ржи... В Закавказье имеются дикие и сорно-полевые виды
гороха; издавна высевается здесь мелкосемянный полевой
горох (пелюшка)... Большой и Малый Кавказ является
средоточием дикорастущих видов груши B2 вида), яблони, айвы,
алычи, мушмулы, граната, инжира, винограда, каштана,
миндаля»1.
Естественно поэтому, что северо-восточное побережье
Черного моря — край с древней развитой системой
земледелия. Еще в древнегреческом мифе о походе аргонавтов в
Колхиду для получения золотого руна, относящемся ко второй
половине II тысячелетия до н. э. и связанном по своему лро->
исхождению с колхидской действительностью, рассказывается
о том, как легендарный царь Колхиды Айэт, задумав
погубить предводителя аргонавтов героя Язона, обещал ему руно,
если он совершит ряд подвигов, в частности, распашет поле
железным плугом, в который запряжены огнедышащие быки
с медными ногами.
С каждым новым периодом в истории хозяйства система
земледелия усложнялась и совершенствовалась.
1 П. М. Жуковский. Культурные растения и их сородичи... Москва,
1950, стр. 23, 24. *
226

. Проф. Г. С. Читая устанавливает существование в
дореволюционной Грузии четырех систем земледелия и
соответствующих им четырех групп пахотных орудий: залежная
система земледелия, которой соответствуют черкушка и яремные
пахотные орудия с одной парой волов; переложная система—
хрядильные пахотные орудия с 2—4 парами волов; паровая
система —передковые пахотные орудия с 4—6 парами
волов; система глубокой вспашки с передковыми пахотными
орудиями с отвалом и с 6—12 парами волов («большой
грузинский плуг»I.
Таким образом, в Грузии были представлены разные сксн
темы земледелия: подсечная, или залежная, переложная,
паровая с севооборотом и система глубокой вспашки.
Соответственно и в зависимости от почвенно-географических
условий грузинские крестьяне пользовались несколькими видами
простых и сложных пахотных орудий (черкушка, грядильные,
передковые), причем при более или менее глубокой вспашке
запрягалось от 2 до 12 пар волов. Кроме того, о высоком
развитии полеводства в Грузии свидетельствует и институт
супряги— временное объединение земледельцев вокруг
пахотного орудия, ставившее целью вспашку земельных участхоз
членам этой организации2.
И на севере в течение продолжительного времени (V в.
.до н. э. — IV в. н. э.) Абхазия соседила с античным
причерноморским государством Боспор, в состав которого
периодами входили и некоторые згпаднокавказские племена. Хозяин
ственной основой Боспора являлось сельское хозяйство,
причем экспорт хлеба — пшеницы, ячменя, проса — составлял
основу боспорской торговли3.
При таком окружении стран с высокой культурой
земледелия и у абхазских племен полеводство не могло оставаться
изолированным, хотя, правда, сельскохозяйственный
инвентарь, в частности, пахотные орудия, земледельческая
система вообще не достигли у них, быть может, такой степени
развития. Земледелие здесь сравнительно больше было развито
на побережье и плодородных речных долинах, а в горных
частях страны вплоть до XIX в., по-видимому, преобладало
скотоводство, за исключением, возможно, некоторых предгор-
1 Г. С. Читая. Земледельческие системы и пахотные орудия Грузии.
«Вопросы этнографии Кавказа». Тбилиси, 1952, стр. 109—111.
2 А. Робакидзе. Супряги как одна из форм эксплуатации в
дореволюционной Грузии. «Мимом хил вел и». II. Тбилиси, 1951, стр. 420.
3 Землю на Боспоре пахали тяжелым деревянным плугом, который
тащили быки. Зерно размалывалось вручную сперва с помощью каменных
зернотерок, а впоследствии каменных вращающихся жерновов,
приводившихся в движение руками или тягловой силой животного (Д. Б. Шелов.
-Указ. соч., стр. 66—70, 146).
227

ных областей, в частности, верховьев Кодора, где обиталл
мисимиане.
Так, судя по описанию Агафия, еще в VI в. н. э. основу
хозяйства мисимиан составляло уже, по-видимому,
хлебопашество1. Земледелием интенсивно занимались и в другом
горном абхазском обществе — с. Псху и прилегающих местах. Вот
что пишет об этом один наблюдатель конца XIX в.: «Там жило
храброе и культурное племя аибгов (аибу). Я называю ега
культурным, потому что видел сам, около Псху, на речке Ре-
шаве, левом притоке р. Бзыби, около водопада Эшерииш,.
ясные следы ирригационных каналов и богатейшие остатюг
одичалых заросших садов; в Мукурза, на речке Баул, у
развалин Ахацха и во многих других местах все сады и
развалины аулов»2.
Как известно, экономические эпохи различаются не тем,
что производится, а тем, как производится, какими орудиями.
производства. Общественные отношения, тесно связанные с
производительными силами, изменяются с изменением спосо*
ба производства, способа обеспечения жизни человеческого
общества. Маркс указывал, что ручная мельница дает
общество с феодалом во главе, паровая мельница — общество с
промышленным капиталистом3.
Обработка земли для хозяйственных целей имеет в
Абхазии далеко уходящие традиции. При раскопках здесь найдены
материалы самой архаической поры развития местной
земледельческой культуры. Так, среди кистрикских неолитических
памятников, относящихся к IV—III тысячелетиям до н. э., мы
находим примитивные каменные земледельческие орудия:
мотыги из гальки и сланца, кремневые кирки, круговые
зернотерки, каменные топоры4. Каменные зернотерки находятся »
в погребальном инвентаре абхазских дольменов с конца
III тысячелетия до н. э. Причем старые продольные зернотер-
ки постепенно сменяются круглыми каменными ручными
мельницами (на территории современного Сухуми раскопан
каменный жернов от парных круглых плит, относящийся ко
времени существования Севастополиса).
Появление металлов, з особенности железа,
способствовало окончательному переходу к пашенному земледелию, ибс,
как указывает Энгельс, сделались возможными расчистка леса
1 Агафий. Указ. соч., стр. 115-124.
2 «Черноморский вестник», № 45, 24 августа 1895.
3 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. V, стр. 364,
4 Корень абхазского слова «ахахэ» (камень) присутствует и в
названии «айха» (топор, железо). Особым термином называется одна из самых
важных в истории первобытности иород камня — кремень, по-абхазски
«ашьан,ца»,в дословном переводе — «кровь выводящий» (ашьа — кровь, ан*
гцара— наносить, выводить). Эти термины свидетельствуют о том, что
древние предки абхазов много манипулировали кремнем.
228

Бронзовая плоская мотыга иа могильника Гуадиху (VIII—VI вв. до н. э.).
(По М. М. Трапш).
229

под посев и освоение сравнительно крупных площадей. Очень,
показательны находимые в земле бронзовые, медные и
железные серпы и мотыги. Большое значение имеет раскопанный под
Сухуми железный лемех, говорящий о том, что, возможно, уже с
IV—III веков до н. э. местное население занималось
пашенным земледелием с применением сошника и других железных
орудий (найденный на р. Иегош железный серп IV—II вв. до
и. э. хранится в Сочинском музее). На территории Зап. Грузик
археологи находят изображения быка, впряженного в ярмо,
что также служит косвенным доказательством развития
пашенного земледелия в античную эпоху.
В древних абхазских нартских сказаниях мы встречаем
весьма колоритное описание пахоты на волах: на широком
поле пашет одинокий великан, переворачивая сохой огромные
глыбы земли; когда одной из этих глыб был накрыт
выдающийся герой Сасрыква вместе с его конем, то последний не
смог выбраться оттуда без помощи могучего пахаря.
Древний тип абхазского пахотного орудия описан яе-<
сколькими авторами. А. Миллер в 1907 г. о нем писал так:
«Простейшей сохой служит бревно, слегка отесанное, с суком*
на который надевается железный сошник. Сверху
приделывается ручка»1. Чернявский отмечал, что абхазы «сохранили
соху из деревянного сучка, изобретенную еще дикими
предками»: первообраз сохи в виде деревянного крючка или с
набитым на него куском железа в виде треугольного заступа2.
Этот старинный тип пахотного орудия в работе уже не
встречается (в 1949 г. один заброшенный экземпляр был найден
мною в с. ДурипшK. Этот наиболее архаичный тип местного
пахотного орудия, известный у абхазов под названием «соха-
крючок» (ацэахэ-цэматэа), не обнаруживается в южной, так
называемой Самурзаканской Абхдзии, хотя отдельные
старики в с. Царча мне передавали, что, согласно рассказам
отцов, и их предки некогда пахали „кривыми деревьями44
с заостренными концами и без всякого лемеха.
Другая, более усовершенствованная соха,
заимствованная из Мегрелии, описана А. Пахомовым в 1868 г. в статье
«Абхазия в сельскохозяйственном отношении» следующим'
сбразом: «Это плоско обтесанная кривулина, коротким своим
концом вставляется в трехугольную подошву, на которую в
1 Цит. ло Г. Читая. К вопросу о происхождении абхазских пахотных
орудий. «Сообщения» АН Груз. ССР, т. II, Л* 3, Тбилиси, 1941, стр. 294.
2 В. Чернявский. Краткий очерк Абхазии. ИРГО, т. XIII, стр. 10, 11.
3 Ш. И нал-И па. О новом быте в абхазской деревне. «Труды»
Абхазского института, XXIV, Сухуми, 1951, стр. 205.
230

местах с тяжелым грунтом надевается железный
конусообразный наконечник. Для большего удобства управления
орудием в задней стороне его приделывается стойка с
рукояткой, нижним концом укрепленная в подошве, а другим,
верхним, привязанная лыком или виноградной лозой или
укрепленная деревянной перекладиной к углу или дуге, образуемых
концами кривулины. На длинном конце кривулины, играющей
роль дышла, делаются снизу зарубки, которыми дышло
прикрепляется с помощью веревки к ярму». Этот вид пахотного
орудия употреблялся, по его словам, в низменной части Дранд-
ского округа и всегда с железным лемехом. Автор отмечает и
другую разновидность этого орудия, которая встречалась в
Пицундском округе и отличалась ручкой — стойкой,
укрепленной перекладиной. Он писал: «Так как грунт там более лег-«
кий и рыхлый, то употребление лемеха железного тамошние
крестьяне считают излишним»1. По словам 145-летнего Ма-
жагва Адлейба, лет сто назад вместо теперешних сох были
деревянные крючки без железных наконечников, а, кроме
того, люди пололи самшитовыми тяпками2.
На основании изложенного устанавливается два
основных вида пахотных орудий, употреблявшихся в Абхазии вплоть
до XX в.: пахотное орудие «кривулина» (ацэахэцэматэа) с
ручкой, приделанной сверху у основания дышла, и пахотное
орудие с подошвой и ручкой-стойкой, укрепленной в подошве
нижним концом, а другим — привязанной к дышлу. Эти
разновидности по существу принадлежат к широко распростра-»
ненному на Кавказе основному типу пахотного орудия с
изогнутым дышлом, всаженным в подошву и, как указывает проф.
Г. С. Читая, являются общими для мегрело-абхазской
этнической среды3. Аналогичное пахотное орудие бытовало и у
причерноморских черкесов4.
Таким образом, основными элементами абхазского
дореволюционного пахотного орудия, кроме цельной или
составной кривулины (с насаженной подошвой), являются
металлический (железный) конусообразный сошник, ножевидный
металлический резак для разрезания залежной земли и корней,
ручка-стойка для управления орудием и ярмо-упряжь для
крупного рогатого скота как при пахании, так и для
перевозок грузов и пассажиров гужевым транспортом.
Следовательно, пахотное орудие, от которого в первую очередь зависит
1 Г. Читая. Указ. соч., стр. 294.
2 С. Басария. Редкие случаи долголетия н Абхазии, стр. 109.
3 Г. Читая. Указ. соч., стр. 295—298.
4 Обитатели долин Шахе-Субеш «были усердно заняты обоабогкой
земли... они пользовались сохами с остроконечным, в виде стрелы,
сошником, которым они только скребли поверхность почвы, причем ручки сохи
поставлены почти перпендикулярно и. следовательно, так коротки, чтэ дают
пахарю возможность проявить силу» (Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 54).
231

рост земледелия, прошло в Абхазии длительный путь
развития от ручного крючковатого цельного бревна для
разрыхления почвы до сравнительно сложного составного
приспособления, приводимого в движение тягловой силой животного —
быка, а потом и буйвола («У кого быка не было, тот своего
петуха погнал на пахоту», — гласит абхазская пословица,
употребляемая для выражения безвыходного положенияI.
Пахота, наряду с прополкой, представляла одну из
наиболее тяжелых работ земледельца. Засеваемое поле вспахи-
Пахотные орудия: 1. Составная соха (ацэмахэа) с насаженной подошвой
(ацвшьхуа); 2. соха-кривулина с резаком и ручкой-стойкой (адэах,эцэмат,эа);
3. ярмо (ауву) — упряжь тяглового животного; 4. железный клинообразный
сошник (ацэеиха) — рабочая часгь орудия, раздвигающая частицы почвы
и прокладывающая борозду в ней.
1 У абхазов соха обозначается коренным общенародным термином
«апвматва» (ацэма-гэа; у бзыбцез наряду с этим употребляется еще слово
с тем же корнем, но с другим оформлением —ацэхуа). С первого взгляда
может показаться, что первая часть этого термина (ацэ) означает «бык»,
вторая (ма-гэа) — «одежда», «вещь», то есть, дословно, «одежда быка»-
Однако, как мне кажется, болзе соответствующим исторической правде
является другое объяснение: первый член (ацэ) интересующего нас слова
происходит, по-видимому, от ацэа&уара—«черкать», «взрыхлять»,
«соскабливать», а вторая часть (ма-гэа) первоначально означала «рука», «орудие»
(ср. амаа —ручка, аматэаху — орудие, вещь, предмет). Еще до того, как
научились употреблять тягловую силу быка или другого животного, землю
обрабатывали вручную, с помощью большой деревянной палки,
снабженной естественным крючком. Вместе с тем было бы нелогично понимать
термин, обозначающий соху, как «одежду быка», а не как «орудие
взрыхления».
232

вали обычно два раза. После первой пахоты крестьяне от
руки сеяли зерно вразброс, а потом вторично перепахивали
поперек все поле и бороновали его. Но если нехватало
времени, а почва была мягкая, из года в год обрабатываемая,
то ограничивались тем, что, разбросав семена прямо по
полю, лишь один раз вспахивали его и бороновали.
Вообще же абхазы в прошлом редко сеяли на одном и
том же месте несколько лет подряд, они часто меняли свои
поля в целях получения высокого урожая на целинной земле,
не прибегая к удобрению истощенных участков. В
продолжение долгих веков здесь
господствовала такая подсечно-
переложная система
земледелия. Орудия земледельческого
труда соответствовали этой
системе полеводства.
Расчищали лес и кустарники (ах^а-
ра—вырубка, расчистка леса)
огнем и разными „железными
орудиями44 (аихадоыху).
Важнейшим орудием
труда был топор, который, как и
железо, обозначается словом
„айха" (о значении этого
орудия сказано и в пословице:
„топор, которым создавали все,
бросили на дворе14, причем здесь употреблен другой термин
для его обозначения—агуравд). Без железных топоров
разных видов была бы невозможна указанная система
земледелия. Соха с железным лемехом и железный топор
способствовали освоению земли, развитию „анхара", то есть
оседлого земледельческого хозяйства (слово „анхара"
одновременно выражает: оставаться на месте, оседлость,
работать, вести хозяйство).
Топоры богато представлены в составе археологического
инвентаря Абхазии, начиная с каменного века. В частности,
бронзовые колхидские топоры (ацьаз-еиха), приписываемые
легендарному карликовому племени ацанов, которыми рубил
тернии и герой-богоборец Абрскил, встречаются в Абхазии,
главным образом, в кладах и могильниках, хотя в могилу
хозяйственных предметов обычно не клали. Данные
бронзовые топоры, составляющие раннюю хронологическую группу
среди колхидских топоров, в основном имели боевое
назначение, но они нередко, по-видимому, использовались также и на
работе. О подсечно-пашенной системе говорит использование
абхазами и других различных орудий для расчистки поля от
растительности. Таков прежде кего род легкого железного
топора с загнутым в конце крючком и длинной ручкой для
Абхазский железный топор и
мотыжка (по Н. Рехциашвили).
233

расчистки густых зарослей (аигушэ). Он представляет
переходную форму между таким же черкесским топором и
мегрельской цалдой. Абхазский топор (айха) также является
родственным старому черкесскому топору, как
свидетельствует об этом А. Миллер, описавший абхазские музейные
коллекции. Малый топор (аикуаба) одинаково употреблялся для
расчистки леса и других целей, причем наконечник древнего
типа снабжен круглым отверстием для ручки. Указанные
орудия, в частности, род лесного топора с загнутым крючкохМ
способствовали освоению земли, развитию подсечно-перелож*
ной системы земледелия,
господствовавшей в продолжение
длительного периода времени.
На Сухумской горе во
время археологических рас-,
копок найден очень
своеобразный комбинированный
железный топор-молоток,
датируемый А. Каландадзе V—IV а.
Один из видов современной ™ н. э., а также цалды-свое-
цалды (аигушэ) (с. Дуриши, образные клювовидные же-
1964). лезные топоры с круглым
обухом и с широко
раскрытой втулкой для посадки на топорище. «Эти орудия могли
широко применяться в Колхиде как в подсечном земледелии,
так и для подрезки виноградной лозы, растущей на деревьях
(«маглари»). Они берут начало от бронзовых
топоров-прообразов, широко распространенных в Колхиде в конце II и
начале I тысячелетия до н. э. Железные цалды, несколько
видоизмененные, и сейчас находят широкое применение в
сельском хозяйстве Западной Грузии»1. Н. Б. Рехвиашвили
считает, что «идентичность абхазских и грузинских железных
сельскохозяйственных орудий труда является отражением
длительных абхазско-грузинских культурно-исторических
взаимоотношений»2.
Главными орудиями огородничества были мотыги (а^а-
га)—сначала деревянные, потом бронзовые и, наконец,
железные. Однако наряду с железными, долгое время были в
употреблении и деревянные мотыги, изготовлявшиеся из
твердых пород, прежде всего самшита, как и у мегрелов.
Местами еще в XIX в. крестьяне работали маленькими узенькими
деревянными мотыжками, особенно во время обработки густо
1 А. Каландадзе. Археологические памятники Сухумской горы.
Сухуми, 1954, стр. 76—78, 83. /
2 Н. Рехвиашвили. Железные /сельскохозяйственные орудия труда из
Абхазии. «Вестник» Государственного музея Грузии им. акад. С. Н. Джаиа-
шиа. Т. Х1Х-А и ХХ1-В. 1957, стр. 3$1.
234

засевавшегося проса. В качестве бороны употребляли
простую вязанку хвороста или плетенку (ачалт), которую с
положенным на ней тяжелым грузом волокли по свежезасеянному
полю запряженные быки или буйволы.
Для молотьбы проса пользовались деревянной, а иногда
каменной ступой (алах^ара; у самурзаканцев — «очамурешь
квуа») высотою до одного метра, с углублением для
помещения зерна (в местах старинных селищ еще встречаются
такие древние заброшенные каменные ступы). Молотьбу
производили, обыкновенно, несколько женщин сразу, ударяя но
Абхазские железные орудия труда (аихац>сыху) (сверху вниз): 1.
средневековый топор (цалда) с загнутым крючковидным концом и продольной
втулкой для вставления деревянной ручки (из раскопок Анакопии); 2. сов-
ременная цалда (аигушэ) — род легкого топора для расчистки зарослей;
3. современный топор (аиха).
очереди особыми деревянными крючками (акалакут).
Кукурузу молотят в объемистых овальных плетеных корзинах на
четырех ножках (ап>чатла, акуп>а)> ударяя теми же «акалаку-
тами».
Превращение зерна в муку первоначально производилось,
на плоском камне (ахакьа), на котором растирали зерна с
помощью другого камня. Эти доисторические жернова
представляют собой большие каменные терки с выравненной и
сглаженной верхней поверхностью и с оббитыми в форме
неправильного четырехугольника краями и углублением в
середине от трения другим камнем (аП)Хныга)—небольшим
круглым булыжником, который при растирании держится в
правой руке1. Этот древний прототип ручной мельницы до сих
пор бытует в абхазских деревнях в качестве орудия для рас-
тирания соли, перца, орехов и пр. Дальнейшее развитие этого
орудия приводит к созданию собственно ручной мельницы, по-
абхазски «ручного жернова» (анапыла-лу), что было
достигнуто прежде всего применением рычага для приведения во
1 Музей Этнографии народов. СССР, № 1247— 101/а и в.
235

вращательное движение просверленного в центре растираю*
щего камня, который из маленького круглого ручного орудия
превратился в сравнительно большой верхний жернов.
Самые первые попытки в области земледелия, может
быть, относятся здесь к концу мезолита, о чем могут
свидетельствовать найденные Л. Н. Соловьевым в гроте Хупынип-
шахва несколько десятков крупных обугленных зерен,
принадлежавших «какому-то дикому виду проса»1. Остатки злаков
ячменя, проса и пшеницы были найдены Н. В. Хоштариа в
верхних неолитических слоях Анаклии (на юго-восточной
границе АбхазииJ. Среди рассмотренных выше материалов
Очамчирского энеолитического поселения обращает на себя
внимание земледельческий инвентарь: мотыги из камня и
рога, кремневые микролиты для серпа, каменные зернотерки.
При раскопке кургана бронзового периода в соседнем Зугдид-
ском районе были обнаружены каштаны, желуди, буковые
орешки, зерна пшеницы маха, ячменя, проса и могара. Таким
образом, археологические материалы подтверждают, что еще
за три тысячи лет до нашего времени местные жители
возделывали эти хлебные злаки3. А текст широко известного геро-
дотовского сочинения также не исключает Грузию из числа
стран, доставлявших Греции хлеб4.
В Абхазии имели распространение в той или иной
степени разные сельскохозяйственные культуры, в том числе
несколько злаков — пшеница, просо, кукуруза5 и др. Род мягкой
пшеницы под названием «ача» некогда являлся, по-видимому,
главным хлебным продуктом у абхазов. О значении пшеницы
в жизни древних абхазов говорят показания языка,
этнографии, фольклора. Целый ряд коренных слов и выражений,
имеющих отношение к пище и земледелию, образованы при
помощи термина «ача» — хлеб, в том числе и выражение
«хлеб — соль» (ачеи-цьыкаN. Однако уже к началу XIX в.
1 Л, Н. Соловьев. Об итогах археологических раскопок в Гроте Хупы-
нипшахва й 1960 г., стр. 194.
2 Г. А. Меликишвили. Указ. соч., стр. 147.
3 Н. Бсрдзенишвили, И. Джавахишвили, С. Джанашиа. История
Грузии, ч. 1. Тбилиси, 1950, стр. 49—50.
4 Т. С. Каухчишвили. По поводу некоторых сведений Геродота.
«Материалы по истории Грузии и Кавказа». Вып. 32. Тбилиси, 1955, стр. 12.
6 Клинописный перечень различных видов овощей и злаков,
выращивавшихся в огородах вавилонского царя Меродаха-Баладаиа, включает
более 70 названий, в том числе кукурузу, ячмень, пшеницу, полбу, а
также чеснок, лук, бобы, укроп, редиску, огурцы, тыкву (С. К. Дикшит.
Введение в археологию. М., 1960, стр. 101—102).
6 В абхазском языке со словом «ача» —«хлеб»—связаны,
по-видимому, такие понятия, как: зерио (ачараз), хлебная солома, мякииа (ачаз),
борона (ачалт), столик или «доска хлебная» (ачар§у), продукты питания
(ачыс), насыщение (ачара), пиршество, свадьба (ачара), хлебная пиша,
сырники (ачашэ, ашэчашэ), откармливание (ачахра), хлебец с сыром и
медом (ачауь), скоромное (ачгьахьа) и др.
236

главной хлебной культурой в Абхазии сделалась кукуруза,
пшеницы было мало, а ячмень почти уже не сеяли.
Древней и очень высоко ценившейся зерновой культурой
Абхазии было также просо, засвидетельствованное для
причерноморских племен как археологическими материалами, так
и сообщениями античных авторов1. По свидетельству Проко-
пия, в середине VI в. н. э. лазы («колхи») питались местным
пшеном, к которому не привыкли византийские воины2.
Согласно «Большой книге крестьян абхазскою католико-»
сата», в первой четверти XVII в. в селении Нажанеули,
впоследствии вошедшем в состав Самурзаканской Абхазии, среди
других крестьянских повинностей в пользу абхазского
католикоса упоминается и доставка определенного количества
проса3. Другой автор4, путешествовавший в 1670 г. «от Мингре-
лии до Азовского моря», сообщает, что черкесы и абхазы
сеяли одно только просо5.
Вплоть до середины XIX в. просо оставалось еще во
многих местах главной хлебьой пищей абхазского населения,
как это явствует из единогласных свидетельств разных
авторов, писавших об Абхазии. В частности, по Броневскому,
абхазы сеяли «особливый род просы, называемой грузинами
гоми...»6. То же подтверждает и Торнау, говоря, что в
Абхазии в 30-х годах употребляли кукурузу или крутую кашу из
проса7. Абхазский этнограф середины XIX в. Званба также
указывает на важнейшее значение пшена и проса в пище
населения Абхазии, так как он говорит, что гоми заменяет у
абхазов хлеб. Даже во второй половине XIX в. кукуруза не
везде успела вытеснить старую культуру проса. Так, в 1867 г.
селение Дурипш исключительно засевало гоми; большие
посевы его были в селениях Арква, Арюта, Ебырныха, Ачаи-
дара, Тасраква, Калдахвара, в ограниченном же размере
засевалось гоми повсеместно8.
В Абхазии одинаково широко были распространены два
сорта просяных хлебных злаков: «ашы», или «ашырдз» (ашы-
РЗ) и «ахудз» (ахуз). Ахудз (по-русски чумиза) по сравнению
с ашы более мелкозернистое растение с круглыми желтоваты-
1 В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, 1948, № 2, стр. 227.
2 Прокопий из Кесарии. Указ. соч., стр. 418.
3 И. Г. Антелава. Указ. соч., стр. 80.
4 Селезнев. Указ. соч., стр. 241.
5 В адыгейских нартских сказаниях жадное чудовище Еминеж вск>
жизнь мечтал и, наконец, добился похищения у людей семяи проса, и
лишь благодаря советам Сатаиэй, нартам удалось вернуть себе
драгоценные семена. «Дружбу поддерживать — что семена проса беречь», — гласит
старая адыгейская пословица.
6 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 326.
7 Торнау. Указ. соч., стр. 57.
8 А. Пахомов. Указ. соч., стр. 43.
237

ми зернами, сильно увеличивающимися при варке. Из него
готовили густую кашу «абыста», почему и самую культуру
часто называют этим же именем (наименование «абыста» пе-»
решло и на так называемую мамалыгу из кукурузной муки,
ставшую с XIX в. основным видом хлебной пищи абхазов).
Изредка из ахудз делали также муку. Ашы дает
продолговатые белые зерна, растет низко (около 0,5 м от земли), с
тяжело свисающими колосьями (ахудз же достигает почти
роста человека). Ашы мололи на мельнице (самое слово
«мука», по-абхазски «ашыла», видимо, происходит отсюда), а из
муки пекли хлеб или
примешивали к тесту из другой
муки, что придавало хлебу
аромат и приятный вкус.
В народе память об этих
древних зерновых культурах
еще совсем свежа во всем
крае. По единогласному
утверждению старых жителей,
просо являлось любимой
пищей всего населения Абхазии.
Как мне рассказывали,
например, в ряде мест Гальского
района, еще лет 60—70 тому
назад некоторые князья,
желая устроить хороший
свадебный пир, готовили
угощение не из кукурузной муки,
а из проса, называемого у
них по-мегрельски „гумуши-
Железиая мотыжка, гуми\ По мнению тех же ин-
(Абгосмузей). форматоров, вытеснение проса
объясняется большей
трудоемкостью этой культуры но сравнению с ее конкурентом —
кукурузой, которая в то же время хорошо произрастает в ус^
ловиях Абхазии и почти с самого начала стала важной
статьей экспорта.
Описанные культуры, особенно ахудз, лучше
произрастали на красноземах. Мужчины предварительно вспахивали
землю раза два (размер засеваемой семейством площади был
невелик, по-видимому, редко он достигал до полдесятины).
Посев производился в начале мая, вразброс от руки, а потом
поле бороновали. Недели через две-три проводили первое
мотыжение. Пололи, главным образом, женщины, руками
очищая посев от сорных трав или с помощью специальных
маленьких железных, а иногда и деревянных, так называемых
абхазских мотыг. Еще через недели две участок заново
пололи. Урожай созревал к концу августа — началу сентября.
238

Собирали его, подрезывая колосья ножом или серпом (у кого
не хватало серпов, рвали руками), а затем связывали их в
снопы. Сбор урожая называется «абцараз», причем этим
термином обозначается и один из месяцев в абхазском
календаре1. Для сушки собранного урожая устраивали сушильню
«ашахра»: на солнечном месте во дворе вбивали в землю
большие колья с сучками и перекидывали между ними
жерди, а на эти последние сверху седлообразно вешали связки
снопов (анапаЬьа). Высохшие снопы снимали с «ашахра» и
хранили в таком виде где-нибудь в сухом месте или в спешь
Раннесредневековая массивная камеииая ступа для лущения проса (?),
найденная в одной из баш ей Анакопийского городища.
альном плетеном, вымазанном глиной помещении,
устроенном на довольно высоких столбиках (ацачыч). Потом, по
мере надобности, доставали их оттуда и молотили: бросали в
объемистые углубления, выдолбленные на срубе дерева или
на камне и там 3—4 женщины описанным выше образом очи»
1 Абхазская народная система счисления времени основана на
периодических явлениях природы — смены дня и ночи, времен года, фаз луны,
а также на различении периодов проведения некоторых сельскохоз я йс г
венных работ и религиозных празднеств. Вот уже почти забытые и трудно
переводимые названия абхазского лунногэ календаря: январь — хьачхуа-
мамза (абж. «ыдла хуч,ы), февраль— мзащры (абж. «ыдла ду), март —
хуажокыра, апрель — мшап^ымза, май — лацарамза, то есть «месяц сеяния>
(у некоторых абжуйцев; встречается и название•цфахымза*),июиь — куркуа
хуч,ы, июль—куркуа ду, август—нанхэа, сентябрь — абцара, то есть месяц
сбора (снятия) проса, октябрь — цэыббын, то есть «время рева быков»,
ноябрь — лымдымза (абж. т^БЬлацаи, то есть «время выпуска барана в
стадо»). Во всех этих названиях частица «мза» означает луиу, месяц. У
мегрелов октябрь называется «месяцем жатвы проса» (гыма-тута). Если
говорить о древнем мире, то, например, у египтян официальными
названиями времен года являлись «разлив», «сев», «жатва» (Гордон Чай л д.
Древнейший Восток в свете новых раскопок. М., 1956, стр. 27).
239

щали зерно (алахэара), ударяя по снопам указанными выше
большими деревянными молотками (акалакут; мегр. «каку-
ти») и произнося при этом в такт неопределенного значения
слова: «шах-сах» или «шып-сып».
Кроме этого тяжелого способа, абхазы знали и другую,
механическую форму молотьбы, основанную на
использовании тяжести падающей воды (азы-лахэара), когда увесистый
деревянный молот с длинной ручкой укреплен на стойке при
помощи шарнирного подвижного соединения, а на другом
конце ручки приспособлен объемистый сосуд, куда с силой
Приспособление для лущения проса, приводимое в движение силой
падающей воды.
падает вода, поднимая и опуская молот на обмолачиваемое
зерно.
Зерно хранили в огромных глиняных кувшинах,
находимых повсеместно при археологических раскопках, или в
деревянных кадках (агьшьырха), а кукурузу до нового урожая
сохраняют початками в специальных вместительных
плетеных амбарах на высоких столбах под названием «аца»1.
1 Разведением проса занимались также соседи абхазов. Вот,
например, как описывает его производство у мегрелов автор второй половины
XVIII в.: «Гом вышиною менее аршина, но колос имесг толщиною в
большой палец, в котором содержится больше трехсот семечек, кои величиною
в кишнец, а видом похожи на просо. Гом сей сеют обыкновенно весною,
а поспевает в августе. Когда его сеют, то по вспаханной земле делают
множество ямок, в которые кладут по две или по три семечек... Во время
жнитва вырывают его с корнем из земли и, разложив по жердям, сушат
иа солнце; после... берут оиых колосьев, выколачивают семена палкою, и
не молов*, ниже очистя от плевы, варят крепко в воде, пока разварится
подобно густой размазне и так употребляют. Мингрелы и другие жигели
в сей стране иного кушанья кроме сего и разваренных бобов не знают»
(Вас. Зуев. Об азиатских областях, к Черному морю прилежащих.
«Месяцеслов исторический и географический на 1787 г.». С.-Пб, стр. 24—25).
240

Кукуруза, проникшая в Абхазию с конца XVIII з. 9 двух
основных сортах (алатачача, алгажэ) и выте.сяивщдя прозд
как.более урожайный и ценный продуктовый и кормовой злдо',
делается ведущей сельскохозяйственной культурой в течение
первой половины XIX в. и даже становится предметом
значительного вывоза2. Так, Дюбуа, посетивший Аб*азик> в 1833 г.,
$а первое место в пище абхазов ставит кукурузу3. Пахомсде,
говоря о последствиях упразднения владельчества, пис$л, что
здсспорт кукурузы из Абхазии увеличился с 108457 пудов ?
1864 г. до 166320 пудов в 1865 г.4. Цо сообщению Селезнев,
тур^и, котором с разрешения владетеля принадлежала мэдо-
цолия торговли в Абхазии, заранее выкупали у абхазов за
бесценок засеянные ими поля, дяэ вперед кусок гнилого
полотна и пр., а потом, когда поспевал урожай, собирали .егр в
качеяньг?.
Кукурузная чала — основной зимний корм ддя крупного
рогатого скота. После уборкл урржая стебли срезываются
серпами, связываются в снопы и длинными деревянными ви-"
лади (ачЬар^пат) подаются на дерево, где складываются для
/ сушки и хранения. Вот почему цосле жатвы на всех убран-
[ ццх пол?х встречаются деревь?, конусообразно обернутые
кукурузной соломой. Початочная шелуха, хранимая :где.-вдбудъ
наверху в сарае, также употребляется в качестде сухого кдр-
м? для скота.
Просяное, а затем и кукурузное зерно модоод на эра-
щ^ющихся ручных мельницах — «ручных жерновах» (анапцг-
ла-лу), цмевщцхся почти в каждой сем*>е. Как видно цо
археологическим материалам, еще в неолитическую эпоху, в связи
с развитием простейшей форму земледелия, появляются
круговые зернотерки и валуны естественных форм со следами
Использования их в работе в качестве «примитивной мельницы
Двухручного действия, являющейся прототипом еще быгую-
щей у коренного населения Абхазии ручной мельницы»6.
Абхазская ручная вращающаяся мельница,
обслуживавшая нужды населения в течение многих веков и встречающая-
* Хотя, по утверждению старых абхазоз, именно просо само являлось
не менее ценным, высокопродуктивным и любимым всем населением
питательным злачным растением.
2 См. Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 28—30, 131.
3 Однако в; некоторых хозяйствах до конца XIX в. преобладало
производство проса. Так, у келасурского князя Дм. Шервашпдзе сеялось
«преимущественно гоми для домашнего употребления, и только в
последние годы жизни он начал разводить кукурузу для продажи, что в
прежние времена для князей считалось здесь позорным», причем в один год
<было собрано с собственных пашней киязя Димитрия более 8 тыс. пудов
гоми и до 2-х тысяч пудов кукурузы («Материалы по истории Абхазии».
Сб. 1. Сухуми, 1939, стр. 127-128)/
* А. Пахомов. Указ. соч., стр. 86—97.
б Селезнев. Указ. соч., стр. 209.
б А. Лукин. Указ. соч., стр. 286.
16. Щ. Д. Инал-ипа.
241

ся кое-где еще и теперь, состоит из двух горизонтально
расположенных небольших жерновов — верхнего и нижнего.
Нижний устанавливается на неподвижном помосте высотою до
метра и на нем делается небольшое отверстие, в котором
наглухо закрепляется металлическая или из твердой древесины
стойка. На эту стойку надевается своим более широким
отверстием верхний жернов так, чтобы во время вращательио-
ю движения последний не мог соскочить. На краю верхнего
жернова сверху делается круглая выемка, куда вставляе;ся
конец палки, другой конец которой свободно вращается з
отверстии доски, укрепленной в стене. Верхний жернов
приводят во вращательное движение справа налево, держась
правой рукой за палку, а левой засыпая зерно в отверстие
жернова1.
На ручной мельнице работали женщины. Они мололи
нередко всю ночь напролет, чтобы намолоть достаточно муки
«для домашних» (аашазцэа) и для «находящихся в лесу»
членов семьи (абназцэа), то есть пастухов или охотников,
периодически заготавливая им муку в мешки из цельной козьей
кожи (ахьатра). Если в доме имелись рабыни, то они мололи
преимущественно по ночам, чтобы сэкономить дневное время
для других дел. Недаром создалась пословица о том, что
«жернова хоть в Каабу попадут, и там их молоть заставят».
Обычно одну ночь рабыня или крепостная молола на своего
господина, а другую — на себя. По рассказам некоторых, такая
мукомолка имела специальное прозвище — «аргун». И вообще
крестьяне своих жен нередко называли «моя мукомолка» (си-
лагаоь).
Ручная мельница, которой ведала женщина, считалась
своего рода священной принадлежностью хозяйства. Даже во
время выселения в Турцию, когда приходилось бросать все
свое имущество где попало, люди не забывали запрятать ж*ер-
нова в надежное чистое место (например, одна женщина
надела свой жернов сверху на молодую липу, прошло время,
липа выросла в большое дерево и, когда его срубили,
обнаружили в нем жернов, вросший в ствол).
Абхазы в определенных ущельях добывали
соответствующею породу камней для жерновов, в частности, в южных
I В одной из башеи Анакопийского городища в. 1958 г. автором
раскопаны подобные средневековые каменные жернова из габбро и тальковл-
хлоритового сланца овально-круглой формы диаметром около 35 см. лз
которых верхний жернсв снабжен центральным круглым сквозным
отверстием диаметром 5,5 см для засыпки зериа и, кроме того, еще двумя
отверстиями меньшего размера, причем одно из них является также сквозным.
Последние боковые отверстия служили для вставления палки с рогато-
образным концом, при помощи которой верхний жернов приводили в
движение (жернова эти хранятся в фондах Абгосмузея).
242

торах Абхазии доставали тональные камни, плиты и жернова
для мельниц1.
Ручная мельница имела важное хозяйственное значение
:и настолько вошла в быт населения, что нашла
соответствующее отражение и в устном народном творчестве. Так, в
одной абхазской сказке рассказывается о том, что у старика
со старухой имелись такие жернова, которые при вращении в
•одну сторону сыпали муку, а в обратном направлении —
золото. Существует специальная «Песнь жернова», которую ис«
полняли женщины во время работы на ручной мельнице, при-»
чем к мельнице обращались как к божеству женского пола по
симени Саунау Вот текст бзыбского варианта этой старинной
лесни в честь богини жерновов или мукомолья:
Саунау! Саунау! Саунау! Саунау!
Саку сапыншэа иаалагоит, В мыльный порошок мелем,
УаП)Шдэыла ибыстоит, Миской тебе (женщине) даю,
Саарахыла иаабымысхуеит! Чаном у тебя возьму2.
Когда в Абхазии впервые появились водяные мельницы,
сказать трудно. В народе говорят, что предки наши не знали
в старину водяных мельниц, а зерно перемалывали ручными
.жерновами. Во всяком случае водяных мельниц было
слишком мало еще в начале XIX в. По словам барона Аш, одна
только водяная мельница имелась в 1834 г. у владетеля в
ч:. Лыхны3. Однако в течение XIX в., в связи с
распространением кукурузы, дававшей большой урожай и требовавшей для
своего размола лучшего приспособления, в Абхазии
значительно выросло количество водяных мельниц, правда,
незамысловатых и маленьких. — «Таких мельниц, — писал
анонимный автор второй половины XIX в., — помещается иногда
десятка полтора на каком-нибудь ручейке, саженях в 20 —
30 одна от другой, как это можно видеть в селении Хвап; но
-ежедневный помол их так невелик, что все мельницы не в
•состоянии удовлетворить требования селения, число жителей
которого не более 120 дымов. Независимо от водяных
мельниц, в селениях, не имеющих быстро текущих ручьев, почти
*нг каждые десять дымов есть ручные мельницы для
ежедневного помола кукурузы и гоми в количестве, потребном для
обеда и ужина4.
* Селезнев. Указ. соч., стр. 182.
2 Абжуйский вариант: «Уаа, улага, улага, саку салыишэа улага! А<в
ласвуеит, ах иахуеит, ац>ст,агуара ит,ана1ъ,сонт!% то есть: «Уаа, мели, мели, в
мыльный порошок мели, перемалывает, крошит, в ущелье сыплетЬ.
3 Барон Аш. Указ. соч., стр. 20 об.
4 А... Экономическое положение туземного населения Сухумского
отдела. ССКГ. Тифлис, 1871, вып. VI, стр. 8.
243

Производство кукурузы, вытеснившей описанные
древние зерновые культуры, требовало обработки сравнительно»
более обширяых площадей со аначительно более интенсивным
применением пахотных орудий и тягловой силы животного, а,
силу чего данная отрасль сельскохозяйственного
производства с самого начала сделалась одним из главных занятий,
мужчин. Участие женщин здесь выражалось в том, что,
кроме приношения еды работникам в поле (амхатаху), они
помогали им в сборе урожая, главным образом фасоли, которая
сеялась большей частью вместе с кукурузой в одном поле. В
.црошлом же участие женщин в полеводстве, по всей
вероятности, было более значительным. Один путешественник XVII в..
писал, что у черкесов и абхазов «женщины обрабатывали.
землю»1.
Помимо зерновых, широкое распространение имело в
Абхазии возделывание технических культур — льна и конопли,.,
а также хлопка, которые обрабатывались женщинами (за.
исключением пахоты).. Почти не было крестьянского
хозяйства, где бы еще в конце XIX в. не разводили в той или иней
мере одну, а то и все три названные культуры вместе (иногда
лен сеяли среди кукурузы во время второго мотыжения). Из.
волокон этих растений выделывали разные ткани для
одежды, постельных принадлежностей, полотенец, а также вилл
веревки, канаты и пр.
Как в скотоводстве, в области полеводства у абхазов,
также существовала организация трудовой взаимопомощи иод.
именем «киараз» («кьараз»), сохранявшаяся еще в начале
текущего столетия (на народном собрании представителей
Кодорского участка в 1913 г. о киаразе говорилось как о»
вполне еще жизненном явлении) (см. нижеJ.
К концу XIX в. в земледелии происходят заметные
сдвиги в связи с развитием капиталистических отношений. Это*
выражается, в частности, в постепенном росте посевных
площадей, широком распространении арендной системы,
появлении первых опытно-показательных учреждений, новых для
того времени сельскохозяйственных машин и т. д. Так,
согласно данным Фон-Дервиза, в Абхазии один крестьянский дым
все еще, правда, обрабатывал своим личным трудом в
основном лишь столько, сколько требовалось на прокормление
семьи, то есть редко до 2-х десятин, но все же на побережье и
вблизи дорог земля уже чаще сдавалась в аренду за
известную долю урожая и даже за наличные деньги. Начинают
встречаться запашки до 10—15 дес, а некоторые же князья
запахивали арендным способом даже по несколько сот деся-
1 Селезнев. Указ. соч., стр. 241.
2 «Сухумский вестник», октябрь, 1913, №№ 278, 279.
244

-тик. В имениях наиболее кругшых абхазских помещиков, как;
например, князей Шервашидзе и: Инал-ипа, были заведепы
плуги и т. д.1. Определенное значение имела также деятель*
гность Сухумского ботанического сада, а также некоторых
частных дач и питомников, заведенных в Сухуми во второй
половине XIX в.
Эти нововведения имели свое значение для развития зем*
леделия в крае, в том числе в какой-то мере и крестьянского.
Но в целом абхазские крестьяне вплоть до конца XIX в.
обрабатывали землю по способу своих прадедов, а дворяне и кня-
.зья (во всяком случае громадное большинство из них), хотя
и были наделены лучшими тысячами десятин земли, не имели
также особого понятия о рациональном ведении хозяйства и
вместо этого тратили все свое время на разъезды, джигитуя
/по своим нередко пустовавшим полям2.
Глава XVI
ВИНОГРАДАРСТВО И ВИНОДЕЛИЕ
Имеющиеся археологические материалы, письменные
источники, показания языка и фольклора позволяют утверждать,
что территория Абхазии, как и Грузии в целом, входит в
широкую область, являющуюся родиной культуры виноград
да3. Полагают, что дикий виноград возник здесь еще в третич*
ный период, а из этого вида путем отбора выводили новые
сорта, что, разумеется, не исключает того, что некоторые сорта
были завезены в Абхазию. Начатки же культурного виноград
1 Н. В. Фон-Дервиз. Сухумский округ. (Заметки бывшего лесничего),
стр. 29.
2 Г. А. Рыбинский. Абхазия в сельскохозяйственном отношении.
Тифлис, 1894, стр. 3, 6.
3 Некоторые считают, что родиной винограда является Западная Азия
(южные берега Каспийского и Черного морей, Закавказье, Средняя и
Малая Азия, Сирия, Мессопотамия, Иран), где первые культурные
виноградные растения были получены посредством отбора из местных диких лоз.
Вместе с тем в доисторических свайных постройках в Швейцарии были пай-
.деиы семена винограда, что свидетельствует об использовании винограда
первобытным человеком. Доказательством древности культуры винограда
и широкого его распространения является и тот факт, что в самых
древних из известных нам языках имеются термины для обозначения
виноградной лозы, винограда и вина. Виноград, как известно, широко
культивировался 5000—7000 лет тому назад з Сирии, Мессопотамии и Египте, а 3 000
лет тому назад виноградарство процветало в. Древней Греции (Н. Недел-
чев, М. Коидарев. Виноградарство. София, 1959, стр. 7). Таким образом, по
мнению специалистов, родина культуры винограда включает обширную
область, а не ограничивается, как пишет Б. П. Джаиашиа, территорией
Грузии, вместе с Абхазией, и некоторых других республик СССР. (Б. П. Джа-
яашиа. Абхазская лексика виноградарства н виноделия, Тбилиси, 1955,
<тр. 3).
245

дарства в крае специалисты относят ко II тысячелетию до н. з>..
Благоприятные природные условия Абхазии и наличие в ней/
дикорастущих лоз способствовали широкой народной
селекции, созданию лучших сортов винограда и развитию
виноделия.
Вот некоторые фольклорно-языковые и археологические
материалы, относящиеся к ранней истории виноградарства в;
Абхазии.
Народная фантазия относит появление винограда здесь
ко временам глубокой древности, связывая его с именами
богатырей нартов1.
Интересными с культурно-исторической точки зрения
являются также данные абхазской лексики по виноградарству и*
виноделию. Так, лоза по-абхазски называется древним
местным термином «адзахуа» (азахуа), виноград — «ажь» (ажь)
(ср. со словом, обозначающим мясо, плоть — «ажьы»), а
вино— «авю»(а<йы).Вообще абхазская лексика по данной
отрасли народного хозяйства отличается большим многообразием,,
в особенности поражает исключительное богатство терминов,,
связанных с названиями отдельных сортов винограда, а также
с классификацией вин, «болезней вин» и т. п.1 Эти названия
в громадном большинстве случаев являются оригинально
абхазскими. Многие из них составлены описательно — виноград;
называется по его отличительному, характерному признаку*
1 Существует несколько вариантов в этих сказаниях о происхожденит*
винограда. Рассказывается, например, что один из нартов неизвестно откуда
принес какую-то палочку, которую ои как-то закопал в землю. Вскоре наг
этом месте выросло растение, которое стало обильно плодоносить. Оказз-
лось, что это — виноград. Вкусив от его плодов, нарты опьянели а
поссорились между собой. Тогда младший из них, по имени Сасрыква, видя„.
что новое растение может стать причиной раздоров между братьями, зыр-
вал лозу с корнем и перебросил через Кавказский хребет в Абхазию, где
она так хорошо привилась. По другому преданию, люди получили все-
фрукты от двух нартов — Сасрыквы и Цвйцва. С помощью грома и мол*
нии, они сумели проникнуть в неприступную крепость великанов, где росли
всевозможные растения, которые были полюбовно поделены между
братьями, за исключением единственной виноградной лозы, ибо братья никак не
хотели уступить ее один другому. Сасрыкве удалось овладеть этой лозой,
но зато, по проклятью остальных нартов, ее плоды получили свойство
опьянять и ссорить людей между собой. Согласно третьему преданию, у тех
же богатырей был знаменитый ьиниый кувшин под названием Авадзама-
кят, вмещавший сотни ведер вина. В нем всегда лежали мелко нарезанные
куски краевой змеи, которые придавали вину особую способность повьгшать-
жизненную силу человека. При разделе этот кувшин явился предметом
спора между ними. Сасрыква требовал его себе, но братья не уступали.
Тогда ои, рассердившись на них, всердцах выбросил кувшин ногой через-
Нахарский перевал. Кувшин, упав в Абхазии, разбился вдребезги, а
виноградные семечки, содержавшиеся в нем, повсюду рассыпались, вследствие-
чего, согласно легенде, стал здесь так обильно произрастать виноград.
(Ш. Инал-Ипа. Об абхазских нартских сказаниях. Труды АбНИИ, ХлШ-
Сухуми, 1949, стр. 91—92).
1 Б. П. Джанашиа. Указ. соч., стр. 4, 13.
246

или свойству: по цвету, форме и полноте ягод, их сочности,
по времени созревания, месту происхождения, по имени
человека и т. п. Вместе с тем этимология целого ряда названий
винограда остается непонятной, хотя в абхазском
происхождении большинства из них трудно сомневаться1.
Фольклорно-языковые свидетельства о глубоких местных
традициях виноградарства и виноделия в Абхазии подкрепляв
ются и данными археологии. Так, среди археологических
находок Сухумской горы обильно представлены обломки круп*
ных винных кувшинов вроде пифосов, датируемых V—IV вв.
до н. э.2 О возделывании винограда с глубокой древности го-»
ворит и следующий интересный факт, описание которого я за*
имствую у Л. X. Хашба: «В 1927 г. при устройстве колодца на
усадьбе крестьянина Г. Джииджуа в сел. Лыхны A,5 км от
г. Гудаута) на глубине 7—15 метров был обнаружен ствол
крупного орехового дерева, обвитый виноградной лозой,
находившийся в грунте вертикально. Такое глубокое залегание
этого дерева свидетельствует об очень давней, тысячелетней
культуре грецкого ореха и винограда в Абхазии»3. Обращает
на себя внимание и статуэтка «винопийцы», тоже из Бамбор,
близ Гудауты, относящаяся к раннему периоду железа. Она
представляет собой нагого мужчину, восседающего, свесив но-
* Указанный выше труд Б. П. Джанашиа содержит богатый
лексический материал, причем автор стремится выделить заимствованные и общие
в грузинском и абхазском языках слова по виноградарству. Однако,
объяснение происхождения некоторых названий сортов винограда и этимологии,
даваемые им, по моему мнению, нередко натянуты и неубедительны. Это
относится, в частности, к толкованию приведенных выше основных
абхазских терминов виноградарства: азахуа — «лоза», ажь — «виноград»,
аады — «вино» и др. Слово «аза-хуа» состоит из двух частей, причем Б. П.
Джанашиа первую часть (аза), исходя из древнегрузинского, переводит
как «дерево», а вторую часть (хуа), исходя уже из абхазскою, как
«кривой», получается—«дерево кривое». Однако нельзя считать, что автору
удалось убедительно доказать, что одна часть этого древнего термина —
одного этнического происхождения, а другая — другого. Вместе с тем в
абхазском языке имеется особый термин для обозначения дерева (ацла), и
поэтому в| данном случае, по-видлмому, ие было необходимости в
заимствовании. Что же касается »За"» то это довольно хорошо осмысляется з
абхазском как сырое, сочащееся, вьющееся (а ие сухое) растение, а «хуа»
далеко ие всегда означает «кривей», в данном примере скорее служит
выражением понятия «отпрыск», «поросль», «ветвь» (в одной старинной
абхазской народной песие элемент «хуа» выступает в значении «сыи»).
Следовательно, этимологию слева азахуа —«лоза», на мой взгляд, проще и
правильнее было бы объяснить, как «вьющееся растение». Возникает также
вопрос, почему все указанные здесь оснозные термины виноградарства
отсутствуют в современном грузинском языке, если они, как утверждает
автор, являются общими словами, относящимися к основному словарному
фонду как абхазского, так и картвельских языков, (Б. П. Джанашиа. Указ.
соч., стр. 5, 15).
2 Ал. Каландадзе. Указ. соч., стр. 82.
3 Л. X, Хашба. Культура грецкого ореха в Абхазии. Сухуми, 1959,
стр. 8—9.
247

гй, $ своеобразной Кресле и пькнце^о из большого рога, дер*
жа его обеими руками1 (у абхаЕзов, как и у грузин, до сих пор
в йочётё пить вино из рота йод йазваййем «апатХи» (агьатхь).
О развитии ВйноградарСтва в средневековой Абхазии сви«
детельствуют наХодйм'Ыё повсеместно при раскопках
разнообразие глиняные й другие сосуды для хранения Вина, й
которых в ряде случаев сохраняются остатки или следы вина или
виноградное семечки. О^ромйые пйфосы для хранения вина,
датируемые VI—XII вв., найдены, в частйостй, в замке Баг*
Бронзовая статуэгка «зинопийцы» и бронзовый ритон из
Бамбор позднеброизозой эпохи (Эрмитаж).
рата (Сухуми), на территорий Анакопийского городища, у
И. Афона, у Келасурской стены и многих других местах.
Виноградарство приходит в упадок в Абхазии в период
господства исламистской Турции. Но, несмотря на это, вино*
градная культура не прерывалась здесь, население все время
продолжало заниматься ею, хотя с трудностями и в меньших
масштабах, как об этом говорят все имеющиеся
исторические источники. Авторы XVII — XIX вв. единогласно
утверждают, что на всей территории Абхазии прекрасно произрастал
виноград, а вместе с тем отмечают и добротное качество
абхазских вин.
Так, итальянский монах Жан-де-Лукка в своем
«Описании образа жизни и нравов прикаспийских татар, ногайцев,
черкесов и грузин», сообщая интересные сведения об
экономике Абхазии XVII в. (около 1634 г.), коротко замечает, что
«Здесь изготовляют много вина»2. В XVIII в. царевич Вахуш-
ти, характеризуя отрасли народного хозяйства Абхазии, указы-
1 А. Л. Лукин. Археология Бзыбской Абхазии, стр. 64.
2 Цит. по И. Г. Антелава. Указ. соч., стр. 93.
248

зывал: «А&аЗЪя украшена й^якимя нЛодо^кЗД^л й климатом:,
ибо родятся всякие зерна. Фруктов, винограда, скота, зверей,,
птиц и рыб много»...* Й татсом же духе высказывается и автор
начала &1Х в. С. Броневский, гбворя, что Ъ «полуденной Абха«
зии делают также виноградное вйиб»2. Об убыхах и абхазах
Г. Новицкий писал в 1829 г., что «количестве
произрастающего винограда у народов сих в таком избытке, ч*о они никогда
не успевают собирать его», а вино, делаемое ими, «хорошего
вкуса, а водки их нисколько не уступают в доброте француза
скйм»3. Фр. Дюбуа, которому, разумеется, хорошо были знако-»
мы лучшие французские вина, считал, что в Абхазии вино «хо-»
рошего качества». В тех же 30-х гг. XIX в. Торнау от*
мечал, что «от винограда, растущего в изобилии на этих лозах,
получается очень Порядочное вино»4. Капацннский в 1848 г.
писал, что на высоких деревьях в Абхазии виноградная лоза
вьется на самую вершину» обвешивая «каждую ветвь
янтарными гроздьями»6. Автор помещенной в газ. «Кавказ»
A852) статьи «О виноградниках и виноделии в Абхазии»
С. Пуш&арев рассказывает, что виноградные лозы роскошно
произрастают на всем берегу Абхазии, что, в частности, «мно-«
гоадсленнейшие» насаждения их имелись в окрестностях Бам-<
бор, города Сухуми, Дранда, Кодора и т. д., причем здешнее
вино, по его словам, если и не превосходит качеством
крымских вин, то нисколько не уступает им.
Большую ценность представляют точные описания
Вл. Чернявского, который, постоянно проживая в Сухуми,
имел возможность изучить Абхазию в сельскохозяйственном
и других отношениях. В частности, он в особой статье дает
описание более тридцати сортов винограда, приведя в то же
время все местные названия и указывая значение
виноградарства в экономике края второй половины XIX в.6.
А. Н. Дьячков-Тарасов, отмечая, что окрестности Гагры
были густо заселены горцами и превосходно культивированы,
пишет: «долины Цандрипша и Жеопсе были сплошным садом;
цандрипшское вино отличалось крепостью и ароматом.
Ущелья этих рек до сих пор сохранили следы пребывания трудо-
1 Вахушти. География Грузии. Тбилиси, 1941, стр. 71 (на груз. яз.).
2 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 326.
3 Г. НовиЦкий. Географо-статистическое обозрение земли, населенной
народом адехе. «Тифлисские ведомости», № 23, 7 июня 1829.
4 Ториау. Указ. соч., стр. 37.
стр. 12.
5 Цит. по П. С. Джапаридзе. Малярия в Абхазии. Сухуми, 1954, стр. 12.
6 В. Чернявский. Плоды Абхазии, Джигетии и Мингрелии, дикорасту*
щие и полукультурные. «Вестник имперского Российского общества
садоводства». С.-Пб, 1877.
249

любивого населения; повсюду группы грецкого ореха,
различные фруктовые деревья»1.
По словам Н. Альбова, изучавшего состояние
садоводства в Абхазии в конце прошлого века, всюду в Абхазии
имелся в культуре виноград в разных сортах, преимущественно
«Изабелла», завезенный сюда из Крыма. Указывая, что еще не
так давно Абхазия славилась своими винами, он пишет, что и
теперь еще в ряде селений выделывают превосходные вина с
сильным букетом, главным образом, из таких сортов, как ам-
лаху, качич, авасырхва и др.2 По словам старейшей
жительницы Цебельды Л. Н. Вороновой, абхазы, выселившиеся отсюда
в Турцию, оставили много садов. Деревья были посажены раз-
бросанно около жилищ. На вершинах ольховых деревьев
вился поздний виноград трех сортов: один мелкий, а другие —
шаровидный и продолговатый — крупные.
Такям образом, вопреки утверждениям некоторых
дореволюционных авторов, отрицавших какое-либо культурное
садоводство у абхазов, последние не просто пользовались дара*
ми девственной дикой природы, но занимались издавна куль-*
турным садоводством, насколько это позволяли земледельцу
условия того времени. Что же касается виноградарства и
виноделия, то они в XIX в. «представляли собой одну из важ-»
нейших отраслей сельского хозяйства Абхазии»3.
В течение в основном второй половины XIX в. в области ви-«
коградарства в Абхазии происходят значительные изменения,
выразившиеся, главным образом, в вытеснении многих
местных сортов. Этому способствовало внедрение нового для края и
более урожайного сорта «Изабелла» (на месте одни
называют его «Одессей», другие «ахардан» — наименование, по-види-
мому, какого-то местного винограда, перенесенное на новый
сорт, а третьи — «русским виноградом»). Пагубное
воздействие оказало особенно появление неизвестных ранее в Абхазии
грибных заболеваний, главным же образом «филлоксеры». В
результате всего этого многие местные сорта потеряли свое
практическое значение и даже исчезли за небольшим
исключением.
Так, во второй половине XIX в. разными авторами было
зафиксировано несколько десятков, а в середине нынешнего,
XX в., Б. П. Джанашиа и другими учтено свыше 60 названий
сортов (с вариантамиL. Правда, иногда один и тот же сорт
представлен под несколькими различными наименованиями.
Это — синонимы, которые ошибочно описаны некоторыми авто-
1 А. Н. Дьячков-Тарасов. Цит. соч., стр. 85.
2 Н. Альбов1. Состояние садоводства в Абхазии. Одесса, 1892,
стр. 18—19.
3 Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 36.
4 Б. П. Джанашиа. Указ. соч., стр. 4.
250

рами как отдельные сорта, но, вместе с тем, единичные сорта
встречались и без всякого имени (а, вернее, утеряли его). При
всем том в Абхазии мы имеем редкое многообразие хорошо
выраженных, в том числе эндемичных сортов винограда. Как
отмечают специалисты, в здешних лесах еще недавно находились
отдельные вполне спонтанные растения, развивающиеся без
всякой помощи со стороны человека. Так, в конце XIX в.
Н. Альбовым дикий виноград был отмечен в лесах между Гу-
даута и Гагра, по долине р. Кодор на высоте до 759 м над
уровнем моря. И в настоящее время дикий виноград
сохраняется еще кое-где, правда, лишь спорадически1.
Местные сорта встречаются, как сказано, уже по
преимуществу единичными кустами, за исключением разве «Качич» и
«Авасырхва», насаждения которых имеются еще в сел. Ачан-
дара и некоторых других местах2 (в 1945 г. в этом селений
мною было записано 18 названий различных абхазских
сортов винограда). В естественных условиях местные
сорта встречаются уже не многим более одного десятка, но в
коллекциях- Гудаутского опорного пункта Института
садоводства и виноградарства АН Груз. ССР и Сухумской опытной
станции ВИР'а сохраняются почти все формы абхазского
винограда. Наибольшее промышленное значение имели такие
сорта, как качич, ауасырхуа, амлаху, агбиж, папыниж и др.а
Некоторые из них получили распространение ив Зап. Грузии,
1 А. В. Васильев. Дикорастущие плодовые и пищевые древесные
породы Абхазии. Сухуми, 1938, стр. 135.
2 К. Д. Мачавариани. Абхазские вина. «Труды Кавказского общества
сельского хозяйства», № 3, 1888; Ф. К. Кварацхелия. К изучению абхазских
сортов винограда. Сухуми, 1Э54.
3 Качич — черный виноград, рост сильный, плодовит, приятного вкуса,
созревает в октябре-ноябре, "употребляется ягодой и на вино лучшего
сорта (название свое получил от дурипшского абхаза Качича); папыниж —
черный виноград, дает сильный рост, толстокожий, ягоды крупные, округлые,
мясистые, сладкие, слегка вяжущие, из него получается превосходное
вино, созревает в октябре-ноябре, не гниет, слабо подвержен температурным
изменениям; еще во второй половине прошлого столетия, по словам
Чернявского, был «изобилен всюду и чрезвычайно уважался для вина»;
ауасырхуа— белый виноград, рост умеренный, приятного вкуса, с ароматом,
созревает поздно, употребляется как ягоды и на вино; амлаху — этот весьма
ценный сорт встречался в Звандрипшской общине, темно-розовый виногоад,
рост на деревьях сильный, плодовит, ягоды крупные, круглые, розовые, с
легким ароматом, на вкус не особенно приятный, тонкокожий, созревает в
ноябре, употреблялся на вино, крепкое и сильно действующее на голову,
(отдающее в молодом возрасте немного горечью), спустя пять—шесть лет
брожение в нем достигает такой силы, что иногда разрывает плотно
закупоренные бутылки и льется пеною; его мешали с другим л сортами для
улучшения их качества; по сведениям К. Мачавариани, абхазы говорили, что
виноград амлаху вывезен из имения грузинских князей Амилахваровых и,
говоря словами В. Чернявского, давало «превосходное вино, составлявшее
высшее произведение бывших садов владетеля Абхазии в Акваскемца»
(Вл. Чернявский. Указ. соч., стр. 78).
251

на что указывает абхазское происхождение названий отдель*
ных сортов винограда Мегрелии, Гурии и Аджарии (напри*
мер, «абхазура» — «абхазский», «гудоватари» —. «гудаутский»1
и др.)2.
В старину у абхазов, мегрелов и др. виноградные сажек-»
цы сажали у подножья деревьев, которые без ограды в бесло-<
рядке были разбросаны по усадьбе и даже вдали от нее. По-
беги лозы свободно вились высоко по ветвям растений, как
это описано, например, Ториау — автором 30-х гг. XIX в. До-
рога из Бамбор до Лыхны, — писал он, — была «обставлена
тополями, шелковичными и ореховыми деревьями, повитыми
до самой вершины необыкновенно толстыми лозами, составля-
ющими одно из главных богатств абхазских поселян»3. Состо-
ятельные жители специально выращивали огороженные оль-»
ховые рощицы на своих участках для виноградников под наз-»
ванйем «акваца» (акуада). В. Чернявский писал, что «хурма
считается в Абхазии лучшей опорой винограда, которого мо-
гучие объятия рано или поздно могут задушить дуб, грецкий
орех или бук, хотя бы самый громадный»4/
Уход за этими рощами и виноградниками сводился, глав-
ным образом, к подрезыванию . и удалению сухих и вообще
' лишних ветвей виноградной лозы и самого дерева (аилыхра),
освобождению их от сорных трав и колючек, чтобы дать сво-
бодный доступ солнечным лучам.
Виноделие считалось целиком мужским занятием. Сбор
винограда происходил обычно после уборки остальных сель-
скохозяйственных культур, в сентябре—октябре, а то и гораз-
до позже, в ноябре, иногда даже в декабре. По словам стари-»
1 Б. П. Джанашиа. Указ: соч., стр. 15.
2 В специальной литературе чаще упоминаются следующие, теперь уже
мало распространенные, сорта винограда, происходящие из Абхазии: бе-
лые: абистаж, апсуаж, абхазура, авасирхва, ажшквакца, ажхвата, агыр-
куж, зердаги, кямотха, татлиж, хапшира, хуналыж, хутуниж; черные:.
абхазури (Лечхуми) и абшилури (Мегрелия), агбиж, агуталыж, адзикж,
акабилиж, акапш, акасаж, акабил, аклик, акумштал, акубаса, ажалш,
ажёмчиг, ажиа, ажигра, ажкапш, акушар, амгурчал, амлаху, амохвиж,
апапаниж, алюжера, атасраква, ахардан, ахюхюж, ацимлыж, ацлыж, ачки-
киж, качич, летриж, цвиндирхва, ачкык; красные и розовые: агашкур, ачан-
дарское; течшосиние: лакоиж и др. (Н. Кецховели, М. Ромишвили, Д. Та-
бидзс. Ампелография Грузии. Тбилиси, 1960, стр. 424—428). Вот неполный
перечень других названий: ат,оыжь, абыстсажь, агрыжь, амханчкуо,
аешэаб, атдысыжь, ауасыжь, хутижь, абаажэжь, ажьыцгуоу, ацым-
лыжь, ажьыдоа, аурысыжь, амышэкьа^ыжь, ацхажь, ажьап>шь, агу-
лаха, ашэыжь, агучырхал, акасара, ажьшата, ацхурышь, апилаку,
ацушьар, ажьыш, ажьхэата, татлыжь, ашэыгажь, акасыжь, хупижьш,
а^ыркуажь, ажьеикуатдэа, ахэых,эжь. Некоторые из этих сортов завезены
в Абхазию, другие созданы на месте длительной народной селекцией с
широким использованием дикорастущих лоз.
3 Торнау. Указ. соч., стр. 37.
4 В. Чернявский. Плоды Абхазии..., стр. 134.
252

ков, наилучшие вина получались от винограда, сОбй^Шйр^
ся с наступлением холодов, уже после выпадения первого сШ^Т
га. Согласно свидетельству С. Т. Званба, уборка винограда йо'
время хорошего урожая затягивалась вплоть до нового года,
даже во время посредственого урожая она заканчивалась не
раньше первой половины декабря1. Но были и такие сорта,
которые поспевали очень рано (К. Д. Мачаварианл в с. Бедня
описано такое «чудо»: виноградная лоза, покрывавшая ста-
ринную каменную церковь, цвела в феврале или в марте, а в
конце апреля или в начале мая уже давала «совершенно, зре*
Плетеные корзины для переноски (акала^) и собирания (амцэышэ) вино-
града и археологический раннесредневековый железный нож для подрезы-
вания виноградной лозы.
лые плоды. Замечательны еще эти плоды и тем, что они никог-
да не осыпаются на землю и не гниют»).
Винодельческий инвентарь был несложным. Это, во-пер-
вых, конусообразная корзина (амдэышэ). Она сплетена из пру
тьев орешника и вмещает до 1—2 пудов винограда; к ней при-
делывается ручка, к которой привязана веревка; по веревке
корзина спускается с дерева по мере ее наполнения виногра-
дом. Стоящие внизу подхватывают ее и опорожняют содержи-
мое в другую, более крупную цилиндрическую корзину (ака-
лат),сплетенную также из прутьев орешника, каштана или дру*
гой твердой породы. Наполнив эту корзину, виноград приноси*
ли домой на плечах, если виноградник расположен поблизо-
1 С. Т. Званба. Этнографические этюды. Сухуми,' 1955, стр. 72.
253

сти, а из дальних пунктов доставляли в больших
корытообразных плетеных корзинах (акуц>а), приспособленных для
перевозок на арбе, и бросали в огромные давильни под
названием «аехва» (аехэа). Давильни эти представляют собой
выдолбленные из цельного дерева длинные корыта, делавшиеся
большей частью из липы (некоторые из них вмещают до 200
Бедер). Давильня неподвижно устанавливается на
подставках, с наклоном на один конец, в котором делается небольшое
отверстие для выхода вина, которое выливается в
подставленные сосуды (обычно бурдюки или медные котлы).
В развитии способа выжимания виноградного сока у аб-«
хазов мы можем наметить как бы три стадии. Наиболее
древний и примитивный способ, встречавшийся еще в первой
половине XIX в., впервые описан у Торнау: «Жители делают яму
в земле, обкладывают ее глиною и потом обжигают сколько
нужно, разложив в ней огонь. Вытоптав виноград ногами в
этой яме, из нее вычерпывают вино, когда сок перебродил, и
хранят его в глиняных кувшинах, зарытых в земле»1. Это
подтверждается и полевыми этнографическими материалами,
рассказами стариков, сохранивших в своей памяти кое-какие
воспоминания об этом старинном способе приготовления вина,
в частности, о специальной объемистой яме в земле —
временном хранилище винограда под названием «ажехвара» (ажьа-
хэара), которую обкладывали папоротником, а йотом брали
по частям для переработки (в Боспорском царстве, где, как
известно, было развито виноградарство, еще в IV в. до н. э.
виноград давили также ногами, как абхазы и мегрелы до
недавнего времени2).
Дальнейшим усовершенствованием процесса выжимания
виноградного сока является употребление упомянутой выше
давильни (аехэа), имевшей распространение почти по всей
Грузии. Аноним первой половины XIX в. об этом способе
виноделия у абхазов писал следующее: «Срубают ствол дерева...
выдалбливают и кладут в него виноград и мнут его ногами;
через отверстие, сделанное в одном конце, вино стекает в
бурдюки, в которых его переносят к себе домой, где наливают
в большие глиняные кувшины, и кувшины эти затем закапы-
рают в землю и закрывают ветками древесными»3. Истоптав
все гроздья без сортировки, оставляли их в соку в самой
давильне на два-три дня, чтобы виноградный сок получил
надлежащую окраску и крепость. На жмыхи сверху клались доски,
а на эти последние—камни или другие тяжести для выжимания
сока путем прессования. Но и после этого в выжимках обык-
1 Торнау. Указ. соч., стр. 37.
2 Д. Б. Шелов. Указ. соч., стр. 66—70, 146.
3 Заметка об абхазах. «Записки императорского Одесского общества
истории и древностей». Т. XXII, стр. 16.
254

яовенно оставалось еще много виноградного сока, который
раньше пропадал даром, так как сравнительно недавно абха«
яы научились перегонять их на водку.
Позднее в Бзыбской, то есть наиболее винодельческой
западной части Абхазии, начинают употреблять более
усовершенствованный, заимствованный у 1рузин способ с
использованием особой машины, иод названием «ахирхин», которая
совершенно аналогична с мегрельским прессом под тем же
названием (хархини). Работа этого прессовального механизма
основана на принципе действия викта, приводимого рукой во
вращательное движение, вследствие чего опускается переклад
дина, к которой приделана подставка, давящая на доску,
лежащую сверху на жмыхах, содержащихся в прочных
деревянных или плетеных ящиках.
Выдавленный тем или иным способом виноградный сок
•зливали для хранения в большие и малые глиняные кувшины
.под названием «ахагтша» (ахагьшьа) для хранения, иногда на
целые годы. Эти кувшины1 целиком зарывались в землю в
-местах, свободных от подпочвенных вод. Чтобы не проникли
туда воздух и вода, накрывали землей. Такие винохранилища
-могли находиться и под открытым небом, но чаще всего они
-содержались в специальном винном сарае «авцара» (а<йцара).
Для транспортировки вина использовались в старину
бурдюки из целой бычьей кожи под именем «акурпа», а также но-»
судина для вика или кадки из цельного дерева — «ауаца»
''(ауада). Современный винодельческий инвентарь (бочки и
.др.) появляются здесь сравнительно недавно.
Еще к концу первой, но особенно со второй половины
XIX в., в связи с развитием капиталистических отношений,
виноградарство, возделывание фруктовых деревьев, бахчевод* .
ство постепенно становятся товарными отраслями сельского
хозяйства Абхазии. Так, еще в 1836 г. мегрелы открыли в Вам-
борах два «завода для давления винограда на вино», а в
1852 г. число этих «заводов» возросло до одиннадцати. Каж*
дый завод ежегодно отдавался владельцами на откуп «про-»
мышленникам» из Мегрелии, которые скупали весь виноград
данного урочища, устраивали там плетневый балаган и самую
простую давильню с необходимой посудой, причем виноделы,
не имевшие своих лавок в Сухуми, оставляли бочки с вином в
Бамборах, или на том же месте, где производилось давление
винограда в ожидании откупщиков. Откупщики извещали
окрестное население, что готовы принимать виноград за опреде*
* Глиняные кувшины й прошлом абхазы делали сами, а также полу-
чали из Зап. Грузии, в частности, от мегрелов, которые со второй
половины XIX в. в основном доставляли в; Абхазию на продажу необходимую для
виноделия посуду.
255

ленную плату и вес*> собранный в блвдсайших селениях вищ>-
град доставлялся на заводы1. Как указывалось в одной
записке начала XX в., «...где раньше были дремучие леса,
возникают поселки и даэдя с виноградниками, садами и полями»2.
Если в начале XIX в. плодовые деревья и виноград росли в
Абхазии во многих случаях самопроизвольно, почти без
постороннего вмешательства, то к концу века был достигнут
заметный прогресс в области создания приличных виноградных
садов и культурного виноделия.
Развитию культурного садоводства в Абхазии, в том числе
и виноградарства, содействовала деятельность Сухумского
ботанического садэ, основанного в 40 годах XIX в. русским
генералом Раевским как учреждения научного, как
акклиматизационной станции. Положительное влияние оказывали также
.питомники некоторых фруктовых деревьев и некоторых
сортов винограда, заводившиеся отдельными русскими частными
лицами с начала последней четверти XIX в. (например,
образцовыми для своего времени являлись сухумские питомники
А. Н. Введенского и др.K
Вино имело большое хозяйственное значение, оно бьыцо
одним из важнейших объектов торговли, особенно в рзыбской
Абхазии, а также являлось одним из главных видов оброка,
тяготевшего над крестьянами в пользу владетельных и прочих
князей4. Достаточно сказать, что жители одного только
маленького селения Хуап вывозили в Гудауту ежегодно по
несколько тысяч пудов вина разных сортов*. Такое развитие
виноградарства диктовалось ростом спроса на продукты вицей
делия. Говоря о «прославленных абхазском винограде и
абхазском вине», Т. Сахокиа отмечал, что такие селения, как
Ачандара, Дурипш, Аацы, Лыхны, Отхара, Бармыш, Калдах-
1. Лаэрентьев". Статистическое описание Кутаисского геиерал-губерна-
торства. «Описание Российской империи». Т. XVI. С-Пб, 1852, стр. 252.
2 Записка депутации Черноморского побережья о проведении железной
дороги. С-Пб, 1912, стр. 13.
3 (В Чернявский). Акклиматизация растений в Сухуме. «Вестиик импег
раторского Российского общества садоводства». С-Пб, 1877 стр. 83, 83.
4 Интересные сведения о владетельских виноградных садах и их
обработке сообщил звандрыпшекий старик Басят Амаба. По этому рассказу»
записанному Б. П. Джанашиа, пра-прадед Б. Амаба по имени Пчкул, из
племени ахчипсоу, поселился в с. Звандрыпш Гудаутского района вместе с
некими Даутия и тремя представителями рода Папба, которые привели с
собой 18 дымов зависимых крестьян по фамилии Кясалба. Владетель
Абхазии, имевший резиденцию в соседнем сел. Лыхны, поручил Пчкулу свой
ЗБаидрыпшский виноградный сад и винный погреб «авцара». Для сбора
винограда владетельские «шинакума» из фамилии Гублия и Шакрыл,
исполнявшие одловоеменно функции телохранителей князя и его ключников,
приводили туда из Лыхны 40—50 крестьян, которые оставались там на все
время уборки урожая (И. 1\ Антелава. Указ. соч., стр. 93).
б «Черноморский вестиик», № 40, 19 февраля, 1899.
256

вара, Блабурхва и др. живут только доходами от винограда и
что «здешнее вино узнали в Адлере, Сочи, Новорссий-
ске, Поти, Батуми и других местах»1. В середине XIX в. вино
относилось к тем основным «произведениям Абхазии»,
которые вывозились из Сухумского порта, составляя свыше 28
процентов к общему вывозу2.
Вот почему примерно за полстолетие цены на виноград-»
ные сады выросли более чем в два раза3. По некоторым
статистическим данным, в 1908 г. в Абхазии под виноградниками
было занято 18 501 десятина земли и получено было с этой
площади 1057 227 пудов вина, а в 1910 г. с площади 18 324
десятин — 1 967 405 пудов. Главное производство вина и
самые виноградники по-прежнему были сосредоточены в Гуда-
утском участке, а подавляющее количество лоз составляла
«Изабелла»4.
Скупщики винограда, эксплуатировавшие крестьян,
старались получить у них урожай винограда за бесценок, а
крестьяне выступали против этого. Так, в 1912—1914 годах
каждую осень крестьяне-виноделы Бзыбской Абхазии
устраивали забастовку, отказываясь продавать виноград по тем
ценам, которые назначали им скупщики D—6 руб. за 40—50
пудов)&.
Исключительна была роль вина в домашнем и религи-»
озном быту абхазов. Без вина считалось невозможным устра-<
ивать какие-либо поминки по умершим или свадьбы. При при-»
еме гостей также не обходились без вина. Закон гостеприим*
<?гва требовал, чтобы каждого, даже проходящего мимо пут*
ника, который бы захотел напиться, угощали вином, а не
простой водой. На пирах же люди не только увлекались вином,
как опьяняющим напитком, но вместе с тем они там как бы
получали практику в любимом ораторском искусстве, а также
усваивали слагавшиеся веками сложные адаты.
Особое значение придавалось вину как силе, освящающей
объекты жертвоприношений, как средству умилостивления
божеств или родовых покровителей. Почти у каждого
крестьянина был зарыт один, а то и несколько специальных непри-»
косновенных винных кувшинов с еином, предназначенным
исключительно для отправления ежегодного моления (аны*эа-
гатэы)в честь таких святилищ как, например, Илорское, Инал-
куба, Дыдрыпшское, Аацинское, Лдзаавское и др.
1 Т. Сахокиа. Путешествия Тбилиси, 1950, стр. 313 (иа груз. яз.).
2 Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 127—128.
3 «Сухумский вестиик», 24 октября 1913 года, № 292.
4 Записка депутации .., стр. 31.
& А. Олонецкий. Очерки по развитию капиталистических отношений
Абхазии. Сухум, 1934, стр. 67.
17. Ш. Д. Инал-ипа.

Культурное садоводство в Абхазии не ограничивалось
одним виноградарством. По единогласному свидетельству старых
жителей, от выселившихся з Турцию абхазов осталось повею-»
ду много покинутых садов, состоящих из множества
различных плодовых деревьев, сажавшихся разбросанно около
жилищ. В Абхазии произрастали яблоки, груши, персики, инжир,
айва, хурма, заросли вишен и слив, каштана, фундука,
тутовых деревьев и прочих плодов1.
Важное хозяйственное значение имели, прежде всего,
яблоки, особенно превосходный сорт абхазского яблока,
известного в литературе под именем «железного», а в народе назъь
ваемого «зимним яблоком», потому что поспевает вполне не
ранее ноября и отлично сохраняется по меньшей мере до ле-*
та- «Некогда в Абхазии садоводство процветало, — писал
Н. Альбов в конце XIX в. — В этом убеждают нас
превосходные сорта яблок и груш, которые нередко случалось встречать
нам даже в самых диких горных ущельях»2. Имелись и
некоторые привозные, например, турецкие хорошие сорта
яблонь, разводившиеся в немногих садах княжеских и
дворянских хозяйств, «особенно же в саду Хасана Маргани в Псырдз-
хе, самом замечательном в Абхазии»3. Согласно тому же
источнику, во второй половине XIX в. яблоко у абхазов стало
«выгодной статьей первостепенной важности»: уже с начала
октября его можно было покупать у них в изобилии в Сухуми
и других местах.
Всех путешественников и других лиц, попадавших в
Абхазию, поражало также обилие громадных ореховых деревьев,
росших здесь нередко в диком состоянии, в особенности по
долинам Кодора и Бзыби4. Было три сорта грецкого ореха:
дикий сорт (аракуада), полукультурный (арам-еыв) и лучший
абхазский сорт под названием «амергуз»6. У орехов
плодоношение в Абхазии наступает рано, но по мере старения дерева
плодоношение ослабевает и чтобы восстановить его, или, как
говорят в народе, омолодить орех, ранней весной вершину
его срубали почти до половины высоты, а к концу апреля из
оставшихся стволов вырастали сильные побеги и развивались
новые кроны «особой абхазской формы, напоминающей
отчасти форму саговых растений или древовидных папоротников»6.
Вот что писал В. Чернявский по этому поводу: «Я видел в
1871 г. в семи верстах от Сухума целые сотни таких вполовиру
1 С. Броневский. Указ. соч., стр. 325, 327.
2 Н. Альбов. Указ. соч., стр. 18—19.
3 В. Чернявский. Плоды Абхазии..., стр. 132.
А- К. Ф. Ган. Поездка в Мингрелию, Самурзакань и Абхазию.
«Кавказский вестник», 5. Тифлис, 1902, стр. 47.
б В. Чернявский. Указ. соч., стр. 135—140.
6 Там же, стр. 141.
258

омоложенных старых ореховых деревьев; срубленные верши*
тш были очищены от ветвей и перекатаны к границе, где из
них и с помощью ветвей сооружен был поистине драгоценный
барьер в абхазском вкусе» на протяжении 300 шагов вдоль
дороги, для защиты временного посева кукурузы»1.
Вместе с тем абхазы издавна занимались практикой
улучшения сортов плодовых деревьев путем пересадки части жизо-«
гс растения на ткань другого, чтобы пересаженное растение
срослось с этой тканью и передало ей те или иные положи-*
тельные свойства (аихаадра), а некоторые породы, как
указывалось выше, даже выписывались отдельными князьями и
дворянами из других стран.
Со второй половины XIX в. все более входят в обиход
абхазов капуста, помидоры и некоторые другие овощные расте-*
ния, заимствованные от русских. Особо следует отметить быст*
рое проникновение в дореволюционное хозяйство абхазов
культуры табака, составлявшей, как об этом уже говорилось
выше, главную отрасль товарного земледелия в крае2.
Земледелие породило у абхазов свой богатый культ и
обряды, правда, уже почти совершенно забытые, своих божест*
венных, в большинстве женских,покровителей (см. ниже), что
также является определенным свидетельством огромного
значения полеводства в жизни местных жителей с давних пор.
Глава XVII
РЕМЕСЛА
Ткачество. Сообщения некоторых дореволюционных авто-«
ров о том, что абхазы — народ, считающий занятие каким-ни*
¦будь ремеслом за стыд, вследствие чего среди них
чрезвычайно мало развита кустарная или ремесленная
промышленность3, следует понимать как показатель слабого
развития товарно-денежных отношений и свидетельство
натурально-потребительского характера почти всех
отраслей домашней промышленности, но, конечно, отнюдь не как
отсутствие всякого вообще ремесленного производства в
Абхазии, ибо домашняя промышленность и ремесло, которым в
цитированном выше исследовании Г. А. Дзидзария посвящена
специальная глава, «являлись основной формой
промышленности Абхазии», причем «кустарная промышленность у абхаз-
1 В. Чернявский. Укгз. соч., стр. 141.
2 «Отчет о деятельности Сухумского общества сельского хозяйства за
1914 год». Сухум, 1915, стр. 18—19.
3 Ф. Эшба. Местечко Очамчиры.., СМОМПК. Вып. II, Тифлис, 1891,
•стр. 260.
259

цев исторически связана с земледелием, скотоводством,
лесным промыслом, потреблением металла и т. д.»1.
Главными ремеслами, которыми абхазы занимались,
являются деревообработка, ткачество, металлообработка, шорное-
дело и гончарство, а также обработка камня, изготовление
соли, мыла и пороха, обработка кожи и др.. В условиях
господства самодовлеющего натурального хозяйства они имели
жизненно важное значение для народа в продолжение долгих,
веков.
Ткацкое ремесло составляло важную отрасль народного
хозяйства, о чем убедительно говорят нам археология и
этнография Абхазии. Так, неолитические глиняные и каменные
круглые пряслица найдены Л. Н. Соловьевым в Воронцовской
пещере, близ г. Адлера. В составе археологического
инвентаря кистрикского неолитического селища имеются пряслица и
следы тканевой (текстильной) керамики, позволяющие
предполагать знакомство жителей Абхазии III тысячелетия до и. э..
с начатками прядения и ткачества. Остатки тканевой
керамики обнаружены и на Маджарском селище (X—IX вв. до н. э.).
Пряслица часто встречаются в археологическом материале
античного времени и средних веков. Так, например, при
раскопке Куланурхвского могильника обнаружены глиняные
пряслица конической формы, датируемые IV—III вв. до н. э.
Вообще каменные, костяные и глиняные пряслица, относящиеся
к различным историческим эпохам, встречаются в Абхазии
повсеместно.
В земле находят также некоторые элементы ткацкого-
станка и следы полотна. Так, на северо-западной окраине
Сухуми раскопаны глиняные пирамидальные отвесы для
ткацкого станка позднеангичного времени. В 1957 г. М. М.
Трапш в могильнике близ Сухумского маяка были найдены
тленные остатки кусков льняного полотна и его отпечатки на
некоторых металлических предметах, датируемые
приблизительно VIII—VII вв. до н. э. Подобные уникальные находки
служат материальным подтверждением сообщений Геродота,.
Ксенофонта и других древних писателей о превосходных
качествах колхидского льна и льняного полотна (Геродот
писал, что колхи обрабатывают лен, что колхидское полотно
у греков носит название сардоническогоJ.
«Можно сказать, — пишет Л. Н. Соловьев, — что
ткачество у племен побережья достигло высокого совершенства еще
ранее появления здесь эллинов, а также /перешагнуло
домашние рамки промысла. Судя по отпечаткам, в богатом
ассортименте гениохских тканей были изделия из шерсти и из льня-
1 Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 55.
2 В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, № 2, 1947, стр. 256.
260

ной пряжи от грубого рядна до самого тонкого льняного
полотна»1.
Население Абхазии продолжало заниматься ткачеством
и рукодельным ремеслом и в последующие периоды, вплоть до
XX в. В частности, как было сказано, абхазы разводили
коноплю и изготовляли из нее специальные высококачественные ве«
ревки (ашаха, ашашэа, ачапырхуа), которые известны были
"во всей Грузии под названием «абхазских»2. Разведение
конопли для получения пеньки абхазские крестьяне прекратили
лишь с тех пор, как начали завозить русские веревки. В конце
XVIII в. Рейнеггс писал, что абхазские женщины славятся тем,
что они прекрасно умеют прясть бумажные нитки и что «Аба-
:за доставляет ежегодно большой запас хлопчатобумажной
нити в Смирну и Салоники»3. Броневский относит к числу
-«изобильнейших произведений, составляющих народную
промышленность» Абхазии, разные изделия жителей, в том числе
войлочные бурки, толстое сукно, суконные кафтаны и хлоп*
чатобумажную ткань местного изделия, изготовлявшиеся
абхазками «для себя и для продажи»4. Говоря об абхазских
крестьянах, Рыбинский заключает: «Все, что требуется для них,
чтобы появиться в приличном виде среди своего общества,
есть изделия их жен и дочерей; в лавках покупается лишь то,
что недоступно сделать самим»6.
Сырьевую базу ткацкого ремесла составляла продукция
животноводства (овечья шерсть), земледелия (лен и конопля,
а также хлопок) и шелководства.
Существовал местный деревянный ткацкий станок под
названием «асырты», то есть «место тканья»6. В 1945 г. мною
'был обнаружен в с. Отхара один хороший экземпляр абха:<-*
¦ского ткацкого станка. Этот станок представляет собой
крепко сколоченную массивную деревянную раму, горизонтально
расположенную на полу, имеющую форму равнобедренного
треугольника, на углах которого неподвижно укреплены
стойки высотою до одного метра, чтобы можно было установить
на них ткацкие инструменты с основой и утком. Вместе с тем
засвидетельствована развитая оригинально абхазская
терминология, связанная с ткачеством. В частности, кроме «асыр-
1 Л. Н» Соловьев. Селища с текстильной керамикой на побережье
Закладной Грузии... «Сов. археология». XIV, 1950» стр. 284.
2 Д. М. Мшвениерадзе. Указ. соч., стр. 198.
3 Рейнеггс. Указ. соч., стр. 13.
4 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 329, 334, 351.
6 Г. А. Рыбинский. Указ. соч., стр. 15.
6 Государственный музей Грузия им. акад. С. Н. Джанашиа. Отдел
ж 85-07
зтнографии, № —«—•
261

ты», орудиями ткачества и прядения были веретено с
пряслицем (адырдха), римис (агъшыца), бедро (аса, ада^а), челнок:
со шпулькой (амарса, амаркуа), навой (алыра).
Ткачество, вместе с производством войлочных вещей,
являлось одним из важнейших видов женского домашнего
труда. Весной и осенью мужчины стригли овец специальными'
ножницами «апсард», а женщины пряли пряжу, ткали,
красили ткань, кроили и выделывали из шерсти разные
домотканные суконные изделия (акумызцэа), служившие важнейшим
материалом для одежды и войлочных вещей: бурок,
заменявших нередко и постель,
шаровар, потников, ноговиц, папах,,
шапок, башлыков, черкесок,,
самодельных ковров,
предметов постельной
принадлежности и т. п. У кого не было
шерсти, те брали ее у других:
и обрабатывали на
половинных началах (ауп>са*эа). К. Д.
Мачавариани справедливо
указывал: „Невольно относишься
с особенным благоговением к
абхазским женщинам, которые
всецело обшивают не только
себя, но и своих мужей.
Рукоделие у них поставлено на
образцовой ноге. Этими
труженицами изготовляются
разного рода шелковые материи
для платья, для головных
платков. Сами они ткут сукно-
для черкески, для башлыка..
Из их же рук выходят разноцветные бурки, и они же
изготовляют белые сафьяны для тюфяков и подушек.
Приготовление одежды из сукна или войлока включал*
ряд процессов: очистку и мойку шерсти, разрыхление,
расческу на особом станочке с отрыми железными зубьями (аласку-
гу), прядение, приготовление основы и утка пряжи,
установку ее на станке, тканье и уваливание ткани.
Шерстяное производство, которым, как сказано,
занимались исключительно женщины почти в каждой семье, состояло,,,
прежде всего, в изготовлении грубого сукна из местной или
привозной шерсти, главным образом, для домашнего
употребления. Тканье материи производилось в теплое время на дво-
Орудие для расчесывания
шерсти (аласкугу).
1 К. Д. Мачавариани. Метафизические размышления. Батум, 190$»
стр. 18.
262

ре, а в холодное — в жилищах. Когда станков для тканья не
было, основу наматывали на колышках, установленных в по-*
лу или на земле перпендикулярно, при помощи разного рода
приспособлений. Готовое сукно держали сперва в кипятке,
затем топтали его, а через полчаса опять опускали в кипяток
и вновь топтали (этот процесс продолжался до тех пор, пока
материя не примет желаемой плотности).
Приспособлением при изготовлени бурок и потников
служил снаряд под именем «чачаби», который делался из
рисовых стеблей шириною до 2-х и длиною до 4-х аршин.
Расчесанная шерсть клалась на чачаби в форме бурки, в желаемую
величину и обливалась кипятком, а затем 2—3 женщины
свертывали снаряд с шерстью и катали его; через несколько минут
опять обливали шерсть кипятком и вновь катали; так
повторялось несколько раз; наконец, раскрывали чачаби, обсыпали
бурку золою, обливали холодной водой и продолжали катанье
до тех пор, пока бурка не принимала желаемой крепости и
толщины. В конце бурку «варили» и мыли холодной водой-
Как упоминалось и выше, в некоторых работах, например,
в чесании, прядении, тканье, уваливании помогали соседки.
Обычаем взаимопомощи в указанной области женского
труда вызвана к жизни такая поговорка: «Не умевшую валять
бурку заставляли воду таскать».
Абхазки занимались и хлопчатобумажным
производством. Как и у мегрелов, хлопок отделяли от семян посредством
специального приспособления, называемого «чичихи» (ср. груз,
«чихрихи»), на котором работали два человека, причем из
хлопчатой бумаги женщины ткали бязь с помощью тех же
приспособлений, которые употреблялись при тканье
шерстяной материи1.
Женскому мастерству, или, выражаясь по-абхазски,
«искусству рук» (анапЬазара), придавалось большое значение.
Слава о тех, которые «умели снять образ пролетающей
птички», ходила далеко за пределами своей общины. Способность
в рукоделии считалась одним из самых важных
положительных качеств женщины. Особую активность в этом деле прояв-*
ляли обрученные невесты, которые старались сделать
побольше изящных рукодельных вещей (полотенец, простынь,
платков, очкуров, кисетов, войлочных шапок, ноговиц и т. д.) для
одаривания родственников и друзей жениха. По словам
К- Д. Мачавариани, ткачеством и разного рода рукоделиями
не пренебрегали заниматься и некоторые представительницы
высшего сословия. Он пишет: «Княжна должна иметь
понятие о разных рукоделиях. Она должна обучаться выделке
матраца, приготовлению сукна для черкески и башлыка, тканью
1 Ф. Эшба. Указ. соч., стр. 260—262.
263

материи для белья, уменью шить чувяки из сафьяна, шить
белье, верхнюю одежду и вышивать различные узоры для ук-«
рашения одежды или обуви».
У мастериц имелся деревянный портфель «адапа» (ада-
гьа), который делали из прочной древесины; он представляет
собой наложенные одна на другую две дощечки, причем
лицевую сторону украшали различными орнаментами посредсь
вом резьбы по дереву. В этой деревянной сумке хранили на-»
несенные на бумагу чертежи, планы, выкройки и прочие пред-»
меты рукоделия.
Из волокон льна
крестьянки приготовляли крученые
нитки для шитья, а также
выделывали довольно грубый
холст для белья на семью.
По описанию Ф. X. Эшба,
такой холст ткали, как и бязь.
Готовый холст сутки держали
в свежем коровьем навозе,
затем расстилали по траве на
солнце, мыли несколько раз
и выколачивали: в конце
концов холст из серого делался
белым1. Из льняных и
шелковых ниток на специальном
станочке „акадаа (акада)
выделывали разноцветные
красивые очкуры — внутренние
пояса, продевавшиеся для
стягивания брюк (ахуамцьар).
Кроме того, по словам того
же автора, льняные семена
продавались в Очамчире за
хорошую цену. Женщины
вышивали и обувь из сафьяна
шелком и золотом, занимались
вязанием чулок, шарфов и пр.
Многие авторы отмечали опрятность и большое количеств
во постельных принадлежностей в абхазских домах. По
описанию П. Г. Чарая, на тахтах высокой горкой укладывали всю
постель, изготовленную руками хозяйки. Он особо
отмечает, что абхазские женщины хорошо умели делать из козьей
или овечей шкуры кожаный матрац под названием «ацвыш»
(ацэыш),которым, по его словам, приятно было пользоваться,
Деревянный портфель (адац>а)
для хранения предметов
рукоделия.
1 Ф. Эшба. Указ. соч., стр. 262—263.
264

особенно в летнее время и который очень нравился ино»
земцам1.
Ткачество нашло яркое отражение в абхазском
фольклоре, в особенности в нартских сказаниях. В частности в «Песне
Сатаней-Гуаши» знаменитая мать нартского братства высту-»
пает как могучая труженица, в особенности как великая
мастерица ткацкого дела. Ткацкое ремесло и рукоделие также име*
ли свою божественную покровительницу под именем Ерыш,
которую очень чтили все абхазские мастерицы.
В связи с началом широкого проникновения фабричных
материй, особенно после присоединения Абхазии к России,
древнее местное ткацкое ремесло, не выдержав конкуренции,
постепенно пришло в полный упадок.
Кузнечное ремесло. Металлообработкой местное населен
ние активно занималось непрерывно с эпохи бронзы. Имеются
основания утверждать, что Абхазия вместе с прилегающими к
ней областями была одним из основных производственных
центров бронзовой металлургии, при обеспеченности в
основном местным сырьем: медью, серебром, железом и др.2.
Археологическими исследованиями устанавливается, что, в
частности, Сухуми является одним из очагов древней
металлургии на Кавказе (А. Каландадзе допускает возможность ма-»
личия на Сухумской горе медеплавильной печи на рубеже
второго и первого тысячелетий до н. э.K. Напротив Очамчирской
чайной фабрики во время сельскохозяйственных работ
недавно были найдены слитки, клад топоров и другие бронзовые
предметы, в том числе бронзовая мотыжка и обломки
бронзового же серпа, которые, особенно клад и слитки, свидетель-'
ствуют о том, что на этом месте были мастерские по
обработке металлов. К этому следует добавить гагрский, пицунд-
ский, единственный в своем роде лыхнинский клад,
насчитывающий рекордное количество бронзовых топоров D0 штук),
а также сухумские и эшерские слитки из раскопок М. М. Ива-»
щенко, А. А. Иессена, А. Каландадзе и др.
Абхазия отличается обилием проявлений различных руд:
специалисты насчитывают здесь до 25 видов полезных
ископаемых, а количество месторождений доходит до 250, в том час-»
ле железные, медные, свинцово-цинковые и др. В частности,
месторождения магнитного железняка и богатые свинцовые
руды находятся на горе Санчара, под Сафарбеевской шапкой,
в Аибга; по Кодору находили остатки производившейся когда-»
1 П. Чарая. Абхазия и абхазы. «Изерия», 1888, № 169 (на груз, языке),
2 Римский историк Плиний Старший рассказывал про колхидского царя
Савлака, что для него добывали «огромное количество золота и серебра в
земле племени сванов» («Натуральная история», кн. 33).
3 А. Каландадзе. Указ. соч., стр. 90—91.
265

то плавки железных руд1. Испанский инженер Марти,
исследовавший в 1893 г. дзышринские месторождения, сообщал:
«Трудно указать на другой пример, где бы, как на Дзышре, в
одной и той же котловине отложились в таком изобилии руды:
железные, свинцовые, цинковые, асфальт, и есть шансы там
же определить залегание серебра, вероятно, и меди...» В
1910 г. принцем Ольденбургским велись разведочные работы
на Дзышринском месторождении полиметаллов, затем Дзыш-
ра перешла к П. Синельникову и разведывалась испанскими и
английскими инженерами, а анализы руд велись в Харькове,
во Франции, Англии, Германии и, наконец, Д. И.
Менделеевым. Ткварчельскими месторождениями угля интересовались
норвежские, итальянские и французские промышленники,
представители которых с конца XIX в. шныряли по Абхазии
в поисках средств для дешевой наживы2. Выходами медных
колчеданистых руд интересны верховья р. Мдзымта. Медные
руды найдены также на восточной стороне перевала Псеашхо
(в верховьях р. Пслух), на его южном склоне (по притоку той
же речки) и на северном отроге Псеашхо — по р. Бзерки3.
Что абхазам были известны месторождения железных,
медных и серебросвинцовых руд, их добывание и выплавка
подтверждается остатками доменных печей, попадавшихся
еще в конце XIX в. как в прибрежной, так и нагорной частях
страны, а также большим количеством находимых шлаков,
называемых по-абхазски «кузнечным навозом», а под ними
кусков выплавленного металла. «Горная промышленность,
надо думать, была распространена по всему округу, но только
в очень давние времена»4.
Абхазами издавна разрабатывались свинцово-цинковые и
другие месторождения на горе Химца и Дзышра, которую за
свои богатые недра называют иначе «Серебряной». В том же
районе одно ущелье называется «Медным» (Хаб<йы). Древние
печи для плавки руды отмечены в богатом серебро-свинцовом
месторождении на р. Амткел, в горах Цебельды, а также
старинные разработки такого же месторождения знаменитой
Скалы Пуль (по-абхазски Ахы-дыхра) в ущелье Гумисты, на
одном из притоков реки Ахы-псы, то есть Свинцовой реки), где
месторождения руд разрабатывались абхазами с далеких эпох
до недавнего времени, хотя и в небольшом количестве5. И
более ранние авторы также указывали, что у истоков р. Гумисты
1 ЗКОИРГО. Кн. VII. Тифлис, 1866, стр. 12.
2 В. Г. Семенов. Полезные ископаемые и минеральные воды Абхазии.
«Труды» АбНИИК, вып. II, 1943, стр. 99, 100—101, 106, 109, 117.
3 ИКОИРГО, т. XV, 1902 г., стр. 318—319.
4 Н. В. Фон-Дервиз. Указ. соч., стр. 72.
^ Вл. Чернявский. Записка о памятниках Западного Закавказья. Пятый
археологический съезд в Тифлисе. I. Москва, 1882, стр. 9, 22.
266

добывался свинец1. В районе сел. Эшера находится пещера
Адзаба, которая хранит несомненные следы деятельности
человека. В частности, там были найдены следы выплавки
какого-то металла, о чем красноречиво говорят куски шлака2.
Говоря о свинцовой горе у истоков Гумисты, напротив деревни
Анакуа, барон Аш указывал также, как надо добывать руду по
методу местных жителей: «...отломив камень, нужно его
перетопить раз и получаемый свинец отличной доброты»3.
Многие месторождения, главным образом, серебряных
руд, известны были абхазам по фамильным преданиям. По
словам Рейнеггса, абхазские «горы содержат богатые
серебряные рудники; однако они не хотят их обрабатывать и доступ
к ним запрещен». Имена некоторых ущелий, речек и мест
происходят от названия пули или свинца, так как почти в каж-»
дом ущелье абхазы знали места выхода руд4. Несомненно, что
немало месторождений уже давно забыто.
Абхазы пользовались древним и довольно простым
способом получения металла из руды. «На склоне обрывистой горы,
где обнаружились выходы руд, рыли большую яму, в которой
в течение некоторого времени жгли сухие каштановые дрова.
Затем, когда земля вокруг ямы накалялась настолько, что
«надо было беспрестанно поливать ноги холодной водой,
чтобы стоять вблизи, тогда в яму бросали руду, затем снова
засыпали древесным каштановым углем; и снова жгли до тех
пор, пока из ямы не начинал течь расплавленный металл.
Последний моментально разливали по формам, выдолбленным
на камне или сделанным из глины, а потом уже подвергали
ковке в кузнице»5.
Значительного развития достигла металлургия и у других
родственных племен, в частности, у адыгов, на территории
которых в большом количестве встречалась железная руда. Они
широко занимались производством железа сыродутным
способом. У них были надземные и подземные, стационарные и
сезонные сыродутные печи. Дутье производилось с помощью
восьми ручных мехов, находившихся у основания печи. Они
пользовались также домницами из огнеупорной глины и
специальными плавильными печами для получения чугуна с
особыми каналами или трубами, по которым поступал
расплавленный металл в литейные формы. Об их умении производить
б\латную сталь свидетельствует знакомство с тигельным про-
1 Селезнев. Указ. соч., стр. 182.
2 К. А. Сатунин. Экскурсия в пещеры Сухумского округа. Пещеоы-ве-
ликаны Абласкира и Адзаба. Изв. КОИРГО. т. XXI, № 1, 1911—1912,
стр. 18.
3 Барон Аш. Указ. соч., стр. 23 об.
4 В. Чернявский. Краткий обзор Абхазии. ИРГО, т. XII, стр. 9.
5 А. В. Фадеев. Краткий очерк истории Абхазии, стр. 34.
267

цессом посредством приспособления под тигли глиняных
горшков и металлических котлов1.
Таким образом, железная руда еще сравнительно недав*
но добывалась на месте. При всем том импорт железа зашь
мал большое место в торговле Абхазии. Замечание Белла о
том, что самым необходимым предметом для ввоза в Черкес-»
сию является железо в виде брусков и прутьев2, относится в
такой же степени и к абхазам. Они также, по словам барона Аш,
нуждались в соли и железе, и эти предметы до 1827 г.
получали из Турции или от сухумских армян, причем «из железа,
от турок или из Сухум-Кале доставляемого..., абхазцы
отлично выделывали и приготовляли особенной доброты сталь»3.
Еще раньше, в конце XVIII в., Рейнеггс писал, что абхазы
«занимаются обработкой железа, из которого выделывают пре-»
красную сталь, выковывают ружья, сабли и ножи»4, а
капитан Энсгольм, сочинение которого относится к 1819 г., указы-'
вал, говоря о «фабриках» Абхазии: «главные фабрики оного
состоят в выделывании железа, с которого они приготовляют
особенной доброты сталь. Выливают ружейные стволы, делаю?
кинджалы и ножи весьма порядочные. Недостаток искусства
в отделении железа от протчих частиц, малость к сему, равно
как и к перетопке оного, нужных снарядов сильно затрудняют
выделку оного. Железо сие довольно мягко, что и побуждает
их ко многим при выделке излишним, но для их необходимым
трудам»5.
Кузнечное дело (ажьира) является одним из наиболее
развитых отраслей ремесленного производства абхазского
народа, причем оно в той или иной степени дожило почти до
наших дней. В прошлом же в каждой общине были местные
металлурги-кузнецы, которые свои профессиональные познания
и навыки труда передавали из поколения в поколение, из
рода в род. Так, на рубеже XIX—XX вв. почти на всю Абхазию
был известен, благодаря своему мастерству по обработке
железа, крупный мастер кузнечного дела Даут Бабал-ипа (Чха«
малия) из с. Гуп. В с. Члоу того же Очамчирского района
проживает старейший опытный ковач Самсон Абаа-ипа (Ба«*
рандзия). В Бзыбской Абхазии наиболее известными являлись
мгудзырхвинские кузнечных дел мастера Шатыгу Жиба, Ха-
зарат Шулумба и др.
Если в семье родился мальчик и хотят, чтобы он стал куз«
нецом, то еще в младенческом возрасте клали его на уголья
в кузне какого-нибудь известного мастера, очевидно, для
1 М. Меретуков. Металлургия у адыгов в XIX $. (рукописные тезисы}.
2 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр." 127.
3 Барон Аш» Указ. соч., стр. 24.
4 Рейнеггс. Указ. соч., стр. 13.
б ЦГВИА, ф. ВУА, д. № 18497, лл. 33, 37.
268

приобщения к будущей деятельности. Этот обычай называл*
ся «бросанием на уголья» (арацэа-ларшэра). Но иногда и без
соблюдения этого обычая к хорошим мастерам шли на
выучку молодые парни, решившие стать кузнецами. В период про*
хождения практики ученик (амадап>а) жил и кормился у
хозяина, помогал ему в работе, ковал вместе с ним, надувал
меха, заготавливал дубовые и каштановые угли (арацэарцара),
выполнял бесплатно и другие обязанности. Пройдя, таким
образом, курс обучения, он через 2—3 года возвращался домой,
имея при себе заработанные инструменты, и заводил у себя
Внутренний вид кузни (ажьира).
сбою самостоятельную кузню, составлявшую «долю» кузил
учителя. Так в течение веков создавались целые роды
потомственных золотых и кузнечных дел мастеров, какими являлись,
например, фамилии Хиба (от «ахьи» — золотых дел мастер),
Жиба (от «ажьи» — кузнец), Ардзинба (от
„аразны*—серебро) и др.
Основными орудиями кузнечного производства были три
инструмента, называемые по-абхазски «три руки» (х-напык):
наковальня (агьсынгьры), молот (ажьахэа), щипцы или клещи
(арытэа), а также мехи (а5а). Каждый вновь обученный
кузнец получал их от своего учителя под именем «доли кузни»1.
1 Около 150 лет назад крестьянин Капыт Дзариа (Дзидзария)
считался лучшим кузнечных дел мастером во всей Лыхкечской общине. Б
молодости он в течение нескольких лет учился у потомственных апцхуги-
ских кузнецов Жибовых (с. Мгудзырхва), от которых в конце срока
обучения получил положенную «долю кузни». А впоследствии у него самого в
269

Абхазские мастера сами делали в своих кузнях такие
предметы, как шила, ножи, кинжалы, лемеха, цалды, топоры,
серпы, предметы роскоши: отделки для седел, уздечек и
кушаков, стремена с насечками, палки с разными отделками,
подковы круглые и сплошные, имеющие круглое отверстие против
середины стрелки, особые к ним. гвозди, замечательные крем-»
невые ружья и даже берданки (одну такую берданку, сделан*
ную абхазским мастером, видел Фон-ДервизI.
Ярким показателем огромного значения металлообработ*
ки в хозяйственной, социальной и духовной жизни населения
является высоко чтившийся всеми культ кузни и железа в
лице грозного божества Шашвы и «моление кузне» (ажьира
ныхэа), которое неукоснительно должны были отправлять в
новый год очень многие абхазские семейства, в том числе и те,
которые давно оставили или даже никогда сами не
занимались этим ремеслом. Кузня же считалась также местом для
очистительной клятвы. В абхазских нартских сказаниях, как
увидим ниже, одним из наиболее колоритных является образ
искусного ковача Айнарижий.
Гончарство. Что касается гончарства, то разнообразные
керамические изделия — местные и привозные — являются на-*
иболее массовым раскопочным и подъемным археологическим
материалом в Абхазии, датируемым временем от глубокой
древности и вплоть до нового времени. Характерная
особенность развития местной керамики заключалась в том, что
«она не знает резких смен керамических типов и дает пример
последовательного местного развития, принимающего извне
лишь отдельные детали и технические приемы. Даже
воздействие античной колонизации не нарушило этой внутренней
закономерности развития»2. Резюмируя свои наблюдения над
керамическим материалом из Сухумской горы, А. Каландадзе
также приходит к выводу, что вся здешняя керамика
(за исключением привозной чернолаковой посуды) «носит
яркие следы местного гончарного производства», причем налеп*
ной рельефный орнамент составляет один из самых характер*
ных приемов украшения местных глиняных изделий3.
таком же порядке прошло школу ученичества 12 человек, в том числе
джирхвинский мастер Дамей Агрба. Капыт хорошо ковал медные
изделия, сельскохозяйственные орудия (топоры, сошники, ножи), делал и
оружие (сабли, кинжалы), причем соседям, прежде всего владетелю,
даром изготовлял нужные им предметы, а от остальных брал зэ работу
деньгами или скотом. Он занимался только кузнечным ремеслом, а его
домашний скот пасли другие (Исторические свидетельства и предания по
истории Абхазии. Архив Абхазского института языка, литературы и истолки,
ф. № 1, д. 92, л. 8).
1 Н. В. Фон-Дервиз. Указ. соч., стр. 54.—55.
2 Л. Н. Соловьев. Селища с текстильной керамикой, стр. 272.
3 А. Каландадзе. Указ. соч., стр. 85, 88.
270

Керамика Абхазии еще почти не изучена, но имеющийся
большой материал доантичного, античного и феодального
времени позволяет утверждать, что здесь мы имеем все-таки опре*
деленное типологическое разнообразие местных глиняных
изделий, характерное уже для середины I тысячелетия до н. э.,
наличие гончарного круга, а также, вероятно, потомственных
гончаров, о чем могут свидетельствовать клейма на сосудах из
ее. Цебельда и Атара, ставившиеся под ручками кувшинов
(II—IV вв.). Производство это имело глубокие местные
корки, благодаря чему оно стойко выдержало соперничество с
утонченной керамикой
греческих метрополий1. Гончарное
производство, развивавшееся
в течение веков, приходит в
упадок сравнительно лишь
недавно.
В каждом доме имелись
горшки, чашки, кувшины,
миски и другая мелкая
кухонная посуда, а также огромные
толстостенные кувшины для
хранения и перевозок вина,
зерна, воды, солений,
молочных и других продуктов.
Местные гончары украшали
стенки и горловины своих
сосудов различными
орнаментами. Однако наиболее часто
встречаются сосуды с гладкой
Средневековый гигантский
пифос для хранения вина или
зерна (Лыхны, Абаанта)
(реконструкция) .
поверхностью или
гребенчатым рефлением.
Соответствующая абхазская терминология и
фольклорные данные,
связанные с гончарством, в свою очередь свидетельствуют о давниш*
них традициях и местном характере этого ремесла (например,
одна поговорка гласит: «Кто изготовляет кувшины, тот может
приделать ручку к ним, где захочет»).
Тем не «менее керамическое производство в XIX в. также
находилось уже в состоянии почти полной деградации, хотя,
согласно сообщению Селезнева, в первой половине указанного
столетия абхазы еще занимались изготовлением керамической
посуды, для чего в южных горах Абхазии добывали
соответствующую глину2, а в самом начале XX в. Н. В» Фон-Дервиз еще
мог свидетельствовать, что «довольно распространено также
2 Селезнев. Указ. соч., стр. 182; «Кавказ», № 104, 1869.
3 А. Ка.1андадзе. Указ. соч., сгр. 73.
271

гончарное производство»1 (хотя и не в такой степени, как,
например, у мегрелов, у которых, особенно жителей Цхакаевско-
го и Зугдидского районов, нередко оно было наследственным
делом и даже имелись чуть ли не целые селения гончаров,
привозивших часто свою продукцию на продажу и в Абхазию).
Солдаты, заходя в разрушенные жилища эмигрировавших в
Турцию во время махаджирства псхувских жителей, выносили
оттуда «дощатые круги и осколки разной глиняной посуды,
которые переходили из рук в руки и с таким вниманием
осматривались, с каким едва ли антикварий осматривал иероглифы
ка египетских пирамидах»2.
Деревообработка и
шорный промысел, В домашнем
быту дореволюционных
абхазов, прежде всего трудящихся
слоев населения, наибольшее
употребление имели
разнообразные деревянные изделия
собственного, во всяком
случае местного производства..
Громадное большинство
домашних вещей,
принадлежащих к числу необходимейших
предметов повседневной
жизни,—пахотные орудия, самши-
Деревянная кружка с резной товые мотыги, разные корзи-
ручкой для молока (ачакуа). ны, подойники, миски, ложки
из самшита и рога, обеденные
столы, чаши, тарелки, кружки, ткацкие станки и самшитовые
челноки, корыта, скамьи, посохи, ружейные приклады и т. д.—
все это делалось из дерева руками самих крестьян с помощью»
несложного инструментария, в составе которого главную роль
играли железный нож и топор. «Чаши для молока и
деревянные кружки почти все делают сами», — писал Фон-Дервиз3.
В условиях Абхазии немаловажное значение имело шор-
ко-седельное производство, в котором применяли различные
виды натуральной кожи, ткани, тесьму, войлок, волос, шерсть
и т. п. Абхазы и сами делали мужские и женские седла со
всеми их принадлежностями и уздечками, мужские и женские
разукрашенные плети и т. д. Однако со второй половины XIX в.
многие из них начинают предпочитать заказывать их лучшим
западногрузинским, главным образом, мегрельским мастерам,
работавшим как в Мегрелии, так и в самой Абхазии, — Суху-
1 Н. В. Фон-Дервиз. Указ. соч., стр. 55.
2 Н. Ходжаев, Указ. соч., «Кавказ», № 104, 1869.
3 Н. В. Фон-Дервиз. Указ. соч., стр. 55.
272

ми, Ачигваре, Окуми и других местах. Особенно славились
зугдидские мастера шорно-седельного производства.
Сделанный здесь краткий обзор убеждает в том, что в
Абхазии дореволюционного периода вместо промышленности,
как особой дифференцированной отрасли народного
хозяйства, существовали различные отрасли домашнего производства,
носившего натурально-потребительский характер. Но ни один
вид кустарного ремесленного производства, кроме разве
горного дела и металлообработки (как было сказано, в стране
давно уже имелись кузнецы, не занимавшиеся ничем другим,
кроме как своим ремеслом), — обработка камня, рога и
дерева, например, самшита, ореха и других пород для
изготовления молочной утвари и пр., ткачество, шорный промысел,
производство пороха, мыла, соли и т. д. — не успел полностью
оторваться от земледелия, причем и те едва намечавшиеся
кое-где тенденции к выделению ремесла вскоре же заглохли
под влиянием конкуренции лучших фабричных изделий1. «На
Кавказе, — указывал В. И. Ленин, — шло вытеснение
туземных вековых «кустарных» промыслов, падающих под
конкуренцией привозных московских фабрикатов»2.
Вместе с тем развитие некоторых видов местного
ремесленного производства, прежде всего производство оружия и
пороха, а также мореходства и др. сознательно
ограничивалось властями царского правительства в целях проведения их
колонизаторской политики и подавления
национально-освободительного движения. Например, на совещании у
кутаисского генерал-губернатора 10 ноября 1878 года говорилось о том,
что «продажа пороха должна быть сокращена до крайних
пределов, должны быть приняты самые строгие меры для
воспрещения выделки пороха на месте»3.
Глава XVIII
ПУТИ СООБЩЕНИЯ И МОРЕХОДСТВО
Сухопутные средства сообщения. До присоединения к
России, а также в течение первой половины XIX в., Абхазия
страдала из-за плохого состояния путей сообщения. Не было
ни одной благоустроенной дороги. Военно-Сухумская дорога
и другие древние пути были запущены. Население пользован
лось, главным образом, проселочными дорогами и узкими пе-«
шеходными и вьючными тропами, а также линией берегового
вала для сообщения с Сухуми и другими прибрежными пук-
1 «Очерки истории Абхазской АССР». Ч. I. Сухуми, 1960, стр. 147—148.
2 В. И. Ленин. Соч., т. 3, стр. 521.
3 Филиал ЦГИА УССР в; г. Харькове, ф. 791, д. 393, л. 4 об.
18. Ш. Д. Инал-ипа.
273

ктами1. Густая растительность затрудняла, а также делала
далеко небезопасной сообщение между отдельными частями
страны. Тропинки, протоптанные пешеходами и лошадьми,
были почти единственными внутренними путями, пролегавшими
среди густых лесов, и весьма неудобными для движения.
Такие тропы, вступая в лес, терялись, и по ним можно было
пройти только с помощью местных провожатых, которые и сами
вели путника, руководствуясь старинными зарубками и
значками, выбитыми на деревьях2. «Абхазские леса были
непроходимы для того, кто не знал местности и всех проложенных по ним...
тропинок, — писал Торнау. — Дерево теснилось около дерева;
огромные пни и корни дерев, опрокинутых бурею,
загораживали дорогу со всех сторон, колючие кусты и тысячи нитей от
вьющихся растений, снабженных острыми шипами и широкими
листьями, пересекали путь и составляли непроницаемую сеть,
через которую можно было прорываться только с помощью
топора или кинжала»3.
Во время разливов многочисленных рек часто и вовсе
прерывалось всякое сообщение, так как не было прочных
мостов. Правда, кроме временных пешеходных мостов-однодре-
Бок(а1иапэры).абхазы с большим искусством делали висячие
мосты из жердей, досок, виноградных лоз и веревок, которые
смело перекидывались иногда даже через большие реки на
узких и отвесных местах. Подобные мосты в нескольких местах
были перекинуты через Бзыбь, Мдзимту и другие абхазские
реки4. Висячие мосты из толстых виноградных ло* для
пешеходов и для лошадей имелись прежде у нынешнего Багадскего
моста на Кодоре. Генерал Кравченко во время русско-турец-
ксй войны в мае 1877 г. отступал со своими войсками через
эту узкую пропасть, где абхазами был издавна устроен мост
наподобие знаменитого Чертова моста в Швейцарии5. Еще в
начале XX в. путешественники с лошадьми пользовались
абхазским висячим мостом через р. Гвандра.
По описанию С. Смоленского, свои мостики из
виноградных лоз абхазы устраивали так: концы лоз от корней
прикреплялись на берегах к деревьям или камням, а вершины их
связывались на середине реки, потом сверх лоз клали плетень из
тонкого хвороста, по ширине моста. Такие мосты, достигавшие
1 В. Немирович-Данченко писал в 1897 г.: «Кое-где эта песчаная
отмель суживалась так, что по ней с трудом проезжали всадники. Одного
такого нам удалось видеть; совсем прижался боком к скале, а вода все-
таки плещет у ног его лошади. Должно быть, и самого обдает солеными
брызгами». (Немирович-Данченко. Указ. соч., стр. 215).
2 к. И. Подозерский. Указ. соч., стр. 22.
3 Торнау. Указ. соч., стр. 45.
4 Там же, стр. 43.
б В. Чернявский. Краткий очерк Абхазии, ИРГО, т. XIII, стр 4.
274

<6—7 и более саженей в длину, при переходе качались,
опускаясь почти до самой воды1. Широкие сходни на паромах, по
которым прогоняли скот, называли «ишачьими мостами»2.
Путь, соединявший Сухуми с Мегрелией и другими
районами Западной Грузии, шел в основном вдоль берега моря. В
сторону Гагра шли две дороги: одна проходила опять-таки
вдоль береговой линии до р. Мчиш, потом вверх по правому
берегу этой реки, затем поворачивала влево и через Пицуяд-
•ский мыс следовала до Гагры; вторая, проходимая только для
пеших и конных, пролегала через селения Эшера, Акуа (может
быть, Анхуа), Аацы, Лыхны, Звандрипш, Азердан, а затем
вновь выходила на береговую дорогу3.
Пешеходные и вьючные тропы служили целям
внутреннего сообщения, а перевальные дороги, пролегавшие в
основном по ущельям рек, связывали с Сев. Кавказом, с которым
Абхазия постоянно поддерживала тесные сношения самого
разнообразного характера. В. Чернявский, ссылаясь, в
частности, на рассказы местных жителей, указывал в одном из
своих докладов, что в глубокой древности шел «великий
торговый путь из славной Диоскурии в страны, лежащие севернее
Кавказского хребта, и отсюда к Востоку». Этот «Абхазский
путь» («дорога в Абазу»), как он называется в некоторых
документах, не заглох и в последующие века. В
раннефеодальную эпоху (VI—VII вв.) и позднее абхазы имели весьма
оживленные взаимоотношения со своими северо-восточными
соседями аланами и другими племенами через Клухорский, Марух-
ский и другие перезальные пути (один из караванных путей
через Клухорский перевал изображен на карте, составленной
в 1367 г. венецианцем Франческо Пиццигани) *.
Таким образом, одним из главных путей сообщения с Сев.
Кавказом являлась Военно-Сухумская дорога, проходившая
по линии Сухуми — р. Мачара — селения Мерхеули и Цебель-
.да, урочище Дал и дальше вверх по Кодору, через Клухорский
перевал, к бассейну р. Кубань. В XIX в. в Дальском ущелье
еще были заметны явственные следы древней дороги до
развалин крепости Чирик-Халба (Чхалта), у слияния рек Адзга-
1 С. Смоленский. Воспоминания кавказца. Экспедиция в Псху.
«Военный сборник», 1872, № 9—10, стр. 259.
2 В Мегрелии один из подобных мостов описан у Ад. Бооже так:
недалеко от Мартвили через р. Цхенис-цкали был переброшен «висячий
мост, сплетенный из виноградных лоз... он не шире одного аршина и
состоит из четырех протянутых лоз: двух сверху и двух снизу; верхние
служат перилами и связаны с двумя нижними, на которых лежат плетенки».
(Ад. Берже. Отрывок из путешествия по Мингрелии. «Кавказ», № 25,
1868 г.).
3 Барон Аш. Указ. соч., стр. 26 об, 27.
4 С Д. Ширяев. Путеводитель по Северному Кавказу. Ставрополь,
1960, стр. 177.
»
275

ры, Клыча и Сакена1. От Сухуми же через Двуречье (там, где
р Ахипс впадает в Гумисту), поляну Доуляка, перевалы Дсу
и Ачавчар, урочище Бешта, р. Бзыбь, Псху, перевалы Адзапш
и Санчара пролегала Санчарская тропа, которой пользовались
еще в начале XX в. Эта тропа была разработана русскими
войсками в 60 гг. XIX в., в период присоединения Псху, и по
существу представляла собою военную дорогу (эту дорогу про*
кладывал в июле 1861 г. отряд ген. Колюбакина, двигаясь из
Сухуми по направлению к Псху, причем «каждую сажень
пути нужно было отвоевывать не только лопатой и топором, на
еще штыком и пулей»J. До ее разработки через невысокий
перевал Доу издавна существовала старая Абхазская, или
Псхувская, тропа через Главный Кавказский хребет,
соединявшая центральную Абхазию с Северным Кавказом. Через,
перевал Лаштраху тоже проходила на Сев. Кавказ тропа,
сливающаяся с тропой Санчарской. Псхувцы имели сношения со*
всеми окружавшими их племенами: через перевалы Аданге и
Химса с Цебельдой и Дальским ущельем, через перевал Доу
с населением побережья центральной Абхазии.
Некогда важнейшее значение придавалось «Великой
Абхазской дороге», проходившей вдоль Великой Абхазской
стены. Кое-где до сих пор сохранились следы этой крупнейшей,
магистральной дороги раннего средневековья. Вот что пишут об
этом Л. Н. Соловьев и Л. А. Шервашидзе: «В Чегеме нам
показали древнюю дорогу, проходящую вдоль стены с ее южной;
стороны, т. е. внутри защищенного стеной пространства. Она
имеет здесь ширину около 6 метров... Совершенно ясно, что*
Великая Абхазская стена нераздельно связана с Великой А6-*
хазской дорогой, которая кратчайшим путем соединяла
Сухуми с берегом р. Ингур, т. е. с восточной границей Абхазии. Она
обходит истоки многочисленных рек и речек, берущих начало-
у подошвы Панавского хребта»3 (у старейших местных
жителей до сих пор сохраняются воспоминания о том времени,
когда дороги в Абхазии пролегали в основном только вдоль
морского берега и по подножью гор) (м<йас иказ ахутдеи ага^еж
ракун).
В том же Очамчирском районе, на территории с. Илори
найдены следы другой древней дороги. Сохранившаяся часть.
ее имеет в длину 75 м, ширину — до 2 м 65 см, высота
дорожной насыпи достигает местами 1,5 м. Этот путь был вымощен
булыжником, скреплен известковым раствором. Через болотис-
тые места и безымянные речушки были переброшены мостики,
следы которых обнаруживаются до наших дней4.
1 ЗКОИГО. Кн. VII. Тифлис, 1866, стр. 11.
2 К. И. Подозерский. Указ. соч., стр. 1—3.
3 Л. Соловьев, Л. Шервашидзе. Вдоль Великой Абхазской стены...
«Советская Абхазия», 16 августа 1964 года.
4 В. Пачулиа* В краю золотого руна, М., 1964, стр. 57—58.
276

Всего дорог, которые выходили из Абхазии и вели к раз-»
ным горским обществам, насчитывалось в XIX в. более деся->
ти1. Напр., в Сванетию можно было попасть по обеим сторонам
р. Ингури через Пахулани в Эцери, по правобережью рек
Эрти-цхали и Гудава, по левому берегу р. Цориха через
Бедна, вверх по Галидзге через минеральные источники; в Кара-»
чай вверх по р. Маркула, вдоль левого берега Кодора, а так*
же по рекам Мачара, Келасури, Баслата и через деревню
Акапа к цебельдинцам, от них дальше в Карачай; от Сухуми
шла дорога по ущелью до деревни Гума, где она соединялась
Средневековый одноарочный каменный мост через р. Баслата близ Сухуми
с фрагментом надписи XI—XII вв., высеченной грузинскими заглавными
буквами «асомтаврули» («Христос владыка, всячески возвеличь в обеих
жизнях...»).
1 Торняу в; 1835 г. в разведывательных целях совершил путешествие из
Абхазии на Сев. Кавказ по следующему маршруту: переправился через
Ингури у Анаклии, проехал через селения Илори и Дранда, отсюда по
самому берегу моря добрался до Келасури, посетил Сухумскую крепость,
потом через Гумисту доехал до Бамбор у речушки Пшандры, посетил
резиденцию владетеля в Лыхнах, побывал в Пицунде и Аджепхуне, а свой
переход через горы начал в Лыхнах, дошел до с. Анухва, затем вышел к
.долине Гумисты, оттуда к началу р. Чхалты, впадающей в Кодор, погом
повернул А<руто налево, к истоку Бзыби, пересек Главный хребет в районе
седловины между истоком Бзыби и Б. Зеленчуком, от Зеленчука на р. Кя-
фир через высокий гребень с древней церковью и вверх по Урупу вышел
к абазинцам башилбаевцам, а с Урупа на Кубань в районе Баталпашинска.
Обратно шел ото маршруту: Пятигорск—р. Кубань—верховья Урупа—на за-
277

с дорогой, шедшей от берега моря вдоль Гумисты, а затем
мимо свинцового рудника уходила дальше в горы; одна
дорога направлялась вверх по реке Ачархуа до деревни Анакуа,.
где поворачивала к свинцовому руднику и направлялась
дальше к джигетам; к ним же вела и дорога вдоль рек Абста и
Гагрыпш, а от Гагры вдоль берега к обществам Пшоавскому и
Ясхыпшскому1.
Абхазы были признаны как неутомимые пешеходы,
которые по труднопроходимой пересеченной и даже высокогорной
местности свободно делали по несколько десятков, а иногда
до 100 км и больше вдень. В исторических преданиях часта
можно встретить рассказы о тех прославленных героях с
«сильными коленями», которые, погнавшись за грабителями,
ушедшими трое суток назад, догоняют их всего за один неполный
день. Лучшие ходуны использовались как гонцы и глашатаи
(ахэхэаашэа) при важных происшествиях, требовавших
срочного оповещения далеко находящихся людей, причем ночью*
ходили, неся перед собой факелы из горящего елового или
соснового дерева. Древнеабхазская мера дальних
расстояний — «день пешеходного пути» (мыш-ныйуа) — равнялась
около 50 км. (в качестве мелкой меры длины была известна
общепринятая в древнем мире — локоть («ара»).
Известно, что в Абхазии исключительно широко
применялась верховая езда. Верхом ездили почти все слои
населения, а князья и дворяне, можно сказать, не сходили с
лошадей. Поэтому понятно, какое значение должен был иметь
конь — верный и незаменимый боевой друг — в жизни абхаза.
Всякий мало-мальски состоятельный человек старался иметь
лошадь с седлом, и они должны были быть у него наготове в
любое время дня и ночи. Нескончаемое количество
рассказов, преданий и легенд связано у абхазов с конем, с едва ли
не самым любимым у них искусством верховой езды, и
рассказывают их они с настоящим наслаждением.
Наряду с местной породой лошади (апсуа^ы), которая
была небольшого роста, но отличалась выносливостью,
горячностью и встречалась также в других частях Грузии (в расска*
зе «Баши-Ачук» А. Церетели дается описание коня под именем
Абхазура), в Абхазии имели распространение и породы более
пад к бе^ленеевским аулам на Лабе—аул Шегирей—Малая Лаба—бассейн
р. Мдзимты— с. Ачипсоу (в; ущельях Мдзимты и впадающей в нее реки
Зикуой) — сел. Айбога (на р. Псоу) — с. Чужгуча (на р. Чужипсы) — с. Чу-
жи (на р. Хуады-псы) — с. Чуа (на р. Мце) — общество Саше на берегу
моря — с. Сочипсы (посещает жившего ча р. Сочи кн. Облагу, «от Бзыби.
до Шахе самого значительного владельца») — Арт-Куадж (гостил у
дворянина Ар то)— мыс Адлер (у кн. Аредбея) —долина Лиеш — Геч-Куадж—*
Цандрипш—Гагра—устье Бзыби—Бамбора—Лыхны—Сухум.
1 Барон Аш. Указ, соч., л. 27 об, 28.
278

рослых мегрельских (агыруа лаша), а также и некоторых
северокавказских коней. У абхазов с западными грузинами,
прежде всего, мегрелами, много общего и по линии верховой
езды, начиная от погоняющего лошадь возгласа «чоу!», «ачу!»
(по-абхазски а«еы — «лошадь») и манеры сидеть на коне и
до многих деталей в сбруе лошади.
Только самые бедные ездили верхом на кобылицах, а му
лом не пренебрегал никто, потому что последний хотя и не
такое быстрое, но сильное и лучше приспособленное для по-»
ездок в горах животное, к тому же оно никогда не собьет*
Группа абхазских всадников, слева на заднем плане женщина с зонтом,
(Лыхны) (По Е. А. Мартелю. Лазурный берег России. Париж, 1903 г.).
ся с раз пройденного им пути. Ослы имели большое значение
для перевозки тяжестей в горах, но ездить на них считалось
позором. В прошлом у абхазов, как и у лазов и других грузин,
бытовал обычай сажать на осла, лицом к хвосту, и водить по
людным местам главаря побежденных противников и вообще
людей, которых за какие-нибудь позорные действия
присуждали к всенародному осмеянию. Об этом свидетельствует по-'
говорка «посадить на осла» (хаи, рацэа а^еада дакутэеит),
которая применяется и сейчас к опозорившему себя человеку1.
1 По описанию Агафия, после суда над убийцами лазского царя Губа-
за, властями было устроено нечто дроде карнавального шествия: убийц
верхом на мулах возили по улицам. В прежнее время в Мегрелии
«безнравственных женщин сажали на катера или на осла, подвергая их тем
тяжкому наказанию. (Ад. Берже. Указ. соч. «Кавказ», № 25, 1868 г.).
Аналогичный обычай существовал и в древнем Понтийском царстве
(Д. Джанелидзе. Грузинский театр. Тбилиси, 1959, стр. 104; Л. Саникидзе.
Понтийское царство. Тбилиси. 1956. стр, 46—47).
279

Лошадь с седлом, наряду с вооружением, считались у
абхазов самыми традиционными, самыми почетными и драгоцен-«
ными объектами для дарений, как об этом свидетельствует,
между прочим, характерное выражение: «просьба возьмет и
коня с седлом». Вот что писал Белл в 30-х годах XIX в.: «Гас-
сан показал мне седло, покрытое русской кожей, с чеканными
серебряными украшениями, и уздечку, также ярко
разукрашенную; все это составляло один из пятнадцати подобных
наборов, которые, вместе с таким же числом лошадей, он собира-
Вывоз самшита из Ткварчел в Очамчира на арбах, запряженных
буйволами. B0-е годы XX в.).
ется подарить вождю азров, чгй сын привел ему грузинского
коня и 15 рабов»1.
Гужевой транспорт был представлен небольшой
«абхазской арбой» (агьсуа уардын) на двух цельных колесах или
срубленных из двух кусков дерева. Такую арбу, запряженную
парой волов, реже буйволов, часто приходилось сопровождать
нескольким мужчинам, чтобы она не застряла в пуги. Для
больших и дальних перевозок она была мало приспособлена;
как средством передвижения людей этой неуклюжей повозкой
абхазы почти не пользовались. А в таких горных обществах,
как Аибга и Ахчупсху, даже и таких арб вообще почти не
знали2. Сохранились воспоминания об употреблявшихся
некогда абхазами санях под названием «аджанах».
С конца XIX в. расширяются колесные дороги з Абхазии.
К этому времени получают распространение большие мегре-
ло-имеретинского типа арбы, запряженные буйволами и
волами и способные по ровной местности перевозить тяжести до
одной тонны и больше. С окончанием строительства
Черноморской шоссейной дороги в 90-х гг. начали ежедневно ходить
1 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 59.
2 ЗКОИРГО. Кн. VI. Тифлис, 1866, стр. 11.
280

омнибусы — многоместные кареты, запряженные лошадьми,
поддерживая регулярное сообщение между прибрежными
пунктами. «В обществе абхазских рабочих, — писал Гаи в
1902 г., — мы поехали в таком омнибусе от Очамчиры до
станции Кодор»1. С начала XX в. появляются и первые автомобили.
Мореходство. В экономической и культурной жизни абха^
зов — коренных приморских жителей — большое значение име-<
ли море и мореплавание с древнейших времен2.
В неолитическом селище Кистрик обнаружены массивные
клинья и большое количество каменных долот, которые
употреблялись, очевидно, для выделки примитивных лодок. В эне-
олитическую эпоху встречаются грузила из гальки для ловли
рыб в дельтах рек. Плавание в море в целях рыболовства
начинает все более входить в практику с эпохи ранней бронзы,
о чем свидетельствуют тяжелые грузила из того же Кистрика3
и других мест.
Наиболее ранние сообщения о мореходстве у колхских
племен мы находим у Ксенофонта. По его описанию, вблизи
Трапезунда были разбросаны «колхские селения», а у
прибрежных моссиников было высоко развито рыболовство и
мореплавание, о чем свидетельствовали сотни лодок этого
племени.
Страбону принадлежат ценнейшие сведения о развитии
мореходства у племен черноморского побережья Кавказа ап*
тичного времени. По его словам, в первом веке до н. э.
мореходство было особенно развито у многоплеменных гениохов,
занимавших побережье «в тысячу стадиев», в непосредствен-*
ной близости от Великого Питиунта». Из страбоновского опи-«
сания вытекает исключительно важное значение мореходства
у гениохов, которые «господствовали на море», плавая на сво-«
их знаменитых камарах — небольших, узких и легких ладьях,
рассчитанных на 25—30 человек. Они славились как выдаю-»
1 К. Ф. Ган. Указ. соч., стр. 30.
2 А. Машин в своих «Очерках социального быта Абхазии»
утверждал, что абхазы, пригвожденные к земле и вечно гнездясь в отдаленных
горах, были исторически отчуждены от моря, что абхазское население,
живя исключительно грабежом и войною, никогда не занималось
мореходством и рыболовством, что из моря оно не могло извлекать никакой пользы,
что море отодвинулось у них «на самый задний план» и относятся к нему,
«как мы к луне или какой-нибудь • другой планете» («Кавказ», № 47,
1869). Подобные высказывания э мнимой отчужденности абхазов от моря,
равно как и домыслы относительно причин отсутствия у них
мореходства и пр., только выдают полную неосведомленность их авторов в вопросах
археологии, этнографии, истории, языка и фольклора абхазского народа.
3 Наличие множества каменных грузил для рыболовецких сетей в
составе кистрикского инвентаря предполагает знакомство жителей этого
селища с лодкой-однодеревкой. Следовательно, надо полагать, что кистрики-
яне, жившие более 4—5 тысяч лет тому назад, были первыми
мореплавателями Абхазии.
281

щиеся наездники и страшные для купцов морские пираты,
живущие «морским разбоем». Мореходство у гениохов
являлось по тогдашним временам настолько развитым, что они
были известны еще и по греческому названию своих лодок — ка-
маритами. Ввиду скалистости берегов у них не было стоянок
и гаваней, и они на плечах уносили свои лодки в леса и
прятали до следующего выхода в море1, как это практиковалось
в Абхазии вплоть до XIX в. У того же автора мы читаем, что
из Колхиды шла понтийскому царю Митридату VI «главней^
шая помощь для организации его морских сил» (XI, 2, 18).
Тацит (I в. н. э.), сообщая о выступлении рабов и местных
кавказских племен против Рима под руководством Аникета,
упоминает о том, как последний поджег римский флот, вслед-!
ствие чего опустело Черное море. «Поэтому-то, — пишет он, —
и варвары горделиво разъезжали по морю, быстро построив
суда, называемые камарами, с высокими боками и широким
дном, сколоченным без медных или железных связей. При
бурном море они соответственно подъему волн увеличивают яер-<
хи судов досками, пока они не закроются наподобие кровли.
Так эти суда и колышутся среди волн, имея с обеих сторон
одинаковые носы и переменные весла, так что для них безраз-»
лично и безопасно причаливать той или иной стороной»2.
Анонимный автор V в. говорит о керкетах, то есть
черкесах, как о народе «весьма опытном в мореходстве», а по
словам Ник. Дамасского, у них же, «если кто, управляя лодкой,
ошибается, то все подходят один за другим и плюют на него».
Характерно, что, как явствует, в частности, из указа 575 г.,
изданного по поводу восшествия на престол византийского
императора Тиберия, вассальная Лазика, а, следовательно, и
ее составная часть — Абхазия, уже в VI в. несли по отношению
к Византийской империи морскую повинность в натуре под
названием «та плоима». Она состояла в поставке судов,
предметов оснастки и морского снаряжения по индиктам, и при
вступлении нового императора на престол на нее распростра-»
мялись обычные льготы. Ю. Кулаковский по этому поводу пин
шет: «Мореходство, как главное занятие туземного населения,
определило и форму обложения»3. Позднее абхазские
владетели «по традиции» корабельный лес отправляли в Турцию.
А. Н. Тарасов в своей исторической повести «Тимур на
Кавказе», в основу которой, по словам автора, положена об*
наруженная им рукопись «История происшествий на Кавказе
в 1395 году, рассказанная очевидцем Франческо Аларо, Генуя.
1 В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, № 3, 1949, стр. 221.
2 Там же, 1947, № 4, стр. 213—214, 246.
3 Ю. Кулаковский. Прошлое Тавриды. «Импер. археол. комиссия»,
Киев, 1914, стр. 61.
282

1409 год», говоря о нападении пиратов «камаритов», пишет:
«Камаритами греки называли черкесских и абхазских
пиратов; они на своих лодках, «камарах», выжженных из стволов
гигантских буков, которые прятали в рощах при устьях рек,
внезапно нападали на купеческие суда, особенно в штилевую
погоду»1.
Грецизированный термин «камарит», — писал Н. Я- Марр,
— название племени, населявшего в исторические времена АСи
хазию, севернее Сухуми2. Трудно сказать, насколько марров-
ское толкование этого термина соответствует
действительности. Тем не менее, можно отметить, что в ущелье р. Гумиста,
где некогда проходила древняя дорога и где сохранились еле-»
ды множества развалин, находился, согласно указанию неко*
торых античных писателей, город под названием Команы,
куда был отправлен в заточение Иоанн Златоуст3. Говоря о
необычайной стойкости некоторых черт быта, в частности,
мореходства, описанного Страбоном и без существенных изменений
дожившего до XIX в., А. Н. Генко пишет: «При этом не
пришлось бы даже менять номенклатуры: термин «камара»,
служивший древним керкетам и гениохам для означения их
военных лодок, сохранился, судя по некоторым указаниям в
литературе, до новейших времен»4. Фр. Дюбуа писал: «Эти галеры
называются по-черкесски ка? или копала, а также катага;
по-абхазски акЬЬа*6... Следовательно, «камара» — местный
черкесо (-абхазский?) термин, бывший в употреблении еще в
первой половине прошлого столетиям
Традиции «камаритов» сохраняются и в последующем, о
чем имеется ряд указаний в существующей литературе,
причем основными стимулами к развитию мореходства являлись
экономические и культурные потребности, главным образом,
торговля и занятие морским рыбным промыслом6.
В 1963 году на основе изучения абхазской топонимики,
исторических преданий, свидетельств письменных источников
1 А. Н. Тарасов. Тимур на Кавказе. Историческая повесть. Ростов-ча-
Дону, 1938, стр. 20.
2 Н. Я. Марр. Указ. соч., стр. 242—243.
3 Уварова. Указ. соч., стр. 115.
4 А. Н. Генко. О языке убыхов'. «Известия» Академии наук СССР, № 3,
1928, стр 228.
5 Фр. Дюбуа. Указ. соч., стр. 58.
6 Ввиду малой судоходности мелководных и быстрых горных рек, й
Абхазии не мог получить развития речной транспорт, имевший большое
значение для Западной Грузии, особенно бассейна полноводной Риони,
которая, по сведениям античных авторов, была судоходной от устья до Шора-
пани. (М. К. Гегешидзе. Водный транспорт в Западной Грузии (бассейн
р. Риони). Сообщения Института истории им. И. А. Джавахишвили АН
Груз. ССР. Т. III, 1953, стр. 245).
283

автором этих строк были установлены следы значительного
гидротехнического сооружения — древней судостроительной
верфи и судоходного канала на территории сел. Тамыш, Очам*
чирского района. Следы эти кое-где заметны до наших дней.
Трасса Тамышского судоходного канала, называемого по*
абхазски «Местом хождения судов», берет свое начало у край"
ней восточной излучины речки Бзаны на расстоянии около
3 км B 870 м) по довольно прямой линии от точки ее впадения
в Черное море. Канал имел протяженность 2 3000 м и, проход
дя в юго-восточном направлении от своего начала по прямой
и пересекая две речушки, вливался в речку Дгамыш (в ее
крайнюю западную излучину) на расстоянии (тоже по
прямой) 2 400 м от точки впадения последней в Черное море. В
начале трассы в южном направлении отходили два (или
несколько) параллельных отводных канала для стоянки или
укрытия судов, называвшиеся «Местом привязывания судов», а
рядом находился один из местных центров производства
(доел, «тесания») судов.
Тамышские строители, опираясь, очевидно, на большие
традиции в области гидростроительства, расположили трассу
канала в наиболее целесообразном направлении, отлично
используя при этом все особенности указанного междуречья:
канал проходит по наикратчайшему расстоянию возможного
соединения речек Бзана и Дгамыш; направление в начале
канала служит естественным продолжением русла р. Бзакы, а
вход в р. Дгамыш сливается с направлением воды в этой
речке; начало канала было выбрано, примерно, на 500 м дальше
от берега моря, чем его конец, что создавало необходимую
разность отметок на концах канала для самотечной
переброски воды из Бзаны в Дгамыш; пересечение каналом двух непе-
ресыхающих речушек увеличивало общие запасы воды в
канале, кроме того, представляется вполне вероятной схема с
выемками земли на концах канала и искусственным водоемом в
центральной части трассы. Вместе с тем удаленность от
берега моря (в среднем св. 2,5 км) обеспечивала значительную
безопасность канала от нападения со стороны морских пиратов
и полную недоступность его для морских штормов.
Сооружение канала, изучение которого только начато,
относится, по-видимому, к средним векам, хотя дальнейшее
исследование памятника может дать и более раннюю датировку.
Гиппократ, автор V—IV вв. до н. э., говоря о колхах, пин
сал: «Что касается до местностей по Фасису, то страна эта
болотистая, жаркая, сырая и лесистая. Там во всякое время
года бывает много сильных дождей. Люди проводят езою
Жизнь в болотах, их деревянные или тростниковые хижины
построены на воде; они мало ходят пешком, только в городе
или на рынке, а обыкновенно разъезжают на однодеревках
.284

СХЕМА
расположения древней судостроительной верфи и судоходного канала в
селении Тамыш (приблизительная реконструкция).
вверх и вниз по каналам, которых там множество..*»1
(Подчеркнуто мной. — Ш. И.).
Другой античный автор — Аполлоний Родосский, живший
во второй половине III в. до н. э., в своем произведении
«Поход аргонавтов», в котором отразились события конца II ты-
1 В. В. Латышей. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе.
ВДИ, 2, 1947, стр. 295.
285

сячелетия до н. э., излагая геродотовскую традицию
египетского происхождения колхов, указывает, что жители
столицы Колхидского царства Эй «сохраняют сделанные на
табличках записи своих отцов, в которых изложены все пути и
пределы воды и суши для путешественников»1.
В том же мифе об аргонавтах указывается на развитое
мореходство «бесчисленных племен колхов», з то время как в
отношении некоторых севернопричерноморских и придуиай-
ских «диких пастушеских» племен говорится о бегстве их из
«страха перед кораблями», ибо они «доселе еще не видали
морских судов». Из многих мест текста аргонавгики
вытекает хорошая осведомленность смелых колхидских
мореплавателей в морских путях.
Прежде всего торговля содействовала развитию
мореплавания. Агафий (VI в.) отмечал, что «колхи совершают морские
путешествия, когда это возможно, и извлекают выгоду из
торговли»2. Хозяйственная жизнь Абхазии во многом зависела от
экспортно-импортной торговли: ввозились некоторые виды
сырья, оливковое масло, зино, предметы роскоши и другие
товары; вывозились строительный лес, самшит, мед и воск, рыба,
продукты животноводства и земледелия. Оживленная
заморская торговля не могла не стимулировать развитие мореплава-
вания у прибрежного населения. Особое значение имела
торговля солью. Древние жители Абхазии, когда они сами не
вываривали соль из морской воды, ввозили ее морским путем,
причем прибытие корабля с солью было радостным событием,
как об этом свидетельствует поговорка: «Судно плывет, соль
нам .везет» (Ашхуа аауеит, ацьыка аанагоит) (такими словами
дети приманивали удода).
Условием, поддерживавшим развитие мореходства,
являлось также пиратство, процветавшее на Черном море,
начиная с античной эпохи. Как отмечал Маркс, на ранних стадиях
развития морской торговли часто купец одновременно являлся
также и пиратом. Известно, например, что греческие купцы,
плавая по морям, не упускали случая пограбить и
поживиться за чужой счет. Энгельс указывал, что норманны на своих
сильных парусных судах с острыми очертаниями
предпринимали грабительские набеги до Константинополя в одном
направлении и до Америки — в другом3.
Пиратство сопутствовало торговле и в Абхазии. В 1951г.
в районе Н. Афона в сети рыболовецких траулеров* попали
10 амфорных сосудов, обнаруженных на расстоянии 6—7
километров от берега на глубине 96—150 метров. Поверхность
1 В. В. Латышев. Указ. соч., стр. 199.
2 Агафий. Указ. соч., стр. 73.
3 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XI, ч. II, стр. 518.
286

сосудов, хранящихся в настоящее время в Абхазском
государственном музее, покрыта толстым слоем ракушек, что
свидетельствует о давности нахождения их под водою. Подобные
сосуды, которые употреблялись для хранения и перевозок
вина и оливкового масла, встречаются в античных городах Се-
Еерного Причерноморья. Если не предполагать гибели
корабля от бури, то указанные предметы могли оказаться на дне
моря в результате потопления возившего их судна морскими
разбойниками.
Французский путешественник Шарден, который
находился в Мегрелии в 1672 г. и был свидетелем набега абхазских
князей, пишет: «12-го (ноября — Ш. И.) предполагалось
пересесть в лодку, но этому помешало известие (вполне потом
оправдавшееся), что лодки черкесов и абхазцев крейсируют
вдоль берегов Мингрелии. Они угнали местные лодки, а с
ними и ту, которую я нанял»1.
В XVIII в. абхазы еще продолжали активно заниматься
мореходством. Так, Сулхан-Саба Орбелиани, возвращаясь »
1714 г. из путешествия по Европе, застрял на несколько дней в
Трапезунце, так как турецкие суда не решались выходить
в открытое море, опасаясь встречи с абхазскими судами*
Один владелец судна говорил ему: «В Гурию я судно не
могу вести, абхазы возмущены, боюсь, и, если хотите, отправ*
ляйтесь на маленьком судне...»2.
По описанию Вахушти, аохазы «по морям ходят на
судах..., в которые они садятся по сто, по двести и по триста
человек, и нападают в пути на суда османлисов и лазов-чанов
и чаще всего у побережья Мегрелии и Гурии». Далее он
указывает, что в боях на море абхазы «стойки и могущественны»2.
Рассказывая о походах против Мегрелии, совершенных во
второй половине XVIII в. абхазским владетелем Шварахом (Соре-
хом) Шервашидзе, тот же автор сообщает: «И было в Одишл
большое несчастье, как описали выше, и, главным образом, от
абхазцев, так как, приходя на лодках и сушею, уводили в плен
людей, завоевали всю территорию до реки Егриси и
поселили там абхазов»3.
Пейсонель пишет, что в Сухуми «больших судов нет,
но жители имеют около 20 маленьких, которые совершают
рейсы по берегу моря». Он подчеркивал, что во избежание
опасностей, которым подвергались лица, производившие
торговлю с Абхазией, необходимо принимать немало
предосторожностей. «Когда дела окончены и судно нагружено, следует
1 Шарден. Указ. соч., стр. 143.
2 Сул хан-Саба Орбелиани. Путешествие по Европе. Тбилиси, 1940,
стр. 149 (на груз. яз.).
3 Вахушти. История Грузии. Ч. II, Тифлис, 1913, стр. 317.
287

выжидать хорошего попутного ветра, чтобы быть уверенным
в возможности быстро выйти в открытое море, по крайней
мере на 10—12 миль, ибо соседние беи стоят на стороне и воору-*
жают свои лодки, чтобы взять на абордаж и ограбить судно,
уходящее с товаром. Ввиду такого рода обстоятельств, для
торговых операций с Абхазией надобно выбирать большие,
хорошо вооруженные корабли с надежным многочисленным
экипажем»1.
Не молчат и источники XIX в. относительно абхазского
судоходства. Де Скасси отмечал в 1820 г., что жители
Абхазии строят «небольшие челноки, сделанные из одного ствола2
дерева»3 (в бассейне Риони сохранились народные средстване-
редвижения и перевозок по воде: плоты, лодки, паромы,
причем среди пережиточно встречающихся старых видов речного
транспорта особый интерес представляет «варцхли» —
однодеревка, указывающая на древние традиции навигации и
речного транспортаL.
По словам Броневского, приморские абхазы в начале
XIX в. еще плавали в лодках по Черному морю, нападая на
оплошных корабельщиков и тех, кто сел на мель, караулили
мореплавателей у берегов в опасных местах5. По
свидетельству Торнау6, абхазы ловили дельфинов в открытом море на
своих каюках7. Келешбей держал флотилию в составе
довольно значительного числа «хорошо вооруженных галер»8.
Весьма ценные данные об абхазском мореплавании
оставил нам Гамба — французский путешественник первой четвери
ти XIX в., засвидетельствовавший в 1826 г. у абхазов наличие
больших восьмивесельных суден-лодок. «Абхазская лодка»,
как автор сам ее называет, была настолько примечательной*
1 М. Пейсоиель. Указ. соч., стр. 29, 31.
2 Де Скасси. Заметки о Сухум-Кале и об абхазах. АКАК, т. VI, ч. Г>
стр. 646—658 (на франц. яз.).
3 По сообщению Ксенофонта, еще в его время (V в. до н. э.)
долбленные лодки делались моссинойкзми — местным племенем юго-восточного
Причерноморья, обитавшим в районе Трапезунда («Анабасис», 1951, стр. 136и
4 М. К. Гегешидзе. Указ. соч., стр. 245.
5 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 324, 343.
6 Торнау. Указ. соч., стр. 61.
7 Об этом же В. Немирович-Данченко я 1897 г. писал следующее:
«Абхазцы поняли выгоды дельфинного промысла и на сдоих фелюгах
выезжают в море за ними. Ловят дельфинов в неводы. Когда в оцепленное
пространство попадается штук десять-двенадпать дельфинов, а случается и»
до сорока, две-три фелюги выезжают в середину этой западни и оьют
добычу баграми... За жиром дельфинов на абхазский берег съезжаются
турецкие и греческие маклаки, умеющие ловко обманывать простоватых
абхазцев» (В. Немирович-Данченко. Указ. соч., стр. 220).
8 Подробное описание Абхазии, составленное из лучших известий об
Абхазии в 1834 г. Собрание отдельных поступлений Ленинградской
публичной библиотеки им. С.-Щедрина в 1928 г., № 554/2, л. 4.
288

что он оставил подробные ее зарисовки: внутреннего вида,
плана снизу, продольного разреза, вертикальной проекции, ви«
да сзади, весла и крючка для задержания судна во время мор*
ского боя, а в своем параллельном словаре некоторых абхаз-»
ских, черкесских и грузинских слов он записал вышедший уже
из употребления абхазский термин глаЙ^Ьег, означавший
лодку1.
Дюбуа, зарисовывая с натуры жилища абжуйского
князя Алыбея Чачба (умер в 1833 г.), расположенные
недалеко от моря в с. Тамыш, в своем атласе поместил зарисовку
Абхазская лодка и весло к ней, начало XIX в. (по Гамба).
одной лодки, на которой двое подплывают к берегу, а также
сравнительно большого судна с высокой мачтой, которое бы«по
вынесено на сушу и, подпираемое с обеих концов бревнами,
стояло наготове вблизи дома2.
Тот же автор оставил следующее описание нападения пи-»
ратов, «рыскавших по морю» 26 июля 1833 г. Из Сухуми уви-«
дели на море две абхазские галеры, нагруженные людьми и
пересекшие бухту по направлению к Кодорскому мысу. Обо-*
гнув мыс, они наткнулись на маленькое турецкое торговое
судно, остановили его и бросились разбирать находившийся
1 Гамба. Путешествие по южной России. Т. I. Париж, 1826, стр. 396,
(на франц. яз.).
2 Фр. Дюбуа. Атлас путешествия по Кавказу. У черкесов и абхазцев,
Париж. 1843, серия II, табл. V (на франц. яз.).
19. Ш. Д. Инал-ипа»
289

на нем груз, ранив при этом несколько человек. Заметив
русский военный корабль, на котором путешествовал Дюбуа,
морские разбойники бросились в свои ладьи, налегли на весла
и исчезли в замаскированном лесами устье Кодора, куда они
втянули за собой и свои галеры. О размерах абхазских лодок
можно судить по тому, что в них находилось до 120 пиратов.
Это были абхазы из Бамбор и других окрестностей Лыхны во
главе с тремя князьями — друзьями владетеля Михаила
(многих из них узнал шкипер разграбленного судна, который сам
был родом абхаз; среди абхазов были такие моряки,
которых нанимали как специалистов на иностранные суда). По
словам Дюбуа, русское правительство намеревалось держать
в Сухуми «несколько гребных лодок, вроде абхазских галер»,
снарядив их пушками, чтобы удобнее было преследовать
пиратов1.
Еще в первой половине XIX в. абхазы и черкесы со
своими небольшими лодками входили в устье Бзыби, скрывались
там и в удобное время делали набеги на близлежащие
населенные пункты, несмотря на то, что названная река имеет
быстрое течение, каменистое дно и вообще неудобна для
плавания лодок2. В 1835 г. западноабхазские племена совершили
нападение на Гагринские укрепления с трех сторон: с севера
и из ущелья Жоеквары, а 150 человек на галерах наступали
со стороны моря. «Убыхи и джигеты, — пишет А. Н. Дьячков-
Тарасов, — не в первый раз пускали в ход свою флотилию:
в начале 1834 г. горцы на нескольких галерах подплыли к Пи-»
цундскому укреплению с намерением вырезать гарнизон и
ограбить храм». В 1841 г. переправа через р. Бзыбь
совершалась абхазами и джигетами «на длинных каюках»3. По
барону Аш4, черкесские лодки также нередко приставали против
деревни Соуксу (ЛыхныM. По описанию Д. Бакрадзе, в доли-"
ьах абхазских рек действовали, хотя и не всегда, местные
маленькие каюки, большей частью сделанные из одного вьн
долбленного дерева и имевшие сажени три в длину, которые,
«имея древнейшую конструкцию», искусно и смело управля*
лись абхазскими гребцами6.
Галеры богатых горских старшин, вмещая в себя до 140
человек экипажа, имели также артиллерийское вооружение.
В туапсинском заливе еще во второй половине прошлого ве«
ка скрывалась целая флотилия небольших гребных судов, на
1 Фр. Дюбуа. Указ. соч., стр. 143—144.
2 Подробное описание Абхазии..., л. 9.
3 А. Н. Дьячков-Тарасов. Указ. соч., стр. 63, 65.
4 Барон Аш. Указ. соч., стр. 24 об.
5 И. К. Айвазовским написана картина «Лодка черкесских пиратов»,
которая средч других произведений великого художника была показана на
Парижской выставке в 1843 г. и удостоена награды.
6 Дм. Бакрадзе. Очерк Мингрелии, Самурзакани и Абхазии.
«Кавказ», 1860, № 48.
290

которых горцы выезжали на грабеж в морс, причем, окружив
какую-нибудь шхуну, они хватались за борты крючками и
всходили на нее, забирали людей и груз, а захваченное судно
зажигали1. Были случаи, когда вооруженные пушками суда
убыхских старшин нападали даже и на русские военные
корабли. Так, в 1837 г. люгер «Глубокий» был атакован в море
несколькими галерами и спасся только благодаря бегству, а
в 1846 г. корвет «Пилад» и бриг «Паламед» близ ущелья
Вардане вели безуспешный морской бой с несколькими убых-
скими галерами2. Г. И. Филипсон, рассказывая об одном
удачном действии азовских казаков против убыхских вооруженных
галер, на одной из которых было человек 40 горцев, в конце
пишет: «Это было последнее появление черкесских галер в
море. Они были во всех устьях главных речек и сгнили без
употребления»3.
По словам Э. Реклю, абхазские «суда, ходившие под
веслами и под парусами, экипаж которых состоял из 200—300
человек, отваживались нападать на берега Анатолии, Крыма и
Европейской Турции, вплоть до Босфора. В прежнее время
многие из них отправлялись в Египет, чтобы продаться там в
солдаты. В отряде мамелюков и в самом Каире, среди
жителей, было очень много таких, которые родились в горных
долинах Абхазии»4.
В 30-40-х годах XIX в., с учреждением Черноморской
береговой линии, состоявшей из ряда крепостей и
укреплений, возведенных царскими войсками, и организацией
крейсерской службы русского Черноморского флота по
Кавказскому побережью, местное мореходство приходит в упадок. Со
второй же половины XIX в., в связи с развитием пароходства и
других современных средств сообщения, абхазы оставляют
занятия мореходством, чему немало способствовало и
запрещение, наложенное русскими властями на пленопродавстае и
вообще на контрабандную торговлю Турции с горскими
племенами.
Показания письменных источников о развитии
мореходства в Абхазии подтверждаются данными абхазского языка,
фольклора, этнографии. Старые прибрежные жители Абхазии
еще хранят в своей памяти воспоминания о былом абхазском,
судоходстве. Мгудзирхвский старик Пас Жиба
рассказывал, что в молодости он был свидетелем того, как абхазы
вводили свои лодки в устье р. Мчиш, плыли по ней вверх и пря-
1 С. Смоленский. Указ. соч., стр. 213, 214.
2 М. В. Покровский. Русско-адыгейские торговые связи. Майкоп, 1967,
*тр. 88.
3 Г. И. Филипсон. Воспоминания. «Русский архив», 6, 1883, стр.
;П0—311.
4 Э. Реклю. Земля и люди. Всеобщая география. VI. С-Петеобург,
4883, стр. 78—79.
291

тали их в лесу. Эти лодки вмещали по 10—15 человек. По его-
словам, лучше всего делал их Дзигу-ипа Батаква (с. ЛыхньО,
который мастерски сколачивал лодки из каштановых и
дубовых досок по поручению владетеля. На таких лодках
воевали в море, при помощи крючков задерживая неприятельские
ладьи.
Устье упомянутой реки (Мчиш, Мчишта), которое у
некоторых авторов выступает под именем Порта абхазов, — это, по
всей вероятности, Сато йе Вихо, то есть «Самшитовый порт»»-
средневековых карт, причем это название, как заметил еще
Дюбуа, было дано ему вполне заслуженно, ибо здесь некогда
процветала торговля изобиловавшим вокруг
высококачественным абхазским самшитом.
Мореходство упоминается в нартских сказаниях. Так,,
мать нартов Сатаней-Гуаща, выходя к верховьям Бзыби,
освещала собою вокруг. Сияние, исходившее от нее, ослепляло**
на море кормчих и судна, сбившись с пути плавания, ударя-»
лись о скалистые берега и разбивались, о чем говорят,
согласно легенде, осколки их, встречающиеся вдоль побережья.
Герой Кятаван, возвращаясь однажды с охоты, свалил в реку
бревно, уселся на нем и «домой поплыл дорогой речной». В
другом предании, связанном, возможно, с библейской леген»
дой о Ноевом ковчеге, рассказывается о том, что на вершяпе
самого высокого в крае хребта Ерцаху находятся остатки
разбитого судна и якорь.
Абхазская речь и абхазские предания содержат немало
воспоминаний о близком общении абхазов с морем, хотя
современный их быт не согласуется с таким утверждением. В
абхазском языке немало специальных местных морских и
мореходных выражений и терминов: ашхуа — ладья, лодка,
корабль; анышь — лодка, судно; мсыигашхуа — однодеревка;
ажэа — весло; агьскы — руль, ап>ра — парус, аху — якорь,,
абабуаза—бухта, а1>ба—корабль, пароход; амызгут — мачта,,
аканцьа — баржа, акра — маяк; мыс; ага — берег моря,
ачныш—чайка и др. Абхазы, как мореходы, передавали
соседям свои морские термины, в частности, абхазское слово,
обозначающее «парус»(ап>ра),как доказывал акад. Н. Я. Марр1,.
было заимствовано грузинским языком (в частности,
«апра» в мегрельском означает «две самые высокие, верти-»
кальные доски по середине двух противоположных стен де-
деревянного дома»2). Эти заимствования не случайны, так
как, согласно авторитетному свидетельству Гамба, «искусство»
постройки кораблей на побережье Черкессии и Абхазии зна-»-
1 Н. Я. Марр. Указ. соч., стр. 87, 143.
2 И. Кипшидзе. Указ. соч., стр. 197.
292

-чительно более развито, чем на берегу Хопи и Фаза»1.
Переживанием древнего быта абхазов, занимавшихся
пиратством, является характерная пословица: «В чьей
лодке сидишь, того и песню пой!» (Зашхуа утоу иашэа хэа).
С ссыльном, потерянном для родины человеке, говорят:
«Пустили его по морю» (амшын дхыриеит). Безнадежное сопротив*
ление чему-нибудь сравнивают с человеком, который, находясь
на корабле посреди моря, хватается за мачту, не желая плыть
дальше. О давнишней связи абхазов с морем свидетельствует
и выражение «забывший наименование моря» (амшын ахьз
зхаштыз еигьш)—так говорят, когда человек не может
припомнить название самого близкого и большого, хорошо зна«
комого ему предмета.
Абхазская топонимика также хранит многочисленные еле*
лы мореходства. В бассейне р. Мчиш, на территории с. Мгуд-
зырхва, одна местность известна под именем «Места
скрывания лодок» (Ашхуа цэахырта). Около Пицунды находится
небольшое озеро, название которого означает «Место
запускания лодок» (Анышьхтхарта).Интересно отметить, что абхазы
метко окрестили свое судно словом «ашхуа», обозначающим
одновременно килевую кость у птиц, которая по своему
внешнему виду действительно напоминает собою абхазскую
лодку. Очевидно, соответствующее очертание послужило
причиной того, что одна из гор в бассейне среднего течения Бзыба
также называется Ашхуара.
Ни в одном другом пункте Абхазии нет, пожалуй, такого
скопления топонимических названий, связанных с
мореходством, как на узкой территории междуречья Дгамыш-Тоумыш.
Вот они: два пункта под названием Акра, то есть маяк (на
.дгамышском и противоположном тоумышском мысу); два
пункта под именем Ашхуацэыртадо есть «Место тесания
судов» (первый — в устье р. Тоумыш, на расстоянии 300—400
метров от берега моря, второй —на берегу р. Бзаны, почти в
трех километрах от морского берега); две местности Ашхуа^а-
хэарта,то есть «Место прикола судов» (правый берег устья
Тоумыша, на излучине, и у той же Бзаны), наконец,Ашхуата-
ныкуарта, то есть «Место хождения судов», как называют
до сих пор трассу описанного выше канала.
Абхазской религиозной фантазией создан образ морского
'божества в виде белого быка или тумана под именем Аг-ных-
Эт-ных (у черкесов одним из главных языческих божеств был
•Сеозерес— покровитель мореходов). Своему морскому
божеству абхазы приносили жертву, когда приходилось надолго
останавливаться на берегу моря. Грозное божество никому не
1 Гамба. Указ. соч., стр. 89—90.
293

прощало непочтительного отношения к себе. Поэтому, как со*
общает Н. Джанашиа, даже детям запрещалось бросать ка-»
мешки или плевать в море1.
Поклонение морскому божеству до недавнего времени со-»
хранялось в более чистой форме в роде бзыбских крестьян
Ампар2. По преданию, представители этого рода,
проживающие в прибрежном селе Мгудзырхва, некогда приносили
своему морскому духу-покровителю даже человеческие жерт-<
вы. Само имя «Ампар» может быть этимологизировано как
«Сыновья моря», или «Дети ?лоря» (от «амшын»—море, „п>аа—-
сын, а «р» — показатель множественности), хотя в этом у
меня нет полной уверенности.
Один из вариантов этого предания гласит, что ненасытный*
и безжалостный морской дух ежегодно в определенное время*
уносил по одному человеку из числа лучших представителей
рода. Эта тяжелая дань привела к вырождению рода Ампар.
Остались только трое — брат с двумя сестрами. И вот
однажды, когда пришло время отдавать очередную жертву, брат
отвел одну из сестер к берегу и привязал ее накрепко к
столбу, чтобы ее не потянуло в море. Вдруг показалась вдали на
море тучка. Она приближалась и росла, и море забурлило.
Это был морской дух. Юноша вступил со страшным духом в
сраженье. Видя отчаянную решимость несговорчивого
молодого человека, дух моря отказывается, наконец, требовать себе
в дальнейшем человеческие жертвы и соглашается, чтобы
по-прежнему ежегодно приносили ему в жертву только козла.
И вот еще до сравнительно совсем недавнего времени ампа-*
ровцы торжественно отправляли культ своего старинного бо-»
жества, причем, кто ходил покупать жертвенного козла, тот
не должен был приводить его, кто привел, тот не резал, кто
зарезал, тот не снимал шкуру с него, кто шкуру снял, тот не
рубил мясо на части, кто разрубил мясо, тот не варил его, кто
же сварил, тот не ел жертвенной пищи.
С этим следует сопоставить сообщение А. Н. Грена3. Это
интересное сообщение касается абхазского бессмертного и
злого морского божества под именем Хаит (слово «хайт» в
широком употреблении и теперь у абхазов и выражает собой
удивление, восторг, призыв к действию, боевой клич).
Связывая этого бога с армянским эпонимом и с названием «знаме-
1 Н. Джанашиа. Религиозные верования абхазов. Христианский
Восток. Т. IV. Петроград, 1915, стр. 106.
2 А. Чукбар. Эт-ных — Аг-ных. «Сотрудник Закавказской миссии»,
1912, № 7, стр. 373.
3 А. Н. Грен. Абхазская мифология. Рукописный фонд библиотеки
Абхазского института..., № 35, л л. 7—8.
294

нитого народа хиттитов», А Н. Грен пишет, что на дне моря у
него имеется великолепный дверец и при нем свита из 12
мальчиков-утопленников. Хаит подстерегает людей, чтобы их
утопить, то есть сделать их подданными своего морского цар-*
ства, но при этом они не умирают, захлебнувшись в воде. В
этом царстве имеется гигантская дыра, в которую втекают все
реки с гор и потом по подземным каналам возвращаются об-<
ратно. Придет время, когда освобожденный Абрскил —
великий друг народа — перевернет весь мир, и тогда Хаит
погибнет. Легенда о Хайте, по А. Н. Грену, «доказывает, что у аб-«
хазов практиковались человеческие жертвоприношения мо<
рю — детей мужского пола»1.
У абхазов, как и у приморских черкесов, существовала
особая корабельная песня (ашхуа-шэа) с припевом: уах-сах
(«ты потяни, я потяну»). Была еще специальная песня греб-»
цов. Сохранившиеся малопонятные фрагменты ее мне уда-«
лось записать в 1960 г. со слов одного поквешского старика:
«Еке-хееи, ды5уа-мы5уа,иашхуари, дыумгари!» Это,
по-видимому, припев песни. В нем слово «иашхуари», возможно, озна^
чает морское божество (или обращение к нему), а «дыумга-»
ри» — «ты возьмешь его», «ты получишь его» (человека).
Белл, описывая свое плавание в черкесской лодке вдоль
берега моря, говорит, что причерноморские черкесы также «пели
почти непрерывно... свои разнообразные прекрасные песни
гребцов»2.
На основании изложенного устанавливается факт
значительного развития мореходства у прибрежных абхазских,
убыхеких и черкесских племен, которые вплоть до середины
XIX в. занимались, главным образом, каботажным плаванием
по Черному морю на своих оригинальных судах как в торгово-
экономических целях, так и в порядке пиратства3. Это находит
свое отражение как в исторических источниках, так и в том,
что абхазский язык и фольклор, по выражению акад. Н. Я.
Марра, «полны воспоминаний интимного общения абхазов с
морем».
1 По словам 95-летнего моквинского старика Кадыра Авидзба,
записанным В. Пачулиа, абхазские моряки поклонялись храму Ага-Ныха —
абхазскому морскому божеству. Руины этого ранне-средневекового храма
под именем Мзрмал-Абаа («мраморное строение») сохранились недалеко
от морского берега, на территории с. Адзюбжа Очамчирского района
(В. Пачулиа. В краю золотого руна. М,. 1964, стр. 51). У морского божесг-
ва выпрашивали благополучный исход морских походов (хьызрацара)
со «свечой корабельного моления» (ашхуаных,эацэашь) в руках перед на*
чалом плавания.
2 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 70.
3 Г. А. Дзидзария. К истории мореходства в Абхазии. «Труды»
Сухумского государственного педагогического института им. А. М. Горького,
Т, XII. Сухуми, 1959.
295

Глава XIX
ПОСЕЛЕНИЯ И ЖИЛИЩА
Абхазские селения занимают по нескольку десятков квад*
ратных километров. На такой территории, обычно по берегам
речек и взгорьям, беспорядочно раскиданы дома жителей*
Разбросанность поселений издавна составляет самую харак*
терную черту, в особенности, абхазо-мегрельских, убыхсхих,
причерноморских черкесских, а также других адыгских
деревень1.
Абхазские поселения представляют собою не сплош*
ное селение, а систему хуторов и отдельных усадеб, стоящих
нередко совершенно изолированно посреди своих участков и
полевых угодий. В этих обширных неукрепленных селищах
оседлых земледельцев жилища располагались без определен-"
ного плана, далеко друг от друга. «Трудно заметить, где живет
абхаз», — говорили сами абхазы, потому что маленькие доми«
ки совершенно исчезали в зелени лесов и садов.
Усадебный характер абхазских поселений и подворно-уча«ч
стковое землевладение отмечали многие авторы. Так, в конце
XVIII в. И. А. Гюльденштедт писал о рассеянных по рощам
домах абхазов, как в Имеретии, а П. С. Паллас об абазинских
дворах, в беспорядке разбросанных далеко друг от друга и
огороженных крепким забором2. Об этом же говорят и источ^
ники XIX в. С. Броневский писал, что абхазы «в больших
деревнях не живут, но рассеяны по горам и косогорам малыми
усадьбами по два и по три двора»3, а по словам Торнау в
абхазских селениях дома раскиданы на большом пространстве
небольшими группами, означающими число отдельных
семейств4. Вот как описывает абхазскую деревню один
анонимный автор в 1877 г.: «Шалаш, куда вошли мы, был только
началом абхазского поселка, или, лучше, починка. За полвер'
сты — стояла другая лачуга: от нее, сажен за полтораста,—
третья; четвертая в сторону забилась, пятая забралась на
верхушку холма и закуталась там от постороннего взгляда в
зеленое облако дубовой рощи... Всего — хижин двадцать, а раз-
1 Говоря об адыгских племенах, В. Б. Деопик пишет: «В большинстве
случаев, особенно для VIII—IX зв., поселения представляют собой
обширные неукрепленные селища, расположенные на высоком коренном берегу.
Дома в этих поселениях располагались без определенного плана, далеко
друг от друга; это были легкие постройки из плетня, обмазанного глиной.
На Черноморском побережье Кавказа поселения, в основном, — это
обширные неукрепленные селища, расположенные на плато, недалеко от речек, в
100—150 метрах от моря» (В. Б. Деопик. Адыгейские племена. Очерки
истории СССР. III—IX эв. М., 1958, стр. 636)*
2 Цит. по Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 327.
3 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 325.
4 Торнау. Указ. соч., стр. 83.
2?6

бросались верст на восемь. Абхазец выбирает жилье по душе,
мало думая о необходимости скучиваться»1.
Имея в виду такую чрезмерную разбросанность усадеб,
некоторые утверждали, что вообще нельзя называть
абхазские селения «деревнями»в том смысле, как мы обыкновенно
понимаем это слово2.
Каждая усадьба обычно отгораживалась забором или ко*
лючками. Арк. Ламберти еще в XVII в отмечал, что абхазы
свои поселения обводят крепким забором и глубоким рвом.
Ограды бывают разные: плетеные или бревенчатые заборы,
частоколы, иногда с канавой. Нередки, особенно в нагорных
частях страны, «каменные ограды» (ахахэгуара) из булыж*
ника без известкового раствора (в последнее время, как
увидим ниже, все более начинают делать вечнозеленую живую
изгородь, большей частью перед домом).
Частоколом или другими красиво сплетенными изгородя*
ми усадьба разбивается на ряд внутренних отделений в соот*
ветствии с хозяйственными потребностями. Кроме главных
входных ворот, во внешней ограде перед домом, в нужных мес-»
тах устраиваются калитки и перелазы для сообщения между
всеми частями усадьбы. Количество членений усадебного уча*
стка определялось социальной принадлежностью хозяина и
размерами хозяйства. Обычно отдельно отгораживали двор с
жилыми и подсобными постройками (амзырха или агуаргь),
«женский огород» (агьхэыс утра), приусадебную пашню (аут-
ра), скотный двор (арахугуара), пасеку (ашьха-гуара) и др.
У князей и дворян перед домом нередко были двойные
дворы: внутренний «амдзырха» и еще более широкий — внешний
двор, который назывался «ашта» (абжуйцы этим словом
нередко именуют и крестьянские дворы). Иногда они убирали
перегородку между внешним и внутренним дворами, и полу**
далась одна общая площадь (амзырхеиаштеиеиужьны). В рай*
оне горы Мамдзишха близ Гагры имеются два урочища —
Чхабаашта и Ахалашта3, которые представляют собой дав*
яо заброшенные места поселений. Однако наибольшей
популярностью пользовалась покрытая дерном ашта перед вла*
детельским дворцом с вековыми липами, известная и поньь
не как Лыхненскзя площадь (Лыхны ашта). Издавна она яв«
ляется местом народных собраний и, вместе с тем, центром
лыхненской общины.
Таким образом, существенную часть каждой отдельной
абхазской усадьбы составляет огороженный двор перед до-
1 «Абхазы и Пицунда». «Домашняя беседа». С-Пб., 1877, вып. 33,
стр. 929.
2 К. Ф. Ган. Указ. соч., стр. 38.
3 А* Дьячков-Тарасов. Указ. соч., стр. 5, 9.
297

ыом. Он настолько вошел во вкус и имеет такие стародавние
традиции, что ки один сельский житель не строит усадьбы без
всякого двора. Это открытая чистая поляна, которую некото-»
рые представители высшего сословия засевали иногда клеве-»
ром, в основном, ради красоты. Во дворе специально
оставляется хотя бы одно большое тенистое дерево (граб, грецкий
орех, яблоня, груша, черешня, инжир, вишня, лавр, ольха,
декоративный банан и др.). В жаркие дни под ними проводят
значительную часть времени, зачастую там же принимают гос*
тей и пр. Двор служил местом многолюдных собраний во вре«
мя свадеб, похорон, поминок, которые по обычаю были
связаны со скачками, джигитовками, стрельбою в цель и пр. Там
пасутся и некоторые домашние животные — телята, лошади
гостей, овцы, птицы. Многие из растущих во дворе деревьев
приносят плоды, причем, в целях экономии земли, количество
плодовых растений во дворе за последнее время все более
увеличивается. Однако значение двора состоит, прежде всего,
в том, что он вмещает в себя все жилые и почти все хозяй*
ственные постройки.
Археологические материалы, а также топонимические и
некоторые фольклорные данные указывают на то, что отдель*
ные абхазские пещеры (аадп>ы) некогда служили, вероятно,
постоянным жильем человека. Так, например, графиня
Уварова в Сухумском (совр. Гульрипшском) районе, у подошвы
хребта Чихуачи, видела интересную труднодоступную пещеру
в несколько этажей, с галереями и отверстиями, с
осыпавшимися входами, причем, как рассказывали ей местные жители, в
ней находили следы жилья человека, а на территории сел.
Лдзаа одна пещера носила имя женщины (Мды лхаг^ыI.
Западнее г. Гагра была известна пещера св. Итста,
«задымленный потолок которой указывает на то, что в ней жили»2.
Существует абхазская легенда о камне с именем пастуха
Нагу, чуть видном еще над поверхностью моря восточнее Гу-
дауты. Рассказывают, что под этим камнем находится
пещера, в которой когда-то обитали люди.
В нартских сказаниях нередко упоминаются населенные
пещеры. В частности, кровные враги нарта Шаруана — три
брата-великана по имени Х-Хуцаа (это имя в дословном
переводе означает «три волоса») с их тремя
сестрами-великаншами совместно обитали в одной пещере у подножья
большой горы. Это был их жилой дом. Упоминаются также сто
каких-то других людоедов, которые тоже жили вместе в одной
пещере. Сами же нарты, все сто братьев с матерью и сестрой,
жили в одном большом доме, сделанном, согласно некоторым
1 Графиня Уварова. Указ. соч., стр. 106, 134.
2 ЗКОИРГО, кн. VII, Тифлис, 1866, стр. 10.
298

сказаниям, из камня или даже железа, а обширный нартский
двор был окружен высокой и неприступной каменной оградой
с огромными железными воротами перед жилищем. Даже
карлики-ацаны, с которыми нарты находились в близких
отношениях, жили в каменных домах. Им же, как сказано,
приписываются небольшие кругообразные в плане каменные
ограды, развалины которых встречаются еще в альпийской зоне
абхазских гор. Вместе с тем, отдельные нартские герои,
находясь в походе, ночи проводили на деревьях, например, Сас-
рыква нередко ночевал и ужинал на больших
многоствольных дубах.
На характер жилых и хозяйственных построек большое
влияние оказывали климатические и другие
естественно-географические условия. Короткая мягкая зима и отсутствие
резких холодных ветров не способствовали развитию
фундаментальной каменной народной архитектуры в Абхазии. Ввиду
этого, а также вследствие изобилия лесов, главным
строительным материалом сделалось дерево. Так, Ламберти утверждал,
что абхазы не живут в городах и крепостях, а через два
столетия Званба также отмечал, что они строят жилища из
плетня и досок, обмазывают глиной и покрывают дранью1. С этим
согласуются сообщения и других авторов2. Так,
Дьячков-Тарасов в конце XIX в. писал, что «абхазцы не строят и не
строили каменных саклей»3. Но и досок было мало, они делались
вручную, топором. Только после присоединения к России
производство строительных досок постепенно расширяется, в
частности, благодаря появлению «пильной мельницы». Первый
такой «лесопильный заводик» был устроен в 30-х годах XIX в.
начальником Бамборского укрепления полк. Паиовским на
р. Мчиш, который вместе с тем послужил одним из средств
сближения абхазов со своими русскими соседями4.
Все это не означает, что абхазы не пользовались другим
строительным материалом. Крепости, замки, башни, городи*
ща, храмы, встречающиеся в каждой общине, а также
княжеские дворцы, жилища некоторых феодалов, сделаны из
камня. Для возведения таких сооружений требовались
большие силы и средства, имевшиеся только у господствующего
класса. Так, согласно преданию, во время строительства лых-
кенского храма (дворца?) были мобилизованы сотни людей
из окрестных деревень, которые, выстроившись в одну линию,
доставляли камень из р. Хыпста до строительной площадки»
передавая из рук в руки.
1 С. Т. Званба. Указ. соч., стр. 60.
2 С. Броневский. Указ. соч., стр. 325.
3 А. Дъячкоц-Тарасов. Указ. соч., стр. 93.
4 Торнау. Указ. соч., стр. 36.
299

Дома князей и дворян отличались от крестьянских мате*
риалом, плакировкой, архитектурой и размерами. Но и среди
них лишь немногие, наиболее знатные и богатые, строили
двухэтажные большие рубленые, дощатые или каменные дома с
отделениями. Так, например, в 1835 г. Торнау гостил в с. Ан*
хуа у иззестного в округе дворянина Сол. Мканба, который
«слыл очень богатым человеком» лишь по причине того, что
€го семейство проживало в рубленом деревянном жилище.
Это был «дом в два этажа, с окнами, затянутыми пузырем,
между которыми кое-где проглядывало небольшое стеклыш»
ко, добытое от русских»1. Даже владетель в своей лыхненской
резиденции жил в небольшом, с крытой террасой
«деревенском доме, спрятавшемся в густой зелени», а его новый два-
реп, построенный в «европейском стиле», был готов лишь в
начале 40-х голов XIX вА
Главная усадьба абжуйского князя Алыбея Чачба (умер
в 1833 г.) находилась вблизи замечательного источника, в
центре с. Тамыш. По описанию Дюбуа, «его дом был не луч*
ше, чем дома его подданных, его дворцом была сакля из
плетеных ветвей, обмазанных глиной, с изгородью, в которой да*
же не было калитки». На берегу моря, у устья р. Дгамыш, для
удобства занятий пиратством он построил себе филиальную
усадьбу — маленький деревянный дом (двухэтажный),
который укрывали «великолепные деревья своими зелеными
арками»3.
Большое значение придавалось вопросам обороны
жилищ и поселений: искусно пользовались местностью, окружала
свои жилища стенами, рвами и пр.
Вот что писал Агафий (VI в.) о жилищах мисимиан в
верховьях р. Кодор: «Большинство жилищ не было окружено
•стеной, но находилось в скалистой местности, расположенной
вблизи. Утесы и обрывистые скалы, простираясь в длину, де-»
лали чрезвычайно трудным всякий доступ к нему и проход
.для всех не знакомых с местностью чужестранцев. Местные же
жители, знавшие местность, с трудом спускались вниз по од«
ной чрезвычайно узкой и скрытой тропинке в случае иеобхо*
димости и снова взбирались наверх. У подножья горы на
влажном и плоском месте били ключи с питьевой водой»4.
Эти традиции, передаваясь из поколения в поколение,
дошли в известной степени вплоть до XIX в. Жилища некоторых
«феодалов одновременно предназначались и для целей защиты
в случае военной опасности. По особенностям своей архитек*
* Торнау* Указ. соч., стр. 80.
2 Г. И. Филипсон. Указ. соч. «Русский архив», 6, 1883, стр. 307.
3 Ф. Дюбуа. Указ. соч., стр. 156—157.
* Агафий. Указ. соч., стр. 120—121.
300

туры, а также в общем ансамбле со двором и выгодным
географическим положение, некоторые из них действительно
неплохо могли выполнять оборонные функции в условиях
постоянного ожидания вражеского нападения со стороны моря или
из-за гор.
Так, лет сто с лишним тому назад в Латах жил абхазский
князь Таташ Маршан, а недалеко от него в том же Кодорском
ущелье (сел. Сакен) проживал другой князь по имени Омар
Анчабадзе, причем оба князя имели не всякому доступные,
массивные каменные дома (остатки их стен сохранились до
настоящего времениI.
Торнау оставил нам описание дома-крепости дяди владе-»
теля, удельного князя Гасанбея в Келасурах, двор которого
был окружен высоким палисадом с бойницами; тесная, плотно
затворенная калитка способна была пропустить только одного
человека или одну лошадь; в глубине двора на высоких
каменных столбах стоял большой рубленый деревянный дом,
имевший вид широкой четырехугольной башни; узкая и чрез-'
вычайно крутая лестница вела на крытую галерею, обхваты-»
вавшую весь дом и облегчавшую его оборону2.
Феодалы не разрешали крестьянам строить дома,
похожие на княжеские. Так, лет около полутораста назад
смышленый лыхненский крестьянин Кнжв Дзидзария первым из=
крестьян всей округи построил себе дом с тремя отделениями
и несколькими дверьми, как у князей и дворян. Узнав об
этом, владетель сказал: «Задумал, что ли, тягаться со мною,
дождется гнева моего!» Вскоре к крестьянину явилась мать
князя. «Владетель просит твой дом, не откажешь, я думаю»,—
сказала она. «Как можно, — отвечал крестьянин, — прошу
только: пусть господин позволит мне построить себе другой
дом и покрыть его дранью». Хотя, в конце концов, князь как
будто и простил «дерзкому» крестьянину его поступок, однако
покрыть крышу дома дранью ему все же дозволено не было3.
Подобных примеров известно немало.
Все авторы, писавшие об Абхазии, согласны в том, что
крестьяне строили свои дома из сплетенных тонких ветвей и
обмазанных внутри глиной для защиты от холодов4, что в
таких примитивных однокамерных постройках они проводили
всю свою жизнь. «... Нет ничего более жалкого, — говорит
Дюбуа,—чем их бедные хижины, выстроенные из глины, смешан-
1 А. Гасвиани. Абхазская Сванетия, стр. 12 (рукопись),
2 Торнау. Указ. соч., стр. 23—24.
3 Исторические свидетельства и предания по истории Абхазии, л. 7.
* Де Скасси. Заметки о Сухум-Кале и об абхазах, стре 646—658.
301

ной с соломой, где они живут вперемежку со своими домаш-»
ними животными»1.
Абхазская народная жилищная архитектура, в изучение
которой значительный вклад внес энтузиаст абхазской
этнографии И. А. Аджинджал2, прошла медленными этапами дол-
гий путь развития от примитивной хижины до современных
крестьянских домов почти городского типа. На пути этого
развития мы видим, можно сказать, громадные изменения и
улучшения в плане конструкции и общей архитектуре жилищ.
Как сказано, до конца XIX в. господствовали в Абхазии
деревянные постройки — плетеные и дощатые, частично и
бревенчатые3. Вместе с тем, абхазские постройки
рассредоточиваются горизонтально, а не концентрируются вертикально,
когда в одном и том же здании совмещается и жилье для
людей, и помещение для скота, как это мы имеем, например, у
сванов. В отношении планов конструкции мы имеем два
органически связанных между собой вида жилищ: 1. круглые и
переходной формы полукруглые строения с коническими кры*
шами, 2. варьирующие четырехугольные постройки с
четырехскатной крышей. Обычные схемы планов — круглые и че-
1 Фр. Дюбуа. Указ. соч., стр. 123
2 И. А. Аджинджал. Жилища абхазов. Сухуми, 1957.
3 Вот что писал В. Чернявский о строительных лесоматериалах
Абхазии: «Каштан и теперь чрезвычайно важен для всего Зап. Закавказья как
полезнейшее из строевых дерев, красивое, твердое, прочное и, главное,
никогда не подвергающееся точению насекомыми и их личинками и не
гниющее от влажности климата; тогда как все почти другие сорта строевого
леса уничтожаются здесь лет нередко в 10, каштановый дом чуть не
также долговечен, как построенный из редкого дерева зельквы. Кроме этих
двух строевых дерев, вполне отвечающих условиям края, лоза только,
кажется, рододендра может считаться третьим материалом для плетения
саклей и т. п., могущих пригодиться внукам. Оттого все лучшие дома князей
абхазских строились из каштанового леса, также как все лучшие сакли
плелись из стеблей рододендра (более или менее узорно и искусно
переплетенных). Каштановый дом владетельного князя Джигетии Ришида Ггчь,
после его отъезда в Турцию, был куплен и перевезен в Сухум морем за 120
Еерст, а из дощатых стен старого дома бывшего владетеля Амткелей в Це-
бельде Бабишея Маршани граф Бобринский, теперешний владелец,
собирается, говорят, наделать мебели». О способе приготовления досок авт>!)
далее сообщает: «доски делаются варварским способом, без помощи пилы,
наследственным у всех народов стран бывшей Колхиды: батумских лазов,
мингрелов, самурзаканцев, абхазцев, джигетов и др., срубленное дерево
раскалывается продольно надвое и из каждой половины вытесывается
топором одно бревно или одна доска, более или менее грубо ч
неправильно сделанная» (В. Чернявский. Плоды Абхазии..., стр. 213—214). Инэгда
наиболее от ветственниые и видные части дома, например, двери, делались
из красного дерева (по рассказам стариков., в Дале после махаджирского
выселения покинутые дома вскоре же сгнили на месте, но двери,
сделанные из красного дерева, долго еще целыми валялись под открытым небом).
Из того же материала, по-видимому, были сколочены тесовые ворота
усадьбы кн. Саулаха Инал-ипа, жившего во второй половине XIX в. в десяти
верстах от Пицундского монастыря, на правом берегу р. Бзыбь (Графиня
Уварова. Указ. соч., стр. 135).
302

тырехугольные здания без всяких колонн; основная схема
конструкции — вертикальная стена и горизонтальное перекрыл
тие с круглой и четырехскатной кровлей.
В соответствии с этим абхазские жилища можно
подразделить на три основных типа: плетеная хижина конической
формы под названием «аквацв» (акуацэ — доел, «высокий»,
«выступающий», «торчащий»); четырехугольная, обычно тоже
однокамерная, плетеная постройка с четырехскатной
крышей— «апацха» (а ьацха, амасар-тзы) и дощатый
четырехугольный дом на столбах с двумя-тремя и более отделениями
и четырехскатной крышей — «акваскя» (акуаскьа).
Среди них древнейшим является первый тип —
маленькое примитивное конусообразное строение, которое кое-где
еще встречалось вплоть до 20-х гг. во дворе абхазских
бедняков, не обнаруживая каких-либо заметных вариаций. Эта
постройка упоминается в сообщениях разных авторов1, но
только Е. М. Шиллингу принадлежит подробное ее научное
описание, сделанное им с натуры в 1925 г. в с. Лыхны.
По этому описанию, стены традиционной абхазской
легкой, круглой, плетеной постройки представляли собой цилиндр
с диаметром 3,5 м, а крыша — конус. Постройка имела ко*
лья высотой около 2 метров, вбитые в землю на равных
расстояниях друг от друга и заплетенные хворостом. Незапле-
тенным оставалось во всю высоту стены только входное
отверстие шириной в 0,7 м. Стена была обмазана внутри глиной,
снаружи приставлены к ней на равных расстояниях столбики
(адыроьала) такой же высоты, как и стены. Над входным
отверстием был положен косяк (ахарг^а) — кривая балка,
образующая дугообразную линию длиной в 1,5 м. Конструкцию
конусообразной крыши образовали жерди (ахахэтхэахэ), как
бы сходящиеся в пучок. Вверху они были скреплены
попарно так, что конец одной жерди был вбит в отверстие
другой; жерди расходились лучами во все стороны и
опирались на стену, причем нижние концы их нависали снаружи
ьад стейой, образуя небольшой навес. Жерди, образующие
перекрытие, заплетены были, от точек соприкосновения со
стеной и выше, несколькими рядами хвороста, как бы
продолжающими стену и переходящими в нижнюю часть конуса крышн.
В составе крыши имелись и короткие жерди или палки,
которые косо накладывались на основные жерди перекрытия и
опирались на стены, заполняя слишком широкие пробелы в ниж-
* Возможно, что еще Гиппократ — знаменитый древнегреческий врач л
естествоиспытатель (V в. до н. э.)—имел в. виду подобные постройки, кэгла
писал о бопотистых местах в. Колхиде, где бывает много сильных дождей и
люди живут в «деревянных или тростниховых хижинах, построечных нз
воде» и разъезжают на однодеревках по многочисленным каналам (В. В.
Латышев. Указ. соч., ВДИ, 2, 1947, стр. 295).
303

«и

ней части остова крыши. Для большей прочности крыши, жер*
ди были переплетены хворостяными венцами (ачарра) в двух
местах: нижний с большим диаметром, верхний — с меньшим.
По традиции XIX в., постройка была покрыта папоротни-»
ком. Внутри, в центре, был разбит открытый очаг — костер
в виде выложенной камнем площадки. Над костром свешивав
лась очаговая цепь, прикрепленная к продольной жерди, ле-»
жащей на стенах или на особых перекладинах, укрепленных
в стене. Вдоль одной из боковых стен были укреплены дере-'
вянные нары, над которыми в старину вешался особый
тканый шерстяной полог, натянутый на веревке (ахарха). У сте^
кы же где-нибудь ставился и стол для стряпни.
Во дворе некоторых хозяев, рядом с основным
прямоугольным в плане жилым абхазским домом, в 20-х—начале
30-х годов еще встречалась описанная круглая постройка, слу-»
жившая либо кладовой, либо добавочным жилым помещением,
либо строилась к свадьбе и предназначалась специально для
новобрачных (амхара). Автор указывает, что во время своей
следующей поездки в 1927 г. ему пришлось быть в Южной
Абхазии, но в этой части страны круглых построек он уже не
встретил. Однако старики, у которых по сей день остаются
ясные воспоминания об этом типе жилища, рассказывают, что
и здесь в конце XIX — нач. XX вв. у многих небогатых крн^
стьян жилые дома были именно круглыми хижинами с
открытым очагом-костром в центре. На полу раскладывались цы-
иовки, на которых спали, располагаясь радиусами, — головой
к стене и ногами к костру.
Круглые плетеные постройки, подобные описанному,
сооружались в прошлом также мегрелами1 и адыгскими
племенами2. Католический миссионер Хр. Кастелли, живший в Ме-
1. С. Макалатия. Указ соч., стр. 248.
2. Для черкесских поселений до недавнего времени были характерны
не каменные, а турлучные постройки (имеются указания, что в XVI в. они
строили свои хижины из соломы, дерева или тростника, а в XVII з., по
Жан де Луккгг^черкесские дома были сделаны из кольев, ьбитьзх в землю
в два ряда, заплетенных ветвями и покрытых обмазкой. Такую же, в
основном, картину мы наблюдаем и в XIX в. Так, например, в 1837 г. в
долине р. Субеш Белл занимал типичный у причерноморских черкесов домнк
из одной комнаты с примыкающим хпевом. Хижина была покрыта соломой,
крыша опиралась на стены из крепких, сплошь переплетенных столбов;
плетень был обмазан внутри и снаружи глиной, покрытой тонким слоем
бледно-зеленой водяной краски; пол также был подбит глиной; в одном конце
комнаты находился счаг — круглое углубление в полу, над ним—дымоход в'
виде полукруглой трубы, причем огонь непрерывно поддерживался
большими дубовыми поленьями (Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 29—30). Что
касается круглых жилых сооружений, то они также существовали у черкесских
племен, хотя к началу XX в. такие домики у них, как и у мегрелов, сделались
уже большой редкостью. Однако шапсугские и бжедухские старики,
опрошенные в 1930 гг. Е. М. Шиллингом, утверждали, что такие жилища
когда-то здесь существовали (эти воспоминания, правда, не отличались отчет-
20. Ш. Д. Инал-ипа.
305

грелии в середине XVII в., оставил сделанную им с натуры за-»
рисовку мегрельской усадьбы, причем «одна из надворных
построек в точности, вплоть до деталей, совпадает по своему
внешнему виду с абхазскими круглыми жилыми
постройками», которые наблюдались Е. М. Шиллингом в Бзыбской
Абхазии в указанном году.
Таким образом, круглые плетеные жилища на западном
Кавказе были распространены некогда у адыгов, абхазов и
мегрелов; следовательно, ареал их распространения
охватывал крупную монолитную территорию — от предгорных
равнин бассейна Терека на запад
до Пр черноморья и оттуда
на юг через всю Абхазию до
Мегрелии включительно.
Представляя собой в первой
четверти XX века уже
значительную редкость, подобные
постройки в XIX в. и в более
ранние периоды имели на
указанной территории
широкое бытование, причем они
представлены двумя
основными, развивавшимися самостоя^
Древняя абхазская конусо- тельно, разновидностями: пер-
образная плетеная хижина вую, встречающуюся в Кабар-
(акуацэ), дожившая вплоть де, автор склонен был условно
до середины XX в. считать первоначальным
жилищем полукочевых скотоводов предгорий Северо-западного
Кавказа, вторую, распространенную в Абхазии, — древнейшим
по происхождению жилищем аборигенов предгорнолесных
частей кавказского Причерноморья1.
Круглая хижина развилась из полусферического или
конического шалаша (абхазские пастухи делают теперь
шалаши с одной наклонной стеной под названнием акьала). Однако
шалаш не мог предохранять от дождя и ветра важнейший
элемент древнего жилища — очажный огонь. Защита очага была
насущной потребностью. Эта жизненная нужда породила
соответствующую форму жилища: как дальнейшее развитие ша-
ливостью). Зато в Адыгее до сих пор часто встречаются круглые кукуоуз-
ники, свидетельствующие о традиции сооружения и круглых жилых
построек в прошлом. Что же касается Большой Кабарды, то там Е. М.
Шиллинг в 1919 году зафиксировал одну такую круглую плетеную «кухню»,
которую он подробно описал, а в памяти кабардинских стариков отчетшро
сохранялись воспоминания о подобных постройках и об их былой
распространенности. Однако, наибольший материал в отношении круглых построек
мы имеем по Абхазии.
I Е. М. Шиллинг. Круглые плетеные постройки у народов Западного
Кавказа, стр, 9 (рукопись).
306

.лаша появился аквацв. Первоначально он имел целью
предохранение семейного очага. Это отразилось и в самом его
названии: термин акуацэ может быть разложен на две частя
(акуа-цэ), причем первая часть (акуа) означает дождь, а
вторая (цэ), вероятно, является усеченной формой слова,
выражающего собой оберегание. защиту чего-либо (ацэыхь-
чара). Но и без этой предположительной этимологии мы
видим, что абхазское круглое жилище донесло до наших дней
необычайно архаические черты как по своей форме, так и
функциям.
Наряду с этой формой жилища существовала и более
усовершенствованная и большая размером, но тоже плетеная 1-о-
стройка, называемая абхазами и мегрелами «апацха» —
четырехугольный домик, плетеный из прутьев рододендрона (ахуа-
жэ) или орешника, тоже, как и акуацв, укрепленная
внешними, наискось приставленными боковыми подпорками (аварена),
с четырехскатной крышей, с одним или двумя перекрытиями—
верхним (ахаргьа)и средним(ахарп>абжьа)и деревянным
основанием (ауасхыр), на котором установлены балки-стоянки,
жерди и толстые доски в центре фасадной и задней сторон для
прикрепления к ним одностворчатых дверей (ашэв з); дом
•с открытым навесом (абарда), подпираемым четырьмя
столбами (агуашьа) и «чердаком» (ала§ура). Стены и у пацхи
плотно замазывались глиной, перемешанной с рубленой
соломой, или на зиму сплошь покрывались плотным слоем
папоротника; крыша покрывалась соломой, камышом (аЬармаш)
или папоротником. В отличие от типичного акуацв, дверей у
пацхи было двое — одна против другой. Возле «нижних», то
есть задних, дверей делалось полукруглое или
четырехугольное углубление на земляном полу для очага, над огнем также
привешивалась высокая плетеная дымовая труба,
обмазанная глиной. Свет проникал через щели или двери,
растворенные настежь летом и зимой. На одной из боковых стен
делалось окошечко (ахышэ) без стекла, плотно запираемое ставней,
служившее более для «наблюдения за тем, что происходит во
дворе, чем для освещения»1, а на другой — длинная, на всю
стену, деревянная тахта (анэардаву).
Этот тип жилища допускал некоторые вариации. В
частности, позднее переднюю и заднюю его стены некоторые
качали делать из тонких, вертикально поставленных досок, остав*
ляя боковые плетеными, а вместо круглого ровного хвороста
в качестве заплетаемых жердей, установленных на
деревянном основании, состоятельные стали употреблять
обработанные топором или распиленные стройные плоские планки (ама-
сар), отчего и строение получило второе название «дома с
планками»
1 Торнау. Указ. со., стр. 79.
-07

К указанному типу относится и дом, «удлиненный в
ширину (аган-ашы), известный иначе под названием «абхазского»
(аП)Суа-<йны),который часто строился как коллективное
жилище большой семьи1. Обычно он состоял из одной большой
комнаты с очагом в центре, двумя дверьми (сбоку и спереди)
и открытым навесом с фасадной стороны (такого же почти
размера, как и само жилое помещение) или же из несколь-
Такая же «апчатла». разделен- Р\чная мельница, пристроенная к
ная внутри прочной горизон- стене жилища с наружной стороны,
тальиой плетенкой; она язля- Обращает внимание округлость углов
лась необходимой принадлеж- этого жилища, имеющего в плане
ностью домашнего хозяйства. подчетырехугольную форму.
ких, не всегда сообщающихся между собой, вытянувшихся в
длину комнат со своими выходами во двор и с открытой же,
но значительно более узкой передней на всю протяженность
^ А. Н. Тарасов, который свое описание образа жизни абазгов;
относит к концу XIV в1., рассказывает о жилищах жителей Пицунды как о
«больших длинных низких сараях из турлука. Они были обмазаны глиной и
крыты толстым слоем папоротника. В крыше были отверстия, откуда выходил
дым. Окон не было. Ворста были везде настежь» (А. Н. Тарасов. Указ. соч.,.
стр. 29)
308

постройки. Такой длинный поликамерный дом свободно может
вместить несколько десятков человек.
Богатые и знатные строили рубленые деревянные дома1
наподобие описанной выше гасанбеевской четырехугольной
деревянной башни, сложенные из цельных бревен,
соединенных в углах (больше в южной Абхазии). Жилища и
хозяйственные постройки подобного типа, напоминающие жилища,
Железная (ахнышьыр) и дере- Приспособления для подвеши-
вянная (акача) надочажные вания надочажной цепи (по
цепи, подставка для свет иль- И. А. Аджинджалу).
ник а и др.
впервые описанные Витрузием в его работе об архитектуре
колхов2, до сих пор встречаются среди мегрелов и сванов,
проживающих в Абхазии.
1 Торнау. Указ. соч., стр. 79—80.
2 Вот что писал известный римский архитектор и инженер второй
половины 1 в. до н. э. Витрувий о бревенчатых постройках со сводчатыми
пира мидообразными крышами у колхов: «У народа колхов в Понте,
вследствие изобилия лесов, кладут прямо на землю по правую и левую стороны
309

С середины прошлого века получает широкое
распространение новая форма жилища «акваскьа» (акуаскьа) — более
обширный и удобный дощатый поликамерный дом мегрело-
имеретинского типа, приподнятый более или менее высоко на а
землей. Его могли строить себе однако только наиболее
зажиточные семьи, которые были в состоянии нанять
^специалистов-плотников, в основном, выходцев из областей Западной
Старый деревянный дом и круглое жилище М. С. Званба (с. Лыхны, ча
чало 30-х годов XX в.)*
Грузии (рачинцев и др.). Делается он из горизонтально рас-'
положенных каштановых или дубовых толстых досок,
вделанных в вертикальные балки, пол и потолок также деревянные,
крыша четырехскатная, покрытая дранью. Дом устанавлива*
ется на деревянных или каменных, в последнее время и на
бетонных стойках, высотою до одного метра и выше. «Акваскьа»
состоит чаще всего из двух комнат и одной залы. В
некоторых больших домах такого типа имеются и служебные
помещения: кухня, столовая, кладовая, а также две террасы
целые бревна, оставив между этими двумя рядами расстояние, равное
длине бревен; зат-м на обеих концах этих рядов кладут поверх два других,
ряда поперек; таким образом окружается пространство жилища, лежащее
посреди. Затем колхи на четырех сторонах — попеременно на двух
противолежащих—накладывают бревна, соединяя углы и образуя стены, и кверку
отвесно от основания возводят башни, а промежутки, которые остаются
между бревнами вследствие толщины материала, очи заделывают
щепками и глиной. Точно так же, укорачивзя концы поперечных балок и суживая
их постепенно в виде уступов, они возводят крышу с четырех сторон
кверху и образуют в середине пирамидообразную верхушку, которую они
покрывают листвой и глиной, и таким грубым способом строят сводчатые.
крыши своих башен» (В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, 1949, № 1, стр. 213).
310

или два балкона: малый —в задней части дома и большой —
спереди, на всю ширину здания; веранды украшаются ори^
гинальной пропилочной резьбой и другими орнаментами.
Отапливается помещение при помощи камина, который, одна*
ко, имеется не во всех домах и не всегда во всех комнатах!.
Типичная старинная акваскя — одноэтажная небольшая пост*
ройка. Но уже в XIX в начинают появляться и двухэтажные,
причем нижний, иногда каменный, этаж используется под
жилье или для других хозяйственных надобностей: здесь
хранятся чаны, винные бочки, сельскохозяйственный инвентарь, иро-
Общий вид усадьбы Ашхаигерия Бжания (сел. Тамыш, 1946).
дукты питания и пр., а иногда содержится и скот (например,
верховая лошадь).
У одной семьи могли быть две-три жилые постройки,
причем каждая из них имела свое основное назначение. У
состоятельных жителей можно было встретить, по крайней мере, два
1 В одной газетной корреспонденции самого конца XIX в. читаем: «При
полном отсутствии печей (печи имеются только в домах, где живут
чиновники, а таковых домов десятка два в Очамчирах) и наличности пренеле-
пейших бухаров1, съедающих только абхазские леса и не дающих взамен
н\жного тепла, условия для заболевания воспалением легких весьма
благоприятны» («Черноморский вестник», № 54, 9 марта, 1899). Сошлемся на
свидетельство Н. В, Фон-Дервиза: «...большинство же, даже из дворян и
князей, имеют дома небольшие, нередко из хвороста и не обмазанные
глиной; окна чаще всего отсутствуют, а если и прорублены, то без стекол;
двери обыкновенно делаются в двух противоположных стенах. Отапливаются
такие дома без печей и очень просто: в одну дверь втягивают иногда целое
дерево и конец его дотягивают до средины комнаты, где и поджнгаюг, ло
мере сгорания дерева его подтягивают... Для лучшей тяги потолков не
делают вовсе» (Н. В. Фон-Дервиз. Указ. соч., стр. 21).
311

строения: одно для приема гостей, дословно: «место, куда
заходит гость» (асасааирта)| другое для семьи, дословно:
«место обслуживания» (аматдурта), а местами и третье — для
новобрачных (амхара).Сол. Званба указывает, что жилища аб*
хазов состоят обыкновенно из двух построек: большой и
малой. Большое строение, или гостиная, представляло дощатое
или плетневое помещение, вымазанное глиной, покрытое дра*
нью или соломой, длиною от 3 до 4, шириною от 2 до 3
саженей, с открытым крыльцом и двумя дверьми1.
В нескольких метрах от «большого дома», обычно против
его нижних дверей, то есть на заднем плане двора или на
одной линии с первым( но не впереди), строилось другое,
«малое» жилище абхаза. Прежде это было описанное выше
круглое плетеное строение с конусообразной крышей, занимавшее,
по словам того же автора, от 4 до 6 квадратных саженей. Оно
считалось подсобным помещением, где протекала вся
«кухонная» работа по обслуживанию нужд гостиного двора, отсюда
и его только что упомянутое условное название — «место
обслуживания (от «амад» — служба и «аурха» — место дела-:
ния). Амацурта часто имела сзади второе отделение (бзыбск.
асура) или пристройку (абжуйск. а^аг^ара),где хранились не-«
которые продукты и утварь. Пол земляной, без потолка,
посреди был разбит очаг, где постоянно поддерживался огонь,
над огнем нгдочажная цепь. Домик снабжали иногда
дымоходом, но чаще обходились без него, и дым расходился по
всему помещению и от этого постройка становилась внутри
черной, прокопченное дерево приобретало светящую темно-
красную окраску, словно было покрыто лаком. Фактически
это было основное жилище семьи, которое в последнее время
уже и по своим размерам и членению часто не уступало так
называемому «большому дому» (у бзыбцев): здесь начали
устраивать плиту, здесь находился очаг — средоточие семей*
ной жизни, здесь готовили и принимали пищу, здесь же спали
старшие члены семьи и т. п.
О важном хозяйственном значении этого жилища
говорит и его обстановка. Вдоль боковой стены приделывались
широкие нары, они покрывались ковром, кожей или цынов-
кой домашнего плетения, в углу высокой грудой лежали
тюфяки и вообще постель, а вдоль другой стены ставилась ска*
мья. Над нарами висел занавес из прозрачной ткани; вообще
в домах абхазов нередко можно было увидеть
«десятиаршинный занавес на стене»2; дома убирали также коврами и
разными материями3. Иногда на стене красовались ветвистые
оленьи рога, на которых вешали музыкальные инструменты и
1 С. Т. Званба. Указ. соч., стр. 60.
2 «Сотрудник Закавказской миссии», № 1, 5, 1912.
3 Торнау. Указ. соч., стр. 75—76.
312

пр. Из стеблей проса или чалы, а также изо льна и конопли
женщины плели цыновки (ачачап>, асацьада), на которых, ра*
.зостлав на земляном полу, ложились спать, а по утрам убира*
ли, свернув их в трубки.
В амацурте можно было увидеть разнообразную
старинную кухонную, в преобладающем большинстве деревянную
утварь собственного или местного изготовления, как-то: низкую
длинную скамью у огня, с одной или по обеим сторонам
(арымз), тахту вдоль боковой стены (ацэардабУ), скамейки и
чурбаны (акуардэ), круглую палку — мешалку и лопаточку
для размешивания мамалыги (амхабыста, амыстхуаг),
железную цепь, спускающуюся с балки над очагом (архышьна, бз.
ахнышьыр), деревянную надочажную цепь (акача), деревян^
ные крючки для подвешивания котлов, корзин, копченого
мяса, глиняный кувшин (атьхал), кувшинчик для подачи вина к
>столу (аирыз), медный таз и кувшинчик для омовений (агу-
гум), деревянную цилиндрическую посуду для кислого молока
(аЦ)Шьырха), подойник, выдолбленный из цельного куска
.дерева, с деревянной ручкой и носком (аныга), сито для
просеивания муки (алыхуда), деревянный круглый таз (асаара),
.деревянные и бамбуковые тарелки и чаши (акалам-цьам), ро-*
говые или самшитовые ложки с длинной ручкой (ам^а-цэ),
железный нож с роговой рукояткой (ах;эызба), деревянную лапа*
ту для уборки мусора (ахэыр§у), терку для перца и соли,
состоящую из двух камней: большого плосковогнутого (ах,акьа)
и малого круглопродолговатого (аг^хныга) и др.
Внутренняя обстановка гостиного дома не отличалась
прежде таким многообразием. Согласно описанию Торнау, у
черкесов и абхазов гостиная представляла собой обычно даже
довольно пустую комнату. Так, около ста лет тому назад вся
его обстановка состояла в том, что делались с одной стороны
нары на всю длину или на половину стены, а на
противоположной стороне стояла длинная скамья; кругом вбивали колышки
в рост человека для развешивания оружия, седел, бурок и
башлыков; посредине пылал жаркий огонь и над ним аршина
ка три или четыре вверху устраивался небольшой дощатый
потолок, чтобц искры не могли зажечь крыши1, на стенах
был вбит ряд деревянных гвоздей для развешивания оружия
и конской сбруи; сидели и спали в ней на земле, на
камышовых цыновках, коврах, подушках, тюфяках, бурках; кроме
того, там можно было встретить медный кувшин с тазом для
умывания, шкуру от дикой козы или небольшой коврик, на
который становились, совершая молитву; кушанье подавалось
туда из амацурты на низких круглых столиках2. В старину аб-
лазы освещали свои дома лучиной (ацэыцьмца), восковой
1 С. Т. Званба. Указ. соч., стр. 60.
2 Торнау. Указ. соч., стр. 79.
313

свечкой (ацэашьы, ацэымза), восковым светильником (ашь~
андал, ацэашьы-шьандалI.
В абхазских домах часто встречались тонко сработанные
ларцы(ашэындыкура), украшенные костью, насечкой,
филигранью, в которых хранились дорогие вещи и ценности. Они
были настолько любимы, что в некоторых домах таких
сундуков можно было насчитать несколько. В. Немирович-Данчен*
ко, говоря об обстановке посещенного им в конце XIX в.
одного абхазского жилища, пишет: «На скамьях—постели, в углу—
сундук: внизу большой, выше средний, потом поменьше и,
наконец, маленький ящичек. Пирамидой все это»2.
С начала текущего столетия все более меняется
убранство гостиной комнаты в «большом доме». Под одной крышей,,
рядом друг с другом уживались старинные традиционные
принадлежности домашнего быта с новыми вещами.
Например, стол, а вокруг него скамьи и стулья; стены украшены
самодельными аппликациями или коврами с изображениями
животных и растительности, иногда на стенах висят
современные плакаты, портреты, фотографии родственников, старинные
р>жья с кремневым курком или централки, берданки,
кинжал, бурка, черкеска и бешмет, башлык и папаха, гитара или
ачангур; в углу седло с чапраком; вдоль стены в старых домах
устраивается тахта, устланная коврами, на которой высоко
сложены в конце, одна на другую, подушки, матрацы, одеяла
и мутаки (в настояще время тахты заменены кроватями).
Хозяйственных построек в усадьбе абхазского
крестьянина бывало несколько, в зависимости от характера и размеров
хозяйства. У каждого был кукурузник (аца), сделанный из
сплетенных ореховых или рододендроновых прутьев и
установленный на сваях до двух метров высоты; в нем хранилась в
кочанах кукуруза, а внизу нередко устраивался загон для
скота. У многих можно было встретить помещение для
рогатого скота (абора), конюшню (а«тра), свайное помещение для.
ксз (ацьматра), курятник и сарай для хранения сена и
кукурузной ботвы (ананыра) и др.
Глава XX
ОДЕЖДА И ВООРУЖЕНИЕ
Одежда. Одежда — сложный элемент народной культур?»!..
Защита от холода и жары — основная причина ее происхож-»
дения и развития. Но вопрос о том, почему у данного народа.
1 Белл, живший в конце 30-х годов XIX в. у убыхов и шапсугов,
описывает аналогичную черкесскую гостиную комнату: с маленьким окном без
стекол, со ставней, стены были покрыты цыновками, а диван уютно уложен
подушками, вокруг комнаты — ряд тесно расположенных деревянных
колышек для развешивания оружия гостей (Дж. Ст. Белл. Указ*, соч., стр. 38)..
2 В. Немирович-Данченко. Указ. соч., стр. 233—234.
314

такая, а не иная одежда, зависит не только от климатических:
условий страны. Хозяйственный и общественный строй, и
частности, условия военного быта, накладывают
определенный отпечаток на костюм. Главное в одежде не в форме и не
в материале, а в характере ее употребления, всегда связан.-»
нем с какой-либо деятельностью человека, с его
телодвижениями, с его повседневной трудовой жизнью. Ряд терминов,,
обозначающих в абхазском языке древние элементы одежды,,
имеет общим корнем «ахы» — голова, указывая точным своим
понятием на родство одеяния с жилищем, на характер его
Типы вооруженных абхазов (средние века н XIX в.). Снимок сидячего
абхаза — из французского альбома Эйре «Путешествия по Азии»,
переведенного на русский язых ч изданного в Москве в 1839 году Е. Корош.
(По В. П. Пачулиа).
ношения и происхождения (например, ахылгьа — шапка, ах-
1Вргь,а — башлык).
Рассмотрение отдельных элементов одежды абхазов
начну с обуви1. У беднейшей прослойки населения в прошлом
хуже всего было, пожалуй, с этой частью одежды. Согласно
списанию 1807 г., народ был одет бедно, многие летом
ходили без обуви, босыми2, причем в таком виде были даже
«оруженосцы» владетеля Келешбея3.
1 Некоторые элементы абхазского национального костюма и
вооружения абхазов; представлены в коллекциях Абхазского государственного
м>зея (в частности, седло и шапка дальского князя XIX в. Баталбея Мар-
шан, шитая золотом верхняя одежда его жены» шашка владетельного
киязя Сванетии Дадешкелиани и др.). Государственного музея Грузии
имени акад. С. Н. Джанашиа и Ленинградского музея этнографии народов
СССР, причем ленинградские экспонаты были собраны на месте в 1907 г.
и кратко описаны А. Миллером по поручению эшографического отдела
Русского музея.
2 Барон Аш. Указ. соч., л. 20.
3 О сведениях, полученных об Абазинской провинции... ЦГВИА, ф. ЗУ А,,
д, 18490, лл. 3—4.
315*

Абхазы знали деревянную и кожаную обувь. Тот же
автор писал, что они «вместо сапог имеют сандалы».
Деревянные колодки(акырмыгу, аЬаг|)-ЬагЕ))носили в старину на дому,
главным образом, крестьянские женщины и старики.
Представители высшего сословия одевали на ноги привозную
мягкую обувь или изготовленную лучшими местными мастерами
из хорошо обработанной тонкой козьей или овечьей кожи
(асахтан еимаа, ачбыр еимаа). Такая обувь, подшитая самой
-легкой и мягкой подошвой, делалась обыкновенно несколько
.меньше ноги, поэтому при надевании размачивалась в воде,
натиралась внутри салом или мылом и натягивалась на нош
подобно перчаткам, причем, надевая ее в первый раз,
требовалось выждать, пока она высохнет и примет форму ноги!.
Масса же мужского населения удовлетворялась обувью
из толстой сыромятной коровьей или бычьей кожи (ажэцз-
еимаа), требовавшей несложного приготовления. Свежую
кожу с внутренней стороны обсыпали солью, через несколько
дней туго натягивали ее на палки и сушили высоко над
очагом, потом резали в форме равных прямоугольников, каждый
на пару обуви, а затем, намочив в воде, острым ножом
освобождали от шерсти, кроили и шили чувяки хлопчатой или
кожаной нитками (аача) с помощью железного шила (азаз).
В большом употреблении были ноговицы (аймсы),
которые носились как крестьянами, особенно пастухами и
охотниками, так и князьями и дворянами. Они делались обычно
из шерстяной материи(акумжэы-еимсы) со штрипками,
длиною около 35—37 см; с наружной стороны вдоль пришивали
черный шнурок; верхний и нижний край строчили черной
ниткой2 (аймсы под другим названием знали" и в Зап. Грузии —
в ноговицах ходили мегрелы, рачинцы и др.K-
Наиболее популярной формой мужской одежды была так
называемая черкеска с архалуком (акумжэи акабеи). Чер^
кеска по-абхазски называется термином акумжвы(акумжэы),
имеющим общую основу со словом, означающим шерстяную
ткань (акумызцэа), причем последнее дословно означает
«шерстяную кожу». Следовательно, согласно психологии абхаз-*
ского языка, шерстяная ткань — это тоже своего рода кожа,
согревающая и защищающая тело человека. Вместе с тем,
это свидетельствует о древности и наибольшей
распространенности шерстяной одежды у абхазов.
Последнее время черкеска с архалуком все более
отодвигаются на задний план, вследствие повсеместного распро-
1 Торнау. Указ. соч., стр. 109.
2 Музей этнографии народов СССР, № 1247 — 4/а и б.
3 А. Робакидзе. Пережитки коллективной охоты у рачинцев. Тбилиси,
1941, стр. 32 (на груз. яз.).
316

странения европейской одежды. Поклонники этой изящной
одежды могут видеть ее теперь, главным образом, на сценах
театров. Но всего лишь несколько десятков лет тому назад
черкеска была обыденным одеянием не только всех
деревенских, но и многих городских местных жителей-мужчин.
Выражение «носящий абхазскую черкеску» (агьсуа кумжэызшэу)-
употреблялось не только для обозначения родственных
народов— адыгов и грузин, но и как своего рода положительная
характеристика человека вообще.
Князья считали своей привилегией владение лучшим
конем, ношение богатой черкески, хорошего оружия и т. п. Они
ревниво и нетерпимо относились к крестьянам, которые
позволяли себе шить красивую одежду и появляться в ней в
одном обществе со знатью. Чтобы «проучить зазнавшихся
мужиков», некоторые спесивые представители абхазского
дворянства доходили до того, что срывали публично газыри па
груди или срезали полы черкески у крестьян: носи, мол, свой
короткий невзрачный полукафтан.
Черкеска, являвшаяся, как уже отмечено, общей
принадлежностью народов Западного Кавказа, отличалась
некоторыми локальными особенностями. Так, говоря, что в
домашней жизни, в одежде и вооружении абхазы «совершенно
сходны» с черкесами, Торнау, тем не менее, отмечал, что «кафтан
с патронами на груди... они носят гораздо короче черкесов»,
причем, указывал он, эта особенность была весьма приметна
для горца1. Броневский также писал, что одежда абхазов
«похожа на черкесскую, хотя короче покроем»2. Но в
прошлом и абхазы шили черкеску значительно длиннее, иногда
почти до щиколотки, только в более позднее время стали ее
укорачивать, в некоторых случаях почти до уровня колен
(например, длина ленинградского музейного экземпляра от
пояса до ворота 43 см, от пояса до нижнего края — 66 см).
Черкеску делали из привозного материала, но в основном
из местной шерстяной материи. По раскрою черкески бывали
различные, хотя основные элементы были везде одни и те
же. Абхазская черкеска начала XX в. выглядела, в основном,
следующим образом: ворот открытый, обшит черным
шнурком и прострочен черной ниткой; на груди с каждой стороны
пришиты клапаны для «помещения газырей» (ахазыртра) —
по 8—10 клапанов с обеих сторон (газыри делались нередко
из оленьих рогов); пониже, на клапанах, снаружи раньше
пришивались короткие продолговатые карманы,
застегивающиеся на петлях (акун цьыба); рукава делались ровные, без
расширения к краю, конец рукава имеет разрез, края кото-
1 Торнау. Указ. соч., стр. 61.
2 Сем. Броневский. Указ. соч., стр, 325.
317

рого соединяются петлями из черного шнурка; сзади два
прореза, обшитых черным шнурком1.
Под черкеской надевается бешмет из хлопчатобумаж-»
ной (иногда из шерстяной) материи, называемый акаба,
который шьется короче черкески (примерная длина от
воротника до пояса — 40 см, от пояса до нижнего края — 55 см);
акаба имеет стоячий ворот — 6—8 см высотой, застегивается на
три пуговицы; на правой поле, в виде узкого лацкана,
нашивается 5 пуговиц, сплетенных из черного шнурка;
застегивается бешмет также правой полой на левую; на груди с
каждой стороны пришивается но большому карману; сзади, как
и на черкеске, два разреза2.
Существенным элементом абхазского мужского костюма
51вляется встречающийся и поныне ременной пояс с
металлическим набором и принадлежностями (ама&а). Типичный
такой ремень украшен железными бляшками, выложенными
узором белого металла, количеством до десяти и больше; с
правой стороны пояса прикреплена украшенная белым метал-
.лом железная коробочка (акьагъатра) для хранения
бурдючного сала, давно утратившая свое первоначальное значение
(в ней носилось раньше сало для смазки оружия, о чем
свидетельствует и приведенное здесь название самого
предмета—«сальная коробочка»); с левой стороны пояса носится
кожаная сумочка с металлическим инкрустированным
украшением на лицевой стороне, служившая для ношения в ней
стрел, а впоследствии пуль и пороха (ахтра); на той же
стороне железная отвертка, украшенная белым металлом,
прорезная, которой прежде пользовались как отверткой для раз-
бирания ружья, а выступающим концом взводили курок
кремневых ружей3.
Уже из этого краткого описания с очевидностью
вытекает, что ряд элементов абхазской мужской одежды был
вызван к жизни военным бытом. Некоторые из них
сохраняются до наших дней в качестве потерявших свое значение
пережитков или украшений.
В прошлом абхазы, как правило, не ездили верхом на
лошади, если не были одеты соответствующим образом, то
есть, прежде всего, если они не носили в полной форме
черкеску, которая и развилась, по-видимому, из костюма
конного воина. Черкеска, можно сказать, была одеждой по
преимуществу для езды на лошади. Верховой, если он был
солидный человек и собирался выехать за пределы своего поселка,
не мог быть также босым или без положенного убора на го-
1 Музей этнографии народов СССР, № 1247—1.
2 Там же, № 1247—2.
3 Там же, № 1247— 19/а, б, с.
-318

.лове — башлыка или папахи1. Кроме того, хороший всадник
.носил бурку из черного косматого войлока (ауапхулда),
покрывающую и согревающую также круп лошади, а плечи ее,
полные и прямые, величественно расширяют фигуру
скрытого в ней человека. Бурку носили с собой и в хорошую
погоду — на всякий случай, но тогда ее свертывали в виде
цилиндрического валика и привязывали сзади ремешками к седлу.
Другой абхазо-мегрельский фасон надевания бурки необык-»
новенно практичен при верховой езде, особенно в дождь или
ветер: застежка бурки лежит на правом плече, ее середина —
Вооруженные абхазы на конях (XIX в.).
*иа другом, а левый край, перекинутый через седло направо,
защищает всадника, особенно его грудь, от непогоды. В
прошлом абхазы знали еще одну очень теплую, давно вышедшую
из употребления одежду — род черкески с пуговицами,
сшитой из войлочного материала (агуабанакь), но это не могло
пойти ни в какое сравнение, во всяком случае, не в состоянии
было заменить собою почти универсальную бурку.
1 Вот как описан абхазский всадник Горьким в его «Рождении
человека»: «Дремля, свесив голову на грудь, шагом проехал абхазец;
маленькая лошадка, вся из сухожилий, прядя ушами, покосилась на нас круглым
•черным глазом — фыркнула, всадник сторожко взметнул башкой в
мохнатой меховой шапке, тоже взглянул в нашу сторону и снова опустил
«голову». (М. Горький. Собр. соч., т. II. М., 1951, стр. 15).
31^

Происхождение бурки как лучшего в условиях Кавказа-
средства защиты от дождя и холода, частично и от жары»
используемой также в качестве постели, особенно в походе и
на горных пастбищах, относится, по-видимому, к глубокой
древности. На одной шумерской картине воины-пехотинцы,,
гоняющие перед собой пленных, одеты в тяжелые плащи»,
украшенные бляшками и похожие на кавказские бурки1.
Наверху — женское седло (абахур), вниру — мужское седло (акуадырК
а налево — плегь
Весьма характерными являются специфические
старинные островерхие головные уборы абхазов, напоминающие со*
бою скифские «остроконечные шапки»2, упоминаемые в
персидских надписях. Еще в середине прошлого столетия многие
1 Н. Д. Флитнер. Культура и искусство Двуречья и соседних стран
М.-Л., 1958, стрЛ17.
2 ВДИ, 1947, № 1, стр. 279.
420

мужчины носили на голове высокие конические папахи,
делавшиеся из бурок или войлока. Островерхие головные уборы
последнее время были распространены по большей части
среди крестьянского населения, причем поверх этих папах
надевали башлык. По словам Д. Бакрадзе, абхазы ходили,
завернувшись в бурку и надев на свою остроконечную шапочку
башлык, на случай неожиданного дождя1.
Происхождение такой формы головного убора, вероятие,
находится в какой-то связи с некогда бытовавшим обычаем
отращивать на макушке головы густую прядь длинных волос
Старинные абхазские островерхие (наверху) и современные (внизу)
головные уборы.
наподобие казацкого чуба. Об этом свидетельствует и
соответствующий абхазский термин, сохранившийся до нашгх
дней (ахьыцэ-кукун). У абхазов, как и у адыгов, разными
авторами засвидетельствован обычай оставлять при бритье
головы клок волос на макушке2 (по преданиям, в старину
адыгейские женщины, наоборот, выбривали на макушке головы
и надевали шапочку, из-под которой видны были несбритые
1 Дм. Бакрадзе. .Указ. соч., «Кавказ», 1860, Мв 48.
2 Л. И. Лавров. Адыги в] раннем средневековье. «Сборник статей по
истории Кабарды». Вып. 1. Нальчик, 1955, стр. 50, 53.
21. Ш. Д. Инал-ипа. 321

волосы» (ср. с этим довольно странное, но характерное
выражение, часто употребляемое абхазскими женщинами
обычно в разговоре с женщинами же: «бхы бсааит!»— «чтобы ты
сбрила свою голову!»). Голову брили, а борода, наоборот,
отращивалась, она даже считалась как бы священной
принадлежностью каждого мужчины2, как об этом говорят
характерные абхазские выражения. И теперь нередко можно
услышать в устах старого абхаза такую, например, форму
клятвы: «Пусть я сбрею бороду, если я неправду говорю». На
бороду указывали как на символ порядочности мужчины, в
частности, как на свидетельство нерушимости слова.
В последний период наиболее распространенной формой
крестьянского головного убора была более низкая «войлочная
шапка» (аупцэа хылп>а)с более или менее широкими полями
и шнурком, которым задерживалась она на шее при
порывистом ветре, то есть, по словам Броневского, «круглый
лоскут черного сукна, подвязанный ремнем под бороду»3. Князья
надевали на голову низенькие суконные шапки с меховым
околышком4.
Другой старинной национальной формой головного
убора является сохраняющийся до сих пор шерстяной башлык
(ахтаргьа). Для нашивки на башлык применяется галун или
тесьма из шелковой или шерстяной основы с металлическим
(золотым) утком (аххьахтаргьа). Башлык абхазы, как и
мегрелы, носят в разных видах, чаще всего повязывая его на
голове в виде чалмы. Торнау отмечал, что абхазы, в отличие от
черкесов, «имеют привычку обвивать башлык чалмою около
шапки, когда концы его не распущены по плечам против
дождя». Иногда концы башлыка закидываются за спину, или
падают сбоку, или, по замечанию А. Барбюса, «торчат в виде
крыльев справа и слева головы». Мартель, говоря об
абхазском башлыке, писал в 1903 г.: «Главной характерной чертой
(и комичной в то же время) абхазского костюма является
головной убор, башлык или папаха, длинный капюшон из
сукна (иногда из верблюжьей шерсти) очень яркого цвета,
состоящий обыкновенно из двух кусков и оканчивающийся
остроконечным верхом; в условиях (рыстро меняющейся
капризной атмосферы он служит шапкой, тюрбаном, дождевым
зонтом, зонтом от солнца, шарфом и пелериной, смотря "о
обстоятельствам; свойство этого капюшона свертываться,
скатываться и развертываться с бесконечной искусностью делает
его радостной находкой для художников»5.
1 «Малыш Гуляцу (Адыгейские сказки)». Москва, 1959, стр. 32.
2 Э. Ре*лю. Земля и люди. Т. VI. С-Пб., 1888, стр. 78.
3 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 325.
4 Барон Аш. Указ. соч., л: 20.
5 Е. А. Мартель. Лазурный берег России. (Кавказская Ривьера).
Париж, 1903, стр. 99 (на фр. яз.).
322

Обычай ношения под башлыком маленьких войлочных
гшапок сохраняется у пожилых абхазов до нашего времени,
как это было замечено и А. Барбюсом в 1928 г. при егэ
помещении в сел. Лата «самого старого живого человека». Это
был один из «мафусаилов Абхазии», 150-летний абхаз Джидж
Шапкозский. «Мой отец тоже жил в Дальском ущелье,
говорят, что мы русского происхождения, но я не знаю, откуда
наши предки пришли», — говорил он о себе. У него на голове
постоянно была «стариннейшая бурочная, очень высокая,
конусообразная шапка, на которую был одет теплый башлык»1.
Таким образом, многие подчеркивали органическую свя:*ь
' башлыка с абхазским костюмом, а также умение абхазов
красиво повязывать им себе голову. «В этом их отличие от
черкесского костюма», — писал В. Немирович-Данченко в
конце XIX в.2. И действительно, башлык с его чисто местным
названием (ахтарп>а; в дословном переводе с абхазского
означает «то, куда вдевают голову», точнее, может быть: «то,
куда вдевают шапку»), разными традиционными манерами
одевания, обычаем ношения под ним шапки и т. д. является
весьма характерной и оригинальной принадлежностью
абхазской старинной мужской одежды, получившей, однако, со
временем более широкое распространение»3.
1 С. Басария. Редкие случаи долголетия в Абхазии, стр. 106.
2 В. Немирович-Данченко. Указ. соч., стр. 236.
3 Вместе с тем следует отметить, что в древних источниках
встречаются упом^.ания о головном уборе в виде конуса или башлыкообрашой
повязки у разных народов восточного Причерноморья. Так, на одном сиро-
хеттском цилиндре-печати изображены жрецы в высоких конических
головных уборах и с топорами колхидского типа в руках (Б. Куфтин.
Материалы к археологии Колхиды, стр. 143). На греческой возе VII в. до н. э.
имеются изображения переднеазиатских конников-киммерийцев в высоких
- остроконечных шапках (специалисты считают, что киммерийцы проникли
из областей Зап. Кавказа в М. Азию в VIII в. до н. э. по меото-колхид-
• ской дороге). В подобных же головных уборах мы видим и европейских
¦скифов сколотое на знаменитой Кульобской вазе в Эрмитаже (И. М. Дм*-
. конов. История Мидии, стр. 249). Древнегреческий поэт-лирик Анакреонт
(VI — нач. V в до н. э.) упоминает в своих ямбах «керберийский», то есть
.киммерийский башлык. Киммерийский башлыкообразный головной убор
.засвидетельствован и в других памятниках греческого искусства и ранее
всего на одном из клазоменских саркофагов (ВДИ, 2, 1952, стр. 263 >. В
известной Бехистунской надписи (конец VI в. до н. э.) персидский царь
Дарий называет одно из сакских (скифских) племен «носящим
островерхние шапки» (В. И. Абаев. Осетинский язык и фольклор, стр. 29). Рим-
•ский философ Сенека (I в. н. э.) в одном из свои* писем говорит так:
«Видишь того скифского или сарматского царя, украшенного царским
головным убот?ом? Если ты хочешь. его оценить и узнать всего, каков он
есть, раззяжи эту повязку: под ней прячется много зла» (В. В. Латышев.
Указ. соч., ВДИ, 1, 1949, стр. 264). О подобном головном уборе позволяет
судить и бюст одного из боспорских царьков (М. И, Ростовцев. Эллин-
•-ство и иранство на юге России, 1918, стр. 171).
323

Итак, дореволюционная абхазская мужская
крестьянская одежда в основном состояла из домотканных шерстяных
брюк, короткой рабочей 1рубошерстной рубашки (акьа^),
более длинной шерстяной блузы (акумжэ-кьа^), войлочной
шапки, простого башлыка, сыромятных кожаных чувяк,
шерстяных ноговиц с подвязками (аимсы), кожаного пояса с
ножом и кинжалом. Зажиточные имели и выходной костюм,
состоящий из бешмета, черкески, бурки, обуви из
обработанной кожи и кожаных носков до колен (амест).
Костюм пастуха включал ноские сыромятные чувяки с
согревающей подстилкой из мягкой травы, которые плотно
облегают ногу и позволяют свободно идти по каменистым я
скользеким местам; шерстяные носки и ноговицы, толстые
шерстяные брюки, такую же плотную шерстяную блузу,
легкую короткую бурку, коническую войлочную шапку с
неширокими полями, башлык, пояс с кинжалом, ножом и
деревянной кружечкой; за спиною у него кремневка, в руках крепкая
палка с железным наконечником, в кармане огниво с трутом
для разжигания огня.
Так в костюме ярко отражается сословное и
имущественное неравенство. В дореволюционной абхазской деревне
по одежде легко можно было определить социальную
принадлежность человека, а иногда и его главное занятие. Массы
крестьянства, составлявшие основное население страны, тру-
.дились в поте лица на полях или пасли стада в домотканных
лохмотьях. Например, Филипсон, гостивший в 1839 г. у
владетеля Михаила в Лыхнах, видел «яркие лохмотья в толпе
народа, сбежавшегося поглазеть на гостей», причем «между
-зрителями были и совсем нагие, прикрытые дырявой
буркою»1. А знать и богачи постоянно разъезжали верхом на
богато убранных конях, одетые в изысканные черкески,
дорогие бурки, папахи, башлыки с позументами, подтянутые
блестящими серебряными поясами, вооруженные пистолета
ми, кинжалами и саблями с тонкими инкрустациями.
Женщины раньше носили шаровары (ап>хэыс-еикуа)
широкого фасона с очкуром для стягивания и со сборками внизу,
у лодыжек, где они застегивались. По преданию,
угрожающие слова полковника Коньяра о том, что впредь абхазские
женщины не должны носить своих обычных шаровар, были
встречены народом как оскорбление, переполнившее чашу тер-
шения во время лыхненского восстания 1866 г. Сверху надевали
длинное (до пяток) и широкое книзу «абхазское платье»
*(ац>суа-цкы) с туго затянутым высоким воротником, с
длинными застегивающимися рукавами. С. Смоленский, описывая
костюм лыхненских женщин, отмечает «длинные, ситцевые или
1 Г. И. Филипсон. Указ. соч., стр. 307.
325

шерстяные платья, из-под которых не видно шальвар».
Одевали также длинный ситцевый, а у богатых шелковый
бешмет, застегивающийся на груди металлическими (нередко
серебряными) застежками — «чапразами». Для придания
фигуре стройности и изящества девушки с 8—10 лет и до первого
ребенка постоянно были затянуты в узкий корсет «айлакь»
(черкешенки также зашивали свою грудь и талию в баранью
ШКУРУ» которая оставалась на них до первого дня брака).
Это был широкий пояс из мягкой кожи или плотного льня^
ного полотна со шнуровкою спереди или защитными
роговыми, костяными или
металлическими гибкими пластинками
(у крестьянок застегивались на
роговые пуговицы, у
дворянок — на посеребренные или
позолоченные застежки).
Невесты на голове носили
большой четырехугольный платок
Абхазская женская верхняя (акасы), а замужние женщины
одежда (аилакь) (Абгосмузей). еще нижний платок
трехугольной формы (акасы еицарса),
туго завязываемый сзади. Селезнев писал об абхазках:
„Одни только княжеские фамилии занимаются собою*
наряжаясь всегда в шелковые распашные платья,
распускают каштановые волосы по плечам и завивают иногда в
шесть косичек, а на голове носят грузинские налобники с
лачакой. Простые же покрывают голову обыкновенным
платком или завязывают его,..»1. На ноги абхазки одевали туфля
или самодельные кожаные чувяки, а также деревянные
башмачки (аЬаП)-Ьагь, адыргун), которые нередко отличались
своими тонкими инкрустациями или красивой выделкой. Это
были подножки — «плоские колодки во всю длину и ширину
подошвы, с подделанными на концах их подставками,
опирающимися в землю... до двух вершков вышины», как описывал
их С. Смоленский2. При верховой езде женщины
привилегированных сословий носили широкий книзу передник для
предохранения от грязи (так называемая а[мазонка), а в жару
и дождь — зонтик над головой (ахаргь, ашьамсиа). В
дореволюционной Абхазии среди имущих слоев населения имело
распространение специальное женское седло (абахур, асед-
ла), на которое женщины зо время езды садятся боком; на
спину лошади накидывали широкое покрывало (арахх).
Абхазские женщины, особенно представительницы
высшего сословия, занимались украшением своего лица, используя^
для этой цели местные румяна(ацэагьшь)и импортные белила?
1 Селезнев. Указ. соч., стр. 206.
2 Цит. по Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 334.
326

(асаку) и пр. Так, перечисляя ввозимые из Крыма в Черке-
сию и Абхазию товары, Пейсонель упоминает и краски для
протирания лица, белила и румяна, причем он пишет, что «все
абхазки... употребляют их в большом количестве»1.
Подобными украшениями лица занимались и некоторые
высокопоставленные мужчины. Например, опекун последнего
абхазского владетеля Кац Маан, несмотря на свой преклонный
возраст и воинственно-суровый характер, носил усы,
выкрашенные в розовую краску2. Ношение бороды и усов, как мы
видели, некогда было в обычае среди абхазов и черкесов3.
Женские деревянные иихрустированные башмаки — акац>-ка1Ь
(Абгосмузей).
Вооружение. Вооружение по-абхазски называется
термином «абджар» (абцьар). Это слово имеет распространение
также в грузинском языке, в котором оно служит для
обозначения доспехов. Автор XVIII в. Сулхан Орбелиани отмечал:
«Абджари — это общее название всяких доспехов и панцырь
железный, в которой облачались предводители»4.
На вооружении абхазов в разное время были различные
виды оружия, так как вооружение усложнялось и
совершенствовалось по мере развития техники и общественных
отношений. С ростом же торговли и обмена, наряду с оружием
местного производства, входит в употребление и привозное,
которое по стоимости составляло значительный процент все-
1 М. Пейсонель. Указ. соч., стр. 24.
2 Г. И. Филипсон. Указ. соч., стр. 354.
3 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 91.
4 Словарь грузинского языка, составленный Саба-Сулханом
Орбелиани. Тбилиси, 1884, стр. 4 (на груз. яз.).
327

го импорта. В бухтах и заливах Черного моря, — читаем мы
в воспоминаниях одного автора первой половины XIX в.,—
«на свинцовую пулю отцы часто меняли детей, а ловкие хищ«
ники — красивых горянок»1.
Простейшим и древнейшим оружием была палка «ала-
ба» вначале, возможно, с обожженным концом. С появлением
металлов из этой простой палки получается деревянная пика
с острым металлическим наконечником под названием «ала-
башьа» или «апсалаба», то есть «палка-копье» (ап>са в
абхазском означает одновременно пихту, копье и ружейный штык).
Это было довольно массивное колющее оружие, впоследствии
посох, делавшийся из крепкой породы (преимущественно из
особо обработанных молодых елок, клена или кизила). Ала-
баша одновременно служила опорой при стрельбе в цель и во
время ходьбы по горным кручам. Для этих целей он был
снабжен крючком в виде естественного ответвления на
верхнем конце. Экземпляр такого охотничьего альпенштока из
кизилового дерева, коллекционированный в Ленинградском
музее, имеет выступ, на который кладут ружье при
прицеливании, длина его—115 см, на конце прикреплено
четырехгранное стальное острие, а ручка украшена роговым
шариком2.
Окованными палками абхазы пользовались и для других
целей. Так, в частности, во время перехода через снежные
горные вершины они вооружались специальными длинными
дорожными палками, разновидностями алабаши, окованными
железом с обоих концов, и с их помощью испытывали снег,
под которым нередко кроются расселины3.
Алабаша была неразлучным спутником всякого охотника
и пастуха. От раннего периода пастушеского скотоводства
дошла до нас характерная поговорка: «Тот, кому вручили
палку раньше Айргевых». По старинному смыслу этого
выражения, божества дичи и охоты (Аиргь),
трансформировавшиеся впоследствии в богов войны, являлись не только покро->
вителями дичи, но и первыми пастухами, которые, согласно
древнему преданию, первыми начали употреблять палку как
необходимое орудие труда и войны. По легенде, путник,
потеряв ориентировку среди страшных скал, вбил перед собой
в землю свою алабашу и спросил ее, куда ему направить
путь. Палка упала и этим самым указала направление
дороги, которая могла вывести его в безопасное место. Однако,
как увидим ниже, одними военно-охотничьими функциями не
1 В. Натухайский. Согдэдские скалы и еврейская община в горах
Абхазии, стр. 3.
2 Музей этнографии народов СССР, № 1247—43.
3 Торнау. Указ. соч., стр. 93.
328

ограничивалось назначение этого в своем роде
универсального орудия.
Такова алабаша — один из самых долговечных элементов
-самобытной абхазской народной культуры. До сих пор можно
встретить стариков, которые иногда даже верхом на коне ие
расстаются со своим старинным другом, отличавшимся б
свое время редким многообразием функций. Как термин
«алабаша», так и обозначаемый им предмет из Абхазии
проникают и в Мегрелию. И. Кипшидзе пишет: «Лабаша—
длинная деревянная палка с железным наконечником и железным
или деревянным крючком у
рукоятки; пользуются ею во время
путешествий по горам". По его же описанию, у
мегрелов есть легендарный герой Арам-
Хуту, которого они считают то аланом,
то черкесом или кабардинцем, то
абхазом. У этого великана „среди доспехов,
передают, была огромных размеров
деревянная палка с железным
наконечником (лабаша), которая и сейчас будто
бы находится в церкви св. Георгия.
Некогда на вооружении абхазов
находилась праща под названием „ацвхар"
(ацэхар, от „ацэаа —кожа,
„ахараа—плести)— приспособление для метания камней,
широко применявшееся, как известно, в
войнах народов Древнего Востока, а
также древними греками и римлянами
(Аппиан сообщает, что при
столкновении с Митридатом иберы „хотели
помешать ему стрелами и пращами")8.
Абхазская праща—ручное орудие для
кидания, представляющее собой
сложенный петлею ремень, куда вкладывался
круглый камень. Во время
археологических раскопок в Абхазии найдено
большое количество боевых орудий в д нная пика с ост.
виде круглых, хорошо обработанных рым металическнм (же-
камней, в частности, на территории Ана- лезиым) наконечником
копийского городища обнаружены де- (алабашьа, атьсалаба,).
сятки пращевых ядер круглой и
яйцевидной формы диаметром от 3 до 8 см. После
сильного вращательного движения камень с размаху
отбрасывался на расстояние десятков метров, причем упражнением
1 И. Кипшидзе. Грамматика мингрельского (иверского) языка с
хрестоматиен) и словарем. М.-Петербург, 1914, стр. 269, 296.
2 Аппиан. Митридатовы войны. 88. ВДИ, 4, 1946, стр. 279.
329

можно было достигнуть большой силы удара и точности по*
падания. Праща в качестве детской игры быгует и сейчас; ее*
дс-лают из свежего лыка тутового и других деревьев
(абхазам известно было в прошлом и другое какое-то
метательное орудие, о котором сохранилось только название—арыц-
Ььага, что в переводе означает «метательное орудие»).
Орудием ближнего боя служил род плетки под именем
«акамчы.» (аЪамчы; ср. тюркск. «камча» — нагайка, плеть).
Акамчы, по-видимому, является дальнейшим
усовершенствованием пращи. Вполне вероятно, что первоначально акамчы
было не что иное, как пума, состоявшая из каменного шара,
вшитого в кожу, и рукоятки. Употребляли его в рукопашном
бою пешие или конные воины. Впоследствии плеть сделалась
исключительной принадлежностью верховых. Абхазская плеть
бывает двух разновидностей — мужская и женская,
различающиеся своими размерами и внешностью. Мужская плеть бо-«
лее массивная, женская, наоборот, тонкая, с изящными
украшениями. Плетка, которую носят верховые мужчины, в
современном своем виде представляет упругий и гибкий, кругло
зашитый ремень с расширяющимся ударным язычком; ремень
этот прикреплен к деревянной рукоятке, тоже оплетенной
ремнями. Образец женской плети, хранящейся среди милле-
ровских экспонатов, имеет деревянную ручку, на ней сплете-»
ны накрест полосы шелковых ниток зеленого и оранжевого
цвета; ременная плеть также украшена шелковыми нитками
зеленого и оранжевого цвета; конец рукоятки обшит мали*
новым бархатом и к нему привешен на двух шнурках
стриженый шарик из гарусных ниток разного цвета1.
Лук (ахыц) и стрела, которые пережиточно
сохранились еще кое-где в качестве детской за'бавы, некогда играли
огромную роль в военном и хозяйственном быту абхазов.
Абхазское название стрелы (ах^а) одновременно означает
«сечь», «отсекать» (ах^ара), а корень его — «ахы».— голова,
стрела, пуля (стрелять по-абхазски «ахысра», от «ахы»—стре*
ла, «асра»» — ударять, бить). Видимо, вначале ударная часть
деревянной стрелы просто заострялась и соединялась с крем-
невым наконечником, с появлением же бронзы, а затем и же-»
леза, на нее стали надевать металлический наконечник, за
которым и утвердилось приведенное название (стрелу
называют еще ахымпал).
В Абхазии раскопано большое количество разнообразных:
кремневых, бронзовых и железных наконечников стрел.
Стрелы приносились в жертву богам, поэтому целые клады стрел
находятся также в местах, почитавшихся священными. На*
пример, на берегу среднего течения Бзыби собран целый
I Музей этнографии народов СССР, № 1247—47.
330

клад металлических стрел, которые откладывались проходя--
щими в течение веков на священной скале под названием
«Место, где лежат стрелы».
Заслуживает внимания военный быт древних нартскнх
богатырей. Согласно абхазским сказаниям, нарты были, в
основном, конными воинами. На их вооружении мы находим
палку, плеть, меч и др., но основными являлись лук и стрелы.
Например, герой Сасрыква имел привычку ставить куриное-
яйцо на голове своей матери и выстрелом из лука разбивать-
его издали без промаха. Не расставались со своими луками и
стрелами и могучие Нарджхьоу и Хважарпыс (в сказаниях
имеется один колоритный эпизод, где эти нарты —
непримиримые враги — сидят ка земле друг перед другом и делят
поровну стрелы, чтобы потом разойтись и тут же снова начать-
смертный бой между собой).
Неизвестно, когда именно огнестрельное оружие вытес*
кило собою простой и сложный лук со стрелами. Скорее нее-
го, они долгое время продолжали сосуществовать. Во всяком*
случае, еще в VI веке н. э. лук и стрелы служили абхазам
основным оружием. Так, описывая Трахейское сражение между
абхазами и византийскими захватчиками, имевшее место вг
5Ы г., Прокопий отмечал, что «абазги со своими семьями
засели в домах и, защищаясь изо всех сил, осыпали врага сгре-*
лами». По его же описанию, во время вторжения персов с их
союзниками аланами в Лазику в VI в. византийцы и лазы
во главе с царем последних Губазом одержали решительную
победу над противником, сражаясь луком и стрелами. При
этом Прокопий замечает, что «персы и аланы пускали
стрелы в гораздо меньшем числе, чем их противники». На воору-^
жении воинов находились также копья и щиты. В составе
войска Губаза, по всей вероятности, находились апсилы и
гбазги — лазские подданные1. Армянский писатель Мурацан
в своем историческом романе «Георгий Марзпетуни», в
котором говорится о событиях X в., также описывает сражение аб-»
хазских лучников2. В грузинской редакции иранского
любовно-рыцарского романа XI в. «Висрамиани» сказано о кра«
соте ресниц героини следующее: «Ее ресницы искусству
пользоваться луком и стрелою (то есть разить стрелою. — Ш. И.)*
научились у абхазцев...»3 Пехота царицы Тамары (XII в.),
которая состояла из грузин и абхазов, имела на своем
вооружении «острые и отточенные стрелы, неустающие мечи и
поражающие копья»4. В средние века абхазы на празднествах за*
1 Прокопий из Кесарии. Указ. соч., стр. 398—399, 402,
2 Мурацан. Георг Марзпетуни. Москва, 1945, стр. 116.
3 Висрамиани. Тбилиси, 1938, стр. 183 (на груз. яз.).
4 «История и восхваление венценосцев», стр. 49—50.
ззг

«скачками устраивали состязания в стрельбе из луков1.
Соседние мегрелы в XVIII в. были «вооружены копьями, луком,
саблею и толстою палкою. Огнестрельное оружие им мало
известно»2.
Лук и стрелы находились на вооружении абхазов вплоть
до первой половины прошлого столетия. Грузинский автор
XIX в. Гр. Орбелиани в поэме «Заздравный тост, или пир
после Ереванской битвы» говорит о «метком стрелами
абхазце»3. Один из проводников Торнау, кабардинский абрек Джан-
сеид, был одет в кольчугу и вооружен луком и стрелами,
которые в то время употреблялись еще некоторыми горцами,
имевшими привычку драться с неприятелем вблизи, и «мог
служить типом азиатского воина средних4 веков»5. По словам
Броневского, в 20-х годах XIX в. абхазы, наряду с ружьями,
пистолетами, саблями, кинжалами, употребляли также и
стрелы6, а адыги, как было отмечено, стреляли из лука в цель7.
В начале XX в. простым луком и стрелой абхазы стреляли
форель в горных реках.
Краткое описание абхазского лука и стрел сделано
А. Миллером в начале текущего столетия. Так, деревянный
стержень приобретенного им лука имеет в длину 90 см и
толщину 2,5 см, на концах его сделаны нарезы, к которым
привязана тетива — обыкновенная веревка: стрела подвешивается
к луку, который сделан из каштанового дерева, с утолщением
1 А. Н. Тарасов. Указ. соч., стр. 35.
2 Вас. Зуев.. Указ. соч., стр. 30.
3 Поэзия Грузии. М.-Л., 1949, стр. 237.
4 Ториау. Указ. соч., стр. 65.
5 Еще генуэзец Георгий Интериано в начале XVI в. A504 г.), описывая
быт и нразы черкесов, говорил: «Каждый день они сами делают сзои
стрелы, даже когда сидят на лошади, и в целом мире нет таких с грел,
которые хватали бы так далеко и имели бы столь закаленное острие»
(«Кубанский сборник», т. V, Екатеринодар, 1899). Интересные сведения о
вооружении черкесов содержатся и в сочинении Белла. Из его описания
вытекает, в частности, что в первой половине XIX в. кольчуга, шлем и лук
составляли основное вооружение князей и дворян, потому что они стоили
слишком дорого, чтобы могли стать общим достоянием, если даже и
разрешалось носить их «простым смертным». Например, кольчуга стоила от 10
до 200 быков, а лук стоил дороже ружья и пистолета. «За исключением
Гассанбея, вооруженного луком, каждый человек имеет ружье» или
пистолет, а иногда и то, и другое, — писал Белл. Наряду с лошадьми,
кольчугами и другим вооружением, лук и стрелы являлись предметом дарения,
даже среди высшей знати; в частности, лук — «непременная
принадлежность среди тех предметов, которые обычно дают за жену». Кроме того, на
поминальных пиршествах и других местах происходили соревнования в
стрельбе из лука, подробно описанные у того же автора (Дж. Ст. Белл.
Указ. соч., стр. 39, 317, 336, 338, 433).
6 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 325.
7 Г. Новицкий. Указ. соч., «Тифлисские ведомости», № 23, 7 июля
1829 г.
.332

к концу; длина стрелы —
56 см; на конце вырезаны
три зубца,
сзади—углубление для тетивы1.
Для защиты от стрел
при осаде крепостей
древние абхазы пользовались
приспособлением в виде
башенки из плотно
перевязанного снопом хвороста;
подобная „передвижная
башня * должна была быть такой
высоты и толщины, чтобы
один воин, свободно
передвигая ее с места на место
при своем наступлении на
противника, мог бы в то же
время прикрываться ею и
защищать себя от
поражения стрелою. Они знали и
другой способ самообороны:
делали плетенные корзины,
наполняли камнями и
ставили их перед собой во
время боя, чтобы
обезопасить себя от вражеских
стрел.
Огромные изменения
происходят в вооружении с
началом века металлов,
особенно железа. Во всех
пунктах Абхазии при раскопках
находятся многочисленные
железные предметы
вооружения, самые древние из
которых относятся
примерно к середине первого
тысячелетия до н. э. Среди
них имеются
топоры-секиры, топоры-молотки, мечи
копий, щиты, ножи и др.2
Вооруженный луком и стрелами
абхазский дворянин (Из альбома Хр.
Кастелли, середина XVII в.)-
(аса), кинжалы, наконечники
1 Музей этнографии народов СССР, № 1247—48, 49.
2 Геродот, сообщая о народах, участвовавших в походе персидского,
царя Ксеркса против Греции в 480 г. до н. э., называет колхоз и описы**-
«т их вооружение: «Колхи, — говорит он, — на головах (носили)Л0ревяи-
ные шлемы и имели небольшие сыромятные щиты и ^короткие^риья. »> КР0'
ме того, ножи» (VII, 79). -^^^
333

Так, в погребении, открытом в Н. Афоне и датируемом
III—IV вв., найдены железные мечи, кинжал, копья, а также
различные бронзовые предметы1. В селениях Мцара и Калда-
хвара обнаружены погребения ранневизантийской эпохи,
содержащие железные наконечники копий. В районе Цебельды
раскопаны железные мечи, копья, ножи, топоры и др.,
относящиеся к первой половине первого тысячелетия2.
Короче говоря, несомненным фактом является наличие в
погребениях Абхазии очень большого количества предметов
вооружения, имеющих местное происхождение. Наличие
оружия в погребальном обряде
восходит к древним местным
традициям, еще не изжитым
христианством. Кое-где еще и
теперь в похоронных и
поминальных обрядах абхазов
фигурируют конь, оружие и
одежда умершего (см. ниже).
В средние века абхазские
воины облачались в железную
броню или кольчугу (акула-
Зы) для защиты от стрел и
копий, одевали шлем (акулаз-
хылг|>а), вооружались также
пикой и щитом (аманыза).
Так, Ламберти, говоря, что
абхазы нападают друг на
друга для захвата пленных,
продаваемых в рабство, пишет:
„Чтобы это не случилось
невзначай, абхазцы в ожидании
нападения обыкновенно спят,
одетые в броню с пикой в
руках, щит кладут под
подушку, а лошадь, оседланную,
привязывают у своего ложаа3.
Как уже говорилось, абхазы добывали свинец у истоков
Гумисты и в других местах. Употребление свинца
ограничивалось главным образом отливкой пуль. Барон Аш
рассказывает, что ружья, кинжалы и сабли делаются абхазами из
железа во многих местах, что среди них были мастеровые, кото-
Наконечник копья (ац>са) из
Н. Афона; кинжал (акама),
сабля или шашка (азэа, аса) и
«кремневое ружье (ац>суз шэаць).
1 Б. А. Куфтин. Материалы к археологии Колхиды, стр. 23.
2 И. А. Гзелишвили. Остатки кремации, погребенные в. глиняных
сосудах в Абхазии. «Сообщения» АН ГССР, т. VI, № 1—2, 1946, стр. 475—48Ь
3 А. Ламберти. Указ. соч., стр. 179.
.334

рые хорошо чернили серебро и золото для украшения оружия1.
Высшим этапом развития абхазского вооружения было
появление огнестрельного кремневого «абхазского ружья»
•(аП)Суа шэакь).С ним связаны самобытные способы
приготовления пороха, происхождение специального нагрудного
кармана для хранения газырей с зарядами (ахазыртра, то есть
«помещение для готового заряда») и других приспособлений
для вооружения. Кремневка служила главнейшим военно-
охотничьим оружием абхаза в течение веков. Она не сразу
исчезла и после проникновения сюда русской винтовки в Х!Х
веке, а кое-где употребляется и теперь.
Вот краткие данные, характеризующие абхазское кремне^
вое ружье, приобретенное А. Миллером в 1907 г.: ствол
ружья дамасской стали, с нарезами гранью, длина его— 101 см;
на конце — мушка; прицел в виде круглого отверстия; сгвол
-украшен золотой насечкой и арабским штемпелем; ложе и
приклад из одного куска дерева; приклад узкий, украшен
костью на конце и окован серебряными прорезными
пластинками; на конце, на серебре выбит арабский штемпель; конец
ложа украшен серебром с чернью; три широких, серебряных
дульных накладки украшены чернью; шомпол железный;
ременная перевязь продета в пазы ложа; общая длина ружья —
131 см2.
С начала XIX в. в Абхазию все больше проникают
русские предметы вооружения, в том числе и винтовка, с
которою абхазы не расставались и тогда, когда они
прохаживались по единственной топкой улице сухумского базара3.
Е. Марков в 20-х годах текущего столетия так описывал
старого абхазского пастуха-охотника по имени Кичин и его
вооружение: «В руках у него была палка, за спиною мешок из
телячьей шкуры, наполненный свежеприготовленным сыром,
на плече болталась берданка... все ложе его ружья было
испещрено различными нарезками — черточками, крестиками,
лунками... Черточки — это серны, убитые Кичином (их больше
ста), крестики — туры (около сорока), лунки — медведи, еще
что-то олени, а вот два больших креста — это «адамбэ»
(зубры)»4.
Как сказано, абхазы занимались производством пороха.
Броневский писал: «Селитру сами делают и умеют
приготовлять из нее порох»5. Селитру абхазы получали из травы ро-
1 Барон Аш. Указ. соч., л. 24.
2 Музея этноргафии народов СССР, № 1247-—45, 48, 49.
3 Торнау. Указ. соч., стр. 29.
4 Е. Марков. В горах Абхазии. М.-Л., 1930, стр. 49—50.
5 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 350—351.
335

да лебеды, которую они засевали с большой заботливостью1.
Порох приготовляли особым образом из этой травы (ахаршь-
ыл), а также из трехлетнего сухого овечьего навоза,
смешанного с углем и серой (навоз кипятили в котле, снимали
образующуюся пенистую массу, добавляли фундуковый угольный
порошок с серой, все это тщательно растирали на терках и в
результате получалась быстро воспламеняющаяся взрывчатая
смесь, заменявшая собою порох). Например, в XIX в. Домар-
да Барцыц (сел. Блабырхуа) хорошо изготовлял порох
толчением такой смеси в специальной каменной ступе (акыга),
которая сохранилась у его-
потомков до наших дней.
В 1958 г. в одной из
башен Анакопийского городи-
ща, на глубине около 3,5 м,.
мною извлечена датируемая
ранним средневековьем
массивная каменная ступа, по-
видимому, для приготовления
пороха (ахушэ-кыга); она
сделана из грубо обработанного-
известняка, с плоским верхом
и круглым глубоким
отверстием в центре, напоминающим
форму опрокинутого конуса и
составляющим в объеме около
3000 кв. см. (диаметр отверо
Пороховница (ачхи?) с костя- тия—16, глубина—43 см), (не
ными инкрустациями. исключено, однако, что, как
отмечалось, эта ступа
использовалась для других целей, например, для лущения
просаJ.
С появлением огнестрельного оружия необходимой
принадлежностью вооружения становятся пороховницы (ачхи)..
Вот краткое описание некоторых из них: одна имеет круглую
форму, выпуклая, с плоским дном и коротким носком, из
дерева, снабжена сквозным отверстием, через которое
продевается ременная петля для привязывания пороховницы к поя-
1 Подробное описание Абхазии..., л. 16.
2 Производство пороха засвидетельствовано и у других родственных
соседних народов. Так, по Беллу, почти в каждом черкесском селении
разводили «зысокоценимую селитровую траву» для приготовления пороха,,
причем для этой цели употребляли большую ступу, пестик которой
приводится в движение ногой, при помощи гибкой ветви, заменяющей рычаг
(Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 158, 166). Порох умели делать и в Зап..
Грузии, в частности, сваны и рачинцы, у которых порох состоял из трех
элементов: угля, селитры и серы (А. Робакидзе. Пережитки коллективной*
охоты у рачиндев, стр. 66, 70)*
336

су. У другого экземпляра такой пороховницы по краю
сделаны круглые отверстия для пуль, лицевая выпуклая сторона
украшена слегка врезанной линией, тремя концентрическими
кругами и в середине шестиконечной полукруглой звездой.
Встречалась и роговая пороховница под особым названием
(а«ч>ыхушэхраI,из которой насыпается порох на полку крем*
невого ружья; длина 15 см, дно —из рога, привинчено
винтом, закрывается железным рычажком с ручкой и пружиной,
иногда к пружине у петли привязан ремень. Наряду с таки-<
ми пороховницами абхазской работы имелись также
подобные им привозные металлические пороховницы до 12 см дли*
ной, закрывающиеся металлическим рычагом с ручкой на
пружине, к рычажку прикреплено кольцо для подвешивания,
лицевая сторона покрыта узором, позолотой, задняя сторона
украшена линиями и зигзагами из белого металла2.
Большое распространение имели среди абхазов и крем-
невые пистолеты (атапанча), образцом которых также
может служить экземпляр из миллеровского собрания: длина
стального ствола 30,5 см, нарезов не имеет, наружная
поверхность украшена резьбой, части курка покрыты золотой
насечкой, рукоятка, кончающаяся шарообразным расширением, и
ложе окованы серебром, серебро украшено чеканным узором,
чернью и позолотой3.
Как правило, абхазы не расставались с пистолетом,
постоянно имели его при себе впереди или позади за поясом,
чтобы в любую минуту можно было бы выхватить. Так, по
словам Торнау,. келасурский князь Гасанбей и днем сидел у
себя дома, «вооруженный двумя длинными пистолетами в се-»
ребряной оправе»4.
Почти все мужчины носили на поясе кинжал (акама),
который нередко можно еще встретить в доме абхаза, а
представители высшего сословия через плечо носили и саблю
(ахэа). Горский князь-пират XIV в., выведенный в
цитированной исторической повести А. Тарасова, был вооружен
кольчугой, налокотниками, кинжалом и шашкой, которая во
время боя «сверкала как молния»5.
Конные воины имели с собою треногу, чтобы в случае
тревоги можно было бы быстро поймать лошадь и вскочить на
нее. Тренога состояла из двух широких сыромятных ремней
(одного длинного и другого короткого), связанных между
собою в виде латинского Т; на концах этих ремней имелись
петли из узких ремешков, застегиваемые на костяные чеки.
1 Музей этнографии народов СССР, № 1247—33, 34, 36.
2 Там же. № 1247—35.
3 Там же, № 1247—46.
4 Торнау. Указ. соч., стр. 28.
5 А. Н. Тарасов. Указ. соч., стр. 21—35.
22. Ш. Д. Инал-ипа.
337

Коротким ремнем спутывались обе передние ноги несколько
выше копыт, а концом длинного ремня обвязывалась одна из
задних ног выше колена. Петли с чеками позволяли растрено-
жить лошадь в одно мгновение1.
Во время войны и ловли людей для продажи в рабство
употреблялся особый войлочный мяч (алапчахуа). Этот мяч,
сквозь который продевалась веревка, вставлялся пленнику ь
рот, и концы веревки завязывались сзади его головы2.
Таким образом, около середины XIX в. на вооружении
абхаза можно было увидеть: винтовку или кремневое ружье
за спиной в бурочном чехле (атыхэтеи) с ружейными
патронами или зарядами в деревянных гильзах, заткнутых на
груди в кожаные гнезда, и присошками на чехле; шашку (а*эа)
в деревянных, сафьяном обтянутых ножнах, — любимое и
самое страшное ударное оружие ближнего боя, один или два
пистолета за поясом, неразлучный широкий кинжал, на поя*
се— жирница (акьагьатра), отвертка и небольшая сафьяно*
вая сумка со снадобьем, чтобы, не слезая с лошади, можно
было бы вычистить и привести в порядок ружье и пистолет;
плеть с тоненьким концом кожи в виде лопаточки. Кроме
того, каждый горец имел при себе все, что необходимо для
огня: огниво, служившее также винтовою отверткой; кремень и
трут в кожаной сумке на поясе; в одном из деревянных
патронов, помещавшихся у него на груди, береглись серные нити
и куски смолистого соснового дерева, чтобы быстро
разводить огонь; рукоятка плети и конец шашки всегда были
обмотаны бумажной материей, пропитанной воском: скрутив ее
фитилем, тотчас же получали готовую свечу3.
Дюбуа писал, что ружье, сабля, кинжал, испещренный
узором серебра, перевязь и портупеи, украшенные
металлическими бляхами, пороховница и маленький ящичек, где
хранилось сало для смазывания пуль,—вот предмет желаний
абхаза, который считает себя счастливым, если обладает самым
красивым и лучшим оружием4. С. Смоленский в своих воспой
минаниях так описывает образ абхазского воина середины
XIX в.: «ев остроконечной шапке и с лихо откинутыми назад
концами башлыка; за плечами красовалась винтовка с доро*»
гой насечкой; за поясом заткнуто было два пистолета; кин-»
жал и шашка в серебряной оправе довершали его
вооружение»5.
* Торнау. Указ. соч., стр. 89—90.
2 Там же, ч. II, стр. 19, 33.
3 Там же, стр. 19, 33.
4 Фр. Дюбуа. Указ. соч., стр. 121.
б С. Смоленский. Указ. соч. «Военный сборник», 1872, № 9 и 10, стр. 169,
338

Многие махаджиры, покидая родину, едва ли не больше
всего сожалели о том, что не могли забрать с собой все свое
вооружение, и они старались сохранить его в надежных
местах на случай возможного возвращения. Например, псхувцы,
придя на Поляну Куджба (Куцба иашта), запрятали в
труднодоступной пещере, расположенной на высокой скале, свои
дорогостоящие большие медные котлы и ружья, заполнив
дула последних растопленным воском, чтобы предохранить их
ст ржавчины.
Местное или привозное дорогое оружие считалось одним
из самых почетных предметов для дарений. Преподнося
оружие, даритель обычно выражал такие пожелания: «Пусть это
прославит тебя!» (Хьзы алоугааит!), «Это да пригодится
тебе в нужных случаях!» (Иахьыутаххаша ухы иаурхуааит!). В
Абхазском государственном музее хранится дорогостоящее
охотничье ружье производства чехословацкой фирмы
«Лебеда» (Прага), которое, как говорят, было подарено одним из
абхазских князей Шервашидзе мегрельскому таваду Дадиани.
Абхазы умели воздвигать наблюдательные посты в виде
высокого помоста с будочкой наверху под названием «места
обозрения» (агьшыхурта), а также строить разные
оборонительные сооружения. Не говоря о больших каменных
фортификациях, о крепостях-городищах, имевшихся з Абхазии в ке-
малом количестве (например, в районе Цебельды, Псху и
других местах), абхазы на перекрестках дорог и у речных
переправ нередко воздвигали четырехугольные массивные
бревенчатые башни (айуарч) и устраивали каменные завзлы.
Так, в 1824 г. между Драндами и Сухуми абхазы перегороди-
лги единственную дорогу, шедшую над самым морем,
«высоким завалом и встретили из-за него и из лесу самым
убийственным о^нем наступавший отряд...»1. Вот что пишет участи
ник похода отряда царских войск по дороге в Аибгу, говоря
о каменном укрепленном завале, куда можно было идти
поодиночке сквозь каменную щель и в которую летели
громадные камни и бревна: «На нас посыпались залпами и
поодиночке выстрелы, и вслед за этим раздался какой-то гул
наверху... Мы недолго были в недоумении о причине этого гула, —
через несколько мгновений огромные камни, грохоча и прыгая
через кусты, ломая небольшие деревья, а иногда унося
захваченную жертву, проносились над нами и с громом
скрывались где-то в пропасти2.
В период развития феодальных отношений появляются
-более мощные средства обороны — каменные крепости и
замки, «в рвах которых зияет могила родового строя, а зубцы
которых уже упираются в цивилизацию» (Энгельс).
1 Торнау. Указ. соч., стр. 23.
2 Пантюхов. Из псхувского отряда. «Кавказ», 1864, № 56.
339

Глава XXI
ПИЩА
Вся пища у абхазов обозначается двумя названиями:
мутная пища — «агуху» (дословно: «доля сердца»), а все «то, что*
с ней употребляется» — «ацыфа».
За последние примерно полтора столетия основной
хлебной пищей населения Абхазии постепенно сделалась так на*
зываемая мамалыга из кукурузной муки, по-абхазски «абыс-
та». Между прочим, абазины, а частично и бзыбцы
выражение «хлеб-соль», которое в абхазском состоит из тех же слов,.
Пастушеские обеденные столики (ахышьап, аишэахьча).
в том же сочетании (ачеи-цьыка), передают термином «абыста-
соль» (быстахьыкыи цьыкацыкыи или ацьыка-быста).
Приготовить абысту несложно: нужное количество ^хо«-
лодной воды (ахьурзы) наливают в чугунный котелок,
примешивают к ней пригоршню муки (для предупреждения об-*
разования комков), кипятят на огне, потом засыпают просеян*
ной мукой (соотношение муки с водой, примерно, 1:3) и,
продолжая держать котел над огнем, почти непрерывно и энср*
гично месят при помощи специальной деревянной лопаточки,
название которой дословно означает «мамалыжную ложку»
(амадбыста). в результате получается крутая каша, которая
при хорошем огне за четверть часа бывает готова к употреби
лению; раскладывают ее той же лопаткой на тарелки (в
прошлом отдельными большими кучами клали на длинный
низкий столик «аишва»; для старшего в семье имелся особый
круглый или трехугольный столик на трех ножках под назва*
нием «ахышьап» или «айшвахьча» (аишэахьча).Таким же об*
разом готовят мамалыгу и мегрелы. Едят мамалыгу,
отламывая рукою, но не одну, а с чем-нибудь: фасолью, молоком,,
яйцами, сыром, мясом и т. д.
Как выше было отмечено, до появления кукурузы
абхазы разводили из злаковых культур две разновидности про*
340

<са — ашырдз и ахудз, или абыста. Ашырдз мололи на мель-»
нице и пекли или варили из его муки каши и разные
хлебные лепешки (ахуажэ). Ахудз же варили подобно рису, и
получаемая крутая каша под именем «абыста», у черкесов
«паста» (это слово, означающее пшено, перешло впоследствии
и на мамалыгу) являлась основной и очень сытной хлебной
пищей с незапамятных времен до XIX в. (грузинск. «гоми»I.
Все авторы согласны с тем, что обыкновенная пища
абхаза еще в первой половине XIX в. состояла из кукурузной
или крутой просяной каши вместо хлеба, приготовлявшейся
>самым простым образом2. Кукуруза, просо и род бобов
составляли, по словам Дюбуа, главную основу пищи абхазов3,,
^причем круто сваренную просяную кашу — главную свою на-*
диональную пищу — абхазы ели вместе с сыром, молоком,
мясом и др.
Любимыми национальными мучными блюдами также
являются: абыста, немного подсоленная (обыкновенную
мамалыгу не солят), приготовленная негусто, с молодым свежим
-сыром (аилацьL; слоеный пирог из кукурузной муки, смешанн
:ной с пшеничной (или из одной пшеничной), приготовленный
:кногда на кислом молоке, начиненный также сыром,
смазываемый желтком яйца (ачашэ); чурек, испеченный из
кукурузной муки с тем же сыром (ачашэмгьал) или без него.
Кроме того, пекут хлебцы с сыром и медом (ачаць), варяг плос-
:кие или грушевидные лепешки из кукурузной или пшеничной
.муки, с сыром или без него (ахампал, ахуажэа).
Замечательной пищей абхазов является «ачамыква» (ача-
гмыкуа, отсюда грузинск. «чемква»). Ее готовят так: нарезают
тот же свежий сыр маленькими кусочками, засыпают в слегка
подсоленное кипящее молоко и, помешивая, варят минут
десять, а затем постепенно добавляют просеянную кукурузную
муку, пока кушанье не достигнет консистенции густой каши, и
продолжают варить, не переставая помешивать. Еще
несколько минут,—и кушанье готово; подают это почетное блюдо, как
и «аилардж», в горячем виде5.
В пище абхазского населения существенную роль игра-
«ет соль с перцем под названием аджики (по-абхазски: ацьы-
1 Т. П. Сулаквелидзе. Грузинские блюда. Тбилиси, 1959, етр. 211—212.
2 Торчау. Указ. соч., стр. 57.
3 Фр. Дюбуа. Указ. соч., стр. 123.
4 От этого слова происходит грузинское «эларджи», которое, как и
абхазское «айлардж», готовят следующим образом: в слегка
подсоленную кипящую воду насыпают просеянную кукурузную муку и тщательно
размешивают почти непрерывно, а когда загустеет, добавляют мелко
нарезанный двух-трехдневный сыр, так называемый «сырой сыр», то есть без
«•соли (ашэаза), н, помешивая, варят до тех лор, пока весь сыр не
увариться (Т. П. Сулаквелидзе. Указ. соч., стр. 214).
5 Т. П. Сулаквелидзе. Указ. соч., стр. 214.
341

ктдэатдэа).Рецептура ее приготовления не так уж проста.
Кроме поваренной соли и острого красного перца, в нее кладут
лук, чеснок, ореховые зерна, укроп и несколько других
пряностей в определенном пропорциональном соотношении. Все
это тщательным образом перетирается женщинами
увесистым шарообразным камнем на специальных плоских
каменных терках (ахакьа), в результате чего получается ароматно-
горький продукт коричневого цвета, который пользуется
таким широким применением, что некоторые, шутя,
называющего «абхазским маслом».
Деревянная чаша или ковш (а^а, ачамскул) и железный крючок для вынит
мания из котла вареного мяса (ажьцэы).
Другим наиболее широко употребляемым блюдом
является фасоль (айуд), которую варили раньше в специальных
горшочках (а&уцьал) у очага и заправляли красным перцем
с приправами. Едят ее с мамалыгой одну или вместе с луком,
и разными солениями (кольраби, огурцы и др.).
Но самым любимым и со времен седой древности
наиболее почитаемым видом еды остается мясо-молочная пища.
По словам Страбона, горные племена, населявшие севером
восточное побережье Черного моря, «питались по большей,
части звериным мясом, дикорастущими плодами и молоком»,
и они сходились в Диоскуриаду «главным образом для
покупки соли»1. Ламберта, указывая, что абхазы рыбы не едят,,
писал, что прежде всего сыр и молоко составляют их
«ежедневную пищу»2. Торнау в составе обыденной пищи местного»
населения упоминал мясо, яйца и молоко3. Очень интерес-
1 В. В. Латыше*. Указ. соч., ВДИ, 1947, № 4, стр. 224.
2 Арк. Ламберти. Указ. соч., стр. 189.
3 Торнау. Указ. соч., стр. 57.
342

кым является то, что молоко по-убыхски называется тем же
словом, которым абхазы обозначают хлеб (ачаI.
Свежее мясо употребляют в вареном и жареном виде.
Всем нравятся шашлыки, приготовленные по-абхазски.
Любимым блюдом считается копченое мясо (ажьдаа), которое
жарится, как шашлык, на вертеле у очага. Печение мяса на
вертеле у очага — это уже не примитивная форма приготовлен
кия жареной пищи прямо на горячих угольях. Вертел (по-
абхазски адэы, то есть заостренная палка) был одним из
самых древних приспособлений, при помощи которого куски
мяса обжаривались над пламенем или на горячих углях.
Среди абхазских пословиц есть и такая: «И вертел цел, и
мясо обжарено». Абхазы употребляли и колбасные изделия, как
об этом свидетельствует сохранившийся в пословице термин
для обозначения колбасы. Пословица гласит: «Любитель
колбасы распределял ее зубами» (Ашьоудаа зцэыбзаз хац>ыцла
кшон). Одним из наиболее распространенных праздничных
блюд является жаренная на вертеле или вареная курятина
в ореховом или другом остром сосусе из алычи, барбариса,
помидор и пр. Деликатесным блюдом считается жаренный на
вертеле цыпленок, начиненный сыром «сулугуни».
Многообразны молочные продукты. Среди них особое
значение имеет сыр, который делается следующим образом.
Прежде всего приготовляется раствор (ацарзы) для получе-»
кия сыра из свежего молока. Для этого берется сычуг
(пятый желудочек коровы), промывается и опускается в слабый
раствор воды с уксусом и солью, в котором он выдерживай
ется дня три; затем сушится над очагом недели две;
высохший сычуг отмачивают в сыворотке и кладут в кувшин, куда
подливается немного подсоленного уксуса. Так получается
«сычужный раствор» (ацар-зы). При приготовлении сыра
берется столовая ложка ацардзы на средний котел молока.
По мере расходования раствора к нему подливают
сыворотку и добавляют соль по необходимости.
Абхазы делают сыры в основном двух видов: свежий
(ашэаза) и прессованный соленый сыр (ашэха, ашэеилада,
грузинск. «сулугуни»). Свежий сыр употребляется с солью
непосредственно и как приправа к другим блюдам (хачапури
и др.). Наибольшее значение имеет соленый сыр. Он
приготавливается из двух-трехдневного свежего сыра, в котором
уже происходят процессы брожения. Это делается так.
Свежий сыр разрезается тонкими слоями и кладется в
подогретую сыворотку, где его смешивают и обкатывают до тех пор,
пока не образуется одна сплошная тягучая масса, которая
I П. Услар. Этнография Кавказа. Языкознание. Абхазский язык.
Тифлис, 1877, стр. 101.
343

затем кладется в тарелку и обсыпается кругом мелкой лова*
ренной солью. Такой сыр можно есть и в тот же день, но
вкуснее становится он спустя некоторое время. Желая
сохранить, его также и коптят, подвешивая над очагом. Копченый
сыр приобретает светло-коричневый цвет и приятный аромат1.
Наряду с сырами важнейшим молочным продуктом
является свежее и, особенно, кислое молоко (ахыртдэы).
Абхазы приготовляли и комбинированный молочный
продукт, очень напоминающий сметану (ачаоьыр). В течение
нескольких дней в бурдюке собирается свежее молоко, куда
предварительно положено
немного размельченного
свежего сыра или кислого
молока с солью. Наполненный
бурдюк наглухо
перевязывают и подвешивают или
кладут на плетенку
недалеко от очага; в нем
происходит брожение, во время
которого через тонкую
кожу выступает нару^жу
жидкая сыворотка. Недели
через полторы получается род
густой сметаны —
замечательный продукт с приятным
кисловатым привкусом, ко-
Плетеная корзинка для хране- торый очень ПОДХОДИТ К
мания сыра (ахуарха) макыге и всякой другой
хлебной пище.
В горной части страны, особенно в тех местах, где
больше было развито скотоводство, молочные изделия составляли
главный продукт питания населения. Так, по словам уже
упоминавшегося дальского старца Джиджа Шапковского, «в
старину и кукурузы не было, в кислое молоко мы клали
1 Следует сказать подробнее о процессе приготовления сыров —
главного молочного продукта абхазой. Цельное молоко процеживают через це-
дильник и заквашивают, подвергая его, в течение нескольких минут,
действию описанного выше раствора. После образования густой сырной
массы котел подогревают на огне; размешивая рукой, сыр собирают в ком,
выжимают из него сыворотку .и кладут в плетеную корзину (ахуарт,а)
или на специальный подмосток (ашэымкьа^), где он, раскисая и разбухая,
остается 2—3 дня. На этой стадии он называется «сырой сыр» (жшеаза).
Если хотят из него сделать только что упомянутый более качественный
«сулугуни», то разрезают его на тоненькие ломтики и подвергают
действию горячей воды или сыворотки, одновременно сплющивают его,
придавая форму круга, а потом солят и раскладывают на плетенки над очагом,
где сыр сушится и коптится до двух-трех недель. Этот способ в основном
сохраняется до наших дней.
344

вместо мамалыги сыр, творог»1. А на горных пастбищах
молоко в разных видах и сыры являлись нередко даже
единственными блюдами, мучная же пища если и была у
пастухов, то она занимала у них слишком незначительное место.
Превосходный сыр, кислое и свежее молоко, в частности, мо-^
локо, согретое опущенным в него раскаленным камнем (ах«
шырца), — вот обыкновенная пища абхазского пастуха в
горах.
Из сладких блюд, любимых абхазами, можно назвать
лоджаренные лепешки с медом (ададрыжэ) и крутую кашу,
Деревянная молочная посуда: чаши и ложка из самшита (амх,ацэ) с
украшениями.
сваренную на меду. Готовят ее так же, как мамалыгу,
только вместо воды кипятят мед, иногда разбавленный водой,
кладут соль, засыпают кукурузной мукой и почти непрерывно
месят лопаточкой над огнем в течение примерно четверти
часа. Когда каша уже готова, ее раскладывают на столик
толстым слоем и разрезают на квадратики. Получается сво«
его рода хлеб на меду — вкусное, питательное и очень сытч
ное блюдо, которое особенно приятно употреблять в
затвердевшем холодном виде. Это блюдо подавали на стол, в част^
ности, во время поминок. Оно являлось вместе с тем
незаменимой пищей воина в походе и охотников, остававшихся в
горах иногда на целые месяцы (дома и, особенно, в походе и
на горных пастбищах абхазы продукты питания хранили в
специальных бурдючках — ахьахра).
I С. Басария. Редкие случаи долголетия в Абхазии, стр. 107.
345

В более ранний период обычное походное продовольствие-
абхазов, как и черкесов, состояло из смеси просяной муки и
меда1. По словам же другого наблюдателя первой половины
XIX в., горцы Зап. Кавказа «...питались, на основании гор-*
ской походной экономии, одним сухим просом»2. Имея в виду
недостатки в организации походного питания горцев Зап.
Кавказа, ген. Вельяминов однажды, между прочим, заметил:
«Подождем, дрожайший. У них генерал-интендант иеиспран
вимый. Когда поедят свое пшено и чужих баранов, сами
разойдутся!»3.
Главнейшим сладким
продуктом издавна служит мед'
имеющий широкое
употребление в питании абхазов: его
едят отдельно, а также
добавляют к разным видам теста,
к кислому молоку, питьевой
воде и различным кушаньям.
В частности, абхазы с
большим искусством готбвили
особое блюдо из смеси
пшеничного теста с медом (ацхар-
шэы).
Как видно из сказанного
выше, трудно представить
себе абхазский стол без острых
и горьких соусов и подливок,
приготовляемых из соков
переваренной алычи, барбариса,
помидора и др. с добавлением
соли, перца и других специй.
Они употребляются и
отдельно с мамалыгой, но большей
частью с мясом, яйцами и пр.
Важным продуктом является
мелкий и, особенно, грецкий орех, из которого на описанных
выше терках выжимают ореховое масло (арашы) и готовят
вкусную жирную подливу к блюдам из белого мяса. Словом,
орехи в абхазской кухне, как и в мегрельской, играют
почетную роль; кушанья с орехом считаются чуть ли не верхом
кулинарного искусства.
Как драгоценная древесина грецкого ореха, так и плоды
его всегда были одним из предметов экспорта из Абхазии...
Как известно, с Кавказа, в том числе из Абхазии, в древне-
Камни для растирания соли с
перцем ацьынцэацэа ореха и
пр.
1 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 101.
2 В. Натухайский. Указ. соч., стр. 16.
3 Г. И. Филипсом. Указ. соч., стр. 246.
346

русские города отправлялись некоторые лакомства и прежде'
всего грецкий орех. Орех являлся важной статьей экспорта
и в XIX — нач. XX вв. Например, в 1848—1852 гг. только из
Сухумского порта было вывезено 320 тонн плодов ореха, а
вывоз ореховых кряжей из дореволюционной Абхазии,
главным образом в Америку и Англию, достигал ежегодно 500—
600 тонн1 и более2.
Абхазы очень любят подавать на закуску блюда из
переваренных измельченных овощей (кольраби, белокачанная ка^-
пуста, бобовые в стручках, праса и др.)» смешанных с толчее
ным орехом и аджикой.
Из алкогольных напитков
принимают красное и белое вино, которое
прежде пили из особой деревянной
чаши (а^а) и водку, которую не так давно
научились перегонять не только из
виноградных выжимок, но и из разных
фруктов (яблок, груш, инжира, хурмы
и др.), а также из ягод бузины,
получая из нее хорошую крепкую водку,
имеющую, как говорят в народе,
целебные свойства. Однако наилучшей
считается водка, приготовленная из вина
и, особенно, меда, точнее, воскового Ритон — сосуд, из ко-
Отвара. Прохладительные напитки дела- ^е^ ™5*Й5
лись из виноградных и других фрукто- ' ^ (ацдохь).
во-ягодных настоек (ажьырзы, ашым-
хазы, абацэзы). Напиток, приготовленный из меда и
воска, называется по-абхазски «восковой водой». Воск,
содержащий в себе мед, клали в глиняный кувшин, зарытый в
погребе, и заливали до краев водою. По истечении месячного
срока, в результате окончившегося брожения, получали
приятный хмельной и прохлаждающий шипучий напиток янтарного
цвета. Абхазы мед смешивали также с напитком из проса»
чтобы придать ему больше крепости3.
1 Л. X. Хашба. Культура грецкого ореха в Абхазии. Сухуми, 195.\
стр. 3.
2 Многие авторы считают грецкий орех аборигенным растением
Абхазии, встречающимся повсюду в этой стране, от моря до склонов Глазного
хребта (напр., в высокогорном селении Псху имеется естественная
ореховая роща). Выше говорилось об обнаруженном в сел. Лыхны на глубине
7—15 метров в вертикальном положении ствола большого орехового
дерева, обвитого виноградной лозой. А. Колаковский в бассейне р. Кодор
раскопал отпечатки листа орехового дерева, что дает основание
предполагать существование преемственной генетической связи между орехом,
произраставшим здесь в! четвертичном периоде, и современными
ореховыми деревьями, растущими в ущельях рек Абхазии (Л. X. Хашба. Указ.
соч., стр. 8—9).
3 М. Пейсонель. Указ. соч., стр. 26.
347

Следует отметить, что население Абхазии высоко ценило
в прошлом плоды лавровишен (ашымз;а), особенно для при-»
готовления прохладительного кваса, который заготавливался
иногда на целый год в несколько концентрированном виде.
Спелые ягоды настаивали на воде и эту смесь так и хранили
в закупоренных больших сосудах. Для употребления
наливали его в кружку и доливали свежей водой, смотря по
крепости настоя. Абхазы и мегрелы пили его сами и угощали
гостей в томящий зной, причем они считали этот квас
чрезвычайно здоровым напитком, самым освежающим,
доступным для всех, и в некотором роде профилактическим сред*
•ством от заболевания лихорадкой. В. Чернявский писал об
этом замечательном абхазском квасе: «Во время дальних
прогулок по окрестным горам около Сухума, в знойные летние
дни мне... приходилось утолять жажду этим горьковатым, но
приятным напитком, необыкновенно освежительно
действовавшим...»1.
Вот как описаны основные абхазские блюда Д. Бакрадзе
во второй половине XIX в.: «...гостеприимные хозяева
потчуют вас легким гоми с сыром иногда, который в два яруса
кладут деревянной лопаткой на длинную на четырех ножках
скамейку, поставленную перед тахтой, на которой вы
расположились; потчуют также огромными кусками говядины и
баранины, большей частью козлятины, с разными острыми
приправами, и все это вы запиваете довольно сносным вином
из воловьих или турьих рогов разных размеров, в
заключение потчуют вас общеупотребительным здесь кислым
молоком, куда, если вам угодно и сколько вам удобно, можете
положить и меду»2. Графиня Уварова также оставила нам
описание обыкновенного абхазского угощения. Она пишет:
«Князь угостил нас совершенно по-княжески: подан нам
местный ужин, состоящий из вареной и жареной баранины, сыру,
жареных цыплят с соусом из орехов на уксусе, кислого
молока с медом, с подачей неизбежного гоми и местного вина.
Нас посадили за почетный стол: вокруг же комнаты, на
скамьях, расположилась часть остальных гостей; младшие же
братья угощались на дворе у костра. Пилось и провозглашалось
множество тостов за старых и малых, за гостей и хозяев»3.
На стол подают и овощи (аутратых) в свежем и соленом
виде: огурцы, помидоры, лук, праса, разные сорта капусты
и др., бахчевые (арбуз, дыня, тыква), а также фрукты
(яблоки, груши, персики, сливы, инжир, виноград, орехи, гранаты,
1 В. Чернявский. Дикая лавровишня, съедобность ее плодов и
замечательный квас, стр. 422.
2 Дм. Бакрадзе. Указ. соч., «Кавказ», 1860, № 48.
3 Графиня Уварова. Указ. соч, стр. 156.
*348

которые заменяли собою лимоны, и др.). Осенью, во время
сбора урожая, кипятят свежее виноградное сусло,
перемешанное с кукурузной мукой, получая вкусный питательный
кисель (акаламышь). Кроме того, в этот кисель погружают
нанизанные на нитку зерна мелкого или крупного ореха,
потом высушивают их и хранят как любимое лакомство (ацьан-
цьыхуа).Абхазские женщины издавна занимались сушкой не-»
которых фруктов и ягод (яблок, инжира, дикой хурмы и др.).
Леса Абхазии, представлявшие отчасти естественный
плодовый сад, развивали в жителях привычку пользоваться
дикими лесными плодами. Абхазы сохранили привычку брать
часть пищи от этих лесных плодов. В частности, в пищу они
употребляли некоторые дикорастущие растения, например»
как листья, так и луковицы медвежьего лука или черемши
(асыскьыр). По словам Торнау, медовеевцы, не будучи
богаты скотом и мало имея пахотной земли, широко пользован
лись фруктами и плодами, которые имелись у них в
изобилии. В частности, жители сушили каштаны на зиму и, раз->
варив потом в воде или в молоке или изжарив на огне, ели
их с маслом или молоком1, а также с вином.
Князья и состоятельные горожане употребляли чай,
кофе, какао, варенья, ликеры и вина не только местные, но и
привозные2, которые были недоступны простым людям.
ОБЩЕСТВЕННЫЕ ФОРМЫ И ОТНОШЕНИЯ
Глава XXII
ДРЕВНИЕ РОДОПЛЕМЕННЫЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ АБХАЗОВ И ИХ
ПЕРЕЖИТОЧНЫЕ ФОРМЫ В XIX в.
Конкретное освещение развития общественных форм и
отношений абхазских племен, в том числе вопроса о древних
родоплеменных подразделениях и их локализации принад-»
лежит к числу наименее разработанных и наиболее трудных
проблем абхазоведения. Это связано прежде всего с
отсутствием или фрагментарностью, неясностью, а нередко и
противоречивостью тех скудных сообщений, которые можно
почерпнуть в исторических источниках.
На основе существующих сведений, разумеется,
невозможно воссоздать все имевшие место изменения
этнографической карты края. Можно только попытаться дать сжатую
сводку основных источников по вопросу расселения
родоплеменных групп на территории Абхазии. При этом возможно
1 Торнау. Указ. соч., стр. 40.
2 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 346.
349

^частичное повторение некоторых уже известных нам
материалов. Однако это требуется для систематизации и известной
полноты и связности изложения темы данной глйвы.
Как мы уже видели, Гекатей Милетский (конец VI —
нач. V в. до н. э.) первым из древнегреческих историков
упоминает горное племя кораксы, крепость и страну под этим
же названием в районе Диоскурии (совр. Сухуми), а также
племя колы к юго-востоку от Диоскурии, возможно, у
нынешнего Очамчире, между кораксами и меланхленами1 («горы
Коракса» называются и у Кл. Птолемея во II в. н. э., но у
него Коракс, по-видимому, Северо-кавказское предгорье2,
кораксы как скифский род помещены и в «Лексиконе»
александрийского грамматика V в. ГесихияK.
У Скилака Кариандского — автора второй половины IV з.
до н. э. — также встречаются оба эти названия, — кораксы и
колы, причем приблизительно в тех же местах. Он пишет:
«за гениохами — народ кораксы», «за кораксами — народ ко->
лика», а «за коликою — народ меланхлены». Современную
же северную Абхазию, согласно Кариандскому, занимал мно-«
гочисленный «народ гениохи», а на северо-западу от него,
примерно между нынешними Адлером и Туапсе, жил «народ
ахеи», а еще дальше на северо-запад упоминаются тореты,
керкеты, синды и меоты (на восточном берегу Азовского
моряL.
Этим ограничиваются в основном ранние
древнегреческие сообщения о племенном составе населения
северо-восточного побережья Черного моря, если не считать
приписываемого Геродоту (V в. до н. э.) указания о «скифском»
племени так называемых вшеедов («фтирофагов») где-то в
районе совр. Гагры5 (по Плинию, жившему в I в. н. э., фтирофа-
гами древние авторы иногда называли «народ салтии» у
р. Хариент, а этих последних именовали также сванамиN.
В дальнейшем в сочинениях многих античных писателей
мы находим сведения о гениохах, ахейцах и других как о
народах, населявших Абхазию и ближайшие к ней земли. Так,
Страбон на рубеже н. э. рисует следующий порядок
расселения племен северо-восточного побережья Черного моря: сик-
.ды, за ними на юг вдоль моря идет побережье ахеев, зигов,
гениохов и колхов, а над Диоскуриадой, на высотах Кавказа,
им упоминаются соаны, отождествляемые с позднейшими
сватками. Гениохи занимали морское побережье в районе совр.
1 В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, 1, 1947, стр. 300.
2 Там же. ВДИ, % 1948, стр. 248.
3 Там же. ВДИ, 4, 1948, стр. 269.
4 Там же. ВДИ, 3, 1947, стр. 241—242.
5 Там же. ВДИ, I, 1948, стр. 271.
6 Там же. ВДИ, 2, 1949, стр. 290—291.
.350

Сухуми «в тысячу стадиев», то есть, следовательно, примерно
от Сухуми до Сочи, если не больше. Они имели «четырех
царей», которые, надо полагать, соответствуют основным
этническим подразделениям этого многоплеменного народа (всем
известно страбоновское замечание о 70-ти народах,
сходившихся в Диоскурию для торговли и говоривших на разных
языкахI. «Цари» гениохов являлись, по-видимому, вождями
четырех союзов древнеабхазских племен, одним из которых,
возможно, являются ахейцы2, хотя они в описании Страбона
занимают такое же положение, как и сами гениохи.
Впервые в греко-римской
литературе у Плиния Секунда
B3—79 гг.) встречается
прямое упоминание двух древне-
абхазских племен на
территории собственно Абхазии — аб-
силов (апсилы Арриана, к югу
от Диоскурии) и саников (са-
ниги Арриана). Ведя свое
перечисление в северо-западном
направлении, он называет реки
Фазис и Хариент и народы:
салтии, „у древнейших
называвшийся фтирофагами", и
санны; дальше идет р. Хоб,
текущая с Кавказа через об-
.ласть суанов (сванов), затем
р. Риан (может быть,
неподалеку от левого устья р. Ин-
гури), область Кегритика, ре-
.ки Сигания, Терс, Астелф,
Хриссорой, племя абсилов, крепость Севастополь, племя са-*
ников, город Кигн, река и город Пений и, наконец, племена
гениохов, различающиеся многими названиями. Говоря о
«диких» прибрежных племенах, Плиний немного останавливается
на «кораксах с колхидским городом Диоскуриадой». По это-»
му описанию, Диоскурия в то время находилась в запустении,
«но некогда был до того славен, что, по словам Тимосфена3,
туда сходилось 300 племен, говоривших на разных языках.
И после того наши (римляне) вели здесь свои дела при мое*
редстве 130 толмачей». От Диоскуриады до г. Гераклей он
упоминает ахейцев, мардов, керкетов, серроз, кефалотомоз
1 В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, 4, 1947, стр. 213—214, 217; ВДИ, 2,
1938, стр. 315.
2 В бассейне р. Бзыбь одна горная река называется Ахей — приток
феки Баул.
3 Александрийский географ III в. до н. э.
351
Уникальная глиняная печать
или штамп (пинтадера) из
Новоафонского погребения,
свидетельствующая о развитии
частной собственности у местных
племен доантичной эпохи (по
Е. И. Крупнову).

(«головорезов»), а внутри этого пространства «богатейший>
г. Питиунт1.
Заслуживают внимания сообщения и Других авторов I—
II вв. Так, Дионисий Периегет (конец I — нач. II вв. н. э.) так
перечисляет кавказские причерноморские племена (с северо-
запада на юго-восток): синды, киммерийцы, керкетии
(«живущие вблизи Эвксина»), тореты и «сильные ахейцы... За
ними живут, владея соседней землей, гениохи и зигии», а по
берегам «самой дальней части Понта», за Диоскурией, — колхи2.
Птолемей вдоль Черного моря упоминает ахеев, керкетов, ге-
ниохов и сванноколхов. Кроме того, в этих же местах им
называются «города и деревни», названия которых в ряде
случаев как будто звучат по-абхазски: Ахея («за Корокондамой
в Понте», отождествляется со Старой Ахеей Перипла
Анонима), Азараба (ср. Азра, см. ниже), Авхида, Эбриапа, Наана
(ср. абхазск. сел. Наа в Кодорском ущелье), а также реки:
Ромбит, Псатия (ср. Псоу), Вардан (ср. абхазск. общество
под тем же названием — ВарданK. Поименованы у него еще
два народа: арихи (ср. абхазск. название местности Арихуа)/
и зинхи (ср. абхазск. название Черкесии — Зыхуны),
которые, относятся, вероятно, к Сев. Кавказу. Аппиан около 160 г.
н. э. писал, что Митридат, перезимовав в Диоскурии, прошел
через земли гениохов и ахейцев4.
На этнографической карте, нарисованной Аррианом,
совершившим в 134 г. поездку вдоль Черного моря до Севасто-
полиса (совр. Сухуми), мы находим ряд новых названий. Вот
его список народов, приводившийся в другой связи и выше (с
юга на север): зидриты, лазы, апсилы, абасги, саниги («в
земле которых лежит Севастополис»), Далее на север он
упоминает «стоянку Питиунт», Нитику (вероятно, совр. Гагра), где *
древности жили фтирофаги, и р. Абаск, наименование
которой не может быть оторвано от названия племени абазгоз5.
В арриановских апсилах и абазгах мы уже легко узнаем
непосредственных предков абхазского народа.
Элий Геродиан — автор того же II в. — упоминает также
название «Апсил», он же говорит об «абасгском народе в
Скифии»6^ Псевдо-Орфей (IV в.) пишет о колхах, гениохах и абас-
гах как о «славных племенах» Кавказа7. Епископ Феодорит
(V в.) называет абазгов и саннов в числе народов, которые,
«даже приняв узду рабства, не могут жить по законам своих
1 В. В. Латышей. Указ. соч. ВДИ, 2, 1949, стр. 290—292.
2 Там же. ВДИ, 1, 1948, стр. 240.
3 Там же. ВДИ, 2, стр. 245, 248—249.
4 Там же. ВДИ, 1, 1948, стр. 285.
5 Там же, стр. 270—271.
6 Там же. ВДИ, 2, 1948, стр. 260, 261.
7 Там же. ВДИ, 3, 1948, стр. 268.
352

поработителей»1. Ахейцы, занимающие земли по соседству с
керкетами и зихами, а также пункты Старая Ахея, в которой
находится р. Топсида, и Старая Лазика (Никопсис) у р. Пса-
хапсис на Черноморском берегу Кавказа упоминаются еще у
Псевдо-Арриана (Ув.J.
Известный византийский историк VI в. Прокопий Кгса*
рийский, говоря, что река Фазис служит границей между
Азией и Европой, пишет: «В той части, которая принадлежит
Европе, находятся все населенные места лазов... Фазис впа-*
дает в конечную часть Эвксииского Понта, на краях залива —
полумесяца; на одной его стороне, принадлежащей Азии,
находился город Петра, а на противоположной стороне берега,
принадлежащего уже Европе, находится область апсилиев...»
«За апсилиями и за вторым краем этого «полумесячного»
залива по берегу живут абасги, границы которых простираются
до гор Кавказского хребта». Абхазия, по Прокопию,
состояла из двух основных частей: восточной (Апсилия) и запад-»
ной (Абазгия). Правда, как восточные пределы апсилов,
отодвигаемые до устья р. Фазис (совр. Риони), так и намеченная
им же граница между двумя указанными частями страны —
где-то в районе Трахеи (совр. Гагра или, может быть,
Н. Афон), вызывают большие сомнения. По соседству с Абаз-
гией Прокопий называет брухов, помещаемых им между абаз-
гами и аланами (у Псевдо-Арриана, автора V в., р. Брухонта,
«ныне называемая Мизигом»3 — современная Мзымта); зехи
лее, говорит он, утвердились по берегу Черного моря, а за
ними — сагины4 — саниги («санихи» Псевдо-Арриана, зани-»
мавшие, по словам последнего, территорию от р. Ахеунта до
р. АбаскM. С именем «саниги» может быть увязан ряд абхаз*
ских этнотопонимических названий: фамилии Цанба (древ*
ний абхазский дворянский род), Чанба, Сангулиа, название
местности Цандрипш (западнее совр. Гагра) и др.
Стефан Византийский (VI в.), ссылаясь на Арриана,
определяет апсилов как соседнее с лазами скифское племя6,
упоминаются им и абасги, а по соседству с ними — санниги —
«скифское племя»7, которое, как мы видели, локализуется Ар*
рианом в районе совр. Сухуми. Агафий — византийский исто*
рик того же века — также помещает апсилов по соседству с
лазами, а немного северо-западнее от апсилов и в
непосредственном соседстве с ними, по верхнему течению р. Кодор,
1 В. В. Латышев. Указ. соч. ВДИ, 3, 1948, стр. 300.
2 Там же. ВДИ, 4, 1948, стр. 231-232.
3 Там же. ВДИ, 4, 1948, стр. 230, 231.
4 Прокопий из Кесарии. Указ. соч., стр. 380, 382, 383.
5 В. В. Латышев. Указ. соч. ВДИ, 4, 1948, стр. 231.
6 Там же. ВДИ, 3, 1948, стр. 316, 325.
7 Там же.
23. Ш. Д. Инал-ипа.
353

жили мисимиане, на севере же от них, за Кавказским
хребтом, находились аланы, а на востоке — сваны1.
После того, как через грузинский язык широкое
распространение получило общее название «абхаз», «Абхазия»,
постепенно сходят племенные названия: саниги, мисимиане,
апсилы, абазги и др. Автор XII в. н. э. Иоанн Цец,
комментатор древних писателей, пишет: «Колхи суть индийские скифы,
они называются также лазами и живут вблизи абасгов,
прежних массагетов» (в другом месте он пишет опять, что абасги
¦называются также массагетами, однако массагетов принято
¦считать кочевниками казахских степей, и трудно сказать, на
каком основании Цец упорно производит абазгов от нихJ.
Это одно из последних упоминаний абазгов как таковых.
Ахейцы, гениохи и др. подразумеваются еще у Византийского
географа Никифора Блеммида A197—1272), который, говоря о
•близких к Черному морю племенах, упоминает керкетийцез,
торетов и многочисленных и «могущественнейших» эллинов
•(так называет Никифор племена ахейцев, гениохов и зигов,
которым, как известно, древние авторы приписывали
эллинское3 происхождениеL.
Этнографическая карта Абхазии XVII в. вырисовывается
по данным турецкого путешественника Евлия Челеби, про*
ехавшего вдоль Кавказского побережья в 1641 г., в
следующем виде. От р. Риони до первого черкесского племени Жане
Челеби насчитывает 25 абхазских родоплеменных групп, из
них 10 не на побережье, а в прилегающих к нему горах. Он
описывает их кратко и отмечает занимаемые ими места,
причем указывает следующий порядок расселения прибрежных
абхазских племен: от Риони к северу — племя Чач, главное,
по его словам, абхазское племя с гаванью Лакиа (Сухуми?M;
1 Агафий. Указ. соч., стр. 115—124.
2 В. В. Латышев. Указ. соч. ВДИ, 3, 1947, стр. 266, 268; ВДИ, 2, 1947,
стр. 251; ВДИ, 3, 1947, стр. 180.
3 Там же. ВДИ, 4, 1948, стр. 241.
4 Известный фламандский географ XVI в. Ортелий, используя
наиболее достоверные сведения, составил карту прошлого Причерноморья
A590). В частности, на территории современной Абхазии у него
обозначены река Коракс (Кодор), река Абаскская, прибрежные пункты Пигнус,
Нитика, Ампсалнс, а также племенные названия: гениохи, спагериты, мети-
бы, саииги и др. (В. К. Яцунский. Историческая география. М., 1955, стр.
117, карта № 5).
5 Е. Челеби, описывая Абхазию и называя в первую очередь племя
Чач, замечает: «Чачы и по-мегрельски говорят (между собой), поскольку
по ту сторону р. Паши полностью Мегрелия> (Цит. по К. В. Ломтатчдзе.
О некоторых вопросах происхождения и расселения абхазов, стр. 132).
Однако трудно с уверениостью сказать, какая река скрывается под
названием Паши. Вместе с тем следует заметить, что не только в самой
Абхазии, где вдлоть до начала XX в. было значительное количество
представителей «племени» Чач (сами владетели происходили из многочислечной
фамилии Чачба, по-грузински Шервашидзе, встречались и дворянско-кре-
354

затем следуют Арлан, у них гавань Лахигха или Лашигаз
(Лыхны? Лдзаа?); за Арланом идут два племени: Чандл с
гаванью Какар (очевидно, Цандрипш) и Великие Чанда, по-*
том называются: Геч, Арт, Садша, Хамыш (Хоста), Соча, Боз-»
дук, Осувеш (окрестности Шахе), Ашегали, Суук-Су и, нако*
нец, Котасы (Кодош, между Пшадой и Туапсе?). Котасы, по>
описанию Челеби, последнее абхазское племя, за ними упоми*
нается уже черкесское племя Жане1.
Таким образом, наиболее подробны, а также, надо
полагать, и более точны сведения турецкого путешественника в от*
ношении населения Зап. Абхазии. Так, по Гагринскому зали*
ву и прилегающим землям жили абхазские племена: горные,,
или малые, чанды (автор их называет «кровными
абхазцами») и большие чанды (цанды, цаны), в частности, по долине
Сандрипша и его притока Жеопсе, у подошвы горы Ачмарда
и хребта Кацырха жило общество больших чандов в 25 де-»
ревнях в числе до 15 тыс. человек с гаванью Чандалар близ
развалин церкви на р. Цандрипш; по нижнему течению
р. Псоу обитало племя качилар (гечь) в количестве до 25 ау-<
лов, а дальше следовало еще более многолюдное, чем Гечь,.
общество Арт с пристанями Артлар (совр. Адлер, название
которого происходит от абхазского рода Арыдаа, Арыдба) и
Лиуш или Лиеш (Лиашэ) между Хостою и Адлером; еще
севернее, вероятно, близ горы Лацуныха Эвлия помещает пле-»
мя Садша2.
Следует отметить, что многие авторы довольно
широкопредставляли себе этнографические границы Абхазии,
значительно отодвигая их как к северо-западу, так и к юго-востоку.
Так, согласно сообщению Герберштейна (первая
половина XVI в.) «афгазы» жили в низовьях р. Кубани. По Иоанну
Лукскому (около 1625 г.), как и по Евл. Челеби, Абхазия
простиралась к югу от мыса Кодош (около г. Туапсе), а п«>
Пейсонелю^абазины и абхазы (тех и других он называет
абазинами) занимали территорию от Новороссийска (Суджука)
до Мегрелии. Бжедуги, по их же преданиям, абхазского про-»
исхождения. Жили они между реками Сочи и Шахе и
переселились на Сев. Кавказ, согласно сообщению Евл. Челеби, в се«
редине XVII в. Челеби причисляет бжедугов к абхазам и вме*
сте с тем говорит: «это народ храбрый, говорящий
по-абхазски и по-черкесски»3.
стьянские роды с подобными же фамильными названиями — Чачаа, Чич~
ба, Чачибая и др.), ио и в Мегрелии до сих пор проживает
распространенная фамилия Чачибая, которая, правда, ведет свое происхождение и»
Абхазии.
* А. Н. Геико. О языке убыхов, стр. 236.
2 А. Н. Дьячков-Тарасов. Указ. соч., стр. 51—62.
3 Л. И. Лавров. «Обезы> русских летописей, стр. 164—165, 166.
356

На карте Гамба, составленной в 1819 г. и приложенной
к его сочинению, «Большая Абазия» занимает почти всю
территорию от Ингури до Геленджика. На карте 1830 г.
территория от Поти до Гагры обозначена именем «Абхазия», от
Гагры почти до Анапы — «Большая Абаза», а северный склон
Кавказского хребта — «Малая Абаза» (ДжикетияI.
Согласно Сем. Броневскому, Абхазия, или Абаза, в нача-
*ле XIX в. граничила «к юго-западу с Черным морем, к северу
с черкесами закубанскими, к северо-востоку с Кабардою, в
горах на полдень с карачаевцами, к востоку с Мингрелией»,
Отметив, что от Геленджикского залива начинаются пределы
«черкесского колена натухажи», он пишет: «Абхазы живуг по
берегу Черного моря, начиная от реки Енгури... до Геленд*
жикского залива и немного далее. Сия часть... называется
Юго-западная или Большая Абхазия... Часть, лежащая по
северному и северо-западному наклонению гор, названа
Северною и Сезеро-восточною Абхазиею». Следуя Гюльденштендту,
Броневский делит Абхазию на три части: Юго-восточная
часть — это Старая или Большая Абхазия, от р. Ингури до
Геленджикского залива и немного далее, включающая
округа Хирпис, Чаши, Садз, Аипга, Ахшипся, разделенная между
тремя княжескими родами: Медовеи, Келешбей и Шароши;
Северо-западная Абхазия, заключающая в себе округа: Ту-
би, Убых, Саши, Хуач и, наконец, Северо-восточная Абхазия,
^известная под именем Малой Абазы, или абазинцев шестирод-
пых (Алты-кесек). Первые две автор называет
«многолюднейшими и важнейшими» частями. Он перечисляет далее восемь
племен или «колен»: туби (хубинцы), убыхи, саши, аратхо-
важи, баги, талкупы, мадажвии, абзыпы (или псыпы),
которые называются «горцами или горскими абхазами»2.
Торнау, терминологически не различающий абхазов от
абазин, все население от р. Саше до р. Ингури называет
абазинами3. Барон Аш в своем описании Абхазии 1830 г.
определял ее границы как «страны, заключенной между Мингре-
.лиею, крепостью Анапою, Черным морем и Северо-Западною
частью Кавказского станового хребта», а Хан-Гирей писал,
что границы Черкесии с Абхазией простираются в 30-ти
верстах юго-восточнее Геленджикского залива4.
Такое широкое толкование этнографических границ
Абхазии объясняется, очевидно, тем, что термины «абхаз»,
«абаза», «абадзе», которыми обозначался этнически однородный
массив, занимавший почти все Черноморское побережье Кав-
1 ЦГВИА, ВУА, № 18501.
2 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 318, 319, 326—327, 330, 331, 341 —
'342, 344.
3 Торнау. Указ. соч., стр. 56.
* Хан-Гирей. Записки о Черкессии. Архив Адыгейского
научно-исследовательского института, стр. 5 (рукопись).
357

каза, имели общее, собирательное значение: так назывались у
черкесских племен все племена абхазские в самом широколг
смысле слова, включая сюда и убыхов, объединявшиеся род*
ством языков и культуры и жившие к югу от черкесов1.
Вместе с тем в некоторых описаниях и картах XIX в..
страна, населенная абхазскими племенами, называется еще-
именем «Азра», а сами абхазы — «азрами» или «азегами»2..
Г. Новицкий в своей записке 1830 г. употреблял термин «азе-
газский язык» по отношению к «Малой Абазии», то есть
абазинам. Дж. Ст. Белл, который не был непосредственно в
Абхазии, но в конце 30-х гг. XIX в. жил некоторое время среди
убыхов и приморских черкесов, указывает, правда, в общих
чертах, что по берегу Черного моря, от Анапы до МегреЬли,.
живут три народа, говорящие на трех различных языках: ады-
ге (черкесы) от р. Кубани до р. Буу, абаза (убыхи) междуч
Буу и Хамышом (Хоста) и азра (абхазы) от Хамыша до
границы Мегрелии. При этом он пишет: «язык азра,
по-видимому, все здесь понимают, а также и язык адиге... На
совещаниях применяют тот или другой из совершенно различных:
идиомов этих народов в зависимости от того, состоит ли*
съезд из делегатов юга или севера»3. Ад. Берже в 1858 г.
также отождествлял абхазов с азегами4. Л. Я. Люлье назвал свою
работу так: «Общий взгляд на страны, занимаемые
горскими народами, называемыми черкесами (адиге), абхазцами
(азега) и другими, смежными с ними» A857). Не раз
упоминалась статья еще более позднего анонимного автора
«Абхазцы (Азега)». Некоторые шапсугские старики говорили
Л. И. Лаврову: «от убыхов до Гагры жили абаза, а от Гагры
до Грузии жили азега»5. Средневековые итальянские
географы упоминали на абхазо-черкесском берегу Черного моря*
(у Пшады?) местность под названием «Мауро Зега» или*
«Мауро Зихиа»6.
По всей вероятности, «азега» есть искаженное черкесское-
«азеха» или «адзеха», с которым, возможно, связаны «зихи»>
«зиги» античных авторов. П. К. Услар разъяснял «азра» из.
«адзыге» (убыхское название абхазов), слова одного
происхождения с черкесским «азега»7.
1 А. Н. Генко. Указ. соч., стр. 7—8.
* Алферов назвал свой сухумский санаторий «Азра», понимая под»:
этим именем, очевидно, Абхазию. Существует абхазская народная
похоронная песня под названием Азар — траурно-торжественный гимн,
исполняемый в настоящее время только на скачках.
3 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 479—480; П. К. Услар. Указ. соч., сттк_
77, 78, 79.
4 Ад. Берже. Краткий обзор горских племен на Кавказе, стр. 6.
5 Л. Лавров. Из поездки в Черноморскую Шапсугию, стр. 132.
6 Прафшхя Уварова. Указ. соч., стр. 41.
7 А. Н. Геико. Указ. соч., стр. 234.
358

Наиболее полную и в основном правильную картину
этнического состава и расселения абхазо-абазинских родопле-
менных групп в XIX в. нарисовали Торнау, Люлье, Дьячков-
Тарасов и др., посетившие многие, в том. числе и самые
глухие уголки этой части Кавказа и имевшие возможность в
течение продолжительного времени непосредственно
наблюдать горский быт. При этом первого из названных авторов,
как военного разведчика, особенно интересовали количество
и размещение абхазо-черкесских племен, которые в первой
половине XIX в. еще неприкосновенно занимали свои
прежние места обитания.
В 30-х гг. XIX в., к которому относится описание Торнау,
восточный берег Черного моря был населен тремя
различными племенами: от Анапы примерно до р. Шахе жили
адыгские племена натухайцев и шапсугов, между Шахе и Саше
находились убыхи, а территория от Саше до Ингури занята
была абхазами («абазинами», по терминологии ТорнауI,
называющие себя «апсуа» (в том числе «асадзуа»).
Абхазы делились на джигетов, или садзов (асаз, асазуа*
асазкуа), живших в основном между рекой Хоста и Гагрой,
подразделяясь на береговых и горных (медовеевцы), и на
собственно абхазов, занимавших почти сплошь территорию
между Гагрой и р. Ингури. За хребтом жили собственно абазины.
Таким образом, все население «абхазского племени» в
первой половине XIX в. подразделялось на три основные,
сравнительно большие отрасли: абхазы (апсуаа), занимавшие,
основную территорию современной Абхазской АССР, джиге-
ты (асазкуа), обитавшие от Гагры и до Хосты, и, наконец,
1 Термин «абаза» с его производными в применении ко всему абхаз-
кому населению встречается нередко в литературе XIX в. Так,. Торнау
указывал, что «абадза слишком общее название», что оно принадлежит
«всему» абхазскому племени от Черного моря до Кубани (ЦГВИА, ВУА,
№ 18510). Гамба на СЕоей карте 1819 г. написал «Абазия»; поэт-моряк
Е. П. Зайцевский в 1823 г. сочинил посвященное Абхазии стихотворение
под названием «Абазия». Абаза, абазинцы назывались у черкесов басхег
или куш-хазиб-абази, от «куш» — горный хребет и «хазиб»— по ту
сторону, то есгь абазы, живущие по ту сторону Главного хребта (СМОМПК,
в. 40, 1909). Вместе с тем, указанный термин в том или ином оформлении
применялся и к отдельным этнически не абхазским группам. Например,
Белл, имея в виду одну часть Черкесии, говорит об «Абазакии», «абхаза-
ках» (указ. соч., стр. 136). То же имя мы находим в. названии «абадзех».
Л. Люлье писал: «Абадзех в буквальном переводе значит: «ниже аба:<-
цев». Название это некоторым образом доказывает, что абадзехи жили в
соседстве с абазцами и, не составляя самобытного племени, получили это
название от своих соседей» (Л. Люлье. О натухажцах, шапсугах и абад-
зехах. ЗКОИРГО. Кн. V. Тифлис, 1857, стр. 228—229).
Карачаево-балкарское название сванов — эбзе, возможно, тоже связано с интересующим
нас термином. Встречается и фамилия Абаза (например, Н. Абаза — член
государственного совета России).
360

абазины (ашэуаа)* жившие разбросанно по верховьям Кубани
и ее горных притоков.
Как сказано, абазины^ делятся на две группы: ашхаруа,
то есть горцы, и тапанта. Термин «таланта» абхазам
неизвестен, и они всех абазин вместе называют «ашвуа». Ашхарцы
себя называют ашхарцами или апсуа, но не ашвуа.
Последним словом они именуют только тапантцев, которые первых н?и
зывают ашхарцами. Название крупнейшего абазинского
племени тапанта, пишет В. И. Абаев, «представляет
осетинскую форму множественного числа от осетинского же
«низина», «низменность» и указывает на противопоставление рав«
нинных абазин горным»1. Все они говорили на более или ме*
нее близких диалектах абхазского языка, в культурно-истори*
ческом отношении также составляли единую этническую сре«
ДУ> родственную адыгским племенам. Дм. Бакрадзе писал в
1860 г.: «... одним языком с абхазцами говорят джигеты, це«
бельдинцы, медозюи (или медовеевцы, подразделяющиеся на
Псху, Ачхипсу и Аибгу) и абазинцы; они имеют один и тот же
образ жизни, следовательно, и общий корень»2.
Вместе с тем, каждая из трех названных здесь сравни*
тельно крупных этнических единиц состояла из нескольких
родоплеменных подразделений или групп. Это были
небольшие общества или народности, внутри которых также еще
довольно отчетливо сохранялись следы былой общинно-родовой
организации.
Так, абхазское население южной стороны гор, то есть так
называемой Большой Абхазии, подвластной владетелю, по;ь
разделялось на несколько областей или округов, жители
которых отличались между собой более или менее заметными
этническими особенностями: самурзаканцы (приблизительно
современный Гальский район, где еще в начале этого века во
многих селениях говорили на абхазском языке, который в
основном уже вытеснен мегрельским); абжуйцы (современный
Очамчирский район); население нынешнего Гульрипшскогс
района, которое можно называть среднеабхазским3, и бзыбцьт,
1 В. И. Абаев. Осетинский язык и фольклор. М.-Л., 1949, стр. 87.
2 «Казказ>, № 49, 1860.
3 Эта центральная часть страны, в некоторых источниках XIX з.
называемая «Абхазским обществом», занимала пространство между р. Ко>
дор и р. Гумиста (без Цебельды и Дала) и включала 15 общин: Кодор
(или Аджупсан?), Хегрыпш, Дранда, или Цхоби (по-абхазски *Цкыбын),
Пшап, Багазв-яшта, Парнаут, Гулрыпш (Гурлыпш), Мархеул, Айбахуца,
Амткел, Бантган (?), Акапа, Абжаква, Бырц и Гума (последнее селение,
с конца XIX в{. известное под именем Михайловского, занимало
междуречье между Западной и Восточной Гумистой). «Абхазским обществом, —
читаем мы далее в архивном документе 1830 г., — владеют родные дяди
владетеля —Гасанбей, Баталбей и Теирбей» ЩГВИА, ВУА, ф. 414, № 301,
л. 18 об).
361

живущие к югу от Бзыби1, занимая примерно территорию»
современного Гудаутского района (в некоторых источниках
бзыбских абхазов называли «азега бзиба»J. Все эти округа,
вместе взятые, по данным Торнау, насчитывали около 80000^
жителей.
За пределами внутренней Абхазии выделялось несколько
независимых от владетельской власти горных абхазских об--
ществ и родо-племенных объединений. Это были, прежде
всего, Дал и Цебельда (последняя у Торнау называется Хирыпо
куадж по имени горского феодала Хрипса Маршан, стоявшего*
во главе этого общества). В Дале и Цебельде (по-абхазски
Дабал) первенствовала фамилия князей Маршан (по под*
счетам того же автора, Цебельда 30-х годов насчитывала до
8000 жителей). Такими же были большое, изолированное
горами общество куджбаевцев и общество верхнего течения
Бзыби, которое, по Люлье, составляло одно из трех подрез-*
делений племен медовеевцев (Ахчипсы, Аибга, Псху). По ело*
вам Г. Шервашидзе, сына последнего владетеля, непокорные
горцы абхазского племени, «народ Псхе и Ахчипсхе ничего
общего в своей политической жизни с Абхазией не имел и
никогда в состав княжества абхазского не входил, отторгнутый
от последнего не только исторически, но и естественными
препятствиями»2.
Область по берегу моря вокруг Гагринского залива от
р. Бзыбь или, точнее, р. Жеуадзех и выше до р. Хосты и
Главного хребта, которая, как указывалось, была занята особой
абхазской этнической единицей — садзами3, называлась Джи*
гетией или Малой Абхазией4.
1 Согласно одному документу того времени, в 30-х годах XIX в. «Бзыб-
ское общество» охватывало территорию между реками Гумиста и Гагрипш и
владел этим обществом «особенной владетель Абхазии князь Михаил
Шервашидзе как собственно ему принадлежащим уделом». Там же
перечислены следующие 33 «деревни бзыбекие»: Эшера, Дзиета^ Шацкуара (Шац~
хуара), Акуа, Анакуа, Аацы (Адцы), Ачандара, Мцара, Куланурхуа, Лых-
иы (Соуксу), Арихуа, Ебырныха, Дурипш, Дыдрипш, Риута, Чагурхуаг
Апцхуа, Звандрыпш, Квадкамуа, Джинджирпин, Орданырхуа, Бача, Отха-
ра, Чабалурхуа, Папца, Мхерет.а, Бармыш, Блабхуа, Калдахвари, Пицундаг
Шлара, Азердан, Васа, Апса (Аспа?) (ЦГВИА, ВУА, ф. 414, № 301, л. 18—
19 об). Между прочим, на одной карте Абхазии 1846 г. показана «бзыб-
екая речка Кудрата, впадающая в Пицукдское болото (А А. Ростовцев.
Пицундская сосновая роща. ЗКОРГО, Кн. XXIX. Вып. 4. Тифлис, 191ог
стр.28).
2 Г. Шервашидзе. Указ. соч., «Закавказье», 5 июня, 1910 г., № 125.
3 Тацит (I в. н. э.), говоря о восстании Аникета, упоминает западно-
кавказское причерноморское племя седохезов, которые, возможно, были
связаны с племенем садзов. (В. В. Латышев. Указ. соч. ВДИ, № 3. 1949,
стр.221).
* А. Н. Дьячков-Тарасов. Указ. соч., стр. 3.
363

У одних авторов Джигетия совпадает с Малой Абхазией,
у других же — это две различные племенные и
территориальные единицы. Так, ген. Н. Раевский в своем «Описании
Черноморской береговой линии» A839 г.) отличал азега (абхазов)
от племени джигетов, к которым он причислял общество Вар-
дане, Саше и Убых. Племя джигетов, по его словам, жило от
р. Хамыш (Хоста) до Гагра, и эту область он называл Малой
Абхазией, которая, по мысли автора, некогда находилась в
вассальных отношениях к Большой Абхазии. Отделившись от
последней, она вступила в союз с джигетами и с тех пор обе
Абхазии надолго стали во враждебных отношениях друг к
другу.
По мнению весьма компетентного анонима, все селения,
прилегавшие к р. Бзыбь, в том числе и Гагрипш у гагринского
укрепления, говорили «испорченным абхазским языком», в
котором чрезвычайно много встречалось слов убыхского и
джигетского языков. Автор считал, что р. Бзыбь служила
границей между собственно Абхазией и Джигетией1. Согласно
описанию Дьячкова-Тарасова, специально изучавшего
окрестности Гагры, джигеты именовали себя «садзуа» или общим
именем «азега», обнимавшим у некоторых авторов все племе-»
на абхазские. По его утверждению, они «говорили тем же
абхазским языком, причисляли себя к племени азега, к
которому принадлежали бзыбские абхазцы, гумистинские, кодорские,
или абживские, цебельдинцы, псхувцы, ахчипсхувцы, шахги-
реевцы, населявшие ущелья бассейна М. Лабы и Уруштеиа,
Мыссылпара и некоторые другие общества2, известные у нас
под именем абазинских».
Таким образом, садзы, сохранявшие вплоть до XIX в.
некоторые свои племенные особенности, являлись, как и
абазины, самой обособленной абхазской этнической группой,
проявлявшей значительную близость к североказказским
абазинам, с одной стороны, и населению западной части Бзыбской
Абхазии, с другой. Не будет большой ошибки, если мы
примем Гагру в качестве границы между бзыбцами и садзами
(джигетами), распространявшимися на запад до р. Хосты,
поголовно ушедшими в Турцию в 1864—1865 гг.3.
1 «Абхазцы (Азега)...», стр. 8, 13—14.
2 А. Н. Дьячков-Тарасов. Указ. соч., стр. 42.
3 В целом ряде описаний, в том числе в рукописи Торнау 1839 г.,
указывается Гагрское укрепление как юго-восточная граница садзов.
Барон Аш в 1830 г. также писал, что Келешбей «силою оружия
покорил себе джигетский народ, обитающий по берегу моря от монастыря
Гагры до сел. Мамая», что р. Гагрипш, впадающая в море при гагринском
монастыре, отделяет Абхазию от «черкесских племен Джикеты и Пшоавы>
(ЦГВИА, ВУА, ф. 414, № 301, лл. 4—5, 13). Долины рек Хашупсе, Псоу,
Мзымта составляли земли джигетов: («Кавказ», № 56, 1864). В апреле
1864 г. отряды русских войск высадились «в, земле джигетов, у устья
364

Джигеты называли сами себя абадзою, а иногда садзами.
Под последним именем они более известны были у своих
соседей, например, у жителей внутренней Абхазии. При этом Тор«
нау замечает, что жители горных обществ Чужи (на р. Ху-
дапс) и Чуа (на р. Мца) называли себя абадзою, не принимая
названия садзов, принадлежавшего собственно прибрежным
жителям1.
Садзы разделялись в свою очередь на множество мелких
вольных обществ. Гагрский хребет от горы Мамдзышха до
р. Хашупсе населяло джигетское общество Цан, или Цанд-
рипш (чанды — Эвлия Челеби), занимавшее в основном уще-<
лье речек Жоэквара и Хашупсе. Главный его аул Саучи, б
котором жил дворянский род Цанба, был в ущелье Хашупсе.
Севернее от Цандрипша находилось общество Ашхоадза2.
Сильное общество Течь (Кечьба) с аулом Кидыохи жило по
р. Псоу до Мзымты (на этом месте в 70-х годах еще были
видны остатки «дворца» Решида Гечь, последнего гечского
князя, а впоследствии там было расположено селение
Веселое). На Адлерском мысе обитало общество Арто,
управлявшееся дворянами Аредба (Артба). Здесь же в долине Лиеш
полукругом были расположены небольшие джигетские аулы:
Кирека, Абаза, Банчерипш, Учуга, Хышхорипш, Кота и Джанн
хота. Выше находилось общество Цвиджа. Абхазские роды
медовеевцев также принадлежали к джигетскому племени,
насчитывавшему более 10000 человек. Они делились на чегьи
ре общества: ахчипсы обитали в верховьях Мзымты, на поля-
не Кбаада (происходит от абхазского Губаадвы, что в
переводе означает Поляна рода Гумба), аибга — в верховьях р.
р. Мзымты», а также двигались вверх по долине р. Псоу в общество Ахчип-
соу, через земли обшества Аибга — главное ответвление медовеевцев (одним
из медовеевских обществ были и абхазы Сев. Кавказа — чегоши (чагрил)
или джакранцы) (А. Н. Генко. Задача этнографического изучения Кавказа.
«Сов. этн.», 4—5, 1936, стр. 8; «Кавказ», № 55, 1865). Г. И. Филипсон также
утверждает, что джигеты жили между Гаграми и землею убыхов, причем
главная масса их населяла долину р. Мзымты и ее притоков. К северу же
от джигетов находились джигето-абхазские общества Цвиджа и Аибга,
а еще севернее до хребта жило воинственное общество Ахчипсоу. Устье
р. Мзымты находилось в центре прибрежных джигетских обществ. Кроме
князей Гечба, Аридба и Цанба, среди приморских джигетских фамилий
упоминаегся также Аринба и Ачба (Г. И. Филипсон. Указ. соч., стр. 304,
353—354). Ад. Берже причислял к ним не только Цандрипш, Гечьба, Аредба,
Аибга, Цвиджа, Ахчипсоу, но и ближайшее к Гагре селение Бага (у Торнау:
Бегеуча, Багрыпш) и даже Псху (указ. соч., стр. 3)- А. Дьячков-Тарасов
сообщает, что пехувцы тоже причислялись к джигетам, что ахчипехов-
цы и шахгиреевцы, обитавшие от Псебея до перевала Аишха,
относились к джигетам, составлявшим «переход от абхазского племени к у
пыхам» (А. Дьячков-Тарасов. Через перевал Псеашха, верховья М. Лабы,
к Черному морю. СМОМПК, в. 31. Тифлис, 1902, стр. 12, 38—39).
1 ЦГВИА, ВУА, № 18510.
2 Сведения об удобствах квартирного размещения всех родов войск
в Абхазии с квартирного картою. 1843. ЦГВИА, ВУА, ф. 414, д. 6, л. 4.
365

Псоу (впоследствии эстонская деревня АибгаI, чужгуча — на
р. Чужипсе (Чвежипсе), близ тоннеля на адлерско-краснопо-'
лянском шоссе, псоу—по верхнему течению рр. Псоу, Лашипсе
и Бзыби. Медовеевцы говорили абхазским языком,
который лишь немного отличался от бзыбского наречия (у них
также господствовали две отрасли фамилии Маршан — Богор-*
каниповцы и Мисиповцы).
В целом джигеты делились на приморские (Цан, Гечь,
Арто и др.) и верхние общества (Мдавей, Аибга, Ахчипсы и
др.), которые являлись последними кавказскими племенами,
покорение которых в долине Кбаада (Губаадвы) (совр. Кр.
Поляна) 21 мая 1864 года закончило Кавказскую войну.
Общество Саша (Садша) на р. Соче, находившееся под
властью кн. Облагу, насчитывало до 10000 жителей и
состояло частично из садзов, а в основном из убыхов, которые пред-'
ставляли собой промежуточное звено между адыгской и аб*
хазской этническими группами.
Отдельное племя убыхов находилось между землями
джигетов, шапсугов и натухажцев (натухайцев). Люлье пи-»
сал, что прибрежных убыхов черкесы называют «абадзе», а
живущих же на верховьях речек — убыхами. Убыхские
поселения были расположены в долинах Шахе, Зюебзе (Сюэпсе),
•Саше (Сочи), Хамыш (Хоста) и их притоков. Центральная
часть убыхской территории лежала, по Г. И. Филипсону, верст
на 35 северо-западнее устья Мзымты2. «Соча находится в
земле убыхов», — говорится в одном описании 1840 г.
К убыхам относились собственно убыхи, жившие верстах
в 20-ти от морского берега между верховьями Хосты и Шахе,
саше (садша)—между р. Хоста и долиною р. Соча
включительно, вардане, сосредоточенные в основном в приустье
р. Лоо3, и субаши—в нижней части левобережья р. Шахе (или
Субаши). Кроме того, на земле убыхов были целые ущелья,
заселенные натухайцами. В XIX в. самыми влиятельными у
убыхов считались роды Берзеков, Дишан и Аублаа (Облагу).
Убыхи со своим особым языком являются самой
интересной этнической единицей в абхазо-адыгской группе. Они
полностью выселились в Турцию в 1864 году, их остатки ныне
находятся в числе жителей Турции (убыхские деревни в Тур-
дни — Кыркбунар и др.).
Убыхи сами называют себя «пахы», у черкесов именуются
«убыхами» (ср. «брухи» Прокопия4), а по-абхазски земля
убыхов— Туахы5. По словам же Люлье, абхазы называли джиге-
1 И. Дебу. О Кавказской линии A816—1826 гг.). С-Пб, 1829, стр. 131.
2 Г. И. Филипсон. Указ. соч., стр. 213.
3 Ад. Берже. Указ. соч., стр. 3, 23—24.
4 Прокопий Кесарийский. Указ. соч., стр. 229.
5 «Кубанские областные ведомости», 1884, № 550.
366

тов и даже убыхов «садзен», сохраняя им и их название1.
А. Дирр сообщает и другое абхазское наименование убыхов —
«агвхаа»2 (фамилия Агухоуа встречается и теперь в Абхазии,
например, в с. Джгерда). Сохранилось название одного из
убыхских аулов — Мутыхуасуа, а на территории современно*
го г. Сочи существовало, по рассказам, святилище
упомянутого выше убыхского знатного рода Аублаа — Аублаа рныха
(ныне Батарейка).
Убыхи и их язык — сложная проблема. По вопросу об
убыхах и джигетах в литературе «господствует хаос», — пи-*
сал А. Н. Генко в 1928 г.3 С тех пор сделано немало, но до
окончательного разрешения этой проблемы еще далеко. Как
уже указывалось, в убыхах Месарош усматривает потомков
древних хеттов, а убыхский (пэкхийский) язык считает
генетически связанным с протохеттским языком. Одни авторы
относили убыхов к черкесам, другие — к абхазской этнической
группе.
Они почти одинаково хорошо говорили как на родном,
так и черкесском и абхазском языках. Поэтому все эти
группы выступают здесь в таком органическом смешании, что
очень трудно определить, где кончается один и начинается
другой из поименованных языков или диалектов.
Список слов, содержащийся в сочинении Евл. Челеби,
показывает исключительную близость языка джигетов к
языку убыхов в середине XVII в. Характеризуя словарный состав
убыхского языка, П. К. Услар указывал, что его лексика
включает в себя множество слегка лишь переиначенных абхаз*
ских и адыгских слов. Убыхский счет также представляет
собой странную смесь адыгского с абхазским. Судя по лексике,
можно было бы и вовсе отрицать существование отдельного
убыхского языка, но, писал Услар, самостоятельность
убыхского языка «обнаруживается при самом поверхностном даже
обзоре грамматических форм его»4. В убыхском языке еще бо*
лее развитая система согласных звуков (82 фонемы), чем в
абхазском языке. В нем также две основные гласные—а и ьк
Особое своеобразие этого языка состоит, однако, в том, что
по своей грамматической структуре он стоит ближе к абхаз-*
скому, по материалу же — к адыгским языкам5. Некоторые
исследователи, в том числе А. Н. Генко, придерживаются того
мнения, что убыхский язык имел прежде более широкое
распространение, что, в частности,! джигеты, в том числе садша-*
1 А. Н. Генко. О языке убыхов, сф. 232.
2 А. М. Дирр. Список имен... СМСМПК. Вып. 44, 1915.
3 А. Н. Генко. Указ. сот., стр. 2331
4 Цит, по А, Н. Геико. Указ. соч./ стр. 239.
5 Г. А. Климов. Новое в изуч^ши убыхского языка. «Труды»
Абхазского института. XXX. Сухуми, 1959; стр. 241, 242.
368 /

абхазы, первоначально принадлежали к убыхам, и лишь
потом произошла их сильная абхазизация. Эти инфильтрации
абхазских и черкесских слов в убыхскую речь и вообще весь
сложный процесс скрещения различных этнических факторов,
сталкивавшихся на побережье, привел к постепенному
сужению сферы распространения убыхского языка1.
Из изложенного видно, что, в отличие от южной и даже
центральной Абхазии, где мы имеем сравнительно более
крупные, устойчивые и однородные этнические и политические
единицы, этнографическая карта северо-западной оконечности
страны и прилегающих мест еще в середине XIX в. отличалась
значительной дробностью, сложностью и пестротой своего
состава. Самой характерной чертой этнического развития
населения этой части кавказского побережья является наличие
отдельных промежуточных групп (прежде всего убыхи),
образовавшихся на стыке двух более крупных родственных
этнических массивов — абхазского и черкесского. Эти группы
находились преимущественно в изолированных горных ущельях,
вдали от основного распространения как абхазского, так и
черкесского языков и не могли быть ими ассимилированы,
хотя испытывали постоянное влияние с той и с другой
стороны, вследствие чего затянулся так и оставшийся
незавершенным процесс этнической консолидации.
На севере от Главного хребта рассеянно жили девять
родственных абхазам небольших абазинских обществ, в
разное время переселившихся туда из областей западной
Абхазии. В сел. Красновосточное в 1958 г. со слов старого Хашима
Шоова (Шамба) я записал выражение: «Если ты потерял свой
род, то отправляйся в Сухуми (абазины часто так называют
всю Абхазию), и ты узнаешь, откуда он идёт».
Абазины-ашхарцы себя называют также апсуа, то есть
абхазами. Кроме того, один из главных абазинских аулов
тоже именуется Апсуа. По преданию, ашхарцы и другие аба:*и«
ны переселились из разных местностей северо-западной
Абхазии, в частности, кувинцы — из Ахчипсоу, а апсуйцы — из На*
ку и т. д2.
Как установлено Л. И. Лавровым, топонимика
Адлерского, Лазаревского и Туапсинского районов носит древние
абазинские следы3. Например, крупным торговым пунктом была
е XVII—XVIII вв. «морская стоянка» Абаза в устье р. Шахе
(характерно, что в районе нижнего течения Дуная «абазой»
называли сильный причерноморский восточный ветерL. Вряд
1 А. Н. Генко. Указ. соч., стр. 235, 240—241.
2 К. Ламтатидзе. Указ. соч., стр. 133, 340, 350.
3 Л. И. Лавров. «Обезы» русских лепотисей, стр. 164.
4 Э. и В. Мурзаевы. Словарь местных географических те*
1959, стр. 19
24. Ш. Д. Инал-ипа.

ли, однако, прав Лавров, усматривая причину сходства
абазинского и абхазского языков в их былом соседстве и
культурном влиянии абхазов, а не в ближайшем этническом
родстве этих не так уж давно разошедшихся народов1.
Это подтверждается и свидетельствами исторических
источников. Так, по словам Главани, автора начала XVIII в.,
северокавказские абазины «переселились из Абазы... По язы<
ку и происхождению они «абазы», то есть абхазы»2. В
документе, датируемом 1744 годом, читаем: «Абазинцы шести родов,
или алты кесек называемые, происхождение свое имеют из
Большой Абазы, никому не подвластной, откуда вышед они в
давних годех поселились близ Большой Кабарды в горах, на
1 Л. И. Лавров в работе «Обезы» русских летописей» придерживается
того мнения, что в XIV—XV вв. абазины переселились на Сев. Кавказ, но
не из Абхазии, а с территорий, расположенных северо-западнее этой
страны, — нынешнего Адлерского, Лазаревского и Туапсинского районов,
где они исстари жили. При этом он подчеркивает, что ии наличие
общего корня в этнических названиях абазин и абхазов., ии их языковая
близость, ни народные предания не могут быть приняты за
доказательство абхазского происхождения абазин. Он считает, что в прошлом
абазинский народ был численно много большим, чем в настоящее время, и
занимал обширную территорию от западных границ Абхазии по берегу
Черного моря до низовьев Кубани, так как и джигеты — прибрежные
абазины (граничившие в XIX в. с черкесами по р. Сочи), а убыхи сохранялись
только в горах. Значительная часть причерноморских черкесских племен, —
думает Лавров, — являются очеркешенными абазинами. Русские летописи
XII—XIV вв. под «обезами» имели в виду «именно абазин, а ие абхазов».
6 течение почти пяти веков происходило уменьшение абазинского населения
за счет истребительных войн и, главным образом, ассимиляции с черкесами,
«добрая половина которых должна быть призиаиа потомками абазин».
Однако при этом возникает ряд сомнений. Во-первых, у автора встречаются
противоречия. Сперва он отрицает существование народных преданий о
переселении абазин из Абхазии, но тут же ссылается на записанные им же
абазинские легенды, в которых фигурируют в качестве первоначальных мест
обитания этого народа Псху, Ахчипсы, Мдавей, Сухумский район и Шапсу-
гия. Кроме того, разве убыхи не жили на побережье, а только в горах?
Если абазины были столь многочисленны, то могли ли оии подвергнуться
полной ассимиляции за несколько веков под влиянием отдельных
незначительных черкесских племен? А почему, например, такой гораздо меньший
числом народ, как убыхи, стойко сохранялся со всеми признаками
отдельного племени до своего выселения во второй половине XIX в.? Разве в
языке очеркешенпых абазин, если бы таковое действительно имело место,
незакономерно было бы ожидать значительного слоя прежней их речи?
Некоторые же из приводимых Л. И. Лавровым топонимических фактов, могут
быть вовсе ие исключительной принадлежностью абазинского языка, а
общими словами в языках указанных здесь родственных племен. Например, Лоу,
Кечь и другие этно-топонимические факты имеют свою полную параллель
и в названиях внутренней Абхазии. Одним словом, имеются веские
основания полагать, что абазины до своего переселения иа Сев. Кавказ
представляли собой обособленную часть единого абхазского этнического массива,
которая, населяя северо-западные горные области Абхазии и
прилегающие места, в том числе, может быть, частично и какие-то территории за
хребтом, бы па известна под своим особым племенным названием «ашвуа»
2 Ксаверио Главани. Описание Черкесии. СМОМПК, вып. 17, Тифлис*
1893. отд. 1, стр. 151.

д>ечке Инжике, при вершинах реки Кубани, и отдались в
подданство оной Кабарды владельцам и с того времени платят
лш подать»1. Торнау, также считая, что абазины ушли в горы,
.а затем переселились на север от хребта в давние времена
по причине внутренних раздоров и по недостатку земли,
особенно пастбищных мест, писал: «Колыбель их племени
находилась, бесспорно, в Абхазии»2. Абазинские племена,
переселившиеся на северный склон в середине XVIII столетия,
утверждал Люлье, хорошо помнят места в северо-западной
части Абхазии, на которых жили их предки.
Все эти группы, известные под названием абазинов
(самоназвание: абаза), жили в верховьях рек Большой и Малой
Лабы, Урупа, Зеленчука и Кубани. Общества эти были
следующие: башилбай, в верховьях Урупа и Б. Зеленчука под властью
Маршан A 800 душ); там, недалеко от истоков Б. Лабы,
подчиненные дворянам Заурум-ипа E50 жителей); казылбек, или
казбеккоадж, между верховьями Большой и Малой Лабы, на
речке Андрюк, стой же господствующей фамилией Маршан
(всего 500 душ); шагерай, у истоков М. Лабы под властью Шяо
кум F00 душ); баг, в верховьях р. Ходз, у подошвы горы Аши-
шбог (последние два общества в количестве 600 душ
отделились от медовеевцев); баракай, или бракий, в верховьях р.
Гупс, повиновавшиеся двум дворянским фамилиям — Лях и
Анчок A250 жителей); басхог (по-татарски алты-кесек, то
¦есть шестиродные) занимали бассейн Кубани и состояли из
шести ответвлений, носивших имена владетельных князей:
Биберд, Лоу (или Лов), Дударук, Кияшь, Джантемир и
Клишь (Клыч?). В частности, аул Лоу был расположен на р.
Куме, по правую сторону Кубани A800 жителей); Дударуков
аул — на левом берегу Кубани, против станицы Баталпашич-
-ской A700 душ); Бибердов аул существовал на Урупе до 1820
года, когда он был совершенно разрушен царскими войсками.
Подводя итоги своим наблюдениям и подсчетам, Торнау
^отмечает, что в 1835—1837 гг. всего можно было полагать на
Кавказе абазинского, то есть абхазского племени, около
128000 душ.
В период развития феодально-крепостнических отношений
в Абхазии большое распространение получила своеобразная
форма классовой борьбы, известная под именем «асасства»,
то есть «гостеприимства». Институт асасства, которому Г. А.
Дзидзария посвятил специальную главу в своем «Народном
хозяйстве...», сложное и противоречивое явление, связанное с
противоречивостью самого патриархально-феодального абхаз-
1 Архив внешней политики России, ф. «Кабардинские дела»» 1753,
.д. 12, л. 9.
2 Торнау. Указ. соч., стр. 101, 118,
37)

ского общества. Его корни уходят в далекое бесклассовое-
прошлое, и с течением времени он подвергся значительной'
феодальной трансформации.
В последний период существования ^сасства сущность его
заключалась прежде всего в переходе, крестьян от одного фео*
дала к другому, что приводило, в частности, к смешению на-»
селения. Недовольные крестьяне бежали и за пределы Абха«
зии, главным образом, в Мегрелищ и на Сев. Кавказ.
Одновременно происходил и обратный процесс, причем бегство
мегрельских крестьян в Абхазию было значительно более
массовым. Следствием этого процесса, длившегося более или
менее интенсивно в течение многих веков, особенно XIX
столетия, явилось, в частности, этническое взаимопроникновение
и ассимиляция мегрелов абхазами и наоборот. Этим
объясняется наличие в составе современного абхазского населения
многих обабхазившихся мегрельских фамилий, а в Мегрелии
многих омегрелившихся абхазских фамилий.
Таким образом, почти до конца первой половины
прошлого столетия абхазы в широком смысле составляли почти
сплошное население страны примерно от р. Охурей почти до-
Сочи (население Самурзакани уже к этому времени было*
смешанным абхазо-мегрельским), а также значительной
части бассейна верхнего течения Кубани, занятого абазинами1,
если не считать небольшой процент иностранных,
преимущественно турецких и армянских торговцев, а также русских
военнослужащих и чиновников в отдельных прибрежных пунктах.
Со второй половины XIX ц. в результате колониальной
политики царизма, разрушительных русско-турецких войн и
массового выселения обманутых абхазов в Турцию,
повлекшего за собой обезлюдение целых областей2, а также вследствие-
выгодной помещикам аграрной реформы и общего
капиталистического развития края, быстрыми темпами меняется
этнографическая карта Абхазии. В результате махаджирства
Абхазия была, говоря словами Марра, «обездолена в своей даже
центральной этнографической части». Массовая махаджир-
ская эмиграция, которая повлекла за собой сокращение
абхазского населения в Абхазии до 60432 чел. (по данным
1886 г.K, — один из немногих примеров насильственного разъе-
1 Следует заметить, что русские источники XVIII и начала XIX в*, всех
абхазов, включая сюда и северокавказских абазин, часто называли одним
общим именем абазин.
2 В Медовее, Псху, ущелье Гумисты и Келасури, ЦебеЛьде, Дале и
многих других местах остались только громадные грецкие орехи,
бесчисленные одичавшие яблони, груши, алыча всевозможных видов да массивные
тиоовые двери исчезнувших абхазских жилищ, валявшиеся среди леса и
напоминавшие еще в 20-х гг. текущего столетия, что здесь когда-то жил/
человек (Е. Марков. В горах Абхазии. М.-Л., 1930, стр. 5).
3 «Кавказский календарь», 1901 г., стр. 51, (отд. III).
372

.динения народа, нанесшего огромный ущерб его этническому
развитию, надолго задержавшего и необычайно осложнившего
формирование абхазской нации1.
Вместе с тем абхазские князья широко раздавали участки
в надел выходцам из малоземельных соседних областей,
преимущественно из Западной Грузии, которые все больше
оседали на своих новых местах жительства. Царское правительство
также щедро предоставляло опустевшие после махаджирской
эмиграции абхазские земли представителям русской знати,
монастырям и церквам, помещикам, купцам, генералам и
другим лицам в целях усиления колонизации края. Появляются
новые деревни, населенные грузинами (главным образом,
мегрелами и другими западно-грузинскими выходцами), мало-
азийскими армянами и греками2, русскими, эстонцами и
.др. Население смешивается, создается необычайная пестрота
племенного и этнического состава. Например, в начале XX в, в
окрестностях Сухуми имелось, кроме единственного
абхазского селения, 26 общин, населенных переселенцами, из них: 6
русских, 10 греческих, две немецких, 3 эстонских и 5
мегрельских, в Драндах поселяются болгары3, а в Эшерах и других
местах — лазы и т. д.
В XIX в. в Абхазию было завезено несколько
негритянских семей, немногочисленные и в большинстве сильно
ассимилированные потомки которых еще встречаются в
нескольких селениях, в основном, южной, а также северной Абхазии
(например, в селениях Адзюбжа, Киндги, Тамыш, Тхииа,
Река, Ачандара, Аацы и др.L- У старшего поколения этих
жителей ярко выражены негроидные расовые признаки: темный
1 В источниках мы встречаем далеко не полные и часто слишком
противоречивые данные о количестве абхазов, переселивигахся в Турцию, и,
возможно, указанная выше цифра является преувеличенной (Г. А. Дзид-
зария. Присоединение Абхазии к России..,, стр. 215, 220).
2 Во время русско-турецкой войны 1877—1878 гг. христианское
население Малой Азии (армяне, греки, грузины и др.), рассчитывая на
избавление от многовекового турецкого господства, приняло русских, по словам
¦английской газеты «Дейли-Ньюс», «с распростертыми объятиями».
Командующий корпусом царских войск Лорис-Меликов, учитывая страх
христиан за свою судьбу в случае, если по заключению мира их интересы будут
пренебрежены, считал необходимым переселение их в Россию для
сохранения дружественного элемента на случай новой войны с турками, причем
значительная их часть, глазным образом армяне и греки, переселились в
Абхазию (Ш. В. Мегрелидзе. Грузия в русско-турецкой войне 1877—1879 гг.
^Батуми, 1955, стр. 63).
3 К. Ф. Ган. Указ. соч., стр. 33.
4 Нелегкая судьба занесла их сюда. Вот что рассказывал старый эд-
зюбжинский негр Ширин Амберович Абаш по вопросу о том, как они
попали в Абхазию. «Еще в прошлом веке один купец, приобретя большую
партию негров-рабов, привез их в Стамбул, а вскоре они были подарены
русскому дарю. Но в Петербурге мои соотечественники от непривычного
373

цвет кожи, крутые завитки черных волос, характерный
рисунок губ и пр.1.
Приток контингентов различных национальностей в
Абхазию способствовал развитию таких форм хозяйства, как
табаководство, торговля, некоторые виды ремесленного
производства, а вместе с тем интернациональному воспитанию
трудящихся, созданию кадров местного рабочего класса и
трудовой интеллигенции.
Глава XXIII
К ВОПРОСУ О ПЕРЕЖИТКАХ МАТРИАРХАТА У АБХАЗОВ
Основоположники марксизма рассматривали
последовательное развитие первобытного общества как историю
становления, развития и разложения родовой организации.
Первобытнообщинный строй, или, говоря словами
Маркса, первоначальная, естественно сложившаяся форма
человеческого общества, покоящегося на кровном родстве, не
оставался неизменным во все времена своего длительного
существования. На основе развития производительных сил
общества он прошел две последовательные универсальные
стадии— период материнско-правового рода, или матриархата»,
при котором женщина играла выдающуюся роль в хозяйстве-
и занимала почетное положение в обществе, где счет родства
велся по линии матери, и период отцовско-правового рода,,
или патриархата, когда, как указывает Энгельс, произошло»,
«ниспровержение материнского права» и «муж захватил з
доме бразды правления». Говоря о научном значении открытия-
матриархата, Энгельс далее писал: «Это открытие первичного»
материнско-правового рода, как стадии, предшествовавшей
отцовско-правовому роду культурных народов, имеет для перн
вобытной истории такое же значение, как теория развития?
Дарвина для биологии и как теория прибавочной стоимости.
Маркса для политической экономии»2.
Большинство советских ученых связывает переход от
первобытного стада к матриархальной родовой общине с
переходом от эпохи среднего палеолита (мустье) с его пещерными-
стоянками и кремневыми остроконечниками и скреблами к.
позднему палеолиту (ориньяк) с его примитивными жилигпя*
ми (землянками и др.)» ножевидными удлиненными пласти--
климата стали болеть и умирать. Оставшихся в живых, среди которых был*
и мой прадед, царица подарила, как дарят котят, одному вельможе, имев- •
шему поместье на теплом берегу Черного моря». (Счастье старого негра-
«Заря Востока», 17 августа 1958).
1 М. Ф. Неструх. Человеческие расы. Москва, 1954, стр. 54.
2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. II, стр. 126.
374

нами и другими каменными орудиями, а вместе с тем, с пре*
вращением древних неандертальцев в людей современного
физического типа. Хотя остаются все еще неясными многие во-»
просы возникновения рода, в том числе происхождение
экзогамии, но не подлежит сомнению, что с учреждением
родового строя непостоянное аморфное объединение древних людей
сменяется постоянным, организованным коллективом, что име«
ло огромное значение для дальнейшего развития человеческое
го общества.
В советской исторической науке общепризнано', что стад*
ный период является начальным в истории человечества, что
первобытное человечество перешло от стада к роду непосредн
ственно, что превращение стадного общества в родовое
произошло в форме разделения стада на две части или
половины, ставшие двумя материнскими родами, что, следовательно,
начальная форма экзогамии была экзогамией дуальной. Экзо-<
гамия — один из основных признаков, характеризующих род
как группу кровных родственников, — принадлежит к числу
наиболее полно сохранившихся родовых институтов, в том
числе у абхазов.
В развитии форм древнейшей общественной организация
главное, о чем можно определенно говорить, состоит в том,
что, как отмечал Ф. Энгельс, в течение тысячелетий
происходило все большее ограничение круга лиц, находившихся в
брачном общении. Это явление привело к возникновению
экзогамии и материнского рода. Суть этого развития заключалась
«в становлени родовой организации, в эволюции каких-то
первых ее истоков и зачатков»1. В верхнем палеолите возникает
человек современного типа, оформляется материнский род,
складывается определенная идейная надстройка (искусство,
первобытная религия).
Некоторые исследователи полагают, что ранний
матриархат— это период доплеменного состояния общества, а по
мнению других, уже в то время существовало племя со своей
определенной территорией, но еще без общеплеменной
организации2. Г. А. Меликишвили, склоняясь больше к первой точке
зрения, считает, что матриархально-родовой строй
существовал в Грузии до конца III тысячелетия до н. э., а на рубеже
III—II тысячелетий он сменяется патриархатом, а вместе с
тем «происходит выдвижение племени в качестве основной
общественной единицы и переход, по сравнению с ним, рода на
задний план»3.
1 А. П. Окладников и Л. И. Борисковский. О времени и условиях
становления человеческого общества. «Вопросы истории», 11, 1956, стр. 80.
2 М. О. Косвен. О периодизации первобытной истории. «Советская
этнография», 3, 1952, ств. 155.
з*Г. А. Меликишвили. Указ. соч., стр. 153.
375

Не беря на себя ответственность реконструкции
конкретного матриархального общества древних абхазов и показа его
исторического развития, что едва ли вообще выполнимо в
настоящее время, я вынужден ограничить свою скромную зада*
чу кратким, почти конспективным изложением некоторых
фактов и соображений по проблеме матриархата в Абхазии, тем
более, что некоторые вопросы, относящиеся к данной теме,
освещаются в отдельных нижеследующих главах, посвящен*
ных аталычеству, браку и семье, нартскому эпосу и др.
Доказательства пройденного когда-то абхазами
матриархата мы можем (и должны) искать в материалах археологии,
в анализе половозрастного разделения труда, хозяйственной и
общественной роли абхазской женщины, а также в обычаях
аталычества, экзогамии, следах группового брака, некото--
рых видах избегания супругов, авункулате, особом брачном
домике, временном помещении невесты в чужой дом,
терминологии родства и свойства, данных нартского эпоса, религиоз-
ных верованиях, мифологии и других явлениях этнографии
абхазов. Все эти материалы в основном хорошо увязываются с
теорией родового строя, с анализом матриархальных
институтов, содержащимся в специальных исследованиях
марксистских историков первобытного общества, в работах советских
этнографов.
Одной из важнейших задач советских этнографов в
области изучения проблем первобытнообщинного строя является
разработка ранней формы родовой организации, происхожде*
ния матриархата и патриархата, перехода от доклассового
общества к классовому. Почти по всем этим вопросам абхазская
этнографическая действительность дает богатый конкретный
материал.
В зависимости от конкретно-исторических условий,
матриархат развивался неравномерно в различных этнических
группах, так как каждая из них, в свою очередь, в той или иной
мере всегда своеобразна. И матриархат, при вссп своей общ-»
ности и сходстве как общественного строя, в каждом
конкретном случае выступает отличным и своеобразным. Этим опре-<
деляется необходимость изучения матриархата в конкретном
его проявлении, в данном случае по абхазским пережиточным
этнографическим материалам, содержащим ценные данные о
ранних общественных формах. Как известно, общественные
явления, кроме определенных общих черт, имеют свои
специфические особенности, которые более всего важны для науки.
Правда, выявление этой специфики часто бывает сопряжено с
большими трудностями.
Имеющиеся археологические данные подтверждают
предположение о существовании матриархата в Абхазии. Особое
значение имеют материалы неолитического селища Кистрик
376

близ Гудауты. Это селище с большим хронологическим
диапазоном. Добытые здесь материалы с несомненностью говорят о
непрерывном длительном существовании человека на этой
территории, где, по мнению исследовавшего селище А. Л. Лукина,
обитала матриархальная родовая община. Кистрикяне
занимались охотой и рыболовством. Пряслица и следы тканевой
(текстильной) керамики позволяют предполагать знакомство
кх с прядением и ткачеством. Имелись и некоторые начатки
животноводства. О развитии же у древнего населения этих
мест примитивного земледелия могут свидетельствовать
круговые зернотерки и валуны естественных форм со следами
использования их в работе в качестве «примитивной
мельницы двуручного действия, являющейся прототипом еще
бытующей у коренного населения Абхазии ручной мельницы»1.
Таким образом, примерно в середине IV тысячелетия до
н. э. (абсолютная датировка причерноморского неолита —
3500 лет до н. э.) Абхазия переживала блестящий период
развития неолитической культуры. Об этом свидетельствуют
кистрикские археологические материалы — многовековый
продукт совместного труда большого оседлого родового
коллектива. Кистрикский неолит — эпоха развития мотыжного
земледелия и примитивного скотоводства, появления глиняной
посуды, а вместе с тем период расцвета матриархальной
родовой общины.
Матриархат представляет первую стадию родового строя,
развившуюся из группового брака. Счет родства ведется по
женской линии. Женщина, стоя во главе коммунистического
домашнего хозяйства, занимает в среде своего коллектива не
только свободное, но и весьма почетное положение. Все это
нашло то или иное отражение и в сфере идеологий.
Наиболее типичной экономической предпосылкой матри*
архата считается мотыжное земледелие. Абхазские материалы
также подтверждают большое значение женщины в земледе-»
лии. В этом можно убедиться, бросив хотя бы краткий взгляд
на половозрастное разделение труда в старой Абхазии. В
XIX в. в абхазской семье, будь она большая или малая,
можно было наблюдать достаточно ясно выраженное простое
разделение труда между мужчинами и женщинами.
В то время, как «доля мужчины в труде» (ахатдамусху)
определялась, главным образом, кругом работ по
скотоводству, которое было делом мужчин (женщине даже запрещалось
посещать горы, где паслись летом стада), «доля женщины в
труде» (ап>хэысмусху), ее место в общественном производстве
характеризуется не только так называемыми чисто женскими
домашними работами, включая сюда рукоделие, но и решаю-
1 А. Л. Л у кии. Неолитическое селище Кистрик близ Гудаута, стр. 286.
377

щим ее участием в прошлом в возделывании земли, в обра*
ботке почти всех основных сельскохозяйственных культур, не
только огородных (фасоль и пр.) и технических (лен, конопля*
хлопок), но и зерновых (две разновидности проса).
Как было показано выше, именно женщины проводили-
почти весь цикл обработки этих культур вплоть до молотьбы
и превращения зерна в муку на ручных мельницах (без
пехоты). Только обработка внедренной в XVIII в. культуры кукуруз
зы сделалась постепенно почти целиком занятием мужчин. Ли*
совский, служивший цебельдинским приставом в 30-х г. XIX в.,.
писал: «Земледелие в руках почти женщин», которые, при
отсутствии мужчин, «сеют в малом количестве кукурузу и фа-
солю на земле, вскопанной лопатками... Женщинам
предоставлена также и уборка хлеба, равно как и все прочие
домашние работы»1. То же говорит Селезнев: «на женщинах
лежит не только забота о домашнем хозяйстве, но даже уход за
пахотами и жатвою»2. Положение меняется со второй
половины XIX в. В условиях капиталистического развития края,
проникновения товарно-денежных отношений в абхазскую
деревню кукуруза становится важным объектом торговли, и
крестьяне начинают обращать больше внимания на эту
экономически более выгодную культуру. Полковник А. Введенский писал,
что приготовление поля к посеву, посев зерен и прополка
кукурузы составляют обязанность исключительно мужчин (обра-
ненное им в пылу полемики замечание о том, что «женщины в
полевом хозяйстве не принимают никакого участия», конечно»
не соответствует действительностиK. Производство же
падавшей древней культуры проса продолжало оставаться в
основном в руках женщин.
Таким образом, анализ половозрастного разделения
труда и хозяйственной роли абхазской женщины приводит нас к
выводу, что чем дальше в глубь времен, тем более
значительной была роль абхазки в земледелии и домашнем хозяйстве иг
наоборот, тем меньше она была связана с животноводством
(«лес взрастил и лесу принадлежит, дело мужское», — говорят
абхазы о разведении особенно мелкого рогатого скота,
составлявшего еще не так давно почти основу их хозяйства). В
далеком прошлом, на ранних ступенях развития земледелия
полевые угодья располагались в непосредственной близости от
жилищ, так как еще не было дифференциации между
полеводством и огородничеством. У абхазов они назывались одним
словом «аутра», что можно понимать как «место работы», и
были неразрывно слиты вообще с оседлым домохозяйством, а
1 Лисовский. Докладная записка полковнику Катенину. 1838.
Государственный музей Грузии. Рукописный отдел, ф. 3, д. 384, л. 3.
2 Селезнев. Указ. соч., стр. 206
3 «Абхазцы (азега)...», стр. 46—47.
378

котором женщины играли решающую роль. Характерно, что
термином «анхара» выражается одновременно «хозяйство» и
«оседлость», причем под «анхара» понимается прежде всего
земледельческое хозяйство.
Положение абхазской женщины дореволюционного перио*
да характеризуется, несомненно, определенной
двойственностью: то она пользовалась довольно высоким авторитетом к
уважением в обществе, то страдала не менее ясно
выраженным неравенством с мужчинами. Разумеется, констатация
этого факта, довольно распространенного на Кавказе,
недостаточна для убедительного доказательства былого обществен-г
кого преобладания абхазской женщины. При всем том нельзя
полностью отрицать значение далеких отзвуков матриархата
для объяснения указанной здесь довольно четко выраженной
двойственности положения женщины. В самом деле, данные,
которые говорят о почетном положении женщины, могут быть
хотя бы отчасти объяснены как отражение той эпохи, когда
она принимала активное участие в общественном
производстве. Стороны же быта, говорящие о ее неравенстве (хотя
рабою мужа абхазская женщина никогда не была), относятся к
более позднему периоду, когда она была ограничена кругом
работ по дому и тем самым в известной мере изолирована от
участия в общественном труде. Вместе с тем роль женщины
в аталычестве, усыновлении и тому подобных обычаях
оказывала свое влияние в укреплении положения женщины в семье
и в обществе, создавала ей известный почет и уважение.
Большой интерес представляют свидетельства о
пережитках авункулата. Авункулат, обозначающий тесные и своего
рода священные отношения материнского дяди с детьми его
сестры, представляет яркое выражение развитого
матриархата. Не приходится говорить об авункулате для эпохи
раннего матриархата с его групповым браком между дуально-эюо-
гамными родами, исключающим возможность выделения
индивидуальных родственников в бытовом отношении.
По понятиям абхазов, из всех родственников самыми
почетными и близкими являются, прежде всего, братья матери и
другие представители ее рода, а для них — дети сестры. Это
находило свое выражение во многих случаях как
повседневной жизни и быта населения, так и в законе кровной мести.
Дядя и племянник входили в тот круг ближайших
родственников, которые объединялись взаимным правом и
обязанностью отомщения обид.
На этот счет имеется большое количество конкретных
фактов и интересных исторических преданий. Я только
напомню о той героической борьбе, в которую были втянуты
известные во всей Абхазии псхувский род джировцев и их дядя по
матери Башныху Хит против общих врагов —жестоких пред-
379

ставителей рода Акятыхуа. Суть этого дела, в котором джи-
ровцы и их материнский дядя проявили беззаветную
преданность друг другу, состоит в следующем. Хит жил у своих
племянников. Однажды, при отсутствии последних, напали на их
дом акятуховцы. Хит, погнавшись за грабителями, догнал их
и заставил вернуть все то, что они захватили. При этом,
однако, его смертельно ранили, но и племянники отомстили за
него. Вообще месть за материнского дядю считалась, по
общему признанию, не только обязанностью, но как бы и
почетным долгом племянников.
Взаимная поддержка между ними не ограничивалась
одной местью. Она носила всесторонний характер. Так, дядя
принимал живейшее участие в устройстве и регулировании
брачных дел своих племянников и племянниц, выступал
первым защитником их интересов, помогал и даже целиком
содержал осиротевших племянников и т. д. Еще более заметной
была его роль в организации оплакивания, похорон и
поминок умерших членов семьи сестры, прежде всего племянников
и племянниц. Наряду с их единоутробными родственниками,
он носил глубокий траур по ним с момента их смерти до поми*
кок. По обычаю, ему отводилось одно из первых мест при оп*
лакивании. В организации похорон он принимал участие и
материальными приношениями. То же самое делали и
племянники, а кроме того, они считали своей обязанностью омовение
тела умершего дяди.
С именем дяди связывают и происхождение манекена
покойного под названием «аншан», который для оплакивания
выставлялся в доме покойного вплоть до дня поминок,
совершавшихся через год. По преданию, полный комплект одежды,
необходимой для указанного манекена, в давнишние времена
доставлялся материнскими родственниками умершего. Термин
«аншьан», который почти тождественен с названием брата
матери («аншьа»), употребляется в абхазском также в
смысле образа, родинки, знака (ср. с грузинским «нишани» —
«знак»). В дословном переводе «аншьа» значит «брат
матери», «кровь матери». Следовательно, в самом термине
«материнский дядя» мы слышим указание на единоутробность, на
кровную связь с ним. Это кровное родство по линии матери и
считается у абхазов самым тесным, священным.
О необыкновенно почтительном отношении к дяде со
стороны племянников и племянниц говорят ряд фактов бытовой
жизни. Брат матери был настолько уважаемым лицом, что
племянник, согласно обычаю, не позволял себе даже будить
спящего дядю, ибо последний считался «самым большим
родственником». Пусть и мал еще материнский дядя, все равно
племянники, даже будучи преклонного возраста, оказывали
ему знаки почтения, уступали ему везде первое место, зазд-
380

равный тост за него поднимали раньше других, причем
обязательно стой на ногах, ибо, как говорили в народе, «дядя —
это же мать».
Такими же глубокими были отношения не только самого
дяди к племянникам и племянницам, но и всей его
родственной группы, а иногда даже всего населения той деревни,
Встретив, скажем, сына женщины из своего села,
находящейся в замужестве в другой общине, абхазы, даже не имеющие
никакого родства с родом этой женщины, встречали его
словами: «Как живешь, сынок, — наш племянник?»
Чтобы не распространяться на счет той роли, которую
играет дядя в абхазском фольклоре, ограничусь лишь одним
примером. Согласно одному варианту известной легенды об
Абрскиле, только материнский дядя принимал живейшее
участие в трагической судьбе этого соперника богов, которого
мстительные небожители заточили в пещеру на вечные муки.
Один только дядя сделал попытку добраться до него и
освободить его, — за что и поплатился своей жизнью.
Как увидим ниже, брачный институт абхазов сохранил
много архаических черт, в том числе строгую фамильную
экзогамию. Причем законы этого обычая распространяли
свою силу не только по линии отца, но также и матери:
запрещались брачные связи с представителями даже рода бабки
по материнской линии. Многие другие явления из области
брачно-семейных отношений также могут быть интерпретиро*
ваны как доказательство существования некогда у абхазов
матрилокального поселения супругов, принадлежности детей
к роду матери (долгий период времени, который лежал между
соглашением о браке и фактическим его осуществлением, в
течение которого невеста, навещаемая женихом, оставалась
«сидящей нареченной» в своем доме; «возвращение» жены
вскоре после замужества в отчий дом на довольно длительный
срок; обычай, по которому для первого ребенка люльку с ее
принадлежностями должна была доставлять бабушка
младенца со стороны матери; некоторые виды избегания из целой
серии особых правил поведения супругов по отношению к род-<
ственникам другого; отголоски отношений левирата и
сорората; специальная постройка, в которой пара молодоженов про*
водила свою брачную жизнь до выделения как
самостоятельная семья и др.). Широкое распространение имел в Абхазии
обычай так называемого аталычества, причем абхазские
материалы дают основание утверждать, что первоначально дети
отдавались на воспитание именно в материнский род (см.
ниже).
Абхазская лексика родства и свойства, относящаяся к
древнейшему слою в языке; также является ценнейшим
вспомогательным средством для восстановления ранних форм об-
381

адества и семьи. В абхазском языке мы имеем ограниченное
количество первичных терминов, сочетанием которых
выражаются отношения всякого родства любой степени. Эти
первичные слова из области родственных связей суть следующие:
ан — «мать»; аб — «отец»1, агдоа— «дочь», агьа— «сын», ае*э-
шьа —«сестра», аешьа — «брат». Термины «брат» и «сестра»
по форме своей и семантике почти совпадают с понятие:*!
«кровь», и здесь мы имеем, следовательно, отражение связи
единоутробной, то есть связи с матерью, а не с отцом.
Генеалогия по женской линии, или материнская
филиация, вводит, как известно, непосредственно в область
пережитков матриархата. Уже давно был выдвинут тезис, что
первоначально патрилинейная филиация сосуществует с
сохраняющейся матрилинейной филиацией и лишь затем
совершается переход к фамилии только по отцовской линии.
«Сложный процесс превращения матриархата в патриархат и
материнского рода в отцовский, — пишет М. О. Косвен, —
получает своё конечное завершение в переходе филиации из
материнской линии в отцовскую, что представляет собой отнюдь не
механическую смену одного счета происхождения и родства
другим, а именно идеологическое отражение уже
совершившегося глубокого превращения родового строя»2.
Абхазские фамильные имена типа Агрба и Дзапш-ипа с
фамильными окончаниями на «ба» и «ипа», выражающими
понятие «сын», «его сын», указывают на отцовский счет
происхождения и родства. В настоящее время они составляют
значительное большинство в составе соответствующей
номенклатуры.
Наряду с этим, однако, известный интерес представляют,
*с точки зрения материнской филиации, несколько древних аб-<
лазских родовых имен, в составе которых фигурирует элемент
«ан», означающий, по крайней мере, в некоторых случаях
«мать». Такими являются: Аншба, Анкуаб, Ранба, Бганба,
Канхуа, Цанба, Званба, Чанба, Инарба, Инапшба, Нанба,
Анба( две семьи этой фамилии проживают сейчас в с. Ду-
рипш), Ампар (Анпар?), Инапха, Ханагуа, Андарбуа, Ануа и
др. Среди них имена на «ба» в большинстве своем
патриархального происхождения. Обращают внимание фамильные
имена с другим оформлением, например, оканчивающиеся
на «пха», что значит «дочь», и «уа» — «человек», «люди».
Следовательно, Инапха, например, может означать «дочь
Ины», а «Ануа» —«люди матери». Следует, между прочим,
1 По-убыхски мать называется тоже «аны», а отец фонетической
разновидностью того же абхазского «аб» — апу.
2 М. О. Косвен. Авункулат. «Сов. этнография», 1, 1948. стр. 21.
.382

заметить, что род Ануа считается в народе самым
древнейшим в Абхазии, как это повествуется в одном широко
распространенном у абжуйцев историческом предании
(немногочисленные представители этой фамилии живут сейчас в ее.
"Члоу и Тамыш).
В некоторых, правда, редких случаях отдельные роды
наследовали свои родовые культы по материнской линии.
Так было в одно время, например, в роде Хашиг. По словам
одного из старейших его представителей — хуапского старца
Парчи Хашига, род Хашиг вышел из Ахчипсы. Но до того,
как он успел обосноваться в с. Хуап, ему пришлось побывать
в ряде мест (ее. Ачандара, Джирхва, Отхара, Лдзаа).
Поэтому эти хашиговцы одно время («по незнанию») поклонялись
ачандарской святыне Аныпс-ныха, «так как, — рассказывал
старик, — мать у нас происходила из с. Ачандара» (потом,
установив, что родовым святилищем хашиговцев является
Инал-куба, начали поклоняться последнему).
У абхазов мы встречаемся с необычайным многообразием
культов, в том числе земледельческих, о которых будет
сказано подробнее ниже. При этом в большинстве своем
покровителями земледелия выступают женские божества. Вот
некоторые из них: Анапа-Нага — богиня, ведавшая всеми произ*
ведениями земли («мать урожая»), ^виквина—дух хлопка,
Сауна — богиня мукомолья, особенно Джаджа — могучая
богиня полеводства, огородничества и виноградников, вообще
плодородия земли, к которой обращались со словами:
«Великая госпожа Джаджа», и др. Представления об этих
божествах земледелия, как о женских существах, могли возникнуть
лишь в те далекие времена, когда земледелие составляло в
основном занятие женщин. Заслуживают внимания и другие
черты абхазской языческой мифологии с ее яркими образами
древнейших богинь — «Царицы земли», «Владычицы вод»,
«Матери коз», «Матери коров» и др., о которых подробнее
будет сказано в главах, посвященных религиозным
верованиям. Даже в имени верховного бога Анцва (это слово в убых-
ском языке звучит почти также,как а в абхазском, с тем же
значением «бог»I, который воспринимается теперь как
высшее существо мужского пола, мы имеем, может быть, форму
множественного числа от слова «мать»; эта перемена пола
главного божества выступает как бы символом изменения
общественных отношений — смены матриархата патриархатом.
Во время археологических раскопок в нескольких
пунктах Абхазии найдены женские фигурки и статуэтки, которые,
«адо полагать, изображают собою женщин — родовых покро-
* П. К. Услар. Указ. соч., стр. 151 (предисловие М. Р. Завадскогр).
/383

вительниц. Так, две женские бронзовые фигурки из долины
Кодора хранятся в Государственном музее Грузии.
Небольшая бронзовая же статуэтка обнаженной женщины с
ребенком на руках найдена в 1913 г. на бамборской поляне близ
Гудауты и хранится в Историческом музее в Москве.
По-видимому, статуэтка представляет собой, правда, очень
схематизированное изображение богини-матери1. Очевидно, не
случайным является и тот факт, что именно богиня
фигурировала в качестве эмблемы Колхиды. Как известно, с V в. до
н. э. колхидские цари начинают чеканить из серебра
собственную монету, на одной стороне которой была изображена
богиня колхов, а на другой — голова быка.
Таким образом, несомненно, одной из самых
существенных черт древней абхазской религии и мифологии является
олицетворение многих явлений природы в образе божеств
женского пола. Правда, при определении генезиса богинь
легко впасть в заблуждение, если исходить из того
предположения, что все женские божества обязательно происходят от
эпохи матриархата. В самом же деле в женском пантеоне
встречаются и такие божества, которые принадлежат особым
религиозным системам и созданы в сравнительно более
позднее время. При всем том несомненная древность женских
божеств, их подавляющее количественное преобладание и
важнейшее значение з абхазском языческом пантеоне уже сами
по себе являются достаточно показательными с интересующей
нас здесь точки зрения.
Маркс писал: «положение богинь на Олимпе является
воспоминанием о прежнем более влиятельном положении жен-
шин»2. Абхазская религия и мифология, в которых образ
женщины занимает такое видное место, в значительной и при том
наиболее древней своей части представляют собой отражение
или воспоминание о том же прежнем более свободном и
более влиятельном положении женщины.
Однако наиболее ярким отражением в мифе
существования матриархата у древних абхазов является нартский эпос.
В отдельных сказаниях этого эпоса в высшей степени
рельефно выступают бессмертная родоначальница, мудрая
руководительница и великая труженица нартского племени Сата-
ней-Гуаша, сестра нартов Гунда Прекрасная, воительницз
Ханиа и др. В эпосе находят отражение столкновение мате-
инекого права с отцовским и победа последнего над первым:
см. ниже).
^
\ 1 А. Л. Лукин. Археология Бзыбской Абхазии, стр. 66—69.
\ 2 Архив Маркса и Энгельса, т. IX, М., 1944, стр. 22.

Глава XXIV
ПЕРЕЖИТКИ ПАТРИАРХАЛЬНО-РОДОВЫХ ОТНОШЕНИИ
Согласно принятой в настоящее время многими
советскими этнографами концепции, материнско-родовой и
патриархально-родовой строй представляют собой различные по
своему социально-экономическому содержанию этапы
первобытного общества, причем патриархально-родовой строй —этап,
переходный к классовому обществу.
Переход от матриархата к патриархату падает в Грузии,
по-видимохму, на энеолит. Это коренное изменение
общественного строя было обусловлено развитием скотоводства и
металлургии и происшедшим в связи с этим выдвижением
мужчины на передний план. В целом, по Г. А. Меликишвили,
первобытнообщинные отношения господствовали здесь с
древнейших времен до VI — IV вв. до н. э. «Уже, по крайней мере, с
VI в. до н. э., как мы полагаем, население низменной части
Колхиды жило в условиях классового общества и
государства», но население северной Колхиды, как и южной, «все
еще жило в условиях первобытнообщинного строя»1.
Как мы видели, уже в I—II вв. н. э. в Абхазии
возникают такие политические образования, как «царства», или
«княжества», апсилов, абазгов, санйгов и др„ которые,
вероятно, являлись все же союзами племен, правда, с сильными
зачатками государственности, находившихся еще на стадии
«военной демократии». Население непосредственно
соприкасалось с развитыми античными государствами. Все это
содействовало социально-экономическому и политическому
развитию края, о чем свидетельствует такой важный факт, как
создание Абхазского царства в конце VIII в.
При всем том, в течение всего средневековья и вплоть до
XIX в. у абхазов сохранялись многочисленные и устойчивые
остатки и пережитки патриархально-родовых отношений.
Исследователи единодушны в том, что общественный
строй горцев Кавказа отличался особым своеобразием с их,
как отмечает М. О. Косвен, «иногда довольно высокими
формами политического устройства, довольно развитыми
формами примитивного народоправства, с их особой «вольностью» и
вместе с тем весьма устойчивым общественным порядком...
наряду с крайней отсталостью материальной и
хозяйственной культуры»2.
Разные авторы XIX в. касались вопроса о пережитках
ранних общественных форм в Абхазии. Это, прежде всего, Сем.
1 Г. А. Меликишвили. Указ. соч., стр. 18, 69, 152.
2 М. О. Косвен. Проблема общественного строя горских народов
Кавказа в ранней русской этнографии. «Советская этнография», 1, 1951, стр. 17.
25. Ш. Д. Инал-ипа.
335

Броневский. Кроме собранного им богатого фактического
материала, Броневским впервые была сделана попытка общей
характеристики общественного строя горцев Кавказа, в том
числе абхазского народа. Хотя Броневский, стремясь
выразить разные ступени общественного развития горцев, называл
некоторые кавказские народности «вольными обществами»,
другие — «республиками», а третьи — «федеративными
республиками», но в основном он различал две общественные
формы: феодальную и демократическую, которые, однако, на
Кавказе нередко существовали, по его же словам, в
«смешении» между собою. Следовательно, говоря об элементах
демократизма в феодальном строе горских народов Кавказа,
Броневский отмечал наличие первобытнообщинного уклада в
горском феодальном обществе. Эта характеристика в
различных вариантах получила широкое распространение в
последующей кавказоведческой литературе1. И. И. Аверкиев,
придерживавшийся также родовой или общинно-родовой теории,
выставленной русским кавказоведением в середине XIX в.,
констатировал наличие родового уклада и для Абхазии, причем
его положение о том, что «основание политического строя
жизни абхазского племени составлял союз родовой,
фамильный», также широко применялось в историко-этнографической
литературе по абхазам2.
Особо следует отметить высказывания П. Д. Краевича.
Будучи сторонником теории о роде как
универсально-исторической начальной общественной форме, он многие особенности
социального устройства Абхазии XIX в. объяснял именно
наличием остатков общинного строя в крае. Следует при этом
заметить, что, как видно из сделанного мною извлечения из
архивного документа, состоявший поверенным по делам
князя Г. Д. Шервашидзе А. Пахомов в своих «Замечаниях на
записку ген. шт. полковника Краевича о поземельной
собственности в Абхазии», полемизируя с Краевичем, называет
его «зараженным коммунистическими идеями». Такая
критика характеризует Краевича как человека с более
либеральными взглядами, что нашло, в частности, свое выражение и в
составленной им записке. Правда, Краевич, как и другие
представители буржуазно-дворянской историографии, был
склонен к идеализации отношений между абхазскими
помещиками и крестьянами, чуть ли не сводя их к простым
отношениям «покровителей» и «покровительствуемых», доказывая,
что земля в Абхазии была всегда достоянием общества3. С
учетом этого преувеличения роли исчезавших дофеодальных
1 М. О. Косвен. Указ. соч., стр. 7—9.
2 Там же, стр. 17.
3 Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство.., стр. 145, 183, 210.
386

^пережитков в его сочинении, на мой взгляд, содержится по
тому времени более верная характеристика
общественно-политического быта предреформенной Абхазии, в частности,
-определение абхазской общины, причем и самый термин «акы-
та» именно он едва ли не первым вводит в научный оборот.
Ниже я остановлюсь на характеристике некоторых
пережиточных черт патриархально-родового строя у абхазов.
Пережитки общинной собственности. В Абхазии
известны были в основном две формы земельной собственности —
общинная и частная. Вместе с тем еще в XIX в. права
владения землею не всегда отличались достаточной четкостью и
определенностью.
Земельный вопрос, как можно судить по сообщениям
почти всех авторов, писавших о положении Абхазии
дореформенного периода (до 1870 г.), не являлся здесь таким острым,
как во многих других местах. Край не знал земельного голода,
и поземельная собственность во многом еще носила неупо-
рядочный характер. Жители обрабатывали в основном лишь
столько земли, сколько нужно было им для собственных нужд.
Почти не было купли-продажи земельных участков. Имелись
еще значительные остатки свободных земель и общинных
владений. Согласно историческим преданиям, в Абхазии
некогда будто бы бытовал описанный еще Геродотом в
отношении скифов обычай, по которому владетели отпускали
отдавшемуся под их покровительство вассалу столько земли,
сколько последний в состоянии был объехать верхом на коне
в один день.
Так, в одном описании 1834 г. сказано: «Редкий абхазец
обрабатывает более земли, нежели ему нужно для
пропитания, и занимает место., где желает, ибо разделения земель
вовсе нет и споров в сем отношении... не бывает»1. Другой
аноним лисал в 50-х годах, что «поземельная собственность
хотя и существует, но права владения землею запутаны.
Всякий пользуется тем количеством своей земли, которое ему
действительно нужно для... собственного продовольствия;
возделывание земли для извлечения из нее доходов у них не
принято, земли не продаются и не отдаются в наем или в
арендное содержание, а потому излишние земли никому не
приносят пользы»2. Рыбинский утверждал, что распределение
земель у абхазских общинников находится в хаотическом
состоянии: кто сильнее тот и большим и лучшим участком
владеет3.
1 Подробное описание Абхазии..., л. 392.
2 О племенах, населяющих северо-восточный берег Черного моря,
ЦГВИА ф. 416, д. 7.
3 1\ А. Рыбинский. Абхазия в сельскохозяйственном отношении. ТиА-
лис, 1894, стр. 17.
387

Во всяком случае, заросшие земли со всем тем, что росло
на них, вместе с их плодами, считались общенародным
достоянием (даже фрукты в садах были доступны всем для
личного употребления). «Лес в Абхазии, — читаем в документе
второй половины XIX в., — составляет общественную собствен*
ность, и право пользования им всегда принадлежало всем?
сословиям безраздельно и свободно. Когда же, с развитием-
торговых сношений, начался вывоз за границу так называе*
мого пальмового дерева, то первоначально покупщики леса,,
преимущественно турецкие торговцы, приобретали право по-*
рубки и вывоза леса соглашением с соседними общинами или
влиятельнейшими в них личностями, но вскоре, с
расширением операций вывоза пальмы, владетель, в качестве
единственного распорядителя общественным достоянием, в силу
своей власти, предоставил себе исключительное право взимав
ния платы за порубку леса для вывоза из страны и облек эту
плату в определенные размеры»1.
Однако следует иметь в виду, что ценные породы
деревьев вывозились из Абхазии с давних пор (корабельный лес
самшит и др.), этим делом занимались прежде всего
феодальные правители, эксплуатировавшие трудящихся, а в XIX в.
князья Шервашидзе присвоили себе право продавать лес (сам*
шит) около Лыхны и Очамчиры.
Вот некоторые цифровые данные о количестве общинных
земель в Абхазии в XIX в., извлеченные мною из архивных
материалов. Эти данные говорят о существовании и в
пореформенной Абхазии некоторого количества общинных земель
(до реформы их было значительно больше). Так, согласно
полевым журналам размежеваний земельных наделов, в 1881 г.
Бармышской общине было отведено во владение 5 290 десятин
удобных и неудобных земель. В Лыхненской общине
общественные земли занимали длинную узкую полосу вдоль р. Хып-
ста. В с. Окуми в 1892 г. землемерами было отмечено около
25 свободных участков по 1—2—3 и более десятин каждый,
а в двух местах частично заросшие общинные земли
составляли 42 десятины. Такие же земли были зарегистрированы в
Чубурисхинджской, Гальской и многих других сельских об-»
щинах. В 1899 г. по Гудаутскому, Гумистинскому и Кодорско-
му участкам «совершенно свободных» земель числилось 37600
десятин. Председатель комиссии «для окончания сословно-по-
земельного вопроса» статский советник Вейденбаум, объясняя
причины затягивания землеустроительных работ в Абхазии,
указывал в 1896 г., что «мировые посредники отвлекаются ог
исполнения прямых своих обязанностей отводом членам об-
1 Цит, по И. Г. Антелава. Очерки по истории Абхазии XVII—XVIII вз.,.
стр. 125.
388

щин в пользование наделов из общинной земли», что
«распределение общественной земли между членами общества и
по закону, и по существу дела лежит на обязанности сель-
•ского общества, а никак не мировых посредников и тем менее
землемера»1.
Говоря о месторождениях свинцовых руд в верховьях
р. Гумисты и других местах, барон Аш писал, что «сии руды
никому особенно не принадлежали, но всякий, но мере
надобности, из них отламывает». Тот же автор отмечал, что в
Абхазии «пастбища общие»2. Общественные выгоны имелись
не только на горных альпийских пастбищах, но и в пределах
самих общин.
Итак, в XIX в., главным образом в дореформенный
период, почти в каждой общине еще имелись в том или ином
количестве общинные земли, но уже в основном только
заросшие места и выгоны. Общественным лесом могли
пользоваться все члены общества, причем только лишь для нужд
своего хозяйства или для вырубки дров или строительных
материалов, воспрещалось продавать или переносить
что-либо из этих лесов от одного общества к другому, хотя эти
установления обычного права часто нарушались князьями и
дворянами. Н. Джанашиа говорил, что для охраны
общественной земли и леса в каждом обществе было выделено по
6 человек. Далее он, возмущаясь разграблением большого
общественного леса в его родном селе Адзюбжа, писал з
1902 г., что князья и дворяне, которые также являлись
совладельцами общинного леса, принудили крестьян продать
леса и этим набили себе карманы3. Они же задолго до этого
домогались захвата джгердкнского общинного леса в 100 кв.
верст4, а владетель Михаил произвольно занял громадный
Гиндзе-Ецерский лес5. Однако население всегда
«недружелюбно» относилось к «противообычным» порубкам высшим
сословием лесов, так как они считались общенародным
достоянием. В целом если в первой половине XIX в. община
сохраняла еще значительную силу, то этого нельзя сказать для
пореформенного периода, когда дофеодальные пережитки
быстро шли к полному своему изживанию.
Как мы увидим ниже, в период подготовки аграрной
реформы, депутаты привилегированных сословий, защищая свои
1 ЦГИА Груз. ССР, ф. 1714, д. 2, К 86; д. 89, л. 2 об.; д. 4, л. 1; д. б,
л. 1; д. 72, л. 10 и др.
2 Бар. Аш. Указ. соч., стр. 22, 23 об.
3 Н. Джанашиа. Кое-что из быта Абхазии. «Иверия», № 109, 1902 (на'
•груз. яз.).
4 Подробное описание Абхазии..., л. 392 об, 392.
5 А. Н. Дьячков-Тарасов. Абхазия и Сухуми в XIX столетии. ЗКОИРГО.
X XX, Тифлис, 1910, стр. 180, 185, 186.
389

классовые интересы, всячески старались доказать, что в
Абхазии крестьяне «также полно принадлежали своим
помещикам, как и в Грузии». Однако Сухумская сословно-поземель-
пая комиссия, несмотря на то, что она, как известно, не
отличалась своими особыми симпатиями к трудящимся,
вынуждена была выступить, в страхе перед новым всенародным воз-
мущением, против таких узурпаторских притязаний. Правда,,
при этом сама впала в другую крайность, наделив не только
лично свободных абхазских крестьян (анхаю), но и
некоторые зависимые категории (амацуразку и ахою) «самым
характеристическим правом, резко отличающим их от глехов.
(категория крепостных крестьян в Грузии. — Ш. И.)
—владение землею на правах частной собственности»1.
Жаркими спорами о сословно-поземельных правах
заполнены предреформенные годы. Князья, добиваясь
дальнейшего захвата общинных земель и расширения своего
преимущественного положения, объявили, что все земли, какие имеются
в крае, хотя бы и расчищенные крестьянами, составляют их.
частную собственность, а все крестьяне — не только ахою,.
но и анхаю — являются их крепостными. Крестьяне же,
наоборот, на всех сходах доказывали, что земля принадлежит
народу, тому, кто ее обрабатывает. Сам факт глубокого
противоречия и возможность таких дебатов между абхазскими
феодалами и крестьянами по земельному вопросу служит
подтверждением большой живучести патриархальных общинно--
родовых пережитков в Абхазии XIX в.
В самом деле, весьма характерным представляется мне-
то обстоятельство, что, насколько можно судить по
имеющимся данным, в том числе историческим преданиям и
воспоминаниям старейших жителей, никакого спора по поводу земли-
ранее реформенного периода не существовало. Спор возник
в основном только в связи с подготовкой крестьянской
реформы. Стремление провести наиболее выгодную помещикам
реформу, по примеру Мегрелии, было причиной возбуждения-
аппетитов абхазского дворянства, остававшегося до того
довольно безразличным к эксплуатации земли. Однако власти
вынуждены были в известной мере считаться и с правами*
крестьян по обычаю. В отличие от ряда других мест Кавказа*
во время реформы абхазские крестьяне выкупались, по
установлению земельной комиссии, не за поземельную свою
зависимость, а за выполнявшиеся ими по традиции перед
владельцами различные услуги и повинности. Так, в Положении-
о прекращении личной зависимости и о поземельном
устройстве населения Абхазии сказано: «Освобождаемые от личной
1 Дела Сухумской сослозно-поземельной комиссии. ЦГА Абхазской
АССР, ф. 57, д. 5, лл. 177—178.
390

зависимости люди продолжают отбывать своим владельцам в
течение 4-х лет службу, работы и другие повинности из числа
отбывавшихся по обычаю, до обнародования сего положения,
или же, взамен того, буде пожелают, уплачивают владельцам
особую выкупную плату»1.
Воды, ключи и целебные источники являлись всеобщим
достоянием. Всякий мог ловить рыбу сколько и где угодно,
как и охотиться на дичь в любом лесу. Вот что писал С. П. Ба-
сариа о подземном форелевом озере в Гупской общине, з
местности Арасадзих: «Начиная с последних чисел февраля,
форели выходят наружу по источнику в реку Моква. Это
бывает только в ночное время. Окрестное население, зная это,
подставляет громадные плетеные корзины у выхода
источника, которые быстро наполняются форелями. Каждый ловит
столько, сколько в состоянии взять с собой. Раньше право
улова принадлежало окрестному населению Арасадзих (а
особенности одной фамилии), но после того, как из-за очереди
стали происходить недоразумения, гупская община объявила
форельный источник достоянием всех жителей Абхазии»2.
При этом, однако, следует заметить и то, что после
реформы некоторые абхазские помещики не разрешали даже
бить перепелок на своей территории.
Около выхода ключевой воды вбивали в землю кол и на
нем вешали для общего пользования кружку, сажали и
заботливо выращивали лиственные деревья и устраивали под
ним сидения, чтобы путники могли утолить жажду, посидеть
в тени и отдохнуть. Так, абазины населяли Кисловодскую
долину, но знаменитый Нарзанный источник, находившийся на
их земле, никому, в частности, не принадлежал. «Около ио
точника был вбит в землю кол и на нем повешен для обществ
венного пользования ценный серебряный ковш с разными
украшениями в знак высокого почитания горцами источника за
его целебную силу»3.
Кроме остатков общинного владения землей, встреча*
лись также и другие пережитки общности имущества. Так,
общими были некоторые орудия ремесленного
производства. Например, станков с широким бердом обычно имелось
на деревню всего несколько и ими пользовались
мастерицы по очереди. Некоторые тамги являются по своему
происхождению знаками родовой собственности. Возможно, с этим
связано то, что у абхазов тамги хранились, как правило, у
старших представителей рода. Но по мере разрушения родо-
1 И. Г. Антелава, Г. А. Дзидзария, А. А. Олонецкий. Указ. соч., стр. 415.
2 С. Басариа. Абхазия в географическом отношении. Сухум-Кале, 1923,
стр. 155.
3 А. Вардзигулов. Курорт Кисловодск. Ставрополь, .1958, стр. 7.
391

вых порядков стали появляться частные тамги как знаки
групповой или даже личной собственности князей, дворян и
отдельных богачей. Не лишен интереса и древний обычай,
существовавший у абхазов, по которому приезжавший к пастуху
гость, опорожнив кружку с кислым молоком, должен был от«
метить на ней свой знак или метку. Характерен также
старинный обычай абхазов ставить по глухим и труднопроходимым
горным тропам скамьи для уставших пешеходов и около них
кувшин с водой и кое-какую еду: кусок сыра, ломоть хлеба,
пару яиц, — кто что может1. Охотник обязан был
разделить свою добычу между теми, кто вышел встречать его на
выстрел.
Деньги, вырученные за привод к присяге у Дыдрыпшско-
го святилища, делились поровну по числу дворов в роде Чич-
ба, считавшемся хранителем святилища (сел. Ачандара).
Можно указать й на совместное владение большими
котлами, в которых варилась пища во время коллективных работ,
праздников, свадеб, поминок или молений. По рассказам
стариков, в прошлом каждый род имел общий большой медный
или чугунный котел (акуаб, ачуан) и длинные столы (аишэа).
Они приобретались на общие средства и хранились у одного
из почетных сородичей. Так, в роде Авидзба, населявшем до
махаджирской эмиграции ущелье р. Гумиста, имелся
общеродовой громадный котел, который перед выселением был
запрятан ими в глубине пещеры, а вход в нее был забит
камнями и бревнами. Впоследствии одному из выселенцев удалось
вернуться, и он указал местонахождение котла, который, как
рассказывают, до сих пор хранится у его потомков.
Вышеописанное положение с землей и сохранение
определенных, хотя и быстро исчезавших остатков коллективной
собственности на некоторые виды другого имущества объясняв
ются всем ходом социально-экономического развития Абхазии,
где вплоть до реформы 1870 г. сохранялись многочисленные
пережитки дофеодальных институтов, прежде всего сельская
община. Феодализм здесь не достиг полной зрелости. Мало
было крупных земельных владений. Крепостнические
отношения не успели окончательно сложиться и оформиться.
Оставался значительный слой незакрепощенных
крестьян-собственников, которые составляли основную производительную силу
страны. Поземельная и сословная зависимое» основана была
больше на обычае и традициях. В условиях господства
натурального хозяйства земля в глазах местного населения,
особенно в горных районах, не имела той цены, которой она
пользовалась в экономически более развитых областях, где
уже не было такого .сложного переплетения феодальной соб-
1 Н. Вержбицкий. Курорт Псырцха. Тифлис, 1925, стр. 5.
392

ственности на землю с общинной и мелкокрестьянской личной
собственностью.
Когда с началом буржуазного развития для князей
стало очевидным значение земельного богатства, и они, по
примеру русских и грузинских помещиков, поспешили объявить
себя единственными его хозяевами, трудящиеся деревни, не
понимая смысла затеянного правительством так называемого
освобождения крестьян, да еще с выкупами, решительно
выступили против крепостнического характера реформы.
Крестьяне анхаю — класс мелких производителей в земледелии,
образовавшийся в период разложения первобытнообщинного
строя. Они вели свое хозяйство в своих участково-подворных
владениях, которые, как правило, не получались ими от поме*
щиков, а переходили к ним в наследство из поколения в поко-<
ление. Вместе с тем, анхаю в любое время могли покинуть
навсегда свои участки, так как абхазские крестьяне, в том чис-<
ле даже крепостная категория ахою, пользовались
возможностью переселений и бегства от своих владельцев, порой со
всем своим добром и семейством (особенно массовый
характер приняли такие передвижения крестьян в XIX в.).
Конечно, помещики противодействовали этому, но чем сильнее был
род, тем менее его представители считались со своими
князьями и дворянами, тем более, что народ пользовался
свободой употребления оружия.
В горских условиях феодальная собственность на землю
фактически не лишала крестьянские категории типа анхаю
(хотя их также следует дифференцировать) права
собственности на их участки. Решающим моментом во
взаимоотношениях между помещиками и такими крестьянами являлась
личная зависимость, внеэкономическое принуждение крестьян.
«Если бы помещик не имел прямой власти над личностью
крестьянина, то он ке мог бы заставить работать на себя
человека, наделенного землей и ведущего свое хозяйство*
(Ленин).
Главная повинность анхаю состояла в доставлении
феодалу в праздничные дни «живого мяса» (ажьыз), то есть
какой-нибудь скотины, а также в даровой работе на него в
течение нескольких дней в году в порядке «помощи» и несении
воинской службы. Этими сравнительно более мягкими
формами крепостнических отношений в Абхазии объясняется, в
частности, массовое бегство крестьян из Мегрелии в Абхазию.
Но при всем этом, если следовать описаниям некоторых
тенденциозных или плохо осведомленных авторов XIX в.,
можно придти к упрощенному и неверному представлению о
землевладении и землепользовании, а также об общественных
отношениях в предреформенной Абхазии — будто бы народ
<в лице, например, анхаю) был чуть ли не единственным и
393

суверенным хозяином своей земли и своей судьбы. На самом
же деле, вопрос о земле — это кардинальный и сложнейший,
вопрос. Его нельзя рассматривать изолированно от общего
социально-экономического развития Абхазии в эпоху
феодализма и капитализма. Еще задолго до реформы, благодаря
присоединению к России, в Абхазском княжестве происходит
развитие хозяйства, рост товарности, как земледелия, так и
скотоводства, возрастает заготовка леса на продажу,
медленно, но налаживаются пути сообщения и городская жизнь,,
наблюдается неуклонное возрастание торговых оборотов,
причем и коренное население постепенно втягивалось в
рыночные связи. Рост товарно-денежных отношений содействовал
ликвидации натурального хозяйства, замене натуральных
повинностей денежными, повышению ценности земли,
расширению земельных владений помещиков (путем скупки ими и
захвата общинных участков), разложению и распаду патри-»
архальных форм общественной организации, усилению
тенденций к расслоению и самого крестьянства. Зажиточные кре-
стьяне, откупаясь деньгами от своих помещиков, сами
нередко заводили сравнительно крупные и в значительной
степени рассчитанные на рынок хозяйства, иногда на присво-
енных общинных или даже купленных землях и с
применением (хотя бы частично и спорадически) наемного труда
(например, ачныр — наемный пастух), все больше начинали
заниматься торговлей, копили деньги, сдававшиеся ими на
проценты, и т. д. и т. п.1
Подчеркивая эти общие тенденции, получившие после
аграрной реформы 1870 года свое дальнейшее и более полное
развитие, мы в то же время не должны упускать из виду те
местные специфические условия, в которых они протекали,,
влияние на Абхазию как феодальной Грузии с ее более
высокими формами общественного строя и культуры, так и
горских соседних народов с их традиционным бытом, так как все
это вместе взятое обусловливало особенности феодализма в
Абхазии, его незрелость, его сложное переплетение и
сочетание с многочисленными дофеодальными пережитками,
тормозившими прогрессивные сдвиги по преодолению вековой
отсталости края.
Как известно, кавказский горский феодализм отличается
большим своеобразием. Это своеобразие создают элементы
демократизма, «вольности», обусловленные значительными
остатками общиннородовых отношений и преобладающим в
ряде мест значением скотоводства, довольно высокие формы
политического устройства, устойчивый общественный поря-*
док, развитые формы народоправства и, наряду с этим, отста-
1 «Очерки истории Абхазской АССР», ч. I. Сухуми, 1960, стр. 142—1591
394

лость материальной и хозяйственной культуры и неглубокое
распространение христианства, которое, как известно, спо«
собствовало укреплению феодальных порядков. Вместе с тем,,
однако, происходил процесс феодализации пережитков
родовой организации, вследствие чего под оболочкой
патриархальных связей часто скрывались по существу феодальные
отношения.
Самым характерным из пережитков дофеодального быта
в Абхазии XIX в. являлось существование сельской общины1
под названием «акыта», хотя она не выглядела здесь в своей
типичной форме: в общинном пользовании находились леса
и пастбища, а не пахотные земли, община не знала земельных
переделов, а также включала в себя не только крестьян, на
и феодалов2. Вся страна делилась на эти сельские общины,
которые в отношении к правительственной власти
представляли как бы административные единицы (термин «акыта»
одновременно означает и общину, и селение, хотя
территориально они не всегда совпадали).
Но община все более разлагалась в результате развития
феодально-крепостнических и товарно-денежных отношений.
Под оболочкой патриархально-родовых и общинных форм и
1 «Сельской общины мы вовсе не встречаем в Мингрелии»,— писал'
К. Бороздин в своей работе «Крепостное состояние э! Мингрелии» (ЗКОИРГО,
кн. VII, Тифлис, 1866, стр. 61).
2 В докладе инспектора межевого отдела при канцелярии Особого
Закавказского Комитета от 26 мая 1917 года, посвященном производству
поземельно-устроительных работ в; Абхазии, говорится следующее: «В
Сухумском Округе, как нигде в России, существуют всесословные общины.
(Эта так называемая «всесослокность» была, как мы знаем, фактически
довольно иллюзорной. — Ш. И.), и в этих общинах веками создавалось
хуторское владение землей; каждый дым имеет по несколько участков землиг
источником права собственности на которые является, главным образом,
приобретение земли расчисткою ее из-под леса, кустарника или папоротника.
Каждая община состоит из нескольких селений или поселков, но этих
селений и поселков, в тесном значении слова, в действительности нет, так как
вся земля общины испещрена отдельными участками и жители живут
раздельно по хуторам; участки составляют собственность отдельных дымов, а
некультурные, невозделанные свободные земли: лесные, пастбищные, под
к>старникачи и папоротниками принадлежат жителям всей общины и
составляют земельный фонд для наделения малоземельных дымов... Надо иметь
в виду, что в общинах Сухумского Округа и среди крестьян землевладение
по дымам распределяется крайне неравномерно; это обстоятельство
объясняется тем, что обычное право на землю главным образом вытекало из
приобретения ее расчисткой и обращения в культурное состояние, а при
этом большое значение имело число рабочих душ в дыму и их
работоспособность... Землеустройство сельского коренного населения Сухумского
Округа, производящееся на основании положения 8 ноября 1870 года, не
имеет примера во всей России; земля отводится безвозмездно в полную
частную собственность всем дымам общины, преимущественно по
фактическому владению, а малоземельным дымам делаются прирезки, по.
усыновленным нормам из свободных общинных земель» (ЦГАОР Груз. ССР,
ф 142, д. 241, лл. 44—46).
395

связей скрывались нередко по существу феодальные
отношения. Не было и не могло быть равенства входивших в акыту
членов, а, наоборот, преобладающим влиянием и значением
пользовались всегда представители одной какой-либо
покровительствующей княжеско-дворянской фамилии (ахылагьш-
<лы), подле которой группировались покровительствуемые (а хь-
ыгьшыI.
На смену родовой общине пришла соседская, которую
Маркс назвал «первым социальным объединением свободных
людей, не связанных кровными узами»2. Но поземельная
соседская община — этот главнейший пережиток родового
строя — постепенно превращалась в феодально-зависимую
общину. «Абхазская община «акыта», — писал П. Д. Краевич
в своей указанной выше записке, — представляет соединение
родовых, фамильных союзов, с преобладающим влиянием и
значением одного какого-либо лица, одной какой-либо
фамилии».
Родовые поселения. Каждое родоплеменное объединение
занимало в основном свою определенную территорию, кото-*
рую оно оберегало от проникновения чужеродцев. Маркс
писал: «...даже это состояние — охота, рыболовство,
пастушество, существование плодами деревьев и т. д. — всегда
предполагает присвоение земли либо для постоянного места
жительства, либо для переселения с места на место, либо как
пастбища для животных и т. д.»3.
Так, по сообщению Страбона, некоторые гениохские
племена занимали вершины гор, другие жили под открытым
небом в ущельях4, а по словам Прокопия, многочисленные дома
абасгов, живших в середине VI в. в трахейских теснинах,
«отстояли друг от друга на близком расстоянии и, кроме того,
были окружены со всех сторон своего рода стеною»5.
На компактно-родовой принцип расселения абхазов
отчетливее всего указано в сочинении неоднократно
цитируемого автора XVII в. Арк. Ламберти, который писал:
«Собираются десять или двенадцать семейств одной фамилии,
выбираю? какое-нибудь возвышенное место, строят здесь из
соломы несколько шалашей и обводят все крепким забором и
глубоким рвом»в.
Такой тип поселений оставался неизменным в течение
многих столетий вплоть до XIX — начала XX вв., когда еще
1 Кавказский календарь, 1917, стр. 311, 314.
2 К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. XXVII, стр. 694.
3 К. Маркс. Формы, предшествующие капиталистическому
производству. ВДИ. 1940, № 1, стр. 28.
4 В. В. Латышев. Указ. соч. ВДИ, 1947, № 4, стр. 224.
б Прокопий из Кесарии. Указ. соч., стр. 402.
б Арк. Ламберти. Указ. соч., стр. 188—189.
396

встречались яркие пережитки фамильно-родовых поселений
в Абхазии. Так, население Цебельдинского округа состояло в
основном из одной многочисленной фамилии Маршан,
«члены которой правили каждый своим участком, не повинуясь
другому»1. По сообщению Черепова, абхазские крестьяне
жили «большей частью целым родом, состоящим часто из 50 и
более семейств»2.
Древнейшие абхазские тексты — топонимика, этнические
термины, названия предметов культа, а также исторические
предания — содержат богатый материал о родовом характере
поселений.
В частности, заслуживает внимания народная
этимология, согласно которой название села Ачандара происходит от
древнего абхазского родового имени Ачба (представители его
с незапамятных времен населяют эти места) и означает
пределы распространения данного рода (Ачаа рыкдара). Такого
же происхождения и название местности Ачадара у устья
р. Гумиста (в этих названиях первая часть представляет
собой, по-видимому, основу имени Ачба).
В абхазо-абазинской топонимике можно выделить
большую группу составных слов, первая часть которых
представляет родовое имя, а вторая означает «село», «община»,
«святилище», «холм» или «поселение» соответствующего рода
(Еш-кыт, Чатхэ-кыт, Чаа-ркыт, Дапу-ркых; Кулан-рхуа, Чаа-
балрхуа, Блабрхуа, Гуны-рхуа; Эш-рыгьшь, Дез-рыгуп3, Жэан-
дрып>шь, Гул-рып>шь, Гаг-рып>шь, Лак-рып>шь — так назы-
лась часть селения Дурипш в XIX в. и др.). Названия селения
Багрыпш в бассейне р. Хашупсе и реки Багрыпста происходят
от родового имени Багба (Бабба), реки и села Чыгрыпш
(западнее Гагры) от имени Чыгуба, Цандрыпш (совр. Гантиади)
от имени Цанба, Цыгу-ху (местность северо-западнее Гагры)
от Цыгуба и т. д. Такого же происхождения наименования
местностей Мархьаул, Мкьалрыпш (на р. Псоу), Чвежипс (не
доходя до совр. Кр. Поляны, около Медовеевки), Арсаул
(местность западнее Н. Афона, б. Приморское) и многие
другие. Около Адлера было селение Варданы, которое до второй
половины XIX в. занимал род Вардан. По преданию, название
села Атара связано с жившей некогда здесь фамилией Тарба,
оставившей свои следы и в местной микротопонимике.
Сухумская гора, где, как уже отмечалось, были
раскопаны многочисленные древние археологические материалы, в
старину называлась по имени населявшего эти места старшь
1 Торнау. Обычаи абхазского народа и разделение его на состояния.
ЦГВИА, ф. ВУА, д. 45240, л. 37 (ф. 482, д. 57, лл. 7—11).
2 Антелава И. Г., Дзидзария Г. А., Олонецкий А. А. Указ. соч., стр. 407.
3 К. И. Подозерский. Указ. соч., стр. 21—22.
397

«ого абхазского рода Самахьхуаа (Самата-аху), остатки
которого были выселены в Турцию в XIX в.1 (возможно, что и
*самое название «Сухум» по своему происхождению связано с
этим ранним местным топоэтнонимом).
Точно так же названия ряда абазинских аулов в
бассейнах Кубани и Кумы отражают родовой характер поселения:
Дарыквакыт, Лоукыт, или Локт, иначе Гумлокт (совр. Крас-
новосточноеJ, Быйбаркыт, Абазакт, Гьабаквайкыт3, Клычкт,
Чагериа (совр. Апсуа) и др. В этих названиях окончание
«кыт» (или стянутая форма «кт») означает селение, а первая
часть представляет родовое или патрономическое имя4.
Но чем глубже шел распад родовых связей, тем более
слабела территориальная общность, нарушалась компактность
расселения по родам, рассеивались и смешивались
представители самых различных родов. И только ношение общего
родового имени (в некоторых случаях и общность культа)
служило напоминанием их былого единства. Глубокий распад
родовых связей сопровождался возникновением сельской общины
и развитием соседских отношений, для которых характерна не
однородность, а, наоборот, полигентильность и подворно-уса-
дебный характер поселений. В тех селениях, которые еще лет
100—200 тому назад были заняты двумя-тремя коренными
родами, в начале XX в. проживали уже представители
десятков фамилий, причем многие из них иноплеменного
происхождения5.
1 А. Каландадзе. Указ. соч., стр. 73.
2 В этом селении старики мне передавали историческое предание »
многолетней вражде, дошедшей до вооруженного столкновения между
фамилиями Лоу и Лацушба по вопросу о том, чьим родовым именем должно
называться данное село. Каждый из этих влиятельных родов стремился
наделить его своим именем. В этой борьбе в конце концов верх одержали
Лоуовцы, й с тех пор селение становится известным под названием Локт,
что означает «селение (рода) Лоу».
3 А. Н. Генко. Указ. соч., стр. 5—6.
4 Вот более полный список подобных абазинских наименований аулов
б. Кубанской области: Кубиио-локт (Лоовско-Кубанский аул), Даруко-локт
(Дударукозский), Гум-локт (Кумско-Абазинский), Инджик-локт (Лоовско-
Зеленчукский), Биберкт (Бибердовский), Хатавжукой (Атажукинский),
Клычкт (Клычевский), Етбоковский поселок, Абата-хабль, Эрсаконский,
Кончуко-хабль, Джиджи-хабль, Шабан-хабль, Тлюстень-хабль, Кош-хабль,
"Пшиж-хабль, Хаджимуко-хабль, Хакурино-хабль, Унароко-хабль, Джанкято-
хабль, Бжедуг-хабль, Бгуаше-хабль («Сборник сведений о Кавказе». Т. IX.
Тифлис, 1885, стр. 52—69).
5 Например, сел. Дурипш издавна населяют роды Гунба C5 дворов),
.Лакрба (8), Ардзинба B7), Тарба B4), Таркил B2). Тванба B1), Тания
A8), а тдкже Арсалия и Герзмава (по 12 дворов). Как рассказывают,
предок крестьян Таркиловых, выйдя из с. Анхуа, поселился здесь лет 300—
400 назад, потомки его насчитывают сейчас 22 двора, образующие три
патронимии— сыновья Чниа, Маджа и Бабала, компактно населяющие
центральную часть села. В начале XIX в. из юго-восточной Абхазии сюда
переселились Кварацхелия A3 дворов). Кроме того, в разное время, главным
398

Киараз. Как было упомянуто выше, для проведения
сельскохозяйственных работ у абхазов существовала организация
трудовой взаимопомощи под именем «киараз» (кьараз).
Пережитки ее наблюдались почти во всех абхазских селах еще в
двадцатых годах текущего столетия.
Киараз охватывал трудоспособное мужское население
данного поселка (ацута, ахабла). Он функционировал, как
правило, в страдные периоды земледельческих работ. Крестьяне
выходили на совместные полевые работы, в последний период
преимущественно на прополку кукурузы, о чем говорит и
выражение «мотыжный киараз» (а^еага-кьараз), чтобы общими
усилиями закончить своевременно обработку участков
каждого из членов объединения. Сегодня работали у одного,
завтра — у другого1. Это был спаянный коллектив, из которого
никто не выходил пока не обойдут всех участников и не б у нет
закончен данный вид работы. Причем в первую очередь на
помощь приходили к тому из товарищей по труду, чей посев
больше нуждался в обработке.
В процессе работы киаразники, разделившись на две
партии, пели специальную хоровую «прополочную песню» (ашэара
шэа, а^ага-шэа). Во время перерыва также устраивали
различные игры, например, состязания в беге или стрельбе,
причем победителю хозяин дарил шкуру, если он зарезал
животное для угощения киаразников.
Ввиду малых размеров крестьянских посевов, почти
никогда не превышавших один гектар («редкий абхазец
обрабатывает более земли, нежели ему нужно для годового
пропитания», — писал барон АшJ, киаразники за несколько
часов дружной работы заканчивали обработку участка в од-
юбразом со второй половины XIX в., здесь поселились представители
следующих фамилий: Агрба (8 дворов), Хагба (8), Агумаа (8), Абгадж G),
Сакания G), Гамисония F), Канджария F), Халвьш E), Гицба E),
Смыр D), Чуаз D), Хупория D), Губаз D), Барцыц C), Цкуа C). Шу-
лумба C), Кобахия B), Ешба B), Пкин B), Анба B), Кецба B), Бе-
ния B), Куадзба B), Барзания B), Бушба B), Папба A), Бигвава (!),
Габуния A), Антелава A), Хагуш A), Гургулия A), Габрава A), Капба
A), Эмухвчри A), Куджба A), Чепия A), Хоранов A), Гурзан A). Гу-
'Гунава A), Григолия A), Баналия A), Вардания A), Царгуш A), Тыркба
A), Хеция A), Чикачиди A), Гамгия A), Екимиди A), Царкова A), Ро-
пакидзе A), Ласария A).
1 Соогветствующие объединения трудовой взаимопомощи мы находим и
у других родственных народов. Так, у адыгов, в частности, в кабардинской
-сельской общине до конца XIX в. имела распространение коллективная
пахота под названием «вакуэ гуп», то есть группа, объединение пахарей,
причем, вспахав совместно всем аулом нужное количество земли, члены
артели затем делили готовую пахоту на число быков, пахавших от каждой
««емьи. О грузинском институте супряги — временном объединении
земледельцев вокруг пахотного орудия — говорилось выше.
8 Барон Аш. Указ. соч., л. 22 об; В. Чернявский. Указ. соч., стр. 10.
399

ном месте и переходили в другое. При этом разыгрывали
шуточную борьбу с хозяином, кукурузное поле которого только
что пропололи: валили его на землю, бросали в воду,
купались и сами в реке и т. п.
В конце работы хозяин устраивал угощение. По словам
некоторых, поскольку у него могло не хватить продуктов, то
каждый из киаразников приносил с собой кислое молоко или
соответствующее количество свежего сыра. Состоятельные же
хозяева резали для киаразников иногда даже быка и
устраивали пир, длившийся до поздней ночи1. На следующее утро
дружинники собирались со своими рабочими инструментами
в назначенном поле.
Если при «переходе из одного хозяйства в другое киараз-
кикам попадался заброшенный участок каких-либо сирот,
вдов, вообще нуждавшегося в помощи человека, пусть даже
и не входящего в состав киараза, то они по своей инициативе
заходили к нему по пути и быстро заканчивали не посильную
для него работу. В 1925 г. один наблюдатель характеризовал
крестьянскую трудовую дружину абхазов как добровольную
организацию взаимопомощи и содействия нуждающимся: «По
абхазским деревням до сих пор существуют добровольные
организации, которые безвозмездно обрабатывают земли
сирот, вдов и больных. Такие организации, называемые «киа-
раз», существуют вовсе не как повинность — члены их ходят
работать на чужие поля по своей доброй воле»2.
Разновидностью киараза является обычай приглашать
соседей — мужчин и женщин — на однодневную даровую помощь
(ауаазсэ)во время уборки урожая, обработки шерсти и пр.
(такой же обычай известен и мегрелам под названием «ноди»,
«иодоба»). Другим пережитком керазовской традиции следует
считать совместную обработку земли двумя соседями,
которые договаривались объединить свои силы и средства для
проведения полевых работ (усзыс) У одного — земля, у дру-
1 По преданию, один скупой бесчестный лоп из с. Гул Очамчирского
района пригласил соседей к себе на помощь. Но их надо было накормить,
а жадному хозяину не хотелось нести за это никакие расходы, и он
поступил следующим образом. На виду у всех схватил свинью и, словно
режут, заставил ее взреветь. Услыхали это работники и обрадовались, что*
их ожидает у хозяина вкусное угощение свежей свининой. Однако
хитрый поп отпустил свинью, а вместо нее втихомолку зарезал собаку и
собачьим мясом накормил людей, которые помогали ему в полевых работах.
Но это ие прошло ему даром: провалился весь двор попа вместе с ним,
его семьей, домами и всем хозяйством, а на месте его прежнего
жительства образовалось целое озеро, которое известно и теперь под именем
«Места, где провалился поп» (Папанцкур). Такое же точно предание существует-
и в отношении одного карстового образования й с. Хуап Гудаутского рай-
ока, известного тоже под названием «Провала того, кто съел собаку»-
(Алызфитыш).
2 Ник. Вержбнцкий. Указ. соч., стр 5.
400

гого — рабочий скот и, кооперируясь, они выращивали себе
урожай- Назывались они «спутниками» или сотрудниками по
полеводству (амхнызцэа).
В поселке имелся и свой кузнец, даром приготовлявший
сородичам орудия труда и вооружение Взамен община, в
свою очередь, брала на себя обработку его полей.
В старые времена коллектив киаразников выступал одно*
временно и как своего рода оборонительный союз, в любую
минуту готовый отразить нападение неприятеля. Каждый из
них вместе с тохой приносил и свое оружие, которое во
время работы имел наготове и вешал недалеко перед собой на
кол, вбитый в землю. Кроме того, в качестве
предохранительной меры, киаразники выставляли еще дозоры или пикеты
(агьшыхуцэа) в ущельях.
Абхазские князья часто прибегали к помощи киаразов-*
ской формы организации для осуществления своих целей.
Они стремились 'использовать киараз и киаразовцев как
готовую карательную вооруженную силу под наблюдением
соответствующих должностных лиц (ак ахиацэа). Во время таких
походов киаразники во главе с князем или дворянином
заходили к кому-нибудь из зажиточных крестьян и в крыше его
дома оставляли торчать палку в знак того, что гостить они
собираются у него и чтобы он был готов принять и угостить
их соответствующим образом. Поэтому люди пугались
известия о том, что на селе появился киаразовский отряд.
Таким образом, следует различать две формы киараза:
с одной стороны—феодализированный киараз как орган наси-
лия и господства (ашьра кьараз), а с другой стороны —
крестьянский киараз содействия и взаимопомощи в делах по
хозяйству (анхам<аа кьараз).
Киаразниками назывались также почетные лица общины,
хорошо разбиравшиеся в обычно-правовых нормах своего
народа. Их выбирали для разбора судебных и тяжебных дел. В
середине XIX в. в Гудаутском районе такими функциями
были облечены, например, Лейба Куаджидж (с. Мгудзырхва),
Гублия Ханашв, Гумба Зафас (с. Лыхны) и Хагба Камгаз
(с. Ачандара). В случае возникновения спорных дел между
общинами или между отдельными лицами, они отправлялись
в соответствующее общество и разбирали дело на основании
адата. Рассказывают, что до утверждения русских властей
киаразники осуществляли народовластие, они были проводин-"
ками правосудия, задерживали преступников и воров, преда-»
вали их имущество разграблению и даже казнили их. Феода-»
лы использовали такой «киараз» не только для целей
обороны и урегулирования внутренних дел общины, но и как орудие
утверждения своей власти и наступления на .соседние
общины и племена.
26. Ш. Д. Инал-ипа.
401

Как уже отмечалось, в период революции 1917 года
крестьянская революционная дружина Гудаутского района,
сыгравшая под руководством Н. Лакоба крупную роль в борьбе
за установление Советской власти в Абхазии, выступала под
именем «Киараз». Кроме того, в первые годы
социалистической реконструкции деревни труженики села, вступая на
новый путь жизни, для наглядности сравнивали колхозы со
своим старым киаразом. «Колхоз—это киараз, взаимопомощь»,—
говорили абхазские крестьяне в период коллективизации.
Таков киараз — одна из основных форм взаимопомощи у
абхазов. Обычай взаимопомощи есть признак разложения
родового строя. В отличие от производственно-потребительского
единства первобытно-коммунистического строя1, в период рас-.
пада родовых отношений возникает необходимость
взаимопомощи, что свидетельствует о происшедшем глубоком
расслоении общества, исказившем подлинно первобытную
солидарность его членов. Абхазы донесли до нач. XX в. более или
менее значительные обломки различных укладов, отживших
общественных форм. К ним относятся, например, связанные
с сочетанием отсталого земледелия с отгонным
скотоводством формы простой кооперации труда как в земледелии,
так и в скотоводстве — киараз, агуп, частично — кооперация
труда в морском деле и на охоте. Однако это была уже
спорадическая форма производства. Основная же масса труда
затрачивалась как индивидуальный крестьянский труд,
плоды которого все более и более присваивались
господствующим классом феодалов. Поземельная соседская община,
представляющая собой главнейший пережиток родового строя,
1 В одном абхазском сказании о легендарном племени апанов
говорится следующее. У ацанов было принято так. Если надо было идти на
охоту, то шли они все вместе; если приходилось пасти скот, то пасли его
также совместно; если требовалось работать (в поле), то опять-таки
сообща. Ацанскую ацуту (поселок) составляли сто домохозяйств, причем
все они смотрели в одну сторону — каждый дом был обращен шлицом к
востоку. Но вот однажды ацаны, проснувшись рано утром, к своему
удивлению, заметили странную перемену в своей ацута: все и\ жилища вдр^г
оказались повернутыми в противоположную сторону, на запад. Это было
воспринято ими как недоброе предзнаменование. Или взять хотя бы термин,
обозначающий очаг—ахуштаара, то есть, дословно, «место
распределения долей». Надо полагать, что это очень древнее выражение, Не исключего,
что его возникновение уходит вглубь тысячелегий и отражает гобою
период перехода к относительной оседлости, когда человек еще не занимался
по существу ни скотоводством, ни земледелием, а жил в основном охотой
и собирательством. Во всяком случае данное слово показывает, то
некогда у предков абхазов сушествовало не только коллективное добывание
средств судествования, но также и коллективное распределение и
потребление: каждый охотник приносил на стоянку свою добычу, которая
«делилась» поровну и потреблялась всеми членами рода у постоянно горящего
очага.
402

-продолжала существовать, но и в ней доминирующее место
занимали уже князья и дворяне.
Ажвла. Наиболее широкая родственная группа
называется по-абхазски «ажвла». Слово «ажвла» (ажэла), одинаково
-означающее «семя» и «род», указывает на общность, единство
происхождения, выражает принадлежность к одному корню.
У абазинов «ажвла» означает только семя; в значении же
фамилии у них в употреблении другой термин (атзыхьзы),
который переводится как «домашнее (семейное) имя».
Аналогично у кабардино-черкесов, где фамилия называется
словом «унаца», от «уны» — дом, «ца» — имя1. В последующем
еще больше расширяется круг обозначаемых термином
«ажвла» понятий: порода, происхождение, родословная. С
прибавлением показателя множественности (р) слово приобретаег
значение «народ» (ажэла-р) в смысле совокупности
нескольких различных родов (ср. арг^ыс— юноша, молодой человек.
арп>а-р — молодежь).
В отдельных случаях название рода происходит от более
или менее близкого реального предка. Нередко
родоначальник рода — легендарная личность или мифическое существо.
Наиболее древние абхазские родовые имена по своему
происхождению связаны, вероятно, с тотемизмом (например, ро-
.довое имя Мышэ-ба означает сын или потомок медведя, ог
«мышэ»—медведь, «ба (па)»—сын, Бган-ба—сын волка, Цы-
губа — сын кошки и т. д.). Характерным патронимиальиым
фамильным окончанием является показатель — ба (па),
означающий сын. Иначе говоря, абхазские родовые имена сами по
себе служат ярким выражением счета родства по мужской
линии, что является важнейшей чертой патриархата (в
отличие от женской филиации при матриархате, пережитки чего
>сохранялись здесь до недавнего времениJ.
В результате естественного размножения или путем
сегментации нередко из рода выделялась часть его, и она стано-
? Однокоренным с «ажвла» является, по-видимому, кабардинское
«жылэ»— селение, деревня, общество. Один и тот же термин у одного
родственного народа означает род, у другого — селение. Надо полагать,
что «род» и «селение» у этих народов некогда были синонимами
(возможно, что кабардинское «жылэ» — селение — обозначает осевший род).
2 Ж. Дюмезиль, сообщая об условиях своей полевой работы среди
убыхов; в Турции в 1954 г., пишет: «Нижеследующие тексты записаны от
старшины села Хаджи Осман... Его звалч Тефих Есендж. Ему 41 год. Он
один из лучших знатоков языка, преданий и обычаев своего народа. Его
детское имя Хуриб, и он знает имена своих предков по материнской линии
до шестого поколения. Отец его матери называется Папиж, отец
последнего— Кукужв, отец последнего Цику, отец последнего Хулеч, отец
последнего Пшьелии. Папиж был в числе тех, кто в 1864 г. совершил
драматическое выселение из Кавказа в Турцию под предводительством фамилии
ЗСундж и его вассалов Цицв. Они-то и основали селение Хаджи Осман-
жей». (Ж. Дюмезиль и А. Намиток. Убыхскне рассказы. Париж, 1955, стр. 1).
403

вилась самостоятельной родственной группой в экономичен
ском, общественном и идеологическом отношениях. Примера*
ми родов первичного и вторичного происхождения могут слу-«
жить Лейба (в Гудаутском районе) и Ад-лейба (в Очамчир-»
ском районе). По-видимому, они ведут свое начало от одного»
корня, но в результате переселения и длительного
самостоятельного исторического развития образовали два
разобщенных различных рода. По преданию, роды Куадзба, Ардзинба и
Адзинба происходят «от одного корня»(еихылпыз жэлакуоуп).
Рассказывают также, что неразрывно связаны между собой:
древнейшие абхазские княжеские роды — Ачба и Чачба, дво-«
рянский род Маан с крестьянским Куджба и др. О взаимо*
отношениях последних двух поговорка гласит: «Без Куджба*
Маан не мог бы стать Мааном» (Амаан амаанра изыргаз-
Акуцба иоуп). Немало и других обычно попарно упоминаемых
фамильных имен, носители которых считались «братскими»-
родами.
Каждая более или менее многочисленная фамилия
подразделялась на отрасли или колена. Так, фамилия Барцыц.
(с. Блабурхва) состоит из следующих патронимии: сыновья
Быбра, сыновья Хухала, сыновья Дедоука и сыновья Чакура;
фамилия Айба (с. Отхара) делится также на сыновей Куача,
Мэкижа, Суфиджа, Хтада, Ладжа. «Разделившими надочажн-
ную цепь» считаются и роды Смыр и Сымсым, которые вслед*
ствие этого придерживаются в своих взаимоотношениях
правил экзогамии, и т. д.1.
Отрасль рода — это совокупность ближайше родственных:
семей, образующих патронимию под названием абипара (аби-
пара — доел, «сыновство по отцу» — означает «отпрыск»,
«ветвь», «близкое родство», «родственная группа»). Общее
патронимическое имя есть наименование, образующееся из
собственного имени предка и патронимической приставки-
Многие патронимические имена не успели оформиться в качест-»
ве отдельной самостоятельной фамилии (например,
патронимическая {родственная группа «сыновей Джира» из рода Ар*цзин-»
ба в с. Псху в XVIII—XIX вв.). Патронимическая приставка,
состоящая из местоименного показателя «и» — его и «г^а»—
сын, означает «его сын» и служит доказательством происхож-»
дения носителей данного имени от одного предка. Например,,
фамилия Шат-и-па в буквальном переводе означает: Шат —
1 Абхазские фамильные имена самого различного происхождения:
тотемического, этнического, патронимического и т. д. Среди них имеются
и очень древние, и сравнительно недавнего образования. Пленные, рабы,
крепостные крестьяне и др., потерявшие связь со своим родом, получали, по*
произвольному желанию своих господ, различные, случайные и нередко-
оскорбительные прозвища, которые унаследовались затем их потомством!
в качестве фамильных имен.
404

«его—сын, то есть сыновья (потомство, отпрыск) Шата1. Таким
•образом, имена родов и их ответвлений имеют форму,
употребительную для отчеств2.
Каждая отрасль рода, или патронимия, составлявшая
наиболее узкую родственную группу, отвечала общей
ответственностью перед другими частями фамилии за поведение
каждого родича с теми же обязанностями взаимной защиты,
мести и т. п. Иными словами, каждое семейство, к какой бы
патронимии оно ни принадлежало, несло определенные
обязанности по отношению к целой фамилии.
Семья в классовом обществе становится элементарной
частью общества, род же — хотя бы и в пережитках —
представлял собою более сложную общественную организацию,
как бы политическую единицу. По мере углубления
социальной дифференциации в общине нарастали внутренние
противоречия, родовая организация разрушалась, нарастали
центробежные тенденции, в частности, индивидуальная семья
«угрожающе становится против рода» (Энгельс).
В XIX в. общественный организм в Абхазии составляли
:малая и большая семья (атаацэа) —наименьший родственный
коллектив, элементарная клеточка общества; патронимия, или
«стца сыновья» (абип>ара) —более широкая группа,
состоящая из нескольких ближайше родственных семей; «братство»
(аешьара)—слабо очерченная общественная форма,
образуемая иногда из пары «абипар». Перечисленные формы
являются органическими составными частями наиболее широкой
родственной группы «ажвла», которая некогда являлась
родом в собственном смысле. В позднейший период единство
«ажвлы» выражалось уже не в хозяйственно-экономической
1 «Фамилия самурзаканских тавадов Соте-швили хотя и носит это
название, но происходит от тавадов абхазских — Чабалурхва, из которых
один, по имени Сот, поселился в Самурзакаии» «(Абхазцы. (Азега)../»,
стр. 15).
2 В описании, которое называется «Народы, обитавшие между Абха-
зкею, по левую сторону р. Кубани. 1830», читаем: «В состав народа сего
вход'ят: убыхи, гусийе, натухайцы (шапсуги, абадзехи, бзедухи, хамишей-
цы и чернанейцы), жан, гатюхайцы, бесленейцы, чемюргойцы и кемшойцы,
N.0X0111 и и кабардинцы. По всей вероятности, народы сии получили названия
«свои ^от родоначальников; рассказы черкесских старейшин согласуются с
сим мнением, также и шапсуги происходят от Шапсуга и от потомков его
Кобле, Сосапсте, Гоаго и Соотох, фамилии коих и до сих пор существуют
между ними. Натугайцы происходят от братьев Натхо, Нетахо и Гусийе.
Бзедухи от родоначальника своего Бзедуха и детей его Хамала и Чарчана,
по имени коих они разделились на две линии — Хамешейцев и Черченей-
'цев. В новейшие времена встречаются примеры сих происхождений;
русский рыболов, пойманный на Кубани шапсугами, остался между ими,
.женился и от него произошла фамилия, простирающаяся теперь до 30
семейств; все они называются Пцаше, от имени своего родоначальника, а
пцаше на черкесском языке значит рыболов. Из жителей гор большая
«часть называется по имени урочищ, ими занимаемых, как, например, убыхи
от урочища Убых» (ЦГВИА, ф. ВУА, № 301, д. 414, л. 36).
405

области, а, главным образом, в ношении общего родового*
имени, законе экзогамии, кровной мести, особенно в общности
идеологической жизни (общеродовой культ, культ предков и
пр.). В прошлом каждый род имел свою родовую святыню —
кузню или священную рощу, куда в определенное время
регулярно приносились жертвоприношения и возносились молит
вы старейшиной или жрецом (см. ниже).
Фамильный союз составляли не только члены одного
родственного коллектива, родичи в узком смысле слова, ведущие
свое происхождение, от общего предка, но и те семейства и
лица инородного происхождения, которые по той или иной
причине примкнули к этому союзу, отдались под его
покровительство, а также подвластные люди, вольноотпущенные и
рабы. Другой защиты не было для одиноких фамилий и тех,,
кто оторвался от своей родственной группы.
Своим особым родовым именем пользовались не все.
Княжеские, дворянские и коренные крестьянские фамилии имели
каждая свое общее родовое имя. Но низшие категории
зависимых крестьян, рабы, пленники, купленные или похищенные-
лица и их потомство, как правило, были лишены своего
родового имени, своего «ажвла». Их называли только по личным
именам или же наделяли разными прозвищами. Со временем
они или их потомки могли получить фамилию по имени отца
по форме: «сын такого-то». Но такая недавно приобретенная
фамилия и древнее общее родовое наименование были не
одно и то же. Каждый род оберегал свое имя, и безродному
нелегко было добиться разрешения на полноправное ношение
чужого имени, если не считать обычая усыновления, который
обеспечивал последнему все права члена данного рода (см..
ниже).
Таким образом, ажвла — основная родственная и
одновременно общественная единица, свойственная патриархату..
Но как реликт распавшегося отцовского рода, она сохраняла
в значительной мере свою силу и в условиях классового
строя — в период феодализма и даже развития буржуазных
отношений в Абхазии. Как общественная единица, ажвла
характеризовалась предполагаемым или реальным единством
происхождения, экзогамностью, известной общностью
территории, некоторых хозяйственных интересов и религиозной
жизни, иногда наличием общефамильной тамги для
клеймения своих животных, законом родовой мести, гостеприимства,,
взаимопомощи и т. п. Все члены данной ажвла считались,
братьями, что находит свое выражение в первую очередь в
безусловном запрещении браков внутри него и некоторых,
принципах родовой взаимопомощи. Это было одним из
главных устоев общественного устройства Абхазии вплоть до
XIX —нач. XX века.

У ряда авторов встречаются указания о большом
социально-политическом значении абхазских «фамильных союзов»
и принципа вооружения народа. Сила и значение этих
союзов в далеком прошлом были более значительными.
У Евл. Челеби (XVII в.) мы находим едва ли не самые
ранние более или менее конкретные сведения об абхазских родо-
племенных подразделениях1. Описывая Абхазию, он поименно
называет несколько абхазских родов, в первую очередь владе-
тельский род Чач (Чачба), а также Арт (Аредба), Гечь (Геч-
ба) и др. Арк. Ламберти, автор того же века, говорит о
фамильно-родовом характере абхазских поселений.
В 30-х годах XIX в. Беллем впервые было отмечено су-*
ществование в среде причерноморских черкесских племен
своеобразной общественной организации, называемой им
«братством». По его описанию, члены «братства», в состав
которого входило несколько родов, считали себя происходящими от
общего корня и потому кровными родственниками. Эти брат^
ства, или общины, назывались «тлеуш», а также термином
«ашиш». Слово «тлеуш» обозначало также семена, происхожу
дение, род, потомство. Согласно традиции, члены каждого
«тлеуш» происходят от одного рода или предка. По
количеству братства были разные. Например, братство Аббат (ср.
абх. Абатаа) включало около восьми семейств, они были
богаты и имели многочисленных приближенных и рабов. Оно
имело свое ярко-красное знамя, с которым ходили в бой.
Другое дворянское братство Джанат насчитывало 15 семейств.
Но нередко количество членов братства доходило до 2 000 чел.
Имелись братства дворянские, крестьянские и братства, куда
входили и рабы. Каждое из них имело свое особое имя,
которое ставилось обыкновенно перед личным именем
отдельного лица. Небольшие братства часто объединялись в один
крупный союз.
1 Если не считать фамилию владетельных князей, редкий абхазский
род зафиксирован ранее этого времени. Поэтому важным источником и
по этг>й части является фольклор. Так, ряд древдих родовых имен мы
находим в нартских сказаниях. Прежде всего это сами нарты (Нар^аа)
и те многочисленные родо-племенные объединения, с которыми они
сталкивались в процессе своей бурной жизни. Среди них упоминаются Ацан
(АтданЬ-род легендарных карликов, являющихся, по преданию,
первоначальными насельниками Абхазии, Аиргь — божественный род
покровителей лесов и дичи, а также Хаихузы (Х,аихузаа), Мыхвмызты (Мьсфмыз-
т,аа), Хвылмызы (Х,эылмызаа), Тхуазы (А^хуаз), Алхвизовы, Гиагуовцы
(Гьагуаа) и др. В настоящее время из всех этих древних наименований
только Тхвазба (Т;хуазба) еще встречается в Абхазии. Древние родовые
имена упоминаются также в абхазской легенде о богоборце Абрскиле,
которая является ярким отражением борьбы против" социального
неравенства. Друг народа, непокорный Абрскил преследовал всюду
представителей двух родов: Эшба и Кацуба (Кацэба). Как враги его выступают и
роды Ацвба (Ацэба), Адзыиба (Азынба) и Куадзба (Куазба), а
представители же рода Ачба, наоборот, — в качестве воспитателей Абрскила.
407

Две основные черты характеризуют братство — экзогамия
и взаимопомощь. Браки как внутри малого, так и большого
братства-союза строго запрещались. В старину виновные в
кровосмешении наказывались потоплением, а в первой полови*
не XIX в. штрафом в 200 волов. Братство следило также за тем,
чтобы ни один брат не обесчестил себя женитьбой ниже
своего положения Взаимопомощь заключалась прежде всего в
том, что входящие в братство обязаны были взаимно
защищать друг друга и участвовать в выплате штрафа, налагав-*
мого на тех, кто совершил убийство или другое преступление.
Но если проступок повторялся еще один или два раза, то
братство такого своего сородича иногда само предавало
смерти. Установленный порядок требовал, чтобы каждый человек,
виновный в чем-нибудь, судился старейшими двух заинтере* "
сованных родов и был наказан своим собственным братством.
Кроме того, нуждающимся собратьям оказывали
материальную поддержку. Члены братства «входили в дом друг к другу
так свободно, как будто бы они были действительно брать*
ями»1.
Эта характеристика черкесских братств, в том числе
замечание о том, что «братства по существу являются
правлением Черкессии», применима почти целиком и к абхазским
«ажвла».
Фамильно-родовые союзы в продолжение веков
сохраняли большое значение в общественном устройстве Абхазии.
Даже власть владетеля могла превратиться в фикцию без
поддержки наиболее значительных фамильных союзов.
Говоря о назначении Дмитрия Шервашидзе (Чачба)
владетельным князем Абхазии, утвержденным императором 28 июня
1821 г., Потто писал: «При условиях, в которых находилась
Абхазия, для управления народом нужна была не та номи*
нальная власть, которая принадлежала России, а власть
владетельного князя, сильного фамильными союзами и
непосредственно влиявшего бы на народ твердою волею и знанием
его обычаев»2.
Особенно сильны были общинно-родовые начала
общественного устройства у абхазских горных племен, не
подчиненных власти владетеля Абхазии, — медовеевцев, аибговцев,
ахчипсхоуцев, псхувцев, дальцев, цебельдинцев и др. Каждое
из них вплоть до окончательного присоединения к России жило
само по себе, не имея каких-либо правительственных властей
или учреждений, не связанное никакими политическими
началами в одно целое. Это действительно было бы вполне анархии
ческое общество, если бы безопасность и спокойствие, непри-
1 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 93—94, 214, 225—226, 368, 374, 376.
2 В. А. Потто. Утверждение русского владычества на Кавказе. Т. III,
ч. II. Тифлис, 1904, стр. 550.
408

косновенность лиц и частного имущества, права поземельной
собственности и общественный порядок не охранялись бы
«двумя началами: правом каждого свободного человека
употреблять оружие и фамильными союзами, возлагающими на всех
лиц, принадлежащих к одной фамилии, общую ответственность
перед другими фамилиями за поведение каждого лица и
обязанность оказывать взаимную защиту и мстить за смерть,
оскорбление и нарушение личных прав каждого»1.
Торнау, касаясь кровной мести, говорил, что мстить
обязаны были самые дальние родственники убитого, что сила и
значение рода зависели именно от числа кровомстителей,
которых он может выставить2. Л. М. Серебряков, автор
середины XIX в., подчеркивал, что фамильные союзы составляют
основание общественного устройства абхазского племени.
Говоря, в частности, о положении Цебельды, он указывал, что
по народным обычаям многочисленная цебельдинская
княжеская фамилия Маршан образует общий союз, налагающий на
каждого ее представителя обязанность взаимной защиты и
мести в столкновениях с другими фамилиями, хотя внутри
себя она в свою очередь подразделяется на более мелкие,
нередко противостоящие друг другу частные родовые союзы.
Те же начала патриархального общественного устройства и
фамильных союзов он отмечал и в народе, а не только у
князей и дворян3. Аверкиев в 1866 г. свидетельствовал, что «осно*
вание политического строя жизни абхазского племени
составлял союз родовой, фамильный»4. В те же годы Черепов писал,
что «анхаю — самый многочисленный слой абхазского
крестьянства— живут большей частью целым родом, и с себе
подобными односословцами составляют союзы в отстаивании
обоих прав, оспаривавшихся другими сословиями»6.
18 июня 1866 года в сел. Калдахвара собрались жители
замчишского подрайона Бзыбской Абхазии (селения
Калдахвара, Блабурхва, Бармыш, Папцва и Шлара) в связи с
подготовкой крестьянской реформы. На требования прибывших
на сход представителей русской администраций, дать
сведения о сословно-поземельных отношениях, крестьяне заявили,
что они не могут отвечать на вопросы члена комиссии,
статского советника Черепова отдельно от других общин Бзыбско-
го округа, так как «имеют исстари данный обет и присягу ни
ка какие важные вопросы не давать ответов одной общине
1 О племенах, населяющих северо-западный! берег Черного моря.
ЦГВИА, ф. 416, д. 7. '
2 Торнау. Указ. соч., стр. 55.
3 Записка нач. Черноморской береговой линии вице-адмирала Л. М.
Серебрякова «О положении Цебельды», 5 октября/1851 г. ЦГВИА, оп. 272,
св. 126, д. 215.
4 «Кавказ», 1866, № 74.
6 Антелава И. Г., Дзидзария Г. А., Олонецкий А. А, Указ. соч., стр. 407.
409

отдельно от других»1. Были связаны между собой (через
фамилию Маршан) и селения Аибга, Чужгуча и Ахчипсы,
находившиеся в верховьях р. Мдзымта и известные соседям под
названием медовеевцев. Аналогичные явления имели место и
в других местах.
В записке Сухумской сословно-поземельной комиссии в
1868 г. также подтверждалось, что при слабости владетель-
ской власти «население стремилось к обеспечению своих прав
и к ограждению внутренней и внешней безопасности
посредством соединения жителей в союзы или общины (акыта),
жившие своею особою внутреннею жизнью, на основании
издавна установившихся взаимных отношений между членами
общины»2.
Выражением значения фамильно-родового единства
является целый ряд обычно-правовых формул и выражений,
закрепившихся в народной памяти. «Ты представитель какого
рода?» (узыжэлада?) — вот вопрос, который в старину
интересовал людей в первую очередь. Ибо одна только принадлежность
к тому или иному роду накладывала на человека
определенные обязательства и в то же время обеспечивала ему
известную гарантию безопасности. Самым сильным проклятием
было: «Чтобы сгинул твой род!» (ужэла нтдэеит; уп>шь нцэеитК
В деле регулирования общественных отношений особое
значение имели народные собрания, где решались важнейшие
вопросы жизни общины и отправлялось правосудие (место*
суда, судилище называлось особым термином —адауарта). В
случаях необходимости народные собрания созывались
трубным гласом из длинного цилиндрического духового медного
инструмента с расширяющейся частью на одном конце под.
названием «абыкь». По древней традиции эти собрания
назывались «собраниями родов» (ажэлар реизара), хотя с
развитием феодализма родовой принцип на них подвергся
коренному нарушению и вместо подлинного народовластия
сохранялись лишь его пережитки.
Это были собрания всех взрослых мужчин; женщины на
них обычно отсутствовали. Большую роль на собраниях игра*
ли старшины — влиятельные и опытные люди, не
располагавшие, однако, никакой особой властью (старший по-абхазски
часто обозначается словом «дад», отсюда множественное
«дадраа», с которым обращались к старшинам на народных,
собраниях). На собрания приходили по родам или патрони-
миям. На больших собраниях, как и на празднествах, играли
в мяч по родам или общинам, причем каждая партия
выходила на игру со сврим знаменем, как это описано в извест-
1 Следственное дело\о восстании в Абхазии в 1866 г. ЦГИА Груз. ССР,
ф. 545, д. 2784, л. 231. \
2 ЦГИА Груз. ССР, 4- «О, Д- 236, л. 157.
410

ном романе Д. И. Гулиа «Камачич». О существовании особого
родового знака или знамени под названием «амба» свиде*
тельствует также характерная поговорка: «Безродный
обнимал древко родового знамени» (Аешьадараз амба шьака гу-
дызкылаз). Описанная выше алабаша — палка с железным
наконечником — также, по-видимому, играла роль своего
рода отличительного знака или жезла власти главы рода и
атрибута народного трибуна. Представители рода, выступая с
речами на собраниях, опирались на эти свои посохи. Алабаша
переходила по наследству из поколения в поколение как се-
мейно-родовая реликвия. Самое слово «алаба— шьа» в
дословном переводе означает, может быть, «палку братства*
(от «алаба» — палка и «ашьа» — кровь, брат).
В XIX в. уже почти не было селений, занятых одним
родом,— члены рода были рассеяны по разным местам, и в
каждой деревне можно было найти семейства, принадлежащие к
различным родовым союзам. Поэтому на народные собрания
выбирались депутаты не от фамилий и родовых союзов, а па
территориальному признаку — от каждой местности, поселка,
урочища1.
На общих народных собраниях разрешали все
конфликты как внутри фамилий, так и между отдельными родами и
общинами. Раздоры между фамилиями или разными их
отраслями разбирались судом посредников. Рассмотрев дело о
вражде между двумя обществами, определяли, какой должна
уплатить штраф виновная сторона за кровь, насилие, тяжкую
обиду и причиненные другой стороне убытки. Штраф, или
«цена за кровь» (ашьап>га), обыкновенно был настолько
значителен, что один только виновный не в состоянии был его
уплатить. Это затруднение преодолевалось тем, что
ответственность за поведение каждого лица лежала на всей
фамилии. Поэтому штраф требовался не от частных лиц, а от
фамилии, которая и доплачивала то, чего недоставало у
виновного, разложив плату на всю ответственную часть
фамилии, то есть между разными лицами братства в неравных
долях, сообразно с большею или меньшею близостью родства
их к виновному. Так все члены каждой фамилии были
связаны между собою родом взаимного поручительства за
сохранение обшественного спокойствия2
Лица, виновные в нарушении некоторых основных
обычаев, и те неугомонные люди, которые могли часто навлекать
на всю фамилию ответственность, чреватую большими
опасностями, наказывались исключением из рода (ажэла алцара)
1 Н. Дубровин. История войны и владычества русских на Кавказе,
Кн. II. 1872, стр. 71—72.
2 Л. М. Серебряков. Указ, соч., ЦГВИА, оп. 272, св. 126, д. 215.
411

или снятием фамилии (ажэла ахыхра). Хотя 'исключенный из
родственной группы мог найти убежище и покровительство у
другой фамилии, по закону гостеприимства, уход из рода,
бегство из общины давали возможность виновному избегнуть
смерти, однако побег или изгнание казались не легче
физической смерти, — их называли тягчайшею казнью.
Разногласия на народных собраниях преодолевались
мирным путем. Лишь в исключительных случаях дело
доходило до вооруженного конфликта между участниками
собрания. В августе 1860 г. была организована карательная
экспедиция против восставшего горного общества Псху, причем
количество ополчения, состоявшего в основном из милиции
абхазских феодалов, доходило до 3 тыс. человек. К
повстанцам на помощь пришли убыхи, садзы, ахчипсхувцы, аибговцы,
и все же добиться победы не удалось. Им был предъявлен
ультиматум — «принести покорность». Ввиду важности
предстоявшего решения, вопрос был поставлен на обсуждение
народного собрания. Многие ке соглашались покориться, дело
дошло даже до перестрелки, но в конце концов князья и
старшины во главе с Батой Маршан сумели добиться согласия, и
18 августа псхувцами была принесена присяга на «верность
службы» царю1.
Как видно из этого и других фактов, значение и влияние
старшин, старших вообще в жизни общества было
исключительно велико. «И среди богов один старший», «кроме бога,
нужно иметь старшего», — гласят старые абхазские
пословицы. Старший по-абхазски называется «аихабы», а от этого
слова произошло понятие правительства — «аихабыра» (доел,
«старшинство»). Следовательно, язык безошибочно и точно
указывает нам, можно сказать, на безраздельное правление
старших по возрасту мужчин в абхазском патриархальном
обществе. В одной убыхекой пословице это обстоятельство
нашло свое выражение в такой пословице: «Делай сказанное
стариками, а кушай деланное молодыми». Отсюда происходит
тот «культ» старших, о котором не приходится
распространяться много. Почет и уважение к старшим у абхазов не
имели, казалось, предела. Недопустимы были не только
оскорбление старших словом или действием, но и малейшее
непочтительное отношение к ним. По преданию, в старину если
молодой человек при ком-нибудь из старших проронил хотя
бы одно неуместное слово, то старик тут же ложился и не
вставал до тех пор, пока «виновный» не извинится перед ним,
созвав к нему для этой цели почетных лиц и устроив им всем
подобающее угощение. А в семье власть патриарха, основан-*
лая на обычае, была еще более заметной (см. ниже).
1 АКАК, т. XII, ч. II, стр. 861-865.
412

По словам С. Броневского, казылбеки, получившие свое
название по имени укрывавшегося некогда у них крымского
хана и жившие в верховьях Лабы в числе около 200 семей,
вели свой род от медовеевцев, «колена Большой Абхазии».
Причем каждый род управлялся своими старшинами,
а именно: Гергов, Панов, Канаматов, Аджбиёв. В 1803 г
старшины у чаграйцев были из рода Цикишевых. У баракай-
цев также каждый род имел своего старшину, из коих
знатнейшие назывались Гуншаковыми. О других абхазских
горных племенах, живших на юге от Главного хребта (тубинцы,
саши, аратховажи, баги, талкупы, мадажвии и др.) автор
говорит, что «они ни от кого не зависимы, управляются своими
старшинами»1.
И. Дебу писал в нач. XIX в., что абазины не имели над
собой ни одного верховного начальника, а управлялись
первоначально старшими по летам, причем каждое ущелье имело
одного старшину, к которому обращались с жалобами. Каж*
дсе такое ущелье, составляя собою округ, получало имя
своего старшины. По смерти старшины предпочтительно
выбирали на это место старшего из его же рода. «Отсюда, —
пишет он, — абазинские князья возимели свое начало»2. В этом
описании кратко охарактеризованы черты распадающего рода.
Вот еще одно свидетельство подобного характера. В своем
отзыве об абадзехах асессор иностранных дел В. М. Бакунин
писал в 1743 г.: «Владельцев не имеют, а правят между ними
старики. Закона никакого не содержат, а правят между ними
старики»3.
Переселения горцев и соединение их в большие аулы,
состоявшие из разных родов, нанесло удар, как сказано в
документе, «столь опасному для нас родовому началу, так как
сельский старшина превратился уже из домашнего в
общественного начальника, в лицо официальное»4.
Пережитки «военной демократии». Разложение общинно-
родовых отношений привело к образованию родоплеменной
знати. Она все более выделялась в экономическом и
политическом отношениях, старалась узурпировать в своих руках
власть над обществом. Так постепенно былое равенство и
равноправие сошли на нет. Все более решающим стимулом
становилось развитие частной собственности. Вместе с тем в ус*
ловиях растущего стремления к обогащению осложнялись
1 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 339, 340—343.
2 И. Дебу. О кавказской линии A816—1826 гг.) С-Пб, 1829, стр.
118—119.
3 М. О. Косвен, Проблема общественного строя горских народов
Кавказа- «Советская этнография», № 1, 1951, стр. 8.
4 «Исторический ход покорения Кавказа». ЦГВИА, ВУА. ф. 414, д. 305,
л. 238.
413

родоплеменные взаимоотношения. Происходили постоянные
столкновения между ними с целью отбития скота, пленных,
отмщения за обиды и пр.
Так постепенно война как бы приобретала характер
промысла как для отстаивания собственности, так и для
приобретения ее. Война и организация для войны становились
регулярной функцией народной жизни. Всегдашняя тревожная
обстановка придавала особое значение вооружению народа,
военачальникам и их дружинам. Это был так называемый
военно-демократический строй1, получивший у абхазских
племен широкое развитие и оставивший глубокий след. Своего
расцвета он достиг у них, по-видимому, к середине первого
тысячелетия до н. э., но те или иные пережитки его
сказывались в жизни и психологии абхазов до сравнительно
недавнего времени.
Многие авторы, писавшие о кавказских народах,
указывали на «неугомонную страсть к приключениям»2, на
бесконечные войны их между собой и с чужеземцами. Поэтому в
военном деле и в вооружении они подвигались вперед, пожа-
.луй, значительно быстрее, чем в способах улучшения своего
благосостояния и гражданского устройства3.
Главными объектами войн являлись скот и пленные.
Чтобы люди, схваченные во время набега, не могли кричать, им
тотчас же затыкали рот специальными войлочными мячиками,
под названием «ачапа» (а^аг^а) с продетыми в них
веревками, завязывавшимися на затылке. Пленные продавались,
превращались в слуг, в рабов, а иногда получали за нах выкуп.
Еще Страбон говорил, что «то, что удается им захватить, они
охотно возвращают за выкуп, по отплытии извещая
потерпевших»4. Для выкупа пленных или имущества абхазы широко
практиковали систему заложничества (ашас). В качестве за-
.лога нередко фигурировали люди, как об этом
свидетельствует, в частности, специальный термин для обозначения
заложника, буквальный перевод которого гласит: «человека
положили взамен» (аху-дыкуда).
Пережитком «военной демократии» являлось прежде
всего то, что еще в XIX в. весь народ, то есть все мужчины были
вооружены. Вооружены были нередко и женщины, которые
иногда даже предводительствовали при набегах.
Совершеннолетие определялось возрастом, когда юноша становился
способным носить оружие. Набеги являлись источником
богатства, а вместе с тем и славы для вожаков. Они совершались,
1 Фр. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и
государства. Москва, 1948, стр. 145 и др.
2 С. Т. Званба. Указ. соч., стр. 43.
3 Торнау. Указ. соч., стр. 31.
4 В. В. Латышей Указ. соч. ВДИ, 4, 1947, стр. 213—214.
414

главным образом, с целью добывания скота (ашьамхы-раху —
скот и другое добро, добытое в набегах) или пленников1.
Мир постоянно нарушался, безопасности нигде не было,
как об этом свидетельствует характерное приветствие: «Да
возвратишься ты, куда бы ни пошел!» (с этими словами
обращались к человеку, благополучно вернувшемуся из похода или
•дальнего пути). Узнав о приближении врага, глашатаи(ахэхэ-
ацэа) бежали по селу, оповещая население об опасности.—
«Кто только может! Кто только может!» (Иахуалакь! Иахуа-
лакь!), — раздавался тревожный боевой клич при нападении
на общину. С этим сигналом все, кто способен был носить
оружие, без промедления поднимались на ноги, чтобы
встретить врага. В одном документе XIX в. читаем: «Главная
обязанность, лежавшая на всех вообще членах союза,
заключалась в исполнении военной повинности; каждый должен был,
в случае надобности, явиться с оружием для защиты общей
безопасности и действий против общих врагов»2.
Оружие издревле ценилось и уважалось у абхазов едва
ли не превыше всего. Оно являлось постоянной
принадлежностью всякого мужчины. Считалось недопустимым ни
обезоружение человека, ни оставление противнику своего оружия
(ахэатха). Вот почему герой нартского эпоса Елдыз Шьаруан,
одержав победу в битве со страшными великанами,
немедленно отправился разыскивать их сестер, обитавших в
далекой пещере, чтобы взять у них обратно оружие предков,
захваченное когда-то великанами у нартов. Любовь и
пристрастие к оружию абхазы сохраняли вплоть до начала текущего
столетия. Д. И. Гулиа в одном из своих автобиографических
очерков рассказывает о том, как на родительском совете
обсуждали вопрос о том, отправлять его на учебу в Сухуми или
нет. Присутствовавший при этом один из со:едей, утешая
мать и бабушку мальчика, сказал: «Это счастье, если ваш сын
пройдет ученье: ведь тогда он получит право ношения
оружия» (абхазам, считавшимся «виновными» перед царем, за-
1 Следует указать и на торговлю евнухами, которой издавна также
занимались корыстолюбивые абхазские князья. По описанию Прокопия,
они отнимали красивых мальчиков у их родителей, подвергали их
кастрации железом и продавали за большие деньги в Византию в качестве
гаремных служителей, причем родителей этих несчастных юношей убивали,
чтобы кто-нибудь из них не попытался в будущем отомстить князьям.
«Поэтому-то, — пишет Прокопий, — большинство евнухов у римлян и
главным образом в царском дворце были родом абазги». По тому же
сообщению, Юстиниан послал к абазгам одного из императорских евнухов, родом
абазга по имени Ефргт, с повелением «запретить их царям на будущее
время лишать кого-нибудь из этого племени признаков мужского пела»
(Прокопий из Кесарии. Указ. соч., стр. 382—383).
2 «Очерк устройства общественно-политического быта Абхазии и Са-
длурзакани». ССКГ, в.. III. 1870, стр. 14.
415

прещалось тогда иметь оружие). Одним словом, все как
будто были согласны в том, что мужчина без оружия — не
мужчина1.
Люди жили под вечным страхом нападения и угона
людей и животных, которых приходилось отбивать в кровавых
вооруженных схватках. Даже после прихода русских дороги
Абхазии долго еще не были безопасны. Часто появлялись
разбойничьи шайки и искатели приключений из разных
горных обществ, и трудно было уберечься от них, так как они
прятались в чаще леса и, заметив путника на открытой
дороге, нападали из своей засады, убивали и грабили или же
забирали в плен. Вот почему абхазы вынуждены были никогда
не оставлять своего оружия.
Помимо одиночных и небольших групповых нападений,
горцы нередко предпринимали целые военные экспедиции как
летом, так и зимою. Некоторые из таких выступлений носили
серьезный характер и заранее тщательно подготавливались,
как это описано С. Званба в его «Зимних походах убыхов на
Абхазию»2.
Так, летом 1825 г. отряд убыхов в количестве более
тысячи человек под предворительством Сааткерея Адагуа-ипа Бер*
зека предпринял поход в Абхазию. Предупрежденные пасту*
хами, находившимися в горах, абхазы дали убыхам возмож-*
ность спуститься на равнину, а сами заняли все горные
проходы, через которые неприятель мог отступать, и уничтожили
почти всю партию (обычай требовал, чтобы победитель,
какого бы ожесточения не достигла война, даровал жизнь хотя
бы одному человеку из стана врагов и отпустил бы его обрат-*
но на родину в качестве горевестника (ашэацьхэасаK, а
вместе с тем существовало редко нарушавшееся как бы
соглашение не оплакивать тех, кто пал в бою за свою родину). В
1841 г. убыхи в количестве 1000 человек вновь совершили
вторжение в Абхазию и сожгли несколько маленьких дере-
1 У черкесов мы встречаемся с аналогичными военными обычаями.
У них также каждый человек имел ружье («каждый мальчик — мог бы я
сказать», — добавляет Белл). «Я никогда не видел человека верхом на
лошади без ружья», — сказал ему удивленно один черкесский мальчик,
увидев невооруженного всадника. Однако богатое вооружение могли иметт>
только состоятельные люди. Так, один из причерноморских черкесских
князей по имени Чурук-оку Тугуза в 1837 г. являлся обладателем 30 боевых
лошадей и четырех кольчуг. Князья также увлекались военными играми,
например, метанием камней без разбега (по-абхазски ахах,эрп>ара) и
стрельбою в цель, в частности, принято было считать верхом искусства на всем
скаку выхватить ружье из чехла, поднять курок и выстрелом попасть,
на лету в шапку, .брошенную на землю (Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр.
39—40, 114, 125, 141, 148, 181, 232 и др.).
2 С. Т. Званба. Указ. соч., стр. 43. 44, 50, 51, 55 и др.
3 См. народную «Песню об Иналхе Кягве». Антология абхазской
поэзии. М., 1953, стр. 38—42.
416

вень, причем они проходили в оба пути мимо гагрского
укрепления, через ущелье р. Жоадзех, заросшее лесом1. В том
же году указанный лес был вырублен и построена там ген.
Муравьевым сторожевая башня для обеспечения Абхазии
от вторжения в нее убыхов2. В 20-х годах псхувцы проникли
до Лыхны и осадили владетеля Абхазии на месте его
главного пребывания3.
Когда ожидалось серьезное нападение, абхазы звали
воинов, то есть всех способных носить оружие, из соседних
деревень к себе на помощь. Половина всего количества бойцов
располагалась скрытно в местах, откуда должен был появиться
враг. Остальные в ожидании неприятеля оставались в
деревне, из которой заблаговременно вывозили женщин, детей,
стариков и имущество, прежде всего скот в безопасные горные
места до окончания военных действий. Караульные свободно
пропускали врага, не давая ему знать о своей засаде, и он
попадал между двух огней.
До нас дошел древний термин для обозначения отдела
ных колони, из которых состояло войско, — амцахара. Это
слово, трудно переводимое на русский язык, можно передать
примерно как «родовые огни» (от «амца» — огонь). Сохрани<
лись также выражения: воины «стояли по своим амцахара»
(мцахара-мцахарала еилыцныигылан); «пусть бог умножит
твой амцахара». На народных собраниях однофамильцы
выступали также по своим «амцахара». Амцахара есть, очевид->
но, не что иное, как «разделившие огонь», то есть родственная
группа, восходящая генетически к одному «очагу».
Абхазы хорошо готовились к походам. Одежда абхазское
го воина, как и убыхского, состояла из бурки, башлыка и
полушубка, двух-трех пар обуви из сыромятной воловьей кожи
и теплых войлочных или суконных носков. Зимою имели с
собою также лыжи. Как и убыхи, каждый абхазский воин в
походе сам нес на себе провизию: пшено, копченое мясо, сыр,
масло, перец, соль и тесто, варенное на меду. Однако абхазы,
как и другие горцы, не имели обыкновения запасаться на
долгое время провиантом. Если военные действия происходили на
земле дружественного племени, в таком случае последнее обя-<
зано было кормить своих защитников как гостей4. Разные
авторы, как, например, В. Чернявский, отмечали, что абхазы
неутомимы в пути, легко проедут сотню километров в день по
бездорожной стране, до пятидесяти километров в те же сутки
1 Г. И. Филипсон. Указ. соч., стр. 203.
2 А. Леонид. Абхазия и ее христианские древности. Москва, 1887,
стр. 12.
3 К. И. Подозерский. Указ. соч., стр. 24.
4 Г. Новицкий. Указ. соч. «Тифлисские ведомости», 25, 21 июня 1829 г.
27. Ш. Д. Инал-нпа.
417

пешком и даже с ношею до пяти пудов, довольствуясь при
этом ничтожным количеством провизии.
В 1841 г. двухтысячная абхазская милиция, в том числе
1 500 человек пеших, во главе с владетелем, принимала,
правда, довольчо пассивное участие в операциях русского
командования, имевших целью покорение убыхов (между прочим, в
это время был убит цебельдинский князь Зосхан Маршан, а
его милиционеры, оплакивая своего князя, начали «неистово
выть и визжать» и, чтобы они не были лишним бременем,
были отпущены ген. Анрепом по домам). Говоря об этой
абхазской милиции, Филипсон замечает: «Вековой навык к
разбойничьим похождениям заставил горцев приспособить так свою
одежду, обувь и оружие, что, при ночных движениях,
никакой шум или бряцание им не изменяют»1.
Как видно из этого и других фактов, в общих походах
абхазы подчинялись своим князьям или опытнейшим в
военных делах лицам. Они именовались «апыза» (азып>а), то есть
«предводителями». Предводитель иногда именовался также
«счастливый бык» (ацэмыш). Успех в деле им давал две части
добычи под названием «доли старшего» (аихабхуша). Апыза
должен был находиться впереди, осуществляя общее
командование; по бокам — его ближайшие соратники, а остальная
партия дробилась на несколько групп, неотступно следовавших за
Еожаками. Во время ночного отдыха они окружали себя
караульными, доел, «смотрителями» (ап>шыхуцэа). В бою абхазы
не имели правильного строя и действовали врассыпную, на
закрытой и пересеченной местности — преимущественно
пешими, частью и на лошадях, особенно, если необходимо было
быстро пройти обстреливаемое пространство (для боя на
лошадях существует специальное название: «ыхэдэыла аибашь-
ра). Скрываясь за деревьями, камнями, кустами или прячась
в лощинах, они стремились подавить противника огнем из
своих ружей, а потом, если имели надежду на успех,
бросались в рукопашный бой с шашками (ахэаЬьара/. В нартских
сказаниях неоднократно описываются битвы с мечами и
шашками, например, бой между Елдыз Шьаруаном и великаном
(ахэаматала аибашьра).
Сравнивая боевые качества абхазов и убыхов, Званба
отмечает, как преимущество последних, умение действовать
массами в открытом поле. «Абхазцы же, — пишет он, — между
горскими племенами считаются отличными стрелками,
дерутся очень хорошо врассыпную, пользуясь с особой смелостью
местоположением, а в местах лесистых, перерезанных
оврагами, всегда одерживают верх над убыхами»2. Торнау также
1 Г. И. Филипсон. Указ. соч., стр. 215.
2 С. Т. Зцэнба. Указ. соч., стр. 51.
418

^говорит, что абхазы, занимая весьма лесистую и гористую
местность, «дерутся преимущественно пешком и пользуются
славою отличных стрелков»1. Учитывая все эти качества,
абхазов издавна нанимали в иностранные войска. Согласно
одному описанию, еще в VI в. внутренняя стража византийского
императора Юстиниана состояла из абхазов2.
Следует указать на неприкосновенность парламентеров:
лица, уполномоченные одной из воюющих сторон для ведения
переговоров с другой, не могли быть ни задержаны, ни
убиты, как об этом гласит абхазская поговорка: «Парламентер
не может быть ни задержан, ни убит» (ацхаражэ-хэаса дкым,
дшьым).
Вся жизнь и сознание людей были проникнуты военным
духом. Подготовка храброго и выносливого воина была
первейшей задачей воспитания подрастающего поколения. Все
мужчины с детства умели свободно управлять конем и
стрелять (как мы видели, абхазы славились у своих соседей кате
меткие стрелки). Во взглядах на героизм и честь господствовав
ли военные понятия. Так. считалось недостойным мужчины
ходить без оружия, обезоружить человека было равносильно
нанесению тягчайшего унижения и оскорбления. Таким же
неприкосновенным считался и боевой конь. Всадник принимал
зг личную кровную обиду, если бы кто-нибудь нанес его
лошади удар или же ранил ее хотя бы в ухо. Набеги считались
геройством. Храбрость и бесстрашие превозносились превыше
всего (заслуживает быть отмеченной и такая деталь: у
абхазов, мегрелов и других горцев разодранные полы черкески
считались как бы похвальными показателями того, что
носитель ее — бывалый боевой мужчина). Создавался своего рода
культ мужчины-героя (ахадара).
Во всей абхазской народной поэзии в значительной
степени преобладают песни, прославляющие героизм (ахатдара-
ш с а).
Самое выдающееся место в ней занимает прославление
мужества в боях с неприятелями и чужеродцами в то время,
как, например, любовная лирика представлена сравнительно
более скромно. Айргь — древнее божество лесов, дичи и
охоты— приобретает постепенно и функции бога войны и
героизма, как об этом свидетельствуют выражения: «палка Айргь»,
«с Айргами спорит», «герой Айргов». При этом войско,
воинство, масса народа называется «ар» (ср. древнегрузинское
«эри» — «народ», «войско»). Самым же величественным
памятником эпохи военно-демократического строя является нарт-
1 Торнау. Указ. соч., стр. 61.
2 3. В. Анчабадзе. Указ. соч., стр. 45.
419

ский эпос, в котором культ военных походов «для добывания*
славы», героизма н доблести достигает апофеоза (см. ниже).
С развитием земледелия и, особенно, скотоводства
получает экономический смысл приобретение военным путем раз*
личных богатств, принадлежащих чужим родам и племенам,,
равно как и пленных, которых продавали или использовали;
для получения прибавочного продукта. В обстановке постоян*
ной опасности нападения появилась необходимость
поголовного вооружения. Образ жизни приобрел военизированный
характер (в частности, костюм, ряд элементов которого обязан
своим появлением военному быту, необходимости постоянной
боевой готовности), поскольку еще не было никакой особой
организации людей, несущей военно-оборонные функции. Этим»
диктовались как вооружение населения, так и длительное
сохранение некоторых коллективных форм собственности на зем«
лю, а, может быть, в известной мере и на скот (при
посемейном потреблении эти начала яснее сказывались в сфере про-*
изводства). Как мы уже видели, мужчины, ведя сообща
обработку своих полей или занимаясь одним из главнейших своих
хозяйственных занятий — отгонным скотоводством, всегда
имели при себе свое оружие.
В условиях «военной демократии», выросшей из недр
первобытнообщинного строя, в руках родовых и племенных
вождей и их дружин накапливались значительные богатства и по-»
литическая власть, которые они начинают передавать по
наследству. Все более, слабело самостоятельное значение родси
вой организации. ^Происходило экономическое обособление
семей, дальнейший распад общинных отношений, усиление
одних племен за счет ослабления других, выделение богатею-»
щей верхушки, нарастающее расслоение общества на
антагонистические классы. Однако, образование четко выраженного»
феодально-классового деления общества затянулось на века.
Как указывает А. В. Фадеев, «низкий уровень экономического*
развития и сосуществование феодальной, общинной и мелкой,
крестьянской форм собственности на землю свидетельство-»
вало о незрелости горского феодализма, о незавершенности,
процесса феодализации»1.
Глава XXV
ГОСТЕПРИИМСТВО
Согласно вековым народным понятиям, гостеприимство —
священный закон, обязательный для всех. Нарушители ега
1 Проф, А. В. Фадеев. К вопросу об уровне экономического развития:
кавказских горцев к середине XIX века. «Научные доклады высшей школы»
Исторические науки». № 1, 1959, стр. 70.
420

^подвергались строгому общественному осуждению. Человек
•мог обладать всякими добродетелями, но достаточно было
^му не быть хлебосольным и гостеприимным, чтобы навсегда
^остаться морально осужденным в своем обществе,
В силу таких незыблемых традиций абхазское
гостеприимство, как выразился Д. Бакрадзе, носило еще в XIX в.
«характер гостеприимства времен Гомера». Г. Рыбинский,
отмечая, что посев кукурузы у абхазов небольшой, как раз в таком
размере, чтобы не умереть с голоду и чтобы не оставить гостя
голодным, сообщал в конце XIX в.: «На всякого гостя он
смотрит как на божью благодать, ставит на стол все свои
достатки и ухаживает за ним с известным церемониалом». Ниже он
говорит об абхазском гостеприимстве в самом обширном
своем значении при «чисто французской вежливости и
предупредительности»1. Почти в те же годы В. Немирович-Данченко
писал: «Возьмите вы любого крестьянина, — грузина, абхазца,
горца — как он красив, ловок; как он сумеет всюду и при
всякой обстановке отстоять свое достоинство, не растеряться, не
ударить в грязь лицом! И в этой бедной семье абхазского
поморья мы встретили такой изящный прием, как и в других
местах горного Кавказа. Обитатель этого шалаша нисколько
не стыдился своей бедности, и владетельный принц едва ли
мог бы принять нас с таким же достоинством и радушием...»2.
Хлебосольство, радушие, обходительность, изысканный
горский этикет и многое другое нашли свое яркое отражение
в гостеприимстве, хотя обо всем этом нельзя составить
полного представления из нижеследующего беглого очерка.
Прежде всего гость (асас) не может предложить деньги
или какую-нибудь другую плату за прием или услуги, так
как это значило бы обидеть хозяина. «Стыдно об этом
говорить,—-сказали учителю А. Векуа в с. Отхара в 1899 г., когда
он через переводчика спросил, сколько хозяева возьмут за
•его содержание. — Будет он считаться как член нашей семьи»3.
Можно в любое время остановиться у каждого хозяина, но
лишь в качестве гостя, и всякому подадут все, что есть в доме,
и сделают все, что надо, чтобы гость хорошо провел время и
спокойно отдохнул. Причем и несовершеннолетняя молодежь
была приучена неукоснительно выполнять «долг»
гостеприимства при отсутствии старших4.
1 Г. А. Рыбинский. Указ. соч., стр. 13, 17.
2 В. Немирович-Данченко. Указ. соч., стр. 228.
3 А. Векуа. Записки учителя, стр. 5 (рукопись).
4 В 1902 г. в доме одного д>ришсчого жителя К. Гану и его
спутникам, неожиданно посетившим эту семью, четырнадцатилетний сын
отсутствовавшего хозяина наскоро устроил следущее угощение: гостей усадил на
тахту, на низких «табуретках» расставили тарелки с густой «кашей» из
кукурузной муки, рядом на другой тарелке были положены длинные куски твер-
421

Гости были желанными всегда, — днем и ночью, летом иг
зимой, независимо от количества, положения, социальной или
национальной принадлежности, несмотря на то, что когда их
было много и они оставались на несколько дней, приносили
хозяевам немало затрат, не говоря о многообразных заботах,
ложившихся на всех членов семьи. Поэтому редкая семья
могла бы достойным образом справиться со своими
обязанностями, если бы в деле приема гостей, как и во многих
других случаях, соседи и родственники не оказывали ей
разнообразной помощи. Взаимопомощь особенно проявлялась в тех
общинах, где по тем или иным причинам часто бывали
многочисленные гости.
Так, селения, на территории которых происходили
военные действия, торжества, народные собрания и т. п., по
закону гостеприимства, содержали всех гостей с их лошадьми в
течение всего периода их пребывания. В силу того же обычая,
села, где были расположены в XIX в. русские окружные
управления, принимали людей, осаждавших своими просьбами и
жалобами начальство.
Вот наступило радостное событие — приехал гость.
Последуем за ним. И стар, и млад — выходят навстречу к нему. *
Словами «Добрый день» (Мшыбзиа!) он первым
приветствует хозяев. «Добро тебе видеть, добро пожаловать»
(Бзиа убейт, бзиала уаабеит!), — отвечает старший, а за ним
и другие. Эта абхазская форма приветствия бытует и среди
мегрельского населения Гальского района (между прочим, во
время приветствия абхазы делают характерный жест:
правую руку сжимают в кулак и, сгибая ее в локте, резким
броском поднимают ее на высоту до уровня груди). Все это есть
нечто большее, чем простая форма вежливого обращения.
Ибо достаточно кому-нибудь не приветствовать положенным
образом, чтобы не на шутку обидеть другого. В частности,,
гость, не услышав из уст хозяев традиционного «Добро
пожаловать», может повернуться и тотчас же уехать обратно..
Женщины, обводя кругообразно рукой вокруг головы гостя,
как бы магически снимая его недуги, целуют его, слегка
прижимаясь к плечам (теперь входит в привычку рукопожатие,,
особенно у абжуйцев).
Для приема гостей, которые в 'прошлом обычно не
заходили в общее жилище семьи, в старые годы специально
строили домик во дворе под названием «места, куда приходят
гости» (асасааирта). Рассказывают даже, что гость иногда до двух
дого сыра, подали также хорошее, легкое, красное вино, з затем в конце
принесли в чистеньких мисках кислое молоко, а к нему весьма искусно
вырезанные роговые ложки, причем во время обеда хозяйский сын стоял,
на почтительном расстоянии и прислуживал гостям (К. Ф. Ган. Указ. соч.,»
стр. 41).
422

недель сидел ъ этой гостиной, куда приносили ему пищу, и
лишь по истечении этого срока хозяин вежливо
осведомлялся о нем, справляясь о том, куда он держит путь и зачем.
Если гость говорил, что он рассчитывает на хозяина в деле
осуществления какого-нибудь предприятия, то последний
должен был постараться помочь ему выполнить задуманное, если
бы даже это было связано с риском для жизни.
Двери гостиного дома целый день были открыты настежь,
чтобы не навлечь унизительного подозрения в том, что
хозяин, избегая гостей, закрывается в своем жилище. Перед
домом в центре двора вбивали в землю ветвистый сук дерева,
чтобы приезжающие гости могли привязывать там своих
коней (аехаргьарта). «Коновязь первой встречает гостя», —
говорили в народе, и отсутствие ее также могло быть истолковано
как нехороший признак, то есть как проявление
негостеприимства хозяев.
При появлении гостя и всякого вообще постороннего
мужчины и женщины абхазы встают и, как сказано, выходят к
нему навстречу. Введя его в дом, причем раньше него порог
переступить может только старейший из хозяев-мужчин,
гостя усаживают на почетном месте, а сами, в том числе и глава
семьи, не сразу сядут при нем. Это стояние перед гостем
(ахатдгылара) считается признаком уважения к нему1. Не
встать, когда человек заходит, значит проявить к нему
неуважение и даже оскорбить его. Причем встают как хозяева,
так и гости при каждом новом появлении человека, если
даже последний был уже здесь и только что отошел2. Этот
церемониал соблюдается даже при верховой езде: всадник,
встретив на дороге другого путника, приветствует его,
обязательно привстав на стременах.
Не принято было выспрашивать гостя и выведывать у
него разные сведения, касающиеся его личности или целей
его путешествия. Торнау писал: «Чужого человека принимают,
не спрашивая, кто он, откуда к куда едет, пока он сам не
сочтет необходимым объявить об этом, иногда только как
тайну, одному хозяину, имея причины скрыть свое имя и свои
дела от посторонних людей»3.
1 А. Векуа, впервые в 1899 г. прибыв в; с. Отхара, чтобы работать там
учителем, остановился вначале у старшины села кн. Шервашидзе.
«Несмотря на свое высокое княжеское звание, — писал А. Векуа,— меня посадил,
а сам стоя продолжал со мной разговаригь. Впоследствии мне объяснили,
что по обычаю абхазцы настолько почитают гостей, что в первое время
продолжают стоять перед ними» (А. Векуа. Указ. соч., стр. 3).
2 Когда заходит свой молодой человек, старик не обязан вставать, но
если присутствует при этом гость и он встает в честь вошедшего, то и
старик поднимается не столько за молодого, сколько из-за того, что хозяин не
может сидеть пока на ногах его гость.
3 Торнау. Указ. соч., стр. 28.
423

Так как гостей можно было ожидать в любое время, то
каждая семья, даже самая бедная, старалась приберечь хоть
что-нибудь для гостей. Так, расчетливые хозяйки тщательно
прятали подальше от членов своей семьи, например,
пшеничную муку, сыр, сладости, некоторые фрукты, вино или
бутылочку водки, зашитую подчас в самодельную сетчатую
сумочку, а во дворе гуляли на свободе курицы, ревниво оберегае-»
мые от аппетитов родных детишек, которые, может быть,
месяцами уже не видели мяса в своем скудном рационе. От
хозяйки не должен был отставать и хозяин в сбережении «до-»
ли гостя» (асас иху). На нем лежала обязанность подать
гостю главные блюда абхазского стола — вино и мясо. Если
вина было мало, то его зовсе не пили домашние в обычные
дни. Скотину также редко резали для себя — все берегли для
гостей. Одним словом, распространенное выражение «абхазы
живут для гостей» в известной мере соответствовало
действительности: самый лучший дом предназначен был для гостей,
самая лучшая пища — для гостей, самая лучшая постель —
опять-таки для гостей и т. д.
Главным и центральным элементом обряда гостеприим*
ства являлось угощение, «хлеб-соль» (ачеицьыка). Это
составляло первейшую и основную обязанность хозяев по отношению
ко всякому гостю. Даже во время обыкновенного семейного
обеда или ужина оставляли соответствующие порции от
каждого вида пищи как «долю гостя»: ведь в любой момент
может зайти сосед, который тоже в какой-то мере считается
гостем. Но если появлялся редкий и важный гость, то такой
обыденной «долей гостя» обойтись с ним считалось не совсем
приличным: непременно надо было приготовить свежую
мамалыгу, незаметно зарезать хотя бы курицу, поставить на стол
напитки и т. д.
Все знали обычай приглашения гостей. Если мимо
жилища абхаза люди проходят своей дорогой, то он выходит к ним,
приветствует указанным выше традиционным «добро
пожаловать» и просит зайти к нему. «Заверните к нам, будем
хозяевами» (Шэымвьахытд, ^агьшэымазааит). Это же самое он гово^
рит не только вблизи дома, но и в любом месте своего села,
встретившись и приветствуя представителей другой общины.
Жители Абхазии думали об угощении даже и тех, кто не
заходит домой, а являются проходящими путниками. Так,
например, у бзыбцев пастухи, зарезав барана, часть
вареного мяса развешивали на ветвях у тропы, чтобы путник мог
утолить голод. На проезжих дорогах встречались крытые
беседки, в которых абхазы также ставили еду в деревянных
чашках и питье для проходящих1.
I 3. Рихтер. В солнечной Абхазии и Хевсуретии. М.-Л., 1930, стр. 20.
424

Как сказано, основными продуктами для гостиного стола
считаются мясо и вино, причем мясо должно было быть
самым свежим, от какого-нибудь «четвероногого» домашнего
животного (коза, баран, корова, бык), зарезанного
специально в честь прибытия данного гостя. Иной раз не в меру
щепетильный гость мог не на шутку обидеться, если бы его
угостили мясом, оставшимся от того животного, которое было
зарезано хозяином хотя бы в тот же день, но по другому
поводу или в честь предыдущего гостя. Поэтому хозяин старался
зарезать каждому новому гостю какую-нибудь скотину (самым
почетным считался бык), особенно если посетил его «высокий
гость» (асасдахь). Разорительность подобного обычая понятна
сама собой. Говоря о гостеприимстве, Торнау отмечает, что
установленные обычаем правила «во всех отношениях весьма
разорительны для абхазцев..., а обычай требует, между тем, от
хозяина, в честь каждого почетного гостя, убить козла,
барана или даже быка, и ставить его разом на стол, причем, что
подано должно быть и съедено, если не гостями, так
народом, сбегающимся на угощение приезжих. В прочее время
абхазец живет чрезвычайно умеренно...»1.
Само собой разумеется, гостя хорошо могли принять —
со свежим мясом, напитками к т. д. только состоятельные
хозяева, у которых действительно всегда можно было увидеть
множество гостей. Так, у крупного келасурского помещика
Д. Шервашидзе редко бывало менее 60 человек гостей, да
столько же своей свиты. Вина у него собиралось во второй
половине XIX в. до 3 000 ведер и все расходилось на
домашнее употребление и угощение гостей. При этом князь любил
задавать иногда обеды под тенью больших ореховых
деревьев2. Все это значительно скромнее было у мелкопоместных
князей и дворян, а у крестьян же бедняков, которых,
впрочем, не особенно беспокоили гости и которые сами редко
могли быть в гостях, было как в поговорке: «Чем богаты, тем и
рады».
Угощение у абхазов начинается и кончается с
обязательного омовения рук. О нем нужно сказать для того, чтобы иметь
представление о некотором церемониальном характере
отдельных традиционных обрядов абхазского гостеприимства. Кто-4
нибудь из молодых членов семьи, обычно дочь или невестка
хозяина, берет в одну руку кувшин с водой, а в другой держит
таз (полотенце перекинуто через плечо, его подает иногда и
Другая девочка) и подходит к гостю. Все встают. Между
почетным посетителем и старшим в доме происходит
диалогическая сценка, во время которой они приглашают друг друга
1 Торнау. Указ. соч., стр. 57.
2 «Материалы по истории Абхазии». Сб. 1. Сухуми, 1939, стр. 128—129.
425

первым совершить омовение. «Помой руки, да приму на себя
твои беды!» — просит хозяин. На это другой отвечает: «Как
можно раньше тебя, ты — хозяин!». Подобные взаимные
излияния повторяются несколько раз и, наконец, хозяин, уступая
обычаю, открывает омовение. При этом он стоит, если не
очень стар, в знак ответного уважения к вставшему гостю,,
несмотря на то, что последний не упустит своей обязанности
вежливо пригласить его совершить указанную процедуру
сидя. Когда очередь доходит до гостя, который идет первым
после старейшего из хозяев, он снова отказывается от
омовений пока не сядет на свое место старший, только что
помывший руки. Если гость сам не стар и в достаточной степени
попросил старика, то ему в конце концов удается уговорить
его. Но может случиться, что последний, желая, в свою
очередь, выразить свое высокое уважение к гостю, отказывается
исполнить его просьбу, и тогда возникший дружелюбный диа-^
лог грозит продлиться несколько минут, если не больше. Ког->
да, наконец, они помыли руки, оба могут сесть, ибо, пока столь
уважаемые люди на ногах, остальные не могли бы позволить
себе совершить омовение. Нужно еще иметь в виду, что все
это, хотя и в несколько более сокращенной форме,
повторяется между всеми остальными присутствующими, ждущими
своей очереди. Ввиду продолжительности всей этой
церемонии, стынет накрытый стол, люди устают от стояния,
особенно девушка, поливающая воду, но обычаю нет никакого дела
до всего этого...
Немаловажное значение придается также и тому, кто
какое место должен занимать за столом и с кем рядом может
быть посажен. При этом исходили главным образом из того,
что младшие из уважения к старшим не только должны были
больше молчать в их присутствии, но также не смели
садиться рядом с ними. Учитывались, однако, не только возраст, но
и родственные отношения, так как, например, сын никогда
не должен был сидеть рядом с отцом, зять с тестем,
племянник с дядей по линии матери и т. д. Как бы сложны ни
были эти правила, старейший из хозяев занимает свое самое
видное и почетное место в «головной» части стола, справа и
слева от него — гости и старшие соседи, тоже по старшинству,,
а в «хвостовой» части размещаются остальные. Прежде жен-г
щин за один стол с мужчинами не сажали, они ели после
мужчин, где-нибудь в незаметном углу или другом
помещении, довольствуясь остатками трапезы.
Из почтения к гостю младший хозяин (младший брат или
сын главы семьи) не мог садиться сразу с ним за стол, тем
более если с гостем уже сидит его отец или какой-нибудь из
старших родичей, а стоя прислуживал ему. Во всяком случае,
он садится лишь после того, как все подано, гости немного
426

закусили, а главный гость положеным образом пригласил егог
но и при этом все же не без некоторых отклонений, поклонов,,
переговоров и пр.
Вообще почтительное обхождение со старшими и
гостями проявляется в самых разнообразных формах. Младшие
обязаны оказывать старшим по летам все установленные не-
писанным кодексом законов знаки внимания и уважения, поз*
воляющие последним пользоваться значительными правами и
привилегиями. Так, старшему и гостю поддерживают стремя,
когда они спешиваются или садятся на лошадь, везде их
ставят впереди (например, при входе или выходе из дверей),
перед ними не проходят, они первыми начинают омовение рук и
первыми садятся за стол на самом почетном месте, им
выделяют особую часть мяса, раньше них не приступают к едеу
при них не курят, рядом с ними не садятся, встают, когда
оки произносят тост и т. д. и т. п.
За столом, где, как указано, прежде сидели только
мужчины, красноречивые длинные тосты в честь гостей и хозяев
следуют один за другим. Но и женщины не были изолированы
от общения с гостями. Вот, например, слова очевидца,
который в 1925 г. наблюдал быт бзыбских абхазов: «Если вы
поднимете тост за какую-нибудь из присутствующих девиц или
женщин, она обязательно пьет благодарность, а вы должны
рукой взять со стола кусочек мяса, сыра или чего-нибудь еще
и подать ей. Принимая от вас кусок, она делает обычное
благодарственное мановение правой рукой. Иногда к шумному,
несколько опьяневшему столу чинно подойдет пришедшая из
амацурты старуха-хозяйка. Тотчас поднимается тост за ее
здоровье, она с достоинством отвечает, выпивает рюмку водки
и садится за стол, принимая участие в общей беседе, но сама
ничего не кушая»1.
Когда гость накормлен и напоен, ему готовят лучшую
постель. В старину дочка или жена хозяина омывала гостю
ноги и помогала снимать одежду. «Теперь обычай этот,
конечно, упростился, но все же раздеваетесь и ложитесь вы а
присутствии женщин, которые, пробыв в комнате еще
некоторое время, посмеются между собой, поправят на вас
одеяло, слегка пригасят лампу и, наконец, выйдут, пожелав вам
спокойной ночи»2.
С гостеприимством был связан в прошлом и обычай
одаривания гостей. В преданиях рассказывается, что гость не
имел права уезжать, пока не скажет хозяин, который с
прибытием гостя иногда на целые сутки уходил на добывание
средств для одаривания посетителя. Любую вещь или скоти-
1 Е. М. Шиллинг. В Гудаутской Абхазии. «Этнография», 1926, № 1—2,
2 Там же.
427

ну, понравившиеся гостю в доме, хозяин считал своим непре*
менным долгом преподнести ему. Чаще всего это делалось
за пиршеским столом. Передавая после произнесения тоста
чашу с вином гостю, хозяин сообщал, что вместе с бокалом
он преподносит ему такой-то подарок (Уа^а иануп, то есть
«в твоей чаше лежит»). С этим прежде всего связано
происхождение и другого характерного выражения: «Просьба и
лошадь с седлом возьмет» (Ахэара а^и акуадыри агоит),
смысл которого заключается в том, что просителю нельзя ни
в чем отказать, даже если ему захочется получить твоего
коня с седлом (дороже коня с седлом, по горским
понятиям, ничего не былоI. Обычай выпрашивания у хозяина
полюбившейся вещи был распространен и у адыгских племен.
«Не считается стыдом попросить, что только каждому придет
на ум, и, наоборот, считается стыдом отказать в просьбе»2.
Этого обычая могли придерживаться, разумеется, только
имущие люди, прежде всего князья и дворяне. Вот что пишет
один современник о своем посещении владетельского дома:
«Как настоящий горский князь, Михаил исполнял правила
гостеприимства в самых широких размерах: никто не уезжал
из его дома без угощения и без подарка. Мне он подарил в
начале нашего знакомства прекрасную винтовку»3.
Согласно древнему обычаю, владетель пользовался
правом раз или два в году навестить каждого князя и дворянина
и при этом случае получить от него подарок. Ценность
подарка зависила от достатка и воли хозяина, и абхазское
дворянство никогда не хотело признавать такой подарок за
обязательную повинность, а только выражением своего уважения
к почетному гостю4.
Что же касается крестьян, то по отношению к ним
гостеприимство, к которому так охотно прибегали абхазские
феодалы, приобрело, говоря словами Г. А. Дзидзария, «характер
1 В рассказе Ах. Цалнкова «Последний из убыхов. (Кавказская быль)»
ловетствуется о том, как убых Хата жук, лишенный возможности взять с
собой при переселении в; Турцию своего любимого коня, бросился на нем в море
и погиб. «Вороной красавец изогнулся, бросился в море и поплыл... поплыл
вместе с всадником в открытый простор... туда, где на свободе ходили
сердитые волны. Плыл, а потом скрылся навеки в пучине морской». (Журн.
«Кавказские курорты», №24, 1913).
2 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 275.
3 Торнау. Указ. соч., стр. 40, 56—57.
4 Кавказские феодалы нередко пользовались формой традиционного
гостеприимства для регулирования своих взаимоотношений, заключения
брачных союзов, решения политических вопросов. Так, владетель Абхазии,
Зозвращаясь из Кутаиси в 1831 г., был приглашен в гости мегрельским
князем Ник. Дадиани, которого абхазы подозревали в умерщвлении самур-
заканского владетеля, причем пир продолжался двое суток «со всею
роскошью края, где достоинство угощения соразмеряется по количеству
выпитого вина» (АКАК. Т. IX, ч. 1, стр. 180).
428

едва ли не самого тяжкого оброка». Эксплуататорская
сущность этого обычая достаточно выражена в следующих ело-»
вах начальника Черноморской береговой линии А. И. Будбер-
га: «в один день истреблялся труд целого года, тунеядцы
питались за счет трудолюбивых»1.
Наряду с тем, что древний закон гостеприимства широко
еще применялся в крае в XVIII—XIX вв. на добровольных
началах ко всякому гостю, особое угощение дворян и князей,
сопровождавшееся к тому же и подарками, постепенно
принимает для трудящихся, по существу, принудительный
характер. Мало-помалу оно становится одной из завуалированных
форм феодальной повинности, которую несли крестьяне по
отношению к представителям высшего сословия. Среди пира
хозяин, произнеся стоя тост в честь гостя, предъявлял ему
тот или иной подарок с теми же словами: «На твоей чаше
лежит», причем в качестве подарков чаще всего
фигурировали дорогое оружие, лошадь или другое животное (араху-
тиаа).
Широко пользовались выгодами этого обычая и
грузинские мтавары и цари. Автор начала XIX в. А. Е. Соколов,
описывая свою поездку в Имеретию, по этому вопросу гово-<
рит, что имеретинский царь каждый год путешествовал по
своему царству, причем подданные его, которых он удостоит
своим посещением, обязаны были бесплатно
«удовольствовать со всею многочисленною его свитою все время, которое
благоугодно ему покажется здесь пробыть»2.
Обычай гостеприимства содействовал безделью и
паразитическому образу жизни многих представителей высшего
сословия. Н. В. Фон-Дервиз, проживший в Абхазии лет
пятнадцать в конце XIX — нач. XX вв., в своих заметках
лесничего рассказывает, что некоторые мелкопоместные абхазские
дворяне, особенно удаленные от рынка, вовсе не
обрабатывали земли, все их богатство заключалось в плохоньком
домике и лошади с седлом. «Жили они в силу обычая гостепри*
имства, переезжая от одного родственника к другому, «яко
птица небесная», причем жена живет у родных, а дети
розданы на воспитание»3.
Жизнь и достоинство гостя защищались и оберегались
не только семьей хозяина, но и родом последнего и даже
всей его общиной, которая также в известной мере отвечала
за гостя. Для хозяина оскорбление гостя равносильно
оскорблению его самого. По отношению к гостю из другой общины
все жители данного селения считаются «хозяевами» (аг^шэ-,
мацэа).
1 Цит. по Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 254.
2 ГБЛ, ОИДР, п. 244, ед. 10, л. 91.
3 Н. В. Фон-Дервиз. Указ. соч., стр. 30.
429

Все односельчане приветствуют гостя в доме соседа
словами «Добро пожаловать!» точно так же, как если бы оя
находился в их собственном доме. Они приглашали его
погостить и у них, старались задержать у себя подольше. В
результате всего этого гость оказывался как бы в положении
почетного пленника целой общины. Когда уезжает гость, его
провожают всей семьей, а в прошлом кто-нибудь из мужчин
сопровождал его до границ данной общины, а то и дальше.
Гость считался особой неприкосновенной, если даже он
был врагом. «Даже сильнейшее, испокон веку
продолжающееся кровопролитие, — писал Бакрадзе, — бессильно перед
обычаем гостеприимства: вы можете быть гостем, ничего не
опасаясь, у заклятого вашего врага, который в другом
случае готов вас подстрелить, как разбойник, из-за куста, или
броситься на вас с кинжалом, где бы вас ни встретил»1.
По преданию, на каких-то многолюдных торжествах, во
время конноспортивных соревнований, двое поссорились, и
один убил другого и скрылся. Спасаясь от погони, убийца за-
бежал в первый попавшийся двор, признался хозяину во всем,
что он совершил, и просил спасти ему жизнь. Старик, не
долго думая, запрятал гостя в надежное место. Вскоре после
этого к нему же во двор въезжает траурная процессия с
окровавленным телом его сына. Как выяснилось, сын был убит
тем человеком, которого он только что скрыл, спасая его от
мести. Когда похоронили мертвого и все разошлись по домам,
несчастный отец, выведя убийцу из темницы, показал ему
безопасную дорогу и отпустил восвояси. «Ты убил моего
единственного сына, — сказал он ему, — но ты доверился мне, был
моим гостем, и я не могу втоптать в грязь хлеб-соль. Дарую
тебе жизнь, уходи, пока не заметили тебя мои родичи. И
смотри, больше мне на глаза не попадайся!».
Вместе с тем абхазское асасство было удобной формой, к
которой прибегали все те, которые хотели получить
надежное убежище. Известно, например, что опальный турецкий
сановник Таяр-паша в 1806 г. получил убежище у владетеля
Абхазии Келешбея. Причем нежелание последнего выдать
своего гостя, обвинявшегося в государственной измене,
послужило одним из поводов для разрыва отношений между
владетелем и турецким султаном.
О силе и значении закона гостеприимства говорит и
отмеченный выше институт асасства, то есть обычай перехода
крестьян в качестве гостя под покровительство другого лица
с прекращением отбывания повинностей прежнему патрону.
1 Д. 3. Бакрадзе. Дворянство Абхазии. Государственный музей Грузии.
Личный архив М. Туманова, д. 376. л. 3.
430

Институт асасства был известен и среди адыгских
племен. У них подвластные князей и дворян, носившие, между
прочим, имена своих господ, при малейшем неудовольствии
оставляли своих патронов и переходили к новому
покровителю, требовавшему удовлетворения от обидчика. Жалобы
эти по большей части удовлетворялись; и подвластный
возвращался к прежнему господину. В противном же случае он
удалялся из первой деревни в другую с семейством и
имуществом1.
По верованиям абхазов, даже высшие силы не могли
нарушать правил гостеприимства. Выражения: «Ты — гость
своего создателя» (Узшаз уисасуп), «Ты — гость бога» (Анцэа
уисасуп) показывают, согласно старым понятиям^ чго даже
бог не в состоянии переступить закона гостеприимства, и он
не может позволить никому тронуть того человека, кто
отдался его покровительству, как гость. Вот почему преступники
часто прибегали под покровительство наиболее чтившихся
капищ и святилищ.
Гостеприимство нашло широкое отражение в абхазском
фольклоре. Вот несколько поговорок: «С гостем счастье
приходит», «Кого часто гости посещают, у того котел пустым не
бывает», «Гость волен делать, что захочет». Согласно одной
легенде, к снегирьку пришли гсти, но у бедней птички ке
оказалось ничего, чтобы их угостить. Тогда она порезала себе
шею, чтобы своей кровью накормить гостей. Вот почему,
гласит легенда, у снегирей под шеей красная полосочка.
Нарушение закона гостеприимства являлось не только
позором, но, согласно старым воззрениям, могло повлечь за
собой жестокую кару богов. Так, в одной из легенд об
образовании озера Рица рассказывается следующее.
То место, где находится озеро Рица, некогда, было
населено родом Апшцба. Среди них жила одна бедная вдова с
детьми. Она работала у них день и ночь, убирала им урожай
проса, но приносила домой лишь рерна, собиравшиеся у нее
в обуви и только этим кормила своих детей. Однажды
вечером у нее не оказалось ни одного зернышка, и голодные дети
начали плакать. Тогда мать повесила над огнем котелок с
камешками и стала их перемешивать — будто бы готовит
кушание, а дети, так и не дождавшись ужина, заснули. Вдруг кто-
то постучался. Хозяйка, открыв дверь, увидела перед собой
незнакомого мужчину.
— Можно переночевать? — спрашивает он.
— Заходи, добро пожаловать, — отвечает она.
Гость зашел и сел, а хозяйка мучительно думает про себя,
чем бы его угостить.
1 Г. Новицкий. Указ. соч. «Тифлисские ведомости», 7 июня 1829 г.
431

— Что это в котелке? — спрашивает гость.
— Обманывала детей, что готовлю им еду,—
призналась бедная мать.
— А еда действительно уже готова, доставай ее, — сказал
гость.
Женщина попробовала лопаточкой. И что же видит: в
котелке лежат вареные лепешки. Обрадовалась она, разбух
дила детей, сели все вместе и сытно и вкусно поужинали.
Перед уходом гость говорит:
— Я — прохожий путник, но никто из здешних жителей
не впустил меня к себе. Только у тебя открылась передо мною
дверь. Пусть умножится твоя хлеб-соль. Однако помни, после
меня здесь будет страшное ненастье, провалится земля и ваше
селение покроется водой. Утром твой домик одиноко будет
стоять посреди озера. Но от твоих дверей будет идти узкая
дорожка, и ты по ней уходи отсюда с детьми — с вами ничего не
случится. Не оставляйте вашего обеденного столика: когда
захочется есть, поставьте его перед собой, и каждый раз он
будет наполняться едой.
Сказав это, гость встал и исчез. И случилось все так, как
он предсказал.
Так выглядит абхазское гостеприимство — одно из
наиболее ярких пережиточных проявлений первобытного
коммунизма. Говоря словами Л. Г. Моргана, благодаря закону
взаимопомощи и гостеприимства, которое, правда, также
подверглось изменениям в процессе феодализации абхазского
общества, не могло случиться, чтобы в одном конце селения царили
голод и нищета, а в другом — полное изобилие.
Обозревая традиционное абхазское гостеприимство,
начинаешь думать о том, как в течение столетий народная мысль
неустанно работала над усложнением одного из основных
устоев обычного права. Причем вся эта работа, казалось,
была направлена к одной цели, которую можно выразить
словами: «Все для гостя!». Здесь речь идет не только об элементар*
ном требовании угощения, удовлетворении материальных
запросов человека, даже не о строительстве каждым хозяином
отдельного гостиного дома, хотя это уже само по себе
является показателем немаловажного значения1. Особо следует
1 Обычай строительства специального дома для приема гостей,
являющийся одним из важнейших признаков особо развитого гостеприимства*
имел прежде широкое распространение и у черкесских племен. Черкесы
строили его вне своей усадебной ограды, с чистым двориком,
огороженный частоколом или плетнем. Он имел гладко утрамбованный, смазанный
глиной пол, низкий очаг с дымовой трубой над ним; внутри по бокам
стояли длинная скамья и диван, покрытый узорчатой цыновкой и подушками;
вокруг стен были вбиты колышки для развешивания одежды, оружия и
седел гостей. У состоятельных имелся и второй гостиный дом, но меньшего
432

отметить морально-этическую сторону гостеприимства,
защиту чести, достоинства и самой жизни совершенно чужого
человека, становящегося как бы членом семьи, более того,
священной особой с того самого момента, как только он переступил
порог гостеприимного дома.
Глава XXVI
КРОВНАЯ МЕСТЬ
Родовая кровная месть, по-абхазски «ашьаура», то есть
дословно «делать кровь», точнее «взятие крови» (ср. сванск.
«лицври»), принадлежит к числу наиболее существенных
институтов первобытнообщинного строя. Пережитки его у
абхазов сохранялись до совсем недавнего времени.
Историческое развитие обычая кровной мести состоит в
применении для* примирения враждующих сторон принципа
материального вознаграждения потерпевшего рода.
Первоначально же этот момент отсутствовал, а действовал другой
принцип: «Око за око, синяк за синяк, зуб за зуб, кровь за
кровь, жизнь за жизнь». Но с усилением имущественной и
социальной дифференциации, развитием частной собственности
кровь начинают выкупать. Причем цена ее растет по мере
восхождения по степеням сословной иерархии общества.
Тем не менее древний принцип «око за око» сохранял у
абхазов значительную силу вплоть до начала XX в., он давал
себя знать еще в первые годы Советской власти и даже позже.
По обычаю, всякое оскорбление, насилие, увечье,
особенно лицевое (а^ааста), а тем более убийство должны были быть
отомщены когда бы и где бы ни было1 и во что бы то ни стало
соответствующим образом, если только до акта мести не
произошло примирения врагов согласно сложным, но строгим
кормам обычного права.
Наиболее часто враждебные отношения возникали на
почве присвоения чужой собственности, разбоев, поджогов,
скотокрадства, рукоприкладства, изнасилования или соблаз-
нения сестры или дочери, оскорбления родителей, особенно
размера, построенный в общей ограде для родственников н близких
знакомых. Б каждом гостином доме находилась двухструнная скрипка, а в
некоторых—двенадцатиструнный музыкальный инструмент (вроде лиры) для
развлечения тех из гостей, которые умели играть на них (Л. Люлье. О
гостеприимстве у черкесов. «Кавказ», № 7, 1859).
1 Говоря о «щедрой и непонятной» Абхазии начала двадцатых годов,
Конст. Паустовский вспоминает: «Кровная месть не затихала. В аулах
еще собирались судилища старцев... На памяти Генриеты Францевны был
пример, когда человека, бежавшего от кровной мести, разыскали дажэ в,
Америке и там застрелили» (Коист. Паустовский. Бросок на юг. «Октябрь»,
10, 1960, стр. 16, 17).
28. Ш. Д. Инал-ипа.
433

матери, отказа от данного слова при заключении брака, пси
хищения невесты, самовольного развода, оставления жены или
мужа, убийства и других причин.
Прежде всего следует отметить, что кровью мстили, как
правило, только чужеродцу (внутри рода за убийство карали
обычно изгнанием). Это был закон, против которого и время
было бессильно. В народе говорили, что «кровь не стареет»
(ашьа жэра акум). Это означало, что месть не знала
принципа давности, ее нельзя было предать забвению. Она
передавалась из рода в род, переходя по наследству от отца к сыну,
если даже при совершении убийства последний находился
еще в утробе матери.
Месть распространялась раньше всего на ближайших
отцовских родственников, а затем и на всю родню убийцы и
убитого. Вопрос о том, кто обязан мстить, определялся по
степени близости кровного родства с убитым. В первую очередь
долг мести ложился на плечи сыновей и братьев первой,
второй, третьей и т. д. степени родства. В сл'учае отсутствия
единокровных или близких родственников — мужчин, даже
самые дальние родственники, которых почти ничто не
соединяло с погерпевшим семейством, кроме ношения общего фа-»
мильного имени, включались в круг лиц, обязанных мстить
за кровь убитого далекого сородича. Д. Бакрадзе, говоря, что
родство, даже отдаленное, имеет особое значение у абхазов,
отмечал, что в ссоре одной фамилии с другой все
однофамильцы берутся за оружие, отложив взаимную вражду и
предварительно присягнувши. Далее он пишет: «Последний раз этот
случай повторился тому назад два года в ссоре между
Григорием Шервашидзе с Хасаиом Маргания, когда весь
многочисленный род Марганиев, христиане и мусульмане, из Самур-
закани и Абхазии мгновенно собрались, как один человек, под
знамя Хасана»1 (между прочим, это тот самый псырдзхинский
дворянин Хасан, который на пожелание последнего владетеля
Абхазии возвести его в княжеское достоинство предложил ему
свое условие, чтобы вместе с ним был удостоен этой чести и
весь род Марганиев). В исключительных случаях кровомсти-
телями выступали и представители материнского рода и
племянники по линии сестры. На женщин, как правило, закон
мести не распространялся.
Следовательно, даже случайное убийство человека могло
привести к многолетней кровной вражде большие группы
людей. В. Бебутов писал в 1855 г., что обычай кровомщения,
восстанавливающий часто целые фамилии одну против другой,
доходит в Абхазии почти до политического права войны и
мира2. Упомянутый выше А. И. Будберг в 1846 году указывал,
1 Д. 3. Бакрадзе. Указ. соч., лл. 1—4.
2 АКАК, г. XI, стр. 50.
434

**то «мщение князей и дворян не ограничивалось личным вре-*
дом своим врагам, но распространялось на их подвластных.
Целые аулы были уничтожаемы, жатвы истреблялись, народ
оставался без крова и пищи», а, согласно записке Сухумской
пословно-поземельной комиссии, «мстившая сторона
вторгалась в другое селение как в неприятельскую страну,
предавала все огню, совершала убийства, захватывала пленных,
угоняла скот, забирала все, что можно было взять»1. В 1853 году
26 февраля беглый абхазский князь Казылбек Маршан со
своими головорезами напал на сел. Эшера, принадлежавшее
князьям Дзапш-ипа, с которыми Маршан находился в
кровной вражде, и увел в плен до 40 душ женщин и детей2.
Рыбинский в конце XIX в. указывал, что обычай кровавой мести
-среди абхазов имеет распространение «в грандиозных
размерах»3. Подобных сообщений можно было бы привести еще
немало.
Выше указывалось на значительную подвижность
населения Абхазии. Кровная месть была одной из главных
причин столь частого перемещения людей в одиночку, целыми
семьями и даже родами. Совершивший убийство и его
близкие родственники не могли, не рискуя жизнью, оставаться на
прежнем месте жительства. Они должны были покинуть свою
юбщину и уйти подальше от своего врага, нередко за
пределы Абхазии — в Мегрелию, Сванетию, на Сев. Кавказ. На
новом месте, согласно закону гостеприимства, они отдавались
под покровительство какого-нибудь влиятельного местного
тшязя. Многие крестьяне именно таким путем попадали в
зависимое положение от князей и дворян. «Не только отдельные
«семейства, но бывали примеры, что целые аулы переселялись
в другие общества, находя вследствие канлы невозможным
.долее жить в таком близком соседстве с противною стороною»*.
Перечисление этих примеров заняло бы слишком много
места. Сошлюсь только на переселение в начале XIX в. в Бзыб-
скую Абхазию (с. Дурипш) самурзаканского крестьянина
Маджи Кварацхелия в результате убийства им удельного
князя самурзаканской Абхазии, жестокого и похотливого Ману-
чара Шервашидзе. М. Кварацхелия судили за это убийство в
1813 г. на состоявшемся в с. Окуми народном собрании, в
котором принимали участие «все князья и крестьяне»5,
причем он был оправдан и освобожден, что, между прочим,
является ярким свидетельством того, что народные собрания еще
1 Цит. по Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство.., стр. 356.
2 АКАК, т. X, ч. II, стр. 694.
3 Г. А. Рыбинский. Абхазия в сельскохозяйственном и бытовом отяо-
>шении. Тифлис, 1894, стр. 20.
4 С. Смоленский. Указ. соч., стр. 159.
6 И. Г. Антелава. Очерки по истории Абхазии XVII—XVIII вв., стр. 129.
435

пользовались значительным влиянием и авторитетом даже в*
южной, наиболее феодализированной части страны.
Теперь нам трудно даже представить себе ту трагедию и-
одновременно тот страшный фанатизм, которые были связаны
с кровной враждой. Кровник до совершения акта мести считал*
ся человеком как бы совершенно отверженным: ему было не*
возможно участвовать в каких бы то ни было торжествах, по-»
являться в обществе, заботиться о благоустройстве своей7
жизни, заниматься полезной деятельностью, вступать в брак и
обзаводиться семьей, не мог позволить себе даже оплакивать
убитого родственника. Он стремился только к тому, чтобы
как можно быстрее его пуля или кинжал поразили насмерть
врага. Вот почему в старой песне поется: «Утром убили бра-»
та„ до полудня отомстил» (в Верхней Сванетии, в Эцерском
обществе, в 1944 г. один старик сказал, что у них в отноше-»
нии кровной мести точно так же, как в абхазской песне:
«утром убили брата, — до полудня отомстил»).
Мститель, покрыв голову и почти все лицо черным
башлыком в знак траура, не медля, уходил из дому. Бывало, что
перед уходом, обращаясь к собравшимся, он без слез произ-<
носил над телом убитого клятву примерно такого содержания:.
«Народ, да паду я вместо вас! Сегодня мы отправляем в
последний путь моего брата. Его насильственно лишил жизни
(имя рек), и отныне пуля (ахКа) и кровь, взывающая к бес-»
пощадной мести, легли между нами. Брата я не стану
оплакивать сегодня, в день, когда мы с ним навеки расстаемся.
О, боже великий, клянусь перед тобою, клянусь перед вами,
братья, перед тобою, несчастная жертва подлого коварства,
что я в очень скором времени принесу и положу на твою
свежую могилу правую руку того человека, по злой воле которое
го с тяжелым свинцом в груди лежит передо мною мой
безвинный брат!»
Однако даже и такие враги должны были придерживаться
некоторых обязательных неписаных правил. Так, если обид-»
чик где-нибудь случайно встречал обиженного, то он не мог
первым нападать, а вправе был только обороняться, обязан
был уступать ему дорогу, а в людных местах или в доме у постои
роннего должен был тотчас же уходить, как только покажет-»
ся обиженный. При встрече врагов право первого выстрела
принадлежало обиженному. Противнику метили явно и тай*
но, как позволяли обстоятельства. Но убийство из-за угла
считалось недостойным. Имело значение и употребляемое
оружие. Например, убийство палкою считалось для родственник
ков убитого более тяжким оскорблением, нежели убийство
огнестрельным оружием, кинжалом или саблей1. Более того,,
если противник не был готов к отражению нападения, в част-
1 «Абхазцы. (Азега),..», стр. 24—25.
436

«иости, застигнут врасплох невооруженным, стрелять в него
.не полагалось.
По преданию, один убийца, скрывавшийся от
неотступного преследования родственников убитого, однажды тайком
пришел к себе домой, чтобы выкупаться и сменить одежду*
Он разделся, а жена, поливавшая ему воду во время купания,
выразила опасение, что мстители могут воспользоваться этим
моментом и подстрелить его. На это он ответил: «Мои враги
не из тех, которые могут поднять руку на нагого».
Преследователи в это время действительно были за дверью, но, увидев
ррага в таком виде, повернулись и ушли обратно.
Возможно, что некогда абхазы фактически брали отомч
шенную кровь врага, чтобы отведать ее для полного
удовлетворения чувства осуществленной мести. На это указывает, в
частности, выражение, ставшее уже анахроничным и
служащее своеобразной формой клятвы: «Чтобы я убил и выпил
его кровь» (Дышьны ишьа зжэааитI. О том, до какого
озверения доводило кровомщение, являвшееся обычным явлением
•еще в конце XIX — начале XX вв., свидетельствует следующее
сообщение В. Немировича-Данченко: «Мстители вторгались в
другие селения, сжигали все, убивали мужчин и угоняли скот...
Еще недавно Чипиак-Ате-ипа Маршан убивал в таких
случаях детей, вырезывал груди у женщин. Пленники во
множестве сбывались туркам, особенно девушки и мальчики»2.
По обычаю, только кровь за кровь могла вполне
удовлетворить обиженную сторону. Нередки были случаи, когда
смертельно раненные абхазы, умирая, просили, чтобы их братства
ни за что не соглашались на уплату штрафа за их убийство,
но решительно добивались выполнения закона «кровь за
кровь». Вот почему так трудно было склонить врагов к
примирению. «Мы не торгуем кровью сородича», — упорствовала
потерпевшая сторона и не соглашалась на мирное
урегулирование конфликта. Лишь вдовы и другие беззащитные люди
жаловались на обидчиков, а все остальные сами добивались
возмещения понесенного ущерба путем непосредственного на-»
сильственного самоуправства, несмотря на то, что при этом
они вновь могли понести непоправимую потерю, — к старой
крови добавить новую неотомщенную кровь (Ашьа-жэ, ашьа-
<^а. Это подтверждается и источниками. Торнау
свидетельствует, что у абхазов жаловались только люди, не имеющие
силы сами отомстить обидчику, или когда кровомщение угро«
жало сделаться бесконечным3.
1 Геродот, описывая военные обычаи скифов, прежде всего отмечает:
«скиф пьет кровь первого убитого им врага...» (В. В. Латышев. Указ. соч.
-ВДИ, 1947, № 2, стр. 269).
2 В. В. Немирович-Даиченко. Указ. соч., стр. 225.
3 Ториау. Указ. соч., стр. 50.
437

В случае неизвестности убийцы, подозреваемый в
убийстве, по решению народных судей, должен был дать присягу
в непричастности к предъявляемому преступлению. По
обычаю, никто из жителей Абхазии не был свободен от
обвинения и каждому представлялось право вызвать другого на
народный суд. В важных случаях присяга принималась с сопри-
сягателями в Илорской церкви Св. Георгия, у Дыдрыпшского,,
Лдзаавского и других святилищ. Женщины не допускались к
присяге (за них выступали их ближайшие родственники)..
Число соприсягателей бывало различно: от одного до 32
человек. Увеличение числа присяжных зависело от важности
обвинения и общественного положения тяжущихся. Самое большое
количество соприсягателей назначалось для предотвращения
кровной мести между князьями и дворянами1.
Когда кровная вражда угрожала принять большие
размеры, народ через своих представителей заставлял
заинтересованные семейства кончить свою распрю мирным путем по*
законам адата. Одним из важнейших средств примирения
кровников было материальное вознаграждение потерпевшей
стороны. «Цена крови» (ашьаса) находилась в прямой
зависимости от сословной принадлежности и общественного
положения человека. По обычному праву, «цена крови» князя (в
XIX в. она равнялась 500 руб.) значительно превышала цену*
крови дворянина, а жизнь последнего, в свою очередь, стоила
дороже жизни простого вольного человека C00 руб.). Если
же судить согласно описанию 1830 г., то за убийство
представителя привилегированного сословия, «по древнему обычаю,,
преступник должен был платить родственникам убитого 15
душ крестьян, лучшую лошадь с седлом, саблю или шашку,
ружье и пистолет. Если он не в состоянии сие исполнить, то*
родственники убитого лишают его жизни и дальнейшего мще-
ения уже не бывает»2. Князь (тавад) не считался лицом
неприкосновенным, только за убийство его плата возвышалась
до цены в 32 мальчика, лошадь и полное вооружение3.
Приблизительно те же ценности перечисляются Ив. Аверкиевым и
Ф. Завадским в их статьях, напечатанных в газ. «Кавказ» в.
1866 и 186^ годах: за убийство князя, писали они, платилось
30 душ крестьян, лошадь с седлом, полное вооружение и
серебряная цепь, дворянина —то же самое и 16 душ крестьян,,
а за убийство крестьянина (анхаю)—2—3 души, ружье и
шашка4.
1 К. Д. Мачавариани. Описательный путеводитель по городу Сухуму..-.
Сухум, 1913, стр. 315—316.
2 ЦГВИА, ф. ВУА, № 301, д. 414, л. 22.
3 «Абхазцы (Азега)...», стр. 24.
4 Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 199.
438

Одна только владетельская фамилия «не имела крови»,
то есть убийство члена владетельного дома кем-либо из
низших считалось делом, которого местный закон или обычай не
смел коснуться.
Обычай кровной мести мог бы привести к взаимному ис
треблению многие фамилии, если бы в обществе относились
безучастно к этому страшному злу. И в народе существовали
действенные меры к прекращению всякой вражды — это ада*
ты, обычно-правовые нормы, обязательные для всех. В самом
же начале представители народа обращались к враждующим
сторонам с предложением «доверить народу решение их дела»
(Шэус ахьзгьы ахьмызвгьы ажэлар и^ашэх).
Все уголовные и гражданские дела — наследственные
споры, семейные несогласия, грабежи, убийства, месть —
решались в Абхазии судом по обычаю. Каждая из тяжущихся
сторон выбирала в равном числе судей из числа дворян и
других лиц, пользовавшихся уважением и имевших вес в на*
роде. Судьи назначали день суда по согласованию с владете^
лем. В важных случаях заседание суда происходило в ограде
монастыря, под тенью священного дерева, а вообще — в
специальных судилищах (адауарта), называемых также «местами
говорения дел» (аусхэарта). В границах определенной
территории выбирались постоянные судьи, иногда утверждавшиеся
владетелем. Они назывались «давшими присягу» (аныха зхэаз),
так как каждый из них приносил перед народным собранием
присягу в том, что добросовестно будет исполнять свои
обязанности. Они обязаны были явиться для разбора дел по при-»
глашению каждого, не получая за это никакого вознаграж-»
дения.
Дело обсуждалось публично. Дав присягу в кузне или
священной роще, что станут судить дело по совести, по правде
и обычаю, судьи выслушивали тяжущихся и свидетелей и
удалялись для тайного совещания. До объявления приговора они
брали от спорящих присягу и поручительство в исполнении
его, так как на судьях лежала и обязанность выполнить
принятое ими решение1. Заинтересованные должны были придти
ка суд без вооружения и расположиться на противоположных
сторонах. Судьи находились в центре, причем в особо важных
случаях председательствовал сам владетель. Вначале
слушали оратора обиженной стороны. После его ухода противная
сторона, в свою очередь, присылала своего представителя, ко*
торый, изложив все дело до конца, также должен был поки*
нуть место заседания. В составе суда не могло быть дикого
из близких людей спорящих. При обсуждении любых дел
исходили из того, как поступали их предки при подобных обстоя*
1 Торнау. Указ. соч., стр. 59—60.
439

тельствах. В случае разногласий дело передавалось владете*
лю, который выносил окончательное решение. Если имелись
сомнения, обвиняемый и несколько его родственников долж««
кы были пройти очистительную присягу в том, что они не
причастны к предъявляемому обвинению, или в том, что при
данных условиях их поступок, согласно обычаю, не подходит
под определение преступления. Клятва давалась по формуле;
«Клянусь, что, находясь в твоем положении, я не счел бы за
обиду то, что ты считаешь». Другой вид присяги состоял в
том, что обвиняемый проходил три раза между заряженными
ружьями и просил бога выстрелить ему в голову, если он
говорит неправду. Иногда тяжущиеся подчинялись суду
владетеля, который разбирал дело третейским судом1.
Смертной казни в Абхазии не существовало.
Единственным наказанием преступника, особенно когда дело касалось
князей или дворян, являлась денежная пеня, плата скотом или
людьми. Князья и дворяне отвечали обиженному только своим
имуществом; крестьяне своею личною свободой, когда их
собственности не доставало на уплату пени, вносившейся день-»
гами, скотом или мальчиками (иногда отнимали у них по
оценке дом и землю). В этом случае крестьяне обращались в
1 Вот как описан К. Мачавариани абхазский дореволюционный
народный суд, хотя при этом мы должны иметь в. виду свойственное автору
стремление к идеализации патриархального быта, к сглаживанию
классовых противоречий внутри абхазского общества: «По обычаю края, никто
из жителей Абхазии ие был изъят от обвинения и каждому
предоставлялось право потребовать другого в суде: «ахашала» (раб) мог всегда
вызвать в суд своего господина; подвластный («анхае») своего протектора,
будет ли он дворянин или князь; дворянин мог вызвать в тот же суд
другого дворянина или его подвластных и рабов; сын мог вызвать мать или
отца; жена — мужа и т. д. Словом, никакие сословные преимущества и
никакие родственные отношения не могли служить препятствием в
подобных случаях. Дела решались всенародно, большей частью под открытым
небом — под сенью столетних широколиственных деревьев. По выслуги ании
сторон — истца и ответчика и их многочисленных свидетелей, судьи
уходили для совещания, а потом один из них объявлял решение, приводя
предварительно дословно показания сторон и свидетелей. Если истец
замечал, что у судей появляется колебание насчет виновности ответчика, тот
представлял последний неопровержимый аргумент: «я узнал, говорил он,
все подробности этого дела от доказчика, которому заплатил столько».
Судьи многозначительно переглядывались и расследование по делу
оканчивалось и доказчик был лицо иеприкосновениое, и никто не смел
спросить, «кто этот доказчик». Резюме решения: суд определил такому-то
(истцу) дать присягу с одним, с двумя, тремя и т. д. соприсягателями в том,
что такой-то (ответчик) сделал то-то. По принятии такой присяги
ответчик удовлетворял истца полиостью (стоимостью украденной вещи,
убытков, понесенных при розыскании похитителя, т. е. денег, заплаченных
доказчику, или определенной обычаем платы за кровь, если дело касалось
кровомщения или тяжкой обиды). Если же истец не соглашался присягой
доказать справедливость своего показания, то предоставлялось принять ее
такому-то (ответчику) с таким же числом соприсягателей, в том, что его
обвиняют ложно» (К. Д. Мачавариани. Указ. соч., стр. 315—316).
440

собственность обиженного, который мог их продать или
оставить за собою, пока они не смогут откупиться. За грабеж или
убийство, учиненные на территории, принадлежащей
владетелю, преступник подвергался сверх того уплате и самому
владетелю двух мальчиков, ростом в 5—6 ладоней (или
денежному взносу их стоимости), причем для определения меры
детского роста служила ладонь того, кто взимает пеню (хуза-фы-
З*I.
Высшая судебная власть была сосредоточена в руках
владетелей, которые, по словам Ф. Завадского, «имели право
лишать свободы каждого из своих подвластных, не исключая
и князей владетельского дома». Они утверждали постоянные
медиаторские суды, в важных случаях сами
председательствовали на суде и, как высшие судьи в стране, получали в
свою пользу определенные пени, называемые в народе «ай«
бар». В случае необходимости владетели выезжали для суда
на место происшествия, но обычно они «судили и рядили»
свой народ в своей лыхненской резиденции, где под вековой
тенистой липой стоял гигантской величины каменный стол на
каменной же массивной подставке2. Это называлось «местом
сидения владетеля».
Воспитание и усыновление, а при враждебных
отношениях между целыми обществами форма искусственного род*
ства при помощи обряда массового взаимного усыновления
были также признанными средствами примирения враждеб-»
ных отношений людей, широко распространенным
эффективным методом замирения общественной среды. Воспитание
ребенка, по обычаю аталычества и усыновления (аашадара), пре->
граждало путь мести, так как этим способом два различных
рода заключали между собою родственный союз, а внутри
одной родственной группы, как мы знаем, кровная месть не
допускалась.
Усыновленный или воспитанный в порядке примирения
именовался особым термином: «воспитанник за цену крови»
(ашьап)Са-хуг1)Ха).Дела кровной вражды (ашьаус), требовав*
шие к себе особого внимания со стороны общества, считались
важнейшими из всех дел, и народ всемерно добивался того,
чтобы склонить потерпевшего примириться с противником
посредством аталычества или усыновления. Не решаясь идти
против воли народа, пострадавший обычно соглашался на
примирение и отдавал сына, дочь, брата, сестру или другого
близкого родственника на воспитание или усыновление
стороне убийцы, чем и прекращалась вражда навсегда. Желая
примирить кровников, народные судьи обращались к вражду-»
1 Ториау. Указ. соч., стр. 60.
2 Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 152—153.
441

ющим, прежде всего к потерпевшей стороне, со словами:
«Присуждаем вам то же, что присудили бы мы себе, если бы
сказались в вашем положении! Примите воспитание и
примиритесь!» Убийца, иногда даже из высшего сословия,
оказывался вынужденным согласиться на усыновление или
воспитание сына или дочери из потерпевшей стороны с целью
предупреждения кровной мести.
Когда переговоры не приводили к цели, убийца прибегал
к похищению у потерпевшей стороны ребенка для воспитания.
Так, как сообщалось в одной заметке, в самом начале 20-х
годов текущего столетия был убит житель сел. Сачино М. Хар-
чилава, и родственники его решили отомстить семье убийцы —
крестьянину села Охурей П. Дарсания. Убийца искал путей к
примирению, но все попытки окончились неудачно. Тогда
Дарсания похитил сына брата убитого, учившегося уже в школе,
чтобы таким путем добиться примирения1. С того момента,
как ребенок вкусил молоко из груди матери преступника или
другой женщины, принадлежащей к его роду, кровная месть
прекращалась полностью и навсегда.
Убийца, стремясь избегнуть мести, мог ворваться в дом
убитого или подкараулить с товарищами нужную женщину
из потерпевшего рода и насильно коснуться губами ее груди,
чтобы прекратить вражду. Месть прекращалась и в том
случае, если мать, сестра или жена убийцы, проникнув
незаметно в дом убитого, хватала первого попавшегося ребенка и
делала вид, что кормит его грудью. Иной раз, желая во что
бы то ни стало добиться прекращения вражды, тайно
пробирались к женщине и прикасались к ее груди, когда она спала,
чтобы поставить тем самым противников перед
совершившимся фактом молочного родства. При обостренных отношениях
кровников, когда обиженная сторона не шла ни на какое
примирение, бывало, что одна из женщин рода убийцы,
облачившись в мужской костюм, чтобы не быть узнанной, приходила
в качестве гостя в дом противника и, улучив момент,
неожиданно припадала к люльке и кормила своей грудью
хозяйского ребенка. Одного лишь этого прикосновения детских уст
к груди женщины из вражеского рода было достаточно для
установления мира между непримиримыми врагами.
Завершив воспитание, убийца возвращал ребенка отцу
с большими подарками и почестями, которые соответствовали
бы воспитанию в порядке «цены за кровь», имевшему особо
важное значение, причем приношения делались и потом во
все праздничные дни.
Когда кровная месть возникала между феодалами и
крестьянами, то, конечно, наибольшие несчастья выпадали на до-
1 «Трудовая Абхазия», 5 января 1923 года, № 3 A331).
442

лю крестьян в моральном, физическом и материальном отно*
шениях. Как мы видели, кровь крестьянина ценилась
значительно ниже княжеской. Часто князья вообще не несли
никакого наказания за оскорбление и даже убийство крестьянина,
хотя, правда, им не всегда удавалось избегнуть некоторых
формальностей по обычаю1. За убийство же князя, даже
случайное, неисчислимые бедствия падали на крестьян. Если да-»
же удавалось при этом добиться соглашения на примирение
посредством усыновления и воспитания, то крестьяне все
равно становились на всю жизнь обязанными дополнительно нес*
ти огромные тяготы, связанные с институтом аталычества
(см. ниже).
Лишение жизни своего сородича — брата или просто
однофамильца— расценивалось как позор и самоубийство, как
своего рода святотатство. Совершившего такое преступление,
как сказано, сородичи изгоняли обычно из своей среды. И все-
таки встречались внутриродовые убийства и связанные с ни-
ми акты мести, главным образом, между отдельными
отраслями некоторых многочисленных и сильных княжеских
фамилий. Факты подобного братоубийства особенно часты были в
роде дало-цебельдинских Маршан, о чем в народе сохрани-
1 В начале XX в. житель с. Мгудзырхва дворянин Мурзакан Марганшг
за оскорбление отхарского учителя А. Г. Векуа был предай суду. Огец
обвиняемого Маркоз, склонив учителя на примирение, вынужден был
пригласить его домой в сопровождении почетных лиц. Гостей встретили
радушно, женщины, — пишет Векуа, — «обнимая, прижимали к груди
меня». Зарезали быка, барана, индюшку, кур. Перед ужином почетные
старики советовались с гостем: «Хозяин хочет сделать тебя своим ахупха,
т. е. воспитанником и по обычаю ты должен приложить свой рот к груди
жены подсудимого. В таком случае ты получишь много подарков, но и ты
тоже должен дарить. Или же тебе положат на стол во время ужина ляжку...
из сваренного мяса быка. В этом случае ты можешь ничего не подарить, а
он все-таки должен подарить». Он согласился на второй обычай. «Предо
мной на столе положили большую ляжку быка. В начале ужина старший
хозяин поднял большой стакан, наполненный вином, все сидевшие за ужи-
ном встали, а прислуживавшие опустились на колени предо мной. Хозяин,,
стоя и держа стакан с вином, произнес речь, в которой выразил свою
благодарность мне и сопровождавшим меня лицам... — Отныне, — сказал он»,
указывая на меня, — этот молодой гость будет моим родным сыном, я дарю
ему лучшую мою лошадь, а сопровождающим его лицам дарю одного
быка». В тех же воспоминаниях мы находим описание обстоятельств, при
которых виновный должен был явиться к обиженному в сопровождении
миривших лиц. «Виновного вели э дом потерпевшего на веревке, со
связанными руками, потерпевший же сам должен был развязать пришедшего и
пустить прощаемого на свободу. После этого виновный приглашал
потерпевшего со всеми родственниками и почетными лицами, и устраивался пир.
В редких случаях удавалось достигнуть примирения при убийствах... В
таком случае зиновного в убийстве связывали, и он должен был лежать на
могиле убитого до тех пор, пока родные убитого не придут и не развяжут,
хотя такой мир не всегда оказывался реальным». (А, Г. Векуа.
Воспоминания, стр. 8, 23—25, рукопись).
443

лись еще довольно свежие воспоминания (одна из поэм абхаз-»
ского поэта И. Когониа, построенная на материале
исторических преданий, называется: «О том, как истребили Маршаны
Друг друга»).
Автор второй половины XIX в. С. Смоленский, хорошо
знавший быт некоторых абхазских горных обществ, указывал
в своих воспоминаниях о пребывании в Абхазии, что обида,
нанесенная отцу и деду, передаваясь потомству, никогда не
забывалась, и месть, как родовое наследство, завещалась
нисходящей линии, которая кровью врага, почетным
воспитанием или получением соответствующего вознаграждения
старалась смыть пятно позора, нанесенного ее предку1. Далее он
пишет: «Иногда целые столетия продолжались между двумя
родами подобные убийства... Долгое время канлы были
причиной междоусобия между двумя отраслями князей Маршани,
населявших: один Цебельдинское, а другие — Дальское
ущелья. Чтобы прекратить эти преследования, сильно
тормозившие материальное благосостояние края, последнею жертвою
которых был князь Саатбей Маршани Учардиевой отрасли,
убитый князем Алмахситом из потомства Тлапса, в 1859 году,
в присутствии русских властей..., хотели сделать попытку к
примирению враждующих, для чего и собрали князей обеих
отраслей, близ укрепления Цебельдинского. Они съехались,
ко лишь только кутаисский генерал-губернатор кн. Эристов
начал свою увещевательную речь, как раздался выстрел Ал-
махсита, на стороне которого было право канлы, и Саатбей
оказался убитым. Тут все разбежались и попытка к
примирению этим окончилась»2.
Не увенчались успехом и слабые попытки владетеля
Михаила Шервашидзе положить конец взаимному истреблению
абхазов на почве кровной вражды. В 1846 г. он созвал в
с. Лыхны народное собрание и предложил уничтожить обычай
кровомщения, причем это предложение, как сообщает Карл-
гоф, с восторгом было принято всем народам. Однако
принятое здесь решение осуществить не удалось из-за
противодействия со стороны дворян и князей, которым сохранение
указанных обычаев давало немалую выгоду3.
Таким образом, говоря о некоторых наиболее
характерных чертах обычая кровной мести у абхазов, можно отметить,
что (в отличие, например, от сванов) недостаточно была
разработана (как можно судить по имеющимся данным) систе-
1 «Не так давно князь Пшемаф получил 200 голов рогатого скота как
возмещение штрафа за убийство его прадеда. Братства..., по-видимому,
сильно содействовали в последнее время введению системы штрафов
взамен закона «кровь за кровь» (Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 163),
2 С. Смоленский. Указ. соч., стр. 161.
3 ЦГВИА, ф. ВУА, д. 18514, л. 12.
444

ма вознаграждения потерпевшей стороны за ранения и
различные увечья, хртя в общем не подлежит сомнению, что и
здесь за неумышленные поступки и телесные повреждения
платили хменьше, чем за убийство; земля почти не
фигурировала в качестве платы за «цену крови»; незначительным было
и влияние ислама и христианской религии, и церкви в деле
урегулирования враждебных отношений между людьми. Зато
очень велико было значение кузни и святилищ, где
произносились страшные проклятия в адрес врагов (аб§ара) и прино-»
сились всевозможные клятвы (акура). Однако особенную роль
играло установление молочного родства, исключительно
широко практиковавшееся для ликвидации кровной вражды.
Кровная месть была одним из ужасных
социально-бытовых пережитков, унаследованных Советской властью. Как ука-«
зывалось в докладе Н. А. Лакоба на II съезде Советов
Абхазии в декабре 1923 г., чувство кровной мести было еще «в
крови» жителей Абхазии — не только абхазов, но и мегрелов,
сванов, армян. «У меня убили отца. Оскорбили сестру.
Обидели родственника. Я должен отомстить. Я должен убить». В
качестве свежего примера докладчик указывал на нетерпимые
факты из селений Цебельда, Каваклук и Джгерда, где между
двумя основными фамилиями — Амчба и Ашуба — давно
легла кровная месть, которая, в частности, не позволяла этим
родам вместе появляться на общих сходах, что срывало
проведение важных мероприятий. Во многих гудаутских селениях
наблюдалась такая же картина: одна половина деревни враж->
довала с другой.
Избавила население Абхазии от этого бедствия Советская
власть. Причем в борьбе с кровничеством приходилось
прибегать к различным средствам воздействия на людей.
Большую работу проделали соответствующие органы Советской
власти, а также примирительные комиссии, которым надо
было проявлять гибкий такт и хорошее знание местных условий
и психологии враждующих сторон. Однако страшное зло кро-
вомщения было искоренено не одними только карательными
мерами, но главным образом развитием социалистического
сознания и вообще культуры населения Абхазии.
Глава XXVII
БРАК И СЕМЬЯ
Материалы по истории брачного института абхазов
представляют, несомненно, большой научный интерес. Вместе с
тем, познакомившись с общественно-политическим положение
ем и бытовыми условиями дореволюционной абхазской
женщины, семейно-брачными отношениями и свадебной обрядно-
445

стью, читателям будут более понятны те изменения в
семейкой жизни и брачных обычаях, которые произошли у
абхазов после Октябрьской революции.
Данный очерк я начну с тех правил, которые
регулировали заключение брачного союза между представителями
.определенных социальных групп.
Ограничения браков. У абхазов мы встречаемся с рядом
'брачных ограничений, то есть запрещений брачного союза в
среде определенных групп людей. Они распадались на два
основных вида: ограничения браков, во-первых, по мотивам
родства и, во-вторых, сословной принадлежности лиц,
вступающих в брак.
Строго запрещаются браки внутри рода или фамилии.
Этот обычай в науке принято называть экзогамией.
Экзогамия представляет собой один из древнейших социальных
институтов, сыгравших огромную роль в развитии общества.
С появлением экзогамии локальный хозяйственный коллектив
становится коллективом родовым — первобытная община
отделяется от первобытного стада.
Позднейшие экзогамные ограничения распространяются
прежде всего на отцовский род в широком смысле этого
слова, то есть на всю родственную группу, носящую общее
родовое имя (ажэла). Внутриродовые браки расцениваются как
позор и преступление против одного из важнейших обычаев
народа. Прежде не дозволялось заключение браков даже
между представителями двух различных родов, которые хотя бы
по преданию считались находящимися в родстве между
собой. Согласно этому обычаю, охватывавшему и материнский
род, нельзя было жениться также на девушке, носившей
фамилию не только матери, но даже материнской бабушки, хотя
по сравнению с собственно родовой экзогамией последние
ограничения носили все же менее строгий характер.
Как сказано, браки не допускались также между
родственниками по воспитанию (аталычество). С точки зрения
брачных ограничений, искусственное (или молочное) родство
характеризуется, однако, известной двойственностью.
Поскольку, согласно утвердившемуся в советской науке взгляду,
группа воспитателя, именуемого аталыком, первоначально была
группой матери воспитываемого, то брачные запреты по
линии молочного родства связаны по происхождению с
экзогамными запретами. Но, с другой стороны, в период развигия
феодальных отшлдений обычай воспитания феодализируется,
отношения аталычества завязываются, главным образом,
между князьями и крестьянами, а между ними уже не могло быть
браков не столько в силу родственных отношений, сколько по
причине сословного неравенства.
446

Как бы то ни было, заключение брачного союза между
молочными родственниками считалось таким же
недопустимым святотатством, как и между кровными родственниками.
Браки запрещались не только в силу воспитания, но даже
вследствие случайного приобщения к молоку чужеродной
женщины. Достаточно было какой-нибудь матери по той или иной
причине накормить своей грудью хотя бы один раз ребенка
из другого рода, чтобы запретить браки между
соответствующими семьями. Это было одной из причин, поддерживавших
избегание браков в пределах поселка.
Кровосмеситель, считавшийся самым бесчестным
человеком (ама*агьа), сурово наказывался. Согласно одному
документу, в XIX в. отцеубийство и кровосмешение судились
фамилиями преступников, причем приговаривали их к пене или
продаже, иногда даже к смертной казни, что, впрочем,
бывало редко1.
Несколько десятков лет тому назад в сел. Эшера на почве
кровосмешения случилось следующее. Двое молодых, юноша
и девушка, принадлежавшие к одному абхазскому роХу,
полюбили друг друга и по ночам,тайно встречались в комнате
последней. Однажды, узнав об этом, родной брат девушки
ранним утром подстерег любовника, пытавшегося незаметно
уйти со двора его дома, остановил и выстрелом убил на
месте, а потом торопливо направился туда, где спала его сестра.
На ее вопрос «Что за выстрелы?», он бросил ей негодующие
слова: «Я убил собаку!» и прибавил: «Умри и ты!». Раздался
второй выстрел, и единственная любимая сестра замертво
упала на тахту. Явившись к властям, убийца попросил
арестовать его. Впоследствии на суде он показал: «Они своей
преступной связью опозорили не только меня и нашу фамилию,
но и всех абхазов, и я должен был смыть позор, а потому и
убил их».
Однако наиболее характерным наказанием для
кровосмесителя было изгнание из родины, «снятие фамилии» (ажэ-
ла-хыхра), лишение его всех прав члена рода. От него
отказывались родичи, а то и вся община, с ним не разговаривали,
не посещали и не впускали к себе, не мстили за него и т. п.
Такой отверженный изгнанник вынужден был искать помощи
и убежища где-нибудь за пределами своего селения. Но и
закон гостеприимства не мог избавить его от всеобщего
презрения. Нигде с ним за одним столом не садились, а еду
подавали ему отдельно, причем остатки его трапезы, в том числе
даже и соль, на его же глазах выбрасывались на двор со
словами: «от собаки — собаке». Редкие случаи нарушения
экзогамных запретов встречались, главным образом, в среде вые-
1 ЦГИА Груз. ССР, ф. 416, оп. 4, д. 7, л. 17.
447

шего сословия, представители которого вообще более терпимо
относились к фактам искажения традиционных обычаев и
кравов.
До победы Советской власти в Абхазии, как и везде, силь-
ны были также сословные ограничения браков. Князья и
дворяне считали ниже своего достоинства вступать в брак с пред*,
ставителями крестьян, а так называемые вольные, или
«чистые», крестьяне, в свою очередь, избегали браков с лицами и&
более низших категорий трудящихся.
Н. С. Джанашиа сообщает о многочисленных суровых
мерах ограничения вступления в брак по мотивам сословного
неравенства. Он пишет, например, что в 1898 г. в с. Тамыш
одному ашиакма (привилегированная социальная прослойка
между крестьянами и дворянами) понравилась крестьянская
девушка, дочь его соседа. Он знал, что против этого брака
восстанут как его, так и ее родственники и тем не менее
женился на ней. Однофамильцы жениха, считая, что он
опозорил их фамилию, предложили ему развестись со своей женой
или отказаться от их фамилии. При этом договорились, чтобы
никто из них не впускал его к себе в дом, не оплакивать его,
если он умрет, ни в беде, ни в радости не общаться с ним.
«Здесь нелегко разойтись с женой, — замечает автор, — но„
в конце концов, муж предпочел потерять любимое существо и
сохранить фамилию, а жена его не вынесла всего этого и
повесилась». Вот другой пример подобного же рода. В с. Ад-
зюбжа одна девушка из категории «чистых» крестьян
полюбила сына бывшего крепостного, молодого абхаза, и тайно
вышла за него замуж. Ее родители дали клятву друг другу, чта
пока они живы не впустят ее в свой дом, если она умрет, не
оплачут ее и не допустят ее на оплакивание в случае смерти
кого-либо из родных. Кроме того, они обратились к другим
крестьянам и сообща с ними вынесли такой приговор:
опозорившего целое сословие сына бывшего крепостного не
допускать на общественные сходы, не делать его участником горя
или радости ково-либо из них и предложили ему покинуть
селение и переселиться в другое место1.
Женатый на рабыне (ахтыгьхэыс) считался человеком а
правовом отношении неполноценным. Он не мог быть,
например, соприсягателем, не имел права клятвенно поручиться за
кого-нибудь (ахыкуаара дышьтнахуамызт) и т. п.
Так неравные браки приносили молодым неимоверные
страдания и несчастья, а нередко кончались и трагической ги*
белью молодых. Любовь не могла быть свободной в условиях
господства социальной несправедливости.
Ограничений браков по мотивам религиозной
принадлежности абхазы почти не знали. Нередки были случаи, когда пер-
1 «Иверия», Тифлис, 1898 г., № 38.

вая жена была христианка, а вторая мусульманка, или
наоборот. Между наследниками от таких браков каких-либо
несогласий на религиозной почве не бывало. Так, один из главных
деятелей политической истории Абхазии XIX в. Кац Маан имел от
первой жены детей, которые, как мать и отец их, были
ревностными мусульманами, а вторая его жена была
христианкой и воспитала своих детей по правилам этой веры1.
Способы заключения брака. «Бросание пули». Брак
заключался, главным образом, путем мирных переговоров между
соответствующими родственными группами. Как говорит Сол.
Званба, если невеста понравится жениху, то родственники с
обеих сторон делали сговор, у бедной же девушки не считали
нужным спросить ее согласия. Часто дело устраивали не
только без согласия девушки, но и жениха. Обручение
происходило, как правило, заочно, при отсутствии молодых. Например,
владетель Абхазии Михаил в 1829 г. женился на дочери джи-
гетского князя Беслангура Аридбея, которую он увидел пер-»
вый раз после вениа (разошелся с нею в 1831 г.J. Старший
родственник жениха, обычно отец, приезжал в сопровождении
нескольких лиц к родителям невесты с подарками (золотые
или серебряные вещи, деньги, лошадь и др.). В случае
согласия и невесты отсылали жениху какую-нибудь вещичку в
знак того, что она принадлежит ему. Эти незначительные
взаимные подарки при обручении называются «обменом за руко-
битие» (анапеймдахь).
Перед отъездом представители жениха оставляли газырь
с пулей и зарядом пороха и стреляли в воздух. Этот обычай,
известный под именем «бросания пули» (ахкаршэра), служил
выражением нерушимости состоявшегося договора. Пуля или
стрела фигурируют здесь, как и у сванов, очевидно, как
символы насилия в случае отказа со стороны девушки от данного
слова. И действительно, после этого никто другой не мог
претендовать на руку сосватанной таким способом девушки без
опасения мести со стороны жениха. Вслед за «бросанием
пули» жених посылал родителям невесты плату за нее и забирал
ее к себе тотчас же или спустя некоторое время.
Разновидностью мирных способов оформления брачного
союза является люлечное обручение, при котором, в знак
договоренности соответствующих сторон, на люльках, где
лежали младенцы, делались нарезы (агара^айуара). При этом от
имени будущего жениха в изголовье будущей невесты
клалась та же пуля с тем же зарядом пороха.
В последний период молодые все более сами
договаривались о своем браке. В знак соглашения они обменивались со-
1 АКАК, т. IX, ч. I, стр. 180.
2 Там же.
29. Ш. Л* Инал-ипа.
449

ответствующими подарками. Отказ от данного обещания
также не прощался ни с той, ни с другой стороны1. Молодые
часто прибегали к помощи посредника (акьавьариа) для ведения
переговоров и урегулирования своих брачных дел. При этом
инициатива всегда принадлежала стороне жениха. В случае
успешного исхода порученного дела, посредник
вознаграждался женихом кожей и головой зарезанного на свадьбе
животного. Если предвиделся отказ со стороны родителей
невесты, жених тайно уводил ее в назначенный час, а посредник
обязан был выступать одним из первых в числе его пособников.
Похищение. В старые времена и вплоть до недавнего
времени у абхазов одним из способов заключения брака было
умыкание девушек (амтдарсра), хотя в общей массе оно было
все же довольно редким явлением2. Похищали обычно лучших
невест, которые и по своему происхождению должны были
стоять, как правило, не ниже жениха. Похищение вызывалось
часто опасением безуспешности попыток положительного
решения вопроса мирным путем. Чаще же всего к похищению
прибегали ввиду отказа девушки от своего обещания выйти
згм>ж, а иногда для избежания платы за невесту. Неудачное
похищение могло на всю жизнь помешать молодому человеку
создать свою семью, так как не всякая девушка согласилась
бы потом выйти за «отвергнутого». Более того, он мог
поплатиться и самой жизнью в своем стремлении во что бы то ни
стало удовлетворить чувство оскорбленного самолюбия.
Обратное отвоевание невесты т#кже не менее тяжким позором
ложилось на жениха и его группу.
Поэтому приходилось действовать решительно и быстро.
Нужно было незаметно отвести похищенную далеко,
припрятать ее в лесу или у какого-нибудь влиятельного лица, к
которому жених сам или через посредника обращался со словами:
«Моя честь в твоих руках!» Это было одной из важнейших форм
проявления закона гостеприимства. Хозяин и его родичи брали
под свою защиту и покровительство доверившегося им гостя и
прилагали все усилия для успокоения родственников невесты.
Чтобы «потушить дело», требовалось, в первую очередь, вы-
1 О том, до чего мог диьести отказ со стороны девушки выдать ее
замуж, свидетельствует следующий факт. В 1867 г., когда «мысль о
выселении 'абхазцев опять пошла в ход», из Келасури — одного из главных
пунктов, где собирались махаджирскне эмигранты, — выселялось в числе
других семейство, в котором была взрослая дочь, сосватанная за
молодого абхаза, не желавшего уезжать из родины. Сгарик — отец девушки—
отказался выдать свою дочь жениху: поедем, говорит, с нами и получишь
ее в Турции. Молодой не соглашался, и спор дошел до того, что жених
вынул пистоле! и убил наповал своего предполагаемого тестя. Но и он
но успел увезти девушку — родственник старика заколол его кинжалом.
(«Кавказ», № 40, 1867 г.).
2 А не «наиболее распространенной формой брака» (Н. Державин.
Свадьба в Абхазии. СМОМПК, в. 36, Тифлис, 1906. стр. 2).
450

удить согласие девушки на данный брак (а^а лдырхзон)*
Затем в сопровождении почетных лиц шли на мирные
переговоры с ее родственной группой, которые, как правило, з конце
концов оканчивались примирением сторон. Обратное взятие
девушки грозило местью со стороны жениха. Но и
похищенная, побыв с похитителем сутки и даже меньше, сама уже
редко соглашалась вернуться к родителям домой, так как
знала, что редкий жених согласился бы потом жениться на
такой «опозоренной».
Если претендентами на руку девушки выступали
одновременно два человека, то они оба должны были клятвенно
отказаться от нее, «освободить ее». Все это осложняло и от-
клааывало на долгий срок решение вопроса личной жизни
многих абхазок и абхазов и даже нередко вело их к без^
ч^рачию.
Однако было бы не совсем правильно рассматривать брак
похищением как неизменно насильственный акт. Не говоря о
других источниках, излагаемый в этой главе фактический
материал, количество которого можно было бы значительно
увеличить, свидетельствует о существовании и таких, правда,
<юлее поздних вариантов этой формы заключения браков, как
похищение с согласия девушки (брак уходом) или даже по
предварительному сговору обеих семей (фиктивное
похищениеI.
Рассмотренные способы добывания жены имеют в виду
привод невесты в дом жениха. Однако в редких случаях
жених сам переселялся в дом невесты (ахатзара). Этот
вид брака, не популярный у современных абхазов, вызывался
главным образом тем, что родители единственной дочери
стремились сохранить за нею право наследования имущества,
которое в противном случае переходило, в первую очередь, к их
ближайшим родственникам по отцу. Несмотря на это, группа
жениха слишком неохотно соглашалась на переселение своего
сородича к жене.
Калым (ачма). В старой Абхазии материальные
взаимоотношения свойственников характеризовались прежде всего
приношениями жениха, то есть платой за невесту так
называемого калыма (по-абхазски ачма). В более поздний период
своего развития ачма вносилась по частям, обычно в два
приема. Первая часть, гарантировавшая жениху права на
девушку до полного погашения калыма, называлась «аматырбага»
(данный составной термин можег означать: «то, что
позволяет жениху видеться с невестой»). Размер этой части ачмы
1 Я. С. Смирнова. Об обычае умыкания у .абхазов. «Кр. сообщения
Лн-та этнографии», XV, 1952.
451

определялся примерно одной лошадью или соответствующими*
подарками (комплект костюма для невесты и пр.). Они достав*
лялись группой жениха в день или вскоре же после
соглашения о браке. До полной уплаты ачмы невеста оставалась в до*
ме своих родителей, и жених только изредка навещал ее для
короткого свидания с нею, причем во время своего первого по-<
сещения он устраивал в доме отца невесты пирушку на свои
средства. По описанию Зваиба, назначив день первого свидач
ния, родственники снаряжали жениха со свитою (женщины
раньше обычно не участвовали в визите жениха), снабдив
подарками для невесты и ее родственников. Придя на место,
какой-нибудь почетный человек из свиты жениха, став перед
отцом невесты на колени, подносил ему стакан вина, отец выпи-»
вал его, а подносивший предъявлял ему подарки, привезенные-
женихом. Во время всей этой церемонии жених со своим
дружкой должны были почтительно стоять1.
Право свободного посещения родительского дома
невесты жених получал лишь после нанесения им официального,
визита тестю с подарками (махэра-цара). Раньше это проис*
ходило до свадьбы, а в последующем — спустя некоторое
время после свадьбы в доме жениха. В целях сокращения
расходов, указанный визит иногда приурочивали ко дню свадьбы.
Женихи из зажиточных слоев населения в XIX — начале
XX вв. доставляли тестю несколько лошадей и быков,
персональные подарки на имя близких родственников невесты —
отца и его братьев, воспитанника, дяди по матери, которым
дарили лошадь, предметы вооружения или другие ценные
вещи, а матери и бабушке — платья. Жених доставлял также
продукты для пира: напитки, хлебные припасы, животное на
мясо и даже соль. Так, например, Н. Джанашиа пишет, что
одно знакомое ему лицо доставило родителям жены 500 руб.
наличными, 16 быков и 16 лошадей, из них 4 с седлами
(вообще же лошадей дарили без седел).
Как видно из этого, ачма уплачивалась, главным
образом, скотом, но часто в ее состав входили и другие ценности,
в том числе деньги. Относительно покупного брака у племен
Западного Кавказа в одном документе первой половины XIX в..
говорится, что отец, отдавая дочь замуж, берет за нее плагу
рабами, скотом, оружием и другими предметами, по
обоюдному согласию с женихом2. По свидетельству майора Бара-
това, в 1866 г. в сел. Джал крепостные платили за невесту
24 руб., а по другому источнику один лыхненский крепостной:
крестьянин (Кумач-Куаса-ипа), нуждаясь в деньгах для упла-*
ты ачмы, в те же годы продал участок своей земли3.
1 С. Т. Званба. Указ соч., стр. 62.
2 ЦГИА Груз. ССР, ф. 416, оп. 4, д. 7, л. 9.
3 Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 304.
452

Размер ачмы был различный. А. Черепов говорит, что
;ачма, получаемая крестьянским сословием «анхаю», была ме-»
нее ачмы, получаемой «старыми родами», то есть князьями и
.дворянами.В большей части случаев ачма не превышала 6
коров и 6 рублей1, или 10 коров и 10 рублей. Вообще же в XIX в.
она колебалась от 3 коров и 3 рублей до 15 коров и 15 рублей.
Взнос ачмы, то есть «платы владельцу при выходе замуж
.девиц», составлял одну из повинностей зависимого
крестьянского сословия «ахоую», хотя и владелец, в свою очередь,
обязан был обратной ачмой, то есть помощью тому из своих
подвластных этой категории, который покупал себе невесту.
Однако обратная ачма равнялась лишь половине полной
ачмы. Владетель Абхазии, при выходе замуж подвластной ему
девушки, получал ачму обычно в размере 6 коров и 6 рублей.
По словам того же Черепова, всякий, вступавший в брак с
дочерью зависимого крестьянина (ахььпьшы), приводил корову
в подарок ее патрону (ахылаП)Ш(йыJ, ибо только с уплатою
ачмы в пользу владельца прекращалась зависимость невесты
от него.
Владелец мог разрешить и не разрешить своему
домашнему рабу (ахашэала) обзавестись семьей и создать
отдельное хозяйство. Но если же владелец давал рабу разрешение
жениться, то он, согласно народному обычаю, в то же самое
время обязан был выделить ему где-нибудь около себя
небольшой участок земли, а также корову с теленком, медный
котел и кое-какую постель. Иными словами, актом женитьбы
раб переходил в сословие крепостных крестьян (аху-уош). За
жену ахашвалы, ввиду отсутствия у него собственности, а-шу
должен был платить, по обычаю, его владелец3.
Крестьяне «анхаю», получая ачму при выходе замуж
дочери, сами также вносили своему протектору часть этой
платы под названием «ахшбыр», которая обыкновенно состояла
из одной коровы или десяти рублей. Следовательно, ахшбыр—
это часть ачмы, которая, как особая форма крестьянской
повинности, присваивалась феодалом под предлогом молочного
родства (слово «ахшбыр» означает «плату за молоко», то
есть, очевидно, за молоко той коровы, которую аталык обычно
получал от князя при взятии ребенка на воспитание). Так
помещики не упускали ни одного случая, чтобы поживиться
за счет крестьян, в данном случае за счет той платы (ачма),
которую последние получали по обычаю, выдавая своих
дочерей замуж.
Но не только крестьяне, дворяне также приносили
свадебные дары своим князьям, прежде всего князьям из владе-
1 Антелава И. Г., Дзидзария Г. А., Олонецкий А. А, Указ. соч., стр. 409.
2 Там же, стр. 403.
3 «Абхазцы (Азега)...», стр. 39, 41.
453

тельской фамилии Шервашидзе. Так, по описанию И. К. Баг-
ратион-Мухранского, поверенного малолетнего кн. Георгия —
сына Дмитрия Гасанбеевича Шервашидзе, дворяне Маан и
Званба, являвшиеся вассалами кн. Г. Д. Шервашидзе и
жившие на его земле, в частности, «в случае вступления в брак
удельного князя или его детей, каждый из них обязан был
привести в дар лошадь, а на праздник св. пасхи лучшую
корову из своего стада. Дары эти хотя и были обязательными,
но считались почетными, потому что были сопряжены со
званием княжеского дворянина»1.
Представления об ачме все более слабеют в народной
памяти. Сохранились лишь некоторые отдаленные пережитки
и фольклорные данные, в частности, поговорки, например,
такие: «При сватовстве нетрудно получить жену, если только
справишься потом с уплатой ачмы» (П>хэыс хэан агьхэыс ды-
шуоурыз, чма шаан ачма узшэондаз), «У кого сын родился^
пир устраивал, у кого же дочь — ачму подсчитывал» (Ц)а дза-
уаз—П)агур§ьа иуаи, п>ха дзауз— ачма тз,их'уан).В старинной-
абазинской поговорке говорится: «Имеешь дочь — имеешь и
ачму» (Агьха думазари, ачмагь умет), а поговорка
позднейшего времени, наоборот, гласит: «Появилась дочь — не
стало состояния» (Агьха думазари, млыку гьумам).
Сохранились и некоторые другие фольклорно-этнографи-
ческие свидетельства покупного брака. По обычаю,
поздравляющий новорожденного подходил к люльке и, если ребенок
мужского пела, клал под его подушку порох и пулю — символ
его будущего назначения. Девочке же клали под голову
подарки, состоящие из каких-нибудь вещичек или денег,
очевидно, в знак того, что она рождена для того, чтобы
доставить отцу выкуп, даваемый за нее женихом. Пережитком
указанной формы заключения брака является также обычай,,
согласно которому, если бы умер жених, обрученная с ним
невеста все равно обязана была переселиться в дом его
родителей и находиться там в качестве обыкновенной невестки в.
течение сорока дней (этот срок впоследствии все более
сокращался), после чего она возвращалась домой, правда, с
некоторыми подарками. Рассказывают, что в день первого
посещения женихом своего тестя хозяева заставляли жениха
таскать бревно, после чего лишь садились за стол, а на
следующее утро он вместе с провожатым обходил кругом и осмат^
ривал все хозяйство родителей своей невесты, что, по-видимо^
му, нужно понимать как отдаленные отголоски древнего
обычая отработки жены.
В архивных материалах и описаниях XIX в. мы находим
немало данных по вопросу о калыме у других племен Черно-
1 Цит. по Г. А. Дзидзария. Восстание 1866 года в Абхааии, стр. 37.
454

морского побережья Кавказа, свидетельствующих о том, что
отец, отдавая свою дочь замуж, брал за нее плату рабами,
скотом, оружием и другими ценностями1. Так, по словам
Белла, в конце 30-х годов прошлого столетия один молодой черкес
похитил невесту без согласия ее родителей, но потом,
поскольку у него не было договора относительно выкупа жены,
вынужден был заплатить за нее значительно дороже, а именно*
двух мужчин-рабов и двух женщин-рабынь, кольчугу, саблю
и револьвер, украшенный серебряной резьбой, кроме того
баранов и быков стоимостью около двухсот фунтов стерлингов.
«Между тем, — пишет Белл, — в обычном Порядке он обязан
был бы заплатить около половины этой стоимости. В том и
другом случае, однако, дается значительное время, иногда
несколько лет для возмещения выкупа»2.
Приданое. Калым постепенно теряет характер платы за
невесту и на известном отрезке времени превращается в экви«*
валентное приданое (аихрапара). Вообще же, как установлен
но исследованиями советских этнографов, в частности,
работами Н. А. Кислякова, калым и приданое представляют собой
два не связанных одно с другим явления; они развивались
самостоятельно, а с количественной стороны в обратной про*
порции друг к другу3. Вместе с тем, как можно судить по ма*
тсриалам истории семьи и брака у абхазов, относящимся в
основном к XIX в., временная эквивалентность калыма и при-»
даного является, по-видимому, неоспоримым фактом, причем
это довольно случайное историческое совпадение может одна-*
ко охватывать собой более или менее продолжительный
период времени.
У абхазов в последнее время, например, в конце XIX —
начале XX вв. приданое стали давать даже раньше, чем
жених доставит свои дарения. Материальные взаимоотношения
свойственников настолько видоизменились, что они уже давно
не имеют ничего общего с калымом, то есть односторонним
вещественным вознаграждением со стороны жениха. В народе
говорили: «С чем придет жених, с тем и уйдет». Бывало даже,
что отец девушки прямо называл жениху, что тому следует
доставить в качестве ачмы, чтобы он мог наделить свою дочь
соответствующим приданым. В данном случае происходит по
существу взаимный обмен ценностями приблизительно
одинаковой величины. Причем как при уплате ачмы, так и при
составлении приданого значительную помощь оказывали род-«
ственники — однофамильцы, дяди по матери, воспитанники
(последние обычно доставляли лошадь с седлом для невесты,
1 ЦГИА Груз. ССР, ф. 416, оп. 4, д. 7, л. 6.
2 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 447.
3 Н. А. Кисляков. Семья и брак у таджиков. «Труды» Института
этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая, т. X, VI. М., 1959, стр. 165 ел.
455

но и сами награждались женихом подарками, конечно, не
меньшего значения).
Количество и состав приданого не были строго
определенными, завися от социального и экономического положения
человека. Так, в начале текущего века приданое у богатых
обычно включало в себя лошадь для жениха, дойную корову
или буйволицу для невесты, кое-где и буйволов с арбой, на-
дочажную цепь, медные котлы, тазы, кувшины, посуду,
вертел, железные крючки для мяса, сундуки, платья, ковры,
деревянный портфель с резьбой (адагьа), рукодельный занавес
изо льна, шерсти или хлопка для занавешивания стены под
названием «ахарха» (ахархаI. В редких случаях в качестве
приданого фигурировала и земля. Представители высшего
сословия своим дочерям при выходе замуж давали иногда также
крепостных и слуг (анабзыт,, агандал). Например, земли в
сел. Абжаква занимали мегрельские моджалабы, полученные
кн. Дм. Шервашидзе в приданое за женой2. Когда жених стоял
выше по происхождению, чем невеста, родственники последней
старались снабдить ее более значительным приданым, в том
числе давали иногда даже раба, причем эта плата «за
уравнение» невесты с женихом так и называлась: «цена за недостач
ющее» (анамзагъса).
Брачный домик (амхара). Между сговором и переводом
невесты в дом жениха проходил в старину длительный
промежуток времени. До перехода же на территорию мужа она
оставалась «сидеть нареченной» (дхэаны дтаан) в своем
родительском доме. Позднее ее переводили иногда в другое место,
причем для временного водворения невесты (ахацадгала)
жених избирал своих материнских дядей, аталыка,
воспитанника (но никак не сородичей), а также просто приятелей, с
которыми он с того времени вступал как бы в родственные
отношения. В этот промежуточный период жених в
сопровождении дружки время от времени тайком навещал невесту (при
наличии им отводили отдельное помещение, где молодые, не
стесняясь старших, могли бы вести себя свободно).
По словам хорошо осведомленного анонима 70-х годов
XIX в., у абхазов свадьба у жениха бывала лишь года через
два после брака, то есть после того только, когда зять и тесть,
собравшись со средствами, окончательно обменяются
подарками, причем девушка в это время считалась не невестой
только, а женой «даже в тех случаях, когда она оставалась
1 Ахарха, являвшаяся непременной составной частью приданого,
растягивалась на расстоянии свыше 1 м от стены для предохранения
сложенной горой постели, причем, в. отличие от других привезенных невестой
рукоделий, этим завесом, являвшимся ее личной принадлежностью, она
никого не одаривала.
2 «Материалы по истории Абхазии», стр. 128.
456

в доме своего отца», что бывало, если ее муж, по обычаю
обязанный первым дать подарки, не представит их. Муж з
продолжение этого времени имел право посещать свою жену,
оставаться с нею наедине, но не смел взять к себе1 (однако,
по понятиям позднейших абхазов, жених и его нареченная ни
при каких обстоятельствах не должны были иметь интимных,
супружеских отношений в родительском доме невесты).
Во время добрачных визитов жениха кратковременные
встречи с невестой устраивались где-нибудь у соседа (при
отсутствии старших), в отдельном помещении при
родительском доме невесты или в особой брачной постройке под
названием амхара (амхара). Согласно свидетельству разных
авторов, всякий абхаз, если он не был совсем беден, должен был
иметь два-три жилища: так называемый «большой дом», или
«гостиную», домик для семьи и конусообразную плетенку для
новобрачных2.
Молодые не только не принимали участия в переговорах
о браке, но и после своего заочного обручения старались не
попадать на глаза старшим, уходили временно из дому или
запирались каждый в свои амхара. Эти домики представляли
собой маленькие однокамерные конусообразные круглые
постройки специально для молодоженов, куда без крайней нужды
старшие вообще не заходили. Недели через две-три
устраивался «вывод из амхары» (амхара тыгара) как невесты, так и
жениха, сопровождавшийся пирушкой в честь снятия стыда
(аП)Хашьахьа).Обряд «вывода» обрученной из амхары и
веселье по этому случаю устраивал кто-нибудь из молодых лкь
дей, по выбору невесты или ее родителей. Он же сопровождал
ее в дом жениха в день свадьбы как «мужчина-дружок» (аха-
тдасаыза), которому жених должен был возместить все его рас-<
ходы. Между ним и обрученными устанавливались как бы
родственные отношения. Одновременно таким же путем
происходил и «вывод» жениха из его амхары, причем
устроившее пиршество лицо, «дружок жениха» (амахэашза),
вознаграждался также женихом. Обряды, связанные с выводами
молодых из амхары, считались ушедшими в область преданий
еще в начале текущего столетия3.
Таким образом, для раннего периода истории абхазских
племен наличие особой брачной постройки на территории
жительства невесты является, по-видимому, бесспорным
этнографическим фактом. С течением времени, по мере
постепенного перехода от матрилокального поселения супругов к пат-
1 «Абхазцы (Азега)...», стр. 45~-46.
2 С. Т. Званба. Указ. соч., стр. 60; Н. Джаиашиа. Абхазский культ и
быт, стр. 193—194.
3 Н. Джанашиа. Указ. соч., стр. 193—194.
457

рилокальному, перестали в основном строить брачный домик
у невесты. Однако еще до недавнего времени сохранялись
отдельные, но весьма показательные обряды,
символизирующие матрилокальное брачное поселение. Надо полагать, что
с этим поселением связаны, в частности, дожившие до начала
XX в. обряды «сажания обрученной невесты в амхару» (этот
обряд в последний период уже не обязательно предполагал
фактическое наличие у невесты своего брачного домика),
временного ее перехода к соседям и обратного водворения с
устройством пирушки и, особенно, обряд первого свидания
молодых под специальным занавесом, который встречался только
в доме невесты (вместо занавеса иногда употребляли бурку
жениха). По всей вероятности, этот занавес представляет
реальный пережиток поселения мужа в доме жены. Надо по-»
лагать, что в архаическом однокамерном помещении он
действительно отделял угол молодым.
Добрачные посещения жениха представляют пережиток
той далекой эпохи, когда супружеские отношения сводились
к более или менее продолжительному пребыванию мужа в
доме родителей жены. С уменьшением продолжительности
поселения мужа на территории жены и вырождением
отмеченных визитов в добрачные платонические отношения исчезла
надобность в отдельном жилище у невесты и его роль стал
выполнять указанный занавес, хотя в отдельных местах
Абхазии вплоть до XIX в. продолжали еще строить амхару не
только для брачных пар, но даже для девушек зрелого
возраста (правда, в этом немалую роль играли уже новые
моральные принципы народа). Так, А. Махвич-Мацкевич в 1864 г.
писал о родственном абхазам абадзехском племени: «На том
же дворе, где живут родители, для детей выстроены также
отдельные хижины. У каждого женатого сына своя хижина*
а также у каждой взрослой дочери. Если семья
многочисленна, то на дворе стоит иногда до 15 подобных хижин,
обращенных лицом к середине двора»1. По словам другого автора
XIX в., зажиточные абадзехи перед женитьбой строили новую
саклю, а бедные только разгораживали имевшееся у жениха
жилище2.
Тем не менее в последний период амхара фигурирует,
главным образом, на территории жительства жениха. Еще в
начале этого века почти каждый абхазский жених строил
себе амхару, без которой он не мог привести жену. Сразу же
по прибытии свадебной процессии в дом жениха невеста
водворялась непосредственно в амхару. Когда она переступала
1 А. Махвич-Мацкевич. Абадзехи, их быт, нравы и обычаи.
«Народная беседа», 1864, 3, стр. 3.
2 В. Натухайский. Указ. соч., стр. 19.
458

порог брачного домика, над ее головой у притолоки
скрещивали кинжалы, ударяя ими друг о друга. Это называлось —
«провести под железом» (аихадыхра). Невеста оставалась а
з мха ре до исполнения обряда «введения в большой дом»
(аашнду а&агара), сопровождавшегося специальной пирушкой,
\ страиваемой недели через две-три другом жениха на
взаимных началах. С начала и до конца свадебного цикла невеста
должна была находиться в амхаре и стоять при людях молча,
накрыв лицо широким и длинным (до ног) платком, обычно
темного цвета, выступающим, вероятно, в качестве оберега от
сглаза.
Схема примерного расположения главных жилищ и брачных построек
членов абхазской нераздельной большой семьи, состоящей из главы семьи,
занимающего со своей женой «большой дом», и женатых сыновей,
проводящих брачную жизнь каждый в своей амхаре (около середины XIX в.):
1. «место прислуживания» (^атдур^о, 2. «большей дом», или «гостиная»
(а<цьш-ду,асасааир,г>а), 3. постройки для женатых сыновей и взрослых дочерей
(амх,ара), 4. коновязь, 5. тенистое дерево в середине двора.
Итак, в историческом развитии особой брачной
постройки у абхазов можно наметить две основные ступени: во-пер*
вых, помещение для отдельных брачных пар на территории
жительства невесты (матрилокальный брак); еще до
недавнего времени по давнишней традиции амхару продолжали кое-
где строить для выходящих замуж дочерей у их родителей
459«

или же взамен этого употребляли занавес, под прикрытием
которого устраивались свидания обрученных; во-вторых, ам-
хара на месте жительства мужа, в которой молодожены
проводили брачную жизнь до выделения из семьи и создания
самостоятельного хозяйства (патрилокальный брак). Такая
амхара пережиточно встречается кое-где и до наших дней.
Привод невесты, Для привода невесты абхазский
дореволюционный состоятельный жених посылал многочисленную
конную сзиту (атацаагацэа). В ее состав входили его братья,
сестры, племянники, другие родичи, молочные родственники, а
также друзья и товарищи. Жених сам не сопровождал свиту
для привода жены, если дело было устроено открыто и не зы-
зьшало никаких беспокойств в отношении взятия невесты.
Свиту возглавлял пожилой почетный мужчина; среди женщин
также выделялась одна в качестве старшей
предводительницы. Собравшись в доме жениха, где идет оживленная
подготовка к свадебному пиру, и, поужинав перед отправлением в
путь, члены свиты под покровом темноты бесшумно выезжали
со двора.
Чтобы получить невесту из рук ее родственной группы,
свите приходилось преодолевать многочисленные и самые
разнообразные затруднения со стороны местных жителей. Так,
еще за несколько дней до прихода свиты, невесту «сажали в
амхару», а в день же свадьбы ставили ее в угол, накрыв
платком, или даже укладывали ее в постель и заставляли плакать.
Если свите устраивают угощение, что было раньше не
обязательно, то всеми мерами заставляют пить вино, стараясь
подольше задержать за столом. Кроме того, прежде даже
преграждали свите дорогу и всячески мешали ей отправиться в
путь, медлили с выдачей невесты, которую выводили
избранные ею провожатые (а не представители свиты жениха) и т. д.
и т. п. Эти помехи, не всегда шуточного характера, чинились в
той или иной мере и по пути следования свадебной процессии
до самых границ данной общины. Только за пределами границ
общины невеста переходила в руки свиты жениха.
Такое активное сопротивление родственной группы
невесты ее переходу к мужу также должно пониматься,
очевидно, как проявление противодействия матрилокальной
традиции становлению нового патрилокального поселения супругов.
Обратное шествие свиты с невестой к дому жениха
носило, наоборот, шумный и торжественный характер, всадники
стреляли, скакали по полям и пели свадебную «Песню
привода невесты» (атацаагарашэа) с характерным припевом «О,
редеда, Мофа» или «Уа ри-да-да Макуа».
Текст этой древней песни, сохранившейся лишь
фрагментами, почти не поддается псоеводу, так как утерян ее
первоначальный смысл. Один из ва^ мантов гласит:
460

Уа-ри да-да, Макуа, Макуа!
Леикуа напы свдндакьоуп,
Уа-ри да-да, Макуа!
Цэа-жьы-уари, Макуа!
Уа-ри да-да, Макуа!
Уа-ри да-да, Макуа!
Под звуки этой песни и залпов из ружей невеста
вводилась в дом жениха, у порога на ее голову сыпали серебряные
монеты и сладкие хлебные продукты, а порог, как сказано,
переступала под скрещенными кинжалами и обходила
помещение, куда ее ввели, рассыпая кругом просяные зерна.
Приобщение невесты к роду мужа и табуации в
поведении супругов. По обычаю, каждая свадьба в узком смысле
слова, как правило, непременно должна была
сопровождаться пиром. Свадебный пир (ачара) является кульминационной
точкой всего цикла свадебных обычаев, основным обрядом в
процессе приобщения невесты к родственной группе жениха,
В старину, по-видимому, он не отличался своими
большими размерами, как можно было бы судить на основании
позднейшего развития, когда указанные пиршества принимают все
более значительные масштабы. Свадебный стол, не
отличавшийся многообразием блюд, состоял в основном из свежего
вареного мяса крупного и мелкого рогатого скота (исключая
буйволов), мамалыги и вина. Приглашенных сажали внутри
какого-нибудь помещения, а также под открытым небом или
временным легким навесом (ашьагьа), женщин и мужчин в
отдельности. В далекие времена гостей сажали прямо на
землю, еду подавали им на листьях, а зимой стелили солому.
В начале пира отец жениха или жрец данного рода с
надетыми на заостренную палку сердцем и печенью
жертвенного животного и вином в руках произносил молитву в честь
покровителя домашнего очага Ажахара (Ажьаадра), прося
его о даровании молодой чете здоровья, долголетия и
счастливого потомства, чтобы они дружно жили, «как солнце и
луна», до глубокой светлой старости. Вслед за ним и все
остальные опорожняют бокалы во славу брачущихся. А дальше
толумбаш, избранный по рекомендации хозяина, взяв в руки
руководство столом, провозглашает новые и новые тосты. По
рассказам стариков, в разгар пира двое из обслуживающих
подходили к столам, натянув в руках бурку, или же
подружка и дружка невесты, держа тарелку, обернутую в шелковую
материю, обходили ряды пирующих с тем, чтобы последние
бросали туда свои дарения (ахаршз). Позднее подарки
невесте начали делать в ее помещении, куда желающие прихо-
461

дят после пира «посмотреть» ее (атацабара) и где она
должна стоять с накинутым на лицо платком в окружении подруг1.
Жениха не видно было на его свадьбе — он скрывался,
сопровождаемый своим неразлучным товарищем. По старому
адыгскому обычаю, молодые на свадьбе также не
присутствовали, невеста находилась в отдельной комнате в доме
родителей жениха, а последний уходил из дому к кому-нибудь из
близких друзей.
Провожатые жениха и невесты играли вообще весьма
важную роль в свадебных обрядах. С момента определения
срока свадьбы, они почти неотлучно находились вместе с
обрученными, помогали им, являлись их представителями в
обществе и при встречах со старшими. Жених без избранного им
постоянного товарища (амахэашза) никуда не выезжал, в том
числе и на свидания со своей невестой. Этот же товарищ
«выводил» его из амхары и «вводил в большой дом», устроив с
этой целью специальную пирушку (аашн-ду асаагар.), при
котором жених давал старшим примирительный «выкуп за
стыд» (агьхашьахьа); сопровождал жениха при его визитах к
тестю и т. п. Этим товарищем являлся обычно холостой
молодой человек, которому жених, в свою очередь, обязан был
теми же услугами при устройстве им своих брачных дел.
Дружка невесты, или «мужчина-товариш» (ахацаашза),
выбирался из числа однофамильцев (но не из родных
братьев), племянников, дядей по матери, а также младших ее
сверстников. Он сопровождал невесту на свадьбу с подарками как
представитель рода невесты. Считалось, что пока он
находится на свадьбе у жениха, невеста как бы продолжает еще
принадлежать своему роду. Одна из существенных его
обязанностей состояла в наблюдении за тем, как происходит
поступление подарков — одаривание невесты — пережиток покупного
брака. В конце свадьбы дружка невесты и другие ее
провожатые уезжали, получив от имени жениха соответствующие
подарки. Жених со своими друзьями провожал их далеко,
причем при расставании первые старались сорвать с головы
жениха башлык и утащить его с собой, но товарищи
последнего, в свою очередь, защищали его от всех подобных
шуточных нападений. Подруга же невесты (атацаашза* оставалась
здесь до «ввода в большой дом», после чего она уезжала к
себе домок с подарками и в сопровождении жениха. Месяца
через два она снова навещала молодоженов, чтобы погостить
немного у них (алагылара).
I В древнем шумерском эпосе о Гильгамеше в том месте, где Гиль-
гамеш оплакивает друга Энкиду, говорится: «Закрыл он другу лицо, как
невесте». (Н. Д. Флиттнер. Культура и искусство Двуречья и соседних
стран. М.-Л., 1958, стр. 138).
462

При первом супружеском посещении женихом амхары,
когда ок расстегивал «корсет невинности» своей невесты, мо-
ложедь околотка устраивала шумную обструкцию вокруг
брачного помещения молодоженов, создавая разного рода
помехи на пути жениха к его амхаре.
Так, если судить по некоторым смутным воспоминаниям,
в конце свадьбы, когда гости расходились, во дворе тушили
свет, чтобы жених мог незаметно прокрасться к своей невесге
в амхару. Однако, забавы ради, сверстники жениха, соседские
парни старались подстеречь молодого, и ему подчас
приходилось прибегать к разнообразным хитростям, чтобы обмануть
не в меру любопытных наблюдателей: переряжаться в
женское платье, накрываться широким платком или прибегать к
другим уловкам, чтобы неузнанным проскочить в амхару. Но
и после того, как он сумел пробраться в помещение жены, не
прекращались эти шуточные преследования: собравшаяся в
амхаре молодежь старалась подольше задержаться в ней,
играли и пели, подшучивая над женихом. Если же все его
старания не увенчались успехом и он был при переходе к
жене пойман, то снова зажигались огни, поднималось
оживление, раздавались выстрелы, песни, крики, шум. «Выручи
жену свою, джигит, — кричали женщины, — выручи!»1.
Невеста в доме мужа получала второе имя, которым
отныне ее называли все на месте нового жительства. Ее
собственное девичье имя, полученное при рождении, считалось
здесь как бы запретным и только ее родня продолжала
именовать ее по-старому.
Одновременно с вводом нового члена семьи в большой
дом, где горел общий очаг семейства, устраивали моление с
жертвоприношениями в честь покровителей «размножения
плоти» (ажьахара).
Хозяйственная деятельность невесты в доме мужа
начиналась обрядовым хождением к воде. Это делалось так. Утром,
на рассвете, свекровь, дав невестке в руки яйцо и медный
кувшинчик, вела ее к источнику и, придя туда, произносила
молитву следующего примерно содержания: «Мать — царица вод!
Не лишай ее теплоты своего сердца и очей! От сего дня да
будет она свободна в пользовании своими ногами!» При этом
невеста бросала яйцо в текучую воду, а свой кувшин наполняла
зодой и возвращалась домой.
Примерно через месяц после свадьбы жених вечерком
приезжал на сутки погостить к тому молодому человеку,
который сопровождал невесту на свадьбу от имени ее родных.
«Поеме греть зятя» туда приходили младшие родственники жены.
I М. ЛакербаЙ. Очерки истории абхазского театрального искусства.
Сухуми, 1957, стр. 23.
463

Окончательное «примирение» жениха с родственниками жены
происходило позже, во время официального визита к ним, ког-*
да, как было сказано, он доставлял туда лошадь, быка и
козла или барана (последние для жертвы родовым божествам от
имени невесты, перешедшей к мужу). С момента сватовства
до окончания свадебного цикла жених должен был ходить в
башлыке, закутавшись в бурку; он не имел права быть с
открытой головой, особенно в присутствии старших
родственников жены.
После свадьбы, до первых родов, невестка в старые
годы отправлялась к своим родным на несколько месяцев, и
лишь после этого она как бы окончательно переезжала к
мужу. По словам некоторых, «возвращенная» к отцу молодая
женшина оставалась в его доме около года. Но этот обычай,
называвшийся вышедшим из употребления термином «абрых-
ра»1, давно отошел в область преданий. '
Таковы вкратце основные абхазские свадебные обычаи,
отличавшиеся необычайной сложностью, в частности,
налагавшие тяжелые обязанности на молодых, особенно на молодую
женщину. Указывая, что жена в семье абхаза находится в
более невыносимых условиях, чем в мегрельской семье, Н. Джа*
нашиа писал: «Одна только свадебная церемония может
заставить неабхазку навсегда отказаться от мысли выйти
замуж, лишь бы не испытать этих мучений»2.
Брак был связан у абхазов с целой системой табуации
во взаимоотношениях супругов как между собою, так и с
родственниками каждого из них. Особые правила определяли,
поведение каждого из супругов по отношению к
родственникам другого.
Из брачных запретов прежде всего следует указать на
скрывание молодых от старших с момента обручения и до
завершения всех свадебных обрядов и даже позже. Причем у
абхазов пряталась не только невеста, но и жених, который, в
частности, скрывался в брачную ночь, а на следующий вечер
провожатые друзья как бы силой приводили его к невесте в
амхару. Однако рано утром, до рассвета, он снова уходил из
дому, чтобы вместе с женою никто его не видел. Это
продолжалось в основном до указанной примирительной пирушки
во время «ввода в большой дом», устраивавшейся недели
через три после свадьбы на средства «товарища жениха». Если
бы, например, пришлось неожиданно встретиться со
старшими, особенно из числа сородичей, то жених, будучи верхом,
не задумался бы бросить на дороге своего коня с седлом,.
1 Б. Дж анаши а. Абхазо-грузинский словарь. Тбилиси, 1954, стр. 11.
2 Н. Джанашиа. Кое-что из жизни и быта Абхазии. (Заметки путника)»
«Иверия», 1902, № 109 (на груз. яз.).
464

лишь бы скорее убежать прочь и не столкнуться с ними лицом
к лицу. Скрывание жениха в первое время после брака от
всех старших, в первую очередь от своих старших
родственников, является едва ли не самым характерным элементом всего
абхазского свадебього ритуала. Но иногда и после этого муж
и жена до года и даже больше не показывались вместе
взрослым представителям своих родов и вообще старшим.
Мужчине, кроме того, не полагалось в течение определенного
времена показываться отцу вместе со своими детьми.
В числе наиболее стойких табуаций следует назвать
также запрет, связанный с разговором и именами (ахьзшьара).
Муж и жена в присутствии третьего лица никогда не должны
были произносить имен друг друга, а невестка не говорила
имен свекра и свекрови и всех вообще старших
родственников мужа. Последний, в свою очередь, не называл по имени
своего тестя, тещу и некоторых других старших
родственников жены. По древнему обычаю, невестка всю жизнь должна
была стоять и молчать перед свекром «из уважения» к нему
и оказывать ему другие знаки внимания и почести. При
свекрови и других старших родственниках мужа она могла
садиться и начать разговаривать лишь по истечении более или
менее длительного срока.
Таким образом, обычаи избегания у дореволюционных
абхазов, как и у адыгских племен, представляли собой
совокупность запретов в отношениях между женихом и невестой
(«скрывание» в течение около года), между супругами, меж-»
ду родителями и их детьми, между женщиной и
родственниками ее мужа, между мужчиной и родственниками его жены.
При этом, как видно, одни элементы брачного института
абхазов пережиточно отражают переходное состояние от
группового брака к парному и индивидуальному, моногамному,
другие черты их брачно-семейных отношений указывают на
развитие от матрилокального поселения к патрилокальному1.
Анализ первичного значения абхазских терминов родства
позволяет заглянуть в глубь веков, способствует выяснению
древнейших форм брака, указывает на пережитки первобыт-«
но-общинного строя. Одним из древнейших и важнейших
терминов родства является «брат», по-абхазски «аешьа», что
буквально переводится как «единокровный» (от «ашьа» —
кровь). Первоначально «брат» и «сестра» носили, очевидно,
одно название («сородич», «брат по племени»), но в последу-»
ющем для отдельного обозначения «сестры» к термину «брат»
прибавилось слово «женщина», что хорошо видно из
абхазского ае-хэ-шьа — «сестра». Вообще основные термины,
обозначающие ближайших родственников, образуются от слова
1 См. Л. X. Акаба. Брак и свадебные обряды у абхазов. «Труды»
Абхазского института. XXVI. Сухуми, 1955.
30. Ш. Л* Инал-ипа.
465

«кровь» (ашьа): брат (аешьа, на охотничьем языке—анху->
ашь), сестра, дословно—«женщина кровь» (аехэшьа), брат
матери, дословно—«кровь матери» (аншьа). Следовательно,
родством считалось кровное родство, архаически — родство по
материнской линии. Система абхазского родства является
описательной. Сочетанием основных терминов — отец, самец (аб),
мать (ан), сын, дитя, чадо (ап>а), дочь (ап>ха) и сестра (аехэ-
тьа)—составляются наименования всех степеней родства, а
сочетанием приведенных названий со словами мужчина, муж.
супруг (ахада), женщина (ап>х;эыс), зять (амахэ) (по-свански
«амаху»— враг) и невестка (ат;аца) определяются
отношения свойства. Интересно, что целиком совпадающими
являются термины, обозначающие тестя и свекра (абхуа), тещу
и свекровь (анхуа), братьев жены и мужа, то есть деверя и
шурина (абхунда) и сестер жены и мужа, то есть свояченицу
и золовку (анхугьха), свояков (аимахэыла), снох (аецала);
матери мужа и жены называли друг друга «ахла».
О большой семье. В Абхазии еще в XIX в. встречались
наряду с малыми и большие патриархальные семьи, которые
представляли собой единый хозяйственный коллектив,
спаянный еще сильнее единством идеологического порядка. Труд и
разделение труда внутри большой семьи и характер
собственности и наследования носили на себе все следы отцовского
права. Мужчина, в особенности отец семейства, «патриарх»,
выступал как главный субъект собственности и решающий
руководитель процессов трудовой деятельности. Отсюда
главенство мужчины в хозяйственном, общественном и
религиозном быту и соответствующие нормы наследственного права,
а, с другой стороны, порабощенное в значительной мере
положение женщины, обременечной доман ними работами и к тому
же скованной требованиями древних стеснительных обычаев.
О бытовании большой семьи у абхазов говорит прежде
всего пережиточное сохранение отдельных значительных по
количеству хозяйственно-родственных коллективов,
состоявших из 3—4 поколений неразделенных братьев.
Так, по рассказу 98-летнего Пл. Маан (с. Охурей), когда
ему было лет 25, они жили в с. Гали одной большой семьей,
состоявшей из 25 человек: родителей, 4 сестер и 5 братьев, из
которых двое были женаты и имели по несколько детей. «Мы
боялись, — сказал он мне, — говорить отцу, что хотим
отделиться. Он желал, чтобы мы были всегда вместе и в его руках.
«Зачем расходиться, не вода подступила», — резко возражал
он сыновьям, когда они робко заикались о выделе из семьи.
Вообще в народе многие считали, что семейные разделы
несут с собой неудачи в жизни, несчастья. Несколько десятков
человек насчитывала и семья Киахировых в сел. Бармыш и др.
Приведу один пример из этнографии причерноморских черке-
466

чсов. Э. Л. Коджесау пишет, что еще в начале XIX в. у шапсу-*
тов сохранялись большие патриархальные семьи,
насчитывавшие до 100 и более человек1. Им не уступали и некоторые
абхазские семьи2.
Создание соответствующей терминологии также
свидетельствует о существовании у абхазов большой семьи. Так,
в абхазском совпадают понятия «дом» и «семья»; термин «ат-
дзы» (атЗы) одновременно выражает понятие дома как
материального объекта и как социальной, конкретно, большесемей-
ной группы (семья, род, двор). Большая семья проживала
или в «длинном доме», иначе называемом «абхазским», или
же, что более типично, брачные пары со своими детьми
проводили ночи в своих конусообразных саклях, расположенных
вокруг «большого дома». «Большим домом» называлось
жилище главы семьи — патриарха или старшего брата, и.в нем
непрерывно поддерживался огонь в общем очаге.
Из сказанного видно, что большая семья состояла, как
правило, из нескольких отдельных, но хозяйственно
несамостоятельных семей братьев. С этим связан и термин «аецала»,
выражающий отношения жен братьев друг к другу.
Семья имела своего главу. Для него имелся дома особый
круглый столик на трех или четырех ножках (ахышьап, аишэ-
ахьча), снизу иногда украшенный несколькими вырезанными
орнаментальными кругами. На нем он ел обычно отдельно,
причем в продолжение всего времени принятия им пищи
сыновья его и вообще все присутствующие при этом домочадцы
должны были стоять на ногах (то же самое отмечал Белл у
черкесов: «сыновья никогда не садятся в присутствии отца»).
Вместе с тем считалось, что каждая семья имеет своего
духа-хранителя под названием «домашней доли божества»
ны ана ах<йу3эцот которого зависела судьба каждого
домочадца. «Дитя до одного года никогда не оставляется в сакле
без надзора над ним ни на одну минуту из боязни, что он
будет непременно поврежден богом дома»
Разными авторами засвидетельствовано существование
большой семьи у адыгских племен. Так, П. С. Потемкин
констатировал в 1784 г. наличие большой семьи у кабардинцев:
«...каждое семейство, — пишет он, — от прадеда и до
последнего поколения, живет нераздельно и пищу употребляет из
одного котла и посему самому здесь народ не говорит, сколь-
1 Э. Л. Коджесау. Семейные отношения шапсугов. М., 1954, стр. °).
2 «В 1903 г. двор, состоящий из десяти семейств в Блабурхской
общине, и семья Агумаа в с. Дурипш, где в одном дворе живут восемь братьев,
хотя каждый из них имеет свою собственность и отдельное хозяйство,
указывались уже как исключительные явления». (Н. Державин. Абхазия в
этногр. отн. СМОМПК, в. 37. Тифлис, 1907, стр. 5).
3 Евст. Сакварелидзе. Предрассудки и поверия абхазцев, жителей Пи-
цундского округа, 1871. ЦИА, ф. 433, оп. 1, д. 18, л. 39.
467

ко семей, или дворов, но сколько котлов»1 (ср. абхазск. акуаб-
чара —' «кормящий котел»). Белл описывает посещенные им в^
1837 г. в долине Нечипсиква «многочисленные жилища»
семейства черкеса Зизи-оку, которые были огорожены крепким за-»
бором. Во главе этой, по-видимому, исключительно большой и
могущественной семьи стоял старший брат Махмет. О ее коли-»
честве свидетельствует тот факт, что во время одной битвы с
царскими войсками она потеряла около 25 родственников, а
в то же время в общей усадьбе находилось 13 поляков и 7
русских солдат — дезертиров и пленников2. О шапсугских боль-
шесемейных коллективах уже говорилось выше.
Большой литературный и полевой этнографический
материал существует о грузинской семейной общине (например, в
1944 г. мне рассказывали, что предки проживающей ныне в
с. Мулахи фамилии Шервашидзе, переселившейся когда-то из
Абжуйской Абхазии из-за междоусобной борьбы с
мегрельскими Дадианами, жили одной'большой семьей,
насчитывавшей 55 человек).
Заслуга исследования исторического развития грузинской
семейной общины принадлежит Р. Л. Харадзе. При этом
следует отметить, что пережиточно сохранившиеся
этнографические материалы прошлого семейно-общественного быта
абхазского народа также подтверждают многие ее наблюдения и
выводы, такие, например, как значение права родства, струк*
тура большой патриархальной семьи как объединение
потомков нескольких нераздельных братьев с последующей
сегментацией общины по дочерним общинам или индявидульным
семьям; выделение жен братьев в специальную группу
родственников и создание для них особого термина родства как
результат наличия хозяйственно-родственного объединения*
нераздельных братьев и их жен (абх. аецала) внутри общего
дома; абхазское «атдзы», которое, как и грузинское «сахли»,
некогда, по-видимому, одновременно выражало понятие дома
как материальной единицы и как социальной группы,
объединяемой единством происхождения и общностью жилого
помещения; раздел семейной общины как выделение новых семей,
в каждой из которых образовывалось самостоятельное
имущество с сохранением, однако, и после раздела некоторой
хозяйственной, общественной и, особенно, идеологической
общности; особенность расселения по так называемым
кварталам сельской общины, связанная известным образом с
порядком семейных разделов. Образованная путем сегментации
семейной общины родственная группа, объединяемая общей
территорией, родовым именем, а иногда и некоторыми вида*ми
коллективной собственности и более глубокими идеологиче-
1 М. О. Косвен. Материалы по истории этнографии Кавказа в русской:
науке. «Кавказский этнографический сборник». 1. М., 1955, стр. 283.
2 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 82, 83.
468

«скими связями, соответствует тому, что принято называть пат*
ронимией (абх. абипараI.
Левират и сорорат. В недалеком прошлом многие из
абхазов продолжали придерживаться обычая сорората — брака
вдовцов с сестрой своей умершей жены и левирата — брака
вдовы с братом покойного мужа. Еще недавно встречались,
правда, единичные факты женитьбы двух родных братьев на
единоутробных сестрах (например, в атарскомроде Квициния).
Как говорится в одном документе первой половины XIX в.,
овдовевшую женщину обязан был взять в жены кто-либо из
братьев покойного ее мужа, а если никто того не пожелает,
то они платили ей по условию отступную2. В некоторых местах
давали письменное обязательство (мекях), обеспечивавшее
жену известной ' суммой денег на случай добровольного
развода или смерти мужа, ибо жена не пользовалась
имущественными правами после его смерти.
Еще в XV в. у Интериано встречаются указания
относительно обычая левирата у адыгских племен. Эти обычаи
сохранялись у них без существенных изменений вплоть до XIX в.
После смерти мужа жена обязана была выйти замуж за
брата мужа, причем ни его возраст, ни ее чувства не имели
никакого значения3. Вот что писал Белл в конце 30-х годов
прошлого столетия: «После смерти одного из членов братства
его вдова, представляющая собственность братства, как
приобретенная на средства одного из его членов, отдается в
жены, без всякого выкупа, другому члену братства при том
условии, чтобы он взял на себя заботу об ее детях, если они у нее
имеются; но если она слишком стара для замужества,
общество обязано поддерживать ее. Если женщина-вдова получит
разрешение вступить в брак с кем-либо из другого братства,
•она должна расстаться со своими детьми, и они остаются в
братстве своего отца»4.
«Право первой ночи»иНекогда абхазские князья
пользовал*^' феодальным так называемым «правом первой ночи» по
¦отчсшению к невестам зависимых крестьян. Это неоднократно
вызывало вооруженные выступления крестьян против
помещиков. Например, именно на почве этого обычая произошло
упоминавшееся и выше убийство самурзаканского князя Шерва-
шидзе крестьянином Маджи Кварацхелия в начале XIX в.
Приблизительно в это Же время в бзыбеких селениях Эмхы и
Апихва за. попытку воспользоваться правом первой ночи «бьь
1 Р. Л. Харадзе. Грузинская семейная община. (По этноргафическим
.материалам)* Москва, 1954, стр. 11, 12, 13, 21, 22, 23.
2 ЦГИА Груз. ССР, ф. 416, оп. 4, д. 7, л. 6.
3 Э. Коджесау. Указ. соч., стр. 10.
4 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 109.
469

ли умерщвлены владельцы этих родов мужьями жертв» —
крестьянами Дбар и Наиба1.
О церковном венчании. Насколько мы знаем, абхазы, по-
видимому, никогда особенно не придерживались обычая цер-»
копиого венчания. Если и было последнее им известно, то оно
при турках было предано почти полному забвению. По свиде-
тельству хорошо осведомленных авторов XIX в., абхаз жил
с женою без всякого религиозного обряда, иногда с двумя
женами, брак расторгался по желанию одного из супругов..
Так, в 1906 г. дурипшцы писали: «Просим разрешить по
обычаю нашему, чтобы после смерти родителей сын получал
наследство, хотя родители не венчаны»2. Однако, с восстановлен
наем христианства, после присоединения к России, часть
населения Абхазии, больше в южной половине страны, начинает'
отправлять обряды церковного освящения браков (агургьын-
ахтдара), что было для духовенства немаловажным
источником доходов. Так, в начале XX в. священник сел. Чубурисхин-
джи потребовал от крестьянина И. Гогуа за обвенчание его с
женой вознаграждения в размере 20 руб. Крестьянин не мог
достать такой суммы, и он привел себе жену без венчания, за
что священник оштрафовал его по рублю за каждую ночь,,
проведенную с женой без брака, освященного церковью3.
О брачных союзах с иноплеменными. Жители Абхазии
заключали немало браков с представителями других
народностей. Это делалось иногда в политических целях. Абхазы,
прежде всего князья и дворяне, исстари сохраняли тесные
связи и по линии брачных отношений с адыгскими и
картвельскими племенами (главным образом мегрелами). Это
способствовало еще большему культурному и политическому
сближению этих народов. В 1902 г. Н. Джанашиа в одной из своих
путевых заметок сообщал, что в с. Тамыш один абхаз женат
на гурийке, что это первый случай женитьбы местного
крестьянина на гурийке или имеретинке. Мегрельских женщин чаще*
можно было встретить женами абхазов, особенно в южной
Абхазии. По словам того же автора, «большой радостью
считает абхазец выдать замуж свою дочь за мингрельца. Это тем *
объясняется, что жена в семье абхазца в более невыносимых
условиях, чем в мингрельской семье»4. С другой стороны, зять-
из Мегрелии, по старым абхазским понятиям, считался
недостаточно церемониальным и традиционным, как об этом
свидетельствует абхазская поговорка: «мегрельский зять — все
равно, что ольховый огонь» (агыруа махэи алтэ мцеи). С начала-
1 Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 394.
2 ЦГИА Груз. ССР, ф. 231, оп. 1, л. 373.
3 Е. Гулуа. Автобиография, стр. 3.
4 Н. Джанашиа. Кое-что из быта Абхазии. (Путевые заметки). «Иве-
рия», № 109, 1902.
470

XIX в. учащаются браки с русскими. Так, в 1837 году в одной
Цебельде насчитывалось 129 русских1, в разное время попав-*
ших к цебельдинцам (пленные и др.). Многие из них
остались жить в Абхазии, деля с местным населением и горе, и
радость. По сообщению Дьячкова-Тарасова, в 40-х годах
прошлого столетия в Цебельде жило уже 80 семейств русских,
«освобожденных из плена и женившихся в горах»2.
Вместе с тем, известны отдельные брачные союзы, кото*
рые были заключены абхазами с представителями и более
далеких иноплеменных народов. Так, царь Леон II, положивший
начало независимости абхазской династии от Константинов
польских императоров, был сыном дочери царя хазар, пред«
ставлявших собой конгломерат тюркских племен и народ*
ностей. В свое время частыми являлись политические бракп
и между абхазской и византийской знатью. По словам Про-
копия Кесарийского, жена апсилийского князк Опсита,
который был дядей Губаза и царем лазов, была родом римлянка,
по имени Феодора (она была взята в плен и увезена в
Персию персидским военачальником Набедом). Прокопий далее
пишет: «издавна цари лазов посылались в Византию и с
согласия императора вступая в родство с некоторыми из
сенаторов, брали в их семьях себе законных жен. И Губаз во вся*
ком случае был родом от такой римской женщины»3. Это,
очевидно, имел в виду Сем. Броневский, когда он писал: «Цари
абхазские имели обыкновение сочетаться браком с дочерьми
сенаторов константинопольских с позволения императоров»4.
Последние и сами выдавали за них своих дочерей, что, впро*
чем, также служило одним из средств навязывания Византии-»
ской политической ориентации и укрепления позиций христи*
анской религии. Известны также случаи, когда абхазки
выходили замуж за египетских арабов5.
Семья и положение женщины. Как сказано, положение
абхазской крестьянки старого времени характеризовалось
противоречивостью, двойственностью: то она пользовалась
некоторыми правами и уважением в обществе, то страдала
неравенством с мужчинами. Она подвергалась тем самым
двойному угнетению: классовому — со стороны помещиков и,
кроме того, семейному гнету со стороны мужа, хотя она и не
была рабою последнего или «старшим животным в доме»,
как утверждали отдельные авторы6. Однако, в другую край-»
1 АКАК, ч. I, Тифлис, 1881, стр. 461.
2 А. Н. Дьячков-Тарасов. Указ. соч., стр. 68.
3 Прокопий из Кесарии. Указ. соч., стр. 400.
4 С. Броневский. Указ. соч., стр. 320.
5 «Известия», 21 мая 1958 года.
6 М. Мосювский. Этнографические очерки России. Москва, 1874,
стр. 120.
471

ность впадали те, по мнению которых «покушение на
уничтожение разных прав женщин, освященных веками, вызывало
здесь ряд волнений, которые всегда оканчивались победой
женского пола...»1.
Семейный быт абхазов отличался своим патриархально-
демократическим характером вследствие сложного переплете-*
кия дофеодальных традиций с феодально-классовыми
отношениями. Черты этого быта, свидетельствующие о сравнительно
высоком положении женщины, объясняются пережитками об*
щинно-родовых отношений, оберегавших женщин от
произвола их мужей. Имело значение также и то обстоятельство, что
ни христианское, ни магометанское вероучения, которые,
особенно последнее, как известно, принижали всячески женщину,
никогда не имели среди местного коренного населения
достаточно глубоких корней.
В абхазском обычном праве мы, имеем сложное
переплетение норм адата и феодального правопорядка. В нем нашли
яркое отражение патриархальная практика и идеология. Это
мы видим, в частности, в семейных и имущественных
отношениях.
Так, женщина у абхазов не могла быть собственницей или
наследницей недвижимого имущества ни у отца, ни в доме
мужа. Ограничены были ее права и в отношении движимого
имущества: свободно она могла распоряжаться лишь своим
приданым. Приданое, которое иногда достигало значительных
размеров и которое по праву принадлежало жене, укрепляло
положение женщины в семье мужа, создавая материальные
основы известной ее независимости. Следовательно, через
приданое, наряду с другими средствами, род женищны влиял на
ее судьбу в замужестве. Согласно обычному бракоразводному
праву, являющемуся одним из критериев положения
женщины, последняя при легко достижимом разводе забирала
обратно доставленное ею приданое. Но из совместно с мужем
нажитого имущества она ничего не получала, причем и дети,
конечно, оставались непременно в отцовском роде. Иначе
говоря, при разделе учитывался только мужской состав семьи,
женщины же могли рассчитывать лишь на безусловное право
наследования имущества своей умершей сестры.
Еще не исследован вопрос об особенностях регулирования
имущественных отношений в абхазской семье. Однако можно
утверждать, что несколько противоречивое, правда,
бракоразводное право отнюдь не полностью дискриминировало
женщину, хотя патриархальная сторона и выигрывала при
решении «женского вопроса» по адатам. Абхазское обычное право
подтверждало известное равноправие членов семьи, оно не
1 Н. Державин. Абхазия в этнографическом отношении. СМОМПК,
вып. 38, 1907, стр. 12.
472

знало принципа раздельности имущества родителей и детей,
мужа и жены. Имущество составляло общую солидарную
собственность семьи. Владение, пользование, распоряжение
имуществом происходило по взаимному соглашению всех
членов семьи, которых обычай связывал между собой
обязанностью взаимного материального обеспечения и помощи.
По обычаю, наследство делилось после умершего поровну
между его сыновьями. Дочери не имели своей доли в
наследстве, но содержались до замужества у своих братьев,
обязанных также дать им приданое — из рабов и движимого
имущества— сообразно их состоянию. Когда умерший не имел
прямых наследников, то имение делилось поровну между его
ближайшими родственниками мужского пола по боковой,
восходящей и нисходящей линии, которые в равной мере
обязаны были содержать и выдать замуж его дочерей. Вдова
ничего не получала из имения своего покойного мужа, но в праве
была требовать пожизненного содержания от его наследников.
Имение человека, умершего без наследников, переходило к
владетелю, который был обязан содержать оставшихся
дочерей до замужества и дать им приданое1.
В тех частях страны, которые подверглись наибольшему
влиянию мусульманского права, входило в практику
составление при вступлении в брак «договора» под названием «ме-
кях». «Мекяхом обеспечивалась женщина не только в случае
оставления ее мужем без вины, так как при этом она
получала кровомщение несравненно большее, нежели мекях, но и
в случае смерти мужа, потому что, по народному обычаю,
жена не получала ничего из недвижимого имущества своего
мужа... Составлением мекяха, обыкновенно подписывавшегося
муллою, начинался и заканчивался брачный обряд, который
мог быть после этого расторгнут только по решению суда, но
никак не произвольно. Если расторжение брака совершалось
по обоюдному согласию супругов.., то жена, получив, что ей
назначено в мекяхе и принесенное ей приданое, возвращалась
к своим родным»2.
Еще до недавнего времени пережитки бытового ислама
сохранялись особенно в некоторых селениях Бзыбской
Абхазки. Обычно на следующий вечер после свадьбы соседская
молодежь собиралась з амхаре невесты для «определения
мекяха» (амкьа* пуцэара). Одного из них невеста выбирала
себе в качестве своего рода «поверенного в делах» (амкьах-
г^акьыл длырхон). В частности, он вносил плату мулле в
размере 10 р. за составление договора о браке и с тех пор у
невесты с ним устанавливались хорошие, как бы родственные
отношения. Пережитки этого кое-где сохраняются и до сих пор (см.
ниже).
1 Торнау. Указ. соч., стр. 59.
2 «Абхазцы. (Азега)...», стр. 44.
473

Положение женщины соответствовало тому важному
месту, которое она занимала в общественном производстве и *
трудовой жизни каждой семьи. Конечно, основные и наиболее
трудоемкие отрасли производства: скотоводство, пчеловодство,
охота, земледелие, обработка дерева и металлов, устройство-
жилищ, забота о топливе, а также все, что было связано с
войной и внешними сношениями — находились почти в
исключительном ведении мужчин.
Тем не менее, как мы уже знаем, женщины играли
значительную роль в хозяйстве и религиозной жизни народа. 1$
частности, им принадлежала немалая роль в полеводстве*
особенно в производстве такой важной и древней зерновой
культуры, как просо. На их же обязанности лежала в
значительной степени и уборка, сушка, а также молотьба проса
в описанных выше каменных или деревянных глубоких ступ-«
ках (ала.\эара). В их руках находилось целиком производство
всех огородных и технических культур (лен, конопля, хлопок).
Прядением, ткачеством, изготовлением одежды,
мыловарением занимались исключительно женщины, как и выделкой"
других разных предметов домашнего обихода (постельных,
принадлежностей, полотенец с тканым орнаментом, очкуров.,
кисетов, салфеток, подзоров, скатертей, покрывал,
домотканных ковров типа паласов с затканным или вышитым рисун-*
ком и т. п.). Среди других тяжелых занятий абхазских
крестьянок следует отметить мукомолье — работу на ручных
мельницах, приготовление пищи, кормление членов семьи и гостей,
уход не только за своими, но и за детьми высших сословий по
обычаю аталычества и т. д. Женщинам дома приходилось
работать тем более, что мужья их часто отсутствовали по делу
или скитаясь в набегах. Н. Ладария вспоминал: «Моя мать
помогала отцу во всех его работах; даже когда он уезжал
куда-нибудь по делу на целое лето..., она одна за него
трудилась и исполняла все его работы, как в доме, так и в поле,
с помощью знакомых»1.
Таким образом, домашнее хозяйство в широком смысле
слова составляло не только обязанность, но, так сказать, и
привилегию абхазских крестьянских женщин, которые
считались полноправными хозяйками в этой сфере семейной жизни-
Условия жизни бедняцких слоев крестьянства ухудшились в
связи с развитием капиталистических отношений, все более
проникавших в абхазскую дореволюционную деревню.
Особенно эксплуатировался женский и даже детский труд в
табаководстве, которое сделалось основной отраслью товарного*
земледелия Абхазии с конца XIX в.
В то же время, по сравнению с некоторыми другими
горянками, более поддавшимися влиянию ислама, абхазка
1 Н. Ладария. Указ. соч., стр. 109.
474

пользовались большей свободой. Они не носили чадры, не
прятались и не избегали мужского общества (оброненное Тор-
нау замечание, будто в Абхазии «скрывают женщин, как и у*
прочих горцев», следует очевидно понимать в том смысле, что
женщины проводили свое основное время в домашних рабо«
тах у очага), свободно принимали гостей у себя и при
отсутствии мужа, «впрочем, всегда только в присутствии какой-
нибудь старой родственницы»1. Вот что писал В. Немирович*
Данченко в конце прошлого столетия: «...хижина абхазская,
куда мы пристали, состоит из двух половин, разделенных
таким же плетнем. Отделение прекрасного пола здесь не так
педантично наблюдается, как в других мусульманских
странах. Красивая абхазка сидела в углу, вместе с сестрой,
которая только лицо свое завесила, да и то так, не по
необходимости, не потому, чтоб это было в обычае, а чтоб показать,,
что и мы де приличия знаем»2.
Женщины же высших сословий пользовались почти та*
кими же правами, как и мужчины: принимали иногда участие
в общественных делах, некоторые из них даже
предводительствовали во время вооруженных ночных набегов, как
неустрашимые амазонки (например, молочная сестра, а также жена
Асланбея Шервашидзе сопровождали его постоянно в его
бесконечных похождениях).
Следует различать положение замужней женщины от
положения девушки, которую в известной мере оберегали в
надежде получить за нее хороший выкуп. Н. Альбов в 1893 г.
писал, касаясь причерноморских черкесов — хакучей (на р..
Шахе), что девушка у них держится совершенно свободно,,
«так же свободно, как в Абхазии»3. В то время как жена была
завалена домашними работами, девушка из «свободного»
сословия чаще могла бывать на свадьбах, гуляниях, посещать
своих подруг, ездить на более или менее продолжительное
время к родственникам в гости (лагылара). Угнетенное
положение женщины особенно заметным становилось после
выхода замуж. Однако и с выходом замуж женщина не порывала
связи с отцовским родом, который в любой момент мог
выступить в защиту ее интересов, оказать ей моральную и
материальную помощь. Отцовский дом она никогда не
переставала считать своим «большим домом». Имея поддержку со
стороны своего рода, она чувствовала себя более уверенно в доме
мужа. Последний, при всем своем верховенствующем
положении, не мог не считаться в отношениях с женой с ее родом.
Вместе с тем с его стороны, как сознающего свою силу к
превосходство, проявлялись элементы рыцарского снисхожде-
1 Ториау. Указ. соч., стр. 72.
2 В. Немирович-Данченко. Указ. соч., стр. 233.
3 Н. Альбов. Б от аника-географические исследования..., стр. 138—139.
475

ния к слабому. Поэтому абхазские мужья почти никогда не
прибегали к побоям и ругательствам. «Настоящий» мужчина
это считал не только ниже своего достоинства, но и не
согласным с обычаем. Много терял в общественном мнении тот, кто
позволял себе насилие или непочтительное отношение к
женщине вообще. В случае обиды или грубого обращения жена
могла потребовать удовлетворения или развода, который не
только был дозволителен, но совершался без всяких
формальностей возвращением жены в дом ее родных. В то же время
самовольный развод без достаточной причины (бездетность,
измена и т. п.) не допускался, как и оставление мужа. Бросить
жену значило нанести обиду всему ее роду, и муж должен
был дать объяснение, взять ее обратно, заплатить «цену
крови» или, по решению народного суда, дать клятву с пятью со-
присягателями в том, что при данных условиях оставление
жены не оскорбляет ее рода. При этом пользовались примерно
следующей формулой: «Если моя сестра, будучи за тобой
замужем, оказалась бы такой, как твоя сестра, и вследствие
этого ты бросил бы ее, то я, клянусь, не считал бы это оскорб*
лением для себя».
Таким образом, в то время как власть родительская была
почти неограничена, ибо отец не отвечал ни перед кем за
жизнь своего ребенка1, произвол мужа в отношении жены
был ограничен той поддержкой и помощью, которой она
пользовалась со стороны своего отцовского рода.
Абхазы знали в основном одноженство. Но встречалось и
многоженство, точнее — двоеженство, а изредка и
троеженство. Причем вторая жена называлась «присаженной» к
первой— главной жене (авартэа). Однако только немногие, имев*
шие достаток, могли пользоваться этим правом,
поддерживавшимся магометанской религией. Например, владетель Сафар-
бей, приняв христианскую веру, сохранил тем не менее всех
своих трех жен и, назначив каждой из них местопребыванием
один из трех округов Абхазии, по очереди ездил к ним2. У
владетеля Михаила также, если говорить словами Услара,
было три «законных» жены3. Князь Михаил, не отличавшийся
моральной чистотой, несколько раз вступал в «богопротивный
брак»: в 1829 году он женился на дочери джигетского князя
Беслангура Арыдбея; в 1831 году, «будучи уже женатым на
воспитывавшейся у матери его... черкешенке», взял в жены
дочь мегрельского князя Ник. Дадиани; в 1833 году, оставив
я вторую свою жену, сделал предложение княгине Нине —
1 Торнау. Указ. соч., стр. 59.
2 АКАК, т. IX, ч. I, стр. 180.
3 П. К. Услар. Гурийский отряд в 1855 году. «Кавк. сб>, т. V, Тифлис»
1880 г., стр. 258.
476

дочери владетеля Мегрелии; в 1836 году, похитив из дома
княгини Кесарии Шервашидзе родную ее племянницу княжну
Цуцу (внучку Ник. Дадиани), обвенчался с нею на Кодоре.
Сообщая об этих фактах гр. Чернышеву, бар. Розен замечает,
что в Абхазии «народ не считает многоженства преступлением
и всякое похищение полагается молодечеством»1. Но мы хоро«
шо знаем, ^то это, в основном, относится к паразитическим
слоям общества, а не к трудящимся массам.
В народе женщина пользовалась уважением. Особенно
мать была особой священной, оскорбление которой
приравнивалось к кровной обиде. Не допускались неприличные
выражения, ссоры или драки в присутствии женщин. Мстить
женщине считалось позорным поступком, недостойным мужчины.
Даже самые непримиримые кровные враги избегали убийства
женщин противоположной стороны.
Высоко ставились честь женщины и верность жены. Выше
уже говорилось о том, как апсилы, ценя женскую честь и
возмущенные низким поступком чужеземца, надругавшегося над
женщиной, восстали в середине VI в. и перебили весь гарни*
зон, находившийся в нынешней Цебельде. Вместе с тем с
неверной женой абхаз не жил, оскорбленный муж бросал ее,
иногда приводил ее к родным и, сказав им: «примите вашу
мертвую», уходил. В старые годы при нарушении супружеской
верности применялся принцип совместного и обязательно
одинакового наказания неверной жены и соблазнителя, то есть
муж имел право продать или даже убить ее вместе с
соблазнителем. При этом в случае доказанности измены
родственники первой не мстили ему. Народный суд обращал ее в рабу
мужа, который мог продать ее или же, отрезав кончик носа и
уха, выгнать из дому, как и у мегрелов и черкесов. Так, дочь
абхазского владетеля была замужем за Леваном Дадиани
(XVII в.). Придравшись к какому-то незначительному
проступку с ее стороны, муж отрезал ей нос и в таком виде
отправил ее к отцу, который, мстя за оскорбление дочери,
совершил нападение на мегрельского князя2. Потеря невинности
считалась несчастьем для девушки, поправляемым женитьбой
или смертью соблазнителя, если он не мог или не хотел
жениться на ней. Это служило одним из основных источников
родовой кровной вражды.
Отказ невесты от данного ею обещания, развод, измена
жены и другие вопросы «женского дела» (агьхэыс ус),
причислявшиеся к основным кровным делам, как сказано, решались
народными судами на основании обычая, причем в системе
законов адата важную роль играли очистительные клятвы. На
1 АКАК, т. VIII, ч. I, Тифлис, 1881, стр. 451—452.
2 Альбом Хр. Кастелли, табл. 44 (б-ка Госмузея Грузии).
477

всех этих клятвах и судах женщины и сами могли выступать
с защитой своих интересов, но обычно они уполномачивали
кого-либо другого изложить суду их показания. Хотя, как
правило, они не принимали участия в собраниях, но в случае
необходимости специально приглашались умные и опытные
.женщины для участия в обсуждении особо запутанных дел.
При всем том женщина и в семье своей находилась в
неравноправном, угнетенном положении. Абхаз держал себя в
некоем гордом удалении по отношению к своей жене и детям.
Такое высокомерие не без основания давало повод говорить
о неограниченном деспотизме отца семейства, старшего
мужчины вообще, считавшего себя единственным полноправным
руководителем над всеми домочадцами. Он первым садился
на лошадь и ехал впереди, в гостях женщина не смела
раньше него войти в дом и т. д. Подобных деталей не мало, и они
говорят о том, что мужчина везде был первым. Некогда среди
грузин имела хождение поговорка «желаю тебе мужа-абхаза»
в смысле пожелания мужа-деспота. А другая, тоже старая
грузинская поговорка — «желаю тебе жену-абхазку», —
служила, наоборот, своего рода выражением хорошего
пожелания: иметь жену услужливую, верную и бессловесную.
Если ко всему этому добавить ряд стеснительных и
унизительных нравов и обычаев, которыми была обременена в
особенности женщина, то неравноправное положение
последней станет еще более понятным. Например, замужняя
абхазка днем никогда не должна была снимать с головы туго
завязанного платка; никто не должен был видеть открытым ее
тело хотя бы и у самых ног; она стеснялась даже засучивать
как следует рукава; не садилась за его I с гостями; мыла
им ноги, укладывая их спать; при старших не разговаривала
•с мужем и не садилась рядом с ним, даже оплакивала его
только в исключительно редких случаях и т. п.
Однако самым страшным и унизительным явлением,
тяготевшим над абхазами в течение веков, была работорговля, в
особенности торговля женщинами, которой занимались
абхазские феодалы и иноземные поработители. Лучшие
представители народа никогда не мирились с этим варварским
торгом. Так, борясь против генуэзской торговли рабами, аб*
хазы восстали 28 июля 1455 года и подвергли Сухуми, где
находилась резиденция генуэзского консула, основательному
разорению1.
Еще больший размах получает торговля мальчиками и
девочками в период турецкого господства. Например, Торнау
описывает, как один из его проводников в 1835 г. выменял у
главного убыхекого старшины Хаджи-Берзека башилбаевскую
1 К. Кудрявцев. Сборник материалов по истории Абхазии, стр. 137.
478

пленницу за двух лошадей, которую взяли с собой к морю на
продажу туркам1. При этом следует однако отметить, что не
всегда люди похищались или продавались непосредственно
на невольничьих рынках. Некоторые из них посылались в по*
рядке дара турецкому султану. Так, например, мать
известного турецкого путешественника XVII в. Эвлии Челеби
«родом из Абхазии, будучи еще девицею, была послана, вместе
с братом, султану Ахмеду, который, взяв мальчика в число
своих пажей, подарил сестру его Могаммед-Дервишу, голове
цеха золотых дел мастеров; брат ее, получивший имя султана
и прозвание Мелек (ангел), известен в истории как великий
везир — Мелек-Ахмед-паша; в его-то свите Эвлия совершил
большую часть своих странствий»2.
Таковы основные черты брачного института и положения
женщины у абхазов.
Глава XXVIII
АТАЛЫЧЕСТВО
Древний институт искусственного, или молочного,
родства на Кавказе характерен в особенности для
абхазо-адыгских, а также картвельских3 и других племен. Именуется он
аталычеством (от тюркского «аталык» — воспитатель).
Абхазы называют его словом «воспитание» (аазара; наряду с этим
бзыбцы и в некоторых абжуйских селениях употребляют
термин «ахашэ», „ахашатэра", понимаемый как «молочное
родство», от «ахш»—молоко). Аталычество, подвергшись в
условиях классового общества коренному превращению,
сохранялось вплоть до начала XX в. в качестве феодализированного
пережитка родового строя.
Сущность кавказского аталычества, взятого в последний
период его существования, состоит в том, что ребенок, как
правило, из привилегированного сословия, вскоре же после
своего рождения отдавался родителями на воспитание в
чужеродную (обыкновенно крестьянскую) семью, а последняя
1 Торнау. Указ. соч., ч. II, стр. 30—-31.
2 «Записки императорского Одесского общества истории и древностей».
Т. IX. Одесса, 1875, стр. 161—162.
3 Аталычество у грузин известно больше под названием «мамам-дзуд-
зеоба»— доел, «отец-кормилец». Акад. И. А. Джавахишвдали устанавливает
распространенность этого института в Грузии еще в первых веках н. э.,
однако преимущественно только в высшем общестце. Так, в «Картлис цхов-
реба» рассказывается, что грузинский царь II в. н. э* Фа рем а н II назначил
главнокомандующим войсками («спаспетом»), считавшимся вторым лицом
в царстве, верного своего слугу Фарнаваза, который был его «дзудзумте»,
то есть молочным братом («К. Ц.», стр. 50—51). Известно также, что
царевича Вахтанга воспитал спаспет царства и правитель Шида Картли, а
его сестру — военачальник («спасалар») города Касли.
479

охотно принимала и старательно растила его в течение
нескольких лет (иногда до совершеннолетия), после чего
питомец торжественно возвращался в отчий дом, причем между
соответствующими группами с момента взятия ребенка уста*,
навливались тесные взаимоотношения, которые почти не ус*
тупали отношениям при обычном естественном родстве.
Первое известное мне прямое упоминание об обычае
аталычества в абхазо-адыгской среде принадлежит Интериа-
но, который во второй половине XV в. отмечал, что адыгская
знать прибегала к отдаче своих детей на воспитание
посторонним1.
Воспоминания об обычаях и порядках, связанных с ата-
лычеством, еще свежи в памяти старшего поколения абхазов.
Нужно прежде всего отметить, что родичам и вообще
родственникам детей на воспитание не отдавали, в том числе и
родственникам по материнской линии. Аталык, то есть
воспитатель, которому поручался ребенок с тем, чтобы он жил и
воспитывался у него в течение ряда лет, и воспитанник
должны были принадлежать к различным родам, причем
воспитанник по сравнению с воспитателем стоял, как правило,
выше на лестнице социальной иерархии. Крестьяне воспитывали,
в основном, детей дворян и князей, изредка также потомков
лиц духовного звания, торговцев, а иногда и тех же крестьян,
пользовавшихся влиянием.
Еще на рубеже XIX — XX вв. отдача детей на воспитание
была развита настолько, что в среде высшего сословия не
нашлось бы из ста и нескольких человек, которые были бы
вскормлены грудью своей матери. В некоторых, правда, до->
вольно редких случаях дворяне и сами выступали воспитате^
лями детей знатных представителей своего класса, имея целью
обеспечить себе посредством такого союза выгодную позицию
в условиях феодальной междоусобицы. Например, последний
владетель Абхазии кн. Михаил Шервашидзе первую школу
вполне горского воспитания прошел у своего аталыка,
известного в то время убыхского дворянина Ходжи-Берзека-Дагу-
моко, и лишь затем при главном штабе царских войск в
Тифлисе он научился немного русской грамоте2. Однако, когда
аталыками выступали князья и дворяне, жены последних
почти никогда не кормили воспитанника своей грудью, а на
необходимый период приводили к себе крестьянских кормилиц —
«посредниц»
В народе называют несколько причин, вызывавших к
жизни отношения аталычества. Из них наиболее существенными
1 Л. И. Лавров. Кабардико-адыгейская культура XII—XV вв.
«Советская этнография», 4, 1957, стр. 18.
2 Г. И. Филипсон. Указ. соч., стр. 303.
480

являются соображения экономической выгоды, которую
надеялись получить нуждающиеся крестьяне, взявшие на себя роль
аталыка по отношению к какому-нибудь состоятельному лицу,
Другая причина — стремление к самозащите путем
приобретения сильного покровителя, продиктованное бессилием и
страхом перед власть имущими. Недаром говорилось: «Чей
господин силен, того и собака сильна». Но, конечно,
наибольшую выгоду из практики аталычества извлекали сами же
князья и дворяне, которые благодаря этому обычаю приобрел
тали немалое количество зависимых людей и преданных
союзников, что позволяло им усилиться экономически и
политически, приобрести больший вес в обществе.
Крестьянин, став аталыком, тем самым как бы менял в
известной мере своего бывшего господина, если он был из
категории зависимых, и переходил под покровительство
родителя своего воспитанника, если последний стоял выше
первого владельца. Владельцы чинили всяческие препятствия,
чтобы их крестьяне не могли уйти от них. Но и замена одного
господина другим, более сильным, не могла принести
крестьянам ощутимого облегчения, а в некоторых случаях ставила
их и в худшие условия, ибо нередко приходилось служить
одновременно двум господам.
Не останавливаясь подробно на родильном цикле, можно
указать на то, что в старые годы народ Абхазии
придерживался различных, часто суеверных представлений и взглядов,
связанных с рождением человека. Вот некоторые моменты
родильного цикла у абхазов: скрывание беременности и
даже детей своих от старших; роды в доме мужа, в
специальной брачной постройке (амхаре) на соломе (как это было опи*
сано еще Интериано в XV в. в отношении адыгов);
запрещение свекрови присутствовать при этих родах; уход мужчин с
наступлением родов из дому, причем муж не возвращался
иногда до полного выздоровления роженицы; стрельба из
ружей при появлении наследника; посещение молодой матерью
родительского дома, где, по преданиям, она рожала в старину
первого ребенка; многочисленные обряды задабривания
разных божеств и духов посредством молитв и посвящения зало--
гов для предохранения беременности и облегчения родов,
после чего устраивался выкуй этих залогов отправлением обе-
щанных умилостивительных жертвоприношений по случаю вы-»
здоровления; обращение к тем же мнимым средствам для
ограждения детей от заболеваний и т. д.
Соглашение об установлении молочного родства заклкн
чалось нередко и до рождения ребенка. Получения его
домогалось подчас одновременно несколько семейств. Это
находилось часто в зависимости от силы и влияния родителей
ребенка, причем выбор зависел от последних. По некоторым
данным, претенденты в аталыки иногда перевязывали ниткой
31. Ш. Д. Инал-ипа.
481

руку беременной женщины в знак того, что ребенок, который
родится, должен быть ими получен для взятия на воспитание.
По окончании всех переговоров и церемоний,
предшествовавших соглашению, раздавались семикратные выстрелы в честь
состоявшегося акта заключения молочного родства.
Остальные искатели права на воспитание младенца могли усыновить
его впоследствии в любое время посредством обряда
прикосновения усыновляемого к груди женщины из семейства
усыновителя, что точно так же, как и воспитание, связывало
усыновляемого с новым домом своего рода священным
неразрывным союзом1
Кормилица могла заранее приехать к беременной и
ухаживать за ней. В этом случае она сама принимала
новорожденного и тут же начинала кормить его своей грудью, а
иногда же оставалась в этом доме и на весь период кормления.
Обыкновенно же какая-нибудь другая женщина принимала
младенца, купала его и, запеленав, вручала кормилице. Вслед
за этим приезжал аталык в сопровождении родственников и
других почетных лиц, а родители ребенка устраивали пир в
честь воспитателей. Среди лира кто-нибудь из старших
родственников ребенка (за исключением отца), поручая дитя
заботам воспитателей, вручал им люльку с ребенком, которого
принимал аталык или кто-нибудь из сопровождавших его лиц.
При передаче ребенка родители снабжали кормилицу
подарками. В их составе чаще всего фигурировали: люлька с
комплектом детских вещей, медный котел и корыто для ку^
панья ребенка, дойная корова или буйволица (особенно, если
аталык нуждался в этом), одежда для кормилицы (аззеи
матэа) и ее спутницы (а&ызматэа). Некоторые
высокопоставленные родители вместе с ребенком отправляли к аталыку
также одного или даже двух людей зависимого от них
сословия. Эти прислужники воспитанников, называвшиеся «ганда-
лами», оставались при них у аталыков на весь период
воспитания.
Собственно воспитание считалось делом особой важности.
О том, до каких строгостей доходило оберегание
воспитанника, говорит тот факт, что за все время кормления ребенка
грудью кормилица избегала иметь интимные связи со своим
мужем, опасаясь «испортить молоко». Личная жизнь, даже
жизнь всей семьи определенным образом отодвигались как
бы на задний план. В центре внимания находился
воспитанник. Кормилицей могла быть, естественно, только мать
грудного ребенка, и она одновременно должна была кормить как
своего, так и чужого ребенка, но все же предпочтение
оказывалось ею воспитаннику. Он один считался хозяином ее
молока, а родной ребенок как бы существом второстепенным,
1 Г. Новицкий. Укгз. соч., «Тифлисские ведомости», № 24,15 июня 1829 г.
482

получающим кормление и воспитание, так сказать, по
совместительству (ахаазалаI. В силу таких обстоятельств
молочная мать нередко бывала вынуждена своего собственного
ребенка на период кормления отдавать своей матери или кому-
нибудь из родственниц на искусственное кормление, а то и
в чужие руки в порядке, быть может, того же самого аталы-
• чества2.
Воспитатели и только они имели право давать имя воспи-
-тан^к-у. И они старались наделить своего питомца лучшим
Дарение кормилицы: в присутствии многочисленной родни и гостей
почетный старик (стоит с палкой в руке) произносит слово, передавая молочной
матери (сидит) подарки от зоспитаиника (лошадь, платья и пр.).
именем из числа тех, которые употреблялись в среде высшего
сословия. Первое слово молитвы они возносили в честь него.
Вообще первое место принадлежало ему во всем в их доме.
Жизнь его была для них превыше всего.
Вот один яркий факт, подтверждающий сказанное. В
конце XIX в. в сел. Мерхеули сын дворянина А. Лакрба был взят
ий воспитание в соседнюю крестьянскую семью из фамилии
Шония. Однажды в доме, где находились дети, внезапно
вспыхнул пожар, охвативший сразу все помещение.
Прибежавшая кормилица схватила в первую очередь люльку, где
спал воспитанник, и вынесла его на двор, а вслед за этим
вернулась и за своим ребенком, но было уже поздно: гюка
она' спасала первого, родной ее младенец сгорел в огне.
1 Д. Чхотуа. Два обычая в Абхазии. «Дроеба», № 30, 4 августа 1872 г.
(на груз. яз.).
2 При недостаточном, с точки зрения князя, внимании к воспитанию его
сына или дочери, аталык должен был вернуть их обратно, что считалось для
последнего и всей его фамилии сольшим оскорблением, а также заплатить
«штраф за недосмотр» ребенка (мбадлап>са).
483

Для воспитания человека все имело значение. Пища.,
питье, одежда, сон ребенка, привитие навыков трудовой
деятельности, традиционных, нередко сложных обычно-правовых
норм поведения в семье и обществе, выработка в нем
положительных душевных качеств; скромности, благородства, чест*
ности, уважения к женщинам и старшим, смелости, храбрости,
умения владеть конем и оружием и т. п. — все это составляло-
ответственную задачу семьи аталыка и всей его группы.
Один сельский корреспондент из Бзыбской Абхазии,
вспоминая прошлую безрадостную жизнь трудящихся края, писал-
в 1922 г. в своей заметке «О князьях и дворянах»: «Крестьян*
ские женщины, услыхав о том, что какая-нибудь княгиня
родила ребенка, наперебой отправлялись туда и, надеясь на
княжескую милость, забирали младенца домой на
воспитание. Они все отнимали от своих собственных детей, чтобы
получше кормить и одевать барчука. Его холили, и он рос и
хорошел в то время, как несчастные родные дети ходили
голодные и ободранные. И люди, видя это, говорили: «Боже,,
помилуй! Это, кажется, особые создания. Сравните их с
нашими детьми. Ни у кого из них вы не увидите такого цвета
кожи, такой осанки, такого вида»1.
Белл, рассказывая об одной черкесской семье, в которой
на полном содержании жили два мальчика «ради их хорошего*
воспитания», пишет: «Один из них, сын дворянина, прибыл
вчера, а другой, приблизительно, девяти лет, возвращается
вскоре домой, закончив, очевидно, свое образование: он
скромен и услужлив, прекрасный наездник и, как говорят, один из
лучших стрелков в долине»2.
Известно, что у абхазов, как и у черкесов, отношения
родителей к их детям характеризовались большой
сдержанностью. Проявлять особую заботу или ласку к своему
ребенку считалось, особенно для мужчины, как бы непристойной
слабостью. При этом мальчик или девочка, которые жили и
воспитывались у аталыка иногда до совершеннолетия, не зная
отца с матерью, вернувшись в родной дом, чувствовали себя
чужими. Они долго, а то и вовсе не могли привыкнуть к своим
родителям (точь-в-точь как у поэта: «в семье своей родной
казалась девочкой чужой»). Это, естественно, не
способствовало укреплению семьи, а, наоборот, нередко порождало в
ней раздоры всякого рода.
Такая отчужденность особенно чувствовалась между
родителями и их аталычными детьми. Так, своего ребенка,
взятого на воспитание в чужую семью, родители обычно не по*
сещали примерно до одного года, а то и больше. Если они и
1 Д. Айба. О князьях и дворянах. «Апсны капш>, 27 августа 1922 г..
2 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 32.
484

приходили изредка в дом аталыка в период воспитания, то
все же под каким-нибудь другим предлогом, причем отец
держался подальше от ребенка. В одном документе 1865 г.
сказано: «Жена князя считает за стыд кормить грудью своего
ребенка, точно так, как князь, посещая воспитателя, стыдится
видеться со своим сыном или дочерью»1. Имеются некоторые
указания, говорящие о том, что в более ранний период исто-'
рии аталычества родители вовсе не виделись со своим отдан-*
ным аталыку ребенком вплоть до полного окончания
воспитания и возвращения его домой. Воспитанник, в свою
очередь, не знал отца и не показывался ему. Чтобы дать им воз*
можность увидеться, иногда устраивали у аталыка нечто
вроде примирительного пира.
Возвращение воспитанника родителям происходило как
бы двумя этапами. Первое возвращение («для показа») имело
место примерно через год-два после взятия, окончательное —
значительно позже, иногда лишь по достижении совершенно*
летия. Однако эту «двуактность» обратного приобщения
воспитанника к отцовскому роду не всегда можно было
наблюдать в этнографической действительности с достаточной
ясностью, так как в позднейшее время сам срок воспитания, все
'более сокращаясь, измерялся лишь одним или несколькими
годами.
Уже при первом приводе ребенка родители устраивали
воспитателям хороший прием с угощением и подарками. Но
все это в полной мере происходило при окончательном или
^официальном возвращении воспитанника.
Родственные взаимоотношения на основе аталычества не
прекращались с окончанием воспитания в собственном
смысле. Напротив, обе стороны старались поддерживать их и
развивать. Отдельные абхазские роды (Адзинба—Марщан, Аху-
ба—Ачба, Тванба—Лакрба, Квициния—Чачба2 и др.) связаны
были между собой как бы наследственными узами
аталычества, так как молочное родство между ними возобновлялось по
мере его «старения», то есть по мере ослабления
соответствующих связей и воспоминаний о них в памяти. Отклонение от
этого, то есть перемена рода воспитанника, встречала явное
противодействие со стороны родственной группы бывших
воспитанников.
Отношения между воспитанником и группой аталыка
были шире таких, какие могли возникнуть из факта воспитания
самого по себе. Они проявлялись в разнообразных формах,
переходя по наследству. Из молочного родства вытекали
определенные, закрепленные обычаем, обременительные повин-
" 1 ЦГИА Груз. ССР, ф. 416, оп. 3, д. 1012, л. 19 об.
2 В роде Квициния (с. Атара) последним из владетельской фамилии
€ыл воспитан будущий писатель Георгий Шервашидзе, сын Михаила (ах;
иц>а Гьаргь).
485

ности и обязанности крестьян по отношению к их
воспитанникам -* князьям и дворянам.
В частности, одна из повинностей высшей категории
крестьян состояла во взносе в пользу владельца «ахшбыра»'
(«ахшбыр»— взнос за молоко, от «ахш»— молоко), то есты
платы, при выходе замуж девиц этого сословия >:остоявше&
обыкновенно из одной коровы или 10 руб. В то же время же*
них, после того, как он приводил невесту домой, или до этого,
обязан был уплатить определенную плату — лошадь, корову,,
буйвола, — тому лицу, кому его жена приходилась молочной:*
сестрой. Эта плата также называлась «ахшбыр». Под
фигурирующим при этой повинности «молоком» подразумевается,,
очевидно, дойное животное (ахьаржэтэ), которое давалось*
воспитателям при взятии ребенка. И вот, по обычаю,
стоимость этого животного обязан был возместить родителям
воспитанника тот, кто женился на его молочной сестре.
Следовательно, ахшбыр, не превышавший в XIX в. стоимости 10 руб.,.
отдавался при выходе замуж девушки из сословия анхаю*
только тому, с которым ее семейство было связано узами
родства по воспитанию1.
Материальные взаимоотношения аталыка с
воспитанником выражались также в регулярных приношениях со
стороны крестьян, в доставке членами родственной группы аталыка-
различной «доли воспитанника» (ахупхаиху). Каждый
понедельник после пасхи, известный под особым названием (ацып)-
*э), крестьяне, в первую очередь из числа воспитателей,
посвящали своим дворянам и князьям. В этот день они посещали
«владетельские поместья» (ахдны) с поздравлениями и
приношениями, доставляли им барашков, козлят, гусей, кур, вино 1Е
др. Князья давали нередко землю своим
воспитателям-крестьянам, а иногда и представителям привилегированного
сословия. Так, например, большой участок (от южных границ сел.
Кутрл до берега моря) был уступлен владетелем Михаилом в?
пожизненное пользование княгине Кесарии Шервашидзе,
воспитательнице старшего сына владетеля2.
Закон гостеприимства применялся к членам родственной,
группы воспитанника в самых широких размерах.
Воспитанник или другие члены его семьи часто наезжали к аталыку,.
нередко в сопровождении целой свиты, оставаясь у него
гостить целыми сутками. Хозяин должен был приложить все свои
усилия, чтобы прием гостей был самый радушный, уход за
ними самый тщательный, а угощение, всегда с вином и свежим.*
мясом, — самое обильное.
1 ЦГА Абх. АССР, ф. 57, д. 5, лл. 172—173.
2 «Материалы и записки по вопросу о владетельских... правах мъ.
Шервашидзе». Венден, 1913, стр. 41.
486

Не только непосредственные воспитатели, но нередко и
весь их род относился к воспитаннику и после окончания
воспитания как к самому любимому и родному существу. Он
был для них особой священной. Именем его клялись, как
святыней, члены семьи аталыка, а нередко и все его родичи. Это
была самая сильная, нерушимая клятва1. Воспитанников
называли «аупшвыл» (аугьшэыл), употреблявшимся в значении
«самый дорогой» (ср. груз, «уплисшвили» — «сын бога»).
Взаимная защита женской чести была одной из
священных обязанностей,
налагавшихся на обе стороны фактом
воспитания, усыновления или
приемного родства.
Осквернение молочного родства через
половую связь было
тягчайшим преступлением против
обычая, и нарушители его
наказывались сурово и
беспощадно.
Обе стороны, связанные
аталычеством, принимали
живое участие в вопросах брака
своих членов. Бывало, что
воспитанник оставался до
брака жить в семье воспитателей.
Тогда воспитатели брали на
себя всю заботу о его
женитьбе. Если приходилось
похищать невесту, то это опасное
дело он доверял, в первую
очередь, своим молочным
братьям, как и всякое другое
опасное дело, с которым он
мог встретиться в жизни. В
организации свадьбы
воспитатели принимали самое актив-
Аталык со своим юным
воспитанником (XIX в.).
1 Эта клятва пс-абхазски называется «аныкура» (аныкура). Она
выражает пожелание долголетия воспитаннику по формуле: «Да не умрег он»,
«Да не коснется его смерть», например, «Да не умрет Ардашел» (Ардашьа п
дымсит). В старой Абхазии часто можно было услышать выражения вроде
того, что если такой-то поклялся именем такого-то, то он не нарушит своей
клятвы, если бы ему даже пришлось отказаться от воды. Например: «Если
он сказал: «Да не коснется смерть Ардашела», то и воду не станет пигь»
(Ардашьал дымсит ихэазар, з_ижьуам). Вместе с тем, это было одной из
форм феодального этикета, выражения вежливого обращения и почтения к
представителям высшего сословия, наряду с другой окаменевшей
формулой, без которой низшие не произносили имен высших: «Да сойду я вместо
тебя», «Да умру я вместо тебя». (Ухацкы сцеит). Например, обращение
«господин Алма», по-абхазски звучит: «Алма, ухацкы сцеит»*
487

ное участие ие только личным трудом, но и материальными
приношениями. Если воспитанница выходила замуж, воспита*
тел и также принимали участие в составлении приданого, куда
иногда входили даже рабыни, а молочные братья сопровожу
дали ее в день выхода замуж. По описанию Мачавариани,
«кормилицы следят за жизнью своих воспитанников и воспи*
танниц до самой их смерти»1. Группа аталыка заботилась не
только о судьбе своей воспитанницы, но также и о ее детях:
в случае смерти кормилицы, последних забирали и
воспитывали опять-таки в своей же группе.
Воспитанник, в свою очередь, принимал активное участие
в брачных делах своих молочных родственников. Так, если мо*
л очный брат приводил жену тайком или похищением, то не**
редко воспитанник выступал главарем и делал все, чтобы
преследователям не удалось вернуть обратно невесту; иногда до
мирного урегулирования держал ее в своем доме. Когда мо*
лочный брат обычным путем приводил жену или молочная
сестра выходила замуж, воспитанник выступал в роли глав*
ного почетного дружки. Невесте своего молочного брата он
дарил обычно лошадь, а в момент снятия вуали с ее лица —
деньги2.
Особенно тяжелы и разорительны были для крестьян от<
ношения аталычества в случаях смерти воспитанников. Во
время их оплакивания и мужчины, и женщины по обычаю нес
ли траур и даже, как говорят, ходили босыми в любое время
года. Женщины истошно кричали, истязали себя, уродовали
лицо, глубокие царапины от ногтей на лице, голове и груди
не сходили иногда целый год. Мужчины тоже били себя по
затылку особыми плетьми с широким куском ремня в конце
(ашламс) или же, по словам некоторых, ударяли по голове
рогами животных. Члены рода воспитателей в продолжение
40 дней не отходили от «аншан» (манекена из одежды и во«
оружения покойного), сидели и лежали перед ним часто
прямо на сырой земле. Тот род, у которого был воспитанник, не
имел права ношения обыкновенного траура по другим близ*
ким умершим, рвать на себе одежду и волосы, царапать
лицо, ходить босыми (по своим близким покойникам они носи*
ли в знак траура простой черный ситец).
Самоистязание доходило даже до того, что некоторые
воспитатели отрезали себе ухо и клали в гроб умершего сво*
его князя: и на том свете, мол, я с тобой. Например, в 1833 г.
сыновья аталыка абжуйского удельного князя Алибея Шер^
1 К. Д. Мачавариани. Описательный путеводитель..., стр. 318.
2 П. Чарая. Указ. соч., «Иверия», 1888, № 173.
488

вашидзе отрезали себе по уху и положили их в гроб
покойника. В 1853 г. самурзаканский крепостной крестьянин
отрезал себе ухо и положил с телом мегрельского владетеля
Давида Дадиани в знак того, чтс он раб князя и на том свете1.
Когда умирал кто-нибудь из родственной группы аталы-
ка, то воспитанник тоже обязывался обычаем горевать по
нем, одевать траур, отпускать волосы, отправлять все
установленные обряды и церемонии во время оплакивания и
похорон покойного, брать на себя часть расходов по похоронам
умерших, распоряжаться погребением. В случае смерти
кормилицы или ее мужа воспитанник обязан был заказать на
свой счет хороший гроб и соответствующий ему погребальный
саван. При этом некоторые своих кормилиц удостаивали
особой чести — заказывали мастерам специальное золотое или
серебряное украшение в форме женской груди, и с ним хоро*
нили свою молочную мать. Археологические материалы под-»
тверждают существование в Зап. Грузии обычая, по которому
воспитанник в случае смерти его молочной матери кладет ей
в могилу вместе с другими вещами и изображение женской
груди из золота или же серебра2 (для восточногрузинских об-»
ластей аталычество не столь характерно).
В день поминок в честь покойной кормилицы воспитанник
доставлял жертвенную корову, а в честь умершего аталыка—
быка, покрытого иногда траурным покрывалом. Эти животные
приводились в качестве «дара душе покойного» (аг^сататэ).
Иногда он доставлял также и лошадь, которая с седлом и
вооружением выставлялась на месте оплакивания. Ее держал
под уздцы (а^ы-адгылара) кто-нибудь из близких
родственников покойного, в том числе иногда и сам воспитанник.
Одним из существенных моментов, характеризующих вза-»
1 В. В. Бардавелидзе. Древнейшие религиозные верования и
обрядовое графическое искусство грузинских племен, Тбилиси, 1957, стр. 241.
2 По описанию Н. В. Хоштариа, в; музеях гг. Батуми и Махарадзе
(Зап. Грузия) хранятся найденные среди инвентаря одного женского
погребения (сел. Уреки) идентичные украшения из листового червонного
золота полушаровидной формы, с выпуклиной посередине, украшенные
красными камнями, с тремя маленькими отверстиями на равных друг от друга
расстояниях, датируемые началом нашей эры. На поверхности предметов,
происходящих, по всей вероятности, из одного и того же клада, укреплены
по три шлифованных драгоценных камня (альмандина), окруженные
оправой из узкой полости золота с прикрывающей шов тонкой витой
проволочкой. Диаметры предметов! — 7,7 см, высота — 2 см, а вес каждого из них
около 20 гр. Назначение описанных здесь уникальных предметов,
найденных в Грузии впервые, Н. В. Хоштариа связывает с обычаем аталычесгва,
сохранявшемся в Зап. Грузии вплоть до XIX в. (например, известный
грузинский поэт А. Церетели воспитывался пс обычаю аталычестца в
имеретинской крестьянской семье), хот*1 и оговаривается, что эти предметы могли
служить и при жизни украшениями костюма. (Н. В. Хоштариа.
Археологическое исследование Уреки. Материалы по археологии Грузии и Кавказа.
Т, 1. Тбилиси, 1955, стр. 54-^55).
489

имоотношения молочных родственников, является то
обстоятельство, что семейства, объединяемые связью по аталыче-
ству, составляли как бы одно целое, и за обиду одного из них
мстили все вместе. Прежде всего молочные братья, рискуя
жизнью, мстили за кровь воспитанника. Последний, в свою
очередь, также, согласно обычаю, обязан был защищать и да-*
же мстить за них в случае обиды или притеснения со стороны
кого-либо. Обидеть молочного брата означало нанести оскорб-»
ление самому воспитаннику. Поэтому ответчик заранее знал,
что он за свое преступление будет ответственным не только
перед потерпевшим, но в равной мере и перед его молочными
родственниками. Убийство члена группы вражеского аталыка
освобождало кровника от мести по отношению к соответствуй
ющему дворянину или князю, то есть непосредственному
обидчику и преступнику. Если, например, князь убивал
крестьянина, то родственники последнего далеко не всегда осмели*
вались вымещать на убийце кровь убитого. Тогда вместо
князя за пролитую им кровь должен был отвечать его
воспитатель. Так феодализированный древний обычай часто лишал
жизни многих совершенно ни в чем не повинных людей.
Вместе с тем крестьяне, имевшие «спину», смелее
защищали свои интересы. Вот один пример, относящийся к сере-»
дине XIX в. Мгудзирхвинский дворянин Кишмей Маан каж«
дый раз требовал себе плату с крестьян за прогон ими скота
к морю через его заросшие кустарником земли. На этой почве
однажды он поссорился с местным пастухом — Лазом Джи->
кирба, в результате чего жадный дворянин оказался избитым.
Крестьянина ожидала жестокая месть, но спасло его от этой
участи вмешательство такого «родственника» по аталычеству,
как владетель Абхазии, который примирил врагов, предложив
крестьянину воспитать дворянского мальчика.
С конца XIX века крестьяне все более отказывались от
института аталычества, которое пришло к своему почти
полному вырождению. Уже в то время, когда этот порядок в
Абхазии был впервые описан C0-е годы XIX в.), он
принадлежал уже к явлениям пережиточным, а в XX в. полностью
вымирает. В течение этого времени дворяне и князья все менее
встречали инициативу насчет воспитания их детей со стороны
«хороших крестьян». Все более росло значение
экономического фактора в ущерб сословному. Если приходилось вступать
в отношения аталычества, то крестьяне в ряде случаев
предпочтение оказывали уже буржуазном элементам. А
бедневшие дворяне и князья, теряя возможность выбора, вынужден
иы были принимать аталыком любого охотника на эту роль,
в том числе нередко и самых невинных представителей
низшего сословия, а также разных пришлых людей, которых они
прежде не удостаивали этой «чести»
490

С аталычеством в известном отношении связано и
усыновление, считавшееся также заменяющим кровное родство к
известное под названием «приобщения к дому» (аашадара).
Оно практиковалось между теми же социальными группами,
что и аталычество, и, как последнее, имело целью приобретем
ние усыновителями покровителя или союзника в лице усынови
ляемого. К усыновлению прибегали и при возникновении кров-»-
кой мести между семействами или родами, вообще для
примирения врагов1, а также в случаях бездетности или лишения
потомства. Взаимоотношения между усыновленным и усынови^
телями в основном были такие же, как и при аталычестве.
Главный элемент обряда этого символического
приобщения чужого человека к данному роду состоит в том, чго усы*
новляемому в торжественной обстановке давали трижды при*
коснуться губами к груди матери, жены или сестры усыно-»
вителя (акыкацэсара). Среди пира, устроенного в честь такого»
праздника, расстилали бурку, туда выходила женщина и
садилась на скамейку, накинув на себя платок с головы до ног,,
а грудь прикрывала еще шелковой тонкой материей (ачыкты)-
Усыновляемый становился на колени перед приемной матерью
и три раза прикасался губами ее груди, повторяя: «От сего
дня ты — моя мать». С этого времени последний считался,
как и настоящий воспитанник, близким родственником
данной семьи и назывался в среде принявшего его рода тем же
именем «ахупха» со всеми вытекающими отсюда правами иг
обязанностями обеих сторон.
Командование царских войск стремилось использовать
местные обычаи, в том числе аталычество и усыновление, для
достижения некоторых своих военно-политических целей. Так,,
в начале 1843 г. псхувцы выехали навстречу отряду ген.
Муравьева и присягнули на подданство России и выдали
нескольких детей в качестве заложников, как ручательство в
том, что они «прекратят свои разбои». При этом заложники
были отданы на воспитание лучшим дворянским и княжеским
фамилиям Абхазии, но были последними без ведома властей
возвращены обратно псхувцам. Точь-в-точь то же самое пов*
торилось и при наступлении отряда ген. Лорис-Меликова в.
январе 1859 г.2
*' Такой же обычай существовал и у адыгских племен: если
преследуемый прикасался губами к груди матери врага, то с этого момента он как
бы становился его молочным братом и преследование прекращалось. В
одной адыгейской сказке малыш по имени Гуляцу припал к груди колдуньи
и сказал: «Теперь по адыгейскому обычаю ты для меня все равно, что
родная мать. Принимай меня, как сына, и не только меня, но и всех
мальчиков и девочек, которые пришли со мною». («Малыш Гуляцу. Адыгейские
сказки». Москва, 1959, стр. 11).
2 С. Смоленский. Указ. соч., стр. 163—164.
491

С аталычеством связан богатейший фольклорный мате-»
риал особенно у абхазов и черкесов (слабее у грузин и осе-»
тин) К Ограничусь одним примером.
Согласно преданию, представители древнейшего
абхазского княжеского рода Ачба взяли на воспитание (по одним
вариантам похищением) наследника «апсха»—«царя Абхазии»
(агьсад). Возвращая питомца, они потребовали от его родителя
вознаградить их за труды по воспитанию землей для
поселения. Апсха пришлось уступить воспитателям свою землю, а
самому отречься от престола и покинуть навсегда пределы своего
царства. Он оставил им только одного «прислужника без
имени, без роду и племени». Последний потребовал от князей
Ачба наделить его подобающим именем, и они назвали его
Чачба, ставшее фамилией новых владетелей Абхазии. Очень
характерным является неизменное для всех вариантов
заключение предания, вошедшее в поговорку. Вот почему, гласит
эта концовка, «пока не будет сказано (об) Ачба, нельзя
говорить (о) Чачба (Ачба умх;эакуа, Чачба уз^эом). Обращают
на себя внимание неизвестность имени владетеля и в то же
время неразрывная связь и сходство форм приведенных
родовых имен (Ачба—Чачба), из которых первое упорно считав
ется древнейшим, о чем красноречиво свидетельствует и при-»
веденная концовка предания.
Аталычество — древний институт и имеет сложное
происхождение. На счет его генезиса высказывались разные
мнения. Большая заслуга в деле научного исследования этого
интересного (с точки зрения исторического развития первое
бытнообщинного строя) института принадлежит М. О. Косве-
ну. Согласно принятой в советской этнографической науке
теории Косвена, группа аталыка архаически была группой
материнского рода, группой дяди по матери. Происхождение
аталычества объясняется условиями переходного периода от
матриархата к патриархату. Оно представляет собой одну из
пережиточных форм авункулата, то есть старый порядок
перехода детей в материнский род. Этот порядок успел однако
претерпеть глубокое превращение, он принял обусловленные
феодальными отношениями пережиточные формы. В этот
переходный период ребенок принадлежал еще к роду матери и,
если брачное поселение было патрилокальным, он
воспитывался дядей по матери. Именно к этому переходному периоду
можно отнести обычай отдачи детей на воспитание
родственникам по материнской линии и компенсацию за возвращение
ребенка. По-видимому, мы здесь сталкиваемся с тем момен-»
том, когда на известном этапе истории родового строя суще-»
1 А. Н. Генко. Задача этнографического изучения Кавказа. «Сов.
этнография», 4—5, 1936, стр. 15.
492

ствовало положение, при котором, несмотря на переход жен-
шины в группу мужа, дети ее еще не принадлежали
отцовскому роду, а связывались с родом матери.
Однако с укреплением патриархального родового строя
уход детей из отцовского рода постепенно заменялся времен-
иым переходом в материнский род с последующим возвраще*
кием к отцу, что на Кавказе свелось, в конце концов, к ата<
лычеству. С развитием патриархата отдача детей из отцов*
ской семьи в чужую вступает в противоречие с новыми про*
изводственными отношениями, и требовалось закрепление их
за родом отца путем выкупа у рода матери1. «На Кавказе,—
пишет М. О. Косвен, — дети отдавались не их материнской
родне. А это как раз и необходимо было для того, чтобы
дети не остались в другой родовой группе, а в конечном счете
вернулись в свой отцовский род, то есть чтобы они, на основе
не родственных, а зависимых отношений могли быть
получены обратно»2.
С точки зрения изложенной здесь теории, абхазские
этнографические материалы по аталычеству и соответствующая
терминология представляют большой интерес. Как мы
видели, у абхазов аталычество выступает как органический эле-»
мент их этнографического быта, как древний институт, имев-»
ший широкое распространение и нашедший яркое отражение
в социальной и духовной жизни общества, в том числе в древ*
нейших образцах народного творчества.
В частности, абхазские материалы свидетельствуют о том,
что аталычество есть порядок, существовавший не столько в
силу желания отдать детей на воспитание, сколько в силу
стремления получить ребенка, доходившего иногда даже до
его похищения. Как мы знаем, на поздних этапах развития
аталычества, отношения молочного родства устанавливались
между семействами, принадлежащими к различным родам,
причем из круга лиц, между которыми принято было
практиковать такое родство, исключались представители
материнского рода. Но, вместе с тем, в абхазской этнографической
действительности прослеживались до недавнего времени и
отголоски древнего обычая поездок женщины к своим родите-
лям на время первых родов, а отдача детей на воспитание в
чужое семейство связывается с указанными поездками, то
есть опять-таки с материнским родом. Личное имя давалось
воспитаннику не родителями, а в родственной группе аталы-
ка, что является также отражением матриархальных поряд-
1 К. В. Вяткина. Пережитки материнского рода у бурят-монголов.
«Советская этнография», 1946, № I.
2 М* О. Косвен. Аталычество. «Советская этнография», № 2, 1935,
стр. 52.
493

коб (до недавнего времени у многих абхазов, как и у адыгов
ззремен Интериано, было принято ребенку давать имя,
которое носит первый из посторонних, зашедших в дом, где
находится новорожденный). В день взятия ребенка аталыком
последнего иногда сопровождал, в числе других, специальный
«люльконосец» (агарагаа), которым, что интересно, не мог
быть человек из родственной группы аталыка, а какой-нибудь
посторонний сосед. Самый термин «люлька» (агара), лишь
местом ударения отличающийся от слова «нести» (агара), по->
явился, как и обозначаемый им предмет, по-видимому, в ту
же эпоху и служит своеобразным отражением былого
перехода детей или «перенесения» их в люльке в материнский род.
Не говорит ли об этом же старый обычай, по которому
люльку для ребенка с другими необходимыми детскими вещами
доставляла бабушка по материнской линии (сама же люлька
старинного типа представляла собой, согласно преданиям,
кусок выдолбленного дерева).
Не будет лишено основания сопоставление дошедших до
нас смутных воспоминаний о каком-то символическом акте
перевязызания аталыком ноги роженицы (или ее ребенка)
красной ниткой с любопытными указаниями Рейнеггса об
усилиях аталыка для установления тождества взятого им
ребенка с возвращаемым родителям юношей. Рейнеггс приводит
подробности о том, как совершалось это своего рода
присвоение ребенка; автор рассказывает, сколько самых
кропотливых, тщательных усилий употреблял аталык в присутствии
семи свидетелей и при их содействии для того, чтобы можно
было впоследствии установить его тождество с тем юношей,
который вернется в отчий дом1.
Обращает также внимание разнообразие колыбельных
песен, большинство из которых посвящено не родным детям,
а воспитанникам. В них часто как бы приучают ребенка к
отсутствию родителей, успокаивая его тем, что, мол, скоро
придут мать и отец и т. п. Это подтверждается обычаем, по
которому родители (особенно отец) не посещали своего
ребенка, находящегося на воспитании, продолжительность
которого нередко доходила до совершеннолетия.
Особый интерес представляют абхазские термины,
связанные с аталычеством. Так, воспитанники называли всю
родственную группу воспитателей словом «абраа», что означает
«отцы», собств. «люди отцовства», родичи аталыка. В то же
время родственная группа самого воспитанника особым
термином не выделяется. У бзыбцев тем же термином «абраа»
жена именует своих родителей, а часто в совокупности и всех
других членов рода, из которого вышла (словом «абыр» ка-
1 Ф. Дюбуа. Указ. соч., стр. 43.
494

зывают и стадо отдельно пасущихся в горах туров-самцов).
Не только родных дочерей воспитателей, но и всех девушек
из их рода воспитанники называют «сестрами по молоку»,
как можно приблизительно передать соответствующий термин
(абзыцэахэшьа), а родных сыновей воспитателей и вообще
всех молодых мужчин из того же рода они именуют
«братьями по молоку» (абзыцэашьа).
Возникает вопрос, как мог человек, воспитанный у чужих,
называть этих последних «отцами», подобно тому, как это
делает женщина по отношению к своему роду, из которого
вышла? Остается предположить существование особого
периода, когда, несмотря на переселение жены к мужу (патри-
.локальный брак), дети их в течение определенного
переходного времени все еще считались принадлежащими
материнскому роду, в среде которого получали фактическое
воспитание.
Род-воспитатель именует своего питомца словом «ахуп-
ха» (ахуп>х,а). В приблизительном переводе оно означает
«делу дочери» или «взамен дочери». Причем, что важно
отметить, этот термин применяется как к воспитаннику, так и к
воспитаннице независимо от пола. Вместе с тем, теща и
свекровь одинаково называются «анхуа», свояченица и золовка
«анхупха» (анхуг|)Ха).Как видно, во всех этих составных
словах основным элементом является «ан» — мать или «апха» —
.дочь. Из этого видно, что мать, ее дочь и дети последней
терминологически составляют единый по происхождению ряд,
что совпадает с представлениями о матриархате.
Как отмечалось, через несколько лет с момента взятия
ребенка воспитатели наряжали его во все новое, сажали на
коня, брали с собой различные продукты, иногда и животное
на заклание и в сопровождении своей родни и других
почетных лиц отправлялись в дом родителей воспитанника. Это
возвращение воспитанника родителям называется «цыгра»
-(цы§ра), а торжественное шествие воспитателей с указанной
целью — «цыграцара» (цыдрацара). Последние два термина
происходят от слова «ацага» (аца$а) — мать воспитанника
(для кормилицы), родители зятя или снохи (для родителей
мужа или жены). Слово «ацага» связано этимологически со
словами «ада» — невестка, сноха и «ацала» — жена деверя,
«аецалацва» (аецалацэа) —жены братьев (во взаимных
отношениях) ]. Термин «цыграцара» (от «аца^а»—мать и «ацара»—
идти, уходить, то есть «идти к матери») является выражением
обратного перехода ребенка к матери в отцовский род в
соответствии с патрилокальностью брачного поселения.
1 А. Н. Генко. Указ. соч., стр. 16.
495

Таким образом, наиболее полной и необычайно интересной
для понимания генезиса аталычества является абхазская тер-»
минология, которая, как указывал еще А. Н. Генко, позволяет
углубить и развить положение о том, что в основе отношений
аталычества лежали отношения родственных когнатических
родов.
Глава XXIX
ФЕОДАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В АБХАЗИИ В XIX в.
Абхазия до 60-х годов XIX в. представляла собой
феодальное княжество со значительными остатками более
ранних социальных отношений, занимая по степени своего обще-»
ственно-экономического развития в общем среднее положен
ние между западнокавказскими горскими патриархальными
обществами, с одной стороны, и феодальной Грузией, с
другой. Иначе говоря, в целом Абхазия указанного периода бьь
ла страной с довольно типичными отношениями так
называемого горского феодализма, при котором
поземельно-крепостническая зависимость и классовые противоречия во многом
носят завуалированный характер, вследствие сложного пере*
плетения антагонистических классовых отношений с ранне-»
феодальными и даже дофеодальными отношениями.
Многочисленные осколки общинно-родовогс строя на протяжении
веков мешали окончательной победе феодально-помещичьего
строя в Абхазии, который так и не достиг здесь своего
полного развития, что, как известно, характеризуется
закрепощением — фактическим и юридическим, — всех категорий
крестьянства. Эти пережитки доклассового общественного строя
обусловливали процесс слишком медленного вызревания фео*
дальных отношений, развивавшихся здесь примерно с
середины первого тысячелетия н. э.
И тем не менее для абхазского общества
рассматриваемого периода характерно четкое классовое деление, глубокое
членение общественного организма с несколькими ступенями
на лестнице социальной иерархии, как это подробно
выяснено в исследовании Г. А. Дзидзария «Народное хозяйство и
социальные отношения в Абхазии в XIX в.» и других
работах историков Абхазия.
Господствующий класс составляла феодальная знать в
лице князей (атауадI и дворян (аамста) и примыкавшего к
1 Этот термин, происходящий от грузинского «тавадв», до начала
XIX в. абхазам, по-видимому, был мало знаком, и мы пока не знаем,
каким словом у них выражалось раньше соответствующее понятие. По-убых-
ски князь — «ахы», что в! переводе как с убыхекого, так и с абхазского
означает «голова», сголоватый», «предводитель» (П. Услар. Указ. соч.„
стр. 101).
496

ним духовенства. Существовала и промежуточная прослойка
между дворянством и крестьянством — «ашнакума». Наиболее
привилегированную часть абхазских феодалов составляли
представители княжеского рода Чачба, из которого был и сам
владетель, (в литературе, не в народе, более известна
грузинская форма этой фамилии — ШервашидзеI.
Основу господства феодалов составляла феодальная
собственность на землю в соединении с политическими правами
в отношении феодально-зависимого населения. В пределах
своих общин и уделов феодалы
распорядителями земель,
причем общинные владения
также находились в известной
от них зависимости.
Власть владетеля (ах)
распространялась, главным
образом, на внутреннюю
прибрежную, или т. н. Большую
Абхазию (Бзыбь, центральная
Абхазия, Абжуа и Самурза-
кань). Горные общества (Ца-
бал, Дал, Псху, Аибга, Ах-
чипсы и вообще вся т. н.
Малая Абхазия) фактически были
независимы от власти
владетеля, упраздненной вообще
царским правительством в
1864 г.
Не приходится отрицать
авторитет и влияние владетеля,
о чем, между прочим, говорит
и такая абхазская поговорка:
«Пусть меня накажет бог, лишь бы владетель
покровительствовал надо мной» (Анцэа сишэигьы, ах дысхылагьшуандаз)
1 Первое летописное упоминание абхазского феодального рода Чачба
~ относится к середине XI в. Как известно, партикуляристски настроенные
феодалы, оплотившись вокруг грузинского царевича Дмитрия и его
матери, осетинской царевны Алды, в 1032 г. организовали заговор против!
центральной власти в лице Баграта IV. Центром заговора являлась
Анакопия (совр. Н. Афон), где находилась Алда с сыном. Однако
заговорщики потерпели поражение, и Дмитрий бежал в Византию, а Алда — в
Осетию. Анакопия была занята византийцами, которые были окончательно
, изгнаны оттуда лишь при царе Георгие II A072—1089 гг.). В 1046 г. Баг-
рат IV приступил к осаде Анакопии, но вскоре был срочно вызван для
занятия Тбилиси (как раз в это время умер тбилисский эмир Джафар), и
он оставил для продолжения осады «главной среди крепостей Абхазии»
«абхазские войска» во главе с эриставом Куабулели Отаго Чачасдзе (Ча-
часдзе — грузинская форма абхазского Чачба). При царице Тамаре род
Чачба также стоял во главе Цхумского (Сухумского) княжества C. В.
Анчабадзе. Указ. соч., стр. 177. 178! 179, 180).
стремились быть верховными
_ Изображение т. н. «шапок
Диоскуров» с шести или вось-
ми-лучевыми звездами над
ними с медных анонимных
монет, чеканившихся в I в. до
н. э. Диоскурией и находимых
в районе г. Сухуми,
использованное владетельными
князьями Шервашидзе в качестве
своего геральдического знака.
(Д. Г. Капанадзе. Указ. соч.,
стр. 40—41).
32. Ш. Д. Инал-ипа*
497

А если говорить о таком владетеле, как Келешбей, то он,
как известно, распространил свое влияние к северу на
горские племена почти до Геленджика и далеко на юго-восток от
границы Абхазского княжества (в Поти и Батуми сидели его
ставленники из рода Шервашидзе).
У князей, кроме разного рода прихлебателей, всегда
жило много крестьянских девушек и парней (актыргьар, то есть,
дословно, «молодежь поместья»), которые выполняли там
всевозможные работы, в частности, следили за
многочисленными лошадьми хозяина и его
гостей, чистили их и седлали
по первому требованию, а
также, в случае
необходимости, они использовались как
сила против неугодных лиц.
Владетели, кроме того,
опирались на вооруженный
отряд под названием „киараз",
с помощью которого они
взимали штрафы, собирали
подати (айбар ылырхуан) и
наказывали провинившихся,
которых нередко держали
связанными у себя в сел. Лых-
ны, пока кто-нибудь не
выкупит их. Личность же
самого владетеля считалась
как бы священной1.
И тем не менее власть
владетеля была ограничена. Он
пользовался в основном лишь
номинальным правом
верховного собственника на все земли
княжества. По его зову князья
у:/
Владетель Абхазии Сетеман
Шервашидзе. (Из альбома Хр.
Кастелли, середина XVII в.).
1 В одном описании 1859 г. сказано: «Особа владетеля признается
неприкосновенною. Один из владетелей Абхазии, Зураб, был нечаянно
убит на охоте в земле хамышцев (общество убыхского племени)
хищниками, которые, не зная его и полагая, что их преследуют и убежище их
открыто, убили его для собственного своего спасения. Как только весть
об этом происшествии разнеслась по Абхазии, то весь народ поднялся
поголовно, напал на хамышцев и в отмщение за смерть своего владетеля
обложил их данью. Спустя почти полвека, когда хамышевцы перестали уже
платить дань, владетель Абхазии Келешбей, опираясь на то же празо,
снова покорил хамышцев, которые освободились потом окончательно при
его наследниках». («Краткое описание восточного берега Черного моря и
племен, его населяющих». 1895 г. Институт рукописей АН Груз. ССР,
№403, сто. 59).
498

аи дворяне обязаны были собираться с их подвластными для
„защиты края и его самого, ибо он не опирался ни на какую
.другую сколько-нибудь значительную и постоянную
вооруженную силу для поддержания своей власти. Поэтому во
многих своих действиях он находился в зависимости от сильных
.князей и дворян, которых ему нелегко было заставить себе
повиноваться. Наказать кого-либо из них за непослушание
он не мог иначе, как через посредство тех же князей и
дворян, но соглашение последних на это ему всегда стоило
больших трудов и издержек. Вместе с тем владетель не получал
определенной подати от народа, но, как увидим ниже,
пользовался большим доходом со своих земель. Он имел право в
,любое время посетить дом каждого дворянина и князя, котр-
рые, по обычаю, обязаны были угостить своего высокого
гостя и сделать ему подарок1. Кроме того, в его пользу шли
.штрафы за убийства, воровство и всякие беспорядки,
произведенные его подданными на территории, составлявшей его
родовую собственность. Он же регулировал внешнюю
торговлю и взимал пошлины с иностранных купцов за вывоз не-*
зольников, леса и других предметов.
Следует отметить, что отношения царского правительства
тс Абхазии в течение всей первой половины XIX в.
ограничивались, главным образом, сношениями с владетелем
правительственной администрации, которой возбранялось грамотой
Александра I вмешательство во внутренние дела края.
Воспользовавшись этим и вверив управление отдельными
округами членам своей фамилии, последние абхазские владетели,
особенно в период «деспотического правления кн. Михаила»,
«стремились значительно расширить свою власть за счет
других сословий, старались игнорировать права тавадов и аам-
<та (например, облагали их непомерными штрафами, а
также, пользуясь поддержкой правительственной администрации,
•ссылали непокорных в Сибирь и даже продавали в рабство,
отобрав все их именияJ. Князья и дворяне, в свою очередь,
1 [Ф. Ф. Торнау]. Обычаи абхазского народа и о аз деление его на
состояния. ЦГВИА, ф. 482, д. 57, л. 7—11.
2 По словам современника, владетель Михаил не упускал случая
укрепить свою власть и, опираясь на русские штыки, стремился «поставить
-своих вассалов в такую зависимость, какой собственными силами или с
помощью турок не мог добиться ни один из его предшественников» (С.
Смоленский, указ. соч., стр. 402). В то же время он нередко вел лицемерную
политику, а в одно время, по-видимому, даже имел скрытые намерения
установить какой-то контакт с турецким правительством. Так можно
понимать, например, переписку по вопросу предполагавшейся заграничной
поездки «в отпуск» владетеля Абхазии осенью 1861 г. Так, в отвег на
-отношение военного министра гр. Д. А. Милютина, русский посланник в
Турции кн. А. Б. Лобанов-Ростовский писал: «Я не оставлю сообщать Вам
499

домогались расширения своих привилегий вообще, а в особен*
иости за счет крестьян1.
Однако Михаилу так и не удалось добиться своего
полного единовластия по отношению к другим абхазским удель*
ным князьям. Еще в середине XIX в., по утверждению Услара^.
происходит борьба «между развитием гражданственности к
горским необузданным своеволием... Страна эта не составляет
целого политического тела; она разделена на три округа:
бзыбский, абхазский и абживский, владетели которых, все*
принадлежа к фамилии Шервашидзе, управляют, на
основании прежних обычаев, каждый своим округом самостоятель*
ко, и в этом отношении совершенно равны между собою.
Таким образом, говоря с абхазской точки зрения, признанный*
нами владетель Абхазии есть не более, как старший между
равными, посредник между русским правительством и двумя
другими,—повторяю еще раз: равными самому владетелю-
князьями»2. Вместе с тем верно и то, что, как сказано, в тече*
кие XIX в. происходило усиление центральной владетельной:
власти, опиравшейся на русские штыки. Действительным
владетелем Абхазии, как писал Филипсон, Михаил Шервашидзе
стал именно благодаря указанному признанию и поддержке
со стороны царских властей.
В этих условиях абхазские владетели широко прибегала
к старому испытанному средству «разделяй и властвуй».
Одним из способов приобретения преданных им вассалов была
роздача лучших земель (как и отдача своих детей на
воспитание по обычаю аталычества представителям наиболее
сильных фамильных союзов). Так, из своих абжуйских владений
владетель Михаил подарил своему приближенному, гупскому
князю Мсоусту Маршан большой массив в местности Заган,.
куда последний переселил своих сыновей.
В общественной жизни Абхазии XIX в.,
характеризующейся, как сказано, глубокой социальной дифференциацией,,
после владетеля ведущая роль принадлежала князьям и
дворянам. Кроме Чачба (Шервашидзе), княжеским званием
пользовались Ачба (Анчабадзе), Эмхаа (Эмухвари),
Маршан, Дзапш-ипа, Инал-ипа, Чаабылырхуа, Гечба, Чхотуа.
Самыми влиятельными дворянскими фамилиями считались.
все сведения о действиях и сношениях князя Михаила Шервашидзе в
Константинополе». Вместе с тем предполагалось, что во время этой
поездки он должен был исполнить какое-то «возложенное на него государем
императором поручение». На него же были возложены царем какие-то
действия и против! убыхов. Однако, писал кн. Гр. Д. Орбелиани
Милютину 22 декабря 1861 г., «говоря откровенно, не надеюсь, чтобы князь
Шервашидзе искренно желал что-либо сделать в нашу пользу; думаю
даже, что теперь он уже и не способен к этому» (ГБЛ, ф. 169, папка 38,..
ед. 19 и 20, лл. 43—44).
^ «Абхазцы. (Азега)...», стр. 4, 9, И, 24.
2 [П. К-1 Услар. Гурийский отряд в 1855 году, стр. 258—259.
500

Маан, Лакрба, Мканба, Званба и Акыртаа, а также Блабба,
Барас, Цышвба, Цанба, Эшба и др. Кроме того,
существовали незначительные дворяне, называвшиеся «короткими»
'(аамста кьв^) и «садовыми» или «лесными» дворянами
х{акуаца аамста).
При этом надо отметить, что князья «тавады» представ*
ляли собой в Абхазии сравнительно новую социальную
категорию. Так, согласно документу, шинакмы и другие при-*
служники мегрельской княжны, прибывшие вместе с нею в
Труппа западноабхазских феодалов первой половины XIX в.: в центре
(слева) — садзский князь Решид Гечба, справа от него (через одного) —
Кац Маан, слева — Ростом Инал-ипа и др.
Бзыбскую Абхазию в начале прошлого столетия, «впервые
стали называть Чачб, Ачб, Иналиповых и Чаабалырхуа та-
вадами, а до того времени приставка эта к названным
фамилиям вовсе не была известна бзыпчанам»1. У абазин вообще
кет термина «тавад», и соответствующее понятие они
передают выражением «большой дворянин» (аамста-дуJ. Очевид-
1™м'3 Г* Антелава> Г- А. Дзидзария, А. А. Олонецкий. Указ. соч.,
«стр. 400—405.
•юно2 ^огда влаДетельный князь Абхазии Георгий Шервашидзе 12 августа
1808 г. писал императору Александру I о своем вступлении в подданство
России, то, кроме него, «всеподданнейшее прошение» подписали (сохраняю
порядок и написание, данное в документе, хотя в нем почти все имена и
фамилии сильно искажены): кн. Тулаа Шервашидзе, Нарчоу Иналисшвили Фе-
дарука Шерамет Беслан, Тулафеу Лакурбая-Хиту Жамбулат Мут, кн.
501

ко не случайным является и то, что у бзыбцев не строго раз-*
лйчают «тавадов» от «аамста», причем первых называют во»
вторую очередь (аамстеи-тауади), что в абхазском
фольклоре почти не фигурируют тавады и т. п. Категория абхазских,
тавадов, которые приобрели большой экономический и поли-
тический вес в течение последних веков, представляет собой
результат влияния феодальной Грузии на развитие
социальной жизни в Абхазии: термин «тавад» грузинского
происхождения и означает в дословном переводе «глава», «головатый».
Коренными же абхазскими терминами для обозначения
привилегированных сословий являются «аамста» — дворянин и
«ах» — господин, правитель, глава, отсюда составное «апс-
ха» — владыка, владетель, царь Абхазии. Эти термины (ах и
аамста) и обозначаемые ими сословия являются теми
классами абхазского общества, которые, наряду с другими,
представляют собой результат самобытного развития местной
социальной жизни. О происхождении сословия дворян у абхазо-
черкесских племен дают некоторое представление следующие
слова Белла: черкесский «князь в присутствии свидетелей
дарит данному человеку коня, саблю, двух волов и иногда
несколько рабов, в то же время объявляя его «ворком», то есть
дворянином»1.
Сословие шинакма (ашьнакума), пользовавшееся
правами мелкого дворянства и происходившее обычно из крестьян,
составляло телохранителей или дружину владетельных
князей, подобно адыгским уоркам, причем это сословие появилось,
здесь, по-видимому, не ранее XVIII — начала XIX веков тоже
под грузинским влиянием (сам термин «шинакма» грузинского*
праисхожкения и означает «домашний раб»). В частности, ши-
накмы и другие прислужники прибыли в Бзыбский округ с-
упомянутой княжною Тамарою Дадиани, которая была
замужем за абхазским владетельным князем Сафарбеем в
начале XIX в.2
Во главе почти каждого сельского общества стоял один
из представителей княжеского рода, господствующего на
данной территории. Князья имели своих вассалов — местных
дворян. Например, у князя Решида Гечба, жившего на р. Псоу,
было 70 вассальных дворян, вокруг которых группировалось
Зефисшвили Леван Данарчоу, ки. Чабалуха Вомер Фемурка Шарамет
Десубия-Нарежеб-Нарчсв Шарван, Зенубия Егчин Дедарука Шерван Еа-
зух, Акуртава Тулафеу Егчин Шерамет, кн. Анчабадзе Хитуния, кн.
Анчабадзе Леван Адлагиква, Микамбия Каламат Шерван Салмон, Маргания:
Хиту, Ростом, Бежан, Леван, Жамбулат, Асланбег, Ростом. Как мы
видим, в этом списке названы княжескими только четыре фамилии: Шерва-
шидзе, Дзапш-ипа, Анчабадзе и Чабалурхва («Материалы и записки п»>
вопросу о владетельских правах кн. М. Шервашидзе». Венден, 1913, стр. 9).
1 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 296.
2 И. Г. Антелава, Г. А. Дзидзария, А. А. Олонецкий. Указ. соч., стр*_
404—405.
502

такое же примерно количество поселков1. «Тот не князь,—
гласит поговорка, — кто не имеет своего дворянина». Князья
правили, опираясь на силу своих дворян и прислужников, а,
кроме того, молочных родственников, привлекая к себе
также влиятельных лиц и старейшин общины. Но и сами они,
если иметь в виду внутреннюю Абхазию, подчинялись удель*
ным князьям или непосредственно владетелю.
За пределами же владетельной Абхазии князья, а иногда
и дворяне, самостоятельно осуществляли свою власть в пре«
делах покровительствуемого ими общества, не повинуясь
никому. Даже во внутренней Абхазии некоторые сильные кня-
жеские роды иногда не признавали власти владетеля над
собой, в частности, не допускали его представителей взимать
гхдати в покровительствуемых ими общинах. Так, в середине
XIX в., главою общества Течь являлся упомянутый Решид
Гечба, правителями общества Цан были дворяне Цанба. Во
многих других горных абхазских обществах, например, в
Дале и Цебельде, первую скрипку играли представители
княжеского рода Маршан, не признававшие над собой ничьей
власти, и т. д.
Князья считались покровителями, защитниками, дослов*
но «надсмотрщиками» (ахылап>ш<ш) над данной общиной, а
все остальное население в той или иной степени находилось
01 них в зависимости (ахьгьшы). Из взаимодействия этих
покровителей и покровительствуемых создавались почти все от-»
ношения, действовавшие в среде местного населения.
Покровительствуемые сильной фамилией нередко и сами, в свою
очередь, имели зависимых людей. Но первопричина всех этих
отношений кроется, по существу, в производственных отношен
ниях, основой которых при феодализме является земля.
Собственники земли вместе с тем в той или иной мере были но-,
сителями политической власти, чем и обусловливалось вне-
экономическое принуждение крестьян со стороны феодалов.
Но эти отношения между помещиками и крестьянами в
Абхазии часто были завуалированы целой системой
патриархальных обычаев.
В условиях, когда действовал феодальный принцип
права сильного и когда постоянно возникали феодальные распри
и столкновения на почве кровной мести и т. п., правители
старались укреплять свои позиции выгодными союзами —
политическими, родственными, брачными, аталычными и т. п.
«Сильная аристократия имеет независимое от владетеля вкут*
реннее управление своими землями, — писал В. Бебутов в
1855 г. о положении в Абхазии, —абхазские общества ищут
союзов один против другого, а на всякий случай и против
1 А. Н. Дьячков-Тарасов. Указ. соч., стр. 51.
503

владетеля в своей земле и в независимых от владетеля горных
обществах: Цебельда, Псху, Ахчипсху и пр.»1.
Материальное благополучие праздного высшего сословия
основывалось на эксплуатации трудящихся крестьян, трудом
которых создавались все богатства страны. Огромное состоя-»
кие было, прежде всего, у владетеля Михаила, который
обладал поместьями, общая стоимость которых исчисляется сот-»
нями тысяч рублей, если не больше (его сын называет явно
преувеличенную цифру—10 миллионов руб.J. В частности,
в Лы>:ны он имел большой фруктовый и виноградный сад
C3 дес), четыре каменных двухэтажных дома, шесть дере-»
вянных двухэтажных домов, 13 флигелей деревянных, 11
конюшен и сараев, один деревянный винный погреб, где зарыто
было до 200 двадцатипятиведерных кувшинов, одна большая
каменная церковь, первый фамильный склеп (второй — в Мок*
ви) и всевозможные хозяйственные постройки, в с. Акваскьа
два двухэтажных дома и другие постройки; в Очамчире —
двухэтажный дворец (нижний этаж из тесаного камня, верх-»
ний из орехового дерева), три двухэтажных дома, церковь,
флигеля, сакли, конюшни и 72 торговые лавки. Эти лавки
свидетельствуют о большом торговом значении очамчирского
имения: сюда приходили турецкие и другие парусные суда и
вывозили местные произведения, в частности, самшит и
ореховое дерево в значительном количестве3. Кроме того,
обширные имения и пастбища владетеля находились во многих
местах. Всего за ним числилось 1 613 крестьянских дворов и
283 806 десятин земли4. При дворе владетеля находились уп-»
равляющие (акьа^иа), которым было поручено наблюдение
за хозяйством или отдельными его отраслями.
В Абхазском государственном музее висит
выразительная картина-диаграмма, на которой изображен абхазский
крестьянин, сгорбившийся под тяжестью феодальных поборов.
О силе этой тяжести и объеме поборов говорит, например,
годовой доход имения келасурского князя Д. Шервашидзе:
сборы оброком продуктами — на 12 000 руб., недоимки и
штрафы—на 8 000 руб., за пользование пастбищами крестьянским
скотом — 400 голов баранов и коз, за прогон скота через
княжеские земли—10 коров, за право рубки дров — 6000 руб.,
за разрешения на брак крестьянским девушкам — 70 короз,
пошлина с келасурских торговцев товарами — на 5 500 руб.,
продажа самшита и другого леса, нарубленного крестьянами
1 АКАК, т. XI, стр. 50.
2 Г. М. Шервашидзе. Так пишется история. «Закавказье», 6 июня
1910 г., № 126.
3 «Общий обзор Черного моря». Институт рукописей АН Груз. ССР,
№ 394, стр. 325.
4 «Материалы и записки по вопросу о владетельных правах кн.
Шервашидзе», стр. 40, 42, 44.
504

даром, — на 3300 руб., продажа вина, фруктов, орехов, лав-»
рового листа, сена и др. —на 11000 руб. Всего в год —50000
руб. Он был собственником 25 тысяч десятин земли от
Кодера до Гумисты и даже дальше, на которой располагались
23 селения с 5 тысячами крестьян1.
Согласно полевому журналу о размежевании земельных
участков, в состав заповедного имения его сына — «камер-
юнкера двора его величества» князя Г. Д. Шервашидзе — в
1880 г. было отведено в «вечное потомственное владение» 1 339
десятин лучшей земли на левой стороне р. Гумиста2.
Большие земельные владения имелись и при церквах и
монастырях. Например, Пицундскому монастырю в 1886 г.
предоставлены были участки земли в размере 1 048 десА Еще
больше было владений у Ново-Афонского монастыря, этого,
по выражению К. Д. Мачавариани, «государства в государе
стве», которому царское правительство отвело 3 000 десятин
удобнейших земель в одном из красивейших уголков Черно-*
морского побережья.
Не маленьким было состояние и рядовых абхазских
феодалов, хотя последние, конечно, не могли идти ни в какое
сравнение с представителями владетельского дома. Так, тхин-
ский князь Заурбек Дзапш-ипа, по сообщению его жены
Е. А. Инал-ипа, в конце XIX в. имел около 100 дес. своей зем*
ли в селе Тхина, а в качестве приданого жены числилось за ним
1 000 дес. в Калдахваре и 50 дес. в Маяглиси, всего 1 150 дес;
тхинские участки состояли почти все из леса, лишь десятин
десять было расчищено им специально нанятыми для этой
цели сванами; барская запашка была незначительна5, земля
отдавалась арендаторам или ее обрабатывали «дворовые»
люди, а также местные крестьяне, которых «приглашали»
{ауааад) на пахоту, прополку и уборку урожая (в конце
работы им устраивали угощение, иногда со свежим мясом и ви^
ном). Свой скот — коров, быков, буйволов, лошадей — хнязь
содержал в лесу, причем наемный пастух коров, приступая к
исполнению своих обязанностей, получал в собственность
одну корову, а в конце — 50 процентов приплода от половины
всех коров; табунщику лошадей давали одного жеребенка в
год; молоко доставлять на усадьбу должны были сами
пастухи; питались же они на свои средства. Во дворе этого феода*
ла, окруженном каменной оградой, имелось несколько строе-»
1 Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 168.
2 ЦГИА Груз. ССР, ф. 1714, № 36, л. 1.
3 Там же, №31, л. 11.
4 К. Д. Мачавариани. Метафизические размышления, стр. 32.
5 Вообще же со второй половины XIX в., в отличие от первой,
особенно в пореформенный период, наблюдается значительный рост
помещичьей запашки, что было связано с развитием
товарно-капиталистического сельского хозяйства.
505

иий: большой деревянный дом «акваскя» с 12-ю отделениями»
гостиный деревянный дом из трех комнат (асасааирта), дере*
вянный дом для так называемого прислуживания (амадуртаК
каменный погреб длиною в 50 аршин, каменная конюшня и
несколько кукурузников. Передние и задние широкие ворота
освещались по ночам фонарями, как и семейная усыпальница,,
находившаяся вблизи дома.
С конца XIX в. значительное развитие получает аренда
земли. В пореформенный период она становится основной
формой землепользования для многих крупных абхазских
землевладельцев, причем основными съемщиками выступали
мегрельские, а также армянские и греческие арендаторы,
которые отдавали помещику большей частью четвертую часть-
урожая всех своих посевов (табака, кукурузы и пр.I.
Так, например, по рассказам старых местных жителей,
бедийский князь Гыд Чачба во второй половине XIX в. поселил
у себя 29 крестьянских дымов, переселенных им из Сенаки.
Возделывая кукурузу, табак, виноград, огородные культуры I*
пр., они давали князю третью часть урожая; приносили даже
соль, приготовленную с перцем. Кукурузу в чистых кочанах
сперва засыпали в его амбары, а затем князь через своего на-»
нятого доверенного отправлял ее на арбах в Очамчире на
продажу. В главном его бедийском имении у него стояло два
дома: большой дом —для семьи, из 12 отделений, и малый —
гостиный дом, из 4 комнат; огромная деревянная конюшня,
казармы, винные погреба, «амацурта», помещение «для посуды»
(хула), 12 кукурузников и др. Одним из источников его
дохода являлись также штрафы за пастьбу крестьянского скота
на его территории — 1 руб. за скотину. Кроме того, у него
были имения и в Эшера, где на него работали армяне и др.
Чужим, в том числе наемным трудом, жили и другие
представители господствующего класса феодалов, в руках
которых были сосредоточены основные земельные богатства и
политическая власть.
Трудящиеся крестьяне составляли более 90 процентов,
всего населения Абхазии. По своему правовому и
экономическому положению абхазские крестьяне в дореформенный пе+
риод делились на несколько категорий. Основной являлась
категория юридически свободных, но политически феодально
зависимых крестьян — анхаю, представлявших
преобладающую массу населения и главную производительную силу стра->
ны, «класс самый многочисленный, так сказать, соль земли
абхазской»2 (термин «крестьянин» в абхазском языке
происходит от «анхара» — оставаться, поселяться, хозяйство,
отсюда «анхашы» — оседлый, хозяйственный человек, поселянин).
1 Г. А. Рыбинский. Указ. соч., стр. 5.
2 И. Г. Антелава, Г. А. Дзидзария, А* А. Олонецкий. Указ. соч., стр. 407»
506

Б порядке внеэкономического принуждения анхаю несли
различные повинности по отношению к своему феодальному
патрону, для которого они являлись источником регулярного-
дохода. Для анхаю основной формой ренты была натурально-
продуктовая: часть урожая, одна скотина в год и кувшин зи-
на с дыма. Они отбывали также полевую работу в течение*
2—4 дней в год1, когда собственные хозяйственные дела это^
допускали. Кроме того, анхаю являлись воспитателями детей
привилегированного сословия и в качестве аталыков в
праздники доставляли своим князьям и дворянам разные
приношения продуктами (ашарцху); на своем коне и при своем
вооружении сопровождали их в походах и разъездах как люди,
следующие «при стремени князей и дворян» (ацеыжэлара,.
а^ышькылкра). Они несли и другие обязанности, прикрывав-*
шиеся, однако, часто обычаем,
традиционно-патриархальными отношениями.
У абхазов существовало общее название почти всех
крестьянских податей, вносившихся князьям, — «ахаза» (ах;аза).
Это слово переводится примерно так: «в пользу владетеля»,,
«для владетеля» (от «ах;» — владетель, князь, «азы» — для).
Основной формой «ахазы» являлась натуральная подать,,
прежде всего скотом — «ажидз» (ажьыз), то есть «живое
мясо», «живность», а также вином, зерном и другими
продуктами. Когда кто-нибудь из зависимых крестьян не мог внести
положенную ахазу, у него иногда забирали медный котел,
надочажную цепь и другие ценные домашние вещи.
По преданию, некогда в Очамчире жила одна
крестьянка. Пришли к ней княжеские слуги за ахазой, но у нее
нечего было им дать. Тогда они отрезали роскошные косы ее
дочери и отнесли их князю. Сыновья этой женщины,
находившиеся тогда на охоте, решили отомстить за надругательство
над сестрой и убили князя, а сами со всей семьей
переселились в Бзыбскую Абхазию, под покровительство самого
владетеля (далекие их потомки по фамилии Сергегия живут сей*
час в с. Джирхва).
При всем том анхаю занимали лучшее положение между
другими крестьянскими категориями. Среди них был
значительным удельный вес относительно свободного слоя, прэд-
ставители которого — так называемые «чистые крестьяне»
(анхааьыцкьа) — не несли обязательных повинностей по
отношению к помещикам, а в ряде случаев сами являлись
владельцами крепостных крестьян (анхааьы-хьыгьшы) и рабов2.
1 А. Фадеев. Краткий очерк истории Абхазии. Сухум, 1934, стр. 187.
2 Говоря, что пленников, захваченных во время набегов, превращали
в рабов: и продавали, Н. Ладария пишет о своем отце, бзыбском
крестьянине: «Каждый состоятельный хозяин, будь он крестьянин, дворянин или
князь, мог покупать их и заставлять работать. Мой отец не долго держал
50?

Анхаю вели свое хозяйство на своих земельных участках.
Возражая депутатам абхазских князей, доказывавшим, что
в Абхазии крестьяне «также полно принадлежали своим
помещикам, как и в Грузии», Сухумская сословно-поземельная
комиссия констатировала1, что анхаю «владели землею на
правах частной собственности» (очевидно, не все анхаю, а его
высшая категория). Согласно статье 24 Положения о
крестьянской реформе в Абхазии от 8 ноября 1870 г., «усадебные,
пахотные и возделанные садовые земли составляли, по
местному обычаю, частную собственность каждого лица или
дыма». Феодальная собственность на землю, несомненно,
существовала у абхазов, но нередко в скрытой, опутанной пере-»
житками родового строя форме. Анхаю имели право продажи
и передачи своих земель в наследство, прибегать к
распространенному в Абхазии обычаю «первой заимки», пользоваться
общинными угодьями, судиться с князьями и дворянами, уйти
от своих помещиков и переселиться под покровительство
другого князя, хотя все эти права оспаривались и
ограничивались князьями и дворянами. Некоторые зажиточные анхаю и
сами довольно широко применяли в земледелии и скотовод*
стве рабский труд и труд наемных работников.
Как видно из всего этого, так называемые «чистые ан-<
хаю», как и тльфокотли адыгского феодального общества, не
были еще прикреплены к земле, то есть не являлись крепости
ными, хотя и утрачивали постепенно свою личную свободу,
будучи поставлены в положение сословно неполноправных
жителей, находившихся в податной зависимости у феодалов.
Несмотря на формальную принадлежность к свободному
сословию, большинство из них обязаны были нести в пользу
последних различные повинности (у джигетов и псхувцев эти
анхаю, если верить некоторым описаниям, не замечавшим среди
*шх дифференциации и склонным к идеализации
патриархальщины, вообще не отбывали никакой обязательной
повинности). Будучи «независимыми» землею от князей и дворян
и широко прибегая к закону Ману («земля принадлежит
тому, кто первый ее обработал»), мелкие земельные
собственники анхаю пользовались, как сказано, правом перехода,
причем, переселившись на новое место, они прекращали
отбывать повинности прежнему господину и начинали вносить их
новому, сохраняя при этом права на свои участки по месту
старого жительства, которые поступали под надзор родствен-
рабов: еще раньше освобождения крестьян он освободил своих людей, на
они сами не хотели от него уходить и по-прежнему, как семейные,
помогали ему в его работах». (Н. Л ад ария» Указ. соч., стр. ПО).
1 ЦГА Абх АССР, ф. № 5, л. 117—118.
508

ников1. Этим, в частности, многие объясняли бегство
мегрельских крестьян в Абхазию2.
Известно, что внеэкономическое принуждение, которое,
правда, не составляло основы феодализма, вообще имело
очень большое значение. Это особенно относится к таким
странам, где затянувшийся процесс феодализации протекал в
своеобразных условиях горского военно-демократического
строя («во всю жизнь свою, — говорится в одном
документе,— князья абхазские, кроме хищничеств и разбоев, ничем
другим не занимались»3, а честный физический труд они
признавали занятием постыдным). Это не могло стимулировать
развитие хозяйства, в особенности земледелия, сохранявшего
вплоть до аграрной реформы свой натуральный характер и
примитивные формы и методы.
Как отмечалось, в период развития капитализма абхаз-
ские князья и дворяне осознали значение почти даром пропа-»
давшей у них земли и той материальной выгоды, которую
можно было бы из нее извлекать руками трудящихся. Поэтому они
выступали с такими претензиями к расширению круга зави^
симых крестьян, прикреплению их к земле, увеличению
отбывавшихся ими повинностей: отработочной, продуктовой и
постепенно возникавшей денежной ренты. Они уже начинали
работать на рынок и с этой целью увеличивали размеры своих
запашек, делали попытки к созданию кой-каких предприятий
и т. д. Так подоспели освобождение всех крестьян от личной
зависимости и ограничение феодального произвола в
результате аграрной реформы 1870 г., имевшей положительное
значение для дальнейшего социально-экономического развития
страны. С этого времени начинается сравнительно быстрое
проникновение в деревню товарно-денежных отношений. Эта
было следствием вовлечения Абхазии в орбиту
общероссийского капиталистического рынка.
О том, как абхазы, в том числе и крестьяне, постепенно
втягивались в торгово-денежные отношения, свидетельствует
следующий любопытный рассказ Н. Ладария. «У моего
неграмотного отца, — пишет он, — жил один работник из
имеретин, который... всегда уговаривал отца, чтобы он построил
лавку и сделал его приказчиком... Отец завел лавку и сделгл
1 «Абхазцы. (Азега)...», стр. 22, 34, 35.
2 Так, К. Бороздин, который, правда, неправильно считал, что абхазы
совершенно не знали крепостничества, писал: «Недовольный мингрельский
крестьянин бежит туда (в Абхазию. — Ш. И.) еще и потому охотно, что
земли там вдвое плодороднее мингрельских и крепостного права вовсе не
существует, а его заменяют совершенно свободные и договорные
отношения землевладельца-собственника и крестьянина-фермера, когорый во
всякое время волен оставить землю одного помещика и перейти к другому»
(К. Бороздин. Крепостное состояние Я Мингрелии. ЗКОИРГО, ки. VII.
Тифлис, 1866, стр. 60).
3 Подробное описание Абхазии, л. 3 об.
509

«го приказчиком, но многих хлопот и забот стоила ему после
эта лавка. Когда приходилось проверять приказчика, то он
проверял его по кукурузным зернам. Это делалось так:
сколько пудов продавалось чего-нибудь, столько откладывалось
отцом и кукурузных зерен. Все эти зерна хранились в разных
мешочках, и сколько было разных предметов сбыта, столько
было и мешочков. Мешочки эти были для отца его
конторскими книгами»1. Продажей кукурузы, вина, скота и других
сельскохозяйственных товаров зажиточные крестьяне
накапливали деньги, становились денежными капиталистами,
которые иногда даже отдавались ими на проценты, о чем свиде-
тельствует и появление специального абхазского термина
«анадзын» (аназын). Анадзын — это ссудный капитал, то
есть предоставление денег с условием возврата ссуды и
уплаты вознаграждения — процента за нее. Абхазы постепенно
освобождались и от таких взглядов патриархальной старины,
когда они «всеми силами старались уклониться от наемного
труда, считая такое положение для себя унижением».
На почве стремления феодалов подчинить себе и
полностью закрепостить все категории крестьян обостряется
классовая борьба между князьями и дворянами, с одной
стороны, и трудовым крестьянством, с другой. Коренная
противоположность их классовых интересов резко выявилась, в
частности, во время крупнейшего в истории Абхазии XIX в.
народного восстания 1866 г.
Но и в дальнейшем не стихают антифеодальные
выступления. В 70-х годах тринадцать не повиновавшихся крестьян
были жестоко наказаны самурзаканским помещиком Кзад-
жом Маан2. Но крестьяне, несмотря на все эти репрессии, не
прекращали своих выступлений против князей и дворян,
против любых попыток ущемления их интересов. Иногда эта
борьба принимала форму совместного протеста нескольких
многочисленных фамилий зависимых сословий. В этом
отношении характерен следующий факт, имевший место до 1870
года. Крестьяне сел. Джирхва (пос. Эмха), узнав, что
владетель, без их ведома, передал повинности их своему любимцу —
дворянину Кацу Маан, решили переселиться в другое место,
чтобы не подчиняться владетельской воле, и с этой целью
отправили одного из своей среды по фамилии Эбжноу к джи-
гетам просить у них приюта, а вслед за этим все население
1 Н. Л ад ария. Указ. соч., стр. 110—111.
2 Помещик расправился с крестьянами следующим образом. Посадили
.ах рядом на скамье лицом к солнцу с перевязанными ногами, а между
ног продели бревно так, что они не в силах были двигаться и сидели, как
пригвожденные, глядя зажмуренными глазами на палящее южное солнце.
Такой способ пытки назывался «сидением на капкане». (Архив Абхазского
института, ф. № 1, д. № 5, стр. 2).
510

маправилось за р. Бзыбь. Тогда владетель вынужден был по-»
слать за ними почетных стариков, которым удалось
уговорить их вернуться обратно. Однако они все же добились,
чтобы Кац, в присутствии тех же стариков, дал обещание, что
права их ни в чем не будут нарушаться. Это обязательство
было подтверждено и сыном названного дворянина, давшем
в этом присягу на горе Дыдрыпш в присутствии крестьянских
представителей из пос. Эмха1.
Еще один пример. На протяжении почти всего XIX в. шла
борьба между звандрипшскими анхаю Чкок и дворянами
Званба, которые стремились подчинить их себе. Борьба
закончилась перед реформой, причем словесный суд Пицундского
округа по этому делу определил следующее: «Анхаю Согума,
Мазлоу и Тыгва Чкоковых от всякого дальнейшего
притязания со стороны дворян Званбаевых освободить навсегда и
последним в домогательстве их отказать»2.
Из уст в уста переходили народные предания, прослав-
.ляющие героев, которые, не мирясь с феодальным режимом,
вели с ним мужественную борьбу. Это были в основном
герои-одиночки, которых ничто не останавливало в борьбе про--
тив князей и дворян, в том числе и против самого владетеля.
Таким был, например, ачандарский крестьянин Хакуцв Хагба.
Однажды, когда посланные владетелем люди забирали у
крестьян вино, он выхватил свою шашку и перерезал бурдюки
(акурпа) и выпустил все вино, собранное в них для первого
феодала Абхазии, а сам ушел в лес и сделался абреком
(скрывался у джировцев в с. Псху). Встречались и такие
формы проявления независимости. Примерно в те же годы
(середина XIX в.) в с. Бедиа жил крестьянин Кягуса Маха-
риа — непримиримый враг князей и дворян. У жены абжуй-
'Ского удельного князя Гр. Чачба во дворе гуляла
прирученная косуля. Она однажды зашла в крестьянский огород и
нанесла значительный ущерб. Кягуса выстрелом убил
любимую княгиней косулю, сварил ее мясо и послал ей лопатку,
надев на деревянный вертел и сопроводив дерзкими словами
в ее адрес.
Абреки далеко не всегда являлись разбойниками. Неко^
торые из них становились изгнанниками и обречены были на
скитальческую жизнь не за свою разбойническую жизнь, а за
ту самоотверженную борьбу, которую они вели против
царизма и местных феодалов. Не мирясь с насилием над
личностью, с насильственным крещением, с произволом
стражников, они убивали своих князей, чиновников, миссионеров и
уходили в горы. Одним из таких «абреков», то есть народных
мстителей, ставших стихийно на путь революционной борь-
1 «Абхазцы. (Азега)...», стр. 11.
2 ЦГАА, ф. 57, оп. 2, д. 5, л. 182 A870 г.).
511

бы, является воспетый в песнях эшерский народный герои
начала XX в. Хаджарат Кяхба, деятельность которого носила
ярко выраженный классовый характер.
Разрозненность и отсутствие единства и согласованности
в действиях мешало успешному ведению борьбы против
антинародных буржуазно-помещичьих порядков. В тех же
общинах, где крестьянство выступало более или менее сплоченно,
феодалам не так легко было проводить свою политику
угнетения и подавления трудящихся. Так было, например, в
Ткварчельской и Поквешской общинах, где, по единогласному
утверждению местных жителей, крестьяне время от времени
собирались в местах, считавшихся священными, чтобы
принести клятву в том, что они не будут изменять друг другу.
Так крестьяне вели упорную борьбу за свои права,
против усиления, особенно со второй половины XIX в.,
притеснений со стороны князей и дворян, причем в этой борьбе они в
известной мере опирались на пережитки общинно-родовых
связей и отношений.
В этой связи представляет интерес договор о совместной
борьбе членов родственной группы «чистых крестьян» Зухба
из сел. Окуми против ущемления их прав. В документе, дати«
руемом 1862 годом, сказано: «Если кого-либо из нас
постигнет не подобающая нам участь или от помещика (нашего),,
или от постороннего князя, или от кого-либо другого равного
нам человека», то по отношению к друзьям и недругам
братства (ЬасЙеЖо), несмотря ни на что, должно быть (всегда
полное) согласие (между нами). Кто не будет согласен с этим
договором, тот не будет принят в наше братство. Этот
договор1, который вместе с тем также подтверждает права
перехода анхаю, представляет конкретное доказательство слоа
Черепова о том, что «анхаю живут большею частью целым
родом и с себе подобными односословцами составляют союзы,
в отстаивании своих прав, оспаривавшихся другими
сословиями»2.
Собственно крепостные крестьяне были представлены
сравнительно немногочисленной категорией так называемых
ахоую, которые также вели овое хозяйство на фактически им
принадлежавшей земле, хотя они были всего лишь наследи
ственными владельцами ее. Настоящим собственником зе«
мельного участка ахоую был господин, имевший прямую
власть и над его личностью. Термин ахоую (аху-уоьы), озна-»
чающий дословно «приготовляющий пищу», указывает, по-
видимому, на происхождение данной социальной категории
1 Архив Абхазского института, д. 180/108, л. 7.
2 Антелава И. Г., Дзидзария Г. А, и Олонецкий А* А. Указ. соч.„
стр. 407.
512

первоначально из числа рабов и военнопленных, которые в
походе действительно могли быть используемы в качестве
кашеваров. Однако с течением времени, в связи с
дальнейшим углублением феодализации общества, приведенное
название закрепляется как специальное наименование
собственно крепостных крестьян (последние иногда назывались
также термином «агруа», что в переводе означает «мегрел»). Во
всяком случае, в XIX в. категория ахоую уже представляла
собой довольно типичных крепостных крестьян,
прикрепленных к земле господина, обязанных ему отработочной и
продуктовой, а также частично денежной рентой1. Крепостной
крестьянин, живший в своей хижине с женой обычно рядом с
владельцем, работал у него в поле три дня в неделю (или
приносил ему половину урожая, выращенного им на
господской земле), а жена его молола помещичье зерно, на ней
лежала также обязанность приготовления пищи для феодала и
его гостей (абысха луан, то есть «готовила мамалыгу»),
причем из этого для своей сехМьи она могла взять «то, что
оставалось на дне котла» (акуабтархры). Кроме того, дети их жи-"
ли у помещика в качестве слуг2. Как ахоую, объектом фео-'
дальной эксплуатации была и категория крепостных крестьян,
называвшихся термином «обязанные служить» (амацуразку).
Крепостных могли иметь не только представители
высшего сословия. Как отмечалось выше, некоторые из
состоятельных анхаю также являлись владельцами рабов, слуг или
других зависимых людей, которых они приобретали похищен
нием, набегами или покупкою, причем рост продаваемого
юноши измеряли пядями (хуза-фызаK. В купчей бумаге, отно*
сящейся к середине XIX в., грузинский князь Гуриели давал
окумскому жителю, абхазскому крестьянину Абрагу Зухба
расписку следующего содержания; «Я продал тебе моего
собственного крепостного Гогиела Чкониела с его женой и
двумя сыновьями и одной дочерью, за которых и получил
полную стоимость—триста двадцать рублей серебряными день-
гами, и пусть даст бог его тебе на счастье. С вашими
наследниками и потомками да не тягаться нашим наследникам и
потомкам»4.
До нас дошла и другая расписка, относящаяся к 1864 г.,
в которой крепостной, обещая свою «преданность»,
перечисляет повинности, которые он с семьей будет выполнять по
отношению к одной отрасли той же крестьянской фамилии.
Записка гласит: «Я, ввиду неграмотности ниже поставивший
1 Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 284, 294 и др.
2 «Абхазцы. (Азега)...», стр. 40.
3 По рассказам, мальчик ростом в 4 пяди оценивался стоимостью
30 коров, в 5 пядей — 50 коров, д 6 пядей — 70 коров.
4 Архив Абхазского института, д. 180/108, л. 5.
33. Ш. Д. Инал-ипа.
513

крест, крепостной (дЗаЗоб) Алмасиа Чкония, сын Гогиа, твер-»
дую и нерушимую расписку преданности даю вам, помещик
кам нашим (Зд&дйгсБдлд Кзд6о»д) Буту, Эшбад, Пепу, Сисо,
Нау, Кутати и Давиду Зухбаевым, которым со дня
означенного числа покорнейше, по силе возможности, буду предан.
(При этом обязуюсь), сверх крушения кукурузы, молотьбы
муки и приготовления мамалыги в котле, ходить к вам на;
работу в неделю три дня. И когда бог даст детей, одного
предоставлю вам в качестве домашнего слуги — девочку или
мальчика, а когда нас будет двое, трое и более, тогда (дам)
слугу и для внедомашннх работ; остальные в неделю три
раза будем приходить к вам домой на работу. Обещаю также,
«то сзоим плохим, недобрым поведением никогда я вас не
побеспокою и тем самым не дам себе пропасть. Обязуюсь
после шести лет ежегодно давать по одному животному на
заклание (на мясо) стоимостью в один рубль»1.
В Абхазии был развит институт домашнего рабства,
представленного категориями «ахашвала»2 и «атвы», которые
после реформы постепенно сошли на нет, превратившись частью в
батраков, частью влившись в состав беднейшего крестьянства.
Основными (но ке единственными)
противопоставляемыми социальными терминами в абхазском языке являются «ах»
<ах) —господин и «атвы» (атэы)—раб, собственность. Очень
характерным и показательным является это совпадение
обозначений «раб» и «собственность», их идентичность. Атвы —
общее и наиболее распространенное название раба (для
обозначения слуг, домашней челяди употреблялся термин «ахо-
ую»). Встречались даже рабы рабов, или «двойные рабы»
(атэы-итэых), находившиеся вместе с «ахашвала» на самой
низкой ступени социальной лестницы. Главнейшим источникам
домашнего рабства были набеги и войны, во время которых
захватывались пленные, превращавшиеся в рабов («пленный»
по-абхазски «атйуа», ср. грузинск. «ткве»). Рабы и их
потомки всецело принадлежали своему господину, некоторые из них
выкупались или же наделялись участком земли. «Посадив»
раба на землю, владелец предоставлял ему право обзавестись
семьей и основать свое хозяйство, чем он фактически
переводился в категорию крепостных крестьян.
Согласно сообщению Торнау, в его время в Абхазии
существовали рабы двух родов: «коренные» рабы, то есть
рожденные в крае, которые были известны также под
приведенным выше именем «агруа», и новые рабы, то есть добытые во
1 Архив Абхазского института, д. 180/108, л. 5.
2 Термин «ахашвала» (ахашэала), который обычно переводят как
«лишний», на самом деле означает «добычу», «прибыль», получение чего-
нибудь даром, указывая тем самым на захват пленных как на
первоначальный источник указанной социальной категории.
514

<время набегов или на войне. По словам автора, коренного «аг-
руа» владелец не мог продать без разрешения владетеля,
который «один имеет над ними право жизни и смерти». В
остальном раб составлял неотъемлемую собственность своего
владельца. Находясь в доме господина, раб обязан был исполнять
ясе предлагаемые ему работы. Все дочери рабов находились
в доме владельца в качестве рабочей силы, причем хозяин
имел право подарить или выдать их замуж, кому захочет,
променять или продать. Жены рабов, которых обыкновенно
не разлучали с их мужьями, поочередно варили абысту
своему господину, прислуживали за столом и т. п. Рабовладелец,
в свою очередь, должен был кормить и одевать своего раба
яли же наделить его землею, то есть перевести в разряд кре-
лостного крестьянина. Если господин снабжал его землей, то
раб обязан был работать на хозяина три дня в неделю, а
остальное время мог тратить на создание своего хозяйства1.
Еще в 1804—1808 гг. были изданы правительственные
распоряжения, запрещавшие работорговлю в Черномэрии.
Однако она тайно и в ограниченных размерах фактически
продолжалась еще до второй половины XIX в. Так, Броневский
отмечает, что абхазы ведут между собою беспрерывную
войну, «побуждаясь к тому наипаче корыстию, получаемою от
продажи пленников, коих захватывают друг у друга». По его
словам, «главнейшая промышленность их состоит в
похищении и продаже пленников». В Сухуми — «знатнейшем городе
всей Абхазии» и у дельты Кодора устраивались «знатные
ярмарки для торга пленниками». Но уже к 20-м годам XIX в.,
благодаря присоединению к России, «весьма уменьшился торг
пленниками»2. Тем не менее, еще в 1845 г., при содействии
владетеля М. Шервашидзе, отправлялись невольники в Турцию
(например, в Трапезунд) из портов Абхазии3, в частности из
Очамчиры.
По некоторым данным, в конце 60-х годов численность
рабов (ахашвала) в Абхазии составляла 1 300 душ, причем
лицам привилегированных сословий принадлежало лишь
около 23%, а остальные — в основном крестьянам анхаю4.
Сохранилось прошение крестьян сел. Окуми Абраги и
Пепу Зухба самурзаканскому приставу майору Чернявскому
на предмет «вызволения» из Турции их крепостного,
похищенного и проданного в рабство. Как говорится в прошении,
датированном 1860 годом, в 1855 г. дворовый жителя этого же
<:ела кйязя Куджмахана Эмухвари, по имени Баху Багишвиля,
украл сына у принадлежащего им дворового, мальчика, по
1 Торнау. Указ. соч., стр. 58—69.
2 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 324, 326, 346, 350.
3 М. В. Покровский. Русско-адыгейские торговые связи, стр. 103.
4 «Кавказский календарь», 1917, стр. 316.
515

имени Кучу Чкониа, и дал Мажаре Шервашидзе, которыйг
продал его в Турцию. «И вследствие необращения внимания
на правду, — жалуются Зухба, — теряем остальных: брата,
мать и сестер пропавшего Чкония»1.
Турки, господствовавшие в Абхазии около трехсот лет,
пользовались самой выгодной торговлей с абхазами,
благодаря прежде всего торговле рабами, от которой «купец
обогащался в три или четыре рейса»2.
Торговля невольниками приносила большие барыши и
местным князьям и дворянам, которые охотно предавались
этому ужасному занятию. «Скажу мимоходом, — писал Н. Ко*
любакин в своих записках о Цебельде, — что три брата (Речь
идет о братьях Хинкурасе, Баталбее, Шабате и Ешсоу —
сыновьях дальского князя Дарыквы Маршан, живших в
первой половине XIX в. — И. III.), покоряясь нам, лишились через
запрещение торга невольниками главного источника своих
доходов. Знаю, что один Баталбей перепродавал ежегодно
более тридцати душ, чем выручал значительные барыши»3.
Взамен получали железные изделия, сталь, ружья,
пистолеты, кинжалы, свинец, сафьян, сукна, шелковые материи и
другие товары, а также деньги. Некоторые крестьянские
роды, хотя, разумеется, и в меньших масштабах, но также
занимались торговлей невольниками. Так, на территории сел.
Ачандара один холм известен под названием «Места, где
Хагбовцы делили между собой ткани» (Хагаа рбашарха).
Рассказывают, что некогда представители фамилии Хагба,
торгуя пленными, получали за свой «товар» в основном разными
материями, для распределения которых собирались в
указанном месте тайно, вдали от общества.
Таковы, говоря вкратце, основные группы общества и
социальное отношения в Абхазии XIX в.
ИЗ ДУХОВНОЙ КУЛЬТУРЫ АБХАЗСКОГО НАРОДА
Глава XXX
РЕЛИГИОЗНЫЕ ВЕРОВАНИЯ И КУЛЬТЫ
Не имея возможности охватить вопросы духовной
культуры абхазского народа во всей их полноте, я стремился по*
розможности систематизировать и уместить в относительно
сжатые рамки труда основную часть соответствующего
материала.
Неоднократно цитированный этнограф середины XIX в.
Сол. Званба в своих «Заметках природного абхазца» указы-*
1 Архив Абхазского института, д. 180/108, л. 4.
2 Торнау. Указ. соч., стр. 24.
3 Е. Колюбакин. Записка о Цебельде. ЦГИА Груз. ССР, ф. 416, оп. 4„
д. 12, л. 3.
516

т$ает, что в Абхазии следы христианства остались только в
развалинах церквей и монастырей, так как учение Магомета
«затмило луч истинной веры», хотя и оно не нашло
ревностных последователей в народе. Он пишет: «За исключением
владетельного дома, коего члены исповедуют православную
веру, весьма немногая часть народонаселения Абхазии
считается христианами и очень ограниченное число жителей ее
признают себя магометанами; остальные же все язычники». По
его утверждению, не имея никакого понятия о догмах испо*
ведуемой христианской или магометанской веры и исполняя
только внешние обряды в искаженном виде, все жители Абха«
зии, исключая владетельский дом, без различия
вероисповедания, поклонялись языческим божествам и совершали
соответствующие обряды1.
Таким образом, ни православное христианство,
проникающее к абхазам с IV в. из Византии, ни ислам суннитского
толка, распространявшийся с XV—XVI вв. из Турции, не
смогли вытеснить древние языческие верования, присущие
родовому строю, сохранявшиеся и в последующие периоды,
развившись в довольно сложную систему религиозных
представлений тотемического, анимистического, магического характера.
В архаических абхазских политеистических религиозных
верованиях, остатки которых сохранялись долгое время,
важное значение имели в основе своей аграрные, скотоводческие
и другие культы, покровители охоты, животноводства,
земледелия, ремесел, священные рощи, родовой культ и др.
Начну с описания верований, связанных с охотой,
божествами лесов и дичи.
Айргь и Ажвейпшаа. Как мы уже частично видели, зо
время охоты как сами охотники, так и их домашние обязаны
были по обычаю соблюдать ряд религиозно-магических
обрядов и предписаний. В пути и на охоте требовалось строго
придерживаться установленных правил и форм в разговоре, в
приветствиях, чтобы каким-либо образом не оскорбить богов.
Согласно верованиям, существуют две спаянные группы
божеств: покровителей лесов, дичи н охоты. Это — Айргь
(Аэргь) и Ажвейпшаа, которым поручено стеречь дичь (ср.
сванское божество охоты Апсат). Живя в лесах, они ведут
обыкновенную семейную жизнь, причем Ажвейпшаа
предпочитают браки с девами из родственного божественного рода
Айргь. Об этом свидетельствуют слова песни: «Аиргева деза—
невеста Ажвепшаа» (Аиргьаа ртыдоа — Ажзеиг^шьаа рхацаJ.
У Ажвейпшаа есть вечно юные дочери, которые доят оленей и
лосей. Они иногда вступают в любовные связи с охотниками.
1 С. Т. Званба. Указ. соч., стр. 65.
2 Такая связь двух родов представляет, возможно, отголосок
древнейшей дуальной организации родового общества.
517

лишая их тем самым права женитьбы. Без милости Айргь иг
Ажвейпшаа ни один человек не может убить зверя, причем
они допускают убиение только тех зверей из своего стада-
которых сами уже съели и вновь оживили.
Божества эти, и только они, заранее предопределяют
количество дичи, которое охотник может убить за свою жизнь.
Поэтому охотники старались задобрить их. Главным способом
умилостивления было жертвоприношение, которое впервые
описано С. Т. Званба. «Приготовляясь к охоте, — пишет он, —
партия охотников одной деревни или околотка делает
складчину и, купив одного козла или барана, выбирает место в
лесу для жертвоприношения. Каждый из охотников бросает
ладан на уголья и просит лесного бога, чтобы он уделил ему иа-
своих стад то, чего охотник желает». Интересен приписываем
мый нартским богатырям и сохранявшийся у абхазов до на-»
чала XX в. обычай, согласно которому из каждой тысячи
голов мелкого рогатого скота одну сотню отпускали на все
четыре стороны для задабривания покровителей леса.
Чтобы отвести колдовство, старались достать несколько
волосков из одежды первого встречного при выходе на охоту„
раскладывали в лесу огонек, сжигали на нем эти волоски и
поодиночке перепрыгивали через огонь. Идущего на^охоту
приветствовали: «Да ждет тебя (дичь), смерть которой
настала» (Зыгьсра аахьоу узыг^шуп!), а охотник отвечал: «Пусть
ждет нас обоих!» (Еицахзыгьшуп ?).
Убив зверя, тут же на месте жарили сердце и печень, а
старший по возрасту охотник, надев их на заостренную па*
лочку, воздавал хвалу покровителям охоты: «О, Ажвейпшаа,
сущий бог лесов! Сему охотнику, жертвою которого сделалась
эта дичь, дай больше в следующий раз!»1. При этом первый
кусок от жареных частей дичи принадлежал тому, кто убил
ее. Кроме того, охотник должен был петь специальную охот-;
ничью песню — «Песню Айргь-Ажвейпшаа», — благодаря этим
богов за добычу и вместе с тем призывая людей на помощь.
Причем первый прибежавший к нему получал кусок
филейной части, второй — ляжку и т. д.
Возвращаясь с добычей домой, охотники также пели*
охотничью песнь в честь даровавших им победу лесных
властителей. Домашние, встречая охотника, осыпали его сухими
листьями, а если было под рукою, то и просом, говоря: «В
следующий раз да будет у тебя лучше!» (Удыраьатэеидьхааит!.)'
Или, обращаясь к покровителя*м дичи, приветствовали эхот-«
ника словами: «Кому давал, тому снова дашь!» (Изухац их!.)'
Когда предлагали есть дичь, раздающий говорил: «Ажвей-
1 С. Т. Званба. Указ. соч., стр. 72, 73.
518

пшаа накормил тебя!» (Ажэеигьшьаа удырчеит!), а угощае*
мый отвечал: «Новой дичью да насытят нас» (^ала хдырчеит!)
Айргь и Ажвейпшаа — божества эпохи первобытнообщин*
ного строя, когда охота была если не единственной, то одной
из главнейших хозяйственных занятий древнеабхазских пле*
мен. В более поздний период развития классовых отношений
они претерпевают некоторые изменения, выражающиеся, в
частности, в том, что Аиргь постепенно приобретает и функ*
1ши бога войны, грабежей и разбоя, а к охоте приобщается
также женское божество.
Из комплекса бронз бамборской находки A910 г.), включающего
разнообразные фигуры людей и животных, которые служили подвесками:
лошади A5), собаки E), козленок, баран, пеликан, женщина и мужчина. Здесь
изображены кони; они, за исключением одного бесхвостого, двуногие (по
А. Л. Лукину. Археология Бзыбской Абхазии, табл. XVI).
По поверью, в ущелье р. Гумиста, на священной отвесной
скале Анантвара, что переводится как «Место пребывания
богини Ананы», восседала покровительница пчел и охоты
Анана-Гунда. По словам некоторых, она одновременно счин
талась покровительницей женщин и брачных союзов, содей-«
ствовавшей размножению народа (ср. с древнегрузинским
идолом «Аинина», грузинским национальным женским име-»
кем «Нана» и с именем переднеазиатской богини «Нана»,
«Инана»)!.
Айтар. Одним из глубоко почитавшихся абхазами божеств,
более молодых по происхождению, чем Аиргь и Ажвейпшаа,
* С. Джанашиа. Труды. Т. III, Тбилиси, 1959, стр. 204.
519

являлся Айтар (Айхыр) — «создатель домашних животных»
(Айтар рахуша), великий бог обновления природы, размножен
ния и скотоводства. Иногда оно выступает в качестве женского
божества — покровительницы домашнего скота и хозяйства.
Образ этого божества занимает особое место в абхаз*
ском языческом пантеоне по общепризнанности и широте
функций. Сол. Званба так описал обряд жертвоприношения
Айтару, который совершался только мужчинами: «Богу это*
му пастухи приносят в жертву молочную кашу, обыкновенно
в субботу вечером, — только не ва время поста, — раз в году,
летом. Около котла, наполненного кашею, становятся все
пастухи, сколько их найдется при стадах, и старший из них
просит Айтар а о размножении их стад и о защите их от
хищных зверей»... О силе влияния этого божества дают представ*
ление следующие слова того же автора: «Если кто желает,
чтобы пастух исполнил данное обещание, то стоит только
заставить его, чтобы он поклялся богу Айтар, и обещание будет
исполнено свято...»1. Одной из таких формул была следующая:
«Клянусь я своей Айтаровой палкой!» (Сектар лаба иама«уп1)
Когда скот застревал в лесу, чтобы уберечь его от всяких
хищных зверей и пр., совершали следующий обряд: крепко
связывали «пасть» ножниц в раскрытом виде и обращались
к Айтару — хранителю животных —со словами, значение
которых теперь нам не во всем понятно (по записи М. Лабахуа):
Ащыр! Аидар! Айтыр! Айтыр!
Бжь-аитыр, бжь-аитыр! Семь-айтыр, семь-айтыр!
Бжь-цьара еилоуп, В семи местах соединены,
Бжь-гуарак рыкуршоуп, Семь крепостей вокруг них,
Кум§ла ихыркыуп, Колючками (?) покрыты,
Цьальньсла еибаркыуп, Изджалыпса (?) сделаны,
Аш-ыр цьамгун амвьа Айтыр джамгуна дороге
иангылоуп, (они) стоят.
Цысра-куацара акы иацуитым, Сдвинуться-шевельнуться не
смеют.
Мкамгариа иасасуп! Они (скот)—гостиМкамгарии.
Как видно из этого и других древних молитвенных текстов,
божество Айтар представляли в семи лицах, семидольным. На
это указывает прежде всего формула: «Айтар — семь Айтар»
(Аш;ар — бжь-аит;ар). В частности, особые прародительницы и
покровители для каждого из основных видов животных,
разводившихся абхазами с древних времен, — для коров (Жзаб-
ран —«Мать коров») и для коз (Цьабран —«Мать коз»), как и
божества собак (Алышькьынтыр), лошадей (Ачеышьашьана)
и др., считались долями могучего Айтара, единого в своих семи
1 С. Т. Званба. Указ. «ж., «тр- 79.
520

долях. Во время моления Айтару готовили специальные ле-»
пешки в виде месяца, солнца, собаки, лошади, ступки для
очищения проса (алахэара) и др.
Главнейшими же долями Айтара являлись
прародительницы и покровители коз и коров, которым приносились
жертвы. В частности, для жертвоприношения «Матери коров» го«
товили большой копченый, но не соленый сыр из коровьего
молока под названием «священный сыр». Для задабривания
божеств именно корова выбиралась в качестве
искупительной жертвы (азатэ). Одно из созвездий абхазами связыва-
Культ сэбази (Алышькьынтыр): изображение двух противостоящих
собак над входом в Лашкендарский храм (с. Ткварчели) и бронзовая
головка собаки с раскрытой пастью и орнаментом на шее. (Ешерская
находка А. Лукина).
ется с именем коровы (Жэгараа). На пицундской мозаике
изображены были корова с теленком и оленья самка с дете«
нышем. Это свидетельствует, как отмечается и Л. А. Мацуле*
вичем, о связи мозаики с местными преданиями и народными
образами, с почитанием оленя и коровы в Грузии и Абхазии1.
Не случайным является, очевидно, то, что Айтару молились в
основном за коров.
Как мы уже отчасти видели, в археологическом
материале Абхазии встречаются многочисленные изображения
животных: собаки, быка, барана, лошади и др., относящиеся к
различным историческим эпохам. Вот перечень некоторых из
них: культового назначения бронзовый колхидский топор из
Куланурхвского могильника, украшенный на обухе скуль*
птурной фигурой лающей сторожевой собаки; колоколовид*
ные конические бляшки из Аагстинского погребения с
фигурой собаки на вершине с раскрытой пастью и стоячими уша-
1 Л. А. Мацулевич. Указ. соч., стр. 148, 149.
521

ми и других животных; бронзовый топор из Эшеры с
изображением собаковидного существа; бронзовая головка больше-"
рогого быка из Бзыбской Абхазии; бронзовые фигуры быка из
ее. Абгархыку и Царча; три фигурки бычков из Азанты, скулъ-
птурная фигурка быка из Цебельды, две привески — больше-»
рогая корова и баран характерной отливки из долины К.одо-
ра; топор на бронзовой рукояти с фигурами лошадей на
обушной площадке (первая половина I тыс. до н. э.); орнаментации-
в виде бараньих голов на местных глиняных сосудах из це-
бельдинского могильника (первая половина I тыс. н. э.) и др.
Джаджа. Из земледельческих божеств наибольшей из*
вестностью пользовалась богиня плодородия Джаджа
(Цаца) — покровительница засеянных полей и всей растительно-"
сти, которую представляли дородной коренастой женщиной
низкого роста и плотного сложения. Верили, что она часто
расхаживает по кукурузным полям, повторяя: «В локоть, пя-
день и пять пальцев!» (Ракый, гдыкыи ху-мацэ!).В тех же
местах, где ей не делали жертвоприношений, она, наоборот,
обходила поля, говоря: «С пальчик! С пальчик!» (НацэкьысЕ
Нацэкьыс!). Полагали, что если она произнесла одно из этих
выражений, то и урожай получится обязательно в
соответствующую меру.
Жертвоприношение Джадже состояло в следующем.
После сбора урожая из каждого рода хлеба и плодов приготоз*
ляли пищу и ставили ее на стол, а старший в семействе с
обнаженной головой благодарил Джаджу за хороший урожай.
Если же урожай был скуден, то просил, чтобы она возместила
им недостаток в будущем году. По словам Званба, в
Бзыбской Абхазии, в частности, в окрестностях Пицунды, этот об-*
ряд совершался еще другой раз в середине весны, только в
это время пища приготовлялась постная1.
Н. Джанашиа, который вел свои этнографические
наблюдения преимущественно в Абжуйской Абхазии, сообщает, что
весной, а именно в «великий четверг», абхазы приносили
жертву Джадже. Женщины готовили ей кушанья. В том
числе непременно должна была быть тыква. И все это
приносилось богине вне дома, на ниве, так как, по представлению
абхазов, она жила в поле. Сама молитва гласит: «Великая
Джаджа! Все, что от нас требовалось, мы исполнили и
принесли установленную жертву, а потому смиренно просим
тебя: умилосердись над нами и дай нам хороший урожай и на
ниве, и в огороде! Обрати на нас теплоту своих очей! Дай
теплоту своего сердца! Засвети нам солнцем, полей нам
дождем, вырасти большой урожай!» Несколько минут жертва
стояла так, а молящиеся, стоя перед нею, умиленно наблю-
* С. Т. Званба. Указ. соч., стр. 66, 74—75.
522

дали, как невидимо дух богини насыщается от даров рук
человеческих!.. И только после жертвоприношения Джадже пер*
вый раз выносились семена в огород. По тому же описанию,,
суеверные абхазы утверждали, что они не раз видели, как
Низкорослая плечистая женщина ходила по пашням не
угодивших ей лиц и говорила: «Кочаны с мизинчик! Кочаны с
мизинчик!». Но если хозяину пашни удавалось ее напугать и
заставить сказать: «В один локоть да один пядень (кочаны)!»*
тс будто бы урожай получался чудный1.
Так, «великая госпожа Джаджа», составляющая, по
утверждению некоторых, также долю Айтара, была наделена
громадной силой и способностью превращения засеянных
полей в волнующееся море обильного урожая2.
Почти совершенно забыты божество Анапа-нага (Ана-
п>а-нага), то есть «Мать проса», ведавшая вместе с тем всеми
произведениями земли, дух хлопка и льна Кукун (Квиквин),
упомянутая выше богиня мукомолья Саунау и др. В период
созревания урожая устраивали моление Нанхва (Нанх,эа) в
честь великой матери плодородия земли. По названию этого
моления известно определенное время года, соответствующее
в современном календаре примерно сентябрю месяцу.
Заслуживает быть отмеченным и такой обряд. Невеста,
первый раз переступая порог дома своего мужа, обходила
вокруг комнату, рассыпая по полу просяные зерна
(впоследствии кукурузную муку) или ей сыпали на голову зерно.
Все эти божества, аграрные культы и символические
обряды, имеющие вариантные различия, призванные обеспечить
изобилие в хозяйстве и плодородие земли, являются своеоб-«
разным свидетельством огромного значения земледелия в
жизни народа, в особенности культуры проса. Такое множен
С1ВО обрядов и оригинальных божеств плодородия земли не
могли бы создаться на почве слаборазвитого земледелия, по*
явиться среди народа, для которого агрокультура не
являлась бы жизненно важной отраслью хозяйственной
деятельности как мужчин, так и женщин.
Ерыш. Религиозным отражением ткацкого ремесла
является слабо сохранившийся в народной памяти образ богини
Ерыш. Она выступает покровительницей женских работ.
Перед началом тканья женщины обращались к своей богине с
просьбой не портить ткани, не спутать ниток, вообще
облегчить им работу на станке. При этом определенную часть
сотканного полотна откладывали на ее имя, говоря: «Вот и
твоя доля!»
. 1 Н. Джанашиа. Религиозные верования абхазов, стр. 88.
2 Ср. Джаджу с описанным у древних авторов колхидским божестйом
с нестриженными волосами—символом плодородия (ВДИ, 2, 1952, стр. 305).
523

Царица земли. Мать вод. Божество земли также
олицетворялось в образе женщины (Адгьыл-дедоп>ал; ср. гру-
зинск. «дедопали» — «царица»). Во время сбора
лекарственных трав абжуйские женщины, зарывая в землю щепотку
соли, шептали: «Царица земли, мы тебе дали твою долю».
Водной стихией точно также ведала богиня под именем
«Матери и владычицы вод» (Зызлан-захкуажэ). Ее абхазы
представляли обитающей в неприступном чистом озере,
роднике или глубине пещер (например, Гупской). Считалось, что
она управляет обворожительными водяными красавицами
с голубыми глазами и с длинными распущенными золосами,
которые живут в стеклянных дворцах. Ноги их ступнями
обращены назад, а пятками вперед, вследствие чего при борьбе
с ними невозможно повалить их назад. Они по ночам выходят
на землю, заманивают к себе мужчин и требуют от них
любви, обещая за это все земные блага. В случае несогласия
мужчина должен вступить в борьбу, и если она повалит его,
то он обязан жить с нею 10 лет. При этом человек на
несколько дней пропадает, и если показывается среди людей,
то уже полусумасшедшим. Если же встречный женщину
поборет , она дает ему обещание не трогать его родных1. Если
удается в борьбе с нею вырвать из ее головы хотя бы
несколько волос, то она становится обезвреженой и даже поступает
к нему в услужение. В противном случае ожидает смерть
того, кто пренебрег любовью красавицы2. Дзызлан обладала
способностью портить людей, причем «вернуть» к
нормальной жизни мужчину, на которого «Мать вод» навела порчу,
могла только «чистая женщина» путем умилостивления
коварной владычицы водной стихии.
Дзиуоу. Близкая связь женщины с водой и ее покрови-
тельцами видна и в обряде по вызыванию дождя. Его
отправляли женщины под названием Дзиуоу (Зиуоу). По сообщению
Сол. Званба, впервые описавшего этот обряд, во время
засухи нарядные деревенские девушки собирались невдалеке от
речки или ручья. Одна часть отправлялась к речке и
устраивала из ветвей плот, другая сносила к плоту сухую солому,
а остальные наряжали куклу в виде женщины, используя для
этой цели большую деревянную лопату. После этого
покрывали ишака белою простыней и сажали на него куклу. Одна
из девушек поддерживала куклу на ишаке, остальные, став
по обе стороны, открывали шествие к месту, где устроен плот,
и пели следующую песню: «Воды дашь, воды дашь, воду
дождевую, маргаритку красную. Сын владыки жаждет. Немного
1 Ф. Лукьянов. Из космогонических поверий абхазцев. СМОМПК,
вып. 34, 1904, стр. 29—33.
2 К. Д. Мачавариани. Указ. соч., стр. 326.
524

воды, немного воды!»1. Придя к плоту, снимали с ишака кук«
лу, сажали ее на плот, зажигали наброшенную на нее солому
и зажженный плот пускали по течению воды, а ишака
заставляли выкупаться в той же речке2. Кроме того, при этом
обряде, выродившемся к началу XX в. почти в детскую игру, на
берегу гакже убивали лягушек, а дно ручья вспахивали сохой.
Описанный обряд, который в своем генезисе также связан
с земледельческим культом, является, вероятно, пережитком
человеческого жертвоприношения ради спасения урожая от
засухи. Обряд магического вызывания дождя с помощью
человекоподобной куклы имеет многочисленные параллели в
быту всех народов Кавказа и за его пределами (например, у
адыгов, где кукла, как и у абхазов, называлась «лопатиной-
княгяней», у грузин —Лазаре (Гонджа).
Для вызывания дождя устраивалось и поселковое
моление «ацуныхва», жертвоприношение Афы — богу грома и
молнии, «дабы тем выпросить у него дождь». Однако моление
«ацуныхва» (ацуныхэа) имело и более широкое общественное
значение. Отличие между предыдущим и этим обрядами
состоит в том, что женщины не могли принимать участия в
молении «ацуныхва», в то время как отправление обряда Дзиуоу
было делом одних женщин.
Как видно, в аграрном культе абхазов основную роль
играют женские божества. Некоторые из наиболее
почитавшихся абхазами святилищ считались также
местопребыванием женских божеств. Таково, например, лдзаавское
«святилище матери» (Анана-Лзаа-ных, или Аныпс-ных Лзаа-ных).
Характерно, что это божество общалось с не менее
влиятельным дыдрыпшским божеством в с. Ачандара, называемым
также Аныпс-ных («ан» — мать, «аныха» — святилище). Не
доходя до вершины горы Дыдрыпш, местопребывания Аныпс-
ных, лежал большой камень под дубом, в который был врезан
1 Другой из дошедших до нас вариантов этой песни гласит: «Дзиуоу,
Дзиуоу! Сыч князя вина не пьет, воду раздобыть не может и обходит
повсюду ручейки. Немного воды, немного воды!»Cиуоу1 Зиуоу! Зарикуа-
куа мыркылдышь! Ах; шъа ф-ижэуам, з-иоуам.З-ху^ык!3-ху^ык!).
«Дзиуоу» воспринимается как собственное имя божества воды Н. Джаяашиа,
Патеипа, Гарцкиа, Иоакимовым, Джавахишвили («водяной Воу»); Званба
переводит его — «дает воду», Джанашиа и Чарая — «воды досгать»,
акад. Марр — «вода высыхает», а по словам Генко, интересующие нас
слова песни проливают свет на любопытные анимистические воззрения
древних абхазов на природу дождя, и они переводимы следующим образом:
«Рождается ли вода, рождается ли вода? Дожди водяного воинства, гезр.
божества «Дзар», — (подобны) белому перламутру». (А. Н. Генко. Задача
этнографического изучения Кавказа. «Советская этнография», 4—5, 1960.
стр. 13, 14). Несмотря на все эти попытки, наука не нашла еще
удовлетворительного объяснения древней загадочной религиозной формулы.
2 С. Т. Званба. Указ. соч., стр. 77.
525

образ божьей матери, а под ним лежали стрелы, копья и
^складной медный образ с изображением божьей матери1.
Лесные женщины. Лес представляли населенным
женщинами, ведущими хищный образ жизни, безобразными на вид,
.покрытыми длинными волосами, с огромными отвисшими
грудями. Питались они человеческим мясом: раскрывали свою
пасть и втягивали в себя воздух, а с ним вместе и все живое,
особенно людей2.
Духи гор. Абхазы почитали также духов — покровителей
гор (Ашьха инцэаху) и верили, что от этих божеств зависят
безопасность, благополучие и удача пастухов, охотников и
всякого путника в горах. Местом обитания их являлись
некоторые высокие труднодоступные горные вершины. Каждый
путешественник, проходя мимо этих священных мест, должен
был почтить их и пожертвовать им какую-нибудь вещь от
себя (аЬух). Торнау пишет, что он сам видел у перевала (Ноур?)
непокрытую снегом скалу, посвященную покровителю гор. К
ее вершине, составлявшей около трех квадратных саженей,
вели ступени, высеченные в граните. Посредине площадки
находилось круглое углубление в виде котла.
Абхазы-проводники поднялись на нее, и не только каждый из них положил в
углубление ножик, огниво или пулю, но и его самого —
высокообразованного офицера заставили принести в жертву
несколько мелких монет для того, чтобы умилостивить горный
дух. От этих пожертвований углубление было наполнено до
половины древними монетами, железками от стрел,
съеденными ржавчиной кинжалами, пистолетными стволами, пулями и
даже женскими застежками и кольцами. «Ни один горец,—
утверждал Торнау,—не переходит в этом месте через перевал,
не пожертвовав чем-нибудь, и можно быть уверенным, что
ничья рука не осмелится коснуться того, что ему
принадлежит»3.
Н. Альбов упоминает два таких жертвенника на
перевалах Хымса и Дзина, состоявшие из небольшого
четырехугольного возвышения, сложенного из камней. «Всякий
переваливающий через хребет, — говорит он, — непременно должен,
после прочтения молитвы, положить на жертвенник какое-либо
приношение». На Дзине, например, в 1892 г. он лично видел
пули, ружейные патроны, разноцветные лоскутки и обломки
ножниц, хороший кристалл известкового шпата и массу
старинных железных наконечников стрел4 и копий5. Вот почему
такие жертвенники называются по-абхазски «местами, где
1 К. Д. Мачавариани. Указ. соч., стр. 326.
2 Ф. Лукьянов. Указ. соч., стр. 29—33.
3 Торнау. Указ. соч., стр. 94.
4 Н. Альбов. Ботанико-географические исследования..., стр. 146.
5 В 1965 г., находясь на Дзине, все это я видел сохранившимся почти в]
неприкосновенности.
-526

лежат стрелы» (ах^а ахьыку). На перевале Доу находили в
земле в большом количестве железные стрелы1. С конца XIX в.,
ларяду с металлическими предметами, в жертву приносили
также цветные камешки, черепки, тряпки, лоскуты и т. п. Так,
в 1901 г. в 15 верстах восточнее перевала Доу, на перевале
Химса имелось небольшое углубление, над ним воткнута
была палка с лоскутом, а в углублении лежали обломки железа,
кусок подковы, цветные камешки и пр.2 Аналогичную картину
автор этих строк имел случай наблюдать в 1953 г. и на
территории разрушенного городища в сел. Цебельда.
Святилища. Во многих общинах имелись священные мес*
-га и святилища — Елыр-ныха в Илорской общине, Лашкен-
дар в Ткварчели, Киач-ных в Джгерда, Инал-куба и Псху-
лыха в урочище Псху, Лапыр-ных в Блабырхве, Чыгурных в
Джирхва и на р. Чугур, в 15 км западнее Гагра, где росло
вековое дубовое дерево, Аац-ных в сел. Аацы, Лых-ных в Лых-
ны, Эшерныха в с. Эшера (пос. Варданиху) и т. д. В
большинстве этих мест (Илори, Лыхны, Пицунда, Дыдрыпш, Лаш-
кендар и др.) имеются и поныне уцелевшие христианские
храмы или их развалины. Такое сочетание свидетельствует,
несомненно, о том, что еще в дохристианский период эти места
служили центрами языческих религиозных празднеств и мо«
лений, а впоследствии, в этих издревле почитаемых
населением местах, воздвигали христианские церкви. Характерно
также, что некоторые из этих «святых сил», по народным
понятиям, находились в родственных отношениях между собой.
Так, Псху-ныха и Елыр-ныха признавались братьями, Инал-
куба и дыдрыпшская Аныпс-ныха — братом и сестрой. В
близких связях находились также Псху-ныха с Лашкендаром,
Лдзаа-ныха с Дыдрипшом и т. д.
Приведу краткое описание одного из святилищ.
Анан-Лдзаа-ных. Это одно из главнейших святилищ
западной Абхазии, чтившееся, наряду с Аныпс-ных Ачандарским,
всем населением. Оно находилось в сел- Лдзаа, рядом с Пи-
цундским храмом, в 4-х км от моря. Его всегдашнее
местопребывание— несколько священных дубов, которые исстари
были окружены ореолом святости и недоступности. Божество
это абхазы представляли не имеющим определенного вида,
как божество «наподобие облака». По их рассказам, оно по<-
казывалось иногда в виде огненного блестящего шара, с
головой и хвостом, отбрасывающего большие искры при полетах,
которые якобы оно совершало, общаясь с Аныпс-ных. Оба
эти божества составляли нечто вроде одной семьи, причем
Анан-Лдзаа-ных являлась богиней, а Аныпс-ных — богом.
1 И- Н. Абхазия и < ней Ново-Афонский... монастырь, стр. 49.
2 К. И. Подозерский. Указ. соч., стр. 10.
527

Еще в 1915 г. святилище имело в Лдзаа небольшое
деревянное помещение. Ключ от него находился у особого жреца.
Там происходили все празднества в честь Анан-Лдзаа-чых,
которая считалась ближайшей покровительницей части запад*
ной Абхазии. Особенно близкой к себе эту святыню считали
жители самого Лдзаа, в частности, аджаавцы (доел, «ду-
бовцы», от «аць» — дуб).
Благодаря ее покровительству, ничто не могло обидеть
никого из местного населения: ни болезни, ни воры, ни
грабители. Все жители, начиная от Черной речки, должны были
иметь по одной корове, посвященной Анан-Лдзаа-ных. Все
посвящения и моления в честь святилища делались в
воскресенье. Ежегодно устраивались общественные празднества под
названием «кадач» (слово не поддается переводу, возможно,
что оно связано с грузинским «кадаги» — проповедь)*, за счет
трех очередных жителей Лдзаа; каждый из них покупал по
барану или козлу, просо, кукурузную муку и вино по рас-»
кладке, а сыр для «айладж», по кружку с дома,
доставлялся всеми жителями села. Когда все было готово и народ
собрался, жрец открывал указанное выше помещение, входил
туда, имея в руках трезубец с печенью и сердцем
жертвенного животного, зажигал свечи, покупавшиеся в Пицундском
монастыре, и произносил молигву. В следующее воскресенье
опять делалось нечто вроде «кадач», но уже только с одним
бараном и обыкновенной мамалыгой, причем это называлось
«хианхв» (хьанхэ).
Святилище было и местом для очистительной присяги.
Обвиняемый и его соприсягатели (ахыкуаацэа) становились
поодиночке между двумя дубами впереди храма, брали в
руку веточку от дуба, поднимали ее и, произнеся: «Клянусь этой
святыней, что я не виновен в том, что сегодня мне
приписывают», бросали веточку и отходили. После этого они
считались навсегда оправданными2.
Как было выше отмечено, Лдзаа-ных находилось в близ*
ких отношениях с другим важнейшим святилищем Зап.
Абхазии— Дыдрыпшом (сел. Ачандара). Согласно сказанию, на
Дыдрыпшской горе восседал один из нартских великанов по
имени Дыд. Он разъезжал ка своем крылатом коне Араше,
который одним прыжком достигал Лыхны, гфичем в полете
1 А, может быть, кгдач — это есть тоже, что Кодош в описании Пей-
сонеля: «Кодош — открытая бухта... Здесь множество отдельных домов
рассеяно на 3—4 мили в окрестности. Там именно находится знаменитое
дерево, назызаемое Кодош, которое абхазцы чтут так же, как черкесы
почитают дерево рап$1а88ап... В Кодоше находится самый большой рынок
абазинцев». (Пейсонель. Указ. соч., стр. 29).
2 А. Чукбар. Анан-Лдзаа-ных. «Сотрудник Закавказской миссии»*
№№9, 10, 11, 1915 г.
528

от них исходил брызгами огонь так, что, казалось, само небо
загорается. В сел. Лдзаа жили лдзаавцы. Дыд встречался с
ними .Он полюбил их сестру, отбил ее у похитителя по имени
Кулан и женился на ней.
Профиль и план горы святилища Дыдрыпш.
Взаимно посещали друг друга также «братские»
святилища — Дыдрыпш-ныха и Хбы-иныха> то есть «святилище
рода Ахба». Главное местопребывание последнего находилось з
План руин храма Дыдрыпш на вершине горы. Храмик стоял на небольшом
возвышении, рядом, с юга,— ровная площадша B0X15 кв. м.), на которой
сложены большие камни, вероятно, для очага.
глубине ачандарских гор, на востоке от Дыдрыпша. Это была
«старшая аныха», а ее филиальное отделение, под названием
«младшей аныхи», было в пределах самого села, на его
северовосточной окраине, где отправлялись моления и где, по рас*
сказам, еще недавно стоял небольшой каменный столб.
Экспедиция 1964 года, в которой вместе с автором этих
34. Ш. Д. Ииал-ипа. 529

строк принимал участие и художник В. С. Орелкин, впервые
установила важный факт существования в прошлом ряда «фи-
Л'иальных», или же «долевых» делений дыдрыпшской «аныхи».
По горе Дыдрыпш, покрытой буковым лесом, проложена
старинная скотопрогонная тропа, переваливающая через ее
гребень и ведущая на альпийские пастбища. На этой
пастушеской дороге стоит вертикально, прислонившись к буку,
почитаемый пилонообразный
камень (высотой до 80 см), а
далее по гребню до самой
вершины чередуются уступы
и площадки. На каждой из
этих, некогда искусственно
выравненных площадок
совершенно отчетливо
обнаруживаются сложенные из
больших и малых прямоугольной
формы камней квадратные или
прямоугольные в плане
„алтари*4, более или менее
пострадавшие от времени. На второй
(от тропы к вершине)
площадке большие плиты (90 см X
X 60 см X 35 см) сложены в
виде „стола" (на две
несколько отстоящие друг о*г друга
плиты положена сверху
третья), на котором, по словам
нашего проводника, 70-летнего
Дигуа Османовича Джения, в
не столь еще давнее время производились
жертвоприношения. Алтарей всего зафиксировано тринадцать—по одному
на каждом уступе, исключая самую верхнюю, венчающую
гору площадку, где имеются руины каменного строения
прямоугольных очертаний, по-видимому, христианского храма.
Надо полагать, что эти «алтари» представляют собой не
что иное, как „доли44 (аныхаху) различных родовых
общин, в разное время приобщавшихся к грозному божеству,
вымаливая у него благосклонное к себе отношение
систематическим принесением своих жертвоприношений вблизи
его главной резиденции. Однако уже давно моления
совершаются уже не наверху, а у подошвы горы, рядом с
источником, в небольшой священной грабово-кленовой роще1.
1 Здесь под одним большим грабом простой кладкой сложен молит-
ьснный алтарь (аныхрар^а) до 1 м. высотой, внутри него две жерди,
приставленные, как лестницы, к дереву, а на них и в алтаре находятся
различные старые металлические предметы, а также тряпки и пр.
Общественный медный котел
для варки жертвенного мяса,
находящийся постоянно у
подножия горы Дыдрыпш, рядом с
«местом молений и присяг»
(аныхэарт<а, ак,урт,а).
530

Афы. Великими божествами грозовых явлений считались
Афы (слово «афы» одновременно означает «молния»). Афы
представляли как одну из наиболее могущественных
сверхъестественных сил, которая не прощает не только
несоблюдения ежегодных жертвоприношений, но и малейшего
непочтительного отношения, в том числе и обычного проявления
печали по человеку, убитому грозой. Афы — это не одно божество,
а целая плеяда грозных небожителей. С точки зрения этой
множественности Афы характерно, что герой из героев
называется по-абхазски словом «афырхаца» (афырхаиа), которое
переводится как «герой богов Афы». В абхазской топонимике
также отразились представления об Афы как об некоем
коллективе божеств: севернее Гагры одна сосновая роща носят
название «Место, где Афы поразили мегрела». Вместе с тем
абхазам не чуждо и восприятие Афы как единого божества.
По своему происхождению культ Афы связан с
обожествлением огня. Огонь для первобытных людей представлял
собой чудодейственную силу. Он имел исключительное значение
во всей их повседневной практической жизни. Указанная связь
между Афы и огнем видна ье только в общем облике
рассматриваемого божества, но, в частности, и в том, какое значение
придается в обрядах в его честь надочажной железной цепи.
Имеется описание обрядов по случаю смерти человека от
удара молнии, имевшему место в 1911 г. в сел. Отхара.
Крестьянин косил сено, и когда разразилась гроза, он стал
под огромным ореховым деревом, повесив на нем свою косу. В
это время снова сверкнула молния, и он тут же был убит.
Родные покойного, считая это карою Афы, пригласили знахарку,
которая, после обычного диалога с Афы, разъяснила, что
данная фамилия находится под гневом названного бога за
несоблюдение жертвоприношений. Вся фамилия тотчас же
прекратила оплакивание, пригласили лиц, знающих песню
в честь Афы, и певчие пели около трупа до окончания
похорон (иногда пели и плясали с надочажными цепями
на шеях). Покойного не положили в гроб, а в той же
одежде, в какой он был в момент поражения громом, на
одной доске, с пением понесли хоронить. Родные и после
этого целую неделю праздновали: не работали, ничего
никому не давали, ничего не продавали и не покупали. В
следующий вторник совершили моление в честь Афы,
которому в жертву был принесен белый козел, а певчие у
могилы покойного целый день пели „Песнь богова (по
словам С. Смоленского, в подобных случаях одна половина
присутствующих пела „восписа", а другая— „чаупар",
повторяя ихI. При этом было решено и в дальнейшем
праздновать каждый вторник.
1 С, Смоленский. Указ. соч., стр. 395.
531

Подобные же обряды совершались, когда молнией убьег
животное: собиралась семья, и старший, надев на плечи цепь»
от очага, обращался к Афы с молитвой, в которой благодарил
его за посещение. Так, в той же деревне еще раньше грозой
были убиты одновременно пять коров, что было приписано также
каре со стороны Афы, ввиду чего и были совершены
соответствующие обряды, а животные были положены с тем же
пением на перекладинах, устроенных на высоких столбах под
тем самым деревом, где павший скот пролежал без
прикосновения до самого разложения1.
Бог грома, по верованию абхазов, всегда мог «посетить»
ту или иную семью. При этом «гость поселялся» в ком-нибудь,
из членов семьи и вызывал у него проявления
умопомешательства или другую болезнь, если данная семья чем-нибудь
прогневала Афы.
В этих случаях приглашали вопрошательницу (апаавьы)^.
которую еще раньше посетил бог и в которой с тех йор якобы
«присутствует высшая сила». Как древнегреческая
прорицательница Пифия, абхазская вопрошательница, которую знали
больше бзыбские абхазы, считалась наделенной даром
предвидения будущего. Она делала предсказания, давала советы,,
как поступить в том или ином затруднительном положении, вхо-»
дила в «общение» с богом через больных, которым
говорила, что к ним «изволил заехать великий господин Афы». Она.
рекомендовала молиться ему и заколоть белого козл*, а
затем ворожея уходила, пожелав «гостям» добро оставаться в
этом доме. Здесь, не смея приниматься за какую-либо работу-
до отмаливания, немедленно приступали к подготовке
моления, как это было сделано, например, в 1908 г. в одном из
бзыбских селений. Если больных было несколько человек, то»
каждого из них отмаливали отдельно, обычно по вторникам.
Вот как это делалось. В назначенный день на
возвышенном красивом месте собирали народ. Старик-молельщик, стоя
около больной и держа за рога белого, как лунь, козла «бе.г
недостатков», произносил молитву, в которой он просил
«великого господина Афы» смиловаться над больной, оставить-
ее. Затем, пропев трижды «божью песню», резали козла.
Когда, после снятия кожи, мясо начинали рубить на куски, снова
пели ту же песню три раза; то же делали, когда клали его в-.
котел, когда мешали в котле и когда вынимали сварившееся
мясо. Затем, воткнув в землю несколько ветвей ольхи,
ставили перед ними на колени больную, а у изголовья —
знахарку,— обеих в белом. У их ног на навесе из ветвей на четырех
1 А. Векуа. Влияние сельских знахарок на абхазцев?. «Сотрудник
Закавказской миссии», № 7, 1912.
532

«столбиках лежало вареное мясо. Вот наступил
кульминационный пункт обряда отмаливания. Все приглашенные стали по-
.лукругом позади молельщика. Последний держал деревянный
трезубец с насаженными на него сердцем, печенью и
лопаткой (или бедром) зарезанного козла; повыше других
насажена была круглая лепешка, приготовленная без соли и с
кольцеобразными кругами на одной стороне, а сверху на нее
была насыпана поваренная соль. Рядом стояла
вопрошательница, поодаль — больная. Лица у всех были обращены к че-
тырехножнику с мясом, головы обнажены. Моление открыла
вопрошательница следующими словами: «Великий господин
Афы! Сегодня, зарезав чистого козла и сделав все
возможное, мы служим тебе. И я, ничтожная, прошу тебя возвратить
ту, к которой ты изволил заехать». Присутствовавшие
каждый раз повторяли: «Аминь, да скажет так бог!». После нее
выступил старик, который, заканчивая молитву, от всего, па-
•саженного на трезуб, отрезал по кусочку, облил вином и,
кладя на четырехножник, произнес: «Пока все это
приготовившие не подадут Ачбе и Чачбе, да не пришлет бог к ним ни
болезни, ни пота».
Совершив обряд, посадили народ тут же на землю.
Вместо стола служили ветви с листьями. Подали мамалыгу, мясо,
соль и вино. После обеда опять попросили собраться к месту
моления. На земле перед четырехножником лежал длинный
шест, на котором была растянута шкура козла с
приставленными рогами. Затянули «Песнь богов» (Анцэа рашэа) и
спели ее дважды, а на третий раз шест со шкурой стали
поднимать и водрузили его тут же. Затем присутствовавшие, взяв
Друг друга за руки, составили большой сомкнутый круг, и
качалась священная пляска. Ее участники подпрыгивали
попеременно на ногах и, кружась, пели особую песню, не
похожую на предыдущую, причем начали медленно, но с каждой
минутой движения и голоса усиливались. Так целая толпа
старательно прыгала и кружилась то вправо, то влево,
останавливаясь на минуту, чтобы передохнуть1.
Культ кузни и железа. В религиозной жизни абхазов
особо важное значение имел культ кузни и ее божественных
покровителей, именовавшихся Шашвы (Шьашэы).
Одной из характернейших особенностей религиозного
мышления древних абхазов является представление о
некоторых важнейших божествах, как о сверхестественных
существах, единых в своей множественности. Как Ажвейпшаа,
Аиргь, Айтар, Афы и др. Шашвы также выступают в виде
•единого коллектива божеств. Об этом свидетельствует,
например, выражеиие: «Шьашэ рылахь уоуааит!», то есть «Да
покарают тебя (боги) Шашвы!».
1 «Сотрудник Закавказской миссии», № 2 и 5, 1912.
533

В старые годы во многих абхазских семьях кто-нибудь из-
мужчин уже с самого детства как бы «прикреплялся» к кузне,,
а, вместе с тем, его посвящали служению названным
божествам. Если знахари посоветовали или родители сами
пожелали, чтобы сын стал кузнецом, то они приносили новорожден*
ного в кузницу, клали его на уголья, сложенные в углу, а
затем забирали обратно домой. Такое посвящение детей муж-«
ского пола богу Шашвы лишало их права учиться или
заниматься какой бы то ни было другой деятельностью. Этим
обрядом в известном смысле решалась вся дальнейшая судьба
ребенка: с того дня он именовался уже «ученикам»(амацап)а>.
ср. груз.„моцапе" —ученик). По достижении определенного
возраста он должен был пройти соответствующую практику
у мастеров, сделаться кузнецом или жрецом во время
«молений кузне»(ажьираны*эа),то есть религиозных празднеств, со-»
вершавшкхся ежегодно первого января, по старому стилю (у
бзыбцев этот новогодний праздник, устраиваемый кое-где до
настоящего времени, называется «хечхуама»). Родственные
семьи нередко совместно проводили моление кузне в доме
старшего представителя, который являлся
жрецом-молельщиком в данной группе.
Само моление кузне состояло в следующем. Накануне
нового года абхазы молились двум божествам: всевышнему
богу, называемому иначе «Великим владыкой» (З^ах-ду) и*
особенно, названному богу кузнецов. В жертву богу кузнЬ
приносили козла, петухов, кур и пр. Если желали особенно
ему угодить, то резали белого козла с большой бородой и
рогами. Прежде чем зарезать козла, перед закатом солнца,
когда «бог у себя дома», прикрепленный к кузне брал
животное за рога и шел со всем семейством в кузню. Последняя в
большинстве представляла уже не настоящую рабочую
кузню, а имитацию, подражание кузне. В этой маленькой
символической кузне, представляющей часто простой навесик,
собраны такие же миниатюрные наковальня, клещи и молоточек,
которые вместе называются «тремя руками» (х-напык). Придя
туда, все члены семьи становились вокруг наковальни с
обнаженными головами, а молящийся произносил молитву в честь
Шашвы, прося его «даровать им теплоту своих очей>(Шьашэы
улыгьха хат!). После этого они возвращались домой и резали
козла, петухов, кур. Причем петухов резали столько, сколько
было мужчин в семье, а кур по количеству женщин.
Когда приготовления к празднику окончены, поздно
вечером вся семья опять направлялась к своей семейной кузне,
беря с собой все приготовленное, кроме мамалыги, и часть
мяса. Здесь, в кузне, молельщик брал в руки бедро, сердце,
печень и голову жертвенного животного, а также часть
хлебного чурека, и, насадив все это на жертвенный кол, опять чи-
534

тал те же молитвы, обязуясь приносить в будущем лучшие
дары богам, лишь бы они удостоили своим вниманием его
семью. После молитвы зажигали восковые свечи и
становились вокруг наковальни, оставаясь здесь до полного сгорания
свечей. Затем молельщик пил стакан вина до половины,
отламывал все виды пищи понемногу и, намочив их вином,
оставшимся в стакане, клал на наковальню, говоря: «Да будете вы
все живы, здоровы и не спадет с ваших лиц больной пот, пока
не соберу всех Ачбовых и Чачбовых и не накормлю их этими
кусками».
По окончании всей церемонии, молельщик вешал на
дерево кол и рога козла на близком расстоянии от кузни как бы
на память о праздновании «хечхуамы». Все присутствующие
пили по одному стакану вина и немного закусывали. Затем
возвращались домой, причем перед уходом из кузни
производили несколько выстрелов, чем давали знать соседям, что
они справляли «хечхуаму» и обряд закончен. Потом дома
ели, пили, веселились (характерно, что вообще жертвенное
мясо ели только с белой солью, то есть без перца и пр.).
Все это происходило накануне праздника. Сами
празднества, однако» продолжались еще дня 3—4, причем первый день
назывался «х-лацан», то есть днем «сеяния пуль». В этот день
молодежь очень много стреляла, отчего и произошло
приведенное выражение, выходили с ружьями на охоту за дичью и
преподносили убитых дроздов, соек и пр. в качестве подарков
девушкам во время визитов. Девушки, в свою очередь,
делали им подарки, кто чем богат: платками, салфетками,
полотенцами и пр.1.
Кузня, где по верованию абхазов обитали грозные Шаш-
вы, служила, кроме того, местом проклинания и дачи
очистительных клятв и присяг2. Абхазы клялись также именем надо-
чажной железной цепи. В день свадьбы, когда невеста
впервые переступала порог дома мужа, ее проводили «под
железом», то есть скрещивали над ее головою кинжалы для
очищения ее от грехов. В Илорской церкви молящихся также
1 «Трудовая Абхазия», 14 января 1926 г., № 10 A338).
2 Одним из основных пунктов устава «Киараза» — боевой дружины
абхазских красногвардейцев — была присяга подбираемых дружинников;
перед кузней (ажира) или на каком-нибудь другом священном месте.
Каждый вступавший в «Киараз» должен был, под диктовку члена штаба этой
организации, принять присягу следующего содержания: «Я, сын трудового
народа, вступая в «Киараз», буду верой и правдой предан делу революции,
не пожалею крови и жизни в. защиту революции рабочих и крестьян, буду
биться с врагами революции, дворянами и князьями до последней капли
крови своей, о чем я торжественно заявил «ажире» и народу. И пусть
карают меня народ и «ажира», если я отступлюсь». (Е. К. Шамба. Сквозь
грозы. (Воспоминания старого комсомольца). Сухуми, 1961, стр. 35).
535

пропускали через железный круг. Железо употребляли и как
средство для охранения собственности от хищений со
стороны воров. Для этого привешивали к виноградной лозе, к
скотине или другому какому-нибудь предмету, который желали
уберечь от чужих рук, кусок железного шлака, и тогда не
каждый бы осмелился тронуть вещь, отданную под
покровительство такого угрожающего талисмана1. Считалось также,
что в кузню «не заходит» никакая болезнь.
Культ деревьев и священных рощ. Одним из древнейших
и наиболее существенных моментов религиозной жизни
населения Абхазии, дошедших в известной мере до нашего
времени, является также культ деревьев и священных рощ.
Еще в известном древнегреческом мифе о золотом руне
рассказывается, что царь Колхиды Айэт повесил золотое руно
на дереве в священной роще и приставил дракона сторожить
его. Прокопий Кесарийский в середине VI в. писал, что абасги
в его время почитали рощи и деревья, полагая, что деревья
являются богами2. Армянский автор начала XIX в. Бжишкян
в своей «Истории Понта» A819), говоря об обычаях и нравах
племен, населявших восточное побережье Черного моря, в
том числе абхазов, особо останавливается на характеристике
их религиозных воззрений, связанных именно с культом
дерева3. Броневский, отметив, что абхазы, «наипаче горские
абхазы», держатся еще древних языческих обрядов, дает опи- >
сание культа священных деревьев, в особенности дуба. «Они
соблюдают, — говорил он, — отличное уважение к старым ду^
бам, и всякое колено имеет у себя таковой дуб на примете. В
известные дни, наипаче перед начинанием какого-либо
важного дела, как-то перед походом против неприятеля, они
становятся хороводом вокруг священного дерева, втыкают в него
саблю и другие (вещи) и отправляют обряды, за коими следует
пир»4. Западнее Гагра, недалеко от правого берега речки Чу-«
гу, в XIX в. еще стоял знаменитый сухой дуб с вбитыми в него
при клятвах гвоздями5, почему русские и называли его
«присягою»6.
Таким образом, не очень много изменилось в отношении
культа священных рощ и деревьев со времен Прокопия Кеса-
рийского до XIX в. Это, в свою очередь, свидетельствует о
1 Торнау. Указ. соч., стр. 37.
2 Прокопий из Кесарии. Указ. соч., стр. 383.
3 А. М. Меликсет-Бек. Вопросы этнографии Грузии в древнеармянских
источниках. Тбилиси, 1949, стр. 17.
4 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 322—323.
5 ЗКОИРГО. Кн. VII. Тифлис. 1866, стр. 10.
6 Из других пород, которым поклонялись абхазы, следует выделить
граб (ахьаца). Как священное дерево, грабовое бревно вделывали при
строительстве жилищ. Считалось также, что граб находится в фамильном
родстве с богородицей.
536

большой стойкости религиозно-бытовых отношений в районе
Зап. Кавказа.
Так, в каждой долине абхазо-черкесского побережья
находилось по нескольку священных рощ, по преимуществу
дубовых, считавшихся неприкосновенными и заменявших для
данного общества храмы. При этом в случае возникновения
вражды внутри общества недовольная часть отделялась и за-»
водила свою особую рощу. В священных рощах вешались на
ветвях дары божеству, как-то оружие всякого рода и пр.
Среди рощи ставили также крест. Принесение даров
сопровождалось обыкновенно пиром, причем головы и шкуры
жертвенных животных вешались также на ветвях. У черкесов
существовал бог лесов, под именем Мезитха, которому, например,
шапсуги в своей роще Адыхеко приносили молитвы,
жертвовали баранов и вешали на столетние деревья мечи, кольчуги,
шлемы, а в позднейшее время разноцветные тряпки1.
Указанная шапсугская священная Тхамахинская роща из громадных
лип и чинар, которая еще в XIX в. пользовалась большой
славой, была предметом почитания у всех смежных горских2
племен3.
В Пицунде видели оливковое дерево, имевшее три
сажени в окружности и бывшее предметом поклонения. Там же, в
сел. Лдзаа, еще во второй половине XIX в. стояли пять
огромных развесистых дубов, считавшихся священными у абхазов,
что и заставило духовенство построить деревянную часовню
во имя богородицы. «Таким образом, мы, христиане, освятили
языческое место», — замечает графиня Уварова. Как
упоминалось выше, у подошвы горы Дыдрыпш стояло большое
дерево, под которым абхазы с давних времен приносили
очистительную клятву при всех серьезных делах, так как
человек, давший здесь клятву, считался тем самым
оправданным. Присяга производилась по средам и пятницам. По
описанию Уваровой, присягающий, подходя к дереву, кидал в
имеющийся при нем металлический сосуд кусочек сухой
1 Е. Г. Вейденбаум. Кавказские этюды. Тифлис, 1901, стр. 72—73, 75—
79, 99.
2 В. В. Бардавелидзе. Указ. соч., стр. 64.
3 Фили пеон ц 1840 г. так описывал дубовую рощу черкесов в горах
Пшада и «поглощение» камкя дубом: «...Это была священная роща (тха-
хгпк)у где с глубокой древности совершались языческие обряды
богослужения. Дубы были тщательно сохранены; в одном из них виден был
довольно крупный камень, который со всех сторон обхватило дерево, при
постепенном росте, и обвило корою... при отпиливании пила встретила
другой камень, внутри самого ствола. Осмотрев1 окрестную местность, мы
нашли много таких дубов и убедились, что туземцы вкладывали эти камни
8 развилину молодого дуба близ земли и связывали оба ствола выше кам-
«я. По мере роста и утолщения стволов, они обхватывают камень,
сливаются в один ствол и, так сказать, поглощают камень, если он не слишком
велик. Кажется, это был один из обрядов язычества и имел какое-то
символическое значение» (Г. Н. Филипсон. Указ. соч., стр. 245—246).
537

палочки и произносил слова присяги, после чего тотчас же
уходил в лес, чтобы не встречаться до следующего утра не
только с человеком, но и с животным1. В 1913 г. на этом
дереве висели железный топор с надписью золотыми буквами на
арабском языке, медный шлем, луженый котелок и еще какой-
то металлический сосуд с крышкой. На вершине горы еще
заметны остатки каких-то каменных строений, возможно,
часовни, около нее в 1912 г. были найдены осколки колокола,,
несколько железных крестов и двухконечных копий2.
Обряд принесения очистительно-оправдательной присяги у священного
дерева, стоявшего некогда рядом с Пицундским храмом. (По В. Пачулиа).
Абхазы поклонялись кресту, который ставился среди ро-
ши. По-видимому, поклонение кресту восходит к далеким
временам, но оно продолжало существовать и в более позднее
время, когда языческие верования смешались с христианством.
По сообщению Я. Рейнеггса, «в первых числах мая месяца
абхазцы собирались в густом и мрачном священном лесу,
деревья которого считались неприкосновенными из боязни
оскорбить высшее существо. В этой роще, около большого
железного креста, жили пустынники, собиравшие с народа
значительные пожертвования за молитвы свои о здравии и
преуспеянии дел и предприятий приносителей. Все, приходившие
в рощу, приносили с собою деревянные кресты, которые ста*
1 Графиня Уварова* Указ, соч., стр. .133—134, 158.
2 Н. Л авария. Гора Дудрипш. «Сотрудник Закавказской миссии», 1913„
№ 1, стр. 12—15.
538

вились потом повсюду, где была зелень, и знакомые,
встречаясь в лесу, обменивались этими крестами в знак дружбы».
Рейнеггс не был сам свидетелем этих празднеств и
основывался только на рассказах абхазов и их соседей1. Но его
описание поклонения абхазов кресту в священной роще вполне
совпадает с подобными же обрядами, известными у черкесов2-
Неприкосновенность рощ и находящихся в ней предметов
распространялась у абхазов и на преступников, искавших
убежища в роще. Подтверждая существование такого права в
Железный крест, найденный в 1964 г. на месте языческого святилища рода»
Гумба на горе сел. Куланурхва, а рядом — план и приблизительная
реконструкция алтаря этого святилища.
Абхазии, акад. Шифнер указывал, что в абхазском языке есть
особое слово «абналара», означающее бегство в лес3.
1 Е. Г. Зейденбаум. Указ. соч., стр. 80, 81.
2 В 30-х годах XIX в. Белл у черноморских черкесов в ряде мест сам
видел поставленные у могил или просто в лесу деревянные кресты
различной формы: иногда поперечная часть была расположена в верхней, а в
других случаях в нижней части вертикального древка, а также все они
были в той или иной степени украшены резьбой. «Почти у всех могил, вк>'
главе и на противоположном конце, стояли деревянные памятники с резь-
бой, и между ними почти неизменно можно было увидеть крест». В
указанное время поклонение кресту уже счигалось впавшим в пренебрежение,
но местные жители рассказывали Беллу, что раньше оно было очень
распространено. Соответствующие обряды совершали по воскресеньям, через
каждый месяц: собравшиеся становились на колени у креста и произносили
молитвы, затем два старика подходили с хлебом и напитком в руке и тоже
молились, после чего жертвоприношения распределялись между
присутствующими (Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 84, 90, 94—95, 98).
3 Е. Г. Вейденбаум. Указ. соч., стр. 81, 81.
539'

Места, где стояли деревья, почитавшиеся священными,
служили одновременно и сборным пунктом при всякого рода
народных собраниях. Одно из таких деревьев — белолистый
тополь с густою листвою и окружностью ствола у корня более
20 аршин, названный русскими «кунацким», сохранялось цо
начала XX в. в долине р. Сочи, под которым убыхи держали
свой последний совет перед выселением в Турцию1.
Вот как описан Ал. Толстым в 1913 г. один из священных
дубов Абхазии: «У селения Лыхны стоит вот уже вторую
тысячу лет кряжистый дуб, вершина его гола, расщепленная
грозою, и только к югу над землей протянул он кривую и
крепкую ветвь, покрытую листьями. Проходя мимо, всегда
оглянется путник и, быть может, припомнит предание: когда весь
дуб еще шумел зеленой листвой, собирались под ним в
лунные месяцы абхазские князья и наездники судить и решать
¦важнейшие дела. Дуб этот считался священным»2.
У грузинских племен лес и деревья были широко
распространенными объектами почитания, генетически восходящими
к почитанию тотемного дерева3. Воспоминанием некогда су->
шествовавшего у грузин языческого поклонения деревьям и
рощам является, надо полагать, название знаменитого в Мег-
релии Мартвильского храма, известного в народе под именем
«Чкондиди», что в переводе с мегрельского значит «большой
дуб»4. ^
Эйрих-Аацных. У абхазов некоторыми авторами
засвидетельствовано божество, покровительствовавшее воровству и
разбою под именем Эйрих-Аацных, видящее все и днем и
ночью. Молились ему только воры и разбойники и в
определенном месте, между рекой Аапсы и ручьем Дахурта (сел.
Аацы), а в жертву приносили четыре конических хлебца (аху-
:ажз). Молясь над ними, испрашивали благословения
предприятию и обещали в случае успеха принести
благодарственную жертву, состоявшую из какой-нибудь украденной вещи
или из пряди волос от отбитой скотины и пр., причем все это
'вешалось на деревьях вблизи предполагаемого пребывания
^божества. За р. Бзыбь это божество называлось Чугурх-ных,
и все абхазы, отправлявшиеся на разбой к горцам, приносили
-этому своему Гермесу жертву на отвесной скале, за Гагрин-
•ской крепостью5.
Из похоронных и поминальных обычаев. Поминки
по-абхазски называются «исполнением доли мертвого» (ап>схура).
Эта «доля» умершего родственника включала прежде всего
1 Е. Г. Вейденбаум. Указ. соч., стр. 79.
2 Ал. Толстой. Собр. соч. Т. 1. М., 1958, стр. 370.
3 В. В. Бардавелндзе. Указ. соч., стр. 105.
4 Е. Г. Вейденбаум. Указ. соч., стр. 90, 91.
5 В. Немирович-Данченко. Указ. соч., стр. 222.
540

поминальное угощение «души» покойника и в его честь всех
собравшихся людей. Угощение состояло в основном из вина,
мамалыги и мяса, а также рисовой каши и сладкого блюда
из пшеничного теста с медом(ацхаршэы).Тот, кто резал
жертвенное животное, просил бога, чтобы эта жертва помогала
душе покойного на том свете (характерно, что когда режут
скот, трижды поглаживают его по шее, а в чистую теплую
кровь бросают горящую головню до того, как собака, кошка
или что-нибудь другое успело ее «осквернить»).
Среди похоронных и поминальных обычаев,
отличавшихся у абхазов многообразием и торжественностью, особо
должны быть отмечены обряды, связанные со скачками и конем
умершего человека — мужчины или женщины.
В день похорон лошадь покойного, покрытую черным
коленкором, с седлом и нагайкой, с навешенным на седло
оружием хозяина—кинжалом, шашкой, ружьем и пр.—«ставили»
(а^ыкургылара)во главе группы родственников, несущих траур,
а рядом иногда также и другую лошадь от имени жены (хотя
бы она и не была живаI. Первую лошадь держал под уздцы
кто-нибудь из близких родственников покойного — брат,
племянник или другой родич, представитель материнской
стороны, брат жены или родственник по аталычеству. Это
называлось «стоянием у лошади» (а<еы адгылара). За лошадьми в
одну линию ставились все близкие мужчины в трауре, а
женщины с распущенными волосами и исцарапанными лицами
находились около гроба. Траурная процессия, ведя перед
собой коней, в сопровождении похоронной обрядовой песни
«Ауоу», исполняемой двумя женскими партиями, трижды
обходила вокруг двора, где покоился умерший (а<еыкугалара)»
К концу дня какой-нибудь близкий пожилой мужчина,
умеющий складно говорить, став около траурной лошади, в кругу
собравшихся у гроба, произносил импровизированную
«напутственную» речь, которая представляла собой обычно
пересказ биографии и прославление покойника. Когда
последнего несли к могиле, лошадь также вели во главе процессии,
непосредственно вслед за гробом1. Перед тем, как предать
тело земле, в некоторых местах практиковали еще не совсем
забытый обряд обведения петуха вокруг лошади. Через не-»
сколько дней указанный петух специально приносился в
жертву умершему. Этот символический обряд с петухом, очевид-*
но, следует понимать как остаток отошедшего древнего обы-
1 Д. Маргания. Обряды погребения и поминования у абхазцев.
«Сотрудник Закавказской миссии», № 3, 1912.
1 У сваноз впереди похоронного шествия «печально гарцует на лошади
ближайший из молодых родственников покойного» (Д. Червенков.
Похоронные обычаи в Верхней Сванетии. СМОМПК, в. XXXVI. Тифлис, 1906,
стр. 153).
541

чая посвящения самого коня покойнику. До совершения всех
поминальных обрядов, то есть в течение одного года со дня
^смерти, ни один человек не имел права ездить на лошади или
в седле умершего, а в день поминок эта лошадь обязательно
принимала участие в специальных конных ристалищах во
время годичных поминок в честь ее бывшего владельца.
Оригинальный обычай поминальных скачек известен под
названием «атарчей». Термином «атарчей» обозначалось
специальное траурное покрывало (обычно черная попона) для
жертвенных животных и лошади покойного. В канун и в день
Похороны старейшего лыхненского жителя Антона Пилия. Возле
гроба — оседланная лошадь, покрытая траурной попоной A963 г.).
поминок, которые совершались на сороковой день или через
год после смерти человека, близкие родственники — родичи,
материнская родня, молочные родственники, свойственники и
др. — приходили группами, в порядке траурно-торжественной
процессии, и приводили для поминального пира животных,
большей частью быков, с головы до ног накрытых
покрывалом «атарчей». При этом, ведя животных перед собою, они
трижды обходили двор умершего с пением особой
поминальной траурной пески «Азар», которую запрещалось исполнять
на торжествах (в последнее время ее исполняют на обычных
спортивных скачках). Бык считался лучшей жертвой для
умершего, и родственники старались найти для заклания
молодого статного быка с большими красивыми рогами. По
описанию Д. И. Гулиа, рога его украшали серебром, к ним прикрепи
ляли зажженные восковые свечи, а спину покрывали синей,
красной или серой материей и вешали на нее низки каштанов.
В канун поминок, ночью, родственники умершего одна группа
за другой входили в его двор, ведя с собою разукрашенных
542

*
таким образом быков, а по обе стороны от них несли
зажженные толстые свечи1.
В день поминок собиралось много наездников из
различных общин для участия в поминальных скачках. До начала
поминального пира наездники с пением «Азар» три раза
обходили могилу покойного и начинались скачки на 5—10 и
более километров с участием его лошади (в Сванетии также
бытует песня-гимн «Зари», которая, однако, отличается от
абхазской песни по исполнению). Занявшего первое место
родственники умершего награждали подарками.
Другой вид поминальных скачек состоял в .следующем.
На лошадь умершего или на другого коня от гривы до хвоста
накидывали названное выше покрывало, затем седлали
лошадь, на нее садился наездник и вместе с другими
верховыми отправлялись на могилу и также трижды обходили ее
кругом. После этого тот, кто был на лошади с покрывалом,
незаметно вырывался вперед из группы всадников и несся
стремглав по любому направлению с тем, чтобы нетронутым
прискакать обратно к старту. Остальные также, очертя голову,
неслись за ним, чтобы догнать и вырвать из-под его сехла
покрывало до того, как он, преодолев все препятствия, с
целым покрывалом доедет до места, где был дан старт. Это
называлось «скачками с атарчеем» (атзрчеи ныкугара).По
рассказам очевидцев, выселяясь в Турцию во время махаджир-
ства, абхазы устраивали в своих домах и на кладбищах
прощальные обеды и поминки со скачками, продолжавшиеся
неделями, причем суровые наездники, не желая продавать
своих любимых коней, приводили их на опушку леса и убивали
выстрелом в ухо. В 1902 г. К. Ф. Ган, посетив в Дурипше
поминки, записал: «Среди других лошадей стоял конь покойного,
весь покрытый синим сукном, а с обеих сторон седла были
приделаны маленькие флаги такого же цвета. Когда
кончаются поминки, один из лучших друзей усопшего садится на эту
лошадь и скачет с диким криком. Другие всадники бросаются
вдогонку и стараются оторвать куски сукна»2.
Если бы во время этих головокружительных скачек пала
лошадь покойного, никто бы не стал сожалеть о ней,
напротив, это считалось хорошим признаком. Даже дошли,
правда, отдаленные отголоски убийства лошади у могилы
покойного и захоронения ее рядом с хозяином. Пережитками
принесения коня в жертву умершему мужчине являются
упомянутый выше обряд жертвоприношения петуха вместо
коня, подвешивание седла на дереве возле могилы на сутки и
больше, а также и то, что еще недавно в течение многих дней
со дня погребения родственники умершего ежедневно води-
1 Д. И. Гулиа. Культ козла у абхазов, стр. 9.
2 К. Ф. Ган. Указ. соч., стр. 42—43.
543

ли лошадь покойного на его могилу1. Еще в XVII веке, по
словам Ламбсрти, у абхазов лошадь покойного должны были
послать ему вслед, так как и в том мире она понадобится ему.
«Для этого лошадь покрывают шелковою тканью, и на том
поле, где подвешен труп, гоняют ее до тех пор, пока она не
околеет от усталости. Если лошадь скоро околеет, говорят,,
что она была очень любима своим хозяином и поэтому он ско->
ро взял ее к себе»2.
Абхазские поминальные обряды впервые подробно описа*
ны у Торнау, который в 1835 г. лично наблюдал их в с. Лых*
ны, в роде Шакрыл, по случаю годовщины гибели их знатного
представителя. По утверждению автора, эти поминки были
совершены «тем же самым порядком, который описывал
несколько веков тому назад генуэзец Интериано». В XIX в.
абхазские поминки отличались своей грандиозностью (в
частности, на указанных траурных торжествах принимало участие
свыше 2 000 человек), по существу, они продолжались двое-
трое суток, в течение которых поминающие обязаны был*с
кормить и поить всех посетителей.
Такие большие поминки могли бы вконец разорить даже
состоятельное семейство, если бы не та материальная помощь,
которую оказывали поминающим их родственники, соседи и
многие из приглашаемых гостей. Однако главная помощь
поступала со стороны однофамильцев, материнской родни,
молочных родственников и свойственников. Они доставляли
все основные продукты, необходимые для поминальной
трапезы, прежде всего, напитки и жертвенных животных,
которых набиралось часто даже больше, чем надо. Другие посе*
тители и гости приносили в подарок, кто что мог: оружие,
материи, лошадь, барана или другую скотину, даже домашнюю
птицу и зерно. Этими подарками хозяева, в свою очередь»,
награждали призеров поминальных скачек и стрельбы.
В день больших официальных поминок все основные об-*
ряды и церемонии оплакивания происходили под открытым-
небом во дворе. Манекен в одежде умершего (аншьан) клали"
на кровать или на низкие подмостки, убранные коврами. Воз-»
ле этих подмостков, под легким навесом, сидели родственницы
в трауре, с исцарапанными до крови лицами, плакали и
причитали в окружении множества женщин. Недалеко от них
родичи и другие близкие родственники стояли около лошади.
Во время упомянутых поминок братья покойника
держали под уздцы трех лошадей, оседланных разными седлами:
детским, щегольским и боевым. После утреннего угощения
народ собрался в одно место и образовал круг, куда ввели пери
1 К. Д. Мачавариани. Светлой памяти павшего на войне героя кэрнета
К. Ш. Лакербай. Батум, 1917, стр. 47.
2 А. Ламберти. Указ. соч., стр. 189, 190.
544

вую лошадь с детским седлом. Возле шел импровизатор, рас-»
сказывавший рифмованным напевом, как рос Эмин (так зва-*
ли покойника) в детстве на радость родителям. Когда
привели другую лошадь с седлом из яркого сафьяна с серебряным
галуном, тот же импровизатор пел народу о красоте и
ловкости покойного и о том, как заглядывались на него красави-
цы. Наконец, при появлении третьего коня с боевой сбруей и
доспехами он перечислял также на память его военные
заслуги и достоинства и рассказывал о его несчастном конце. Под
конец каждой фразы этого своеобразного траурного гимна во
славу умершего присутствующие выражали свое горе, громко
вскрикивая и ударяя себя по лицу в знак скорби и сожаления.
Такое прославление покойного повторялось каждое утро в
течение трех дней1.
Между прославлением покойника и тризной по умершему
устраивались скачки и стрельба в цель — ставили высокий
шест (акьан), а наверху на нем — мишень, например,
деревянную или восковую фигуру птички. На шесте в нескольких
местах делали углубления, чтобы положить туда порох, а также
спирально натягивали на него материю, пропитанную воском
для феерического зажигания шеста в конце игры. На самой
вершине, кроме упомянутой птички, вешали на перекладине
платки, полотенца, очкуры, кисеты и пр. Стреляли в
неподвижную и подвижную мишени и даже в живого орла,
привязанного к вершине шеста на веревке. Призы за удачны*»
выстрелы бывали разного достоинства, начиная от огнива и
поясного ремня до пистолета в серебряной оправе и пр.
Тризна по умершему всегда кончалась скачками, которые
представляли самый оживленный и любопытный эпизод
поминального обряда. Скакали мальчики на десятках лошадей,
принадлежащих разным лицам, по кругу или в прямом
направлении (у Шакрыловых с места поминок к Пицундскому
монастырю и обратно — около 45 км). Хозяева скаковых
коней следовали за ними на переменных лошадях,
расставленных по дороге, возбуждая их голосом и хлопаньем, не ка*
саясь, однако, плетью. В общем, свыше сотни ездоков неслись
с одной мыслью — прискакать первым к финишу <и получить
1 В среде высшего сословия церемонии оплакивания иногда
продолжались до двух недель. Это было связано в значительной степени с тем,
что средства сообщения не позволяли за более короткий срок известить
всех родсгзенников, которые, где бы они ни жили, должны были, по
обычаю, прибыть и принять участие в похоронах. Так было, например, при
похоронах самурзакаиского правителя Маиучара Шервашидзе, убитого в сел.
Бедиа в 1813 г. Ник. Дадиани по этому поводу пишет: «Взяв мертвого, мы
прибыли в его дворец Барбару, где пробыли около 15 дней, и происходило
там большое и выдающееся по обычаю абхазцев оплакивание и горевание»
а потом привезли останки в Цаишскую церковь, где и похоронили с
должными почесгями. (Ник. Дадиани. История Грузии. СМОМПК. Вып. XXXI,
Тифлис, 1902, стр. 90—91).
35. Ш. Д. Инал-ипа.
545

назначенные более или менее дорогие призы. В описываемом
случае подарки для первого призера состояли из прекрасной
кабардинской лошади с седлом и богато убранного ружья,
которые были пожертвованы самим владетелем на поминки
Э. Шакрыла. «Я ничего не видел в Абхазии более
увлекательного этой скачки», — пишет Торнау1.
Скачки и стрельба в цель на погребении «какого-нибудь
вождя» составляли обыкновенную часть церемонии и у
адыгских племен2.
Все изложенное дает основание утверждать о
существовании в прошлом у предков абхазов обряда умерщвления коня
покойника (а, возможно, и его жены) в сопровождении
прославлений умершего, с которыми выступали почетные старики
общины. Это подтверждается и материалами археологических
изысканий. Так, во время раскопок в районе Сухумского
маяка и в сел. Куланурхва, Гудаутского района, обнаружены
конские захоронения с элементами сбруи (удила, псалии),
датируемые VII—VI вв. до н. э., причем воин со своим боевым
конем были положены в одной могильной яме3. Захоронения
воина с конем раскопаны М. М. Трапш и в сел. Цебельда
(первые века н. э.). Известно также, что когда умирал
адыгский воин, вместе с телом в могилу клали его оружие и упряжь
его коня.
О характере обряда оплакивания дает представление
указанное описание лыхненских похорон, где жена и
родственницы покойного были одеты в длинную рубашку черного цвета,
босые, с открытою грудью и с распущенными волосами, а
лицо, грудь и руки у них были исцарапаны и избиты до крови,
все рыдали и причитали, заливаясь слезами4. Особенно
тяжелое впечатление производили в этих случаях кормилицы,
которые били себя в грудь, царапали лицо, вырывали волосы с
головы; обнимая гроб покойника, целовали его и били об
него головами и т. п.5 Мумжичны, подойдя близко к дому, где
лежал покойник, вбивали в землю посох, вешали на нем свои
" головные уборы и вооружение и подходили к гробу с гром*
ким плачем, бия себя в грудь кулаками или в лоб ладонями.
1 Торнау. Указ. соч., стр. 76—78.
2 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 184.
3 В скифских могильных курганах всегда имеются захоронения
лошадей (или хотя -бы части коня), конской сбруи, колесниц, а иногда и убитых
слуг-рабов, а также оружие в изобилии. Обращают на себя внимание
некоторые и другие характерные детали скифских похоронных обычаев, как,
напр., царапание лица, обстригание волос. Так, говоря об обычаях,
связанных с похоронами скифского царя, Геродот рассказывает, что скифы при
этом отргзали себе часть уха, обстригали кругом волосы, расцарапывали
лоб и иос и т. п. (Д. Б. Шелов. Античный мир в Северном Причерноморье.
Москва, 1956, стр. 9, 112; В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ. 1947, № 2,
стр.271).
4 Торнау. Указ. соч., стр. 75—76.
5 К. Д. Мачавариани. Указ. соч., стр. 47.
546

Впоследствии во дворе стали ставить стол, накрытый ска-*
-тертью, куда мужчины, пришедшие на оплакивание, кладут
все то, что не полагается иметь при себе во время самого
оплакивания — головные уборы и оружие, причем у абжуйцев
каждого оплакивающего поддерживают за спину молодые люди,
проводят до гроба и обратно до стола, где вручают им
оставленные на столе вещи1.
После похорон вплоть до поминок в доме лежала
парадная постель, на которой раскладывали платья покойного или
покойницы в виде манекена, оружие и седло висели у изго-
.ловья, и над этими вещами совершалось оплакивание.
«Воздушное» погребение. Следует отметить также один
•несколько загадочный похоронный обычай абхазов — так
называемое «воздушное» погребение покойников, о котором
имеются указания и в письменных источниках. Так, например,
Аполлон Родосский (II в. до н. э.) сообщает, что у цолхов
¦считается святотатством предавать огню или зарывать в
землю трупы умерших мужчин, что их завертывают в невыдуб-
ленные бычачьи шкуры и при помощи веревок вешают на
деревьях вдали от города, в то время, как трупы женщин
предают земле. Ник. Дамасский (I в. до н. э.) подтверждает,
что «колхи покойников не погребают, а вешают на деревьях».
Клавдий Элиан (III в. н. э.) также отмечал, что «колхи
хоронят покойников в кожах: зашивают их и вешают на деревьях»2.
Ламберти (XVII в.), сообщая об обычае абхазов «вешать по*
койников на дереве, пишет, что они «выдалбливают ствол де-
рева наподобие гроба, кладут туда покойника и крепкой
виноградной лозой подвешивают к верхушке дерева. На этом же
дереве вешают все оружие, которое покойник в жизни упот*
реблял на войне»3. Вахушти в XVIII в. писал, что абхазы
клали мертвых одетыми и вооруженными в гробы и ставили
на деревья. Как мы видим, все эти авторы пишут опять-таки
о «воздушном» погребении в отношении только мужчин4.
Любопытный обычай «воздушного захоронения»,
отмечаемого разными авторами на территории Абхазии, начиная с
античного времени, является одним из доказательств
пребывания абхазов в Абхазии со времен глубокой древности. Надо
полагать, что указанные сообщения имели своим источником
1 В прошлом, а некоторые старые абхазы и теперь не оплакивают своих
умерших детей.
2 В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, 1947. № 3, стр. 283, № 4, стр. 176;
1948, № 2, стр. 227.
3 Арк. Ламберти. Указ. соч., стр. 189, 190.
4 Если такой важный с этногенетической точки зрения обычай, как
«возушное погребение», был известен колхам и абхазам и, как
подчеркивает Арк. Ламберти, нельзя больше его «найти ни у одного народа в
мире», то не свидетельствует ли этот существенный факт об этническом
родстве абхазов с теми колхами, которым приписывали античные азторы
.данный обычай, на что исследователи обращают недостаточно внимания.
547

описанный выше конкретный абхазский обычай, дошедший до
нашего времени, согласно которому убитые молнией в тече-»
ние некоторого времени действительно клались на высоких
подмостках, а вокруг них устраивалось обрядовое хождение &.
сопровождении специальной песни в честь божества грома и?
молнии (аф-рашэа) *, но затем они все же непременно преда*
вались земле, причем выражать горе плачем или слезами не-
полагалось. Но все это заслуживает специального
исследования.
Предать кости родственника земле на родовом кладбище,,
где бы ни застала его смерть, — одно из основных требований,
закона абхазской родовой организации, «которого строго
придерживались (характерно, что старшего в роде предводителя
и наставника, опытного и мудрого, положительного во всех,
отношениях мужчину абхазы величают иногда словом «ахы-
бааь», то есть «череп», дословно «головная кость»J.
Примеров, подтверждающих это положение, очень много. Так, з
конце XIX в. из сел. Члоу в Зеленчукскую долину ездила
целая депутация абхазов за трупами своих сородичей, убитых
во время одного вооруженного столкновения. По старым
верованиям абхазов, каждый человек должен быть похоронен в.
земле, рядом со своими предками. Могилы считались
жилищами мертвых, поэтому их тщательно огораживали и
засаживали цветами и деревьями. Это «род храма, святыня, к
которой весь околоток относится с глубоким религиозным бла*
гоговением»3.
На лесной поляне у р. Бзыби в начале текущего столетия;
стоял одинокий деревянный домик, выстроенный одним
абхазом в память умершего брата, чтобы было где укрываться
людям в непогоду, переночевать, отдохнуть от трудного пути4.
Некоторые возле могилы в память умершего ближнего рыли
колодцы, и благодарные прохожие, напившись воды из колод-»
1 Соответствующий обычай засвидетельствован и у адыгских племен.
Так, И. Шильтбергер, в начале XV в. посетивший адыгов, сообщает, что»
убитые молнией признаются у них святыми, гроб пораженного молнией:,
вешают на дерево и в течение трех дней совершают обрядовые пляски иг
жертвоприношения, повторяемые ежегодно. (Л. И. Лавров. Кабардино-
адыгейская культура, стр. 19).
2 Когда одни старый больной абхаз вернулся, наконец, в свой
покинутый во время махаджирства дом, ои сказал, что дальше к родным,
переселившимся в другое место, ие доедет, так как здесь умерли его отец **
мать, что и он умрет здесь же, причем, готовясь к смерти, обмыл себя
всего, как обмывают мертвых, водой из ключа, из которого всегда пил. (Н. Ла-
дария. Указ. соч., стр. 118). Приведу один пример из жизни сванов. Когда
умер владетельный князь Сваиетии Циоко Дадешкелиани, находившийся
со своей милицией в составе русского отряда в районе Гагры, тело его
«обернули несколько раз холстом, намоченным в растопленном воске, а:
повезли в свои дальние горы». (Г. И. Филипсон. Указ. соч., стр. 211—212).
3 В. Немирович-Данченко. Указ. соч., стр. 228.
* Е. Марков;. Указ. соч., стр. 70, 75.
548

эда, воздавали хвалу тому, кто его соорудил, а мертвому же*
лали. чтобы душа его поселилась в раю.
Сообщения о том, что абхазы вообще не знали
погребения покойников в земле и вешали мертвецов на деревьях, не
согласуются как с этнографическими, так и археологическими
данными. Все эти источники свидетельствуют об издавна
бытовавшем у населения Абхазии обычае предавать покойников
земле. В различных пунктах страны раскопано большое
количество человеческих костей, принадлежащих как женщинам,
так и мужчинам, сопровождаемых вооружением,
украшениями, одеждой и пр., причем ископаемые остатки человеческих
захоронений встречаются повсюду и в самых разнообразных
культурных слоях, в дольменах, в погребениях периода кол-
хидско-кобанской культуры, античных и средневековых
могильниках и т. д. (например, под Сухуми, на горе Гуад-иху,
М. Трапш раскопан грунтовый могильник V—III вв. до н. э.
с кремационными погребениямиI.
Родовой культ. Каждой общине свой бог, каждому богу
«своя община, причем на чужбине необходимо поклоняться
местным богам, — это господствовавшее в древности
воззрение может быть проиллюстрировано яркими примерами из
.абхазской этнографии.
У каждого рода были свои религиозные празднества, то
*есть свой особый культ или «свои доли божества» (ханцэа-»
ху), покровительствовавшие только данному роду. Род имел
также свою общую гробницу, где должны были быть преданы
земле кровные родственники, но не полагалось хоронить
чужеродцев. Родовые культы назывались или «святыней» такого-
1 В Красной Поляне иве. Аибга, аборигенное население которых
было абхазским, обнаружены своеобразные круглые погребальные
сооружения, врытые наполовину в землю, со стенами, выложенными сухой
кладкой из ровно отесанных каменных блоков, и покрытые сверху плитами,
имеющими вид тех же дольмениых плит. В одном из краснополянских мо-
тильных каменных ящиков, обследованных А. Н. Мелиховым и датируемых
II тысячелетием до н. э., было установлено древнее одиночное погребение—
костяк человека в; полусидячем положении, а около него находились
орнаментированные глиняные сосуды, изготовленные ручной лепкой местными
•мастерами, без употребления гончарного круга, причем краспололянская
керамика имеет ближайшее сходство с керамикой эшерских дольменов
(горшки с ручками, миски и др.); там найдены также угли и следы костра.
В другом подобном же памятнике захоронение было произведено уже по
другому обряду: путем трупосожжения вместо тоупоположения. В то время
как дольмены, представляющие собою памятники более ранней эпохи,
воздвигались как родовые погребальные сооружения, краснополянские цилин-
.дрические ямы с покрывающей плитой строились тоже коллективно, но уже
в качестве индивидуального захоронения, по-видимому, для родовых
старейшин или предводителей племени, которые имели большую силу и
влияние в условиях, когда основу общественной жизни составляли
патриархальные родовые общины. (А. Н. Мелихов?. Памятники эпохи бронзы в Красной
поляне. «Материалы по археологии Северного Причерноморья». Выи. 1.
"Одесса, 1957, стр. 43, 46, 50, 52; Б. А. Куфтин. Материалы к археологии'
^Колхиды, стр. 292, 293, 294 и др.).
549

то рода (напр.,Амчаа рыцкьа),или святилищем, или по
характеру главного жертвоприношения, например, по форме
культового «плоского» хлеба в роде Ашуба (Ашэаа ркьаЬьа), или;
«молением», например, в роде Лейба (Леиаа рныхэа)и т. д.
Как уже указывалось, Броневский писал, что абхазы
перед начинанием какого бы то ни было важного дела
становились хороводом вокруг священного дерева, которым
являлся обычно дуб, втыкали в него саблю и отправляли обряды,,
за которыми следовал пир. «Всякое колено, — говорит он,—
имеет у себя такой дуб»1.
Известны пережиточные факты, когда два-три рода
отправляли одинаковые моления или почитали одно и то же свя-
Глиняная статуэтка жреца с 147-летний Ашхангери Гедлачо-
перекииутым через плечо «поло- вич Бжаиия, исполнявший роль
тенцем» из раскопок М. Трапш фамильного «жреца» (сел. Та-
Сухумской крепости A1-1II вй.) мыш, Очамчирского района,
(Абгосмузей). ' 1946).
тилище (например, анухвинские крестьянские фамилии Трапш
и Куруа). Это интересный факт для выяснения генеологи-
ческих отношений древних абхазских родов, ибо если
несколько фамилий поклоняются одному божеству, то они, естественно,
должны были иметь и общее происхождение.
Своему общему покровителю роды регулярно приносили;
1 Сем. Броневский. Указ. соч., стр 322—323.
550

жертвы в определенное время и в определенных местах — у
старшего представителя рода, в чистой роще или под
деревом на горе. Об этом свидетельствуют, в частности, данные
топонимики. Например, в сел. Джирхва одна местность
известна под названием Чыгурныха, что переводится как «святили-»
ще рода Чыгуба» (это же название встречалось и на
территории садзов), Лиашвныха — «святилище рода Лиашв» (за
Гаграми), Агырдзныхва— забытое моление «©сех» Агрба,
Ахашныха близ сел. Алахадзы, недалеко от Гагры, моление
Тумбовых в с. Куланурхва, Эшырныха на холме Варданиху
в с. Эшера и т. д. Дыдрыпш первоначально являлся, по-види-.
мому, святилищем только рода Чичба, о чем свидетельствует
и то, что там к присяге приводил непременно кто-нибудь из
этого рода, который считался жрецом или прислужником дан*
ной святыни (аныха-гьааси). Для присяги назначены были сре«
да и пятница, и по этим дням Чичба должны были по оче-»
реди дежурить на священном месте, причем деньги, выручае*
мые за привод к присяге, делились поровну по числу дворов
Чичба.
Лапырныха. Интересным является Лапырныха. В отличие
от многих других, этому святилищу поклонялась не одна и
даже не две, а несколько фамилий: Бениа и Цымц (сел. Бар-
мышь), Быджба (Быдба?), Дбар и Ласариа (сел. Блабырхва).
Праздновали Лапырныхва ежегодно, в четверг, предшествуй
ющий успению, и в субботу, недалеко от горного пастбища, в
пихтовом лесу над Блабырхвой. Сперва моление отправляла
Бениа и Цымц совместно (в четверг), а через 10 дней Быдж-»
ба, Дбар и Ласариа (в субботу). Жертвоприношения состоя--
ли из вина и большого круглого молитвенного хлеба из
пшеничной муки, приготовленного на соленой воде, отдельно от
каждой фамилии, причем пекли его на обычном очаге в доме
старшего члена рода (без жертвенного животного). Моление
происходило днем в указанном месте, на пихтовой поляне, а
молитву произносил старший перед священным хлебом, кото-»
рый потом резали на куски и угощали всех, в том числе жен-
шин и посторонних.
Л ых не не кое святилище. С тех пор, как утвердилось хри->
стианство, религиозная жизнь абхазов характеризуется все
более смешением, соединением разнородных, противоречащих
друг другу христианских и языческих верований с доминируй
ющим влиянием разных дохристианских культов.
Одним из ярких примеров религиозного синкретизма аб-»
хазов является моление Шакрыловых, которое они отправля-»
ли до начала текущего столетия. Род Шакрылов издавна про-»
живает в с. Лыхны, и его представители считались жрецами
местного святилища под названием «Лыхненской святыни».
По словам К. С. Шакрыл, этот род подразделялся на две
основные отрасли — так называемых «малых» (Ахрьгца Шьай-
551

рылаа) и «больших» Шакрылов. Первые, с привлечением
вторых, ежегодно в день пасхи совершали свое особое родовое
моление внутри ограды Лыхненского христианского храма.
Жертвоприношения — козленок, просяная мамалыга, сырные
хлебцы, специально заготовленное вино — доставлялись
каждым дымом данной отрасли указанной фамилии по очереди.
Участие представителей другой группы выражалось в том»
что с каждой семьи накануне брали по куску свежего сыра и
по чашке просяной или пшеничной муки. В день моления,
утром, после пасхальной службы в церкви, все мужчины из
фамилии Шакрыл (женщины на моление не допускались), во
главе со своим старейшиной-жрецом собирались в ограде
указанной церкви, где у них был постоянно зарыт
неприкосновенный 25-ведерный глиняный кувшин для жертвенного вина.
Все становились около жертвоприношений рядом с винным
кувшином. При этом жрец держал в одной руке восковые
свечи на всех мужских представителей рода, сердце и печень
жертвенного животного, насаженные на фундуковую палочку,
круглый маленький хлебец, большой сырный хлеб в целом
виде, в другой руке — стакан вина и возносил слово-молитву
за благополучие всех Шакрылов, обращаясь к «деве», или
«госпоже Анан», дабы она даровала им «теплоту своих очей и
сердца», чтобы они не имели других забот, кроме молений в
ее честь я т. п. После этого приглашались почетные гости, в
том числе и священник церкви. Садились на камнях, еду но-<
давали на разостланных свежих листьях орешника и
начинался пир. Характерно, что в конце праздника очередному
представителю «больших» Шакрылов давали на дом около двух
ведер жертвенного вина, которое он должен был забрать с
собой. Придя домой, каждая семья в свою очередь резала
козленка, открывала свой частный жертвенный кувшин с вином,
готовились другие приношения и устраивалось такое же,
только в меньших размерах, семейное моление. Шакрыловские
жрецы именем своего божества отправляли также обряды
очистительной присяги и брали за это соответствующую плату,
В роде Ампар (сел. Калдахвара) раз в год осенью
приносили своему морскому божеству Ет-ных Аг-ных дань в виде
козленка и огромного четырехугольного просяного чурека. Со
всем этим весь род, исключая женщин, отправлялись на берег
моря, где старший молился божеству, прося его не гневаться
и принять жертву. Затем садились за обед, но на том месте
съедалось только сердце, печенка, почки и другие
незначительные части жертвенного животного, однако этого
считалось всегда достаточным, сколько бы народу ни собралось1.
Моление рода Лейба. Довольно многочисленный род
1 А. Чукбар. Ет-ных Аг-ных. «Сотрудник Закавказской миссии», № 24,
1912.
552

бзыбских крестьян Лейба издавна и до наших дней
населяет центральную часть приморского селения Мгудзирхва, Гу-
"даутского района (между прочим, одна из жен Келешбея —
известного владетеля Абхазии конца XVIII—нач. XIX в.,
была родом из этой фамилии). Религиозный праздник, о котором
идет речь, представляет собой один из наиболее интересных
л лучше сохранившихся абхазских языческих культов, кой-
какие пережитки которого сохраняются до настоящего
времени. Вместе с тем он довольно подробно описан как
дореволюционными любителями старины, так и отдельными советскими
этнографами1, в том числе и автором этих строк.
В роде Лейба ежегодно весной (на седьмой среде после
пасхи), с особым торжеством
совершали обряд
жертвоприношения в честь своей „аны-
хиа, то есть „святыни" (Лейаа
рныха). Это происходило в
особой священной дубовой
роще под названием „место
моления". Этой аныхе
специально служили пожизненно:
знахарка, избранная, как
верили, самой аныхой и
говорившая по ее вдохновению,
«старик-жрец (аныхап>аа<й),
избиравшийся поселком2, и шесть
(в старину — десять) старух
«месительнад теста» (ачакуа-
д;ацэа). При этом в случае
смерти кого-либо из этих ел} -
жителей сейчас же избиралось
новое лицо.
Лейбовцы верили, что их
аныха—особое существо,
всегда присутствующее среди них,
особенно в священной роще,
охраняющее их самих и все
их имущество и скот от
всякой беды и несчастья. Больше
того, население всей округи боялось оскорбить ее, вследствие
чего у Лейба не пропадала скотина, а если и захватил кто-либо
случайно что-нибудь из их имущества, то он возвращал
это хозяину и, сверх того, уплачивал самой аныхе деньги
в указанном знахаркой размере.
Лущение проса ударами
деревянных молотков в большой
массивной деревянной ступке.
1 А. Лукин. Материалы к молению Леевых. Б-ка Абх. ин-та, ф. 1, п. 7.
2 В этих «аныхапааю» — жрецах-старостах Н. Державин видел
«следы жреческой касты» в Абхазии (Н. Державин. Указ. соч., стр. 32).
553

Таким образом, у аныхи всегда имелись специальные
денежные средства, а также принадлежавший ей виноградный
сад в две десятины, доход от которого также всецело поступал
в фонд аныхи. Сад обрабатывался всем поселком сообща в
назначенный знахаркой день, а приготовленное вино или
продавали, или выпивали в день моления. Все специальные
средства аныхи хранились у жреца и расходовались им только на
н>жды аныхи с разрешения знахарки.
Главные заботы по подготовке к этому торжественному
молению возлагались на очередного члена рода, которому в
знак этого в последний день прошлогоднего торжества
вручили священную четырехугольную доску (ахамбу). Этот поднос,
Моление Лейбовых: мужчины несут на плечах большой священный
хлеб к месту моления C0-е годы XX в:.). (По А. Л. Лукину).
сколоченный из 2 — 3 простых ольховых досок и по размеру
соответствующий площади специального очага для священ,
ного чурека, снабжен на одном конце деревянным ушком для
подвешивания, а посредине имеет небольшое круглое
отверстие. Все приготовления и некоторые не самые важные обря^
ды, относящиеся к празднику, отправлялись в доме очереди
кого. Кроме того, в эти подготовительные дни он должен был
угощать весь поселок и гостей.
В первый день приготовлений, начинавшихся за месяц
554

до главного моления в роще, весь поселок во главе со
знахарской, .жрецом и выборными старухами собирался в доме оче«
редного, чтобы под руководством знахарки сообща возвести'
посреди сакли очаг (ахуидаара) из глины с песком высотою*
до 15 см. Через две недели опять собирались все Лейба у
очередного, чтобы в этот день первый раз на священном очаге
развести огонь из дубовой коры и щепок, привезенных муж-^
чинами на арбах, причем хозяин и на этот раз резал коз и
устраивал пир, заканчивавшийся пением и танцами. С этого»
времени до последнего понедельника каждое утро очередной
разжигал огонь священного очага оставшимися дубовыми*
Моление Лейбовых: момент моления перед закланием большого длинно-
бородого высокорогого жертвенного козла. (По А. Л. Лукину).
щепками. Недели за две до моления посылали нескольких
покупщиков жертвенных животных, которые должны были
ничего не жалеть, чтобы купить двух самых лучших больших
холощенных козлов с превысокими рогами и длинной белой'
бородой.
Накануне праздника весь околоток снова собирался в.
доме очередного молоть пшеницу для священного хлеба.
Однако мололи только пожилые женщины, причем знахарка и
выборные женщины в этот день одевались в белоснежные платья.
Тесто для священного хлеба делалось без соли, на воде, а
самый хлеб четырехугольной формы, по размеру упомянутой*
доски.
Самый день моления представлял собой для всех
Лейба день великого торжества. В этот день они обнимали,
друг друга и приветствовали словами: «Благополучно дожиты
до будущего года!». Со всех окрестных селений приезжала
555>

люди, чтобы побывать на празднике. Целый день на поляне
около рощи происходили танцы, игры в мяч, джигитовка, бой
на локадях и др. С утра женщины пекли на указанном очаге
священный хлеб (ача), а старшие мужчины вели в рощу
жертвенных козлов, где воспрещалось присутствие женщин,
детей и посторонних лиц (молодые парни, впервые
допущенные знахаркой на моление, приносили в пользу аныхи 10 коп.).
Сняв головные уборы, все становились лицом к востоку.
Жрец, произнеся молитву, резал козлов—одного поваливши на
землю лицом к востоку, а другого повесивши еще живым на
Моление Лейбовых: кульминационный пункт служения родичей своему
божеству — главный акт жертвоприношений и молений, после чего
начинается торжественный пир и веселье. (По А. Л. Лукину).
дерево за правую ногу, причем кожа последнего с головою и
копытами вешалась высоко тут же на дереве, где оставалась
до сгнивания. Мясо козлов варили в больших котлах в роще.
Туда же во второй половине дня четыре почетных мужчин
приносили на плечах громадный священный хлеб на доске
размером в 2 аршина длиною и полтора — шириною. На хлебе
лежит немного соли и кусок воска. Жрец в присутствии
мужчин опять молился, держа в одной руке ореховую
заостренную палочку с нанизанными печенью и сердцем, а в другой —
«стакан вина. Молитва гласит: «Аныха, дай нам теплоту своих
глаз. Боже, помилуй. Народ да будет в благополучии.
Благослови тех, кто доставил твою долю!» (Уктамху аазгаз ажо-
лар ныхэа!). По окончании молитвы он выпивал вино и съедал
556

по кусочку от печени, сердца и хлеба и всех присутствующих
заставлял делать то же самое.
Поеле этого весь народ приглашался на пир в рощу. Са*
жали людей рядами на землю, рассыпали перед ними
наломанные тут же ветки с листьями, чтобы положить на них обед,,
состоящий из мяса, священного хлеба, мамалыги и вина.
Между прочим, наряду с другой посудой, в этот день за столом бы*
ла в ходу особая старинная кружка вместимостью около 1 лит*
ра, сделанная из цельного куска многолетнего плюща. Каж-«
дый гость, которому подносили этот кубок, наполненный
вином, должен был опорожнить его до конца.
Моление Лейбовых: за принятием в роще священной пищи, разложенной
тут же на земле, на свежих дубовых листьях. (По А. Л. Лукину).
Девушки из фамилии Лейба, вышедшие в том году
замуж, приезжали в день праздника к родителям, чтобы сделать
жертвоприношения своему родовому божеству (козлят резал
на дому тот же жрец)]. При этом все — члены семьи и гости —
угощались принесенными ею продуктами. Только ее муж не
мог быть в это время в родительском доме жены, хотя имел
право находиться в пределах данного поселка. Еще одна
характерная деталь: женщины приводили с собой на родовой
праздник всех своих детей, однако не моложе одного года,
причем в тот же вечер они обязательно должны были уехать
обратно, забрав с собой детей и все остатки своих жертвопри-»
I Н. Патеипа. Молеиие Лейбовых. «Сотрудник Закавказской миссии»,
№ 8, 1912.
557

ношений полностью. В таком же порядке они приезжали и в
последующем, но уже с более скромными приношениями, чем
в первый год после выхода замуж.
Вообще все Лейба —и мужчины, и женщины, где бы
они ни находились, должны были в этот день съехаться на
•свое общее празднество, если только какие-нибудь
чрезвычайные обстоятельства не помешают этому. Даже женщины
из других фамилий, жившие до замужества в лейбовском
поселке, приезжали в этот день сюда и во дворе жреца или
.другого Лейба проделывали те же самые обряды поклонения
данному святилищу. Иногда и другие чужеродцы делали
жертвоприношения этому божеству, в частности, в порядке
выполнения обета, если оно «помогло» им в чем-нибудь.
В день праздника запрещалось стрелять, примиряли
врагов, в честь чего устраивали пирушку в доме виновного.
Как мы видим, комплекс обрядов этого моления,
совершавшегося периодически, слагается из двух основных частей
или этапов. Во-первых, ряд обрядов, связанных с выпечкой в
доме у очередного Лейба священного молитвенного хлеба
пятью специально выбранными «чистыми», «большими
женщинами», то есть женщинами, которые уже не могут иметь
детей. В этой части моление Лейбовых имеет очень близкие
параллели в молении другого, родственного рода (или
фамилии второго порядка от Лейба), то есть в молении Адлейбовых
(с. Отап, Очамчирского района). У последних все моление
ограничивалось только этой, вероятно, более древней частью,
связанной с выпечкой священного хлеба для
жертвоприношения (можно допустить, что данный цикл моления относится к
религиозно-пережиточным явлениям матриархата).
Следующую заключительную часть обряда Лейбовых составляют:
закалывание жертвенного холощеного козла, вознесение в
-особой священной роще на холме молебствия жрецом —
мужчиной из рода Лейба, который при этом держит в руках
названный хлеб, жертвенное мясо и стакан вина. Во время
молебствия должны были присутствовать все лица мужского
пола, коленопреклоненно стоявшие позади жреца, в то время
как женщинам категорически воспрещалось не только
присутствовать на месте моления, но и принимать пищу от
жертвоприношений. В то время как ни жертвенного хлеба, ни
мяса женщины вкушать не могли (и мальчики до 10 лет к
торжествам не допускались), всем отсутствующим мужчинам
оставляли по кусочку хлеба, в том числе даже находящимся
в люльке. Таким образом, во втором цикле моления
отражаются патриархальный быт и патриархальная идеология.
Все изложенное по вопросу о молении Лейбовых показы*
вает, что главным обрядом родового богослужения были
совместные жертвоприношения и массовая общественная трапе*
558

за, которой родовой коллектив удовлетворял потребность
общения со своим божеством: его приглашали на эту трапезу и
от нее уделяли ему часть.
Родовые кладбища. Как уже сказано, священным и йена-»
рушимым был обычай предавать труп сородича родной земле,
на могиле предков. Завет предков повелевал не покрывать
себя позором: не оставлять трупа соотечественника вдали от
родины или в руках неприятеля1. Во время выселения в
Турцию абхазы брали с собой в мешочках по горсточке земли со
своего очага, чтобы, когда они лягут в могилу на чужбине, на
груди у них лежала родная земля. По рассказам старых
жителей, в начале XX века в Цебельду приезжали из Турции ма-
хаджиры-абхазы. Они разыскали здесь оставленные ими
родовые кладбища (на холме юго-восточнее усадьбы в бывшем
имении Вороновых) и просили местных жителей не трогать
и сохранять в неприкосновенности могилы их предков, за что
обещали показать источник ключевой воды, который они.
покидая родину, забили войлоком и сверху засыпали землей (в
1907 г. здесь действительно был обнаружен один дубовый
сруб-колодец, забитый бурками).
Запретные дни. С родовым культом был связан ставший
суеверным обычай, который предписывал каждой фамилии
соблюдать особые запретные дни (амшшьара), причем у
некоторых фамилий было по два, а то и по три запретных дня
на неделю. В эти дни запрещалось (тдасым) отдавать из дому
что бы то ни было ни даром, ни за деньги. Нельзя было
жениться, выходить замуж, хоронить покойников, даже
умываться. Работать в эти дни также считалось грехом, в частности,
женщины не могли шить, вязать, мести дом, выносить сор из
избы, оплакивать покойников и т. д. Дело доходило до того,
что еще в первые годы Советской власти некоторые отсталые
деревенские коммунисты и комсомольцы в дни «цасым» не
платили членские взносы во избежание нарушения
обветшалых заветов старины2.
Общинное моление. Жители почти каждого поселка (ацу-
та) устраивали каждой весной, в мае или начале июня, в
воскресный день, особое земледельческое моление под названием
«моление ацу» (ацыу-аныхэ). Они делали складчину на
покупку баранов или коров и вина (между прочим, ни один пас^
тух не отказывался в случае надобности отдать холощеного
козла или барана для общественного моления, хотя баранов
редко употребляли в качестве жертвенных животных). Кроме
того, каждая семья обязана была принести с собою сваренного
пшена (гоми) в назначенное место, которое считалось
священным по преданию. Там резали скот и варили мясо. Затем из-
1 А. Н. Дьячков-Тарасов. Указ. соч., стр. 64.
2 Ак. Кукба. Цасум. «Трудовая Абхазия», 4 апреля 1926 г.
559

бирался уважаемый в том селении старик, которому подавала
палочку с нанизанными на нее печенью и сердцем и стакан
вина. Приняв всё это и став во главе молящихся, он
поворачивался к востоку и произносил следующую примерно молитву:
«Бог небесных сил, пожалей нас и пошли нам милость твою:
дай плодородие земли, чтобы мы с женами и с детьми
нашими не знали бы ни голода, ни холода, ни горя. И пока я этими
кусочками печени и сердца и этим вином не покормлю Анча-
бадзевых и Шервашадзевых, до тех пор пусть жены наши и
дети будут здоровы и ни в чем не имеют нужды».
В некоторых местах жертвенных животных обводили
вокруг священного дерева, а молитву произносил не один, а
подряд семь самых старых жителей общины. При этом
молельщик, отрезав кусочек печени и сердца, поливал их
вином и бросал от себя в сторону, после чего все садились в
кружок, желали друг другу счастья и начинали есть и пить.
Шкуру получал молельщик, а рога вешались на священном дереве.
Женщинам не дозволялось не только дотрагиваться до этой
пищи, но даже присутствовать во время обеда. Лишь по
окончании обеда они приходили туда, присоединялись к
мужчинам и все вместе веселились до заката солнца1. В некоторых
местах как только садились за стол, выбирали из своей среды
новых очередных, количеством до 6 чел., для проведения об-»
щинного моления в будущем году. У бзыбцев они назывались
непонятным уже словом «арахаху» (арах,аху). При этом
старшему из них преподносили один из лучших кусков
жертвенного мяса на деревянном вертеле. Это называлось «вручить
арахаху». Они должны были провести всю подготовительную-
работу для следующего праздника, в частности, купить
жертвенное животное (стоимость последнего поселок потом им
возмещал). Кроме того, каждый из них должен был принести
по несколько ведер вина, а в день моления они сообща
обслуживали, как хозяева, всех собравшихся.
Таково было в основных чертах общественное моление
абхазов под именем «ацуныхва», которое представляло собой
одну из форм типичной религий сельской общины.
Анцва. В абхазской религии преобладает культ единого
общенародного бога «Анцва» (АнцэаJ — великого творца к
всемогущего повелителя всех явлений природы, в котором
как бы слились родовые и племенные божества и все вообще
сверхъестественные силы. Абхазы даже в повседневном
своем кругу трапезу начинали молитвою и возлияниями
в честь этого небесного вседержителя, причем обычной фор-
1 Евст. Сакварелидзе. Указ. соч., стр. 41 об.
2 В убыхском слово «бог» звучит почти так же,< как и в абхазском
языке, что свидетельструет о некотором «международном» характере-
«анцва».
560

мой обращения было: «Анцва, теплоту своих очей ты нам
дашь!..» (Акцэа, улып>ха х,ат,). «Анцва» как боги переводил
еще П. К- Услар («боги много»). Как указывал П. Г. Чарая,
если окончание множественного числа «цэа» отнять у слоЕа
«анцэа», то останется «ан», что значит «мать». Следовательно,
абхазское название бога произошло от слова «мать»- и
дословно означает «матери». Множественная форма этого
имени подтверждается и таким, например, традиционным выра*
жением, как «анцва да избавят меня!» (анцэа искурхаантП.
Следовательно, «анцва» представляет уже не какое-го
отдельное родовое или племенное божество, а символ, обоб-*
шение, может быть, племенных и местных божеств, результат
длительного развития абстрактного религиозного мышления,
а вместе с тем определенный показатель консолидации
племенных групп в сравнительно единое этническое целое.
Верховный бог Анцва, происхождение которого связано, очевидно,
с образованием единой абхазской народности, был един, но
бесконечно множественен в долях, что, как мы видим,
проявляется и в самом имени божества. Многочисленные духи, фа-»
мильные патроны и т. д., а также часть древнейших богов
превратились в условиях классового общества в долевые божества
Великой Матери и других высших божеств. Так, по верова-«
ниям абхазов, долевыми божествами были, кроме личных, се-»
мейных и фамильных покровителей, все боги стихий и явле-
ний природы. Если имя какого-либо из этих богов не
удерживалось в народной памяти, то его, бога, просто называли «ин-
ху» — «его доля матери», или говорили в полной форме «ин-
цэаху» — «его доля бога»1.
Абказы, как правило, не имели обыкновения ставить куми-»
ры, алтари или храмы своим языческим божествам2. Однако,
несмотря на некоторую абстрактность и схематичность
представлений о сверхъестественных покровителях, абхазские боги,
по крайней мере многие из них, — не совершенно
отвлеченные силы, лишенные всякой материальности (например, Джад*
жа и др.). На отдельных археологических памятниках Абхазии
встречаются скульптурные фигурки и изображения, которые,
по всей вероятности, представляют собой олицетворение
соответствующих божеств. Так, на ткварчельской горе Лашкин-«
дар, носящей абхазское имя покровителя собак, стоит
древний храм, и там у входа над дверью рельефно изображены
1 В. В. Бардавелидзе. Указ. соч., стр. 107, 109, 250 и др.
2 Так называемые антропоморфные надгробия являются своеобразны*
ми памятниками местной, то есть западнокавказской скульптуры
(по-абхазски „ацьашана"). Эти надгробия представляют собой каменные плиты,
которые в слишком общей, схематичной форме изображают собою
человеческое туловище с головою. Одно такое антропоморфное надгробие,
принадлежавшее, по-видимому, синдскому племени, было найдено на месте
древней Горгопии -(Д. Б. Шелов. Указ. соч., стр. 124—125).
36. Ш. Д. Инал-ипа.
561

фигуры двух сидящих друг против друга собак, которые, надо
полагать, представляют изображение Алышькинтыра — бога
собак. Очень интересны идолы цебельдинцев — рельефное
фигурное изображение двух львообразных существ, большого и
малого, купленных от них в Трапезунде, по переселении их в
Турцию в 1864 году, русским консулом Мошниным (снимки
этих идолов были сделаны тифлисским фотографом Д. И.
Ермаковым у жены Мошнина в С.-Петербурге). По
определению научного сотрудника отдела истории зарубежного
Востока Государственного Эрмитажа Е. И. Лубо-Лесниченко,
«идолы цебельдинцев» представляют собой образцы китайской
работы XVIII — XIX вв. и носят название «Лев Будды», причем
изображенный на спине большого льва маленький львенок
является символом продолжения потомства.
Итак, языческая религия, имевшая у абхазов такие
глубочайшие корни и такое широкое распространение, сохраняла
среди них большую силу вплоть до начала XX в. Религиозные
верования абхазов отличаются необычайной архаичностью и
многообразием форм. Если абстрагироваться от их вредной
роли, как религии, трудно переоценить их значение не только
для реконструкции исторического прошлого абхазов и
изучения их духовного развития, но и для науки о первобытности
вообще. Вот почему многие видные ученые так интересовались
и продолжают интересоваться ими1. В настоящее время
всесторонним историко-этнографическим изучением религии
абхазов занимается Л. X. Акаба, которая за последние годы по
этой тематике выполнила уже ряд ценных работ (из них
опубликована пока только небольшая частьJ.
Абхазские материалы из области народных верований
подтверждают, что религия вообще тесно связана с общест*
венным строем. В частности, чем сильнее общиннородовые по*
рядки, тем больше сохраняются языческие верования, даже
если в целом страна официально давно уже приняла
христианство. Одним из ярких подтверждений этого положения
может случить религиозная жизнь абхазов. Многочисленные
стойкие пережитки общинного строя, доклассовых бытовых
отношений являются той материальной основой, на которой
зиждилось существование абхазского язычества. Вместе с тем,
вследствие распада первобытнообщинного строя,
возникновения и развития классового общества и государственности
происходило оттеснение местных родо-племенных божеств и вы-'
движение на передний план единого верховного бога Анцва.
Недостатка в богах абхазы не испытывали, их было,
может быть, даже больше, чем самих абхазов. Каких только
1 Г. Ф. Чурсина. Материалы по этнографии Абхазии. Сухуми, 1957.
2 Л. X. Акаба. Об аграрном культе абхазов (рукопись); Ее же.
Божества охоты у абхазов. «Тезисы...», Сухуми, 1965, и др.
562

"богов, ~богянь, духов, покровителей не придумывали себе лю-»
ди. Для любых сторон жизни и деятельности человека,
природы и общества были созданы свои особые
сверхъестественные покровители. Существовала, например, богиня,
занимавшаяся только тем, что нагоняла на людей непробудный, мертч
вящий сон (ЦэаблаЬы). Более того, у каждого дома и у
каждого человека были свои «личные доли божества» (сынцэаху).
Были и родовые, фамильные, общинные, племенные и,
наконец, общенародные (Анцэа), выходившие даже за узко
национально-абхазские рамки. И все они были безжалостные и
жадные, берущие дань с человека, который сам же создал их
для своего мнимого счастья и утешения.
Из народной медицины. Наряду с многочисленными
вредными и суеверными религиозно-магическими средствами
лечения всевозможных болезней, шарлатанством всяких
невежественных знахарей, гадалок, использованием разных амулетов
против сглаза1 и пр., абхазы знали и немало действенных,
эмпирически выработанных в продолжение долгих веков, ра->
зумных народных средств против заболеваний людей и
животных. При этом главным в народной медицине было исполь*
зование лекарственных растений.
Богатая дикорастущая флора Абхазии (до 2 000 видов)
включает свыше 500 видов растений, обладающих лечебными
свойствами. Часть из них издавна широко употребляется в
медицине: валериана, белладонна (красавка), мужской
папоротник, скополия (мадрагула), а другая часть употребляется
в той или иной мере и теперь в народной медицине и
народной ветеринарии. «Абхазская народная медицина стоит
далеко не на последнем месте в смысле использования многих
лекарственных трав, и после детального изучения и научной
проверки... значительно обогатит нашу научную медицину»2.
Например, в абхазской народной медицине одним из
самых популярных средств, применяемых против разных болез*
ней, главным образом при лечении сибирской язвы, является
горец кровяно-красный («ашьхардац», то есть, дословно, «гор-»
ный корень») — многолетнее растение из семейства
гречишных, широко распространенное в высокогорьях Абхазии.
Довольно широко использовался также зимовник многоцветный
(ацьаЬуа) —многолетнее растение из семейства лютиковых
при лечении малярии, кори, но особенно в ветеринарии3.
Хорошим средством для лечения ранений считается подорожник
(«ахурббьыц», то есть «листок ранения»). В нартском эпосе
израненный в бою герой по имени Бжейква-Бжашла («Полу-
1 Например, небольшие камушки на кожаных ремешках абхазы
подвешивали у входа в жилище против сглаза.
2 В. С. Яброва. Дикорастущие лекарственные растения Абхазии.
Сухуми, 1940, стр. 4.
3 Там же, стр. 12, 18.
563

черный-Полуседой») вспорол брюхо коня убитого им
страшного великана, залез и улегся внутри живота лошади, чтобы
раны его зажили быстрее1. Для облегчения страданий ране-»
кого и поднятия духа больного при нем почти непрерывно
пели специальную «Песню ранения» и т. д. Однако, пожалуй,
наибольших успехов абхазская народная медицина достигла
в области лечения переломов костей и вывихов. Лучшие
костоправы всегда пользовались в народе большим почетом и ува*
жением.
По описанию И. Шабловского, в сгарину верили, что п.
некоторых местах Абхазии встречается змея с двумя рогами
на голове. Согласно верованию, левый рог обычно содержит
сильный яд, а правый рог употребляется как противоядие
против всех ядов. Не всякий рог имеет одинаковую силу и его*
нужно поэтому перед употреблением испробовать на собаке-
или кошке, для чего следует натереть на камне или наскоб*
лить ножом, смешать с водой и дать животному: если оно
околело, то рог ядовит, если нет, то его можно употреблять как
противоядие. Один рог служит противоядием другого. «Один
абхазский князь мне показывал такой рог, сильно истертый с
одного конца, принадлежавший будто бы жене последнего
владетельного князя Абхазии Михаила и спасший жизнь
многим отравленным. Рог этот длиной до 3 см и имеет форму
трехгранной пирамиды, узкой, но высокой, с двумя острыми
гранями и третьей полукруглой, так что одна сторона его
плоская, а другая выпуклая. Весь рог слегка изогнут по овоей
длине, серо-пепельного цвета, покрыт блестящей твердой
эмалью и, по определению акад. Штрауха, оказался зубом
ископаемой акулы. Зубы эти весьма часто попадаются в
меловых и известковых формациях вместе с белемнитами,
которые народные лекари употребляли при лечении рожи»2.
Так, наряду с (разумными эмпирическими знаниями народа
для врачевания различных болезней прибегали к
всевозможным мнимым средствам в виде заговоров, молений и
жертвоприношений сверхъестественным существам, отправлявшихся
по указанию невежественных мулл, знахарей, ворожеек,
гадалок и пр.
1 По рассказам, свежая рана тотчас же покрывалась теплой кожейг
убитого барана (внутренней поверхностью к ране) и наглухо зашивалась^
а некоторые для прекращения кровотечения засыпали рану порошком из-
свежей человеческой крови (собиравшейся у самого же раненого или у
других лиц).
2 И. Шабловский. Медикаменты и способы лечения, № 41, Тифлис,.
1886.
564

Глава XXXI
ХРИСТИАНСТВО
Абхазия — одна из стран самого раннего распространения
^христианства. По преданию, в Абхазию семена христианства
были занесены еще в I в. н. э., когда явились сюда апостолы
Андрей Первозванный и спутник его Симон Канонит.
Последний, просвещая абхазов, в 55 г. принял мученическую смерть
на берегу р. Псырдзха, у Нов. Афона, где и был погребен, а
впоследствии на том месте
построена церковь его имени.
Андрей же пошел дальше и
распространял евангельское учение на
земле джигетов1. Можно также
отметить, что среди абхазов
существовало поверье, согласно
которому мать Иисуса Христа
происходит из фамилии Хециа
(„ахецаа по-абхазски означает
„граб" и считалось, что в это
священное дерево молния не бьет2).
Абхазия была местом ссылки
первых последователей
христианства (сюда был сослан, например,
знаменитый проповедник
Златоуст), которые могли
распространять здесь новое религиозное
учение. В сказании об Орентии
и его шести братьях, сосланных
в Армению на рубеже III—IV вв.
н. э. за нежелание изменить своим
христианским религиозным
убеждениям, содержится указание
возвратить изгнанников назад в
случае повиновения, но если же они останутся
непреклонными, то „сослать их в страну абазгов и зихов" (они умерли
на дороге, не достигнув места ссылкиK.
При раскопках цебельдинскогб могильника, в культурном
слое II—III вв., М. М. Трапш найден золотой крестик, однако
пока нет полной уверенности как в отношении точности дати-
Один из самых ранних
памятников христианства на
Кавказе — золотой крестик IV в. (Из
раскопок М. М. Трапш цебель-
динского могильника).
1 М. И. Тарнава. Краткий очерк истории Абхазской церкви. Сухум,
1917, стр. 7.
2 Д. И. Гулиа. Сборник абхазских пословиц... Сухуми, 1939. стр. 19.
3 Пятый археологический съезд в Тифлисе. 1. Москва, 1882, стр. 65.
565

ровки, так и связи этого предмета со столь ранним
распространением христианства в горной Абхазии1.
Первая христианская община возникла в Абхазии, по*
видимому, среди греко-местного населения Пицунды в
начале IV в. Пицундский епископ Стратофил участвовал в 325 году
в 1 Вселенском церковном соборе в малоазийском городе Ни-
кее2, где под председательством «равноапостольного» римско-»
го императора Константина, признавшего христианство
государственной религией, был оформлен союз церкви с
императорской властью, выработан «символ веры» и осуждено
«еретическое» арианское учение. Пицундская эпархия,
представитель которой расписался на актах первого вселенского
собора, в церковном отношении подчинялась Неокесарийской
метрополии (вместе с Трапезундской).
Однако христианство, являющееся, как известно, типич*
ной идеологией классового общества, проникало в Абхазию с
трудом. Византии, которая навязывала свою религию всем
зависимым народам, пришлось потратить немало времени, сил
и средств, чтобы добиться здесь победы христианства3.
Утверждение христианства в Абхазии связано с именем известного
византийского императора Юстиниана. Развертывая церков-»
ное строительство, Юстиниан в VI в. воздвиг у абазгов на мес->
тс их древнего лдзаавского святилища храм богородицы, на->
значил к ним священников и добился того, чтобы они приняли
христианский образ жизни. В частности, его евнух по имени
Ефрат, родом абхаз, с 523 г. через Пицунду распространял
христианство среди своих соплеменников. Прокопий, который
сообщает нам эти сведения, далее говорит, что и апсилы были
«с давних уже времен христианами»4. Так, по настоянию Ви-*
1 Ранние христианские кресты встречались и в других местах Абхазии..
Так, графиня Уварова видела крест, найденный Д. Мачавариани в
развалинах древней церкви близ сел. Хуап, «имевший форму древнего маленького
золотого тельника, почти равнобедренного, с закругленными концами,
обделанного в золото с драгоценными камнями — сапфирами, изумрудами и*
рубинами» (Графиня Уварова. Указ. соч., стр. 114). Несколько старинных
бронзовых нательных крестов, найденных в различных пунктах страны,,
хранятся в Абхазском государственном музее.
2 И. А. Джавахишвили. История грузинского народа, т. 1, стр. 231.
3 Абхазы приняли христианство не в силу внутреннего убеждения, а
по необходимости, чтобы избежать кары официальных законов Восточно-
римской империи, под властью которой тогда они находились. Поэтому
они долго еще оставались язычниками по существу. Это и не удивительно,
ибо, как известно, даже часть византийской аристократии еще в VI в. по-
прежнему относилась к христианству равнодушно и свысока, предпочитая-
ему культурные традиции античности. В самом Константинополе велась-
беспощадная борьба с язычеством, и многие инакомыслящие становились-
жертвой насилии фанатиков и церковного террора. О том, что
христианство стремилось стереть с лица земли древнюю цивилизацию, видно хотя бы.
из того, что император Юстиниан 1 приказал предавать смертной казяиь
всякого, кто придерживается язычества.
4 Прокопий из Кесарии. Указ. соч., стр. 380, 383.
566

зантии, христианство в VI в. было объявлено государственной
религией "во всей Лазике, в том числе и в Абхазии (в Карт*
ли — в нач. IV в.). Его укрепление выражается в строитель*
стве церквей, а также в там, что в 541 г. в Пицунде, а потом и
в Анакопии устанавливаются архиепископские кафедры1.
Церковная организация в Абхазии создавалась наподобие
византийской, где, как известно, местные церкви объединяв
лись в округа — епархии, епархии — в метрополии, а послед-»
ние — в патриархию, в свою очередь, подчинявшуюся
константинопольскому патриарху, стоявшему во главе всей восточно^
римской церкви.
Пицундский трехнефный, однокупольный прямоугольный й плане храм
(конец X — начало XI вв.) — один из выдающихся, овеянных легендами
памятников средневекового местного христианского зодчества (здесь —
до реставрации). (По В. П. Пачулиг).
Археология подтверждает, что Пицунда является одним
из самых ранних и важнейших очагов распространения
христианства в Абхазии. В Пицунде выявлены остатки развалин
трех христианских храмов: две из них находились внутри
городища и были сооружены один возле другого, причем первый
1 Среди абхазов существовало такое предание о появлении в Абхазии
первых христианских святых. Когда-то в древности пришел один святой
человек и лег отдохнуть на берегу р. Псырдзха, снял свои деревянные
башмаки и заснул. Проходившие мимо абхазы взяли башмаки и сумку у
святого и унесли. Проснулся святой, догнал их и говорит, чтобы отдали
вещи назад. «Ступай, откуда пришел», — сказали ему и прогнали
старика. Уходя, он проклял их: «Будьте же вы от сих пор и во зеки
зеков ворами». Потому абхазы и воровали скот и лошадей,«—сказал абхаз-»
ский князь, передавший это В. Немировичу-Данченко. (В.
Немирович-Данченко. Указ. соч., стр. 222).
567

храм с мозаичным полом датируется IV—V, а второй — VI
веком; третья такая же большая церковь с двумя
одинаковыми полукруглыми абсидами, действовавшая в X веке,
раскопана в сосновой роще у самого берега моря.
В течение VI—VIII вв. христианство в Абхазии достигло
значительного развития. Согласно известному произведению
грузинского христианского прозелитизма «Мученичество Або
Тбилели» Иоанна Сабанисдзе, во второй половине VII в,
Абхазия представляла собой обширную страну, причем высшая
социальная категория была представлена светской и
духовной знатью, низшая — «служащими» и «рабами», то есть
крестьянами раннефеодальной эпохи. В «стране Абхазской»,
имевшей своего князя, епископа, священников, процветала,
как подчеркивает автор, вера Христова. Так, в ответ на
предложение князя не уходить из Абхазии, новокрещенный Або
сказал: «Какая польза мне оставаться здесь, где нет ни
страха, ни смерти из-за Христа»1.
Большое развитие получает в Абхазии церковное
строительство. На сравнительно маленькой территории было
выстроено значительное количество христианских храмов, что
свидетельствует, в частности, о густоте тогдашнего населения
края. Л. А. Мацулевич в цитированной выше статье отмечает,
что Пицундский храм с мозаикой пока единственный пример
раннего храмового строительства на Кавказском побережье
(IV—V вв.J. Абхазская церковь, как автокефальная, была
представлена и на втором Никейском вселенском соборе з
VIII в. G87) в лице Пицундского епископа3. Кроме Пицунд-
ского храма богородицы, в V—VI веках выстроены также
храмы в Гаграх и Амбре. Абхазский царь Леон в 965 г.
воздвиг великолепный Моквйнский храм, сохранившийся до
наших дней.
В IX—X вв. в Н. Афоне сооружен купольный храм на том
месте, где, по преданию, похоронен апостол Симон Канонит.
В конце X — начале XI в. в центре Пицундского мыса был
воздвигнут уцелевший до наших дней без особых изменений
величественный трехнефный однокупольный храм в форме вьь
тянутого прямоугольника с тремя круглыми абсидами, с
богатой внутренней отделкой, обнесенный мощной стеной (по
мнению некоторых, стены внутри храма были расписаны
живописью позднее —в XV в.). В X—XII вв. построены такие
замечательные памятники христианского зодчества, как
Ведийский храм, Лыхненский купольный храм с росписью XIII—
XIV вв. и фресковой надписью, купольная церковь в сел.
1 Памятники древнегрузииской агиографической литературы, стр.
49-51.
2 Л. А. Маиулевич. Указ. соч., стр. 147, 153.
3 М. И. Тарнава. Указ. соч., стр. 10.
568

Дранда (с VI в. она неоднократно переделывалась, в частно-»
сти, в XIX в.; в Иерусалимском Крестном монастыре — заме-»
чательном памятнике грузинской архитектуры, построенном
при помощи царя Баграта IV в первой четверти XI в., имеется
надпись драндского архиепископа ГаврилаI и другие храмы.
Сохранились два древних евангелия из абхазских храмов —
Пицундского (первая половина XIII в.) и Моквинского A300т.),
представляющие собой значительную научную ценность.
В результате своего политического и территориального
роста Абхазское государство оказывало непосредственное со-;
действие принятию христианства северокавказскими
народами. В частности, по инициативе абхазских царей были креще--
ны аланы. Константинопольский патриарх начала X в. Нико*
.лай Мистик в своем письме правителю Абазгии Григорию пи*
сал: «Мы узнали от некоторых лиц, которым известна твоя
храбрость, что ты, следуя ученью божьему, приложил много
труда, чтобы просветить правителя Алании и всех тех,
которые вместе с ним оказались достойными святого крещения».
Из этого сообщения видно, что Алания приняла христианство
в самом начале X в. и что «непосредственное участие в этом
деле принимал правитель Абазгии»2. В 1073 г. обезы
совместно с греками строили и расписывали Киево-Печерский
монастырь3, а также исполняли мозаичные работы при
внутренней отделке храма св. Софии в Киеве. Они принимали участие
в строительстве христианских храмов и на Северном Кавказе
(некоторые византийского стиля храмы в верховьях Кубани
к Зеленчука, относящиеся к X—XI вв., очень сходны с
одновременными храмами Абхазии, например, Лыхненским,
причем черкесы называют зеленчукские храмы «эллад-уна», то
есть «домами эллинов»L.
Абхазский католикос становится во главе объединенной
-абхазо-западногрузинской церкви с резиденцией в Пицунде.
Она подчинялась константинопольскому патриарху. В IX в. в
списке епархий константинопольского патриархата значится
Сухуми (Севастополь). В Сухуми находилась резиденция
абхазского архиепископа до начала X в., когда ему была
предпочтена для этой цели Пицунда, называемая в некоторых
источниках также Сотирополем5 (хотя высказывалось мнение,
что переменилось только имя Севастополь на Сотирополь1).
Однако византийская церковная администрация была распро-
1 И. Абашидзе, А. Шанидзе, Г. Церетели. Новые данные о великом
•грузинском мыслителе. Шота Руставели в Иерусалимском Крестном
монастыре. «Заря Востока», 22 ноября 1960.
2 Сведения византийских писателей о Грузии. Тбилиси, 1952, стр.
214,217.
3 Патерик Киево-Лечерского монастыря. С.-Петербург, 1911, сгр. 8,
4 С. Д. Ширяев. Путеводитель по Северному Кавказу. Ставрополь,
1960, стр. 213.
5 М. Броссе. История Грузии. Ч. Г. С-Пб, 1849, стр. 127, 684 (на фр. яз).
569

странена в Абхазии только до IX в. После этого Абхазия
освобождается и от церковной византийской зависимости.
В течение X в. в церковной жизни Абхазии происходят
большие изменения: проводится церковная реформа,
греческая церковь уступает место грузинской, соответственно
вместо греческого языком церковного богослужения становится
грузинский, как об этом свидетельствуют приведенная выше
надпись на арке Беслетского моста, ктиторские изображения
Ведийского и других
древних храмов,
эпиграфические,
главным образом
церковные надписи,
обнаруженные в
селениях Царча, Гуму-
риш, Илори, Члоу,
Цебельда, Акапа,
Анухва, Лыхны и
др., относящиеся в
своем большинстве
к ХЬг*Х1У вв.2
Так^* происходило
создание и
укрепление церковной
организации в Зап.
Грузии. Независимый за-
падногрузинский ка-
толикосат
фактически складывается во
второй половине X в.
Вслед за этим
начинается сближение за-
падногрузинской и
восточногрузинской
церквей,
завершившееся их
объединением под
главенством Мцхетского ка-
толикосата.
Пицундская церковь с конца XIII в. становится
религиозным центром всего Зап. Кавказа3. С 1390 г. здесь сидел от«*
дельный патриарх, духовная власть которого обнимала не
только Абхазию, но и Мегрелию, Имеретию, Сванетию и
Гурию. (Сухуми с водворением на Черном море итальянцев стал
1 Ю. Кулаковский. Указ. соч., стр. 12.
2 X. С. Бгажба. Из истории письменности в Абхазии, стр. 250—260.
3 Вместе с тем имеются сведения об объединении Абазгийской, или
Пицундской (Сотиропольской), и Аланской епархий в одну в конце XI —
Ведийская золотая чаша — одно из
выдающихся произведений грузинского чеканного
искусства. На троне восседает Христос, на
задней стороне — богоматерь, между ними
10 апостолов. Вдоль верхнего края—ктитор-
ская надпись Баграта, царя Абхазии, и его
матери, царицы Гурандухт, которые
пожертвовали эту чашу Ведийской церкви,
построенной ими в 999 году. До начала 30-х
годов] чаша хранилась в Илорской церкви,
затем передана в Абгосмузей, а ныне в
музее Грузии в; Тбилиси (массивная ножка
чаши не сохранилась). (Г. Н. Чубинаш.гили.
Грузинское чеканное искусство. Тб., 1957,
стр. 15).
570

в XIV в. резиденцией католического епископа и генуэзского»
консулатк). В Пицунде происходили освящение мирры,
рукоположение епископов и другие торжественные церемонии. До
середины XVII в. здесь же находилась резиденция абхазскога
католикоса, которая, в связи с ухудшением
внешнеполитического положения Грузии, в 50-х годах XVII в. A658 г.) была^
перенесена в Гелати (близ Кутаиси), который благодаря сво-
Общий вид Лыхненского храма (X в.), отличающегося оригинальной
планировкой, строгостью форм, гармонией пропорций. Под его фундаментом,
согласно преданию, были закопаны юноша и девушка. В храме была
древнегрузинская надпись о появлении кометы в апреле 1066 года:
«появилась звезда, из недр которой (исходили лучи), возвышаясь перед нейг
подобно святому сиянию».
ей естественной защищенности стал местом укрытия грузин-*
ских национальных ценностей и святынь, в том числе иконы
Пицундской богоматери. Однако и после этого по традиции
каждый новый католикос должен был побывать хоть один раз
в Пицунде для отправления торжественного богослужения1.
Как уже отмечалось, с древних времен Абхазия жила
общей культурно-исторической жизнью со всей Грузией. Это,
пожалуй, особенно относится к X — XII вв. Культура этого
времени носила ярко выраженный христианский характер.
Об этом свидетельствует, в частности, обилие относящихся
к той эпохе замечательных памятников христианского
зодчества. В этот период построены перечисленные выше и другие
начале XII в., а в конце XIII в. в одном сообщении обе они упоминаются
в соединении и с другой—Зикхийской епархией, но такое объединение двух-
трех кафедр носило, по-видимому, временный характер. (Ю. Кулаковский.
Христианство у алан. «Византийский временник», т. V. С-Пб, 1898, стр. II).
1 Д. Бакрадзе. Кавказ в древних памятниках христианства. 1875, стр.
121, 122; 3. В. Анчабадзе. Указ. соч., стр. 241, 278.
571

лрамы, свидетельствующие о высоком уровне материальной к
духовной культуры местного населения.
С X в. письменный грузинский язык, вытеснив полностью
употреблявшийся до этого греческий, становится языком
государственного делопроизводства и церковного
богослужения. Об этом говорят надписи на чаше Баграта
(начало XI в.), на стене Лыхненской церкви о появлении кометы
во второй половине XI в., на упомянутом беслетском мос-^
ту и других христианских памятниках. Христианство сыгран
л о рст"°^т,тл'ю роль в деле распространения грузинского язы-
Резная плита от алтарной преграды (с. Октомбери, близ Сухуми), с
изображением жертвоприношения Авраама, эпизодов из жизни ап. Пет^а.
охоты на оленя св. Евстафия, крещения, распятия и воскресения Христа
(Музей истории грузинского искусства в. Тбилиси) (VII в.).
572

ка и письменности в Абхазии. Но это был в основном лишь
официальный церковно-книжный язык. Разговорный же язык
у народа был свой собственный—абхазский (при этом следует
отметить и то, что знание абхазского языка, имевшего тогда, по-
видимому, широкое распространение на Кавказском побережье
Черного моря, не было чуждо и представителям грузинского
народа, как об этом свидетельствует тот факт, что царица
~~ Тамара назвала своего сына,
будущего царя Георгия, вторым
именем „Лашаа, означающим по-
абхазски „озаряющий",
„светозарный", „светоч14).
Церкви Абхазии, прежде всего
Пицундская, владели огромным
состоянием, полученным разными
путями. Богатство этой церкви
составляли многочисленные
крестьяне с их имуществом,
денежные доходы и драгоценности.
Сохранилось несколько грамот
и гуджаров грузинских царей,
владетельных князей и
представителей высшего духовенства о
пожертвовании имений и крестьян
Пицундскому храму:
имеретинской царицы Тамары A586), Ле-
вана Дадиани A628),
католикосов Давида A682) и Григория
A696), настоятеля Гелатского
монастыря A731), Соломона I
A776), Георгия Гуриели A780)
и др.1
В этих церковных документах
Зап. Грузии, изданных проф.
С. Н. Какабадзе, напечатана,
например, упомянутая здесь и
датируемая 1628 г. грамота
владетельного князя Мегрелии Лева-
на II Дадиани о пожертвовании
Пицундскому храму крестьян со
всем их имуществом,
проживавших на берегу р. Галидзги.
Грамота рисует князей церкви
Абхазии как крупных
феодалов и эксплуататоров, а Пицунд-
ский храм как экономически
Резной орнаментированный
столбик из средневекового
христианского храма села
Анухва с древнегрузинсчой
молитвенной надписью
«асомтаврули» (X—XI ев.).
1 Путеводитель по Центральному государственному историческому
архиву Груз. ССР. Тбилиси, 1947, стр. 41-—42.
573

мощную феодальную организацию1. „Я имел случай,—
пишет акад. Броссе, — читать копию с великой хартии
Бичвинты... В ней (хартии) до 629 семей крестьян, отданных
Бичвинте разными царями Имеретии или Картлии, дадианами
и другими. Дюжина других хартий доводит это количество до
800, не считая одиночек, подаренных при особых случаях; это
должно было составить в последнем веке итого не менее 4 000
человек, принадлежащих телом и всем имуществом церкви,
независимо от денежных богатств, камней и драгоценных
вещей»2.
В конце XIX в. в Драндском успенском монастыре,
основанном одним староафонским монахом, насчитывалось до 200
чел. «братии», в распоряжении монастыря имелось около 500
десятин земли, было заведено монастырское хозяйство,
выстроена школа3.
С приходом турок наблюдается резкое падение
христианской культуры в Абхазии, которая, если не совсем, то в
значительной степени отложилась от христианства. Как уже
указывалось, в середине XVII в. абхазские католикосы вынуждены
были перенести свою резиденцию из Пицунды в Гелати.
Однако ислам был не в состоянии вытеснить окончательно
христианскую веру, обряды и предания, точно так же, как эти
последние не смогли вполне заменить для абхазов их языческие
верования. В первой половине XVII .в. магометанство в Абхазии,
по-видимому, еще не получило сколько-нибудь значительного
распространения, как можно судить по свидетельству
итальянского миссионера-доминиканца Иоанна, который побывал в
Абхазии в 1629 г. Когда Иоанн разъяснил тогдашнему
владетелю Абхазии Путо, что целью его приезда является делать
добрые христианские дела, то абхазский князь ему ответил:
«Значит, ты можешь у меня остаться, так как я и вся моя
страна — христиане». В доказательство он показал своему
гостью крест, висевший у него на груди, а на следующий день
«он со всеми своими близкими с большим благочестием
выслушал молитву к целовал крест»4.
К этому следует добавить сообщение Е. Челеби о том,
что в середине XVII в. у абхазского племени Арто было
«много свиней», что абхазы в его время «разводили свиней
величиной с осла». Свинину ели абхазы и во второй половине
XVIII в., на что прямо указывает Гильденштедт. Он отмечал
также, что все абхазы в его время G0-е годы XVIII в.) еще
1 И. Г. Антелава. Указ. соч., стр. 15.
2 Акад. Броссе. Отчет об археологическом путешествии по Грузни и
Армении. С-Пб, 1849, стр. 135 (на франц. яз.).
3 «Черноморский в;естник», № 61, 14 сентября 1895.
4 Цит. по И. Г. Антелава. Указ. соч., стр. 57.
574

/соблюдали великие посты и праздновали воскресные дни1,
во время любого богослужения все абхазы отвечают
христианским «Аминь» и т. д. Абхазы сохранили благоговейное
отношение к христианским церквам2. Религия у абхазов, писал Пей-
сонель, представляет смесь христианства с пантеизмом, и тем
не менее абхазы признают себя благочестивыми христианами3.
По словам Сем. Броневского, у абхазов знаки
христианства обнаруживаются в соблюдении постов, в употреблении
свиного мяса и в почитании, оказываемом развалинам
церквей, примешивая остатки христианства к древним языческим
суевериям4. Сол. Званба писал, что у абхазских язычников,
как у христиан, так и магометан, остались христианские
понятия о боге и будущей жизни, что все они вообще питали
большое уважение к остаткам христианских храмов и в
важных случаях принимали в них присягу5. Нередко встречались
случаи, когда в одной и той же семье бывали и христиане, и
магометане, что, впрочем, нисколько не вредило их
родственному согласию. Турки, обратившие абхазов в магометанскую
веру, не успели совершенно уничтожить в них воспоминаний о
христианской старине. Абхазские магометане не
отказывались, как сказано, от вина, многие ели также и свинину,
вместе с христианами праздновали- рождество, пасху, воскресенье
л некоторые другие христианские праздники, равно как и бай-
рам, красили яйца и обменивались ими, вместе постились в
рамазан и великий пост6. Вот почему Торнау в своих
«Обычаях абхазского народа» пишет, что абхазы удерживали
«многие обыкновения христианской религии».
Таким образом, исторические источники, фольклорные
данные и воспоминания старейших жителей свидетельствуют
о неизменном уважении абхазского народа к христианским
1 Гильденштедт. Географическое и статистическое описание Грузии и
Кавказа. С-Пб, 1809, стр. 139—146.
2 Вот что пишет Дюбуа о почитании абхазами церквей: «Несмотря на
свое запустение, Пицунда всегда оставалась для населения Абхазии
местом благоговейного почитания; абхазы всегда приходили сюда для того,
чтобы сложить на грубый первобытный алтарь тот или иной свой дар, ту
или иную долю своей награбленной добычи или же ех Vок>• Престол и
возвышение со ступеньками были покрыты старым оружием, дулами ружей,
саблями, трубами, щитами, гвоздями, замками и другими всевозможными
старыми, накопившимися там за многие годы вещами... За долгие годы на
алтаре скопилось даже много всевозможных значительной стоимости
монет, из которых некоторые были очень древними. Ни один народ не
относится так бережно к предметам, принадлежащим церкви, как абхазы и
грузины. (Фр. Дюбуа. Указ. соч., стр. ПО).
3 М. Пейсонель. Указ. соч., стр. 29.
4 Сем. Броневский. Указ. соч., стр. 322, 323.
5 С. Т. Званба. Указ. соч., стр. 65.
6 Торнау. Указ. соч., стр. 42.
575

святыням и храмам. Пр словам графини Уваровой, когда
русские войска впервые вошли в Пицундский храм, то нашли-
храм переполненным рогами животных и другими
приношениями. По тому же свидетельству, рогами и стрелами был
наполнен и храмик (без алтаря, может быть, и не
христианский) на священной горе Ахыш1. Ярким примером
религиозного языческо-христианского синкретизма, а вместе с тем
глубокого почитания абхазами христианских памятников
является Илорский храм св. Георгия с его культом «чудесного
быка» (ацэыргьшзаJ. Сохранились слова последнего
абхазского владетеля Михаила, сказанные им Л. Муравьеву при
осмотре Гелатского монастыря: «Если когда-либо
восстановится опустевший храм Пицунды и туда возвратят нашу св-л*
щенную икону, то я могу вас уверить, что все мои подданные
обратятся в христианство, ибо они до сих пор уважают святое-
место, даже магометане»3.
После присоединения к России принимаются меры к
восстановлению христианства в Абхазии. Владетель Сафарбей,,
опираясь на поддержку России, первым открыто принял
«прежнюю веру нашу», то есть православное христианство,
и его пример не остался без влияния на народ4. В 1851 г. здесь,
учреждается самостоятельная епископская кафедра,
находившаяся в ведении русского св. Синода через
посредство Кавказского экзархата5. Насильственным и мирным
путями, используя подачки и предоставление некоторых льгот,
проводилось довольно массовое крещение абхазов. Например,.
Гер. Кинадзе, управлявший в 1868—1896 гг. Абхазской епар«
1 При этом в ряде случаев мы имеем, однако, христианское наслоение
*а языческие верования. Так, например, возле Кечского храма с узкими
бойницами и опоясывающей каменной оградой на холме сохранился сухой
ствол огромной священной липы — свидетельство того, что до
строительства храма-крепости здесь существовало языческое святилище (Цьач-ныха)^.
следы поклонения которому сохранились до нашего времени.
2 Илорская церковь пользовалась большим влиянием у всего населения,
здесь ежегодно 21 ноября устраивались многолюдные празднества и
ярмарки, собиравшие тысячами жителей разных районов Западной Грузии.
3 К. Д. Мачавариаии. Путеводитель по городу Сухуму, стр. 339,
4 Однако это была лишь официальная сторона, а в действительности
абхазские владетели довольно пренебрежительно относились к
христианскому духовенству. Однажды заболела жена владетеля Михаила, и ей
надо было поставить промывательное; князь не хотел допустить, чтобы
эта процедура была бы над нею проделана мужчинами, но женская
прислуга не знала, как взяться за дело; тогда владетель, не долго думая,
приказал указанную процедуру совершить над подвернувшимся тут священником
в порядке «показательного опыта». («Абхазцы. (Азега),..», стр. 9). Псыр-
дзхюнский дворянин Маан Хасан выстроил себе дом из остатков храма
Симона Кзнонита в Н. Афоне. (В. Немирович-Данченко. Указ. соч.,.
стр. 241).
5 М. И. Тарнава. Указ. соч., стр. 17.
576

хией, обратил в христианство 18 000 абхазов1. Даже один из
сыновей псырдзхинского магометанина-фанатика Хасана Ма-*
ан, который был в хоре султанских музыкантов солистом,
вернулся из Турции, куда он был взят отцом вместе со всем
семейством, и принял христианство2 (между прочим, некото*
рые абхазы, желая получить материальное
«вспомоществование», крестились по нескольку раз). Меньше всего влияние
магометанства чувствовалось в прилегающих к Мегрелии са-
мурзаканских селениях (по сведениям протоиерея Д. Мача-
вариани, в 36 деревнях Самурзакани из 2 964 дворов в 1857 г.
только 20 было мусульманских и из 535 человек князей и
дворян 52 оставались еще некрещенными, причем все это было
«сделано благодаря старанию Мачавариани»K. С 1876 г. при
Ново-Афонском монастыре существовала небольшая
четырехлетняя школа для абхазских сирот (между прочим, по словам
одного из них, к ним приезжали тайно турецкие муллы, чтобы
совращать их в магометанство4). В 60-х годах в Сухуми была
восстановлена единственная деревянная церковь с небольшим
куполом и маленькой деревянной же колокольней (прежде
там находилась католическая церковь, сожженная
восставшими абхазами в 1866 г.5).
В начале XX в. среди абхазов-христиан возникло
стремление создать свою национальную церковь с богослужением
на абхазском языке. В этих целях несколько священников и
учителей абхазского происхождения (Дм. Маргания, Н. Ла-
дария, Ал. Ажиба, Д. Гулна, К. Маршания, Н. Патеипа,
А. Чукбар, Ф. Эшба), при помощи епископа сухумского и
русских священников в Сухуми, перевели на абхазский язык и
издали в Тбилиси ряд церковных книг: «Требник» A907),
«Десять заповедей» A910), «Литургию» A912), «Евангелие»
A913) и др.6. Лозунги о национальном самоопределении и
самоуправлении, необходимости определения положения
абхазской церкви среди других церквей нашли свое
выражение и в резолюции по вопросу об Абхазской
церкви, принятой на съезде абхазского духовенства и выборных
мирян, состоявшемся в Сухуми после Февральской буржуаз-»
но-демократической революции, 24—27 мая 1917 г. В- этом
постановлении, подписанном С. Басария, В. Агрба, С. Чанба
и М. Тарназа, сказано: «Мы, представители абхазских прихо-
1 Б. Ломинадзе. Гелати. Тбилиси, 1959, сто. 29—30.
2 «Кавказ» № 5, 1869.
3 Дм. Бакрадзе. Очерк Дингрелии, Самурзакани и Абхазии. «Кавказ»,
№ 49, 1850.
4 «Черноморский вестник», № 59, 12 сентября 1895.
5 Н. А. Дубровский. Путевые заметки 1869. Отд. рукописей ГБЛ^
ф. 94, п. 1, ед. 5, л. 7 об., 8.
6 Институт рукописей АН Груз. ССР, ф. III, д. 79, лл. 4 об., 6 об.
37. Ш. Д. Инал-ипа. 577

дов в лице абхазского духовенства и выборных мирян, сочли
за благо абхазского народа и его религии образовать
отдельную, независимую и вполне самостоятельную Абхазскую
церковь с пребыванием выборного от абхазского народа
епископа с предоставлением ему всех прав главы независимой
национальной Абхазской церкви со всеми необходимыми для сего
учреждениями в г. Сухуме»1.
Однако, если исходить из общего политического положен
кия страны после свержения царизма и насущных задач тру*»
дящихся Абхазии, которые нуждались, прежде всего, в
улучшении своей земной жизни, а не царстве небесном, то
хлопоты попов (вкупе, как выразился Н. Лакоба, «с людьми в
чинах, орденах и аксельбантах») вокруг «тяжкого крестного
пути абхазской церкви» отнюдь не отвечали духу времени.
Более того, борьба ставленников Российского синода за так
называемое определение положения местной церкви и
духовенства была, по существу, контрреволюционной. Это скоро
поняли и многие принимавшие в. ней участие представители
абхазской интеллигенции, большинство из которых вскоре не
только отошло от «церковного дела», но и включилось в ак-<
тивную борьбу за победу социалистической революции2.
Возрождению христианства не содействовали также
язычество и ислам, как это видно и из отчета Сухумской епархии
за 1911—1912 «братский год». Там говорится, например, что
среди населения Абхазии есть народность, в своей массе
считающая себя христианскою, но ничего христианского не
имеющая,— это абхазы, которые, за очень немногими
исключениями, совершенно не живут церковного жизнью и по своей
жизни скорее напоминают язычников. Так, в сел. Куланурхва
было всего 23 двора более или менее сознательных христиан,
а все остальные держались мусульманства. Впрочем, —
замечали составители отчета, — мусульманами-то абхазы
являются скорее по имени3.
Итак, христианство оставалось в смутном сознании
абхазского народа, заглушённое язычеством и исламом. Говоря о
поклонении лдзаавскому языческому святилищу, один
абхазский автор писал в начале текущего столетия: «Поразительно
то, что все лдзаавцы крещеные, ходят в храм (в Пицундский),
держат посты и нисколько не подозревают того, что они
делают такое, что исключает православие»4.
1 М. И. Тариава. Краткий очерк истории Абхазской церкви. Сухум,-
1917 (приложение).
2 Г. А. Дзидзария. Очерки истории Абхазии, стр. 78—79.
3 Отчет Совета Сухумского епархиального церковного братства святого
благоверного великого князя Александра Невского (за 1911—1912 братский
год), стр. 13—14.
4 А. Чукбар. Указ. соч., «Сотрудник Закавказской миссии», № 10, 1915.
578

Глава XXXII
ИСЛАМ
Ислам, возникнув в Аравии в VII веке, на Кавказе появ-г
ляется уже с VIII в. в связи с арабскими завоеваниями. Не-*
посредственно в Абхазию он начинает проникать,
по-видимому, с XVI в., с начала господства здесь султанской Турции.
Помимо политико-экономических причин (зависимость от
Турции, усиленно внедрявшей магометанство), распространению
мусульманства содействовало то обстоятельство, что
официальная христианская религия не имела в массе абхазского
народа достаточно глубоких корней и поэтому была в основно*м
вытеснена исламом в течение почти трех столетий. Так было,
впрочем, и у северо-кавказских народов, которые, однако,
подвергались гораздо более глубокой исламизации под
влиянием как самой Турции, так и ее вассала — Крымского
ханства. Как указывал акад. Ф. И. Успенский, «мусульманство
имело громадное влияние на судьбу самого православного
христианского мира, так как распространилось по тем
областям, которые искони были христианскими»1.
Первыми из абхазов магометанство приняли
представители высшего сословия — князья и дворяне. Многие из них,
особенно члены владетельного дома, экономически и
политически тесно были связаны с Турцией. Дети некоторых абхаз*
•ских феодалов, в том числе и наследники владетельных
князей, получали воспитание в столице Оттоманской Порты, где
усваивали турецкий язык и обычаи, а также догматы
мусульманского вероучения. Так постепенно высшее сословие
становилось опорой ислама в Абхазии. В массах же ислам долго
не мог укрепиться. Слова Торнау о том, что «в Медовее
только все Маршании и некоторые второстепенные дворянские
фамилии исповедуют магометанскую веру; простой народ
склоняется к язычеству», могут быть отнесены и к другим
частям страны без особых изменений2.
Турция применяла различные методы — насильственные и
мирные — для утверждения своего господства. Прежде всего,
всеми мерами насаждалось мусульманство, подавлялось
христианство, уничтожались его памятники. Вместе с тем, широко
применялась «политика снабжения» товарами первой
необходимости (соль, железо, ткани и др.) в обмен на лес и
сельскохозяйственные продукты, а также подкупы, награды,
подарки, предоставление разных привилегий лицам, принявшим
ислам, и т. д. Сотрудник министерства иностранных дел
России де-Скасси писал в 1820 году, что турецкое правительство
1 Ф. И. Успенский. История Византийской империи. Т. 1, стр. 813.
2 Торнау. Указ. соч., стр. 40.
579

«подарками, отличиями и ласками убедило князей и вообще
верхушку общества принять ислам; в разное время... на
скачки собираются князья и молодежь в Анапе и других местах;
там присуждаются награды самым отважным и ловким.
Обычай этот, который очень нравится этим (кавказским)
народам, соответствует их нравам, служит в высокой степени
политике Порты...»1.
Не внутренним религиозным убеждением, а личной
выгодой руководствовались абхазские феодалы, принимая новую
веру. При других экономических связях и политической
ориентации они так же легко становились вновь христианами,
как в свое время сделались мусульманами, тем более, что и у
них самих не все христианское успело изгладиться
окончательно. Тот же автор указывал, что абхазские «князья,
магометане председательствуют на религиозных собраниях
христиан и не придерживаются в своих жилищах ни одного пред-:
писания алкорана, чему я был несколько раз очевидцем»2
(при этом, однако, утверждение о том, что абхазские князья
не придерживались «ни одного предписания алкорана»
является явным преувеличением).
Турецкая экспансия, а вместе с ней и распространение
магометанского учения усиливается в Абхазии с начала XVII в.
Частые турецкие вторжения в Абхазию и ее постепенное
омусульманивание послужили причиной того, что во второй
половине XVII в. резиденция патриарха Западной Грузии,
находившаяся до того в Пицунде, переносится в Гелати, близ
Кутаиси. В то же время в Сухуми строятся две мечети3. Вплоть
до XIX в. в Абхазии везде были рассеяны проповедники
корана.
Абхазский народ вместе с грузинским народом вел
мужественную борьбу против агрессивной политики турецких
захватчиков. Так, например, в своем письме к герцогу
Филиппу Бургундскому грузинский царь Георгий VIII сообщал об
организованной им в 1459 году коалиции для совместной
борьбы против турок, «в особенности с теми, которые находятся з-
Константинополе, ибо они сильно враждуют с христианами».
В этом объединении христианских правителей «князь Абхазии
Рабиа обещал выступить со своими братьями, вассалами и
со всеми обоими войсками»4.
По описанию Вахушти, в 1733 г. турецкие войска, имея
целью покорить всю Западную Грузию, вторглись в Мегрелию
и Абхазию. Разрушая все на своем пути, они ворвались в
1 Цит. по И. Г. Антелава. Очерки по истории Абхазии XVII—XVIIГ.
веков, стр. 44.
2 И. Г. Антелава. Указ. соч., стр 45.
3 М. Пейсоиель. Указ. соч., стр. 29.
4 3. В. Анчабадзе. Указ. соч., стр. 253.
580

"Илори, сожгли церковь, сорвали крышу, уничтожили
живопись. Абхазы и их владетель встретили захватчиков враждеб*
ко, но вынуждены были принять магометанство и обещать
быть верными Турции. Однако в том же году они восстали,
«уничтожили войско турок и обратили их в бегство..., взяли
много добычи, оставили магометанство и вернули себе свою
веру»1.
Непримиримая борьба против агрессии была одной из
причин того, что ислам далеко не сразу получил
распространение. Об этом свидетельствуют и слова Евлия Челеби
A641 г.) о том, что абхазы живут «без законов и веры». О
слабом распространении ислама косвенно говорит* и то, что
Абхазия выплачивала Турции «харадж» — подушную подать,
которой облагались немусульмаие2. По свидетельству Шар-
дена, турки и «абхазов обложили данью, но они платили ее
недолго, а в настоящее время совсем не платят»3.
При всем том магометанство в Абхазии в целом получило
большее распространение, чем в Западной Грузии, хотя по
сравнению с Северным Кавказом, исключая, быть может,
осетин, оно пустило здесь более слабые корни в массе народа.
Не совсем соответствует действительности точка зрения
И. Г. Антелава, склонного слишком преуменьшить степень
распространения ислама в Абхазии, влияние которого, по его
мнению, ограничивалось только прибрежной полосой Абхазии4
и признавалось в основном только феодалами (и то не всеми),
я что касается крестьян, то они, как он пишет, «не соблюдали
ни одного обряда этой веры»5.
Несомненно, что в течение своего почти трехсотлетнего
господства Турции удалось в известной степени навязать
абхазскому народу свою веру и в то же время свести к минимум
му влияние процветавшего здесь в продолжение целого
тысячелетия христианства, для восстановления которого с
приходом русских потребовалось, как известно, принимать
чрезвычайные меры. Об этом говорят как исторические источники,
так и современное религиозное состояние абхазов, для
которых православие уже является отошедшей, почти мертвой ре-
1 Вахушти. История Грузии, стр. 355.
2 3. В. Аичабадзе. Указ. соч.. стр. 273.
3 Там же, стр. 275.
4 Напротив, в! горных частях страны ислам получил, может быть, даже
большее распространение, чем в. прибрежной полосе. Недаром, например,
П. К. Услар характеризовал цебельдинцев как «горячих приверженцев
исламизма» (П. К. Услар. Гурийский отряд в 1855 году, стр. 256—257).
У них был овлиятельнсе духовенство — свои кадии и муллы. Оно играло
значительную роль в политической жизни. В частности, 16 мая 1837 года
«цебельдинское почетнейшее духовенство принесло пред кораном присягу
на верноподданство государю императору». (АКАК, ч. 1, Тифлис, 1881,
<ггр. 460—461). ц
5 И. Г. Антелава. Указ. соч., стр. 61—61.
581

лигией, чего еще нельзя сказать об исламе. Следует также
иметь в виду, что разжигавшийся турецкими агентами
мусульманский фанатизм и вообще вопрос веры (по-абхазски
«адин-ус») занимал не последнее место в сложном комплексе
причин, вызвавших «добровольное» переселение в Турцию в
XIX в. значительной части абхазского населения, облеченное
в ряде случаев в религиозную форму.
Кроме того, отрицательное влияние мусульманской
религии сказалось также в том, что она не только не
противодействовала, а, наоборот, фактически даже поощряла торговлю-
людьми. Как известно, в продолжение всего периода
турецкого господства в Абхазии в больших масштабах происходила,
варварская торговля пленниками, причем последних
заставляли забыть все родное, прививая им преданность
мусульманству и турецким обычаям. Как только турки купят
невольников-христиан, — сообщает Арк. Ламберта, — они
«переодевают их в турецкие костюмы и в знак принятия ложной веры
заставляют поднимать указательный палеи, а затем вынуж-
.дают их отказаться от христианской религии и учат правилам
и обрядам турецкой религии»1.
Главными проводниками ислама в Абхазии являлись
турецкие муллы, развернувшие здесь свою проповедническую'
деятельность. В частности, в период русско-турецких войн
XIX в. муллы и другие турецкие агенты, ведя усиленную
агитацию против России, распространяли, при содействии своего
правительства, всевозможные слухи, чтобы возбудить
ненависть к русским и заставить их переселиться в «райскую»
страну — Турцию. Они ходили по абхазским деревням и
совращали население в мусульманскую веру, вооружали его
против христианства, призывая к священной войне против
«гяуров» — неверных русских, которые, по словам С. Смоленского,
находившегося в Абхазии в 1859 году, якобы хотят всех
абхазов сделать русскими, брать в солдаты, принуждать брить
бороду, а волосы на голове стричь и, наконец, «заставить ях
марфушек ходить без шальвар». Если муллы так отпугивали
от России, рисуя ее к тому же как слабую и бедную страну
неверных, то они не жалели красок для возвеличения будто-
бы непобедимой, щедрой и сказочно богатой Турции, где
каждому обещали «наполовину отверстые двери магометова рая»2..
В некоторых местах муллы даже до самого конца XIX в.
продолжали свою деятельность. Так, в 1864 г. среди джгердшн
цев жили два турка, которые обзавелись там семьями и
распространяли ислам среди местного населения, обращая
христиан в магометаисство (они там построили деревянный дом
для мечети и даже водрузили над ней турецкий флаг). Турки
1 Арк. Ламберти. Указ соч., стр. 178.
2 Циу. но Г. А. Дзидзария. Народное хозяйство..., стр. 476—478~
582

были задержаны и высланы на родину, а начальник участка с
местным священником приступили к обращению абхазов-ма-^
гометан в христианство, однако, некоторые упорствовали и
лишь под угрозой выселения «окрестились, но, конечно,
наружно, оставшись в душе магометанами»1.
Муллы выступали часто и в роли лекарей, что, при
отсутствии медицинской помощи, должно было казаться в глазах
верующих имеющим известное практическое значение.
Например, они внушали суеверному населению веру в
чудодейственную силу разных амулетов и выдержек из корана,
которые заносились ими на бумагу кровью белой курицы,
зашивались в треугольные кожаные мешочки и носились на шее
под названием «письмен» (ашэйу)> Подобные талисманы
вешались некоторыми также в домах и огородах как средство
предупреждения от сглаза и всякой порчи. Иные муллы
практиковались в лечении душевнобольных при помощи внушений,
а против распространенного в крае ревматизма применяли
винные ванны и т. пг Выдавая себя за искусных лекарей,
муллы иногда сами же выдумывали болезни и таким образом
создавали себе славу. Так было сделано, например, одним
ловким джгердинским муллой, который во второй половине
XIX в. подговорил какую-то женщину притвориться
одержимой бесом, чтобы потом создать шум вокруг своего мнимого
искусства врачевания тяжких недугов2.
Однако влияние мулл и вообще мусульманства не везде
было одинаково. В одних абхазских деревнях, обычно в тех,
которые прилегали к большим христианским храмам, таким,
как Ведийский, Илорский, Моквинокий, Драндский, Пицуид-
ский, Лыхненский и др., больше было заметно влияние хрисги-
акства, а в других, главным образом, в предгорных и горных
селениях и обществах (Члоу, Джгерда, Дал, Цебельда, Псху,
Аацы, Абгархыку, Ачандара, Дурипш, Куланурхва и др.)
преобладание получило мусульманство. В некоторых из них
(например, Абгархыку, Аацы, Куланурхва, Члоу, Джгерда, Дал,
Амзара и др.) были построены маленькие деревянные мечети
(ацьаама), в которых по пятницам происходили публичные
молитвы. Некоторые феодалы, ревностные в мусульманстве,
имели отдельно свои мечети, как, например, Маан Кац,
который, по словам старых жителей, выстроил себе молитвенный
дом в Гудаута.
В этих селениях мусульманство наложило свой отпечаток
и на некоторые свадебные и похоронно-поминальные обряды,
а также другие стороны народной жизни. Например, в
некоторых местах при заключении брака составлялся договор (ме«
кях), определявший материальные взаимоотношения супру-»
1 «Черноморский вестник», № 89, 19 октября, № 127, € декабря 1895 г,
2 И. Г. Ангелава. Указ. соч., сгр. 53—54.
583

2МЗЕО
гов. Встречались также факты двоеженства и даже
троеженства.'В случаях смерти человека приглашали служителя
мусульманского религиозного культа — муллу или ходжу (ахуа-
цьа), который читал молитву (ахап^ьара) над покойником в
день смерти, а также перед преданием его земле и на
поминках (абхазские мусульмане хоронили
своих мертвецов в каштановом гробу,
без крышки, называемом „атаубыт")
(атаубыт).
На кладбищах феодальных родов
нередко встречались мусульманские
надгробия, иногда с эпитафиями. Так,
в абхазском государственном музее
хранится найденное М. М. Иващенко
в 1927 г. близ устья р. Келасури
монолитное мраморное мусульманское
надгробие на могиле князя Хасанбея
.,— - ,. Шервашидзе (сына владетеля Келеш-
11 ^АИ* 11ч ^ея^ с от^итой шарообразной чалмой
11^^А/^^|Ц>|! | наверху (работы стамбульского масте-
| к^у^ -^&^ ]1 ра), по всему лицу которого высечена
религиозного содержания надпись
арабским шрифтом. Подобное же
надгробие имелось в Латах на могиле
дальского князя Баталбея Маршан.
Мусульманские эпиграфические
памятники встречаются и в других местах
Абхазии, главным образом в
центральной и северо-западной части страны,
, ,ул ., хотя в целом ни арабское, ни турец-
X: ^у кое письм0 не получило здесь боль-
' -* шого распространения1.
Распространению ислама не
препятствовала сложность его предписаний:
исповедание веры („Нет бога, кроме
Аллаха, и Мухаммед—посланник его"),
омовения, ежедневная молитва, пост
в месяц рамазана, запрещение
свинины и вина, обрезание, подача
милостыни и паломничество в Мекку (хадж),
так как далеко не все эти „столпы
ислама" выполнялись абхазами. Так,
например, никакого ритуального
обрезания они не знали (если не считать
отдельных лиц, которые все же его
выполняли в прошлом), от вина ни-
\
Мраморное надгробие
с арабской надписью на
могиле дальского
князя Баталбея Маршан.
(первая половина XIX в.).
1 X. С. Бгажба. Из истории письменности в Абхазии, стр. 261.
584

когда не отказывались, ежедневными пятикратными
молитвами (намаз) особенно не утруждали, большого рвения
посетить „священную" Мекку не проявляли (некоторые в
самой Абхазии „находили частицу4* Мекки—-отдельные скалы,
реки, родники, камни, ракушки и др., которым верующие
поклонялись). Основной догмат ислама, выраженный в
приведенной выше формуле, также не приобрел особого
значения для мусульман Абхазии.
Абхазский мусульманин довольно ревностным был
только в отношении поста и запрета свинины. Постились многие,
(«аурычра», в отличие от христианского «ачгара»I. Еще
более строго выполнялись правила, запрещающие свинину.
Если в настоящее время лишь немногие, главным образом,
люди старшего поколения, еще придерживаются этого
запрета, то раньше действительно многие абхазы, не только
мусульмане, но и часть тех, которые были крещены и считались
христианами, не ели мяса «нечистого животного». Избегали даже
есть в ресторанах, дабы по незнанию «не осквернить себя
свининой». Содержание свиней в хозяйстве считалось
несовместимым с верой в Аллаха. Даже деньги, вырученные от продажи
домашних, а иногда и диких свиней считались «нечистыми».
В результате всего этого к середине XIX века
свиноводство в Абхазии пришло в полный упадок, хотя не так давно
перед этим оно здесь процветало. Так, 145-летний Мажагв Ад-
лейба в 1930 году рассказывал: «Я помню, когда в Члоу, теперь
в мусульманском селе, свиней было больше, чем сейчас кур.
Истребление свиней началось, когда Ахан-ипа с кавалерией
прошел по Абхазии и когда высадился Омер-паша. Паша был
родом абхаз, его фамилия — Гогуа, его украли в детстве и
продали туркам, там он получил военное образование». Кал-
дахварский 98-летний Шач Чукбар, склонный, правда, к прг-^
1 Абхазы и абхазки из числа т. н. «чистых мусульман» довольно строго
держали тридцатидневный мусульманский пост а месяц рамазана (урлза;
по-абхазски «аурычра атдалара*). В это время они от зари и до зари ничего
не ели и не пили (не полагается даже проглатывать слюну и принимать
лекарство), не заключали браков, не купались, совершали в сутки
пятикратный намаз (аламазкра), перед началом каждой работы произносили
«Аллах, мсмин, аллах...» (сокращенно «псымиллах»). Завершается «ураза»
трехдневным праздником разговения, называемым «ураза-байрам»(аурычра
•атдытдра).В эти дни не доили коров, накрывали столы «для мертвых»(ац>сху)
(без свинины, рыбного, лука, чеснока и напитков), ставили свечи,
очищали могилы предков, приносили всем поселком общую жертву (овца,
корова), чтобы аллах дал им урожай и пр. У них и погребальные обряды
были во многом мусульманскими, в частности, мужчины пели над
покойником религиозные гимны. Кроме того, верующие обращались для лечения
к муллам (ими могли быть иногда и женщины), которые брали плату «за
открытие книги» (аартц>са)и др. Пережитки указанных здесь
мусульманских обычаев сохраняются еще в некоторых абхазских, главным образом,
боыбских, селениях (Аацы, Абгархыку, Анхуа, Куланурхва, а также Джгер-
да, Члоу и др.). (Г. В. Смыр. Некоторые мусульманские обряды абхазов)
<(рукопись).
585

увеличениям, также говорил, что он помнит, когда в Абхазии
было сплошное свиноводство1.
Одним из показателей влияния ислама является и
усвоение абхазами, особенно абхазскими князьями и дворянами,
мусульманских мужских и женских имен с феодальным
титулом «бей» или без него (Осман, Хусин, Ебырхам, Махмед,
Омар, Махмуд, Мыстафа, Есыф, Мамед, Тариф, Ахмед,.
Сулемая и многие другие).
Влияние магометанства в семейном и общественном
быту не означало ломки старых порядков, привычных обычаев?
и представлений. Это было сочетание ислама с прежними
верованиями. Хотя формально абхазы делились на христиан
и магометан, между ними не наблюдалось даже подобия
религиозного антагонизма. Иногда члены одной и той же семьи
принадлежали к разным религиям, например, муж был
мусульманин, а жена христианка. То же самое могло быть и с
родными братьями, что, однако, нисколько не мешало их
совместной жизни в одном доме. Религиозные праздники —
христианские, магометанские или языческие, — справляла
все вместе.
Проблема взаимоотношения язычества, христианства и*
ислама в Абхазии ожидает своего конкретно-исторического»
исследования. Говоря же в общих чертах, можно отметить,,
что резкое ослабление христианства в одной из первых
христианских стран ка Кавказе, каковой, несомненно, является
Абхазия, было обусловлено целым рядом внутренних соци-^
ально-экономических и внешне-политических причин: падение
византийской империи — оплота православного христианского'
мира при одновременном усилении агрессии султанской
Турции, феодальная раздробленность и междоусобицы, некоторое-
«возрождение» общинно-родовых порядков и связанных с
ними языческих 'верований и культов и др. Все это
создавало благоприятные условия для постепенного отпадения
абхазов от христианской веры, что, в свою очередь, облегчало-
внедрение среди них учения Магомета. Кроме того, тот факт,,
что исламу удалось получить влияние над абхазским
народом, может быть в значительной степени объяснен тем, что*
официальная христианская религия не смогла стать барьером
против наступления враждебной ей идеологии, ибо ее догма*
ты, ее отвлеченные логические построения и умозрения,
которые так и остались непонятыми и далекими от психического*
склада абхазов, не отвечали на их реальные запросы. Все это,
по-видимому, учитывалось проповедниками противоположной
религии. Причем муллами иногда являлись сами абхазы,
общавшиеся с народом на родном языке. Большей частью это
1 С. Басария. Редкие случаи долголетия в Абхазии, стр. 108—109, 113.
586

были турки, но они стремились использовать все возможности
для достижения определенных политических целей и утверж-»
дения своей веры: селились среди абхазов, иногда женились
на абхазках, усваивали местный язык и обычаи и т. д.
Однако турецким феодалам и купцам с их
ассимиляторской политикой и исламом не удалось подавить стремление
абхазского народа к самостоятельному национальному
существованию, лишить их своего языка и культуры, искоренить
язычество, местные народные верования и обычаи, которые были
связаны с жизнью народа многочисленными тончайшими ни*
тями1. Вот что писал Е. Вейденбаум в 1908 г. о равнодушии
абхазов по отношению к обеим навязанным им официальным
религиям: «Большинство абхазов считают себя
мусульманами, хотя в округе нет ни одной мечети и не имеется
духовенства, если не считать муллами каких-то турецких бродяг.
Также равнодушны к вопросам религии в большинстве и те
абхазцы, которые признают себя христианами»2.
Таким образом, проникновение и распространение
ислама имело некоторые специфические особенности в Абхазии.
Хотя турецкие мусульманские миссионеры вели здесь
активную проповедническую деятельность, новая религия находила
приверженцев прежде всего среди господствующего класса,
в массе же народа он так и не смог окончательно
утвердиться. Мнения вроде того, что «абхазцы приняли ислам и
фанатически преданы этой религии», как писал К. Ф. Ган в
начале текущего столетия3, являются чрезмерным
преувеличением действительного положения вещей. Однако не
приходится отрицать и того, что абхазы все же подверглись
значительному омусульманиванию. Это объясняется не только
ослаблением христианства, но и тем, что ислам, не изменяя
классовой структуры и культурно-бытовых особенностей
абхазского общества, приспосабливался к местным социальным
отношениям и культурному уровню населения. Слова С.
Смоленского о том, что «турки мало и только случайно
вмешивались во внутренние дела Абхазии»4, если не полностью, то в
1 То же самое было и у прибрежных черкесов. Так, маленькое
черкесское племя гуае, обитавшее до 1860-х годов по соседству с шапсугами,
являлось одним из наиболее стойких приверженцев древнего язычестза.
И когда эмиссар Шамиля Магомет-Эмин в 1850 г. решил привести их к
принятию ислама, «то оии окопались и положили с оружием в руках
отстаивать {веру предков», хотя в конце концоз вынуждены были внешне
принять магометанство. (Л. Лавров. Из поездки в черноморскую Шапсугшо,
стр. 129).
2 Институт рукописей АН Груз, ССР, ф. III, д. 79, л. 4 об.
3 К. Ф. Ган. Указ. соч., стр. 39.
4 С. Смоленский. Указ. соч., стр. 399.
58Т

значительной мере соответствовали действительности1.
Принятие мусульманства абхазами, как правило, носило чисто
внешний характер. Местное население очень слабо придержи-»
валось ритуально-обрядовых установлений ислама. Почти вес
абхазы и после принятия мусульманства продолжали придер-»
живаться своих старых языческих верований, сквозь призму
которых воспринималось и само мусульманское учение.
Глава XXXIII
УСТНОЕ НАРОДНОЕ ТВОРЧЕСТВО
Фольклор абхазов — словесный и музыкальный — богат и
разнообразен. В нем представлены древние трудовые и
охотничьи песни, эпические сказания, предания, легенды, сказки,
неисчерпаемое количество пословиц, поговорок и афоризмов»
колыбельные, бытовые, любовные и другие песни2.
Одной из особенностей устно-поэтического творчества аб-»
хазов является многообразие, по сравнению с
любовно-лирическим жанром, историко-героических песен разных эпох, шь
священных мужеству и бесстрашию прославленных героев,
подвигам самоотверженных борцов за свободу и
независимость своего народа.
Народному творчеству был нанесен громадный ущерб
в результате выселения в Турцию значительной части
абхазов. Махаджирство сопровождалось разрушением и гибелью
многих произведений материальной и духовной культуры.
Вместе с тем, ввиду отсутствия национальных кадров, не было
вовремя записано многое и из того, что хранила память
оставшихся на месте знатоков, которые, уходя из жизни, унесли
с собой немало драгоценных сокровищ народного искусства.
И только за последние два-три десятилетия проделана
значительная работа по их собиранию и исследованию. Этому
много способствовало воодушевляющее письмо А. М. Горького, в
котором великий писатель призывал творческих работников
Абхазии обратиться к собиранию и изучению художественного
творчества абхазского народа. В этом письме A932)
говорилось: «...Займитесь изучением народной устной поэзии,
собирайте и записывайте абхазские песни, сказки, легенды,
описывайте древние обряды... И это может много дать не только вам
1 В других условиях происходила исламизация северокавказских
абазин, живших в мусульманском окружении, у которых родовые празднества
и все проявления древнего культа и связанных с ним обычаев были
подавлены исламом, а руководство общественной жизнью фактически перешло в
р>ки мулл, своих же людей, получавших кчогда соответствующее
образование и знание арабского языка ц Константинополе.
2 Абхазская народная поэзия. Составил Б. В. Шиикуба. Сухуми, 1950
(на абх. яз.).
588

персонально, а и ознакомить многих людей с прошлым Аб«
хазии»1.
Среди памятников абхазского устного народного твор-
чества выделяются легенды о карликах ацанах и богоборце
Абрскиле, нартский эпос и историко-героические песни.
Ацаны. Согласно этой легенде, первыми насельниками
Абхазии являлись могучие карлики, которые, по одним
преданиям, были (предшественниками, а по другим—современниками
нартских богатырей и находились с ними в близких
свойственных отношениях. Это был род низкорослых горцев под назва^
нием ацан (атдан). Они были такого малого роста, что,
взобравшись на папоротник, могли производить на верхушке
обрезку его ветвей, незаметно подойти к оленям и доить их.
В те далекие времена в горах не бывало ни ветра, ии дождя,
ни снега, ни града. Ничто не беспокоило ацанов, никого не
признавали, даже бога не знали они. Ацаны были козоводами*
причем своих длиннобородых коз они содержали в особых
каменных оградах — «ацангуарах» (атл,ангуара).
Но пришел конец и ацанам, и вот как это произошло.
Однажды, когда ацаны сидели в свой крепости ацакгуа-
ра, к ним с неба спустился младенец в золотой люльке. Обра-'
девались ацаны, воспитали мальчика, который рос не по дням,
а по часам. Когда подрос, он спросил своих воспитателей:
— Вы, как я вижу, не знаете страха, но неужели ничего
победить вас не может?
— Разве только если ватный снег пойдет и загорится на
земле, ничего больше нам не страшно, — ответили ацаны.
И вдруг юноша исчез. В это время «большой отец» аца-
ков заметил, что у одного козла борода, доходившая до земли,
начинает пошевеливаться. Страшное беспокойство охватило
мудрого карликового старца.
— Дети мои, на беду, оказывается, воспитали мы этого
человека. Он послал нам гибель, — сказал старик, указывая
ка козла, у которого от ветра все более тряслась борода.
Ветер крепчал и выпал глубокий ватный снег, зажегся он и все
вмиг сгорело (по рассказу одного окумского старика,
огнеупорность камней объясняется тем, что они перенесли
страшный пожар, случившийся в последний день ацанов).
И сошел с лица земли прославленный род ацанов.
Остались в горах только развалины из каменных сооружений.
В зоне абхазских альпийских пастбищ до сих пор
встречаются остатки т. н. «оград ацанов», которые, очевидно,
служили загонами для древних горных скотоводов. Н. Альбов,
много путешествовавший в горах Зап. Кавказа, писал в 1893 г.,
1 За последнее время сделано немало по собиранию и изучению
абхазской народной поэзии, как об этом свидетельствуют указанный выше
сборник Б. В. Шинкуба, издание сказок X. С. Бгажба и К- С. Шакрыл, успешные
полевые и исследовательские работы Ш. X. Салакая, С. Л. Зухба и др.
589

что почти на всех горах Абхазии от Бзыби до Ингури, на
высоте от 2 133 до 2 286 м широко распрастранены постройки
яцангвара, — «оригинальные сооружения, имеющие вид
низеньких оград, грубо сложенных из камней, без всякого цемент
та. Они расположены то в виде четырехугольника, иногда раз--
деленного еще на отделения, то в виде неправильного круга.
Часто они находятся в полуразрушенном состоянии»1.
Легенду о карликовом племени знают и черкесы.
Согласно этой версии, некогда на западном Кавказе жили карлики
под названием спи. У них зайцы служили в качестве верховых
лошадей, а великаны (иниж) находились на положении
рабочих. Жили они со своими лошадьми-зайцами в дольменах (по-
черкесски «спун», то есть «жилище карликов»), которые были
выстроены для них великанами2.
Абрскил. Выдающимся произведением абхазского
устного народного творчества является сказание о великом друге
народа, абхазском Прометее — богоборце Абрскиле. Оно
имеет большое распространение, главным образом, у абжуйцев,
среди которых, как говорят, кое-где еще помнят и древнюю
песню в честь этого героя. Знали его, по-видимому, и убыхи.
Рассказ об «убыхском Прометее» записан в Турции в 1955 —
1956 гг. Ж- Дюмезилем и А. Намитоком со слов одного из
лучших знатоков убыхского фольклора3.
Содержание абхазской легенды сводится к следующему.
Некогда жила в Абхазии одна божественная дева,
которой был дан обет безбрачия. Однажды неожиданно она по-'
чувствовала себя беременной и вскоре родила необыкновен-'
ного мальчика. Это был Абрскил4. Согласно одному
варианту, он являлся воспитанником одного из представителей Ач-
ба —древнейшего абхазского княжеского рода. У него был
неразлучный друг и соратник — крылатый конь «араш»
(арашь); не расставался он также со своим мечом и посохом
«алабаша». Абрскил обладал огромной физической силой; он
играл, как хотел, стопудовыми камнями и одним ударом
меча рассекал их пополам.
Больше всего на свете Абрскил любил свою родину Абха-:
зию — «прекрасную Апсны» и безжалостно уничтожал ее
врагов. Он самоотверженно боролся за правду на земле и счастье
народа, ненавидел рабство, презирал злых и сильных мира
сего, помогал нуждающимся, защищал обиженных,
преследовал все то, что может вредить человеку, в частности, исгреб-
1 Н. Альбов. Ботанико-географические исследования, стр. 144.
2 Н. Альбов. Указ. соч., стр. 137; И. Дебу. Указ. соч., стр. 157.
^ Г. А. Климов. Новое в изучении убыхского языка, стр. 243.
4 В районах южной и центральной Абхазии до недавнего времени, а
кое-где и сейчас встречаются фамильные имена Абрскил, Абласкир
(мегрельская форма — Булискерия).
590

лял папоротники и тернии, так как они мешают обрабатывать
поля, убивал рыжих людей с серыми глазами, как обладав
тощих свойством сглаза, не мирился с представителями родов
Зшба и Кац'вба, воевал с великанами — врагами человечен
ства и т. п. Гордый Абрскил не считался ни с какой властью,
не признавал даже бога и соперничал с ним. Например, когда
разразится гроза, он садился на коня и мчался по горам,
размахивая своим сверкающим мечом, как молнией, или
привязывал к седлу огромный мешок из коровьих шкур,
наполненный камнями, и, грохоча, носился с ним, подражая
небесному грому. Абрскил никогда не преклонял головы, проезжая
под лианами, перекинутыми между деревьями, но обязатель-^
но перерезал их своей саблей, дабы никто не подумал, что он
боится бога и молится ему.
При нем изобилие и благоденствие царили в Абхазии.
Страшась его, враги прекратили грабежи и нападения, сабли
их» которые они не смели вынимать из ножен, покрылись
ржавчиной. Мирно жили люди на своей земле, страна
покрылась тучными травами, и они по нескольку раз в день доили
•своих коров.
Народ любил своего славного благодетеля. Однако у
Абрскила было и немало врагов, в том числе и сам бог
преследовал его. И вот грозный небесный владыка приказал за-;
точить безбожника Абрскила в подземелье на вечные муки,
пока он не станет признавать бога. Посланные свыше ангелы
изловили (по наущению злой старухи-волшебницы)
непримиримого богоборца и заточили его с конем в глубине члоуской
пещеры, привязав цепями к железному столбу (по одному
варианту, его подвесили в пещере). Враги торжествовали, а
весь народ глубоко переживал постигшее его горе. И люди
говорили: «Кто теперь будет абрскилствовать для несчастной
Апсны? Кто остановит притеснителей, захзатчиков,
грабителей?!».
Абрскил обречен на тяжкие мучения. Железо все более
впивается в его могучее тело, борода выросла до колен.
Вместе с ним прикован и его верный конь, а пища у обоих — груда
каленой стали. Однако никакие терзания в мрачном
подземелье не смогли подорвать дух неукротимого героя, ничто не
могло заставить его изменить своим благородным идеям. И
под землей он по-прежнему думает только о благе народа и
своей родины. Стараясь вырваться из темницы, он день и ночь
раскачивает столб, к которому привязан, чтобы, вырвав его,
выйти на свободу и снова грянуть грозою на всех врагов —
носителей зла и несправедливости. Но каждый раз, когда он,
кажется, вот-вот достигнет заветной цели, прилетает какая-то
неведомая птичка и садится на столб, который от это^о вдруг
сразу становится совершенно неподвижным. Разгневанный
591

Абрскил берет лежащий рядом огромный молот и,
размахнувшись, мечет его в то место, где уселся гость пернатый, но-
зловещая птица успевает улететь, молот же падает на столб
и снова вгоняет его еще глубже. И так без конца.
Однажды друзья Абрскила предприняли попытку
освободить его, но, пройдя по пещере полпути, услышали
доносившиеся издали стоны и лязг зубов коня, кормившегося
сталью. Узнав о их приближении, Абрскил отозвался и
говорит:
«Что нового в Апсны? Терзают ли захватчики нашу
родину? Не появились ли снова на земле папоротники, тернии,,
колючки, лианы, рыжие люди с серыми глазами, Эшба и Кацв-
ба? Прекратил ли скот давать молоко три раза в день? О,
погибла, несчастная Апсны! Возвращайтесь назад! Все равно не-
дойти вам до меня: чем больше вы продвигаетесь вперед, тем
дальше уводят меня вглубь».
С тех пор, гласит конец легенды, никто не слышал о
трагическом герое Абрскиле. Молвят только, что пещерная
речка еще до недавнего времени выносила навоз коня
прославленного заступника народа, пригвожденного под темными
сводами члоуской пещеры, отчего будто бы и происходит ее
название: «Выносящая навез»1.
Таков идеальный эпический герой Абрскил, созданные
абхазским народным творчеством как символ человечности и
беззаветного служения своему народу.
Акад. Н. Я- Марр называл Абрскила двойником Амира-
ни — мифического героя многослойного древнегрузинского на-*
родного эпоса, который в наказание за обучение людей
способам добывания огня и обработки металлов был прикован
богом к скале2. По словам Марра, имя «Амиран» представляет
собой абхазское название солнца («амра»), а слово «быр-
скил» — «солнышко», доел, «дитя неба» (от «быр» — солнце,,
чанск. «скир» — дитя). «Какому бы яфетическому племени як
принадлежала честь создания этого сказания,—писал он,—та
редакция, в которой оно распространено в Грузии и Армении,,
несомненно прошла через абхазскую среду». Вместе с теги,
утверждал Марр, легенда о прикованном герое-богатыре —
кавказского происхождения, «докатившаяся до Греции, где-
она претворена в сказание о Прометее»3 — одном из тиганоа
греческой мифологии, похитившем огонь у богов и принесшем
его людям, за что был прикован громовержцем Зевсом к
скале, где орел клевал его печень до освобождения Гераклом.
1 Существовало поверье, согласно которому ни один одинокий
всадник на белом коне не мог проезжать мимо этой пещеры без риска быть
схваченном русалкой — «матерью вод», обитавшей в ней.
2 М. Чиковани. Прикованный Амирани. Тбилиси, 1947.
3 Н. |Я. Марр. У.каз. соч., стр. 144, 374.
592

Обрядовые, трудовые и историко-героические песни. В а б*
хазской народной поэзии немало древних, теперь уже не во
всем понятных, в большинстве своем коротких обрядовых и
трудовых песен. Таковы, например, старинный хороводный
танец «Аурааша», «Песня ранения» (пелась раненым муж*
чиной), древняя песня «Дзиуоу», исполнявшаяся при сильной
засухе во время моления о дожде, «Песня девушек», которую
пели девицы, гадая о своем счастье, «Песня про Ажвей-
пшаа» — своего рода гимн в честь божеств охоты, покровите*
лей дичи (после удачной охоты), «Песнь жернова», с которой
женщины работали на ручной мельнице, колыбельные песни
и др.
Как указывалось, в устно-поэтическом творчестве
абхазов большое место занимают исторические песни и песни о
героях. Вот их далеко не полный перечень: «Песня об Инапха
Киагве», «Песня о Куджбе Капыте», «Песня о Каце, сыне Ха-
быра», «О храбром Манче и красавице Мадине», «Песня о
Гудисе Смырба», «О том, как убили Чригба Салумана», «Ко-'
тел цабальцев», «На побережье за Чижа Маана», «Песня о
Саатбее», «Песня о Хаджарате» и т. д.1 Много и других
героев и героинь, о которых народ сложил песни и сказы:
Алжир-ила Данакай, Шакрыл, Шуг, Бгажба Салуман, Самахь-
хуа Омар, Ажгери-ипа Кучуку, Уазбек, Мыстаф Чолокуа,
Куджба Алмас, Шларба Чиримхан, Таркил Чира и др.
Преобладающими темами абхазских историко-героиче-
ских песен являются подвиги бесстрашных мужчин и женщин,
боровшихся самоотверженно за свой народ, за родину, против
чужеземных поработителей, за социальную справедливость.
В некоторых из них отразились настроения масс периода ре->
волюционной борьбы против царизма и его колониальной
политики, за установление Советской власти. Они в ярких
образах рисуют героев, прославивших свое имя каким-нибудь
достойным подвигом. Наиболее выдающийся из них называ-»
ется «героем среди героев», «героем над героями» (ахаца-иха-
тяа; афырхада), в то время как трус, предатель заклеймен
кратко, но весьма выразительно как «живой мертвец»(ап>сы-
бза).
Обращает внимание совокупность художественных осо--
бенностей эпических песен о набегах. Историческая основа
этих песен — феодально-родовой строй и быт. Племена часто
предпринимали набеги друг на друга с целью отбития скота,
захвата пленных, кровной мести и т. п. При этом набеги чаще
всего совершались не на всю страну, а на село, общину (акы-
ха). Соответственно и героями песен выступают в большинстве
случаев местные люди, известные в основном на довольно ог-
1 Антология абхазской поэзии. М., 1958, стр. 1.9—75.
38. Ш. Д. Инал-ипа.
593

раниченной территории благодаря своему подвигу, хотя
имеются и отдельные общенациональные герои и героини
(например, Манча, Мадина, Иатыр и др.).
Для многих песен характерным является зачин,
выражающий бессмертие имени героя: «Уа, с каждым рождающимся
он вновь рождается! Каждый умирающий его с собой уносит!»
(Уа, ес-ииуа ирыциуа! Уа, ее- игьсуа ирыцыгьсуа!). Завязкой
обычно служит нападение на село героя в его отсутствии.
Почти все песни имеют повествовательный сюжет. Развитие
действия представляет собой краткое и последовательное
изложение событий. Своей кульминационной точки развитие
сюжета достигает, когда герой, погнавшийся за грабителями,
догонит их. Догнав, он сильным окриком предлагает им
остановиться и бросить все, ч1=о, они захватили. Но они, не
обращая на него внимания, продолжают свой путь. Так
напряжение все более нарастает. Наконец, герой, чтобы показать, с
кем его противники имеют дело, метким выстрелом сбивает
указанный им рог у указанного козла. Однако и этого
оказывается недостаточным. Тогда следующим выстрелом он
убивает предводителя, а затем и остальных врагов, кроме одного,
которому дарует жизнь, чтобы последний в качестве «горе-
вестника» (ашэацьх.эа<&) мог сообщить своему народу о
случившемся. Но тот оказывается коварным и смертельно ранит
героя. Такова в большинстве трагическая развязка
героических песен.
Вместе с тем в них широко используется метод
гиперболизации. Например, часто встречаются такие ситуации: враги,
совершив набег, ушли обратно несколько суток назад, а ге->
рой, узнавший об этом поздно, догоняет их за один день или
даже за полдня. Причем герой в единственном числе
противостоит целому «войску» (обычно сто человек). Кроме того, он
наилучший стрелок, его пуля (стрела) попросту «на землю
ке падает», а всегда попадет точно в цель. Мужчина, если он
«герой, подобный молнии» (афырхаца), преодолевает все
препятствия, все трудности и все лишения. Для него характерны
презрение к смерти, сильная воля и «мощь сердца» (агуамч).
Его терпению и выдержке нет предела: он не должен
выдавать свою слабость не только плачем, но ни единым вздохом
(например, в случае ранения) и т. д. Вместе с тем это не
кровожадный убийца, а труженик, который принужден взяться
за оружие для защиты своих или общественных интересов.
Таков, в основных чертах, положительный облик героев
абхазских исторических эпических песен1.
1 См. Ш. X. Салакая. Основные виды абхазского героического и
исторического эпоса. Тбилиси, 1965, и др.; С. Л. Зухба. Абхазская народная
сказка. «Алашара», № 4, 1960; № 1, 1965, и др.
594

Глава XXXIV
ГЕРОИЧЕСКИЙ НАРТСКИИ ЭПОС
Если спросить абхаза или абхазку, — независимо от того,
кто они и где живут: на берегу ли Черного моря или в
высокогорном селении Лата, -в верховьях шумного Кодара, на
курорте ли Гагра или в индустриальном Ткварчели, — что
известно о нартах, то ответ будет, пожалуй, везде один:
«Сказания о нартах нескончаемы» (Нартаа ражэабжь нцзара акум).
Таким большим, бесконечным представляется в сознании
абхазского народа героический нартский эпос.
Хотя нартский эпос в своих древнейших частях восходит,
по-видимому, ко второму тысячелетию до н. э., но он
продолжает жить и поныне. Когда в 1945 г. в сел. Ачандара В. И.
Абаев спросил у старого кузнеца Лумана Авидзба, знает ли
•он что-нибудь о нартах, последний ответил: «Нартов знают
все»1. Бережно сохранил его народ и, несмотря на
превратности исторической судьбы, пронес сквозь века, передавая из
уст в уста, из поколения в поколение.
К эпическому творчеству располагает большой
исторический опыт. А история абхазского народа, живущего с
незапамятных времен на кавказском берегу Черного моря, как мы
видели, полна бранных дел и суровых испытаний. Неизвестно,
порождением каких именно конкретно-исторических условий
являются нарты, но эпические сказания больше, чем любой
другой жанр словесного фольклора, связаны с историческими
судьбами его создателей и в них ярче всего выражается
национальное самосознание и дух народа.
Нартский эпос — очень древний, едва ли не самый
архаичный по типологии эпос в мире и, несомненно, имеет
мифологическую подоснову. Но, вместе с тем, в
обобщенно-художественной, нередко фантастической форме он рисует картину
исторического прошлого породивших его народов. Это
древнейший памятник поэтической культуры, пользующийся
огромной популярностью и рассказывающий о героическом
прошлом народа, о его борьбе против всякого рода
притеснителей, о чудесных подвигах народных героев.
Первейшую особенность нартского эпоса составляет его
многонациональность, которая вообще представляет собой
редкое явление в области эпического творчества народов.
Эпос о героях-нартах широко распространен у абхазов,
абазин, убыхов, адыго-черкесо-кабардинцев, осетин, а также
карачаевцев, балкарцев, отчасти у ингушей, чеченцев,
дагестанцев, сванов и др. Однако, наиболее глубокие корни он имеет
в фольклоре абхазского, адыго-кабардинского и осетинского
народов.
1 В. И. Абаей. Осетинский язык и фольклор, стр. 320.
595

Как известно, в области духовной культуры для всех
народов главным источником творчества является свой
жизненный опыт, свои исторически сложившиеся условия
существования. И абхазские нартские сказания, при всем их сходстве с
нартским эпосом других народов, особенно адыгских, являются
оригинальным фольклорным и культурно-историческим памяти
ником первостепенного научного и художественного значения.
Черты своеобразия и оригинальности абхазскому нартскому
эпосу придают национальные фольклорные традиции и вообще-
условия конкретно-исторической жизни и этнографического
быта абхазского народа1.
Нартский эпос создавался в течение многих веков. В нем
нашли то или иное отражение разные периоды
социально-экономического и культурного развития народа, начиная, может
быть, с эпохи матриархата и вплоть до развития феодальных
классовых отношений. Многое из созданного за это время раз*
рушилось, многое изменилось. Но удивительно стойко
сохранялась первоначальная идейно-художественная сущность нарт-
ского эпоса, что, пожалуй, особенно относится к абхазским
сказаниям. Подлинной нартской идеологии чужды взгляды и идеи-
классового общества, несовместимые с архаическим
равенством и демократизмом. Такие взгляды и идеи вообще в нарт*
ском эпосе являются позднейшими наслоениями, а в абхаз*
ских сказаниях, в отличие от кабардино-осетинских, не нашли
почти никакого отражения. В них не упоминается почти ни
один из современных или -известных истории народов, если не
считать редких указаний о «несчастном абхазе Сасрыкве» (в
рассказе «Уахсит, сын Нарта Сита» один из героев говорит:
«Абхазский дух! Абхазский дух! Откуда взялся этот абхазский
дух!») (дословно: «запах»).
Согласно абхазским сказаниям, нартское общество
организовано в материнский род. Оно состоит из ста братьев и их
единственной сестры, рожденных одной матерью. Такого боль-
шесемейного коллектива, символизирующего собою весь на-"
род, не найти ни в одном эпосе.
В основе хозяйственной жизни нартов лежит коллектив-*
ное производство и потребление. В эпосе прославляется
богатырский труд человека, в частности, труд земледельца, работа
картского кузнеца, мастерство матери нартов, в частности, в
ткацком деле. Нарты занимаются пашенным земледелием
1 Собирание и публикация абхазских сказаний были начаты
сравнительно совсем недавно. Лишь в 1940 г. впервые увидели свет четыре нарт-
ских сказания в книге абхазских сказок. Неудивительно, если вследствие
такого запоздалого внимания безвозвратно были потеряны многие, в том*
числе, быть может, и некоторые и:-» наиболее важных частей эпоса. В 1Э62 г.
в Сухуми на языке оригинала издан краткий сводный текст абхазских
сказаний, а в Москве — его русский перевод под названием «Приключения?.?
Нарта Сасрыквы и его девяноста девяти братьев*.
596

-¦(разводят просо, лен, коноплю), осваивают культуру зино-
града. Охота и скотоводство составляют главное
хозяйственное занятие мужчин. У них водятся табуны диких лошадей,
стада коров и овец, причем о скотоводстве говорится как о
само собой разумеющейся отрасли хозяйства.
Коллективному производству и потреблению
соответствует общественное сознание, равно как и ряд бытовых черт, как,
например, общий «нартский дом», общесемейный котел,
длинная скамья для совместных трапез, винный кувшин «на сто
человек», общее кладбище и т. п.
Поздние слои эпоса отражают распад и разложение
первобытнообщинного строя. С появлением частной
собственности, когда «потянулись нарты в разные стороны, говоря:
«это — мое, это — твое!», усиливается разлад внутри нартского
общества, учащаются споры из-за котла, кувшина,
винограда и тому подобных объектов собственности.
Едва ли не самое существенное значение имеет
описание воинских походов. Весь быт нартов пронизан
героикой боевой жизни. Нескончаемые походы «для добывания
славы» (хьызрацара) образуют основные сюжетные линии эпоса.
Нартская конная дружина вооружена луками и стрелами, а
также кольчугами, мечами и другими доспехами. Цель
войны— отбитие сокровищ, взятие неприступных крепостей,
принадлежащих злым существам, защита обиженных и т. п. Они
ведут успешную борьбу с иноземными насильниками, злыми
силами природы, дивами, драконами и, особенно, великанами-
людоедами (адауы, аиныжэ). Это составляет основное
содержание эпоса. Вместе с тем нарты были первооткрывателями.
Нередко они совершают походы с единственной целью дойти
.до неизведанных земель, «где еще не ступала нога человека».
Большое место занимает борьба за утверждение брака и
семьи. Единственный способ заключения брака, который мы
находим в сказаниях, — это похищение (невест. Так, одной из
ярких страниц является рассказ о том, как герой Нарджхьоу
приходит однажды к нартам и насильно увозит их сестру
Гунду Прекрасную. Характерно, что дяди по матери и
племянники по сестре помогают друг другу, в частности, в брачных
.делах. Интересно также, что при довольно развитом словаре
кровно-родственных отношений в эпосе значительно слабее
выражена терминология свойства, выражающая отношения,
возникающие при более позднем, индивидуальном браке.
Хотя нарты являются созданием народного вымысла и
облечены в мифические образы, тем не менее многие из них
покоряют жизненностью характеров; они неразрывно связаны
со своим «братством», то есть народом. Элементы мифа, сказ-
жи, условности растворяются в могучей художественной правде.
Наиболее архаичным и в то же время необычайно ярким
597

и художественно совершенным является героико-эпический*:
образ всемогущей матери нартов Сатаней-Гуаши, которая
«без солнца греет, без луны сверкает». Сатаней — это
воплощение черт идеальной женщины. Она выступает как
родоначальница и глава рода, устроительница семейного очага,,
домоуправительница, главная экономка, чародейка и мудрая
прорицательница, предсказывающая будущее, нестареющая и
бессмертная мать и наставница народа. Говоря словами В. И.
Абаева, «можно мыслить нартов без любого из героев, даже
главнейших, но нельзя их мыслить без Сатаней». Это один из
самых ярких женских образов мировой поэзии. А. М. Горький
назвал нартскую Сатаней поэтической метафорой,
«гениальным символом» и ставил ее в один ряд с такими образами,
как Прометей, Геракл, Святогор, Илья, Микула и другимтг
гигантскими обобщениями жизненного опыта народа1.
Из других женских образов самой выдающейся является
«единственная» сестра нартов — светозарная Гунда
Прекрасная, с именем которой, между прочим, связано несколько*
названий местностей в горной Абхазии (в частности, одна из
священных гор юго-восточной Абхазии называлась Нани-Гун-
да, где будто бы каждую субботу выпадал снег и на которую*
не всякому было дано подниматься).
Однако, главнейшим героем абхазского эпоса является
Сасрыква. Это его, в первую очередь, абхазы называют «афыр-
хаца» — «мужественным среди мужественных», «героем
грозовых божеств». Когда в народе говорят, что героизм — это*
порождение нартов, то имеют в виду прежде всего Сасрыкву.
Сасрыква — -популярнейший нарт. С именем этого
любимейшего абхазами народного героя связано больше всего легенд»
преданий и поговорок. В разных местах Абхазии на берегах
горных потоков до сих пор показывают камни будто бы со
следами копыт его волшебного коня, носившего своего
могучего седока через горы, реки и моря. По преданию, в урочище
Айцера, близ Сухуми, находится древняя каменная гробница
Сасрыквы2. Другая гробница «Нарта Сасрыквы», датируемая
ранним средневековьем, имеется в окрестностях сел. Амзара
в Кодорском ущелье3. Одна из пословиц, прославляющих ни
с кем не сравнимого Саорьшву, гласит: «Даже горный орел
решился состязаться в полете (в беге) с Нартом Сасрыквой»
(АшьауардынпэЬьагьы Нарт СасрыЬуа иагьхнькйларц иа^ын
хэа). Смысл этой пословицы состоит в том, что никто на свете-
4 М. Горький. О литературе. 1953, стр. 49.
2 Вл. Чернявский. Записка о памятниках Западного Закавказья.. -
«Пятый археологический съезд в Тифлисе. 1». М., 1882, стр. 22.
3 «Памятники культуры Грузинской ССР, взятые государством под:
охрану». Тбилиси, 1959, стр. 286.
598

не может ни в чем сравниться с Сасрьжвой: он летит выше и
быстрее горного орла.
Сасрынвавский цикл — важнейший и наиболее
законченный цикл эпоса. В нем рассказывается о его рождении,
подвигах и гибели. В отличие от других вариантов нартского
эпоса, в абхазских сказаниях Сасрыква — самый младший и
любимейший сын Сатаней-Гуаши. Она (родила его
неестественным образом, выковала из камня, дала имя, закалила огнем
и железом, снабдила неразлучным легендарным конем,
наделила умом и бесстрашием и сделала непобедимым героем,
превосходящим всех нартов, вместе взятых.
В образе Сасрыквы нашел свое воплощение
гуманистический прометеевский миф, идея бескорыстного добра. Ему,
как и некоторым другим нартам, присущи черты так
называемого «культурного героя», оставляющего после себя
человечеству те или иные неизвестные ранее навыки и культурные
ценности.
Сасрыква совершает множество подвигов. Например, оь:
впервые укрощает дикого коня, к которому люди и подойти
боялись, одерживает блестящую победу над прожорливым
драконом в подземном царстве, избавив тем самым народ от
несчастья и др. Однако главнейшей темой этого цикла
является добывание огня. Спасая собратьев от холодной смерти,
отважный Сасрыква дважды добывает огонь — сперва небес->
ный, а потом — земной. Вначале он стрелою сбил с неба
пылающую звезду, чтобы нарты могли временно отогреваться
около нее, а затем отправился на край света к чудовищному
великану и в бесстрашной борьбе отвоевал у него настоящий,
земной немеркнущий огонь, который принес братьям и развел
им громадный костер из своих расщепленных газырей. Все это
не означает, что огонь был открыт тогда, когда формировался
нартский эпос, но свидетельствует о том, что древних людей
порожало магическое действие этой великой силы природы.
Одной из наиболее оригинальных черт абхазских
сказаний являются сложные взаимоотношения Сасрыквы с
остальными нартами. Сасрыква родился от случайной встречи
Сатаней-Гуаши с нартским пастухом. И он уже по рождению
считается неравноправным, незаконным, не настоящим (аншп>а)
нартом. На этом основан проходящий красной нитью через
весь эпос непримиримый антагонизм между ним и другими
партами, которые не признают его своим братом. Зато мать
целиком на его стороне, благодаря чему он может не только
противостоять нартам, но и превосходить их во всем. Вместе
с тем они завидуют ему и, не желая делить с ним славу,
снедаемые завистью, губят величайшего и благороднейшего из
нартских героев, который не раз выручал их из беды (они
599

выведали его уязвимое место — стальное колено — с помощью
колдуньи).
В сказаниях находит яркое отражение начало освоения
металла, когда человек научился плавить руду, обрабатывать
ее и делать такие орудия, как молот, наковальня, клещи. Не-
редко упоминаются медные мосты, железные ворота; куск*
железа и стали служат пищей великанов и даже некоторых
новорожденных нартов; у Сасрыквы одно колено — железное,
а другое — стальное; у Нарджхьоу зубы и даже усы стальные,
не говоря о его железных стрелах, и т. п.
Этот культ кузни и железа олицетворен в обобщенном
образе великого металлурга и ковача Айнар-жий, то есть
«нартского кузнеца». Правая рука служит ему молотом,
левая— щипцами, а колени — наковальней. Айнар-жий — это ие
простой ковач, а демиург — художник-творец. Он не только
кует оружие и орудия труда сородичам, но с помощью своих
клещей и молота искусно чинит разбитые в бою головы и
закаляет людей. Это он, по просьбе Сатаней-Гуаши, выдолбил
из скалы камнерожденного Сасрыкву, закалил его в огне
своей кузни и сделал тем самым непобедимым.
Из оригинально-абхазских нартских героев наиболее
выдающимися являются Хважарпыс (это имя означает
«Рододендроновый молодец») «, особенно, величайший из богатырей
Нарджхьоу. Оба они достойные женихи сестры нартов.
Следует заметить, что абхазское оказание о сватовстве Нарджхьоу
и Гунды Пшидзы, то есть Гунды Прекрасной, почти
тождественно с соответствующим убыхским преданием об Ерешхау,
Хуазерпише и Гунде Пшидзе, записанным в 1955 г. в Турция
Ж. Дюмезилем и А. Намитоком со слов тех пятнадцати убы-
хов, которые еще пользуются своим языком как разговорной
речью1. Среди других национальных персонажей абхазского
нартского эпоса выделяются многоопытный Сит — старейший
из братьев и его сын Уахсит; бескорыстный Цвицв — с виду
слишком скромный и невзрачный, не любящий себя
выставлять, кажущийся иногда даже жалким, а по существу — один
из самых выдающихся нартов; могущественный Шьаруан,
преисполненный чувства долга и дружбы; колкий и
язвительный Гутсакьа и др.
Для нартов характерны высокие нравственные качества.
Превыше всего они ставят геройство (ахацара). Все нарты —
богатыри, герои. Каждый из них совершает подвиги и служит
олицетворением ранних народных представлений о героизме.
Все это, однако, не означает, что им неведомы никакие
недостатки. Нарты рождаются, живут и умирают, как люди.
1 Ж. Дюмезиль и А. Намиток. Убыхсхие рассказы. Выдержки из
журнала «Азиатик». Париж, 1955, стр. 38, 39 (на фр. яз.).
600

Ничто человеческое им не чуждо, в том числе и отдельные
людские слабости, такие, например, как зависть, гордыня,
зазнайство. Однако подобные примеры несовершенства лишь
подчеркивают реалистичность обрисовки характеров. С
моральными качествами нартсв — мужчин и женщин —
гармонически сочетается красота их внешнего облика, в то время, как
злые, тупые и коварные циклопы — извечные враги рода
человеческого— рисуются в самых мрачных красках.
Нартский эпос — героический эпос, наполненный шумом
битв, а нарты — это прежде всего воины-богатыри,
презирающие трусость и малодушие. Читателю кажется, что он
слышит мощное ржанье нартских коней, что он видит клубящиеся
пары из их ноздрей и комья земли, летящие из-под их копыт,
которыми перепахана вся земля. Нарты совершают
бесконечные походы во имя «добывания славы», но все же не для за--
воевания чужой земли и порабощения другого народа. В
одной нартской песне читаем: «Нарты всегда правду искали,
злого раскаяться заставляли, с жестоким — жестокие были,
с хорошим — хорошие, с великим — великие, с малым —
малые».
Действующими лицами эпоса являются не только люди,
но и животные, птицы и звери (кони, собаки, волки, орлы
и др.), которые принимают то или иное, а иногда и решающее
участие в жизненной судьбе героев. Обращают внимание осо-;
бенно легендарные кони — «араши». Они нередко наделены
речью и разумом, и с ними нарты порою советуются.
С точки зрения мировоззрения нартов, реальное
существование мира представляется чем-то само собой
разумеющимся. О сотворении мира кем-либо из богов не говорится ни ело*
ва. И вообще богов в настоящем смысле этого слова еще нет.
Поэтому нарты не знают ни храмов, ни молитв, ни жертвой
приношений. Существует только неопределенное оверхъестест^
венное начало (адоух;а), которым проникнута Сатаней (адоу-
ха лыман). Благодаря этому ее желания сбываются. В нарт*
ском пантеоне мы видим также покровителей грозовых
явлений (Афы), лесов и дичи (Айргь-Ажвейпшаа) и др., которые,
однако, представляются такими же существами, как и сами
нарты. В одном сказании говорится; «Нарты с Айргь не знали
«мое-твое»; все, что было у них, являлось общим достоянием;
плохое и хорошее тоже было совместным».
Таким образом, не какие-то потусторонние силы, а сами
действующие в эпосе очеловеченные нартские богатыри
являются создателями всех земных благ. Мировоззрение ^артоз
проникнуто жизнерадостностью, активным отношением й
жизни, стремлением пользоваться всеми ее благами, духом
исканий, пытливостью.
Построение эпоса характеризуется прежде всего многу*
бок

численностью сказаний. Сказания группируются по малым I?
большим циклам, вокруг главных героев. Циклы имеют
самостоятельное значение, но в то же время часто связаны друг с
другом. Подвиги героев составляют основное содержание
циклов. Жизнью и деятельностью главного героя абхазские
оказания объединяются в нечто единое целое. Этим как бы
создается «сквозное действие», что отличает абхазский эпос от
черкесских и осетинских вариантов и вместе с тем значительна
повышает его художественные достоинства.
Препятствия на пути героев и их преодоление создают
сложную композиционную структуру и способствуют
нарастанию конфликта (например, эпизод единоборства Сасрыквы с
великаном, а также ряд сюжетов добывания жены и др.).
В сказаниях ярко выражена эпическая героизация и иде-
глизация героев, прежде зсего Сасрыквы. Все нарты,
безусловно, — ге«раи, но, тем не менее, они не показаны
всемогущими: в эпосе мы видим богатырей, превосходящих по силе
каждого из яартов.
У древних эпических персонажей слабо намечается
детальная индивидуализация. Внешне они еще довольно похожи
друг на друга. Свою индивидуальность они выявляют преиму--
щественно в своих подвигах. И все-таки у каждого из главных
героев свой характер, который выражается, главным образом,
их действиями и драматической ситуацией. Никто не спугает,
например, образы умудренной опытом Сатаней-Гуаши и
молодой светозарной Гунды, отважного и находчивого Сасрыкву
с простоватыми и добродушными богатырями Нарчхьоу или
Хважарпыс и т. д.
Поражает монументальность основных образов,
краткость и глубина характеристик, простота и строгость
изложения, драматизм ситуаций, юмористическое описание
некоторых героев. 3 то же время нартский эпос широко обращается
к фантастике как к изобразительному средству.
Важнейшим художественным приемом сказаний является
гиперболизм. Он служит основным средством поэтизации. С
его помощью выражается чувство восторга и преклонения,
сила эмоционального напряжения. Преувеличивается все.
Например, Сасрыкве в глаз попала лопатка козленка, на
которой жили стб ацанов. Гиперболизация достигает наивысшей
степени при описании античеловеческого рода великанов, их.
внешнего вида, образа жизни и действий. Между прочим,
среди великанов встречаются три брата под именем «Три волоса»
(Х-Хуцаа), причем у младшего из них один глаз при семи
головах. Неприятно-гигантские размеры этих безобразных
существ, носителей злого начала, вызывают брезгливосгь,
посредством гиперболы подчеркивается их низкая природа в
нечеловеческая трудность борьбы с ними.
«02

Нартский эпос не отличается вычурностью стиля,
пышностью и декоративностью отделки. Из словесных художеств
венных средств больше используются эпитеты и сравнения.
Например, имени матери нартов постоянно сопутствует воз-
величительный эпитет «гуашьа» («опора», «основа»). Эпитет
«красивая», «прекрасная» (п>шза) является главным украшг-*
кием имени сестры нартов. Кроме того, в каждом рассказе
можно встретить образные описательные сравнения для ха-«
рактеристики отдельных сторон жизни и внешности
действующих лиц.
Нартский эпос абхазов имеет смешанную, стихотворной
прозаическую форму со значительным преобладанием
прозаического повествования. Отдельные фрагменты его исполняют
в песнях, играя на народном двухструнном смычковом
музыкальном инструменте «апхерца». Но только в немногих своих
частях эЪэс дошел в форме песенного повествования,
неотделимого от голоса и музыки (существует особая нартская
мелодия), а иногда (например, в «Песне матери нартов») сопро^
рождаемого и танцами.
Таковы некоторые черты и особенности абхазского нарт-
ского эпоса, представляющего собой громадное культурное
сокровище, сбереженное со времен седой древности.
Абхазские нартские сказания ближе стоят к адыгским, в
то время, как совпадения с осетинскими являются менее
полными и сравнительно более редкими. Это объясняется, прежде
всего, этнокультурным единством абхазов с адыгами, а в
далеком прошлом они составляли еще более тесную
этническую группировку.
Так, например, как в абхазских, так и в адыгских
сказаниях главными героями являются Сасрыква, закаленный, как
и у абхазов, кузнецом, и Сатаней — его мать, причем
рождение его происходит также при аналогичных обстоятельствах.
И вообще как в абхазских, так и в адыгских сказаниях
важнейшим циклом является сасрыквовский, а его главнейшей
темой— добывание огня. При этом весь эпизод борьбы с
чудовищным великаном представляет и там, и тут почти идектич-»
нее повествование.
Вместе с тем имеются и отличия, которые характеризуют
абхазские сказания, в основном, как более архаичные. Так, в
абхазских сказаниях Сатаней полностью сохраняет свой
демократический облик в то время, как в адыгских она иногда
выступает госпожой, имеющей служанку. В некоторых
адыгских сказаниях заметно идущее также от феодальной эпохи
стремление развенчать «низкорожденного» Сасрыкву, который
в абхазском эпосе до конца остается в своем ореоле
непогрешимого героя. В них представлена и тема имущественного
неравенства, хотя и не сильно, и решается она в демократа-
603

ческом плане. Кроме того, Сасрыкву погубили не сами нарты,
как в абхазском эпосе, а другие завистники и враги,
зарывшие его живым в землю.
Таким образом, при наличии во всех вариантах общего
ядра, восходящего, вероятно, к одному первоисточнику1, нарт-
ские сказания у каждого народа имеют и черты
национального своеобразия.
Специфическими особенностями абхазских сказаний
являются следующие. Центральное место занимает образ
родоначальницы нартов, безмужней Сатаней-Гуаши; все нарты — сто
братьев и одна сестра — дети этой женщины, играющей
первостепенную хозяйственную и общественную роль.
Производство и потребление коллективное, хотя и начинается развитие
индивидуальной собственности, разрушающей единство нарт-
ского общества. Циклы сказаний объединены в нечто единое
целое образом главного героя (Сасрыквы), ибо ни до, ни
после, а тем более без него не существует эпоса как более или
менее цельного художественного памятника. Существенную
роль играет мотив неравенства Сасрыквы, непризнавание и
вражда нартов с этим «ненастоящим» сородичем.
Столкновения нартов происходят также из-за сестры и по поводу
раздела имущества. Мы видим, кроме того, наличие оригинальных
героев (Нарчхьоу, Хважарпыс и др.), которые не
встречаются в других вариантах. Слабое отражение нашла
кровная месть — классический мотив патриархального общества.
Отсутствуют признаки каких-либо сословных или классовых
отношений. Отметим также отражение обычая отдачи детей
на воспитание в чужие руки, а иногда и зверям (например,
волку), непрочность брачно-семейных отношений, похищение
невест, связанное, вероятно, с возникающим парным браком и
патрилокальным поселением супругов; господство тотемиче-
ских и анимистических воззрений при полном отсутствии
христианских представлений и др.
Все это свидетельствует о том, что абхазские наргские
сказания отличаются крайней архаичностью и отразили собою
переходную эпоху от матриархата к патриархату2.
В многослойном, создававшемся в течение веков нартском
эпосе вообще, в отличающихся своей архаичностью абхазских
сказаниях в особенности, нашли свое отражение яркие пере-*
житки матриархальной родовой организации. Силой и
многообразием этих -пережитков обусловлены (многие черты
своеобразия того воеино-демократического строя, который состав-
1 Вопросы места и времени формирования первоначального ядра нарт-
ских сказаний, его этнической принадлежности все еще не могут считаться
окончательно решенными.
2 Е. М. Мелетинский. Совещание по вопросам изучения нартского
эпоса народов Кавказа. «Известия» Академии наук СССР. Отделение
литературы и языка. Т. XVI, вып. 1, 1957, стр. 92.
604

ляет наиболее яркий фон нартских сказаний. Однако нарты„
очевидно, еще не представляли собой выделившегося из об"
щества «военно-дружинного слоя», так как весь нартский
народ— вооруженный народ. Нарты всегда, по крайней мере в
абхазских сказаниях, выступают еще как единый народ,
единое племя или род. Термин «нарты» не означает специально
«воинов или героев, решительно отличающихся от мирных
пастухов», как это утверждает Я. С. Смирнова1, а какую-то
родо-племенную группу2. Нартское общество в основном
сохраняет свое социально-экономическое и идеологическое
единство. Но это единство уже не есть единство периода расцвета
первобытнообщинного строя. Уже наступил век «топора и
меча», происходит распад родового строя, выражением чего
является нартское военно-демократическое общество с его
нескончаемыми походами как промыслом и военно-дружинным
бытом. Само появление героического эпоса обычно связывает-!
ся с процессом разложения первобытнообщинного строя, с
образованием племен и их союзов. Нартский эпос сам является
одним из наших важнейших источников для воссоздания ос-«
новных черт этого периода.
Наиболее верную характеристику переходного состояния
этого общества можно выразить словами Энгельса,
написанными в отношении гомеровского эпоса, в котором он видел
«древнюю родовую организацию, но вместе с тем уже и
начало подрыва», «начинающееся разделение общества на
классы»3.
Глава XXXV
НАРОДНОЕ ИСКУССТВО
Народная музыка и танцы. Многие из тех, кто бывал в
Абхазии, отмечали, что абхазы восхищаются музыкой и
танцами >и что почти в каждом доме можно найти какой-нибудь
музыкальный инструмент4.
Абхазам были известны несколько видов музыкальных
инструментов. Они знали, например, ударные инструменты, в
том числе самозвучащие — трещетки (а&ьагькьагы аинкьага),
и мембранные, в частности, односторонний и двухсторонний
барабан с мембраной из козьей кожи (адаул), духовые
инструменты—свирель (а^ырпын), труба с раструбом из кованой
меди длиной до 2 м (абыкь), звуками которой объявляли тре«
вогу и сзывали общинников на сход, язычковые духовые сви-
1 Я. С. Смирнова. Военная демократия в. нартском эпосе. «Советская
этнография», № 6, 1959 г., стр. 64, 65, 66.
2 Редкое древнеабхазское родовое имя И-нар-ба ныне еще встречается
в Гудаутском районе, но неизвестно, связано ли оно с термином «нарт».
3 Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и
государства. Госполитиздат. 1950, стр. ПО—111.
4 К. Ф. Ган. Указ. соч., стр. 53, 54.
605

рели из стеблей зонтичного растения (ашьамшьыг), из коры
лапины или мелкого ореха с рожками конической формы
(абыкь), струнно-смычковые — скрипка (агьхьарца), струн-
но-щипковые— в том числе арфы (авшмаа, ахымаа, ачангур)
и др. Однако, к сожалению, они еще недостаточно изучены,
и только недавно И. Е. Кортуа и молодой этнограф И. М. Хаш*
ба приступили к их тщательному описанию и исследованию.
Одним из главнейших
абхазских музыкальных инструментов
является скрипка „апхерца"
(агьхьарца) — старинный смычковый
музыкальный инструмент1. У
современной апхерцы довольно
сложное устройство. Корпус имеет
вид лодочки, выдолбленной из
цельного куска дерева (ольхи,
сосны и других пород);
передняя часть лодочки переходит в
шейку скрипки; поверх лодочки-
корпуса приклеивается и
прибивается деревянными гвоздиками
верхняя дека (ахша) с одним или
несколькими
отверстиями-голосниками; на нижней стороне
корпуса также имеется отверстие;
на головной части—два колка,
посредством которых
натягиваются струны; струн —две, они
сделаны из конского волоса (у
Абхазский народный двухструн- ачандарского слепого народного
яый музыкальный инструмент музыканта Жаны Ачба графиня
«апхерца» (Абгосмузеи). у>варова ввдела и трехСт^ный
местный инструмент); смычок — деревянный прут, с
натянутым на нем конским волосом; для натирания смычка
употребляется сосновая смола (ахьшьтэы), приклеиваемая к
нижней стороне корпуса2.
1 См. И. М. Хашба. Абхазский народный музыкальный инструмент
«апхьарца». «Труды» Абхазского института, XXXIII—XXXIV. Сухуми, 1963;
Ее же. Новые данные о духовых и ударных инструментах абхазов.
«Тезисы» XVI научной сессии Абхазского института. Сухуми, 1965.
2 Совершенно аналогичную скрипку приморских черкесов Белл
описывает так: «верхняя доска почти плоская, задняя — полукруглая и
просмоленная для того, чтобы править смычок; эта скрипка имеет только две
струны из конского волоса, на колышках и мостике, как м на наших; смычок
почти в виде арки, или лука, струны натянуты слабо и подтягиваются
рукой игрока, когда необходимо; основание инструмента опирав гея, как у
виолончели, в пол или землю, причем скрипач сидит на полу или земле,
так как здесь нет стульев, и, играя, повертывает инструмент (у которого
нет выемки по середине) для лучшего исполнения вариаций; он перебирал
пальцами и вибрировал так же, как и мы...». (Белл. Указ. соч., стр. 113).
606

Апхерца — один из лучших памятников многовековой
народной инструментальной культуры абхазского народа. В
прошлом она имелась, по-видимому, в каждом доме. У
владетельных же князей постоянно жил один, а то и несколько лучших
апхерцистов со своими инструментами (о черкесах Белл писал,
что в каждом доме для приема гостей имеется своя скрипка).
По объяснению многих старых абхазов, происхождение апхер-
цы связано с тяжелыми переживаниями человека, с наиболее
драматическими моментами его жизни (агьхьарца—гуаЬроуп
лзыхЬьаз). На ней исполняли в основном только героические
песни. Со своим любимейшим
музыкальным инструментом
абхазы не расставались и в
походе (конные воины несли
его с собой, привязав к седлу).
И само название апхерцы с ее
воодушевляющей музыкой
связано по своему
происхождению, очевидно, с древним
военным бытом народа и
означает „побуждающий идти
вперед", „ведущий вперед",
„зовущий вперед"
(„агьхьа*—впереди, вперед, „ацара"—идти).
Возможно, что архаическая
апхерца была связана с луком
и стрелами, вообще с военной
музыкой, которая, наряду с
религиозной и лечебной музыкой, имела большое значение в
быту древних народов, в том числе абхазов.
Смычковые двухструнные музыкальные инструменты
типа апхерцы имеются почти у всех соседей абхазов: шапсугов
(шечепшин), адыгов (камлач), сванов (чунир), осетин (фан-
дыр) и др., то есть в среде определенного круга генетически
связанных между собой народов. Поэтому надо полагать, что
корни происхождения апхерцы восходят к тому общему
этническому субстрату, из исторического развития которого
образовались позднее народы абхазо-адыгской группы и др.
У абхазов (особенно пастухов) была в большом
употреблении также свирель «ачырпын», или «ачарпан» (а^ырпын,
^арпан) — продольная открытая флейта из полого ствола
зонтичного растения. Длина ^ее — 7 пядей, расстояние между
отверстиями — 3 пальца. Чтобы не потрескался тростник и
защитить его от сырости, на готовый ачарпан натягивали, как
чулок на ногу, свежую козью кишку, которая, высохнув на
инструменте, делалась совершенно незаметной на нем. Одним
концом ачарпан приставляется к зубам у края рта так, чтобы
Жана Ачба — ачандарский
народный певец, поэт-сатирик со
своей «апхерцой» (скульптура
Г. Н. Рухадзе).
607

можно было касаться его входного отверстия языком. Звук
издается вдуванием в него воздуха исполнителем, который при
этом может одновременно и петь (однако без слов);
остальные поддерживают его, причем один из них является
запевалой.
К. Ковач, характеризуя ачарпан, писал: «Этот
примитивный инструмент, если можно так выразиться, орудие в руках
пастухов. Музыкой ачарпана созывают затерявшихся в холмах,
и ущельях лошадей; особыми песнями ачарпана выбирают из
табуна лошадей-двухлеток, трехлеток и т. д. Заболевшего
пастуха отвлекают от страдания
_ опять-таки мелодиями
ачарпана; под этот немудренный
. инструмент-свистульку
пастухи исполняют безумнейшие
|&| по темпераментности абхазские
пляски»1.
Ачарпан аналогичен
грузинской безъязычковой свирели,
распространенной у тушин и
пшавов, то есть в тех краях,
где ведущим видом
хозяйственной деятельности являлось-
овцеводство.
В прежнее время
употреблялась также дудка наподобие
флейты. Делалась она из
бузины или из стебля какого-
либо растения, а иногда из
ружейного ствола. Этот
инструмент, вышедший из
употребления в Абхазии, еще
сравнительно недавно был в ходу
у абазин.
В прежнее время
распространенным инструментом была
у абхазов арфа „аюмаа",
название которой (авшмаа)
означает „двуручный44 инструмент-
Сна нем играют двумя руками). Арфа—довольно редкий на
Кавказе музыкальный инструмент. Когда-то она
употреблялась народными певцами черкесов, которые, по сообщению
Торнау, носили с собою небольшую семиструнную арфу.
Корпус абхазской арфы делался также из цельного куска
дерева, кроме верхней деки и дощечки, составляющих:
Колхозник Шаадат Мархолиа,
играющий на своей «апхерце»
(сел. Аацы, 1962 г.).
I К. Ковач. Песни кодорских абхазцев. Сухум, 1930, стр. 27.
608

переднюю и заднюю стенки; в верхней деке 13 мелких
отверстий-голосников; длина арфы 35—40 см. Последний
экземпляр четырнадцатиструнного инструмента „аюмаа* —
из цельного куска липового корня, который был
приобретен хранителем Русского географического музея А. А.
Миллером в начале текущего столетия A907) у хорошего
исполнителя мелодий на этом инструменте, ачандарского жителя Ха*
лыла Чичба, в настоящее время хранится в Абхазском
государственном музее в Сухуми1. На этой арфе, которой не ме*
нее полутораста лет, играл придворный музыкант на пирах у
последнего владетельного
князя Абхазии, а затем
инструмент перешел по наследству
к его сыну, от которого и был
приобретен для музея. На
арфе, главным образом,
аккомпанировали пению
исторических песен.
Уже к началу текущего
столетия арфа была большой
редкостью в Абхазии, а
в настоящее время в
народе она совершенно вышла из
употребления (на ней играют
только в ансамбле народной
песни и танца). Исчез и
другой оригинальный
музыкальный инструмент под названием
„трехручный* (ахымаа),
напоминавший собой цитру и
имевший 28 струн.
К. Ганом в 1902 г. в доме
одного абхаза был обнаружен
весьма интересный, но уже совсем вышедший из употреблен
ния какой-то «человекообразный» музыкальный инструмент*
Вот как он его описывает: «На стене красовались оленьи рога
с двадцатью концами, на них висел какой-то музыкальный
инструмент вроде мандолины, шейка этого инструмента окан*
чивалась утолщением, сделанным из тряпок наподобие
головы, с лошадиными волосами, а книзу, под ящиком, торчали
ноги, одетые в штаны. Таким образом, инструмент этот имел
вид человека»2.
Богата и разнообразна вокальная музыка абхазов.
Абхазская народная песня в основном двухголосая (на главном
1 ЦГА Абхазской АССР, ф. 8, № 13, лл. 14, 48.
2 К. Ф. Ган. Указ. сеч., стр. 41.
39. Ш. Д. Инал-ипа.'
Старинный абхазский
народный музыкальный инструмент
«аюмаа» (аодымаа—
«двуручный»), принадлежавший
жителю сел. Ачандара Халылу Куаб-
луховичу Чичба (умер в
20-х гг. XX в.) (единственный
оригинал хранится в Абгос-
музее).

музыкальном инструменте абхазов — апхерце—также две
струны). Трехголосые песни представляют собой в основном
результат влияния грузинского музыкального фольклора, в
частности, мегрело-сванского (особенно в Очамчирском рай-
оке). Как в мелодическом, так и в ритмическом отношениях
абхазские песни весьма близки также к осетинским народным
песням.
Отличительные черты абхазского музыкального
фольклора особенно проявляются в кадансах — гармоническом или
мелодическом оборотах, завершающих музыкальное
произведение, то есть в той
части песни, которая
меньше всего подвержена
изменениям, а также
влиянию музыкальной
культуры других народов.
Специалисты указывают,
что абхазская музыка
дает чрезвычайно
обильный и разнообразный
материал в отношении
ритмов, что музыкальное
содержание многих
абхазских песен (например,
„Песни о героизме")
отличается драматизмом.
Говоря об эмоциональной
черте абхазской музыки
и ее драматическом
характере, О. Тизенгаузен
писал: „В этих звуках постоянно слышится какое-то
беспокойство, топот, выкрики и внезапно лирические вздохи.
Среди абхазских народных песен имеются героические
(например, песня, посвященная народному герою Инапха Кя-
гуа и многие другие), обрядовые, культовые, трудовые,
бытовые (лирические, колыбельные, хороводные, шуточные,
застольные, сатирические), исторические, революционные,
современные и пр. Таковы, например, свадебная Радеда, шуточная
Наныкьара, массовая плясовая Аураашьа, старинные массовые
плясовые хороводные песни Айбаркра и Шьаратын,
культовые: песня грозы Афыртын, песня богов (исполняли при
заболеваниях оспой), Атларчопа (при пляске св. Витта), песня
общественного моления Ацуныхва, Дзиуоу, Жвейпшкан,
охотничья песня Аиргь-Ажвейпшаа, медвежий танец Яйрума и т. д.
Особое место в абхазском песенном репертуаре занимает
1 «Алены. Страна души». Сухум, 14 января 1925 г., № 1.
Старинный абхазский
народный музыкальный инструмент
«ахымаа» («трехручный»).
Оригинал не сохранился. Со слов
120-летней Елыф Кобахия (сел.
Лыхны) зарисовал и
восстановил И. Е. Кортуа, по чертежу
которого изготовил «мастер
Хаджарат Ладария (сел. Абгар-
хыку).
610

поминальный гимн Азар1 и песня ранения. О последней народ-*
ный артист СССР Ал. Мачавариани сказал так: «Абхазская
«Песня ранения» выглядит шедевром среди всех тех песен,
которые когда-либо мне приходилось слышать»2.
Таким образом, для каждого важного случая жизни были
особые песни, которые исполнялись не только для
удовлетворения эстетических потребностей, но и как средство,
помогающее осуществлению того или иного мероприятия. Если,
например, охотники до начала охоты не исполнили специальной
песни, связанной с охотой, то, согласно старинным поверьям,
последняя не могла завершиться успешно. Помимо песен,
имеющих связь с тем или другим бытовым явлением, обычаем или
обрядом, существовали еще так называемые общинные песни,
отражавшие, очевидно, какой-либо случай или явление,
имевшее место в данной общине или в данном поселке (например,
общинная песня села Члоу, поселковая песня Гвады и др.K-
Особой популярностью пользовались «ахацарашва», то
есть героические песни. Тот же знаток абхазского
музыкального фольклора, касаясь этого вопроса, указывал: «Редко
можно найти в творчестве других народов такое количество
героических песен, как это мы встречаем в музыкальном
фольклоре абхазцев»4. Большая часть абхазских народных песен
имела военно-прикладной характер, как и большинство
физических упражнений и игр.
В большинстве абхазских народных песен постоянным
элементом является варьирующий рефрен-призыв или рефрен-
припев «уарайда», «уара-ри-ра. ри-<ра-ре»5, который в
качестве припева присутствует также во многих песнях соседних
народов — от Кабарды и Осетии до Зап. Грузии. «Уарадами»
называется вообще песня у адыгских народов, отчасти и у
абазин.
1 О происхождении этой песни, исполняемой теперь на скачках и в
ансамбле, существует легенда, краткое содержание которой сводится к
следующему. Девушку Сию из нартского племени полюбил некто Ахушба,
и он с товарищами прибыл к ней. Она соглашалась выйти замуж лишь
за того, кто поборет ее. Во время единоборства с нею он был ранен
и конь его по имени Азар начал убиваться. Герой просит спеть ему,
.и товарищи исполнили песню, под звуки которой Азар успокаивается. С
тех пор эту песню, которая так подействовала даже на животное, стали
называть по имени лошади — Азар. Обращает внимание сходство
названия этой песни с именем «Азра», употреблявшимся некоторыми авторами
XIX в. для обозначения абхазов (и Абхазии). Вместе с тем двух- и
трехголосную песню под тем же названием «Зари» знают также сваны,
имеретины, гурийцы и мегрелы, то есть почти во всех частях Зап. Грузии, хотя
у них, например, у сванов, она отличается от абхазской песни по
исполнению. ((Г. Чхиквадзе. Древнейшая музыкальная культура грузинского
народа. Тбилиси, 1948, стр. 29 (на груз. яз.).
2 «Апсны Капш», 14 июля 1965 г. (на абх. яз.).
3 Конст. Ковач. Песни кодорских абхазцев. Сухум, 1930, стр. 35.
4 К. Ковач. 101 абхазская песня, стр. 7.
5 «Кабардинский фольклор». М.-Л., 1936, стр. 418.
611

Горький высоко ценил абхазское народное творчество, ш
частности, музыкальный фольклор. «Я видел, — пишет К.
Ковач, — как величайший мастер слова увлекался абхазской
песней, как временами песня вызывала в нем возбуждение, как.
увлажнялись иногда глаза человека, имевшего великое,
горячее сердце. Я слышал, как в перерывах между песнями он
говорил: «Хорошие песни, чудесные песни! Такие мелодии мог
создать только коллектив, только трудовой народ. Как надо
любить и чтить своих героев, чтобы так трогательно и горячо
петь о них»1. Вот почему он так усиленно рекомендовал изу-*
чать народную поэзию
собирать и записывать,
абхазские песни.
Любимым занятием
народа являлись также
танцы. Выделяются два
вида национального
танца: Абхазский
парный танец, когда двое,
подпрыгивая, кружатся
вихрем друг перед
другом, и „круговой
танец**, или „танец плеч*1,
(по-абхазски „ ш ьара-
тын**, или „айбаркра",
то есть, приблизитель-
. Абхазский народный парный 0 плечом к плечу**)
танец — «апсуала» (по Ш. Вар- ' " л * '
даниа). —нечто вроде
хоровода2. Последний был
самым распространенным из всех абхазских танцев,
устраивавшихся обычно на народных собраниях и в большие праздники.
Мужчины и женщины брались за руки и составляли общий
круг, а потом под звуки песни, которая пелась участниками
хором, все в такт начинали подпрыгивать и кружиться в ту
или другую сторону3. «Абхазский танец довольно труден, —
писал в 1872 г. С. Смоленский, — он исполняется почти на
одних пальцах ног... Затем, взявшись все за руки и образовав,
кружок, они начали пляску кругом, наклоняясь, в такт при-
1 К. Ковач. А. М. Горький об абхазском народном творчестве. ^Совет-
ская Абхазия», 9 декабря 1956 г.
2 Абхазская народная танцевальная песня «Шаратын», исполняемая
обычно без слов, очень близка как по названию, так и по своей мелодии к
адыгейской народной сатирической песне «Ширитым» (слово «Ширитым»—
адыгейское девичье имя, ныне почти совсем позабытое).
3 В поэме И. Когониа «Абатаа Беслан» героиня произведения так
упрекает трусливых женихов: «Когда «аибаркра» мы танцевали, меня
поддержать никому другому не давали, когда же в плен нас забирали, и видеть*
не видела бырзыкьских молодцов».
612

зпеву, во все стороны»1. Краткое описание абхазского «дерзко-
то» танца оставила нам и графиня Уварова, которая также
.лично наблюдала его в с. Ачандара в 80-х годах XIX вЛ
Эти танцы, особенно последний, представляет собой, по-»
видимому, имитацию военного столкновения с врагом и тор-»
жества победы над ним. Наиболее полное описание таких же
«воинственных» черкесских плясок мы находим у Белла. Он
рассказывает, например, о народных торжествах, которые
^состоялись 8 мая 1837 г. в Джубге, о том, как пение,
исполнявшееся всеми, стоявшими вокруг, становилось все более
оживленным, и тогда «один самого дикого вида в длинном
изорванном кафтане выступил на открытое пространство вбли-»
зи костров и начал свой танец... Главное выступление — это
прыжки, стоя на самых кончиках пальцев ног и кружение во-*
круг своей собственной оси с необычайной быстротой...»3. Еще
больше внимания этого автора привлек другой танец—кру-»
говой4.
1 С. Смоленский. Указ. соч., стр. 158.
2 Вот что она писала: «Луна взошла и осветила окрестность. Посреди
.двора разложили костер, вокруг которого расположились успевшие
собраться к князю односельчане, между которыми оказалось несколько лиц
из высшего сословья. Слепец, брат князя, пропел несколько героических
поэм под звук местного трехструнного инструмента; ему вторили все
присутствующие. Тихо, жалобно пел несчастный певец, почти неслышно
удаляя по струнам; но вот все встрепенулись, поднялись, голос певца раздался,
и сильнее и бодрее раздалась песня о прежних боях, прежней славе,
прежних набегах. Ударили в ладоши и двое удальцов протанцевали... Пример
^оказался заразительным: танцевали все — и сопровождавшие нас
всадники, и гости, вся молодежь, все старики. Танцевали многие с шашкой в
руке, и чем-то дерзким, разбойничьим отзывался танец этих вооруженных
чернобровых, чернооких жителей гор». (Графиня Уварова. Указ. соч.,
стр. 156).
3 Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 76—77.
4 «Мужчины и женщины, — писал далее Белл, — с увлечением ганце-
/вали, образуя обширный тесносплоченный круг... Круг состоял из мужчин к
молодых девушек; каждый мужчина держал как бы под руки девушек,
между которыми он находился, переплетая с ними пальцы. Распорядитель
танцев с длинной плоской палкой в руке — для поддержания порядка,
музыканты и другие мужчины, из них некоторые присоединяли свой
низший голос как аккомпанимент к музыке — все они помещались в середине
круга. Инструментами служили род флейты с тремя отверстиями для паль-
-цей[ и двухструнная скрипка... Что касается танца, то он состоял только из
ритмических движений тела назад и вперед (вся цепь танцующих в го
же время медленно движется кругообразно), как будто бы они все
готовились мягко вспрыгнуть вверх, стоя на кончиках пальцев ног; иногда только
часть круга делала движение вверх, придавая остальным словно
волнообразные движения. Инсгда все танцоры одновременно как бы устрмля-
лись вверх... Этот танец исполняли все время, пока мы там оставались и
мог бы, вероятно, продолжаться до самого заката солнца, так ках эта
лляска имеет такое непреодолимое обаяние для черкесов... Но даже к
такому, казалось бы, мирному развлечению должно всегда здесь приме-
-шиваться нечто воинственное; так ежеминутно раздавались выстрелы из
^пистолетов, над кругом танцующих и непрестднно этот круг находился под
613

0 народном изобразительном искусстве. Истоки
изобразительного искусства абхазов лежат в глубокой
древности. Но некоторые орнаментальные формы остаются почти
неизменными в течение веков, а, может быть, и тысячелетий.
Поэтому в ряде случаев они являются незаменимым исгорпко-
этнографическим источником. Вместе с тем в орнаменте,
наряду с древними традиционными формами, часто бывают
представлены и сравнительно совсем новые мотивы, в том числе
заимствованные и пр.
Наряду с археологическим материалом, главным
источником изучения народного изобразительного искусства абхазов
являются сохранившиеся кое-где старинные орнаментирован- •
ные вещи и предметы быта, то есть данные современной
этнографии Абхазии. К сожалению, до последнего времени они
оставались вне поля зрения специалистов. Восполняя этот
существенный пробел, ныне собиранием и изучением абхазского
народного орнамента занимается молодой этнограф Е. М. Ма-
лия1.
Орнаментальные мотивы, имевшие распространение в.
Абхазии, можно подразделить в основном на три вида:
геометрический, растительный и животный узоры.
В декоре геометрического стиля преобладают
ромбовидные, квадратные и треугольные формы. Очень интересны
стилизованные ряды животных на тканых изделиях, находящие
свои параллели и на колхидско-кобанских предметах, а также
устойчивые изображения животных, привязанных к «древу
жизни», перекликающиеся с образцами древневосточного
искусства
Вообще особенно многочисленны изображения животных,
а также птиц. Среди них мы видим каменные и терракотовые
головы баранов, быков, собак; зооморфные изображения на
тканых изделиях (оленей, лошадей, медведей, собак, козлов).
Различные фигуры животных и другие украшения находили в
прошлом на входных воротах абхазских усадеб, на предметах
домашнего обихода и утвари (в частности, на самшитовых и
роговых ложках). На протяжении веков традиционные мотивы
животного, а также геометрического узора абхазов сохраняв
лись весьма устойчиво, причем, если говорить словами Е. М.
Малия, особое распространение животный узор получил на
хлопчатобумажных и льняных коврах, составляющих по
материалу и орнаментике исключение среди родственных
кавказских народов. На различных предметах, особенно на лице-
угрозой быть прорванным под натиском всадников, которых, однако, сдер- •
живает кучка молодых пеших». (Дж. Ст. Белл. Указ. соч., стр. 210—212).
1 См. Е. М. Малия. К вопросу о народном изобразительном искусстве •
абхазов. «Труды» Сухумского государственного педагогического институга«
им. А. М. Горького, XXVII. Сухуми, 1964; ее же: Народное изобразительное--
искусств.0 абхазов (автореферат). Сухуми, 1965, и др.
614

вой стороне деревянного портфеля для хранения выкроек
(адагьа, ахсаалатра) имеются солярные знаки в виде кру-<
гов, кругов с вписанным крестом, крестов, луны, звезд и т. д.1.
Искони абхазы занимались разного рода узорчатым
плетением, делали корзины из льна (акуны), конопли (аныцэ),
прутьев орешника, шляпы из болотной травы, колосьев
пшеницы, кукурузных початков, костяные ножи (адашьина) и
шила (абазаз). Родственники приносили на поминки красивые
свечи, сплетенные из тонких восковых жгутов, накручиваемых
ка палку (ашьамаЬа), а также украшенный каштанами, ябло-
Фрагмент паласа (сел Узор ковра (ауар^ал), вытканного
Лдзаа. Гудаутского райо- Л. Г. Аргун в 1920 г. (с. Ткварчели).
на). (По Е. М. Малия).
ками, конфетами и пр. деревянный каркас или ветвь(ахьанагь),
которые, вероятно, представляют собой пережиток культа
деревьев.
Женщины любили украшать тканые изделия
аппликацией, вышивкой и путем затканья основы, делали орнамента-»
^ованные паласы для подстилки (ауарх.алт;хуа), подстилки
вместо постели (ацзупа), длинные льняные или шелковые за-»
весы (ахарха), шерстяные ковры с сюжетными украшениями
(ауархал), четырехсторонние полотенца в форме равноконеч*
ного креста — обязательная принадлежность приданого
невесты (гьшьхы) и др.
1 Ср. «Народы Кавказа». М., 1962, т. II, стр. 357.
615

Особо следует отметить почти вышедшие из употребления
огромные (до 12 метров и больше) уникальные абхазские
льняные и хлопчатобумажные ковры с украшениями,
которыми в старину почти полностью покрывались задняя и боковые
стены жилища
Мастерицы предавались плетению очкуров, круглой тесь-
,мы, серебрянных и золотых галунов (аххьа) для украшения
одежды и обуви» например, лифа (аилакь), ходулей (акагъЬагь),
шлепанцев (апапыч), занимались кружевными изделиями. В
народе высоко ценилось женское «рукодельное мастерство»
Настенный шерстяной версовый ковер (ауарл,ал хул да) с изображениями
оленя, лошади, мужчины, женщины и пр. (с. Джгерда, Очамчирского р-на,
1963 г.). (По Е. М. Малия).
(аиапйазара). Невесты в своих брачных домиках устраивали
нечто вроде настоящей выставки предметов своего рукоделия,
как наглядное свидетельство большого трудолюбия и умения
их рук.
Некоторые традиционные навыки гончарного искусства,
утраченные ныне абхазами, сохранились в искусстве женщин
украшать замысловатым узором пироги из пшеничного теста,
а также в умении пастухов украшать горные сыры и делать
из них различные художественные статуэтки (барана, тура
и пр.).
Народный орнамент — не просто украшение. Это связная
живая речь, сплетенная из тончайших ниток, линий и красок,
повествующая нам о жизни народа, окружавших его уело*
616

виях, его хозяйственных занятиях, истории, психологии,
вкусах и потребностях. Это символ мировоззрения,
хозяйственной и общественной деятельности народа. В большинстве
своем декоративные композиции абхазов также имеют
определенное смысловое значение, а вместе с тем здесь мы
наблюдаем сочетание реалистического изображения со
схематически стилизованной трактовкой, плоскостной передачей форм
тела. Важно также отметить, что устанавливается определен-
Знаки и украшения под ручками глиняных кувшинов из ее. Цебельда
(Гульрипшский район) и Атара (Очамчирский район) (Абгосмузей).
617
Настенный льняной кезер (акыдыршэыла) (с. Калдахвара, Г\даутского р-на,
1959 г.). (По Е. М. Малия).

ная преемственность сюжетов и мотивов абхазского народ-
ного изобразительного искусства с теми орнаментальными
узорами, которые мы видим на археологических памятниках
колхидско-кобанской культуры, а через последнюю и с
искусством Передней Азии1. Но все это требует еще конкретного
научного обоснования путем поэлементного сравнительного
Анализа.
Из предистории абхазского театра. На своих народных
празднествах, а также в пасхальные дни, на поминках,
свадьбах и пр., абхазы устраивали своеобразные олимпийские
игры, которые в совокупности образуют самобытную систему
духовного и физического воспитания. В различных видах
народного спорта мы находим подражание трудовым и
военным действиям (военным — особенно у представителей
знати). Наиболее популярными были такие физические
упражнения, как ходьба, бег, прыжки в высоту и в длину, плавание,
борьба, игра в мяч двумя партиями (аимдакьачара) и др.2.
Военная направленность физических упражнений проявля--
лась в метании копья и камня (ахахэрп>ара), стрельбе в цель
из лука и ружья, различных конноспортивных состязаниях —
1 В Новссвободненском дольмене, на погребенном еще в конце III
тысячелетия до н. э., были обнаружены замечательные ткани: остатки черной
шерсти на черном меху (мехом вверх), кусочки тончайшей шерстяной
ткани, окрашенной в желтовато-красноватый цвет с черным узором, где из
черных, более толстых ниток выткан сложный узор из клеток и полос,
причем плетение ниток, пс-видимому, полотняное. Были также найдены
остатки ткани, выкрашенной в пурпурный цвет. «Наличие подобного типа
тончайших шерстяных тканей говорит о высоком уровне развития ткачества,
которое требовало разведения породистых видов овец с тончайшей
шерстью». (Т. Б. Попова. Дольмены ст. Новосвободной. М., 1963). Ассирийцы
также знали о высококачественной «колхидской» шерсти и льняных
тканях. (Ш. А. Месхия. Города и городской строй феодальной Грузии.
Тбилиси, 1959, стр. 11). Кроме того, сохранились многие античные свидетельства
(Ксенофонта, Полидевка и др.) о превосходных качествах колхидского, или
фасианского, льняного полотна и лучших по прочности китей для ловчих
сетей. Геродот сообщает о том, что древние кавказские жители украшали
узорами свои ткани. «Говорят, — писал он, — что в тамошних лесах есть
и деревья, покрытые листьями такого рода, что их растирают, смешивают
с водой и этим составом рисуют себе на одеждах узоры; эти узоры не
смываются и стареют вместе с материей (собственно шерстью) как бы
затканные с самого начала». (ВДИ, 2, 1947, стр. 252). Возможно, что знаменитая
поэтесса древней Греции Сафо (конец VII—VI в. до н. э.) имеет в виду
именно это дерево, когда пишет: «фапс-дерево, которым красят в желтый
цвет шерсть и волосы, к которое Сафо называет скифским деревом». (ВДИ,.
1, 1947, стр. 297).
2 Арк. Ламберти писал: «Страна абхазцев очень красивая и
привлекательная... Воздух у них здоров и сух: оттого и народ прекрасной крови,
имеет красивые лица, белую кожу и благородное телосложение; они
храбры, подвижны и ловки, во всех трудах выносливы и поворотливы.
Молодежь никогда не сидит без дела, а проводит время то упражняясь в"
употреблении пики, то для подкрепления сил бросая в воздух тяжелые вещи,
то перескакивая через канавы, чтобы приучиться к ловкости...» (Арк.
Ламберти. Указ. соч., стр. 188—189.
618

«чаразе», «атарчее» и, особенно, в бое лошадей на дыбах
(а<еыхэтдэы),представляющем собой настоящую инсценировку
военных действий и т. д.
Предыстория абхазского профессионального
сценического искусства знакомит нас с театральными элементами в
абхазском народном творчестве, в народных
песнях—импровизациях, играх, танцах, обрядах и т. п. Были у абхазов в
прошлом и свои народные музыканты и артисты, свои скоморохи —
кечеки (акьачакь), выступавшие иногда в масках (асабыра-
да), разыгрывавшие обычно на поминальных вечерах и во
время ночного дежурства у постели больного (анап>шьара>
веселые сцены под названием «самакуа», исполнявшие
шутовские и акробатические номера, потешавшие зрителей своими
выходками.
Творцами песен, частушек, шуток, исполнителями
театрализованных представлений являлись народные певцы и
актеры. Среди них одним из наиболее ярких и талантливых был
упоминавшийся и выше ачандарский слепой певец и поэт-
сатирик Жана Ачба, творчество которого относится к концу
XIX — началу XX вв.
Шагом на пути создания абхазского театра был первый
абхазо-грузинский хор, организованный в Сухуми в 1910 г.
Многие абхазские песни, исполнявшиеся хором (героическая
«Песня ранения», трудовая «Песня тохи» и др.), носили
характер драматических инсценировок, вокруг песни
развертывались музыкально-текстовые отрывки. Один из первых
абхазских драматических кружков был организован народным
учителем П. С. Шакрыл в гор. Очамчире »в 1918 г. Но этот
кружок, к работе которого проявляло живой интерес
население всего района, вскоре же после первых удачных
выступлений прекратил свое существование из-за одного трагического
происшествия. Позднее при Сухумской учительской семинарии
под руководством молодого энтузиаста абхазского
театрального искусства А. Шакая был создан драматический кружоч,
духовным отцом которого являлся преподаватель, абхазского
языка в той же семинарии Д. И. Гулиа1.
Этнографические очерки, посвященные культурному пропн
лому абхазов, подошли к концу. Как можно было заметить, в
них автор стремился последовательно и по возможности в
историческом развитии характеризовать хозяйственный быт
абхазов, их общественный строй, брачно-семейные отношения,
основные черты духовной жизни. Хронологическим диапазоном
и обширностью материала объясняется некоторое
несоответствие объема этой части с другими разделами труда, хотя и
сделанное здесь описание далеко не является исчерпывающим.
I М, Лакербай. Очерки истории абхазского театрального искусства-
Сухуми, 1957.
61*

РАЗДЕЛ ЧЕТВЕРТЫЙ
О СОВРЕМЕННОЙ СОВЕТСКОЙ АБХАЗИИ
Глава XXXVI
РАСЦВЕТ ЭКОНОМИКИ И КУЛЬТУРЫ
В настоящее время Абхазия представляет собой важный
экономический район Советского Союза, социалистическую
республику, далеко шагнувшую вперед в своем хозяйственном
и культурном развитии1.
По данным Всесоюзной переписи населения 1959 г,, в
Абхазской АССР проживает 404,7 тысяч человек. В процентах
ко всему населению городские жители составляют 37, а сель-»
ские — 63 процента.
Абхазия — многонациональная республика: на ее
территории проживают до двадцати различных национальностей (в
том числе несколько десятков негров-метисов). Основными из
них являются абхазы, грузины, русские, армяне, греки,
эстонцы и др.
Республика состоит из пяти районов: Гагрского, Гудаут-
<жого, Гульрипшского (б. Сухумского), Очамчирского, Галь-
4жого и двух городов республиканского подчинения — Сухуми
и Ткварчели.
Из года в год развивается промышленность, сосредоточен-'
кая, главным образом, в Сухуми и Ткварчели. Она произвол
дит продукцию, в значительной своей части расходящуюся по
всей советской стране.
Наиболее многочисленными являются предприятия
пищевкусовой промышленности. Большое значение имеет табачная
л чайная промышленность. Продукция Сухумской табачной
фабрики известна всей стране. Кроме того, имеется 4 табачно-
ферментационных завода (Сухумский, Гантиадский, Гудаут-*
ский и Очамчирский). Для переработки зеленого чайного
листа работает 11 чайных фабрик (Чубурхинджская, Гальская,
¦Окумская, Ачигварская, две Очамчирские, Киндская, Дранд-
ская, Гудаутокая, Кочарская, Набакевская), имеющих обще-»
* См. «Очерки истории Абхазской АССР>. Ч. II. Сухуми, 1964.
«20

союзное значение. Действуют несколько паковочных заводов;
для сортировки и упаковки цитрусовых плодов. Созданы Ба-
бушерский и Тамышский заводы для переработки эфиромао
личного сырья. Следует отметить предприятия абхазской вин-»
живодочной промышленности (Абхазвинкомбинат),
предприятия Абхазхлебкомбината, Сухумскую кондитерскую фабрику,
Сухумский консервный и пивоваренный заводы, Сухумский и
Гагрский мясокомбинаты и молокозаводы, Гантиадский
консервный завод, Очамчирский маслоэкстракционный завод,
Сухумский и Гагрский рыбзаводы и др. На р. Мчиш работаег
рыбзавод, где искусственно выращиваются и пополняются
запасы абхазского лосося1.
Таким образом, за годы Советской власти в Абхазии
создано значительное количество современных промышленных
предприятий, главным образом, по переработке местного
сельскохозяйственного сырья. Пищевкусовой промышленности
принадлежит одно из первых мест в народном хозяйстве рее*
публики.
По всей республике разбросаны предприятия больших
производственных комбинатов: треста № 6, строительного
управления «Ткварчелшахтострой» и «Пицундстрой».
Важное место занимает производство строительных
материалов. Крупными предприятиями являются Ткварчельскии
завод и Сухумский комбинат стройматериалов. Работаег
Гудаутский механический завод, несколько кирпичных в
известковых заводов, мебельные фабрики. Деревообрабатыва-*
ющая промышленность — одна из старейших отраслей народ*
нопо хозяйства Абхазии, до революции была сплошь
кустарной, а за годы Советской власти выросла во много раз.
Имеется до 10 механизированных предприятий, самым
значительным из которых являются Кодорский лесокомбинат и Бзыб-
ский деревообрабатывающий завод.
1 Черноморское форелевое хозяйство на р. Мчиш (Черной), которое
является наиболее крупным в СССР, разводит радужную форель
(последнюю также скрещивают здесь с местной ручьевой рыбой для получения
гибридов лучшей породы). В выгульных прудах площадью около гектара
живут сотни тысяч рыб. Хозяйство, которое к концу семилетки должно
давать до 30 тонн товарной рыбы в год, уже несколько лет отпускает
молодняк ргдужной форели для зарыбления Тбилисского моря, а с 1960 г.
начато также зарыбление Риды, Амткела и других горных озер Абхазии.
Здесь занимаются и размножением черноморского лосося. Только в 1958 г.
было выведено и выпущено в Черную речку и Кодор свыше 100 тыс.
мальков лосося, чтобы в ближайшие годы восстановить в Черном море
подорванные запасы этой ценной рыбы. В результате всех предусмотренных
мероприятий через несколько лет лосось в изобилии будет водиться &
местных водах. За время существования Чернореченского форелевого хозяй*
ства выросли местные кадры рыбоводов, например, мастер-рыбовод Зоя
Барцыц, окончившая Московский рыбный институт, Майя Агрба и др.
(Н. Ищенко. Рыбоводы. «Советская Абхазия», 5 июля 1959).
621

Особое значение для экономики края имеет ткварчель-
«екая промышленность (трест «Ткварчелуголь»). Ткварчели —
первенец тяжелой промышленности Абхазии. Только при
Советской власти были созданы условия для разработки товар-
чельского углеместорождения. В настоящее время этот
молодой горняцкий город, превратившийся за последние
десятилетия в крупнейший промышленный и энергетический центр
республики, является основным поставщиком коксующегося
угля для Руставского металлургического завода. Самая
мощная в Грузии Ткварчельская теплоэлектростанция также рабо-
"Уголок молодого горняцкого города Ткварчели, который еще совсем недавно
<был известен у местного населения под наззанием «Поляны шакалов»
(Абгардэны).
тает на ткварчельском угле, добыча которого растет из года
в год. Недалеко от Ткварчели, в ущелье р. Мокви
налаживается и добыча барита, для чего создано Пицикварское
рудоуправление.
Недавно вступил в строй новый растущий завод «Сухум-
прибор»; в Сухуми имеются также химзавод, фабрика
«Вторсырье», кожевенно-обувной комбинат имени С. Орджоникидзе,
мраморное рудоуправление, типографии, в Гудаута —
авторемонтный завод, 'на р. Бзыбь — щебзавод и т. д.
Развитие промышленности способствует вовлечению
местного населения в ряды индустриальных рабочих. Только на
предприятиях Ткварчелугля кадровых рабочих абхазской
национальности насчитывается свыше 1 000 чел. Местные
рабочие—грузины и абхазы — составляют здесь свыше 30 процен*
<622

-тов (остальные — русские, украинцы, армяне,
азербайджанцы и др.).
За годы Советской власти выработка и потребление
электроэнергии возросли более чем в 120 раз. В республике по^
строены, кроме Ткварчельской, Сухумская
гидроэлектростанция на реке Гумиста A949), Багнарская и более десятка
сельских гидроэлектростанций (Дурипшокая, Моювинская и др.),
позволяющих механизировать некоторые трудоемкие
процессы колхозного производства и улучшить бытовые условия
колхозников. На территории Абхазии электрифицирован учас-
Национальные кадры индустриального рабочего класса. Глеб Лакоба —
представитель второго поколения абхазских шахтеров (справа).
ток Закавказской железной дороги. В Абхазии в настоящее
время производится электроэнергии примерно в 30 раз боль-*
ше, чем во всей Грузии в 1913 г.
Огромные успехи достигнуты в развитии транспорта.
Абхазия связана с городами Грузии и всего Советского Союза
железнодорожными, морскими, воздушными и
автомобильными путями. В связи с ростом внутренних хозяйственных свя->
зей все более широкое развитие получает автомобильный трая-*
спорт. Почти полностью вытеснены гужевые перевозки.
Расширилась сеть шоссейных и асфальтированных дорог, по
которым регулярные рейсы совершают легковые и многоместные
автобусы (до революции имелось единственное шоссе
Новороссийск—Сухуми, построенное в 90-х годах XIX в.). На про*
623

тяжении 190 км по абхазскому побережью проходит Закав*
казская железная дорога. Сухуми стал одним из самых
благоустроенных портовых городов и крупной железнодорожной
станцией. Построена железнодорожная ветка от ст. Очамчире
через Квезани до Акармары — угольного центра Ткварчелъ-
ского бассейна. По Черному морю курсируют комфортабельные
дизель-электроходы и теплоходы. Осуществляется регу--
лярное сообщение на катерах между Сухуми и другими
абхазскими городами и прибрежными пунктами. Сухуми имеет
непосредственную морскую связь не только со всеми
советскими причерноморскими портами, но и с Румынией,
Болгарией и другими зарубежными странами. В Сухумском
аэропорту ежедневно приземляются десятки многоместных
самолетов из разных городов нашей Родины. Появились «воздушные
такси»: в 1960 г. открылось местное вертолетное сообщение.
Не менее разительные изменения произошли и на селе.
В результате осуществления ленинского кооперативного
плана неузнаваемо изменился облик абхазской деревни.
Колхозно-совхозное сельское хозяйство является важнейшей
отраслью экономики Абхазии. Вместо 41 тыс. отсталых,
раздробленных и малопроизводительных крестьянских хозяйств*
здесь теперь создана мощная социалистическая система
сельского хозяйства. В настоящее время в республике около 150
укрупненных сельскохозяйственных артелей, свыше 15
совхозов, одна крупная машинно-мелиоративная и шесть ремонтно-
технических станций, оснащенных новой техникой. Выросла
материально-техническая база земледелия, создающая уело*
вия для его дальнейшего подъема. Почти музейной редкостью
стала примитивная абхазская соха, которая еще в 20-х годах
была основным пахотным орудием. Широко применяют
усовершенствованные плуги, сеялки, культиваторы. С каждым годом
растет тракторный и автомобильный парк (первый трактор в
Абхазию был завезен в 1926 г.). На полях республики
работает несколько сот тракторов1.
В результате осуществления постановления февральского
A958 г.) Пленума ЦК КПСС «О дальнейшем развитии
колхозного строя и реолранизации машинно-тракторных станций»
колхозам Абхазии было продамо 260 тракторов, которые
стали их собственностью (некоторые колхозы купили по несколь-:
ку тракторов и других сельскохозяйственных машин).
Ежегодно увеличивается общая сумма неделимых фондов
1 Количество физических тракторов в колхозах Абхазии на 1 января
1960 г. составляло 280, а в РТС и ММС —144 штук. Кроме того, колхозы
располагают свыше 600 автомашинами. Выполнение плана
механизированных работ в 1959 г. в переводе на мягкую пахоту тракторами колхозов
составляло 91,7%, или 37 434 гектара (в] 1958 г.—-на площади 17616
гектаров).
624

колхозов Абхазии: в 1937 г. они составляли 47,5 млн. руб., а
к 1959 г. возросли до 472,6 млн. руб. Рост неделимых фондов
дает возможность осуществлять большие работы по капиталь-»
ному строительству и электрификации. Капитальные
вложения колхозов в первом полугодии 1965 года составили 2,3 млн.
рублей новыми деньгами1. Уже сейчас свыше 100 колхозов
полностью или частично электрифицированы.
Изменилась структура сельского хозяйства, которое до
революции было крайне однобоким и малопродуктивным. Оно
характеризуется ныне многогранностью, широким развитием
целого ряда высокоценных культур, большинство из которых
не были известны в старой Абхазии. Важнейшими отраслями
сельского хозяйства республики являются табаководство и
чаеводство, а также цитрусоводство, виноградарство и др.
Абхазия — важнейший табаководческий район Советского
На широко раскинувшихся чайных плантациях колхоза «Дурипш».
Союза. Высокоароматичные абхазские желтые табаки сорта
«Самсун» пользуются мировой славой. В основном это ценное
сырье используется на табачных фабриках СССР для сдабря-»
вания выпускаемой продукции, оно идет также и на экспорт.
Абхазия, по словам акад. К. Е. Бахтадзе, — «колыбель
чаеводства в Грузии». За годы Советской власти чаеводство
стало здесь ведущей отраслью субтропического сельского хо*
1 «Сов* Абхазия», 24 июля, 1965 года (№ 144).
40. Ш. Д. Ииал-ипа.
625

зяйства. Вместо полгектара чая в 1921 г. в настоящее время
площади под «зеленым золотом» составляют около 10000
гектаров. Передовые колхозы Абхазии, такие, как артель им.
В. И. Ленина, Гальского района, получают высокие урожаи
чая, собирают до 5 000 кг зеленого чайного листа с гектара.
Чайная культура служит основным источником растущих до^
ходов многих колхозов (например, крупного чайного колхоза
«Дурипш», Гудаутского района, и др.).
Культура цитрусовых, получившая широкое развитие так-*
.же при Советской власти, прочно вошла в сельское хозяйство
Абхазии и служит одним из источников повышения
материального благосостояния трудящихся (площади под цитрусовыми
насаждениями — мандаринами, лимонами, апельсинами,
грейпфрутами, кинканами и др. — превышают 4 000 гектаров).
Среди вновь внедренных технических культур имеются
китайский тунг (из его семян добывают жирное масло олифу,
.дающую высококачественные лаки), эвкалипты, пробковый
дуб, бамбук, камфорный и благородный лавры, эвкоммия,
маслины (оливковое дерево), фейхоа, эфиромасличные
субтропические растения (лимонный эвкалипт, базилик, казанлыкская
роза, жасмин, пачули, леванда и розовая герань), масла
которых широко применяются в парфюмерии.
Из плодовых следует упомянуть культивируемые издавна
замечательные местные сорта яблок и груш, персики, фундук,
грецкий орех, инжир, алычу, гранат, айву, кизил, восточную
(японскую) хурму и др.
В Абхазии произрастает много сортов винограда.
Наибольшее хозяйственное значение имеют высококачественный
низкоствольный грузинский сорт «Цоликаури», получивший
здесь большое распространение за последнее время, и
вьющийся по деревьям высокоствольный сорт «Изабелла», из
которого приготовляются хорошие местные красные и розовые
вина («Изабелла», «Лыхны», «Букет Абхазии» типа
портвейн, «Псоу» и др.). Возрождается возделывание некоторых
лучших местных сортов, прежде всего, прославленного
абхазского винограда «Качич».
Широкое развитие получает и шелководство. В 1960 г. по
сравнению с 1924 г. продажа государству коконов тутового
шелкопряда увеличилась в 12 раз.
Наряду с новыми ценнейшими культурами, получившими
условия для промышленного разведения развиваются и тра-<
диционные сельскохозяйственные культуры.
Так, кукуруза, остающаяся основной потребительской зер-
повой культурой, по-прежнему занимает важное место в сель«
скохозяйственном производстве республики. Колхозники
Абхазии уделяют также большое внимание росту
животноводства и его продуктивности, расширению кормовой базы,
повышению молочной продуктивности скота.
627

Большую роль в сельскохозяйственной экономике игр а юг
совхозы, из которых 10 субтропического направления.
Большинство из них представляет собой крупные и хорошо нала-»
женные хозяйства. В совхозах Абхазии около 4 тыс. гектаров
занимают плантации многолетних и однолетних субтропиче-*
ских культур (чая, цитрусовых, тунга, бамбука, а также
плодовых и винограда). Так, в Гальском районе имеются Ачиг*
варский и Сидский чайные и Кохорский цитрусовый совхозы,,
в Очамчирском — Моквский чайный и Тамышский эфиромас-*
личный совхозы, Гульрипшском — цитрусовый совхоз «Ильич»,,
плодовоовощный «Диоскурия», Эшерский цитрусовый учхо&
и совхоз «Питомник», занимающийся выращиванием
различных саженцев, Гудаутском — цитрусовый совхоз «Псырдзха»
и Бамборский виноградарный совхоз, Гагрском —
цитрусовый, животноводческий и крупный Пицундский овощно-живог-
новодческий совхозы, а также большая птицефабрика..
Имеются, кроме того, совхоз лекарственных растений,
цветоводческий питомник Моссовета близ Н. Афона и Кодорское*
цветочно-луковичное хозяйство Ленинградского горсовета.
При всем том впереди еще много работы. Для того, чтобы
выполнить решения партии и правительства о крутом
подъеме сельского хозяйства нашей страны, требуется выше под-»
нять культуру земледелия, улучшить планирование сельско-*
хозяйственного производства с учетом климатических и поч-»
венных условий Абхазии, необходимы освоение новых земель,,
повышение плодородия почвы, оснащение всех хозяйств ма->
шинами, механизация трудоемких работ, широкое внедрение
достижений агрономической науки и опыта передовиков и*
новаторов производства для рационального использования
каждого участка.
Большую часть наличной площади занимают леса,
болота, залежи, малопродуктивные выгоны, заросли кустарников:
и пр. Для освоения новых земель в целях производства чая,
цитрусовых и других культур создана Очамчирская межрай->
онная машинно-мелиоративная станция, оснащенная корче-*
вателями-собирателями, бульдозерами, скреперами,
экскаваторами и другими современными сельскохозяйственными ма^
шинами. Они помогают колхозам в борьбе за превращение-
диких зарослей в цветущие чайные и цитрусовые плантации
или в пастбища. В частности, значительные работы по оеуше-»
нию болот проведены «Колхидстроем» на Ингуро-Хумушкур-
ском массиве (юго-восточная часть Гальского района), а
также на Атарском плато, Киндгской (Очамчирский район) и:
Гагрско-Пицундской низменностях. Кроме того, в Гальском
районе созданы три государственные защитные лесные
полосы.
Абхазская деревня все больше испытывает благотворное
влияние социалистического города. Выросли и похорошели го*
628

рода Абхазии как республиканского значения — Сухуми и
Ткварчели, так и районные центры — Гагра, Гудаута, Очам-*
чире, Гали (еще в начале 30-х годов на месте 'последнего
находился небольшой сельский населенный пункт). В 1942 г. на
карте СССР появился новый город — Ткварчели, выросший за
короткий срок на недавно диких берегах р. Галидзга,
насчитывающий десятки тысяч рабочих, служащих, интеллигенции.
Преобразился Сухуми — столица Абхазской АССР, быст*
ро растущий экономический, культурный и научный центр
республики. До революции это был небольшой торговый городок,
неблагоустроенный, плохо освещенный, лишенный
канализации, а сейчас — быстро растущий современный город со
значительными промышленными и коммунальными
предприятиями. Вместе с тем Сухуми — замечательный город-сад с
красивейшими в стране пальмовыми аллеями, магнолиями, олеандр
рами и другими экзотическими растениями. Причем ежегодно
здесь высаживается до 150 тысяч корней разных декоративных
растений. Сухумский ботанический сад Академии наук
Грузинской ССР, являющийся одним из лучших в Советском
Союзе, занимает около 120 гектаров и располагает богатейшей
коллекцией редких субтропических растений, завезенных сюда
из 25 стран мира.
Далеко шагнули вперед здравоохранение и курортное
«строительство. В Абхазии сейчас до 250
лечебно-профилактических и курортных учреждений. Только в сельских
местностях имеются 32 участковые больницы, 25 амбулаторий, 90
•фельдшерско-акушерских пунктов, два родильных дома, 37
детских яслей. Ничего этого не знала прежде абхазская
деревня (до революции имелось всего две сельские больницы,
каждая на 6 кроватей, и два фельдшерских пункта; врачей
же в 1913 г. во всей Абхазии насчитывалось восемь, а в 1960 г.
их было свыше 1 100 человек). Уничтожена малярия — жестов
кий бич жителей старой Абхазии (большая работа в этом
направлении была проведена организованной в 1921 г.
Сухумской центральной малярийной станцией и созданным на ее
базе в 1926 г. Абхазским тропическим институтом под
руководством проф. Н, Рухадзе). В 1921 г. в Абхазии функциони*
ровало всего два частных санатория. С тех пор курортная
сеть выросла до 60 санаториев, домов отдыха, пансионатов и
туристских баз, в основном сосредоточенных в таких широко
известных в нашей стране климатических курортных местах,
как Гагра, Н. Афон, Рица, Пицунда, Мюссера, Гудаута, Су*
хуми и его окрестности, Гульрипш, Ткварчели и др.
Неузнаваемо преобразился район Гагрской группы
курортов. Исключительная красота и богатство природы не->
^большого поселка, каким была Гагра в конце XIX в., не могли
дае обратить на себя внимания царского правительства, рус-
629

ской знати и буржуазии. Поэтому еще в 1901 г. было
отпущено 3 млн. руб. на устройство Гагрской климатической
станции, нескольких вилл и приморского парка. Затем начали
строить здесь частные дачи, разводить сады. Однако в
дореволюционной Гагра не было санаториев и домов отдыха,
отсутствовало медицинское обслуживание, не было ни одной
больницы, свирепствовала малярия, работал только один зрач.
После Октябрьской революции Гагра превратилась в
настоящее место отдыха для трудящихся, в первоклассный
вечнозеленый приморский курорт всесоюзного значения. Бывшие
На высокогорном озере Рица.
дачи богатых помещиков и буржуазии превращены в
здравницы, в места охраны народного здоровья. Ежегодно здесь
строятся новые санатории и дома отдыха, созданы десятки
лечебно-профилактических учреждений, проведены большие
работы по осушению болот, ликвидирована малярия,
расширяется и благоустраивается приморский парк, проведена
широкая асфальтированная автотрасса, железная дорога
связывает курорт с Москвой и Тбилиси и т. д.1.
В настоящее время Гагра является все более растущим"
центром целой группы приморских и горных курортов,
горного туризма и экскурсий. Здесь находятся такие
привлекательные места, как Пицунда, Леселидзе (б. Ермоловское),
живописнейший высокогорный курортный район озера Рица
и минеральных источников Ауадхара, богатейший по своей
флоре и фауне Рица-ауадхарский заповедник и др.
Таким образом, Абхазская АССР — первоклассная
народная здравница всесоюзного значения. Мягкий приморский
климат, красота горных пейзажей, бальнеологические богатства,,
десятки оснащенных новейшей медицинской аппаратурой до-
1 А. Л. Григолия. Гагрская группа курортов. Москва. 1956, стр. 5—б
630

мов отдыха и санаториев с каждым годом привлекают сюда
сотни тысяч гостей со всех уголков Советского Союза, а
также зарубежных стран.
Большое внимание уделяется физическому воспитанию
молодежи. Наряду с народными традиционными видами спор-*
та (конный спорт, стрельба в цель и др.) получили широкое
распространение почти все формы современной физической
культуры (водный спорт, футбол и др.). Во всех городах
имеются стадионы и спортивные площадки. В Сухуми
функционируют прекрасный спортивный зал и спортивная школа. Вместе
с тем Абхазия является местом тренировок многих всесоюз-»
ных спортивных коллективов и проведения соревнований на
первенство Союза. В частности, в сел. Эшера создана спор**
тивная база, имеющая всесоюзное значение, и т. д.
Как известно, до восстановления ленинских норм партий-*
ного, государственного и хозяйственного руководства в Абха*
зии имели место администрирование, зажим критики, грубые
нарушения социалистической законности и национальной по-»
литики, что нанесло громадный ущерб росту экономики и
культуры в республике.
Однако благодаря решительным мерам, принятым ЦК
КПСС, а также ЦК КП Грузии и местными партийными орга«
низациями указанные нарушения были исправлены. Была
создана нормальная, спокойная обстановка для работы.
Окрепла дружба народов. Забота и внимание партии и пра*
Бительства воодушевили трудящихся на новые трудовые
подвиги.
Большие успехи достигнуты в Абхазии в области
народного образования, культуры, науки, искусства, национального
по форме, социалистического по содержанию.
За годы Советской власти произошла подлинная
культурная революция. Одним из важнейших достижений
является создание местной советской интеллигенции. Если до
Октябрьской революции одна десятая часть населения не
умела ни читать, ни писать, то теперь Абхазия — республика
сплошной грамотности. Осуществлено всеобщее семилетнее
обучение. Край покрылся густой сетью начальных школ.
Большое развитие получило среднее образование, которое по
существу создано за годы Советской власти. В 1960 г. в
Абхазии было 65 тыс. учащихся, а в 1965 году — свыше 92 тысяч
человек (до революции — 8 000), в том числе около
10 тыс. обучалось в 111 средних школах (в дореволюционной
Абхазии из 156 школ только три являлись средними). Всего
в республике 443 школы, в том числе 8 школ-интернатов,
причем в 1964—1965 учебном году в интернатах обучалось около
2 060 человек1.
1 «Сов. Абхазия», 24 июля, 1965 года (№ 144).
631

В школах обучение ведется на абхазском, грузинском,
армянском и русском языках (до революции преподавание на
абхазском языке почти отсутствовало). Только в Сухуми имеется
30 учебных заведений, в том числе Государственный
педагогический институт имени А. М. Горького (с абхазским,
грузинским и русским секторами), Грузинский институт
субтропического хозяйства, индустриальный техникум,
фельдшерская школа и др.
С каждым годом растет культурный уровень народа. Тру-»
дящиеся располагают широкой сетью профсоюзных, колхоз*
Новое здание Сухумской Абхазской средней школы им. Н. А. Лакоба,
отметившей свое столетие в 1963 году. (В 1863 году здесь была открыта
Горская школа, через которую прошла большая часть абхазской
интеллигенции старшего поколения).
ных и ведомственных культурно-просветительных
учреждений. В Абхазии около 300 массовых библиотек (до революции
их было всего 3), в том числе специальные библиотеки в
научных организациях и Республиканская библиотека в Сухуми,
свыше 220 клубов и Домов культуры, несколько парков
культуры и отдыха. До Советской власти в Абхазии почти не было
киноустановок, а в 1960 г. их работало 170, в том числе 61 —
в сельских местностях. В Сухуми работают телевизионная
ретрансляционная и радиовещательная станция, ведущая
передачи на абхазском, грузинском и русском языках.
Неразрывной составной частью быта стала книга.
В Абхазском государственном издательстве с каждым
632

годом выпускается все больше книг на абхазском, грузинском
и русском языках (например, в 1958 г. было издано 154
названия общим тиражом около 260 тыс. экз.). В Сухуми выходят
три областные газеты на абхазском («Апсны капш»),
грузинском («Сабчота Абхазети») и русском («Советская Абхазия»)
языках, а в трех районах — районные газеты. На абхазском
языке в два месяца раз издаются
литературно-художественный и общественно-политический журнал «Алашара» (с
1955 г.) и детский журнал «Амцабз» (с 1957 г.).
В Сухуми и его окрестностях работает несколько
творческих и 12 научно-исследовательских учреждений, в том числе
Союз писателей Абхазии, Абхазский институт языка,
литературы и истории имени Д. И. Гулиа АН Грузинской ССР.
Абхазский государственный музей, Дом народного творчества,
Абхазское отделение Союза советских художников Грузии,
Абхазский филиал Института курортологии и физиотерапии
Грузинской ССР, Институт экспериментальной патологии и
терапии Академии медицинских наук СССР (организован на
базе Сухумского обезьяньего питомника, существующего с
1927 г.), Сухумский филиал Всесоюзного
научно-исследовательского института чая и субтропических культур (ВНИИЧиСК),
Абхазская зональная табачная станция Всесоюзного научно-
исследовательского института табака и махорки, Сухумская
зональная опытная станция Всесоюзного
научно-исследовательского института синтетических и натуральных душистых
веществ Главпарфюмера, Сухумская Всесоюзная станция
влажно-субтропических культур Министерства сельского
хозяйства СССР, Абхазская лесная опытная станция (в Очам-
чирском районе), Сухумская опытная станция
научно-исследовательского института защиты растений, опорный пункт
Института садоводства, виноградарства и виноделия
Академии наук Грузинской ССР и др. Около 250 научных
работников (в том числе доктора и кандидаты наук) работают
сейчас в Абхазии (до революции их насчитывалось всего лишь
несколько человек, а докторов и кандидатов, разумеется,
вообще не было).
За годы Советской власти большое развитие получили
искусство и литература Абхазии. В Сухуми имеется
художественная школа. Работают два театра — драматический и
летний театр филармонии. При Абхазской государственной фи-
лармонии функционируют Ансамбль песни и танца и
Государственный эстрадный оркестр Абхазии, эстрадный
коллектив «Приезжайте к нам, в Сухуми!», а также музьгкально-
литературный (лекторий. Открыты музыкальные школы в
городах и районных центрах. Только в Сухумском
музыкальном училище ^мени Д. Аракишвили обучаются сотни юношей
и девушек.
633

В Государственном драматическом театре Абхазии в
тесном творческом содружестве работают грузинский и
абхазский драматические коллективы. Только после
установления Советской власти абхазский народ впервые получил воз-»
можности для создания и развития своего национального
профессионального театрального искусства1. Уже в 1921 г. по
инициативе Главполитпросвета организуется абхазская
театральная труппа под руководством Д. И. Гулиа, которая
разъезжала с постановками по городам и селам Абхазии
(представления давались на открытых балконах домов, а зрители
сидели на траве, так как более подходящих помещений в
деревнях не было).
В 1928 г. создается абхазский сектор Сухумского
академического театра под руководством С. Т. Бжания. Много сил
и энергии отдал развитию абхазского искусства К. Ф. Дзид-
зария. В 1926 г. был приглашен режиссер В. Кривцов,
который явился перзым учителем молодых абхазских актеров. В
1930—1931 гг. в Сухуми организуется абхазская
драматическая студия, возглавляемая В. Домогаровым.
Абхазский национальный театр был открыт 9 декабря
1930 г. постановкой пьесы грузинского поэта и драматурга
С. Шаншиашвили «Анзор». Так молодым коллективом
абхазского театра было начато успешное осуществление
постановок многоактных оригинальных и переводных пьес, в том
числе произведений классической драматургии.
Большое значение в росте национальных театральных
кадров имело открытие в 1935 г. абхазской студии при
Тбилисском драматическом театре имени Руставели. В 1939 г.
группа студийцев, закончив учебу под руководством народ-:
кых артистов СССР.А. Хорава и А. Васадзе. вернулась в род-
1 Отчасти уже говорилось об истоках абхазского театрального искус-
ства. Это народные обряды, игры, устное творчество, выступления
импровизаторов, певцов-сатириков (ахьзыртэо&ы), народных комиков «ке-
чеков» с элементами драматического действия, инсценировки первым
абхазо-грузинским хором под руководством Д Лолуа абхазских народных
песен, например, песни раненого A914) к др. С 1915 г. сухумские учащиеся
ставили инсценировки С. Ашхацава исторической повести Мордовцева
«Прометеево потомство», в 1917 г. педагог П. Шакрыл организовал в
г. Очамчире абхазский хоровой и драматический кружок; в 1918 г.
известный театральный художник А. К. Шервашидзе, работавший долгие годы в
Мариинском театре, вместе со своей женой — актрисой Н. И. Бутковской —
и театральным деятелем Н. Н. Еврейновым открыл в Сухуми
драматические курсы, просуществовавшие, однако, лишь несколько ^есяцев; з
Сухумской учительской семинарии по инициативе Д. И. Гулиа был организован
литературно-драматический кружок, объездивший немало абхазских
селений, но в условиях буржуазно-меньшевистской диктатуре он также не мог
развернуть свою деятельность и в 1919 г. прекратил существование.
(Театральная энциклопедия, т. 1. М., 1961, стр. 31—32).
634

ной театр и составила его основной костяк, вокруг которого к:
настоящему времени выросли значительные артистические-
силы (народные артисты Грузинской ССР — Л. Касландзия,
А. Агрба, Ш. Пачалия, Р. Агрба, М. Зухба, А. Аргун-Коно-
шок; заслуженные артисты Грузинской ССР — М. Пачалия,
С, Кобахия, Я. Чочуа; народные артисты Абхазской АССР —
Е. Шакирбай, М. Кове, Д. Миквабия; заслуженные артисты
Абхазской АССР — И. Кокоскерия, М. Касландзия, Н. Авидз*
ба, В. Дбар и др.)- В послевоенный период коллектив попол-*
нился способными молодыми актерами и -режиссерами: Н. Эш-
ба, Э.'Когония, Н. Камкия, С. Агумаа, X. Джопуа, М. Кобахиа,.
Н. Чикавани, Ч. Джения и др.
Постепенно улучшался репертуар театра, росло
мастерство актеров. Они показали абхазскому зрителю немало
замечательных спектаклей. Рост абхазского театра, его
профессиональная зрелость видна на многих его работах. Начав
свою деятельность с инсценировки народных преданий, театр
упорным трудом прокладывал себе путь к большому реали-'
стическому искусству. Главное место в его творческой работе
занимает актуальная тематика, современная жизнь
трудящихся Абхазии, создание положительных образов наших со->
временников1.
Абхазия, ее природа, ее памятники и обитатели всегда
вызывали к себе живой интерес художников — грузинских,,
русских, иностранных. Имеются и художники из самих абха^
зов. Первым из них является упомянутый выше крупный-
театральный деятель и исследователь искусства, старейший
художник (ему сейчас около 95 лет) А. К. Шервашидзе, жи-»
вущий уже давно за границей (во Франции), долгие годы
работавший в петербургском Мариинском театре. С открьн
тием в 1935 г. в Сухуми художественной школы налажи-*
вается подготовка художников из местных национальностей.
Б) частности, из стен этой школы вышли учившиеся затем в.
Тбилисской академии художеств первые советские художник
ки-абхазы: И. Е. Кортуа, Н. Халваш, художник-искусствовед.
Л. А. Шервашидзе, гравер, график и портретист Г. Д. Гулиа
(он же известный писатель). Успешно работают первые
абхазские скульпторы М. Э. Эшба, С. Иванба, Л. Тания и др. &
1955 г. в Сухуми вновь была открыта художественная школа,,
где под руководством ее директора художника Н. О. Табука*
швили ведется большая работа по выявлению и обучению
основам изобразительного искусства молодых людей из числа,
коренных жителей.
Крупнейшим достижением в развитии культуры недавно*
* См. М. А. Лакербай. Очерки истории абхазского театрального искус-
сгва. Сухуми, 1957.
635»

еще бесписьменного абхазского народа является создание на«
циональной литературы.
Абхазская художественная литература в настоящее
время занимает достойное место в ряду молодых советских
литератур. За годы Советской власти она окрепла и возмужала.
Обогатилось творчество представителей старшего поколения
литераторов, выросли новые творческие кадры. Начиная с
конца 20-х гг. абхазская литература постепенно выходит из
ч:воих узких рамок, расширяется выбор объекта изображения,
вопросы дореволюционной жизни и фольклорно-этнографиче-
ские мотивы постепенно уступили место разнообразной
актуальной тематике, изображению современности. В ней находит
все более полное отражение прошлое и настоящее абхазского
народа.
Крупнейшим
представителем абхазского
художественного слова являлся
основоположник абхазской
литературы, народный поэт
Абхазии, известный советский
писатель Дмитрий
Иосифович Гулиа A874—1960), с
именем которого
неразрывно связаны зарождение и
развитие абхазской
литературы. Творчество
Дмитрия Гулиа расцвело за годы
Советской власти,
произведения его наполнились
новым, социалистическим
содержанием (роман „Кама-
чич44, короткие рассказы,
социально - психологическая
драма „Призраки44, поэмы
Народный поэт Абхазии „Осень в деревне , „Мой
Д. И. Гулиа A874—1960). очаг44, многочисленные
стихотворения, в которых автор
ярко рисует экономический и культурный рост родной
страны). Значительны его заслуги и в деле перевода на
абхазский язык лучших памятников русской и грузинской
литератур, в том числе „Слова о полку Игореве44 (в
соавторстве с М. Гочуа) и „Витязя в тигровой шкуре44 Руставели.
Большой вклад в абхазскую литературу внесли замеча*
тельный прозаик, основоположник национальной драматургии
Самсон Чанба A888—1937), рано умерший талантливый поэт
Иуа Когониа A903—1928), первый абхазский романист Иван
Папаскири, известный поэт и ученый-филолог Баграт Шинку-
ба, новеллист и драматург Михаил Лакербай, молодой способ-
*36

ный прозаик Алексей Гогуа и др. Ныне над развитием родной
литературы успешно работает целая плеяда старшего и млад-»
шего поколения абхазских литераторов. Почти все они вышли
из деревни и тесно с нею связаны, что не могло не отразиться
на выборе ими объекта изображения, вообще на характере
молодой литературы, особенно на ранних этапах ее истории.
Огромное значение для формирования и развития абхаз-»
ской литературы имеет влияние русской и грузинской
литератур, из которых на абхазский язык переведены многие
произведения. Вместе с тем издание произведений абхазских авто*
ров на грузинском и русском языках содействует выходу
абхазской литературы на широкую читательскую арену. Так,
только за последнее десятилетие в тбилисских и московских
издательствах опубликованы несколько книг избранных
произведений Д. Гулиа1, «Темыр» И. Папаскири, первый
роман в стихах «Мои земляки» и сборники стихов Б. Шин-
куба, повести Г. Гулиа, сборники стихов, поэм и расска-»
зов И. Тарба, К. Агумаа, А. Ласуриа, К. Ломиа, М. Па^
паскири, «Абхазские новеллы» «М. Лакербай, повести Ал. Го-
чуа и др. В 1958 г. выпустили в Москве первую «Антологию
абхазской поэзии».
Событием большого значения было проведение в 1957 г.
Декады абхазской литературы и искусства в Тбилиси, пока^
завшей творческие достижения и рост культуры, литературы
и искусства абхазской республики.
История социалистического строительства в Абхазской
АССР — это яркий пример того, как партия обеспечивает
всестороннее развитие всех наций и народностей, проявляя,
как учил В. И. Ленин, «громадную внимательность к
интересам различных наций»2 — малых и больших.
В своем приветствии в связи с 40-летием Советской
Абхазии Центральный Комитет КПСС, Президиум Верховного
Совета и Совет Министров СССР писали: «Победа
Советской власти открыла перед Абхазией богатейшие перепек-»
тивы. За прошедшие четыре десятилетия трудящиеся
Абхазии в тесном единстве с другими народами Грузии, при брат-»
ской помощи всех народов нашей страны совершили глубок
кие социально-экономические преобразования, добились боль-
ших успехов в развитии народного хозяйства, науки и куль-*
туры»3.
1 Как отмечал К. Симонов, «стихи и проза писавшего на абхазском
языке Дмитрия Гулиа многократно изданы в многочисленных переводах и,
во всяком случае, не менее широко известны, чем написанные на русском
языке «Весна в Сакене» и другие повести его сына Георгия Гул на».
(К. Симонов. Развивается интернациональная культуоа. «Правда», 1.Х.61).
2 В. И. Ленин, Соч., т. 33, стр. 349.
3 «Советская Абхазия», 4 марта 1961 г.
637

Глава XXXVII
ПРЕОБРАЗОВАНИЕ АБХАЗСКОЙ ДЕРЕВНИ
Среди абхазов различаются три территориальные
группы: гудаутская, или бзыбская (бассейн р. Бзыби), абжуй-
чжая (бассейн р. Кодора) и самурзаканская (на границе Мег-*
релии). Восходя к старинному территориально-племенному
делению, эти группы в прошлом обладали заметно
выраженными диалектными и культурными особенностями, теперь по-.
степенно стирающимися з процессе консолидации абхазской
социалистической нации. По данным всесоюзной переписи
населения 1959 года количество абхазов в СССР составляет
71 тыс. человек1.
Знакомясь с современным этнографическим бытом
абхазского народа и сравнивая его с отошедшим в область
преданий старым бытом, нельзя не поразиться тем, какой
громадный скачок совершили трудящиеся Абхазии в своем
развитии за короткий срок. Великая Октябрьская революция
вовлекла все народы нашей страны в общее русло советского,
социалистического развития, избавила их как от
экономического, национального и духовного угнетения, так и от многих
консервативных, вредных традиций и обычаев. Изменения и
улучшения в быту происходят на основе общего культурно-
экономического развития всей Советской страны2. Из отсталой
в недалеком прошлом аграрной колониальной провинции
царизма Абхазия превратилась в цветущую республику с
развитой промышленностью, транспортом, торговлей, сельским
хозяйством, в страну с культурным и обеспеченным
населением.
«Исчезновение» расстояний. В бездорожном прежде крае
созданы современные пути сообщения. Сейчас уже никого не
удивишь автомашиной, так как среди колхозников немало
владельцев собственных легковых машин. Бытовавшая еще
не так давно скрипучая абхазская арба, узкая, с двумя
низкими круглыми колесами из цельного дерева, служившая для
перевозок незначительных тяжестей по ровной местности на
самых коротких расстояниях, осталась в основном только в
памяти стариков. Вместо хрупких висячих мостиков из
прутьев или виноградных лоз, устраивавшихся в горных
теснинах для пешеходного сообщения, которые так качались, что
непривычный не осмелился бы по ним ступать, в настоящее
время через абхазские реки перекинуты современные мосты.
Сохранились лишь воспоминания о тех временах, когда раз*
ливы рек неделями, а то и больше, прерывали сообщение меж-'
ду разными частями страны, так как не везде имелись не
1 «Известия», 4 февраля 1960 г.
2 См. Л. X. Акаба. Абхазцы Очамчирского района. «Кавказский
этнографический сборник». I. М., 1955.
63В

только мосты, но и те маленькие каюки древней конструкции,
большей частью из одного выдолбленного дерева, длиною
иногда до 3 саженей, которыми пользовались
преимущественно жители приморских деревень (между прочим, и реки стали
разливаться меньше и реже, чем раньше, потому, очевидно,
что в низменных и предгорных местах нет уже тех
непроницаемых лесов с лиаками и виноградными лозами, стволы
которых, по свидетельству Д. Бакрадзе, достигали 1,5 аршина в
окружности и, взбегая на деревья, сплетая их, протягивались
от одного к другому и третьему и опускались на землю
многочисленными ветвямиI.
«Расстояний больше нет», — говорят абхазы, которые не
так давно поздравляли человека, если ему удавалось
благополучно совершить поездку из своей деревни в какой-нибудь
даже ближайший пункт и обратно2.
На что способна земля. В абхазской деревне уничтожены
капиталистические отношения и проведена глубокая
социальная и техническая реконструкция сельского хозяйства.
Вместо мелких крестьянских хозяйств с прадедовскими орудиями
Туда, созданы, как сказано, десятки крупных колхозов и
совхозов, все более оснащаемых передовой техникой. Соха, боро-
ка-плетенка, мотыга, кирка еще не полностью вышли из
употребления, но давно потеряли свое значение основного орудия
труда3. Тракторы разных конструкций уже давно занимают
господствующее положение в проведении пахоты и других
трудоемких сельскохозяйственных работ. Место арбы прочно
занял автомобиль. Все более внедряются в производство и
другие машины (сеялки, бороны, культиваторы, плуги и др.).
1 Д. Бакрадзе. Указ. соч., «Кавказ», № 48, 1860.
2 Это полузабытое уже приветствие гласит: «Да вернешься ты с пути!».
(Уахьцо уаалеит!). Понятно такое пожелание человеку, если учесть, что
дороги дореволюционной Абхазии были небезопасны из-за мести, воровства,
грабежей, разбоев н пр. Вот, например, некоторые факты по газетным
сообщениям. В с, Джгерда в марте 1919 года Д. Амчба убил двоих —
Т. Амчба и А. Арынба, причем первый из них был его же брат; в с. Адзюб-
жа десятью выстрелами на дороге был убит Т. Ченгелиа, а убийца из
фамилии Жаниа ушел в! лес («Апсны», 5 апреля, 1919, № 4); 3 мая 1920 года
родные братья Е. и К. Ануа попали в засаду, устроенную абреками о
глухой местности Дван, но они не сдавались и завязалась перестрелка, в
результате чего с обеих сторон было убито три человека, в том числе оба
брата, н т. д. и т. п. («Апсны», 8 мая, 1920 г., № 15).
3 Как в колхозах, так и, особенно, в личном хозяйстве колхозников по-
прежнему значительное применение находят такие старинные орудия
труда, как комбинированный железный топор-молоток (айха), цалды (аи-
тушэ)—своеобразные клювовидные железные топоры с круглым обухом л с
широко раскрытой втулкой для посадки на топорище и др. Кое-где,
например, в отдельных селениях юго-восточной Абхазии, еще употребляются
описанные выше легко управляемые деревянные пахотные орудия с
железным лемехом, главным образом в горных каменистых местах, для
обработки небольших и узких полос, все реже и реже, но пока еще встречаются
также арбы и др.
639

Электрификация сделала серьезные успехи, которые растут с
каждым годом.
Если до революции преобладало производство кукурузы,
а из технических культивировался только табак, то в
настоящее время все более увеличивается удельный вес площадей
новых ценнейших технических и субтропических культур' —
чая, цитрусовых, эфироносов, тунга и др. Девять колхозов и
два специализированных совхоза занимаются выращиванием
таких эфиромасличных культур, как герань, базилик, пачули,
ветиверия, казанлыкская роза. Кукуруза, которая по-прежне-
Абхазская арба, запряженная парой волов — один из уходящих на наших
тлазах элементов1 хозяйственного быта современных абхазов (сел. Хуап,
Гудаутского р-на, 1960 г.).
му остается основной зерновой культурой для местного насе^
ления, получила дальнейшее развитие, усовершенствовалась
ее обработка (рядовой способ посева, культивация и др.).
Появились замечательные мастера социалистического
земледелия — герои труда, новаторы колхозного производи
ства. Выросли местные национальные кадры агрономов,,
врачей, зоотехников, председателей колхозов, бригадиров,
звеньевых, заведующих фермами, лаборантов, механиков,
электротехников, шоферов, трактористов, машинистов, учет-*
чиков, бухгалтеров и т. д.
Под влиянием и с помощью социалистического города
интенсивно происходит процесс выравнивания условий быта
трудящихся города и деревни, в силу чего современ*
640

ный быт абхазского колхозника все более резко
отличается от дореволюционных условий жизни крестьяне
ства. Фабрично-заводские изделия вытеснили вещи ку-»
старного или домашнего изготовления. Доступностью
фабричных товаров объясняется и то, что абхазские крестьяне
почти оставили занятия по возделыванию льна, конопли, хлоп-*
ка. Кукуруза на приусадебных участках также не занимает
уже доминирующего положения, уступив место новым, более
доходным культурам, таким, как цитрусы, новые сорта
винограда, фрукты, огородные культуры (не в очень далеком
прошлом абхазы мало были знакомы, например, с
помидорами, капустой и пр.). Нет также необходимости занимать
земельную площадь приусадебного участка табаком и чаем,
которые являются основными культурами колхозных планта-»
ций. Дальнейшее развитие получило виноградарство-и
виноделие (правда, исчез целый ряд сортов абхазского винограда,
если не считать отдельных селений, как, например, Ачандара,
где еще встречаются дворы, получающие десятки ведер
прекрасного вина от редкого сорта «Качич»),
Старые абхазы, видя вокруг множество новых культур,
возделываемых на их древней земле, говорят: «Мы только
теперь узнали, на что способна наша земля». (Абыржэы ауп
хадгьыл иалаз анаадыр).
Изменения в области животноводства. Если до
революции скотоводство у абхазов чосило экстенсивно-отгонный
характер, на равнине преобладал крупный рогатый скот
(коровы, буйволы), а в предгорной зоне и ущельях — мелкий
рогатый скот, главным образом козы, и мало практиковалось
стойловое содержание скота, который в основном находился
на подножном корму, то в настоящее время товарное ското-<
водство составляет преимущественно крупный рогатый скот,
удельный же вес мелкого рогатого скота в колхозных стадах
незначителен, причем коз, а частично и овец содержат в
основном предгорные абхазские колхозы и колхозники. За
последнее время получило значительное развитие
свиноводство, имеющее важное товарное значение. Почти не стало
мулов (агужь) — гибридов кобылы и осла, которые, отличаясь
долговечностью (живут до 40 лет), меньшей восприимчивостью
к заболеваниям, нетребовательностью к кормам и условиям
содержания, большой силой, выносливостью и
приспособленностью для поездок по горам, имели раньше значительное
распространение в Абхазии как вьючно-верховое животное.
Резко снизилось и количество ослов, которых мало уже стало
даже в горных деревнях. Заметно сократилось коневодство и
буйволоводство, что объясняется, в частности, растущей меха-»
низацией сельскохозяйственного производства и развитием
современных путей и средств сообщения. Исчезает бытовав-*
41. Ш. Д. Инал-ипа
641

шая до начала XX в. древняя порода кавказской домашней
собаки со стоячими ушами, имевшейся раньше в каждом
хозяйстве, особенно у пастухов, для защиты скота от воров и
зверей.
Вместе с тем, в отличие от дореволюционного времени,
крупный рогатый скот теперь содержится в стойле, во многих
колхозах имеются животноводческие и птицеводческие фермы,
построены и строятся обширные и удобные помещения для
скота, заготавливается страховой запас корма в виде силоса,
а также, по-прежнему, в виде кукурузной чалы, сена и др.
Наряду с этим в области животноводства сохраняют свою
силу многие разумные традиции и веками выработанные навыки,
в том числе практика отгона скота на летние альпийские
пастбища, причем в горах пасут уже не только мелкий, но и
крупный скот, а также, как и прежде, лошадей. Оставлено мечение
скота. Некоторые зажиточные колхозники в своем личном
хозяйстве содержат по нескольку коров, верховую лошадь,
несколько десятков голов мелкого рогатого скота, свиней,
кур и пр.
Пчеловодство. Из традиционных хозяйственных занятий
абхазов следует указать также на пчеловодство. Выше уже
говорилось о наличии в Абхазии благоприятных условий, з
том числе ценнейшей породы местных пчел и богатейших воз*
можностей для развития этой отрасли сельского хозяйства,
имеющей, как мы видели, глубоко уходящие корни в
юго-восточном Причерноморье (Аристотель в своей «Истории о
животных» писал, что «...в Понте есть порода пчел,
отличающихся чрезвычайной белизной и производящих мед дважды в
месяц»I.
После Октябрьской революции пчеловодство, дающее
высокоценные пищевые продукты, а также важное сырье для
ряда отраслей промышленности и медицины, продолжает
развиваться в Абхазии на более культурной основе. Из
примитивных дуплянок пчелиные семьи переводятся в
усовершенствованные ульи; в работе на пасеках широко внедряются
достижения науки и опыта новаторов сельского хозяйства, что
позволяет получать гораздо более высокие сборы меда и
воска2. Организовано пчеловодческое товарищество «Абхазская
пчела», объединяющее немало любителей-пчеловодов в целях
всемерного содействия развитию пчеловодства в республике.
Высокогорные селения Псху и поселок Хабью Ачандарского
сельсовета объявлены заповедниками чистопородной
абхазской пчелы. В особенности Хабью некоторыми считается ро<
диной этой высокопродуктивной пчелы, для сохранения
которой в чистом виде и объявлена эта местность заповедником.
1 В. В. Латышев. Указ. соч., ВДИ, 2, 1947, стр. 325.
2 М. Т. Бгажба. Пчеловодство в Абхазии. Сухуми, 1956, стр. 4.
642

Здесь имеются богатейшие угодья медоносной флоры: липа,
каштан, акация, клен, лавровишня, азалия, самшит и многие
другие, которые, к сожалению, все еще недостаточно
используются.
Абхазы, живущие в таких местах, издревле и с большим
знанием дела занимаются пчеловодством, которое и теперь у
них является одним из основных занятий. Сбор меда здесь
длится три с лишним месяца; качку меда проводят через
каждые 7—10 дней и за сезон на одну пчелосемью получают по
40—50 и больше килограммов меда.
В колхозах Псху, Лата и других селений, а также в
совхозе имени Ильича созданы образцовые племенные пасеки.
Большое внимание уделяется распространению и акклимати-'
зации абхазской пчелы, С этой целью вблизи гор. Сухуми соз*
дан крупный государственный пчелопитомник,
разрабатывающий правила по разведению и содержанию пчел в
Абхазии с учетом достижений науки и опыта передовиков, а также
поставляющий пчелиных маток абхазской породы во все
уголки Советского Союза.
Промыслы. Население Абхазии занимается охотой1. В
сел. Эшера открыт охотничий стенд, где проводятся
регулярные тренировки стрелков, соревнования на первенство
Абхазии и Грузии. Охотники Абхазии объединены в союз и охото-
общества, через которые они снабжаются на льготных
условиях оружием, боеприпасами, а также специальным
охотничьим снаряжением. Систематически устраиваются выставки
охотничьих собак, слеты охотников-промысловиков, областные
конференции и съезды охотников Грузии. Райпотребсоюзы
заключают с охотниками договоры о добыче и сдаче
государству пушнины и мехового сырья на выгодных для последних
условиях.
Около 30 процентов пушнины, добываемой в Грузии,
приходится на долю охотников Абхазии. По-прежнему, основным
видом промысла является куница. Кроме того, охотятся на
барсука, выдру, крота, нутрию, лисицу, рысь и др.
Закаленные и мужественные охотники успешно уничтожают вредных
хищников — зверей и птиц. Например, на счету старейшего
охотника Абхазии, 66-летнего Миха Адлейба (сел. Атара), в
1958 г. было 12 уничтоженных волков, 15 шакалов и 18 куниц.
Всего в 1958—1960 гг. было истреблено около 7.000 хищных
зверей (главным образом волков и шакалов) и 12.000 птиц,
приносящих вред народному хозяйству.
1 В гораздо меньших, правда, размерах, больше на мелкую дичь и
птиц, чем на крупных зверей и обитателей высоких гор и почти без
описанного выше сложного и постоянного «религиозного сопровождения».
Кроме того, охота перестала быть только частным занятием пастухов и
земледельцев, занимавшихся ею без всякой помощи, на свои скудные
средства, на свой страх и риск.
643

Вместе с тем с целью охраны фауны Абхазии
восстановлены ликвидированные в 1951 г. Рицинский, Пицундский и
Гумистинский государственные заповедники. Общая площадь,
занимаемая заповедниками и охотничьими заказниками, со-
ставляет около 100.000 гектаров (из общей площади 150.000
гектаров, занятых лесами Абхазии, где охота запрещена).
Установлены правила, сроки охоты и нормы отстрела дичи.
Все эти мероприятия положительно сказываются на
сохранении и приплоде дичи в Абхазии.
Кроме гончих собак, на охоте используются, как и
прежде, обученные соколы и ястребы для сезонной охоты на
перепелов, делающих остановку в прибрежной Абхазии во время
осеннего перелета с севера на юг. Охота на них требует нема-*
ло подготовки, связанной, прежде всего, с ловлей и
приручением ястреба1.
Ремесла и прикладное искусство. Дореволюционные
ремесла, отражавшие низкое развитие экономики и культуры,
потеряли свое значение и почти полностью отошли в прошлое.
В 20-х и в начале 30-х годов многие женщины еще
занимались ткачеством, которое сейчас оставлено почти всеми. Более
или менее сохраняются столярное и кузнечное ремесла (изго-*
товление маленьких железных абхазских топоров, цалд, но-
1 Вот как это делается. Сперва западней ловят сорокопутку, приманят
кузнечиками, а затем с неделю ее приручают, привязав ниткой к концу
длинной палки (кормят кузнечиками и мясом). После этого делают сетку
из веревок в форме равнобедренного треугольника. К двум ее сторонач
на всю длину прикрепляются две ровные палки и ставится на
возвышенном месте так, чтобы одна из палок лежала на земле, а другая легко
опиралась на колышек, вбитый в землю. Рядом с сеткой охотник устраивает
для себя укрытие — шалашик из ветвей, оставив просвет, чтобы
наблюдать появление ястреба. Заметив его, он заставляет вспорхнуть
сорокопутку, которую держит перед сеткой на протянутой палке (у птички
залеплены глаза кожей, и она может смотреть только вниз, чтобы, увидев ясгре-
ба, не испугалась и не повисла на палке). Заметив порхающую'
птичку, хищник, прижав крылья, стрелой бросается вниз, чтобы схватить
жертву. Но охотник успевает убрать птичку, обманутый ястреб со всей
силой ударяется а сетку, которая накидывается на него. Различают более
десяти различных разновидностей ястреба. Самыми лучшими для охош
считаются черный, желтый, красный и белый. Ястреб поддается довольно
быстрому приручению, для чего ходят по многолюдным местам, посадив
его на руке. На лапки ему одеваю г кожаные ноговички, а сверху
привязывается веревка, чтобы схватить его, если он попытается улететъ. К
хвосту или к ноге привешивается колокольчик для определения его
местонахождения. Чтобы не повредить ногу и спинной хребет, через плечо
накинута на него узкая ленточка, соодиняемая с веревкой на ноге. Кормят
ястреба яйцами и мясом (он ест и мышей). Первый раз, бросая ястреба
на вспугнутую собакой перепелку, охотник не выпускает из рук длинной
веревки, привязанной к ноге птицы. Поймав перепелку, ястреб садится с
ней на землю. Через некоторое время, когда убеждаются, что ястреб уже
не улетит, бросают его на дичь без всякой веревки. С энергичным
ястребом ловкий охотник может поймать в день иногда даже до сотни
перепелов, которые продаются на базаре илл с удовольствием едят сами а
жареном виде.
644

жей с роговой рукояткой и пр.), а также плетение расщеп-»
ленными прутьями различных фарм корзин, употребляемых
для сбора винограда, кукурузы и др.
В прикладном искусстве дореволюционных абхазов
большое место занимала резьба по дереву, в частности,
изготовление дверных рам, перил и ворот с разнообразными
украшениями, сувениров, деревянной молочной посуды, изящных
ложек из самшита и рога, тростей и посохов с железными
наконечниками, а также вышивание и ковроткачество (паласы,
дорожки и пр.). И в настоящее время кое-где веранды
украшаются еще оригинальной пропилочной резьбой. В некоторых
местах женщины продолжают заниматься вышиванием
платков, простынь, скатертей, занавесей, полотенец, а также
настенных украшений, состоящих из больших кусков ткани с
художественной вышивкой, аппликациями, среди которых
можно увидеть традиционное изображение оленя и вообще
животный, растительный и другой национальный орнамент
(в большинстве на предметах и вещах дореволюционного
производства).
Жилища. На фоне старых абхазских поселений,
затерянных в лесных чащах с выглядывавшими жалкими плетенками
с соломенными кровлями, особенно бросаются в глаза те
изменения, которые произошли в устройстве крестьянских
жилищ в течение последних десятилетий.
Усадебный характер и разбросанность поселений
сохраняется1. Но каждая единица площади усадьбы используется
интенсивнее и гораздо более рационально, чем это было
раньше. Двор перед домом с тенистыми деревьями, отличавшийся
прежде своими обширными размерами, в последнее время
сокращается в соответствии с величиной приусадебного участка.
Вместо слишком больших и иногда пустых дворов каждый
хозяин теперь старается расширить по-возможности площадь
под виноградники, плодовые деревья, огород, которые
имеются почти на каждом приусадебном участке.
И все же чистая зеленая полянка по-прежнему
составляет непременную принадлежность почти любого здешнего
двора. Вот как это описано у К. Симонова: «Я вижу
абхазские и мингрельские деревенские дома, чем-то похожие яа
свайные постройки,—традиция, оставшаяся от старых
времен, когда вокруг Сухум-Кале тянулись болота и топи.
Зеленые сухие и жаркие жилые комнаты на вторых этажах, а
внизу только кухни и кладовки. А перед домами от самых ворот
до самых дверей в дом — ровные, как столб, курчавящиеся
короткой травкой, чистые полянки — такие, словно хозяева
1 Например, в сел. Атара—265 крестьянских хозяйств, разбросанных без
всякого порядка по всей обширной территории села, из них 195 хозяйств
^составляют представители многочисленной фамилии Квициния. Остальные
70 дворов принадлежат 34 разным фамилиям (от 1 до 7 хозяйств каждая).
645

хотят сказать гостям: входите, и пусть ничто не мешает вам
открыть двери нашего дома!»1.
Вблизи дома абхазы строят свои хозяйственные
постройки: плетеный кукурузник на высоких столбах (апа),
помещение для коз, также высоко поднятое над землей (ацьматра),.
сарай для скота, навесы для хлева и пр. Однако «аца» имеется
уже не у всех, а зерно многие хранят в каком-нибудь
подсобном помещении жилого дома; редко встречаются и помещения
для коз. Большое внимание уделяется украшению главных,
входных ворот, делаемых часто из железа. Пасека, если она
Общий вид усадьбы колхозника Туканы Авидзба (с. Куланурхца, 1964 г.)..
есть, располагается, как и в прошлом, позади дома. Тут же
и весь приусадебный участок: личный огород колхозника,
незначительные посевы кукурузы, виноградник, плодовый
сад и пр.
Разительные перемены наблюдаются в устройстве
жилищ. Строительный материал, архитектура, внутренняя
обстановка и убранство комнат — во всем этом произошли за
последние три-четыре десятилетия коренные изменения, которые
служат ярким выражением зажиточной и со вкусом
устроенной жизни колхозника. Если раньше крестьяне жили в
плетеных и доступных всем ветрам и непогодам «пацхах самого
неприглядного вида», то в настоящее время они строят
большие деревянные, кирпичные или каменные, часто
двухэтажные дома. Вместо почти необработанных бревен и прутьев
орешника, камыша да глины, являвшихся единственными
строительными материалами для массы крестьянской
бедноты, колхозники ныне широко пользуются досками, кирпичей,
камнем, цементом, известью, оцинкованным железом, шафе-
* К. Симонов. Черты облика. (Памяти Дмитрия Гулиа). «Литерагуриаяя
газета», 12 апреля 1960 г.
646

ром, стеклом и другими современными строительными мате*
риалами.
Исчезла примитивная однокамерная круглая плетеная
хижина «аквацв», о которой шла выше речь1. Почти не
видно стало также и сравнительно более усовершен^
ствованной плетеной четырехугольной «апацхи», з
которой, наряду с «аквацв», жила основная масса крестьян-»
ского населения дореволюционной Абхазии («апацху» можно
еще кое-где встретить, например, у абжуйцев, в качестве под-»
собного помещения). Старый тип деревянного дома на
столбах (акуаскьа), который имелся прежде у одних лишь
дворян и богачей, хоть и сохраняется пока (он еще преобладает
в юго-восточных районах республики), но также проявляет
определенные тенденции к полному изживанию. Его все более
заменяет городского типа двухэтажное фундаментальное кир->
пичное или каменное жилище (например, в одном только
сел. Дурипш за последние годы построены десятки таких до-»
мов, а «акваски» старого типа насчитываются лишь единица-»
ми). Верхний этаж этих домов, меблировка которого все бо->
лее напоминает городскую, служит главным образом в каче-*
стве гостиной и спальни. В нижнем этаже протекает в основ-»
1 Летом 1960 г. в отдаленном абхазском горном селении Хуап (Гудаут-
ский район) мне удалось описать теперь уже единственный и, вероятно,»
последний в5 Абхазии (и даже на всем Кавказе) «аквацв», каким-то чудом
сохранившийся до наших дней в качесгве все еще вполне действующего,
правда, подсобного жилого помещения. У этого уникального в своем роде
архитектурного реликта история небольшая. В 1933 г. отец Датико Джикир-
ба, которому принадлежит сейчас домик, выделился из хозяйства своих
родителей и поселился недалеко от них, построив указанный «аквацв», который
с тех пор стоит на том же самом месте, не подвергаясь никаким
перестройкам. Когда хозяин умер, жилище по наследству перешло к его сыну,
упомянутому выше. Это очень типичный «аквацв»: почти совершенно круглое в
плане плетеное жилище с диаметром 5 м., а крыша представляет собой
правильный конус; холья стоят вертикально, одним концом глубоко войты
в землю и переплетены рододендроновыми прутьями; стены изнутри
обмазаны — нижняя часть песком, смешанным с навозом, а верхняя — илом
ах^аш); пострейка покрыта тростником (акармаш), самая нижняя часть
конуса крыши — папоротником (ат;ырас); для прочности снаружи к
постройке приставлены под небольшим углом 5 закрепленных в земле
столбов, обработанных топором и отстоящих друг от друга на равном
расстоянии, а сверху они вплетены в стену; в центре разбит очаг; в: крыше с
фасадной стороны сделан дымоход — отверстие, куда, однако, дождевая
вода не проникает; домик с одной дверью и маленьким окошечком,
называемым «дверью для головы» (ахышэ). В начале у стен с обеих сгорон
были приделаны тахты, которые разобраны с приобретением новых
кроватей, поставленных в; другом, «гостином», доме. Гостиный дом —
четырехугольный, из двух комнат, сделан одновременно с «аквацв»; стоит он на
каменных столбах высотою до 1 м.; стены тоже плетеные тем же
рододендроном, изнутри обмазаны песком с известью, пол и потолок деревянные,
крыша — четырехскатная; часть веранды отделена в виде маленькой
брачной комнаты (амбара), где ночует хозяин с женой и ребенком. Оба дома стоят
недалеко друг от друга, посреди довольно обширного, утопающего в
зелени двора, окруженного давно сложенной каменной оградой.
647

ном семейная жизнь, частично он используется и как
хозяйственное помещение.
Однако у большинства колхозников Абхазии имеется в
основном два дома: то, что принято по-прежнему называть
«кухней, «местом обслуживания» (ама'цурха), и «большой дом»,
или так называемая «гостиная» (асасааирта). Как видно из
этих теперь уже несколько условных наименований, различия
между ними обусловлены теми целями, которым каждое из
этих жилищ должно соответствовать.
Возьмем для примера довольно типичные (особенно у
бзыбцев) жилые постройки дурипшского колхозника Алцука
Ардзинба, описанные автором в 1949 г. В то время у него было
два дома. Один из них называется «местом обслуживания»,
хотя по площади он больше другого, именуемого «большим
домом». Дом этот, занимающий более полутораста квадратных
метров A1 М.Х14 м.), довольно сложная постройка. Он ры-
тянут в длину и крепко стоит почти непосредственно на
земле. Деревянные стены оштукатурены и побелены. Крыш*
деревянная, из драни. Дом разбит на ряд отдельных,
сообщающихся между собой помещений, каждое из которых имеет свое
основное назначение. В небольшой передней с балконом,
куда человек попадает через маленькую дверцу
непосредственно со двора, висят умывальник и полотенце, рядом —
туалетное мыло. Здесь же иногда вывешивают кое-какую одежду и
разные другие домашние вещи. Главные входные двери ведут
в обширный зал — столовую с потолком и земляным полом.
Пол гладко утрамбован. К задней стене приделана большая
плита. В правом углу — длинный стол, а вокруг него
расставлены сиденья. Дверь с левой стороны ведет в одну из спаль*
ных комнат для членов семьи. В ней стоят кровати и стол,
выложена также плита меньших размеров. Эта комната,
имеющая самостоятельный выход во двор через дверь в наружной
стене, сообщается и с другой, передней комнатой.
Меблировка последней состоит из кровати, стола, зеркала с туалетными
принадлежностями, книжной этажерки и пр.; дверь выходит
на балкон. В обеих последних комнатах пол деревянный. В
каждом из этих трех основных отделений по два небольших
застекленных окна с занавесками.
С задней стороны (местами сбоку) во всю длину дома
сделана более низкая, специальная пристройка, покрываю-»
щаяся продолжением крыши основного здания. Пристройка,
называемая у бзыбцев «асура», разделяется на две неразные
части. В одной из них прилажена к стенке полка с
разнообразной посудой (изящная посуда, как правило, красуется в
«большом доме», где обычно стоит буфет или сервант). В этом
помещении типа кладовой хранятся и другие домашние вещи,
продукты питания, напитки и пр. В другой половине пристрой-
648

ки на земляном полу разбит очаг, уже не выдерживающий
«конкуренцию» с плитой.
Еще не так давно, каких-нибудь несколько десятков лет
тому назад, очаг служил главным и даже почти единственным
источником тепла и света. Он не хочет еще сдаваться и
продолжает вести неравную борьбу за свое существование. Там,
у этого веселого очажного костра, до сих пор приготовляют
еду во многих местах, особенно в летний период. С известной
грустью отдельные старики говорят, касаясь своего простого,
но верного векового друга, что «огонь нынче мы арестовали»
План жилища «амацурта» колхозника Шамиля Бения
(сел. Калдахвара. 1950 г.).
(имеется в виду плита) или что «выгнали огонь из дому»
(имеется в виду перенесение очага из главного помещения в
пристройку). Выполнив свою миссию доброго служения
человеку, древний абхазский дымный очаг, поглощавший массу
дров и плохо отапливавший помещение, на наших глазах
сходит со сцены, вытесняемый современными способами стоп-'
ления.
649

Описанный дом у разных лиц допускает значительные
вариации в отношении соотношения отдельных частей и
количества комнат, но редко уже бывает однокамерным строением.
Причем он имеет, пожалуй, не меньшее хозяйственное
значение, чем «большой дом»: в основном в нем проводит семья
свое время, там она готовит и принимает пищу, в большинстве
своем там же и ночует.
Другое жилище, которое, как сказано, принято по
традиции называть «большим домом» или «акуаскьой», стоит
обычно в одном ряду с первым и нередко связано с ним лестницей
Один из видов современного деревянного двухэтажного до*?а
колхозников Абхазии (акуаскьа).
с коротким крытым переходом, позволяющим попадать из
одного дома в другой, не выходя во двор. Современный
абхазский «большой дом» — строение почти городского типа. Обык-*
новенно это двухэтажное деревянное, кирпичное или каменное
здание высотою до 10 метров. Иногда нижнее помещение,
оставляют открытым, почти свободным, но чаще всего оно
используется или как подвальное помещение для хозяйствен-1
иых надобностей (например, как винный погреб, продуктовый
склад и пр.), или как жилое помещение. В последнем случае
нижний этаж заменяет собою описанное выше «место
прислуживания». Так нередко новый большой поликамерный дом
совмещает в себе служебные помещения, кухню и гостиную.
В верхний этаж «акваски» современного типа ведег
каменная или деревянная лестница в один или два пролета с
перилами или без них; обыкновенно она устраивается в сере-*
дине фасадной стороны. Поднявшись наверх, человек попа-
650

дает в просторную (нередко на всю длину дома) переднюю с
более или менее живописно орнаментированным балконом,
сделанным резьбою по дереву. С одной или двух сторон
передней, исполняющей в летний период роль своего рода
приемной, на всю ширину часто приделывается тахта. Здесь же
нередко вывешивают рога и шкуры зверей, убитых когда-либо
хозяином на охоте. В передней можно сидеть и отдыхать,
принимать гостей, если в комнате еще жарко, так как она
позволяет дышать чистым воздухом, находясь в помещении, и
наслаждаться открывающимися со всех сторон красивыми
пейзажами.
Новый дом дурипшского колхозника Махты Таркил.
Верхний этаж состоит в основном из сравнительно
просторного зала и двух-трех и более комнат. В залах таких
домов, особенно в южной части страны, нередко еще встреча*
ются высокие камины из белого известняка, украшенного. на->
пример, барельефом с архаическим оленем, а иногда пя!ико-<
нечной звездой, инициалом хозяина дома или другим
орнаментом. В описываемом доме меблировка зала состояла из
комода, шифоньера, четырех кроватей и большого
раздвижного стола в середине с соответствующим количеством
стульев. Этот зал и есть собственно гостиная. Встретив во
дворе, почетных гостей ведут прямо сюда, здесь подают им
угощение и здесь же обычно укладывают их спать. Остальные
комнаты используются как спальные помещения для дочерей
и женатых сыновей.
В абхазском «большом доме» всегда можно найти
несколько железных или никелированных, а теперь и деревян-
651;

ных полированных кроватей, чего прежде не знали, и
большое количество постельных принадлежностей, которые
значительно превышают число членов семьи. Так, у того же
колхозника при количестве семьи в пять человек, в описываемое
время имелось два просторных дома с пятью комнатами
общей площадью в 274 кв. м. и десять кроватей с
соответствующим числом полных комплектов постельных
принадлежностей хорошего качества.
Или возьмем один из самых удаленных от города
населенных пунктов Абхазии — высокогорный поселок Хабью (сел.
Ачандара), куда в начале 50-х годов можно было еще попасть
только пешком или верхом на коне (в настоящее время туда
проложена хорошая дорога). Вот усадьба зажиточного хабь-
юнского колхозника, 68-летнего крестьянина Ахмета Лазба.
У него также два дома — те же «кухня» и «гостиная».
В гостиной в момент описания A954 г.) от дверей зала до
задней стены пол был устлан простой дорожкой. Стены и
потолок обширного помещения оклеены новой обоечной
бумагой приятной расцветки. На внутренней и задней стенах
сверху донизу была протянута красная полосатая материя, на
которой размещены многочисленные фотоснимки членов семьи,
родни, друзей и знакомых (абхазы любят фотографироваться).
Очень интересны два самодельных тонких настенных ковра,
вытканных хозяйкой дома из хлопчатобумажных ниток. На этом
ковре—изображения ветвистых растений и геометрических
фигур. В зале стояло пять кроватей—3 никелированных и 2
железных, все они были аккуратно убраны хорошей чистой постелью.
Среди постельных принадлежностей обращала внимание
одна замечательная самодельная, уже не новая простыня,
сотканная из шелковых ниток той же хозяйкой —
мастерицей в области рукоделия. На кроватях же были развешены
некоторые дорогие платья. В левом переднем углу было
сложено четыре новых чемодана, наполненных одеждой, а на
противоположной стороне находился большой старинный сундук
или ларь (ашаындыкура) со старомодными украшениями из
медных пластинок и инкрустаций. Вдоль стены выставлены как
новые, так и поношенные, но чистые туфли, галоши, боты,
сапоги. В середине зала — накрытый белой скатертью стол, а
вокруг него — шесть стульев. На столе керосиновая лампа,
несколько портретов в рамочках, альбом с фотоснимками,
настольное зеркало. Здесь же тетради и груда довольно
случайно подобранных книг. Среди них такие, как «Империализм
как высшая стадия капитализма» В. И. Ленина, «Витязь в
тигровой шкуре» Шота Руставели на абхазском языке, «В
дебрях Уссурийского края» В. К. Арсеньева, первый том
сочинений И. А. Гончарова, «Монгольская народная республика»
3. М. Мурзаева, «Путешествие в Тянь-Шань» П. П. Семенова-
/652

Тян-Шанского, «За жизнь» Н. Шпанова, избранные рассказы
и памфлеты Марка Твена, «Советская Эстония» В. А. Шарко-
г.а, «В дебрях центральной Азии» В. А. Обручева и др. На
столе, кроме того, новый календарь на 1955 год, несколько
номеров журналов «Работница» и «Огонек», учебная
литература. Книги были покрыты платком, на котором от руки
вышиты Западное и Восточное полушария с довольно точным
обозначением всех материков и-океанов, а внизу стояла
вышитая подпись мастерицы: «Зина Мархолия». Упомянутый
альбом с фотографиями был накрыт также специально
вышитым для этого изящным платком.
Как можно было уже заметить, в некоторых домах
продолжают сосуществовать отдельные элементы старых
традиционных украшений с новыми формами быта, например,
выпиленные украшения на навесах и перилах, лепные украшения
на каминах, шкуры зверей, разостланные на полу, и т. д. Так,
в 1954 г. в доме старого ачандарского колхозника Киазима
Аджба на потолке висели в качестве украшения виноградные
гроздья, яблоки, «чурчхелы», на простынях и некоторых
других рукодельных вещах были изображения петухов, а рядом
на столе — новый патефон. Вот еще убранство гостиного зала
в небольшом и довольно низко стоявшем, неновом доме
другого колхозника из с. Дурипш A949 г.): три новые железные
кровати с белоснежной постелью, перед каждой из них —
мягкие шкуры зверей, гардероб, стол со скатертью, несколько
стульев, занавесочки на всех трех окнах, этажерка с
произведениями В. И. Ленина и других советских руководителей,
бухгалтерские счеты, самовар, два новых чемодана, настенное
большое зеркало, развешенные по стенам многочисленные
фотоснимки родни и т. д. Но вместе со всем этим с потолка в
центре зала свисали украшения из газетных вырезок.
Следует также отметить характерное для многих
абхазских крестьянских домов украшение — самодельное полотно
с вышитым на нем (красными или черными нитками)
изображением рогатого оленя, привязанного на цепочке к дереву.
Подобные настенные орнаментированные украшения носят
традиционный характер и встречаются почти во всех
деревнях, так как олень, как и некоторые другие представители
животного и птичьего царства (лошадь, петушок и др.),
является одним из наиболее любимых объектов изображения
абхазок-мастериц, занимающихся рукоделием.
Пища. В отличие от некоторых других сторон быта,
национальная пища абхазов в основном не проявляет никакие
признаков отживания. Это объясняется не только привычкой,
традицией, но и высокими питательными и вкусовыми
качествами многих блюд местного стола, к которым издавна
привык народ. В частности, кукурузная «абыста» (мамалыга)
653

полностью сохраняет свое значение главного хлебного
продукта не только во всех деревнях Абхазии, но в значительной
степени и для абхазо-мегрельского городского населения
(особенно той его части, которая связана с деревней или недавно
переселилась оттуда). Многие и некоренные жители Абхазии
привыкли к мамалыге и с удовольствием ее едят.
При всем том по сравнению с довоенным временем, не
говоря о дореволюционном, значительно возросло значение
фабричного печеного хлеба (ача) в пище сельского населения.
Эта тенденция, более заметная в деревнях, расположенных
вблизи городов или населенных пунктов городского типа,
объясняется иногда нехваткой кукурузы в данной местности, а
также тем, что рядом находится дешевый и готовый к
употреблению хороший пшеничный хлеб, не требующий, в отличие от
мамалыги, времени, средств и труда для своего
приготовления (люди все более начинают ценить фактор времени). И
все-таки редкая абхазская семья обходится без своей
традиционной «абысты», особенно если ее посетил гость. Каждому
гостю — свежая мамалыга, — таково первейшее требование
.абхазского гостеприимства. Широкое распространение и среди
неабхазского населения получила также «аджика» —
абхазская соль с красным перцем и другими пряностями, как
замечательная острая приправа к разнообразным кушаниям.
Прежде имела хождение поговорка: «абхазская мамалыга с
единственной фасолью» (ап>суабыстаЬудмацара) в том
смысле, что абхазы питаются в основном только мамалыгой с
фасолью (поговорка отражала полунищенское существование
наиболее нуждающейся части крестьянства). Культура
фасоли по-прежнему имеет здесь значительное распространение,
но все же, как правило, в традиционных деревнях блюда из
фасоли гостям на стол подаются не очень охотно, так как,
по-старому, наиболее подобающими для гостей считаются
мясо-молочные продукты. Несмотря на доступность и
растущее влияние города, не совсем хорошо прививаются среди
абхазских сельских жителей жидкая пища, картофель и даже
чай, хотя, как сказано, Абхазия является колыбелью
чаеводства в нашей стране.
На обыкновенном столе абхазского колхозника в
различных вариациях можно увидеть, кроме мамалыги и фасоли,
молочные продукты, преимущественно описанный выше сыр
(ашэха)и кислое молоко, вареныз яйца, яичницу, мясо в
вареном или жареном виде (говядина, козлятина, баранина, а
также свинина, буйволятина к мясо дичи), пшеничный хлеб с
сыром «ачашв» (хачапури), мамалыгу, приготовленную с сы«
ром (аилаць)или на молоке (ачамыкуа), курятину на ореховом
соусе, орехи на сухом виноградном киселе (абх. „ацьанцьыхуа",
груз, «чурчхела»), мед, разные соления (помидоры, зеленый
перец, капусту, кольраби, огурцы, баклажаны и др.), острые
654

приправы и подливы из барбариса, алычи, помидор и пр., а
также фрукты, в том числе цитрусовые плоды — мандарины
и апельсины, которые ранее были почти неиззестны, и т. д. Из
напитков употребляются, главным образом, местное
виноградное натуральное вино и водка, перегоняемая из виноградных
и фруктовых выжимок. Напитки в быту абхазов по-прежнему
играют важную роль. Без них не обходятся при угощении го«
стей так же, как на свадьбах и поминках1.
Изменения в пище состоят, главным образом, в
обогащении блюд заводским пшеничным хлебом, кондитерскими т*
делиями, картофелем, плодами цитрусовых, чаем, помидорами,
которые до революции изредка можно было увидеть только
в домах высшей знати. Так на столе современных абхазов,
особенно рабочих и интеллигенции, часто перемежаются на-
циональные блюда с европейскими.
Радикальные изменения наблюдаются и в отношении
утвари и посуды. Раньше в домах абхазских крестьян фабн
ричная посуда была редкостью. Представленная в
ограниченном количестве, почти вся она была деревянная, частично из
рога, местного изготовления, часто неудобная и грубая. В
частности, еду подавали прямо на длинной доске с низкими
подставками под названием «айшва». Теперь почти вся такая
примитивная утварь вышла из употребления и заменена
современной посудой. Деревянная молочная посуда старого
типа преобладает еще только у горных пастухов на альпийских
пастбищах. Кроме того, в горных селениях кое-где
сохраняются еше изящные и приятные для пользования самшитовые
или рогозые ложки с длинными ручками, украшенными
резьбою, и некоторые другие оригинальные самодельные
предметы домашнего обихода (однако, производство их, к
сожалению, все более сокращается).
Одежда. Разумеется, резкие перемены сказались и на
костюме. Прежде всего, женщины избавлены от изнуритель^
ного труда по прядению, тканью и изготовлению одежды. В
дореволюционное время они проводили бессонные ночи при
тусклом свете коптилки за своим примитивным ткацким стан-'
ком, чтобы изготовить хлопчатобумажную или грубошерст-*
ную материю на всех членов семьи. Это уже давно оставлено.
Не найти теперь в абхазской деревне людей в лохмотьях, б
старой самодельной одежде, испещренной латками. Трудно
уже встретить пастуха или земледельца, который бы носил
шерстяную одежду из толстой домотканной хматерии или
чувяки из сыромятной кожи. Прошли времена, когда
крестьянские женщины, идя в гости, всю дорогу шли босиком, боясь
1 Большую роль в развитии виноградарства и виноделия в Абхазии
¦сыграл Бамборский виноградный совхоз, созданный в 1933 году.
655

преждевременного изнашивания обуви, и одевали ее, дойдя до
самых ворот, времена печальных курьезов в отношении
нижнего белья и выходной одежды. Рассказывают, что в старину
ео всем поселке лишь у двух-трех жителей могла найтись
более или менее приличная одежда и, например, женихи,
отправляясь на смотрины своих невест, вынуждены были одалч
живать у них ту или иную часть, а то и целиком весь костюм;
отсюда происходит насмешливое выражение: «женившийся в
чужих штанах». (Уаара-еикуала п>хэыс дызхэаз).
Один из представителей
трудового абхазского
дореволюционного крестьянства—127-летний
джирхвинский пастух Согум
Бебиа.
Пожилой абхазский
крестьянин—колхозник Сайд Авицзба
(с, Джирхва, Гудаутского
района, 1963 г.).
Сравнительно недавно мужчины в деревнях летом
больше носили кавказскую рубаху на широком поясе, брюки
фасона галифе, узкие азиатские сапоги, фуражку или кепку и
весьма редко «русские» брюки навыпуск. В настоящее время
все это тоже почти отошло. Сельское население, особенно
молодежь и интеллигенция, одевается по-современному (летом
многие предпочитают прохладные светлые кители из
шелковых тканей).
6^6

Только старшее поколение сохраняет еще некоторые
элементы старой одежды. Из частей старинной национальной
мужской одежды более или менее часто встречаются,
особенно у пожилых людей и у пастухов в горах, головные уборы—
войлочная круглая шерстяная шапка, папаха и башлык,
ноговицы, кавказский пояс с висящим на нем большим ножом,
бурка, а также палка — посох с железным наконечником
(алабашьа) и др.
Еще всего лишь несколько десятилетий назад считалось
не достойным мужчины появляться в общественных местах
без «черкески», «в короткой одежде»1. Но даже «черкеска»
уступила требованиям времени. Ее уже заменила в основном
современная европейская одежда, хотя она еще сохраняет
для многих пожилых людей значение выходного костюма,
особенно на торжествах и во время выездов верхом на коне.
Вот что писал заместитель главного редактора журнала
«Франция—СССР» Жильбер Блок, посетивший несколько аб->
хазских селений в 1958 г.: «Мы переступаем порог дома.
Обтянутые своими черными черкесками, украшенными газырями,
пересеченными великолепными серебряными кинжалами, в
башлыках из черной шерсти, степенно опираясь на свои
большие посохи, на нас смотрят Кута Зантария — 113 лет, Смел
Зантария — 92 лет, Мустафа Чачхалия — 125 лет и Дата
Ануа — 93 лет»2.
В сельских местностях нередко можно встретить
«черкеску» с газырями из оленьих рогов, оружие (кинжалы и крелн
невки) с костными и металлическими инкрустациями, бурки,
башлыки, шапки, ноговицы из шерстяной материи со
штрипками или позументами, обшитые черными шнурками, с красив
?о простроченными черной ниткой краями. Встречающийся и
1 Черкесками, бурками и башлыками еще недавно бойко торговали
мелкие кустари' на абхазских базарах, но за последнее время почему-то
прекратили производство этих и некоторых других замечательных
элементов национальной одежды. Конст. Фединым превосходно описан абхазский
крестьянин, взятый с колхозного поля и посланный гостем на праздник
Советской Армении в 1935 году, «большой, стройный, в белом башлыке, в
бурке, красивый государственный человек». Тонко подмечая черты
характера и особенности костюма, вплоть до плавно раскачивающейся за спиной
золотой кисточки башлыка, он далее пишет: «.„абхазец в лоснившейся
черной бурке с плечами, как рога, поднятыми вверх, в башлыке
сверкающей белизны. Бурка не шелохнулась на нем, скрывая его легкие шаги,
и было похоже, что он переплывает площадь, стоя в лодке... Коричневая
черкеска туго обтягивала абхазца, патронташи на груди готовы были
лопнуть, он снял и повесил к бурке кинжал в серебре и пояс... Он показался
мне слепком с самого себя: ни одна морщина не шевельнулась на его
лице, ни одна прядь его косматой бурки не дрогнула. Он занял место в ряду
других делегатов, его сверкающий башлык, завязанный по-праздничиому
пышно и замысловато,, был виден из всех уголков театра. Он сидел неион
движно». (Конст. Федин. Собр. соч., т. 1. Москва, 1959, стр. 313, 314).
2 «Советская Абхазия», 24 мая 1958 года.
42. Ш. Д. Инал-ипа
657

поныне ременной пояс украшен металлическим набором: же-»
лезными бляшками, выложенными узором из белого металла
(количеством до десяти и больше), с правой стороны пояса
прикреплена украшенная тоже белым металлом железная
коробочка для хранения бурдючного сала для смазки оружия,
давно утратившая, однако, свое первоначальное значение; с
левой стороны пояса носится кожаная сумочка с
металлическим инкрустированным украшением на лицевой стороне,
служившая для ношения в ней стрел, пуль и пороха, а также же->
лезная отвертка, украшенная белым металлом, и т. д.
Но все это в основном исчезающие и уже довольно редкие
остатки старого ремесленного производства и прикладного
искусства, причем многие из указанных здесь элементов
костюма, давно потерявших свое прежнее значение,
сохраняются до наших дней лишь в качестве украшений.
Под влиянием современного европейского костюма почти
исчезла абхазская национальная женская одежда. Например,
вытеснены описанные выше старинные широкие длинные
шаровары со сборкою у щиколоток, напоминающие современные
спортивные штаны, а также древний корсет, или скрыватель
грудей(аилакь), который был непременной принадлежностью
девичьего наряда, и др. Обычным стало европейское платье
большей частью темного цвета, кофта из шелка (иногда из
домотканного), шерсти, полотна и других тканей. Наиболее
распространенный женский головной убор — черный шифогкн
вый шарф.
Брак и семья. Брачные порядки у современных абхазов
характеризуются сложным переплетением и борьбой между
старым и новым, при котором многие традиционные обычаи,
сохраняющие еще значительную силу, особенно в некоторых
бзыбских селениях, постепенно видоизменяются, смягчаются
и исчезают под влиянием общей советской культуры1.
Прежде всего, материальный фактор перестал быть
тяжелым тормозом в деле устройства семьи. У каждого хорошего
работника имеются воз*можности для нормальной семейной
жизни. Вместе с тем давно исчезли такие явления, как
покупной брак — плата за невесту под названием калым («ачма»).
Из ограничений брака наибольшую силу продолжает
сохранять экзогамия — запрещение брачных союзов внутри
фамилии (запрещаются браки между однофамильцами даже
разных национальностейJ, а также по мотивам
искусственного (молочного) родства (усыновление, побратимство),
образования, резкого возрастного несоответствия, умственных и
1 См. Л. Е. Кучберия. Новые черты абхазской свадьбы (рукопись).
2 Вообще, однако, наблюдается некоторое смягчение виутрифамильных
брачных запретов, исчезла месть за кровосмешение (особенно по линия
матери), а наказывается кровосмеситель в основном только изгнанием из род*
ных мест.
658

'физических недостатков и. национального различия (хотя ко-<
личество смешанных браков неуклонно растетI. Отпали
сословные ограничения, если не считать отдельных слабых
отголосков, кое-где иногда дающих о себе знать.
Встречаются следующие способы заключения брака: брак
ттутем открытых переговоров (аргама), тайный брак (мазала)
и брак похищением (ампарсра). Последнее выступает также в
трех формах: тайный увод женихом невесты по их взаимной
договоренности при молчаливом согласии родителей девушки
(мазала), тайное взятие ее вопреки воле родителей (амцарсра)
и насильственный брак (мчыла), невзирая на желание как
родителей, так и самой девушки. Последняя форма —
похищение, или умыкание, в узком смысле — теперь уже встречается
крайне редко. Воля родителей все еще имеет большое
значение, хотя и не такое решающее, как прежде. Этим
объясняются тайные переговоры между молодыми, иногда через
посредника (акьа§ьариа). В измененном виде, но сохраняется обычай
обмена подарками при обручении (бзыбск. «анапеймдахь»,
«амахырбаг», абжуйск. «ашьана»), причем жених дает невесте
• обручальное золотое кольцо, отрез на платье, ручные часы,
свой фотоснимок и др., а она ему также кольцо, платок, свою
фотографию и пр. Обрученная должна ждать своего жениха,
если даже сн надолго уехал куда-нибудь (например, служит в
армии).
Кое-где можно найти остаточные явления старого
обычая, согласно которому вдовец должен или может
жениться на сестре своей умершей жены (сорорат), а вдова —
выйти за своего деверя (левират). При этом обычно уже даже
и не подозревают о связи своего поступка с предписаниями
древнего закона. Кроме того, 'имеются, правда, единичные
примеры, женитьбы родных братьев на родных сестрах, хотя
как те, так и эти браки в народе ныне строго осуждаются.
Среди абхазского населения почти полностью оставлено
христианское оформление брака и все больше входит
гражданская его регистрация, хотя в сельских местностях к этому
прибегают еще редко. У некоторых, главным образом, в
отдельных бзыбских селах, где сохранилось больше
пережитков бытового ислама, брак регистрируют по мусульманскому
семейному праву (анкьах;, от арабск. «никях» — брак). Это
делается так. В конце свадьбы мулла за соответствующее
вознаграждение составляет брачное свидетельство(анках шэЬу),
налагающее на жену долготерпение, молчание и пр. При этом
! У абхазов в прошлом, а частично и в настоящем брачный вофаст
сравнительно высок — в: среднем около 30 лет и даже выше, чем в
известной степени и объясняются, вероятно, несколько замедленные темпы
количественного роста абхазского населения. Хотя нет соответствующих
статистических данных, но за последнее время наблюдается тенденция к
снижению брачного возраста, который в старину доходил до 40 лет и выше.
659

непременно присутствует один официальный свидетель из:
числа друзей жениха, выбранный невестой, которого называют
«анкиахвакил», а иногда и «ахупха» (ахупха). Он
торжественно преподносит невесте указанное брачное свидетельство, а от
себя еще подарки ей, после чего все присутствующие
обязательно пьют за его здоровье. С этого момента он становится
для нее близким человеком, как бы братом. В силу договора,
она в случае развода получает лишь свои личные вещи, иногда
еще одну корову, а после смерти—бумагу с текстом договора^,
содержащего пожелания встречи супругов на том свете и пр.,
кладут ей на грудь.
Как и раньше, девушка должна выходить замуж
непременно из родительского дома, иначе она рискует нанести
оскорбление отцу и даже всей его фамилии. Отошло, как
лишнее, временное ее поселение у чужих. По-прежнему, со стороны:
жениха отправляется (теперь обычно на легковых
автомашинах) многочисленная свита для «привода невесты» (атацаага-
цза), в состав которой сам жених входит лишь в тех редких
случаях, когда имеет место тайное заключение брака, причеч
едет он скромно позади всей процессии» Свита, состоящая из
родственников и друзей жениха, имеет общего руководителя,
а одна из опытных женщин возглавляет женскую группу.
Прибыв на место, сестры жениха, состоящие в свите, навещают
невесту в ее комнате. Хозяин устраивает угощение и не
спешит с выдачей дочери, а гости, наоборот, стараются быстрее
уйти трезвыми со стола (раньше всех должны встать
молодые), что им не всегда удается при необычайно сложном
этикете абхазского стола. Выводят невесту «мужчина-дружка»-
(ахаца-ашза) и сестры жениха с пением свадебной песни и едут
с нею в одной машине позади, ибо впереди находятся
старшие, в том числе и тот, кто возглавляет свиту.
Кульминационным пунктом всего брачного ритуала
остается свадебный пир, который устраивается большей частью
осенью с субботы на воскресенье. К этому радостному дню<
готовятся заранее при поддержке родни и почти всей
деревни. За несколько дней рассылаются пригласительные билеты
(иногда художественно оформленные), чего раньше не знали.
Во многих селах имеются общественные брезенты для
покрытия временного навеса(ашьагьа)и посуда в достаточном
количестве. Велика роль т. н. «прислуживающих» (амадуцза)^
в основном из числа соседской молодежи, которым хозяин еще
накануне передает все заготовленные им продукты, а они,
распределив между собой обязанности, наметив, в частности,
старшего общего распорядителя, должны все это приготоиить
вовремя и подать на стол гостям.
Частыми становятся свадьбы не в день привода невесты,
а по истечении некоторого времени после ее поселения в доме
660

мужа, что бывает обычно при негласном браке или когда
приходится ждать сбора нового урожая.
Некоторые городские жители устраивают иногда как бы
две свадьбы — сперва сравнительно небольшую пирушку у
себя на квартире в кругу близких друзей и товарищей, где
присутствие отца жениха и других старших родичей считается
необязательным, а потом, иногда спустя даже целый год, в
деревне, в родительском доме жениха разыгрывается
большое свадебное пиршество. До такого официального привода
невеста обычно не может посещать родню мужа на месте их
жительства.
Современная абхазская свадьба, отличающаяся своими
•большими размерами, поглощает слишком много времени,
средств и труда. Немало в ней лишнего, вредного, изжившего
себя, что делает ее подчас не веселым и радостным,
желанным для всех праздником, а сложной и тяжелой обязанностью
не только для хозяев, но в известном смысле и для соседей и
гостей. Таковы, например, длительные и многодневные пируш-*
ки, таков «ахаршв», то есть подарки в честь невесты, а по су-»
ществу почти обязательные для гостей взносы деньгами,
скотом, вещами (у бзыбцев каждый гость, перед тем как сесть за
свадебный стол, должен подойти к специально выделенным
-«учетчикам» и внести им не строго определенную сумму денег
или другие ценности, причем ведется точная запись того,
сколько ог кого поступило, чтобы хозяин знал, кому, в свою
очередь, он будет чем обязан в соответствующих случаях).
Иногда в ожидании какого-нибудь «важного» лица или
прибытия пирующих в доме невесты жениховой свиты основная
масса приглашенных принуждена (у абжуйцев) проводить в
томительном ожидании несколько часов, если не больше.
Против подобных извращений все более решительно выступают
широкие круги населения, в том числе и сами колхозники.
«Нам не нужны такие обычаи», — говорят они1.
Приведу краткое описание одной довольно типичной
абхазской свадьбы в доме старого дурипшца Махты Таркила,
состоявшейся в 1948 г. по случаю женитьбы его сына.
После того, как молодые познакомились, отец жениха со
своим младшим братом поехал к отцу невесты, жившему в
соседнем селении Ачандара. Перед тем, как сесть за накрытый
гостям стол, он встал и в традиционной форме рассказал о
цели своего приезда, то-есть сделал родителям девушки
официальное предложение о выдаче дочери за его сына.
Очевидно, это не явилось для хозяев неожиданностью, и
предложение было принято. Уезжая, он оставил в качестве подарка
небольшую сумму денег (в этих случаях обычно преподносят не
1 «Советская Абхазия», 29 марта 1959 года.
661

деньги, а какую-нибудь ценную вещь) — ставший
анахронизмом пережиток того далекого времени, когда сторона жениха
выкупала невесту у ее родни. Хозяева в ответ дали гостям на
память различные вещички (платки, вышитые полотенца
и пр.). Спустя несколько недель, сестры и другие молодые'
родственницы жениха доставили невесте комплект костюма,
причем хозяева и им также сделали некоторые незначитель*
кые преподношения. Через четыре месяца отец жениха вновь-
поехал туда и договорился насчет срока взятия невесты. По-»
следняя, по старому обычаю, не только не разговаривала с ним,
но и не выходила к нему (в эти часы она скрывалась даже »г
от своих старших родственников).
В установленное время свита жениха — несколько де+
сятков всадников и всадниц — выехала для привода невесты..
Кроме родни жениха, в составе свиты были его друзья и зна-»
комые, а также пожилые почетные мужчины. По-прежнему,,
главою свиты избирается обычно человек не из рода жениха.
Отец невесты накрыл для свиты богатый стол, и гости долго?
ели и пили. А затем руководитель свиты, поднявшись с места*
произнес слово, прося хозяез не задерживать с выдачей невесты*
поскольку их ждала большая свадьба в доме жениха. Вслед
за ним с ответом выступил представитель хозяев, сообщивший,
что невесту сопровождает такой-то молодой человек как
«мужчина-товарищ» (ахаца&ыза). Последний от своего имени повез:
па свадьбу в доме жениха следующие подарки: шифоньер,
отрез на костюм, а также разные мелкие вещи (подарки тогда
же были отправлены на машине). После этого старшие члены
свиты, встав из-за стола, сели на коней, а молодые, после того*
как было закончено одевание невесты, вывели ее из комнаты,,
где она -находилась, и посадили на лошадь, приведенную
свитой специально для нее. По пути пели свадебную песню «Ра-
деда», а невеста молчаливо ехала в окружении молодежи (по-
старому обычаю, жениха вообще не было в составе свиты).
Незадолго перед свадьбой для жениха был построен
отдельный брачный домик «амхара» (в том же году житель того»
же села Лагустан Таркил также выстроил себе особый
брачный домик, но это были едва ли не самЁ1е последние зо всей
Абхазии «амхары», которых заменяет уже отдельная комната в>
общем доме семьи). С прибытием свиты невесту с пением
свадебной песни ввели непосредственно в «амхару», где молодые*
проводят свою личную жизнь. Жениха все же не видно была
на его свадьбе, ан, по обычаю, скрывался до полного
окончания свадебного торжества.
В доме молодого собралось много народу. Приглашение
на свадьбу непосредственно передавал друг жениха, ибо
последний, стесняясь, сам не въезжал во двор к приглашаемым..
Закончив дело с приглашениями, жених прежде скрывался*
662

что теперь тоже еще наблюдается, но в гораздо менее строгой,
упрощенной форме.
Невесту привели ночью. Ее ввели во двор в последнюю
очередь. При этом пели, танцевали, стреляли. Порог своей
амхары она переступила под звуки скрещенных кинжалов.
Водворив ее в амхару, членов свиты посадили за стол, так как
пир был уже в разгаре (у абжуйцез до привода невесты за
стол никого не сажают). Однако настоящий большой свадеб-"
ный пир развернулся на следующий день. Причем в первую
очередь посадили женщин двумя партиями. Когда они встали,
сели мужчины (теперь
уже все чаще женщин
начинают сажать
одновременно с мужчинами,
но все же отдельно от
них). Обед был подан
под открытым небом
вокруг обширного двора.
Основные блюда
свадебного меню состояли из
кукурузной мамалыги,
пшеничного хлеба с
сыром (хачапури), вареного
мяса, жареных козлят в
в целом виде, куриц,
харчо, острых подлив,
конфет, пряников, печенья,
фруктов, водки и,
конечно, вина (хлеб и харчо—не
типичные блюда абхазского свадебного стола, особенно у
абжуйцев).
Среди почтенных дурипшских жителей за одним столом
были посажены гости из других деревень, в том числе и тот
молодой человек, который приехал из Ачандары как
провожатый невесты. Перед приглашением гостей на пир он синел
за отдельным, хорошо накрытым посреди двора столом, чтобы
наблюдать за тем, как присутствующие делают подарки моло*
дым, причем подарок каждого записывался особой
«комиссией», назначенной для приема свадебных приношений гэн
стей и родственников1. На следующий день провожатый
невесты, уезжая домой, получил от хозяина ответный подарок,
не меньший по ценности, чем то, что он привез (по словам
1 В качестве подарков теперь чаше в.сего фигурируют не животные,
как это было в старину, а, например, постельные принадлежности, кровати,
мебель, автомашина, деньги и пр. Причем все поступившие при этом деньги
передаются в распоряжение главы семьи на покрытие свадебных расходов,
д все остальное составляет в основном собственность молодой хозяйки.
Брачный домик, построенный
рядом с «большим домом»
около середины XX в. старым
жителем сел. Дурипш Махты
Таркил перед женитьбой его
сына (едва ли не последний
случай строительства «амхары»
в Абхазии и вообще на Кавказе)
663

некоторых, он получал это вознаграждение в том случае, когда
невеста была честная, а в противном случае после первой
брачной ночи жених ему говорил: «твоя сестра опозорила те--
бя, забирай ее обратно»). Невеста, в свою очередь,
преподнесла каждому члену свиты на память различные предметы
своего рукоделия и другие вещички из числа привезенных ею из
дому (платки, полотенца, очкуры, простыни, косметические
принадлежности и т. п.).
В день же свадьбы, а не через несколько недель, как
бывало раньше, невесту с пением свадебной песни вывели из ам-*
хары и ввели в большой дом отца, а затем и в дом дядей же-»
ниха. В честь этого в каждом из указанных домов было
зарезано мужчиной по одной жертвенной курице д честь
размножения рода(ажьахара), причем молитву произнесла «чистая
женщина». После этого невеста молчаливо поливала воду
гостям при умывании и этим приступила к исполнению своих
хозяйственных обязанностей в новой семье. Она должна вести
себя скромно и вежливо, быть гостеприимной, услужливой и
любезной со ©семи, особенно со старшими.
Как сказано, ненормальное требование старого обычая—
скрываться молодым в период свадьбы, и другие неразумные
стеснительные ограничения постепенно исчезают. Теперь уже
и на больших торжествах можно встретить невест, которые,
правда, еще стыдливо стоят в кругу своих подружек с накину*
тыми на них своего рода отличительными широкими
шелковыми платками темного цвета. Отходит посещение зятем с
подарками родителей жены (махэрацара).
Тем не менее еще нередко встречаются примеры
ограничений во взаимных отношениях супругов друг к другу и к род-»
ственникам каждого из них. Это выражается, в частности, в
запрещении, налагаемом на невесту, согласно старым обьн
чаям, разговаривать с отцом и другими старшими
родственниками мужа. Вместе с тем она должна оказывать им знаки
всяческого внимания и уважения. Вообще у невесты
складываются все еще довольно сложные взаимоотношения с членам
ми семьи. Она обязана выполнять разные, во многом лишние,
утомительные и стеснительные традиционные предписания, а
также нести дополнительные функции в домашнем труде, об"
служивая старших родственников мужа (напр., при старших
она не разговаривает, не ест, не пьет, уступает им дорогу,
покрывает голову косынкой, раньше носила длинную косу и т. д.).
Некоторые формы почитания старших теперь уже стали
нелепыми, молодые от них отказываются, их придерживаются очень
немногие, в основном среди старцев. Так, в 1949 г. я был
свидетелем того, как один дурипшский старик в присутствии
жены своего давно умершего старшего брата не разговаривал
даже со своими уже взрослыми детьми, не допускал их к се-
664

бе. не называл по имени, не позволял им поливать ему воду
при умывании и т. п.1.
Хотя быт изменяется под влиянием экономического строя,
все же темпы его развития отстают от изменений в
экономической и политической жизни общества ввиду большей
устойчивости и консервативности быта, надолго сохраняющего
пережитки старого, отжившего. М. И. Калинин в речи на VIII
съезде ВЛКСМ говорил: «Быт всего труднее поддается
изменению. Политические и экономические отношения уже до
известной степени изменились, а быт еще очень долгое и долгое
время остается со своими пережитками... изменение быта —
очень трудная задача, и тот, кто думает здесь с кондачка
взять и изменить все, жестоко ошибается»2.
Положение женщины. Абхазская крестьянка Мина Бар-
ганджиа, выступая на II съезде Советов Абхазии, сказала:
«Женщина не могла даже сидеть в присутствии мужчин, ее
уделом был домашний очаг, дети. Она в мужчине видела не
друга, не равного себе, а господина, подчас очень жестокого.
И вот Советская власть сделала нас, женщин Абхазии,
равными во всех правах с мужчинами и призвала нас наравне с
ними к строительству новой жизни»3.
Равноправное положение ранее угнетенной и забитой
абхазской женщины, ставшей серьезной силой в сфере
производства и управления, является важнейшим показателем
нового семейного и общественного быта абхазов. Правда, еще
дают о себе знать отдельные традиционные старые взгляды, но
эти уходящие пережитки не могут изменить картины
растущего участия абхазки в трудовой и общественной жизни.
Все более заметной становится роль абхазских женщин
во всех отраслях народного хозяйства республики, в том числе
в сфере производства и управления4. Они отмечены высокими
правительственными наградами, выдвигаются на руководящие
должности, избираются в правительственные органы. Нет
такой отрасли хозяйства, науки и культуры,
общественно-политической жизни, где бы абхазские советские женщины не
вкладывали свою долю труда в общее дело коммунистического
1 «Моя бабушка по матери, — рассказывает Г. В. Смыр, — родила и
воспитала семерых детей. В начале 1965 года имела 15 внуков и внучек,
семилетнего и трехлетнего правнуков;. Но она и до сих пор не
разговаривает со старшим на два года братом ее мужа. Да и не только не
разговаривает. Брат ее мужа никогда не слышал ее голоса... Она лишена права
речи и с другими в присутствии человека, с кем она не имеет права
разговаривать». (Г. В. Смыр. Некоторые мусульманские обряды абхазов,
стр. 42) (рукопись).
2 М. И. Калинин. О коммунистическом воспитании. М„ 1956, стр. 64, 65.
3 ЦГА Абх. АССР, ф. 1, св. 2, д. 10, л. 55.
4 Я. С. Смирнова. Абхазская женщина в дореволюционном прошлом
и в советскую эпоху. М, 1950.
665

строительства. Среди них есть работницы, колхозницы,
представители интеллигенции, деятели науки, государства,
техники, просвещения, литературы, искусства, здравоохранения.
При этом за свой труд женщины получают одинаков:) с
мужчинами.
В Ткварчели, Сухуми и других городах Абхазии уже немало
не только рабочих-абхазов, но и передовых работниц-абхазок.
Для примера можно назвать Химур Чанба —
работницу-штамповщицу Сухумского кожевенно-обувного комбината имени
Орджоникидзе, удостоенную в 1961 г. медали «За трудовую
доблесть» на Всесоюзном совещании передовиков
соревнования за звание бригад и ударников коммунистического труда.
«Абхазскими гагановцами», «пионерами будущего» называют
ткварчельцы также А. Гуния, П. Ладария и др.
Многие абхазские женщины являются прославленными
героинями колхозного труда. В периоды сбора чайного листа
и обработки табака женский труд является почти
преобладающим. Например, честным трудом завоевали
себе добрую славу колхозница сельскохозяйственной
артели «Дурипш», Гудаутского района, Мери Ардзинба,
собирающая по четыре и больше тонн чайного листа в год,
колхозница села Атара, Очамчирского района, Биба Квицлния,
собирающая до 300 килограммов «зеленого золота» в день
и др. Широко известны имена и других колхозниц,
показывающих образцы самоотверженного труда — М. Адлейба,
Ш. Еник, С. Сакания, Г. Шоуа, Г. Авидзба, М. Квициния и др.
Труженицы колхозных полей соревнуются между собой
за лучшие производственные показатели. Так, дурипшская
сборщица чая Чичка Кварацхелия соревнуется со своей
подругой из кочярского колхоза Бабило Ломтадзе. Колхозница
сел. Члоу, депутат Верховного Совета Грузинской ССР Гули
Авидзба — одна из лучших сборщиц чая в республике — в
1957 г. собрала с закрепленного за нею полгектара 5 200
килограммов, в 1958 г. — 6 400 килограммов, в 1959 г. — 7 100
килограммов, а в 1960 г. 7 500 килограммов и вызвала на
социалистическое соревнование знатную колхозницу Аджарской
АССР Маквалу Джинчарадзе (сел. Бобоквати), которая
приняла этот дружеский вызов1. Таких примеров немало.
Абхазка стала активной силой и в государственной,
политической и культурной жизни республики. Об этом говорят
известные во всей республике имена депутатов Верховного
Совета СССР А. Анкваб и А. Смыр, Верховных Советов
Грузинской ССР и Абхазской АССР Г. Авидзба, Н. Авидзба,
А. Джения, Ш. Малия, М. Адлейба, Н. Чкок, отважной
летчицы — участницы Великой Отечественной войны М. Авидзба,
1 «Апсны Каши», 16 февраля и 5 апреля 1960 г.
ббб

способных актрис М. Зухба, А. Аргун-Коношок, Е. Шакирбай,
скульптора М. Эшба, заслуженного врача Грузинской ССР
Д. Эшба, кандидатов исторических и филологических наук
Л. Акаба, Е. и Т. Шакрыл, Л. Чкадуа, представителей
технической интеллигенции Г. Гицба, Н. Трапш, Л. Назадзе,
поэтессы Н. Тарба, писательницы Г. Папаскири и др.
Однако кое-где в абхазских деревнях сохраняются еще
некоторые консервативные, отжившие свой век обычаи
старины, отголоски феодально-родового быта, находящиеся в
противоречии с нашей советской современностью, ставящие
женщину в неравноправное с мужчиной положение, ущемляющие
ее личное достоинство. Вместе с тем существует заметная
разница между ее положением до и после выхода замуж.
Выполнение предписаний обычая порою в значительной
степени лишает некоторых молодых абхазок, попадающих в
сеязи с замужеством в новую, по традициям живущую семью,
возможности заниматься тем общественно-полезным трудом,
которым они успешно занимались до своего брака. Так они
из передовых незаметно переходят в ряды отсталых людей.
Например, одна комсомолка в свое время славилась по Гу-
даутскому району и даже по всей республике. Она возглавляв
ла молодежно-комсомольское звено в родном колхозе,
работала в выборных органах и т. д. Но вот в 1956 г. она вышла замуж
за молодого абхаза из соседней деревни, и вдруг сразу не
стало видно ее, не стало слышно.
Такими вредными пережитками являются, например,
некоторые ограничения в поведении абхазки. Выходя замуж,,
она, как мы видели, фактически лишается возможности
принимать участие в свадебном торжестве, так как обязана, по
обычаю, безмолвно стоять целыми часами в углу отдельной
комнаты, должна безмолвствовать и потом в присутствии
старших родственников мужа, не полагается ей садиться за
один стол с ними. В некоторых деревнях молодые женщины
после выхода замуж нескоро включаются в колхозную
производственную жизнь, не могут работать на руководящих
должностях, где необходимо разговаривать со всеми, нередко
выбывают из комсомола и т. л. (правда, на невест с
образованием, которые все более отказываются выполнять неразумные
обычаи, указанные ограничения, например, стояние под
покрывалом в день свадьбы, не так распространяются). На
похоронах абхазские женщины, выражая скорбь по поводу
смерти ближнего, царапают себе лицо до крови1, подолгу но-
1 Зато трогательные импровизированные причитания искусных
плакальщиц (амыткума) и похоронный гимн (ауоу), исполнявшийся двумя
женскими партиями, постепенно забываются и отходят в прошлое.
66?

сят траур и пр. Вдобавок ко всему они часто бывают слишком
обременены домашними работами и т. д.
Одной из характерных черт семейного быта Советской
Абхазии является резкое сокращение детской смертности
благодаря широкому развитию сети родильных домов, больниц,
медицинских пунктов, консультаций, чего совершенно не
знала дореволюционная абхазская деревня. Женщина-мать
окружена заботой. Она свободна от страха за жизнь и будущее
своих детей. Ежегодно многодетным и одиноким матерям
выплачивается большая сумма пособий. Благодаря всем)*- этому
все меньше встречается случаев родов в домашних условиях,
исчезли опасные стародедовские способы лечения роженицы и
детей, больных вообще.
Абхазская семья является хранительницёй хороших
обычаев, таких, как, например, гостеприимство, взаимопомощь,
уважение к старшим и других демократических традиций
абхазов, продолжающих развиваться, изменив свою форму и
обогатившись новым содержанием.
Многих иностранцев, побывавших в Абхазии за
последнее время, поражали радушие и гостеприимство жителей этой
страны. Цитированный выше французский журналист писал:
«Скромная крестьянка, грудь которой украшена Золотой
звездой Героя Социалистического Труда и Знаком депутата Вср^
ховного Совета Грузинской ССР, льет мне на руки воду, и
начинается пир. Тамада не дает передышки. После каждого
тоста поют, кричат «ура». Ночь словно отодвинулась назад.
Праздник продолжается. Напевы, постоянно
возобновляющийся букет словесного фейерверка, куплеты в честь доброго
прибытия гостя чередуют друг друга. Я уношу дружбу этих
великодушных горцев и незабываемый вид кодорских вершин,
покрытых снегом, залитых лунным светом и увенчанных
звездами»1. «Страна души» привела в восхищение известного
американского пианиста Вана Клиберна: «Всегда буду помнить
ваше гостеприимство и этот прекрасный уголок — озеро Рица
с его захватывающей дух природой»2.
Представители всех народов, населяющие многонацио-'
нальную Абхазию, живут единой семьей. Например, совсем
другой стала жизнь абхазских негров при Советской власти,
которых до революции не считали за людей и которые в новых
условиях получили все возможности для равноправной
счастливой жизни. Так, по словам упомянутого выше адзюбжии-
ского негра Ш. Абаша, его старший брат Саабан стал
электромонтером, он сам — знатным табаководом, сестры —
передовыми колхозницами, а дочка закончила Тбилисский ме«
1 «Советская Абхазия», 24 мая 1958 года.
2 «Советская Абхазия», 6 ноября 1960 года.
<668

дицинский институт. Известный негритянский певец Поль
Робсон, находясь в СССР, интересовался неграми из Абхазии
в частности, рассказывал, что среди многих имеющихся у
него негритянских песен сохранилась и песня предков
абхазских негров. Он писал: «Очень интересно было прочитать об
африканцах Адзюбжи, об их истории и развитии в русской
стране, в Советском Союзе — Грузинской республике: за этой
сагой (историей) я следил на протяжении многих лет, ло-
скольку такова же была история предка великого Пушкина.
Колхоз «Дурипш». Делегация швейцарских женщин перед Домом культуры.
669

Я скоро приеду повидать своих братьев и сестер. Это будет
большая радость»1.
Изживание религиозных пережитков. Влияние религии
на жизнь современных абхазов в целом является уже
сравнительно весьма незначительным и в условиях быстро
растущего культурного уровня населения с каждым годом все более
изживается. Громадное большинство из описанных выше
многочисленных языческих верований почти полностью оставлено,
:в том числе семейные и фамильные культы (за некоторыми
исключениями). Что касается христианства или ислама, то
абхазы и раньше почти не признавали обрядовой стороны
официальной религии, теперь же редкий абхаз или абхазка
вообще ходит в церковь, к попам относятся по-прежнему с
^пренебрежением, в церкви не венчаются, исстари живут
гражданским браком, в крае давно нет ни одной мечети и т. д.
Но некоторые остаточные формы прежнего,
принадлежащего временам дореволюционным, еще встречаются, причем
этих пережиточных отголосков, несовместимых с нашим
социалистическим общественным строем и мешающих
движению вперед, пока еще имеется не так уж мало, чтобы можно
было о них вообще умолчать. Некоторые из них за период с
•начала войны и примерно до конца 50-х годов кое-где даже
проявляли признаки частичного своего возрождения
(например, в пасхальные дни в Илорскую церковь верующие
приводят десятки животных, главным образом бычков; начала
функционировать Лыхненская церковь и др.).
К значительно ослабленным, но все еще не полностью
изжитым, живучим религиозным пережиткам относятся
похоронные и поминальные обычаи. Далеко не все отказались
от больших угощений на похоронах и от устройства
многолюдных сорокадневных и годовых поминок по своим умершим
(иногда даже с приглашением мусульманских или
христианских священнослужителей для отправления
соответствующего религиозного ритуала). Для этого в ряде мест, как в
деревне, так и в некоторых городах, созданы своеобразные
«объединения» в целях наилучшей организации
«взаимопомощи» при проведении похорон. Эти объединения имеют обшие
«фонды»: брезентовые полотнища для оборудования навесов,
достигающих нередко 50—60 и больше метров длины, котлы
и другую посуду, а также денежные средства, составляемые
из «членских» взносов объединения. Такая «взаимопомощь»
содействует проведению похоронных, поминальных и других
обрядов в широких масштабах. При этом сотни людей
отрываются от работы. Значительный ущерб наносится
животноводству, так как под нож идет немалое количество скота. Так.
до 1959 г. только в сел. Дурипш на поминках и свадьбах рас-
1 «Заря Востока», 22 августа 1958 года.
*70

ходовалось за год 40—50 голов скота, а в пирушках нередко
участвуют по 500—600 человек, отрывающихся от работы на
целый день, а то и больше. Подсчитано, например, что каждый
из колхозников этого же села в 1958 г. провел на свадьбах,
похоронах и поминках в среднем около 50 дней, что лишило
колхоз дополнительного дохода в размере 200 тыс. руб.1.
Люди, любящие безделье и праздность, выступают в роли
ревнителей «абхазских национальных обычаев» (агьсуара),
ярыми их приверженцами. Ложное понимание долга,
стремление «не отстать» от других, не останавливаясь перед тем,
чтобы усадить за стол несколько сот человек, напоить их,
накормить, иногда приводит ка край разорения даже энергичных и
хозяйственных колхозников, которые после этого долго не
могут твердо стать на ноги из-за понесенных расходов и
выплаты долгов. Расходы несут и близкие родственники, обязанные
по стародавнему обычаю доставить «в дар душе покойника»
{агъсататэ) какое-нибудь жертвенное животное и другие
приношения. Если таких родственников много, то поминающий
может остаться даже в барыше, причем соображения такого
рода наживы иногда играют не последнюю роль. Так, по тому
же сообщению, несколько лет тому назад у одного хозяина
после пира остались 10 баранов и три пары быков.
В печати сообщалось об оживлении в Очамчирском
районе некоторых вредных пережитков прошлого, о фактах
исполнения в селах этого района религиозных обрядов, связанных
с устройством грандиозных похорон и поминок с попойками
(«айныхра», «келехи»), а также пышных свадеб.
Так, 8 ноября 1960 г. колхозник сел. Атара комсомолец
Д. Квициния устроил поминки по случаю годовщины смерти
отца. Еще за неделю были оповещены родственники и
знакомые из разных сел, что в конце поминок состоятся описанные
выше поминальные скачки с призами под названием
«атарчей». Для трапезы временно был выстроен огромный навес
«ашьапа», забито три головы крупного рогатого скота, а также
израсходовано много литров водки, 27 ведер вина и других
продуктов. В разгар поминок было объявлено о начале обряда
«атарчей», для участия в котором и завоевания назначенных
призов съехались на лошадях наездники района. Во время
головокружительного состязания житель соседнего сел.
Джгерда А. Амичба ударился о дерево и разбился насмерть.
Такова была жертва никому ненужного старого обряда,
неизвестно почему вдруг ожившего в сел. Атара («атарчей»
состоялся в те годы и в сел. Арасадзих того же района).
В 20-х и даже в 30-х годах в абхазских селах еще
довольно часто устраивали описанное выше «ацуныхва», то есть «по-
* «Советская Абхазия», 29 марта 1959 г.
671

селковое моление» о вызывании дождя (иногда называют его
и «акурбаном»). На одном из них присутствовала 3. Рихтер,
оставившая нам такое описание: «Приглашают самого чест-»
ного или самого старого человека, который не заученными
молитвами, а своими собственными словами разговаривает с
богом. Если дело идет об урожае, он красноречиво и
убедительно описывает полевую работу, доказывает богу
необходимость дождя, иногда даже пытается припугнуть его: «Ты
видишь этот народ, мужчин и женщин; все они много
потрудились, чтобы взрыхлить свою землю, удобрить ее, обсеменить.
Солнце жгло их, жажда томила... Теперь все дело в дожде.
Пошли дождь! Земля жаждет, сохнет. Не будет дождя — не
будет урожая, люди перестанут трудиться, и земля твоя
станет бесплодной»1. И теперь еще кое-где продолжают
устраивать «ацуныхву», но все же реже и в меньших масштабах.
То же самое следует сказать и о некоторых других
суевериях и религиозных предрассудках, например, о молении
«всевышнему» («хыхь икоу», то есть, дословно, «наверху
находящемуся»), которому кое-кто по совету знахарей приносит
еще в жертву козла и прочие приношения для «исцеления
больного». Так, один из лыхненских жителей сам недавно
признался, что отправление этого моления в денежном
выражении обошлось ему около 3.000 руб., причем в эту сумму
входит не только стоимость козла, 15 ведер вина и других
продуктов, но и оплата молельщика2.
В ряде бзыбеких сел в 50-х годах появлялись «прорица-
тельницы»(адаа<йы),нередко молодые женщины, которые, объ*
явив, что их «навещает божество», делали различные
«предсказания» о будущем, о судьбах односельчан. Многие бзыбцы
еще отмечают также новогодний религиозный праздник с
жертвоприношением петушков на каждого мужчину (хьечхуа-
ма) и т. п.
Как мы видели, дают себя знать и некоторые
другие религиозные предрассудки и суеверия, которые
отравляют сознание небольшой части населения, мешают их гк-
тивному участию в коммунистическом строительстве
(указанные поминальные обряды, фамильные «запретные дни»;
обычай, предписывающий хоронить умерших в их сельском родо->
вом кладбище, если бы даже покойник при жизни давно
находился на постоянном жительстве в городе; сохраняется,
хотя и в более смягченной форме, нелепый обычай царапания
своего лица плакальщицами и др.)- Новыми на абхазских ао-*
хоронах, по сравнению с дореволюционным временем,
являются такие моменты, как цветы у гроба, венки, духовой ор-
1 3. Рихтер. Указ, соч., стр. 24—25.
2 «Апсны Капш», 13 сентября 1960 г. (на абхз. яз.).
672

кестр для исполнения похоронной музыки, извещения в
газетах, некрологи и др.
Ничтожным стало влияние не только знахарства, которое
так губительно отражалось на жизнь дореволюционных
абхазов, но и христианской религии (церковь продолжает
посещать мизерное количество их, главным образом из сел,
расположенных вблизи Илорской и Лыхненской церквей).
Сравнительно более заметными являются пережитки
мусульманской веры, преимущественно в нескольких деревнях
северозападной Абхазии, где во многих семьях еще избегают
содержать свиней в своем личном домашнем хозяйстве, не
употребляют в пищу свинины, соблюдают некоторые
мусульманские похоронные и поминальные обряды й пр.
Но все это — остатки и осколки того, что ушло
безвозвратно. Исчезли социальные причины и условия, порождаю-*
щие религиозные предрассудки. В результате развития
просвещения, науки, техники, а также большой
воспитательной работы выросла сознательность советских людей,
укрепилось их коммунистическое мировоззрение, что видно
также по их отношению к религии. В республике
проводится немалая работа по борьбе с вредными
пережитками, в частности, с уродливыми формами пэми->
нального обряда, когда под видом поминания покойника
устраиваются настоящие попойки, со слишком большими сва-
дебными пирами, против соблюдения надуманных
«традиций», связанных с неоправданными расходами, пьянством
или, наоборот, изнурительным мусульманским постом (аурыч->
ра) и т. п. В областной печати выступают представители
абхазской интеллигенции, заостряя внимание общественности на
необходимости непримиримой борьбы с ржавыми остатками
давно минувших времен в нашем быту. Таковы, например,
статьи педагога Н. Барганджия «Старые обычаи. А можно
ли с ними мириться?»1, кандидата филологических наук
К- С. Шакрыл «В наступление против религиозных суеверий»2,
выступление газеты «Советская Абхазия» со статьей
«Настойчиво преодолевать религиозно-бытовые пережитки»3, появив*
шееся по поводу устроенного в 1962 г. в с. Мугудзырхва
*ацуныхвыаи др. Трудящиеся массы, в том числе и советы
старейшин, сами все более отказываются от нелепых
пережитков. Вот почему они с таким глубоким удовлетворением
встретили решение бюро Абхазского обкома КП Грузии о
запрещении разорительных «айныхра» и других чуждых наше-*
му обществу обрядов, о решительном преодолении вредных
пережитков прошлого, наносящих ущерб народному хозяин
1 «Советская Абхазия», 12 февраля 1960 г.
2 «Алены Капш», 13 сентября 1960 г.
3 «Советская Абхазия», 15 сентября 1962 г.
43. Ш. Д. Инал-ипа
673

ству и коммунистическому воспитанию населения, особенно
молодежи.
Развитие культуры. Неузнаваемо изменился культурный
облик абхазской деревни. Ликвидирована неграмотность.
Книга стала насущной потребностью. Не только в школах, избах-
читальнях, клубах, но также в домашних библиотеках
имеется немало литературы на абхазском, русском, грузинском
языках. В числе активных читателей значатся как
представители сельской интеллигенции — учителя, агрономы, служат
щие, учащиеся, так и рядовые колхозники и колхозницы. А
кто из абхазских крестьян и особенно крестьянок до
революции мог читать книги и газеты? Сохранился документ,
показывающий, что в 1906 г. в Дурипше ни один человек не умел
даже подписываться1.
А сейчас среди молодого и среднего поколения этого села
полностью ликвидирована неграмотность. Здесь имеются две
большие школы — восьмилетняя и средняя. Выросла своя
интеллигенция. Многие дурипшцы, получившие среднее и
высшее образование (здесь около 60 человек имеет высшее
образование), занимают ответственные должности в разных
местах республики. Одних учителей из Дурипша
насчитывается более десяти человек, некоторые из них работают в других
селениях и городах Абхазии. В селе появились свои врачи,
агрономы, метеорологи, шофера, мастера высоких урожаев и
люди других профессий, которых не знала дореволюционная
деревня.
Растут и кадры рабочего класса абхазской
национальности, вышедшие из колхозной деревни. Таковы, например,
передовой бурильщик шахты треста «Ткварчелуголь» С. Джо-
нуа, передовик семилетки Ш. Дзкуя, навалоотбойщик в
бригаде коммунистического труда пятой шахты 3. Зухба,
навалоотбойщик 3. Жиба, проходчик Р. Бганба и многие другие.
Как поселок городского типа — с большими красивыми
зданиями, домами культуры, клубами, школами, больницами,
добротными домами колхозников, освещенными ярким светом
электричества, выглядит ныне центральная часть усадьбы
многих передовых колхозов республики: имени В. И. Ленина
1 При характерной для современных абхазов — мужчин и женщин,
малых и больших — тяге к получению образования и городской жизни,
каким резким контрастом выглядит та боязнь школы, бегство от нее,
которое отмечали многие дореволюционные наблюдатели. Вот, напр., что писал
А. Векуа, открывший первую школу в с. Отхара в самом конце XIX в.:
«Некоторые жители прятали своих детей... Накануне открытия школы ко
мне подослали фанатически настроенного старика, который уговаривал
меня быстрее уехать, так как готовится покушение... Это объяснялось тем,
что вначале меня принимали за агента правительства, а школу как очаг
порабощения... Многие ие отдавали детей мужского пола в школу з силу
того, что они посвятили своих сыновей кузне». (А. Векуа. Указ. соч.,
стр. 4—5, 7).
674

села Окуми Гальского района, «Новая жизнь» Ведийского
•сельсовета Очамчирского района, «Дурипш» Гудаутского
района и др.
Постепенно стираются различия между городом и
деревней. Особенно это относится к селам, расположенным в
приморской полосе. Например, на территории с. Эшера в
настоящее время имеются три завода (мукомольный, бетонный и
лесопильный), железнодорожная станция, нефтебаза,
газораздаточный пункт, спортивно-тренировочная база
всесоюзного значения, одна средняя и четыре восьмилетние школы,
три клуба, Дом культуры, два дома отдыха, санатории. Около
150 эшерцев с высшим образованием, 125 колхозников имеют
легковые автомашины «Москвич» и «Волга», 90 семей
приобрели телевизоры и т. д.1.
Народное творчество и самодеятельность. За последние
годы большое развитие получила самодеятельность. В городах
и селениях, в колхозах и на предприятиях создан ряд
творческих самодеятельных коллективов. Ежегодно проводятся
районные и областные смотры художественной
самодеятельности, в которых принимают участие рабочие и работницы,
служащие, колхозники и колхозницы, не только молодые, но
нередко и глубокие старики.
На областном смотре, состоявшемся в Сухуми в декабре
1959 года, приняло участие 28 самодеятельных
художественных коллективов, в составе которых выступало перед
зрителями 813 человек, продемонстрировавших свое вокальное и
танцевальное мастерство. Хорошими самодеятельными
коллективам зарекомендовали себя, например, ансамбли колхоза
«Победа» села Агу-Бедия, колхоз имени Суворова села Гвада
Очамчирского района, колхоза «Дурипш», селений Ачан-
дара и Мгудзырхва Гудаутского района, эстрадные
коллективы Драндского Дома культуры, Дома культуры
Гудаутского и Сухумского районов и др.
В Ткварчели работает абхазский шахтерский
драматический коллектив, которому решением коллегии Министерства
культуры Грузинской ССР присвоено звание народного театра
(режиссер А- Циба). Его репертуар составляют около 10 пьес
абхазской национальной драматургии. Ткварчельские зрители
хорошо знают и любят самодеятельных артистов этого первого
абхазского народного театра — слесаря В. Кокоба,
экскаваторщика А. Квициниа, шахтеров Л. Кварандзия, Ш. Цвижба,
Ч. Харчилава, Н. Хашба, И. Хаджимба и др.
На состоявшейся весной 1961 г. IX юбилейной олимпиаде
художественной самодеятельности, посвященной 40-летию
установления Советской власти в Грузии, народные таланты
1 В. Ардзинба. Из прошлого и настоящего села Эшера, стр. 18—19
«(рукопись).
675

Абхазии с большим успехом выступали на сцене Тбилисского»
театра оперы и балета имени 3. Палиашвили, в том числе
ансамбль песни и танца Лыхненского дома культуры Гудаут-
ского района, Гудаутский ансамбль абхазских народных
инструментов (апхерца, аюмаа, ахымаа и др.), колхозный
коллектив села Члоу Очамчирского района и др.
После установления Советской власти началась
запись и изучение абхазских народных песен и танцев. В
1930 г. по решению ЦИК Абхазии при Сухумском
музыкальном училище был организован абхазо-грузинский ансамбль
песни и пляски (одно время назывался этнографическим
хором Абхазии), первым руководителем которого являлся
талантливый певец и собиратель абхазского музыкального
фольклора П. Панцулая.
В настоящее время Государственный ансамбль песни и
танца Абхазской АССР (главный дирижер и художественный
руководитель — X. Ахба), насчитывающий несколько десятков,
исполнителей, представляет собой большой профессиональный
артистический коллектив.
Ансамблем разработаны десятки популярных абхазских,
народных песен и плясок (одним из его лучших
хореографических номеров является абхазский массовый народный танец»
«Аибаркра-Шаратын», изображающий привод невесты в дом.
жениха). На основе внедрения многоголосия расширяется
диапазон абхазской песни, которая раньше была только
одноголосной или двухголосной. Концерты ансамбля идут в
музыкальном сопровождении абхазских народных инструментов—
апхерцы, ачарпана, аюмаа, ахымаа и грузинских — чонгури,
саламури, доли.
До революции об абхазской профессиональной музыке не
могло быть и речи. Только за советский период в этой области
достигнуты определенные достижения. Развивающаяся
национальная профессиональная музыка формируется и растет на
основе использования богатого музыкального фольклора
абхазского народа, который, выражая свои мысли и чувства,
свою жизнь, на протяжении своей долгой истории создавал
разнообразные произведения песенного творчества.
Большой вклад в дело собирания, изучения и публикации
образцов абхазского народного песенного творчества внесли
энтузиаст абхазской культуры К. Ф- Дзидзария и музыковед-
этнограф К. В. Ковач. В результате их совместной работы
увидели свет два ценных сборника К- Ковача — «101
абхазская народная песня». (Этнографическая запись с
историческими справками)» A929) и «Песни кодорских абхазцев»
A930). Кроме того, К. Ковачу принадлежат симфонические
картины «Ткварчели» и «На Бомбей-Яште», поэма для
симфонического оркестра «Твой путь», сюита для оркестра «Песня
676

об озере Рица», квинтет на тему абхазской народной песни,
«Колыбельная» для голоса с оркестром на стихи Д. И. Гулиа
и другие произведения, созданные им в конце 20-х — начале
30-х годов.
Заслуженными деятелями искусств Грузинской ССР и
Абхазской АССР И. Лакербай и И. Кортуа, Р. Гумба,
А. Чичба, Б. Багателия и др. создан ряд новых песен, тесно
связанных с абхазским народным творчеством и получивших
широкое распространение. И. Кортуа издан краткий очерк
«Абхазские народные песни и музыкальные инструменты»
A956), им же в соавторстве с В. Ахобадзе под общей
редакцией Н. Нариманидзе в Москве выпущен сборник «Абхазские
песни» A957), а также абхазские детские песни A960).
Успешно работает заслуженный артист Абхазской АССР,
первый абхазский дирижер Л. Джергения. Руками народного
умельца Я. Шамба создаются и совершенствуются
древние абхазские народные инструменты.
Абхазское народное творчество привлекло внимание
известных советских музыкантов. Так, грузинский композитор
III. Мшвелидзе написал симфоническую миниатюру «Азар»,
в основе которой лежит абхазский народный мотив, а
А. Баланчивадзе — симфоническую картину «Озеро
Рица» и оперу о жизни Советской Абхазии «Мзия», созданную
по либретто М. Лакербай (в 1950 г. она была
поставлена в Тбилисском театре оперы и балета имени 3.
Палиашвили). По либретто того же автора Д. Шведовым на материале
истории Абхазии XIX в. написана другая опера —
«Изгнанники». Следует отметить также «Абхазскую народную пляску»
(«Танец медведей») И. Палиашвили, две миниатюры для
струнного квартета на темы абхазских народных песен О. Тев-
дорадзе, симфоническую поэму в двух частях «Два брата»
Н. Нариманидзе, сюиту «Абрскил» А. Позднеева и др.
В музыкальных школах Абхазии насчитывается более
2 тыс. детей всех национальностей, во всех городах
республики открыты детские музыкальные школы-семилетки. В
Тбилисской консерватории и других музыкальных вузах страны
•обучаются десятки юношей и девушек, которые пополнят
ряды строителей музыкальной культуры Абхазии.
Изучая важнейшие черты быта, нам часто приходилось
прибегать к сопоставлениям современного положения
абхазского народа с недавним прошлым. И .везде мы видели
огромные изменения. Люди, на памяти которых произошли все эти
перемены, сами кыне говорят: «Да, этих путей-дорог не было,
этой индустрии не было, этих плантаций и растений не было,
этих курортов не было, этой культуры не было, быта такого и
самих людей таких не было!...»
677

Осенью 1964 года в с. Куланурхва состоялся многолюдный
литературный вечер под открытым небом. Поэты читали свои
стихи народу. Среди приглашенных был известный
австралийский писатель Алан Маршалл с дочерью. Он очень хорошо
рассказал о своих впечатлениях об этом вечере, в котором
принимали участие не только молодежь, но и старцы «с
темными глазами, белыми размашистыми усами и орлиными
носами». Эти люди гор, с которыми наш далекий гость
встречался до того лишь в книгах своего детства, являлись
«воплощением гордости, величия и мужества». В заключение
Маршалл пишет: «Передо мной были советские мужчины и
женщины, получившие право на культуру вместе с рождением.
Культура здесь принадлежит не привилегированному
меньшинству, а является достоянием всего народа»1.
1 Алан Маршалл. Моя Одиссея. «Правда», 2 сентября 1964 гада.

ЛИТЕРАТУРА И ИСТ0ЧНИКИ1
ИСТОРИЯ И АРХЕОЛОГИЯ
Древний и античный периоды
Анчабадзе 3. В. История и культура древней Абхазии. М., 1964.
Апакидзе А. М. Об итогах новых археологических раскопок в Грузии.
М., 1960
Апакидзе А. М., Лордкипаиидзе О. Д. Отчет о работах Причерноморской
археологической экспедиции в 1959 г. «Научная сессия, посвященная
итогам полевых археологических исследований 1959 г.». Тбилиси, 1960.
Аппиан. Митридатовы войны. 67. ВДИ, 4. 1946.
Аполлоний Родосский. Поход аргонавтов (В. В. Латышев. Известия
древних писателей о Скифии и Кавказе. ВДИ. 3. 1947, сто. 279—286).
Аристотель. Метеорология. Политика. (В. В. Латышев. Указ. свод. ЗДИ,
2, 1947, стр. 323, 330).
Армянская география VII в. по Р. X. (Приписываемая Моисею Хорен-
скому). С-Пб, 1877.
Арриан Флавий. Объезд Эвксинского понта. (В. В. Латышев. Указ. свод.
ВДИ, 1, 1948, стр. 265—282).
Археология Грузии. Тбилиси, 1959.
Бердзенишвили Н. 3. Новые данные о палеолите Абхазии. «Труды»
Абхазского института. XXX, Сухуми, 1959.
Бердзенишвили К. Цебельдинская позднеантичная керамика. «Материалы
по археологии Грузии и Кавказа>, т. II. Тбилиси, 1959 (на груз. яз.).
Витрувий. Об архитектуре. (В. В. Латышев. Указ. свод. ВДИ, 1, 1949,
стр. 213).
Всеобщая история искусств. Т. I. М., 1956, стр. 366, 373—374 ел»
Гекатей Милетский. Землеописание. Фр. 185, 186 (В. В. Латышев. Указ.
свод. ВДИ, I. 1947, стр. 300).
Геродот. История (В. В. Латышев. Указ. свод. ВДИ, 2, 1947, стр. 249—287).
Голенко Кэ В. О монетах, приписываемых Савмаку. ВДИ, 4, 1951.
Голенко К. В. Новый тип монет царя Сав(лака). «Сообщения» АН Груз.
ССР, т. XXV, 1, 1960.
Гулия Д. Сухум—не Диоскурия. «Труды» Абхазского института
краеведения». Вып. II. Сухум, 1934.
Дадиани Н. Жизнь картвелов" (История Грузии). СМОМПК. Вып. XXXI.
Тифлис, 1902.
Джавахишвили И. А. Основные историко-этно логические проблемы Грузии,
Кавказа и Ближнего Востока древнейшей эпохи. ВДИ, 4, 1939.
Джавахишвили И. А. История грузинского народа. Кн. 1. Тбилиси, 1951
(на груз. яз.).
Джанашиа С. Н. К вопросу о языке и истории хеттов*. «Труды», т. III.
Тбилиси, 1959.
1 В этот перечень вошли только некоторые основные литературные
источники (без рукописных и архивных материалов).
679

Джапаридзе О. М. Бронзовые топоры Западной Грузии. «Сов. археология»,
XVIII, 1953.
Джапаридзе О. М. Дольменная культура в Грузии. (Результаты Абхазской
археологической экспедиции за 1955—1956 гг.). «Труды» Тбилисского
госунта. 77. Серия исторических наук. 1. Тбилиси, 1959.
Дьяконов И. М. Ассирс-вавилонские источники по истории Урарту. (Из
надписей и анналов Тиглатпаласара 1). ВДИ, 2, 1952, стр. 278—279 ел.
Замятин С. Н. Палеолит Абхазии. Сухуми, 1937.
Иващенко М. М. К вопросу о местонахождении Диоскурии древних.
«Известия» Абхазского научного общества, вып. IV, 1926.
Иващенко М. М. Исследование архаических памятников материальной
культуры в Абхазии. Тифлис, 1935.
Иессен А. А. К вопросу о древнейшей металлургии меди на Кавказе.
«Известия» ГАИМК, вып. 120. 1935.
Иессен А. А. Древнейшая металлургия Кавказа и ее роль в Передней
Азии. М.-Л., 1939.
Инадзе М. П. К истории Грузии античного периода. (Флавий Арриан и
его сведения о Грузии). Тбилиси, 1953.
Инадзе М. П. Города Колхиды в античную эпоху. «Вестник отд. общ. наук
Груз. ССР». 4A3). Тбилиси, 1963.
Каландадзе А. Археологические памятники Сухумской горы. Сухуми, 1953.
Капаиадзе Д. Г. Новые материалы к изучению" статеров царя Аки. ВДИ,
1, 1948.
Каухчишвили Т. С. По поводу некоторых сведений Геродота. «Материалы
по истории Грузии и Кавказа». Вып. 32. Тбилиси, 1955.
Каухчишвили Т. С. Греческая надпись на сухумском светильнике. «Труды»
Абхазского института. XXVIII. Сухуми, 1957.
Квезерели-Копадзе Н. Дорожные сооружения древней Абхазии. Сухуми,
1955
К18 8 И п %. НешосМ. Раи1у—^188о^а—Кго11. Веа1епсук1ора<Не йег к1а-
88шспеп АНег1;ит8ТО88еп8сЬа{1еп (КБ), VIII.
Коробков И. И. Новые палеолитические находки на Яштхве. «Сов.
археология», 3, 1965.
Крупное; Е. И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960.
Ксенофонт. Анабасис. М.-Л., 1951.
Кудрявцев К. Сборник материалов по истории Абхазии. Сухум, 1922.
Куфтии Б. А. Материалы к археологии Колхиды. Т. I—II, Тбилиси,
1949—1950.
Лавров Л. И. О происхождении народов северо-западного Кавказа.
«Сборник материалов по истории Кабарды». Нальчик, 1954.
Ломоури Н. Ю. К вопросу о греческой колонизации побережья Колхиды.
«Сообщения» АН Груз. ССР, т. XXV, № 2, 1960.
Ломтатидзе К. В. О некоторых вопросах происхождения и расселения
абхазов. (По поводу труда П. Ингороква «Георгий Мерчуле»). «Мнато-
би», 1956, 12 (на груз яз.).
Лукин А. Л. Археология Бзыбской Абхазии. «Труды» Отдела истории
первобытной культуры Государственного эрмитажа. Т. I. Л., 1941.
Лукин А. Л. Эшерская находка. «Труды» Абхазского института. XXVII.
Сухуми, 1956.
Лукин А. Л. Неолитическое селище Кистрик близ Гудаут. «Советская
археология». XII. М.-Л., 1950.
Мацулевич Л. А. Открытие мозаичного пола в древнем Питиунте. ВДИ.
4, 1956.
Меликишвили Г. А. О происхождении грузинского народа. Тбилиси, 1952.
Меликишвили Г. А. Наири-Урарту. Тбилиси, 1954.
Меликишвили Г. А. Возникновение классового общества и первых
государственных образований в Грузии. ВДИ, 3, 1955.
Меликишвили Г. А. К истории древней Грузии. Тбилиси, 1959.
680

МеликишБили Г. А. К вопросу о древнейшем населении Грузии, Кавказа
и Ближнего Востока. Тбилиси, 1965 (на груз. яз.).
Меликсет-бек Л. М. По следам перипла Арриана. «Труды» Абхазского
института. XXX, Сухуми, 1959
Мелихов А. Н. Памятники эпохи бронзы в Красной Поляне. «Материалы
по археологии Северного Причерноморья». Вып. 1. Одесса, 1957.
Плиний Секунд. Естественная история. Кн. VI (В. В. Латышев. Указ. свод.
ВДИ, 2, 1949).
Скилак Кариандский. Описание моря, прилегающего к населенной Европе,
Азии и Ливии (В. В. Латышев. Указ. свод. ВДИ, 3, 1947, стр. 240—243).
Соловьев Л. Н. Энеолитическое селище близ Очамчири в Абхазии.
«.Материалы по истории Абхазии». 1. Сухуми, 1939.
Соловьев Л. Н. Следы древнего соляного промысла близ г. Сухуми и
Очамчире. «Труды» Абхазского госмузея. Вып. 1, Сухуми, 1947.
Соловьев Л. Н. Диоскурия — Севастополь — Цхуми. Там же.
Соловьев Л. Н. Новый памятник культурных связей Кавказского
Причерноморья в! эпоху неолита и бронзы — стоянки Воронцовской пещеры.
«Труды» Абхазского института. XXIX. Сухуми, 1958.
Соловьев1 Л. Н. Следы нижнего палеолита.на карангатской террасе между
п. Адлер и с. Гантиади. Там же. XXX. Сухуми, 1959.
Страбон. География. (В. В. Латышев. Указ. свод. ВДИ, 4, 1947, стр.
177—247).
Тацит. Истории. III, 47 (В. В. Латышев. Указ. свод. ВДИ, 3, 1949, стр. 221).
Трапш М. М. Мраморный барельеф из Сухуми. ВДИ, 1, 1954.
Транш М. М. Некоторые итоги археологического исследования в Сухуми
в 1951—1953 гг. «Советская археология». XXIII, 1955.
Трапш М. М. Археологические раскопки в окрестностях Сухуми. «Труды»
Абх. ин-та. XXIX, 1958.
Трапш М. М. Памятники колхидской и скифской культур в селе Кула-
нурхва Абхазской АССР. Сухуми, 1961.
Цец Иоанн. Объяснение к «Кассандре» Ликофрона. (В. В. Латышев. Указ.
свод. ВДИ, 3, 1947, стр. 266—270).
Шелов Д. Б. Античный мир в Северном Причерноморье. М., 1956.
Шервашидзе Л. А., Соловьев Л. Н. Исследование древнего Себастополиса.
«Советская археология», 3, 1960.
Эсхил. Прикованный Прометей. (В. В. Латышев. Указ. свод. ВДИ, 1, 1947,
стр. 302—307).
Средние века
.Агафий. О царствовании Юстиниана. М.-Л., 1953.
Адзинба Й. Архитектурные памятники Абхазии. Сухуми, 1958.
Амиранашвили Ш. Я. История грузинской монументальной живописи.
Т. I. Тбилиси, 1957.
Анчабадзе 3. В. Из истории средневековой Абхазии (VI—XVII вв.).
Сухуми, 1959.
Анчабадзе 3. В. Из истории средневековой Абхазии. (Этническое развитие
абхазов и грузино-абхазские отношения). Автореферат докторской
диссертации. Тбилиси, 1960.
Ашхацава С. М. Пути развития абхазской истории. Сухум, 1925.
Бакрадзе Д. Кавказ в древних памятниках христианства. 1875.
Банкиров; А. Археологические изыскания в; Абхазии летом 1925 г.
«Известия» Абхазского научного общества. IV. Сухум, 1926.
Бердзенишвили Н., Джавахишвили И., Джанашиа С. История Грузии. Ч. 1.
Тбилиси, 1960.
Бердзенишвили Н., Дондуа В., Думбадзе М., Меликишвили Г., Месхиа Ш.,
Ратиаии П. Историк Грузии. (С древнейших времен до конца XIX в.).
Тбилиси, 1958 (на груз. яз.).
Всемирная история, т. I, гл. XX, § 2; т. II, гл. IV, § 3; гл. VIII, § 3, гл. XXII,
§ 8; гл. XXV, § 5; т. III, гл. VIII, § 2; гл. XXXIII, § 2. М., 1956—1957.
681

Ган К. Известия древних греческих и римских писателей о Кавказе. Ч. П.
Византийские писатели. Тифлис, 1890.
Главани Ксаверио. Описание Черхессии. СМОМПК. Вып. 17. Тифлис, 1893.
Илия Д. История Абхазии. Т. I. Сухум, 1925.
кавахишвили И. История грузинского народа. Кн. II. Тбилиси, 1948;
кн. III, 1949 (на груз. яз.).
Джанашвили М. Известия грузинских летописей и историков о Северном
Кавказе и России. СМОМПК, вып. XXII, Тифлис, 1897.
Джанашиа С. Н. Феодальная реьолюция в1 Грузии. «Труды». 1. Тбилиси,.
1949 (на груз. яз.).
Джаиашиа С. Н. Грузия на путях ранней феодализации. Там же.
Джанашиа С. Н. Из истории Абхазского царства. «Труды». II. Тбилиси,
1952 (на груз. яз.).
Джанашиа С. Н. Происхождение Егрисского царства. Там же.
Джанашиа С. Н. О времени и условиях возникновения Абхазского
царства. Там же.
Джанашиа С. Н. О генеалогии рода Бараташвили. Там же.
Джанашиа С. Н. О генеалогии Эгнатэ Ингороквы. Там же.
Джуаншер. История царя Вахтанга Горгасала. «Картлис цховреба» (*Ис-
тория Грузии»). Тбилиси, 1942.
Иващенко М. М. Великая Абхазская стена. «Известия» Абхазского
научного общества. Вып. IV. Сухум, 1926.
Иващенко М. М. О направлении Келасурской стены. Там же.
Иващенко М. М. Развалины в Псху. Там же.
Ииал-Ипа Ш. Д. О мореплавании в Абхазии в античный период и
феодальную эпоху. «Труды» Абхазского института. XXX. Сухуми, 1960.
Ингороква П. Леонтий Мровели — грузинский историк VIII в. Тбилиси,
1941.
Ингороква П. Георгий Мерчуле — грузинский писатель X века. Очерки по
истории литературы, культуры и государственной жизни древней
Грузии. Тбилиси, 1954 (на груз. яз.).
История и восхваление венценосцев. Тбилиси, 1954.
История монголов по армянским источникам. Вып. II. Извлечения из Ки-
ракоса Ганадзакеци. С-Пб, 1874.
Капанадзе Д. Г. Грузинская нумизматика. М., 1955.
Капанадзе Д. Г. Неизданный вариант грузинской монеты XI века. ".Тру-
ды» Абхазского института. XXX. Сухуми, 1959.
Каухчишвили С. Племя мисимиан. «Труды» Тбилисского госунта. 1. 1936.
Каухчишвили С. Георгика. (Сведения византийских писателей о Грузии).
Т. 1—1^ Тбилиси, 1936—1952.
Кулаковский Ю. Христианство у алан. «Визант. временник». V. С-Пб., 1898.
Лавров Л. И. «Обезы» русских летописей. «Сов. этнография», 4, 1946.
Лавров Л. И. Адыги в раннем средневековье. «Сборник статей по истории
Кабарды». Вып. I. Нальчик, 1955.
Ламберти Арк. Описание Колхиды... СМОМПК. Вып. 43. Тяфлис, 1913.
Леквинадзе В. А. Вислая печать Константина Абхазского. «Соображения»
АН Груз. ССР, т. XVI, № 5. Тбилиси, 1955.
Леонид А. Абхазия и ее христианские древности. М., 1887.
Ломтатидзе Г. А. Культура и быт Грузии IV—VII вр. «Очерки истории
СССР. III—IX вв.». М., 1958.
Лукка Ж. Описание образа жизни и нравов прикаспийских татар,
ногайцев, черкесов, и грузин.
Матианэ Картлисай. «Картлис цхавреба». («История Грузии») г Т. I.
Тбилиси, 1955.
Марр Н. Я. Иоанн Петрицкий, грузинский неоплатоник XI—XII вз.
«Записки Восточного отделения Русского археологического общества».
Т. XIX, стр. 53—113.
682

Меликсет-бек Л Древнейшая Пицунда у Понта Евксинского. «Записки»
О легкого общества истории и древностей. XXXII. Одесса, 1914.
Мровели Леонтий. Жизнь грузинских царей. «Картлис цховреба».
(«История Грузии»). Т. I, Тбилиси, 1955.
Мшвениерадзе Д. М. Строительное дело в древней Грузии. Тбилиси, 1952.
Памятники древнегрузинской агиографической литературы. Тбилиси, 1956.
Пачулиа В. П. По историческим местам Абхазии. Сухуми, 1958.
Пачулиа В.'в краю золотого руна. М., 1964.
Прокопий Кесарийский. История войн римлян с персами. Кн. I—II. (Об
Абхазии и абхазах см. кн. II, гл. XXIV). С-Пб, 1876.
Сведения византийских писателей о Грузии. Тбилиси, 1952.
Скрипиль М. О. Сказание о Вазилоне-граде. «Труды» ОДРЛ. Т. IX, 1953.
Сулава Г. Г. Что понимали в Древней Руси под названием «Обезъ».
«История СССР», 2, 1957.
Стражев В. Руинная Абхазия. «Известия» Абхазского научного общества»
Вып. I. Сухуми, 1925.
Тарнава М. И. Краткий очерк истории Абхазской церкви. Сухум, 1917.
Трапш М. М. Археологические раскопки в Анакопии в 1957—1958 гг.
«Византийский временник», т. XIX. 1961.
Уварова П. С. Кавказ. Абхазия, Аджария. Шавшетия, Посховский участок.
Путевые заметки. Ч. II. М., 1891.
Хетум. История монголов. Венеция, 1842.
Чубинашвили Г. Н. Грузинское чеканное искусство. Тбилиси, 1957.
Шарден Ж. Путешествие по Закавказью в 1672—1673 гг. Тифлис, 1904.
Шервашидзе Л. А. Церковь в сел. Акапа (Одиши) около Сухуми. «Труды*
Абхазского института. XXX. Сухуми, 1959.
XVIII— начало XX вв.
Акты, собранные Кавказской археологической комиссией. Т. IX. Тифлис,
1884.
Антелава И. Г. К вопросу о феодальных отношениях в Абхазии в XVII—
XVIII веках. «Труды» Абхазского госмузея. Вып. I. Сухуми, 1947.
Антелава И. Г. Очерки по истории Абхазии XVII—XVIII вв. Сухуми, 1949.
Антелава И. Г., Дзидзария Г. А. Материалы к истории Абхазского
княжества. «Исторический вестник». VII. Тбилиси, 1953.
Антелава И. Г., Дзидзария Г. А., Олонецкий А. А. Из истории
крестьянской реформы в Абхазии. «Исторический архив». V. М.-Л., 1950.
Бакрадзе Д. Очерк Мингрелии, Самурзакани и Абхазии. «Кавказ», 1860у
№№ 48, 49.
Броневский С. Новейшие географические и исторические известия о
Кавказе. Ч. I. М, 1823.
Брун Ф. Заметки турецкого туриста о состоянии Закавказского края около-
половины XVII в. «Кавказ», 1870, № 64.
Вахушти. Описание царства Грузинского. (География Грузии). Тбилиси,
1941 (на груз. яз.).
А... [Введенский А. Н/|. Экономическое положение туземного населения
Сухумского отдела. ССКГ. Вып. VI, Тифлис, 1871.
А... [Введенский А. Н/|. Абхазцы. (Азега). По поводу сочинения г.
Дубровина «Очерк Кавказа и народов, его населяющих». ССКГ. Вып. VI.
Тифлис, 1872.
Гамба Г. Путешествие по южной России. Т. I—-II. Париж, 1826 (на фр. яз.).
Гугушвили П. В. Сельское хозяйство и аграрные отношения в Грузии.
Тбилиси, 1938.
Гюльденштедт И. А. Географическое и историческое описание Грузии »
Кавказа. С-Пб, 1809.
Дзидзария Г. А. Восстание 1866 года в Абхазии. Сухуми, 1955.
Дзидзария Г. А. Народное хозяйство и социальные отношения в Абхазии,
в XIX в. Сухуми, 1958 (книга и автореферат).
683

Дзидзария Г. А. К историк мореходства в Абхазии. «Труды* Сухумского
госпединститута им. А. М. Горького, т. XII. Сухуми, 1959.
Дзидзария Г. А. Присоединение Абхазии к России и его историческое
значение. Сухуми, 1960.
Дзидзария Г. А. Очерки истории Абхазии. 1910—1921. Сухуми, 1964.
Документы по истории Грузии. Т. I. A862—1917). Тбилиси, 1954.
Дудко А. П. Из истории дореволюционной школы в Абхазии A851—
1917 гг.). Сухуми, 1956/
Думбадзе М. Западная Грузия з первой половине XIX в. Тбилиси, 1957
(на груз. яз.).
Дюбуа Фр. Путешествие вокруг Кавказа. Сухуми, 1937.
Дюбуа Фр» Атлас путешествия по Кавказу. У черкесов и абхазов. Париж,
1843 (на фр. яз.).
Дьячков-Тарасов А. Н. Абхазия и С\хум в XIX столетии. ЗКОИРГО.
Т. XX. Тифлис, 1910.
Дьячков-Тарасов А. Н. Гагры и их окрестности. ЗКОИРГО, кн. XXIV.
Тифлис, 1904.
И. Н, Абхазия и в ней Ново-Афонский Симоно-Канонитский монастырь.
М., 1899.
Карлгоф Н. О политическом устройстве черкесских племен, населяющих
северо-восточный берег Черного моря. «Русский вестник», т. 28, 1860.
Колюбакин Н. П. Об Абхазии. Исторический очерк. «Кавказ», 1853, № 71.
Лавров Л. И. Классовое расслоение и племенное деление абазин в XVIII—
XIX веках. «Советская этнография», 4, 1948.
Ладария Н. На заре моей жизни. (Воспоминания абхазского крестьянина
из времен последней русско-турецкой войны). «Исторический дестник»,
октябрь 1891.
Лопатинский Л. Заметка о народе адыге вообще и кабардинцах в!
частности. СМОМПК. Вып. XII. Тифлис, 1891.
Материалы и записки по вопросу о владетельских и имущественных правах
потомков свет, князя Михаила Шервашидзе, последнего владетеля
Абхазии. Венден, 1913,
Мачавариани К. Д. Абхазские вина. «Труды Кавказского общества
сельского хозяйства». 3. 1888.
Мачавариани К. Д. Описательный путеводитель по городу Сухуму и
Сухумскому округу. Сухум, 1913.
Мегрелидзе Ш. В. Грузия в русско-турецкой войне 1877—11878 гг.
Батуми, 1955.
Мелихов А. Н. Абхазия в годы первой русской революции. Сб. «Из истории
революционных событий в Абхазии в 1905—1907 гг.». Сухуми, 1935.
Мелихов А. Н. Г. К. Орджоникидзе в Абхазии в 1905 году. «Труды»
Абхазского госмузея. Вып. 1. 1947.
Образцове С. П. Из отголосков прошлого. (Воспоминания абхазского
крестьянина). «Сотрудник Закавказской миссии», № 1, 1 января 1914 г.
Олонецкий А. А. Очерки по развитию капиталистических отношений в
Абхазки. Сухум, 1934. ,
Олонецкий А. А. Православная церковь как орудие колониальной
политики царизма в Абхазии. Сб. «Материалы по истории Абхазии».
Сухуми, 1939.
Олонецкий А. А. Крестьянское движение в Абхазии в 1905—1907 гг. Сб.
«Из истории революционных событий в Абхазии в 1905—1907 гг.»
Сухуми, 1955.
Олонецкий А. А. Табаководство — основная отрасль товарного
земледелия. «Труды» Абхазского института. XXVI. Сухуми, 1955.
Олонецкий А. А. Из истории строительства Черноморской железной дороги.
Там же. XXVIII, Сухуми, 1957.
О переселении кавказских горцев в Турцию. «Военный сборник», № 10,1864.
•684

Очерк устройства общественно-политического быта Абхазии и Самурза»
каии (Извлечение из трудов Сухумской сословно-поземельной
комиссии, представленных в 1869 году). ССКГ. Вып. III. 1870.
Очерки истории Абхазской АССР. Ч. 1. Сухуми, 1960.
Орбелиани Сулхан-Саба. Путешествие по Европе. Тб., 1940 (на груз. яз.).
Пахомов А. Очерки Абхазии в сельскохозяйственном отношении. ЗКОСХ.
Вып. 1—2. Тифлис, 1867 и 1868.
Пейсонель М. Исследование торговли на черкесско-абхазском берегу
Черного моря в 1750—1762 годах. Краснодар, 1927.
Покровский М. В. Русско-адыгейские торговые связи. Майкоп, 1957.
Покровский М. В. Очерки социально-экономической истории адыгейских
племен й коице XVIII—первой половине XIX веков. М., 1957.
Потто В, А. Утверждение русского владычества на Кавказе. АКАК, т. III.
Тифлис, 1904.
Пушкарев С. И. Абхазия и абхазцы. (Из письма к знакомому). «Кавказ»,
№№ 60, 61, 99, 1854; № 81,1864.
Реклю Э. Земля и люди. Т. VI. С-Пб, 1883.
Рейнеггс Я. Всеобщее историко-топографическое описание Кавказа. II.
С-Пб, 1787 (на нем. яз.).
Рыбинский Г. А. Абхазия в сельскохозяйственном отношении. Тифлис, 1894.
Селезнев. Руководство к познанию Кавказа. Ки. 2, 1847.
Скасси Р. Сведения о Сухум-кале и абхазах. АКАК, VI, I, 1874 (стр. 642 ел.).
Торнау Ф. Ф. Воспоминания кавказского офицера. Ч. I и II. Москва, 1864.
Фадеев А. В. К вопросу о феодализме в Абхазии. Сухум, 1931.
Фадеев А. В. Русский царизм и крестьянская реформа в Абхазии.
Сухум, 1932.
Фадеев А. В. Меч и золото на берегах Абхазии. Сухум, 1933.
Фадеев А. В. Становление племен на западном Кавказе. «Труды»
Абхазского... института. Вып. 1. Сухум, 1934.
Фадеев А. В. Абхазский термин атэы (раб—собственность). Там же. Вып. 2.
Фадеев? А. В. История Абхазии. Сухуми, 1934.
Фадеев) А. В. Убыхи в освободительном движении на Западном Кавказе.
«Исторический сборник». 4. Л., 1935.
Фадеев А. В. Абхазия в первой четверти XIX в. «Труды» Одесского
госунта. История. Т. I. Одесса, 1939.
Фадеев А. В. Хозяйство и двор абхазского помещика накануне реформы
1870 года. Сб. «Материалы по истории Абхазии». Сухум, 1938.
Фадеев; А. В. Кавказ в системе международных отношений 20—50 гг.
XIX в. М., 1956
Фадеев А. В. Мюридизм как орудие агрессивной политики Турции и Ачглии
на Северо-Западном Кавказе в XIX столетии. «.Вопросы истооии»,
№ 9, 1951.
Фадеев А, В. Вопрос о социальном строе кавказских горцев XVIII—XIX вв.
в новых работах советских историков. «Вопросы истории», 5, 1958.
Фадеев] А. В. К вопросу об уровне экономического развития кавказских
горцев к середине XIX века. «Научные доклады высшей школы.
Исторические науки». 1, 1959.
Филлипсон Г. И. Воспоминания. (Оттиск из «Русского архива»). М., 18851
Фонвиль А. Последний год войны Черкесии... 1863—64 г. Краснодар, 1927,
Чернышев К. Еще об Абхазии. «Кавказ», №№ 81—83, 1854.
Шервашидзе Г. Лирика. Эпос. Драма. Сухуми, 1946. (Введение С. Н. Джа-
нашиа) (иа груз. яз.).
Советский период
Абхазская АССР. Краткий историко-экономический очерк. Сухуми, 1961.
Очерки истории Абхазской АССР. Ч. II. Сухуми, 1964.
685

Лбшилава А. Трудящиеся Очамчирского района Абхазской АССР в годы
Великой Отечественной войны A941—1945). Сухуми, 1960.
Абшилава А. Сыны Абхазии"— Герои Советского Союза. Сухуми, 1961.
Агумаа Я. Состояние и перспективы развития пчеловодства в Абхазии.
Сухули, 1938.
Адлейба А. К. К истории культурного строительства в Абхазки. С, 1961.
Асланишвнли М. Путешествие по Абхазской Сванетии в 1926 году.
Тбилиси, 1933 (на груз. яз.).
Бгажба М. Т. Пчеловодство Абхазии. Сухуми, 1956.
Бгажба М. Т. Растительные ресурсы Абхазии и их использование.
Сухуми, 1964
Борьба за Советскую власть в Абхазии. Сборник документов и
материалов. 1917—1921. Сост. Г. А. Дзидзария. Сухуми, 1957.
В а чльев А. В. Дикорастущие плодовые и пищевые древесные породы
Абхазии. Сухуми, 1938.
В« ания О. В." Физическая культура и спорт в Абхазии. Сухуми, 1958.
Гогохия III. Д. Рица-Авадхара. Сухуми, 1955.
Гокиели В. Г. Гагра. Тбилиси, 1954.
Григолия А. А. Гагрская группа курортов. М., 1956.
Делба М. К. Колхозное крестьянство Абхазии в годы Великой
Отечественной войны. «Труды» Абхазского института. XXX. Сухуми, 1959.
Джапаридзе П. С. Малярия в Абхазии. Сухуми, 1954.
Достижения Советской Абхазии за 40 лет в цифрах. Тбилиси, 1961.
Жгенти Т. История колхоза имени В. И. Ленина сел. Окуми Абхазской
АССР. Сухуми, 1955 (на груз. яз.).
Кварацхелия Ф. К. К изучению абхазских сортов винограда. Сухуми, 1954.
Конджария В. Мои воспоминания. Сухуми, 1956.
Куправа А. Э. Крестьянство Абхазки з годы восстановительного периода.
Сухуми, 3959.
Куправа А. Э. Из истории советского строительства в Абхазии. «Труды»
Абхазского института. XXX. Сухуми, 1959.
'Куправа А. Э. Ич истории культурного строительства в Советской Абхазии.
Сухуми, 1961.
К. К. 17—21 гг. в Абхазии. «Апсны — Страна души». Приложение к газете
«Трудовая Абхазия», № 4—5.
Марков Е. В горах Абхазии. М.-Л., 1930.
Матарадзе Н. И. Страницы прошлого. (Воспоминания старого
коммунист^. Сухуми, 1957
Наог'льое хозяйство Абхазской АССР. Статистический сбооник. Сухуми,
.957.
Половнев И. Страна Псху. Сухуми, 1931.
Прицкер Л. М. Из истории освоения Ткварчельского каменноугольного
месторождения (ЫоО—1935 гг.), «Труды» Абхазского института. ХХХП.
Сухуми, 1961.
Революционные комитеты Абхазии. Сборник документов и материалов.
Сост. И. Д. Ахалая, Ф. М. Галустян, Д. Н. Нинуа. Сухуми, 1961.
Рица—Уадхара. Материалы к изучению заповедников Абхазии. Сухуми,
1939.
Сагария Б. Е. Образование Абхазской АССР. Сухуми, 1964.
Сухуми. Краткий историко-краеведческий очерк. Сухуми, 1955.
Укрепление Советской власти в Абхазии. Сборник документов и
материалов A921—1925 гг.). Сухуми, 1957.
Уткин И. А. Сухумская медико-биологическая станция Академии
медицинских наук СССР и ее питомник обезьян. М., 1954.
Хашба Л. X. Культура грецкого ореха в Абхазии. Сухуми, 1959.
Шамба Е. К» Сквозь гоозы. (Воспоминания старого комсомольца).
Сухуми, 1961.
686

ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие I ....... • . . . , . 3
Введение 7
Раздел первый
Географический очерк
Глава I. Природные условия 37
Глава II. Население . . 46
Р аздел второй
Очерки истории
Глава III. Эпоха первобытнообщинного строя . . 59
Глава IV. Проблема этногенеза древнеабхазских племен .... 74
Глава V. Древние города Абхазии. Античная колонизация «... 107
Глава VI. Абхазия в период раннего феодализма 119
Глава VII. Борьба абхазских племен за независимость (VI—VII вв.). 124
Глава VIII. Абхазское царство (конец VIII—конец X вв.) .... 130
Глава IX. Абхазия в XIII—XVIII вв 139
Глава X. Абхазия в составе Российской империи (1810—1917) . 144
Глава XI. Революционное движение. Борьба за Советскую власть 166
Глава XII. Эпоха социалистического и коммунистического
строительства 174
Раздел третий
Этнографические очерки
Хозяйство и материальная культура
Глава XIII. Охота, пчеловодство, рыболовство 183
Глава XIV. Скотоводство 204
Глава XV. Земледелие '. 226
Глава XVI. Виноградарство и виноделие . . . 245
Глава XVII. Ремесла. 259
Глава XVIII. Пути сообщения и мореходство « 273
Глава XIX. Поселения, жилища и хозяйственные постройки . . . 296
Глава XX. Одежда и вооружение . ♦ . 314.
Глава XXI. Пища 340
693

Общественные формы и отношения
Глава XXII. Древние родоплеменные подразделения
абхазов и их пережиточные формы в XIX в. . . . 349
Глава ХХШ. К вопросу о пережитках матриархата у абхазов . . 374
Глава XXIV. Пережитки патриархально-родовых отношений. . . 385
Глава XXV. Гостеприимство ' 420
Глава XXVI. Кровная месть . 433
X л а в а XXVII. Брак и семья 445
Глава XXVIII. Аталычество 479
Глава XXIX. Феодальные отношения в Абхазии в XIX в 4%
Из духовной культуры абхазского народа
Глава XXX. Религиозные верования и культы. ...... . . 516.
Глава XXXI. Христианство 565
Глава XXXII. Ислам . 579
Глава XXXIII. Устное народное творчество 588
Глава XXXIV. Героический нартский эпос 595
Глава XXXV. Народное искусство 605
Раздел четвертый
О современной Советской Абхазии
Глава XXXVI. Расцвет экономики и культуры ......... 620
Глава XXXVII. Преобразование абхазской деревни 638
Литература и источники 679

Рисунки художников
Л. А. ШЕРВАШИДЗЕ и В. С. ОРЕЛКИНА
Техн. редактор М. Д. Хахмигери
Корректоры: Л. М. Мишашвили, Р. Б. Гилилоеа
ЭИ01481. Подписано к печати 18.1ХЛ965.
Формат бумаги 60x92*/^. Печати, лист. 43,5. Уч. изд. л. 48,4.
Заказ № 2044. Тираж 3800. Цена 2 р. 42 к.
Издательство .А л а ш а р а% Сухуми, Ленина, 9.
Сухумская типография >» 7 им. Ленина Главполнграфпрома
Госкомитета Совета Министров Грузинской ССР по печати.
г. Сухуми, ул. Ленина, М 6.