В, Б. 1\сбрин
ИВАН ГРОЗНЫЙ И ОПРИЧНИНА В ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ
XVII —СЕРЕДИНЫ XVIII в.
Отражение событий эпохи Грозного в народной памяти спе-
циально не исследовалось (хотя есть многочисленные работы,
посвященные отдельным произведениям). Как складывался
«образ Грозного» в народном сознании? Ответ на этот вопрос
существен не только для изучения общественной мысли XVII —
середины XVIII в., но и для источниковедения истории России
XVI в. (порой те произведения, которые лишь дают материал
об отношении к Грозному и опричнине людей XVII—XVIII вв.,
используются как источники по истории событий XVI в.).
Мы не отрицаем в принципе такой возможности: в истори-
ческих припоминаниях, включая устную семейную традицию,
и в легендах часто содержится некоторое зерно истины (ем.
нашу работу, рассматривающую легенду о Петре Волыице,
спровоцировавшем новгородский погром 1570 г.).1 Но каждый
такой случай требует специального анализа и сложной системы
аргументации.
Одной из наиболее ранних версий опричнины в письменности
послеопричного периода, возможно, является Повесть о Хари-
тоне Белоулине.2 Публикатор и исследователь этой повести
Д. Н. Алыииц полагает, что повесть.создана в 70-х годах XVI в.
современником и очевидцем описанных в ней событий.3 Этот
вывод основан на том, что «ранний вид повести не содержит
ни ошибок, ни анахронизмов», а «такая точность в историче-
ских деталях была бы едва достижима для лица, узнавшего
об описанных событиях с чужих слов».4
Чтобы оценить весомость этой аргументации, обратимся
к самой повести. В ее «раннем виде» сообщается, что в 7082 г.
«на второй неделе по пасце во вторник» (т. е. 20 апреля 1574 г.)
«на Пожаре, среди Москвы» было приготовлено 300 плах и
300 топоров, а у плах стояло 300 палачей. Иван Грозный, «вы-
ехав на площадь в черном платье и на черном коне», приказал
палачам «по росписи именитых людей казнити». Начали с семи
человек Гостиной сотни. Восьмого же — Харитона Белоулеиева
(в последующей редакции — Белоулина)—долго не могли по-
бороть и положить на плаху, сам же он обвинял царя в проли-
тии невинной крови. Когда же голова была отсечена, труп под-
г Кобрин В. Б. Легенда и быль о новгородце Петре Волынском//Во-
просы истории. 1969, № 3. С. 217—219.
2 Альшиц Д. Н. Древнерусская повесть про царя Иванак Васильевича
и купца Харитона Белоулина//Труды отдела древнерусской литературы.
1961. Т. XVII. С. 255-271.
* Там же.
* Там же. С. 263.
203
нялся на ноги и начал трястись, а палачи не могли сбить его
с ног. Кровь же Харитона не отмывалась и светилась. Напуган-
ный царь ушел в свои палаты, а затем прислал гонца с прика-
зом отпустить всех приговоренных, тела же казненных отдать
родственникам для погребения.
Представляется, что трудно говорить о «точности в истори-
ческих деталях» этого текста. Д. Н. Альшиц сопоставляет по-
весть с рассказом А. Шлихтинга о казнях летом 1570 г. Там
действительно есть некоторые совпадения, но главное из них
относится к числу приговоренных: 300 человек и у Шлихтингй,
и в повести. Впрочем, как справедливо замечает сам Д. Н. Аль-
шиц, «повторение в повести этого числа три раза... является
типичным фольклорным приемом». Думается, и сама цифра до-
статочно фольклорна — три раза по сотне. Остальные же совпа-
дающие в повести и в рассказе Шлихтинга детали — общие для
всех публичных казней XVI в. с участием царя: выезд царя на
площадь, «роспись» приговоренных. Несовпадений же с реаль-
ной действительностью слишком много, чтобы повесть можно
было признать творением очевидца. Бродячий сюжет о живу-
щем после отсечения головы трупе (вспомним хотя бы Повесть
о Меркурии Смоленском) не мог возникнуть под пером оче-
видца: вера в чудесное была слишком искренней, чтобы непо-
средственный свидетель решился сочинить чудо. Лишь изустная
передача реального сюжета через множество промежуточных
звеньев могла привести к рождению образа непокорного трупа,
приводящего в трепет грозного царя.
Не совпадают и даты. Казни, описанные Шлихтингом, про-
исходили и в другом году, и в другое время года (лето 1570 г.).
Не подходит и дата других казней, которые Д. Н. Альшиц вслед
за Пискаревским летописцем относит к 1573 г. Впрочем, веро-
ятнее, что они произошли летом 1575 г.5 Казни в повести связы-
ваются со смертью царевича Ивана Ивановича. Д. Н. Альшиц
полагает, что это соединение — последующая сшивка, имеющая
целью приписать уже сложившуюся повесть к определенному
событию. Но это вполне возможное допущение не может все же
считаться окончательно доказанным. Поиски же связи со
смертью Ивана Ивановича ведут нас уже к 1581 г., причем —
к ноябрю.
Все три опубликованные Д. Н. Альшицем редакции повести
имеют разные даты — 7082 г. (древнейшая), 7092 г. (новгород-
ская), 7091 г. (вторая). Но во всех трех редакциях мы находим
один и тот же день: вторник на второй неделе после пасхи.
Прочность этой детали во всех редакциях заставляет видеть в
ней существенную черту протографа. Ни к каким реальным
событиям периода опричнины и послеопричных лет царствова-
5 Скрынников Р. Г Россия после опричнины. Л., 1975. С. 30; Зи-
мы н А. А. В канун грозных потрясений. М., 1986.
204
ния Ивана IV этот день как будто не ведет. Но есть другое об4
стоятельство. Вторник 2~й (или Фоминой) недели — это полу-
языческий праздник Радуницы, в который одновременно поми-
нали умерших предков й совершали осуждаемый Стоглавом
веселый обряд «вьюнца».6 Думается, такое совпадение не слу-
чайно. Казни в одну из «цветных», радостных недель — уже не-
кий вызов общественной морали.7 С весенним праздничным на-
строением контрастируют черное одеяние царя и масть его коня.
Наконец, повесть о героической смерти, о сражающемся с не-
правдой мертвом теле как нельзя лучше подходит ко дню по-
миновения родителей.
Все это свидетельствует о скорее литературном, чем факто-
графическом характере повести. Отсюда — малая вероятность
возникновения ее по свежим следам. Вместе с тем в повести
нет никаких следов событий Смутного времени: не упомина-
ются люди, сыгравшие впоследствии заметную роль, нет более
или м^нее прозрачных пара^тлеей. Поэтому закономерно пред-
положение, что произведение создано на рубеже XVI—XVII вв;
Образ событий в этой повести прост и трагичен. Зверская же-
стокость царя не поддается объяснению: люди «наипаче в недо-
умении быша, понеже никакие вины не ведуще», а Харитон
«вокрича»: «Почто, царю великий, неповинную нашу кровь про-
ливавши?».
Следующий этап складывания оценки личности Ивана IV па-
дает на время Смуты и первые годы после нее. Оглядываясь в
недалекое прошлое, люди XVII в. напряженно искали корень
всех бед, обрушившихся на их страну. Возможно, еще в годы
семибоярщины, но не позднее 1613 г.8 была написана первона-
чальная редакция первых шести глав «Сказания» Авраамия
Палицына.9 Здесь мы впервые встречаемся с двойственной, не-
однозначной оценкой царя Ивана, которая станет типичной для
многих последующих сочинений. Конечно, Иван—«благочести-
вый и храбрый во царех», а Борис Годунов, стремясь укрепить
«против сопостат» пограничные города, «последова... в неких
нравех царю Ивану Васильевичу».10 Но вот автор грозно уко-
6 Леонтьев А. К. Нравы и обычаи // Очерки русской культуры
XVI века. М., 1977. Ч. 2. С. 62—63; Российское законодательство X—
XX веков. Т. 2: Законодательство периода образования и укрепления Рус-
ского централизованного государства. М., 1985. С. 310, 452.
7 С. К. Шамбинаго обратил внимание на то, что в ряде вариантов песни
о гневе Грозного на сына «для контраста день покаяния оказывается не
простым: это — „воскресение”... „суббота христовская”.. . даже ;,Христов
день” (Шамбинаго G. К. Песни времени царя Ивана Грозного. Сергиев
посад, 1914. С. 265).
8 Обзор мнений о датировке первоначальной редакции этих глав см.:
Державина О. А. «Сказание» Авраамия Палйцына и его автор//Сказа-
ние Авраамия Палицына. М.; Л., 1955. С. 32—33.
9 О возможном авторстве Дионисия см. там же. С. 33—43.
10 Сказание Авраамия Палицына? С. 250, 255.
205
ряет русских людей за вызвавшие страшные божьи кары грехи:
«за разграбление Годуновых», «за безумное крестное целование
ростриге» и т. п. И в качестве примера того, что бог всегда на-
казывает за грехи, возникает Иван IV, который «пострада за
розгром Великого Новаграда» набегом Девлет-Гирея на Мо-
скву, «якожде Москве тогда седмицею злейши Новагорода раз-
тление бысть», «и Москва наполнися сеченых во всех улицах
от конца до конца».11
Примерно в те же годы — около 1611—1612 гг.—.был создан
трагический «Плач о пленении и о конечном разорении превы-
Сокого и пресветлейшаго Московскаго государства».12 Здесь мы
не найдем имени царя Ивана, но явно его имеет в виду автор,
когда пишет о царях, которые «прияша богоненавистныя бесов-
ския козни, волшбу и чарование; и вместо духовных людей и
сынов света возлюбиша чад сатаниных». Более того, они «кле-
вету на благородных ненависти ради ясно послушающе, и крови
многочисленнаго народа того ради, яко река, излияша».13 Разу-
меется, часть этих филиппик можно отнести и на счет Бориса,14 15 *
но все же не в применении к нему можно было говорить о реке
крови «многочисленнаго народа».
Эти общие оценки жестокости грозного царя напоминали по-
весть о Харитоне Белоулине и не содержали ни конкретных-
фактов, ни аргументированных, а не эмоциональных оценок.
Одним из первых вышел за их пределы замечательный историк
и публицист дьяк Иван Тимофеев (Иван Тимофеевич Семенов),
написавший в основном свой труд, видимо, в 1616—1617 г.13
Подробный анализ взглядов И. Тимофеева на опричнину дал
И. И. Полосин, рассматривая однако его концепцию как стрем-
ление очернить Грозного со стороны человека, поддерживав-
шего «морально-политическую связь... с боярской средой».1®
Но независимо от этих, носящих отпечаток рремени оценок рез-
кая антиопричная тенденция, моральный приговор, вынесенный
политике террора, очерчены И. И. Полосиным совершенно
верно. Поэтому здесь достаточно ограничиться несколькими за-
мечаниями. Во-первых, для И. Тимофеева совершенно не слу-
чайно то, что рассказ о событиях Смуты он начинает с царство-
Н Там же. С. 278—279.
12 О времени его создания см.: Платонов С. Ф. Древнерусские сказа-
ния и повести о Смутном времени XVII века как исторический источник.
СПб., 1913. С. 130—132.
13 Русская историческая библиотека (РИБ). Т. XIII. /Изд. 2-е. СПб.,
1909. Стлб. 1224—1225.
14 Так полагал С. Ф. Платонов (Древнерусские сказания- и пове-
сти. .. С. 133).
15 Державина О. А. Дьяк Иван Тимофеев и его «Временник»//Вре-
менник Ивана Тимофеева. М.; Л., 1951. С. 336.
*6 П о л о с и н И. И. Иван Тимофеев — русский мыслитель, историк н-
дьяк XVII в.//Социально-политическая история России XVI — начала XVII в.
М., 1963. С. 267—278.
206
ванйя Ивана IV: в преступлениях царя он видит истоки траге-
дии государства. Разделение страны во время опричнины было
прообразом раскола России в годы Смуты — «сим разделением,
мню, — нынешнея всея земля розгласие яко прообразуй оттуда
и до зде».17 Другой существенный момент в тимофеевском пред-
ставлении об опричнине—это появляющаяся в его труде фак-
тографическая неточность, характерная для человека, пользую-
щегося устными припоминаниями, а не письменными источни-
ками: опричнина ц поставление на престол Симеона Бекбула-
товича объединены. Иван Тимофеев впервые упомянут в источ-
никах в 1584/85 г., когда он купил вотчину в Верейском уезде?8
Отсюда вытекает, что он родился не позднее середины 60-х го-
дов XVI в., а возможно, в конце 50-х годов. Таким образом,
в год вокняжения Симеона Бекбулатовича он был 10—15-лет-
ним подростком, саму же опричнину помнил скорее по расска-
зам родителей и старших родственников, чем по собственным
впечатлениям. Контаминация двух разновременных разделений
страны, из которых второе автор должен был сам помнить, пре-
вращает эту часть «Временника» не в пересказ устных семей-
ных преданий, а в их первоисточник.
Еще одна существенная деталь: во «Временнике» после рас-
сказа об опричнйне и «о новгородцком пленении» появляется
небольшой раздел «О царице Анастасии Романовне и о чадех»,
содержащий панегирик первой 'жене грозного царя.19 Автор ни
разу не оговаривается, что Анастасия была отнюдь не единст-
венной женой царя Ивана (лишь впоследствии И. Тимофеев
упоминает Марию Нагую в связи с ее пострижением в мона-
хини после гибели царевича Дмитрия). Это, пожалуй, первый в
историографии текст, создающий легенду об Анастасии. Появ-
ление этой легенды, как нам представляется, связано с тем, что
новоизбранный царь Михаил Федорович имел права на пре-
стол только.в качестве внучатого племянника Анастасии.
В полной мере эта легенда развернется в первом после
вступления на престол Михаила официальном историческом
труде — Хронографе редакции 1617 г. В той части, где речь
идет о событиях- XVI в., это произведение, удивительное своей
осторожностью. Выражения Хронографа отличаются лаконич-
ностью и напоминают скорее декларации, автор которых пе-
чется о дипломатической отточенности, а порой и нарочитой
двусмысленности формулировок больше, чем о ясности, красоч-
ности и полноте информации.
Полная компрометация опричнины в глазах общественного
мнения была к тому времени уже совершившимся фактом. Мы
видели, сколь отрицательно оценивали ее авторы той поры (ра-
I7 Временник Ивана Тимофеева. С. 12.
18 К о б р и н В. Б. Новое о дьяке Ивана Тимофеева // Исторический
архив. 1962. № 1.С, 246.
19 Временник Ивана Тимофеева. С. 18.
207
зумеется, не все, но тщетно искали бы мы панегирики грознен-
ской политике террора). Даже сын опричника кн. И. А. Хворо-
стинин предпочел умолчать о событиях XVI в. и лишь упомя-
нул «всеславнаго царя Ивана».20 В этих условиях перед авто-
ром Хронографа стояла нелегкая задача: ведь только как свой-
ственник царя Ивана новый государь имел право на престол.
И здесь неожиданно пригодилась, казалось бы, никак не при-
менимая для официозной доктрины концепция Курбского, со-
гласно которой, царь, прежде благочестивый («Царю, от бога
препрославленному, паче же во православии пресветлу явив-
шуся»), затем «грех ради наших сопротивным обретеся».21
Эта концепция была умело трансформирована в рассказ
о том, как расцвели достоинства царя Ивана после брака
с «всечестной отроковицей» Анастасией, которая «благороднаго
супруга своего... на всякия добродетели наставляя и приводя»,
но после ее смерти внезапно («аки чюжая буря») «превратися
многомудреный его ум на нрав яр». К этому времени, когда
не было уже рядом кроткой и богобоязненной Анастасии отно-
сятся и казни «велмож сигклитства своего», и опричнина,
и смерть царевича Ивана. Впрочем здесь автор Хронографа
как бы пугается своей смелости. Сначала недвусмысленно обви-
нив царя в сыноубийстве («аки несозрелый грозд дебелым воз-
духом оттрясе, от ветви житиа отторгну»), автор Хронографа
вдруг отказывается от ответственности за это утверждение, пре-
вращая его всего лишь в слух: «о нем же (царевиче Иване
Ивановиче. — В. К.) нецыи глаголаху, яко от отца своего ярости
прияти ему болезнь, и от болезни и смерть».22
Существенно, что такого же принципа автор придерживается
и при описании другого острого сюжета. Сообщив об убийстве
царевича Дмитрия, автор Хронографа не решается прямо воз-
ложить вину за это преступление на Бориса Годунова, а осто-
рожно добавляет: «Мнози же глаголаху, яко еже убиен бысть
благоверный царевич... повелением московскаго болярина Бо-
риса Годунова», после чего патетически восклицает: «О злое
сластолюбие власти! О зверю страшный.. -»23 Такая предосто-
рожность (или даже, говоря современным языком, перестра-
ховка) летописца на первый взгляд непонятна: к Борису Году-
нову, который «хитростными пронырствы престол царства вели-
кия державы Русския восхити», он относится плохо. Да и по
официальной версии угличских событий еще с 1606 г., с «Изве-
стительной грамоты» Василия Шуйского считалось, что именно
Годунов был убийцей царевича24 Отказ от прямого обвинения
2° РИБ. Т. XIII. Стлб. 536.
21 Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979; М.,
1981. С. 7.
22 РИБ. Т. XIII. Стлб. 1273—1276.
23 Там же. Стлб. 1281—1282.
24 Рудаков А. А. Развитие легенды о смерти царевича Дмитрия в
Угличе//Исторические записки. Т. 12. М., 1940. С. 256—258.
208
в убийстве в первом случае — царя Ивана, во втором — царя
Бориса связан, как нам представляется, с концепцией божест-
венного происхождения царской власти. Недаром и сам Борис,
после того как престол «восхити и самодержец наречеся», пре-
терпевает под пером автора Хронографа неожиданную мета-
морфозу: он уже «государь царь и великий князь Борис Федо-
ровичь всеа Русии», «достохвальных вещей много устроив», бо-
ролся с «мздоиманием», разбоями, татьбою и корчемством,
«естеством светлодушен и нравом милостив» и кабы «не терние
завистныя злобы цвет добродетели того помрачи», он мог бы
«уподобиться» древним царям, «во всяком благочестии цвету-
щим».25 Этот легитимизм заставляет автора Хронографа одо-
брять любого законно избранного царя: ведь и новый государь,
как бы ни изощрялись в протягивании нитей генеалогической
связи между ним и династией потомков Калиты, обязан был
престолом соборному избранию.
Итак, в Хронографе 1617 г. нашла отчетливое выражение
своеобразная, «романовская» концепция истории России XVI в.
Ее цель — укрепить положение новой династии, подчеркнуть
связь со старой, отмежевавшись одновременно от наиболее
мрачных ее деяний. Все хорошее в наиболее ярком царствова-
нии недавнего прошлого исходило от брака с представительни-
цей того рода, из которого вышел и новый царь, все дурное
началось после смерти благочестивой царицы. Воцарение Ми-
хаила Романова — это тем самым возврат к блаженным време-
нам первого периода царствования Ивана IV.
Концепция Хронографа значительно повлияла на русскую
письменность XVII в. Ярко отразилась она в Повести о Смуте,
законченной в 1626 г., вопрос об авторстве которой (кн. И. М.
Катырев-Ростовский? кн. С, И. Шаховской? несколько авторов?)
до сих пор не решен окончательно.26 Как и И. Тимофеев, автор
Повести 1626 г. объединяет опричнину и вокняжение Симеона
Бекбулатовича, которого к тому же ошибочно считает царем
Казанским (вероятно, путаница с Симеоном Касаевичем),
опричной же резиденцией считает только Старицу. Автор явно
был знаком с первым посланием Курбского Ивану IV (напри-
мер, реминисценция оттуда: «воевод, данных от бога ему, без
вины убивати»). Но главное другое: не упоминая благочести-
вую Анастасию, он резко противопоставляет два периода царст-
вования Ивана IV — первый, когда были одержаны военные
победы и «возвеличи его бог паче сродник своих», и второй,
когда царь «наполнися гнева и ярости».27
25 РИБ. Т. XIII. Стлб. 1282—1284.
•26 к У к у ш к и н а* М. В. Семен Шаховский — автор Повести о смуте //
Памятники культуры. Новые открытия: Ежегодник. 1974. М., 1975. С. 75—78;
Знборов В. К. Об авторе так называемой повести Катырева-Ростовско-
го//Источниковедение литературы Древней Руси. Л., 1980. С. 244—250.
2? РИБ. Т. XIII. Стлб. 561—562.
14 Зак. № 423	209
Двойственное отношение к ГрозномунаШло у автора По-
вести 1626 г. выражение и в знаменитой общей характеристике
Ивана IV: высокого и уродливого («образом нелепым») чело-
века с кривым носом, который совмещал в себе «мужа чюднаго
разсужения» и неумолимого и кровавого тирана.28
Возможно, не без влияния правительственной пропаганды
концепция Хронографа проникает и в фольклор.29 Уже в 1616 г.
зарегистрирован факт, когда в г. Лухе один из местных посад-
ских людей спел песню про царицу Анастасию.30 Вероятно, речь
идет о сравнительно редкой исторической песне о смерти ца-
рицы. До нас дошло четыре ее варианта и еще один в конта-
минации с песнями о гневе Грозного на сына и о Кострюке.31
В трех (в том числе и контаминированном варианте) царица не
названа по имени, в двух — Ошибочно Софьей Романовной.
Дело, видимо, в том, что все дошедшие до нас тексты носят яв-
ные черты сильного поновления: в них упоминаются «солда-
тушки новобранные» (№259, 263), гербовая бумага (№263), се-
нат (№264), «марсы корабельные» и «трубочки подзорные»
(№265). Таких анахронизмов нет лишь в тексте №266, отли-
чающемся особой краткостью. Вместе с тем наказы, которые
дает умирающая царица царю, вполне отвечают концепции бла-
готворного влияния добродетельной Анастасии на жестокого
царя Ивана. Царица просит государя разрешить ей говорить
«что без той мне- без казени без скорыя, что без той мне без
сабельки без вострыя, что без той ли без ссылоцьки без даль-
ний...» (№264). Главное в ее просьбах: «будь ты кроток, будь
ты милостив» (№ 264), «и не будь ты яр, будь ты милостив до
всего народу православного» (№ 265).
Образ царицы — заступницы за простой народ четко соотне-
сен с образом ее брата, родного деда новоизбранного царя —
боярина Никиты Романовича.32 Он — главный герой песни о гне-
ве Грозного на сына, спаситель «царского корени» от опричного
палача Малюты Скуратова, но он же — и один из частых персо-
28 Там же. Стлб. 619—620.
29 Об отражении событий XVI в. в былинах см.: Шамбинаго С. К.
Песни времени царя Ивана Грозного. С. 98—202; Зимин А. А. Отклики
событий XVI в. в фольклоре//Исследования по отечественному источннкове-•
дению. М.; Л., 1964. С. 404—414.
30 Н о в о м б е'р г с к и й Н. Слово и дело государевы//Записки Москов-
ского археологического института. Т. XIV. М., 1911. С. 5; Черепнин Л. В,
«Смута» и историография XVII века//Исторические записки. Т. 14. М.,
1945. С. 104.
31 Исторические песни XIII—XVI веков /Подготовили Б. Н. Пу-
тилов, Б. М. Добровольский. М.; Л., 1960. № 259, 263—266.
32 Мы согласны с А. А. Зиминым, полагавшим, что исторические песни,
посвященные событиям XVI в., создавались в основном уже в XVII в. (см.:
3 и м и н А. А. 1) Историческая песня о Кострюке-Мастрюке//Slavia, Se-
sit 4. 1962. S. 555—577; 2) Das ’’Lied vom Zorn Groznyjs auf seinen Sohn”//
Zeitschrift fur Slawistik. 1964. Bd IX, Hf 1. S. 45—65).
210
нажей в песне о Кострюке.33 Мечты же русского крестьянина
об утопической земле, где можно найти спасение от гнета фео-
дального государства, олицетворяются в «Микитине вотчине» из
той же песни о гневе на сына.
На эту проромановскую традицию в фольклоре повлияла,
думается, не только правительственная пропаганда (хотя и ее
не надо сбрасывать со счета), но и некоторые объективные
факторы. Видимо, не случайно казачество активно поддержало
кандидатуру Михаила Романова на царский трон. Здесь сыгра-
ли роль и ореол мучеников, да к тому же пострадавших при
непопулярном Борисе, окружавший Романовых, и связь Фила-
рета с Тушинским лагерем, в состав которого входили, как
известно, и антифеодальные элементы. Немаловажно было так-
же то, что избрание Михаила Романова символизировало не
только поражение Крестьянской войны, в основном разгром-
ленной еще при Шуйском, но и победу над иноземной интервен-
цией. Потому, видимо, народ и питал некоторые надежды на
новое правительство.
G песней б гневе Грозного на сына связан еще один поздний
отклик на опричнину: речь идет об одной из статей новгород-
ского летописного сборника 1760 г. В этом тексте, описанном
Впервые нами и опубликованном В. И. Корецким,34 содержится
рассказ об учреждении опричнины, строительстве опричного
дворца в Москве и переезде царя в 7074 г. в Александрову сло-
боду. Далее текст переходит в прозаическое изложение песни
о гневе Грозного на сына. В отличие от подавляющего боль-
шинства фольклорных вариантов царевич назван не Федором,
а Иваном.35 36 Казнить его, как и в песне, поручается Малюте
Скуратову, который должен «его вести на Кучково поле Жит-
ное».35 В ряде вариантов песни упоминается как место казни
царевича Житное болото, в ряде — Куликово поле, текст же
с Кучковым полем неизвестен. Вероятно, на появление Кучкова
поля здесь повлияла «Повесть о зачале Москвы», которая на-
ходится в том же сборнике (л. 10 об.—17 об.). Весть о пред-
стоящей казни царевича подает Никите Романовичу «стрелец-
кой пятидесятник стремяннаго полку», что находит соответствие
В одном из вариантов песни, где о жестоком приговоре сооб-
щает «стременный стрелец».37 Окончание же почти сходно с ос-
новными вариантами: боярин вовремя останавливает казнь, при-
33 Исторические песни XIII—XVI веков. № 109—117, 121—124,
125—133, 142, 144, 146, 147, 151, 155, 160, 178, 200—260.
34 Музейное собрание рукописей: Описание. Т. 1. М., 1961. С. 312—.
314; Корецкий В. И. К вопросу о неофициальном летописании времени
опричнины//Летописи и хроники. 1984 г. М„ 1984. С. 110—111.
35 В двух вариантах царевич назван Иваном Ивановичем (см.: Исто-
рические песни'ХШ—XVI веков. № 223, 224).
36 Корецкий В. И. К вопросу о неофициальном летописании... с. ПО.
37 Исторические песни XIII—XVI веков. № 257.
211
14*
водит царевича к отцу и получает награду — «всю Москву
ведать».
К сожалению, анализируя этот текст, В. И. Корецкий абст-
рагировался как от литературного конвоя памятника, так и от
сюжета о гневе на сына. А между тем эти моменты исключи-
тельно важны для того, чтобы решить, с чем мы имеем дело —
с отрывками из летописца, который «составлялся современни-
ком, москвичем духовного сана, связанным с окружением мит-
рополита Кирилла», как полагал В. И. Корецкий,38 или с позд-
нейшим откликом на опричнину. Если перед нами летописные
заметки современника, то текст о гневе на сына — один из ис-
точников песни. Если же перед нами пересказ песни, то это
означает, что в произведении отразились фольклорные мотивы,
и его использование в качестве источника недостаточно кор-
ректно.
Прозаический текст содержит в себе материал для решения
вопроса о его соотношении с песней. В большинстве вариантов
Никита Романович, получив известие о том, что Малюта повез
на казнь царевича, наскоро одевается и мчится спасать жертву
царского гнева. На другой же день, облачившись в лучшее
платье (оно поэтически контрастирует с черным, «кручинным»
платьем бояр, собравшихся на панихиду по царевичу), он
вместе с царевичем отправляется к царю. Иначе изложен этот
эпизод в новгородском летописном сборнике: Никита Романо-
вич (Федорович) уже в светлой одежде отправляется на вы-
ручку царевичу и в тот же день, не заезжая домой, приводит
Федора к отцу в Архангельский собор, где в это время идет
панихида. Здесь и возникает контрастный конфликт «кручин-
ных» одеяний бояр со светлым платьем Никиты. Пропуск (явно
вторичный) возвращения Никиты Романовича с царевичем
к себе домой лишает оправдания парадное платье спасителя,
ведь Никита должен торопиться, ему не до нарядов. Этот мо-
тив четко прослеживается в песне:
«Надевает кунью "шубоньку на одно плецё,
Пухову шляпу на одно ухо,
Цёрны цёботы на босу ногу».
И вот в прозаическом тексте появляется типично прозаиче-
ское объяснение: «.. .вскочил необычно, ухватил платье доро-
гое, по случаю в то время платье просушивали (курсив наш. —
В. Л.), одеявся в светлую одежду». Текст сборника, таким обра-
зом, вторичен по отношению к песне.
Это не единственный аргумент против признания рассмат-
риваемого текста отрывком летописных записей современника,
В. И. Корецкий обратил внимание на то, что, хотя московский
опричный дворец погиб в пожаре 1571 г., ряд следственных дел
38 Корецкий В. И. К вопросу о неофициальном летописании.., С.94.
212
опричной поры еще был дед, в конце XVI в. Отсюда исследова-
тель сделал оправданны# вывод, что политический сыск был пе-
ренесен в Александрову слободу. Поскольку же о таком пере-
носе говорится и в изучаемом произведении (царь, «услышав
от много народа, путем шествующи улицею Арбатом, прислу-
шающих розысков; усумнеся. Потом повеле перевестися из
Москвы на инбе* М^сто» и далее, под 7074 г.: «ушники возвести-
Ша» царю, «чтобы из Москвы града перевестися подале, на-
рода ради ц тайных розысков, якобы злых людей от измены,
во Александрову слободу»», то есть его следует признать досто-
верными?9 Насколько весома эта аргументация?
Прежде всего достоверность части сведений, содержащихся
в источнике, еще не определяет синхронности его известий со-
бытиям: вполне вероятны заимствования из других, синхронных
источников. К тому же хронология рассказа слишком сбита для
известия, исходящего от современника. Так, переход Ивана IV
нй жительство в опричный двор датируется здесь 7073 г.
(1564/65) г., хотя он переехал туда лишь в 1567 г. Следующим,
7074 г. (1565/66) этот памятник датирует уже выезд Ивана IV
в Александрову слободу, хотя в это время даже не было еще
закончено строительство опричного дворца в Москве. Летопи-
сец (если к автору рассматриваемого памятника применим
этот термин), а вслед за ним и исследователь рассматривают
отъезд Ивана Грозного в Александрову слободу как некий бес-
поворотный акт. Думается, дело обстояло иначе: слобода была
лишь одной из царских резиденций.
В. И. Корецкий обратил внимание на языковый след XVIII в.
в рассматриваемом тексте, но отнес его лишь к деятельности
переписчика’,39 40 с чем трудно согласиться. Остается непонятным,
почему этот же переписчик не изменил в стиле XVIII в. текст
Новгородской Третьей летописи и других произведений, поме-
щенных в том же сборнике.
Подбор этих произведений также заставляет с недоверием
относиться к аутентичности изучаемого памятника. Дело в том,
что значительное место в сборнике занимают тексты легендар-
ные, а порой и баснословные. Так, здесь помещена «История
еже о начале Русской земли», сообщающая фантастические све-
дения о скифских князьях Словене и Русе и «премудром Госто-
мысле», один из вариантов «Повести о зачале Москвы», сооб-
щения о народных восстаниях в Москве, где перепутаны «Соля-
ной» и «Медный» бунты и т. п. Такой характер сборника под-
тверждает, что заметки об опричнине в нем являются поздним,
вероятно, относящимся к XVIII в. откликом на события XVI в.
Они интересны прежде всего тем, что в них уже происходит не-
кая мифологизация опричнины: здесь и сращение повествова-
39 Там же. С. 95—99.
40 Там же. С. 90.
‘213
ния с фольклорным сюжетом, й характерная для фольклора
контаминация событий опричнины и петровского времени
(«А все слушал царь ушников или фискалов, по немецкому зо-
вому»), и временное смещение: смерть царевича Ивана Ивано-
вича отнесена к опричнине.
Сюжет о гневе Грозного на сына встречается еще в одном
памятнике, на этот раз XVII в. Речь идет о рассказе Латухин-
ской степенной книги (ЛСК), составленной архимандритом
Макарьева Желтоводского монастыря Тихоном. Это до сих пор
еще недостаточно изученное произведение включает в себя мно-
жество отдельных сочинений, в основном житий, расставленных
по соответствующим главам — «степеням». Вместе с тем еще
С. Ф. Платонов выделил в ЛСК ряд оригинальных известий
о Годуновых, носящих черты благожелательного отношения
к этому роду, что . противоречило господствовавшей в конце
XVII в. историографической традиции. По мнению С. Ф. Пла-
тонова, Тихон «имел дело с какими-то документами о Годуно-
вых или же с повестью о них, до нас не дошедшею». П. Г. Ба-
сенко, посвятивший памятнику специальное исследование, под-
держал предположение Платонова о повести и заметил на осно-
вании ряда косвенных данных, что она сложилась в окончатель-
ном виде не ранее 30-х годов XVII в.41 42 В. И. Корецкий полагал,
что эти известия восходят к недошедшей до нас «Истории
о разорении российском» монаха Иосифа, келейника патриарха
Иова.48
Из этих сообщений наиболее обширным является рассказ
о столкновении в последние годы жизни Грозного между Наги-
ми и Борисом Годуновым, помещенный вслед за сообщением
о смерти царевича Ивана Ивановича. По ЛСК> Годунов засту-
пался перед Иваном IV за царевича, за что был жестоко избит:
царь «истязание многое сотвори и лютыми ранами его уязви».
Отец и дядя Марии Нагой — Федор и Афанасий Федоровичи
«начаша наноснти царю на Бориса Годунова, яко он Борис...
за оскорбление царево достойную честь ему не приносит и не
доброхотствует». Грозный внезапно отправился на двор к Бо-
рису и убедился, что он и в самом деле болен от побоев, при-
чем на боках и груди у него сделаны «заволоки»,43 * «из них же
всегда гной исхождаше, и тем болезни своей облегчение прии-
маше». На вопрос царя Годунов ответил, что его врачует «Ве-
ликия Перми купецкаго чина человек, именуемый Строганов»,
после чего Иван IV «повеле того купца назвати выше гостя»,
41 Платонов С. Ф. Древнерусские сказания и повести о Смутном вре-
мени XVII века как исторический источник. Изд. 2-е. СПб., 1913. С. 407;
Васенко П. Г. Заметки к Латухтинской степенной книге: Сб. отделения
русского языка и словесности АН. Т. 72. № 2. СПб., 1902. С. 68—69.
42 Корецкий В. И. К вопросу об источниках Латухтинской степенной
книги // Летописи и хроники. 1973 г. М., 1974. С. 328—337.
43 Заволока — лечебный разрез кожи или прокол с пропущенной через
него тесемкой, делавшийся для выхода гноя.
214
а Строгановы «начата именоватися с вичем именитыми людь-
ми»; Федору Нагому же «повеле государь в тех же местех на
боках за оболгание его заволоки сотворити и кроме болезни».44
Н. М. Карамзин, который и ввел это сообщение в научный
оборот, считал его достоверным.45 46 Двойственную позицию занял
П. Г. Васенко, писавший: «.. .не настаивая на безусловной вер-
ности разбираемого свидетельства, мы все-таки склоняемся в
его пользу и думаем, что в нем много правдивого».48 Аргумен-
тация его сводится к следующим доводам: плохие отношения
Нагих и Годуновых известны по другим источникам; «остроум-
ное» наказание Федора Нагого «весьма согласно с характером
Грозного», и, наконец, «сообщения о великодушном порыве Го-
дунова... нисколько не противоречат тем отзывам о Борисе, ко-
торые давали наиболее беспристрастные очевидцы». Эту аргу-
ментацию нельзя признать убедительной, ибо она сводится
к тому, что сообщения ЛСК не противоречат представлениям
автора о людях и событиях эпохи.
Правда, и Васенко подметил существенный анахронизм в
ртом сообщении: Строгановы стали именитыми людьми с пра-
вом на «вич» только в 1610 г.47 Заметим, что наиболее авто-
ритетный исследователь деятельности Строгановых А. А. Вве-
денский, видимо, не случайно в своей капитальной монографии
даже не упомянул о легенде из ЛСК.48
Можно без труда обнаружить еще одно противоречие в рас-
сказе ЛСК: о браке Ивана IV и Марии Нагой говорится как
о событии, которое еще только должно состояться («Тогда же
царь Иоанн Васильевичь притязает (курсив наш. — В. К ) себе
в последнее супружество деву, именем Марию, дщерь вельможи
некоего Феодора Нагого»)', в действительности же Иван IV же-
нился на М. Ф. Нагой за год до убийства сына.
Впрочем, главное не в этих анахронизмах, а в том, что весь
рассказ ЛСК носит полуфольклорный характер. Прослежива-
ется определенная связь между этим сообщением и песней
о гневе Грозного на сына. В обоих случаях речь идет о казни
царевича (совершившейся или, как в песне, только задуман-
ной), и в ЛСК и в песне царевича пытается спасти один из
бояр (Годунов — Никита Романович), что сначала оборачива-
ется для него опалой, а кончается пожалованием. Более того,
совпадают даже некоторые детали. По ЛСК, царь так избил
Годунова, что он оказался покрыт ранами. В некоторых вари-
44 Васенко И. Г. Заметки к Латухтинской степенной книге. С. 65—
66.
45 Карамзин Н. М. История Государства Российского. Кн» III. Т. IX.
СПб., 1843. Стлб. 208, 210; прим. 611, 618.
46 Васенко П. Г. Заметки.к Латухтинской степенной книге... С. 71—
72.
47 Там же. С, 70 (ср.: Введенский А. А. Дом Строгановых в XVI—
XVII века. М., 1962. С. 133—134).
48 Введенский А. А. Дом Строгановых...
215
антах песни Иван Грозный протыкает ногу Никите Романовичу
копьем или саблей, бросает в него «ножицек булатный», а в од-
ном из вариантов (№258) после этого даже призывает к по-
страдавшему врача:
И брал за ефес саблю вострую,
Протыкал он ему ногу правую,
Возговорит он громким голосом:
«Подайте мне первого дохтура,
Залечал бы ему ногу в три часа».49
Итак, наиболее существенное, что отличает рассказ ЛСК от
песни — это имя того, кто спас (или хотя бы пытался спасти)
царевича, Никита Романович или Борис Годунов, два возмож-
ных наследника царя Федора, два его родственника. Известно,
что в период междуцарствия 1598 г. агенты Бориса Годунова
вели активную пропаганду в пользу его кандидатуры на пре-
стол.50 Не является ли сообщение ЛСК отголоском одного из
таких агитационных рассказов? Первоначальное же ядро песни
о гневе Грозного на сына — зеркальное отражение версии ЛСК.
Вне зависимости от справедливости этой гипотезы (которая
вряд ли может быть окончательно доказана) существенно, что
оба варианта рассказа о царском приближенном, готовом по-
страдать от жестокости Ивана IV, чтобы спасти его сына, не-
двусмысленно^ отмежевываются от опричнины и одновременно
ищут в окружении Грозного человека с чистыми руками.51
Так рождался в русской общественной мысли несколько ми-
фологизированный образ опричнины и Грозного. Опричнина вы-
ступает только как результат необузданной жестокости, дур-
ного характера (вспомним .«нрав яр» Хронографа) одного че-
ловека— царя. Забыли участие в опричнине не только Году-
нова, но и отпрысков многих знатных родов, включая близких
родственников Никиты Романовича: ведь его двоюродного бра-
та Василия Михайловича Юрьева Пискаревский летописец на-
зывает в числе «злых людей», по чьему «совету» была учреж-
дена опричнина, а сын Василия Протасий и сам был опрични-
ком.52 Лишь Малюта Скуратов и Михайло Темрюкович в реаль-
ной действительности — покорные и беззастенчивые исполни-
тели царской воли, в фольклоре становятся злыми гениями
царя, вдохновителями его преступлений. Типичен в этом отно-
49 Исторические песни XIII—XVI веков. № 231, 234—237, 239,
250, 258.
50 РИБ. Т. XIII. Стлб. 12; Буссов К. Московская хроника: 1584—
1613. М.; Л., 1961. С. 81; Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в
Московском государстве XVI—XVII вв. М., 1937. С. 178.
51 Даже если рассказ опирается на письменную традицию, вероятно
фольклорное происхождение протографа.
52 ПСРЛ. С. 34. М., 1978. С. 190; Кобрин В. Б. Состав Опричного
лвора Ивана Грозного//Археографический ежегодник за 1959 год. М., 1960.
С. 89.
216
шении образ Малюты—он выступает как палач-профессионал,
который почти бескорыстно любит свое ремесло:
«Ай же, Грозный царь Иван Васильевич!
А моя-то работушка ко мне пришла!»53 —
радостно восклицает он, получив приказ казнить царевича. Не-
даром на счет Малюты косвенно относили и смерть Михаила
Скопина-Шуйского, которого отравила, как подчеркивает хро-
нографическая повесть, дочь Скуратова.54
Правящей верхушке Русского государства удалось на неко-
торое время снять с себя ответственность за опричный террор,
в котором она активно участвовала и от которого одновременно
жестоко пострадала.
53 Исторические песни XIII—XVI веков. № 206.
54 Повесть о победах Московского государства /Подгот. Г П. Енин.
Л. 1982. С. 83—84.
В. Д. Булкин
АРХИТЕКТУРНО-СТРОИТЕЛЬНАЯ СИТУАЦИЯ
В НОВГОРОДСКОМ ЗОДЧЕСТВЕ КОНЕЦ X 1—НАЧАЛО XIII В.
Новгородские храмы конца XII в. образуют единую в типо-
логическом и стилистическом отношении группу построек. По-
вторяемость основных технологических, конструктивных, объем-
но-пространственных и образных особенностей свидетельствует
о найденности архитектурно-строительных параметров, соответ-
ствовавших материальным возможностям, художественным и
религиозным запросам новгородского общества.
Каменное строительство в этот период приобрело массовый
характер. Новгородские мастера, как никто из их собратьев по
профессии в других землях, научились строить быстро и деше-
во. Стабилизировался выверенный в деталях тип культового
здания. Стилистические особенности (по-новгородски простая,
не непререкаемо убедительная трактовка формы) придавали
каждой постройке и архитектуре в целом характер устойчивого
стилевого единства. Не так определенно, как раньше, отража-
ется на строительстве социальная принадлежность заказчика
(постройки, возводимые по заказу архиепископа, горожан,-кня-
зя, почти не отличаются друг от друга).
217