октябрь

ISSN 0132-0637

НЕЗАВИ СИМ Ы Й
Л И Т ЕР А Т У Р Н О -Х У Д О Ж ЕС Т В ЕН Н Ы Й
И

П У Б Л И Ц И С Т И Ч ЕС К И Й

ЕЖ ЕМ ЕСЯЧНЫ Й

Ж У Р Н А Л

РОССИ И

ИЗДАЕТСЯ С МАЯ 1924 ГОДА

3
1995
М А Р Т

Общественный совет: Л. БАТКИН, Ю . БУРТИН, В. БЫКОВ,
Б. ВАСИЛЬЕВ, А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ, И. ВОЛГИН, А. ГЕЛЬМАН,
Д. ГРАНИН, Ю. КАРЯКИН, Р. КИРЕЕВ, Д. КУГУЛЬТИНОВ,
А. КУРЧАТКИН, Ю. МОРИЦ, Р. САГДЕЕВ, Л. САРАСКИНА,
Вад. СОКОЛОВ, Л. ФИЛАТОВ, И. ФИЛОНЕНКО, Ю. ЧЕРНИЧЕНКО, Р. ЩЕДРИН.

ПРОЗА И ПОЭЗИЯ
Анатолий АНАНЬЕВ.
Призвание Рюрикбвичей, или Тысячелетняя загадка Рос­
сии. Версии, основанные на исторических свидетельстствах, фактах и документах. Конец первой книги
• ,
Арсений КОНЕЦКИЙ.
Бездомное время. С т и х и
Юрий БУЙДА.
Рассказы , .

,

,

,

,

................................................
..................................... .....

,

,

,

3

58
60

Александр ПРОСЕКИН.
Книжная повесть . .
Валерий ЧЕРЕШНЯ.
Хрупкий след. С т и х и

Григорий ПЕТРОВ.
Два рассказа

.

,

.

.

119
123

К 50-летию Победы
Игорь НИКОЛАЕВ.

Осенью сорок третьего
П УБЛИ Ц И СТИ КА И О Ч ЕРКИ
Григорий МАРЧЕНКО.

Какую Россию мы обретаем! Окончание

157

Л И Т Е Р А Т У Р Н А Я КРИ ТИ КА
Бенедикт САРНОВ.

Величие и падение «мовизма»

174

Главный редактор А. А. АНАНЬЕВ.
Редакционная коллегия: И. Н. БАРМЕТОВА (заместитель главного редактора),
Н. К. ЛОШ КАРЕВА (первый заместитель главного редактора),
И. К. НАЗАРОВА (отв. секретарь).
Редакция: А. Н. АНДРЕЕВ (проза), И. А. БРЯНСКАЯ (публицистика),
А. В. ВОЗДВИЖЕНСКАЯ (критика), Е. О. СМИРНОВА (проза).
Технический редактор Т. С . Т р о ш и н а .
Учредитель — трудовой коллектив редакции журнала «Октябрь».
Регистрационное свидетельство № 1 от 14 августа 1990 г.
Сдано в набор 07.02.95.
Подписано к печати 24.02.95.
Формат 70Xl08Vi6Высокая печать.
Уел. печ. л. 16,80.
Уел. кр.-отт. 17,50.
Учетно-изд. л. 21,61.
Тираж 34 600 экз.
Заказ № 96.
Цена 4000 руб.
В розницу — цена свободная.
Институт «Открытое общество» выписывает и направляет ежемесячно в библиотеки
России и библиотеки ряда стран СНГ 16,5 тыс. экз.
Адрес редакции: 125124, Москва, А-124, ул. «Правды», 11/13,
Телефоны: главный редактор — 214-62-05, заместители гл. редактора — 214-63-64,
214-69-37, ответственный секретарь— 214-60-24, отдел прозы— 214-51-68, отдел поэзии—
214-69-37, отдел критики — 214-71-34, отдел публицистики — 214-60-24.
Телефакс: 214-50-29.
Типография и зд ател ьства «П ресса».

125865 ГСП. Москва. А-137, ул. «П равды », 24.

© «О ктябрь». 1995. При перепечатке материалов ссы лка на ж урнал обязательна.

Анатолий

АНАНЬЕВ

П р и з в а н и е
Рю риковичей,
или Т ы с я ч е л е т н я я
загадка России
ВЕРСИИ, О С Н О В А Н Н Ы Е
НА И С Т О Р И Ч Е С К И Х С В И Д Е Т Е Л Ь С Т В А Х ,
ФАКТАХ И ДОКУМЕНТАХ

XLV
Г 1 сдавленные непримиримостью и величием Ольги, киевские язычники,
■ * однако, долго еще после ее отъезда оставались, на площади, и все это
время на великокняжеском подворье стояла наготове варяжская дружина
с Асмудом, так что народ, как можно предположить, не был сломлен в ре­
шимости встать на защиту достоинства и самобытности, борьба, в сущно­
сти, только начиналась, длительная, ожесточенная, ибо как есть корни у
древа власти, питающие ее, так есть и у народа, уходящие к вековым на­
циональным традициям, и если они подрубаются (что как раз и задумыва­
лось Ольгой и довершено было затем внуком Владимиром), то бытие для про­
столюдинов лишается стержня и смысла. Но история, к сожалению, еще ни
разу не представала перед человечеством в истинном разрезе своих на­
слоений, и силы, действующие в ней (как в прошлом, так и теперь), не от­
крывались в реальной своей значимости, как, впрочем, и не назывались
своими именами; летописцы и вторящие им историки, словно по многове­
ковому негласному сговору, предпочитают видеть в событиях минувших
эпох — судьбоносных ли, несудьбоносных ли — лишь произвольный или,
точнее, самопроизвольный ход развития, некую вроде бы предопределен­
ность неизбежных и постоянных качественных перемен жизни, не замечая
при этом (странно, разумеется, не замечая), что плодами перемен всякий
раз пользуется не народ, а властители с сонмом кормящихся возле них элит­
ных особ; но ведь за стабильностью этого повторяющегося из столетия в
столетие явления, когда в руках кучки заправил сосредоточиваются богат­
ство и власть, а у остального человечества, соответственно, бесправие и
нищета, — за подобной стабильностью не может не скрываться определен­
ная закономерность, до мелочей отработанная иерархами, устремлявшими­
ся к тронам, и если уж и в самом деле сложно или невозможно постичь
эту закономерность, гениальную, впрочем, в своей простоте, о чем говорит
ее безотказность в действии, то, наверное, следовало бы, набравшись му­
жества, сдернуть наконец одеяние человечности с античеловечного оскала
веков, чтобы понять, что она существует. Власть как суть хищнических уст­
ремлений личностей изначально, то есть в Ьпоху своего зарождения, не
обладала той силой подавления, какой обладает теперь, а перекачивала
ее путем обмана, подкупов, льстивых заверений и неисполнимых посулов,
запугиваний земной и Божьей карой из сосуда народной жизни, и если
Ок о н ч а н и е . Начало см. «Октябрь», 1993, №№ 9—10, 1994, №№ 11 — 12.

бы попросили меня выразить одним или двумя словами суть человеческой
истории (от тьмы к свету, от варварства и невежества к цивилизации, как
узаконено толковать), я бы ответил: в целенаправленной деятельности пра­
вителей и бесконечном и преступном ротозействе народов. Нечто^подобное,
но, может, с многократным увеличением происходило и в нашей истории,
когда усилиями ранних Рюриковичей, особенно же Ольги и Владимира,
закладывались основы для обескровливания восточных славян. На первой
стадии этой борьбы, не завершившейся, кстати, и поныне, превосходство,
причем явное, было на стороне народа (ведь даже Святослав, умевший бро­
сить врагам «иду на вы», на увещевания матери ответил решительным от­
казом, не без оглядки, разумеется, на дружину и на общее умонастроение
людей); Ольга же, взявшаяся, по сути, лишь повторить «подвиг» римского
императора и еврораскольника Константина на русской земле, подня­
лась одна против течения, на что, однако, нужны были воля и мужество
(и. конечно же, уверенность, что закладывает камень бессмертия в фунда­
мент варяжской власти), и сколько бы мы сегодня ни хулили или ни вос­
хваляли ее, как бы ни обеляли или ни чернили ее деяния, но одно придет­
ся признать с несомненностью, что она была наделена отнюдь не женским
характером и что сила человеческой воли и особенно великокняжеской, цар­
ской, в чем опять же можно сослаться на пример Константина, — сила че­
ловеческой воли всегда равна силе убежденности, проникается ли ею лич­
ность или народ. Личность — это целостность, народ — это разноголосица,
каждый во что горазд, отсюда и нерешительность в действиях, вялость, ос­
торожность, трусость и как итог брешь, через которую как раз и идет от­
качка, а вернее, ослабление народного монолита, коим, впрочем, рвущиеся
к власти нынешние политики так любят пугать друг друга; кроме того, мас­
сы всегда легче дезинформировать, подбросив им некое подобие правды,
чем дезинформировать убежденную личность, и, возможно, не столь искус­
но, как делается это теперь (по канонам, услужливо разработанным совре­
менными последователями Макиавелли), а лишь с инстинктивным понима­
нием того, на что правящий Дом мог бы опереться, Ольга вновь решилась
прибегнуть к этой усвоенной уже ею великокняжеской «хитрости». Она
замкнулась, как замыкаются только при великих печалях (или когда за­
гнанный обстоятельствами жизни в тупик человек готов пойти на любые
крайности), и этой замкнутостью своей наложила как бы обет немоты на ве­
ликокняжеское подворье; за ворота и стены его не просачивалось теперь
никаких сведений, и хотя отсутствие информации — не лучший способ ути­
хомирить всколыхнувшиеся народные страсти (именно на неведении спо­
собны рождаться дурные слухи, домыслы и предположения), но когда нет
фактов, нет наглядного повода для возмущения, волнения, так ли, иначе
ли затихают сами собой, житейские заботы берут верх над государственны­
ми и национальными страстями, правители на время прощают народ, на­
род на время прощает правителей, и все как будто бы возвращается на
извечный будничный круг личного и общественного бытия (тут, видимо, сле­
дует добавить, что, поскольку народ не злопамятен, он и ротозействует во
время подобных передышек, тогда как правители спешно и целенаправлен­
но укрепляют свои тылы). С неделю еще по утрам язычники сходились на
прицерковную площадь, подгоняемые, может быть, чувством реванша, как
если бы, уличив во второй раз Великую княгиню в отступничестве, могли
что-то основательное предпринять против ее намерений, но с каждым днем
толпа становилась все меньше и меньше и, наверное, спокойствие вскоре
так бы и воцарилось само собой, если бы не новый взволновавший ревни­
телей язычества повод (ревнителей самобытного развития, следовало бы
читать, согласуясь со славянским умонастроением тех лет) — строительст­
во судов на Днепре, возможно, даже небольшой флотилии для поездки Ве­
ликой княгини в Царьград. С одной стороны, в подобном строительстве вро­
де бы ничего необычного не было для киевлян, и Олег и Игорь, когда
собирались в поход на Византию, тоже ставили флот; но одновременно со­
бирали войско, и стольный град наводнялся варяжскими в доспехах и при
мечах ратниками, от которых горожане, чтобы избежать столкновений, за­
пирались в домах; теперь же — ставился только флот, а войско не собира­
лось, да и не было слышно, чтобы правительница вела дело к расторже­
нию мирного (Игорева) договора с Византией, и вряд ли нужно было иметь
семь пядей во лбу, чтобы убедиться в намерениях Великой княгини. Ду­

маю, не суть важно, кому первой явилась мысль, что киевская правитель­
ница готовится отплыть в Византию, чтобы принять там крещение,— одно­
му ли, многим ли сразу, что, пожалуй, достовернее, но, произнесенная
вслух, то есть обнародованная, она не могла не вызвать повторной волны
возмущения. Есть легенда о некоем славянском монархолюбии, будто лю­
бовь сия, как продолжают утверждать и ныне, причем с настойчивостью,
предопределена исконной чертой характера, да-да, не больше, не меньше,
как если бы и в самом деле правдой было не то, что связывает народ кор­
нями с прошлым и настоящим и что мы осознаем и носим в себе, а лишь
то, что внушается дядей-поводырем, взявшим на себя заботу из самых бла­
гих будто бы намерений извечно наставлять нас на путь истинный (то-то и
живем с помощью сих «знающих» поводырей в беспробудно-блаженной
нищете),— так вот, есть легенда о некоем нашем монархолюбии, внушенная
нам, и есть историческая и текущая действительность, которую путем умол­
чаний, полусказов да и прямых искажений пытаются представить нам сов­
сем не в том виде, в каком все реально происходило и происходит (под при­
крытием легенд, красивых вымыслов, в том числе и вымысла о «призва­
нии»); насколько это удавалось иерархам духа и власти, пусть каждый рус­
ский человек рассудит по своему благоустройству, но даже попытка прояс­
нить истину для меня важна тем, что помогает приподнять полог тьмы над
сутью происходивших в древнейшие времена с нами событий. В летописях,
начиная с Несторовской, как и во всех почти позднейших исторических из­
ложениях, есть упоминание, что Ольга, вознамерившаяся было принять
крещение в родном стольном граде, вынуждена была отказаться, увидев
возмущение язычников, и что, будучи уже в Царьграде, долго (из этих же
опасений) не могла решить, тайно ли, явно ли принять ей христианство; до
нас не дошли подробности (и это, разумеется, не случайно), в чем именно
проявилось возмущение киевских язычников, но уже то, что в прошедшем
через тройное великокняжеско-царско-религиозное сито историческом тек­
сте сохранилось упоминание об опасениях Ольги, а в сущности, о возмуще­
нии киевлян, дает основание полагать, что обстановка в тогдашнем Киеве
была куда сложней и драматичней, чем принято в канонной историографии
толковать о ней.
XLVI
Киевские язычники теперь то стекались к Днепру, где сколачивались
ладьи или струги, или все-таки суда, корабли, если принять терминологию
позднейших историков, требуя разъяснений и угрожая побить и пожечь
все, дабы иноземные чернорясники не увезли Великую княгиню в Византию
и не окрестили бы ее там, то направлялись к великокняжескому подворью,
требуя, чтобы Ольга вышла к ним, и лишь стена варяжских дружинников,
выстроенная у ворот, не позволяла язычникам ворваться на подворье и учи­
нить разгром; думаю, не обошлось и без жестких мер, на какие Великая
княгиня, позволившая себе жесточайшим образом расправиться с древля­
нами, вполне могла дать согласие, зачинщики у стапелей и у ворот были
схвачены и тут же прилюдно казнены, дома их разграблены и сожжены, и
только после этих решительных действий стольный град, как и великокня­
жеское подворье, словно бы затаился в предгрозовой немоте. То Асмуд,
то Свенельд, заходившие к Ольге, пытались отговорить ее от поездки в
Византию, предлагали срочно послать за Святославом, «ходившим» с дру­
жиной где-то в низовьях Дона и Волги (рассчитывали, что если и отзо­
вется, все равно раньше, чем станут реки, не явится в Киеве), но Великая
княгиня, не привыкшая отступать от своих убеждений и не желавшая счи­
таться ни с чем, что помешало бы осуществить задуманное, оставалась не­
преклонной; на просительно стоявших перед ней Асмуда и Свенельда она
смотрела с тем же презрением, с каким оглядывала древлян, обманно при­
глашенных ею на тризну и не подозревавших, что было уготовано им, так
что если, к примеру, явилась бы потребность установить отправную точку,
от которой началось восхождение российского самодержавия, то даже са­
мый непритязательный исследователь не смог бы остановиться на деяниях
Иоанна Грозного или княжениях Ивана III и Андрея Боголюбского, чьи
притязания на единовластие столь очевидны, что о них, нельзя было умол­

чать даже в нашей истории, но вынужден был бы непременно опуститься
до эпохи Великой княгини Ольги, которая с основательностью Творца, как
можно было бы сказать о ней, принялась выстилать путь к тысячелетней
на Руси, но, возможно, и более долговременной (судя по итогам револю­
ций и смут двадцатого столетия) варяжской державности. В природе, как и
в жизни людей, не бывает счастливых или несчастливых совпадений, а
есть только закономерности, есть продуманность и есть отступления от них;
время отплытия было выбрано самое лучшее — начало августа, когда ле­
то, набрав силу, словно бы замирает в своем тихом, теплом спокойствии, не
гремят грозы, не дуют суховеи, а море выглаживается, как скатерть, обра­
щая трудности плавания в приятную, с чарующими красотами вод прогул­
ку, ведь в старину не меньше, чем теперь, властители тянулись к удобствам
и наслаждениям и, что характерно, умели, не считаясь ни с чьими усилиями
и жертвами, извлекать их для себя из обстоятельств жизни; в конце кон­
цов блага венценосцев всегда держались на достоянии и покорстве просто­
людинов, и какой бы словесной вязью ни прикрывалось сие рэкетирство
(прежде — ссылкой на помазанье Божье, ныне — на всенародные выборы,
будто от смены шапки на голове могут зависеть желания и поступки чело­
века), оно как было, так и остается неизменным в своем проявлении — оче­
видное на пространстве веков и нераспознаваемое в восприятии современ­
ников. После того, кац суда были готовы, их целую неделю загружали сне­
дью, питьевой водой и теми необходимыми для Великой княгини вещами
(гардеробом, как мы бы сказали сегодня), без которых она как высокопо­
ставленная особа и женщина не могла помыслить себя ни дома, в хоромах,
ни в плавании1, тем более что, несмотря на удачно вроде бы выбранное вре­
мя, плавание могло растянуться на месяцы; во-первых, судам предстояло
преодолеть днепровские пороги, что было не просто, и туда обычно заранее
высылались люди, владеющие, как лоцманы в гаванях, уникальным, можно
сказать, речным мастерством (греки, ходившие на судах в Киев и нанимав­
шие этих славянских «лоцманов», оставили нам полные восторга свиде­
тельства об их мастерстве), и, во-вторых, пересечь Понтийское море, что
само по себе (в те времена и на тех суденышках) являлось своего рода под­
вигом; кроме того, великокняжескую флотилию до выхода к морю долж­
ны были сопровождать по берегам Днепра конные варяжские дружинни­
ки, которые тоже загодя были отправлены к местам сосредоточений, а в
день отплытия, едва солнце занялось над степью, от городских стен про­
стиравшейся на восток как некое специально будто приготовленное про­
странство для вторжения азиатских орд на славянские, объединенные под
варяжским именем Русь земли- (сколько, однако же, чужеземства в этом
привычном уже для нас понятии, как рок, продолжающем все глубже и
глубже разъедать стержень некогда объединявшего нас славянского бы­
тия),— да, в день отплытия,, едва занялось солнце, от ворот к Днепру, где
покоились у причалов суда, по всему спуску были поставлены стражники
в доспехах, и вдоль этого живого из воинов частокола, как по просеке или
коридору, окаймленному сомкнутыми щитами и поднятыми пиками, Вели­
кая княгиня на коляске проследовала к пристани. За ней, словно шлейф от
ее великокняжеских одеяний, поддерживаемый пажами, двигались при­
дворные чины и вельможи, которых Ольга соизволительно брала с собой,
разумеется, более для пышности, чем из государственных нужд; за вель­
можами поступью римских легионеров двигались дружинники Асмуда, при­
званные охранять Великую княгиню в пути и по прибытии в Византию, и
уже за этими воинскими шеренгами завершали шествие к воде, к судам по­
вара, слуги и вся та черная, из смердов, челядь, без которой и ныне не
обходится ни одна избранная ли, узурпировавшая ли власть венценосная
особа. К пристани же стекались и пробудившиеся горожане, чтобы, с одной
стороны, не прозевать редкостное и величественное зрелище, а с другой —
выразить хотя бы молчанием свое отношение к отступничеству Великой
княгини. Конечно, куда более привычней (и слаще!) читать об историче­
ском величии народа, чем об унизительном его ротозействе, о беспомощ­
ности или трусости в судьбоносные для нации мгновения (я пишу «мгно­
вения», ибо все, что не истлевает на пространстве веков, измеряется лишь
росчерком памяти в сравнении даже с быстротечностью текущих событий);
мы привыкли полагать, что лишь на победном патриотизме могут воспиты­
ваться поколения и что воинский успех, приносящий богатство и славу од­

ним народам и разрушения и несчастья другим, — что успех этот есть выс­
шая чтимая веха в любой национальной истории, и в соответствии с та­
ким пониманием мироустройства как ставили, так и продолжаем возводить
памятники полководцам и царям, царям и полководцам, чьими свершения­
ми будто только и освещен путь человечества, тогда как не свет, а тьма пос­
ле разорений, слез, горя и крови окутывает страны и народы, вселяя в них,
во-первых, новый раздор, и, во-вторых, тягу к привычному уже победному
ликованию. Нет, я не сторонник триумфов или так называемых «патриоти­
ческих» для масс уроков, коими неостановимо «просвещают» каждое всту­
пающее в жизнь поколение, как не сторонник прославления тех духовных
экспансий, проводившихся будто бескровно и во благо обездоленных, кои,
как и «патриотические» уроки, возведенные в ранг величайших свершений,
объявлены непреходящей человеческой ценностью (да разве не глашатаи и
творцы этих экспансий, канонизированные церковными иерархами в свя­
тые, со вселенско-иронической скорбью смотрят на нас с утопающих в зо­
лотом блеске — при поголовном обнищании облагодетельствованной будто
бы ими паствы — иконостасов?); в пересказах нет правды, как не бывает ее
и в желаемом, что выдается за действительное, ибо история народов — это
не наряд, который можно менять и перекраивать в соответствии с модой
'десятилетий или эпох, чем бы ни продиктовывалась подобная необходи­
мость: ложь предопределяется ложью, правда дает шанс на прозрение, и
как бы мы ни истолковывали немоту масс и столь же безмолвные (с неким
даже будто бы вызовом) деяния венценосцев, скрытое, ненаписанное, не­
произнесенное, что жило в сознании современников, предопределяло их по­
ступки и, как прах, затем было рассеяно в веках; если бы оно поддавалось
хотя бы частичному восстановлению, история не выглядела бы столь раз­
дробленной, разделяющей нас на мир прошлого и мир настоящего, на эпохи
бед, я бы сказал, закольцованных каждая в свою причинность, но явила бы
совсем иную, сопряженную на едином холсте картину нестихающего проти­
воборства властителей и народа, в которой вроде бы и нет победителей и по­
бежденных, и в то же время, как неоспоримо подтверждено ходом всемир­
ной истории, верх всегда остается за властителями. Ольга знала, к чему
стремилась, чего добивалась; народ же — лишь догадывался, что уготав­
ливалось ему, и, боясь ошибиться в своих предположениях, а попросту, не
доверяя себе (что, впрочем, свойственно и нам ныне), молча, облепив от
кромки воды до вершины крутизну днепровского берега, взирал, как Ве­
ликая княгиня, услужливо поддерживаемая придворными вельможными
слугами, поднималась по трапу на палубу судна, на котором, отправляясь
с визитом в Византию, в сущности, отправлялась за духовными наручника­
ми для подвластного ей славянского люда, и царившая среди отъезжавших
и провожавших гнетущая тишина как раз и отражала истинную суть совер­
шавшегося.
I

XLVII
В свите Великой княгини Ольги не было летописца, как у Сципиона,
к примеру, сравнявшего Карфаген с землей, или Александра Македонско­
го, гонявшегося за поверженным уже Дарием, будто персидский владыка,
оставшийся без империи, был еще хоть чем-то опасен царю Македонии, по­
вторявшему (по некоему высшему, божественному, как надо полагать, за­
мыслу) всего лишь подвиги Геракла, а между тем для славянства, оказав­
шегося под крылом православия, была уже изобретена кириллица, и на
темные, невежественные народы, как принято говорить о наших предках
и в западной, и в отечественной историографии, надвигалось «величай­
шее просвещение» (наверное, именно здесь следует обратить внимание на
некую будто бы забывчивость летописцев и историков — ведь еще во вре­
мена Готской — на базе славянских племен — империи была известна на
Руси письменность, а при князе Виннитаре, внуке великого Германариха,
был при Дворе и свой летописец, оставивший нам бесценные свидетельства
о той по-своему драматичной, сложной эпохе); мы славим Рюриковичей за
то, что они принесли нам не столько, может быть, государственность как та-’
ковую, если, конечно, рэкетирское «столбление» данников подвести под
это определение, сколько понятие о принятом на Западе построении обще­

ственного бытия, произвольно ли, • непроизвольно ли как бы подчеркивая
при этом, на какой ступени развития стояли варяжские князья и дружин­
ники (что хотя и косвенно, но подтверждает необходимость «призвания») и
на какой наши предки, державшиеся лишь родовых начал^жизни и не умев­
шие найти мир между родами (хотя в той же Несторовой летописи прямо
сказано, что всего лишь десятью годами раньше «призвания» эти же «не
умевшие» ладить между собой племена, объединившись, изгнали из своей
земли варяжских насильников),— да, мы славим Рюриковичей и даже в
некотором роде продолжаем преклоняться перед ними, не удосуживаясь
как следует вникнуть, есть ли у них перед славянством и какие заслуги,
знали ли они хоть какую-либо письменность, что могло бы четко и ясно
сказать нам о степени их цивилизованности, то есть действительно ли они
стояли на ступеньку выше или на ступеньку ниже закабаленного ими ко­
ренного славянского люда, и если знали, то почему не оставили подтверж­
дающих свидетельств, то есть не держали при Дворе летописцев или лето­
писца, чтобы не в пересказах, записанных Нестором, а в изложении очевид­
цев могли бы предстать перед нами столь превозносимые (по неведению й
только по нему, смею полагать) в веках и ныне «заслуги» варяжских при­
шельцев. Возможно и такое, что не хотели увековечивать свои достослав­
ные подвиги над закабаленным народом, и если кто-то и записывал их, то
и эти записи, и люди, трудившиеся над ними, были с жестокостью истреб­
лены, так что от них не осталось даже воспоминаний. Но, думаю, подобная
версия вряд ли имеет под собой хоть какие-лцбо основания, ибо у Рюрика,
Олега, Игоря, как и у позднейших киевских и московских правителей, бы­
ла прямая возможность контролировать летописный процесс; однако ни
контроля, ни самого процесса не было, хотя в западном цивилизованном
мире, откуда сии насильники явились к нам, все, что считалось значитель­
ным для истории, фиксировалось и сохранялось, и, следовательно, можно
предположить, что само понятие «варяжские князья» (если князья, то как
минимум должны были бы иметь вотчину у себя на родине, о чем нет ни­
каких упоминаний),— само понятие это было либо взято напрокат, либо
просто присвоено, что вернее всего, либо восстановлено по памяти какимлибо из седьмого колена потомком некогда могущественного, но ослабев­
шего и исчезнувшего рода, что тоже несет на себе определенную печать;
можно также предположить, исходя из жестокости нравов этих «князей»
и их разбойных привычек, что они просто-напросто выходцы из бесчислен­
но пиратствовавших на Балтии в средние века шаек (и ходивших пират­
ским же путем и с пиратскими целями из варяг в греки), которым пришло
в голову, как некогда разбойным казачьим толпам воссоздать на месте ги­
бели Святослава по образу и подобию его дружины Запорожскую сечь, воз­
вести в пределах бывшей Готской империи свою варяжскую державу, и
этот по-своему грандиозный замысел, соединенный с грабежами и разбоя­
ми, «столблением» и закабалением и ничего общего не имевший с построе­
нием сколько-нибудь цивилизованной государственности, как раз и являет­
ся праматерью или праотцом нашей российской державности. Унаследовав­
шая эту так называемую разбойную державность и понявшая, сколь не­
устойчива подобная система власти, Ольга, хотя и взялась за великое —
«революция сверху» — переустройство славянской, по существу, жизни,
но, осознав силу и возможности православия в обуздании масс, не смогла
до конца осмыслить силу и возможности рукописного (печатного по нынеш­
ним временам) слова, и при Дворе ее, как и при дворе предшественников,
не было ни летописцев, ни историков, призванных прославлять царства.
Все, что мы знаем о деяниях ранних Рюриковичей, дошло до нас из грече­
ских и арабских источников, на которые, однако, следовало бы ссылаться
с осторожностью, ибо сторонний взгляд всегда чреват преувеличениями и
погрешностями; но и к «Повести временных лет» вряд ли можно испыты­
вать полное доверие, так как человеческая память — это не живое свиде­
тельство очевидцев, и те люди, со слов которых Нестор делал свои записи,
как ни стремились к объективности, но, повязанные национальными инте­
ресами и национальным достоинством (что вполне естественно для каждого
осмысляющего отечественную историю человека), не могли избежать пред­
взятости, как, впрочем, и Нестор, который при всем понимании историчес­
кой значимости взятого на себя труда не мог не оставить на нем печать
своей личности. Мы не знаем, сколько и каких событий, творившихся князь­

ями и смердами на славянской земле, ушло в небытие и каким светом,
будь они зафиксированы, осветили бы нашу историю, и, возможно, поездка
Великой княгини в Византию, ставшая для восточного славянства судьбо­
носной, как принято полагать, а по сути роковой, если выразиться опреде­
ленней, обозначилась бы строкой среди иных смутнопамятных в народе ве­
ликих и невеликих событий, если бы опять же не греческие источники, не
записи византийского императора Константина Багрянородного, который,
собственноручно приняв из купели окрещенную Ольгу, день за днем в под­
робностях (и, разумеется, со своим пониманием гостеприимства и сознани­
ем собственного величия и величия империи перед другими народами и
государствами) описал пребывание киевской правительницы в Царьграде.
Первое, что следует из этих записей: Ольга благополучно, без потерь пре­
одолела днепровские пороги и спокойно, частью на веслах, частью на па­
русах, пересекла море и в преддверии сентября, то есть бархатного, как мы
называем теперь, сезона на Черноморье появилась в виду великой право­
славной столицы; через опущенные цепи, перекрывавшие вход в гавань и
своей грандиозностью поразившие Великую княгиню как символы держав­
ного могущества, суда ее были проведены на рейд и трое суток держались
в отдалении от причалов как в некой карантинной будто бы изоляции, имев­
шей, однако, и формальное, как можно было бы сказать, и неформальное,
основанное лишь на имперских амбициях объяснение. По мирному Игоревому договору с Византией прибывавшие в Царьград русские суда обязаны
были подавать своего рода декларацию о наличии грузов, о цели прибы­
тия, а также поименный перечень находившихся на борту людей (состав­
лялось все это толмачами на греческом языке); Ольга же как Великая кня­
гиня не желала быть внесенной в какой-либо подобный список и требовала
для себя исключения, на что византийские портовые чиновники отвечали
отказом, ссылаясь на установленные Договором правила, и осведомлен­
ный, конечно же, во всем император Константин Багрянородный (позднее он
сошлется на некое случившееся будто бы недоразумение) бездействовал,
и, возможно, преднамеренное и утонченное унижение это, к каким и ныне
любят прибегать по отношению к нам на цивилизованном Западе, так бы
и осталось безответным, если бы не получило затем вполне логичное про­
должение. Чуть спустя после поездки Ольги в Византию к ней явились пос­
лы от императора Константина Багрянородного и потребовали, чтобы она
исполнила свое обещание и направила в Царьград вспомогательное (для
борьбы с персами) войско, а также дары: невольников, драгоценные меха
и воск (ниже еще придется особо остановиться на этой договоренности, так
как она многое объясняет и в поведении Ольги, и в искренности византий­
ских иерархов, исповедовавших одно, а творивших другое), на что, как
свидетельствуют источники, Великая княгиня ответила, что «когда Царь
ваш постоит у меня на Почайной столько же времени, сколько я стояла у
него в Суде (гавани Константинопольской), тогда пришлю ему и дары, и вой­
ско». Думаю, нетрудно представить, какой гнев обуревал Ольгу и в гава­
ни, и при виде императорских послов, требовавших непомерную (и без за­
зрения совести) плату за свое ущербное, и это, как увидим дальше, мягко
еще сказано, гостеприимство; Константин Багрянородный, описавший, за­
хлебываясь от восторга, приемы и обеды, какие давал будто бы в честь
знатнейшей гостьи, и истолковавший крещение Ольги как некий преподне­
сенный киевскому (варяжскому) правящему роду бесценный дар, словно
православие, то есть христианство, вообще было его собственностью, как и
золотые слитки, хранившиеся в тайных подземельях священной столицы, —
Константин, привыкший к тому, что изреченное или написанное им есть не
больше, не меньше как божественная истина, искренне, возможно, полагал,
что вряд ли кто, кроме него, сможет разобраться, что есть гостеприимст­
во и что есть утонченное до неуловимости почти унижение, которое в силу
именно неуловимости, то есть двойственного толкования, действует изощ­
ренней любых духовных пыток. Думаю, нет нужды пересказывать здесь
записки византийского императора, хотя и велик соблазн для меня как ро­
маниста перевести повествование с рельсов публицистического на рельсы
художественного осмысления; однако неправомерно было бы и ограничить­
ся лишь выводами, не прибегая к живым и впечатляющим полотнам, ибо,
повторю, речь идет о более чем судьбоносном для нас событии, в котором,
кроме лицевой, парадной стороны, была и закулисная, остающаяся и до­
ныне задернутой темной шторкой.

XLVIII
Что ж, возможно, меня могут упрекнуть, что, дескать, только и делаю,
что отыскиваю параллели между прошлым и настоящим, настоящим и
прошлым, что, впрочем, могло бы обернуться бесплодным занятием, если
бы параллелей этих не было: они напрашиваются сами собой — и по цер­
ковной, что естественно, ибо нет более живучих традиций,' чем традиции
религиозные (для православной ветви христианства особенно), и по госу­
дарственной линиям, то есть между соблюдением церковного и дворцового
протоколов и всем тем, что бывает обычно скрыто за этой обрядностью,—
глубинной сутью соперничества корон, выгод и интересов. С пристани, со­
провождаемая лишь незначительными по рангу чиновниками, Ольга была
препровождена в отведенные ей вблизи от императорского дворца хоро­
мы, где навестили ее посольские люди, некоторые знатные вельможи и куп­
цы (варяги из Киева, как можно было бы вернее назвать их, пребывавшие
в это время в Константинополе), и лишь после этой достаточно продолжи­
тельной протокольной паузы Великую княгиню пригласили в император­
ский дворец на церемонию официальной встречи. Т<р, что Ольга увидела во
дворце, не могло не поразить ее, ибо ничто более, чем обилие богатства и
роскоши, не выражает державного могущества (именно державного, что
следует подчеркнуть, оборотной стороной которого являлись и являются
бесправие и нищета народа); она словно бы вступила совсем в иной мир,
чем тот, который знада и в котором, как представлялось ей, имела все,
что позволяло ей великокняжеское положение, и этот мир золота, серебра,
бронзы, росписей и лепнины, мир мраморных колонн, полов, стен, осве­
щенных горевшими в канделябрах разноразмерными витыми и невитыми
восковыми свечами, — мир этот, сравнимый разве что лишь с апартамента­
ми Бога, был в то же время настолько живым, реальным, со всех сторон
как бы вдруг обступившим ее, что, возможно, ради лишь лицезрения его
она готова была претерпеть любые, как увидим дальше, прямые и завуа­
лированные унижения. Встреча состоялась в богатом, наподобие Георгиев­
ского в Кремле, зале, в который одновременно через распахнутые с двух
сторон двери вошли император Константин Багрянородный с супругой и
свитой и Великая княгиня Ольга тоже со свитой, привезенной из Киева и
пополненной за счет русских (варяжских из Руси) посольских и вельмож­
ных чинов; державные властители на минуту остановились друг перед
другом на определенном расстоянии, чтобы огласить официальные привет­
ствия, и хотя внешне все, казалось бы, происходило на равных, с соблю­
дением обоюдного достоинства, но Константин Багрянородный, более чем
помнивший о набегах киевских князей на Византию и видевший в Ольге
не столько Великую княгиню, прибывшую принять христианство (чем Русь,
в сущности, ставилась под могущественную длань иерархов Царьграда),
сколько представительницу варварских, разбойных правителей, не мог пре­
одолеть холодности, и после официального обмена приветствиями пригла­
сил ее не в тронный зал, куда отводились подобного ранга гости, а в апар­
таменты царицы, где и состоялась первая государственная, если так мож­
но сказать, их беседа. Содержание этой беседы, как, впрочем, и последую­
щих, проводившихся неизменно либо в присутствии патриарха, либо импе­
раторской супруги, неизвестно, так как ни Ольга, у которой, как уже ска­
зано выше, не было под рукой летописца, ни Константин Багрянородный,
не пожелавший по каким-то своим соображениям предавать огласке то, что
носило конфиденциальный характер (ведь и сегодня после бесед с глазу
на глаз главы государств обычно не разглашают, о чем договаривались
между собой за спиной народа и от его имени), не оставили никаких следов;
случайно ли это, преднамеренно ли, теперь можно только гадать, хотя если
оттолкнуться от известной истины, что всякая скрытность может порож­
дать не только слухи, но и достаточно обоснованные предположения, то не
трудно прийти к выводу, что не оглашается властителями лйшь то, что не­
сет в себе глубоко порочное (против народов) начало. Криминалисты ут­
верждают, что нет преступлений, после которых не осталось бы хоть какихлибо следов; точно то же могли бы сказать исследователи, берущиеся оце­
нить события минувших эпох с учетом всех прямых и косвенных предтеч и
последствий, и «утраченной уликой», способной приоткрыть завесу над
беседами Ольги и Константина Багрянородного, как раз и предстало бы за­

фиксированное для истории требование византийских послов, предъявлен­
ное Ольге по ее возвращении из Константинополя. Главное в этом требова­
нии, превосходящее верх всякого цинизма, — это невольники, рабы, коих
Ольга, видимо, действительно обязалась поставить византийскому импера­
торскому Двору, что не только не вяжется с христианскими воззрениями
на государственность и канонами православия о добре, братстве и равен­
стве, но и делает эти воззрения и каноны ширмой, за которой могут свер­
шаться, как все и происходит в мире, любые направленные против народов
сговоры венценосных особ. Ведь в качестве рабов Ольга могла направить
разве что захваченных ею ш и т ы х древлян или кого-либо из других сла­
вянских племен, взятых ею же за неуплату дани и непокорство, и тут не­
вольно возникает вопрос: действительно ли, как узаконено в историографйи, лишь из потребности покоя и душевного умиротворения, как дитя к
груди матери, Ольга потянулась к христианству и приняла его или руковод­
ствовалась совсем иными желаниями и помыслами? Несовместим вроде бы
подобный торг, или сговор, и с обожествленным обликом византийского
императора, хотя факты есть факты, и они более чем говорят, что Дух, со­
ставляющий стержень человеческого бытия, сейчас же отступает на второй
план, едва предстает перед интересами венценосных особ и тронов. Одна­
ко, чтобы не нарушать повествования, вернемся на женскую половину двор­
ца, где Константин Багрянородный «на свободе», как подчеркивается в его
записках, беседовал с Ольгой. В этот же день, 9 сентября 955 года, он
дал в честь высокой гостьи великолепный (согласно его же оценке) обед в
представительной, так называемой х р а м и н е Ю с т и н и а н о в о й (нечто
напоминающее нашу Грановитую палату, в которой так любят нынешние
правители устраивать подобные царские, можно сказать, торжества); Оль­
гу ввели в храмину, когда все уже были размещены за столами, хотя вйна
еще не разливались и кушанья не подавались; ее поставили за спиной ца­
рицы, сидевшей, как на троне, в кресле с высокой спинкой, где и надле­
жало (словно по протоколу, разработанному специально для нее) просто­
ять до «той минуты», пока византийский император, достаточно выдержав
терпение киевской правительницы, не указал ей место «за одним столом
с придворными госпожами». В своих записках, характеризуя этот эпизод,
он не только не покаялся в сотворенном им унижении, но преподнес все
так, что будто бы смотрел на Ольгу с восхищением, ибо в ее терпеливо­
сти и покорстве сумел разглядеть не что иное, как достойное христианской
веры величие духа, коего, не будучи еще верующей, то есть окрещенной,
смогла достичь киевская Великая княгиня. Он сравнивал ее с молодой по­
слушницей, решившейся отречься от своего Я и посвятить жизнь служе­
нию Богу (при этом следует помнить, сколь жестокими были тогда в Ви­
зантии монастырские уставы, по которым не позволялось даже в мыслях
роптать на наставников), и все происходившее с ней по его же, если так
можно сказать, сценарию, представлялось ему испытанием, через какое сия
послушница должна была пройти перед обрядом пострижения. В действи­
тельности же, на виду у приготовившихся к трапезе византийских придвор­
ных разыгрывался некий будто бы спектакль на сюжет одного из основопо­
лагающих библейских постулатов о значении терпения и послушания, суть
которого заключалась, однако, не в испытании верой, а в проявлении же­
сточайшего, хотя и по-царски утонченного отмщения за сл авяно-угро- бол­
гарские и варяжские набеги, разорявшие Византию. Киевская Великая кня­
гиня подвергалась оскорбительному унижению, и факт этот, истолкованный
Константином Багрянородным еще и как знак величайшего уважения Оль­
ги к могуществу императорской власти и личностям императора и императ­
рицы, перенесенный затем почти без комментариев в нашу историографию,
не предстает ли тем изначальным примером низкопоклонства российских
державников (чтимых вроде бы в своем народе, но странно не признавае­
мых и доныне правителями «просвещенного» Запада) ( перед высокомер­
ностью чужеземных владык, которое, оборачиваясь каждый раз новыми
унижениями национального достоинства, становится уже чуть ли не обще­
народным бедствием? Разумеется, как в жизни текущей, так и в истории
нет событий, кои не поддавались бы объяснению, причем настолько' прав­
доподобному, логически выверенному и полному необходимых доказа­
тельств, что иногда и тысячелетия не способны внести в них ни поправок,
ни изменений; однако известно также, что никакими, даже самыми совер­

шенными объяснениями нельзя подменить правду, тем более утаить ее,
сколь бы тщательно она ни упрятывалась (крошатся, обращаются в прах
каменные гробы и склепы, но совершенное людьми над людьми так и ос­
тается незыблемо совершенным), и в этой связи вряд ли Константина Баг­
рянородного можно упрекнуть лишь в простом лукавстве; нет,^ он не лука­
вил, составляя свои обе лите льные записки о встречах с Ольгой и «велико­
лепных» обедах, какие устраивал в ее честь и на каких, не умея сдержать
ни мстительных порывов, ни венценосной амбициозности, представал в
своем далеко не христианском монаршьем обличии (да и помнил ли вообще
в эти минуты о христианском учении, которому столь же показно, видимо,
поклонялись все его иерархические по светской и духовной власти предше­
ственники),— нет, нет, император и предстоятель Церкви не лукавил, как
сказано в житии о нем, но с тщательностью заметал следы своих несов­
местимых с христианскими убеждениями поступков, дабы не подвергалась
ни ныне, ни присно разоблачению церковная ложь о святости венценосных
подвижников веры, уже тогда с лихвой заполонивших своими «святыми»
ликами иконостасы православных храмов, и нам остается только предполо­
жить, какое же понятие о христианском учении и его православной ветви
могла вынести для себя Ольга из общения с подобными отцами и настав­
никами веры.
XUX
В общем-то, могла ли Великая княгиня ожидать иного приема, чем тот,
какой был оказан ей в Царьграде, куда она прибыла принять христианство,
то есть с предложением духовно породниться державами и народами, как
можно было бы, игнорируя глубинный подтекст этого события, оценить его
историческое значение, — да, могла ли не предвидеть всего того, что дове­
лось испытать (сполна испить чашу унижений), когда свежи еще были и в
ее памяти, и в памяти византийцев варварские разбойные походы Олега и
Игоря (возможно, что и щит, водруженный Олегом на вратах Царьграда,
еще пылился как некая реликвия в подвальной темноте дворцовых тайни­
ков), после которых не год и не два пришлось восстанавливать пошатнувше­
еся могущество империи, и когда сын Святослав, официально считавшийся
правителем Киевской Руси и уже победно промышлявший в междуречье
Дона и Волги и по берегам Каспия, в любой момент мог изменить решение
и, уподобившись своим кровавым предшественникам, двинуться с войском
на Византию? Неведение, на которое можно было бы сослать­
ся (и на какое, возможно, по забывчивости ссылаются многие летописцы и
историки путем умолчания этих фактов), во-первых, не приложимо к Ольге
как к правительнице прозорливой и деятельной и, во-вторых, более чем
вошло бы в противоречие с исторической реальностью; но если знала, на
что шла, то вольно или невольно возникает вопрос, чем же в действитель­
ности руководствовалась, решаясь на такой шаг, и не стоят ли за всем
этим совсем иные, не связанные с поисками умиротворения души цели?
Она, если посмотреть с высоты семисотлетнего господства Рюриковичей и
трехсотлетнего Романовых, прибыла в Царьград, чтобы перенять ту систе­
му безраздельной светской и духовной власти, то есть ту систему
светско-церковного единовластия, если сказать доступнее, с помощью кото­
рой можно было бы воссоздать на славянской земле подобное державное
правление, и кто и сколько бы ни возражал против этого утверждения, опи­
раясь на незыблемость и святость церковных канонов и ставя их выше реа­
лий человеческого бытия, но, придавленная тысячелетней риторикой, истина
все равно останется истиной, и ничем иным, кроме как вышеозначенной
целью, ради которой Ольга как раз и прибыла в Византию и прошла затем
через уготованные для нее врата духовного унижения, невозможно объяс­
нить ее поведение. Даже стоя за спинкой кресла императрицы, Великая кня­
гиня держалась величественно, ибо то, что обжигало ей душу и угнетало ее,
с лихвой компенсировалось тем, что она видела вокруг и перед собой и что,
оборачиваясь желанной и вполне достижимой перспективой, согревало,
вдохновляло и укрепляло ее. В сущности же, если позволить себе опреде­
ленную и вполне оправданную в данном случае вольность, то все происхо­
дившее в этот важнейший, как засвидетельствует затем история, и для нас,

и для Греции, да-да, возьмем шире, ибо с падением Византии далеко не
лучшим образом обозначилась и судьба некогда великой, давшей миру не­
преходящие ценности Эллады и эллинов,— все происходившее в этот день,
вернее, вечер в храмине Юстиниановой, где был собран свет иерархиче­
ской (придворной) элиты империи, включая, разумеется, и элиту духов­
ную (за столом через одного, блистая одеждами, восседали чины светские
и чины духовные), можно оценить как соперничество равновеликих по вла­
стным запросам и представляющих столь же будто равновеликие, хотя и
стоящие пока еще на разных ступенях могущества державы правителей, и
в этом их мелочном до преступного соперничестве, тогда как центр мирово­
го господства уже сосредоточивался в другом месте и в других руках, сви­
вавших петлю удушения как для греков (византийцев), так и для славян,—
в этом мелочном до преступности соперничестве их, в котором византий­
ский император более заботился об отмщении, чем о расширении духовно­
го влияния, а Великая княгиня Ольга готова была проглотить любые уни­
жения ради достижения цели, накал драматизма заключался не в истори­
ческом столкновении интересов людских сообществ, ибо амбиции госуда­
рей — это не амбиции народов, но двух персон, обстоятельствами жизни
вознесенных на вершины власти и не умевших осознать того истинного тра­
гизма, в какой своими бессмысленными амбициями ввергали (на столетия!)
подвластный им доверчивый и безгласный греческий и славянский люд.
Я понимаю, что о признанных великими личностях не принято писать в уни­
чижительном тоне, так как при этом порочатся не просто сами эти венце­
носные личности, но порочится древо власти, на ветвях которого история
может заставать восседающими их; напротив, распространено и поощряет­
ся другое, когда проявление слабости монархов или полководцев подается
как осторожность и прозорливость, человечности или подобия человечно­
сти — как божественные великодушие и сердечность, коварства — как
мудрость и справедливость, фарисейства по отношению к постулатам ве­
ры — как деяния, святость которых не подлежит ни сомнению, ни осуж­
дению и т . д., и т . п., что, к сожалению, как некая божественная непогре­
шимость, перенесена ныне с венценосных особ не только на так называе­
мых избранных правителей (ведь древо власти всегда остается тем же дре­
вом с теми же соками, питающими взрастающие на нем плоды), но и на
чиновничество, в каком бы ранге оно ни пребывало (любой клерк для про­
столюдина — Бог, и покуражиться и получить взятку с просителя — ме­
дом не корми), так что, да, я понимаю, сколь непозволительно в уничижи­
тельном, порочащем их тоне писать о венценосцах, тем более канонизиро­
ванных в святые и украшающих иконостасы личностях, но — отнюдь не из
соблазна выказать непокорство, а лишь из желания отразить истину вы­
нужден здесь обратиться и к внешнему облику, и к внутреннему миру как
византийского императора Константина Багрянородного, так и Великой
княгини Ольги. Если бы не звание и не одежды, украшавшие византийско­
го императора, и не вся та отдающая золотом и бриллиантами роскошь, ка­
кой было обставлено его обожествленное величие, он предстал бы перед
всеми не более как заурядный мещанин с короткими отекшими ногами и
столь же короткими, привыкшими лишь перекладывать драгоценности и
считать монеты, но не держать меч или орудие труда руками, с грузным, оп­
лывшим жиром торсом и сиявшей залысинами головой, покрытой (в данном
случае) императорской короной, и лишь при внимательном рассмотрении в
лице его, вернее, в чертах этого лица можно было еще обнаружить нечто от
известного всем нам идеального греческого профиля, какой по некой уста­
новившейся традиции (странно установившейся, конечно же) принято счи­
тать образцом красоты и мудрости (невольно, может быть, принижая до
второразрядное™ обличил все другие народы и нации); да, Константин
представлял собой не более чем подобного по уму и внешнему виду про­
стого смертного, ибо амбициозность и мстительность отнюдь не признак
мудрости и великодушия, но, восседавший на возвышении во главе стола
и олицетворявший одновременно и светскую, и духовную власть, соединен­
ную в символическом изображении двуглавого под одной короной орла, он
смотрелся и воспринимался как высший на земле повелитель всех возмож­
ных начал и свершений, подотчетный лишь Богу и неподотчетный в своих
желаниях и действиях никому на земле. Все, что было на нем и вокруг не­
го, было в красных, пурпурных (царственных, как было узаконено еще ос­

нователем Константинополя и Византии) тонах, и эпитет «багрянородный»
(кстати, так нарекали себя почти все воцарявшиеся на византийский и пат­
риарший престолы властители империи), казалось, настолько связывался с
его царственным обликом, как если бы цвет зари и в самом деле уже в
момент рождений окрасил его младенческое тельце. Ведь власть в конце
концов никогда не выражалась в возможностях, то есть силе и воле одной
личности, но всегда держалась на окружении, на сатрапах, обступающих
подобную личность, и чем выше зависимость этих сатрапов от щедрот ко­
ронованной, в сущности, ими же особы, от щедрости трона, которому слу­
жат и при падении которого сейчас же обращаются в простых смертных, в
ничто, тем больше у поддерживаемого ими тирана прав на вседозволен­
ность и тем опасней общение с ним и противостояние ему. От Константи­
на Багрянородного, как некая удручающая аура, исходила власть, и, цар­
ствуя и повелевая (за стержнем этого всеохватного могущества), он позво­
лял себе теперь с некоторым даже будто циничным наслаждением погля­
дывать то на Ольгу, словно бы испытывая ее на христианское терпение и
послушание, а попросту утонченно унижая, то на своих сатрапов, иерар­
хических чинов светской и духовной власти, без верноподданической под­
держки которых вроде бы и в самом деле чего-то недоставало в сем теат­
рализованном (срежессированном им) царском представлении. Мелочность
в нашем понимании чаще всего ассоциируется либо с суетливостью, либо
со стеснительной неловкостью (разумеется, я имею в виду людей нормаль­
ных, а не заведомых лжецов или карьеристов); но, облеченная в импера­
торские одежды, уже в силу обстоятельств обретает черты сдержанности,
то есть выдержки и величия, как это и происходило за трапезой в храми­
не Юстиниановой, и впечатление величия усиливалось еще и общей атмос­
ферой торжества, точнее, обилием горевших в золотых, но, возможно, лишь
позолоченных, канделябрах свечей, росписями и лепниной на стенах, мра­
мором колонн и, конечно же, неописуемо сказочным убранством стола —
сервизами, кубками, серебряными блюдами, приборами и ароматом пода­
вавшихся кушаний и вин. Мне нет нужды что-либо измышлять здесь, ибо
иконописный облик Константина Багрянородного, воссозданный известны­
ми греческими (византийскими), а позднее и нашими живописцами, хотя и
не является фотографическим портретом, в котором все до мелочей соот­
ветствовало бы исторической правде, но в то же время он не так уж и от­
дален от истины, если при мысленном отсечении традиционной религиозной
атрибутики вглядеться в него, а что касается перечисленной роскоши, то
чего стоит одно только историческое упоминание о золотом (цельнолитом,
надо полагать, как и трон Аттилы) столике, за который император и им­
ператрица все же вынуждены были после трапезы пригласить (на чашечку
кофе, как мы бы сказали сегодня) Великую княгиню Ольгу.
1
Ь
Есть множество описаний летней (на переломе осени) черноморской
ночи, и независимо от наслоений веков она и ныне, как и тысячу лет назад,
таит в себе все те же прелести покоя, тишины, мягкой, овевающей не столь­
ко плоть, сколько душу (да-да, такое впечатление), южной после знойного
дня прохлады, и ни под каким иным небом, как только этой бархатно-звез­
дной синевой, вобравшей деяния и мысли великих эллинов, не ощущается
так обостренно соприкосновение миров, человеческих душ, то есть всего
окаменелого и живого с некой неведомой всемогущей силой вселенского
бытия в согласии или по воле которой движется мир и вершится человече­
ская история, осуществляются связь времен и преемственность явлений,
объединенных в понятия бесконечности и бессмертия, и ставятся в зависи­
мость друг от друга люди, народы, державы и континенты; прочность и ос­
новательность — нет, сии категории лишь придуманы людьми для успокое­
ния, тогда как все-все на земле было и пребывает в зыбкости, особенно что
касается жизни, простолюдинов, чья рабская зависимость от настроений,
желаний и дум властвующих особ (величины их амбициозных притязаний
на мировое господство), усиленная порабощением духа, была и остается
той подпитывающей зыбкость влагой, от обилия которой человечество все

еще пока не придумало ни отводных (сбросовых) каналов, ни каких-либо
иных предупредительных дренажных систем. Ведь во всемирной истории
человечества не найдется такого народа, с которым бы властители держали
совет, что предпринять, чтобы помочь этому народу обустроить в согласии
с его самобытностью жизнь; то, что нужно тронам, несовместимо с тем, что
требуется народам, и у славянства здесь, можно сказать, особая судьба.
Если даже известную легенду принять за истину, то Рюриковичи были при­
званы не народом, а лишь старшинами племен (коих призванные тут же
и обезглавили — в знак какого же уважения?), да и так называемое с о б о р ­
н о е избрание на царство Годунова, а затем и Романовых по сути лишь по­
именовано народным, тогда как истинных представителей от народа, то есть
от тех крестьян, которые, кормя и защищая страну, пребывали в крепост­
ничестве,— от крепостных, составлявших большинство коренного русско­
го люда, не было ни одной души на с о б о р е , о чем говорят сохранившиеся
поименные списки, так что выходит, что о народе, поочередно пребывав­
шем под гуннами, аварами, Рюриковичами, Романовыми (легитимность ко­
торых на княжение и царение, кстати, остается и поныне весьма и весьма
проблематичной) было попросту забыто, словно его и вовсе никогда не су­
ществовало на родной земле. Лишь именем народа, но не для его блага
узурпировали большевики власть в семнадцатом, как и перестройка — ре­
волюция сверху — имеет свои кабинетные истоки (возможно, что и дворцо­
вые, восходящие к венценосным пенатам европейских и заокеанских сто­
лиц, ибо известно, что ни один государственный переворот в России не со­
вершался без вмешательства иностранных держав, испокон привыкших ис­
кать свои интересы в чужих странах и среди чужих народов); что ж, связь
времен, преемственность явлений — не сжатость мысли, нет, не емкость
понятий прельщает меня в этих известных и столь привычно упоминаемых
ныне всуе выражениях (будто за стремительностью веков оседает лишь
шлейф праха, а ценности бытия измеряются не обретением опыта, а на­
копительством слитков), но заложенный в них глубинный смысл, выводя­
щий на след исторического трагизма восточных славян. След этот, окро­
пленный слезами, потом и кровью, как Млечный путь, пролегающий сре­
ди миров по звездному небу, ведет не только к деяниям княживших и цар­
ствовавших на Руси венценосных (варя&ских) особ, но и к престолам со­
седствовавших держав, откуда закладывались в основание нашей судь­
бы не просто камни, но неохватные по объему и тяжести глыбы, все еще и
сегодня придавливающие нас, и одним из подобных этапных чужеземных
престолов как раз и был византийский императорский Двор, сам осужден­
ный уже Европой на вымирание (грозные силы османских турок, с воин­
ственным кличем уже рвались к границам империи, и разве что Персия,
стоявшая на их пути, сдерживала еще их йатиск), но словно бы по чьей-то
неумолимой подсказке торопившийся передать восточному славянству свою
печальную судьбу. Не только сегодня, но всегда мир был нашпигован рэ­
кетирскими страстями властителей, и в гуще этих страстей, как в котле с
то затихающим, то вновь начинающим разгораться под ним пламенем ва­
рятся народы, не умея из-за предначертанного им невежества (предначер­
танного венценосцами вкупе с иерархами от просветительства) найти нуж­
ный выход, и лишь природа, лишенная политических страстей и игр, то
есть той бестелесной субстанции, именуемой душой или Духом и предназ­
наченной будто бы для свершения добрых дел, но использующейся, как
показывает действительность минувшая и текущая, лишь для раздоров,
смут, войн, грабежей и убийств (так в чем же величие и святость Д уха?),—
да, лишь природа, лишенная политических амбиций и отслеживающая пла­
номерность движения миров, планет, периодичность наступления тьмы и
света, может быть возведена на пьедестал совершенства и величия. Боже­
ственность той приснопамятной ночи, — тихой, теплой, овевающей мягкой
(на исходе лета) прохладой царьградский императорский дворец, где в за­
литой огнями горящих свечей храмине Юстиниановой набирало накал тор­
жество, устроенное в честь киевской великой правительницы,— божест­
венность той тихой и теплой южной ночи, должной как будто бы сочетать­
ся с божественностью помыслов людей, написавших для себя церковные
(православные) каноны добра, равенства, справедливости, сочеталась, од­
нако, не с этими великими по заложенной в них сути, но обманно применяе­
мыми понятиями, о чем более чем свидетельствуют все от рождества Хри­

стова столетия, но со столь же великими по низменности притязаний стра­
стями коронованных властных персон, от нестихающего противоборства
которых за единогосподство ставятся в зависимость и ныне судьбы лич­
ностей, народов и государств. За теплыми водами Понтийского (Черного)
моря на север и запад все в той же ночи безбрежно простирались славян­
ские земли; их неохватность издавна и привлекала, и страшила самых раз­
ных воителей, готовых огнем и мечом подчинить себе все, что зрит око и
охватывает ум, но, может быть, оттого, что на силовое давление всегда
есть силовое противостояние, одни претенденты на лакомый кусок чужой
жизни откатывались ни с чем и объявляли «скифию» страной снегов и
могил, дабы оправдаться в неудачах, другие, захватывая вроде бы и обос­
новываясь там (гунны, авары, татаро-монголы, поляки), исчезали затем и
растворялись, по мудрому выражению народа, «аки обры», и славянские
племена, поднимаясь из пепла, вновь возрождались в своей самобытности,
как народ единый и великий не столько многочисленностью, которой и ны­
не западные лидеры привычно пугают друг друга, сколько добротой
нравов, домовитостью, сердечностью, и меня не покидает мысль, что, если
бы силовое порабощение, длившееся в веках, не сменилось порабощением
духовным, так называемой духовной экспансией, от которой ни мы, ни
многие другие народы так доныне и не нашли должной защиты, истори­
ческая картина нашей жизни была бы окрашена в иные цвета и предста­
вала бы в иных свершениях, чем смотрится и прочитывается теперь. Исто­
ки этой экспансии вроде бы темны и непостижимы, ибо ни летописцы, ни
историки не только не пытаются отыскать их, но, примирившись с утверж­
дением, будто нет для восточных славян лучшей духовности, чем право­
славная, вставшая под корону светской власти, не только, повторюсь, не
пытаются докопаться до сути этого завуалированного под святость явле­
ния, но, сами встав на стезю пособничества и услужения тронам, неоста­
новимо аллилуйствуют по поводу ее «святости». А между тем истоки у
этой экспансии есть, и они точно так же определены и во времени, как за­
мыслы Аттилы (Бича Небесного), аварского хана Баяна (Свирепого), Чин­
гисхана, Батыя, Карла Великого (Цезаря в европейской масштабности, при­
крывшегося христианством, чтобы лить кровь чужих народов), Карла XII,
кому, как видно, не давали покоя лавры Рюрика, ибо на славянской
земле уже владычествовали Романовы, Наполеона, Гитлера, и в определе­
нии стратегических целей порабощения, но уже не мечом, а божествен­
ным словом, предназначенным (и обязательным) для простолюдинов и бо­
лее чем открытым в своем пустозвонстве (и необязательности) для коро­
нованных особ и вельможной элиты. Для Европы исток этот обозначен
известным Миланским эдиктом римских императоров Константина и Лициния; для нас же, восточных славян, — днем, когда все в той же, воз­
можно, храмине Юстиниановой было принято решение о создании Шести­
десятой Восточной (православной) Епархии. У народов, населявших пре­
делы будущей Руси, а было это еще до явления Рюриковичей на нашу зем­
лю, не спросили, нужна ли им сия новая духовность, не принесшая в ко­
нечном итоге, избавление от иноземных поработителей, а, напротив, только
на тысячелетие укрепившая их владычество, а если не спросили, если са­
моуправством взялись насаждать свой уклад жизни, то чем, позволитель­
но узнать, подобное поработительство отличается от силовых, разбойных
нашествий? Разве что неким будто бы бескровием, как явление это пре­
подносится в нашей канонизированной — венценосцами, но не народом —
истории? Однако ларчик открывается просто, Византия, как и ныне до­
стигающие могущества державы, претендовала на всегосподство, и духов­
ные подвижники, направлявшиеся с крестом и святым писанием в Шести­
десятую Восточную (православную) Епархию и, возможно, искренне верив­
шие, что несут свет и благоденствие погрязшим в невежестве народам, бы­
ли всего лишь первопроходцами, или, сказать точнее, солдатами-исполнителями той задуманной византийскими иерархами власти державно-духов­
ной экспансии, первые плоды которой после столетних усилий как раз и
выпало пожинать Константину Багрянородному в залитой огнями свечей
(и при стечении греческой и варяжской знати) храмине.

LI
Столы ломились от яств, одни блюда сменялись другими, ибо не толь­
ко теперь, но и в старину умели во дворцах со вкусом приготовить и со щед­
ростью подать гостям, званным на царские торжества; в кубки беспрерыв­
но подливались вина, на раскрасневшихся лицах светилось довольство;
словно, кроме этого веселья, этих кушаний, вин, легких, но непременно
претендующих на глубокомыслие реплик и рассуждений, заглушаемых то
музыкой, то песнопением (менялись хористы, но неизменным оставалось
одно — прославление величия Царствующего Дома),— да, кроме этого
торжества, на котором, насыщая чрево, знатные званые особы еще более
насыщались значимостью (и сами перед собой, и друг перед другом), что
и они причастны к кормилу власти, не существовало ничего, что было бы
достойно христианского, подчеркиваю, христианского именно внимания и
могло бы обеспокоить или озадачить их в мире провозглашенных ими же
божественных истин. Музыка и пение сменялись плясками, и хотя нет точ­
ных свидетельств, что это было за театральное представление, а сказано
только, что «плясуны показывали свое искусство в приятных телодвиже­
ниях», но, мне кажется, и этого достаточно, чтобы представить границы
того веселья, какое при всей благочестивости церковных иерархов, воссе­
давших через одного почти между светской чиновной знатью, царило под
христианствовавшими (в росписях из библейских сюжетов) сводами хра­
мины и в душах гостей. Мне не хотелось бы утомлять здесь читателя опи­
санием подробностей этого пиршества, каких было несчетно в подобных
дворцовых гостиных залах в честь царствующих особ, всегда умеющих
прикрыть свои сговоры против народов блеском приемов, риторикой заяв­
лений о вечных дружбе, братстве и равенстве и посулами великих выгод,
которых русский народ по крайней мере ждет какое уже столетие со дня
крещения, приняв в сущности не спасительную веру, а узду византийской
(симбиоз азиатско-церковного абсолютизма) государственности, и все же —
скрытый подтекст этого царского застолья, получившего оценку от самого
описавшего его хозяина-венценосца, столь важен для нас своей истори­
ческой значимостью (ведь под видом духовности была передана или при­
нята, и так и так можно сказать, не духовность, а державность в новейшей
для тех времен идеологической упаковке, способной, впрочем, и ныне по­
ставить на' колени любое людское сообщество и затем не десятилетиями,
а столетиями удерживать его в кабале, нищете и бесправии), что сколько
бы времени и усилий ни потребовалось на раскрытие этого подтекста, хо­
тя бы и усилий нескольких поколений, но он должен быть расшифрован,
дабы русские люди смогли, наконец, постичь его истинный, глубинный
смысл. Естественный для Константина Багрянородного порыв мстительно­
сти за разбойные славяно-угро-болгарские и варяжские набеги сдерживал­
ся, или, вернее, перекрывался, в нем жаждой и возможностью мирозахватнических (имперских, как мы говорим теперь) свершений, и во все время
торжества он то старался приласкать, то уязвить Великую киевскую пра­
вительницу, давай понять ей, сколь непреодолимо по венценосной значи­
мости расстояние между ними; естественная же оскорбленность Ольги в
той же мере заглушалась, или, вернее, перекрывалась, в ней дальновид­
ностью ее великокняжеских замыслов, и если бы в скрытости этих проти­
востоявших вроде бы друг другу тронных интересов не было объединяю­
щего, то есть обоюдовыгодного, начала, думаю, едва ли вообще состоялось
бы сие историческое по любым меркам, как увидим ниже, торжество, обо­
значившееся, с одной стороны, видимостью дружелюбия и тактичности, а
с другой — проявлением беспримерной, уложенной будто бы в рамки хри­
стианской, добродетели покорства и кротости. После застолья все перешли
в другой зал, где был приготовлен десерт — сладкие блюда, фрукты, лег­
кие напитки, к которым особенно приятно было приложиться после застоль­
ной сытости: все это в хрустальных и фарфоровых вазах и блюдах груди­
лось на столиках, вокруг которых, не прерывая своих глубокомысленных
бесед, роились гости, окна, выходившие к морскому простору, были рас­
пахнуты, и прохлада теплой и тихой черноморской сентябрьской ночи осве­
жающим дыханием овевала потные, раскрасневшиеся лица придворных
чинов и духовной (церковной) знати. Великая княгиня Ольга, на время
словно забытая всеми, была затем представлена императору Роману (здесь,
2. «О ктябрь» № 3

следует пояснить, что еще по староримской традиции в Византии
большей частью пребывали одновременно на престоле два императора,
действующий и теневой, если так можно выразиться, и роль теневого при
Константине Багрянородном исполнял император Роман, о котором изве­
стно в истории, что таковой был, но за которым не числится никаких даже
хоть сколько-нибудь значимых деяний) и патриарху Полиевкту; импера­
тор Роман, пребывавший, возможно, не в настроении, лишь оглядел Вели­
кую княгиню, как осматривают простушек, оказавшихся вдруг в велико­
светском обществе, и, не проронив ни слова (что, видимо, как раз и вхо­
дило в обязанности исполнителя второй роли), а лишь дав понять накло­
ном головы, что чтит высокую гостью и желает ей приятного пребывания,
тут же словно растворился в гуще одежд гудящей знати, но патриарх Полиевкт, взявшийся сам, как свидетельствуют источники, наставить Оль­
гу на путь истинной православной веры и подготовить ее к обряду креще­
ния, — патриарх Полиевкт, весь словно осыпанный золотыми и брилли­
антовыми бликами в своем торжественном церковном одеянии, повел тот
душевный разговор, целью которого было установить, насколько серьез­
ны намерения Великой княгини относительно вступления в христианскую
веру; подробности этой, как и всех последующих бесед патриарха Полиевкта е Ольгой неизвестны (в течение почти десяти дней предстоятель пра­
вославия наставлял ее на путь истины и открывал мудрость спаситель­
ного учения), но итоговая суть их вполне дает возможность предположить,
что стояло в центре этого наставнического общения; характерно и то, что
почти сейчас же, едва патриарх Полиевкт, убедившийся в твердости на­
мерений киевской правительницы, отошел от нее, она тут же была при­
глашена к золотому (цельнолитому) столику, за которым давно уже как
будто бы поджидали ее император Константин Багрянородный с императ­
рицей. Не знаю, какой художник воздержался бы от восхищения при виде
подобной ослепительной рукотворной красоты, когда и материал, из кото­
рого изготовлена вещь (в данном случае золото), и блеск, и формы, при­
данные этому материалу творцом, будь то резьба, чеканка или литье, на­
ходясь в совершенстве и гармонии, способны лишить рассудка пусть на
мгновение оказавшегося перед ней человека; на гладкой золотой поверх­
ности с бриллиантовыми вкраплениями по краям, словно оклад или риза,
взявшие в рамку лик Христа, стояли столь же великолепные по материа­
лу (золото) и исполнению вазы с фруктами и сладостями, и на фоне этого
теплого (ведь золото и бриллианты тем, видимо, и ценны, что будто бы
излучают жизнь и одухотворяют этим излучением все вокруг себя),— на
фоне этого теплого, наполненного силой жизни свечения, усиленного пур­
пурным отблеском венценосных одежд императора и императрицы, царст­
вующая чета, лишенная разве что золотых (иконописных) нимбов вокруг
лиц, вполне могла бы сравниться с самым изощренным представлением
о всесилии, величии и богатстве Бога. Император да и императрица держа­
лись так, будто и в самом деле хотели извиниться перед Великой княги­
ней за испытанное ею (и непреднамеренное, конечно же) унижение, импе­
ратор даже привстал, пока слуги, подставляя Ольге стул, усаживали ее,
и, как только она разместилась, ей преподнесли на золотом (я не преуве­
личиваю, нет, все* это взято из достоверных источников) с вкрапленными
в него бриллиантами подносе 500 милиаризий (чуть более сорока червон­
цев в пересчете на тогдашние русские деньги), коими византийский импе­
раторский Дом в знак будто б\л уважения к ней решил одарить ее. Навер­
ное, вряд ли стойло бы заострять внимание на этом в общем-то заурядном
эпизоде, ибо не только тогда и не только среди венценосных особ распро­
странена эта традиция преподносить подарки близким, знатным и ува­
жаемым людям, если бы за этим подношением, как и за многим, что пред­
принимал Константин Багрянородный, чествуя киевскую правительницу,
не просматривался глубоко завуалированный символический смысл. Ве­
ликой княгине надлежало взять лишь милиаризии, тогда как золотой с
бриллиантами поднос, который слуга так и не выпустил из рук, был тут
же унесен. Здесь, видимо,' придется чуть забежать вперед и сказать, что
на приеме, который был устроен уже после крещения, то есть 18 октяб­
ря, Ольге вновь преподнесли в дар, но уже не сорок (в милиаризиях), а
двадцать червонцев, «осчастливив» при этом, как и на первом приеме, всю
ее свиту в согласии со значимостью по нисходяшей пятью, двумя, полуто­
би ди м о ,

ра или одним червонцем, что, с одной стороны, выглядело как щедрость и
благородство (по крайней мере так подано в известных записках самого
императора), а с другой — не могло не восприниматься как подачка на
бедность, или, сказать точнее, еще одно утонченно исполненное унижение,
коим давалось понять Великой княгине, кто есть кто даже и в христиан­
ском с его постулатами о братстве и равенстве мире. К сожалению, это, по
существу, ключевое событие Ольгиного визита в Константинополь в нашей
историографии до сих пор не получило должной оценки. По выражению
историка С. М. Соловьева, «известия о подарках (речь идет о записках
Константина Багрянородного) очень важны: они могут показать нам, как
мы д о л ж н ы п о н и м а т ь (разрядка моя. — А. А.) летописные известия,
где говорится о многих дарах, о множестве золота, серебра и проч.», но
дальше этих многозначительных замечаний, что именно «они могут пока­
зать нам» и как именно «мы должны понимать» их, историк не идет, и,
насколько можно предположить, не случайно, ибо пришлось бы далеко
не с лучшей стороны затронуть монархические и церковные интересы.
Весьма осторожно с толкованием этого эпизода обошелся и Н. М. Карам­
зин, заметив лишь, что «хотя тогдашние Государи Российские не могли
еще быть весьма богаты- металлами драгоценными; но о д н а учти-,
в о с т ь (разрядка моя.— А. А.), без сомнения, заставила Великую кня­
гиню принять в дар шестнадцать (тут, возможно, вкралась какая-то ошиб­
ка или опечатка.— А. А.) червонцев». Я вовсе не собираюсь оспаривать
что-либо в высказываниях этих чтимых историков, а хочу лишь заметить,
что если по каким-то причинам (скорее всего цензурным) они не смогли до
конца выразить свои мысли относительно записок (оценок в них) Констан­
тина Багрянородного, то, во всяком случае, обозначили для будущих ис­
следователей путь к истинному толкованию визита Ольги в Византию. Ведь
в высших' кругах власти ничто не творится само собой, стихийно, но все
продумывается и просчитывается до мелочей и, главное, не столько в пла­
не личного соперничества или соперничества тронов в могуществе друг
перед другом, но в интересах господства как такового, как состояния жиз­
ни богоизбранных (по крови или по породе, как надо полагать) венценос­
ных особ, предначертавших себе вечно стоять над народом своим, сосед­
ними, чужими народами, чужими державами и континентами, и если в
в этом историческом разрезе посмотреть на изощренность византийского
императора, при жизни уже знавшего, что, несмотря ни на какие антихри­
стианские помыслы и свершения, он все равно будет причислен к сонму
святых, то можно однозначно сказать, что в храмине Юстиниановой, где
будущий святой Константин принимал будущую святую Елену (имя, взя­
тое Ольгой при крещении), был, по существу, совершен торг или, точнее,
сделка, при которой за 500 милиаризий (сорок с небольшим червонцев)
была предопределена тысячелетняя судьба восточных славян. Ольга полу­
чила милиаризии и право на державность, хотя пока еще и условное, Ви­
зантия — влияние на формировавшуюся Русь, то есть «породнение» с
восточным славянством, если сказать иначе, или усиление за счет этого
«породнения», что еще ближе к истине (правда, более в представлении
европейских правителей, чем в действительности), коего монархи Европы
уже не смогли простить ей и бросили на произвол судьбы перед угрозой
турецкого нашествия, а русский народ — кабалу, нищету и бесправие, в
каком пребывает и теперь. Но история повторяется, и многие лидеры ны­
нешних ведущих держав, кланово отгородившись в своем могуществе и
величии от обобранного и униженного ими же мира, от народов и госу­
дарств, перечень которых следует начинать со славянства и России,—
лидеры этих ведущих сегодня держав, облачась в одежды так называемого
византийского бескорыстия (тем и символичен пример Константина Багря­
нородного) и обзаведясь золотыми столами и подносами с бриллиантовыми
вкраплениями, готовы подать нам и подают (в обмен, разумеется, на эко­
номическое и политическое унижение) жалкие от своих щедрот милиари­
зии, и только наши лишенные национального и государственного достоин­
ства правители, не умевшие и не желавшие считаться со своим народом,
могут с поклонами и умилением принимать эти подношения и наезжать
словно в ханскую Золотую Орду за ярлыками на княжение, к новейшим
европейским и заокеанским хозяевам, наставникам и покровителям (покро­
вителям вассальствующих персон и народов).

LII
Мы не знаем, какие мысли и чувства охватили Великую княгиню, ког­
да она, вернувшись со званого (в честь ее) императорского обеда, легла в
постель и мрак в ее константинопольской опочивальне, разрываемый огонь­
ком лампады, горевшей под иконой Божьей матери (икона и лампада, как
напоминание о предстоявшем обряде крещения, были посланы ей патриар­
хом Полиевктом сразу же после разговора с ней, и Ольга еще застала мо­
нахинь, принесших сюда эти святые атрибуты веры), — мрак, разрываемый
огоньком лампады и словно бы гущиной божественного покоя обволаки­
вавший ее, был столь необходим ей после обилия впечатлений, волнений и
переживаний, что не только не угнетал и не настораживал Великую княги­
ню, но представлялся ей столь же естественной средой жизни, как обычно
представляется нам день, дающийся человеку для умственных и физичес­
ких усилий. Наверное, не случайно в народе бытует понятие «звонкая ти­
шина», ибо только в тишине и покое человек способен возвращаться к ми­
нувшим мгновениям жизни, когда пережитое одновременно и переживается
с новой силой, и как бы видится со стороны, то есть когда всему произошед­
шему, окрашенному в радостные ли, драматические ли тона, ищется объяс­
нение и дается оценка, и когда поступки свои, свое поведение, как и поступ­
ки и поведение окружающих, обретают иногда совсем иной смысл и иное
значение, чем все виделось и воспринималось в действительности; взгляд
уже не скользит по поверхности, а устремляется в глубину предмета, яв­
ление или действие обретают объем, историчность, особенно если дело ка­
сается н’е столько личностей, хотя бы и венценосных, как произошло с Оль­
гой и Константином Багрянородным, сколько судеб народов, подвластных
этим венценосным персонам, или выбора пути на исторической развилке
дорог, на какой по злому ли року, давно уже преследовавшему славянство
за покладистость характера, доброту, терпение и смирение, или по «сло­
жившимся обстоятельствам», как любят всеобъемлюще употреблять у нас
это мало о чем говорящее уму выражение, оказалась «бессмертная» и
«мудрая» киевская правительница. Лик Божьей матери, заключенный в
серебряную ризу, и освещавший его огонек лампады, то словно замиравший
от неподвижности и безмолвия, то вдруг начинавший трепетно оживать,
будто соединяясь с сердцебиением и дыханием Ольги, — все это непривыч­
ное и непричастное вроде бы к ней придавало, однако, происходившей в ее
душе работе некую всеохватную (абсолютную, можно уточнить) защищен­
ность, как если бы высшая сила, с благословения которой определяются и
вершатся благополучие одних и трагедия других народов и государств, взяв
ее под свое покровительство, как никогда, теперь благоволила ей. То, что
Ольга сотворила с древлянами у могилы Игоря, весь достигнутый ею
триумф, представлявшийся прежде высшей целью и достижением, были
в эти минуты ничем в сравнении с державностью, до обладания которой
оставалось лишь переступить заветный порог. Думаю, что именно здесь
уместно вспомнить ставшее почти уже аксиоматичным изречение, будто
тайна души есть тайна жизни и что достаточно разгадать согласно этому
изречению тайну первую, как вторая самопроизвольно откроется людям
и позволит им преобразить мир (в конце концов, если бы все было так про­
сто, человечество давно уже не блуждало бы в поисках истины, которая
столь очевидно ясна), но, к сожалению, на деле все обстоит иначе, и то, что
мы привыкли почитать за абсолют, по существу, не приложимо к действи­
тельности; не приложимо потому, что в понятие «душа» изначально уже
заложены две разнящиеся между собой по объему и значимости величи­
ны — душа человека и душа народа, представляющие соответственно
жизнь личную и жизнь общественную. Познав душу человека, мы, естест­
венно, познаем не мир жизни вообще, а только одну из его составных —
личную, всегда находящуюся, если брать простолюдинов, в подчиненности
общей, тогда как познание души народа, обычно проявляющейся в само­
бытности характера, национальных традициях и достоинстве, должно вро­
де бы открыть нам законы общественного бытия; но пирамида людской жиз­
ни неумолимо твердит, что отнюдь не волей народов, а прихотью правите­
лей прокладываются исторические пути и вершатся исторические деяния
(и прежде всего в пользу тронов, что опять же подтверждается пирамидой
веков), и эта ужасающая в своей безысходности реальность — по крайней

мере нельзя отрицать, что так было и так есть, — приводит к столь же ужа­
сающему обобщению, что исторический смысл или бессмыслица челове­
ческого бытия сопряжены не с тайной души личности или народа (кстати,
для простолюдинов их понятия о смысле бытия никогда не были и не яв­
ляются тайной), но со страстями и душевными борениями венценосных
особ, бессмертно восседающих на древах власти и разнящихся друг от
друга лишь масштабностью притязаний и мерой коварства и жестокости.
Масштабность притязаний Ольги, желавшей лишь постичь систему державности с ее церковной (духовной) опорой, как виделось это самой Великой
княгине и что более чем ясно было византийскому императору, мысленно
потиравшему от удовлетворения руки, поскольку намерения киевской пра­
вительницы вполне соединялись с его планами (с планами Византии вооб­
ще, давно уже как на лакомый кусок смотревшей на славянские земли и
учредившей для освоения их — сначала духовного, а затем экономического
и политического — Шестидесятую Восточную православную Епархию),—
масштабность притязаний Ольги, казалось, ни в какое сравнение не шла
с масштабностью притязаний Константина Багрянородного, мнившего себя
почти уже Господином Земли, и если в этом сиюминутном восприятии со­
перничества трудно было хоть что-либо изменить и византийский импера­
тор с правом великого мог позволить себе то, что позволял по отношению
к высокой гостье, а Ольга с правом просительницы принимать, что прини­
мала, то в историческом восприятии, когда планы венценосцев получили
материальное, если так можно выразиться, воплощение,— Византия пала,
а Рюриковичи, перенявшие ее государственность,v продолжают и поныне
господствовать на нашей земле,— роли настолько переменились, что вряд
ли потребуются какие-либо еще доводы, кроме исторических итогов, что­
бы понять, кто и что потерял и кто и что приобрел, Византия ли в лице
правящей иерархии, не сумевшей за высокомерностью разглядеть столь
необходимую ей в противостоянии европейскому заговору и нашествию ту­
рок союзницу, или рюриковический правящий Дом, повторю, именно пра­
вящий Дом, распахнувший просторы своих владений для духовной экспан­
сии. Я не знаю, что было бы лучше (наверное, чтобы соседствующие на­
роды не навязывали друг другу ни своей государственности, ни своей ду­
ховности и не объявляли бы сферой своих жизненных интересов тот или
иной регион или континент земли), но могу лишь вслед за историей кон­
статировать, что если брать за основу понятия «самобытность» и «госу­
дарственность», то судьба Византии (Греции, греков/некогда давших миру
величайшую культуру), сегодня как никогда зловеще нависающая над на­
м и ,— судьба эта отнюдь не предначертана свыше восточному славянству,
русским людям, россиянам, но обретена, по сути, за сорок червонцев, пре­
поднесенных Ольге на золотом с бриллиантами подносе, и если мы сегодня
и кипящих политическими страстями коридорах власти не можем разгля­
деть, какое будущее уготавливается уставшему за тысячелетие противо­
борств русскому люду, то можем ли хоть в чем-либо упрекать предков, ко­
торым и в голову не могло прийти, чтобы кто-то взялся провести над ними
неохватный по замыслу и трагичности жесточайший эксперимент? Сорок
червонцев, полученные Великой княгиней, не могли не жечь ей руку, как
роскошь и великолепие дворцовых залов, в которые воображение перено­
сило ее, не могли не перехватывать дыхание своим всеподавляющим блес­
ком и могуществом; она то всматривалась в это вторично поражавшее ее
великолепие, то, словно очнувшись, переводила взгляд на икону и лампа­
ду, горевшую под иконой и трепетно освещавшую лик Божьей матери, как
на некий неисчерпаемый источник тронных богатств и крепости, и я не
убежден, что в этой в общем-то будничной сцене, если поверхностно обоз­
реть ее, можно было бы обнаружить истоки некоего глобального заговора;
нет, напротив, с живостью (и вполне обоснованно) возникла бы совсем иная
мысль, близкая к Несторовой, что, возможно, то глубинное, вечное, зало­
женное в стержне веры понятиями «спасение» и «бессмертие души», да,
хотя бы души,— глубинное, вечное, составлявшее предмет бесконечных
поисков и воплотившееся, наконец, во всеохватном (особенно по разнообра­
зию применения) учении Христа вот-вот озарит Ольгу для новой, во Хри­
сте, жизни; но тем, видимо, и отличаются венценосцы от простых смерт­
ных, что непосредственность жизни и непосредственность восприятия под­
менены в них несгибаемой логикой власти, и они скорее сойдут в могилу,

чем позволят себе свернуть с тронцой стези. Такой была Ольга, и только
такой может предстать, если не с романной патетикой, а в пределах доступ­
ной правдивости, доступного, подтвержденного фактами реализма обрисо­
вать ее великокняжеский образ; от нее не следует отнимать ни человечно­
сти, ни женственности, как не следует и преуменьшать тех венценосных
страстей, коими руководствовалась, смиряясь перед высокомерием Визан­
тийского императора, и запоздалое недовольство, почти гнев, с каким, судя
по летописным и позднейшим источникам, она отзывалась о царьградском
«гостеприимстве», только лишний раз подтверждают, сколь строго блю­
лись ею интересы трона. Подобными же интересами, как можно предпо­
ложить, руководствовался и Константин Багрянородный, который тоже
бодрствовал в эту ночь, удалившись после торжеств вместе с предстояте­
лем Церкви Полиевктом в патриаршие палаты. Мы не знаем, о чем гово­
рили между собой эти два иерарха власти; но хотя суть их беседы и поныне
остается неоглашенной, однако, выраженная в делах, она предстает как
стенографическая запись самой высокой квалификации, исключающая
любые оплошности, ошибки и домыслы. Константин Багрянородный и в
самом деле, прохаживаясь перед патриархом, потирал руки; ведь он вме­
сте с патриархом (и будто бы волею судьбы) оказался на пороге великих
для Византии свершений, ибо за крещением Ольги последует крещение Ру­
си со всеми вытекающими отсюда желанными для империи выгодами, и
готов был, если бы потребовалось, вручить Ольге не только милиаризии,
но отдать их вместе с золотым в бриллиантовых вкраплениях подносом да
и с цельнолитым из золота столиком, лишь бы «не упустить из сетей рыб­
ку», или, если приземленней, историческое обретение, способное не удво­
ить, нет, а удесятерить тронное могущество Византии; но этого не потре­
бовалось, Ольга повела себя так, словно поведение ее и в'самом деле опре­
делялось христианскими послушанием и терпением, и если что-то и бес­
покоило бодрствовавших в ночи могущественных властелинов империи
(и мира, как им мечталось, чтобы именовали их), то лишь одно — не упу­
стить исторического шанса и отложить (под будущий отсчет веков) свое
кукушкино яйцо в теплое и просторное гнездо рождавшейся российской
государственности.
ЫН
О цели и значении Ольгиной поездки в Царьтрад в нашей историогра­
фии сказано, что Великая княгиня руководствовалась лишь стремлением
познать христианство (православие) на земле его зарождения и могущества
и принять крещение; но, несмотря на это логически вроде бы выверенное
и исторически обоснованное утверждение, характеризующее Ольгу как ро­
доначальницу (?!) российской духовности (словно восточное славянство,
пребывавшее в язычестве, то есть в варварстве, как любят уточнять мно­
гие отечественные и зарубежные историки, философы, теологи, никогда не
■ имело ни самобытной культуры, ни духовности, и, уполномочив киевскую
правительницу добыть сии ипостаси, не устает и доныне воздавать ей хва­
лу и восторгаться прозорливостью ее великокняжеских деяний),— несмот­
ря, если обобщенней, на фундаментальность этих канонизированных дово­
дов, по сути, перекрывших путь к любым дальнейшим исследованиям, а в
итоге к познанию истины, с помощью которой открылась бы миру тайна
величайшего за все развитие человечества духовного реформаторства, в
ее константинопольском пребывании многое и по сей день остается недо­
сказанным и неясным. Более того, именно главное, за чем приезжала Оль­
га и что должно было состояться и состоялось, — духовное прозрение, коим
затем безмерно, как утверждают историки, был осчастливлен русский на­
род, — главное, если обратиться к первоисточнику, оказалось не просто
упущенным по некоему легкомыслию или недомыслию венценосных особ,
то есть непосредственных очевидцев и участников дела, но словно бы вы­
черкнутым чьей-то жесткой волей как со страниц византийской, так и рос­
сийской (вйряжско-княжеской) истории. Со стороны Киевской Руси явле­
ние это может характеризоваться двумя обстоятельствами: степенью Оль­
гиной грамотности или, вернее, безграмотности (что вообще было присуще
ранним Рюриковичам и о чем еще пойдет речь ниже) и соображениями так
называемой государственной, тронной целесообразности, ибо, как показал

ход российской истории, истинная причина принятия христианства заклю­
чалась отнюдь не в потребностях духовного прозрения, uoeto жаждали Ве­
ликая княгиня и подвластный ей закабаленный для дани славянский люд,
а в установлении варяжской на Руси державности, и ни Церковь, ни вели­
кокняжеский правящий Дом ни на первом этапе византийской преемствен­
ности, ни тем более на последующих, когда огосударствленная религия
начала приносить . плоды единогосподства,— ни Церковь, ни великокня­
жеский правящий Дом не были заинтересованы в разглашении этой и се­
годня хранящейся в тайне правды; Церковь — потому, что не могла пред­
стать перед паствой в ином, чем провозгласила, обличье, а светская
власть — потому, что не хотела лишаться столь прочной опоры, какой яви­
лась для нее церковная духовность. Возможно, что по этой же ни разу не
обнародовавшейся причине почти все наши историки, начиная с Нескора,
не только не углублялись в суть вопроса, что же в конце концов в действи­
тельности прельстило Ольгу в христианском учении и отврдтило от язы­
чества, то есть не только не пытались восстановить содержание наставни­
ческих бесед, но, вторя или, вернее, подражая известным запискам Кон­
стантина Багрянородного, не жалели ни страниц, ни высоких слов, ни кра­
сок при описании «великолепных» царских обедов и раздачи «щедрых»
царских даров — жалких милиаризий, дважды преподносившихся Ольге
и ее свите, но воображение их сейчас же скудело, а краски меркли, как
только доходило до изложения сути, и они ограничивались лишь конста­
тацией, что Великую княгиню наставлял-де «в святых правилах Христиан­
ства» сам патриарх и что-де вернулась она в Киев полной «счастливых
миссионерских замыслов». Месяц наставничества, то есть духовного труда
и усилий, месяц раздумий, бессонных ночей, сомнений, терзаний, ибо ни­
что эпохальное, способное изменить традиции тронов и общественной жиз­
ни, никогда еще не достигалось лишь с помощью торжеств, увеселений или
некой душевной умиротворенностью, но ничего похожего на мучительные
переживания с Ольгой будто бы и не происходило, а все совершилось само
собой, с легкостью и в счастливом состоянии, в каком только и может пре­
бывать человек, вступающий в лоно Церкви; однако здравый рассудок го­
ворит нам, что постичь христианство или даже просто азы этого всеохват­
ного учения за те несколько недель, какие были отведены Ольге, да еще с
помощью толмача (ведь известно, что при любом синхронном переводе те­
ряется как минимум первозданность значения и восприятия слова),— по­
стичь учение Христа при подобных условиях невозможно и нереально; не­
реально еще и потому, что нельзя же в конце концов уподоблять язычест­
во, имевшее глубочайшие исторические корни, одежде, которую износил
и сбросил, оно столь же владело душами и являлось частью национальной
самобытности, как и пришедшие на смену ему другие религии, и если в
случае с Ольгой речь идет действительно о нравственном, духовном прозре­
нии, о некой прежде неведомой, но вдруг уясненной святости, заставившей
Великую княгиню по-новому взглянуть на устройство мира и предназна­
чение человека в нем, то тем более непонятно, для чего нужно было скры­
вать столь важное действо. Забывчивость, оплошность или преднамерен­
ность Константина Багрянородного, обошедшего молчанием именно это
центральное событие в Ольгином пребывании в Царьграде, хотя кому, как
не ему, было в подробностях изложить все, — забывчивость, оплошность,
но все же скорее преднамеренность действий Византийского императора
тоже имеют двоякое толкование: либо он, видя профанацию и со снисхо­
дительностью, из одной лишь учтивости или вежливости закрывая глаза
на нее, не захотел поставить ни себя, ни киевскую правительницу, ни Цер­
ковь в ложное перед лицом истории положение, либо решение его было про­
диктовано государственной и церковной (как и в первом случае) целесооб­
разностью или, вернее, негласным з а к о н о м в л а с т и , по которому ни
при каких обстоятельствах она не должна разглашать то, что в прошлом
ли, сиюминутном ли, грядущем ли может в глазах народов опорочить ее.
Говорят, что все тайное непременно становится явным; не знаю, не знаю,
поскольку на словах возможно все, но на деле человечество настолько пог­
рязло во лжи (и это несмотря на призыв буддизма, христианства и мусуль­
манства к доброжелательности), что, во-первых, потребуется не меньше
тысячелетий, чем прожито мировым сообществом, чтобы разобраться в ве­
ликих и малых, повседневных и эпохальных обманах, коварстве, льстивых

заверениях и массовых преступных убийствах, и, во-вторых, думаю, ни у
какого даже супербога, обладающего безграничным могуществом миловать
и казнить, не хватит запаса доброты и щедрости, чтобы отпустить развра­
тившемуся человечеству его ничем неискупаемые грехи. Ведь как теперь,
так и раньше преступления перед личностью, народом и человечеством
совершались не во имя зла (за что бы тогда в веках славились венценос­
цы?), но всегда — во имя добра, вернее, тех призрачных посулов, которые
чем легче раздаются помазанниками (лидерами, если в современной тер­
минологии, претендующими на помазанье), тем надежней — по итогам —
оказываются недостижимыми, провальными, мыльными пузырями или
политическим пустозвонством, опускающим в нищету народ; и цирковые
эквилибристы и фокусники, забавляющие публику своими заготовленными
трюками, на века, да, на века, если не больше, отстают в искусстве обма­
на от эквилибристов и фокусников власти, ибо одни только забавляют и
смешат зрителя, другие же — обращают в прах жизни личностей, народов
и государств. Что было Константину Багрянородному до византийских
граждан и рабов (разумеется, при господстве христианских постулатов о
всеобщем братстве, равенстве и справедливости), коими по сути держалась
империя, когда взгляд его — и мысленный, и реальный — не простирался
за пределы дворцов, иконостасов и алтарей божественных храмов, заклю­
чавших в себе силу и опору державности; точно то же можно сказать и о
Великой княгине Ольге, сумевшей по-черному, как прозвучало бы сегодня,
расправиться с древлянами и всеми другими «застолбленными» за Кие­
вом славянскими племенами, а затем вознамерившейся увековечить с по­
мощью церковной духовности варяжский трон, — что было ей до зачислен­
ных в смерды славян, когда дальше великокняжеского благополучия не
устремлялись и ее взгляды и мысли; она столь ясно чувствовала силу двор­
цового великолепия и великолепия дворцовой и церковной обрядности, и
желание обрести эту силу настолько властно захватывало ее, что происхо­
дившее с ней уже не разделялось ею на унижения и достоинства, а словно
бы и в самом деле подавлялось, повторюсь, христианским смирением, от
которого приходили в восторг и ее восприемник от купели император Кон­
стантин Багрянородный, и наставник и креститель патриарх Полиевкт.
Смена религий — явление всегда болезненное, ибо в основе подобных пе­
ремен лежит не упорядочивание или обновление духовности, то есть не мировоззренчество как таковое, открывающее некие непознанные, вечные
истины или ценности, но политические, экономические и социальные инте­
ресы власти, необходимые ей в ее приспособленчестве к бессмертию, и в
этом вытеснение язычества христианством имеет свой определенный смысл.
Нет религий плохих, хороших и лучших, а есть только обладающие и не
обладающие государственным началом, то есть те, которые способствуют
укреплению тронов, и те, в которых нет стержня или примера единогосподства; христианство, пришедшее на смену язычеству (нельзя забывать, с
чьей помощью и в чье услужение), получило признание и распространение
не потому, что преподнесло развращенному человечеству идею спасения
через страдания; язычество было верованием многобоговым, если так мож­
но сказать, и, предоставляя человеку куда большую, чем теперь, свободу
действий, не способствовало объединению народов в так называемые го­
сударственные формы жизни, то есть системы насилия, которые ныне, до­
веденные до полного или почти полного совершенства, обернулись для люд­
ских масс новым, еще, в сущности, не распознанным и не оцененным до
конца в своей масштабности рабством, тогда как христианство (как, впро­
чем, и мусульманство) уже в самой своей основе несло такой заряд единогосподства — пастыри и паства; такую освященную именем Бога державность — Царствие Божие, что венценосцам оставалось только распахнуть
перед этим учением дверь в мир для торжественного шествия (что, собст­
венно, и делала Ольга и что составляло и цель, и зна*чение, и доныне умал­
чивающуюся тайну ее поездки в Царьград).
LIV
Великое дело — воображение, данное человеку для усвоения уроков
жизни. С помощью его мы воспроизводим прошлое и соединяем его с нас­

тоящим. Но, получив сей дар познания, мы словно бы (от радости, видимо)
забыли испросить к нему тот инструмент контроля или самоконтроля, коим
если и не с математической, то хотя бы с житейской точностью могли бы
определять степень правдивости, лживости, сказочности или жестокости
мысленно воспроизводимых картин. Ошибаются личности, ошибаются на­
роды, жестоко расплачиваясь затем за свои ошибки, и все же — к какой
бы категории несовершенства историки всех рангов, опирающиеся только
на факты и рукописные свидетельства, ни относили человеческое вообра­
жение и с какой бы настойчивостью ни отрицали доводы, полученные в ре­
зультате лишь умственных усилий, сопряженных, разумеется, с воображе­
нием, но куда порочней, да, повторю, порочней следовать лишь докумен­
там и рукописным свидетельствам, помеченным определенной предвзято­
стью, то есть оглядкой на власть, и тем искажать, добавлю, преступно ис­
кажать (разве человечество — французы, застрявшие в снегах России, а
историки — Сусанины, чтобы заводить людское сообщество в гибельные
тупики?) смысл исторических событий. Факт Ольгиного крещения — это
еще не факт душевного прозрения личности или народа, возводящий догма­
ты православия в разряд нетленных (в последней инстанции) истин, и с ка­
ким бы гневом сегодняшние и будущие ревнители веры и оппбненты этого
'труда ни набрасывались на меня за подобное откровение (видимо, в свя­
тость можно только верить, и упаси Господи вглядеться в нее, а тем более
притронуться к ее стержневым основам), но для чего-то же дан нам разум,
даны восприятие и воображение, не для попугайного же повторения однаж­
ды изложенных предприимчивыми людьми основ мироздания и законов бы­
тия. Одно дело, если бы эти изложенные основы и законы привели челове­
чество к благу и процветанию, и совсем другое — реальный ход дел, то
есть то ужасающее (впроголодь и с войнами) состояние жизни, к какому,
следуя постулатам, пришло людское сообщество. Именно это, то есть ве­
ковая беспросветность российской жизни, и заставляет меня остановиться
и оглядеться; ведь настоящее, как известно, соизмеряется прошлым, а
прошлое настоящим, и если через призму этой простейшей соизмеримости
посмотреть на традиции светской и церковной ветвей власти, то можно
сделать лишь один вывод, что преемственность изначально заложенных
(перенесенных, взятых, заимствованных) византийских традиций столь ве­
лика — главным образом в устоях крепостничества и смирения с этой ро­
ковой для русских людей долей, — что для понимания истории нет нужды
рыться в прахе веков, а достаточно лишь вглядеться в происходящее. Еще
в большей, может быть, степени, чем при Рюриковичах, Романовых и боль­
шевиках, понятие государственности смыкается с понятием элиты, подмяв­
шей под себя богатство, блага и власть, а понятие «народ» — с тем визан­
тийским монархопослушным «приложением к империи»: ведь, нищенствуя
и страдая от поборов, насилия и войн, он никогда не именовался иначе, как
смерды, простолюдины, массы. Есть жестокость власти и есть равнодушие
Церкви, должной будто бы (по изначальной заданности христианского уче­
ния) противостоять жестокости, но в большинстве своем лишь смиренно
взиравшей на деяния венценосцев; творящееся правителями в согласии или
по крайней мере с ведома иерархов веры творится вроде бы во имя народа
и для него, но всегда почему-то в ущерб его интересам, что подтверждают
века* и что для исходно добродушных, добронравных, доверчивых и склон­
ных к послушанию русских людей оборачивается все новой и новой траге­
дией; у простолюдинов как не было, так и нет заступника ни в сфере со­
циальной, ни в сфере духовной жизни, правители вкупе с элитой как об­
манывали народ во все прошлые времена, так обманывают и сегодня, ста­
раясь прикрыть свои домогательства богатства и власти тем, что жизнь,
дескать, требует обновления и что надо только набраться терпения, пока
толстосумы — так называемые новые русские, не имеющие, кстати, ника­
кого отношения к устоям русской народной жизни, — толстосумы эти, дей­
ствующие будто бы в рамках обретенных прав человека, тогда как народ
был и остается бесправным, набьют свои денежные мешки, то есть подгре­
бут под себя все важнейшие государственные ресурсы жизни и примутся бо­
готворить народ; во-первых, кто знает, какова бездонность их сейфов и что
заставит их (и заставит ли) работать на благо ими же обобранных масс,
и, во-вторых, что мешало правителям, именовавшим себя правителями от
народа и обладавшим этими ресурсами, направить их на удовлетворение

людских нужд, и не таится ли здесь нечто более основательное — скрытое
от современников и участников перемен стремление к очередному пере­
распределению бЪгатства и власти? Но если замыслы обнажаются сверше­
ниями, то очевидное для всех должно быть очевидным и для отцов Церкви;
однако глас их в поддержку народа как не звучал с должной силой в прош­
лые столетия, так остается неслышным и теперь, и вместо защиты обез­
доленных и бесправных архипастыри православия с такой ретивостью при­
нялись восстанавливать разрушенные большевиками храмы и золотить,
/золотить, золотить купола, иконостасы и прочие атрибуты церковной об­
рядности (не забывая при этом и себя, свое благополучие), будто не ис­
правлением социального зла, не активным вмешательством в происходя­
щее, а лишь церковным золотообилием вкупе с молитвами, воздающими
хвалу Господу, можно исправить творящийся беспредел. Хочу напомнить
читателям, что речь в данной главе идет о Церкви и церковных служите­
лях, а не о светской власти, и я вовсе не собираюсь перекладывать вину
за состояние жизни с государства (в понятии правителя и элиты) на иерар­
хов духа; такое восприятие было бы ложным, ибо Богу Богово, а кесарю
кесарево; ,думаю также, что христианство не случайно записало в своих
священных анналах, что всякая власть есть зло, поскольку сопряжена с на­
силием; но, записав, тут же, видимо, и забыло об этой непреложной истине,
позволив себе дважды и самым решительным образом нарушить ее: од­
нажды — державностью (Царствие Божие, как уже говорилось, или па­
стыри и паства), неким, я бы сказал, иерархическим централизмом (по этой
'же схеме большевики строили затем свою власть), при котором равно как
послушание Господу, так и восхваление Его достигают наивысших отметок,
позволяя отцам Церкви «истязать» свою плоть до тучности и ублажать
взор золотым великолепием храмов, а во второй раз — услужением этому
названному злу, совершая обряды помазания и возводя на царствие тира­
нов (больших ли, малых ли, не в этом суть), доводивших свои народы до
крайней нищеты и невежества. Так было, вернее, даже при беглом знаком­
стве с историей народов и государств, особенно историей России, никто не
позволит себе сказать, что так не было (митрополит Филипп? Но это ред­
чайшее исключение, лишь подтверждающее правило, да и стоял он, дерзя
Иоанну Грозному, не столько за народ, сколько за бояр),— да, так было,
так, в сущности, происходит и сегодня, и дело тут не в религии, не в кре­
пости веры, то есть не в основательности Церкви как таковой, которая, сле­
дуй она изначально заложенным канонам, или постулатам, скромности
и святости, могла бы совсем в ином свете обозначиться в общественной жиз­
ни людских сообществ, а в служителях, которые, объявив себя пребываю­
щими в святости и уверовав в непогрешимость своих «божественных» дея­
ний, оказались столь венценосно-податливыми на искушения наживы и
власти, что обратили церкви и храмы в накопители богатств, а пастырские
кафедры — в непререкаемо бессмертные троны духовной да и не только
духовной власти. Армии крестоносцев, залившие кровью земли Европы и
Азии и несметно обогатившие тайники церковного казначейства, папские
рыцарские ордены — те же крестоносцы, только не со спасительно-граби­
тельскими, а миссионерско-поработительными целями двигавшиеся с За­
пада на Восток, наконец, гвардии кардиналов, гвардия папы как символы
земной власти (для православия же единственным утешением может слу­
жить лишь то, что ни митрополиты на Руси, ни патриархи никогда не име­
ли своего войска, что, впрочем, вполне объяснимо, ибо во все времена и.во
всем были едины с правящим Домом, что подтверждено и тысячелетней го­
сударственной — византийской — геральдикой); у светской власти были
крепостные, у 'духовной — монастырские крестьяне, равно кормившие безоплатным трудом: одни — царя и всю служившую ему от верха до низа
дворянскую элиту, другие — духовных иерархов всех рангов, столь же вла­
стных и столь же безудержных в накопительстве (при постулатах об отре­
чении от земных благ); к началу двадцатого столетия Церковь обладала
несметными богатствами, владела недвижимостью, пахотными и лесными
угодьями, капиталы ее соизмерялись разве что с капиталами царской каз­
ны, и я не говорю уже, насколько все это согласуется с предназначением
религии, взявшейся руководить народной духовностью (грешники способ­
ны плодить лишь себе подобных, а не противостоять злу); видимо, кано­
ны и впрямь писаны для паствы, а пастыри защищены богоизбранностью,

на них не может падать тень подозрений, и не на этом ли основании выдви­
гается ныне церковниками версия, будто в варварском разрушении и разо­
рении храмов повинны только большевики, отвергнувшие Бога и взявшиеся
провозгласить (однако на базе христианского же учения) пролетарскую
диктатуру, но отнюдь не Церковь с ее безудержным вековым стйжательством. Перещеголяв куполо-окладным золотоизобилием и обрядовой пышно­
стью почившую Византию (видимо, не в подобном ублажении Господа за­
ключено спасение народов и государств), православная Церковь настолько
отступила от основополагающих заповедей Христа, что уже была неспособ­
на руководить духом народа, и в дни смут, братоубийственной бойни к го­
лосу ее, словно к голосу лжеца или неисправимого грешника, никто не хо­
тел прислушиваться; она оказалась в положении пастыря без паствы, царя
без народа и государства, и жесточайшие гонения на ее служителей и фи­
зическое уничтожение их, к сожалению (и что прискорбно констатировать),
не вызывали ни должного протеста, ни сочувствия в людях. Но вместо то­
го, чтобы вынести урок и осудить не только или не столько чужую, сколько
свою порочность и тем, очистившись, вновь завоевать доверие простолю­
динов, — вместо этого, едва предоставилась возможность для обретения ут­
раченной духовной над людьми власти, порок стяжательства с удвоенной
силой захватил иерархические чины, или, сказать иначе, все вернулось на
свою наезженную колею, и лавры византийского золотообилия и ослепи­
тельной обрядности, в свое время поразившей, как утверждают источники,
сперва Великую княгиню Ольгу, а затем ее внука, крестителя Руси Вели­
кого князя Владимира, — лавры эти, как некая заветная цель, опять вско­
лыхнули православных священнослужителей. Вместо того, чтобы встать
на службу народу, то есть вместо того, чтобы обратиться к истокам хри­
стианского учения и реформировать Церковь, дабы сблизить ее с совре­
менными потребностями бытия, архипастыри православия с завидной оза­
боченностью взялись за возвращение утраченных богатств, как будто свя­
тость веры вопреки всем христианским заповедям заключена не в очище­
нии и совершенствовании человеческой души, но в насыщении и ублаже­
нии плоти. За свою вековую жизнь русский народ перенес не одно затяж­
ное (и незатяжное, разовое) насилие и ставился на грань национальной ка­
тастрофы, но по состоянию нынешних условий бытия, то есть по масшта­
бам новой сотворенной над нами трагедии во всех церквах и храмах Рос­
сии должны бы набатным несмолкаемым боем гудеть колокола; но как не
гудели они ни при Романовых, ни при Рюриковичах (да и в предгибельной
Византии, золотившей храмы и безудержно аллилуйствовавшей во всех сво­
их многочисленных монастырях), так пребывают в безмолвии и сегодня;
странно, но факт — все, все у нас стремительно возвращается на визан­
тийский (предгибельный) круг жизни к золотообилию во дворцах и храмах
и к обрядности, способной поражать воображение, как и в оные времена,
•когда Русь официально и четко была разделена на привилегированных ва­
ряжских пришельцев и обобранный, закабаленный, бесправный коренной
‘люд, поименованный смердами, и по этозм^у отношению иерархических вет­
вей власти к народу, к простолюдинам, пастве — по этому именно имею­
щему исторические корни отношению власти к народу можно более чем с
^предельной точностью установить, насколько состояние нынешней жизни, а
точнее, ложь нынешняя, согласуется с состоянием или ложью тех минув­
ших времен, когда только начинала закладываться для восточных славян
сегодня всем нам так хорошо известная горестная судьба.

LV
Символика картин на библейские'сюжеты поразительна, ибо человек,
видящий одйо, должен прочитывать за увиденным совсем^ другое, будто
кровь, мучения, смерть и в самом деле есть святость, а отречение от зем­
ных благ и рабская покорность — необходимое условие для обретения бес­
смертия (хотя, если считать бессмертием увековечивание в списках свя­
тых, то ведь подобный мандат чаще выдается иерархам власти, то есть па­
стырям, вполне успевшим насладиться радостями земного бытия, чём смер­
дам, пастве, смиренно претерпевавшей и претерпевающей неудобства, ни­
щету и мучения земной жизни); я вовсе не собираюсь выступать против

самих этих сюжетов, ибо, возможно, они куда более историчны, чем приня­
то полагать, но что касается сонма толкователей, то есть канонной преем­
ственности, коей стихийно ли, во что трудно поверить, по заданности ли,
что, наверное, ближе к истине и на поверку может оказаться элементар­
ной лакейской услужливостью, — что касается сонма толкователей, обла­
ченных в придворно-профессорские и академические мантии, то ведь и в
черном квадрате Малевича, если часами, месяцами, годами всматривать­
ся в него, можно увидеть совсем не то, что он изображает, а зеркальное
во всех мельчайших подробностях отражение своих мыслей о смысле и
значении (во вселенском, разумеется, масштабе) человеческого бытия.
Боги иконные столь же рукотворны, как и языческие идолы, коим прино­
сились жертвы и вокруг которых совершались ритуальные пляски, и хотя
такое сравнение многим покажется кощунственным, потому что все, что
несет неумолимый заряд правды и высвечивает не призрачные, не сказоч­
ные, а действительные реалии бытия и может поколебать древо власти,—
все это, лишающее простой люд иллюзорных надежд на будущее, прини­
мается им (с подачи и благословения иерархов власти) в штыки, опроки­
дывается наземь и с бездумностью и безумством толпы втаптывается в
грязь. А шаль (хотя можно было бы и более крепким выражением охарак­
теризовать это явление), жаль, что не в самой правде, как должно бы, а
во вселенском обмане человечество зрит истину и, устремляясь на свет
этой «истины», вновь и вновь забредает в очередной социальный и нрав­
ственный тупик; но в то время как народ в массе своей и поныне пребы-,
вает все в той же слепоте, иерархи власти, узурпировавшие для себя право
направлять жизнь и блюсти незыблемость тронов, как жили, так и живут
по законам жесточайшего реализма, почитая одним из столпов своей бес­
смертной державности логику обмана, заключенную в неких пришедших
будто бы из глубин веков божественных символах и в их толкованиях, не
подлежащих ни пересмотру, ни сомнению. Есть диктат политический, дик­
тат экономический и диктат духовный, которыми регламентируются власть,
социальные блага и свобода мировосприятия; диктатуры эти настолько пе­
реплетены между собой, что вряд ли силу воздействия их на массы можно
рассматривать расчлененно, особенно когда дело касается общественных
институтов жизни; диктатура политическая, то есть диктатура силового
давления, чаще всего оборачивается для людей большой кровью, диктату­
ра экономическая — всеобщим и всеохватным обнищанием масс, дикта­
тура духовная лишает народы возможности самобытно воспринимать, тол­
ковать и направлять жизнь, и если против первых двух диктатур возмож­
на хотя бы видимость борьбы, видимость преобразований, после которых
все вновь расставляется по своим местам (сменяются социальные системы,
но не меняется социальная суть бытия), то против диктатуры духа может
оказаться действенным лишь слово, открывающее истинный смысл проис­
ходивших и происходящих событий, которому будет разрешен доступ к со­
знанию людских масс; казалось бы, просто и ясно, следует только осмыс­
лить истину и произнести ее, но, как показывают века, нет более властно­
го запрета, чем запрет на самостоятельное мышление, на свободу прояв­
ления духа (хотя по религиозным канонам именно Дух наречен Божьим
началом, живущим в нас и делающим нас людьми), и каждый, кто в прош­
лом пытался преодолеть этот тиранский запрет, неизменно пролагал себе
дорогу к костру инквизиции и сжигался на нем, а для нынешних, кто пыта­
ется возвысить голос правды, уготовлены либо капкан умолчания, либо так
называемый «праведный» гнев масс, под обвалом которого обычно хоро­
нятся и слово, и глашатай. Мы ищем- справедливость в демократических
законах, в обеспечении неких всеобъемлющих прав человека, по которым
сильный и богатый всегда будет держать в порабощении слабого и бедного
(чем не возврат к первобытной вседозволенности!), тогда как к социально­
му благу можно прийти только через свободное проявление национальной
духовности, когда начала разрешающие и начала сдерживающие будут
подчинены интересам жизни народа, а не интересам правящих элитных
особ, привыкших лишь повелевать и не привыкших ни с кем делиться вла­
стью. Духовный диктат — это самый иезуитский и неодолимый диктат в
общественном бытии человечества, держащийся не на силе мечей, ракет,
пушек, не на силе «золотого тельца», что особенно характерно для нынеш­
него столетия, когда власть безудержно сосредоточивается в межконтинен­

тальных монопольных руках финансовых и промышленных магнатов, но,
повторю, на силе слова, силе внушения так называемых вечных истин, ко­
торые й по красоте изложения, и по стройности содержания, вложенного
в них, не оставляют сомнений в приемлемости и доброте намерений, но рав­
но предназначенная вроде бы для всего человечества святость их, выпу­
щенная из дворцов и храмов и, как праведница жизни, вошедшая в избы
и хижины простолюдинов, так и осталась жить в них как единственная
опора и надежда на светлое будущее (словно и в самом деле только по­
слушанием и сотворением молитв могут созидаться человеческие блага),
тогда как свободные от сказочных предрассудков и верящие лишь в реаль­
ные законы реального бытия помазанники Божьи, то есть обитатели двор­
цов и храмов, обеспечивающие себе блага и власть на пропаганде незыб­
лемости изобретенных ими же «вечных истин» и более чем осведомленные
об иллюзорной их ценности и значимости, — обитатели дворцов и храмов,
как истые стражи божественных начал жизни, словно зеницу ока оберега­
ли и продолжают оберегать (независимо от смены социальных систем и
формаций) этот величайший, жестокий и страшный по коварству и заданности вселенский обман. Чем пышнее обрядность, вернее, чем больше ве­
личия и таинственности в ней, тем сильнее трепет и страх перед незримой,
но могущественной, всеохватной властью и тем смирней и податливей дер­
жится человек, почитая рабское поклонение за Божью благодать, а раб­
ский труд, то есть испытание земным рабством, — как единственно предо­
ставленную возможность с п а с е н и я души для вечной жизни. Цари и ца­
редворцы, никогда не мыслившие своей жизни без символических театра­
лизованных действий, прежде прозывавшихся дворцовым этикетом, а те­
перь протоколом, казалось бы, не только не отделяют себя от положенных
по православным канонам церковных церемоний, но, напротив, даже будто
проявляют усердие, являясь перед ликом Христа, дабы народ зрил, что все
подвластны одному Богу и готовы исполнять его святые заповеди о всеоб­
щем братстве, равенстве и справедливости, иногда предстают даже столь
растроганными, что источают слезу умиления (видимо, перед возможно­
стью творить добро, а не зло), но, отработав, как мы бы сказали сегодня,
перед алтарем и иконостасом и вернувшись к тронным делам, тотчас же
'забывают не только о христианских заповедях жизни, которым должны
следовать все, но забывают вообще о человечности, в чем она должна вы­
ражаться, и вновь и вновь льют реки крови во имя своих амбициозных и
'тронных интересов. Ну и что ж, что деяния их не состыковываются с кано­
нами христианского учения; то, что запрещено пастве, не может быть за­
прещено пастырям; важно, что ими исполнено было то показное, что зало­
жено в светской и церковной обрядностях и символизирует, во-первых,
приверженность венценосцев к вере и, во-вторых (и в связи с этой привер­
женностью), чистоту их помыслов, и эта двойственность, этот ужасающий
обман, сопровождающий человечество в столетиях и словно бы в полной
мере оголившийся только теперь, в свое время не просто использовался
византийскими иерархами светской и духовной власти как нечто разовое
для достижения цели, но являлся основой государственной, державной по­
литики, суть которой так ясно (по крайней мере для нас) проявилась в тор­
жественном и глубоко символичном по разнопрочтению обряде крещения
Великой княгини Ольги.

LVI
Крещение Великой княгини и праздничный прием и обед во дворце по
случаю этого знаменательного (равно знаменательного, как полагали тогда,
и для Киевской Руси, и для Византии) события были назначены на 18 ок­
тября. Около одиннадцати предстоятель православия Полиевкт прислал за
Ольгой свою запряженную шестеркой лошадей патриаршью карету, и солн­
це еще не успело перевалить зенит, как Великая княгиня, достаточно наслу­
шавшаяся через толмача о христианской скромности, но не столько не
умевшая, сколько не желавшая проникнуться сознанием этого блага даже
'перед вступлением в лоно Церкви, в перстнях, браслетах, сережках и с зо­
лотым ожерельем, обхватившим ее начавшую уже с возрастом полнеть
шею и красочно дополнявшим торжественное одеяние, подкатывала к ка-

менно-глухим стенам известного своим благочестием (элитностью, если так
можно сказать) константинопольского монастыря. Во дворе ее ожидали за­
ранее прибывшие туда император и патриарх. Они стояли в окружении из­
бранной ими немногочисленной свиты церковников и высшей придворной
знати, приглашенной засвидетельствовать столь великое, каким оно тут
же будет названо, крещение киевской правительницы, и, как только каре­
та остановилась, как только прислуживавшие Ольге молодые монахини
помогли ей ступить на сухую, каменистую землю монастырской площадки,
Константин Багрянородный и Полиевкт повели ее к купели, специально
сооруженной для подобного обряда в приделе небольшой, содержавшейся
в чистоте, богатстве и отдававшей храмовым великолепием монастырской
церкви. Думаю, читатель поймет сложность моего положения, ибо, как уже
говорилось выше, византийский император, рассказавший в своих запис­
ках о приемах и обедах, кои давал в честь великой гостьи, обошел молча­
нием главное действо — крещение, ради которого Ольга и прибыла в Ви­
зантию, и если в изображенной мной картине что-то не совпадает с реаль­
но происходившими в тот день в Царьграде событиями, то разве лишь в
деталях, во внешнем описании* но не по стержневой сути. Когда человек
отрекается от богов, которым поклонялся, и становится под могуществен­
ную длань во многом еще неизвестного ему божества (с каким бы понима­
нием условности ни совершалось подобное действо), то на это у него дол­
жны быть куда более веские причины, чем только поиск душевного уми­
ротворения; и хотя обряд вступления в любую религию — дело сугубо ин­
дивидуальное, даже в какой-то мере интимное, но когда вступление сопро­
вождается возвышенным ритуалом торжественности, то есть происходит в
обстановке определенной общественной значимости, то суть происходяще­
го, выведенная за рамки интимности (но что может быть интимней, чем об­
щение человека с Богом?), обретает совсем иной и более масштабный, чем
мы привыкли полагать, общественный смысл. Обе стороны — и киевская
правительница, и император с предстоятелем Церкви Полиевктом —- ясно
представляли, для чего сошлись у купели в приделе монастырской церк­
ви; с одной стороны, бесчисленная христианская паства возрастала еще на
одну единицу, с другой — Киевская Русь обретала институт державности,
а Византия — влияние (правда, пока лишь условное) на бескрайних сла­
вянских землях, и удовлетворенность этими возможными обретениями све­
тилась на лицах императора Константина Багрянородного и патриарха Полиевкта, казавшихся не просто подобревшими и расслабившимися в этой
своей доброте, но влюбленными в величие и мудрость варяжской княгини,
и, конечно же, на лице Ольги, окаймленном подвесными — золото с брил­
лиантами — сережками и с румянами на щеках, молодившими ее (именно
это, возможно, и послужило поводом для возникшей позднее легенды о не­
коем будто бы сватовстве Константина Багрянородного к Ольге). Перед тем
как приступить к свершению обряда, решено было еще раз опросить Ве­
ликую княгиню, добровольно ли, не под нажимом ли она вознамерилась
вступить в христианскую веру. Ее посадили на скамью, обитую красной
парчовой тканью, дали поцеловать крест, и лишь после того, как она отве­
тила патриарху Полиевкту, выступавшему в роли ее наставника и духов­
ника, что «добровольно», что нет у нее более заветной мечты, две моло­
дые монахиня, поддерживая ее под руки, как требовал того этикет, пове­
ли за ширму, чтобы приготовить к купели. Ее переодели в исподнее мона­
шеское одеяние, сняли с нее украшения, и в достигавшей до пят широкой
холщовой рубахе, босая, с распущенными волосами, мягко спадавшими на
плечи и спину, она в сопровождении все тех же молодых монахинь появи­
лась из-за ширмы. Она не совсем представляла себе, как выглядит со сто­
роны, но чувствовала, что похожа на простушку, пришедшую с черного
двора в барские покои, и из всех пережитых унижений, коварно подстраи­
вавшихся ей императором Константином Багрянородным и его благовер­
ной, повсюду неотступно следовавшей за ним (императрица и теперь нахо­
дилась рядом в одежде словно из Христовых палат пришедшая насладить­
ся подавляющим человеческую гордыню действом),— из всех пережитых
Ольгою унижений эт о, в каком оказалась теперь, представлялось самым
оскорбительным; в какое-то мгновение она даже усомнилась: а не насме­
хаются ли вообще над ней, заставляя босой, в рубашке, лезть в воду — ту
самую, что всегда была для людей просто водой, которую они пили, на ко-

торой готовили пищу, которой омывали тела, но которая вдруг обрела не­
кую святость (да ведь корни язычества и поныне еще крепки в людях и про­
должают порождать сомнения и так называемые еретические мысли)?
И, пытаясь развеять это охватившее душу неверие, открытыми, как от ис­
пуга, глазами старалась поймать то взгляд императора, то патриарха, в
торжественном для исполнения обряда облачении вытиравшего платком
потные руки, чтобы ловчее держать Евангелие и крест, то, не уловив
фальшь, которая все же проскальзывала во взглядах иерархов, оборачива­
лась на знать, однолико грудившуюся у входа и не выражавшую ничего,
кроме собственной при Дворе значимости. В таких случаях мгновения ка­
жутся вечностью, а путь в пять шагов до купели — длиной в целую жизнь;
происходит это, видимо, потому, что не только судьба личности, но и судь­
ба человечества со всем его прошлым и настоящим может одномоментно
предстать перед мысленным взором, озадачив, усложнив или, напротив,
до предела прояснив суть и бессмысленность людских страстёй и усилий;
возможно, что именно подобное состояние охватило Ольгу, лицо ее поблед­
нело, и в то время, как она почувствовала, что слабеет, что силы оставля­
ют ее, к ней подошел патриарх и повел ее к мраморному, устланному зо­
лотыми пластинами ступенчатому сходу в купель.- Есть тишина перед каз­
нью, когда палач заносит топор над головой жертвы, и тишина помазания,
когда на обреченного властвовать возлагается царская или императорская
корона, и странно здесь то, что вместо протеста, гнева или безудержного
ликования со стороны тех, кто зрит подобные действа (и что было бы есте­
ственным, то есть уместным и объяснимым), люди впадают в ужас и тре­
пет перед масштабностью сотворяемых дел; происходившее теперь в при­
деле Церкви имело как будто бы совсем иное значение, и многие, возмож­
но, действительно верили, что участвуют в обретении святости, ибо в любой
обрядности, как, впрочем, и в военных парадах с победными маршами,
всегда есть нечто магическое, что влечет человека к соучастию в таинстве,
но и здесь лишь трепет (перед величием Божьего промысла) повергал лю­
дей в столь же глухое безмолвие; все, казалось, настолько выглядело чин­
но, красочно и творилось столь с одобрения святых, отовсюду — с высо­
ты купола и со стен, расписанных сюжетами крещения, в том числе и кре­
щения будущего Спасителя Иоанном Крестителем,— взиравших на совер­
шавшееся богоугодное дело, что по торжественности, роскоши, блеску и
безупречности исполнения можно было предположить, что все происходит
не на земле, а в небесных апартаментах Бога, в ЕГО присутствии и с ЕГО
благословения. Полиевкт не последовал за киевской правительницей в во­
ду; от края купели он словно бы нависал всей своей тучной в патриаршьем
торжественном облачении плотью над ней, и громовой голос его, когда пос­
ле троекратного погружения Ольги начал читать положенный по ритуалу
текст из Святого Писания (на греческом, без толмача, поскольку обращал­
ся к Богу, а не к вступающей в лоно Церкви),— громовой голос его, воз­
носясь под купол и разбиваясь там об него, падал на людей, на купель, на
мокрую голову киевской правительницы, должной как будто бы обретать
благодать, но обретавшей лишь сомнения, мрачно и незримо терзавшие ее.
Наконец, с нареченным во христианстве именем киевская правительница,
вошедшая в купель Великой княгиней Ольгой, вышла из нее рабой Божь­
ей Еленой; вроде бы как равной, ей подал руку византийский император —
восприемник ее из купели, к босым ногам ее на золотые пластины стекала
вода, отдававшая неким и в самом деле словно божественным блеском,
мокрая рубашка липла к телу, очерчивая ее шестидесятилетнюю женскую
стать, от чего она, стыдливо ежась, не знала, куда деться от устремленных
на нее глаз, и, словно услышав или поняв по выражению ее лица мольбу
новоиспеченной рабы Божьей, монахини набросили ей на плечи покрывало'
и увели за ширму. Все были довольны свершившимся, патриарх поздравил
императора, император'патриарха, и оба они — рабу Божью Елену, когда
она снова в перстнях, сережках, браслетах и с золотым ожерельем на шее,
еще более, казалось, празднично дополнявшим ее парадный наряд, яви­
лась перед ними. Тут же, в церкви, был отслужен благодарственный моле­
бен, во время которого рядом с Константином Багрянородным и императ­
рицей у алтаря стояла киевская правительница; после молебна и причаще­
ния патриарх Полиевкт преподнес.ей на пурпурной, символизировавшей
цвет светской власти подушечке нательный крестик, или, если точнее, ми­

ни-распятие с бриллиантовыми глазками по оконечностям, отлитое на кон­
стантинопольском монетном дворе искуснейшим и безвестным мастером, и
затем, рассевшись по каретам, подогнанным к монастырскому подворью
(Ольга, то есть Елена во Христе, была приглашена в карету императорской
четы), знатнейшие чины Византийской империи, более чем удовлетворен­
ные содеянным, как если бы славянские земли с их языческим коренным
людом уже лежали у их ног, двинулись к царским палатам константино­
польского Кремля.

LVII
Обед на этот раз давался не в храмине Юстиниановой, а в противопо­
ложном крыле дворца, в двух смежных залах, еще не набравших столь ис­
торической значимости, как храмина Юстинианова, но по великолепию не
только не уступавших ей, а во многом даже превосходивших, особенно по
обилию золотых и бронзовых украшений, по монументальности росписей и
лепнины, венчавших колонны и своды, и свечи, горевшие в золотых канде­
лябрах, желтоватым трепетом огоньков придавали некую словно бы сол­
нечную одухотворенность атмосфере залов. Как и в храмине Юстиниано­
вой, общее божественное почти великолепие дополнялось приборами и яст­
вами, расставленными на столах, и блеском нарядов все подходившей и
подходившей светской и духовной знати. Залы эти, как позднее объяснили
Ольге, были возведены в тот год, когда не знавшие еще владычества Рюри­
ковичей славянские земли были объявлены Шестидесятой Восточной (пра­
вославной) Епархией, и в честь ли, в память ли этого по-своему знамена­
тельного события, обернувшегося по крайней мере для нас тысячелетней
духовной экспансией, в одном из залов была изображена картина некоего
буд^о братания славянских и греческих (византийских) воинов, символиче­
ски возвращавшая зривших ее к Юстиниановым временам, вернее, ко вре­
менам так называемого славянского (славяно-угро-болгарского) разбоя,
когда войска вольницы, обступив грозной силой Константинополь и приго­
товившись захватить его, отошли затем от его стен с несметными дарами,
преподнесенными «поседелым в доблестях» греческим полководцем Велисарием, спасшим для мира святую — Второй Рим — столицу могущест­
венной православной империи. В центре картины возвышалась фигура мо­
лодого послушника в монашеском одеянии с изможденным до аскетической
святости лицом, обхваченным едва только начавшим формироваться из зо­
лотистой плазмы нимбом, в руках он держал чудотворную икону Христа,
от которой растекались благодатные лучи света на воинов, с опущенными
мечами стоявших справа и слева (соответственно греческие и славянские)
от юного подвижника веры; возможно, что сюжет этот был взят художни­
ком произвольно, в согласии лишь с заданностью темы или идеи, ибо, вопервых, и греческие, и славянские воины были слишком уж одинаковы и
по доспехам, и по построению, и по виду воткнутых в землю мечей, так что
без пояснений едва ли можно было признать в них противостоящие сторо­
ны, и, во-вторых, все говорило о том, что главной целью художника было
показать чудодейственную силу лика Христа; но, возможно, в основу кар­
тины было положено вполне реальное событие — история с послушником,
предсказавшим породнение славян и греков (византийцев) на основе хри­
стианского учения и сожженным затем по приговору Церкви на костре как
раз в дни осады Константинополя войском славяно-угро-болгарской воль­
ницы; да, возможно, что в основу была положена именно эта история —
сожжение еретика, до неузнаваемости, однако, переиначенная и подогнан­
ная (как и все или почти все в истории) под нужды светской и духовной
власти, и вместо преступника, казненного по Божьему приговору, из-под
кисти художника явился свету великомученик, наделенный даром еван­
гельского прозрения, и к этой-то картине и была подведена Ольга, у кото­
рой если и оставались еще какие-либо сомнения относительно крещения,
как не без основания могли предположить Константин Багрянородный и
Полиевкт, то исходившее из глубин веков пророчество (словно крещением
своим она лишь исполнила волю Господа) должно было окончательно ут­
вердить ее в вере. Так ли все происходило, состоялся ли просмотр изобра­
женного на стене исторического сюжета, или Великой княгине показали
нечто другое, что, приблизившись к понятиям современности, можно было

бы назвать наглядной агитацией (просто и ясно, ибо зримое всегда дейст­
венней, чем воспринимаемое на слух, тем более через переводчика), но од­
но предстает здесь несомненно достоверным, что легенда об исторической
обреченности восточных славян на православие, то есть на богоизбранность,
сопровождает нашу жизнь с незапамятных времен и преподносится как не­
кая божественная истина, на которой будто бы только и держится наша на­
циональная духовность (на сем византийском, точнее было бы сказать,
стержне), и что у легенды этой, возможно, имеется какой-то важный и
скрытый от нас исторический источник, заключавший в себе либо идею
панславизма в противовес католическим силам Европы, не исчерпавшую
своей актуальности и теперь, либо — неограниченной державности под ко­
роной Царьграда, что обернулось для россиян так называемым Третьим
Римом со всеми его троекратно усиленными институтами насилия над про­
стым русским и другим, вошедшим в состав России людом. Но сознавала
ли Ольга, у истоков каких свершений выпало историей стоять ей? Вряд ли
прозрение ее выходило за рамки обретаемой ею для рюриковического пра­
вящего Дома державности, и, сколько она ни всматривалась в изображен­
ных на картине послушника с иконным ликом Христа в руках и воинов,
преобразившихся в миротворцев под лучами благодатного от иконы све­
чения, глубина постижения истины христианства не выходила для нее за
предел постижения могущества византийской светско-духовной державно­
сти, она воспринимала картину как упрек за разбойные набеги Олега и
Игоря на Царьград, и только когда отошла от нее, когда перед ней вновь
во всем блеске предстали красота и богатство залов (Ольга ничего не рас­
сматривала по отдельности, но ее впечатлял, поражал, вдохновлял и при­
давливал общий обзор, будто она и в самом деле вдруг очутилась в золо­
тоносном пространстве), в глазах ее словно что-то оттаяло, освободилось
от угнетавшей неловкости, не покидавшей с тех минут, когда босая, в ру­
башке по ступенькам схода спускалась в купель. Испытанное в приделе
монастырской церкви было теперь так же далеко, как и оставленная в Кие­
ве убогость рюриковической великокняжеской жизни, от которой она хотя
и мысленно, но вполне уже отреклась, а будущее, к чему устремляла
взор, — будущее не сказочной, не воображенной, а зримой реальностью
представало перед ней. Еще не обретя желанного могущества, она как бы
вновь чувствовала себя на вершине торжества, будто не пять тысяч древ­
лян и не у могилы Игоря, а весь «застолбленный» для дани славянский
люд, готовый к покаянию, навечно в покорстве и послушании застыл у её
трона, и этот византийский идеал царствования, какой она, как Божью
благодать, собиралась преподнести России, до забвенья радостно возбуж­
дал ее. Говорят, что история не любит или, вернее, не терпит обобщений,
ибо каждая действующая в ней личность по-своему самобытна и знамена­
тельна; но история столь же не любит или не терпит дроблений, как пыта­
ются иногда представить жизнь правителей, народов и государств, словно
власть, то есть абсолютное, порожденное и возведенное людьми над собой
зло, с периодичностью времен года благополучно кочующее из одной со­
циальной системы угнетения в другую, не несет в себе один и тот же заряд
насилия и не роскошествует во дворцах и храмах, ограждаясь от мира бо­
жественными или почти божественными почестями, и словно бы бесправ­
ная, кабальная жизнь народов, представленная в мировой историографии
как лестница социального восхождения, в чем-либо хоть раз, хоть на столе­
тие или десятилетие, отошла от стержня рабства и крепостничества, то есть
вышла из-под зависимости властных структур и обрела право на самобыт­
ность развития (свобода внутренняя, духовная, предлагаемая Церковью,—
это лишь очередной обман, призванный уравнять ипостась бесправия и ни­
щеты с ипостасью роскоши и господства); можно, конечно, возражать про­
тив подобного спрессованного, если позволительно будет так выразиться,
видения истории, манипулируя понятиями «цивилизация», «прогресс»,
«демократия», но никакие красивые и желанные слова не смогут изменить
сути преступно узаконенного общественного устройства жизни — рабство
и власть, власть и рабство,— и суть эта, в какой бы эпохе и в каких бы
•личностях, нарядах и залах ни представала перед слепотой и разумом ми­
рового сообщества, остается неизменной как в деяниях правителей, не
столько созидавших, сколько топивших в крови ради этих своих и для сво­
его процветания мизерных созиданий доверчивое и бесправное большинст3. «О ктябрь» № 3

во простолюдинов, так и в проявлениях смирения и угодничества столь же
одноликого, как и власть, большинства. Я иногда думаю (пусть в конце
концов простится мне это суждение), что в эпохальном движении людских
сообществ страшны не разбои, не войны, одномоментно уносящие сотни и
сотни тысяч жизней и обрекающие на страдание вдов и сирот, ибо физиче­
ское насилие в большинстве случаев ограничивается лишь внешним (и од­
номоментным, повторю) вмешательством в ту или иную национальную са­
мобытность, а страшны иезуитские, рождающиеся во дворцах, храмах и
рассчитанные на многовековое воздействие заговоры против народных
масс, дабы держать их в беспросветном рабстве. Так что происходившее в
константинопольском императорском дворце, где, казалось бы, всего лишь
давался обед в честь высокой из Киева гостьи и где ничто вроде бы не на­
поминало ни о тайном сговоре, ни о каких-либо иных видимых интригах
византийских правителей против соседних народов, но за туманом обряд­
ности, за речитативом льющегося остроумия, обилием яств на столах и ос­
лепительным блеском нарядов и украшений, то есть всем тем золотоливнем, который не по щучьему же велению обрушивается на дворцы и хра­
мы и оседает в них,— за всем этим венценосно-будничным, что и сегодня
приводит в трепет и к поклонению простолюдинов, как за театральными
кулисами, но только в масштабах исторических действий, уже стояли на
выходе эмиссары тысячелетней духовной экспансии на Русь.
LVIII
И этот обед не обошелся для Ольги без тонкого императорского уни­
жения и обжигающих руки милиаризий, которые опять преподнесены бы­
ли ей хотя и не за золотым столиком, но на золотом с бриллиантами под­
носе. Она сидела в компании двух императриц — супруги Константина Баг­
рянородного и супруги Романа, окруженных чадами и невесткой, то есть
в сугубо семейном, казалось бы, кругу, в котором принимались только
близкие родственники или особо чтимые гости, тогда как оба императо­
ра — и первый, и второй — обедали в другом зале с государственными и
духовными чинами, составив как бы особую мужскую компанию. Ничего
предосудительного в том, что дамам предоставлялось вести дамские разго­
воры, а государственным мужам, денно и нощно бдившим державные ин­
тересы (куда испокон не допускался податливый на эмоции женский
у м ),— мужские, замкнутые в рамках высокой или, вернее, высочайшей
политики, вроде бы не было, если бы не то обстоятельство, что Ольга яв­
лялась не просто высокопоставленной дамой, прибывшей в Царьград наве­
стить столь же высокопоставленных при византийском царствующем Доме
подруг, а была правительницей, Великой княгиней, представлявшей пусть
пока ещ е и не столь мощную, как Византия, но все же державу, и отлуче­
ние ее от государственных разговоров, от государственного общения не
могло восприниматься иначе, как только в том прямом смысле, что ей
вновь дали почувствовать или понять, если хотите, кто есть кто в этом ми­
ре властителей и рабов и что крещение, то есть породнение во Христе, еще
не означает, что дистанция между императорской и великокняжеской вла­
стью преодолена. Великая княгиня была оскорблена, и можно представить,
в каком возбуждении она вернулась с этого званого в ее честь царского за­
столья в свои достаточно уже обжитые константинопольские палаты. Исто­
рики, складывающие жизнь лишь из общественно-значимых и достовер­
ных, как они полагают, явлений (хотя известно, сколь велика степень до­
стоверности венценосно-отредактированных летописных свидетельств),
обычно оставляют за бортом те житейские подробности, коими сопровож­
даются любые венценосные деяния, но простое человеческое восприятие не
может удовлетвориться лишь обобщенным изложением фактов; оно требу­
ет конкретики, требует как бы личного участия, чтобы, представив зримую
или почти зримую картину жизни, не просто осознать, но ощутить истин­
ность происходящего, ибо только в соприкосновении с духовным миром, в
котором, противоборствуя, рождаются как злые, так и добрые намерения
(в каких бы масштабах они затем ни осуществлялись),— да, только в со­
прикосновении с духовным миром познаются причины, цель и размах тво­
рившихся и творящихся на земле бед. Конечно, воображением реальности

не подменить, но так ли уж важно, чтобы совпадали детали внешних обсто­
ятельств или, если сказать точнее, момент физической истины, когда иссле­
дуется момент истины духовной, и есть ли смысл спорить о том, лежала ли
Ольга в постели под балдахином, мучаясь бессонницей, или стояла у рас­
пахнутого окна, из которого открывался ночной вид на море и небо, зер­
кально опрокинутое в тихие воды залива, или пребывала в каком-либо ином
положении, в каком могло проявляться ее беспокойство, суть не в этом,
что легко воссоздается воображением, а в том, каковы были ее мысли, на­
сколько глубоко осознавала она историческую значимость своей миссии и
осознавала ли ее вообще, или, обложившись обидами, нанесенными импе­
ратором Константином Багрянородным, и топя величие в мелочах, пред­
вкушала лишь сладость возможного в будущем отмщения, памятуя о древ­
лянах и триумфе, испытанном после того, как пять тысяч обезглавленных
тел было уложено ею вокруг могилы Игоря. Историки и летописцы в закоперстве с Нестором утверждают, будто Ольга, искавшая умиротворения в
учении Христа, выказывала после крещения лишь черты добронравия, и
отсюда делается вывод о благотворном воздействии христианства на отяг­
ченные грехами души людей; однако вместо примеров, подтверждающих
сказанное, эти же историки и летописцы отмечают, что Великая княгиня
осталась крайне недовольной приемом, оказанным ей в Константинополе,
и не чем иным, как следствием этого недовольства, явился отказ послать
императору обещанных рабов и войско (я уже обращал внимание, что в
источниках так и значится: «рабов», и это при том, что договаривались хри­
стианские правители, должные бы соблюдать первейшие заповеди Христа о
всеобщем равенстве и братстве, но соблюдавшие, как видно, лишь свои
тронные интересы), и выходит, что согласно первому утверждению Ольга,
вернувшись с царского застолья, кинулась к лику Божьей матери, чтобы
в молитвенном бдении усмирить возгоравшие в ней греховные помыслы,
тогда как согласно второму — со смешанным чувством страха и неслом­
ленной гордыни (в конце концов не для того же вступала в лоно Церкви,
чтобы и впрямь из Великой княгини превратиться в рабу Божью) могла
лишь оглядываться на освещенный лампадой лик Пресвятой Богородицы,
мешавший ей сосредоточиться и прерывавший ход ее мыслей. Никто в дей­
ствительности не знает,’ каковым был диапазон размышлений Ольги; да­
леко неординарная жизнь ее не укладывалась в рамки двух или трех пусть
даже исторически значимых событий, но явилась как бы на стыке или ме­
же двух эпох, когда завершившийся почти уже в большинстве западноев­
ропейских стран процесс перехода от силовой системы государственности
к государственности так называемого духовного порабощения для будущей
Российской империи только начинался, и Ольга, оказавшись на самом ост­
рие этого процесса (так ли, иначе ли, но кто-то же должен был оказаться
первым), не могла не осознавать — хотя бы частично, хотя бы лишь в до­
ступных ей глубине и объемности — значение совершавшегося и не испы­
тывать сомнений и страха. Она и в самом деле только настороженно погля­
дывала на освещенный лампадой иконный лик Богоматери, а если и под­
ходила к нему, то не молилась; не молилась, во-первых, потому, что не­
привычно было ей, Великой княгине, обращаться хоть к кому-либо с прось­
бой о помощи, и, во-вторых, потому, что, общаясь с византийским импе­
ратором Константином Багрянородным и предстоятелем Церкви Полиевктом, выговаривавшим у нее (вроде бы как плату за крещение) рабов, в ко­
торых она могла обратить только своих подданных и кои согласно с учени­
ем Церкви отныне вроде бы являлись ее братьями во Христе, и просившим
войско для борьбы с персами, чтобы опять же ее подданные, то есть братья
во Христе, пошли умирать за процветание Византии,— общаясь с Багряно­
родным и Полиевктом, не могла не уяснить всей обманной, «ширменной»
(для обслуживания тронов) сути «великой» веры. Она мысленно возвра­
щалась ко всему тому, что за время пребывания в Византии довелось пере­
жить ей, то вспоминая, как трое суток выдерживали ее на рейде, словно
неведомо откуда и зачем прибывшего торговца, требуя поименный, начи­
ная с нее, список корабельных людей и обслуги, то первый в император­
ском дворце прием и обеД, когда, словно ослушавшееся дитя, поставили
ее за спинкой кресла императрицы, а затем указали место в конце стола
среди третьестепенной знати, то заутрени, обедни, вечерни и наставления
(через толмача) Полиевкта, убеждавшего ее в том, что бессмертна только

душа, а плоть смертна, и что не в ублажении плоти, а в совершенствова­
нии души заключен для человека смысл бытия, тогда как, она видела, вся
дворцовая жизнь императора и храмовая — патриарха не только не соеди­
нялись с этим христианским нравоучением, но откровенно, даже вызыва­
юще противоречили ему; она не то чтобы видела, но чувствовала, что и за­
поведь о любви к ближнему была лишь красивым (по крайней мере в отно­
шении византийского императора к ней) обманом, а не святостью, исходив­
шей от Бога и обязательной для исполнения. На самом же деле она прика­
салась не просто к обману, но к сути той самой державности, которую так
страстно желала обрести для киевского варяжского трона, и при близком
рассмотрении э т о г о , что обретала, не все представлялось ей столь одно­
значно приемлемым, как выглядело со стороны, обозначенное могущест­
вом и золотообилием дворцов и храмов. Ее не тревожила судьба подвласт­
ного ей славянского люда, на что с принятием христианства (принятием
этой обманной сути державности, подпирающей светский престол) он бу­
дет обречен, а все беспокойство и все мысли сводились лишь к тронным
интересам — насколько пристойно и насколько непристойно будет' управ­
лять в условиях подобной державности; привыкшая к жесткой и безогляд­
ной прямоте, как жили и действовали в ее понимании Рюрик, Олег, Игорь,
она не могла смириться с тем, что ей предстояло теперь жить постоянно
во лжи и лукавстве, уподобившись византийским иерархам власти; не мог­
ла смириться не потому, что это было неприемлемо вообще (мо­
гущество власти и золотоливень — какой правитель может устоять перед
этим!), но потому, что слишком уж резок был переход от одних сложив­
шихся привычек и правил к другим, противоположным, затрагивающим
великокняжеское достоинство, и не реформирование, вернее, не кардиналь­
ное (и не в лучшую сторону) переустройство общеславянской жизни, во что
Ольга втягивала будущую Российскую империю и что должно бы волно­
вать и заботить ее, но узкополосное реформирование тронной власти и ук­
репление ее на «застолбленных» землях славян составляло суть ее столь
по-человечески понятного будто бы беспокойства. Она была в смятении, но
не перед широкозахватным прогнозом грядущего, а перед той сиюминут­
ной и зримой конкретикой, с которой словно бы вдруг в оголенном ее виде
столкнулась в поисках совершенствования великокняжеской власти, и если
предположить, что и Великой княгине не было чуждо ничто человеческое
(ведь и венценосцы способны иногда спуститься с дворцовых небес в не­
мереные пространства изб и хижин), то придется согласиться и с теми не­
привычными вроде бы для нас и разрушающими исторически сложивший­
ся из домыслов и легенд образ киевской правительницы откровениями, в
которых, на мой взгляд, более чем в чем-либо другом прочитываются и ве­
ликокняжеские, и общечеловеческие представления тогдашней (варяжской,
пришлой) и нынешней на Руси власти.
LIX
Тяжелее всего Ольгу угнетали два обстоятельства, к которым она то
и дело мысленно возвращалась: милиаризии, преподнесенные на золотом с
бриллиантами подносе, продолжавшие словно бы обжигать ей руки, и зо­
лотые пластины на ступеньках схода, по которым, ступая босыми ногами
на холодный желтый металл, она спустилась в купель. Разумеется, каж­
дая религия имеет свою обрядность, а каждая обрядность — свою символи­
ку, и если в поклонении языческим идолам и в жертвоприношении им все
представлялось Ольге простым, определенным и ясным (ведь у идолов
испрашивалось только благословение на удачу, а в выборе действий чело­
век оставался свободным), то в христианской обрядности и прежде всего
в обряде крещения, когда не на плоть, нет, а на душу словно бы натяги­
вается смирительная рубашка, ставящая человека как бы под надзор Выс­
шей Силы и до конца дней сковывающая проявление его воли, — в этом пе­
режитом Ольгой и странном для нее обряде она не могла не уловить некое
даже будто прямое посягательство на свободу личности, тем более на сво­
боду личности венценосной, и в ней хотя и запоздало, но поднимался про­
тест против такого насилия. Возможно, она еще не до конца понимала всю
историческую (духовно закабаляющую, можно было бы уточнить) значи­

мость этого христианского обряда, по свершении которого люди из разно­
ликой массы характеров превращаются в одноликую по восприятию жиз­
ни и мироустройства армию Божьих послушников, а если прибегнуть к тер­
минологии Священного Писания — в армию рабов Божьих (на чем, собст­
венно, только и может возводиться любая державность), но как только
прилагала к себе этот постулат беспрекословного подчинения пусть даже
Высшей Воле, все в ней взрывалось негодованием, и она не с кротостью и
любовью, как повествуют летописные источники, основанные на поздней­
ших домыслах и легендах, а с настороженностью и недоверием, как на не­
что чужеродно вторгшееся в ее варяжские великокняжеские представления
о жизни, оборачивалась на иконный лик Пресвятой Богородицы, трепетно
освещенный хлипким, крохотным огоньком лампады. Не осознавая того,
она как бы сталкивала в себе небесное и земное, то есть духовное и мате­
риальное начала бытия, и, как и большинство нынешних людей, особенно
властей предержащих или только жаждущих ее и готовых по горам трупов
идти к ней, — как и большинство нынешних людей, отдавала предпочтение
земному, материальному и вместо кабальной сути продуманной на тысяче­
летия вперед символики христианского вероучения (что одинаково можно
отнести и к мусульманству, и к любой другой религии, устойчиво внедрен­
ной в людское сознание) видела лишь некий одномоментный, примененный
к ней коварный обман, за которым не столько, может быть, на нее, сколь­
ко на весь правящий варяжский род могли обрушиться непоправимые бе­
ды. Она была недалека от истины, если бы думала о народе и государстве;
но ее занимали, повторюсь, тронные интересы, и хотя опасения, как пока­
жет затем история, были напрасными и за период семисотлетнего правле­
ния пришлых на Руси варяжских князей власть их только укрепится, рас­
ширится и наберется могущества (конечно, ни о какой византийской преем­
ственности в то время не могло быть и речи), но ведь всякий ступающий на
неведомую дорогу ступает на нее не без тревог и опасений, как, собствен­
но, и случилось с Ольгой, взявшейся обновить и тронную, а вместе с ней
и общенародную жизнь. Ей казалось, что с ней поступили так же, как она
в свое время поступила с древлянами, обманно созвав их (пять тысяч) на
тризну к могиле Игоря; они заглотнули, если выразиться в духе народно­
го лексикона, брошенную им приманку, даже отдаленно не представляя,
какая участь была уготована им, и подобной наживкой, или приманкой,
усыпившей бдительность, явились для Ольги золотые пластины схода, по
которым она спустилась в купель, и от этой конкретики, столь понятной и
близкой ей в отличие от символической значимости исполненного ею обря­
да, ее охватывал (и не беспричинный, конечно же) ужас перед той тронной
зависимостью, в какой — не в сиюминутном, нет, но во временном прост­
ранстве — киевские правители могли оказаться от могущественной Визан­
тийской империи. Я вполне понимаю состояние Ольги, оно и логично, и
объяснимо; но в символическом значении схода в купель, устланного зо­
лотыми пластинами, как и золотого с бриллиантовыми вкраплениями под­
носа, на котором были преподнесены киевской правительнице не по чести
и значимости жалкие милиаризии, мне видятся иные и более зловещие пред­
начертания; России, русскому народу не раз и не два за десятивековой пе­
риод ее державного существования обманно подносили на подобных золо­
тобьющих в глаза блюдах посулы великих (в жалких милиаризиях) благ,
оборачивавшихся затем для нас долговой ямой, и не раз и не два, высте­
лив сходы золотыми пластинами, заманивали в тупики нравственного и со­
циального «процветания», то есть в гибельный для нас мир хищнических,
да, да, хищнических, не больше не меньше, отношений, как, впрочем, в
очередной раз произошло это в двадцатом столетии, сначала подставили
золотой сход в коммунизм, а теперь с тем же манящим золотоблеском — в
демократические устои, то есть в клановую власть толстосумов и лидеровглашатаев от созданных ими трех-, десятиперсонных партий; раз обманув­
шись (пусть хотя бы и в лице Ольги, но ведь она представляла не себя, а
создававшуюся тогда уже будущую Великую Русь) и поверив в этот обман,
а точнее, признав его историческим благом, мы, как ни горько говорить и
писать об этом, со странной и, главное, необратимой устойчивостью про­
должаем повторять эту губительную для нас ошибку, тогда как и у нас,
русских, как у одной из ветвей древа славянства и древа человечества, как
и у всех других народов мира, есть и свое воззрение на жизнь и мироуст­

ройство и есть (что по крайней мере нельзя отнять у нас, кроме как силой)
право на самобытность развития, которое следует только осознать, проник­
нуться им и, собравшись, объединившись, отстоять его для себя. Но исто­
рическое решение поставленной задачи, и об этом надо помнить, возможно
лишь при достижении гармонии, а проще — совместимости национальных
интересов народа и власти, власти и народа, у которого нет в мире иной
земли, чем русская, и которому некуда податься в поисках пристанища и
благ, кроме как трудиться на родных славянских просторах, храня и обла­
гораживая их, как единственный и неподменный очаг жизни. Возможно,
мысль эта не нова и у многих народов давно уже обрела статус закона о
самосохранении и преуспевании; возможно, что и русский народ, пытав­
шийся не раз в веках создать для себя подобные нормальные, я бы так на­
звал их, условия развития, не распрощался еще окончательно с надеждой
на национальное возрождение и способен пробудиться для обретения луч­
шей, чем э т а , пронесенная в смирении и покорстве через столетия крепо­
стническая доля (разумеется, сие не означает еще, что народ не подни­
мался и не протестовал; но он не достигал цели, ибо всякий раз инициати­
ва в национальном возрождении перехватывалась у него либо скрытыми
тиранами, либо вообще чужеродными, чуждыми интересам России сила­
ми); да, возможно, что петля, наброшенная на восточных славян десять с
лишним веков назад, столь необратимо обескислородила наше экономиче­
ское и духовное пространство жизни, что, кроме объедков с мирового гос­
подского стола, нам уже и нечего ждать; и все же — не для того пишу,
чтобы умножить сей панихидный звон по убиенной (трижды или даже че­
тырежды убиенной) России; вслед за Карфагеном, Римом и Византией —
нет, не могу согласиться на подобный исход, ибо жизнь не только духов­
на, но и телесна, и свобода внутренняя, какой бы ценностью ни провозгла­
шалась, не может быть действенной без свободы реальной, в какой только
и призван человек жить, творить, созидать. Ольга встретила рассвет у ок­
на как мыслитель или стратег, задумавший великое свершение, но не ус­
певший обзавестись сподвижниками, на которых можно было бы положить­
ся; мысли ее, словно бы уходившие к занимавшемуся зарей горизонту, в
то же время ни на мгновение не отрывались от реальности, то есть от тех
обстоятельств жизни, в каких, как в Киеве, так и теперь здесь, в Визан­
тии, она была вынуждена пребывать и с которыми считаться; и в этих об­
стоятельствах, постоянно вынуждавших ее к действию, она чувствовала
себя (за исключением двух-трех преданнейших ей знатных придворных ва­
рягов) одинокой. Мало сказать, что никто из сопровождавшей ее в Царьград свиты не пожелал вместе с ней вступить в лоно христианской (право­
славной) Церкви, то есть принять обряд крещения (аргументировалось это,
по всей видимости, тем, что не по чину-де было им вслед за Великой княги­
ней спускаться по золотым ступеням в купель и что достаточно будет упро­
щенной обрядности в Киеве), но, словно предчувствуя всеобщее неприятие,
особенно неприятие вот-вот наследующего великокняжеский стол Свято­
слава, старались держаться так, как умеют только подданные зокруг об­
реченного, но пока еще восседающего на троне владыки. Ольга чувствова­
ла это так же ясно, как ясны были ей намерения византийского императо­
ра, выговаривавшего у нее рабов и войско, и точно так же, как в упоении
обмана не могла отказать правителю византийской державы (но ведь месть
затаенная обычно бывает сильнее сиюминутной, то есть мгновенно выра­
женной),— не могла ни к чему принудить и свитскую знать, хорошо, как и
сама Ольга, знавшую об антихристианских настроениях киевлян и настрое­
нии будущего Великого князя Святослава. Возможно, что именно в это
утро, когда, стоя у распахнутого окна, Великая княгиня смотрела на оза­
рявшиеся восходом тихие с кораблями на рейде воды залива, ее коснулась
та разъедающая, как червь, неуверенность, которая, обернувшись сперва
раздражительностью, а затем апатией, уже не отпускала до конца жизни, и
если говорить о смирении, обретенном Ольгой будто бы с принятием хри­
стианства, то смирение это вовсе не было смирением, а было той душев­
ной опустошенностью, тем потрясением, которое происходит от краха за­
мыслов и надежд. Спустя века мы видим, что венценосные усилия ее ока­
зались не напрасными: варяги получили державность, славянский люд —
кабалу; но трагедия жизни в историческом ее значении и в личном воспри­
ятии — понятия столь же несовместимые, как и судьба человека и народа;

тихий, величественный над гладью залива рассвет, казалось Ольге, таил
в себе нечто от золотых пластин схода, ведших в смутную глубь грядущих
великокняжеских междоусобий и народных потрясений.
LX
Через три дня, снаряженная Константином Багрянородным в путь и
названная им дочерью, как доносят летописные источники, составлявшие­
ся по свидетельствам греческих (византийских) историков, Великая княги­
ня Ольга покинула Константинополь. Проводы были пышными и красоч­
ными, по крайней мере во внешнем проявлении, как любил и умел (и не
без подтекстового, разумеется, коварства) устроить византийский импе­
ратор; казалось, не только в Царьграде, но и по всей православной — в мо­
настырях и с работорговлей — империи величественным благовестом гуде­
ли церковные колокола, пристань была заполнена войском и народом с вы­
двинувшимися вперед духовными иерархами; суетилась придворная знать,
в торжественном молчании стыли чины Церкви; оба императора — Кон­
стантин Багрянородный и Роман — и предстоятель Церкви патриарх Полиевкт еще раз торжественно благословили Ольгу, Полиевкт растроганно
преподнес ей ту самую икону с ликом Пресвятой Богородицы, что во все
эти дни стояла в ее опочивальне, и во всем этом прощальном представлении,
если без обманной заданности посмотреть на него (ведь и воображенная
картина не есть что-то статичное, схваченное, как мгновение, и заморожен­
ное на века, но в ней даже с большей, может быть, силой, чем в явной,
могут прочитываться и показные, и подспудные, то есть глубоко скрытые,
мысли),— да, во всем этом прощальном торжестве, зафиксированном для
потомков щедрым (на похвалы себе) пером Константина Багрянородного,
скорее видится на прощание, нет, а триумф некоего победоносного (бес­
кровно победоносного) обретения, во-первых, новых земель, за счет кото­
рых начнет прирастать могущество империи, и, во-вторых, паствы для обо­
гащения и упрочения церквей и храмов (для уточнения следует сказать,
что к Ольгиной флотилии было присоединено несколько греческих кораб­
лей со священниками-миссионерами и церковными атрибутами веры для
отправления служб). Тогдашние деятели Византии, как и Ольга, сейчас же
ушедшая в трюм, как только корабли вышли за створ Константинополь­
ской бухты в открытое и удивительно спокойное для этого времени года
море (духовник Великой княгини — грек, стоявший на палубе, говорил, что
это Всевышний в знак уважения ниспослал сию благодать), — деятели Ви­
зантии и Ольга, конечно же, полагали, как полагают обычно все или почти
все великие деятели, держащие в руках жезл исторических свершений, что
дела их святы и необратимы, что тернии устранены и что потомки, кото­
рые придут им на смену, не смогут не оценить по заслугам их венценосных
(с отсечением всех мелочных интриг и коварств) усилий; во всяком случае,
уверенность Византии, для которой крайне необходимо было и материаль­
ное, и духовное, и военное усиление перед наседавшей на нее, с одной сто­
роны, католической Европой (противостояние, в котором участь Византии
тогда уже, в сущности, была предрешена, и только за великим самомне­
нием не вполне могли осознавать это правители возросшей на работорговле
и ростовщичестве державы), а с другой — перед угрозой подступивших к
'границам арабских, персидских и турецких полчищ, объединенных Кора­
ном, то есть учением пророкц Магомета, столь же фанатического и нетер­
пимого к другим религиозным верованиям, как и учение христианства,—
увереность Византии, построенная более на самообольщении, чем на реаль­
ном восприятии происходящего (ибо Византию в противном случае не по­
стиг бы тот гибельный исход, какой зафиксирован историей, и Османская
империя, воодушевленная победами, не распласталась бы по Европе до
пределов Вены и Праги), была неколебимой. В Царьграде прошли трех­
дневные торжества, Константин Багрянородный, как и основатель сего
православного града римский император и еврораскольник Константин,
в царском, символизирующем багрянородство облачении отстоял благо­
дарственный молебен в храме святой Софии и вышел к народу, как выхо­
дили только к римлянам цезари после триумфальных побед, покорявшие
соседние страны и раздвигавшие до необъятных (на свою, впрочем, поги­
бель) размеров границы империи; власть, власть, власть — она и ныне

столь же прельщает ее искателей, как и в исторические и доисторические
времена, и в упоении этой страстью ко всегосподству, имеющей, впрочем,
как и во все века и эпохи, свои временные и материальные пресыщения,
претенденты на всевластие, беспамятствуя, забывают о поучительных уро­
ках истории. Ольга в отличие от самоупоенно царствовавших византий­
ских венценосных особ пребывала в задумчивости (видимо, только реаль­
ная оценка произошедшего и дала затем возможность на семь столетий
утвердиться варяжскому трону на славянской земле); порывы торжества га­
сились в ней предстоявшей борьбой за право державности, в которую, как
авангардный боец, или посланник, или предвестник будущих самодерж­
цев России, она готова была вступить, и грек-духовник, все плавание не­
отступно почти находившийся при ней и поддерживавший, как это каза­
лось ему, ее духовное состояние, вынужден был впоследствии признать, что
он не мог достучаться до ее сжавшегося к комок сердца и расслабить пе­
ред лицом Господа ее душу. Сколько и с какими трудностями длилось пла­
вание — в истории нет достоверных свидетельств; по одним смутным пред­
положениям оно длилось более двух месяцев и было сопряжено с тяжелей­
шими условиями, море беспрерывно штормило, то юго-западные, то северовосточные ветры (соответственно теплые и холодные) нагоняли метровые
волны, над пенной пучиной гремели осенние грозы, стеной лили дожди,
характерные для этого времени года, и корабли Ольгиной флотилии, вы­
нужденные держаться вблизи берегов, то и дело на сутки, двое укрыва­
лись в бухтах, чтобы переждать стихию (удручающее впечатление на Оль­
гу произвело, видимо, еще и то, что ни молитвенные бдения греческих свя­
щенников, ни обращения ее самой к Богу не приносили облегчения), тог­
да как по другим и столь же смутным предположениям плавание было
легким, то есть на удивление легким, что как раз и дало повод поздней­
шим летописцам, пользовавшимся лишь слухами и преданиями, заявить,
будто сам Господь покровительствовал Великой княгине и что это было
своего рода знамением в преддверии крещения Руси; во всяком случае,
благополучно миновав днепровские пороги, Ольга еще до заморозков ус­
пела прибыть в Киев, и, встреченная лишь толпой дворовых и жалкой куч­
кой зевак (исследователи объясняют это тем, что на киевском столе фак­
тически с и д е л уже Святослав с дружиной, успевший побить ясов, косогов и подчинить вятичей — последнее славянское племя, платившее еще
дань хазарам, а Ольга только числилась правительницей и не имела преж­
ней силы и значимости), — да, встреченная не по-великокняжески, оскорб­
ленно удалилась в свои палаты. Наверное, именно здесь следует заметить,
что этот период нашей истории — период княжения ранних Рюрикови­
чей — более всего пестрит белыми пятнами, если не сказать больше, и все,
что изложено в «Повести временных лет», можно только с величайшей
натяжкой принимать за истину, ибо составлялась она, во-первых, с двух­
вековым почти запозданием по так называемой «народной» памяти и пре­
даниям, и, во-вторых и скорее всего, в угоду и оправдание деяний варяж­
ских владык, «столбивших» для дани славянские племена и стремивших­
ся прикрыть свои разбойные походы легендой о призвании, породнении и
обрусении. Конечно, когда нет достоверных исторических свидетельств, нет
и истории, которая естественно сопровождала и освещала бы нашу жизнь,
а не утверждалась бы насильственным насаждением; и хотя, я понимаю,
логические доводы и предположения не бесспорный метод установления
истины, но все же лучше иметь хоть что-то, что приближало бы нас к ре­
альности, чем пользоваться заведомо сомнительными источниками, даю­
щими лишь ложное представление как о важнейших, судьбоносных для
России и россиян событиях прошлого, так и обо всем ходе исторического
процесса, с неизбежностью, как по зеркально отраженному следу, вновь
и вновь выводящего нас на гибельный путь.
LXI
Род Рюриковичей, правивший на Руси семь столетий, — род княжеский;
по крайней мере так трактуется в нашей официальной историографии, при­
нявшей на веру летописное свидетельство Нестора, не удосужившегося,
кстати, подтвердить фактами свое столь основополагающее высказывание,

и на слепой же вере, или, точнее, на тысячелетнем внушении, будто из­
ложенное Нестором есть абсолютная истина, зиждется и общественное
мнение о княжеском происхождении «призванных» (пришлых) варяжских
правителей-миротворцев. Княжеский титул уже сам по себе предоставлял
им как бы легитимное право на власть, и хотя те времена давно ушли в не­
бытие и пришли новые, но странная легитимность Рюриковичей на
власть — и по прямой династической линии, и в бесчисленных ее княже­
ско-дворянских ответвлениях — непререкаемой словно бы истиной жи­
вет и поныне в сознании русских людей, проявляясь чуть ли не как устой­
чивая черта характера то в благоговении, то даже в низкопоклонстве пе­
ред этими святыми будто бы для нас именами истории (была, разумеется,
в их деяниях и святость, вынужденная святость, но тысячелетнее крепост­
ничество — да возможно ли оправдать его хоть какой-либо святостью?);
слышатся иногда голоса, что не было бы Рюриковичей, не было бы Рос­
сии; да, возможно, и не было бы, но лишь с уточнением — такой, в какой
жили, вернее, тянули лямку крепостничества, наши предки и обречены
тянуть мы. Ведь легенда о призвании и вообще деяния ранних Рюрико­
вичей, включая и деяния крестителя Руси Великого князя Владимира,
как они изложены Нестором и многократно (высочайше и безоговорочно)
подтверждены затем в нашей истории, вызывают больше вопросов, чем
приоткрывают истину. Истина же состоит в том, что невозможно пове­
рить, чтобы изнуренные варяжскими поборами славянские племена, объ­
единившись против оккупантов и изгнав их, спустя десятилетие, впав в «же­
сточайший раздор», добровольно, с общего будто бы согласия (да кто же
их собрал вместе, как все могло быть, если они пребывали в кровавой
вражде и не могли найти между собой мира?) отправляются к изгнанным
поработителям и призывают их, по существу, чуть ли не спасать славян­
ство и славянскую землю; Нестор, кстати, только говорит о вражде, но
не приводит подтверждающих фактов, и не случайно, ибо таковых во всей
дорюриковической истории восточного славянства нет, во всяком случае,
не значится ни в одном источнике; напротив, есть свидетельство греческих
историков, зафиксировавших рассказы новгородских послов, ходивших к
аварскому хану Баяну (с гуслями и песнями вместо мечей и копий, о чем
еще пойдет речь по ходу повествования), из которого следует лишь, что
восточнославянские племена не только не ссорились между собой, но во­
обще не обладали агрессивностью и предпочитали скорее платить дань (ра­
зумеется, посильную, умеренную), чем ходить на соседей и тем более друг
на друга с разбойными, поработительными целями. Таковы факты, и, ду­
маю, вряд ли греческих историков в данном случае можно упрекнуть в не­
объективности. Есть еще одно обстоятельство в приведенном Нестором так
называемом десятилетнем (после многовековой совместной мирной жизни
и объединенных военных действий) межславянском раздоре, которое за­
ставляет усомниться в правомерности подобного утверждения, поскольку
нереально, чтобы все названные в летописи славянские племена были и
по численности, и по воинским способностям равнозначны и чтобы в столк­
новениях между собой, если, конечно, таковые были, какое-либо из пле­
мен не взяло верх и не установило бы господство над остальными (и что
выглядело бы и естественным, и закономерным, и по крайней мере соот­
ветствующим фактам всемирной истории); но, к сожалению, от Нестора
и доныне упорно игнорируется это очевидное сомнение, или, вернее, не
оправданная ничем историческая фальшь. И далее; как же поступил Рю­
рик, пришедший с братьями Синеусом и Трувором и «всей русью» в сла­
вянские земли наводить порядок, то есть с чего начал свою миротворче­
скую деятельность сей «призванный» владеть и править нами так назы­
ваемый варяжский князь? С того, что поотрубал головы «призвавшим»
его старшинам славянских племен, а когда народ взбунтовался против по­
добных действий, жесточайшим образом, не жалея чужеродной ему кро­
ви, расправился и с народом, тогда как истинный князь, да еще призван­
ный владеть и править, вряд ли позволил бы себе поступить так с людь­
ми, доверившими ему свои судьбы; разве что какой-нибудь изверг; от ко­
торого затем и пошел весь правивший на Руси род варяжских властителей,
или скорее всего захватчик, поработитель, единородный по духу с Аттилой и гуннами, как все, возможно, и происходило и в чем едва ли кто-либо
смог бы усмотреть противоречие с общим ходом истории. Странное, если

не сказать больше, впечатление оставляет и рассказ Нестора о неожидан­
ной и одновременной болезни и смерти братьев Синеуса и Трувора, кото­
рых чуть ли не по весне следующего года с воинской дружиной, заметим,
да, именно с воинской дружиной отправился навестить Рюрик; едва стал
приближаться к Белоозеру, где в области народа веси княжил Синеус,
как с братом приключается болезнь, и он умирает; едва затем стал при­
ближаться к Изборску — вотчине второго брата, Трувора, как и того на­
стигают столь же быстротечные болезнь и смерть, и земли племен веси
и кривичей переходят во владение Рюрика. Эта изложенная Нестором вер­
сия настолько неправдоподобна, что в нее не то чтобы трудно, просто не­
возможно поверить; в сущности же, Рюрик преподнес, или, вернее, препо­
дал, первый урок растянувшейся затем на семь столетий борьбы варяж­
ских на Руси владык за единогосподство, но поскольку подобная реаль­
ность никак не вязалась с легендой о «призвании», с миссией миротвор­
ца, явившегося облагодетельствовать коренной славянской люд, то и была
сочинена история о неожиданной кончине братьев и естественном переходе
их владений под длань Рюрика. Наверное, с каким бы своевольством мы
ни принялись истолковывать понятие «князь», но, кроме власти, какой
наделяется носитель этого титула, в представлении народа, простолюдинов,
он предстает обычно, или, вернее, должен представать, человеком благо­
родным, умным, знающим цену добру и злу и осведомленным как в обла­
сти социальных (для своей эпохи, разумеется), так и в области нравствен­
ных, духовных познаний; и еще — он непременно (по европейским и всем
прочим меркам) должен владеть или владел в прошлом землями, замками,
то есть имел вотчину, в которой признавался властителем и правил; но —
зададимся вопросом, обладал ли Рюрик с братьями, назвавшись князем
(согласно Несторовой летописи), хоть частью этих вышеозначенных усло­
вий, определявших княжескую принадлежность, или же был просто-на­
просто самозванцем, присвоившим себе сей титул, должный подтвердить его
и затем всего династического рода легитимность на власть? Точный ответ
могут дать только исторические факты, а они таковы, что не оставляют ни
малейших сомнений в самозванстве, за которое, точнее, за веру в которое,
так жестоко пришлось расплачиваться в веках русскому, российскому лю­
ду. Мы не знаем ни земель, ни замков, ни вотчин, какие и где, обольстив­
шись «призванием», оставили Рюриковичи; «Повесть временных лет»
как-то уж очень скромно умалчивает об этом, как умалчивают дотошные
обычно до подобных подробностей и западноевропейские источники; в от­
ношении так называемого княжеского благородства — мы только что ви­
дели, каким оно явилось на славянской земле; в отношении познаний, со­
ответствовавших княжескому уровню для того времени, — то они, как яв­
ствует из деяний Рюрика и его ранних преемников на великокняжеском
столе, таковы, что скорее свидетельствуют о невежестве, чем об образо­
ванности, и прежде всего в понимании государственного устройства жиз­
ни; их познания о государственности (хотя в Европе давно уже господст­
вовала эта форма общественного бытия) были не выше, чем познания
порабощенных ими славянских племен, и тут вряд ли нужны какие-либо
особые доказательства, ибо политика «столбления» племен для дани, по­
ложенная Рюриком в основу государственности и продолженная затем до
крещения Руси его последователями, более чем подтверждает высказанное
предположение. Рюрик с братьями и со «всей русью», пришедшие пожи­
виться чужим добром, или, вернее, пожить за чужой счет на славянской
земле, были скорее всего одним из пиратских отрядов, бессчетно «гуляв­
ших» в те времена по Балтии и ходивших на юг по так называемому не
торговому, нет, а разбойному пути «из варяг в греки» с определенными,
мягко говоря, целями, и потому меч и щит были для них и принципом по­
литики, государственности, и мерилом нравственных, духовных ценностей,
и образованностью, то есть степенью грамотности, и мировоззренческим
убеждением, по которому тот, кто может орудовать мечом, и правит: ни­
каким княжеским титулом тут, по-моему, и не пахло, и чтобы предполо­
жение это не выглядело голословным, сошлюсь на два примера, один из
которых относится к пятому-шестому столетиям, то есть ко временам пер­
вой нашей государственности, первой Руси, основанной готскими князья­
ми на базе славянских племен и получившей в истории название Восточ­
ной Готии (о чем, кстати, в подробностях было рассказано в первой части

5той книги). Та Русь создавалась не по принципу «столбления»„ но на об­
щепринятых тогда основах государственности, хотя славянские племена
объединялись во многом и с помощью силы, но старшины племен не обез­
главливались и не было зафиксировано ни одного восстания против прав­
ления царя Эрманариха (или Германариха, если в современном написа­
нии); при царском Дворе было достаточно хорошо известно христианство
и даже многими исповедовалось, была известна и письменность, а при вну­
ке Эрманариха Виннитаре велась летопись, правда, писавшаяся латинским
шрифтом, из которой черпались и черпаются и ныне сведения об этом го­
сударственном образовании; Рюриковичи же, спустя почти четыре столе­
тия пришедшие на Русь (Восточная Готия, как известно, была стерта с
лица земли гуннами), объявившие себя князьями и попытавшиеся восста­
новить свою государственность в пределах той первой Руси,— Рюрикови­
чи, кормившиеся, как следует предположить, пиратством на Балтии и ве­
ровавшие только в силу меча, а мерилом человеческого достоинства счи­
тавшие воинскую доблесть (утверждение это основано на документах), не
только не были сколько-нибудь образованными, как подобало бы князьям,
прибывшим из «просвещенной» Европы к невежественным аборигенам, не
умевшим будто бы даже найти между собой лад, но и не владели ни ла­
тинской, ни славянской письменностью, хотя кириллица уже имела рас­
пространение и на славянский язык были переведены многие тексты из
Святого Писания; грамотность, как видно, считалась Рюриковичами не при­
ложимой ни к чему обузой, и стоило ли тратить на освоение ее силы и,
жизнь. И это — реальность, как увидим ниже, подкрепленная всем ходом
происходивших тогда исторических событий.
LXII
Когда народ, отчаявшийся найти согласие между родовыми община­
ми, решается призвать своих еще недавних поработителей в качестве ,ми­
ротворцев, властителей и вершителей судеб (еще и еще раз готов повто­
рить: во что трудно поверить и что, в сущности, является поработительным вымыслом, к какому бы народу ни прилагалась эта легенда), то
подобное событие, если бы оно вдруг состоялось на самом деле (унизи­
тельнейшее для призывавших и величайшее, или, вернее, неоценимое по
исторической значимости, для тех, кому выпала честь быть призванными),
не могло остаться незафиксированным если не летописно, то в каком-либо
ином памятнике истории, которым бы не только знаменовалась этапная
суть произошедших перемен в жизни народа, но и который бы стал знаком
неоспоримой, божественной почти легитимности на власть всех будущих
правителей данной' земли и данного народа. Рюриком или хотя бы его
последователями должны бы быть высечены на золотых скрижалях имена
старшин и названия племен, совершивших столь великое (и немыслимое)
деяние — пойти в добровольное к чужеземцам рабство; явление беспреце­
дентное и вряд ли возможное с любых точек зрения (разве только при
общем и всенародном безумии); однако мы не только не имеем этих скри­
жалей, но не имеем даже сколько-нибудь достоверного свидетельства, ко­
торое хотя бы намеком подтвердило факт подобного позорнейшего, конеч­
но же, для нас события; и не потому, что некие таинственные представи­
тели восточного славянства, дабы уничтожить следы позора нации,
выкрали и уничтожили сей важнейший документ; нет, ибо в действитель­
ности не существовало такого документа, который мог бы сегодня приот­
крыть нам хотя и горькую, но истину; дело в другом, а именно в том, что,
очевидно, не просто было состряпать задним числом такой документ, по
которому бы народ, да, целый народ предложил бы себя на своей земле
в рабство чужеземным правителям, а гоосто нас обманно заставили пове­
рить в сочиненную варяжскими правителями в свое оправдание легенду
о «призвании» и затем в течение столетий пресекали всякую попытку пе­
ресмотреть этот губительный, по существу смертельный для нас вымысел.
Но ложь, тем более касающаяся общественных отношений, не может до
скончания веков, как полагали, видимо, ее составители, оставаться в тай­
не; это не та вечная категория или, вернее, не тот неизменный закон, по
которому пребывает в покое (относительном, разумеется) неодушевлен­

ный, материальный мир, и рано или поздно, но приходит пора, когда на
смену иллюзорному восприятию жизни является жесткая действитель­
ность, прозревают личности, народы, континенты, и кумиры-угнетатели,
сзмовозложившие на себя святость богов и увенчавшие свои (в скорби по
недобору убиенных) лики золотыми небесными нимбами, — кумиры-угне­
татели предстают перед историей в истинном своем тираноком обличье.
Отсутствие хоть каких-либо документов, памятников или скрижалей о
столь знаменательном для варяжских поработителей и судьбоносно-пе­
чальном, порочащем славянство событии, каким подано в историографии
вышеназванное «призвание», можно объяснить двумя равнозначными (ес­
ли, конечно, подобное событие все же состоялось) по важности причинами:
либо полной и дикой безграмотностью, чем только лишний раз подтвержда­
ется княжеское самозванство пришлых варяжских правителей, либо же­
ланием скрыть от потомков ту изначальную жестокость, с какой «при­
званный» Рюрик принялся наводить порядок среди славянских племен.
Возможно, что одновременно было и то, и другое, ибо не только Рюрик,
но и Олег, Игорь, Святослав, Ольга да и Владимир, гордо именовавшиеся
князьями и Великими князьями, были, как подтверждается фактами исто­
рии, людьми не только безграмотными, но и не стремившимися овладеть
грамотой; ведь если судить по преданиям и легендам, на основании которых
Нестор составлял свою знаменитую «Повесть временных лет», то жизнь
и деятельность ранних Рюриковичей, сидевших на киевском престоле,
сплошь или почти сплошь состояла из подвигов, составлявших воинскую
славу Руси («столбить» славянские племена для дани й разбойно ходить
на соседние народы к берегам Каспия, Понта и на Царьград — чем же
не подвиг?); но что-то, однако, сдерживало варяжских воителей фиксиро­
вать для истории эти свои «подвиги» — либо опять же безграмотность,
благодаря или по причине которой мы и пребываем ныне с белыми пятна­
ми, или, если сказать сильнее, провальными дырами, в нашей истории, ли­
бо боязнь предстать (ведь понимали, что творили) в подлинном свете перед
потомками. Вообще вся наша история вплоть до княжения Святополка, то
есть до того времени, когда преподобные Антоний и Феодосий, поселив­
шись в пещерах под Киевом, основали Киевско-Печерскую лавру, знаме­
нитейшую тем, что в течение столетий она поставляла Руси святительские
кадры, представляет собой лишь перечень событий, записанных якобы с
некой народной памяти; и хотя грешно не доверять народной памяти, да­
же кощунственно, но в то же время нельзя не учитывать и так называ­
емого великокняжеского влияния, или воздействия, на эту память. Воп­
рос прост: кириллица была известна на Руси, еще до появления Аскольда
и Дира в Киеве действовали две православные церкви, а Ольге, как сви­
детельствует историк Соловьев, показывали переведенные на славянский
язык тексты Святого Писания, и естественно было бы предположить, что
такое культурное явление, как славянская письменность, не могло не при­
влечь внимания русофильствовавших (как явствует из источников) варяж­
ских владык, то есть рюриковического великокняжеского рода, чуть ли не
в первый же год «призвания» объявившего себя породненным с коренным
славянским людом. Но у них, как видно, были совсем другие интересы,
интересы «столбления» и разбойных походов, они писали историю не пе­
ром, как, скажем, Константин Багрянородный, а мечом, полагая воинскую
доблесть, а проще, убийства и грабежи, высшим идеалом жизни, а потому
и не нужна была им ни славянская, ни греческая грамота и они не держа­
ли при Дворе летописцев; явление это, я уже говорил, можно истолковать
двояко: или как невежество, безграмотность, или как стремление упря­
тать от глаз потомков свои жестокости и зверства, что и в первом, и во
втором случаях несовместимо с построением цивилизованной государст­
венности. То, что ни Рюрик, ни Олег, ни Игорь, ни Святослав, ни Ольга
не оставили письменных свидетельств своих деяний (при наличии кирил­
лицы, хотелось бы еще раз подчеркнуть),— факт неоспоримый в истории;
но есть и иные, можно сказать, косвенные доказательства, коими подтвер­
ждается версия о безграмотности киевских варяжских правителей, и од­
ним из таких доказательств может служить поход Олега на Царьград, ког­
да он в знак «столбления», о чем упоминалось выше, повесил свой щит
на вратах этого стольного града. Имевший возможность продиктовать лю­
бые условия мира осажденным в Царьграде византийским правителям,

Олег, однако, ограничивается лишь тем, что, получив богатейший откуп,
заключает устный, подчеркиваю, устный договор с Византией, и только
спустя три года составляется и скрепляется письменный. Конечно, по-раз­
ному можно истолковать это странное решение Олега, ибо куй железо,
пока горячо, и спустя даже год ситуация и для победителя, и для побеж­
денных может кардинально измениться, и киевский правитель не мог не
знать этого; можно также сказать, что Великий князь, прозванный в на­
роде Вещим, стремился к основательности и не хотел ничего предприни­
мать в спешке (хотя и против такого аргумента существует вполне убеди­
тельный контраргумент, то есть историческое свидетельство о том, что
в письменном тексте были всего лишь подтверждены устные договоренно­
сти); но с не меньшим основанием можно выдвинуть и такое предположе­
ние, что ни сам Олег, ни его "достославные варяжские дружинники не
могли по безграмотности ни составить, ни прочесть, если бы таковой был
составлен греками, письменный текст, и потому потребовалось три года,
чтобы на киевском великокняжеском подворье смогли справиться с этой
непосильной для них — ведь перо не меч, тут ухарством не возьмешь —■
задачей. Договор, как предполагал Карамзин, «мог быть написан на Гре­
ческом и Славянском языках», и предположение это основывалось на том,
что в Несторовой летописи приведен достоверный или почти достоверный
текст этого документа; но возможно, что Нестор воспользовался переводом
с греческого, поскольку в истории сохранился лишь оригинал греческого
текста и оказался утраченным (по славянской будто неряшливости, хотя —
как можно соединить «славянскую неряшливость» с царившими при ве­
ликокняжеском Дворе варяжскими порядками?) оригинал текста славян­
ского. С подобными же трудностями проходило и заключение Игорева
договора о добрососедстве, торговле и мире с Византией, текст которого
точно так же дошел до нас в летописном изложении; разумеется, оба эти
документа являются величайшей для нас исторической ценностью, но, к
сожалению, с них начинается и ими же и ограничивается историческая
достоверность (имеется в виду период правления ранних Рюриковичей),
исходящая не из чужеземных, а из отечественных источников; во всем
же остальном как и первый наш летописец Нестор, так и нынешние исто­
рики вынуждены обращаться лишь к греческим или арабским свидетель­
ствам либо к записанным в разные времена народным преданиям, сказам,
легендам; потому-то и блуждаем в догадках о достоверности или недосто­
верности «призвания», и непроясненным, то есть более чем непрояснен­
ным остается еще одно главнейшее не столько по части духовного обре­
тения (духовного реформаторства), сколько по части государственного
строительства, а точнее, обретения чудовищной византийской державности
событие российской, русской, славянской истории.
LXIII
Византийское паломничество Ольги и ее вступление в христианскую
веру было для того времени событием, конечно же, чрезвычайным; шаг,
сделанный ею в сторону византийской светско-церковной державности, был,
по существу, шагом России в тысячелетнее беспробудное крепостничество,
последствия которого оказались столь губительно драматическими для
русского народа, россиян, что и сегодня мы все еще не можем осознать,
или, вернее, понять, истинную причину выпавших на нашу долю страда­
ний. Усилия Ольги вполне можно назвать предтечей крещения Руси, и
тем горше сознавать, что в историографии нашей оно остается и сегодня
лишь обозначенным, что, дескать, да, было такое явление, но какими по­
дробностями оно сопровождалось и что закладывалось в его стержневую
основу — вместе с прахом усопшей рабы Божьей Елены,, как при отпе­
вании именовали Великую княгиню Ольгу, уже более десяти веков, так и
не огласившись, покоится под гробовой плитой. Не знаю, может, я оши­
баюсь, но у всякого текущего момента жизни есть историческая зависи­
мость, согласно которой совершаются деяния монархов и определяются
судьбы народов; конфликт пришлых варяжских правителей со славянским
людом, однажды возникнув и укоренившись (мы не должны забывать, что
семь столетий Рюриковичи терзали Русь своими великокняжескими раз­

борками с привлечением иноплеменных вояк, грабивших, разорявших го­
рода, веси и угонявших в полон мирян),— да, однажды возникнув и уко­
ренившись, не мог не приносить ежестолетние горькие плоды; каждая но­
вая власть с электронной почти точностью, если выразиться языком совре­
менных понятий, повторяет вариант византийской державности, обособ­
ляясь в своих дворцовых привилегиях и оставляя в заброшенности народ;
за собой правители закрепляют право реальной свободы действий, то есть
право на насилие, и милосердно разрешают народу пользоваться так на­
зываемой внутренней, духовной свободой (молись й аллилуйствуй, аллилуйствуй и молись, и — да воздастся тебе!); эпохальный результат этой
византийской державности налицо, однако мы и сегодня страшимся поста­
вить точный диагноз постигших нас социальных и нравственных бед, стра­
шимся представить, сколь же глубока и неразрывна связь времен и про­
думанных и непродуманных в устройстве государственной жизни дейст­
вий. Нет, нет и еще раз нет, мы не должны оставаться Иванами, не помня­
щими родства, как бы это родство ни подменялось доблестной историей
царствовавших у нас династий; России, русским людям, россиянам нужны
не изготовленные по западному образцу социально-нравственные оздоро­
вительные пилюли, а всенародное пробуждение к национальной истории,
к векам и эпохам, из глубин которых проистекают все перманентно насти­
гающие нас большие и малые беды. Нам говорят, что в русском народе
чуть ли не изначально живет некая судьбоносная тяга к православию, хотя,
насколько достоверно такое утверждение, никто с определенностью ска­
зать не может, поскольку ни тогда, ни теперь никто беспристрастно не ис­
следовал этот вопрос, а все ограничивалось лишь констатацией, что нетде на Руси ничего, что могло бы так центрировать вокруг себя жизнь про­
столюдинов, как центрируют ее церкви и храмы, и что народ будто бы
денно и нощно готов стоять в молитвенном бдении перед святыми в зо­
лотых окладах и ризах ликами, как если бы и в самом деле не от бедст­
венного положения, не от безысходности, а от избытка благодарственных
чувств за нищенскую, в сущности, жизнь валом валит воспеть осанну Гос­
поду; русских людей столетиями заверяют, будто православие явилось на
Русь как несказанная (на смену порочному язычеству) благодать, хотя в
чем, собственно, заключена эта благодать, остается и поныне загадкой,
ибо как народ пребывал в крепостничестве, так пребывает и сегодня, а ес­
ли в чем-то и можно было бы усмотреть благодеяния Церкви, то разве лишь
в принятой ею на себя роли отдушины, через которую отягченный нужда­
ми люд выпускает накопившиеся душевные тяготы. При таком рассмот­
рении истории, я понимаю, может возникнуть ощущение, будто статич­
ность как раз и есть тот провозглашенный динамизм жизни, в который все
мы продолжаем безоглядно верить, как в некое естественное или божест­
венное предначертание; так ли это или не так, я не собираюсь спорить ни
с философами, ни с теологами, ни тем более с политиками, привыкшими
в зависимости от нужд ссылаться то на одно, то на другое утверждение,
но хочу лишь заметить, что как в деяниях Церкви, основанных на консер­
ватизме понятий о мироустройстве, так и в деяниях властителей, опираю­
щихся на консерватизм насилия, и в покорстве народа, взрастающем на
консерватизме самосохранения, — что именно в этих основополагающих на­
чалах человеческого бытия заложено куда больше статики, чем динамизма,
не говоря уже о наличии так называемых вечных (духовных) ценностей.
Но в чем тогда совершенствование жизни, и разве она не совершенству­
ется, можно и так поставить вопрос. Да, совершенствуется, но, совершен­
ствуясь в добрых деяниях (что весьма и весьма сомнительно и спорно),
со стократным ускорением совершенствуется, или, вернее, ищет совершен­
ства, в деяниях разрушительных, деяниях зла, и, как показывают века,
власти предержащие достаточно преуспевают в усовершенствовании госу­
дарственных аппаратов насилия; наверное, правомерно будет сказать
здесь, что все исчерпавшие себя и неисчерпавшие нынешние формы госу­
дарственности, включая и республиканские, демократические,— все, все
основывались и будут, видимо, основываться на силовом и духовном при­
нуждении; об этом свидетельствует не только история, но в еще большей
степени современность, когда страны и народы, подойдя к очередной чер­
те обновления и робея переступить ее, торопятся оглянуться на далеко не
лучшее прошлое и, придавая древнейшим элитным демократиям — в ос-

новноэд греческой и римской — или, точнее, вкладывая, подчеркну, толь­
ко вкладывая в них расширительное толкование, будто отныне устанавли­
вается единый для всех закон жизни и что перед ним будут все равны, вос­
создают лишь отвергнутые уже народами системы несправедливости и зла,
в которых у кого деньги, богатство, у того и власть; патриции, демос, ра­
бы — нуждается ли сия сословность в толковании? Ольга, ездившая в Ви­
зантию не столько за крещением, сколько за державностью, бралась, по
сути, реформировать, то есть совершенствовать, варяжскую на славянской
земле власть; то, что должно было стать благом для великокняжеского
стола, отнюдь не обещало быть благом для народа, и если придерживаться
проясненной в веках истины, что из всех господств наивысшей формой
насилия является господство духовное, ибо ^способно наиболее выразитель­
но представать в личине святости, то стремление Ольги к подобного рода
господству действительно возвышает ее до пределов венценосной мудрости.
Но в таком случае следует констатировать, что в реальных деяниях киев­
ская Великая княгиня была совсем иным человеком и иной правительни­
цей, чем предстает в сложившемся для нас легендарном (благодаря процер­
ковно и провеликокняжески настроенным летописцам, начиная с первоис­
торика Руси Нестора) образе, в котором по крайней мере есть две неправды.
Во-первых, если Великая княгиня на самом деле искала в христианском
учении лишь возможность покаяться и умиротворить душу, то почему по
возвращении из Константинополя не отреклась от престола и не предалась
отшельническим, скажем так, поскольку монастырей в то время ни в Кие­
ве, ни на Руси не было (да могла бы и основать при желании), бдениям, и,
во-вторых, если пеклась о спасении души народа (в летописных источни­
ках проскальзывает и такая мысль), то почему и здесь не удосужилась ни
на какие благотворительные деяния? При ней не возводилось ни церквей,
ни часовен, где бы последовавший ее примеру простой люд мог приобщать­
ся к благу духовного умиротворения; по-прежнему чуждой для нее оста­
валась и благотворительность, она не простила древлян, хотя перед ними
и должна бы в первую очередь покаяться, не скостила им дань, как не
сделала послаблений и всем другим «застолбленным» за Киевом славян­
ским племенам, и не отпустила на волю ни одного раба даже из тех, что
были взяты ею еще при осаде Коростеня (и это при том, что первейшей
заповедью христианства, о чем неоднократно уже упоминалось здесь, и
что даже через толмача Ольга вполне могла усвоить, являлось признание
братства и равенства); более того, остается непроясненным, каким обра­
зом она отправляла православную обрядность, поднималась ли чуть свет
К заутрене, чтобы затем молитвенно и не менее трех часов сряду про­
стоять на холодном церковном полу, глядя на лики святых и внимая басу
священнослужителя, взлетавшему под купольный свод, не пропускала ли
обедни, вечерни и, главное, ходила ли в общую церковь или же, почувст­
вовав некую непристойность вместе с простолюдьем представать перед Гос­
подом, положила начало возведению фамильных (царских, княжеских,
"дворянских) на Руси церквей, повелев пристроить на великокняжеском
подворье церковный ко дворцу придел, в коем, пользуясь услугами грече­
ского духовного наставника, и отправляла свои христианские обязанно­
сти, — все эти подробности так и остались похороненными в веках, словно
их и не было вовсе, вернее, словно вступление в лоно Церкви и впрямь ни
*к чему не обязывало рабу Божью Елену, либо (что, возможно, ближе к ис­
тине) весь смысл христианства действительно сводился для Великой кня­
гини лишь к обретению могущественной византийской державности,
LXIV
И все же, несмотря на скудость сведений о событиях, увенчавших то,
в сущности, судьбоносное для нас время, когда вернувшаяся из Визан­
тии и не согнувшаяся под бременем нахлынувших на нее, как рок, неудач
Ольга была еще полна надежд и деятельности, диалог ее с сыном, приве­
денный Нестором в «Повести временных лет» (как бы ни грешил он вторичностью или третичностью, ибо записывался с чьих-то слов, вернее, чьейто не лишенной пристрастия памяти),— диалог этот способен во многом
приподнять завесу над временем, и чтобы не впасть в рассуждения, ког­

да очевидная правда может предстать лишь сомнительным правдоподоби­
ем, позволю себе обратиться непосредственно к Несторову и достаточно
осовремененному уже историком Соловьевым тексту. Ольга: «Я узнала
Бога и радуюсь; если ты узнаешь его, то также станешь радоваться». Свя­
тослав: «Как мне одному принять другой закон? Дружина станет над этим
смеяться». Ольга: «Если ты крестишься, то и все станут то же делать».
Наверное, в действительности все происходило сложнее, и ни Ольга, ни
Святослав не могли ограничиться этими хотя и емкими, но короткими реп­
ликами; перед нами лишь выжимка, если так можно выразиться, из тех
многочисленных бесед княгини-матери с сыном-наследником, в коих кня­
гиня-мать старалась, с одной стороны, показать преимущество христиан­
ской веры перед язычеством и раскрыть спасительное значение евангель­
ских истин, а с другой — растолковать суть державности, вернее, ту силу
духовного воздействия, сокрытую (как и во всех иных религиях) в право­
славном вероучении, которая, если с византийским умением приспособить
ее к нуждам трона, могла бы несказанно укрепить могущество варяжской
на славянских землях власти. Раздумывал ли сам Нестор над этими двумя
неотъемными от христианства (православия) ипостасями, или столпами
веры, на которых она либо изначально возводилась с прозорливостью в
глубь веков, либо с прозорливостью же, но позднее была приспособлена
венценосной ветвью человечества, жаждавшей обеспечить (да, возможно, и
обеспечившей) для себя бессмертие,— нельзя с точностью ни сказать, ни
даже предположить, хотя и есть к тому определенные предпосылки; но од­
но все же остается бесспорным, что владевшее Нестором желание (или
потребность) угодить варяжским правителям и столь же сильное (и есте­
ственное) желание не отступить от исторической правды, которая если и
не была ему до конца очевидной, то, во всяком случае, осознавалась им,—
что оба эти желания он смог достаточно умело сопрячь в приведенном сви­
детельстве. Словами «я узнала Бога и радуюсь» первоисторик Руси, по
сути, обосновал свое же не подкрепленное ничем утверждение, будто Оль­
га и в самом деле искала в христианстве лишь возможность умиротворить
душу (что аксиомой затем вошло в нашу историографию), а словами «ес­
ли ты крестишься, то все станут то же делать» до предела обнажил глу­
бинный замысел Ольги. Ведь для того, чтобы воплотить в жизнь идею дер­
жавности, требовалось как минимум окрестить всю тогдашнюю Киевскую
Русь, и Ольга, понимая это, но, главное, понимая, что без согласия и уча­
стия Святослава немыслимо даже приступать к осуществлению задуман­
ного, сразу же по возвращении из Константинополя обратилась с уве­
щеваниями к сыну. Однако усилия ее оказались тщетными. Воспитанный
ею же в традициях варяжской воинской доблести (тут, видимо, вновь уме­
стно вспомнить, как малолетнему, едва державшемуся в седле княжеско­
му отроку поручено было метнуть копье в сторону древлянского войска,
чтобы начать сечу), Святослав не хотел и слышать о христианстве; исто­
рики и летописцы объясняют столь решительный отказ разбойного князя
Руси воинскими наклонностями характера, жаждой свободы, успеха, сла­
вы, наконец, настроем дружины, всегда готовой к грабежам и насилию,
но, замечу, все было бы, наверное, слишком уж просто, если бы дейст­
вительно объяснялось только наклонностями и свойствами характера Свя­
тослава и его дружины. Намерениям и свершениям венценосцев всегда
сопутствуют обстоятельства, с которыми они так ли, иначе ли вынуждены
считаться, и под такими обстоятельствами обычно предполагают народ, ко­
торый либо поддерживает начинания правителей, либо противостоит им;
что ж, утверждение вроде бы бесспорное, на него и сегодня любят ссы­
латься историки и философы, игнорируя при этом, что против взбунтовав­
шихся простолюдинов из века в век традиционно применяются либо сила,
либо обольстительные и несбыточные посулы, безотказно, как успокои­
тельный наркотик, действовавшие и действующие на пространстве исто­
рии, и человечество не знает примера, когда бы средства эти" в руках пра­
вителей дали сбой; но конфликт Ольги с сыном имел совсем иную подо­
плеку, хотя народные массы, как это и происходит при любых дворцовых
смутах и противостояниях, достаточно широко были втянуты в него (в кон­
це концов ведь простолюдины во все века были только щитом и мечом в
руках тронных владык, и их, как и ныне, то призывали лечь костьми за
сохранность власти, то посылали сечь чужие, «вражьи», головы),— да,

конфликт матери-княгини с сыном-наследником имел совсем иную,
чем только противостояние народа и власти или внутридворцовые схватки
за трон, подоплеку, и его нельзя рассматривать (по крайней мере в рамках
нашей истории) лишь как повторяющееся звено в цепи переходящих из
столетия в столетие событий. Впервые на славянской земле вспыхнула
схватка двух идеологий, двух равно претендовавших на господство духов­
ных сил (между прочим, с тех пор мы только и делаем, что перетягиваем
канат, стремясь отыскать истину не там, где она лежит), представленных,
с одной стороны, набиравшим могущество христианством, овладевшим уже
почти полумиром и вышедшим (православной своей ветвью) в тысячелет­
ний так называемый миссионерский поход на славянство, а с другой —
языческим верованием, уже почти миновавшим пик владычества и рас­
цвета, но не собиравшимся еще сдавать позиций, и в этой бескровной вро­
де бы схватке равно претендовавших, повторюсь, на господство духовных
сил (поклоняться ли идолам, выдолбленным из пней, или иконным ликам,
поименованным святыми и явленными?) борьба шла, во всяком случае, на
первом этапе, не за расположение и поддержку народа, а за расположе­
ние и поддержку главных венценосных особ. Княжение Ольги так ли, ина­
че ли подвигалось к закату, тогда как Святослав с дружиной набирал си­
лу, и языческие иерархи, сплотясь вокруг молодого князя, склоняли на
его сторону народ, что в общем-то было нетрудно сделать, поскольку при­
везенные Ольгой греческие священники, чернорясники, как их называли
уже тогда, вольготно расхаживавшие по Киеву и по великокняжескому по­
дворью и вызывавшие неприятие своим чужеземным видом и говором,
вольно или невольно способствовали этому; крещением Ольга как бы отторг­
ла себя от народа, и на фоне этого отторжения как раз и происходила
смертная, если так можно выразиться, хотя будто и бескровная схватка за
господство двух — самобытной, от корневых основ, и привнесенной, то есть
навязывавшейся славянству.— духовных сил. Некоторые историки в своих
исследованиях утверждают, что язычество, в сущности, было обречено, что
оно-де не могло ничего значительного противопоставить христианскому уче­
нию; разумеется, если сопоставить эти два верования по заложенному в них
заряду государственности, заряду державности, то да, христианство имело
бесспорное, или, вернее, неоспоримое, преимущество перед язычеством, и
противодействие Святослава в данном случае лишь подтверждает версию
о том, что он вообще не имел понятия о государственности как об общест­
венном устройстве жизни и что все мысли и дела его были разбойньши
(что, кстати, кроме Ольги, можно отнести ко всем ранним Рюриковичам);
ведь заменялась не религия, нет, но за ширмой, или завесой, духовных
перемен должна была усовершенствоваться и укрепиться светская велико­
княжеская власть, и народ, то есть коренной славянский люд, «застолб­
ленный» киевскими правителями для дани,— народ, не знавший сути этсй
вроде бы идеологической (по видимой своей значимости) схватки за тор­
жество державности, но чувствовавший, что уготавливается для него ка­
кая-то новая кабала с помощью наехавших греческих чернорясников (да
простится мне это выражение, ибо оно — от духа и плоти народа), лишь
озирался на Святослава, лихо с дружиной уходившего в разбой к берегам
Каспия, на косогов, хазаров, вятичей, и столь же лихо, отягченный на­
грабленными «дарами», возвращавшегося в Киев. Великий замысел Ольги
терпел крах; терпел из одного лишь упрямства сына, и она, видя это, глу­
боко переживала свое поражение; если сказать образно, на нее наплывали
черные дни отторжения, одиночества, старости, и, внешне будто бы тихая,
спокойная, умиротворенная, она, по сути, была придавлена этими сложив­
шимися вокруг нее и ее замысла обстоятельствами, вершиной которых стал
так называемый болгарский поход Святослава, спровоцированный, кстати,
ловкими на подкупы и коварство византийскими императорами, сумевши­
ми ради несомненных своих выгод направить разбойный взгляд дерзкого
киевского правителя на придунайских и фракийских славян. Византия,
бесконечно воевавшая с персами, начала усиленно подвергаться набегам
арабских и болгарских разбойных орд.; особенно донимали империю фра­
кийские болгары, грозившие взятием и разграблением Константинополя,
и византийский император Никифор, сменивший на троне то ли импера­
тора Романа, то ли самого Константина Багрянородного (ведь византийщина вошла к нам и обилием дворцовых переворотов, когда правители,
4. «О ктябрь» № 3

забыв о народе, лишь смертно бьются за власть), снарядил в Киев тайное
посольство во главе с патрицием Калокиром, который должен был льсти­
выми увещеваниями, дарами, подкупом уговорить варяжского «барса»,
как прозывался уже тогда победитель ясов, косогов, хазар и вятичей киев­
ский князь Святослав, пойти на болгар и завоевать их. От обилия ли даров
(Калокир преподнес Святославу 15 континарий золота, что по тем мер­
кам представлялось несметным богатством) и склонности молодого князя
к подобного рода дерзостям, но, возможно, и от способностей самого Калокира, оказавшегося более чем удачливым дипломатом (из греческих
источников следует, что он не только сдружился со Святославом, но и, до­
верившись в своих сокровенных планах сесть на византийский престол,
просил его помочь в этом узурпаторском деле, которое, как следует все из
тех же греческих источников, то ли не имело успеха, то ли и вовсе не на­
чиналось),— не прошло и двух лет, как собранная Святославом дружина,
разбившись надвое, отправилась — пеше, берегом, и водой, через днепров­
ские пороги,— в свой долгосрочный и знаменитый, если судить по воин­
ским доблестям, по умению сражаться, убивать, грабить, болгарский по­
ход. Произошло это весной 967 года. Ольга со свитой, со всем великокня­
жеским Двором вышла проводить воинственного сына; на руках она дер­
жала младшего внука, Олега, старший, Ярополк, стоял рядом, одетый повеликокняжески (третьего и нелюбимого своего внука, будущего Великого
князя Владимира, рожденного от ключницы Малуши, она оставила на
подворье), и хотя не столь, может быть, важна для философского осмысле­
ния истории эта запомнившаяся Ольге картина о т п л ы т и я , в центре
которой на головной ладье под натянутым парусом стоял Святослав — бри­
тоголовый, вислоусый, с чубом, или хохлом, вернее, клочком оставленных
на макушке волос, ну точь-в-точь словно оживший запорожец, но ведь,
кроме информационного или статистического, скажем так, восприятия или
осознания совершающегося (да какой воинской доблестью можно оправ­
дать наемный поход?), есть еще нравственная, человеческая сторона в лю­
бом происходящем событии, и тяжелый, скорбный материнский взгляд,
каким Ольга провожала сына, способен куда больше любых статистик рас­
крыть глубину сиюминутно вершащегося исторического трагизма.

иш
Может быть, впервые за все время княжения Ольга почувствовала се­
бя неуютно в родном и опустевшем теперь для нее Киеве; она пребывала в
том состоянии, когда все обширнейшие интересы ее венценосной жизни
вдруг оказались как бы замкнутыми, зарешеченными в тесном простран­
стве неисполненных надежд и невостребованных возможностей, из кото­
рого она искала и не находила выхода; поднявшаяся было в своей госу­
дарственной прозорливости (хотя не следует забывать, на что была на­
правлена эта ее прозорливость) над эпохой разбойных «столблений», она
вдруг вновь очутилась на дне того же оврага, из которого так бурно на­
чала мысленное восхождение, и поскольку виной всему, как ей представ­
лялось, был ее сын — ее гордость, надежда и несчастье,— она чувствова­
ла себя словно бы дважды побитой: и как Великая княгиня, и как мать; и
тут естественно, наверное, будет предположить, что не тогда, когда по зо­
лотым ступеням схода спускалась в купель и когда ирония минуты и тра­
гизм и ;величие времени перекрывались мыслью о грядущей державности,
но именно теперь, в крахе и опустошенности, более всего нуждалась в ду­
шевном покое и умиротворении. Возможно, что в этом состоянии угнетен­
ности, вспомнив о спасительной сути христианского учения, Ольга иск­
ренне потянулась к вере, к Богу; но молитвенные бдения, из реальной ос­
новы которых и были позднее сочинены легенды о ее христианском под­
вижничестве, как бы усердно онаУни истязала свою плоть в них, вряд ли
могли принести ей желанное утешение; ведь сильные натуры смиряются,
только когда к ним является смерть, ибо она неумолима и неподвластна
в своих деяниях человеческой воле, тогда как разум, пока жив, ищет вы­
ход, но не в смирении, нет, а в деятельности, и таким выходом для Оль­
ги стали ее внуки. Она поняла, что только им может завещать свой неосу­
ществленный замысел, и не успели еще заместись, как говорят в народе,

следы от пеших и конных Святославовых воинов, как принялась за хри­
стианское воспитание наследных чад. Но занятие это не принесло ей ни
успеха, ни удовлетворения; и не потому, что под Киевом явились пече­
нежские полчища, как считают историки; думаю, все обстояло несколько
иначе, и печенеги — только внешняя сторона дела, тогда как неудача,
вновь постигшая Ольгу, имела другое и более обоснованное толкование.
Ведь в истории хорошо известно, что получилось из ее воспитательской
затеи,— безвольные, трусливые, но тщедушно-властолюбивые и жестокие
княжичи, которые, повзрослев и возмужав, не только не проявили хоть
какой-либо христианской благочестивости, но, напротив (чего Ольге, разу­
меется, уже не довелось увидеть и узнать), развязали друг с другом бра­
тоубийственную бойню, положив тем самым начало семисотлетней велико­
княжеской междоусобице, терзавшей Русь и не дававшей ей даже при са­
мых благоприятных условиях подняться с колен; да по-христиански ли:
Ярополк пошел против брата и убил его; Владимир, усилившись новонабранной варяжской дружиной, то есть чужеземными наемниками, двинул­
ся на Ярополка и с еще большей жестокостью умертвил его (обо всем этом
в подробностях будет еще рассказано во второй книге, когда речь пойдет
о Владимировом княжении и крещении Руси); есть предположение, что
братья, особенно Ярополк, повинны и, в гибели отца, Святослава, посколь­
ку могли, но не подали зазимовавшему у днепровских порогов отцу с
дружиной нужной помощи, а все — из соперничества за власть. Что ж,
можно понять Рюрика, Олега, Игоря, Святослава,, ибо разбойная страсть
их исходила, как поясняют историки, из язычества; но чем тогда объяснить
поступки воспитанных Ольгой княжичей, деяния которых столь же дале­
ки от христианских канонов, как и от примеров мужества и воинской до­
блести? Либо тем, что Великая княгиня, взявшаяся на основах религии
реформировать жизнь, не смогла донести до них истинную суть спаси­
тельного учения (за что-то же прославляют в веках христианскую Цер­
ковь), либо тем, что невольно передала им ту искаженную заданность (ис­
каженную по-византийски), какой пропиталась сама, будучи в Константи­
нополе, и в какой видела только опору державности, то есть силу, спо­
собную духовно порабощать люд; так ли, иначе ли, но с принятием пра­
вославия (христианства по-византийски) на Руси воцарились такие безу­
держные державность и крепостничество, что ее уже и не воспринимали
иначе, как страну казарм, военных парадов, церквей и молитвенных бде­
ний в них. Кому-то такая оценка может показаться жесткой и несправед­
ливой, на что позволительно будет ответить, что у каждого свой взгляд
и свой разум, да и спорить-то, собственно, не о чем, ибо история предо­
ставляет возможность привести и другие примеры, но — найдется ли хоть
что-либо, чем можно было бы оправдать тысячелетнее крепостное иго в
России, оправдать задавленность русских людей, россиян, и кто, судя по
нынешнему состоянию жизни (византийщина продолжается, она, как вид­
но, бессмертна для нас), осмелится назвать пройденный нами путь бла­
гом? Ольга ведала, что творила; в ее стремлении укрепить варяжскую
власть на «застолбленных» славянских землях не было стихийности, как не
было и в устройстве сиюминутных, если так можно выразиться, великокня­
жеских благ, и от нее нельзя отнять ни умения хозяйствовать (пусть и в
великокняжеском значении),, ни умения проявить семейные, материнские
чувства (как видим, вплоть до воспитания внуков); она была одинаково
одержима как в исполнении крупномасштабных, государственных замыс­
лов, так и в исполнении по ходу возникавших желаний, и все, что совер­
шено ею в этой ее одержимости,— все, все, как подтверждают века, полу­
чило трагическое (и не только для коренного славянского люда) развитие.
Говорят, что от великого до смешного один шаг; не знаю, так ли это в дей­
ствительности, и чего больше в этом изречении, шутливости или глубоко­
мыслия (в конце концов ведь и полководцы не прочь блеснуть остроуми­
ем), ибо ошибки венценосцев, как, впрочем, и общественных деятелей, бе­
рущихся время от времени реформировать жизнь, могут вызывать ехидный
восторг или злорадство лишь у клана столь же высокопоставленных пра­
вящих или рвущихся к рычагам власти особ, но не у народа; народу не до
злорадства, он получает в удел унижение, страдания, нищету, и потому
изреченное от духа власти несовместимо с мировосприятием простолюди­
нов. Ольга, названная в истории мудрой и бессмертной — д е н н и ц а и

л у н а с п а с е н и я , по выражению Нестора, — увидена и оценена тако­
вой не народом; она несла в себе тот же заряд тиранства, что и Рюрик, и
Иоанн Грозный, и Ленин, превзошедший всех по установлению двойного
стандарта, двойного подхода к российской государственности и националь­
ным интересам, и Сталин, сумевший за четвертьвековое правление ополо­
винить народонаселение страны, так что не от великого до смешного, а от
великого до трагического нет й полушага, а есть только знак равенства,
соединяющий эти два понятия в единое творимое венценосцами над людь­
ми зло. Оно одинаково страшно как в больших, так и в малых проявлениях,
то есть и по отношению к народу, и по отношению к судьбам самих дина­
стических персон, и если в оценках крещения Руси и византийской державности официальная историческая наука продолжает и сегодня с упор­
ством, достойным лучшего применения, утверждать, что, если бы не гре­
ки с их духовностью и не Рюриковичи с их якобы государственностью (чу­
жеземная суть да в славянскую оболочку), не было бы, дескать, и Рос­
сии, то происходит это лишь оттого, что ни Церковь, ни светская элитная
публика, гордящаяся своей родовитостью и ею же подавляющая просто­
людинов, предварительно отняв у них силой и крепостничеством их само­
бытность, — что ни Церковь, ни светская элитная публика не намерены
признавать за собой никакой вины перед коренным славянским людом, тем
более принести ему (если каноны христианства для всех так для всех!)
покаяние. Ведь судьба у России, русских людей, россиян могла быть со­
вершенно иной, если бы Рюриковичи, да, именно Рюриковичи, как ран­
ние, так и позднейшие, вместо развязанной на столетия междоусобицы, в
которой гибли сами и губили народ, реально и в единстве с коренным лю­
дом занялись обустройством жизни на захваченных славянских землях.
История свидетельствует, что после нашествий гуннов и аваров и до по­
явления татаро-монгольских орд никто серьезно не терзал и не захваты­
вал Русь, и она как бы за перенесенное уже разорение получила более чем
двухсотлетнюю, разделенную на два периода передышку, один из кото­
рых выпал на время княжения ранних Рюриковичей, то есть Рюриковичей,
пребывавших в язычестве, а другой — на княживших уже вслед за Ольгой
и Владимиром, то есть бывших во Христовой вере; и в первом, и во вто­
ром случаях от экспансии с Запада, от поднятых еще Карлом Великим на
славянство германских племен защищали нас предки нынешних поляков,
чехов, словаков, сербов, хорватов (опосредованно, разумеется, ибо защищали-то они свои земли), а от экспансий с Востока сначала прикрывали ха­
зары, около ста лет сдерживавшие напор печенегов, а затем печенеги вста­
ли против половцев, стремившихся из азиатской тесноты к новым землям,
и таким образом Киевская (Рюриковическая) Русь, заслоненная с двух
сторон от крупных разорительных нашествий, вполне могла бы преобра­
зиться в спокойное, процветающее государство. Но — у Рюриковичейязычников, если присмотреться к фактам истории, не хватало государст­
венного мышления, они поклонялись мечу и полагали, что «столблениями»
и разбоем можно жить вечно, а у Рюриковичей-христиан, приобщивших­
ся к византийской державности, силы и помыслы уходили на междоусоб­
ные схватки за власть, так что вряд ли между Рюриковичами-язычниками
и Рюриковичами-христианами можно провести четкую разделяющую чер­
ту. Вот такими по стержневой сути предстают перед нами прожитые и под
Рюриковичами, и под Романовыми, и под большевиками столетия, и как
щи горько, как ни прискорбно сознавать, что перед лицом окружающего
нас хищнического мира мы по доброте и доверчивости оказались столь без­
защитными (ведь нас и сегодня только за то, что мы есть, занимаем про­
странство и хотим жить, как все, по-человечески, готовы стереть с лика
Земли), но в конце концов либо история чему-то научит нас, либо, как
предрекают (и на что нацелена деятельность многих нынешних воротил
Запада), нас и в самом деле может постичь участь Карфагена и Византии.
LXVI
Как сель, устремляющийся с гор в низину,— сломив сопротивление
хазар и окончательно разгромив их, печенежские орды хлынули в придне­
провские степи. Они явились под Киевом неожиданно, когда ни Святосла­

ва, ни воеводы Претича с дружиной, оставленного оборонять стольный
град, не было в нем (возможно, что по распоряжению Ольги сей воевода
ходил к «застолбленным» славянским племенам за данью); только одни
могучие крепостные стены, как сочувственно написал первоисторик Ру­
си в «Повести временных лет», могли защитить Великую княгиню и ки­
евлян от свирепых азиатских варваров. Само по себе это событие хорошо
известно в истории, о нем всесторонне рассказано во многих исторических
и литературных трудах, и, думаю, нет нужды здесь обращаться к под­
робностям осады и к хитрости и мужеству воеводы Претича, сумевшего
вывезти на лодках из окруженного Киева Ольгу с внуками и обмануть пе­
ченежского князя, выдав себя и свою дружину за передовой отряд спе­
шившего будто бы к стольному граду Святославова войска; текущая
жизнь во все времена изобиловала (как изобилует и сегодня) и героями,
и предателями, действующими либо в своих, либо в чьих-то еще более ко­
рыстных интересах, и если опираться только на подобные эпизоды, сколь
бы красочными, патриотичными или мрачными, унижающими националь­
ное достоинство они ни были, и не соотносить их как листву и ветви со
стволом, на котором держится и воссоздается величественная и трагиче­
ская крона жизни, то можно настолько раствориться в мелочах прошедших
веков, что человеческое бытие и в самом деле покажется некой непред­
сказуемой стихией, в которой личности, народы, государства, подгоняемые
лишь инстинктами выживания и обогащения, мечутся по миру в поисках
благ, щедро поливая землю чужой и своей кровью. Возможно, что изна­
чально все так и было; но, как показывает историческая и нынешняя дей­
ствительность, за видимостью стихии венценосным кланом давно уже воз­
ведены пульты управления, иначе — не буйствовали бы народы, не вста­
вали бы в смертной схватке друг на друга, кидаясь искать правду не в
хищнических законах бытия, в коих она заключена и коими до предела
уже наводнен мир, а в истреблении таких же, как сами, ни в чем не по­
винных простолюдинов. Печенеги, что ж, пришли и ушли, от них можно
защититься (хотя официальная историография именно в подобных наше­
ствиях видит главную причину наших неисчислимых бедствий), но визан­
тийская державность явилась к нам на волне духовной экспансии, и от нее,
как показало время, нет укрытия; она словно гробовой плитой придави­
ла русских людей, россиян, все наши исконные восточнославянские зем­
ли, и тяжесть этой плиты столь велика (с наслоениями новых и новых чу­
жеродных привнесений), что уже с высоких трибун раздаются голоса, что
русского народа как такового вроде бы и не было вовсе, что он не успелде еще оформиться в нацию и что — о чем, собственно, речь? Византий­
ская державность, возникшая как симбиоз светского (азиатского) и цер­
ковного абсолютизма и, как колосс, стоящая и ныне на тех же столпах,—
вот зло; оно — не печенеги, не половцы и не татаро-монголы, чье трех­
сотлетнее иго блекнет в сравнении с тысячелетним крепостничеством, и
потому, мне кажется, во сто крат важнее обратиться к истокам именно это­
го зла, которое и сегодня, как дамоклов меч, нависает над нами (что, соб­
ственно, и пытаюсь сделать, работая над историческим трудом), чем к вы­
игрышным с точки зрения событийности и обрисовки персон: сюжетам
сеч, осад, венценосных коварств и дворцовых переворотов. Святослав хо­
тя и запоздало, но все же явился с войском в Киев и прогнал «в степь»,
как сказано у Нестора, незваных печенегов; состоялось ли при этом сра­
жение или нет, история не дает точного ответа, как остается невыяснен­
ным, в какую «степь» были прогнаны печенеги, ибо, осев на днепровских
порогах (да кто же, как не Святослав, пропустил их туда), они более сто­
летия разбойно терзали и Русь, и угров, и придунайских славян и даже
вторгались в пределы Византийской империи, а затем едва ли не по нау­
щению из Константинополя, как полагает Карамзин, схватили и самого
Святослава и отсекли ему голову; но меня в данном случае интересует
не эта по-своему важная и подлежащая исследованию фактура, но те не
зафиксированные никем разговоры или споры, которые, как только пече­
неги были отогнаны от Киева, вспыхнули (я бы добавил, с новой силой)
между Великой княгиней и сыном и в которых затрагивался, по существу,
самый судьбоносный вопрос для будущего России. Возможно, что, желая
иметь поддержку, Ольга приглашала в тронный зал Святославовых сыно­
вей Ярополка, Олега, Владимира и разговоры или споры обретали семей­

ный характер. Великая княгиня, чтобы удержать утекавшую уже из ее
рук власть, усаживалась на троне, на котором до нее восседали Олег и
Игорь, а после нее Ярополк, умертвивший Олега, и Владимир, с хладно­
кровием наблюдавший (с высоты этого великокняжеского места), как за­
калывали в дверях пришедшего Ярополка,— Великая княгиня вновь и
вновь приступала с увещеваниями к сыну, чтобы остепенился и обернул­
ся бы ликом к своей земле, а не оставлял ее на растерзание степным вар­
варам. У нее достаточно было обид и гнева на сына, и с прямотой ли, с
какой привыкла действовать за время княжения и что ставило ее как пра­
вительницу в ряд людей твердых и решительных, с дворцово-утонченным
ли коварством, усвоенным ею от Константина Багрянородного и Полиевкта,
олицетворявших собой ту самую безграничную державность, в какой хо­
телось, во-первых, ей самой править и жить и, во-вторых, чтобы правил
и жил весь последующий рюриковический династический (варяжский на
Руси) род, — с прямотой ли, с дворцово-утонченным ли коварством (что, ви­
димо, не могло развратно не подействовать на внуков), но Ольга стреми­
лась лишь к одному, чтобы Святослав, поняв силу духовного воздействия
на массы простолюдинов, заложенную в христианстве, принял крещение
и уже не воинской доблестью и не на.основе «столбления», а на началах
всеобъемлющей и всеохватной веры, то есть на примере построения цар­
ства Божьего — вечные пастыри, вечная паства, — взяться укреплять трон.
Убранство залов константинопольского императорского дворца, золотолив­
невое оформление храмов, литой из золота столик, за который была при­
глашена императором и императрицей, золотые ступени схода в купель и
золотой поднос с бриллиантовыми вкраплениями — все это, парадно пред­
ставлявшее могущество державной власти, было живо в ее памяти, и,
возможно, в какое-то мгновение, когда Ольга, не находя, чем бы еще прив­
лечь внимание сына, начинала с новыми будто подробностями, то есть не
без явных преувеличений, рассказывать о своих константинопольских впе­
чатлениях, в глазах Святослава появлялось оживление, но не от желания
воссоздать у себя в Киеве подобное для Великих князей благоденствие,
а от возможности разбойно завладеть сим сказочным богатством (да и не
з этих ли беседах зародилась в уме его идея двинуться из Болгарии в по­
ход на Константинополь и вообще вытеснить греков в Азию, что и осу­
ществил бы, если бы сместивший Никифора на византийском престоле
Иоанн Цимиский не преградил ему путь). Я не думаю, что настойчи­
вость Ольги и упорство Святослава можно было объяснить лишь столк­
новением двух венценосных характеров; в их лице, в сущности, столкну­
лись две на российской земле эпохи, но не на уровне народов, как это при­
нято полагать в исторической науке, то есть не с участием людских масс,
которые, как и теперь, пребывали бесправными в любых судьбоносных
для себя деяниях, а на уровне властителей, всегда, во все времена считав­
шихся лишь со своими интересами и интересами тронов (что, впрочем, на
примере Святослава и Ольги более чем очевидно) и привыкших, как гово­
рят в народе, драть с простолюдинов и шкуру, и шерсть. «Страна завое­
ванная всегда кажется приятною завоевателю »,— замечает Н. М. Карам­
зин, обращаясь к образу Святослава. Один из выдающихся российских ис­
ториков хотел, видимо, хоть как-то оправдать столь странное поведение
киевского князя, который отчего-то не хотел править в своей стране (а ведь
тоже завоевана, но разве что не им) и очень хотел царствовать в другой,
из которой, однако, был изгнан не одним лишь войском Иоанна Цимиского, а всем объединившимся простым и житым людом; но если чем-то и
можно было бы не оправдать, нет, а лишь объяснить это и в самом деле
вроде бы странное явление, то тем только, что и в Киевской Руси, и в полю­
бившейся Болгарии народ одинаково был чужд ему (да не симптоматично ли
и не зеркально ли по отношению ко всем правившим нами варяжским
князьям?); как в Киеве, так и в Переяславце Дунайском, где облюбовал
свою болгарскую столицу, вся государственность для Святослава начина­
лась и завершалась кругом потребностей своих и дружины, он позволял
присвоить себе все, на что падал глаз; провозгласив себя царем Болгарии,
он не знал ни ее границ, до каких пределов они простирались, ни числен­
ности ее народонаселения, ни традиций, ни нужд простолюдинов; свобода
действий, особенно действий воинских, теплый климат, обилие плодов, жи­
вость торговли и разнообразие товаров, прибывавших из Азии и Европы, на­

конец, непосредственная близость к просвещенному и процветавшему, как
это казалось ему, миру — все это, может быть, и не осознававшееся в го­
сударственной значимости, но вполне удовлетворявшее его в узкоразбой­
ном варяжском восприятии жизни, как раз и привлекало Святослава, и
придавало ощущение полноты или, вернее, наполненности, его венценос­
ному бытию; он думал не о будущем, как Ольга, но о сиюминутном удов­
летворении потребностей и потому в упорстве своем не мог уступить ма­
тери.
LXVII
Смерть — явление всегда неординарное, особенно если из жизни ухо­
дят монарх или его великие царедворцы; тела их предаются земле, но дух
тиранства, обогащенный искусством злодеяний, продолжает витать над
«осиротевшим» простым людом, привыкшим (от безысходного существо­
вания) дорожить даже теми крохами кабального бытия, какие даруются ему
от древа власти; и люд этот из страха перед еще худшим будущим готов
оплакать любого очередного своего притеснителя и губителя. Великую кня­
гиню Ольгу вроде бы нельзя отнести к подобного рода правителям, ибо
«предание нарекло ее Хитрою, Церковь — Святою, история— Мудрою»,
а «сын, внуки и благодарный народ оплакали ея кончину». Оценка исто­
рика, конечно, только оценка, а не достоверное свидетельство, но в дан­
ном случае она недалека от истины; да, народ скорбил, власти оказывали
покойной пышные почести, а грядущее представало в тумане, поскольку
со смертью правителей современникам их обычно кажется, что разрыва-,
ется связь времен и что у них никогда уже не будет того «благоденствия»,
в каком рождались, мучились, жили и умирали; и лишь с прошествием де­
сятилетий или столетий, когда раздвинется, наконец, завеса обмана и об­
нажится суть совершенных дел, перед холодным взором потомков пред­
станет уже иная трагичность, соизмеряющаяся не с сиюминутным течени­
ем жизни, но с роковым для народа, страны ходом истории. Что это, объ­
ективная закономерность, от которой некуда деться, или ротозейство, испокон преследующее нас, — не знаю, не знаю; ведь и двадцатое столетие
отметилось такими же явлениями — всенародной скорбью по кончине Ле­
нина, затем Сталина, и люди в ужасе вопрошали, как им теперь жить без
вождей. Подобный обман может порождаться лишь сокрытием от народа
направленных против него намерений, и, видимо, точно так же, как мы
не смогли разгадать суть новейшей идеологии закрепощения, то есть идео­
логии коммунизма (кто, к чему и для чего взялся вести нас), так и нашим
предкам не по силам было познать значение готовившегося Ольгой и осу­
ществленного позднее Владимиром духовного обновления. Где, где, а во
дворцах (в династической замкнутости) умеют сохранять тайны; возмож­
но, что и о державности Ольга говорила как о великом для народа благе,
а всеобщее крещение связывалось ею (но, главное, Церковью во все по­
следующие времена) с обретением этого именно блага, а потому и деятель­
ность, и кончина сей первой на Руси «христианской подвижницы» получи­
ли в истории столь тронноугодническое толкование. Ольга умерла неожи­
данно, и хотя смерть ее была быстротечной, но, думаю, не легкой, а про­
текала в тяжелых душевных мучениях. Нестор в «Повести временных
лет» сообщает, что случилось это на четвертый день после разговора с
сыном, произошедшего в тронном зале в присутствии бояр и молодых кня­
жичей, стоявших рядом с восседавшей на троне Великой княгиней. Свято­
слав заявил, что намерен вновь отправиться в Болгарию, что там-де его
царство и что ему краше жить в Переяславце, чем в Киеве, на что Ольга
раздраженно ответила: «Погреби меня и тогда иди, куда хочешь» — и за­
тем, поднявшись, ушла в опочивальню, где и скончалась, не выходя из
нее. Ни Нестор, ни последующие историки, имевшие перед собой вместо
свидетельства очевидца этот, по существу, двухрепличный да и воспро­
изведенный по некой будто народной памяти диалог, не обвинили впря­
мую Святослава в смерти матери (хотя убийство словом или поступком —
такое же злодеяние, как и убийство мечом); мотивом такой осторожности
может служить лишь желание, с одной стороны, пощадить историческую
репутацию отважного (разбойного) князя, а с другой — не столько даже
репутацию князя, сколько — чувства ревнителей отечественной воинской

доблести; однако правда есть правда или, вернее, вина есть вина, и она
должна быть одинаково неотъемлемой как от простолюдина, так и от вен­
ценосной особы. Возможно, что и сам Святослав достаточно сознавал вину
и не отказал матери в просьбе похоронить ее по христианскому обряду. Со­
бытие это, надо полагать, явилось не рядовым как для великокняжеского
Двора, так и для всего Киева, и если повнимательней присмотреться к об­
стоятельствам того времени, к тем антихристианским настроениям, кото­
рые вызваны были, во-первых, Ольгиным крещением и наплывом грече­
ских священнослужителей, вольготно, как у себя в Константинополе, рас­
хаживавших по Киеву и великокняжескому подворью, и, во-вторых, уси­
лением язычества в связи с упорством Святослава, взявшего сторону тра­
диционного верования, — если присмотреться к этим державшим стольный
град в напряжении обстоятельствам, то нетрудно прийти к выводу, что и
смертью своей Великая княгиня продолжала продвигать к цели начатое
ею великое реформаторство власти. Ее соборовали как рабу Божью Еле­
ну, затем тело для отпевания перенесли в ту самую церковь на площади
перед подворьем, в которой еще до поездки в Византию она отстояла пер­
вую свою заутреню и где службы велись не только на греческом, но и на
славянском языке (по переведенным с греческого текстам Священного Пи­
сания). Обилие горевших свечей — перед алтарем, иконостасом и в скре­
щенных на груди руках покойной Великой княгини, траурно-торжественное
одеяние греков-священнослужителей, столь старательно исполнявших об­
ряд отпевания, словно за спинами их или над ними и в самом деле витало
не позволявшее ни упустить, ни исказить ничего око Господа, голос читав­
шего евангельский текст, возносившийся под купол церкви, лики святых и
крест с распятьем, словно бы нависавший над покойной,— все это, чуж­
дое Святославу, как и большинству из тех, кто впервые был в церкви на
подобном обряде, производило впечатление, будто совершалось Даже не
таинство приобщения к Богу, но к чему-то еще более вечному, что доступ­
но лишь христианам, то есть людям, вступившим в лоно Церкви. Таким
ли образом происходившее затрагивало Святослава, или как воин и убеж­
денный в своей правоте человек (в силе и правоте меча),— как можно
предположить из последующих его действий (чуть ли не на следующий
день он приступил к дележу между сыновьями своего великокняжеского
наследства — кого и на какой стол посадить княжить, а дружине велел со­
бираться в поход), он оставался равнодушным, а если обратиться к преда­
ниям о христианском подвижничестве Ольги и ее христианских похоронах,
то смысл их можно свести лишь к тому, что сына будто и вовсе у Великой
княгини не было, а были только внуки, искренне оплакивавшие ее и зали­
вавшие ее гроб слезами. Из церкви похоронная процессия двинулась к
Днепру, где еще самой Ольгой было избрано место для вечного успокое­
ния (и где позднее разрослось варяжско-христианское кладбище), гроб с
телом покойной и крышку несли дружинники воеводы Претича, которые
в свое время сумели на лодках вызволить ее с внуками из осажденного пе­
ченегами Киева, открывал же шествие грек-епископ с иконой, как бы про­
кладывая дорогу в вечность, за ним священники из греков же несли крест,
который предстояло установить на могиле, и уже за крестом, гробом и
крышкой шагал Святослав с Ярополком и Олегом по бокам (будущий Ве­
ликий князь Владимир шел чуть позади, держась матери, Малуши, вызван­
ной из деревни Бутутино, куда в свое время упрятала ее Ольга и где позд­
нее в знак этого заточения Владимир возведет церковь Пресвятой Богоро­
дицы), и завершала процессию знатная и незнатная придворная челядь,
которой (по привязанности их к Ольге и отношению Великой княгини к
ним) было о чем сожалеть и печалиться. Киевляне, вышедшие почти всем
городом проводить в последний путь Великую княгиню, вслед за процес­
сией поднялись к месту похорон; полукольцом окружив могилу (как неког­
да древляне, созванные Ольгой на тризну по убиенному Игорю), люди
стояли скорее в глубоком молчании, чем в глубокой, как повествуется в
летописях, скорби; головы их были обнажены, и ветерок, по-весеннему сы­
рой, свежий и ласковый, налетавший с почти морского простора Днепра,
налившегося талыми водами, обдувал их лица и шевелил, как суховеи ше­
велят по осени хлебные нивы, их волосы. Можно бесконечно спорить, на­
сколько смерть примиряет или не примиряет людей и приложимо ли это
утверждение только к тем, кто приобщается к вечности, оставляя на земле

зло и вражду, или и к тем, у кого остается эстафета жизни верховодить или
гнуть спину (всякая напряженность бытия есть только напряженность в
противостоянии народа и власти),— истина вряд ли прояснится, ибо между
минутным прозрением, то есть осознанием ее, и извечным ходом истории
нет и не может быть ни параллели, ни равенства; мир, идущий по хищ­
нической тропе, жесток и неумолим, и душевное расслабление в нем, как
показывают века, особенно если дело касается народов, неизбежно обора­
чивается для них рабством, крепостничеством, экономической и нравствен­
ной кабалой. Но что говорить о тех временах, когда даже нынешний уро­
вень просвещенности не позволяет нам понять этой простой истины, и мы
вновь и вновь выходим оплакать наших притеснителей и принимаемся ва­
ять их лики и торсы из гранита и мрамора. Чуть поодаль, особняком, слов­
но желая особо подчеркнуть свою приверженность к языческой вере, ря­
дами стояли пешие и конные Святославовы дружинники; щиты их, коль­
чуги, мечи и шлемы, как золотые ризы икон при свечном освещении, пе­
реливались бликами в лучах поднимавшегося к зениту весеннего солнца;
они казались гордостью, силой, то есть тем механизмом власти, каким и
ныне воспринимаются любые воинские скопления, и в минуту этого их ве­
личия трудно было предположить, что все или почти все они, вдохновлен­
ные Святославом, полягут костьми в сечах на придунайской и фракийской
земле. Ратные люди Претича опускали гроб в могилу, греческие священ­
ники продолжали воздавать молитвы Господу, и выделявшаяся во всем
этом траурном торжестве могучая фигура Святослава с пучком волос на
бритой голове олицетворяла собой не торжество жизни, нет, а торжество
власти, торжество того произвола венценосцев, какой ни язычеству, ни
христианству с его канонами справедливости, равенства и всеобщего брат­
ства так и доныне не удалось остановить.
Конец первой книги

Арсений

ездомное

КОНЕЦКИЙ

время

Поклонение волхвов
Все, что было во мне смещено и разъято,
Для внимательной вечности памятью свято,
И бездомное время блуждает в проломе,
Где склоняется вол над младенцем в соломе.
В голове у меня дотлевает Держава,
А на пыльных губах проступает отрава,
И холодное солнце заходит за спину,
Проржавевшие тени вонзая в рябину.
Только скоро ли рваные скинет обноски
Сумасшедшая осень на мерзлые доски
Опрокинутого пьяным ветром забора,
Забывая про скрежет стального затвора?
Но тоска обживет скоростное жилище,
Механический тополь врастет в пепелище,
И заемной любовью продлится похмелье,
И сова залетит в городское ущелье.
Но, пока я сгораю в бессонной оправе,
Будут теплиться искры в истлевшей Державе,
И никто не заметит отсутствия, кроме
Золотого снежка и младенца в соломе...

Мертвое море
Спадающей туфельки спелый фисташковый стук,
Большими глазами раскосой роскошной косули
Безумно глядишь... Это знойные ветры надули
Соль Мертвого моря в излучины вскинутых рук.
Ты — ангел библейский! — на пепельных

крыльях ресниц

Влетаешь в меня, опаляя медлительной лаской.
Отметы отцов проступают пунцовою краской —
Родимыми пятнами райских полуночных птиц.
И нас поднимает над временем звездный прибой,
И стан твой слабеет, и стан твой немеет в упоре,
И нас омывает воскресшее Мертвое море,
Как два треугольника древних срастив меж собой.

$

Бездомное время
\

Из пустоты
Я с уходящей нежностью на «ты »:
Прощай! Теперь не разминуться с ложью.
Мы вечность вновь продлим чужою дрожью,
Но нам уже не сдвинуть пустоты.
Я прогорел, я вывернут, я смят
Холодной сталью набежавшей ночи,
Но поцелуем не спастись от корчи,
От злобной стайки ласковых совят.
Они расселись по моим плечам,
Они кричат и просятся в глазницы,
И черным пухом тычутся в ключицы
С завистливой любовью к мелочам.
Они живут во мне: из пустоты,
Извне, из ниоткуда нет укора,
Во мне самом расшатана опора,
И на воротах мертвые кресты.
Я покидаю ненавистный дом,
Я стать хочу дыханием/ ознобом,
Ночной пыльцою в зрении особом,
Твоей любовью за руку ведом...

Вторжение
Золотистым головокруженьем
С тихой осенью венчаны мы,
Но открыто ненастным вторженьем
Настоящее имя зимы.

Фонари пробуждаются в восемь,
Страх выцеживая из вен —
Зеркала разлетаются оземь,
Это осень не терпит измен.

Это белая кровь полнолуний
На растопленном насте любви,
Это выстрелы
душных петуний,
Это судороги твои.

Неизвестность оставь нелюбившим,
Мне ль не знать,
что в последней весне
Растворюсь я себе не простившим
Неизменные встречи во сне.

Я люблю тебя в имени новом,
Новым отсветом падая в ночь,
Но ни кровью, ни болью, ни словом
Я уже не сумею помочь.

Заплатить мне придется с лихвою
За ночные вторженья свои,
За вдохнувшие терпкую хвою
Руки вскинутые твои.~

Повесть
Уходят дни порожняком,
И версты стелются под ноги,
А в горле остывает ком
Продутой ветерком тревоги.
Но, сколько глину ни меси,
Все та же осень под ногами
Да швы лоскутные Руси
Распороты товарняками.
Не залатать ночных прорех,
И звезды сыпятся с откоса,

И пуст расколотый орех,
И отсырела папироса.
Надвинув небо набекрень,
Вдыхаю ветреную повесть,
И посвист пьяных деревень
Разбойную тревожит совесть.
Да только спятившую ночь
Не обойти на поворотах,
И я проваливаю прочь,
Кресты не ставя на воротах.

Юр и й

БУЙДА

Р а с с к а з ы
СИНИЕ ГУБЫ

Д

орога к школе вела через немецкое кладбище. Можно было, конечно,
избрать и другой путь — булыжной мостовой, отделенной от железнонодорожного полотна невысокой оградой, сваренной из стальных балок,—
и тогда кладбище оставалось по левую руку, за выстроившимися в ряд
двухэтажными домиками, напоминая о себе всепроникающим запахом туи
и закрывающими полнеба темно-зелеными облаками каштановых крон.
В церквушке на другой стороне кладбища размещалась школьная мастер­
ская, куда мы бегали мимо черных и серых стел с надписями на чужом
язы ке.. Часть кладбища занял школьный стадион, для чего пришлось уб­
рать несколько десятков мраморных надгробий, которые много лет лежали
грудой у стены кирпичного тира, пока их не вывезли предприимчивые ли­
товцы (эти мраморы с затертыми надписями и сегодня можно увидеть на
кладбищах от Клайпеды до Мариамполя). Знатоки переселенческого
фольклора, захваченные историями о грандиозных подземных ходах, тя­
нувшихся до самого Берлина, утверждали, что в могилах и семейных скле­
пах, в которых наш завхоз хранил мел, ведра и метлы, немцы перед де­
портацией попрятали несметные сокровища — драгоценную майсенскую
посуду, золотые цепи и монеты, волшебные книги и планы подземелий.
Люди, которые с детства пользовались унитазами, не могли не быть бо­
гатыми. Копая огороды, переселенцы изредка натыкались на десяток та­
релок или дюжину вилок, спрятанных немцами перед депортацией; когда
бульдозерами стали разравнивать луг неподалеку от старой кирхи, тор­
чавшей на центральной площади, на поверхность вывернули россыпи алю­
миниевых и медных монет: когда-то здесь был банк, его разбомбили нале­
тавшие с Борнхольма американцы...
Все эти случаи лишь укрепляли веру в то, что где-то — надо только
хорошенько поискать — зарыты настоящие сокровища, предвестниками
которых служили все эти тарелки, вилки, россыпи алюминиевой мелочи.
Кладоискатели по ночам (тогда на немецком кладбище хоронили своих,
переселенцев, и появление там человека с киркой было кощунством) ко­
выряли стены склепов, сдвигали надгробия и толстые мраморные кресты.
Много раз пытались они оттащить в сторону и огромную, два на пять мет­
ров, серую гранитную плиту, поверху заросшую лишайником и мхом,—
но лишь обкололи углы. Считалось, что под нею — братская могила. Ни­
кто, однако, не удосужился прочесть надпись, покрытую мхом, только в
одном месте соскребли лишайник и кое-как разобрали дату — 1761 год.
В те времена о существовании Восточной Пруссии знали лишь потому, что
черниговские и рязанские парни гибли на топких лугах под Гросс-Егерсдорфом от пуль пехотинцев Левальда (а спустя сто восемьдесят четыре
года здесь прошли танки моего отца).
Тем летом мне купили фотоаппарат, а моему другу — все, что необ­
ходимо для проявки пленки и печатанья фотографий. Несколько недель
мы жили в угаре, фотографируя все подряд — дома, пейзажи, соседок и
собак. Проявляли. Печатали, скорчившись в тесном чуланчике и обжига­
ясь о раскалившийся колпак увеличителя. Снимки выходили бледными,
но нас вдохновляло не сходство портретов с оригиналами, радостно вопив­

шими: «Да это ж я!» — нет, нас волновало само чудо — способность оп­
тики, механики и химии остановить мгновение по нашей прихоти, выхва­
тить это мгновение из движущейся жизни и перенести его на кусочек кар­
тона. Было в этом что-то одновременно радостное и пугающее. Засушен­
ное, как бабочка в альбоме, окутанное туманом мгновение сохранялось в
таком виде, тогда как люди старели, здания ветшали, собаки гибли под
колесами...
В августе моего друга родители увезли в Крым, и я охладел к фотог­
рафии. Изредка, впрочем, я вешал аппарат на плечо и отправлялся к реке
или в ближайший лес. Или на немецкое кладбище, где напоенный смоли­
стым запахом покой лишь иногда нарушался ворчаньем голубей. Поудоб­
нее устроившись на каменной скамье без спинки, я проводил часы в полу­
дреме, отдавая мир на поток и разграбление моему воображению. Оно хищ­
но захватывало случайную птицу, случайную собаку, случайного прохо­
жего, превращая их, неощутимо для них, в деталь грезы, фантазии, в кри­
сталлы и чудовищ,— всепреобразующая химия сновидений...
— Где же и проводить время настоящему фотографу, как не на клад­
бище...
Вздрогнув, я очнулся и смущенно подобрался: рядом со мною сидел
учитель немецкого из нашей школы по прозвищу Дер Тыш. Николай Се­
менович Соломин.
— Смерть и фотография — занятия родственные, — пояснил он. —
Как, впрочем, смерть и искусство. Искусство вообще — ремесло смерти.—
Он улыбнулся. — Искусство останавливать мгновения — это искусство
убивать.
Я сглотнул. Огляделся. Вокруг не было ни души. Лишь где-то высоко
в листве ворчал голубь. Двое на скамейке под сросшимися туями, струив­
шими жаркий смолистый запах. Мальчик, застигнутый врасплох странным
мужчиной, который ни с того ни с сего заговорил о смерти. На кладбище.
— Ты часто здесь бываешь? — спросил он, не глядя на меня. —
Я часто.
Я попытался объяснить, что пришел сюда просто поглазеть на «брат­
скую могилу» — на гранитную плиту с датой «1 761 год».
— Ну так пойдем.
Он легко поднялся и зашагал по аллее, даже не посчитав нужным убе­
диться, следую ли я за ним. Это придало мне храбрости. «Учителя не уби­
вают учеников,— подумал я .— Да еще в двух шагах от школы».
Он был невысок, но сутулился. Одежда — плохо выглаженная серая
рубашка и пузыристые брюки — висела мешком на его сухом, тощем те­
ле, увенчанном головой в форме куриного яйца, слегка поросшего сивым
волосом. Веки у него всегда были полуопущены, словно он стеснялся
смотреть на мир во все глаза. Толстоватые губы были светло-лилового
цвета. Учителем он считался не из вредных. После смерти жены и заму­
жества единственной дочери — ее примерно сонное миловидное лицо ни­
кому, наверное, не удалось бы запомнить даже с третьего взгляда — Дер
Тыш жил одиноко и замкнуто. Каждый день он покупал в магазине на
Липовой кулек дешевой рыбной мелочи, которую по утрам скармливал
сбегавшимся со всей округи ничейным кошкам. На общественных началах
вел в школе фотокружок, в который в начале года записывались десятки
желающих, — но уже к пятому-шестому занятию оставались двое-трое.
Высоко поднимая ноги, Дер Тыш пересек неширокую полянку, зарос­
шую ломкой бледной травой, и присел на корточки перед серой гранит­
ной плитой. В четыре руки мы принялись расчищать надписи от мха и ли­
шайника. Впрочем, вскоре выяснилось, что надпись была одна — дата,
1761 год, остальное — причудливо сплетающиеся линии, которые скла­
дывались в некий орнамент. Похоже, это был какой-то рисунок.
— Это изображение грифа, с древности жившего где-то в здешних
лесах, — сказал Дер Тыш. — Он таскал телят и овец, и однажды его уби­
ли. Внутри птицы обнаружили ржавые доспехи коня, на котором сидели
ржавые доспехи рыцаря.
Я сонно кивнул. Да, конечно. Доспехи рыцаря, сжимавшего ржавой
рукою белую хоругвь госпитальеров. Разумеется. Предприимчивые люди
делали из ребер гигантских грифов отличные боевые луки. Прямые грифовы когти шли на наконечники для стрел, которыми со ста шагов проби­

вали обитый стальными пластинами щит. А лучшую тетиву для таких лу­
ков плели из ведьминых волос, которые за большие деньги выкупали у па­
лачей.
— Палачи — их было трое — жили в проулке за церковью, рядом
с рыночной площадью, — с невозмутимым видом продолжал Дер Тыш. —
Их искусство славилось не только в немецких и польских землях. Говорят,
именно велауского палача пригласили в Московию, чтобы он вздернул на
виселицу крошечного сына второго Лжедмитрия. После этого палач забро­
сил ремесло и ушел в монастырь. В самом же Велау виселица стояла на
берегу Преголи. Колдуны со всей Восточной Пруссии приходили сюда со
своими собаками, чтобы выкопать корень мандрагоры, выраставший там,
где на землю стекал жир висельника. Собака вытаскивала корень из земли
зубами, после чего погибала в ужасных мучениях.
Он молитвенно сложил руки и смежил веки, словно соболезнуя погиб­
шим псам. Погибшим в ужасных мучениях, чему Дер Тыш, несомненно,
был свидетелем.
Я так был поражен его рассказом, а еще больше — его устрашающе
неживой манерой речи, что даже не задумался об источнике, из которого
Дер Тыш мог бы почерпнуть все эти сведения. Разумеется, таким источ­
ником могло быть только воображение. Как у меня. Как у других пересе­
ленцев, ничего не знавших о Восточной Пруссии и относившихся к ней как
к чужой земле, засеянной чудесами, выраставшими в чудовищ. После того
как последний эшелон с депортированными немцами ушел в сторону Позевалька, на этой земле не осталось ни одного человека, который о восточ­
нопрусском времени и пространстве мог бы сказать: «Это я ». Переселен­
цы оказались в плену мифов и легенд. Когда они говорили о прошлом этой
земли, они напоминали людей, пытающихся поутру передать словами те
смутные или, напротив, болезненно яркие образы, которые явились им в
сновидении. Дер Тыш же говорил: «Здесь была часовая мастерская Ми­
хаэля Келлера» или: «Там стоял единственный в мире ресторан, где по­
давали двести блюд из речных мидий. Первый этаж был облицован голу­
бым кафелем, второй — розовым» — и было в его тоне нечто такое, что
заставляло верить: да, здесь была мастерская, а там — ресторан. Голубой
и розовый. Еще бы. Как в сказке. Значит, правда. Там и тогда жили гри­
фы, глотавшие тяжеловооруженных рыцарей-госпитальеров, грифы, из ре­
бер которых делали отличные боевые луки. А что еще из них могли де­
лать?
Очнулся я только возле его дома. Посмотрев на меня печальными по­
лусонными глазами, он задумчиво пробормотал:
— Я мог бы научить тебя фотографии. Если хочешь, конечно. Искус­
ству превращения времени в пространство.
Я кивнул. Конечно. Почему бы и нет? На прощание он предупредил,
что страдает «недержанием банальных сентенций», и попросил не прида­
вать этому значения. Я тотчас обещал, поскольку все равно не знал, что
такое банальные сентенции.
Начались занятия в школе. Объявили запись в фотокружок. Разуме­
ется, я стал одним из первых, кто вписал свое имя в тетрадку Дер Тыша.
Вскоре я понял, почему кружковцам так быстро наскучивали эти сидения
после уроков, во время которых Николай Семенович нудно рассказывал
о свете, перспективе, преломлении лучей, композиции и сюжете. Люди в
городке обзаводились фотокамерами вовсе не для того, чтобы создавать
произведения искусства. В ателье «Три пальмы» к Андрею Фотографу шли
семьями — сняться на память, шли поодиночке — сняться на документы.
Андрея приглашали на свадьбы и похороны, но никогда — запечатлеть
пейзаж. Сам Фотограф, носивший широкополую шляпу и длинный шарф,
небрежно обмахнутый вокруг шеи, помнил лишь один необычный случай
в своей профессиональной карьере: крошечные сестры-горбуньи Милень­
кая и Масенькая (одна была телефонисткой на почте и умудрялась прилас­
кать любое слово — вроде «дежурненькая» или «деревянненький»; дру­
гая, зло сжав густо накрашенные губешки в ниточку, торговала с лотка
плоскими пирожками с творогом — их называли пирожками с «алебастрой» — возле женского Туалета на автобусной станции) вызвали его к се­
бе домой, чтобы он запечатлел их безутешную скорбь над убранным цве­
тами трупиком любимой собаки Мордашки.

Кружковцы скучали. Положение усугубили дожди, зарядившие как
раз во время выходов на съемки. И вскоре единственным слушателем Дер
Тыша оказался я. Учителя это вовсе не огорчило, напротив, оставшись со
мною один на один, он преобразился, став тем отважным фантазером, ко­
торый покорил меня историей о грифе и мандрагоре.
Вдвоем — он с «лейкой», я со «сменой» — мы бродили по городку
и окрестностям. Он говорил, я слушал. Учитель рассказывал о несчастном
святом Адальберте, прибывшем в не знающую пива страну просвещать
пруссов и павшем от руки язычника; о первых рыцарях, шедших в пусты­
ню ужаса, тьмы и хлада, простиравшуюся от Вислы до Немана и столе­
тиями служившую полем для нескончаемых битв немцев, швейцарцев,
англичан и бургундцев с поляками, литовцами, татарами и русскими; об
английских детях, которые до сих пор поют песенку о бедном рыцаре, от­
правившемся в дикую Пруссию; о хвастливом Оттокаре Втором, приписав­
шем себе заслугу основания и строительства города королей — Кенигсбер­
га, об отчаянных земледельцах-колонистах, спасавшихся от свирепых ли­
товцев за стенами замков; о тысячах переселенцев из немецких земель,
прибывших в Восточную Пруссию по призыву великого Фридриха и на­
шедших здесь спасение от ужасов религиозных войн; о замке Лохштедт,
янтарной кладовой Ордена; о разбогатевших торговлей крестоносцах, на­
силовавших польских женщин, презрев орденский запрет целовать даже
мать; о великом Гогенцоллерне, создавшем государство, где впоследствии
находили прибежище литовские просветители, а также русские старооб­
рядцы, бежавшие из-под железной руки Москвы на берега озера Душ и
ставшие в 1914 году германскими солдатами, сокрушившими армию Сам­
сонова на тех же полях, где за пятьсот лет до этого Ягелло и Витовт
и их смоленские союзники разгромили крестоносцев Ульриха фон Юнгингена...
Он выстраивал грандиозные конструкции из сложноподчиненных пред­
ложений, доводя меня до головокружения причастными и деепричастными
оборотами.
Продолжая говорить, он вдруг останавливался перед какой-нибудь
стеной или деревом, устанавливал штатив, который всегда таскал с собой,
и делал пять-шесть снимков. Я не мог понять, что же он нашел необычного
в этом месте, в этой стене или дереве. Стена как стена. Дерево как дерево.
Как ни крути, это был чрезвычайно невыигрышный, невыразительный
кадр, на что я Дер Тышу однажды робко намекнул. Он лишь слабо улыб­
нулся в ответ, пробормотав что-то о выразительности невыразимого...
Весной, когда зацвели яблони, я пригласил учителя в наш сад, откуда
открывался вид на топкий луг со стадионом в центре, на прегольскую дам­
бу и парк с нагромождением крон всех оттенков зеленого. Дорожка делила
сад пополам и, вильнув лишь однажды перед старой яблоней о трех ство­
лах, упиралась в ржавую калитку рядом с бетонной компостной ямой, об­
саженной соснами. Яблоня-то и заинтересовала Дер Тыша. Лицо его вдруг
приобрело сердито-сосредоточенное выражение, глаза сузились. Он уста­
новил треногу штатива, долго смотрел в видоискатель, вращая кольцо на­
водки на резкость,— наконец нажал спуск. Потом еще раз. И еще. Он сде­
лал тридцать пять снимков. После этого, не обращая на меня внимания,
быстро собрал штатив и едва ли не бегом покинул сад. Раздосадованный
его странным поведением, я решил больше не ходить в фотокружок.
Отец неодобрительно относился к моей дружбе с учителем. Вздернув
свой твердый и круглый генеральский подбородок (так называл его парик­
махер По Имени Лев, которому раз в неделю выпадала честь брить моего
батюшку. Очередь в парикмахерской — десяток немолодых людей, распо­
лагавшихся вдоль стены на скрипучих стульях — переставала жевать пос­
ледние новости и в зальчике воцарялась тишина, пока По Имени Лев в на­
растающем темпе правил золингеновскую бритву на кожаном ремне и со
звоном — разз! разз! разз! — снимал пену со щек и генеральского подбо­
родка. Процедура завершалась прожаренной салфеткой, которую По Име­
ни Лев прикладывал к лицу клиента, а потом — финал — к своему жир­
ному потному лицу. Готово. Очередь, шумно выдыхая, начинала скрипеть
позвоночниками и "стульями. Отец закуривал крепкую папиросу и, подмиг­
нув своему отражению в зеркале, покидал парикмахерскую. Он был ди­

ректором самой большой в городке фабрики, от которой зависело благо­
получие большинства обывателей), он произнес своим жестким тоном:
— Синие губы не любят жизнь. Этот Соломин живет мимо жизни.
Ты не умеешь выбирать друзей. — И с горечью заключил: — Весь в меня.
— Синие губы? — удивилась мать. — Да у него просто сердце боль­
ное...
На следующий день Дер Тыш не пришел в школу: заболел. Тотчас пос­
ле уроков я отправился навестить его. Жил он в маленьком домике за ре­
кой, на улице, спускавшейся к пойменному лугу. Если весной Преголя
поднималась слишком высоко, на улице заливало подвалы. Издали —
с моста — это нагромождение черепичных крыш, алевших среди лип и
каштанов, вызывало умиление у поклонников братьев Гримм и Андерсе­
на, однако жить в этих пряничных домиках, лишенных водопровода и прое­
денных сыростью, было удовольствием не из больших.
Дер Тыш не удивился моему приходу, но был явно смущен. Он про­
водил меня в гостиную — с продавленным диваном под зеленым плюшем,
круглым столом посередине, кафельной печкой в углу, тусклым семейным
портретом — он, жена и дочь — на стене, дребезжащим застекленным
шкафчиком в простенке между окнами. Пока он возился в кухне, я разгля­
дывал корешки книг: «Обломов», «З а нашу советскую Родину» с краси­
вым тисненым портретом генералиссимуса, «25 уроков фотографии», тю­
бингенский Шиллер, роскошный юбилейный Клейст, Гете с золотым обре­
зом (позднее я узнал, что учитель выпросил Гете у соседа, который сло­
жил из немецких книг перегородку между свинарником и дровяником),
«Анна Каренина», однотомник Леонида Андреева с черным портретом бе­
зумца на обложке...
Он принес поднос с чашками, банку крыжовенного варенья и большой
жестяной чайник, который бухнул на голую столешницу. Из шкафчика,
из-за «Анны Карениной», достал бутылку темного стекла, заткнутую бу­
мажкой, — капнул настойки в чай, запахло медом и вишней.
В комнате было сумрачно — из-за разросшихся в палисаднике туй.
— Прости, пожалуйста, старого невежу, — пробормотал Николай Се­
менович.— Но там и тогда мне было бы трудно объяснить причину... Да
и сейчас... видишь ли...— Он приложил чашку к своим синим губам —
я разглядел на донышке скрещенные саксонские мечи. — Дом, в котором
вы сейчас живете, когда-то был моим домом... то есть он принадлежал
моему тестю... отцу моей жены...
Я ждал.
Он вздохнул.
— Ладно, терпи. Придется с самого начала...
Он родился в глухой и нищей белорусской деревне близ Орши, в краю,
где люди умирали от голода, колтуна и мрои. После смерти отца, изранен­
ного под Гумбиненом в четырнадцатом и на Перекопе в двадцатом,
семья — мать и шестеро детей — вместе с другими деревенскими перебра­
лась под Донецк, завербовавшись на восстановление Донбасса, разрушен­
ного гражданской войной. Мужчины спустились в угольные забои, жен­
щины и дети влились в местную сельхозартель, вскоре преобразованную
в колхоз. В шахтерском районе было легче пережить великий украинский
голод. Страшнее оказался ящур. Каждый день ветеринары с милицией вы­
возили очередную павшую корову за околицу и хоронили в заснеженной
степи. Ночью владельцы коровы — всей семьей — отправлялись на место
захоронения, разводили костер и съедали все, что могли съесть. Некото­
рые после этого умирали. Мать отличала Николая между прочими своими
детьми: он рано научился читать и мог часами наизусть цитировать Ветхий
Завет, лишь иногда перевирая незнакомые слова. После школы был зоо­
техникум, затем армия и война, которую Соломин встретил батальонным
писарем. Под Харьковом он попал в окружение и в плен. Жарким летом
сорок первого десятки тысяч пленных сходили с ума от жажды и голода
в тянувшихся на километры голых оврагах. Раз в день по деревянным же­
лобам им спускали сахарную свеклу и давали немного теплой мутной во­
ды. Часовые сверху с ужасом наблюдали за оборванными русскими, ко­
торые грызли грязные бураки или молча лежали на иссохшей земле под
палящим солнцем. Наконец их вывезли в Германию. Соломин лопал в Во­

сточную Пруссию и был определен в работники к господину Теодору Титце,
занимавшемуся торговлей и переработкой молока. Каждое утро на под­
водах и по узкоколейке прибывали бидоны с молоком, из которого на ма­
леньком заводике выделывались велауские сыры и масло. В сезон госпо­
дин Титце нанимал пришлых литовцев, которых по старинной традиции,
воспринятой от предков — переселенцев из-под Зальцбурга, называл «бурасами». С началом войны бурасам стало много труднее добираться с бе­
регов Немана к берегам Прегеля. Зато появилась берплатная рабочая си­
ла — русские военнопленные и брошенные в шталаги активисты польского
националистического движения. Соломина и других красноармейцев посе­
лили в длинном низком доме под черепичной крышей, где обычно распо­
лагались сезонники-бурасы. Николай быстро схватывал чужой язык, и
вскоре Титце — коренастый седеющий молчун с татарскими глазами —
сделал Соломина старшим над русскими. По воскресеньям Соломина при­
глашали к хозяину на обед, за общий стол. Он тщательно чистил старень­
кий полотняный костюм, выданный старухой-домоправительницей, и умы­
вался под колонкой в саду (с золой вместо мыла). Товарищи беззлобно
подшучивали над ним. И только Толя Афроськин, деливший с Николаем
комнату в доме бурасов, с ненавистью шептал: «Ссучился ты, Колька,
родину продал, погоди...» За обеденным столом Соломин всякий раз ока­
зывался напротив зеленоглазой дочери господина Титце — Марии (про се­
бя он звал ее Машенькой), и всякий раз у него сжималось горло при взгля­
де на ее маленькие губы или полноватые руки. Машенька тоже смущалась
и краснела. Домоправительница госпожа Ребуль (ее предки были фран­
цузскими гугенотами, обретшими землю обетованную в Пруссии) неодо­
брительно покачивала своим острым черепом, обтянутым чепцом. И толь­
ко господин Титце невозмутимо резал мясо и прихлебывал красное вино.
Так же спокойно воспринимал он и вечерние прогулки дочери с русским
в саду, отлого спускавшемся к прорезанному мелиоративными канавами
лугу. Когда же дочь сказала ему, что беременна, господин Титце уединил­
ся в своей комнате и всю ночь, как он выразился, беседовал с Господом.
Наутро он отправился к капитану Штрибрны, от которого зависела судьба
военнопленных. Как уж они решили эту действительно сложную пробле­
му — Бог весть. Но решили. Николай Семенович стал зятем господина
Титце и его деловым компаньоном. Машенька родила зеленоглазую дочку,
спустя полтора года — еще двух девочек. Жили молодые во втором этаже.
Старшая девочка — Катя — с удовольствием ездила верхом на костлявейшей госпоже Ребуль, которая от избытка чувств начинала напевать су­
ровые гугенотские молитвы. Николай Семенович ложился на пол, прижи­
мался щекой к нагретой солнцем крашеной половице и тихо-тихо постаны­
вал: в такие минуты больше всего он боялся смерти. Толя Афроськин ус­
мехался: «Теперь тебе каюк. Жениться на фашистке, наплодить фашистят...» «Я ее люблю, Толя,— говорил Соломин.— И девочек люблю...»
Толя морщился. «Во-во, так ты нашим и скажешь: я их любил — фаши­
стов и ихнюю родину, пока они мою родину уродовали». Он покашливал:
под Харьковом пуля задела легкое. «По-твоему получается, что люди толь­
ко мы ,— пытался возражать Соломин,— а они не люди...» «Люди. Но
ведь мы на войне». В конце сорок четвертого советские войска вошли в
Восточную Пруссию. В начале сорок пятого приблизились к Велау. Воен­
нопленных угоняли в Померанию и далее — в Германию. Такая же
участь — несмотря ни на что — угрожала и Соломину. Добрался ли бы
он целым и невредимым до Магдебурга? Выбралось ли бы семейство Тит­
це из восточнопрусского ада (беженцы сотнями гибли на льду залива Фришес Гафф)? На семейном совете решено было разделиться и вручить судь­
бы свои Господу. Титце с малой поклажей отправились на запад, чтобы
попытаться через Померанию добраться до Лана, где жил брат господина
Теодора. Одетые в красноармейские лохмотья Соломин и Толя Афроськин
двинулись лесами навстречу советским войскам. Через несколько дней оба
выглядели как беглецы из ада. Смершевцы допрашивали их по отдель­
ности. После проверки Соломина определили в саперный батальон, а То­
лю отправили за Урал, где он и сгинул в лагерях, так ничего и не расска­
зав о друге-предателе. Младший сержант Соломин дошел до Праги, был
ранен, контужен, награжден и в сорок девятом вернулся в Восточную
Пруссию, уже получившую русское имя. Дом на Семерке уже занимали
5. «О ктябрь» № 3

новые жильцы, которые слыхом не слыхали о Титце. Возможно, их депор­
тировали, если они не успели уйти вместе с отступившими немецкими войс­
ками. Николай Семенович поднялся на второй этаж, лег на пол и прижал­
ся щекой к нагретой солнцем крашеной половице. Ничего не понимающая
хозяйка дома заплакала. Он кое-как успокоил ее и ушел. После бомбежек
и обстрелов мало что осталось от городка у слияния Прегеля и Алле. Да
и сами реки стали называться Преголей и Лавой. Но Николай Семенович
остался здесь. Преподавал в школе, заочно окончил учительский инсти­
тут, женился, похоронил жену, выдал дочку замуж — и остался один на
один с памятью. Увлекся фотографией. «Лейку» добыл в репарационном
складе за четвертинку водки. Нажил какой-то сердечный недуг. Много раз
порывался отыскать Машеньку, но в сороковых — пятидесятых, да, впрочем,
и в шестидесятых об этом и заикнуться было нельзя — ни властям, ни зна­
комым. Несколько раз он пытался поведать историю своей жизни так,
словно все это приключилось с другим человеком, но всякий раз бывал
осужден: «Пока мы на фронтах гибли и в тылу загибались, этот гад детей
делал и масло лопал».
Тут Дер Тьпи сделал паузу. Допил холодный чай, задумчиво покивал.
— Искусство памяти сводится к искусству забывания,— вдруг изрек
он.— Впрочем, слово «искусство» тут лишнее, оно предполагает волю к
забвению. А все происходит помимо воли...
Его тесть господин Титце был человек не без странностей, каковые,
впрочем, он никогда не демонстрировал. Когда же Николай однажды приз­
нался ему, что испытывает страх — и тем более сильный, чем острее ощу­
щение счастья,— господин Титце сказал: «Ты боишься потерять... Веришь
ли ты в Бога, Николай?» Соломин смутился. «Во всяком случае, ты слы­
хал о бессмертии души. Умирая, мы просто переходим в иной мир. Он точ­
но такой же, как этот,— до крыла бабочки, до мозолей, до вздоха. Там мы
проживаем еще раз прежнюю жизнь, от начала до того мига, когда она
в глазах живых оборвалась. Рождаемся. Взрослеем. Женимся. Мучаемс^
теми же муками, радуемся теми же радостями. Умираем. Рождаемся...
и так до бесконечности...» «Но это и есть ад! — воскликнул Николай Се­
менович.— Что может быть ужаснее?» «А кто тебе сказал, что наша
здешняя жизнь — рай? Обе действительности, та и эта, одновременно ре­
альны и иллюзорны. Все зависит лишь от места... от точки зрения... Это
мучительно. /Было бы удобнее считать иллюзией, сном ТУ реальность,
но — увы. Если время бесконечно, мы пребываем в любой точке вечности.
Если пространство безгранично, мы находимся в любой точке пространст­
ва...» «Но вы же христианин, господин Титце! Все, о чем вы говорите, есть
уничтожение Бога...» Господин Титце усмехнулся. «Отчасти ты прав. Но
вместо «уничтожения» я бы предпочел воспользоваться каким-нибудь дру­
гим словом... например, взросление... или зрелость... Зрелость Бога, по­
чему бы и нет? Это более мудрый Бог. Умудренный нашим опытом. Это,
быть может, и более усталый Бог. И даже, наверное, более равнодушный.
Хотя... я не думаю, что Бог кого-нибудь любит. Он не может кого-нибудь
или что-нибудь любить. Бог — это созданный Им мир. Бесконечный и веч­
ный, как сам Бог. Другому здесь нет места. Появление Другого — поку­
шение на сам факт существования Бога. Любой Другой — бесконечный и
вечный Бог, неизбежно вытесняющий Первого. Следовательно, Он в прин­
ципе не может любить или ненавидеть...» «Но если мы вечны,— перебил
его Соломин,— мы не нуждаемся в оправдании и любви, а наша жизнь,
следовательно, бессмысленна!» Теодор Титце покачал седой головой. «По­
пробуй не связывать силу любви с силой смерти... это трудно... но, быть
может, это и есть единственный выход...»'
27 июля 1962 года маленькая дочка Соломина поймала на лугу в
пойме Преголи бабочку-брюквенницу и принесла ее отцу в потном кулач­
ке. Бабочку отпустили. Николай Семенович прижал к губам крошечную
дочкину ладошку, источавшую слабый, едва уловимый запах лимона. Че­
рез секунду-другую запах исчез. Он • трудом выпрямился и огляделся.
Луг. Река. Черепичные крыши над липами. Истомный звон стрекоз. Девоч­
ка. Ее ладошка, тонко пахнущая лимоном. Он. Все это было, вдруг понял
он. Было — в июле 1944 года. В конце июля. Быть может, даже 27-го.
«Жаркий денек»,— сказала Машенька. Ее полноватые плечи шелуши­

лись — весь день провела на солнце. Глаза ее потемнели. Николай с доч­
кой на руках (он принес ее, заснувшую, с прегольского луга) стоял под яб­
лоней о трех стволах и завороженно смотрел на облитую медовым светом
женщину, на ее плечи и руки, на потемневший от пота ситец на груди. Уло­
жив девочку на полотенце, расстеленное на траве, он набрал под колон­
кой воды и вернулся к яблоне. Машенька скинула халат и принялась обли­
ваться из ковшика, поглядывая через плечо на мужа. «Я не могу выте­
реться.— Она тихо рассмеялась.— Катя спит». «Машенька,— прошептал
он,— Господи, как же я люблю тебя. И девочек... и все-все это...» Обна­
женная зеленоглазая женщина под яблоней, спящая в траве девочка, сол­
нце, истомный,! звон стрекоз, тонкий запах лимона... Все это вспомнилось,
едва он увидел старую яблоню в нашем саду.
— И поэтому вы тридцать пять раз сфотографировали эту яблоню,—
пробормотал я .— Ту самую...
— Дело не в яблоне.— Он вздохнул.— Это то самое место. Только
что время другое... как нам кажется... Она там стояла.
Кажется, я начинал догадываться.
— Вы снимаете памятные места?
— Да. В каком-то'смысле — памятные. В том смысле, что они в той
жизни. В истинной. Возможно, истина и счастье спрятаны в том мире, ко­
торый мы. привычно считаем иллюзорным, существующим лишь в нашей
памяти, в нашем воображении... Но память реальна. Это сложное сочета­
ние электрических сигналов (я вздрогнул от неожиданности), пронизываю­
щих материю мозга. Следовательно, эта иллюзия — материальна. И я об­
речен стремиться туда, хотя и не уверен, что цель достижима...
Я кивнул. Почему бы и нет? Возможно. Я даже вежливо оскалился: с
сумасшедшими нужно быть поосторожнее. Побережнее.
После 27 июля 1962 года (листок календаря с заветной датой был
приколот у изголовья его постели) его увлечение фотографией приобрело
новый смысл. Отныне он стремился запечатлеть все места, где когда-либо
бывала Машенька Титце-Соломина. Вспомнить, как она там — или тут —
сидела. Стояла. Лежала. Куда смотрела. Туда. Нет, пожалуй, все же —
туда. Голова повернута, глаза полуприкрыты, в правой руке ветка сирени.
Или в левой? Пожалуй, в левой. Шагнула. Прищурилась. Значит, солнце
было там. И он выжидал у невзрачной стены той минуты, когда солнце зай­
мет «тогдашнее» положение, чтобы запечатлеть пустоту. Здесь. И там.
Ведь Машенька проживала ту же жизнь, и рано или поздно она незримо
возникнет у той стены, как тогда, 14 мая 1942 года. Или как тем сентябрь­
ским вечером 1943-го. Он напряженно изучал негативы и готовые отпечат­
ки. Иногда ему начинало казаться, что на негативе было что-то такое —
тень? царапина? — что почему-то не передалось позитиву, и он менял ос­
вещение, объективы, реактивы, пленку... Он накладывал негатив на нега­
тив, третий — на четвертый, чтобы добиться сгущения пустоты, чтобы едва
различимая тень стала отчетливо различимой, плотной, плотской. Фигурой.
Лицом. Взмахом полноватой руки. Веткой цветущей сирени. Детской ла­
дошкой, пахнущей лимоном...
«Синие губы не любят жизнь» — вспомнились мне слова отца.
Иногда он замирал перед зеркалом, подстерегая тот миг, когда его от­
ражение, утратив бдительность, позволит себе жест или улыбку, выдаю­
щие его самостоятельную — ТУ — жизнь. Иногда ему мерещилось, будто
он улавливал это робкое движение, и это пугало его: встреча с самим со­
бой не сулит счастья. Во всяком случае, такое счастье — лишь для отча­
янно смелых людей, а он был не храброго десятка. Впрочем, он избрал
иной ад.
Он показал мне фотоснимки, на которых трудно было что-нибудь ра­
зобрать: наложенные друг на дружку негативы сгущали контуры предме­
тов до полной неразличимости, словно погружая их в древний хаос слитного
существования. Возможно, это и был образ ТОГО мира, который, расслаи­
ваясь, разжижаясь и распадаясь, частями входил в наш мир смертных форм.
Мы попрощались — как я и предполагал, навсегда, хотя и не думал,
что Дер Тыш так скоро умрет: ведь ему еще не было тогда и пятидесяти!
Его нашли на полу. Он лежал, прижавшись щекой к нагретой солнцем кра­
шеной половице, с мертвой улыбкой на лиловых губах. На похороны я не
пошел. Думаю, он не осудил бы меня за это.

«Существовать — значит существовать в чьем-то воображении, вне ко­
торого нет бытия»,— заметил однажды епископ Беркли. Синие губы, зе­
леные глаза, пахнущая лимоном детская ладошка, грифы, ржавые рыца­
ри, любовь, бессмертие... Боже правый! Все это лишь слова, связующие
место и время и образующие некое подобие жизни...

КНИГА МАНСУРА
На ней был выгоревший синий рабочий халат, подпоясанный скручен­
ным в веревку цветастым платком, войлочные сапоги с загнутыми носами,
а на голове что-то вроде монашеской скуфейки. Хватаясь обеими руками
за перила, она боком спустилась по лестнице, над которой смыкались кро­
нами чахлые ясени, и выбралась на залитый солнцем асфальт: Теперь я
понял, что у нее было за спиной: клюка. Она оперлась на нее и зашаркала
мимо нашего дома, поглядывая поверх спускавшихся к реке крыш на про­
сторную пойму, над которой колыхался и зримо струился жаркий воздух.
Белесо-желтого в небе было больше, чем голубого.
— Ее зовут Ниной Ивановной, — сказала старуха, звучно чмокнув
мундштуком.
По дому она передвигалась бесшумно, но приближение ее угадывалось
по катившимся перед нею клубам едкого дыма. Она беспрестанно курила
дешевые сигареты.
— Я видел ее вчера на базаре. — Я ткнул пальцем в окно. — Ее.
— Могу вообразить, — откликнулась она. — С половником?
— С половником. Из-за этого ее и прозвали Половницей?
— Из-за этого. А еще потому, что когда-то она называла своего суже­
ного полковником. Половник, полковник...— Старуха поправила редкую
шальку на костлявых плечах. Свежая голубая косынка оттеняла сочную
желтизну ее лица. Прекрасные и в восемьдесят лет карие глаза, чуть при­
плюснутый нос и слегка тронутые светло-лиловой помадой тонкие губы. —
Несчастная тетка.
Всех пожилых женщин она называла тетками.
Иногда мы вместе с нею ходили на базар, но в тот день были вдвоем
с женой. По четвергам и воскресеньям торговцы занимали не только плат­
ные места в рядах и щелястых павильончиках, лепившихся к старинным
каменным корпусам с кирпичными колоннами, но располагались и вдоль
спуска к реке, и в скверике между церковью и спортшколой, раскладывая
товар на ящиках или просто на земле, на газетках: дрянные яблоки и вели­
колепные помидоры, грибы и безобразно сработанные топорища, печные
колосники и поспевшие в грузовиках арбузы, сметана, картошка, пластмас­
совые — под золото — украшения, перед которыми млели от восторга де­
вочки в дешевых платьицах, в ярких лосинах, с обгрызенными ногтями.
Старуха в скуфейке появилась в молочном павильоне с небольшим по­
ловником в подрагивающей руке и с литровой банкой на поясе. Стоило ей
приблизиться к первому же ведру со сметаной, как торговки зло загомо­
нили: «Гоните ее в шею! Позорница! Вшей натрясет!» Прежде чем ее вы­
толкали взашей, Половница успела зачерпнуть сметаны. Она не отвечала
на оскорбления и вообще ни на кого не обращала внимания. Ее морщини­
стое красноватое лицо невыразительностью своей поставило бы в тупик и
доку-физиономиста. «Народ-то озлился,— проворчала старушка рядом с
нами.— Подали б ей — и всех делов. Бог бы вас пострелял, буржуи!» «Б у­
ржуи» успокаивались, возвращаясь к своим ведрам, банкам, и весам с ка­
мешками на чашках вместо гирь. Трое-четверо стариков обычно побира­
лись в базарные дни Божьим именем, выпрашивая огурцы-помидоры, но
чаще — обрезки мяса, и лишь Половница издавна повадилась в молочный
павильон, норовя зачерпнуть сметаны из каждого ведра, пока не набира­
лась доверху банка, привязанная веревочкой к поясу.
— Несчастная тетка, — повторила Софья, выслушав мой рассказ, и
снова громко чмокнула деревянным полированным мундштуком, украшен­
ным серебром. — Вы сейчас на реку? Пойду обед готовить. Сегодня будет
окрошка.
И бесшумно удалилась, окутанная облаком едкого дыма.
У Софьи Фаиловны Сребницкой (последний муж ее был родом из За­

падной Белоруссии, которую упорно называл Восточной Польшей) мы сни­
мали квартиру третье лето подряд. Обратиться к ней посоветовал прия­
тель, который, впрочем, не был уверен, что дело у нас выгорит. «Нравная
татарка. Княгиня. Но рискните — дом у нее большой, живет одна, и в цен­
тре — и на берегу, место тихое».
В тот же день мы с женой и детьми отправились к «княгине», дом кото­
рой — двухэтажный, красного кирпича, с выложенными по фасаду кирпи­
чом же шестиконечными звездами-цветами — стоял в начале подъема к
бывшей мечети, где ныне разместился музей (кости мамонта; чучело мед­
ведя; прославившие городок на всю Россию кандалы и образчики чугунного
литья: садовая скамья с ажурной спинкой, прорезные ставни, подсвечники,
пасхальные яйца; кусок лодки, на которой здесь переправился через реку
наследник престола, о чем собственноручную надпись на этом самом куске
борта сделал Василий Андреевич Жуковский; стилизованные выписки из
летописей, свидетельствующие об основании городка для защиты бостон­
н ы х рубежей Владимиро-Суздальского княжества «от мятежных Мордвы
и Муромы», о принятии крещения от святого князя Глеба Владимировича,
об уничтожении городка «злодеяньями Монголов» в 1367 году, о выде­
лении городка в удел ханам, перешедшим из Орды под руку Москвы; фо­
токопия указа императрицы Елизаветы Петровны 1754 года «О закрытии
заводов винокуренных, стеклянных и железных» на расстоянии 200 верст
вокруг Москвы, чем было положено начало русскому экологическому дви­
жению и процветанию городков ивановских, тульских, рязанских и про­
чих, куда переместились грязные заводы из первопрестольной...). Дверь
нам открыла высокая костлявая старуха в голубой косынке и с мундшту­
ком в коричневых зубах. Невозмутимо выслушав меня, она сказала, что
комнаты не сдает. «Но вам сдам. У вашей жены персидские брови.— Она
строго посмотрела на жену. — Из-за таких вот глаз, как у нее, люди и ста­
новились пророками, авантюристами и строителями империй, которые по­
лагалось швырять к ногам гурий». Мы переглянулись. Гурия потупилась.
«Я не чокнутая. — Софья Фаиловна сдержанно улыбнулась. — Живу оди­
ноко».
Она снисходительно принимала попытки жены участвовать в приготов­
лении обедов и уборке жилья — попытки, впрочем, редкие, поскольку це­
лыми днями мы пропадали на реке. Перед сном Софья читала детям — том
за томом — истории 1001 ночи, вольно «овосточненные» советскими пе­
реводчиками до безвкусных расхождений с оригиналом. Для сына и дочки
старуха-татарка и стала Шахразадой. Уложив ребят, сомлевших от жары
и настоянного на соснах воздуха, мы допоздна пили чай в огромной кухне
за длинным деревянным столом, освещенным яркой лампой в оранжевом
абажуре. «Пошли пей ч ать»,— звала хозяйка, явно кого-то цитируя, и
умело удерживала нас за столом историей своей семьи, восходившей к не­
коему Мансуру, поселившемуся в городке в конце семнадцатого века и
числившемуся сеидом при дворе местной красавицы ханши. «До его появ­
ления молодая вдова была бездетна, — со смешком говорила Софья о
предке. — Зато потом ханша не знала проблем с наследниками. Русские
так их и называли — мансурята».
Ее дед — ему и принадлежал этот дом — затеял перестройку родового
гнезда незадолго до октябрьской революции. Половину дома развалили до
фундамента, возвели леса. Большая часть семьи спасалась от строительной
лихорадки в Москве и Париже. Когда пришли теснить буржуев, дед встре­
тил экспроприаторов на уцелевшей половине, в пяти комнатах, — в окру­
жении пятерых детей и десятка внуков. Его не тронули. Бабушка была
основательницей едва ли не первой в России татарской женской прогимна­
зии, татарского любительского театрика и литературного журнала «Кын»
(«День»). Ее портрет — «гражданетка» Мансурова в шапочке набекрень —
выставлялся в музее-мечети вместе с театральными афишками, арабскорусско-французским словарем под ее редакцией и тогдашними денежными
купонами, «непременными к приему на всей территории уезда». Здесь же,
в этом доме, Софья познакомилась с Мансуром-младшим, приходившимся
ей дальним-предальним родичем. Он читал ей арабские стихи собственного
сочинения, которые записывал в толстую книгу с желтыми страницами.
«Китаб... книга,— вздыхала Софья.— Я и тогда-то толком не знала поарабски, а теперь и подавно. Все забыла». Книга Мансура — единствен­

ное, что уцелелЬ при обыске, остальное было изъято. Отца Софьи забрали
вместе с Мансуром. Обыск производили татары — они не посмели обша­
ривать юную «княгиню», спрятавшую китаб Мансура под одеждой. «Мы
даже ни разу не поцеловались. Их всех тогда увезли пароходом в Казань,
обвинили в разжигании национализма, в связях с Милли-Фирком, а в трид­
цать седьмом расстреляли. Я не знала, что с ними случилось. Ждала. А по­
том вышла замуж ...»
Вскоре после знакомства она показала нам китаб Мансура — толстую
тетрадь в мароккеновом переплете работы Ро, с едва различимой золотой
арабской вязью на обложке и выцветшими чернильными строчками, стре­
мительно летевшими справа налево по страницам цвета свежего липового
меда. Софья мечтала — она так и сказала: «Мечтаю» — вновь услышать
эти стихи по-арабски. С ее разрешения я сфотографировал несколько стра­
ниц и по возвращении в Москву показал приятелю-арабисту. «Стихи, ко­
нечно, чушь розово-соловьиная, — поморщился он. — С густой приправой
любви к поруганной родине, которая лишена географических примет: скорее
в душе или на небе, нежели на земле. Но в тридцать седьмом география бы­
ла, другая...» Я записал на пленку стихи в его исполнении и следующим ле­
том преподнес Софье Фаиловне в подарок. Она слушала их, покуривая у
окна, наконец сказала: «Я так и думала. Извините. И спасибо за хлопоты.
Я просто старая дура».
Конечно, ни смысл, ни даже звучание стихов были уже не важны. Кни­
га давно стала для Софьи неким волшебным амулетом, придававшим
смысл и подлинность ее жизни и памяти. Быть может, сама книга Мансу­
ра, содержание которой было для нее темно, и была этим смыслом. Книга
стала вещью-в-себе и не обладала никакой ценностью вне жизни Софьи.
Это и была память о прогулках вдвоем, о горячей узкой руке Мансура, его
глуховатом голосе, о прекрасной глупой луне над волшебной глупой реч­
ной гладью, о запахе донника и сосен, о внезапной слабости в сердце и
комке в горле...
Верила ли она в Бога? На мой вопрос она ответила историей о сопляч­
ке, которая вместе с другими сопляками с песнями разрушала окружав­
шие городок кладбища — православное, еврейское и мусульманское. Ев­
рейское так и не возродилось.
— Вы были на нашем старом кладбище? Дальняя его часть — истин­
но мусульманская. Полынь и редкие древние текие среди полыни. А новая
уже советская: оградки, памятники, даже фотографии покойных. Здесь <не
осталось никого, кто мог бы правильно прочесть погребальные молитвы.
В мечети — музей. В медресе — детский сад. Казанские татары называют
нас «м и ш ар ы »— от русского слова «мешать». Мы — мешанки.— Она
вдруг улыбнулась. — За меня Нина в церкви свечку ставит, я ей деньги на
это даю.
— Нина?
— Половница.
Когда-то Половница была замужем за двоюродным братом Софьи. Их
дочь умерла от саркомы, оставив на руках у Нины девочку, ставшую про­
клятием и болью Нины и Софьи: Надя пила запоями и рожала детей от
разных отцов, кочуя с ними из одной избы-развалюхи в другую.
Иногда Половница заходила к Софье на чай. Они подолгу толковали
о чем-то в кухне. Однажды я видел, как Софья принесла в кухню книгу
Мансура и положила ее на стол. Половница бережно опустила на китаб
обе свои красные ладони и замерла. Помедлив, Софья накрыла своими
ладонями половницыны. Обе женщины сидели молча, опустив головы —
в скуфейке и косынке. Оранжевый свет лампы, тихое посапыванье остыва­
ющего на плите чайника, скучливый собачий перелай по заречью, четыре
морщинистые руки на мароккене... Казалось, они задремали. Я тихонько
поднялся к себе. Ночью не спалось, побаливало сердце.
Спустя несколько дней, набравшись храбрости, я спросил у Софьи, за­
чем она принесла китаб Половнице.
— Ей после этого легче, — ответила старуха. — Так она говорит.
Что ж...
— Я думал, это ваша книга. Только ваша.
— Моя.

Она закурила очередную гадкую сигарету и рассказала мне о Половнице — Нине Ивановне Сердобской (это была ее девичья фамилия).
Незадолго до войны Нина познакомилась с Алешей Костровым, меха­
ником здешней ткацкой фабрички. Молодые люди решили пожениться,
но началась война, Алексей был мобилизован. Пятого июля сорок первого
года мужчин вывели со сборного пункта. Провожать их вышел весь горо­
док. До железнодорожной станции от города было больше трех километ­
ров. Увидев Нину, Алексей обрадовался. Он был возбужден, от него пахло
вином и одеколоном. Нина разволновалась и расплакалась. И вот тогда-то
Алексей и сказал ей: «Девочка, я вернусь, правда. Я ни за что не погибну.
Я вернусь этим же поездом. — Он достал из кармана старинные серебря­
ные часы работы фирмы Буре со скрещенными ружьями на крышке и над­
писью «З а отличную стрельбу», принадлежавшие его деду, щелкнул крыш­
кой и твердо повторил: — Этим же поездом. Даю слово. В шестнадцать
тридцать (так говорили военные, а Алексей уже причислял себя к воен­
ным). Пятого июля». Его самого, видимо, захватила дурацкая магия цифр
и магическая фигура — кольцо: день отъезда, день приезда — один день.
Это так подействовало на Нину, что она перестала плакать. Объявили по­
садку. Секунду поколебавшись, Алексей протянул Нине часы. Побежал по
перрону. Споткнулся. Обернулся. В последний раз махнул ей рукой — и
вскочил в тамбур. Поезд ушел. Нина вернулась домой и долго плакала, ту­
по глядя на скрещенные ружья и надпись «З а отличную стрельбу».
Во время войны она работала на ткацкой фабрике, потом — санитар­
кой в больнице. Дважды побывала замужем, и оба раза несчастливо. Ча­
сто и тяжело болела. Жила бедно, глухо и одиноко. Единственной вещью,
которой она дорожила, были серебряные часы со скрещенными ружьями на
крышке. Каждый год пятого июля она переводила стрелки, заводила часы
и, опустив их в кармашек кофточки, в которой ходила только в церковь (на
Пасху, Троицу и Рождество), отправлялась на железнодорожный вокзал.
Туда из города ходил автобус, но нерегулярно, поэтому нередко ей при­
ходилось ковылять пешком. С каждым годом дорога казалась труднее, но
каждый год пятого июля она во что бы то ни стало должна была попасть
на станцию к шестнадцати тридцати. Завидев ее, единственный вокзаль­
ный носильщик — татарин Илюша — спешил с широкой улыбкой прокри­
чать, что поезда «на шашнацать трицать» никогда не было, нет и не будет.
И всякий раз Нина терпеливо объясняла басурманину, что Алексей велел
встречать его именно пятого июля в шестнадцать тридцать, и тогда, в со­
рок первом,,такой поезд был. «Тогда был спецальный поезд. Ашалон. По­
нимаешь? Больше таких не назначали». Нина Ивановна качала головой:
мели, Емеля... После чего, как между ними уже было заведено, Илюша с
хитрой улыбочкой интересовался, с кем же воевал ее суженый, и Нина
Ивановна привычно отвечала: «С татарами, с кем же еще русскому чело­
веку воевать»,— вызывая у татарина приступ неудержимого хохота. Разу­
меется, поезда не было. Женщина убирала часы в карман и возвращалась
домой. И так — ежегодно. Во время войны и после. Она никогда не получа­
ла ют Алеши писем, а его родителям не прислали ни похоронку, ни «пропал
без вести», ничего. Нина выходила замуж, рожала, болела, хоронила близ­
ких, — но пятого июля, что бы ни происходило в ее жизни, в половине пя­
того вечера она стояла на перроне с серебряными часами в руке, в празднич­
ной кофточке и свежем платке на голове. «Да посмотри на себя! — не вы­
держала однажды пьяная внучка. — Тебе скоро сто лет, ноги еле волочишь,
а все на станцию бегаешь... От людей не стыдно?» Она об этом не задумы­
валась. Никому и в голову не приходило спросить, зачем это Половница
ходит на станцию. Да вряд ли она и ответила бы. Ходилось — и ходила.
Она и с Софьей не разговаривала об этом. Толковали о беспутной внучке,
о погоде, болезнях... Молчали, положив руки на китаб Мансура.
Беспутная внучка Надя в очередной раз поменяла мужа и скрылась,
бросив детей в полуразвалившейся избушке на берегу. Ее трехлетняя доч­
ка Катя заболела дифтеритом. Половница разрывалась между домом, ку­
да привела правнуков, и больницей, где лежала малышка, удивившая пер­
сонал и больных тем, что не знала вкуса варенья. Вскоре девочка умерла.
Софья отправилась хлопотать о похоронах, назначенных — ну разумеется,
на пятое июля. Половница же бегала по городу в поисках блудной внучки.

Вечером после похорон вынырнувшая невесть откуда пьяная Надя по­
пыталась у винного магазина продать серебряные часы со скрещенными ру­
жьями на крышке. Так и выяснилось, что Половница тихо скончалась на
железнодорожной станции: присела на лавочку за зданием вокзала — и по­
валилась набок. Здесь ее и обнаружила внучка-бродяжка, которая, быть
может, с пьяных глаз даже и не узнала бабушку.
Софья Фаиловна привела пятерых малышей к себе. Она хмуро помал­
кивала, не реагируя на наши вопросы о будущем детей. «Не думаете же
вы, что в свои восемьдесят я потяну роль матери пятерых малышей? —
наконец сказала она.— В конце концов Надя когда-нибудь да появится...»
В голосе ее не было уверенности.
С утра до вечера она возилась с Надиными детьми. В доме стало шум­
но и неуютно. Пропадали какие-то мелочи — игрушки, сигареты, конфеты,
и признаться, мы вздохнули с облегчением, когда Надя все же появилась
и забрала свой выводок. На прощанье она наорала на Софью и посоветова­
ла ей «не соваться с благодеяыьями».
— Посмотришь на этих детей — и все вдруг покажется никчемным,
бессмысленным: музыка, книги, Бог, опыт... Господи, что я несу! — Она
была расстроена, хотя и пыталась это скрыть. Мы разговаривали на авто­
вокзале. Софья помахала рукой сидевшим в автобусе детям, с трудом улыб­
нулась моей жене, которая едва сдерживала слезы. — Старость —■ это ис­
кусство ожидания. Хотя уже и сама не понимаю, чего жду, кого жду...
Приедете следующим летом?
— Как получится...
— Буду ждать. До свидания.
И, не дожидаясь отправления автобуса, зашагала прочь. Голубая ко­
сынка, прямая костлявая спина, энергичный взмах руки. Дома ее ждали
истории 1001 ночи, китаб Мансура, серебряные часы со скрещенными
ружьями и надписью на крышке «З а отличную стрельбу». «Жизнь стала
тяжелее еще на одну вещ ь,— сказала она, когда участковый Шамиль при­
нес ей отобранные у пьяной Нади часы. — И меньше еще на одного чело­
века».

ФАШИСТ
Когда в низине, посередине которой на шлаковой насыпи был устроен
стадион, бульдозерами и тракторными плугами принялись ровнять площад­
ку под будущий сад, из земли вывернули толстенные пласты алюминие­
вых и медных монет — со свастиками, одноглавыми орлами, портретами
солидных мужчин в касках с шишаком и без. Кто-то вспомнил, что, по рас­
сказам живших здесь немцев, когда-то тут стоял банк, разбомбленный аме­
риканскими «летающими крепостями», которые весной сорок пятого взле­
тали с Борнхольма. Возбужденные мальчишки, набив мелочью карманы,
принесли на Семерку весть о несметных сокровищах, и сотни людей рину­
лись на луг, прихватив ведра, мешки и лопаты. И только дед Муханов, по­
сасывая вечную сигарету, набитую вместо табака грузинским чаем высше­
го сорта, с презрительной миной наблюдал в подзорную трубу с крыши сво­
его дома за людским муравейником, бурлившим вокруг беспомощно замер­
ших бульдозеров и тракторов.
Одержимее всех, разумеется, работал Витька Фашист, бешено подго­
нявший Таньку Фашистку, четверых своих фашистят и тещу Говнилу. Все
как на подбор маленькие, жилистые, желвакастые, они копали и перетря­
хивали землю со скоростью крота, спасающегося от лопаты садовода. На­
полнив ведро, Витька вручал его жене или кому-нибудь из детей и, вско­
чив на набитый медью огромный мешочище, следил, чтоб ведро было до­
несено без потерь. «Люська! — визжал он.— А ну собери!» И старшая
девочка, уже совершенно умученная, послушно опускалась на четверень­
ки, чтобы отыскать в траве рассыпавшиеся монетки. Стемнело, когда Фа­
шист, взвалив жене на спину тяжеленный мешок, с рвущим душу хыканьем потащил на пару с тещей длинную цинковую ванну, в которой ког­
да-то купали детей, а потом замачивали белье и готовили кормежку для
свиней. Ванна была доверху, с горкой, насыпана денежками.

Они заняли пфеннигами половину подвала. Пока теща с женой кор­
мили скотину, доили изревевшуюся корову и укладывали сомлевших де­
тей, Витька стучал молотком в подвале, приделывая дополнительные ще­
колды и навешивая новый замок, ключ от которого уже заполночь спря­
тал под черепицей на крыше свинарника.
Утром он еле встал, хотя к тяжелой работе был привычен. Завтрак
ему подала теща. Она сказала, что Таньке нездоровится.
— Пего? — хмуро поинтересовался Витька, машинально пережевы­
вая яичницу с тощей колбасой.— Курей покорми, я вчера зерна привез...
— Чего-чего... — Теща тяжело вздохнула.— Сердце у нее. Я ж тебе
сколько раз говорила...
— Говорила, — недовольно пробурчал Витька. — У всех сердце. Лад­
но, поехал я.
Вернувшись из рейса, он узнал, что Танька умерла. Он расстроился:
не успели перед смертью даже словом перемолвиться. Теща рассказала,
что весь день Танька лежала и лишь однажды пожаловалась на удушье.
Когда ушли встречать корову с пастбища, она и скончалась. Одна.
На поминках Витька бдительно следил, чтобы у гостей было вдоволь
водки и закуски: не хватало еще, чтоб в такой день его попрекнули жадно­
стью. Довольно и того, что вся Семерка жалеет Таньку, которую муж за­
ездил.
Уложив детей, Витька и Говнила допоздна мыли посуду. Убравшись,
сели за стол в кухонкё — перекусить остатками поминального обеда и вы­
пить на сон грядущий.
— Ну, помянем.— Витька поднял рюмку и внимательно посмотрел
на тещу: крепкая, низенькая, с широкими нежирными ляжками и нахаль­
ным лягушечьим ртом, она выглядела моложе вечно усталой, тихо ною­
щей дочери.— Ты-то чего развздыхалась, как больная корова? Ешь, пока
есть.
— Я не больная! — запротестовала тещ а.— Я тебе не она! А ей... что
ж, пусть ей на небе хорошо будет...
— На небе... Ладно! Спать пора, пошли.
В спальне он не позволил ей выключить свет. Пока она, поеживаясь
от смущения, торопливо раздевалась, он обошел ее кругом, потрогал хо­
лодными пальцами бока, наконец изрек:
— Теперь выключай.
На следующий день, не поднимая глаз от тарелки, он сообщил детям,
что теперь у них вместо матери будет баба Катя.
— И что же — я теперь ее мамой должна звать? — так же не подни­
мая глаз от тарелки и от волнения сглатывая гласные, спросила Люся,
старшая.
От удара в ухо она упала со стула.
— Всем ясно? — Витька обвел тяжелым взглядом замерших малы­
шей и уставился на Люсю, неподвижно лежавшую у стены. — За тебя кто
доедать будет? А ну к столу!
В детстве ему хотелось, чтоб его называли чекистом. У всех детдомов­
цев были прозвища, у него же — лишь фамилия: Курганов. Такая же бы­
ла у начальника их детдома, однорукого фронтовика с лицом грубым и вы­
разительным, как топор. Начальник никогда не улыбался, всегда и со все­
ми разговаривал, будто с трудом сдерживая ярость, и к воспитанникам
обращался — «товарищ». Витька был товарищем Кургановым. Однажды
за начальником пришли двое в одинаковых плащах. Лицо у Курганова
дрожало, единственную руку он заложил за спину, но Витька видел: рука
дрожала — от локтя до кончиков пальцев. «Чекисты,— шепотом объясни­
ла фельдшерица Анна Павловна, которую взрослые между собою звали
Мартовской Бабой: при виде мужчин она таяла, как снеговик весной.—
Щит и меч революции. Мущины-ы...» Что такое «щит и меч революции» —
Витька тогда не понял. Но ему тотчас захотелось стать чекистом. Или хо­
тя бы получить прозвище — Чекист. Чтоб боялись, чтоб не смели обижать,
чтоб не отнимали хлеб и маргарин. Когда ему исполнилось тринадцать,
кастелянша тетя Ниночка подарила ему дерматиновую курточку, так похо­
жую на кожаную, и тем же вечером он вывел на спине масляной краской —

«чикист». Прозвали его, однако, Фашистом. Был он мал ростом, прожор­
лив и пучеглаз. Вечно он что-то жевал, неприятно впечатляя окружающих
слишком живой игрой мускулов на лиде и слишком широкой нижней че­
люстью. Он люто завидовал более казистым сверстникам, которым стар­
шие девочки позволяли вечерами в детдомовском саду залезать под платье
или за вырез кофты. Завидовал тем, кто не припрятывал хлеб на черный
день, а съедал тотчас, за столом. Завидовал и тем, кто умел красно нафан­
тазировать о своих родителях или о будущей, последетдомовской красивой
жизни. Витька только ехидно щурился и цедил: «Брехуны», — за что его не
любили: все и без того знали, что рассказчик лжет, но все именно этого и
хотели. Впрочем, избить его безнаказанно никому не удавалось. Он вцеп­
лялся в противника мертвой хваткой, и, хоть убей, не отставал, пока не до­
бирался зубами до вражеского уха или пальцев. Но, когда тетя Ниночка
попросила его зарубить курицу, Витька рухнул в обморок с топориком в
руках,— птица же с окровавленной измочаленной шеей бегала по двору,
потом забилась под крыльцо, откуда ее вытащили и тотчас разорвали дет­
домовские псы Пат и Паташон.
Оставаясь один, Витька любил наблюдать за своей тенью. Он разво­
дил руки в стороны, напрягал мышцы, .поворачивался так и сяк, любуясь
огромной, грозной и такой красивой тенью настоящего Чекиста, которого
эти недоумки прозвали Фашистом...
После детдома он поработал слесаренком в Гараже, отучился на кур­
сах при военкомате и отслужил в армии действительную. В Гараж вернул­
ся шофером второго класса. Постепенно приобрел репутацию горлодера и
зануды. Вечно скандалил из-за путевок и премий, в разговорах с началь­
ством по примеру старых рабочих был уклончиво-агрессивен, никогда не
участвовал в складчинах и всегда жаловался на бедность, хотя зарабаты­
вал не хуже других. До тридцати он не женился.
Когда в аварии погиб Костя Ходоров, Витьке пришлось по поручению
профсоюза заниматься устройством похорон, поскольку вдова слегла с сер­
дечным приступом. На кладбище ее пришлось поддерживать, чтоб не упа­
ла. Домой он отвез ее на своем грузовике. На следующий день зашел в ак­
кумуляторную, где работала ее мать, и сказал, глядя в сторону: «Ты пере­
дай там Таньке: я б женился на ней...» Языкастая Говнила нахмурилась.
«На кой ей такие мымрики?» Дочь была от несчастливого брака, и Говни­
ла считала Таньку в том повинной: уходя, муж заявил, что не может боль­
ше выносить дочкиного нескончаемого скулежа. Да вдобавок девочка вы­
росла болезненной. Матери, передавшей Витькино предложение, Танька
сказала со вздохом: «Как хочешь, мама. Витька — так Витька. Выбирать
не приходится». От Кости у нее осталась дочь Люся. Еще две девочки-близ­
няшки и мальчик Женя были нажиты с Витькой, за которого Танька вы­
шла еще до истечения года со дня смерти мужа.
Все жители городка держали хозяйство, кто большое, кто какое-ника­
кое — кота да десяток кур, — но Витька всех перещеголял. Корова, телка,
бычок, четыре свиньи, два десятка овец, да кролики, куры, гуси, утки, пче­
лы, да сад, огород в десять соток — под картошкой, — и все это в его от­
сутствие сваливалось на Таньку с Говнилой да на детей. Возвращаясь из
очередного рейса, он тотчас жадно бросался чинить заборы, крыши, добы­
вать комбикорм, резать поросенка, косить, гонять детей на огород — про­
палывать картошку и собирать колорадского жука. При этом тотчас же
начиналась и война с соседями, чьи куры забирались в его сад, мальчиш­
ки — в огород, а собаки гоняли его овец. Выпучив глаза и трясясь от яро­
сти, он без удержу орал, то и дело срываясь на визг, бил палкой чужих
кур, собак и детей и норовил в драку с упрямыми соседями, которые все
чаще вспоминали его детдомовское прозвище — Фашист. После же того,
как он чуть не оторвал ухо Коляньке Горелову — было много крови, ухо
пришлось подшивать в больнице, и Витька с трудом откупился от Горело­
вых пятью литрами водки и полуведром меда, — его уже никто иначе и не
звад. Только — Фашист. Витька Фашист. Жену — Танькой Фашисткой, хо­
тя она и не была скандалисткой. Детей, разумеется, фашистиками.
Диспетчер Клара Михайловна вышла замуж и уехала, и Говнилу, ба­
бу грамотную и чистую, посадили на ее место. Теперь Витьке не стоило
большого труда выбить выгодный рейс — в Волгоград ли с полной фурой

конфетных фантиков, в Ташкент ли с прицепом, набитым рулонами толя.
Питание всухомятку, ночные бдения за рулем тяжелого грузовика, тре­
вожный сон урывками в кабине, разраставшееся домашнее хозяйство, злоб­
ное горение в нескончаемых битвах с соседями — все это постепенно иссу­
шало мясо на костях и наливало его выпученные глаза светом, какой бы­
вает у дорогих, но мертвых камней.
Жена-теща старела быстрее, чем взрослела дочь Люся — белокурая,
рослая (в покойного отца), с полными ногами и лицом. Измочаленная служ­
бой и хлевом Говнила все чаще ложилась спать с боявшимся темноты
младшеньким Женей, а Витька все чаще задумчиво поглядывал на Люсю.
Из Ташкента он привез ей красивый халат и шитую серебром тюбетейку и
страшно разобиделся, увидев халат на Кате, а тюбетейку на Жене. Хотя
Люсе не исполнилось и шестнадцати, ей выделили отдельную комнату.
«Девка уже заневестилась»,— сказал Витька, по обыкновению своему не
поднимая глаз от тарелки. Однажды поздно вечером он вошел к ней с
большим кульком шоколадных конфет, которые высыпал на ее постель.
Люся отползла к стенке и уставилась на Витьку полными ужаса глазами.
Короткий выцветший халатик задрался, и Витька никак не мог отвести отя­
желевшего взгляда от ее полных бедер. «Тебе чего? — спросила девочка,
от волнения сглатывая гласные.— Я спать хочу, папа...» Натянула на но­
ги одеяло и закрыла глаза. «П апа.— Витька перхнул.— Ешь конфеты^.
И ушел. Перепуганная Люся послушно съела все конфеты, швыряя фан­
тики на пол.
— Она ведь тебе не родная, — осторожно напомнила Витьке баба Ка­
тя. — Костина кровц.
— Ну и что? — насторожился Фашист.
— Ничего. Она скоро в самый раз будет... еще детей нарожаете...
Сказав, зажмурилась в ожидании удара, но Витька лишь сердито
фыркнул и ушел в подвал.
Он любил проводить тут время в полном одиночестве, задумчиво пе­
ребирая пфенниги, разговаривая с собой или даже выпивая немного водки.
Ни Говнила, ни дети не отваживались нарушать его уединение, как никто
не отваживался спросить, о чем он думает там, в подвале, сидя на низкой
скамеечке перед огромной кучей тусклых, никому не нужных монет. Не
спрашивали. Быть может, боялись ответа.
Маленький Женя видел, как летним вечером Люся с каким-то парнем
забралась в полузасыпанный подвал возле продовольственного магазина.
В те годы в городке было много развалин, заросших бузиной,— их назы­
вали «разбитками»,— оставшихся с войны фундаментов разбомбленных
домов с подвалами, где дети играли в прятки и справляли нужду. В такоето подземелье и забралась Люся. Они с ухажером подлезли под косо ви­
севшую бетонную плиту перекрытия и расположились на полу. Женя ви­
дел, как под разворачивавшимся тяжелым грузовиком просел невысокий
холм над подвалом, но не слышал ни всхлипа, ни крика. Узкий лаз вдруг
затянуло пылью, раздался тяжкий хруст — и все. Прибежав домой, маль­
чик долго ничего не мог рассказать. Катя отпоила его с ложечки. Наконец
он обрел дар речи и отвел взрослых к подвалу. Витька бросился внутрь и
в темноте принялся с ожесточением раскидывать кучу кирпичных облом­
ков. Кате с трудом удалось вытащить его наружу. Руки ei;o были в крови.
Пока нашли автокран и уговорили Кольку Урблюда сесть за руль, совсем
стемнело. При свете автомобильных фар (Витька пригнал из Гаража свою
машину) и костров к утру смогли поднять бетонную плиту. При падении
она переломилась, и выпершая арматура проткнула незадачливых любов­
ников. Витька отвалил тело парня на кирпичи, подхватил Люсю на руки и
отнес домой, прижимая ее лопнувший живот к своему.
— Ну уж она-то точно попадет на небо, — проговорила после похорон
Говнила.
— Что-то многовато на этом самом небе населения, — пробурчал
Витька. — С Китай наберется.
Его мучило, что так и не удалось узнать, откуда и чей был парень: ни
среди своих, ни среди приезжих не числился, — может, с того же неба ки­
тайского свалился Люсе на беду!

Кроме детей и разом постаревшей Говнилы, никто и не знал, что пос­
ле рейсов Витька запирался в подвале и, выпив бутылку крепкой водки,
долго, дико и бессмысленно кричал в полной темноте, пока не сваливался
без сил на кучу монет. Баба Катя сидела на стуле у входа в подвал, следя,
чтоб никто не потревожил Витъкин сон. Но как только он просыпался и на­
чинал шевелиться в темноте, она на цыпочках убиралась наверх, держа
перед собою стул и надсадно дыша.
Витька перебрался жить в Люсину комнату, баба Катя с красавчиком
Женей — в бывшую супружескую спальню, и молчаливые, скрытные близ­
няшки остались вдвоем. Они были неразлучны. Обнаружив однажды, что
девочки, на попечение которых оставляли Женю, раздевали мальчика до­
гола и кололи швейными иголками, Катя страшно раскричалась и отхле­
стала наглянок по щекам. Они даже не заплакали. Глядя на нее исподло­
бья, Вера (или Люба? — их вечно путали) зло прошипела: «А ты сама с
ним голая спишь!» Говнила разрыдалась: это было правдой. Женя, кото­
рому и в двенадцать не было пяти, до судорог боялся темноты. Стоило вы­
ключить свет, как он начинал жалобно стонать и всхлипывать. Успокаи­
вался лишь в постели бабушки. Иногда выручала соска. Нажевав маково­
го зерна, Катя давала его мальчику в тряпочном кулечке. Витьке об этом
она не рассказывала.
А он никогда и не пытался понять, чем живут его дети. Сын жил та­
кой же жизнью, что укроп или овцы, на дочерей же Фашист, как и все от­
цы в городке, и внимания не обращал. .
Каждый год через городок проходили цыгане. Для стоянки им отво­
дили место на берегу Лавы, напротив Красной столовой. Вечерами на бе­
регу между фургонами горели костры и перекликались выпряженные ло­
шади. Днем смуглые мальчишки бросались ничком на тротуар й кричали:
«Дяденька, дай десять копеек,— на пузе спляшу!» Для жителей близсто­
ящих домов время делилось на «до цыган» и «после цыган»: пропадали
куры и одежка из прихожих, горластые бабы, обвешанные малышами, сту­
чали во все двери и предлагали погадать. Больше всего женщины боялись,
что цыгане украдут детей, и хотя был всего один случай, когда пятнадца­
тилетняя девочка сама ушла с табором (и дошла с ними до старинного ря­
занского городка, где цыганам удалось наконец от нее отделаться: ее при­
няли в семью оседлые сородичи, заставившие ее пасти свиней; мать-пьяни­
ца была только рада такому обороту и при случае под историю о пропав­
шем ребенке успешно клянчила на стаканчик красного; девочка же прижи­
лась в новой семье, вышла замуж, родила шестерых, очень быстро превра­
тилась в старуху, проводившую вечера на лавочке с местными бабками, не
одобрявшими лишь ее пристрастия к курению трубки), после ухода цыган
участковый Леша Леонтьев всякий раз спрашивал встречных-поперечных,
пересчитывали ли они детей.
На этот раз не досчитались Жени Фашистика.
Витьке сообщили об этом, когда он загонял грузовик в бокс.
— Куда они поехали?
— На Вильнюс.
Так и не прикурив папиросу, уже зажатую в зубах, он подал машину
назад, сбил груду каких-то ящиков и вывернул к воротам.
Прибывшие на место происшествия милиция, скорая и пожарные об­
наружили заваленную разбитыми и горящими повозками машину, бьющих­
ся в постромках лошадей, вопящих мужчин и женщин,— Витька протара­
нил караван на полном ходу, и чудо, что никто серьезно не пострадал.
Кроме самого Витьки, которого с трудом извлекли из кабины. Незажжен­
ная папироса торчала белым пальцем в сведенном судорогой рту. Цыгане
умоляли милиционеров не заводить дела: «Возблагодарим Бога — никто
не погиб!»
Женю же нашли спящим на чердаке.
Спустя несколько месяцев Витька вышел из больницы. Он с трудом
передвигался на костылях. В дождливую погоду — а дожди у нас иногда
идут триста шестьдесят дней в году — он страдал от болей в позвоночнике.
Совершенно облысевший, с седыми бровями и болезненно-растерянным вы­

ражением лица, он ковылял по дому и двору, брезгливо сторонясь собст­
венной тени. Он не мог взобраться на крышу свинарника, чтоб достать из
тайника ключ от подвала, — поэтому в подземелье он больше не спускал­
ся. Пытаясь уснуть, он мысленно пересчитывал монеты, складывая их
столбиками, выраставшими в колонны, которые подпирали ночное небо.
Колонны дрожали, шатались, и Витька боялся, что вместе с ними рухнет
и небо — на хрупкий плоский мир, к которому люди привязаны своими
уродливыми тенями.
Теща и строптивые близняшки не могли тянуть большое хозяйство.
Они были удивлены и обрадованы, когда Витька велел пустить живность
под нож. Оставили корову да три десятка кур. Вырученные деньги потра­
тили на платья для Веры и Любы. Пучеглазые девушки целый день демон­
стрировали отцу обновки. Он кивал, смахивая слезы с ресниц и жалко
улыбаясь.
С такой же жалкой неумелой улыбкой он все чаще выбирался на ули­
цу и пытался заговаривать с прохожими или с бабками на лавочках. Пона­
чалу люди шарахались от Фашиста, потом привыкли и уже просто отвора­
чивались или, не дослушав, бежали дальше. Он не обижался. Однако ког­
да король Семерки Ирус, выведенный из себя его бессвязными воспоми­
наниями о небожителькице Люсе, заорал: «Да ее тут только ленивый не
трахал !»,— Витька довольно ловко избил парня костылем и бил, пока
Катя не утащила его на себе домой.
По ночам, устав пересчитывать монеты, он задавал себе один и тот же
вопрос: зачем жить дальше? Представлял себе все эти будущие бессонные
ночи, шатающиеся колонны из пфеннигов, тупенькие лица дочерей, выхо­
дивших к завтраку с набрякшими после трудов любви подглазьями, кра­
савчика Женю, старуху Катю, у которой давно не было сил, чтоб оправды­
вать прозвище Говнила, запахи низкорослой ромашки, заполонившей двор,
и скрип грабов вдоль забора, и два светло-серых камня на кладбище с
овальными портретами Таньки и Люси, и соседей, при виде Фашиста пере­
воплощавшихся в торопливых прохожих, и бессмысленные облака, и ни­
как не останавливающиеся реки... Ему не хотелось жить. Но он слишком
привык к жизни, чтобы любить ее или даже ненавидеть.
Само собой разумеется, что Витька никому не рассказывал, зачем ему
вдруг понадобилось столько брезента. Он скупив в магазинах все залежи
туристских палаток и пастушьих плащей. Вооружившись толстенной иг­
лой, он принялся шить во дворе что-то непонятное и огромное. Больше он
не таскался по улице с видом побитой собаки. Торопливые прохожие пере­
воплотились в любопытных соседей, но Витька отвечал на их вопросы чрез­
вычайно уклончиво, хотя и без злобы. Еще он вязал крупноячеистую сеть
таких размеров, что ею запросто можно было бы поймать пару-тройку си­
них китов, если бы, конечно, они рискнули заплыть в Преголю. Закупил
метров пятьсот толстой веревки. Заказал деду Пихто ивовую корзину, в
которой могли бы без стеснения разместиться три годовалых бычка, коро­
ва и корм для всей этой живности. И лишь когда он попросил Кольку
Урблюда подъехать в назначенное время с компрессором, младший Муханов сообразил:
— Ты делаешь воздушный шар. Я прав? Куда ж лететь собрался,
Фашист?
Витька пожал плечами.
— Отсюда. А куда... вынесет куда-нибудь...
— Отсюда. — Урблюд зачарованно улыбнулся. — Будет тебе компрес­
сор, дорогой ты мой гад ползучий.
Со всей Семерки сбежались люди, чтобы помочь Витьке перетащить
шар на стадион. Брезентовую оболочку, из которой торчали резиновые
трубки, упрятали в веревочную сетку. К плетеной корзине была придела­
на крышка, призванная спасать от ненастья. Внутри Витька разместил куп­
ленную по такому случаю корову, пяток кур с петухом, копешку свежего
сена, мешок зерна и керосинку, на которой намеревался готовить пищу.
В углах аккуратно сложил продукты — сало, яйца, муку, бутыль с подсол­
нечным маслом, мешок картошки, десять буханок ржаного хлеба, пачку
соли «экстра», куль макарон, коробку пиленого сахара, а также два но­

жа, вилку и алюминиевую ложку, кастрюли — большую и две поменьше,
сковородку средних размеров. В ящик сложил топор, пилу-ножовку, гвоз­
ди, молоток, рубанок, долото, зубило, набор гаечных ключей, ручную
дрель, отвертку, моток проволоки и два мотка капроновой веревки, иголки,
несколько тюбиков клея, два электрических фонарика — один с батарей­
ками, другой с динамо-машинкой. Катя принесла две смены белья, полотен­
ца и непочатое мыло в бумажке, а также пачку стирального порошка «Ло­
тос». Близняшки завернули в полиэтиленовый пакет паспорт, военный и
профсоюзный билеты, трудовую книжку, справку об инвалидности и вы­
писку из домоуправления об уплате за квартиру, воду и электроэнергию.
— А карта где? — вдруг спохватился Витька.— А ну-ка!
Вера с Любой побежали лугом домой — за картой.
Тем временем мужчины помогли Витьке подвесить к корзине мешки с
грузом.
— Чем ты их набил? — спросил Ирус, вытирая пот со лба.
— Фениками,— ответил Витька. — Чего им в подвале без толку гнить?
Катя вытерла передником глаза.
— Я ж тебе предлагал, — пробурчал Витька. — Вольному воля.
— Какая я вольная? — Теща всхлипнула. — А Женю я на кого ос­
тавлю?
— Держи курс на Сибирь,— посоветовал Муханов-младший.— Урал
перевалишь, а там рукой подать.
Муханов-младший лет двадцать странствовал по России, раз в год на­
поминая о себе отцу открыткой с обратным адресом «Сибирь, до востребо­
вания», прежде чем вернулся навсегда в городок и прославился как созда­
тель самых кособоких в мире гробов и самых ненадежных в мире лодок.
В компании, собиравшейся вечерами в Красной столовой, он любил рас­
сказать о загадочной стране, раскинувшейся за Уралом: о драгоценных
камнях и золотых слитках, нарытых вручную в горах; о белых медведях и
амурских тиграх; о беглых каторжниках, питавшихся человечиной и шед­
ших на запад, ориентируясь на запах женского тела; о камчатских соба­
ках, воротивших нос от красной икры; о бродягах, питавшихся исключи­
тельно одеколоном и кедровыми орехами; о гигантских реках, по которым
весной поднимались стада китов; о бескрайних лесах, скрывавших беглых
крестьян со времен Ивана Грозного и Петра Великого...
—. Может, и в Сибирь, — уклонился от прямого ответа Витька. — Там
видно будет.
— Всем хочется улететь в страну Хорошая Жизнь, — сказала Буяниха. — А прилетишь, осмотришься и поймешь, что страна-то — Другая
Жизнь, всего-то.
Наконец близняшки принесли все карты, какие только нашлись в до­
ме: автомобильный атлас 1957 года выпуска и карту звездного неба.
— В самый р а з,— сказал Муханов-младший.— Тебе ж по небу ле­
теть, а не грузовиком править.
Подъехал Колька Урблюд на грузовике с прицепленным компрессором.
Машина загрохотала. Через несколько минут зашевелились брезентовые
складки оболочки, что вызвало радостное оживление среди провожающих.
Когда наполненный воздухом шар, напоминавший печеное яблоко, припод­
нялся над травой, Урблюд на радостях откупорил бутылку водки. Выпи­
ли на посошок. Помогли Витьке забраться в корзину.
— Господи! — воскликнула Буяниха. — Да неужто полетит? Как во
сне.
— А куда ему деваться? — удивился Муханов-младший. — Ты глянь,
сколько народу собралось. Ему ничего другого не остается, как полететь.
А, черт! Зараза!..
Проклятье было адресовано компрессору, который вдруг закашлял,
зачихал, взревел и заглох.
Колька бросился к машине. Тотчас собрался консилиум знатоков, при­
шедший к неутешительному выводу: «зар аза» работать больше не будет.
Заспорили: искать другой компрессор или гнать в ремонт этот?
— Что так, что этак, — со вздохом сказал Урблюд. — Пока будем го­
нять туда-сюда, шар спустит.
Опять заспорили: спустит или не спустит?

— А может, дунем? — подал вдруг голос из корзины Витька.
Он обвел взглядом притихшую толпу и, зажмурившись, прокричал:
— Ребята! Давайте дунем! А? Нас вон сколько!
Колька Урблюд с сомнением покачал головой.
,
— Духу не хватит: народ-то мелкий.
— Хватит! Хватит! — закричал плачуще Витька. — Ну, ребята! Кого
чем обидел — простите! Не держите зла! Ведь насовсем улетаю! Дунемте!
Духу хватит! Хватит!
Урблюд со вздохом («Ну что с ним делать, с этим гадом?») взял рези­
новую трубку и дунул. Кто-то хихикнул. Колька обернулся, побагровел.
И принялся дуть всерьез, пока его не оттащили в сторонку отлежаться.
И тогда народ кинулся к шлангам. Дула Буяниха, дула старуха Граммофониха и старуха Три Кошки; дул парикмахер По Имени Лев и предсе­
датель поссовета Кацнельсон по прозвищу Кальсоныч, дула Ванда Банда,
женщина-геркулес, разрывавшая руками надвое живую кошку, и даже
дед Муханов ради такого случая нехотя слез с крыши, откуда в подзорную
трубу наблюдал за стадионом, и, впервые, наверное, в жизни вынув изо
рта сигарету, набитую грузинским чаем, дунул что было сил...
Шар разгладился, корзина оторвалась от земли.
— Руби! — закричал Фашист, срываясь на визг и размахивая косты­
лем.— Ребята...
Но тут грянул давно ждавший своего часа паровой оркестр, обычно
игравший на свадьбах, похоронах и футбольных матчах, и Витькин голо­
сок утонул в реве труб и натруженных дутьем глоток. Урблюд перерезал
последнюю веревку, корзина подпрыгнула, и шар стал стремительно наби­
рать высоту — под восторженный лай собак, крики людей и негромкий
плач Говнилы, оставшейся на земле доживать эту жизнь без Фашиста, от­
важно пустившегося в путешествие д бесчеловечных пустынях новой
жизни...

©

Александр

Книжная

ПРОСЕКИН

повесть

L J весне 1992 года главное мое биографическое произведение — Трудовал Книжка — содержало восемнадцать записей. Или восемнадцать
глав. Кажется, внимательнее всех их читала последняя читательница, сек­
ретарь директора издательства, она же кадровик. Мое присутствие нисколь­
ко ее не смущало, даже наоборот, изредка она с интересом взглядывала на
меня и просила что-нибудь пояснить.
— «Музработник треста столовых и ресторанов» — это как?
— В ресторане по вечерам играл, — коротко отвечал я.
— И на чем, если не секрет?
— На бас-гитаре. Иногда на клавишных.
— Ого! А вот: «экспедитор облпотребсоюза»?
— Это — грузы сопровождал. Товарные потоки на Север. Из речного
порта.
— Ой, как интересно... Вы, значит, в народ ходили, а потом писате­
лем стали, да?
Симпатичная тридцатилетняя секретарша в меру тактично и, может
быть, даже дружелюбно удивляется биографии странного сорокапятилет­
него дяди — на что тут было обижаться?
— Образование высшее, я правильно понимаю? Диплом у вас с собой?
Диплом у меня с собой. Его она тоже внимательно прочитала.
— Та-ак, значит, вы как бы историк... А как же мы вас запишем?
‘ — Мы договаривались с директором: в вашем издательстве я буду
как бы редактором.
Секретарша посмотрела на меня почти уважительно, встала и со все­
ми моими бумагами пошла в кабинет к директору.
— Александр Иванович, зайдите! — услышал я вскоре из-за двери.
Обе женщины, и секретарша Надежда Павловна, и директор Ольга
Сергеевна, весело мне улыбались.
— Слушай, Александр Иваныч, есть предложение не писать тебя ре­
дактором. — Ольга Сергеевна кивнула на стул напротив себя. — Надюша
говорит, что редакториц у нас и так аж целых семь, а мужчина с такой поч­
тенной биографией должен быть чем-то посолиднее. Хочешь быть «зам ­
директора»?
Не пойму, шутит она или нет.
— Нет, серьезно. Ты у нас все же писатель...
— Как бы писатель, — скромно поправляю я.
— А мне ведь и нужен именно как бы писатель, эксперт, так сказать,
советник... Давай — «помощник директора»?
— Нет, референт! — осеняет Надежду Павловну. — «Референт дирек­
тора»! Мы что, не можем позволить себе референта?!
— Хоть горшком нареките, — поддерживаю я доброе утреннее настро­
ение женщин.
И в моей Книжке появилась девятнадцатая глава, самая нелепая и
экзотическая из всех: «Референт директора издательства по творческим
вопросам». Никто, оказывается, не шутил.
Дома я заглянул в словарь русского языка. У «референта» было два
значения: «лицо, читающее реферат» и «должностное лицо, являющееся
докладчиком, консультантом по определенным вопросам». Первое было не

про меня. А за второе мне обещали ненормированный рабочий день и че­
тыре тысячи рублей в месяц. Для весны девяносто второго это было сов­
сем немало.
Ни эксперт, ни советник, ни «как бы писатель» — это тем более —
Ольге Сергеевне нужен не был. Ей нужен был свободный, не обременен­
ный семьей мужчина, готовый по первому предложению лететь в далекую
Москву, в соседний Красноярск или в бумажный город Соликамск. Подпи­
сать документацию в главке, продать пару контейнеров наших книжек,
прикупить типографскую бумагу, желательно недорогую... Да, еще в Пи­
тер на книжную ярмарку и в Новосибирск на издательскую тусовку. Куда
еще? Там видно будет. Круг обязанностей моих строго не очерчивался, и
это, пожалуй, был плюс.
А вот вертеться в неочерченном кругу придется много. Это — минус.
Тяжеловато будет. А только кому сейчас легко? Экономика ведь рыноч­
ная, а будущее России прирастать должно Сибирью!
Издательство мое самое крупное и почтенное на востоке страны. Это,
безусловно, плюс. Но вот... именно в силу почтенности ему нельзя делать
дейьги на том, на чем куют их нынче новые московские да питерские пе­
чатни,— на всяких там «Сексах в жизни женщин», триллерах-ужастиках
и прочих вампириадах. Это — минус. Серьезный минус. И еще: в городе
живет и здравствует писательская организация. Опять же самая-самая.
Самая крупная и на востоке страны. Это — хорошо. Но вот... надо наконец
определиться, что печатать: или десятитомник Купера, или десяток наших
заслуженных, проверенных, так сказать. Но это бы еще полбеды. Можно
пятитомник Купера, тысяч по сто на каждый том, и пятитомник «совре­
менной сибирской», небольшими такими тиражиками. А беда вот где: организаций-то, собственно, не одна, а уже две! Одна-то правая, а другая
левая!..
— Левая — это кто? — хотелось мне уточнить у Ольги Сергеевны.
— Ну эти... ребята-демократы. Или нет, они уже, кажется, правые?..
Да не в том суть. Суть в том, что всем им нужно печататься. Как раньше.
Издание, переиздание, избранное, переизбранное. А кого печатать? Левого
или правого? Попробуй одного обидь — тут же «красно-коричневой» об­
зываются, попробуй другого — «Мать-Расею ненавидишь»! А что у них
есть, хоть у тех, хоть у других? Кто сейчас пишет? Я уже года два не вижу
ни одной свежей вещи!
— Чуть попозже косяками пойдут, — осторожно защищаю я современ­
ных сибирских коллег. — В революцию, если тебе известно, даже Бунин
ничего, кроме дневников, не писал.
— Ну вот, еще один демагог. К работе не успел приступить...
Ольга Сергеевна улыбается, но не мило, а чуть натянуто и даже с не­
большой ехидцей.
— Я тебе, Александр, сейчас маленькую речь скажу. Программную.
Можешь улыбаться, можешь записывать, можешь даже в газетке вашей
опубликовать. Я не знаю и не хочу знать, как у вас, писателёй-романтиков,
называются нынешние времена: «смутные», «революционные» или еще
как. Я знаю, что в ЭТОМ году мое издательство выдаст ВЕСЬ объявлен­
ный темплан. Все восемьдесят пять миллионов условных корректорских
оттисков. И еще сколько угодно сверху, если будут идеи. И-ДЕ-И. Любая
новинка, только настоящая. Любая оригинальная рукопись, только стоя­
щая. Я вас, графоманов, хоть двадцать штук куплю, каждому по миллио­
ну заплачу, только принесите стоящую вещь. И лучше, если не про дале­
кое босоногое детство, а про СЕЙЧАС, про СЕЙЧАС! Прогорать будем —
сама за лоток встану ваши книжки продавать и еще редакторов туда же
поставлю! Но тихо загибаться, сетуя на «революционные времена»!.. Ты
вон посмотри, «Современник» едва на ладан дышит, уже редакторов со­
кращает вовсю, «Советский писатель» на куски разрывают! Нет уж, я уж
лучше «Анжелик» печатать буду да вас, пишуков, дразнить!..
— Озорно, задорно и весьма боевито,— слегка налегая на «о », со­
гласно киваю я.
— То-то и оно, — отвечает мне тем же Ольга, и можно лишь удивлять­
ся ее реакции.— Кстати, о боевитости. Чем ты намерен заняться завтра? —
6. «О ктябрь» № 3

Она снова улыбается, но уже вполне искренне.— Будешь знакомиться с
делами?
— Ну, если не случится ничего срочного...— Я выжидательно смот­
рю на нее.
— Имею интересное предложение. Для скорейшего вхождения в суть
дела, так сказать. С корабля на бал. — Ольга нажимает кнопку внутрен­
него селектора на своем столе. — Любовь Алексеевна, зайдите, пожалуй­
ста, на минутку, — ласково говорит в микрофон. И снова мне: — Ты как,
не шибко закомплексован?
— То есть? — не понимаю я.
— Да видишь ли, наличка нужна. Живые денежки. Позарез. Я дого­
ворилась на «Сибкабеле» распродажу устроить. «Сказки» наши видел —
совместно с Питером делали? Бестселлер! И всего по тридцать рэ отдадим.
Но не за просто так, а с паровозиком. Есть у нас такой балласт, «Завтра
Сибири» называется, пять тысяч штук зависло — ни книготорг не берет,
ни жучки-коммерсанты. Вот завтра бы и поторговать вместе с Любой, а то
кого-нибудь из редакторов в помощь давать придется..,. Ты как?
— Ну, торговать — не воровать, — дипломатично отвечаю я.
Когда вместо «Ольга» я писал «Ольга Сергеевна», я лукавил. Или без
отчества не шел в строку «директор издательства», или попросту не хва­
тает мне литературного опыта, чтобы рассказывать кратко и непринужден­
но. Изложение же методом «в лоб» выглядит куда проще.
Для Ольги Сергеевны Старовской, а значит, и для издательства, я во­
все не был человеком случайным, со стороны; с Ольгой мы были знакомы
много-много лет, целых двадцать шесть, то есть с одна тысяча девятьсот
шестьдесят шестого года, когда поступили на первый курс историко-фило­
логического факультета. Она, правда, училась на «женской» его половине,
филологической, но это ничего не значило: в колхозы по сентябрям и в лет­
ние стройотряды мы ездили вместе. Не быть знакомым со Старовской в те
незабвенные годы вообще не представлялось возможным, хотя бы потому,
' что с первого же курса она «задорно и боевито» комсомолила в универси­
тетском бюро, а в стройотрядах бессменно несла тяжкую службу комиссарши. Такой у девчонки был характер. И, кстати, в свои двадцать лет она так
же запросто решала какие-нибудь стройотрядовские проблемы, как нынче
предложила мне поторговать книжками; я ведь только дома сообразил, что
в оборот меня взяли сразу и целиком: поманили «референтом и экспер­
том», а назначили бойким коробейником. Правда, меня спросили, как на­
счет комплексов...
Есть небольшой. Но он никак не связан с розничной торговлей книж­
ками. Он связан с «писательством».
Я не был для издательства случайным человеком и потому, что в
ближнем и дальнем окружении вдруг стал считаться представителем этой
гордой и почти неприступной касты. Здесь надо объясниться, хотя бы для
того, чтобы дальше рассчитывать на минимум доверия к себе. Так вот, я,
понятно, никакой не писатель. Весь мой литературный багаж — это не­
сколько рассказиков, или — лучше сказать — сценок, для областной моло­
дежной газеты. Писал я их тихонько и исключительно из неравнодушия к
чистому белому листу бумаги, то есть из классических графоманских по­
буждений. Вторая часть «багажа» — роман. Последнее слово надо бы тоже
взять в кавычки, поскольку написанный мною опус — он назывался «Вы ­
родок» — в сущности, никаким романом не был. «Выродок» состоял из
дневников и записок моего близкого друга, умершего три года назад, и
комментариев к ним. Не умея молча, «про себя» справиться с утратой, я
до головных болей терзал бумагу и вовсе не думал о том, буду ли пытать­
ся издать написанное. По совету поэта Толи Гребенюка я все же попытал­
ся. Неожиданно быстро рукопись принял один из «толстых» столичных
журналов. Многое делается сейчас неожиданно быстро. С курьерской ско­
ростью, всего за пять месяцев, записки мои напечатали. И тут же, не да­
вая опомниться, меня приняли в члены одного из двух существующих ныне
писательских союзов. Кажется, в последний год между двумя этими «ле­
выми и правыми» родилось даже маленькое соревнование — кто больше
напринимает своих... Понимаю, что за такое фривольное описание внутри­

кастовых дел на меня можно и обидеться. Но кто и мне запретит относить­
ся к миру трезво и не с л и ш к о м в с е р ь е з ? Особенно к себе в этом
мире? Странно было бы, перелистав восемнадцать глав своего жизненного
романа, не улыбаться иногда безмятежной улыбкой старого циника. Тем
более что улыбаться в новейшие времена не так уж много поводов.
Чего я искренне, до растерянности, не могу понять (по крайней мере
ни одного разумного объяснения не нахожу), так это следующего: почему,
кто и зачем сейчас покупает книги? За цоследние месяцы я слышал и чи­
тал десятки раз: страна катится в пропасть, почти половина населения не­
доедает, пребывая за чертой бедности. Тогда кто? Другая половина?
Мы ехали к заводу «Сибкабель» на издательском «уазике», и Любовь
Длексеевна, как умела, старалась ответить на мой вопрос.
— А вот сейчас увидите. Женщины покупают. В основном женщины.
На десять женщин один мужик, и то если выпивши.
— Так они что, много получают? — допытывался я.
— Да 'ну, откуда там много! Но ведь хорошую-то книжку кто ж не
купит? Вы поглядите, по всему городу лотки, а они, жучки эти, за просто
так разве будут стоять?
— Вот я и спрашиваю: почему книжки, почему не колбасу для мужа
или штанишки для детей?
— Ну дак... у нас же... сами знаете!
Что у нас, я знаю. В курсе «Истории СССР» досоветского периода это
называлось «пореформенная Россия». Помните про 1861 год и возле не­
го: «дореформенная Россия», «пореформенная Россия...»
Не помню только, жгли или нет в той России ларьки да лавки. На пя­
тачке возле административного корпуса «Сибкабеля» все торговые палат­
ки, включая газетный киоск, были сожжены.
— т^от же что делают, варвары! — возмутилась Чюбовь Алексеев­
на. — Где же мы торговать будем?!
Торговать и в самом деле было негде. По уговору с заводчанами мы
должны были занять самую бойкую точку, возле входа в контору.
— Ну вот, а Ольга у них еще киоск арендовать собралась. Какой там
киоск! Тут уже из бронепоезда продавать надо!
Любовь Алексеевна растерянно возмущалась и явно не знала, что
предпринять.
— Может быть, прямо в конторе попробуем? — предложил я.
— А разрешат?..
^
Везти назад несолоно хлебавши двести пачек «Сказок» было просто
несолидно, и я решил попробовать добиться разрешения.
Главный бухгалтер — мне показалось, что с этим делом нужно идти
именно к ней; — на удивление, разрешила без уговоров.
— Чего привезли-то? — заинтересованно спросила она.
— «Сказки». Наш директор вам заранее звонила, договаривалась...
— Наши, русские? С картинками хоть?
Я принес образец. Было очевидно, что продукция наша отвечала всем
стандартам: бухгалтерша распорядилась занести ей три экземпляра, взять
в красном уголке стол и располагаться прямо в холле напротив столовой.
— Зайдите в приемную» к секретарше, пусть цеха обзвонит,— напут­
ствовала она меня. — А то давеча колготы дешевые завозили, а им не со­
общили — шуму было!..
С первых же минут работы у меня сложилось впечатление, что о
«Сказках» наших не «обзванивали», а сообщили по радио. Или даже по
телевидению. Неизвестно откуда, из каких кабинетов, каких цехов, в холл
сбежались женщины, и скоро образовалась очередь человек в сорок. На­
сколько я понял, очереди было приятно то обстоятельство, что торговлю
вело государственное предприятие — плакатик с названием нашей фирмы,
своей фамилией и должностью Любовь Алексеевна сразу же выставила на
стол. Цену на наши книжки очередь ту же определила как «почти задаром».
— На десять делить надо? Надо. Как бы уже не на двадцать,— велся
пересчет на добрые старые советские деньги.
А на пятирублевый довесок' «Завтра Сибири» внимания не обращал
почти никто: раз дают — значит, так надо.

Я едва успевал подносить и распаковывать пачки. Любовь Алексеевна
сноровисто считала деньги.
— Ну вот, видите,— негромко подбадривала она меня,— вон как
книжки наши берут. К обеду должны управиться. Даже мужчины сегодня
раскошеливаются.
Часам к двенадцати очередь рассосалась, покупатели подходили все
реже. Но и книг у нас оставалось совсем немного.
— Маленький остаток — не страшно, — удовлетворенно балагурила
повеселевшая моя напарница. — Сейчас еще минут двадцать поторгуем —
и на постой. Можно даже с обеда на часок задержаться.
Подошли два парня. Старшему было не больше двадцати двух-двадца­
ти трех лет. Тот, что помоложе, длинный, с коротко постриженным «ежи­
ком», взял книгу «Сказок» и стал неторопливо ее перелистывать.
— Ну что, за место платить будем? — негромко и ни на кого не гля­
дя, спросил старший. Симпатичный, высоколобый, в добротном джинсовом
костюме, он более всего походил на умного студента-старшекурсника.
— Вы чего это? Вы откуда свалились? — растерянно заулыбалась Лю­
бовь Алексеевна. — С чего это мы вам платить будем?
— Я повторяю. За место. Платить будем?
«Студент» даже не повысил голоса, он только чуть иначе интонировал
свою речь — разделил ее на паузы. А младший тем временем медленно и
лениво, и тоже не глядя на нас, разорвал пополам книгу «Сказок».
— Ты что это делаешь, щенок? — взвизгнула Любовь Алексеевна.
Щенок добродушно улыбнулся, в руке его неизвестно откуда появился
узкий выкидной нож. Он резанул им обложку следующей «Сказки» в полусантиметре от пальцев Любови Алексеевны — она зачем-то уперла ру­
ки в стол.
— Убери игрушку! — нашел я наконец слова. Но, видимо, прозвуча­
ли они неубедительно: или охрип сильно, или что-то случилось с кровооб­
ращением в районе горла.
— Ты, что ли, будешь? — «Студент» поднял на меня глаза и устало
вздохнул.
Я точно помню, что в отдельных главах беспорядочной моей биогра­
фии иные сюжеты заворачивались и покруче — чего стоил, например, сов­
местный созидательный труд с прожженными бичами на какой-нибудь да­
лекой северной пристани в пору калымной молодости; но я не помню, ког­
да бы вел себя так недостойно. Или врасплох захватили, или... старею,
что ли?
Я суетливо огляделся по сторонам. В холле никого не было. Лишь в
дальнем конце коридора ктогто прошел из кабинета в кабинет. Но не кри­
чать же «караул»!
— Вы, парни, вот что: давайте лучше со своими разбирайтесь! —
вдруг гневно заговорила Любовь Алексеевна. — У своих, у коммерсантов,
деньги требуйте! А мы в эти игры не играем, мы государственное пред­
приятие, у нас договор с заводом! А он, кстати...— Любовь Алексеевна
кивнула в мою сторону, — он В О О Б Щ Е П И С А Т Е Л Ь ! А никакой не
коммерсант! Покажите им, покажите, Александр Иванович, документ! Он
у вас с собой?
Документ у меня, на удивление, был с собой. Документ лежал в левом
внутреннем кармане пиджака. Как загипнотизированный, не ведая, что
творю, я полез в карман и, потея от унижения, стал вытаскивать свою кра­
снокожую книжицу. Я показал ее всю, и сверху, и изнутри. И, осквернен­
ную, потащил назад в карман.
— Понятно,— снова ни на кого не глядя, проговорил «студент». По­
стоял, раздумчиво хмыкнул. — Значит, И Н Ж Е Н Е Р О В Д У Х А тоже
жизнь заставила... В следующий раз готовьте Ш Т У К У . А то и писатель­
ство не поможет. — И неторопливо пошел прочь.
Молодой с улыбкой посмотрел на меня, на Любовь Алексеевну, громко
отрыгнул и пошел следом за товарищем.
Как по волшебству, в холле снова появился народ. По инерции мы про­
дали еще пяток «Сказок». И побрели на постой.
— Вот Еедь, сволочи, до чего обнаглели! — возмущалась Любовь
Алексеевна, пересказывая шоферу происшествие.— Хорошо еще, у Алек­

сандра Иваныча документ с собой оказался, а то бы вообще неизвестно
что....
— М-да, поэт в России — больше, чем поэт,— нервно усмехаясь, со­
глашался я с Любовью Алексеевной. — Не будь поэтом — так и морду бы
набили!
Щеки мои молодо румянились еще часа два, и никакой юмор не помо­
гал им побледнеть, ни черный, ни белый.
Мне очень не хотелось, чтобы о приключении нашем узнали в издатель­
стве. Но возмущенные женские чувства Любови Алексеевны требовали вы­
хода, и ее тоже можно было понять.
Утром на планерке Ольга Сергеевна вполне профессионально и где-то
даже философски разбирала наш вчерашний трудовой подвиг.
— Я понимаю, работать стало тяжело, — озабоченно поглядывая то на
меня, то на Любовь Алексеевну, говорила директор. — Но выживать-то все
равно придется. А без реализации все лишается смысла!
— Ну уж, знаете, — негромко, но с достаточной силой возразил ей
кто-то из редакторов,— такое выживание тоже ни в какие ворота! И, меж­
ду прочим, мы не торговые ПТУ заканчивали, а госуниверситет.
— Я тоже! — мгновенно среагировала директор. — И ни сном, ни ду­
хом не ведала, что всем этим придется заниматься. А только поймите вы
наконец, что, пока все только судачат о Р Ы Н К Е ,— мы уже в нем. В сов­
ковом, идиотском, диком — но в нем, желанном, обеими ногами. Полигра­
фия первой вступила в это... в эту... В общем, не я придумывала правила.
И торговать в розницу все равно придется. Хотя бы пока. Иначе зарплату
платить будет нечем. Или вы не знаете, как сейчас банк работает? Поин­
тересуйтесь! Иные пролетарские коллективы по три месяца зарплату не
получают. А что касается вчерашнего происшествия... что ж, будем пла­
тить. Вот этим самым скотам, если милиция не поможет.
— А как мы за ту плату отчитываться будем? — деликатно спросила
главный бухгалтер.
— А вот об этом я именно с вами и буду разговаривать. Вместе сове­
товаться будем. Графу расходов, я думаю, найдем.
Планерка шла в хорошем темпе. Все в той же жесткой манере Ольга
Сергеевна разобралась со старшим корректором, с начальником производ­
ственного отдела — в чем-то они оказались не правы или недостаточно ра­
сторопны — и минут через двадцать призвала коллектив к новым трудо­
вым свершениям, отправив всех по рабочим местам. Всех, кроме меня. Ме­
ня попросила остаться.
— Вот так и воюем, — резко сменив тон, как будто даже чуть расте­
рянно пробормотала Ольга, когда мы остались вдвоем. — Чаю будешь?
«Чаю » я буду всегда. Она достала из шкафа чашки, сахар; поставила
греться электрический чайник.
— Ну, как впечатления? Еще не разочаровался? — Не глядя на меня,
она достала из сумочки зеркальце и стала поправлять прическу. — Такое,
знаешь, чувство, будто растрепанная вся. Как налаюсь, так ведьмой себя
чувствую... Ну ладно. Как сам-то? Гадко, небось, от вчерашнего?
Мне не было гадко. Я честно в этом признался и попросил не делать
много шуму из ничего.
— Ну хорошо, а то я испугалась, думаю, подставила мужика... Слу­
шай, Саш. — Она быстро взглянула на меня, видимо, оценивая, понравит­
ся мне или нет переход на такую короткую дистанцию: до сих пор я был на
«ты », но все-таки Александр.— Как это ни кровожадно звучит, но чго ни
делается, то к лучшему. Я опять о вчерашнем. Ты понимаешь, что я хочу
сказать?
— Нет, — искренне признался я.
— Ну да, нескольких дней маловато, чтобы во все вникнуть... Но ты
видишь хотя бы, что мы с такой работой прямиком летим в трубу?! Ну
сколько мы еще так протянем? Свой же книготорг предпочитает выписы­
вать книги из столиц, а мы с лотка торгуем! Где идеи? Нетути! Где те кни­
ги, которые можно предлагать в те же столицы?
— Нетути, — как попка, повторяю я.
— Нетути, нетути... Ошибаешься, Саша, есть. Те же самые названия,

что у них, только дешевле. Мы их, Саш, ценой можем взять. Тех же «Ан­
желик» можем отдавать вполовину дешевле.
— Каким образом? — Я спрашиваю из вежливости, для поддержания
разговора, потому что в самом деле ничего не понимаю ни в производствен­
ных, ни в коммерческих делах.
; А вот таким. Мы все-таки в Сибири живем, а не в Москве.
— Ну и что?
— А то, что мы не обязаны покупать бумагу по той цене, по которой
они ее покупают на своих биржах-миржах. Ты понимаешь? Здесь, Саш, ба­
наны на деревьях не растут, но сами-то деревья! Их что, в парке Горького
заготавливают? Я ведь могу просто перейти улицу, зайти в контору «Сиблеспрома» и подарить ей тысячу книг «Сказок», «Рабынь Изаур» и чего
еще их душа пожелает. Могу даже прокатать для* них тиражик на заказ,
какого-нибудь супербоевичка. А коллега директор угостит меня в шикар­
ном кабинете коньяком и спросит: «Тебе чего, свет-Ольга, надобно?» А я
ему: «А желаю лесу сибирского хвойных пород и подешевле!»
Ольга разыгралась. Глаза ее поблескивали, пальцы весело отстукива­
ли по столешнице дробь.
— А потом, Саш, я даже не буду связываться с теми паршивыми бу­
мажками, которые все почему-то называют деньгами. Свой дешевый лес
я просто обменяю на бумагу. На любом бумажном комбинате. И еще носом
крутить буду: мне вон той, побелее да поофсетнее... Короче, двести тонн
такой бумаги я, кажется, уже приобрела.
— Не слабо! — искренне восхищаюсь я.
— Да, не слабо,— соглашается она.— А только что с ней делать?
— Как что? Больше товаров хороших и разных!
— А с товарами? Опять с лотка продавать?
Дверь кабинета медленно отворилась, и кто-то неуверенно не то спро­
сил, не то позвал:
— Ольга Сергеевна?..
— Н-ну кому еще комиссарского тела?! — молниеносно сменив тон,
грозно рыкнула Ольга Сергеевна. Как бы в шутку. Дверь захлопнулась.
Ольга нажала кнопку селектора и раздраженно попросила секретаршу: —
Надюша, меня нет. Когда буду — скажу! — И занялась чаем.
Минуты три мы молчали, она — сосредоточенно, я — оттого, что нечего
было сказать. На столе появились печенье, шоколад, бутылка импортного
коньяка.
— Хочешь — в чай, хочешь — так, — предложила она.
Я предпочел «в чай».
— Так я, Саш, к чему все это говорила...— Ольга налила себе очень
крепкого чаю без сахара, —г Вчера-то, Саш, нам звоночек прозвенел. Дзиньдзинь, говорит, дальше раскачиваться некогда. И некуда. Я вообще-то пла­
нировала тебя месяц здесь подержать — присмотрелся бы, пообвыкся, но,
видимо, придется с листа. Я имею в виду путешествие. По родной стране.
Ты как на это смотришь?
— Нормально смотрю. А цель?
— Цель... Ты как к словам относишься — придичиво или не очень?
Тебе слово «коммивояжер» нравится? Или подобрать к нему русскую ана­
логию?.. Что-то на ум не приходит... Коробейник-оптовик, так, что ли?
— Коробейник-референт, — довольный, улыбаюсь я.
— Хорошо, пусть так. Ты едешь коробейником-референтом. Сначала
в Москву. Потом — КУДА ХОЧЕШЬ.
— Не понял...
— Твоя цель — найти покупателей-оптовиков. В отделе реализации
возьмешь образцы и темплан на этот год. Цены на существующие книги
скажет Любовь Алексеевна, цены на еще не вышедшие обговорим втроем,
сегодня же. Предлагать только оптовые партии. Предоплата в любой фор­
ме: кто желает — пусть по реквизитам переводит, кто с наличкой — пусть
сам сюда летит.
— А нам есть чем Москву удивить? — осторожно спрашиваю я.
— В Москве ты прежде всего побываешь в главке. Нужно выбить
шестьдесят тонн мелованной бумаги, фондовой, недорогой. Я бы сама
слетала, но у тебя это лучше должно получиться, там чиновники почти все
женского полу и с мужчинами, тем более с писателями, куда ласковей раз­

говаривают. Обязательно возьми что-нибудь из своих вещей — опублико­
ванных, естественно: подаришь в случае чего. И не стесняйся потрясать
члецским билетом: я, мол, писатель или где?! А культура наша нынче —
ой, бе-едненькая!.. В общем, найдешь, что сказать.
— Это вряд ли,— капризно сказал я.
— Не знаю, не знаю. Но шестьдесят тонн мелованной бумаги добу­
дешь.
— Постараюсь как-нибудь без билета.
— Постарайся. Но это не главное, Александр. Главное — оптовики.
Во что бы то ни стало найди хотя бы три-четыре крупных заказчика. Вый­
ди на оптовые базы, их сейчас в той же Москве тьма-тьмущая’расплодилась.
Не получится в Москве — езжай в Питер, в Нижний, Омск, куда угодно.
В бухгалтерии возьмешь сто тысяч. Билеты храни, суточные обговорим.
Связь со мной — постоянная, хоть днем, хоть ноцью. Служебный телефон
ты знаешь, а по домашнему сдашь зачет.
Она назвала номер своего домашнего телефона.
— Запомнил?
— Запомнил.
— . Повтори!
Я повторил.
Она уже жала кнопку селектора, призывая Любовь Алексеевну. С пол­
часа втроем мы обсуждали цель и детали моего вояжа. Обсудили цены ны­
нешние и возможные будущие, силу и слабость нашего темплана, возмож­
ный мой маршрут. О сроках начала поездки все трое сошлись во мнении:
чем раньше она начнется, тем будет только полезнее.
— Чем раньше — это когда? — решил я уточнить.
— Завтра в шесть тридцать тебя устроит?
— Завтра?.. А что, есть такой рейс? Или это поезд?..
Я никогда не считал себя заторможенным, но к предложенному темпу
нужно было все-таки приспособиться. Ольга, видимо, почувствовала мою
растерянность.
'— Раньше сядешь — раньше выйдешь! — весело хохотнула она. —
Паспортные данные помнишь? А то я сейчас в аэропорт звонить буду...
— Да, конечно, лучше завтра, — подбодрила меня Любовь Алексеевна
и быстро взглянула на Ольгу. — Завтра четверг, утром вы уже будете в
Москве, и у вас для дела целых два дня!
Я позвонил домой родителям и попросил маму не терять меня в ближай­
шие дни. Между «завтра» и «послезавтра» для меня действительно разни­
цы не было никакой.
Сейчас, за столом, описывая дела и дни прошлого года, я испытываю
сильнейшее искушение встроить в свои записки нечто вроде «Писем рус­
ского путешественника», где была бы больная («пореформенная») страна
с ее переполненными вокзалами и аэропортами, вселенским торжищем на
всех мыслимых площадях и пятачках, полупьяными бомжами, несчастны­
ми беженцами, нищими и просто криминальными элементами. Покопав­
шись в себе, я могу даже почти правдиво выяснить природу своего искуше­
ния: когда-то я был (или считался) историком,— объясню я себе, смущенно
похихикивая. А раз так, значит, должен остаться во мне атавизм: обо всем,
что видишь, пиши! Интересно, неинтересно — потом разберутся! Никому
не понадобится — все равно пиши! Потому что газеты пожелтеют и уйдут
на растопку, и никто, кроме тебя, не напомнит о том, какой голой и непри­
ютной была площадь Лубянка без железного своего хозяина, какими кляк­
сами и письменами был обезображен мыслитель Маркс напротив Большого
театра в девяносто втором году.
Но писать все это рука не поднимается. И не потому, что слишком
закомплексован (то есть образ сибирского летописца Александра Иванови­
ча, эдакого Нестора Зауральского, мог бы преследовать меня комичностью
своих притязаний и тем самым не давать ПИСАТЬ СЕРЬЕЗНО), а потому,
что не хочется врать сверх того, что уже навирается в попытках «олитера­
турить» недавние события. Я объяснюсь чуть пространнее. Газеты, описы­
вая ужасы современного лихолетья, врут уже потому, что КОНЦЕНТРИ­
РУЮТ эти ужасы, подыскивают их. Дикари, снесшие с пьедестала Дзер­
жинского на Лубянке, ужасны; газеты с болью и гневом написали об этом.

Но мне не ужасно нисколько, потому что, будучи как бы историком, я пре­
красно помню о том, что снос памятников — императорам, полководцам,
деятелям чуждой культуры — одно из самых невинных хобби моих раз­
гулявшихся земляков. В моей бедной столице обилие нищих и проститу­
ток? Опять ужасно. Но вот: мало ли их было перед Олимпиадой 1980 года,
когда в оздоровительных целях их деловито отлавливали и перемещали за
101-й километр?.. И так далее. И рассыпается графоманское мое искуше­
ние. И нетути никаких «Писем». И остается одно из двух: или я плохо ви­
жу, что совершенно недопустимо для летопишущего человека, или я циник
настолько прожженный, что вещать даже с рукописных страниц мне вооб­
ще бы следовало запретить. Вероятны, кстати, оба «или». Вижу я — в пи­
сательском смысле — действительно плохо. И циник настолько изрядный,
что иногда даже жалко себя становится: ну зачем не жил иначе? зачем те­
бе были кабацкие заработки и народнохозяйственные объекты северной Си­
бири? Помнишь, мальчишкой ты был умным, честным пионером, и тебя,
примерного юнкора, за отличную учебу и безукоризненное поведение по­
сылали в лагерь «Артек»?..
Но пора кончать с литературным приемом «авторское отступление».
И самоуничижений тоже достаточно, потому что есть риск утратить то са­
мое литературное достоинство, которое называтся чувством меры.
В начале лета девяносто второго года в Москве меня посетило настоль­
ко глубокое чувство удивления, что я снимаю с себя половину «циника»
(ведь циники мало чему удивляются, верно?). Помнится, я уже удивлялся
тому обстоятельству, что в пораженной кризисом стране так бойко поку­
пают книжки; так вот, в Москве мое чувство достигло наипревосходней­
шей степени, то есть степени потрясенности. Как оказалось, книги здесь
продавали ВЕЗДЕ. Наваждение началось еще в аэропорту, где я насчитал
аж пять книготорговых точек. Дальше — больше, почти лавинообразно: у
метро, в метро, в подземных переходах, скверах, парках, гастрономах, го­
стиницах, киосках, у вокзалов, в «Московских книгах», «Военных книгах»,
«Книжных мирах», на Арбате, Тверской... Я утомлю, но всего не перечис­
лю. Я ходил по городу от лотка к лотку, от магазина к магазину, и, как
идиот, старался подсчитать, например, такие вещи: сколько же здесь книж­
ных точек на квадратный километр? на тысячу жителей? сколько продает­
ся за день? а по стране?.. Я старался припомнить про Лондон, Нью-Йорк и
Париж; нет, я не был в них никогда, но из тех же книжек: у них ТАК
ЖЕ?.. Припоминалось что-то про интеллигентных парижских старичков-букинистов да про книжные развалы на Монмартре или Елисейских Полях.
Но «удивления», не говоря уже о «потрясенности», не припоминалось.
Значит, привычное клише «самая читающая» — это правда? И прочь из
него саркастические оттенки?
Я ходил по Москве и думал о свободе. Думал, как школьник, почти па­
тетически. «Вот и дожил,— вполне серьезно, пресекая любые попытки
опошлить благость душевную привычной иронией, размышлял я сам с со­
бой. — Я больше не обречен на вечное строительство коммунизма. Я буду
покупать много книг, не спеша их почитывать, издавать и даже сочинять
собственные печатные версии. То есть я наконец-то буду правильно, почеловечески жить. И никакой товарищ майор не запретит мне больше дер­
жать под подушкой «Красное колесо» или «Окаянные дни». Я буду поку­
пать вкусные сигареты — вон их сколько высыпало на свет Божий!— слад­
ко курить и читать, читать... Первые залпы рынка в отечественном вариан­
те — книгами, сигаретами и водкой!»
Поглупевший от удивления, я загадал себе три желания: найти боль­
шой «Словарь иностранных слов», роман Голдинга «Повелитель мух» и
учебник истории Изместьева «Россия в XX веке». Если найду — да здрав­
ствует свобода! Не найду...— все равно да здравствует!
«Словарь» я нашел. Он стоил пятую часть моей зарплаты, целых семь­
сот рублей, но я его купил. Изместьева и Голдинга не было. «В другой
раз, — утешал я себя. — Наедятся же они наконец Чейзами и Кристи! Ну,
опьянели от свободы — протрезвеют! Самое главное — читают. Ведь чи­
тают же!»
Блаженное ли чувство изумления, расположение ли звезд, обе эти при­
чины или еще что-то неизвестное сделали так, что с первых же часов в Мо­
скве мне качало крупно везти. В буфете Центрального Дома литераторов

(а где еще сибирскому классику пить кофе!) я неожиданно встретил прия­
теля, недалекого-неблизкого, но зато земляка, журналиста газеты, где я
печатал свои рассказы. Приятель — Кащеев Борис — в первые минуты бе­
седы решил мою главную столичную проблему — жилищную. Он пригла­
сил меня ночевать в общежитие литинститута на улице Добролюбова. Пя­
тикурсник-заочник, он целых семь лет был там своим человеком и ночев­
ки в «Золотом колосе», а также во всех прочих однозвездных отелях счи­
тал унизительными для гордого сибиряка. Он не знал о ста тысячах^ моем
кармане и вряд ли думал, что мне хватило бы и на двухзвездный, но я
все равно был ему благодарен; в московских гостиницах я бывал редко и
чувствовал себя в них крайне скованно: то мне казалось, что меня непре­
менно обворуют, то — что выселят без предупреждения до срока.
Вечером того же дня в общежитии я познакомился с соседом Бориса
по комнате, вологодским поэтом Шеней Черновым, и это оказалось вторым
везенцем, причем куда более крупным, чем первое.
Рискую показаться нудным, но позволю себе еще одно отступление.
Я должен сказать о поэтах. Понятно, тех, которых знал и знаю лично. Вот
мое им восхищенное слово.
Поэты — самые разумные, самые надежные, стойкие и практичные лю­
ди. Пишу это предельно серьезно и особенно настаиваю на последнем оп­
ределении, поскольку могу быть заподозрен в склонности к дешевым пара­
доксам: мол, поэзия и практичность — что тут общего! И все же настаиваю.
Практичность моих приятелей-поэтов не имеет ничего общего с обыватель­
ской ухватистостью (русский новояз последних десятилетий сделал два
этих слова почти синонимами). Практичность стихотворца Толика Гребе­
нюка позволила ему за два лета срубить себе сосновый теремок с печкой
и банькой; а что ему оставалось, если за четверть века работы в комсомоль­
ских печатных органах для него не нашлось казенного угла?.. Только прак­
тичность спасала и спасает поэтессу Маринку Шевыреву: живя всю жизнь
на семьдесят допавловских рублей, она умела одеваться не хуже учитель­
ниц из фильма «Ирония судьбы», при этом не нажила себе гастрита, а
улыбка ее не менее открыта и мила, чем на заре туманной юности. Точно
помню о Федоре Тютчеве, которого уважаю бесконечно: цепкий, осмотри­
тельный и в высшей степени надежный дипломат, не проморгавший ни са­
мого малого российского интереса, — это ли не верх практичности? Пусть,
кто желает, задумается о характерах Пушкина, Некрасова или Варлама
Шаламова — что в них от тех, «не от мира сего» чудаков, какими мы при­
выкли считать настоящих поэтов?..
Но я подбирался к Вологжанину Шене Чернову. В настоящих записках
я не могу переписать его стихов, просто не найду способа сделать это есте­
ственно и уместно, поэтому прошу поверить на слово: человек этот был (и
есть) по главной своей профессии именно поэтом. Прочитав с десяток его
стихотворений, хотелось забыть о «крае пропасти», о рынке, правых с ле­
выми и ехать на тихую его родину. (Для себя я назвал это «вологодским
эффектом», потому что в молодости на меня так же действовали знамени­
тые Женины земляки, поэт Рубцов и рассказчик Белов, автор «Плотницких
рассказов».)
Дело, которым Женя зарабатывал на жизнь, было простым и для рос­
сийского поэта почти классическим: он служил сторожем-дворником в дет­
ском саду. В свои двадцать семь лет имел однокомнатную квартиру, жену
и двух дочек-близняшек. Это было несомненным богатством. Но тяжко бы­
ло с деньгами, несмотря даже на то, что жена тоже умудрялась подрабаты­
вать — мыла и драила все тот же кормилец-детсадик. Когда в начале де­
вяносто первого года бюджет семейства начал совсем уж трещать по швам,
Женя, отбросив ложный стыд и чувство «социального престижа», решил
ИДТИ В РЫНОК. Сделал он это практично и просто: возвращаясь с зим­
ней сессии, на шестьдесят рублей накупил в столице книг — актуальных,
как он выразился, — и сдал их на комиссию в вологодские книжные мага­
зины. Чистая прибыль от операции составила около сорока рублей, на­
столько удачным оказался его выбор. Директора магазинов в один голос
попросили еще и поактуальней. Женя занял триста рублей, съездил в Мо­
скву и откопал самые что ни на есть актуальные: «Белый вождь» Майн
Рида, «Приглашение к столу» безымянных авторов и «Как стать богатым»
неизвестного американца Рея Аллена. Последнего автора сам он так и не

прочел, но уже весной жена стала прикармливать дочурок яблоками и шо­
коладками.
К моменту нашего знакомства Женя Чернов знал о книгах почти все
или даже ВСЕ, так по крайней мере мне показалось. В поте лица зараба­
тывая дочкам на витамины, он перевозил в родную Вологду десятки назва­
ний наиактуальнейших книжек, делая исключение лишь для книг эроти­
ческих и порнографических, вроде «Эдички» голубого революционера Ли­
монова. Он просчитывал векторы будущей моды на фантастику, боевики и
даже произведения соцреализма. До конкретных авторов. Всего лишь пол­
тора года назад я не верил ему, что скоро войдут в моду «Даурия» Седых
или «Имя твое» Проскурина. Сейчас я вижу заполненные названными ав­
торами полки книжных магазинов и не испытываю ничего, кроме расте­
рянности: он что, предвидел ностальгию по «добрым старым временам»,
обуявшую вдруг соотечественников? Или прозрения его основывались на
каких-то иных, неизвестных мне мотивах?..
Благодаря Борису и Жене я прожил в Москве две незабываемые не­
дели — и в житейском, и в любых других смыслах. Мне поставили вполне
сносную кровать, показали, где жарят колбасу и картошку, где покупают
вино и водку в любое время дня и ночи. Для вахтера, если тот полюбопыт­
ствует «откуда и кто», я буду как бы слушателем Высших литературных
курсов.
Высших или-не высших — не знаю, но слушателем я был. На две неде­
ли, обманув время, я будто снова стал студентом. Переростком, дядькой,
тут уж никуда не денешься, но — студентом. Вечерами я пил с парнями
дешевенькое «Алиготе», рассуждал о политике, литературе да о том, что
всех нас ждет впереди. К нам в комнату то и дело заглядывали собратья
по ремеслу, в основном к Жене; слушали, вставляли словечко, засижива­
лись допоздна. Я внимал литинститутским западникам, славянофилам, ра­
дикал-демократам и монархистам. Не мог понять лишь одного: как при
столь широком разбросе политических симпатий здесь не бьют друг другу
физиономии? Должны же бить! Или я ничего не понимаю в родных об­
щагах?!
— Бывает, бьют, — объяснил мне как-то Борис. — Но не у нас. При
Женьке это невозможно. Без Женьки невозможно такое разношерст­
ное сборище, ты же видишь, здесь каждой твари по паре...
К Жене заходили занять сотню, осведомиться о каком-нибудь малоиз^
вестном авторе, вообще спросить, КАК ДЕЛА. Женя со всеми был серь­
езно-приветлив и на каждого НАСТРОЕН. Такой тип доброжелательности
очень редок у нас, по крайней мере мне он кажется сильно нетипичным.
Хотя нетипичность и есть то главное, что выделялось в Женином характере
более всего. Типично ли в настоящие времена не иметь политических сим­
патий или пристрастий, тем более для студента-гуманитария? В Жене Чер­
нове, как ни старался, я их не обнаружил. Вкратце политическая филосо­
фия его складывалась из следующего: в России времена бывают худые и
не очень худые; сейчас — худые, и их нужно терпеливо пережить; кто
в р а ч — Горбачев, Ельцин или вообще Петр Аркадьевич Столыпин,— не­
важно: существуют глобальные векторы развития общества, они и выби­
рают (возносят) того или другого врача; безусловный приоритет над враче­
ванием (политикой) имеют СЛОВА — от сокровенного «Слова о полку
Игореве» и текстов Пушкина до сказок нянечки Арины Родионовны, зэковских баек и вологодских частушек; умрет СЛОВО — умрет все: страна,
народ, сама материальная культура.
От жизни Женя хотел немногого: чтобы были здоровы его Катюшка с
Настеной, чтобы хоть чуть-чуть полегче жилось жене и чтобы народ не пе­
рестал покупать книги. Если не перестанет, что было бы радостно само по
себе, он, Женя Чернов, сумеет заработать деньги и на собственную книж­
ку. Он издаст ее за свой счет. В ней будет несколько десятков стихотворе­
ний, может быть, всего двадцать, но это будут им самим подобранные, от­
редактированные, вылизанные до последней запятой, лучшие его стихи.
Одухотворившись Жениной идеей (имел право, я ведь тоже был студен­
том!), я обещал любое содействие в продвижении его плана в нашем, си­
бирском издательстве. Тем более что издательство мое просто-напросто
становилось Жениным должником.
Уже к исходу первой недели я знал несколько московских точек, где

готовы были покупать наш товар. Точки эти, небольшие закупочные базы
и конторы, располагались в самых неожиданных местах, и я не представ­
ляю себе, как бы обнаружил их без помощи моего нового друга.
— Русский коробейник — это так просто,— мягко пошучивал Женя,
заводя меня в подвал старого дома где-нибудь на Садовом кольце (над две­
рью подвала, чуть скособочившись, топорщилась жестью скромная вывес­
ка — «Книжникъ»; поди догадайся, что в подвале обитают самые что ни
на есть форменные книжные купцы!). — ...Ты, значит, заходишь, показыва­
ешь мужичкам товар, торгуешься для приличия, говоришь магическое сло­
во «безнал», бьешь по рукам — и вези товару хоть на миллион. Или на три,
если товар твой зело актуальный.
Я был настолько неопытным, что не владел элементарной терминоло­
гией: простейшие московские понятия вроде «нал» (наличные деньги) или
«безнал» (безналичные), не говоря уже о разности их курсов, казались
мне сложными экономическими категориями, которые надобно еще пости­
гать и постигать. Плюс к неопытности моя провинциальность или неприят­
ная черта характера, то самое упомянутое выше чувство недоверия: обво­
руют, мол, как пить дать обманут... Любую договоренность я стремился за­
крепить на бумаге, составить договор, обязательно на издательском бланке
и с печатью. Мне просто не верилось, что МНОГО КНИГ можно продавать
так просто.
— Чем проще, тем лучше,— убеждал меня Ж еня.— Длинноты не
хороши в стихах, а уж в практической жизни и подавно.
В один из дней мой друг-поэт прямо-таки преподал мне урок краткое™
и житейской практичности.
Случилось так, что в бумажный главк мы ходили вместе; я — за теми
шестьюдесятью тоннами бумаги, которыми меня озаботила Ольга, Женя —
из любопытства, разузнать о возможности покупки бумаги частным лицом.
В приемной начальника главка нам пришлось ждать. Ждем полчаса, час;
две секретарши не обращают на нас ни малейшего внимания. Я попытался
выяснить, сколько еще сидеть и примут ли нас вообще. «Слишком быст­
ры е,— был мне ответ.— Иные и по два дня сидят». Я попросил связать­
ся с начальником и хотя бы доложить о нас, мол, иногородние ожидают.
Никакой реакции. И тогда слово взял мой друг-поэт.
— Послушайте, женйщны, вы работой дорожите? — как-то меланхо­
лично, будто даже с ленцой, спросил Женя. Ему не ответили, и он продол­
жил: — Вот этот человек, — он указал на меня пальцем и обаятельно улыб­
нулся,— будет ждать ровно до той минуты, пока не занервничает и не
пойдет жаловаться.
— О Гос-сподй, — саркастически пробормотала одна из секретарш.
Или это была не секретарша, а делопроизводитель.
— Хотите знать, куда он пойдет? — еще приветливей улыбнулся
Женя.
Знать не хотели, и он объяснил сам:
— К вашему министру, к Полторанину. Его там примут минут за де­
сять. Александр Иванович очень деликатный человек и ни за что вам не
расскажет, что пять лет просидел с уважаемым министром за одним сто­
лом, это в редакции газеты «Красноярский рабочий», когда они оба рабо­
тали там корреспондентами...
Кажется, я, покраснел. Но это тут же было приписано моей скром­
ности:
— Я вижу, Александру Ивановичу страсть как не хочется куда-то
идти и кому-то жаловаться. Но я, я его буду об этом просить. Прямо сей­
час и очень настойчиво.
Женя еще раз улыбнулся, но уже жестко и ехидно.
На меня посмотрели с интересом и сильным недоверием. Я глубоко
вздохнул и выдержал взгляды обеих.
— Покажите им бумаги, Александр Иванович. Пока меня здесь вру­
ном не посчитали.
Это был последний прием, дожитие, так сказать. Мне оставалось толь­
ко подыграть.
— Никаких бумаг не будет, — устало молвил я. — И жаловаться так­
же никуда не собираюсь. Единственная просьба: доложить о посетителях
и условиться о времени, если прием невозможен сейчас.

Одна из секретарш, поджав губы, сообщила нам, что мало ли здесь
всяких пугающих. Но через минуту начала вставать. Пока вставала, вся
изломалась, и акт вставания продолжался минут пять (гипербола). Она
скрылась за дверью своего хозяина. Через несколько минут нас приняли.
Еще через пятнадцать мы вышли от начальника вполне удовлетворенные.
Понятно, я был удивлен. И не столько скорым успехом решения дела,
сколько неожиданным поведением моего друга. Откуда экспромт? Или поэ­
ты все такие сложные? Как вообще могут совмещаться в человеке поэтич­
ность, серьезность с эдаким бесшабашным фантазерством, если не сказать
сильнее — враньем?^ Ведь не был я ни корреспондентом, ни знакомцем
Полторанина! Никогда не был!
— А тебе что, унижаться перед ними хотелось? — спокойно коглментировал свой поступок Евгений. — Напрасно! Перед всеми кланяться —
горбатым станешь. И где ты увидел вранье? Не было такового. Я погово­
рил с ними на их привычном языке, только и всего.
— А вот это, про «Красноярский рабочий», он что, в самом деле там
работал? — Мне, как всегда, хотелось знать детали.
— Кто, Полторанин? А я откуда знаю? Просто напряг воображение —
и все дела...
Исходила вторая неделя покорения мною столицы. С московским лю­
дом, как чиновным, так и торговым, я сделал все, что хотел. Навел мосты,
купил, продал, убедил в том, что будущее России прирастать должно род­
ным сибирским краем. Пора было улетать в тот край.
За прощальной вечерней трапезой (на утренний рейс следующего дня
у меня уже был билет) мы перебирали избранные места из самых интерес­
ных московских тем: сколько еще выдюжит Гайдар? перспективы инфля­
ции? «что же будет с Родиной и с нами»?
Беседа наша, протекавшая под настоящий армянский коньяк, не от­
личалась стройностью: политика, прогнозы, попытки разглядеть хоть лучик
света. И, понятно, литература. Куда без нее? В общежитии на улице До­
бролюбова ею были напитаны стены и воздух. Проблем литературы, как
большой, так и малой, мы, конечно же, не могли обойти. Но я прозевал тот
момент, когда Женя Чернов вдруг стал говорить о литературе французской,
в частности об одном из величайших ее представителей, Жюле Верне. По­
чему именно о нем? Спросить бы у армянских виноградарей.
— Вот что такое большая литература! — восхищался Женя фран­
цузским классиком.— Вот где настоящее воображение: не выходя из ка­
бинета, насочинять столько бестселлеров, да про весь белый свет! Тут тебе
Африка с Америкой, Австралия с Океанией, Амазонка, Байкал, Ангара,
подводные лодки, воздушные шары! И все в одной голове! Походить бы с
такими мозгами да поглядеть на край на родной...
— У тебя шея тонкая, голова качаться будет, — пошутил Борис. —
И где у него, кстати, про Байкал с Ангарой?
— В «Строгове». Роман такой есть, сибирский.
— Сибирский роман про Строговых — это у Маркова Георгия, —
блеснул я знанием отечественной литературы. — Советский классик, Герой
Социалистического Труда.
— У Жюля Верна тоже есть. — Женя отхлебнул из стакана глоточек
коньяку и вкусно крякнул. — У нас его, правда, лет восемьдесят не печа­
тали. До революции Сойкин попробовал — и то царь запретил.
— Жюля Верна? Это за что эке? — Борис недоверчиво посмотрел на
Женю.
— Да там сюжет такой своеобразный. В Сибири аборигены восстали,
от России отделиться желают, а им ханы среднеазиатские помогают и еще
предатель русский, не то полковник, не то генерал. Брат царя, Великий
князь, в это время в Иркутске и ничего о предательстве не знает. Ну и по­
сылает царь курьера, капитана Строгова, в Иркутск, спасать Великого кня­
зя и Россию. Ничего себе сюжетец? Понятно, сибирская экзотика, приклю­
чения, как в «Трех мушкетерах». Отсюда и запрет: затронут национальный
вопрос, а он для нас всегда хуже щекотки был. Ну и августейшая фамилия
в главных ролях — Император, Великий князь...
Честно говоря, я подумал, что Женя опять «напряг воображение» или

по крайней мере что-то напутал. Роман про Сибирь Жюля Верна, о кото­
ром ни я, ни Борис никогда не слыхивали! Незнание, понятно, не аргумент,
но если нам вдруг расскажут про уральские повести Флобера или «Расска­
зы среднерусских равнин» Ги де Мопассана — это надо тоже безогово­
рочно принять на веру?
—- Ты, Жень, ничего не напутал? — удивленный, спросил я. — Откуда
у тебя вообще информация — с чьей-то передачи или печатная?
— Не напутал. Печатная. Автор Жюль Верн, роман «Михаил Стро­
гов». А что, желаешь издать?
— И весь роман про Сибирь? — вместо ответа еще уточнил я.
— Про самую настоящую, с тайгой и медведями. — Женя сам уже
смотрел на меня с интересом.— Я вполне серьезно, и никакой путаницы.
В «Русской мысли» где-то с месяц назад об этой вещи шла целая статья.
«Доколе в России будет запрещен Жюль Верн» — так, кажется, называ­
лась. А ты что, относишься ко всему этому как к идее?
— Да нет, любопытно просто. У Жюля Верна — и вдруг про Сибирь
с ведмедями, и никто ничего не знает.
— Не знали,— уточнил Женя.— «Русскую мысль» сейчас можно
купить в обыкновенном газетном киоске, по крайней мере здесь, в Москве.
— Ну, у нас-то Она раритет, — заметил Борис. —■ Номерок-другой за­
летит случайно — вот и весь тебе Париж. А идея, между прочим, классная.
Представляю себе: «Неизвестный Жюль Верн! Сибирская эпопея русского
офицера!» Да его с одних лотков тысяч сто расхватают!
Общежитие на улице Добролюбова имеет неоспоримое преимущество
перед многими и многими московскими общежитиями: прямо напротив не­
го, через улицу, находятся почта и междугородный телефон. Именно отту­
да я почти ежедневно докладывал Ольге о своих московских делах. Докла­
дывать ли мне было об услышанном немедленно? Или рассказать все завт­
ра, когда прилечу? Я потягивал с друзьями коньяк и старался переварить
неожиданную ситуацию. Примерно так: зачем меня посылали? за идеями?
Нет, у меня были совершенно определенные задания. Я их выполнил. Тог­
да отчего я вдруг так возбудился, почему мне захотелось немедленно бе­
жать к телефону и рассказать все моему шефу-издателю? Или во мне прос­
нулись маленькие такие Сойкин с Сытиным?..
В первом часу ночи я все-таки пошел звонить. В родном краю толькотолько занимался рассвет, но это не имело никакого значения, потому что
две недели назад мне было наказано: «Звонить в любое время дня и ночи».
Я это помнил.
— Доброе утро, Оля-сан, — не очень-то уверенно приветствовал я ди­
ректора. — Я тебя разбудил или ты уже встала?
— Ну как же, а кому корову доить? — сонным голосом пробормотала
Ольга.
Я подождал, не спросит ли она еще что-нибудь, но она молчала.
— Тут вот какое дело...— Я решил все изложить коротко и просто.—
Есть очень нетривиальная информация. О Жюле Верне. Который «Дети
капитана Гранта» написал. У него роман есть, «Михаил Строгов» называ­
ется, целиком про Россию и Сибирь. Ранее запрещенный. На русском язы­
ке печатался только в начале века.
Я подождал реакции на свои слова, но Ольга по-прежнему молчала.
— Ну и как? — спросил я.
— Что «как»?
— Да вот с этим делом? Мои действия?
— А какие такие действия? Тащить его сюда немедленно.
— Жюля Верна или дело? — осторожно пошутил я.
— Так, Саш, давай-ка еще раз и помедленней. Ты говоришь, что есть
какая-то неизвестная книга про Сибирь. Автор — Жюль Верн, так? Я пра­
вильно поняла?
Сон явно слетал с моей собеседницы, голос ее звучал уже вполне вра­
зумительно.
— Да, так. Жюль Верн, «Михаил Строгов». Про блестящего русского
капитана, который спасает Великого князя и Россию.
— У тебя что, есть эта книга? — с легким напряжением в голосе спро­
сила Ольга.

I

— Нет, только сведения. Вполне достоверные.
— Откуда?
— Из парижской газеты «Русская мысль». Газета эмигрантская, ты,
наверное, знаешь.
— Так, так... Знаю, просматривала как-то... Ну и что ты собираешься
делать?
— Оля, я ведь об этом первый спросил, — напомнил я о начале нашей
беседы.
— Та-ак... Ты когда вылетаешь?
— Я же тебе звонил: завтра. Сегодня то есть. Билет уже есть.
— Ну и ты что, не знаешь, что делать? Тебе по порядку рассказывать?
В речи моего боевого товарища присутствовали уже все необходимые
рабочие интонации: энергия, ирония, ласковая материнская забота.
— Значит, так, Сашенька. С билетом ты уже знаешь, что делать. До­
гадался? Да, да, сдавать, лучше прямо сейчас, потому что если перед рей­
сом, то двадцать пять процентов удержат. У тебя денюжек еще много?
Хватит?
— Достаточно. Приеду — отчитаюсь.
— Утром сразу в «Ленинку». Попытайся найти старичка или старуш­
ку, божьего одуванчика, из библиографов, понятно. Так, мол, и так, бед­
ный провинциал, про Шюля Верна диссертацию пишу. Если того, что мне
надо, нет у вас, то ГДЕ ИСКАТЬ? Что это будет стоить? Книгу, понятно,
ты не получишь, но ксерокопию!.. Ты понял? Сколько у тебя осталось де­
нег?
— Больше половины, я почти не тратился.
— Заплати им ВСЕ. ВСЕ, ЧТО ЗАПРОСЯТ! Оставишь ребе на теле­
грамму и курево — я вышлю немедленно! Слышишь, Саш? И учти, ты
уже не первый, москвичи — шустрый народец. Обещай за копию что угод­
но, можешь даже имя в выходных данных, мол, книга выпущена с помощью
знаменитого российского библиографа такого-то] Ты говоришь, роман си­
бирский?
— Да, Оля. Информация стопроцентная.
— На презентацию к нам пригласишь, на омуля с медвежатиной!
Только выцарапай! Ты не представляешь, как нам нужна ИДЕЯ, именно
сейчас! Я тут тоже действовать начну, разузнаю по крайней мере что смо­
гу. Давай, Саш, попытайся. Если все действительно так, как ты гово­
ришь, — мы за месяц такое дело раскрутим! Ты когда-нибудь выпускал за
месяц книгу? Нет? Выпустишь! Вместе, Сашенька, выпустим!..
Я понял, почему мне так хотелось немедленно позвонить Ольге. И по­
нял, кто у нас маленький Сытин. А может быть, даже не такой и малень­
кий. Не я был тем славным Издателем, не я в три минуты, едва очнувшись
от сна, «сделал стойку». Я всего лишь пошел испрашивать совета да раз­
решения.
Но энергию мне задали. Мощный протуберанцевый выброс из теле­
фонной трубки заставил меня забыть про дивный коньяк и ехать на аэро­
вокзал: билет действительно нужно было сдать немедленно, хотя бы для
того, чтобы сэкономить деньги.
Полученную энергию я растрачивал два дня. Описывать те сизифовы
усилия вряд ли стоит, поскольку замыслом моим была все же «Книжная
повесть», а не «Приключения очарованного провинциала». Ксерокопии
романа «Михаил Строгов» я не достал. Я определенно ходил по чьим-то
следам, кто-то опережал меня на несколько дней или даже недель, и этих
«кого-то» скорее всего было несколько. Вершиной моих усилий явилась
встреча со старичком лет семидесяти, божьим одуванчиком из Библиотеки
иностранной литературы; кажется, тогда я был ближе всего к плоду моих
вожделений. Но старый бесстыдник, пряча глаза, запросил за ксерокопию
«Строгова» тысячу долларов, причем пятьсот из них надо было отдать
вперед. Он уверял меня, что просит скромно, так как роман Великого Со­
чинителя поистине бесценен и одному ленинградцу аналогичная услуга
обошлась в две тысячи, но то — ленинградец, а то — славный сибиряк,
которому, конечно же, должно уступить... Зелененьких американских денег
я тогда еще не видел в глаза, к тому же старичок так ярко напомнил мне
другого бесстыдника, славного Альхена из «Двенадцати стульев», что я

решил не рисковать. Я отказался от сотрудничества с ним и даже Ольге
не рассказал, что встреча с Книгой могла бы у меня и состояться.
Книгу Ольга нашла сама, причем не выезжая за пределы нашего го­
рода. Об этом я узнал в первый же час после .прилета, едва вошел в изда­
тельство.
Роскошный, в красном шелке и коже, том лежал, на ее столе, и я не
стал даже спрашивать, «Строгов» ли это.
— Вот, книжечку достала, — вместо приветствия сказала мне Ольга,
и больше не надо было задавать никаких вопросов.
Про книжечку она сказала так скромно, что мне бы следовало поддер­
жать игру, воскликнуть: «Ого! Да ты молодец, девка!» — и тогда, по пра­
вилам игры, наружу сразу бы выплеснулась радость победы — веселым
смехом, сиянием глаз; меня тут же приветственно поколотили бы по спине,
усадили за стол, предложили бы чаю. Но или она сыграла не то, что хоте­
ла, или я «тормознулся» и увидел совсем не то, что должен был. А увидел
я — кошку. Настоящую. И про книжечку она мне не сказала, а проурча­
ла — так эти красавицы урчат, когда похрустывают мышиными косточка­
ми. И глаза ее не сияли, а мерцали. И даже поза была кошачьей: вот сей­
час последует едва уловимое движение лапой — и хрусть-хрусть...
— Ого, какая молодец, — невыразительно похвалил я Ольгу и взял
книгу в руки.
Это действительно был «Михаил Строгов» Жюля Верна. Вернее, не
«Михаил», а «Мишель», потому что от первой до последней буковки книга
была напечатана на французском языке. 1881 год, Париж. Настоящий
шедевр европейского книгопечатания: прекрасная, за век не тронутая жел­
тизной бумага, изумительные рисунки, безукоризненная печать. И хоть бы
слово не по-французски! Даже — «Строгофф», даже — «Мишель»!
— Как глупо быть нерусским, — криво улыбаясь, пошутил я.
— Ну уж, скажешь тоже,— загадочно ответила Ольга и начала нако­
нец меня «встречать»: усадила за стол, предложила чаю, спросила, как
долетел. На все это у нее ушло не больше минуты.
Она взяла из моих рук книгу. (Глухое утробное мурлыканье, хищный
блеск в глазах, мягкая лапа не спеша переворачивает страницы.) Посмотре­
ла не то на меня, не то сквозь. «Ты разочарован?» — спросила. Я, не най­
дя, что ответить, неопределенно пожал плечами. И наконец она оставила
свои кошачьи забавы.
— Ты представляешь, это сокровище лежало в областной библиотеке,
не ближе и не дальше, — сообщила она вполне нормальным, рабочим го­
лосом.
— Да, красивая книга...
— И мы, Саш, будем ее издавать.— Она положила книгу передо
мной, обошла стол и уселась на свое директорское место.
— Прямо на французском? — задал-таки я идиотский вопрос.
— Прямо на русском. На французском пусть французы стараются.
Вот, прочти...— Она достала'из ящика стола газету и протянула мне.
Это была «Русская мысль», тот самый номер, о котором рассказывал
Женя Чернов. Я быстро пробегал глазами статью о «Михаиле Строгове».
Ольга молчала. Но не настолько долго, чтобы я успел прочесть все.
— Потом изучишь, — нетерпеливо прервала она меня. — Сейчас по­
слушай. Мы, Саш, будем издавать именно эту книгу. В переводе, понятно.
Но именно этот вариант, то есть ПОЛНЫЙ. Я тут навела кой-какие справ­
ки: то, что до революции издал Сойкин,— почти комикс. Понимаешь? На­
половину сокращенный текст, приключения с картинками — вот и вся его
работа. Его за это даже газеты ругали. Теперь смотри, что получается сей­
час. Столичные ребята кинулись на свеженинку, заметь, раньше тебя. А на
что кинулись? Да на Сойкина! И даже если они знают, что перевод пло­
хой, — они все равно будут издавать именно этот перевод. Потому что по­
ленятся делать собственный. Или денег пожалеют. Можешь мне поверить,
я этих гавриков знаю. А мы сделаем полный. Сами, здесь! Пусть он будет
не шедевр, но зато дословный. До-слов-ный!
Громадье Ольгиных планов впечатляло. Да и сами планы выдавались
с таким темпераментом, что хотелось молчать и только слушать. Перед

сильными женщинами я вообще чувствую себя немножко кроликом, так
было всю жизнь, включая и те годы, когда у меня была жена. Вернее, я
был у жены. Надо бы и жить кроликом, с женщинами по крайней мере,
и утешать себя тем, что добрый кролик ничуть не хуже вечно сердитого
кабана. (Опять отступление, но ничего не могу с собой поделать!) Но вот...
вечно ущемленное самолюбие, непонятная даже самому себе мелочность,
излишняя любовь к деталям, на которые не следовало бы обращать вни­
мания, — все эти черточки вылепили из меня особь, довольно неудобную
в употреблении. То есть зануду, вечно настроенную на возражения, уточ­
нения и прочие неудобства.
— Как ты себе это представляешь? — не глядя на Ольгу, вяло спро­
сил я.
— То есть как это — представляю? Да никак не представляю! Я про­
сто хочу сделать перевод!
— Насколько я знаю, в городе нет ни одного приличного переводчика
с французского. — Я помолчал и зачем-то добавил: — Как, впрочем, с
японского, арабского и суахили тоже.
— Тьфу на тебя, ей-Богу! — в сердцах чертыхнулась Ольга.— Я ему
о деле, а он мне — шуточки...
— И не думаю шутить, — раздраженно возразил я. — Вопрос именно
о деле: кто сделает такой перевод?
— Кто, кто!.. Конь в пальто. Ты сделаешь.
Подперев щеку рукой, Ольга в упор смотрела на меня. Не жестко, не
зло, а как-то чуть по-хулигански: вот сейчас высунет язык*, скорчит рожи­
цу и нахально спросит: «Ну и как тебе, дядя, моя идея?»
Я точно помню, что сказал мне внутренний голос. Голос сказал: «Она
не шутит». И тот же голос немедленно посоветовал прикинуться рыбой, то
есть сделать рыбьи глаза и молчать как можно дольше.
— Ну, чего молчишь? — улыбнулась Ольга. — Испугался, бедняжка?
Начнешь сейчас объяснять, что академиев не кончал?.. В общем, Саш, слу­
шай. С завтрашнего дня ты бросаешь все дела и занимаешься только
«Строговым». Ничего фантастического. Сделаешь ксерокопии текста, не
меньше трех экземпляров. Затем — поиск переводчиков, двух или опять же
трех...
— Да где я их возьму?! — забыл я наказ моего доброго советчика.
— В пединституте, Саша, в пединституте. На инязовском факультете.
Никто от тебя не требует ничего сверхъестественного. Ты всего лишь за­
кажешь ПОДСТРОЧНИК. Тебе его студенты-дипломники сделают, не го­
воря уже о преподавателях. Каждому раздашь страниц по сто и установишь
срок. Три недели. Если пятерых наймешь — тогда еще быстрей. Такая вот
технология. Платить — сколько скажут, не жмотничать.
— Так, хорошо, не жмотничаю. А дальше? Далыпе-то что?
— А дальше на арену, весь в белом, выходишь ты.
— Как? Вприсядку?
— Нет, Сашенька, гуськом. А если серьезно, то я действительно не
предлагаю тебе ничего фантастического. Первое. С сегодняшнего дня, пря­
мо с сегодняшнего, ты начинаешь читать «Таинственный остров», «Капи­
тана Гранта» и все остальное. На русском языке. То есть те переводы, ко­
торые существуют. Лучше одного переводчика, чтобы проникнуться, так
сказать. Второе. Дня через три ты берешь начало подстрочника — то есть
то, что уже успеют перевести,— и начинаешь его «ожюльвернивать». Я по­
нятно выражаюсь?
— Ну, допустим...
— Допустили. Потом ты берешь следующий кусок. Потом еще. И вот
так, кусок за куском, пока горяченькие, стилизуешь всего «Михаила Стро­
гова». И через месяц закончишь. Я не говорю, ч/о в этом случае мы будем
первыми, но мы, безусловно, будем ПЕРВЫМИ, которые сделают ПОЛ­
НОГО «Строгова».
— Оля, ты хотя бы понимаешь, что это авантюра? — Я постарался
подавить раздражение, и голос мой, кажется, снова стал кроличьим.
— Нет, Саш, не понимаю. И никакой авантюры не вижу. В конце кон­
цов ты у нас писатель, а не я. Была бы я — сама бы сделала. И еще раз
повторяю: ничего запредельного я не требую. Сделаешь, как сможешь.

— А если не смогу? — Наивный, я все еще пытался оборониться.
— Сможешь. Это я тебе как бывший редактор говорю. Было бы же­
лание. И еще... Так, что я еще хотела... Ах, вот. Про оплату детского тру­
да. Гонорар, Саша, ты назначишь себе сам. Сколько посчитаешь нужным.
Но не меньше, чем за оригинальную рукопись. То есть ты приносишь мне
законченную работу: вот, говоришь, тетенька, я хороший роман написал
про Сибирь и дядю Строгова, прошу позолотить ручку, плескнуть и все
такое прочее...
Ольга весело, необидно похрустывала моими косточками. То, что я
могу отказаться, видимо, не приходило ей в голову. Или же она так умело
меня дожимала.
Будучи почти на лопатках, я все же призвал на помощь Голос. «Не
соглашайся, Ш ура!» — панически, свистящим шепотом посоветовал мне он.
— Ну, что молчишь, Александр? — улыбаясь лучшей из своих улы­
бок, спросила Ольга.
— Да странно все это, — промямлил я. — Настолько, знаешь, неожи­
данно... Ну, хорошо, я попробую.
Позже, разбираясь с самим собой, я попытался ответить на вопрос: по­
чему я все-таки согласился? Потому, что кролик, или потому, что мне наз­
начили хороший гонорар?
Определенного ответа я так и не нашел. Знаю и точно помню, что к
деньгам всю жизнь относился уважительно — не то чтобы любил самозаб­
венно, но — мне их никогда не хватало. Часто не хватало даже на то, что­
бы купить себе приличные брюки. Значит, согласиться из-за денег — нор­
мальная причина? Вполне оправданная? И слово «гонорар» могло быть
для меня решающим?
Могло. Но с этим не мирилась душа. Я все-таки не должен был согла­
шаться. Во-первых, потому, что не переводчик и «ожюльвернивание» за
деньги есть элементарное неуважение к серьезной профессии. Во-вторых,
согласившись переводить, я проявил еще большее неуважение к себе са­
мому, и, кажется, именно от этого хотел уберечь меня внутренний голос;
жаль, что я держу его лишь в качестве совещательного.
Про «во-вторых» надо объяснить подробнее, я попытаюсь это сделать.
Дело в том, что быть издателем — не мое призвание и даже не веле­
ние души. Мне обещали приличную зарплату и ненормированный рабочий
день — вот все, что должно было составить мое маленькое счастье. Я жил
бы праведной, разумной жизнью, нормально питаясь, пристойно одеваясь,
ненормированно работая и пописывая по ночам. Я написал бы два расска­
за: про скорый поезд «Россия» (он, пожалуй, так бы и назывался; там ма­
ленький советский (российский?) человек тревожной весной девяносто вто­
рого года едет по катящейся в пропасть стране и переживает унизительное
приключение в вагоне для иностранцев) и про Ольгу Старовскую. Во вто­
ром рассказе вставал бы образ Нового Русского: как? когда? откуда взял­
ся? как эта девочка-комсомолка, воспитанная на Кодексе строителя ком­
мунизма, комиссар стройотрядов и прилежный редактор провинциального
издательства, как эта скромная девочка входит — нет, врывается! — в Но­
вые времена? Как становится Капитаном книжного бизнеса, акулой капи­
тализма? Ведь нам твердили, что мы ПОРЧЕНЫЕ, что мы УЖЕ НЕ МО­
ЖЕМ: дай нам землю — не возьмем, потому что не знаем, что с ней де­
лать; брось нас в РЫНОК — мы заплачем и попросимся назад... Пожалуй,
это был бы даже не рассказ, а очерк, но какая теперь разница, я ведь его
так и не написал.
Итак, имея деньги и ненатужную работу, я бы сладострастно терзал
по ночам бумагу. А кто мне запретит? Да, я уверяю всех, что не Толстой
и даже вообще не писатель; но ночью, наедине с собой, всем своим нутром
бывшего историка чуя пульс и ритм Новой Российской Революции, непов­
торимые времена, тайно озаботивши себя строжайшим наказом: «Смотри
и пиши!» — кто запретит мне НОЧЬЮ относиться к себе как к Ивану Бу­
нину? Смотрю, пишу и никого не трогаю! И нет больше никаких комплек­
сов! Хочу — напишу «Скорый поезд «Россия», хочу — «Жизнь Арсенье­
ва»...
Вместо этого я дал втянуть себя в работу, которая сломала даже тако­
го незаурядного прозаика, как Юрий Казаков; помните, в попытках вы7. «Октябрь» № 3

браться из хронического безденежья он взялся переводить огромный роман
известного казахского писателя — и не было больше его собственных свет­
лых рассказов, ни «Плачу и рыдаю», ни «Осени в дубовых лесах». Чужая
работа безжалостно сожрала все казаковское.
Все «мое» сожрать было легче. Я не отношусь к литераторам, пишу­
щим регулярно, «ни дня без строчки» — не мой девиз. Сначала я выду­
мываю. Писать сажусь только тогда, когда все продумано и разложено по
полочкам, когда до конца ясны идея, сюжет и даже концовка. Вот тогда
и начинается мой графоманский «запой», и тогда же я начинаю себя беречь.
Берегу тем, что ничего не читаю. Любое постороннее влияние, я имею в
виду чужой стиль, выбивает меня из своего собственного, так мне по край­
ней мере кажется. И «выбивание» тем сильней, чем оригинальнее стиль
читаемого автора. (После Платонова или Набокова, например, мне лучше
не писать месяца два, иным путем я не удержу себя от невольного подра­
жания или даже прямого эпигонства.)
Первый отрывок «Строгова» — начальный — я получил через две
недели после разговора с Ольгой. К тому времени мною были прочитаны
три жюльверновских романа разных переводчиков. В качестве «Жюля
Верна истинного» я выбрал для себя переводчика Голышева. Это под его
стиль мне предстояло «работать», его темпераментные глаголы и междо­
метия использовать и расставлять так, чтобы не стыдно было хотя бы пе­
ред неискушенными.
Сказать, что я мучился работой, было бы слабо и даже неточно. Ка­
жется, во всей моей жизни не было такого продолжительного состояния
дискомфорта, постоянного разлада с собой. Я попеременно чувствовал се­
бя то шарлатаном, то дешевым пародистом, то... извращенцем, что ли.
В качестве защитной реакции у меня вдруг выработался способ шутить
под своего мучителя — под Великого Сочинителя. «Зовите меня просто —
месье Ж оливе»,— дурацки улыбаясь, предлагал я редакторам. «О, нес­
частнейший из детей капитана Гранта!» — одурев от глаголов с междоме­
тиями, восклицал я наедине с собой и корчил трагическую гримасу.
Мы не уложились ни в месяц, ни в полтора, несмотря даже на то, что
работа была поставлена на поток: готовые страницы моего перевода тут же
обрабатывали редакторы, затем отредактированные куски засылались на
компьютер и немедленно набирались.
Лето тем временем пролетало мимо меня. Теплое солнышко, зеленая
травка, голубая водичка — все мимо. Но странно, чем дальше в гору ка­
тил я свой камень, тем легче, спокойнее делалось на душе. Не пишу? Ну
и Бог с ним, пусть другие пока попишут, утешал я себя. Не гуляю-не бро­
жу по лесам да по речкам? Не все коту разгуливать...
Я не отупел от работы настолько, чтобы начать вдруг относиться к се­
бе как к переводчику всерьез; все было по-прежнему, я занимался не сво­
им делом. Но дело-то двигалось к концу, и что-то похожее на чувство удов­
летворения все чаще посещало меня, «Они прочтут неквалифицированный
перевод. Так. Но они его все-таки прочтут!» — примерно такие успокаиваю­
щие монологи накручивались в натруженной моей голове. «И надо только
побыстрей, побыстрей заканчивать, а то, не дай Бог, все прахом пойдет...»
Под «прахом» я разумел возможность крутых изменений в жизни
страны. Устать-то голова устала, но мыслить глобально не отказывалась.
И не один я этим грешил. Насколько помню, в 1992 году в моей стране
все мыслили глобально. «Долой продажную клику Гайдара!», «Кому ты
продался, Борис?», «Наши идут!» — наборы похожих высоких мыслей едва
ли не каждый день можно было видеть в газетах, по телевизору и даже
вживую, например, в руках какой-нибудь неистовой старушки у здания
городской управы.
Я уже не понимал, верно ли оцениваю происходящее, не поддаюсь ли
и сам психозу и мрачным предчувствиям; мне казалось, что «наши» дей­
ствительно необычайно усилились в последние месяцы. Но насколько?
Хватит ли им сил, чтобы пойти в «последний решительный», и не станет
ли это дорогой к той самой Пропасти, которой нас постоянно пугают? Еще
чуть больше истерии, две-три крупных неудачи правительства, срыв убо­
рочной кампании — и что тогда? Голод? Всеобщая бойня?..

Голова пухла не у меня одного. Ольга тоже выглядела замотанной.
В отпуск она не пошла, потому что дела наши шли все хуже: зарабатывае­
мых денег едва хватало на зарплату и текущие типографские расходы. Ни
о каких проектах и планах, тем более некоммерческих, не могло быть и ре­
чи — хватило бы пороху довершить «Строгова». «Бросить все и убе­
жать!» — такая примерно мысль все чаще проскальзывала в рассуждени­
ях моей коллеги, и я искренне ей сочувствовал.
Вечерами ни я, ни она не спешили домой. Чаще всего мы сидели в ее
кабинете, чаевничали да обсуждали невеселые свои перспективы.
— А с меня еще КУЛЬТУРНОЙ ПРОГРАММЫ требуют,— раздра­
женным, усталым голосом жаловалась Ольга.— Чтобы все как положено:
и научную книжку издала, и краеведческую, и чтобы бедных писателей не
обижала, потому что им тоже жить не на что. Кто бы еще научил, как те
книжки продать.
— Кто требует? — участливо спрашивал я.
— Отдел культуры, кто же еще. Я им говорю: ребята, вы же все-таки
демократы, рыночники, должны же понимать, что без финансирования ни­
каких дел не бывает. Да куда там! А вот изволь им КУЛЬТУРУ подать —
и все тут! А денег — шиш! И все демократы! Забыли, правда, как партби­
леты сдавать в очередь становились... Ты бы, Саш, занялся одним дель­
цем, а?
— Я еще «Строгова» не закончил, ты же, Оля, знаешь.
— Закончишь, там тебе немного осталось. А это как раз для тебя —
чисто литературное дело.
— Ну, если только литературное, — милостиво улыбнулся я.
— Самое что ни на есть, не шучу. И мы сразу двух зайцев убьем:
КУЛЬТУРНОЕ наименование в темплане — раз, гарантированное финан­
сирование позиции — два. Тут такое дело. Городское литобъединение со­
бирается опус издать, примерно в двадцать авторских листов. С деньгами
у них все в порядке. Надо эту рукопись посмотреть, составить с экономи­
стом калькуляцию, все обсчитать — в общем, ты уже должен быть в кур­
се, как эти дела делаются.
— Городское литобъединение — это кто? — решил уточнить я.
— Вот тебе раз, я думала, ты лучше знаешь ваше хозяйство! — Оль­
га искренне удивилась.
— Орден графоманов-одиночек, — ткнув себя пальцем в грудь, начал
объяснять я .— Не принадлежал, не состоял, не участвовал...
— Литобъединение — это Гатаулина, знаешь такую? — не дала мне
попаясничать Ольга. — Член Союза писателей или не член — не знаю, но
при писательской организации подвизается — не твоей, й другой. Поэтес­
са. Поэтесса-песенница, как она себя представляет. Но там, кроме нее, ко­
манда будь здоров! Заслуженные ветераны, влиятельные комсомольцы,
функционер Малого Совета — короче, каждой твари по паре. А деньги,
по-моему, Карпов выбивал, это который заворготделом Малого Совета.
Поэт-романтик. Ты, кстати, поаккуратней с ними, они с отделом культуры
на короткой ноге, а Гатаулина — интриганка, каких поискать. Я бы сама
с ними занялась, да ты же видишь, не успеваю ничего...
Так или похоже коротали мы вечера, отдыхая от тяжких наших забот.
Могли поговорить о делах домашних. («Как старики твои, ничего?» «Ни­
чего, скрипят себе». Это о моих. И ее мама с сыном Юркой тоже были в
порядке, поскрипывали потихоньку. «Юрка вот собрался в университет
поступать, да не в наш, а аж в Московский, только бы вытянул нормально
одиннадцатый класс...») Но чаще говорили мы все-таки не о доме, а о не­
благодарной работе и глупых временах. Я не случайно вспомнил поэтессу
Гатаулину; не только газеты да митинги раскрашивают и озвучивают вре­
мена — иные из современников сообщают ему, времени, такой неповтори­
мый колорит, что для человека пишущего существует постоянный риск
выпрыгнуть за рамки избранной темы и раздвинуть повествование до раз­
меров эпического; чувствуя эту опасность, я ограничусь здесь лишь не­
большим рассказом, но зато вполне «книжным».
Полная, рыхловатая женщина лет сорока пяти сидела за столом на­
против и, простодушно улыбаясь, изучала меня. Она, безусловно, не была

ни работницей, ни чиновницей: светлые распущенные волосы, небрежно
перехваченные черным бантом, просторное платье с какой-то пестрой разлетаечкой поверх него (пуговицы платья на груди наполовину расстегну­
ты, разлетаечка вообще без пуговиц — семь одежек и все без застежек) —
все указывало на то, что женщина принадлежала к представителям какойто вольной профессии.
— Анна Николаевна, — не переставая улыбаться, представилась жен­
щина.— Хотя чего это я в самом деле... Анна! Аня! Мы ведь с вами сов­
ременники, так сказать!
— Саша! — несколько суетливо представился я, пытаясь понять, кто
и откуда моя современница. Она, видимо, уловила мою растерянность.
— А я ваш брат по перу. Или сестра. Со-перница, так сказать! —
Женщина игриво хохотнула. — Зашла вот к вашему уважаемому директо­
ру, а мне объяснили, что мною будете заниматься вы... Ну и как, займе­
тесь, а? — Смех ее изменил окраску и стал почти озорным.
Я чувствовал себя глупо. Догадавшись, кто передо мной, я не мог
вспомнить фамилию женщины и не мог заставить себя озорно поулы­
баться.
— А! Вы по поводу рукописи, из литобъединения! — постаравшись,
чтобы слова мои прозвучали приветливо, воскликнул я.
— Да, да, оттуда... Вот ведь на одной ниве, как говорится, пашем,
а друг друга не знаем! Хотя наслышана о вас, наслышана. В столице на­
печатались, в классики, так сказать, полным ходом... Конечно, прозаикам
в этом смысле легче. Не то что нам, бедным: стишками, песенками, знае­
те, пробавляемся... Слава Богу, хоть песни мои пошли наконец. Компози­
тор, знаете, приличный попался, да вот Роксаночка Бабаян заинтересова­
лась на предмет исполнения... А это, стало быть, ваш кабинетик?
Кабинетик был не мой, потому что кабинетика у меня не было вооб­
ще; я временно занимал небольшую комнату при корректорской, где долж­
ны были храниться рукописи и справочные книги. В комнате было тихо,
светло, и никто не мешал мне в ней учиться на переводчика.
— Негусто, негусто для зама. Могла бы директрисочка ваша и по­
приличнее что-нибудь подобрать.
— Подберет когда-нибудь, велики ли наши годы! — бодро реагиро­
вал я.
— Н-да... Ну ладно. Значит, приступим к делу, если не возражаете.
Рукопись у меня с собой, я ее вам оставлю, а о технической, как говорит­
ся, стороне мы поговорим сейчас. Не возражаете?
На «техническую сторону» я пригласил нашего экономиста; она при­
шла с калькулятором, и обе женщины принялись увлеченно подсчитывать
количество бумаги и деньги.
Я листал рукопись. Название ее было почти эпическим и одновремен­
но конкретным: «Подсказала строку Сибирь». Стихи и рассказы, четыре­
ста страниц машинописного текста. Примерно сорок авторов; предисловие,
биографические справки о каждом — все было вполне солидно. Стихотво­
рений А. Гатаулиной я насчитал тридцать шесть — «книжка в книжке»,
так это, кажется, называется. Некоторые были обозначены подзаголовка­
ми «песня» или «песнь». Характернейшую из последних я перескажу:
в ней чубатый русоволосый парень ранним утром выходит в широко поле
и играет «Осенний сон»; играет он его не на гармони, а на семиструнной
гитаре, поэтому известные строки — «Старинный вальс «Осенний сон»
играет гармонист» — имеют к тексту А. Гатаулиной лишь отдаленное от­
ношение.
Рукопись я забрал с собой и внимательно читал несколько вечеров.
Стихотворных и прозаических тем в ней было всего две: про ширь и кра­
соту сибирской природы и про любовь. У каждого второго автора слово
«любовь» рифмовалось со словом «вновь», у Гатаулиной тоже. А вот те­
ма природы разрабатывалась шире — реки, горы и леса были представле­
ны во всех четырех временах года, и потому палитра настроений меня­
лась — от звонкой радости до тихой грусти. Ни милой зауми, ни дерзкого
авангарда ни в стихах, ни в прозе, конечно, не было. Вообще мне показа­
лось, что А. Гатаулина совсем не случайно была представлена в рукописи
шире всех: в каком-то смысле она ЗАДАВАЛА УРОВЕНЬ, являясь как

бы той планкой,^на которую всем прочим следовало равняться. «Литера­
тура по версии гатауликой» — так, наверное, можно было бы озаглавить
рецензию на рукопись, если бы от меня ее требовали. В той рецензии на­
верняка присутствовали бы слова: «версификация», «любительщина»,
«провинциализм» и еще сколько угодно цеховых литературных терминов.
Даже биографию заглавного автора можно было бы обыграть, потому что
в разделе «образование», из биографической справки, о Гатаулиной было
сказано, что в таком-то году она окончила Университет марксизма-лени­
низма (или Ленинский университет миллионов — я постоянно путаю эти
учебные заведения).
Но, повторяю, никто не требовал от меня рецензии, даже так назы­
ваемой «внутренней». И слава Богу. Потому что не было у меня ни мо­
рального, ни профессионального права судить Гатаулину с ее командой.
«А судьи кто?!» — спросили бы сорок авторов, и что-то ведь нужно было
лепетать в свое оправдание. От меня требовалось всего лишь ОБЩ ЕЕ РУ­
КОВОДСТВО, обеспечение технических мероприятий по выпуску книги
в свет, ничего больше. Но именно этого мне захотелось избежать во что
бы то ни стало. Я не хотел участвовать в выпуске «Литературы по версии».
Мне хватило уже собственной версии — как бы переводчика.
— Это нельзя издавать! — заявил я Ольге после прочтения рукописи.
— Почему?
— Потому что перед этим мы издавали «Житие протопопа Аввакурла», «Собор Парижской Богоматери» и Бориса Пастернака. На них стоит
знак нашего издательства. Ты предлагаешь поставить тот же знак на эту...
эти...— Я не нашел точного слова. Но Ольга поняла.
— Ах, ты во-он о чем, — с улыбкой протянула она. — Тебя не устраи­
вает уровень...
— Да при чем здесь уровень! Больше половины из всей рукописи
издавать просто неприлично. Даже при самом зрелом социализме, при
трижды растелефонном праве подобная галиматья не прошла бы — су­
ществовал же какой-то минимум приличий! Ты послушай только:
Было воскресенье, зимняя пора.

Собрались мы с шурином поколоть дрова.
«Сибирские бывальщины» называется. И такое на каждой странице!
— Ну и что? — еще шире улыбнулась Ольга. — Что тебя не устраи­
вает? Что «дрова» с «пора» не рифмуются? Или про шурина? Ну так за­
мени его на деда. И что ты мне социализмом тычешь, да еще зрелым. Мы
же договорились капитализм строить? Договорились. А при нем, подлом,
кто музыку заказывает? Правильно, тот, кто платит!
Ольга откровенно надо мной потешалась, и. кажется, пора было оби­
жаться. Да только очень чутким был боевой мой товарищ.
— Ты, Саш, не обижайся, — уже серьезно заговорила она, — но кни­
жонку им тиснуть надо. Ты что, думаешь, мне самой все это нравится?
Нисколько. Но... тут уже, знаешь, не столько работой приходится зани­
маться, сколько политикой. Утешься тем, что за их перлы мы ответствен­
ности не несем. Ты только вот что: попытайся убедить ее подчистить все
эти дровишки. Ну, там убрать кое-что, где-то подредактировать. В общем,
попытайся договориться.
Я попытался.
Когда в условленное время со-перница моя пришла довершать техни­
ческие дела, я очень деликатно заговорил с ней о проблемах литературы
и вопросах современного книгопечатания. Меня, в частности, особенно ин­
тересовал вопрос: почему именно у нас, в нашем издательстве, уважаемые
коллеги желают издать свою книгу; ведь, кроме нас, в городе существует
не меньше полудюжины вполне жизнеспособных частных печатен?
— То есть как, вы хотите, чтобы я пошла к этим шарлатанам? —
искренне удивилась Анна Николаевна.
— Ну, почему шарлатанам? Насколько я знаю, издательство «Стро­
ки» возглавляет бывший главный редактор областной газеты, «Символ» —
бывший сотрудник нашего производственного...
— Не будьте наивным, дружочек, — понимающе улыбаясь и зачем-

то понизив голос, перебила меня коллега. — Года, всего лишь ГОДА не
пройдет, как их всех прихлопнут. Как тараканов. Можете в дневничок за­
писать, для памяти, как говорится, мол, Гатаулина напророчила.
— За что же? — удивленный, спросил я. Но Анна Николаевна, не
услышав, развивала свою мысль:
— Да и зачем мне к ним идти, к дельцам этим? Есть, слава Богу,
приличное государственное издательство, с полной информацией о своей
продукции, так сказать, в том же «Книжном обозрении»... Надо же баллы
набирать! Вам вот повезло, вы на волне, можно сказать, проскочили, а
нам, бедолагам, что делать? Всю жизнь, не разгибая спины, на этой ниве,
как говорится, а вы предлагаете чуть не подпольно...
— Куда проскочил? — успел-таки я открыть рот, уже понимая, что
она имела в виду.
— Ну как куда? В Союз! Вы, кстати, в каком состоите, в том или
другом?
— В другом... Или в ТОМ, не знаю. На билете написано — «СП
СССР».
Есть хорошее старое слово: СМЕШАЛСЯ. Вот это самое я и сделал.
— Да, да, сейчас сам черт не разберет, где ТО, а где ДРУГОЕ, — со­
чувственно, явно меня ободряя, покивала головой Анна Николаевна.
— Ну ладно. У меня вот какое предложение, — попытался войти я в
прежнее равновесное состояние.— Часть материала из рукописи мы убе­
рем. Ту, что не очень... недостаточно хорошо сделана. Затем придется нем­
ножко поработать с редактором...
— Не поняла? — напряженным голосом то ли спросила, то ли оста­
новила меня Гатаулина. — Что мы должны убрать? Или КОГО?
— Давайте вместе смотреть, — безмятежно ответил я и открыл ру­
копись.
— Мы что, как-то не так договорились? — пристально глядя на меня,
негромко спросила Анна Николаевна. — Насколько я помню, отдел куль­
туры одобрил книгу целиком. Авторы, я вас уверяю, люди опытные и ува­
жаемые. Или вы считаете, мы МАЛО ПЛАТИМ?
Ответа с ходу у меня не получилось, и вышла неприятная пауза.
— Вы ведь сами сказали, что издательство у нас приличное, — ре­
шился я наконец нарушить тишину.
— И что? Что вас в нашей работе не устраивает?
— Я же сказал: некоторые материалы недостаточно хорошо отде­
ланы...
Молчала она мастерски. Ровно столько, сколько нужно было для того,
чтобы тишина стала гнетущей, и ни секундой дольше того, чтобы я успел
заговорить.
— А ваши, ВАШИ материалы хорошо отделаны? — негромко, но
четко акцентируя шипящие, спросила Гатаулина.
— О наших материалах речь сейчас не идет, — бодро отвечал я.
— Я говорю ЛИЧНО ВАШ И? Или мы и впрямь уже классики?
— О лично моих тоже нет речи.
Мне казалось, что слова мои прозвучали твердо и бесстрастно. Но,
видно, есть что-то ущербное в моем характере, и женщины тонко это чув­
ствуют; иногда они решают поделиться со мной такими вещами, какими
с другими, более серьезными, мужчинами делиться бы просто постесня­
лись.
Поэтесса Гатаулина решила поделиться со мной СОКРОВЕННЫМ. За­
чем она это сделала, я и сейчас понять не могу.
— Вы что, вы думаете, навечно тут сели? — не громко, но очень от­
четливо и раздельно заговорила она вдруг после очередной порции тягост­
ного молчания. — Зря вы так думаете. Не все вашим дерьмократам хоро­
воды хороводить. И так уже всю страну растащили да продали. Ну да ничего-о, и на старуху бывает проруха: надемократились — и буде...
— И как скоро буде? — вставил я вежливый вопрос.
— Да вы не хорохорьтесь, не хорохорьтесь, никто вас не боится.
И Старовскую вашу тоже. Ишь, сколько КЛАССИКОВ напечатать успела:
Пастернак, Мандельштам, Флаерман! — ну прямо на медаль старается на
иерусалимскую...

— Фр-раерман, вторая буква « р » ,— успел я поправить коллегу.
— Ага, вам своих-то лучше знать, — приняла поправку Гатаулина. —
А только не все еще поослепли: кому надо — видят, что где творится. Ничего-о, еще кой-кто отве-етит, еще как ответит!
Несколько секунд она помолчала, видимо, для передышки, и, неожи­
данно улыбнувшись, сделала концовку:
— Да-а, времена-а. Уж и не поймешь, то ли у людей честных крыша
поехала, то ли сама маленько стронулась... Ну да вы ничего, не пережи­
вайте особо, как-нибудь и без вас дело сделается. Вам, кстати, как луч­
ше — из горсовета письмецо прислать или сами в отдел культуры зайдете?
Я тоже сделал паузу. Посидел, потерзал сигарету и вдруг, неожидан­
но даже для самого себя, на сокровенное ответил сокровенным. У меня то­
же случаются вывихи.
— А что вы на времена жалуетесь? — не глядя на собеседницу, спро­
сил я. И сам же нагловато ответил: — Времена-то — ВАШИ. Вы просто
не разобрались еще. Или смекалки не хватает. Когда смекнете — ваши
вам не то что деньги на стишки, ваши вам издательство на блюдечке при­
несут. Приватизированное. У вас как с образованием, высшее?.. А, ну да,
Ленинский университет миллионов! Вот и действуйте, пока водица мутная.
Отдел культуры для начала возглавьте, там сплошные ваши, а с вашими
способностями вы их одной левой подвинете. И запомните: ВАШИ — это
те же НАШИ, только слегка замаскированные. А НАШИ — они не ваши
и не наши, потому что не любят компаний, а любят сами по себе...
Коллега покинула меня в смятении, а я еще с минуту не мог угомо­
ниться — говорил свой монолог. Я вдосталь накаламбурился с «вашими»
и «нашими», поупражнялся с другими словами. Я не шизовал, нет, я прек­
расно видел себя со стороны и даже оценил веселость картинки: сидит рас­
серженный дядька и бормочет, бухтит себе под нос, никак не успокоится.
Ну, рассердили беднягу, ну, что тут сделаешь!
...А Ольга рассердилась на меня. Но не сильно. Неспособность мою
сработаться с Гатаулиной она, кажется, отнесла на счет моей спесивости —
и не более того. Кому не известно, что творческие люди вечно недовольны
ДРУГ другом! У одного зависть, у другого спесь — поди разбери творцов
этих!
Ольга исправила все мои ошибки и даже, кажется, извинилась перед
Гатаулиной за неудобства, которые той пришлось у нас претерпеть. Отсердившись, она заодно извинилась и передо мной, очевидно, за то, что
своим «чисто литературным делом» невзначай травмировала мое хрупкое
эстетическое чувство.
— Извини, брат, — с улыбкой сказала она мне. — Больше не буду
сводить тебя с живыми коллегами. Только с Жюлем Верном, Шекспиром
и Толстым. Идет?
Она подумала немного и, все так же обаятельно улыбаясь, извинила
и себя:
— Вот ведь шутники: говорят, что в России культура в загоне! А ведь
шумит, звенит сибирская лира, а, Шурочка?!
В конце сентября я закончил работу над «Михаилом Строговым». Сто
тысяч — такой тираж определили мы нашему бестселлеру. Пора было на­
значать себе гонорар. Я решил, что, заплатив мне по самой скромной пе­
реводческой ставке — но сразу! — и дав недели две передышки, Ольга
поступит со мной вполне по-товарищески.
— Ты что, собрался куда-нибудь ехать? — участливо спросила она
меня.
— Возможно. На Север, наверное. Что-то рыбку половить захоте­
лось...
— Ну да, устал, конечно, в таком режиме пахать...
Я не устал, я вымотался. И думал, что прошу у товарища не так уж
много.
Но оказалось — много. Не денег, нет; на «скромную» ставку она не
согласилась, потому что никто уже не знает, что такое «скромная», а
что — «нескромная», и денег заплачено будет столько, сколько должно
платить хорошему рабочему человеку; но вот насчет отдыха...

— Давай попозже, а? — предложила Ольга. И тут же определила
очередные задачи: — В Новосибирск ехать надо. В Новосибирск всенепременнейше! Потому что в начале октября там собираются самые крутые
российские книжники. И опять-таки — «Строгов»! Ну кто за нас сделает
ему рекламу? В местные газеты по статейке надо? Надо. В «Книжное обо­
зрение» надо? Надо. А в Новосибирске? Ведь там уже можно договоры на
него заключать!
С чего я взял, что при моем «ненормированном» положении мне вот
так запросто предложат две недели передышки? Трудовой народ созидает
себе, пашет от отпуска до отпуска — и никто не жалуется, что устал!
Я заготавливал рекламные статьи, созванивался с ребятами-газетчиками, готовился к поездке в Новосибирск. И все это с легкой паникой
в душе: и что? так будет теперь всегда? а когда же наконец я буду писать?!
В Новосибирске ребята действительно были крутыми. Оказывается,
весной в Москве я не видел своих нынешних коллег в деле; я видел их
в положении статическом, с глазу на глаз, где один покупает и один про­
дает. Иное дело — Большой Сбор! Молодые мордатые парни с толстыми
кошельками на поясах, с «кейсами» и баулами; миловидные женщины,
ухоженные и улыбчивые, с портфелями или непритязательными тряпич­
ными сумками — из них они деловито доставали образцы книжной про­
дукции, бланки договоров или деньги, чаще всего пачками в пяти — и де­
сятитысячных купюрах; все в радостном созидательном движении, враще­
нии, полете!
Ребята флегматично (но быстро, все быстро!) смотрели товар, опре­
деляя качество бумаги, тираж, «шитая-клеенная» и соответственно на
что товар потянет. Одни беззлобно шутили, другие слегка, не слишком
грязно матерились и рассказывали друг другу последние книжные ново­
сти, например, про то, как шеф «Худлита», некто Анджапаридзе, поднял
шум на весь СНГ, это насчет «Скарлетт»: мол, только у него можно и
нужно ее покупать, потому что все остальные «Скарлеттки» — подделка,
пиратство и вообще кака. Ну не чудак ли, а? Тут миллиарды крутятся,
а он... Ну, в натуре, чудак!.. В гостинице ребята с девушками пили «Рас­
путина», «Амаретто» и баночное пиво. Многие встречались явно не в
первый раз; попарно или небольшими компаниями они запирались в но­
мерах, и из-за дверей слышалась сладкая музыка и оживленные разго­
воры.
Кто были все эти люди — работники издательств, купцы-оптовики или
мелкие лоточники — я так и не разобрался, скорее всего и те, и другие,
и третьи. Но зато я разобрался, какой товар был самым главным, самым
нужным и желанным. «Унесенные ветром», «Скарлетт» («Скарлеттки»!),
«Поющие в терновнике», «Джейн Эйр» (авторов вышеназванных произве­
дений не стоит и называть, потому что и сами купцы в них путались или
попросту не знали; стоит ли, покупая пылесос спрашивать «автора», то
есть наименование завода-изготовителя!) — вот чего жаждали истерзанные
души земляков-сибиряков, вот на что в большом количестве сгодилась бы
наша дешевая бумага!
Но в моем портфеле бестселлеров не было. Я неприкаянно бродил по
просторному актовому залу бывшего книготорга и лишь изредка предла­
гал свой товар, преимущественно тем, чьи лица казались мне если не
симпатичными, то хотя бы не слишком «купеческими». Вероятнее всего,
на окружающих я производил впечатление мальчика-переростка, особенно
в первый день Сбора. Какая-то симпатичная женщина, купив у меня по
договору пять тысяч «Избранных» Мандельштама, вдруг прочла мне ма­
ленькую доброжелательную лекцию о том, как нужно себя вести. «Поак­
тивнее надо, поактивнее! У вас же неплохие книжки! Они, правда, несколь­
ко старомодны, но небольшими партиями и их разберут. Все, знаете,
УХОДИТ. Любой товар имеет свойство: он уходит себе, и ты даже сам
не замечаешь, как. Надо только поактивнее предлагать, потому что опто­
вики наши хорошо знают ширпотреб, но не слишком хорошо — серьезные
вещи. Так вы им так и объясняйте: для интеллигенции, мол, товар, для
интеллигенции!»
По обыкновению своему я зациклился на второстепенном. Что или
кого она считала старомодным: Гюго? Протопопа Аввакума? Осипа Ман­

дельштама? И почему слово «старомодный» связывалось со словом «ин­
теллигенция»?
...Но что-то все-таки сработало. Или мой нездешний вид, или реклама
доброжелательной советчицы, или бедовость оптовиков. А из Новосибир­
ска я привез договоры на 4 (четыре!) контейнера наших книг. Города, ад­
реса, телефоны, способы и сроки доставки и оплаты — все было педан­
тично зафиксировано мной в пояснительных записках к договорам.
Ольга смотрела привезенные мною бумаги и лишь покачивала го­
ловой.
— Да-a, Александр, — удивленно комментировала она просмотрен­
ное. — А еще говорят, что писатели — неделовые люди. А может быть,
не надо мне держать целый отдел реализации, а принять еще одного клас­
сика? Или, может, ты вовсе и не писатель никакой? Может, ты в себе та­
лант губишь, этого... брокера-дилера?.. Хочешь, я с тобой на рыбалку
поеду?
Трудовые заслуги мои были признаны, и, если я правильно понимал,
мне все-таки предлагался отдых. Про то, чтобы поехать со мной, она, ко­
нечно же, пошутила, как пошутила и чуть раньше, про загубленный та­
лант, но передышку она мне все же посулила, я слышал это собственными
ушами.
— На рыбалку, кажется, уже поздновато, — с воодушевлением отоз­
вался я на Ольгино предложение. — А сбежать на недельку-другую — с
удовольствием!
Как помнится, из Новосибирска я вернулся в конце недели. Беседа
наша с Ольгой закончилась договоренностью о том, что следующую не­
делю я отдыхаю: привожу в порядок побитые перья, пишу Писательский
Дневник, размышляю о Жизни и Судьбе. Что потом — видно будет, воз­
можно, и еще недельку «порыбачу».
Я ехал домой удовлетворенный, почти радостный, и лишь маленькая
занозка царапала душу. Ольгина шутка. Зачем она ляпнула про загублен­
ный талант? Понятно, ей неведомы мои комплексы, но, может быть, как
человек пишущий я для нее вообще пустое место и она даже не поняла,
как болезненно меня щелкнула? ...Нет, не так. Может быть, пора пере­
стать наконец буксовать на второстепенном, а подумать о главном: не
довольно ли томиться ненаписанными феериями да рассказами и не по­
искать ли настоящее Призвание, ну почему бы не пойти в дилеры-брокеры,
будь они трижды неладны со всеми своими договорами, предоплатами и
кипучими тусовками! Чем плохо? «Я бы в брокеры пошел — пусть меня
научат!»
Я живу в пригороде, за рекой, в небольшом бревенчатом доме, кото­
рый купил во времена перестройки (тогда это был именно дом, а не «нед­
вижимость», как сейчас). Кроме трех сотен книг, в моем доме есть еще
одна ценность — печка. К ней я отношусь почти так же, как шукшинский
герой Алеша Бесконвойный относился к бане: с уважением и любовью.
Психовать или мучиться комплексами перед горящей печью просто неудоб­
но, неудобно перед собой, и первые два отпускных дня я только и делал,
что ходил, как кот, вокруг печи да размышлял: не пора ли топить? По за­
думке, мистический огонь Очага должен был дать мне ответ на главный
вопрос: что же делать? Что делать с собой дальше? Продолжать уродовать­
ся на рыночно-издательской ниве или?.. Что «или»? Бросить все и учиться
на писателя? А на что жить?
Или вот еще вопрос: а кому нужна твоя* писанина?! Ребятам из Но­
восибирска? Ольге? Со-временникам с со-пёрникам?..
И кто даст миллион, чтобы ее напечатать?!
...Да, кстати, еще более существенный вопрос: ГДЕ ТА ПИСАНИНА?
У Жени Чернова — была, видел; у мадам Гатаулиной — тоже видел. А где
же твои Чарующие Строки, плод вожделений твоих? В столе нету. Нет
социализма — и в столе ничего нет! На столе — бланки договоров да
кучка накладных.
* «Твоя» следует читать «моя», т. к. автор здесь прибегает к литературно*
театральному приему «проблемно-риторический вопрос».— Прим. авт.

Печка топилась, в доме было жарко, а ответов не было видно даже
на дальних подступах.
Попробовать открытый Огонь? Поехать на рыбалку, на речку, в лес
да запалить настоящий, живой костерок?
А куда девать ехиднейшее из чувств — чувство юмора, которому дай
только волю — и со смеху помрешь с себя же самого!..
Ехать никуда не хотелось.
Я ходил по дому в одних трусах, время от времени варил себе похлеб­
ку да покуривал у печки или на крыльце. Таким простым и распаренным
и застала меня Ольга в среду после обеда: сижу на крылечке, курю, осты­
ваю с пылу-жару. Она в калитку
а я бегом одеваться в дом.
— Куро-орт, Монте-Ка-арла-а,— разулыбалась Ольга, когда я при­
вел себя в порядок и вышел ее встречать. — Была бы у меня такая дача,
я бы тоже на работу не хотела!
— Кому дача, а кому дом родной,— заступился я за родную обитель
и широким жестом «милости просим!» предложил входить.
Ольга была у меня однажды летом, но скоренько, набегом; подвезла
до дому на издательском «уазике», забежала водицы испить — и назад,
в город. Сейчас она явно приехала не на две минуты: шофер «уазика»,
подойдя к калитке, спросил, успеет ли съездить на заправку, и она его
отпустила, не оговаривая времени возвращения.
— Нич-чего себе поместье! — восхитилась Ольга, оглядев мою усадь­
бу.— Соток десять, не меньше?.. А где огород? Ты хоть картошку сажал?
Картошку я сажал, сотки полторы. Батька мой ее давно выкопал и
ссыпал в погреб. Лук с морковкой тоже были, ими распорядилась мама;
вот для них, городских, дом мой и был как бы дачей.
«Неужели в гости приехала?» — пытался я угадать цель Ольгиного ви­
зита. Но как-то непохоже было на нее: на служебной машине, в рабочее
время... А все-таки видеть ее было приятно. Или я за несколько дней
затворничества отвык от людей и слегка одичал.
Она вошла в дом, удивилась жаре, села к столу и похвалила простоту
моего интерьера, с одной, впрочем, оговоркой: мол, мужиком в доме пах­
нет. Я слегка смутился, но она быстро пояснила, что ничего неприятного
в этом нет, даже наоборот, а только сиротство все-таки чувствуется.
«Неужели просто так, в гости?!» — продолжал я гадать, суетливо на­
крывая на стол. (Коньяк! Целых полбутылки, я как чувствовал, что надо
заначить!)
От коньяка Ольга отказываться не стала; отпила полрюмочки, над­
кусила пряник. И подвела итог осмотру:
— Н-да, обстановочка весьма даже творческая.
Она помолчала, пристально глядя на мои книги, повертела в пальцах
рюмку, допила оставшийся коньяк и непонятным тоном, смущенным, что
ли, негромко спросила:
— Пишешь что-нибудь?
— Не-а,— честно ответил я и начал пространно рассказывать про
худшие свойства своей натуры, чрезмерно инерционной и не способной
быстро переключаться с одного рода занятий на другой. Вот потоплю-де
печечку, поглазею на сосны с черемухами, а там, Бог даст, и приступлю.
— А у нас ЧП,— ровным голосом сообщила Ольга.
— У нас — это у кого?..
(Наверное, лежа на смертном одре, я буду пытаться что-нибудь уточ­
нять!)
— У издательства. Нас, похоже, кончать собираются.
Буквально усилием воли я заставил себя промолчать и не спросить:
«кто» или «за что»?
— Эти скоты отбирают у нас книжную базу. При-ва-тизировать хо­
тят.— Ольга посмотрела на меня, будто спрашивая: «Ну и как?»
— И чем это нам грозит? — постарался я понять. Вопрос не был с
моей стороны слишком глупым, мне все еще не хватало квалификации,
чтобы быстро схватывать некоторые вещи.
— Проще некуда, — вздохнув, ответила Ольга. — Печатаем «Стро­
гова», сто тысяч. Вывозим из типографии. Сваливаем под окна издатель­
ства. Печатаем тебя. Вывозим из типографии. Сваливаем туда же. У попа
была собака, он ее любил.

Она объясняла просто и доходчиво. Но детали? Почему, например,
нельзя пользоваться приватизированной базой? Каким-то другим скла­
дом?.. Я не стал ничего спрашивать. Разлил еще разок коньяк, пригла­
шающе подвинул к Ольге тарелку с пряниками-конфетками.
— Ты, Саш, кажется, не понимаешь. — Ольга встала из-за стола,
нервными движениями расстегнула на джемпере пуговицы, подошла к
книжному шкафу, будто что-то в нем высматривая. — Я ничего не имею
против приватизации, почти любой. Но так же нельзя! Это они сейчас от­
тяпают наши склады — а мы с бибколлектором куда? По миру? Мы же
не сможем платить за хранение! Ты знаешь, какие сейчас за это деньги
дерут?!
— А книжной базе мы разве не платим? — сдержанно спросил я.
— Платим. Но не грабительски. База-то нашей была! Ты знаешь, на
чьи деньги она построена? Издательства, бибколлектора и отдела культу­
ры, еще в начале восьмидесятых. Специализированную книжную базу от­
грохали! А для кого?! Теплые склады — специально под книги! — тран­
спортеры, погрузчики — все теперь этим с-скотам под сигареты со «Сникерсами»?!
— Успокойся,— мирно предложил я .— Садись, попьянствуем лучше.
— Да ну, тебе все шуточки...— Она все-таки вернулась к столу, села
и уже спокойнее продолжила: — Ты, Саша, пойми, это же разрушение в
чистом виде! Ну и что, что ее подчинили тогда книготоргу, а не нам? Ну
раз так сложилось, пусть и при социализме,— что теперь, снова все до
основания? И чего добьются? Того, что книжное дело в городе кончат?
А заодно и две тысячи библиотек по всей области? Это, Сашенька, не
приватизация, это — которая с буквой «х », слышал, словечко новое поя­
вилось?
— Прихватизация, что ли? Слышал, конечно... Да-а, дела!
Я по-прежнему запрещал себе задавать вопросы и уточнять. Ольга
тоже молчала. Пригубила коньяк и снова пристально посмотрела на книж­
ный шкаф.
— Ну и времена-а! — тоном поэтессы Гатаулиной прервала она на­
конец молчание.— Можно сказать, год за два живем, если не за все пять...
Это, знаешь, военным на Севере за год службы два засчитывают. Так вот
я бы сейчас всем без исключения так считала. И на пенсию досрочно, по
нравственной инвалидности... Ну так что, Саш, будем делать?
— А ты что предлагаешь? — дипломатично увернулся я от ответа.
— Ну как что, правду-матку искать, что же еще...
— Со мной, наверное? — вздохнув, предположил я.
— Нет, бухгалтера с шофером попрошу.— Она посмотрела на меня
почти смущенно и горячо заговорила: — Ты думаешь, мне приятно
свиньей себя чувствовать — дергаю мужика туда-сюда? Но ты же видишь,
как все складывается! Я ведь просто ничего не сумею одна!
— Да чем я-то тебе помогу? — искренне удивился я. — Я даже не
знаю, куда идти и кому жаловаться!
— Санечка, ты давай выходи, а там увидим! Вместе забег сделаем!
Но тебе пока не это, ты пока всю вашу братию на ноги подними. Прямо
организуй писательское собрание, мол, смотрите, братцы, последнего ку­
ска хлеба лишают! И в газеты! Фельетон там, редакционную статью — в
общем, шум поднимите, какой только сможете. А там посмотрим, что
дальше. Фалангой построимся — и на администрацию! Пусть попробуют
отмахнуться!..
Она заглатывала меня целиком, вместе с ушками и пушистым хво­
стиком. В фалангу, в фалангу! — воинственно клокотало кроличье мое
сердце. Какой может быть отдых? Год за два живем-надрываемся!..
Хорошо, что в бутылке еще не кончился коньяк. Не в пример само­
гону он не дурит, а благородно успокаивает.
Коньяк мы допили. Мне, как всегда почти, не хватило, но Ольге пора
было на работу: вернулся с заправки издательский «уазик» и деликатно
бибикнул под окнами.
По характеру своему я отношусь к людям, у которых «зажигание»
не слишком раннее: чтобы как следует прочувствовать ситуацию, мне нуж­
но время. Прошла примерно неделя, прежде чем я стал хоть что-то по­

нимать в событиях, которые разворачивались вокруг нас. «Поздно, доктор,
я у м ер »,— так примерно следовало оценить состояние наших дел. То есть
все складывалось гораздо хуже, чем рассказала мне Ольга.
Главная беда заключалась в том, что книжная база «Книга», принад­
лежавшая областному книготоргу, была включена в список приватизиру­
емых объектов больше месяца назад; сделано это было без лишнего шума
и, по существу, тайно. Все необходимые документы уже были готовы к
подписи и утверждению в областном Госкомимуществе. Коллектив базы
провел общее собрание и единогласно, с большим подъемом, одобрил ре­
шение руководства о переходе к рыночным отношениям.
Покопавшись в первоисточниках, я обнаружил, что реальные рыноч­
ные отношения начались для коллектива базы еще летом, когда директо­
ром базы был назначен новый человек. Именно летом в один из складов,
освобожденный от лишних книг, потихоньку стали завозить холодильники,
ящики с импортным вином и прочий актуальный товар. Те, кто завозил,
платили, видимо, неплохо, потому что зарплата в коллективе сразу повы­
силась минимум на треть.
Вникнув в первоисточники еще глубже, я обнаружил и самого Нового
человека. Культуре, в особенности книжной, человек был вовсе не чуж­
дым: до книжной базы он руководил комитетом по печати при облиспол­
коме, но в чем-то проштрафился и был передвинут на хозяйственную
(культурно-хозяйственную) работу. Еще раньше человек состоял при одном
из городских райкомов партии (КПСС) первым секретарем.
Продолжать исследовательскую работу стало бессмысленным. Еще
более бессмысленной, как мне казалось, выглядела бы попытка побороть­
с я с обстоятельствами и Новыми людьми. Но это я так считал, не Ольга.
— Ты в газеты материал организовал? — требовала она отчета о про­
деланном.
Да, организовал. В субботней «Молодежке» должна была появиться
большая редакционная статья об особенностях развития капитализма в род­
ной сибирской провинции. А в начале следующей недели в областном
«Красном знамени» планировался мой фельетон — «Как из России сде­
лать Папуа?».
Более язвительным и остроумным, чем в том фельетоне, я не был ни­
когда в жизни. Вариации на темы Салтыкова-Щедрина о нравах современ­
ного города Глупова, колкие выпады против городских властей, классичес­
кие термины из новейших политологических сочинений о посткоммуниз­
ме — все было в темпераментном моем опусе. Да, писал я, послекоммунизм — материя парадоксальная, и со злом лихоимства, даже воровства
надо если не мириться, то хотя бы считаться; но мыслимо ли ТАКОЕ: при­
ходит сытый Кот, утомленно поводит мохнатой лапой и предупреждает:
«А сейчас, малоуважаемые мыши, я буду вас грабить». «А бумага на гра­
беж имеется?» — спрашивают недоверчивые мыши. «А то как ж е » ,—
досадливо морщится Кот. «A -а, ну тогда ладно...»
Сейчас, всего через полтора года, эти упражнения даже неудобно чи­
тать, до того просты они и наивны. Извиняет меня лишь то, что фельетон
писался исключительно ради Ольги. Это она закусила удила, она требова­
ла от меня все новых и новых действий.
— Ты писательское собрание организовал? — атаковала она. — Ну
и что, бумагу написали? А ну, покажи... Давай в газету и не позже чет­
верга.
(А я никого почти не сумел тогда собрать. «Бумагу» пришлось изго­
тавливать самому и выпрашивать потом по телефону подписи.)
— К шефу Госкомимущества на прием записался? Почему к заму,
почему не к Главному?! О Господи, все самой, все самой...
(Мы посетили зама и позже пробились к Главному. И тот, и другой
качали головами: ну да, конечно, непорядок; производство книг — дело
архиважное. Но что сделаешь? В любом деле существуют издержки и надо
искать АЛЬТЕРНАТИВЫ. А вот торпедировать приватизацию нельзя, она
веление времени. Не допустить перепрофилирования базы «Книга»? Да, да,
это, конечно, обязательнейшее дело, за этим обязательно проследим. Что?
Вино и ткани в склады завозят? Ах, проказники, ах, плуты!..
Ни статьи в «Молодежке», ни моего фельетона ни зам, ни Главный
не читали — разве нынче за всем уследишь? Но с генеральными идеями

оба были согласны: разрушение КУЛЬТУРНОГО ПРОСТРАНСТВА стра­
ны просто недопустимо!)
Еще одно героическое усилие — и Ольга добилась приема у Губерна­
тора.
— Сашенька, прошу тебя, оденься поприличней и обязательно при­
хвати с собой двух-трех писателей. Кого именно? Ну кто у нас самые из­
вестные? Сумеешь договориться?.. Да, да, лучше Иванова с Тарасовым.
Проинструктируй их как следует, потому что говорить в основном будете
вы: я чиновница, подчиненная, меня просто могут не выслушать...
Известный писатель Иванов очень серьезно, с откашливаниями и рас­
становками, низким баритоном посетовал на разрушение КУЛЬТУРНОГО
ПРОСТРАНСТВА России. Писатель Тарасов призвал Губернатора мыс­
лить по-государственному и РЕГУЛИРОВАТЬ НОВЫЕ ПРОЦЕССЫ, не
пускать их на самотек. Я молчал, не зная, где мне вступать и следовало
ли вообще это делать. На аудиенцию нам было отведено двадцать минут.
Губернатор, склонив крупную лысую голову, слушал наши речи и време­
нами сокрушенно той головой покачивал. Он вставил горькую реплику о
том, что сейчас все мы живем НА СЛОМЕ ВРЕМЕН. Минуты убегали.
Я украдкой поглядывал на часы, на Хозяина, на именитых коллег. Же­
лание запомнить все, вплоть до интонаций голосов говорящих, запаха ка­
бинетной кожи, интерьера — я в таких кабинетах никогда не бывал, —
отвлекло меня от главного: я прозевал Ольгу. Я прозевал момент, когда,
как следует накалившись от размеренных речей, она вдруг прервала на
полуслове писателя Иванова и зло — самое точное здесь слово — броси­
лась в атаку.
— Слушайте, о чем мы здесь говорим? — явно волнуясь, но все-таки
очень жестко вдруг спросила Ольга.— Мы что, дети, что ли? Неужели не­
понятно, ПОД КОГО все сделано? Ведь под одного человека! Под Садырина! Ну посмотрите же: только пришел, оглядеться как следует не ус­
пел — и уже все документы готовы! Приватизировал! Ну давайте теперь
все так растащим! Я, например, типографию хочу! Собственную! Может,
и мне бумаги выправят?!
Она, видимо, чувствовала, что взяла слишком высокую ноту, что надо
бы поспокойней, порассудительней; я попытался вклиниться в ее монолог:
действительно, мол, желательно разобраться с самой идеей подобной при­
ватизации, так ли она необходима? — но Ольга с отчаянием человека, уже
рванувшегося с горы, поглядела сквозь меня и снова темпераментно заго­
ворила, вернее, почти закричала:
— ...Или увольняйте тогда! А участвовать во всем этом я не обязана!
И не буду! А то всем за державу обидно, все за КУЛЬТУРНОЕ ПРОСТ­
РАНСТВО переживают, а сами... Ну вы посмотрите же, что творят!
Ольга не справилась с нервами. Губы ее задрожали, глаза стали влаж­
ными. Она схватила сумочку, рывком раскрыла ее и, отвернувшись от всех,
стала что-то делать со своим лицом. Хорошо еще, что не убежала совсем.
«Ну не волнуйтесь, не волнуйтесь т а к » ,— успокоил ее Хозяин. Он
горько-понимающе улыбнулся и заговорил о том, что это очень хорошо, что
не перевелись еще в Отечестве неравнодушные люди, что душой, сердцем
болеют за порученное дело. Он пообещал разобраться во всем в недельный
срок и принять спокойное, взвешенное решение.
Через неделю, как и было обещано, в издательство позвонил началь­
ник областного Госкомимущества. Он сообщил, что по данному (нашему
то есть) вопросу решено строго проконтролировать начальника базы «Кни­
га» Садырина Николая Сергеевича. Никаких искривлений в важнейшем
государственном деле не будет: база будет сохранена как книжная, а сама
приватизация, акционирование то есть, пройдет под строжайшим контролем
Госкомимущества и лично его руководителя.
Через две недели после визита к Губернатору шофер издательства
Анатолий Иванович сообщил, что на книжную базу поступил изумитель­
ный спирт «Рояль», причем самый дешевый в городе. Все базовские зата­
рились им аж по ящику и даже для него, чужого, кладовщица Клавдия
Ефимовна выписала пару пузырьков, естественно, по отпускной, базовской
цене. Анатолий Иванович рассказал об этом только мне, «как мужик му-

шику», и, кроме чистой информации о дешевой выпивке, его рассказ ни­
чего, казалось бы, не содержал.
Но Анатолий Иванович лукавил. Он прекрасно понимал, что инфор­
мация его есть по существу разведдонесение; акцент на выпивку был сде­
лан им лишь из чувства порядочности, иначе как ни крути, а он бы выгля­
дел обыкновенным доносчиком.
Доносчиком надо было стать мне.
Я все немедленно сообщил Ольге.
— А чего удивляться? — устало прореагировала она на мое сообще­
ние.— Ничего другого я и не ждала. Неделя строгого контроля прошла?
Строжайшего тоже? Значит, только наистрожайший остался. Капитализм,
Саня,— это прежде всего контроль...
Народ издательский пребывал в унынии. Главный бухгалтер Антонина
Павловна подсчитывала, во что обойдется оплата хранения наших книжек
по коммерческому, нельготному тарифу. Получалась сумма, которая де­
лала нас нищими уже через три или четыре месяца. Информация тут же
разносилась по редакторским кабинетам, слегка искажалась, обрастала
маленькими гиперболами, и вывод напрашивался настолько пессимисти­
ческий, что звучал, по существу, приговором: уже следующую, декабрь­
скую зарплату платить будет просто нечем, потому что мы разорены окон­
чательно.
В отделе реализации выводы делались более оптимистические. Надо
срочно пересматривать темплан. Срочно! Потому что кому нужны сейчас
всякие там «Очерки истории Сибири» или «Воспоминания декабристов»?
Запустить пару-тройку забойных вещей Кинга, четырехтомник с «Унесен­
ными ветром» Митчелл и «Скарлетт» Рипли — и положение мгновенно вы­
правится. Будет чем и за хранение платить, и чем зарплату поднять...
«А заодно еще пару-тройку крутых порнушек!» — ехидно добавляли интеллигентши-редакторы. «И чтоб про извращенцев тоже. Куда же нам
нынче без извращенцев?!»
Ольга собиралась в Москву, в министерство. Без особой, правда, на­
дежды. Остановить приватизацию базы министерство не сможет, даже если
захочет. Но, может быть, хоть деньгами поможет? Что-то ведь надо делать!
Хоть головой о стену биться, хоть к президенту ходоком идти, но что-то
надо!
Она уехала, оставив своих сослуживцев в состоянии полного мораль­
ного разброда. На следующий же день после ее отъезда сразу две толко­
вых девчонки подали заявления на увольнение — бухгалтер и младший
редактор. Уговоры мои дождаться Ольгу Сергеевну не подействовали ни
на ту, ни на другую. «Я бы подождала, да ведь Фирма ждать не будет!» —
виноватым голосом объяснила бухгалтерша. А редактор Света уходила в
маленькую частную печатню; редактор там был не нужен, но обученный
кадр из почтенного издательства разве валяется на дороге? Где корректуру
поправит, где набор подчистит...
Никто уже, в сущности, не работал. Меня, как и. о. директора, никто
не боялся. И правильно делали. Пугать да выговаривать я вообще никогда
не умел — нс сейчас же этому было учиться. «Гуляйте, бабоньки»,— тихо
ерничал я сам с собой, глядя на пустынные издательские коридоры. «Гу­
ляйте, только горькую не пейте, а то и так в миру скверно да пусто...»
В один из таких унылых дней в издательство зашла Анна Николаевна
Гатаулина. Слухи о нашем бедственном положении, видимо, докатились
и до нее.
Я сидел в директорском кабинете за Ольгиным столом и читал «Новый
мир». Секретарши Нади на месте не было, иначе бы ко мне вошли только
после ее доклада. Хотя ко мне, собственно, не вошли, а только заглянули:
приоткрылась дверь — в ней показалась голова Гатаулиной.
— А Ольги Сергеевны нет? — спросила поэтесса. (Ни «здравствуй­
те», ни «как поживаете».)
Я без слов развел руками: мол, ничем не могу помочь.
Гатаулина исчезла. Но через пару минут снова появилась.
— А экономист?..
— В банке,— коротко соврал я, потому что не знал, где экономист.
Гатаулина вошла ко мне с третьей попытки. Выражение лица ее было
независимым, если не сказать — надменным.

— Мне сказали, что Ольга Сергеевна в отъезде, а вы за нее, — сухо
начала она.
— Да, что-то вроде этого...
— Я, собственно, по делу.
— Вы садитесь, пожалуйста, — чуть запоздало и оттого суетливо
предложил я.
— Спасибо.
Анна Николаевна села напротив, выпрямилась и строгим голосом
объявила:
— Я насчет нашей книги. Обстоятельства, так сказать, заставляют.
Как наши дела? Продвижение есть?
— Да как вам сказать... не думаю,— мягко ответил я и стал ждать
новых вопросов. Я не сомневался, что Гатаулина знает о нашем положении
не намного меньше меня и если все-таки решилась со мной беседовать, то
хочет узнать минимум столько же и из первых рук.
— А в чем проблема? — все в той же манере, подчеркнуто сухо, за­
дала она вопрос.
— Проблема в нас,— опять же мягко ответил я .— Боюсь, что в бли­
жайшее время нам придется очень туго. Если точнее, то уже несладко.
— Это из-за базы, что ли? — Анна Николаевна не стала делать вид,
что ничего не знает, и на том ей было спасибо.
— Не только. Но в главном, конечно, из-за базы. После ее привати­
зации мы скорее всего станем неплатежеспособными.
— Но если за книгу уже заплачено, вы разве можете ее не издать?
— Можем, — уверенно ответил я. — Мы сейчас, кажется, все уже
можем. Можем даже деньги вам не вернуть — сейчас и так бывает.
Я не грубил и не хамил, мое «можем» прозвучало скорее горькой
шуткой, подчеркивавшей серьезность нашего положения. Анна Николаев­
на, кажется, это поняла.
— Вот вам и демократия ваша! — в сердцах сказала она, но дальше
мысль развивать не стала.
— При чем здесь демократия? — пришлось все-таки отвечать, хотя
мне меньше всего хотелось ввязываться в новый спор. — Там все затеяно
под одного человека, отнюдь не демократа, а как бы даже наоборот.
— Под Садырина, что ли? — быстро спросила Гатаулина и пытливо
на меня посмотрела.
— Ну вот, вы и без меня все знаете.
— А вы? Вы-то что? Так и будете сидеть да ждать, пока вас без мас­
ла слопают?
Она продолжала смотреть на меня тем взглядом, который я назвал
«пытливым»; но было в глазах ее что-то еще: прощупывание, что ли, по­
пытка ли оценить, мол, можно ли вообще серьезно со мной говорить.
Я держался выбранной роли — мягкого, доброжелательного мужчины,
давно забывшего мелкие неприятности.
— Да как вам сказать? Не сидели и не ждали, — вздохнув, отвечал
я .— В газетах пошуметь вот успели, подъезды парадные пообивали. Сей­
час директор в министерство поехала, возможно, оттуда помогут...
— Ой, да как маленькие, честное слово! — опять «в сердцах» выр­
валось у Анны Николаевны. — Да кто вам там поможет? Кто поможет-то,
когда тут такой лакомый кусок — база целая! Тут не помощи просить на­
до, а самим драться-зубатиться! А то вас же и обанкротят, безработными
сделают — а вы помощи просить!..
— Что же делать? — меланхолично отвечал я. — И обанкротят ско­
рее всего. Именно к этому и идет, по-моему, дело.
Сказать мне больше было нечего, я ждал новых расспросов. Но Анна
Николаевна тоже молчала, молчала так долго, что я стал подозревать ее
в сознательном созидании тягостной паузы.
— Ну и вы что, не знаете, что делать? — вдруг негромко спросила
Гатаулина. Я невольно удивился резкой смене тональности ее голоса. Она
спросила будто полушепотом, будто боясь, что нас могут подслушать.
Обычно такой голос называют «заговорщицким». Тем же полушепотом, не
дожидаясь моего ответа, она темпераментно продолжила: — Не знаете?..
Да вы в НЕГО сыграйте, в НЕГО! Не ходите, не жалуйтесь, а в НЕГО
ударьте, так-то надежнее будет!

— В каком смысле «ударить»? В кого? — не понял я, и вопросы
свои почему-то тоже задал негромко.
— В кого, в кого... Да в Садырина, в кого же еще!
— Опять не понял. Вы что, предлагаете поискать на него КОМПРО­
МАТ?
— А чего его искать, его и искать не надо. Его ж из администрации
убрали? Так. По-тихому, без шума, но убрали. А за что, хоть знаете?
— Да не интересовался вообще-то, — слегка растерялся я.
— Дак он же книжонку без спроса издал. Этого, как его... ну попу­
лярный такой, все про Брежнева детективы пишет... Тополя! Ага, Тополя.
«Красная площадь» называется. Они с директором типографии снюхались,
ну и запустили книгу тишком, не то тридцать тысяч, не то пятьдесят, это
тираж-то. Да, видно, не поделились с кем-то. Директора типографии оштра­
фовали, а этого — на базу, с глаз, как говорится, подальше.
Я склонился над столом поближе к Гатаулиной.
— Вы хотите сказать, что он пиратским способом издал книгу? —
Я сам уже понизил голос почти до полушепота. Мелькнула мысль, что мы,
наверное, недурно смотримся со стороны, но я оставил мысль на потом,
уж больно любопытные вещи рассказывала Анна Николаевна.
— Ну, не знаю, как это у вас называется, пиратским или еще как, но
этот Тополь ни ухом, ни рылом, как говорится. Он, по слухам, такие го­
норары заламывает, что у нас его вообще напечатать трудно, накладно
получается. А народ-то его уже знает, ну и расхватывает книжки — толь­
ко дай. Вот Садырин и дал, миллиончика два себе в карман. А прав-то у
него нету, потому что Тополь в Америке живет и всего с одним московским
издательством связи поддерживает. Вот так-то.
— Так, так, так ,— переваривал я услышанное,— так, та-ак... Значит,
вы говорите, в него сыграть... А его в самом деле из-за этого из исполкома
уволили?
Анна Николаевна раздраженно откинулась на спинку стула, посмотре­
ла на меня исподлобья и все так же тихо, но уже совсем не заговорщицки,
ответила:
— Может, и не только из-за этого. Я не ясновидящая. А вам что,
ЭТОГО недостаточно?
— Да не знаю, — вырвалось у меня.
— Ну тогда как знаете, — вздохнула Анна Николаевна и тяжело под­
нялась со стула. Уже возле дверей она опять повернулась ко мне. — Ди­
ректор скоро приедет?
— Нич-чего не могу сказать, — развел я руками.
— Вы ей позвоните. Если есть московский телефон — срочно звони­
те. Здесь ей быть сейчас важнее. И не предпринимайте без нее ничего.
С этим шуметь вообще нельзя, здесь все надо аккуратно.
— Тогда, может быть, ей лучше созвониться с вами? — вежливо
предложил я.
— Как захочет. Телефон мой у нее есть.
Анна Николаевна пожелала мне всего доброго, отворила дверь и тихо
прикрыла ее за собой.
Минут через пятнадцать до меня все-таки дошло, что нужно срочно
звонить Ольге. Гостиничный телефон у меня был, она сообщила его сразу
после прилета в Москву. Итак, время? Время — полдень, раннее утро в
столице. Код? Ну да, Москва же, в любой телевизионной рекламе...
Она еще не уходила из номера, но, конечно же, давно уже встала.
— Да, слушаю, Старовская. — Голос был не сонным и вполне дело­
витым.
— Доброе утро, столица золотая, как поживаете? — Я лихорадочно
искал слова, какими мог бы коротко и точно изложить суть дела.
— Спасибо, Саша, ничего хорошего. Ты только это хотел узнать?
— Нет, Оля... Слушай внимательно. Тебе, кажется, надо срочно ле­
теть сюда.
— «Кажется» или «срочно»? — с легким смешком уточнила Ольга.
— Наверное, второе. Полчаса назад была заказчица книги «Подска­
зала строку Сибирь». Понятно, кто?.. У нее очень любопытная информация

о нашем деле. Считает, что можно все исправить, если правильно дейст­
вовать.
— А ты точками-тире или по-португальски не можешь? Что за кон­
спирация? Скажи яснее!
— Да не могу, Оля, ты же знаешь, телефон, я его с каких еще пор
боюсь... В общем, если там у тебя ничего срочного, то вылетай сюда и по­
быстрее.
Она помолчала. Затем почти с гатаулинской интонацией, словно про­
щупывая, можно ли серьезно со мной говорить, ласково спросила:
— Слушай, Сашенька, у нее просто ЛЮБОПЫТНАЯ информация
или же намерения как-то действовать? Ты чуть-чуть пояснее, пожалуйста.
— Действовать, Оля, действовать. Но не так, как мы, не с того краю
заходить, а... в общем, есть книга, которая незаконно издана человеком,
сильно нас интересующим. Заказчица уверена, что надо этой книгой бить
по голове интересующего нас человека.
Мне самому уже было смешно, но называть фамилии и открытым тек­
стом объяснять суть дела я по-прежнему не хотел.
— То есть имеется в виду компромат? На кого? — Ольге нужна была
ясность.
— На товарища, переведенного на культурно-хозяйственную работу
и озабоченного прихватизацией. Заказчица, по-видимому, очень тревожит­
ся за судьбу своей книжки и предлагает помощь. В такой наступательной
манере.
— Да-a, вы даете, товарищ Зорге... И все-таки давай конкретно: мне
срочно вылетать или дней пять-шесть у меня есть? Я хотела обратно поез­
дом, надо груз забрать из «Детской книги».
— Ну, Оля, не знаю, тебе решать. По-моему, это тот случай, когда
все делается максимально быстро. Ты вылетай, пожалуй.
— Так, хорошо. А эта книжка, которая незаконная, она у тебя уже
есть?
— Нет, конечно. Я же тебе говорю, заказчица была всего полчаса
назад.
— Ясно. А у заказчицы? Где она вообще издана, у нас или на сто­
роне?
— Издана у нас, а есть ли у заказчицы — не знаю.
Ольга опять помолчала и затем, как полгода назад, когда я впервые
сообщил ей про «Строгова», она выдала мне скорый, подробный инструк­
таж.
— Так, Саша, давай запоминай. Если все это не липа и если издание
действительно наше, то типографий у нас всего две. Ты понял? Прямо сей­
час, немедленно, после разговора со мной ты идешь в ту и другую. Обра­
щаться нужно только на склад, только к кладовщикам, больше ни в коем
случае ни к кому. Тебе название книги известно?
— Да, Оля, конечно.
— Кладовщицы тебя, по-моему, уже знают?.. Объясни им, что это
личная твоя просьба, любишь, дескать, эту книжку без памяти, предложи
деньги хоть в десятикратном размере. На складе обязательно должны быть!
Хоть бракованные, хоть пачка-другая невостребованных или заначенных,
но если выпущена недавно — есть обязательно! Ты понял? Лучше, если
достанешь две. Только не спрашивай в бухгалтерии или в архиве! У кла­
довщиков! И выезжай немедленно!
Утром следующего дня я приехал на работу около половины девятого,
пораньше. Вахтерша обрадованно мне закивала и сообщила, что Ольга Сер­
геевна уже час как в издательстве и ждет меня не дождется, целых два
раза спрашивала.
Наверное, хотела спросить и в третий раз, потому что встретились мы
в дверях ее кабинета.
— Ну, наконец-то! — Ольга обрадованно меня обняла и по-братски
чмокнула в щеку.
В кабинете стоял нежный запах свежезаваренного кофе. Конфеты в
плетеной вазе, чашки-блюдечки — все было готово к моему приходу.
— Презентик желаешь? — Ольга, улыбаясь, достала из сумки пакет
8. «О ктябрь» № 3

с одноразовыми лезвиями и протянула мне.— Вся Москва импортом за­
валена! — пояснила она.
Чтобы не томить товарища, я свои презенты стал доставать сразу, ед­
ва добрался до стола. Одну за другой три «Красных площади» Эдуарда
Тополя извлек я из портфеля и аккуратно разложил перед Ольгой.
— Та-ак, пятый переплет, дешево и сердито, — комментировала она,
нетерпеливо перелистывая страницы.— «Сириус»... Ты, Саша, знаешь
такую фирму? Хотя, впрочем, сейчас кем угодно обозваться можно...
Это была истинная правда. «Фирма» могла наречь себя любой из пла­
нет или даже звезд, но никакой информации о себе не сообщить. Напри­
мер, в каком городе и по какому адресу она находится. И чем вообще за­
нимается. Книгоиздание, скажем, для нее главная задача или отхожий про­
мысел?.. Все выходные данные книги «Красная площадь» состояли из
самого слова «Сириус», наименования типа (номера) бумаги и таинствен­
ного утверждения: «Издание выполнено по заказу редакционно-издатель­
ского отдела Упрполиграфиздата». Ни города, ни наименования типогра­
фии в выходных данных указано не было.
— Ты смотри, ну прямо классический разбой! — удовлетворенно
воскликнула Ольга. — Неужели действительно Садырин?!
— Заказчица утверждает, что так, — отозвался я.
— Через час мы ее заслушаем, я уже звонила — придет. Но это, как
говорится, дело второе. Главное, Сашенька,— ГДЕ?!
— Что «где»? — не сразу сообразил я.
— Ах ты, художничек ты мой тупейный, — ласково проворковала
Ольга. — Я спрашиваю, где ты это взял? — Она похлопала по черно-крас­
ной обложке «Красной площади».
— Как где? Где учили, в типографии на складе.
— Какой, Сашенька, типографии? Второй, да?..
— Точно, второй. Ты, я вижу, сама уже вычислила?
— Я так и знала! — торжествующе выкрикнула Ольга. ■— Так и зна­
ла: Коротков вряд ли бы соблазнился, этот слишком за место держится,
а вот Тимонин!.. Ну, держись, старый прохиндей!
— Ты, Оль, как вообще собираешься действовать? — деловито спро­
сил я. — Хочешь начать с директора типографии?
— А с кого же еще? Кто, кроме него, назовет заказчика?
— А что, этот Тимонин назовет?
— Как попросить. Хорошо попрошу — как миленький назовет! Я ведь
сейчас донос писать сяду. В агентство по авторским правам. Провести экс­
пертизу — кем отпечатано — пара пустяков!
— A-а, вон ты как хочешь...
— Да, Саша, именно так. С этими ореликами только так и можно
разговаривать. Добротный донос с приложением изделия — в самый раз
им будет! Сейчас еще мадам Гатаулину послушаем — эта уж больно опыт­
ная,— и за дело. Но ты у меня, Сашуня, молодец. Просто не ожидала да­
же. Я ведь, когда звала тебя к себе, так, знаешь, сомневалась. Что харак­
терно: со стороны на тебя посмотришь — такой, знаешь, флегматичный
мужичок. А как до дела... Ну прямо Конь-Огонь!
Она кузнечиком вскочила из-за стола, и мне снова достался горячий
дружеский поцелуй.
— Да, сущая правда,— невыразительно подтвердил я .— Форменный
Конь-Огонь.
Я сидел, прихлебывал горячий кофе и рассеянно думал о странной
своей злодейке-судьбе. Ну почему, вопрошал я себя, меня всю жизнь пре­
следуют умные, сильные женщины? Или это я их преследую?.. Где те слав­
ные бесхитростные создания, которых надо обихаживать да оберегать, ко­
торые будут держаться за тебя, флегматика, как за единственную опору и
которым никогда не придет в голову покровительственно погладить тебя
по голове?..
Настроение мое стремительно портилось. Ольга, кажется, заметила
это и стала в шутливой манере, явно расшевеливая меня, описывать мос­
ковские свои впечатления.
— До чего же у нас, Шурочка, столица психозная! Сейчас вся поваль­
но в доллары ударилась, только и слышно кругом: «баксы», «грины»,

«курс». Какое-то массовое повреждение. Я сама, представь себе, психану­
ла: взяла да и купила полсотни. Хочешь, покажу?.. А вообще будто в дру­
гую страну приехала. Кругом рекламы не по-русски, в приемных секретутки — ну сплошные тебе Марй да Люсй. Так и вспомнила Довлатова, про
Люську в кофточке от Кардена. Читал?.. Ну чего ты нос повесил, СивкаБурка?! Хочешь овса мешок?..
Ольга выглядела так, словно не было позади у нее утомительного ноч­
ного перелета; бодрая, чуть напряженная, она сегодня явно пришла не на
«службу» — она пришла на Работу. Даже на РАБОТУ. Чашечка крепкого
кофе для бодрости, легкий, для разминки, разговор с сослуживцем — и за
ДЕЛА. Дел столько, что голова кругом!.. Я невольно подумал о том, что
ближайшие восемь часов для двух директоров-мужчин сложатся в черныйпречерный день. Вернее, я это не «подумал», а «ощутил кожей».
В кабинет заглянула секретарша Надя и доложила, что в приемной
ожидает Анна Николаевна Гатаулина.
— Давай ее сюда, — голосом Баба-Яги распорядилась Ольга.
В норковой кубанке, в ярко-зеленом колоколе-пальто нараспашку в
кабинет вошла улыбающаяся поэтесса. Она тоже была в хорошем утрен­
нем настроении.
— Значит, прилетели, ну, молодцы, молодцы! — похвалила она Оль­
гу.— Ах, какие у вас ароматы!..
Ольга приняла у Анны Николаевны пальто, отнесла его на вещалку,
приглашающе отодвинула стул с противоположной от меня стороны стола,
— Ну что ж, приступим, пожалуй. Чрезвычайное заседание прошу
считать открытым. — Она игриво взглянула на меня.
— Да чего уж тут особо совещаться! — скромно потупилась Гатаули­
на.— Так, поговорим немного... Как Москва-то?
— Ох, и не спрашивайте, Анна Николаевна: шумит родимая, шумит!
Но, как говорится, Москва Москвой, а есть дела и поважнее. Вот, взгля­
ните, что нам Александр Иванович раздобыл.
— A-а, эта самая книжка! Я даже не видела еще... Ничего себе, сим­
патичная. — Гатаулина перевернула обложку, полистала несколько страниц
и закрыла книгу.
— Да, симпатичная,— подтвердила Ольга после небольшой паузы.—
Обложка сделана вполне профессионально, при желании можно вычислить
и художника. Но нас интересует заказчик, я правильно понимаю? Ошибить­
ся тут — не надо и объяснять...
— Ой, а в Москве, говорят, кни-ижек сейча-ас! — воодушевленно про­
тянула Гатаулина и радостно посмотрела на Ольгу.
Я снова кое-что ощутил кожей. А ощутил я то, что Гатаулина просто
не хочет при мне разговаривать.
Ощутил я это с большим облегчением. Мне ведь тоже не хотелось раз­
говаривать. Ни с кем и ни о чем. Такой случился каприз. В оправдание се­
бе я подумал, что человек творческий, конечно же, имеет право на легкий
каприз. Хотя бы иногда. Так творческий я в конце концов или не творче­
ский?!
— М-да, дорогие дамы, боюсь, что буду вынужден вас оставить,— оза­
боченно сказал я и поднялся из-за стола.— В десять ноль-ноль у меня
встреча — и тоже очень важная.
— Да?.. Точно, чуть ведь не забыла! — Ольга озабоченно посмотрела
на меня. — Но ты не теряйся, хорошо? Как освободишься — будь побли­
зости.
— Да, да, конечно...
В корректорской было так тихо, что я услышал, как шелестит таракан
в рукописи на столе. Я сел к столу и постарался в себя вслушаться: что за
истерика посетила? откуда нанесло? или не понравилось, как погладили по
голове?..
Но копаться в себе не хотелось. И б ы т ь п о б л и з о с т и тоже не хо­
телось. Зачем поблизости? Чтобы в перерывах между разработками стра­
тегических и тактических ударов меня куда-нибудь за чем-нибудь посы­
лали? Я вчера уже был — добыл все, что просили. Изоврался, как шкод­
ливый мальчишка («Тетенька Зиночка, у меня Тополя — аж целая библи­
отека, есть даже книжки из нью-йоркских издательств!»).

...Да и неужели две такие умные, сильные женщины, как Гатаулина с
Ольгой, без меня не залатают культурное пространство?!
«Езжай-ка ты, Шура, домой»,— мягко, по-дружески посоветовал мне
вкрадчивый Голос.
«А что, идея!» — живо отозвался я, может быть, даже вслух.
В гастрономе недалеко от издательства мы с Голосом купили литро­
вую бутылку водки, минтая в томатном соусе и душистый каравай. Подо­
ждали минут десять автобус. Замерзли, плюнули и поймали такси. «Гу­
лять так гулять!» — единогласно решили мы.
Избушка моя изрядно остыла — последнюю ночь я провел в городе у
отца с матерью. Не торопясь, с благостным чувством я рылся в поленнице,
выбирая пихтовые да березовые полешки. «Я от дедушки ушел, я от ба­
бушки ушел!» — беззаботно напевал разгулявшийся мой Тенорок.
«И действительно! — хрипловатым баритоном поддакивал я ему.—
Я что, за этим к ней шел? Я шел к ней ре-фе-рен-том по твор-чес-ким воп­
росам, а не книгопродавцом плюс добытчиком компроматов. Мне еще толь­
ко этого не хватало. Да я при социализме НЕ СОСТОЯЛ и НЕ УЧАСТВО­
ВАЛ! А сейчас, ага, все бросил и кинулся в кипучую гущу жизни... Да у
меня рассказ не писан! «Скорый поезд «Россия»! Одно название — поэзия!
А сюжет?! Скорый трансроссийский с двумя вагонами иностранцев катит
по униженной, обосранной стране; в вагоне-ресторане толстомордый при­
казчик не желает кормить тебя, сермяжного, потому что ресторан, оказы­
вается, до самого Байкала откуплен иностранцами. Что, не сюжет? Да это
сплошные боли и проблемы! Со всей страной родимой накомплексуюсь-наплачусь!»
«Холоднокровнее, Александр, — слегка посмеиваясь, советует мне Го­
лос. — Занимайся любимым делом. Ты бересты надрал? Ну так пошли рас­
тапливать! Кстати, про вкусную водку не забыл? «Звезда России» — это
тебе не презренное пойло от залетных кавказцев!»
«Будет, будет тебе «Звезда России». Завтра, если вообще не после­
завтра. Сегодня у меня рассказ. «Скорый поезд «Россия». А то забыл уже
вообще, как перо в руке держат...»
Я делаю что-то несообразное, что-то совсем не характерное для себя.
Я торопливо закидываю в печку поленья, сую туда же бересту, газету, чир­
каю спичкой. Быстро иду к столу. «Помолчи!» — зло пресекаю я попытку
оторопевшего Голоса открыть рот. «Люди по-всякому пишут, могут и вот
так, с ходу и без раскачки. Не все молитвы над Листом творить».
Остро отточенный карандаш ТМ быстро бежит по бумаге, и я даже
не успеваю следить, что он там выписывает такое. Очевидно, начало рас­
сказа уже существовало во мне: сидело где-нибудь в подсознании, склады­
валось в буковки.
«Глубочайшее почтение к поездам жило в Сереге с раннего детства.
Вот еветлейшее воспоминание из тех незабвенных времен: ночь, желтый
диск луны над дальним лесом, светлая пыльная дорога; в белой будочке
долго-долго звенит звонок, холодно блестят линии рельсов, мигают попеременке два красных фонарика. «Гляди-ка, Серый, сейчас «Россия» прой­
дет!» — чуть возбужденным голосом говорит отец и берет его к себе на ко­
лени. А коняга их словно понимает: всхрапывает и пятится, всхрапывает и
пятится! Скрипит телега, отец грозным голосом призывает лошадь к по­
рядку. И вот тут вдали — явно не на земле, а где-то над лесом! — рожда­
ется звук. Лавина звука! Звук-эхо, каскады перестуков и перешумов, и
сиплый бас усталого чудовища: «У-у-у-у!..» И снова эхо...»
Так. Стоп. Не слишком ли издалека, не чересчур ли от дальней
печки?..
«Нормально, нормально! — отмел сомнения Голос. — Давай, шеф, по­
дудим теперь. Давай про босоногое детство, потом про комсомольскую
юность, годы странствий и годы перестройки... ПИСАТЕЛЬ! СОВПИС! *
Или как тебе лучше: РОСПИС? ** »
Он мстил нагло и откровенно, и я уже вряд ли мог хоть что-нибудь с
ним сделать. Он давно превзошел меня в уме, остроумии и житейской
советский писатель
* ★ российский
писатель

мудрости, и если сейчас ему захотелось выпить, то он добьется своего, да­
же если ему придется высмеять меня до полного карикатурного непри­
личия.
«Нет, Шура, ну в самом деле, ну кто же так на рассказы кидается?
Ты хотя бы продумай все как следует! Ты уже представляешь, чем там у
тебя дело кончится? У тебя концовка есть? — Голос был уже вполне миро­
любивым, он словно даже оправдывался в чем-то. — ...И давай еще вот что,
давай хоть с одним делом покончим: ты что решил с работой? Мы что, уво­
лились? Или как понимать наше бегство?»
«Ладно, помолчи. Давай выпьем».
Я не стал ничего отвечать ему по существу. Опять бы вышла полеми­
ка. Я встал из-за стола, сходил за портфелем, достал еду и водку. Налил
стопочку (одну! если кому-то покажется, что у меня проблемы с адекват­
ностью, то не стоит беспокоиться: мы с Голосом всегда пьем из одной).
И выпили, и закусили. Насчет качества «Звезды России» Голос ни­
сколько не преувеличивал.
А вот печка топилась неправильно: поленья должны были быть выло­
жены как бы в «елочку» и равномерно, а дверцу надо было слегка приот­
крыть. Я сделал все, как положено.
...Интересно, закончили они свое совещание? И как они хотят: изгото­
вить доносительную бумагу и размахивать ею, как флагом?.. Да нет же,
конечно! Они тихо-тихо покажут ее кому-то в администрации, и база «Кни­
га» так же тихо исчезнет из списка прихватизируемых объектов. Только
так!
«Что, Ваятель, тоже научился мирским интрижкам?» — влез в мысли
ехидный Советник.
«Да дай ты мне пожить спокойно!» — раздраженно отмахнулся я.
«О-ё-ёй, а то мы такие беспокойные!.. Ты все-таки ЧТО РЕШ ИЛ С
РАБОТОЙ? Мы окончательно сбежали или как?!»
Я еще раз выпил, но теперь уже один, без наглого компаньона.
«Алкаш! — презрительно бросил обойденный. — Алкаш и позер. Он,
видите ли, разнервничался. В чистоплюя поиграть захотелось. Не нравит­
ся ему компромат собирать. А Ольге нравится? И что она еще может сде­
лать? С этим вороньем только так и возможно, иначе действительно до пос­
ледней крохи все растащат. А сам? На что опять жить будем? Опять эконо­
мить на сигаретах и ждать, когда маманя в день рождения штаны пода­
рит? Да ты посмотри на себя: сегодня в такси садился — весь потом изо­
шел от приступа скупердяйства, — у тебя уже гены нищего, привык за
двадцать лет! А ведь сейчас деньги есть, есть ведь, впервые в жизни заве­
лись!»
...Интересно, а как такие неудобные, потаенные мысли переносятся
на бумагу? Приемом «поток сознания»? Даже ведь думать неловко...
В «Скором поезде» никаких «потоков»! Действия и реакции нормального,
здорового человека!
В комнате становилось тепло. Я еще разок выпил и переоделся в до­
машнее: штопаное трико и бывшую когда-то красной футболку. Отчего-то
вдруг вспомнилось, что вечным символом сытости и богатства для меня и
друзей был махровый халат, обязательно длинный, до пят.
Но в халате наверняка неудобно возиться с печкой. Присядешь на кор­
точки — и суетись-собирай подол...
Нервозность моя потихоньку улетучивалась, может быть, улетала в
печку. И, как всегда после затяжного «психа», мне сильно захотелось
спать.
Я проснулся перед самым вечером, в комнате было почти темно. Ви­
димо, во сне я тоже мучительно о чем-то раздумывал: легкая суматоха из
обрывочных полуснов-полумыслей царила в голове и требовала упорядо­
чения и правильной расстановки.
Один из обрывков на «упорядочение» поддался, я вовремя сумел его
ухватить. Образ трудовой книжки как маленького романа — такой попал­
ся обрывок. В книжке — вся твоя проклятая взрослая жизнь, а записи
под номерами — названия глав. Идея не оригинальная, и я скорее всего не
выдумал ее, а где-то слышал; но не это важно! Важно оттолкнуться, пусть
даже от чужой идеи. Потом, потом, Бог даст, явится своя!

Я быстро встал с кровати, включил свет. Слева на столе — стопка чи­
стой бумаги канцелярского формата, писать я могу только на такой. «Ско­
рый поезд» — чуть в сторону, не совсем «в стол», а всего лишь немного
с центра, пусть отлежится пока. А сейчас — еще одна заготовка. На обду­
мывание, на пробу, на ближайшее будущее или на добрую вечную память.
Но сейчас!
«К весне 1992 года главное мое биографическое произведение —
Трудовая Книжка — содержало восемнадцать записей. Или восемнадцать
глав. Кажется, внимательнее всех их читала последняя читательница, сек­
ретарь директора издательства, она же кадровик. Мое присутствие ни­
сколько ее не смущало, даже наоборот, изредка она с интересом взгляды­
вала на меня и просила что-нибудь пояснить».
...Пусть, кто хочет, пишет в бодрящей прохладе — мне нужна жара.
Жара и много чаю!
Я выгреб из печки золу, подмел жестянку для дров и пошел во двор
потрошить поленницу.
Так что там, в Маленьком Романе? Баллада о несостоявшемся учите­
ле, несостоявшемся тапере, калымщике-строителе, грузчике, экспедиторе,
снова учителе, стороже, дворнике, опять калымщике, потом издателе... Не
утомлю?
Или это сага о человеке, которого не любила жена, потому что он веч­
но был нищим?
Или про веру, следуя которой, человек не состоял, не участвовал, не
добивался, не искал и в довершение ко всему был судим за чтение запре­
щенных книжек?.. Господи, что за блажь! Несгибаемого из себя выписы­
вать! Да ты бы скурвился уже не раз и не два! Или забыл, как в семьде­
сят девятом году тебя батя буквально выловил из дерьма? Не тебя ли по­
чти сосватали функционером в комсомольский обком, давай, мол, Шура,
в комсомоле без шума восстановим — и служи завсектором ударных стро­
ек: с твоим калымным опытом — в самый раз. А ты так кокетливо: вот,
батя, должностешку предлагают непыльную, а ты говоришь — оболтус...
Ты помнишь, как он зыркнул на тебя тогда: «Давай-давай, ипненок, этим
бездельникам ишшо один никак не лишний будет. Вместо того, чтобы по
диплому работать, ребятишек учить — в проституты надумал топать...» До
сих пор стыдно, даже если батя не помнит. А если бы не Олег? Не раско­
лол бы тебя капитан Кравец, как бедного Володю Попко? Или забыл, как
на каждом допросе чуть в штаны не накладывал? Да ты и «не состоял», по­
тому что батя и Олег, всегда батя и Олег, Царство ему Небесное...
Я растопил печку и вернулся к столу. Продолжать или нет? Ведь при­
дется на ощупь, только на ощупь... Так. Я начал е главы девятнадцать.
Устраиваюсь на работу в издательство.
« — «Музработник треста столовых и ресторанов» — это как?
— В ресторане по вечерам играл, — коротко отвечал я.
— И на чем, если не секрет?»
Надо объяснять, что мама спала и видела меня великим пианистом?
Что после восьмого класса в музучилище поступил?.. Идиот. Начни еще с
подарка первокласснику!
« — На бас-гитаре играл. Иногда на клавишных.
— Ого! А вот: «экспедитор облпотребсоюза»?
— Это — грузы сопровождал. Товарные потоки на Север».
Свет автомобильных фар заплясал в моем окне. Сначала слабо, потом
все ярче и ярче. Тепло, теплее, жарко, горячо... Ой, мамочки, еще горя­
чее!.. Машина остановилась перед моим палисадником. Я выглянул в окно.
Из кабины «уазика» на снег соскочила Ольга. Она тоже увидела меня и
приветственно вскинула руку.
Пока она шла к калитке и по двору, я успел надеть брюки, смахнуть
со стола плоды трудов своих и выставить вместо них водку. Надо было
подготовиться к плотной круговой обороне.
1994, Ангарск

Валерий ЧЕРЕШНЯ

Хрупкий

след

Бэйт~хайим *
Жена умерла — остались никчемные дети:
Толстая дочь, в глазах которой застыло:
«Мне никогда-никогда не выйти замуж»,
Сын с никаким лицом, обращенным в тарелку,
(Капелька пота в жару на кончике длинного носа),
Вечно в тарелку — и слова годами не скажет!
Что говорить?

Избыток щенячьих усилий
Юности, трудное дело оставшихся лет старика —
Стоят друг друга и ничего, по сути, не стоят.
Где ты — дом жизни?
Не это же злое жилище
С повестью пятен на стенах — метами стершихся дней:
Здесь он пролил молоко, а здесь, подпирая стену,
Годы смотрел на закат в окнах соседних домов.
Вот он умрет, и дети умрут — кто-то здесь будет
Жить, переклеит обои, покрасит окна,
Запах, и тот вытеснит новым, своим.
Скажет: теперь хорошо, наконец-то устроен
Дом моей жизни, которого столько я ждал,
Дом моей жизни...
* * *
Вавилонскую башню счастья
Строим — мирные мастеровые:
Как удачно отделаны части,
И до неба добрались впервые!

Мифом кажутся те, что на кровле,
Завершая людское величье,
Призывают пожертвовать кровью...
В голосах их уже что-то птичье.

Мухой кажутся те, что с усильем
У подножья ворочают камни.
Как живут они с горем и пылью?
Мы не знаем, поскольку мы там не..

Да и кто по соседству хлопочет,
Клетку счастья у жизни снимая,
Что-то странное часто бормочет...
Мы сочувствуем, не понимая.

Одиссей
Отцу

Мне стыдно вспоминать нелепый шум:
Все эти глупости — скитания и войны;
Передо мною прошлое, как волны,
Вдали сливается в равнину без примет.
Бэйт-хайим (иврит) — кладбище; буквально: дом жизни.

По вечерам, когда слепой аэд
Бормочет песнь походов и отплытий,
Я в ней не узнаю былых событий —
Я помню только пепел, кровь и грязь.
С богами мощными была ли эта связь,
Что и обыденное делала великим?
Я привыкаю к их холодным ликам,
Пылавшим раньше подвигом во мне.
Зато теперь есть гулкий мир вовне,
Где мечутся в вещах по воле эха
Обрывки голосов, рыданий, смеха,—
Открытый случаю, хаосу и ветрам.
Я просыпаюсь рано. По утрам
Итака дремлет. Море в тяжкой дымке.
Я пью густое молоко из крынки,
Полезное грудным и старикам.
*

*

it

Не то, что мы хотим
Или хотят от нас,
А то, как мы молчим
В отчаяния час.

Не то, не то, не то,
Что понял и узнал,—
Бог жалует лото,
И ты в него сыграл:

Не то, что глупый ум
Нашептывает нам,
А просто — Легкий шум
Листвы по деревам.

Из хаоса, шутя,
Выхватывает миг,
И ты, в него летя,
Выкрикиваешь крик.

Балет
А. Заславскому

Только на фоне смерти
Может дрожанье пачки
Лебединой балерины
Вызвать восторг и слезы.

Только
Можно,
Снегом
Черной

на смертном фоне
из театра выйдя,
густым захлебнуться,
Невой изумиться

Только на фоне, на фоне
Может Пьеро дурацкий
В рококошном изыске
Так умолять Коломбину.

И пересечь площадь,
Хрупкий след оставляя,
Тонким стежком сшивая
Ткань бытия гнилую.

Из цикла «Настоящее продолженное»
1
...и вот опять идут простые дни
без рифмы и размера. Очень рано
встаю, готовлю чай и умываюсь...
Какой покой в обыденных словах,
написанных на следующий вечер,
когда от света — еле видный след,
зажившая царапина, но утром
те пять минут, когда привычка жить
еще не обрела привычной власти,—
вся чернота холодной зимней ночи
да две полоски света на стене

от окон, где проснулись часом раньше,—
вот все, что есть, помимо горечи душевной,
столь беспричинной и несоразмерной,
что удивленный и чужой следишь,
как тело медленно встает, и суетится,
и ставит чай, и прячется в одежду
и все затем, чтоб не успел додумать
простую мысль: тебе дарован день,
ты избранный сосуд в каком-то смысле,
но смысл и цель настолько далеки
от ежеутреннего сонного похмелья,
от сложенных в бессилье длинных рук,
от коридора тесного, в котором
уже в дверях опомнившись, не верю:
и это я в шатающемся теле?
2

Веселый мальчик, ты пришел за мной,—
смешинка съедена, и щеки распирает.
Ты, как всегда, некстати, вертопрах,
я нахожусь на службе, ergo занят
серьезной чепухой; кругом сидят
живые равновесья благ и тягот,
они насуплены и вряд ли одобряют
твою беспечность, впрочем, ты упрям,
к тому же мне на улицу пора,
ты это знаешь и мостишься сбоку,
и стоит зазеваться, как, прильнув,
сливаешься со мной, и новым взглядом
уже твоим гляжу на все вокруг:
дома разбросаны, негреющее солнце
им отмеряет тень и строит их в шеренги,
машины ждут толпой у переезда,
а паровозик маленький снует,
и белый пар — сугроб среди сугробов.
Неотличима шалость от труда,
неотличима, видишь, я шагаю
и каждым шагом зарабатываю столько,
чтоб возместить потерю сил от шага.
О, равновесье дивное, закон
всеобщий и дарующий спасенье
душе приблудной и несмелой!
Я — в законе.
Беру, что можно, от щедрот природы
и никому на свете не мешаю.
Ты внушил
мне это чувство, ветреник веселый?
3
Сегодня день — за все не дни награда.
Все так совйало: редкой тишиной
души, и тихим местом у окна
я награжден за месяцы бездушья.
Тихий ангел
спокойно направляет трезвый взгляд
на вымерзший пустырь, где два скелета
больших деревьев связаны веревкой,
и простыни дубеют на ветру,
старуха бьется с мокрым полотенцем,
а мальчики затеяли игру

беззвучную отсюда.

Светлый контур
многоэтажной ряби новостроек
виднеется вдали на горизонте.
Все видимое — только подтвержденье,
наружная судьба моей души,
но странным образом и вправду существует...
Я медленно живу. Свет угасает.
Сначала исчезают новостройки,
старуха возвращается домой,
деревья проступают черным знаком.
Я вспоминаю строки из стиха,
написанного раньше: «Бог дарует
обитель тихую...»
И повторяю: «Бог дарует...»
4

Что же прекрасно сейчас?
Не спрашивай, смотри в окно,
где красный кирпич и красный закат,
в тупик упирается улицы ров,
прохожий уходит в область утрат,
скрытую стенами соседних домов;
взгляд,
ломаясь о непрозрачные преграды —
цветок на подоконнике, антенны разлет,—
добирается до пологого ската
крыши, над которой верхушка трамвая плывет,
поднимается по циклопическим трубам,
чьи жерла небесное небо коптят,
выдыхая бесконечные шубы,—
их руно на закате рождает ягнят.
...не это ль прекрасно —
так идти неуклюже и наоборотно
от предмета к себе, чтобы стало стремительно ясно,
для чего так пространство заполнено точно и плотно,
почему так на месте любое в оконном улове,
что эпитет лишь эхольный отклик бесспорных предметов,
и тишайшая тишь воцаряется в мысли и слове,
осененная сложным закатом из светлого света...
...но ты, разорвав
шаманскую вязь из всего лишь слов,
вернешься к тому за окном,
что стойко живет, проявляя нас,
вбирая закат и старея тебя,
безостановочно скользя
сквозь то, что прекрасно сейчас.

Григорий

Два

ПЕТРОВ

р а с с к а з а

ОТРАВИТЕЛЬНИЦА БРОШКИНА
О и м о й у Брошкиной умер муж. На сороковой день зашел сосед по квар^-^тире Прохоров помянуть Павла Егоровича. Брошкина угостила его,
все, как положено. Прохоров отпил немного из стакана, остальное отставил
и говорит:
— Это покойнику. Он на сороковой день приходит смотреть, как тут
без него живут.
Ушел сосед. А Брошкина так за день на рынке намаялась, что ничего
убирать не стала, сразу легла. Лежит, только уснуть не может. Ворочается
с боку на бок и думает: «Дай чайку попью, может, тогда усну».
Засыпала в кружку заварки и пошла на кухню за капятком. А у них
в коридоре вот так сундук стоит, а как сундук обогнешь, сразу кухня.
Брошкина только на порог, а он уж там сидит, супруг ее Павел Егорович.
В синей рубашке, в галифе, ну, как ходил. И покашливает от табака, как
раньше. Брошкина сразу-то потерялась, куда кружку деть, не знает. Павел
Егорович видит такое дело, говорит:
— Может, ты спросить чего хочешь, ты спрашивай.
Брошкина подумала немного и спросила:
— Скажи, что, будет война или нет? Пишут разное.
Павел Егорович посмотрел так на нее и отвечает:
— Нет, войны скоро не будет. А тебя сюрприз ждет. Квартира тебе
отдельная выйдет. Так и жди.
Сказал это и исчез. Брошкина хотела расспросить про квартиру, а перед
ней уже пусто, будто и не было никого. Утром сосед Прохоров вышел в ко­
ридор в голубых подтяжках да так и уставился в пол.
— Грязи-то нанесли! Кто же это ночью шастал? Ишь, наследил!
Глянула Брошкина — точно. До самой двери следы от ботинок идут,
а она ночью и не приметила. И размер как раз Павла Егоровича. Стала она
протирать пол, а сама все о квартире думает.
«Как же, жди! — Это она следам Павла Егоровича говорит.— Про это
только в газетах пишут, про отдельные квартиры. Всем обещают! А я те­
перь одинокая. Кому я нужна? Социализму некогда про каждого думать,
Павел Егорович, врешь ты все. У социализма своих забот хватает».
Днем, как обычно, отправилась Брошкина на рынок. Снег уже легкий,
редкий лежит, в воздухе теплом пахнет. Но Брошкина весны не чувствует,
все ей за спинами людей Павел Егорович чудится и будто подмигивает —
жди, мол, сюрприза. Только расположилась Брошкина на привычном ме­
сте, рядом с косоглазой скуластой теткой в ватнике, разложила товар
свой — кофточки вязаные,— откуда ни возьмись знакомое лицо — мехо­
вая шапка, бородавка на верхней губе. Брошкина рада бы глядеть мимо,
да нельзя — «хозяйка» рынка Кошачиха. Кошачиха числилась на рынке
уборщицей, но уборкой не занималась. За нее вывозила грязь убогая ста­
рушка, которой Кошачиха платила сорок рублей каждый месяц.
— Должок за тобой, — вполголоса говорит Кошачиха, а сама кофточ­
ки щупает. — В этом месяце за место свое не платила. А милиция ходит,
интересуется. Еле отмазать удалось.
Брошкина скривилась, поглядела на Кошачиху — ишь, губы развеси­
ла, глаза выкатила, как у совы. «Вот образина»,— подумала, а вслух ска­
зала:

— Ладно, рассчитаюсь. Вот кофточки продам.
— Смотри, а то прикрывать будет некому,— ухмыляется Кошачиха,
а сама не уходит, топчется, месит снег. Перещупала все кофточки и вдруг
спрашивает: — И не надоело тебе в коммуналке ютиться? Так ведь и по­
мрешь среди соседей, покоя своего личного не увидишь. Разве что могилу
отдельную получишь.
Брошкину как кольнуло. «Что это? — мелькнуло. — И эта про квар­
тиру. Сговорились они, что ли, с покойником?» А Кошачиха свое:
— Денег-то, верно, много скопила на кофточках?
— Какое там! — махнула рукой Брошкина и испугалась, что Кошачи­
ха знает про ее сбережения. — Разве что на похороны себе.
Кошачиха кивает, будто верит.
— Что это ты про похороны? — смеется.— Мы тебя женить хотим,
а ты похороны. Жених тут для тебя есть подходящий! Алкоголик!
Брошкина даже плюнула с досады.
— Лещотка ты базарная! Грех тебе надо мной смеяться!
— Да уж тут не до смеха, — веселится Кошачиха. — Инвалид второй
группы! Туберкулез у него! Квартиру двухкомнатную имеет как тяжело
больной!
— Зачем же мне такой? — осторожно спрашивает Брошкина, а сама
вроде бы уже о чем-то догадывается. — Только одного лишилась, царство
ему небесное, а теперь другого прочишь. Павел-то Егорович пил смертную,
оттого и ушел раньше срока.
— Вот то-то и оно, что раньше срока! — подхватила Кошачиха. — И
этому жить недолго. Я же говорю — алкоголик. Помрет, а там ты хозяйка!
Вся квартира твоя! И дом недалеко, здесь же возле рынка. Может, знаешь?
Дуська там живет, что у ворот косметикой торгует. Сосед это ее по лест­
нице.
И опять перед глазами Брошкиной вроде бы тень Павла Егоровича
мелькнула. Вечером вернулась Брошкина домой неспокойная. Вынесла на
кухню варенье, угощает соседку Ульяну Афанасьевну из дальней комнаты,
что возле черного хода. Маленькая такая старушка, все в церковь ходит.
— Распишись с ним, голубушка, распишись,— советует соседка.—
Может, человек хороший. Что ж, что пьяница? Ухаживать за ним будешь.
Последние денечки ему скрасишь. Глядишь, он лишний годочек проживет.
Таких несчастных жалеть надо. Они уже свою вину отстрадали. А Бог тебя'
за это приметит.
И Ульяна Афанасьевна блаженно щурится — уж больно сладкое ва­
ренье у Брошкиной, один сахар.
— А как же Павел Егорович? — спрашивает Брошкина — и на ухо
соседке: — Ведь он приходит ко мне. Ночью являлся. Что я ему скажу?
— Ножик в порог воткни, — также шепотом соседка. — Он и не при­
дет больше. А жениха пригласи. Посмотреть-то всегда надо.
— Прямо не знаю, как быть, — вздыхает Брошкина и идет в коридор
к зеркалу на себя взглянуть.
Она все рисовала себе жениха — какой он? И всегда выходило что-то
неприглядное: то какая-то испитая, сивушная физиономия, то вообще Бог
знает какой калека — не мужик, а скелет на костылях.
Кошачиха обещала привести его в субботу с утра и не обманула.
Только Брошкина в комнате прибралась, три звонка в дверь — значит,
к ней, к Брошкиной. А она уже ждала, новую косынку, что Павел Егоро­
вич купил, на плечи накинула. Жених Брошкиной понравился. Вовсе не та­
кой, как рисовался. Из себя, правда, не то чтобы видный, больше жили­
стый, но так все при нем — костюм, рубашка чистенькая. Только подумала:
«Что же это он такой черный?»
Брошкина живо наладила стол посреди комнаты, нарезала колба­
сы, подала бутылку вина, с поминок осталась. Выставила три рюмки, не
простые, светлые, а граненые, с рисунком. Демид Матвеевич все время
хмуро молчал, глаза оловянные, а после первой рюмки отмяк, лицо разгла­
дилось. На спинку стула откинулся, развалился, как дома.
— Чудеса бывают, — начал. — Встречаю вчера Костю Хромого, вме­
сте работали когда-то. Ну, точно вижу, что Костя. И говорит также с при­
шепетыванием. Он и предлагает: «Зайдем, говорит, ко мне». А я посуду
собрал сдавать, с сумкой был. Ну, пришли к нему, чисто, тепло. Я взял

бутылку, взболтал и говорю просто так, ради шутки: «Господи, говорю,
благослови». Как сказал это, смотрю — никакого Кости нет, сижу я в яме,
кругом снег, ветер кружит, и посуда моя разбросана. Теперь ю т я и спра­
шиваю: кто же это меня водил?
— Это тебе, Демид Матвеевич, много пить не надо. Смотри, до белой
горячки допьешься,— сказала Кошачиха фальшивым голосом, а сама под­
мигивает Брошкиной.
— Нет, но как это понять? — настаивает Демид Матвеевич и даже
кулаком по столу стукнул.
Кошачиха налила ему вторую рюмку, а сама больше курит, всю ком­
нату задымила. В тот же вечер, когда Демид Матвеевич после чая уснул
на диванчике в комнате Брошкиной, дело и окрутили. Кошачиха брала за
все про все пять тысяч. Тысячу, мол, Демиду Матвеевичу, чтоб не переду­
мал, затем в загсе, в жилищной конторе — везде платить надо.
Странное дело, Брошкина ничуть не испугалась таких денег. При дру­
гом случае она бы непременно в крик: шутка ли — пять тысяч! Ведь всю
жизнь копила, во всем себе отказывала, от Павла Егоровича прятала. У нее
и имущества, считай, никакого нет, так, из мебели кое-что, да разве еще
машинка, на которой кофточки вяжет. Все состояние в деньгах держит. И
теперь за пьяницу отдавать! Где это видано? А Брошкина — ничего. Даже
не спросила Кошачиху ни о чем. Удивительное дело. Видно, сразу знала,
какое это сватовство. А Кошачиха курит как ни в чем не бывало.
— Сама видишь, какой он, — кивает она на спящего. — Долго ли про­
тянет? Спешить надо, пока в одиночестве не помер. Пропадет тогда квар­
тира.
Брошкина наклонилась над Демидом Матвеевичем.
— Ты не Господь-Бог, Кошачиха, чтоб жизни чужие мерить. Ишь,
распорядилась. Он, может, еще сто лет проживет. Мужик жилистый. Вон
какая шея.
— Об этом, подруга, не беспокойся,— заверила Кошачиха.— Это моя
забота.
Она повела своими совиными глазами, и они заиграли у нее разными
цветами. И опять Брошкина ни о чем не спросила, только засомневалась:
— Не много ли ему тысячу? Пьянице-то?
Нет, определенно она тогда знала — не простое это сватовство. Поре­
шили на следующей неделе все и оформить. В загс Кошачиха явилась с на­
битой доверху хозяйственной сумкой. «Чтоб не тянуть волокиты»,— пояс­
нила. Что уж она там выкладывала в кабинете заведующей— неизвестно, но
только запись гражданского состояния Брошкиной с Демидом Матвеевичем
была произведена в минуту. Кошачиха тут же взяла паспорт Брошкиной
на прописку — в отделении у нее все знакомые.
Свадьбу гуляли у Демида Матвеевича.
Комнаты Брошкиной понравились, одна беда — запущены очень. Обои
пятнами, потолок в паутине, повсюду следы от клопов. Ну и пусто, конеч­
но, — ни вещей, ни мебели. Один стол под клеенкой да диванчик, на ди­
ванчик пальто старое брошено, больше ничего. «До чего жилье запустил! —
сокрушалась Брошкина.— И зачем только таким квартиры дают».
Из гостей на свадьбе была одна Кошачиха. Вид у нее — к празднику.
Черное платье с меховым воротником, туфли с бантом. Демид Матвеевич
только из комнаты, она уже из сумки бутылку тащит. В бутылке жидкость
прозрачная, вроде водки.
— Что это? — спрашивает шепотом Брошкина.
А Кошачиха смеется.
— Что? Испугалась? Не бойся, подруга, дело проверенное. Настойка
это на валидоле. Уснет он тихо — и все в порядке.
«Вот оно что!» — подумала Брошкина так спокойно, будто этого
и ждала. Открыли какие-то консервы, Кошачиха принесла, но до них дело
не дошло. Демид Матвеевич как отпробовал из стакана настойки, так сразу
и уснул.
А Кошачиха подперла рукой щеку и затянула в полный голос песню
про одинокий курган. Брошкина все смотрит на спящее лицо Демида Мат­
веевича, чужое, перекошенное какое-то. «Неужели все так просто?» —
спросила она себя и больше ни о чем тогда не подумала. Кошачиха пропела
всю песню до конца, до последнего слова, потом прибрала со стола бутылку,

собралась и укатила на такси. Осталась Брошкина одна. Обшарила она все
углы, все карманы Демида Матвеевича — нет нигде тысячи, что Кошачиха
ему обещала, как в воду канула.
«Где ж это он их прячет, деньги-то?» — думает, а сама все ходит,
осматривает комнаты. В одном месте щель под потолком увидела, в дру­
гом — трещину в стене, ручка вон у двери кое-как прилажена, раковина
на кухне шатается. «Вот ведь мастера,— качает она головой.— Теперь не
хотят работать. Все только тащут. Что кругом творится! Одно жулье! По­
тому время сейчас такое. Хватай свой кусок — такая политика. Ах, люди,
люди! Однй — воруют, другой — пьяница! Нет к вам никакой жалости.
Стало быть, и пьяницу запойного спихнуть можно, не жалко. И то правда —
для чего ему землю тяготить? Разве от него какой прок? Он и сам теперь
как мертвый живет. Все только спит. И куда он деньги, паразит, дел?»
Тут кто-то позвонил в дверь. Оказалось, Дуся, что на рынке у ворот
косметикой торгует, поздравить пришла. Накрашенная, как кукла, места
живого на лице нет. И пахнет от нее чем-то сладким. Поглядела на спяще­
го, вздохнула.
— Известное дело — пьяница. Уж мы-то его знаем. И зачем вы только
связались с ним? Сердце у вас, видно, жалостливое. О себе бы подумали.
Дуся пригласила Брошкину к себе, подарила тушь для ресниц, уго­
стила чаем. Попили они чаю, и осталась Брошкина у нее ночевать. Утром
Дуся как проснулась, сразу ухо к стене, слушает.
— Спит еще. Вот ведь нагвоздался.
— Не может быть! — поднялась Брошкина — и, накинув одежду,
туда, в квартиру.
Демид Матвеевич лежал навзничь на диване, где его оставили, дышит
тяжело, с хрипом. Лицо обросшее, всегда темное, а теперь еще чернее.
Брошкина решила, что он задыхается, и стало ей страшно. Расстегнула
ему рубашку, положила на грудь мокрую тряпку. Так до обеда и просидела
Еозле него, но Демид Матвеевич не просыпался. Проснулся он только на
другой день, Брошкина уже совсем собралась вызывать «скорую». Про­
снулся и никак не мог понять, где он находится, еле признал Брошкину.
— Умру я скоро,— сказал он, не имея сил подняться.— Чувствую,
что умру.
Брошкина достала из сумки зеркальце и стала подкрашивать губы.
— Ну что всполошился? Ты еще меня переживешь. Вон спишь
сколько!
— Одному страшно
жить,— продолжал Демид
Матвеевич.—
Знаешь, как я один боюсь? Помрешь — и будешь лежать, пока не истлеешь.
Сгниешь ведь. А с тобой будет теперь лучше.
Демид Матвеевич неожиданно сполз с дивана и оказался на коленях
перед Брошкиной, стоит с трудом, рукой за диван держится.
— А ты не отравишь меня? — спрашивает. — Дай слово! Раньше вре­
мени не угробишь? Поклянись жизнью!
Брошкина убрала зеркальце и закрыла сумочку.
— Вот еще надумал! Придет же такое в голову!
Она поднялась и пошла к двери.
— Тогда дай пятерку! — пополз за ней на коленях Демид Матвее­
вич. — Голова у меня что-то ширится во все стороны. Ты добрая, я знаю.
Дай пятерку!
— Вот тебе раз! — повернулась к нему Брошкина. — А как же ты­
сяча?
— Какая тысяча? — глядит в пол Демид Матвеевич, стараясь дер­
жаться на коленях, качается, как от ветра.— Нет, какая тысяча?
— Неужели Кошачиха не дала? Так я и знала!
— Никаких денег я не видел, — твердит Демид Матвеевич и тут не
удержался, опустился вперед на руки.
Брошкина вынула из сумочки пятерку и кинула на пол перед ним. Де­
мид Матвеевич стоит на четвереньках и все смотрит на бумажку, боится
руку протянуть — упадет.
Через десять минут Брошкина была на базаре. Разыскать там Кошачиху — никакого труда, найти ее всякий может. Она как раз ругалась
с Зинкой-носочницей, торгующей шерстяными носками.

— Ты что же, лоскотуха! — накинулась на нее Брошкина.— Обманом
живешь!
— Вот-вот! — поддержала ее Зинка-носочыица. — Второй раз за место
берет. Я же платила в этом месяце.
Кошачиха оттащила Брошкину в сторону.
— Неужели проснулся? — спросила, аж бородавка над губой затряс­
лась. — Вот ведь крючник, право крючник! Это же что — настойка не
взяла!
— И не стыдно тебе? Обманула — тысячу не дала! — шепчет Брош­
кина.
—- Кому? Пропойце этому? Да ведь он все равно пропьет! Что в печку,
что ему — все едино! А они нам, подруга, еще понадобятся. Ты теперь сиди
дома и жди.
Брошкиной ничего другого не оставалось. Через день Кошачиха приш­
ла
ней, принесла паспорт с пропиской. И о втором ключе от квартиры
Демида Матвеевича позаботилась. Взяла Брошкина паспорт и глаза закры­
ла. Хотела представить квартиру новую, а увидела Демида Матвеевича.
Стоит он на четвереньках, а перед ним пятерка на полу лежит. Открыла она
глаза и убрала паспорт в шкаф. Там у нее кошелек вязаный был с рисун­
ком* голубь и розочка в клюве. В кошельке она документы и деньги дер­
жала — все самое ценное. А Кошачиха уже какую-то бутылку, заткнутую
бумагой, вытаскивает.
— Вот, твоя эта теперь квартира! — говорит. — Владей! Завтра у Де­
мида день рождения. Сходи поздравь. И квартира твоя.
Брошкина подозрительно поглядела на прозрачную жидкость, подняла
на свет.
— Можно ли тебе верить, не знаю. Я про твои дела и думать ничего
не хочу.
— Ступай, ступай, — настаивает Кошачиха. — Не сомневайся!
Брошкина на следующий день с утра и отправилась. Пошла так легко
и просто, будто к соседке за солью. Потом она говорила, что кто-то тянул
ее. Сама она ни за что не пошла бы, а тут, ну, прямо кто подталкивал.
А кто толкал, она не знала. Уж не та ли сила, думала, что Демида Мат­
веевича тогда с посудой водила? Опамятовалась она, смотрит — перед ней
дом Демида Матвеевича. А в окне будто кто-то мелькнул. «Зайти разве,
глянуть, кто у него»,— подумала Брошкина. Поднялась она в квартиру,
открыла дверь, а там как в хлеву. На столе грязь, пустые стаканы, объедки
какие-то на газете. Видно, Демид Матвеевич начал давно праздновать. Сам
хозяин в рубашке лежит на диване лицом вниз. Одну руку под себя подмял,
другой места на диване не хватило — на пол свесилась. И никого больше
в квартире нет.
Брошкина разделась, прибралась, вынесла мусор, перемыла стаканы.
Осторожно вынула и поставила на чистый стол бутылку Кошачихи. Погля­
дела на нее. Прислонила к бутылке открытку «С днем рождения!». Потом
разложила на блюдце три соленых огурца. И все медлила, не уходила,
будто ждала кого-то. А как провела рукой по волосам, обернулась — ста­
рик в комнате какой-то сидит. Плешивый такой, невзрачный, с бородой,
весь лоб в морщинах. Одежда только на нем странная, не по погоде. Х а­
лат — не халат, балахон какой-то болотного цвета с крестами на воротни­
ке. Лицо такое, ровно с иконы сошел. Но Брошкина не испугалась, потому
что знала — Бога нет. А раз Бога нет, то и бояться нечего, все можно.
«Этот, наверное, в окошке мелькал»,— подумала. Молчит старик
и на бутылку смотрит.
— Что ты так смотришь? — спрашивает его Брошкина. — Откуда я
знаю, что в ней? Может, настойка какая. На валидоле. Он уже пил такую —
и ничего. Только спал долго.
Старик качает головой.
— И не страшно тебе? — спрашивает. — Не боишься?
— Может, и боюсь,— отвечает Брошкина.— Как же без страха? Но
только квартира теперь мне непременно нужна. Мне без отдельной кварти­
ры никак нельзя.
— Может, тебе жить негде? — пытает старик, настырный такой. —
Соседи изживают?
— А что соседи? Люди как люди, хорошие. Прохоров вон с семьей.

Ульяна Афанасьевна еще, старушка Божия. Только мне без отдельной
квартиры никак нельзя.
А как высказала она это плешивому старику, так быстро собралась
и ушла. На лестнице позвонила Дусе, пожаловалась.
— Приехала с именинами поздравить, а этот кувяк колобродный спит
как убитый. Может, опять двое суток продрыхнет. Ты уж позвони, как
проснется.
Домой Брошкина сразу не пошла. На улице день солнечный, людей
много. Только никто вокруг просто так не гуляет, все заняты делом — по
магазинам ходят. Брошкина тоже, как все, стала по магазинам ходить.
В одном коврик под дверь купила, в другом новый замок и средство от кло­
пов, в третьем — обои присматривала.
— Господи! — вдруг остановилась она. — Что ж это я? Ведь это я для
новой квартиры покупаю.
И заспешила домой. Весь день на улицу не выходила, все сидела
у окна, смотрела, как лед у домов ломают. С крыши напротив снег сбра­
сывали. А потом молодой парень в красной фуфайке стал сбивать лопатой
сосульки с карниза, да не удержался, нога у него соскользнула, он и повис
на самом краю, зацепился. Еле втянул его товарищ на крышу Брошкина
даже вскрикнула, когда это случилось.
— Вот ведь идолы! — сказала она. — Жизнь человека дешевле им
пареной репы.
Под вечер заглянул Прохоров, по-домашнему, в майке.
— Вещички-то когда вывозить будешь? — поинтересовался, а сам
комнату оглядывает. — Ты скажи, я помогу. Комната у тебя хорошая, свет­
лая. Нам с Катей как раз такая нужна. С двумя детьми-то тесно. Кровать
вот сюда к окну поставить хорошо.
Потом пришла Ульяна Афанасьевна чай пить, интересовалась здо­
ровьем супруга.
— Дай тебе Бог счастья, голубица,— утешала она.— Будет тебе рай­
ская жизнь за труды твои.
Просидела так Брошкина два дня. На третий, чуть свет, зовут ее к те­
лефону. В трубке беспокойный голос Дуси.
— У вашего-то в квартире, как вы ушли, тихо. Я всегда слышу, как
он ходит, кашляет. А здесь — тишина. И не выходил никуда.
Брошкина засуетилась. Стала для чего-то вещи собирать. Повытаски­
вала одежду из шкафа, вязала узлы. Потом бросила все, достала заветный
кошелек с голубем и розочкой, взяла с собой. Кинулась на рынок, а Кошачихи как назло нет. Наконец, является. Брошкина к ней, что делать —
спрашивает. Та сразу заважничала, даже веселая стала. Хлопнула Брошкину по плечу.
— Вот где теперь твои тысячи нужны, поняла? А ты сразу — обман­
щица! Сейчас самые траты пойдут. Молиться ты на меня должна, вот
что. Ну, да я на тебя не в обиде. Езжай туда, вызывай «скорую», потом
звони в отделение. А там я все устрою.
Брошкина не стала одна входить к Демиду Матвеевичу, взяла с собой
Дусю. В комнате, как она убрала, так все чисто и осталось. Даже огурцы
на блюдце нетронутые. Только бутылка наполовину пуста да открытка
«С днем рождения!» на полу валяется. И еще запах такой нестерпимый,
что вынести невозможно. Демид Матвеевич лежит теперь по-другому — на
спине, глаза в потолок глядят. Брошкина посмотрела, а на нем ботинки
без шнурков. Именно то, что без шнурков, отчего-то особенно запомнилось.
Она еще тогда подумала: «А где же шнурки?» Дуся как глянула в лицо
Демида Матвеевича, так и кинулась на грудь Брошкиной.
— Ох, горе-то какое, горе! — запричитала она. — Бедная вы моя!
Только расписались — и уже вдова! И зачем он нас покинул? Не думают
они о нас!
Брошкина успокоила Дусю, проводила ее. Затем принялась за дело:
вылила в раковину остатки из бутылки, бутылку выбросила в мусоропро­
вод вместе со стаканом. Открыла форточки. Ходит по комнате, а на лицо
Демида Матвеевича смотреть боится. Оно у него опухшее, все в пятнах,
и выражение такое, будто радуется, что от страданий избавился.
Приехал врач «скорой помощи», толстый, бородатый, посмотрел и

записал смерть. Хотел было руки помыть, а чистого полотенца нет, висит
какая-то грязная тряпка.
— Пропил, небось, супруг, — посочувствовал.
Труп, как и положено, оставили на месте для осмотра. Однако никто не
приезжал. Пришел только один участковый инспектор, молодой, белобры­
сый.
— Ну и запах здесь, — поморщился он.
Он для чего-то потрогал покойного за плечо и сказал:
— Личность известная. Пьяница. Предупреждал я его не раз.
Постояв немного у дивана, сел писать протокол. Долго глядел в окно,
затем вывел: «Ничего подозрительного не усмотрел». Труп Демида Мат­
веевича можно было отправлять в морг. Два приехавших санитара деловито
перевалили покойного на носилки, прикрыли простыней. Рука Демида Мат­
веевича, когда его перекладывали, выскользнула и с тихим стуком упала
на пол. Брошкина заложила ее обратно под простыню.
— Ишь, наследили, — ворчала она на санитаров. — Ноги вытирать
не знают.
Носилки понесли вниз, с трудом разворачиваясь на поворотах, рука
Демида Матвеевича опять выпала наружу и болталась в воздухе, будто
прощалась. Брошкина вышла проводить на лестницу. И повсюду ей чудился
отвратительный запах. Стоит она так на площадке, слышит, рядом замок
в дверях щелкнул. Выходит старуха незнакомая в засаленном халате, во­
лосы разлохмачены, глаза безумные.
— Котька-подлец, — говорит.
Подошла к перилам, нагнулась вниз и еще раз сказала:
— Котька-подлец.
Затем обернулась к бачку для пищевых отходов, сняла с него
крышку.
— Котька-подлец бачки не выносит. Который день гниют. Ты посмотри
сюда. — Это она уже Брошкиной.
Брошкина теперь поняла, откуда идет запах. Из бачка ей в лицо пахнул
гнилой смрад. Гора отбросов, какие-то кишки, рыбья требуха, все разла­
гается, плесень мохнатая, червяки белые ползают. Брошкина с отвращением
отпрянула, а старуха глядит мимо нее, смеется скрипучим смехом:
— Что? Не нравится? А ты смотрись, смотрись в зеркало! Не уз­
наешь? Душа это человеческая! Прогнила вся! Ты смотри, смотри!
Старуха принялась приплясывать и скрылась вместе с крышкой от
бачка в своей квартире. Совсем, видно, спятила старая. Брошкина тоже
ушла, захлопнула дверь. Запах тления везде преследовал ее. Как ни отмы­
валась — смердит. В ванной посмотрела, а там на батарее шнурки Демида
Матвеевича. «Вот они где,— подумала.— Зачем же он их снял?»
Под вечер явилась Кошачиха, пришла, развалилась на диване, где
утром покойник лежал. И запах ее, ведьму, видно, не берет.
— Без ног я через тебя. Брошкина! Нужна еще тысяча! В морге дать
надо. Такой врач вредный попался! Я, говорит, так и отпишу, как было:
смерть, мол, наступила от острого отравления смесью спиртов — этилового
и метилового. Исследование показало, понимаешь? Уж я его как уламы­
вала, ни в какую. Напиши, говорю, скончался, мол, от сердечно-сосудистой
недостаточности. Уж я это дело знаю. А он — за такое, говорит, знаешь,
что бывает?
Брошкина, как услышала про тысячу, губы поджала.
— Поторговаться не могла? Может, половину бы взял! Что ж деньгами-то сорить? Не шутка — целая тысяча! А мне теперь на похороны надо.
— Какие еще похороны? — посмотрела на нее Кошачиха. — Это пьяницу-то хоронить? Добро бы жила с ним всю жизнь. А то два дня всего ви­
дела. Нашла о чем беспокоиться! Пиши отказ — и дело с рук. В отделении
я уже договорилась. По факту смерти твоего супруга будет постановление —
уголовного дела не возбуждать. Понятно? Так что веселись, подруга. По­
следняя тысяча — и квартира твоя! Владей на здоровье!
Брошкина вышла на кухню от Кошачихи, достала заветный кошелек,
отсчитала тысячу. Остальное положила обратно и засунула за батарею
тут же, на кухне.
— Стало быть, судьба ему такая — Демиду Матвеевичу! — вздохну­
ла она.
9. -«Октябрь»

N°

3

Кошачиха схватила деньги — и за дверь. «Сбылось все по-твоему, Па­
вел Егорович, — подумала Брошкина. — Все, как ты сказал. Моя это теперь
квартира». И захотелось Брошкиной попить чаю в своей квартире. Поста­
вила чайник кипятить, да спичку, видно, не погасила, кинула в мусорное
ведро. Ведро возле плиты стояло. Когда почувствовала в комнате дым из
кухни, ведро уже занялось пламенем. И что это покойный Демид Матвее­
вич туда выливал — спирт, что ли? Хотела Брошкина ведро в ванную отта­
щить, да не успела, схватился огнем рукав платья. Бросила ведро, закри­
чала. И тут на нее как затмение нашло, вроде столбняка. Когда опомни­
лась, лежит она на полу, пламя уже вовсю полыхает на кухне, дым черной
горой валит. «Кошелек за батареей!» — мелькнуло в голове. И не чувство­
вала она теперь гнилого смрада, будто все вокруг этим огнем очистилось.
И еще помнит: металась в пламени чья-то тень — вроде бы старикашки
сморщенного и плешивого. Хотела крикнуть: «Старика пожалейте!» — но
уже ничего больше не знала.
Не знала, как выскочила на лестницу Дуся, как бежали другие сосе­
ди, как приехали пожарные. Народу сбежалось смотреть мало — поздно
уже было, и рынок закрылся. Одна старушка-уборщица и стояла, да из
соседнего дома вышли. Огонь в квартире, конечно, уняли, но комнаты вы­
горели сильно — смотреть на них было жалко: стены все черные, облуплен­
ные, дверей нет, стекла выбиты, на пол ступить страшно, сплошной уголь.
Обгоревшую Брошкину еще раньше отвезли в городскую больницу, где в
морге лежал труп Демида Матвеевича. Вид у нее был тяжелый: кожа на
лице и руках слущенная в струпья, обрывки отстают лохмотьями, под ними
черная мокрая мякоть. Прикрыли ее простыней, несколько дней лампочка­
ми согревали. Потом повязки с вазелиновым маслом стали накладывать.
Когда через месяц Брошкину выписали, узнать ее было нельзя. Сморщен­
ная кожа на лице стянулась в розовые рубцы, где брови, где губы — не раз­
берешь. Руки забинтованы, никак не заживают, мокнут. Главная же беда—
с глазами: перестала хорошо видеть. Так, какие-то тени. Верно, увидела она
в пламени что-то, вот глаза и не выдержали, отказались служить. Ходила
она теперь осторожно, на ощупь.
Идти ей из больницы некуда, В старой ее комнате уже жила жена
Прохорова с детьми. На ремонт квартиры Демида Матвеевича денег не
было, все сбережения сгорели. Однако дело обошлось. Приютила ее у себя
Ульяна Афанасьевна. Вещи свои, что Прохоровы на черный ход вынесли,
Брошкина к Ульяне Афанасьевне перетащила. Все вроде бы цело. Только
вот машинки, на которой кофточки вязала, Брошкина не нашла. Жить они
стали тихо и покойно. Комната Ульяны Афанасьевны теплая, по ночам даже
жарко. И сторона солнечная. Беспокоилась Брошкина только, когда дети
Прохоровых плакали и родители лупили их. Всегда выходила и вмешива­
лась:
— Как же вы так живете? — говорила. — Надо по другому смыслу
жить.
Дети Прохоровых боялись ее страшного лица и плакали пуще прежнего.
По вечерам пила она чай с Ульяной Афанасьевной, но уже без варенья, не
как раньше. Однако Ульяна Афанасьевна все так же блаженно щурилась,
как от сладости:
— Вот и тебя под конец Господь осветил. Душу в тебя новую вдох­
нул.
— Бога твоего сожгли в пламени, — отвечала ей Брошкина. — Нету
его!
А тут как-то пришли к Брошкиной незнакомые люди. Сказали, что из
милосердного общества. Есть теперь такое новое общество. Они по домам
ходят, навещают одиноких и беспомощных. Была среди них девушка, то­
щая, некрасивая, лицо белое. И вся скрюченная на один бок — горб у нее
небольшой под правым плечом. Брошкина сразу прозвала ее — Лягуха.
Лягуха потом стала часто ходить к Брошкиной, все спрашивала, чем ей
помочь. Но Брошкина только отмахивалась.
— Как же так? — настаивала Лягуха. — У вас* говорят, все сгорело.
Ни вещей, ни угла своего. Может быть, что-нибудь надо?
— Да ничего мне не надо, — отвечала Брошкина.
Но Лягуха не отставала.

— Не может быть. Вы же, наверное, очень несчастны. Неужели вам
хорошо? Не может этого быть.
— Может, может, — отвечала Брошкина, чтобы отвязаться. — Очень
даже хорошо. И ничего мне не надо.
Тут и Ульяна Афанасьевна тоже входила в разговор:
— Что ж она, обездоленная, что ли? Не на улице живет. Все у нее
есть. Крыша над головой, кусок хлеба. А больше ничего человеку не надо.
Брошкина согласно кивала.
— У нее и раньше все было, — продолжала Ульяна Афанасьевна. —
Только она как слепая жила. Не видела, что у нее есть. А теперь прозрела.
Лягуха посмотрела на сморщенную и полуслепую Брошкину и отче­
го-то заплакала.
— Господи, — сказала она. — Как бы я хотела так жить! Когда вот
так хорошо. Вы же сами не знаете своего счастья. Такой когда-нибудь бу­
дет общая счастливая жизнь у всех людей. Когда никому ничего не нужно
и всем хорошо. Сейчас ведь не у всех счастье и хорошая жизнь. А когда
все будут, как вы, настанет новый счастливый строй жизни.
Брошкина пожимает плечами, потому что никак не могла понять, от­
чего незнакомая горбатая девушка плачет, и все ждала, когда та отстанет.
«Вот ведь привязалась»,— думала Брошкина.
Но Лягуха продолжала еще долго ходить к Брошкиной, потому что ей
некуда было идти и она хотела быть рядом с человеком, которому хорошо
и ничего не нужно. Вскоре Брошкина к ней привыкла и уже сердилась, ког­
да Лягуха долго не появлялась. Так они дожили до новой зимы.

МУЗЕЙ ВОЖДЯ
С этим ничего нельзя было поделать. Как суббота, так непременно
один и тот же сон. Человек в сапогах и лагерном ватнике, грязный, небри­
тый, целится в Чашкина из винтовки. Щека прижата к прикладу, лицо вид­
но плохо, но Чашкин знает, что это его отец. Отец кричит: «З а Родину! За
Сталина!»— и нажимает курок. Смерть и пробуждение Чашкина наступают
вместе с выстрелом. Собственно, выстрела Чашкин не слышит. Видит толь­
ко, как дергается голова отца, — и сразу тупой удар в грудь, как камнем.
И тут он просыпается с болью в сердце. Это, значит, отец через сон знак
подает — пора навещать его.
Так было и в эту субботу. На отце драная, с клочьями ваты, ушанка,
офицерское галифе. Пробудился Чашкин от смерти и стал собираться. От­
варил картошки в мундире, начистил селедки — других гостинцев у него
не было. Но и на эти отец набрасывался с жадностью. Поест и сидит на
кровати в нижнем белье, бормочет: «Заключенный Чашкин, статья пять­
десят восьмая...» На грязной рубахе ордена, медали. Лишь перед уходом
он вроде бы признает сына. Падает на колени, ловит руку: «Спасибо, спа­
сибо, Бог тебя отблагодарит...»
Всегда он был таким или нет — Чашкин не знал. Он вообще не знал,
когда отец освободился. Мать говорила — на поселении он, бессрочно.
Чашкин удивлялся: а как же реабилитация? Ведь реабилитирован он, они
и бумагу тогда получили. Только перед самой смертью мать призналась.
В самый последний момент, когда страдания уже отпустили ее (врачи го­
ворили — отравилась уксусной эссенцией). «Здесь он, в нашем городе,—
выдохнула мать. — С другой живет. Он и до ареста к ней бегал. А как ос­
вободили, сразу к ней. Старая любовь. Домой не вернулся». Чашкин по­
думал и спросил:
— Что ж, теперь отец — двоеженец?
Он тогда не заметил, как мать умерла. Видел только — рукой она на
дверь указала: мол, навести отца. Нагнулся, а она уже без дыхания. Но на
лице ни вражды, ни обиды, одна вина.
Только Чашкин не сразу пошел к отцу. Конечно, может, они даже и
встречались когда в городе, как тут сказать — разве отца узнаешь? Чаш­
кин только и помнит его по фотографии старой, которая до войны снима­
лась. А потом, когда прослышал стороной, что той, второй жены, не ста­
ло, тогда и собрался. Сказала ему об этом побирушка Маня с кладбища
(Чашкин давал ей донашивать старую материнскую одежду). «Отпели твою

м ачеху»,— сказала Маня. После этого Чашкин и пришел к отцу. Увидел
грязного, обросшего старика и подумал: нет, на улице не признал бы. Отец
уже тогда был, как ребенок. Все куски хлебные по дому собирал и в гряз­
ный мешок прятал, с каким из лагеря вернулся.
В тот раз водил его Чашкин на могилу матери. Но отец глядел на ее
лицо в фарфоровом медальоне и называл другим именем. Чашкин обидел­
ся и вытолкал его за ограду, а отец заплакал. Побирушка Маня, проходив­
шая мимо, поклонилась отцу и перекрестила его.
— Что Сталин-то с людьми сделал! Чистый Иуда!
На Мане была знакомая кофта матери. Чашкин поглядел на кофту и
сказал:
— При чем здесь Сталин?
Так всегда говорила мать, когда Чашкин про отца спрашивал: «При
чем здесь Сталин?»
Уже после похорон матери Чашкину пришла в голову неожиданная
мысль: уж не она ли и донесла на отца? Из ревности. Очень даже может
быть. Любила крепко, вот и донесла. Он тогда же думал спросить у отца, но
все не собрался. «Сегодня уж непременно спрошу»,— решил он.
Отец жил на другом конце города, на самой окраине. Там уже ни­
зенькие домики, палисадники, ставни на окнах. На улице в этот час ни ду­
ши, лишь солнце печет вовсю. Путь Чашкину знакомый — кирпичные га­
ражи, пожарная часть с воротами, башня водонапорная, развалившаяся
вся. Чашкин не спешил — торопиться ему некуда. Постоял возле пожар­
ных ворот, пожарники в домино играют, полуголые: жара.
Потом возле гаражей покрутился. В темной глубине мыли машину из
шланга. Чашкина окатили брызгами с ног до головы, и он ушел. А за по­
воротом уже дом отца, вернее, второй его жены. Там на углу еще витрина,
газета под стеклом. Чашкин как подошел к витрине, так сразу и увидел эту
заметку в газете. Первое, что подумал: «Ерунда какая-то».
— Это же надо такое придумать — музей Сталина. У них в Грузии,
выходит, все можно.
Он еще немного постоял, удивляясь, а потом повернул за угол. И тут
сразу вспыхнуло оконное стекло. Будто кто-то направил в лицо зеркало —
прямо в глаза. Чашкин на минуту ослеп, но в самый последний момент,
может, за секунду до этого, между вспышкой и тьмой, показалось ему, что
напротив в калитке кто-то стоит. Сапоги, китель, усы — все знакомо. Чаш­
кин зажмурился, но сомнений быть не могло: генералиссимус Сталин.
Когда Чашкин глаза открыл, калитка на другой стороне была распах­
нута, но двор за ней пуст. «Чертовщина какая-то!» — пронеслось в голо­
ве. Место Чашкин хорошо знал, не раз ходил мимо. Дом как дом, ничего
особенного, как все здесь,— деревянный верх, каменный низ, занавески,
наличники. Откуда тут взяться генералиссимусу? Чашкин вспомнил замет­
ку в газете и подумал: «Материализация мыслей».
Он перешел на другую сторону и заглянул в калитку (на всякий слу­
чай). Поросший травой дворик, крыльцо, деревянные ступени. Потом при­
гляделся, а в тени под вишней бюст на высокой табуретке. Все тот же пор­
трет — усы, нос с горбинкой, зачесанные волной волосы. Солнечные пятна
играют на белом мраморном лбу. «Вот оно что,— подумал Чашкин.—
Мертвый камень за живого человека принял». Он хотел уже идти дальше,
но остановился. «Как же так? — спрашивает.— Ведь с той стороны улицы
его не видно...»
И в этот момент до Чашкина донеслись странные звуки, какое-то по­
стукивание. Будто кто-то дергает дверь, а она не открывается. Повел голо­
вой Чашкин, а в глубине двора, сразу за мраморным бюстом, дощатая буд­
ка, старая, почерневшая вся, осевшая набок. Одна доска и вовсе с крыши
свисает. Одним словом, обычный дворовый нужник. И вот кто-то толкает
изнутри косую дверцу, а открыть не может. Чашкин подошел ближе и по­
нял, в чем дело. Деревянная защелка снаружи упала и держит дверь. Внут­
ри кто-то топчется, сопит. Тогда Чашкин повернул защелку, и дверца рас­
пахнулась. А в будке та самая фигура, которую Чашкин видел с улицы.
Ни дать, ни взять — генералиссимус Сталин! Китель расстегнут, ремень
болтается, незаправленный. «Надо ж е,— качает головой Чашкин,— какое
сходство!» Так они стоят и сглотрят друг на друга. Наконец двойник от­
кашлялся и говорит:

— Живот вот схватило... А тут дверь, будь она неладна...
Он поглядел на онемевшего Чашкина, вынул из нагрудного кармана
трубку, сунул в рот и засопел. Затем не спеша вышел из будки и к дому.
У крыльца обернулся:
— Ну, что смотришь? Проходи в дом, гостем будешь. Освободил ты
меня.
Чашкин, как завороженный, пошел следом. Мимо двойника поднялся
в сени. Крашеный деревянный пол, высокая дверь из двух половинок.
Шагнул Чашкин в комнату и застыл у порога. Со всех сторон одно и то же
лицо. Чашкин будто в детство свое попал. Знакомый календарь — Сталин
в плетеном кресле, руки на коленях. Такой висел дома над его кроватью.
Рядом плакат — Сталин с девочкой на руках. Точь-в-точь такой был в шко­
ле, в вестибюле, напротив раздевалки. А в актовом зале — Сталин во весь
рост, в мундире и сапогах на блестящем паркете. И здесь эта картина,
только размером поменьше.
«Не может быть! — думает Чашкин.— Неужели музей? Это там у них,
в Грузии. А откуда у нас, в захолустье?» И тут он не выдержал.
— Вы кто? — выпалил в лоб двойнику.
— Кто-кто! — передразнил двойник. — Не видишь? Хозяин!
А сам ищет что-то, оглядывается.
— Где же моя фуражка? Вот черт! Куда ж подевалась?
Засеменил к двери, сапогами шаркает.
— Где же фуражка, черт побери?
Чашкин за ним. В другой комнате сразу, как входишь, вешалка у две­
рей. На вешалке шинель длинная, под ней сапоги. Чья шинель — хозяина
или самого вождя, — неизвестно. И опять повсюду портреты: на вазах, сал­
фетках, полотенцах. Вдоль стены витрины, под стеклом всякая мелочь: ду­
тая пуговица от кителя, другая пуговица, поменьше, беленькая, на четыре
дырочки, зубочистка, обкусанная вся, козырек от фуражки, зубная корон­
ка, погон со стершейся позолотой. В другой витрине — платок носовой, на
уголке инициалы: И. С. Рядом — кисет вязаный и трубка. Между окнами
еще картина. Сталин в белом мундире ведет по каменистой тропинке ста­
рушку, почтительно так, за локоть. Старушка согнутая, вся в черном. На
заднем плане горные селения, белоснежные вершины.
«Вот как мать уваж ал,— думает Чашкин.— А про отца что-то не
слышно. И где он — неизвестно».
— Известно, известно,— будто прочитал его мысли хозяин.— Прос­
той человек — сапожник. Всю жизнь скрывался и прятался — боялся.
— Чего же он боялся? — спрашивает Чашкин.
— Как чего? — удивляется хозяин. — Разве можно? Быть отцом бо­
га! Кто же это выдержит? Да что бог! Сталин — выше бога! Вот я тебе рас­
скажу. Однажды патриарха принимал, православного. И что ты думаешь?
Патриарх является в гражданском платье. Отчего — знаешь? А вот отче­
го! Если бы патриарх бога считал выше, пришел бы в церковном одеянии.
А он Сталина больше боялся! Вот так-то!
Чашкин молчит, фотографии рассматривает. Вот Сталин на трибуне,
руку к козырьку приложил. Внизу толпы людей. Все одинаково одеты. Тог­
да казалось — нет бедных и богатых. Женщины в толпе все похожи на его
мать. У нее тоже было старенькое пальто, шляпка с загнутьши полями.
У всех счастливые лица.
Хозяин сзади спичкой чиркнул, трубку закуривает.
— Вот это и есть социализм!
А сам трубочкой попыхивает: пых-пых. И запах табака такой сладкий.
— Какой же это социализм? — отвечает Чашкин. — Мою мать возь­
ми. Всю жизнь в коммуналке, комнатка крошечная. Зарплата бухгалтер­
ская, сам знаешь — какая. Пальто никогда приличного не было. Все впро­
голодь, кое-как. Какой же это социализм?
Повернул голову, а рядом никого. Только дверь открытая и откуда-то
снизу: ксс... ксс... ксс... Будто из-под земли. «Только кошки здесь не хвата­
ло» , — думает Чашкин. Просунул голову в дверь, а там лестница вниз,
ступенек десять. Спустился на голос. Погреб не погреб, подвал какой-то.
«Капусту здесь квасить хорош о»,— думает Чашкин.

Не успел сделать несколько шагов — ниша открылась, залитая све­
том. Чашкин даже вздрогнул от неожиданности. В нише фигуры, как жи­
вые. Руки, ноги, волосы — все, как настоящее, щеки розовые. Изобража­
ют живую картинку — на берегу горной реки. Кто-то сидит, разувается,
кто-то стоит уже раздетый, другие ноги в воду суют, пробуют. На первом
плане молодая семья: папа, мама и мальчик в галстуке. Отец, полуголый,
в одних брюках, нагнулся к сыну и рукой в сторону показывает. Там, где
горы и орлы, стоит на камне Сталин в белом кителе, руку за спину зало­
жил. Полуголый указывает сыну — вот, мол, твой истинный отец.
Дальше другая ниша, новая картинка. Канал, стройка, плотина, нари­
сованная на заднике. На одной стороне канала люди, мужчины и женщи­
ны. Кто в ладоши хлопает, кто с цветами, кто просто руки протягивает. По
другой стороне в длинной развевающейся шинели, в фуражке идет Ста­
лин. Немного сзади свита поотстала. А внизу на дне канала брошенные
тачки, носилки, лопаты, ватники, вроде того, что на отце Чашкина был во
сне. Вся картина подсвечена снизу лампочками. Загляделся Чашкин, а сбо­
ку из темноты голос хозяина:
— Кота моего не видел?
Тут и он сам на свет вышел, но внезапно сморщился.
— Вот черт! Опять схватило! Я сейчас!
Хозяин исчез, а лампочки в нишах стали медленно тускнеть. Огляды­
вается Чашкин — никого. Лампочки совсем уже сели, вот-вот погаснут.
Вернулся Чашкин назад, чтобы наверх подняться, а лестницы, где ей по­
ложено, нет. Он в другую сторону — и там нет. Вокруг уже темнота. Лишь
впереди где-то слабый свет виднеется.
— Есть здесь кто-нибудь? — кричит Чашкин.
Тут что-то пушистое в ноги ему: Господи, не домовой ли? Горят в тем­
ноте два зеленых глаза. «Вот же он, кот! — обрадовался Чашкин. — А хо­
зяин искал». Взял он кота на руки и вперед двинулся, ногой землю щупа­
ет. Идет и удивляется, какой подвал длинный. «И куда этот чертов двой­
ник запропастился?» — думает. Подошел ближе — еще одна ниша, новая
картинка: комната, посреди стол, табуретка. За столом у лампы человек,
перед ним на столе фуражка. По углам еще двое. Один в рубашке, лица
не видно, другой низенький, лысоватый. У того, что за столом, бородавка
пухлая на щеке, будто третий глаз мертвый. Казалось, тремя глазами он
смотрит. Сначала Чашкин подумал: тоже манекены. Потом видит — мать
честная, да они же живые. Вон и муха у одного по щеке ползает.
— Вот, — говорит, — кота принес. А хозяин-то обыскался.
Кот сверкнул на него глазом и внезапно, вывернувшись, соскочил в
темноту, исчез.
— Зачем ты пришел? — спрашивает трехглазый.
— Как зачем? Музей все же.
— Тебя спрашивают: с какой целью?
Чашкин растерялся, но вида не подает.
— Ну, ладно, ребята, пошутили — и хватит. Музей у вас хороший,
мне нравится. Где у вас тут выход?
— Не хочешь отвечать?
— Да я же говорю — шел себе, а тут музей!
Трехглазый переглядывается с двумя по углам.
— Куда же ты шел?
— Ну, к отцу, допустим. А что, нельзя?
— К отцу? — переспросил трехглазый. — К этому врагу и шпиону?
— Сами вы враги! — раскипятился Чашкин. — Какой же он враг?
У нас и бумага есть! Реабилитация, друзья, реабилитация!
Трехглазый вскочил, нахлобучил фуражку, бородавка трясется мерт­
вым глазом.
— Шпион! Шпион! — кричит. — И твоя мать это знала! Так и сооб­
щила о нем: шпион! Не веришь?
— Врете вы все! Врете! Не может этого быть!
Чашкин не заметил, как тот, что стоял справа, в рубашке, оказался
за его спиной. Он только почувствовал сильный удар туда, где почки.
И вроде не простой рукой, а каким-то предметом, кастетом, что ли.
— Вы что? — заорал Чашкин. — Совсем спятили?

Теперь уже бил тот, что из другого угла, низенький, лысоватый. И сно­
ва чем-то тяжелым.
— Это же музей! — надрывается согнутый Чашкин. — Это же игра!
Позовите хозяина! Поиграли — и хватит!
Новый удар в живот свалил его на пол. Прижался Чашкин щекой к
холодному полу, запах кошачий в нос бьет.
— Социализм ему не нравится, — слышит он голос.
— Позовите хозяина! — стонет Чашкин. — К отцу я шел!
— Отца пора забыть! — снова тот же голос.— Мать же вот отказа­
лась! А ты не можешь?
«Да как же его забыть? — думает Чашкин, лежа на полу. — Вон он
какой беспомощный. Как ребенок, ей-Богу. Вы только поглядите на него».
Потом Чашкин понял, что его бьют ногами. Он даже успел разгля­
деть — начищенные, блестящие сапоги. Дальше уже он ничего не помнил.
Очнулся — незнакомая улица. Солнце совсем низко, тени вечерние, длин­
ные. Сначала он лежал, а потом признал место. Оказалось, рядом с домом
отца. Вон и палисадник его, в окошко кто-то выглядывает.
— Вот дают ребята! Молодцы! Отделали, что надо!
Чья-то тень легла на его лицо. Поднял Чашкин глаза — отец над ним
склонился. На отце какая-то старая офицерская шинель без погон.
«Ишь, вырядился,— думает Чашкин.— И что за охота? Как пугало!»
Чашкин лежит и думает (встать он сразу не мог): признает его отец или
нет? Тот уставился водянистыми глазами, губы шевелятся. Потом протя­
нул руку, погладил плечо.
— Уходи! — говорит ему Чашкин. — Все из-за тебя! Ты во всем ви­
новат! Не гулял бы к бабе и жил себе, как все! Вон и мать не выдержала,
ведь донесла? Ты скажи: правда? Донесла?
Тут люди какие-то набежали, столпились вокруг. Откуда только взя­
лись — вроде улица пустой была. И машина остановилась, как по заказу.
Повезли Чашкина в больницу. А отец все бежал за машиной, полы шине­
ли распахиваются, кричит:
— Нет! Нет! Не суди ее! Не виновата она!
В больнице Чашкин сказал, что какие-то хулиганы избили его. А ка­
кие, не знает. Что он мог еще сказать? Соседи по палате возмущались:
— Вот бандиты! Судить таких надо!
Приходил к Чашкину милиционер. Хотел Чашкин ему все рассказать,
как было, потом смотрит — лицо у него будто знакомое. Низенький такой,
лысоватый. Тогда Чашкин подмигнул ему и говорит:
— Ловко меня отделали, скажи!
Лечил его молодой врач по фамилии Мешалкин. И тоже Чашкину по­
казалось, что лицо знакомое. Ему теперь все казались похожими на тех, в
подвале. Врач Мешалкин обещал, что особо тяжелых последствий не бу­
дет. Вот разве что почки.
— Ну, лечи, лечи,— сказал Чашкин и похлопал его по колену.
Через две недели Чашкина выписали. Отец за эти дни совсем сдал.
С кровати не поднимался, даже по нужде не ходил. Ничего Чашкин не мог
с ним поделать — так и лежал все дни в своих нечистотах. Пришлось Чаш­
кину навсегда к нему перебраться. А ему даже лучше — все-таки свой до­
мик. В тот же день вымыл он отца в цинковой ванне, белье ему поменял.
Отец лежал чистый, розовый, все бормотал:
— Ты в злобе не должен... Нельзя... Сыновья любовь... Родителей по­
читать... Всегда...
Самое интересное, что Чашкин ходил потом искать тот самый дом. Но
он как сквозь землю провалился. Будто и не было его вовсе. Все на мес­
те — водонапорная башня, гаражи, пожарная часть и даже витрина с га­
зетой на углу, а дома нет. Вернее, дом стоит, но совсем другой, и живет в
нем какая-то тетка, что на базаре хреном торгует. Однажды Чашкин поду­
мал: «А не привиделось ли мне все это?»

К 50-летию Победы

Иг о р ь

О

с

сорок

е

н

НИКОЛАЕВ

ь

ю

третьего
1. КУСТ БЕРЕСКЛЕТА

,

,

Пусть болтают что верить вам не во что
Что идете войной наугад.
В. О к у д ж а в а
Ни один культурный житель Запада ни­
когда не поймет характера и души рус­
ских. Никогда нельзя заранее сказать что
предпримет русский: как правило он ша­
рахается из одной крайности в другую
Его натура так же необычна и сложна,
как и сама эта огромная и непонятная
страна. Трудно представить себе границы
его терпения и выносливости он необы­
чайно смел и отважен и тем не менее
временами проявляет трусость.
Генерал Ф. М е л л е н т и н

,

,

.

,

Большая часть людей того времени не об­
ращала никакого внимания на общий ход
дел а руководствовалась только личными
интересами настоящего. И эти-то люди
были самыми полезными деятелями того
времени.
Л. Т о л с т о й

,

D

о второй половине сентября 1943 года войска нескольких наших фрон* тов на огромном протяжении вышли на линию реки Днепр, и начались
многодневные бои, впоследствии в нашей военной истории названные весь­
ма напыщенно: «Битва за Днепр». Творцы военной истории у нас обо­
жали «высокий штиль»...
В ночь на 25 сентября 1943 года наш 3-й батальон 712-го стрелково­
го полка должен был форсировать Днепр, но после долгого блужданья в кро­
мешной тьме и неразберихе по прибрежным кустам и дюнам отстал от
полка и остался на левом берегу. Батальону предстоял день блаженного
ничего неделания, поскольку днем переправляться через Днепр было не­
возможно — немцы, говоря военным языком, четко контролировали зер­
кало реки и топили все, что на нем появлялось.
Я лежал в мелком окопчике под кустом белотала, покуривал, пряча
по окопной привычке цигарку в рукав шинели, и временами придремывал. Вокруг шелестели листья, вспыхивая на ветерке светлой изнанкой,
гнулись гибкие прутья. Один куст выделялся странными красными листья­
ми. «Что за порода? — лениво думал я .— Надо будет спросить...»
Но спросить не удалось.

Дела на плацдарме у нашего полка пошли худо, и к середине дня, су­
дя по характеру стрельбы, хорошо доносившейся к нам по воде, немцы
прижали наших к реке. Тут и настал наш час. Нашу роту 82-миллиметро­
вых батальонных минометов, в которой я был командиром взвода, и ро­
ту противотанковых ружей (ПТР) неожиданно подняли из окопчиков, бе­
гом пригнали на берег и, загрузив в железные понтоны, отправили прямо
под немецким огнем на тот берег спасать плацдарм. Расчет был, видимо,
простой: авось кто-нибудь из них, то есть из нас, доплывет. А не доплывут,
так есть чем отчитаться: командование сделало все, что могло, а войны без
жертв не бывает.
Нам повезло — мы доплыли.
Один снаряд, разорвавшись, окатил нас водой с левого борта, два дру­
гих — с правого.
Мы вымокли, но уцелели.
То ли наше появление действительно принесло пользу, то ли немцы
сами ослабли, но их удалось оттеснить от берега. На третьи сутки непре­
рывного продирания сквозь заболоченные непролазные кусты мы продви­
нулись на полтора километра и добрались до высокого коренного берега.
По этому берегу тянулось большое село Страхолесье. Оно и сейчас
там — на берегу Киевского водохранилища.
Немцы засели в Страхолесье и нас дальше не пустили, заставив залечь
в болото.
В одну из ночей я лежал в канаве и пытался высмотреть в Страхолесье
хоть одного немца. Напрасный труд. Ни один немец не показывался, хо­
тя мы знали, что их там полным-полно и что они, в свою очередь, неот­
рывно наблюдают за нами, поэтому ни приподниматься, ни резко шевелить­
ся нельзя — поймаешь пулю. Наших тоже не видно — затаились по ям­
кам, мелким окопчикам и канавкам. Глухой ночью видны только пожары —
немец методично жжет хату за хатой. В мирной жизни пожар — всегда
бедствие. Катастрофа! На фронте мера ценностей извращена. Всего в ста
метрах от меня горит дом, а мне наплевать. Я гляжу из канавы на исче­
зающее в огне человеческое жилище, как на безобидный костер. Огонь при­
тягивает — глядел бы и глядел.
Изредка, словно спросонок, бахают наши одиночные винтовки: «Эй,
фриц! Спишь?» Коротко приборматывают в ответ немецкие пулеметы: «Не
сплю, Иван! Не надейся...»
Тиха украинская ночь. Лишь светятся в селе пожары да неутомимо
вдоль всей немецкой линии до рассвета всплывают над кудрявыми осоко­
рями немецкие осветительные ракеты. «Фриц фонари развесил»,— гово­
рят бойцы.
Позади нас Днепр. Мост взорван еще в сорок первом, поэтому сооб­
щение — лодки и плоты. У нашей минометной роты своя лодка, на веслах
бывший моряк, у него от довоенной краснофлотской службы даже ремень
с морской пряжкой. Фамилия забылась, а помню, что этот храбрый, спо­
койный и рослый милый парень был из Хакасии.
Немцев отодвинули от места переправы, и они теперь бьют по ней не
так прицельно, но все равно опасно. Под немецким огнем перегруженные
лодки редкими рискованными рейсами везут на плацдарм боеприпасы, для
продовольствия места иной раз нет. Логика проста: случись что — немца
палкой не отобьешь, а с едой на переднем крае как-нибудь выкрутятся.
Вот офицеры и посылают ночами людей на промысел: одни собирают ог­
лушенную рыбу, другие свежуют побитых лошадей, а третьи... Третьи тво­
рят, казалось бы, невозможное — шарят по хлевам и кладовкам Страхолесья, ползая между ничего не подозревающими немцами.
Перед Страхолесьем немцы остановили нас плотным огнем, но ока­
залось, что ночью вполне можно проползти в село по огородам между гря­
док, прячась за высокой ботвой. Вот бойцы и поползли за добычей, а офи­
церам досталось переживать: вернутся ли? Что наши незамеченно проле­
зут сквозь немцев, сомнений не было. Не постреляли бы друг друга, обоз­
навшись с перепугу в дыму пожаров. Лежишь в канаве, мучаешься, и до
смерти охота самому сползать «лично возглавить», но офицерам с огне­
вой позиции без приказа — ни на шаг. А приказать некому: командир на­
шей минроты остался на той стороне Днепра, и мы, три лейтенанта, три
командира взвода, как бы сами по себе. Старшему, Мясоедову, двадцать

лет, Козлову девятнадцать, я самый младший. Боевые задачи нам ставит
либо сам командир батальона, либо адъютант старший — так в стрелковом
батальоне именуется начальник штаба.
На четвертую ночь нашего «стояния» перед Страхолесьем с того бе­
рега прибыла дивизионная комиссия, чтобы выяснить: почему до сих пор
не взято село и кто виноват? От каждой роты на КП батальона было выз­
вано по офицеру. От нашей роты не раздумывая отправился я, ибо по са­
момнению присвоил себе роль лидера, а Мясоедов и Козлов с этим до по­
ры до времени мирились. Настроение у меня было приподнятым: не каж­
дый день и не всякому лейтенанту доводится беседовать с дивизионным
начальством. Я постарался выглядеть в глазах полковника и двух май­
оров таким, каким сам себе казался: смелым, дельным и остроумным. Не
чета окружающей офицерской серости. Высмеяв косноязычие командира
одной из стрелковых рот, я четко и убедительно доложил, что у против­
ника много трудно выявляемых огневых точек, главным образом на де­
ревьях, так называемых «кукушек», поэтому без поддержки артиллерией
село не взять, а вся артиллерия еще на том берегу. Полковник поблаго­
дарил меня за самый грамотный доклад, чем привел меня в тихий теля­
чий восторг от лишнего подтверждения моего превосходства над окружаю­
щими. Комиссия поползла на передний край для личного ознакомления,
а нам было приказано ждать. «Чего, как дурак, лыбишься? — сказал мне
один из офицеров батальона — типичный «ваи ек ».— Они счас увидят, что
твои минометчики по селу шарят, и загудишь в штрафную!» «Ну, да!» —
отмахнулся я. «Скажут: как мародерничать, так вы в село заходите, а как
немца воевать, вам пушки подавай?!» — сказал второй офицер. Команди­
ры рот негромко гоготнули. Кто-то радостно поддакнул: «З а обман —
штрафная!» Я внутренне дрогнул. «Уклонение от боя!» — еще радостнее
подтвердил третий. И все стали надо мной смеяться — тут и дошла до ме­
ня вся двусмысленность ситуации. Во мне все оборвалось, и я испугался.
Хорошо, что в темноте никто не увидел, как я испугался: из меня вышел
воздух — дышать стало нечем. От страха даже не сообразил, что я слишком
ничтожная фигура, чтоб отвечать за действия батальона, не говоря про
полк! С небес самолюбования я был обрушен на дно: штрафная рота —
конец жизни... Плохо понимая происходящее, я ждал возвращения комис­
сии и неминуемого ареста.
Через полчаса всем приказали идти в свои роты. И мне тоже. «А ко­
миссия?» — спросил кто-то. «Убыла,— ответил комбат.— Рассвет скоро».
Он хмыкнул: «Чьи в селе шарят? Наши или со второго батальона?» «Все
там, — ответили ему и кивнули на меня: — Ихние минометчики первым
номером!» Я одеревенело молчал. «Свинья взвизгнула,— сказал комбат.—
А комиссия: «У-у, немец мародерствует^» Офицеры снова гоготнули и
разошлись. Я брел к себе, и никакой радости от того, что я не преступ­
ник, у меня не было. Я был ошеломлен неожиданно прорвавшимся изде­
вательским отношением ко мне офицеров батальона. Я-то был уверен, что
всем нравлюсь и меня ценят: я москвич, я образованней их, я хороший
строевик, я метко стреляю... Я, я, я... Было очень тяжело... Мне и в голо­
ву не пришло, что меня просто разыграли безо всякой злобы и издевки. Са­
момнение и детское легковерие, долго не осознаваемые мною, еще не раз
будут источниками моих жизненных мучений.
На рассвете неожиданность: немцы из села ушли! Едва это осмысли­
ли, как прибыл старшина с горячим завтраком. Опытные окопники рас­
строились: «Много радостей — к беде». Так и вышло. Едва наша рота,
впервые за эти дни не только сытая, но и немного пьяная («наркомовские
сто граммов», накопившиеся за прошлые дни*), выбралась на сухую на­
сыпь, как угодила под прицельный пулеметный огонь. Немец лупил раз­
рывными — взвизгнув над головой, они звонкой очередью лопались сзади
в кустах. И тут же спереди доносился отставший звук пулемета, а с непри­
вычки мерещилось, что стреляют с двух сторон. Отползти назад не позво­
лял лейтенантский гонор, да и страшно было шевельнуться. Оставалось не­
движно, словно в параличе, ждать своей участи: то ли обойдется, то ли
* По армейским правилам военнослужащему никогда ничего за прошедшее
не возмещалось, но. по слухам, для плацдарма было сделано исключение.

немцу удастся взять прицел нише и раскроить нам головы. От тягости
ожидания отвлекли наши пулеметчики. Пульрота, батальона была из маль­
чишек 1925 года рождения. Заморыши и хулиганье, они во время тя­
желого марша к фронту веселили весь батальон, горланя под балалайку
непристойные частушки. Пулеметчики они были что надо, но тягать по по­
лям станковый пулемет «максим», весящий 63 килограмма, им было тя­
жело. Они впрягались втроем, вчетвером (взрослые мужики катили станкач вдвоем). Станковый пулемет был серьезным оружием, бил далеко и
точно. Немцы охотились за «максимами», старались выбить расчеты, Ча­
сто приходилось видеть на поле боя сиротливо брошенные станкачи: если
кто-то из расчета и оставался в живых, то в одиночку даже сильному че­
ловеку пулемет было не потянуть.
На насыпи мы и влипли в немецкую охоту за «максимом» — пулемет
стоял чуть впереди. Возле него распластались трое. Один пацан был убит,
а двое ломкими мальчишечьими голосами материли друг друга, споря, ку­
да именно надо стрелять, чтоб подавить немца. Дойдя до остервенения, они
подрались! Они били друг друга ногами и старались заехать один другому
по физиономии, но все это, плотно прижимаясь к земле, не смея под пото­
ком пуль приподнять голову. Было очень смешно!
Пока они дрались, а мы, уткнувшись носами в траву, истерично смея­
лись, немец замолчал. Отходящая немецкая цепь замаячила в километре
от насыпи, но едва мы приготовились накрыть ее, как незнакомый подпол­
ковник заорал, что это наша пехота, а мы вредители и хотим ударить по
своим. Судя по красной роже, «наркомовская норма» у подполковника бы­
ла намного больше нашей. Какой-то мужик в кепке, гражданском плаще и
с немецкой винтовкой (нам сказали: «Партизан!») активно поддержал горлодера-начальника. Пока мы кричали и препирались, немцы безнаказанно
ушли, подполковник исчез, а наша пехота обнаружилась по соседству, в
глубоком рву, где у нее был перекур с дремотой, — им ведь тоже выдали
скопившиеся «наркомовские»! В результате мы, получив хорошую выво­
лочку от комбата за то, что упустили немцев, остались в дураках.
Следующим утром под руководством партизана чуть не был расстре­
лян наш боец. Накануне вечером весь полк остался у насыпи, а один взвод
из-за дурости командира ушел вперед и вдали заночевал. Утром взвод­
ный послал назад в полк связного. Тот был старательный новичок и но­
сил каску. На передовой мы все, как правило, в отличие от немцев касок не
носили. Партизан, добровольно охранявший нас, принял связного за нем­
ца: ползет оттуда, и на голове блестит! Он поднял тревогу, и началась паль­
ба. Счастье «немца», что стреляли по нему не бойцы, а офицеры из
подобранных с земли, а значит, и неизвестно как пристрелянных винтовок,
поэтому никто в него не попал. А тот, честно исполняя долг, полз под пу­
лями к своим. Славный парень потом никак не мог поверить, что это свои
хотели его убить. Радуясь благополучному исходу, все отнеслись к проис­
шедшему как к забавному анекдоту. Но свою каску тот парень все-таки
выбросил.
Неторопливо наступая, мы обнаружили брошенную немцами огневую
позицию. Маленькая противотанковая пушечка стояла в аккуратно выры­
том окопе. Кроме ящиков со снарядами, были найдены две бутыли с ви­
ном! Вино мы выпили. Пушку, разбросав маскировку, развернули в сто­
рону немцев и, поставив самый дальний прицел, чтобы с гарантией не за­
деть своих, открыли огонь по «мировой буржуазии». Было оЯень весело,
пока на нас не спикировал «юнкере». Мы нырнули в щели, но у немцев
они были вырыты в линию по борозде, и «юнкере» прочесал их все с од­
ного захода. Что-то стегануло в стенку окопа рядом с головой. В лицо уда­
рило песчаным взрывом. Ободрало кожу. В голове зазвенело, в глазах за­
двоилось. Придя в себя, я обнаружил рядом с носом в стенке окопа здо­
ровенную дыру, а выглянув, увидел, что «юнкере» заходит снова. Двое
бойцов выскочили из щелей и побежали к недалеким кустам. «Юнкере»
догнал их очередью и улетел.
Эти двое отвлекли на себя немцев и спасли остальных. Они были из
пополнения и еще не знали, что от самолета и танка, если они тебя видят,
убежать нельзя: по зрячему всегда срежут — у них прицелы стояли будь
здоров — «цейс»! Наши крики: «Ложись! Назад! Не бегай!» эти парни от
ужаса не поняли. В одном окопчике у нас оказался убитый, в другом —

раненый. Раскопав дыру, я вытащил крупнокалиберную пулю. «Кто-то за
вас крепко молится»,— сказал боец. Молиться за меня могли только ро­
дители, но они были неверующими. Таким и меня воспитали.
Звон в ушах и слабое заикание прошли к вечеру. «Легкая контузия»,—
объяснил комбат.
Ранним солнечным утром мы наконец оторвались от Страхолесья и
двинулись в глубь Заднепровья. Немцев перед нами не было, и батальон
шел беспечно — бесформенной колонной. Когда подошли к оставленной
немецкой обороне, из какого-то окопа неожиданно выскочил немец. Я ус­
пел разглядеть его в бинокль: полное боевое снаряжение — каска, винтов­
ка, ранец с крышкой из телячьей шкуры и шинельной скаткой, плоский бе­
лый котелок, на поясе лопатка в чехле и гофрированный футляр проти­
вогаза. Как получилось, что он отстал? Проспал? А камрады тоже хоро­
ши, не хватились. Немец был плотный, толстозадый и смешно бежал
вприскочку под свист, улюлюканье и беспорядочную стрельбу. Его появ­
ление было столь неожиданным, а исчезновение быстрым, что в него ни­
кто не попал. Я тоже. Впрочем, я стрелял для шума, так как попасть из
пистолета, даже из браунинга, в движущуюся цель на расстоянии в семь­
десят метров можно только в кино.
Мне показалось, что многие остались довольны тем, что немец спасся.
Почему-то не подумалось о том, что через час-полтора этот фриц может
убить кого-нибудь из наших. Или мы подсознательно почувствовали, что по
крайней мере сегодня он вряд ли будет прицельно стрелять в нас? А мо­
жет, такое нечаянное великодушие возникло оттого, что осенью 43-го в пе­
хоте было еще мало тех, кто прошел немецкую оккупацию? Большинство
было оттуда, куда война-матушка не добралась.
Забегая вперед, вспоминаю зиму 1945 года. Пехота в основном со­
стояла из людей, поживших «под немцем». Они к немцам относились злоб­
но и жестоко: насиловали, убивали. Пленных зачастую расстреливали це­
лыми группами, над трупами глумились. Весной 45-го, пока стояли в обо­
роне, животная злоба у многих выветрилась да и политработа вразумила,
и в последнем апрельском наступлении на Берлин живодерство исчезло.
Второго мая нас из-под Берлина повернули на Прагу. Шоссе было
запружено от края до края. Справа шел наш стрелковый полк — на повоз­
ках, верхом и на велосипедах (пешком никого!), левой стороной двигалась
танковая часть — танки с мотострелками, «студебекеры» с пушками, «ка­
тюши», а посередке, сжатая с двух сторон шумными военными потоками,
беззвучно катилась колонна беженцев из Берлина — белые флаги на фур­
гонах, белые повязки на рукавах, белые застывшие лица.
Мы ехали бок о бок с гражданскими и не обращали на них внимания.
На придорожном откосе вдруг увидели двух немецких солдат. Один,
видимо, тяжелораненый, лежал. Второй сидел рядом, старался помочь.
Я на всю жизнь запомнил эту товарищескую верность — не бросил, не
ушел, остался, рискуя всем. Ведь Иваны легко могли убить — все навесе­
ле, иные просто пьяные. Победа наша — теперь мы господа! Едем, или
скачем, или проносимся с ветерком мимо двух недобитых фрицев, поче­
му не стрельнуть в безответного? На спор? Кто метче? С ходу? «Сколько
раз увидишь его, столько раз его и убей!»
Не стрельнули, проехали.
Запомнилось навсегда: те двое на откосе и мы — страшным потоком,
не тронувшие их.
Люди! Вас иногда есть за что и любить.
Итак, двигаясь вдоль грейдера, мы подошли к большому селу Горностайполь. В шестидесяти километрах на юг был Киев, в пятнадцати на се­
вер — Чернобыль. Немец нас дальше не пустил, и пришлось занимать обо­
рону. Стрелки окопались по верху высокого холма, мы с минометами вры­
лись посреди обратного склона. Было приказано ждать, а известно, как
ждут в армии, — спят.
Разбудили нас гул и лязганье. Из тыла, поднимая пыль, к нам по грей­
деру неторопливо подошла танковая колонна. Наши «старики» помрачнели:
пригнали танки, будет крупное наступление — значит, большие потери.
Я же, завидев танки, просиял тихой радостью. Конечно, в свое время мною
был пережит общепионерский восторг перед авиацией и флотом. В дет­

ском городке парка имени Горького клеил что-то летающее и «вел» по Се­
верному морскому пути ледокол «Александр Пушкин», получив от «Пио­
нерской правды» диплом «капитана дальнего плаванья». Но главной лю­
бовью сделались танки. По внутреннему, необъяснимому, как и полагает­
ся в истиннной любви, влечению.
И вот десять Т-34 и два легких Т-70 съехали с грейдера и встали за
холмом, под нашей огневой позицией. Я впервые увидел «тридцатьчетвер­
ки» «живьем», да еще так близко. Мне нравилось в них все: и шершавая,
запыленная броня, и грубо обработанные углы башен, и изящные коман­
дирские башенки с узким прищуром смотровых щелей и перевернутыми
стаканами перископов, и тяжелые заклепки на кожухах пушек, и грозные
пушечные стволы, и толстые катки, и зеркально отполированные фигур­
ные траки гусениц. Удивляла легкость, с какой двигались эти массивные
машины. Поражала их способность мгновенно остановиться, клюнув пуш­
кой, и тут же резко, с лязгом дернуться и ходко рвануться вперед, с ре­
вом выбросив облако сизого, сладко пахнущего отработанной соляркой ды­
ма. Или повороты, когда одна гусеница внезапно застывает, а другая, ве­
село работая, легко и невесомо разворачивает тридцатитонную махину.
Люди, сидевшие в танках и повелевавшие ими, были волшебниками,
людьми особливыми.
Мне еще многое предстояло узнать про танки: как горят они, наши —
черным солярочным дымом, немецкие — светлым бензиновым; как от уда­
ра болванкой слетает на несколько метров башня вместе с командиром,
наводчиком и половиной заряжающего; как от удара в лоб корпус раска­
лывается по швам, словно яйцо, но вместо белка-желтка горелое месиво
человечины; как вспыхивают красавицы-машины от ничтожных, казалось
бы, фаустпатронов, выпущенных из немецкого окна захудалым фольксштурмистом, а то и школьником или домашней хозяйкой. Еще предстояло
услышать танкистский фольклор:
А первая болванка попала прямо в бак,
Я выскочил из танка сам не помню как.
А потом позвали в особый отдел:
«Почему ты, сука, вместе с танком не сгорел?»

И мнение маршала Жукова о фаустпатронах я узнаю через много лет
после войны. «О фаустпатронах,— сказал маршал во время берлинской
операции командарму, обеспокоенному большими потерями, — будете рас­
сказывать после войны внукам, а сейчас без всяких рассуждений насту­
пать вперед». У Жукова внуки остались. Не знаю, как у того командарма.
Но что у сгоревших от фаустпатронов танкистов их нет, это точно!
Под Берлином я с недоумением увидел наши танки с башнями, обве­
шанными панцирными кроватными сетками. Это танкисты, не дождавшись
помощи от инженерной мысли, самодеятельно воздвигали вокруг башен
экраны, о которые, если повезет, гасилась сила удара фаустпатрона, не
долетавшего тем самым до брони. Спустя много лет маршала Жукова спро­
сили: надо ли было вводить в Берлин две танковые армии, ведь танк в го­
роде стеснен и поэтому беспомощен, особенно от ударов сверху — отсюда
неслыханные потери. Маршал бесхитростно ответил: война-то все равно
кончалась. Он имел в виду, конечно, потери в матчасти, а как же люди,
волшебники моей лейтенантской юности? По четыре-пять человек в каждой
машине? Или: люди отдельно, матчасть отдельно?
Справка: «Из числа подбитых танков сгорает 8 0 —90%. У значительного количе­
ства сгоревших танков экипаж погибает полностью или частично... При
начавшемся пожаре экипаж, находящийся в состоянии шока, не успева­
ет покинуть танк».
Сборник ВАБМ В КА, 1945, стр. 71 *

Но это узнается потом, а сейчас внизу съехалась борт о борт такая си­
ла, что немцы явно притихли. Командир танкистов, капитан — узбек, ще­
голял в золотых погонах, был молод и красив, распоряжался уверенно и
* ВАБМВ КА — Военная
войск Красной Армии.

академия

бронетанковых и механизированных

весело. За ревом танка немецкий самолет не был услышан. Первая бом­
ба, поднявшая тяжелым ударом тучу земли и дыма, была полной неожи­
данностью. Танкисты бросились врассыпную. Один взлетел по крутому
склону к моему окопу. Собственноручно вырытый, он был тесноват и на
одного, но немец сумел разместить нас в нем вдвоем! Упершись задами,
мы уткнулись головами в противоположные утлы. В перерывах между бом­
бами познакомились — он оказался тоже москвичом.
Мощный прерывистый гул бомбардировщиков заполнил все. Бомбы
летели одна за другой. Грохот, вой, темная ночь. Я лежал, уткнувшись но­
сом, закрыв голову руками. Стенки окопа тряслись, струилась земля.
Когда самолеты улетели, а пыль и дым рассеялись, то выяснилось,
что все бомбы легли мимо и никто не пострадал — ни люди, ни машины!
Это было невероятно! Мы ликовали у себя, а танкисты внизу, сбежавшись
к танкам. У них поднялся галдеж и хохот — выясняли, кто как прятался.
Красавец-капитан, сверкая зубами и погонами, был в гуще восторга.
Со звоном и подвыванием пронеслось над нами несколько «мессершмиттов», и танкистское счастье кончилось. Два или три истребителя за
полчаса сожгли одиннадцать танков, одна машина сумела уйти... От потря­
сения у меня в памяти какие-то клочки... Вот мы с земляком (он опять ря­
дом!) осторожно выглядываем из окопчика. В километре от нас в тылу раз­
ворачивается, встав на крыло, желтоносый «мессер». Если он нацелится но­
сом на нас, надо сразу падать на дно окопа: пикируя на цель, «мессер» от­
крывает огонь уже метров за пятьсот и гонит перед собой, словно волну,
плотный вал разрывов. Под него лучше не попадать! Несколько танков уже
полыхают... «Мессер» целится не в нас, мы осторожно высовываемся, с
тоскливой беспомощностью наблюдая, как огневая волна от его пушек и
пулеметов, мелькнув в двадцати метрах, проносится по обреченной «трид­
цатьчетверке», и та покорно вспыхивает.
«Мессеры», ничего не боясь, стреляли, как в тире. Пикировали ниже
макушки холма. Раза два кабина летчика проносилась вровень с окопом,
и мы разглядели, что у пилота на голове каска. А нам и стрелять-то по ним
было не из чего! Самолеты из винтовки сбивал только Вася Теркин.
Вот тебе и мощь, и надежность, и устрашение! Груда металлолома.
По моей лейтенантской глупости эта история сначала воспринялась как
приключение: немец жег танки, а мы глядели сверху, будто в театре. Р аз­
ве могло прийти в голову, что гибель танковой роты — предвестие наших
собственных бед?
Ночью мы наступали на Горностайполь при поддержке уцелевшего
танка.
В ночном бою все традиционно перепуталось, были бестолковщина и
неразбериха. Где-то стреляют... Вокруг зарево... Рядом урчит и лязгает
наш единственный танк. «Господи,— думал я ,— еще завалится в темно­
те куда-нибудь!» Танк не завалился, но мы с минометами во мраке чуть
было не рухнули в бездонный овраг. С трудом выкарабкались назад — и
вовремя: на той стороне оврага стрелки напоролись на фрицев — и пошлопоехало. Под бешеной стрельбой мы ползком в каких-то ямах расставили
минометы и стали разбираться. Понять ничего нельзя — лупят отовсюду,
но стало светло: немецкие «фонари» повисли над нашими головами. Это
и успокоило: немцы всегда кидали ракеты перед собой, и, раз они плавали
над нами, значит, сами фрицы от нас еще на расстоянии. Да и не дураки
же они ночью лезть в этот овражище, там и днем-то, наверное, черт ногу
сломит.
На суматошной перестрелке закончилось ночное наступление. Мы вы­
пустили наугад несколько мин, и постепенно все затихло. Раненых выта­
щили, убитых оставили лежать. Перед рассветом нам дали водки, покор­
мили завтраком, и батальон, перекурив, погрузился в дрему.
Утро пришло солнечное и тихое, еле-еле колышется листва — полная
благодать. И мы, и немцы за ночь намаялись, наступило умиротворение.
А когда начинает пригревать солнце — самый сон. Только дежурные пу­
леметчики огрызались друг на друга, да и то как-то нехотя. Наш долбанет
очередь на три патрона, немец выждет, чтобы ушло эхо, и бормотнет в от­
вет. Снова тихо и дремотно, спи — не хочу.
А нам приспичило повоевать. Из чувства противоречия.
Так называемый «беспокоящий огонь» — бесцельная стрельба с тео­

ретическим обоснованием. До немцев через овраг метров пятьдесят, а в
такую тишь ствол у нашего миномета будет громко звенеть — сразу засе­
кут, поэтому решили для маскировки одновременно с минометом стрелять
вверх — так громче! — из карабина. Карабины были приблудными, по­
добранными, так как минометчикам полагались винтовки — длинномерное
оружие прошлого века, слегка модернизированное в 30-м году. Со шты­
ком длина под метр семьдесят — ну, куда с ней! — когда на спине на вьюке
тяжеленная опорная плита, или двунога-лафет, или на плече ствол, да еще
остальное снаряжение: вещмешок, подсумки с патронами, малая лопатка
для себя, большая лопата для миномета, да еще гроздья мин, чтоб сразу
стрелять, не дожидаясь, пока поднесут от повозки. От винтовок избавля­
лись и разживались карабинами — они и легче, и ощутимо короче. В пе­
хоте штыки выбрасывали в первые же дни пребывания на передовой. Поч­
ти полуметровая (сорок три сантиметра) стальная острейшая игла в окоп­
ной тесноте была опасна и для себя, и особенно для других. Боевого смыс­
ла в штыке не было никакого, ибо еще со времен первой мировой войны
насыщенность воюющих сторон стрелковым оружием полностью исключа­
ла в пехоте драки на кулачках.
В изобразительной истории войны: штык на винтовке, каска на голове,
противогаз на боку — безошибочный признак тылового подразделения или
инсценировки. За два года на передовой я про «рукопашные бои» и «шты­
ковые удары» даже слыхом не слыхивал, а ведь был все время в пехоте.
Но тыловые ревнители штыковых атак не унимались, и в 44-м появились
карабины с постоянно примкнутым штыком (он лишь откидывался). Воис­
тину некоторые отдаленные от боя господа путали нашу войну с суворов­
скими походами, где «пуля дура».
Наша «беспокоящая» минометная стрельба заглохла сама собой: раз­
рывов за деревьями и крышами не видно — неинтересно стрелять. Кто-то
углядел: «Танк!» На той стороне оврага, метрах в ста, в кустах, темным
силуэтом стоял бортом к нам немецкий средний танк. Бойцы предложили:
«Давайте его сожгем! В отместку, что наши танки побило]» Ползком при­
тащили ПТРД — однозарядное противотанковое ружье Дегтярева, — подо­
брали где-то. Поле боя, как московская помойка, — одни выбрасывают, дру­
гие подбирают.
Определив, что танк в ответ нам сделать ничего не сможет, ибо че­
рез овраг ему не перебраться, а прицельно засечь нас невозможно — сле­
пит солнце у нас за спиной, мы открыли огонь. В бинокль было видно: при
наших попаданиях у танка по броне высекаются голубые искры — и все.
То ли под углом стреляли, то ли танк такой попался. Решили сменить по­
зицию и... Справа закричали: «Шестьсот пятый драпает!»
Зрелище было такое страшное, что в душе все оборвалось! Справа от
нас по широкому полю со стороны противника катилась плотная масса пе­
хоты, среди которой шли в обгон несколько танков. «Немцы наступают?» —
не веря, но на какую-то долю секунды дрогнул я. Пехота и танки были
наши, а пушки у танков повернуты назад. Как в кошмарном сне — ни вы­
стрелов, ни разрывов. Никто бегущий полк не преследовал. Он переме­
щался в тишине и как бы сам по себе. «Пушки назад, чтоб немцев отби­
в ат ь »,— догадался я. «Пушки назад, чтоб свои не сожгли»,— объяснили
мне. В бою, когда счет на секунды, танк по силуэту никто определять не
будет. Идет со стороны немцев — бей! Кто первым стреляет — дольше
живет. Поэтому, когда наш танк драпает или выходит из окружения, чтоб
показать: «Я свой», отворачивает пушку назад.
Танки и сейчас, если драпают, то пушкой назад — видел в карабах­
ской хронике.
Полк пробежал, и стало пусто. Мы испуганно глядели друг на друга:
нам-то что делать? Справа теперь никого... Подмывало ринуться вдогонку,
но наше место тут, и просто так отсюда не уйти. Позже, вспоминая этот
день, я подумал, что зловещее видение бегущих соседей было нам преду­
преждением, огненными письменами на Валтасаровом пиру. Видимо, нас
взвесили и нашли, увы, очень легкими — отсюда все наши дальнейшие
беды. Странная для комсомольца-лейтенанта библейская эрудиция — от ис­
тории искусств в довоенной художественной школе.
Глупый «беспокоящий» огонь и дурацкая стрельба по танку были ими­
тацией войны, а бегство 605-го ввергло нас в войну истинную. Пока созер­

цательно. Не подошла ли и наша очередь познать истинность? Придурко­
ватая самонадеянность накликала беду. Какую? Мы не знали. Оставалось
дожидаться.
Много позже я прочитал у Симонова: «На войне не бегают с места на
место. На войне сидят и ждут своего часа». Вот нам и выпало: ждать. Ожи­
дание — поначалу беды, а потом хоть чего-нибудь: приказа, стрельбы, не­
мецкой контратаки, боя, — натянуло все струны. Съежившись и захолодев,
долго не протянешь, и мы постепенно тупели, впадая в некий душевный
столбняк: будь что будет. Когда под вечер долгожданно приказали отой­
ти, эмоций не было никаких — перегорели.
Выбравшись из Горностайполя, батальон осел на склонах невысокого
плато. Село теперь было перед нами. Слева внизу лежала кочковатая пу­
стошь, вдали поросшая кустарником. Справа в полукилометре от нас вид­
нелась насыпь, по которой тянулся грейдер из Горностайполя в Страхолесье и дальше к Днепру. Сизая пелена поднималась в той стороне, где
за пятнадцать километров отсюда был Днепр.
Истерические голоса закричали про немцев, и все стали как сумасшед­
шие палить в холмы за пустошью. Стрелял из винтовки и я, хотя никаких
немцев не увидел. Да и были ли они? Мне попалась обойма с трассирую­
щими патронами, и я впервые увидел зримую траекторию — выгиб дуги
пролета пули вправо. Стрельба заглохла, и все как будто бы успокоилось.
Вдруг наш комбат скатился мимо нас по склону и бросился бежать через
пустошь к кустам. Хорошо помню, как развевались полы серого комсоставского плаща. За комбатом ринулись штабные, связные, автоматчики.
«Отбой, миномет на вьюки!» — бессознательно заорал я. В минуту каж­
дый миномет был разобран на три части, укреплен на заспинных вьюках и
плечах и мы вместе со всеми мчались через пустошь. При этом ни один из
нас ничего не забыл из вещей и оружия — мы внутренне были готовы к
такому бегству.
Оступаясь на кочках, мы вломились в кусты и лезли в чащу, пока хва­
тило дыхания. Полуобморочно попадав на землю, стали слушать: вслед
нам — ни стрельбы, ни погони.
Что же это было?
Комбат потом объяснял, что всего лишь хотел выбрать новое место для
командного пункта. А почему бегом?
Когда час за часом все ждут беду, то угнетенная психика реагирует
на любую искру: выстрел, крик, резкое движение. И происходит то, что
произошло, — паника.
Пока переводили дух и собирали людей, стемнело. Батальон на глазах
терял видимость подразделения, становился разномастным сборищем. Не­
которые стрелки слонялись уже без оружия. Комбат был славным чело­
веком, он всегда здраво, хотя и не всегда трезво (в буквальном смысле)
оценивал происходящее, но в этот вечер он потерял управление батальо­
ном. Устал? А армия не может существовать без постоянной твердой руки.
Ночью нам привезли горячую еду — суп и кашу (ужин и завтрак),
водку, махорку бойцам, сахар некурящим и папиросы офицерам (впервые
«Беломорканал»!). Как уж старшины сумели разыскать нас — секрет их
профессии. Впрочем, каждый старшина знал, что если он, имея возмож­
ность, не накормит людей горячим (завтрак до света, обед с наступлением
темноты), то разбираться с ним будут ровно столько, чтоб уточнить фами­
лию, а приговор известен заранее: винтовку в руки — и рядовым в цепь.
Минометчики были у кухни полным составом, у стрелков кое-кого не
досчитались: паника дала первых дезертиров. Во время ужина выяснилось
чудовищное обстоятельство: взвод Козлова бросил в Горностайполе мино­
меты.
Мы с Козловым вместе закончили Пуховическое пехотное училище
(г. Великий Устюг). Он воспринимал лейтенантство как вынужденную обя­
занность, я — как увлекательный образ жизни. Поигрывая в разворотли­
вого окопника, я свысока поглядывал на тяжелодумов коллег-взводных
и в отсутствие ротного, напрямую общаясь с комбатом, самоощущал себя
лидером. Козлов считал показушными мои занятия со взводом, когда все
команды — по уставу и как можно звонче. Но я всего лишь с удоволь­
ствием следовал методике, по которой нас обучал в училище лейтенант
Капитонов. Великий смысл тренировок автоматизма я понял позже, на­

бравшись опыта. Боец в бою не должен задумываться, он должен авто­
матически исполнять команды, вколоченные в него на тренировках. Это
фундамент, таблица умножения. Люди в бою, лишившись командира и не
слыша привычных команд, отключаются и думают лишь о том, как сбе­
речь голову. Когда была паника, я автоматически выкрикнул команду,
а взвод автоматически-молниеносно (тренировки!) среагировал. Козлов же,
не подав команды, оставил свой взвод без командира — люди и побежали,
бросив все.
Ночь была темной, и я предложил Козлову вместе сползать на его
брошенную огневую: вдруг немцев там нет и минометы стоят? Нашлись
и еще любители острых ощущений, но, когда поползли, я почему-то ока­
зался головным.
На высотке, где недавно сидели мы, кто-то копал и переговаривался.
Замерев, я силился понять: говорят по-немецки или по-русски? То так
казалось, то эдак... Вдруг это соседи из 605-го? Нас остерегали: услыши­
те русский мат, не обольщайтесь — у немца тут власовцы. Власовцами
нас пугали до конца войны, а ни одного так и не встретилось.
«Хагальт! — внятно донеслось во мраке с высотки. — Хагальт!»
Я оглянулся на шорох и успел увидеть стремительно уползающие
подошвы последнего напарника по поиску. Полежав еще и ничего не ус­
лышав, я вернулся к взводу.
Рано утром разбудила канонада.
Ежась от холода и тревожного предчувствия, я пробрался к краю ку­
старника, где молча уже сгрудилось несколько человек, глянул и замер:
справа, обходя нас метрах в пятистах, вдоль грейдера Горностайполь —
Страхолесье наступала немецкая цепь. Освещенные низким ранним солн­
цем, шли, поблескивая касками, пехотинцы в зеленых шинелях, держа
винтовки наперевес. «Как в кино»,— подумалось. Но весь ужас был не в
немцах, а в другом: наши красноармейцы стояли, подняв руки. В поле
зрения бинокля попало человека три немцев и пять-шесть наших.
Самое страшное воспоминание о войне: люди в серых шинелях не
стреляют, не убегают, а покорно дожидаются, чтоб сдаться. Чужие зеле­
ные шинели идут с винтовками наперевес, а наши серые старательно тянут
вверх руки. Зеленые идут сквозь серых не спеша, мерно., не останавлива­
ясь, уверенно, необратимо и безо всякой боязни.
Я в отчаянии оглянулся: рядом парнишка с ручным пулеметом.
«Стреляй!» — приказал я. Позиция была классически удобная — чистый
фланг. «Он не стреляет».— Парнишка протянул мне красный от ржавчины
«Дегтярев». Кто-то крикнул, что слева нас тоже обходят немцы. С обор­
вавшимся сердцем я кинулся в кусты к взводу. А там уже никого! Костер
горит, а моих минометчиков нет. Вокруг разбегаются незнакомые люди...
Трещат кусты... А моих нет. Ощущение, что они исчезли только что, они
где-то рядом, в соседних зарослях ждут меня — не могли же они бросить
меня одного! Я туда — нету! Описав круг, вернулся к костру и, тупо глядя
на горящий как ни в чем не бывало огонь, ошеломленно понял, что остал­
ся один, и жуткий страх схватил меня. Отнялось все: руки, ноги, сообра­
жение... Близкий разрыв привел в чувство, и я побежал, продираясь
сквозь кусты... То вязкий, то плотный песок под ногами. Упругие ветки
навстречу... Коряги... Открытое место проскочил броском — будь что бу­
дет! Вдали показались и пропали люди — какого цвета шинели, не понял...
Увидел несколько брошенных винтовок — на бегу мелькнула мысль: по­
хоже, мои ничего не бросили, всё унесли... Проламывался и лавировал в
зарослях, а в голове стучало: убежать! убежать! убежать!
Присоединился незнакомый парнишка-стрелок, тоже легкий на ногу.
Вдвоем стало веселей, и в голове появились злобные мысли: как это под­
чиненные посмели бросить меня, выставить на позор? А то, что я сам не
вовремя оставил их одних, отправившись на край кустарника, это мне тог­
да на ум не приходило. Виноваты были все, кроме меня... На бегу я тешил
себя, как я их нагоню, — и тогда... Даже Стивенсон вспомнился: «Оставши­
еся в живых позавидуют мертвым!» Получалось, что я не столько убегаю
от немцев, сколько догоняю свой провинившийся взвод. Эта мысль укре­
пила морально, я почувствовал себя уверенней. Практический урок вынес
немедленно: от взвода нельзя ни на шаг! Кто «их» знает, что «им» взбре­
дет... Проскочив одну из полян, мы натолкнулись на командира полка.
10. «О ктябрь»

3

С несколькими бойцами он лежал за станковым пулеметом, как заправ­
ский первый номер. То ли всерьез собрался воевать, то ли таким манером
оттягивал встречу с грозным начальством, которое потребует объяснений:
почему полк побежал с поля боя?
Поскольку я догонял взвод, мы с пареньком незаметно исчезли, оста­
вив командира полка воевать дальше в сержантской должности. Из зарос­
лей выскочили на дорогу. Слева в зелени осокорей показались крыши
Страхолесья. В двух метрах передо мной пули выбили поперек бега строч­
ку автоматной очереди. «Как в кино»,— опять подумал я, глядя на фон­
танчики пыли. Левая нога вдруг просела, я упал на колени. Первое ощу­
щение: ногу отсидел — она заныла, покрылась иголочками, стала непо­
слушной, и я понял: ранен!
Отполз в кювет. Стащил сапог и, задрав брючину, увидел в икре ма­
ленькую дырочку — входное отверстие, а в передней части голени — боль­
шую дырку с вытекающей кровью — выходное. Достал порядком засалив­
шийся в кармане брюк индивидуальный пакет, вскрыл его и перевязал
рану. Кровь пахла кислым теплом.
Немец больше не стрелял. Я безбоязненно встал и, убедившись, что
могу идти, двинулся дальше, почему-то выбросив левый сапог. Может
быть, потому, что голенище было прострелено в двух местах? Мой спутник
выбрасывание сапога не одобрил и принес мне его обратно. Я сунул сапог
под мышку, хотя вполне мог надеть на ногу. Рана не болела, и, если бы
не босиком да с повязкой, никому бы и в голову не пришло, что я ранен.
Забавно, что, как только меня ранило, я сразу забыл про взвод. Я вышел
из войны. Такая мгновенная потеря всякого интереса к войне была прису­
ща многим раненым — из тех, кого мне довелось видеть.
Крыши Страхолесья и высоченные осокори оставались слева. Там уже
вовсю пошаливали немецкие автоматчики, наводили панику: одну очередь
по-над землей разрывными — для звона, а две поверху трассирующими —
для вида.
Впереди стеной стоял густой ветляник, за ним в километре должен
был быть Днепр. «Добраться бы скорее»,— думал я, косясь на звонкие
очереди в Страхолесье. И тут из кустов навстречу вывалилась внушитель­
ная толпа военных с оружием. Я понял, что кто-то решительный наводит
порядок у днепровской переправы. В толпе мелькнули знакомые лица —
наш полк! Успели сбегать к Днепру... Наконец-то увидел и нашего коман­
дира роты. Старший лейтенант не был в роте десять дней. Как остался на
той стороне Днепра в день форсирования, так и жил в обозе. Видимо, сей­
час, когда обоз чистили, зацепили и его. Он обрадовался, стал расспра­
шивать, а что я мог ему сказать... Их погнали дальше, на ходу выстраи­
вая в цепь. Парнишку, моего спутника, завернули с ними. Полковник гнал
эту толпу, не церемонясь и не считаясь со званиями.
Я благополучно перешел по наведенному мосту через Днепр и разы­
скал медсанбат. Меня перевязали, дали карточку раненого — направление
в госпиталь и одновременно документ, разрешающий находиться в тылу.
Врачи объяснили, что мне повезло дважды: пуля прошла в нескольких
миллиметрах от кости и не оказалась разрывной.
Когда я подошел к хате, которую мне указали для ночлега, в ранних
сумерках увидел знакомый краснолистный куст.
«Тот самый!» — обрадовался я, но тут же сообразил: мы уходили на
форсирование с берега, а здесь хутор. Я гладил красивые листья и все
равно думал, что куст тот самый: он ждал меня, значит, верил, что я уце­
лею. В этом было какое-то счастливое предзнаменование дальнейшего, но
далеко загадывать было опасно. «Б ересклет»,— назвали мне куст.
Я сел на бревно, закурил и, глядя на бересклет, впервые почувствовал,
как же я устал и как сейчас хорошо и покойно.
— Лейтенант, ужинать! — окликнули меня.
Ужинать? Но... Мне стало смешно — въелась окопная привычка: ужи­
нают только в темноте, а сейчас еще светло.
Через минуту мне показалось, что не было никаких окопов, а было
всегда вот такое нормальное существование, когда не ползают, а ходят
в рост, не прислушиваются поминутно к стрельбе, не прячут огонек па­
пиросы в кулаке и заранее знают, что будет завтра, а именно — переезд
в госпиталь для легкораненых в Носовку.

Наступила спокойная, несуетливая жизнь. Я принял ее как долж­
ное — я заслужил ее.
Было мне в этот день восемнадцать лет и десять месяцев.

2. ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС НА ЗЕЛЕНОМ ПОЛЕ
1943 год, ноябрь.
В сосновых лесах возле Житомира пасмурно и сыро. Дождя нет, но
воздух влажен настолько, что шинель за полдня стала волглой и тяжелой.
Песок же под ногами, намокая, становится плотным: хоть какое-то облег­
чение — ботинки не вязнут. Мне как офицеру полагаются сапоги. Но кир­
зовая пара, выданная при выпуске из училища, сносилась, а ни отремон­
тировать, ни получить новые не удается. Бойцы научили: «Возьмите с на­
шего убитого — эн их сколько!» От такого совета — снять с покойника —
мне стало как-то не по себе, а бойцам хоть бы что. Мне нужен большой
размер, так они, углядев рослого убитого красноармейца, привели меня к
нему. Приложили мои сапоги к его ботинкам, убедились, что размер совпа­
дает, и, сняв с убитого ботинки с обмотками, отдали мне.
Несколько суток, как нашу дивизию непрерывно перебрасывают с мес­
та на место. Раза два перед нами оказывались немцы, причем всякий раз
неожиданно и не там, где их ждали. Вспыхивала перестрелка, и немцы ис­
чезали.
Мы обессилели — все переходы пешком — и отупели. Лошади тоже
выбились из сил: колеса тяжелых повозок с минометами и минами вязнут
в песке лесных дорог. Бойцы выталкивают повозки, а потом плетутся, об­
лепив их со всех сторон, держась за борта, — так легче волочить ноги.
Я командир взвода, мой кругозор крайне ограничен, но мне да и бой­
цам ясно, что стряслось что-то вроде катастрофы. Уж очень хаотичны и
бестолковы наши передвижения. В лесах полно бесцельно перемещающих­
ся частей — мы то и дело сталкиваемся с изнуренной пехотой, бредущей то
поперек нашего движения, то навстречу, туда, откуда мы идем.
По слухам (а другой информации нет), немцы снова захватили Жито­
мир, в который наши вошли неделю назад. Сейчас немцы наступают на
Киев, чтобы взять его к Рождеству. В сдаче Житомира, как говорят, ви­
новаты кавалеристы, они-де его пропили. Пьяные кавалеристы нам ни ра­
зу не попадались, а вот неказистых людей на заморенных лошаденках ви­
дели. Именовалась эта унылая колонна Ставропольской имени Блинова
кавдивизией. Они были гвардейцами, ибо вся кавалерия стараниями Бу­
денного — Ворошилова была гвардией, что давало не только значок, но и
двойное содержание и кое-какие льготы.
На третьи или четвертые сутки почти непрерывного марша, после оче­
редного привала, половина красноармейцев в стрелковых ротах осталась
на земле — подняться не было сил. У нас, минометчиков, были повозки,
на которые мы, несмотря на строжайший запрет — ничего, кроме миноме­
тов и мин1 — свалили все свое имущество: винтовки, карабины, автоматы,
лопатки, подсумки с патронами, мешки. Стрелки же все волокли на себе,
а это — пуда полтора-два.
Как уж поднимали тех бедолаг, не знаю. Мы побрели вперед с теми,
кто еще мог передвигать ноги.
К вечеру притащились в безлюдную лесную деревушку. И тут нас
ждала неожиданность: нас накормили густым супом с хлебом, а не с осто­
чертевшими черными сухарями, и впервые за несколько суток дали по­
спать до утра в тепле. Это было блаженство!
Видимо, паника в вышестоящих штабах улеглась, там, наконец, сооб­
разили, что, непрерывно гоняя с места на место войска, передвигающиеся
на своих двоих, их попросту лишают боеспособности.
В середине следующего дня нас поставили оборонять городок Коростышев, что на житомирском шоссе в ста километрах от Киева.
Мы нашли узкую глубокую расщелину и в ее отвесном склоне окопа­
лись с минометами. Расщелина, расширяясь влево, выходила на низмен­
ный берег тихой и неширокой реки Тетерев. По ту сторону реки стеной
стоял сумрачный лес.

Где-то вдали бубнила канонада, а у нас было спокойно, немцев перед
нами не было, а самое главное — никуда не надо было идти.
Метрах в ста позади нас был большой овраг, но мы предпочли расще­
лину. Как оказалось, инстинкт окопников, тот, что сродни звериному чутью
опасности, нас не подвел. На следующий день в бою нас это спасло.
Спустя годы из наших и немецких мемуаров я многое понял про эти
бои поздней осенью сорок третьего года. Бестолковщина, царившая тогда
в житомирских лесах, и наши мучения были отнюдь не случайны.
Для нас все началось тогда, когда нашу дивизию в составе войск 60-й
армии передали из Белорусского фронта, которым командовал генерал
Рокоссовский, в 1-й Украинский фронт генерала Ватутина. Стиль Ватутина,
если проникнуть сквозь туман штабной фразеологии до самой сути, был пря­
молинеен и прост: воевать не столько умением, сколько числом, а если
иногда и умением, то все равно и числом тоже.
Это был сталинский стиль.
«Фронтально-лобовые удары »,— сдержанно назвал этот стиль Г. Жу­
ков, а герой романа Г. Владимова «Генерал и его армия» генерал Кобрисов — русской четырехслойной тактикой: «Три слоя ложатся и заполняют
неровности земной коры, четвертый — ползет по ним».
Когда немцы неожиданно захватили Житомир и двинулись на Киев,
командующий фронтом Ватутин настолько растерялся, что Сталин прика­
зал Рокоссовскому временно оставить свой Белорусский фронт и прибыть
в штаб 1-го Украинского фронта для помощи. В случае необходимости Ро­
коссовский имел полномочия отстранить Ватутина и вступить в командо­
вание фронтом.
Рокоссовский, обнаружив в штабе Ватутина хаос и некомпетентность,
тактично помог делу.
Уж не тогда ли мы почувствовали облегчение в своем существовании
на передовой? Кончились бессмысленные перемещения, и мы разумно
встали в оборону. Наладилась подача боеприпасов и питания.
Организовав работу, Рокоссовский отбыл к себе, а у нас через неко­
торое время опять все пошло по-прежнему. Ватутин, видимо, не понимал,
что войска состоят из живых людей.
Утро следующего дня началось со стрельбы по немецкой самоходке
«фердинанд».
Слева от нас на берегу реки Тетерев была позиция второй минроты
(2-й батальон). Рано утром оттуда пришел их единственный офицер. Всег­
да мягкий и негромкий лейтенант был очень взволнован: за рекой появи­
лась и спряталась в кустах то ли немецкая самоходка, то ли танк. Что
делать?
Я пошел поглядеть: как они живут и кто у них там выполз?
Вторая минрота врылась в невысокий холм возле воды. Мы с лейте­
нантом выползли к гребню холма и тихонько выглянули.
Метрах в двухстах от нас за неширокой темной водой в кустах видне­
лось прямоугольное пятно. Я осторожно навел бинокль: «фердинанд»! Не­
мецкая самоходная установка — истребитель танков. Нескладный массив­
ный «сарай» в грязных разводах маскировки. Прямоугольный лоб, еще
бы — двести миллиметров броня! Зачем ему скосы и противоснарядные
наклоны! Длиннющая пушка: шесть метров, калибр 88 миллиметров, на
расстоянии в два километра пробивает броню в 130 миллиметров, то есть
двойную толщину лба «тридцатьчетверки», лучшего нашего танка. А наш
на таком расстоянии против «фердинанда» бессилен. Зачем немец там
встал, непонятно — танков у нас здесь не было, но устроился он нехоро­
шо: во фланг и тыл всей нашей обороне.
«Стрельнем?» — предложил я лейтенанту. Он замялся и стал мне
объяснять, что его минометы наведены на важные цели и их нельзя сбивать
с установки... Все это было ерундой! У лейтенанта, видимо, главной целью
было лишний раз не обозначать себя. Он оказался из тех ребят, что думали:
войну можно обмануть и пересидеть по-тихому. Да судьбу не обманешь...
Мои коллеги Мясоедов и Козлов тоже по «фердинанду» стрелять от­
казались. Не захотел Мясоедов. У него во взводе, как и у меня, было два

миномета, а у Козлова ничего не было — он свою матчасть потерял месяц
назад. Пока я недолго был в госпитале, он прибрал мои минометы, думал,
я в роту не вернусь. Я вернулся, чем его несказанно обидел, и он на меня
затаил злобу, а ведь мы с ним были из одного училища, одного призыва, од­
ного выпуска. Что он делал возле Мясоедова, непонятно: то ли замести­
тель — однако у командира взвода нет заместителей, — то ли напарник?
Мясоедов, старший по возрасту (двадцать лет), грезил о себе как о коман­
дире роты,.но так как приказа, чтоб ему быть ротным, не было, то я его
претензий не признавал.
Существуя без командира роты, мы прониклись чрезмерной самозначимостью, а мальчишеская непримиримость доводила нас временами до
идиотизма. Конечно, когда цели нам указывали из штаба батальона, мы
с Мясоедовым действовали дружно и согласованно, но когда определяли
цели сами, то игнорировали друг друга. Каждый стрелял только туда, ку­
да считал нужным.
Я развернул один из своих минометов, а для передачи команд от хол­
ма до расщелины выложил цепочку из бойцов. Третья или четвертая мина
легла неподалеку от «фердинанда». Потом небольшой перелет, потом не­
долет, но — разрыв в створе — вилка! «Фердинанд» неожиданно взвыл,
как сирена,— это он так завелся,— и резво ушел задом в лес. Только его
и видели!
Он испугался не нас. Мины летят по крутой навесной траектории и па­
дают на цель отвесно, однако у «фердинанда» крыша из брони в 45 мил­
лиметров, ему даже наше прямое попадание — ничто. Он испугался дру­
гого: сначала — тюк да тюк — одиночным батальонным минометом, а по­
том на этих же пристрелянных установках как ахнет «катюша» — и гореть
«фердинанду» яркой свечкой! Вот он и терпел до последнего, а как понял,
что взяли в вилку, то и рванул от греха подальше. Он же не предполагал,
что мы, зная невозможность его повредить, стреляли из чистого озорства —
на всякий случай!
В полдень немцы навалились на наших стрелков в Коростышеве же­
стоким артиллерийским огнем. Часа два они гвоздили прицельно по их
окопчикам, и стрелки не выдержали — потекли из городка. Ошалевшие от
обстрела бойцы, поднимаясь к нам по склону, шли в рост, уже'ни на что
не реагируя и ничего не боясь. Глядя на них, я подумал: хорошо, что мы
отогнали «фердинанд»,— он бы им добавил печали. Стрелки уходили то
ли самовольно, то ли по приказу, а нам приказа не было — мы оставались
на месте.
Немецкая артиллерия еще била по окраине Коростышева, а в полутора
километрах от нас, на гребне зеленого поля, появилось множество темных
точек — немецкая пехотная цепь двинулась против нас в наступление.
В душе что-то оборвалось, стало холодно, и очень захотелось оказаться
где-нибудь подальше отсюда... Но — глаза боятся, а руки делают: я начал
пристрелку одним минометом. Мясоедов стрелять отказался, поскольку
нет приказа от командира батальона.
Со страху я неправильно определил расстояние, и первая мина улете­
ла черт-те куда — разрыва не было видно.
Немцы двигались в рост, не останавливаясь.
Вторая мина — я опять не увидел разрыва.
Немцы шли неторопливо, но безостановочно. На таком расстоянии дви­
жение ног было неразличимо, но по тому, как опускались и поднимались
далекие фигурки, проходя неровности поля, было понятно, что они двига­
ются непрерывно.
Немецкая артиллерия стала бить куда-то правее и через наши головы.
Меня взяло зло: я сильно подтянул прицел ближе, и третья мина (на­
конец-то!) легла хоть и далеко позади цепи, но я увидел разрыв! И тут я
заторопился — они-то идут! Я стал корректировать огонь не сменой циф­
ровых делений угломера-квадранта, а командами наводчику на обороты
ручек подъемного и поворотного механизмов миномета — так было быст­
рее: «Подъемный два оборота вверх!.. Вправо один оборот!..» — и тому по­
добное. Мины полетели на головы немцам — цепь остановилась. Хорошо
было видно, как они, услышав приближение мины, задирали головы, а по­
том стремглав падали и по соседству вспыхивало облачко разрыва.

Пристрелка закончилась, надо было переходить на поражение, стре­
лять двумя минометами. Но если в начале пристрелки второй миномет, не
стреляя, синхронно повторял все смены цифровых установок, то, когда я,
засуетившись, перешел на неуставные команды («два оборота, полтора
оборота...»), второй потерял синхронность, и теперь, чтобы он стрелял ту­
да же, куда и первый, его надо было специально наводить. Но времени для
этого уже не было: немецкую цепь подняли, и она пошла на нас перебеж­
ками, торопясь выйти из-под наших мин. Нельзя было терять ни секунды,
надо было стрелять хотя бы из одного миномета! Выиграв в скорости при­
стрелки, я серьезно проиграл в усилении огня — на будущее урок был
впечатляющий.
Мой взвод вдруг заволновался и стал пропускать команды. Я был на­
верху, на краю расщелины, они возле минометов внизу. Я видел поле боя,
для них все было вслепую и, значит, намного страшнее. А тут самая стрель­
ба: непрерывно, аккуратно задирая ствол миномета, надо сокращать ди­
станцию, чтобы не дать немцам выскочить из-под нашего огня. Нужно все
время класть мины чуть с опережением, туда, куда немцы перебегают. От
расчета нужна ювелирная работа с максимальной частотой стрельбы, а они
вдруг запаниковали... Пришлось вытащить «парабеллум» (дареный бель­
гийский браунинг у меня отобрали в госпитале, поэтому, вернувшись в ро­
ту, я первым делом постарался добыть пистолет; оказалось, что браунинги
вышли из моды, а в окопной моде был «парабеллум» — вот я и завел себе
«парабеллум») и скатиться вниз. Навсегда запомнил свою книжную фразу:
«Я пристрелю каждого, кто проявит излишнюю нервозность!» Сказано бы­
ло спокойно, негромко, но от души — дошло до каждого. А команды я по­
давал громко и весело — так выучили, и мне самому так больше нравилось.
В горячке я не сразу заметил, что Мясоедов со своим взводом исчез,
так и не открыв огня. Видимо, он рванул, когда немцы пошли перебеж­
ками, — от его бегства мои и заволновались. Козлов сбежал еще раньше.
Мы удачно пристрелялись, а у миномета стояли отличные заряжающий
и наводчик. Первый кидал мины в ствол с такой скоростью, что станови­
лось страшно: как бы он не сунул мину на мину! Второй успевал между
выстрелами поправлять установку угломера. Все остальные бегом подно­
сили мины. Мясоедов бросил на огневой свои ящики, и мин у нас теперь
было, и своих, и чужих, — завались!
Немецкая перебежка стала глохнуть. Мы еще добавили! Немцы затоп­
тались — мне почудилось, что их пытаются поднять, но... один-двое пере­
бежали — и все.
Мы их остановили!
Но не для того, чтоб дать им полежать и отдохнуть. Мы гвоздили их,
лежащих, не давая им двигаться.
Через несколько дней в лесу мы столкнулись с артиллеристами. Узнав,
что мы минометчики, пушкари спросили: «Вы, что ль, под Коростышевом
по полю клали?» Я испугался: неужели своих задели? — вроде бы не долж­
ны были... но сознался: «Мы. А что?» «Сильно дали. Аккурат мы под вас
успели отойти, — сказал артиллерист. — Всем полком матчасть вытянули.
Правда, матчасти той...» — закончил он невесело.
Это была высшая награда. Ведь все ордена, как бы справедливо они
ни были назначены, всегда выдаются начальством (носи и помни!), а такой
отзыв — истинен, он от своего брата-окопника.
Прибежал связной от комбата: «Отход!»
Я послал его подадьше... Взвод меня поддержал, и не только из-за
пистолета, а из-за азарта. Пистолет был наготове, но всех взял азарт! Бы­
ло нам и жутко — еще как! — и весело: бьем ведь! Не вообще Красная
Армия, а конкретно — мы!
На гребне зеленого поля кучка немцев выкатила какой-то агрегат. Я ми­
моходом глянул, но — далеко, не понял, что это такое. Наши мины сыпа­
лись по всей лежащей немецкой цепи: наводчик вел- траекторию вправовлево. Частота огня была такал \ что в воздухе, по-моему, одновременно ви­
село по три мины.
От непонятного агрегата вверх полетели дымные стрелы, донесся пре­
рывистый вой и скрежет. «Ванюша!» — закричали мои минометчики. Аг­
регат оказался шестиствольным реактивным минометом, по-окопному, «ва­

нюша». Над нами многоголосо прошелестело, и где-то не очень далеко
сзади за соснами обвалом раздался немыслимый грохот.
Немецкая цепь приподнялась и тут же получила от нас несколько мин.
Фрицы залегли, а «ванюша» снова «сыграл». Опять грохот у нас в
тылу. «По оврагу кладет!» — крикнул кто-то. Нам стало весело: немцы,
разглядев на карте овраг, решили, что русские минометчики сидят там —
больше негде! А мы были в ста метрах впереди в расщелине, на карте не
обозначенной. И пошло: «ванюша» по оврагу, мы по пехоте! Он по оврагу,
мы по пехоте. Немцы перестали шевелиться: то ли расползлись, то ли мы
их побили, и я перенес огонь на «ванюшу».
С третьей мины мы к нему подобрались, и фрицы укатили его за бугор.
«Товарищ лейтенант! Отход! — отчаянно кричал снизу связной. — Ком­
бат приказал: немедленно бегом! Как можно швыдче!»
Мы вдруг поняли: наших вокруг — никого, мы одни. Где-то бубнила
канонада, а здесь вроде и бой кончился, наступило самое жуткое: тишина.
Мгновенно, но без суеты (пистолет!) расчеты разобрали минометы и
взяли их на вьюки. Едва мы шагнули на широкую луговину у Тетерева, как
в нас от окраины Короетышева мимо холма, где раньше сидела вторая
минрота, густо понеслись немецкие трассы.
Досиделись!
Оглядываясь на бегу, я видел метрах в ста пятидесяти позади бегущих
за нами немецких автоматчиков. Они на ходу секли нам в спины, время
от времени попадая. Человеку впереди раскололо голову — мозги полетели
в меня.
Мы могли бежать только прямо. Справа — река, слева — покатая гря­
да, поросшая кустарником и прорезанная оврагами. Ни на гряду, ни в ов­
раг нельзя — верная гибель. Только вперед! Лишь бы повезло...
Убегая от смерти, мы бежали быстрее автоматчиков. Те, раззадорив­
шись, сдуру погнались за нами, пытаясь на бегу попасть в нас из автома­
тов. Пока они были относительно близко и огонь был густым, случайные
попадания еще были. Но, как только разрыв между нами стал увеличивать­
ся, их стрельба становилась бессмысленной: у «шмайсера» из-за его ма­
лого веса — большое рассеивание, да еще на бегу. К тому же их огонь
сильно ослабел — задние, отставая, переставали стрелять. Вот если бы
они ударили из пулемета, да с высотки, с места — он бы нас многих поло­
жил: немецкий МГ-42 бил прицельно на два километра, скорострельность
до двадцати выстрелов в секунду (у нашего «максима» пять выстрелов).
Пулемет у них наверняка был, да стрелять было нельзя: немцы, бегущие
за нами, перекрывали весь сектор обстрела.
Тетерев повернул вправо, мы влетели прямо в лесистую лощину, и фри­
цы нас потеряли. Вломившись в лес, мы, изнемогая, перешли на шаг
и ходом-ходом, где напролом, где попутными тропками,— как можно даль­
ше от отставшей погони.
На бегу пытался понять: все ли выбрались? Кого потеряли? Да разве
поймешь — видишь только двух-трех, тех, кто бежит рядом. Остальные
мелькают, возникая и пропадая, — кто впереди, кто сзади.
Инстинкт не подвел: в глухом лесу мы нагнали своих.
Выйдя из боя позже остальных и ничего не зная о них, мы, оказывает­
ся, уходили от немцев в ту же сторону, что и все. Много позже я прочитал
у Льва Толстого размышления о том, что шар, если ему не помешают, всег­
да откатывается по направлению толчка. Толстой писал это, анализируя
отход наших войск из Москвы в 1812 году.
По пути к нам прибились чужие потерявшиеся красноармейцы, даже
несколько человек из соседней дивизии. Кто-то присоединялся, кто-то ис­
чезал, но, когда мы вышли к своему батальону, нас было не менее двад­
цати душ. Какая же это радость — увидеть множество людей в такой же,
как у тебя, форме! Родная серая шинель...
От ощущения того, что мы спаслись, ноги сразу ослабли. Мы обесси­
ленно повалились — отдышаться и перекурить. Минометчикам досталось:
бежать с матчастью на спине под пулями, потом из последних сил тащить
ее по лесу, по буеракам, боясь отстать и потеряться. Не все наши уцелели.
Первый миномет выбрался полностью, а от второго — только третий номер
с опорной плитой (ее вес 22 килограмма). Когда пропали наводчик и за­

ряжающий, никто не видел. Ранены на берегу? Убиты? Заблудились? Вы­
дохлись и отстали?
Окопники лишены сантиментов: у всех одинаковые условия, но одному
судьба — уцелеть, другому — пропасть, так чего тут рассусоливать. «Бу­
дем живы, не помрем!» — радуется кто-то. И уже гогочут над малым, ко­
торый во время бега ухитрился потерять с ноги ботинок: «То-то фриц на­
пугался, думал, граната летит! Ишо и попадали — вдруг рванет! Мы-то
и успели драпануть!»
Скопление людей, которое я посчитал за батальон, оказалось полком.
Три стрелковых батальона, две полковые батареи, спецподразделения: раз­
ведка конная и пешая, автоматчики, саперы, связисты, комендантский
взвод, штаб и санчасть, и все это — вот эти сто — сто пятьдесят человек?!
Трудно было поверить, но пришлось. Вот и два майора — командир пол­
ка и начальник штаба.
По их виду я понял, что с полком произошла катастрофа, и мне как-то
сразу все стало безразлично. Даже когда сказали, что вторая минрота на­
крылась, я вяло подумал: а могли бы и мы... Бойцы стали агитировать ме­
ня «сходить по начальству» узнать, что будет дальше. Я отмахнулся —
мне стало неинтересно. На глаза попался залебезивший Мясоедов, мне и
он стал неинтересен. Рядом бубнили «старики»: после таких потерь обя­
заны выводить на формировку. Я задремал: медленно растворялось, тя­
жело растаивало в памяти огромное зеленое поле и темные фигурки немец­
кой пехоты.
Этот бой ощущением не понятого мною тогда звездного моего часа
вернулся ко мне через много лет во сне: зеленое огромное поле с темными
фигурками посреди беззвучных разрывов.
Трижды был этот сон, и я понял: туда надо ехать... Но как?
В мае 1972 года волею счастливого случая я проезжал мимо Коростышева. Бросив все дела, отправился искать нашу огневую позицию,
впрочем, без особой надежды на успех: ведь прошло двадцать девять лет!
Там, где был лес, стало голо, а там, где были заросли кустарника,
выросли на редкость тесно посаженные сосенки. Коростышев, хоть и раз­
росся, был на месте, и река Тетерев медленно текла там же.
Сориентировавшись по Тетереву, я без труда нашел нашу расщелину,
но скоро понял, что это не она, а в лучшем случае тот овраг, по которому
лупил «ванюша». А где же зеленое поле? Ничего похожего... Вокруг непро­
ходимой стеной стояли, ощетинившись колючими сучками, молодые смо­
листые сосны.
Продираясь между чешуйчатыми стволами, я двинулся к опушке, к
полю. Я хорошо помнил, что от нас до оврага было не больше ста метров,
а тут я лез и лез, и никакого просвета не возникало. Было жарко и душно,
неподвижный воздух дурманил распаренным сосновым запахом. Бесконеч­
ные сучки, раздражая, обдирали руки, цепляли одежду, не давали пройти.
Несколько раз казалось: вот она, расщелина, но дальше опять беспросвет­
но стояли сосны, и я понимал, что это всего лишь заплывшая лесная кана­
ва. Казалось, я никогда не выберусь из этой чащобы. Даже мелькнула
шальная мысль: может, его и не было, того поля? Чего я корячусь? Мало
ли что могло присниться и какие миражи могли возникнуть в памяти за два
десятка лет?
Почти потеряв всякую надежду и уже смирясь с этим, я протиснулся,
злобно обломав острые сучья, между очередными стволами и внезапно
вывалился на простор.
Оно кинулось мне навстречу — во весь горизонт огромное зеленое
поле!
Мы встретились...
А под ногами — вот они, окопы! Это минометные, а это — мой, соб­
ственноручно выкопанный и даже не обвалившийся: не дали корни сосен.
Найти остальное было несложно: небольшой бугорок на берегу — бывший
холм, где сидела вторая минрота, а вот там, за Тетеревом, прятался «фердинанд».
Это было 7 мая 1972 года, в канун Победы.
А через двенадцать лет, 9 мая 1984 года, я привел на это место дру­
зей. И представьте наше изумление, когда мы, поднявшись от Тетерева

вдоль расщелины, увидели, что на самом краю поля, прямо перед нашими
окопчиками, не подозревая об их существовании, поскольку они скрыты
Зацепиной разросшимися по верху расщелины кустами, сидят за разостлан­
ной на земле скатертью несколько местных жителей, приехавших помянуть
Победу и угодивших, не зная того, как раз на нашу оборону. Все разложено
и приготовлено, но еще не тронуто, осталось налить и поднять, а тут мы...
Это невероятно, но так и было!
Зеленое поле стало, увы, другим — оно почти исчезло: стройка загро­
моздила его могучим каркасом — как раз там, где шла на нас немецкая
цепь. И я понял, что вижу свое поле в последний раз. Какое странное сов­
падение: мы простились друг с другом в День Победы...
Прежним, огромным и зеленым, оно осталось лишь там, где и должно
быть, пока я жив, — в моей памяти. Идут и идут по нему далекие темные
фигурки, ложась под частыми беззвучными разрывами.
Зеленое поле моего звездного часа.

3. ПИСТОЛЕТ НА ФОНЕ ПОЖАРА
Пистолет системы Люгер красив на фоне пожара. Особенно если дер­
жать его за конец рукоятки. По-латыни этот маленький хищник зовется
«парабеллум», что по-русски означает: «готовься к войне!». Любуясь, я
верчу его и так и эдак. При этом я сижу, прижавшись к сосне, — вряд ли
я различим даже с двух шагов, и курок предмета эстетического наблюде­
ния взведен.
Ночью все сливается во мраке, но на фоне неба, если наблюдать от
земли, всегда можно вовремя заметить любое передвижение. А там уже
мгновенно решай: опасность это или нет.
Небо расцвечено пожаром — горит Кочеров, село на житомирском
шоссе.
Позавчера с этой опушки по немецким машинам, идущим через Ко­
черов в сторону Киева, стреляла наша дивизионка (76-миллиметровая пуш­
ка). С каждым хлестким выстрелом она подскакивала на полметра, пропа­
дая в облаке дыма и пыли. Куда уж артиллеристы из нее попадали, понять
было трудно, но они уверяли, что разбили немцу несколько грузовиков.
Кончились снаряды, и конная шестерка увезла пушку, а немцы по шос­
се снова двинулись на Киев.
Перекрыть огнем не получилось, и вчера дали приказ — перекрыть
штыком. После трехмесячных боев, в которых дивизия стала и Бахмачской,
и Краснознаменной, она настолько обессилела, что командир батальона
злобно бросил: «Если в Кочерове навстречу нам выйдут лишь немцы-во­
дители, они смогут отогнать дивизию одними заводными ручками — столь­
ко их и столько нас! Главное — не как наступать, а как отступать!» И ука­
зал пути отхода и место сбора. В батальоне вместо пятисот было всего че­
ловек тридцать, и в неудачном бою — а каким он еще мог быть! — эта
горстка людей легко могла затеряться.
В Ройеров мы вошли и дошли до шоссе в центре села. Перекресток
был забит немецкими грузовиками — их водители не стали нас отгонять,
а разбежались. На глаза попалось несколько разбитых машин: артиллери­
сты молодцы — не соврали. Закрепиться в селе мы, конечно, не смогли.
Во-первых, нас было очень мало, а во-вторых... офицеры сколько угодно
могли орать матерщину и размахивать оружием — закон войны был силь­
нее: оголодавшие бойцы кинулись собирать трофеи — консервы, шнапс,
шоколад, хлеб, сыр, колбасу...
Выстрел танка отстает от звука разрыва — такова колоссальная на­
чальная скорость снаряда. Разрыв! — выстрел!.. Разрыв! — выстрел!..
Немецкие танки — по-моему, их было два — подошли незаметно. Раз­
рыв! — выстрел!.. И дробь пулеметов... Кто зазевался, остался посреди
разворошенных трофеев. Вдоль проулка, ведущего к спасительному лесу,
сверкнув молнией, пролетает раскаленная болванка... Удар! — выстрел!..
Болванка, задев бугорок, багровой искрой взвивается над полем, падает
и, уносясь в лес, скачет, словно камешек, пущенный по воде «блинчиком».
На бегу становится смешно: что мы, танки, что ли? Чего он болванками-то
лупит? Или осколочные, на наше счастье, кончились?

Дальновидность комбата помогла: в лесу мы легко нашли друг друга.
Собрались, но не все — человека три осталось в Кочерове, да еще ранило
не то пятерых, не то шестерых. На этом наш батальон кончился: пятнад­
цать — двадцать человек — это же меньше стрелкового взвода! В моем ми­
нометном взводе всего четверо. По-братски разделив трофеи — датские сар­
дины, голландский шоколад и французское вино (я даже провел политра­
боту: «Вот, все фриц наворовал, ничего своего н ет!»),— остаток дня про­
вели в полудреме в окопчиках, обильно нарытых вдоль опушки. Непода­
леку копошились бойцы второго батальона, чуть дальше — первого. Весь
полк можно было окинуть глазом «без отрыва от земли». Все мы, давно
толком не умывавшиеся, выглядели одинаково: серые плоские лица, гряз­
ная разномастная одежда — ватники, бушлаты, шинели, плащ-палатки.
В боях западнее Киева осенью сорок третьего войска все время мане­
врировали. Не успеешь вырыть окоп, — кстати, роешь и думаешь: он бу­
дет спасением или могилой, в которой похоронят? — как приказ: на новое
место. Иногда по несколько раз в сутки. А ведь все ногами и впроголодь,
и война идет своим чередом — днем и ночью перестрелки, артналеты, бом­
бежки. То контратакуют немцы, то наступаем мы. И людей все меньше и
меньше, и силы тают. Все время хочется спать, но на передовой, если хо­
чешь уцелеть, надо быть все время начеку. Даже если есть возможность
поспать два-три часа, звериная настороженность заставляет просыпаться
каждые пять минут: что тут? как тут? это кто пошел? это кто маячит? по­
чему начали стрелять? почему стало тихо? — это самое тревожное. Спишь
вполглаза, а правая рука постоянно сжимает рукоятку пистолета на груди,
во внутреннем кармане шинели.
День за днем, ночь за ночью, и наступает тягостное полуживотное со­
стояние отупения. Есть военный термин: «войска устали». Это значит —
их вовремя не заменили, не вывели в тыл на отдых. На том фронте, где
командовал Ватутин, беречь войска не практиковалось. Людей на перед­
нем крае держали до полного износа, когда даже восемнадцатилетние маль­
чишки начинали искать скорую смерть, лишь бы избавиться от этих нече­
ловеческих мучений.
Ночью привезли обед: еле теплый жиденький пшенный суп, корявые
черные сухари и водку. Старшина «утешил»: завтра опять в наступление.
Это уже было чересчур! Я пошел «для разговора» в штаб батальона,
в отдельный домик в глубине леса. Лучше бы не ходил! Как всегда, меня
здесь встретили дружески, но толку я не добился — начальство было пья­
нее вина. Комбат пел: «Мы запомним суровую осень, скрежет танков и от­
блеск штыков, и в сердцах будут жить двадцать восемь...» Требовал, чтоб
все подпевали, я еле от него отцепился. По-моему, он обиделся.
Ничего я про наступление не узнал и побрел восвояси. Все было мрач­
но и безнадежно, опять расчет только на самого себя. Рота распалась: рот­
ного нет, мин нет, остатки матчасти где-то в обозе. Мы и на Кочеров-то
ходили как стрелки.
Следующее утро было тихим. В наступление нас не погнали, и мы ко­
ротали время как могли. Бойцы спали, а я пошел побродить неподалеку,
и на лесной дороге встретил однокашника по Пуховическому училищу
Ваську Огаркова. Редкий случай, когда по армейской службе запомнилось
имя — нас звали, и мы друг друга окликали только по фамилиям. Огарков
был рыжий, круглолицый, глаз с прищуром, его прозвали Кот Васька, вот
имя и запомнилось. Он был командиром минометного взвода в соседней
дивизии. Все время воевали рядом, а встретились, когда наши дивизии по
мощи сравнялись со стрелковыми ротами. Огарков рассказал мне о печаль­
ной судьбе наших товарищей по училищу (20-я рота минометного батальо­
на), попавших в их дивизии в стрелки. Никого из них уже не было — кого
покалечило, кого убило.
Их не имели права назначать командирами стрелковых взводов. Они
были выучены на минометчиков...
Погиб в Васькиной дивизии и мой одноклассник Вилен Блинов. В де­
сятом классе мы с ним вдвоем ухаживали за очень красивой девятиклас­
сницей. Ее звали Лейла, она была умная девочка, но обожала танцы. Ви­
лен отлично танцевал, а я не умел. И сколько было страданий, какие муки
ревности... Он был талантливым математиком. Из него вырос бы отличный

командир-минометчик — уж он не стал бы так бездарно проводить при­
стрелку, как я: «Пол-оборота вверх... оборот вправо...» Вилена сунули ко­
мандовать взводом автоматчиков, и в первом же бою его тяжело ранило,
а потом добило при бомбежке, когда на повозке везли в санбат.
Расставшись с Огарковым, я вернулся к своим, а там новость: все ба­
тальонное начальство пропало, и в окопчиках нас осталось человек пятнад­
цать. Бойцы сказали: «Товарищ лейтенант, а чего нам тут сидеть?» И мы
двинулись в тыл. Увы, на полдороге к Радомышлю нас остановили. Пока
поворачивали, пока возвращались, стало смеркаться. Каждый мрачно по­
лез в свой окоп. В стороне раздались крики, ругательства... Кто-то побежал,
ударил выстрел. Я — туда... Фантастическая история: боец полез в свой
окоп, а там кто-то спит. Он ткнул чужака прикладом, а это — немец! Ух­
ватив с двух сторон винтовку, они попинали друг друга ногами, потом не­
мец убежал, а наш выстрелил и промахнулся. Чем не «рукопашная»?
Рано утром я проснулся от оглушительной пальбы: неподалеку немец­
кий танк бил из пушки мимо меня в глубину леса. Потом он (от чудовищ­
ной внезапности: проснуться и увидеть чужой танк в пятидесяти метрах! —
я в состоянии шока не понял, «кто» это был, кажется, Т-5, «пантера»)
двинулся вперед, поливая лес огненной трассирующей струей. Выбравшись
кое-как из окопа, я на карачках отполз за сосну, и от жуткого страха меня
стошнило...
В глухом лесу, на какой-то просеке мы натолкнулись на своих. «Будем
прорываться!» — сказали нам. Прорываться с одним «парабеллумом» бы­
ло жидковато, и я стал искать, чем бы усилиться. Кто-то забыл или оста­
вил противотанковую гранату — я ее и подобрал.
Мы шли по лесу и час, и другой. Никто нам не препятствовал, необ­
ходимости в прорыве не возникало, и граната стала тяготить — тяжела, и
неудобно нести. Вдобавок на привале один из «стариков», приглядевшись
к моей гранате, обрадовал: «У ей, товарищ лейтенант, чека на соплях»,—
и отсел подальше. Хоть было и совестно, но я осторожно отложил гранату
и пошел прочь. «Лейтенант! — засек меня кто-то из полкового начальст­
в а .— Гранату забыл!» Пришлось вернуться и взять.
Через сто метров я отстал от колонны и осторожно — не дай Бог взор­
вется! — опустил гранату в ямку и присыпал листьями.
Странное ощущение, когда шагаешь последним. Метрах в пятидесяти
впереди размеренно двигается хвост колонны: при выходе из окружения
колонна не растягивается — все лезут вперед. Впереди колонна, и чувст­
вуешь себя спокойно, но стоит дороге повернуть, колонна исчезает, и ты
остаешься один. Пока пройдешь до поворота, легко представляешь себя
одиноко пробирающимся в тылу врага. Обычный лес становится зловещим,
мерещатся засады. Нанесенные на стволах сосен насечки для сбора смолы
выглядят таинственными знаками-стрелами, таящими опасность. А если,
дойдя до поворота, никого не увидишь, потому что дорога впереди опять
повернула, ощущение брошенности становится жутким.
До войны у меня была книга про мореплавателя Магеллана, называ­
лась «Навстречу гибели». Я шел и твердил, как пароль, как заклинание,
которое должно принести удачу обратным результатом: «Навстречу гибе­
ли... Навстречу гибели...»
Смеркалось, когда мы вышли к опушке. Было приказано: не шуметь
и не пользоваться открытым огнем. Офицеры невольно подтянулись ближе
к командиру полка: каждому хотелось определенности, люди боялись про­
пустить момент принятия решения.
Едва пустынное поле и дальние леса за ним стали тонуть в безрадост­
ной мгле, впереди, справа и слева начали подниматься желтые немецкие
«фонари» — наглядное подтверждение нашего безнадежного положения:
полное окружение. Кто-то неразличимый в темноте стал искушать, пред­
ложив выходить мелкими группками и поодиночке. Его оборвали: «Не со­
рок первый!» Я был спокоен, по наивности возраста верилось: этого не мо­
жет быть, чтоб мы погибли, потому что этого не может быть никогда.
Окончательно стемнело, и тут впереди за лесом, четко обозначив его
колючую линию, вспыхнуло зарево и донесся характерный визг «катюши»,
да не одной! Через мгновение огненное кольцо, не до конца сомкнувшись,
с грохотом опоясало горизонт. «Катюши» «сыграли» еще несколько раз,

и в зарнице их разрывов всякий раз в одном и том же месте был черный
провал. Мы поняли: нас прикрывают и показывают коридор для выхода.
Начальник штаба взял азимут, и полк двинулся скорым шагом. Главное
было: не отстать и не затеряться.
«Катюши» «играли» не только для нас. В леса севернее Коростышева
разрозненно отошло несколько дивизий, и, как только немцы, традицион­
но остерегаясь ночной темноты, стали освещать передний край, тем самым
обозначая себя, гвардейские минометы ударили по ним, одновременно по­
казывая окруженным частям рекомендуемое направление выхода. Стрель­
ба наугад? Да как сказать...— окопный инстинкт существовал не только
на уровне роты, но и гораздо выше. Ведь помогли, и не только нам!
Часть ночи мы шли по мелкой речке, прямо по воде. И — вышли.
Ночью возле костров собрался весь полк — не то сорок, не то пятьде­
сят человек. Нам объявили: дивизия уходит на отдых и переформировку.
Наконец-то!
Уцелевшие и не раненные, мы отправимся в тыл. Хорошо бы подаль­
ше — чтоб в поезде, под стук колес, и туда, где не было войны.
Мои бойцы нарубили лапнику. Мы лежали на толстой пружинящей
еловой куче и блаженствовали, глядя в огонь. Пахло елкой, но запах никак
не хотел связываться с довоенным Новым годом, как я ни напрягался. Ви­
димо, детство отрубилось напрочь. Разморенный, я задремал, и тут меня
вызвали к комбату.
Комбат был трезв, песен не пел, был на редкость сух и преподнес мне
сюрприз. Оказывается, накануне из тыла пригнали маршевую роту, попол­
нение — человек триста. Эту роту теперь переадресовали — не в тыл же
ее вести — в другую часть, находящуюся на передовой, и меня назначили
командиром этой роты на время марша. В моем подчинении три офицера
и старшина. Сдав роту, мы должны будем остаться в той части, куда при­
ведем людей.
От неожиданности я не сразу понял: «Как же так? А стук колес и неразоренные деревни?» Тут до меня дошло главное: «Это что, меня в дру­
гую часть? За что?»
От обиды хотелось заплакать: значит, я вам не нужен?! Это я, который
старался изо всех сил... Я из госпиталя, вместо того чтобы явиться в ар­
мейский отдел кадров, где мне «светило» повышение — получить роту,
вернулся в свой взвод, к себе домой... А теперь меня вон?
С такой черной неблагодарностью мне в жизни еще не приходилось
сталкиваться. Много позже я понял, что, являя батальонным начальникам
свою образованность (москвич!) и детский максимализм — дело, как я его
понимал, — прежде всего! — я им до смерти надоел.
Пересилив себя, я проглотил обиду, и меня разобрала злость: просить
будете — не останусь! У меня теперь своя задача и свое начальство: офи­
цер из штаба полка.
Он повел меня в расположение маршевой роты. Я все-таки не выдер­
жал и оглянулся: за черными соснами исчезали дымные костры 712-го
стрелкового полка. Моего бывшего полка. Сколько же я в нем пробыл? Че­
тыре месяца, из них три — на передовой. И тут меня вдруг осенило: на
что же я обижаюсь? Я провоевал в этом полку три месяца, целых три ме­
сяца! И жив, и здоров, а сколько людей на моих глазах не прожили в нем
и дня! Да как же я могу... Это было бы чудовищной неблагодарностью —
плохо поминать 712-й стрелковый.
Я оглянулся еще раз: позади стеной стоял черный лес — ни отблеска,
ни отсвета, словно в той стороне никогда и ничего не было.
Прощай, 712-й... «Печаль моя светла...»
Впереди между соснами открылось множество огней — бивак марше­
вой роты. Мне предстояло пройти с маршевиками сто двадцать километров.
Я еще не знал, что меня ждет во фронтовой судьбе...
Неожиданно мягкие светлые снежинки стали плавно опускаться на
ночной лес, на костры, на рукава шинели. Снежный поток густел, выбеляя
землю под ногами, первый снегопад — начало декабря.
Осень сорок третьего года кончилась.

Публицистика

Григорий

и очерки

МАРЧЕНКО

Какую Россию
мы о б р е т а е м ?
ФЕДЕРАЛИЗМ ПРОТИВ
СЕПАРАТИЗМА И УНИТАРИЗМА
«Федеративный процесс» или...
удя по названию «Российская Федерация», сейчас мы живем в федера­
тивном государстве. Но соответствует ли
название содержанию?
Сопоставление государственного уст­
ройства *1 унитарных (Швеция, Болгария)
и федеративных стран (США, Бразилия,
Ф РГ) показало, что как полиэтничес­
кий состав населения, так и существую­
щий характер административной иерар­
хии Российской Федерации (значитель­
ное разнообразие, неоднозначность адми­
нистративно-территориального
деления
как на региональном, так и на местном
уровне, неравноправие регионов одного
уровня) наиболее адекватны даже не фе­
деративной, а конфедеративной форме
государственного устройства.
Неудивительно, что такая государст­
венная структура могла существовать
лишь в великодержавно-имперской или
псевдофедеративно-советской («унитар­
ный федерализм») формах силового объ­
единения разнообразных частей в единое
целое. Поэтому как Советский Союз, так
и РСФСР не были подлинно федератив­
ными государствами. По мере развала
репрессивного аппарата государства, де­
мократизации общества начало выявлять­
ся несоответствие между декларируемым
(федеративным) и фактическим (унитар­
ным) государственным устройством.
С ослаблением «силового пресса» го­
сударства в России начался процесс по­
иска новых форм разрешения коллизии
между формой и содержанием государ­
ственно-территориального устройства пу­
тем «обновления» федерации. В этом
процессе условно можно выделить три
этапа: договорный, конституционный (по
Окончание. Начало см. «О ктябрь» № 2 с. г.
1 Э. Харлоф. Местные органы власти в
Европе. М., Финансы и стати сти ка, 1992.

названиям основных документов) и си­
ловой.
Первой попыткой реанимировать идею
«унитарного федерализма» в России,
включив в этот процесс регионы, явилось
заключение Федеративного договора в
марте 1992 г. Несмотря на все его недо­
статки, неоднократно проанализирован­
ные, все же следует признать, что в ус­
ловиях анахроничной и постоянно под­
правляемой советской Конституции Ф е­
деративный договор придал хотя бы при­
мерные законодательные рамки до это­
го стихийно протекавшим региональным
процессам на территории России. Роль
этого договора (подписанного всеми ре­
гионами России, кроме Чечни, Татарста­
на и созданной позже Ингушской Рес­
публики) в приостановлении процесса
дезинтеграции России очевидна.
Однако
юридическая
неопределен­
ность некоторых формулировок Догово­
ра (вроде сфер «совместного ведения»
центра и регионов) и отсутствие законо­
дательства, принятого на его основе, соз­
дали правовой вакуум во взаимоотноше­
ниях Москвы и региональных властей.
Поэтому сразу же после подписания Фе­
деративного договора, несмотря на при­
остановку публичной риторики, процесс
государственной дезинтеграции России в
1992 — 1993 гг. ушел «вглубь». Начал­
ся этап одностороннего перераспределе­
ния функций государственного управле­
ния от центра к регионам и освоения ре­
гионами этих прав. Органы государствен­
ной власти республик в составе РФ, кра­
ев, областей и автономных образований
пошли на закрепление в собственном за­
конодательстве максимально возможных
для себя полномочий.
Тем не менее на первой стадии ре­
форм ни в одном из регионов не удалось
реализовать эти полномочия и добиться
сколько-нибудь заметных экономических
или социальных успехов. Например, ру­
ководства Чечни, Тувы, Республики Ал­
тай, Коми, Якутии, Сахалинской, Сверд­
ловской областей, Чукотского автоном­

Баварии до 1957 г.). У нас же верховен­
ство местных конституций провозглаше­
но лишь в пяти республиках. Жители ос­
тальных 48 регионов (из упомянутых
53) должны жить по Основному Зако­
ну, который они отвергли.
Местная власть по-прежнему нелигитимна. Значительная часть субъектов фе­
дерации (в основном края и области) до
сих пор не имеет полноценной структуры
властных органов, прежде всего законо­
дательной власти, а следовательно, и сво­
их конституционных актов, а главы ад­
министраций не выбираются населением
или местной законодательной властью, а
назначаются по Конституции непосред­
ственно Президентом РФ .
Сохраняется неравенство субъектов
федерации. Хотя статья 5 Конституции
РФ формально это равенство провозгла­
шает, но оно нуждается теперь в реаль­
ном наполнении. Равенство субъектов
перед лицом федеральных властей пока
не означает равенства в отношениях ин­
ститутов государственной власти с субъ­
ектами. По мнению некоторых предста­
вителей региональных властей, с которы­
ми мне приходилось разговаривать, это
проявляется, в частности, в различной
формулировке обращений в официаль­
ных документах, адресованных руковод­
ству регионов. Для республик федераль­
ными чиновниками принят рекоменда­
тельно-уважительный тон обращений, а
для краев, областей и автономий — ди­
рективно-пренебрежительный.
Федеральное собрание России не мо­
жет быть плодотворно работающим ор­
ганом, отражающим мнение субъектов
федерации, из-за самого принципа его
формирования. Для нормальной законо­
творческой работы высших органов за­
конодательной власти федеративного го­
сударства при двухпалатном парламенте
верхняя палата должна состоять либо
из представителей региональных властей,
назначенных по должности, как в Ф РГ,
либо из независимых политиков-профессионалов, непосредственно выражающих
интересы населения, как в США. Из­
бранный же нами Совет Федерации пред­
ставляет собой странную картину. Выс­
шие должностные лица по крайней мере
трети субъектов федерации в верхнюю
палату не избраны. Теперь при необхо­
димости внесения какой-либо законода­
тельной инициативы в парламент от ре­
гиональной администрации его глава по
Конституции должен обратиться с такой
просьбой к своему вчерашнему соперни­
ку на выборах — бывшему редактору
областной газеты, научному работнику
или председателю колхоза — ныне чле­
ну Совета Федерации. Естественно, что
такой руководитель за решением своего
вопроса идет непосредственно к Прези­
денту, в правительство или действует че­
2
Итоги вы боров 12 декабря 1993 года. рез такие общественные организации, как
Доклады Ц ентра экономических и полити­
Совет глав республик или Совет глав ад­
ческих
исследований
(ЭПИцентр), серия
министраций (губернаторов). «Прези­
«П олитическая ситуация в России», 1993,
дентская -вертикаль» власти, таким обра№ 11(12), ноябрь — декабрь.
ного округа либо не сумели освоить но­
вые пра-ва, предоставленные Федератив­
ным договором или «взятые» у центра,
либо -сознательно тормозили ход рефор­
мы.
Из тех регионов, которые наиболее
громко требовали расширения своих прав,
лишь Татарстан, Башкортостан, Тюмен­
ская, Нижегородская, Вологодская, Вол­
гоградская, Саратовская области, а также
Москва пытались их освоить с относи­
тельным успехом, а их лидеры получили
моральное право выступать с политиче­
скими инициативами на межрегиональ­
ном и общегосударственном уровнях.
Вместе с тем первые три региона отли­
чились скорее не успехами в реформа­
торских преобразованиях, а в «вытаски­
вании денег» из федерального «кармана».
Наряду с перераспределением эконо­
мической власти начался процесс децент­
рализации органов государственного уп­
равления (банковской, финансово-бюд­
жетной, судебной систем), а также ре­
гиональных структур органов безопасно­
сти. Наконец, в конституциях некоторых
республик записывается право выхода
из состава РФ (Татарстан, Тува), верхо­
венство республиканских конституций
над Конституцией Российской Федера­
ции.
От полного распада после подписания
Федеративного договора Россию спасло
лишь сохранение финансовой зависимо­
сти от центра, экономическая несамодостаточность и политическая недееспо­
собность руководства большинства субъ­
ектов федерации, а также довольно бы­
стрый и, можно сказать, насильственный
переход к следующему этапу конститу­
ционной федерации.
На первый взгляд новая Конституция
наконец-то заложила основы для созда­
ния подлинно федеративного государст­
ва равноправных субъектов, руководство
которых все яснее осознает себя носите­
лями политической воли населения, про­
живающего на их территории. Тем не ме­
нее остались нерешенными многие проб­
лемы, не позволяющие говорить о закон­
ности и завершенности федеративного
процесса в России.
Прежде всего всем известно о сомни­
тельности самого факта принятия Кон­
ституции. К тому же само ее принятие
не ставилось в зависимость от результа­
тов волеизъявления населения каждого
субъекта федерации. По предваритель­
ным данным, проект Конституции не был
принят в 53 регионах из 8 9 2. В таком
случае нормальным в практике других
стран является то, что в регионах, не
принявших федеральную Конституцию,
признается верховенство местных кон­
ституционных актов над федеральной
Конституцией (так было, например, в

зом, опирается на несовершенство струк­
туры и принципов формирования пред­
ставительной власти.

«Федеративный тупик» ?
Теперь уже можно констатировать
факт, что в результате трехлетних экс­
периментов с государственным устройст­
вом российские власти попали в «феде­
ративный тупик», из которого стали ли­
хорадочно искать выходы.
Одним из них стало заключение дого­
воров с Татарстаном и Башкортостаном,
фактически положивших начало конфе­
деративной структуре российского госу­
дарства.
Например, согласно договору с Татар­
станом признается верховенство респуб­
ликанских законов над федеральными. В
ведение Татарстана переходят такие фе­
деральные функции, как предоставление
или лишение татарстанского гражданст­
ва, «защита прав и свобод человека и
гражданина» (Татарстана или России?!),
установление самостоятельных экономи­
ческих и политических отношений с ино­
странными государствами. Каждая из
сторон имеет свои полномочные предста­
вительства в столице другой договарива­
ющейся стороны.
Заключение договора с Татарстаном и
Башкортостаном, возможно, было не луч­
шим средством федеральной власти обес­
печить хотя бы видимость полноты вла­
сти на всей территории страны. Однако
этими договорами положено начало эро­
зии российского государства как только
еще складывающейся конституционной
федерации и превращению его в дого­
ворное конфедеративное объединение
разновеликих квазигосударств. Ряд ре­
гионов начал вести переговоры о заклю­
чении государственных договоров с Рос­
сией по типу договоров с Татарстаном и
Башкортостаном.
Тем не менее путь заключения отдель­
ных договоров с каждым из российских
регионов в отдельности (по типу догово­
ров с Татарстаном и Башкортостаном),
на который встали федеральные власти,
ведет к еще большей нестабильности го­
сударства. Кроме того, этот путь очень
длителен (по одному-два договора в
год — и полвека мало), что наводит на
мысль о сознательной «затяжке време­
ни» федеральными властями, неспособ­
ными найти цивилизованный выход из
сложившейся ситуации.
В то время как федеральные власти
одной рукой подписывали договоры о
конфедерализации России, другой рукой
они старались закрепить, сохранить ста­
тус-кво. Особую опасность они почемуто увидели в попытках выравнивания
статуса регионов. Так, в «Договоре об
общественном согласии» был прямо ус­
тановлен мораторий на конституционное
право субъектов федерации добиваться
повышения своего статуса. До этого бы­

ло запрещено проведение референдума
0 статусе Ненецкого автономного округа.
Наиболее показательна история с про­
существовавшей всего четыре месяца
так называемой «Уральской республи­
кой». Ее провозглашение Свердловским
областным Советом народных депутатов
1 июля 1993 г. и принятие ее Конститу­
ции не преследовало целью получение
односторонних привилегий лишь для сво­
его региона, как это принято в специаль­
ных соглашениях регионов с центром.
Напротив, здесь предполагалось обрете­
ние Свердловской областью прав, рас­
пространение которых на все регионы
России «второго» и «третьего» сорта
обеспечило бы условия их достойного
развития, а также защита этих прав (не­
обходимая лишь на тот момент) от про­
извола федеральных властей.
Реакция центра была незамедлитель­
ной: указом Президента РФ № 1874 от
9 ноября 1993 г. Свердловский област­
ной Совет был распущен и его решения
об Уральской республике признаны не
имеющими юридической силы, а на дру­
гой день глава администрации области
Эдуард Россель как вдохновитель этой
акции был освобожден от должности. Тем
не менее на следующий же день он был
единогласно избран президентом Ассо­
циации экономического взаимодействия
уральских регионов, а еще через месяц—
членом Совета Федерации Федерально­
го собрания России.
Опыт Уральской республики показал
не только остроту проблемы неравенст­
ва субъектов федерации, но и принципи­
альную ее нерешаемость одновременно
для всех различных по своему потенциа­
лу регионов России. Лишь меньшая часть
существующих субъектов (от 12 до 35
по разным оценкам) являются экономиче­
ски и финансово самодостаточными.
Для изменения конституционным пу­
тем статуса субъекта федерации необхо­
димо принятие специального «федераль­
ного конституционного закона» — доку­
мента, неизвестного дотоле в российской
законотворческой практике и о разработ­
ке которого нам пока ничего не известно.
В случае же создания прецедента приня­
тия по очень сложной процедуре таких
законов, касающихся областей и краев,
конечно, существует определенная веро­
ятность того, что республики (особенно
«не обремененные» российской Консти­
туцией) попытаются еще больше «под­
нять планку» суверенитета, но преуве­
личивать эту опасность не следует. Та­
тарстан и Башкортостан эту планку для
себя уже подняли. «Десуверенизация»
дотоле «суверенной» Калмыкии-ХальмгТангч, а до этого— Корякского автоном­
ного округа — лишь явные проявления
недееспособности большинства республик
и автономий как действительно Полно­
правных субъектов федерации.
Чеченский кризис окончательно убе­
дил всех нормальных людей в нежелании
и неумении существующей власти ре­

шать проблемы становления российско­
го государства цивилизованными нена­
сильственными методами. А ведь оста­
ется неурегулированным еще целый ряд
вопросов взаимоотношений центра с ре­
гионами и разделения их властных пол­
номочий, решение которых неизбежно
следует искать совместно федеральным
и региональным властям.
Это такие проблемы, как статус авто­
номий в составе областей и краев, неуре­
гулированность проблем национально-ад­
министративного устройства (западная
граница Ингушетии, автономия совет­
ских немцев, самоуправление казаков и
др.), возможное расширение числа горо­
дов республиканского подчинения (на
статус субъектов федерации в принципе
претендуют все города-«миллионеры», а
также Новокузнецк и Сочи), обретение
подлинной независимости органами мест­
ного самоуправления (антиконституцион­
ное отстранение от должностей мэров Вла­
дивостока и Краснодара прямыми прези­
дентскими указами наглядно иллюстри­
рует отношение федеральных властей к
местному самоуправлению).
Заложенные в Федеративном догово­
ре и действующей Конституции зерна по­
стоянных конфликтов и противоречий
между регионами и центром, регионов
друг с другом, этнических эксцессов, про­
тивостояния населения и властей, про­
винции и Москвы, наконец, России и ми­
ра дали свои первые плоды в чеченском
кризисе. Из нескольких десятков нерав­
ноправных и неравносильных субъектов
нормальное федеративное государство в
принципе не получилось «сверху» ни до­
говорным, ни конституционным путем, а
начался возврат к антидемократическо­
му авторитарному правлению, тоталитар­
ному обществу и унитарному государст­
ву. Это не тот демократический выбор,
в рамках которого каждый российский
гражданин ндконец-то получит возмож­
ность обеспечить себе нормальную жизнь.

Проблема выбора ориентиров
Ответ на вопрос, в каком государстве
он хочет жить, должен в конечном счете
дать сам российский народ. Но сформу­
лировать основные положения «общерос­
сийской идеи»: патриотические, нацио­
нально-культурные, экономические, по­
литические — и представить их на суд
народа — это задача тех партий, обще­
ственно-политических движений и их ли­
деров, которые претендуют на выраже­
ние «народной воли». «Общероссийская
идея» прежде всего должна раскрыть со­
держание
внутреннего устройства и
функционирования общества и государ­
ства, место в нем человека и роль Рос­
сии в мире.
До сих пор вопиющий непрофессиона­
лизм федеральных властей и «самопожирающая» борьба между собой и за ги­
потетическую будущую власть основных

общественно-политических сил России не
позволяют им четко и доходчиво сфор­
мулировать такие идеи, ответить на во­
просы, затрагивающие наше с вами бу­
дущее. Если этого не сделают в ближай­
шем будущем сами россияне, то им мо­
гут его навязать не учитывающие нашей
специфики более мощные внешние силы.
В основу «общероссийской идеи» мо­
жет быть положена одна из основных
идейно-политических концепций, присут­
ствовавших в общественной жизни на
протяжении всей истории России: запад­
ничество, евразийство, мессианизм, сла­
вянофильство и державность. В принци­
пе
каждое общественно-политическое
движение придерживается, быть может,
в неявном виде, той или иной концеп­
ции 3.
Западничество, или европеизм, стало
сейчас вновь доминирующей идеей пере­
устройства России. Однако и внутри это­
го течения идет борьба между либера^лизмом («Выбор России», «Гражданский
союз»), отдающим приоритет индивиду­
альности, и социал-демократией («Ябло­
ко», «Женщины России»), в основе ко­
торой — приоритет
коллективистских
начал организации общества.
Нельзя отрицать, что с каждой новой
попыткой европеизации (как считают ис­
торики, таких попыток было уже 14) рос­
сийское общество перенимает все боль­
ше и больше внешних черт западного,
оставаясь тем не менее в своей глубине,
в психологии личности все же чем-то осо­
бенным, не сочетающимся полностью с
западным мироустройством. Эффектив­
ная экономика западного общества стро­
илась другими темпами, другими людь­
ми, с другими взаимоотношениями, куль­
турными традициями и трудовыми навы­
ками. Резкое увеличение частоты дорож­
но-транспортных происшествий, различ­
ных, порой самых необъяснимых ката­
строф (вроде катастрофы аэробуса A-31G
в Кемеровской области), которое отмеча­
ется после провозглашения личных сво­
бод и экономической самостоятельности,
в значительной степени инициировано
не только техническими и законодатель­
ными причинами, но и отсутствием у
многих из нас внутреннего чувства от­
ветственности и самоконтроля, прису­
щего людям западнохристианской куль­
туры.
Поэтому мы глубоко убеждены, что
на первый взгляд привлекательный и
компромиссный лозунг «модернизации
без вестернизации» России, к сожале­
нию, нереален. Либо все вместе, либо не
получится ни того, ни другого, что сей­
час и происходит на большей части тер­
ритории страны, за исключением отдель­
ных регионов.
Очевидное непризнание в ближайшее
время Западом России как части «себя»
(в качестве «kin-country»), по-видимому,
останется самой трудной проблемой про­
3
Политические партии и блоки на вы бо­
р ах (тексты и збирательны х платф орм). М.,
1993.

западно ориентированных политиков и
существующего российского руководст­
ва, что видно хотя бы из сложных взаи­
моотношений России с государствами
Балтии — ближайшей частью западного
мира.
Если «западная идея» — это способ
экономического выживания России, вклю­
чения ее в мировое сообщество, то евра­
зийская идея — это прежде всего один
из вариантов регенерации православно­
го общества путем культурного симбио­
за с исламским и, возможно, буддист­
ским. Корни евразийства — не только
в наибольшей близости ислама к право­
славию, но и в двухвековом «опыте» жиз­
ни русского государства фактически по
законам исламизированных татаро-мон­
голов, а затем —■ в подобном же опыте
жизни исламских народов под сильным
воздействием русской культуры — от
ста (Средняя Азия, Северный Кавказ) до
550 лет (Татария, Башкирия).
С распадом Советского Союза евра­
зийство, существовавшее до этого в ви­
де эмигрантской идейной химеры, не­
ожиданно получило новый импульс в
идее «славяно-тюркского сообщества»
Президента Казахстана Н. Назарбаева
как объединительной платформы части
республик СНГ. В России это направле­
ние поддерживают лишь такие малозна­
чительные общественные силы, как Пар­
тия российского единства и согласия
С. Шахрая и Российское движение де­
мократических реформ А. Собчака.
Евразийская идея привлекательна как
форма непротиворечивого сосуществова­
ния православного и исламского обществ
и частичной реинтеграции СССР. Од­
нако в долгосрочном плане ее реализа­
ция может обернуться стратегическим
союзом восточнохристианской и ислам­
ской цивилизаций с последующим доми­
нированием последней и их совместным
противостоянием западному миру и, воз­
можно, Китаю. Уже сейчас возникает
опасность превращения славянских рес­
публик СНГ в военно-промышленную
«базу» исламского мира.
Как западная, так и евразийская—это
идеи восприятия других культур или со­
единения с ними. В отличие от них мес­
сианская идея предполагает «наступа­
тельный» характер доятельности России
и православного общества в мире.
Мессианство — не новая в истории
идея, осуществлявшаяся различными го­
сударствами и их союзами как в мирной
(христианское миссионерство, просвети­
тельство, «Koipnyc мира»), так и в агрес­
сивной форме (крестовые походы, конки­
ста, джихад, «третий рейх», «мировая
революция»). Конечная цель реализации
идеи мессианства состоит в установле­
нии нового мирового порядка с домини­
рованием одной идеологии (нации, стра­
ны) или с разделением мира между цент­
рами силы. Носителями такой идеи в
России в открытой (агрессивно-силовой)
11. «О ктябрь» № 3

форме являются национально-патриоти­
ческие партии и движения, в первую оче­
редь Либерально-демократическая пар­
тия В. Жириновского, поддерживаемая
люмпенизированными слоями населения
и частью научно-технической и гумани­
тарной интеллигенции. Однако анализ
корней российского кризиса свидетель­
ствует о маловероятности в обозримом
будущем реализации этой идеи без ка­
тастрофических кровавых последствий
для России и ее народа.
Несмотря на очевидную абсурдность
силовой трактовки, провоцирующей и
поддерживающей конфликты в различ­
ных точках земного шара, мессианская
идея в смысле создания в России собст­
венного варианта привлекательного и по­
нятного для жизни всех людей общества
должна быть принята во внимание.
Как учит опыт послевоенных «кризис­
ных» Испании, Ф РГ, Италии, Японии,
Южной Кореи, реализация любой из пе­
речисленных «экстравертных» концепций
первоначально требует достаточно дли­
тельного (от полутора до трех—пяти де­
сятков лет) периода вынужденного отхо­
да от активного присутствия на мировой
арене в пользу «обращения внутрь се­
бя», решения проблем своего собствен­
ного «мироустройства». Поэтому послед­
ние две из традиционных концепций как
раз и касаются преимущественно внут­
реннего содержания и устройства рос­
сийского государства и общества.
Православно-славянофильская
кон­
цепция предполагает в своем завершен­
ном виде возврат не только к ценностям
православия, но и к церковной государ­
ственности (теократии), что в условиях
поликонфессионального населения, зна­
чительной доли атеистов и формально
верующих просто нереально. Ее реализа­
ция потребует создания нового идеоло­
гического «железного занавеса», приве­
дет к автаркии, замкнутости государст­
ва, к еще большей оторванности России
от остального мира.
Наконец, имперской концепции, суть
которой состоит в этатизме, централизо­
ванном сильном государстве, активно
участвующем в экономической жизни
общества, придерживаются коммунисты,
Аграрная партия и Демократическая пар­
тия России. Ее можно рассматривать и
как идею государственного оформления
результатов мессионизма, что было ха­
рактерно для имперского типа развития
дореволюционной России. Однако, как
известно из истории, социокультурным
содержанием этой идеи была последова­
тельная христианизация иноверцев и ру­
сификация иноязычных народов, а импер­
ское государство являлось инструментом
насилия.
Власть насилия как традиционная ос­
нова существования российского держав­
ного государства начала ослабевать еще
в XIX веке после демократических ре­

форм Александра II, а в течение XX ве­
ка если не рухнула окончательно, то ока­
залась существенно подорванной. Попыт­
ка реанимации империи в коммунисти­
ческом перевоплощении в конце концов
привела к наиболее трагическим со вре­
мен Смутного времени последствиям для
России.
Разрушение старой системы взаимоот­
ношений между государством и челове­
ком, нарастание существенных различий
и разнообразий в политике, экономике и
общественном сознании постепенно уво­
дят российское общество от имперской
модели его организации.
Перечисленные концепции являются
выражением более глубокой и пока лишь
неявно ощущаемой4* линии раздела не
только политических партий и движений,
но и всего российского общества на сто­
ронников национального и сторонников
многонационального демократического го­
сударства. Соответственно разный смысл
вкладывается и в понятие «патриотизм».
Для одних этот внутренний выбор
подразумевает объединение только рус­
ских при отторжении других наций или
подавлении их прав, для других — еди­
нение, союз всех наций и народов Рос­
сии — россиян.
Нельзя не видеть, что значительная
часть общества (не только русского) при­
держивается националистических воззре­
ний. Однако хочется надеяться, что все
больше здравомыслящих людей, заду­
мавшихся над истоками, методами раз­
решения и результатами чеченского кон­
фликта, склонятся ко второму выбору.
Без объединительной общероссийской
общественной и государственной идеи,
примиряющей эти точки зрения, послед­
ствия раскола могут привести к трагиче­
ским событиям не только в Чечне.

Контуры общероссийской идеи
Предпочтительность развития России
по пути к демократическому обществу
объясняется хотя бы тем, что только в
таком обществе возможна постановка и
реализация государственных целей, пре­
дусматривающих достижение благополу­
чия всех граждан. В США, например,
эта цель формулируется как создание
«равных возможностей для всех», в
Ф РГ — «достойных условий жизни каж­
дого», а в Японии и вовсе «нескромно»
и непривычно для нашего слуха — «до­
стижение счастья и процветания наро­
да». И следует признать, что эти цели
там в значительной мере достигнуты.
Очень хорошие и доходчивые государ­
ственные цели также неоднократно фор­
мулировались в бывшем СССР (Прог­
рамма КПСС) и в новой России («Пожи­
вем, россияне...»), но они никогда не бы­
ли (и не будут) реализованы, пока со­
4 А. Зубов. Третий русский национализм.
Знамя, 1993, № 1.

храняется антидемократический харак­
тер российского государства, в котором
лишь обладание властью над другими
людьми всегда служило определенной
гарантией личного благополучия немно­
гих. Поневоле задаешься вопросом: а
можно ли в принципе создать в России
демократическое государство, естествен­
но, на собственной идейной основе с уче­
том исторического опыта?
Ни одна из перечисленных идейных
концепций не может быть в чистом виде
перенесена на новую российскую почву.
Но отдельные элементы различных идей
можно соединить, определив цели и мето­
ды их достижения, отличные от доминиру­
ющих в обществе целей завоевания или
сохранения власти. В этом случае обще­
российская идея, по нашему мнению,—
объединение наиболее «демократичных»
принципов существующих концепций.
Это «экономическая независимость»
как элемент западной демократии. При
этом каждый дееспособный член обще­
ства должен получить равные и макси­
мальные возможности для реализации
своих способностей. Чтобы почувствовать
себя человеком, каждый должен иметь
широкий выбор места учебы, работы, жи­
лья, профессии, поликлиники, прихода
и т. п.
«Общественное равноправие и согла­
сие» как элемент, близкий к евразийской
концепции, предусматривает свободу со­
вести, национальное и культурное равно­
правие всех членов общества, согласие
всех конфессий, наций и народов.
«Культурный мессионизм» как эле­
мент мессианской концепции означает
величие России в сохранении и ненасиль­
ственном распространении духовного и
культурного потенциала своего народа,
высоких идеалов морали, добра и спра­
ведливости. Здесь нужна система поиска,
отбора и специальной подготовки талан­
тов — будущей основы российской и ми­
ровой духовной элиты.
«Духовная справедливость» как обоб­
щенный элемент религиозной, в частно­
сти православной, идеи означает, что все
члены общества вне зависимости от спо­
собностей и возможностей (в том числе
дети, старики, инвалиды, безработные)
должны иметь право на достойные усло­
вия жизни.
«Патриотизм и личная причастность»
как элемент державной концепции под­
разумевает, что каждый человек должен
чувствовать в государстве не противни­
ка, а мощного защитника своих закон­
ных интересов, в какой бы ситуации и в
каком бы месте земного шара он ни на­
ходился. «Российское государство — это
я», — смог бы тогда сказать каждый
гражданин России.
В соответствии с этим российское го­
сударство в его законах, институтах и
территориальной структуре должно быть,
наконец, построено как инструмент ре­
шения проблем своих граждан, основа­
но на формулах, впервые предложен­

ных автором в «Нижегородском проло­
ге» 5.
Государственная концепция: демокра­
тическое государство, основанное на
принципах нового федерализма.
Общественная идея: гражданское об­
щество, построенное на основе справед­
ливости и общественного согласия.
Социальная цель: безопасность, благо­
получие и достоинство граждан.
Экономический принцип: открытая ры­
ночная экономика с ограниченным госу­
дарственным вмешательством.
Внешнеполитическая стратегия: рав­
ный среди сильнейших.
Оборонная доктрина: максимально мо­
бильная профессиональная армия, под­
крепленная силами ядерного сдержива­
ния.
Ключевым аспектом воплощения всех
этих формул, имеющих в России ярко
выраженную региональную специфику,
без «встраивания» которой в любые пла­
ны общественно-государственного строи­
тельства они обречены на провал, явля­
ется концепция нового (истинного, ре­
ального) федерализма. Так же, как де­
мократия является наиболее удачной на
обозримом историческом этапе системой
согласования интересов всех членов об­
щества, так и федерализм, по-видимо­
му, — наиболее адекватный принцип
государственного устройства такого обще­
ства. Поскольку Россия ищет свой соб­
ственный путь к демократии, то, надо
полагать, она внесет свой вклад не толь­
ко в исторический опыт, но и в содержа­
ние такого традиционного понятия, как
федерализм.
Как уже было сказано, до сих пор рос­
сийское государство строилось исключи­
тельно «сверху» силовыми методами без
учета интересов человека. В результате
получается слабо структурированная,
слабо скрепленная система, над которой
постоянно висит угроза распада и под­
держание которой требует постоянного
силового давления. Для придания ей ус­
тойчивости, по нашему мнению, требует­
ся пересмотр традиций государственного
строительства, их дополнение новыми
именно для России принципами самоор­
ганизации «снизу»:
— общества: от человека — к «ни­
зовым» и региональным самоорганизую­
щимся элементам гражданского общест­
ва, а от них — к межрегиональным и
всероссийским добровольным объеди­
нениям граждан (партиям, союзам, об­
ществам и т. д.);
— экономики: от экономической само­
достаточности каждого человека ■— к са­
модостаточности территорий и государ­
ства в целом;
— государства: от местного самоуп­
равления — к региональным и межреги­
ональным и далее — к государственным
органам власти.

Поэтому новый федерализм для Рос­
сии означает прежде всего активное уча­
стие всех граждан через общественные
организации и органы самоуправления в
создании «своего» государства для сов­
местного решения общих проблем.
Новый федерализм предусматривает
конституционное закрепление националь­
но-культурного равноправия и единство
критериев прав человека на всей терри­
тории государства.
Новый федерализм для России — это
система сдержек и противовесов в фор­
ме конкуренции законодательной, испол­
нительной, судебной ветвей власти, фе­
деральных и региональных властей, раз­
личных общественных организаций.
Наконец, новый федерализм для Рос­
сии — это желательное добровольное
объединение «разномастных» мелких ре­
гионов — субъектов существующей фе­
дерации в достаточно самостоятельные,
юридически равноправные, экономичес­
ки самодостаточные и политически ком­
петентно руководимые крупные земли.
При соблюдении этих принципов не
столь уж важно, парламентская, прези­
дентская республика или конституцион­
ная монархия это будет. В конце концов
те же норвежцы выбрали в 1904 г. себе
короля, а итальянцы после войны и сов­
сем недавно, в 1976 г., греки — респуб­
ликанскую форму правления. Главное—
то, что новый федерализм несет в себе
именно межнациональную общероссий­
скую идею в противовес национально­
патриотической.

Возможные варианты
Мы уже приводили достаточно обосно­
ванный и подтверждаемый, к сожалению
для России, многочисленными примерами
тезис Дж. От. Милля 6 о том, что демо­
кратия невозможна в многонациональ­
ном обществе, тем более в государствах
с территориально обособленными нация­
ми. Если с ним согласиться и признать
невозможность создания подлинно демо­
кратического многонационального феде­
ративного российского государства, то
при условии отсутствия конструктивных
действий со стороны государственных
органов и консолидирующего фактора
внешней угрозы придется признать не­
избежность либо продолжения распада
России, либо ее новой насильственной
унитаризации.
Однако есть примеры и длительного
развития многонациональных демократи­
ческих государств на принципах федера­
лизма (та же Швейцария). Поэтому пред­
ставляется необходимым поиск компро­
миссной формы федеративного государ­
ственного устройства будущей демокра­
тической России.
Какой же выбор нам предлагает наша
собственная история?

5
Нижегородский пролог. Серия «Экономи­
6
Mill John St. P rin ciples of Political Eco­
к а и политика в России». М., Нижний Нов­
nomy.
город, 1992.

В различные периоды предлагались
или воплощались на деле несколько ос­
новных концепций политико-администра­
тивного устройства России:
регионально-автономная,
существо­
вавшая на первых этапах создания мо­
ноэтнической российской государствен­
ности (с начала XII века вплоть до на­
чала XVI века) в виде небольших само­
стоятельных русских княжеств и респуб­
лик, объединенных затем Москвой, а в
настоящее время — в опосредованной
форме противодействия русских земель
(Вологодской, Свердловской областей,
Приморского края и др.) усилению роли
национальных республик в России;
державная, «реализованная» как фор­
ма существования многонационального
государства при доминировании русской
нации с XVI по XX век;
экономико-технократическая,
реали­
зованная на принципах экономического
районирования в 1922— 1930 гг. и в за­
вуалированном виде на идее совнархо­
зов в 1957— 1965 гг. Сейчас эта концеп­
ция вновь оживает .в идее региональных
ассоциаций экономического взаимодейст­
вия;
административно-партийная,
поло­
женная в основу унитаризации России и
Советского Союза в период социализма
с 30-х гг.;
национально - территориальная,
ос­
нованная на принципе самоопределения
всех наций. В отношении нерусских на­
ций в скрытом виде она присутствовала
с XIX века в идеях национальной интел­
лигенции, формально была провозглаше­
на при советской власти, ее элементы
законодательно закреплены в новой Кон­
ституции РФ;
земельно-государственная,
существо­
вавшая до сих пор в виде идеи, сформу­
лированной впервые декабристами под
влиянием Великой французской револю­
ции и реального опыта Соединенных Ш та­
тов, и затем обновленная М. Гефтером,
А. Сахаровым и О. Румянцевым в сво­
их проектах конституций СССР и Рос­
сии.
Доминирование какого-либо принципа
зависело от преобладающей в обществе
идейно-нравственной концепции, нали­
чия определенной геополитической и
внутриполитической ситуации и социаль­
но-экономических предпосылок, а также
соответствующего менталитета правящей
элиты и механизма государственной вла­
сти.
Как согласуются перечисленные прин­
ципы и сделанный нами выбор в пользу
демократического федеративного госу­
дарства с открытой рыночной экономи­
кой?
В настоящее время полная реализа­
ция регионально-автономного принципа
нереальна из-за культурно-историческо­
го и экономического единства населения
и хозяйства, финансово-экономической
несостоятельности многих регионов и
политической слабости их лидеров, не­

способности к самостоятельному выжи­
ванию в условиях рынка. Попытка его
реализации приведет к неминуемой со­
циально-экономической деградации и рас­
паду государства.
Державный принцип политико-адми­
нистративного деления часто отождеств­
ляется с имперской формой правления,
т. е. в изначальном древнеримском пони­
мании, с концентрацией в одних руках
всей власти (законодательной, исполни­
тельной, судебной, духовной). Эт0 совер­
шенно неверно. Держава как государст­
во, объединяющее разнородные состав­
ные части, может и не быть империей,
но в то же время любой диктаторский,
тоталитарный режим, строго говоря, име­
ет имперскую сущность. Державный ^ха­
рактер российское государство приобре­
тало постепенно с включением в его со­
став инонациональных регионов и целых
государств, имевших различную степень
самостоятельности. Процесс этот начался
еще в XVI веке с поглощения Казанского
и Астраханского ханств. Имперская же
власть существовала с 1721 г., когда
Петр Великий провозгласил себя пер­
вым императором. Она существовала в
России, по различным мнениям, вплоть
до реформ Александра II, либо до 1905 г.
Предельная унификация прав политико­
административных частей государства в
сочетании с тоталитарной властью поз­
воляет характеризовать бывший Союз
только как имперское государство, но от­
нюдь не державу, как пытаются это
представить коммунисты7.
Державность в чистом виде, без «им­
перского наполнения», несомненно, и бы­
ла тем самым самобытным путем России,
о возврате к которому так много сейчас
говорится. Но из существующей ситуа­
ции неопределенности «возврат к кор­
ням» имеет смысл лишь при переосмыс­
лении идеи державности, наполнении ее
новым содержанием.
Экономико-технократический принцип
политико-административного устройства
России даже в условиях имперского прав­
ления дважды, вольно или невольно, по­
казывал свои преимущества. Периоды
доминирования этого принципа совпали с
периодами наивысшего экономического
подъема и наибольшей демократичности
общества (нэп и хрущевская «оттепель»).
По-видимому, такой принцип государст­
венно-территориальной организации яв­
ляется предпочтительным для России, по
крайней мере в индустриальную эпоху.
Но для его реализации в тоталитарном
обществе не хватало двух условий: дей­
ствительно экономической целесообраз­
ности создаваемых регионов, доброволь­
ности и местного политического руковод­
ства такими регионами. Административ­
но-экономические области и края 20-х гг.
и совнархозы 5 0 — 60-х гг. никогда не
7

1994.

г. Зю ганов. Д ерж ава. М., И нформпечать,

участвовали в процессе государственно­
го строительства, выступая в качестве
субъектов федерации.
Административно-партийный принцип
заключался в унификации структуры и
функций управления всеми регионами,
образованными, несмотря на различие в
названиях (области, края, республики),
по принципу «партийных округов». Неда­
ром ведь и в автономных республиках
были «обкомы» КПСС. При многопар­
тийной системе вопрос о такой полити­
ко-территориальной структуре федера­
ции автоматически снимается.
Полной («сверху донизу») реализации
национально-территориальной концепции
препятствует «неравновесный» этниче­
ский состав населения страны, отсутст­
вие у некоторых этнических групп соб­
ственных территориальных образований
(например, у немцев), высокий уровень
урбанизации, что неизбежно вызовет
обострение межрегиональных конфлик­
тов и приведет к дезинтеграции России.
Во-первых, в двух третях существующих
национально-территориальных образова­
ний коренное население составляет мень­
шинство. Во-вторых, в условиях смешан­
ного многонационального населения во
многих регионах возникнет проблема пос­
ледовательного соблюдения национальнотерриториального
принципа
деления
вплоть до самостоятельных национально­
административных районов, что вызовет
множество больших и малых этнических
конфликтов, неминуемо приведет к «югославизации» страны, гражданской войне
и распаду государства.
Земельно-государственный
принцип
переустройства России впервые был
предложен декабристами — П. И. Песте­
лем в «Русской Правде» (на принципах
централизма) и Н. М. Муравьевым в про­
екте Конституции (на принципах феде­
рализма). Авторы предлагали четырех­
ступенчатое (у Пестеля: область — ок­
руг — уезд — волость) либо трехступен­
чатое (у Муравьева: округ — уезд — во­
лость) деление России без выделения
национально-территориальных образова­
ний. В границах современной России по
обоим проектам размещалось от шести
до девяти областей или «держав», вклю­
чая особую Донскую область и столичный
округ (Нижний Новгород), что полностью
соответствует принципам оптимального
управления в иерархической системе.
В настоящее время при реализации
этого принципа уже невозможно игнори­
ровать
национально-территориальные
особенности России.
Несмотря на то что каждый из пере­
численных принципов имеет глубокие
корни в российской действительности, в
то же время ни один из них не подходит
для сегодняшней ситуации «в чистом ви­
де». Однако реализация идей ново­
го федерализма требует формирования

устойчивого территориального каркаса
государства, что, по нашему мнению,
возможно осуществить лишь при соче­
тании принципов национально-террито­
риального устройства и экономико-геог­
рафического районирования с самораз­
витием и управляемостью каждого ре­
гиона.
Власть, действительно озабоченная бу­
дущим страны и осознающая, что путь
нового федерализма является наиболее
быстрым и наименее конфликтным в сло­
жившейся ситуации, может направить
процесс возрождения российского госу­
дарства посредством проведения справед­
ливой и понятной интеграционной регио­
нальной политики.

СТРАТЕГИЯ
ГОСУДАРСТВЕННОГО
СТРОИТЕЛЬСТВА
Сущность региональной политика
Известно, что для того, чтобы прово­
дить какую-либо политику, нужно пред­
варительно сформулировать ее основные
принципы, разработать концепцию и
стратегию. Судя по действиям федераль­
ных властей, они такой концепцией реги­
ональной политики в завершенном виде
не обладают или по крайней мере в сво­
их действиях ею не руководствуются. В
отличие от них автор не может себе поз­
волить вести дальнейший ход рассужде­
ний без разъяснения, что же такое, по
его мнению, региональная политика, кто
и какими методами должен ее прово­
дить для создания демократического фе­
деративного государства.
Смысл региональной политики любого
государства обычно состоит в сохранении
необходимой целостности и управляемо­
сти на всей его территории как методами
подавления, подчинения, так и посредст­
вом согласования интересов образующих
его регионов с интересами центра.
Место региональной политики в си­
стеме политических идей и управленче­
ских решений зависит от особенностей
данного конкретного государства. Исто­
рия России показывает, что любая сфе­
ра политики центральной власти долж­
на иметь региональное наполнение, будь
то экономика, социальная сфера, эколо­
гия, безопасность граждан. Поэтому ос­
новным содержанием региональной поли­
тики в России являются обеспечение
функционирования государства на осно­
ве принципа единства разнообразия, во­
площение его в законодательной базе и
реализация на практике. В этом наша
позиция коренным образом отличается
от слишком узкого, по нашему мнению,
понимания содержания региональной по­
литики рабочей группой по региональ­
ной политике при Президентском совете
только как «государственных мероприя­

тий по перераспределению ресурсов
между регионами страны ради заданных
целей» 8.
Субъектом региональной политики бе­
зусловно является государство в лице
центральных (федеральных) и региональ­
ных властей, т. е. органов государствен­
ного уровня управления. В отличие от
региональной муниципальная (местная)
политика в демократическом обществе
должна являться исключительной пре­
рогативой органов местного самоуправ­
ления. Здесь к сфере региональной по­
литики относятся лишь законодательные
рамки взаимоотношений местного, реги­
онального и государственного уровней.
И уж никак, по нашему мнению, к ре­
гиональной политике нельзя отнести по­
литику развития фирм и корпораций9,
которые лишь вынужденно (под давлени­
ем государственного или регионального
законодательства как части региональ­
ной политики) учитывают интересы ре­
гионов.
Объектами региональной политики яв­
ляются территориальные подсистемы го­
сударства: экономические, этносоциаль­
ные, политико-административные. Соот­
ветственно следует выделить и три взаи­
мосвязанных блока региональной поли­
тики: этносоциальный (национальная,
демографическая, гуманитарная, эколо­
гическая региональная политика), эконо­
мический (инвестиционная, структурная,
бюджетно-финансовая,
научно-техниче­
ская региональная политика), администра тивн о-правов ой.
Региональная социальная и экономи­
ческая политика представляет собой
чрезвычайно важные в условиях России
территориальные «срезы » регулирова­
ния экономической и социальной жизни
общества.
Действие региональной социальной по­
литики распространяется на территори­
альные (региональные) общности населе­
ния, его социальные слои и группы во
взаимосвязи с условиями их жизнедея­
тельности. В проведении региональной
социальной политики государство (центр)
должно выступать в роли гаранта рав­
ных возможностей и прав человека неза­
висимо от места его проживания, вклю­
чая защиту частной собственности, соци­
альную защиту малоимущих, обеспече­
ние свободы передвижения, вероиспове­
дания и национально-культурного разви­
тия, соблюдения общегосударственных
(межрегиональных) социальных стандар­
тов (образовательных, медицинских, эко­
логических и пр.) в каждом регионе.
За реализацию такой политики долж­
ны отвечать региональные подразделе­
ния соответствующих общегосударствен­
ных законодательных и исполнительных
8 А. Я. Лившиц, А. В. Новиков, Л. В. Смирнягин. Региональная стратеги я России: м а­
териалы к обсуждению. Рабочая группа при
Президентском совете. М., 1993, сентябрь —
октябрь, с. 19.
9 А. Трейвиш. Региональная политика. Ваш
выбор, 1993, ян варь.

органов. Главными инструментами про­
ведения региональной социальной поли­
тики должны стать федеральные соци­
альные фонды, создаваемые из общего­
сударственных и региональных бюджет­
ных средств и внебюджетных поступле­
ний и расходуемые в рамках реализации
соответствующих межрегиональных про­
грамм или программ социального разви­
тия отдельных регионов.
Региональная экономическая полити­
ка постреформаторского центрального
руководства должна в корне отличаться
от традиционного прямого государствен­
ного вмешательства в экономику регио­
нов путем «размещения производитель­
ных сил», изымания почти «подчистую»
финансовых, сырьевых, материальных
ресурсов и продукции с последующей
дозированной выдачей их каждому ре­
гиону, исходя из «высших соображений»
или особых отношений отдельных реги­
онов с центром, и т. п. При проведении
такой политики нужно руководствовать­
ся интересами собственников, производи­
телей и потребителей материальных
благ, находящихся в тех или иных реги­
онах. Ее содержанием должно стать ре­
гулирование и гарантирование прав соб­
ственности в регионах, стимулирование
более полного использования особенно­
стей каждого региона, раскрытия и реа­
лизации его экономического потенциала
в наиболее удобной для населения фор­
ме в рамках общегосударственного и ми­
рового рынка. Проводится такая полити­
ка посредством бюджетно-финансовых
методов, а также через участие в управ­
лении объектами федеральной и регио­
нальной собственности в регионах. Пря­
мое вмешательство государства в эконо­
мику регионов допускается только по
просьбе или с согласия регионов (регио­
нальных властей или населения) для по­
мощи в не разрешимых своими силами
проблемах либо для реализации межре­
гиональных и общегосударственных эко­
номических программ.
Наконец, региональная администра­
тивно-правовая политика заключается в
создании и постоянной корректировке
системы разделения прав и обязанностей
между территориальными уровнями го­
сударственного управления и реализации
законодательно закрепленных за цент­
ром полномочий по отношению к регио­
нам. Она включает вопросы перераспре­
деления полномочий законодательной,
исполнительной и судебной властей меж­
ду центром и регионами, регулирования
политико-административного
деления
страны, пересмотра и закрепления ста­
туса федеральных территорий и крупней­
ших городов, взаимоотношений между
регионами путем разработки соответству­
ющих нормативных актов.
Что же объединяет все три аспекта ре­
гиональной политики и в чем заключа­
ется основная ее задача в России на со­
временном кризисном этапе ее развития?

О территориальном переустройстве

риваться лишь как пропагандистские ло­
зунги, часть которых действительно
трудно оспаривать (равноправие наций и
Несмотря на то, что в процесс перехо­ их право на социально-культурную авто­
да от социализма к капитализму оказались номию).
В последующих двух вариантах, «гу­
вовлечены многие страны и об этом на­
писано уже много книг 10*, всеми упуска­ ляющих» в московских коридорах вла­
ется из виду крайне важный территори­ сти и имеющих сторонников среди реги­
альный аспект этой трансформации, по­ ональных лидеров, предусматривается
чти обязательно предшествующий это­ сохранение существующего состава Фе­
му процессу (как, например, администра­ дерации, либо «снизив» статус республик
тивно-территориальные реформы в Бол­ до областного, либо, наоборот, «подняв»
гарии и Венгрии в 80-х гг.) или сопровож­ статус областей, краев и автономий до
дающий его (распад Чехословакии и Юго­ республиканского. Но в любом случае
славии, территориальная реформа в быв­ эти варианты оставляют государство как
шей ГДР).
систему из почти девяти десятков субъ­
ектов, требующую постоянного контроля
Наше глубокое убеждение состоит в
том, что возрождение российской госу­ со стороны центра (в первом варианте),
либо чрезвычайно громоздкую и малоулдарственности в любой форме (кроме
возврата к социалистической псевдофе­ равляемую («во втором варианте), что в
дерации) должно сопровождаться нахож­ любом случае делает ее неустойчивой, а
ее будущее — непредсказуемым. Наибо­
дением принципиально нового типа его
территориальной организации, макси­ лее вероятным сценарием развития ситу­
мально учитывающего региональную спе­ ации из такого промежуточного состоя­
ния по первому варианту будет унитарицифику. Выход России из кризиса и ее
дальнейшее поступательное развитие не­ зация России, а по второму — конфеде­
рализация.
возможно или по крайней мере не будет
Концепция унитарного государства
успешным без коренной трансформации
ее политико-административного устрой­ воплощена в «губернском переделе» по
В. Жириновскому. Этот вариант означа­
ства. И ведь реально, как мы видим на
примере Чечни, Татарстана, Башкорто­ ет фактический возврат к дореволюцион­
стана и других республик, это уже про­ ному политико-административному уст­
ройству России с постепенным включе­
исходит. Но стихийная, стратегически
нием в ее состав бывших республик
непродуманная трансформация, которую
мы имеем, неминуемо приведет к нара­ СССР, а также Турции, Ирана, Афгани­
стана и Пакистана п. «Вариант Жири­
станию межрегиональных контрастов,
новского» четко ориентирован на созда­
дезорганизации экономики и реальной
угрозе развала государства, предотвра­ ние опять-таки «сверху» силовыми мето­
дами унитарного государства с автори­
тить который вряд ли будет возможно
тарной властью. Очевидны откровенный
даже силовыми методами.
анахронизм этого варианта в современ­
ной международной обстановке и трагич­
В настоящее время этот поиск привел
к формулированию по крайней мере се­ ность для России попыток его реализа­
ми вариантов^ политико-административно­ ции в ближайшее время. Стимулировать
го переустройства России. Понимая, что движение в этом направлении может лишь
появление общего для всех указанных
каждый из этих вариантов отражает лишь
одну из сторон невероятно сложного про­ стран внешнего врага.
Вне рамок федеративного выбора на­
цесса государственного строительства и
содержит определенные элементы исти­ ходится и «примыкающий» к предыду­
щему вариант моноэтнической Русской
ны, попытаемся максимально объективно
оценить их приемлемость для новой фе­ республики из русских регионов без
дерализации, учитывая все рассмотрен­ включения существующих национальных
ные нами ранее естественноисторичес­ республик в состав РФ, к которому
кие предпосылки и процессы, происходя­ склоняются такие ультранационалисти­
ческие организации, как Русский нацио­
щие в российском обществе и в мире.
Первый вариант, декларируемый в до­ нальный собор или Русское националь­
ное единство. Единственная заслужива­
кументах практически всех организаций
ющая внимания идея в этом варианте—
и партий коммунистической ориентации,
предусматривает просто возврат к допе­ возможность создания нового государст­
ва вокруг определенного территориаль­
рестроечной РСФСР. В нынешней очень
ного ядра (ядер). Безусловным же ре­
сильно изменившейся экономической,
этнополитической и социальной обста­ зультатом реализации такого сценария,
новке такие предложения могут рассмат­ помимо возникновения множества очагов
этнических конфликтов, станет террито­
риальное «усыхание» и практически
10 Например: Я. Корнай. Путь к свободной
разделение России на европейскую и
экономике. М., Экономика, 1990. Р. Кравчик
Распад и возрож дение польской экономики*
азиатскую, поскольку их будет соеди­
М., Новости, 1991. А. Бхадури, К. Ласки!
нять лишь полоска шириной в 30 км в
Ф. Левчик. Переход от командной к ры ­
Оренбургской области.
ночной системе: что не получилось и что т е ­

России

перь делать? Вена. Венский институт Срав­
нительны х
экономических
исследовании,
1993.

(чч.

F-ni).

МИР1993ВСКИЙ' 0 судьбах России-

Таким образом, от варианта унитарно­
го национального государства всего один
шаг до следующего, никем внутри стра­
ны явно не поддерживаемого, но -перио­
дически появляющегося в отечественной
и зарубежной печати дезинтеграционного варианта развития событий. По нему
существование единой Российской Феде­
рации прекращается в результате не
только ее разделения на европейскую и
азиатскую Россию; но и выделения в са­
мостоятельные государства ряда сущест­
вующих республик (Татарстана, Башкор­
тостана, Саха-Якутии, Тувы и др.) и
крупных межрегиональных образований
(Сибирской, Уральской, Дальневосточ­
ной, Горской и др. республик). В этом
случае останется лишь надежда на после­
дующую реинтеграцию России как сою­
за новых регионов.
С нашей точки зрения, наибольшего
внимания заслуживает последний вари­
ант, в обобщенном виде предусматрива­
ющий «земельный передел» России на
10—50 регионов с «республиканским»
статусом 12 и создание Федерации рус­
ских земель совместно с не входящими
в земли 21 национальной республикой.
К сожалению, и этому варианту свойст­
венны общие недостатки: декларатив­
ность, полная неясность в отношении не
только методов достижения и самой осу­
ществимости предлагаемого политико-ад­
министративного устройства страны, но
даже преимуществ и недостатков пред­
лагаемой территориальной организации,
ее сочетаемости с формой государствен­
ной власти и методами управления.
Суть проблемы заключается не столь­
ко в политико-административном оформ­
лении государственного устройства Рос­
сии, а в содержательном ее наполнении,
вероятности осуществления и успешно­
сти сосуществования государств и наций,
функционирования экономики и общест­
ва в рамках каждого из этих вариантов.
В основу выбора оптимальной модели
должны быть положены определенные
приоритеты, которые на этапе кризисно­
го развития общества представляют со­
бой сочетание географических, экономи­
ческих и культурно-исторических прин­
ципов, объединенных общей идеей. Как
точно отмечает Г. Явлинский, Россия
представляет собой грандиозный конгло­
мерат разнородных регионов 13, объеди­
нить которые можно лишь в результате
согласования интересов центра, регио­
нов и населения.

Основа государства — в общности
интересов
Исторический опыт периодического
распада и собирания России (последний
12 Г. Попов. Что дальш е? Заметки по те к у ­
щ ему моменту. И звестия, 3.10.1991.
13 Г. А. Явлинский. Уроки экономической
реформы . Октябрь, 1994, № № 9 —10.

раз — в послереволюционный период)
свидетельствует о том, что целостность
этого государства традиционно обеспечи­
валась наличием воинствующей идеоло­
гии (великорусской, религиозно-монар­
хической, коммунистической), реальной
или гипотетической внешней угрозы,
сильного аппарата принуждения и огра­
ничения политических свобод. Соответ­
ственно и методы проведения региональ­
ной политики были преимущественно на­
сильственными, зачастую противореча­
щими интересам регионов. Центральные
власти имели законодательную возмож­
ность вмешиваться в действия, находя­
щиеся в компетенции всех уровней ре­
гионального управления и местного са­
моуправления, дублировать их функции.
Сейчас идет интенсивное разрушение
искусной системы принудительной зави­
симости российских регионов от центра,
основанной на государственной собствен­
ности, вертикальной системе управления
и контроля за всеми сферами обществен­
ной жизни в регионах и, наконец, на
фактическом ограблении всех регионов
в интересах центра при помощи конфис­
кационной бюджетной системы с после­
дующим
бессистемным
распределе­
нием финансовых и материальных ре­
сурсов между регионами. Федеративный
договор и новая Конституция, а также
череда эксклюзивных законодательных
актов и полутайных договоренностей о
взаимоотношениях федеральных и реги­
ональных властей, число которых пере­
валило за полсотни, лишь подтверждают
отсутствие у теперешнего реформатор­
ского центра региональной политики,
адекватной изменившейся ситуации, не­
умение и нежелание «встроить» интере­
сы регионов в общегосударственные. Вы­
явилась
органическая
неспособность
идеологии реформаторства «сверху» к
учету местных интересов. Существую­
щий центр постепенно утрачивает конт­
роль над ситуацией, консолидирующий
фактор в виде традиционной «внешней
угрозы» отсутствует, армия деморализо­
вана. Действующие тенденции региона­
лизации в сочетании с ослаблением цент­
ральной власти ставят под вопрос осу­
ществимость дальнейшей эволюции фе­
дерализма, направляемой «сверху». Все
это наглядно подтвердила война в Чечне.
Ослаблению центральной власти про­
тивостоит усиливающаяся тенденция са­
моорганизации общества, которая уже
выводит на политическую арену новые
движущие силы его развития в лице ре­
гиональных властей. Несмотря на все
различия местных условий, поиск каж­
дым регионом своего пути приводит к
нахождению целого спектра сходных или
взаимных интересов и выводит на необ­
ходимость выработки модели совместно­
го поведения. Наиболее реальной осно­
вой для совместных действий регионов
пока, остается общность их экономичес­
ких требований к центру.
Прежде всего это требование «спра­

ведливого» подхода ко всем регионам в
экономической, главным образом финан­
совой, сфере, учитывающего особенности
хозяйства территории. Это касается в
первую очередь возможности самостоя­
тельного обеспечения сбалансированно­
сти местного бюджета и регулирования
налогообложения.
Вторая группа требований связана со
стремлением к праву обладания собст­
венностью на природные ресурсы, име­
ющиеся на территории, землю и ма­
териальные объекты. К этой же группе
требований относится и получение прав
по самостоятельной разработке компен­
сационного механизма за использование
территории региона в общегосударствен­
ных и межрегиональных целях (трубо­
проводы, военные базы и т. п.).
Третья группа экономических требо­
ваний касается предоставления возмож­
ности более свободного выхода предпри­
ятий региона на внешний рынок, либе­
рализации внешнеэкономических связей,
особенно в части продажи сырья и про­
дукции оборонной промышленности, соз­
дания общеэкономических условий для
инвестиционной деятельности.
Наиболее трудной задачей руководст­
ва регионов при формулировании общих
интересов является совмещение полити­
чески необходимой для населения собст­
венного региона, компромиссной для
других регионов и исторически верной
для государства в целом линии поведе­
ния. Исходя из сделанного нами пози­
тивного выбора в пользу смешанной эко­
номики, российской демократии и феде­
рализма как территориальной формы его
воплощения, главный тезис новых от­
ношений центра и регионов состоит в
том, что интересы нового государства
должны складываться из интересов ре­
гионов, а те, в свою очередь,— из инте­
ресов проживающего в них населения. В
то же время важно не перейти ту грань,
за которой общность интересов населе­
ния региона переходит в замкнутость,
регионализм.
Оценивая возможности создания новой
демократической федеративной России
(«сверху», «снизу» или при их сочета­
нии), можно достаточно уверенно утверж­
дать маловероятность реализации в обо­
зримом будущем первого варианта. Не­
смотря на ностальгию по «твердой ру­
ке» у представителей старших поколе­
ний и мечты радикалов, идея насильст­
венного «облагодетельствования» наро­
да властью вряд ли сможет вновь полу­
чить поддержку широких слоев населе­
ния без подкрепления ее существенным
улучшением их материального положе­
ния.
Развитие политической и социальноэкономической ситуации в России позво­
ляет предположить, что не столь уж не­
вероятно, когда в конце концов осозна­
ние общности интересов и их противо­
речие с интересами центра может приве­

сти к конкретным действиям со стороны
регионов по «воссозданию отечества».
Это может быть и вполне демократичес­
кий процесс, когда сначала выборные
представители органов местного самоуп­
равления, а далее — регионов могут до­
говориться между собой о добровольном
делегировании части функций управле­
ния и координации совместной деятель­
ности вновь создаваемому либо сущест­
вующему, но коренным образом транс­
формируемому центральному органу. Не­
удивительно, что нынешние федераль­
ные власти панически боятся любых при­
знаков создания государства «снизу».
В сегодняшней ситуации, чтобы не по­
терять Россию как целостное государст­
во и в то же время не допустить ее эво­
люции в сторону тоталитаризма, наибо­
лее верным представляется вариант ре­
формирования государства как встреч­
ного процесса: «снизу», путем «новой
интеграции» на основе представительной
демократии, и координации «сверху», по­
средством проводимой центром активной
интеграционной региональной политики.
Возможности центра проводить дейст­
венную региональную политику теперь
будут зависеть не столько от имеющих­
ся в руках правительства рычагов влас­
ти, сколько от степени готовности цент­
ра и регионов идти на взаимный компро­
мисс интересов в процессе новой интег­
рации. Новая региональная политика в
России должна стать «улицей со встреч­
ным движением» в построении новой
Федерации.
Реинтеграция России на принципах но­
вого федерализма, по нашему убежде­
нию, позволит возродить государство,
обеспечить эффективную экономику и
демократию, соблюдение прав человека
и культурное развитие народов, преодо­
леть тот духовный и культурный кризис,
который охватил наше общество. Глав­
ными особенностями новой политико-ад­
министративной структуры российского
государства должно стать сочетание уп­
равляемости государства на принципах
нового федерализма с интеграцией реги­
онов на основе общности их интересов.
Поскольку Россия не является tabula
rasa и уже имеет легитимные федераль­
ные органы управления, то процесс обре­
тения нового государства не должен про­
текать без их участия, а тем более в фор­
ме конфронтации центра и регионов. В
этих условиях центр должен предложить
регионам свою концепцию территориаль­
ного переустройства России.

Проблемы

реинтеграции

Новая территориальная организация
России должна базироваться на объек­
тивном политико-экономическом фунда­
менте — новой системе земель и окру­
гов как добровольных объединений су­
ществующих субъектов федерации и,

возможно, в перспективе, регионов дру­
гих стран СНГ. Объединительную линию
действий можно строить на основании
по меньшей мере следующих мотивов:
— общности интересов людей в соз­
дании нормальных условий жизнедея­
тельности независимо от места прожива­
ния;
— общности интересов регионов в со­
хранении и развитии взаимосвязанной
рыночной экономики;
— осознания гибельности последст­
вий распада России в международном
плане.
По нашему мнению, новые земли долж­
ны объединяться вокруг интеграционных
центров (регионов — ядер интеграции)
с тесными хозяйственными связями меж­
ду регионами, имеющими взаимодопол­
няющие экономические предпосылки,
наиболее комплексную структуру эконо­
мики, выраженную внутрироссийскую
специализацию и внешнеэкономическую
ориентацию, развитую транспортную и
информационную инфраструктуру. Все
эти признаки должны создать в каждой
земле потенциал социально-экономичес­
кой стабильности и поступательного эко­
номического развития.
Уже на современном этапе не только
выделились регионы, претендующие по
тем или иным критериям на роль лиде­
ров интеграционных процессов, но меж­
ду ними появилось определенное сопер­
ничество в борьбе за первенство.

вающей промышленности. В еевропейской
части страны это Москва, Московская
область и Санкт-Петербург, Нижегород­
ская, Самарская, Ростовская области и
Татарстан; на Урале — Свердловская,
Челябинская и Пермская области, Баш­
кортостан и Удмуртия; в Сибири — Но­
восибирская и Иркутская области; на
Дальнем Востоке — Хабаровский край.
Кроме них, уже сейчас выделились реги­
оны — этнополитические интеграторы
(тот же Татарстан и до последнего вре­
мени Чечня).
Остальные регионы можно разделить
на сателлиты ведущих центров интегра­
ции; отдельные самодостаточные регио­
ны, возглавляемые крупными центрами;
группы регионов со сходными сочетани­
ем факторов производства и экономиче­
ской структурой (типа Черноземья), яв­
но не тяготеющие ни к одному из регио­
нов-интеграторов .
«Аутсайдерами» процесса межрегио­
нальной интеграции в этом случае по­
тенциально могут являться минераль­
но-сырьевые регионы Севера, Сибири и
Дальнего Востока. Отдельные же изоли­
рованные сельскохозяйственные регио­
ны или имеющие сбалансированную
структуру хозяйства, типа Кировской,
Курганской, Оренбургской, Амурской
областей, пснвидимому, будут не склон­
ны «делиться» своим относительным
благополучием и спешить с вхождени­
ем в состав макрорегионов.

При транспортно-географическом кри­
терии выделения центров интеграции в
наибольшей степени учитывается прин­
цип открытости экономики, вовлечение
ее в мирохозяйственные связи. Типичный
пример — Китай, вся экономика которо­
го «начинается» с приморских регионов.
Ядрами кристаллизации в этом случае
становятся
экспортно-ориентированные
регионы, обладающие крупными транс­
портными терминалами, развитой инф­
раструктурой, включенные в междуна­
родные транспортные системы, на терри­
тории которых формируются центры
международной и межрегиональной де­
ловой активности. На роль такого рода
регионов-интеграторов могут претендо­
вать уже созданные и потенциально воз­
можные свободные экономические зоны
России: Ленинградская область и СанктПетербург, Ростовская, Астраханская,
Читинская, Амурская области, Примор­
ский, Хабаровский, Алтайский, Красно­
дарский края.

Политико-экономический
механизм
интеграции должен быть направлен на
преодоление существующих межрегио­
нальных противоречий и препятствий но­
вой интеграции. Скорее всего в каждой
земле он будет несколько различным, но
в то же время и иметь некоторые общие
черты, закономерности и тенденции в
экономике, политике, управлении, нор­
мотворчестве.

Территориальные особенности нашей
страны в данном случае таковы, что та­
кая интеграция будет неполной: она бу­
дет отвечать экономическим интересам
преимущественно приграничных и при­
портовых регионов (которые тем не ме­
нее все больше начинают претендовать
на роль лидеров рыночных преобразова­
ний). Поэтому в процессе реинтеграции
ведущую роль должны играть «внутрен­
ние интеграторы» — регионы обрабаты­

В экономической области целью реин­
теграции регионов в крупные земли яв­
ляются усиление экономической мощи и
обеспечение
финансово-экономической
самостоятельности новых земель. Глав­
ными элементами реинтеграции в финан­
сово-экономической сфере являются, по
нашему мнению, создание (объединение,
укрупнение) конкурентоспособных меж­
региональных финансово-экономических
институтов (банков, бирж, так называе­
мых «финансово-промышленных групп»),
привязка к земельной структуре системы
филиалов Центрального банка России и
других государственных финансовых ин­
ститутов. Особую роль в экономической
реинтеграции регионов должны сыграть
совместные межрегиональные экономи­
ческие программы, направленные на рас­
ширение кооперации и внутриземельных
связей предприятий и фирм, определение
места каждого региона или его части во
внутриземельном разделении труда, соз­
дание современной совместной транс­
портной и информационной инфраструк­

туры, жилищного строительства, способ­
ствующего увеличению мобильности ра­
бочей силы.
Стержнем общественно-политической
реинтеграции должны стать федералист­
ски ориентированные общественные дви­
жения и партии, а также региональные
средства массовой информации, доказы­
вающие преимущества межрегиональной
земельной интеграции для населения,
властей и России в целом. Надо доказы­
вать, что граждане от этого ничего не
потеряют, но появится более свободный
выбор мест работы и жительства, расши­
рятся возможности удовлетворения пот­
ребностей в получении образования, ле­
чения и отдыха в границах единых зе­
мель. Особое внимание следует уделить
пропаганде защиты обеспечения прав че­
ловека и предоставления местной (внутриземельной)
национально-культурной
автономии компактно проживающим эт­
ническим группам населения разделен­
ных до этого административными грани­
цами регионов.
Наиболее трудной задачей в интегра­
ционном процессе будет, по-видимому,
достижение согласования интересов ре­
гиональных элит, прежде всего «регио­
нальных хозяев» — глав администра­
ций краев и областей и президентов рес­
публик, а также законодательных орга­
нов власти. Помимо практики принятия
коллегиальных решений по типу ниже­
городского Координационного совета,
здесь важную роль должно сыграть со­
четание тактики индивидуального подхо­
да к каждому руководителю со стороны
федеральных властей, не ущемляющего
его личные интересы, с общественным
давлением «снизу».
Следующий необходимый момент во
внутриземельном интеграционном про­
цессе — унификация местной информа­
ционной и нормативной базы с конечным
выходом на разработку единой земель­
ной Конституции, в которой должны
быть обязательно закреплены некото­
рые «федералистские принципы», важ­
нейшим из которых является запреще­
ние нелегитимного выхода из Федера­
ции.
Организация внутреннего устройства
российских земель и округов также за­
служивает особого рассмотрения. На
внутриземельном уровне следует прове­
сти по возможности единообразную по
принципам административную реформу
сродни той, которая была проведена в
7 0 —80-е гг. в ряде европейских стран.
Суть ее для России может состоять в
следующем:
— существующие органы управления
регионов («субъектов федерации»), вхо­
дящих в земли, ликвидируются, кроме
территорий федерального управления и
резерваций;
— новая система управления террито­

рией должна состоять из региональных
органов власти крупных городов с зона­
ми их тяготения (в радиусе от 40 до 80
км) — муниципалитетов, а также орга­
нов управления уездами (в националь­
ных районах они могут иметь другие на­
звания) — территориями с преимущест­
венно сельским населением во главе с
небольшими (до 100 тыс. жителей) го­
родами;
— отдельно выделяются и управляют­
ся заповедные регионы и города, имею­
щие особую историческую и культурную
ценность (исторические, центры отправ­
ления религиозных культов и т. п.).
Включение значительной части сельско­
го населения в состав муниципалитетов
крупных городов с многонациональным
составом населения будет препятствовать
инициированию национального сепара­
тизма. В то же время полностью сохра­
няется возможность развития националь­
ной культуры, языка и образования в
рамках тех же муниципалитетов (как
территорий) и уездов без переноса наци­
онального фактора в сферу политики.

Этапы российского обновления
Представляется необходимым и реаль­
но осуществимым следующий 15—20летний поэтапный процесс федерализа­
ции в России.
В ближайшее время при существую­
щем руководстве страной, организации
власти и отсутствии региональной поли­
тики мы не видим реальной возможно­
сти выхода из «тупика федерализации».
Самое ценное, что могли бы сделать
федеральные власти в этот период,— это
недопущение перерастания конфликта с
Чечней в гражданскую войну и восста­
новление Республики немцев Поволжья.
Желательно, чтобы центр не делал «рез­
ких движений», которые могут оттолк­
нуть отдельные субъекты федерации, и
законодательно не «отпускал от себя»
регионы (как в -случае с Татарстаном и
Башкортостаном, которые, по-видимому,
без применения «чеченского метода»
уже не вернуть в прежнее подчинение
центру).
Со стороны центра должно быть обес­
печено равное и объективное отношение
ко всем субъектам федерации. Для этого
государственная региональная политика
должна сосредоточиться в следующих
сферах:
— сохранение государственного меха­
низма межрегионального перераспреде­
ления финансовых ресурсов, совершен­
ствование бюджетной и налоговой си­
стем;
— создание системы законодательст­
ва, благоприятствующей инвестированию
в приоритетные отрасли и регионы;
— осуществление
государственной
программы разработки региональных ин­

вестиционных проектов для всех регио­
нов и крупных городов России;
— поддержка межрегиональных ассо­
циаций экономического взаимодействия
и других форм сотрудничества регионов.
В случае поддержки центром интегра­
ционной региональной политики на пери­
од после выборов 1995— 1996 гг. можно
предложить следующий сценарий про­
цесса федерализации.
На подготовительном этапе региональ­
ная политика центра заключается в при­
нятии мер по дальнейшей стабилизации
распада и восстановлению справедливос­
ти по отношению к ущемленным в пра­
вах субъектам федерации. В этот пери­
од позитивная роль центра должна за­
ключаться в законодательном решении
проблемы равного статуса всех 89 субъ­
ектов федерации, предоставлении им воз­
можности налаживать разнообразные ин­
теграционные связи.
Одновременно в регионах, претенду­
ющих на роль лидеров, должны быть ре­
шены базовые, наиболее актуальные
внутрирегиональные задачи, общие для
всех или большинства регионов, и созда­
ны объективные внутренние предпосыл­
ки для последующего выполнения интег­
рирующей роли.
Следующий этап предусматривает ук­
репление межрегиональных альянсов во
главе с регионами — «ядрами интегра­
ции», которые становятся центрами по­
зитивного управления, основанного на об­
щих ценностных установках входящих в
альянсы регионов.
В каждом из таких альянсов создает­
ся «единое рыночное пространство» пу­
тем интенсификации горизонтальных ма­
териальных, финансовых и информаци­
онных связей. Для предотвращения воз­
можного обострения конкуренции меж­
ду отдельными регионами за лидерство
внутри таких союзов необходимо нахож­
дение регионов — «точек равновесия» ин­
тересов лидирующих регионов. Это вы­
ход, апробированный, например, в Ф РГ
при выборе новой столицы. Не исклю­
чается и возможность слияния отдель­
ных регионов путем проведения в них
референдумов.
Основная цель региональной политики
центра на третьем этапе—развитие пря­
мых и обратных связей с регионами или
межрегиональными группировками пу­
тем создания механизма влияния регио­
нов на выработку решений по экономи­
ческим вопросам, контроль за соблюде­
нием прав наций и личности, права част­
ной собственности.
Активная
региональная
политика
центра должна препятствовать распаду
России на несколько региональных полугосударств. Возникновение такой угро­
зы в какой-то момент федерализации
страны, по-видимому, как показывает ис­
тория, неизбежно (гражданская война в

США, война с Зондербундом в Швейца­
рии). Упреждающая политика центра
призвана обеспечить взаимопонимание и
сотрудничество с возникающими суб­
центрами власти в межрегиональных тер­
риториальных образованиях. Например,
это может иметь форму коллегиального
предварительного обсуждения и приня­
тия важнейших законодательных актов.
При благоприятном исходе событий —
внесение поправок в Конституцию, каса­
ющихся укрупнения субъектов федера­
ции, и новые выборы.
К началу третьего этапа должна быть
выработана государственная идея, со­
звучная нравственным канонам всех на­
родов России и общим культурным тра­
дициям всех наций. Скорее всего это
будет идея справедливости, обществен­
ного согласия и благополучия граждан.
Основным условием реализации этого
этапа является полная самостоятельность
в национальножультурной сфере любых
территориально или компактно прожи­
вающих этнических групп.
Главное внимание центра должно быть
уделено региональной социальной поли­
тике, обеспечению прав человека, его
безопасности, развитию личности на ос­
нове нравственного, духовного возрожде­
ния.
Последний этап заключается в прак­
тической реализации предлагаемой кон­
цепции «новой федерализации» через
конституционное объединение межрегио­
нальных альянсов. Переход к этому эта­
пу жестко обусловлен организацией «сни­
зу», из регионов, массовых общественнополитических движений федералистской
направленности, возглавляемых сильны­
ми лидерами, которые наконец-то смо­
гут, опираясь на доказательные успехи
в своих регионах, конкурировать в изби­
рательной борьбе за высшие государст­
венные посты (как, например, в США).
Завершающий шаг этого этапа — со­
зыв Учредительного собрания, создание
новых органов центральной власти (двух­
палатного собрания, региональная пала­
та которого будет состоять из членов ре­
гиональных правительств) и принятие
новой Конституции, провозглашающей
создание Российской Федерации как доб­
ровольного объединения крупных земель.
Некоторые национальные регионы, воз­
можно, наряду с отдельными республи­
ками бывшего СССР будут иметь кон­
федеративные отношения с новой Рос­
сией.
Вряд ли это будет республиканская
демократия западного образца, скорее —
плюралистическое
демократизирован­
ное общество. При условии выхода на
политическую арену сильного лидера ве­
роятен вариант президентской республи­
ки или даже конституционной монархии.
По своей сути процесс обретения Рос­
сией облика федерации крупных регио­
нов находится в русле мировой эволюции
государственного устройства демократа-

ческих стран. Он подобен западноевро­
пейской «Европе регионов», но в отли­
чие от нее все же будет иметь достаточ­
но выраженное доминирующее ядро в
виде русских областей европейской Рос­
сии и в силу обширности территории—
несколько русских региональных (Урал,
Юг, Сибирь, Дальний Восток) и нацио­
нальных концентров (Поволжье, Север­
ный Кавказ).

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
С распадом СССР миновал период
глобального политического и военного
противоборства
межгосударственных
группировок, который можно без пре­
увеличения назвать «Второй столетней
войной». В качестве основного препятст­
вия на пути мирного прогресса человече­
ства выдвинулись региональные конф­
ликты как крайние проявления глубин­
ных процессов территориального переструктурирования общества.
Государственное единство России при
всем этническом, экономическом, поли­
тическом многообразии общества являет­
ся необходимым условием для ответа на
стоящий перед страной исторический
вызов — вероятности
ее
физического
выживания.
Возможно, что как государство с при­
знаваемым
большинством
населения
центром Россия имеет последнюю исто­
рическую возможность для «обустройст­

ва» экономики, общества и государства,
шанс осуществить которую будет предо­
ставлен новой государственной власти
через один-два года. Если и эта попыт­
ка закончится неудачей, дальнейшее ос­
лабление России вплоть до ее дезинтег­
рации, сопровождающейся межнацио­
нальными
конфликтами, локальными
войнами, скрытой и открытой борьбой
за власть как в центре, так и в регионах,
представляется весьма вероятным.
В то же время власти, действительно
озабоченные будущим страны и осозна­
ющие, что путь нового федерализма как
путь согласия является наименее конф­
ликтным в сложившейся ситуации, могут
направить процесс регионализации в по­
зитивное русло, войдя в историю «спа­
сителями отечества» и «отцами-основателями» подлинно демократической но­
вой России.
В данной работе был рассмотрен пре­
имущественно лишь один из аспектов го­
сударственного строительства России —
территориальный,
или региональный.
При этом полученные выводы и предло­
жения не следует рассматривать как
призыв к немедленному искусственному
переделу России. Хотелось лишь пока­
зать необходимость и возможность воз­
действия на ключевой, с нашей точки
зрения, процесс регионализации России,
который определяет политическую, эко­
номическую и социальную жизнь страны
и игнорировать который было бы по
меньшей мере невежественно.

Литературная критика

Бенедикт

САРНОВ

В е л и ч и е
и
п а Д е н и е
«м о в и 3 м а »
...Она пришла в неописуемый восторг и
даже захлопала в ладоши, узнав , что я
являюсь основателем, новейшей
литературной школы м о в и с т о в, от
французского слова mauvais — плохой,—
суть которой заключается в том, что, так
как в настоящее время все пишут очень
хорошо, то нужно писать плохо, как можно
хуже ...
В а л е н т и н К а т а е в . Святой колодец

1
Сперва это была шутка. Непритязательная, ни к чему не обязывающая свет­
ская болтовня:
— Вообразите, я об этом до сих пор ничего не слышала,—
в отчаянии воскликнула она,— наш Техас в этом отношении та­
кая жуткая провинция! Мы обо всем узнаем последними! Но вы
действительно умеете писать хуже всех?
— Почти. Хуже меня пишет только один человек в мире,
это мой друг, великий Анатолий Гладилин, мовист номер один...
Посмеявшись над удивительной доверчивостью американской любительницы
новейших литературных течений, а заодно над мнимым величием Анатолия Гла­
дилина, мы готовы были уже навсегда забыть о «мовизме». Но в следующей
своей книге — «Траве забвенья» — Катаев неожиданно нам снова о нем напомнил:
...У меня сложилось впечатление, что подобного рода «флоберизм», и до сих пор еще весьма модный среди некоторых пи­
сателей, глубоко убежденных, что есть какое-то особенное писа­
тельское мастерство, родственное мастерству — скажем — шли­
фовальщика или чеканщика, способное превратить ремесленни­
ка в подлинного художника,— ни в какой мере не был свойствен
Бунину, хотя он иногда и сам говорил о «шлифовке», «чекан­
ке» и прочем вздоре, который сейчас, в эпоху мовизма, вызы­
вает у меня только улыбку...
Если это шутка, то следует признать, что она несколько затянулась.
Но вот новая вещь Катаева — «Кубик», и в ней мы снова встречаемся с
рассуждениями о «мовизме». Рассуждениями на этот раз уже отнюдь не юмо­
ристического свойства:
...Для меня главное — это найти звук,— однажды сказал
Учитель,— как только я его нашел, все остальное дается само
собой. Я уже знаю, что дело кончено. Но я никогда не пишу
того, что мне хочется, и так, как мне хочется. Не смею. Мне
Ж урнальный вариант. Полностью эта статья, написанная в 1978 году, п ечатает­
ся в книге Б. Сарнова «Если бы Пушкин жил в наш е время....», которая выходит в
и зд ательстве «Ф олио» (Харьков).

хочется писать без всякой формы, не согласуясь ни с какими
литературными приемами.
«Учитель» — это, разумеется, Бунин. Речь идет все о том же: об отношении
Бунина к так называемому «флоберизму», к «шлифовке» и «чеканке», к пресло­
вутому литературному мастерству. Выясняется, что отношение это было отнюдь
не однозначным. Оно включало в себя одновременно и притяжение и отталкива­
ние. Любовь и ненависть.
Констатацией этого противоречия Катаев не ограничивается. Он пытается
его понять:
«Не смею»,— имел мужество признаться Учитель. Это
надо заметить. Он не смел, а я смею! Но точно ли я смею? Боль­
шой вопрос. Скорее — хочу сметь. Вернее всего, я просто при­
творяюсь, что смею. Делаю вид, что пишу именно то, что мне
хочется, и так, как мне хочется. А на самом деле... А на са­
мом-то деле?.. Не уверен, не убежден. Вот В. Розанов — тот
действительно смел и писал так, как ему хотелось, не кривя
душой, не согласуясь ни с какими литературными приемами.
Г1о-видимому, литературный прием, заключающийся в полном
отрицании литературного приема, это и есть мовизм...
Шутка окончательно перестала быть шуткой. Слово обрело новый смысл.
Впервые Катаев прямо и недвусмысленно дал нам понять, что относится к
введенному им термину и к тому, что за этим термином стоит, более чем серьезно.
Имя Розанова многое тут объясняет.
Решив впервые объединить свои разрозненные записи, заметки, мысли, на­
блюдения и издать их отдельной книгой, В. В. Розанов снабдил их таким пре­
дисловием:
Шумит ветер в полночь и несет листы... Так и жизнь в бы­
стротечном времени срывает с души нашей восклицания, вздохи,
полу-мысли, полу-чувства... Которые, будучи звуковыми обрыв­
ками, имеют ту значительность, что «сошли» прямо с души, без
переработки, без цели, без пред намеренья,— без всего посто­
роннего... Просто — «душа живет»... т. е. «жила», «дохнула»...
С давнего времени мне эти «нечаянные восклицания» почему-то
нравились. Собственно, они текут в нас непрерывно, но их не
успеваешь (нет бумаги под рукой) заносить,— и они умирают.
Потом ни за что не припомнишь. Однако кое-что я успевал зано­
сить на бумагу. Записанное все накапливалось. И вот я решил
эти опавшие листья собрать.
Зачем? Кому нужно?
Просто — мне нужно. Ах, добрый читатель, я уже давно
пишу «без читателя»,— просто потому, что н р а в и т с я . Как
«без читателя» и издаю... Просто так нравится. И не буду ни
плакать, ни сердиться, если читатель, ошибкой купивший книгу,
бросит ее в корзину...
Ну, читатель, не церемонюсь я с тобой,— можешь и ты не
церемониться со мной:
— К черту...
— К черту...
С читателем гораздо скучнее, чем одному..;
( «У е д и н е н н о е »)
Это своеобразное отношение к читателю отличает В. Розанова едва ли не
от всех писателей, когда-либо бравшихся за перо.
Интересно, что сам Розанов осознавал эту свою особенность не как досто­
инство и не как порок, а просто как данность, как врожденно присущее ему свой­
ство души:
...Совершенно не заметили, что есть нового в «Уединен­
ном». Сравнивали с «Исповедью» Руссо, тогда как я прежде
всего не исповедуюсь.
Новое — т о н, опять — манускриптов, «до Гутенберга»,
для себя. Ведь в средних веках не писали для публики, потому
что прежде всего не издавали... После изобретения книгопеча­
тания вообще никто не умел и не был в силах преодолеть Гу­
тенберга...
Моя почти таинственная действительная уединенность
смогла это. Страхов мне говорил: «Представляйте всегда ч ит а т е л я и пишите, чтобы ему было совершенно я с н о » . Но
сколько я ни усиливался представлять читателя, никогда не мог
его вообразить. Ни одно читательское лицо мне не вообража­
лось, ни один оценивающий ум не вырисовывался. И я всегда
писал о д и н , в сущности — для себя...

Таким образом, «рукописность» души, врожденнная и не­
одолимая, отнюдь не своевольная и не приобретенная, и дала
мне т о н «Уединенного», я думаю, совершенно новый за все
века книгопечатания.
(«Опавшие листья»)
После «Уединенного» окончательно утвердилось мнение, что Розанов — че­
ловек без «бога в душе», человек, для которого нет ничего святого.
Сам Розанов этой всеобщей уверенности не опровергал.
«Со времени «Уединенного»,— меланхолически замечает он в «Опавших ли­
стьях»,— окончательно утвердилась мысль в печати, что я — Передонов или —
Смердяков. Мерси!»
Быть до такой степени равнодушным к т а к о м у отзыву можно, либо беско­
нечно презирая все и вся (то есть действительно ощущая себя Передоновым и
Смердяковым), либо т о ч н о з н а я : «Пусть себе заблуждаются! Мне-то ведь
лучше, чем кому-либо, известно, что я — не Передонов и не Смердяков!»
Но Розанов ничуть не задет этим всеобщим мнением о себе совсем по дру­
гой причине. Его «позицию» можно сформулировать так:
— Передонов?.. Смердяков?.. А хоть бы и так... Какое это имеет значение?
Ведь это же Я...
Единственный смысл своей жизни, единственную цель бытия Розанов видит
в том, чтобы прислушиваться к тому «неумолчному шуму», который идет в его
душе. «Душа дохнула» — это для него высшая, всепоглощающая, единственная
ценность. Что именно она при этом «выдохнула», как проявила себя, иначе гово­
ря, к а к о в а эта душа,— все это совершенно несущественно. Важно, что это —
Е Г О душа! А до остального ему нет дела.
Как написал один забытый поэт:
Я судьбу мою горькую , мрачную
Ни на что не ж елаю менять:
Начал я мою ж изнь неудачную ,—
Я ж е буду ее и кончать!
Больш е Бога. Героя и Гения
Обожаю себя самого,
И святей моего преклонения
Нет на наш ей зем ле ничего.
Неудачи мои и пороки.
И немытый, в расчесах, ж ивот,
И бездарн ы х стихов моих строки,
И одежды занош енный пот —
Я люблю бесконечно, безмерно,
Больше всяких чудес бытия,
Потому что я знаю наверно.
Что я — это — я!

Стихотворение это принадлежит Александру Тинякову и взято из его «Тре­
тьей книги стихов», вышедшей в 1925 году в Ленинграде. (На титульном листе
значится: «Издание автора».)
В «Опавших листьях» Розанова есть запись, поражающая почти буквальным
совпадением с процитированным стихотворением Тинякова:
На мне и грязь хороша, потому что это — Я.
Впрочем, будем справедливы к'Розанову. Есть нечто, существенно отличаю­
щее его от лирического героя Тинякова. Тот плюет на мораль, дабы ублажить
свою плоть. Розанов тоже плюет на мораль. Но исключительно ради того, чтобы
ублажить д у ш у :
Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали. Миллион
лет прошло, пока моя душа выпущена была погулять на белый
свет; и вдруг бы я ей сказал: ты, душенька, не забывайся и гу­
ляй «по морали».
Нет, я ей скажу: гуляй, душенька, гуляй, славненькая,
гуляй, добренькая, гуляй, как сама знаешь...
(«Уединенное»)
Лирический герой Тинякова готов семь раз на день продавать душу дьяволу,
только бы удовлетворить самые примитивные потребности своего бренного тела:
В свои лиш ь мускулы я верую
И знаю : сладостно пож рать!
На все, что за телесной сферою ,
Мне соверш енно наплевать.

Розанова превыше всего заботит как раз то, что лежит «за телесной сфе­
рою». Смысл жизни для него состоит в том, чтобы утолять с а м у ю н а с у щ н у ю ,
с а м у ю н е о д о л и м у ю п о т р е б н о с т ь д у ш и , проявляющуюся в поисти­
не маниакальной жажде самовыражения:
Тут, в конце концов, та тайна (граничащая с безумием),
что я сам с собою говорю: настолько постоянно и внимательно
и с т р а с т н о , что вообще кроме этого ничего не слышу.

«Вихрь вокруг», д ы м и т измени и около меня,— и ничего не
-видно, никто не видит меня, «мы с миром не знакомы». В са­
мом деле дымящаяся головешка (часто в детстве вытаскивал
из печи) — похожа на меня: ее совсем не видно, не видно щип­
цов, которыми ее держишь.
И Господь держит меня щипцами. «Господь надымил
мною в мире».
Может быть...
(« О п а в ш и е л и с т ь я » )

Невольный уничижительный смысл, содержащийся в этом образе («Господь
надымил мною...»), неощутим, потому что для Розанова в нем нет и тени уничи­
жения. Он искренно уверен, что быть «головешкой» ничуть не хуже, чем быть
«факелом». Вернее, даже не так. Мысль о том, что «лучше», а что «хуж е», про­
сто не приходит ему в голову, не умещается в его сознании, точно так же, как
в сознании Наташи Ростовой не может уместиться мысль, что люди н и ж е ан­
гелов. Помните, она высказала предположение, что люди были когда-то ангела­
ми, а потом, во второй своей жизни, стали людьми? Когда ей говорят, что эта
гипотеза предполагает какие-то грехи людей, за которые их поставили «ниже
ангелов», Наташа искренно изумлена. «Почему ниже? — негодует она.— Вот глу­
пости. Ничуть не ниже!»
Точно так же и Розанов был бы изумлен, если бы кто-нибудь сказал ему,
что быть «головешкой» н и ж е , чем быть «факелом». Почему ниже? Кто сказал?
Вот глупости! Ничуть не ниже. И не выше. И вообще все это неважно. Важно
совсем другое: реализовать себя, осуществить то, благодаря чему мое « Я » — это
именно МОЕ «Я », то есть конкретная, неповторимая личность. Как сказали бы
мы на сегодняшнем философском жаргоне, реализовать свою экзистенцию.
Свою экзистенцию Розанов осознал как неиссякающую, непреодолимую жаж­
ду самовыражения, самовыявления. Причем такого самовыявления, при котором
«меня не видно».
Перечитав старую свою статью о Леонтьеве, Розанов замечает:
Не нравится. В ней есть т а й н а я пошлость, заключаю­
щаяся в том, что, говоря о д р у г о м и притом л ю б и м о м
человеке, я должен был говорить о нем, не прибавляя «и себя».
А я прибавлял. Это так молодо, мелочно,— и говорит о нелюб­
ви моей к покойному, тогда как я его любил и люблю. Но —
как вдова, которая «все-таки посмотрелась в зеркало».
Боже, сохрани во мне это писательское целомудрие: не
смотреться в зеркало.
( « О п ав ш и е л и с т ь я » )

Розанов умел «не смотреться в зеркало», говоря не только о своих взаимо­
отношениях с другими, но даже рассказывая о своих взаимоотношениях а самим
собой.
Именно это умение Розанова и кажется Катаеву чем-то немыслимым, несбы­
точным, недостижимым.
И правильно кажется.
Вот максимально возможная для Катаева степень приближения к этому розановскому уменью:
...Розанов написал однажды и даже напечатал:
«С выпученными глазами и облизывающийся — вот я. Не­
красиво? Что делать».
Я так не умею, просто не могу. Не смею! По природе я ро­
бок, хотя и слыву нахалом. В глубине души я трус. Я еще, как
некогда сказал о себе Чехов, не выдавил из себя раба. Я даже
боюсь начальства. Недавно, уже дожив до седых волос, я испы­
тал ужас, когда на меня вдруг, совсем, впрочем, не грозно,
а так, слегка, поднял голос один крупный руководитель. Я по­
чувствовал головокружение, унизительную тошноту и, придя
домой, лег на постель, не снимая ботинок, в смертельной тоске,
в ужасе, вполне уверенный, что теперь уже «все кончено»...
Чувство, что меня только что выгнали из гимназии: сон, кото­
рый повторяется в моей жизни бесконечное число раз, как зер­
кало в зеркале — уходящий в вечность ряд уменьшающихся в
перспективе зеркал,— в одну и другую сторону,— в пропасть
прошлого и в пропасть будущего и мое опрокинутое, полуобмо­
рочное трусливое лицо, вернее — бесконечное число лиц и горя­
щих стеариновых свечей, и отчаяние, отчаяние...
Мне стыдно во всем этом признаваться, но что же делать,
дорогие мои, что же делать?..
(«К у б и к »)

12. «О ктябрь» № 3

Казалось бы, самообнажение это предельно. Но Катаев прав, честно преду­
преждая нас, что сравнение этого отрывка с приведенными им строчками Роза­
нова будет не в его пользу. Он не кокетничает и не жеманится, говоря: «Я так
не умею, просто не могу». Как Розанов, он действительно не умеет. Рисуя До­
вольно неприглядный свой портрет, он все-таки успевает при этом хоть одним
глазком «посмотреться в зеркало». Ему все-таки интересно, выглядит ли он при
этом достаточно респектабельно.
Розанов говорит: «Некрасиво? Что делать».
Он сознает свою непривлекательность и принимает ее как данность.
Катаев повторяет эту формулу Розанова почти дословно. Но какая огромная
дистанция в этом крохотном «почти».
Дело не только в том, что Розанов обращается к себе, и только к себе, а
Катаев прямо и недвусмысленно обращается к н а м : «Мне стыдно во всем этом
признаться, но что же делать, дорогие мои, что же делать?..»
В этом обращении — «дорогие мои» — не только признание того, что само­
разоблачение делается не «для себя», а «для нас», но и ощутимый оттенок само­
любования: вот, мол, какой я молодец, вот как я честен перед вами, вот как я к
себе беспощаден...
Все своеобразие розановского стиля именно в том, что он стремится выразить
свои «полумысли, получувства» именно в том необработанном виде, в каком они
ему впервые представились. Недаром он так часто и так упорно говорит о необ­
ходимости «подавить в себе писателя...» («Опавшие листья»).
Отсюда эта естественная торопливость слога, эти характерные розановские
сокращения: он никогда не назовет свою книгу ее полным именем — «Уединен­
ное», он обозначит ее название одной буквой «У ». Вместо того чтобы написать:
«Совершенно не заметили, что есть нового в «Уединенном». Сравнивали с «Ис­
поведью» Руссо...» — Розанов пишет: «Совершенно не заметили, что есть нового
в «У ». Сравнивали с «Испов.» Р.».
Таков стиль всех розановских записей — торопливый, спешащий, обрыви­
стый, изобилующий пропусками и сокращениями. Это — скоропись. Как было
сказано по другому поводу — «скоропись духа». Все здесь подчинено тому, чтобы
запись сохранила живое тепло пережитого, почувствованного. Отсюда же и эти
ремарки, сопровождающие каждую запись: «На улице», «З а нумизматикой», «На
Троицком мосту», «На обороте транспаранта», «Луга-Петерб., вагон», «На обо­
роте полученного письма», и пр., и т. п.
Таковы т е в н е ш н и е формы, в которых проявилась ненависть Розанова к
литературе, к «писательству», его маниакальное стремление писать только
«для себя».
Катаев с некоторых пор тоже очень охотно обнаруживает свою неприязнь
к профессиональному «писательству», к тщательной отделке, «обработке» своих
впечатлений. Он может вдруг оборвать себя на полуслове и неожиданно закон­
чить затянувшееся описание ироническим пассажем:
...Ну и так далее — как любил говорить председатель зем­
ного шара Велимир Хлебников, прочитав начало своей новой
поэмы и вдруг потеряв к ней всякий интерес...
Но это не столько результат подлинной неприязни к л и т е р а т у р е , сколь­
ко нарочитая демонстрация своего пренебрежительного к ней отношения. Тем
более что так внезапно прерванное описание само по себе выполнено на самом
высоком уровне безукоризненной бунинской пластики:
...Новороссийская степь, которую они видели в своих снах,
какого-то драгоценного, аметистового цвета, в лучах заходящего
солнца, и резко очерченные высокие глиняные обрывы, сотни
верст песчаных пляжей и отмелей, просвечивающихся сквозь
малахитовую воду, воображаемые виноградники, их античные
листы с бирюзовыми пятнами купороса,— все это превратилось
в низкую полосу черной земли, протянувшейся над невырази­
тельной морской водой, и бедный солнечный закат некрасивого,
небогатого, какого-то ветрено-красного, степного цвета над бес­
цветным небом...
Даже декларируя полное пренебрежение к «описательству», к пластике,
даже всячески подчеркивая, что он и в грош не ставит это свое умение «писать хо­
рошо», Катаев не может отказать себе в удовольствии лишний раз продемонстри­
ровать свой редкостный изобразительный дар, не менее изощренный, чем знаме­
нитый бунинский:
Я бы, конечно, сумел описать майскую парижскую ночь с
маленькой гелиотроповой луной посреди неба, отдаленную бар­
рикадную перестрелку и узкие улицы Монмартрского холма,
как бы нежные детские руки, поддерживающие еще не вполне
наполнившийся белый монгольфьер церкви Сакре-Кер, вот-вот
готовый улететь к луне...— но зачем?

Нет, положительно Катаев так и не смог научиться писать «плохо». Он попрежнему пишет «хорошо».
Провозглашенный им новый художественный принцип оказался недостижим
для него, о чем, собственно, мы были предупреждены заранее: «Вот В. Розанов —
тот действительно смел и писал так, как ему хотелось... Я так не умею, просто
не могу...». И т. д.
Однако опытом Розанова нынешние художественные идеалы Катаева от­
нюдь не исчерпываются. С еще большей отчетливостью они были реализованы
в опыте другого русского писателя.

2
В новой вещи Катаева этому «другому» уделено места гораздо больше, чем
Розанову. Однако в отличие от Розанова он входит в повествование не под своим
настоящим именем. Не без таинственности он назван Изгнанником. Но, чтобы
раскрыть этот псевдоним, не требуется особой проницательности.
Речь идет об Осипе Мандельштаме.
Сомнений на этот счет не может быть никаких, ибо Катаев вовсе не склонен
пользоваться священным правом мемуариста, узаконенным чьей-то высокомерной
фразой: «Вам не говорил, а мне говорил». Тот, кого он называет Изгнанником,
как правило, делится с ним теми самыми мыслями, которые Мандельштам не раз
высказывал не только другим своим собеседникам, но и просто в печати.
В «Кубике» Изгнанник доверительно сообщает автору:
Однажды удалось сфотографировать глаз рыбы, снимок за­
печатлел железнодорожный мост и некоторые детали пейзажа,
но оптический закон рыбьего зрения показал все это в невероят­
но искаженном виде. Если бы удалось сфотографировать поэти­
ческий глаз академика Овсянико-Куликовского или среднего
русского интеллигента, как они видят, например, своего Пуш­
кина, получилась бы картина не менее неожиданная, нежели
зрительный мир рыбы.
Этот маленький монолог анонимного катаевского персонажа представляет
собой дословную цитату из статьи Мандельштама «Выпад», опубликованной в
№ 3 журнала «Россия» за 1924 год. Впоследствии та же статья была включена
в книгу Мандельштама «О поэзии» (1928).
Таким образом, полное тождество катаевского Изгнанника Мандельштаму
устанавливается довольно легко и неопровержимо.
Надо сказать, что Мандельштам появляется в катаевской прозе не впервые.
В «Святом колодце» он входит в повествование как приятель и собутыльник
автора. Даже цитируя стихи Мандельштама, Катаев комментирует их без особой
почтительности, скорее фамильярно.
В «Траве забвенья» Мандельштам изображен уже несколько иначе. Здесь
Катаев смотрит на него как бы «снизу вверх», цитирует его стихи почтительно
и восхищенно, вспоминает, что ими восхищался «сам Маяковский».
Но даже и тут Мандельштам изображается как «один из...». Один из плеяды
замечательных, к сожалению, не всем известных, несправедливо забытых поэтов
нашего века.
В «Кубике» роль Мандельштама совершенно иная. Здесь он впервые у Ка­
таева начинает играть роль, которую в «Траве забвенья» играл Бунин.
С Буниным Катаев мог полемизировать, спорить, не соглашаться. Он мог
даже его осуждать: это не меняло существа дела. Даже если речь шла об огра­
ниченности Бунина, о недостаточной последовательности его, имелось в виду,
что он ограничен и непоследователен по отношению к тем художественным прин­
ципам, которые сам же и выдвинул:
...Я вспомнил его слова, некогда сказанные мне, что все
можно изобразить словами, но все же есть предел, который не
может преодолеть даже самый великий поэт. Всегда остается
нечто «невыразимое словами». И с этим надо примириться...
Он, конечно, в этом отношении превзошел и Полонского и Фета,
но все же — сам того не подозревая — уже кое в чем уступал
Иннокентию Анненскому, а затем Пастернаку и Мандельштаму
позднего периода, которые еще на какое-то деление передвинули
шкалу изобразительного мастерства.
(«Трава забвенья»)

Бунин здесь уже не выступает в роли «чемпиона», достигшего наивысших
художественных «показателей». Его уже «обошли» Иннокентий Анненский, Пас­
тернак, поздний Мандельштам.
Однако, невзирая на всю эту «фронду» по отношению к Учителю, критерии
художественности, из которых исходит в своих оценках Катаев,— все те же,

прежние, бунинские. Художественный идеал еще оставался неизменным.
И вот теперь у Катаева совсем другой художественный идеал.
И другой Учитель.
Учитель вещает. Ученик почтительно слушает:
— Разве вещь— хозяин слова? — слегка шепеляво говорил
Изгнанник, высокомерно задирая маленькую лысеющую головку
с жиденьким хохолком.— Слово Психея. Живое слово не обоз­
начает предмета, а свободно выбирает, как бы для жилья, ту
или иную предметную значимость, вещность, милое тело. И во­
круг вещи слово блуждает свободно, как душа вокруг брошен­
ного, но не забытого тела.
Вся эстетика прежней катаевской прозы исходила из того, что слово обо­
значает предмет. Смысл, единственный стимул творчества, состоял в том, чтобы
найти слово, абсолютно адекватное предмету.
Предполагалось, что чем выразительнее, точнее, неожиданнее «образ»
(троп), с помощью которого художник достигает иллюзии прикосновения к изо­
бражаемой им действительности, тем пластичнее, тем в конце концов х у д о ж е ­
с т в е н н е е его словесная ткань.
Предполагалось, что образ (троп), как вспышка молнии, дает читателю ил­
люзию непосредственного зрительного (или осязательного, или слухового) сопри­
косновения с описываемым предметом.
«У капель тяжесть запонок...» — написал Пастернак о дожде и необыч­
ностью этого образа сразу «на какое-то деление» передвинул шкалу изобрази­
тельного мастерства.
Маяковский, как мы помним из «Травы забвенья», потряс молодого Катаева
прежде всего своей необычной, резкой, новой изобразительностью: «В ушах
оглохших пароходов горели серьги якорей».
И Мандельштам входил в его повествование прежде всего как изумительный
портретист, великолепный изобразитель:
Я изучал задранное лицо Мандельштама и понял, что его
явное сходство с верблюдиком все же не дает настоящего пред­
ставления о его характере и художественно является слишком
элементарным. Лучше всего изобразил себя сам Мандельштам:
«Куда как страшно нам с тобой, товарищ большеротый
мой! Ох, как крошится наш табак, щелкунчик, дружок, дурак!..»
Щелкунчик... Тоже троп, тоже зрительный образ.
Катаев всю жизнь стремился к предельной пластичности прозы и достиг
в этом немалых успехов. Он и сам тоже «на какое-то деление» передвинул шка­
лу изобразительного мастерства.
И вдруг: «Живое слово не обозначает предмета...»
Вдруг выясняется, что суть художественного творчества вовсе не в изобра­
зительности. Оказывается, есть нечто более высокое и более ценное, нежели сле­
пящий как молния, поражающий сходством зрительный образ. Это — т о т в н у т ­
р е н н и й образ, который дает радость подлинного узнавания, радость соприкос­
новения душ, подобную чувству слепого, прикасающегося пальцами к милому
лицу.
Впрочем, сущность нового катаевского художественного идеала не сводится
к отказу от тропов, не сводится и к полному, решительному отказу от в совер­
шенстве достигнутого умения «писать хорошо», стереоскопической объемностью
и точностью описаний превосходя самого Бунина.
Этот нарочитый отказ — лишь следствие из другого, гораздо более важного
принципа; составляющего самую душу «мовизма»: цель художественного творче­
ства состоит в том, чтобы л ю б ы м и с р е д с т в а м и спроецировать с в о ю
д у ш у на экран читательского восприятия. Чем непосредственнее, чем непроиз­
вольнее эта «проекция души», тем вернее будет достигнута цель. Отсюда — пол­
ный, подчеркнутый, демонстративный отказ от всех законов архитектоники, от
традиционных жанровых признаков, от прочных, веками сложившихся «роман­
ных» форм построения прозы:
Не повесть, не роман, не путевые заметки, а просто соло
на фаготе с оркестром — так и передайте...
(«Кубик»)

В осуществлении этих художественных принципов Катаев не мог найти себе
лучшего учителя, чем Осип Мандельштам.
Страшно подумать, что наша жизнь — это повесть без фа­
булы и героя, сделанная из пустоты и стекла, из горячего лепе­
та одних отступлений, из петербургского инфлуэнцного бреда.
(О. Мандельштам . «Египетская марка»)

Задолго ^до модных ныне споров об «антиромане» Мандельштам заговорил
о кризисе той художественной формы, которая на протяжении огромного проме­
жутка времени была «центральной насущной необходимостью... европейского
искусства»:
...Композиционная мера романа — человеческая биография.
Человеческая жизнь еще не есть биография и не дает позво­
ночника роману...
Ныне европейцы выброшены из своих биографий, как шары
из биллиардных луз, и законами их деятельности, как столкно­
вением шаров на биллиардном поле, управляет один принцип:
угол падения равен углу отражения...
Современный роман сразу лишился и фабулы, то есть дей­
ствующей в принадлежащем ей времени личности, и психоло­
гии, так как она не обосновывает уже никаких действий.
(VКонец романа»)
Не вдаваясь в оценку этой концепции, надо сказать, что она была для Ман­
дельштама не столько суммой теоретических построений, сколько физическим
ощущением. Это физическое ощущение, по-видимому, не на шутку его тяготило,
но он ничего не мог с ним поделать. Признавался:
Дошло до того, что в искусстве словесном я ценю только
дикое мясо, только сумасшедший нарост...
«Дикое мясо» — это именно нарост на живом организме. Сумасшедший,
болезненный, патологический нарост. Не может ведь ВЕСЬ организм состоять
из «дикого мяса». Для нормальной жизнедеятельности организма необходимы
скелет, мышцы, нервы, кровеносные сосуды, лимфа. Необходима какая-то «соеди­
нительная ткань».
Мандельштам мечтал обойтись совсем без «соединительной ткани». В осво­
бождении от того, что Достоевский называл «развратительным действием всякого
литературного занятия», он хотел пойти даже еще дальше Розанова.
Розанов непроизвольные «выдохи» своей души, эти «полумысли, получувства», все-таки как-то литературно оформлял. Одной из форм такого литератур­
ного «оформления» стали даже эти ремарки, сопровождающие каждую его
запись: «На обороте папиросного коробка» или: «Утром, во время чаепития».
Возникшие как способ р а з р у ш е н и я литературности, форма отказа от нее,
они все-таки воспринимаются как чисто литературный п р и е м . Как некая н ов а я ф о р м а все той же «соединительной ткани». Точно так же форма дневни­
ка, возникшая как отказ от литературности, стала весьма традиционным и даже
банальным л и т е р а т у р н ы м ж а н р о м , почему, собственно, Достоевский и
говорил, что н а с т о я щ и й дневник невозможен, а только показной, для
публики.
Еще отчетливее видны следы «соединительной ткани» в н а з в а н и я х книг
Розанова: «Уединенное», «Опавшие листья». Даже подзаголовки двух томов
«Опавших листьев» («Короб первый», «Короб второй») звучат в конечном счете
гораздо л и т е р а т у р н е е , нежели традиционное: «Книга первая», «Книга вто­
рая». Если опять-таки воспользоваться словом Достоевского, Розанов вовсе не
почел для себя неприличием «тащить внутренность души своей на литературный
рынок».
Мандельштам мечтал совсем без этого обойтись.
Розанов был уверен, что его писательский опыт неповторим: «Больше этого
вообще не сможет никто, если не появится т а к о й ж е...». И в самом деле, его
способность почти полностью «подавить в себе писателя», как я уже говорил,
во многом была обусловлена поистине уникальным сочетанием довольно редких
душевных качеств. Не только «врожденная рукописность души» и не только
неслыханное для литератора равнодушие к читателю, но и пресловутый цинизм
Розанова, его знаменитая беспринципность тоже в немалой степени способство­
вали зарождению и развитию этой его способности.
Почему же у Мандельштама возникла эта потребность «повторить» Розанова
и даже «превзойти» его? Неужели появился «еще один т а к о й ж е » ?
Но в том-то и дело, что Мандельштам вовсе не был «такой же». Он был
совершенно другой.
По строю души, по складу своей натуры Мандельштам не имел с Розановым
ничего общего. Напротив! Он решительно во всем был ему п о л н о й п р о т и ­
воположностью.
Розанов плюет на убеждения, он подчеркнуто, откровенно аморален. Его
отношение к «священной миссии» писателя, в сущности, ничем не отличается
от программы, четко сформулированной в довольно бойких строчках уже знако­
мого нам Александра Тииякова:
Все на месте, всяк за делом
И торгует всяк собой:
П роститутка статны м телом,
Я — талантом и душой!

И покуда мы здоровы,
Будем бойко торговать!
А коль к нам ханж и суровы .
Нам на эго наплевать!

Розанову эта идея вовсе не показалась бы чудовищной, кощунственной, ни
даже далекой от истины. Он готов рассмотреть ее серьезно, вдумчиво, уважи­
тельно, не видя в сопоставлениях такого рода решительно ничего ужасного:
В мысль проституции,— «Против которой все бессильны
бороться»,— бесспорно входит: «я принадлежу в с е м » , т. е. то,
что входит в мысль п и с а т е л я , о р а т о р а , а д в о к а т а ; —■
чиновника «к услугам государства»... Ведь д е й с т в и т е л ь н о
в существо актера, писателя, адвоката, даже «патера, который
в с е х отпевает»,— входит психология проститутки, т. е. этого
и равнодушия ко «всем», и ласковости со «всеми»... Ученый,
насколько он п у б л и к у е т с я , писатель, насколько он п еч а т а е т с я — суть, конечно, проститутки...
В сущности метафизично: «самое и н т и м н о е отдаю
в с е м » . . . Черт знает что такое: можно и убить от негодования, а
можно... и бесконечно задуматься...
(«Уединенное»)

Там, где Розанов готов «бесконечно задуматься», Мандельштам способен
именно «убить от негодования».
Полярно противоположен Мандельштам Розанову и своим отношением
к читателю.
«А для чего иметь друга-читателя?..» — ухмыляется Розанов. Это — равно­
душие не только к читателю-современнику, но и ко всякому читателю вообще,
ирония по отношению к самому допущению, к самой возможности иметь в чита­
теле «друга». Это своего рода полемика с известными строчками Баратынского:
«И как нашел я друга в поколенья, читателя найду в потомстве я».
То, что у Розанова стало поводом для презрительной, равнодушной поле­
мики, для Мандельштама было единственным смыслом существования. Еще в
юности в статье «О собеседнике» («Аполлон», 1913, № 2) он выразил это свое
кредо, которому оставался верен всю жизнь:
...Мореплаватель в критическую минуту бросает в воды
океана запечатанную бутылку с именем своим и описанием
своей судьбы. Спустя долгие годы, скитаясь по дюнам, я на­
хожу ее в песке, прочитываю письмо, узнаю дату события,
последнюю волю погибшего. Я имел право сделать это. Я не рас­
печатал чужого письма. Письмо, запечатанное в бутылке, адре­
совано тому, кто найдет ее. Нашел я. Значит, я и есть таинст­
венный адресат.
Мой дар убог, и голос мой не громок,
Но я ж иву — и на земли мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдет далекий мой потомок
В моих стихах; как зн ать? душ а моя
С его душой окаж ется в снош еньи,
И как наш ел я друга в поколенья,
Читателя найду в потом стве я.

Читая стихотворение Баратынского, я испытываю то же
самое чувство, как если бы в мои руки попала такая бутылка.
Океан всей своей огромной стихией пришел ей на помощь,—
помог исполнить ее предназначение, и чувство провиденциаль­
ного охватывает нашедшего... Хотел бы я знать, кто из тех,
кому попадутся на глаза названные строки Баратынского, не
вздрогнет радостной и жуткой дрожью, какая бывает, когда
неожиданно окликнут по имени...
.В противоположность Розанову, который декларирует полнейшее равноду­
шие к собеседнику, Мандельштам говорит:
Нет ничего более страшного для человека, чем другой че­
ловек, которому нет до него никакого дела.
Казалось бы, какая может быть «точка соприкосновения» меж двумя столь
несхожими, так полярно противоположными друг другу людьми?
И все же такая «точка соприкосновения» есть.
Розанова и Мандельштама роднит одна, на первый взгляд, не очень суще­
ственная особенность. Оба они о «цехе писателей» говорят так, как будто сами
к нему не принадлежат. Не только не принадлежат, но всем существом своим
от него отличны, ему враждебны:
Как будто этот проклятый Гутенберг облизал своим мед­
ным языком всех писателей, и они все обездушились «в печати»,
потеряли лицо, характер...
(В . Р о зан о в)

У меня нет рукописей, нет записных книжек, нет архивов.
У меня нет почерка, потому что я никогда не пишу. Я один в
России работаю с голосу.... Какой я к черту писатель!
(О. Мандельштам)

Но вот что самое интересное] Сознание своего отщепенчества, своей враж­
дебности «цеху писателей» и для Розанова, и для Мандельштама является вер­
нейшим знаком их писательской подлинности. Оба они в один голос твердят, что
только из таких «гадких утят» и делаются настоящие писатели:
Писателю необходимо подавить в себе писателя («писатель­
ство»)... Только достигнув этого, он становится писатель...
(В. Розанов)

...Вот символ веры, вот подлинный канон настоящего писа­
теля, смертельного врага литературы.
( 0 . Мандельштам)

Понятия «настоящий писатель» и «смертельный враг литературы» для обо­
их — синонимы.
Подлинного писателя отличает от других смертных не высокий профессио­
нализм, не изобретение новых формальных приемов, не художественная одарен­
ность даже, но именно эта неодолимая потребность выражать себя в слове с мак­
симальной адекватностью, совершенно независимо от того, какие последствия это
за собой повлечет.
Розанову эта маниакальная страсть, как мы знаем, была присуща в самой
высокой степени.
Вот почему Мандельштам узнал в этом «цинике» и «анархисте» родствен­
ную душу. «Анархическое отношение ко всему решительно, полная неразбериха,
все нипочем, только одного не могу — жить бессловесно, не могу перенести отлу­
чение от слова. Такова приблизительно была духовная организация Розанова»,—
говорит Мандельштам в статье «О природе слова» и добавляет, что одно это
«определяет всю судьбу Розанова и окончательно снимает с него обвинение в бес­
принципности и анархичности».
Не знаю, способно ли это свойство Розанова окончательно снять с него об­
винение в беспринципности, но не случайно оно имеет в глазах Мандельштама
такую огромную цену. У художника своя нравственность. У поэта своя шкала
ценностей. Задолго до Толстого об этом сказал Баратынский:
Благословен святое возвестивш ий!
Но в глубине р а зв р а т а не погиб
Какой-нибудь неправедный изгиб
Сердец людских пред нами обнаж ивш ий...

Выражать, фиксировать в слове любой мельчайший «неправедный изгиб»
своей души, нимало не заботясь при этом о собственной репутации, не считаясь
с чьим бы то ни было мнением,— это было для Розанова действительной, насущ­
ной, неодолимой потребностью. Именно это странное, граничащее с безумием
свойство души исторгло из уст этого I «циника» слова, исполненные необычного
для него пафоса:
Правда выше солнца, выше неба, выше Бога: ибо если и
Б о г начинался бы н е с п р а в д ы — он не Бог, и небо —
трясина, и солнце — медная посуда.
(«Уединенное»)

Если угодно, именно это отношение к правде как первооснове всех ценно­
стей и породило пресловутую неприязнь Розанова к читателю. В основе этой
неприязни — инстинктивное желание з а щ и т и т ь себя от каких-либо посяга­
тельств читателя на его душу. В сущности, Розанов хочет быть свободен не от
читателя, а от непроизвольно, неконтролируемо возникающего желания п о т р а ­
ф и т ь читателю, приспособиться к нему, понравиться ему. Свобода от читателя
нужна Розанову как полная гарантия того, что он ни при каких обстоятельствах
не изменит п р а в д е . Без читателя ему н е д л я к о г о будет хотеть казаться
лучше, чем он есть.
Вот тут-то и пролегает водораздел, отделяющий Катаева от его Учителей
и кумиров.
Не в том беда, что автор «Святого колодца», «Травы забвенья» и «Кубика»
н е с в о б о д е н от читателя. Беда в том, что он не свободен от желания п о т р а ­
ф и т ь читателю, приспособиться к нему.
Строго говоря, сама попытка Катаева стать «мовистом» и даже само его
обращение к Розанову и Мандельштаму как к образцам для подражания в основе
своей имеют именно это стремление потрафить читателю, то есть оказаться на
уровне самых последних художественных веяний эпохи. Может быть, он подумал:
«Боже мой! Они там вопят на все голоса об «антиромане», а ведь настоящий

антироман возник не где-нибудь, а именно у нас, на моих глазах. С одним из
родоначальников этого нового жанра я был даже знаком!.. И ведь я же это умею!
Я всегда хотел делать что-нибудь в этом роде. Я мог бы делать это еще тогда,
когда все эти Бергманы и Феллини еле-еле умели читать по складам!..»
Разумеется, я не стану уверять, что именно таков был ход катаевских мыс­
лей. Но лишь подобные стимулы могли привести его к созданию той ультрасо­
временной художественной формы, которую он сам определил как — «не повесть,
не роман, не путевые очерки, а просто соло на фаготе с оркестром».
Что правда — то правда. Он всегда хотел писать что-нибудь в этом роде.
Но приходилось писать совсем другое.
В один из первых дней после нашего приезда из Воронежа
нас возил по Москве в своей новенькой, привезенной из Амери­
ки машине Валентин Катаев... Вечером мы сидели в новом пи­
сательском доме с парадным из мрамора-лабрадора, поразившим
воображение писателей, еще помнивших бедствия революции и
гражданской войны...
Когда мы покидали Москву, писатели еще не были приви­
легированным сословием, а сейчас они пускали корни и обдумы­
вали, как бы им сохранить свои привилегии. Катаев поделился
с нами своим планом: «Сейчас надо писать Вальтер-Скотта...»
Это был не самый легкий путь—для него требовались и трудо­
способность и талант.
Жители нового дома с мраморным, из лабрадора, подъездом
понимали значение тридцать седьмого года лучше, чем мы, по­
тому что видели обе стороны процесса. Происходило нечто похо­
жее на Страшный суд, когда одних топчут черти, а другим по­
ют хвалу. Вкусивший райского питья не захочет в преисподнюю.
Да и кому туда хочется?.. Поэтому они постановили на семейных
и дружественных собраниях, что к тридцать седьмому надо при­
спосабливаться. «Валя — настоящий сталинский человек»,— го­
ворила новая жена Катаева, Эстер, которая в родительском доме
успела испробовать, как живется отверженным. И сам Катаев,
тоже умудренный ранним опытом, уже давно повторял: «Не хо­
чу неприятностей... Лишь бы не рассердить начальство...»
(Н . Я- М а н д е л ь ш т а м . «В о с п о м и н а н и я » )
Это свидетельство проницательной современницы многое объясняет. Не со­
всем понятно только, при чем здесь «Вальтер-Скотт». Книги Катаева 30-х годов
(«Белеет парус одинокий», «Я сын трудового народа»), казалось бы, менее всего
напоминают романы Вальтера Скотта.
Можно предположить, что, обдумывая свое писательское будущее, Катаев
мысленно ориентировался на что-нибудь историческое, в духе «Вальтер-Скотта»,
полагая, что уйти в глубь веков, как это сделал, например, А. Н. Толстой со
своим «Петром», по нынешним временам гораздо спокойнее, чем прикасаться
к взрывоопасным темам современности. (Не на это ли намекает фраза Надежды
Яковлевны: «Это был не самый легкий путь — для него требовались и трудоспо­
собность и талант».)
Но я думаю, что упоминание Вальтера Скотта в этом контексте имело иной
смысл.
Когда-то Николай Первый порекомендовал Пушкину переделать «Бориса
Годунова» в роман, «наподобие Вальтер Скотта». Пушкин, как известно, не внял
этому совету.
Катаеву никто таких советов не давал. Но, в совершенстве постигая веяния
эпохи, он сам сообразил, чего она, эта эпоха, от него требует.
Запомнившаяся Надежде Яковлевне выразительная реплика: «Сейчас надо
писать Вальтер-Скотта» — была метафорой. В переводе с изящного языка худо­
жественных образов на простой и грубый язык понятий она означала, что сейчас
надо писать н е то , ч т о х о ч е т с я , а то, что может прийтись по душе
начальству.
И вот теперь, когда, выражаясь словами его любимого Розанова, «началь­
ство ушло», когда он уже достиг такого положения, что, казалось бы, может
наконец-то позволить себе писать «как хочется», он опять пишет «Вальтер-Скот­
та». На этот раз, правда, уже другого, новомодного «Вальтер-Скотта», оборудо­
ванного по последнему слову современной литературной техники. Совсем как
женщина из знаменитого чеховского рассказа, которая вышла когда-то за бога­
того старика и вот теперь, когда нелюбимый муж, наконец, умер, с тоской
восклицает:
— Боже мой! Я богата, свободна! Я могла бы любить и быть любима!
— Что же вам мешает? — спрашивают ее.
— Другой богатый старик...

Надо отдать Катаеву справедливость. Второй его «богатый старик» далеко
не так богат, как первый. Готовность потрафлять начальству в сталинские вре­
мена оплачивалась широко. Желание потрафить тому читателю, к которому
апеллирует новый, поздний Катаев, оплачивается не так щедро. Можно даже
нажить кое-какие мелкие неприятности. Но все-таки и оно оплачивается: дает
ореол смелости, новизны, художественной независимости, тот сладостный привкус
запретного плода, который тоже дорогого стоит.
Первый катаевский антироман («Святой колодец») поразил свежестью, нерастраченностью, редкостной силой незаурядного художественного дарования. Каза­
лось чудом, что человек, который без малого тридцать лет успешно притворялся
мертвым, вдруг оказался куда живее многих живых. Впрочем, эта удивительная
жизнеспособность таланта не только казалась, но и была подлинным чудом. Чудо
состояло не в том, что Катаев сохранил и приумножил в высшей степени прису­
щее ему уменье «писать хорошо». Оно состояло прежде всего в сохранившейся
способности воплощать в слове то, что Мандельштам называл «диким мясом».
В «Святом колодце» Катаев художественно осознал свою жизнь как небы­
тие, как жуткую фантасмагорию, осложненную псевдозаботами и псевдожелания­
ми. Пестрый калейдоскоп событий и сцен, составляющих содержание «Святого
колодца»,— это, в сущности, не что иное, как попытка писателя найти некое ма­
териальное выражение тому, что происходит с его душой.
Но даже в этой, безусловно лучшей, своей книге Катаев не обходится без
«соединительной ткани». Причем «соединительная ткань» эта настолько сомни­
тельного качества, что Катаев и сам несколько ее стыдится. «А может быть,
я все это выдумал...» — роняет он, как бы извиняясь за банальность сюжета,
призванного «соединить» разрозненные обрывки впечатлений, воспоминаний,
мыслей, кошмаров и фантасмагорий, отражающих реальность его души.
«В Святом колодце» роль «соединительной ткани» выполняет история дет­
ской любви автора, романтическая встреча его с предметом своей первой любви
почти пол века спустя.
В «Траве забвенья» — следующей вещи Катаева — роль «соединительной
ткани» играет в высшей степени драматическая история «девушки из сов­
партшколы», которой Катаев «для удобства изложения» дает вымышленное
имя — Клавдия Заремба.
Возникает своего рода гибридный жанр: смесь «дикого мяса» с «ВальтерСкоттом».
Катаев, разумеется, великолепно понимает, что художественная сила его
новой прозы в «диком мясе», а не в «Вальтер-Скотте». Но без «Вальтер-Скотта»
он уже не может обойтись. И вот он нашел довольно остроумный выход из по­
ложения. Он обнажил прием.
Качество соединительной ткани вообще не имеет значения,— как бы го­
ворит он этим обнажением приема.— Дело ведь не в ней. А коли дело не в ней,
пусть эта «соединительная ткань» будет как можно хуже, пусть она будет самого
низкого пошиба...
Так вместо «Вальтер-Скотта» в прозу Катаева вошел «Мопассан»:
...Тайные свидания. Рассказ в духе Мопассана...
Она была довольно привлекательна, имела ровный, покла­
дистый характер и никогда не обременяла его никакими прось­
бами, а тем более требованиями, видимо, довольствуясь тем, что
он ей давал, и не делала ни малейших попыток узнать, кто он
такой, хотя и подозревала — по разным мелочам его туалета,—
что он богат, даже, может быть, очень...
И так далее, вплоть до изящной развязки:
...Он развернул записку, нацарапанную карандашом, и, по­
вернувшись лицом к стене, прочел следующее:
«Мой дорогой Месье и Друг. Вероятно, я умру, и мне бы
не хотелось, чтобы Вы думали обо мне плохо. Возвращаю Вам
все то, что Вы мне оставляли, начиная с того дня, когда я по­
няла, что люблю Вас... Спасибо за то, что Вы были ко мне всег­
да так добры. Не сердитесь. Я любила Вас. Николь».
В коробке находились связки кредитных билетов разных
достоинств и невостребованные чеки...
Тайные свидания, романы и адюльтеры, откровенности и^даже сальности —
у Мопассана все это было «диким мясом», а не «соединительной тканью».
Мопассана всю жизнь мучило сознание бесконечного одиночества человека
в мире. Он готов был кричать от муки: женщина, самое близкое существо, и, мо­
жет быть, сейчас она бог знает что думает, смеется над тобой... Даже эта, каза­
лось бы, предельная близость, возможная между людьми, даже она — фикция,
обман! Это было его маниакальным бредом, кошмаром, преследовавшим его до
самой смерти.

Но так всегда бывает в искусстве. Художник страдает, терзается, бьется как
рыба об лед, воплощая свою душевную муку в слова, в краски, в мелодии. А по­
том приходят эпигоны и то, что было б о л ь ю , превращают в «художественный
прием».
Мопассан, может быть, и был «мовистом». Но катаевская проза «в духе Мо­
пассана» не имеет с принципами «мовизма» уже решительно ничего общего. Это
просто плохая проза. Плохая без кавычек, в самом прямом, самом плоском значе­
нии этого слова.
Чтобы писать в таком духе, не нужно быть не только Мопассаном, но
даже Катаевым.
Писать «плохую» прозу имеет смысл лишь в том случае, если в конечном
счете она оказывается л у ч ш е «хорошей».

3
Вероятно, Катаев и сам почувствовал, что «Кубик» — это сползание назад,

к «Вальтер-Скотту».

Прекрасно сознавая, где его сила, а где слабость, он задумал новую вещь,
которая, по его замыслу, должна была почти сплошь состоять из «дикого мяса».
Новая книга была озаглавлена — «Алмазный мой венец».
То, что название это взято из «Бориса Годунова», той самой драмы, которую
Николай Павлович рекомендовал Пушкину переделать в роман «наподобие Валь­
тер Скотта», разумеется, могло быть просто случайным совпадением. Но, как это
часто бывает, совпадение оказалось многозначительным. Самим названием своей
новой вещи Катаев как бы говорил, что «Вальтер-Скотт», которому он отдал столь
щедрую дань, на этот раз будет окончательно им отброшен.
...Марине не до воспоминаний, она торопится. Отвергнута
жемчужная нить, отвергнут изумрудный полумесяц. Всего не на­
денешь. Гений должен уметь ограничивать себя, а главное, уметь
выбирать. Выбор — это душа поэзии.
Марина уже сделала свой выбор. Я тоже: все лишнее от­
вергнуто. Оставлен «Алмазный мой венец». Торопясь к фонтану,
я его готов надеть на свою плешивую голову.
Марина — это моя душа перед решительным свиданием.
Нетрудно догадаться, о каком решительном свидании тут идет речь. Жизнь
подходит к концу. Подводятся итоги. Пора подумать о Страшном суде. В конце
концов не так даже важно, будет ли это суд Божий или суд потомков. Важно, что
предъявить на этом суде он хочет самое драгоценное из своих сокровищ.
Что же это за единственная драгоценность, в сравнении с которой все прочее
его достояние отбрасывается как ни на что не годный, ничего не стоящий мусор?
Поначалу может показаться, что речь идет всего-навсего о том, что эта вот,
новая задуманная им книга, что она-то и будет тем «алмазным венцом», то есть
наивысшим его художественным достижением.
На самом деле, однако, метафора несет в себе не этот — во всяком случае, не
только этот — смысл.
Книга начинается описанием встречи автора с каким-то странным, полусумас­
шедшим скульптором, мечтающим найти для своих замыслов новый, неслыханный,
возможно, даже внеземной материал:
Он поносил Родена и Бурделя, объяснял упадок современ­
ной скульптуры тем, что нет достойных сюжетов, а главное, что
нет достойного материала. Его не устраивали ни медь, ни брон­
за, ни чугун, ни тем более банальный мрамор, ни гранит, ни бе­
тон, ни дерево, ни стекло. Может быть, легированная сталь? —
да и то вряд ли...
Я рассказывал ему о советской России, о нашем искусстве и
о своих друзьях — словом, обо всем том, о чем вы прочтете в
моем сочинении, которое я в данный момент начал переписывать
набело.
Брунсвик был в восхищении от моих рассказов и однажды
воскликнул:
— Вы все — моя тема. Я нашел свою тему! Я предам вас
всех вечности. Клянусь, я это сделаю. Мне только надо найти
подходящий материал. Если я его найду... О, если я его только
найду... тогда вы увидите, что такое настоящая скульптура. По­
верьте, что в один из дней вечной весны в парке Монсо среди
розовых и белых цветущих каштанов, среди тюльпанов и роз
вы наконец увидите свои изваяния, созданные из неслыханного
материала... если я его, конечно, найду...
Подходящий материал в конце концов нашелся, и сумасшедший гениальный
скульптор выполнил свое обещание.

В финале книги автор — неведомо как — оказался в парижском парке Монсо
и сразу же наткнулся на изваяние одного из своих друзей — тех самых, о которых
он когда-то рассказывал Брунсвику.
Впрочем, слово «изваяние» тут не совсем подходит:
Он был сделан в натуральную величину с реалистической
точностью и вместе с тем как-то условно, сказочно, без пьеде­
стала.
Я употребил слово «сделан», потому что не могу найти ни­
чего более точного. Изваян — не годится. Вылеплен—не годится.
Иссечен — не годится. Может быть, отлит, но и это тоже не го­
дится, потому что материал не был металлом, он был именно ве­
ществом. Лучше всего было бы сказать — создан. Но это слиш­
ком возвышенно. Нет, не создан. Именно сделан. Вещество, из
которого он был сделан, не поддавалось определению. Скульп­
тура не отбрасывала от себя тени...
Мы пошли по парку и заметили, что, кроме знакомых серых
статуй, ослепительно белеет несколько новых, сделанных из то­
го же материала, что и статуя конармейца,— ярко-белых и не
отбрасывающих теней.
Оказалось, что они все — тут, в парке Монсо, как и было обещано. Все, о ком
он рассказывал скульптору и рассказал нам на страницах этой своей книги. Кон­
армеец (Бабель), королевич (Есенин), синеглазый (Булгаков), штабс-капитан
(Зощенко), мулат (Пастернак), ключик (Олеша), командор (Маяковский), будетлянин (Хлебников), щелкунчик (Мандельштам), колченогий (Нарбут)...
Вот он, его «алмазный венец», самое драгоценное, единственное его достоя­
ние: сознание, что он был о д н и м и з них . Что он «сделан» из того же веще­
ства, из того же неведомого космического материала:
Я хотел, но не успел проститься с каждым из них, так как
мне вдруг показалось, будто звездный мороз вечности сначала
слегка, совсем неощутимо и нестрашно коснулся поредевших се­
ро-седых волос вокруг тонзуры моей непокрытой головы, сделав
их мерцающими, как алмазный венец.
Потом звездный холод стал постепенно распространяться
сверху вниз по моему помертвевшему телу, с настойчивой мед­
лительностью останавливая кровообращение и не позволяя мне
сделать ни шагу... и — о боже мой! — делая меня изваянием,
созданным из космического вещества безумной фантазией Вая­
теля.
Вряд ли надо объяснять, к т о этот Ваятель, имя которого, как его ни назы­
вай (Создатель, Творец или как-нибудь иначе), полагается писать с заглавной бук­
вы. Это именно Он, а не какой-то там Брунсвик, создал его (заметьте: тут уже и
слово «создал» не кажется ему слишком возвышенным) и з т о г о ж е м а т е ­
р и а л а , из которого были созданы все его друзья, удостоившиеся б е с ­
смертия.
Стремлением доказать, что он создан из того же «вещества», что и они, про­
низана вся его книга. Каждой своей страницей, каждой строкой она вопиет:
«Я был одним из них! Каждого из них я дружески хлопал по плечу. Мы были на
«ты ». Даже те из них, кого я считал своими учителями, относились ко мне как
к равному. А некоторые из них так даже глядели на меня снизу вверх, как на
мэтра. Не говоря уже о том, что один из них был моим младшим братом. Этого
шалопая, недоучку, который уже готов был пойти работать надзирателем в Бутыр­
ской тюрьме, я сам обучил своему ремеслу, сделал писателем. И вот теперь все
они бессмертны. А я?..»
ВОПРОС. Нравятся ли Вам какие-нибудь писатели, целиком
относящиеся к советскому периоду?
ОТВЕТ. Были писатели, которые поняли, что если избирать
определенные сюжеты и определенных героев, то они смогут в
политическом смысле проскочить, другими словами, никто их не
будет учить, о чем им писать и как должен оканчиваться роман.
Два поразительно одаренных писателя — Ильф и Петров — ре­
шили, что если главным героем они сделают негодяя и авантюри­
ста, то, что бы они ни писали о его похождениях, с политической
точки зрения к этому нельзя будет придраться, потому что пи
законченного негодяя, ни сумасшедшего, ни преступника, вооб­
ще никого, стоящего вне советского общества — в данном случае
это, так сказать, герой плутовского романа,— нельзя обвинить ни
в том, что он плохой коммунист, ни в том, что он коммунист
недостаточно хороший. Под этим прикрытием, которое обеспечи­
вало им полную независимость, Ильф и Петров, Зощенко и Оле­
ша смогли опубликовать ряд совершенно первоклассных произ­

ведений, поскольку политической трактовке такие герои, сюжеты
и темы не поддавались.
( Владимир Набоков. Из интервью, данного
Альфреду Аппелю)

Версия Набокова, объясняющая, почему этим писателям удалось создать ряд
совершенно первоклассных произведений, если вдуматься, не так уж далека от
истины. Тем или иным способом, но они и в самом деле смогли добиться того, что
никому — во всяком случае, до поры до времени — не пришло в голову их учить,
о чем и как им писать.
Что касается Катаева, то он с р а з у признал за теми, кто этого желал, пра­
во учить его, «о чем писать и как должен оканчиваться его роман» *. Попадись
ему на глаза процитированное мною суждение Набокова, у него были бы все
основания задуматься и повторить вслед за пушкинским Сальери: «Ужель он
прав, и я не гений?».
Сомнения в собственной «гениальности» (а именно эти сомнения лежат в ос­
нове упорного стремления Катаева во что бы то ни стало доказать,— хотя бы
даже самому себе,— что он сделан из того же «вещества», из которого были со­
творены все его, ставшие бессмертными, современники) — эти сомнения мучили
его не зря. Они возникли не на пустом месте. И ассоциация с пушкинским Салье­
ри, как это мы сейчас увидим, тоже возникла у меня, увы, не на пустом месте.
Целый ряд встреч. Первая, едва выйдя из дверей,— Пастер­
нак. Тоже вышел — из своих. В руках галоши. Надевает их, вый­
дя за порог, а не дома. Почему? Для чистоты?.. Две-три реплики,
и он вдруг целует меня. Я его спрашиваю, как писать, посколь­
ку собираюсь писать о Маяковском. Как? Он искренне смутился:
как это в а м советовать! Прелестный. Говоря о чем-то, сказал:
— Я с вами говорю, как с братом...
И тут же, посередине Горького, в машине, как в огромной
лакированной комнате, прокатил Катаев... Кажется, он пишет
сейчас лучше всех — тот самый Катаев, к которому однажды
гимназистом я принес свои стихи в весенний ясный-ясный, с по­
лумесяцем сбоку вечер... Кажется, мы оба были еще гимна­
зисты, а принимал он меня в просторной пустоватой квартире,
где жил вдовый его отец с ним и с его братом — печальная,
без быта, квартира, где не заведует женщина...
(Юрий Олеша. «Ни дня без строчки»)

Олеша думает о Катаеве с той же братской нежностью, с какой Пастернак
только что сказал ему: «Я с вами говорю, как с братом». Оба они думают и чув­
ствуют точь-в-точь как пушкинский Моцарт: «Он же гений, как ты да я». В такого
рода отношениях нет места соперничеству, ревности, зависти. Пастернак искренне
не чувствует себя вправе давать советы Олеше. И так же искренне Олеша заме­
чает о Катаеве: «Кажется, он пишет сейчас лучше всех...».
Не то что камня, самой крохотной песчинки не кинет Олеша в друга своей
юности. Но нарисованная им картина говорит с в о е . И говорит красноречивее
и яснее, чем любая инвектива. Слишком разителен контраст между Пастернаком,
выходящим из подъезда своего дома с галошами в руках, и Катаевым, проплыв­
шим мимо в своей машине, «как в лакированной комнате». И почему-то невольно
вспоминаются сразу другие записи, другие отрывки из той же книги Олеши, дру­
гие его замечания, брошенные совсем в другой связи и совершенно по другому
поводу:
Набил оскомину тот факт, что Моцарт был похоронен в
могиле для нищих. Так и любое известие о том, что тот или иной
гений в области искусства умер в нищете, уже не удивляет нас —
наоборот, кажется в порядке вещей. Рембрандт, Бетховен, Эдгар
По, Верлен, Ван Гог, многие и многие. Странно, гений тотчас же
вступает в разлад с имущественной стороной жизни. Почему? По
всей вероятности, одержимость ни на секунду не отпускает ни
души, ни ума художника — у него нет свободных, так сказать,
фибр души, которые он поставил бы на службу житейскому.
Кто этот старик, по-бабьи повязанный, бредущий без цели,
вероятно, уже примирившийся с нищетой и даже греющийся в
ней? Это — автор «Данаи» — в золотом дожде! Кто этот одно­
рукий чудак, который сидит на лавке под деревенским навесом
и ждет, когда ему дадут пообедать две сварливые бабы: жена и
дочь? Это Сервантес.
* Впоследствии он блестящ е доказал это, переписав заново свой роман «В ся власть
Советам » после того, к ак тот подвергся уничтож аю щ ей критике на стран ицах «П рав­
ды», и повторил таким образом подвиг А. Ф адеева, который по тем же причинам создал
новую редакцию романа «М олодая гварди я».

Кто этот господин с бантом и в тяжелом цилиндре, стоящий
перед ростовщиком и вытаскивающий из-за борта сюртука вол­
шебно не заканчивающуюся, бесконечно выматывающуюся из-за
этого щуплого борта турецкую шаль? Это Пушкин.
Мысль, что гений неизменно «вступает в разлад с имущественной стороной
жизни», мучает Олешу постоянно. Он то и дело к ней возвращается:
Как обстоит дело у Толстого с имущественным отношением
к жизни?..
Он (Хлебников) не имел никаких имущественных связей с
миром. Стихи писал на листках — прямо-таки высыпал на слу­
чайно подвернувшийся листок. Листки всовывались в мешок...
На протяжении всей книги ни разу, ни в одной записи, ни в одном наброске
его размышления на эту тему не прилагаются к Катаеву. Но в свете этих постоян­
но терзающих его размышлений раз возникшая перед нашими глазами картина —
друг его нищей юности, величественно проплывающий по улице в машине, как
в лакированной комнате,— невольно укрупняется, растет, вырастает почти до
символа.
Необязательно, конечно, гению быть похороненным в могиле для нищих,
как Моцарту. Может быть, необязательно с такой же фатальной необходимостью
«вступить в разлад с имущественной стороной жизни». Но у настоящего худож­
ника эта самая «имущественная сторона» никогда не станет главным содержа­
нием жизни, не сумеет заслонить, подменить собой то, что, собственно, и делает
его художником. А тут случилось именно это:
Под самые тридцатые годы мы ехали с Катаевым в такси...
Он сидел на третьем откидном сиденье и непрерывно говорил —
таких речей я еще не слышала. Он упрекал О. М. в малолистности и малотиражности: «Вот умрете, а где собрание сочинений?
Сколько в нем будет листов? Даже переплести нечего! Нет, у
писателя должно быть двенадцать томов — с золотыми обреза­
ми!..» Катаевское «новое» возвращалось к старому: все написан­
н ое— это приложение к «Ниве»; жена «ходит за покупками»,
а сам, он, кормилец и деспот, топает ногами, если кухарка пере­
жарила жаркое. Мальчиком он вырвался из смертельного страха
и голода и поэтому пожелал прочности и покоя: денег, девочек,
доверия начальства. Я долго не понимала, где кончается шутка
и начинается харя.
(Н. Я. Мандельштам. «Воспоминания»)

Он добился своего. Было все: и деньги, и доверие начальства, и собрание
сочинений — хоть и не двенадцать, а всего лишь десять томов, и без золотых обре­
зов, но — солидных, увесистых и с золотым тиснением на переплетах. И было это
во времена, когда почти каждому из тех, о ком он рассказывает в своей книге,
выпала другая, более высокая честь:
...быть твердимым н аи зусть
и спи сы ваться тайно и украдкой,
при ж изни бы ть не книгой, а тетрадкой...

( Максимилиан Волошин)

Вспомним, как сложилась судьба каждого из тех, чьи изваяния Катаев поме­
стил в своем воображаемом пантеоне бессмертных.
Сергей Есенин. Повесился в возрасте тридцати лет, не сумев принять то, что
случилось в его стране («В своей стране я словно иностранец...»).
Владимир Маяковский. Застрелился в возрасте тридцати шести лет, потеряв
веру в то дело, которому отдал «всю свою звонкую силу поэта».
Исаак Бабель. Расстрелян в возрасте сорока пяти лет. Роман о коллективи­
зации, над которым он работал последние годы жизни, был изъят при аресте и
пропал.
Велимир Хлебников. Умер в возрасте тридцати семи лет в сельской больнице
в сорока верстах от железной дороги. «Ш ел пешком, спал на земле и лишился
ног. Не ходят» (из последнего, предсмертного письма). Стихи его не издавались
на протяжении полувека.
Борис Пастернак. На протяжении многих лет был отлучен от официальной
советской литературы. Умер вскоре после того, как был подвергнут всенародной
травле за присуждение ему Нобелевской премии. Роман «Доктор Живаго», кото­
рый он считал главным делом своей жизни, на родине писателя был опубликован
через тридцать лет после его смерти.
Михаил Булгаков. Умер в возрасте сорока девяти лет. Главные книги, напи­
санные им, были опубликованы через тридцать лет после его смерти.
Михаил Зощенко. Был подвергнут остракизму, исключен из Союза писателей,
лишен куска хлеба. Умер задолго до отмены известного постановления ЦК, обрек­
шего его на насильственное отлучение от главного дела его жизни.

Юрий Олеша. Блистательно заявив о себе своей первой книгой, не написал
больше ничего существенного. Делал отчаянные попытки «вписаться» в официаль­
ную советскую литературу. Ни одна из этих попыток не удалась. Оставшиеся
после него разрозненные полудневниковые записи («Ни дня без строчки») были
опубликованы после его смерти.
Осип Мандельштам. Погиб в лагере в возрасте сорока семи лет. В советское
время был отлучен от официальной литературы. Чудом сохранившиеся стихи (да­
леко не все) были опубликованы на родине поэта через тридцать лет после его
гибели.
Владимир Нарбут. Погиб в лагере в возрасте пятидесяти двух лет. После
ареста и тринадцати месяцев тюрьмы, оказавшись на Колыме, в Магадане, писал
жене в чудом дошедшем письме: «... может, и нужно было это потрясение, чтобы
вернуть меня к стихам». Последняя книга, опубликованная при жизни поэта,
вышла в свет в 1922 году. Следующая — в 1990-м. Львиная доля вошедших в нее
стихов никогда прежде не публиковалась...
Можно ли считать случайностью, что этот перечень имен и судеб, отобран­
ных Катаевым для своего пантеона, оказался м а р т и р о л о г о м ?
Первый мартиролог мучеников русской литературы составил Герцен. В тра­
гической судьбе русских писателей, оказавшихся в этом составленном им списке,
он винил деспотизм самодержавия.
Применительно к нашей эпохе, когда в тюрьмах и лагерях погибли десятки
миллионов ни в чем не повинных людей, еще легче прийти к выводу, что «огонь»
велся не прицельно, «снаряды» падали куда ни попадя, одни люди (и писатели
в их числе) с л у ч а й н о попали в эту чудовищную мясорубку, другие так же
с л у ч а й н о уцелели.
Такая точка зрения кажется не только соблазнительной, но даже неопровер­
жимой. И следует признать, что во множестве случаев так оно на самом деле
и было.
И все-таки более проницательным представляется мне другое объяснение:
Конечно, мы знаем изгнание Данте, нищету Камоэнса, пла­
ху Андрея Шенье и многое другое — но до такого изничтожения
писателей, не мытьем, так катаньем, как в России, все-таки не
доходили нигде. И, однако же, это не к стыду нашему, а может
быть, даже к гордости. Это потому, что ни одна литература (го­
ворю в общем) не была так пророчественна, как русская. Если
не каждый русский писатель — пророк в полном смысле слова
(как Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Достоевский), то нечто от
пророка есть в каждом, живет по праву наследства и преемст­
венности в каждом, ибо пророчественен самый дух русской ли­
тературы.
(Владислав Ходасевич. «Кровавая пища»)

Этот свой пророчественный дух, обрекающий каждого из ее верных сынов
на мученическое служение и мученический венец, русская литература, по мысли
Ходасевича, унаследовала от Пушкина:
В тот день, когда Пушкин найисал «Пророка», он решил
всю грядущую судьбу русской литературы... В тот миг, когда
серафим рассек мечом грудь пророка, поэзия русская навсегда
перестала быть лишь художественным творчеством. Она сдела­
лась высшим духовным подвигом, единственным делом всей
жизни. Поэт принял высшее посвящение и возложил на себя
величайшую ответственность. Подчиняя лиру свою этому выс­
шему призванию, отдавая серафиму свой «грешный язык», «и
празднословный и лукавый», Пушкин и себя, и всю грядущую
русскую литературу подчинил голосу внутренней правды, по­
ставил художника лицом к лицу с совестью — недаром он так
любил это слово. Пушкин первый в творчестве своем судил се­
бя страшным судом и завещал русскому писателю роковую
связь человека с художником, личной участи с судьбой творче­
ства. Эту связь закрепил он своей кровью. Это и есть завет
Пушкина. Этим и живет и дышит литература русская, литера­
тура Гоголя, Лермонтова, Достоевского, Толстого. Она стоит
на крови и пророчестве.
(Владислав Ходасевич. « Окно на Невский»)

Немало хвалебных и даже восторженных слов можно сказать о прозе Ва­
лентина Катаева — о ее словесном изяществе, яркой метафоричности, несравнен­
ной пластической выразительности. Одного только о ней не скажешь: что она
стоит на крови и пророчестве.
Пророчественный дух русской литературы Катаева не коснулся. И только
поэтому (а вовсе не потому, что он в благополучии дожил до глубокой старости)
в том воображаемом «пантеоне бессмертных», куда он справедливо поместил
всех героев своей книги, для него самого вряд ли могло найтись место.

Дорогие каши читатели!

Стоимость подписки:
на месяц —<6500 рублей
натри месяца — 19500 рублей
на полгода — 39000 рублей
плюс надбавка местных отделений связи.

Ч ит айт е в б ли ж а й ш и х ном ерах:
О Л ЕГ П О П Ц О В

ХРОНИКА ВРЕМЕН «ЦАРЯ БОРИСА»

♦

«Мы заложники своего прошлого. И даже одержимость
в его разрушении не может изжить в нас эту приговоренность.
Привычку иметь средства массовой информации, беспреко­
словно подтверждающие правильность твоих действий, сформирбвана партией. И мы, вышедшие из ее чрева, даже те, кто
вирус непослушания взращ ивал в себе ранее и был гоним,
даже мы чувствуем себя потерянными на полях разгулявшегося плюрализма. Все устают от отрицательных эмоций. Но пер­
вой устает власть. Это в адрес прессы: «Вы очерняете действи­
тельность, сеете национальный раздор, подрываете доверие к
реформам».
В этот момент власть забывает, что в информационном
зеркале не фиксируется желаемое, а отражается только дейст.
вительное».

4000 руб.

Индекс 73293

«О К Т Я Б Р Ь »-1 9 9 5
До конца года предполагаем опубликовать:

Стихи Б. АХМАДУЛИНОЙ, О. БЕШЕНКОВСКОЙ, С. ГАНДЛЕВСКО­

ГО, Б. КЕНЖ ЕЕВА, В. КРИВУЛИНА, Л ЛОСЕВА, Ю МОРИЦ
И. ПОМЕРАНЦЕВА, В. СОСНОРЫ.
Из литературного наследия Н. ГЛАДКОВА, Н. ЗАБОЛОЦКОГО
Ю. ОЛЕШИ.
Серия статей экспертов Центра экономических и политических исследо­

ваний (ЭПИцентра) —1Г. ЯВЛИНСКОГО, Т. ЯРЫГИНОРТ, А. МИ­
ХАЙЛОВА, С. ИВАНЕНКО — о проблемах реформируемой России.
«Жизнь в искусстве»: размышления, воспоминания, дневники Р. БЫКО­

ВА, Евг. ГАБРИЛОВИЧА, В. ЛИВАНОВА, В. МЕРЕЖКО С ЮР­
СКОГО.
Критические статьи Д. БАКА, М. ГАСПАРОВА, Е. ИВАНИЦКОЙ,
К. КОБРИНА, Е. ПЕРЕМЫШ ЛЕВА, Л. САРАСКИНОИ А ЭТКИНДА. .

Для журнала работают:
М. АРДОВ, В. МАКАНИН, В. ПОПОВ, В. ТОКАРЕВА, Л. УЛИЦКАЯ,
А. ЭППЕЛЬ.

Следите за нашей рекламой

ISSN 0132-0637. Октябрь. 1995. № 3. 1— 192.

Марк АЛДАНОВ. Бред. Р о м а н .
Юрий АИХЕНВАЛЬД. Дон Кихот на русской почве. К н и г а э с с е .
Александр БОРОДЫНЯ. Гонщик. Р о м а н .
Юрий БУИДА. Желтый дом. П о в е с т ь .
Борис ВАСИЛЬЕВ. Новая повесть.
Эли ВИЗЕЛЬ. Город удачи. Р о м а н .
Игорь ВОЛГИН. «В виду безмолвного потомства...». Достоевский и ги­
бель русского императорского дома. Окончание.
А. И. ДЕНИКИН. Очерки русской смуты. Окончание.
Евгений ДОЛМАТОВСКИЙ. Очевидец. Писатели на войне.
Вяч. Вс. ИВАНОВ. Воспоминания о Борисе Пастернаке.
Бахыт КЕНЖ ЕЕВ. Письма к Господу Богу. Р о м а н .
Михаил ЛЕВИТИН. Убийцы вы дураки. Р е к о н с т р у к ц и я р о м а н а .
Юрий НАГИБИН. Всполошный звон. Главы из книги о Москве.
А. НАЙМАН. Славный конец бесславного поколения. Книга рассказов.
Людмила ПЕТРУШЕВСКАЯ. «Дикие животные» и другие сказки.
Михаил ПРИШВИН. Дневники. Конец 30-х годов.
Евгений ПЕРЕМЫШ ЛЕВ. Сентиментальное путешествие. П о в е с т ь .
Олег ПОПЦОВ. Хроника времен «царя Бориса».
Михаил РОЩИН. Дневники, рассказы.
Жан-Поль САРТР. Возмужание. Р о м а н (на русском языке публикуется впервые).