им
 ер
 СОБРАНИЕ
 СОЧИНЕНИЙ
 В  ЧЕТЫРЕХ  ТОМАХ
 САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ  ЛИТЕРАТУРА»
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЕ  ОТДЕЛЕНИЕ
1995

СОБРАНИЕ
 СОЧИНЕНИЙ
 ТОМ  ЧЕТВЕРТЫЙ
 ЛАЧУГА  ДОЛЖНИКА
 Роман
 НЕБЕСНЫЙ  ПОДКИДЫШ,
 ИЛИ  ИСПОВЕДЬ  ТРУСОВАТОГО
ХРАБРЕЦА
 Фантастическая  повесть
 ИМЯ  ДЛЯ  ПТИЦЫ,
 ИЛИ  ЧАЕПИТИЕ  НА  ЖЕЛТОЙ
ВЕРАНДЕ
 САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ  ЛИТЕРАТУРА»
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЕ  ОТДЕЛЕНИЕ
1995

ББК  84.Р7
Ш  53
 Издание  выпущено
по  Федеральной  целевой  программе
книгоиздания  России
 Оформление  художника
А.  РЫЖКОВА
 1вВК  5-280-01987-9  (Т.  4)
181Ш  5-280-01997-6
 ©  Шефнер  В.  Состав,  1995

Лачуга
 должника

По  крутому  горному  склону  на  ловитву
я  шел  и  редчайший  цветок  ар...  (лакуна)
узрел,  сулящий  счастье  и  долголетие  почет¬
ное  нашедшему.  И  сорвал  его.  Но  когда  сры¬
вал,  (то)  камушек  малый  нарушил  стопой
своей,  и  покатился  он  (вниз)  и  увлек  другие
камни.  И  возник  (родился)  обвал,  и  обру¬
шился  в  долину  на  дом  ближних  моих.
 Ответь,  путник:  виновен  ли  невиновный?
Грешен  ли  не  замышлявший  зла,  но  причи¬
нивший  (зло)?
 Ты  не  виноват  —  говорит  (мне)  разум.
Но  почему  лачугой  должника,  пещерой  из¬
гнанника,  ямой  прокаженного  стал  для  меня
мир  подзвездный?
 Алантейская  стела.  Фрагмент  четвертый.
 Расшифровка  Г.  Ван-Виддера  и  А.  Чарко
 1. 	ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ  СООБЩЕНИЕ
 Приступая  к  воспоминаниям  о  недавних  собы¬
тиях,  участником  и  свидетелем  которых  мне  довелось
быть,  считаю  нужным  предварить  Уважаемого  Чита¬
теля,  что  в  мою  задачу  не  входит  детальное  описание
полета  «Тети  Лиры»  на  планету  Ялмез,  ибо  все  дела
экспедиции  подробнейше  изложены  в  «Общем  офици¬
альном  отчете».  Моя  цель  значительно  скромнее.
Я  хочу  рассказать  о  своем  друге  Павле  Белобрысове
и  обо  всем,  что  с  ним  связано.  Лишь  там,  где  это  необ¬
ходимо  для  последовательности  повествования,  я  бу¬
ду  вспоминать  обо  всех  других  и  обо  всем  другом.
В  частности  —  о  дяде  Духе,  о  Терентьеве,  о  Чекры-
гине,  о  ялмезианском  профессоре  Благопупе,  о  при¬
роде  Ялмеза,  об  ужасных  метаморфантах  («воттак-
таках»)  и  о  прочих  лицах,  явлениях  и  событиях.
 Ручаюсь  за  точность  и  беспристрастность  своего
изложения  там,  где  речь  идет  о  конкретных  фактах.
Но  я  не  писатель.  Сам  того  не  желая,  я  могу  допустить

погрешности  в  обрисовке  людских  характеров.  Более
того:  хоть  подробно  поведать  о  Павле  Белобрысове
могу  только  я,  ибо  только  мне  он  доверял  полностью,
но  опасаюсь,  что  верного  словесного  портрета  не  полу¬
чится.  Признаюсь  Вам,  Уважаемый  Читатель:  вну¬
тренний  мир,  духовный  облик  моего  друга  мне  са¬
мому  до  сих  пор  не  вполне  ясен.
 И  еще  одно  предуведомление-извинение  —  специ¬
ально  для  земных  Читателей.  По  ходу  своего  повест¬
вования  я  порой  буду  повторять  некоторые  общеиз¬
вестные  истины  и  с  излишней  дотошностью  толковать
о  том,  что  всем  землянам  отлично  и  без  меня  известно.
 «Почему?»  —  спросите  Вы.
 А  потому,  что  труд  мой  предназначен  не  только
для  жителей  Земли,  но  и  для  иномирян.  Издательство
известило  меня,  что  в  дальнейшем  он,  возможно,  бу¬
дет  астрофицирован  *.  Естественно,  разумные  обита¬
тели  иных  планет  хуже,  нежели  мы,  знакомы  с  реа¬
лиями  земной  жизни,  и  я,  считая  своим  долгом  полнее
удовлетворить  их  любознательность,  не  вправе  избе¬
гать  подробностей,  детальных  описаний  и  поясни¬
тельных  сносок.
 2. 	КТО  Я,  КТО  МЫ
 Герой  моего  повествования  —  Павел  Белобрысов.
Но,  повествуя  о  нем,  о  событиях,  в  которых  мы  с  ним
участвовали,  о  людях,  с  которыми  были  знакомы,  мне
неизбежно  придется  упоминать  и  о  себе.  И  довольно
часто.  И,  поскольку  я  вынужден  присутствовать  в  сво¬
ем  повествовании,  позвольте  представиться  Вам,  Ува¬
жаемый  Читатель.
 Я:
 Имя 	Степан
 Отчество 	Архипович
 Фамилия 	семейная 	. 	. 	. 	Данников
 Фамилия 	личная2 	. 	. 	. 	Кортиков
 1 	То  есть  переведен  на  инопланетные  языки.  (Здесь  и  далее  —
примеч.  Степана  Кортикова.)
 2 	Некоторые  земляне,  достигнув  зрелого  возраста,  берут  себе
добавочную  («личную»)  фамилию;  обычно  в  ней  отражаются  их
профессиональные  интересы.  Чаще  всего  так  поступают  дети  чем-
либо  знаменитых  родителей,  дабы  избежать  обвинения  в  нескром¬
ности.
 7

Год  рождения  . 	. 	. 	. 	. 	2113
 Место  рождения  ...  Ленинград
 Образование 	Высшее
 Профессия 	Воист
 Напомню,  что  слово  ВОИСТ  возникло  из  слияния
двух  слогов:  ВО(енный)  и  ИСТ(орик).  Смысл  его  неод¬
нозначен:  кроме  понятия  «воин»,  «воитель»  в  нем
звучит  и  корень  слова  «истина».  Это  слово  отражает
смысл  нашей  деятельности:  на  мирной  Земле  мы  изу¬
чаем  историю  минувших  войн,  строго  придерживаясь
научной  истины.
 Попробую  кратко  очертить  круг  наших  обязан¬
ностей.
 Мы:
 1. 	Пишем  научные  труды  и  издаем  книги  и
реферативные  журналы  по  военной  исто¬
рии  Земли.
 2. 	Преподаем  в  школах  и  вузах  военную  исто¬
рию.  (И  добавлю:  «воюем»  с  Управлением
Средней  и  Высшей  школы  за  увеличение
количества  учебных  часов.  Их  выделено
нам  —  по  сравнению  с  другими  дисципли¬
нами  —  ничтожно  мало.)
 3. 	Курируем  военные  музеи  и  следим  за  со¬
хранностью  военно-исторических  памят¬
ников.
 4. 	Проводим  изыскания  в  военных  архивах.
 5. 	Организуем  раскопки  древних  фортифика¬
ционных  сооружений.
 6. 	Консультируем  и  рецензируем  поэтов,
прозаиков,  видеодраматургов,  живописцев,
скульпторов,  композиторов,  творящих  на
военно-историческую  тему  или  частично
затрагивающих  эту  тему  в  своем  творчест¬
ве.
 Добавлю  к  сему,  что  на  воистов  возложена  некая
оборонная  миссия.  Не  буду  останавливаться  на  ее  де¬
талях  (они  секретны),  но  смею  заверить  Уважаемого
Читателя,  что  в  случае  нападения  на  нашу  планету
агрессору  будет  дан  должный  отпор.  Возможность  на-
 8

падения  на  Землю  какой-либо  инопланетной  воинст¬
венной  цивилизации  ничтожна,  однако  она  все  же
есть,  и  это  надо  учитывать.  И  это  —  учтено.
 Что  должен  знать  воист?
 Он  должен  знать  всемирную  военную  историю,
стратегию,  тактику,  боевые  уставы  всех  армий  про¬
шлого,  все  роды  оружия,  баллистику,  химию  взрыв¬
чатых  веществ,  атомную  физику,  основы  корабле¬
вождения,  авиационное  дело,  сопромат,  картографию,
интендантское  дело,  геральдику  —  и  еще  много,  мно¬
го  другого.
 Как  стать  воистом?
 После  окончания  Средней  школы  надо  подать  за¬
явление  на  Военно-исторический  факультет.  Во-ист-
факи  имеются  при  университетах,  но  не  при  каждом,
а  лишь  при  одиннадцати  на  всей  планете.  Срок  обу¬
чения  —  двенадцать  лет.  На  седьмом  курсе  студент
получает  звание  сержанта  Военной  истории  и  начи¬
нает  специализироваться  в  избранной  им  отрасли.
Сдав  выпускной  экзамен,  он  становится  лейтенантом
Военной  истории.  Далее,  при  отсутствии  порочащих
обстоятельств,  воист  повышается  в  звании  через  каж¬
дые  пять  лет.  (Напомню,  что  пункт  17  Устава  воистов
гласит:  «В  случае  малейшего  проявления  жестокости
по  отношению  к  людям,  животным  или  мирным  оби¬
тателям  иных  планет  воист  подлежит  разжалова¬
нию».)
 Сколько  воистов  на  Земле?
 Нас  более  семи  тысяч.  Благодаря  отсутствию  войн
и  успехам  геронтологии  некоторые  воисты  доживают
до  весьма  преклонных  лет  и  весьма  высоких  чинов.
Мы  гордимся,  что  в  нашем  содружестве  числятся  87
генералов  и  54  адмирала.  Правда,  это  дало  повод  од¬
ному  журналисту  сострить,  что  у  нас  «на  каждого
капрала  —  четыре  генерала».  Однако  далеко  не  все
воисты  —  долгожители.  Среднестатистическая  дли¬
тельность  жизни  воиста  значительно  короче,  нежели
у  остальных  землян,  ибо  один  из  пунктов  нашего
Устава  гласит:  «Воист  не  должен  уходить  от  опас¬
ности».
 Приведу  два  примера.
 Во  время  Великого  Африканского  землетрясения
2102  года  первыми  в  эпицентр  событий  прибыли  спа¬
сательные  бригады  воистов,  чтобы  оказать  помощь
пострадавшим  (хоть  отлично  знали,  что  ожидается
 9

«второй  вал»)·  Они  спасли  не  одну  тысячу  человек,
но  сами  потеряли  317.
 Во  время  Большой  чумы  на  Клио,  планете  Второго
пояса,  туда  были  переброшены  наряду  с  высокоспе¬
циализированным  земным  медперсоналом  1700  доб-
ровольцев-воистов;  они  работали  там  как  братья  ми¬
лосердия.  256  из  них  похоронены  на  Клио.
 Поступить  на  Во-ист-фак  не  очень-то  просто.  Ведь
пункт  2  нашего  Устава  читается  так:  «На  мирной
Земле  и  выше  воист  обязан  быть  носителем  лучших
человеческих  и  воинских  качеств».  Помимо  услож¬
ненного  экзамена  по  многим  отраслям  знаний,  испы¬
туемым  даются  особые  тесты,  проводятся  испытания
на  выносливость,  на  памятливость,  на  способность
к  взаимовыручке  на  суше,  на  море,  в  воздухе  и  в  кос¬
мическом  пространстве.  Особое  внимание  уделяется
способности  испытуемого  к  разумным  и  хладнокров¬
ным  действиям  при  летальной  опасности.
 Строгость  приемных  испытаний  не  смягчается
даже  в  случае  недобора.  Не  утаю,  недобор  на  наши
факультеты  —  явление  не  столь  уж  редкое.  Одних  от¬
пугивает  строгость  испытаний,  других  —  долгий  срок
обучения.  Некоторые  считают  военную  историю  нау¬
кой  бесперспективной.
 Но  пора  упомянуть  и  о  наших  прерогативах.  Мы,
воисты,  единственные  люди  на  Земле,  имеющие  право
носить  военную  форму.  Более  того,  по  общепланет¬
ным  праздникам  мы  можем  ходить  с  оружием,  взя¬
тым  под  честное  слово  из  музейных  фондов.
 Есть  у  нас  и  еще  одна  привилегия.  При  комплекто¬
вании  космических  экспедиций  воисты  в  возрасте  до
пятидесяти  лет,  при  наличии  у  них  второй  специаль¬
ности  или  хобби,  отвечающего  задачам  данной  экспе¬
диции,  освобождаются  от  специспытаний.  Это  объяс¬
няется  просто:  ведь  при  поступлении  на  Во-ист-фак
человек  проходит  более  жесткую  проверку  (в  смысле
умственных,  моральных  и  физических  качеств),  не¬
жели  рядовой  претендент  на  полет  в  космос.  Руково¬
дители  космоэкспедиций  весьма  охотно  включают  нас
в  состав  своих  групп,  ибо  знают:  воист  не  подведет
и  в  случае  опасности  примет  удар  на  себя,  выручая
товарищей.  И  пусть  над  нами  порой  подшучивают,
приводя  уже  упомянутую  мной  шутку  о  капралах
и  генералах,  но  гораздо  чаще,  желая  кого-либо  похва¬
лить,  говорят:  «Он  смел,  как  воист!»  И  каждый  зем-
 10

лянин  со  школьных  лет  знает  стихотворение  извест¬
ного  поэта  Парнасова,  первая  строка  которого  звучит
так:  «Воисты  —  рыцари  Земли!..»
 Как  и  почему  я  стал  воистом?
 Во  всяком  случае,  не  по  наследственной  линии.
Моя  мать,  Агриппина  Васильевна  Догова-Данни-
кова  —  ветеринар-невропатолог.  Мой  отец,  Архип
Викторович  Данников,  вошел  в  историю  как  биотех¬
нолог  сапожного  дела.  «Вечные  сапоги  Данникова»
(в  просторечии  —  «вечсапданы»)  известны  не  только
на  Земле,  но  и  на  других  планетах,  где  разумные
существа  передвигаются  при  помощи  своих  конечно¬
стей.  Шестиногие  аборигены  планеты  Феникс,  поверх¬
ность  которой  отличается  острозернистой  каменистой
структурой  и  обилием  пресмыкающихся,  воздвигли
в  честь  моего  отца  «Пилон  благодарности».  Некото¬
рые  земные  франты  и  франтихи  к  вечсапданам  отно¬
сятся  пренебрежительно,  но  большинство  землян  но¬
сит  их  охотно.  Вечсапданы  изготовляют  из  активной
биомассы,  имеющей  способность  самоочищаться,  са-
мовосстанавливаться  и  саморазвиваться  за  счет  окру¬
жающей  среды  и  тепловой  энергии,  выделяемой  чело¬
веком  при  ходьбе.  Они  увеличиваются  синхронно
с  ростом  ног  своего  владельца.  Практически  одна
пара  вечсапданов  может  служить  человеку  с  его  отро¬
ческих  лет  и  до  глубокой  старости.
 Если  взглянуть  на  остальную  мою  родню,  то  и  там
воистов  нет.  Тетка  по  материнской  линии,  Забава
Васильевна  Струнникова,—  учительница  музыки;
дядя,  Глеб  Васильевич  Путейцев,—  инженер.  О  дяде
по  отцу,  Фоме  Викторовиче  Благовоньеве,  позже  я
расскажу  подробнее,  пока  же  сообщу,  что  и  он  не
воист.  Он  талантливый  композитор  парфюмерной
промышленности  и  теоретик  ароматологии.  Его  перу
принадлежит  солидный,  но  малоизвестный  труд  «За¬
пахи  в  судьбе  великих  людей  прошлого».  В  дни  моего
детства  и  юности  дядя  Дух  (так  прозвала  дядю  моя
сестрица  Глафира  —  за  его  пристрастие  к  духам  и
всяческим  ароматам)  постоянно  обитал  в  нашей  квар¬
тире  на  Лахтинской  набережной,  ибо  был  одинок;
жена  покинула  дядю  из-за  его  чудачеств.  Он  неодно¬
кратно  проводил  с  моей  сестрой  и  со  мной  просве¬
тительные  беседы  о  запахах,  надеясь,  что  мы  пойдем
по  его  стопам.  Но  сестру  интересовало  швейное  дело,
меня  же  тянуло  ко  всему  морскому.
 11

Когда  мне  исполнилось  десять  лет,  я  вступил  в
яхт-клуб  на  Петровской  косе  и  там  научился  ходить
под  парусами.  Позже  я  овладел  навигационным  де¬
лом  уже  в  океанском  масштабе.  Однако  парусный
спорт  всегда  интересовал  меня  чисто  практически,
а  как  будущего  воиста  меня  с  детства  влекли  к  себе
корабли  послепарусной  эпохи.  Еще  в  ранние  свои
школьные  годы  я  стал  частым  посетителем  Военно-
морского  музея.  Там  я  запоминал  внешний  вид  мо¬
делей  броненосцев  и  дредноутов,  а  затем,  в  помеще¬
нии  школьного  кружка  моделистов,  воспроизводил
корабли  в  материале,  причем  старался  делать  это
с  большой  точностью.  Не  из  хвастовства,  а  для  вне¬
сения  ясности  сообщаю,  что  память  у  меня  —  11,8
по  12-балльной  шкале  Троттера—Усачевой  и  что,
взглянув  на  пульсационный  стенд  Любченко,  я  могу
затем  нарисовать,  повторяя  все  цвета  и  оттенки,
сорок  девять  геометрических  фигур  из  пятидесяти.
Эти  параметры  памяти  даже  несколько  выше  тех,
которые  необходимы  (разумеется,  при  наличии  всех
прочих  требуемых  данных)  для  поступления  на
Во-ист-фак.
 Вначале  мой  интерес  простирался  только  на  внеш¬
ние  формы  кораблей  —  на  их  обводы,  палубные  над¬
стройки,  барбеты  и  орудийные  башни.  Но  затем
моя  любознательность  обратилась  на  технологию,
на  старинные  судовые  двигатели,  на  внутрисудовые
коммуникации,  на  проблемы  живучести  кораблей.
А  потом  как-то  незаметно  для  самого  себя  я  пере¬
шел  к  чтению  военно-исторических  книг,  где  раз¬
бирались  действия  флотов,  причем  с  особым  тща¬
нием  штудировал  те  труды,  где  речь  шла  о  битвах
эскадр  послепарусной  эпохи.
 Будучи  учеником  8-го  класса,  я  написал  статью
«Бой  неиспользованных  возможностей.  Просчеты
британского  командования  в  морском  сражении  у
Доггер-банки  24  января  1915  года».  Я  пытался  до¬
казать,  что  если  бы  английская  эскадра  не  потра¬
тила  даром  времени  на  добивание  германского  бро¬
неносного  крейсера  «Блюхер»  (который  был  уже
серьезно  поврежден,  потерял  остойчивость  и  факти¬
чески  утратил  значение  как  боевая  единица),  а  про¬
должала  бы  преследование  кайзеровской  эскадры,
то  британцы,  имея  перевес  в  линейных  крейсерах,
могли  бы  развить  значительный  оперативный  успех,
 12

который  в  дальнейшем  ходе  морской  войны  поло¬
жительно  сказался  бы  на  всех  действиях  Грандфлита.
Эту  статью,  сопроводив  ее  начерченными  мною  же
схемами,  я  послал  адмиралу  Военной  истории  Куб-
рикову  и  с  трепетом  стал  ожидать  его  отзыва.
 Я  никак  не  предполагал,  что  отклик  последует
столь  быстро.  Через  два  дня,  в  воскресенье  5  июня
2128  года  (эту  дату  я  запомнил  на  всю  жизнь!),
адмирал  связался  со  мной  по  альфатону.  Стоя  в
нашей  гостиной  перед  альфэкраном,  я  впервые  уви¬
дал  Кубрикова  так  близко.  Он  казался  моложе  своих
лет,  свежевыбритое  лицо  его  дышало  энергией;  пахло
от  него  каким-то  очень  приятным  одеколоном.  Он
сказал,  что  через  двадцать  восемь  минут  посетит
меня  лично.  Когда  изображение  померкло,  у  меня
мелькнула  мысль:  уж  не  сон  ли  это?
 Но,  к  счастью,  то  была  явь.  В  этом  я  убедился,
когда  в  гостиную  вошел  дядя  Дух.
 — 	Пахнет  парфюмом,—  заявил  он.  Затем,  вытя¬
нув  шею,  он  с  шумом  вдохнул  воздух  и,  выдохнув
его,  изрек:  —  Одеколон  «Вечерний  бриз»,  автор  ком¬
позиции  Марфа  Полуянова,  день  разлития  эссен¬
ции  —  восемнадцатого  или  девятнадцатого  декабря
минувшего  года;  рецептурных  нарушений  не  ощу¬
щаю...  Парфюм  недурной,  одобряю  твой  вкус.
 — 	Это  не  мой  вкус!  —  воскликнул  я.—  Это  вкус
адмирала  Кубрикова!  Он  только  что  беседовал  со
мной  по  альфатону.  И,  представь  себе,  он  направ¬
ляется  сюда!
 Известие  это  дядя  Дух  воспринял  без  должного
восторга.  Он  не  одобрял  моего  увлечения  военно-
морской  историей.
 — 	Только  адмиралов  нам  здесь  и  не  хватало!  —
ворчливо  произнес  он.—  Удивляюсь,  как  это  ВЭК  1
не  жалеет  сотен  тысяч  уфедов  2  на  эту  чудаческую
ассоциацию  воистов!..  А  проект  моей  Установки,
проект,  сулящий  людям  душистую  радость,  был  без¬
жалостно  зарублен,  как  якобы  бесполезный!  —  С  эти¬
ми  словами  он  нервным  шагом  покинул  гостиную,
направляясь  в  свою  комнату-лабораторию.
 'ВЭК  —  Всемирный  Экономический  Кворум.
 2  У  у  ф  е  д  (в  просторечии  —  уфед)  —  условная  универсаль¬
ная  учетно-финансовая  единица.  После  отмены  денег  в  мировом
масштабе  в  уфедах  исчисляется  количество  труда  и  энергии,
затрачиваемых  на  что-либо.
 13

В  те  дни  дядя  Дух  был  в  большой  обиде:  только
что  отклонили  проект  его  Пульверизационной  Уста¬
новки.  Композиционный  замысел  дяди  заключался
в  том,  что  каждую  улицу  Ленинграда  надо  снаб¬
дить  постоянным  индивидуальным  запахом.  Помимо
сооружения  огромной  сети  микротрубопроводов  и
мощных  нагнетательных  установок  осуществление
этой  идеи  потребовало  бы  создания  нового  парфю¬
мерного  комбината;  к  тому  же  и  сама  суть  твор¬
ческого  замысла  не  встретила  сочувствия  среди  го¬
рожан  и  даже  вызвала  насмешки.  Проект  был  от¬
вергнут.
 В  назначенное  время  к  причальному  балкону
нашей  квартиры  плавно  подлетел  серый,  окрашен¬
ный  под  цвет  старинного  военно-морского  судна,
одноместный  дирижабль.  Поймав  швартовый  ко¬
нец,  я  ловко  закрепил  его  в  магнитном  держа¬
теле  и  выдвинул  трап.  Адмирал,  в  скромном  тем¬
но-синем  кителе,  сошел  на  балкон,  пожал  мне  руку
и  сказал,  что  хотел  бы  представиться  моим  роди¬
телям.
 Я  ответил,  что  их,  к  сожалению,  нет  дома:  отец  —
в  командировке  на  планете  Диамант,  мать  же  срочно
вылетела  в  другой  конец  города,  на  Фонтанку:  у
одного  из  ее  пациентов,  престарелого  пуделя,  острый
приступ  пресенильной  меланхолии.
 Посочувствовав  бедному  животному,  Арсений  Ти¬
хонович  последовал  со  мной  в  мою  комнату.
 —  Я  сделал  тут  кое-какие  пометки,—  заявил  он,
кладя  на  стол  рукопись.—  В  целом  статья  свиде¬
тельствует  о  вашей  начитанности,  однако  концеп¬
ция  ее  не  нова:  нечто  подобное  высказывали  в  свое
время  Коррендорф,  Лоули,  Щукин-Барский.  Я  лично
придерживаюсь  в  данном  вопросе  несколько  иной
точки  зрения  и  вообще  считаю,  что  права  древняя
поговорка:  «Легко  быть  стратегом  после  боя».  В  даль¬
нейших  своих  исследованиях  вы  должны  учитывать,
что  в  ходе  сражения  на  флотоводца  влияет  очень
много  составляющих.  Например,  надо  иметь  в  виду,
что  на  исходе  Доггер-банкского  боя  у  контр-адми¬
рала  Мура  произошла  путаница  с  расшифровкой
радиограммы,  посланной  ему  вице-адмиралом  Битти.
Не  следует  исключать  и  того,  что  главные  силы
 14

германского  флота  могли  подойти  на  подмогу  эскад¬
ре  Хиппера,  и  Мур,  вероятно,  опасался  этого.
 — 	Теперь  я  понимаю,  что  статья  моя  несамо¬
стоятельна,  легковесна  и  воиста  из  меня  не  полу¬
чится,—  сокрушенно  произнес  я,  выдавая  тем  са¬
мым  свою  сокровенную  мечту.
 — 	Нет!  Не  отчаивайтесь!  —  твердо  сказал  адми¬
рал.—  Я  чую  в  вас  военно-историческую  хватку!
Наращивайте  знания,  укрепляйте  себя  физически
и  нравственно  —  и  упорно  держите  курс  к  наме¬
ченной  цели!
 Арсений  Тихонович  беседовал  со  мной  в  течение
часа,  и  за  это  время  я  проникся  верой  в  себя  на
всю  свою  жизнь.  В  тот  же  день  я  сообщил  матери,
что  решил  стать  воистом.  Она  отнеслась  к  моему
решению  весьма  сдержанно,  но  отговаривать  не  ста¬
ла;  и  отец  в  дальнейшем  не  чинил  мне  препятст¬
вий.  Что  касается  дяди  Духа,  то  он  перестал  со
мной  здороваться.
 3. 	КРАТКОЕ  СООБЩЕНИЕ
 В  2143  году  я  окончил  ленинградский  Во-ист-фак
и  получил  звание  лейтенанта  военной  истории.  За
последующие  пять  лет  в  моей  жизни  произошли
следующие  события:
 1) 	Вступил  в  брак  с  Мариной.
 2) 	Написал  ряд  статей  по  военно-морской
истории.
 3) 	Был  произведен  в  старшие  лейтенанты
в/и.
 4. 	НА  ПОРОГЕ  РЕШЕНИЯ
 Утром  8  сентября  2148  года  я  сидел  в  кабинете
нашей  (то  есть  Марининой  и  моей)  квартиры  и  тру¬
дился  над  статьей  «Береговые  фортификационные
сооружения  второй  половины  XIX  века  в  свете  их
возможности  противостоять  массированному  огню
корабельных  орудий  главного  калибра».  Статья  пред¬
назначалась  для  журнала  «Минувшие  битвы»,  и  я,
боясь  опоздать  со  сдачей  ее  в  набор,  уже  неделю
не  выходил  из  дому,  всецело  поглощенный  работой.
 15

Дело  в  том,  что  в  августе  я  участвовал  во  Всемирной
Океанской  Регате,  и  хоть  показал  на  своем  одно¬
местном  катамаране  «эРБэДэ»  («Риск  —  Благород¬
ное  Дело»)  неплохую  скорость,  однако  на  обратном
пути  попал  в  шторм  у  Канарских  островов  и  вер¬
нулся  домой  позже,  нежели  предполагал.
 Сроки  поджимали,  но  тем  не  менее  я  тщательно
продумывал  каждую  фразу.  Отшлифовав  ее  в  уме,
я  подносил  ко  лбу  черный  кружочек  идеафона,—
и  сразу  же  на  столе  из-под  зубчиков  воспроизводя¬
щего  устройства  выползало  еще  несколько  санти¬
метров  бумаги  с  законченным  предложением;  оно
было  как  бы  написано  от  руки  моим  почерком.
Знаю,  многие  писатели  и  журналисты  считают  этот
метод  устаревшим,  а  некоторые  поэты  творят  нынче
прямо  в  типографиях,  вдохновенно  диктуя  свои  риф¬
мованные  мысли  непосредственно  печатным  агрега¬
там.  Но  я  воист  —  труд  мой  требует  неторопливости
и  вдумчивости.
 Наконец  статья  была  завершена.  Вот  тогда-то  я
почувствовал,  что  очень  устал.  Я  направился  к  ди¬
вану,  лег  на  спину  и  локтем  нажал  на  стенную
кнопку  потолочного  экрана.  Пора  было  узнать,  что
творится  на  белом  свете.
 По  потолку  поползли  светящиеся  заголовки  по¬
следних  известий:
 «ПОИСКИ  НЕРУДНЫХ  ИСКОПАЕМЫХ  НА  ПЛАНЕТЕ
ОЛИМПИЯ.—СЕЙСМОУСТОИЧИВЫИ  высотный  ДОМ  НА
МАРСЕ.—  НА  ПЛАНЕТЕ  АРФА  ОТКАЗАЛИСЬ  ОТ  НУМЕРА¬
ЦИОННОГО  УЧЕТА  ЖИТЕЛЕЙ  И  ПЕРЕШЛИ  НА  ИМЕННУЮ
СИСТЕМУ.—СТАБИЛЬНЫЕ  УРОЖАИ  В  САХАРЕ  —  НЕ  ПО¬
ВОД  ДЛЯ  САМОУСПОКОЕННОСТИ.—ИСТОРИЧЕСКИЙ  РО¬
МАН  ПЕРЕСВЕТОВА  «ПОСЛЕДНИЙ  БРАКОНЬЕР»  БУДЕТ  АС-
ТРОФИЦИРОВАН.—  РЕЗУЛЬТАТЫ  СЧИТЫВАНИЯ  РЕЛИК¬
ТОВЫХ  ЗВУКОВЫХ  ОТПЕЧАТКОВ  С  ГОДОВЫХ  КОЛЕЦ  ДУ¬
БА.—  ПИЩЕВАЯ  ПЕНСИЯ  ЖИВОТНЫМ,  ДОБРОВОЛЬНО
УШЕДШИМ  ОТ  ХОЗЯЕВ,  РАСПРОСТРАНЕНА  И  НА  КОШЕК...»
 Все  в  мире  обстояло  неплохо,  но,  как  всегда
(или  почти  как  всегда),  в  этом  потоке  новостей  о
воистах  ни  слова  не  было.  Мне  стало  обидно  —  нет,
не  за  себя  —  за  моих  современников,  чьи  труды  на
ниве  военной  истории  достойны  похвалы  и  упоми¬
нания...  Я  уже  хотел  выключить  экран,  но  в  этот
миг  на  нем  возникли  строки,  приклеившие  к  себе
мое  внимание:
 16

«ЭКСПЕДИЦИЯ  НА  ПЛАНЕТУ  ЯЛМЕЗ  СОСТОИТСЯ.  ЭТО
БУДЕТ  МОРСКАЯ  ЭКСПЕДИЦИЯ.  ВПЕРВЫЕ  В  ИСТОРИИ
КОРПУС  МЕЖПЛАНЕТНОГО  КОРАБЛЯ  СООРУДЯТ  НА
ВЕРФИ».
 Мою  усталость  как  рукой  сняло.  Вскочив  с  дива¬
на,  я  нажал  кнопку  уточнителя.  Строки  на  потолке
померкли,  а  на  стене  возникло  лицо  дедика1.  Он
произнес  следующее.
 — 	Планета  Ялмез  —  в  третьем,  предпоследнем
поясе  дальности.  С  Земли  ненаблюдаема.  Сущест¬
вование  ее,  геоподобная  структура  и  соотношение
суши  к  акватории  как  один  к  шести  теоретически
доказаны  в  две  тысячи  сто  двадцать  восьмом  году
гениальным,  слепым  от  рождения,  астрономом-не-
визуалистом  Владимиром  Баранченко  и  позже  под¬
тверждены  Антометти,  Глонко  и  Чуриным.  Эколо¬
гическая  картина  материковой  поверхности  нам  не
известна.  Возможно,  она  таит  для  землян  иксовую
опасность.  Поэтому  посадку  экспедиции  решено  про¬
извести  на  водную  поверхность.  Изучение  суши  сле¬
дует  вести  путем  засылки  на  нее  исследовательских
групп  на  мобильных  плавсредствах,  используя  как
базу  дальнолет,  приспособленный  к  передвижению
по  акватории.  Заострите  внимание!  Впервые  в  исто¬
рии  корпус  межпланетного  корабля  будет  сооружен
на  судоверфи.
 — 	Благ-за-ин!2  —  сказал  я  дедику.—  А  когда
начнется  комплектование?
 — 	Подача  устных  заявлений  —  завтра  с  девяти
утра.  Организация  экспедиции  поручена  СЕВЗАПу.
 — 	Но  почему  именно  СЕВЗАПу,  а  не  Всемир¬
ному  Центру?  Это  объясняется  ведомственными  при¬
чинами  или  космическими?
 — 	Климатическими.  Ученые  предполагают,  что
климат  Ялмеза  в  средних  широтах  близок  климату
бассейна  Балтийского  моря.  Поэтому,  в  целях  боль¬
шей  вероятности  акклиматизации,  вся  космогруппа
будет  укомплектована  жителями  Балтийского  по¬
бережья.  Притом  только  теми,  кто  родился  не  далее
десяти  километров  от  Балтморя  и  его  заливов  и
 1 	Так  в  просторечии  земляне  именуют  ДЕжурного  ДИКтора.
 2 	БЛАГодарю-ЗА-ИНформацию  —  земная  формула  вежли¬
вости.
 17

чьи  предки  обитали  в  этой  местности  на  протяжении
не  менее  трех  поколений.
 Я.  По  этим  параметрам  я  годен...  Смею  надеяться,
прерогативы  воистов  не  будут  нарушены?
 Дедик.  Увы-увы.  Ужесточение  отбора  косну¬
лось  даже  воистов.  Впрочем,  только  сухопутных.
Привилегии  воистов-моряков  остаются  в  силе.
 Я.  Благ-за-ин!  Есть  ли  еще  какие-либо  особен¬
ности  отбора  в  эту  экспедицию?
 Дедик.  Особенностей  много.  Это  объясняется
морской  спецификой  экспедиции  и  повышенной  сте¬
пенью  риска.  В  частности,  отбирать  будут  только
мужчин.  Намечено  провести  строжайшие  испыта¬
ния  поведения  на  море.  Подробности  узнаете  в
СЕВЗАПе...  Я  вижу  у  вас  на  стене  портрет  моло¬
дой  женщины  и  двух  детей.  Это  ваши  дети?
 Я.  Мои.
 Дедик.  Это  хорошо.  Мужчин,  не  успевших  об¬
завестись  потомством,  в  экспедицию  брать  не  будут,
дабы  не  прервалась  генетическая  линия.
 Я.  Какова  степень  опасности?
 Дедик.  По  прикидкам  Ануфриева  и  Онтилаки,
численное  соотношение  «вернутся  —  не  вернутся»
прогнозируется  как  сорок  семь  к  пятидесяти  трем.
Однако  Институт  Космических  предостережений  за¬
нял  в  этом  вопросе  еще  менее  оптимистическую  по¬
зицию:  тридцать  два  к  шестидесяти  восьми.
 Я.  Кого  прочат  в  руководители?
 Дедик.  Николая  Денисовича  Терентьева.  Он  про¬
исходит  из  морской  семьи  и  даже  среди  дальнолет-
чиков  выделяется  смелостью  и  решительностью.
Однако  он  не  всем  симпатичен;  я  слыхал,  что  при
комплектации  он  отбирает  людей  по  своим  принци¬
пам,  не  всегда  логичным  и...
 Я.  Ну,  это  уж  из  области  досужих  разговоров...
Благ-за-ин!
 Дедик.  Разрешите  угаснуть?
 Я.  Угасайте.
 Изображение  дедика  померкло.
 Я  сел  на  диван  и  задумался.  Моему  мысленному
взору  предстали  морская  даль  иной  планеты,  та¬
инственные  берега,  неизвестные  мне  гавани.  А  что,
если  на  этой  геоподобной  планете  обитают  человеко-
подобные  разумные  существа?  А  что,  если  у  них
есть  флот  —  и  не  только  коммерческий,  но  и  воен-
 18

ный?  Вдруг  мне  удастся  увидать  эскадры  в  дейст¬
вии?!  Разве  долг  воиста-моряка  не  повелевает  мне
стать  участником  этой  морской  космической  экспе¬
диции?
 Я  размышлял  около  часа.  Много  разных  сообра¬
жений  промелькнуло  за  это  время  в  моей  голове,
всего  не  пересказать.  Скажу  кратко:  я  решил  пред¬
ложить  СЕВЗАПу  свои  услуги.
 5. 	ЛУГА  МИЛОСЕРДИЯ
 Решив  добиваться  участия  в  экспедиции,  я  счел
необходимым  известить  об  этом  свою  жену,  причем
известить  лично,  не  прибегая  к  пространственной
связи.  Жена  моя,  Марина  Александровна  Квакуни-
на,—  специалистка  по  амфибиям;  ее  научно-попу¬
лярная  книга  «Жабья  жизнь»  не  раз  переиздавалась
на  Земле  и  выше.  Однако  в  описываемый  мною  день
супруга  моя  занималась  делами,  к  бесхвостым  зем¬
новодным  никакого  отношения  не  имеющими:  она
дежурила  на  Лугах  Милосердия.  Поскольку  дежур¬
ство  должно  было  продлиться  еще  трое  суток,  я  ре¬
шил  отправиться  к  ней  немедленно.  Надев  военно-
морскую  форму,  я  вышел  на  балкон,  скинул  чехол
со  стоящего  там  универвела  ,  довернул  плазмопат-
рон,  сел  в  седло  —  и,  набрав  ход,  оторвалсл  от  раз¬
гонной  дорожки.
 Минут  десять  я  летел  над  улицами  и  кровлями
зданий,  затем  замедлил  лет,  выключил  иннерцион  и,
приземлившись  на  велотрассе,  влился  в  поток  дви¬
жущихся  по  ней  универвелистов.  Справа  от  вело¬
дороги,  за  газоном  с  белыми  лилиями,  пролегало
ледяное  шоссе.  По  нему,  обгоняя  меня,  но  тоже  без
излишней  спешки,  беззвучно  скользили  открытые
летние  двадцатиместные  магнитные  сани  и  большие
двухэтажные  магнитобусы  дальнего  сообщения.
 Неторопливо  нажимая  на  педали,  я  размышлял
о  том,  что  в  старину  люди  очень  гнались  за  ско¬
ростью  и  даже  находили  в  этом  нечто  романтичес¬
кое.  Они  мчались  в  громыхающих  поездах,  в  смер¬
дящих  бензоповозках  («автомобилях»),  сверхзвуко-
 1  Универвел  —  универсальный  велосипед;  очень  распро¬
страненный  на  Земле  вид  транспорта  для  недальних  поездок.
 19

вых  авиалайнерах,—  они  все  время  спешили  куда-то.
Им  казалось,  что  этим  они  удлиняют  и  обогащают
свое  бытие,—  на  самом  же  деле  они  крали  у  себя
радость  дороги,  они  проглатывали  пространство,  как
безвкусную  пилюлю.  Но  иначе  они  и  не  могли.  Лишь
в  XXI  веке,  когда  вся  планета  стала  жить  разумно
планируемой  жизнью,  землянам  стало  ясно,  что
большие  скорости  нужны  только  в  космонавтике,
а  на  Земле  —  лишь  в  тех  случаях,  если  необходимо
оказать  кому-либо  срочную  медицинскую  помощь.
 Те  Луга  Милосердия,  где  дежурила  Марина,  на¬
ходятся  в  Гатчинском  районе,  невдалеке  от  поселка
Елизаветино.  Подобные  Луга,  как  известно,  разбро¬
саны  по  всей  планете  —  во  всяком  случае,  в  тех  ее
регионах,  где  имеется  молочный  скот.  От  употреб¬
ления  мяса  в  пищу  люди  отказались  в  минувшем
веке,  но  молоко  и  натуральные  молочные  продукты
по-прежнему  потребляются  в  большом  количестве.
Еще  сравнительно  недавно  состарившихся  безудой-
ных  коров  убивали  за  ненадобностью,  но  в  2122  году
известный  поэт  Лапидарно  в  своем  стихотворении
«Вот  она  —  благодарность  людская!..»  обнажил  амо¬
ральность  такого  жестокого  прагматизма  и  воззвал
к  людской  доброте.  На  призыв  откликнулось  почти
все  население  Земли,  и  в  первую  очередь  женщины.
В  2123  году  вступил  в  силу  Закон,  согласно  которому
престарелым  коровам  и  быкам  отведены  специаль¬
ные  хлева  и  пастбища,  где  животные  обитают  и  па¬
сутся  до  своей  естественной  смерти.  При  каждом
таком  заведении  имеется  штатный  дирпаст  (дирек¬
тор-пастух),  ветврач  и  зоопсихолог.  Непосредствен¬
ный  уход  за  пожилыми  животными  осуществляют
добровольные  дежурные,  главным  образом  жен¬
щины  и  дети.  Число  записывающихся  на  дежурства
весьма  значительно,  и,  как  образно  выразился  один
журналист,  «очередь  на  добрые  дела  простирается
в  вечность».
 Через  два  часа  я  был  у  цели.
 Прислонив  свой  универвел  к  кованой  ограде,  отде¬
ляющей  Луга  Милосердия  от  велотрассы,  и,  полюбо¬
вавшись  на  ее  звенья,  выполненные  по  эскизам
художника  Травникова  в  виде  гигантских  стеблей
осоки  и  каких-то  сказочных  ромашек,  я  отворил
калитку.  Миновав  палисадник,  вошел  в  здание  гости¬
ницы  для  дежурных:  в  ее  вестибюле  находился  про-
 20

пускной  пункт·  Представившись  вахтерше,  миловид¬
ной  девушке  в  зеленом  халате,  я  спросил  ее,  где  сейчас
трудится  Марина  Квакунина.
 — 	Ваша  жена  с  детьми  работает  в  хлеву  номер
три,—  ответила  вахтерша  и  указала  на  виднеющееся
из  окна  длинное  зеленое  строение  в  левой  части
большого  поля.—  Но  должна  вас  предупредить:  ме¬
сяц  тому  назад  один  престарелый  бык  чуть  было
не  забодал  посетителя,  и  дирпаст  распорядился,
чтобы  впредь  никто  не  выходил  на  поле  без  сим-
патизатора.  Позвольте  вручить  вам  симпати-
затор.
 — 	Благ-за-ин!  Но  позвольте  возразить  вам,—  про¬
изнес  я.—  Разве  вы  не  видите,  что  на  мне  военная
форма?!  А  пункт  двести  первый  Устава  воистов
гласит:  «К  технологическим  пространственным  сред¬
ствам  защиты  воист  вправе  прибегать  лишь  в  слу¬
чае  серьезной  опасности».  В  данном  случае  подоб¬
ная  опасность  отсутствует.
 — 	Не  смею  спорить,—  с  улыбкой  сказала  девуш¬
ка.—  Идите  уж  так...  Только  не  попадайтесь  на  глаза
дирпасту!
 Я  вышел  в  поле.  Шагая  мимо  мирно  пасущихся
коров-старущек  и  быков-стариков,  я  вспоминал  за¬
поведники  Сибири,  льды  Арктики,  тропические
джунгли  Амазонки,  чащобы  Азии  —  все  те  места,  ку¬
да  меня  сбрасывали  на  парашюте  и  где  я,  ориенти¬
руясь  по  компасу  и  звездам,  должен  был  в  опреде¬
ленный  срок  явиться  в  определенную  точку.  Все  это
входило  в  программу  испытаний  на  право  стать  во-
истом.  Вот  тогда-то  мне  приходилось  применять  сим-
патизатор  —  при  встречах  с  белыми  и  бурыми  мед¬
ведями,  волками,  тиграми,  слонами,  крокодилами,
удавами  и  ядовитыми  змеями.
 Однажды  в  Африке,  при  внезапном  появлении
молодого  льва,  вышедшего  из  зарослей  в  десяти
шагах  от  меня,  я  по  неопытности,  прежде  чем  на¬
править  на  него  незримый  луч,  нажал  не  белую
кнопку  (для  млекопитающих),  а  зеленую,  предназ-
 1  Симпатизатор  —  прибор,  излучающий  так  называ¬
емые  «волны  доверия».  Внушает  по  отношению  к  его  носителю
чувство  симпатии,  доверия,  приязни,  воздействует  почти  на  все
живые  существа.  Радиус  действия  —  63,5  метра.  Применение  по
отношению  к  людям  и  разумным  обитателям  иных  планет  ка¬
тегорически  запрещено  из  этических  соображений.
 21

наченную  для  симпатизации  змей  и  пресмыкающих¬
ся.  Получился  перебор.  Лев-подросток  проникся  та¬
кой  симпатией,  что  подбежал  ко  мне  и  начал  возле
меня  прыгать  и  кувыркаться,  как  бы  приглашая
и  меня  порезвиться.  При  этом  он  задел  лапой  мое
правое  плечо,  разодрав  комбинезон,  а  заодно  и  вы¬
рвав  кусок  кожи  вместе  с  мускульной  тканью.  Я  уго¬
варивал  зверя  утихомириться,  да  куда  там.  К
счастью,  из  кустов  вдруг  послышался  требователь¬
ный  львиный  рык  —  по-видимому,  мать-львица  по¬
звала  к  себе  своего  питомца;  он  покинул  меня.  На¬
скоро  перевязав  рану  спецбинтом,  я  продолжал
путь.  В  пункт  рандеву  я  явился  с  опозданием  на
семь  с  половиной  секунд,  однако  добродушный
чернокожий  воист  —  инструктор  в  чине  фельдмар¬
шала  —  поставил  мне  в  зачетке  удовлетворительный
балл,  после  чего  вызвал  аэролет  скорой  помощи.
Мне  пришлось  отлежать  в  больнице  девятнадцать
суток.
 ...Но  быть  может,  Вы,  Уважаемый  Читатель,  жде¬
те  какого-либо  происшествия,  последовавшего  в  ре¬
зультате  того,  что  я  не  взял  с  собой  симпатизатор?
Ждете,  что  на  меня  кинется  бык  и  я  героически
отражу  его  натиск?  Должен  Вас  огорчить:  на  пути
к  хлеву  я  не  встретил  ни  свирепого  быка,  ни  стро¬
гого  дирпаста.  Хочу  напомнить  Вам,  что  я  пишу
не  роман,  и  ни  к  каким  выдумкам  и  литературным
приемам  для  возбуждения  Вашего  интереса  прибе¬
гать  не  намерен.
 ...Едва  я  вошел  в  светлое  и  просторное  здание
хлева,  как  увидел  Марину  и  детей.  Жена  в  зеленом
платье  стояла  возле  пустого  стойла,  направляя  из
шланга  струю  воды  на  зеленоватые  плитки  пола.
Дочь  Нереида  и  сын  Арсений  (названный  так  в
честь  адмирала  Кубрикова)  маленькими  лопаточ¬
ками  выгребали  навоз  из  соседнего  стойла,  тоже
пустующего,  на  вагонетку.  Дети  обрадовались  моему
неожиданному  появлению,  Марина  же  и  обрадова¬
лась,  и  встревожилась:  она  сразу  догадалась,  что
прибыл  я  неспроста.
 153-й  пункт  Устава  воистов  гласит:  «Трудный
разговор  начинай  с  главного».  Я  сразу  же  сообщил
жене  все  известные  мне  сведения  о  планируемой  экс¬
педиции  и  о  своем  намерении  стать  одним  из  ее  участ¬
ников.  Сообщением  моим  Марина  была  явно  огор-
 22

чена.  Не  упоминая  —  из  чувства  такта  —  об  опас¬
ностях,  она  сказала:
 — 	Как  долго  тебя  не  будет  с  нами!  Ведь  Третий
пояс  дальности  —  это  минимум  год  полета...  Только
туда...
 — 	Это  не  так  уж  много,—  утешающе  возразил
я.—  Надо  радоваться,  что  Белышеву,  Нкробо  и  Ога-
таяме  удалось  открыть  формулу,  благодаря  кото¬
рой  человечество  преодолело  парадокс  времени.  А  то
я  бы  вернулся  только  при  наших  правнуках.
 — 	Да,  ты  прав.  Но  при  антипарадоксальном  по¬
лете  невозможна  связь  с  Землей...  Мы  ничего  не
будем  знать  о  тебе  до  твоего  возвращения.
 — 	Тут  уж,  Марина,  ничего  не  поделаешь.  Каж¬
дый  плюс  носит  в  себе  свой  минус.
 — 	Может  быть,  тебя  еще  и  не  включат.  Ведь
у  тебя  нет  космической  специальности,—  с  надеж¬
дой  произнесла  Марина.
 — 	Моя  морская  выучка  и  практические  знания
могут  пригодиться  в  этой  экспедиции,—  ответил  я.
 — 	Что  ж,  лети,  если  считаешь  это  необходи¬
мым,—  дала  согласие  жена.
 Затем  мы  прошлись  по  длинному  коридору  мимо
стойл.  В  некоторых  из  них,  лениво  пережевывая
комбикорм,  лежали  коровы,—  это  были  совсем  дрях¬
лые  животные,  они  уже  не  могли  выходить  на
пастбище.  Над  их  кормушками  виднелись  экраны
объемного  телевидения.
 — 	В  определенные  часы  им  показывают  коротко¬
метражные  видеоленты  с  изображениями  летних  лу¬
гов,  полевых  речек,  прудов;  это  стимулирует  аппетит
и  благотворно  действует  на  психику,—  пояснила
мне  Марина.
 — 	Не  слишком  ли  обеднен  репертуар?  —  пошу¬
тил  я.
 — 	Репертуарный  вопрос  не  так-то  прост,—  серь¬
езно  сказала  жена.—  Год  тому  назад  один  зоопси¬
холог  выискал  в  киноархиве  игровые  кинофильмы
из  сельской  жизни  двадцатого  века,  придал  им  объем¬
ность  и  стал  показывать  престарелым  животным.
В  результате  аппетит  у  коров  понизился,  агрессив¬
ность  повысилась;  были  случаи  умышленного  про¬
бодения  видеоэкранов  рогами.  Один  бык,  правда
очень  великовозрастный,  получил  инфаркт  и  умер,
не  приходя  в  сознание.  В  конце  концов  зоопсихолог
 23

был  лишен  медицинского  диплома  за  жестокое  об¬
ращение  с  животными,  а  дирпаст  получил  строгий
выговор.
 Вскоре  Марина  отвела  детей  в  гостиницу,  про¬
водила  меня  за  калитку.  Покинув  пределы  Лугов
Милосердия,  она  тотчас  нажала  на  пуговицу-цвето-
регулятор,  и  ее  платье  из  зеленого  превратилось
в  голубое.  На  территории  Лугов  все  обязаны  ходить
в  зеленом,  а  ведь  этот  цвет  далеко  не  каждому  к
лицу,  посетовала  она.
 Усевшись  на  свой  универвел,  я  помахал  жене
рукой  и  начал  набирать  высоту;  для  сбережения
времени  я  решил  вернуться  домой  по  воздуху.  Завтра
мне  предстоял  серьезный  день.
 6. 	ЗНАКОМСТВО  С  ПАВЛОМ  БЕЛОБРЫСОВЫМ
 На  следующий  день,  то  есть  9  сентября  2148  года,
к  9  часам  утра  я  явился  в  Северо-Западное  Управ¬
ление  Космических  Исследований.  Здание  СЕВЗАПа,
как  известно,  находится  возле  речки  Пряжки,  в  той
части  Ленинграда,  которая  в  старину  называлась
Коломной.
 Войдя  в  просторный  вестибюль,  я  уселся  в  одно
из  многочисленных  кресел  и  тотчас  нажал  кнопку
в  подлокотнике.  Элмех1,  стоявший  в  центре  зала,
сразу  же  встрепенулся;  ловко  лавируя  на  трех  своих
ногах  между  людьми,  он  бесшумно  подошел  ко  мне
и  почтительно  произнес:
 — 	Осмелюсь  догадаться,  вас  интересует  экспе¬
диция  на  планету  Ялмез?  Будьте  ласковы  объявить
ваш  устный  паспорт.
 Я  назвал  свое  имя,  личную  фамилию,  специаль¬
ность,  семейное  положение  и  градацию  здоровья  по
общепланетной  шкале.
 — 	Информированы  ли  вы  о  степени  опасности?  —
спросил  элмех,  передвинувшись  ко  мне  ближе,  но  от¬
ведя  в  сторону  свои  наблюдательные  линзы  2.
 — 	Да,—  ответил  я.
 1 	Элмех  —  электронно-механический  секретарь.
 2 	Зрячим  электронно-механическим  устройствам  (кроме  меди¬
цинских)  запрещено  вглядываться  в  лица  людей  на  близком
расстоянии.
 24

— 	Есть  ли  у  вас  космическая  специальность?
 — 	Нет.  Но  мое  практическое  знание  навигаци¬
онного  дела,  а  также  прикладные  знания,  получен¬
ные  на  Во-ист-факе,  могут  оказаться  полезными  для
экспедиции.
 — 	Благ-за-ин!  Будет  доложено  Терентьеву.  Си¬
дите  и  ждите  вызова.  Не  покидайте  нас,  молю!  Не
принести  ли  вам  чашечку  кофе?
 — 	Нет,  спасибо.—  Откинувшись  на  спинку  крес¬
ла,  я  стал  разглядывать  посетителей  СЕВЗАПа,  вслу¬
шиваться  в  голоса.  Кроме  русской  звучала  литовская,
немецкая,  шведская,  латышская,  польская,  эстон¬
ская,  финская  речь.  Однако  народу  было  меньше,
нежели  я  предполагал.  Как  видно,  условия  комплек¬
тации  оказались  слишком  сложными  и  специфи¬
ческими,  да  и  коэффициент  опасности  сыграл  свою
роль.  Что  ж,  это  повышает  мои  шансы,  подумал  я.
Благоприятствует  и  то,  что  вся  публика  —  штатская,
я,  кажется,  единственный  здесь  воист.
 Мои  размышления  прервал  чей-то  хрипловатый
голос:
 Зайцу  молвила  медведица:
 Разрешите  присоседиться?
 —  Рад  буду  соседству,—  ответил  я,  не  подавая
виду,  что  меня  удивило  это  странное  двустишие.
 Передо  мной  стоял  светловолосый  человек;  на
вид  он  был  старше  меня  лет  на  семь.  Незнакомец
плюхнулся  в  соседнее  кресло.  Рука  его  потянулась
к  кнопке  вызова,  но  затем  он  отдернул  пальцы,
будто  боясь  обжечься*  и  застыл,  погрузившись  в
свои  мысли.
 Я  сидел,  ожидая  вызова  к  Терентьеву,  и  изредка
поглядывал  на  соседа.  Меня  поразило  сложное  вы¬
ражение  его  лица:  на  нем  можно  было  прочесть
и  ум,  и  добродушие,  и  душевную  прямоту  —  и  одно¬
временно  какую-то  хитроватость,  настороженность
и  даже  растерянность.  Странными  показались  мне
и  его  глаза:  не  то  чтобы  усталые,  не  то  чтобы  пе¬
чальные,  но  какие-то  вроде  бы  не  соответствующие
лицу,  какие-то  чужие.  Одет  он  был  в  умышленно
эклектическом  стиле  —  так  в  том  году  одевалась
гонящаяся  за  модой  молодежь:  шитый  серебром
голубой  фрак,  сиреневые  брюки  гольф,  алые  рубча¬
тые  носки  до  колен;  на  ногах,  разумеется,  не  скром-
 25

ные  вечсапданы,  а  плетеные  позолоченные  санда¬
леты.  Он  производил  впечатление  человека,  который
хочет  казаться  моложе  своих  лет.  Это,  признаться,
не  располагало  в  его  пользу.
 — 	А  публика-то  валом  не  валит  на  это  дело!
Кой  у  кого,  видать,  от  страха  из-под  хвоста  цикорий
посыпался...—  внезапно  молвил  он,  повернувшись
ко  мне.—  А  для  меня  это  и  лучше,  шанец  растет!
Значит,  буду  действовать!
 Лишай  стригущий,  бреющий  полет...
 В  чем  сходство  их?  В  движении  вперед.
 И  ты,  приятель,  брей  или  стриги,—
 Но  отступать  от  цели  не  моги!
 Произнеся  это  загадочное  четверостишие,  сосед
мой  нажал  кнопку  вызова.
 — 	Насколько  понял,  вы  желаете  войти  в  состав
экспедиции?  Если  объявите  свой  устный  паспорт,  бу¬
ду  обрадован  я,—  проговорил  подошедший  к  нему
элмех.
 — 	Павел  Васильевич  Белобрысое,—  отрекомен¬
довался  мой  странный  сосед.—  Родился  в  Ленингра¬
де  в  две  тысячи  сто  седьмом  году.—  Произнеся  это,
он  почему-то  покосился  в  мою  сторону.—  Имею  мно¬
го  специальностей,  которые  могут  пригодиться  где
угодно.  Здоровье  —  двенадцать  баллов  с  гаком.
 — 	Не  все  понял  я,  уважаемый  Павел  Василь¬
евич,—  почтительно  произнес  секретарь.—  Что  вы
имеете  честь  подразумевать  под  словом  «гак»?
 — 	Гак  —  металлический  крюк  на  древних  ко¬
раблях,  служивший  для  подъема  грузов  и  шлю¬
пок,—  пояснил  я  элмеху.
 — 	Благ-за-ин!  —  поклонился  мне  элмех.  Затем,
обернувшись  к  Белобрысову,  спросил:  —  Значит,
могу  зафиксировать  и  доложить  Терентьеву  я,  что
вы  можете  заменить  собой  металлический  крюк  и
персонально  осуществлять  передвижение  тяжелых
предметов?
 — 	Да  нет,  это  дядя  шутит...  Вернее,  я  шучу,—
пробурчал  Белобрысов.
 — 	Благодарю  за  дружеское  отношение!  Посме¬
яться  вашей  шутке  рад  я!  —  Элмех  включил  свое
хохотальное  устройство  и  залился  бодрым,  но  так¬
тичным  смехом.  Отсмеявшись,  он  снова  обратился
к  Белобрысову:
 26

— 	Вы  ничего  не  сообщили  о  своем  семейном
положении.  У  вас  есть  потомство?
 — 	Потомства  у  меня  вагон...  Короче  говоря,  есть.
 — 	Вы  женаты  первично?  Вторично?  Третично?
Четверично?
 — 	Двенадцатирично  и  трагично,—  хмуро  бурк¬
нул  Белобрысов.—
 Не  в  соборе  кафедральном
Венчан  я  на  склоне  дня,—
 С  хрупким  уровнем  моральным
Есть  подружки  у  меня!
 — 	Что  этим  сказано,  не  понял  я,  уважаемый
Павел  Васильевич.
 — 	Это  стихи.  Сам  сочинил.
 — 	Восхищен  я!  С  поэтом  беседую  я!  Сбылась
мечта  существования  моего!  —  с  повышенной  гром¬
костью  произнес  элмех,  отступив  от  Белобрысова
на  два  шага.  Затем,  понизив  громкость,  спросил:  —
Вы  проходили  курс  лечения  в  нервно-психической
клинике  однажды?  Дважды?
 — 	Психически  я  вполне  здоров  и  никогда  не
лечился!  —  сердито  ответил  мой  сосед.—  Но  учти:
я  вспыльчив!  Если  ты,  сучье  рыло,  будешь  липнуть
ко  мне  со  своми  расспросами,  я  тебя  по  стене  раз¬
мажу!
 Умрешь  —  и  вот  не  надо  бриться,
 Не  надо  застилать  кровать,
 В  НИИ  не  надо  торопиться,
 Долгов  не  надо  отдавать!
 — 	Благ-за-ин!  —  изрек  секретарь.—  Интим¬
ностью,  активностью,  оперативностью  вашей  очаро¬
ван  я!  Ожидайте  вызова  к  Терентьеву.  Будьте  как
дома.  Мужской  туалет  —  в  коридоре  «А»,  третья
дверь  налево.
 Едва  элмех  отошел  от  нас,  Белобрысов  сразу
же  спросил  у  меня  взволнованно:
 — 	Товарищ  старший  лейтенант,  не  наплел  ли
я  ему  чего  лишнего?
 Меня  обрадовало,  что  он  обратился  ко  мне  по
званию.  Увы,  мало  кто  в  наши  дни  разбирается  в
погонах,  в  военных  чинах.
 — 	Не  беспокойтесь,  Павел  Васильевич,  ведь  эл¬
мех  —  это  промежуточная  инстанция.  Все,  в  сущ-
 27

ности,  зависит  от  самого  Терентьева,—  утешающе
сказал  я.
 —  Во-во!  Терентьевым  я  давно  интересуюсь.  Но
строг  он,  строг...  Ну,  вы-то  проскочите.  Я  ведь  знаю,
кто  вы,  вас  по  голяку  не  раз  показывали.  Вы  на
нынешней  Всемирной  регате  опять  первый  приз  от¬
хватили  —  «Золотую  мачту-2148»...  А  как  вы  ду¬
маете  —  по  первому  вашему  впечатлению  обо  мне,—
возьмут  меня  в  полет?
 126-й  пункт  Устава  воистов  гласит:  «Правди¬
вость  —  высшая  форма  вежливости».  Поэтому  я  отве¬
тил  своему  собеседнику,  что  не  уверен  в  его  успехе;
всего  вероятнее,  ему  будет  отказано.
 —  На  чудеса  лес  уповал,
 Но  начался  лесоповал,—
 с  чувством  проскандировал  Белобрысов.—  Но  мне
надо,  надо  побывать  на  Ялмезе!  Изо  всех  сил  хло¬
потать  буду,  чтобы  зачислили!
 Словечко  «хлопотать»  задело  мое  внимание.  В
устной  речи  я  его  еще  ни  от  кого  не  слышал,  я  его
помнил  по  какому-то  роману  XIX  или  XX  века,
где  один  молодой  человек  «хлопотал»,  чтобы  устро¬
иться  в  какой-то  департамент.  По  тому,  что  Бело¬
брысов  применил  это  словцо,  и  еще  по  некоторым
архаическим  оборотам  его  речи  я  начал  догады¬
ваться,  что  собеседник  мой  принадлежит  к  числу
хоббистов-ностальгистов.
 Как  известно,  движение  хоббистов-ностальгистов
за  последние  два  десятилетия  получило  на  нашей
планете  не  то  чтобы  очень  широкое,  но  все  же
заметное  распространение.  Эти  люди  (самых  раз¬
личных  профессий)  считают  наш  XXII  век  слишком
прагматичным,  благополучным  и  малоромантичным
и  потому  «самоприкрепляются»  к  какому-либо  из
минувших  столетий.  К  сожалению,  представления
их  о  минувших  веках  базируются  обычно  на  поверх¬
ностных  сведениях,  почерпнутых  из  нынешних  ис¬
торических  романов  и  телеобъемных  фильмов;  что
же  касается  военной  истории,  то  здесь  их  познания
и  вовсе  минимальны.  Ностальгисты  очень  падки  на
аксессуары,  любят  всевозможные  имитации  под
 1  Голяком  (в  просторечии)  земляне  именуют  голографический
телевизор.
 28

«избранный»  ими  век,  обставляют  квартиры  «ста¬
ринной»  самодельной  мебелью;  порой  они  готовят
пищу  по  древним  кулинарным  рецептам  (заранее
включая  при  этом  альфатонную  связь  с  пунктом
скорой  помощи  —  чтобы  в  случае  отравления  не¬
медленно  оказаться  под  надзором  врача).  Кроме  того,
они  часто  листают  старинные  словари,  выискивая
там  вышедшие  из  употребления  слова,  чтобы  ще¬
гольнуть  ими  в  разговоре.
 Один  из  моих  школьных  товарищей,  ныне  инже¬
нер-диэлектрик  по  специальности,  а  по  хобби  —
ностальгист  XX  века,  иногда  приглашает  Марину
и  меня  в  гости.  Стены  его  квартиры  увешаны  репро¬
дукциями  с  картин  Бёклина,  Борисова-Мусатова,
Сальватора  Дали,  Куинджи,  Марке  и  многих  их
современников.  На  кривом  самодельном  комоде  с
резьбой,  изображающей  первый  полет  на  Марс,  сто¬
ят  одиннадцать  гипсовых  слонов  и  клетка  с  маке¬
том  канарейки  —  неизменная  (по  убеждению  моего
товарища)  принадлежность  великосветских  салонов
начала  XX  века.  Всем  гостям,  на  время  их  пре¬
бывания  в  доме,  выдаются  калоши  и  стеки;  кроме
того,  дамам  вручаются  веера,  а  кавалерам  —  ци¬
линдры.  Хозяйка  угощает  всех  щами  из  клюквы,
блинами  на  горчичной  подливе,  квасом  и  морков¬
ным  чаем;  торжественно  откупоривается  бутылка
условной  водки.  Гости-ностальгисты  и  хозяева  ведут
за  столом  изысканную  беседу  в  духе  старинной
вежливости.  То  и  дело  слышится:  «Отведайте  еще
блина,  милостивый  гражданин!»;  «Чекалдыкнем  по
третьей,  уважаемая  барышня!»;  «Благ-за-ин,  ваше
сиятельство!»;  «Нравится  ли  вам  чай,  достопочтен¬
ная  курва?»  Затем  под  звуки  старинного  магни¬
тофона  гости  и  хозяева  танцуют  древние  танцы  —
румбу,  шейк,  полонез,  яблочко,  «танец  живота»,
танго,  «барыню-сударыню»,  а  в  перерыве  между
плясками  поют  старинные  фольклорные  песни:  «В
лесу  родилась  елочка»,  «Шумела  мышь»,  «Гоп  со
смыком»,  «У  самосвала  я  и  моя  Маша».  В  завер¬
шении  праздничного  пира  избирается  «царица  бала»;
ей  дается  право  запустить  бутылкой  в  зеркало.  Мой
товарищ  убежден,  что  в  XX  веке  каждый  светский
раут  заканчивался  битьем  зеркал.
 Некоторые  правила  этого  древнего  этикета  ка¬
жутся  мне  странными,  некоторые  —  явно  вымыш-
 29

ленными,  но  кое  в  чем  я  вынужден  верить  своему
товарищу-ностальгисту.  Ведь  условия  мирного  быта
минувших  поколений  я  знаю  куда  хуже,  нежели
военную  историю.
 ...Белобрысов  сидел,  уставясь  в  раскрытую  за¬
писную  книжку;  он  читал,  шевеля  от  усердия  гу¬
бами,  словно  торопясь  заучить  что-то.  Вот  еще
одно  доказательство  его  ностальгизма,  думал  я;  за¬
писными  книжками  давно  никто  не  пользуется,  их
заменили  запоминательные  пьезобраслеты.  Странно
только,  что  одет  этот  человек  так  суперсовременно:
ведь  ностальгисты  любят  одеваться  в  стиле  избран¬
ного  ими  века.  Надо  полагать,  в  данном  случае
выбор  одежды  объясняется  какими-то  сугубо  лич¬
ными  причинами.  Быть  может,  Белобрысову  нра¬
вится  женщина  моложе  его  —  и  вот  он  старается
примолодиться?
 Сосед  мой  явно  волновался.  Он  часто  отирал
пот  с  лица  розовым  платком.  Вдруг  он  вскочил
с  кресла  и  изрек  очередное  двустишие:
 Она,  забыв  девичью  честь,
 С  себя  скидает  все,  что  есть!
 С  этими  словами  он  снял  с  себя  роскошный  фрак,
под  которым  оказалась  рубашка  спортивного  типа.
Кладя  фрак  на  спинку  кресла,  он  уронил  с  подло¬
котника  записную  книжку,  она  раскрытой  упала
на  пол.  Я  нагнулся,  чтобы  поднять  ее  и  вручить
владельцу,  но  тот  с  нервной  поспешностью  опере¬
дил  меня.  Мне  бросилось  в  глаза  слово  ЛЕГЕНДА,
написанное  крупными  буквами  и  подчеркнутое;
ниже  шел  какой-то  мелкобукзенный  текст.
 Я  успел  подумать,  что  новый  знакомец  мой  не
просто  ностальгист,  но,  видимо,  еще  и  литератор-
любитель,  сочиняющий  стихи  и  легенды  в  духе
полюбившейся  ему  старины.  В  этот  момент  ко
мне  подошел  элмех  и  пригласил  следовать  за
ним.
 Терентьев  сидел  в  небольшом  кабинете  за  боль¬
шим  и  почти  пустым  письменным  столом.  Он  пред¬
ложил  мне  сесть  и  начал  беседу.
 —  Ваши  военно-исторические  знания  едва  ли
пригодятся  на  Ялмезе.  Но  я  осведомлен  о  высокой
степени  ваших  прикладных  знаний  и  о  вашей  спо¬
собности  разумно  действовать  в  экстремальных  ус-
 30

ловиях...  Приходилось  ли  вам  держать  курс  без
навигационных  приборов?
 — 	Да.  Я  умею  ориентироваться  по  созвездиям.
 — 	Там  будут  другие  созвездия,—  усмехнулся
Терентьев.
 — 	Но  тоже  каждое  на  своем  месте,—  отпариро¬
вал  я.
 — 	Вам  придется  освоить  некоторые  новые  для
вас  специальности.  Согласны?  И  потом:  готовы  ли
вы  выполнять  любую  случайную,  текущую  работу  —
быть  мальчиком  на  все  руки,  как  в  старину  го¬
ворилось?
 — 	Согласен,—  ответил  я.
 — 	Я  вас  зачисляю  условно  в  состав  экспедиции.
Вам  надо  будет,  как  и  всем,  пройти  тестологические
испытания  и  спецподготовку.  От  спецморских  испы¬
таний  я  вас  освобождаю.
 — 	Спасибо  за  доверие,  но  хочу  вам  возразить.
Мне  не  хочется  быть  белым  вороном,  как  говорили
наши  предки.  Я  хочу  подвергнуться  морским  испы¬
таниям  наравне  со  всеми.
 — 	Одобряю  ваше  решение,—  молвил  Терен¬
тьев.—  Завтра  в  десять  утра  приходите  в  СЕВЗАП
на  собеседование.
 7. 	СЛУЧАИ  НА  СОБЕСЕДОВАНИИ
 Когда  утром  следующего  дня  я  вошел  в  кон¬
ференц-зал  СЕВЗАПа,  народу  там  оказалось  куда
меньше,  нежели  вчера  в  вестибюле;  Терентьев,  вид¬
но,  многим  дал  отвод  уже  по  первому  кругу.  Заняв
место  в  заднем  ряду,  я  начал  считать,  сколько  нас
в  зале,  но  тут  услышал  торопливые  шаги  и  затем
увидел  Белобрысова.  Я  был  настолько  уверен,  что
Терентьев  «отсеет»  его,  что  на  мгновение  даже  усом¬
нился,  Белобрысов  ли  это;  тем  более  что  и  оделся
он  совсем  не  по-вчерашнему,  а  очень  скромно  и
неброско.
 Заметив  меня,  он  сразу  направился  в  мою  сторо¬
ну  и,  перед  тем  как  сесть  в  соседнее  кресло,  радост¬
ным  шепотом  сообщил  нижеследующее:
 —  Вчера  Терентьев  гонял-гонял  меня  по  раз¬
ным  вопросам,  семь  потов  с  меня  сошло.  А  потом
он  и  говорит:  «Наврали  вы,  Белобрысов,  мне  с  три
 31

ящика!  Давайте  начистоту!»  Ну,  тут  я  ему  всю
правду  о  себе  и  выложил.  Он  прямо  онемел  от
удивления,  задумался.  Потом,  видать,  поверил.
И  говорит  мне:  «Рискну,  возьму  вас  на  Ялмез.
Если,  конечно,  все  предварительные  испытания  вы¬
держите».
 В  чем  заключалась  эта  «вся  правда»,  расспра¬
шивать  Белобрысова  я  не  стал.  Но,  хоть  я  и  был
уже  наслышан,  что  Терентьев  человек  весьма  ши¬
роких  взглядов  и  парадоксальных  действий,  все
же  я  был  удивлен  его  решением.  Скажу  откровенно:
я,  при  тогдашнем  моем  отношении  к  Белобрысову,
в  полет  его  бы  не  взял.  Что-то  странное  в  нем  было,
слишком  уж  он  врос  в  свой  ностальгизм.  Однако,
забегая  вперед  (дабы  не  возбуждать  в  Уважаемом
Читателе  ненужного  беллетристического  интереса),
скажу,  что  все  специспытания  Белобрысое  выдер¬
жал  вполне  благополучно  и  что  вообще  сомневался
я  в  нем  напрасно.
 Но  вернусь  к  совещанию  в  СЕВЗАПе.  Открыл  его
Терентьев.  Его  выступление,  так  же  как  и  выступ¬
ления  других,  зафиксировано  в  «Общем  отчете»,
так  что  пересказывать  мне  все  это  нет  смысла.  Но
считаю  нужным  упомянуть  об  одном  событии,
которое  в  официальные  анналы  не  вписано.
 Когда  прения  по  докладу  Терентьева  подошли
к  концу,  у  двери  в  конференц-зал  послышались
взволнованные  голоса.  Два  элмеха  уговаривали
кого-то  повременить,  не  входить  сейчас  в  зал.
 — 	Но  я  должен  сделать  срочное  сообщение  обще¬
мирового  значения!  —  восклицал  человек.—  Впус¬
тите  меня  немедленно!
 — 	Нам  никого  не  велено  пускать!  Войдите  в  нашу
ситуацию!  —  убеждали  человека  секретари.
 Человек  прорвался  в  зал.  Элмехи,  которым,  как
всем  квазиразумным  механизмам,  запрещено  при¬
менять  физическое  воздействие  по  отношению  к
людям,  прибегли  к  пассивной  обороне:  они  пыта¬
лись  заградить  человеку  путь  к  президиуму.  Одна¬
ко  нежданный  гость  упрямо  шел  вперед,  и  элмехи
вынуждены  были  отступать.  Один  из  них  отступал
недостаточно  поспешно,  и  человек  толкнул  его.  Сек¬
ретарь  упал,  три  ноги  его  звонко  застучали  по  плит¬
кам  пола,  потом  замерли.  Второй  элмех,  дабы  эмо¬
ционально  воздействовать  на  вошедшего,  коснулся
 32

на  груди  своей  кнопки  ретроконтура,  перестроил  ре¬
чевой  строй  на  женский  регистр,  включил  рыдаль-
ное  устройство  и  нежным,  плачущим  девичьим  го¬
лосом  взмолился:
 — 	О  сжалься,  добрый  мужчина!  Не  тронь  меня!
Помоги  мне  сэкономить  невинность  мою!  Покинь
помещение!
 Но  мужчина  не  сжалился.  Отстранив  элмеха,
он  по  трем  ступенькам  поднялся  на  кафедру,  ко¬
торая  в  тот  момент  пустовала,—  и  тут  я  увидел,
что  человек  этот  —  дядя  Дух!  Я  не  встречал  его
уже  много  лет:  из  квартиры  моих  родителей  он
давно  съехал,  поссорившись  с  ними;  меня  в  моей
новой  семейной  он  не  навестил  ни  разу,  я  тоже
не  искал  с  ним  общения.  За  эти  годы  он  постарел,
но  в  голосе  его  по-прежнему  звучала  нестареющая
убежденность  в  своей  правоте.
 — 	Дело  мировой  важности!  Прошу  предоста¬
вить  мне  десять  минут!  —  обратился  он  к  Те¬
рентьеву.
 Терентьев,  видимо,  уже  встречался  с  ним  или
был  осведомлен  о  нем.  Он  не  то  поморщился,  не
то  ухмыльнулся  и  сказал:
 — 	На  десять  минут  согласен.  Но  не  более.
 Дядя  Дух  извлек  из  портфеля  старомодный  сте¬
нописный  прибор  и  поставил  его  перед  собой.  Едва
он  произнес  вступительную  фразу  своей  речи,  как
она  вспыхнула  алыми  письменами  на  сероватом
мраморе  стены,  высоко  над  головами  сидевших  в
президиуме.  Строки  возникали,  как  бы  набросан¬
ные  от  руки  торопливым,  вдохновенно-пророческим
почерком,  и  затем  угасали,  чтобы  уступить  место
следующим.
 ЗАДУМАНО!  СОВЕРШЕНО!  ЗАЯВЛЕНО!
 В  минувшие  века  на  Земле  случались  убийства,  гра¬
бежи  и  иные  уголовные  деяния.  Для  обнаружения  пре¬
ступников  применялись  так  называемые  розыскные  со¬
баки.  Собака-ищейка  шла  по  следам  правонарушителя  —
и  настигала  его,  руководствуясь  исключительно  своим
нюхом.  Почему  же  она  не  могла  спутать  его  следы  со
следами  других  людей?  Да  потому,  что  каждый  человек
имеет  свой  запах.  Если  дактилоскопия  утверждает,  что
 2  В.  Шефнер,  т.  4
 33

нет  на  Земле  двух  индивидуумов  с  одинаковыми  узорами
на  кончиках  пальцев,  то  ароматологией,  наукой  о  запа¬
хах,  столь  же  неопровержимо  доказано,  что  каждый  зем¬
лянин  пахнет  по-своему.
 Давно  на  планете  нашей  изжита  преступность.  И  хоть
много  собак  на  Земле,  но  порода  собак-сыщиков  давно
сошла  на  нет,  ибо  надобность  в  ней  отпала.  Однако  и  те
четвероногие  друзья  человека,  которые  существуют  ныне,
не  могут  пожаловаться  на  отсутствие  нюха.  За  сотню
метров  ощущает  пес  или  псица  приближение  хозяина  —
и  заливается  радостным  лаем.
 Мы,  увы,  не  собаки.  В  смысле  обоняния  мы  позорно
отстаем  от  них,  мы  в  этом  отношении  плетемся  в  хвосте
у  четвероногих.  Человек  силен  умом  и.  духом,  но  слаб
нюхом...
 Так  было,  дорогие  космопроходцы,  так  было...  Но
впредь  так  не  будет!  В  результате  усиленных  творческих
поисков  мне,  Фоме  Благовоньеву,  удалось  синтезировать
новое  вещество,  которому  я  дал  наименование  ТУЗ  —
Тысячекратный  Усилитель  Запахов.  Любой  человек,  при¬
нявший  внутрь  таблетку  ТУЗ,  мгновенно  становится  обо¬
няем  для  окружающих.  Срок  действия  каждой  таблетки  —
двадцать  семь  земных  суток.
 Учитывая,  что  не  все  люди  пахнут  приятно,  я  внес
в  ТУЗ  ароматические  добавки.  Основной  запах  каждого
индивидуума,  вступая  в  реакцию  с  ними,  становится
приятным  для  нюха  окружающих  —  и  в  то  же  время  не
теряет  индивидуальности.  Пока  что  мы  имеем  шесть  раз¬
новидностей  таблеток:  с  запахом  вербены,  акации,  чере¬
мухи,  лаванды,  липы  цветующей  и  березы  весенней.  В  не¬
далеком  будущем  я  расширю  шкалу  ароматов.  Недалек
тот  день,  когда  каждый  землянин,  варьируя  набор  до¬
бавок,  сможет  составить  для  себя  персональную  аромати¬
ческую  композицию.  Предвижу  то  время,  когда  друзья
и  знакомые  будут  издалека  узнавать  друг  друга  по  тон¬
чайшим,  благороднейшим  благоуханиям.
 Внимание!  Первую  опытную  партию  таблеток  ТУЗ  я
сегодня  вручу  вам,  отважные  звездопроходцы!  Вы  ста¬
нете  проводниками  моей  идеи!»
 —  Благ-за-ин!  —  послышался  голос  Терен¬
тьева.—  Но  боюсь,  человечество  еще  не  доросло  до
практического  осуществления  ващего  творческого
замысла.
 Однако  дядя  Дух  гнул  свою  линию.
 34

— 	Дабы  все  знали,  что  ТУЗ  безвреден  для  здо¬
ровья,  я  на  глазах  у  вас  приму  таблетку!  —  заявил
он.  Затем  вынул  из  портфеля  маленькую  розовую
коробочку,  извлек  из  нее  нечто  миниатюрное  и  про¬
глотил,  запив  водой  из  стоявшего  на  кафедре  стакана.
 — 	Обоняйте  меня,  люди  добрые!
 Вскоре  до  меня  донесся  какой-то  весьма  стран¬
ный,  густой,  но  отнюдь  не  неприятный  запах.
 — 	Вроде  бы  банным  листом  повеяло,—  внятным
шепотом  произнес  мой  сосед  Белобрысов.
 Поверь  в  счастливую  звезду,
 Цветок  в  петлицу  вдень  —
 Пусть  для  тебя,  хоть  раз  в  году,
 Настанет  банный  день!
 Тем  временем  дядя  Дух,  покинув  кафедру,  по¬
дошел  к  столу  и  перед  каждым  членом  президиума
положил  по  розовой  коробочке.  Затем  торопливо
начал  обходить  всех  сидящих  в  зале.  Дойдя  до
меня,  он  остановился  в  удивлении,  буркнул  что-то
себе  под  нос  и  коробочки  мне  не  вручил.
 — 	Почему  это  он  обделил  вас?  —  поинтересо¬
вался  Белобрысов.—  Всех  одарил,  а  вам  фигу  с  мас¬
лом.
 — 	Это  мой  дядя.  У  него  ко  мне  личная  непри¬
язнь.
 — 	Дядя?..  Странный  он  какой-то.  Вам  не  ка¬
жется,  что  он  с  приветом?
 — 	Наоборот,  он  отнесся  ко  мне  весьма  непривет¬
ливо.
 — 	Я  не  в  том  смысле...  Он  вроде  бы  психически
сдвинутый.
 — 	Нет,  он  вполне  нормален.  Он  хочет  людям
добра,  правда,  избрав  для  этого  не  совсем  обычный
путь.
 Когда  дядя  Дух  наконец  покинул  зал,  на  ка-
федру  поднялся  главврач  будущей  экспедиции  и  по¬
просил  всех  присутствующих  немедленно  сдать  ко¬
робочки  ему,  не  прикасаясь  к  их  содержимому.
Производство  этих  таблеток  не  утверждено  Глав-
здравом  планеты.
 Меня  поразило,  что,  выслушав  это  заявление,
сосед  мой  вырвал  из  своей  записной  книжки  листок,
вынул  из  розовой  коробочки  голубой  шарик,  за¬
вернул  его  в  бумажку  и  спрятал  в  карман.
 2  *
 35

— 	Что  вы  сделали!  —  шепнул  я  ему.—  Ведь  глав¬
врач  только  что  сказал...
 — 	Хочу  теще  втихаря  в  кофе  подложить,—  под¬
мигнул  он  мне.—  Ведь  это  не  яд  же!..  И  ведь  не
побежите  же  вы  к  главврачу  жаловаться  на  меня?!
 — 	Не  побегу,—  ответил  я.—  Но  разве  в  этом
дело?!
 — 	А  не  побежите  —  никто  здесь  и  не  узнает.
Все  будет  шито-крыто!
 Меня  удивила  эта  странная  логика.  И  в  даль¬
нейшем  Белобрысов  не  раз  меня  удивлял.
 8. 	КРАТКОЕ  СООБЩЕНИЕ
 Вскоре  начались  тестовые  испытания,  которые
продлились  три  месяца.  Они  подробно  перечислены
в  «Общем  отчете»,  так  что  описывать  их  не  буду.
Скажу  только,  что  Терентьев  придавал  большое
значение  «тестованию»  и  всегда  присутствовал  в
аудиториях.  Что  касается  Белобрысова,  то  иногда
он  вел  себя  странно,  а  порою  склонялся  к  явно
алогичным  решениям.  Я  весьма  часто  вступал  с  ним
в  споры.
 Когда  тесты  закончились,  некоторые  из  испыту¬
емых  были  отчислены.  И  хоть  нас  было  еще  больше,
чем  надо,  и  кое-кому  еще  предстояло  «уйти  в  от¬
сев»,  но  уже  началась  многомесячная  практическая
учеба.  Мы  с  Белобрысовым  вошли  в  водолазную
группу  и  одновременно  принялись  за  освоение  еще
нескольких  специальностей.
 Время  от  времени  Терентьев  вызывал  нас  по¬
одиночке  —  для  собеседования.  Однажды  он  вызвал
меня  в  свой  кабинет  и  сказал,  что  во  время  пред¬
стоящего  практико-испытательного  плавания  испы¬
туемые  будут  размещены  в  двухместных  каютах.
Есть  ли  у  меня  возражения  против  помещения  в
одну  каюту  с  Белобрысовым?
 Я  ответил  в  том  смысле,  что  я  воист  и  Терен¬
тьев  для  меня  командир,  в  слово  командира  —  закон.
 — 	Вы  увиливаете  от  прямого  ответа,—  молвил
Терентьев.—  Белобрысов  вам  несимпатичен?
 —  Белобрысов  —  человек 	неплохой,—  сказал
я.—  Но  есть  в  его  характере  черты,  которые  мне
неприятны.  Однако  о  том,  что  мне  в  нем  не  нра-
 36

вится,  я  не  хочу  толковать,  как  выражались  в  ста¬
рину,  заспинно.  Если  вы  вызовете  его  сюда,  то  в
его  присутствии  я  скажу  все,  что  о  нем  думаю.
 Терентьев  вызвал  Белобрысова  и  сразу  задал
ему  вопрос,  какого  он  мнения  обо  мне.  Тот  отве¬
тил,  что  я  «товарищ  невредный,  но  очень  уж  заутю¬
жен  этим  своим  воизмом».
 — 	А  вы  заутюжены  своим  ностальгизмом!  —
заявил  я.—  Вы  так  прочно  присосались  к  своему
двадцатому  веку,  что  порой  забываете,  в  каком  сто¬
летии  живете!  В  этом  есть  что-то  театральное,  фаль¬
шивое.
 — 	Не  оплевывайте  двадцатый  век,—  рассердился
Белобрысов.—  Может,  в  двадцатом-то  веке  люди
посмелее  да  поталантливее  нынешних  на  Земле
обитали!
 — 	Не  клевещите  на  наш  двадцать  второй  век!  —
воскликнул  я.
 — 	Я  и  не  клевещу,—  возразил  Белобрысов.—  Но
только  учтите:  не  произойди  того,  что  произошло
в  двадцатом  веке,  люди  бы,  может  быть,  до  сих
пор  сидели  на  своей  Земле,  как  приклеенные,  и  ни
о  каких  космических  полетах  и  мечтать  бы  не  смели.
Двадцатый  век  был  поворотным  веком  в  судьбе  че¬
ловечества!  Первая  НТР,  без  которой  не  произошло
бы  и  Второй,  первый  полет  в  Космос...
 — 	Все  это  я  и  без  вас  знаю,—  ответил  я.—
Не  забывайте,  что  я  тоже  изучал  историю,  и,  смею
думать,  не  менее...
 — 	А  все-таки,  товарищи,  я  помещу  вас  в  одну
каюту,—  прервал  наш  спор  Терентьев.—  Вы  люди
во  многом  очень  несхожие,  но  именно  шерохова¬
тости  способствуют  сцеплению.  Уверен,  что  вы  по¬
дружитесь  и  в  трудную  минуту  придете  на  помощь
ДРУГ  другу.
 И  далее  он  высказал  несколько  странную  мысль:
он  комплектует  экспедицию,  руководствуясь  отнюдь
не  сходством  характеров  и  гладкостью  взаимо¬
отношений,  ибо  знает,  что  именно  в  слишком
однородном  коллективе  при  возникновении  экстре¬
мальной  ситуации  может  произойти  опасный
разлад.
 37

9.  ПРАКТИЧЕСКИЙ  тест  на  море
 15  мая  2149  года  всех  соревнующихся  за  право
стать  участниками  экспедиции  на  Ялмез  привезли
в  Таллинн,  где  мы  погрузились  на  пассажирское
судно  «Балтия».  Кроме  нас  многие  каюты  были
заполнены  научными  инструкторами  СЕВЗАПа.
Каждому  из  нас  вручили  по  спецбраслету.  Его
нельзя  было  снимать  с  руки  ни  на  секунду:  брас¬
лет  непрерывно  улавливал  данные  о  физическом
и  психическом  состоянии  носителя  и  слал  инфор¬
мацию  в  фиксирующий  центр.
 Когда  мы  ступили  на  борт  «Балтии»,  Белобры¬
сое,  приняв  глубокомысленный  вид,  нагнулся,  по¬
стучал  по  палубе  согнутым  пальцем  и  замер,  будто
прислушиваясь.  Затем  печально  покачал  головой  и
изрек:
 — 	Они  все  ушли!..
 — 	Кто?  —  поинтересовался  я.
 — 	Крысы  ушли  с  этого  ржавого  ночного  горшка.
Но  не  будем  падать  духом!
 Хочешь  стать  барабулькой,
 Славной  рыбкой  морской  —
 Утопай  и  не  булькай,
 Распрощайся  с  тоской!
 Судно  и  впрямь  оставляло  желать  лучшего:
дряхлый,  давно  вычеркнутый  из  списков  регистра
экскурсионный  лайнер  водоизмещением  в  27  000
тонн.  Правда,  его  ради  нас  подремонтировали,  но  все
равно  во  время  нашего  плавания  постоянно  случа¬
лись  ЧП:  выходили  из  строя  рабочие  системы,  на¬
рушалась  связь  внешняя  и  даже  внутренняя,  а  нам
часто  приходилось  участвовать  в  авральных  ра¬
ботах.  К  тому  же  гидростабилизационная  система
вообще  была  снята,  и  из-за  этого  «Балтию»  ва¬
ляло  даже  при  небольшом  волнении.  Некоторые
испытуемые,  которых,  по  их  заверениям,  прежде
никогда  не  укачивало,  здесь  чувствовали  себя  не¬
важно,  и  в  дальнейшем  их  отчислили.  Посудина
эта  выбрана  была  СЕВЗАПом  неспроста  —  и  именно
для  того,  чтобы  создать  для  нас  умышленно  труд¬
ные  условия.
 Нам  с  Белобрысовым  была  выделена  каюта
 38

номер  47  по  правому  борту.  Когда  мы  вошли  в  нее,
он  сказал:
 — 	Выбирайте  любую  из  коек;  вам  по  званию
положено  выбирать  первому,  ведь  вы  лейтенант,  а
я,  можно  сказать,  рядовой.
 Одни  судьбу  несут,  как  флаг,
 Другие  тащат,  как  рюкзак.
 Чья  ноша  легче  —  впереди,
 Чья  потяжелыпе  —  позади.
 Стишок  резанул  мне  уши,  но  предложение  вы¬
брать  койку  свидетельствовало  о  проявлении  такта.
Чтобы  не  остаться  в  долгу,  я  произнес:
 — 	Нет,  это  судно  не  военное,  и  живем  мы  во
времена  невоенные.  Пусть  первым  выберет  себе
койку  тот,  кто  старше  по  возрасту.
 — 	Неужто  это  так  заметно,  что  я  стар?  —  спро¬
сил  Белобрысов  с  какой-то  странной  интонацией.
 — 	Я  не  сказал,  что  вы  стары;  я  сказал,  что
вы  старше.
 — 	Это  —  да!  Я  намного  старше  вас,—  согласился
он  и  напыщенно,  с  шутовской  интонацией  произнес
очередной  стишок:
 Вы  Вечность  по  черепу  двиньте,
 Клянуся,  в  ней  радости  нет:
 Слепой  лаборант  в  лабиринте
Блуждает  три  тысячи  лет!
 «Крепись,  воист,  крепись!  —  приказал  я  себе.—
Еще  немало  подобной  дребедени  придется  тебе  вы¬
слушать  в  этой  каюте!»
 А  вскоре  я  обнаружил,  что  кроме  дневных  своих
антидостоинств  мой  однокаютник  имеет  некий  ноч¬
ной  недостаток:  он  храпит.  К  счастью,  моя  спо¬
собность  к  засыпанию  в  усложненных  условиях
равняется  9,8  единицы  по  кривой  Калистратова  —
Шумахера,  так  что  храп  не  оказал  на  меня  какого-
либо  отрицательного  действия.  Однако  поутру  я
задал  Белобрысову  законный  вопрос:  почему  он
утаил  от  приемной  комиссии  СЕВЗАПа  это  свое
свойство?  Ведь  он  знал:  храпящих  во  сне  в  полет
на  Ялмез  не  зачисляют.
 — 	Потому  и  утаил  это  дело,  что  храпунов  в  кос¬
мос  не  берут,—  не  без  цинизма  ответил  он.  Затем
добавил  примирительно:  —  Но  ведь  вы-то  спали  спо-
 39

койно,  я  сам  два  раза  от  своего  храпа  просыпался,
а  вы,  извиняюсь,  всю  ночь  как  сурок  дрыхли.
 ■—  Дело  не  во  мне,—  уточнил  я.—Дело  в  том,
что  вы  солгали.
 — 	Очень  прошу  вас:  не  докладывайте  началь¬
ству  об  этом  факте,—просительно  произнес  он.
 — 	Не  волнуйтесь,  «об  этом  факте»  докладывать
я  никому  не  собираюсь.  Даже  если  бы  ваш  храп
мешал  мне,  я  бы  никому  не  сообщил  об  этом.  Во¬
лей  СЕВЗАПа  и  Терентьева  вы  мой  товарищ  по
плаванию,  а  какой  же  воист  станет  подводить  сво¬
его  товарища!
 — 	Спасибо  вам!..  А  как  вы  думаете,  вот  эта
штуковина  меня  не  выдаст?  —  Он  постучал  паль¬
цем  по  своему  спецбраслету.
 — 	Не  беспокойтесь,  браслет  засекает  все  сома¬
тические  и  психологические  изменения,  однако  ведь
для  храпящего  храп  не  болезненное,  а  естествен¬
ное  явление.
 — 	Да,  к  сожалению,  это  не  болезнь.  Будь  это
болезнь,  медики  давно  бы  ее  под  корень  вырвали.
Эх,  знали  бы  вы,  сколько  я  в  жизни  натерпелся
из-за  этого  «естественного  явления»!  Даже  в  интим¬
ном  плане...
 — 	Насколько  мне  известно,  в  свое  время  кора¬
бельный  врач  Губаровский-Семченко  опубликовал  в
«Военно-медицинском  ежегоднике»  реферат  «О  неко¬
торых  неучтенных  возможностях  по  преодолению
ночного  храпа».  Помнится,  он  рекомендовал...
 —  Не  верь  в  романы  и  рассказы,
 А  верь,  в  что  видят  твои  глазы!  —
 с  раздражением  перебил  меня  Белобрысов.—  Ничего
из  опытов  его  не  вышло.  Я  был  у  этого  Губарев-
ского  на  приеме,  за  месяц  вперед  записался,  мед¬
сестре  коробку  конфет  всучил,—  а  результаты...
 — 	Позвольте,  позвольте!  —  прервал  я  своего  со¬
беседника.—  Ведь  этот  врач  жил  в  двадцатом  веке!
 — 	Ах  да,  я  фамилию  перепутал,  я  у  другого  врача
был,—  небрежно  поправился  Белобрысов.—  А  об
этом  Губареве  я  читал  где-то...  Нам  на  завтрак  топать
пора.
 Мы  направились  в  кают-компанию.  Во  время
завтрака  я  думал  о  том,  что  Белобрысов  настолько
прочно  приклеил  себя  к  излюбленному  XX  веку,
 40

что  порой  теряет  чувство  реальности.  Вполне  ли
здоров  он  психически?
 А  теперь,  Уважаемый  Читатель,  я  опять  отсы¬
лаю  Вас  к  «Общему  отчету»,  где  подробно  изло¬
жены  все  наши  учебно-практические  успехи  на
«Балтии»  и  все  реальные  тесты,  которым  мы  под¬
вергались,  а  сам  приступаю  к  описанию  последнего
дня  нашего  испытательного  плавания.
 Плавание  это  окончилось  на  две  недели  ранее,
нежели  мы,  испытуемые,  предполагали.  Накануне
мы  попали  в  шторм,  он  настиг  нас  в  Тихом  океане
возле  острова  Нарборо  (группа  Галапагосских  остро¬
вов).  «Балтию»  так  валяло,  что  один  из  тетрамен-
тоновых  двигателей  сорвался  с  квантомагнитной  по¬
душки  и  при  этом  повредил  основной  комплексатор.
В  результате  судно  потеряло  ход.  В  течение  не¬
скольких  часов  основная  команда  и  испытуемые
были  заняты  авральным  ремонтом.  Под  утро  группу,
в  которую  входили  мы  с  Белобрысовым,  подсме¬
нили;  отдыхающим  приказали  спать  не  раздеваясь.
Мы  спустились  в  каюту  и  уснули.
 Внезапно  я  был  разбужен:  кто-то  толкал  меня
в  бок.  Затем  я  услыхал  голос  Белобрысова:
 Насколько  я,  граждане,  понял,
 Для  радости  нету  причин,
 Поскольку  мы,  граждане,  тонем
Во  тьме  океанских  пучин.
 Моя  способность  к  осмысленным  действиям  в
первую  секунду  пробуждения  квалифицируется  как
1:973  по  скользящей  схеме  Латон-Баттеля.  Поэто¬
му,  мгновенно  осознав  опасность,  я  вскочил  с  койки,
надел  спасательный  жилет,  вынул  из  ящика  стола
свою  незаконченную  статью  (я  писал  ее  урывками
на  «Балтии»,  используя  каждую  свободную  минуту)
«О  вспомогательных  действиях  броненосцев  берего¬
вой  обороны  во  время  первой  мировой  войны»  и
сунул  ее  в  водонепроницаемый  карман.  После  этого
обратился  к  Белобрысову,  с  которым  уже  месяц
был  на  «ты»:
 — 	Паша,  я  готов.  Но  ты  уверен,  что  мы  дей¬
ствительно  тонем?
 — 	Степа,  ты  так  и  смерть  свою  проспишь!  —
ответил  он.—  Я  проснулся  от  здоровенного  толч¬
ка.  Или  на  нас  кто-то  наехал,  или  мы  сами  на
 41

что-то  напоролись.  И  уже  сигнал  опасности  пере¬
давали.
 Тут  из  радиоустройства,  вмонтированного  в  по¬
толок  каюты,  послышался  голос  капитана  «Балтии»:
 — 	Повторяю!  Пробоина  ниже  ватерлинии  по  ле¬
вому  борту  в  носовой  части!  Всем  занять  свои  места
согласно  аварийному  расписанию!
 Мы  поспешили  на  палубу  и  там,  держась  за
леера,  встали  возле  спасательного  бота  номер  19.
Судно  дрейфовало  лагом  к  волне.  По  океану  шла
крупная  зыбь.  «Балтию»  мотало,  и  все  явственнее
ощущался  крен  на  левый  борт  и  дифферент  на  нос.
Почти  все  члены  команды  были  вполне  спокойны,
лишь  у  очень  немногих  на  лицах  отражалась  рас¬
терянность.
 Когда  один  особенно  высокий  вал  окатил  нас
по  самые  плечи,  Белобрысов,  приблизив  губы  к  мо¬
ему  уху,  вдруг  произнес  с  какой-то  зловещей  за¬
душевностью:
 — 	Хорошо  бы  нам  в  этой  обстановке  малыша
на  двоих  раздавить,  а?
 Бедняга  от  страха  сошел  с  ума,  мелькнула  у
меня  зловещая  догадка.  Хочет  убить  какого-то  ре¬
бенка  и  подговаривает  меня  стать  соучастником  пре¬
ступления.  Он  даже  не  помнит,  что  на  «Балтии»
только  взрослые.
 Однако,  когда  следующая  большая  волна  ото¬
рвала  одного  из  испытуемых  от  борта  и  потащила
по  палубе,  Павел  мгновенно  среагировал,  кинув¬
шись  на  выручку  вместе  со  мной.  Вскоре  я  пришел
к  выводу,  что  он  нисколько  не  испуган  происхо¬
дящим.  Я  начал  догадываться,  что  «раздавить  ма¬
лыша»  —  это  какая-то  идиоматическая  ритуальная
фраза  двадцатого  века,  которую  предки  наши  про¬
износили  в  ответственные  минуты  их  бытия.  И  меня
опять  поразила  ностальгическая  привязанность  Бе-
лобрысова  к  старине.  Даже  здесь,  на  тонущем  судне,
он  продолжал  играть  свою  роль  «пришельца  из
минувшего»!
 — 	Плавсредства  не  применять!  К  нам  идет  по¬
мощь!  —  послышался  голос  капитана,  и  через  мгно¬
вение  в  двух  кабельтовых  от  нас  из  океана  выныр¬
нул  оранжевый  У  ТС  *.  Он  облетел  «Балтию»  по  ши¬
рокому  кругу,—  и  вокруг  гибнущего  судна  возникло
 1  у  Т  С  —  Универсальный  Трехстихийный  Спасатель.
 42

просторное  ледяное  поле.  Спасатель  снизился  на  лед
рядом  с  «Балтией»  и  распахнул  свои  люки,  из  ко¬
торых  выдвинулись  три  трапа.
 —  Всем  перейти  на  У  ТС!  —  распорядился  капи¬
тан.—  Плавание  завершено,  заключительный  испы¬
тательный  тест  «Катастрофа  в  океане»  закончен!
 Через  четыре  часа  мы  были  в  Ленинграде.
 Нас  собрали  в  аудиториуме  СЕВЗАПа,  где  дир-
косм  объявил  нам  результаты  испытаний  и  сообщил
имена  тех,  кто  включен  в  состав  экспедиции.  По
сумме  плюсовых  пунктов  Павел  Белобрысое  прошел
первым,  я  —  вторым.
 10. 	СПРАВКА  О  НАИМЕНОВАНИИ
 Поскольку  все  дальнейшие  стадии  обучения  и
подготовки  подробно  изложены  в  «Общем  отчете»,
мне  хотелось  бы  сразу  перейти  к  описанию  полета.
Но  прежде  я  должен  объяснить  Уважаемому  Чита¬
телю,  почему  наш  межпланетный  корабль  получил
такое  странное  имя  —  «Тетя  Лира».
 По  давно  установившейся  традиции  наименова¬
ния  межпланетным  средствам  сообщения  дают  те,
кому  предстоит  лететь  на  них;  производится  некая
жеребьевка,  в  которой  участвуют  все  члены  экспе¬
диции.  Когда  наш  корабль  был  спущен  на  воду
со  стапеля  судоверфи,  диркосм  СЕВЗАПа  созвал  всех
нас  и  вручил  листки  бумаги,  чтобы  каждый  напи¬
сал  то  название,  которое  сдедует,  по  его  мнению,
присвоить  кораблю.  Написав  на  своем  листке  «Адми¬
рал  Кубриков»,  я  вручил  его  дискосму.  Остальные
тоже  сдали  ему  свои  листки.  Все  бумажки  диркосм
(человек,  в  полете  не  участвующий)  перемешал,
перетасовал  и  направился  в  ближайший  сад.  Наиме-
нователи  все  шагали  за  ним,  соблюдая  дистанцию
в  двадцать  шагов.  Когда  в  аллее  сада  показалась
молодая  женщина,  ведущая  за  ручку  девочку  лет
четырех,  диркосм  подошел  к  ней  и  спросил,  умеет
ли  ребенок  читать.
 —  Нет,  что  вы!  —  ответила  мать.—  Читать  Ма¬
руся  еще  не  умеет.
 1  Диркосм  —  директор  космоса;  научно-административное
звание.
 43

— 	Тем  лучше!  —  сказал  диркосм  и,  разложив
на  земле  бумажки,  попросил  ребенка  выбрать  одну
из  них  и  отдать  матери.  Девочка  так  и  сделала.
 — 	«Тетя  Лира»,—  с  удивлением  прочла  жен¬
щина.—  Кто  это?
 — 	Не  кто,  а  что,—  огорченно  произнес  дир¬
косм.—  Так  будет  называться  космический  корабль.
 — 	Не  обижайтесь,  это  я  такое  название  приду¬
мал,—  заявил  Белобрысов.—  В  честь  одной  гражда¬
ночки...  Вернее,  в  память  о  ней.
 — 	Я  считаю,  что  мы  все  должны  проголосовать
за  отмену  подобного  наименования,—  громко  про¬
изнес  я.—  Назвать  так  корабль!..
 — 	Название  вполне  идиотское,—  высказался  Те¬
рентьев.—  Но  оно  уже  существует.  Закон  есть  закон!..
Да  и  кто  знает,  может,  эта  тетя  принесет  нам
удачу.
 Увы,  Терентьеву  «эта  тетя»  удачи  не  принесла.
 11. 	ДЕНЬ  ОТБЫТИЯ
 И  вот  настало  12  июня  2150  года  —  день  нашего
отбытия  в  небесное  пространство.  «Тетя  Лира»  сто¬
яла  на  плаву  в  открытом  море  на  траверзе  Тол¬
бухина  маяка.  Был  полный  штиль,  и  наш  громад¬
ный  космический  транспорт  —  гибрид  звездолета  и
морского  корабля  —  четко  отражался  в  водах  Бал¬
тики.  С  утра  палуба  его  кишела  людьми,  провожа¬
ющими  своих  родственников,  корреспондентами,  со¬
трудниками  СЕВЗАПа  и  просто  любопытными.  Все
время  снижались  на  универвелах  новые  и  новые
посетители.
 В  этой  толпе  с  некоторым  удивлением  приметил
я  и  дядю  Духа.  Неся  пузатый  портфель,  преста¬
релый  ароматолог  целеустремленно  лавировал  среди
публики,  направляясь  к  трапу,  ведущему  в  глубь
корабля.  «А  он-то  зачем  сюда  явился?»—мельк¬
нула  у  меня  мысль.  Но  я  тотчас  забыл  о  нем,
ибо  увидал  в  воздухе  Марину;  рядом  с  ней  на  дет¬
ских  универвелах  летели  моя  дочка  Нереида  и  сын
Арсений.  Нажав  кнопки  вертикального  спуска,  все
трое  припалубились  возле  меня  и  спешились,  при¬
слонив  универвелы  к  фальшборту.
 Я  повел  свое  семейство  во  внутренний  коридор.
 44

Мы  подошли  к  Пашиной  и  моей  каюте.  Я  постучал
в  дверь,  ибо  знал,  что  однокаютник  мой  здесь:  он
заранее  сказал  мне,  что  никого  не  известил  о  дне
отлета,  поскольку  «долгие  проводы  —  лишние  сле¬
зы»,  и  добавил  к  этому  странное  двустишие:
 Должник  из  дому  уезжает  —
 Его  никто  не  провожает.
 Когда  мы  вошли,  я  заметил,  что  Павел  поспешно
убрал  со  столика  бутылку.
 Марина  и  дети  бегло  оглядели  каюту,  пожелали
Белобрысову  счастливого  возвращения,  и  мы  вышли
в  коридор.
 — 	Тебе  не  кажется,  что  в  каюте  пахнет  как-то
странно?  —  тихо  спросила  меня  жена.—  У  меня
даже  возникло  подозрение,  что  товарищ  твой  пьет
не  условную,  а  безусловную  водку...
 — 	Этого  я  за  ним  не  замечал,—  ответил  я.—
Но  сегодня  особый  день,  а  Павел,  как  я  тебе  уже
говорил,  убежденный  ностальгист,  причем  он  само-
прикреплен  к  двадцатому  веку.  Учти,  что  в  те  вре¬
мена  люди  при  особых  обстоятельствах  употребля¬
ли  иногда  безусловные  спиртные  напитки.  Но  куда
это  так  торопится  дядя  Дух  —  смотри,  смотри!
 Дядя  Дух,  торопливо  выйдя  из  библиотеки,  сразу
устремился  в  противоположную  дверь  —  в  чью-то
каюту.  Через  несколько  секунд  от  выбежал  оттуда
и  направился  по  коридору  в  сторону  кают-компании.
 — 	Час  от  часу  не  легче!  —  тревожно  сказала
Марина.—  Поверь,  он  здесь  неспроста!  Он  фанатик!
Ты  должен  предупредить  Терентьева!
 — 	Марина!  Марина!  —  воскликнул:  я.—  Ну  о
чем  я  должен  предупредить  Терентьева?  Да,  дядя
со  странностями,  но  разве  может  замыслить  он  что-
либо  заведомо  дурное!
 — 	От  него  всего  можно  ожидать!..  Вот  увидишь...
 Я  показал  жене  и  детям  корабельный  информа-
 ториум,  рубку  визуальной  вахты,  госпитальный  сек¬
тор,  сауну,  камбуз,  лаборатории.  В  спортзале  Нереи¬
да  и  Арсений  принялись  было  играть  в  рюхи,  но
в  это  время  по  локальной  передающей  системе  по¬
слышался  голос  космоштурмана:
 — 	Провожающие!  Прошу  распрощаться  с  отле¬
тающими  и  покинуть  «Тетю  Лиру»  в  течение  пяти
минут!
 45

Расставшись  с  Мариной  и  детьми,  на  верхней
палубе  я  опять  мельком  увидел  дядю  Духа.  Порт¬
фель  его  утратил  недавнюю  округлость.  У  меня  ше¬
вельнулось  неясное  подозрение,  захотелось  подойти
к  ароматологу  и  спросить  напрямик,  что  он  делал  на
корабле.  Но  дядя  Дух  уже  взвился  в  высоту  на
своем  универвеле.
 Вернувшись  в  каюту,  я  застал  Павла  Белобры-
сова  в  понуром  состоянии.  От  него  явственно  пахло
безусловной  водкой.  Он  сидел  в  кресле,  уставясь
глазами  в  пол.  При  виде  меня  он  встал  и  про¬
декламировал  с  пафосом:
 Мы  на  небо  отбываем
Не  такси  и  не  трамваем,—
 Выпьем  стопку  коньяка
И  взовьемся  в  облака!
 Затем,  уже  с  улыбкой,  от  протянул  мне  листок
бумаги:
 —  Читай,  Степа!  Это  прощальный  привет  ма-
тушки-Земли...  Понимаешь,  я  тут,  извини,  в  гальюн
на  минутку  удалился,  а  вернулся  —  на  столике  это
вот  воззвание  лежит...  Упорный  человек  твой  дя¬
дюшка!  В  старинные  времена  из  него  великий  му¬
ченик  науки  мог  бы  получиться  или,  наоборот,
жгучий  прохвост!
 На  листке  зеленым  светящимся  шрифтом  было
напечатано  следующее:
 «  Отважные  космопроходцы!!!
 Меня  не  будет  с  вами  в  пути,  но  я  буду  не¬
зримо  присутствовать  на  корабле  вашем  как  КО¬
МЕНДАНТ  ПО  ЗАПАХАМ.
 Дабы  внести  в  жизнь  вашу  ароматическое  раз¬
нообразие,  я  снабдил  «Тетю  Лиру»  набором  арома¬
тов  высокой  концентрации.  Запахи  будут  варьиро¬
ваться  в  течение  всего  полета.  Появление  запахов
благовонных  и  антиблаговонных  будет  происходить
по  разработанной  мной  художественно-контрастиру-
ющей  схеме.  Пример:  запах  Магнолии  Цветущей  —
запах  Ила  Болотного;  запах  Розы  Весенней  —  за¬
пах  Навоза  Свежего.  Именно  такая  система  смен-
 46

ности  создаст  вам  ощущение  многогранности  и
полноты  бытия.
 Сохранность  ароматических  веществ  и  своевре¬
менность  их  распространения  гарантируются  высо¬
кой  прочностью  и  термоустойчивостью  микробалло¬
нов  Елецкого  и  точностью  действия  пробок  Тетмера1.
 На  первую  декаду  вашего  полета  считаю  нуж¬
ным  ввести  в  действие  Запах  Кошачий,  дабы  даро¬
вать  всем  вам  ощущение  домашнего  земного  уюта.
 Пусть  радость  принесут  вам  земные  ароматы  на
вашем  небесном  пути!
 Комендант  по  запахам
Ф.  Благовоньев»
 Прочтя  эту  прокламацию,  я  подумал,  что  жена
моя,  быть  может,  и  права:  в  действиях  дяди  Духа
есть  нечто  фанатическое.
 В  дальнейшем  выяснилось,  что  микробаллончики
он  успел  широко  распространить  во  многих  поме¬
щениях  «Тети  Лиры».  Вскоре  значительная  часть
их  была  найдена  и  уничтожена,  но  какое-то  коли¬
чество  уцелело,  ибо  некоторые  из  них  дядя  ухит¬
рился  спрятать  в  самые  неожиданные  места:  в  теп¬
ловентиляционные  прорези,  в  малые  контейнеры
техсклада,  в  складки  изолировочной  обивки  аудито-
риума.  Отдельные  серии  баллончиков  были  снаб¬
жены  полимагнитной  облицовкой  и  покрыты  «ха¬
мелеоновой»  краской  2,  что  затрудняло  их  обнару-
жжение.
 Однако  вернусь  к  дню  нашего  отлета.
 Едва  я  успел  прочесть  воззвание  дяди  Духа,  как
из  динамика  послышался  голос  Терентьева:
 —  Уходим  в  пространство!  Каждый  занимает
свою  компенсационную  камеру!
 Мы  с  Павлом  открыли  две  узкие  дверцы  в  пере¬
борке  каюты  и  вошли  в  некое  подобие  шкафа,  весьма
тесного.  Мы  стояли  рядом,  нас  разделяла  только
решетчатая  стенка.  Дверцы  автоматически  закры¬
лись:  охватывая,  оплетая  меня,  выдвинулись  эласти-
 1 	Пробка  Тетмера  имеет  свойство  самоуничтожаться
в  точно  заданный  срок.
 2 	Хамелеонова  краска  —  мимикрическое  химическое
покрытие,  при  котором  предмет,  попав  в  любую  цветовую  среду,
немедленно  приобретает  окраску  этой  среды.  Применяется  глав¬
ным  образом  в  дизайне.
 47

ческие  щупальца.  Запахло  озоном  и  каким-то  ле¬
карственным  составом.
 Белобрысов  и  здесь  не  мог  отказать  себе  в  удо¬
вольствии  пошутить  в  рифмах;  как  бы  сквозь  сон
услыхал  я  его  голос:
 В  полете  свою  проверяя  судьбу,
 Два  парня  стоят  в  вертикальном  гробу.
 Но  «гроб»  сразу  же  утратил  свою  вертикальность.
Я  почувствовал  короткий  толчок,  рывок  и  ощутил  се¬
бя  уже  не  стоящим,  а  лежащим;  лежа  я  падал  куда-то
в  небытие.  А  вскоре  я  уже  ничего  не  ощущал.  Меня
как  бы  не  стало.
 12. 	ТРЕВОЖНЫЕ  ДОГАДКИ
 — 	Каждый  считает  вслух  до  десяти!  —  услышал
я  механический  командный  голос.
 При  счете  «десять»  дверцы  компенсатора  распах¬
нулись,  и  мы  с  Павлом  шагнули  в  свою  каюту.  Часы-
календарь  показывали  14.05.  и  14.06.2150  по  услов¬
ному  земному  времени.  Скорость  была  неощутима;
о  том,  что  мы  летим,  можно  было  догадаться  только
по  негромкому  вибрирующему  гудению,  доносивше¬
муся  из  главного  отсека,  где  работал  уравнительный
альфоратор.  На  круглом  телеэкране,  вмонтированном
в  подволок  каюты,  мерцали  звезды,  разбросанные
среди  черного  пространства.
 — 	Первое  —  извините,  граждане,—  ощущение  от
космоса  непраздничное,—  проговорил  Белобрысов,
садясь  в  кресло  у  столика.—  Все  тело  ноет,  будто  сто
стометровок  пробежал,  а  в  душе  какое-то  смутное
ожидание.
 Какие  дьяволы  и  боги
К  нам  ринутся  из  темноты
Там,  где  кончаются  дороги
И  обрываются  мосты?
 И  понимаешь,  Степа,  мне  кажется  сейчас,  будто
я  видел  сон,  а  теперь  проснулся,—  но  это  тоже  сон.
А  потом  проснусь  во  сне  —  и  опять  буду  во  сне.  И  так
без  конца...
 Скажи  мне,  на  какого  пса
Дались  нам  эти  небеса?..
 48

— 	Разве  ты,  Паша,  забыл,  что  врач-синдролог
рекомендовал  всем  нам  в  течение  первых  четырех
декад  полета  не  размышлять  на  отвлеченные  темы
и  не  думать  о  макропространственных  формах  мате¬
риального  мира?  Он  советовал  в  это  время  чаще  раз¬
мышлять  о  вещах  и  делах  земных,  вспоминать  своих
родных,  близких.
 — 	А  ежели  мне  никого  вспоминать  не  хочется?  —
с  какой-то  странной  интонацией  произнес  Белобры-
сов.
 Мне  стало  неловко,  я  понял,  что  задел  его  больное
место:  ведь  он,  при  всей  своей  разговорчивости,  ни
разу  не  упомянул  при  мне  о  своих  родных;  очевидно,
они  чем-то  обидели  его.
 — 	Благ-за-ин,  Паша!  Извини  меня!  Постараюсь
больше  никогда  не  напоминать  тебе  о  твоих  близ¬
ких,—  торопливо  высказался  я  и  сразу  ощутил,  что
только  усугубил  свою  бестактность.  Павел  смотрел
на  меня  хмуро,  исподлобья;  мне  показалось  даже,
что  слезы  навернулись  на  его  глаза.
 — 	Степан,  незачем  тебе  передо  мной  извинять¬
ся,—  после  долгой  паузы  проговорил  он.—  Родни
близкой  на  Земле  давно  у  меня  нет,  одни  только  даль¬
ние  родственники.  Может,  на  Ялмезе  кой-кого  близко¬
го  встречу,  на  это  вся  надежда...
 Средь  множества  иных  миров
Бсть,  может,  и  такой,
 Где  кот  идет  с  вязанкой  дров
Над  бездною  морской.
 Это  признание  моего  однокаютника  весьма  меня
озадачило.  Врач-синдролог  предупреждал,  что  в  усло¬
виях  космического  стресса  даже  небольшие  психи¬
ческие  отклонения  порой  перерастают  в  остропроте-
кающие  душевные  заболевания.  Сопоставив  чрезмер¬
ную  ностальгическую  приверженность  Белобрысова
к  двадцатому  веку  и  его  маниакальное  тяготение
к  рифмачеству  с  нынешними  его  высказываниями,
я  невольно  пришел  к  печальному  выводу,  что  передо
мной  человек  с  надтреснутой  психикой.
 Дальнейшее  поведение  Павла,  казалось,  подтвер¬
дило  мое  догадку.  Вынув  из  своего  личного  контейне¬
ра  некий  плоский  предмет,  он  протянул  его  мне
и  сказал:
 49

— 	Полюбуйся,  Степа,  на  наше  семейство.  Здесь
все  в  полном  сборе.
 Это  был  снимок,  наклеенный  на  лист  серого  карто¬
на  и  заключенный  в  охранную  рамку  из  квазифера  !.
На  плоскости  размером  девять  на  двенадцать  санти¬
метров  я  различал  двух  взрослых  —  женщину  и
мужчину  —  и  двух  мальчиков  дошкольного  возраста,
очень  похожих  один  на  другого.  Странная  одежда,
в  которую  были  облачены  все  четверо,  указывала
на  давность  фотодокумента;  это  подтверждала  и
выцветшая  надпись,  сделанная  в  нижней  части
картона  лиловатыми  чернилами:  «Март  1951  г.».
 — 	Узнаешь?  —  спросил  меня  Павел,  ткнув  паль¬
цем  в  изображение  одного  из  мальчиков.
 — 	Какое-то  сходство  есть...  Это  твой  прадед?
 — 	Нет.  Это  я  —  собственной  персоной.  Хошь
верь  —  хошь  проверь.  А  рядом  мой  брат  Петя.
 — 	Почему  же  он  не  провожал  тебя  в  полет?  —
спросил  я,  чтобы  только  не  молчать  и  не  дать  заме¬
тить  моему  собеседнику,  что  я  ошеломлен  его  выска¬
зываниями.
 — 	Брата  Пети  давно  нет  в  живых,—  тихо  ответил
Белобрысов.—  Я  убил  его...  Потом  я  тебе  расскажу,
как  это  дело  случилось.
 Я  еще  не  знал,  как  мне  поступить.  Согласно  пункту
17  «наставления  для  действий  вне  Земли»,  утвер¬
жденного  Космическим  центром,  я  обязан  был  срочно
направиться  к  корабельному  врачу  и  доложить  ему,
что  мой  однокаютник  болен  психически,—  на  пред¬
мет  помещения  его  в  спецкаюту-изолятор.  Однако
пункт  39  Устава  воистов  гласит:  «При  заболевании
товарища  в  походных  условиях  воист  должен  в  пер¬
вую  очередь  заботиться  о  нем,  а  не  о  себе».
 Я  вспомнил  известный  на  Земле  и  выше  случай,
когда  в  2125  году,  во  время  экспедиции  на  планету
Таласса  (Второй  пояс  дальности),  воист  Олаф  Тор-
келль  вызвался  пойти  на  выручку  Нару  Парамуо-
ту  —  водителю  обзорного  микродирижабля,  потер¬
певшему  аварию  в  таласских  джунглях.  Найдя  Нару,
Олаф  четверо  суток  нес  его  на  руках  через  густые
заросли,  отлично  зная,  что  при  аварии  тот  укололся
 1  Квазифер  —  высокопрочное  прозрачное  вещество;  обла¬
дает  консервирующими  антибациллярными  свойствами.  Поли-
магнитно.
 50

колючкой  желтого  дерева,  вызывающего  острозараз¬
ную  лихорадку,  для  лечения  которой  земляне  тогда
еще  не  имели  никаких  лекарственных  средств.  Тор-
келль  принес  Парамуоту  в  промежуточный  бункер,
где  поместил  его  в  медицинский  изоляционный  бун¬
кер,  и  остался  при  нем.  Он  ухаживал  за  больным,
хоть  и  сам  уже  заболел  неизлечимо.  Через  восемь
суток  Нару  умер.  Вскоре,  не  покидая  бункера,  умер
и  воист  Олаф  Торкелль.  С  сугубо  практической  точки
зрения  решение  Торкелля  принять  участие  в  спасении
человека,  которого  спасти  уже  нельзя,  было  заведомо
алогичным,  ибо  вместо  одного  экспедиция  потеряла
двух.  Однако  воист  вправе  отвергать  прагматизм  там,
где  дело  касается  его  чести.  Недаром  адмирал  Кубри¬
ков  в  одной  из  своих  статей  бросил  крылатую  фразу:
«Нас,  воистов,  слишком  мало  на  Земле,  чтобы  мы
смели  чего-нибудь  бояться!»
 Хоть  между  тем,  что  произошло  на  Талассе,  и  той
ситуацией,  в  которой  очутился  я,  сходства  весьма
мало,  но  тем  не  менее  эта  талассианская  история
натолкнула  меня  на  твердое  решение:  о  душевной
болезни  своего  товарища  докладывать  врачу  я  не
должен.  Если  психоз  примет  резко  агрессивную  фор¬
му  —  только  тогда  я  извещу  об  этом  главврача.  Если
же  Белобрысое,  почувствовав  необоримое  стремление
к  убийству,  ударит  меня  чем-либо,  когда  я  сплю,  я  все
же  успею  нажать  кнопку  тревоги  возле  изголовья
своей  койки  и  таким  образом  предупрежу  всех  об
угрожающей  им  опасности.  Даже  если  Павел  нанесет
мне  смертельное  ранение,  то  я  все-таки  смогу  дотя¬
нуться  до  кнопки,—  ибо,  по  утверждению  Кросса  и
Олейникова,  каждый  человек,  чье  здоровье  характе¬
ризуется  цифрой  «12»  по  шкале  Варно,  находится
в  сознании  еще  две  секунды  после  клинической  смер¬
ти.  Правда,  теория  Кросса  —  Олейникова  практи¬
чески  еще  никем  не  подтверждена,  но  у  меня  нет
оснований  не  верить  этим  маститым  ученым.
 Ко  всему  вышесказанному  считаю  долгом  доба¬
вить,  что  мои  алармистские  прогнозы  оказались,
к  счастью,  неточными:  ни  во  время  полета,  ни  после
высадки  на  Ялмезе  никаких  агрессивных  намерений
по  отношению  к  кому-либо  Павел  Белобрысов  не
проявлял.  И  если  в  своих  доверительных  разговорах
со  мной  он  неоднократно  высказывал  некоторые
маниакальные  идеи,  то,  когда  речь  заходила  о  делах
 51

конкретных  и  повседневных,  его  высказывания  были
вполне  разумны,  так  же  как  и  его  действия.
 Вот  и  теперь,  через  несколько  минут  после  своего
«признания  в  убийстве»,  Павел,  взглянув  на  часы,
заявил,  что  нас  должны  уже  позвать  в  кают-компа¬
нию  на  обед.
 Друг-желудок  просит  пищи,
 В  нем  танцует  аппетит,
 В  нем  голодный  ветер  свищет
И  кишками  шелестит!
 Словно  в  ответ  на  это,  по  внутренней  связи  послы¬
шался  голос:
 — 	Вниманию  всех!  Тревога  нулевой  степени!  Всем
членам  химбригады  немедленно  явиться  в  Четвертый
отсек.  Обед  откладывается  на  четверть  часа.  Двери
кают  без  надобности  не  открывать!
 — 	Хорошо,  что  мы  не  входим  в  химбригаду,—
признался  Павел.—  Терпеть  не  могу  противогазов!..
Но  что-то  стряслось.
 На  пивном  заводе  «Бавария»
 В  эту  ночь  случилась  авария.
 — 	Если  и  авария,  то  весьма  мелкая.  Тревога  толь¬
ко  нулевой  степени,—  высказался  я.
 — 	Надо  все-таки  разведать,  что  произошло,—
молвил  Белобрысов.  Подойдя  к  двери,  он  нажал  на
рукоять  магнитного  замка.  Дверь  подалась.  В  каюту
сразу  проник  густоконцентрированный  кошачий
запах.
 — 	Вот  оно  что!  Это  работа  дяди  Духа!  —  догадал¬
ся  я.—  Паша,  закрой  же  дверь!
 — 	Побольше  бы  таких  дядь!  —  воскликнул  Па¬
вел.—  Мне  возвращены  ароматы  моей  молодости!
Так  пахло  на  ленинградских  лестницах  в  эпоху
управдомов,  жактов  и  жэков.
 «Опять  он  сбивается  на  свою  ностальгическую
ахинею,—  с  огорчением  подумал  я.—  Какие-то  жак¬
ты,  жэки...»  Чтобы  отвлечь  его  от  навязчивых  мыслей,
я  бодро  произнес:
 — 	А  вонь-то  на  убыль  пошла.  Молодцы  наши
дегазаторы!
 — 	Действительно,  аромат  уже  послабже  стал,—
согласился  он.
 Прекрасное,  увы,  недолговечно,—
Живучи  лишь  обиды  и  увечья.
 52

13. 	БЕСЕДЫ  В  «ПЕНАЛЕ»
 В  полете  мы  жили  по  условному  двадцатичетырех¬
часовому  времени.  Расписание  дня  было  весьма  жест¬
кое  —  практические  занятия  в  спецотсеках,  техниче¬
ские  опросы,  микросимпозиумы,  тренировочные  по-
лучасовки...  Перечислять  все  считаю  излишним,
поскольку  к  услугам  Уважаемого  Читателя  имеется
«Общий  отчет».  Добавлю  только,  что  изредка  деловая
монотонность  наших  будней  нарушалась:  по  всем
коридорам  и  отсекам  «Тети  Лиры»  распространялись
вдруг  неожиданные  запахи,  иногда  весьма  мало¬
приятные.  Это  самораскрывались  баллончики  дяди
Духа;  все  их  так  и  не  смогли  выявить  и  ликвиди¬
ровать.
 Спорадические  нашествия  ароматов  служили  не¬
исчерпаемой  темой  для  шуток,  в  особенности  когда
мы  все  собирались  за  обеденным  столом.  Наибольшим
успехом  при  этом  пользовался  Павел  Белобрысов.
Сам  Терентьев  не  раз  с  наигранной  строгостью  говари¬
вал  ему:
 —  Не  смешите  нас  слишком,  Белобрысов!  Мы  при¬
шли  в  кают-компанию  питаться,  а  не  хохотать!
 Мои  опасения  в  отношении  Павла  оказались
напрасными:  в  разговорах  с  участниками  экспедиции
он  никогда  не  переступал  логической  нормы.  Мало
того,  его  ностальгические  словечки  и  рифмованные
безделушки  охотно  повторялись  другими.  Его  уважа¬
ли  и  считали,  что  у  него  легкий  характер.  На  «Тете
Лире»  он  обрел  немало  доброжелателей,  хоть  сам
в  друзья  никому  не  навязывался  и  в  откровенности
ни  с  кем,  кроме  меня,  не  пускался.
 Мне  же  он  порой  рассказывал  такое,  что  я  не  знал,
что  и  думать;  это  походило  на  бред  наяву.  Однако
в  его  ностальгических  излияниях  была  какая-то  за¬
вораживающая  внутренняя  последовательность,
изобилие  подробностей  быта,  живая  обрисовка  ха¬
рактеров.
 Становилось  ясно,  что  он  досконально  изучил  ма¬
териал,  прочел  тысячи  исторических  исследований,
но  вместо  того  чтобы  описать  это  в  романе,  сам  себя
вообразил  человеком  двадцатого  столетия;  очевидно,
сказалось  умственное  перенапряжение.  Мне  припоми¬
нался  аналогичный  случай,  опечаливший  в  свое  вре¬
мя  весь  наш  Во-ист-фак:  один  мой  сокурсник,  человек
 53

явно  талантливый  (ему  предрекали  блестящую
воистскую  будущность),  неожиданно  заявил,  что  он
полководец  Аларих,  и  потребовал,  чтобы  ему  возда¬
вали  высшие  воинские  почести.  Бедняга  был  отчислен
с  четвертого  курса.
 Я  слушал  Павла,  не  перебивая,  еще  и  потому,  что
мне  льстили  его  безоговорочное  доверие  ко  мне,  его
полная  уверенность,  что  я  (хотя  бы  в  силу  того,  что
я  воист)  никогда  не  подведу  его.  И  одновременно
я  улавливал  в  его  отношении  ко  мне  какую-то  зага¬
дочную  снисходительность  —  отнюдь  не  унизитель¬
ную,  а  вполне  дружескую.
 Каждые  пять  суток  все  участники  полета  пооче¬
редно  должны  были  держать  четырехчасовую  ви¬
зуальную  вахту  в  «пенале»  —  так  в  просторечии
именовался  овальный  нарост  из  сталестекла,  располо¬
женный  в  верхней  носовой  части  корабля.  Целевое
назначение  этого  дежурства  было  неясно.  Возникни
на  пути  следования  что-либо  непредвиденное  —  это
бы  задолго  до  вахтенных  засекли  ромбоидные  альфа¬
тонные  искатели  и  иные  средства  слежения  и  на¬
ведения.
 Некоторые  утверждали,  что  Терентьев  ввел  вахту
для  того,  чтобы  мы  все  ощутили  величие  космиче¬
ского  пространства.  Вахту  эту  всегда  несли  по  двое  и,
как  правило,  однокаютники.
 Поднявшись  по  узкой  винтовой  лестнице  в  термо¬
тамбур  и  размагнитив  гермощит,  мы  с  Павлом  входи¬
ли  в  небольшое  помещение  с  прозрачными  овальными
стенами.  Приняв  от  сменяемых  нами  товарищей
вахтжетоны,  мы  усаживались  в  принайтовленные
к  полу  кресла.  Перед  каждым  был  пюпитр  со  светя¬
щейся  курсовой  схемой  и  двумя  клавишами;  на  зеле¬
ную  полагалось  нажимать  каждые  десять  минут,  на
красную  следовало  нажать  в  случае  появления
в  окружающем  пространстве  чего-либо  неожиданно¬
го.  Здесь  стояла  полная  тишина.  От  курсового  табло
исходил  неяркий  фосфорический  свет,  а  за  прозрач¬
ной  броней  «пенала»  простиралась  тьма,  черное  ни¬
что,  кое-где  пронизанное  звездами.  Привыкнуть  к  это¬
му  нельзя.  Каждый  раз,  приняв  вахту,  мы  с  Павлом
несколько  минут  молчали,  подавленные  и  ошеломлен¬
ные.  Первым  приходил  в  себя  Паша,  и  каждый  раз
изрекал  какой-нибудь  стишок  вроде  нижеследую¬
щего:
 54

Подойдет  к  тебе  старуха,
 В  ад  потащит  или  в  рай  —
 Ты  пред  ней  не  падай  духом,
 Веселее  помирай!
 Слово  за  слово,  у  нас  затевалась  беседа.
 Именно  во  время  этих  вахт  Белобрысов  был  со
мной  предельно  откровенен,  если  можно  назвать
откровенностью  его  ностальгические  вымыслы  о  са¬
мом  себе,  в  которые  он,  видимо,  верил  и  хотел,  чтобы
поверил  и  я.  И  надо  признаться,  что  порой  он  так
ловко  подгонял  «факты»,  строил  из  них  такие  квази-
реальные  ситуации,  что  речь  его  звучала  убедительно.
В  то  же  время  я  сознавал,  что  если  поверю  —  значит,
я  сошел  с  ума.
 Но,  повторяю,  одно  было  для  меня  несомненно:
в  лице  моего  друга  пропадает  недюжинный  писатель.
Однажды  я  сказал  ему:
 — 	Паша,  я  тебе  советую:  когда  вернешься  на  Зем¬
лю,  возьмись,  говоря  фигурально,  за  перо  и  напиши
историко-фантастический  роман  с  бытовым  уклоном.
Я  уверен,  его  не  только  на  все  земные  языки  переве¬
дут,  но  еще  и  астрофицируют.
 Грустно  покачав  головой,  Белобрысов  ответил:
 — 	Нет,  прозаика  из  меня  не  получится.  А  графо¬
маном  быть  не  хочу,  графоманы  —  это  письменные
сумасшедшие...  Стихи  я  когда-то  писал,  это  правда...
Эх,  Степа,  кем  я  только  не  был:  и  поэтом,  и  кровель¬
щиком,  и  затейником,  и  сантехником...  Тридцать  три
профессии  сменил.  Может  быть...
 — 	Постой,  постой,  Паша,—  перебил  я  его.—  Ты
говоришь:  «был»  поэтом.  Разве  можно  быть  поэтом,
а  потом  перестать  быть  им?!
 — 	У  меня  случай  особый,—  ответил  Павел.—  Как
ты  думаешь,  вот  если  бы  Пушкину  или  там  Гомеру,
когда  они  были  в  юном  возрасте,  сказали  бы:  «Ты
проживешь  миллион  лет»,—  стали  бы  они  великими
поэтами?
 — 	Но  они  и  проживут  миллион  лет!  —  отпариро¬
вал  я.—  То  есть  их  стихи.
 — 	Вот  именно,  их  стихи.  А  если  бы  сами  эти  авто¬
ры  получили  достоверную  уверенность  в  том,  что
просуществуют  физически  миллион  лет,—  стали  бы
они  великими?
 — 	Это  сложный  вопрос,—  начал  я  размышлять
вслух.—  Миллион  лет  —  это  почти  бессмертие.  Воз-
 55

можно,  у  поэта,  убежденного  в  своем  телесном  бес¬
смертии,  может  возникнуть  тенденция  к  «растяже¬
нию»  или  к  пунктирному  распределению  во  времени
своих  творческих  возможностей.  Он  может  утратить
уверенность  в  том,  что  сумеет  «охватить»  своим
талантом  такой  гигантский  объем  событий  и  перемен.
Впрочем,  все  это  голая  схоластика.
 — 	Для  кого  голая  схоластика,  а  для  кого  —  пе¬
чальная  реальность,—  возразил  мне  Павел.—  Честно
тебе  скажу:  с  той  поры,  как  я  стал  миллионером,
дарование  мое  пошло  резко  на  убыль.  Вот  я  теперь
стишками  иногда  говорю  —  это  осколки  моего  разби¬
того  таланта.
 — 	Час  от  часу  не  легче!  —  воскликнул  я.—  То  ты
обвиняешь  себя  в  братоубийстве,  то  заявляешь,  что
ты  миллионер  какой-то!..
 — 	Я  миллионер  в  том  смысле,  что  проживу  мил¬
лион  лет,—  если,  конечно,  не  случится  чего-нибудь
такого...—  с  полной  серьезностью  ответил  Бело¬
брысое.
 14. 	ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ  БОЛЬШАЯ  ГЛАВА
 Уважаемый  Читатель,  я  чувствую,  что  настало
время  предоставить  слово  самому  Павлу  Белобрысо-
ву.  Но  прежде  —  небольшое  предисловие.
 После  того  как  в  2124  году  Алексей  Строчников
опубликовал  свой  нашумевший  роман  «Аякс  и  Ма¬
руся»,  в  мировой  литературе  возникло  понятие  «дву¬
единый  роман»  (или  «роман  в  романе»).  В  наше  время
у  Строчникова  немало  последователей,  и  недаром  де¬
сять  лет  тому  назад  литературовед  Альфред  Ренг
выдвинул  свою  «Теорию  яйца»,  согласно  которой
каждый  роман  отныне  должен  состоять  из  «белка
и  желтка»,  то  есть  из  двух  повествований,  ведущихся
в  двух  разных  стилевых  и  хронологических  планах,
но  объединенных  единым  замыслом  («скорлупой»).
Ренга  поддержал  известный  критик  Замечалов,
попутно  не  без  ехидства  напомнив  в  своей  статье,  что
один  русский  писатель,  живший  и  работавший  в  Ле¬
нинграде,  уже  в  последней  четверти  двадцатого  века
осмелился  предпринять  нечто  подобное.
 Я  не  писатель.  Но  я  тоже  «осмелюсь».  Не  из  подра-
 56

жания  литературной  моде,  а  чтобы  соблюсти  доку¬
ментальность  и  фактологическую  последовательность
в  описании  характера  Павла  Белобрысова,  я  вынуж¬
ден  вложить  в  свое  повествование  «желток»  —  то
есть  все  то,  что  Белобрысое  сам  поведал  мне  якобы
о  себе  самом.
 Напомню,  что  память  моя  равняется  11,8  по  шкале
Троттера  —  Усачевой  и  из  100  процентов  устной  ин¬
формации  я  усваиваю  97.  Однако,  учитывая  кривую
временной  утечки  по  формуле  Лазаротти,  смысловая
точность  моего  пересказа  будет  равняться  88  процен¬
там.  Что  касается  стилевой  достоверности,  то  она  бу¬
дет  ниже  смысловой  на  6,4  процента.  Это  объясняется
тем,  что  не  все  архаические  выражения  поддаются
расшифровке,  а  также  и  тем,  что  порой  Белобрысое
вставлял  в  свою  речь  слова,  которые  нельзя  воспро¬
извести  в  печати.
 В  своих  «откровениях»  Белобрысов  не  придержи¬
вался  событийной  последовательности,  я  же  попы¬
таюсь  придать  всему  услышанному  от  него  некоторую
биографическую  хронологичность.  Тем  не  менее
в  повествовании  будут  пробелы,  оно  будет  «рваным»,
фрагментарным,  и  сюжетной  завершенности  здесь  не
ждите.  Я  не  намерен  «склеивать»  разрозненные  эпи¬
зоды  и,  разумеется,  ничего  не  собираюсь  добавлять
от  себя.
 Пересказ  будет  идти  от  первого  лица.
 Теперь  о  названии.  Пусть  каждый  Уважаемый
Читатель,  прочтя  этот  «роман  в  романе»,  сам  мыслен¬
но  озаглавит  его  по  своему  вкусу  и  разумению.  Я  же
назову  эту  вещь  так:
 ПОСРАМЛЕНИЕ  ПРАВЕДНЫХ
I
 Я  родился  в  Ленинграде  9  февраля  1948  года.
 Павел  Белобрысов  —  так  записали  меня  в  метри¬
ке.  Имени  я  никогда  не  менял,  а  фамилию  —  несколь¬
ко  раз.  Потом  вернулся  к  прежней,  настоящей.  Ну,
в  нынешнюю  эпоху  это  и  не  имеет  значения.  Хоть
Ванькой-Встанькой  себя  назови  или,  наоборот,  Буд¬
дой  Иисусовичем,—  никто  не  придерется.  Ведь
письменная  документация  отменена,  и  каждый  гово-
 57

рит  о  себе  правду  и  каждый  тебе  верит.  Люди  совсем
врать  разучились.  Иногда  даже  скучно  мне  из-за
этого.  Я,  может,  последний  человек  на  Земле,  который
врать  еще  умеет.
 Но  тебе,  Степан,  я  всегда  правду  говорю.  Знаю,
знаю,  ты  меня  чокнутым  считаешь.  Я  тоже  считаю,
что  ты  с  приветиком  немножко.  Это  нас  роднит.
 Их  не  разогнать  хворостиной,
 Их  дружба  —  как  прочный  алмаз:
 На  похороны,  на  крестины
Друг  к  другу  ходили  не  раз.
 Между  прочим,  Степа,  в  дни  моей  молодости  люди
дружили  крепче.  Ведь  дружба  —  это  союз.  Союз
всегда,  сознательно  или  подсознательно,  возникает
против  кого-то,  для  взаимовыручки.  А  сейчас  врагов
ни  у  кого  нет.  Но  и  друзей  таких  прочных,  как
прежде  были,  тоже  нет.  Ну,  это  я  не  о  тебе.  Ты-то  свой
в  доску,  ты  друг  настоящий.
 II
 Валентина  Витальевна,  моя  мать,  бухгалтершей
была.  Она  все  в  жактах  и  домохозяйствах  работала.
 Первую  нашу  квартиру,  на  Загородном,  помню
смутно.  Помню  цвет  обоев  в  прихожей,  помню  кори¬
дорчик,  ведущий  на  кухню,  а  событий  не  помню.  И  то¬
го  самого  главного,  что  там  стряслось,  не  помню.
Знать-то  я  это  знаю,  но  узнал  я  об  этом  позже,  уже
в  юношеском  возраста.
 Потом  мы  жили  на  Охте,  тоже  в  отдельной  кварти¬
ре,  но  и  ее  я  плохо  помню.  Потом  в  Гавани  кантова¬
лись,  на  Опочининой,—  уже  в  коммуналке.
 У  матери  была  какая-то  болезненная  тяга  к  обме¬
нам.  Мы,  можно  сказать,  метались  по  городу,  и
амплитуда  этих  метаний,  если  взглянуть  на  план
тогдашнего  Ленинграда,  была  очень  широкой.  Но  от
переездов  жилищные  дела  наши  не  улучшались,
а  катились  под  гору.
 Наконец  мы  прочно  осели  на  Большой  Зелени¬
ной,  в  маленькой  комнатухе,  а  всего  в  той  коммуналке
было  восемь  комнат.  В  нескольких  метрах  от  наше¬
го  окна  тянулась  глухая  стена  соседнего  дома,  так
что  даже  в  летние  дни  приходилось  электричество
 58

жечь.  На  такую  жилплощадь  уже  никто  польстить¬
ся  не  мог,  а  то  мать  и  ее  сменяла  бы  на  что-нибудь
худшее.
 В  те  годы  я  был  еще  шкетом,  но  уже  смутно  дога¬
дывался,  что  все  эти  переезды  —  неспроста  и  не  из-за
материальных  причин.  У  меня  была  такая  догадка:
мать  очень  ушиблена  смертью  отца  и  потому-то  и  мо¬
тается  с  места  на  место.  Потом  выяснилось,  что  при¬
чина  тут  иная.
 III
 Отца  я  потерял,  когда  мне  четвертый  год  шел,  так
что  лично  я  его  не  помню.  Он  в  компании  грибников
поехал  в  поселок  Филаретово  —  это  в  ста  верстах  от
Ленинграда  —  и  там  в  лесу  подорвался  на  мине,  за¬
таившейся  с  войны  среди  какой-то  уютной  полянки.
Всю  Великую  Отечественную  он  был  минером,  слыл
солдатом  не  только  смелым,  но  и  удачливым,  три
ордена  получил  —  и  тут  вдруг  такое...
 Судьба,  как  слепой  пулеметчик,
 Строчит  —  и  не  знает  куда,—
 И  чьих-то  денечков  и  ночек
Кончается  вдруг  череда.
 Когда  я  подрос,  мать  часто  рассказывала  мне  про
отца  —  и  всегда  с  удивлением.  Ему  всю  жизнь  то
очень  везло,  то  он  попадал  в  полосу  чертовского  неве¬
зения.
 — 	Упаси  Боже,  если  ты  от  папы  его  судьбу-попры-
гунью  унаследовал,—  сказала  она  мне  однажды.
 — 	Мама,  судьба  по  наследству  не  передается,—
ответил  я  ей.—  Вот  мне  уже  четырнадцать,  а  ничего
особенного  в  жизни  моей  не  было.
 Тут  она  как-то  торопливо  отвела  от  меня  глаза
и  опять  повела  об  отце  речь,  о  его  везеньях-неве¬
зеньях.
 То  я  в  храме,  то  я  в  яме,
 То  в  полете,  то  в  болоте,
 То  гуляю  в  ресторане,
 То  сгибаюсь  в  рог  бараний.
 По  мирной  профессии  он  был  монтер-высоковольт-
ник.  Ему  много  по  области  разъезжать  приходилось.
Однажды  поздней  осенью  у  поселка  Вартемяки  он
 59

проголосовал,  сел  в  грузовик.  Там  уже  много  народу
сидело.  Ехали-ехали  —  надо  железнодорожную  ли¬
нию  пересекать.  Поезд  приближается,  а  шлагбаум
не  закрыт.  Шофер  хотел  время  сэкономить  —  и  не
рассчитал.  Борта  в  щепки,  двенадцать  человек  погиб¬
ло.  Отец  один  в  живых  остался.  Его  толчком  вышвыр¬
нуло,  перекувырнуло,—  и  он  на  горушку  шлака
приземлился.  Отделался  легкими  ушибами.  А  было
на  нем  старенькое  пальтецо,  он  его  сразу  после  демо¬
билизации  с  рук  купил  на  барахолке.  И  вот  вернулся
он  домой  после  аварии,  стал  снимать  свой  пальтуган
и  видит:  подкладка  на  груди  лопнула,  что-то  серень¬
кое  торчит.  Потянул  —  а  это  коленкоровый  конверт,
и  в  нем  —  пять  облигаций  госзайма.  А  на  столе  как
раз  свежая  газета  с  таблицей  выигрышей  лежит.  Мать
и  говорит:  «Проверить  бы  надо».  А  отец  ей:  «Мало
тебе  одного  чуда  на  день!»  Однако  проверили.  И  что
же!  На  одну  из  облигаций  выигрыш  в  пять  косых
выпал!
 А  через  месяц  папаня  идет  по  улице,  и  вдруг  на
него  с  шестого  этажа  блюдо  со  студнем  падает.  Прохо¬
жие  «скорую»  вызвали,  та  повезла  его  с  переломом
ключицы  в  Обуховскую.  По  дороге  на  «скорую»  са¬
мосвал  налетел,  проломил  кузов.  К  покалеченному
плечу  перелом  ноги  приплюсовался.  Два  месяца
в  больнице  пришлось  отмаяться.
 Еще  мать  рассказывала,  что  в  тот  день,  когда  отец
на  мине  подорвался,  ему  с  грибами  невероятно  везло.
Другие  от  силы  по  пятьдесят-шестьдесят  набрали,
а  он  девяносто  девять  взял,  хоть  грибник  был  не  шибко
опытный.  Потом  крикнул:  «Вот  и  сотый  мой!»  Тут
и  грохнуло.
 IV
 Мне  тоже  в  больницах  приходилось  лежать.  В  те
времена  люди  чаще  болели.  Но  в  первый-то  раз  я  в
больницу  не  из-за  инфекции  и  не  из-за  детской  какой-
нибудь  хвори  попал.
 Попал  я  туда,  когда  шел  мне  пятый  год,  из-за  одно¬
го  несчастного  случая,  который  я  же  и  сотворил.
 Нетрезвый  провизор  смотрел  телевизор,
 А  после,  взволнован  до  слез,
 Кому-то  в  бокале  цианистый  калий
Заместно  микстуры  поднес.
 60

Но  об  этом  несчастном  случае  я  узнал  много
позже.  От  матери  узнал.  А  сам  не  помню,  как  меня
в  ту  больницу  доставили.  И  как  там  лежал,  тоже  поч¬
ти  ничего  не  запомнил.  Мне  тогда  память  из-за  трав¬
мы  отшибло.  Мог  и  в  психбольницу  загреметь.  Однако
потом  пришел  в  нормальное  умственное  состояние.
Но  память  о  добольничном  времени  затмилась.
 Иногда  только  что-то  мелькало  в  воспоминаниях.
Будто  сквозь  сон.  Вот  я  бегаю  с  кем-то  по  коридору,
вот  мы  вбежали  в  комнату,  а  он  зацепился  ногой  за
ковер,  упал  и  заплакал.  А  я  стал  его  передразнивать
и  заплакал  понарошку.  А  вот  я  сижу  за  каким-то
столом,  а  он  —  напротив.  Я  пью  молоко,  а  он  уже  опо¬
рожнил  свою  чашку  и  что-то  сказал  мне.  Но  что  —
не  помню.
 Однажды  я  рассказал  об  этом  матери.  Она  строго
сказала  тогда,  что  это  у  меня  ложная  память,  это
последствия  болезни.  Кроме  меня,  детей  в  семье  не
было.  «Изволь  это  запомнить!»
 Мать  была  человеком  очень  правдивым,  и  я  пове¬
рил  ей.  Постепенно  эти  мелкие  кинокадрики  выцвели,
ушли  из  памяти.  Вернее  не  ушли,  а  спрятались  куда-
то  до  поры  до  времени.
 V
 А  вот  вторую  свою  больницу  я  хорошо  помню.
Я  в  нее  попал,  когда  восемь  лет  было,—  из-за  воспале¬
ния  легких.  Там  на  соседней  койке  мальчик  лежал,
старше  меня  года  на  два,  и  у  него  альбом  был  с
изображениями  всяких  дворцов,  храмов  и  домов.  Мне
захотелось  детально  полистать  этот  альбом,  и  маль¬
чик  пообещал:  завтра  он  этот  альбом  мне  навсегда
подарит.  Но  вечером  мне  стало  хуже,  а  когда  я  через
скольто-то  там  дней  очухался,—  на  соседней  койке
лежал  уже  другой.  Так  я  и  не  полистал  того  альбома.
Но  с  той  поры  стали  мне  сниться  архитектурные  сны.
Стали  сниться  разные  строения  и  сооружения  —  па¬
годы,  дворцы,  казармы,  вокзалы,  заводы,  украинские
хатки,  небоскребы,  кладбищенские  склепы,  пивные
киоски,  зерновые  элеваторы,  свайные  постройки.
Иногда  будто  бы  открываю  дверь  в  избушку  —
и  вдруг  оказываюсь  в  этаком  беломраморном  холле
или  в  сводчатой  церкви.
 61

От  бога  осталась  нам  шкура,
 Осталась  остистая  готика,
 Соборная  архитектура,
 Строительная  экзотика.
 И  до  сих  пор  мне  часто  всякая  архитектурщина
снится.  А  самое  дурацкое  в  этом  —  это  то,  что  зодче¬
ством  я  никогда  сильно  не  интересовался,  у  меня
всегда  другие  интересы  были.
 Люди  мне  среди  этих  всех  сооружений  редко
снятся.  Но  иногда  вижу  там  и  людей.  Помню,  однаж¬
ды  шагаю  во  сне  по  какой-то  длинной  дворцовой  ан¬
филаде,—  и  топает  мне  навстречу  шкет  моего  возра¬
ста  и  даже  вроде  бы  похожий  на  меня.  Я  побежал  ему
навстречу.  Бегу,  ветер  в  локтях  свистит,  мелькают
окна,  проемы,  статуи  из  ниш  на  меня  поглядывают...
Бегу,  как  наскипидаренный,  а  ни  на  шаг  к  нему
не  приближаюсь.
 Мать  меня  будит  вдруг  и  спрашивает:
 —  Почему  ты  во  сне  кричал?
 Я  рассказал  ей,  а  она  в  слезы.  Плакала  она,  между
прочим,  очень  редко.
 VI
 Я  наперечет  помню  все  случаи,  когда  мать  плакала.
 У  нее  вот  такая  странность  была:  она  очень  долго
запрещала  мне  пользоваться  газовой  плитой.  Это  не
только  меня,  но  и  жильцов-соседей  удивляло  (мы  уже
в  коммуналке  жили).  Она  даже  электроплитку  спе¬
циально  купила,  чтобы  я,  придя  из  школы,  подогре¬
вал  на  ней  еду.
 А  однажды  мать  вернулась  с  работы  раньше  обыч¬
ного  и  застукала  меня  возле  газовой  плиты,  я  чайник
на  конфорку  поставил.  И  вот  мама  чайник  тот  кула¬
ком  на  пол  сбила,  дала  мне  затрещину  (это  единствен¬
ный  раз  в  жизни  она  меня  ударила),  а  сама  побежала
в  комнату,  уткнулась  в  подушку  и  плачет  во  весь
голос.
 Еще  другой  слезный  случай  помню.
 Когда  мы  на  Псковской  жили,  там  во  дворе  одной
девочке  очень  мое  имя  не  нравилось.  Как  спущусь  во
двор,  она  сразу  же  кричит:  «Павел-Павлуха  —  сви¬
ное  брюхо!»  Из-за  этого  мое  имя  стало  казаться  мне
плохим  и  обидным.
 62

И  вот  как-то  весной,  в  выходной  свой,  повезла  меня
мать  на  Петроградскую  сторону,  в  Петропавловскую
крепость.  Мы  прибились  к  группе  туристов,  посетили
равелины,  казематы.  Потом  вошли  в  Петропавлов¬
ский  собор  —  поглядеть  на  надгробья  царей  и  цариц.
 Среди  императорских  могил  охватила  меня  груст¬
ная  зависть.  У  гробницы  моего  тезки  Павла  Перво¬
го  —  никакого  оживления;  экскурсанты  мельком
глянут  на  его  надгробную  доску  и  прут  мимо,  будто
его  и  на  свете  никогда  не  было.  А  там,  где  Петр  Пер¬
вый  похоронен,—  там  публика  толпится,  толчется,
топчется,  с  почтением  глядит  на  его  надгробье,  и  даже
букетик  кто-то  на  мрамор  положил.  Вот  что  значит
быть  не  Павлом,  а  Петром!  Ах,  тут  мне  с  новой  силой
припомнились  дразнительные  слова  той  ядовитой
девочки!
 —  Мама,  зачем  ты  с  папой  назвала  меня  Павлом,
а  не  Петром?!  —  сердито  обратился  я  к  матери.—
То  ли  дело:  был  бы  у  тебя  не  какой-то  там  Павел-Пав-
луха,  а  Петя-Петенька!
 Мать  при  этих  моих  словах  вдруг  побледнела  и,
схватив  за  руку,  торопливо  вывела  вон  из  собора.
В  глазах  ее  стояли  слезы.  Я,  по  малолетней  своей
глупости,  решил:  это  она  потому  заплакала,  что  ей
жаль  Петра  Великого,  ведь  он  жил  не  очень  долго,
об  этом  экскурсовод  говорил.
 В  тот  же  день  вечером  мать  пошла  к  соседке  по
квартире  —  тете  Клаве.  Эта  тетя  Клава  иногда  за  во¬
ротник  закладывала,  и  такой  черты  в  ней  мать  не
одобряла.  А  тут  и  сама  от  нее  чуть-чуть  под  градусом
вернулась.
 VII
 Да,  имя  мое  в  те  годы  мне  крайне  не  нравилось.
Напрасно  мать  убеждала  меня,  что  до  меня  оно  при¬
надлежало  многим  великим  и  интересным  людям,—
я  был  глуп,  как  жабий  пуп,  и  считал  себя  обиженным.
 Когда  я  начал  учиться  в  школе,  то  подружился
с  мальчишкой,  который  тоже  был  ущемлен  в  этом
смысле,  и  даже  побольнее,  чем  я:  Авенир  —  вот  какое
имечко  присобачили  ему  родители.  Все  в  классе,  ко¬
нечно,  звали  его  Сувениром,  и  он  очень  злился.  Один
я  никогда  его  не  дразнил,  на  этой  зыбкой  почве  мы
и  подружились.
 63

У  этого  Авенира-Сувенира  имелся  один  заскок:
он  придавал  очень  большое  значение  числам  и  циф¬
рам.  Раз  ехали  мы  с  ним  на  Крестовский  остров,  в  дет¬
ский  плавательный  бассейн  (у  нас  абонемент  был),
и  вдруг  Авеня  глянул  на  свой  трамвайный  билет  и  за¬
являет  мне:  «Сегодня  в  бассейн  не  пойду,  не  хочу
утопленником  стать!  Смотри,  у  меня  билет  на  четыре
четверки  оканчивается!  Страшный  сигнал!»
 Я  стал  доказывать  ему,  что  никто  еще  в  бассейне
не  утонул,  но  мои  слова  —  как  о  стенку  горох.  На  пер¬
вой  остановке  Авенир  выскочил  из  трамвая  и  потопал
домой.
 Посмеивался  я  над  этими  гаданьями  Авени,  а  по¬
том  незаметно  и  сам  заразился  от  него  цифирным
синдромом  и  стал  верить  в  счастливые  и  несчастные
числа,  в  четы  и  нечеты.
 Вообще-то  важные  повороты  в  судьбах  людских
зависят  порой  не  от  больших  событий,  не  от  больших
чисел,  а  от  микрособытий  и  микровеличин.  Так  ска¬
зать,  не  от  царей,  а  от  псарей;  не  от  начальников  стан¬
ций,  а  от  стрелочников.  Тысячи  стрелочников  управ¬
ляют  поездом  твоей  жизни;  некоторых  из  них  ты  и  в
глаза  не  видел  и  слыхать  о  них  не  слыхал,  и  они  тебя
тоже  не  знают.  Но  все  решают  они.
 В  1963  году,  когда  учился  в  восьмом  классе,  в  кон¬
це  января  подхватил  я  простуду.
 Жизни  нет,  счастья  нет,
 Кубок  жизни  допит,—
 Терапевт-торопевт
На  тот  свет  торопит.
 Впрочем,  до  больницы  на  этот  раз  дело  не  дошло.
Отлежал  дома  четыре  дня,  а  на  пятый,  в  воскресенье,
был  уже  на  ногах.  Поскольку  телефона  в  квартире
нашей  не  водилось,  я  решил  пойти  к  кому-нибудь  из
одноклассников  пешим  ходом,  чтобы  узнать,  что
прошли  за  это  время  и  что  на  дом  задано.
 В  то  время  Авенир  жил  уже  в  другом  районе,
а  дружил  я  с  Гошкой  Зарудиным  и  Валькой  Смирно¬
вым.  Когда  я  часов  в  шесть  вечера  вышел  из  подво¬
ротни  своего  дома  на  Большую  Зеленину,  я  еще  не
знал,  к  кому  именно  пойду,  к  Вальке  или  Гошке.  Дру¬
жен  я  с  ними  обоими  был  в  равной  степени,  и  жили
они  оба  на  одинаковом  расстоянии  от  меня;  только
к  одному  надо  было  идти  направо,  в  сторону  Геслеров-
 64

ского,  а  к  другому  —  налево,  по  направлению  к  Нев¬
ке.  И  вот  я,  вынырнув  из  своей  подворотни,  стоял  на
тротуаре,  как  буриданов  осел,  не  зная,  какой  путь
выбрать.
 И  вдруг  вижу  —  идет  симпатичная  девушка  в  си¬
нем  пальто.  Вот  она  сняла  перчатку  и  вытряхнула
оттуда  белый  прямоугольничек;  по  его  размеру  я  по¬
нял:  это  автобусный  билет.  Я  поднял  его  и,  не  глядя,
загадал:  четный  номер  —  к  Вальке  пойду,  нечет¬
ный  —  к  Гошке.  Потом  взглянул.  Номер  кончался  на
девятку.  И  я  направился  в  сторону  Невки.
 Эта  незнакомка  в  синем  пальто  была  стрелочницей
моей  судьбы.  Благодаря  ей  я  стал  миллионером.
 Я,  значит,  пошагал  по  Большой  Зелениной  налево.
Когда  поравнялся  с  винным  магазином  (там  и  в  раз¬
лив  всякие  вермуты  продавали),  выходят  оттуда  двое
мужчин  среднего  возраста,  оба  сильно  навеселе.
 Все  смеются  очень  мило,
 Всех  вино  объединило,
 У  Христа  и  у  Иуды
Расширяются  сосуды.
 — 	Ты,  Фаламон,  не  падай  духом!  —  услыхал  я
голос  одного  из  них.—  Доведу  тебя  до  дому,  гадом  бу¬
ду,  если  не  доведу!..  Ты  с  какой  стороны-то  в  шалман
завернул,  а?
 — 	Не  помню,  родной...—  тоскливо  и  еле  внятно
ответил  второй.—  Не  помню,  друг...
 — 	Ты  в  други  мне,  змеюга,  не  лезь!  —  меняя  ми¬
лость  на  гнев,  взбеленился  первый.—  Чего  вяжешься
ко  мне,  курвяк!  От  пятерки  уводишь...  Васька-то  мне
должен!
 Резко  оттолкнув  своего  недавнего  подопечного,  он
повернулся  на  сто  восемьдесят  грудусов  и,  выписывая
кренделя,  поперся  обратно  к  винному  магазину.
А  Фаламон  прислонился  к  водосточной  трубе.  Лицо
у  него  было  доброе,  только  совсем  одуревшее.  Мне
стало  жаль  его,  я  подумал,  что,  если  бы  мой  отец  был
жив,  он  был  бы  сейчас  в  таком  же  возрасте.  Правда,
отец-то  не  пил,  да  и  пьянчуг  не  любил  —  я  со  слов
матери  знал.  Но  это  уж  дело  другое.
 Пьяный  оторвался  от  трубы,  зигзагами  побрел
в  сторону  Глухой  Зелениной,  свернул  на  нее.  Эта
улочка  и  днем-то  малолюдна,  а  тут,  когда  вечерело,  да
мороз  под  двадцать,  да  еще  в  тот  вечер  по  телику
 3  В.  Шефнер,  т.  4
 65

фильм  из  быта  шпионов  давали,—  совсем  пустая  бы¬
ла.  А  он  вдруг  сделал  поворот  в  Резную  улицу,  совсем
безлюдную  в  те  годы;  туда  выходили  тылы  каких-то
мастерских,  складов,  гаражей.  Он  прошел  шагов  сто
и  плюхнулся  на  скамейку  в  палисаднике.  Перед
скамьей  стоял  стол  с  врытыми  в  землю  ножками;
здесь  летом  складские  ребята  в  перерыв  козла  заби¬
вали.  Он  посидел,  опершись  руками  на  стол,  и  вдруг
боком  сполз  в  снег:  шапка  с  него  слетела.  Я  подошел,
наклонился,  нахлобучил  ушанку  ему  на  башку,  стал
трясти  его  и  говорить,  что  замерзнет  он  тут.  На  миг  он
приподнял  голову,  уставился  на  меня.
 — 	Дяденька,  где  вы  живете?  —  крикнул  я.
 — 	У  Хрящика...—  пробормотал  он.—  Сволота  ты,
Хрящик,  твой  отец  приказчик!  Вина  для  гостя  по¬
жалел!
 И  тут  у  меня  мелькнула  одна  умная  догадка.
 Поскольку  по  молодой  своей  дурости  я  считал
свое  имя  неудачным,  я  очень  внимательно  пригляды¬
вался  и  прислушивался  к  чужим  именам  и  фамили¬
ям.  Так  вот,  еще  в  самом  начале  своей  дружбы  с  Го¬
шей  Зарудиным  я,  поднимаясь  однажды  по  лестнице
в  его  квартиру  (а  жил  он  на  четвертом  этаже),  маши¬
нально  прочел  на  двери  в  третьем  этаже  список
жильцов  и  кому  сколько  звонить.  И  мне  запомнилась
такая  фамилия:  Хрящиков.  И  вот  теперь,  услыхав
слова  замерзающего  Фаламона  насчет  Хрящика,
я  опрометью  побежал  в  Гошин  дом  и  позвонил  в  ту
самую  квартиру  на  третьем  этаже.  Мне  открыл  дверь
долговязый  пожилой  человек  мрачного  вида.
 — 	Дяденька,  тот  дяденька,  которого  Фаламоном
звать,  в  Резной  улице  лежит!  Он  в  два  счета  замерз¬
нет!  —  выпалил  я.
 — 	Не  Фаламон,  а  Филимон,—  сердито  поправил
меня  мужчина,  а  потом  сразу  же  побежал  в  одну  из
комнат  и  вернулся  оттуда  уже  в  пальто.  С  ним  вместе
вышла  женщина  немолодых  лет.  Мы  втроем  отправи¬
лись  в  Резную.  Женщина  на  ходу  всхлипывала.
В  дальнейшем  выяснилось,  что  она  приходится  Фили¬
мону  женой,  а  Хрящикову  двоюродной  сестрой.  Она
с  мужем  приехала  погостить  в  Питер,  Филимон
и  Хрящиков  по  случаю  встречи  выпили,  Филимону
захотелось  еще,  а  у  Хрящикова  заначки  не  было.
Филимон  пошел  купить  бутылочку,  но  задержался
в  разливном  магазине  и  там  настаканился.  Тот  пере-
 66

менчивый  тип,  который  провожал  его,  а  потом  бросил,
был  просто  случайный  человек,  они  познакомились
ненадолго  за  пьяной  беседой  в  том  же  магазине.
 В  Резной  мы  нашли  Филимона  на  том  же  самом
месте  и  в  том  же  лежачем  положении.  Хрящиков  с  «Па¬
рой  (так  женщину  эту  звали)  отбуксировали  его  на
квартиру;  своим  ходом  он,  понятно,  идти  не  мог.
 Я  замыкал  шествие.
 Когда  мы  поравнялись  с  их  площадкой,  женщина
пригласила  меня  зайти  обогреться.  Но  я  сказал,  что
обогреюсь  этажом  выше,  у  Зарудиных.
 Дело  этим  не  кончилось.  Дело  только  разгоралось.
 На  следующий  день  вечером  к  нам  домой  закати¬
лась  эта  самая  тетя  «Пара  (так  она  велела  себя  назы¬
вать).  Адрес  мой  и  имя  она  выведала  у  Зарудиных  —
и  вот  явилась  с  огромным  тортом  и  объявила  моей
матери,  что  я  —  спаситель  Филимона  Федоровича,  ее,
тети  Лариного,  законного  супруга.  Не  будь,  мол,  меня,
он  бы  или  замерз  насмерть,  или  бы  его  хулиганы  об¬
чистили  и  прикокнули.  Тем  более  у  него  в  кармане
полторы  сотни  новыми  было.  И  вот  в  результате
моей  помощи  и  человек  цел,  и  деньги  живы!
 Мать  была  удивлена  и  обрадована.  Я  ей  вчера  об
этом  событии  ничего  не  сказал.  Как-то  неловко  было
бы  рассказывать,  рассусоливать.  Ведь  ни  храбрости,
ни  сообразительности  особой  я  не  проявил,  ничего
этого  и  не  требовалось.  Помог  человеку  —  и  все.
 Шикарный  торт,  который  принесла  тетя  Лара,  не
соответствовал  внешнему  виду  дарительницы:  одета
она  была  небогато  и  немодно.  На  поношенной  кофточ¬
ке  у  нее  выделялась  медная  брошка,  большая  такая,
в  форме  лиры.  Я  мысленно  переименовал  эту  тетю
Лару  в  тетю  Лиру.  Позже  и  в  глаза  стал  так  ее  звать,
она  не  обижалась.
 А  торт  мать  мою  очень  растрогал:  сразу  понятно
было,  что  не  от  избытка  он  куплен.  Мать  расчувство¬
валась,  стала  говорить  тете  Лире  всякие  добрые  слова.
Та  в  ответ  начала  прямо-таки  требовать,  чтобы  летом
я  ехал  не  в  пионерский  лагерь,  а  к  ней  —  на  все  кани¬
кулы.  Они  ведь  с  мужем  не  в  городе  живут,  у  них  свой
домишко  в  Филаретове.
 — 	Где?  —  переспросила  мать  напряженным  го¬
лосом.
 — 	В  Филаретове,—  повторила  тетя  Лира.—  Да
что  с  вами,  голубушка?!
 3  *
 67

Тогда  мать  сказала  ей,  что  именно  около  этого  Фи-
ларетова  погиб  мой  отец.  Но  добавила,  что,  если  я  за¬
хочу  провести  там  лето,  она  меня  отпустит,  она  не
боится.  Ведь  туда,  куда  ударил  один  снаряд,  второй
никогда  не  ударит.  Мать  пережила  Великую  Отечест¬
венную,  мыслила  военными  категориями.  Она  верила,
что  людские  судьбы  тоже  подчиняются  законам  бал¬
листики.
 Мне  ехать  в  это  Филаретово  вовсе  не  хотелось,
я  считал,  что  в  пионерлагере  веселей.  Но  потом  вышло
так,  что  к  тете  Лире  и  дяде  Филе  я  все  же  отправился,
и  не  одно  лето  бывал  у  них.  Ничего  плохого  там  со
мной  не  случилось.  Правда,  кое-что  там  со  мной  про¬
изошло,  но  это  «кое-что»  выходит  за  грани  плохого
и  хорошего.
 VIII
 Обычно  мои  архитектурные  сновидения  ничего  не
подытоживают  и  ничего  не  предвещают.  Поэтому  я  их
быстро  забываю.  Но  кое-какие  помню.
 Страшный  сон  увидел  дед:
 К  чаю  не  дали  конфет!
 В  ночь  после  посещения  нас  тетей  Лирой  спалось
мне  неважно:  я  объелся  тортом.  Под  утро  стало  легче,
я  уснул.  Мне  приснился  какой-то  покинутый  город.
На  улицах  мелкой  волнистой  россыпью  лежал  песок.
Людей  нигде  не  было.  Не  было  и  никаких  следов
военных  или  сейсмических  разрушений.  Я  заходил
в  пустые  дома,  поднялся  на  кирпичную  башню,—
и  тут  задребезжал  будильник.
 По  пути  в  школу  я  вспоминал  сон.  Чего-то  не  хва¬
тало  в  том  городе,  но  чего  именно  —  припомнить  я  не
мог.  Помнил  прочные,  массивные  стены  с  обвалив¬
шейся  кое-где  штукатуркой,  помнил  балконы,  где  на
нанесенной  ветром  земле  выросли  кустики,  помнил
оконные  и  дверные  проемы...  И  все  же  чего-то  там  не
было,  или  что-то  было  не  так,  как  должно  быть.
 Когда  человек  о  чем-то  усиленно  размышляет,  он
невольно  замедляет  шаг.  Поэтому  я  явился  в  школу  с
опозданием.
 Опоздал  я  минут  на  пять.  В  то  утро  наш  8-а  сдво¬
или  с  8-6  —  у  них  учитель  заболел.  Когда  я  вошел
 68

в  химлабораторию,  Валентина  Борисовна,  наша  хи¬
мичка,  стоя  у  доски,  сделала  мне  выговор,  но  присут¬
ствовать  разрешила.
 В  лаборатории  стояли  длинные  черные  столы
и  скамейки.  Из-за  того,  что  классы  объединили,  все
сидели  тесно.  Только  на  одной  скамье  оставалось  не¬
много  места.  Я  попросил  девочку,  сидевшую  с  края,
подвинуться.  Выполняя  мою  просьбу,  она  задела
локтем  колбочку.  Все  пялились  на  доску,  где  учитель¬
ница  выводила  формулу,  и  никто  не  видел,  кто  имен¬
но  уронил  колбочку  со  стола.  Но  когда  послышался
звон  разбитого  стекла,  все  уставились  в  нашу  сторону.
Валентина  Борисовна  решила,  что  виноват  я,  и  сдела¬
ла  мне  второй  выговор.  Я  не  стал  оправдываться,
голыми  руками  собрал  осколки  и  отнес  их  в  угол,  где
стоял  железный  ящик.  Когда  я  вернулся  на  место,
девочка  шепнула  мне:  «Ты  молодец,  Павлик!»
 Эту  беленькую  симпатичную  девочку  я  не  раз
видел  в  школьных  коридорах  и  даже  знал,  что  зовут
ее  Эла.  Но  я  почему-то  очень  удивился,  что  и  она
знает  мое  имя,  и  спросил  ее,  откуда  ей  известно,  как
меня  звать.  Она  ответила,  что  ее  подруга,  которая
«все  на  свете  знает»,  недавно  в  переменку  указа¬
ла  ей  на  меня  и  сказала,  что  это  мои  стихи  в  стен¬
газете.
 Действительно,  в  январском  номере  школьной
стенгазеты  было  помещено  мое  стихотворение  «Ново¬
годний  клич»,  ознаменовавший  собой  мое  первое  про¬
никновение  в  печать.  Я  спросил  Элу,  очень  ли  понра¬
вился  ей  мой  «Клич».  Она  ответила  неопределенно,
из  чего  я  понял,  что  в  поэзии  она  разбирается  слабо.
Но  я  все  готов  был  простить  ей  за  то,  что  она  назвала
меня  Павликом.  В  ее  устах  это  имя  прозвучало  как
музыка,  и  в  первый  раз  в  жизни  оно  показалось  мне
не  таким  уж  плохим.
 Через  несколько  минут  Эла  снова  обратилась  ко
мне  по  имени.
 — 	Ой,  Павлик,  у  тебя  вся  рука  в  крови,—  тревож¬
но  прошептала  она.
 В  самом  деле,  из  двух  пальцев  моей  правой  руки
обильно  струилась  кровь  —  это  я  порезался  осколка¬
ми.  И  вот  я  поднял  окровавленную  ладонь  и  обратил¬
ся  к  преподавательнице:
 — 	Валентина  Борисовна,  разрешите  сходить  на
перевязку.  Я  вам  клянусь,  что  скоро  вернусь!
 69

Химичка  сделала  мне  третий  по  счету  выговор
(якобы  за  паясничанье),  но  в  медпункт  отпустила.
 В  тот  же  день  я  проводил  Элу  до  ее  дома;  она
жила  на  Петрозаводской.  Наша  дружба,  скрепленная
кровью,  ширилась  и  разрасталась.  На  ходу  я  устно
ознакомил  Элу  со  своими  лучшими  стихами.  Она
слушала  внимательно,  но  без  должного  волнения
и  вскоре  стыдливо  созналась,  что  стихи  —  не  только
классиков,  но  даже  мои  —  ее  не  очень  занимают.  Она
интересуется  зодчеством  и  каждое  воскресенье  бродит
по  городу,  рассматривая  дворцы,  церкви  и  просто
старинные  жилые  дома;  иногда  она  и  зарисовывает
увиденное.  В  будущем  она  надеется  стать  архитек¬
тором.
 — 	А  снятся  тебе  архитектурные  сны?  —  спро¬
сил  я.
 — 	Нет,—  ответила  Эла.—  Мне  иногда  снится,
будто  я  —  Люба...  Вот  и  сегодня  приснилось  —  мать
меня  будит:  «Люба,  Любаша,  вставай!  В  школу
опоздаешь!»  Я  так  обрадовалась,  что  меня  Любой
звать,  что  от  радости  проснулась.  И  тут-то  сразу
вспомнила,  что  не  Люба  я,  а  Эла...
 — 	Разве  Эла  —  плохое  имя?!  —  возразил  я.—
Имя  что  надо!
 — 	Эла  —  это  сокращенно.  А  полное  имя  —  Эле¬
ктрокардиограмма.  Так  я  и  в  метрике  записана,—
с  печалью  в  голосе  призналась  девочка.
 И  тут  она  рассказала,  почему  ее  так  обидели.  Ее
папаша  —  боксер  в  отставке,  а  ныне  —  завхоз  живо¬
рыбной  базы,—  всегда  мечтал  о  сыне,  из  которого  он
выковал  бы  боксера,  чтобы  тот  приумножил  семей¬
ную  славу.  И  вот  жена  родила  девочку;  ей  дали  имя
Вера.  Затем  родилась  вторая  девочка,  ее  назвали  На¬
дежда.  Когда  на  свет  появилась  третья,  с  отцом  от
огорчения  произошел  сердечный  криз  и  он  попал
в  больницу  на  полтора  месяца.  На  больничной  койке
он  придумал  имя  для  третьей  дочки  и  пригрозил
матери  разводом,  если  та  будет  противиться.  В  загсе
долго  отговаривали,  но  он  настоял  на  своем.  И  стала
его  третья  дочь  Электрокардиограммой  Васильевной.
 Когда  я  выслушал  эту  горькую  историю,  мне  стало
очень  жаль  Элу,  и  я  мысленно  поклялся,  что  всегда
буду  ей  верным  другом  и  никогда  ни  в  чем  не  под¬
веду  ее.
 Клятвы  этой  я  не  выполнил.
 70

IX
 Наша  дружба  с  Элой  крепла.  Мы  часто  бродили
с  ней  по  старым  районам  Питера.  Я  таскал  ее  этюд¬
ник,  а  когда  она  зарисовывала  какой-нибудь  старый
особняк,  стоял  возле  нее,  любуясь  не  архитектурой,  до
которой  мне  было  как  до  лампочки,  а  Элой  как
таковой.
 Стихи  мои  теперь  регулярно  появлялись  в  стенга¬
зете,  а  когда  возник  школьный  литкружок,  я  сразу
вступил  в  него.  Но  обсуждения  там  происходили  на
невысоком  уровне,  и  я  не  раз  подвергался  нападкам
завистников.
 На  творческое  совещание
Спешил  поэт,  ища  друзей,—
 Но  там  услышал  сов  вещание
И  гоготание  гусей.
 Я  знал,  что  недалеко  от  Обводного  канала,  при
клубе  «Раскат»,  действует  молодежная  литгруппа,
которую  ведет  поэт  Степан  Безлунный.  Стихи  его  мне
нравились,  и  я  решил  устроиться  к  нему.  И  вот  в  сен¬
тябре  1964  года,  после  последнего  урока,  я  поехал
в  этот  клуб  и  оставил  там  заявление,  приложив  к  нему
восемь  отборных,  самолучших  своих  стихотворений.
 Вскоре  я  был  принят  в  литгруппу.  Но  сейчас  о  дру¬
гом  речь.
 Когда  я,  сдав  свою  заявку,  собирался  идти  домой,
то  увидал  сквозь  окно  вестибюля,  что  начался  дождь.
Плаща  у  меня  не  было,  и  я  решил  подождать  в  поме¬
щении,  пока  мало-мальски  прояснится.
 Шагая  взад-вперед  по  просторному  холлу,  я  обра¬
тил  внимание  на  бумажку,  прикнопленную  к  доске
для  объявлений.  Там  от  руки,  синим  фломастером,
сообщалось  нижеследующее:
 ВНИМАНИЕ!  СЕГОДНЯ  СИЗИФ  в  28-й  КОМИ.
 Я  заинтриговался:  при  чем  здесь  Сизиф?  В  холле
околачивалось  несколько  человек,  тоже  пережидаю¬
щих  дождь.  Я  обратился  к  девушке  с  нотной  папкой:
 —  Не  скажете,  почему  это  в  клубе  Сизиф?
 Девица  даже  отпрыгнула  от  меня,  в  глазах  —
недоумение.  Ясно  было,  что  имя  это  она  впервые  слы¬
шит.  Я  решил:  проще  самому  узнать,  что  кроется  под
 71

этим  Сизифом,  и  отправился  искать  28-ю  комнату.
Отыскал  ее  на  втором  этаже.  На  двери  там  красова¬
лось  объявление,  написанное  тем  же  синим  фломасте¬
ром:
 ТОПОЛОГИЧЕСКИЙ  доклад  о  происхождении
своей  фамилии  сделает  т.  д.  кошмарчик
 ОППОНЕНТЫ:  СУБМАРИНА  СИГИЗМУНДОВНА  НЕПЬЮЩА,
СВЕТОЗАР  АРИСТАРХОВИЧ  КРЫСЯТНИКОВ
 Я  вошел  в  большую  комнату,  сплошь  заставлен¬
ную  столами.  Там  сидело  человек  десять,  не  больше.
У  стены  справа  маячили  два  манекена,  мужской
и  дамский;  в  простенках  стояли  четыре  швейные  ма¬
шины.  К  Сизифу  эта  техника  отношения  не  имела,
просто  здесь  же  по  субботам  занимался  кружок  крой¬
ки  и  шитья,—  об  этом  сообщила  мне  пожилая  дама,
восседавшая  возле  двери  за  маленьким  столиком.
Позади  дамы  на  стене  висела"  на  гвоздике  дощечка
с  надписью:
 СЕКЦИЯ  ИЗУЧЕНИЯ  ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ  ИМЕН
И  ФАМИЛИИ
 СИЗИФ
 СТАРОСТА  СЕКЦИИ  ГОЛГОФА  ПАТРИКЕЕВНА  НАГИШОМ
 Почтенная  старостиха  спросила,  как  меня  зовут.
Я  назвался,  и  она  с  долей  пренебрежения  заявила:
 — 	Белобрысов  —  фамилия  не  уникальная,  науч¬
но-познавательного  интереса  в  ней  нет.  В  основной
состав  секции  вас  не  примут.  Если  хотите,  можете
посещать  СИЗИФ  на  правах  гостя...
 — 	А  я  и  не  прошусь  в  вашу  секцию,—  сказал  я.
 — 	Ну,  это  уж  ваше  дело,—  обиженно  изрекла
Голгофа  Патрикеевна.—  Вы  просто  представления  не
имеете,  какие  замечательные  люди  собираются
здесь...  Вот  посмотрите!  —  Она  протянула  мне  тиснен¬
ную  серебром  папку,  на  которой  значилось:  «СИЗИФ.
Редкофамильцы  и  редкоименцы.  Основной  состав».
 Дождь  за  окнами  шел  на  убыль,  пора  было  топать
домой,  а  список  был  длинный.  Я  стал  просматривать
его  через  пятое  в  десятое:  Агрессор  Ефим  Борисович...
Антенна  Сергеевна...  Бобик  Аметист  Павлович...  Жу¬
желица  Марина...  Кувырком  Любовь  Гавриловна...
Ладненько  Кир  Афанасьевич...  Медицина  Павловна...
 72

Ночка  Демосфен  Иванович...  Пейнемогу  Анастасия...
Свидетель  Лазарь  Яковлевич...  Сулема  Стюардесса
Никитична...  Эротика  Митрофановна...  Яд  Сильфида
Борисовна...
 — 	Нате  ваш  список,—  обратился  я  к  Голгофе  Пат-
рикеевне.—  Тут  у  вас,  между  прочим,  ошибочка.
Смотрите,  дважды  написано:  «Трактор  Андреевич
Якушенкин».  И  год  рождения  один  и  тот  же  —
тысяча  девятьсот  двадцать  девятый.
 — 	А  вот  и  не  ошибка!  —  просияла  Голгофа.—
Это  близнецы.  Родители  не  хотели  обидеть  кого-либо
из  них  и  дали  им  одно,  но  выдающееся  имя.  С  точки
зрения  педагогики  —  очень  разумное  решение!
 — 	А  это  что  за  шифровка?  —  вопросил  я,  указав
на  последнюю  страницу,  где  особняком  значились
четыре  человека:
 Иван  Гаврилович 	— 	ов.
 Матрена  Васильевна 	— 	ва.
 Яков  Григорьевич 	— 	ан.
 Андрей  Ибрагимович 	—  ий.
 — 	Это,  молодой  человек,  наши  неприличники!
Наш  золотой  фонд!  —  радостно  воскликнула  Голго¬
фа  Патрикеевна.—  Стойкие  люди!..  Матрена  Василь¬
евна,  например,  красавицей  была,  вокруг  нее  ухаже¬
ры,  как  шакалы,  крутились,  а  замуж  так  и  не  вышла.
Не  хотела  свою  уникальную  фамилию  терять!  Хо¬
чешь,  мол,  мужем  быть  моим  —  бери  мою  фамилию!
Но  не  нашлось  настоящего  человека...
 — 	А  какая  у  нее  фамилия?  —  загорелся  я.
 — 	Фамилии  этих  четырех  вы  можете  спросить
у  мужчин,—  зардевшись,  проинформировала  меня
Голгофа.
 Я  огляделся  —  кого  бы  спросить.  Народу  рассе¬
лось  за  столами  уже  немало,  но  почти  все  пожилые,
солидные  люди;  неудобно  у  таких  спрашивать.  Я  ре¬
шил  подождать.  Сизифы  дружно  валили  в  комнату.
Они  перебрасывались  какими-то  словечками  и  шут¬
ками,  понятными  только  им.  Одни  держались  степен¬
но,  другие  —  смиренно.  Чувствовалось:  у  них  своя
иерархия.
 У  меня  мелькнула  идейка:  Элу  угнетает  ее  имя,
а  здесь  добрые  люди  гордятся  своими  редкими  имена-
 73

ми.  Если  подключить  Элу  к  сизифам,  ей  бы  куда
веселей  на  свете  жилось.
 — 	Голгофа  Патрикеевна,—  обратился  я  к  старо¬
стихе,—  у  меня  одна  знакомая  есть,  ее  зовут  Электро¬
кардиограмма.  Ее  примут  в  секцию?
 — 	Электро-кардио-грамма!  —  с  чувством  про¬
скандировала  Голгофа.—  Звучное,  певучее  имя!  И  ка¬
кой  глубокий,  благородный  подтекст!..  Значит,  не
перевелись  еще  родители  с  хорошим  вкусом...  Конеч¬
но,  мы  ее  примем  безоговорочно!
 «Заметано!  —  подумал  я.—  Теперь  пора  рвать
когти  отсюда.  Но  прежде...»
 Среди  сизифов,  которые  еще  не  успели  занять
места,  я  выбрал  коротенького  старичка  с  добрым  ли¬
цом  и  подошел  к  нему.
 — 	Извините,  какие  фамилии  у  неприлични-
ков?  —  спросил  я.
 — 	...ов,  ...ва,  ...ан,  ...ий  *,—  с  ласковой  готовностью
сообщил  старичок.—  Мне,  конечно,  далеко  до  них.
Я  только  Экватор  Олегович  Тяжко...  А  как  вас  имено¬
вать,  юноша?
 Я  назвал  фамилию,  имя,  отчество.
 — 	Белобрысое  —  не  густо,  очень  не  густо.  На
членство  не  тянет,—  сочувственно  покачал  головой
Экватор  Олегович.—  Но  не  огорчайтесь:  фамилия
хоть  и  не  уникальная,  но  редкая.  У  нас,  сизифов,  па¬
мять  на  такие  вещи  ой  какая  цепкая,  а  я  за  свою
жизнь  немногих  Белобрысовых  запомнил.  С  одним  —
Николаем  —  в  школе  учился.  Он  в  Озерках  утонул.
С  другим  —  Басилием  Васильевичем  —  на  Загород¬
ном  по  одной  лестнице  жил.  Это  не  отец  ли  ваш?  От¬
чество-то  сходится.
 — 	На  Загородном  мы  жили.  Я-то  не  помню,  но
мать  мне  говорила...
 — 	Ужасно  не  повезло  ему  с  этой  миной...  Его  весь
дом  хоронил...  А  сейчас  вы  где  живете?
 — 	На  Петроградской,  на  Зелениной.
 — 	Я  тоже  давно  оттуда,  с  Загородного,  съехал.
Месяца,  кажется,  через  три  после  смерти  Василия
Васильевича...  Мать-то  здорова?
 — 	Спасибо,  здорова.
 1  Фамилии  процитировать  считаю  невозможным  из  этиче¬
ских  соображений.
 74

— 	Ну,  вас,  юноша,  о  здоровье  не  спрашиваю!  Бра¬
тец  Петя  тоже,  наверно,  не  хуже  вас  вымахал?
 — 	Вы  путаете  что-то.  У  меня  брата  нет.
 — 	Значит,  опять  затмение  нашло.—  Старичок  по¬
смотрел  на  меня,  пожевал  губами  и  спокойно  доба¬
вил:  —  Вот  и  жена  мне  вчера  сказала:  «Продыряви¬
лась  твоя  память,  Экватор  Олегович!»  А  ведь  прежде
как  все  помнил!..
 В  этот  момент  послышался  почтительный  шумок.
В  комнату,  улыбаясь  наигранно-смущенно,  вступили
два  рослых,  мощных  —  и  абсолютно  одинаковых
человека.
 — 	Ну,  теперь  СИЗИФ  в  полном  сборе,—  услыхал
я  радостный  голос  Голгофы  Патрикеевны.—  Тракто¬
ра  наши  пришли!
 Я  торопливо  вышел  в  коридор.  Не  до  сизифов,  не
до  тракторов  мне  было.
 X
 Из  клуба  домой  я  пешком  шел:  на  ходу  лучше  ду¬
мается.
 Экватору  Олеговичу  этому  врать  незачем,  раз¬
мышлял  я.  На  брехуна  он  не  похож.  Что  знал,  то  и
сказал  мне.
 Теперь  многое  в  поведении  матери  становилось
для  меня  понятным.  А  вернее  —  совсем  непонятным»
Почему  она  скрывает,  что  у  меня  был  (или  есть?)
брат?  Что  с  ним  сталось?  На  душе  у  меня  было  ой  как
тревожно.
 Ты  жизнь  свою  разлиновал
На  тридцать  лет  вперед,
 Но  налетел  девятый  вал  —
 И  все  наоборот.
 Придя  домой,  я  сразу  же  изложил  матери  свой
разговор  с  Экватором  Олеговичем.  Мать  побледнела.
Потом  сказала:
 —  Видно,  как  веревочка  ни  вьется...  Не  зря  я  боя¬
лась,  что  ты  стороной  об  этом  узнаешь.  И  вот  теперь
ты  на  хрычика  этого  напоролся.  Нет,  он  не  соврал  те¬
бе.  Полправды  ты  от  него  узнал,  боюсь,  и  всю  правду
через  чужих  людей  рано  или  поздно  узнаешь.  Так  уж
лучше  я  тебе  все  расскажу.  Слушай.  Дело  так  было.
 75

После  смерти  отца  я  вас  с  Петей  вскоре  в  детсад
устроила.  Но  потом  там  вдруг  кто-то  из  ребят  ветрян¬
кой  заболел,  карантин  объявили.  На  это  время  я  дого¬
ворилась  с  тетей  Тоней,  сестрой  моей,  что  она  за  вами
приглядывать  будет,  пока  я  на  работе.  Она  не  работа¬
ла,  у  ней  кисть  правой  руки  в  блокаду  повреждена;
а  жила  близко  —  на  Бородинской.  Где  сейчас  она  —
не  знаю  и  знать  не  хочу;  с  того  проклятого  дня  мы
с  ней  навсегда  в  разрыве.
 В  тот  день,  30  марта,  она  пришла  минут  за  десять
до  моего  ухода  на  работу.  Я  ей  разъяснила,  что  ребя¬
там  на  обед  приготовить;  продукты  у  меня  заранее
были  куплены.  Я  ушла  в  свою  контору,  а  тетя  Тоня
повела  тебя  и  Петю  гулять.  Потом  вы  вернулись  до¬
мой,  пообедали.  Тут  и  я  забежала,  убедилась,  что  все
в  порядке.  А  когда  я  ушла,  к  нам  на  квартиру
(это  я  уж  потом  узнала)  Коля  Солянников  зашел,
он  в  квартире  напротив  жил.  Он  часто  приходил
к  вам  играть,  хоть  старше  вас  с  Петей  года  на
два  был.
 Вы  в  тот  день  все  втроем  играли,  а  тетя  Тоня  сиде¬
ла  в  кресле,  читала.  Потом  вдруг  сказала,  что  сходит
в  сберкассу  быстро-быстро,  а  вы  тут  не  шалите.  Это
все  Коля  потом  рассказал.  Тетя  Тоня  после  призна¬
лась,  что  и  вправду  пошла  в  сберкассу,  уплатить  за
жилплощадь,  и  там  в  очереди  с  час  стояла,  потому
как  конец  месяца.  А  потом  свою  старую  знакомую
одну  встретила,  долго  ее  не  видала,  и  за  разговором
проводила  ее  до  дома  —  аж  до  проспекта  Майорова.
 А  в  это  время  происходили  безысходные  собы¬
тия,—  Коля  Солянников  потом  все  по-честному  рас¬
сказал.  Вы  втроем  играли  в  кубики,  какие-то  дворцы
строили,  потом  все  прилегли  на  тахту  и  дремали.
Потом  Коле  есть  захотелось,  он  был  мальчик  прожор¬
ливый,  и  он  сказал,  что  пойдет  домой  кушать.  А  вы
с  Петей  были  младше  его,  вам  лестно  было  поиграть
со  старшим,  и  тогда  ты  сказал:  «Ты  не  уходи,  Коля,
мы  тебя  накормим,  я  тебе  кашу  сварю».  И  ты  пошел
на  кухню.  Что  ты  там  делал  —  точно  сказать  нельзя.
Потом  там  нашли  на  полу  крупу-ядрицу  рассыпан¬
ную,  а  на  табуретке  —  кастрюлю  с  такой  же  крупой,
только  вода  туда  налита  не  была.  И  обнаружили
открытый  крантик  на  газовой  плите.  Верхний  вентиль
тетя  Тоня  —  дура  такая  —  забыла  перекрыть,  а  то  бы
ничего  и  не  случилось.
 76

Когда  ты  вернулся  в  комнату,  Коля  спросил  тебя,
скоро  ли  каша  сварится,  но  ты  ничего  толком  не  отве¬
тил.  Вы  еще  чуть-чуть  поиграли,  а  потом  все  трое
уснули  на  тахте.  Не  от  газа,  а  просто  потому,  что  наиг¬
рались.  Газ  пришел  попозже,  и  во  сне  вы  его  не  почув¬
ствовали.
 Когда  тетя  Тоня  вернулась,  она  уже  на  площадке
учуяла  запах,  а  чуть  открыла  дверь  —  ей  так  в  нос
шибануло,  что  она  заорала  благим  матом.  Концентра¬
ция  густая  была*  хорошо,  что  взрыва  не  случилось,
а  то  и  тебе  бы  в  живых  не  быть.  Сбежались  соседи,
вытащили  вас  на  площадку,  вызвали  «скорую».  Коля
быстро  пришел  в  сознание,  он  крепкий  мальчик  был.
Петя  в  сознание  не  пришел.  Тебя  отходили,  хоть
в  больнице  тебе  долго  пролежать  пришлось.  Ты  ока¬
зался  очень  живучим.  Ведь  тут  дело  тем  осложнилось,
что  тебя,  когда  второпях  выносили  из  загазованной
квартиры,  головой  о  дверь  сильно  трахнули.  У  тебя
сотрясение  мозга  получилось.  Доктора  побаива¬
лись  —  не  станешь  ли  дурачком.  Однако  обошлось.
Но  врач  Рыневский  Георгий  Дмитриевич  дал  мне
такой  совет,  и  даже  не  совет,  а  приказ:  если  ты  сам
не  вспомнишь  о  том,  что  случилось,  ни  в  коем  случае
тебе  не  напоминать.  Потому  что  можно  этим  нанести
тебе  непоправимую  психическую  травму.  И  вот  я  изо
всех  сил  старалась,  чтобы  ты  ничего  не  узнал.  Из
квартиры  на  Загородном  сразу  же  сменялась  на
дальний  район;  со  всеми  родственниками  и  знакомы¬
ми  порвала,  чтобы  они  случайно  не  проговорились.
И  все  время  из  района  в  район  кочевала,  чтобы  все
следы  замести.  Это  мне  очень  долго  удавалось  —  дер¬
жать  тайну  в  тайне.  А  вот  теперь...
 — 	Мама,  выходит  —  я  убийца?
 — 	Не  забирай  себе  в  голову  такой  мысли!  Это
несчастный  случай...  Но,  знаешь,  никому  не  рассказы¬
вай  об  этом.  Люди  так  перетолковать  могут,  что  потом
всю  жизнь  с  клеймом  будешь  ходить.  Молчи!
 — 	Мама,  а  фото  Пети  есть  у  тебя?
 — 	Нет.  Все,  что  его  касается,  я  уничтожила.  Что¬
бы  ты  случайно  не  узнал.  И  то  фото,  где  все  вчетвером
сняты,  тоже  сожгла.  А  второй  экземпляр  у  подруги
моей  школьной  хранится,  у  Симы  Горбачевой.  Она
ничего  не  знает,  думает,  что  Петя  от  ангины  умер.
Я  ее  множество  лет,  эту  Симу,  не  видела.
 — 	А  где  она  живет?
 77

Мать  дала  мне  адрес.  Позже  я  побывал  у  этой  Си¬
мы  Горбачевой  и  выпросил  фото.  Я  всю  жизнь  храню
его.  И  в  полет  на  Ялмез  взял.  Неспроста  взял.
 XI
 Теперь  я  часто  бывал  дома  у  Элы.  Подружился  и  с
ее  сестрами.  И  даже  их  отец,  отставной  боксер,  оказал¬
ся  человеком  невредным.  Единственным  мутным  фак¬
том  его  биографии  было  то,  что  он  приклеил  своей
младшей  дочке  такое  нечеловеческое  имя  —  Электро¬
кардиограмма.  Он  агитировал  меня  написать  поэму
о  боксе  и  показывал  мне  разные  приемы  кулачной
атаки  и  обороны.
 О  трех  сестрах  в  доме,  где  они  жили,  говорили  так:
сестры-растеряхи.  Они  были  симпатичные  собой  и
вовсе  не  грязнули,  но  в  квартире  у  них  царили  вечный
кавардак,  суматоха  и  бестолковщина.  Впрочем,  это
даже  придавало  веселья  их  быту.  Помимо  общей  для
них  нерасторопности,  каждая  из  сестер  имела  и  свою
узкую  специализацию.  Когда  стряпала  Вера,  обед
обязательно  получался  неудобосъедобным:  то  она  по
ошибке  соли  в  компот  насыпет,  то  сахарного  песку
в  щи.  Если  из  квартиры  несло  паленым  —  это  значит,
Надя  гладила  белье  и  сожгла  кофточку  или  наволоч¬
ку.  Эла  же  вечно  роняла  и  била  посуду.
 О  сизифах  Эле  я  ничего  не  рассказал.  И,  конечно,
ничего  не  сказал  о  Пете.  Но  однажды,  сидя  вечером
в  гостях  у  сестер,  я  сочинил  для  них  специальный
тест.
 В  одном  зарубежном  городке  жил  бюргер  по  фами¬
лии,  скажем,  Пепелнапол.  У  него  были  две  дочери-
двойняшки,  четырехлетнего  возраста  —  Амалия  и
Эмилия.  Мать  их  умерла  очень  рано,  и  за  ними  при¬
сматривали  две  няни.
 Однажды  бюргер  уехал  по  делам  в  соседний  горо¬
док.  Няни  накормили  сестер  добротным  фриштыком,
а  затем,  пользуясь  бесконтрольностью,  заперли  детей
в  доме,  а  сами  пошли  на  дневной  сеанс  в  кино.
 Оставшись  без  надзора,  девочки-близнецы  долго
играли,  потом  им  это  надоело.
 — 	Давай  уснем  до  прихода  наших  бонн,—  сказа¬
ла  Амалия  Эмилии.
 — 	Но  как  мы  уснем,  если  спать  не  очень-то  охо¬
та?  —  ответила  Эмилия.
 78

— 	Я  знаю,  как  уснуть,  если  не  спится,—  заявила
Амалия.—  Мы  возьмем  в  папином  шкафчике  сон¬
ные  пилюли.—  И  она  залезла  в  отцовский  шкаф¬
чик  и  взяла  там  таблетки,  которые  Пепелнапол
принимал  иногда  от  бессонницы.  Она  высыпала  их
на  стул.
 — 	А  сколько  штук  надо  проглотить,  чтобы  ус¬
нуть?  —  спросила  Эмилия.
 Этого  Амалия  не  знала.  Но  она  недавно  научилась
считать  до  десяти  и  очень  гордилась  этим.  Поэтому
она  сказала  сестре:
 — 	Я  думаю,  надо  съесть  по  десять  штук.
 Когда  любительницы  кино  вернулись,  они  застали
 обеих  девочек  в  бессознательном  состоянии.  Срочно
был  вызван  врач,  который  констатировал  отравление.
Были  приняты  все  меры.  Вернуть  к  жизни  удалось
только  Амалию,  и  она  призналась,  что  это  была  ее
идея  —  таблетки  глотать.
 Пепелнапол,  вернувшись  из  деловой  поездки,  не
привлек  служанок  к  судебной  ответственности,  но
взял  с  них  клятву  о  вечном  молчании.  А  врачу  всучил
круглую  сумму,  чтобы  тот  лучше  хранил  медицин¬
скую  тайну.  После  этого  Пепелнапол  переселился
с  дочерью  в  другой  город.  Перед  этим  он  нанял  знаме¬
нитого  гипнотизера,  и  тот  навеки  внушил  Амалии
полное  забвение  всего,  что  произошло.  Отец  не  хотел,
чтобы  его  дочь  знала,  что  она  невольная  убийца
своей  сестры.
 Прошло  пятнадцать  лет.
 Из  Амалии  сформировалась  здоровая,  крепкая
девушка.  Однажды  на  танцплощадке  она  познакоми¬
лась  с  молодым  гражданским  летчиком.  У  них  зава¬
рилась  любовь.
 Из  любви  к  пилоту  Амалия  вступила  в  аэроклуб
и  вскоре  выучилась  водить  одноместный  спортивный
самолет.  Однажды  она  приняла  участие  в  состязании
на  дальнюю  дистанцию.  Когда  она  пролетала  над
городком,  где  родилась,  у  самолета  отказал  мотор.
Амалия  выбросилась  с  парашютом  над  какой-то  ро¬
щей.  Это  было  кладбище.  Раскрывшийся  парашют
зацепился  за  крону  дерева,  ветви  самортизировали,
и  девушка,  отделавшись  парой  царапин,  очутилась  на
какой-то,  как  ей  показалось,  клумбе.  Очухавшись,  она
увидала,  что  прямо  перед  ней  —  могильная  плита,  на
которой  написано:  «Здесь  покоится  безвременно  по-
 79

гибшая  Эмилия  Пепелнапол.  Родилась  тогда-то,  скон¬
чалась  тогда-то».
 Амалию  ошеломило  сходство  фамилий,  а  глав¬
ное  —  дата  рождения.  Ведь  эта  дата  была  и  ее  датой
появления  на  свет!
 Вернувшись  домой,  девушка  все  это  поведала  отцу.
 — 	Это  рок!  От  него  никуда  не  заначишься!  —  ры¬
дая,  воскликнул  старик  Пепелнапол  и  выдал  на-гора
всю  правду.
 Узнав,  что  она  —  убийца,  Амалия  отшила  жениха
и  подала  заявление  в  монастырь.
 Надо  ответить  на  вопрос:  возможно  ли  для  Ама¬
лии  иное  решение?
 — 	Тест  дубовый,—  взяла  слово  Вера.—  Но  на  ме¬
сте  этой  Амалии  я  бы  тоже  пошла  в  монастырь.  Ведь
это  же  ужас  —  родную  сестренку  укокать!
 — 	Десять  вагонов  чепухи!  —  взбудоражилась
Надя.—  И  Амалия  эта  —  дура!  Никакая  она  не
убийца,  это  просто  несчастный  случай.  Я  бы  на  ее
месте  ни  в  какие  монашки  не  пошла.  Я  бы  замуж  за
этого  пилота  нырнула  —  и  все!
 — 	Я  бы  тоже  в  монастырь  не  записалась,—
задумчиво  сказала  Эла.—  Но  я  пошла  бы  на  могилу
сестренки  и  дала  бы  там  клятву,  что  когда-нибудь
спасу  кому-нибудь  жизнь,  даже  рискуя  своей.
 XII
 После  того  как  я  узнал  правду  о  Пете  и  о  себе,  мать
в  первое  же  воскресенье  поехала  со  мной  на  Охту.
Отец-то  лежал  на  Серафимовском,  а  Петю  мать  на
Большеохтинском  похоронила,  чтобы  я,  навещая
могилу  отца,  не  набрел  случайно  на  могилу  брата.
Все-то  она  учла  —  не  учла  только  Экватора  Оле¬
говича.
 Все  эти  годы  мать,  втайне  от  меня,  ухитрялась  бы¬
вать  на  Большеохтинском.  Могилка  Пети  была  в  пол¬
ном  ажуре  —  с  аккуратной,  под  мрамор  дощечкой,
с  бетонной  раковиной.
 О  смерть,  бессмертная  паскуда,
 Непобедимая  беда!
 Из  рая,  из  земного  чуда,
 Людей  ты  гонишь  в  никуда!..
 80

А  в  следующий  раз  могилу  брата  посетил  я  один.
Это  произошло,  как  сейчас  помню,  29  июня  1964  года.
Я  тогда  только  что  в  десятый  класс  перешел.
 Посещению  этому  предшествовало  одно  очень
важное  событие:  в  коллективном  юношеском  сборни¬
ке  «Утро  над  Невой»  появились  четыре  стихотворе¬
ния  Павла  Глобального  —  таков  был  избранный
мною  псевдоним.  Мать  прямо-таки  ошеломлена  была,
когда  я  показал  ей  этот  сборник  и  заявил  в  упор,
что  Глобальный  —  это  я,  ее  сын.  Окончательно
в  реальность  этого  дивного  факта  она  поверила  в  тот
день,  когда  почтальонша  принесла  мне  на  дом,  на
мою  настоящую  фамилию,  мой  первый  гонорар  —
сорок  три  рубля  восемьдесят  две  копейки.
 Мать  сразу  же  выдвинула  такое  предложение:
 — 	С  первой  своей  творческой  получки  ты  должен
купить  хороших  цветов  рублей  на  десять  и  отвезти  их
на  могилу  брата.  Ведь  будь  он  жив,  он  радовался  бы
твоим  успехам.
 На  следующий  день  я  так  и  сделал  —  отвез  цветы
Пете.
 Шагая  с  кладбища  по  Среднеохтинскому  проспек¬
ту  к  трамваю,  я  мельком  глянул  на  витрину  спортма-
газина  и  увидал,  что  там  выставлен  лук.  Лук  был  что
надо,  под  красное  дерево;  рядом  лежал  синий  кожа¬
ный  колчан  со  стрелами.  Цены  указано  не  было.  Я  за¬
шел  в  магазин  и  спросил  у  продавщицы,  сколько  это
стоит.  Оказалось  —  очень  даже  дорого,  мне  не  по  кар¬
ману.  Когда  я  направился  к  выходу,  послышался
женский  голос:
 — 	Павлуша,  это  ты?!
 Я  обернулся.  В  той  половине  магазина,  где  прода¬
валась  спортивная  обувь,  возле  прилавка  стояла  тетя
Лира.  Рядом  с  ней  топтался  пожилой  мужчина,  в  ко¬
тором  я  опознал  ее  мужа,  дядю  Филю.
 Пил  он  пиво  со  стараньем,
 Пил  он  водку  и  вино  —
 На  лице  его  бараньем
Было  все  отражено.
 Впрочем,  на  этот  раз  дядя  Филя  был  трезв.
 Оказывается,  они  уже  три  дня  в  Питере.  Завтра
возвращаются  в  Филаретово.  На  Охту,  в  этот  магазин,
они  приехали  по  чьему-то  совету:  здесь  большой  вы¬
бор  обуви.  Они  хотят  купить  кеды  племяннику,
сюрприз  ему  сделать.
 81

Я  помог  им  выбрать  кеды,  и  мы  направились  к
остановке  двенадцатого  номера.
 Жена  муженька  до  петли  довела,—
 Петля  эта,  к  счастью,  трамвайной  была.
 Мы  поехали  вместе  на  Петроградскую.  В  трамвае
тетя  Лира  спросила  вдруг,  какие  у  меня  успехи  по
русскому  языку.  Я  ответил,  что  русский  язык  осваи¬
ваю  с  полным  успехом,  и  полушутя  добавил,  что,  мо¬
жет  быть,  недалек  и  тот  год,  когда  меня  в  школах
будут  проходить.  Тогда  тетя  Лира  сказала:
 — 	Я  тебе  уже  предлагала  каникулы  у  нас  прове¬
сти,  да  ты,  видно,  забыл  или  стесняешься.  Теперь
снова  зову  тебя  к  нам  на  лето.  Ты  не  кобенься,  ты  у  нас
не  тунеядцем  проживешь  —  ты  Вальку,  племянника,
по  грамоте  подтянешь.
 Я  в  ответ  что-то  промычал.  Не  тянуло  меня  в  это
Филаретово.
 — 	Ты,  Павлюга,  не  думай,  что  скука  у  нас,—  вме¬
шался  дядя  Филя.—  У  нас  кругом  культура  так  и  ки¬
пит!  В  пяти  верстах  от  нас,  в  Ново-Ольховке,  клуб
действует,  там  фильмы  почем  зря  крутят.
 — 	Именно!  —  подтвердила  тетя  Лира.—  Там  да¬
же  индийские  фильмы  пускают.
 — 	Я  поеду  к  вам,—  заявил  я.
 — 	Клюнул  Павлюга  на  культуру!  Клюнул!  —  об¬
радованно  пробасил  дядя  Филя  на  весь  вагон.
 Но  не  в  кино  тут  дело  было.  В  том  было  дело,  что
третьего  дня  Эла  сказала,  что  этим  летом  она  бу¬
дет  жить  в  Ново-Ольховке:  там  ее  родители  дачу
сняли.
 XIII
 И  вот,  значит,  поехал  я  в  это  самое  Филаретово  на
летние  каникулы.  Чтоб  я  там  не  задарма  ошивался,
мать  мне  какую-то  сумму  подбросила;  какую  —  сей¬
час  не  помню,  ведь  с  той  поры  двести  лет  прошло.
 Тетя  Лира  и  дядя  Филя  встретили  меня  хорошо,
они  ко  мне  почти  как  к  родному  отнеслись.  И  то  лето
я  провел  у  них  безо  всяких  происшествий.
 Бревенчатый  дом  Бываевых  стоял  на  краю  посел¬
ка,  вернеей  был  предпоследним,  если  идти  в  сторону
Ново-Ольховки.  В  нем  имелось  две  комнаты  и  кухня.
 82

К  дому  примыкал  неплохой  приусадебный  участок;
там  и  деревья  росли,  и  для  огорода  места  хватило.
Недалеко  от  дома  стоял  сарайчик  —  в  нем  держали
поросенка.  В  левом  дальнем  углу  участка  находился
дощатый,  крытый  рубероидом  домик-времянка.  Для
летнего  обитания  он  вполне  годился,  туда  меня  и  все¬
лили  Бываевы.
 Сами  они,  ясное  дело,  жили  в  основном  своем  доме.
И  каждое  лето  у  них  обретался  племянник  Валентин.
Родители  его  работали  на  железной  дороге  проводни¬
ками,  летом  у  них  начиналась  самая  горячая  пора,—
вот  они  и  подкидывали  сына  тете  Лире  и  дяде  Филе  до
осени.
 Валик,  как  его  именовали  Бываевы,  был  старше
меня  на  год,  но,  как  и  я,  перешел  в  том  году  в  десятый
класс  (в  свое  время  он  два  года  просидел  в  пятом).  Он
всю  жизнь  хромал  в  грамматике,  и  в  мою  задачу  вхо¬
дило  подтянуть  его.  Я  все  лето  с  ним  занимался.  Прав¬
да,  не  очень  регулярно:  от  занятий  он  часто  отлыни¬
вал,  будто  маленький.  Но  читал  он  много  и  память
имел  завидную.  И  со  вкусом  был  —  ему  стихи  мои
нравились.
 Он  смелым  был.  В  речку  Болотицу  с  пятиметрово¬
го  обрыва  запросто  сигал.  Тетя  Лира  рассказывала,
как  его  из  восьмого  класса  чуть  не  исключили.  Он
какого-то  нахального  пижона-десятиклассника,  кото¬
рый  к  одной  девочке  клеился,  здорово  отлупил.  Пря¬
мо  на  перемене.  Валька  только  потому  из  школы
не  поперли,  что  весь  класс  на  его  защиту  встал.
 Да,  Валик  помнится  мне  парнем  смелым  и  пря¬
мым.  Но  какая-то  непутевость  гнездилась  в  нем.  Он
брался  только  за  такие  дела,  которые  можно  было
выполнить  быстро,  или  за  те,  которые  казались  ему
легковыполнимыми.  Жизнь  ему  потом  жестоко  за
это  отплатила.
 Сами  же  Бываевы  были  людьми  положительными,
спокойными.  Правда,  дядя  Филя  выпить  любил,  но
никогда  не  буянил.  Выпьет  —  и  развеселится,  а  потом
сон  на  него  накатит,  и  он  засыпает  где  попало.  До¬
ма  —  так  дома,  в  гостях  —  так  в  гостях,  на  работе  —
так  на  работе.  Через  это  он,  случалось,  влипал  в  раз¬
ные  истории.  Он  много  трудовых  постов  сменил:  был
директором  тира,  истопником  в  музее,  приемщиком
посуды  в  магазине  и  еще  много  кем.  Даже  новогодним
Дедом  Морозом  работал  по  кратковременному  найму.
 83

Детишек  радуя  до  слез,
 Являлся  в  гости  Дед  Мороз.
 Его  орудием  труда
Была  седая  борода.
 К  тому  времени,  когда  я  с  Бываевыми  познакомил¬
ся,  дядя  Филя  уже  почти  остепенился,  выпивал  поре¬
же.  Тетя  Лира  вполне  доверяла  ему,  и  ее  смерётные
деньги  хранились  в  общем  ящике  комода,  в  незакле¬
енном  конверте.  Эти  сто  пятьдесят  рублей  она  пред¬
назначила  на  срочные  расходы,  которые  возникнут
в  связи  с  ее  похоронами;  в  том  же  комоде  у  нее  лежало
три  метра  холста  на  саван  и  матерчатые  тапочки
с  картонными  подошвами.  Но  из  этого  не  следует
делать  вывод,  будто  тетя  Лира  планировала  свою  кон¬
чину  на  ближайшее  время.  Вовсе  нет!  Она  надеялась
прожить  долго,  но  запас,  как  говорится,  пить-есть
не  просит.
 Бываевы  по  рождению  были  питерцами.  В  Фила-
ретово  они  переехали  потому,  что  домик  им  по  наслед¬
ству  достался.  Долгие  годы  они  жили  беспокойно
и  бедновато,  к  тому  же  в  коммуналке.  Перебравшись
в  Филаретово,  они  обрели  некоторый,  хоть  и  очень
скромный,  достаток  и  жизнь  более  спокойную.  Тетя
Лира  была  уже  на  пенсии  и  подрабатывала  в  ново-
ольховской  аптеке  —  ездила  туда  на  автобусе,  а  то
и  пешком  ходила,  благо  недалеко.  Там  в  аптеке  она
мыла  всякие  банки-склянки  и  поддерживала  чистоту
в  помещении.  А  дядя  Филя  работал  учетчиком  на
ново-ольховском  песчаном  карьере  —  в  ожидании
пенсии.  Работенка  у  супругов  была,  что  называется,
не  пыльная.  Времени  на  домашнее  хозяйство,  на  ого¬
род  вполне  хватало.
 Жили  Бываевы  дружно  и  мирно.  Но,  ясное  дело,
имелись  и  у  них  свои  неприятности.  Тревожили  думы
о  будущем  племянника  —  Валика.  Огорчало  поведе¬
ние  соседки  —  Людки  Мармаевой.  Эта  нестарая  и  на
вид  даже  симпатичная  женщина  совсем  не  следила  за
своими  курами,  и  они  часто  проникали  на  участок
Бываевых,  нахально  копались  в  грядках.
 И  еще  одна  забота  томила  тетю  Лиру  и  дядю  Фи¬
лю.  То  была  забота  об  укреплении  и  наращивании
здоровья.
 С  той  поры  как  они  перебрались  в  Филаретово,
им  захотелось  продлить  свое  земное  бытие*  Забота
о  здоровье  проистекала  отчасти  и  из-за  того,  что  тетя
 84

Лира  с  юных  лет  работала  то  сиделкой  в  больнице,
то  мойщицей  в  аптеках  и  через  это  прониклась  огром¬
ным  уважением  к  медицине.  Этим  уважением  она
заразила  и  своего  мужа.  Дядя  Филя  возлюбил  прини¬
мать  всякие  лекарства,  даже  вне  зависимости  от  их
прямого  назначения.  Когда  в  аптеке,  за  истечением
срока  хранения,  списывали  различные  медикаменты,
тетя  Лира  приносила  их  домой,  и  дядя  Филя  за  ми¬
лую  душу  глотал  разные  там  антибиотики,  аспирины,
реапирины  и  не  брезговал  даже  пилюлями  против
беременности.  «Организму  все  пригодится,  организм
сам  знает,  куда  какие  вещества  в  теле  рассортиро¬
вать»,—  говаривал  он.  Должен  я  добавить,  что  дядя
Филя,  может  быть  благодаря  лекарствам,  а  всего  вер¬
нее  —  наперекор  им,  был  в  общем-то  здоров.  Правда,
он  страдал  плоскостопием,  из-за  этого  его  даже  в  ар¬
мию  не  призвали,  но  в  остальном  чувствовал  себя
неплохо,  так  же,  как  и  его  супруга.
 Любимым  и,  пожалуй,  единственным  чтением  Бы-
ваевых  был  популярный  журнал  «Медицина  для
всех».  День,  когда  тетя  Наташа,  местная  почтальон¬
ша,  вручала  им  очередной  номер,  казался  им  празд¬
ником.  Тетя  Лира  тотчас  же  жадно  склонялась  над
оглавлением,  напевая  старинную  медицинскую  ча¬
стушку:
 Болят  печенки,  болят  и  кишки,—
 Ах,  что  наделали  мальчишки!
 Дядя  Филя  подпевал  бодрым  голосом:
 Болят  все  кишки,  болят  печенки,—
 Ах,  что  наделали  девчонки!
 Наибольшим  вниманием  супругов  пользовались  те
статьи  и  заметки,  где  речь  шла  о  продлении  срока
человеческой  жизни.
 Хоть  Бываевы  люди  были  невредные,  но  все  же
мне  повезло,  что  поселили  они  меня  не  в  капитальном
своем  строении.  Дело  тут  не  в  них,  а  в  их  домашней
живности.  Ну,  поросенок  —  тот  отдельно  жил.  Про
кошку  Фроську  тоже  плохого  не  скажу:  она  была  пу¬
шистая,  симпатичная  и  иногда  целыми  сутками  где-
то  пропадала.
 Зато  Хлюпик  —  приземистый,  раскормленный  пе¬
сик  загадочной  породы  —  всегда  или  в  доме  окола-
 85

чивался,  или  дежурил  у  калитки  —  в  рассуждении,
кого  бы  облаять  или  цапнуть.  Он  только  на  вид
казался  неуклюжим,  а  на  самом  деле  был  очень  даже
мобилен.  И  характер  имел  переменчивый.  Подбежит
к  тебе  приласкаться,  хвостом  виляет,  а  потом  вдруг
передумает  и  в  ногу  вцепится.  Он  и  хозяев  своих
иногда  кусал.  «Замысловатое  животное!»  —  говорил
о  нем  дядя  Филя,  причем  даже  с  оттенком  уважения.
«Тварь  повышенной  вредности»,—  характеризовал
его  Валик.
 А  тетя  Лира  души  в  Хлюпике  не  чаяла.  Она  где-то
подобрала  его  щенком  и  выкормила.  Она  почему-то
считала  его  очень  честным.  «Кусочка  без  спроса  не
возьмет!»  —  восторгалась  она.  Но  воровать  ему  и  не¬
зачем  было  —  и  так  был  сыт  по  горло.  Однако  он  был
хитер  и  понимал,  что  честность  —  это  его  основной
капитал.  Иногда  он  устраивал  демонстрацию  своего
бескорыстия.  Когда  тетя  Лира,  прервав  стряпню,  ухо¬
дила  из  кухни  покормить  поросенка,  Хлюпик  прыгал
на  табурет,  оттуда  на  кухонный  стол  и  там  засыпал
(или  делал  вид,  что  спит)  рядом  с  фаршем  или  еще
каким-нибудь  вкусным  полуфабрикатом.  «Ах  ты,  ан-
гельчик  мой  культурный!  Лежит  и  ничего  не  трога¬
ет!  »  —  умилялась  тетя  Лира,  вернувшись  в  кухню,  и,
взяв  песика  на  руки,  относила  его  в  комнату,  на  ди¬
ван.
 Вот  так,  значит,  жили  в  поселке  Филаретово  Ла¬
риса  Степановна  и  Филимон  Федорович  Бываевы
и  их  подопечные.  Жили  и  не  знали,  что  пройдет
год  —  ив  судьбы  их  ворвется  нечто  небывалое,  не¬
обычайное.
 XIV
 На  следующий  день  по  приезде  к  Бываевым  я  от¬
правился  в  тот  лес,  где  погиб  отец.  Его  могилу  на
Серафимовском  кладбище  мы  с  матерью  посещали
регулярно,  но  на  месте  его  гибели  не  бывали  ни  разу.
Не  тянуло  нас  туда.  А  главное,  мы  толком  и  не  знали,
где  в  точности  случилось  несчастье:  из  рассказов
грибников  —  спутников  отца  в  тот  печальный  день  —
известно  было  только,  что  произошло  это  где-то  в  бору
за  Господской  горкой.  Теперь,  расспросив  у  Бывае-
вых,  где  находится  этот  бор,  я  направился  туда.
 86

До  речки  меня  сопровождал  Валик.  Он  подробно
растолковал  мне,  как  идти  к  Господской  горке,  а  сам
расположился  на  берегу.
 Минут  сорок  шагал  я  по  береговой  тропке,  затем,
когда  показался  вдали  пологий  холм,  форсировал
речку  вброд  и  свернул  налево.  Начались  густые  ку¬
сты,  среди  них  виднелись  остатки  каменного  строе¬
ния.  В  сторонке  маячили  кирпичные  ворота  с  осыпав¬
шейся  штукатуркой:  никакой  ограды  не  было,  ворота
никуда  не  вели.  Я  понял,  что  это  и  есть  Господская
горка;  здесь  в  незапамятные  времена,  как  сказала
тетя  Лира,  стояла  барская  усадьба.
 На  фоне  ворот  я  увидел  нечто  голубоватое,  движу¬
щееся.  Подошел  ближе  —  и  узрел  Элу.  В  сарафане,
с  корзиночкой  в  руках.  Я,  конечно,  очень  удивился
и  обрадовался.  Но,  поскольку  у  нас  с  ней  был  как  бы
негласный  договор  не  здороваться  при  встречах
и  вообще  избегать  формальной  вежливости,  я  обра¬
тился  к  ней  так:
 — 	Эла,  когда  я  стряхнусь  с  ума,  я  тоже  пойду
искать  грибы  среди  лета.
 — 	Я  не  по  грибы,  я  калган  выкапываю,—  ответи¬
ла  она  и  протянула  мне  корзинку:  там  на  дне  лежали
какие-то  корешки  и  детский  совочек.—  Это  калган,
папа  на  нем  спирт  настаивает.
 — 	Не  знал  я,  что  твой  предок  выпить  любит.
 — 	Нет,  он  непьющий,  ты  же  знаешь.  Это  для
желудка...  А  сюда  я  зашла  поздороваться  с  камен¬
щиком.—  С  этими  словами  она  приложила  руку  к  во¬
ротам,  к  тому  месту  кладки,  откуда,  видно,  кусок
штукатурки  отвалился  совсем  недавно;  этот  кирпич
был  густо-вишневого  цвета,  не  выцветший,  он  выде¬
лялся  среди  других.
 — 	Вот  и  поздоровались!  —  объявила  Эла.—  Лет
сто  двадцать  тому  назад  он  своей  рукой  положил  этот
кирпич,  и  с  той  поры  ничья  ладонь  к  нему  не  при¬
касалась.  И  вот  моя  коснулась.  Это  как  рукопожатие.
 — 	Не  дойдет  до  каменщика  твое  рукопожатие,—
съязвил  я.—  Есть  эти  ворота,  есть  этот  кирпич,  есть
ты.  А  каменщик-то  где?  Выпадает  основное  звено.
 — 	Каменщик  жив!  По-моему,  все  люди  бессмерт¬
ны.  Конечно,  не  в  божественном  смысле  каком-то,  а  в
рабочем.  Все,  что  сделаешь  в  жизни  хорошего,—  все
идет  в  общий  бессмертный  фонд.  Даже  если  дело  неза¬
метное,  все  равно.
 87

— 	Очень  удобная  теория!  Честь  имею  поздравить
вас  с  бессмертием!
 — 	Не  перевирай  мои  слова!  —  вскинулась  Эла.—
Личной  вечной  жизни  я  бы  вовсе  не  хотела.  Ты  пред¬
ставь  себе:  я  построю  дом,  и  он  состарится  при  моей
жизни,  и  его  снесут  у  меня  на  глазах!..  Нет,  пусть  на¬
ши  дела  переживают  нас!..  Впрочем,  личное  бессмер¬
тие  нам  не  угрожает.
 — 	Очень  даже  не  угрожает,—  согласился  я  и  со¬
общил  Эле,  что  направляюсь  в  тот  именно  лес,  где
погиб  отец.
 — 	Боже  мой,  а  я  еще  с  такими  разговорчиками,—
огорчилась  Эла.—  Прости,  я  ведь  думала,  ты  просто
так  тут  бродишь...  И  вообще,  как  ты  в  Филаретово
попал?
 — 	Хотел  сделать  тебе  приятный  сюрприз.  Пред¬
ставь  себе,  тайком  от  тебя  поселился  у  Бываевых  на
все  лето.  Я  к  тебе  завтра  собирался  —  и  вдруг  такая
счастливая  случайность,  встречаю  тебя  здесь.
 — 	Дорога  в  ад  вымощена  счастливыми  случай¬
ностями,—  пошутила  Эла.—  Это  я  где-то  вычитала,
наверно.  А  может,  это  мне  просто  приснилось...  Тебе
снятся  мысли?
 — 	Ты  же  знаешь:  мне  снится  только  архитектура.
Этой  ночью  видел  высоченную  башню;  вошел  в  дверь,
а  там  каменная  лестница,  и  ведет  она  не  вверх,  а
вниз.  Спускался,  спускался  по  ней,  а  ступенькам  кон¬
ца  нет.  Тогда  взял  и  проснулся...  Приснится  же  такая
мура!
 ...Продираясь  сквозь  кустарник,  мы  вышли  на  про¬
селочную  дорогу,  пересекли  ее,  миновали  кочковатое
поле,  вступили  в  бор.  Пахло  смолой,  под  ногами  пру¬
жинил  мох.  Сосны  стояли  редко,  не  мешая  жить  друг
другу,  лес  хорошо  просматривался.  Никаких  следов
бед  людских  он  не  хранил.  Погибни  здесь  тысяча
человек  —  он  и  то  ничего  бы  не  запомнил  и  ниче¬
го  бы  нам  не  рассказал.  Вскоре  мы  повернули  обрат¬
но.  Уже  выходя  на  проселок,  мы  обратили  внимание
на  одну  большую  сосну.  На  ней  кто-то  вырезал
треугольник,  опущенный  вершиной  вниз;  он  за¬
плыл  смолой,  древесина  потемнела.  Ниже  на  коре
виднелись  какие-то  вмятины  и  шрамы,  поросшие
мхом.
 — 	Может  быть,  именно  здесь  это  и  случилось,—
сказала  Эла.
 88

Мы  стояли  молча,  не  шевелясь,  будто,  не  сговари¬
ваясь,  объявили  сами  себе  минуту  молчания.
 — 	А  теперь  пойдем  к  реке,—  обратился  я  к  Эле.
 — 	Нет,  погоди,—  ответила  она.—  Давай  спасем
вон  ту  рябинку.  Ей  здесь  не  вырасти,  ее  какая-нибудь
машина  обязательно  заденет  колесами.
 Между  сосной  и  дорогой  росло  несколько  низень¬
ких  рябин;  одно  деревцо,  совсем  маленькое,  стояло  у
самой  обочины.  Вынув  из  корзины  совочек,  Эла  стала
выкапывать  рябинку.
 — 	Летом  вроде  бы  деревья  не  пересаживают,—
усомнился  я.
 — 	Рябина  и  летом  приживается,—  уверенно  воз¬
разила  Эла.—  Ты  возьмешь  ее  и  посадишь  на  участке
твоих  высоких  покровителей.  Только,  чур,  место  выбе¬
ри  получше.  И  поливай  ее!  Я  на  эту  рябинку  кое-что
загадала.
 Мы  расстались  с  Элой  на  Господской  горке.  Оттуда
до  Ново-Ольховки  было  такое  же  расстояние,  как  до
Филаретова.  В  дальнейшем  мы  почти  каждый  день
встречались  именно  здесь,  а  потом  шли  куда  глаза
глядят.
 Любовь  росла  и  крепла,
Взмывала  в  облака,—
Но  от  огня  до  пепла
Дорожка  коротка.
 XV
 Деревцо  я  в  тот  же  день  посадил  на  участке  Бывае-
вых  —  с  их  согласия.  Мне  казалось,  что  место  я  вы¬
брал  очень  удачное  —  на  маленькой  лужайке,  где
справа  стояли  две  березы,  а  слева  росла  бузина.
 — 	Значит,  матушку-сорокаградусную  на  рябине
настаивать  будем,  только  до  ягодок  бы  дожить!  —  по¬
шутил  дядя  Филя.
 — 	Далась  тебе  эта  водка  окаянная!  —  встрепену¬
лась  тетя  Лира  и  сообщила  мужу,  что  завтра  в  аптеке
будут  списывать  лечматериалы  и  она  под  это  дело
принесет  ему  для  здоровья  пятнадцать  бутылок  рыбь¬
его  жира.
 Рыбий  жир  вина  полезней,
 Пей  без  мин  трагических,
 Он  спасет  от  всех  болезней,
 Кроме  венерических.
 89

Что  касается  саженца,  то  он  не  принялся.  Может
быть,  потому,  что  поливал  его  я  нерегулярно,  забывал
иногда  из-за  стихов,  творческих  раздумий.  В  конце
июля  листья  рябины  пожелтели,  пожухли.
 — 	А  как  поживает  наша  подшефная?  —  спроси¬
ла  меня  однажды  Эла.
 — 	Никак  не  живет,  съежилась  совсем,—  ответил
я.—  Но  тетя  Лира  говорит,  что  весной  она  может
еще  ожить.
 — 	Нет,  не  оживет  она,—  строго  сказала  Эла  и
взглянула  на  меня  так,  будто  я  один  виноват  в  этом.
 Есть  улыбки  —  как  награды,
 Хоть  от  радости  пляши;
 Есть  убийственные  взгляды  —
 Артиллерия  души.
 На  будущий  год  деревцо  действительно  так  и  не
воскресло.  И  это  вызвало  очень,  очень  важные  по¬
следствия.
 XVI
 Миновал  год.
 Я  благополучно  перешел  в  одиннадцатый  класс
(они  еще  существовали;  позже  было  введено  десяти¬
летнее  обучение)  и  летом  опять  подался  в  Филаретово.
А  поехал  я  туда  известно  почему:  Элины  родители
снова  дачу  в  Ново-Ольховке  сняли.
 Бываевы  опять  встретили  меня  очень  гостеприим¬
но.  А  вот  у  Хлюпика  характер  еще  хуже  стал.  Он  меня
сразу  же  за  ногу  цапнул.  «Это  он  по  доброте,  это  он,
ангельчик,  от  радости  нервничает»,—  растолковала
мне  тетя  Лира.
 Что  касается  Валика,  то  он  быстренько  отвел  меня
в  сторону  и  попросил  в  это  лето  не  очень  наседать  на
него  с  грамматикой,  ибо  у  него  голова  другим  занята.
Я  уже  знал,  что  он  окунулся  в  киноискусство,  решил
стать  деятелем  кино  —  не  то  режиссером,  не  то  арти¬
стом,  не  то  сценаристом.  Он  ходил  теперь  на  все  филь¬
мы,  а  книги  читать  бросил:  в  него,  мол,  культура  че¬
рез  кино  входит.
 Если  говорить  о  себе,  то  я  прибыл  в  Филаретово
опечаленный.  Зимой  минувшей  дела  мои  шли  непло¬
хо:  в  одной  газетной  подборке  прошли  три  моих  сти¬
хотворения,  в  другой  —  два.  Я  уже  подумывал  о  сбор-
 90

нике  своих  стихов.  Даже  название  для  него  приду¬
мал  —  «Гиря».  Это  в  знак  того,  что  стихи  мои  имеют
творческую  весомость.  Но  перед  самым  моим  отъез¬
дом  в  газетном  обзоре  некий  критик  заявил,  что  «сти¬
хи  Глобального  незрелы,  эклектичны,  автор  еще  не
нашел  самого  себя».
 У  критиков  —  дубовый  вкус,
 А  ты  стоишь,  как  Иисус,
 И  слышишь  —  пень  толкует  с  пнем:
 «Распнем,  распнем  его,  распнем!»
 В  первый  же  день  я  отправился  в  Ново-Ольховку,
захватив  с  собой  злополучную  газету.  Уже  на  подходе
к  Элиной  даче  я  учуял  запах  паленого  и  догадался,
что  Надя  сегодня  гладит  белье.  И  не  ошибся:  она
только  что  прожгла  утюгом  две  простыни.
 Я  пригласил  Элу  на  прогулку,  но  она  отказалась
по  уважительной  причине:  она  в  тот  день  дежури¬
ла  по  семейной  кухне  (и  уже  успела  разбить  одну
тарелку).
 — 	Давай  встретимся  завтра  в  одиннадцать  утра
на  Господской  горке,  у  наших  ворот,—  предложила
она.
 — 	Заметано,—  ответил  я.  Потом  отозвал  ее  на  ми¬
нутку  в  палисадник  и  там  повел  речь  о  том,  что  путь
истинных  талантов  всегда  усеян  терниями  и  надолба¬
ми,  и  вручил  ей  роковую  газету.  Я  сделал  это  в  надеж¬
де  на  то,  что  Эла  возмутится,  осмеет  критика  и  тем  са¬
мым  обнадежит  и  утешит  меня.  Я  стал  ждать  ее  реак¬
ции.
 Вы  гадаете,  вы  ждете,
 Будет  эдак  или  так...
 Шар  земной  застыл  в  полете,
 Как  подброшенный  пятак.
 Эла  прочла  ядовитую  статейку  и  коварно  хихик¬
нула.  Я  моментально  усек,  что  хихиканье  это  не
в  мою  пользу.
 — 	Ты  призадумайся.  Ведь  он  тебе  плохого  не  же¬
лает,—  совершенно  серьезно  произнесла  она.—  И  по¬
том,  знаешь,  очень  уж  ты  могучий  псевдоним  себе
придумал:  Гло-баль-ный.
 — 	От  Электрокардиограммы  слышу!  —  отпари¬
ровал  я.
 — 	Не  я  же  себе  такое  имя  выбрала,—  тихо  и  гру-
 91

стно  молвила  Эла.—  И  дразнить  меня  так  —  это  прос¬
то  подлость.
 — 	Ас  критиками,  которые  травят  поэта,  дру¬
жить  —  это  не  подлость?!
 — 	Ни  с  какими  критиками  я  не  дружу...  Вот  что,
захлопнем  этот  разговор.  Оставайся  у  нас  обедать.
Щи  сегодня  —  глобального  качества.  Из  щавеля!
 — 	Не  надо  мне  твоих  щей!  —  Хлопнув  калиткой,
я  вышел  из  палисадника  и  побрел  куда  глаза  глядят.
 Устав  сидеть  на  шатком  троне,
 Разбив  торжественный  бокал,
 Король  в  пластмассовой  короне,
 Кряхтя,  садится  в  самосвал.
 На  душе  у  меня  было  муторно.
 Я  долго  бродил  по  лесу.  Когда  вернулся  в  дом  Бы-
ваевых,  там  уже  отужинали.  Но  добрая  тебя  Лира  ра¬
зогрела  макароны,  усадила  меня  за  стол.
 — 	Оголодал  ты,  Павлик,  осунулся,—  сказала
она.—  С  первого  дня  пропадать  где-то  начал.  Вроде
нашей  кошки  Фроськи  погуливаешь  где-то...  Смотри,
до  алиментов  не  добегайся,  а  то  нам  перед  твоей  мама¬
ней  отвечать  придется.
 — 	Не  бойтесь,  тетя  Лира,  до  алиментов  дело  не
дошло,—  невесело  ответил  я.—  И  пропадать  из  дому
больше  не  буду.
 Говорят,  что  грядущие  события  бросают  перед  со¬
бой  тень;  говорят,  что  накануне  важных,  поворотных
в  их  судьбе  дней  люди  часто  видят  сны,  по  которым
можно  расшифровать  будущее.  Но  я  в  ту  ночь  спал
без  сновидений  и  проснулся  без  предчувствий.
 XVII
 Хоть  накануне  я  и  устал  изрядно,  но  в  ту  знаме¬
нательную  субботу  в  июле  1965  года  пробудился
рано.
 Во  времянке  стояла  сыроватая  прохлада,  в  ма¬
ленькое  окошко  лился  ровный  неслепящий  свет.  Я
поднял  голову  с  подушки  и  подумал,  что  день  будет
ясный,  безоблачный  и  что  вообще  мир  этот  устроен
 92

очень  даже  хорошо.  Потом  вдруг  вспомнил  вчераш¬
нюю  ссору  с  Элой  и  обиду,  которую  мне  Эла  причини¬
ла.  Но  день  от  этого  не  померк,  радость  пробуждения
была  сильнее.  Я  бодро  вскочил  с  раскладушки.
 Умываясь  у  жестяного  рукомойника,  я  размыш¬
лял:  идти  или  не  идти  к  старым  воротам?  В  моих
ушах  звучали  Элины  слова:  «Давай  встретимся  завт¬
ра  у  наших  ворот».  Но  ведь  это  сказала  она  до  раз¬
молвки.  Вдруг  я  приду  —  а  ее  нет?
 В  этот  момент  послышались  удары  «гонга».  Ва¬
лик  лупил  деревянной  поварешкой  по  старой  медной
кастрюле,  подвешенной  им  у  крыльца,  возвещая  час
завтрака.  Такую  моду  он  ввел  еще  в  прошлом  году  —
«как  на  фешенебельных  западноевропейских  курор¬
тах».  Вслед  за  этими  дурацкими  звуками  раздался
захлебывающийся  лай  Хлюпика:  песик  этой  музыки
терпеть  не  мог.
 Отлично  помню:  на  завтрак  в  то  утро  тетя  Лира
приготовила  яичничу.  Когда  она  всем  положила  по
порции,  на  сковородке  остался  еще  один  кусок.  Она
его  демонстративно  мне  добавила.
 — 	Павлик  гуляет  много,—  ехидно  пояснила
она.—  Ему  усиленное  питание  требуется,  чтоб  перед
подружкой  не  осрамиться.
 Валик  заржал  в  тарелку,  а  дядя  Филя  перевел  раз¬
говор  на  свое,  заветное:
 — 	Мне,  Лариса,  тоже  доппаек  нужен.  В  жидком
виде.  По  случаю  саперных  работ.  Копать-то  много
придется.
 — 	Ну,  ребята  тебе  помогут.
 — 	Мне  помощи  не  надо,  мне  надо,  чтобы  благо¬
дарность  была!
 — 	Ладно,  выкопаешь  —  тогда  посмотрим.  А  пока
не  выкопаешь  не  смей  к  холодильнику  подходить.
Ишь,  чего  удумал  —  с  утра  ему  водку  подавай!
 Безалкогольные  напитки
На  стол  поставила  жена,
 И  муж,  при  виде  этой  пытки,
 Вскричал:  «Изыди,  Сатана!»
 Из  дальнейшего  их  разговора  я  усек:  в  последнем
номере  любимого  журнала,  в  отделе  «Советы  сельча¬
нам»,  супруги  Бываевы  вычитали,  что  помойная  яма,
если  она  расположена  близко  от  жилья,  может  стать
источником  инфекции.  У  них  она  находилась  рядом
 93

с  домом,—  и  вот  они  задумали  выкопать  новую,  где-
нибудь  подальше.  Но  еще  не  решили,  где  именно.
Сперва  хотели  копать  за  огородом,  но  потом  переду¬
мали:  там  совсем  близко  участок  соседки,  та  обидит¬
ся,  озлится,  да  и  сыровато  там;  в  журнале  же  реко¬
мендовали  выбрать  место  для  этого  по  возможности
сухое.
 — 	А  я  знаю,  где  рыть  надо!  —  встрял  Валик.—
Около  двух  берез.  Там  и  от  дома  недалеко,  и  место
сухое.  Там  Пауль  в  прошлом  году  рябинку  посадил,
а  она  засохла.  Значит,  уж  самое  сухое  место.
 — 	А  и  вправду  место  подходящее,—  согласился
дядя  Филя.—  Молодец,  Валик!  Всегда  б  твоя  голова
так  работала  —  цены  б  тебе  не  было!
 — 	Валик  наш  еще  покажет  себя!  —  горделиво
изрекла  тетя  Лира.—  Он  еще  в  инженеры  выйдет!
 — 	В  режиссеры,—  поправил  ее  племянник.
 Я  отправился  во  времянку,  сел  на  раскладушку
и  стал  читать  книгу  по  поэтике  Томашевского.  Затем
от  теории  стихосложения  мысли  мои  перешли  к  прак¬
тике.  Отложив  книгу,  я  начал  громко,  с  чувством  дек¬
ламировать  свои  стихи,  те  самые,  которые  не  понра¬
вились  критику.  Нет,  совсем  не  плохие  стихи,  решил
я.  Напрасно  Эла  примкнула  к  этому  критикану!  И  не
пойду  я  сегодня  на  Господскую  горку!
 Приняв  это  постановление,  я  взглянул  на  часы.
Было  десять  минут  одиннадцатого.
 Тот,  кто  твердое  принял  решенье,
 Не  подвластен  любовной  тоске,
 И,  простив  себе  все  прегрешенья,
 Он  шагает  вперед  налегке!
 Покинув  времянку,  я  направился  к  дому  Бывае-
вых.  Тетя  Лира  и  Валик  сидели  на  ступеньках  крыль¬
ца.  Тетя  Лира  была  погружена  в  чтение  «Медицины
для  всех».  Валик  держал  в  одной  руке  заграничный
киножурнал;  в  другой  руке  его  блестели  большие
портняжные  ножницы.  Он  вырезал  снимки  кинокра¬
соток,  чтобы  потом  наклеить  их  в  свой  альбом.  Чем
меньше  одежды  было  на  актрисе,  тем  больше  у  нее
было  шансов  быть  наклеенной.  Здесь  же  на  кры¬
лечке  возлежал  Хлюпик;  он  сонно  и  самодовольно
жмурился.
 — 	Валик,  айда  купаться!  —  пригласил  я.
 — 	Неохота,—  ответил  он.—  Я  весь  в  искусстве!
 94

Тут  тетя  Лира  на  миг  оторвалась  от  чтения  и  ска¬
зала:
 — 	Павлик,  хоть  ты  бы  Филимону  Федоровичу  по¬
мог  яму-то  копать.  А  то  ежели  он  один  всю  работу
провернет,  так  потом  за  это  целые  пол-литра  требо¬
вать  станет.
 — 	Слушаюсь!  —  ответил  я  и  потопал  к  двум  бере¬
зам.
 Дядя  Филя  уже  успел  кое-что  сделать.  Квадрат
земли  примерно  два  на  два  метра  резко  выделялся
среди  травы.  Снятый  дерн  штабельком  лежал  в  сторо¬
не;  там  же  валялся  хилый  стволик  непривившейся
рябинки.
 — 	Дядя  Филя,  дайте  покопать,—  попросил  я.
 — 	Копай,  если  не  лень,—  ответил  он  и  передал
мне  лопату.
 Я  по  штык  вонзил  ее  в  суглинистую  почву.  Рабо¬
тать  было  приятно.  Все  глубже  становилась  яма,  и  все
росла  горка  земли  возле  нее.  И  вдруг  мне  показалось,
что  из  ямы  исходит  неяркий,  лиловатый,  ритмично
вспыхивающий  и  погасающий  свет.  Это,  наверно,  с  не¬
ба  какие-то  отблески,  подумал  я  и  взглянул  вверх.  Но
в  просветы  меж  березовых  ветвей  виднелось  безоб¬
лачное  июльское  небо.
 — 	На  кружку  пива  наработал,—  молвил  дядя
Филя.—  Давай-ка  теперь  я.
 Когда  я  передал  ему  лопату,  непонятные  вспыш¬
ки  сразу  же  прекратились.  Это  мне  просто  почуди¬
лось,  это  из-за  того,  что  я  вчера  очень  много  по  лесу
шлялся,  решил  я  и  направился  к  дому.  Тетя  Лира  и
Валик  по-прежнему  сидели  на  крыльце.
 — 	И  не  надоело  тебе  этих  кинотеток  вырезать?  —
поддразнил  я  Валика.
 — 	Тебя  бы  такая  теточка  поманила  —  семь  верст
бы  за  ней  босиком  бежал,—  огрызнулся  он,  показы¬
вая  мне  свежевырезанный  снимок  грудастой  кино¬
звезды  в  бикини.
 Но  мне  не  нравились  такие  секс-бомбы.  Я  вспом¬
нил  Элу  —  ее  умное,  доброе  и  действительно  красивое
лицо,  ее  скромную  улыбку...  Я  посмотрел  на  часы;
если  пойду  быстрым-быстрым  шагом,  то  поспею  к
Господской  горке  к  одиннадцати.  Я  торопливо  за¬
шагал  к  калитке.  И  вдруг  вчерашняя  обида  опять  под¬
катила  к  сердцу.  Я  повернул  обратно  и  направился
к  двум  березам.
 95

Дядя  Филя  стоял  в  яме  по  пояс  и  деловито  выбра¬
сывал  лопатой  сыроватую  землю.  Когда  я  сказал,  что
хочу  сменить  его,  он  согласился  с  какой-то  поспеш¬
ностью.  Я  с  остервенением  принялся  за  дело:  рабо¬
той  мне  хотелось  отогнать  обидные  мысли.  Слой  серо¬
ватого  суглинка  кончился,  лопата  с  чуть  слышным
хрустом  входила  в  коричневатую  влажную  глину,
прослоенную  песком  и  мелкими  камешками.  И  опять
началось  это  непонятное  мигание;  оно  стало  явствен¬
нее  и  учащеннее.  Впрочем,  ничего  неприятного  в  нем
не  было.  Но  все-таки  странно...  Я  потер  глаза,  посмот¬
рел  на  небо.  Небо  как  небо.
 — 	У  меня  в  глазах  мигает  что-то,—  признался  я
дяде  Филе.
 — 	И  у  тебя?!  —  удивился  он.—  Я  думал,  это  толь¬
ко  у  меня.  Потому  как  я  вчера  лекарств  немного  пере¬
ел...  Ну,  давай  я  дорою.  Теперь  уж  немного.
 Я  направился  к  крыльцу.
 — 	Валик,  идем  к  яме!  Там  мигание  какое-то  не¬
понятное.
 — 	Не  разыгрывай!  —  ответил  Валик.—  Меня
лично  ни  на  какое  мигание  не  поймаешь!
 — 	Какое  еще  мигание?  —  недовольно  спросила
тетя  Лира.
 Послышался  топот.  Дядя  Филя,  волоча  за  собой
лопату,  бежал  по  тропинке.  Поравнявшись  с  нами,  он,
тяжело  дыша,  произнес:
 — 	Там  мина  или  что...  Я  лопатой  на  железо  на¬
ткнулся,  а  оттуда,  из  ямы-то,  труба  какая-то  вылезать
стала...  Не  взорвалась  бы...
 — 	Если  сразу  не  взорвалась,  значит,  и  не  взорвет¬
ся,—  спокойно  сказал  Валик.—  Пошли  смотреть.
 Мы  с  ним  не  пошли,  а  побежали.  Тетя  Лира  и  дядя
Филя  последовали  за  нами,  но  не  столь  торопливо.
 Из  середины  ямы  медленно  и  неуклонно  выдвигал¬
ся  или,  если  хотите,  вырастал  стебель  из  чешуйчатого
темно-зеленого  металла.  Он  был  толщиной  с  лыжную
палку.  Несмотря  на  полное  безветрие,  он  слегка  пока¬
чивался.  С  его  чешуек  опадали  песчинки  и  комочки
глины,  причем  они  казались  совсем  сухими,  хоть  на
дне  ямы  уже  проступила  почвенная  вода.  Вдруг  отку¬
да-то  —  вероятно,  от  этого  металлического  стебля  —
потянуло  удивительно  тонким  и  нежным  запахом.  В
том  аромате  было  что-то  успокаивающее  и,  я  бы  ска¬
зал,  проясняющее  сознание.  Я  взглянул  на  супругов
 96

Бываевых,  на  Валика.  На  их  лицах  запечатлелось
блаженное  удивление  —  и  ни  тени  испуга.  Я  тоже  не
ощущал  никакого  страха.
 —  Это  не  наша  техника,—  сказал  вдруг  Валик.—
Это  совсем  не  наше.
 Таинственная  трубка,  вытянувшись  из  ямы  при¬
мерно  до  уровня  наших  плеч,  перестала  расти.  Цвет
ее  изменился  на  ярко-синий.  Вокруг  нее  обвилась  ли-
ловатая  световая  спираль.  Затем  из-под  земли  послы¬
шался  короткий  щелчок,  и  на  конце  трубки  возник
небольшой  радужный  диск,  по  краю  которого  проре¬
зались  желтые  зубчики,  похожие  на  лепестки;  они
то  сокращались,  то  увеличивались  —  будто  ды¬
шали.  Потом  мы  услышали  бесстрастный  и  чистый
голос:
 «ВНИМАНИЕ!
 СЛУШАЙТЕ.  ПОНИМАЙТЕ.  ЗАПОМИНАЙТЕ.
 Прикосновением  лопаты  к  реагирующей  трубке
вы  привели  в  действие  контактную  систему  автоном¬
ного  агрегата.  Агрегат  не  взрывоопасен,  не  радио¬
активен,  безопасен  химически,  биологически  безвре¬
ден.  Воспринимающая  самонаучающаяся  система  аг¬
регата  действует  со  дня  его  заложения  в  грунт,  что
создало  возможность  объяснения  с  вами  на  вашем
языке.
 Агрегат  заложен  в  почву  вашей  планеты  научно-
экспериментальной  экспедицией  с  планеты  (нераз¬
борчиво,  одни  гласные)  четыреста  пятьдесять  восемь
тысяч  сто  тридцать  шесть  лет  сто  сорок  пять  суток
одиннадцать  часов  девятнадцать  минут  тридцать  две
секунды  тому  назад  по  земному  времени.  Глубина
заложения,  с  учетом  последующих  наслоений,  про¬
граммирована  на  обнаружение  агрегата  разумными
существами,  владеющими  металлическими  орудиями
труда.
 В  агрегате  хранится  сосуд  с  жидкостью,  которую
следует  разделить  на  шесть  равных  доз  и  принять
внутрь  шести  обитателям  вашей  планеты.  Одна  доза
экстракта  дает  возможность  живому  млекопитающе¬
му,  вне  зависимости  от  его  роста  и  веса,  прожить  один
миллион  лет,  не  более.  От  ядов,  инфекций,  катастроф,
физических  и  психических  травм  экстракт  не  предо¬
храняет.  На  пожилых  омолаживающего  действия  не
оказывает,  фиксируя  их  в  том  возрасте,  когда  они
 4  В.  Шефнер,  т.  4
 97

приняли  дозу.  Принявшие  экстракт  в  молодом  возра¬
сте,  дожив  до  зрелого,  стабилизируются  и  далее  не
стареют.  По  наследственности  свойства  экстракта  не
передаются.
 Прием  экстракта  не  накладывает  на  долгожителей
никаких  моральных,  юридических,  практических
обязательств  по  отношению  к  иномирянам.  Право
распределения  экстракта  принадлежит  тому,  кто  пер¬
вым  коснулся  металлом  реагирующей  трубки.  Эк¬
стракт  следует  принять  внутрь  не  позже  сорока  семи
минут  двадцати  трех  секунд  после  извлечения  сосуда
из  супергерметического  контейнера.
 Ждите  появления  агрегата».
 Голос  умолк.  Радужный  диск  погас.  Трубка  стала
быстро  укорачиваться,  уходя  вглубь,  затем  скрылась
под  комками  глины.  Мы  стояли  и  молчали.  Суть  дела
дошла  до  всех,  и  текст  мы  все  четверо  запомнили  на¬
зубок;  даже  сейчас  помню  дословно.  Не  сомневаюсь,
что  тут  имело  место  и  какое-то  особое  воздействие
агрегата  на  наши  центры  памяти.
 — 	И  ведь  это  не  розыгрыш!  —  прервал  молчание
Валик.—  Спасибо  вам,  родные  инопланетники!
 — 	Значит,  всех  соседей  переживем.  Сподоби¬
лись!..—  задумчиво  произнесла  тетя  Лира.
 — 	Всю  жизнь  мне  не  фартило,  зато  теперь  во  ка¬
кой  фарт  попер!  —  глухим,  прерывающимся  голосом
сказал  дядя  Филя.—  Только  бы  не  упустить...
 — 	Но  теперь  уж,  Филимон,  от  зелья  своего  воздер¬
живайся!  —  вмешалась  тетя  Лира.—  Слыхал:  «...от
ядов  не  предохраняет!»  Теперь  раз  в  сто  лет  будешь
выпивать,  в  день  рождения.  А  так  —  ни  стопочки,  ни
рюмочки!
 Из-под  земли  послышался  глухой  гул.  Почва  под
ногами  у  нас  заколебалась.  Дно  ямы  набухло,  вспучи¬
лось,  как  волдырь,  потом  этот  волдырь  прорвался,  и
из  глубины  стал  вырастать  чешуйчатый  металличе¬
ский  баллон,  закругленный  на  конце.  Затем  показа¬
лись  короткие  лапы  из  того  же  металла  —  лапы,
торопливо  роющие  землю.  Чудище  перевалило  через
борт  ямы  и,  осыпая  вниз  комья  земли,  выползло  на
лужайку.  Теперь  оно  неподвижно  стояло  на  своих
шести  парах  конечностей.  Длина  его  составляла
метра  два,  высота  —  сантиметров  семьдесят.  По  телу
его  пробегали  светящиеся  радужные  спирали.  Их  вра-
 98

щение  все  убыстрялось,  и  вдруг  все  шесть  пар  цепких
лап  пришли  в  движение,  причем  три  пары  как  бы
пытались  шагать  в  одну  сторону,  а  три  остальные  —
в  другую.  Вследствие  равновесия  сил  агрегат  оста¬
вался  на  месте,  только  весь  дрожал.  Затем  в  середине
его  возник  поясок  зеленоватого  огня  —  и  вот  чудище
распалось  на  две  части,  конечности  его  замерли.  На
траву  вывалился  прозрачный  цилиндр  размером  с
ведро,  наполненный  какой-то  студенистой  массой.
Сквозь  эту  массу  виднелись  очертания  синего  сосуда
конусообразной  формы.
 — 	Непонятная  укупорка,—  проворчал  дядя  Филя
и,  нагнувшись,  осторожно  постучал  по  прозрачному
цилиндру  согнутым  пальцем.  Послышался  глухой
звук.
 — 	Надо  вскрывать!  Время-то  бежит!  —  прошеп¬
тал  Валик.  Вспомнив,  что  в  руке  у  него  ножницы,  он
с  силой  ударил  ими  по  посудине.  Они  отскочили  от
оболочки  с  железным  взвизгом,  не  оставив  на  ней  и
царапины.
 — 	Постойте,  а  что,  если  нажать  вот  на  это  красное
пятнышко,—  предложил  я.
 Валик  приложил  палец  к  красному  кружку  у  осно¬
вания  цилиндра.  В  тот  же  миг  по  контейнеру  пошли
трещины,  он  распался,  и  на  траву  вывалилась  студе¬
нистая  масса.  И  студень  этот,  и  осколки  цилиндра
начали  испаряться  у  нас  на  глазах.  Дядя  Филя  рас¬
стегнул  пуговки  на  правом  рукаве  ковбойки,  на¬
тянул  рукав  на  ладонь,  осторожно  поднял  синий
сосуд  емкостью  с  литр.  На  узкой  его  части  видне¬
лась  риска,  а  у  самой  вершины  конуса  алел  четкий
кружок.
 — 	Все  понятно!  —  заявил  дядя  Филя.—  Лариса,
Валентин,  пошли  в  дом!  —  В  голосе  его  послышались
резкие,  не  то  командные,  не  то  собственнические  нот¬
ки.  Раньше  он  никогда  так  не  разговаривал.
 — 	Постой,  Филимон!  —  встрепенулась  тетя  Ли¬
ра.—  Надо  бы  всю  эту  механику  убрать,  а  то  раз¬
говоры  в  поселке  пойдут.  Хорошо  бы  все  это  в  яму
обратно...
 Но  прятать  эту  механику  не  потребовалось.  Вне¬
запно  и  бесшумно  обе  части  чудища  вновь  сдвинулись
вплотную,  и  сразу  же  агрегат  охватило  огнем.
 — 	Во!  Само  себя  жгет!  —  радостно  прошептал
дядя  Филя.—  До  чего  же  культурно  они  это  приду-
 4  *
 99

мали!..  Ты,  Павел,  последи,  чтоб  от  него  чего-нибудь
тут  не  загорелось.
 Они  направились  к  дому.  Впереди  осторожно,  буд¬
то  по  льду  ступая,  шел  дядя  Филя,  держа  в  далеко
вытянутой  руке  синий  сосуд.  За  ним  шагала  тетя
Лира.  Валик  замыкал  шествие.  На  меня  они  даже  не
оглянулись.
 Агрегат  пылал  густым  пламенем.  Слышались
треск  и  хруст.  Корежилась  оболочка,  какие-то  бесчис¬
ленные  разноцветные  кубики  и  призмочки  вывалива¬
лись  на  траву  и  уничтожались  огнем.  Пламя,  взметы¬
ваясь,  обволакивало  нижние  ветви  березы.  Но  стран¬
но:  листья  на  ветвях  не  сгорали,  даже  не  желтели.
 Я  подошел  к  огню  совсем  близко.  От  него  не  веяло
жаром.  Тогда  я  сунул  руку  прямо  в  пламя  —  и  озноб
пробежал  у  меня  по  спине.  Пламя  не  жгло,  даже  не
грело.  Оно  было  холодное  —  будто  я  сунул  руку  в
окошко  сырого  подвала.
 XVIII
 Агрегат  сгорел.  Ни  пепла,  ни  золы  не  осталось,  и
даже  трава  не  изменила  своего  цвета.  Только  там,
где  топтались  лапы  чудища,  на  дерне  виднелись  тем¬
ные  порезы  и  рваные  вмятины.
 И  ведь  все  это  не  во  сне,  думал  я.  Это  не  бред,  не
коллективный  психоз.  Это  наяву,  наяву!..  Сейчас  там
идет  дележка  бессмертия;  ведь  миллион  лет  —  это  по¬
чти  бессмертие...  Ну,  три  дозы  ясно  кому  —  дяде
Филе,  тете  Лире,  Валику.  Родители  Валика  выпадают
из  игры  —  они  в  дальней  поездке.  Значит,  свободные
дозы  будут  даны  Гладиковым,  мужу  и  жене.  Они  жи¬
вут  через  три  участка,  они  очень  дружат  с  Бывае-
выми.  А  может  быть,  дядя  Филя  выскажется  в  пользу
других  кандидатов  на  бессмертие  —  он  очень  ува¬
жает  Колю  Рамушева  и  его  жену  Валю;  они  живут
через  пять  домов...  А  может  быть...  Я  перебирал  воз¬
можные  кандидатуры,  порой  включая  и  себя.  Еще
я  размышлял  о  том,  почему  иномиряне  дали  такой
жесткий  срок  для  приема  экстракта.  Наверно,  для
того,  чтобы  бессмертие  досталось  тем,  что  имеет  непо¬
средственное  отношение  к  нашедшему  агрегат?  Не¬
сомненно,  это  эксперимент.  Через  сколько-то  времени
они  вновь  посетят  Землю  и  проверят  результаты.  Если
 100

опыт  окажется  удачным,  они  дадут  бессмертие  всем
людям.
 Я  вздрогнул,  услышав  чьи-то  шаги.  Потом  ви¬
жу  —  ко  мне  Валик  приближается.
 — 	А  бандура  эта,  значит,  сгорела?  —  спросил  он
нервным  шепотом.—  Это  хорошо!..  Пауль,  тебя  в  дом
зовут.  Потопали.
 — 	Ты  уже  обессмертился?  —  спросил  я  на  ходу.
 — 	Омильонился!  Все  в  норме!..  И  ты  сейчас
омильонишься:  это  бабуся  насчет  тебя  такую  забо¬
ту  проявила...  А  синяя  посудина  эта,  как  только  мы
из  нее  жидкость  вылили,  сразу  пропала,  в  туман
превратилась.  Никаких  доказательств.  Засеки  это
на  ум!
 Супруги  Бываевы  сидели  возле  круглого  стола
в  той  комнате,  что  рядом  с  кухней.  Занавеска  на  окне
была  задернута  для  секретности.  Стол,  как  сейчас
помню,  накрыт  был  холщовой  скатертью  с  вышитыми
на  ней  розами  и  бабочками  —  работа  тети  Лиры.
Шесть  граненых  кефирных  стаканов  стояли  на  столе:
три  пустых  и  три  —  наполненных  вишнево-красной
жидкостью.
 — 	Павлик!  —  обратилась  ко  мне  тетя  Лира  тре¬
вожным  голосом.—  Павлик,  мы  решили  дать  тебе
выпить  этого  самого...  Чтоб  не  постороннему  кому,
а  своему,  понимаешь?  И  одна  к  тебе  просьба:  молчи
об  этом  деле!
 — 	Твое  дело,  Павлюга,  выпить  —  и  молчать.  По¬
нял?  —  строго  произнес  дядя  Филя.
 — 	Учти,  Пауль,  если  раньше  времени  начнешь
болтать,  тебя  просто  за  психа  сочтут.  Не  поверят!  —
добавил  Валик.
 — 	А  поверят  —  так  еще  хуже,—  вмешался  дядя
Филя.—  Нынче  доцентов  всяких  развелось  —  что
собак  нерезаных,  все  около  науки  кормятся.  Затаска¬
ют  они  нас  по  разным  комиссиям.  Еще  и  дело  при¬
шить  могут,  что  я  не  так  распределил  это  лекарство.
А  чем  я  докажу?!  Квитанций-то  на  руках  нет.
 — 	Опять  же  Филимону  Федоровичу  на  пенсию
скоро  выходить,—  испуганно  зашептала  тетя  Лира.—
А  если  пойдет  о  нем  вредный  слушок,  что  ему  мил¬
лион  лет  жить,  то  в  райсобесе  засомневаться  могут,
давать  ли  ему  пенсию.
 — 	У  дедули  есть  полный  шанец  без  пенсии  остать¬
ся,—  подтвердил  Валик.
 101

— 	Значит,  договорились?  —  просительно  произ¬
несла  тетя  Лира.—  А  теперь  пей,  Павлик,  пей!
 И  она  подала  мне  стакан.
 От  густой  влаги  тянуло  таинственной  свежестью.
Вереница  мыслей  промчалась  в  моем  уме.  Мелькнула
догадка:  через  сверх  долгожительство  я  обрету  все¬
мирное  поэтическое  величие.  Волны  будущей  славы
к  моим  подступили  стопам,  зазвенели,  запели,  за¬
плескались  в  гранйт  пьедестала.  Я  ведь  стану  вели¬
ким,  бессмертным  я  стану  в  веках!  Современных  поэ¬
тов  я  оставлю  навек  в  дураках!  Я  всех  классиков
мира,  всех  живых  и  лежащих  в  гробу,  всех  грядущих
пиитов  своим  творчеством  перешибу!  Будет  книгам
моим  обеспечен  миллионный  тираж!  Я  куплю  себе
«Волгу»,  построю  бетонный  гараж!  Будут  критики-
гады  у  ног  пресмыкаться  моих!  Всем  красавицам
мира  я  буду  желанный  жених!  Моим  именем  будут
называть  острова,  корабли!  С  моим  профилем  будут
чеканить  песеты,  рубли!  Буду  я  еще  бодрым,  еще  не
в  преклонных  годах,—  и  уж  мне  монументы  воздвиг¬
нут  во  всех  городах!..
 Я  выпил  стакан  до  дна  и  ощутил  привкус  про¬
хлады  и  легкой  горечи.  Через  мгновение  ощущение
это  прошло.
 — 	В  нашем  полку  прибыло!  —  заявил  дядя  Филя.
 — 	А  кому  остальные  две  дозы?  —  спросил  я.—
Рамушевым,  наверно?
 — 	Нет,  не  подходят  они  для  такого  дела.  Раззво¬
нят  на  весь  свет,—  сухо  ответил  дядя  Филя.
 — 	Одну  порцию  тогда,  верно,  соседке  дадите,
Мармаевой?  —  стал  выпытывать  я.
 — 	Людка  Мармаева  не  подходит,—  возразила
тетя  Лира.—  Она  почем  зря  своих  кур  в  наш  огород
допускает,  сколько  раз  я  ей  говорила...  Дай  ей  этого
лекарства,  а  потом  миллион  лет  мучайся  из-за  ее  кур!
Да  и  болтать  она  любит,  язык  без  костей...  Тут  Вален¬
тин  один  совет  дал...
 — 	И  опять  повторяю:  одну  дозу  надо  дать  Хлюпи¬
ку!  —  решительно  заявил  Валик.—  Сейчас  ему  пять
лет,  а  собаки  в  среднем  живут  до  двенадцати.  Через
десять-пятнадцать  лет  действие  экстракта  будет  дока¬
зано  на  живом  ходячем  факте.  Сейчас  нам  нет  смысла
шуметь  о  своем  долгожительстве,  но  в  будущем  оно
нам  ой  какую  службу  сослужит!  Мы  все  великими
людьми  станем.
 102

— 	Во  головизна-то  у  Валика  работает!  —  восхи¬
тился  дядя  Филя.—  Мы  все  великими  будем,  а  Хлю¬
пик  наш  ходячим  фактом  будет  —  с  хвостом!
 — 	Жаль  на  собачонку  экстракт  тратить,—  выска¬
зался  я.
 — 	Павлик,  если  мы  тебе  такую  милость  оказали,
жизнь  вечную-бесконечную  бесплатно  выдали,  так
ты  не  думай,  что  наши  дела  имеешь  право  ре¬
шать,—  обиделась  тетя  Лира.—  Я,  может,  давно  уж
мечтаю,  чтоб  Хлюпик  за  свою  честность  никогда  не
помирал.
 Любимчик  ее  был  тут  как  тут.  Слыша,  что  упоми¬
нают  его  имя,  он  вылез  из-под  стола,  разлегся  посреди
комнаты  и  притворно  зевнул.  Потом  подошел  к  хозя¬
юшке  и  требовательно  тявкнул.
 — 	Чует,  умница,  что  о  нем  разговор!  Все-то  Хлю¬
пик  понимает!  —  заумилялась  тетя  Лира.  Затем  при¬
несла  из  кухни  чистую  тарелку,  поставила  ее  на  пол  и
вылила  в  нее  содержимое  одного  из  стаканов.—  Пей,
Хлюпик!  Пей,  ангельчик  честный!
 Песик  неторопливо,  без  жадности  начал  лакать
инопланетную  жидкость.  Опустошив  тарелку,  он  бла¬
годарно  икнул.
 — 	А  шестую  дозу  кому?  —  спросил  я.
 Ответом  было  неловкое  молчание.  Потом  дядя
 Филя,  потупясь,  произнес:
 — 	Не  стоит  нам  этим  питьем  с  чужими  людьми
делиться.  Подведут.  Нельзя  нам  счастье  свое  упус¬
кать.
 — 	Фроське  надо  дать,—  предложил  Валик.—
Тогда  у  нас  два  живых  документа  будут:  собака  и
кошка.
 — 	А  и  верно,  чем  Фроська  хуже  Хлюпика,—  со¬
гласился  дядя  Филя.—  Сколько  она  мышей-то  пере¬
ловит  за  миллион  лет!  Не  счесть!..  Лариса,  покличь-ка
ее.
 Тетя  Лира  прошла  сквозь  кухню  на  крыльцо  и
стала  кликать:
 — 	Фроська!  Фроська!  Фроська!  Кушать  подано!
 Потом  вернулась  в  комнату  и  заявила:
 — 	Опять  она  шляется  где-то,  шлындра  несчаст¬
ная!..  Ну,  кошка,  через  блудность  свою  потеряла  ты
жизнь  вечную!
 Время  шло,  а  шестой  стакан  все  стоял  на  столе.
Наконец  дядя  Филя  предложил  дать  эту  дозу  поро-
 103

сенку  —  пусть  и  он  у  нас  будет  долгожитель,  про  за¬
пас.  И  тетя  Лира  отнесла  стакан  в  сарайчик.
 — 	Ну  как?  —  спросил  ее  Валик,  когда  она  верну¬
лась.—  Приемлет  он  вечность?
 — 	Налила  ему  в  корытце  —  он  сразу  и  вылакал.
 Талантами  не  обладая,
 С  копыт  не  стряхивая  грязь,
 При  жизни  ты,  свинья  младая,
 В  бессмертье  лихо  вознеслась!
 — 	Теперь  нас,  значит,  шестеро,—  подытожил
дядя  Филя.
 XIX
 Я  вышел  из  дома.
 Все  в  мире  было  по-прежнему  и  все  на  своих  ме¬
стах.  Картофельные  грядки,  деревья,  времянка,
сарайчик  —  все  обыкновенное,  настоящее.  И  на  небе
та  же  легкая,  не  предвещающая  дождя  дымка.  Я  по¬
смотрел  на  часы  и  удивился,  даже  испугался:  лишь
час  с  небольшим  прошел  с  той  минуты,  когда  из-под
земли  вылез  чешуйчатый  агрегат.
 Надо  обдумать  все  это,  переварить  в  покое,  поду¬
мал  я  и  открыл  калитку.  Пройдя  по  улице  поселка,
свернул  на  неширокую,  поросшую  сорной  травой
грунтовую  дорогу  и  долго  шел  по  ней;  я  знал,  что  она
ведет  к  кладбищу.  Вскоре  на  взгорье  показалась  крас¬
ная  кирпичная  церквушка  с  одноярусной  колоколь¬
ней.  Дойдя  до  погоста,  ничем  не  огражденного,  я  дол¬
го  глядел  на  сбегающие  в  низинку  покосившиеся  кре¬
сты.  «Пчелы  не  жалят  мертвых»,—  всплыла  в  памяти
вычитанная  где-то  фраза.  А  меня  пчелы  будут  жа¬
лить  миллион  лет.  Люди  будут  рождаться  и  умирать,
умирать,  умирать,  и  Эла  тоже  умрет,  а  я  буду  жить,
жить,  жить,  жить...  Мною  овладело  смутное  чувство
вины.
 —  Я  не  виноват  перед  вами,—  произнес  я  вслух,
обращаясь  к  ушедшим.—  Я  не  виноват.  Все  произо¬
шло  слишком  быстро.
 Когда  я  вернулся  в  Филаретово,  то  первым,  кого
увидал  у  дома  Бываевых,  был  Валентин.  Он  подкачи¬
вал  камеру  своего  велосипеда;  к  багажнику  он  успел
приторочить  объемистую  корзину.  Валик  весело  пове-
 104

дал  мне,  что  едет  на  станцию  Пронино,  там  неплохой
привокзальный  буфет.  Бываевы  решили  чин-чинарем
отметить  сегодняшнее  событие.  Тетя  Лира  отвалила
на  это  мероприятие  свои  похоронные  («смерётные»)
деньги.
 — 	У  тебя  в  передней  вилке  трещина,—  напомнил
я  ему,—  возьми  велик  у  Рамушевых,  на  этом  ты  рис¬
куешь  сломать  себе  шею.
 — 	Э,  все  равно,—  отмахнулся  он.—  Авось  целым
вернусь.—  Прикосновение  к  вечности  не  сделало  его
более  осторожным.
 — 	Может,  пешком  вместе  сходим  в  Пронино?  —
предложил  я.—  Я  тебе  помогу  покупки  нести.
 — 	Не,  подмоги  не  треба...  И  вообще  никакой  по¬
мощи  мне  теперь  не  надо.  Ты,  Пауль,  можешь  прекра¬
тить  свое  шефство  надо  мной  в  смысле  грамматики.
Окунусь  на  второй  год  —  не  беда,  потом  наверстаю.
У  меня  теперь  впереди  вагон  времени.  И  даже  не  ва¬
гон,  а  черт  знает  сколько  составов.
 В  этот  момент  из  окна  выглянула  тетя  Лира.
 — 	Павлик,  в  одиннадцать  вечера  приходи!  Ни¬
куда  не  пропадай  смотри!  Будем  отмечать!
 — 	Но  почему  в  такое  позднее  время?  —  уди¬
вился  я.
 — 	Раньше  нельзя.  Вдруг  соседи  зайдут  или  кто.
А  в  одиннадцать  все  уже  спят  в  поселке.
 XX
 В  назначенный  час  я  постучался  в  дверь  Бывае-
вых.  Послышались  осторожные  шаги.  Тетя  Лира  на¬
игранно  сонным  голосом,  не  отодвигая  засова,  тихо
спросила:
 —  Кто  там?  Мы  уже  спать  легли.
 Я  назвался,  и  она  сразу  впустила  меня.  Потом  вы¬
глянула  за  дверь  и,  убедившись,  что  никого  поблизо¬
сти  нет,  что  никто  не  видел  моего  прихода,  снова  за¬
крыла  ее  на  засов.
 В  комнате  глазам  моим  предстал  Стол.  На  нем  сто¬
яло  несколько  бутылок  шампанского,  а  посередке
красовался  торт.  Стеклянные  вазочки  были  запол¬
нены  конфетами  «Каракум»,  «Белочка»,  «Элегия»  и
«Муза».  Остальная  поверхность  скатерти  была  бук¬
вально  вымощена  тарелками  и  тарелочками  со  всякой
 105

снедью.  Тут  хватило  бы  на  десятерых,  а  нас  было
только  четверо,  не  считая  Хлюпика.  Песик  с  голубым
бантом  на  шее  —  по  случаю  праздника  —  важно  воз¬
лежал  на  сундуке.  Он  был  уже  сыт  по  горло.
 — 	Богато!  —  сказал  я,  садясь  за  стол.—  Чего
только  нет!  Даже  кальмары  в  банке!
 — 	Икры  нет,  Павлик,—  с  лицемерно  хозяйской
скромностью  посетовала  тетя  Лира.—  Икры,  вот  чего
нам  не  хватает.
 — 	И  до  икры  доживем!  Главное  теперь  —  не
теряться!  —  бодро  изрек  дядя  Филя  и,  подмигнув
супруге,  принялся  открывать  шампанское.
 Но  дело  не  пошло  —  всю  жизнь  он  имел  дело
с  иной  укупоркой.  За  бутылку  взялся  Валик.  Он  долго
возился,  наконец  пробка  выстрелила  в  стену  и  рико¬
шетировала  в  Хлюпика.  Тот  презрительно  помор¬
щился.
 — 	Так  жили  миллионеры!  —  воскликнул  Вален¬
тин,  разливая  вино  в  стаканы.—  Ведь  мы  теперь  мил¬
лионеры!
 — 	Ну,  чокнемся  за  вечное  здоровье!  —  провозгла¬
сил  дядя  Филя.—  Чур,  до  дна.
 Мы  сдвинули  стаканы,  выпили.  Дядя  Филя  кряк¬
нул,  но  кряк  получился  какой-то  неубедительный.
 — 	Градусенков  мало,—  буркнул  он,  наливая  себе
по  второй.
 — 	Смотри,  дедуля,  не  надерись.  Шампанское  —
опасное  вино,—  полушутя  предупредил  Валик,  отку¬
поривая  новую  бутылку.
 — 	Не  указывай!  Молод,  чтоб  учить  меня!
 — 	Сейчас  молод,  а  через  тысячелетье  мы  с  тобой
почти  уравняемся,—  отпарировал  Валентин.—  Тебе
будет  тысяча  пятьдесят  девять,  а  мне  —  тысяча  во¬
семнадцать.
 — 	А  ведь  верно!  Вот  это  да  —  уравняемся!  —
изумленно  произнес  дядя  Филя  и,  опережая  осталь¬
ных,  опрокинул  в  себя  очередной  стакан.
 Тетя  Лира  пила  и  ела  молча,  ошеломленная  зна¬
чительностью  события.  И  вдруг  заплакала,  стала  жа¬
ловаться  сквозь  слезы:
 — 	Поздно  лекарство  это  пришло...  Молодости-то
через  него  не  вернуть,  всю  жизнь  вековечную  старень¬
кой  прохожу...
 — 	Веселья  мало!  —  закричал  захмелевший  дядя
Филя.—  Заведу-ка  я  свои  пластиночки.
 106

Когда-то,  работая  в  пункте  по  скупке  утиля,  он
отобрал  несколько  заигранных,  но  совершенно  целых
пластинок.  Он  очень  берег  их.  И  вот  теперь  включил
электропроигрыватель,  поставил  на  него  диск.  Игла
долго  вслепую  брела  по  какому-то  шумному  тем¬
ному  коридору.  Наконец  выделилась  мелодия,  про¬
резался  голос  певца:  «Ночью,  ночью  в  знойной  Ар¬
гентине...»
 — 	Ив  Аргентине  побываем!  Не  унывай,  Лар-
ка!  —  воскликнул  Филимон  Федорович.
 — 	Теперь  это  вполне  реально,—  подтвердил  Ва¬
лик.—  Аргентина  от  нас  не  уйдет.
 — 	Бомбоубежище  надо  копать  —  вот  что  надо
в  первую  очередь!  —  испуганно  объявила  тетя  Лира.
Довоенная  пластинка  напомнила  ей  войну.
 — 	Права  ты,  умница  моя!  —  умиленно  согласил¬
ся  дядя  Филя.—  Оно,  конечно,  войны,  может,  и  не
будет,—  а  мы  в  бомбоубежище  нашем  картошку  хра¬
нить  будем.  Нам  теперь  хозяйство  с  умом  вести  надо!
С  умом!
 Человек  был  наг  рожден,
 Жил  без  интереса,—
 А  теперь  он  награжден
Радостью  прогресса!
 Тем  временем  Валик  выдвинул  ящик  комода  и,  по¬
копавшись  там,  вытащил  отрез  холста  и  похоронные
туфли  тети  Лиры.  Обмотавшись  холстиной  и  пере¬
обувшись  в  эти  самые  тапочки,  он  принялся  отплясы¬
вать  нечто  вроде  шейка.  Картонная  подошва  от  левой
туфли  сразу  оторвалась,  а  он  знай  пляшет.
 — 	Ой,  озорник!  —  захохотала  тетя  Лира.—  Гля¬
ди,  совсем  стопчешь!
 — 	Тебе,  бабуля,  эти  шлепанцы  теперь  ни  к  чему!
Теперь  ты  миллионерша!  —  крикнул  Валентин,  убы¬
стряя  темп.  Хлюпик  спрыгнул  с  сундука  и  с  лаем  стал
прыгать  вокруг  танцора.  И  вдруг,  поджав  хвост,  за¬
бился  под  стол,  умолк.
 — 	А  может,  зря  мы  микстуру  эту  приняли,—
высказалась  тетя  Лира.—  Жили  бы,  как  все,  и  по¬
мерли  бы,  как  все...  Грех  мы  перед  людьми  на  души
взяли.
 И  она  снова  заплакала.  Но  потом  начала  смеяться.
Она  была  уже  сильно  под  хмельком.
 Вскоре  я  незаметно  покинул  пир,  пошел  во  времян-
 107

ку  и  там  уснул.  И  приснился  мне  сон.  На  этот  раз  в
нем  архитектуры  почти  и  не  было.
 Погожим  летним  днем  иду  я  по  родной  Большой
Зелениной.  Иду  просто  так,  прогуливаюсь  в  порядке
самообслуживания.  Шагаю  скромно,  глаз  на  девушек
не  пялю,  размышляю  о  чем-то  умозрительном.  Но
невольно  замечаю,  как  встречные  прохожие  оживля¬
ются  при  виде  меня,  как  неожиданная  радость  оза¬
ряет  их  лица.  А  те,  которые  по  двое  идут,  начинают
перешептываться:  «Это  сам  Глобальный!  И  ведь  ни¬
чуть  не  гордый,  совсем  не  кичится  своей  кипучей  сла¬
вой!»  Мамаша  какая-то  симпатичная  шепчет  своей
дочке:  «Люся,  запомни  этот  текущий  момент  на  всю
жизнь:  перед  нами  —  сам  Глобальный!»  Вдруг,  за¬
визжав  тормозами,  останавливается  белая  свадебная
«Волга»  —  с  лентами,  с  двумя  кольцами  на  крыше.
Жених  в  аккуратном  костюме,  невеста  в  нейлоновой
фате  выскакивают,  кидаются  ко  мне,  объятые  счаст¬
ливой  паникой:  «Благословите  нас,  Глобальный!»
Я  благородно,  без  сексуального  подтекста,  одариваю
обаятельную  невесту  культурным  братским  поце¬
луем.
 Все  проспекты  и  бездорожья,
 Все  луга,  и  поля,  и  лес,
 Вся  природа  —  твое  подножье,
 Ты  —  царица  земных  чудес!
 Осчастливленная  пара  едет  дальше,  а  я,  под
аккомпанемент  восторженных  шепотов  и  возгласов,
вступаю  на  мост  —  и  вдруг  я  на  Крестовском  острове,
на  стадионе.  Там  уже  минут  двадцать  идет  футболь¬
ный  матч  «Зенит»  —  киевское  «Динамо».  Все  скамьи
заняты,  утрамбованы  болельщиками;  не  то  что  ябло¬
ку  —  маковому  зернышку  упасть  некуда.  Но  биле¬
терша  узнает  меня:  «О,  нет  меры  счастью!  Нас  посе¬
тил  Глобальный!»  Она  ведет  меня  на  трибуну,  спрес¬
сованные  болельщики  размыкаются,  выделяют  мне
место.  Я  сажусь  и  спрашиваю  соседей,  какой  счет.
«Два  один  в  пользу  «Зенита»!»  —  торопливо  хором
отвечают  мне.  «Это  хорошо!»  —  говорю  я.  По  рядам
проносится  шепот:  «Это  он!  Сам  Глобальный!  Он  ска¬
зал:  «Это  хорошо!»  Радость-то  для  нас  какая!»  Те¬
перь  сто  две  тысячи  зрителей  смотрят  уже  не  на  фут¬
больное  поле,  а  на  меня.  Раздается  бешеный  гром
аплодисментов.  Футболисты  в  недоумении:  они  сна-
 108

чала  подумали,  что  это  им  за  что-то  хлопают.  Но  вот
и  до  них  дошло-доехало,  кто  здесь  сегодня  виновник
торжества.  Они  прерывают  игру  —  тут  уж  не  до
мяча  —  и  присоединяются  к  аплодирующим.  «Хо¬
тим  сти-хов!  Хо-тим  сти-хов!»  —  начинает  скандиро¬
вать  весь  стадион.  Вратари  соревновавшихся  команд
покидают  свои  посты,  идут  ко  мне,  под  руки  выводят
меня  на  середину  поля.  «Прочтите  что-нибудь  опти¬
мистическое!»  —  шепчет  мне  на  ухо  один  из  голкипе¬
ров.  В  благоговейной  тишине  слышится  мой  голос,
звучат  проникновенные  строки:
 Бык  больше  не  пойдет  на  луг,
 В  быка  добавлен  перец,  лук...
 Я  ем  убитого  быка  —
 Ведь  я  еще  живой  пока!
 И  вдруг  нет  футбольного  поля,  нет  стадиона.
Я  стою  на  невысоком  беломраморном  пьедестале  по¬
среди  огромной  площади,  обрамленной  модерновыми
высотными  зданиями.  Я  стою  на  пьедестале  —  но  я  не
статуя:  этот  постамент  воздвигли  мне  при  жизни
моей.  По  выходным  я  прихожу  сюда,  чтобы  лично
общаться  с  почитателями  моего  таланта.  Площадь
кишит  народом.  Здесь  и  мои  современники  по  перу,  и
классики  всех  времен  и  народов,  и  читатели  изо  всех
стран  и  континентов.  У  каждого  в  руке  —  книга  моих
стихов.  Сегодня  я  даю  автографы.  Подходит  Пушкин,
протягивает  мне  свежее  издание  моих  стихов  и  поэм.
«Великому  —  от  равного»,—  делаю  я  уважительную
надпись  на  титульном  листе  и  расписываюсь.  Алек¬
сандр  Сергеевич  очень  доволен,  улыбается.  Потом  еще
некоторым  отечественным  классикам  даю  надписи,
но  этим  уже  построже.  Вдруг  подкатывается  ко  мне
изящная  экскурсоводица.  У  нее  слезная  мольба:  хо¬
чет,  чтобы  я  обслужил  вне  очереди  группу  интури¬
стов,  которые  явились  в  Ленинград  специально  для
того,  чтобы  заиметь  мои  автографы.  «Что  ж,  если
широкая  публика  не  возражает,  я  согласен»,—  отве¬
чаю  я.  Иностранные  гости  выстраиваются  в  отдель¬
ную  очередь,  и  я  даю  свои  автографы  Гомеру,  Данте,
Шекспиру  и  некоторым  другим.  Затем  произношу
для  них  краткий  спич,  в  котором  призываю  их  повы¬
шать  качественность  творческой  продукции,  не  жалея
на  то  труда,  времени  и  даже  жизни  —  одним  словом,
работать  на  совесть.
 109

Не  выполнив  плана  по  ловле  мышей,
 К  русалкам  отправился  кот,—
 И  ветер,  рыдая  среди  камышей,
 Поэта  к  работе  зовет!
 Интуристы,  тайком  утирая  слезы,  садятся  в  ком¬
фортабельный  автобус  и  уезжают,  а  я  продолжаю
подписывать  свои  книги  читателям.  Тут  вижу  —
Шефнер  ко  мне  подходит.  Старый  уже,  в  очках.
И  притом  —  под  градусом.  Видать,  из  зависти  выпил.
«Перешиб  я  вас,  Вадим  Сергеевич!  Ох  как  пере¬
шиб!  —  говорю  ему.—  Автограф-то  дам,  рука  не  от¬
сохнет,  но  на  близкое  знакомство  не  напрашивай¬
тесь».
 Человек  ты,  или  ангел,
 Или  нильский  крокодил  —
 Мне  плевать,  в  каком  ты  ранге,
Лишь  бы  в  гости  не  ходил.
 XXI
 Проснулся  я  не  потому,  что  выспался,  а  от  голов¬
ной  боли.  С  тоской  подумал,  что  нужно  одеваться,  и
вдруг  обнаружил,  что  лежу  на  раскладухе  одетым.
Тогда  я  перевернулся  на  другой  бок,  лицом  к  стене.
Вставать  не  хотелось.
 На  правах  живого  классика
Подремлю  еще  полчасика;
 На  правах  живого  гения
Буду  спать  без  пробуждения.
 Потом  мне  пить  очень  захотелось.  Я  поднялся,  на¬
правился  к  дому  Бываевых.
 Валентин  сидел  на  крыльце,  крутил  транзистор.
Какая-то  похожая  на  икоту  музыка  выдавливалась
из  черного  ящичка.  Глаза  у  Валика  были  осоловелые.
 —  Начинаются  дни  золотые,  начинаются  будни
миллионеров!  —  объявил  он.—  Бабуля  спит  без  зад¬
них,  перебрала  малость.  А  у  дедули  сильный  перебор,
он  ведь  вчера  и  водки  втихаря  хватил.  Сейчас  он  при¬
землился  у  исторической  ямы,  харч  в  нее  мечет...  На¬
до  бы  проверить,  как  у  него  там  дела.
 Мы  направились  к  двум  березам.  Дядя  Филя  ле¬
жал,  свесив  голову  в  яму.  Он  дергался  и  стонал.  Его
рвало.
 по

Звук  ножниц  и  ножей
Ты  слышишь  в  слове  «жисть».
 Чтоб  не  было  хужей  —
 Ты  с  водкой  раздружись!
 Мы  пошли  обратно,  к  дому.  Сели  на  крыльцо,  и  Ва¬
лик,  выключив  транзистор,  спросил  меня:
 — 	О  чем  призадумался,  Пауль?  О  планах  на  буду¬
щее  в  разрезе  миллионнолетней  жизни?
 — 	Тут  есть  о  чем  призадуматься,—  ответил  я.—
Например,  о  взаимоотношениях  с  некоторыми
людьми.
 — 	Это  ты  об  Эле?  —  с  ехидной  догадливостью
подхватил  Валик.—  Бессмертный  жених  и  смертная
невеста.
 — 	Ну,  какие  мы  жених  и  невеста...
 — 	Это  я  так  сказал,  с  бухты-барахты.  Но  прош¬
лым  летом  ты  к  ней  очень  клеился...  Знаешь,  если  бы
я  любил  какую-нибудь  девушку  по-настоящему,  я  бы
этого  инопланетного  зелья  пить  не  стал.  Но  я  еще  ни
в  одну  не  влюбился.  Мне  просто  с  ними  везет.  Сплош¬
ная  инфляция.
 Действительно,  с  девушками  Валентину  везло.
Я  только  не  мог  понять,  чего  хорошего  они  в  нем  нахо¬
дят.
 Через  полчаса,  напившись  чаю,  с  посвежевшей
головой  вышел  я  из  дому  и  направился  в  сторону  Но-
во-Ольховки.  И  как-то  незаметно  для  самого  себя
дошел  до  дачи,  где  жила  Эла.  Она  оказалась  дома.
 — 	Почему  ты  не  пришел  вчера  на  Господскую  гор¬
ку?  —  спросила  она.
 — 	Я  думал  —  ты  не  придешь,—  неуверенно  выда¬
вил  я  из  себя.
 — 	Ладно,  давай  зачеркнем  распри  и  раздоры.
Пойдем  бродить.
 Мы  вышли  на  улицу,  потом  свернули  на  полевую
дорогу,  потом  пошли  в  лес.  Долго  шагали  молча:
я  из-за  того,  что  с  мыслями  собраться  не  мог,  а  Эла,
наверно,  просто  потому,  что  не  хотела  нарушать  лес¬
ную  тишину.  Затем  у  нас  прорезался  серьезный  раз¬
говор.
 Эла.  Не  пора  ли  прервать  молчание?
 Я.  Хочешь,  я  задам  тебе  психологический  тест
в  виде  сказки?
 Эла.  Вычитал  где-нибудь?  Теперь  кругом  тесты
и  тесты...  Ну,  я  согласна.
 111

Я.  В  одном  королевстве  жил  престарелый  король
и  с  ним  —  королева.  Это  были  неплохие  люди.  Все
в  их  жизни  шло  в  общем-то  нормально,  но  их  угнетало
сознание,  что  каждый  день,  даже  удачный,  прибли¬
жает  их  к  смерти.  Придворный  главврач  пичкал  их
всякими  лекарствами  для  продления  жизни,  но  они
отлично  понимали,  что  когда-нибудь  их  все  равно
обуют  в  белые  тапочки.  Но  вот  однажды  королевская
чета  в  сопровождении  наследного  принца  и  большой
свиты  отправилась  в  дальний  лес  на  охоту...
 Эла.  Поймала!  Сперва  ты  сказал,  что  они  непло¬
хие  люди,  а  теперь  говоришь  —  отправились  на  охо¬
ту.  Хорошие  люди  не  станут  охотиться  для  собствен¬
ного  удовольствия.
 Я.  Конечно,  любительская  охота  —  это  разрешен¬
ный  законом  садизм.
 У  двуногого  двустволка,
 Он  убьет  и  лань,  и  волка,
 Он  убьет  любую  птицу,
 Чтоб  не  смела  шевелиться.
 Но  сами  король  с  королевой  этим  делом  не  занима¬
лись,  это  их  челядь  стреляла  в  зверей.  А  королевской
чете  это  был  просто  предлог  для  верховой  прогулки.
И  вот  в  лесу  они  вместе  с  наследным  принцем  незамет¬
но  отделились  от  свиты,  чтобы  побеседовать  о  своих
династических  делах.  Постепенно  кони  завезли  их
в  глухую  чащобу.  Они  очутились  на  полянке,  где  сто¬
яла  ветхая  избушка.  Из  нее  вышел  старый  мудрый
кудесник...
 Эла.  Любимец  богов?
 Я.  Может  —  богов,  а  может  —  наоборот.  Этот  кол¬
дун  заявил  королю  и  королеве:  «Вы  явились  как  раз
вовремя.  Ваши  тайные  желания  будут  исполнены.
У  меня  имеется  в  наличии  пять  волшебных  яблок.
Они  доставлены  мне  с  неба.  Живое  существо,  съевшее
яблоко,  становится  бессмертным.  Вот  вам  эти  фрук¬
ты  —  их  надо  съесть  не  позже  получаса,  иначе  они
не  окажут  действия».  И  тогда  король,  королева  и
принц  немедленно  слопали  по  яблоку.  Четвертое  ко¬
ролева  скормила  своему  любимому  коню.
 Эла.  А  пятое?
 Я.  Пятое  король  хотел  дать  своему  коню.  Но  в  этот
миг  на  поляну  вышел  один  молодой  поселянин.  Он
спешил  в  одно  лесное  селение  к  своей  невесте.  Вернее
 112

сказать,  она  еще  не  была  его  невестой,  но  он,  как  в  ста¬
рину  говорили,  ухаживал  за  ней  и  собирался  предло¬
жить  ей  руку  и  сердце.  Пятое  яблоко  было  вручено
ему.  Он  не  мог  долго  раздумывать,  он  его  съел  —  и
обессмертился.  Все.
 Эла.  Довольно-таки  мутная  байка.
 Я.  Тест  заключается  в  том,  что  испытуемый  дол¬
жен  продолжить  эту  историю  и  дать  оценку  каждому
действующему  лицу.  Кто  здесь  выиграл  и  кто  про¬
играл?
 Эла.  Кудесник  себе  не  взял  яблока.  Значит,  он
мог  обессмертиться  —  и  не  захотел?
 Я.  Да,  выходит,  что  так.  Но  это  лежит  за  преде¬
лами  теста,  это  к  делу  не  относится.
 Эла.  Нет,  относится!  Он  был  мудрый,  а  яблока
себе  не  взял.  Значит,  он  знал,  что  яблоки  эти  никому
не  принесут  счастья.
 Я.  Но  ведь  бессмертие  —  это  уже  само  по  себе  сча¬
стье!
 Эла.  Нет!  Бессмертны  должны  быть  или  все  люди
на  свете,  или  никто  на  свете.  Я  бы  вовсе  не  хотела  быть
бессмертной,  зная,  что  все  кругом  смертны.  Мне  было
бы  просто  стыдно  и  неприятно...  И  потом  —  ты  пом¬
нишь  этих  несчастных  вечных  людей  у  Свифта...
Струдберги,  что  ли?..
 Я.  Но  у  него  они  не  по  своей  воле...
 Э  л  а,  А  когда  по  своей  воле,  как  эти  твои  дурацкие
короли  и  королевы  и  всякие  там  принцы,—  это  еще
хуже.  Ведь  никакие  царства  не  вечны,  и  их  в  конце
концов  прогонят  с  престола  и  даже  без  пенсии.
А  принц,  из-за  того  что  его  родители  бессмертны,  ни¬
когда  не  вступит  на  престол.  И  выиграл  во  всей  этой
истории  один  только  конь.  Да  и  то...  Ведь  это  только
люди  знают  заранее,  что  они  умрут.  Коню  его  бессмер¬
тие  —  не  в  коня  корм.
 Я.  Постой,  а  об  этом  поселянине  ты  ничего  не  ска¬
зала.  Он  ведь  тоже  обессмертился.
 Эла.  Ты  говоришь,  он  знал,  что  яблоко  это  необык¬
новенное?
 Я.  Вообще-то  ему  сказали...  Но  у  него  не  было  вре¬
мени  на  размышления.
 Э  л  а.  А  когда  он  начал  жевать  это  яблоко,  он  не
подумал,  что  невеста  его  останется  смертной?  Что  он
будет  все  такой  же,  а  она  будет  стареть  у  него  на  гла¬
зах?!  Хорош  гусь!
 113

Я.  Я  же  тебе  говорю,  что  все  очень  быстро  произош¬
ло.  Уже  потом  до  него  дошло,  что  он,  может  быть,  не
очень-то  хорошо  поступил  по  отношению  к  ней.
 Эла.  Он  поступил  как  подонок!  Это  даже  хуже,
чем  измена  с  другой  женщиной.  То  измена  по  любви
или  по  легкомыслию,  а  это  просто  измена,  предатель¬
ство...  Но  хватит  этих  тестов.  Ты  скажи  мне,  что  с  то-
бой-то  творится?  Ты  в  чем-то  изменился,  а  в  чем  —  не
пойму.
 Но  что  я  мог  сказать  ей  после  этого  разговора?
Я  перевел  беседу  на  какую-то  мелкую  тему.  Эла,  ожи¬
дая  чего-то  более  серьезного,  обиделась,  замолчала.
 Есть  молчание  согласья,
 Праздничная  тишина;
 Есть  молчанье  поопасней,
 Есть  молчание  —  война.
 С  этого  дня  трещинка  отчуждения  возникла  меж¬
ду  нами  —  и  все  ширилась,  ширилась...
 XXII
 За  ужином  все  мы,  за  исключением  дяди  Фили,
сидели  присмиревшие,  погруженные  в  свои  мысли.
Привыкали  к  новой  жизни.  Да  и  похмелье  сказыва¬
лось,  в  особенности  на  тете  Лире:  вид  у  нее  был  кис¬
лый.  Зато  муженек  ее  высоко  держал  знамя  миллио¬
нера  —  пошучивал,  строил  монументальные  планы;
он  успел  опохмелиться  из  потайных  своих  запасов.
 — 	Сколько  Хлюпик  людей-то  перекусает  за  мил¬
лион  лет!  —  воскликнул  он  вроде  бы  ни  к  селу  ни  к  го¬
роду.—  Не  счесть!  Десять  дивизий!
 — 	На  поводке  его  теперь  надо  держать,  чтоб  не
выбегал  на  улицу,—  высказалась  тетя  Лира.—  А  то
кто-нибудь  возьмет  да  пристукнет.
 — 	Купим,  купим  поводок,  Лариса!  —  заверил
дядя  Филя.—  Сперва  кожаный,  а  там,  глядишь,  и  до
золотой  цепочки  дело  дойдет...  Мы,  будь  уверена,  не
только  по  годам,  а  и  по  деньгам  в  миллионеры  вый¬
дем!..  И  пора  думать  нам  о  каменном  доме.  Не  годится
нам  в  деревянном  жить  по  нашему-то  нынешнему
званию.
 — 	С  каких  шишей  каменный-то  построишь?  —
хмуро  возразила  жена.
 114

— 	Экономить  будем,  копить  будем.  Временно  во
времянке  поживем,  а  сюда  дачников  пустим.  Сперва
пожмемся  —  зато  потом  развернемся.  Времени  у  нас
впереди  много.
 — 	Ой,  умирать-то  как  будет  страшно,  миллион
лет  проживши...  За  тысячу  лет  до  смерти  дрожать
начнем,—  вздохнула  тетя  Лира.—  Уж  и  не  знаю,  доб¬
рый  ли  мы  подарок  получили.
 — 	Оставь  эти  разговорчики,—  одернул  ее  дядя
Филя.—  Другая  бы  от  радости  плясала,  а  ты  ноешь.
 — 	Ладно,  ладно,  не  буду...  Пойду  поросенка  по¬
кормлю.
 — 	Вот  это  дело.  За  Хлюпиком  и  поросенком
теперь  особый  уход  нужен.  И  к  ветеринару  надо  их
сводить,  зарегистрировать  возраст.  Сейчас  мы  о  своем
долгожительстве  помалкивать  будем,  а  потом,  когда
нужно,  всему  миру  объявимся.  И  в  доказательство
ученым  вечную  собаку  покажем...
 — 	И  вечную  свинью  подложим,—  вмешался  Ва¬
лик.—  Но  имя  дать  надо.  А  то  «поросенок»  да  «поро¬
сенок»,  а  ведь  он  наш  товарищ  по  бессмертию.
 — 	Прав  ты,  Валик,  прав!  —  согласился  дядя
Филя.—  И  ведь  свиньи  —  они  умные,  они  в  цирке-то
что  вытворяют  —  буквы  узнают!  А  наш-то  за  такие
годы  ума  наберется  —  извини-подвинься!
 — 	Ему  нужно  создать  культурные  условия:
трансляцию  в  сарайчик  провести,  азбуку  там  пове¬
сить...—  не  то  в  шутку,  не  то  всерьез  высказался  Ва¬
лентин.—  За  миллион  лет  он,  может,  доцентом  станет,
до  докторской  степени  дохрюкается.  Ему  надо  между¬
народное  имя  дать.  Например  —  Антуан.  Его  кре¬
стить  надо.
 — 	Это  уж  богохульство  будет.  В  Бога  не  верю,  но
богохульства  на  своей  жилплощади  не  допущу,—
твердо  заявил  дядя  Филя.
 — 	А  мы  не  по-церковному,  а  по-морскому,  как  ко¬
рабли  крестят.  Бутылку  шампанского  о  нос  разби¬
вают  —  и  корабль  окрещен.
 — 	Нет,  не  позволю!  Так  и  убить  животное  можно.
И  посуду  бить  не  годится.  Посуду  уважать  надо!
 В  эту  минуту  Хлюпик,  спокойно  лежавший  на
полу,  вдруг  залился  лаем  и,  опустив  хвост,  кинулся
к  двери.  Учуял,  что  кто-то  идет.
 Мы  все  вышли  из  дома.  От  калитки  к  крыльцу
шагала  почтальонша  тетя  Наташа.  Что-то  насторо-
 115

женное,  замкнутое  угадывалось  в  ее  лице  и  даже  в  по¬
ходке.
 —  Срочная  телеграмма,—  сказала  она.—  Пло¬
хая.
 В  телеграмме  сообщалось,  что  мать  и  отец  Валика
погибли  на  станции  Поныри  вследствие  несчастного
случая.  Позже  выяснилось,  что  смерть  их  была  и  слу¬
чайна,  и  нелепа:  они,  перебегая  через  запасный  путь,
попали  под  маневровый  локомотив.  Оба  были  трезвы;
они  вообще  спиртного  в  рот  не  брали.
 Горе  Валентина  описывать  не  стану.  Скажу  одно:
не  будь  он  долгожителем,  он  бы  легче  перенес  не¬
счастье.  Людям  свойственно  выискивать  причинные
связи  даже  между  событиями,  которые  меж  собой
никак  не  связаны:  Валик  решил,  что  смерть  родите¬
лей  —  это  отместка  судьбы  ему  за  то,  что  он  стал  мил¬
лионером.  И  это  надломило  его,  исковеркало  его  ха¬
рактер.
 В  недалеком  будущем  и  меня  ждала  беда.  И  винов¬
ником  ее  стал  я  сам,  тут  уж  не  отвертишься.
 Когда  я  вернулся  из  Филаретова  в  Питер,  я  не¬
сколько  дней  ходил  и  думал:  с  одной  стороны,  Быва-
евы  дали  мне  выпить  экстракт  именно  в  расчете  на
мое  молчание,  но,  с  другой  стороны,  не  грешно  ли
утаивать  от  матери  такое  важное  событие?  Наконец
решился.  Взяв  с  матери  клятву,  что  никто  на  свете  не
узнает  от  нее  того,  что  я  ей  открою,  я  рассказал  все.
 Странное  действие  произвел  на  нее  мой  рассказ.
Она,  кажется,  даже  не  очень  удивилась,  только  по¬
бледнела  и  тихо  сказала:
 —  Я  всегда  подозревала,  что  с  тобой  случится  что-
нибудь  подобное.
 Теперь-то  я  понимаю,  что  не  следовало  мне  де¬
литься  с  нею  моей  тайной.  Ведь  у  матери  был  врож¬
денный  порок  сердца,  а  сердечникам  неожиданные
известия,  даже  и  радостные,  добра  не  приносят.  Для
меня  до  сих  пор  загадка,  поверила  ли  она  в  мое  мил-
лионерство  или  решила,  что  я  болен  психически.  От¬
ношение  ее  ко  мне  изменилось,  хоть  она  и  старалась
не  показать  этого.  Она  стала  заботливее  ко  мне,  и  в  то
же  время  какая-то  запуганность  появилась  в  выраже¬
нии  ее  лица,  в  движениях.  Что  это  было:  боязнь  за
меня  или  боязнь  меня?  Через  одиннадцать  дней  она
 116

скончалась  от  инфаркта.  Ее  похоронили  за  счет  жил¬
конторы,  в  которой  она  работала,—  рядом  с  отцом,  на
Серафимовском.
 На  кладбище  загадочный  уют,
 Здесь  каждый  метр  навеки  кем-то  занят.
 Живые  знали,  что  они  умрут,
 Но  мертвые,  что  умерли,—  не  знают.
 XXIII
 Миновал  год.
 От  матери  остались  кое-какие  вещички,  я  их  в
комиссионку  сдал,  да  три  тысячи  с  ее  сберкнижки  мне
по  наследству  перешли,—  так  что  на  жизнь  мне  пока
хватало.  Я  спокойно  окончил  школу,  в  вуз  не  торо¬
пился.  Постановил  для  себя  так:  два-три  месяца
посвящу  исключительно  поэтическому  творчеству,
потом  на  работу  куда-нибудь  поступлю,  потом  дей¬
ствительную  отслужу  —  а  уж  потом  займусь  высшим
образованием.
 Теперь  я  частенько  встречался  с  Валентином  —
как-никак,  оба  миллионеры.  После  гибели  родителей
он  сразу  же  бросил  школу  и  пристроился  в  киносту¬
дию.  Он  там  был  не  то  разнорабочим,  не  то  просто  на
побегушках,  но  считал,  что  в  дальнейшем  его  повысят
и  даже  возвысят.  Однажды  он  признался  мне,  что
задумал  сценарий  и  сам  Колька  Рукомойников  проро¬
чит  ему  успех.  Всех  кинодеятелей  Валик  (в  разговоре
со  мной)  звал  уменьшительными  именами  и  речь  свою
пересыпал  киношными  словечками:  «смотрибельно»,
«волнительно»,  «не  фонтан»,  «лажа».  Зарабатывал
он  мало,  но  за  родителей  получил  большую  страховку
и  в  то  время  был  при  деньгах.  Завел  какие-то  куртки
пижонские,  ботинки  на  толстенных  подошвах,  курил
дорогие  сигареты  и  иногда  бывал  чуть-чуть  под
хмельком.  Но  именно  чуть-чуть;  пьяным  я  его  в  ту
пору  ни  разу  не  видал.  Он  говорил,  что  приходится
выпивать  за  компанию  —  надо  наводить  мосты
с  нужными  людьми,  в  киноискусстве  без  этого  нельзя.
 В  конце  сентября  он  пришел  ко  мне  и  принес
письмо  от  Бываевых.  Они  ждут  нас  в  субботу,  то  есть
завтра.  Дядя  Филя  решил  срубить  на  участке  деревья,
нужна  наша  помощь.
 —  Намечается  субботник  миллионеров,—  подыто¬
жил  Валик.
 117

Он  заночевал  у  меня.  Но  перед  сном  вынул  из  кар¬
мана  тетрадку  и  сказал:
 — 	Пауль,  я  хочу  тебе  сценарий  прочесть.  Вернее,
это  пока  набросок.  Слушай!
 Глухая  тайга.  Две  золотодобывающие  бригады
соревнуются  за  повышение  золотодобычи.  В  составе
одной  трудится  таежная  красавица  Анфиса,  в  другой
работает  акселерат  Андрюша,  тайно  влюбленный
в  Анфису.  Однажды  Андрей  находит  большой  само¬
родок.  Как  честный  человек,  он  решает  сдать  его
директору  прииска.  По  пути  к  контрое  он  случайно
встречает  Анфису,  которая,  выведав  у  него,  в  чем  де¬
ло,  завлекает  паренька  в  укромный  уголок  тайги.
Только  дикие  олени  и  зрители  видят  интимный  акт,
в  ходе  которого  Анфиса  похищает  самородок  из  рюк¬
зака  акселерата.  Оставив  Андрюшу  лежать  на  роси¬
стой  поляне,  где  он  крупным  планом  предается  воспо¬
минаниям  о  недавнем  событии,  Анфиса  устремляется
в  контору,  где  сдает  самородок  от  имени  своей  брига¬
ды,  в  результате  чего  та  выдвигается  на  первое  место.
Вскоре  Андрей  узнает,  кто  похитил  у  него  самородок*
Считая,  что  Анфиса  так  поступила  потому,  что  сожи¬
тельствует  с  директором,  Андрей  подстерегает  ее  на
таежной  тропке  и  в  порядке  ревности  наносит  ей  смер¬
тельное  ранение  кайлом.  Но  случайно  проходивший
мимо  врач-реаниматор  возвращает  красавицу  к  жиз¬
ни.  Еще  не  зная  об  этом,  акселерат  пишет  докладную
записку  с  изложением  своего  отрицательного  поступ¬
ка  и  добровольно  сдает  себя  в  руки  правосудия.  Об¬
щественность  прииска  взволнована.  Созывается  об¬
щее  собрание,  на  котором...
 — 	С  меня  хватит!  —  прервал  я  Валика.
 — 	Много  ты  смыслишь  в  киноспецифике!  —
окрысился  Валентин.—  Сам  Жора  Лабазеев  говорит,
что  тут  находка  на  находке!..  Ты  просто  завидуешь
моей  творческой  активности.  У  тебя-то  со  стишатами
дело  глохнет.—  И  он  сказал  еще  несколько  ядовитых
слов  по  тому  же  поводу.
 От  сочувствия  рыдая,
 Отказавшись  от  конфет,
 Челюстей  не  покладая,
 Кушал  друга  людоед.
 Он  меня  саданул  прямо  в  поддыхало.  Действитель¬
но,  в  этом  году  со  стихами  у  меня  не  ладилось.
 118

Нацепили  на  быка
Золотой  венок,—
 Только  все  же  молока
Выдать  он  не  мог.
 Я  начинал  стихотворение  за  стихотворением  и  бро¬
сал,  не  закончив.  Это  миллионерство  сказывалось  —
так  я  понял  позже.  Ведь  каждый  человек  всегда  учи¬
тывает  свой  финиш,  пусть  и  очень  дальний.  А  у  меня
финиш  отодвинулся  в  бесконечность.  Я  начинал  чув¬
ствовать  себя  маленьким,  слабым.  Я  начал  подозре¬
вать,  что  время  не  сделает  меня  гением,  наоборот,  оно
может  отнять  у  меня  талант.  Гении  не  растекались  по
вечности  —  они  были  сосудами,  вместившими  в  себя
Вечность.
 Позже  я  делал  попытки  воскресить  свой  талант
разными  хитрыми  приемчиками.  Одно  время  на
стишки  для  детей  переключился  —  про  кошечек  там,
про  уважение  к  родителям,  про  природу.
 Прилетели  различные  птички,
 Стали  чаще  ходить  электрички  —
 Это,  детки,  весна  настает,
 И  поэт  вам  об  этом  поет!
 Потом  пробовал  на  сельскую  тему  работать.
 Улетели  различные  птички,
 Стали  реже  ходить  электрички,—
 Ты  припас  ли,  родимый  совхоз,
 Для  буренушек  сочный  силос?
 Но  талант  мой  шел  и  шел  на  убыль.
 XXIV
 В  десять  утра  мы  были  в  Филаретове.
 Хлюпик  издали  встретил  нас  лаем,  но  к  калитке  не
выбежал.  На  нем  теперь  был  ошейник,  и  от  ошейника
шел  темно-зеленый  бархатный  витой  канатик.  Драго¬
ценная  собака-миллионер  была  пришвартована  к
столбику  у  крыльца.
 — 	Чтобы  от  греха  подальше,—  пояснила  нам  тетя
Лира.—  Нервный  он,  ангельчик,  чуткий.  Двух  дач¬
ниц  покусал.  А  не  смейтесь  над  животным!
 — 	Авторитетный  кобелек!  Именно  такие  и  нужны
человечеству!  —  отчетливо  произнес  Валик.
 119

Бываевы  выглядели  совсем  неплохо.  Только  вот
какая-то  суховатая  суетливость  проявилась  в  их  ха¬
рактерах.  Впрочем,  нас-то  они  встретили  душевно.
 — 	Прямо  в  дом  топайте,  ребята!  —  пригласила  из
окна  тетя  Лира.—  Мы  сюда  перебрались  из  времянки.
Дачники-то  уехали...  Несладко  дачников  иметь.  Лето
не  в  лето.
 — 	Зато  тети-мети  идут!  —  сказал  дядя  Филя,  по¬
тирая  ладони.—  Еще  десяток-другой  лет  —  и  камен¬
ный  дом  отгрохаем.  А  пока  что  решил  я  участок  от
всяких  там  осин  да  берез  освободить  —  ни  к  чему  они
нам  теперь.  Нам  дубы  нужны!  Они  вековечнее.  А  по¬
том,  может,  и  баобабы  посадим.  Я  слыхал,  они  две
тысячи  лет  растут.
 — 	Дубы  и  баобабы  —  это  наши  зеленые  друзья,—
согласился  Валик.—  Хорошо  пить  ликер  в  тени  бао¬
баба!
 — 	Ликеры  —  баловство,  дамское  дело.  Но  посмот-
рите-ка,  ребята,  на  эту  клумбу,—  загадочно  произнес
дядя  Филя.
 — 	Клумба  как  клумба,—  сказал  я.—  Цветы  ка¬
кие-то  увядшие.
 — 	Так  все  думают:  клумба  как  клумба.  И  пусть
думают!  Но  вам,  компаньонам-миллионерам,  выдам
один  секрет.  Под  этой  клумбой  я  двадцать  бутылок
портвейна  по  два  сорок  зарыл.  Укутал  я  их  старым
одеялом  и  соломой,  не  промерзнут.  Чуете,  в  чем  тут
коммерция?!  Через  сто  лет  цены  этому  портвейну  не
будет,  на  вес  золота  пойдет.  Столетняя  выдержка  —
это  не  шутка!
 — 	Через  сто  лет  люди  спиртного  пить  не  будут.
Одумаются,—  строго  сказала  тетя  Лира  из  кухонного
окна.
 — 	Гиблый  бизнес  ты,  дедуля,  затеял,—  соболез¬
нующе  вставил  Валентин.
 — 	Ну,  люди  всегда  пить  будут,—  уверенно  возра¬
зил  дядя  Филя.—  Водку,  может,  потреблять  переста¬
нут,  а  уж  без  вина-то  не  обойтись.
 — 	И  с  вином,  дедуля,  дело  неясное...  Вынесут  кол¬
лективное  решение  —  и  каюк.  Войн  уже  не  будет,
а  старые  танки  для  войны  с  алкоголизмом  исполь¬
зуют.  Пустят  их  на  виноградники,  да  еще  с  огнеме¬
тами  —  и  прощайте,  милые  портвейны  и  мадеры!
 — 	Ужасы  какие  ты  говоришь,  Валик!  —  удручен¬
но  покачал  головой  дядя  Филя.—  Танки  в  виноград-
 120

нике!..  Да  во  сне  такое  приснись  —  и  то  от  разрыва
сердца  помереть  можно!
 — 	Валик!  Павлик!  К  столу  идите!  Проголодались
с  дороги-то!  —  позвала  тетя  Лира.
 — 	А  меня  почему  не  кличешь?  —  игриво  спросил
дядя  Филя,  и  по  его  тону  я  вдруг  догадался,  что  он
уже  чуть-чуть  под  градусом.
 — 	Ты  ел  недавно,—  отрубила  тетя  Лира.—  Вот
после  работы  поедим  все  вместе  и  выпьем  даже.  При¬
чина-то  есть.
 — 	С  первой  пенсионной  получки  грех  не  вы¬
пить,—  подхватил  дядя  Филя.—  Я  ведь  теперь  пен-
сёр,  восемьдесят  пять  в  месяц...  Знали  бы  они  там  в
собесе,  кому  пенсию  выделили,—  призадумались  бы.
Долго  платить  придется,  пока  деньги  не  отменят.
 Подкрепившись,  мы  взяли  приготовленные  дядей
Филей  топоры  и  пилу  и  вышли  на  участок.  Дядя  Филя
работал  уверенно  и  сноровисто,  мы  с  Валиком  помо¬
гали  ему  неумело,  но  старательно.  Свалили  три  осин¬
ки,  два  клена  и  распилили  их  стволы  на  дрова.  Потом
срубили  бузину,  куст  сирени.
 Начался  дождь.  Поднялся  ветер  и  все  усиливался.
Тетя  Лира  вышла  на  крыльцо,  отвязала  Хлюпика,  и
тот  вбежал  в  дом.
 — 	Эк  как  все  оголили,—  сказала  тетя  Лира.—
Грусть  берет.
 — 	Зато  когда  дубы-баобабы  здесь  зашелестят,
сердце  возрадуется.  Спасибо  скажешь  мужу  сво¬
ему!  —  И  дядя  Филя  с  размаху  вогнал  топор  в  одну  из
берез  —  в  ту,  что  поменьше.
 — 	Хоть  вторую-то  пожалей,—  попросила  тетя
Лира.—  Пусть  живет.  И  учти,  будут  нам  неприятно¬
сти  от  лесонадзора  за  самовольные  порубки!
 Ответом  было  молчание,  и  она  вернулась  в  дом,
обиженно  хлопнув  дверью.  А  березу  дядя  Филя  сва¬
лил.  Но  вторая  —  та,  что  постарше,—  еще  стояла.
 — 	Не  надо  рубить  ее,  дедуля,—  сказал  Валик.—
Жалко.
 — 	Чего  жалеть-то!  —  рассердился  дядя  Филя.—
Я  уже  с  Толиком-трактористом  договорился,  он  зав¬
тра  пни  выкорчует.  А  оставим  эту  —  трактору  не  раз¬
вернуться  будет...  Ребята,  сейчас  и  пилой  поработать
придется,  дерево-то  толстое.
 121

— 	Не  хочу  пилить  под  дождем!  —  буркнул  Валик
и  направился  к  крыльцу.  Я  пошагал  за  ним.  Мне  во¬
обще  разонравилась  эта  затея.
 — 	Забастовка  миллионеров!  —  пропел  Валентин,
входя  в  дом.—  Бабуля,  миллионеры  кушать  хочут!
 — 	Все  готово,  ребятки!  —  откликнулась  тетя
Лира.  Действительно,  стол  уже  был  накрыт;  середину
его  украшала  нераспечатанная  поллитровка  «Сто¬
личной»  и  две  бутылки  вермута  по  рубль  шестьдесят.
 Мы  принялись  за  еду.  С  участка,  сквозь  нарастаю¬
щий  шум  ветра,  доносились  удары  топора.  Потом  их
не  стало  слышно.  В  комнату  вошел  дядя  Филя.
 — 	Ловкачи!  —  закричал  он.—  Я  работай,  мокни,
а  они  тут  пир  затеяли...  Я  тоже  хочу  побороться  с
алкоголизмом,  работа  подождет.  Я  уже  полдерева
надрубил.  Налей-ка  мне,  Валик,  чего  покрепче!
 — 	Пьем  за  здравие  миллионера-пенсионера!  —
провозгласил  Валик.—  Многие  лета!
 — 	Поехали!  —  радостно  выкрикнул  дядя  Филя.—
И  ты,  Лариса,  пей!  Обижусь!
 — 	Уж  ладно,  по  такому  случаю  можно.—  Она  то¬
ропливо  выпила,  закусила  бутербродом  и  бросила
кусочек  докторской  колбасы  Хлюпику.—  Кушай,  ку¬
шай,  ангельчик  мой  непьющий!
 — 	Все  в  сборе,  а  Антуана  нет,—  сказал  я.—  Как
он  поживает?
 — 	Поросенок-то?  —  ухмыльнулась  тетя  Лира.—
А  что  ему  сделается,  жив-здоров.
 — 	Его  бы  надо  сюда  пригласить,  богатый  ти¬
паж,—  подал  идею  Валентин.—  Антуан  тоже  имеет
право  на  веселье.  Будущее  светило  науки!
 — 	Ой,  ребята,  чего  удумали!  —  захохотала  тетя
Лира.—  Живого  поросенка  нам  в  гости  не  хватало!..
Да  он  тут  под  себя  струю  пустит,  ему  что!
 — 	А  и  верно,  Лариса,  приведи-ка  его  сюда.  Уважь
мою  пенсёрскую  волю!  —  молвил  дядя  Филя.—
Пусть  и  животное  повеселится.
 — 	Ну,  уморили!  —  зашлась  в  хохоте  тетя  Лира.—
А  вот  и  взаправду  приведу  его  сюда,  гостя  дорогого!
Слабо,  думаете?  —  Она  встала,  вышла  в  кухню,  от¬
туда  на  крыльцо.  Хлюпик  немедленно  последовал  за
ней.  В  комнате  отчетливее  стал  слышен  вой  ветра  и
шум  дождя.
 — 	Что  и  требовалось  доказать,—  подмигнул
вслед  ушедшей  дядя  Филя.—  Без  контроля-то  оно
 122

лучше!  —  И,  налив  себе  почти  полный  стакан,  по¬
спешно  опорожнил  его.  Потом  с  хитро-пьяной  ухмыл¬
кой  добавил:  —  В  Питере-то  наводнение,  может,  бу¬
дет,—  ветер  подходящий.  А  нам  здесь  —  хоть  бы
хны.  Потому  как  мы...
 В  комнату  ворвался  грубый,  особо  сильный  порыв
ветра.  Хлопнула  форточка,  с  этажерки  посыпались
какие-то  бумажки,  заметались  в  воздухе.  Откуда-то
извне  донесся  хруст,  шипящий  шелест,  потом  —  удар.
Что-то  тяжелое  где-то  упало.
 — 	Береза  грохнулась,—  подойдя  к  окну,  доложил
Валентин.
 — 	Во!  Допиливать  не  надо!  Ветер  за  меня  дорабо¬
тал!  —  удовлетворенно  произнес  дядя  Филя.—  По¬
тому  когда  с  умом...
 Остервенело-острый,  захлебывающийся,  зады¬
хающийся  собачий  вой  послышался  с  участка.  У  всех
у  нас  одновременно  мелькнула  одна  и  та  же  страшно¬
ватая  догадка.  Первым  выбежал  из  дома  дядя  Филя,
за  ним  мы  с  Валиком.
 Тетя  Лира  лежала  возле  новой  помойки,  чуть  в  сто¬
роне  от  упавшей  березы.  Ее  не  помяло,  не  придави¬
ло  —  ее,  видно,  ударило  в  висок  и  отбросило.  В  сырых
сумерках  доброе,  мокрое  лицо  ее  казалось  еще  жи¬
вым.  По  опавшей  влажной  листве  в  яму  стекала
струйка  крови.
 — 	Ларинька,  Ларинька,  очнись!  Прости  меня,
прости!  —  бормотал  дядя  Филя,  склонясь  над  мерт¬
вой.  Потом  упал  рядом  с  ней  лицом  вниз  и  закричал,
завыл  не  по-мужски  тонко,  и  вой  его  слился  с  истош¬
ными  завываниями  Хлюпика.
 XXV
 Тетю  Лиру  погребли  на  тихом  филаретовском
кладбище.
 Все  это  кончается  просто  —
 Не  взлетом  в  небесную  высь,
 А  сонным  молчаньем  погоста,
 Где  травы  корнями  сплелись.
 Первое  время  дядя  Филя  навещал  могилу  еже¬
дневно.  Отправляясь  на  кладбище,  он  отрезал  ломоть
хлеба,  брал  кусок  колбасы  —  это  для  Хлюпика.  Пе¬
сик  ушел  из  дома  и  жил  возле  могилы  тети  Лиры  —
 123

сторожил  свою  хозяйку.  Отощал  он  страшно,  так  что
имя  его  теперь  вполне  ему  подходило.  И  ему  жить
оставалось  недолго.  Однажды  дядя  Филя  нашел  его
мертвым.  Собачонка  вся  была  изрешечена  дробью:
это  городские  охотники-любители  шли  мимо  клад¬
бища  и  решили  потренироваться,  использовали  Хлю¬
пика  как  живую  мишень.
 Валентин  уехал  сразу  же  после  похорон,  ему  нельзя
было  прогуливать.  Я  же  остался  на  время  присматри¬
вать  за  дядей  Филей.  Он  стал  неряшливым,  оброс,  все
у  него  из  рук  валилось.  Я  ходил  в  магазин,  готовил
обеды,  но  он  к  моим  супам  и  кашам  почти  не  притра¬
гивался,  приходилось  его  порции  вываливать  в  ко¬
рытце  Антуану.  Поросенок  все  съедал  за  милую
Душу.
 Так  прошло  три  недели.  Пора  мне  было  в  город
возвращаться.  Деньги  материнские  медленно,  но  вер¬
но  подходили  к  концу,  со  стихами  не  ладилось,  а  зна¬
чит,  и  гонораров  в  ближайшее  время  не  предвиделось,
и  от  моего  бытия  начинало  тунеядством  попахивать.
Надо  на  работу  скорее  устраиваться,  решил  я.
 Везде  —  в  трамвае,  в  санатории,
 Среди  гостей,  среди  родни,
 На  суше  и  на  акватории
Моральный  уровень  храни!
 Расставаясь  с  дядей  Филей,  я  намекнул  ему,  что  он
должен  подтянуться,  должен  беречь  свое  здоровье.
Ведь  у  нас,  у  миллионеров,  все  впереди,  и  из  своего
миллиона  он  израсходовал  пока  только  шестьдесят
лет.  Ответ  его  прозвучал  для  меня  ошеломляюще.  Он
произнес  нижеследующее:
 —  Пропади  он  пропадом,  этот  миллион!  Права
была  Лариса,  не  будет  нам  радости  от  этого  лекар¬
ства!  Клюнули  мы,  дураки,  на  поганую  наживку.  Ви¬
новаты  мы,  Павлу  ха,  перед  всеми  людьми  виноваты!..
И  ты  еще  взвоешь  от  своего  долголетия!  —  с  тоской
в  голосе  закончил  он.
 XXVI
 Я  устроился  подсобным  рабочим  на  «Спортверфь».
Там  работал  сосед  по  коммунальной  квартире  Виктор
Власьевич  Желудев,  краснодеревщик.  После  смерти
 124

матери  он  всячески  опекал  меня  и  уверил,  что  на
верфи  я  буду  неплохо  зарабатывать.  Так  оно  и  вышло.
Я  имел  в  месяц  около  двухсот.  Виктор  Васильевич
надеялся,  что  я  заинтересуюсь  производством,  при¬
расту  душой  к  «Спортверфи».  Все  вышло  по-иному,
но  об  этом  потом.
 С  Валентином  я  теперь  встречался  не  очень  часто,
так  как  он  работал  в  дневную  смену,  а  я  —  то  в  днев¬
ную,  то  в  вечернюю.  В  выходные  дни  я  запирался
в  своей  комнатухе  и  пытался  творить.  Но  стихи  не
шли,  я  буксовал.  Позже  я  понял,  что  потерпел  творче¬
ский  крах  через  свое  миллионерство.
 Поброжено,  похожено,
 Поискано,  порыскано;
 А  песня-то  —  не  сложена,
 А  счастье  —  не  отыскано.
 Однажды  в  сентябре,  вернувшись  с  работы,  я
нашел  дома  записку  от  Валика.  Он  сообщал,  что
дядя  Филя  умер.  Он,  Валентин,  едет  на  похороны
в  Филаретово  и  зовет  и  меня  «участвовать  в  меро-
приятеи».  Я  смог  выехать  только  через  день,  в  суб¬
боту.  Дядю  Филю  уже  погребли,  я  попал  на  по¬
минки.
 Поминки  те  организовал  Василий  Федорович,  брат
покойного.  Дядя  Филя  был  с  ним  в  давней  непримири¬
мой  ссоре,  но  стоило  дяде  Филе  помереть  —  и  соседи
в  первую  очередь  известили  об  этом  братца.  Тот  явил¬
ся  как  штык  и  сразу  же  провозгласил  себя  единствен¬
ным  наследником  умершего.  Василий  Федорович  не¬
медленно  разузнал,  что  в  поселке  живет  некий  Нико-
лаша  Савельев,  человек,  который  умело  режет  сви¬
ней;  и  вот  Николаша  пришел  с  ножом  и  безменом
и  прирезал  Антуана,  который  к  тому  времени  вырос
уже  в  солидного  борова.  Николаша  получил  за  это  три
кило  мяса  и  внутренности.  А  часть  требухи  досталась
кошке  Фроське,  многогрешной  кошке,  которая  не  вку¬
сила  экстракта,  но  тем  не  менее  пережила  и  Хлюпика,
и  Антуана.
 На  поминки  приперлась  уйма  народу,  причем  не
только  из  Филаретова,  но  и  из  окрестных  поселков.
Места  в  доме  не  хватило,  и  столы  расставили  на  участ¬
ке,  благо  погода  стояла  удивительно  ясная  и  теплая.
Я  заметил,  что  клумба  имеет  прежний  вид,  и  подивил¬
ся,  почему  это  дядя  Филя  пощадил  свой  алкоголь-
 125

ный  клад,  двадцать  бутылок  портвейна.  Запамято¬
вать  он  никак  не  мог  —  пьющие  таких  вещей  не  забы¬
вают.  Значит,  еще  надеялся  на  светлое  миллионерское
будущее?
 Пил  он  последние  месяцы  своей  жизни  невылазно,
продал  все,  что  можно  продать,  занимая  деньжата
направо  и  налево.
 Все  в  Филаретове  удивлялись,  почему  Филимон
Федорович,  при  всей  своей  пропойной  нищете,  не  заре¬
жет  борова  или  не  продаст  его;  цену  ему  предлагали
неплохую.  Но  тут  дядя  Филя  был  тверд.
 Умер  он  смертью  нелепой,  но  мгновенной.  Решил
вставить  «жучка»  вместо  перегоревшей  пробки  —  и
его  ударило  током.  А  сердце,  надо  думать,  было  уже
ослаблено  алкоголем.
 Умереть  бы,  не  веря  в  прогнозы,
 Второпях  не  расчухав  беду,—
 Так  столкнувшиеся  паровозы
Умирают  на  полном  ходу.
 Волею  случая  произошло  это  в  годовщину  смерти
тети  Лиры,  день  в  день.
 ...Поминки  затянулись,  Василий  Федорович  под¬
выпил  и  начал  поносить  покойных  Бываевых  за  то,
что  они  вырубили  деревья;  он  утверждал,  что  это
«психозная  выдумка»,  и  упрекал  филаретовских  або¬
ригенов  в  том,  что  они  не  воспрепятствовали  этому.
Гости  начали  обиженно  расходиться;  в  первую  оче¬
редь  ушли  женщины  —  те,  что  приготовили  угоще¬
ние.  Но  группка  местных  выпивох  сидела  как  прикле¬
енная.
 Валик  был  мрачен.  Он  почему-то  считал,  что  уча¬
сток  и  дом  должны  были  перейти  по  наследству  ему,
а  тут  подсыпался  этот  братец  дяди  Фили.  И  сразу  же,
подлец  такой,  Антуана  зарезал!  И  вот  теперь  мы,  два
миллионера,  едим  своего  младшего  брата  по  вечно¬
сти!
 — 	Так  ты  не  ешь!  —  сказал  я.
 — 	Почему  же  не  есть?!  Это  даже  интересно:  бес¬
смертный  боровок,  а  мы  его  ам-ам...  И  меня  тоже  съе¬
дят  братья-киношники.  Они  не  уважают  меня.  Они
мой  сценарий  забраковали.
 В  высказываниях  этих  я  уловил  цинизм  неудач¬
ника.
 Между  тем  Василий  Федорович  решил,  что  пора
 126

свертывать  тризну,  и  пригласил  выпить  по  разгон¬
ной.
 — 	Врешь,  желвак!  —  закричал  Валик.—  Рано
нас  разгоняешь!  —  И  он  торжественным  движением
руки  указал  на  клумбу  и  всем  поведал,  что  там  за¬
рыто.
 То  ли  говорил  он  очень  доказательно,  то  ли  пьян¬
чугам  очень  хотелось  выпить  еще,  только  факт,  что
сразу  откуда-то  появилась  лопата  и  работа  закипела.
Копали  поочередно.  И  вот  бутылки  появились  на  свет.
Некоторые  из  них  не  выдержали,  видно,  зимних  холо¬
дов,  полопались,  но  большинство  оказалось  в  целости.
Пир  возобновился  с  новой  силой.  Гости  уже  и  не  пом¬
нили,  по  какому  поводу  они  сюда  явились.  Звучали
пьяные  песни,  разухабистые  анекдоты.  Организатор
мероприятия,  Василий  Федорович,  тоже  приналег  на
портвейн  и  в  результате  свалился  со  стула  наземь  и
захрапел.
 — 	Схожу  по  нужде,—  сказал  мне  Валик  и  под¬
мигнул.  Что-то  жутковатое  почудилось  мне  в  его  тоне,
в  этом  подмигивании.  Какая-то  злобная  бодрость  взы¬
грала  в  Валентине.
 Вернувшись,  он  сразу  налил  себе  стакан  портвейна
и  часть  напитка,  будто  спьяна,  пролил  себе  на  руки
и  затем  тщательно  отер  их  носовым  платком.
 — 	Отчего  от  тебя  керосином  пахнет?  —  спросил  я.
 — 	Молчи!  —  прошипел  он.—  Я  на  бабулином
керогазе  чай  подогреть  хотел,  голова  болит,  так  я...
Молчи,  Пауль!
 — 	Дымком  потянуло,—  сказал  один  из  пью¬
щих.—  Никак  нам  еще  по  порции  свининки  выделят?
Под  портвейн  —  в  самый  раз.
 — 	Дым  из  окна  идет,—  молвил  другой.
 Из  окна  кухни  валил  дым.  Окно  комнаты,  плотно
зашторенное,  светилось  неровным,  колеблющимся
светом.  Казалось,  в  нем  отражается  дальняя  заря,
казалось,  занавеска  колеблется  от  ветра.
 — 	Пожар!  —  крикнул  кто-то.—  Дом  горит!
 Началась  суматоха.  Кто-то  побежал  за  ведром,
 кто-то  за  багром.  Крики,  гвалт.  Добровольная  пожар¬
ная  дружина  прикатила  бочку  с  насосом,  шланг.  Но
старые,  сухие  стены  пылали  уже  вовсю.  Погребаль¬
ный  костер  в  честь  дяди  Фили  взметнулся  аж  в  самое
небо.  Бились  с  огнем  смело,  но  бестолково.  Больше
всех  суетился  Валентин.  Он  даже  сделал  вид,  буд-
 127

то  хочет  влезть  в  окно,  прямо  в  полымя,  но  его  отта¬
щили.
 Дом  Бываевых  догорал.  Протрезвевший  брат  по¬
койного  плакал  и  ругался.  Последние  гости  и  пожар¬
ники-добровольцы  покидали  участок,  толкуя  о  при¬
чине  пожара.  Все  считали  —  виновата  плохая  про¬
водка,  из-за  этого,  мол,  погиб  и  Филимон  Федорович.
 Если  в  доме  ты  чинишь  проводку  —
 И  про  пиво  забудь,  и  про  водку!
 В  тот  же  день  мы  с  Валентином  уехали  в  Ленин¬
град.  Валик  был  пьян,  но  хотел  казаться  совсем  пья¬
ным.  Сидя  в  вагоне,  порой  он  искоса,  исподтишка  по¬
глядывал  на  меня,  будто  ожидал  чего-то.  Но  я  не  ска¬
зал  ему  ничего  существенного.
 Друг  не  со  зла  порой  обидит  нас  —
 И  другом  быть  перестает  тотчас;
 Но  как  легко  прощаем  мы  друзьям
Обиды,  причиненные  не  нам!
 XXVII
 Когда  подошел  мой  возраст,  меня  признали  год¬
ным  для  службы  на  флоте.  Служить  я  пошел  с  охотой
и  с  тайной  надеждой,  что  перемена  обстановки  рас¬
тормошит  мой  задремавший  поэтический  дар.  И  слу¬
жил  я  неплохо.  Даже  две  благодарности  в  приказе
имел!  Но,  увы,  хоть  морской  романтики  хватало  с  из¬
бытком,  со  стихами  дело  не  шло.  Даже  и  любовь  не
помогала.
 Должен  сказать,  что  с  Элой  наши  теплые  отноше¬
ния  постепенно  сошли  на  нет.  Но  сердце  не  терпит
пустоты:  я  влюбился  в  Клаву  Антонову.  По  специаль¬
ности  она  была  корректор.  Я  познакомился  с  ней  на
поэтическом  вечере  в  клубе  «Раскат»,  в  тот  день  наше
литобъединение  выступало  со  стихами  перед  широ¬
кой  публикой.  В  числе  публики  оказалась  и  Клава.
Когда  вечер  кончился,  она  подошла  ко  мне  лично  и
сказала,  что  ей  понравились  мои  стихи.  Она,  между
прочим,  спросила,  давно  ли  я  их  сотворил.  Я  соврал,
что  совсем  недавно;  на  самом  деле  они  были  созданы
мною  еще  до  миллионерства.
 У  Клавы  был  явно  хороший  вкус,  да  и  сама  она
была  девочка  что  надо.
 128

У  лисицы  красота
Начинается  с  хвоста,—
 А  у  девушек  она
На  лице  отражена.
 Мы  стали  с  ней  встречаться,  а  когда  я  отбыл  на
флот,  Клава  стала  писать  мне.  Я  тоже  слал  ей  письма.
В  них  я  намекал  на  серьезность  своих  намерений.
 Жизнь  струилась  твоя,  как  касторка,—
 Я  со  скукой  тебя  раздружу,
 Восьмицветное  знамя  восторга
Над  судьбою  твоей  водружу!
 Но  никогда  —  ни  устно,  ни  письменно  —  я  не  по¬
смел  признаться  ей,  что  я  —  миллионер.  Порой  умол¬
чание  равняется  лжи,  а  порой  оно  хуже  лжи.
 Переписывался  я  и  с  Валентином.  Его  на  военную
не  призвали,  у  него  что-то  со  здоровьем  было  не  в  нор¬
ме.  В  своих  письмах  он  жаловался  мне  на  сослужив¬
цев,  на  все  киношное  начальство  —  его,  мол,  зати¬
рают.  Он  грозился:  «Выведу  всех  на  чистую  воду!»
По  некоторым  деталям  можно  было  догадаться,  что
он  пристрастился  к  выпивке.  Я  в  своих  посланиях
увещевал  его  помнить,  что  впереди  у  него  огромная
жизнь,  советовал  ему  жить  организованнее,  не  переть
зря  на  рожон.
 Шагая  по  шпалам,  не  будь  бессердечным,
 Будь  добрым,  будь  мальчиком-пай,—
 Дорогу  экспрессам  попутным  и  встречным
Из  вежливости  уступай!
 Мои  увещевания  успеха  не  имели.  Однажды  Ва¬
лентин  известил  меня,  что  ушел  из  киностудии.  Затем
вдруг  написал,  что  его  «знакомство  с  одной  мурмуль-
кой  зашло  так  далеко,  что  придецца  топать  в  дворец
бракасочетаний,  тем  более  папаня  ее  директор  мага¬
зина,  с  го  ладу  не  помрем».
 После  этого  Валик  перестал  мне  писать.  Два  моих
письма  пришли  обратно  в  часть  с  пометкою  на  конвер¬
тах  «адресат  выбыл».
 Отслужив  и  вернувшись  в  Питер,  я  первым  делом
устроился  в  мастерскую  по  ремонту  радиоприемни¬
ков;  радиотехнику  я  неплохо  на  флоте  освоил.  А  вско¬
ре  женился  на  Клаве.  Свадьбу  мы  организовали
скромную,  но  Элу  я  пригласил  —  из  вежливости,  что
 5  В.  Шефнер,  т.  4
 129

ли.  Она,  как  ни  странно,  пришла  на  это  празднество
и  даже  подарок  новобрачным  принесла:  застеклен¬
ную  гравюру  с  видом  набережной  Мойки.  Пробыла
она  недолго,  с  час,  и  ушла,  пожелав  мне  счастья.  Я  по¬
нял,  что  больше  она  никогда  не  придет.
 Ни  в  саду,  ни  на  пляже,
 Ни  на  горке  крутой  —
 Мы  не  встретимся  даже
За  могильной  плитой.
 Прожила  Эла,  по  тогдашним  понятиям,  не  так  уж
мало  —  до  восьмидесяти.  Она  стала  известным  и  да¬
же  знаменитым  архитектором.  Всю  жизнь  ратовала
за  кирпичную  кладку,  была  убеждена,  что  в  век  бе¬
тона  и  всяких  новейших  стройматериалов  кирпич  не
устарел,—  и  создала  свой  стиль.  Ну,  ты  знаешь:  анти¬
модерн.  Поначалу  стиль  этот  архитекторы  тогдашние
встретили  в  штыки,  однако,  как  известно,  он  пережил
и  этих  архитекторов,  и  Элу,  и  процветает  поныне,  бо¬
рясь  и  соседствуя  с  прочими  направлениями  в  зодче¬
стве.  Эти  краснокирпичные  толстостенные,  немного¬
этажные  дома  с  узкими  окнами,  расположенными  да¬
леко  одно  от  другого,  кажутся  угрюмыми,  громозд¬
кими,  замкнутыми  в  себе;  в  них  есть  нечто  казармен¬
ное.  Но  в  то  же  время  они  дают  ощущение  прочности,
незыблемости  бытия,  отрешенности  от  суеты  и,  как
это  ни  парадоксально,  ощущение  уюта.  Стиль  этот  по¬
степенно  завоевывает  все  больше  сторонников  на  Зем¬
ле  и  выше.  Вадим  Шефнер  в  каком-то  своем  стихотво¬
рении  об  архитектуре  (он  почему-то  любил  на  эту
тему  писать)  прямо-таки  от  восторга  захлебывался,
описывая  первые  Элины  дома.
 XXVIII
 Незадолго  до  своей  женитьбы,  в  один  субботний
день  я  отправился  на  поиски  Валентина.  На  старой
своей  квартире  он  уже  не  жил,  в  справочном  киоске
мне  дали  его  новый  адрес,  и  поехал  я  на  проспект
Майорова.  Когда  я  позвонил  в  нужную  квартиру,
дверь  открыла  мне  приветливая  на  вид,  очень  модно
одетая  женщина.  Но  едва  я  сказал,  что  мне  нужно
видеть  Валентина,  приветливость  с  нее  схлынула.
Оказывается,  она  ждала  монтера  с  телефонной  стан-
 130

ции.  Она  обозвала  меня  алкашом,  заявила,  что  это
Валька  прислал  меня  выклянчить  денег  и  что  ни  фига
я  не  получу.
 Я  спокойно  объяснил  этой  даме,  что  никаких  денег
мне  от  нее  не  надо.  Разглядев  меня  попристальнее,
она  поняла,  что  на  пьянчугу  я  не  похож.  Затем,  узнав
мое  имя,  она  совсем  смягчилась  и  сказала,  что,  «когда
Валька  был  человеком»,  он  часто  вспоминал  меня
по-доброму.  Потом  сообщила,  что  Валентин  пьет,  ни
на  какой  работе  больше  месяца  не  удерживается,  до¬
ма  не  живет.  Много  раз  обещал  «завязать  с  этим
делом»,  но  опускается  все  ниже  и  ниже:
 Кто  часто  присягает,
 Клянясь  до  хрипоты,—
 При  случае  сигает
В  ближайшие  кусты.
 — 	А  где  он  сейчас  кантуется?  —  спросил  я.
 — 	А  пес  его  знает.  Я  давно  его  не  видела  и  видеть
не  желаю.  Говорят,  его  каждое  утро  у  «Восьмерки»
застать  можно.—  Она  пояснила,  что  так  в  просторе¬
чии  называется  гастроном,  расположенный  недалеко
от  Садовой  улицы.
 Я  вежливо  попрощался  и  для  очистки  совести  по¬
брел  к  этой  самой  «Восьмерке».  Конечно,  пустой
номер:  Валика  я  там  не  встретил,  время-то  было  днев¬
ное.  Свадьбу  мы  справили  без  него.  А  потом  начались
всякие  хозяйственные  дела  и,  главное,  обменные,  они
очень  много  времени  отняли.  В  конце  концов  мы  с
Клавирой  (это  так  я  ее  имя  переделал)  неплохо  съеха¬
лись  в  одну  коммунальную,  но  уютную  квартиру,  и
тоже  на  Петроградской  стороне,  на  Гатчинской  улице.
На  все  это  год  ушел.  Потом  первенец  родился,  опять
волнения,  хлопоты...  Тут  не  до  старых  друзей-прияте-
лей.
 Но  вот  наконец  в  одно  субботнее  утро  направился
я  к  пресловутой  «Восьмерке».  На  этот  раз  мне  повез¬
ло.  Впрочем,  тут  это  слово  не  вполне  подходящее.
Валика  я  встретил.  Но  какого  Валика...  То  была  по¬
следняя  наша  встреча.
 Я  пришел  около  одиннадцати.  У  двери  винного
отдела  уже  стояла  группочка  желающих  опохме¬
литься.
 Пред  жгучей  жаждой  опохмелки
Все  остальные  чувства  —  мелки!
 5*
 131

Эти  люди  были  меж  собой  запанибрата,  звали  друг
друга  по  именам,  по  кличкам;  слышались  специфиче¬
ские  шуточки.  Я  спросил  одного  из  алкашей,  не  знает
ли  он  моего  дружка,—  назвал  ему  имя  и  фамилию
Валика,  описал  внешность.
 — 	Так  это,  наверно,  Валька-миллионер!  —  отве¬
тил  тот.—  Его  здесь  каждый  знает.  Он,  гадючий  глаз,
как  наберется,  так  орет:  «Вы  все  подохнете,  а  я  еще
миллион  лет  проживу!  Я  миллионер!..»  Трепло  изряд¬
ное.  Ясное  дело,  он  и  сегодня  припрется.
 Действительно,  Валентин  не  заставил  себя  ждать.
Но  что  с  ним  стало!  Не  так  уж  долог  был  срок  на¬
шей  разлуки,  но  как  скрутил  его  зеленый  змий!
Бледно-одутловатый,  ссутулившийся,  в  мятом  по¬
ношенном  плаще,  в  брюках  с  бахромой,  он  подо¬
шел  к  ожидающим  алкогольной  отрады,  не  заме¬
тив  меня.
 — 	Миллионер  —  дитя  вытрезвителя!..  Миллио¬
нер  к  князю  Опохмелидзе  в  гости  пожаловал!  —  по¬
слышались  шутовские  возгласы.
 Валик  молча  стоял  на  осклизлом  асфальте,  сми¬
ренно  опустив  голову.  Нет,  не  цодшучивания  эти  угне¬
тали  его,  а  что-то  другое.  Я  шагнул  к  нему,  но  в  этот
миг  два  красноносых  мужика,  торопливо  шедшие
мимо,  подмигнули  Валентину,  и  он  присоединился
к  ним.  А  я  последовал  за  этой  компашкой.  Из  их  раз¬
говора  я  узнал,  что  в  «парфюмерном  тройник  выбро¬
сили»  и  что  это  им  как  раз  по  деньгам.  Это  известие
меня  очень  даже  огорчило.  Не  буду  врать,  я  тоже  не
святой,  в  праздник  не  прочь  приложиться.  Но  чтоб
одеколон  в  глотку  себе  лить  —  это  никогда!  И  я  тогда,
на  заре  юных  миллионерских  лет,  очень  испугался  за
Валентина.  Я  кинулся  к  нему,  положил  руку  на  его
плечо  и  сказал:
 — 	Валик,  пойдем  со  мной!
 Он  остановился,  вылупился  на  меня  как  на  чу¬
жого.  Потом  узнал.
 — 	Пауль!  Откуда  ты  свалился?!  Поставишь
чарку?
 — 	Ладно  уж,  поставлю.
 Те  двое,  не  задерживаясь,  целеустремленно  пото¬
пали  вперед,  а  мы  остались  стоять  на  тротуаре.  Я  на¬
чал  было  рассказывать  о  своей  женатой  жизни,  рас¬
спрашивать  Валика  о  его  житье-бытье,  но  он  прервал
меня:
 132

— 	Идем  вот  в  то  «Мороженое»,  там  хоть  сухача
выпьем  для  разговора.  А  то  язык  не  ворочается.
 Перейдя  через  улицу,  мы  вошли  в  «Мороженое»,
заняли  столик  в  уютном  уголке.  Я  взял  по  стакану
каберне  и  по  паре  конфет.
 — 	Конфеты-то  с  утра  ни  к  чему,—  поморщился
Валентин,  торопливо  выпив  свою  порцию.—  Мне  бы
повторить...  Повторение  —  мать  учения.
 Я  принес  второй.  Валик  приободрился.  Даже  важ¬
ность  какая-то  в  нем  проявилась.
 Опорожнена  посуда  —
 Началось  земное  чудо!
 — 	Вот  так  и  живу!  —  с  вызовом  изрек  он.—  И  не
хуже  других!
 — 	Хуже!  —  возразил  я.—  Глаза  бы  мои  не  гля¬
дели...
 — 	Ты  что?!  Поставил  мне  два  граненых  с  этой
слабятиной  мутной  —  так  думаешь,  и  поучать  меня
заимел  право?!  —  окрысился  он.  Его  всего  аж  пере¬
косило;  нервы,  видать,  поистрепались.
 — 	Як  тебе  по-хорошему,  Валик.  В  порядке  мил-
лионерской  взаимопомощи.  Я  тебе  добра  хочу.
 — 	Хочешь  добра  —  выдели  еще  стаканчик!
 Делать  нечего,  я  взял  ему  третий.  Этот  он  осушил
 уже  не  залпом,  а  глоток  за  глотком.  И  сразу  скис,  за¬
ныл,  начал  катить  телегу  на  товарищей  по  бывшей  par
боте:  они  его  недооценили,  в  душу  ему  нахаркали.
Затем  стал  капать  на  жену:  она  его  прогнала.  Вот
у  тебя,  Пауль,  имеется  задрыга  —  извиняюсь,  подру¬
га  жизни,—  а  у  меня  нет.
 Ты  с  изящною  женою
Дремлешь,  баловень  толпы,—
 А  со  мною,  а  со  мною
Делят  ложе  лишь  клопы.
 Он  долго  жаловался,  что  у  него  теперь  твердой
работы  нет.  Он  по  негласной  договоренности  сторожит
один  склад,  он,  в  сущности,  на  подачки  живет.  Обма¬
нула  его  жизнь...
 Я  тоже  посетовал  ему  на  трудности  своей  творче-
ски-поэтической  жизни,  на  недооценку  меня  кри¬
тиками.
 133

Не  забудь,  что  ты  не  Пушкин,
 И  не  лезь  тягаться  с  ним,—
 Кирпичом  по  черепушке
Мы  тебя  благословим!
 — 	Пора  мне  в  свой  особняк  идти,  в  пристанище
миллионера,—  заявил  Валентин.—  Приглашаю  тебя.
Увидишь,  до  чего  меня  люди-людишки  довели.  И  хоб¬
би  свое  покажу.  Причуду  миллионера  увидишь.
 Мы  вышли  на  улицу.  Первым  делом  Валик  потя¬
нул  меня  к  той  же  «Восьмерке».
 — 	Это  и  есть  твое  хобби?  —  подкусил  я.
 — 	Не  топчи  меня!  Питье  —  это  моя  основная  про¬
фессия.  Хобби  у  меня  другое.
 Я  взял  пол-литра  «Старки»,  купил  полкило  док¬
торской  и  триста  граммов  сыра.  Потом  мы  зашли  в  бу¬
лочную  и  отоварились  хлебом.
 Заявляйтесь  в  мой  дом  поскорее,
 И  с  собой  приносите  дары;
 Гастрономия  и  бакалея  —
 Две  любимые  мною  сестры!
 Затем  Валентин  повел  меня  в  какую-то  узкую
улочку.
 — 	Вот  и  приехали!  —  объявил  он.—  Пожалте  в
мои  апартаменты!
 Перед  нами  высился  старинный  трехэтажный
особняк.  Подвальные  окошечки  его  были  забраны
фигурной  чугунной  решеткой,  а  рамы  на  всех  эта¬
жах  —  выломаны;  проемы  окон  чернели  пустотой.
 — 	Не  пужайся,  дом  на  капремонт  пошел,  но  склад
пока  что  еще  существует;  подвал  тресту  нежилого
фонда  подчинен,—  пояснил  Валик.
 Мы  вошли  в  безлюдный,  заваленный  всяким  хла¬
мом  двор  и  остановились  перед  обитой  железом
дверью,  на  которой  висел  огромный  амбарный  замок.
Валентин  с  ответственным  видом  полез  в  карман,  вы¬
нул  ключ  и  отворил  дверь.
 — 	Осторожно,  тут  четыре  ступеньки!  —  преду¬
предил  он.  Затем  снял  с  невидимого  гвоздя  лампу  «ле¬
тучая  мышь»,  зажег  ее  и  повел  меня  за  собой.
 Подвал  был  сухой;  в  нем  пахло  не  сыростью,  а  по¬
роховыми  газами,  как  в  тире,  и  это  меня  удивило.  Мы
шли,  петляя  между  штабелями  жестяных  и  деревян¬
ных  ящиков,  между  пригорками  из  пустых  мешков.
В  одном  месте  были  свалены  в  кучу  старые  магазин-
 134

ные  весы;  в  другом  —  какие-то  эмалированные  емко¬
сти  и  алюминиевые  жбаны.  Наконец  мы  подошли  к
фанерной  двери.
 — 	Входи,  Пауль,  в  хазу  нищего  миллионера!  —
пригласил  Валентин.
 Я  очутился  в  комнатке  со  сводчатым  потолком  и
выщербленным  цементным  полом.  Справа  чернел
дверной  проем,  ведущий  неведомо  куда;  слева  маячи¬
ло  узенькое  зарешеченное  оконце,  из  него  мутно  про¬
сматривался  облупившийся  брандмауэр  соседнего
дома.  В  каморке  стояла  колченогая  железная  кровать,
застеленная  мешковиной,  перед  ней  стол,  сконструи¬
рованный  из  ящиков;  столешницей  служила  покоро¬
бившаяся  чертежная  доска.  Имелся  и  стул  со  сломан¬
ной  спинкой;  наверно,  кто-то  из  переезжавших  жиль¬
цов  дома  бросил  его  за  ненадобностью.
 Когда  хозяин  хазы  поставил  лампу  на  стол,  я  уви¬
дел,  что  там,  помимо  пустых  стаканов  и  кое-какой  по¬
суды,  лежит  большая  пачка  открыток.  Я  принялся
перебирать  их.  То  были  фотографии  киноактеров,
кинорежиссеров  и  киносценаристов;  таких  в  те  вре¬
мена  было  навалом  в  каждом  газетном  киоске.  Не¬
оригинальное  хобби,  подумал  я.  Но  что  меня  уди¬
вило,  так  это  то,  что  в  пачке  были  только  мужские
лица.
 — 	Не  узнаю  тебя,  Валик:  ни  одной  красотки  нет  в
твоей  могучей  коллекции.
 — 	Женщин  я  щажу,—  загадочно  и  хмуро  изрек
он,  откупоривая  бутылку.
 Мы  приняли  по  полстакашку,  и  Валентин  еще
больше  помрачнел.  Он  начал  вдруг  укорять  меня  в
том,  что  я  будто  бы  принес  ему  несчастье.  Я,  конечно,
стал  обороняться  словесно.
 Мирно  текла  деловая  беседа,
 Пахло  ромашками  с  луга...
 Два  людоеда  в  процессе  обеда
Дружески  съели  друг  друга.
 Валентин  вдруг  замолчал.  Недобрая  ухмылка  кри¬
вила  его  губы.  Внезапно  он  нагнулся  и  извлек  из-под
кровати  малокалиберную  винтовку  и  цинку  с  патро¬
нами.
 — 	Ты  что,  укокать  меня  замыслил?  —  нервно  по¬
шутил  я.
 — 	Не  тебя.  Хоть  тебя-то,  может,  в  первую  очередь
 135

бы  следовало,—  пробурчал  он  и,  зарядив  тозовку,
положил  ее  на  постель.
 — 	Она  что,  как  сторожу  тебе  полагается?  —  спро¬
сил  я.
 — 	Черта  лысого!  Я  спер  ее,  а  где  —  не  скажу...
Еще  слегавишь.  Найдут  —  срок  припаяют...  Впрочем,
плевать  мне,  отсижу.  Времени  впереди  хоть  отбавляй.
 Взяв  со  стола  фотографию  какого-то  кинодеятеля,
схватив  лампу,  он  направился  к  проему  в  стене.
 — 	Сейчас  мое  хобби  увидишь!  Идем,  Пауль!
 Я  потопал  за  ним.  Мы  вступили  в  темный  кори¬
дор,  затем  уперлись  в  штабель  ящиков.  Валик  приба¬
вил  огня  в  лампе,  повесил  ее  на  свисавший  со  свода
крюк.  Затем  приладил  портрет  к  верхнему  ящику  спе¬
циальной  защипкой  и  пошагал  обратно  в  комнатенку.
Я  —  за  ним.
 В  полутьме  он  взял  мелкокалиберку  и  встал  в  двер¬
ном  проеме  в  положении  «стрельба  стоя».  В  другом
конце  коридора,  подсвеченная  лампой,  вырисовыва¬
лась  улыбающаяся  физиономия  кинорежиссера.
 — 	За  то,  что  ты  один  из  тех,  которые  не  дали  мне
хода  в  киноискусство,  к  расстрелу  тебя  присуж¬
даю!  —  выкрикнул  Валентин,  нажимая  на  спуск.
 Выстрел  в  помещении  прозвучал  очень  громко,  но
лицо  по-прежнему  улыбалось  со  снимка,  открытка  не*
пошелохнулась.  Валик  попал  только  с  четвертого  ра¬
за  и  потом  торжествующе  сунул  мне  в  руки  простре¬
ленную  фотографию.
 — 	Вот!  В  самый  лоб  влепил!
 — 	Какой  герой!  —  сплюнув,  сказал  я.—  Дерьмом
ты  стал,  Валик.
 — 	Я  дерьмо,  а  ты  еще  хуже!  —  выкрикнул  он.—
Я  по  картинкам  пуляю,  а  ты  живых  людей  гробишь!
 — 	Опомнись,  что  ты  несешь!  —  возмутился  я.
 — 	Вот  то  и  несу!  Если  б  не  твоя  рябинка  эта  сво¬
лочная  засохшая,  дедуля  бы  в  другом  месте  яму  стал
копать  и  не  влипли  бы  мы  в  это  миллионерство.  Ты
беду  нам  принес!  Взвалил  на  нас  миллион  лет  жизни,
а  настоящую  жизнь  отнял!..  За  тобой,  наверно,  еще
какие-нибудь  такие  дела  водятся...
 Я  стоял,  ошеломленный  его  инвективами,  а  он  вы¬
брал  из  пачки  еще  одну  открытку  и  приладил  ее  к
ящику  —  для  расстрела.  Это  лицо  было  мне  знакомо,
это  был  комический  артист.  С  тех  пор  как  я  на  Кла¬
вире  женился,  я  стал  в  кино  похаживать,  она  кино
 136

любила,  и  этот  актер  мне  нравился,  очень  он  смешил
меня.  И  тут  мне  стало  очень  обидно  за  него,  что  Валик
его  к  смерти  приговорил.  А  Валик  уже  целится.
 — 	Не  смей  этого  делать!  —  закричал  я.—  Не  по¬
зволю!  —  и  побежал  к  ящику,  и  стал  под  лампой,
заслонив  собой  эту  самую  открытку.  Сам  не  знаю,
почему  я  это  сделал.  Может,  я  его,  артиста  этого,
живого  не  стал  бы  заслонять,  не  решился  бы,  а  тут
фотографию  его  прикрыл  своей  фигурой.  Я,  правда,
вполпьяна  был,  да  и  обвинения  Валика  очень  уж  меня
по  сердцу  ударили.
 — 	Отойди,  гад  неумытый!  —  заорал  Валик.—
Серьезно  тебе  говорю!
 — 	Не  отойду!  —  твердо  ответил  я.—  И  плевать
я  на  тебя  хотел!
 — 	В  последний  раз  говорю  —  отойди!
 Я  в  ответ  плюнул  в  сторону  Валика  и  показал  ему
фигу.
 Грохнул  выстрел.  Я  почувствовал  в  правом  плече
боль,  вроде  как  при  ожоге.  Пиджак  на  этом  месте  сра¬
зу  отсырел,  потяжелел.  Но  в  общем-то  было  терпимо.
Я  снял  лампу  с  крюка,  прошел  по  коридору  в  комна¬
тенку.  Валентин  уже  бросил  на  пол  тозовку  и  лежал
на  своем  ложе  лицом  вниз,  бормоча  что-то  непонят¬
ное.
 — 	Спасибо  за  гостеприимство,—  сказал  я,  ставя
лампу  на  стол.—  Помоги  мне  болонью  надеть.
 Он  поднялся  с  кровати,  помог  мне  натянуть  плащ.
Потом,  по  моему  требованию,  проводил  меня  через
склад  до  наружной  двери.  На  прощанье  я  объявил
ему,  что  жаловаться  на  него  я,  конечно,  никуда  не
пойду,  на  этот  счет  он  может  быть  спокоен.  Но  встре¬
чаться  с  ним  нигде  и  ни  на  какой  почве  впредь  не
желаю.  Амба!
 Он  заплакал  пьяной  мужской  слезой,  стал  каяться.
Стал  обещать,  что  покончит  с  персональным  алкого¬
лизмом,  собственными  честными  трудовыми  мозоли¬
стыми  руками  задушит  зеленого  змия,  перекантует
свою  жизнь  на  сто  процентов.  Но  я  вынес  вотум  недо¬
верия.
 Однажды  некий  людоед,
 Купив  себе  велосипед,
 Стал  равным  в  скорости  коню,—
Но  изменить  не  смог  меню.
 137

Но  тут  же  у  меня  мелькнула  мысль,  что  если  не
оставить  Валику  никакого  лучика  доверия  и  надеж¬
ды,  то  он,  еще  чего  доброго,  как  дядя  Филя,  примется
за  ремонт  электропроводки  —  с  таким  же  печальным
исходом.  И  поэтому  я  произнес  такие  итоговые  слова:
 — 	Валентин,  я  тебя  не  желаю  видеть  не  навсегда,
а  только  на  тысячелетие.  Ровно  через  тысячу  лет,  два¬
дцать  седьмого  августа  две  тысячи  девятьсот  семьде¬
сят  второго  года,  буду  ждать  тебя  в  одиннадцать  утра
на  Дворцовой  площади  у  Александровской  колонны.
Заметано?
 — 	Заметано!  —  радостно  ответил  Валентин.
 Минут  через  десять  у  Консерватории  я  поймал  так¬
си  и  дал  таксисту  адрес  Кости  Варгунина,  моего
дружка  по  флотской  службе,  он  на  Гончарной  жил.
Мать  его  была  военврачиха,  хорошая  женщина.
Когда  я  из  такси  выходил,  шофер  начал  было  выра¬
жать  недовольство,  что  я  кровью  обивку  немного
испачкал,  но  я  добавил  пятерку,  и  он  успокоился.  Ко¬
сте  и  его  мамаше  я  сказал,  что  это  один  ревнивец  в
меня  по  ошибке  пальнул  и  что  в  больницу  я  не  хочу
с  этим  делом  обращаться,  пусть  все  будет  шито-крыто.
Елена  Владимировна  оказала  мне  срочную  мед¬
помощь,  сделала  перевязку.  Ранение  было  касатель¬
ное,  кость  не  задета*  Потом  эта  рана  быстро  зарубце¬
валась,  сейчас  только  чуть-чуть  заметный  следок
остался.
 Без  мудрой  помощи  врача
Жизнь  догорает,  как  свеча.
Но  если  врач  поможет  ей  —
Сиять  ей  много,  много  дней!
 Ну  а  для  Клавиры  я  по  поводу  этой  травмы  при¬
думал  подходящую  легенду,  она  ей  поверила.
 XXIX
 С  того  невеселого  дня  стал  я  перебирать  в  памяти
события  своей  житухи  —  звено  за  звеном.  И  выхо¬
дило  так,  что  в  злых  пьяных  обвинениях  Валентина
гнездилась  горькая  истина.  Не  будь  меня  —  не  про¬
изошло  бы  того,  что  произошло.  Валик  только  одного
не  знал  —  с  чего  все  это  началось,  а  то  его  обвинения
 138

были  бы  еще  острее.  О  том,  что  из-за  меня  погиб  брат,
я  никому  на  свете  не  говорил  и  от  Валентина  тоже
этот  факт  в  секрете  держал.  А  ведь  все  началось  с  это¬
го  невольного  убийства.  Оно  потянуло  за  собой  длин¬
ную,  но  прочно  соединенную  своими  звеньями  цепоч¬
ку  событий.  И  миллионером  я  стал  потому,  что  убил
брата.  А  тетя  Лира  и  дядя  Филя  стали  миллионерами
из-за  меня  и  из-за  меня  же  и  погибли.
 Но  разве  я  хотел  зла  Пете?  Разве  я  хотел  зла  Быва-
евым?  Разве  я  виновен?  Но,  с  другой  стороны,  если  бы
не  я...  Мысли  мои  вертелись  в  каком-то  заколдован¬
ном  печальном  кругу.
 XXX
 Годы  шли.  На  работе  у  меня  все  обстояло  благопо¬
лучно.  С  Клавирой  жили  мы  дружно,  сыну  Витьке
уже  пять  лет  стукнуло.  Вроде  бы  процветай  да  радуй¬
ся,  но  я  ведь  не  олух  бесчувственный,  я  понимал,  что
впереди  маячат  возрастные  трудности:  Клава  —
простая  смертная,  а  я  —  миллионер.  Они,  трудности
эти,  и  на  самом  деле  в  дальнейшем  возникли.  Но  не
о  том  сейчас  моя  речь.
 Меня  все  время  томили  чувство  одиночества  и  не¬
возможность  ни  с  кем  поделиться  тайной  своего  мил-
лионерства.  Иногда  я  начинал  казаться  себе  каким-то
прохиндеем,  который  ценой  смерти  брата  родного
заимел  жизнь  почти  вечную  и  не  знает,  что  с  ней  де¬
лать.  Но  больше  всего  меня  то  угнетало,  что  талант
мой  застыл  на  точке  замерзания.  Некоторые  мои  това¬
рищи  по  литобъединению  уже  в  толстых  журналах
густо  печатались,  а  я  сидел  у  моря  и  ждал  погоды.
У  меня  был  творческий  запор.
 И  вот  решился  я  потолковать  обо  всем  этом  с  Вади¬
мом  Шефнером.  Почему  именно  с  ним?  На  то  имелись
особые  причины.  Во-первых,  мне  нравились  некото¬
рые  его  стихи,  правда  не  все.  Не  те,  где  он  со  своей
колокольни,  а  вернее  —  с  кочки,  поучает  всех  и  каж¬
дого,  как  нужно  жить,  а  те,  где  он  вроде  бы  сам  с  со¬
бой  наедине  размышляет.  А  во-вторых  —  и  это  всего
важнее,—  я  был  знаком  и  с  прозой  его  сказочно-фан¬
тастической.  Правда,  сам  я  ее,  между  нами  говоря,  не
читал,  я  фантастику  терпеть  не  могу,  но,  когда  я  на
флоте  служил,  один  мой  сослуживец,  Гена  Таращен-
 139

ко,—  наши  койки  рядом  стояли  —  очень  интересо¬
вался  шефнеровской  фантастикой  и  часто  пересказы¬
вал  мне  ее.  Я,  чтоб  человека  не  обидеть,  его  не  пере¬
бивал.
 Раз  Гена  подсунул  мне  одну  шефнеровскую  фанта¬
стическую  книжицу  —  читай,  мол,  и  радуйся.  Я  чест¬
но  страниц  пять  прочел,  больше  одолеть  не  мог.  Ведь
Шефнер  писал  даже  не  научную  фантастику,  а  не  раз-
бери-бери  что,  смешивал  бред  и  быт.  Но  теперь,  в  дан-
ном-то,  в  особом  случае»  именно  этим  он  и  был  для
меня  подходящ.  Я  надеялся,  что  раз  он  пишет  такое,
то  поймет,  расчухает,  в  какую  каверзную  ситуацию
я  влип,  и  что-нибудь  да  присоветует.
 Ну,  а  в-третьих,  тут  имел  значение  и  территори¬
альный  фактор.  Мы  с  Клавирой  обитали  в  те  годы  на
Гатчинской,  а  Шефнер  тоже  жил  на  Петроградской
стороне,  через  две  улицы  от  нас.  Я  его  частенько  видел
на  Чкаловском  проспекте,  но  в  разговор  не  вступал.
В  лицо  я  его  давно  знал  —  он  у  нас  на  литобъедине-
нии  несколько  раз  выступал.  Имелась  у  меня,  между
прочим,  и  пара  его  стихотворных  сборников,  с  фото¬
графиями.  Но  в  книги  свои  он  совал  такие  снимки,  на
которых  выглядел  моложе  и  симпатичнее,  чем  в  ре¬
альности.  Будь  у  меня  все  в  порядке  —  не  стал  бы
набиваться  на  общение  с  ним.
 Однако  беседа  нужна  была  мне.  И  вот  однажды  в
субботу  увидел  я  его  на  углу  Чкаловского  и  Пудож¬
ской  и  подошел  к  нему.  Я  сразу  заявил,  что  мне  понра¬
вилось  его  стихотворение  ♦Петербургский  модерн»
(я  его  в  журнале  недавно  прочел),  и  стал  объяснять,
чем  именно  понравилось.  Шефнер  слушал  в  оба  уха  и
одобрительно  глядел  на  меня  правым  глазом  (левым
он  не  видел).  Потом  спросил,  как  меня  звать.  Услы¬
шав  мое  имя,  сказал,  что  читал  кое-что  мое,  и  даже
процитировал  четыре  строчки.
 — 	Значит,  вам  нравятся  мои  стихи?!  —  наивно
выпалил  я.
 — 	У  меня  просто  память  хорошая,—  буркнул
он.—  У  вас  встречаются  очень  даже  неплохие  строки,
но  очень  уж  неровно  вы  пишете,  банальщина  какая-то
так  и  прет  из  вас...  А  почему  ничего  вашего  давно  в
печати  нет?
 — 	Вадим  Сергеевич,  вот  об  этом  я  и  хочу  потолко¬
вать  с  вами  с  глазу  на  глаз,  в  домашней  обстановке.
Нельзя  ли  мне  забрести  к  вам?
 140

Он  сразу  скис,  заюлил,  начал  целую  баррикаду
громоздить  из  отговорок.  Это  тот  человек  был!
 — 	Вадим  Сергеевич!  —  с  чувством  заявил  я.—
Тут  не  только  в  стихах  дело,  тут  вообще  очень  важ¬
ный  для  меня  разговор,  и  для  вас  интересный.  Я  вам
о  себе  такое  выплесну,  что  вы  без  пол-литра  закача¬
етесь!
 Тогда  он  нехотя  выдавил  из  себя:
 — 	Ладно.  Приходите  завтра  в  час  дня.
 Я  спросил  у  него  точный  адрес  —  и  мы  расстались.
 На  другой  день  в  тринадцать  ноль-ноль  я  чин-
чинарем  явился  к  Шефнеру.  По  пути  забежал  в  одну
торговую  точечку,  хватил  два  стакана  вермута  по  два
двадцать  бутылка  —  для  самоутверждения.  Жил
Шефнер  в  обыкновенном  жэковском  доме.  Дверь  в
квартиру  открыла  мне  очень  миловидная  и  симпатич¬
ная  женщина:  то  была  Екатерина  Павловна,  жена
Шефнера.
 — 	Вадим,  это  к  тебе!  —  крикнула  она  в  коридор.
 Шефнер  вышел,  пригласил  меня  в  свой  кабинет.
 Там  стоял  письменный  стол  —  почему-то  совсем  го¬
лый,  ничего  на  нем  не  стояло  и  не  лежало.  Еще  я  за¬
помнил  невзрачный  секретер,  диван,  три  кресла,  сто¬
лик  с  пишущей  машинкой.  Вообще  —  обстановка  не
ахти  какая.Правда,  много  было  стеллажей  с  книгами.
 На  одной  стене,  в  просветах  между  стеллажами,
висели  изображения  парусников  и  военных  кораблей,
на  другой  —  вперемежку  —  портреты  Достоевского,
Пушкина,  Гоголя,  Блока,  Тютчева,  Заболоцкого,  Бул¬
гакова,  большая  фотография  Зощенко  и  портрет  ка¬
кого-то  полного  мужчины  в  старинном  завитом  пари¬
ке.  Я  спросил  у  хозяина,  кто  это  такой.
 — 	Джонатан  Свифт,—  ответил  Шефнер.—  Разве
вы  его  не  читали?!
 Я  честно  ответил,  что  в  детстве  прочел  «Гулли¬
вера»,  но  в  той  книжке  портрета  автора  не  имелось.
Тут  Шефнер  сказал,  что  я  обязательно  должен  про¬
честь  Свифта  в  полном  академическом  издании,  по¬
том  перескочил  на  Герберта  Уэллса,  потом  вдруг  за¬
говорил  об  Одоевском  —  это,  мол,  не  вполне  оценен¬
ный  писатель.  Затем  завел  похвальную  речь  о  Рэе
Брэдбери,  Станиславе  Леме,  о  братьях  Стругацких...
Потом  понес  какую-то  муть  насчет  того,  что  в  фанта¬
стике  должны  действовать  самые  обыкновенные  люди
и  что  всякая  хорошая  фантастика  в  какой-то  мере
 141

всегда  автобиографична.  Мне  до  всего  до  этого  было
как  до  лампочки.
 — 	Вадим  Сергеевич,—  вежливо  прервал  я  его.—
Мне,  ей-богу,  не  до  фантастики.  У  меня  на  поэтиче¬
ском  фронте  прорыв,  да  и  все  будущее  —  под  вопро¬
сом.  Я  вам  сейчас  о  самом  себе  факты  выложу.
 — 	Ну,  выкладывайте,—  как-то  нехотя  согласил¬
ся  он.
 Я  начал  рассказывать  все  без  утайки,  начиная  с
детства.  Рассказал  о  матери  и  об  отце,  тете  Лире,  дяде
Филе,  Валентине.  О  том,  как  мы  стали  миллионерами
и  что  из  этого  вышло.  Шефнер  слушал  внимательно,
порой  вставлял  наводящие  вопросы.  Я  понял:  он  мне
поверил;  ясное  дело,  в  уразумении  моей  особой  ситуа¬
ции  ему  помогли  его  полубредовые  повести  и  рас¬
сказы.  Я  говорил  долго,  Екатерина  Павловна  нам
дважды  чай  приносила  за  это  время.
 — 	Сложная  история,—  подытожил  Шефнер.—
В  отношении  поэзии  вашей  ничего  вам  посоветовать
не  могу.  Но  уверен,  что  в  том  оползне  событий,  кото¬
рый  вы  вызвали,  лично  вы  ничуть  не  виноваты.  Вы  —
пылинка,  подхваченная  бурей  случайностей.
 — 	Ну  а  вот  экстракт  этот  вы,  Вадим  Сергеевич,
выпили  бы?  Только  по-честному  отвечайте!
 — 	В  молодости,  пожалуй,  выпил  бы  сдуру,—  при¬
знался  он.  Потом  добавил:  —  А  в  нынешнем  моем  по¬
жилом  возрасте,  хоть  и  жить  осталось  с  гулькин  нос,
не  стал  бы  пить.  Потому  что  перебор  в  игре  —  это  не
выигрыш.
 — 	Это  вы,  Вадим  Сергеевич,  так,  для  красного
словца.  Легко  отказываться  от  того,  чего  вам  не  пред¬
лагают...  Меня  во  всей  этой  катавасии  больше  всего
угнетает  не  то,  что  я  стал  полубессмертным,  а  то,  как
я  им  стал.  Ведь  я  брата  родного  угробил,  с  того  все  и
началось.
 — 	Кто  знает,  может  быть,  вы  еще  и  встретите  сво¬
его  брата.
 «Ну  и  трепло!  —  мелькнула  у  меня  мыслишка.—
Я  с  ним  по-серьезному,  а  он  вола  вертит».  Но  вслух  я
возразил  ему  так:
 — 	Вы  что,  в  Бога,  что  ли,  верите,  Вадим  Серге¬
евич?!  В  рай  небесный  верите?!
 — 	Я  верю  во  множественность  миров,—  строго  от¬
ветил  Шефнер.—  Я  вам  сейчас  одну  цитату  выдам.
Из  труда  одного  неглупого  человека.—  Он  подошел
 142

к  стеллажу,  взял  оттуда  книгу  (автора  и  название  я
запамятовал)  и  прочел  из  нее  нижеследующее:
 «Признав  пространственную  бесконечность  Все¬
ленной,  мы  должны  признать  и  бесконечную  мно¬
жественность  миров.  Если  думать  дальше,  то  среди
этого  бесконечного  количества  солнц  и  планет  разбро¬
сано  бесконечное  же  количество  миров,  в  чем-то  или
во  всем  подобных  нашей  Земле.  Среди  этих  геоподо¬
бий,  несомненно,  имеются  и  миры  с  зеркальной  вари¬
антностью».
 Я  вдумался  в  эти  слова,  оценил  их  суть,—  и  тут
у  нас  с  Шефнером  беседа  пошла  уже  на  полном  серье-
зе,  без  всякой  там  фантастики.
 — 	Выходит,  что  где-то  есть  такая  планета,  где  все
как  на  нашей  —  только  наоборот?  —  высказался  я.—
И  значит...
 — 	И  значит,  там  не  Павел  убил  Петра,  а  Петр
Павла.  Там  вы  можете  найти  своего  брата.  С  ним  там
произошло  все  то,  что  с  вами  произошло  здесь.  И  вот
вы  пожмете  друг  другу  руки  и  отпустите  друг  другу
невольные  грехи  ваши...  Всего  вернее,  что  встреча
ваша  произойдет  не  на  той  «зеркальной»  земле,  где
живет  Петр,  а  на  какой-то  промежуточной  планете,
которая  находится  точно  посредине  между  нашей
Землей  и  землей  вашего  брата.  Но  возможны  и  вари¬
анты...
 — 	А  ведь  это  здорово!  —  всколыхнулся  я.—  Из¬
вините,  Вадим  Сергеевич,  я  сначала  подумал,  что  вы
треплетесь,  баланду  разводите,  а  вы,  можно  сказать,
луч  надежды  мне  зажгли.
 — 	Это  очень  слабый  луч,  учтите,—  предупредил
Шефнер.—  Может  быть,  вы  погибнете...
 — 	Все  равно  —  лучик-то  светит!  Вы  мне  цель
жизни  подбросили!..  Лет  через  сто-полтораста  люди
наверняка  к  дальним  планетам  полетят,  а  мне  дожить
до  того  времени  —  плевое  дело.  Доживу  —  и  стану
мотаться  по  разным  дальним  мирам  —  глядишь,
где-нибудь  и  состыкуюсь  с  братом  родным.  И  в  день
этой  встречи  вернется  ко  мне  творческая  поэтическая
сила!
 — 	Ну  что  ж,  надейтесь.  Надежды  —  сны  бодр¬
ствующих,  как  сказал  один  мудрец...  Вот  только  пло¬
хо,  что  от  вас  каким-то  мутным  пойлом  попахивает.
 143

Не  пейте  вы  бормотухи  всякой,  а  то,  невзирая  на  мил-
лионерство,  быстро  загнетесь.
 — 	Я  теперь  себе  сухой  закон  объявлю!  —  вос¬
кликнул  я.
 — 	Ну,  это  уж  перехлест.  Все  равно  закон  этот  вы
нарушите,  и  на  душе  будет  тяжко,  и  выпить  опять  за¬
хочется.
 Кот  поклялся  не  пить  молока,
 С  белым  змием  бороться  решил,
 Но  задача  была  нелегка  —
 И  опять  он,  опять  согрешил.
 ...Я  это  по  своему  опыту  знаю:  когда-то  за  ворот¬
ник  сильно  закладывал,  в  алкаши  катился.  Потом
одумался...  Но  закаиваться  не  надо:  жизнь  —  поезд¬
ка  дальняя,  и  на  больших  станциях  иногда  не  грех
осушить  бокал.  Однако  пить  на  каждом  полустан¬
ке  —  просто  глупо.
 — 	Спасибо  за  совет  и  беседу,  Вадим  Сергеевич.
Если  хотите  —  можете  всю  эту  мою  историю  в  свою
прозу  вставить.  Я  вам  полную  свободу  действий  даю.
Разве  что  имена  замените,  а  так  катайте  все  как  есть.
 — 	Спасибо,  может,  и  приму  этот  подарок.
 Через  несколько  лет  он  прислал  мне  книжку  прозы
 своей  сказочной  —  с  автографом  даже.  Адрес  через
справочный  стол  разузнал!  Но  книга  пришла  за  день
до  моего  отъезда  в  Гагры,  мне  путевку  дали  в  санато¬
рий  общего  типа,—  так  что  за  чтение  приняться  я  не
успел.  Потом  в  Гаграх  получаю  письмо  от  Клавиры,
и  она  там  наряду  с  прочими  вестями  сообщает,  что  на¬
чала  было  читать  книгу  —  и  бросила.  Наворочено  там
всякого,  и  не  понять,  что  к  чему  и  кто  кому  должен.
Мол,  через  такую,  с  позволения  сказать,  фантастику
в  дурдом  загреметь  можно.
 Когда  я  из  Гагр  вернулся,  то  решил  все-таки,  из
вежливости,  прочесть  это  творение.  Но  книги,  оказы¬
вается,  уже  не  было:  Клавире  для  сдачи  макулатуры
в  обмен  на  «Королеву  Марго»  бумаги  по  весу  не  хва¬
тило,  так  она  туда,  в  утиль,  и  эту  фантастику  приплю¬
совала.  Так  я  и  не  прочел,  чего  там  Шефнер  обо  мне
нагородил.  Однако  письмо  с  благодарностью  я  ему  по¬
слал,  культура  есть  культура.
 Но  вернусь  к  своему  посещению  Шефнера.  Мы
с  ним  в  тот  день  еще  долго  беседовали,  а  потом  он
вдруг  замолчал,  задумался  —  и  говорит:
 144

—  Я  должен  дать  вам  один  очень  важный  совет
на  буду...
 15. 	АВАРИЯ  В  КОСМИЧЕСКОМ  ПРОСТРАНСТВЕ
 Уважаемый  Читатель!  Я  вынужден  буквально  на
полуслове  оборвать  повествование,  которое  вел  от
лица  Павла  Белобрысова,  и  далее  вести  речь  от  своего
имени.
 Напомню,  что  наши  долгие  неделовые  разговоры
с  Павлом  всегда  происходили  в  то  время,  когда  мы
несли  визуальную  вахту  в  «пенале».  Заодно  повторю,
что  дежурства  эти  прагматического  значения  не  име¬
ли;  после  аварии  они  были  отменены.
 Авария  произошла  во  время  нашей  вахты.  Павел
оживленно  рассказывал  мне  о  Шефнере,—  и  вдруг
мы,  сквозь  лобовое  телескопическое  стекло,  одновре¬
менно  обнаружили  огненную  движущуюся  точку.  То
была  не  звезда,  то  было  блуждающее  небесное  тело!
 Мы  одновременно  нажали  на  алармклавиши  и
переместили  кнопки  курсоотметчиков  за  красную
черту.  Действия  наши  имели  лишь  символическое
значение:  следящие  системы  корабля  гораздо  раньше
нас  засекли  неизвестный  объект,  и  электронный  лоц¬
ман  уже  вступил  в  действие,  вычисляя  варианты  из¬
менения  курса  с  целью  избежать  столкновения.  Из
рупора  прямой  связи  послышался  сигнал  «Опасность
номер  один!».  Согласно  аварийному  расписанию,  мы
должны  были  надеть  спецскафандры  и  оставаться
в  «пенале»,  ожидая  дальнейших  распоряжений.
 Увы,  избежать  столкновения  не  удалось.  Нам  по¬
везло  только  в  том  смысле,  что  удар  метеорита  при¬
шелся  не  по  кормовой  части,  а  по  миделю.  В  силу  осо¬
бенностей  конструкции  «Тети  Лиры»  защитная  об¬
шивка  бортов  в  миделе  была  массивнее:  ударь  метео¬
рит  в  корму  —  он  неизбежно  проник  бы  в  глубь  кор¬
пуса  и  разрушил  бы  двигательные  системы,  что  неиз¬
бежно  привело  бы  к  гибели  корабля  со  всем  его  экипа¬
жем.  Но  и  то,  что  случилось,  было  весьма  печально.
Все  подробности  аварии  изложены  в  «Общем  отчете»,
в  мою  же  задачу  входит  изложение  личных  впечатле¬
ний  и  —  главное  —  действий  и  высказываний  Павла
Белобрысова.
 Итак,  по  сигналу  «Опасность  номер  один!»  мы  с
 145

Павлом  кинулись  к  контейнеру,  где  хранились  ска¬
фандры,  и  спешно  облачились  в  них.  И  как  раз  во¬
время!  Через  секунду  «пенал»  огласился  тревожным
воем  ревуна;  то  было  последнее  предупреждение  о
летальной  опасности.  В  то  же  мгновение  резким  толч¬
ком  нас  отбросило  к  стенке  «пенала»,  затем  швырну¬
ло  на  пол;  это  было  результатом  реверсманевра.  Ко¬
рабль  содрогнулся  от  удара.  Невидимая  сила  швыр¬
нула  меня  куда-то,  а  сорвавшийся  с  консолей  пульт
ударил  по  шлему  скафандра,  и  на  какое-то  время  я
утратил  представление  о  действительности.
 — 	Просыпайся,  приехали!  —  как  бы  сквозь  стену
услыхал  я  в  шлемофон  голос  Павла.
 Сказал  я  старику  закатных  лет:
 «Ты  много  спишь,  соннолюбивый  дед!»
Потягиваясь,  мне  ответил  он:
 «Я  тренируюсь.  Близок  вечный  сон».
 Произнеся  это  загадочное  четверостишие,  мой
друг  навел  на  меня  свет  от  своего  вмонтированного
в  шлем  фонарика  и  помог  мне  встать.  В  «пенале»  бы¬
ло  еще  темнее,  чем  обычно:  линзы  мягкой  подсветки
вышли  из  строя.  Из-за  этого  ярче  казались  звезды,
мерцавшие  во  тьме  за  сталестеклянными  стенками
«пенала».
 — 	Ну  как,  не  треснул  твой  ценный  скелет?  Чере¬
пушка  цела?  —  осведомился  Павел.
 — 	Все  в  норме,—  ответил  я.—  Но  встряска  была
сильной.
 О  силе  удара  свидетельствовал  и  интерьер  «пе¬
нала».  В  неярком  свете  наших  фонариков  видны  были
валявшиеся  на  полу  телепюпитры.  Одно  из  кресел,  до
того  наглухо  принайтовленное  к  полу,  теперь  лежало
возле  входа  в  гермолюк.  Верхняя  крышка  этого  люка,
в  точке  ее  соприкосновения  с  обжимной  колодкой,
оказалась  деформированной,  и  педальное  устройство
вышло  из  строя.  Это  означало,  что  мы  заперты  в  «пе¬
нале»  и  не  сможем  покинуть  его  без  посторонней  по¬
мощи.  Наиболее  же  тревожным  фактом  было  то,  что
подача  дыхательной  смеси  в  пенал  прекратилась;  ма¬
ло  того,  внутренний  бароприбор  показывал  полное
падение  давления  —  очевидно,  в  местах  соединения
«пенала»  с  основным  корпусом  корабля  образовались
зазоры.  Таким  образом,  мы  могли  рассчитывать  толь¬
ко  на  «горбы»  своих  скафандров,  где  имелся  запас
 146

дыхательной  смеси  (усредненно)  на  пятьдесят  минут
дыхания.
 Посовещавшись,  мы  с  Павлом  решили  воздер¬
жаться  от  сигналов  о  помощи.  Нам  было  ясно,  что
«Тетя  Лира»  получила  серьезные  повреждения  и  все
силы  экипажа  сосредоточены  сейчас  где-то  на  глав¬
ном  аварийном  участке,  где  идет  борьба  за  живучесть
корабля.  Сами  же  мы  предпринять  попытку  возвра¬
щения  в  корабль  не  имели  морального  права:  мы  не
знали,  как  обстоят  дела  в  межлюковой  кессонной
камере;  если  и  там  произошла  деформация,  то  мы
своей  неосторожной  попыткой  могли  разгерметизиро¬
вать  весь  корабль.
 Чтобы  рациональнее  расходовать  запас  дыхсмеси,
мы,  расчистив  от  обломков  участок  пола,  легли  живо¬
тами  вниз  и  постарались  расслабить  мускулатуру  до
предела.  Я  даже  попытался  заставить  себя  ни  о  чем
не  думать:  ведь  и  на  это  идет  энергия.  Но  не  тут-то
было!
 — 	Два  матроса  лежат,  как  два  матраса,—  послы¬
шался  голос  Павла.—
 Не  бойся  того,  что  случилось  когда-то,—
 Гораздо  опаснее  свежая  дата!
 Меня  покоробило.  Мне  не  нравилось  это  грубое  шу¬
товство.  Но  все  же  я  порадовался,  что  мой  друг  имен¬
но  так  встречает  опасность.  В  который  раз  я  поразил¬
ся  странной  многосторонности  его  натуры:  еще  не¬
сколько  минут  тому  назад  он,  порой  впадая  в  какую-
то  расслабленную  сентиментальность,  плел  мне  свои
ностальгические  небылицы,  а  теперь,  когда  вплотную
подступила  нежданная  беда,  он  совершенно  спокоен.
Я  подумал,  что  если  бы  Павел  захотел  освоить  воен¬
ную  историю,  то  он,  несомненно,  изучил  бы  ее  с  такой
же  дотошностью,  с  какой  изучил  мирную  жизнь
XX  века,  и  из  него  вышел  бы  хороший  воист.  По  всем
остальным  данным  он  вполне  достоин  этого  звания.
Правда,  склонность  к  стихоплетству...  Но  ведь  это
никому  не  мешает,  это  его  личное  дело.
 Мои  размышления  были  прерваны  резким  зуммер-
сигналом.  Затем  послышался  голос  старшего  астро¬
штурмана  Карамышева:
 — 	«Пенал»,  доложите  обстановку!  Потери  есть?
 — 	Потерь  нема,—  ответил  Павел.—  Но,  возмож-
 147

но,  будут.  Люк  заклинен,  подача  воздуха  из  корабля
прекратилась,  так  что  мы  —  в  безвоздушном  про¬
странстве.  Воздух  у  нас  —  только  в  «горбах».  На¬
строение  приподнятое.
 — 	Уточните  последнее  слово,  не  понял.
 — 	Настроение  бодрое.
 — 	Благ-за-ин!  Как  долго  можете  продержаться?
Докладывает  каждый  в  отдельности.
 Я  взглянул  на  нарукавный  цифройд:  там  в  этот
момент  пульсирующее,  фосфорически  светящееся
число  «39»  сменилось  на  «38»  —  и  отрапортовал:
 — 	Имею  запас  дыхсмеси  на  тридцать  восемь  ми¬
нут  дыхания.
 — 	Имею  запас  на  сорок  одну  минуту,—  доложил
Павел.
 — 	Через  десять  минут  сообщу  срок  прихода  помо¬
щи,—  произнес  астроштурман.—  Экономьте  дых-
смесь,  не  двигайтесь,  примите  позы  отдыха.
 — 	Уже  приняли,—  ответил  Павел.—
 Не  щадя  своих  усилий,
 Отдыхает  кот  Василий.
 Дни  и  ночи  напролет
На  диване  дремлет  кот.
 Стишка  этого  Карамышев  уже  не  услышал,  так
как  вырубил  связь  раньше.  Но  вскоре  опять  послы¬
шался  зуммер,  и  астроштурман  сообщил,  что  в  кессон¬
ной  камере  в  результате  аварии  полностью  вышла  из
строя  автоматика.  Чтобы  вызволить  нас,  потребуется
время...  Экономьте  дыхательную  смесь!
 — 	Благ-за-ин!  —  ответил  я.—  Информируйте  нас
об  обстановке  на  «Тете  Лире».
 — 	Пробит  правый  борт  в  районе  отсека  биогруп¬
пы.  Повреждены  переборки.  Погибло  восемь  человек.
Идет  аврал  по  заращиванью  пробоины.  Ввиду  смерти
Терентьева  его  обязанности  взял  на  себя  я.  Сеанс
связи  окончен.
 — 	Жаль  Терентьева,  ой  как  жаль!  —  услышал  я
тихий  голос  Павла.—  Он  ведь  родня  мне,  теперь-то
скрывать  нечего.  Я  ему  тогда,  при  наборе  в  экспеди¬
цию,  доказал,  что  он  мне  пра-пра-правнуком  при¬
ходится,  и  уговорил  его.  Он  меня,  можно  сказать,  по
родственному  блату  сюда  зачислил.  Я  ему  пра-пра...
 — 	Паша,  прошу  тебя:  успокойся  и  не  разговари¬
вай!  —  прервал  я  его.  Я  решил,  что  у  него  началось
 148

кислородное  голодание,  в  связи  с  чем  ностальгиче¬
ский  настрой  его  психики  преобразовался  в  бред.
Павел  внял  моей  просьбе  и  замолчал.
 Мы  лежали  молча  —  лицом  вниз,  спиной  к  звез¬
дам.  Время  текло  не  то  слишком  быстро,  не  то  слиш¬
ком  медленно,  не  то  вовсе  остановилось.
 — 	У  тебя  сколько  осталось?  —  спросил  вдруг  Па¬
вел.  Я  сразу  понял,  о  чем  речь,  и  взглянул  на  циф-
роид.
 — 	Девять,—  ответил  я.
 — 	А  у  меня  —  тринадцать.  Я  с  тобой  поделюсь.
Ты  же  не  виноват,  что  у  тебя  легкие  объемистее  моих.
 — 	Паша,  не  делай  этого!  Я  запрещаю!
 — 	Ну  ладно,  заткнись,—  буркнул  он.
 В  скором  времени  я  почувствовал  затрудненность
дыхания.  Чтобы  не  подвергать  себя  постепенному
удушью  и  считая,  что  помощь  уже  не  поспеет,  я  ре¬
шил  сбросить  с  головы  гермошлем  —  дабы  сразу  по¬
грузиться  в  обезвоздушенную  пустоту  «пенала».  Я
потянулся  рукой  к  соединительному  кольцу,  хотел
нажать  на  штуцер,  но  рука  заблудилась  в  простран¬
стве,  онемела.  Какие-то  цветные  многоточия  вдави¬
лись  в  мои  зрачки...
 ...И  вдруг  сознание  вернулось  ко  мне.  Оказывается,
Павел  подсоединил  питательный  микрошланг  своего
«горба»  к  ниппелю  моего  «горба».  На  какое-то  корот¬
кое  время  наши  воздушные  запасы  уравновесились.
Затем  нам  обоим  пришлось  одинаково  плохо.
 16. 	СПАСИТЕЛЬ,  НО  УБИЙЦА
 Первое,  что  я  почувствовал,—  это  то,  что  на  мне
нет  скафандра  и  что  лежу  я  на  чем-то  мягком.  Затем
я  открыл  глаза  и  увидел,  что  надо  мной  склонился
Саша  Коренников,  зубной  врач  экспедиций,  человек
с  вечно  напряженно-серьезным  лицом,  по  нраву  же  —
общительный  и  даже  веселый;  он  со  всеми  был  на
«ты».  Я  вспомнил,  что  Павел  зовет  его  то  дантистом,
то  Дантом,  то  Дантоном,  то  даже  Дантесом  —  и  тот
не  обижается:  ему,  кажется,  даже  нравятся  эти  Па¬
шины  подшучивания.  Но  сейчас  выражение  лица
Коренникова  вполне  соответствовало  серьезности  мо¬
мента.  Держа  в  левой  руке  картосхему,  правой  он
нажимал  на  клавиши  датчиков,  вмонтированные  в
 149

нависавший  надо  мной  энергохобот.  Я  понял,  что
лежу  в  реанимационном  комбайне.
 — 	Как  самочувствие?  —  спросил  Коренников.
 — 	Почти  нормально.  Только  легкая  слабость  и
очень  хочется  спать.
 — 	Благ-за-ин!  Видимо,  так  и  должно  быть.  Через
полчаса  перейдешь  в  каюту.
 — 	Где  Паша  Белобрысов?  —  в  упор  спросил  я.
 — 	Жив,  жив,—  успокоил  меня  Коренников.—  У
него  была  пятая  степень  *,  а  у  тебя  —  четвертая...
Вам  повезло:  реакомбайн,  к  счастью,  расположен
в  десятом  отсеке,  его  не  повредило  при  аварии.
 Только  теперь  я  осознал,  что  происходит  нечто
странное:  реакомбайном,  по  всем  земным  и  небесным
правилам,  должен  управлять  главврач  или,  на  худой
конец,  дежурный  врач,  но  никак  не  дантист.  Конечно,
и  зубные  врачи  космического  профиля  получают
некоторую  общемедицинскую  подготовку,  но  ведь
только  теоретическую...
 — 	Саша,  почему  именно  ты  командуешь  комбай¬
ном?  —  спросил  я.
 — 	Больше  некому.  Вся  биомедицинская  группа
погибла.  Я  спасся  случайно...
 И  далее  он  поведал  мне,  что  примерно  за  полчаса
до  аварии  в  биомедицинском  отсеке  началось  науч¬
ное  совещание  космобиологов  и  медиков,  на  котором,
естественно,  присутствовал  и  он,  Александр  Корен¬
ников.  Он  успел  прослушать  часть  доклада  космо¬
биолога  Олафа  Нордстерна  «Прогнозирование  фауны
планеты  Ялмез  на  основе  некоторых  биоспецифиче-
ских  данных  планет  Третьего  пояса  дальности»,—
а  затем  его,  Сашу,  по  сигналу  нулевой  тревоги  вы¬
звали  на  сборный  пункт  дегазационной  бригады,
членом  которой  он  является.  Едва  он  вышел  в  кори¬
дор,  как  в  нос  ему  ударил  весьма  сложный  и  неприят¬
ный  запах:  пахло  ночной  фиалкой,  но  к  этому  арома¬
ту  примешивался  смрад  хлева.  Это  —  как  всегда,
неожиданно  —  раскрылась  очередная  серия  ампул
дяди  Духа  с  новой  ароматической  композицией.
 Коренников  получил  дегоборудование  и  персо¬
нальное  задание  от  бригадира  дегазировать  пять
 1  Имеется  в  виду  шестибалльная  смертная  шкала  ГИР
(Главного  Института  Реанимации).  Оптимальная  степень  смерти
характеризуется  цифрой  «1».  Те,  чья  смерть  соответствует  цифре
«6»,  реанимации  не  подлежат.
 150

кают  по  правому  борту,  в  том  числе  и  каюту  Терентье¬
ва.  Когда  он  вошел  туда,  Терентьев  пожаловался
ему,  что  «проснулся  от  мерзкой  вони»  (он  отдыхал
после  вахты),  и  спросил,  есть  ли  сейчас  на  нашей
небесной  посудине  хоть  какой-нибудь  уголок,  где  не
пахнет  цветами  и  дерьмом.  Коренников  ответил,
что  он  только  что  из  биомедотсека,  там  атмосфера
вполне  нормальная;  Благовоньев,  видно,  не  сумел
проникнуть  туда.  Тогда  Терентьев  заявил  Саше:  «Вот
туда  я  и  отправлюсь  —  и  доклад  послушаю,  и  из  этого
плена  ароматов  вырвусь».
 Он  ушел,  а  Саша  Коренников  приступил  к  деаро¬
матизации  его  каюты.  С  помощью  искателя  он  вы¬
явил  местонахождение  одной  из  ампулок:  хитроум¬
ный  дядя  Дух  ухитрился  закрепить  ее  под  полкой
шкафа,  где  хранились  звездные  атласы.  Саша  сунул
ее  в  герметическую  сумку  и  в  этот  момент  услыхал
сигнал  опасности  номер  один.  Затем  его  толкнуло,
тряхнуло,  швырнуло  о  стенку.  Он  упал,  но  быстро
поднялся,  добрался  до  своей  каюты,  надел  скафандр.
Вскоре  по  приказу  Карамышева  он  направился  в  био¬
отсек,  чтобы  принять  участие  в  заделывании  про¬
боины.  Но  первым  делом  он  —  теперь  единственный
на  корабле  представитель  медицины  —  осмотрел  тела
погибших.  У  всех  восьми  (с  помощью  плазмоконси-
лиатора)  он  констатировал  шестую  степень  смерти.
И  Терентьев,  и  медики,  и  биологи  при  проникновении
астероида  в  глубь  отсека  получили  смертельные
раны  и  мгновенно  окоченели  из-за  космического  хо¬
лода,  хлынувшего  в  пробоину.  Их  останки,  по  распо¬
ряжению  Карамышева,  были  унесены  в  носовой  реф¬
рижераторный  трюм:  как  известно,  похороны  погиб¬
ших  в  пути  всегда  совершаются  по  прибытии  на  пла¬
нету  назначения.
 Когда  я  вернулся  в  каюту,  Павел  уже  храпел  на
своей  койке.  Я  улегся  на  свою  и  тоже  заснул.  Спали
мы  очень  долго  и  проснулись  почти  одновременно.
 —  Жалко  Терентьева,—  услыхал  я  голос  Пав¬
ла.—  Лучше  бы  уж  я  гробанулся.  Несправедливо
сука-судьба  поступает.
 Один  поставлен  к  стеночке,
 Другой  снимает  пеночки.
 151

— 	Паша,  но  ведь  ты  тоже  мог  умереть,—  выска¬
зался  я.—  Ты  спасал  меня,  и  сам  чуть  не  погиб.  Ты
был  к  небытию  даже  ближе,  чем  я.
 — 	Да,  я  пятерку  заработал,—  согласился  он.—
Но  ты  в  этом  не  виноват.  Учти,  что  я  намного-много
старше  тебя.
 Хоть  и  далек  кладбищенский  уют,
 Но  годы-гады  знать  себя  дают!
 Мне  тоже  было  невесело.  Я  вспомнил  день  нашего
отбытия  в  Космос  и  дядю  Духа.  Если  бы  я  был  в  тот
день  внимательнее,  серьезнее,  если  бы  я  воспрепят¬
ствовал  осуществлению  его  замысла,  корабль  наш
был  бы  избавлен  от  ароматических  ампул.  И  тогда  не
погиб  бы  Терентьев...  Да,  но  ведь  Саша  Коренников
тогда  бы  безусловно  погиб.  Выходит  вот  что:  одного
я  погубил,  другого  спас.  Убийца  —  спаситель...
 17. 	БИОЛОГИЧЕСКИЕ  СЛЕПЦЫ
 Вскоре  Карамышев  созвал  в  кают-компанию  всех,
кто  был  свободен  от  вахты.  Он  предложил  нам  встать
и  перечислил  погибших.  Привожу  этот  печальный
перечень  в  алфавитном  порядке:
 Глеб  Асмолов  (астрозоолог  и  ветеринар);  Урхо
Виипурилайнен  (микробиолог  и  астроботаник);  Тит
Мельников  (лечврач  —  терапевт  и  эпидемиолог);
Олаф  Нордстерн  (космобиолог  и  врач  широкого  про¬
филя);  Ерофей  Светлов  (биолог  широкого  профиля);
Николай  Терентьев  (глава  экспедиции);  Иван  Тимо¬
феев  (главврач,  медик  широкого  профиля);  Станислав
Ухтомский  (хирург  широкого  профиля).
 Далее  новый  руководитель  экспедиции  сообщил
нам,  что  кроме  людских  потерь  мы  понесли  и  потери
материальные.  Непоправимо  вышли  из  строя  био-
защитные  и  биоразведочные  подвижные  агрегаты.
В  итоге  —  наша  экспедиция  как  бы  ослепла  в  биоло¬
гическом  отношении.  Исходя  из  этого,  мы  должны
вести  себя  на  Ялмезе  с  крайней  осторожностью  и  из¬
бегать  лишних  контактов  с  флорой  и  фауной  неведо¬
мой  нам  планеты.  И  каждый  участник  экспедиции,
почувствовав  малейшее  недомогание,  обязан  немед¬
ленно  заявить  об  этом  Коренникову  и  лично  ему,
Карамышеву.
 152

Мы  находились  в  пути  уже  больше  года,  и  за  это
время  у  нас  состоялось  немало  совещаний,  лекций,
тестов-тренажей,  но  впервые  из  кают-компании  все
расходились  молча,  и  молчание  было  мрачным.
И  каждый,  шагая  коридором  мимо  двери  в  биоотсек,
невольно  опускал  голову.  Дверь  эта  была  теперь
приварена  к  стене  сплошным  ферромикроновым
швом.
 18. 	ЯЛМБЗ  ВСЕ  БЛИЖЕ
 Теперь  отсчет  условного  времени  шел  по  убываю¬
щей.  Тридцать  суток  полета  до  Ялмеза...  Двадцать
пять  суток...  Пятнадцать  суток...
 «Тетя  Лира»  перешла  на  плазмотанталовые  дви¬
гатели;  мы  перемещались  в  пространстве  с  убываю¬
щей  скоростью.  В  связи  с  этим  формула  Белышева,
Нкробо  и  Огатаямы  (о  преодолении  парадокса  време¬
ни)  утратила  для  нас  свою  силу,  и  мы  получили  воз¬
можность  улавливать  ближние  радиосигналы.  Но
планета  Ялмез  соблюдала  полное  радиомолчание.
Учитывая  этот  факт,  планетовед  Антон  Гребенкин
сделал  сообщение,  из  которого  явствовало,  что  или  на
планете  этой  еще  не  родился  свой  Попов*  или  цивили¬
зация  там,  в  силу  неведомых  нам  причин,  пришла
в  упадок.
 —  Наш  пророк  Гребенкин  не  учел  третьего  ва¬
рианта,—  сказал  мне  Павел,  когда  мы  вернулись  в
свою  каюту.—  Может,  ялмезцы  эти  учуяли  своими
приборами,  что  мы  к  ним  приближаемся,  и  решили
в  молчанку  поиграть.  Из  перестраховки.  Может,  они
думают,  что  к  ним  какие-то  космические  бандюги
летят.
 Нужно  нюх  иметь  собачий
И  забиться  в  уголок,—
 А  иначе,  а  иначе
Попадете  в  некролог.
 ...А  всего  вернее,  что  никого  там  нет...—  с  грустью
в  голосе  продолжал  он.—  Не  найду  я  там  брата  Пе¬
тю...  Зря  летел.  Сидеть  бы  мне  на  Земле  и  не  рыпаться,
тихо  доживать  свой  миллионерский  век.
 Торопились  в  санаторий,
 А  попали  в  крематорий.
 153

— 	Паша,  оставь  эти  мрачные  рассуждения  и  риф¬
мования,—  строго  прервал  его  я.—  Мы  служим  нау¬
ке,  и  наше  дело  не  расплескиваться  в  эмоциях,  а  вос¬
принимать  иномирянскую  действительность  такой,
какова  она  есть.
 — 	Вы  правы,  с  вас  полтинник!  —  насмешливо
произнес  мой  друг,  и  затем,  улегшись  на  свою  койку,
добавил:  —
 Медведь  лежит  в  берлоге,
 Подводит  он  итоги.
 Вскоре  он  захрапел.
 Обычно  я  преспокойно  спал  под  его  храп,  но  на
этот  раз  сон  не  шел  ко  мне;  сказывалось  нервное
напряжение.  Я  вспоминал  Землю,  Марину  и  детей.
Затем  мысли  мои  перепрыгнули  на  события  недав¬
ние;  я  не  мог  забыть  о  том,  что  виновен  в  смерти  Те¬
рентьева.  Пусть  косвенно,  но  виновен.
 Вдруг  Павел  начал  стонать.  Я  не  знал,  что  мне
надо  предпринять.  Потом  решил  разбудить  его  и,
встав  со  своей  койки,  ударил  своего  друга  по  плечу.
Он  сразу  пробудился  и  заявил,  что  ему  опять  при¬
снился  архитектурный  сон.
 — 	А  что  именно  тебе  снилось?
 — 	Падающие  башни  и  колокольни.  И  все  они  па¬
дали  в  мою  сторону  —  знай  увертывайся.  Пропади
она  пропадом,  такая  архитектура!
 — 	У  тебя  что-то  с  нервами,  Паша,—  сказал  я.—
Да  и  у  меня  тоже.  Но  лечиться  нам  придется  уже  на
Земле.
 — 	Почему  на  Земле?!  —  встрепенулся  Белобры-
сов.—
 Мы  друг  друженьку  излечим
Без  врачей  и  докторов,
 И  веселье  обеспечим
Средь  неведомых  миров!
 Произнеся  это,  он  встал  с  койки,  вынул  из  ниши
свой  личный  контейнер,  извлек  из  него  картонную
коробку,  а  из  коробки  —  бутылку,  выполненную  в
старинном  стиле  из  бьющегося  стекла.  На  ней  име¬
лись  выцветшая  этикетка  с  надписью  «Коньяк»,  а  вы¬
ше,  у  самого  горлышка,—  овальная  наклейка  с  изоб¬
ражением  трех  звездочек.
 154

— 	Сейчас  спиритизмом  займемся!  Чуешь,  что  это
такое?  —  победоносно  спросил  он,  ставя  сосуд  на  сто¬
лик.
 — 	Я  догадываюсь,  что  это  очень  ловко  сделанная
имитация.
 — 	Сейчас  мы  хватанем  этой  имитации,—  объявил
мой  друг  и  поставил  рядом  с  бутылкой  два  стакана.—-
Ты  коньяк-то  пил  когда-нибудь?
 Я  ответил,  что  коньяка  не  пил  никогда,  но  что  од¬
нажды  пил  спиртное:  на  девятом  курсе  Во-ист-фака,
когда  мы  изучали  обычаи  моряков  XIX  века,  нам
дали  выпить  по  стакану  натурального  ямайского
рома.
 — 	Ну  и  как?  Сильно  окосел?  —  с  живым  интере¬
сом  спросил  Павел.
 — 	Нет,  окосения  не  произошло.  Хоть  я  и  опьянел,
но  на  зрении  это  не  сказалось.  Ведь  удельная  сопро¬
тивляемость  моего  организма  ядохимикатам  равняет¬
ся  шестнадцати  баллам  по  шкале  Каролуса  и  Ярце¬
вой.
 — 	Сейчас  мы  посопротивляемся!  —  со  зловещей
многозначительностью  изрек  мой  друг  и,  аккуратно
раскупорив  бутылку,  налил  в  стаканы  две  равные  до¬
зы  желтоватой  жидкости.—  По  первой  выпьем,  не
чокаясь.  За  брата  моего...  Думал  —  с  ним  разопьем
эту  посудину,  да  теперь  чую,  что  не  встречу  его  на
Ялмезе...  И  никогда  не  встречу...  Пей,  Степа!  Сопро¬
тивляйся!
 Без  коньяка
Жизнь  нелегка,
 А  с  коньяком  —
 Жизнь  кувырком!
 Я  нехотя  выпил.  Павел  налил  еще.
 —  Теперь  повторим  —  и  опять  же  без  чоканья.
Помянем  этого  трепача  Шефнера,  который  при  своей
жизни  втравил  меня  в  нынешнее  путешествие...  Я
тогда,  как  вышел  от  него,  сразу  в  магазин  на  углу
Чкаловского  и  Пудожской  потопал  и  эту  бутылку
купил.  Этому  коньячку,  Степа,  две  сотни  лет!  Цени
это,  Степа!
 Выпив  вторую  дозу,  я  почувствовал,  что  яд  начи¬
нает  действовать.  Но  я  понимал,  что  если  откажусь
от  третьей  и  последующих  доз,  то  Павел  все  выпьет
сам,  и  это  отразится  на  его  здоровье.
 155

— 	По  третьей  выпьем  с  чоком!  За  нашу  с  тобой
крепкую  дружбу,  Степа!  Сопротивляйся!
 Я  принял  очередную  порцию  яда.
 — 	Степа,  а  ты  уваженье  ко  мне  имеешь?  —  дро¬
жащим  от  волненья  голосом  спросил  вдруг  меня
мой  друг.
 — 	Паша,  я  тебя  очень  даже  уважаю!  —  восклик¬
нул  я.—  И  за  то,  что  ты  хороший  человек,  и  за  упор¬
ную  твою  последовательность  в  ностальгизме!  Паша,
из  тебя  мог  бы  отличный  воист  получиться!
 — 	Спасибо,  Степушка!  Я  тебя  тоже  уважаю!..
Уважаю,  хоть  ни  черта  ты  не  разобрался  в  моей  мил-
лионерской  судьбе...
 Ничего  не  сбылось,  что  хотелось,
 Сам  себе  я  был  вор  и  палач  —
 По  копейкам  растрачена  зрелость
На  покупку  случайных  удач.
 Из  глаз  его  хлынули  слезы.
 — 	Паша,  не  плачь!  Нет  для  этого  причины!
 — 	Есть  причина!  —  рыдая,  произнес  он.—  Я  бра¬
та  родного  угробил.
 Тогда  я  тоже  заплакал.  Потом  растянулся  на
своей  койке  —  и  уснул.
 Когда  я  проснулся,  то  первым  делом  бросил  взгляд
на  телеэкран,  вмонтированный  в  подол  каюты;
планета  Ялмез  занимала  теперь  почти  всю  его  поверх¬
ность.
 19. 	ЯЛМЕЗ  СОВСЕМ  БЛИЗКО
 Прежде  чем  приводниться,  мы  девять  раз  облетели
Ялмез,  постепенно  снижая  высоту.  На  видеоэкранах
видна  была  океанская  ширь  планеты.  Вода  занимала
четыре  пятых  ее  поверхности,  суша  же  состояла  из
одного  огромного  материка  эллипсообразной  конфи¬
гурации.  Дрейфующих  льдов  не  наблюдалось.  Про¬
сматривалась  материковая  платформа;  она  простира¬
лась  в  океан  на  расстояние  значительно  большее,  не¬
жели  у  земных  материков.  Исходя  из  этого,  можно
было  предположить,  что  планета  обладает  многооб¬
разной  морской  флорой  и  фауной.  Береговая  часть
материка  изобиловала  эстуариями  рек,  бухтами  и  мы¬
сами.  Материк  был  покрыт  густой  растительностью,
цвет  ее  (приблизительно)  соответствовал  цвету  зем-
 156

ных  лиственных  лесных  массивов.  Цветовая  структу¬
ра  береговой  части  континента  была  более  разнооб¬
разной:  нетрудно  догадаться,  что  леса  здесь  смени¬
лись  кустарниковыми  порослями,  полями,  болотами
и  песчаными  наносами  (дюнами).  На  фоне  этих  раз¬
мытых  цветовых  плоскостей  выделялись  сероватые
вкрапления  различной  величины;  в  их  очертаниях
угадывалась  заданность,  геометричность.
 Все  свободные  от  вахт  члены  экспедиции  толпи¬
лись  перед  большим  экраном,  вглядываясь  в  конфигу¬
рацию  этих  вкраплений.  Все  понимали,  что  это  —
поселения  разумных  существ.  Однако  недостаточная
разрешающая  способность  нашей  оптики  не  давала
возможности  увидеть  ни  жителей  этих  городов,  ни  их
транспортных  средств,  если  те  и  другие  имелись  в  на¬
личии.
 —  Живых  мы  там  не  найдем,—  громко  и  грустно
заявил  Павел.—  Мертвые  помалкивают  и  не  светят.
 Навек,  навек  умолк  поэт,
 Дорожный  бросив  посох;
 В  его  молчании  —  ответ
На  тысячи  вопросов.
 Все  давно  уже  привыкли  к  Пашиным  высказыва¬
ниям  и  относились  к  ним  с  благожелательной  иро¬
нией;  но  на  этот  раз  многие  посмотрели  на  него  с  до¬
садой.  Несмотря  на  полное  радиомолчание  Ялмеза,
несмотря  на  недвусмысленное  сообщение  астрооптика
Зеленкова,  что  ночью  на  поверхности  планеты  не  об¬
наружено  источников  искусственного  освещения,  а
зафиксирована  лишь  одна  световая  точка,  видимо
вулканического  происхождения,—  несмотря  на  все
это,  всем  еще  хотелось  надеяться,  что  нам  предстоит
встреча  с  живыми  мыслящими  существами.  И  немуд¬
рено,  что  Пашина  беспощадная  категоричность  ра¬
дости  ни  у  кого  не  вызвала.
 Увы,  на  этот  раз  Павел  был  прав.  За  сутки  до
приводнения  на  Ялмез  в  двух  шаровых  капсулах
были  сброшены  два  ЧЕЛОВЕКА  1:  один  —  в  центр
 1  Эта  слово  всегда  пишется  с  уменьшенной  буквы  и  произ¬
носится  с  особой  интонацией,  дабы  подчеркнуть,  что  речь  идет  не
о  Человеке  в  подлинном  смысле  этого  слова,  а  о  самодвижущейся
конструкции,  отдаленно  схожей  с  человеком  и  способной  действо¬
вать  самостоятельно  в  пределах  своей  схемы.  Для  удобства  ЧЕЛО¬
ВЕК  АМ  даются  имена  или  прозвища;  их  всегда  заключают  в  ка¬
вычки.
 157

континента,  другой  —  на  побережье.  Первый  («Бо¬
ря»)  вскоре  доложил  по  комплексной  связи,  что  мягко
приземлился  в  лесу,  передал  основные  почвенные,
экологические  и  температурные  данные  (все  они  не
представляли  для  людей  никакой  опасности)  и  сооб¬
щил  свои  координаты.  Шарокапсула  второго  («Анд¬
рюши»)  приземлилась  менее  удачно:  она  опустилась
на  кровлю  какого-то  монументального  здания  —
и  оттуда  скатилась  на  улицу;  ЧЕЛОВЕК  при  этом
получил  механические  повреждения,  но  все  же  сумел
передать  по  видео  фасад  строения  с  зияющими  пусто¬
той  проемами  окон  и  участок  улицы,  занесенной  пес¬
ком  и  поросшей  кустарником  и  травой.  «Андрюша»
успел  послать  на  «Тетю  Лиру»  и  самоизображение;
мы  увидели,  что  шаговое  устройство  его  повреждено
и  что  он  ползет  по  песку  при  помощи  «рук».  Через
час  он  сообщил  словесно,  что  видеобаланс  исчерпан,
и  поэтому  он,  «Андрюша»,  хочет  дать  устный  про¬
щальный  отчет.  В  целях  экономии  энергии  он  про¬
сит  задавать  ему  вопросы,  а  он  будет  кратко  отвечать
на  них.
 Астроштурман  Карамышев  немедленно  присту¬
пил  к  опросу  «Андрюши».
 — 	Сколько  ты  прошел  по  городу?
 — 	Тысяча  триста  двадцать  шесть  метров  семьде¬
сят  три  сантиметра  проползено  мною.
 — 	Видел  ли  ты  на  своем  пути  одно,  два,  много
существ,  похожих  на  разумные  существа?
 — 	Проползая  через  одну  квадратную  улицу,  на
кубическом  камне  стоящего  металлического  человека
видел  я.
 — 	Опиши  его  точнее.
 — 	В  руках  у  него  условный  инструмент  типа  гита¬
ра-балалайка.  К  голове  припаяно  кольцо  из  условных
растений  типа  роза-фиалка.
 — 	На  твоем  пути  кто-нибудь  шел,  бежал,  полз,
летел  навстречу  тебе  или  по  перпендикуляру?
 — 	Три  существа  типа  ворона-чайка  летели  на¬
встречу;  два  существа  типа  кошка-собака  двигались
перпендикулярно.
 — 	Какова  на  улицах  средняя  толщина  песчаных
наносов?  Многослойна  ли  структура  наносов?
 Ответом  было  молчание.  Мы  все  решили,  что  у
«Андрюши»  иссяк  энергозапас.
 И  вдруг  он  снова  заговорил.
 158

— 	Они  приближаются.  Страшно  мне.
 — 	Что?!  Тебе  страшно?!  —  удивился  Карамы-
шев.—  Но  ведь  чувство  страха  в  тебе  не  запрограмми¬
ровано!
 — 	Они  приближаются.
 — 	Да  кто  «они»?  Отвечай  точнее!
 — 	Они...  Аналогичных,  идентичных,  адекватных
понятий  нет  в  словарном  фонде  моем.  Объяснить  не
могу.  Но  страшно  мне...  Вот  они  удаляются.  Они  меня
не  тронули.  Но  энергия  —  вся.
 И  ЧЕЛОВЕК  умолк  навсегда.
 — 	Благ-за-ин!  —  воскликнули  мы  хором.  Инфор¬
мация  оказалась  очень  ценной,  хоть  и  негативной  по
своей  сути.  Что  касается  заключительной  части  сооб¬
щения,  то  все  мы  решили:  она  имеет  нулевое  значе¬
ние,  ибо,  по  всей  вероятности,  у  «Андрюши»  произо¬
шел  технологический  коллапс,  исказивший  его  пред¬
ставление  о  действительности.  Лишь  много  позже
стало  ясно,  что  под  словом  «они»  он  подразумевал
метаморфантов.  Но  разве  могли  мы  знать...
 В  тот  же  день  Саша  Коренников  созвал  всех  в
информаториум.  Он  важно  поднялся  на  кафедру.
На  лице  его  сквозь  обычную  серьезность  просвечи¬
вала  радость.  Неторопливо  перебирая  какие-то  лист¬
ки,  он  молчал  —  чтобы  поднять  интерес  к  своей
сводке.
 — 	Саша,  не  томи!  —  послышался  голос  Белобры-
сова.—
 Зачем,  зубодер  распроклятый,
 Мучительный  тянешь  момент?!
 Тебе,  стоматолог,  сто  матов
Измученный  шлет  пациент!
 После  этой  странной  реплики  Коренников  немед¬
ленно  приступил  к  делу.  Он  сообщил  весьма  обнаде¬
живающие  данные.  Спектрограммы  показали,  что
атмосфера  Ялмеза  почти  не  отличается  от  земной.
Что  касается  Эсхилла  (ялмезианского  солнца),  то  оно
адекватно  нашему  Солнцу  по  своей  мощности  и  не
представляет  для  нас  опасности  ни  в  тепловом,  ни  в
радиационном  отношении.  Далее  Саша  радостно  из¬
вестил  нас,  что  биомикроструктура  планеты  весьма
сходна  с  земной,  за  одним  исключением:  ни  в  воде,
ни  на  почве,  ни  в  воздухе  биозондами  не  обнаружено
никаких  болезнетворных  организмов.
 159

Все  были  рады  этим  известиям,  все  повеселели.
И  только  Павла  Белобрысова  не  захлестнула  почему-
то  волна  всеобщего  оптимизма.  Подойдя  к  Кореннико-
ву,  он  сказал:
 —  Не  рано  ли  ты  возликовал,  Дантон?
 Если  гладко  все  в  начале  —
Не  спеши  на  пироги,
 Ибо  ждут  тебя  печали
И  стервозные  враги.
 20. 	МЫ  ПРИЯЛМЕЗИЛИСЬ
 — 	Внимание!  Покидаем  пространство!  —  послы¬
шался  из  динамика  голос  Карамышева.—  Каждый
занимает  личную  компенсационную  камеру!
 Мы  с  Павлом  отворили  узкие  дверцы  в  переборке
каюты  и  вошли  в  свои  компенскамеры.  Дверца  за¬
крылась,  выдвинулись  эластичные  жгуты,  оплели
меня;  остро  запахло  каким-то  медицинским  сна¬
добьем.  Я  утратил  представление  о  пространстве  и
времени.  Когда  сознание  вернулось  ко  мне,  я  услы¬
шал  команду:
 — 	Каждый  считает  вслух  до  десяти!
 При  счете  «десять»  дверца  распахнулась.  Я  шаг¬
нул  обратно  в  каюту.  Странно  знакомое  ощущение
овладело  мной.  Я  не  сразу  понял,  чем  оно  вызвано.
И  вдруг  догадался:  это  качка!
 — 	Поздравляю!  Мы  приводнились!  —  сказал  я
Белобрысову.
 — 	Точнее  сказать  —  приялмезились,—  изрек
он.—
 В  порт  мы  вовремя  прибыли,
 Мы  доставили  груз,
 А  дождемся  ли  прибыли  —
 Утверждать  не  берусь.
 —  Внимание!  —  послышался  голос  Карамыше¬
ва.—  Корабль  наш  произвел  посадку  на  планете  Ял-
мез.  Через  десять  минут  —  общий  сбор  на  палубе.
Наружная  температура  —  плюс  двадцать  шесть  по
Цельсию.
 Я  взглянул  на  настенные  часы-календарь.  Они  по¬
казывали  12—05.07.08.  2151  —  по  земному  времени.
 160

— 	Надо  припижониться  по  такому  случаю,—  ска¬
зал  Павел,  открывая  личный  контейнер.—  Как-
никак  —  мы  здесь  гости...  Только  желанные  ли?
 Никогда  не  забуду
Чей-то  мудрый  совет:
 Жди  опасности  всюду,
 Где  опасности  нет.
 Я  тоже  потянулся  к  своему  контейнеру  и  извлек
из  него  военно-морскую  форму.  Когда  мы  покинули
каюту,  на  Белобрысове  красовались  старинный  пид¬
жак  и  рубашка  с  пестрым  галстуком;  брюки  он  надел
узкие-преузкие,  а  голову  его  увенчивала  лихо  залом¬
ленная  кепка.  На  мне  же  была  фуражка  с  «крабом»,
китель  с  погонами,  черные  брюки  и  флотские  ботинки.
 Уже  в  коридоре  чувствовалось,  что  «Тетя  Лира»
разгерметизирована:  тянуло  солоноватым  сквозня¬
ком,  бодрящей  морской  свежестью.  У  всех,  спешив¬
ших  на  палубу,  был  празднично-оживленный  вид.
По  внутреннему  трапу  мы  вышли  на  ту  часть  поверх¬
ности  корабля,  которая  после  приводнения  преобра¬
зилась  в  палубу;  верхние  сегменты  обшивки  разомк¬
нулись  и  опустились  в  бортовые  карманы,  выдвину¬
лась  рубка  в  мидельной  части.  В  целом  же  палуба
была  гола  и  огромна  по  площади;  отдаленно  она  на¬
поминала  мне  взлетные  полосы  на  музейных  моделях
старинных  авианосцев.  Как  ни  странно,  но  сходная
мысль  возникла  и  у  моего  друга.
 — 	Как  бы  нашу  посудину  ялмезиане  за  военный
корабль  не  приняли,—  пошутил  он.—  Тем  более  ты
тут  в  военной  форме  торчишь.
 Бог  спросил  у  Сатаны,
 Не  предвидится  ль  войны.
 Сатана  ему  в  ответ:
 «Либо  будет,  либо  нет».
 Меня  —  в  который  раз  —  поразило,  как  дотошно
изучил  Белобрысов  реалии  XX  века,  в  том  числе  и
военно-морские.  Сколько  книг  ему  пришлось  про¬
честь!..  И  для  чего?..
 Размышления  мои  были  прерваны  звуками  «Гим¬
на  Мирной  Земли».  Они  все  ширились,  они  парили
над  океаном.  Одновременно  в  центре  палубы  распах¬
нулся  люк,  и  из  него  стала  расти,  уходя  в  ялмезиан-
ское  небо,  телескопическая  мачта.  На  вершине  ее  раз-
 6  В.  Шефнер,  т.  4
 161

вернулся  алый  с  голубым  флаг  —  символ  нашей  пла¬
неты.
 Ветер  дул  силою  не  более  балла.  По  океану  шла
мерная,  широкая  зыбь.  Вода  отливала  неправдопо¬
добной  синевой  —  будто  на  старинных  земных  ку¬
рортных  открытках.  Лиловатое  ялмезианское  солнце
светило  нам  в  спину.  После  замкнутого,  тесного  мира
корабля,  после  его  кают  и  заполненных  приборами
технических  отсеков,  ялмезианский  мир  казался
ошеломляюще  огромным.
 Когда  отзвучал  гимн,  Карамышев  взял  слово.  Он
сказал,  что  дает  всему  составу  экспедиции,  за  исклю¬
чением  морской  команды,  сутки  отдыха;  «Тетя  Лира»
эти  сутки  будет  дрейфовать  с  выключенными  двига¬
телями.  Затем  мы  возьмем  курс  на  материк,  от  которо¬
го  находимся  сейчас  на  расстоянии  восьмисот  кило¬
метров.  Там  мы  прежде  всего  исполним  печальный
долг  —  похороним  наших  погибших  товарищей.  На
ближайшие  четыре  часа  внешними  вахтенными  на¬
значены  Белобрысов  и  Кортиков.
 Мы  с  Павлом  поднялись  в  обзорную  рубку,  сняли
показания  приборов,  сделали  первую  запись  в  вахтен¬
ном  журнале.  Затем  я  доложил  вниз  по  внутренней
связи:
 — 	Вахту  несут  Белобрысов  и  Кортиков.  Особых
обстоятельств  нет.  Поле  обзора  чисто.  Под  килем  —
шесть  тысяч  семьсот  шесть  метров.  Отбой.
 Мы  опустили  боковые  заслоны  из  сталестекла.
Теплый  и  влажный  ветер  продувал  рубку  насквозь.
Громадный  корпус  «Тети  Лиры»  покачивался  мягко,
убаюкивающе.
 — 	План  по  романтике  выполняется  успешно,  а  ко
сну  почему-то  клонит,—  прервал  молчание  Павел.—
 Эх,  вахтенный,  не  спишь  ли  ты?
 Скорей  расстанься  с  ленью!
 Под  килем  кильки  иль  киты  —
 Ответь  без  промедленья!
 Произнеся  это,  он  нажал  кнопку  глубинного  на¬
блюдения.  На  экране  возникли  изображения  мелких,
юрких  голубоватых  рыбок.  Потом  не  спеша  проплыла
большеголовая  рыбина-шестиглазка;  одна  пара  глаз
у  нее  была  на  голове,  остальные  —  на  спине.
 Затем  зазвучал  зуммер.  Над  стереорадаром  зажег¬
ся  сигнальный  глазок.  На  экране  возникло  высокое
 162

раскидистое  дерево.  Оно  одиноко  маячило  в  двадцати
километрах  от  нас.  Ветви  его  были  усеяны  какими-то
желтыми  хлопьями;  я  решил,  что  это  листья.
 —  Паша,  нас  сносит  к  какому-то  островку.  Надо
доложить  вниз.
 —  Чтоб  не  поддаться  панике,
 Не  всякой  верь  механике,—
 возразил  Белобрысое.—  Давай-ка  воздержимся  пока
от  сообщений.
 Встретишь  волка  или  гада  —
 Докладать  о  том  не  надо
Ни  начальству,  ни  невесте  —
 Им  нужны  благие  вести!
 Мы  включили  поисковый  глубиномер,—  и  тут  вы¬
яснилось,  что  в  радиусе  пятисот  километров  от  нас
глубина  ничуть  не  меньше,  чем  у  нас  под  килем.
 — 	Странно!..  Но  ведь  дерево-то  мы  видим,  Паша!
 — 	Оно  плывет!  —  заявил  Павел.—  Плывет  на¬
встречу  нам  —  вопреки  течению  и  логике...
 Через  два  часа  дерево  проплыло  в  пятидесяти  мет¬
рах  от  «Тети  Лиры».  Корни  его  уходили  далеко  в  про¬
зрачную  глубину.  Дерево  плыло  своим  курсом.  То,
что  я  издали  принял  за  листья,  оказалось  сборищем
ширококрылых  желтых  птиц.
 Они  ровными  рядами  сидели  на  ветвях  и,  глядя
все  в  одну  сторону,  синхронно  взмахивали  крыльями,
тем  самым  заставляя  дерево  перемещаться  в  океан¬
ском  просторе.  Они  были  как  бы  живым  коллектив¬
ным  парусом.  На  вершине  этого  странного  древа  стоя¬
ла  птица  —  тоже  желтая,  но  крупнее  остальных.
Она  вертела  головой  во  все  стороны  и  издавала  корот¬
кие  ритмичные  крики,  в  такт  которым  дружно  рабо¬
тала  крыльями  вся  стая.
 Но  вот  верхняя  птица  умолкла,  затем  покинула
свой  командный  пункт.  Вслед  за  ней  взвились  в  воз¬
дух  все  остальные.  Стала  видна  кора  ветвей,  усеян¬
ная  мелкими  синеватыми  иглами,—  и  многочислен¬
ные  гнезда,  сплетенные,  по-видимому,  из  водорослей.
Птицы  же,  приводнившись  на  некотором  расстоянии
от  своего  вертикального  ковчега,  стали  нырять,—
и  каждая,  поймав  рыбу,  тотчас  возвращалась  к  дере¬
ву,  неся  добычу  в  клюве.  Весь  экипаж  «Тети  Лиры»
 6  *
 163

столпился  у  правого  борта,  не  в  силах  оторвать  глаз
от  инопланетного  чуда.
 Павла  эта,  как  он  выразился,  плавучая  птицефер¬
ма  навела  на  грустные  размышления.
 —  Ив  какую  же  глухомань  нас,  Степа,  с  родной
Земли  занесло...
 Нас  к  домашним  пенатам
Не  притянешь  канатом!
 И  ни  одного  корабля  на  горизонте!  И  не  будет!  И  бра¬
та  я  тут  не  найду,  это  уж  дело  ясное...
 — 	Паша,  оставь  эти  ностальгические  мысли!  —
строго  сказал  я.—  Вернись  к  реальности!  Ты  на  вахте!
 — 	Степа,  Степа!  Неужели  ты  так  и  не  уверовал,
что  я  миллионер?!  А  я  ведь  тебе  чуть  ли  не  всю  свою
пятнистую  биографию  без  утайки  поведал!..  И  еще
шепну  тебе,  Степа,  на  полном  секрете:  устал  я  от  сво¬
его  долгожития.
 Топочут  дни,  как  пьяные  слоны,
 Транжирит  жизнь  свои  грома  и  молнии,—
 А  мне  б  сейчас  стаканчик  тишины,
 Бокал  молчанья,  стопочку  безмолвия...
 — 	Паша,  мы  же  на  вахте!  —  повторил  я.—  Девя¬
тый  пункт...
 — 	Мне  от  твоих  пунктов  и  параграфов  уши  судо¬
рога  сводит!  —  с  раздражением  перебил  он  меня.  Но
потом,  смягчившись,  добавил:  —  А  вообще-то  ты  че¬
ловек  невредный.  И  не  такой  уж  благополучный,
каким  сам  себе  кажешься.  Тебя  еще  жизнь  до  пече¬
нок  проймет.
 К  ночи  волнение  моря  упало  почти  до  нулевого
значения.  Температура  воздуха  снизилась  до  21  гра¬
дуса  и  далее  не  понижалась.  Многие  тётелировцы,
взяв  на  вещескладе  раскладушки,  вынесли  их  на  па¬
лубу,  чтобы  ночевать  под  открытым  небом.  Так  же
поступили  и  мы  с  Белобрысовым.
 Однако  он  не  захотел  спать  рядом  со  всеми  на  ми¬
деле  и  оттащил  свою  койку  на  самый  ют.  Все  с  неко¬
торым  удивлением  отнеслись  к  очередному  чудачест¬
ву  моего  друга,  но  я-то  знал,  в  чем  тут  дело:  Павел  не
хотел,  чтобы  слышали  его  храп.
 164

Ночь  была  звездная,  но  темная,  и  впереди  пред¬
стояло  немало  таких  ночей,  ибо,  как  известно,  Ялмез
не  имеет  спутника,  подобного  нашей  Луне.  Лежа  на
раскладушке  лицом  к  небу,  я,  прежде  чем  уснуть,
долго  наблюдал  новые  для  меня  пунктиры  миров,
стараясь  мысленно  построить  из  них  условные  фи¬
гуры,  чтобы  детальнее  запомнить  взаиморасположе¬
ние  звезд.  Это  могло  пригодиться  мне  в  навигацион¬
ной  практике.
 21. 	САНАТОРИИ  САМОУБИЙЦ
 На  следующий  день  в  полдень  были  задействова¬
ны  аквалантовые  двигатели,  пришел  в  движение
гребной  винт  —  и  «Тетя  Лира»  взяла  курс  на  мате¬
рик.  По  воде  мы  двигались  отнюдь  не  с  космической
скоростью,  и  только  на  третьи  сутки  эхолот  показал
значительное  повышение  морского  дна;  начиналась
материковая  платформа.  Еще  через  день  берег  стал
виден  в  дальнозоры,  не  говоря  уж  о  более  совершен¬
ной  оптической  технике.  Глубина  теперь  равнялась
в  среднем  семидесяти  метрам,  и  приборы  предупреж¬
дали,  что  ближе  к  берегу  имеются  каменистые  мели
и  песчаные  бары.  Карамышев  назначил  меня  глав¬
ным  штурвальным  и  спросил,  смогу  ли  я  отстоять
две  четырехчасовые  вахты.  Я  ответил,  что  это  в  моих
силах.
 Приказав  снизить  ход  до  десяти  километров  в  час,
я  вел  судно,  не  теряя  из  виду  береговой  линии  и  держа
путь  к  дальнему  мысу,  который  значился  на  карте,
снятой  при  облете  Ялмеза  накануне  приводнения:
я  полагал,  что  именно  там  приматериковые  глубины
позволят  нам  подойти  близко  к  берегу.  Заканчивая
дежурство  уже  в  сумерках,  я  порекомендовал  Кара-
мышеву  воздержаться  от  ночного  плавания  в  при¬
брежных  водах,  тем  более  что  глубина,  которая  у  нас
сейчас  под  килем,  дает  возможность  якорной  стоянки.
Карамышев  согласился.  Я  дал  вниз  команду  «стоп»
и,  когда  корабль  потерял  инерцию,  сорвал  пред¬
упреждающую  наклейку  с  реле,  нажал  клавишу  —
и  в  то  же  мгновенье  услыхал  шум  якорной  цепи,  вы¬
ползающей  из  клюза.  Вскоре  на  табло  вспыхнула
зеленая  точка:  якорь  забрал  лапой  за  дно.  Когда
я  осознал  тот  факт,  что  наш  якорь  лег  на  грунт  чужой
 165

планеты,  во  мне  вдруг  пробудилась  печаль  по  дому,
по  семье,  по  родному  Ленинграду.  В  этот  миг  я,  кажет¬
ся,  впервые  ощутил,  как  далеко  от  нас  Земля.
 Перед  тем  как  покинуть  рубку,  я,  как  в  старину
говорилось,  для  подчистки  совести,  решил  взять  под¬
водные  данные  в  радиусе  десяти  километров.  Поиско¬
вая  стрелка  спокойно  прочертила  свой  путь  почти  по
всей  окружности  оповестительного  экрана,  и  я  хотел
уже  выключить  прибор,  как  вдруг  на  экране  возник¬
ли  очертания  корабля.  Он  лежал  на  глубине  63  мет¬
ров  в  семи  километрах  от  нас.  По  магнитограмме^
можно  было  понять,  что  судно  —  металлическое  и  что
водоизмещение  его  —  не  менее  12  000  тонн.  Я  немед¬
ленно  доложил  об  этом  Карамышеву.  Тот  распоря¬
дился  так:  завтра  с  утра  взять  курс  в  сторону  погиб-
щего  судна,  стать  там  на  якорь  и  произвести  обсле¬
дование;  это  даст  возможность  получить  некоторое
представление  о  технике  и  быте  ялмезиан  еще  до  на¬
шей  высадки  на  континент.
 Подводный  тренаж  на  Земле  проходили  Павел,
я  и  Виипурилайнен  —  астроботаник,  погибший  при
недавней  аварии;  следовательно,  водолазная  бригада
состояла  теперь  из  Белобрысова  и  меня.  Я  был  весьма
обрадован  заданием:  у  меня  возникла  надежда,  что
корабль  этот  —  военный  и  через  него  я  соприкоснусь
с  военно-морской  историей  Ялмеза.
 Утро  того  дня  было  совсем  штилевым,  что  способ¬
ствовало  выполнению  задания.  Когда  «Тетя  Лира»
стала  на  якорь  в  нужной  точке,  мы  с  Павлом,  обла¬
чившись  в  скафандры,  через  донный  кессонный  люк
опустились  по  штормтрапу  на  дно  океана.  Следом
за  нами,  неся  запасные  «горбы»  с  дыхательной
смесью  для  нас  и  контейнер  с  приборами,  сошел  на
грунт  и  ЧЕЛОВЕК  приданный  нам  для  технической
помощи.  Белобрысов  дал  ему  имя  «Коля».
 —  Был  у  меня  знакомец  такой,  Николай  Василье¬
вич,—  пояснил  он.—  Чемпион  затяжного  сна,  ло¬
дырь  отпетый,  балбес  непревзойденный,  нытик  нуд¬
нейший,  а  в  душе  парень  неплохой.  Теперь,  через
сотню  с  лишним  лет,  почему-то  по-хорошему  его
вспоминаю...
 1  Напомню  уважаемому  читателю,  что  здесь  имеется  в  виду
ЧЕЛОВЕК  с  маленькой  буквы,  то  есть  самодвижущееся  квази-
разумное  многоцелевое  устройство.
 166

Гора  не  сходится  с  горой,
 Но  жизнь  свершает  круг,—
 И  старый  недруг  нам  порой
Милей,  чем  новый  друг.
 ...На  песке  росли  водяные  растения  с  продолгова¬
тыми  синеватыми  листьями.  Среди  них  сновали  стай¬
ки  рыб,  чем-то  похожих  на  сельдей;  ни  одной  шести-
глазки  мы  здесь  не  обнаружили.  Прозрачность  воды
оказалась  удовлетворительной,  и,  когда  я  приказал
«Коле»  применить  подсветку,  погибшее  судно  стало
хорошо  видно.  И  сразу  же  выяснилось,  что  к  военному
флоту  оно  отношения  не  имело.  То  был  винтовой
двухтрубный  пароход  с  тремя  рядами  иллюминато¬
ров;  многие  из  них  оказались  незадраенными,  и  это
свидетельствовало  о  том,  что  судно  погибло  не  во
время  шторма.  Стояло  оно  на  грунте  с  небольшим
креном,  обусловленным  неровностью  морского  дна.
На  занесенной  песком  и  илом  палубе  виднелись  па¬
лубные  надстройки,  характерные  для  пассажирских
судов.  Свисая  со  шлюпбалок,  темнели  проржавевшие
спасательные  шлюпки,  наполненные  песком,  порос¬
шие  водорослями;  некоторые  из  них  валялись  возле
борта  —  тали  не  выдержали.  Возникло  предположе¬
ние:  пароход  затонул  столь  быстро,  что  пассажиры
и  команда  не  успели  воспользоваться  спасательными
плавсредствами.
 В  верхней  части  кормы  виднелась  доска  серебри¬
стого  цвета,  она  резко  выделялась  на  фоне  изглодан¬
ной  ржавчиной  стальной  обшивки.  На  доске  клинооб¬
разными  буквами  были  выведены  какие-то  слова  —
видимо,  название  судна  и  порт  приписки.
 — 	Дощечка-то  —  чистое  серебро!  —  услышал  я
резкий,  усиленный  интромембраной  голос  Павла.—
Богато  жили  господа!..  Мне  бы  в  молодости  такую
оторвать  —  забодал  бы  втихаря  и  «Волгу»  купил  бы.
 — 	Волгу?  —  невольно  переспросил  я.
 — 	Это  машина  такая  была,  автомобиль,—  не¬
брежно  пояснил  мой  друг,  и  я  снова  подивился:  даже
здесь,  под  океаном  чужой  планеты,  он  продолжает,
теша  себя,  играть  роль  пришельца  из  XX  века.
 ...Из  песка  торчала  лопасть  винта.  Я  приказал
ЧЕЛОВЕКУ  осторожно  очистить  ее  от  ржавчины  и  об¬
наружил  на  стали  следы  кавитации;  это  означало,
что  судно  затонуло  не  в  первом  своем  рейсе.  Но  по¬
чему  затонуло?  Это  можно  определить  по  характеру
 167

пробоины,  однако  искать  пробоину  нужно  не  снару¬
жи,  ибо  пароход  занесен  илом  выше  ватерлинии.
 — 	Мы  в  эту  лайбу  снизу  войдем,—  прервал  мои
размышления  Павел.—  Пусть  на  нас  этот  хмырь  не¬
бесный  потрудится,  ему  обшивку  прорезать  —  пле¬
вое  дело.
 Я  счел  разумным  это  предложение.  Выбрав  место
поближе  к  корме,  мы  дали  ЧЕЛОВЕКУ  соответствую¬
щие  указания.
 — 	Порабатывай,  порабатывай,  трутень  косми¬
ческий!  Это  тебе  не  в  техноскладе  на  боку  лежать!  —
торопил  Павел  ЧЕЛОВЕКА.
 — 	Порабатываю  я.  Это  не  в  техноскладе  на  боку
лежать  мне,—  отвечал  «Коля»,  орудуя  гидромони¬
тором.
 Когда  к  борту  был  промыт  удобный  проход,  ЧЕ¬
ЛОВЕК  плазменным  резаком  вырезал  в  обшивке  пря¬
моугольное  отверстие  1X2  метра.  Едва  он  отвел  в
сторону  стальной  лист,  как  из  судна  начала  выва¬
ливаться  какая-то  темная  комковатая  масса.  Уголь!
Мы  наткнулись  на  бункерную  яму!  Я  приказал  «Ко¬
ле»  расчистить  вход,  а  когда  он  это  выполнил,  дал
ему  указание  произвести  обзорную  разведку  внутри
судна,  вернуться  через  десять  минут  и  доложить  обо
всем,  что  есть.
 —  А  в  случае  неявки
Поставлю  вам  пиявки,—
 проскандировал  Павел.  Затем  сказал:  —  Степа,  а  ты
примечаешь,  какие  ободки  у  иллюминаторов?!  Опять
же  аргентум!..  Ну,  я  понимаю:  серебряная  доска  на
корме  —  это  для  понта,  для  престижа.  Но  иллюмина¬
торы  —  это  уже  суперпонт.  Даже  не  верится...
 Он  вынул  из  нагрудного  кармана  скафандра  ана¬
лизатор  и  навел  его  на  ближайший  к  нам  иллюмина¬
тор.  Потом,  вглядевшись  в  микротабло,  проговорил
с  каким-то  детским  испугом:
 — 	Степа,  тут  на  табло  цифра  «78»  выпрыгнула!
Это  платина,  Степа!  Ты  понимаешь,  на  какой  клад
мы  нарвались!  Везет,  как  утопленникам!
 — 	Почему  ты  впал  в  такой  ажиотаж?!  —  удивил¬
ся  я.—  Спору  нет,  платина  —  металл  в  технике  нуж¬
ный,  однако  некоторые  его  свойства  не  вполне...
 — 	Эх,  Степан,  не  состыковаться  нам  в  этом  вопро-
 168

се!  При  чем  тут  техника!  Ведь  платина  —  она  даже
золота  дороже!..  Только  ты  не  подумай,  что  я  какой-то
там  куркуль  недорезанный.  Я  знаю,  что  и  в  старину
не  в  этом  было  главное  счастье  людское.
 Бедным  —  плохо,  богатым  —  хуже,
 Им  в  достатке  радости  нет:
 Кто  не  знал  темноты  и  стужи,
 Что  тому  и  тепло,  и  свет!
 Вскоре  посланец  явился  из  разведки  и  доложил:
 — 	Выход  на  крышу  завален  песком.  Движущиеся
существа  типа  щука-карась  не  агрессивны.  В  больших
комнатах,  в  малых  комнатах  на  полу  много  где  сек¬
ретные  ваши  конструкции  видел  я.
 — 	Последняя  фраза  неясна  и  даже  двусмыслен¬
на,—  сказал  я.
 — 	Торгуй  да  не  затоваривайся!  —  добавил  Бело-
брысов.—  Хоть  нас  таблетками  «антисекс»  на  четыре
года  напичкали,  но  секретные  конструкции  наши  —
при  нас!  Мы  на  Земле  свое  еще  наверстаем!
 Неприкрытую  красотку
Видел  мальчик  у  дверей  —
 И  моральную  чесотку
Заимел  в  душе  своей.
 — 	Осмелюсь  объявить,  что  вас  не  понял  я,—  четко
произнес  «Коля».
 — 	Мы  тебя  тоже  не  поняли,—  буркнул  Павел.—
Веди  нас  в  нутро  этой  шаланды.
 ЧЕЛОВЕК  засветился  и  шагнул  в  глубь  корабля.
Мы  последовали  за  ним.  Начали  с  котельной.  Техни¬
ка  соответствовала  земной  технике  начала  XX  века:
водотрубные  камерные  двухтопочные  котлы,  близкие
по  конструкции  котлам  Ярроу.  Все  они  были  изъеде¬
ны  ржавчиной  и  покрыты  илом;  механических  по¬
вреждений  не  имелось.  Экспресс-анализ  шлака  и  на¬
гара  на  колосниковых  решетках  показал,  что  морская
вода  вступила  в  химвзаимодействие  с  ними  в  тот  мо¬
мент,  когда  топки  были  в  холодном,  беспламенном
состоянии.  Этот  странный  факт  как  бы  опровергал
внезапность  катастрофы.  Но  ведь  ялмезиане  даже
шлюпками  не  успели  воспользоваться!  Исходя  из
этого,  морская  вода  должна  была  хлынуть  в  горячие
топки,  а  никак  не  в  остывшие.
 169

— 	Может,  судно  в  это  время  дрейфовало?  —  вы¬
сказал  предположение  Белобрысов.
 — 	Нет,  Паша!  —  возразил  я.—  Никакой  капитан
не  позволит  своему  кораблю  дрейфовать  невдалеке
от  берега!
 — 	А  может,  капитан  этот  с  ума  скатился.  Пла¬
вал-плавал,  а  потом  подумал:  «Ну  вас  всех  к  чертям!
Сойду-ка  я  с  ума».  И  сказал  он  команде:  «Гуляй,
ребята!  Даю  вам  отпуск  до  Судного  дня!»  И  началось
тут...
 — 	Вернемся  к  реальности,  Паша!  Быть  может,
авария  произошла  в  то  время,  когда  на  пароходе
вспыхнула  эпидемия?  Команда  утратила  работо¬
способность...
 — 	Не  слишком  ли  много  удовольствий  на  один
день  —  тут  тебе  и  авария,  тут  тебе  и  эпидемия,—
засмеялся  Павел.—  Ты  хорошо  обследовал  там?  —
обратился  он  к  ЧЕЛОВЕКУ,  указав  рукой  вниз.
 — 	Подвал  осмотрел  я.  Ничего  там  не  нашел  я,—
ответил  «Коля».
 — 	Темнишь  что-то,  тунеядец!  А  ну-ка  веди  нас
туда.
 Мы  спустились  в  трюм  по  наклонному  ходу.  Он
был  действительно  пуст,  если  не  считать  множества
массивных  платиновых  болванок,  лежавших  под
слоем  ила;  ими  было  вымощено  все  днище.  Несомнен¬
но,  они  играли  роль  балласта,  способствуя  остойчи¬
вости  судна.
 — 	По  миллионам  топаем!  Прямо-таки  священная
дрожь  меня  пробирает!  —  высказался  Павел.  Он  и  в
дальнейшем  никак  не  мог  привыкнуть  к  обилию  пла¬
тины  на  Ялмезе  и  к  тому,  что  бывшие  обитатели
планеты  относились  к  этому  металлу  без  всякого
почтения.
 ...Трюм  имел  пять  отсеков,  но  все  водонепроницае¬
мые  двери  оказались  открытыми.  Получалось,  что  за
плавучесть  парохода  не  только  не  боролись,  но  и  спо¬
собствовали  скорейшему  его  затоплению!  Ошеломил
нас  и  характер  пробоин.  Мы  без  труда  обнаружили
их  в  среднем  отсеке;  их  имелось  две,  по  одной  в  каж¬
дом  борту.  Заусеницы,  рваные  лохмотья  железа
окаймляли  их  не  с  трюмной  стороны  бортов,  а  торча¬
ли  наружу.  Дыры  были  пробиты  изнутри!  Судно
погубили  умышленно!
 Я  немедленно  выдвинул  предположение,  что  в  то
 170

время  на  Ялмезе  шла  война,  и  вот  на  пароход,  шед¬
ший  под  флагом  страны  «А»,  напал  эсминец  страны
«Б».  Пассажиров  и  команду  взяли  в  плен,  а  судно  —
на  буксир.  Но  вскоре...
 — 	Ррромантика!  —  насмешливо  изрек  Павел.—
 Искусственные  челюсти
Невыразимой  прелести.
 — 	Ты  смеешься  над  моими  догадками,  но  не  вы¬
двигаешь  своих,—  с  досадой  сказал  я.—  А  ты-то  сам
в  чем  видишь  причину  гибели  судна?
 Но  он  уклонился  от  ответа  и  зачем-то  придрался
к  ЧЕЛОВЕКУ,  стал  упрекать  его  в  том,  что  тот  умол¬
чал  о  пробоинах.
 — 	Доложить  вам  о  том,  что  в  доме  есть,  приказ
был  мне,—  начал  «Коля».—  Вам  о  том,  что  есть,  до¬
ложил  я.  Но  дыра  в  стене  —  это  не  то,  что  есть.
Дыра  —  это  отсутствие  того,  что  было  в  былом  на
месте  данной  пустоты.  Вам  о  том,  чего  нет,  не  стал
сообщать  я.
 — 	Ишь  ты,  софист  какой  выискался!  С  тобой  спо¬
рить  —  все  равно,  что  дохлую  корову  доить...  Веди
нас  наверх!  Да  светись  посильней,  нечего  тут  режим
экономии  наводить!
 Выслушав  повеление  Павла,  ЧЕЛОВЕК  включил
самосвечение  на  полную  мощность  —  и  повел  нас
вверх  по  наклонному  ходу.  Мы  очутились  в  камбузе.
На  занесенной  илом  кухонной  плите  нами  были  об¬
наружены  платиновые  сковороды,  кастрюли,  дур¬
шлаги.
 — 	Направь-ка  струю  гидромонитора  вон  туда,—
приказал  Белобрысов  «Коле»,  указав  на  мусорный
бак.—
 Тот,  кто  живет,  судьбой  искусанный,
 Того  не  охмурить  уютом,—
 Он  не  по  злату,  а  по  мусору
Вернее  жизнь  узнает  чью-то.
 Со  дна  бака  мы  извлекли  несколько  пустых  кон¬
сервных  банок;  следов  коррозии  на  них  не  имелось,
поскольку  они  были  отштампованы  из  платины.
 —  Вот  это  тара!  —  снова  взволновался  Павел.—
Хотел  бы  я  откушать  порцию  килек  в  такой  упаковоч-
ке!..  Только  мы  на  этом  лежачем  голландце  ни  одной
целой  банки  не  сыщем.
 171

— 	Почему  ты  так  уверен  в  этом?  —  спросил  я.
 — 	Смотри,  Степа,  как  у  них  донца  внутри  ис¬
царапаны.  Кто-то  выскребывал  содержимое  до  по¬
следнего  миллиграмма.  Не  от  сытой  это  жизни!..
Я-то,  Степа,  понимаю.  Влипал  в  такие  ситуации.
Раз  до  того  оголодал,  что  пальто  на  базар  снес.  За
гроши  отдал.
 Эй  вы,  волки  с  барахолки,
Спекулянты-маклаки,
 Жизнь  ударит  вас  по  холке
И  подденет  на  штыки!
 По  очередному  пандусу  мы  поднялись  в  коридор,
по  обе  стороны  которого  были  расположены  каюты,
и  вошли  в  одну  из  них.  Ослепленные  исходящим  от
ЧЕЛОВЕКА  светом,  навстречу  нам  метнулись  рыбы.
На  невысоком  возвышении  —  очевидно,  то  была  кой¬
ка  —  колыхались  бледные  ошметки  какой-то  ткани,
покачивались  стебли  водорослей.  Здесь  же  лежали
останки  ялмезианина.  Кости  вполне  соответствовали
человеческим,  и  череп  тоже  был  аналогом  человече¬
ского.
 — 	Так  вот  что  ты  имел  в  виду,  докладывая  нам
о  «секретных  конструкциях  наших»!  —  проговорил
Павел,  обращаясь  к  «Коле».—  А  мы-то,  олухи,  не
поняли!..  Я  еще  какую-то  секс-чепуху  понес...  Ты  уж
извини  меня,  «Николаша»!..  И  вы,  товарищ,—  не
знаю,  как  вас  по  имени-отчеству,—  извините!  —  С
этими  словами  друг  мой  поклонился  останкам  ялме¬
зианина.
 В  соседних  каютах  мы  тоже  обнаружили  кости
погибших,  а  в  кают-компании  насчитали  около  двух¬
сот  черепов.  То,  что  ялмезиане  телесно  подобны  нам,
нас  не  удивило,  ибо  и  по  их  архитектуре,  и  по  памят¬
нику,  о  котором  еще  во  время  облета  сообщил  нам
«Андрюша»,  можно  было  догадаться  о  их  соматиче¬
ском  сходстве  с  людьми.  Удивила  нас  странная  психо¬
логия  этих  иномирян.  Почему  не  искали  они  спа¬
сенья,  если  берег  был  так  близко?
 Разгадка  —  вернее,  то,  что  тогда  показалось  мне
разгадкой,—  мелькнула  у  меня  в  тот  момент,  когда
мы  спустились  на  один  «этаж»  (как  выражался
ЧЕЛОВЕК)  ниже  —  и  опять  по  пандусу.
 — 	Чего  ты  все  время  нас  по  наклонным  плоско¬
стям  водишь,  будто  мы  инвалиды?!  —  обратился  Па-
 172

вел  к  ЧЕЛОВЕКУ.—  Неужели  по  трапам  водить  не
можешь?  Ну,  по  лестницам,  понимаешь?
 — 	Лестниц  в  этом  доме  не  видал  я,—  ответил
«Коля».
 — 	Паша,  ключ  к  разгадке  найден!  —  воскликнул
я.—  Это  судно  —  плавучий  санаторий  для  страдаю¬
щих  болезнями  ног.  Однажды  оно  вышло  в  очередной
лечебный  круиз,  и  в  море  капитан  узнал,  что  началась
война.  Тогда  он  увел  судно  далеко  в  океан,  заглушил
топки  и  в  дрейфе  стал  ожидать  дальнейших  событий.
Но  время  шло,  съестные  припасы  вышли  —  и  он  взял
курс  на  родной  берег.  В  пути  пароход  был  захвачен
вражеским  крейсером,  взят  на  буксир.  Тогда,  чтобы
избежать  плена,  пассажиры  и  экипаж  решили  зато¬
пить  судно,  а  затем  спасаться  на  шлюпках.  Однако
те  члены  экипажа,  которые  пробили  отверстия  в  бор¬
тах,  не  рассчитали  их  сечения,  не  учли,  что  инвалиды
не  могут  покинуть  судно  быстро.  Вода  заполнила
пароход  слишком  рано...
 — 	Может,  Степа,  война  и  была  на  этой  мокрой
планете,  только  к  этим  утопленникам  она  отношения
не  имеет,—  безапелляционно  изрек  Павел.—
 Ах,  что  там  бой,  походный  строй
И  посвист  вражьих  стрел,—
 Приходит  худшее  порой
Для  тех,  кто  уцелел.
 — 	Не  понимаю,  Паша.  Выражай  свои  мысли  яс¬
ней.
 — 	Степа,  я  думаю,  этот  ковчег  действительно  дол¬
го  болтался  в  океане,  а  затем,  когда  вышла  вся  жрат¬
ва,  жильцы  его  решили,  что  лучше  уж  им  утопиться,
чем  причаливать  к  берегу.  На  суше  их  что-то  очень
страшное  ожидало.
 Овчарка  жила  у  зубного  врача  —
 И  всех  пациентов  кусала,  рыча,—
 Но  к  боли  той  был  равнодушен  больной,
Поскольку  боялся  он  боли  иной.
 — 	По-твоему,  выходит,  что  эти  иномиряне  реши¬
лись  на  коллективное  самоубийство?  —  в  упор  спро¬
сил  я.
 — 	Вот  именно!  —  ответил  мой  друг.
 Вернувшись  на  «Тетю  Лиру»,  мы  подробно  доло¬
жили  обо  всем  Карамышеву  и  высказали  свои  пред-
 173

положения.  К  версии  Белобрысова  он  отнесся  с  недо¬
верием,  мои  доводы  казались  более  обоснованными.
Но  в  дальнейшем  стало  ясно,  что  ближе  к  истине  был
Павел.
 22. 	ОПАСНЫЕ  ПОХОРОНЫ
 15  августа  2151  года  «Тетя  Лира»  бросила  якорь
на  траверзе  мыса  Восьми;  название  это  заранее  дано
было  нами  в  память  о  наших  погибших  товарищах.
Увы,  в  тот  же  день  пришлось  изменить  это  наимено¬
вание  на  мыс  Девяти.
 После  того  как  была  произведена  дистанционная
разведка,  показавшая  безопасность  данного  участка
суши,  от  борта  «Тети  Лиры»  отвалил  поисковый  ка¬
тер  №  1,  на  котором  находились,  обернутые  во  флаги
Объединенной  Земли,  тела  погибших.  Их  сопровож¬
дало  четырнадцать  человек  экспедиции  по  главе  с  Ка-
рамышевым;  в  число  похоронной  команды  вошел
и  Белобрысов.  Участникам  похорон  было  выделено
пять  лопат;  обычай  требует,  чтобы  при  погребении
людей  на  чужих  планетах  не  применялась  автомати¬
ка,—  и  вот  запасливый  завхоз  Вещников  извлек  из
недр  своего  склада  эти  копательные  инструменты.
 Вся  корабельная  команда  и  часть  научного  состава
по  приказу  Карамышева  остались  на  корабле,  при¬
чем  я  был  назначен  дежурным  по  судну.  Вскоре  после
отбытия  катера  стала  складываться  неблагоприятная
погодная  обстановка:  неся  дождевые  тучи  и  разводя
волну,  нарастал  ветер  с  моря.  Я  начал  опасаться,
что  если  волнение  усилится,  то  оно  может  сорвать
«Тетю  Лиру»  с  якорей  и  погнать  к  берегу.  Поэтому  я
решил  отвести  корабль  на  двадцать  километров  мо¬
ристее  и  там  на  минимальных  винтооборотах  стоять
носом  к  волне.  Выполнив  этот  маневр,  я  включил
телеглаз,  наведя  его  на  берег.
 Катер  стоял  у  пирса,  защищенного  волноломом.
И  пирс,  и  брекватер  были  изрядно  повреждены  време¬
нем  и  штормами,  но  несомненно  являли  собой  дело
рук  разумных  существ.  Слева  от  причала  на  берегу
виднелись  невысокие  полуразрушенные  строения,
справа  —  поросшее  травой  поле,  еще  правее  —  мно¬
гочисленные  валуны,  за  которыми  начинался  лес.
Среди  поля  уже  темнела  свежевырытая  братская
 174

могила.  Взяв  крупным  планом  лицо  Белобрысова,
я  увидел,  что  по  щекам  его  текут  слезы;  впрочем,  это
могли  быть  и  дождевые  капли.  В  лица  остальных
вглядеться  я  не  успел:  по  экрану  вдруг  пошли  темные
полосы,  четкость  смазалась,  а  затем  изображение
и  вовсе  исчезло.  Решив,  что  всему  виной  мой  недоста¬
точный  практический  опыт  работы  с  радиотехниче¬
скими  устройствами,  я  решил  прибегнуть  к  дально-
зору;  как  известно,  этот  оптический  прибор  с  радио¬
техникой  не  связан.
 Как  Вы  знаете,  Уважаемый  Читатель,  объемного
изображения  дальнозор  не  дает,  да  и  дождь  ухудшал
видимость,  однако  я  довольно  отчетливо  увидал  всех
стоящих  возле  могилы.  Вот  астроархеолог  Старо  до¬
мов  подошел  к  Карамышеву,  заговорил  с  ним  о
чем-то,  тот  кивнул  ему  в  ответ,—  и  Старо  домов  не
спеша  направился  в  сторону  валунов.  Позже  я  узнал,
что  он  хотел  выбрать  камень,  из  которого  можно  было
бы  вытесать  надгробную  плиту  для  братской  могилы.
Но  тогда  у  меня  мелькнула  мысль,  что  археолог  на¬
деется  найти  на  камнях  какие-либо  ялмезианские
письмена.  Я  изменил  угол  наклона  вспомогательной
линзы,  чтобы  внимательнее  рассмотреть  эти  камен¬
ные  глыбы,  но  поначалу  ничего  особенного  не  приме¬
тил.  Валуны  как  валуны.  Таких  на  берегу  Балтики
сколько  угодно.
 И  вдруг  моему  взору  предстало  нечто  неожидан¬
ное.  За  одним  высоким,  поросшим  мохом  камнем,
притаилась  какая-то  фигура,  напоминающая  челове¬
ческую.  Ялмезианин!  Живой  иномирянин!  Но  почему
он  прячется:  из  страха  перед  пришельцами  или  за¬
таил  недобрые  намерения?  Надо  немедленно  преду¬
предить  товарищей,  и  в  первую  очередь  —  Стародо-
мова!
 Я  включил  реле  звуковой  радиосвязи,  отчетливо
произнес  личные  позывные  астроархеолога,—  но  от¬
зыва  не  последовало.  Потом  повторил  вызов  —  ре¬
зультат  тот  же:  Стародомов  продолжал  шагать  к  ва¬
лунам.  А  ведь  на  нем  был  всепогодный  комбинезон,
в  воротник  которого  вмонтировано  безотказное  мик¬
роустройство!
 Тогда  я  обратился  к  Карамышеву,  назвав  его  по¬
зывные:  я  хотел,  чтобы  он  послал  кого-либо  вдогонку
за  Стародомовым,  чтобы  не  дать  тому  подойти  к  кам¬
ням.  Но  и  Карамышев  не  захотел  слушать  меня!..
 175

Я  был  изумлен,  озадачен.  Причина  этого  радионевни¬
мания  выяснилась  позже.  Меня  не  не  слушали  —  ме¬
ня  не  слышали!  Меня  не  могли  слышать,  ибо  метамор-
фанты  обладают  необъяснимым  свойством  (не  прила¬
гая  к  тому  никаких  усилий)  искривлять  магнитное
поле  в  радиусе  четырехсот  тридцати  семи  метров,
создавая  вокруг  себя  зону  радиобезмолвия.
 Тем  временем  Стародомов  приближался  к  камням.
Когда  до  них  оставалось  метров  тридцать,  дисципли¬
нированный  археолог  вынул  из  нарукавного  кармана
симпатизатор  и,  как  я  угадал  по  движениям  его  паль¬
цев,  включил  прибор  на  предельную  градацию.  У  ме¬
ня  отлегло  от  сердца.  Как  ты  мог  забыть,  сказал  я  се¬
бе,  что  каждый  из  нас  снабжен  этим  замечательным
изобретением  XXII  века,  безотказно  внушающим  доб¬
рые  чувства  к  его  обладателю  всем  живым  существам!
Уже  не  беспокоясь  за  Стародомова,  я  до  предела  уси¬
лил  резкость  изображения,  чтобы  крупным  планом
увидеть  того,  кто  притаился  за  большим  камнем.
 И  тут-то  я  разглядел,  что  только  внешние  обводы
этого  существа  придают  ему  некоторое  сходство  с  че¬
ловеком.  Мне  предстало  нечто  неописуемо  отврати¬
тельное,  злобное,  ужасное!  Даже  находясь  на  боль¬
шой  дистанции  от  этого  чудища,  я  ощутил  страх  —
и  невольно  отпрянул  от  глазка  дальнозора.  Затем
я  ощутил  страх  за  свой  страх.  Ведь  о  том,  что  я  испу¬
гался,  я  обязан  по  возвращении  доложить  Ассоциа¬
ции  воистов  —  и  поставить  вопрос,  достоин  ли  я
впредь  быть  воистом.  (Вернувшись  на  Землю,  я  так
и  сделал.  Мне  был  выдан  оправдательный  рескрипт,
но  —  для  успокоения  совести  —  я  отказался  от  оче¬
редного  повышения  в  звании.)
 ...Преодолевая  отвращение,  я  снова  прильнул  к
дальнозору.  За  поросшим  мохом  валуном  теперь  не
было  никого.  А  вдали,  мелькая  в  просветах  между
камнями,  бежали  по  направлению  к  лесу  два  чудища,
подобные  тому,  которое  меня  испугало.  Затем  я  уви¬
дел  Стародомова.  Он  неподвижно  лежал  на  спине.  Он
был  мертв.  Когда  я  вгляделся  в  его  лицо,  мне  опять
пришлось  ужаснуться.  Исхудалое,  обезображенное,
словно  изглоданное  какой-то  мучительной  и  долгой
болезнью...
 В  устрашающих  складках  этого  лица  таилось
и  нечто  такое,  что  вызвало  во  мне  какое-то  смутное
воспоминание.  Я  напряг  память  —  и  вспомнил.  Когда
 176

мне  было  восемь  лет,  мать  взяла  меня  в  гости  к  своей
подруге,  «медичке-историчке»  (так  она  ее  называла),
Анфисе  Васильевне  Лекаревой.  Там  на  маленьком
столике  перед  диваном  лежала  толстая  книга  в  чер¬
ной  обложке  —  «Болезни  минувшего».  Я  раскрыл  ее
где-то  посредине  и  увидал  страшное  лицо  мертвеца.
Под  ним  значилось  крупным  шрифтом:  «Сент-Бед-
виндский  лепрозорий,  1893  год.  Пациент,  скончав¬
шийся  от  проказы».  Ниже  шел  текст,  набранный
мелкими  литерами,  но  прочесть  его  я  не  успел:  Анфи¬
са  Васильевна  отобрала  книгу,  заявив,  что  нечего  мне
читать  это,  а  то  страшные  сны  будут  сниться.
 И  вот  теперь  я  увидал  страшный  сон  наяву.  Он  был
столь  невероятен,  что  у  меня  возникло  опасение:
а  здоров  ли  я  психически?  Но  раздумывать  об  этом
было  некогда.  Надо  было  вести  «Тетю  Лиру»  к  мысу,
тем  более  и  погода  улучшилась:  хоть  волнение  на
море  и  продолжалось,  но  ветер  упал.  Отдав  по  отсекам
соответствующие  команды,  я  взял  курс  к  месту  не¬
давней  якорной  стоянки.
 23. 	ПЕРЕД  БРОСКОМ  НА  КОНТИНЕНТ
 Теперь  снова  поведу  речь  обо  всем,  что  имеет  пря¬
мое  или  косвенное  отношение  к  Павлу  Белобрысову.
И  опять  напомню  Уважаемому  Читателю,  что  дела
нашей  экспедиции  в  более  широком  плане  изложены
в  «Общем  отчете».
 Когда  катер  с  похоронной  командой  пришварто¬
вался,  а  затем  был  поднят  на  палубу  и  опущен  в  свой
отсек,  я  немедленно  доложил  Карамышеву  обо  всем,
что  произошло  за  время  моей  вахты,  и  (главное!)  о
том,  что  я  увидел  в  дальнозор.  К  моему  сообщению
он  отнесся  невнимательно  и  недоверчиво  и  заявил,
что  это  могло  мне  померещиться  из-за  нервного  на¬
пряжения.  Я  возразил,  что  я  воист,  а  в  воисты  зачис¬
ляют  лишь  тех,  чья  нервоустойчивость  не  ниже  девя¬
того  деления  по  шкале  Даниэляна.  Но  Карамышев
гнул  свое:  «Это  вам  почудилось».  Далее  он  сказал,
что  Коренников  действительно  диагностировал  у  Ста-
родомова  смерть  от  проказы,  но  ведь  Коренников
все-таки  зубной  врач,  а  не  терапевт.  Из  дальнейшей
беседы  я  понял,  что  участники  похорон  успели  соста¬
вить  свою  коллективную  гипотезу  гибели  Стародомо-
 177

ва.  За  год  до  отбытия  на  Ялмез  астроархеолог  вернул¬
ся  с  планеты  Латона,  где  природно-биологические
условия  очень  сложны  и  почти  не  исследованы.  Вот
там  он,  вероятно,  заболел  какой-то  неизвестной  зем¬
лянам  болезнью  с  длительным  инкубационным  пе¬
риодом,  здесь  же,  на  Ялмезе,  в  силу  неведомых  нам
специфических  причин,  болезнь  «сделала  спонтан¬
ный  скачок».
 Выслушав  это,  я  откровенно  сказал  Карамышеву,
что  подобная  теория  мне  кажется  шаткой.  И  добавил,
что  между  увиденными  мною  чудищами  и  смертью
Стародомова  есть  какая-то  причинная  связь.  Кара-
мышев  поморщился.  Быть  может,  он  решил,  что  у  ме¬
ня  завелся  «пунктик».  Я  вышел  из  спора,  чтобы  не
утверждать  его  в  этом  подозрении.  Ведь  доказать  я
ничего  не  мог.
 Вернувшись  в  каюту,  я  застал  там  Павла.  Он  был
мрачен.
 — 	Скоро,  кореш  мой  безалкогольный,  мы  все  на
этом  Ялмезе  танго  «Белые  тапочки»  спляшем.  Нет,
с  этой  планеточкой  людям  на  «ты»  не  сойтись!
 Клаустрофобке,  деве  молодой,
 Агорафоб  в  любви  признался  раз,
 А  та  в  ответ:  «Союз  грозит  бедой,
 Нужны  пространства  разные  для  нас!»
 Когда  я  поведал  своему  другу  о  чудищах,  понача¬
лу  он  тоже  выразил  сомнение,  но  иного  порядка,  не¬
жели  Карамышев.
 — 	Степа,  может,  они  только  показались  тебе
страшными?  Может,  землянам  с  непривычки  все  чу¬
жое  кажется  опасным  и  уродливым?  Но  ведь  внеш-
ность-то  обманчива.
 Людоед,  перейдя  на  картофель,
 Исхудал  от  нехватки  жиров  —
 И  его  заострившийся  профиль
Агрессивен  вдруг  стал  и  суров.
 Потом,  после  длительного  молчания,  он  сказал:
—  Ты,  Степа,  человек  с  прочной  психикой.  Может,
и  правда,  там  за  камнями  какие-то  башибузуки  кан¬
товались.  Но  ведь  умер-то  Стародомов-бедняга  не  на¬
сильственной  смертью,  а  от  молниеносной  проказы  —
так  наш  Дантес-зубодер  определил...  Страшное  лицо  у
 178

покойника  было,  мы  все  ошарашены...  Мы  его  без  вся¬
кой  торжественности  к  тем  восьми  подхоронили...
Но  ужинать,  Степа,  все  равно  надо  идти.
 Даже  чувство  состраданья,
 Даже  адский  непокой
От  принятия  питанья
Не  отучат  род  людской.
 ...За  ужином  властвовало  молчание.  Когда  дежур¬
ный  начал  разносить  тарелки  с  чечевицей,  выращен¬
ной  в  теплицах  «Тети  Лиры»,  Павел  не  удержался
и  сердито  прошептал:
 — 	Опять  эту  высокополезную  отраву  дают!
 Чечевицы  он  терпеть  не  мог,  и  это  навело  его  на
 кое-какие  мысли.
 — 	Степа,  а  у  того  типа,  что  за  камнем  ховался,
в  руках  ничего  не  было?  Может,  отравили  товарища
нашего?  Нахлобучили,  скажем,  на  голову  мешок  —
а  в  нем  какая-то  быстродействующая  химия.  А  потом
мешок  под  мышку  —  и  айда  в  лес.
 — 	Нет,  Паша.  Так  могут  поступать  существа
враждебные,  но  разумные.  Я  тебе  повторяю:  за
камнем  пряталось  существо  злобное,  но  неразум¬
ное...
 — 	Но  ты  же  сам  гуторишь,  что  между  смертью
Стародомова  и  этими  злыднями  закаменными  есть
какая-то  связь.
 — 	Я  уверен,  что  есть!  Но  поймем  мы  все  только
тогда,  когда  высадимся  на  материк.
 — 	Все  ясно,  Степа!
 Волк  ведет  разведку  воем  —
 Не  откликнется  ль  волчица.
 Человек  в  разведке  боем
Должен  истины  добиться!
 О  разведке  —  разумеется,  не  «боем»,  а  научной  —
подумывали  все,  в  том  числе  и  Карамышев.  В  тот  же
день  были  сформированы  три  поисковые  группы:
Центрально-континентальная,  Южная  и  Северная.
В  последнюю,  самую  малую  по  числу  участников,
вошли  Константин  Чекрыгин  (второй  космоштурман
и  он  же  —  специалист  по  инопланетным  религиоз¬
ным  культам),  Юсси  Лексинен  (космолингвист  и  спе¬
леолог),  Павел  Белобрысов  и  я.  Главой  был  назначен
Чекрыгин,  я  нес  ответственность  за  катер  и  безопас-
 179

ность  на  море.  Всех  поисковиков  обязали  соблюдать
величайшую  биологическую  осторожность;  однако
не  в  связи  с  гибелью  Стародомова,  а  в  общем,  широ¬
ком  смысле.  Ведь  все  тогда  еще  (кроме  меня)  считали,
что  погиб  астроархеолог  по  эндогенной,  а  отнюдь
не  экзогенной  причине.
 Нашей  группе  дали  «вольный  режим»  —  без
жесткого  графика  передвижений;  от  нее  не  ждали
серьезных  научных  открытий,  ибо  направлялись  мы
в  ту  часть  материка,  где  климат  суровее  и  где  при
съемке  было  обнаружено  мало  поселений  городского
типа.  Поздним  вечером  мы  при  помощи  ЧЕЛОВЕКА
«Коли»  переместили  из  корабельного  склада  в  трюм
катера  контейнеры  с  лингвистической  аппаратурой,
белковыми  консервами,  концентратами,  брикетным
хлебом  и  прочими  припасами.
 —  Жратвой  на  полгода  запаслись,—  резюмиро¬
вал  Павел.—  Теперь  главное  —  успеть  съесть  все  это
до  того,  как  окочуримся.
 Свинья  молодая  сказала,  рыдая:
 «К  чему  мне  запас  пищевой!
 Я  кушаю  много,  а  в  сердце  тревога  —
 Останусь  ли  завтра  живой?»
 24. 	У  ВРАТ  БЕЗЫМЯНСКА
 В  семь  утра  по  местному  времени  мы  вчетвером
(плюс  приданный  нам  ЧЕЛОВЕК  «Коля»)  спустились
в  судоотсек,  где,  опираясь  на  распоры,  стоял  наш  уни¬
вер-катер  №  2.  Я  занял  место  в  рубке,  остальные
прошли  в  обзорную  каюту.  Наверху  раздвинулись
створы  люка,  над  катером  нагнулся  челночный
кран  —  и  через  мгновение  мы  повисли  над  палубой
«Тети  Лиры».  Затем  перемещающий  агрегат  плавно
опустил  нас  на  воду.  Наша  Северная  группа  отбыва¬
ла  первой,  и  весь  личный  состав,  стоя  у  фальшборта,
провожал  нас  в  путь.  Все  выкрикивали  добрые  поже¬
лания.
 По  океану  шла  зыбь.  Я  поспешно  отвел  катер  от
борта  «Тети  Лиры».  Поскольку  первую  стоянку  нам
предстояло  сделать  более  чем  через  тысячу  километ¬
ров,  я,  чтобы  спрямить  путь  и  держать  курс  на  Север
вне  зависимости  от  очертаний  берега,  вывел  катер  да¬
леко  в  океан.  Затем  задал  двигателю  экономический
 180

режим  —  сорок  километров  в  час.  В  этот  момент  ко
мне  подошел  Павел.
 — 	Надоело  мне  в  каюте  сидеть.  У  них  там  ученые
разговоры...  Подсменить  тебя  не  треба?
 — 	Нет.  Курсопрокладчик  —  на  фиксации...  Ты
какой-то  хмурый,  Паша,  сегодня.  Не  захворал  ли  ты?
 — 	Здоров  как  бык...  У  меня,  Степа,  теория  одна
прорезалась.  Все  думаю.
 Что  со  мною  творится  —
 Я  и  сам  не  пойму:
 Я  б  уснул,  да  не  спится,
 Все  не  спится  уму.
 — 	Что  за  теория?
 — 	Степа,  у  меня  твои  чудища  из  головы  не  выхо¬
дят.  Может,  это  из-за  них  вся  планета  опустела?
Может,  они-то  всех  тут  и  угробили?
 У  людоеда  душа  болить,
 На  сердце  печаль-досада:
Придется  опять  кого-то  убить  —
Ведь  жить-то  все-таки  надо.
 — 	То  есть  ты  утверждаешь,  что  всех  разумных
ялмезиан  уничтожили  именно  монстры?!  —  удивил¬
ся  я.—  Предположение  смелое,  но  бездоказательное.
Чудища  эти  —  явление  отвратительное,  но  частное.
Я  убежден,  что  к  общему  ходу  событий  никакого  от¬
ношения  они  не  имеют.  Но  как  тебе  такое  в  голову
пришло?
 — 	Не  знаю.  Ни  с  того  ни  с  сего.
 Подбежал  к  нему  подонок,
 Разрыдался,  как  ребенок:
 «Просто  так,  просто  так
Дай  мне  денег  на  коньяк!»
 Впоследствии  я  не  раз  удивлялся  этой  странной
прозорливости  моего  друга.
 17  августа  мы  без  происшествий  прибыли  в  точку
намечавшейся  высадки.  Но  эта  условная  точка,  как
выяснилось,  интереса  для  нас  не  представляла.  Низ¬
кий,  топкий  берег,—  и  вдали  небольшое  селение,  со¬
стоящее  сплошь  из  полуразрушенных  одноэтажных
домиков.
 181

— 	Тут  пиплиотеки  не  найтешь,  нам  кород  ну¬
жен!  —  заявил  Лексинен.  Он  знал  сорок  шесть  зем¬
ных  и  тридцать  восемь  инопланетных  языков,  но  на
всех  говорил  с  ингерманландским  (а  по  определению
Павла  —  с  чухонским)  акцентом.
 — 	Лингвист  прав,—  поддержал  его  Белобры¬
сое.—  Надо  дальше  двигаться.
 Нам  у  вас  учиться  надо,
 Облака  и  журавли,—
 Все,  чего  не  сыщешь  рядом,
 Обозначится  вдали.
 — 	Здесь  нет  места  для  стоянки,—  присоединился
я.—  А  в  трехстах  километрах  севернее  —  по  кар-
тосъемке  —  находится  крупное  поселение.
 — 	Что  ж,  продолжим  путешествие,—  подытожил
Чекрыгин.
 Теперь  я  вел  катер,  следуя  изгибам  береговой
линии.  В  14.20  вдали  показались  как  бы  черные  гор¬
бы,  торчащие  из  моря;  то  были  затонувшие  коммер¬
ческие  суда.  Вскоре  стали  видны  створные  знаки,
вдающийся  в  море  мол,  накренившиеся  подъемные
краны,  пакгаузы  с  провалившимися  крышами.  В  де¬
сятке  километров  севернее  порта,  на  расстоянии  трех
километров  от  океана,  за  песчаными  заносами,  из
которых  торчали  верхушки  фонарей  и  засохших  де¬
ревьев  (там  когда-то,  по-видимому,  был  парк),  про¬
стирался  большой  город.  Среди  пяти-  и  шестиэтаж¬
ных  домов  выделялось  несколько  высоких  конусо¬
образных  строений  —  очевидно,  религиозно-культо¬
вого  назначения.
 Я  выдвинул  из  рубки  антенну  анализатора  и  навел
ее  на  берег.  Матовую  поверхность  экрана  пересекла
тонкая,  не  толще  волоса,  линия.
 — 	Никаких  признаков  технической  деятельности,
никаких  энергоотходов.  Город  пуст,—  отрапорто¬
вал  я.
 — 	И  все-таки  нужна  визуальная  проверка,—  на¬
стороженно  заявил  Чекрыгин.—  Если  там  есть  хоть
одно  разумное  существо,  мы  обязаны  разъяснить  ему
цель  своего  прибытия  и  испросить  разрешение  на
временное  пребывание  в  данном  населенном  пункте.
 — 	Учтите,  что  при  верхнем  режиме  катер  расхо¬
дует  два  кубика  энерговещества  на  каждые  десять
километров,—  предупредил  я.
 182

— 	Все-таки  нужен  облет.  Экономия  —  экономией,
а  дело  —  делом.
 — 	Есть!  Иду  на  облет!  —  четко  произнес  я.—
Всем  пройти  в  обзорную  каюту!
 Я  повел  катер  к  гавани.  Некоторые  фарватерные
бакены  уцелели,  другие  были  сорваны  штормами.
Сам  фарватер  заилился,  обмелел.  Метрах  в  ста  от  бе¬
рега  я  перешел  на  воздушный  режим  и  взял  курс  на
город.  Мы  его  облетели  дважды.  Я  почти  не  отрывал
глаз  от  приборов,  так  что  разглядывать  улицы  было
некогда;  успел  только  заметить,  что  со  многих  крыш
полосами  слезла  зеленая  или  розовая  краска,  обна¬
жив  платиновую  фактуру  кровельных  листов.
 — 	По  земным  масштабам  здесь  жило  около  пяти¬
сот  тысяч  населения,—  услышал  я  в  переговорник
голос  Чекрыгина.
 — 	Не  заметили  ли  вы  сооружений  оборонного,
военного  характера?  —  спросил  я.
 — 	Насколько  я  понимаю  —  нет.
 — 	Не  везет  тебе,  Степа,  не  на  ту  планету  нарвал¬
ся,—  пошутил  Белобрысов.—  Но  ты  не  огорчайся.
 Если  б  знал  Колумб  заранее,
 Что  откроет  Новый  Свет,—
 Заявил  бы  на  собрании,
 Что  в  отплытье  смысла  нет.
 ...Мы  вернулись  в  порт,  где  я  приводнил  катер  в
ковше.  Когда-то  он  служил  стоянкой  для  небольших
спортивных  судов.  Теперь  вход  в  него  с  моря  преграж¬
дал  широкий  песчаный  бар,  что  было  нам  на  руку:
даже  в  шторм  сюда  не  дойдет  большая  волна.  При¬
швартовав  наше  суденышко  к  причальной  стенке,  мы
начали  высадку.  Погода  стояла  теплая,  но  Чекрыгин
приказал  нам  облачиться  во  всепогодные  комбине¬
зоны,  ибо  мы  покидали  катер  на  длительный  срок.
Последним  на  берег  сошел  я,  предварительно  задраив
все  люки  и  включив  охранную  систему.
 Мы  шагали  по  крупным  шестигранным  камням,
между  которыми  росла  высокая  колючая  трава.  От
нее  исходил  горьковатый  запах.  Он  не  был  неприятен,
но  чем-то  тревожил  меня.  Я  подумал,  что  дядя  Дух
сразу  бы  определил  его  ингредиенты.  Вслед  за  этой
мыслью  последовала  другая,  уже  привычная:  если
бы  в  день  отлета  с  Земли  я  предупредил  Терентьева
о  том,  что  посещение  «Тети  Лиры»  дядей  Духом  таит
 183

в  себе  опасность,  Терентьев  был  бы  сейчас  жив,  и
смерть  его  не  висела  бы  на  моей  совести.  Мне  вспом¬
нился  стишок  Белобрысова,  продекламированный
им  по  какому-то  другому  поводу:
 В  душе  его  таится  грех,
 Совсем  неведомый  для  всех;
 Но  в  том,  в  чем  все  его  винят,
 Ни  капли  он  не  виноват.
 Однако  здесь  было  не  место  для  длительных  раз¬
мышлений.  Нам  все  время  приходилось  лавировать
между  полуразвалившимися  складскими  строения¬
ми,  штабелями  полусгнивших  ящиков,  колесными
грузовыми  экипажами,  в  осевших  кузовах  которых
колыхались  стебли  травы.  Никаких  насильственных,
механических  повреждений  в  порту  я  не  обнаружил;
все  разрушения  были  работой  времени,  ветра,  дождя,
суточных  и  сезонных  колебаний  температуры.
 Наконец  мы  очутились  вне  территории  порта,
и  теперь  шагали  гуськом  по  низменной  топкой  мест¬
ности,  где  росли  колючие  кусты  и  деревья  с  чешуй¬
чатой  серой  корой.  Впереди  шел  Павел,  высоко  держа
антенну  охранного  устройства,  за  ним  —  Чекрыгин,
затем  Лексинен,  я  замыкал  шествие.  Точнее  —  за¬
мыкающим  был  ЧЕЛОВЕК  «Коля»;  он  двигался  на
некоторой  дистанции  позади  людей,  неся  большой
контейнер  с  космолингвистической  аппаратурой,
техприборами  и  пищеприпасами.  Кругом  царил  по¬
кой,  и  лишь  небольшие  голубоватые  птицы  нарушали
тишину  щебетаньем  и  шуршаньем  крыльев.  Они  ви¬
лись  вкруг  нас,  некоторые  садились  на  плечи;  одна
облюбовала  место  на  антенне,  которую  нес  Белобры-
сов.  Птицы  вели  себя  очень  доверчиво,  хоть  симпати-
заторов  мы  не  включали.
 Через  полчаса  мы  поднялись  на  железнодорож¬
ную  насыпь  —  такие  я  видел  в  старинных  докумен¬
тальных  земных  кинофильмах,  только  там  они  были
в  лучшем  состоянии.  На  этой  шпалы  сгнили,  сталь¬
ные  рельсы  изглодала  коррозия,  на  полотно  взбежали
кусты  и  деревья,  покачивались  на  черных  стеблях
серебристо-матовые  цветы.
 — 	Какие  красифые  цфеты!  Как  шаль,  что  мы  не
знаем  их  наименофаний!  —  задумчиво  произнес
лингвист.
 — 	Чует  мое  сердце,  что  не  от  кого  нам  будет
 184

узнать,  как  они  назывались.  Придется  нам  самим  их
окрестить,—  тихо  ответил  Павел.—
 Пробившись  к  небу  сквозь  каменья,
 Не  зная  хворей  и  простуд,
 Седые  лилии  забвенья
Над  неизвестностью  цветут.
 — 	Кстати,  пора  нам  дать  очередную  сводку  на
корабль,—  заявил  Чекрыгин.—  И  нужно  придумать
какое-то  условное  наименование  для  этого  города,
чтобы  они  там  на  «Тете  Лире»  оформили  его  на  основ¬
ной  карте  как  именную  точку.
 — 	Предлагаю  назвать...
 — 	Паша,  не  предлагай!  —  перебил  я  своего  дру¬
га.—  Хватит  и  того,  что  ты  нашему  кораблю  такое
имечко  дал...  Я  советую  назвать  город  так:  Безы-
мянск.
 — 	Не  возражаю,—  сказал  Чекрыгин.
 Лингвист  тоже  возражений  не  имел.  Да  и  Павел
 высказался  за.  Он  мог  с  пеной  у  рта  отстаивать  свое
мнение,  но  если  доводы  собеседника  оказывались
сильнее,  он  честно  признавал  свою  неправоту  и  ни¬
когда  не  обижался.  Впрочем,  во  всем,  что  касалось
его  ностальгических  догм  и  домыслов,  он  был  неко¬
лебим.
 Передав  сводку,  мы  продолжили  путь  и  вскоре  по¬
равнялись  с  пригородной  станцией.  По  покрытому
многослойным  ковром  опавших  листьев  пандусу  под¬
нялись  на  платформу,  где  на  барханах  из  песка  росла
трава  и  те  же  лилии  забвения.  Затем,  продираясь
сквозь  кустарник,  вошли  в  одноэтажное  здание.  Стек¬
ла  его  высоких  окон  давно  выпали  из  рам,  пол  и
скамьи  покрыли  слои  пыли,  но  стены,  аккуратно  об¬
лицованные  голубоватыми  изразцами,  не  имели  ни
единой  трещины  и  готовы  были  простоять  века.  По¬
среди  зала  виднелась  высокая  каменная  будка  с  око¬
шечком,  возле  которой  висела  платиновая  доска,
вся  испещренная  непонятными  письменами.
 Лексинен  подозвал  ЧЕЛОВЕКА  и  приказал  ему
опустить  контейнер  на  пол.  Вынув  оттуда  какой-то
прибор,  астролингвист  направил  его  коническую
трубу  на  доску.  Затем  торжественно  сообщил  нам,
что  с  этой  минуты  началось  освоение  землянами
ялмезианского  языка.
 Затем  мы,  с  трудом  преодолевая  густые  заросли,
 185

обошли  здание  снаружи.  Меня  опять  поразила  точ¬
ность  работы  строителей,  добротность  керамических
плиток.  Однако  у  Лексинена  был  свой  взгляд  на
вещи:  он  сказал,  что  лучше  бы  стены  были  оштука¬
турены  —  тогда,  быть  может,  ялмезиане  оставили  бы
на  них  рисунки  и  вольные  изречения,  изразцы  же
для  этого  рода  творчества  не  подходят.
 Впрочем,  один  настенный  рисунок  мы  все  же  об¬
наружили.  Возле  оконного  проема  черной  масляной
краской  намалевана  была  голова  старика;  злобно
окарикатуренное  изображение  не  могло  скрыть  благо¬
родно  высокого  лба  иномирянина:  чувствовалось,  что
он  был  весьма  умен.  Для  еще  большей  издевки  неве¬
домый  злопыхатель  пририсовал  птицу,  похожую  на
ворону;  она  сидела  на  макушке  старца,  долбя  клювом
его  череп  и  одновременно  испражняясь  на  него.
 —  Шибко  рассердил  кого-то  старичок!  —  резюми¬
ровал  Белобрысов.—  А,  видать,  неглуп  был,  очень
неглуп.
 Будь  всегда  себе  министром,
 Думай  мудро,  думай  быстро,
 Чтобы  творческие  мысли
В  голове  твоей  не  кисли.
 Мы  вернулись  на  насыпь.  Дошли  до  сортировоч¬
ной  станции,  где  на  запасных  путях  стояли  пассажир¬
ские  и  грузовые  вагоны.  На  междупутьях  росли  де¬
ревья  и  кусты,  колеса  были  оплетены  стеблями  трав.
Рядом  с  покосившимся  семафором,  будто  подпирая
его,  высилось  дерево  с  голубоватым  стволом.  Его  блед¬
но-розовые  листья  ритмично  шевелились,  хоть  стояло
полное  безветрие.  Обойдя  паровозное  депо,  мы  свер¬
нули  вправо  —  в  заболоченный  лес.
 ...Местность  начала  повышаться.  Показалась  кир¬
пичная  ограда  с  широкими  воротами.  Пройдя  под
аркой,  мы  очутились  на  кладбище.  Из  прямоуголь¬
ных,  поросших  сорной  травой  холмиков  торчали  по¬
косившиеся  столбики  —  где  каменные,  где  деревян¬
ные.  Вверху  они  заканчивались  У-образными  раз¬
двоениями.  Кое-где  возвышались  массивные  камен¬
ные  склепы,  украшенные  рельефными  изображения¬
ми  крылатых  русалок  и  птиц  с  рыбьими  головами.
Изредка  встречались  совсем  маленькие  холмики;  над
ними,  между  рогаткообразными  верхушками  столби¬
ков,  были  натянуты  проволочки,  и  на  них  висели
 186

плоские  платиновые  изображения  рыб  и  русалок;
при  ветре  они,  очевидно,  издавали  негромкий  мело¬
дичный  звон,  но  сейчас  стоял  штиль,  и  тишину  на¬
рушали  только  наши  шаги.
 Двигались  мы  не  спеша,  ибо  Лексинен  подолгу
рассматривал  дощечки  с  письменами,  укрепленные
на  надгробных  памятниках.  Через  некоторое  время
он  сказал,  что  начинает  постигать  счетно-цифровую
систему  ялмезиан,  но  чтобы  понять  ее  вполне,  ему
необходимо  увидеть  более  поздние  захоронения.  И  вот
мы  вступили  на  ту  часть  кладбища,  где  памятники
выглядели  новее,  где  стиль  склепов  изменился,—
в  нем,  если  применять  земные  аналогии,  появилась
некая  экспрессия,  модерновость.
 — 	А  вы  заметили,  чем  хорош  этот  участок?  —
негромко  проговорил  Павел.—  Здесь  нет  этих  малень¬
ких  могилок  с  погремушками.
 К  этому  наблюдению  моего  друга  астролингвист
добавил,  что  он,  Лексинен,  уже  расшифровал  число¬
вые  значения  многих  надписей  и  может  сказать
с  уверенностью:  длительность  жизни  иномирян,  по¬
гребенных  на  этом  участке,  была  значительно  выше,
нежели  у  тех,  что  покоятся  в  старой  части  погоста.
Видимо,  в  науке,  в  медицине,  произошел  какой-то
фундаментальный  сдвиг,  если  не  сказать  —  взлет.
 Но  дальше  нас  ожидало  нечто  странное,  нечто  за¬
гадочное.  Новая  часть  кладбища  перешла,  если  мож¬
но  так  выразиться,  в  новейшую  его  часть,  где  уже
не  имелось  ни  роскошных  склепов,  ни  прочих  мону¬
ментальных  надгробий,  где  над  могилами  торчали
наспех  сколоченные  деревянные  «рогатки».  Линг¬
вист,  рассмотрев  приколоченные  вкривь  и  вкось  до¬
щечки,  сообщил,  что  продолжительность  жизни  ялме¬
зиан  резко  снизилась,  многие  умерли  совсем  моло¬
дыми.
 Далее  тянулись  ряды  безымянных  холмиков.
 — 	Что-то  с  тыла  их  ударило,  не  учли  чего-то,—
высказался  Белобрыеов.—
 Что  страшит  —  того  не  бойся,
 Не  петляй  туды-сюды,—
 Лучше  ты  щитом  прикройся
От  неведомой  беды!
 Эта  часть  кладбища  не  была  огорожена,  но  слева,
со  стороны  города,  в  нее  упиралась  стена.  Она  каза-
 187

лась  здесь  нелепой,  алогичной.  Всякая  ограда  имеет
охранительное  значение,  она  всегда  отделяет  некую
заданную  территорию  от  остального  пространства.
Эта  же  ограда  тянулась  от  города  к  кладбищу,  ни¬
чего  не  разделяя  и  ничего  не  охраняя  собой.  Она  об¬
рывалась  среди  могил.  Торец  ее  был  вертикален,  за¬
цементирован,  в  цемент  вделаны  металлические  ско¬
бы.  Высота  ее  равнялась  трем  метрам,  ширина  —
шестидесяти  сантиметрам.  В  отличие  от  ранее  виден¬
ных  нами  ялмезианских  строений,  это  кирпичное
сооружение  поражало  небрежностью,  явной  тороп¬
ливостью  выполнения:  кладка  велась  кое-как,  це¬
ментные  швы  не  заравнивались.
 — 	Военно-оборонного  значения  стена  не  имеет,—
констатировал  я.—  Ее  очень  просто  обойти.
 — 	Эта  стена  —  для  ходьбы,—  изрек  Павел.—
 В  чьей-то  памяти  нестрогой
Страх  такое  место  занял,
 Что  легла  его  дорога,
 Тропки  все  перегрызая.
 Чекрыгин  согласился  с  догадкой  моего  друга.  Он
вспомнил,  что  на  планете  Альманзор,  где  много  бо¬
лот,  кишащих  ядовитыми  пресмыкающимися,  ино-
миряне  строят  между  своими  селениями  многокило¬
метровые  пешеходные  мостики.  Затем  он  вынес  реше¬
ние:  к  городу  пойдем  по  стене.
 Мы  забрались  по  скобам  на  плоскую  вершину
этой  стены,  помогли  «Коле»  втащить  на  нее  громозд¬
кий  контейнер  —  и  продолжили  свой  путь  к  Безымян-
ску.  На  цементе  там  и  сям  виднелись  оттиски  каблу¬
ков,  из  чего  можно  было  заключить,  что  ограда  дей¬
ствительно  строилась  для  ходьбы,  и  притом  ялмезиа-
не  воспользовались  ею  сразу  же.
 Когда  до  городских  строений  оставалось  кило¬
метра  четыре,  ЧЕЛОВЕК  вдруг  опустил  контейнер  и
сел  возле  него,  свесив  со  стены  свои  пластмассово¬
металлические  ноги.
 — 	Ты  чего,  «Николашка»,  расселся!  Совсем  скур¬
вился,  лодырь!  —  закричал  на  него  Белобрысов,  шед¬
ший  замыкающим.—  Вставай!..  Или  поломка  в  тебе
какая?
 —  Исправен  я,—  ответил  «Коля».—  Но  продол¬
жать  движение  боюсь,  страшусь,  ужасаюсь,  попуги¬
ваюсь  я.
 188

— 	Уж  не  знаю,  что  и  думать,—  признался  Чекры-
гин.—  На  всех  планетах,  где  мне  приходилось  бы¬
вать,  чЕЛОВЕКИ  никогда  не  проявляли  страха,  они
на  это  не  программированы.  А  здесь  —  уже  не  пер¬
вый  случай...
 ...С  правой  стороны,  из  леса,  донесся  невнятный
шум.  Он  быстро  нарастал.  Скоро  можно  было  раз¬
личить  треск  ломаемых  ветвей,  топот,  какие-то  за¬
вывания.  И  вот  на  поляну,  простирающуюся  между
стеной  и  лесом,  вырвалось  несколько  крупных  четве¬
роногих.  Они  мчались  к  стене,  явно  ничего  не  сообра¬
жая  от  страха.  Напоминали  они  земных  лошадей,
но  головы  их  были  увенчаны  рогами.  Серые  спины
рогатых  коней  лоснились  от  пота,  на  губах  пузыри¬
лась  пена.  Тычась  мордами  в  кирпичную  кладку,
они  выли  громко  и  тоскливо.
 — 	Симпатизаторы  не  включать!  —  приказал  Чек-
рыгин.—  Нам  эти  лошади  не  опасны,  симпатизация
же  может  расслабить  их,  задержать.  А  им  надо
спасаться.  Они  бегут  от  охотников.
 Тем  временем  животные,  осознав  непреодолимость
препятствия,  пустились  в  бег  вдоль  стены  в  сторону,
противоположную  городу.  Вынув  карманные  дально-
зоры,  мы  стали  вглядываться  в  лес.  Охотников  видно
не  было.  Мы  решили  идти  дальше;  ведь  даже  если  мы
и  увидим  их,  воспрепятствовать  охоте  мы  не  сможем:
люди  не  имеют  права  вмешиваться  в  действия  ино-
мирян.
 — 	Эй  ты,  деятель  жэка,  хватит  играть  в  нище¬
го!  —  обратился  Павел  к  ЧЕЛОВЕКУ.—  Вставай,  а  не
то  вниз  тебя  спихну!
 — 	Идти  опасаюсь,  содрогаюсь,  дрожу,  трепещу
я,—  ответил  «Коля»,  однако  все  же  встал  и  взвалил
на  себя  контейнер.
 — 	Это  ушасно!  Это  ушасно!  —  услыхали  мы
взволнованный  голос  Лексинена.
 Я  подумал  было,  что  его  восклицание  относится
к  несдержанной  речи  Белобрысова.  Но  нет!  Астро¬
лингвист,  побледневший,  встревоженный,  стоял,  при¬
ложив  к  глазам  дальнозор.  Он  сказал,  что  они  —  их
трое  было  —  промелькнули  сейчас  вон  в  том  просвете
между  деревьями.  Они  спешат  по  направлению  к
кладбищу,  преследуя  рогатых  коней.
 — 	Кто  «они»?  —  строго  спросил  Чекрыгин,  наве¬
дя  свой  дальнозор  на  лес.—  Там  никого  нет.
 189

— 	Описать  не  могу,—  глухо  молвил  Лексинен.
Запинаясь,  он  поведал  нам,  что  хоть  он  и  знает  много
земных  и  иномирянских  языков,  но  ни  в  одном  языке
нет  слов,  чтобы  выразить,  как  страшны  и  отврати¬
тельны  увиденные  им  существа.
 — 	Понимаю  ваше  состояние,—  серьезно  произнес
Павел.—
 Я  в  темных  поисках  тону,
Напрасно  голову  ломая,—
Как  подобрать  слова  к  тому,
Чего  не  выразишь  словами.
 — 	Они  ушасны,  ушасны,—  повторил  лингвист.
 — 	Тем  не  менее  нам  следует  продолжать  свой
путь,—  сухо  сказал  Чекрыгин.
 25. 	МЫ  В  БЕЗЫМЯНСКЕ
 Пешеходная  стена  окончилась  на  городской  пло¬
щади  таким  же  вертикальным  торцом  со  скобами,
каким  началась  на  кладбище.  Мы  спустились  на  за¬
несенную  песком  мостовую.  Безлунная  ялмезианская
ночь  еще  не  наступила,  но  уже  смеркалось.  Шести¬
этажные  здания,  обступившие  площадь,  были  без¬
молвны,  мрачно  чернели  пустые  оконные  проемы.
Выросшие  на  наносной  почве  лилии  забвения  начали
раскрываться  к  ночи;  над  их  белыми  чашами  колы¬
хались  волокна  холодного  синеватого  огня.  Внезапно
откуда-то  вылетело  несколько  больших  птиц.  Они
стали  кружить  над  нами,  крича  громко,  но  не  злобно
и  не  встревоженно;  потом  улетели  —  и  снова  настала
тишина.  Затем  послышался  писк,  сорная  трава  за¬
колыхалась,  качнулись  лилии.  К  нам  приближалось
несколько  небольших  животных;  походили  они  на
земных  кошек,  но  полному  сходству  мешали  длинные
висячие  уши.  Выпучив  круглые  глазища,  они  начали
рассматривать  пришельцев,  не  проявляя  при  этом  ни
малейшего  страха,  хоть  мы  и  не  включили  симпати-
заторов.
 —  Ничего  себе  ушастики.  Отвез  бы  домой  парочку
таких,  да  закон...—  нарушил  молчание  Белобры¬
сое.—
 190

Не  трожьте  животных,  ребята,—
Они  симпатичный  народ;
 Людье  пред  зверьем  виновато
На  сто  поколений  вперед.
 — 	Наша  главная  задача  —  найти  место  для  ноч¬
лега,—  объявил  Чекрыгин.—-  Но  прежде  осмотрим
вон  тот  постамент.—  Он  указал  на  середину  пло¬
щадки,  где  из  дюны  возвышался  некий  каменный
пьедестал.—  ЧЕЛОВЕК,  запусти  люксптицу!  1
 Над  площадью  на  двух  крылообразных  плоско¬
стях  повисла  мощная  лампа-прожектор.  В  ее  зелено¬
ватом  свете  покинутые  здания  приобрели  особую
трагическую  четкость.  Мы  подошли  к  широкому
пьедесталу.  Из  гранита  торчали  платиновые  обрубки
ног,  сама  статуя  валялась  на  пандусе,  наполовину
занесенная  песком.
 — 	Может,  царя  какого-то  они  свергли?  —  начал
размышлять  вслух  Павел.—  Ведь  статую  не  ветер
свалил,  не  землетрясение  —  тут  зубилом  поработа¬
ли...  Нет,  ботинки  больно  уж  простые,  не  царские.
 Лексинен  тотчас  же  подтвердил  эту  мысль  Бело-
брысова,  сообщив,  что  мемориальная  надпись  на
пьедестале  очень  коротка,  явно  без  титулатуры  и  со¬
стоит  только  из  имени.  Это  был  не  царь,  не  полково¬
дец,  но  ялмезианин  глобально  известный.  Затем
астролингвист  приказал  «Коле»  направить  на  лежа¬
щий  монумент  воздушный  шланг.  Когда  статуя  была
очищена  от  наносов,  Павел  воскликнул:
 — 	А  старичок-то  —  наш  старый  знакомый!  Мы  с
ним  на  станции  встречались!
 Действительно,  лицо  скульптуры  имело  явное
сходство  с  той  старческой  головой,  что  была  намале¬
вана  на  стене  станционного  здания.  Только  здесь  на
лице  этом  яснее  читался  недюжинный  интеллект,
отчетливее  проглядывало  в  чертах  душевное  благо¬
родство.  В  правой  руке  статуи  можно  было  различить
некое  подобие  стетоскопа;  видимо,  оригинал  ее  имел
какое-то  отношение  к  медицине.  Но  тем  страннее
и  загадочнее  казался  нам  этот  поверженный  мону¬
мент.
 1  Люксптица  —  осветительный  прибор  одноразового  поль¬
зования,  следующий  в  высоте  за  тем,  кто  его  запустил.  Срок  дей¬
ствия  —  1  час  48  минут.
 191

—  Подшибли,  подшибли  старикана,—  покачал
головой  Белобрысов.—
 Ах,  чего  ж  вы  мне  понаделали,
 Ах,  чего  ж  вы  мне  нагадали!..
 Утешайте  меня  неделями,
 Утешайте  меня  годами!
 ...А  может,  он  всех  обидел,—  продолжал  Павел.—
Видать,  это  профессор.  Мало  ли,  изобрел  какие-ни¬
будь  пилюли,  все  на  них  набросились,  а  потом  вдруг
болеть  стали...
 То,  над  чем  бились  большие  умы,
Стало  опасней  грозы  и  чумы.
 С  площади  мы  свернули  на  широкую  улицу,  ве¬
дущую  в  сторону,  противоположную  океану.  Пройдя
с  километр,  остановились  возле  двухэтажного  здания,
на  крыше  которого  маячила  объемистая  платиновая
цистерна.  Дом  этот  пострадал  от  времени  и  непогоды
менее,  нежели  соседние;  в  некоторых  его  окнах  даже
стекла  уцелели.  Решив  заночевать  здесь,  мы  пересту¬
пили  через  упавшую  с  петель  дверь.  Люксптица  висе¬
ла  над  улицей,  но  тут  было  темно,  мы  приказали
ЧЕЛОВЕКУ  светиться.
 — 	Вам  светиться  буду,  но  впереди  вас  идти  не
буду,  боюсь,  подрагиваю  я,—  заявил  «Коля».
 — 	Вот  заячья  душа!  —  возмутился  Белобры¬
сов.—  Ну  и  тащись  позади,  там  тебя  вернее  кто-ни¬
будь  по  чердаку  долбанет!
 Любит  смерть  нагрянуть  с  тыла,
 Перед  ней  бессилен  блат.
 Если  жизнь  тебе  постыла  —
 Становись  в  последний  ряд.
 ...Посреди  холла  высилось  мраморное  изваяние
богини  —  русалки  с  венком  на  голове.  На  стенах  пест¬
рели  мозаичные  панно  с  изображениями  птицеде-
ревьев.  Топочное  отверстие  камина  было  выполнено
в  форме  широко  разинутой  рыбьей  пасти.  Уцелел
стол  из  зеленовато-серого  дерева,  кресла  с  подлокот¬
никами  в  виде  клешней  краба;  однако  мебель  валя¬
лась  в  беспорядке,  будто  кто-то  в  панике  метался  по
вестибюлю.  В  соседней  гостиной,  среди  такого  же
хаоса,  на  полу  лежали  останки  ялмезиан;  мы  на-
 192

считали  одиннадцать  черепов.  (В  ходе  дальнейшего
нашего  пребывания  на  Ялмезе  мы  видели  много
останков,  но,  чтобы  не  огорчать  Уважаемого  Чита¬
теля,  впредь  упоминать  об  этом  не  буду.)
 По  широкому  пандусу,  огражденному  резными
перилами,  мы  поднялись  на  второй  этаж  и  приступи¬
ли  к  осмотру  комнат.  При  каждой  имелись  ванная
и  туалет,  в  каждой  наличествовала  мебель.  Судя  по
всему,  мы  находились  в  гостинице,  предназначавшей¬
ся  для  пожилых  постояльцев-инвалидов,—  ведь  ина¬
че  архитектор  не  запроектировал  бы  пандус,  а  ограни¬
чился  лестницей;  лестница  отняла  бы  куда  меньше
полезной  площади.  Но  когда  я  поделился  этим  сооб¬
ражением  с  Белобрысовым,  он  усмехнулся:
 — 	Все  кругом  —  для  инвалидов!  Какая-то  инва¬
лидная  планета,  так,  по-твоему,  выходит?
 — 	Вот  хорошая  комната,—  прервал  наш  разговор
Чекрыгин.—  Здесь  мы  и  заночуем.
 — 	Не  нравится  мне  она,—  возразил  Павел.—
Я  другую  себе  поищу.
 — 	Нет,  ночевать  будем  все  в  одной,—  принимая
во  внимание  общую  опасность,  распорядился  Чекры¬
гин.
 Я  заметил,  что,  услышав  это,  Павел  «скис»  (его
выражение).  Ведь  о  том,  что  он  храпит,  знал  только  я,
и  ему  не  хотелось,  чтобы  об  этом  узнали  остальные.
Чтобы  замаскировать  свое  смущение,  он  развил  хо¬
зяйственную  деятельность:  приказал  ЧЕЛОВЕКУ
принести  добавочные  кровати  из  соседних  комнат,
затем  кинулся  в  ванную  и,  к  всеобщей  радости,
объявил,  что  в  трубах  есть  вода  —  правда,  очень  за¬
стоявшаяся.  (Наличие  воды  объяснялось  тем,  что  на
крыше  здания  имелась  водосборная  емкость.)  Потом,
вынув  из  контейнера  продукты  и  водоочистительные
таблетки,  мой  друг  приступил  к  обязанностям  кока,
громогласно  заявив,  что
 Проходимец  или  сэр  вы,
 Каннибал  иль  Ганнибал,—
 Нужно  всем  иметь  консервы,
 Чтоб  никто  не  погибал!
 Едва  мы  приступили  к  ужину,  как  послышались
резкие  альфатонные  сигналы.  Чекрыгин  включил
приемник  и  принял  срочное  сообщение  от  Карамыше-
ва  с  «Тети  Лиры».
 7  В.  Шефнер,  т.  4
 193

«Только  что  получено  известие,  что  в  Южной
поисковой  группе,  которая  успела  удалиться  на  де¬
вятьсот  километров  от  корабля-базы,  при  высадке  на
берег  погибли  астрофилолог  Антов  и  альфасвязист
Донтелиус.  По  утверждению  члена  Южгруппы  Ко-
ренникова,  Антов  скончался  от  туберкулеза,  Донте¬
лиус  —  от  малярии.  В  районе  их  гибели  замечены
существа,  имеющие  внешнее  человекоподобие,  но  не
поддающиеся  симпатизации.
 Примите  все  меры  самоохраны!  Избегайте  опас¬
ных  контактов.  Приказываю  изъять  плазменный  меч
у  ЧЕЛОВЕКА  и  вручить  его  Кортикову  —  с  правом
введения  в  действие  для  охраны  Севгруппы  в  преде¬
лах  необходимой  обороны».
 Уважаемый  Читатель!  Я  думаю,  Вам  понятно,
как  огорчила  нас  эта  весть.  Мало  того  что  мы  утра¬
тили  еще  двух  своих  товарищей,—  большая  доля
трагизма  состояла  и  в  том,  что  мы  не  знали  подлин¬
ной  причины  их  гибели.  Более  того,  загадочность
все  нарастала!  Если  кончину  Стародомова  и  гибель
Донтелиуса  можно  было  (с  большой  натяжкой)  объ¬
яснить  тем,  что,  побывав  до  Ялмеза  на  других  пла¬
нетах,  они  несли  в  себе  инфекцию,  спонтанно  про¬
явившуюся  на  Ялмезе,  то  смерть  Антова  опровергала
эту  гипотезу  начисто,  ибо  полет  на  Ялмез  был  его
первым  —  и,  увы,  последним  полетом.  Инкубацион¬
ным  носителем  болезни  он  быть  не  мог,  ибо  туберку¬
лез  ликвидирован  на  Земле  более  полутораста  лет
тому  назад.
 26. 	ЗНАКОМСТВО  С  ГОРОДОМ
 Перед  тем,  как  улечься  спать,  мы  приказали
ЧЕЛОВЕКУ  перекрыть  паутиной  Василенко  коридор
и  тем  обезопасить  себя  от  чьего-либо  неожиданного
посещения.  Я  лег  на  ту  кровать,  что  ближе  к  двери,
положив  рядом  с  собой  плазменный  меч.  Ночь  про-
 1  Паутина  Василенко  —  охранное  вещество.  Хранится
в  спецтубах  в  коллоидном  состоянии.  При  соприкосновении  с  воз¬
духом  застывает,  образуя  сверхпрочные  нити,  которые  можно  раз¬
рушить  лишь  плазменной  струей.
 194

шла  спокойно,  по  крайней  мере  для  меня.  Что  касает¬
ся  Чекрыгина,  то  утром  он  пожаловался,  что  спал  не
очень  хорошо.
 — 	Два  раза  просыпался  из-за  вашего  победонос¬
ного  храпа,—  сказал  он,  кивнув  в  сторону  Павла.—
Вот  уж  не  думал!..  Несладко  вам  (он  поглядел  в  мою
сторону)  с  таким  однокаютником!
 — 	Я  не  замечал  за  Белобрысовым  подобного  свой¬
ства;  очевидно,  это  временное  явление,—  заявил  я,
идя  на  умышленную  ложь  и  тем  самым  нарушая
Устав  воистов.  Но,  Уважаемый  Читатель,  в  Уставе
есть  и  такой  пункт:  «Товарища  защищай  даже  в  тех
случаях,  когда  это  связано  с  моральным  ущербом
для  тебя».
 Через  час  мы  отправились  на  поиски  библио¬
теки.
 Когда  я  прорезал  плазмечом  проход  в  паутине
и  мы  вышли  из  коридора,  нам  бросилось  в  глаза,  что
на  слое  пыли,  покрывавшей  пандус,  рядом  со  вчераш¬
ними  отпечатками  наших  вечсапданов  появились
новые,  чужие  следы.  Отдаленно  они  напоминали  от¬
тиски  голой  человеческой  ступни  —  только  были
шире,  грубее,  размытее.
 — 	Какая-то  помесь  медведя  с  гориллой  хотела
с  нами  познакомиться,—  сказал  Павел.—  Хорошо,
паутина  помешала.
 — 	Но  почему  сигнализатор  охраны  не  срабо¬
тал?!  —  с  тревогой  в  голосе  произнес  Чекрыгин.—
Может  быть,  это  ты  виноват?  —  обратился  он  к
ЧЕЛОВЕКУ.
 — 	Напитал  энергией  прибор,  проверил  его  зара¬
нее  я,—  стал  оправдываться  «Коля».
 — 	Может,  на  этот  раз  «Николашка»  и  не  вино¬
ват,—  принял  внезапно  Белобрысов  сторону  ЧЕЛОВЕ¬
КА.—  Может,  эту  животину,  что  ночью  приходила,
никакая  радиотехника  не  расчухает.
 Чудес  вокруг  —  хоть  пруд  пруди,
 И  нам  от  них  не  худо,—
 Но  может  вдруг  произойти
Чудовищное  чудо.
 Мы  вышли  на  улицу.
 За  ночь  погода  изменилась.  Ветер  гнал  на  материк
тяжелые  тучи.  Издалека  слышались  удары  валов,
обрушивавшихся  на  берег;  на  Ялмезе  нет  приливов,
 7*
 195

но  шторма  там  бывают  очень  сильные.  Ветер  завывал
в  оконных  проемах,  отрывал  от  стен  пласты  отслоив¬
шейся  штукатурки.
 Мы  шагали  по  городу,  разглядывая  здания,  порой
заходили  внутрь.  Время  разрушило  строения  изнут¬
ри,  наружная  облицовка  местами  отвалилась,—  и
все-таки  они  поражали  прочностью,  добротностью,
обилием  архитектурных  украшений,  порой  весьма
громоздких.  На  окраинных  улицах  дома  выглядели
скромнее,  но  и  в  них  ощущался  немалый  запас  проч¬
ности.  Что  касается  лестниц,  то  их  не  имелось  даже
в  многоэтажных  зданиях.  В  большинстве  случаев  их
заменяли  пандусы,  причем  чем  богаче  был  дом,  тем
меньше  был  наклон  у  пандуса,  чем  беднее  —  тем  кру¬
че  и  неудобнее.  В  самых  же  бедных  (но  самых  мало¬
этажных!)  зданиях  и  пандусы  отсутствовали;  вместо
них  жильцы  пользовались  вертикальными  шахтами,
из  стен  которых  торчали  металлические  скобы.  В
дальнейшем  мы  убедились,  что  ступени  и  ступенча¬
тые  архитектурные  системы  ялмезианским  зодчим
были  неведомы.
 Во  многих  жилых  и  общественных  зданиях  мы
находили  книги.  Но  все  они  были  в  таком  плачевном
состоянии,  что  для  чтения  не  годились:  сырость,
пыль,  грызуны  и  насекомые  —  да  и  само  время  —
сделали  свое  дело.  Лучше  всего  сохранилась  ялме-
зианская  письменность  на  вывесках,  и  Лексинен  все
время  вглядывался  в  них,  бормоча  что-то  себе  под  нос.
К  полудню  он  заявил,  что  мы  имеем  дело  с  языком
системы  «Д»  агглютинативной  группы  Р-14.  Не¬
сколько  позже  он  сообщил,  что  ему,  кажется,  известен
аналог  этого  языка.  Но,  чтобы  проверить  догадку,
необходимы  словари.
 Возле  входа  в  одно  монументальное  двухэтажное
строение  за  чудом  уцелевшим  стеклом  витрины  висе¬
ла  выцветшая  афиша.  На  ней  с  трудом  можно  было
разглядеть  изображение  парусного  судна.
 — 	Здесь  кино,—  уверенно  сказал  Павел.—
 Шпион  гуляет  по  стене
На  вертикальной  простыне.
 К  концу  сеанса  будет  он
Развенчан  и  разоблачен!
 — 	Нато  сюта  зайти,  фтрук  найтем  киноленты,—
предложил  Лексинен.
 196

Мы  вошли  в  фойе.  Со  стен  свисали  какие-то  лох¬
мотья,  пахло  сыростью  и  кошачьими  испражнения¬
ми.  Несколько  ушастых  кошек,  вынырнув  из-под
осевшего  дивана,  стали  тереться  о  наши  ноги.  В  будке
киномеханика  мы  ничего  не  нашли.  В  зрительном
зале  ушастиков  оказалось  еще  больше,  чем  в  фойе.
Весь  пол  был  испещрен  их  следочками.  Но  имелись
там  и  иные  следы!  Широкие  дверные  проемы  вы¬
ходили  и  на  ту  улицу,  с  которой  мы  вошли,  и  на
параллельную  ей,—  и  в  проходах  между  креслами
мы  обнаружили  многочисленные  отпечатки,  ана¬
логичные  тем,  которые  видели  утром  в  гостинице.
Однако  здесь  они  имели  разную  давность:  одни
казались  совсем  свежими,  другие  уже  запороши¬
лись  пылью.
 —  Чудища  через  этот  зал  ходят,  а  ушастики  их,
видать,  не  боятся,  живут  в  полном  уюте.  Чудищам
добыча  покрупнее  нужна,—  резюмировал  Бело¬
брысое.
 Наконец,  уже  незадолго  до  наступления  сумерек,
мы  отыскали  библиотеку.  Она  помещалась  в  массив¬
ном  здании  с  пилястрами  и  фронтоном,  на  котором
белела  мраморная  доска  с  изображением  раскрытой
книги.  К  сожалению,  строение  оказалось  изрядно  раз¬
рушившимся:  ни  единого  уцелевшего  стекла,  кровля
просела.  Когда  мы  вошли  в  нижний  этаж,  нас  огорчи¬
ло  царившее  там  запустение.  Пол  длинного  двухсвет¬
ного  читального  зала  находился  несколько  ниже
уровня  тротуара,  и  поэтому  там  стояла  мутная,  густая
вода,  в  которой  росли  водоросли  и  кишели  какие-то
мелкие,  похожие  на  пиявок,  твари.  Столы  и  стулья
давно  сгнили,  остатки  их  лежали  в  воде.  По  размерам
одной,  чудом  сохранившейся,  стеллажной  доски  Лек-
синен  определил,  что  когда-то  здесь  лежали  под¬
шивки  газет.  Нашли  мы  и  одну  подшивку  —  вернее,
то,  что  от  нее  осталось:  студенистый  пласт,  обесцве¬
ченный  водой,  весь  изъеденный  и  усеянный  дырами  и,
как  констатировал  астролингвист,  совершенно  невос¬
становимый.
 Когда  мы  по  осклизлому  пандусу  поднялись  на
второй  этаж,  в  книгохранилище,—  оттуда  с  тонкими
жалобными  криками  ринулась  в  оконные  проемы
стая  рыжеватых  птиц.  Здесь,  среди  обрушившихся
книжных  полок,  среди  бумажных  холмиков,  было  их
гнездовье.  Мы  стали  рыться  в  этом  хаосе,  стараясь
 197

не  разрушать  гнезд.  Многие  тома  давно  превратились
в  труху,  пропитанную  едким  птичьим  пометом.  Лек-
синен  отобрал  пять  мало-мальски  сохранившихся
книг;  среди  них,  сказал  он,  есть  два  словаря.  Едва
мы  ступили  на  пандус,  чтобы  идти  вниз,  птицы  сразу
же  влетели  в  окна.
 В  гостиницу  свою  мы  вернулись  перед  наступлени¬
ем  темноты,  и  Чекрыгин,  перед  тем  как  дать  очеред¬
ную  сводку  на  «Тетю  Лиру»,  спросил,  есть  ли  у  кого-
либо  из  нас  особые  замечания  по  поводу  недавнего
осмотра  города.
 — 	У  меня  есть,—  произнес  я.—  В  Безымянске
совершенно  отсутствуют  казармы  и  сооружения  фор¬
тификационного  назначения.  Среди  увиденных  пред¬
метов  —  полное  отсутствие  оружия  не  только  огне¬
стрельного,  но  и  холодного.
 — 	А  у  меня  такое  замечание,—  продолжил  Па¬
вел.—  Мы  видали  три  роддома,  там  на  каждом  фаса¬
де  эдакий  толстый  младенец  изображен;  потом,  по  ос¬
таткам  инструментов,  два  зубоврачебных  кабинета
опознали;  потом  четыре  травматологических  пункта
обнаружили,  там  у  входов  такие  дядечки  на  косты¬
лях  нарисованы...  Но  ни  одной  больницы  настоящей
нам  по  пути  не  попалось.  Не  болели  они,  что  ли?..
Загадочная  картина.
 27. 	УРОК  ЯЛМЕЗИАНСКОГО  ЯЗЫКА
 Следующие  два  дня  мы  посвятили  дальнейшему
ознакомлению  с  Безымянском  (см.  «Общий  отчет»,
том  11,  стр.  374—457),  а  затем  приступили  к  овла¬
дению  ялмезианским  языком.  Точнее  говоря,  перво¬
начально  этим  занялся  Лексинен.  Происходило  это
в  той  же  гостинице,  только,  по  настоянию  астролинг¬
виста,  мы  перебазировались  в  более  просторную  ком¬
нату,  где  имелся  широченный  стол.
 Когда  настал  вечер,  ученый  разложил  на  столе
иномирянские  книги,  приказал  ЧЕЛОВЕКУ  извлечь
из  контейнера  филологические  таблицы  и  космолинг¬
вистическую  аппаратуру,  а  затем  объявил,  что  нам
придется  отойти  ко  сну  без  ужина,  ибо  лингвоинъек-
цию  положено  осуществлять  натощак.  Он  же  лично
всю  ночь  посвятит  работе.
 198

Мы  улеглись  на  голые  панцирные  сетки  своих
кроватей.  Сон  пришел  не  сразу.  За  проемом  окна  чер¬
нела  ночь,  птицы  с  фосфорическими  крыльями,
пронзительно  свистя,  проносились  во  тьме.  ЧЕЛОВЕК
стоял  у  окна,  подсвечивая  Лексинену.  Лингвист  то
шептал  какие-то  иномирянские  слова,  то  нараспев
диктовал  своим  настольным  агрегатам  загадочные
фразы,  то  вдруг  вскакивал  и  начинал  расхаживать
по  комнате.
 — 	С  таким  однокомнатником  не  уснешь,—  шеп¬
нул  мне  Павел,  лежавший  на  соседней  койке.—  Но
надо  терпеть.
 Видя,  что  мы  не  спим,  астролингвист  прервал  ра¬
боту  и  начал  объяснять  нам  суть  инъекционного  мето¬
да.  Каждый  звук  речи,  каждую  фонему  и  каждое
звукосмысловое  сочетание  можно  закодировать  в  био¬
химические  формулы,  а  затем  воплотить  в  некие
сложные  вещества,  воздействующие  на  центр  памяти.
К  сожалению,  я  совершил  бестактный  поступок:
уснул,  не  дослушав  до  конца  импровизированную
лекцию  маститого  космо  лингвиста.
 Я  проснулся  первым  и  разбудил  Павла  и  Чекры-
гина.
 Комната  была  озарена  ялмезианским  солнцем,
ЧЕЛОВЕК,  выключившись,  лежал  на  полу.  Лексинен
по-прежнему  бодрствовал,  колдуя  за  своим  столом,
на  котором  теперь  поблескивало  множество  мини¬
атюрных  пробирок.  Он  отсыпал  из  них  разноцвет¬
ные  кристаллики  и  ссыпал  их  в  воронку  неболь¬
шого  агрегата,  на  табло  которого  мгновенно  вспы¬
хивали  непонятные  нам  символы.  На  консольном
выносе  агрегата  стояли  три  колбы,  и  в  них  кипели
три  жидкости:  розовая,  зеленая  и  голубая.  В  комнате
царил  странный  и  не  вполне  приятный  запах;  его
ароматические  ингредиенты  смог  бы  определить  толь¬
ко  дядя  Дух.
 Заметив,  что  мы  пробудились,  лингвист  пояснил
нам,  что  в  розовой  колбе  —  имена  существительные,
в  зеленой  —  глаголы,  в  голубой  —  прочие  компонен¬
ты  ялмезианской  речи.  Затем  он  осторожно  слил  со¬
держимое  колб  в  мензурку;  в  ней  образовалась  густая
мутно-бурая  жижа.
 — 	Ив  этом  сосуде  —  весь  ялмезианский  язык?  —
спросил  я.
 — 	Здесь  тридцать  шесть  тысяч  слов  и  словосоче-
 199

таний,—  ответил  ученый.—  Этого  нам  вполне  доста¬
точно.
 — 	А  соленые  словечки  вы  включили?  —  поинте¬
ресовался  Белобрысое.
 Лексинен  ответил,  что  для  обогащения  нашего  сло¬
варного  фонда  он  захимизировал  ряд  непристойных
слов,  имеющихся  в  одном  из  словарей;  по-видимому,
над  составлением  этого  словаря  работал  какой-то
здешний  Бодуэн  де  Куртенэ,  ценитель  вульгаризмов.
И  вообще  —  язык  довольно  богатый,  в  нем  немало
философских  терминов  и  отвлеченных  понятий.
 — 	Неужели  вы  уже  настолько  поднаторели
в  нем?  —  задал  я  вопрос.
 Ученый  скромно  ответил,  что  в  течение  минувшей
ночи  ему  удалось  овладеть  ялмезианским  языком.
В  этом  нет  ничего  удивительного:  ведь  чем  больше
языков  знаешь,  тем  легче  осваивать  последующие.
К  тому  же,  как  он  уже  упоминал,  у  этого  языка
существует  весьма  близкий  инопланетный  аналог,
уже  известный  ему,  Лексинену.
 — 	Как  звучат  по-ялмезиански  слова  «ступени»
и  «лестница»?  —  спросил  я.
 — 	Эти  реалии  в  данном  языке  отсутствуют.  Есть
слово  «аргдортое»,  то  есть  «наклонный  ход»;  в  рус¬
ском  языке  ему  соответствуют  понятия  «пандус»
и  «аппарель».
 — 	Когда  мы  приступим  к  э...  э...  к  изучению?  —
обратился  к  ученому  Чекрыгин.
 Лексинен  заявил,  что  лингвистический  отвар  осты¬
нет  через  двадцать  минут,  после  чего  он  введет  каж¬
дому  из  нас  нужную  учебную  дозу.  Поскольку  мы
находимся  в  походных  условиях  и  руки  нам  могут
понадобиться  в  любой  момент  для  работы  или  оборо¬
ны,  а  введение  отвара  сопровождается  болезненными
явлениями  в  точке  укола,  он  заранее  извиняется,  что
будет  вынужден  шприцевать  нас  в  ягодицы.  Через
сорок  три  минуты  после  шприцевания  мы  сможем
объясняться  на  новом  для  нас  языке,  освоение  же
письменности  зависит  в  дальнейшем  от  нас  самих.
Что  касается  болезненных  явлений,  то  они  длятся  не
более  двух  часов.
 Павлу  подобный  метод  приобщения  к  знаниям
показался  смешным.  Он  захихикал,  а  затем,  чтобы
скрыть  неловкость,  разразился  стишком,  отношения
к  данной  ситуации  не  имеющим:
 200

Ночь  напролет  молился  инок,
 А  утром  вынул  он  набор
Порнографических  картинок  —
 И  стал  разглядывать  в  упор.
 —  Благ-за-ин,  Пелопрысов!  Но  сейчас  вам  пудет
не  до  поэзии!..—  благодушно  пошутил  астро  линг¬
вист,  вынимая  из  футляра  шприц.
 После  укола  мой  друг,  презирая  боль,  взял  на  себя
обязанности  кока.  Остальные  помогали  ему  по  мере
сил,  и  вскоре  наша  дружная  группа  приступила
к  приему  пищи.  Лексинен  ел  сидя,  мы  же,  поскольку
волдыри  еще  не  рассосались,  завтракали  а-ля
фуршет.
 —  Толг  вирщ  бот,  гонратч  эрорм  ба  бол  бощоса
нуп!  1—  раздался  возглас  Белобрысова,  сопровожден¬
ный  стишком:
 Шергто  мукла  крирджи  кукши,
 Лорто  лертим  лундро  тукши,
 Бугми  сортми  бордлорон.
 Тартми  лоо  дорчгорон!  2
 — 	Аготр  вимр  палшето  строр!  Ронш  тропит  ур
тарш  потвото  пим  тап-топ  3,—  по-ялмезиански,  но
с  неизменным  ингерманландским  акцентом  отозвался
Лексинен.
 — 	У  тар  куп  лобтджо  крирт  норчшодрио,  лат-
лал  шторчи  меашто  бото  ту  банштро4  военного
термина,—  обратился  я  к  ученому,  и  маститый
астролингвист  ответил,  что  милитаристских  и  охот¬
ничьих  понятий  в  ялмезианском  словаре  он  не
нашел.
 Чекрыгин  тоже  заговорил  по-ялмезиански  и  дал
нам  указание  в  течение  десяти  ближайших  дней
изъясняться  лишь  на  этом  языке  —  для  практи¬
ки.  Мы  приняли  приказ  к  исполнению,  и  в  даль-
 1 	Настоечка-то  действует  не  только  на  подвал,  но  и  на  чердак!
(Приблизительный  перевод.)
 2 	От  перевода  четверостишия  воздержусь,  щадя  стыдливость
Уважаемого  Читателя.
 3 	Вы  делаете  явные  успехи!  Но  употребляемый  вами  подбор
слов  несколько  односторонен.
 4 	Благодарен  вам  за  помощь  в  освоении  языка,  но  удивлен,
почему  в  нем  нет  ни  единого...
 201

нейшем  только  Белобрысов  иногда  изрекал  свои
стишки  по-русски,  хоть,  как  видит  Уважаемый
Читатель,  он  способен  был  сочинять  их  и  на  ялме-
зианском.  Чтобы  облегчить  чтение,  впредь  я  все  наши
разговоры  буду  давать  в  прямом  переводе  на  рус¬
ский  язык.
 28. 	НАХОДКА  В  ЛЕКСИНОДОЛЬСКЕ
 Покинув  Безымянск,  мы  двинулись  дальше  на  се¬
вер.  Шли  по  заросшим  дорогам,  ночевали  в  пустых
поселках.  За  девять  дней  пути  мы  двадцать  восемь  раз
видели  загадочные  следы  —  подобные  тем,  на  кото¬
рые  впервые  наткнулись  в  безымянской  гостинице,—
и  одиннадцать  раз  наш  путь  пересекли  пешеходные
стены.
 Добавлю,  что  многие  жилища,  стоявшие  в  отда¬
лении  от  прочих  строений,  были  окружены  рвами,
полными  стоячей,  заболотившейся  воды.  По  некото¬
рым  данным,  доступным  моей  воистской  компетен¬
ции,  я  пришел  к  выводу,  что  копали  эти  рвы  второпях,
не  заботясь  о  качестве  земляных  работ.  Напрашива¬
лась  мысль,  что  они  имели  оборонное  значение.  Но  от
кого  нужно  было  обороняться  ялмезианам?!  Ведь,  как
уже  знает  Уважаемый  Читатель,  даже  слова  «война»
не  имелось  в  их  лексиконе.
 Второго  сентября  наше  подразделение  вступило
в  город,  которому  мы  (то  есть  Чекрыгин,  Белобрысов
и  я;  Лексинен  от  нашего  краткого  совещания,  естест¬
венно,  был  отстранен)  дали  условное  наименование
Лексинодольск  —  в  честь  маститого  астролингвиста.
Расположилась  наша  Севгруппа  в  двухэтажном
здании.
 Особняк  принадлежал  когда-то  весьма  состоя¬
тельному  иномирянину  —  об  этом  свидетельствовало
и  обилие  лепнины  на  фасаде,  и  пологость  пандуса
внутри  здания.  О  зажиточности  владельца  можно
было  догадаться  и  по  мебели,  выполненной  из  какой-
то  особо  прочной  древесины  и  потому  хорошо  сохра¬
нившейся.  Мы  были  рады  отдохнуть  в  этих  апарта¬
ментах.
 Но  самую  большую  радость  испытал  Лексинен.
Словно  желая  оправдать  оказанную  ему  честь,  он
 202

развил  неистовую  поисковую  деятельность,  и  вскоре
в  одной  из  дальных  комнат  нашел  книжный  шкаф,
где  среди  истлевших,  пришедших  в  полную  негод¬
ность  томов  выискал  толстую  книгу,  напечатанную
на  какой-то  особо  прочной  глянцевитой  бумаге.  В  те¬
чение  часа  он  вчитывался  в  нее,  никого  не  подпуская
к  столу  и  дрожа  от  волнения.  Наконец  подозвал
нас  и  стал  листать  ее  перед  нами,  читая  вслух  отдель¬
ные  абзацы.
 В  книге  той  было  множество  больших,  во  всю
страницу,  портретов,  и  вся  она  состояла  из  жизнеопи¬
саний  знаменитых  ялмезиан  —  жрецов,  коммерсан¬
тов,  изобретателей,  музыкантов,  артистов,  поэтов  и
ученых.  Но  больше  всего  уделялось  в  ней  внима¬
ния  деятелям  медицины.  И  завершал  книгу,  как  бы
подытоживая  ее,  портрет...  кого  бы  вы  думали,
Уважаемый  Читатель?..  Увенчивал  ее  портрет  того
самого  иномирянина,  чье  окарикатуренное  изобра¬
жение  мы  видели  на  железнодорожной  станции  и
чью  поверженную  статую  мы  узрели  на  площади
Безымянска.
 Но  и  здесь  не  пощадила  его  чья-то  рука!  Благо¬
родное  лицо  старца  было  накрест  перечеркнуто  ка¬
рандашом,  а  на  лбу  его  выведенное  той  же  злою  рукой
чернело  слово  «момзук»,  что  в  переводе  на  русский
означало  «сволочь».  Мало  того,  последующие  листы
были  грубо  вырваны  —  очевидно,  тем  же  ненавист¬
ником,—  а  так  как  на  оборотной  стороне  портретов
в  этом  роскошно  изданном  томе  никакого  текста  не
имелось,  биография  иномирянина  по-прежнему  оста¬
валась  для  нас  загадкой.
 Лексинен  многозначительно  заявил,  что,  конечно,
отсутствие  страниц  —  обстоятельство  весьма  досад¬
ное,  но  зато...  С  этими  словами  он  торжественно
показал  нам  полуистлевший,  пожелтевший,  небреж¬
но  оборванный  листок  шершавой  бумаги  с  еле  вид¬
ными  письменами.  Он  пояснил,  что  это  обрывок
ялмезианской  газеты  находился  в  книге  —  как  раз
там,  где  зачеркнутый  портрет.  К  поруганному  стар¬
цу  он,  конечно,  отношения  не  имеет;  его,  очевид¬
но,  вложили  в  качестве  закладки.  Но  этот  чудом
уцелевший  документ  имеет  большое  самодовлеющее
значение.
 —  О  чем  же  там  речь?  —  спросили  мы  в  один
голос.
 203

Астролингвист  ответил,  что  большинство  заметок
посвящены,  видимо,  делам  местным,—  и  стал  читать
вслух  заголовки:  «Подвоз  чего-то  (здесь  —  лакуна)
невозможен.—  Запасы  соли  на  исходе.—  Траур
в  доме  жреца  Океана.—  Чидрогед  (имя  собственное)
утверждает,  что  борьба  с  метаморфантами  при  помо¬
щи  пожарных  шлангов  результатов  не  даст.—  Опять
о  соли.—  Попытка  наладить  подвоз  морской  воды  для
заливки  рвов...»
 Затем,  перейдя  почему-то  на  шепот,  ученый  воз¬
вестил  нам,  что  все  предыдущее  —  это  только  цветоч¬
ки,  а  теперь  он  угостит  нас  ягодками.  Ткнув  пальцем
в  нижний  правый  угол  газетного  клочка,  он  прочел
нижеследующее:
 «Редакция  сгорбленно  и  со  слезопролитием  изве¬
щает  благородных  подписчиков,  что  запас  типограф¬
ской  краски  исчерпан.  Как  известно,  города,  в  кото¬
рых  она  производилась,  в  том  числе  и  ближайший
к  нам  Картксолког,  подверглись  проникновению
метаморфантов  и  утеряли  жизненность.
 Редакция,  склонясь  главой  к  Океану,  сообщает,
что  этот  номер  газеты  —  последний,  и  желает  каждо¬
му  читателю  избежать  встречи  с  воттактаками».
 — 	Надо  немедленно  дать  сводку  на  «Тетю
Лиру»!  —  встрепенулся  Чекрыгин.—  Но  что  такое
«метаморфанты»?  Что  такое  —  «воттактаки»?
 — 	Не  знаю,—  признался  лингвист.—  В  книгах
этих  понятий  нет.  Эти  словообразования,  как  я  дога¬
дываюсь,  не  успели  войти  в  словари.  Они  относятся
к  новейшей  истории  Ялмеза.
 — 	Хороша  новейшая  история,—  пробормотал
Белобрысое.  —
 Минувшие  беды,  что  были  в  былом,
 Забудь,  в  рядовые  разжалуй.
 Грядущие  беды  идут  напролом,
 Они  поопасней,  пожалуй!
 Когда  мы  дали  сводку  на  «Тетю  Лиру»,  в  ответ
нам  было  сообщено,  что  Южгруппой  обнаружены
многочисленные  письменные  источники,  но,  посколь¬
ку  астрофилолог  Антов  погиб,  расшифровка  осущест¬
вляется  крайне  медленно.  Услыхав  это,  Лексинен
лично  вступил  в  переговоры  с  Карамышевым  и  су¬
мел  доказать  тому,  что  его,  Лексинена,  присутствие
 204

необходимо  сейчас  именно  в  Южгруппе.  У  Чекры-
гина  затребовали  уточненные  координаты,  и  на  сле¬
дующее  утро  на  центральной  площади  Лексино-
дольска  приялмезился  мини-лайнер,  ведомый  авто¬
пилотом.  Лексинен  отобрал  у  ЧЕЛОВЕКА  контейнер
с  лингвистической  аппаратурой  и  стал  прощаться
с  нами.
 — 	С  вами  хочу  улететь  я,—  обратился  вдруг
к  ученому  «Коля».  (Он  не  подвергся  обучению  ялме-
зианскому  языку  и  говорил  по-русски.)  —  С  данными
людьми  в  данной  местности  страшусь  полного  выклю¬
чения  я.
 Лингвист,  разумеется,  ответил  ЧЕЛОВЕКУ  от¬
казом,  напомнив  «Коле»,  что  тот  придан  Сев-
группе.
 — 	Ну  и  паникер  ты,  «Николашка»!  —  рассер¬
дился  Павел.—  Если  будешь  трусить,  то  и  в  самом
деле  нарвешься  на  кончину.
 Где  глубина  всего  по  грудь
И  очень  близок  берег,
 Там  тоже  может  утонуть
Тот,  кто  в  себя  не  верит.
 Лексинен  захлопнул  дверь  кабины.  Мини-лайнер
взмыл  в  высоту.
 29. 	КОНТАКТНЫЙ  МАРШ
 Следующий  день  мы  посвятили  дальнейшему
осмотру  Лексинодольска.  Об  одном  объекте  обследо¬
вания  я  должен  подробно  поведать  Уважаемому  Чи¬
тателю,  ибо  с  ним  связан  ход  дальнейших  событий.
На  центральной  улице  наше  внимание  привлекло
одноэтажное,  но  высокое  здание  со  стеклянной  кры¬
шей,  нечто  вроде  универмага.  Металлические  двери
оказались  закрытыми,  но  не  запертыми,  и  мы  свобод¬
но  проникли  в  холл,  от  которого  ответвлялся  широ¬
кий  и  длинный  коридор.
 —  Пройди  до  конца  и,  если  не  обнаружишь  подо¬
зрительных  следов,  дай  зеленую  вспышку  и  возвра¬
щайся,—  приказал  ЧЕЛОВЕКУ  Чекрыгин.
 «Коля»  стал  удаляться  от  нас  медленным  шагом.
Последнее  время  подобные  задания  выполнял  он
 205

с  крайней  неохотой,  однако  на  этот  раз,  видимо,  ничто
не  вызвало  у  него  подозрений;  все  ускоряя  ход,  он
дошел  до  противоположного  конца  коридора  и,  по¬
лыхнув  зеленым  светом,  пошел  обратно.  Мы  двину¬
лись  навстречу  ему.
 Кроме  общей  крыши  каждый  отдел  универмага
имел  и  свою  кровлю,  и  потому  интерьер  хорошо  сохра¬
нился.  Миновав  две  трети  коридора,  мы  даже  обнару¬
жили  одну  торговую  точку,  в  которой  уцелела  часть
товара.  На  полках  стояло  несколько  эмалированных
ведер,  четырнадцать  платиновых  тазов  и  пять  плати¬
новых  же  детских  ночных  горшков.
 — 	Это  нужно  осмотреть  детально,—  решил  Чек-
рыгин.—  Входи  сюда  и  светись  ярче!  —  приказал  он
ЧЕЛОВЕКУ.
 — 	А  ведь  здесь  кто-то  шуровал!  —  послышался
возглас  Павла.—  И  притом  —  недавно.  Смотрите  —
факт  налицо!
 Рядом  с  пятью  вышеупомянутыми  ночными  сосу¬
дами  на  полке  виднелся  четкий  беспылевой  круг  —
след  донца.  Вскоре  такой  же  круг  обнаружили  мы
и  возле  кастрюль.
 — 	Это  резко  меняет  дело!  —  с  несвойственной  ему
торжественностью  отчеканил  Чекрыгин.—  Живот¬
ным  эти  предметы  понадобиться  не  могли.  На  Ялмезе
уцелели  разумные  существа!  И,  судя  по  специфике
одного  из  взятых  предметов,  на  Ялмезе  не  угасла
рождаемость!
 Вынув  из  нарукавника  микроанализатор,  я  немед¬
ленно  взял  пробу  на  весо-массу  пылевых  частиц  в  воз¬
духе.  Затем  проинтегрировал  сумму  микрочастиц,  ус¬
певших  осесть  на  те  места,  где  прежде  стояли  взятые
предметы.
 — 	Со  времени  уноса  данной  посуды  прошло  девя¬
носто  две  минуты  и  сорок  секунд,—  произнес  я.—  На
полу  должны  остаться  следы  уносителя.  ЧЕЛОВЕК,
дай  нижний  свет!
 Ноги  «Коли»  засветились.  Мы  впились  глазами
в  пол.  Но  здесь  он  был  покрыт  решетчатыми  метал¬
лическими  плитами,  и  основной  пылевой  слой  лежал
ниже  ребер  решеток,  поэтому  четких  отпечатков  не
имелось.
 Мы  вернулись  в  коридор.  На  слое  пыли,  покры¬
вавшей  керамические  плашки,  отчетливо  выделялись
цепочки  наших  следов,  берущие  начало  от  холла.
 206

И  вдруг  мы  приметили  иные  следы!..  Они  тянулись  от
посудного  магазина  к  противоположному  входу
в  универмаг  по  той  части  коридора,  где  наши  ноги
еще  не  ступали!  Уважаемый  Читатель,  то  не  были
следы  неведомого  зверя  —  то  были  оттиски  сапог  со¬
рок  первого  размера!  Рядом  с  ними  виднелись  геомет¬
рически  правильные  отпечатки  ходовых  рычагов
«Коли».
 — 	Почему  ты  не  доложил  об  этих  следах?  Ведь  ты
не  мог  их  не  видеть!  —  строго  обратился  к  ЧЕЛО¬
ВЕКУ  Чекрыгин.
 — 	Подозрительных  не  обнаружил,  увидал  следы
нормальные  типа  мужские-сапожно-человечные,
о  таких  докладывать  не  должен  я,—  отчетливо  зая¬
вил  «Коля».
 — 	Ну,  бюрократ  межпланетный,  радуйся,  что  по¬
лена  у  меня  под  рукой  нет!  —  рассердился  Белобры¬
сое  и  уже  другим  тоном  обратился  к  нам:  —  Надо
сразу  же  топать  по  этим  следам!  Надо  скорее  поки¬
нуть  этот  храм  роскоши.
 Тони,  Людочки,  Марины,
 Вам  до  дому  не  пора  ль?
 Не  глазейте  на  витрины,
 А  боритесь  за  мораль!
 Следы  вывели  нас  в  холл,  почти  аналогичный
тому,  через  который  мы  вошли,  а  затем  на  улицу  —
вернее,  в  небольшой  переулок,  от  нее  ответвляющий¬
ся.  Там  нас  ждала  новая  неожиданность.
 — 	Следы  колес!  —  проговорил  я  прерывающимся
голосом.
 На  наносном  слое  наряду  с  вышеупомянутыми
следами  отчетливо  виднелись  две  колеи.  Мы  выясни¬
ли,  что  недавно  здесь  стояла  некая  двухосная  тележ¬
ка;  длина  каждой  оси  равнялась  172  см,  база  между
осями  составляла  около  двух  с  половиной  метров.  То
был  экипаж  не  самодвижущийся,  не  механический  —
это  явствовало  из  того,  что  между  уходящими  по
проулку  в  сторону  улицы  колеями  видны  были  следы
иномирянина,  следовательно,  он  сам  катил  свою  те¬
лежку.
 — 	Немедленно  выходим  на  связь  с  «Тетей  Ли¬
рой»,  а  затем  форсированным  шагом  движемся  по
колее  с  целью  нагнать  ялмезианина  и  вступить  с  ним
в  контакт!  —  распорядился  Чекрыгин.
 207

Дав  сводку,  мы  свернули  из  переулка  на  длинную
и  широкую  улицу,  миновали  сквер,  еще  одну  улицу,
пересекли  площадь,  среди  которой  возвышался  храм
с  конусообразным  куполом,  затем  петляли  по  каким-
то  переулкам,  где  пролегали  колеи  повозки,—  и  нако¬
нец  вышли  на  шоссе,  ведущее  дальше  на  Север.  Оно
поросло  травой  и  седыми  лилиями.  Отпечатки  миря¬
нина  просматривались  здесь  менее  отчетливо,  но  это
не  имело  большого  значения:  дорога  была  насыпная,
она  пролегла  среди  болот,  и  свернуть  с  нее  незнако¬
мец  со  своей  повозкой  не  мог.
 —  Ну  теперь  он  от  нас  не  смоется!  —  сказал
Павел.—
 Забыв,  что  очередь  Адам
К  Познанью  первым  занял,
 Идем  мы  по  его  следам,
 Куда  —  не  зная  сами.
 Шли  мы  долго.  Устали.  Уже  близился  вечер,  но
зной  не  спадал.  Стояло  безветрие,  воздух  был  насы¬
щен  болотными  испарениями,  приторным  запахом
низинных  растений.
 — 	Скинуть  бы  нам  эти  дурацкие  всепогодные
одеяния  и  топать  бы  нам  налегке,—  вздохнул
Павел.
 В  это  мгновение  Чекрыгин  —  в  который  раз  —
поднес  к  глазам  портативный  дальнозор.  И  вдруг
тихо  сказал:
 — 	Внимание!  Я  вижу  его!
 Мы  тоже  приклеились  к  своим  дальнозорам.
Вдали,  на  дороге,  смутно  обозначилось  нечто,  казав¬
шееся  издали  полупрозрачным  кубом.  На  фоне  это¬
го  странного  куба  различалась  человекообразная
фигура.
 — 	Заведись!  Играй  «Контактный  марш»!  —  при¬
казал  Чекрыгин  ЧЕЛОВЕКУ.
 Над  низиной  поплыла  плавная,  мирная  мелодия.
Я  опять  поглядел  в  дальнозор.  Теперь,  к  моему  удив¬
лению,  иномирянин  стал  виден  менее  отчетливо,
как  бы  сквозь  серую  дымку.  Когда  до  него  осталось
двести  метров,  Чекрыгин  приказал  «Коле»  умолк¬
нуть.  Замедлив  шаги,  чтобы  не  испугать  незнаком¬
ца,  в  полной  тишине  приближались  мы  к  Неве¬
домому.
 И  вот  настал  миг  контакта.
 208

При  ближайшем  рассмотрении  повозка  ялмезиа-
нина  оказалась  некоей  клеткой  на  колесах.  Она  состо¬
яла  из  четырех  стенок  и  плоской  крыши;  все  это  было
выполнено  из  металлической  сетки,  натянутой  на  де¬
ревянные  брусья.  Пола  в  ней  не  имелось,  что  давало
ее  владельцу  возможность  двигаться  вместе  с  ней,
находясь  внутри  нее;  входить  и  выходить  он  мог  через
решетчатую  дверь,  запирающуюся  изнутри.  Под
кровлей  клетки-фургона  находилась  небольшая  пол¬
ка;  в  настоящий  момент  там  лежала  посуда,  изъятая
незнакомцем  из  бесхозного  магазина.
 Иномирянин  стоял  в  своей  клетке.  Он  выглядел
вполне  человекоподобно.  Возраст  его  (по  земному
исчислению)  равнялся  годам  тридцати.  Одежду  его
составляли  куртка  и  широкие  брюки,  сшитые  из  серо¬
ватого  лоснящегося  материала.  На  простоватом,  доб¬
ром  лице  читались  тревога  и  недоумение.  С  особой
опаской  глядел  он  на  ЧЕЛОВЕКА.
 — 	Полных  сетей  тебе!  —  обратился  к  ялмезиани-
ну  Чекрыгин  с  традиционным  ялмезианским  привет¬
ствием.
 — 	А  всем  вам  —  попутного  ветра  при  встречном
шторме!  —  ответил  тот  приветственной  идиомой  и
три  раза  погладил  себя  левой  рукой  по  голове.
 Мы  повторили  этот  жест  вежливости,  однако  ино¬
мирянин  не  покинул  своего  укрытия.
 — 	Кто  из  вас  музыканил?  —  спросил  он.
 — 	Вот  он  музыканил,—  ответил  Чекрыгин,  ука¬
зав  на  ЧЕЛОВЕКА.—  Он  —  самоходный  механизм,
он  автомат.  Он  на  вид  кажется  опасным,  но  не  опас¬
ный.
 — 	И  до  чего  только  не  додумались  в  свое  время
эти  южанцы!  —  с  уважением  произнес  ялмезианин.
Затем,  покинув  сетчатое  убежище,  подошел  к  «Коле»
и  стал  разглядывать  его.  Мы  интересовали  его  куда
меньше.
 — 	Выглядит  как  новенький,  а  ведь  сделан-то  он,
конечно,  еще  до  появления  метаморфантов,—  продол¬
жал  иномирянин.—  Он,  наверное,  от  вас  воттактаков
отпугивал,  иначе  бы  вы  сюда  со  своего  Юга  без  колес¬
ной  клетки  не  добрались  бы...  Давно  к  нам  спасшиеся
перестали  являться...  А  прежде  —  нет-нет  и  придут.
Мы  их  не  гнали.  И  вас  не  прогоним.  Пища  —  есть,
пещера  —  найдется...  И  долго  вы  сюда  с  Юга  доби¬
рались?
 209

— 	Происходит  некоторое  недоразумение.  Мы  —
иномиряне,  мы  —  оттуда,  с  далекой  планеты,—  мяг¬
ко  произнес  я,  указав  рукой  на  небо.—  Сейчас  я  тебе  1
объясню.
 — 	И  так  все  ясно,—  опечаленно  молвил  наш  но¬
вый  знакомый,  обращаясь  не  ко  мне,  а  к  Чекрыги-
ну.—  Твой  товарищ  того...  Я  понимаю  —  нервы,  даль¬
няя  дорога  с  Юга,  опасность  погибнуть  от  воттакта-
ков...—  С  этими  словами  он  легонько  постучал  себя
согнутым  пальцем  по  лбу,  показывая  этим  общекос¬
мическим  жестом,  что  считает  меня  больным  психи¬
чески.
 — 	Ты,  браток,  верь  нам!  Мы  —  не  жулики,  мы
честные  существа!  —  вмешался  Белобрысов.—
 Ри  ропалдо  лог  тум  рамо
Талгир  меж  л  одор  Земля,—
 Тар  мор  дарн  улогшиламо
Норо  ту  ату  мп  урд  ля  '.
 Эта  стихотворная  галиматья,  видимо,  окончатель¬
но  убедила  иномирянина  в  том,  что  никакие  мы  не
пришельцы  с  неба.
 — 	Ну,  подкусил!  —  с  хохотом  обратился  он
к  Павлу.—  Да  ты,  видать,  рыбина  о  сорока  плавни¬
ках,  из  любой  сети  выскочишь!..  Как  звать-то?
 — 	Павел,—  ответил  Белобрысов.
 Мы  тоже  назвали  свои  имена.  Ялмезианин  без
труда  повторил  их,  заметив  вскользь,  что  звучат  они
довольно  нелепо,—  но  чего  же  от  этих  южанцев  требо¬
вать.  Потом  сообщил,  что  его  зовут  Барстроур.
 — 	Это  слишком  сложно,  язык  сломаешь.  Мы  тебя
Барсиком  будем  звать,—  решительно  заявил  Бело¬
брысов.
 — 	Барсик  так  Барсик,—  согласился  покладистый
ялмезианин.—  Вкус  рыбы  зависит  не  от  ее  имени,  а  от
самой  рыбы.
 — 	А  куда  ты,  Барсик,  путь  держишь?  —  спросил
Чекрыгин.
 1 	На  «вы»  ялмезиане  обращаются  только  к  беременным  (или
несущим  на  руках  младенца)  ялмезианкам.
 2 	В  брюхе  большой  летучей  рыбы
Нас  прислала  умница  Земля,
 Чтоб  пополнить  количество  дураков,
 Которых  у  вас  и  без  нас  хватает.
 (Приблизительный  перевод.)
 210

— 	Ясное  дело,  к  себе  домой.  На  Гусиный  остров.
 — 	Не  возражаешь,  если  мы  присоединимся?
 — 	Ясное  дело,  не  возражаю.  Не  на  Юг  же  обратно
вам,  бедолагам,  топать...  А  воттактак  встретится,—
мы  все  в  мою  клетку  спрячемся,  и  да  поможет  нам
бог  Глубин!
 Наконец-то  нам  стало  ясно,  для  чего  предназна¬
чался  этот  странный  фургон.  При  приближении  таин¬
ственных  воттактаков  ялмезианин  мог  укрыться
в  нем,  спасая  свою  жизнь.
 Дальше  мы  шагали  вчетвером.
 30. 	СПРАВКА  О  МЕТАМОРФ  АНТАХ
 Что  такое  метаморфанты,  мы  частично  узнали  от
нашего  спутника  —  Барсика,  но  основные  сведения
о  них  почерпнули  во  время  пребывания  на  Гусином
острове.  Так  как  в  мою  задачу  не  входит  подогревать
интерес  Уважаемого  Читателя  сложными  сюжет¬
ными  ходами  и  загадочными  умолчаниями,  я  считаю
нужным  именно  сейчас  дать  справку  о  чудищах,  по¬
губивших  ялмезианскую  цивилизацию.
 В  «Наставлении  космопроходцам»  указано,  что
инопланетные  цивилизации  зарождаются,  развива¬
ются  (а  порою  —  и  гибнут)  по  своим  законам,  и  пото¬
му  нелепо  прикладывать  к  ним  земные  эталоны.  Да¬
лее  в  «Наставлении»  особо  подчеркивается,  что  воз¬
можное  телесное  сходство  иномирян  с  землянами  ни
в  коем  случае  не  обусловливает  подобия  психическо¬
го,  психологического,  морального  и  социального.
Последнее  вполне  приложимо  и  к  ялмезианам.  Их
соматическая  структура  адекватна  нашей,  однако  их
душевный  строй,  их  психика  развивались  в  совершен¬
но  иных  условиях.  В  противоположность  многомате¬
риковой  Земле,  Ялмез  —  планета  одного  континента.
Мягкий  климат  побережья,  его  плодородная  почва  и
наличие  полезных  ископаемых,  множество  мысов,
полуостровов  и  заливов,  широкий  шельф,  обилие
съедобных  моллюсков  на  прибрежных  отмелях,  неис¬
черпаемые  запасы  рыбы  в  океане  —  все  это  способ¬
ствовало  возникновению  своеобразной  единой  при¬
морской  цивилизации.  Райской  ее  не  назовешь,  ибо
здесь  имелись  богатые  и  бедные,  но  эта  моноцивили-
 211

зация  была  однорасовой  и  единоязычной  (правда,
имелись  местные  диалекты)  и  не  знала  племенных  и
религиозных  раздоров,  не  знала  войн.
 Общественная  структура  Ялмеза  нам  ясна  не  впол¬
не.  Известно,  что  когда-то  там  существовала  потомст¬
венная  аристократия,  но  такого  значения,  как  в  древ¬
ности  на  Земле,  она  не  имела.  Теология  ялмезиан
не  отличалась  сложностью:  они  поклонялись  богу
Глубин  и  верили,  что  после  смерти  души  их  вселяются
в  глубоководных  рыб.  Жрецы  и  жрицы  бога  Глубин
имели  статус  неприкосновенности  и  принимали  ак¬
тивное  участие  в  жизни  иномирян,  однако  наиболь¬
шим  влиянием  пользовались  промышленники  и  куп¬
цы,  а  наибольшим  почетом  —  врачи.  Жизнь  там  весь¬
ма  ценилась  —  и  даже  настолько,  что  робость,  прояв¬
ленная  ради  самосохранения,  осуждению  не  подле¬
жала.  Впрочем,  этические  и  правовые  постулаты
ялмезиан  известны  нам  не  в  полном  их  объеме.  Мы
знаем  только,  чо  одним  из  серьезнейших  преступле¬
ний  считалось  там  вынесение  неверного  медицинского
диагноза,  послужившего  причиной  кончины  паци¬
ента.  Виновных  в  этом  порой  приговаривали  к  страш¬
ной  казни,  которая  в  просторечии  именовалась
«адурглацро  адурглац  борч»,  что  в  переводе  на  рус¬
ский  означает  «водой  и  водой  помирай»  или  «казнь
двойной  водой».  Экзекуцию  приурочивали  к  тому  пе¬
риоду  ялмезианской  осени,  когда  теплый,  мелкий,  но
непрерывный  дождь  льет  в  течение  двадцати  суток.
Осужденного  вводили  в  просторный,  не  имеющий
крыши  бассейн,  стены  которого  были  выложены  розо¬
вым  кафелем,—  и  приковывали  за  ногу  к  кольцу,
вмонтированному  в  дно  бассейна.  Вода  поднималась
очень  медленно,  за  сутки  она  едва  достигала  колен
преступника.  Но  бедняга  знал,  что  рано  или  поздно
она  достигнет  его  рта.  Ужас  казнимого  усугублялся
тем,  что  над  бассейном  возвышалось  нечто  вроде  ка¬
федры,  и  там  под  зонтиком  стоял  дежурный  поэт  и  не¬
прерывно  читал  обреченному  свои  лучшие  стихи  и
поэмы.  Такой  обычай  повелся  на  Ялмезе  издревле:
узнав  о  чьей-то  предстоящей  казни,  поэты  метали
жребий,  кому  из  них  напутствовать  Уходящего  в  Глу¬
бины.  Напутствовали  они  из  самых  гуманных  побуж¬
дений,  желая  скрасить  ему  последние  часы  жизни.
Впрочем,  злые  языки  утверждали,  будто  поэтов  при¬
влекало  и  то,  что  такой  слушатель  никуда  от  них  не
 212

убежит.  К  чести  ялмезианской  юстиции,  могу  уточ¬
нить,  что  водно-словесная  экзекуция  очень  редко  до¬
водилась  до  летального  конца;  в  девяноста  девяти
случаях  из  ста  в  тот  момент,  когда  наказуемый,  каза¬
лось,  вот-вот  захлебнется,  служитель  нажимал  на
рычаг,  в  дне  бассейна  открывался  люк  —  и  вода
быстро  уходила.  Помилованного  расковывали  и  от¬
пускали  на  свободу.  Увы,  некоторые  из  амнистиро¬
ванных  за  время  этой  водной  процедуры  проникались
такой  злобой  к  напутствующему  поэту,  что  вскоре
опять  привлекались  к  суду  —  на  этот  раз  за  нанесе¬
ние  увечий.
 За  несколько  десятилетий  до  прибытия  нашей
экспедиции  ялмезиане  в  области  техники  достигли
приблизительно  того  уровня,  на  каком  земляне  на¬
ходились  в  начале  XX  века.  Достижения  же  ялме-
зианских  врачей  и  биологов  были  весьма  значитель¬
ны;  в  этих  областях  знаний  они  явно  опередили
землян.  Главный  медицинский  НИИ  Ялмеза  на¬
ходился  в  городке  Дурмгоогр,  что  в  переводе  на  рус¬
ский  означает  Здоровецк.  Здесь  выдвинулся,  далеко
обогнав  своих  коллег,  гениальный  ученый-медик,
которого  я  буду  именовать  так:  Благопуп.  Дело  в
том,  что  за  великое  открытие  в  области  медицины
жрецы  бога  Глубин  при  жизни  зачислили  его  в  святые
и  присвоили  титул  Благословенный  Пуп  Моря,  в  на¬
роде  же  его  сокращенно  называли  Тнугорободж
(Благопуп).
 Напомню  Уважаемому  Читателю:  ялмезиане  име¬
ют  ту  же  физиологическую  структуру,  что  и  земляне,
и  болели  они  теми  же  болезнями,  что  и  люди.  Но
земляне  даже  в  пору  Первой  НТР  еще  не  избавились
от  многих  болезней  —  у  ялмезиан  же  вместо  НТР
произошла  Великая  Медицинская  Революция.  Воз¬
главлял  и  осуществил  ее  Благопуп.  Научное  открытие
его  можно  считать  грандиозным  даже  по  общекосми¬
ческим  масштабам.  В  результате  долгих  творческих
поисков  ему  удалось  синтезировать  некое  кристал¬
лическое  вещество,  которое  он  назвал  «Трубшмеард»
(«Победитель  зла»).  Электрический  свет,  пропущен¬
ный  сквозь  линзу,  отлитую  из  этого  вещества,  обрел
способность,  пронизывая  органическую  среду  любой
плотности,  убивать  в  ней  вирусы,  бациллы  и  вообще
все  болезнетворные  микроорганизмы,  не  затрагивая
микроорганизмов  полезных  и  нейтральных.  Мало
 213

того!  Эти  лучи  мгновенно  восстанавливали  те  органы
и  части  тела,  которые  были  повреждены  в  процессе
болезни!
 Передвижные  облучающие  устройства  были  на¬
правлены  в  больницы,  клиники,  санатории,  лепрозо¬
рии,  профилактории,  диспансеры.  Пациента  вводили
(или  вносили)  в  изолированную  кабину  —  и  через  во¬
семь  шуамгов  (одиннадцать  секунд  по  земному  время¬
исчислению)  бывший  больной  выходил  из  кабины
вполне  здоровым.  В  дальнейшем  было  введено  профи¬
лактическое  облучение  всех  ялмезиан.  Затем  неуто¬
мимый  Благопуп  сконструировал  линзы  широкого
действия;  их  установили  на  аэропланах,—  и  в  тече¬
ние  нескольких  лет  эскадрильи  самолетов  летали  над
материком,  облучая  дюны,  поля,  сады,  леса  и  чащо¬
бы.  Все  эти  мероприятия  привели  к  тому,  что  через
десять-двенадцать  лет  на  Ялмезе  канули  в  былое
ангина,  гангрена,  грипп,  дизентерия,  дифтерит,
коклюш,  малярия,  оспа,  проказа,  полиомиелит,  рак,
сифилис,  туберкулез,  туляремия  —  и  все  прочие
инфекционные  болезни.  Что  касается  недугов  сер¬
дечно-сосудистых  и  иных  неинфекционных  недугов,
то  они,  вследствие  общего  укрепления  здоровья  насе¬
ления,  тоже  почти  сошли  на  нет.
 На  Ялмезе  наступила  эра  всеобщего  здоровья.
 Культуры  болезнетворных  микроорганизмов  име¬
лись  теперь  только  в  лаборатории  возглавляемого
Благопупом  НИИ.  Микробы  обитали  в  специальных
сосудах,  питаясь  Универсально-Уникальным  Сверх¬
калорийным  бульоном,  рецептуру  которого  разрабо¬
тал  опять-таки  сам  Благопуп.  Поколения  вирусов
и  кокков  сменяли  одно  другое,  не  угрожая  ялмези-
анам:  лаборатория  была  обнесена  высокой  стеной,
и  вход  в  помещение  дозволялся  только  сотрудникам
великого  ученого.  Эти  культуры  микробов  Благопуп
хотел  оставить  в  наследство  своим  молодым  последо¬
вателям  —  для  опытов.
 Между  тем  время  шло.  Ялмезиане  весьма  быстро
привыкли  к  дарованному  им  нерушимому  здоровью,
оно  стало  для  них  обычным  состоянием.  Многие,
а  молодежь  в  особенности,  теперь  считали,  что  ни¬
чем  не  болеть  —  это  естественно,  и  потому  научное
открытие  Благопупа  не  столь  уж  и  замечательно:
мол,  не  он,  так  кто-нибудь  другой  без  особого  труда
сделал  бы  то  же  самое.  И  хоть  памятники  ученому
 214

высились  на  многих  площадях,  он  сознавал,  что  по¬
пулярность  его  идет  на  спад.  В  особенности  огорчали
его  журналисты:  в  своих  статьях,  не  имеющих  порой
к  нему  никакого  отношения,  они  норовили  походя,
с  почтительным  пренебрежением  задеть  его,  намек¬
нув  читателям,  что  слава  его  не  столь  уж  и  заслу¬
женна  и  что  всем  она  приелась.  А  затем  некоторые
газетчики  дозволили  себе  даже  фамильярные  подшу¬
чивания  и  прямые  выпады.  Дело  в  том,  что  почтенный
ученый  на  старости  лет  развелся  со  своей  пожилой
женой  и  женился  на  молоденькой  лаборантке  по
имени  Лопатта  (Рыбий  глазок).
 Благопупа  огорчало  снижение  уровня  его  попу¬
лярности,  однако  он  старался  не  проявлять  своего
недовольства.  Но  Лопатта  смотрела  на  это  иначе:  она
вышла  замуж  за  корифея  науки,  прельщенная  его
славой,  и  угасание  этой  славы  ее  вовсе  не  устраивало.
К  тому  же  она  была  хитра,  неглупа  и  кое-что  зна¬
ла.  В  частности,  ей  было  известно,  что  вскормленные
Сверхкалорийным  бульоном  возбудители  болезней
с  каждой  новой  популяцией  набирают  силу,  становят¬
ся  все  активнее  и  агрессивнее;  теперь  они  были  в  ты¬
сячи  раз  сильнее  тех  своих  предшественников,  от  ко¬
торых  Благопуп  избавил  ялмезиан.  И  в  мозгу  пре¬
красной  лаборантки  зародилась  страшная,  а  точнее
сказать  —  чудовищная  идея.  Вот  что  она  сказала
мужу:
 — 	Пупик,  ты  должен  ореалить  болезни!  Ты  дол¬
жен  воплотить  их  в  нечто  видимое,  объемное,  круп¬
номасштабное,  живое  —  и  тогда  все  ялмезиане  бу¬
дут  всегда  знать  и  вечно  помнить,  от  чего  ты  их
избавил.
 — 	Дорогая,  если  я  тебя  правильно  понял,  то  ты
предлагаешь  нечто  фантастическое  и  даже  бредо¬
вое,—  возразил  престарелый  профессор.
 Однако  негодяйка  от  науки  была  настойчива  и
обольстительна.  День  за  днем  она  обрабатывала  мужа
по  методу  хлыста  и  пирожного,  как  говаривали  наши
предки.
 — 	Напряги  свою  гениальность!  Дай  последнюю
вспышку,  которая  озарит  тебя  вечной  славой,—  вну¬
шала  она  влюбленному  ученому.—  А  если  ничего  не
предпримешь  —  навсегда  забудь  дверь  в  мою
спальню.
 И  великий  инженер  от  биологии  сдался.  Он  на
 215

много  дней  заперся  в  своей  лаборатории,  весь  погру¬
зившись  в  раздумья  и  опыты.  Но  если  прежде  он
трудился  во  имя  добра  для  всех,  то  теперь  —  во
имя  гордыни.  В  результате  он  сотворил  нечто  гени¬
ально-бесполезное,  а  как  позже  выяснилось,—  нечто
непоправимо  опасное:  вещество,  которое  он  назвал
«атормшинлаз»,  что  в  переводе  на  русский  означает
«метаморфозу  деющее»,  а  короче  —  «метаморфин».
После  приема  дозы  метаморфина  все  клетки  орга¬
низма  живого  ялмезианина  приобретали  способность
скрещиваться  с  бациллами  любой  болезни  и  затем
замещаться  ими.
 Иномирянин  сразу  же  осознал,  что  открытие  его
по  своей  сути  негативно  и  какое-то  время  держал  его
в  секрете  ото  всех  и  даже  от  Лопатты.  Но,  как  справед¬
ливо  утверждали  наши  прадеды,  кота  в  мешке  не
утаишь:  зловредная  лаборантка  вскоре  все  разузнала
и  начала  уговаривать  мужа  произвести  практические
опыты  на  ялмезианах.  Вначале  он  противился,  пони¬
мая  аморальность  подобных  экспериментов,  но  жена
противопоставила  ему  такой  довод:  да,  это  безнравст¬
венно  в  том  случае,  когда  подопытные  не  знают,  что
их  ждет;  но  это  не  безнравственно,  если  найдутся
добровольцы,  знающие,  на  что  они  идут  во  имя  науки.
И  вот  профессор  написал  воззвание,  в  котором,  не
скрывая  ожидавшихся  жестоких  результатов,  при¬
звал  собратьев  по  науке  стать  подопытниками  во
славу  Медицины.  В  глубине  души  он  питал  надежду,
что  на  призыв  никто  не  откликнется.  Но,  будучи  гени¬
альным  медиком,  он  был  плохим  психологом.  Он  не
учел,  что  в  каждом  мыслящем  существе  в  той  или
иной  мере  заложено  стремление  к  подвигу.  Не  принял
он  во  внимание  и  того,  что  хоть  популярность  его  шла
по  угасающей  кривой,  но  не  перевелись  еще  ялмезиа-
не,  буквально  боготворившие  его.  На  призыв  Благо-
пупа  откликнулись  не  единицы,  не  десятки,  не  сот¬
ни  —  а  тысячи.  Тихий  Здоровецк  за  короткий  срок
оказался  переполненным  добровольцами  —  они  плы¬
ли  на  пароходах,  летели  на  аэропланах,  ехали  в  поез¬
дах  и  в  бензоповозках  («автомобилях»),  шагали
пешком...
 Из  этой  массы  волонтеров  ученый  отобрал  два¬
дцать  подопытных  единиц  мужского  пола.  Между
обреченными  была  проведена  жеребьевка,  кому  ка¬
кая  болезнь  достанется.  Затем  каждый  камикадзе
 216

от  науки  составил  завещание,  где  сообщал,  что  он
решил  стать  участником  эксперимента  по  доброй
воле,  и  далее  добавлял,  что  отказывается  от  своего
имени  и  присваивает  имя  того  недуга,  живым
олицетворением  коего  ему  суждено  стать.  После  этого
каждому  подопытному  ввели  внутривенно  дозу  мета¬
морфина  и  поместили  в  персональную  изолирован¬
ную  камеру,  где  он  в  течение  долгого  времени  должен
был  питаться  Сверхкалорийным  Универсально-
Уникальным  бульоном  с  примесью  бактерий  «своей»
болезни.
 И  вот  настал  день,  когда  подопытные  добровольцы
превратились  в  метаморфантов  —  так  назвал  их
Благопуп.  Но  не  менее  широкое  распространение  по¬
лучило  другое  наименование.  Стало  известно,  что
когда  коварная  лаборантка  увидела  первого  ялмези-
анина,  окончательно  преобразившегося  в  метамор-
фанта  (это  был  Тиф),  она  воскликнула:  «Хрумст  шур
шур!»,  что  в  переводе  на  русский  означает:  «Вот
так  так!»  Вскоре  все  ялмезиане  стали  называть
метаморфантов  «хрумстшуршурами»  —  то  есть  «вот-
тактаками».  Первоначально  это  словосочетание
звучало  как  возглас  изумления,  позже  —  как  вопль
ужаса.
 Впрочем,  внешний  вид  воттактаков  уже  с  первого
дня  вызывал  во  многих  иномирянах  страх,  пока  что
инстинктивный.  «Тюрьма  болезней»  была  открыта
для  всеобщего  обозрения,  и  бесчисленные  экскурсан¬
ты  с  утра  до  вечера  шагали  по  коридору,  куда  выходи¬
ли  двери  камер,  снабженные  смотровыми  окошеч¬
ками  из  толстого  стекла  и  огражденные  прочной  ре¬
шеткой.  Практически  посетителям  ничто  не  угро¬
жало,  но  тем  не  менее  после  обозрения  метаморфантов
ялмезиане  выходили  бледными,  содрогающимися  от
увиденного.  У  выхода  дежурили  врачи  с  нервоуспо¬
коительными  лекарствами;  рядом  с  медиками  стояли
жрецы  бога  Глубин  и  окропляли  экскурсантов  свя¬
щенной  водой,  добытой  из  морской  пучины.  Здесь  же
несли  религиозную  вахту  молодые  жрицы,  облачен¬
ные  в  облегченные  (скроенные  из  крупноячеистых
рыболовных  сетей)  одеяния.  Всех  только  что  посетив¬
ших  «Тюрьму»  они  вовлекали  в  бурные  ритуально¬
сексуальные  пляски,  дабы  снять  с  них  бремя  тяжелых
впечатлений.  Но,  несмотря  на  все  эти  ободрительные
мероприятия,  не  нашлось  ни  одного  ялмезианина,
 217

который  захотел  бы  посетить  «Тюрьму  болезней»
вторично.
 Да,  теперь-то  все  ялмезиане  увидели  и  узнали,
от  чего  избавил  их  Благопуп!  Газетчики  именовали
его  Святым  тюремщиком,  Спасителем,  Избавителем.
Слава  его  воссияла  с  новой  силой,  и  в  лучах  ее  нежи¬
лась  миловидная  лаборантка.  Но  в  душе  престаре¬
лого  профессора  нарастал  страх.
 Уважаемый  Читатель!  Чтобы  Вы  могли  предста¬
вить  себе,  каковы  метаморфанты,  еще  раз  напомню
Вам,  что  в  телесном  отношении  ялмезиане  вполне  по¬
добны  людям.  Исходя  из  этого,  посмотрите  на  себя
в  зеркало,  а  затем  попытайтесь  вообразить  себе
существо,  которое,  сохранив  некоторое  сходство
с  Вами,  является  в  то  же  время  холерой.  Нет,  существо
это  не  больно  данной  болезнью  —  оно  само  и  есть  эта
болезнь;  в  нем  сконцентрированы  все  внешние  и  внут¬
ренние  проявления  недуга,  все  симптомы  и  стадии
заболевания.  Все  клетки  этого  чудища  заместились
ядовитыми  бациллами  —  и  как  бы  сплавились  в  еди¬
ную  двуногую  супербациллу.  Миллионы  миллиардов
бацилл  таят  в  себе  смерть.  Мозговая  деятельность
у  воттактака  отсутствует,  он  способен  передвигаться
лишь  по  плоскости,  но  наделен  инстинктами  хищного
зверя,  беспредельно  агрессивен  и  боится  только  мор¬
ской  воды.  Он  внушает  ужас  крупным  млекопитаю¬
щим  и  обладает  некоторыми  странными  свойствами;
в  частности,  может  «искривлять»  радиоволны.  Что
касается  способа  популяции,  то  метаморфанты  бес¬
полы  и  размножаются  делением.  Но,  чтобы  «раз¬
двоиться»,  метаморфант  должен  убить  теплокров¬
ное  существо,  равное  ему  или  превосходящее  его
по  весу.
 Профессору,  так  же  как  и  его  коллегам  по  НИИ,
были  известны  отнюдь  не  все  неожиданные  свойства
новоявленных  чудищ.  Но  пожилого  ученого  все  силь¬
нее  и  сильнее  мучило  предчувствие  неведомой  гло¬
бальной  опасности,  которую  таили  в  себе  метамор¬
фанты.  Теперь  он  каждую  ночь,  покинув  дом,  где  без¬
мятежно  спала  молодая  жена,  по  крытому  переходу
пробирался  в  «Тюрьму  болезней»  и  бродил  там  по  ко¬
ридору,  с  тревогой  вглядываясь  сквозь  массивные
дверные  стекла  в  жизнь  созданных  им  чудищ.  Вскоре
он  приказал  уменьшить  порции  Универсального
бульона,  которым  кормили  метаморфантов.  Однако
 218

это  на  них  почти  не  сказалось.  Тогда  он  распорядился
вовсе  на  давать  им  бульона  и  сыпать  в  их  корытца
малосъедобные  и  несъедобные  вещи.  И  тут  выясни¬
лось,  что  воттактаки  могут  питаться  травой,  вет¬
ками,  мохом,  торфом,  навозом,  песком,  болотным
илом...
 Когда  их  лишили  и  такой  пищи,  они  и  тогда  не
погибли:  теперь  они  все  время  стояли  возле  зареше¬
ченных  окон,  стараясь  не  упустить  ни  единого  сол¬
нечного  луча,  падающего  на  их  ужасные  тела.  Оказы¬
вается,  они  могли  «подзаряжаться»  непосредственно
от  ялмезианского  светила.  Узнав  об  этом,  Благопуп
решился  на  последний  эксперимент:  по  его  велению
окна  были  плотно  заколочены.  Но  чудища  продол¬
жали  жить.
 —  Они  могут  питаться  тьмой!  —  удрученно  вос¬
кликнул  профессор.—  Горе  Ялмезу,  горе  мне!
 Положение  великого  ученого  было  весьма  щекот¬
ливым.  Приказать  своим  коллегам  уничтожить  мета-
морфантов  он  не  мог,  ибо  знал,  что,  невзирая  на  вели¬
чайшее  уважение  к  нему  (и  даже  именно  в  силу  этого
уважения),  его  бы  не  послушались.  Самолично  убить
их  он  тоже  не  имел  возможности.  Топор  или  кухон¬
ный  нож  были  в  данном  случае  неприемлемы:  тут
нужна  физическая  сила,  а  ею  профессор,  по  причине
преклонного  возраста,  обладал  в  недостаточной  степе¬
ни.  Дистанционного  же  оружия  на  планете  не  име¬
лось,  поскольку  войн  ялмезиане  никогда  не  вели  и
охотой  тоже  никогда  не  занимались  (ведь  их  кормило
главным  образом  рыболовство).
 И  вот,  после  долгих  и  тяжких  раздумий,  ученый
решил  пожертвовать  собой,  чтобы  доказать  ялмези-
анам,  как  страшны  метаморфанты  в  действии,—
и  тем  самым  побудить  соотечественников  к  их  уничто¬
жению.  Однажды  ночью  он  тишком  покинул  дом,
оставив  на  письменном  столе  записку  следующего
содержания:
 «Обнищала  в  гордыне  душа  моя,  и  долг  мой  возрос
превыше  славы  моей.  Безымянным  паломником,  ни¬
щим  слепцом  покидаю  храм,  в  честь  меня  возведен¬
ный  слепцами.  Ухожу  в  Глубину,  дабы  забыть  дела
свои.  Молю  живых,  чтобы  забвенье  стало  памятником
моим,  и  да  сгинут  чудища,  порожденные  гордыней
моей».
 219

Войдя  в  «Тюрьму  болезней»  и  поздоровавшись
с  сидевшим  в  кабине  дежурным  ассистентом,  Благо-
пуп  вступил  в  коридор  и  вскоре  остановился  перед
камерой,  на  двери  которой  белела  дощечка:  «Здесь
живет  Туберкулез».  Повествуя  об  этом,  уцелевшие
ялмезиане  добавляют,  что  жребий  стать  Туберкуле¬
зом  выпал  любимому  ученику  Благопупа,  талантли¬
вому  доценту  медико-биологических  наук;  профессор
якобы  долго  уговаривал  его  отказаться  от  научного
жертвоприношения,  но  доцент,  из  любви  к  учителю
своему,  настоял  на  своем.
 Дежурный  ассистент  из  своей  кабины  наблюдал
за  престарелым  ученым  без  особого  внимания,  ибо
все  в  НИИ  знали,  что  их  шеф  очень  часто  предприни¬
мает  эти  странные  ночные  прогулки.  Знал  дежурный
и  то,  что  в  камеры  воттактаков  никто  еще  не  входил;
корытца  с  едой  им  просовывали  в  специальные  отвер¬
стия  под  дверьми,  убирать  же  камеры  не  требовалось,
ибо  метаморфанты  не  испражняются,  а  выделяют
отходы  переработанной  пищи  в  виде  зловонного  пара.
И  вдруг  до  слуха  дежурного  донесся  скрежет  двер¬
ного  засова,  а  вслед  за  этим  —  звук  захлопнувшейся
двери.  Профессор  же  куда-то  исчез!
 Дежурный  бегом  бросился  к  тому  месту,  где  толь¬
ко  что  стоял  Благопуп,  и  прильнул  к  дверному  стеклу.
На  полу  камеры  неподвижно  лежал  ученый,  а  в  сторо¬
не,  плотно  прижавшись  к  стене,  стояли  два  Туберку¬
леза,  два  метаморфанта-близнеца.  Ассистент  был  не
из  трусливой  десятки,  он  вошел  в  камеру,  вынес  тело
профессора  в  коридор,  рывком  захлопнул  за  собой
дверь,  запер  ее  на  засов,  а  затем  поднял  общеинсти¬
тутскую  тревогу.  В  живых  он  остался  лишь  потому,
что,  как  позже  выяснилось,  в  течение  первых  четыр¬
надцати  минут  (в  земном  времяисчислении)  после
раздвоения  воттактаки  не  агрессивны  и  даже  склонны
к  бегству  от  всех  живых  существ.
 В  миг  своей  кончины  профессор  исхудал  и  изме¬
нился  почти  неузнаваемо.  Вскрытие  подтвердило,  что
он  умер  от  туберкулеза.  Молодая  вдова  решила  дока¬
зать  ялмезианской  общественности,  что  любила  не
только  славу  профессора,  но  и  его  лично:  она  немед¬
ленно  «ушла  к  подводным  сестрам»,  избрав  для  этого
глубокую  бухту  возле  Здоровецка,  то  есть  совершила
самоутопление.  Благопупа  же  погребли  в  ялмезиан¬
ской  земле  с  большими  почестями.  И  в  тот  же  день
 220

ученые  постановили,  что  необходимо  выполнить
его  предсмертную  волю  и  ликвидировать  метамор-
фантов.
 Однако  осуществить  это  решение  оказалось  не
так-то  просто.  Как  я  уже  сказал,  ялмезиане  не  знали
орудий  убийства,  а  оружия  дистанционного  действия
у  них  тем  более  не  имелось.  Чтобы  ликвидировать
монстров,  сотрудникам  НИИ  пришлось  бы  войти
в  камеры,  а  это  грозило  в  первую  очередь  гибелью
самим  участникам  мероприятия.  И  вот  после  долгих
дебатов  научный  совет  НИИ  пришел  к  выводу,  что
лучший  способ  отделаться  от  воттактаков  —  это  уто¬
пить  их.  Но  поскольку  доставить  их  к  морю  нет  ника¬
кой  возможности,  то  надо  море  доставить  им,  так
сказать,  на  дом.  Для  этого  нужно  путем  методичного,
осторожного  изъятия  земли  из-под  здания,  не  нару¬
шая  целостности  строения,  опустить  «Тюрьму  болез¬
ней»  ниже  уровня  почвы  и  затем  произвести  затоп¬
ление,  доставляя  воду  из  бухты  в  бочках.  Поэтам,
заблаговременно  выразившим  желание  напутство¬
вать  Уходящих  в  Глубины,  было  отказано  в  их  прось¬
бе  на  том  основании,  что  ни  прозаической,  ни  поэти¬
ческой  речи  воттактаки  не  понимают,  а  если  бы
понимали,  то  тем  более  не  следовало  бы  усугублять
их  мучений,  поскольку  лично  монстры  ни  в  чем  не
повинны,  ибо  сами  являются  жертвами  экспери¬
мента.
 К  подкопу  приступили  немедленно.  Но  недаром
наши  земные  предки  утверждали:  «Пришло  не¬
счастье  —  ворота  настежь»,  и  не  напрасно  у  ялмезиан
бытует  пословица:  «Сеть  порвалась  в  одном  месте  —
жди  новых  дыр».  На  одиннадцатый  день  после  смер¬
ти  Благопупа  Ялмез  постигла  новая  беда.  Ночью  жи¬
тели  Здоровецка  проснулись  от  сильного  подземного
толчка.  Многие  успели  выбежать  из  домов  на  улицы,
но  это  не  принесло  им  спасенья:  второй  толчок  был
сильнее,  третий  же  разрушил  городок  полностью.
Мало  того,  где-то  далеко  в  океане  произошло  несколь¬
ко  подводных  сейсмических  сдвигов  —  и  колоссаль¬
ные  волны  цунами  обрушились  на  уже  обращенный
в  руины  Здоровецк.  Когда  прибыли  спасательные
бригады  из  близлежащих  городов,  они  мало  кого
нашли  в  живых,  сотрудники  же  НИИ  погибли  все  до
единого.  Что  касается  «Тюрьмы  болезней»,  то,  несмот¬
ря  на  то  что  построена  она  была  с  большим  запасом
 221

прочности,  одна  из  стен  ее  рухнула,  чему,  надо
думать,  способствовал  начатый  подкоп.  Метаморфан-
тов  спасатели  не  обнаружили  и  пришли  к  выводу,
что  монстры  захлебнулись  в  нахлынувших  волнах,
а  затем  волны,  отхлынув,  унесли  их  тела  в  океан.  «Бог
Глубин  сам  пришел  за  чудовищами,  чтобы  избавить
от  них  ялмезиан!»  —  объявили  жрецы.  Эта  формула
была  принята  за  аксиому,  ибо  она  устраивала  всех.
Ведь  и  земляне,  и  иномиряне  всегда  склонны  верить
в  лучшее.  Лишь  очень  немногие  сомневающиеся
утверждали,  что,  поскольку  между  падением  стены  и
первой  волной  цунами  пролег  некий  отрезок  времени,
воттактаки  могли  попросту  убежать  в  неизвестном
направлении.  Но  время  шло  —  и  даже  сомневающие¬
ся  усомнились  в  своих  сомнениях.  Жизнь  на  Ялмезе
вошла  в  рутинное  русло.  Подрастало  новое,  не  ведаю¬
щее  болезней  поколение.  О  метаморфантах  стали  по¬
степенно  забывать.
 Увы,  правы  были  сомневающиеся.  В  час  землетря¬
сения  воттактаки  успели  живыми  покинуть  свою
тюрьму  —  и,  гонимые  таинственными  инстинктами,
устремились  в  глубь  материка,  где  на  необозримых
просторах  паслись  стада  диких  рогатых  коней  и  иных
крупных  животных,  где  простирались  Великие
Джунгли,  густо  населенные  большими  обезьянами.
Там  метаморфанты  стали  убивать  этих  живот¬
ных  —  и  множиться.  Напомню  Уважаемому  Чита¬
телю,  что  ялмезианские  города  лепились  по  краям
материка;  прибрежная  полоса  и  море  давали  ино-
мирянам  все  нужное  для  существования.  Стоя  лицом
к  океану,  прагматичные  ялмезиане  не  интересова¬
лись  тем,  что  творится  у  них  за  спиной,  в  глубине
континента;  правда,  его  пересекали  кое-где  аэро-
планные  трассы,  но  научные  экспедиции  в  глубь
его  не  снаряжались,  ибо  не  сулили  прямой  практи¬
ческой  выгоды.
 Шли  ялмезианские  утщерды  (годы).  Метаморфан¬
ты  продолжали  множиться.  Они  начали  захватывать
периферийные  зоны,  неотвратимо  приближаясь  к  по¬
бережью.  Всех  крупных  животных  истребить  они  не
могли  —  тех  было  слишком  много  на  Ялмезе,  но
настал  год,  когда  воттактаки  нашли  себе  более  лако¬
мую  добычу.  Однажды,  преследуя  стадо  зеброобраз¬
ных  коров,  они  ворвались  в  небольшой  поселок  ялме¬
зиан,  находившийся  в  семидесяти  бурдах  (пятидесяти
 222

пяти  километрах)  от  океана.  Произошло  моменталь¬
ное  переключение  на  новую  цель,  зеброобразные  ко¬
ровы  были  забыты;  улицы  поселка  покрылись  тру¬
пами  ялмезиан,  мгновенно  погибших  от  тифа,  тубер¬
кулеза,  чумы,  холеры...  Чудища,  увеличившись
в  числе,  двинулись  в  сторону  моря.  Хоть  морская  вода
и  ненавистна  монстрам,  но  инстинкт  подсказал  им,
что  чем  ближе  к  морю,  тем  гуще  сеть  городов  и  посел¬
ков,  тем  больше  возможностей  для  убийства  и  само¬
размножения.
 Наступление  метаморфантов  продолжалось  не
один  год.  Иномиряне  сопротивлялись  упорно,  но
оборона  их  имела  пассивный  характер.  Да  и  борьба
была  неравной:  смерть  каждого  ялмезианина  способ¬
ствовала  появлению  еще  одного  воттактака.
 Постепенно  нарушились  коммуникации,  пришла
в  упадок  промышленность,  перестали  выходить  га¬
зеты,  в  городах  квартал  за  кварталом  переходил  во
владение  смертоносных  чудищ.  Так  погибло  почти  все
многомиллионное  население  планеты.
 Остались  в  живых  лишь  обитатели  Гусиного  полу¬
острова.  Он  расположен  в  самой  холодной  части
континента;  перешеек  его  упирается  в  приморские
болота  и  зыбучие  пески  материка.  Бедные  полуостро-
витяне,  в  силу  причин  географических,  жили  жизнью
обособленной.  Жители  материка  относились  к  ним
пренебрежительно,  у  них  в  ходу  были  стишки  и  анек¬
доты,  высмеивающие  скудость  быта  «гусятников».
Одна  из  поговорок  в  переводе  на  русский  язык  зву¬
чала  примерно  так:  «Если  тонешь  возле  Гусиного
(полуострова)  —  не  ищи  спасенья,  ибо  на  дне  тебе
будет  уютнее,  чем  в  пещере»  (намек  на  то,  что
обитатели  полуострова  живут  не  в  домах,  а  в  пе¬
щерах).
 Выручило  «гусятников»  опять-таки  географичес¬
кое  положение.  Перешеек,  соединяющий  полуостров
с  материком,  довольно  узок;  в  одном  месте  ширина
его  составляет  всего  триста  метров.  Когда  метамор-
фанты,  опустошив  побережье,  приближались  к  Гуси¬
ному,  полуостровитяне,  зная,  что  чудища  панически
боятся  соленой  воды,  мобилизовали  все  свои  силы,
за  кратчайший  срок  прорыли  канал  —  и  стали  остро¬
витянами.
 223

31. 	ПУТЬ  НА  ГУСИНЫЙ  ОСТРОВ
 Итак,  мы  вчетвером  —  Чекрыгин,  Белобрысое,
Барсик  и  я,  сопровождаемые  ЧЕЛОВЕКОМ  «Колей»,
держали  путь  к  Гусиному  острову.  Под  вечер  мы
остановились  на  ночлег  в  небольшом  строении,
из  окон  которого  видны  были  четыре  винтовых
пассажирских  аэроплана;  они,  накренившись,  стояли
среди  зарослей,  с  фюзеляжей  их  свисали  наросты
мха.
 Перед  сном  Белобрысое  приготовил  ужин.  Ино-
мирянину  очень  понравился  молочно-вишневый  кон¬
центрат,  и  он  опять  повел  речь  о  южанцах,  которые
«один  только  бог  Глубин  знает  до  чего  успели  доду¬
маться!».  Барсик  не  мог  себе  представить,  что  Ялмез
могут  посетить  существа  с  иных  планет,  да  и  вообще
его  космогонические  представления  были  крайне
примитивны.  Во  время  этой  же  вечерней  беседы  выяс¬
нилось,  что  на  Гусином  острове  все  поголовно  негра¬
мотны:  последний  старичок,  умевший  читать,  умер
лет  восемь  тому  назад.
 Тем  же  вечером  Барсик  рассказал  нам  кое-что
о  себе  и  о  своих  близких.  Он  —  сборщик  гусиных  яиц.
Кроме  того,  он  помогает  своему  отцу  заготовлять
топливо  для  маячного  костра.  Жителям  поселка  маяк
не  нужен,  ведь  все  они  живут  за  счет  диких  гусей,
собирая  их  яйца.  Эта  часть  океана  малорыбна,  и  очень
опасны  неожиданные  штормы,  регулярного  рыболов¬
ства  нет;  в  море  островитяне  выходят  на  своих  лодках
редко  и  всегда  только  днем,  причем  на  недальние  рас¬
стояния.  Маяк  воздвигнут  в  стародавние  времена,
когда  его  свет  необходим  был  пароходам,  державшим
курс  мимо  полуострова;  без  ориентировки  они  могли
погибнуть  —  разбиться  о  прибрежные  рифы.  Давно
уже  во  всем  океане  нет  ни  единого  корабля,  но  отец
Барсика  еженощно  дежурит  на  вершине  башни,  под¬
брасывая  в  «световую  чашу»  сухие  смолистые  по¬
ленья.  Ведь  в  молодости,  при  вступлении  на  долж¬
ность  смотрителя  маяка,  он  принес  клятву,  что,  пока
он  жив,  маяк  будет  давать  свет.  Должность  эта  —
наследственна.  Недавно  он,  Барсик,  в  присутствии
отца  и  всех  жителей  поселка,  торжественно  поклялся,
что  после  смерти  своего  престарелого  родителя
продолжит  его  дело.
 ...Приняв  все  меры  предосторожности,  мы  распо-
 224

ложились  на  четырех  широких  скамьях  и  вскоре  ус¬
нули.  Проснулся  я  на  рассвете.  Мне  предстало  стран¬
ное  зрелище.  Возле  скамьи  Павла  Белобрысова,  кото¬
рый  спал,  оглашая  своим  храпом  все  помещение,
стоял  Барсик.  Сцепив  пальцы  рук  на  голове  и  ритмич¬
но  покачиваясь,  он  что-то  шептал;  на  лице  иномиря-
нина  запечатлелось  благоговейное  восхищение.  Поз¬
же  выяснилось  —  он  молился.
 Заметив,  что  я  и  Чекрыгин,  который  тоже  успел
пробудиться,  смотрим  на  него,  Барсик  прервал  молит¬
ву  и  произнес  с  укоризной:
 — 	Южанцы,  почему  вы  скрыли  от  меня,  что
среди  вас  есть  святой?!  Ведь  только  святые  поют  во
сне!
 — 	Ничего  себе  «пение»!  Да  он  просто...—  Чек¬
рыгин  хотел  сказать  «храпит»  и  осекся:  оказалось,
в  ялмезианском  языке  такого  понятия  нет.—  Он
просто...  шумит,—  закончил  он,  подобрав  мало-
мальски  подходящее  слово.
 — 	Не  кощунствуй!  —  строго  возразил  ему  Бар¬
сик.—  Ты  просто  завидуешь  чужой  святости!
 В  дальнейшем  мы  узнали,  что  среди  ялмезиан  не
было  храпунов.  Вернее,  были,  но  рождались  они  столь
редко,  что  храп  их  воспринимался  всеми  как  чудо,
как  священный  дар  бога  Глубин.  Зачастую  их  кано¬
низировали  при  жизни.
 Перед  тем  как  покинуть  место  нашей  ночевки,  мы
дали  очередную  сводку  на  «Тетю  Лиру».  Поскольку
Карамышев  еще  не  владел  ялмезианским,  мы  разго¬
варивали  с  ним  по-русски.  Барсик  не  был  удивлен  ни
тем,  что  мы  беседуем  с  невидимым  собеседником,  ни
тем,  что  беседа  шла  на  непонятном  ему,  Барсику,
языке.  Выяснилось,  что  он  слышал  от  стариков,  что
когда-то,  до  нашествия  воттактаков,  ялмезиане  умели
«говорить  далеко».  Далее,  хитро  подмигнув,  он  объя¬
вил,  что  теперь-то  ему  ясно,  что  мы  за  чагобы  (гуси):
мы  —  познавшие  тайну  долголетия  жрецы  бога  Глу¬
бин,  причем  высшего  ранга,—  ведь  только  у  них  есть
свой  условный  язык,  на  котором  они  беседуют  с  богом
и  между  собой.
 Затем  мы  снова  двинулись  в  путь.
 Теперь  он  пролегал  по  извилистой  проселочной
дороге,  густо  поросшей  кустарником  и  травой.  Ид¬
ти  с  фургоном  здесь  было  нелегко,  и  мы  поручили
ЧЕЛОВЕКУ  толкать  его.  Прошел  час,  другой.  Вне-
 8  В.  Шефнер,  т.  4
 225

запно  «Коля»  остановился,  бросил  на  дорогу  кон¬
тейнер  с  пищеприпасами  и,  открыв  дверь,  вошел
в  фургон.
 — 	Вот  паразит!  —  возмутился  Павел.—  Эй,
брысь  отсюда!
 — 	Не  гоните  меня,  тихо-тихо  стоять  буду  я.  Опа¬
саюсь,  сомневаюсь,  озираюсь  я.
 — 	У  него  верный  нюх!  —  прошептал  Барсик.—
Это  они!..  Прячьтесь  все  в  повозку!  Места  всем  хва¬
тит!  —  Он  буквально  затолкал  нас  в  фургон  и,  войдя
последним,  захлопнул  за  собой  дверь.
 Мы  пока  что  ничего  не  видели  и  не  ощущали.
Сквозь  решетку  виден  был  поворот  дороги.  Кусты
справа  от  нас  слегка  покачивались,  но  они  могли  по¬
качиваться  и  от  ветра.
 — 	Вот  они,  проклятые!  Чтоб  им  утонуть  на  сухом
месте!  —  послышался  хриплый  шепот  иномирянина.
Лицо  его  исказилось  —  страх,  отвращение  читались
на  нем.  Он  даже  побледнел.
 — 	Ия  вижу  их!  —  пробормотал  Белобрысое  по-
русски.—  Мы,  кажется,  влипли.
 Легковерная  корова
Сквозь  забор  шепнула  льву:
 «Завтра  в  пять  минут  второго
Я  приду  на  рандеву».
 Как  ни  странно,  Барсик,  услышав  стишок  на  неве¬
домом  ему  языке,  заметно  приободрился  и  благодарно
улыбнулся  Павлу.  Наивный  иномирянин  воспринял
эту  белиберду  как  молитву  святого  к  богу  Глубин.
 Меж  тем  из  зарослей  одно  за  другим  выходили
отвратительные  двуногие  чудовища.  Повеяло  смра¬
дом.  Мы  включили  симпатизаторы,  но,  как  известно
Уважаемому  Читателю,  симпатизации  метаморфан-
ты  не  поддаются.  Они  ринулись  к  нашему  фургону,
окружили  его.  Зловоние  стало  гуще.  Оно  было  таким
мерзким,  что  даже  дядя  Дух  не  нашел  бы  ни  формул,
ни  слов  для  его  определения.  Что  касается  внешнего
вида  монстров,  то,  поскольку  в  числе  моих  Уважае¬
мых  Читателей  будут  женщины  и  дети,  я,  щадя  их
нервные  системы,  воздержусь  от  описания.  Да  если  бы
даже  я  и  возымел  намерение  дать  словесные  портреты
этих  страшилищ  —  я  не  смог  бы  сделать  этого.  Здесь
нужен  талант  писателя,  здесь  нужен  гений,  здесь  ну¬
жен  Гоголь,  я  же  только  воист.
 226

— 	Миловидные  создания,  отворотясь  не  насмот¬
ришься,—  снова  послышался  голос  моего  друга.—
 Дальних  родственников  бойся
Пуще  тигров  и  волков,—
 Взвейся  в  небо,  в  землю  вройся,
 Чтоб  не  слышать  их  звонков!
 ...Пора  было  ввести  в  действие  плазменный  меч.
Но  я  колебался.  Я  уже  понимал,  что  метаморфан-
ты  —  это  не  разумные  иномиряне  и  не  животные,
это  —  болезни.  Но  все-таки  —  живые  существа...
Наконец  я  просунул  острие  плазмомеча  сквозь  решет¬
ку  и  нажал  кнопку.  Чудища  начали  вспучиваться,
лопаться,  растекаться  потоками  гноя  и  сукровицы.
 Вскоре  все  было  кончено.  Мы  двинулись  дальше,
причем  я  заметил,  что  Барсик  старается  идти  подаль¬
ше  от  меня;  иномирянин,  кажется,  опасался,  что  я,
если  он  меня  чем-нибудь  рассердит,  применю  оружие
против  него.  Ведь  он  считал  меня  не  вполне  здоровым
психически.
 Через  час  мы  дошли  до  канала,  отделяющего
остров  от  материка.  Встав  на  берегу,  Барсик  закри¬
чал:
 — 	Вартоу  умрагш  могд,  тидроурмп!  (Скорее  пере¬
везите  нас,  ребята!)
 С  противоположного  берега  послышался  ответный
крик.  Через  несколько  минут  оттуда  отвалили  две
гребные  лодки,  соединенные  деревянной  платформой;
на  веслах  сидели  четыре  гребца.  Когда  этот  паром
причалил  к  бревенчатой  пристаньке,  первым  делом  на
него  вкатили  фургон.  Затем  мы  взошли  на  зыбкий
помост,  и  Барсик  представил  обоих  моих  товарищей
гребцам,  причем  с  наибольшим  почтением  отозвался
о  Белобрысове.  Обо  мне  же  вслух  ничего  не  сказал,
но  что-то  прошептал  каждому  из  иномирян  на  ухо,
опасливо  косясь  в  мою  сторону.
 32. 	ВО  ВЛАСТИ  ЛЕКАРЯ
 Оставив  фургон  на  берегу,  мы,  сопровождаемые
гостеприимными  островитянами,  направились  в  посе¬
лок,  находившийся  в  пятнадцати  километрах  от  ка¬
нала.  Путь  наш  петлял  меж  пресных  озер,  в  берего¬
вых  зарослях  которых  гнездились  водоплавающие
 8  *
 227

птицы,  похожие  на  земных  гусей,  но  более  крупные
и  очень  пестрые  по  расцветке.  Нас  они  нисколько  не
боялись,  хоть  были  дикими.  Барсик  объяснил,  что
островитяне  никогда  их  не  убивают,  а  только  берут
яйца  из  гнезд,  причем  в  разумном  количестве;  из
четырех  —  одно.  Далее  он  сказал,  что  сейчас  многие
чагобы  (гуси)  уже  улетели  в  центр  материка,  скоро
и  все  улетят,  чтобы  вернуться  на  остров  к  началу
сытного  сезона.
 Наконец  мы  вошли  в  поселок,  состоящий  из  пещер,
выдолбленных  в  прибрежных  ноздреватых  скалах;
к  каждой  пещере  вел  пандус,  причем  довольно  кру¬
той.  Отдельного  жилья  для  нас  не  нашлось,  и  нас
распределили  по  разным  хозяевам.  Чекрыгина  помес¬
тили  в  комфортабельную  пещеру,  где  обитало  семей¬
ство  престарелого  жреца  Океана;  Павла  «подселили»
в  пещеру  смотрителя  маяка,  где  жил  Барсик.  А  меня
водворили  на  жительство  к  иномирянину  по  имени
Кулчемг.  Отец  его  был  фельдшером,  и  на  этом  основа¬
нии  здешнее  население  после  смерти  отца  кооптиро¬
вало  Кулчемга  в  лекари.  У  него  был  широкий  меди¬
цинский  профиль:  зубной  врач,  акушер,  костоправ,
специалист  по  грыжам,  ушибам,  вывихам  телесным
и  психическим.  Поселили  меня  к  нему  неспроста:
Барсик  успел  внушить  местным  жителям,  что  я  «пла¬
ваю  хвостом  вперед».
 В  описание  быта  иномирян  вдаваться  здесь  не
буду,  ибо  в  «Общем  отчете»  наши  наблюдения  изло¬
жены  очень  подробно.  Скажу  только,  что  хоть  остро¬
витяне  и  живут  в  пещерах,  их  ни  в  коем  случае  нельзя
приравнять  к  дикарям.  Пещеры  те  не  карстового
происхождения,  их  выдалбливают  для  себя  сами  ял-
мезиане,  причем  стенам,  полам  и  потолкам  придают
правильные  геометрические  формы;  имеются  свето¬
вые  колодцы  и  вентиляционные  люки.  В  пещерах
всегда  тепло,  чему  способствует  близость  термальных
вод.  Что  касается  меблировки,  то  она  скромна,  непри¬
тязательна,  но  довольно  удобна.
 При  пещере  Кулчемга  имелась  палата  для  боль¬
ных.  Однако  лекарь  поместил  меня  туда  не  сразу,
а  прежде  накормил  ужином  из  яичного  супа,  яйца
гусиного  вкрутую,  полувкрутую  и  яичницы.  За  сто¬
лом  присутствовали  все  члены  семьи.  Во  время  трапе¬
зы  я  расспрашивал  хозяев  о  местных  обычаях,  и  мне
отвечали  учтиво  и  подробно.  Но  когда  я  попытался
 228

проинформировать  их  о  том,  что  прибыл  сюда  с  дру¬
гой  планеты,  они  насторожились  и,  перебивая  меня,
повели  разговор  о  трехстах  восьми  способах  приготов¬
ления  гусиных  яиц.  Затем  лекарь  отвел  меня  в  па¬
лату,  где  стояли  стол,  стул  и  кровать,  ножки  которой
были  намертво  принайтовлены  к  полу.  На  неболь¬
шом  круглом  окне,  прорубленном  в  толще  скалы,
виднелась  решетка.  К  палате  примыкал  неболь¬
шой  отсек  —  это  был  гальюн,  где  имелся  и  умы¬
вальник.
 — 	Ты  будешь  лечим  мною,  пока  ум  твой  не  успо¬
коится,  пока  ты  не  осознаешь,  что  ты  —  не  посланец
небес!  —  многозначительно  изрек  целитель.—  Я  из¬
гоню  твою  дурь,  клянусь  всеми  глубинами!
 Затем  он  принес  яичницу,  кувшин  с  водой  и  миску
с  какой-то  зеленоватой  смесью,  от  которой  пахло
гниющими  водорослями  и  чем-то  еще  менее  прият¬
ным  для  обоняния.
 — 	А  это  что  такое?  —  поинтересовался  я.
 — 	Не  прикидывайся  незнайкой!  —  строго  отве¬
тил  Кулчемг.—  Это  гусиный  мед.  Четыре  ложки  пе¬
ред  сном,  четыре  ложки  поутру  —  и  через  четыре  дня
больного  нет!
 — 	Как  это  «нет»?  —  спросил  я  с  некоторым
опасением.
 — 	Больного  нет  в  том  смысле,  что  он  становится
здоровым!
 Мне  пришлось  принять  дозу  снадобья,  после  чего
целитель  ушел,  не  забыв  при  этом  запереть  дверь
снаружи.  Я  же  поспешил  в  гальюн...
 Когда  мне  полегчало,  я  умылся  и  лег  на  койку.
В  этот  момент  из  вмонтированного  в  воротник  моей
рубахи  переговорного  устройства  послышался  голос
Чекрыгина:
 — 	Кортиков,  доложите  обстановку!  Идет  слух,
что  вы  захворали!
 Я  ответил,  что  временно  нахожусь  как  бы  на  меди¬
цинской  гауптвахте,  но  опасности  в  этом  нет.  Далее
я  попросил  не  оказывать  на  Кулчемга  никакого
давления  в  смысле  изменения  ситуации  и  не  мешать
мне  вживаться  в  быт  островитян.
 Затем  я  связался  с  Белобрысовым.  Он  сказал,  что
устроился  неплохо  и  что  Барсик  «свой  в  доску».  По¬
том  стал  расспрашивать,  как  меня  лечат,  и  долго
хохотал,  узнав  о  гусином  меде,  а  затем  изрек:
 229

Медицинские  мучения
Нам  нужны  для  излечения!
 К  концу  разговора  он  посоветовал  мне  «отречься
от  земного  соцпроисхождения»,—  и  тогда  целитель
сразу  отпустит  меня  на  свободу.  Но  я  ответил,  что
мне  очень  не  хочется  лгать.  К  тому  же  чем  дольше
я  буду  пациентом,  тем  подробнее  будут  мои  сведения
о  современной  островитянской  медицине.
 —  Ну,  вольному  воля,  Степа.  Блаженны  верую¬
щие...
 Медицинское  светило
Утопает  в  похвалах,—
 А  больного  ждет  могила,
Ибо  так  судил  Аллах.
 Он  умолк.
 В  зарешеченное  подобие  окна  мне  виден  был  маяк
и  огненная  дорожка,  бегущая  от  него  по  пустынной
поверхности  океана.  На  вершине  маячной  башни,  на
фоне  языков  пламени,  можно  было  различить  силуэт
согбенного  старика,  методично  подбрасывающего  по¬
ленья  в  «световую  чашу».
 33. 	ДАРОВАТЕЛЬ  СТУПЕНЕЙ
 Заботливый  Кулчемг  часто  навещал  меня  в  па¬
лате.  Я  выведал  у  него  немало  данных  о  местных
обычаях  и,  главное,  много  сведений  из  истории  пла¬
неты  в  широком  смысле  —  все,  что  он  слыхал  от  ста¬
риков.  На  такие  вопросы  целитель  отвечал  с  особой
охотой,  считая,  что  с  его  помощью  я  хочу  восстано¬
вить  в  своей  памяти  все,  что  когда-то  знал,  но  запамя¬
товал  в  результате  психической  травмы.
 Меня  огорчало  только  то,  что  из-за  однообразной
пищи  и  главным  образом  из-за  гусиного  меда  желу¬
док  мой  пришел  в  некоторое  расстройство  и  я  начал
худеть.  Когда  утром  четвертого  дня  я  пожаловался
на  это  Кулчемгу,  тот  привел  медицинскую  поговорку,
которую  можно  перевести  на  русский  примерно  так:
«Вес  убавляется  —  ум  прибавляется».  К  этому  он  до¬
бавил,  что,  несмотря  на  явные  сдвиги  к  лучшему,
лечение  продвигается  медленнее,  нежели  он  ожидал.
Поэтому  завтра  утром  он  даст  мне  последнюю  порцию
 230

гусьмеда,  а  затем,  не  медля  ни  часу,  мне  предстоит
перейти  к  иному  методу  лечения.
 — 	Ночною  радостью  будешь  лечиться!  —  подыто¬
жил  он  и  покинул  палату,  оставив  меня  в  полном
недоумении.  Что  это  за  «ночная  радость»,  которой
можно  лечиться  утром?  Где  тут  логика?!
 Связавшись  с  Павлом,  я  пересказал  ему  свой  раз¬
говор  с  целителем  и  попросил  своего  друга  разузнать
у  Барсика,  в  чем  заключается  суть  загадочного
словосочетания.  В  ответ  Павел  хмыкнул  и  заявил,  что
тут  и  без  Барсика  можно  «усечь,  в  чем  дело».
 Днем  приводит  он  блондинок
На  интимный  поединок,
 А  чуть  ночь  —  к  нему  брюнетки
Мчатся,  будто  вагонетки.
 — 	Извини,  Паша,  но  твое  стихотворное  иносказа¬
ние  весьма  туманно.  На  что  ты  намекаешь?
 — 	На  то,  что  подружку  тебе  подбросят.  В  порядке
межпланетной  взаимопомощи.  Для  полного  твоего
психического  просветления...  Завидую!
 Я  возразил  Павлу,  что  его  гипотеза  построена  на
базе  незнания  им  тонкостей  инопланетного  языка.
Однако,  когда  Кулчемг  явился  ко  мне  с  вечерним
визитом,  я  выяснил,  что  друг  мой  оказался  прав!
Лекарь  сообщил,  что  завтра  утром  он  приведет  ко
мне  некую  Колланчу.  Она  внучка  жрицы  Глубин
и  охотно  дарит  островитянам  ночную  радость  в  любое
время  суток.
 Это  экстраординарное  известие  немедленно  приве¬
ло  меня  в  состояние  этической  самообороны.  Трина¬
дцатый  параграф  «Наставления  звездопроходцам»
категорически  воспрещает  землянам  вступать  в  ин¬
тимные  отношения  с  иномирянками,  ибо  это  может
повлечь  катастрофические  генетические  последствия.
Я  дал  себе  слово  твердо  следовать  духу  и  букве  «На¬
ставления».  Более  того,  не  вполне  полагаясь  на  свою
моральную  устойчивость  в  таком  заманчивом  и  ще¬
котливом  деле,  я  вынул  из  нарукавного  карманчика
микробаллон  и  принял  сразу  две  дозы  «антисекса».
 И  вот  наступило  утро.  В  палату  вошел  лекарь  в  со¬
провождении  миловидной  Колланчи,  державшей
в  руке  довольно  большую  корзину.  Одеяние  из  ткани,
напоминающей  волейбольную  сетку,  не  скрывало
достоинств  гостьи.  Впрочем,  я  старался  вглядываться
 231

не  очень  пристально,  я  вел  себя  в  пределах  обще¬
космической  вежливости,  но  не  более.  Островитян¬
ка  это  заметила,  и  на  ее  лице  мелькнуло  выражение
обиды.
 Когда  целитель  дал  мне  очередную  (но  послед¬
нюю!)  дозу  гусьмеда,  я  сразу  же  принял  ее  внутрь
и  через  несколько  секунд  решительно  заявил,  что  ле¬
карство  наконец  подействовало:  я,  мол,  теперь  осоз¬
нал,  что  родился  на  этой  планете,  а  вовсе  не  спустился
на  нее  с  небес.  Уважаемый  Читатель,  не  судите  меня
строго  за  эту  хитрость!  Пункт  122  Устава  воистов
гласит:  «Ложь  —  зло.  Но  она  допустима  в  том  край¬
нем  случае,  если  может  послужить  предотвращению
зла  большего,  нежели  она  сама».
 Кулчемг,  обрадованный  моим  признанием,  вос¬
кликнул:
 — 	Клянусь  глубиной  глубин,  неплохой  я  врач!
Я  вернул  тебе  разум,  южанец!..  Дальнейшие  процеду¬
ры  излишни,  ночная  радость  отменяется.—  Затем,
повернувшись  к  гостье,  он  сказал  ей,  что  она  может
идти  в  свою  пещеру.
 Колланча  ушла,  окинув  меня  презрительным
взглядом  и  помахивая  пустой  корзиной.
 — 	А  ты,  если  желаешь,  можешь  отправиться  на
прогулку,—  предложил  мне  Кулчемг.—  Пусть  все
встречные  радуются,  видя  исцеленного.
 Однако  лечение  гусьмедом  и  переживания,  связан¬
ные  с  отказом  от  последующей  фазы  лечения,  так
подействовали  на  меня,  что  мне  было  не  до  прогулок.
Дождавшись  обеда,  я  съел  две  порции  яичницы,  после
чего  направился  в  палату,  которую  занимал  теперь
уже  не  в  качестве  пациента,  а  на  правах  гостя,  и  сразу
же  уснул.
 Спал  я  так  крепко,  что  даже  ужин  проспал,  и  про¬
будился  после  заката.  За  круглым  окном  мерцали
чужие  созвездия.  Пламя  маяка,  не  колеблясь,  струи¬
лось  ввысь,  море  было  спокойно.  Но  откуда-то  доно¬
сился  странный,  неритмичный  шум.  Я  оделся,  натя¬
нул  на  ноги  вечсапданы  и  направился  к  выходу.  Ми¬
новав  темную  столовую,  открыл  дверь  на  кухню.  Мои
хозяева  бодрствовали.  На  кухонном  столе  горел  све¬
тильник,  и  все  семейство  лекаря,  за  исключением  де¬
тей,  было  занято  внеочередным  приемом  пищи.  А  на
полу  лежали  инструменты,  похожие  на  кирку  и
лом.
 232

— 	Садись,  исцеленный,  покушай  с  нами,—  произ¬
нес  Кулчемг.—  Клянусь  глубиной,  мы  неплохо  потру¬
дились!..  Хотели  и  тебя  привлечь  к  работе,  но  ты  так
крепко  спал,  что  мне  стало  жалко  будить  тебя.
 — 	Чем  же  вы  были  заняты?
 — 	Мы  прорубали  ступени!  У  нас  теперь  нет  пан¬
дуса  —  у  нас  есть  лестница!
 — 	Да,  мы  прорубили  ступени!  —  подхватила
жена  целителя.—  У  нас  теперь  лестница!  Теперь  даже
в  мокрый  сезон  мы  сможем,  не  скользя  и  не  падая,
подниматься  по  ступенькам  в  свою  родную  пещеру!
А  если  каким-нибудь  злым  чудом  на  наш  остров  про¬
рвутся  проклятые  воттактаки  —  ни  один  из  них  не
одолеет  лестницы!  Теперь  мы  можем  спать,  не  закры¬
вая  дверей!  Слава  святому  Павлюгру  —  Дарователю
ступеней!
 — 	Мудрый  Павлюгр  застраховал  нас  от  внезап¬
ного  нападения  метаморфантов!  —  продолжал  Кул¬
чемг.—  А  как  облегчил  он  нам  повседневную  жизнь
своими  ступенями!..  В  прошлом  солнцевороте  один
яйцесборщик,  исцеленный  мною  от  вывиха  руки,  по¬
скользнулся  на  пандусе  и  проломил  череп.  Даже  я  не
смог  ему  помочь,  он  сразу  нырнул  туда,  откуда  не
выныривают.  Но  теперь  черепа  исцеленных  будут
в  целости!  Сам  бог  Глубин  подсказал  святому  Пав¬
люгру  даровать  нам  ступени!
 И  лекарь,  и  члены  его  семьи  все  время  с  удовольст¬
вием  произносили  слова  «ступени»  и  «лестница»,
однако  произносили  их  не  очень  уверенно,  с  запинка¬
ми.  Ведь  еще  вчера  эти  понятия  отсутствовали  в  их
языке.  Они  вошли  в  их  сознание  только  сегодня,
когда  Павел  Белобрысов,  недовольный  крутым  пан¬
дусом,  ведущим  к  его  временному  жилью,  попросил
у  хозяев  инструменты  и  начал  прорубать  ступени.
Барсик  не  сразу  понял  суть  идеи,  но  когда  понял  —
изо  всех  сил  принялся  помогать  мудрому  гостю.  Мест¬
ный  пористый  камень  легко  поддается  обработке,
и  еще  до  вечера  лестница  была  готова.  Вскоре  все
население  поселка  сбежалось  к  пещере  смотрителя
маяка,  и  каждый  хоть  раз  да  прошелся  по  одинна¬
дцати  ступенькам.  Затем,  очарованные  новшеством,
все  разошлись  —  для  того,  чтобы  начать  пробивать
ступени  к  своим  пещерам.  Этому  ажиотажу  немало
способствовало  и  то,  что  «Поющий  во  сне»  успел
прослыть  на  острове  святым,  и  потому  приобщение
 233

к  ступеням  стало  для  островитян  не  только  делом
благоустройства,  но  еще  как  бы  и  богоугодным
делом.
 Главная  же  причина  их  усердия  объяснялась  тем,
что  они  мгновенно  поняли  оборонное  значение  лест¬
ниц.  Ведь  ступени  «работали»  против  метаморфан-
тов!  Хоть  Гусиный  остров  и  отделен  от  материка  ка¬
налом,  но  в  сознании  островитян  все  время  тлело  под¬
спудное  опасение,  что,  с  помощью  каких-то  злых  сил,
воттактаки  могут  проникнуть  на  остров;  а  проникнув,
они  рано  или  поздно  ворвутся  и  в  жилища.  Даровав
иномирянам  лестницы,  Белобрысое  хоть  и  не  снял
опасность  целиком,  но  отдалил  ее,  поставив  метамор-
фантам  новую  преграду.  Напомню  Уважаемому  Чи¬
тателю,  что,  несмотря  на  свою  мобильность  и  агрес¬
сивность,  воттактаки  могут  передвигаться  только  по
плоскости.  Нижние  конечности  их  имеют  такое  строе¬
ние,  при  котором  они  не  могут  переступать  через
камни,  кочки,  стволы  упавших  деревьев  —  они  вы¬
нуждены  их  обходить,  а  точнее  —  обегать.  И  естест¬
венно,  ступени  для  монстров  —  препятствие  непрео¬
долимое.  Таким  образом,  каждый  гусиноостровец  мог
теперь  уверенно  повторить  английское  изречение:
«Мой  дом  —  моя  крепость».  Немудрено,  что  некото¬
рые  из  иномирян  еще  до  наступления  темноты  успели
преобразовать  свои  пандусы  в  лестницы,  другие  же
продолжали  трудиться  в  ночи  при  свете  факелов,
чтобы  к  утру  у  них  все  обстояло  не  хуже,  чем  у  сосе¬
дей.
 — 	Так  вот  чем  объясняется  этот  странный  шум,—
воскликнул  я,  выслушав  от  лекаря  и  его  семьи  сооб¬
щения  о  ступенизации  поселка.
 — 	Да,  теперь  у  всех  будут  ступени  и  лестницы!  —
подтвердил  Кулчемг.
 — 	«Ступени,  лестницы...»  —  передразнила  его
жена.—  Но  ведь  исцеленный  не  знает,  что  это  такое!
Он  проспал  события  великого  дня!  Он  никогда  в  своей
долгой  жизни  не  видывал  ступеней  и  лестниц!  Мы
должны  показать  ему  нашу  лестницу!  Мы  должны
научить  его  ходить  по  ступеням!
 Меня  вывели  из  пещеры.  С  разных  сторон  поселка
слышались  удары  металла  о  камень,  там  и  сям  полы¬
хали  факелы.  Работа  кипела.
 — 	Не  бойся,  пройдись  по  нашей  лестнице,—  пред¬
ложил  мне  целитель.—  Я  тебе  подсвечу.
 234

— 	Это  только  вначале  страшновато,  а  потом  ниче¬
го,—  подала  голос  невестка  Кулчемга.
 — 	Я  тебе  покажу,  как  надо  шагать,—  настави¬
тельно  произнес  лекарь  и  начал  спускаться,  держа
над  собой  факел;  спускался  он  очень  медленно  и  как-
то  странно  занося  ноги.  Вслед  за  ним  вниз,  от  двери  —
на  плоскость,  где  пролегало  некое  подобие  улицы,—
гуськом  сошли  остальные  члены  семейства.
 — 	Теперь  твоя  очередь,  исцеленный!  Главное  —
не  бойся!  Если  ты  даже  упадешь  и  поломаешься
(«торцноуртог»)  —  я  вылечу  твое  тело,  как  уже  выле¬
чил  твой  разум!
 Я  спустился  вниз  по  двенадцати  ступеням  и  начал
подниматься  обратно.
 — 	Южанец,  ты  делаешь  успехи!  Не  напрасно  я  те¬
бя  исцелил!  —  одобрительно  крикнул  лекарь.—  Сме¬
лей,  смелей!  Для  первого  раза  совсем  неплохо!
 34. 	РОКОВАЯ  ЖЕРЕБЬЕВКА
 На  другой  день  сразу  же  после  завтрака  я  напра¬
вился  к  Павлу.  Он  жил  через  семь  пещер  от  лекаря,
и  через  пять  минут  я  был  у  цели.  В  прихожей  меня
встретил  Барсик.  Он  поздравил  меня  с  исцелением
и  сообщил,  что  мой  друг  еще  почивает.  Затем  позна¬
комил  меня  со  своим  отцом  —  смотрителем  маяка.
Почтенный  старик  сказал,  что  с  нетерпением  ждет
пробуждения  святого:  ведь  тот  спит  на  его  кровати,
а  он,  смотритель,  недавно  вернулся  с  ночного  дежур¬
ства  и  нуждается  в  отдыхе.  Никто  из  островитян  не
смеет  разбудить  Дарователя  ступеней,  прервать  его
святое  пение.  Может,  ты  осмелишься  сделать  это?
 — 	Охотно  выполню  твою  просьбу,—  ответил  я.
 Меня  провели  в  большую  комнату,  в  углу  которой
 я  сразу  приметил  «Колю»,  стоявшего  в  положении
«вольно».  Павел  спал,  раскинувшись  на  широком
ложе,  причем,  как  в  старину  говорилось,  храпел  во  все
носовые  завитушки.  Я  постучал  своего  друга  по  пле¬
чу.  Он  проснулся  и  с  досадой  сказал  мне  по-русски:
 — 	Эх,  Степа,  не  дал  ты  мне  сон  досмотреть!..  По¬
нимаешь,  снилась  мне  Петроградская  сторона  —  та¬
кая,  какой  она  в  дни  моей  молодости  была.  Никаких
тебе  сверхвысотных  зданий,  уютно,  пивной  ларек
напротив  Дерябкина  рынка...  Иду  я,  значит,  и  вдруг
 235

Шефнер  со  стороны  Рыбацкой  улицы  навстречу  мне
топает.  Ну  совсем  как  живой!  В  берете,  в  плаще  таком
темно-зеленом.  Поравнялись  мы,  он  и  говорит,  чтобы
подкусить  меня:  «Вы,  наверно,  Павел  Белобрысович,
стихов  за  это  время  десять  томов  накатали?  »  А  я  в  от¬
вет:  «Со  стихами,  Вадим  Сергеевич,  дело  застопори¬
лось,  но  это  временно.  Я  еще  свое  нагоню!»  А  он  мне:
«Ну  что  ж,  надейтесь...  А  пока  я  вам  один  совет
дам  —  для  конкретности  вашей  обстановки:  не  взду¬
майте...»  Тут,  Степа,  ты  меня  и  разбудил,  не  дал  совет
выслушать.
 Белобрысов,  потягиваясь,  поднялся  с  постели,
оделся  и  тихо  добавил  к  вышесказанному:
 —  Эх,  Степушка,  надоела  мне  эта  планетка,  ско¬
рей  бы  на  Землю-матушку  вернуться!
 Отъезжу  свое,  отышачу,
 Дождусь  расставального  дня  —
 В  низине  под  квак  лягушачий
Друзья  похоронят  меня.
 Однако  это  мрачное  настроение  длилось  у  него  не¬
долго.  Через  минуту  он  с  веселым  ехидством  начал
толковать  со  мной  о  Колланче.
 — 	Чудило  ты,  Степа,  между  нами,  мальчиками,
говоря.  От  такой  лечобы  дезертировал!
 Затем  Павел  похвастался,  что  за  эти  дни  «провел
с  «Колей»  культработу».  Сейчас  ЧЕЛОВЕК  продемон¬
стрирует  свою  успеваемость.
 — 	Эй,  алкаш,  собачий  хвост,  подь-ка  сюда!  —
крикнул  он  в  угол.
 — 	Пью  на  свои.  От  свиньи  слышу,—  четко  произ¬
нес  «Коля»,  направляясь  к  нам.
 — 	Я  его  и  отругиваться  научил,—  пояснил  мой
друг.—  А  то  что  за  удовольствие  в  безответной  брани.
И  стихи  читать  научил...  А  ну,  бракодел,  про  мечту!
 — 	От  рецидивиста  слышу,—  отчетливо  ответил
ЧЕЛОВЕК  и  продекламировал:
 Взгрустнув  о  молодости  ранней,
 На  склоне  лет  рванешься  ты
Из  ада  сбывшихся  желаний
В  рай  неисполненной  мечты.
 — 	Чьи  это  могучие  строки,  разгильдяй?  —  строго
спросил  Белобрысов  ЧЕЛОВЕКА.
 236

— 	От  болвана  слышу.  Это  строки  гениально-гло¬
бального  поэта  Павла  Белобрысова.
 — 	Вот  так  и  бытую  здесь,—  подытожил  Павел.—
Культурно  и  безалкогольно.
 Утром  того  же  дня  мы  втроем  —  Белобрысов,  Бар-
сик  ия  —  отправились  к  маяку.  По  крутому,  неудоб¬
ному,  усыпанному  пеплом  пандусу-серпантину  под¬
нялись  мы  на  вершину  башни,  к  «световой  чаше».
Нам  открылись  простор  океана  и  бухточка,  где  стояли
иномирянские  лодки.  Затем  мы  перешли  на  другую
сторону  площадки.  Оттуда  видны  были  жилые  холмы
поселка;  за  ними  темнели  густые  заросли,  дальше
раскинулись  болота,  гусиные  озера.
 — 	Какой  простор!  —  невольно  вырвалось  у  меня.
 — 	Никакого  тут  нет  простора!  —  сразу  же  ото¬
звался  Барсик,  и  в  голосе  его  я  уловил  давнюю  набо¬
левшую  обиду.—  Это  только  кажется,  что  мы  на  прос¬
торе  живем!  Осталось  лишь  два  неизрытых  холма,
скоро  селиться  будет  негде,  а  нас,  островитян,  все
больше  и  больше  становится.  Нас-то  —  все  больше,
а  холмов  не  прибавляется,  и  гусей  не  прибавляется...
Мы  последнее  время  уж  и  не  знали,  что  с  нами  дальше
будет...  Ну,  теперь-то  просвет  появился!
 — 	Что  за  просвет?  —  полюбопытствовал  я.
 — 	Лестницы!  Экий  ты  недогадливый!  —  ответил
иномирянин.—  Благодаря  ступеням  мы  скоро  на  ма¬
терик  двинемся.  Начнем  заселять  его!  Будем  строить
дома  на  высоких  фундаментах  —  и  с  лестницами.
В  домах  мы  будем  вне  опасности  —  ведь  воттактаки
по  ступенькам  ходить  не  могут.  А  передвигаться
будем  в  защитных  фургонах,  понял?..  Там,  на  мате¬
рике,  мы  рыболовством  вплотную  займемся...  Но  что
это  я  все  «мы»  да  «мы»...  Ведь  я  лично  тут  останусь
до  смерти,  я  буду  всю  жизнь  по  ночам  на  маяке
дежурить.  Однако  многие,  кто  помоложе,  на  материк
теперь  хотят...
 — 	Мы  вам,  ребята,  в  этом  деле  поможем,—  вме¬
шался  Павел.—  Мы  вам  помощь  пришлем.
 — 	Спасибо,  святой  Ступенщик!  Тебе  я  верю,  тебе
все  верят...  Из  Глубин  помощь  придет?
 — 	Нет,  не  из  глубин.  С  высоты.—  Белобрысов
поднял  руку,  указывая  на  небо.
 На  лице  Барсика  отразилось  недоумение,  сомне-
 237

ние.  Ведь  меня  он  за  такие  «небесные»  разговоры
зачислил  в  сумасшедшие.  Но  авторитет  Павла  был,
как  видно,  неколебим.
 — 	Бог  Глубин,  значит,  и  через  небо  может  дейст¬
вовать,—  задумчиво  произнес  иномирянин.—  Что  ж,
будем  с  высоты  подмоги  ждать!
 Когда  мы  стали  спускаться  с  маяка,  Белобрысов
заявил:
 — 	Здесь  мы  тоже  ступени  соорудим,  Барсик.  Что¬
бы  твоему  отцу,  а  в  дальнейшем  и  тебе  лично  легче
было  карабкаться  к  рабочему  месту.
 — 	Спасибо  тебе,  святой  Ступенщик!  Не  знаю
даже,  как  отблагодарить  тебя.
 — 	Ловлю  тебя  на  слове,  Барсик...—  начал  Бело¬
брысов.
 — 	Разве  я  рыба?!  —  расхохотался  островитя¬
нин.—  Как  это  ты  можешь  меня  ловить?
 — 	Барсик,  организуй  для  нас  завтра  рыбалку!
 — 	Но  ведь  мы  не  рыбой  живем.  Рыба  всегда  дале¬
ко  —  буря  всегда  близко  —  так  говорят  у  нас  на  ост¬
рове.  На  рыбалку  мы  выходим  только  в  добрый
сезон.  А  сейчас  начинается  сердитый  сезон.
 — 	А  ты  завтра  выйди  в  море,  Барсичек!  Начхать
нам  на  сезон!  Может,  чего  и  выловим?..—  проситель¬
но  произнес  Белобрысов.
 — 	Слово  святого  —  закон.  Святых  и  бури  боят¬
ся,—  не  без  торжественности  ответил  Барсик.—  Зав¬
тра  же  снаряжу  артель  —  ив  море.  Поплывем  в  таком
составе:  я,  мой  дядя,  мой  двоюродный  брат  и  кто-то
один  из  вас.
 — 	Но  почему  ты  не  хочешь  взять  сразу  нас  обоих?
 — 	Потому,  что  ботиком  всегда  управляют  трое,
а  вы,  южанцы,  в  нашей  оснастке  не  смыслите,  и  заме¬
нить  кого-то  из  членов  команды  кем-нибудь  из  вас  я
не  могу.  Так  что  завтра  я  возьму  одного  из  вас  чет¬
вертым  —  в  качестве  пассажира;  а  послезавтра  —
другого  возьму.
 — 	Но  почему  же  не  взять  завтра  и  пятого?!  —
удивился  я.—  Лодки,  я  вижу,  невелики,  но  для  пятого
места  хватит,  перегруза  не  будет.
 — 	Жрец,  а  такое  говоришь!  Или  Кулчемг  тебя
недолечил,  или  смеешься  над  бедным  гусиноостров-
цем!  Притворяешься,  будто  не  знаешь,  что  пять  —
недоброе  число.  Разве  можно  садиться  впятером  за
один  стол  или  под  один  парус?!  Наверняка  жди  беды.
 238

— 	Все  ясно,  Барсик,—  произнес  Павел  по-ялмези-
ански.  И  сразу  же  добавил  по-русски:  —
 Где  чего-то  слишком  мало  —
 Жди  серьезного  провала.
 Где  чего-то  слишком  много  —
 Жди  плачевного  итога.
 — 	Степа,  мы  поочередно  рыбачить  будем,—  про¬
должил  он.—  Ты  завтра  плыви,  у  тебя  душа  морская,
уступаю  тебе  первенство.
 Мне  очень  хотелось,  прямо-таки  не  терпелось  похо¬
дить  в  инопланетном  океане  под  парусом,  однако
я  тотчас  же  сказал:
 — 	Нет,  Паша,  ты  первым  отчаливай.  Ведь  идею
о  рыбалке  ты  выдвинул.
 — 	Знаешь  что,  Степа?  Мы  по  этому  дельцу  жере¬
бьевку  провернем.  По  первому  встречному.  Если  это
будет  «он»  —  значит,  тебе  завтра  рыбачить,  а  если
«она»  —  значит,  мне  повезло.  Заметано?
 Неизвестно,  что  в  будущем  будет,
 Но  поставьте  вопрос  на  попа,
 И  случайность  сама  вас  рассудит:
 Ведь  лахудра-судьба  —  не  слепа!
 Через  час  мы  направились  обратно  в  поселок.
И  первой  встречной  оказалась...  Колланча!  Она
несла  пустую  корзину  и  на  мое  приветствие  ответила
презрительной  гримаской.  Павел  при  виде  иномирян-
ки  встал  по  команде  «смирно»  и  отчеканил:
 — 	Спасибо,  красавица?  Ты  принесла  мне  удачу!
Весь  завтрашний  улов  преподнесу  тебе  в  дар!
 — 	Тот,  кто  сегодня  обещает  то,  чего  еще  нет,
рискует  завтра  потерять  все,  что  уже  есть,  и  даже  са¬
мого  себя,—  назидательно  произнесла  дарительница
ночной  радости.
 — 	Ну,  я-то  везучий!  —  отпарировал  Павел.—
Вот  мой  друг  подтвердит.
 — 	Цена  твоему  другу  —  тухлое  яичко  в  день  боль¬
шого  яйцесбора!  Это  по  его  вине  я  сегодня  в  барго-
ботр  (воскресенье)  не  отдыхаю  в  своей  пещере,  а  тас¬
каюсь  по  поселку  в  надежде  заработать  пропитание
для  себя  и  своей  матери,  чтобы  не  быть  без  пищи,  ког¬
да  улетит  последний  гусь!
 Она  надменно  прошла  мимо  нас.
 Вторым  встречным  оказался  молодой  островитя-
 239

нин.  Но  это  уже  не  имело  значения.  Судьбу  моего
друга  решила  Колланча.  А  точнее  —  судьбу  его  ре¬
шил  я.  Ведь  появление  иномирянки  было  следствием
моего  вчерашнего  отказа  от  ночной  радости.  Не  уйди
она  с  пустой  корзиной  вчера  —  она  не  покинула  бы
своего  жилья  сегодня,  в  воскресенье.
 35. 	СМЕРТЬ  БЕЛОБРЫСОВА
 Я  вернулся  в  пещеру  Кулчемга  и  вскоре  был  при¬
глашен  к  столу.  Уже  утром  этого  дня  меня  удивила
скудость  завтрака,  а  теперь  я  убедился,  что  и  обед
куда  скромнее  предыдущих:  небольшая  мисочка
с  желтоватой  похлебкой  и  тонкий  пласт  яичницы.
Разумеется,  я  не  подал  вида,  что  заметил  это,  но
хозяин  сам  счел  нужным  объяснить  мне  причину
уменьшения  рациона.
 — 	Не  удивляйся,  исцеленный,  скромности  нашего
стола.  Улетают  последние  гуси,  а  у  нас  начинается
время  малой  еды;  продлится  оно  до  возвращения
гусей.
 — 	Но  не  бойся,  с  голоду  мы  не  умрем,—  вмеша¬
лась  жена  лекаря.—  Кое-какие  запасы  у  нас  есть!
 — 	Позвольте  помочь  вам!  —  воскликнул  я.—
Наш  ящик  с  пищеприпасами  еще  не  пуст,  он  находит¬
ся  в  жилище  Барсика.  Я  сейчас  принесу...
 — 	Не  оскорбляй  нас,  южанец!  —  строго  произнес
Кулчемг.—  Ты  —  наш  гость!  В  обычае  островитян
делиться  с  гостями  яичницей  и  пещерой  и  ничего  не
брать  взамен.  В  давние  времена,  когда  в  океане
было  полно  кораблей,  некоторые  из  них  терпели
аварии  из-за  штормов  возле  нашего  полуострова,
и  моряки  становились  нашими  гостями,—  и  ни  разу
никто  из  полуостровитян  не  нарушил  гостеприим¬
ства!..  Ты  думаешь,  зря  светится  по  ночам  наш  маяк?!
Пусть  никто  теперь  не  видит  его  огня  с  океана  —  но
мы  видим  его  с  суши,  и  он  напоминает  нам,  что  каж¬
дый  из  нас  должен  быть  готов  помочь  тому,  кто  не
имеет  пищи  и  крова!
 — 	Омыт  вашим  доброжелательством!  —  произ¬
нес  я  местную  благодарственную  формулу.—  Когда
я  вернусь...
 — 	Бог  Глубин!  Тебе  рано  возвращаться  на  мате¬
рик,  южанец!  —  встрепенулась  жена  целителя.—
 240

Когда  ты  отдохнешь  и  окрепнешь,  мы  поможем  тебе
выдолбить  пещерку  на  двоих.  Ты  еще  не  стар,  а  каж¬
дому  гусю  нужна  своя  гусыня.  Позже,  когда  начнется
переселение  на  материк,  ты  можешь  с  ней  перекоче¬
вать  на  твой  родной  юг.
 — 	Мы  подыщем  тебе  супругу,  исцеленный!  —
присоединился  Кулчемг.—  И  не  какую-то  там  Кол-
ланчу,  которая  по  древнему  жреческому  закону  не
имеет  права  выйти  замуж  и  обязана  зарабатывать
себе  пропитание,  доставляя  желающим  ночную  ра¬
дость,—  нет,  мы  подберем  тебе  скромную  вдову.
И  твоим  друзьям  подыщем  жен!..  Дарователю  ступе¬
ней,  мы,  конечно,  сосватаем  красавицу...
 — 	Между  прочим,  его  завтра  берут  в  море,—  вста¬
вил  я.—  А  послезавтра  я...
 — 	Как  это  в  море?!  —  удивился  Кулчемг.—  Но
ведь  начинается  сердитый  сезон!..  Впрочем,  твой  това¬
рищ  —  святой.  Святых  бури  боятся.
 Я  сразу  же  припомнил,  что  утром  Барсик  сказал  то
же  самое  —  насчет  святого  и  бури.  Мне  стало  не  по
себе.  Сразу  же  после  обеда  я,  удалившись  в  палату,
связался  с  Белобрысовым  по  переговорнику  и  сказал
ему,  что  Барсик  согласился  на  рыбалку,  исходя  из
ложной  предпосылки.
 — 	Он  верит  в  твое  божественное  счастье,  но  ведь
если  на  самом  деле  начнется  шторм...
 — 	Ты,  Степан,  хоть  и  воист,  но  типичный  пере¬
страховщик!  —  огрызнулся  мой  друг.—  В  небе  ни  об¬
лачка,  а  ты  раскаркался:  «...шторм,  шторм...»  Да
меня  здесь  последним  слабаком  сочтут,  если  я  на
попятный  пойду!  А  ежели  ветер  поднимется  —  ну
и  что  ж.  Покачает  —  и  все.
 Браток,  учти  для  ясности,
 Планируя  судьбу,
 Что  в  полной  безопасности
Ты  будешь  лишь  в  гробу.
 — 	Паша,  но  ты  должен  доложить  Чекрыгину
о  своем  завтрашнем  выходе  в  море!
 — 	Чекрыгину  нынче  не  до  нас:  он  из  старого  жре¬
ца,  у  которого  живет,  часами  выпытывает  всякие
подробности  о  старинных  религиозных  обрядах.  Вот
вернусь  с  рыбалки  и  доложу  ему,  где  был.  А  ты  сего¬
дня  не  вздумай  ему  о  моих  планах  намекать!  Это
с  твоей  стороны  просто  некрасиво  будет.
 241

Увы,  следуя  (ложному  в  данном  случае)  чувству
товарищества,  я  не  связался  в  тот  день  с  Чекрыгиным,
не  предупредил  его  о  намерениях  Павла.
 И  вот  настало  утро  нового  дня.
 Одномачтовый  беспалубный  ботик  Барсика  имел
косое,  сходное  с  бермудским,  парусное  вооружение.
Руль  заменяло  кормовое  весло-гребок;  имелась  и
пара  распашных.  Когда  суденышко  на  веслах  отвали¬
ло  от  пирса,  Павел,  сидевший  на  носовой  банке,
бросил  мне  плазменный  меч  (который  я  вручил
ему  —  на  всякий  случай  —  перед  отплытием).
 — 	Лови,  Степа,  свой  хынжал!  —  шутовски  произ¬
нес  он.—  Тошнит  меня  от  техники,  слишком  уж  защи¬
щены  мы  от  всего,  а  разве  в  этом  счастье?!  —  И  гром¬
ко  проскандировал:  —
 Радость  скачет  глупой  кошкой
Через  тысячи  преград,
 А  преграды  уничтожь-ка  —
 Ничему  не  будешь  рад.
 Я  был  огорчен  ностальгическим  поступком  моего
друга,  но  заново  вручить  ему  защитное  оружие  уже
не  мог.
 Выйдя  на  открытую  акваторию,  иномиряне  под¬
няли  парус  и  взяли  галфвинд  правого  галса.  Суде¬
нышко,  весьма  легкое  на  плаву,  все  же  двигалось
очень  медленно,  даже  медленнее,  чем  на  веслах;
ветер  не  превышал  одного  балла  по  земной  шкале
Бофорта.
 Жена  Барсика  с  двумя-  дочерьми-двойняшками
десятилетнего  возраста  и  годовалым  малышом  на  ру¬
ках  проводила  мужа  в  плаванье  и  теперь  возвраща¬
лась  в  поселок.  Шагая  рядом,  я  стал  расспрашивать
ее  о  местных  нравах  и  поверьях.  Она  отвечала  подроб¬
но  и  благожелательно.  Затем  вдруг,  вне  всякой  связи
с  предыдущим  разговором,  заявила,  что  нынешним
утром  старый  смотритель  маяка,  вернувшись  с  вахты,
сообщил:  ночью  маячный  огонь  дважды  «поклонился
земле»  («торопчтутобогр»),  а  это  скверное  предзнаме¬
нование.  Но  Барсик  верит,  что  святость  Поющего  во
сне  —  сильнее  бури.
 — 	Будем  надеяться,  что  шторма  не  случится
просто  по  метеорологическим  условиям,—  выска-
 242

за  лея  я.—  Смею  вас  уверить,  Павел  никакой  не
святой.
 —  Ты  клевещешь  на  него!  Ты  завидуешь  ему!  —
раздраженно  возразила  иномирянка.—  Это  он  поет  во
сне,  а  не  ты!  Это  он  даровал  нам  ступени,  а  не  ты!..
А  ты  даже  перед  Колланчей  кукши-лакукши!  (Это
выражение  приличнее  всего  перевести  словом  «спло¬
ховал».)
 В  полдень  я  связался  с  Павлом  по  переговорнику.
 — 	Ни  рыбы,  ни  ветра,—  пожаловался  он.—  Но
будем  надеяться,  что  эта  невезуха  кончится.
 Жизнь  состоит  из  деяний  и  пауз,
 Смена  событий  порой  незаметна,—
 Но  тосковавший  в  безветрии  парус
Все  же  дождется  счастливого  ветра!
 Оптимистическое  предсказание  моего  друга  не
сбылось.  Ветер,  которого  дождался  парус,  не  был
счастливым.  После  полудня  он  начал  свежеть,  еще
через  час  стал  крепким,  затем  перевалил  за  девять
баллов.  А  вскоре  я  понял,  почему  островитяне  не
строят  домов,  предпочитая  им  пещеры:  дома  разва¬
лились  бы  под  напором  бурь.  Во  время  штормов
обитатели  пещер  плотно  задраивают  двери  и  световые
колодцы  и  не  кажут  носов  из  жилья.
 С  большим  трудом  упросил  я  лекаря  выпустить
меня  из  каменной  квартиры  и,  поднявшись  на  верши¬
ну  жилого  холма,  вцепился  в  низкорослое  дерево,
чтобы  меня  не  унесло  дыханием  урагана.
 Валы,  огромные,  как  на  картине  Хокусаи,  шли
по  океану.  Они  перекатывались  через  скалы,  ограж¬
давшие  бухту.  Расстегнув  ворот  комбинезона,  я  крик¬
нул  в  переговорник:
 — 	Ты  слышишь  меня,  Паша?  Как  ты  себя  чувст¬
вуешь?
 — 	Как  в  лифте,  который  падает  с  тридцатого  эта¬
жа,  но  в  последний  момент  не  разбивается,  а  опять
взлетает  вверх...  Но,  надо  сказать,  посудина  ихняя
очень  хитро  построена:  пляшет  на  волнах,  как  проб¬
ка,  а  тонуть  не  хочет.
 — 	Паша,  слышу  тебя  неважно.  В  чем  дело?
 — 	Энергопитание  в  переговорнике  на  исходе.
«Коля»,  сукин  кот,  забыл  подзарядить.
 243

— 	Паша,  а  как  настроение  твоих  товарищей?
 — 	Дружным,  спаянным  коллективом  треста  «Ял-
мезглаврыбпром»  план  по  романтике  выполняется
успешно!
 Плыви  из  чуда  в  чудо
Сквозь  бури  и  года,
 А  если  будет  худо  —
 Так  это  не  беда!
 Последнюю  строку  я  расслышал  с  трудом.  За¬
тем  —  молчание.  То  был  наш  последний  разговор.
После  этого  я  немедленно  связался  с  Чекрыгиным,
тот  сконтактировался  с  «Тетей  Лирой»,  и  Карамышев
распорядился  о  срочной  отправке  в  наш  квадрат
беспилотного  авиаспасателя.  Но  ураган,  зародивший¬
ся  в  нашем  квадрате,  уже  охватил  широкую  зону
и  теперь  с  такой  же  яростью  неистовствовал  в  районе
стоянки  «Тети  Лиры».  При  взлете  с  палубы  спаса¬
тель  потерпел  аварию  и  вышел  из  строя.  А  когда  я  по
спецключу  приказал  катеру,  оставленному  нами  воз¬
ле  Безымянска,  взять  курс  на  остров  (я  хотел  исполь¬
зовать  катер  лично  —  для  поисков  ботика),  катерные
охранительные  устройства  ответили  отказом:  они
«испугались»  урагана.
 На  следующий  день  сила  ветра  упала  до  четырех
баллов,  и  начались  поиски  всеми  возможными  сред¬
ствами;  я  тоже  принял  в  них  участие.  Но  прошло  двое
суток  —  ботика  не  обнаружили.  Поисковые  операции
были  отменены:  и  земляне,  и  иномиряне  пришли
к  выводу,  что  ботик  погиб.  Позже  выяснилось,  что
вывод  —  ошибочный,  ибо  искали  на  море,  а  надо
было  искать  на  суше.  В  первые  же  часы  шторма  суде¬
нышко  отнесло  к  материку,  и  там  огромная  волна
перебросила  его  через  песчаную  косу  и  «приземлила»
в  дюнных  зарослях.  Команда  отделалась  легкими
ушибами,  ботик  тоже  уцелел;  только  мачта  надломи¬
лась.  Трое  островитян  и  землянин  общими  усилиями
оттащили  суденышко  подальше  от  уреза  воды  и  стали
ждать  улучшения  погоды.
 Пять  дней  спустя  поселок  облетела  весть:  на  гори¬
зонте  —  парус.
 Островитяне  столпились  на  берегу  бухты,  к  ним
немедленно  присоединились  и  мы  с  Чекрыгиным.
 244

Волнение  моря  не  превышало  двух  баллов,  видимость
была  удовлетворительной.
 — 	Там  их  только  трое,—  сказал  стоявший  рядом
со  мной.
 Я  вынул  дальнозор.  Да,  в  ботике  сидело  только
трое,  и  Павла  Белобрысова  не  было  среди  них.  Но  вот
суденышко  накренилось  на  волне,  и  я  увидел,  что
в  носовой  его  части  лежит  нечто  продолговатое,  обер¬
нутое  в  ткань  того  же  зеленоватого  цвета,  что  и  парус
ботика.
 Когда  ботик  причалил,  Барсик  и  его  товарищи
вынесли  тело  Павла  на  берег,  положили  его  головой
к  океану  и  отвернули  ту  часть  ткани,  что  закрывала
лицо.  Черты  лица  моего  друга  не  были  обезображены,
но  поражала  худоба:  казалось,  он  скончался  после
очень  длительной  и  тяжелой  болезни.  А  от  какой
именно  —  мы  не  знали  и  никогда  не  узнаем.
 — 	Он  не  отвратил  бури,  но  он  не  пожалел  се¬
бя,  чтобы  отвратить  беду  от  товарища,—  тихо  ска¬
зал  Барсик.  И  далее  поведал,  что  произошло  на
материке.
 Чтобы  вернуться  на  остров,  островитянам  нужна
была  новая  мачта.  На  второй  день,  после  того  как  их
выбросило  на  дюну,  Барсик  вынул  из  носового  рунду¬
ка  топор  и  спросил,  кто  хочет  идти  с  ним.  Павел
откликнулся  первым.
 — 	У  меня  и  в  этом  деле  опыт  есть!  —  заявил  он.
 Два  иномирянина  остались  сторожить  ботик,
 а  Павел  с  Барсиком  направились  в  прибрежный  лес.
Деревья,  росшие  на  дюнах,  для  мачты  не  годились:
они  искривлены  ветрами.  Пришлось  углубиться  в  за¬
росли  довольно  далеко,  прежде  чем  нашлось  «бодче-
гороту»  —  дерево  с  прямым  стволом.  Оно  стояло  на
краю  поляны.
 — 	Давненько  я  деревьев  не  рубил,  дай-ка  мне
поработать,—  сказал  Белобрысое  и  принялся  за  дело.
 Свалив  дерево,  Павел  вернул  топор  иномирянину,
и  тот  начал  обрубать  сучья.
 И  вдруг  Барсику  стало  страшно.  Он  выпрямился
и  увидел,  что  на  противоположном  конце  поляны
раздвинулись  ветви.
 — 	Воттактаки!  —  прошептал  островитянин.—
Они  сюда...
 — 	Не  путай  единственное  с  множественным,—
спокойно  возразил  Павел.—  Там  всего  один.
 245

— 	Один  воттактак  —  это  тоже  смерть,—  шепотом
ответил  Барсик.
 — 	Один  —  это  смерть  для  одного,—  произнес
Белобрысов  и,  выхватив  у  ялмезианина  топор,  кинул¬
ся  навстречу  чудищу.  Но  разве  одолеешь  метамор-
фанта!  Через  мгновение  на  земле  лежал  труп  Павла,
а  в  глубь  леса  убегали  два  воттактака.
 — 	Значит,  последние  слова  его  были:  «Один  —
это  смерть  для  одного»?  —  переспросил  я  Барсика.
 — 	Нет,  не  самые  последние.  Уже  на  бегу  он
обернулся  в  мою  сторону  и  выкрикнул  какое-то  непо¬
нятное  слово,  не  на  нашем  языке.  Но  я  его  запомнил.
Оно  звучит:  «Живипетя».
 — 	«Живи,  Петя!»?  —  удивленно  переспросил
Чекрыгин.
 — 	Да-да!  Вот  именно  это  он  мне  и  крикнул,—
подтвердил  иномирянин.
 Так  умер  мой  отважный  друг  Павел  Белобрысов,
уверовавший  в  свою  сказку,  в  созданную  им  носталь¬
гическую  легенду  о  том,  что  он  —  пришелец  из
двадцатого  века.
 Похоронили  его  у  подножия  маяка.
 Обряд  погребения  был  на  некоторое,  весьма,  впро¬
чем,  непродолжительное,  время  нарушен  одним
странным  происшествием.  Когда  Чекрыгин  произ¬
носил  прощальную  речь  в  честь  Павла,  в  толпу
молчаливых,  грустных  иномирян  внезапно  вкли¬
нился  «Коля».  Наклонившись  над  только  что  вы¬
рытой  могилой,  ЧЕЛОВЕК  отчетливо  произнес  ниже¬
следующее:
 — 	Высококачественный  человекопоэт  Белобрысов
скончался,  умер,  погиб,  скапутился,  загремел  в  лузу,
выключился  —  вижу  я.  Самовыключение  без  возмож¬
ности  последующего  включения  произведу  и  я.  Ува¬
жаемые  граждане  и  гражданочки,  приветик  вам
с  кисточкой.
 Вы  «Колю»  нигде  не  ищите,
 Могилка  его  глубока.
 В  шалмане  его  помяните,
 Хватимши  стакан  молока.
 — 	Что  он  говорит?  —  спросил  стоявший  рядом  со
мной  Барсик  (напомню  Уважаемому  Читателю,  что
ялмезианским  языком  «Коля»  не  владел).
 — 	У  него  что-то  неладно  с  внутренней  схемой,—
 246

торопливо  пояснил  я.—  Он  хочет  самоуничтожиться.
Это  нечто  небывалое...
 — 	У  него  душа  болит!  —  крикнул  Барсик  в  толпу,
указывая  на  ЧЕЛОВЕКА.—  Он  не  может  пережить
кончину  святого  Ступенщика!
 Меж  тем  «Коля»  торопливо  двинулся  к  кромке
океана.  Островитяне  расступились  перед  ним  с  глубо¬
ким  почтением  и  сочувствием.
 — 	«Николай»!  Немедленно  подойди  ко  мне!  Не
самовольничай!  —  встревоженно  и  изумленно  крик¬
нул  Чекрыгин.
 — 	Бабушкой  своей  командуйте!  На  свои  деньги
гуляю  я!  —  ответил  ЧЕЛОВЕК  и  включил  самозвуча-
ние.  Берег  огласился  громогласными  звуками  «Мар¬
ша  счастливых  прибытий».  Увы,  эта  бодрая  музыка
никак  не  соответствовала  дальнейшим  действиям
«Коли».  Дойдя  до  каменного  мыса  —  самой  высокой
точки  побережья,—  он  вскарабкался  на  нависающую
над  водой  скалу  и  кинулся  с  нее  вниз.  Надо  полагать,
что  упал  он  на  подводный  выступ  этой  скалы,  повре¬
див  изоляцию  своего  энергоблока:  произошел  взрыв.
Столб  пара  и  огня  обозначил  на  миг  место  его  паде¬
ния.
 Неожиданное  и  технически  необъяснимое  для  нас
самоуничтожение  ЧЕЛОВЕКА  «Коли»  еще  выше  под¬
няло  посмертный  авторитет  Павла  среди  иномирян  и
как  бы  подтвердило  его  всемогущество.  Это  можно
было  понять  из  многих  коротких,  но  выразительных
надгробных  речей,  которые  мне  довелось  услышать
в  этот  печальный  день.  Особенно  четко  запомнил  я
слова  Барсика.  Обращаясь  к  гусиноостровцам,  он
заявил:
 — 	Клянусь  всеми  глубинами,  не  солгу  вам:  свя¬
той  Ступенщик  в  разговоре  со  мной  обещал  оказать
нам  подмогу  с  неба!  Он  поможет  всем,  кто  начнет
наступление  на  материк.  Верьте  Ступенщику!  С  его
небесной  помощью  мы  победим  воттактаков!  Наши
дети  будут  жить  где  захотят,  не  боясь  проклятых
метаморфантов!  Ждите  друзей  с  неба!
 Все  дальнейшие  дела  и  события,  вплоть  до  дня
возвращения  «Тети  Лиры»  на  Землю,  подробнейше
изложены  в  «Общем  отчете  Первой  экспедиции  на
Ялмез».
 Если  у  Вас,  Уважаемый  Читатель,  возникнут
какие-либо  конкретные  вопросы  по  моему  повествова-
 247

нию,  прошу  связаться  со  мной  через  редакцию
«Космоиздата».  Я  Вам  отвечу  охотно  и  незамедли¬
тельно,  а  обнаруженные  Вами  погрешности  стиля
исправлю  при  переиздании  этой  книги.
 Земля.  Ленинград.
 2155  г.
 ПОСЛЕСЛОВИЕ  ИЗДАТЕЛЬСТВА  КО  ВТОРОМУ
И  ПОСЛЕДУЮЩИМ  ИЗДАНИЯМ
 Сообщаем  Читателям  на  Земле  и  выше,  что  послед¬
ний  абзац  повествования  С.  А.  Кортикова  утратил
значение.  Как  известно,  Вторая  Экспедиция  на  Ялмез,
способствовавшая  освобождению  этой  планеты  от
метаморфантов,  окончилась  успешно,  однако  понесла
потери  в  людях.  Участник  Второй  экспедиции  Степан
Кортиков  погиб  на  планете  Ялмез  17  июля  2158  года
(по  земному  счислению).  Посмертно  включен  в
«Почетный  список»  воистов.
 1979—1981

ебёсный
 nC^Kl^lib,
 ИJIM
 испоВедь
 трусоватого
 урабреца

Имя  моего  деда  Серафима  Васильевича  Пятизай-
цева  (1947—2008)  известно  всем.  Во  многих  городах
нашей  планеты  ему  воздвигнуты  памятники,  о  нем
написана  не  одна  книга.  Теперь,  когда  близится  столе¬
тие  со  дня  его  кончины,  настало  время  опубликовать  и
то,  что  он  сам  о  себе  написал.
 Все  знают,  что  Серафим  Пятизайцев  умер  в  полной
безвестности.  Всемирная  слава  осенила  его  посмертно,
когда  в  архиве  давно  ликвидированного  ИРОДа  (Ин¬
ститута  Рациональной  Организации  Досуга)  были
случайно  обнаружены  чертежи  его  гениального  изоб¬
ретения  и  пояснительная  записка  к  ним.  Что  касается
данной  рукописи,  то  она  хранилась  у  нас  дома.  Моя
бабушка  Анастасия  Петровна  Пятизайцева,  намного
пережившая  своего  мужа,  была  против  публикации
его  автобиографического  произведения,  ибо  считала,
что  это  может  бросить  тень  на  нее  лично  и  —  глав¬
ное  —  исказить  у  публики  представление  о  ее  муже.
Ведь  уже  при  ее  вдовьей  жизни  СТРАХОГОН  был
пущен  в  массовое  производство,  и  об  его  изобретателе
начали  восторженно  писать  поэты,  писатели  и  жур¬
налисты.  Что  касается  моей  матери  Татьяны  Серафи¬
мовны  Пятизайцевой,  то  она  тоже  считала,  что  руко¬
пись  отца  не  преумножит  его  славы.
 Бабушки  моей  нет  в  живых,  матери  —  тоже.  А  я
на  старости  лет  решила  опубликовать  исповедь  своего
деда  —  и  тем  самым  выполнить  его  давнее  желание.
Ибо  это  произведение  писалось  им  явно  не  для  дома,  а
для  мира,  не  для  семейного  архива,  а  для  печати.
Знаю,  у  многих  землян  при  чтении  «Небесного  подки¬
дыша»  возникнет  чувство  обидного  изумления  —  и
даже  негодования.  Ведь  в  бесчисленных  произведе¬
ниях  поэтов  и  писателей  дед  мой  трактуется  как  чело¬
век  сказочной  отваги.  По  их  убеждению,  именно
врожденная  храбрость  натолкнула  его  на  открытие
 250

Формулы  Бесстрашия.  Всем  известны  строки  поэта
Некукуева:  «Герой  поделился  бесстрашием  личным
со  всеми  людьми  на  Земле!»  Но,  вчитавшись  в  произ¬
ведение  моего  деда,  люди  узнают,  что  дело  обстояло
иначе.  Они  узнают  Правду.  Правда  эта,  по  моему
убеждению,  не  унизительна  для  Серафима  Пятизай-
цева.  Но  это  поймут  не  сразу  и  не  все.
 Будучи  по  специальности  литературоведицей,  не
скрою,  что  правдивое  повествование  деда  не  лишено
недостатков.  Начну  с  того,  что  рукопись  производит
впечатление  незаконченности,  и  даже  даты  под  ней
нет.  Полагаю,  что  автор  хотел  завершить  свое  повест¬
вование  главой  о  том,  что  его  идея  получила  практи¬
ческое  осуществление.  Но,  как  мы  знаем,  при  его  жиз¬
ни  этого  не  произошло.  Заметят  читатели  и  то,  что  это
произведение  внутренне  противоречиво,  в  нем  много
недоговоренностей,  неясностей.  Огорчает  и  то,  что  из¬
лишне  много  места  уделено  различным  служебным
склокам  и  абсурдным  проектам,—  и  в  то  же  время
о  своем  изобретении  автор  пишет  походя,  невнятно;
суть  его  прибора  им  не  расшифрована.  К  счастью,  мы
все  знаем,  чем  Серафим  Пятизайцев  одарил  человече¬
ство!  Благодаря  ему  на  Земле  не  стало  страха.  Остал¬
ся  страх  перед  Совестью,  но  все  остальные  разновид¬
ности  страха  —  побеждены,  и  люди  действуют  разум¬
но  и  смело  при  самых  экстремальных  ситуациях.  Мы
стали  смелее,  честнее,  правдивее.  И  срок  жизни  зем¬
лян—  удлинился.
 Бозвращаясь  к  недочетам  повествования,  посетую,
что  дед  порой  разрешает  себе  некоторую  игривость
стиля,  смакует  вульгарные  словечки,  не  брезгует
блатным  жаргоном  своего  времени.  Однако  я  сохра¬
нила  текст  в  полной  неприкосновенности,  ибо  сознаю
свою  ответственность  перед  человечеством.
 Марфа  Гуляева-Пятизайцева
 Санкт-Петербург,  2107  год
 1. 	ОДИН  ИЗ  7  000  000  000
 Начну  с  того,  что  никакой  я  не  писатель.
«Банальное  предупреждение»,—  усмехнетесь  вы.
Согласен:  банальное.  Более  того:  затасканное,  за¬
трепанное,  затертое,  замызганное.  Но  правдивое.
 251

И  к  сему  добавлю,  что  профессиональным  литерато¬
ром  стать  не  собираюсь.  Закончу  это  свое  единствен¬
ное  прозаическое  произведение  —  и  больше  ни  гугу.
Другое  дело  —  поэзия.  Иногда,  когда  моя  изобрета¬
тельская  мысль  отдыхает,  я  строчу  стихи.  Этот  побоч¬
ный  творческий  продукт  время  от  времени  публикует¬
ся  в  нашей  институтской  стенгазете  «Голос  ИРОДа».
Но  в  печать  со  своими  стихами  я  не  стремлюсь.
 Я  в  славе  вываляюсь  весь,
 Когда  придет  мой  час,—
 Но  слава  ждет  меня  не  здесь,
 Тут  ни  при  чем  Пегас.
 Впрочем,  это  я  так,  для  красного  словца;  может
быть,  нигде  никакой  славы  не  будет.
 А  это  свое  автобиографическое  произведение  я  пи¬
шу  для  вашей  же  пользы,  уважаемые  земляки-земля¬
не.  Учтите,  нас  на  Земле,  по  данным  последней  пере¬
писи,  семь  миллиардов  душ,  включая  и  мою.  И  из  всех
этих  миллиардов  пока  что  лишь  мне  довелось  побы¬
вать  на  другой  планете.  При  этом  сразу  скажу,  что
никаких  умственных,  творческих  усилий  я  к  этому  де¬
лу  не  приложил.  Устроился  в  полет  по  дружеской
протекции,  а  грубо  говоря  —  по  межпланетному  бла¬
ту.  И  через  это  влип  в  такую  передрягу,  что  еле  ноги
унес.  Правда,  пребывание  на  Фемиде  натолкнуло
меня  на  важное  изобретение.  Но  возможен  был  и
смертельный  исход.  Вот  тебе  мой  совет,  уважаемый
читатель:  опасайся  таких  блатных  путешествий!
 Всегда  и  всюду  действуй  честно
И  сам  штурмуй  любой  редут.
 Ни  блат  земной,  ни  блат  небесный
К  добру  тебя  не  приведут!
 2. 	ЗАГАДОЧНЫЙ  ВЗЛОМ
 Скромность  украшает  мудрых.  Поэтому  пока  что
отпихну  себя  на  второй  план  и  сообщу  вам  кое-какие
сведения  о  моем  друге  Юрке  Птенчикове.
 В  давние  времена  в  нашем  доме  на  Н-ской  линии
Васильевского  острова  в  квартирах  было  холодновато
и  сыровато  —  поэтому  белье  после  стирки  сушили  на
чердаке.  Дверь  чердачную  запирали.  И  вдруг  в  одно
 252

воскресное  утро  дом  облетела  весть  роковая:  чердач¬
ная  дверь  взломана!  И  взлом  тот  был  не  простой,  а
загадочный.  Сами  подумайте:  дверь  взломана,  а  все
белье,  что  сушилось,—  в  целости.  Там  из  трех  квартир
белье  висело  —  и,  представьте  себе,  ни  одна  наволоч¬
ка,  ни  одни  кальсоны  не  пропали!  Для  чего  тогда,
спрашивается,  взлом  было  делать?!
 Дабы  внести  в  это  дело  уголовную  ясность,  побе¬
жали  в  милицию,  мильтона  привели.  Он  констатиро¬
вал  печальный  факт:  да,  замок  взломан.  Причем
не  с  лестницы,  а  с  чердака.  То  есть  кто-то  с  крыши
через  чердачное  окно  проник  на  чердак  и,  не  покусив¬
шись  на  чужую  нижнюю  одежду,  сломал  дверь,  веду¬
щую  на  лестницу,—  и  удалился.  При  таком  повороте
события  все  жильцы,  как  тогда  говорилось,  опупели
от  удивления,  весь  дом  загудел  от  толков  и  домыслов.
Анфиса  Степановна,  старушка  из  двадцать  седьмой
квартиры,  та  даже  утверждала,  что  это  на  чердаке  не
люди,  а  ангелы  побывали.  Потому  что  как  же  так:
белье  свободно  висит,  бери  что  хошь,  а  они  ничего
не  тронули!  Но  прочие  обитатели  дома  логически  от¬
вергли  эту  божественную  гипотезу.  Во-первых,  двери
взламывать  —  это  поступок,  что  там  ни  говори,  не
ангельский.  Во-вторых,  будь  то  даже  ангелы-распро-
ангелы,  никакого  особого  благородства  они  не  проя¬
вили  тем,  что  белье  не  уперли;  ведь  у  них,  у  ангелов,
свое  небесное  обмундирование,  им  сорочек  или  там
бюстгальтеров  не  требуется.  И,  в-третьих,  никаких
ангелов  нет,  их  зарубежная  пропаганда  выдумала.
 Через  неделю,  после  горячих  споров  и  теоретиче¬
ских  рассуждений,  жильцы  пришли  к  выводу,  что  в
этом  деле  явно  замешана  гаванская  шпана.  Хулиганы
тайно  проникли  на  чердак  соседнего  дома,  оттуда  по
крыше  перебрались  на  наш  чердак  и  совершили  взлом
дверного  замка,  дабы  быстренько  вынести  все  белье
по  лестнице  и  затем  забодать  его  на  толкучке.  Но  в
последнюю  минуту  гаванцам  почудилось,  что  их
зашухерили,  и  они  в  жуткой  панике  покинули  чер¬
дак,  не  успев  совершить  замышленного  злодеяния.
Как  видите,  уважаемый  читатель,  весь  этот  вывод
построен  на  недоказанных  домыслах.  Но  не  будем
смеяться  над  жильцами  дома!  Ведь  в  то,  не  такое  уж
отдаленное,  время  никто  на  Земле  еще  не  ведал  о
наличии  неопознанных  летающих  тарелок,  никто
знать  не  знал  о  том,  что  Земля  регулярно  посещается
 253

иномирянами.  Знай  это  жильцы  дома  —  у  них  бы
хватило  ума  догадаться,  что  побывали  на  их  крыше  и
чердаке  никакие  не  гаванцы,  а  просто-напросто  ино¬
планетянки.
 Та  чердачная  сенсация  так  заполонила  умы  жиль¬
цов,  что  совершенно  заслонила  собой  другое  событие.
А  состояло  оно  в  том,  что  в  ночь,  предшествующую
тому  утру,  когда  был  обнаружен  взлом,  кто-то  позво¬
нил  в  квартиру  номер  двадцать  пять,  находившуюся
на  той  лестнице,  что  вела  на  чердак.  В  этой  одноком¬
натной  квартирке  (бывшей  швейцарской)  одиноко
обитала  бухгалтерша  ЖАКТа  Клавдия  Борисовна
Птенчикова.  Она,  естественно,  была  удивлена  —  кто
это  будит  ее  среди  ночи?!  Когда  она  сквозь  дверь
спросила:  «Кто  там?  Чего  вам  надо?»  —  ей  никто  не
ответил.  Но  затем  она  услыхала  детский  писк  —  и
открыла  дверь.  На  лестничной  площадке  стоял  акку¬
ратно  закутанный  в  добротную  теплую  одежду  ма¬
лыш:  на  вид  ему  было  годика  два.
 —  Подкидыш!..  Только  этого  мне  не  хватало!  —
воскликнула  тетя  Клава.  Затем  внесла  ребенка  в  квар¬
тиру,  уложила  на  кушетку  —  не  оставлять  же  его  на
лестнице.  И  вдруг  малыш  улыбнулся  ей,  да  так  ласко¬
во  и  весело,  что  она  мысленно  повторила:  «Только
этого  мне  не  хватало!»  Но  повторила  уже  в  ином,  са¬
мом  положительном  смысле.  Короче  говоря,  она  ре¬
шила  усыновить  дитя  и  вскоре  осуществила  это,  офор¬
мив  его  через  загс  на  свою  фамилию  и  присвоив  ему
имя  Юрий.
 Родителей  своих  Клавдия  Борисовна  не  знала,  вос¬
питывалась  в  детдоме,  потом  окончила  бухгалтерские
курсы,  устроилась  счетоводом  в  наш  ЖАКТ,  получи¬
ла  квартиру.  А  вообще-то,  судьба  ее  не  баловала.  За¬
муж  вышла  поздно,  да  и  муж  попался  какой-то  не¬
серьезный  —  вскоре  покинул  ее  ради  другой,  что
покрасивше.  Красотой,  честно  говоря,  тетя  Клава  не
блистала.  Зато  блистала  она  добротой  своей.  Если  в
доме  кому  помощь  нужна  —  все  к  тете  Клаве  бегут.
Она  и  за  больным  поухаживает  безвозмездно,  и  оби¬
женного  утешит,  и  деньгами  из  последних  своих
средств  поможет.  За  ней  не  только  в  нашем  доме  доб¬
рая  слава  утвердилась,  но  и  в  соседних  домах.  Мало
того,  слава  та  по  каким-то  космическим  каналам  и  до
одной  дальней  планеты  дошла:  иначе  не  подкинули
бы  тете  Клаве  иномиряне  своего  ребенка.  Впрочем,
 254

о  том,  что  он  не  из  мира  сего,  она  знать  не  знала,  ве¬
дать  не  ведала.  И  даже  позже,  когда  Юрик  признался
ей,  что  он  на  Земле  гость,  а  не  хозяин,  она  ему  не  по¬
верила,  за  выдумку  сочла.
 А  та  загадочная  чердачная  история  произошла,
когда  я  еще  совсем  маленьким  был.  Услыхал  я  об  этом
много  позже,  уже  в  мало-мальски  разумном  возрасте.
Мне  взрослые  рассказали.  Загадочный  взлом  так
въелся  в  их  память,  что  они  много  лет  спустя  его  пере¬
живали  и  переживали.
 3. 	ТРУСОВАТЫЙ  храбрец
 Жили  мы  с  Юриком  Птенчиковым  по  одной  лест¬
нице,  но  до  поры  до  времени  никакой  дружбы  у  нас  не
намечалось  —  как,  впрочем,  и  вражды.  Был  он  маль¬
чишка  как  мальчишка.  Правда,  добрый,  необидчи¬
вый.  Ребята  с  нашего  двора  любили  его  и,  любя,  Пар-
головским  Иностранцем  звали.  Как  известно,  в  Парго-
лове  когда-то  много  ингерманландцев  (в  просторе¬
чии  —  чухонцев)  обитало.  А  у  Юрика  с  речью  не  все
благополучно  обстояло:  он  иногда  как-то  странно,
непонятно  выражался,  слова  коверкал.  Вроде  бы  на
иностранный  манер.  Все  думали,  что  это  он  нарочно
выпендривается,  чтобы  из  общей  массы  выделиться.
Но  так  как  шкет  он  был  невредный,  то  это  ему  охотно
прощали.
 Когда  пришло  время,  родители  определили  меня  в
школу.  В  ту  же  школу  и  в  тот  же  1-й  «А»  пошел  и
Юрик.  Так  мы  стали  первоклассниками-одноклассни-
ками.  И  до  выпускных  экзаменов  вместе  учились.
А  дружба  наша  началась  с  третьего  класса.  Об  этом
подробно  рассказать  надо.
 В  нашем  дворе  стояло  невзрачное  одноэтажное
строение,  там  продавцы  из  продмага  пустую  тару  хра¬
нили.  Впрочем,  храниди  —  не  то  слово.  Дверь  в  то  та-
рохранилище  они  почти  никогда  не  запирали.  Ребята
с  нашего  двора  часто  проникали  туда,  играли  в  прят¬
ки  между  штабелями  ящиков.  И  вот  в  одно  декабрь¬
ское  воскресное  утро  иду  я  по  двору  (мать  меня  в  апте¬
ку  за  аллохолом  послала)  —  и  вижу:  дверь  в  склад
приоткрыта,  оттуда  дым  идет,  и  светится  там  что-то
неровным  светом.  И  в  этот  момент  выбегает  оттуда
Борька,  восьмилетний  шкет  с  нашего  двора,  и  вопит
 255

бестолково:  «Пожар!  Пожар!  Юрка  сгорит!»  Потом
другой  мальчишка  выскакивает  —  Семка  из  два¬
дцать  шестой  квартиры  —  и  тоже  кричит  что-то  насчет
пожара.  Оказывается,  они  вдвоем  там  кантовались,
какой-то  дот  возводили  из  ящиков,  потом  холодно  им
стало,  а  у  Семки-дурака  спички  имелись,  и  он  «ма¬
ленький-маленький  костерчик  из  досочек  разжег»,  а
огонь  вдруг  на  ящики  перекинулся.  Ребята  эти  свои¬
ми  силами  хотели  пожар  ликвидировать,  а  в  то  время
Юрик  через  двор  шагал.  Он  дым  увидал,  каким-то  об¬
разом  догадался,  в  чем  тут  дело,  и  поспешил  на  по¬
мощь,  и  как-то  так  получилось,  что  едва  он  в  склад
вбежал,  как  на  него  эти  шпанята  (конечно,  не  по  злой
воле)  штабель  ящиков  обрушили.  Впрочем,  все  это
позже  выяснилось.  А  в  ту  минуту,  после  того  как  эти
двое  из  склада  выбежали,  оттуда  донесся  болезнен¬
ный  вопль  Юрика.  Он  выкрикивал  какие-то  непонят¬
ные  слова.
 Во  дворе  в  этот  момент,  кроме  меня,  этих  двух  пе¬
репуганных  мальчишек  и  девчонки  Зойки  из  два¬
дцать  седьмой  квартиры,  никого  больше  не  было.  И  я
понял,  что  именно  я  должен  поспешить  на  помощь
Юрке.  Но  мне  стало  страшно.  Несколько  драгоценных
секунд  я  мысленно  уговаривал  сам  себя  —  и  все  не
мог  решиться.  И  тут  Зойка  проскандировала  своим
писклявым  голоском:  «Фимка  —  бояка,  Фимка  —
трусишка!»  После  этого  я  кинулся  в  складское  поме¬
щение.  Я  распихивал  горящие  ящики,  нашел  лежаще¬
го  под  ними  Юрика  и  выволок  его  на  чистый  воздух.
К  тому  времени  во  дворе  показались  взрослые,  а  вско¬
ре  и  пожарные  подоспели.
 Юрик-бедняга  месяц  в  больнице  на  Большом  прос¬
пекте  отлежал  и  вышел  оттуда  с  чуть  заметной
хромотой  —  это  из-за  того,  что  сухожилие  на  левой
ноге  было  огнем  повреждено.  Из-за  этой  микрохромо¬
ты  его,  когда  призывной  возраст  настал,  на  военную
службу  не  взяли.  А  у  меня  на  всю  мою  жизнь  осталось
чувство  вины:  если  бы  я  не  потратил  нескольких  се¬
кунд  на  трусость,  то  ожог  был  бы  поменьше  и  никакой
хромоты  у  Юрки  не  получилось  бы.
 Как  видите,  при  пожаре  том  никакая  героическая
кончина  мне  не  угрожала.  У  меня  только  пальто  на
правом  плече  обгорело,  да  на  левой  ладони  волдырь
от  ожога  вскочил  —  вот  и  все.  Но  тетя  Клава  сделала
из  этого  какой-то  подвиг,  всем  стала  твердить  о  моей
 256

якобы  отваге,  а  главное  —  навсегда  внушила  Юрке,
что  я  его  от  верной  гибели  уберег.  И  с  той  поры  он  стал
считать  меня  своим  спасителем  и  покровителем.  А
когда  его  из  больницы  выписали,  он  первым  делом
попросил  классную  нашу  наставницу  Нину  Васильев¬
ну,  чтобы  она  посадила  его  за  парту  рядом  со  мной.
Нина  Васильевна  просьбу  эту  охотно  выполнила,  от¬
садила  от  меня  Кольку  Пекарева,  а  на  его  место  Юрик
сел.  Я  против  этой  рокировки  не  возражал.  Дело  в  том,
что  Колька  тот  в  струнном  кружке  обучался  и  часто
о  музыке  толковал,  а  мне  это  было  не  по  нутру  (поче¬
му  —  после  узнаете).  Ну  а  Нина  Васильевна  так  охот¬
но  согласилась  на  эту  перестановку  потому,  что  я  по
родному  языку  хорошо  шел  и  мог  Юрику  пособить.
Юрик  многие  предметы  блистательно  осваивал,  педа¬
гоги  прямо-таки  дивились  его  способностям,  но  из-за
неладов  с  русским  языком  на  круглого  отличника  он
не  тянул.  Он  и  в  диктовках  ошибки  делал,  и  в  устной
речи  иногда  какую-то  околесицу  нес,  и  в  сочинениях
на  вольную  тему  не  раз  выдавал  фразочки  вроде  та¬
кой:  «Докторша-глазунья  навязала  пострадальцу  по¬
вязку  на  все  оба  глаза».  Я,  как  мог,  старался  помочь
ему  овладеть  правильной  речью,  да  и  читал  он  очень
много  —  и  все-таки  туго  шло  у  него  это  дело.
 А  дружба  наша  крепла.  Теперь  Юрик  дома  у  нас
стал  бывать.  Родителям  моим  он  очень  по  душе  при¬
шелся.  Он  и  тете  Рите  понравился,  но  ее  огорчало,  что
он  смеется  мало.  Она  решила  ему  уроки  смеха  давать,
да  ничего  из  этого  не  вышло.  В  нем  с  годами  серьез¬
ность  нарастала,  грусть  какая-то.
 4. 	ДРУГ  НЕ  ИЗ  МИРА  СЕГО
 Настоящая  дружба  в  себя  и  взаимную  критику
включает.  В  моей  голове  уже  в  школьные  годы  зрели
различные  проекты,  и  я  делился  своими  мыслями  с
Юриком  —  и  тот  отвергал  очень  многое.  А  мне  не  по
душе  было,  что  он,  несмотря  на  все  мои  старания  по¬
мочь  ему  русским  языком  овладеть,  очень  медленно  в
этом  деле  преуспевает  и  самые  простые  поговорки
перевирает  на  свой  лад.  Однажды  (это  было,  когда  мы
в  седьмом  классе  учились)  договорился  я  с  ним,  что
зайду  к  нему  в  семь  вечера  и  пойдем  мы  в  кино  «Бал¬
тика»  —  там  фильм  про  шпионов  шел.
 9  В.  Шефнер,  т.  4
 257

— 	Только  не  опоздай,—  сказал  мне  Юрик.—  Пом¬
ни:  точность  —  вежливость  кораблей!
 — 	Не  кораблей,  а  королей,—  сердито  поправил  я
друга.—  Пора  бы  тебе  перестать  иностранца  из  себя
строить,  над  родным  языком  измываться!
 И  тут  Юрий  Птенчиков  признался  мне,  что  рус¬
ский  язык  —  не  родной  язык.  Он,  Юрий,  прибыл  на
Землю  с  отдаленной  планеты  Кума  (ударение  на  пер¬
вом  слоге).  На  этой  Куме  издавна  существует  такой
обычай:  некоторые  родители  подкидывают  своих  де¬
тей  на  другие  планеты  —  для  того  чтобы  дети  их  ос¬
ваивали  инопланетные  языки,  обычаи  и  исторические
факты,  дабы,  вернувшись  в  зрелом  возрасте  на  Куму,
создавать  научные  труды  по  истории  иных  миров  и
тем  самым  способствовать  общему  развитию  своих  со¬
отечественников.  В  дальнейшем  это  послужит  нала¬
живанию  дружеских  межпланетных  контактов.  К
вышеизложенному  Юрий  добавил,  что  военная  техни¬
ка  и  вообще  техника  землян  его  нисколько  не  интере¬
сует,  ибо  Кума  —  планета  мирная.  А  вообще-то,  нау¬
ка  и  техника  у  куманиан  стоят  на  куда  более  высоком
уровне,  нежели  у  землян.  В  этом  отношении  Куме  у
Земли  учиться  нечему;  это  все  равно  как  если  бы  сту¬
дент-отличник  пятого  курса  захотел  бы  брать  уроки  у
школьника-второгодника.
 Далее  он  поведал  мне,  что  Кума  —  планета  весь¬
ма  древняя,  и  у  ее  обитателей  давно  выработалась
наследственная  генетическая  культура.  Куманиа-
не  и  куманианки  рождаются  уже  со  знанием  основ
математики,  физики,  химии,  географии  и  истории.
И,  разумеется,  они  являются  на  свет  вполне  гра¬
мотными.  И  вот  это-то  врожденное  знание  родного
языка  мешает  ему,  Юрию,  в  освоении  языка  рус¬
ского.
 — 	Я  бы  освоил  его  не  хуже,  чем  ты,  Фима,  но  в
моем  черепе  прочно  угнездились  грамматические  пра¬
вила  куманийской  бытовой  и  письменной  речи,  и  они
все  время  вступают  в  драку  с  нормами  земной  словес¬
ности  и  письменности.  Поэтому  не  дивись,  Фима,  что  у
меня  иногда  возникает  неправильное  говорение,—
закончил  он  свое  признание.
 — 	А  тетя  Клава  знает,  откуда  тебя  к  ней  подбро¬
сили?
 — 	Моя  маманя  земная  знает,  я  ей  говорил.  Но  она
не  верит.  Она  повелела  мне  в  тряпицу  помалкивать,  а
 258

то  подумают,  что  я  психоненормальный.  Это  я  только
тебе,  по  дружеству...
 — 	Не  бойся,  куманек,  я  тебя  никому  не  выдам.  Вот
если  бы  ты  со  шпионским  заданием  к  нам  прибыл,
если  б  ты  резидентом  был,  я  бы  тебя  своею  собствен¬
ной  рукой  укокошил.  Но  ты,  я  вижу,  вреда  землянам
не  причинишь.
 — 	Кувр  я  буду,  если  причиню!  —  воскликнул
Юрик.
 — 	Только  не  «курв»,  а  «курва»,—  поправил  я
иномирянина.—  Пора  бы  тебе  освоить  кое-какие  необ¬
ходимые  слова!
 — 	Во-во!  Давно  пора!  Но  не  ладится  у  меня  дело  с
необходимыми  словами.  В  кумианском  языке  похва-
лительных  слов  много,  а  вот  осудительных  —  один,
два  —  и  фиг  с  маслом.  А  ведь  я  здесь  земной  язык
полностью  должен  в  свой  ум  вобрать.  Когда  на  Куму
окончательно  вернусь,  а  там  профессором  стану,  спе¬
циалистом  по  земной  словесности.
 — 	Ладно,  Юрик,  по  части  необходимых  слов  я  над
тобой  шефство  возьму.  Буду  расширять  твой  словес¬
ный  кругозор.
 — 	Спасибо,  Фима!..  Обогащай  меня!..  Беден,  беден
наш  кумианский  язык.  Ведь  вот,  например,  на  букву
«Д»  только  двумя  словами  я  могу  себя  критиковать:
«Уп  —  домтиа»  и  «Уп  —  дионлат».  Это  значит:
«Я  —  непослушный»  и  «Я  —  слишкомнеторопливо-
работающий».  А  по-вашему,  по-земному,  на  эту  бук¬
ву  —  целая  алмазная  россыпь:  я  —  дурак,  дурень,
дурошлеп,  дуралей,  двоечник,  дармоед...
 — 	Дебил,  домушник,  душегуб,  держиморда,  дема¬
гог,  дегенерат,  двурушник,  диверсант,  дебошир,—
продолжил  я.
 — 	Боги  мои,  какое  речное  богатство!  —  восхи¬
щенно  прошептал  Юрик.
 — 	Богатство  речи,—  поправил  я  иномирянина  и
добавил,  что  могу  составить  для  него  словарик  стро¬
гих  слов  от  слова  «алкаш»  до  слова  «ябеда»,  и  он
может  взять  его  с  собой  на  свою  Куму.  Но  иномирянин
ответил  мне,  что  никаких  книг,  никаких  записей  уво¬
зить  с  Земли  он  не  имеет  права.  Только  то,  что  есть  в
голове!
 9*
 259

5. 	Я  УЗНАЮ,  ЧТО  В  НЕБЕ  ЕСТЬ  ФЕМИДА
 После  школы  я  успешно  сдал  экзамены  в  Проек¬
ционно-теоретический  институт,  а  закончив  его,  по¬
ступил  работать  в  ИРОД  (Институт  Рациональной
Организации  Досуга).  Что  касается  Юрия,  то  ему
нужна  была  работа,  помогающая  обогащению  его
устного  словаря.  Поэтому  он  устроился  продавцом  в
букинистический  магазин.  Однако  вскоре  понял,  что
устная  речь  книголюбов  слишком  стерилизована,  в
ней  отсутствуют  «твердые  словечки»,  что  ему  нужно
выйти  на  широкий  словесный  простор.  Какое-то  вре¬
мя  был  он  банщиком,  затем,  сменив  еще  несколько
специальностей,  наконец  стал  гардеробщиком  в  сто¬
ловой.
 Теперь  жизнь  наша  текла  по  разным  руслам,  но
дружба  продолжалась,  и  я  был  в  курсе  его  бытия.  Все
свободное  время  Юрий  проводил  за  чтением,  но  уст¬
ная  речь  его  по-прежнему  не  была  гладкой.  И  очень
тяжело  шло  у  него  дело  с  освоением  «строгих»  слов,
хоть  был  он  очень  старателен.  Иногда  он  даже  в
ИРОД  мне  звонил.
 — 	Фима,  срочно  проэкзаменуй  меня  на  букву
«С»!  Перечисляю:  скупердяй,  соблазнитель,  сволочь,
слабак,  склочник,  совратитель,  скандалист,  слюнтяй,
стервец,  скопидом,  спекулянт,  симулянт,  сопляк...
 — 	Садист,  сутенер,  свинтус,  сутяга,  скобарь,  супо¬
стат,  саботажник,  сквернослов,  самодур,  сквалыга,—
перехватывал  я  эстафету.
 — 	Какая  роскошь!  Как  богата  словесность  земля¬
ная!  —  восклицал  мой  друг.
 — 	Не  «земляная»,  а  «земная»,—  поправлял  я  его.
 С  такими  запросами  Юрик  обращался  ко  мне  не
 раз,  и,  к  сожалению,  ответы  мои  слышал  не  только  он.
Телефон  общего  пользования  находится  в  куритель¬
ном  коридорчике  нашего  ИРОДа,  вход  туда  никому  не
запрещен...  И  именно  здесь  зарождаются  сплетни.
 *  *  *
 Добрая  старенькая  тетя  Клава  умерла,  когда
Юрию  шел  двадцатый  год.  Похоронил  он  ее  со  всеми
возможными  почестями.  Теперь  он  одиноко  жил  в  од¬
нокомнатной  квартирке.  Жил  скромно  и  всю  свою
 260

зарплату  тратил  на  книги.  Однажды  он  сказал  мне,
что  когда  закончит  земное  образование,  то  перед  отле¬
том  на  Куму  он  все  эти  тома  бесплатно  отнесет  в
районную  библиотеку.  Ведь  никаких  книг  и  вещей
подкидышам  брать  с  чужих  планет  не  положено  —
только  умственный  багаж  да  ту  одежду,  что  на  них.
 — 	Это  хорошо,  Юрик,  что  ты  такой  добрый  и  че¬
стный,—  констатировал  я.—  Ты  даже  ненормально
честный,  я  это  давно  заметил.  Но  кое-что  мне  в  тебе  не
нравится.
 — 	А  что  именно?  Говори  нараспашку.
 — 	Не  нравится  мне,  что  живешь  ты,  как  монах.
В  хавире  твоей  —  никаких  следов  женского  присут¬
ствия.  И  вообще  за  девицами  совсем  не  ухлестываешь.
Ты  что,  в  святые  записался?
 — 	Нам,  подкидышам,  нельзя  на  чужепланетни-
цах  жениться,—  тихо  ответил  Юрик.
 — 	Чудило,  никто  тебя  в  загс  не  гонит!  Ведь  и  по¬
мимо  загса  можно...
 — 	Фима,  я  не  предатель,  не  мошенник,  не  инси¬
нуатор,  не  христопродавец,  не  блудень!  Я  не  могу
изменничать  своей  невесте.
 — 	Так  женись  на  ней!  Чего  же  проще!
 — 	Но  она  —  не  здесь.  Я  ее  на  Куме,  как  это  у  вас
говорится,  засковородил.
 — 	Юрка,  ты  в  своем  уме?!  Как  ты  мог  на  Куме
девушку  захороводить,  ежели  ты  почти  с  пеленок  на
Земле  околачиваешься?!
 — 	Фима,  раскроюсь  тебе...  Когда  мне  пятнадцать
лет  звякнуло,  я  заимел  право  летать  на  родную  Куму.
Мне  тогда  особые  таблетки  прислали.  Я  там  много
времени  прохлаждаюсь.  Поэтому  и  с  русским  языком
у  меня  торможенье:  то  я  на  Земле  по-землянски  гово¬
рю,  то  на  Куме  по-куманийски,  а  в  голове  паутина
получается.
 Признание  моего  друга  ошеломило  меня.  Ведь  вся
его  жизнь  шла  у  меня  на  виду,  и  мне  было  известно,
что  за  все  годы  нашего  знакомства  он  никуда  далеко
из  Питера  не  отлучался.  В  то  же  время  я  знал,  что  он
не  способен  на  преднамеренную  ложь.  Но  если  он  ве¬
рит  в  это  раздвоение  своего  бытия  —  значит,  он  болен
психически...
 — 	Не  бойся,  я  на  все  проценты  психонормаль¬
ный,—  словно  угадав  мои  мысли,  продолжил  разго¬
вор  Юрий.—  Мне  давно  надо  было  вскрыть  перед  то-
 261

бой  эту  секретную  тайну.  Но  один  наш  мудрец  так
высказался:  «Если  твоя  правда  похожа  на  ложь  —
молчи,  дабы  не  прослыть  лжецом».  Я  боялся,  что  ты
мне  не  поверишь.  А  с  другой  стороны,  боялся,  что
поверишь  —  и  тогда  с  ума  спятишься.
 — 	Не  бойся,  куманек,  ум  у  меня  прочный,—  ре¬
зонно  возразил  я.—  Но  объясни  мне,  как  ты  ухит¬
ряешься  незаметно  с  Земли  ускользать  в  эти  свои  кос¬
мические  самоволки?
 — 	Для  ускользновений  я  пользуюсь  законом  сгу¬
щенного  времени.  Заглотаю  особенную  таблетку  —
и  мое  десятиминутное  отсутствие  на  Земле  равняется
моему  двухмесячному  пребыванию  в  космосе  и  на  Ку¬
ме.  Веруешь  мне?
 — 	Верю,  Юрочка.  Но  верю  умом,  а  не  воображе¬
нием.
 — 	Фима,  тебе  надо  побольше  фантастики  читать.
Фантасты  уже  научились  и  останавливать  время,  и
удлинять  его,  и  укорачивать,  и  скособочивать,  и
спрессовывать,  и  расфасовывать...
 — 	Повторяю,  Юрик:  я  тебе  верю,—  прервал  я  сло¬
воохотливого  иномирянина.—  Но  ты  фантастикой
мне  голову  не  задуривай!  Не  забывай,  что  я  тружусь
в  серьезном  научном  институте,  и  там  у  нас  —  ника¬
кой  фантастики,  там  у  нас  —  реальная  забота  об
улучшении  быта  трудящихся!..  Кстати,  как  на  твоей
Куме  с  зарплатой  дела  обстоят?  Деньги-то  у  вас  суще¬
ствуют?
 — 	Существуют,—  ответил  инопланетчик.—  Но
деньги  у  нас  устные.
 — 	То  есть  как  это  «устные»?  —  удивился  я.
 — 	А  так.  Никаких  банкнотов,  никаких  монет.
В  конце  суртуга,  то  есть  месяца,  к  каждому  турутаму,
то  есть  работающему,  подходит  тумарон,  то  есть  бух¬
галтер,  и  сообщает,  сколько  тот  заработал  бутумов,  то
есть  денежных  единиц.  Турутам  прочно  и  точно  запо¬
минает  сумму  и  тратит  ее  в  магазинах  по  своему
усмотрению.  Он  выбирает  себе  вещи,  продукты,  а  про¬
давец  каждый  раз  говорит  ему:  «Вы  истратили
столько-то».  А  он  продавцу  отвечает:  «Учту  и  вычту».
 — 	Ну,  Юрка,  вот  это  уже  какая-то  бредовая  фан¬
тастика  началась.  В  сгущенное  твое  время  я  поверил,
а  в  устные  деньги  —  не  могу.  Ведь  при  такой  финансо¬
вой  системе  все  магазины  и  универмаги  за  один  день
прогорят.
 262

— 	Нет,  Фимушка,  на  Куме  у  нас  пожаров  не
наблюдается.  Положа  руку  на  солнце,  скажу  тебе,  что
не  лгу!  Я  —  не  врун,  не  вралыцик,  не  обманник!..  И
ты  своими  зрачками  можешь  в  этом  убедиться.  Вооб-
ще-то  посторонних  пассажиров  брать  на  звездолеты
не  полагается,  но  насчет  тебя  я  договорюсь.  Ведь
ты  —  мой  ангел-спаситель!..  На  Земле  никто  и  не  за¬
метит  твоего  неприсутствия,  так  что  никакого  прогула
не  будет.  А  на  Куме  тебя  встретят  дружеским  гимном!
 — 	Так  у  вас  там  тоже  музыка  есть?  —  огорченно
спросил  я.
 — 	Есть!  —  радостно  воскликнул  иномирянин.—
И  такая  звучимость,  что  хоть  святых  в  дом  приноси,
как  у  вас  говорится.
 — 	Нет,  Юрик,  на  Куму  к  тебе  в  гости  я  не  по¬
лечу,—  твердо  ответил  я.—  Ты  ведь  знаешь,  какое
у  меня  отношение  к  музыке...  Мне  бы  на  какой-
нибудь  тихой  планете  побывать,  отдохнуть  от  зем¬
ного  шума.
 Хотел  бы  один  я  пожить  на  планете,
 Где  нет  ни  роялей,  ни  джазов,  ни  ВИА,
 Где  нет  никаких  сослуживцев  и  сплетен,
 Где  ждет  меня  уединенная  вилла!
 И  тут  мой  друг  признался,  что  на  полпути  между
Землей  и  Кумой  имеется  планета,  на  которой  сейчас
обитает  лишь  один  ученый  —  куманианин.  Однако
никаких  вилл  и  коттеджей  там  нет.  Там  есть  здание
бывшей  тюрьмы,  переоборудованное  в  научный  центр
по  изучению  одиночества.  В  том  здании  идеальная  ти¬
шина,  а  кругом  —  джунгли,  в  них  звери  беспощад¬
ные.  Для  колонизации  та  планета  непригодна.  Тюрь¬
ма  же  была  воздвигнута  специальной  технической
экспедицией  по  приказу  судебной  комиссии.  В  эпоху
жестокого  средневековья  туда  ссылали  тяжелейших
преступников.  Посадят  их  в  старинный  звездолет  ти¬
холетный  —  и  везут  туда,  и  рассаживают  по  звуконе¬
проницаемым  камерам.
 — 	Юрик,  мне  бы  такое  наказание  со  строгой  зву¬
коизоляцией!  Мне  бы  такое  средневековье!  А  как  та
планетка  называется?
 В  ответ  Юрий  певуче  и  невнятно  произнес  какое-то
длинное  слово.
 — 	Как?  Как?  —  переспросил  я.
 — 	Ну  это,  если  перевести,  у  нас  так  одна  богиня
 263

судебная  зовется  —  вроде  вашей  Фемиды.  И  планету
так  окрестили.
 — 	А  большие  сроки  тем  уголовникам  давали?
 — 	Очень  громоздкие!  Даже  до  трех  месяцев,  если
на  земное  время  пересчитать.  Были  случаи  схожде¬
ния  с  ума,  были  случаи  погибельного  бегства.  Слава
богу,  что  все  это  —  древняя  история.
 — 	Дальше,  дальше  рассказывай,—  потребовал  я.
 — 	Когда  тюрьму  отменили,  туда,  на  Фемиду,  от¬
была  специальная  бригада  от  Академии  Всех  Наук  и
организовала  там  филиал  куманианского  института
по  изучению  одиночества.  И  назвали  это  так:  Храм
Одиночества.  В  погоне  за  одиночеством,  чтобы  сотво¬
рить  ценные  рефераты  на  эту  тему,  на  Фемиду  хлы¬
нули  ученые  —  одиночествоведы,  они  по  четверо  в
каждой  камере  угнездились.
 — 	Не  очень  одинокое  одиночество,—  съехидни¬
чал  я.
 — 	На  ушибах  —  учатся,—  продолжал  Юрик.—
Такое  перевыполнение  было  признано  антинаучным,
и  ввели  новое  правило:  в  Храме  Одиночества  для  пол¬
ного  освоения  одиночества  имеет  право  обитать  толь¬
ко  один  научный  работник.  Сейчас  там  работает  над
диссертацией  один  известный  одиночествовед,  но  на
Куме  летают  слухи,  что  скоро  тема  будет  закрыта  и
после  него  на  Фемиду  никого  не  пошлют.
 — 	Значит,  опустеет  этот  райский  уголок!  Вот  бы
мне  туда!
 — 	Не  шутействуй,  Фима!  Ведь  Фемида  —  самое
страшное  место  во  всей  Вселенной!
 Тогда  на  этом  и  кончился  наш  разговор.  Я  его  от¬
лично  запомнил.
 6. 	Я  О  СЕБЕ
 Однако  что  же  это  о  себе  я  помалкиваю?
 Есть  и  для  скромности  предел,
 Не  скромничай  до  одури  —
 Иначе  будешь  не  у  дел,
 Зачислен  будешь  в  лодыри.
 Я  рос  в  шумно-культурной  семье.  Отец  и  мать  —
пианисты.  Туше  у  отца  очень  сильное.  До  ухода  на
пенсию  он  вел  музыкальные  кружки  в  различных
 264

клубах,  а  днем  упражнялся  на  рояле  дома;  мать,
наоборот,  днем  преподавала  музыку  в  школе,  а  до¬
машний  инструмент  использовала  по  вечерам,  совер¬
шенствуя  стиль  игры.  Мало  того,  в  квартире  нашей
обитает  тетя  Рита,  по  специальности  —  дура.  Это  бы¬
ло  ее  амплуа,  она  на  эстраде  изображала  этакую  сим¬
патичную  дурочку.  Партнер  задавал  ей  вопросы,  а
она  в  ответ  хохотала  глуповатым  смехом  и  заражала
публику  неподкупным  весельем.  То  был  ее  коронный
номер.  Дома  она,  чтобы  не  утерять  квалификации,
ежедневно  упражнялась  в  смехе  —  даже  выйдя  на
пенсию.
 Родители  намеревались  пустить  меня  по  звуково¬
му  руслу,  но  вскоре  убедились,  что  музыкальным
слухом  я  не  обладаю.  Иногда  мне  хотелось,  чтобы  у
меня  вообще  слух  отсутствовал  —  так  нервировал  ме¬
ня  шум  домашний.  Помню,  когда  я  учился  во  втором
классе,  во  время  медосмотра  врач  спросил  меня,  нет
ли  жалоб  на  здоровье.  Я  ответил,  что  есть  жалобы  на
уши:  нельзя  ли  меня  как-нибудь  оглушить  медицин¬
ским  способом?  Медик  рассердился,  сказал,  что  такие
шутки  неуместны.
 К  музыке  у  меня  особое  отношение,  да  и  вообще  ко
всякому  шуму.  Думаю,  тут  трусость  виновата.  Когда
мне  было  шесть  лет,  родители  снимали  дачу  в  поселке
Мухино.  Там  в  роще  стояло  полуразрушенное  камен¬
ное  строение  —  Барский  дворец,  как  именовали  его
местные  жители.  Все  родители-дачники  запрещали
своим  детям  ходить  туда,  говорили,  что  там  опасно.
Но  именно  в  такие  запретные  места  и  тянет  мальчи¬
шек.  Однажды  мой  двоюродный  братец  Женька,  кото¬
рому  было  уже  одиннадцать  лет,  милостиво  пригла¬
сил  меня  побывать  с  ним  в  Барском  дворце.  И  вот  по
выщербленным  ступеням  вошли  мы  в  бельэтаж,  в  не¬
большой  зал.  Пол  там  был  завален  битыми  кирпича¬
ми,  пахло  плесенью.  Часть  сводчатого  потолка  отсут¬
ствовала,  и  в  большую  дыру  виден  был  второй  этаж.
Уцелевшая  часть  свода  нависала  над  нами.  Казалось,
что  она  вот-вот  на  нас  обрушится.  Я  встал  у  окна,  что¬
бы  сразу  сигануть  в  оконный  проем,  когда  начнется
обвал.  Женька  догадался,  что  мне  боязно,  и  молвил
презрительно:
 —  Эх,  Фимка,  да  ты  трусяга!
 Осенью  того  же  года,  когда  родители  со  мной  вер¬
нулись  в  город,  я  однажды,  набегавшись  во  дворе,
 265

уснул  на  кушетке  возле  рояля.  Мне  приснилось,  что  я
опять  в  Барском  дворце  и  надо  мной  нависает  кирпич¬
ный  свод.  И  вдруг  послышался  грохот.  Я  проснулся
от  страха  —  а  это,  оказывается,  отец  присел  к  роялю  и
начал  наигрывать  что-то  очень  громкое,  только  и  все¬
го.  Но  с  этого  дня  я  невзлюбил  всякую  музыку.  Прав¬
да,  меня  и  прежде  к  ней  не  тянуло  —  но  теперь  она
стала  вызывать  во  мне  какой-то  подсознательный
страх.
 При  всем  моем  особом  отношении  к  музыке  родите¬
лей  своих  я  люблю.  Они  люди  добрые.  Добрые  к  лю¬
дям,  добрые  к  животным.  В  те  годы  они  частенько
приводили  с  улицы  бродячих  собак,  приносили  без¬
домных  кошек.  Но  животные  у  нас  долго  не  задержи¬
вались  —  из-за  музыкального  шума.  Поживет-пожи-
вет  у  нас  какой-нибудь  барбос,  откормится,  наберет
нужный  ему  вес,  а  потом  —  выведет  его  отец  на  оче¬
редную  прогулку,  и  драпанет  пес  без  оглядки,  в  на¬
дежде  найти  себе  более  тихую  обитель.  И  кошки  тоже
не  приживались.  Исключением  был  кот  Серафим  (со¬
кращенно—  Фимка).  Тихий  был,  степенный,  воровал
только  в  исключительных  случаях.  Музыки  боялся,
смеха  тоже;  как  тетя  Рита  начнет  хохотать  —  он  на
постель  или  на  диван  прыгает,  на  спину  ложится  и
уши  передними  лапками  зажимает.  А  из  дома  не  убе¬
гал,  хоть  и  имел  эту  возможность;  весной,  в  пору  ко¬
шачьих  свадеб,  его  во  двор  гулять  отпускали.  Родите¬
ли  за  верность  дому  его  очень  уважали,  и  меня  из  ува¬
жения  к  нему  тоже  Серафимом  назвали.  Отец  потом
мне  рассказывал,  что  когда  он  с  матерью  пришел  в
загс  меня  регистрировать,  то  делопроизводительница
поначалу  не  хотела  такое  имя  в  метрику  вписывать,
потому  как  был  некий  лжесвятой  Серафим  Саров¬
ский,  которому  царь  Николай  Второй  покровитель¬
ствовал.  Но  отец  ей  толково  объяснил,  что  мне  в  честь
кота  имя  дают,  и  тогда  регистраторша  сказала,  что
это  вполне  законно.
 Этот  кот  памятен  мне  и  тем,  что  благодаря  ему  я
еще  в  ранние  школьные  годы  смог  проявить  свои  изоб¬
ретательские  способности.  Зная,  что  Фимка  не  меньше
меня  страдает  от  шума,  я  из  чувства  солидарности
решил  облегчить  ему  жизнь.  Замерив  длину  его  ног  и
туловища,  я  соорудил  фанерную  конуру;  изнутри,
для  звукоизоляции,  я  обил  ее  старым  ватином  и  отча¬
сти  —  мехом,  использовав  для  этого  свою  шапку-
 266

ушанку.  Родители  отнеслись  к  этому  отрицательно.
К  сожалению,  и  мой  тезка  —  тоже.  Он  обходил  сторо¬
ной  это  уютное  звукоубежище.  А  когда  я  попытался
втолкнуть  его  туда,  он  зашипел  на  меня.  Надо  думать,
тут  сказался  возрастной  консерватизм.
 7. 	СЛУЖЕБНЫЕ  НЕВЗГОДЫ
 Задача  ИРОДа  —  путем  усовершенствования  бы¬
товой  и  прочей  техники  устранять  из  повседневного
быта  всяческие  стрессовые  ситуации  и  тем  способство¬
вать  продлению  жизни  людской.  Профиль  института
весьма  широк,  в  нем  много  отделов,  секций  и  подсек¬
ций.  Я  —  сотрудник  секции,  где  проектируются  при¬
боры  бытовой  безопасности.  Но  не  о  своей  работе  пове¬
ду  я  сейчас  речь.
 Рядом  с  моей  секцией  находится  Отдел  Зрелищ.  Не
так  давно  сотрудники  этого  отдела  разработали
проект  четырехэкранного  кинозала.  Кому  из  вас  не
приходилось,  польстившись  на  интригующее  назва¬
ние  фильма  и  честно  купив  на  него  билет,  быстренько
убедиться,  что  картина  скучна,  что  актеры  играют
плохо,  что  деньги  потрачены  вами  напрасно?  Некото¬
рые  зрители  в  таких  случаях  устремляются  к  выходу,
другие,  зевая  и  чертыхаясь,  сидят  до  последнего  кад¬
ра.  Но  и  те  и  другие  покидают  зал  с  чувством  раздра¬
жения  —  а  это,  как  известно,  сокращает  сроки  нашего
бытия.  А  теперь,  уважаемый  читатель,  порадуйтесь
проекту  ИРОДа.
 Вы  входите  в  просторный  зал.  На  каждой  из  четы¬
рех  стен  —  по  экрану.  Кресла  —  вращающиеся,  так
надо.  Между  ними  —  интервалы,  так  нужно.  В  под¬
локотнике  каждого  кресла  —  четыре  кнопки.  В  нача¬
ле  сеанса  все  сиденья  повернуты  к  экрану  номер  один.
Вы  садитесь,  надеваете  наушники,  нажимаете  кнопку
звукоприема  номер  один.  На  экране  фильм  из  жизни
молодого  ученого.  Он  хочет  подарить  миру  свое  изо¬
бретение,  но  его  соперник  вставляет  ему  палки  в  коле¬
са.  Однако  с  самого  начала  ясно,  что  справедливость
восторжествует,  и  вам  эта  ясность  почему-то  не  нра¬
вится,  ведь  вы  знаете,  как  тернист  путь  каждого  изо¬
бретателя.  Огорчает  и  то,  что  роль  молодой  (по  замы¬
слу  драматурга)  подруги  ученого  исполняет  преста¬
релая  жена  режиссера.
 267

Играя  девушку  влюбленную,
 Надев  роскошный  сарафан,
 Старушка  —  дама  пенсионная,
 Кряхтя,  вползает  на  экран.
 «Опять  эту  мымру  вытащили!»  —бормочет  зри¬
тель,  сидящий  справа  от  вас,  и  делает  поворот  на
сорок  пять  градусов  влево.  Зритель  же,  сидящий  по
левую  сторону,  делает  поворот  вправо.  «А  я  рыжий,
что  ли!»  —  мелькает  у  вас  мысль,  и  вы  поворачивае¬
тесь  сразу  на  девяносто  градусов  и  нажимаете  соот¬
ветствующую  кнопку  звукоприема.  У  вас  перед  глаза¬
ми  и  ушами  —  детективная  погоня  за  дефективным
негодяем,  похитившим  из  частной  коллекции  полотно
Айвазовского.  Под  бодрую  песню  о  трудных  буднях
милиции  каскадеры  мчатся  по  улице,  ставят  свои  ма¬
шины  на  дыбы,  лавируют  между  автобусами.  «Все  яс¬
но,  не  уйдет  сукин  сын  от  погони»,—  догадываетесь
вы  и,  совершив  новый  поворот,  приступаете  к  созерца¬
нию  кинокомедии.  Там  происходит  что-то  очень  смеш¬
ное.  Заливистым  молодежным  киносмехом  смеется
изящная  девушка  в  джинсах,  добротным  крестьян¬
ским  смехом  смеется  ее  мать  с  подойником  в  руке,  бод¬
ро  хохочет  молодой  человек  спортивно-физкультур¬
ного  вида.  Но  это  им  смешно,  а  вам  почему-то  скучно.
Дабы  не  чувствовать  себя  тупицей,  лишенным  чувст¬
ва  юмора,  вы  совершаете  еще  один  поворот  —  и  вот
перед  вами  фильм  из  жизни  животных,  заснятый  при
помощи  дальнозоркой  оптики.  Медведица  со  своими
потомками  расположилась  на  лесной  полянке,  бобры
заняты  сооружением  плотины;  олени  пасутся  в  тунд¬
ре.  Все  очень  разумно,  всему  веришь.  К  тому  же  жи¬
вотные  не  знают,  что  их  снимают,  и  поэтому,  в  проти¬
воположное  актерам,  ведут  себя  очень  естественно.
Радуясь  достижениям  киноискусства,  вы  с  интересом
смотрите  фильм  до  конца  и  покидаете  зал  с  чувством
удовлетворения.  Никаких  стрессовых  ситуаций!  Сами
того  не  замечая,  вы  сберегли  частицу  своего  здоровья,
продлили  свою  жизнь!  А  кто  вам  в  этом  помог?  Вам
помог  ИРОД!
 Увы,  уважаемые  читатели,  должен  вам  сообщить,
что  проект  этот  положен  в  долгий  ящик.  До  его  обсуж¬
дения  все  ироды  —  в  кулуарных  разговорах  —  толко¬
вали  о  том,  что  это  крупное  достижение,  которое  при¬
умножит  славу  ИРОДа.  Но  вот  настал  день  обсужде¬
ния  —  и  первым  выступил  Герострат  Иудович,  наш
 268

директор.  Он  признал,  что  сама  по  себе  идея  прогрес¬
сивно-прекрасна,  но  тут  же  трусливо  добавил,  что  ее
осуществление  встретит  свирепое  сопротивление  акте¬
ров  и  что  даже  некоторые  отсталые  зрители  будут
недовольны.  За  ним  слово  взял  наш  почтенный  завлаб
Афедрон  Клозетович  и  долго  бубнил  о  том,  что  строи¬
тельство  нового  кинотеатра  потребует  колоссальных
расходов,  а  это,  учитывая  хозрасчетные  взаимоотно¬
шения,  приведет  к  финансовому  краху  ИРОДа.  После
этих  двух  речуг  стали  выступать  рядовые  ироды,  и
каждый  находил  в  проекте  какой-нибудь  недостаток;
обсуждение  превратилось  в  осуждение.  Придя  домой,
я  обо  всем  этом  рассказал  Насте,  и  она  озарила  меня
улыбкой  номер  шестнадцать  («Нежное  сочувствие»).
Но  потом  спросила,  сказал  ли  я  сам  что-нибудь  в  за¬
щиту  этого  проекта.  Я  признался,  что  ничего  не  ска¬
зал.
 Ночью  приснился  мне  Юра  Птенчиков.  Он  слезно
просил  меня  сотворить  стихотворение,  состоящее
сплошь  из  осудительных  слов.  Проснувшись,  я  сел  за
стол  и  стал  слагать  строфы.  К  полудню  стихотворение
было  готово,  я  переписал  его  начисто,  и  когда  на  сле¬
дующий  день,  в  воскресенье,  Юрик  пришел  к  нам  в
гости,  я  прочел  ему  свой  труд.  Мой  друг  мгновенно
выучил  его  наизусть.  Он  был  в  восторге,  он  заявил,
что  заимел  ценное  научное  пособие.  А  вот  Настя  была
недовольна.  Она  сказала,  что  лучше  бы  мне  было  на
совещании  в  ИРОДе  честно  высказаться  прозой,  чем
исподтишка  кропать  такие  стихи.  И  тогда  я  решил
всенародно  опубликовать  свое  критическое  творе¬
ние  —  и  тем  доказать  себе  и  другим,  что  я  не  трус.
 В  понедельник  я  явился  в  ИРОД  раньше  обычного
и  поспешил  в  демонстрационный  зал,  где  висела  све¬
жая  стенгазета  «Голос  ИРОДа».  Видное  место  в  ней
занимала  передовица  Герострата  Иудовича  «Усилим
взлет  самокритики!».  Поначалу  решив,  что  мое  сти¬
хотворение  будет  куда  больше  способствовать  такому
взлету,  я  хотел  налепить  его  на  передовицу  —  и  из¬
влек  из  портфеля  рукопись,  а  также  тюбик  с  клеем  и
кисточку.  И  тут  мне  стало  боязно,  по  спине  пробежал
холодок.  Похоронить  под  своим  творением  статью  ди¬
ректора  я  не  решился,  я  наклеил  рукопись  на  какие-то
заметки  в  нижнем  углу  стенгазеты  и  отошел  в  сто¬
ронку,  дабы  поглядеть  на  дело  ума  и  рук  своих.  На
фоне  машинописных  листков  моя  рукопись  резко
 269

бросалась  в  глаза.  Подписи  под  ней  я  не  поставил,  но
ведь  все  ироды  знают,  что  только  один  я  во  всем  ин¬
ституте  пишу  стихи...  Спине  моей  опять  стало  холод¬
но,  меня  охватило  чувство  неуюта  и  тревоги,  будто  я
вскарабкался  на  высоченный  скользкий  утес  и  не
знаю,  как  с  него  спуститься.  Тем  временем  в  противо¬
положном  конце  зала  показалась  чья-то  фигура,  на¬
чинался  трудовой  день...  Я  заторопился  в  свою  сек¬
цию,  сел  за  рабочий  стол  и  стал  ждать  того,  что  будет.
Оба  моих  секционных  сотоварища  отсутствовали;
один  был  в  отпуске,  другой  на  бюллетене.  Не  прошло
и  часу,  как  ко  мне  ворвалась  Главсплетня.  Своим
лающим  голосом  эта  конструкторша  сообщила  по
большому  секрету,  что  все  ироды  собираются  меня
бить,  а  директор  вызвал  наряд  милиции,  чтобы  поса¬
дить  меня  на  пятнадцать  суток.
 — 	За  что?!  —  неуверенным  голосом  спросил  я.
 — 	За  то!  —  пролаяла  Главсплетня  и  удалилась.
 Волна  тоскливого  страха  накатила  на  меня.  В  моз¬
гу  вознило  четверостишие:
 Стихи  писал  я  смело,
 Имел  отважный  вид,—
 Но  стал  бледнее  мела,
 Узнав,  что  буду  бит.
 Минут  двадцать  я  сидел,  ожидая,  что  сослуживцы
ворвутся  в  комнату  и  приступят  к  кулачной  расправе.
Но  никто  не  нарушил  моего  одиночества.  Тогда  я  ре¬
шился  пойти  в  демонстрационный  зал,  поглядеть,  что
там  делается.  Возле  стенгазеты  стояли  несколько  иро¬
дов  и  обсуждали  мое  творение.  Оказывается,  никто  из
них  не  собирался  меня  бить,  ибо  каждый  считал,  что  к
нему  лично  стихотворение  никакого  отношения  не
имеет.  И  каждый,  с  плохо  скрываемым  удовольстви¬
ем,  печалился  за  своих  сослуживцев,  которых  я  так
метко  разоблачил.  При  этом  все  стоящие  возле  стенга¬
зеты  со  смаком  перечисляли  имена  тех  иродов,  кото¬
рых  в  данный  момент  поблизости  не  было.  Мне  стало
ясно,  что  никакого  рукоприкладства  по  отношению  ко
мне  не  предвидится.  И  никакой  милиции  в  зале  не
видно.  Все  Главсплетня  мне  набрехала!
 Дело  окончилось  тем,  что  стенгазета  была  снята  со
стены,  а  директор  Герострат  Иудович  дал  мне  выговор
в  приказе  «за  нетактичное  поведение».  Перед  этим  он
вызвал  меня  в  свой  кабинет  и  доверительно  сообщил,
 270

что  он  скрепя  сердце  вынужден  дать  мне  этот  выго¬
вор,  а  не  то  завлаб  Афедрон  Клозетович  будет  на  него
в  обиде  за  то,  что  он,  директор,  никак  не  наказал  меня.
Ведь  всем  ясно,  что  в  моем  стихотворении  речь  идет
именно  о  завлабе.
 С  успокоенной  душой  вернулся  я  в  свою  секцию  и
принялся  за  работу.  К  концу  рабочего  дня  ко  мне  не¬
ожиданно  заглянул  Афедрон  Клозетович.  Он  поинте¬
ресовался,  как  идут  мои  изобретательские  дела,  а  по¬
том  вдруг  хитро  улыбнулся  и  сказал:
 —  Это,  конечно,  между  нами,  но  очень  понравил¬
ся  мне  ваш  стишок.  Очень  хитро  и  тонко  вы  нашего
Герострата  Иудовича  на  перо  поддели!  Прямо-таки
живой  словесный  портрет  его  дали!
 Уважаемый  Читатель!  Дабы  вы  были  вполне  в
курсе  дела,  приведу  здесь  свое  стихотворение  пол¬
ностью.  Если  оно  придется  вам  по  душе  —  можете
его  переписать  и  вывесить  на  видном  месте  в  своем
учреждении.  Это,  несомненно,  послужит  повышению
уровня  товарищеской  самокритики.
 МОЕМУ  СОСЛУЖИВЦУ
 Ты  —  мой  сослуживец,  однако
Скажу  тебе  честно,  как  друг:
 Ты  —  Сволоч  без  мегкого  знака,
 Ты  —  Олух,  Лопух  и  Бамбук!
 Ты  —  Хам,  Губошлеп,  Забулдыга,
Нахлебник,  Кретин,  Обормот,
 Обжора,  Бесстыдник,  Ханыга,
 Растратчик,  Раззява,  Банкрот!
 Ты  —  Трус,  Паникер,  Проходимец,
 Прохвост,  Лихоимец,  Злодей,
 Обманщик,  Стяжатель,  Мздоимец,
 Ловчила,  Лентяй,  Прохиндей!
 Ты  —  Лжец,  Анонимщик,  Иуда,
 Фарцовщик,  Охальник,  Наглец,
 Поганец,  Подонок,  Паскуда,
 Тупица,  Паршивец,  Стервец!
 Ты  —  Рвач,  Пасквилянт,  Злопыхатель,
Алкаш,  Охломон,  Остолоп,
 Пижон,  Подхалим,  Обыватель,
 Фигляр,  Саботажник,  Холоп!
 Годами  молчал  я,  как  рыба,—
Но  правду  поведать  пора!..
Скажи  мне  за  это  спасибо
И  в  честь  мою  крикни:  УРРРА!
271

8. 	КВАРТИРНЫЕ  НЕВЗГОДЫ
 Читателям  почему-то  всегда  интересно,  женат  или
холост  герой  того  или  иного  повествования,  даже  если
само  повествование  не  очень  их  интересует.  Рад  объя¬
вить  уважаемым  читателям,  что  я  женат.  И,  пред¬
ставьте  себе,—  удачно.
 Скажу,  холстякам  назло,
 Что  мне  с  женою  повезло,—
 Я  создал  прочную  семью,
 А  мог  нарваться  на  змею!
 В  юности  я  мечтал,  что  подругой  моей  жизни  ста¬
нет  неведомая  немая  красавица.  Но  потом  прочел
где-то,  что  зарегистрированы  случаи,  когда  немые
обретали  дар  речи  и  тогда  становились  очень  горла¬
стыми  и  разговорчивыми.  Поэтому  поиски  мои  окон¬
чились  тем,  что  я  взял  в  жены  говорящую,  но  не  говор¬
ливую  девушку  с  мягким,  добрым  характером.  И  имя
у  нее  спокойное,  уютное:  Настя.  И  профессия  у  нее
тихая,  бессловесная:  она  —  массажистка.  Мы  жи¬
вем  душа  в  душу  —  хоть  иногда  и  конфликтуем.  В
характере  Насти  есть  кое-какие  загогулины,  и  это
даже  хорошо,  это  делает  нашу  жизнь  более  инте¬
ресной.
 Пусть  жена  полна  серьезности,
 Ей  за  это  честь  и  слава,
 Но  один  процент  стервозности  —
 Не  отрава,  а  приправа.
 Свадьбу  мы  справили  скромно.  На  ней,  кроме  На¬
сти  и  меня,  присутствовали  наши  родители,  а  из  го¬
стей  —  три  Настины  сослуживицы  и  мой  друг-иноми-
рянин  Юрик.  Я  заранее  упросил  отца  и  мать  не  сопро¬
вождать  празднество  музыкой,  и  просьба  моя  была
выполнена.  Вот  только  тетя  Рита  не  воздержалась  от
шума,  объявила  «пятиминутку  смеха»,  которую  рас¬
тянула  минут  на  пятнадцать.  Из  вежливости  при¬
шлось  и  всем  остальным  подхохатывать  ей.
 Вскоре  после  рождения  дочки  у  нас  устроилось  де¬
ло  с  жильем,  и  мы  с  Настей  и  Таткой  поселились  на
Гражданском  проспекте  в  отдельной  двухкомнатной.
Я  заранее  предупредил  супругу,  что  никаких  телеви¬
зоров,  транзисторов  и  прочих  шумовых  изобретений
не  потерплю  в  нашем  жилище,  и  она  согласилась.
 272

Но  тишина  в  квартире  зависит  не  только  от  ее  обита¬
телей.  Оказалось,  что  над  нами  живет  выпускница
консерватории,  владелица  мощного  рояля,  а  под
нами  —  семейка,  обожающая  рок-музыку.  Когда
музыкантша  слишком  громко  начинала  наяривать  на
рояле,  я  посылал  наверх  Настю,  чтобы  она  попросила
ее  играть  потише.  А  когда  снизу  доносились  яростные
шумовые  вспышки,  я  сам  спускался  к  меломанам
и  вежливо  просил  их  прекратить  это  звукоблудие.  Но
уговоры  наши  почти  никакого  действия  не  оказывали,
и  я  понял,  что  нужно  искать  обмен.
 Милей  мне  волки,  и  медведи,
 И  разъяренные  слоны,
 Чем  те  двуногие  соседи,
 Что  музыкой  увлечены.
 После  недолгих  поисков  мы  обменялись  на  кварти¬
ру  в  Купчине.  По  уверениям  ее  жильцов,  она  была
очень  тихая:  сверху  —  чердак,  а  под  ними  живет  глу¬
хой  зоотехник  в  отставке.  Вскоре  выяснилось,  что  мы,
как  говорится,  сменяли  быка  на  индыка.  Зоотехник
действительно  был  глухим  —  но  не  на  все  сто  процен¬
тов,  поэтому  он,  чтоб  лучше  слышать  телевизор,
включал  его  на  полную  громкость.  Я  понял,  что  для
нас  назревает  новый  обмен.
 Короче  говоря,  за  минувшие  восемь  лет  мы  смени¬
ли  пять  адресов.  И  каждый  раз  нарывались  на  сосед¬
ство  то  с  исполнителями,  то  с  любителями  громкой
музыки.  Но  в  прошлом  году  счастье  вроде  бы  улыбну¬
лось  нам  —  это  когда  мы  обменялись  на  Выборгский
район.  Правда,  санузел  —  совмещенный,  потолок  —  с
протечками,  но  зато  тихо.  Я  так  и  сказал  Насте:  луч¬
ше  тихая  хижина,  чем  шумный  дворец.  Но  когда  мы  с
помощью  Юрика  (он  при  каждом  переезде  нам  помо¬
гал)  стали  расставлять  мебель,  Настя  вдруг  села  на
кушетку,  усадила  рядом  с  собой  Татку  —  и  заплака¬
ла.  Сквозь  слезы  она  заявила,  что  мы,  мол,  уперлись  в
жилищный  тупик,  что  я  и  отсюда  захочу  меняться,  но
сюда  уже  никакой  дурак  не  поедет.
 Я,  признаться,  был  ошеломлен  этим  слезным
бунтом  моей  супруги,  тем  более  что  и  Татка  к  ее
плачу  примкнула.  И  тут  слово  взял  мой  друг-ино-
мирянин.
 —  Настечка,  затормозите  свои  рыданья!  Не  так
уж  здесь  антиуютно!  Радуйтесь  тому,  что  есть!  Один
 273

мудрец  с  моей  планеты  так  выразился:  «Если  ты  бу¬
дешь  рад  некрасивому  цветку,  то  он  обрадуется  твое¬
му  обрадованью  —  и  станет  красивым».
 Высказывания  Юрика  всегда  вызывают  у  Насти
улыбку.  И  на  этот  раз  она  порадовала  его  улыбкой
номер  восемнадцать  («Дружеское  взаимопонима¬
ние»),  но  затем  снова  заплакала.
 И  тут  опять  заговорил  Юрик.  Голос  его  дрожал  от
сочувствия.  Он  сказал,  что  мы  переутомились  и  что
нам  надо  на  время  сменить  обстановку.  В  ближайшее
время  он  снова  собирается  слетать  на  родную  Куму,
где  его  ждет  невеста.  Он  зовет  нас  в  гости.  Бесплатным
транспортом,  питанием  и  жильем  он  нас  обеспечит.
Правда,  водители  звездолетов  не  имеют  права  брать
на  борт  иномирян,  но  тут  дело  особое:  ведь  я  —  его
спаситель.  К  тому  же  его  папаня  —  диспетчер  главно¬
го  куманийского  звездодрома.  Юрик  с  ним  договорит¬
ся...  Мы  должны  учесть  и  то,  что  путешествие  на
Куму  нисколько  не  нарушит  наших  земных  планов  и
дел:  используя  закон  сгущенного  времени,  мы,  поки¬
нув  Землю  на  два  или  на  три  месяца,  вернемся  в  день
отбытия  с  нее.
 — 	Мама,  этого  не  может  быть!  —  воскликнула
Татка.
 — 	Тата,  дядя  Юра  никогда  не  лжет!  —  одернула
ее  Настя.—  Ты  сама  поразмысли:  если  есть  сгущен¬
ное  молоко,  то  почему  бы  не  быть  и  сгущенному  вре¬
мени?
 — 	Да-да!  —  подтвердил  Юрик.—  Сгущенное  вре¬
мя  —  реальная  нормальность!  Сколько  раз  я  летал  на
родную  Куму,  а  на  Земле  не  сотворил  ни  одного  про¬
гула.  Я  не  прогульщик,  не  двурушник,  не  симулянт!
 Однако  Настя  от  экскурсии  на  Куму  отказалась
категорически.  И  не  из  страха  перед  неведомым  —
она  не  трусиха,  нет!  Свой  отказ  она  мотивировала
так:  настанет  день,  когда  на  какую-нибудь  дальнюю
планету  устремится  межпланетный  корабль,  экипаж
которого  будет  состоять  из  землян.  Это  они,  побывав
на  неведомой  планете,  приумножат  славу  Земли.  А
ежели  мы,  не  имеющие  к  космическим  делам  никако¬
го  отношения,  первыми  отправимся  в  дальний  полет  в
качестве  блатных  пассажиров,  то  этим  мы  не  только
не  прославим  Землю,  но  —  наоборот  —  унизим  ее  в
глазах  инопланетян.
 Мой  друг  не  ожидал  от  покладистой  Насти  столь
 274

строгой  отповеди.  В  особенности  огорчило  его  упоми¬
нание  о  блате.
 — 	Настечка,  это  не  блат  в  стопроцентной  оцен¬
ке,—  начал  оправдываться  Юрик.—  Ведь  Серафиму  я
жизнью  обязан!..  Один  мудрец  с  моей  планеты  так
выразился:  «Если  кто  тебя  из  смерти  спас,  то  ты  счи¬
тай  его  вторичным  отцом  —  и  во  всем  ему  помогай».
Вот  я  и  хочу  помочь  ему  и  вам.  Это  не  блат,  это  дру¬
желюбный,  задушевный  блатик...
 — 	Нет,  это  не  блатик!  Это  —  блатище  в  космиче¬
ском  масштабе!  —  решительно  подытожила  Настя.
 Мне  же  на  Куму  лететь  не  хотелось  по  другой  при¬
чине,  уже  известной  читателям:  там  тоже  водятся
музыканты  и  любители  музыки,  так  что  покоя  я  там
не  обрету.  Но  я  помнил,  что  есть  планета  Фемида,  где
в  Храме  Одиночества  царят  тишина  и  покой...
 9. 	НЕРВНАЯ  ВСТРЯСКА
 Год  с  небольшим  в  квартирке  на  Выборгской  про¬
жили  мы  совсем  неплохо.  Татка  к  новой  школе  при¬
выкла,  стала  пятерки  приносить.  А  я  прямо-таки  жил
да  радовался;  и  в  ИРОДе  были  мной  очень  довольны,
творческая  отдача  моя  резко  повысилась.  Но  не
дремал  коварный  Рок...
 В  одно  субботнее  утро  из-за  стены,  которая  отделя¬
ла  квартиру  от  соседней,  где  обитали  старушка,  зани¬
мавшаяся  вязаньем  свитеров  и  кофт,  и  ее  полностью
глухонемой  муж,  послышался  грубый  шум  передви¬
гаемой  мебели.  Я  кинулся  на  лестницу.  Дверь  в  сосед¬
скую  квартиру  была  распахнута  настежь,  лестничная
площадка  была  загромождена  вещами.  Соседи  пере¬
езжали...
 —  Не  беспокойтесь,—  ласково  затараторила  ста¬
рушка-вязальщица.—  У  вас  тепереча  заместо  нас
шибко  культурные  соседи  будут,  будет  вам  с  кем  бесе¬
довать.  Он  —  пианист-роялист,  а  она  на  этой,  как  ее
там,  на  балалайке  такой  большой  работает.  Она  мне
сказала:  «Будем  на  новом  месте  готовиться  к  новым
достижениям».  Ихняя  квартира  лучше  нашей,  а  они
приплаты  не  требуют.  Их  соседи  выжили,  завидуют
их  художественным  успехам.
 В  воскресенье  наши  новые  беззастенчивые  застен-
ные  соседи  приступили  к  музыкальным  действиям.
 275

Настя  и  Татка  отнеслись  к  этому  спокойно,  а  мне  ста¬
ло  очень  даже  не  по  себе.  Я  оделся,  вышел  из  дома.
Побродив  по  Выборгской  стороне,  я  сел  на  трамвай  и
поехал  на  Васильевский  остров.  Там  навестил  родите¬
лей,  но  пробыл  у  них  недолго;  при  всем  их  прекрас¬
ном  отношении  ко  мне  печали  моей  понять  они  не
могли.  Спустившись  по  лестнице  в  первый  этаж,  я
нажал  кнопку  звонка  у  двери  в  квартиру  Юрика  и
очень  обрадовался  тому,  что  он  дома.  Через  микро¬
прихожую,  где  висела  его  скромная  одежда,  мой  друг
провел  меня  в  заваленную  книгами  комнатуху  и  пер¬
вым  делом  попросил  напомнить  ему,  какие  строгие
слова  есть  на  букву  «Р».
 — 	Расстрига,  распутник,  раскольник,  ракло,  рет¬
роград,  растлитель,  рвач,  растратчик,  разбойник,  ру¬
гатель,  растеряха...—  начал  я.
 — 	Раззява,  размазня,  разгильдяй,  разоритель,—
присовокупил  Юрик,  а  затем  пожаловался,  что  освое¬
ние  строгих  слов  идет  куда  медленнее,  чем  ему  хочет¬
ся,  а  ведь  скоро  ему  надо  лететь  на  Куму  для  очеред¬
ного  научного  отчета.  Он  опять  два  месяца  там  про¬
ведет.
 И  тогда  я  сказал,  что  мне  необходимо  побывать  на
Фемиде,  отдохнуть  там  от  земного  шума  в  мирном
Храме  Одиночества,  и  свинство  будет,  если  Юрик  мне
не  поможет  в  этом  деле.  Мне  нужна  целебная  тишина,
иначе  я  заболею  и  помру.
 Ты  будешь  греться  в  сауне,
 Начальство  ублажать,
 А  я  уж  буду  в  саване
В  могилочке  лежать.
 В  ответ  на  мои  доводы  Юрик  стал  убеждать  меня  в
том,  что  на  Фемиде  мне  будет  очень  неуютно,  хуже,
чем  на  Земле.  Тогда,  озлившись  на  своего  инопланет¬
ного  друга,  я  непечатно  выругался  —  и  кинулся  вон
из  его  квартиры,  даже  не  попрощавшись.
 10. 	Я  —  ЖЕРТВА  ГЛАВСПЛЕТНИ
 В  тот  памятный  понедельник  я,  как  всегда,  точно
явился  в  ИРОД  к  началу  рабочего  дня.  В  демонстра¬
ционном  зале  шло  испытание  домашнего  тренажера
«Юрий  Цезарь».  Лично  участие  в  его  конструирова-
 276

нии  принимал  сам  директор,  он  же  дал  и  наименова¬
ние  этому  детищу  ИРОДа.  Имя  Цезаря  «Юлий»  пока¬
залось  Герострату  Иудовичу  слишком  женственным,
и  он  заменил  его  на  «Юрий»  —  ведь  тренажер  пред¬
назначен  для  мужчин.  Это  довольно  мощное  сооруже¬
ние,  как  бы  помесь  танка  с  гильотиной  (так  отзыва¬
лись  о  нем  ироды  в  кулуарных  разговорах,  когда
поблизости  не  было  начальства).  Ежедневное  пользо¬
вание  тренажером  развивает  у  вас  мускулатуру,  по¬
могает  сбавить  вес,  повышает  обороноспособность  и
моральную  устойчивость.  Для  этого  вы  по  трем  сту¬
пенькам  поднимаетесь  на  сиденье,  вцепляетесь  рука¬
ми  в  руль  и,  положив  ноги  на  педали,  приводите  меха¬
низм  «Юрия  Цезаря»  в  движение.  На  специальной
дуге  над  вами  подвешены  гиря  и  кухонный  нож.  Они
все  время  раскачиваются,  меняя  угол  наклона,  и  мо¬
гут  ударить  вас,  если  вы  не  предугадаете  их  действий
и  не  отклоните  их  приближения,  использовав  для  это¬
го  рычажок,  вмонтированный  в  руль.
 В  то  утро  к  «Юрию  Цезарю»  стояла  очередь.  Каж¬
дому  хотелось  принять  участие  в  испытании  —  ведь
директор  находился  тут  же  и  внимательно  наблюдал
за  действиями  сотрудников.
 Надо  не  надо  —  жми  на  педали,
 Так,  чтоб  другие  это  видали.
 Дело  —  не  в  деле,  дело  —  в  отчете,—
 Ты  у  начальства  будешь  в  почете!
 Когда  настал  мой  черед,  мною  овладел  страх,  ноги
вдруг  окаменели.  С  трудом  убедил  я  себя,  что  этот
«Юрий»  —  тезка  моего  друга  и  поэтому  не  подведет
меня.  Взгромоздившись  на  сиденье,  я  честно  принял¬
ся  за  работу.  Действовал  старательно  и  внимательно,
но  от  гири  отклониться  не  удалось.  К  счастью,  дело
ограничилось  небольшим  кровоподтеком  возле  право¬
го  уха.  У  некоторых  иродов  травмы  оказались  по¬
серьезней,  четырех  пришлось  даже  госпитализиро¬
вать.  В  целом  же  испытание  прошло  успешно,  дирек¬
тора  все  поздравляли.
 После  этого  испытания  я  направился  на  второй
этаж,  в  наш  институтский  медпункт,  где  уже  столпи¬
лось  немало  иродов,  получивших  легкие  травмы.  Часа
через  полтора  очередь  дошла  до  меня,  и  медсестричка
налепила  на  мой  кровоподтек  гигиенический  пла¬
стырь.  В  этот  момент  в  медпункт  вбежала  Глав-
 277

сплетня  и  сказала,  что  меня  вызывают  к  аппарату.
Я  поспешил  в  коридор-курилку,  где  на  столике  стоит
телефон.  Меня  вызывал  Юрик.
 — 	Серафим,  я  долго  мыслил,—  начал  он  взволно¬
ванным  голосом.—  Я  вспомнил,  что  один  наш  мудрец
так  объявил:  «Если  ты  отказался  выполнить  просьбу
друга,  то  подойди  к  зеркалу  и  плюнь  в  свое  отображе¬
ние».
 — 	И  ты  плюнул?
 — 	Наоборот!  Я  по  космическому  мыслепроводу
связался  с  Кумой  и  договорился.  В  субботу  будь  у  ме¬
ня  в  восемь  утра.  Летим!  Ты  на  Фемиду,  я  —  на  Куму.
Нас  возьмет  рейсовый  звездолет.
 — 	Значит,  место  мне  забронировано?  Надеюсь,
мягкое?
 — 	Не  волновайся,  Фима!  Мудрец  наш  один  так
сказал:  «Если  юный  спас  жизнь  кому-то,  то  и  старики
потеснятся  ради  него  на  почетной  скамье».  Но  я  об
одном  пронзительно  тебя  упрашиваю:  поскольку  на
Фемиде  тебе  будет  плачевно,  то  обещай  мне,  что,  когда
вернешься  с  нее,  ты  не  назовешь  меня  сыном  суки.
 — 	Сукиным  сыном,—  поправил  я  иномиряни-
на.—  Обещаю!
 Уточняя  некоторые  детали  предстоящего  путеше¬
ствия,  мы  проговорили  еще  минут  десять.  И  все  это
время  в  коридоре,  покуривая  «Шипку»,  околачива¬
лась  Главсплетня.  Я  уже  упоминал  об  этой  конструк-
торше,  а  теперь  уточню.  На  вид  она  даже  аппетитная,
сдобная  —  сплошной  бюст.  Но  голос  у  нее  какой-то
лающий,  будто  она  собаку  живьем  заглотала.  Впро¬
чем,  не  ее  это  вина.  А  виновата  она  в  том,  что  вечно
все  о  всех  разнюхивает,  перевирает  на  свой  лад  и  за¬
тем  распространяет  это  на  весь  ИРОД.  Идет  слух,,  что
она  и  курить-то  выучилась  для  того,  чтобы  на  закон¬
ном  основании  торчать  в  курильно-телефонном  кори¬
дорчике  и  слушать  чужие  разговоры.  И  вот  эта  Глав¬
сплетня  из  тех  вопросов  и  ответов,  которыми  я  обме¬
нялся  с  Юриком,  епрограммировала  такую  схему
моего  ближайшего  будущего:  1)  я  решил  плюнуть  на
работу  в  ИРОДе;  2)  я  развожусь  с  Настей  и  отбываю
на  Кавказ  с  одной  богатой  дамой,  за  счет  которой  буду
существовать  бесплатно  и  весело;  3)  кроме  того,  все
это  дело  пахнет  какой-то  тайной  уголовщиной.
 Свои  умозаключения  Главсплетня  быстро  раз  лая¬
ла  по  всем  отделам,  секциям  и  подсекциям,  и,  как
 278

водится,  все  ироды  стали  обсуждать  их,  причем  каж¬
дый  не  замедлил  выдвинуть  свою  вариацию  и  приоб¬
щить  ее  к  делу.  На  другой  день  я  заметил,  что  все
сотрудники  и  сотрудницы  поглядывают  на  меня  с
пронзительным  интересом,  и  когда  пошел  в  институт¬
скую  библиотеку  и  попросил  библиотекаршу  Кобру
Удавовну  выдать  мне  «Справочник  по  пространствен¬
ным  нормативам»,  то  книгу-то  эту  мне  выдала,  но  по¬
верх  нее  зачем-то  положила  еще  одну  —  «Уголовный
кодекс».
 — 	Вы  ошиблись,  это  не  по  моей  части,—  сказал  я,
возвращая  ей  «Кодекс».—  Ведь  я  —  не  судья.
 — 	Суд  существует  не  только  для  судей,  но  и  для
подсудимых,—  строго  молвила  Кобра  Удавовна.
 От  посещения  библиотеки  на  душе  у  меня  остался
какой-то  мутный  осадок.  Чтобы  избавиться  от  него,  я
решил  заглянуть  в  секцию  мебели  к  талантливой  кон-
структорше  Мадере  Кагоровне.  Она  разработала
проект  утепленной  кровати.  Эта  кровать,  смонтиро¬
ванная  из  труб  малого  диаметра,  имеет  шланг,  с  по¬
мощью  которого  ее  можно  подсоединить  к  трубам  па¬
рового  отопления.
 Приветливая  Мадера  Кагоровна  на  этот  раз  встре¬
тила  меня  хмуро.  На  вопрос,  скоро  ли  опытный  обра¬
зец  ее  кровати  будет  запущен  в  производство,  буркну¬
ла  что-то  невнятное.  Смущенный  ее  странным  поведе¬
нием,  я  подошел  к  сидящему  на  подоконнике  инсти¬
тутскому  коту  Лютику,  погладил  его  и  сказал,  что  мне
очень  симпатичны  эти  зверьки.  Ведь  недаром  родите¬
ли  дали  мне  имя  в  честь  кота.
 — 	Они  не  сожалеют  об  этом?  —  сухо  спросила
Мадера  Кгоровна.
 — 	Сожалеют?  А  зачем  им  сожалеть?  —  удивил¬
ся  я.
 — 	Но  ведь  они,  сами  того  не  зная,  спрограммиро-
вали  ваше  будущее.  Разве  вам  не  известно,  что  на  го¬
родском  уголовном  жаргоне  слово  «кот»  адекватно
словам  «альфонс»  и  «сутенер»?
 — 	Не  понимаю,  к  чему  этот  разговор?!  —  вос¬
кликнул  я.
 — 	Ах,  вы  не  понимаете?!
 Наступила  неприятная,  вязкая  пауза.  Потом  из
другого  конца  комнаты  послышался  голос  Пантеры
Ягуаровны,  конструкторши,  проектирующей  кресло,
совмещенное  с  кухонным  столом.
 279

— 	Он  не  понимает!  Он,  представьте  себе,  даже
слова  такого  не  слыхивал—  «сутенер»!  —Пантера
Ягуаровна  встала  из-за  своего  стола  и,  подойдя  ко
мне,  спросила  в  упор:  —  А  вы  знаете,  что  такое  содер¬
жанка?
 — 	Ну,  это  из  литературы  известно,—  ответил  я.—
Это  были  такие  падшие  женщины,  которые  за  деньги
становились  любовницами  зажиточных  людей.
 — 	А  нам  не  из  литературы  известно,  что  у  нас  в
ИРОДе  есть  падший  мужчина-содержанец.  И  не
стыдно?!
 — 	Таким  ничего  не  стыдно,—  поддержала  ее  Ма¬
дера  Кагоровна.—  Таким  ничего  не  стоит  бросить  же¬
ну  и  дочь  ради  престарелой  растратчицы,  у  которой
куры  денег  не  клюют!
 — 	Какая  растратчица?  Какие  куры?!  —  восклик¬
нул  я  в  тоскливом  недоумении.  Но  ответом  мне  было
язвительное  молчание.
 Озадаченно-ошеломленный  покинул  я  секцию  ме¬
бели  и  направился  в  примерочную  комнату,  примы¬
кающую  к  отделу  одежды.  Там  в  этот  час  было  тихо.  Я
присел  на  диванчик  и  погрузился  в  печальные  раз¬
мышления.  Но  вскоре  мое  уединение  нарушил  Пави¬
ан  Гориллович,  дизайнер  головных  уборов.  На  нем
красовалась  огромная  меховая  шапка  —  на  манер
кавказской  папахи,  только  еще  больше,  пышнее  и  ши¬
ре.  По  краям  ее,  справа  и  слева,  приторочены  два
кармана,  в  которые  можно  засунуть  ладони.  Это  усо¬
вершенствование  имеет  две  положительные  стороны:
во-первых,  не  мерзнут  руки,  ибо  шапка  заменяет  ру¬
кавицы;  во-вторых,  если  руки  засунуты  в  шапку,  то  ее
никто  не  сорвет  с  вашей  головы  с  целью  похищения.
Мельком  взглянув  на  меня,  Павиан  Гориллович  подо¬
шел  к  зеркалу,  поднял  руки,  утопил  ладони  в  шап¬
ке  —  и  удовлетворенно  улыбнулся.  Но  потом  улыбка
соскользнула  с  его  лица,  оно  стало  озабоченным.
 — 	Чем  это  вы  недовольны?  —  спросил  я  из  веж¬
ливости.—  Шапка  —  что  надо!  Пора  хлопотать  о  па¬
тенте.
 — 	Я  и  сам  знаю,  что  пора.  Но  Афедрон  Унитазо-
вич  хочет,  чтоб  был  еще  один  карман  —  внутри
шапки.  Для  портмоне.  А  я  опасаюсь,  что  это  излишне
осложнит  конструкцию.
 — 	Вы  правы.  Оттуда  портмоне  трудно  будет  из¬
влекать.
 280

— 	Ну,  вы-то,  говорят,  без  труда  портмоне  себе  до¬
были,—  с  ядовитой  ухмылкой  произнес  Павиан  Го¬
ри  л  лович.—  Жену  побоку,  ИРОДа  побоку  —  и  айда  в
Ташкент  с  одноглазой  директрисой  гастронома...  Жи¬
вое  портмоне,  всегда  к  услугам...  Но  учтите:  угро¬
зыск  не  дремлет!
 — 	Кто  дал  вам  право  клеветать  на  меня?!  —
крикнул  я.—  Кто  тебе  такой  чепухи  про  меня  нагово¬
рил?!
 — 	Весь  ИРОД  об  этом  говорит.  Глас  народа!..  По
отношению  к  жене  ведете  себя  как  зверь!
 — 	О  тебе  этого  не  скажу,—  отпарировал  я.—
 Если  скажут  тебе:  «Ты  —  зверь!»  —
 Ты  не  очень-то  в  это  верь.
 Ведь  и  звери  имеют  ум  —
 Ты  ж,  мой  друг,  совсем  —  ни-  бум-бум!
 Произнеся  этот  экспромт,  я  покинул  примерочную
и  направился  в  отдел,  где  работает  мой  хороший  зна¬
комый  Нарзан  Лимонадович.  Это  он  сконструировал
комбинированную  электрокофеварку-крысобойку
«День  и  ночь».  Предположим,  вы  холостяк.  В  вашей
однокомнатной  квартире  завелись  крысы,  а  у  вас  —
ни  жены,  ни  кошки.  И  тут  вам  поможет  «День  и
ночь».  Днем  вы  используете  прибор  в  традиционном
жанре  —  варите  в  нем  кофе.  Вечером  вы  кладете  его
горизонтально  возле  крысиной  норки,  включаете  ло-
вительное  устройство  —  и  спокойно  ложитесь  в  по¬
стель.  Ночью  вас  будит  зуммер.  Крыса  поймалась  и
безболезненно  убита  током!  Вы  встаете,  освобождаете
прибор  от  содержимого,  включаете  его  вновь  —  и  так
далее.  Оригинальностью  замысла  и  четкостью  работы
«День  и  ночь»  порадует  многих  —  и  тем  приумножит
славу  ИРОДа.
 Я  надеялся,  что  Нарзан  Лимонадович  поможет
мне  развеять  ту  клеветническую  тучу,  которая  сгуща¬
лась  над  моей  головой.  Но,  оказывается,  я  держал
путь  не  к  другу,  а  к  врагу.
 — 	Слушай,  Серафим,  этого  я  от  тебя  не  ожидал,—
забормотал  он.—  Ты  же  знаешь,  я  тоже  от  жены
ушел...  Но  —  никаких  скандалов...  И  алименты  за
Жорку  честно  плачу...  А  у  тебя  прямо  по-гадски  по¬
лучается...  За  Настей  по  квартире  с  ломом  гоняешься,
последнее  пальто  ее  в  скупочный  пункт  снес,  кольцо
обручальное  с  ее  пальца  содрал  —  и  все  пропиваешь
 281

с  какой-то  падшей  кинозвездой...  Опомнись,  Серафим,
не  стань  полностью  гадом!
 — 	Если  и  стану,  далеко  мне  до  тебя  будет,  пад¬
ло!  —  гневно  ответил  я.
 Если  скажут  тебе:  «Ты  гад!»  —
 Похвале  этой  будь  ты  рад;
 Ведь  по  правде-то,  милый  друг,
 Ты  зловредней,  чем  сто  гадюк!
 Хлопнув  дверью,  я  вышел  в  коридор.  Навстречу
мне  шагал  Хамелеон  Скорпионович,  известный  тем,
что  им  спроектировано  антипростудное  зимнее  паль¬
то.  Оно  сплошное,  разреза  спереди  нет;  его  надо  наде¬
вать  через  голову.  Его  не  нужно  застегивать  и  рассте¬
гивать,  вас  в  нем  не  продует.  Надобность  в  пуговицах
отпадает,  что  послужит  снижению  себестоимости.
Еще  недавно  этот  дизайнер  относился  ко  мне  весьма
приязненно,  а  тут  он  вдруг  при  виде  меня  набычился
и  молвил  укоряюще-презрительным  тоном:
 — 	Почему  вы  здесь?  Почему  вы  не  в  больнице?
 — 	А  к  чему  мне  больница?  —  удивился  я.—  Я
здоров.
 — 	Какой  цинизм!  —  прошипел  Хамелеон  Скор¬
пионович.—  Ведь  все  знают,  что  ваша  жена  —  в  хи¬
рургической  палате!  Все  знают,  что  вы,  явившись  к
себе  домой  с  пьяной  проституткой,  ударили  свою  суп¬
ругу  бутылкой  по  голове,  а  родную  дочь  выгнали  из
квартиры!  Поспешите  же  в  больницу,  пока  жена  ва¬
ша  еще  жива!..
 — 	А  ты,  обалдуй,  поспеши  в  психбольницу  —  там
твое  законное  место!  —  сухо  и  кратко  ответил  я  и  на¬
правился  в  свою  секцию.
 Когда  я  под  вечер  шел  через  вестибюль,  ко  мне  с
таинственным  видом  подошел  вахтер  Памир  Никоти-
нович  и  тихо  сказал,  что  «есть  разговорец».
 — 	Главное  —  говорите  на  суде,  что  в  состоянии
эффекта  действовали,—  зашипел  он.—  Тогда,  может,
срок  поменьше  дадут.  Усекли?
 — 	Какой  суд?  Какой  срок?  —  усталым  голосом
спросил  я.
 — 	Хоть  со  мной-то  не  хитрите,  я  ведь  тоже  через
это  дело,  через  ревность,  отбывал...  А  про  вас  слух
идет,  что  вы  квартиру,  где  супруга  ваша  блудодейст-
вовала,  подожгли...  Это  вам  повезло,  что  изменница
на  балкон  ниже  этажом  выпрыгнула  и  переломом
 282

ноги  отделалась...  Вы  доказывайте,  что  вы  —  без  за¬
думанного  намерения.  Усекли?
 —  Усек,—  горестно  ответил  я.
 Все  дни  той  недели  я  провел  в  нервном  напряже¬
нии.  С  того  момента,  когда  я  узнал  из  телефонного
разговора  с  Юриком,  что  мой  полет  на  Фемиду  вполне
реален  и  даже  точный  срок  назначен,  во  мне  стал  на¬
растать  страх  перед  неведомым.  Отказаться  от  полета
нельзя  было;  я  не  хотел,  чтоб  Юрик  угадал  во  мне
труса,—  но  лететь  ой  как  не  хотелось...  У  меня  возник¬
ла  хитренькая  надежда,  что  в  последнюю  минуту
Юрик  позвонит  мне  и  сообщит,  что  по  указанию  кума-
нийского  ихнего  начальства  мое  путешествие  отме¬
няется.  Я  очень  на  это  надеялся,  поэтому  и  Насте  о
предполагаемом  моем  полете  ничего  не  сказал  —  ведь
если  он  не  состоится,  то  на  нет  и  суда  нет,  она  ведь
тогда  и  не  узнает,  как  я  боялся  этого  отмененного  ме¬
роприятия.  Но  нервозность  мою  Настя  заметила.  Она
в  те  дни  не  раз  пульс  мой  щупала  и  температуру  заме¬
ряла.  К  моему  сожалению,  физически  я  был  здоров.
А  прикинуться  больным  мне  было  невозможно,  Настя
сразу  бы  раскусила,  что  это  не  хворь,  а  нахальная
симуляция.
 11. 	ПЕРЕД  ПОЛЕТОМ
 Ранним  утром  в  субботу  раздался  телефонный  зво¬
нок.  Он  разбудил  Настю  и  Татку,  а  меня  —  не  разбу¬
дил.  Я  почти  всю  ночь  не  спал,  всякие  страшные
домыслы  кишели  в  моей  башке.  Поэтому  я  раньше
Насти  кинулся  к  телефону.  Звонил  Юрик.
 — 	Серафимушка,  я,  значит,  жду  тебя,  как  мы
обусловились.  Не  опоздай!  Один  наш  мудрец  так  ска¬
зал:  «Опоздавший  подобен  птице,  ослепшей  в  поле¬
те».  Не  дремотствуй!
 — 	Жди,  буду  вовремя,—  голосом,  хрипловатым
от  страха,  ответил  я.  Однако  когда  я  повесил  трубку  и
понял,  что  пути  для  отступления  нет,  на  душе  у  меня
стало  спокойнее.  Очевидно,  тот  запас  страха,  который
моя  трусоватая  душа  выделила  на  подготовку  к  этому
полету,  я  израсходовал  полностью.  Поэтому,  когда
Настя  спросила,  что  это  за  свидание  назначено  у  меня
 283

с  Юриком,  я  довольно  спокойно  объявил  ей,  что  лечу
на  Фемиду,  чтобы  там  в  Храме  Одиночества  отдох¬
нуть  от  земной  суеты,  и  рассказал  ей  о  своих  предыду¬
щих  переговорах  с  Юриком  по  этому  поводу.  Не  забыл
я  упомянуть  и  о  том,  что  прогула  не  будет,—  ведь
по  закону  сгущенного  времени  я  вернусь  на  Землю  в
час  отбытия  с  нее.
 Настя  встрепенулась,  стала  толковать  о  том,  что  я
со  своим  неуравновешенным  характером  непременно
нарвусь  в  Космосе  на  какую-нибудь  неприятность.
Потом  она  ударилась  в  слезы,  а  Татка  немедленно
подключилась  к  этому  мероприятию.  Но  я  был  тверд,
и  тогда  Настя  успокоилась,  принесла  из  прихожей
мой  рюкзак,  и  мы  принялись  укладывать  в  него  все,
что  могло  пригодиться  в  путешествии.  Затем  жена
вручила  мне  двести  рублей  из  своего  НЗ  —  вдруг  на
этой  Фемиде  не  полное  запустение  и  мне  удастся  обме¬
нять  родные  денежки  на  инопланетную  валюту  и  ото¬
варить  их.  Заодно  Настя  напомнила  мне  некоторые
цифровые  данные,  имеющие  отношение  к  ее  фигуре,  а
также  подтвердила,  что  носит  обувь  тридцать  шестого
размера.  Тогда  я  сказал  ей,  что  все  это  знаю  давным-
давно  и  ничего  не  выроню  из  памяти  даже  при  экстре¬
мальной  ситуации.
 Пусть  мужа  ждут  враги  и  вьюги,
 Пусть  путь  тревожен  и  далек  —
 Параметры  своей  супруги
 Он  должен  помнить  назубок!
 Растроганная  этим  моим  заверением,  Настя
улыбнулась  улыбкой  номер  шесть  («Неожиданная  ра¬
дость»)  и  погрузилась  в  раздумье.  У  жены  моей  очень
выразительное  лицо,  и  по  нему  я  всегда  догадываюсь,
что  она  скажет.  Все  ее  улыбки  я  давно  систематизиро¬
вал,  каждой  дал  номер  и  наименование.  В  то  утро  я  с
особым  вниманием  следил  за  сменой  ее  улыбок  и
вдруг  заметил,  что  губы  ее  сложились  в  улыбку  номер
тридцать  восемь  («Предподарочную»).  Это  меня  не¬
сколько  встревожило.  Настя  —  существо  доброе  и  не¬
глупое.  Но  на  подарки  у  нее  какой-то  свой  взгляд  или,
вернее,  свой  бзик.  Если  бы  я,  например,  собрался  бы
в  челноке  переплыть  озеро  Байкал,  она  непременно
презентовала  бы  мне  бочку  с  пресной  водой,  дабы  я  не
умер  от  жажды,  а  ежели  бы  я  решился  пешим  ходом
пересечь  пустыню  Сахару,  Настя  в  лепешку  бы  разби-
 284

лась,  но  раздобыла  бы  мне  спасательный  круг,  чтобы
я,  чего  доброго,  не  утоп  в  пути.  Вот  и  теперь  она  замер¬
ла  в  улыбчивом  раздумье  —  затем  произнесла  реши¬
тельным  голосом:
 — 	Так  и  быть,  вручу  его  тебе  сейчас.  Вообще-то  я
его  в  день  твоего  рождения  подарить  хотела...  Но  да¬
рю  досрочно.  Только  дай  мне  святую  клятву,  что  возь¬
мешь  его  с  собой  и  нигде  не  потеряешь.
 Я  стал  перебирать  в  уме  предметы  мужского  рода,
один  из  которых  могла  преподнести  мне  Настя,  но,
зная  непредсказуемость  ее  подарочной  фантазии,  ни
к  какому  ясному  выводу  прийти  не  смог.  Потом  вдруг
вспомнил,  что  последнее  время  она  повадилась  наме¬
кать  мне,  что  я  стал  полнеть,  что  каждый  человек
должен  каждый  день  совершать  пятикилометровую
пешеходную  прогулку.  У  меня  мелькнула  мысль,  что
на  этот  раз  меня  ждет  подарок  логически  осмыслен¬
ный,  то  есть  шагомер.
 — 	Клянусь!  —  твердо  произнес  я.—  Клянусь,  что
возьму  его  с  собой  и  доставлю  обратно  на  Землю  в  пол¬
ной  сохранности,  из  кармана  не  выроню!
 — 	Ну,  в  кармане  он  не  поместится,—  снисходи¬
тельно  молвила  Настя.  Подойдя  к  комоду,  она  выдви¬
нула  нижний  ящик  и  извлекла  оттуда  фамильный
топор.  Топорище  его  выполнено  из  дуба,  и  на  нем  свер¬
кает  серебряная  дощечка,  на  коей  значится:
 ТОПОР
 (Трест  Общественного  Питания  Октябрьского  Района)
За  непорочную  службу  —
бухгалтеру  А.  Г.  Лукошкину!
 Топор  этот  достался  Насте  в  наследство  от  ее  по¬
койного  деда,  и  вот  теперь  она  вручила  мне  это  муж¬
ское  орудие  труда  в  знак  того,  что  считает  меня
настоящим  мужчиной.  Я  принял  подарок  и  сказал,
что  польщен  и  обрадован,  но  в  полет  брать  эту  гро¬
моздкую  штуковину  не  собираюсь,  нужна  она  мне,
как  слепому  велосипед.
 —  Но  ты  дал  клятву!  —  возмутилась  Настя.—
Мало  того,  что  ты  черт  тебя  знает  куда  летишь  по
межпланетному  блату,  ты  еще  и  клятвопреступником
хочешь  стать!  Выбирай:  или  топор  и  я,  или  ни  топора,
ни  меня!  Или  топор  —  или  развод!
 285

Я,  разумеется,  предпочел  топор.  Настя  сразу  успо¬
коилась,  на  ее  лице  возникла  улыбка  номер  двадцать
два  («Радость  примирения»).  Улыбнулся  и  я.  Нет,  я  не
обижаюсь  на  Настю  за  ее  вспышки.
 Хвала  терпенью  и  покорности,
 Нрав  добрый  —  это  благодать,
 Но  микродолей  дамской  вздорности
Супруга  вправе  обладать.
 12. 	В  ПОЛЕТЕ
 На  мне  был  темно-синий  плащ  с  меховой  подклад¬
кой,  а  на  спине  красовался  объемистый  рюкзак,  из
горловины  которого  торчала  рукоять  топора.  Настя
проводила  меня  до  трамвайной  остановки.
 —  Одумайся,  олух  космический!  Еще  не  позд¬
но!  —  прошептала  она,  когда  показалась  моя  «три¬
дцатка».  Но  я  ответил,  что  полет—дело  решенное,  и
губы  моей  супруги  сложились  в  улыбку  номер  десять
(«Расставальная  грусть»).  Унося  в  душе  эту  грусть,  я
вошел  в  вагон.  Свободных  мест  не  было,  но  какая-то
добрая  женщина  сказала  сидевшему  рядом  с  ней  под¬
ростку,  что  он  должен  уступить  место  дяденьке  —
дяденька  едет  на  лесозаготовки.
 Прибыв  на  Васильевский  остров,  я  направился  в
столовку,  где  работал  Юрик.  К  раздевалке  тянулась
длинная  очередь.  За  барьером,  отделяющим  ряды  ве¬
шалок  от  публики,  трудились  двое:  пожилая  женщи¬
на  и  мой  друг.  Меня  удивило,  что  Юрик  работает  мед¬
лительнее  своей  компаньонки.  Из  публики  слыша¬
лись  упреки  в  адрес  слегка  прихрамывающего,  но  во-
обще-то  здоровенного  на  вид  гардеробщика.  Затем  я
увидал  нечто  совсем  нелепое.  Получив  от  лысенького
старичка  номерок,  Юрик  принес  ему  лиловое  дамское
пальто  с  капюшоном.  «Ты  что,  ослеп,  что  ли,  кобель
гладкий?!»  —  возмутился  старичок,  и  тогда  мой  друг
извинился  и  выдал  ему  его  законное  черное  пальто.
Затем,  заметив  меня,  шепнул  что-то  своей  напарнице
и,  напутствуемый  нелестными  замечаниями  публики,
покинул  гардероб.  Когда  мы  вышли  на  улицу,  я,
зная  неземную  честность  и  аккуратность  иномиряни-
на,  спросил  его,  почему  это  он  стал  работать  так  безоб¬
разно.  И  тут  Юрий  признался  мне,  что  близится  срок
его  возвращения  на  Куму,  а  он  познал  далеко  не  все
 286

отрицательные  земные  слова.  Поэтому  он  решил  сни¬
зить  качество  своей  работы.  Он  лентяйствует  и  свин-
ствует  для  того,  чтобы  слышать  от  землян  строгие  от¬
зывы  и  пополнять  ими  свой  словесный  фонд.  Недавно
один  посетитель  очень  его  порадовал,  обозвал  захре¬
бетником.  А  еще  Юрику  на  букву  «3»  известны  такие
слова:  злодей,  злопыхатель,  замарашка,  зубоскалец,
зануда...
 — 	Забулдыга,  заморыш,  задрыга,  злыдень,  зуб¬
рила,—  продолжил  я.
 — 	Боженьки  мои,  учиться  мне  еще  и  учиться,—
задумчиво  подытожил  иномирянин.—  Но  вот  и  дом
наш,  пора  нам  на  его  крышу  восходить.
 Мы  стали  подниматься  по  такой  знакомой  мне
лестнице...  Когда  проходили  мимо  квартиры  моих
родителей,  сквозь  запертую  дверь  услышал  я  знако¬
мый  хохот  —  это,  невзирая  на  пожилой  возраст,  тетя
Рита  упражнялась  в  смехе.  Смех  смехом,  а  захотелось
зайти  домой.  Но  Юрик  воспротивился  —  ведь  мы  от¬
бываем  всего  на  десять  минут  по  земному  времени,
а  звездолет  ждать  не  будет,  не  опоздать  бы.
 Дом  давным-давно  подключен  к  теплоцентрали,
белья  на  чердаке  никто  нынче  не  сушит,  дверь  туда
открыта  нараспашку.  И  вот  мы  с  Юрием  вошли  на
чердак,  а  оттуда,  через  незастекленное  окошко,  пере¬
брались  на  крышу.  Она  была  сырая,  скользкая.  Мне
очень  захотелось  домой.  На  кой  хрен  мне  этот  полет,
эта  Фемида?..  Может,  не  поздно  еще  отказаться,  от¬
брыкаться,  отвертеться?  Но  ведь  Настя  трусом  меня
сочтет,  и  Юрика  —  тоже...  И  тут  снизу,  со  двора  по¬
слышался  ожесточенный  собачий  лай.  Я  вспомнил
голос  Главсплетни  и  окончательно  решил,  что  лететь
все-таки  надо.
 Мой  совет  вполне  конкретен:
 Старец  ты  или  жених  —
 Бойся  сплетниц,  бойся  сплетен,
 Хвост  поджав,  беги  от  них!
 —  Звездолет  уже  прибыл,—  молвил  Юрик,  взгля¬
нув  на  свои  ручные  часики.—  Пора  нам  переходить
на  сгущенное  время.—  Он  извлек  из  кармана  своего
пальто  пластмассовую  коробочку  и  выкатил  из  нее  на
ладонь  два  голубоватых  шарика.  Один  шарик  он
проглотил  сам,  другой  дал  мне.  Я  тоже  проглотил.  И
все  сразу  переменилось.  Голубь,  собиравшийся  сесть
 287

на  телевизионную  антенну,  застыл  в  пространстве  с
распростертыми  крыльями;  собачий  лай  замер  на
одной  ноте,  высоко  над  нами  возникло  очертание  че¬
го-то  огромного  —  не  то  корабля,  не  то  дирижабля.
 Через  мгновенье  в  брюхе  звездолета  обозначился
темный  прямоугольник;  оттуда  к  нам  начало  спу¬
скаться  нечто  оранжевое,  напоминающее  своими
очертаниями  лодку.  Вскоре  эта  небесная  ладья  при¬
землилась  возле  нас.  Держалась  она  не  на  канатах
и  не  на  тросах;  от  ее  кормы  и  от  носовой  части  тяну¬
лись  к  звездолету  две  пружинки,  свитые  из  зеленова¬
тых  лучей.
 — 	Давай  грузиться,—  молвил  Юрик  и,  перешаг¬
нув  борт  воздушной  гондолы,  расселся  на  ее  попереч¬
ном  сиденье.  Вслед  за  ним  и  я,  предварительно  водру¬
зив  на  корму  свой  рюкзак,  сел  на  свободное  место  —
и  сразу  осознал,  что  начался  подъем.  Крыша  была
уже  глубоко  внизу,  и  мне  стал  виден  наш  двор,  а  по¬
том  и  соседние  дворы,  и  Средний  проспект.  Трамваи,
автомобили  и  прохожие  были  абсолютно  неподвиж¬
ны  —  и  в  этом  мне  почудилось  что-то  жуткое.  Тут
Юрик  произнес:
 — 	Серафим,  заявляю  тебе  как  пассажиру-перво-
разнику,  что  по  земному  времени  звездолет  завис  на
одну  тысячную  часть  секунды.  Для  всех  землян,  кро¬
ме  тебя,  он  невидим,  незрим,  ненаблюдаем,  незаме¬
тен...  Но  мы  уже  у  цели.
 Через  секунду  мы  очутились  в  просторном  трюме
звездолета  и,  сопровождаемые  стройной  неземной
стюардессой,  поднялись  по  внутреннему  трапу  в  пас¬
сажирский  салон,  где,  к  моему  неудовольствию,  вовсю
звучала  музыка.  Звездолеты  уже  неоднократно  опи¬
саны  фантастами,  поэтому  скажу  только,  что  тот
реальный  небесный  корабль,  на  котором  я  очутился,
имел  команду  из  шести  иномирян  и  мог  принять  на
борт  пятьдесят  пассажиров.  Пока  что  половина  мест
пустовала,  так  что  мы  сразу  нашли  себе  две  койки,
после  чего  направились  в  кабину  управления,  где
Юрик  представил  меня  астропилоту  и  остальным  чле¬
нам  экипажа.  Мой  друг  довольно  долго  рассказывал
им  что-то,  и  на  лицах  их  я  заметил  удивление  и
грусть.
 — 	Что  ты  им  набрехал  обо  мне?  —  спросил  я
Юрика,  когда  мы  вернулись  в  салон.
 — 	Я  не  брехал,  не  врал,  не  лгал,  не  морочил,  не
 288

сочинял!  Я  просто  сообщил  им,  что  ты  решился  жить,
обитать,  пребывать,  существовать  на  Фемиде,  и  они
горько  сочувствуют  тебе.
 — 	Пусть  сами  себе  сочувствуют,—  ответил  я.—
Лучше  бы  навели  порядок  в  своем  летном  хозяйстве!
Ишь  музыка  как  гремит,  будто  в  пивном  баре!
 Тут  Юрик  стал  втолковывать  мне,  что  без  музыки
нельзя.  Ведь  на  этом  звездолете  возвращаются  на  Ку¬
му  —  кто  на  побывку,  а  кто  и  навсегда  —  подкидыши
с  разных  планет,  они  стосковались  по  родным  мело¬
диям.  В  этот  момент  к  нам  подошла  стюардесса  с  под¬
носом,  на  котором  красовались  два  бокала  с  какой-то
розовой  жидкостью.
 — 	Юрка,  объясни  этой  красоточке,  что  я  непью¬
щий,—  обратился  я  к  другу.—
 Лучше  встретиться  с  шакалами
Иль  с  разгневанным  быком,
 Чем  вино  хлестать  бокалами,
 Упиваться  коньяком!
 — 	Серафимушка,  это  не  вино.  Это  есть  микстура,
дающая  весомость.  Если  ты  не  примешь  ее  в  глубь  се¬
бя,  то  стоит  набрать  звездолету  скорость  —  и  ты  воз-
летишь  под  потолок  и  будешь  там  парить  и  покачи¬
ваться.
 Пришлось  выпить.  Напиток  оказался  вполне  без¬
алкогольным.  Вскоре  послышался  резкий  звонок.
 — 	Остановка  скончалась,  мы  уже  летим,—  сооб¬
щил  мне  Юрик.
 13. 	ЗЕМЛЯ,  ДА  НЕ  ТА
 Весь  пассажирский  состав  звездолета  состоял  из
молодых  подкидышей.  Внешний  вид  они  имели  впол¬
не  человекообразный.  Одеты  были  по-разному:  на
некоторых  —  костюмы,  напоминающие  наши  зем¬
ные,  на  других  —  какие-то  немыслимые  хламиды;
один  паренек  щеголял  в  плаще  из  блестящей  рыбьей
чешуи.  Говорили  они  все,  разумеется,  на  своем  кума-
нианском  языке.  Юрик  много  беседовал  с  ними  и  не
раз  пытался  пересказать  мне  их  впечатления  о  чужих
планетах.  Но  слушал  я  его  без  должного  внимания,
мне  мешал  страх.  Обстановка,  в  которую  я  попал,  бы¬
ла  столь  необычной,  что  мне  казалось,  будто  вот-вот
 10  В.  Шефнер,  т.  4
 289

произойдет  что-то  непредвиденное,  что-то  погибель¬
ное.  Впрочем,  это  не  мешало  мне  питаться  наравне  со
всеми.  Пища  была  сугубо  вегетарианской,  но  вполне
доброкачественной,  и  стул  у  меня  был  нормальный.
 В  носовой  части  салона,  возле  двери,  ведущей  в
кабину  управления,  в  переборку  был  вмонтирован
большущий  телеэкран  непрерывного  действия.  Каж¬
дый  пассажир  мог  наблюдать  планеты,  мимо  которых
пролегал  курс  звездолета.  А  стоило  нажать  на  кнопку
уточнителя  —  и  мгновенно  та  сторона  планеты,  кото¬
рая  была  ближе  к  нам,  представала  взору  в  увеличен¬
ном,  в  уточненном  виде.  Можно  было  разглядеть  даже
города  и  прочие  реалии  цивилизации.  Однако  иноми-
рян  эти  чудеса  не  шибко  интересовали  —  видно,  были
делом  привычным.  Их  куда  больше  ихняя  музыка
привлекала.  И  число  этих  подкидышей,  стосковав¬
шихся  по  родной  какофонии,  все  росло.  За  первые
десять  суток  полета  мы  раз  пятнадцать  зависали  над
неизвестными  планетами,  чтобы  принять  на  борт  но¬
вых  пассажиров.
 А  на  одиннадцатые  сутки  попал  я  прямо-таки  в
стрессовую  ситуацию.  Проснулся  я  рано,  пока  все  ино-
миряне  спали  еще,  и  направился  тихой  сапой  в  галь¬
юн.  Потом  в  душевую  кабину  зашел,  душ  для  бодро¬
сти  принял,  обсушился  под  струей  теплого  воздуха,
оделся  —  и  иду  обратно  на  свое  спальное  место.  И  тут
машинально  глянул  я  на  телеэкран  —  и  вижу:  ка¬
кая-то  там  планета  маячит.  И  что-то  родное  почуди¬
лось  мне  в  этом  небесном  теле.  Вгляделся  —  а  там  как
на  школьном  глобусе:  Африка,  Европа;  и  даже  Ита¬
лия  в  виде  известного  сапога  обозначается...  У  меня
дыхание  перехватило:  да  ведь  это  Земля!
 Я  кинулся  к  спящему  Юрику,  растормошил  его.
 — 	Юрка,  наш  небесный  ковчег  с  пути  сбился!  —
закричал  я.—  Крутился-крутился  по  Космосу  —  и
опять  к  Земле  вернулся!  Наверно,  у  астропилота  ум
за  разум  зашел?!  Или  приборы  не  в  порядке?!  Беги
скорее  в  кабину  управления,  скажи  там,  что  повора¬
чивать  надо,  а  то  мы  о  Землю  расшибемся!
 — 	Успокойся,  Серафимушка,—  тихо  ответил  мне
Юрик,—  это  Земля,  да  не  та.  Это  другая.
 — 	Что  значит  «другая»?!  Не  может  быть  другой
Земли!  Земля  —  одна!
 — 	Нет,  Фима,  Земель  много.  Ты  погляди  внима¬
тельно  на  эту  вот...
 290

Планета  в  этот  миг  повернулась  к  нам  той  сторо¬
ной,  где  Скандинавия  и  Балтийское  море.  Я  нажал
кнопку  уточнителя,  вгляделся.  Никаких  городов  не
видать.  И  на  месте  Питера  —  никакого  Питера,  всюду
темно-зеленое  лесное  пространство.
 — 	Это  фальсификация  какая-то,—  сказал  я  Юри-
ку.—  Какая  же  это  Земля,  если  на  ней  Питера  нет?!
 — 	Его  на  ней  еще  нет,—  спокойно  уточнил
Юрий.—  Эта  земля  еще  не  доросла  до  Питера,  она
еще  девочка  полудикая.  По  ней  еще  динозавры
бегают.  Это  —  Земля  номер  двести  семьдесят  один.
 — 	Юрик,  сукин  ты  кот!  —  воскликнул  я.—  За  все
годы  дружбы  нашей  не  сказал  мне,  что  у  моей  Земли
сестры  есть!  А  ведь  ты,  выходит,  давно  это  знаешь.
 — 	Фима,  потому  я  и  молчал  про  это,  что  друзья
мы.  Один  наш  мудрец  так  высказался:  «Взвалив  на
себя  груз  умолчания,  убережешь  друга  от  горькой
правды».  Ведь  вы,  земляне  с  Земли  номер  двести
пяьдесят  три,  считаете  себя  единоличниками  во
Вселенной  и  очень  гордитесь  этим...  Не  хотел  я  при¬
гибать  твою  гордость,  не  хотел  говорить  тебе,  что
только  в  доступном  нам  космическом  регионе  имеется
двести  семьдесят  восемь  Солнечных  Систем  и  в  каж¬
дой  из  них  есть  Земля.  Все  эти  земли  астрономично,
геологично,  биологично,  экологично  и  исторично
абсолютно  идентичны  до  последней  травинки  —  и
только  стадии  их  развития  не  совпадают,  ибо  зароди¬
лись  они  не  единовременно,  а  с  интервалами.
 — 	Ну,  Юрка,  оглоушил  ты  меня  —  хуже,  чем
гирей  по  черепу!..  Выходит,  мы,  земляне,—  не  цари,
а  рядовые  Вселенной...
 — 	Утешься,  Фимушка!  Мы  на  своей  Куме  номер
семнадцать  в  древности  тоже  думали,  что  мы  един¬
ственные.  И  когда  выяснилось,  что  это  не  так,  очень
обижены  были.  Но  потом  привыкли,  усмирились...
 14. 	ПУТЕВЫЕ  ПЕЧАЛИ  И  РАДОСТИ
 На  следующую  ночь  я  проснулся  из-за  какого-то
скорбного  музыкального  воя.  На  телеэкране  маячила
неведомая  планета.  Ее  материки  тускло  желтели,
будто  присыпанные  грязным  песком.  Соскочившие
с  коек  подкидыши  молча  стояли  лицом  к  экрану,  и
каждый  положил  свою  правую  руку  на  левое  плечо.
 10*
 291

Но  вот  планета  эта  исчезла  из  поля  зрения,  репродук¬
тор  умолк,  иномиряне  опять  легли  на  свои  спальные
места.  Я  спросил  Юрия,  какой  это  такой  обряд  сейчас
был  выполнен.
 — 	Это  была  краткосрочная  траурная  панихида  в
память  о  планете  Мароторотана,—  пояснил  подки¬
дыш.—  Мы  всегда  так  поступаем,  когда  пролетаем
мимо  планет,  которые  скончались,  сгинули,  скапути¬
лись,  погибли,  пропали,  умерли  из-за  атомных  войн.
 Добавлю  к  сему,  что  на  следующий  день  мне  снова
пришлось  наблюдать  этот  печальный  обряд.  Всего  же
во  время  того  полета  я  видел  шесть  таких  планет.
Веселого  мало.
 Но  в  пути  ожидало  меня  и  приятное  событие.  На
тринадцатые  сутки  полета  мы  зависли  над  ночной
стороной  планеты,  о  которой  Юрик  сказал  мне,  что  это
Земля  номер  двести  пятьдесят  два.  Салон  наш  попол¬
нился  новым  подкидышем,  которого  по-земному
звали  Костя.  Парень  одет  был  со  вкусом:  в  меру  длин¬
ный  пиджак,  брюки  нормальной  ширины,  удобные
широконосые  ботинки.  Юрик  сразу  подскочил  к  нему.
Сперва  они  затараторили  на  своем  языке,  потом  пере¬
шли  на  русский.  Тут  и  я  встрял  в  беседу.  Выяснилось,
что  Костя  этот  —  из  Петербурга  тамошнего,  он  туда
был  подкинут  с  целью  изучения  истории  земной  кули¬
нарии.  Он  сообщил,  что  на  Земле  номер  двести  пять¬
десят  два  сейчас  идет  XXII  век.  Косте  известно,  что
в  конце  XX  века  Земля  благополучно  преодолела
«атомный  пик»,  люди  сумели  договориться  о  вечном
мире.  Из  этого  ясно,  что  ни  одной  Земле  с  предыду¬
щей  и  последующей  нумерацией  атомная  гибель  не
угрожает.  На  Земле  номер  двести  пятьдесят  два  —
полное  благополучие.  Границы  отменены,  строго  со¬
блюдаются  экологические  законы.  Люди  ласково  от¬
носятся  к  людям  и  животным.  Исчез  страх,  о  нем  зем¬
ляне  знают  лишь  по  книгам.  Повседневная  пища
людей  значительно  увкуснилась  благодаря  увеличе¬
нию  растительных  ингредиентов.  Происходит  воскре¬
шение  некоторых  древних  вегетарианских  блюд.
Недавно  при  расшифровке  ассиро-вавилонской  кли¬
нописи  выявлена  рецептура  винегрета,  который...
 — 	Хватит  о  жратве  толковать,—  перебил  Юрик
своего  однопланетника.—  Скажи-ка  лучше,  какие  ты
знаешь  земные  отрицательные  слова.
 Костя  ответил,  что  земная  словесность  интере-
 292

сует  его  только  со  стороны  кулинарной  терминоло¬
гии.  Впрочем,  ему  известно  одно  очень  осудитель¬
ное  слово.  Однажды  некий  глубоковозрастный  повар
сказал  ему,  что  он,  Костя,  привередник.
 — 	Маловато,—  победоносно  усмехнулся  Юрик.—
Слушай  дальше  на  ту  же  букву:  прохвост,  полудурок,
пьянчуга,  перебежчик,  паскуда,  пройдоха,  поджига¬
тель,  поганец,  преступник,  побирушка,  психопат,
прогульщик,  плут,  плебей,  подхалим,  позер,  подонок,
подлец,  пошляк,  проныра,  перегибщик,  пустомеля...
 Тут  Юрик  запнулся,  и  я  пришел  ему  на  помощь:
паникер,  потатчик,  прихлебатель,  потрошитель,  пара¬
зит,  плагиатор,  пасквилянт,  провокатор,  паршивец,
прощелыга,  похабник,  прохиндей,  параноик,  падло,
придурок.
 Я  ожидал,  что  наш  новый  знакомый  будет  восхи¬
щен,  удивлен  этим  парадом  слов,  но  ничего,  кроме
недоумения,  не  прочел  на  его  лице.  И  тогда  до  меня
дошло,  что  для  него  это  —  парад  призраков:  Костя
просто  не  знает,  что  эти  слова  обозначают,  ибо  на
Земле  номер  двести  пятьдесят  два  они  давно  выпали
из  человеческой  речи.  Тогда  я  перевел  разговор  на
более  реальную  тему  —  стал  расспрашивать  про
Ленинград.  И  тут  иномирянин  поведал,  что  Питер
разросся  аж  до  Сестрорецка,  но  центр  города  сохра¬
нен  в  полной  исторической  исправности.
 Во  время  этой  беседы  я  заметил,  что  Костя  с  какой-
то  странной  пристальностью  вглядывается  в  мое
лицо.  И  вдруг  он  тихо,  с  почтительной  робостью,
произнес:
 — 	Простите,  милостивый  друг,  вы  случайно  не
Серафим  Пятизайцев?
 — 	Да.  Но  как  вы  догадались?
 — 	Не  догадался,  а  узнал  по  лицу.  Это  лицо  на
Земле  номер  двести  пятьдесят  два  всем  известно,  оно  и
в  учебнике  истории  есть.  И  на  Северном  кладбище  я
бывал,  где  вы  —  то  есть,  извиняюсь,  он  —  погребен.
Мы  туда  на  экскурсию  всем  классом  ходили.  Там  на
надгробье  вы,  то  есть  он,  в  профиль  изображены.  А  на
Пятизайцевском  бульваре  вам  —  то  есть  ему  —
памятник  стоит.  От  благодарного  человечества.
 Я  не  стал  выведывать  у  юного  иномирянина,  за
что  благодарно  человечество  моему  тезке,  ведь  это
было  бы  просто  неэтично,  это  был  бы  плагиат.  Я,  Се¬
рафим  Пятизайцев  с  Земли  номер  двести  пятьдесят
 293

три,  должен  своим  умом  открыть,  изобрести  нечто
такое,  за  что  мне  будут  благодарны  обитатели  Земли
номер  двести  пятьдесят  три!!!  И  я,  чтобы  мой  собе¬
седник  не  выболтал  мне  случайно,  чем  именно  про¬
славился  мой  двойник,  поспешно  перевел  разговор  на
другие  рельсы  и  поинтересовался,  какой  характер
был  у  моего  покойного  тезки.  На  это  Костя  ответил
так:
 — 	Судя  по  произведениям  писателей  и  поэтов,
воспевших  его,  это  был  бесстрашный  человек  с  друже¬
любно-ангельским  характером.  Один  поэт  сравнивает
его  с  древним  святым,  с  неким  Серафимом  Саровским,
и  утверждает,  что  отец  гениального  изобретателя
в  ту  ночь,  когда  зачал  своего  сына,  видел  вещий  сон,
из  которого  узнал,  что  сыну  его  предстоит  славное
будущее.  Потому-то  он  и  присвоил  ему  имя  этого
святого...  Есть  и  другие  сведения...  Уж  не  знаю...
 —  Говори,  говори,—  подначил  я 	Костю.—
Приятно  иметь  такого  двойника.  Узнаю  в  нем  себя!
 — 	По  некоторым  апокрифическим  данным,  Сера¬
фим  не  сверкал  храбростью  и  обладал  утяжеленным,
многоступенчатым  характером,  и  сослуживцы  не
испытывали  к  нему  ласковых  чувств  и  коллективно
не  явились  на  его  похороны.  Вы  уж  извините...
 — 	Это  ты  не  передо  мной,  а  перед  тем  покойным
Серафимом  извиняйся,—  успокоил  я  Костю.—  У
него,  видать,  дрянной  нрав  был,  в  этом  я  ему  не  двой¬
ник.  Только  клеветники  могут  утверждать,  что  у  меня
характер  плохой...  А  лично  он  никаких  сочинений
о  себе  не  оставил?
 — 	Я  слыхал,  что  есть  какая-то  книга,  где  Пяти-
зайцев  сам  о  себе  рассказывает,—  смущенно  при¬
знался  Костя.—  Но  я  ее  не  читал.  Меня  те  книги  инте¬
ресуют,  где  о  кулинарии  земной  речь  идет.
 15. 	ПРИБЫТИЕ  НА  ФЕМИДУ
 За  двое  суток  до  моего  прибытия  на  Фемиду  подка¬
тилась  ко  мне  новая  волна  страха.  Теперь  салон
звездолета  казался  мне  безопасно-уютным  местеч¬
ком  —  век  бы  прожил  здесь  среди  мирных  подкиды¬
шей  и  симпатичных  стюардесс.  Все  предстоящее  впе¬
реди  стало  для  меня  темной  могильной  ямой,  куда
 294

меня  вскоре  столкнут  (о,  глупость  моя!)  по  моему  же
желанию.  Последнюю  ночь  своего  пребывания  в
звездолете  я  провел  без  сна.  Утром,  во  время  завтрака,
Юрик  сказал  мне:
 — 	Ты,  Фима,  сегодя  имеешь  бледный  вид.  Если  бы
я  не  знал,  что  ты  —  отпетый  герой,  я  бы  подумал,  что
тебя  напугал  кто-то.
 — 	Меня  сам  черт  не  испугает!  —  соврал  я.—
У  меня  желудок  побаливает,  я  переел  вчера.
 — 	То-то  у  тебя  и  аппетит  сегодня  в  отлучке...  Ну,
на  Фемиде  накушаешься  заново!  Я  наводил  справ¬
ки  —  еды  там  запасено  на  века.  Ты  будешь  последним
едоком  в  Храме  Одиночества.  Ведь  наша  охрана  труда
установила,  что  ни  один  из  жителей  Кумы  не  должен
больше  бывать  на  Фемиде,  поскольку  это  потряса-
тельно  для  психики.
 Через  три  часа  после  этого  завтрака  на  телеэкране
возникла  Фемида.  Издали  она  выглядела  эдаким
зеленым  раем:  сплошные  леса,  не  поврежденные
цивилизацией.  Там  ждала  меня  тишина,  о  которой  я
так  мечтал  на  Земле,  но  теперь  я  с  радостью  променял
бы  эту  будущую  тишину  на  самую  разнузданную
земную  музыку.
 — 	Фима,  призадумайся  в  последний  раз!  —  тихо
произнес  Юрий.—  Лучше  бы  тебе  миновать  эту  пла¬
нету  и  лететь  со  мной  на  Куму,  а  потом  вертануться  на
Землю  твою.  Ведь  тот  ученый-одиночествовед,  кото¬
рый  сейчас  на  Фемиде  жительствует,  улетит  с  нашим
звездолетом  домой.  Ты  будешь  там  одинок,  как  пер¬
стень!  Тебя  поджидает  там  девятая  степень  одино¬
чества!  Предпоследняя!
 — 	А  последняя  какова?
 — 	Десятая  степень  —  это  когда  субъект  уже
в  могиле.
 — 	Не  пужай  меня,  Юрик!
 Я  еще  живой  покуда,
 Я  еще  в  расцвете  лет,
 А  помру  —  и  знать  не  буду,
 Что  меня  на  свете  нет.
 В  этот  момент  звездолет  снизился  над  Фемидой.
Я  надел  плащ,  взял  рюкзак  и  вместе  с  Юрием  и  борт¬
проводницей  направился  к  внутреннему  трапу,  веду¬
щему  в  трюм  небесного  корабля.  Все  подкидыши
встали  со  своих  мест  и  склонили  головы.
 295

— 	Они  печально  сочувствуют  тебе,—  пояснил
Юрик.
 Сдерживая  дрожь,  я  отвесил  иномирянам  бодрый
поклон  и  произнес  четверостишие:
 Не  хороните  раньше  времени
Того,  чья  воля  не  слаба,
 Кого  булыжником  по  темени
Еще  не  трахнула  судьба!
 Через  минуту  мы  с  другом  разместились  в  ладье-
лифте.  Стюардесса  нажала  нужную  кнопку,  в  днище
корабля  раскрылся  люк,  и  мы  начали  плавно  опу¬
скаться.  Под  нами  находилось  четырехугольное  зда¬
ние  с  плоской  крышей.  Стоял  ясный  день,  зеленоватое
солнце  светило  не  хуже  земного.  Из  густой  лесной
чащи  доносились  завывания  неведомых  животных.
Я  вынул  из  кармана  плаща  берет  и  поскорее  напялил
его  себе  на  голову,  чтобы  Юрик  не  заметил,  что  волосы
у  меня  дыбом  встают  от  страха.
 Но  вот  наша  небесная  ладья  плавно  опустилась  на
плоскую,  мощенную  каменными  брусками  кровлю.
Ближе  к  ее  левому  краю  находилась  надстройка  из
черного  гранита,  чем-то  напоминающая  склеп.  Мы
вошли  в  эту  надстройку.  Почти  весь  пол  в  ней  зани¬
мала  массивная  стальная  плита.  Возле  нее  торчали  из
пола  две  широкие  клавиши,  на  которых  виднелись
какие-то  письмена.  Юрик  нажал  ногой  одну  из  них  и
пояснил  мне,  что  этим  он  подал  одиночествоведу  сиг¬
нал  о  нашем  прибытии.  Затем  нажал  на  другую,  и
стальная  плита  плавно  встала  на  попа.  Я  увидал
каменную  лестницу,  уходящую  в  глубь  здания.  По
ней,  перепрыгивая  через  ступеньки,  бежал  к  нам
седой  иномирянин  с  портфелем  в  руке.  Он  подскочил
к  нам,  нервически  дрожа,  прокудахтал  что-то  и  устре¬
мился  к  лифту-ладье.  Там,  кинув  портфель  к  ногам,
он  сел  на  скамейку,  обеими  руками  вцепился  в  поруч¬
ни  и  с  каким-то  нелепо-обрадованным  видом  стал
вслушиваться  в  злобные  завывания  неведомых  зве¬
рей.  Юрик  направился  к  ученому  и,  указав  на  меня,
стал  ему  что-то  втолковывать.  Тот  отвечал  отрывисто
и  хрипло,  лицо  его  судорожно  подергивалось.
 — 	Серафим,—  обратился  ко  мне  Юрий,—  этот
одиночествовед  катастрофически  запрещает  тебе
отбывать  срок  здесь!  Он  здесь  обленился,  обмишу¬
лился,  обезволел,  обессилел,  оседовласился,  одурел,
 296

опупел,  ополоумел,  одичал  от  окаянного  одино¬
чества.
 — 	Юра,  но  ведь  там  безопаснее,  чем  в  лесу.  И
потом  этот  ученый  не  знает  таких  слов,  это  земные
слова.  Это  ты,  Юрик,  от  себя  брешешь.
 — 	Ну  и  пусть  от  себя!  Один  наш  мудрец  так  ска¬
зал:  «Малая  ложь,  приплюсованная  к  большой
правде,  делает  правду  более  убедительной...»  Но  я
вижу,  что  тебя,  отважного,  не  уговоришь.  Однако
имей  в  виду:  эта  дверь,—  он  указал  рукой  на  стояв¬
шую  вертикально  плиту,—  открывается  только  сна¬
ружи.  Изнутри  ты  ее  не  откроешь.
 После  этого  мой  друг  подошел  к  ученому,  что-то
сказал  ему,  и  тот  нехотя  повел  нас  вниз  по  лестнице.
Первым  делом  он  стал  ходить  с  нами  по  длиннющим
коридорам  тех  этажей,  где  находились  кельи  —
бывшие  камеры.  Замков  на  дверях  нет  —  заходи
в  любую.  Все  они  были  абсолютно  одинаковы.  Окон
не  имелось  ни  в  кельях,  ни  в  коридорах,  но  потолки,
стены  и  полы  излучали  ровный,  спокойный  свет.
Голоса  наши  звучали  приглушенно,  а  шагов  вовсе
не  было  слышно,  поскольку  здание  построено  из  осо¬
бых  звукопоглощающих  стройматериалов.
 Ученый-одиночествовед  вел  себя  нервно,  ему  явно
не  терпелось  на  крышу.  Я  понял,  что  мне  надо  поско¬
рее  выбрать  себе  жилплощадь.  Когда  мы,  шагая  по
коридору  на  втором  этаже,  дошли  до  того  места,  где
коридор  поворачивает  под  прямым  углом  вправо,  я
отсчитал  двенадцать  дверей  —  и  открыл  трина¬
дцатую.  Тринадцать  —  число-сирота,  обижают  его
люди,  всякие  пакости  ему  приписывают.  А  я  его
жалею,  стараюсь  оказать  ему  доверие.  И  за  это  оно
иногда  мне  помогает.  Однажды  мы  с  Настей  на  билет
номер  тринадцать  холодильник  по  денежно-вещевой
лотерее  выиграли.
 Стандартная  келья-камера  имела  неплохую  меб¬
лировку:  письменный  стол,  стул,  кровать,  возле
нее  —  ночной  столик.  Узенькая  дверь  вела  в  санузел,
где  находились  душ,  умывальник  и  унитаз.  Водопро¬
вод  был  в  полной  исправности.  Но  меня  огорчило,
что  зеркала  нет.  И  тут  ученый-одиночествовед  пояс¬
нил  мне  —  через  Юрика,—  что  во  всем  Храме  Одино¬
чества  нет  ни  единого  зеркала.  Ведь  ежели  кто-то
видит  свое  отражение,  то  это  уже  не  полное  одино¬
чество.
 297

Я  положил  рюкзак  на  стул,  топор  на  ночной  сто¬
лик,  повесил  плащ  и  берет  на  маленькую  вешалку
у  входа  в  санузел,  а  затем  поинтересовался,  где  мне
добыть  матрац,  одеяло,  подушку,  простыню,—  ведь
кровать-то  голая.  Юрик  потараторил  с  ученым  и
объяснил  мне,  что  беспокоиться  незачем,  здесь
имеется  обслуживающий  персонал,  автоматические
существа.  Они  —  безмолвные,  бессловесные,  беззвуч¬
ные,  бесшумные.  По-куманиански  они  называются
баратумы,  а  если  на  русский  перевести  —  заботники...
А  сейчас  ученый  покажет  некоторые  здешние  пдме-
щения.
 Когда  вышли  мы  в  коридор,  то  увидели,  что
навстречу  шагает  человекообразная  фигура.  Подоб¬
ные  автоматы  уже  тысячекратно  описаны  и  в  фанта¬
стической,  и  в  реалистической  литературе,  поэтому
скажу  только,  что  заботник  был  сделан  из  металла
и  пластмассы,  имел  туловище,  руки,  ноги  и  голову
с  ушами  и  глазами;  рот  и  нос  отсутствовали.  Неся
большой  мешок  из  синтетической  ткани,  он,  не  попри¬
ветствовав  нас,  прошел  мимо  и  вошел  в  мою  келью.
Меня  неприятно  удивило:  как  это  он  пронюхал,  что
я  выбрал  именно  эту  жилплощадь?  Ведь  никто  ему
об  этом  не  сообщил.
 Ученый  повел  нас  в  столовую,  находящуюся  в  пер¬
вом  этаже.
 Мы  вошли  в  большой  зал,  посреди  которого  стоял
небольшой  стол,  его  металлические  ноги,  так  же  как
и  ножки  стоящего  возле  него  стула,  были  намертво
вмонтированы  в  пол.  Вдоль  правой  стены  зала  про¬
тянулся  ряд  табличек  с  изображениями  различных
кушаний  и  напитков.  Под  каждой  табличкой  белела
кнопка.
 — 	Попробуй  вкусность  пищи,—  предложил  мне
Юрик,  и  я  нажал  кнопку  под  табличкой,  на  которой
была  изображена  тарелка  с  кашей,  вроде  манной.
Затем  сел  за  стол,  и  через  несколько  секунд  в  левой
стороне  зала  открылась  в  стене  дверь  и  ко  мне  напра¬
вился  голубоватый  заботник.  Он  поставил  на  стол
металлическую  тарелку  с  кашей,  которая  оказалась
вполне  съедобной.  После  этого  я  заказал  себе  какой-то
розоватый  напиток,  и  заботник  принес  мне  металли¬
ческий  стакан  с  этим  напитком.
 — 	А  чаю  у  вас  не  имеется?  —  задал  я  вопрос  меха¬
ническому  официанту.
 298

Ранним  утром  чашка  чаю  —
 Это  замечательно!
 Я  без  чаю  одичаю,
 Сгину  окончательно.
 Но  никакого  ответа  не  последовало.
 Мы  покинули  столовую  и  направились  в  библиоте¬
ку.  Шагая  туда,  мы  прошли  мимо  массивной  сталь¬
ной  двери,  совсем  не  похожей  на  двери  келий;  к  тому
же  на  ней  были  изображены  две  скрещенные  руки  —
ладонями  вперед.  Одиночествовед  пояснил  нам,  что
это  —  знак  запрета.  Здесь  находится  энергоблок.
Живым  существам  входить  туда  нельзя,  они  могут
разрушить  свое  здоровье.  Кроме  того,  в  эпоху  жут¬
кого  средневековья,  когда  здесь  была  тюрьма,  заре¬
гистрированы  случаи  побегов  через  энергоблок.  Все
убегуны  были  зверски  съедены  зверями.
 Мы  вошли  в  библиотеку,  она  вообще  никакой  две¬
ри  не  имела,  входи  —  и  бери  что  тебе  угодно.  Там
стояло  множество  стеллажей,  полных  книгами,  и  уче¬
ный  —  через  Юрика  —  выразил  сожаление,  что  я
неграмотен.  Ведь  все  эти  тома  изданы  Куманианским
Институтом  по  Изучению  Одиночества.  Здесь  —
труды  многих  поколений  одиночествоведов,  здесь
описаны  все  психологические  явления,  возникающие
на  каждой  из  восьми  степеней.  Но  девятая  степень
одиночества  еще  никем  не  описана.  Она  неописуема,
непостижима,  непознаваема,  нерассказуема,  необъяс¬
нима.
 Чего-чего,  а  одиночества  я  никогда  не  боялся,
поэтому  этот  разговор  был  мне  не  интересен,  и  я  задал
практический  вопрос:  не  бывает  ли  здесь  перебоев
в  работе  пищеблока,  в  подаче  электроэнергии?  В  ответ
мне  было  заявлено,  что  никаких  перебоев  с  питанием
быть  не  может,  ибо  непортящихся  продуктов  запа¬
сено  здесь  на  шесть  риртонов  (столетий),  а  атомно¬
иридиевый  энергоподатчик  рассчитан  на  неисчер¬
паемость.  После  этого  мы  поднялись  по  централь¬
ной  лестнице,  и  я  остался  на  верхней  ее  площад¬
ке,  а  Юрик  и  ученый  вошли  в  склепообразную  над¬
стройку.
 —  Серафимушка,  поставь  свои  часы  ровно  на  две¬
надцать  тридцать  пять!  —  произнес  сверху  Юрик.—
Через  тридцать  суток  по  земному  счету  жди  меня  для
возвращения  на  твою  Землю!..  И  не  захоти  убегать,
Фима!  Я  знаю,  в  тебе  бурлит  отвага,  тебе,  может  быть,
 299

захочется  прославить  свое  земное  имя  и  пожить  среди
зверей,  доказать  Вселенной  свою  бесстрашность,—
но  помни,  что  каждое  бегство  кончалось  кончиной!..
Ты  слышишь  эти  зверские  голоса?!
 Действительно,  звериный  рев,  доносившийся  из
леса,  был  ужасен.
 —  Юрка,  разве  я  дурак,  чтобы  бежать  из  тишины
в  шум?!  Ведь  ради  тишины  я  и  прилетел  сюда!  —
воскликнул  я.
 Мой  друг  нажал  ногой  на  клавишу.  Стальная  пли¬
та  плавно  опустилась  на  свое  место.  Настала  полная
тишина.
 Уважаемый  читатель!  В  следующих  главах  я  рас¬
скажу  о  том,  что  пережил  в  Храме  Одиночества.  Для
большей  объективности  писать  о  себе  буду  в  третьем
лице,  как  бы  о  своем  знакомом,  о  котором  знаю  даже
больше,  чем  он  сам  о  себе.
 16. 	ПРИОБЩЕНИЕ  К  ОДИНОЧЕСТВУ
 Расставшись  с  Юрием,  Серафим  еще  с  минуту
постоял  на  лестничной  площадке,  радуясь  тому,  что
он  в  полной  безопасности,  впитывая  душой  без¬
молвие  Храма  Одиночества.  В  мозгу  его  возникли
строки:
 Благославляю  тишину,
 Она  добра  и  неугрюма.
 Я  здесь  блаженно  отдохну,
 Уйдя  от  всяческого  шума.
 Напрягая  голосовые  связки,  он  проскандировал
это  четверостишие,  как  бы  обращаясь  к  невидимым
слушателям.  Но  голос  его  прозвучал  еле  слышно.
А  затем,  спускаясь  по  лестнице,  он  убедился,  что
шаги  его  и  вовсе  не  слышны.  Когда  он  шагал  по
коридорам  Храма  Одиночества  со  своими  спутни¬
ками,  он  как-то  не  обращал  на  это  внимания.  И  те¬
перь  ему  стало  немножко  обидно:  тишина  тишиной,
но  ЕГО  голос,  ЕГО  шаги  всюду  должны  звучать  пол¬
новесно  и  четко!  Но  затем  он  подумал,  что  ему
нужно  преодолеть  свою  земную  гордыню,  приоб¬
щиться  к  здешнему  спокойствию,  стать  как  бы  со¬
ставной  его  частью.
 300

Синоним  счастья  —  тишина,
 С  ней  не  вступай  в  пустые  прения,—
 Во  все  века  была  она
Помощницей,  подругой  гения.
 С  такими  мыслями  Серафим  направился  в  свою
келью  и,  войдя  туда,  был  приятно  удивлен:  кровать
аккуратно  застелена,  в  изголовье  —  подушка  с
чистой  наволочкой...  Вот  только  полотенца  нет...  А,
наверное,  оно  в  санузле.  И  действительно,  там  мой  ге¬
рой  обнаружил  полный  набор:  два  полотенца,  туалет¬
ное  мыло,  сортирная  бумага  —  пипифакс.  Вернув¬
шись  в  келью-камеру,  он  произнес  четверостишие:
 Покинул  я  земную  пристань,
 Иная  жизнь  меня  влечет,
 Инопланетному  туристу  —
 Везде  удача  и  почет!
 Однако  через  секунду  его  праздничное  настроение
пошло  на  убыль.  Он  заметил,  что  его  рюкзак  —  поху¬
дел.  Оказывается,  книги  из  него  куда-то  делись.
Неужели  их  заботники  сперли?  Но  ведь  Юрик  гово¬
рил,  что  на  Куме  нет  воровства,  а  заботники  оттуда
сюда  привезены.  Они  не  могут  быть  на  воровство
запрограммированы!..
 Серафим  начал  метаться  по  келье,  потом  дога¬
дался  выдвинуть  верхний  ящик  письменного  стола.
Все  книги  были  там  —  и  «Испанский  детектив»,  и
«Словарь  иностранных  слов»,  и  несколько  брошюр,
которые  всучила  ему  Настя.  Сделав  эту  находку,
Серафим  успокоился,  но  не  совсем.  Действия  забот-
ника,  запустившего  свои  механические  руки  в  рюк¬
зак,  показались  ему  не  вполне  этичными.  Чтобы  успо¬
коить  себя,  мой  герой  приступил  к  чтению  брошюры
«Спорт  —  это  здоровье».  И  вдруг  обнаружил,  что  все
фотографии  людей,  совершавших  разные  спортивные
движения  и  подвиги,  исчезли.  А  страница,  где  был
изображен  мотокросс,  имела  и  вовсе  странный  вид:
мотоциклы  мчались  по  склону  холма  как  бы  сами  по
себе,  без  мотоциклистов.  Полистав  остальные  книги,
Серафим  убедился,  что  изображения  людей  изъяты  и
оттуда.  При  этом  его  поразил  уровень  техники  изъя¬
тия,  ведь  все  люди  на  рисунках  и  снимках  были  не
вырезаны,  не  закрашены,  а  начисто  обесцвечены.
А  провернул  это  цензурное  мероприятие,  наверно,  тот
 301

же  самый  заботник,  который  застелил  постель.  Сера¬
фимом  овладело  чувство  беззащитности  и  поднадзор¬
ное™.  Но  затем  он  приободрился.  «Ты  прибыл  сюда  в
поисках  одиночества,  так  получай  его  сполна,  на  все
сто  процентов!»  —  произнес  он  мысленно.  И  сразу  же
поправил  себя:  «Нет,  на  девяносто  девять!  Ведь
Настя-то  со  мной!»
 Он  извлек  из  пачечки  книг  твердую  обложку  от
общей  тетради,  куда  была  вложена  застекленная
фотография  его  жены  в  металлической  рамочке.  Этот
снимок  (12Х18)  он  всегда  брал  с  собой,  отбывая  в  дом
отдыха.  Сейчас  он  опять  увидит  Настю.  Улыбаясь  ему
улыбкой  номер  девятнадцать  («Радость  совместной
прогулки»),  стоит  она  под  деревом  в  Летнем  саду...
Хорошо,  что  есть  на  свете  Настя!..
 С  такими  вот  мыслями  вынул  Серафим  из  тетра¬
дочной  обложки  фотографию  —  и  обомлел.  По-преж¬
нему  виден  был  на  ней  узор  садовой  ограды,  по-преж¬
нему  стояло  дерево,  но  теперь  проявилась  та  часть
его  ствола,  которую  еще  недавно  заслоняла  своей
фигурой  Настя.  Настя  со  снимка  исчезла.
 «Это  уже  какое-то  хамство  космическое!  —  возму¬
тился  мой  герой.—  Это,  господин  заботник,  тебе  да¬
ром  не  пройдет!»  И  потом  вдруг  понял,  что  некому
ему  пожаловаться  на  этого  цензора.  В  каждом  земном
доме  отдыха,  в  любой  гостинице,  в  самом  плохонь¬
ком  учреждении  есть  хоть  какой-нибудь  да  дирек¬
тор  —  а  здесь?  Здесь  никто  не  примет  ни  письменной,
ни  устной  жалобы.  А  эти  заботники  делают  то,  на  что
они  программированы.  Они  по-своему  заботятся  о
нем,  Серафиме,  погружая  его  в  одиночество.  «Зато
как  здесь  тихо!»  —  прошептал  он.
 Я  с  детства  был  ушиблен  шумом,
 И  с  юных  лет  понятно  мне,
 Что  предаваться  мудрым  думам
Возможно  только  в  тишине.
 Однако  мудрые  думы  в  голову  почему-то  не  шли.
Серафим  вышел  из  кельи  и  долго  бродил  по  пустын¬
ным  светлым  коридорам.  Потом  забрел  в  столовую,
заказал  обед  —  и  заботник-официант  добросовестно
выполнил  заказ.  Обедая,  мой  герой  обратил  внимание
на  то,  что  посуда  покрыта  мелкими  насечками  и
поэтому  в  ней  ничто  не  может  отразиться.  Он  с
грустью  подумал  о  том,  что  ему  весь  месяц  не  при-
 302

дется  увидеть  себя.  Ведь  в  Храме  Одиночества  не
только  ни  одного  зеркала  нет,  но  и  все  поверхности  —
стены,  полы,  мебель  и  даже  стульчаки  в  санузлах  —
сработаны  так,  что  отражаться  в  них  ничто  не
может.  А  вскоре  он  убедился,  что  и  тени  своей  он
не  сможет  узреть;  ровный  свет  исходит  со  всех  сто¬
рон  —  со  стен,  с  потолка,  с  пола,  и  никаких  тебе
теней.  «Вот  одиночество  —  так  одиночество!»  —  про¬
шептал  он.
 Расставшись  с  Питером,  с  Невой,
 Живу,  как  гость  небесный,—
 Беззвучный  и  бестеневой,
 Почти  что  бестелесный.
 Утомленный  неожиданными  переживаниями,  Се¬
рафим  прилег  на  кровать  и  уснул  почти  мгновенно.
И  сразу  же  ему  приснился  многообещающий  твор¬
ческий  сон.  В  цветущей  долине  под  прямым  углом
скрестились  два  шоссе.  На  этом  перекрестке  стоит
автобус,  в  плане  имеющий  форму  креста.  Не  мо¬
гильного,  а  равностороннего  —  такого,  какие  кра¬
суются  на  автомобилях  «скорой  помощи».  В  каждой
из  четырех  сторон  этого  чудо-автобуса  имеется  ка¬
бина,  мотор,  баранка.  Автобус  может  мчаться  в
любую  сторону  света!  «Мечта  туриста»  —  так  озагла¬
вил  мой  герой  это  изобретение.  Он  представил  себе,
как  завидуют  ему  сослуживцы,  как  радуется  Настя...
И  вдруг  возникла  Главсплетня  и  нагло  заявила,  что
такой  дурацкий  автобус  никуда  не  помчится,  он  даже
с  места  не  сдвинется.
 Серафим  проснулся  и  понял:  на  этот  раз  Глав¬
сплетня,  увы,  права.  Ему  стало  страшно  за  себя:
не  сходит  ли  он  с  ума?  Но  с  безоконных  стен  кельи-
камеры,  с  потолка,  с  пола  струился  такой  ровный,
такой  успокоительный  свет,  что  страх  быстро  улету¬
чился.  «Не  ошибается  лишь  тот,  кто  не  мыслит»,—
решил  Серафим.
 Друг,  не  всегда  верь  своему  уму,
 Но  пусть  покинет  страх  твои  владенья  —
 Высокий  взлет  доступен  лишь  тому,
 Кто  не  страшится  смертного  паденья.
 303

17. 	ОДИНОЧЕСТВО  СГУЩАЕТСЯ
 Встав  с  постели,  Серафим  вышел  в  коридор,  спус¬
тился  по  лестнице  в  нижний  этаж,  потом  поднялся
выше,  долго  шлялся  по  коридорам  и  вдруг  поймал
себя  на  том,  что  все  время  шарит  глазами  по  стенам,
все  чего-то  ищет.  И  тут  он  догадался:  он  ищет  часы.
Но  во  всем  Храме  Одиночества  есть  только  одни
часы  —  те,  что  у  Серафима  на  руке.  Если  они  остано¬
вятся  —  для  него  остановится  ход  времени.  Ведь  он
не  знает,  день  или  ночь  за  окном,  он  отрезан  от  внеш¬
него  мира.  И  только  по  своим  часам  он  может  вести
счет  условных  суток,  вплоть  до  того  дня,  когда
сюда  явится  Юрик,  чтобы  лететь  с  ним  на  Землю.
А  вдруг  часы  остановятся,  ведь  они  уже  дважды  были
в  починке?  Что  тогда?..  Серафиму  стало  холодно,  аж
дрожь  пробрала.
 Мой  герой  торопливо  вернулся  в  свою  камеру,
выдвинул  ящик  письменного  стола,  в  котором  лежали
его  книги,  и  взял  оттуда  «Зарубежный  детектив».
Чтобы  унять  страх,  нужно  прочесть  что-нибудь  ге¬
роическое,  так  что  эта  книга  была  тут  в  самый  раз.
Серафим  приступил  к  чтению,  и  дрожь  постепенно
покинула  его.  Но,  читая,  он  невольно  думал,  что  такая
книга  у  него  здесь  только  одна...  И  тут  у  него  родилась
идея:  хорошо  бы  сконструировать  забывательное
устройство.
 Вы  едете  на  дачу.  Ваша  авоська  полна  продук¬
тами,  но  вы  взяли  с  собой  и  книгу  —  интереснейший
роман  из  быта  сыщиков  и  преступников.  Прибыв  на
дачу,  вы  читаете  эту  книгу  не  отрываясь.  И  вот  она
прочтена.  Других  книг  на  даче  у  вас  нет.  Но  вам  их  и
не  надо!  В  переплет  прочтенного  вами  романа
вмонтировано  сложное  электронно-психологическое
мини-устройство.  Послюнив  палец,  вы  прикасаетесь
им  к  приборчику  и,  ощутив  мгновенный,  почти  без¬
болезненный  шок,  в  ту  же  секунду  с  радостью  осо¬
знаете,  что  содержание  данной  книги  вами  забыто,
будто  вы  ее  никогда  и  не  читали.  Вы  можете  присту¬
пить  к  чтению  сызнова!  Вы  всю  жизнь  можете  читать
одну  книгу!
 Хорошо  бы  осуществить  эту  задумку  практически,
стал  размышлять  Серафим.  Для  некоторых  людей
окажутся  ненужными  личные  библиотеки,  тиражи
многих  изданий  снизятся,  потребление  бумаги  резко
 304

сократится,  тысячи  гектаров  леса  будут  спасены  от
вырубки...  Однако  найдутся  перестраховщики,
которые  сочтут  такое  забывательное  устройство  вред¬
ным  для  общества,  писатели  завопят  в  печати,  что  это
надругательство  над  литературой...  Нет,  не  стоит  вы¬
двигать  эту  идею,  решил  мой  герой.
 Умей  помалкивать  в  тряпицу,
 К  всемирной  славе  не  спеши,
 Чтоб  не  свезли  тебя  в  больницу
С  инфарктом  сердца  и  души.
 Размышляя  о  книгах  земных,  Серафим  вспомнил,
что  есть  и  неземные.  Он  вышел  из  камеры,  спустился
в  первый  этаж.  Вот  и  библиотека.  Взяв  с  полки
несколько  томов,  он  уселся  за  стол  и  принялся
их  листать.  А  вдруг  там  есть  изображения  иноми-
рян?!  Ведь  внешне  они  —  совсем  как  люди,  а  он  поче¬
му-то  уже  успел  соскучиться  по  человеческим  лицам.
Но  в  книгах  был  только  непонятный  ему  текст  —
и  никаких  рисунков,  никаких  фотографий.  Серафим
подумал,  что  на  Земле  тоже  немало  книг  об  одино¬
честве,  но  там  и  изображения  людей  есть  на  страни¬
цах.  Видать,  одно  дело  —  одиночество  земное,  а  дру¬
гое  дело  —  небесное...
 Ему  вспомнилось,  что  на  второй  день  полета  он
спросил  у  Юрика,  на  сколько  километров  они  от  Зем¬
ли  удалились.  И  Юрик  ответил,  что  если  число  этих
километров  выразить  печатно,  то  потребуется  издать
том  толщиной  с  Библию.  Первая  строка  книги  начнет¬
ся  с  единицы,  а  дальше  пойдут  нули.  А  на  послед¬
ней  странице  это  великое  число  надо  возвести  в  сто¬
миллиардную  степень.  Там,  в  звездолете,  Серафим
почему-то  не  придал  словам  Юрия  большого  значе¬
ния,  но  здесь  в  безмолвном  одиночестве,  они  дошли
до  его  души.  На  миг  почудилось,  что  он  так  далек  от
Земли,  что  его,  Серафима,  и  вовсе  нет,  что  он  —  толь¬
ко  сон,  снящийся  пустоте.  Понурив  голову,  пошел
он  к  двери  и  вдруг  вспомнил,  что  забыл  поставить
книги  на  полку.
 Он  оглянулся  и  увидал,  что  тут  и  без  него  обой¬
дутся:  из  ниши,  что  виднелась  в  стене,  вышел  за  бот-
ник,  подошел  к  столу,  забрал  книги  и  направился
с  ними  к  стеллажу.
 —  Спасибо,  добрый  молодец!  Хвалю!  —  изрек  Се¬
рафим.  Но  добрый  молодец  не  отозвался.  Серафиму
 305

вдруг  очень  захотелось  поглядеть  на  какое-нибудь
живое  существо.  Ну  с  людьми  и  даже  с  тенью  своей  он
разлучен,  ведь  здесь  Храм  Одиночества.  Но  хоть  бы
пса  какого-нибудь  повидать  или  кота.  Или  какую-
нибудь  местную  живую  тварь  узреть...  Он  припомнил
завывания  здешних,  неведомых  ему  зверей,  и  теперь
ему  показалось,  что  не  так  уж  злобно  они  выли.  Вот
бы  поглазеть,  какие  они  из  себя.  Разве  любопыт¬
ство  —  грех?
 Если  ты  не  любопытен  —
 Оставайся  в  дураках;
 Ты  не  сделаешь  открытий,
 Не  прославишься  в  веках!
 Прямо  из  библиотеки  Серафим  направился  в  сто¬
ловую.  Поужинав,  он  заказал  стакан  лимонада,  потом
еще  стакан.
 —  Дружище,  а  нет  ли  чего  покрепче?  —  обратился
он  к  официанту-заботнику.—  Понимаешь,  я  не
алкаш,  но  надо  же  отметить  свой  первый  день  пребы¬
вания  на  Фемиде.
 Но  ответа  не  последовало,  а  когда  мой  приятель
фамильярно  тронул  ладонью  плечо  заботника,  то
сразу  же  отдернул  руку:  ему  показалось,  что  он  при¬
коснулся  к  льдине.
 18. 	СНЫ  НЕЗЕМНЫЕ
 Вернувшись  в  свою  келью-камеру,  Серафим  взгля¬
нул  на  ручные  часики.  На  них  было  одиннадцать  —
значит,  пора  спать,  начинается  его  первая  (условная)
ночь  на  Фемиде.  Мой  герой  разделся,  совершил  вечер¬
нее  омовение  и  принялся  ходить  по  келье  взад-впе¬
ред.  Он  о  чем-то  думал,  но  сам  не  знал  о  чем  —  так
бывает.  И  вдруг  мысли  его  уточнились.  Подойдя  к
ночному  столику,  Серафим  взял  лежавший  там  топор
и  спрятал  его  под  подушку.  Он  может  пригодиться,
его  надо  беречь!
 Ты  за  добро  плати  добром,
 Но  все  ж,  на  всякий  случай,
 Не  расставайся  с  топором,
 Ведь  жизнь  —  как  лес  дремучий.
 306

Серафим  разлегся  в  постели,  накрылся  мягким
одеялом.  Подушка  была  большая,  пышная,  топор
почти  не  ощущался.  «Живу  прямо  как  интурист»,—
подумал  мой  приятель  и  машинально  протянул  руку
к  стене,  ища  выключатель.  Потом  вспомнил,  что
потолки  и  стены  светятся  тут  круглосуточно,  никаких
выключателей  нет.  «Ладно  уж,  усну  и  при  свете»,—
примирительно  прошептал  он.  И  уснул.
 Уснул  —  и  вдруг  проснулся.  Его  ужалила  мысль:
а  вдруг  часы  остановились?!  Однако  тревога  оказа¬
лась  ложной,  часики  были  в  полном  порядке.  И  он
снова  уснул.  И  тут  ему  приснился  сон.
 Морозным  зимним  утром  идет  Серафим  по  Сред¬
нему  проспекту  Васильевского  острова.  Вот  и  станция
метро  на  углу  Седьмой  линии.  Опустив  пятачок,  друг
мой  становится  на  эскалатор  и  плавно  движется  вниз,
вместе  с  вереницей  одетых  по-зимнему  людей.  Перед
ним  стоит  мужчина  в  престижной  дубленке,  и  какое-
то  время  Серафим  размышляет,  сколько  этот  тип  за
нее  уплатил.  Затем  поворачивает  голову,  чтобы
поглазеть  на  встречный  людской  поток.  И  видит:
навстречу  ему  движется  Настя.  Она  улыбается  ему
улыбкой  номер  двадцать  один  («Радость  неожидан¬
ной  встречи»)  и  плавно  проплывает  мимо.  Но  почему
она  одета  не  по  сезону,  почему  на  ней  летняя  блузка
с  короткими  рукавами?!  И  тут  Серафим  обнаружи¬
вает,  что  в  этом  встречном  потоке  все  одеты  по-лет¬
нему,  некоторые  даже  в  майках.  Спустившись  вниз,
он  идет  не  на  платформу,  а  вдавливается  в  толпу  лет¬
них  пассажиров  и  поднимается  на  эскалаторе  вверх.
Ему  нужно  нагнать  Настю,  пусть  она  объяснит  ему,
что  это  за  чепуха  такая  происходит...
 Он  опять  на  Среднем  проспекте.  Но  Насти  не  ви¬
дать.  И  вообще  ни  единой  живой  души  не  видно.  И
трамвай  «шестерка»  стоит  на  остановке  без  пассажи¬
ров  и  без  вожатого.  А  в  городе  —  летний  полдень.
Что  такое  творится?  Или  он,  Серафим,  с  ума  сошел?
Паническим  шагом  направляется  он  к  дому  своего
детства.  Взбежав  по  лестнице,  звонит  в  квартиру
родителей.  Ни  ответа  ни  привета.  Он  —  опять  на
улице.  Ходит  по  безмолвным  проспектам  и  ли¬
ниям,  заглядывает  в  окна  первых  этажей  —  ни¬
где  ни  души.  И  никаких  следов  какой-либо  ката¬
строфы  или  эпидемии,  никакой  разрухи.  Тротуары
подметены,  на  газонах  —  цветы,  стекла  окон  чис-
 307

то  вымыты.  Полный  порядок  —  и  только  лю¬
дей  нет.
 ...Все  магазины  открыты.  Серафим  входит  в
гастроном  на  Большом  проспекте.  Есть  колбаса  по
два  двадцать  и  по  два  девяносто.  В  кондитерском
отделе  прямо  на  прилавке  —  дефицитный  индийский
чай  по  девяносто  пять  коп.  И  ни  покупателей,  ни
продавцов,  ни  кассирши.  Забирай  что  хочешь  —  и
айда  вон.  Серафим  берет  пачку  чая,  вертит  ее  в  руках,
потом  кладет  обратно  и  торопливо  покидает  магазин,
гордясь,  что  не  стал  вором.
 На  улице  его  охватывает  такая  тоска  по  людям,
что  он  решает  посетить  Смоленское  кладбище.  Ибо
все  живые  —  неведомо  где,  а  мертвые  прочно  спят  на
своих  местах.  Они,  мертвые,  сейчас  более  реальны,
нежели  все  те,  которые  исчезли  из  города  неведомо
куда.  И  вот  мой  приятель  уже  на  Камской  улице.
Под  каменной  аркой,  ведущей  на  кладбище,  натянут
стальной  трос;  на  нем  висит  дощечка  с  надписью:
«Закрыто  на  переучет».  Преодолев  страх  перед  недо¬
зволенным,  Серафим  поднырывает  под  трос  —  и  вот
он  на  кладбище.
 Здесь  что-то  происходит.  Перекладины  крестов
ритмично  поднимаются  и  опускаются,  будто  на
зарядке.  Замшелый  каменный  ангел  пошевеливает
крыльями.  Среди  старых  надгробий  вырыта  свежая
могила;  возле  нее  стоят  четыре  заботника  с  лопатами.
Как  они  попали  сюда  с  Фемиды?!
 — 	Захотели  —  прилетели!  —  угадав  мысли  Сера¬
фима,  хором  отвечают  заботники.—  Экзаменовать
тебя  будем.  А  ну,  назови  строгие  слова  на  букву  «А»,
применяя  их  к  себе!
 — 	Я  алкаш,  алиментщик,  альфонс,  анонимщик...
Все.
 — 	Не  густо.  Теперь  —  на  «Б».
 — 	Я  блатмейстер,  башибузук,  буквоед,  байбак,
барышник,  браконьер,  бузотер,  богохульник,  бара¬
хольщик,  бумагомаратель,  бандит,  балда,  бестия,  бра¬
кодел,  бездельник,  борзописец...
 — 	Теперь  —  на  «В»!
 — 	Я  —  выпивоха,  вероотступник,  вышибала,  вор¬
чун,  взяточник,  взломщик,  враль...  Кажется,  все.
 — 	Нет,  не  все!  —  металлическим  хором  произно¬
сят  заботники.—  Ты  не  сказал,  что  ты  —  ворюга!..—
И  тут  один  из  заботников  подходит  к  Серафиму
 308

и  вынимает  у  него  из  кармана  пачку  индийско¬
го  чая.
 — 	Этого  не  может  быть!  —  кричит  Серафим.—
Я  не  брал!
 — 	Нет,  брал!  За  воровство  ты  осужден  на  десятую
степень  одиночества!
 Далее  происходит  нечто  страшное.
 Он  очнулся  в  темноте,
 В  тесноте,  в  могиле.
 Слышит  он,  уходят  те,
 Что  его  зарыли...
 Серафим  проснулся  от  своего  истошного,  надрыв¬
ного  крика.  А  быть  может,  и  из-за  того,  что  ощутил
чье-то  холодное  прикосновение.  Возле  его  кровати
стоял  заботник  белого  медицинского  цвета.  Одна  его
металлическая  ладонь  лежала  на  лбу  моего  героя,
а  в  другой  он  держал  стопочку  с  прозрачной  жид¬
костью.
 — 	Что  со  мной?  —  спросил  его  Серафим.
 Но  механический  врач  молчал.  Серафим  догадал¬
ся,  что  в  стопочке  —  лекарство.  Он  выпил  его.  Забот¬
ник  беззвучно  удалился  из  камеры.
 Лекарство  оказалось  снотворным,  успокаиваю¬
щим.  Вскоре  Серафим  уснул.  Но  перед  этим  у  него  воз¬
никла  догадка,  что  заботники  с  помощью  какой-то
потайной  техники  видят  все,  что  ему  снится.  Ну  и
пусть  видят,  сучьи  дети!  Они  могути  прерывать  его
сон  это  в  их  сволочной  власти,  но  диктовать  ему  сно¬
виденья,  вмешиваться  в  их  содержание  они  не  могут!
И  никто  во  всей  Вселенной  не  может!  Даже  в  самой
лютой  тюрьме  сны  человека  не  подвластны  воле
тюремщиков.  Сон  —  высшая  форма  человеческой
свободы.
 К  сожалению,  не  все  люди  видят  свои  сны  с  долж¬
ной  четкостью  и  ясностью  и  потому  забывают  их
в  минуту  пробуждения.  Но,  быть  может,  уже  родил¬
ся  гений,  который  сконструирует  специальную
подушку,  снабженную  неким  мудрым,  еще  неведо¬
мым  нам  прибором.  Эта  спецподушка,  нисколько  не
влияя  на  тематику  и  смысл  сновидений,  поможет
людям  видеть  свои  сны  отчетливее,  объемнее,  красоч¬
нее  и  отлично  запоминать  их.  Жизнь  землян  станет
богаче,  интереснее,  многообразнее.
 ...Однако  всенародное  спанье  на  спецподушках
 309

вызовет  и  некоторые  отрицательные  явления.  На
производстве  и  в  учреждениях  сослуживцы  будут
непрерывно  толковать  о  своих  сновидениях,  в  резуль¬
тате  чего  снизится  производительность  труда.  У  очень
многих  людей  возникнет  потребность  излагать  свои
сны  письменно,  из-за  чего  катастрофически  возра¬
стет  количество  писателей,  для  редакторов  настанут
трудные  времена.  А  кино  сойдет  на  нет,  кинозалы
опустеют.  Зачем  человеку  кино,  если  каждый  спя¬
щий  —  сам  себе  кинотеатр.
 19. 	ПОИСКИ  ВЫХОДА
 Серафим  проснулся,  принял  душ,  спустился  в  сто¬
ловую,  позавтракал.  Потом  принялся  бродить  по
коридорам,  заглядывая  то  в  одну,  то  в  другую  каме¬
ру.  И  тут  он  позавидовал  земным  уголовникам.  Ведь
ежели  земной  преступник  сидит  в  одиночке,  то  он
все-таки  знает,  что  в  тюрьме  он  не  один,  что  в  соседней
камере  кто-то  тоже  отбывает  свой  срок.  А  вот  если
посадить  такого  субъекта  в  камеру,  из  которой  он
волен  выходить  и  шляться  по  всей  тюряге,  а  в  тю-
ряге-то,  кроме  него,—  ни  души!  —  вот  тут-то  он
взвоет.  Тут  он  завопит:  «Это  незаконно!  Это  —
сверхвысшая  мера  наказания!  Это  —  казнь  одино¬
чеством!  »
 Серафим  вернулся  в  свою  келью-камеру.  И  здесь  —
тот  же  ровный  свет...  Ему  вспомнилось,  что  в  детстве
он  боялся  темноты.  А  теперь  ему  нужна  темнота.
Во  мраке  он  мог  бы  представить  себе,  что  он  здесь
не  один,  что  рядом  есть  кто-то.  Пусть  плохой  человек,
пусть  зверь,  но  кто-то  живой...  Но  ведь  вне  Храма
Одиночества  живут  живые  звери!  Вот  бы  посмотреть
на  них,  послушать  их  завывания!  Хорошо  бы  хоть
маленькое  отверстие  продолбить  в  этой  сплошной
стене!..  Он  кинулся  к  кровати,  извлек  из-под  подушки
топор,  подошел  к  стене  —  и  изо  всех  сил  долбанул
по  ней  обухом.  Топор  беззвучно  отскочил  от  облицов¬
ки,  не  оставив  на  ней  никакого  следа.
 Серафим  походил  по  камере  взад-вперед,  потом
вспомнил,  что  в  Храме  Одиночества  есть  энерго¬
блок,  запретное  помещение,  через  которое  в  древности
некоторые  заключенные  осуществляли  свои  поги-
 310

бельные  побеги:  ведь  все  беглецы  были  съедены  зве¬
рями.  А  все-таки  надо  разведать,  что  это  за  энерго¬
блок...
 Мой  приятель  спустился  в  первый  этаж  и  оста¬
новился  перед  дверью,  на  которой  были  изобра¬
жены  две  скрещенные  руки  —  знак  запрета.  Но
замка  у  двери  не  имелось.  Ведь  соотечественники
Юрика  вообще  не  знают  ни  замков,  ни  запоров,
об  этом  Юрик  не  раз  говорил.  У  них  ни  склады,
ни  жилища  не  запираются;  только  в  уборных  и
ванных  комнатах  есть  задвижки,  чтобы  можно  было
запереться  изнутри.  В  будущем  и  на  Земле  так
будет.
 Не  станет  воров  и  рвачей,
 Все  будет  в  избытке,  в  излишке;
Не  будет  замков  и  ключей,
 И  только  в  уборных  —  задвижки.
 ...Серафим  в  раздумье  стоял  у  запретной  двери,
а  тем  временем  руки,  изображенные  на  ней,  из  белых
сделались  розовыми,  и  на  пальцах  проступили  алые
капельки.  То  было  явное  предупреждение  об  опас¬
ности,  и  мой  приятель  отошел  от  двери  и  побрел  по
коридору.  Но  потом  вдруг  остановился,  героически
топнул  ногой  и  строевым  шагом  двинулся  обратно.
В  мозгу  его  возникло  четверостишие:
 Все  выигрывает  храбрый,
 Все  проигрывает  трус  —
 Так  хватай  судьбу  за  жабры,
 Восходи  на  свой  Эльбрус!
 Он  распахнул  дверь  и  очутился  в  просторном  там¬
буре,  из  которого  открывался  вид  на  длинный  зал,
заполненный  загадочными  шарообразными  емко¬
стями  и  большими  металлическими  ящиками;  на
поверхности  их  шевелились  радужные  пятна  и
полосы.  Возле  каких-то  необъяснимых  предметов  и
вращающихся  экранов  стояли  голубоватые  забот-
ники.  Серафим  направился  в  зал  —  и  тут  в  стене  там¬
бура  распахнулись  желтые  створки,  и  из  ниши  вышел
черный  заботник.  Раскинув  металлические  руки,  он
преградил  путь  моему  приятелю,  и  тот  поспешно
ретировался.
 Вернувшись  в  свою  келью,  Серафим  вспомнил:
в  конце  зала  он  приметил  винтовую  лестницу;  она
 311

штопором  ввинчивалась  в  потолок,  она  вела  куда-то
вверх  из  зала.  Не  по  ней  ли  совершали  побеги  заклю¬
ченные?
 20. 	ДВЕНАДЦАТЫЕ  СУТКИ
 Шли  двенадцатые  сутки  пребывания  Серафима  на
Фемиде.  Ни  одной  мудрой  мысли  не  пришло  ему  в  го¬
лову  за  это  время.  Голова  была  наполнена  страхом
и  ожиданием  чего-то.  А  по  ночам  мозг  принимался
за  работу  и  выдавал  ему  сны.
 Той  ночью  моему  приятелю  приснилось,  будто  он
в  XXV  веке.
 — 	Вставай,  Фим,  уже  семьдесят  минут  тридцать
второго!  —  громко  произнесла  Настя.  Спрыгнув  на
пол  с  третьего  яруса  нар,  он  улыбнулся  супруге  и,
получив  в  ответ  улыбку  номер  четырнадцать  («Ра¬
дость  пробуждения»),  стал  делать  зарядку.  Летнее
солнце  озарило  девятиметровую  квартиру-комнату.
На  обеденно-письменном  столе  красовались  куски
нарезанного  Настей  зеленоватого  хлеба,  испеченного
из  тростниковой  муки.  Пахло  жареными  водорослями
и  котлетами  из  прессованного  планктона.  В  левом
углу  кварткомнаты  возвышалось  многоцелевое  соору¬
жение,  включающее  в  себя  телевизор,  унитаз,  сти¬
ральную  машину,  прибор  для  самогипноза  и  еще
несколько  полезных  приспособлений.  Татка,  в  оран¬
жевой  школьной  форме,  сидела  на  нижнем  ярусе  нар
и  читала  вслух  из  учебника:  «Коровы  гуляли  по
полям  и  специализировались  на  производстве  так
называемых  молочных  продуктов,  которые  употреб¬
лялись  людьми.  Коровы  мужского  рода  назывались
быками  и  от  производства  пищепродуктов  воздержи¬
вались,  но  охотно  принимали  участие  в  спортивных
соревнованиях,  именуемых  корридами...»
 — 	Детка,  хватит  зубрить!  В  школу  пора!  —
молвила  Настя,  и  лицо  ее  озарилось  улыбкой  номер
тридцать  четыре  («Радость  материнства»).  Татка
взяла  с  полки  свой  парашют,  закрепила  его  на  себе  и
с  портфельчиком  в  руке  вышла  на  балкон,  у  которого
не  было  перил.  Девочка  улыбнулась  родителям  и
сиганула  с  балкона  вниз  головой.  Все,  живущие
выше  сотого  этажа,  для  выхода  на  улицу  обязаны
пользоваться  не  лифтами,  а  парашютами.
 312

Позавтракав,  Серафим  подошел  к  балконной  две¬
ри.  С  высоты  трехсот  сорокового  этажа  открывался
вид  на  бухту,  где  на  вечном  приколе  стояли  ряды
жилых  кораблей.  Дальше  виднелось  море.  По  нему
плыл  кораблик  —  сеятель  водорослей.  Кормильцами
людей  стали  моря  и  океаны,  ведь  на  Земле  теперь
обитало  сто  десять  миллиардов  человек.  Они  сеяли
водяные  растения  и  питались  ими.  А  суша  была
сплошь  застроена,  кормить  их  теперь  она  не  могла.
И  зверей  —  тоже.  Кое-какие  животные  остались  в  зоо¬
парках  и  цирках,  но  большинство  вымерло.
 — 	Фим,  прогуляйся  перед  работой,—  распоряди¬
лась  Настя.
 Серафим  покинул  кварткомнату  и  очутился  в
длинном  коридоре,  куда  выходили  двери  трехсот
таких  же  квартир.  Здесь  прогуливалось  много
народу;  на  улицу  идти  смысла  не  было.  Серафим
знал,  что  большинство  его  однокоридорников  вообще
не  выходят  из  дома,  благо  в  нижних  этажах  есть
магазины.  И  еще  он  знал,  что  теперь  никто  не  путе¬
шествует,  ибо  это  неинтересно:  на  всей  планете  —
дома,  дома,  дома...
 Вскоре  к  моему  приятелю  подошел  журналист,
жилец  соседней  квартиры.  Лик  его  сиял.
 — 	Сераф,  представь  себе,  за  мою  статью  «Поспо¬
рим  с  Мальтусом!»  редактор  премировал  меня
десятью  сутками  одиночного  заключения  со  строгой
изоляцией!  Завтра  шагаю  в  тюрьму!..  Как  странно,
что  когда-то  в  одиночки  сажали  не  за  заслуги,  а  за
преступления.  Ведь  единственное  место,  где  мож¬
но  отдохнуть  от  многолюдства,—  это  тюремная
камера.
 — 	А  у  меня  —  сплошные  неприятности,—  пожа¬
ловался  Серафим  журналисту.—  У  нашего  завлаба
теща  на  днях  померла,  так  что  жилплощадь  на  три
метра  увеличилась,  а  я  забыл  поздравить  его.  И  те¬
перь  по  всему  ИРОДу  пошел  слушок,  будто  я  —  хам
отпетый.
 — 	Сераф,  но  ведь  это  и  в  самом  деле  хамство  —
не  поздравить  человека  с  таким  событием.  Когда  у
нашего  редактора  дед  скончался,  мы  на  первой  полосе
поздравиловку  жирным  шрифтом  тиснули.  Коллек¬
тивно  сочинили,  с  чувством:  «Дорогой  друг,  группа
товарищей  радуется  вместе  с  вами  и  желает  вам  даль¬
нейших  событий,  способствующих  освобождению
 313

новых  метров  жилплощади!»  Он  очень  растроган
был.
 Однако  пора  было  приступать  к  делу.  Как  пра¬
вило,  земляне  на  работу  теперь  не  ходили  и  не  ездили.
Они  трудились,  не  выходя  из  своих  жилищ,  сидя
у  сверхточных  пространственных  манипуляторов  и
изобразительно-переговорных  устройств.  И  вот  мой
приятель  вернулся  в  свою  кварткомнату,  сел  на  стул
возле  стенного  манипулятора,  нажал  на  нужные
кнопки.  На  экране  перед  ним  возник  рабочий  зал
ИРОДа.  В  центре  его  живьем  восседал  за  своим
письменным  столом  директор,  а  по  стенам  свети¬
лись  индивидуальные  экраны.  На  них  уже  присут¬
ствовали  объемные  изображения  многих  сослужив¬
цев.  На  крайнем  слева  четко  вырисовывалась  фигу¬
ра  Главсплетни.  На  шестом  справа  Серафим  уви¬
дел  себя.
 — 	Герострат  Иудович,  сообщаю  вам,  что  я  явился
на  службу!  —  доложил  он  с  экрана  директору.
 — 	Учел!  —  суховато  отозвался  тот.—  Напомните
основные  данные  проекта,  разрабатываемого  в  вашей
секции.
 — 	Синтетический  театр!  —  начал  Серафим.—  Ни¬
каких  лож,  никаких  галерок,  сплошной  партер  —
полная  демократия!  По  трем  сторонам  зала  —  три
сценические  площадки,  перед  двумя  из  них  —  орке¬
стровые  ямы.  На  четвертой  стороне  зала  —  цирко¬
вая  арена.  Вы  занимаете  свое  вращающееся  кресло.
Впереди  развертывается  действие  пьесы,  справа  —
балет,  слева  —  опера,  позади  вас  —  цирковая  про¬
грамма.  Зрители  вправе  избрать  что-либо  одно,  а  при
желании  могут  нажатием  кнопки  придать  креслам
непрерывное  -вращательное  движение.  Перед  взором
и  слухом  будут  плавно  сменяться  декорации  и  ситуа¬
ции,  будут  возникать  драматические  актеры,  оперные
певцы  и  певицы,  танцующие  балерины,  дрессирован¬
ные  слоны  и  медведи.  Какая  яркая  смена  впечатле¬
ний!  Кроме  того...
 — 	Кроме  того,  товарищ  Пятизайцев,  вам  надо  под¬
нять  свой  моральный  уровень,—  прервал  Серафима
директор.—  Всему  ИРОДу  известно,  что  вы  боитесь
высоты  и  для  выхода  из  дома  пользуетесь  не  пара¬
шютом,  а  лифтом,  и  тем  самым  незаконно  расходу¬
ете  электроэнергию.  И  весь  ИРОД  возмущен  вашей
внебрачной  связью  с  престарелой  дрессировщицей
 314

тигров,  которая  тайно  подкармливает  вас  пайком,
выделяемым  для  зверей.
 —  Гнусная  дезинформация!  Это  все  Главсплетня
набрехала!  —  возопил  Серафим  —  и  проснулся.  На¬
клонясь  над  его  изголовьем,  стоял  белый  заботник
с  подносиком,  на  котором  поблескивала  стопочка
с  медицинской  жидкостью.  Мой  приятель  принял
успокоительное  лекарство  и  уснул.
 Проснувшись  утром,  они  припомнил  недавнее
сновидение  и  пришел  к  выводу,  что  хитрюга-мозг
хотел  утешить  его,  показать  ему,  Серафиму,  нечто
такое,  что  вроде  бы  пострашнее  одиночества.  «Но  нет,
одиночество  —  страшнее  всего,—  решил  мой  прия¬
тель.—  И  эта  явь,  этот  Храм  —  страшнее  самых
ужасных  сновидений».
 21. 	ПОДКИДЫШ  №  2
 В  следующую  ночь  Серафиму  приснился  сон,
опять  длинный  и  обстоятельный.  Но  в  нем  не  было  ни
одного  человека  и  вообще  ни  одного  живого  суще¬
ства  —  только  голые  скалы,  пустынные  солончаки,
непонятные  машины,  загадочные  самодвижущиеся
автоматы...  Мой  приятель  проснулся  задолго  до
(условного)  утра  и  долго  не  мог  уснуть,  охваченный
страхом  и  тоской.
 В  дебрях  одиночества
Он  проводит  ночь;
 Умирать  не  хочется,
 Но  и  жить  —  невмочь.
 Серафиму  стало  ясно,  что  минувшей  ночью  медик-
заботник  включил  в  свое  успокоительное  лекарство
какой-то  ингредиент,  воспрещающий  мозгу  видеть  во
сне  все  живое.  Чтобы  успокоить  читателей,  скажу,
что  действие  этого  ингредиента  не  было  положитель¬
ным.  Но  тогда,  после  того  безлюдного  сна,  приятель
мой  был  прямо-таки  в  отчаянье.  Ну  разве  мог  он  пред¬
видеть,  что  на  этой  окаянной  Фемиде  он  даже  в  снах
будет  одинок?!  Он  клял  себя  за  то,  что  по  собственной
дурацкой  воле  обрек  себя  на  эту  пытку  одиночеством.
Он  —  межпланетный  подкидыш  номер  два,  несча¬
стный  подкидыш.  Юрик  —  тот  подкидыш  счастли-
 315

вый,  его  подкинули  к  живым  добрым  людям.  А  он,
Серафим,  сам  зашвырнул  себя  в  это  космическое
безлюдье.  Зашвырнул  из  страха  показаться  трусом,
каковым  он  является  на  самом  деле...
 Теперь  с  какой-то  детской  нежностью  вспоминал
он  Землю-матушку,  которая  так  далека  от  него  нынче.
Все  земное  казалось  ему  прекрасным,  все  люди  доб¬
рыми.  Повстречайся  ему  здесь  сама  Главсплетня,  он
бы  расцеловал  ее  и  сказал  бы  ей:
 Царица  склок  и  королева  сплетен,
 Ходячий  склад  словесной  требухи,
 Твой  лик  отныне  благостен  и  светел,
 Забыты  мною  все  твои  грехи!
 Но  он  знал,  что  никого  не  встретит  в  здешних
коридорах  —  ни  врага,  ни  друга,  ни  двойника.  Его
абсолютный  двойник  —  Серафим  с  Земли  номер
двести  пятьдесят  два  —  побывал  на  другой  Фемиде,
и  подбросил  его  на  ту  Фемиду  другой  Юрик  с  другой
Кумы.  Как  сложен  и  страшен  этот  мир!  Хорошо  бы
сойти  с  ума  и  встретить  з  коридоре  какого-нибудь
самосветящегося  старца  или  полупрозрачную  даму
в  белом  одеянии.  Конечно,  это  страшно,  но  лучше  уж
такой  страх,  чем  это  адское  одиночество.  На  без¬
людье  и  привидение  —  человек.
 У  Серафима  возникло  убеждение:  ему  нужен
реальный  страх.  Он,  подкидыш  номер  два,  пребывает
здесь  в  абсолютной  безопасности.  Но  эта  безопасная
явь  ужасает  его  сильнее,  чем  самые  страшные  сны.
Быть  может,  самое  страшное  для  человека  —  это
когда  ему  абсолютно  нечего  бояться.  Ибо  идеаль¬
ная  безопасность  порождает  ожидание  какой-то
неведомой  ужасной  опасности.
 Серафим  решил  бежать  из  Храма  Одиночества.
А  так  как  дальше  начнутся  события  самые  серьез¬
ные,  то  я,  анонимный  приятель  Серафима,  передаю
ему  эстафету  повествования.  Пусть  он  опять,  как
в  первых  главах,  ведет  речь  от  самого  себя.
 22. 	ПОБЕГ
 Да,  я  решился  бежать.  Но  на  то,  чтобы  решиться
осуществить  это  решение,  у  меня  ушло  трое  суток.
Я  отощал,  лишился  сна  и  аппетита  —  и  наконец
 316

заставил  себя  приступить  к  действиям.  В  то  утро  я  хо¬
тел  было  направиться  в  столовую  с  рюкзаком,  дабы
наполнить  его  булочками,  ведь  я  мог  их  заказать
в  любом  количестве,  но  потом  подумал,  что  заботники
могут  догадаться,  для  чего  мне  нужен  этот  пищевой
запас.  Поэтому  я  решил  принять  как  можно  больше
еды  в  глубь  себя  и  позавтракал  очень  плотно.  Вернув¬
шись  в  свою  келью-камеру,  я  разделся  в  санузле  и
встал  под  душ.  Уже  дня  четыре  я  ходил  грязнулей,
даже  руки  и  лицо  перестал  умывать,  так  придавил
меня  страх.  Но  теперь  следовало  вымыться  с  головы
до  ног.  Это  для  того,  чтобы  от  меня  не  пахло  челове¬
ком,  не  то  хищные  звери  издалека  меня  учуют.
Конечно,  они  все  равно  узнают  о  моем  присутствии
в  их  лесу,  но  вымыться  все-таки  надо.
 Быть  немытым  неприлично,
 Если  смерть  тебе  грозит  —
 Умирай  гигиенично,
 Погружаясь  в  новый  быт!
 Подсознательно  стремясь  оттянуть  начало  реши¬
тельных  действий,  мылся  я  долго-предолго.  Потом
все-таки  обтерся,  оделся,  потом  надел  плащ  и  берет,
уложил  в  рюкзак  свои  небогатые  пожитки,  взял
топор  —  и  на  цыпочках  вышел  в  коридор.
 Вот  и  дверь  энергоблока.  Скрещенные  белые  руки,
изображенные  на  ней,  мгновенно  покраснели  при
моем  приближении.  Но  я  решительно  распахнул  ее  и
вышел  в  тамбур.  И  тотчас  из  ниши  вышел  черный
заботник  и  преградил  мне  путь.
 «Пусти,  жабий  сын!»  —  истерически  возопил  я  и
занес  топор.  Но  механический  страж  стоял  незыб¬
лемо,  и  тогда  я  изо  всей  силы  долбанул  его  обухом
по  черепу.  Однако  удар  мой  не  произвел  никакого
разрушительного  действия;  заботник  стоял  как  ни  в
чем  не  бывало.  Так  мы  с  минуту  простояли  один  про¬
тив  другого,  а  затем  произошло  нечто  странное.  Мой
оппонент  вдруг  поднял  руки,  сорвал  ими  со  своих
плеч  свою  голову  и  бросил  ее.  Она  тяжело  упала  на
каменный  пол,  а  вслед  за  ней  рухнул  и  ее  владелец.
Тут  до  меня  дошло,  что  он  не  программирован  на
насильственные  физические  действия  против  ра¬
зумных  существ;  я  понял,  что  этой  пантомимой  он
хочет  убедить  меня  в  неизбежности  моей  гибели,
ежели  я  перешагну  через  его  труп.  Однако  я  муже-
 317

ственно  переступил  через  самоубийцу  и  вошел  в
энергоблок.
 Там  все  было  по-прежнему.  И  по-прежнему  у  зага¬
дочных  приборов  стояли  голубоватые  заботники;  на
мое  появление  они  не  обратили  никакого  внимания,
я  не  входил  в  их  компетенцию.  Я  направился  к  винто¬
вой  лестнице,  но  прежде  оглянулся;  я  подозревал,  что
за  мной  следят,  что  заботники  обвинят  меня  в  убий¬
стве,—  а  как  я  докажу  свою  невиновность?  И  тут  я
узрел  чудо  неземное:  туловище  черного  привратника
плавно  подползло  к  оторванной  голове,  соединилось
с  ней  —  и  воскресший  заботник  встал  и  чинно  уда¬
лился  в  свою  нишу.  После  этого  я  ступил  на  первую
ступеньку  винтовой  лестницы  и  начал  восхождение
в  неведомое.  Вот  я  уже  поднялся  выше  зала,  уже
исчезли  из  глаз  таинственные  приборы  и  голубые
заботники;  теперь  путь  мой  пролегал  как  бы  в  верти¬
кальном  тоннеле,  облицованном  светящимися  кам¬
нями.  Я  все  торопливее  ввинчивался  вверх  и  вскоре
очутился  в  небольшой  комнате.  Окон  в  ней,  как  и
во  всем  Храме  Одиночества,  не  имелось,  но  зато  кроме
той  двери,  которую  я  открыл,  чтобы  войти,  в  другом
конце  комнаты  я  увидал  другую  дверь.  Я  кинулся
к  ней,  отворил  ее  —  и  вышел  на  балкончик  без
перил,  вроде  того,  который  недавно  мне  снился.
На  краю  того  балкончика  стоял  металлический  стол¬
бик,  увенчанный  небольшим  пюпитром,  на  котором  то
вспыхивали,  то  погасали  разноцветные  треуголь¬
нички  и  квадратики.  И  вот  я  стоял  на  той  площа¬
дочке,  а  внизу  расстилался  луг,  поросший  лилова-
тыми  цветами;  дальше  начинался  лес.  Тени  деревьев
падали  на  луг,  но  я  не  знал,  утренние  это  тени  или
вечерние.  Да  это  меня  и  не  очень-то  интересовало.
Я  был  пьян  от  радости,  что  выкарабкался  из  Храма
Одиночества.  И  даже  завывания  неведомых  тварей,
доносившиеся  из  лесной  чащи,  не  очень  пугали
меня.
 Пусть  за  невзгодою  —  невзгода,
 Пусть  впереди  нужда,  беда  —
 Душе  всегда  нужней  свобода,
 Все  остальное  —  ерунда!
 Но  пока  что  я  стоял  только  на  пороге  свободы,  и
притом  —  на  очень  высоком,  ибо  находился  примерно
на  уровне  четвертого  этажа.  А  стены  были  гладкие,
 318

без  всякой  рустовки;  по  таким  и  самый  опытный
скалолаз  не  сумеет  спуститься  вниз.  Время  же  тем
временем  шло.  Вскоре  я  приметил,  что  тени  деревьев
укорачиваются,  значит,  на  Фемиде  сейчас  утро.  Это,
конечно,  хорошо  —  но  что  делать  дальше?
 И  вдруг  послышалось  хрюканье.  Надо  мной  пари¬
ла  странная  птица;  ее  крылья  поросли  рыжеватой
щетиной,  и  голова  оканчивалась  не  клювом,  а  неким
подобием  свиного  рыла.  Это  крупное  летучее  суще¬
ство,  нисколько  не  боясь  меня,  опустилось  на
балкончик  рядом  со  мной  и  уставилось  на  меня.  И
тут  меня  осенила  догадка:  это  свиноптица  может
помочь  мне.  Но  это  сопряжено  с  опасностью,  я  могу
разбиться.  Однако  если  я  не  рискну,  мне  придется
вернуться  в  свою  окаянную  камеру.  Две  боязни:
боязнь  остаться  здесь  и  боязнь  разбиться  вступили
в  прения  —  и  победила  первая.  Я  снял  со  спины  рюк¬
зак  и  кинул  его  вниз;  так  же  поступил  с  топором.  За¬
тем  лег  ничком  на  каменные  плитки  балкончика.
Но  отважиться  на  действия  было  страшновато.  Я  ре¬
шил  считать  до  тринадцати,  авось  птица  за  это  время
не  улетит.  Считал  я,  признаться,  очень  медленно:
хотелось  оттянуть  приближение  решающего  мига.
Но  все-таки  он  настал.
 —  Тринадцать!  Выручай,  хрюшка-матушка!  —
прошептал  я  и  дрожащими  руками  схватил  свино-
птицу  за  ноги.  Раскинув  крылья,  она  в  испуге  метну¬
лась  в  сторону  и  вместе  со  мной  повисла  над  лугом.
Но  хоть  и  широки  были  ее  крылья,  однако  лететь  с
таким  грузом  было  ей  невмоготу,  я  тянул  ее  вниз.  И
все  же  она  смягчила  силу  моего  удара  о  землю,  стала
для  меня  живым  парашютом.
 Приземлившись,  я  отпустил  свою  спасительницу
на  волю.  С  укоризненным  хрюканьем  взмыла  она
в  высоту,  а  я,  ощупав  себя  и  убедившись,  что  отде¬
лался  легкими  ушибами,  подобрал  топор,  взвалил
на  спину  рюкзак  и  двинулся  по  направлению  к  лесу.
Перед  этим  я  оглянулся,  поглядел  на  Храм  Одино¬
чества  —  и  поразился,  на  какой  опасной  высоте  при¬
лепился  к  нему  балкончик,  с  которого  я  спланировал.
А  ведь  решился  же!..
 Я  вам  открою  правду,  так  и  быть,
 И  занесу  в  дальнейшем  на  бумагу:
 Порой  мы  страх  должны  благодарить
За  то,  что  он  рождает  в  нас  отвагу.
 319

Я  шагал  по  лугу.  От  цветов  исходил  тонкий,  незем¬
ной  запах.  Стояла  теплая,  но  не  жаркая  погода  —
такая  бывает  в  Ленинграде  в  конце  августа.  Из  леса
доносились  голоса  зверей,  но  я  шел  именно  туда  —
ведь  теперь  только  там  я  мог  найти  пристанище  и
пищу.  Мне  было  страшно,  но  совсем  не  так,  как
в  Храме.  Нынешний  мой  страх  был  несравним  с  хра¬
мовым  ужасом.  На  ходу  я  шептал  слова  благодар¬
ности  свиноптице,  которая  так  помогла  мне.  В  тот
день  я  дал  себе  клятву  никогда  не  есть  никакого
птичьего  мяса.  Потом  постановил,  что  хоть  я  и  не
магометанин,  но  к  свинине  впредь  ни  разу  не  при¬
тронусь.
 23. 	ВОЛЯ  ВОЛЬНАЯ
 Я  вступил  в  лесную  чащу,  в  неземные  дебри.
Но  не  стану  загромождать  свое  повествование  инопла¬
нетной  экзотикой,  это  не  входит  в  мою  задачу.  Когда-
нибудь  земные  ученые  побывают  на  Фемиде  и  научно
опишут  все  многообразие  ее  флоры  и  фауны,  я  же
расскажу  здесь  только  о  тех  растениях  и  животных,
которые  памятны  мне  в  силу  особых  обстоятельств.
И  в  первую  очередь  считаю  нужным  упомянуть  о
деревьях  с  идеально  круглыми,  будто  по  циркулю
вырезанными  листьями  и  с  ветвями,  отходящими
от  мощного  ствола  под  прямым  углом.  Эти  деревья
я  назвал  чертежными,  ибо  они  казались  выполнен¬
ными  по  какому-то  мудрому  чертежу.
 Все  более  углубляясь  в  лес,  я  пересек  участок,  где
лежало  много  сломанных  деревьев  различных  по¬
род,  и  понял,  что  и  на  этой  планете  бывают  бури
и  ураганы.  Затем  вышел  на  поляну,  в  центре  ко¬
торой  обнаружил  несколько  довольно  высоких  ку¬
стов;  ветки  их  были  усеяны  ягодами,  похожими  на
клубнику  и  весьма  аппетитными  на  вид.  Но  попро¬
бовать  их  я  не  смел  —  вдруг  они  ядовитые?  И  тут
из  чащи  послышался  свирепый,  леденящий  душу
рев.  Я  застыл  в  ожидании  появления  неведомого
зверя,  который  угробит  и  сожрет  меня.  Так  простоял
я  минут  пять.  Зверь  не  появлялся,  но  и  страх  мой
не  убавлялся.
 Нас  томят  недомолвки,  неясности,
Неизвестность  нас  сводит  с  ума,
 320

И  порой  ожиданье  опасности
Нам  страшней,  чем  опасность  сама.
 Рев  послышался  снова.  На  поляну  вышло  неболь¬
шое,  размером  с  овчарку,  животное.  Оно  сплошь  было
покрыто  иглами,  а  голова  оканчивалась  хоботом.  Сло-
ноеж  подошел  к  кустам,  поднял  хобот,  начал  поедать
ягоды.  Тогда  и  я  сорвал  одну  —  и  съел.  На  вкус  —
что  надо!  Мне  стало  ясно,  что  от  голода  я  не  умру.  И
еще  меня  порадовало,  что  слоноеж,  несмотря  на  его
страшный  голосище,  оказался  существом  вовсе  не
страшным.  Однако  меня  слегка  обидело,  что  и  он  не
испуган  моим  присутствием.  «Вот  равнодушная
тварь,—  прошептал  я.—  Впервые  видит  Человека  —
и  ни  почтения,  ни  страха!»  Но  через  мгновение  мне
стало  стыдно.  Ведь  у  меня  —  философия  труса,  дога¬
дался  я.  Только  трусы  гордятся  собой,  когда  видят,
что  кому-то  страшны.
 Я  пересек  поляну.  У  края  ее  тек  ручей.  Я  зачер¬
пнул  ладонью  воды,  попробовал  ее  на  вкус.  Она  ока¬
залась  вполне  доброкачественной.  А  вот  моя  физио¬
номия,  отраженная  в  ручье,  мне  не  понравилась:  я
дико  зарос,  уже  борода  и  бакенбарды  обозначились.
Впрочем,  я  ожидал  худшего,  я  подозревал,  что  посе¬
дел  от  страха,  как  тот  одиночествовед,  которого  я  сме¬
нил  в  Храме  Одиночества.  К  счастью,  седины  на  себе  я
не  обнаружил.
 Возле  ручья  высилось  мощное  чертежное  дерево,  и
я  решил,  что  здесь  самое  подходящее  место  для  моего
временного  пребывания.  Сбросив  со  спины  рюкзак,  я
взялся  за  топор  и  принялся  обрубать  нижние  ветки.
Рубил  их  не  у  самого  ствола,  а  с  отступом  санти¬
метров  в  пятнадцать,  чтобы  получилось  нечто  вроде
лестницы  для  восхождения  на  мою  будущую  жил¬
площадь.  Срубленные  ветви  я,  не  жалея  усилий,
перетащил  вверх  и  уложил  на  ветви,  горизонтально
отходящие  от  ствола.  Получилась  жилая  площа¬
дочка;  она  возвышалась  над  землей  метра  на  четыре,
и  это  сулило  мне  безопасность.  Свершив  сей  труд,  я
направился  на  поляну,  полакомился  там  ягодами,
потом,  взяв  рюкзак,  поднялся  в  свое  гнездышко  и  раз¬
легся  там,  как  граф.  Ветви  приятно  пружинили  подо
мной,  а  уходящая  ввысь  крона  дерева  защищала
от  лучей  фемидского  солнца  и  от  возможного
дождя.  Устроился  я  неплохо;  будь  здесь  Настя,  она
оценила  бы  мою  смекалку  и  озарила  бы  меня  улыбкой
 11  В.  Шефнер,  т.  4
 321

номер  тридцать  девять  («Нежное  одобрение»).  А  я
сразу  бы  сказал  ей,  что  ее  ТОПОР  очень  помог  мне.
Позже  я  пришел  к  выводу,  что  иногда  самые  нелепые
на  первый  взгляд  советы  и  самые  ненужные  подарки
приходят  к  нам  на  помощь  в  трудный  час,  если  они
даны  нам  от  чистого  сердца.  Быть  может,  душа  даря¬
щего  сквозь  напластования  грядущих  дней  и  событий
предвидит  тот  миг,  когда  ее  дар  обретает  для  нас  спа¬
сительную  необходимость?
 Было  еще  совсем  светло,  но  я,  утомленный  делами
и  переживаниями  этого  дня,  уснул  на  своем  древес¬
ном  ложе,  не  дожидаясь  наступления  ночи.  И  вскоре
убедился,  что  действие  вещества,  запрещающего  ви¬
деть  во  сне  все  живое,  уже  закончилось.  Мне  присни¬
лось,  будто  сижу  я  в  ИРОДе  за  своим  рабочим  столом
и  вдруг  в  открытое  окно  влетает  Главсплетня.  «Как
это  вы  на  пятый  этаж  запрыгнули?  »  —  спрашиваю  я
ее.  «Хочу  —  хожу,  хочу  —  прыгаю»,—  отвечает  она
и  кладет  на  стол  миниатюрный  прибор,  снабженный
ремешком,  чтобы  носить  его  на  руке.  Но  это  —  не
часы.  «Получайте  назад  свой  страхогон,—  заявляет
Главсплетня.—  Директор  ИРОДа  считает  ваше  изо¬
бретение  бесполезным,  ненужным,  напрасным,
бесперспективным».  Я  удивленно  отвечаю  этой  даме,
что  никакого  «страхогона»  я  не  изобретал,  что  я
впервые  слышу  о  таком  приборе.  Но  она  не  слушает
меня,  она  берет  меня  за  руку  и  вместе  со  мной  выпры¬
гивает  в  окно.  И  вот  я  в  демонстрационном  зале
ИРОДа.  Там  идет  новое  испытание  «Юрия  Цезаря».
Директор  усовершенствовал  изобретенный  им  трена¬
жер,  добавив  к  нему  еще  две  гири  и  кинжал  из  дамас¬
ской  стали,  от  которых  тренирующийся  должен
отважно  и  ловко  увертываться,  повышая  тем  самым
свой  моральный  и  физический  уровень.  Дрожа  всем
телом,  взбираюсь  я  на  тренажер,  и  вдруг  это  мощное
сооружение  начинает  мяукать  по-кошачьи,  да  все
громче  и  громче...
 Я  проснулся.  Я  лежал  на  своей  ветвистой  постели,
и  никакой  Главсплетни,  никакого  «Юрия  Цезаря».
Но  мяуканье  не  прекращалось,  наоборот,  оно  стало
громоподобным.  Я  глянул  вниз  —  и  обомлел.  Невда¬
леке  от  моего  убежища  стоял  космический  зверь.  Го¬
ловой  своей  и  расцветкой  он  походил  на  нормального
земного  тигра,  но  имел  шесть  ног.  Он  пристально
глядел  в  мою  сторону,  и  я  понял,  что  мое  дело  —
 322

швах.  Правда,  до  меня  ему  не  добраться  (а  то  он  бы
уже  добрался  и  съел  меня),  но  если  он  будет  долго  де¬
журить  здесь,  то  я  умру  на  своей  жилплощадке  от  го¬
лода  и  жажды.  Мне  стало  еще  страшнее.  И  все  же  это
был  животный  страх,  страх  с  надеждой  на  избавление
от  страха,  а  не  тот  безысходный,  стойкий  ужас,  кото¬
рый  душил  меня  в  Храме  Одиночества.
 Наподобье  конфет  и  цветов,
 Наподобье  колбас  различных,
 Страх  бывает  разных  сортов  —
 В  этом  я  убедился  лично.
 24. 	БУРНАЯ  НОЧЬ
 И  вот  настала  ночь.  Впрочем,  «настала»  —  не  то
слово.  Тьма  беззвучно  захлопнулась  надо  мной,  и
сквозь  просветы  между  ветвями  мне  стали  видны  со¬
звездия,  которых  никто  из  землян  до  меня  не  виды¬
вал.  Но  мне  было  не  до  светил  небесных.  Тигр  не
покидал  своего  поста  и  время  от  времени  разражался
громогласным  мяуканьем.  Тем  временем  на  небо
выкатилась  тамошняя  луна,  была  она  куда  больше
земной  и,  пожалуй,  вдвое  ярче.  В  ее  зеленоватом
свете  зверь  казался  еще  больше  и  страшнее.  Разлег¬
шись  на  поляне,  он  глядел  в  мою  сторону  и  иногда
облизывался,  предвкушая  сытный  ужин.  Впрочем,
теперь  предвиделся  уже  не  ужин,  а  завтрак.  Луна
незаметно  ушла  с  небес,  настала  недолгая  тьма,
потом  стало  светать.
 Светать-то  светало,  и  довольно  быстро,  но  в  при¬
роде  готовилось  что-то  недоброе.  По  небу  торопливо
бежали  мелкие  разрозненные  облака,  поднялся  ветер,
тревожно  зашелестели  листья  на  моем  чертежном
дереве.  Вскоре  облака  сгустились,  теперь  над  лесом
висела  туча.  Нет,  не  туча  —  а  прямо-таки  туша  какая-
то  тяжелая.  Ветер  усилился,  начался  ливень.  Тигр
покинул  поляну  и  укрылся  под  ближайшими
деревьями.  Я  накрылся  плащом  и  вцепился  н  ветки,
чтоб  меня  не  унесло  ветром,  который  стал  ураганным.
Из  чащи  слышался  хруст,  тяжелые  удары  —  это
буря-дура  калечила,  ломала  ветки  и  стволы.  Но  мое
дерево  не  подвело  меня.  Оно  раскачивалось,
как  тростинка,  гнулось  в  три  погибели,  но  не  лома¬
лось.
 11*
 323

А  через  час  —  ясное  небо  и  полное  безветрие.  И
в  наступившей  тишине  я  услышал  вопли  тигра.  Нет,
не  мяуканье,  а  именно  вопли,  очень  жалобные.  Я
поглядел  в  ту  сторону  и  сквозь  просветы  в  ветвях  раз¬
глядел,  что  зверюга  с  места  сойти  не  может.  Дерево,
под  которым  он  пережидал  бурю,  сломалось  от  поры¬
ва  ветра  —  и  хвост  ему  защемило.  Сперва  я  обрадо¬
вался  —  так  тебе  и  надо,  шестиногий  агрессор!  Но
время  шло,  а  он  все  выл  и  выл,  и  мне  стало  жаль  не¬
удачника.  Мне  захотелось  помочь  ему,  однако  поки¬
нуть  свое  убежище  я  боялся.  Часа  полтора  промаялся
я  в  нерешительности,  потом  все-таки  уговорил  сам
себя  быть  похрабрей  и,  захватив  топор,  спустился
из  своего  скворечника-курятника  на  землю.  Подойдя
к  воющему  бедолаге,  я  погрозил  ему  топором,  мол,
зарублю,  если  свой  хищный  характер  проявишь,  и
стал  осторожно  обрубать  кусочки  дерева  вокруг  его
хвоста.  И  вот  зверь  на  свободе.  Хвост,  правда,  ока¬
зался  переломленным,  кривым  —  и,  вероятно,  на¬
всегда.  Но  главное  —  воля  вольная.  Тигрюга  посмот¬
рел  на  меня  и  удалился  в  чащу,  все  еще  жалобно
завывая.
 Помог  я  Кривохвосту  просто  из  жалости,  не  ожи¬
дая  никаких  выгодных  последствий,  но  в  дальнейшем
выяснилось,  что  и  инопланетным  тиграм  не  чуждо
чувство  благодарности.
 Взаимопомощь  дорога
Равно  и  людям,  и  зверюгам-
Ты  от  беды  спаси  врага  —
 И  станет  он  надежным  другом.
 25. 	ПЕРЕМИРИЕ
 Тигр  возле  моего  чертежного  дерева  больше  не
появлялся,  да  и  вообще  никаких  опасных  зверей
поблизости  не  видно  было.  В  течение  двух  суток
я  безбоязненно  прогуливался  возле  своего  само¬
дельного  жилья,  вдоволь  лакомился  питательны¬
ми  ягодами.  Но  вскоре  спокойствие  мое  было  нару¬
шено.
 Я  знал:  ничто  не  вечно  под  луной,
Теперь  я  знаю:  все  на  свете  схоже  —
И  под  чужой  луной,  под  неземной,
Для  смертного  ничто  не  вечно  тоже.
 324

На  поляну,  где  я  кормился,  приперлось  вдруг
целое  стадо  большущих  жвачных  животных.  Их  ту¬
ловища  оканчивались  не  хвостами,  а  змеями  —  оче¬
видно,  для  обороны  от  хищников.  Змеи-хвосты  изви¬
вались,  зорко  поглядывая  по  сторонам,  и  порой  ши¬
пели.  Из  своего  убежища  я  наблюдал,  как  эти  змее¬
хвостые  буйволы,  распахнув  пасти,  жуют  ягодные
кусты.  Когда  прожорливое  стадо  удалилось,  я  убе¬
дился,  что  мне  ни  единой  ягодки  не  осталось.  Настал
для  меня  острый  продовольственный  кризис,  и  про¬
должался  он  двое  суток,  ибо  удаляться  далеко  от
своего  жилища  я  не  решался,  опасаясь  стать  жерт¬
вой  тигров.  На  третьи  сутки  страх  умереть  от  го¬
лода  и  страх  нарваться  на  голодного  зверя  вступили
в  борьбу  —  и  победил  первый.  Я  направился  вниз
по  течению  ручья  на  поиски  новой  базы  снабже¬
ния.
 Путь  к  сытости  порою  жуток,
 Но  кушать  хочется  —  и  вот
 Наш  вождь,  наш  командир  —  желудок
 Бесстрашно  к  цели  нас  ведет.
 Я  прошел  километра  три,  но  ягодных  кустов  не
увидел.  Однако  вскоре  я  нашел  пищу,  и  притом  очень
питательную.  Выйдя  на  просторный  луг,  я  обнару¬
жил,  что  на  краю  его  растут  деревья,  ветви  которых
сплошь  покрыты  гороховыми  стручками.  Подойдя  к
одному  из  этих  гороховых  деревьев,  я  нагнул  ветку
и  вскоре  понял,  что  инопланетный  горох  ничуть  не
хуже  нашего  земного.  В  безвредности  же  этого  про¬
дукта  убедили  меня  живые  существа,  которые  при
мне  кормились  им.  Эти  небесные  создания  сами  по
себе  весьма  миниатюрны,  но  спина  каждого  из  них
увенчана  продолговатым  баллоном  из  полупрозрач¬
ной  кожи;  баллон  этот,  как  я  догадался,  служит
вместилищем  желудочных  газов  и  позволяет  зверьку
держаться  в  воздухе.  Крыльев  у  этих  живых  дири-
жабликов  нет,  свой  полет  они  регулируют  при  по¬
мощи  веерообразного  хвоста.  Выбрав  ветку,  где
стручки  поаппетитней,  зверюшка  застывает  в  воз¬
духе  и,  вытянув  длинную  шею,  приступает  к  приему
пищи.
 Рискуя  обозлить  ханжей,  осмелюсь  высказать
предположение,  что  в  будущем,  когда  человечество
исчерпает  природные  энергетические  ресурсы,  оно
 325

задаст  себе  вопрос:  а  не  может  ли  и  человек  подняться
в  воздух  за  счет  перевариваемой  им  пищи?  И,  быть
может,  уже  живет  и  здравствует  неведомый  изобре¬
татель,  некий  гороховый  Дедал,  замысливший  осуще¬
ствление  этой  идеи.  Когда  он  предложит  свой  проект
человечеству,  то  на  первых  порах  будет  поруган  и
осмеян,—
 Ему  ответят:  «Это  бред!
 Попал  безумью  в  плен  ты!»
 А  после,  через  много  лет,
 Воздвигнут  монументы.
 Но  я  отвлекся.  Вернусь  к  тому,  что,  стоя  под  горо¬
ховым  деревом,  я  срывал  с  его  ветвей  стручки  и  с
аппетитом  поглощал  их  содержимое.  Я  ел,  ел,  ел  —
и  не  мог  насытиться.  Но  вот  наконец  настала  блажен¬
ная  минута:  я  почувствовал,  что  больше  ни  одной
горошины  съесть  не  могу.  И  тут  я  глянул  в  сторо¬
ну  и  обомлел,  затрясся  мелкой  дрожью.  И  было  от
чего!  На  этот  самый  луг  из  лесной  чащи  вышли
два  тигра.  Одного  из  них  я  сразу  узнал,  то  был  Криво¬
хвост,  мой  знакомец.  Второй  экземпляр  был  помень¬
ше,  поизящней,  я  сразу  догадался,  что  это  —  тигро-
дама,  законная  половина  Кривохвоста.  Увидя  меня,
она  свирепо  замяукала,  спружинилась,  и  у  меня  воз¬
никло  убеждение,  что  сейчас  для  меня  наступит  спо¬
койствие  номер  десять.  То  есть  они  сожрут  меня  за
милую  душу.  Но  тут  послышался  второй  голос  —
это  Кривохвост  замяукал...  И  вдруг  вижу:  мяучит  он
не  в  мою  сторону,  а  в  сторону  своей  подруги,  склонясь
к  ее  пушистому  уху.  И  мяуканье  у  него  не  агрессив¬
но,  а  с  какими-то  лирическими  переливами.  Потом
оба  удалились.
 На  следующее  утро  я  опять  пришел  туда  питаться.
Жую  горох,  и  вдруг  —  новая  встреча:  из  чащи  выхо¬
дит  тигрище.  Не  Кривохвост,  а  другой.  Остановился
шагах  в  десяти  от  меня  —  и  победоносно  облизы¬
вается.  Ну,  думаю,  не  вернуться  мне  на  Землю-матуш-
ку.  А  зверь  остановился  и  вроде  бы  призадумался,
вспомнив  что-то.  Потом  мотнул  головой,  еще  раз
облизнулся  на  прощание  и  мирно  ушел  в  лес.  У  меня
создалось  впечатление,  что  он  и  съел  бы  меня,  да  ему
кем-то  дано  руководящее  указание  не  трогать  этого
аппетитного  незнакомца.  Ясное  дело,  это  Кривохвост
заботу  проявил,  шефство  надо  мною  взял,  разъяснил
 326

своим  собратьям  по  когтям,  что  питаться  мною  —
грех.
 С  того  дня  я  перестал  бояться  тамошних  зверей.
Я  вдруг  осознал,  что  я  для  них  —  парень  свой  в
доску.
 26. 	ВБЩИЙ  СОН
 Погода  на  Фемиде  стояла  отличная,  дачная,  пища
была  однообразная,  но  питательная;  мои  ручные
часики  трудились  исправно,  приближая  час  моего
возвращения  на  Землю.  Казалось  бы,  живи,  надейся
и  радуйся.  Но  новая  разновидность  страха  заползла
в  мой  ум  —  то  была  боязнь  невозвращения.  Мне  стало
казаться,  что  Юрик  никогда  не  прилетит  за  мной,  что
Юрика  и  в  живых  уже  нет,  что  я  здесь  —  один  на¬
всегда.  А  если  так—то  стоит  ли  жить?  Стоит  ли  дожи¬
даться  того  дня,  когда  я  в  назначенный  час  приду
к  подножию  Храма  Одиночества,  буду  там  ждать  при¬
бытия  моего  друга  и  никто  не  спустится  ко  мне  с  неба?
Боязнь  стать  космическим  невозвращенцем  пресле¬
довала  меня  наяву  и  во  сне.
 Настали  двадцать  седьмые  сутки  моего  пребыва¬
ния  на  Фемиде.  Очень  памятные  для  меня  сутки!  В  ту
ночь  мне  приснился  странный  сон.  Странный  тем,  что,
проснувшись,  я  позабыл  его  содержание,  ведь  обычно
свои  сновидения  я  запоминаю  очень  точно.  А  тут  я
помнил  только  то,  что  вначале  мне  было  почему-то
очень,  очень  страшно,  а  потом  вдруг  стало  совсем-
совсем  не  страшно,  и  проснулся  я  от  радости,  от  жела¬
ния  поделиться  с  Настей  счастливой  вестью.  Но  Насти
рядом  не  было,  она  жила  за  тридевять  небес  отсюда.
И  что  за  радостная  весть  —  я  не  помнил.  Вокруг  же
ничего  радостного  —  все  та  же  самая  осточертевшая
Фемида...
 Я  спустился  к  ручью,  умылся,  потом  позавтракал
запасенным  заранее  горохом,  потом  стал  шагать  взад-
вперед,  по  поляне,  я  пытаясь  припомнить,  что  же
такое  замечательное  я  видел  во  сне.  И  вдруг  кое-что
вспомнил.  Вспомнил,  что  сон  мой  заканчивался  тем,
будто  я  сижу  на  стволе  того  сломанного  бурей  дерева,
которое  тигровый  хвост  прищемило,  сижу  там,  и  в  ле¬
вой  руке  у  меня  записная  книжка,  а  в  правой  —  авто¬
ручка.  И  вот  теперь  —  уже  вполне  наяву  —  я  напра-
 327

вился  к  этому  дереву,  сел  на  его  шершавый  ствол  и
вынул  из  кармана  своего  потрепанного  пиджака  за¬
писную  книжку  и  авторучку.  И  тут  вспомнил  то  самое
главное,  что  видел  во  сне,—  и  сделал  короткую
запись.  Свершилось  то,  о  чем  я  тайно  мечтал  всю
жизнь:  я  открыл  Формулу  Бесстрашия.
 Осчастливленный  самим  собой,  опьяненный  ра¬
достью,  сидел  я  на  древесном  стволе.  В  уме  моем  воз¬
никли  гордые  строки:
 Расступитесь,  прохиндеи,
 Я  великим  стать  могу  —
 Драгоценные  идеи
Трепыхаются  в  мозгу!
 И  вдруг  послышался  зловещий  шум.  В  просвете
между  деревьями  возникло  длинношеее  рогатое  чу¬
дище.  Оно  приближалось...  Быстрее  зайца  устремился
я  к  чертежному  дереву,  быстрее  белки  поднялся  в
свое  высотное  жилище  и,  дрожа  от  страха,  стал  ждать
дальнейших  событий.  Меж  тем  животное  вышло  на
поляну,  и  теперь  я  разглядел  его  получше.  У  него
длинная  жирафья  шея,  оленьи  рога  и  четыре  уха,
одна  пара  на  голове,  другая  —  возле  хвоста.  Оно  при¬
нялось  поедать  траву,  и  мне  стало  ясно,  что  для  меня
опасности  нет.
 Уважаемый  читатель,  не  удивляйтесь  моему  испу¬
гу!  Да,  я  открыл  Формулу  Бесстрашия,  но  ведь  она
нуждается  в  техническом  воплощении;  на  ее  основе  я
должен  сконструировать  СТРАХОГОН  —  тот  самый
прибор,  наименование  и  внешний  вид  которого  под¬
сказала  мне  Главсплетня  в  одном  из  моих  преды¬
дущих  сновидений.  А  пока  этого  прибора  не  будет,
я,  владелец  Формулы  Бесстрашия,  по-прежнему  буду
трусоватым  человеком.  Обидно,  но  факт.
 27. 	ВОЗВРАЩЕНИЕ  НА  ЗЕМЛЮ
 В  назначенный  срок  я  явился  на  лужайку  возле
Храма  Одиночества.  Звездолет  прилетел  вовремя,
меня  сразу  увидели,  и  ладья-лифт,  в  которой  воссе¬
дал  мой  друг,  приземлилась  возле  меня.  Юрий  был
ошеломлен  тем,  что  я  удрал  из  Храма.  Когда  мы  под¬
нялись  в  звездолет,  я  соврал  своему  спасителю,  что
Храм  покинул  не  из  страха,  а  потому,  что  соскучился
 328

по  природе.  Затем  коротко  поведал  ему  о  зверях,
которых  мне  довелось  видеть.
 — 	Узнаю  твой  героический  нрав!  —  воскликнул
наивный  иномирянин.—  Ты  не  по  природе  соску¬
чился,  тебе  захотелось  свое  земное  бесстрашие  проя¬
вить!  Ты  намеренно  рисковал!  Я  не  должен  был
высаживать  тебя  на  Фемиде!  Я  —  полуубийца!  Я
обалдуй,  олух,  остолоп,  охламон,  обормот,  очковти¬
ратель,  обидчик...
 — 	Оборотень,  охальник,  опричник,  отравитель,
обыватель,  обжора,—  продолжил  я.
 — 	Спасибо,  Серафимушка!  Как  приятно  слышать
 задушевные  земные  слова!  Слушаю  —  и  уши
радуются!  —  растроганно  произнес 	Юрик.—  А
 теперь  спеши  в  кают-компанию,  обедай  вовсю!  Ты
ведь  изголодал  себя.
 — 	Прежде  всего  я  должен  побриться,—  заявил
я.—  А  то  твои  однопланетники  с  опаской  смотрят  на
меня.
 В  салоне  звездолета  кроме  тех  подкидышей,  кото¬
рые,  подобно  Юрику,  возвращались  на  изучаемые
планеты,  находилось  четверо  отцов  с  малолетни¬
ми  сыновьями  —  будущими  подкидышами.  Я  спро¬
сил  Юрика,  не  страшно  ли  этим  папашам  за  своих
детей.
 — 	Не  страшно,  не  ужасно,  не  жутко,  не  боязно,—
ответил  мой  друг.—  Детишек  подбросят  не  к  каким-
нибудь  живодерам,  жуликам,  жадинам,  жмотам,  а  к
заранее  разведанным  добрым  иномирянам.  И  учти:
подбрасывают  только  мальчиков,  девочки  менее
выносливы  и  более  стыдливы.  А  ведь  есть  планеты
открытого  секса.  Там...
 — 	Я  человек  женатый,  меня  такие  бардачные  пла¬
неты  не  интересуют,—  целомудренно  прервал  я  ино-
мирянина.—  Ты  лучше  расскажи,  как  твои  сердечные
дела  движутся.
 — 	Дела  великолепны!  Свадьба  сбылась!  Я  теперь
вполне  женатый  человек!  Я  на  Землю  в  последний  раз
лечу!  —  восторженно  сообщил  Юрик  и  пригласил
меня  слетать  на  его  планету,  когда  он  будет  туда
возвращаться;  обратно  на  Землю  я  смогу  вернуться
рейсовым  звездолетом.  Я  поблагодарил  его  за  это
дружеское  приглашение  и  добавил,  что  обдумаю  его,
но  не  произнес  строк,  которые  у  меня  возникли  в  этот
миг:
 329

Кот  в  подвале  встретил  мышь,
 Пригласил  ее  в  Париж.
 Мышь  ответила  ему:
 —  Нам  Парижи  ни  к  чему.
 Когда  я  вспоминаю  свой  обратный  полет  на
Землю,  он  кажется  мне  очень  коротким.  Это  потому,
что  во  время  этого  полета  я  обращал  очень  мало
внимания  на  все,  что  окружало  меня,  ибо  моя  голова
была  занята  разработкой  проекта  СТРАХОГОНа.
Миниатюрный  прибор  должен  иметь  круглую  шкалу
с  двумя  стрелками.  Черная  стрелка  показывает
человеку  степень  его  испуга  или  ужаса;  зеленая
стрелка  показывает  степень  фактической  опасности.
Благодаря  этому  владелец  прибора  получит  возмож¬
ность  даже  в  самых  экстремальных  условиях  действо¬
вать  в  пределах  разумной  осторожности.  Ведь  часто
мы,  люди,  преувеличивая  степень  опасности,  впадаем
в  необоснованную  панику  и  ведем  себя  так,  будто  нам
угрожает  неизбежная  гибель.  И  этот  слепой  страх  не¬
редко  приводит  людей  к  гибели  фактической.  СТРА-
ХОГОН  поможет  людям  при  самых  неожиданных
обстоятельствах  сберечь  свою  нервную  систему,  само¬
уважение,  а  иногда  и  жизнь.
 Однажды,  когда  я,  взяв  записную  книжку,  при¬
нялся  набрасывать  некоторые  детали  будущего  при¬
бора,  Юрик  поинтересовался,  чем  это  я  занят.  Мне
почему-то  не  хотелось,  чтобы  он  знал  о  моем  откры¬
тии,  но  и  врать  не  хотелось  другу.  И  я  изложил  ему
суть  дела.  Он  был  восхищен.  Он  заявил,  что  и  его
однопланетникам  СТРАХОГОН  мог  бы  иногда  приго¬
диться,  но,  к  сожалению,  подкидыши  имеют  право
заимствовать  на  чужих  планетах  только  гуманитар¬
ные  и  кулинарные  знания,  но  отнюдь  не  технические.
В  заключение  он  сказал,  что  ему  понятно,  почему  я
додумался  до  своей  формулы:  я  хочу,  чтобы  все
земляне  стали  такими  же  отважными,  как  я.  Возра¬
жать  Юрику  я  не  решился.
 Мы  благополучно  приземлились  на  крыше  моего
родного  дома.  По  земному  времени  наше  отсутствие
равнялось  десяти  минутам.  Первым  делом  я  заглянул
к  своим  родителям.  Их  удивило,  почему  это  я  с  рюк¬
заком  и  топором,  и  я  соврал  им,  что  отправляюсь
на  субботник.  А  когда  мать  спросила,  почему  у  меня
 ззо

такой  радостный  вид,  я  пробормотал  что-то  невнят¬
ное.  Да,  меня  прямо-таки  шатало  от  радости,  что  я
опять  на  Земле.  Когда  мы  с  Юриком  вышли  из  подъез¬
да  (друг  решил  проводить  меня  до  трамвая),  какая-то
старушка,  взглянув  на  меня,  молвила  укоризненно:
 — 	С  утра  надрался,  гопник!
 — 	Голодранец,  грязнуля,  головотяп,  гордец,  глу¬
пец,  греховодник,  —  восторженно  продолжил
Юрик.—  А  что  еще?  Подскажи,  Фима!
 — 	Грабитель,  графоман,  головорез,  громила,  гуж-
бан,  горлодер,  гангстер...  Кажется,  все.
 После  комфортабельного  звездолета  странно  было
ехать  в  дребезжащем  трамвае,  а  в  душе  пела  радость:
сейчас  увижу  Настю!  И  вот  моя  квартира,  кругом  —
никакого  космоса.  Настя  отворила  дверь  и  озарила
меня  улыбкой  номер  восемь  («Я  тебе  рада!»).  А  я
первым  делом  выложил  на  стол  топор,  а  затем  честно
вернул  ей  двести  рублей,  которые,  как  помнит  уважа¬
емый  читатель,  она  мне  вручила  перед  моим  отлетом
в  надежде,  что  я  обменяю  их  на  инопланетную  валю¬
ту  и  куплю  каких-нибудь  неземных  дамских  шмоток
для  пополнения  ее  гардероба.  Сперва  Настя  огор¬
чилась  тому,  что  это  коммерческое  мероприятие  не
состоялось,  но  когда  я  рассказал  ей  о  своих  косми¬
ческих  мытарствах,  она  зарыдала.  Затем  на  лице  ее
возникла  улыбка  номер  сорок  семь  («Радость  сквозь
слезы»),  и  она  заявила,  что  я,  слава  богу,  привез  из
этого  путешествия  самое  главное  —  самого  себя,  и
взяла  с  меня  клятву,  что  впредь  я  ни  на  какие  пла¬
неты  летать  не  буду.  Эту  клятву  я  ей  дал  очень  охотно.
 Когда  я  сообщил  Насте  о  Формуле  Бесстрашия  и
о  СТРАХОГОНе,  она,  к  моему  удивлению,  отнеслась
к  этому  без  особого  восторга.  Она  сказала,  что  такой
прибор  очень  бы  мне  пригодился,  но  ведь  его  так
трудно  создать  практически...  В  этот  момент  из-за
стены  послышался  шум;  соседи  приступили  к  музы¬
кальной  тренировке.  Настя  сочувственно  посмотрела
на  меня,  но  я  был  спокоен.  После  пребывания  в  Храме
Одиночества  я  стал  бояться  тишины.  Теперь  всякий
шум  действовал  на  меня  успокоительно.
 Пусть  ржут  жеребцы  и  кобылы,
 Пусть  мучает  скрипку  сосед  —
 Хочу,  чтоб  душа  позабыла
Безмолвие  дальних  планет!
 331

28. 	ПРОЩАНИЕ  С  ДРУГОМ
 Со  дня  моего  возвращения  на  Землю  прошло  не¬
много  времени,  но  мне  кажется,  что  в  Космосе  побы¬
вал  я  очень-очень  давно,  и  вспоминается  мне  эта  ока¬
янная  Фемида  не  то  как  сон,  не  то  как  бред.  А  дома  у
нас  тишина  и  благодать.  Настя  утверждает,  что  ха¬
рактер  у  меня  стал  получше,  хоть  и  прежде  мы  с  ней
ссорились  довольно  редко.  Не  так  давно  я  купил  в  ко¬
миссионке  подержанный,  но  исправный  телевизор,  и
по  вечерам  мы  втроем  смотрим  всякие  программы.  В
особенности  довольна  этим  Татка.  Она  недавно  сказа¬
ла,  что  теперь  у  нас  все  как  у  нормальных.
 Весь  свой  отпуск  я  провел  дома.  Чертил  не  покла¬
дая  рук,  думал  не  покладая  головы  —  ив  конце  сен¬
тября  вручил  директору  ИРОДа  чертеж  СТРАХО-
ГОНа  и  подробнейшую  пояснительную  записку.
Через  неделю  после  этого  директор  вызвал  меня  и
сообщил,  что  идея  сама  по  себе  весьма  интересна,
но  не  вполне  соответствует  профилю  ИРОДа,  да  и
технически  трудно  осуществима.  Однако  в  дальней¬
шем  институт,  возможно,  займется  моим  изобрете¬
нием  вплотную.
 Меж  тем  ироды  не  дремлют.  В  отделе  бытовой
химии  создано  съедобное  мыло,  которое  очень  приго¬
дится  не  только  в  туристских  походах,  но  и  в  быту.
Сотрудники  парфюмерной  подсекции  разрабатывают
рецептуру  духов,  которые  будут  называться  «Времена
суток»,  запах  их  меняется  четырежды  в  течение  дня.
Дизайнеры  ИРОДа  готовят  новинку  —  юбку  с  рука¬
вами.  Главсплетня  (с  которой  я  с  недавних  пор  нахо¬
жусь  в  товарищеских  отношениях)  утверждает,  что
когда  эти  юбки  выбросят  в  продажу,  за  ними  будут
вдоль  и  поперек  Невского  дамские  очереди  стоять.
Увы,  та  же  Главсплетня  на  днях  принесла  весть,  что
высшее  начальство  почему-то  недовольно  ИРОДом  и
даже  подумывает  о  ликвидации  нашего  института.
Быть  может,  это  объясняется  участившимися  напад¬
ками  прессы  на  деятельность  ИРОДа?
 *  *  *
 Вчера  Юрий  Птенчиков  навеки  покинул  Землю.
Я  проводил  своего  друга  до  моего  родного  дома,
 332

с  крыши  которого  он  должен  был  отбыть  на  свою
планету.  Но  на  крышу  с  ним  подниматься  не  стал,
простился  с  ним  на  нашем  чердаке,  а  поскольку  там
никаких  ангелов  нет,  расставальный  наш  разговор
происходил  наедине.
 — 	Ты  мой  спаситель,  тебя  я  всегда  помнить  буду
как  героя!  —  воскликнул  сентиментальный  иномиря-
нин.
 — 	Нет,  Юрик,  никакой  я  не  герой,—  признался
я.—  Если  бы  я  героем  был  —  ты  бы  не  хромал.—  И
тут  я  честно  рассказал  ему,  как  дело  было,  как  долго
не  мог  я  решиться  прийти  ему  на  помощь.
 — 	Все  равно  —  для  меня  ты  герой!  И  я  знаю,  как
смело  ты  себя  в  своем  НИИ  ведешь,  как  с  критикой
выступаешь.
 — 	Юрик,  это  —  не  смелость  храбреца,  а  нахаль¬
ство  тайного  труса,  рассчитанное  на  чужую  —  еще
большую  —  трусость.  А  когда  я  заранее  знаю,  что
мне  могут  отпор  дать,  я  тихо  в  сторонке  стою.
 — 	Фима,  один  наш  древний  мудрец  так  выразил¬
ся:  «В  каждом  герое  прячется  трус,  и  в  каждом  трусе
дремлет  герой».  Тебе  надо  понять  себя.  Ведь  ты  ре¬
шился  побывать  на  Фемиде  —  разве  это  не  отваж¬
ный  поступок?!
 — 	Это  я  не  отвагу,  а  лихачество  показное  проя¬
вил.  Если  бы  я  заранее  знал,  какой  ужас  на  меня  на
этой  сволочной  Фемиде  навалится,—  черта  с  два  бы
на  это  решился...  Правда,  быть  может,  благодаря
этому  ужасу  я  нашел  Формулу  Бесстрашия.
 — 	Фима,  а  скоро  твой  прибор  будет  запущен  в  мас¬
совое  производство?
 — 	Ишь  чего  захотел!  Скоро  только  сказка  сказы¬
вается...  Проект  пока  все  еще  у  директора,  у  Герост¬
рата  Иудовича  в  шкафу  лежит.
 — 	Серафим,  так  ты  предложи  свой  проект  другому
НИИ.
 — 	Юрик,  а  если  он  и  там  в  долгий  ящик  ляжет?
Может,  в  другом  НИИ  тамошний  директор,  какой-
нибудь  Вампир  Люциферович,  его  под  сукно  положит.
А  наш  директор  наверняка  обозлится,  что  я  через  дру¬
гое  ведомство  действовать  хочу,  и  в  должности  меня
понизит,  а  у  меня  зарплата  и  так  невелика,  полторы
сотни  рэ.  А  впереди  пенсия  маячит,  и  учти,  что  у  нас
на  Земле  пенсия  по  зарплате  начисляется.  Мне  надо
смирно  себя  вести.  Жизнь  —  это  мост  без  перил,  надо
 333

идти  посередине,  не  забегая  вперед,  а  не  то  тебя  в  реку
столкнут.
 — 	Серафим,  что  же  это  получается?!  Ты  извини,
но  ведь  ты  философию  трусости  рекламируешь!  Из
твоих  словес  вытекает,  что  мелкий  личный  страх  не
разрешает  тебе  бороться  за  всеобщее  бесстрашие  —  и
за  твое  личное  тоже!  Я  ошеломлен,  озабочен,  обеспо¬
коен,  обескуражен,  озадачен...
 — 	Обманут,  одурачен,  околпачен,—  присовоку¬
пил  я.
 — 	Фима,  для  меня  ты  все  равно  герой!  И  спасибо
тебе  за  помощь  в  освоении  строгих  слов  земных!
Благодаря  тебе  я  возвращаюсь  на  родную  планету
словесным  богачом!
 — 	Вот  от  этой  похвалы  не  отказываюсь,—  молвил
я.  Затем  мы  дружески  обнялись  —  и  расстались
навсегда.
 1989

Чаепитие
 $1дгой
 Ьеранде
 (Летопись  впечатлений)

1. 	РАННИЕ  СТРАХИ
 Я  понимаю,  не  очень-то  оригинально  начинать
свои  записки  с  детских  страхов.  И  из  жизнеописаний
других  авторов,  и  просто  из  разговоров  с  друзьями
и  знакомыми  знаю,  что  у  многих  людей  первые  воспо¬
минания  связаны  со  страхом.  Но  что  поделать  —  и
у  меня  тоже.  Поэтому  приходится  жертвовать  ориги¬
нальностью  ради  истины.  Так  же  постараюсь  посту¬
пать  и  в  дальнейшем,  не  боясь  повторить  кого-то.  За¬
чем  скрывать  свою  схожесть  с  другими?  Но  и  своих
несхожестей  тоже  скрывать  не  следует,  хоть  порой
они  могут  показаться  смешными.
 Итак,  самое  первое  воспоминание.  Кроватку  мою
вместе  со  мной  выдвинули  из  комнаты  в  прихожую.
Мне  стало  очень  страшно.  Стою  в  этой  кроватке,
держусь  за  железный  пруток  и  реву.  Потом  я  снова
в  светлой  комнате.  Меня  кто-то  утешает,  кто-то  гладит
по  голове.  Я  успокаиваюсь.
 Я  не  знаю,  зачем  это  выдвинули  кроватку  в  прихо¬
жую:  может  быть,  проветривали  комнату;  может
быть,  хотели  переместить  меня  в  соседнюю  спальню.
И  не  помню,  кто  был  при  этом:  мать,  бабушка  или
няня.  Помню  только  свет,  падающий  из  раскрытой
двери  комнаты  в  темноватую  прихожую,  там,  где
она  переходит  в  совсем  темный  коридор.  Помню  боль¬
шой  серый  сундук,  стоящий  на  другом  сундуке,  крас¬
новатом,  и  большую  железную  скобу  на  торцовой
части  серого  сундука.  Она  тускло  поблескивала.
И  помню  ощущение  тоски,  беззащитности  и  ужаса.
Такого  я,  пожалуй,  не  испытывал  больше  никогда,
даже  под  обстрелом  и  бомбежкой.  Но,  может  быть,
еще  придется  испытать.  Может  быть,  такое  бы¬
вает  два  раза  в  жизни:  в  самом  начале,  когда  про¬
буждается  сознание,  и  в  самом  конце,  когда  оно
гаснет.
 336

Придет  время,  когда  для  всех  людей  на  земле  пер¬
вым  запомнившимся  впечатлением  будет  ощущение
радости,  прелести  мира.  Но  пока  что  страх  прочно
закодирован  в  наших  генах.
 Потом,  когда  я  немного  подрос,  прихожая  эта  не
казалась  мне  мрачной.  Очень  отчетливо  помню  темно-
лиловые  обои;  висячую  лампу  с  белым  колпаком
и  круглым  медным  бачком,  как  бы  керосиновую,  но
на  самом  деле  электрическую;  вешалку  для  шляп  и
фуражек  —  два  ветвистых  оленьих  рога,  торчащих  из
желтого  деревянного  овала;  железную  подставку  для
тростей  и  зонтов;  сундуки;  большие  квадратные
корзины;  комод  красного  дерева  и  зеркало  над  ним.
От  прихожей  отходил  большой  коридор,  пронизываю¬
щий  всю  квартиру  и  ведущий  к  ванной,  уборной  и
кухне,  к  черному  ходу.  Другой  коридорчик,  корот¬
кий  и  узкий,  вел  в  небольшую  крайнюю  комнату,  где
жила  бабушкина  родственница,  тетя  Жанна.  Она  ред¬
ко  показывалась  на  людях.
 Однажды  в  прихожей  возле  двери,  ведущей  на
парадную  лестницу,  я  увидел  высокий  ящик,  стоймя
приставленный  к  стене;  от  него  приятно  пахло  опил¬
ками.  Из  разговоров  старших  я  уяснил,  что  этот  ящик
называется  так:  гроб.  Он  стоял  недолго.  Тети  Жанны
я  больше  не  видел,  но  так  как  в  моей  жизни  никакой
роли  она  не  играла,  то  ее  исчезновение  прошло  как-то
мимо  меня  и  никакого  отношения  к  этому  ящику,
на  мой  тогдашний  взгляд,  не  имело.
 Если  бы  мать  и  бабушка  сильно  плакали  и  горе¬
вали  из-за  кончины  тети  Жанны,  их  волнение,  навер¬
ное,  передалось  бы  и  мне.  Позже  я  узнал,  что  тетя
Жанна  долго  болела,  но  в  больницу  поместить  ее  было
нельзя.  Почти  все  петроградские  больницы  давно  уже
стали  госпиталями  и  были  заполнены  ранеными,
а  в  те,  которые  остались  для  штатских,  безнадежно
больных  не  брали.  Да  и  кормили  там  плохо,  потому
что  в  городе  было  голодно.  По-видимому,  смерть  тети
Жанны  была  облегчением  и  для  нее,  и  для  ее  родных.
Вообще,  как  мне  помнится  (или  только  кажется),  в  те
годы  не  очень  горевали  о  мертвых  или  умели  скры¬
вать  свои  чувства.
 Если  гроб  в  прихожей  не  испугал  меня,  то  раскры¬
тые  зонтики  (а  тогда  они  были  только  черные)  вызы¬
вали  во  мне  страх.  Сейчас  объясню  почему.  Однажды
я  листал  какую-то  книгу  или  журнал  (читать,  я  ко-
 337

нечно,  еще  не  умел  и  даже  не  понимал,  что  такое  бук¬
вы)  и  увидел  там  страшную  картинку:  огромную  ле¬
тучую  мышь  на  фоне  белой  луны  и  какого-то  не  то
замка,  не  то  собора,  кажется  в  готическом  стиле.  Чер¬
ные  крылья,  очень  точно  застигнутые  художником
в  хищном  и  остром  изломе,  чрезвычайно  меня  встре¬
вожили.  С  того  дня  я  долгое  время  боялся  раскрытых
зонтов:  их  очертания  походили  на  крылья  той  лету¬
чей  мыши.  Когда  в  прихожей  на  полу  сушился  чей-
нибудь  незакрытый  зонт,  я  старался  не  смотреть  на
его  черные  растопыренные  лопасти.  И  в  то  же  время
очень  тянуло  поглядеть  на  это  чудище  хоть  одним
глазком.  Впрочем,  зонты,  сушившиеся  в  прихожей,—
это  было  не  такое  уж  частое  явление;  пользовались
ими  только  мать  и  бабушка.  Мужчинам,  как  людям
военным,  ни  калош,  ни  зонтиков  носить  было  не  по¬
ложено.  К  тому  же  мужчины  находились  на  фронте.
 Еще  боялся  я  одной  крыши.  Точнее  сказать  —
одного  железного  навеса  над  ходом  в  темный  подвал
с  той  стороны  Андреевского  собора,  что  граничит
с  Большим  проспектом  Васильевского  острова.  Теперь
этого  навеса  нет,  да  и  вход  в  подвал  забран  кирпичом
и  заштукатурен.  Но  когда  мне  случается  идти  по
Большому,  я  всегда  вспоминаю  детство.  Проспект  тог¬
да  был  неширок,  бульвара  еще  не  существовало,  а  пе¬
ред  каждым  домом  зеленел  свой  сад,  закрытый  для
посторонних.  Сад  же  при  соборе  был  открыт  для  всех.
Там  всегда  резвилось  много  детей.  Резвился  и  я,  но
никогда  не  подходил  близко  к  тому  навесу:  своими
резкими,  жесткими  очертаниями  он  напоминал  мне
крылья  той  же  самой  летучей  мыши.  Он  как  бы  па¬
рил,  высматривая,  на  кого  бы  броситься.
 2. 	ПЕРВЫЙ  ВЗГЛЯД  ИЗ  ОКНА
 Первое  впечатление  о  том,  что  я  увидел  из  окна
дома,  связано  с  первым  четким  воспоминанием  об
отце.
 Очевидно,  он  в  тот  день  вернулся  с  фронта,  вернее,
приехал  домой  на  побывку.  Помню  его  загорелое  ху¬
дое  лицо  с  выдающимися  скулами,  его  короткую
стрижку  «под  бобрик»,  гимнастерку  из  мягкого
темно-зеленого  сукна,  высокие  блестящие  сапоги.
Не  помню,  были  в  тот  день  на  плечах  у  него  погоны
 338

или  он  уже  снял  их.  Может,  были,  но  полевые,
неяркие,  потому  я  и  не  запомнил.  На  фотографии
тех  лет,  хранящейся  у  меня  среди  прочих  документов,
погоны  у  него  полевые.
 В  гостиной  несколько  человек:  мать,  отец,  бабуш¬
ка  и  еще  какие-то  люди,  которых  я  не  знаю.  Все  разго¬
варивают.  Рамы  закрыты,  но  за  окном  синее  небо,
ясный  день.  И  здесь,  в  комнате,  тоже  светло  и  как-то
празднично.  Отец  стоит  возле  окна  и  беседует  с  высо¬
ким  человеком  (сам  отец  небольшого  роста),  тоже
в  военной  форме.  Я  сижу  в  полукресле  возле  круглого
столика,  болтаю  ногами  и  ем  вкусное  яблоко.  Вернее,
я  его  еще  только  надкусил.
 Вдруг  отец  подбегает  ко  мне  и,  крича:  «Реквизи¬
ция  продуктов!  Реквизиция  продуктов!»,  выхваты¬
вает  яблоко  и  мелкими  шагами  бежит  к  буфету,  по¬
том  —  к  большому  четырехугольному  столу.  Я  бегу
за  ним  с  плачем.  Высокие  его  сапоги  гулко  стучат  по
паркету.
 — 	Сережа,  зачем  ты  Вадьку  дразнишь!—  с  ласко¬
вым  упреком  обращается  мать  к  отцу.
 Яблоко  мне  возвращено.
 В  это  время  женщина,  стоящая  у  окна  справа,  про¬
износит:
 — 	Смотрите,  там  немецкий  аэроплан!  Кажется,  по
нему  стреляют.
 Все  подходят  к  окну.  Разговаривают.  Никаких
выстрелов  не  слышно.  Голоса  у  всех  спокойные.  Отец
берет  меня  на  руки  и  говорит:
 — 	Ну,  видишь  аэроплан?
 Что  такое  «аэроплац»,  я  не  знаю,  но  слово  мне  нра¬
вится.  Продолжая  грызть  яблоко,  я  смотрю  на  деревья
бульвара,  на  дом  напротив:  он  облицован  красивым
глазурованным  кирпичом  желтоватого  цвета.  Потом
смотрю  вниз  направо  —  и  вижу  белые  квадраты  па¬
нели,  булыжник  мостовой,  двух  солдат  в  фуражках,
женщину  с  плоской  продовольственной  корзинкой;
еще  вижу  большого  белого  неживого  человека,  стоя¬
щего  на  круглых  белых  столбах.  (Позже  я  буду  знать,
что  это  одна  из  статуй  у  входа  в  кинематограф
«Форум».)  Смотрю  еще  правее  —  и  вижу  двухэтаж¬
ный  деревянный  дом  темно-красного  цвета.  Во  всю
его  длину,  между  первым  и  вторым  этажами,  тянется
широкая  белая  с  ржавыми  подтеками  вывеска,  на  ко¬
торой  чернеют  большие  буквы.  (Позднее  я  прочту:
 339

«БАЗАРЪ  КРУЖЕВЪ.  ТЮЛЬ.  ГИПЮРЪ.  ВАЛАН-
СЬЕНЪ».)
 —  Да  ты  на  небо  смотри!—  приказывает  отец  и
поднимает  меня  еще  выше.
 Над  желтоватым  домом  вижу  красную  крышу,
треугольники  чердачных  окошечек.  Чуть  выше,  левее
продолговатой  дымовой  трубы,  увенчавшей  самый
гребень  кровли,  замечаю  что-то  вроде  серого  паучка.
Или  это  просто  былинка  здесь,  на  оконном  стекле?
Нет,  это  далеко,  это  не  здесь.  Паучок  тихо  ползет  по
небу.
 На  этом  воспоминание  обрывается.
 Так  я  и  не  узнал  тогда,  как  выглядит  аэроплан.
Он  летел  слишком  высоко.  А  немецким  он  был  едва
ли.  Насколько  мне  известно  ныне  из  книг,  в  первую
мировую  войну  немцы  до  Петрограда  не  долетали.  Но,
быть  может,  таких  налетов  ждали  и  опасались?  Быть
может,  ходили  какие-то  обывательские  слухи,  что  та¬
кие  налеты  возможны?  Или  —  как  знать  —  женщина
у  окна  просто  пошутила,  сказав,  что  самолет  немец¬
кий,  а  я  не  понял  интонации?
 Что  такое  аэропланы,  как  они  выглядят,  я  вскоре
узнал  по  картинкам  в  журналах  и  много  позже  уви¬
дал  их  воочию.  И  уж  очень  много  позже  довелось  мне
повидать  немецкие  «хейнкели»  и  «мессершмитты»
в  нашем  небе,  над  нашим  городом,  над  собой.
 А  с  тех  давних  времен  мне  запомнился  один  не¬
бесный  трофей:  железная  стрела,  которую  отец
привез  с  фронта  в  1914  году,—  так  мне  после  поясни¬
ла  мать.  Стрела  была  сантиметров  двадцать  длины,
довольно  массивная  и  напоминала  не  то  гигантское
перо  (не  птичье,  а  металлическое  перо  для  вставочки,
и  притом  нерасщепленное),  не  то  наконечник  копья.
Такие  стрелы  в  самом  начале  первой  мировой  войны
германские  авиаторы  сбрасывали  на  наши  войска;
к  счастью,  потери  от  этакого  оружия  были  ничтожны.
 Тупым  концом  этой  стрелы  я  колол  косточки  от
компота.  Потом  она  куда-то  надолго  исчезла.  Затем
вдруг  вынырнула  из  всякого  домашнего  хлама  лет
через  двадцать,  когда  я  был  уже  взрослым.  Осознав  ее
историческую  ценность,  я  водрузил  ее  в  своей  комна¬
тушке  на  ломберный  стол  (письменного  у  меня  тогда
не  имелось).  Стол  стоял  впритык  к  окну,  и  летом
я  клал  стрелу  на  свои  черновики,  чтобы  их  не  сдуло
ветром.
 340

Вернувшись  домой  в  1946  году,  я  уже  не  нашел  ее.
Стол  в  блокаду  сожгли,  а  стрела,  очевидно  в  числе
прочих  ненужных  и  даже  нужных  металлических
предметов,  была  сдана  в  металлолом  в  начале  войны
на  нужды  обороны.  Кто  знает,  может,  она  вернулась
в  Германию,  став  частицей  корпуса  авиабомбы.
 Я  давно  живу  не  на  Васильевском  острове,  а  на
Петроградской  стороне.  Но  тот  дом,  из  окна  которого
я  впервые  увидал  заоконный  мир,  стоит,  как  прежде.
Вид  из  него  изменился:  деревянного  дома  нет,  там
теперь  площадка  перед  перестроенным  зданием  кино¬
театра.  Гипсовых  статуй  и  колонн  более  не  сущест¬
вует.  И  нет  «Форума»,  а  есть  «Балтика».  А  дом  с  жел¬
товато-песочной  облицовкой  такой  же,  как  в  старину.
И  небо  над  ним  такое  же,  как  тогда.
 3. 	ЗОЛОТОЕ  ЛИ  ДЕТСТВО?
 Как-то  раз  я  спросил  у  одной  художницы,  почему
это  на  полотнах  старых  мастеров  лица  у  детей  такие
взрослые.  Мадонна  или  просто  какая-нибудь  не  боже¬
ственная  женщина  держит  на  руках  ребенка  или
ведет  его  за  ручку,  телом  он  совсем  маленький,  а  глаза
смотрят  серьезно,  и  вообще  нечто  старообразное  есть
в  его  чертах.  Для  чего  это  овзросление  малюток  в
ущерб  миловидности  и  привлекательности?
 Художница  ответила  мне  примерно  так.  Старые
мастера  и  вообще  большие  живописцы  прошлого  ви¬
дели  в  младенце  прежде  всего  человека.  Они,  конечно,
могли  бы  изобразить  миленького  счастливого  беби,
уж  на  это-то  умения  у  них  хватило  бы.  Но  сквозь
оболочку  детскости  они  прозревали  в  ребенке  чело¬
века.  То  есть  они  видели  в  нем  не  просто  живое  суще¬
ство,  которое  в  дальнейшем  станет  человеком,  но  уже
человека.  Ведь  главное  в  каждом  малыше  не  то,  что
он  ребенок,  а  то,  что  он  человеческий  ребенок.  И
жизнь  у  него  человеческая  —  трудная,  сложная.  Так
что  не  стоит  живописать  его  в  виде  глупенького  хоро¬
шенького  открыточного  пупсика  с  застывшей  счаст¬
ливой  улыбкой.  Конечно,  детство  —  это  заря  жизни,
это  счастье.  Но  сам  ребенок  этого  счастья  не  осознает.
Вот  вы  в  детстве  были  счастливы?
 Выслушав  ее,  я  призадумался.  Конечно,  какой-то
перебор  и  перехлест  был  в  ее  словах.  Но  когда  я  начал
 341

перебирать  в  памяти  грустные  и  счастливые  впечат¬
ления  своего  детства,  счастливых  оказалось  очень
мало.  И  причиной  тому  были  отнюдь  не  родители,
не  окружающие,  не  трудности  эпохи.  Причина  лежа¬
ла  во  мне  самом.  Мне  просто  некогда  было  быть  сча¬
стливым.
 Ну  а  как  же  тогда  быть  с  «золотым  детством»?
«Золотое  детство»—это  прочно  затверженная  фор¬
мула.
 А  что,  если  миф  о  золотом  детстве  придумали
взрослые  дяди  и  тети,  которые  забыли  свои  детские
годы?  Ведь  если  бы  все  в  детстве  были  безоблачно
счастливы,  то  из  детей  вырастали  бы  глупые  люди.
Между  тем  мы  живем  в  обществе  людей  разумных.
Конечно,  есть  и  глупцы,—  дураков,  как  говорится,
на  сто  лет  запасено,  и  запас  все  время  пополняется.
Но  количество  недоумков  ничтожно  по  сравнению
с  огромным  количеством  людей  талантливых,  способ¬
ных,  умных,  толковых,  мыслящих,—  и  это  во  всех
областях  жизни.
 Детство  —  пора  очень  напряженной  учебы  («нау¬
чения»,  как  теперь  говорится),  пора  освоения  и  усвое¬
ния  бытия.  В  детстве  жить  очень  интересно  и  очень
нелегко.  Колоссальный  поток  сведений,  ощущений,
переживаний  вливается  в  сознание,  и  во  всем  надо
разобраться,  а  умственных  силенок  и  опыта  еще  очень
мало.  Все  время  ошибки,  накладки,  просчеты,  обиды,
недоумения.  Радость  постижения  чего-то  мгновенно
сменяется  новыми  поисками  и  новыми  ошибками.
 Кто-то  сказал,  что  каждый  человек  —  это  целый
мир.  Но  фундамент  этого  мира  человек  закладывает
очень  рано.  Самые  тяжелые  камни  нам  приходится
ворочать  в  детстве,  потом  уже  пойдут  кирпичики.
А  под  старость,  с  высоты  взрослых  лет,  эти  камни
начинают  казаться  нам  легкими,  как  пушинки,
и  мы  начинаем  вспоминать  свое  золотое  детство.
 4. 	ИМПЕРАТОРСКИЙ  мед
 Вообще-то  я  не  могу  пожаловаться  на  свое  детство.
Да,  оно  совпало  с  трудными  и  бурными  годами:
первая  мировая  война,  разруха,  революция,  граждан¬
ская  война...  Но  родные  любили  меня  (хоть  ребенок
я  был  не  из  лучших  —  капризный,  своевольный,
 342

бестолковый)  и  нежно  заботились  обо  мне,  а  молодое
Советское  государство  делало  для  детей,  и  для  меня
в  том  числе,  все,  что  только  можно.  Для  ребятишек
страна  ничего  не  жалела,  жертвовала  всем,  отдавала
им  последнее.  Никакие  классовые  и  сословные  сообра¬
жения  и  ограничения  в  расчет  здесь  не  принимались.
И  хотя  я  был  сыном  бывшего  гвардейского  офицера
и  адмиральским  внуком,  но  тогда,  в  .голодном  проле¬
тарском  Петрограде,  я  сполна  получал  усиленный
детский  продпаек.
 Из  чего  состоял  паек,  какие  были  выдачи,  что  я  ел,
вкусно  это  было  или  невкусно  —  не  помню.  Но  зато
помню,  как  однажды  мне  довелось  отведать  царского
меда.  То  есть  вкуса  этого  меда  я  опять-таки  не  запом¬
нил,  но  в  моей  памяти  довольно  четко  запечатлелось
все  то,  что  связано  с  этим  событием.
 Это,  по-видимому,  происходило  в  1919  году  ран¬
ней  осенью,  когда  мне  было  уже  четыре  с  половиной
года.  В  домкомбеде  или  в  какой-то  другой  организа¬
ции  нам  выделили  купоны  на  мед,  сохранившийся
с  дореволюционного  времени  в  подвалах  Зимнего
дворца.  Разговоры  об  этой  выдаче  шли  уже  давно.
Помню  бабушкину  фразу,  обращенную  к  матери:
«Женя,  выдача  меда,  кажется,  действительно  пред¬
видится».  Словечко  «предвидится»  было  тогда  в  боль¬
шом  ходу,  часто  с  добавлением  отрицания.  «Керосина
нет  и  не  предвидится»,  «перловки  нет,  но  предвидит¬
ся»,—  докладывали  друг  другу  взрослые,  возвратив¬
шись  домой  после  посещения  лавок.
 И  вот  купоны  были  получены.  Мать,  собираясь
идти  к  Зимнему,  сказала,  что  возьмет  меня  с  собой
в  город,  потому  что  я  теперь  почти  взрослый.
 Я  очень  обрадовался.  Ведь  я  еще  ни  разу  не  бывал
в  городе!  (Так  мои  родители,  да  и  многие  василеост-
ровские  жители  называли  тогда  всю  ту  часть  Петро¬
града,  которая  расположена  на  левом  берегу  Невы.)
Еще  и  своего  Острова  я  толком  не  знал,  а  тут  вдруг
предстоит  путешествие  в  таинственный  Город.
 Мы  вышли  на  бульвар,  где  на  зеленых  деревьях
кое-где  уже  виднелись  желтеющие  листья,  и  пошли
по  направлению  к  Николаевскому  мосту  (ныне  —
мост  имени  лейтената  Шмидта).  Теперь  я  знаю,  что
путь  через  Дворцовый  мост  был  бы  чуть-чуть  короче,
но  мать  почему-то  не  сочла  нужным  воспользоваться
им.  Быть  может,  она  хотела  пройти  со  мной  мимо
 343

Медного  всадника,  чтобы  я  мог  полюбоваться  на  па¬
мятник?  Может  быть,  хотела  показать  мне  вблизи
Исаакиевский  собор?  Теперь  все  это  я  могу  только
предполагать  —  спросить  некого.  А  дорогу  я  забыл.
Вернее,  позабыл  то,  что  видел  тогда  по  пути.  И  Мед¬
ного  всадника  я  открыл  для  себя  гораздо  позже.
 Помню,  как  мы  заняли  место  в  хвосте  —  так  тогда
называли  очереди.  Хвост  состоял  главным  образом
из  женщин  и  тянулся  вдоль  того  фасада  дворца,
который  смотрит  на  Неву.  Очередь  была  не  очень
многолюдная,  но  на  первый  взгляд  казалась  большой
из-за  того,  что  стояли  не  скопом,  не  по  нескольку
в  ряд,  а  аккуратной  прямой  цепочкой.  Поэтому  при¬
ближались  к  цели  довольно  быстро.
 Мед  выдавали  из  подвального  окошка.  Подваль¬
ные  окошки  эти  походили  на  топки  печей,  закрытые
массивными  металлическими  дверцами.  Кажется,
и  сейчас  они  такие  же.  Одна  дверца  была  распахнута,
люди  совали  в  «топку»  купоны  и  посуду  —  и  каж¬
дый  получал  меду  столько,  сколько  ему  положено.
Выдавали  мед  совершенно  бесплатно.
 Мать  сперва  разговаривала  о  чем-то  с  женщиной,
стоящей  позади  нее,  потом  вынула  из  мешочка  книгу
и  стала  читать  стоя.  На  бумажной  лимонно-желтой
обложке  книги  было  нарисовано  в  черном  овале  ка¬
кое-то  дерево  и  над  ним  что-то  написано  не  совсем
такими  буквами,  которые  я  видел  на  вывесках  лавок.
Позже  я  узнал,  что  книга  эта  —  французская.
 Мать  поручила  мне  держать  небольшой  эмалиро¬
ванный  бидон;  он  был  наполовину  белого,  наполо¬
вину  солнечно-оранжевого  цвета.  С  этим  сосудом,
позвякивая  крышечкой,  я  расхаживал  вдоль  хвоста.
К  Неве  подходить  мать  мне  запретила.
 Помню  крупные,  не  такие,  как  возле  нашего  дома,
светло-серые  плиты  тротуара  и  темно-красную  стену
дворца.  Возле  гранитного  парапета  набережной,  там,
где  теперь  газон,  лежали  какие-то  большие  железные
колеса  и  между  ними  росла  неровная,  дикая  трава.
 Было  светло  и  тепло,  но  не  жарко  и  не  пыльно.
От  очереди  исходил  негромкий  дружелюбный  гул.
А  кругом  стояла  и  лежала,  высилась  и  простиралась
тишина.  В  городе  тогда  было  очень  тихо.
 Каким  путем  возвращались  мы  домой,  получив
порцию  царского  меда,  я  уже  не  помню.  И  с  кем  я  ел
этот  мед,  и  с  чем  —  тоже  забыл.
 344

5. 	КОММЕНТАРИИ  К  МЕТРИКЕ
 «Выпись  из  метрической  книги»,  выданная  прич¬
том  церкви  Ксенофонта  и  Марии  в  городе  Петрограде,
удостоверяет,  что  родился  я  30  декабря  1914  года
и  крещен  7  февраля  1915  (по  старому  стилю).
В  метрике  названы  родители:  подполковник  Сергей
Алексеевич  Шефнер,  православного  вероисповеда¬
ния,  и  его  законная  жена  Евгения  Владимировна,
евангелическо-лютеранского  вероисповедания.
 В  восприемниках  значатся  Вера  Владимировна
Капацына,  жена  корабельного  инженера-механика,
и  капитан  второго  ранга  Алексей  Алексеевич  Шеф¬
нер,  мой  дядя.  В  Питере  он  бывал  только  наездами,
так  как  во  время  империалистической  войны  служил
в  действующей  Дунайской  флотилии.  А  вообще-то
он,  продолжив  традицию  семьи,  был  тихоокеанцем
и  в  дальнейшем  вернулся  на  Дальний  Восток.  При
советской  власти  он  нес  службу  на  корабле  «Адмирал
Завойко»,  впоследствии  переименованном  в  «Крас¬
ный  вымпел».  Ныне  это  небольшое,  но  хорошо  изве¬
стное  на  Дальнем  Востоке  судно  стоит  во  Владиво¬
стокском  порту  на  вечном  почетном  приколе,  наподо¬
бие  ленинградской  «Авроры».  В  книге  «Мемориаль¬
ный  корабль  „Красный  вымпел“»,  изданной  Полит¬
управлением  КТОФ  в  1969  году,  на  странице  22  ска¬
зано:
 «В  1926  году  экипаж  корабля  выполнял  сложную
работу  по  буксировке  с  Сахалина  на  Амур  кораблей
речной  флотилии,  ранее  уведенных  японскими  интер¬
вентами.  При  этом  личный  состав  под  командованием
А.  А.  Шефнера  неоднократно  проявлял  подлинное
мужество  и  героизм».
 На  странице  34  той  же  книжки  дана  справка  о
командном  составе  судна.  О  Шефнере  там  сказано
следующее:
 «Шефнер  Алексей  Алексеевич  родился  в  1880  1  го¬
ду.  Бывший  офицер  царского  флота.  На  Дальний
Восток  пришел  с  Первой  Тихоокеанской  эскадрой
с  Балтийского  моря,  находясь  в  это  время  на  долж¬
ности  водолазного  офицера  на  броненосце  «Ретви-
зан».  В  1914—1917  был  на  Дунайской  флотилии.
 1  По  семейным  данным  —  в  1879  году.
 345

В  1917  сразу  же  перешел  на  сторону  революции.  На
«Красном  вымпеле»  находился  в  качестве  командира
корабля».
 В  1965  году  я  впервые  побывал  во  Владивостоке
и  в  первый  же  день  отправился  на  «Красный  вым¬
пел»,  где  был  хорошо  встречен.  Так  как  я  не  позабо¬
тился  о  гостинице  заранее,  то  меня  пригласили  пере¬
ночевать  на  этом  корабле,  из  уважения  к  памяти
моего  деда.  Но  о  деде  Алексее  Карловиче  Шефнере
речь  еще  впереди.
 Вернусь  к  метрике.  На  ней  —  круглая  печать  церк¬
ви  преподобных  Ксенофонта  и  Марии;  по  ободку  ее  —
надпись:  «Прибежище  слепых  женщин  имени  кня¬
жон  Волконских».  Однажды  я  спросил  у  матери:
 —  Мама,  почему  это  меня  в  такой  странной  церк¬
ви  окрестили,  ведь  ты  всегда  была  зрячей  и  ни  в  каких
прибежищах  на  обитала?  Почему  не  могли  крестить
меня,  скажем,  в  Андреевском  соборе?
 Мать  ответила,  что  она  венчалась  с  отцом  тоже
не  в  большом  соборе,  а  в  церкви  при  Академии  худо¬
жеств,  и  далее  пояснила,  что  в  предреволюционные
годы  в  том  петербургском  кругу,  к  которому  принад¬
лежала  ее  семья,  было  модно  венчаться  и  крестить
детей  не  в  больших  церквах,  а  в  «домовых»,—  в  этом
находили  нечто  утонченное,  романтическое.  Однако
у  нас  не  было  родственников  настолько  знатных  и
состоятельных,  чтобы  они  владели  особняком  с  лич¬
ной  церковью,  и  поэтому  меня  решили  крестить  в
церковке  Ксенофонта  и  Марии,  что  в  Саперном  пе¬
реулке,  видя  в  ней  некое  сходство  с  домовой  цер¬
ковью.  К  тому  же  здание  «прибежища»  хорошо
отапливалось,  и  меньше  шансов  было  на  то,  что  мла¬
денец  простудится  после  погружения  его  в  купель.
 Из  рассказа  моей  крестной  я  однажды  узнал,  что
простудить  меня  очень  боялись,  ибо  уже  при  рожде¬
нии  я  рисковал  схватить  воспаление  легких  или  даже
незамедлительно  отправиться  на  тот  свет.  Суть  в  том,
что  еще  за  несколько  часов  до  моего  рождения  мать
находилась  в  Кронштадте,  куда  приехала  навестить
родственников.  Почувствовав  приближение  родов,
она  спешно  отправилась  в  Петроград,  где  уже  была
договоренность  с  родовспомогательным  заведением,
находившимся  в  Чернышевом  переулке,  невдалеке
от  Пя1И  углов;  считалось,  что  там  превосходный
 346

медперсонал.  К  счастью,  ее  взялась  сопровождать
кронштадтская  акушерка;  эта  неведомая  мне  жен¬
щина,  возможно,  спасла  жизнь  и  матери,  и  мне:  я
появился  на  свет  в  конном  санном  возке  во  время
переезда  по  льду  залива  из  Кронштадта  в  Ораниен¬
баум.  В  родильный  дом  меня  привезли  уже  кричащим
во  всю  глотку.
 И  Шефнеры,  и  Линдестремы  (фон  Линдестрем  —
девичья  фамилия  матери)  издавна  служили  в  русских
вооруженных  силах,  главным  образом  на  флоте,  из¬
давна  были  подданными  Российской  империи  и  из¬
давна  считали  себя  русскими.  Линдестремы,  выходцы
из  Швеции,  обосновались  в  Петербурге  в  XVIII  веке.
Как  явствует  из  рукописной  фамильной  книги,  пере¬
ходившей  от  поколения  к  поколению,  они  погребали
своих  мертвых  на  кладбище  в  Стрельне  и  на  Волно¬
вом.  Из  брачных  записей  той  же  книги  видно,  что  род
Линдестремов  породнился  с  Авенариусами,  Изыль-
метьевыми,  Мельниковыми,  Мордвиновыми,  Новин¬
скими,  У  разовыми.  Бабушка  Аня  говорила,  что  один
из  Линдестремов  служил  на  корабельной  верфи  при
Петре  Великом  и  что  Петр  собственноручно  подарил
ему  сундучок  с  медной  обивкой,  который  хранился
в  семье  более  ста  лет,  а  затем  сгорел  при  пожаре;  од¬
нако  это  относится  не  к  записям,  а  к  устным  домаш¬
ним  преданиям  и  апокрифам,  ибо  в  семейной  книге
фиксировались  лишь  рождения,  крестины,  бракосоче¬
тания  и  похороны,  а  с  1804  года  —  и  прививки  против
оспы  (вакцинации).  Документально  известно,  что
один  из  сыновей  или  внуков  гипотетического  Линде-
стрема-кораблестроителя,  а  именно  Петр  Иванович
Линдестрем  (1764—1841),  был  врачом,  лейб-меди¬
ком.  Быть  может,  этим  и  объясняется  столь  раннее  —
в  самом  начале  минувшего  века  —  приобщение  се¬
мейства  к  оспопрививанию.  Сын  его,  Владимир  Пет¬
рович  (1808—1880),  был  военным  инженером  и  умер
в  чине  полковника.  Внук  его,  а  мой  дед,  Владимир
Владимирович,  родившийся  в  1850  году,  дослужился
до  вице-адмирала.  В  его  послужном  списке  значится,
что  происходит  он  из  потомственных  дворян  Петер¬
бургской  губернии  и  воспитывался  в  Морском  учили¬
ще.  Первое  плавание  совершил  он  на  фрегате  «Громо¬
вой»  под  командованием  капитана  второго  ранга
Забусского  в  1868  году.  Затем  плавал  на  корвете  «Ги¬
ляк»,  на  плавучей  батарее  «Не  тронь  меня»,  на  фре-
 347

га  те  «Севастополь»,  на  пароходе-фрегате  «Влади¬
мир»,  на  клипере  «Изумруд»,  на  миноносце  «Взрыв»,
на  фрегате  «Князь  Пожарский»,  на  миноносце  «Пе¬
репел»,  на  миноноске  «Дятел»,  на  корвете  «Аскольд»,
на  крейсере  «Адмирал  Корнилов»,  на  броненосце
«Единорог»,  еще  на  нескольких  кораблях.  О  двух  са¬
мых  длительных  его  плаваниях  приведу  выдержки
из  послужного  списка:
 «...C  18  июля  1880  года  по  29  июля  1883  года  на
крейсере  «Азия»  под  командою  капитана  2  ранга
Амосова  минным  офицером  в  заграничном  плава¬
нии.  (Дни:  1064,  на  якоре  —13).
 ...С  26  марта  1895  года  по  3  июля  1896  г.  на  море¬
ходной  канонерской  лодке  «Кореец»  сам  командиром
в  заграничном  плавании.  (Дни:  436,  на  якоре  —55)».
 В  мае  1899  года  он  принял  под  командование  бро¬
неносец  береговой  обороны  «Генерал-адмирал  Апрак¬
син».  Поздней  осенью  того  же  года  во  время  шторма
и  метели  «Апраксин»  швырнуло  на  камни  у  острова
Гогланд.  К  счастью,  паники  на  корабле  не  возникло,
а  из  трехсот  пятидесяти  человек  команды  не  постра¬
дал  ни  один.  В  книгах  и  статьях,  где  речь  идет  о  А.  С.  По¬
пове  и  радио,  причины  аварии  излагаются  вскользь
и  по-разному;  одни  авторы  говорят  о  навигационной
ошибке  вследствие  плохой  видимости,  другие  припи¬
сывают  аварию  силе  морской  стихии,  третьи  сооб¬
щают  факт  без  всяких  комментариев.  По  некоторым
сведениям,  судно  в  это  время  шло  с  лоцманом,  а,  как
известно,  лоцман,  ступив  на  мостик,  принимает  на
себя  функции  капитана.  Так  или  иначе,  В.  В.  был  при¬
знан  в  аварии  невиновным  и  в  дальнейшем  некоторое
время  командовал  тем  же  «Апраксиным»,  а  в  1902  го¬
ду  —  броненосцем  «Адмирал  Сенявин».  Ему  даже
была  (цитирую  послужной  список)
 «Высочайшим  приказом  за  №  134  объявлена  Вы¬
сочайшая  благодарность  во  внимание  особых  трудов,
понесенных  в  суровое  время  при  снятии  бр.  бер.  обор.
«Генерал-адмирал  Апраксин»  с  камней  у  острова
Гогланд».  (От  1  мая  1900  г.)
 Но  благодарность  благодарностью,  а  есть  и  неписа¬
ные  морские  законы,  и  в  1903  году  В.  В.  сошел  на  бе¬
рег,  а  в  1908-м  подал  в  отставку.  Последние  годы
он  много  болел  и  умер  во  сне  от  сердечного  приступа
 348

в  июне  1917  года  —  между  двумя  революциями,—
прожив  шестьдесят  семь  лет.
 В.  В.  был  специалистом  минного  дела;  одно  время
он  преподавал  в  Морском  училище,  ибо  еще  в  1877  го¬
ду  (третий  выпуск)  окончил  известные  Кронштадт¬
ские  минные  классы,  а  в  1878-м  был  командирован
в  Австрию  на  завод  Уайтхеда  в  Фиуме.  В  мае  1887  го¬
да  его  послали  во  Францию  для  (как  сказано  в  по¬
служном  списке)  подготовления  к  должности  агента
Морского  министерства.  В  роли  атташе  он  пробыл  там
около  полутора  лет,  а  затем  был  отозван  в  Россию,
опять  на  флот.  Добавлю,  что  он  имел  и  печатные  тру¬
ды  по  своей  специальности,  в  частности  выпустил
книжку  «Руководство  для  обучения  минных  машини¬
стов  минам  Уайтхеда,  выбрасывающим  аппаратам
и  насосам».
 Но  вернусь  к  случаю  с  «Апраксиным».  Если  для
В.  В.  авария  была  трагедией,  то  для  России  и  челове¬
чества  в  целом  она  обернулась  великим  праздником:
началась  радиоэра.  В  Большой  Советской  Энциклопе¬
дии  в  статье  о  А.  С.  Попове  (второе  изд.,  том  34,
с.  157—160)  сказано:
 «...Большую  роль  в  введении  радиосвязи  в  русском
флоте  сыграло  успешное  осуществление  беспроводной
связи  во  время  операции  по  снятию  севшего  на  кам¬
ни  (у  о-ва  Гогланд,  в  Финском  заливе)  броненосца
«Генерал-адмирал  Апраксин».  Под  непосредствен¬
ным  руководством  Попова  и  Рыбкина  с  24  янв.
(6  февр.)  1900  года  была  установлена  радиосвязь  на
расстоянии  около  50  км  между  о-вом  Гогланд  и  г.  Кот-
кой,  к-рая  поддерживалась  до  апреля  1900.  Это  была
первая  практич.  установка  телеграфа  без  проводов».
 6. 	БАЛБЕС  В  ЮБКЕ
 Вот  мой  фотопортрет  размером  9X12  или  чуть
побольше  —  так  называемый  кабинетный  размер.
Снимок  наклеен  на  паспарту,  где  слева  крупными,
витиеватыми  золотыми  буквами  оттиснуто  слово
НЕНАДО  (такую  уж  странную  фамилию  носил  вла¬
делец  фотографического  ателье).  Фото  вроде  бы  и  не¬
плохое,  но  по  сравнению  с  многочисленными  фотогра¬
фиями  довоенных  лет,  где  изображены  мои  родители,
их  родственники  и  знакомые,  оно  куда  как  тусклее  и
 349

непригляднее:  и  фотобумага  похуже,  и  паспарту  по¬
беднее  —  простой  серый  картон,—  сказывается  ску¬
дость  военных  лет.
 На  этом  снимке  мне  года  три.  Сижу  на  бамбуко¬
вом  стуле,  подогнув  одну  ногу  под  себя  и  опустив
вниз  другую.  На  заднем  плане  —  смазанная,  рас¬
плывчатая  декорация:  какой-то  сад,  и  среди  листвы
не  то  какая-то  ваза,  не  то  урна  и  еще  какие-то  ступени,
никуда  не  ведущие.  У  меня  белобрысая  челка,  лицо
не  полное,  но  и  не  истощенное;  один  глаз  косит.  На
мне  платьице  с  небольшим  квадратным  вырезом  и
рукавами,  спускающимися  чуть  пониже  локтей.
Тогда  во  многих  семьях  принят  был  обычай  одевать
мальчиков  по-девчоночьи.  Считалось,  что  так  удобнее
и  для  детей,  и  для  родителей.  Я  ходил  в  платьях  до¬
вольно  долго.
 Не  знаю,  на  самом  ли  деле  такая  мода  облегчала
жизнь  взрослым,  но  мне  она  отлилась  горькими  сле¬
зами,  когда  меня  впервые  отвели  в  детский  сад.
 С  продовольствием  в  Петрограде  становилось  все
туже,  и  к  нам  все  чаще  являлась  Марта  (отчества
не  помню)—  пожилая  остроглазая  эстонка-спеку¬
лянтка.  Перебиралось  содержимое  шкафов  и  сунду¬
ков,  что-то  вынималось,  упаковывалось,  и  Марта  это
уносила,  вернее  увозила,  менять  по  деревням  на  про¬
дукты,  главным  образом  на  картофель  и  сало.  Но
съестные  припасы  все  дорожали,  а  домашние  веще¬
вые  ресурсы,  по-видимому,  истощались.  Чтобы  как-то
улучшить  мое  питание,  меня  устроили  в  детский  сад
при  гимназии  Шафэ.  Из  более  поздних  разговоров
помню,  что  этот  детсад  существовал  еще  до  револю¬
ции,  притом  там  была  какая-то  новая  прогрессивная
система  воспитания.  Находилась  гимназия  Шафэ  не¬
далеко  от  нас,  на  углу  Пятой  линии  и  Большого  (те¬
перь  21-я  школа).
 ...Первый  день  пребывания  у  Шафэ.  Мать  отвела
меня  в  детсад  и  сдала  на  руки  воспитательнице.  Вско¬
ре  я  очутился  в  саду,  что  выходил  на  Большой  прос¬
пект.  Под  зелеными  деревьями  там  играли  мальчики
и  девочки  —  детсадовцы.  Я  впервые  в  жизни  оказался
один,  без  родителей,  без  няни  —  без  никого,  и  притом
среди  такого  количества  детей.  Они  кричали,  бегали  и
скакали  и  не  слушались  воспитательницы  —  пожи¬
лой  дамы  с  белой  наколкой  на  голове.  Я  тоже  стал
кричать,  бегать,  скакать  и  не  слушаться.  Мне  было
 350

весело,  как  никогда,  но  и  страшновато,  потому  что
я  все  время  чувствовал,  что  ни  матери,  ни  няни  побли¬
зости  нет.
 Дети  были  разных  возрастов:  и  такие,  как  я,  и  по¬
младше  меня,  но  больше  всего  было  таких,  которые
постарше.  И  вот  когда  я  взбежал  на  маленькую  горку,
чтобы  —  в  который  раз  —  с  веселым  криком  сбежать
по  ней  вниз,  ко  мне  подскочил  большой  мальчик  и
крикнул,  указывая  на  меня  рукой:
 — 	Бабское  платье!  Бабское  платье!  На  новеньком
бабское  платье!
 Многие  прекратили  беготню  и  подошли  ко  мне.
Тут-то  я  заметил,  что  на  всех  мальчиках  —  рубашки
и  штанишки,  а  на  всех  девочках  —  платьица.  Преж¬
де  я  не  обращал  на  это  внимания,  да  и  вообще  как-то
не  отличал  мальчиков  от  девочек.  Бпервые  до  меня
дошло,  что  мальчик  —  это  одно,  а  девочка  —  это  со¬
всем  другое.  Все  стали  подпрыгивать  вокруг  меня  и
дразнить,  нараспев  повторяя  слова  того  мальчишки:
 — 	Бабское  платье!  Бабское  платье!
 А  две  девочки  запели  в  один  голос:
 Как  тебе  не  стыдно,
 Панталоны  видно,
 Юбочка  коротка,
 Ты  моя  сиротка!
 Вообще  девочки  в  тот  день  дразнили  меня  даже
настойчивее  и  ехиднее,  чем  ребята.  Это  меня  очень
удивляло:  ведь  на  самих-то  тоже  платья!
 Песенку  эту  я  с  тех  пор  запомнил  навсегда.  Это
было  первое  стихотворное  произведение,  которое  за¬
пало  в  мою  память  и,  очевидно,  спровоцировало  ее
на  дальнейшее  запоминание  всеТо,  что  надо  и  не  надо.
После  этого  я  стал  часто  приносить  из  детсада  и  с  ули¬
цы  песенки  и  частушки  и  петь  их  дома.  Бабушка  иног¬
да  хмурилась,  слушая  меня,  и  начинала  с  матерью
говорить  о  чем-то  по-французски.  Но  мне  ни  разу  не
сделали  выговора  и  никогда  не  наказывали  за  пение.
Очевидно,  считали,  что  все  наносное,  если  не  останав¬
ливать  на  нем  моего  внимания,  само  выветрится  из
памяти.  Позже  я  понял,  что  далеко  не  все,  что  я  за¬
помнил,  было  вполне  пристойно.
 Но  вернемся  в  детсад.  Когда  воспитательница
объявила,  что  пора  идти  в  столовую,  все  сразу  стали
послушными  и  быстро  построились  в  пары.  Меня,  как
новичка,  дама  с  наколкой  поставила  в  самый  хвост,
 351

и  притом  рядом  с  девочкой.  Эта  девочка  шагала
не  глядя  на  меня  —  ей  стыдно  было  идти  со  мной.
Когда  мы  поднимались  по  лестнице,  я  нечаянно  толк¬
нул  ее,  даже  не  толкнул,  а  задел  плечом.  Она  оберну¬
лась  ко  мне  и  сердито  прошептала:
 — 	Балбес  в  юбке!
 Это  совсем  убило  меня,  и  в  столовую  я  вошел  чуть
не  плача.  Утешало  меня  только  сознание,  что  сейчас
я  буду  есть.  В  большой  светлой  комнате  стояли  длин¬
ные  низенькие  белые  столы  и  такие  же  белые  ска¬
мейки.  В  одном  из  углов  —  почему-то  поперек  угла  —
стоял  большой  белый  стол,  где  дежурная  сестричка
раздавала  еду.  Нам  вручили  по  тарелке,  и  мы  встали
в  очередь  к  большому  столу.  От  смущения  я  был  вне
себя,  и  когда  мне  налили  в  тарелку  суп  и  я  пошел
со  своей  порцией  к  низенькому  длинному  столу,  то
ухитрился  споткнуться  на  ровном  месте.  Часть  супа
пролилась  на  меня,  тарелка  упала  на  пол.  К  счастью,
суп  был  не  горячий,  и  я  не  обжегся,  а  тарелка  оказа¬
лась  прочной  и  не  разбилась.  Но  этот  нелепый  случай
вызвал  всеобщий  смех,  меня  снова  стали  дразнить,
а  те  девочки,  которые  недавно  пели  про  короткую
юбочку,  теперь  закричали  мне:
 — 	Дю!  Дю!  Дю!
 Словечко  «дю»  было  тогда  обозначением  высшего
(вернее,  низшего)  падения  и  позора.  Сейчас  оно,  ка¬
жется,  совсем  забыто.
 Дежурная  дала  мне  другую  порцию,  так  что  без
супа  я  не  остался.  Но  когда  за  мной  пришла  мать,
я  бросился  к  ней  со  слезами  и  просил  никогда,  никог¬
да  больше  не  приводить  меня  сюда.  Однако  потом  я
привык  к  детскому  саду  и  не  помню,  чтобы  в  дальней¬
шем  меня  там  обижали.  Должно  быть,  дома  мне  сроч¬
но  скроили  и  сшили  детские,  но  вполне  мужские
штаны.
 7. 	ОКОЛО  НЯНИ
 У  меня  сохранилось  несколько  фотографий  мате¬
ри.  Тут  и  любительские  домашние  снимки,  и  фото¬
портреты,  снятые  в  кронштадтских  и  петербургских
ателье.  И  есть  еще  один  снимок.  Он  на  тонкой  фото¬
бумаге,  и  сверху,  над  головой,  видны  два  прокола.
Очевидно,  карточка  пришпиливалась  к  какому-то
документу,  который  не  сохранился.  Но  и  сама  по  себе
 352

эта  фотография  служила  документом,  пропуском  на
фронт.  На  оборотной  ее  стороне  видна  расплывчатая
лиловая  печать,  букв  на  которой  разобрать  невозмож¬
но,  и  текст  от  руки,  написанный  пожелтевшими  чер¬
нилами  :
 «Удостоверяю,  что  на  сей  карточке  действительно
изображена  жена  подполковника  Шефнера,  Евгения
Владимировна  Шефнеръ.
 26  февраля  1917  г.  Д.  армия.
 Полковникъ  (подпись  неразборчива).
 Адъютантъ  прапорщикъ  Голкевичъ  (подпись,  вы¬
ведена  без  росчерков,  четко)».
 Потом,  когда  я  подрос,  мать  мне  рассказывала,
что  несколько  раз  ездила  к  отцу  на  фронт,  бывала
в  окопах  на  передовой  и  однажды  даже  стреляла  по
немцам  из  винтовки.  Находясь  в  Петрограде,  она
одно  время  дежурила  в  каком-то  госпитале.  Поэтому
я  часто  находился  под  надзором  Лины  (Акулины)
и  многие  мои  ранние  впечатления  связаны  с  ней.
 Няня  Лина  была  старше  матери,  даже,  пожалуй,
старше  бабушки.  Но  держалась  она  прямо,  ходила
быстрым  легким  шагом.  Меня  она  иногда  бранила
капризаном  и  баловником,  но,  как  мне  кажется,  своей
добротой  сама  же  и  способствовала  многим  моим  кап¬
ризам.  Няня  меня  любила.  И  отчасти  жалела  из-за
моего  поврежденного  левого  глаза.  В  те  времена,
как  мне  нынче  кажется,  физическим  недостаткам
придавали  больше  значения,  чем  теперь.  Из-за  них
и  дразнили  злей,  когда  хотели  обидеть,  но  и  сочувст¬
вовали  больше,  когда  относились  к  человеку  хорошо.
Мне  же  тогда  до  поры  до  времени  этот  глаз  не  прино¬
сил  никаких  огорчений,—  правым  я  видел  отлично,
да  и  сейчас  не  могу  на  него  жаловаться.
 Но  при  всей  своей  доброте  кое  в  чем  няня  Лина
была  строга.  К  моей  кровати,  в  головах,  голубой  шел¬
ковой  ленточкой  была  привязана  маленькая  иконка,
и  перед  сном  няня  заставляла  меня  становиться  на
колени  и  читать  «Отче  наш».  Если  я  запинался,  она
подсказывала  мне  слова.  Другую  молитву,  «Богоро¬
дица  Дево  радуйся»,  няня  всегда  произносила  за  ме¬
ня.  Если  я  засыпал  на  животе,  она  осторожно  будила
меня  и  тихо  наставляла,  что  «надо  всегда  лежать  на
правом  бочку,  сердцем  к  Боженьке,  а  ты  к  нему  ж...й
повернулся,  как  нехристь  какой».
 12  В.  Шефнер,  т.  4
 353

Няня  не  раз  говорила  мне,  что  Бог  все  видит  свер¬
ху.  Нашалив,  я  с  опаской  поглядывал  на  потолок:
сверху  иногда  слышались  шаги.  Там,  наверно,  ходил
Бог.  Он  —  добрый  старичок,  у  него  большая  белая
борода,  а  в  руках  большая  белая  палка,  только  он
ею  никого  не  бьет.  Но  если  я  буду  «капризанить»,  не
буду  слушаться  старших  —  Бог  пошлет  меня  в  «ват»
(так  мне  слышалось  «в  ад»).  В  «вату»  очень  плохо:
там  черти  мучают  грешников;  там  горят  большие
печи,  шипят  большие  сковородки,  кипят  большие  кот¬
лы  —  одним  словом,  там  все  очень  большое  и  очень
горячее.
 Няня  безусловно  верила  в  этот  «ват»,  и  я  тоже  стал
верить,  что  он  существует,—  и  не  дай  Бог  туда  по¬
пасть.  Большие  серые  черти  с  красными  глазами  —
это  очень  страшно!  Но  я  не  мог  поверить  няне,  что
в  аду  жарко.  Дело  в  том,  что  в  квартире  у  нас  стоял
холод,  подвоз  дров  в  Питер  почти  что  прекратился,
печи  топить  стало  нечем,  все  переходили  на  буржуй¬
ки.  У  нас,  в  крайней  комнате,  тоже  появилась  печур¬
ка-буржуйка;  ее  подтапливали  какими-то  малюсень¬
кими  полешками,  дощечками,  щепочками;  на  ней  го¬
товили  еду  и  около  нее  же  грелись.  Поэтому  большие
горящие  печи,  большие  сковородки,  большие  кипя¬
щие  котлы  —  все  эти  адские  принадлежности  —  не
казались  мне  таким  уж  большим  злом.
 Что  касается  рая,  то  о  нем  няня  Лина  только  упо¬
минала,  но  никаких  подробностей  не  сообщала.  Мо¬
жет  быть,  она  считала  это  излишним,  так  как  при
всем  своем  добром  отношении  ко  мне  была  уверена,
что  в  рай  я  никогда  не  попаду.  Но  всего  вернее,  что
она  сама  не  представляла  себе,  как  там  обстоят  дела.
Ведь  даже  у  бессмертного  Данте  рай  изображен  куда
скучнее,  умозрительнее  и  неконкретнее,  нежели  ад.
 Няня  знала  много  примет.
 Нельзя  долго  смотреть  на  луну,  а  то  лунатиком
станешь.  Утром,  когда  встаешь  с  постели,  на  пол  надо
ставить  сперва  правую  ногу,  а  уж  затем  левую:  кто
с  левой  ступает,  тот  к  «врагу»  (то  есть  к  нечистому)
поспешает.  Нельзя  плевать  на  огонь  или  уголья:  на
губах  болячки  будут.  Нельзя  смотреть  на  спящего:
ему  будут  сниться  дурные  сны.  Если  обжег  палец  —
надо  сразу  ухватиться  за  мочку  уха,  и  боль  пройдет.
Во  время  игр  с  ребятишками  нельзя  перепрыгивать
или  перешагивать  через  упавшего:  тот,  через  кого  пе-
 354

решагнешь,  перестанет  расти.  Когда  няня  стригла
мне  ногти,  то  отходы  этого  производства  она  завора¬
чивала  в  бумажку  и,  шепча  какую-то  приговорку,
забрасывала  на  кафельную  печку,  под  самый  пото¬
лок.  Жечь  остриженные  ногти  и  волосы  —  грех,  но
еще  хуже  оставлять  их  где  попало:  их  может  подо¬
брать  «враг»  и  подстроить  какую-нибудь  пакость  или
наслать  болезнь.
 Все  эти  суеверия,  верные  и  неверные  приметы
нисколько  не  отягощали  няниного  характера  и  не  ме¬
шали  ей  быть  старушкой  бодрой,  деятельной  и  забот¬
ливой.
 Няня  водила  меня  гулять  в  Румянцевский  (он  же
Соловьевский)  сад,  а  иногда  в  сад  при  Академии  худо¬
жеств.  Эти  прогулки  я  помню  просто  как  хождения
из  дома  в  сад  и  обратно.  Часто  повторяясь,  они  как
бы  затушевали  сами  себя,  и  подробности  я  позабыл.
Вообще  я  заметил  одну  закономерность:  в  детстве,
в  молодости  запоминается  крепко  не  то,  что  часто  по¬
вторяется,  а  то,  что  случается  неожиданно  и  один  раз.
Поэтому  я  сомневаюсь,  верна  ли  по  отношению  к  мо¬
лодым  формула  «повторение  —  мать  учения».  Быть
может,  вернее  «впечатление  —  мать  учения»?  Зато
под  старость  памятью  лучше  затверживается  то,  что
повторяется  систематически;  отдельные  же  случаи,
пусть  даже  яркие,  скоро  забываются.
 Мне  хорошо  запомнилась  одна  прогулка.
 Няня  в  тот  день  изменила  маршрут  и  повела  меня
не  в  Соловьевский  сад,  а  на  набережную  Невы.  Она
решила  навестить  свою  подругу,  тоже  чью-то  няню,
которая  жила  где-то  возле  Киевского  подворья  (цер¬
ковь  на  углу  набережной  и  Пятнадцатой  линии).
Мне  не  запомнилось,  застала  ли  она  свою  подругу,
дошли  мы  до  подворья  или  не  дошли.  Но  помню,  как
мы  с  угла  Шестой  линии  начали  переходить  набереж¬
ную  перед  Николаевским  мостом.  Мы  шли  по  мосто¬
вой  наискосок  —  риска  попасть  под  транспорт  почти
не  было,  не  видать  было  вблизи  ни  ломовиков,  ни  тем
более  автомобилей.  Только  там,  где  трамвайный  путь,
идущий  от  Восьмой  линии,  сворачивает  на  мост,  мы
задержались,  чтобы  пропустить  трамвай.
 Но  это  был  не  простой  трамвай,  не  обычного  крас¬
ного  цвета.  То  был  голубовато-белый  трамвай  с  крас¬
ным  крестом  и  белыми  занавесками.  Няня  сказала,
что  он  лазаретный,  для  раненых.  Больше  никогда  та-
 12*
 355

них  вагонов  я  не  видал,  а  когда  спустя  годы  говорил
кому-нибудь,  что  видал,  мне  не  верили  даже  те,  кто
жил  в  это  же  время  в  Питере.  Но  потом  я  прочел  в  ста¬
рой  «Ниве»,  что  такие  трамваи  все-таки  ходили.
 Пропустив  трамвай,  мы  вышли  к  гранитному  спу¬
ску,  что  вправо  от  моста.  Здесь  стояли  два  каменных
домика:  один  —  уборная  для  людей,  а  другой  —
водокачка  для  лошадей.  Из  окошечка  водокачки  тор¬
чала  железная  труба,  вода  тихо  лилась  в  каменное  ко¬
рыто.
 По  граниту  набережной,  отделенные  от  реки  чер¬
ными  цепями  на  черных  столбах,  мы  шагали  по  на¬
правлению  к  Горному  институту.  Няня  крепко  держа¬
ла  меня  за  руку.  У  берега  стояли  корабли  и  пароходы.
Мне  запомнился  один  небольшой  серый  корабль:  на
баке  его,  на  чистых  желтоватых  досках  палубы  ле¬
жали  большие  круглые  блестящие  медные  мины.
Много  позже,  вспоминая  виденное,  я  догадался,  что
то  были  не  мины,  а  водолазные  шлемы.  Еще  удивился
я  пристани;  стоит  на  воде  дом  —  и  не  тонет!  Запомни¬
лось  и  то,  что  на  набережной  было  людно,  куда  ожив¬
леннее,  чем  на  улицах,  упирающихся  в  нее.
 Дальше  все  из  памяти  выпало,  и  помню  только
кусок  пути,  по  которому  мы  возвращались  домой,—
на  этот  раз  не  по  Шестой  линии,  а  по  Восьмой.  На  са¬
мом  углу  Большого  проспекта  я  остановился,  схватил
няню  за  руку  и  сказал:
 «Война,  война!»—  кричит  народ,
 И  пули  льются  с  аропланов!
 Это  накатило  на  меня  неведомо  откуда,  этого  я  не
слыхал  ни  от  кого,  да  и  сам  за  секунду  до  этого  не  ду¬
мал  ни  о  каких  пулях  и  аэропланах.
 Няня  немножко  удивилась  и  даже,  кажется,  огор¬
чилась.  Она  нагнулась  ко  мне,  сказала  что-то  ласко¬
вое,  успокаивающее,  и  мы  пошли  дальше.
 8. 	ПРЫГУНЫ  И  ФЕИ
 То,  что  запомнилось  мне  из  раннего  детства,—
это  только  отдельные  разрозненные  световые  точки,
мерцающие  где-то  на  темном  дне  памяти.  И  хоть  все,
естественно,  происходило  в  хронологической  после-
 356

довательности,  но  для  меня  эти  световые  точки  лежат
как  бы  на  единой  временной  плоскости.  Как  будто
все  произошло  одновременно  —  словно  залп  в  одну
мишень,  мгновенно  усеявший  ее  попаданиями.  Поз¬
же,  с  шести-семи  лет,  события  и  впечатления  помнят¬
ся  мне  уже  в  чередовании,  в  развивающейся  ступен¬
чатой  постепенности.  И  хоть  многие  ступени  обруши¬
лись  в  забвение,  однако  последовательность  остав¬
шихся  сохраняется.
 Но  сейчас  я  веду  речь  о  раннем  детстве.  Я  не  пы¬
таюсь  соединить  эти  мерцающие  точки  воспоминаний
черточками  домыслов  в  единое  целое.
 Помню,  что  вскоре  после  того,  как  я  стал  ходить
в  детский  сад,  няня  уехала  к  себе  в  деревню  —  голод
давал  себя  знать.  После  ее  отъезда  мы  остались  в
квартире  втроем  —  мать,  бабушка  и  я.  Затем  приба¬
вился  еще  один  человек  —  дядя  Костя,  брат  матери.
Единственный  в  семье,  где  все  мужчины  много  поко¬
лений  подряд  были  военными,  он  перед  самой  войной
окончил  штатское  училище  правоведения  и  уже  во
время  войны  прошел  какие-то  краткосрочные  офицер¬
ские  курсы,  командовал  сперва  пехотным  взводом,
потом  ротой,  а  после  революции  служил  недолго
в  Красной  Армии.  Все  эти  подробности  я  узнал  много
позже,  и  много  позже  услыхал  его  рассказы  о  войне.
 Вскоре  население  квартиры  снова  пополнилось:
в  одну  из  пустующих  комнат  вселили  моряка.  Не
знаю,  в  каком  он  был  звании,  помню,  что  это  был  спо¬
койный,  коренастый  человек.  Иногда  он  делился  с
нами  хлебом.  Никаких  коммунально-квартирных
конфликтов  с  ним  не  возникало.  В  те  времена  вселе¬
ние  в  полупустующую  квартиру  воспринималось  ос·*
новными  жильцами  не  как  зло,  а  как  благодеяние:
вместе  не  так  страшно.  Ведь  многие  квартиры  и  даже
целые  дома  пустовали.  Люди  жались  друг  к  другу.
 По  ночам  жильцы  дома  поочередно  дежурили
у  подъезда.  Дядя,  мать  и  даже  бабушка  уходили  иног¬
да  по  разнарядке  «караулить  дом».  На  трех-четырех
дежурных  давалась  одна  винтовка  и  несколько  пат¬
ронов.  Это  делалось  для  борьбы  с  налетчиками.  Ноч¬
ных  налетов  на  квартиры  тогда  было,  по-видимому,
много,  но  несравненно  больше  было  разговоров  о  них.
Газеты  печатались  нерегулярно,  да  не  все  их  и  чита¬
ли,—  зато  слухов  ходило  хоть  отбавляй.  Когда  нас
посещали  родственники  или  знакомые,  то  чаще  всего
 357

речь  велась  о  налетах  —  там-то,  говорят,  квартиру
ограбили,  и  там-то,  и  еще  где-то.
 Особенно  любила  приносить  такие  известия  Авгу¬
стина  Ивановна,  бывшая  мамина  бонна.  Эта  пожилая
дама  всегда  являлась  с  большой  черной  кожаной
сумкой.  Попивая  возле  буржуйки  морковный  чай,
она  перечисляла  налеты,  случившиеся  на  Васильев¬
ском  за  последние  дни.  «А  уж  про  город  и  говорить
нечего,  там  Бог  знает  что  творится!..»—  заканчивала
она  свой  отчет.  (Напоминаю:  «городом»  коренные
василеостровцы  именовали  ту  часть  Петрограда,  что
расположена  по  левую  сторону  Большой  Невы).
 Каждый  раз,  когда  Августина  Ивановна  собира¬
лась  уходить,  мать,  незаметно  для  нее,  ухитрялась
всунуть  ей  в  сумку  кусочек  хлеба  или  лепешку.
 — 	Ведь  она  бедствует,—  говорила  она  бабушке
смущенно,  после  того  как  гостья  покидала  нас,—
у  нее  никого  нет.
 — 	Ах,  какая  ты  беспечная,  Женя!—  журила  ее
бабушка,  но  не  очень  строго.
 Куда  страшнее  и  таинственнее  рассказов  о  налет¬
чиках  были  слухи  о  прыгающих  покойниках.  Эти
покойники-прыгуны  якобы  выскакивали  из-за  забо¬
ров  или  из  окон  пустых  домов,  пугали  прохожих,
раздевали  их  и  грабили.  То  есть,  конечно,  это  были
никакие  не  мертвецы,  а  живые  бандиты,  которые  на¬
девали  на  себя  погребальные  саваны,  а  к  ногам  при¬
вязывали  матрасные  пружины.  Рассказывали,  что  на
Косой  линии  застрелили  одного  такого  прыгуна,  а  это
оказалась  молодая  девушка.
 До  сих  пор  не  знаю,  имели  ли  эти  слухи  реальное
основание.  Быть  может,  кто-нибудь  где-нибудь  кого-
нибудь  однажды  напугал  так  —  и  пошли  по  Питеру
разговоры  гулять.  Но  гуляли  они  основательно.  Даже
в  нашем  детском  саду  мальчики,  те,  что  постарше,
затевали  игру  в  прыгунчиков.  Игра  состояла  в  том,
что  надо  было  прыгать  не  сгибая  ног  в  коленях,  будто
на  пружинах,  и  вопить  загробным  голосом.  Кто  выше
подпрыгивал  и  громче  вопил,  тот  считался  главным
покойником.  Иногда  же  покойника-прыгуна  вели  на
расстрел  —  к  стене.  Пожилая  воспитательница  проте¬
стовала  против  этих  забав,  но  ее  не  очень-то  слуша¬
лись.
 Девочки  тоже  играли  иногда  в  странную  (по  тепе¬
решним  понятиям)  игру  —  в  похороны.  Одна  из  них
 358

ложилась  на  скамейку  лицом  вверх,  закрыв  глаза
и  сложив  руки  крестом.  На  лоб  ей  подружки  налеп¬
ляли  бумажку  —  смертный  венчик  —  и  с  важными,
серьезными  лицами  ходили  вокруг  «усопшей»,  тихо
напевая  что-то  и  помахивая  руками,  будто  священ¬
ник  кадилом.
 К  смерти  в  те  годы  было  несколько  иное  отноше¬
ние,  она  входила  в  детские  игры  наравне  с  другими
элементами  жизни.  Из  этого  не  следует  делать  вы¬
вод,  что  ребятишки  тогда  были  мрачнее,  угрюмее
или  серьезнее,  чем  сейчас.  Нет,  смеялись  мы  ничуть
не  меньше,  чем  нынешние  дети.  Жизнь  шла  голодно¬
ватая,  тревожная,  но  интересная.  Мы  были  маленькие
веселые  трепачи.  Из  детсада  я  приносил  такие  ча¬
стушки:
 Мальчик  девочку  любил
И  все  время  ей  твердил:
 «Я  тебя  люблю,
 Ситного  куплю!
 Ситный  белый,  как  портянка,
Я  куплю  тебе  буханку,—
Жри  и  лопай  без  конца,
Ламца-дрица  гоп  ца-ца!»
 Шепчет  баба  старику:
«Чум-чара  да  чу-ра-ра,
Продай  шубу  на  муку.
 Ку-ку,  ха-ха!
 Тебе  шуба  не  навек,
 Чум-чара  да  чу-ра-ра,
 Из  муки-то  выйдет  хлеб.
Ку-ку,  ха-ха!»
 Еще  запомнилась  мне  с  тех  дней  песенка-счита¬
лочка  :
 Папа,  мама,  есть  хочу,
 Хлеба  с  маслом  не  хочу,
 А  пирожное  ням-ням,
 А  картошечку  в  карман!
 Частушек  и  песенок  в  моей  голове  все  прибавля¬
лось  (и  до  сих  пор  они  оттуда  не  вытряхиваются),
но  с  письменной  поэзией  знаком  я  еще  не  был.  Однако
вскоре  произошло  и  это.
 Однажды  мать  пошла  вместе  со  мной  нанести  ви¬
зит  дяде  Феде  Изыльметьеву.  Он  жил  на  Одиннадца-
 359

той  линии,  между  Средним  и  Малым.  Потом  мне  при¬
ходилось  бывать  у  него,  но  в  тот  день  мы  дома  его
не  застали.  Зато  я  впервые  узрел  лифт.  Вернее,  возле
лестницы  я  заметил  шахту  и  там,  за  проволочной  сет¬
кой,  увидал  деревянную  кабинку,  в  которой  лежал  ка¬
кой-то  сор.  У  нас  лифта  не  было,  да  и  здесь,  у  дяди
Феди,  лифт  бездействовал  —  в  те  годы  они  всюду
стояли,—  но  когда  мать  объяснила  мне,  что  это  за
штука,  я  был  радостно  ошеломлен.  Ведь  подниматься
в  лифте  —  это,  в  сущности,  летать!  Я  летал  в  снах,
но  невысоко,  и  потом,  ведь  это  только  сны.  А  тут  чело¬
век  входит  в  будочку  —  и  наяву  возносится  ввысь!
 На  обратном  пути  мать  вместе  со  мной  заглянула
к  каким-то  родным  или  знакомым,  у  которых  потом
никогда  я  не  бывал.  Где  они  жили  —  не  знаю.  Запом¬
нил  большую  комнату  с  низким  потолком,  причем
комната  эта  имела  вот  какую  странность:  мы  вошли
в  нее  через  квартиру,  но  в  нее  был  и  другой  ход  —
вторая  дверь  из  комнаты  была  раскрыта  на  железную
лестницу,  спускающуюся  прямо  со  второго  этажа  не
то  в  палисадник,  не  то  в  какой-то  зеленый  проулок,
где  росли  кусты,  лопухи  и  высилась  горка  битого
кирпича.  В  комнате  находились  мужчина  и  молодая
женщина.  Она  о  чем-то  разговаривала  с  матерью,
а  затем  стала  о  чем-то  спрашивать  меня.  Потом  взяла
с  этажерки  книжку  и  прочла  длинное  стихотворение,
я  запомнил  из  него  два  четверостишия.  Одно  было
такое:
 Фея  сделала  находку:
Листик  плавал  по  воде,
 Из  листка  построив  лодку,
Фея  плавает  везде.
 Другое,  ближе  к  концу  стихотворения,  звучало
так:
 Лодку  феи  ветер,  вея,
 Опрокинул  не  со  зла,—
 Но  в  реке,  однако,  фея
Утонуть  тогда  могла.
 Дома  мать  довольно  часто  читала  вслух  стихи  —
так,  для  своего  удовольствия.  Но  я  их  как-то  пропу¬
скал  —  не  мимо  ушей,  а  мимо  памяти.  А  тут  —  сразу
запомнил.  Может  быть,  дело  в  фее?  Пожалуй,  нет.
 360

Я  уже  знал,  что  феи  —  это  такие  маленькие  девочки
с  крыльями,  но  вообще-то  не  очень  ими  интересовал¬
ся.  Прыгуны-покойники  и  ночные  налетчики  занима¬
ли  меня  куда  больше.
 Может  быть,  всему  причиной  лифт.  Главным  собы¬
тием  дня  было  открытие  чудесных  возможностей
лифта;  это  великое  открытие  возбудило  меня  и  как
бы  притянуло  к  себе  и  остальные  события  того  дня,
возвеличив  их  значение.
 Эти  две  строфы  я  долго  носил  в  памяти,  не  зная,
кому  они  принадлежат,  да  и  не  очень-то  пытаясь
узнать.  Шли  годы,  я  открывал  для  себя  новых  поэтов,
запоминал  стихи.  Запомнил  я  и  несколько  стихотво¬
рений  Бальмонта,  не  потому,  что  он  так  уж  мне  нра¬
вился,  а  просто  потому,  что  на  стихи  у  меня  хорошая
память.  И  лишь  совсем  недавно,  когда  Бальмонт  вы¬
шел  в  Большой  серии  «Библиотеки  поэта»,  в  1969  го¬
ду,  перелистывая  этот  том,  я  случайно  наткнулся
на  знакомые  с  детства  строки.  Я  узнал,  что  стихотво¬
рение  называется  «Находка  феи»,  и  на  этот  раз  запом¬
нил  его  целиком.  Мне  кажется,  что  это  хорошее  сти¬
хотворение,  одно  из  лучших  у  Бальмонта;  оно  про¬
стое,  светлое,  зыбкое,  как  отражение  в  ручье.  Сегодня
я  приношу  поэту  свою  запоздалую  благодарность.
И  с  нежной  благодарностью  вспоминаю  неведомую
молодую  женщину,  впервые  прочитавшую  мне  стихи,
которые  я  запомнил.
 И  еще  я  благодарю  свою  жизнь  за  то,  что  все  это
было  так,  а  не  иначе.
 9. 	У  НЯНИ  В  ДЕРЕВНЕ
 Почему-то  все  мои  ранние  петроградские  впечатле¬
ния  —  летние.  Как  будто  стоило  мне  выйти  на  ули¬
цу  —  и  воцарялась  ясная,  теплая  погода;  как  будто
тогда,  в  голодном  Питере,  был  какой-то  райский  кли¬
мат:  ни  дождей,  ни  туманов,  ни  осенней  слякоти,  ни
снегопадов.  Правда,  дома  порой  приходилось  мерз¬
нуть.  Но  зимы  помню  именно  по  этому  домашнему
холоду,  а  не  по  уличному  морозу  и  снегу.
 Первое  снежное  воспоминание  связано  с  поездкой
к  няне  в  Тверскую  губернию.  Няня  уехала  в  свою  де¬
ревню  еще  осенью,  а  теперь,  с  наступлением  холодов,
мать  решила  увезти  меня  к  ней,  чтобы  перезимовать
 361

зиму  в  тепле  и  относительной  сытости.  Думаю,  что
была  уже  какая-то  договоренность  и  мать  предвари¬
тельно  списалась  с  няней.
 К  поездке  этой  проводилась  солидная  подготовка.
Перебирались  домашние  вещи,  обсуждались  в  смысле
«везти  —  не  везти»;  шились  мешки  и  мешочки,  увя¬
зывались  тюки.  Бабушка  и  дядя  Костя  старательно
помогали  матери  и  делом,  и  советами.  Слов  нет,  няня
Лина  —  старушка  добрая,  но  ехать  к  ней  с  пустыми
руками  негоже.
 Кроме  вещей  мать  везла  соль.  То  была  каменная
соль  —  буза,  крупная,  коричневатого  цвета,  похожая
на  острые  осколки  гранита.  Теперь  такой  бузой,  для
облегчения  своего  труда,  ленинградские  дворники  по¬
сыпают  тротуары,  и  за  это  их  иногда  поругивают  в  га¬
зетах.  В  те  времена  соль  была  драгоценностью.  На
нее  в  деревнях  горожане  могли  выменять  много  съе¬
добных  вещей  —  и  масло,  и  яйца,  и  хлеб.  Помню,
как  мать  с  бабушкой,  высыпав  на  мельхиоровый  под¬
нос  все  наличные  запасы  соли,  отмеряли  японской
фарфоровой  чашечкой  ту  долю,  которую  можно  увез¬
ти,  и  осторожно  ссыпали  ее  в  узкий,  похожий  на  дет¬
ский  чулок,  мешочек  из  плотной  полосатой  ткани.
 Уезжали  с  Николаевского  (ныне  Московского)
вокзала.  Состав  долго  не  подавали,  но,  когда  подали,
нас  с  матерью  впустили  сразу.  В  тамбуре  стоял  крас¬
ноармеец,  проверял  документы  и  пропускал  вне  оче¬
реди  пассажирок  с  детьми.  Вагон  снаружи  был  темно¬
синего  цвета,  и  внутри,  в  купе,  диваны  были  обиты
бархатом.  Позже  мать  объяснила  мне,  что  ехали  мы
тогда  в  вагоне  первого  класса,  но  что  ни  платы  за
проезд,  ни  деления  вагонов  на  классы  в  том  году  не
существовало.
 Сперва  в  купе  стояла  холодина  (вагоны  не  отапли¬
вались),  но  потом  в  него  набилось  много  людей  с  уз¬
лами  и  мешками,  и  стало  очень  тепло.  Я  устроился
за  спиной  у  матери,  вернее,  за  спинами  всех  сидящих
на  диване,  и  то  лежал,  то  вставал.  Мне  было  удобно
и  уютно.
 Вскоре  пришли  два  красноармейца  и  начали  про¬
верять  документы.  Какую-то  женщину  хотели  вы¬
турить  из  вагона  —  у  нее  не  было  справки  о  вакци¬
нации.  Но  она  стала  кричать  и  горько  плакать  и  кля¬
лась,  что  оспу  ей  прививали.  Тогда  ей  разрешили
ехать.
 362

Прошло  еще  сколько-то  времени,  и  я  вдруг  почув¬
ствовал  толчок,  потом  другой.  Под  вагоном  что-то
заскрипело.
 —  Поехали!  Едем!—  послышались  радостные
голоса.
 Я  уснул.  Когда  проснулся,  было  темно.  Мать  по¬
вела  меня  в  ватерклозет,  подсвечивая  дорогу  отцов¬
ским  фронтовым  электрофонариком.  До  уборной  и
обратно  шли  с  трудом:  весь  коридор  был  забит  спя¬
щими  людьми,  мешками  и  узлами.  Когда  вернулись
в  купе,  я  снова  уснул.
 Проснулся  я  засветло.  Поезд  стоял.  Стоял  он  не
у  станции,  а  просто  в  лесу.  Из  разговоров  пассажиров
я  понял,  что  дрова  очень  сырые,  потому  мы  и  остано¬
вились.  В  то  время  подвоза  угля  из  Донбасса  не  было,
так  что  паровозы  топили  поленьями.  Однако  мы  все
же  тронулись  и  в  лесу  больше  ни  разу  не  останавли¬
вались.  Но  зато  на  каждой  самой  маленькой  стан¬
ции  стояли  очень  подолгу;  стояли  и  на  той,  о  которой
говорят:  «Станция  Березайка,  кому  надо  —  вылезай-
ка!»
 Уже  смеркалось,  когда  мы  с  матерью  сошли  на
каком-то  полустанке.  Здесь  нас  ждали  дровни.  Меня
закутали  во  что-то  очень  теплое  —  и  вот  мы  уже  едем
по  снежной  дороге.  Лошадью  правит  парень  лет  во¬
семнадцати  —  потом  я  узнал,  что  это  нянин  внук
Вася.
 Ехали  мы  долго.  Лошадь  бежала  ровно,  я  лежал
в  розвальнях,  мне  было  очень  хорошо.  Вдруг  там,  где
дорога  пересекала  поле  и  входила  в  редколесье,  ло¬
шадь  резко  ускорила  бег.  Возница,  что-то  торопливо
сказал  матери,  но  что  именно  —  я  не  расслышал,
так  как  был  закутан  по  самые  уши.  Мать  прижала
меня  к  себе,  сани  летели  все  быстрее.  Потом  опять  ло¬
шадка  побежала  спокойной  рысцой,  а  затем  остано¬
вилась.  Меня  провели  в  избу,  и  я  уснул.
 Это  была  не  нянина  изба,  да  и  не  та  деревня,  где
жила  няня  Лина.  Рано  утром  мы  поехали  к  ней,  это
оказалось  совсем  близко.  По  дороге  мать  рассказала
мне,  что  вчера  за  нами  гнались  волки.  Я  удивился,
потому  что  прошлым  вечером  не  заметил  ни  волков,
ни  их  глаз;  я  давно  от  кого-то  слыхал,  что  глаза  у  них
сверкают  в  темноте  красным  огнем.  Но  мать  ответила,
что  вовсе  не  обязательно,  чтобы  глаза  у  них  сверкали,
еще  этого  не  хватало.
 363

Кажется,  нянина  деревня  называлась  Кожуха.
Но,  быть  может,  так  именовалась  та  деревня,  в  кото¬
рой  мы  переночевали  по  пути  к  няне.  Няня  жила  в
большой  и  очень  чистой  избе;  в  ней  много  места  зани¬
мала  широкая  и  высокая  русская  печь,  аккуратно
побеленная  мелом.  В  правом  углу  темнел  киот,  под
ним  висело  голубое  фарфоровое  яйцо  и  лампадка
из  толстого  зеленого  стекла.  Перед  окнами  стоял
длинный  стол;  вдоль  двух  стен,  наглухо  приделанные
к  ним,  тянулись  лавки.
 Слева  от  двери  к  стене  был  прибит  каганец  —  до¬
вольно  конструктивный  прибор  из  темного  железа.
Я  не  знаю,  извлекла  ли  его  няня  временно  откуда-
нибудь  с  чердака  из-за  того,  что  в  то  время  не  было
подвоза  керосина,  или  же  керосиновое  освещение
вообще  еще  не  пришло  в  эту  деревеньку.  В  каганец
вставляли  лучину,  а  когда  она  догорала  почти  до
конца,  от  нее  зажигали  другую,  защемляя  держал¬
кой.  Огарок  предыдущей  лучины  падал  в  деревянное
корытце  с  водой,  стоявшее  на  маленькой  скамеечке
под  каганцом.  Теперь,  в  век  атома  и  спутников,  стран¬
но  сознавать,  что  я  это  видел  своими  глазами,  что  это
было  именно  в  моей,  а  не  чьей-то  другой  жизни.
 Зимними  вечерами,  когда  за  окном  простиралась
темнота  и  стужа,  мы  сиживали  за  столом  при  лучин¬
ном  свете  —  и  отнюдь  не  считали  себя  несчастными.
Освещение  было  не  очень  яркое,  но  и  не  столь  уж  ту¬
склое,  как  это  может  подуматься  тем,  кто  никогда
не  видывал,  как  горит  хорошо  просушенная  лучина.
Мать  привезла  с  собой  несколько  русских  и  француз¬
ских  книг  и  ухитрялась  их  читать.  Няня  пряла.  Ее
внук  все  время  остругивал  ножом  какие-то  толстые
палки.  Я  сидел  и  смотрел  по  сторонам,  не  то  дремля,
не  то  вспоминая  что-то  такое,  чего  никогда  не  было.
В  избе  было  тихо,  уютно  и  очень  тепло,  не  то  что  в  пет¬
роградской  квартире.
 Деревенька  была  совсем  маленькая  и  глухая.  Из¬
бы  стояли  не  в  два  порядка,  а  в  один  ряд.  Изба  нянина
находилась  на  самом  краю,  а  дальше  начинался  лес.
В  зимнюю  пору  волки  забегали  в  деревушку  запросто,
и  одного  меня  играть  на  улицу  из-за  этого  не  выпу¬
скали.  Своего  Шарика,  рыжего  пса  средней  величины,
няня  часто  запирала  в  сени,  чтобы  его  не  постигла
участь  соседской  собаки:  туъолки  задрали  средь  бела
дня.
 364

Очень  запомнились  мне  банные  дни.  Бани,  как  та¬
ковой,  у  няни  в  хозяйстве  не  имелось,  и  все  поочередно
мылись  в  русской  печи.  Первый  раз  мне  очень  страш¬
но  было  лезть  в  печь  —  мать  чуть  ли  не  силой  втащи¬
ла  меня  туда,  под  горячий  свод,  на  горячие  кирпичи
пода.  Но  потом  я  перестал  бояться.  После  мытья,  пос¬
ле  паренья  появлялось  ощущение  почти  парения.
В  тело  вступала  такая  легкость,  будто  вот-вот  —  и
оторвешься  от  земли,  и  полетишь,  как  во  сне.  Потом,
вспоминая  это  мытье,  я  долго  пребывал  в  уверенно¬
сти,  что  бани  у  няни  не  было  по  бедности;  но  много
позже  узнал,  что  уровень  достатка  тут  ни  при  чем,
что  просто  в  некоторых  деревнях  Тверской  губернии
существовал  старинный  обычай  париться  именно
в  печи.
 У  себя  дома  няня  выглядела  иначе,  не  такой,  как
у  нас  в  петроградской  квартире.  Не  то  чтобы  моложе,
не  то  чтобы  старше  —  но  как-то  значительнее.  Вооб¬
ще  же  в  памяти  моей  закрепился  ее  городской,  перво¬
начальный  для  меня  облик.  Но  чего  не  забуду  —  так
это  ее  деревенских  овсяных  блинов.  Пекла  она  их  как-
то  удивительно  сноровисто,  красиво.  Ловко  лила  на
большую  сковороду  жидкое-жидкое  тесто  —  и  вот
блин  готов.  Эти  овсяные  блины  были  изумительно
вкусные  —  таких  больше  я  никогда  и  нигде  не  ел.
 10. 	ОТЪЕЗДЫ,  ПЕРЕЕЗДЫ  И  ДЕЛА  ДОМАШНИЕ
 У  няни  Лины  прожили  мы  месяца  два.  Помню,
уехали  еще  по  снегу.  Из  некоторых  позднейших  вы¬
сказываний  матери  знаю,  что  собирались  мы  пробыть
в  деревне  подольше,  да  начались  материальные  недо¬
разумения.  Еда  и  в  деревнях  становилась  все  дороже,
привезенных  вещей  оказалось  мало,  нянина  родня
«тянула»  с  няни,  а  та,  в  свою  очередь  ,  «тянула»  с  ма¬
тери.  Так  что  образ  няни,  доброй,  ласковой  старушки,
в  окончательном  виде  предстает  все  же  несколько
подмоченным.  Но,  как  говорится,  из  песни  слова  не
выкинешь.  А  тут  даже  не  песня,  а  просто  жизнь.
 Мы  вернулись  в  Петроград,  но  пробыли  там  очень
недолго.  Отец  приехал  за  нами  и  увез  нас  из  города.
Мы  поселились  с  ним  в  каком-то  поселке,  состоявшем
из  небольших  кирпичных  и  деревянных  домов.  Дома
стояли  строго  по  ранжиру,  а  посредине  простирался
 365

большой  немощеный  плац,  где  часто  маршировали
красноармейцы.  И  вообще  в  поселке  этом  почти  не
было  штатских,  кроме  жен  и  детей  командиров.
 Вскоре  я  свел  знакомство  с  мальчиком  Петей,
сыном  одного  командира.  Их  домик  стоял  рядом  с  на¬
шим.  Петя  был  постарше  меня,  и  я  считал  его  очень
умным.  Он  знал  много  всяких  ругательств  и  обучил
меня  разным  дурным  словам;  значение  некоторых  из
них  тогда  мне  было  неясно.  Между  прочим,  Петя  ут¬
верждал,  что  при  старом  режиме  никто  на  свете  не
знал  ругательных  слов,  а  когда  свергли  Николая  Вто¬
рого,  все  сразу  научились  ругаться.  Он  доказал  мне
это  как-то  очень  убедительно,  и  я  потом  довольно
долго  верил,  что  так  оно  и  было.  Должен  оговориться,
что  Петя  вовсе  не  был  каким-то  там  контриком  или
клеветником:  то,  что  люди  вдруг  освоили  бранные
слова,  он  воспринимал  как  явление  положитель¬
ное.
 Однажды  этот  Петя  подучил  меня  взять  из  шка¬
тулки  моей  матери  несколько  серебряных  рублей  и
отдать  ему.  Рубли  эти  покупательной  стоимости  уже
не  имели,  но  мать  все-таки  хранила  их,  тем  более  что
они  были  каких-то  редких  выпусков.  Петина  мать
обнаружила  у  него  монеты,  отняла  их,  допросила  сы¬
на  и  вернула  по  назначению  все  рубли,  за  исключе¬
нием  одного,  который  Петей  был  уже  потерян.  Это
был  редкий  рубль,  выпущенный  в  честь  трехсотлетия
дома  Романовых.  Отец  мой,  узнав  эту  историю,  выпо¬
рол  меня  широким  офицерским  ремнем  —  единствен¬
ный  раз  в  жизни.  Не  помню,  было  ли  мне  больно,  было
ли  мне  стыдно,—  но  благодаря  такому  экстраорди¬
нарному  наказанию  я  очень  хорошо  запомнил  все
эти  события  и  накрепко  понял,  что  воровство  —  дело
плохое.
 В  казарменном  городке  прожили  мы  недолго,  а  за¬
тем  мать  со  мной  вернулась  в  Петроград.  Из  этого
пребывания  в  Питере  мне  запомнилась  только  же¬
нитьба  дяди  Кости,  на  которой  я  присутствовал  в  ка¬
честве  одного  из  действующих  лиц.  Когда  молодые
выходили  из  Андреевского  собора,  кто-то  накинул
мне  на  плечи  белое  полотенце  и  дал  в  обе  руки  неболь¬
шую  икону.  Мне  было  наказано  держать  ее  крепко,
нести  ее  тихо  и  вести  себя  серьезно.  Все  это  я  выпол¬
нил.  Нести  икону  пришлось  совсем  недолго  и  неда¬
леко:  от  паперти  до  ворот,  то  есть  до  тротуара.
 366

Женился  дядя  Костя  на  молодой  красивой  женщи¬
не,  тете  Нине.  Тетя  Нина  окончила  Высшие  медицин¬
ские  курсы  и  работала  врачом.  Бабушка,  как  я  знаю
из  более  поздних  разговоров,  не  была  довольна  выбо¬
ром  сына.  Ее  огорчало,  что  тетя  Нина  «из  простых»,
то  есть  не  из  дворянской  семьи.  Вообще-то  бабушка
никогда  не  проявляла  в  обращении  с  людьми  посто¬
ронними  сословной  спеси,  но  здесь  дело  касалось  до¬
машних  традиций.  Надо  учитывать,  что  бабушка  и
сама  происходила  из  флотской  семьи,  и  замуж  вышла
за  флотского,  а  на  флоте  кастовые  требования  испо-
кон  веков  были  очень  строгие,  даже  строже,  чем  в
гвардии.  Морской  офицер  жениться  мог  только  на  де¬
вушке  из  дворянской  семьи,  да  и  то  не  на  всякой.  Ко¬
тировалось  русское  и  остзейское  дворянство;  инозем¬
ное  и  все  остальные  считались  сомнительными.
 Дядя  Костя  был  лютеранином,  но  венчался  в  пра¬
вославном  храме.  Очевидно,  он  хотел  этим  доставить
удовольствие  тете  Нине,  происходившей  из  исконно
православной  семьи.  Но  оказать  тете  Нине  этот  знак
внимания  было  ему  совсем  не  трудно,  так  как  он  про¬
сто-напросто  не  верил  в  Бога  —  ни  в  лютеранского,
ни  в  православного.  Наверно,  в  молодости  он  был
верующим,  но  германская  война,  распутинщина,
военные  поражения,  революция,  крушение  всех  лич¬
ных  планов  —  все  это  перешибло  в  нем  всякую  веру  в
Бога.  Помню  его  позднейшие  высказывания  —  всегда
с  насмешкой  —  о  церкви,  о  святых  и  мощах,  об  Иоан¬
не  Кронштадтском,  о  попах  и  пасторах  и  неизменно
о  Гришке  Распутине.
 С  религией  в  семье  матери  дело  обстояло  так:  все
Линдерстремы  формально  исповедовали  лютеранско-
евангелическое  вероучение,  но  праздники  справляли
по  православному  календарю  и  в  церковь  ходили
гораздо  чаще,  нежели  в  кирку.  Шефнеры  же  еще
в  прошлом  веке  перешли  из  лютеранства  в  право¬
славие.
 Мать  была  верующей,  отец  же,  как  мне  помнится,
относился  к  религии  вполне  равнодушно.  Он  никогда
не  богохульствовал,  как  дядя  Костя,  но  и  никогда
не  сказал  ни  одного  слова  в  защиту  церкви.  Мне  ка¬
жется,  что  его  неверие  было  более  коренным,  чем
у  дяди  Кости.  Дядя  Костя  разочаровался  в  Боге  по¬
тому,  что  тот  не  дал  ему  того,  чего  дядя  ждал  от  него,
отец  же  заранее  знал,  что  Бог  ничего  дать  не  может.
 367

Меня  иногда  водили  в  кирку,  что  на  Большом  воз¬
ле  Первой  линии,  но  чаще  в  Андреевский  собор.  В  со¬
боре  мне  было  много  интереснее.  Православие  —
религия  внешне  куда  более  активная,  нежели  проте¬
стантизм,  и  на  меня,  мальчика,  она  действовала  го¬
раздо  сильнее.  Нарядные,  блестящие  ризы  священни¬
ков,  их  непонятные  речи  нараспев,  каждение,  запах
ладана,  свет  и  запах  свечей,  иконы  в  золотых  окла¬
дах,  моленье  то  стоя,  то  коленопреклоненно  —  все  это
было  куда  красочнее,  чем  скромное  богослужение
в  кирке.  Мне  нравилось  молиться,  нравилось  добро¬
вольно  подчинять  себя  чьей-то  таинственной,  непо¬
нятной  мне  воле  —  сильной  и  страшноватой.
 Однако  и  лютеранство,  по-видимому,  отложилось
во  мне  где-то  в  глубине  сознания,  сказалось  на  харак¬
тере.  Некая  протестантская  сдержанность,  сухость,
боязнь  внешнего  проявления  не  только  плохих,  но  и
хороших  чувств  —  и  отсюда  порой  неверная  и  недоб¬
рая  оценка  людей,  слишком  открыто  проявляющих
свои  чувства,—  все  это  не  раз  осложняло  мою  жизнь,
да  и  поныне  ее  осложняет.
 11. 	ЛУНАТИКИ,  СЕЛЬДИ  И  СОБАКИ
 И  опять  переезд  из  Петрограда  в  какой-то  воен¬
ный  городок,  ни  названия,  ни  месторасположения
которого  не  помню.  Кажется,  находился  он  где-то
в  Новгородской  губернии.  Здесь  тоже  был  плац,  а  воз¬
ле  него  —  длинные  одноэтажные  кирпичные  казар¬
мы.  Командиры  жили  в  двуэтажном,  обшитом  до¬
сками  доме,  где  изо  всех  щелей  тянуло  холодом,  хоть
время  было  весеннее.  Хорошо,  что  в  доме  том  имелась
общая  кухня,  где  часто  топилась  плита,—  около  нее
можно  было  погреться.
 Окно  нашей  комнаты  выходило  на  поросшую  тра¬
вой  сыроватую  площадку.  Там  валялись  ржавые  по¬
ходные  кухни  без  колес,  стояли  поломанные  зеленые
военные  повозки  и  артиллерийские  передки.  В  сто¬
ронке  —  ни  к  селу  ни  к  городу  —  возвышалось  какое-
то  железное  чудовище  с  котлом-туловищем  и  корот¬
кими  лапами-колесами,  по  ступицы  вдавившимися
в  землю.  Мальчик,  сын  командира,  живший  через
комнату  от  нас,  сказал  мне,  что  это  чудище  называет¬
ся  локомобиль,  его  реквизнули  у  буржуев.
 368

У  того  мальчика  была  сестрица  Лора,  девочка
постарше  меня  года  на  два.  Брат  очень  гордился  своей
сестрой:  она  была  лунатик.  Он  говорил,  что  перед
каждой  лунной  ночью  мать  постилает  перед  ее  по¬
стелью  половик  и  поливает  его  водой;  это  для  того,
чтобы  Лора,  ступив  ночью  на  мокрое,  сразу  просну¬
лась  и  легла  обратно  в  кровать.  А  если  она  не  проснет¬
ся,  то  во  сне  выйдет  из  комнаты  и  с  закрытыми  гла¬
зами  пойдет  бродить  по  всему  городку.  И  если  в  это
время  кто-нибудь  окликнет  ее  по  имени,  то  она  сразу
умрет  от  «раздрыва  сердца».
 Сама  Лора  про  свой  лунатизм  ничего  не  говорила.
Может  быть,  она  стеснялась,  а  может  быть,  брат
ее  все  выдумал.  Детям  ходить  в  чужие  комнаты  не
полагалось,  но  однажды  утром  я,  по  какому-то  слу¬
чаю,  побывал  в  комнате  той  семьи.  Действительно,
перед  постелью  девочки  я  увидел  коврик,  сплетен¬
ный  из  разноцветных  тряпиц;  но  такой  же  лежал  и
перед  кроватью  ее  брата.  Я  потрогал  Лорин  коврик:
совсем  сухой.  Однако  мальчик  сказал,  что  ночь  была
не  лунная,  поэтому  поливка  не  понадобилась.
 Так  или  иначе,  мне  очень  захотелось  стать  луна¬
тиком.  Я  начал  упражняться  в  лунатизме  на  площад¬
ке  перед  домом:  закрывал  глаза,  протягивал  руки
вперед  и  так  ходил  на  цыпочках;  делал  я  это,  разу¬
меется,  не  при  луне,  средь  бела  дня.  Другим  коман¬
дирским  ребятам,  в  том  числе  Лоре  и  брату  ее,  тоже
пришлась  по  душе  эта  затея.  Несколько  дней  подряд
мы  терпеливо  учились  быть  лунатиками.
 Игра  эта  чуть  было  не  обернулась  для  меня  боль¬
шой  бедой.  Однажды  я  споткнулся  обо  что-то,  упал
и  рассек  себе  правую  бровь  о  какую-то  железину.
Когда  я  поднялся,  кровь  уже  заливала  мне  правый
глаз,  левым  же,  как  уже  сказано,  вижу  я  неважно.
Я  стоял,  ничего  не  соображая  от  боли  и  страха.  Лора,
девочка-лунатик,  заревела  и  с  криком  «Вадька  убил¬
ся!  Вадька  убился!»  побежала  к  дому.
 Тем  временем  проходивший  мимо  площадки  крас¬
ноармеец  схватил  меня  на  руки  и  отнес  в  санчасть.
Фельдшер  промыл  рану,  смазал  ее  чем-то  и  сделал
мне  перевязку,—  для  этого  он  зачем-то  усадил  меня
в  зубоврачебное  кресло.  Оттого,  что  он  не  утешал  ме¬
ня,  ни  о  чем  не  расспрашивал,  а  молча,  с  какой-то
ласковой  деловитостью  делал  свое  дело,  я  сразу  успо¬
коился.
 369

Вскоре  в  санчасть  прибежала  мать,  она  горько
плакала:  дети  сообщили  ей,  что  со  мной  произошло
что-то  ужасное.  Увидев,  что  опасности  нет,  она  все
равно  не  сразу  успокоилась,  очевидно  задним  числом
представляя  себе  более  печальный  исход.  Действи¬
тельно,  придись  эта  железина  на  сантиметр  ниже  —
и  зрение  было  бы  потеряно.  К  счастью,  все  ограничи¬
лось  шрамиком  возле  правой  брови.  С  годами  он  ста¬
новился  все  меньше,  а  теперь  и  вовсе  не  виден:  его
замаскировала  морщина.
 В  этом  военгородке,  хоть  пробыли  мы  там  совсем
недолго,  жизнь  моя  была  густо  насыщена  всякими
травмами,  событиями  и  происшествиями.
 Однажды,  проснувшись  утром,  я  ощутил  необыч¬
ную  тишину.  Что  отца  дома  не  было,  я  не  удивился:
он  часто  дежурил  по  части.  Но  тишина  была  особен¬
ная,  она  подступала  со  всех  сторон.  Тут  мать  сказала
мне,  что  ночью  пришел  приказ  и  все  построились
и  ушли  из  городка:  и  офицеры,  и  солдаты  (к  словам
«командир»  и  тем  более  «красноармеец»  мать  еще  не
привыкла).
 Сообщила  мне  она  это  с  тревогой  в  голосе,  но  в
дальнейшем  выяснилось,  что  опасаться  не  надо  было:
через  несколько  дней  часть  без  потерь  вернулась  в
военгородок.
 Отец  ночью  успел  получить  сухой  паек  на  несколь¬
ко  дней.  На  столе  красовались  полторы  буханки  фор¬
мового  хлеба,  мешочек  с  крупой,  полбутылки  пост¬
ного  (льняного)  масла,  несколько  кусков  рафинада
и  штук  шесть  соленых  селедок.  До  этого  я  не  видывал,
чтобы  на  столе  находилось  сразу  столько  разной  еды,
и  этот  натюрморт  до  сих  пор  стоит  у  меня  перед  гла¬
зами.
 Главным  лакомством,  конечно,  был  сахар.  Но  и
хлеб  —  очень  вкусная  вещь,  особенно  если  налить
в  блюдце  льняного  масла  и  обмакивать  туда  ломоть.
Что  касается  селедок,  то  они  предназначались  глав¬
ным  образом  для  обмена.  После  завтрака  мать  и  еще
две  командирских  жены,  взяв  с  собой  ребят,  отправи¬
лись  в  ближайшую  деревню  менять  сельдей  на  творог
и  яйца.
 Непонятное  ощущение  печали  и  заброшенности
охватило  меня,  когда  мы  вышли  из  дома  и  пошли
по  немощеной  улице  городка  к  его  воротам.  Мне  вдруг
почудилось,  что  все  на  свете  переменилось.  Но  воен-
 370

городок  был  не  совсем  пуст:  в  караулке  возле  ворот
сидели  двое  дневальных.
 Выйдя  в  поле,  мы  долго  шагали  по  неровной  изви¬
листой  дороге,  которая  поначалу  привела  нас  к  разва¬
линам.  Точнее  сказать,  то  были  каменные  фунда¬
менты  каких-то  строений,  не  то  сгоревших,  не  то  разо¬
бранных.  Здесь  все  стали  собирать  молодую  крапиву,
чтобы  потом  сварить  из  нее  коллективные  щи.
 Невдалеке,  на  взгорье,  росли  высокие  деревья  и
под  ними  виднелись  холмики  с  деревянными  креста¬
ми.  Всезнающий  брат  Лоры  сказал  мне,  что  это  клад¬
бище.  «Кто  помрет  —  того  туда  везут  и  закапывают.
Когда  ты  помрешь  —  тебя  там  тоже  закопают».  Одна¬
ко  слова  эти  большого  впечатления  на  меня  не  про¬
извели,  и  погост  запомнился  мне  скорее  зрительно,
чем  душевно.  Я  уже  знал,  что  людей  убивают  на
войне,  но  что  они  умирают  и  сами  по  себе,  без  войны,
я  как-то  не  представлял  себе.  Мне  казалось,  что  пока
что  ко  мне-то  это  кладбище  никакого  отношения  не
имеет.  Вот  вырасту  —  тогда  другое  дело,  тогда  и  меня
убьют  и  похоронят;  но  это  еще  так  далеко.
 Когда  мы  приблизились  к  деревне,  она  поразила
меня  тем,  что  избы  не  бревенчатые,  как  в  няниной
деревеньке,  а  кирпичные.  Крыты  они  были  дранкой,
а  некоторые  просто  соломой.  Они  тянулись  вдоль
немощеной  улицы,  так  что  это  был  не  городок,  не  при¬
город,  а  именно  деревня.  Здесь  каждая  женщина  со
своими  ребятами  направилась  к  выбранному  ею  дому,
чтобы  предложить  обмен.  Мать  постучала  в  чье-то
окно,  ей  откликнулись.  Перед  тем  как  войти  в  избу,
она  наказала  мне  постоять  у  крыльца  и  никуда  не
уходить.
 Тут  ко  мне  подошла  пятнистая  собачка.  Мне  очень
захотелось  погладить  ее.  Когда  я  протянул  к  ней  руку,
она  со  злобным  урчаньем  бросилась  на  меня.  На  мой
крик  из  дома  выбежали  мать  и  хозяйка.  Собачонка
не  то  укусила,  не  то  лапой  оцарапала  мне  левое  ухо;
по  шее  у  меня  обильно  текла  кровь.  Мать,  хозяйка
и  еще  какие-то  женщины  потащили  меня  к  одной  ста¬
рушке,  у  которой  было  регальное  масло.  Что  это  за
масло  —  я  до  сих  пор  не  знаю  и  слова  такого  больше
никогда  не  слыхал.
 Не  пойму,  чем  я  прогневил  этого  песика.  Быть  мо¬
жет,  его  рассердил  мой  необычный  вид  —  лоб-то  у  ме¬
ня  был  перевязан.  А  может  быть,  такие  уж  хозяева
 371

у  него  были:  есть  люди,  которые  держат  собаку  не
потому,  что  любят  собак,  а  потому,  что  не  любят  своих
двуногих  собратьев.  Мать  потом  сказала  мне,  что  на
душе  моей,  видно,  был  какой-то  грех  —  вот  собачонка
и  цапнула  меня;  собаки,  мол,  кусают  или  заведомо
плохих  людей,  или  тех,  даже  неплохих,  которые  не¬
давно,  вольно  или  невольно,  обидели  кого-нибудь.
Она  считала,  что  дурных  зверей  нет  вообще  на  свете
и  что  хищные  звери  не  виноваты  в  том,  что  они  хищ¬
ные:  убивают  других  животных  они  вовсе  не  по  злобе,
а  потому,  что  иначе  умрут  с  голоду.  Кое-какие  люди
умышленно  преувеличивают  кровожадность  и  про¬
жорливость  хищных  зверей,  нарекают  некоторых
из  них  вредными,  городят  на  них  всяческую  напрас¬
лину,—  это  все  для  того,  чтобы  найти  оправдание
своей  жестокости  по  отношению  к  ним.
 К  тем  народам  и  племенам,  которые  живут  охотой
потому,  что  иначе  не  могут  добывать  себе  пищу,  мать
относилась  с  уважением,  но  охоту  ради  охоты  прези¬
рала  и  даже  ненавидела  и  однажды  сказала  мне,
что  «в  нашем  роду  были  и  авантюристы,  но  охотников,
слава  Богу,  не  водилось».  Она  утверждала,  что  зверь,
даже  самый  сильный  и  крупный,  все  же  во  много
раз  слабее  «двуногого  с  двухстволкой»,  и  потому,
в  большинстве  случаев,  убийство  зверя  —  вовсе  не  акт
доблести,  а  нечто  совсем  противоположное,  прибли¬
жающееся  к  палачеству.  Мать  была  убеждена,  что  со
временем  люди  станут  умнее  и  добрее  и  откажутся
от  так  называемой  «спортивной»  охоты.  Увы,  проро¬
чество  ее  пока  что  не  сбылось.  Двуногий  с  двух¬
стволкой  по-прежнему  шастает  по  горам  и  лесам,  и
вина  старшего  брата  перед  младшим  все  растет.
 ...Что  касается  регального  масла,  то  целебного
действия  оно  не  оказало.  Через  день  под  ухом  у  меня
вздулся  огромный  волдырь.  Хорошо,  что  воинская
часть  вскоре  вернулась  в  городок  —  и  фельдшер  тоже.
Он  сделал  мне  компресс.  Несколько  дней  я  ходил
с  двумя  повязками:  одна  над  глазом,  другая  —  под
ухом.  Мать  по  этому  поводу  сказала:  «На  бедного
Макара  все  шишки  валятся».  Слова  эти  показались
мне  очень  смешными,  и  я  их  сразу  запомнил.  Смысл
же  пословицы  до  меня  тогда  не  дошел.
 372

12. 	ДНИ  В  КУЖЕНКИНЕ
 Из  военного  городка  отца  вскоре  перевели  на  стан¬
цию  Куженкино,  невдалеке  от  Бологого.  И  сразу  все
пошло  по-иному,  по-хорошему,  сразу  началось  теплое
лето.  Здесь  со  мной  не  происходило  никаких  неприят¬
ностей.  Единственное,  что  поначалу  пугало,—  это
резкие  внезапные  гудки  маневровых  паровозов:  же¬
лезнодорожные  пути  пролегали  совсем  близко  от  нас.
Локомотивы  незаметно,  прячась  за  деревьями  сада,
подкрадывались  к  дому  —  и  гудели.  Потом  я  к  этому
привык;  теперь  мне  уже  нравилось  делать  для  самого
себя  вид,  будто  я  пугаюсь.  В  паровозах  этих  было  что-
то  вроде  бы  живое,  и  они  как  бы  играли  со  мной.
 Мы  занимали  весь  второй  этаж  в  двухэтажном
деревянном  доме,  облицованном  досками,  окрашен¬
ными  в  уютный  темно-вишневый  цвет.  Крыльцо  вы¬
ходило  на  огород,  где  между  грядами  часто  скакали
лягушки.  Как-то  раз  одна  из  них  прыгнула  мне  на
ногу  (летом  я,  разумеется,  ходил  босиком,  как  все
дети  в  те  времена),  и  я  не  то  испугался,  не  то  выразил
чем-то  неприязнь.  Отец,  стоявший  рядом,  поймал  ля¬
гушку  и,  осторожно  придерживая  ее  на  ладони,
велел  мне  хорошенько  рассмотреть  ее.  Он  сказал,  что
это  существо  безобидное  и  хорошее  и  обижать  его
могут  только  болваны  отпетые.  Разглядев  лягуху,  я
понял,  что  в  ней  нет  ничего  противного  и  плохого.
Наоборот,  она  показалась  мне  доброй  и  симпатич¬
ной  —  и  даже  красивой;  действительно,  ведь  в  лягуш¬
ках,  в  ящерицах  есть  какая-то  природная  завершен¬
ность,  точность  выполнения.
 В  самом  конце  огорода,  там,  где  начинался  сад,
находился  круглый,  обложенный  шершавыми  бетон¬
ными  кольцами  колодец,  приближаться  к  которому
мне  настрого  запретили  из-за  его  невысокого  бортика.
Но  однажды  я  тайком  заглянул  туда.  В  круглом,
близком  и  совсем  неподвижном  зеркале  отражалось
мое  лицо,  ветка  дерева  и  небо.  Я  там  был  куда  краси¬
вее,  ветка  куда  зеленее,  а  небо  куда  синее,  чем  на
самом  деле.  Все  в  отражении  казалось  четче,  вырази¬
тельнее  и  многозначительнее,  чем  в  оригинале.  Позже
я  узнал,  что  голубятники,  когда  они  ждут  возвраще¬
ния  своих  голубей  из  полета,  смотрят  не  в  высоту,
а  ставят  таз  с  водой  и  глядят  в  воду:  так  им  видней  то,
что  происходит  в  небе.
 373

Когда  я  отошел  от  колодца,  мне  очень  захотелось
спросить  у  взрослых,  что  это  за  чудеса  в  воде,  почему
там  все  видится  по-иному.  Но  я  чувствовал,  что  мне
будет  очень  трудно  объяснить  родителям,  чего  имен¬
но  я  от  них  хочу.  А  главное,  тогда  пришлось  бы  при¬
знаться  в  нарушении  запрета.  Поэтому  я  просто  обо
всем  умолчал.  В  сущности,  это  умолчание  было  моей
первой  (запомнившейся  мне)  ложью.  Когда  я  украл  у
матери  серебряные  рубли,  то  сделал  это  не  подумав¬
ши.  Теперь  прегрешение  было  мельче,  но  оно  было
умышленное:  подходя  к  колодцу,  я  заранее  знал,  что
подходить  нельзя.  Но  должен  признаться:  хотя  я  и
понимал,  что  поступил  нехорошо,  сознание  вины
не  слишком  отягощало  меня.
 Вообще  в  Куженкине  жилось  мне  легко,  да  и  роди¬
телям  тоже,  как  мне  казалось.  Взять  хотя  бы  еду:  с  ней
обстояло  дело  неплохо.  Приставленный  к  отцу  орди¬
нарец  (мать  по  старинке  называла  его  денщиком)  был
охотником.  Отец  часто  отпускал  его  на  охоту,  и  тот
приносил  нам  подстреленных  зайцев.  Зайчатина  бы¬
ла  крупным  подспорьем  в  питании.  Кроме  того,  отец
доставал  где-то  рыбий  жир,  и  на  нем  мать  жарила
картофель.  Это  было  очень  вкусно.
 Отец  занимал  на  станции  какую-то  важную  долж¬
ность,  имеющую  отношение  к  железнодорожному
транспорту.  К  нему  часто  приходили  военные,  всё
командиры;  он  часто  ездил  в  Бологое.  Но  все  же  лич¬
ного  времени  у  него  здесь  было  куда  больше,  чем
когда  он  служил  в  военных  городках.
 Однажды  он  принес  мне  белые  деревянные  кубики,
нарисовал  на  них  буквы  и  стал  учить  меня  грамоте.
Я  становился  на  колени  перед  маленьким  зеленым
табуретом,  опершись  на  него  локтями,  а  отец  ходил
по  комнате  и  время  от  времени  наклонялся  надо
мной  и  передвигал  на  табурете  кубики,  называя  бук¬
вы.  Потом  он  сам  кубиков  уже  не  трогал,  а  только
диктовал  слова,  которые  я  должен  составить.  Не  пом¬
ню,  сколько  таких  уроков  он  преподал  мне,  но,  по-
видимому,  именно  тогда  я  и  освоил  чтение,  потому
что  по  букварю  учиться  мне  в  дальнейшем  не  пона¬
добилось.
 Но  все  же  с  Куженкином  у  меня  связаны  не  «чита¬
тельские»,  а,  так  сказать,  устные  воспоминания.  Там
отец  не  раз  повторял  для  меня  не  знаю  чьи  стишки,
которые  начинались  так:
 374

Повар  сливочки  слизал
И  на  кошечку  сказал.
 Оклеветанную  кошечку  судят,  велят  отрубить  ей
голову.  В  этом  месте  я  начинал  плакать,  затыкал
уши,  хоть  и  знал  уже,  что  все  кончится  хорошо:  не¬
виновность  кошечки  будет  доказана,  и  не  ей,  а  повару
за  его  клевету  оттяпают  голову.  Должен  сознаться,
что  это  суровое  торжество  справедливости  мне  очень
нравилось.
 Да  и  позже  мне  (умозрительно)  нравились  такие
жесткие,  прямые  решения  в  отношении  тех,  кто  по¬
ступает  плохо,  жестоко  с  другими.  Однажды  —  это
было  уже  по  возвращении  нашем  в  Ленинград  —
бабушка  одернула  меня,  нарушила  прямолинейность
моих  суждений  и  осуждений.  Мне  попалась  приклю¬
ченческая  книжка,  где  среди  прочих  персонажей
был  и  палач,  и  его  к  концу  повествования  автор  оста¬
вил  в  живых.  Я  заявил,  что  самолично  бы  отрубил
этому  злодею  башку.  Тогда  бабушка  Аня  сухо  ска¬
зала  мне:
 —  Чтобы  казнить  палача  —  нужен  новый  палач...
Значит,  ты  тоже  хочешь  стать  палачом?  А  потом...
 Она  замолчала,  предоставив  мне  самому  логиче¬
ски  развить  это  «потом».
 Но  вернусь  в  Куженкино.  Там  мать  часто  читала
на  память  стихи.  Я  запомнил  тогда  только  четыре
строчки:
 Мухи,  как  черные  мысли,  весь  день  не  дают  мне  покоя,
 Жалят,  жужжат  и  кружатся  над  бедной  моей  головою.
 Сгонишь  одну  со  щеки,  а  на  глаз  уж  уселась  другая.
 Некуда  спрятаться,  всюду  царит  ненавистная  стая...
 Через  несколько  лет  я  наткнулся  на  это  стихотво¬
рение  в  книжке  Апухтина,  прочел  целиком  —  и  уди¬
вился:  почему  мне  из  многого,  что  декламировала
мать,  запомнилось  именно  это  четверостишие?  Быть
может,  эти  строчки  были  привязаны  мною  к  каким-то
окружавшим  меня  реальным  вещам,  может  быть  к  са¬
мым  обыкновенным  летним  мухам,—  вот  и  влетели
в  память?  Мы  иногда  запоминаем  отвлеченное  благо¬
даря  тому,  что  подсознательно  связываем  его  с  ка¬
кими-нибудь  простыми,  преходящими  событиями  и
впечатлениями.  Потом  эти  простые,  первичные  вещи
память  отбрасывает,  как  садовник  убирает  подпорки,
когда  посаженное  им  дерево  прочно  укоренилось  в
 375

почве;  или  как  строители  снимают  опалубку,  когда
бетон  затвердел  и  сооружение  обрело  монолитность.
 В  начале  этой  главы  я  сказал  о  паровозных  гуд¬
ках.  Однако  помню  я  только  впечатление  от  гудков,
а  как  звучат  они,  не  помню.  У  меня  очень  скверная
звуковая  память,  и  мир  прошлого  для  меня  беззвучен.
Зато  я  хорошо  запоминаю  цвета  и  оттенки.  Возле
деревянной  лестницы,  ведущей  со  второго  этажа  вниз,
располагалась  прихожая,  где  были  две  двери.  В  ту
дверь,  что  вела  в  кухню,  вместо  филенки  было  встав¬
лено  матовое  стекло,  по  которому  шли  синие,  зеленые
и  розовые  геометрические  узоры,  тоже  непрозрачные,
матовые,  не  очень  яркие.  Перед  этой  дверью  я  мог
стоять  часами,  радостно  выпучив  глаза  на  такое  чудо
искусства.  И  позже,  когда  мы  уехали  из  Куженкина,
это  расписное  стекло  долго-долго  оставалось  для  меня
эталоном  красоты.
 С  той  поры  миновало  больше  пятидесяти  лет.  Не
скажу,  что  я  стал  знатоком  живописи,  но  я  хорошо
знаю  наши  картинные  галереи,  побывал  в  Лувре,
дважды  смотрел  Дрезденскую  галерею;  в  моей  скром¬
ной  библиотеке  нашлось  место  и  для  книг  по  искус¬
ству  —  а  все-таки  куда-то  в  самое  донце  памяти  не¬
выцветающими  красками  впечатано  и  это  дверное
стекло.  Иногда  вспомнишь  его  —  и  время  сразу  стано¬
вится  объемным,  и  жизнь  предстает  в  детски  празд¬
ничном  свете.
 Таковы  мои  впечатления  о  Куженкине.  Много
позже  мать  мне  рассказала:  в  Куженкино  ехать  отец
не  хотел,  такое  передвижение  по  службе  он  воспринял
с  обидой.  Его  назначили  на  это  более  спокойное  и  лег¬
кое  место  потому,  что  был  он  уже  серьезно  болен.
И  на  самом  деле  здесь  его  здоровье  улучшилось.  Но
только  временно.
 13. 	В  СТАРОЙ  руссе
 Документы  —  это  протезы  памяти.
 В  моем  домашнем  архиве  хранятся  некоторые  бу¬
маги  давних  лет.  Не  буду  сейчас  погружаться  в  ми¬
нувшие  века  (самая  старая  дата  под  одним  из  семей¬
ных  документов  —  26  июля  1728  года).  Оглянусь  в
прошлое  всего  на  полвека.
 Передо  мной  четвертушка  шершавой  бумаги.  Си-
 376

неватый  расплывчатый  машинописный  шрифт.  В  левом
верхнем  углу:  «КОМАНДИР  СТРЕЛКОВОГО  ПОЛКА.
19  сентября  1919  года.  Д.  Кр.  Армия».  Ниже  —  лило¬
вая  печать.  Дальше  идет  текст.  Переписываю  его,
сохраняя  орфографические  особенности.
 «Настоящим  удостоверяю  что  тов.  Шефнер  Сергей
Алексеевич  проживавший  (следует  наш  полный
петроградский  адрес)  призван  в  действующую  армию
во  вверенный  мне  полк,  а  потому  его  квартира  и  нахо¬
дящиеся  в  ней  имущество  как  защитника  родины
находятся  под  охраной  декретов  Совета  Народных
Комиссаров.
 Что  подписью  с  приложением  печати  удостове¬
ряется.
 Командир  полка  (неразборчиво;  похоже,  что
Чистяков).
 Адъютант  полка  (совсем  неразборчиво)».
 Эта  бумага,  как  явствует  из  надписи  в  правом
верхнем  углу,  адресовалась  в  Домовый  Комитет  Бед¬
ноты,  но  хранилась  она  у  бабушки.  После  ее  смерти
в  1927  году  документ  находился  у  матери.  Мать  умер¬
ла  в  1942  году,  а  в  1946-м,  вернувшись  из  армии,
я  разобрал  уцелевшие  бумаги  и  в  числе  других  нашел
эту  справку.  Из  нее  видно,  что  с  сентября  1919  года
отец  служил  в  Старой  Руссе.  Слова  «действующая
армия»  понимать  буквально  не  следует:  по-види¬
мому,  в  те  годы  все  части  Красной  Армии,  вне  зависи¬
мости  от  их  дислокации,  аттестовались  как  действую¬
щие.  Из  пенсионных  документов  матери  и  с  ее  слов
я  знаю,  что  отец  тогда  занимал  должность  товарища
(то  есть  помощника)  командира  полка.  По-видимому,
он  был  помкомполка  по  связи,  потому  что  из  другого
документа,  датированного  12  октября  1920  года,  вид¬
но,  что  отец  был  начальником  полковой  школы  связи
(Новгородского  территориального  полка  г.  Старая
Русса).
 По  переезде  в  Старую  Руссу  мы  первое  время  жили
в  казарме,  занимая  угловую  комнату  в  первом  этаже.
Странная  то  была  комната:  очень  длинная  и  очень  уз¬
кая,  прямо  коридор.  Стены  ее  покрашены  были  темно-
коричневой  краской.  Поперек,  деля  ее  на  две  части  и
оставляя  сбоку  небольшой  проход,  стоял  коричневый
шкаф.
 377

Окно  нашей  комнаты  выходило  на  казарменный
плац.  Это  мне  было  уже  не  в  новинку.  Новым  было
только  то,  что  там  не  всегда  учились  строю  красноар¬
мейцы.  Несколько  раз  я  видел,  как  туда  приходили
командиры  призывников.  Новобранцы  без  строя  рас¬
полагались  на  плацу  и  ждали,  когда  их  отведут  в
баню  и  выдадут  казенное  обмундирование.  Это  были
всё  деревенские  парни,  многие  в  пестроватой  домо¬
тканой  одежде.  На  ногах  у  некоторых  были  онучи  и
лапти.  С  озабоченным  видом  сидели  они  на  своих
самодельных  дощатых  сундучках,—  на  сундучках
висели  замки,  почему-то  очень  большие,  чуть  ли  не
амбарные.
 Матери  полезно  было  ходить,  и  она  часто  брала
меня  на  прогулки  по  городу.  Старая  Русса  совсем  не
походила  на  Петроград.  Река  Полисть  текла  не  в  гра¬
нитных  берегах  —  это  меня  удивляло:  мне  казалось,
что  если  река  проходит  через  город,  у  нее  обязательно
должна  быть  каменная  набережная.  На  многих  ули¬
цах  вместо  панельных  плит  лежали  деревянные  мост¬
ки.  Они  приятно  пружинили  при  ходьбе,  будто  стара¬
лись  подкинуть  тебя  вверх.  За  мостками  тянулись
серые  дощатые  заборы,  через  них  перевешивались
ветви  деревьев.  За  ними  скрывались  деревянные  до¬
мики.  По  улицам  бегало  много  собак  —  в  Петрограде
в  те  времена  их,  кажется,  вовсе  не  водилось.  Старая
Русса  представлялась  мне  очень  большим,  широко
раскинувшимся  городом.  Когда,  набродившись  по
улицам,  мы  с  матерью  возвращались  домой,  казарма
снаружи  казалась  мне  очень  красивой,  а  внутри  очень
уютной.
 С  той  поры  у  меня  сохранилось  уважительное  от¬
ношение  ко  всяким  казармам.  И  даже  те  ленинград¬
ские  казармы,  в  которых  мне  пришлось  побывать
в  1941  году,  ожидая  отправки  с  маршевой  ротой,  не
отбили  во  мне  этого  отношения.  Действительно,  в
казарменных  строениях  есть  что-то  прочное,  надеж¬
ное,  верное  —  то,  что  может  помочь  в  трудный  час,
когда  многое  иное  окажется  неверным  и  непрочным.
В  них  есть  отрешенность  от  мелкого  быта  во  имя  под¬
чинения  чему-то  более  высокому.  В  их  кажущейся
приземленности,  в  том,  что  они  всегда  длиннее  по
горизонтали,  нежели  по  вертикали,—  своя  ритмика,
своя  сдержанная  красота,  успокаивающая  душу.
 Из  первого  старорусского  периода  моей  жизни  осо-
 378

бенно  запомнилось  мне  первое  в  моей  жизни  посеще¬
ние  кино  («синема·»  —  как  говорила  мать).  Кинемато¬
граф,  как  мне  помнится,  находился  где-то  недалеко  от
большой  рыночной  площади,  посреди  которой  выси¬
лась  красная  кирпичная  башня.  Когда  мы  вошли
в  зал,  там  уже  полно  было  взрослых  и  детей,  но  мы
с  матерью  все  же  нашли  себе  два  места  слева  от  про¬
хода.  Едва  мы  уселись,  свет  погас.  Мне  даже  почуди¬
лось,  что  нашего  прихода  ждали,  чтобы  сразу  начать
кинопредставление.
 Вначале  показали  хронику,  смысла  и  содержания
которой  я  не  запомнил,—  да  я  и  не  искал  их:  важно
было  то,  что  на  экране  двигались  какие-то  люди  и  ло¬
шади.  Вдруг  в  конце  улицы  показался  легковой  авто¬
мобиль,  стал  вырастать.  Он  мчался  в  зал!  Я  охнул  и
вцепился  в  стул.  Охи  и  ахи  испуга  и  изумления  по¬
слышались  со  всех  сторон,—  видно,  не  одному  мне
зрелище  было  в  диковинку.
 Затем  показали  игровую  «фильму».  Суть  там  за¬
ключалась  в  том,  что  какой-то  преступник,  убийца,
скрылся  на  рыбачьем  судне,  и  из-за  этого  суда  не
могут  выйти  из  гавани  в  море:  лед  в  устье  реки  (или
в  заливе)  не  тает,  не  трескается,  хоть  уже  весна.  Вода
не  станет  свободной,  пока  преступник  не  сойдет  на
берег.  Но  кто  именно  убийца  —  рыбаки  не  знают,
а  сам  он  признаться  не  хочет.  Наконец  какая-то  жен¬
щина  уговаривает  его,  и  вот  он  прыгает  с  борта  шхуны
на  лед  и  бежит  к  берегу.  За  ним,  прямо-таки  по  его
следам,  лед  трескается,  разламывается,  начинается
ледоход  —  и  вскоре  вся  акватория  становится  свобод¬
ной.  Рыбацкие  суда  поднимают  паруса  и  торжествен¬
но,  под  музыку  тапера,  уходят  в  открытое  море.
 Не  скрою,  для  моего  ума  фильм  был  сложноват,  но
мать  растолковывала  мне  его  по  ходу  действия.  Пото-
му-то  я  запомнил  его  и  сюжетно,  хоть  главным  для
меня  тогда  было  чисто  зрительное  восприятие.
 Кино  меня  прямо  ошеломило.  Когда  мы  вышли  из
зала  на  дневной  свет  (сеанс  был  ранний),  то  мне  каза¬
лось  странным,  что  все  вокруг  —  на  своем  месте,  как
до  кино.  Пока  шло  чудо  на  экране,  в  том  мире,  что  за
стенами  зала,  тоже  обязаны  были  происходить
чудеса!
 Несколько  дней  подряд  я  ни  о  чем  другом  думать
даже  не  мог  —  только  о  кинематографе.  Однажды,
когда  в  комнате  не  было  ни  отца,  ни  матери,  я  стащил
 379

со  своего  спального  диванчика  простыню  и,  исполь¬
зовав  стол  и  стул,  повесил  ее  на  дверь  —  точнее  ска¬
зать,  на  два  крюка,  которые  торчали  из  дверных  кося¬
ков.  Хоть  в  кинозале  я  и  видел  световой  поток,  протя¬
нутый  над  головами  зрителей  от  кинобудки  к  экрану,
хоть  и  понимал,  что  кино  —  дело  техническое,  но  все-
таки  у  меня  была  какая-то  надежда  на  чудо:  а  вдруг
на  моей  простыне  появятся  идущие  люди,  движу¬
щиеся  автомобили,  плывущие  корабли?  Я  сидел  и
ждал,  пока  не  вернулась  мать  и  не  пожурила  меня  за
то,  что  я  в  двух  местах  продырявил  простыню.
 14. 	У  АНТОНИНЫ  ЕГОРОВНЫ
 В  хранящейся  у  меня  старинной  семейной  книжке,
где  с  1728  года  записывались  даты  рождений,  кре¬
стин,  свадеб  и  похорон,  есть  запись,  сделанная  рукой
моей  матери:  «Галина  родилась  в  Старой  Руссе
28  февраля  1920  года.  Крестила  А.  Н.  Лобойкова.
Успенская  ул.,  дом  8».
 Галина  —  это  моя  поныне  здравствующая  сестра.
Имя  ее  не  соответствует  ни  семейным,  ни  петербург¬
ским  традициям;  в  те  годы  оно  считалось  просто¬
народным  и  чуть-чуть  экзотическим.  Но  матери  очень
по  душе  было  все  украинское.  Она  любила  повторять
строки  Алексея  Константиновича  Толстого:
 Ты  знаешь  край,  где  все  обильем  дышит,
 Где  реки  льются  чище  серебра,
 Где  ветерок  степной  ковыль  колышет,
 В  вишневых  рощах  тонут  хутора...
 Дело  в  том,  что  мать,  как  и  многие  люди  ее  достат¬
ка  и  общественного  положения,  за  границей  бывала
неоднократно  —  в  Германии,  во  Франции,  в  Италии,
в  Швейцарии,—  а  вот  по  Российской  империи  путе¬
шествовала  мало:  это  было  и  в  смысле  гостиниц  и
транспорта  сложнее,  и  даже  дороже  получалось.  Но
когда,  незадолго  до  германской  войны,  она  поехала
погостить  под  Кременчуг,  в  поместье  каких-то  даль¬
них,  седьмая  вода  на  киселе,  родственников,  то  верну¬
лась  оттуда  в  Питер  совершенно  очарованная  Мало¬
россией  (так  тогда  именовалась  Украина),  ее  людьми,
природой.  Открыв  для  себя  эту  страну,  она  навсегда
 380

влюбилась  во  все  «малороссийское»,  потому  и  дочь
нарекла  украинским  именем.
 Сестру  в  первые  два-три  года  ее  жизни  я  помню
плохо,  мальчишеское  мое  внимание  было  обращено
на  другое,  да  и  из  этого  другого  помню  далеко  не  все.
Что  касается  Лобойковой,  крестной  матери  моей
сестрицы,  то  мне  смутно  вспоминается  полная,  пожи¬
лая,  ласковая  женщина  —  хозяйка  того  дома,  в  кото¬
рый  в  начале  зимы  мы  переехали  из  казармы.  Она
очень  душевно  отнеслась  к  матери;  позже,  когда  мы
жили  в  другом  месте  в  той  же  Старой  Руссе,  мать
ходила  навещать  ее  и  меня  брала  с  собой.
 Дом  Лобойковой  был  двухэтажный  и,  разумеется,
деревянный.  Мы  занимали  на  втором  его  этаже  боль¬
шую  комнату;  стены  ее,  облицованные  досками  с  же¬
лобками  («вагонкой»)  и  покрашенные  в  светло-зеле¬
ный  цвет,  казались  мне  очень  красивыми.  В  углу
стояла  большая  круглая  печь  в  гофрированной  желез¬
ной  рубашке  —  тоже  зеленоватого  цвета.  Печь,  пом¬
нится,  топили  довольно  часто,  однако  в  комнате
всегда  было  холодно  —  общее  свойство  провинциаль¬
ных  деревянных  домов  того  времени;  с  деревенскими
теплыми  избами  они  ни  в  какое  сравнение  не  шли.
 На  время  родов  матери  меня  ненадолго  пересе¬
лили  к  некой  Антонине  Егоровне.  Эта  немолодая  жен¬
щина  квартировала  в  длинном  одноэтажном  доме,
занимая  в  нем  одну  очень  большую  комнату;  в  сосед¬
ней,  тоже  весьма  просторной,  обитал  ее  сын,  а  вся
остальная  часть  дома  была  безлюдной.  На  несколь¬
ких  оконных  стеклах  пустующей  половины  дома
белели  бумажные  квадратики  —  это  означало,  что
комнаты  сдаются.
 Антонина  Егоровна  поселила  меня  в  своей  комна-
тище.  Спал  я  на  большом  сундуке;  жестко  было  не
очень,  однако  меня  удивляло,  зачем  она  стелет  мне
там:  ведь  в  той  же  комнате  стояла  вторая  кровать,  на
которой  никто  не  спал.  Может  быть,  она  боялась  за
матрас?  Но  «мокруном»  я  не  был,  этой  детской  бо¬
лезнью  не  страдал.  Еще  удивляло  и  огорчало  меня  то,
что  эта  женщина  кормила  меня  куда  хуже,  нежели
ела  сама.  Себе  и  своему  взрослому  сыну  она  варила  по
утрам  яйца,  а  мне  давала  только  хлеб  и  вообще  дер¬
жала  меня,  так  сказать,  на  второй  категории.  У  Анто¬
нины  Егоровны  я  все  время  чувствовал  себя  голодным
и  обиженным.  К  тому  же  я  не  мог  понять  толком,
 381

зачем  меня  от  матери  переселили  к  этой  жадной  жен¬
щине.
 В  комнате  стояли  мягкие  кресла.  Большой  буфет
ломился  от  посуды.  На  стене  висели  синие  расписные
тарелки.  На  тумбочке,  застланной  темно-зеленой  бар¬
хатной  скатертью  с  бомбошками,  торжественно  воз¬
вышался  граммофон  с  корпусом  из  красного  дерева;
его  ярко-лиловая  блестящая  труба  казалась  мне  чу¬
дом  красоты.  Услышать,  как  он  поет,  мне  так  и  не
довелось:  Антонина  Егоровна  при  мне  его  ни  разу  не
завела.  Вся  эта  обстановка  хорошо  запомнилась  мне
отчасти  и  из-за  того,  что  я  все  время  сидел  в  комнате:
на  улице  стоял  мороз,  а  ботинки  у  меня  были  тесные
и  плохие.
 Этот  старый,  деревянный,  одноэтажный  дом  стро¬
ился  когда-то  для  широкой  жизни:  высокие  потолки
с  лепными  узорами;  печь,  облицованная  белым  кафе¬
лем,  с  блестящей  медной  дверцей;  высокие  окна
с  большими  лиловатыми  стеклами,  покрытыми  чуть
заметным  радужным  налетом.  Много  позже  я  узнал,
что  радужными  стекла  становятся  от  старости,  а
тогда  думал,  что  они  сделаны  так  нарочно,  для  пущей
красоты.
 Ни  в  красном  углу  комнаты,  ни  вообще  в  доме  я  не
приметил  ни  одной  иконы,  хоть  хозяйка  была  вполне
русская.  Надо  полагать,  что  она  состояла  в  какой-
нибудь  секте.  Мою  тарелку  и  чашку  она  мыла  в  от¬
дельной  миске,  как  это  принято  у  староверов.  Куренье
считала  грехом  и  часто  выговаривала  своему  сыну:
«Опять  ты,  Василий,  грешил,  опять  на  полу  нагре-
зйл!»  (Нагрезить  —  значит  насорить,  напачкать;  это
выражение  я  не  раз  слышал  в  Старой  Руссе,  а  больше
нигде.)
 Сын  Антонины  Егоровны,  живший  в  соседней  ком¬
нате,  был  человек  средних  лет,  с  усами.  На  японской
войне  он  потерял  руку  —  «шимозой  оторвало».  До  ре¬
волюции  он  служил  при  торговом  складе,  а  потом
пришли  времена  не  торговые.  Василий  целыми  днями
сидел,  или  лежал,  или  ходил  взад-вперед  по  своей
комнате,  из  дому  никуда  не  выходил,  ничего  не  читал
и  ничегошеньки  не  делал.  Грязь  в  его  комнате  царила
страшная.  Я  в  те  свои  детские  годы  не  очень-то  гнался
за  чистотой,  был  неряхой  изрядным,  но  берлога  Васи¬
лия  и  меня  отвращала  своей  захламленностью,  а
главное  —  запахом.  Оттуда  несло  застоявшимся  ды-
 382

мом  махры,  давлеными  клопами,  нестираным  бельем,
потом.  Все  это  сливалось  в  единую  плотную  взвесь,
бьющую  в  нос,  как  нашатырь.
 По  вечерам  Василий  приходил  в  комнату  своей
мамаши  —  керосиновая  лампа  была  только  одна.  За
ужином  ел  он  неторопливо,  важно,  ловко  управляясь
одной  рукой.  Антонина  же  Егоровна  поглощала  пищу
торопливо,  с  чавканьем,  будто  ее  век  не  кормили.
Дома  меня  учили  держать  себя  за  столом  прилично,
ставя  в  пример  взрослых,  и  мне  диким  казалось,  что
пожилой  человек  ест  так  непристойно.  Много  позже
я  убедился,  что  нигде  так  не  проявляется  душевная
тупость,  как  за  столом.  Стол  —  великий  индикатор,
и  манера  есть  обнажает  манеру  жить,  причем  ни  соц-
происхождение,  ни  образовательный  ценз  существен¬
ной  роли  здесь  не  играют.  Я  знал  внешне  интелли¬
гентных  людей,  с  которыми  страшно  сесть  за  общий
стол  из-за  их  жадного  чавканья.
 За  ужином  Василий  любил  поговорить.
 —  Кошек-собак,  значит,  в  Питере  всех  поели,  на¬
ших  старорусских  кошек-собак  кушать  приехали?  —
обращался  он  ко  мне  во  множественном  числе  и,  не
дожидаясь  ответа,  начинал  бранить  «новый  режим».
Говорил  он  туманно,  я  понимал  его  из  пятого  в  деся¬
тое;  должно  быть,  от  долгого  пребывания  в  одиноче¬
стве,  от  отсутствия  собеседников  он  утратил  способ¬
ность  выражать  мысли  четко  и  доказательно.  Свои
филиппики  заканчивал  он  каждый  раз  одним  и  тем
же:  «Когда  вы  там  в  Питере  всех  крыс  переедите,
тогда  придут  французы  и  англичане  и  всех,  кого  надо,
на  фонарях  развешают!»
 Сейчас  это  может  показаться  странным:  человек
стал  инвалидом  на  затеянной  Николаем  Вторым  и  его
кликой  нелепой  и  кровавой  японской  войне  —  и  стоял
за  «старый  режим».  Но  все  в  те  годы  было  не  так-то
просто.  Быть  может,  он  искренне  считал,  что  постра¬
дал  за  доброго  батюшку-царя.
 Ко  мне  Василий,  хоть  и  утверждал,  что  все  беды
идут  из  Петрограда  и  от  петроградцев,  злобы,  по-ви-
димому,  не  питал.  Однажды  днем,  когда  его  мать  ушла
куда-то  из  дому,  он  вдруг  вышел  из  своей  комнаты  и,
произнеся  сквозь  зубы:  «Уперлась,  старая  бикса!»,
полез  в  буфет.  Вынув  оттуда  хлеб  и  кусище  сала,  он
велел  мне  отрезать  по  куску  того  и  другого.  Пока  я  ел,
он  как-то  задумчиво  смотрел  на  меня,  а  потом  серьез-
 383

ным  голосом  спросил,  правда  ли,  что  в  Питере  есть  та¬
кой  вроде  бы  как  сарай,  куда  пускают  за  деньги,  и  там
стоит  зеркало,  в  котором  можно  видеть  себя  вниз  голо¬
вой.  В  ответ  я  промямлил  что-то  в  том  смысле,  что  не
знаю,  есть  ли  такой  сарай.  «Ну,  так  ты  же  еще  мал»,—
огорченно  сказал  Василий  и  побрел  в  свою  комнату.
 По  ночам  он  иногда  громко  и  пронзительно  кричал
во  сне.  Антонина  Егоровна  тотчас  вставала  с  постели,
зажигала  лампу  и  шла  к  сыну.  Она  давала  ему  вы¬
пить  «сенной  воды»  —  какого-то  лекарственного  на¬
стоя,—  и  после  этого  Василий  до  утра  спал  спокойно.
Однажды  он  и  Антонину  Егоровну,  и  меня  спас  своим
криком  от  верной  смерти.
 Произошло  это  так.  Обычно,  когда  Василий  начи¬
нал  кричать,  я  сразу  же  просыпался  в  испуге  (правда,
после  этого  сразу  же  опять  засыпал).  А  в  эту  ночь  мне
снился  какой-то  удивительно  хороший  сон,  и  крик
Василия  я  услыхал  словно  бы  очень  издалека  и  как
бы  отмахнулся  во  сне  от  него.  Потом  меня  кто-то  на¬
чал  грубо  трясти,  тащить  куда-то,  но  и  тогда  я  не  мог
или  как  бы  не  хотел  уйти  из  сна.
 Очнулся  я  в  холодной  нежилой  комнате  на  полу.
В  окно  бил  лунный  свет.  Недалеко  от  меня,  тоже  на
полу,  накрытая  каким-то  половиком,  валялась  и  сто¬
нала  Антонина  Егоровна.  Голова  у  меня  кружилась,
болела  адски;  мне  не  хватало  воздуха,  я  задыхался.
Под  щекой  было  что-то  мокрое  —  я  головой  лежал
в  своей  блевотине,  но  мне  было  все  равно.  В  промежут¬
ках  между  приступами  удушья  и  рвоты  опять  начи¬
нал  сниться  удивительно  приятный  сон.  Меня  кто-то
несколько  раз  будил  и  поил  водой  —  то  был  Василий.
Под  утро  он  перетащил  меня  обратно  в  жилую  ком¬
нату,  на  сундук.  Весь  день  я  провалялся,  а  к  ночи  во¬
шел  в  норму,  только  уснуть  не  мог  —  и  выспался
днем,  и  клопы  мешали  (они  водились  и  в  этой  ком¬
нате,  но  в  количестве  малом  по  сравнению  с  логовом
Василия).  Хозяйка  оклемалась  гораздо  быстрее  —  ей
угорать  было  не  впервой.
 Случилась  вся  эта  история  из-за  того,  что  Анто¬
нина  Егоровна  слишком  рано  закрыла  вьюшки,—
стояли  морозы,  и  ей  захотелось,  чтоб  в  печи  было  по¬
больше  углей.  Когда  однорукий  начал  кричать  во  сне,
она  пробудилась,  встала,  но  у  нее  сразу  началось
головокружение  и  она  упала,  опрокинув  что-то  из
мебели.  Василий  проснулся  и  прибежал  на  помощь,—
 384

угар  проник  частично  и  в  его  комнату,  и  он  по  своей
головной  боли  догадался,  в  чем  дело.  Такое  уже  не  раз
бывало  у  них,  только  на  этот  раз  угар  был  очень  силь¬
ный.  Василий  вытащил  хозяйку  и  меня  в  холодную
комнату  и  до  утра,  по  его  словам,  пробыл  около  нас  —
«крыс  отгонял».  Потом,  когда  я  вполне  очухался,  он
сказал  мне:
 —  И  как  это  ты  не  подох  —  вот  родные  твои  бы
обрадовались!
 Надо  сказать,  что  в  те  времена  вообще  часто  уго¬
рали.  Происходило  это  и  из  желания  сберечь  дрова,
и  просто  из-за  технической  неграмотности:  существо¬
вало  широко  распространенное  мнение,  будто  угар
можно  узнать  по  запаху,  хоть  угарный  газ  ни  цвета,
ни  запаха  не  имеет.  Разговоры  старших  о  смертях  от
угара  были  в  те  годы  столь  же  часты  и  обыденны,  как
в  нынешнее  время,  скажем,  разговоры  об  автомобиль¬
ных  катастрофах.  Бесспорно,  провинциальная  молва
многое  преувеличивала,  но  порой  люди  гибли  и  на
самом  деле.  Помню,  мать  ходила  к  одному  зубному
врачу,  он  считался  лучшим  в  Старой  Руссе,—  а  потом
ей  пришлось  искать  другого:  тот,  лучший,  уснул  от
угара,  причем  и  жена  его  угорела  насмерть.
 После  случая  с  печкой  Антонина  Егоровна  стала
кормить  меня  гораздо  обильнее.  Может  быть,  совесть
в  ней  зашевелилась,  а  может  быть,  она  хотела  за¬
добрить  постояльца,  чтобы  я  не  нажаловался  родите¬
лям  и  Лобойковой.  Впрочем,  когда  пришел  отец,  что¬
бы  забрать  меня,  я  так  обрадовался,  что  у  меня  и
мысли  не  было  на  что-нибудь  или  на  кого-нибудь
жаловаться.  Тем  более  что  отец  принес  мне  новые
валенки!  Теперь  даже  в  морозы  я  мог  выходить  из
дому  гулять.
 15. 	ПОТЕМНЕНИЕ  И  БОРЬБА  С  НИМ
 Начиная  приблизительно  с  шестилетнего  возраста
я  помню  последовательность  событий.  Однако  между
теми  из  них,  которые  помню,  лежит  великое  множе¬
ство  таких,  которые  забыл.  Но  ведь  то,  что  забыто,
тоже  происходило  во  времени,  и  это  время  как  бы  опу¬
стело,  стало  вакуумом.  Поэтому  ощущение  протяжен¬
ности  отдельных  периодов  тогдашней  моей  жизни
 13  В.  Шефнер,  т.  4
 385

мною  утрачено.  Иногда  неделя  вмещала  в  себя  много
запомнившихся  впечатлений  —  и  теперь,  издалека,
эта  неделя  кажется  годом;  иногда  за  несколько  меся¬
цев  ничего  не  запомнилось  —  и  теперь  эти  месяцы
кажутся  днями.
 Когда  отец  привел  меня  обратно  в  дом  Лобойковой,
я  впервые  увидел  свою  сестричку.  Она  лежала  в  боль¬
шой  белой  бельевой  корзине  и  пищала.  А  себя,  по  воз¬
вращении  от  Антонины  Егоровны,  помню  на  город¬
ской  торговой  площади  в  Старой  Руссе.  Несомненно,
у  матери  много  было  теперь  хлопот,  и  она  часто  отпу¬
скала  меня  из  дому  одного,  тем  более  на  улице  мне
ничто  не  угрожало.  Под  автомобиль  попасть  я  не
мог  —  их  в  городке,  кажется,  и  вовсе  не  было.  Не  было
и  извозчиков-лихачей,  а  крестьянская  лошадка,  везу¬
щая  телегу  или  дровни,  никогда  на  человека  не  на¬
едет,  тем  более  на  ребенка.  Пьяных  тоже  на  улицах
не  водилось  —  в  те  годы  вообще  пили,  как  помнится,
очень  мало.
 Посреди  базарной  площади  стоят  деревенские  роз¬
вальни,  на  унавоженном,  утоптанном  снегу  разбро¬
саны  клочки  сена.  В  одном  месте  прямо  на  снегу  раз¬
ложена  глиняная  посуда;  в  другом  —  несколько  шта-
бельков  дров  возле  больших  конных  саней.  Я  с  ка¬
кими-то  мальчишками  уже  с  час  торчу  недалеко  от
женщины,  продающей  пирожки.  У  нее  —  на  уровне
живота  —  деревянный  самодельный  поднос,  его  под¬
держивают  две  веревки,  спускающиеся  с  плеч.  Пи¬
рожки  прикрыты  чистой  холщовой  тряпицей,  чтоб
не  остывали;  один  пухленький  пирожок  лежит
поверх  холста.  Мы  стоим,  облизываемся  и  чего-то
ждем,  хоть  отлично  знаем,  что  бесплатно  нам  ничего
не  дадут,  а  воровать  нельзя.
 Во-первых,  красть  нельзя  потому,  что  это  грешно,
за  это  Бог  накажет.  А  во-вторых,  за  воровство  могут
наказать  люди,  и  они  куда  опаснее  Бога.  На  днях
я  видел,  как  на  этом  же  базаре  били  воришку.  Парень
лет  пятнадцати  хотел  что-то  спереть  с  воза  —  и  засы¬
пался.  Взрослые  били  его  тщательно,  с  какой-то  дело¬
витой  злобой.  Затем  все  от  вора  отхлынули,  и  он
остался  лежать  на  оледенелом  снегу.  Потом  вдруг
вскочил  и,  шатаясь  на  ходу,  побежал  вон  с  база¬
ра,  в  боковую  улочку;  его  никто  не  преследовал,  все
только  смотрели  ему  вслед,  а  он  бежал  все  быстрее
и  быстрее.
 386

Наглядевшись  на  пирожки,  мы  идем  к  красной
водонапорной  башне.  У  ее  подножия  сидят  две  тор¬
говки  подсолнухами.  У  одной  из  них  лицо  как  лицо,
а  у  другой  —  опухшая  маска,  покрытая  струпьями.
Перед  обеими  —  открытые  мешки  с  семечками.  Свой
товар  они  отмеряют  деревянными  латочками.  У  шелу¬
дивой  покупают  не  меньше,  чем  у  здоровой;  быть  мо¬
жет,  из  милосердия,  а  может,  просто  из-за  того,  что
семечки  у  нее  крупнее,  аппетитнее  на  вид.  Они  и  ей
самой,  видимо,  очень  нравятся:  она  их  сама  лузгает,
и  сплевывает  шелуху  куда  попало;  часть  попадает
обратно  в  мешок.  Должно  быть,  у  этой  тетки  какая-то
неопасная  и  незаразная  болезнь,  если  покупатели  не
испытывают  к  ней  отвращения.  Но  меня,  когда  гляжу
на  нее,  слегка  мутит.  Это  ощущение  подкатываю¬
щейся  тошноты  навсегда  связывается  с  семечками.
Прошло  пятьдесят  лет,  а  я  по-прежнему  не  понимаю,
что  в  них  за  удовольствие.  И  когда  вижу  людей,  луз¬
гающих  подсолнухи,  мне  сразу  же  представляется  та
несчастная  женщина  с  гниющим  лицом,  пожираю¬
щая  свой  товар.
 Изо  всех  ребят,  с  которыми  водил  тогда  компанию,
запомнил  я  только  одного:  Кольку  Кошачьего.  Коша¬
чий  —  это  была  его  кличка.  Одним  глазом  Колька
смотрел  как  человек,  зато  другим  —  как  кошка:  зра¬
чок  был  не  круглый,  как  у  всех  людей  на  свете,  а  чече¬
вицеобразный,  продолговатый.  Это  очень  меняло
выражение  лица  и  производило  странное,  загадочное
впечатление.  Мы,  ребята,  любили  с  каким-то  жутко¬
ватым  и  жестоким  вниманием  заглядывать  ему  в  глаза.
Он  стеснялся  своего  кошачьего  зрачка  и  сердился  на
нас.  Но  сердился  без  злобы:  это  был  добрый  мальчиш¬
ка.  Вообще  добрые  люди  сердятся  чаще,  чем  злые.
 С  Кошачьим  я  на  какое-то  время  сдружился  на
почве  общего  страха.  Дело  в  том,  что  в  городке  не
только  часто  угорали  люди,  о  чем  я  уже  писал  в  пре¬
дыдущей  главе,  но  и  весьма  часто  случались  пожары.
Во  всяком  случае,  историй  о  пожарах  очень  много
я  там  наслышался,  да  и  пожарища  видал.  Недалеко
от  Успенской,  кажется,  улицы,  помню,  стоял  сильно
поврежденный  огнем  двухэтажный  дом,  принадле¬
жавший  какому-то  богатому  старорусскому  купцу.
Жить  в  том  доме  уже  нельзя  было,  но  часть  стен,
сложенных  из  добротных  толстых  бревен,  покрашен¬
ных  в  желтый  цвет,  сохранилась.  Ребята,  что  по-
 13  *
 387

старше  нас,  часто  лазали  в  эти  развалины;  говорили,
что  они  ищут  там  тесины,  чтобы  сделать  себе  лыжи.
И  вот  однажды  бревенчатая  стена  обрушилась  и  на¬
смерть  задавила  троих  подростков.  Отпевали  их
в  Успенской  церкви.
 Мы  с  Колькой  Кошачьим  тоже  пошли  на  пани¬
хиду.  Все  в  городке  были  взволнованы  этим  несчаст¬
ным  случаем,  все  жалели  погибших  ребят  и  их  роди¬
телей,  так  что  церковь  ломилась  от  народа.  Из-за  тес¬
ноты  к  гробам  подойти  мы  не  смогли,  но  слышали
в  толпе  разговоры  о  том,  что  лица  покойников  совсем
черные,  смотреть  страшно.  И  какая-то  рыдающая,
растрепанная  женщина,  пробиваясь  сквозь  толпу
к  выходу,  громко  и  надрывно  кричала:
 — 	Почернели,  Боже  мой!  Почернели!  За  какие
грехи,  Господи?!
 И  меня,  и  Кошачьего  от  всего  этого  обдало  жутью.
А  главное,  мы,  по-видимому,  одновременно  приняли
следствие  за  причину  и,  не  сговариваясь,  как  потом
выяснилось,  пришли  к  странному  выводу:  когда  чело¬
век  чернеет  —  он  умирает;  чернеть  он  начинает  зара¬
нее,  до  смерти,  ибо  у  него  есть  грехи.  Это  ужасное
соображение  так  ошеломило  меня,  что,  выйдя  из
церкви,  я  забыл  надеть  шапку.  Нищенка,  стоявшая
на  паперти,  крикнула  мне:
 — 	Башку-то  окрой,  ум  приморозишь!
 Больше  никаких  крупных  внешних,  уличных  со¬
бытий  той  зимы  я  не  помню.  Зато  отлично  запомнил,
как  часто  подбегал  дома  к  зеркалу,  которое  стояло  на
невысокой  этажерке,  брал  его  в  руки  и  с  опаской  смо¬
трелся  —  не  начинает  ли  темнеть  у  меня  лицо.  Ино¬
гда  от  пристального  вглядывания  начинало  мере¬
щиться:  да,  уже  чуть-чуть  потемнело.  Значит,  завтра
оно  потемнеет  еще  больше,  а  послезавтра  станет  со¬
всем  черным  —  и  тут-то  я  и  умру.  Мне  становилось
очено  жалко  себя,  я  норовил  забраться  куда-нибудь
в  уголок  и  там  размышлял  о  своей  печальной  участи.
Кроме  того,  я  стал  бояться  темноты.
 Кошачий  был  охвачен  той  же  странной  идеей  о  по¬
чернении.  Встречаясь  на  улице  или  на  базаре,  мы  с
ним  отходили  в  сторонку  от  людей  и  испытующе  вгля¬
дывались  друг  в  друга:  не  чернеем  ли.  Мы  поверяли
друг  другу  тайны  и  новости;  Колька  говорил,  что  к
нему  уже  наведывался  «черный  шкелет»,  Колька  еле
от  него  увернулся.  Меня  пока  что  скелеты  не  наве-
 388

щали,  но  мне  стыдно  было  признаться  в  этом,  и
я  врал,  что  за  мной  гонялись  целых  два.  Мы  прихо¬
дили  к  выводу,  что  дела  наши  плохи.
 Однажды,  при  очередной  такой  встрече,  я  заметил
на  лбу  у  Кошачьего  темное  пятно.  Мне  стало  страшно
за  моего  приятеля:  скоро  он  помрет.  Это  предположе¬
ние  я  и  высказал  ему  немедленно  с  полной  товарище¬
ской  прямотой.  Но  тут,  к  счастью,  выяснилось,  что  это
темное  пятно  —  не  сигнал  к  отправке  на  тот  свет,  а  са¬
мый  вульгарный  синяк:  мать  треснула  Кошачьего
ложкой  по  лбу  за  какое-то  непослушание.
 После  выяснения  этого  обстоятельства  мой  страх
перед  потемнением  пошел  на  убыль,  а  вскоре  и  совсем
почти  рассосался.  Да  и  дружба  наша  с  Кошачьим  на¬
чала  тускнеть,  а  затем  вовсе  распалась,  потому  что
больше  я  ничего  о  нем  не  помню.  Очевидно,  в  нашем
общем  страхе  был  и  элемент  игры,  и,  когда  тайна,
объединившая  нас,  обернулась  простым  синяком,  мы
утратили  интерес  друг  к  другу.
 Однако  боязнь  потустороннего,  неизвестного,  за¬
гробного  не  оставила  меня.  Нынешние  дети  даже
представить  себе  не  могут,  какие  тучи  тьмы  клуби¬
лись  над  головами  ребят  моего  поколения,  какие
мрачные  суеверия  обволакивали  наши  бедные  дет¬
ские  умы.  Мы  жили  в  стране,  где  большинство  людей
не  умели  читать,  где  ликбез  только  приступил  к  ра¬
боте,  где  в  деревнях  еще  верили  в  леших  и  домовых,
где  взрослыми  из  уст  в  уста  передавались  всякие  за¬
гробные  страхи.  И  у  нас,  ребятишек,  очень  много  было
разговоров  про  мертвецов,  души  которых  ходят  по
земле  еще  сорок  дней  после  смерти,  про  то,  что  кому-
то  что-то  «привиделось».  Все  это  принималось  мной
на  полную  веру.  Да  и  почему  бы  мне  не  верить  было
во  всякие  потусторонние  вещи,—  ведь  я  верил  в  Бога,
а  он  тоже  был  невидим  и  лишь  изредка  появлялся
перед  святыми,  творя  чудеса.  Раз  есть  добрый  Бо¬
женька,  значит,  есть  и  всякая  невидимая  злая  чертов¬
щина,  которая  тоже  иногда  может  проявляться
зримо.
 Хоть  я  и  стеснялся  говорить  с  родителями  о  своих
страхах,  но,  очевидно,  в  моем  поведении,  в  боязни  тем¬
ноты  все  это  прорывалось  наружу,  и  мать  знала  о
моих  переживаниях.  Несомненно,  она  говорила  об
этом  с  отцом,  потому  что  вскоре  тот  решил  принять
свои  меры.
 389

Это  было  уже  весной.  Мы  всей  семьей  направились
в  парк  при  старорусском  курорте.  По-видимому,  в  тот
день  я  там  был  в  первый  раз,  потому  что  помню,  как
удивился  озеру,  из  которого  брали  целебную  грязь.
Это  озеро  было  окружено  широкой  деревянной  гале¬
реей  для  прогулок,  а  всю  его  акваторию  пересекало
множество  деревянных  мостков;  по  этим  мосткам
курортные  служители  катили  тачки.  Черпаками  на
длинных  ручках  —  вроде  как  у  золотарей  —  они  чер¬
пали  в  тачки  грязь  со  дна  озера  и  везли  ее  в  грязе¬
лечебницу.  Я  никак  не  мог  уразуметь,  как  это  можно
лечиться  грязью.  Ведь  меня  каждое  утро  и  каждый
вечер  заставляли  умываться  и  выговаривали  мне,
если  лицо  или  руки  были  грязными,—  а  тут  на  тебе:
люди  нарочно  пачкаются,  чтоб  от  чего-то  там  выле¬
читься!  И  как  ни  втолковывали  мне  в  тот  день  отец
и  мать,  что  грязь  грязи  рознь,  я  тогда  так  и  не  понял
этого.
 После  того  дня  я  еще  несколько  раз  бывал  в  ку¬
рортном  парке,  и  он  всегда  производил  на  меня  празд¬
ничное  впечатление.  В  особенности  восхищал  меня
паровой  трамвай,  который  останавливался  у  входа
в  парк.  Вагончик  был  чистенький,  аккуратненький,
и  возил  его  небольшой  локомотив,  который  казался
многократно  увеличенной  игрушкой.  Впрочем,  этот
паровоз-трамвай  появился,  кажется,  в  городке  не¬
сколько  позже,  уже  после  нашего  возвращения  из
Рамушева.  Но,  так  или  иначе,  проехаться  на  нем  мне
так  и  не  удалось:  это  стоило  денег,  а  жили  мы  весьма
экономно.  Может  быть,  потому-то  я  так  хорошо  и
запомнил  его:  прокатись  я  в  том  вагончике  —  и,
наверно,  забыл  бы  его.  Несъеденный  кусок  —  самый
вкусный  кусок,  как  говорит  немецкая  пословица.
 Но  продолжу  описание  того  дня.  Мы  долго  гуляли
в  парке,  бесплатно  пили  лечебную  воду,  которая  фон¬
танчиком  била  возле  какого-то  красивого  круглого
павильона,  затем  мать  куда-то  ушла,  должно  быть
домой,  а  мы  с  отцом  продолжали  прогулку.  Не  помню,
было  это  на  территории  курорта  или  уже  вне  его,
только  мы  остановились  перед  большим  каменным
зданием  —  больницей,  как  потом  я  понял.  К  этому
зданию  примыкала  одноэтажная  пристройка  с  одно¬
скатной  крышей.  Когда  мы  поравнялись  с  дверью
в  эту  пристройку,  отец  сказал  мне:
 —  Зайдем-ка  посмотрим  покойничков.  (У  него
 390

была  привычка  к  уменьшительным,  свойственная  в  те
годы  многим  военным.)
 Мы  вошли  в  комнату,  где  посредине  на  темном
помосте  лежала  мертвая  старушка,  накрытая  по  шею
простыней.  Сбоку,  на  каких-то  топчанах,  лежали  еще
два  или  три  покойника,  тоже  накрытые  белым.  Один
из  них  был  пожилой  мужчина,  других  я  или  не  раз¬
глядел,  или  не  запомнил.
 —  Ну  вот,  не  надо  их  бояться,—  сказал  отец.—
Видишь,  они  никому  ничего  плохого  не  делают.
 Мы  вышли  на  солнечный  свет  и  довольно  быстро
вновь  очутились  возле  курортного  озера.  Все  вокруг
казалось  ярким,  веселым.  Посещение  мертвецкой  не
произвело  на  меня  глубокого  впечатления;  правда,
я  окончательно  убедился,  что,  умирая,  люди  не  чер¬
неют.  Мне  до  сих  пор  не  вполне  ясно,  для  чего  отец
прибег  к  такому  жесткому  педагогическому  приему.
Быть  может,  тогда  по-другому  смотрели  на  воспита¬
ние,  жизнь  не  располагала  к  сантиментам.  Быть  мо¬
жет,  отец  просто  торопился  изгнать  из  меня  страх
перед  неведомым,  потусторонним.  Времени  на  посте¬
пенные  педагогические  действия  у  него  не  было:  он
знал,  что  болен  неизлечимо  и  что  жить  ему  осталось
недолго.
 А  чтобы  избавить  меня  от  страха  перед  темнотой,
отец  прибег  вот  к  какому  способу.  В  доме  Лобойковой,
на  том  же  втором  этаже,  находилась  пустующая
холодная  «летняя»  комната  без  печки.  Комната  до¬
вольно  большая,  но  с  очень  маленьким  оконцем,  так
что  и  днем  в  ней  было  темновато.  Там  никто  не  жил,
а  вся  меблировка  состояла  из  большого  стола  с  нож¬
ками  крест-накрест,  двух  скамеек,  на  манер  садовых,
и  нескольких  пустых  ульев.  Ульи  там  стояли  потому,
что  покойный  муж  Лобойковой  «водил  пчел»;  сама
же  она  пчеловодством  не  занималась;  она  утверж¬
дала,  что  женщин  пчелы  «не  слушают»  и  могут  «за¬
есть»  до  смерти.
 Когда  отец  приходил  из  казармы,  он  часто  сидел
в  «летней»  с  книгой  и  с  папиросой,  чтобы  не  дымить
в  жилой  комнате.  Курил  он  много,  хоть  врачи  это  ему
запретили  настрого.  А  читал  он  главным  образом
сельскохозяйственные  книги  и  брошюры.  Потом,
после  его  смерти,  мать  мне  говорила,  что  у  отца  еще  до
войны  была  такая  мечта:  когда  он  уйдет  в  отставку,
то  займется  сельским  хозяйством.  Но  теперь  он,  оче-
 391

видно,  читал  эти  книги  по  инерции,—  или  все-таки
надеялся,  что  выздоровеет?  Или,  быть  может,  ему
просто  интересно  было  читать  их  —  вне  зависимости
от  того,  что  ждало  его  в  будущем?
 Так  вот,  однажды  отец,  когда  я  уже  собирался
ложиться  спать,  вдруг  сказал  мне,  что  забыл  в  «лет¬
ней»  зажигалку,  и  велел  мне  принести  ее.  Выполнить
это  распоряжение  было  страшновато,  но  не  подчи¬
ниться  я  не  мог.  К  тому  же  отец  никогда  не  позволял
мне  брать  эту  зажигалку  —  она  была  в  форме  малень¬
кого  снарядика,  очень  интересная  вещь,—  а  теперь
мне  представлялся  случай  хоть  немного  подержать
ее  в  руках.  Когда  я  миновал  небольшую  лестничную
площадку,  когда  отворил  дверь  в  «летнюю»,  там  пред¬
стала  мне  такая  густая  тьма,  что  у  меня  дыхание
сперло.  Но  все-таки  пришлось  войти  в  эту  темноту  —
будто  с  головой  в  ледяную  воду.  Половицы,  как  жи¬
вые,  шевелились  и  попискивали  под  ногами,  за  окном
шуршало  что-то  незримое.  В  комнате  пахло  табачным
дымом  и  воском.  Запах  воска  напомнил  мне  запах
церковных  свечей,  что  придавало  всему  еще  больше
таинственности.  В  эти  запахи  робко,  но  ощутимо  впле¬
тался  аромат  отхожего  места  —  где-то  у  стены  прохо¬
дила  четырехугольная  вытяжная  деревянная  труба;
это  немного  снижало  мистичность  обстановки  и  успо¬
каивало  душу.  Я  начал  шарить  ладонью  по  шершавой
столешнице  —  и  все  боялся,  что  вот-вот  мою  руку
схватит  чья-то  холодная  рука.  Найдя  зажигалку,
я  отнес  ее  отцу.  Он  разрешил  мне  зажечь  ее,  потом
погасил  и  спрятал  в  карман.
 Несколько  вечеров  подряд  посылал  меня  отец  в
темную  комнату  то  за  зажигалкой,  то  за  книгой,  яко¬
бы  забытыми  им.  Затем,  раскрыв  карты,  он  устроил
для  меня  игру.  Игра  состояла  в  том,  что  вечером  он,
держа  лампу,  повел  меня  в  «летнюю»  и  там  в  разных
местах  положил  и  расставил  несколько  предметов:
трехгранную  бутылочку  из-под  уксусной  эссенции,
флакон  от  духов,  пустую  патронную  обойму,  гребен¬
ку,  опять  же  зажигалку,  еще  что-то.  Потом  велел
запомнить  мне,  где  что  находится,  и,  когда  мы
вернулись  в  жилую  комнату,  стал  посылать  ме¬
ня  то  за  одним,  то  за  другим  предметом;  я  прино¬
сил  их  из  темноты  и  вручал  ему,  очень  довольный
собой.
 Игра  повторилась  и  на  следующий  день,  и  еще,
 392

и  еще.  Не  скажу,  чтобы  после  этого  у  меня  навсегда
исчез  страх  перед  неведомым,  но  зато  я  научился  не
терять  ориентировки  в  темноте.
 16. 	БЫСТРОЕ  ОСВОБОЖДЕНИЕ
 Летом  того  же  года  произошло  еще  несколько
событий,  хорошо  мне  запомнившихся.
 Однажды  отец  что-то  долго  не  возвращался  из  ка¬
зармы  с  ночного  дежурства.  Не  скажу,  чтоб  я  был
этим  очень  озабочен:  стояла  отличная  погода,  и  я  все
время  проводил  на  улице,  в  беготне  с  мальчишками.
Когда  вечером  я  спросил  у  матери,  почему  это  папы
все  нет  и  нет,  она  перевела  разговор  на  что-то  другое.
Но  потом  сказала:
 —  Папу  арестовали.  Завтра  мы  пойдем  его  наве¬
стить.
 Я  уже  упоминал  о  том,  что  в  семье  у  нас  не  принято
было  сообщать  друг  другу  известия  —  радостные  или
горестные  —  в  каком-либо  несдержанном,  взволно¬
ванном  тоне;  это  считалось  невоспитанностью.  По¬
этому  и  об  аресте  отца  мать  поведала  мне  спокойным
голосом,  так  что  я  не  слишком  встревожился.  Тем  бо¬
лее  что  слово  «арест»  было  тогда  ходовым  и  часто
употреблялось,  к  месту  и  не  к  месту,  и  взрослыми,
и  детьми;  я  уже  привык  к  нему.  Я  и  сам  вместе  со  сво¬
ими  уличными  приятелями  не  раз  распевал  песенку  :
 Цыпленок  дутый,  в  лаптях  обутый,
 Пошел  по  Невскому  гулять.
 Его  поймали,  арестовали,
 Велели  паспорт  показать.
 Утром  мать  взяла  на  руки  сестренку,  мне  в  руки
дала  какой-то  сверточек,  и  мы  направились  к  казар¬
ме.  Но  отец  теперь  находился  не  в  своем  каменном
казарменном  здании,  а  несколько  поодаль  от  него,  за
плацем,  в  деревянном  одноэтажном  доме,  довольно
уютном  на  вид.  Стены  дома  снаружи  были  обшиты
досками,  покрашенными  в  приятный  для  глаза  серо-
лиловатый  цвет.  Отец  и  еще  два  командира  сидели  на
высоком  крыльце  на  скамеечке.  Внизу  возле  крыльца
стоял  с  винтовкой  часовой-красноармеец.  По-види-
мому,  то  была  гарнизонная  гауптвахта  (хоть  тогда,
в  начале  двадцатых  годов,  это  слово,  кажется,  не
употреблялось).
 393

Когда  мы  приблизились  к  крыльцу,  оба  коман¬
дира  ушли  в  глубь  дома.  Мы  подошли  к  отцу,  и  мать
велела  мне  передать  ему  сверточек.  Потом  они  о  чем-
то  разговаривали.  Отец  был  вполне  спокоен,  то  есть
он  казался  мне  таким,  как  всегда.  Мать  тоже  не  про¬
являла  особого  волнения.  Поэтому,  когда  мы  попро¬
щались  с  отцом  и  направились  домой,  во  мне  не
было  чувства  тревоги,  а  только  ощущение  некоторой
необычности  того,  что  происходит.
 К  счастью,  все  обошлось  благополучно.  Через  день
или  через  два  отец  вернулся  домой,  а  потом  опять
отправился  в  казарму  продолжать  службу.  Позже
мать  рассказала  мне  вот  что:  отца  и  еще  нескольких
военспецов  арестовали  тем  летом  потому,  что  где-то
(кажется,  в  соседнем  военном  округе)  был  раскрыт
офицерский  заговор  —  готовился  мятеж.  Ни  отец,  ни
командиры  —  его  нынешние  однополчане  —  в  том
заговоре  замешаны  не  были,  и  их  всех  отпустили.
Обвинений  им  никаких  не  предъявлялось;  это  был,
что  называется,  превентивный  арест.
 Попутно  мать  мне  рассказала,  что  в  Старой  Руссе
отец  был  арестован  не  впервые,  а  во  второй  раз  в  его
жизни.  Первый  арест  произошел  еще  до  германской
войны  и  при  довольно  забавных  обстоятельствах,
мать  вспоминала  об  этом  с  улыбкой.  Вскоре  после
окончания  Пажеского  корпуса,  будучи  уже  офице¬
ром,  отец  по  каким-то  делам  находился  не  то  в  Риге,
не  то  в  Ревеле.  Там  в  офицерском  собрании  он  ударил
жандармского  офицера,  который  хотел  пройти  в  зал
(в  Петербурге  в  офицерское  собрание  жандармы  ни
в  каких  чинах  не  допускались,  да  и  сами  туда  не
лезли).  Конечно,  это  был  поступок  не  антиправитель¬
ственный,  не  революционный,  а  чисто  кастовый,  к  то¬
му  же  совершенный  под  хмельком.  Но,  так  или  иначе,
отца  арестовали,  и  он  неделю  провел  на  гауптвахте.
Самая  смешная  сторона  этой  истории  заключалась
в  том,  что  Прибалтийский  военный  округ  был  в  не¬
котором  отношении  необычным  округом  Российской
империи.  То  ли  там  действовал  особый  статут,  то  ли
командующий  округом  был  крутенек,  но  арестован¬
ных  офицеров  там  заставляли  работать.  И  вот  отец,
вкупе  с  прочими  военными  арестантами,  несколько
дней  под  конвоем  подметал  улицы  —  вроде  нынеш¬
них  нарушителей,  арестованных  за  мелкое  хулиган¬
ство.
 394

Второй  арест,  конечно,  был  поопаснее.  Когда  отец
благополучно  вернулся,  мать  даже  всплакнула  на  ра¬
достях  и  потащила  меня  молиться  в  большой  собор,
что  на  берегу  Полисти,  против  моста.  Собор  этот  —
стариннейший  в  городке;  возле  него  лежало  дуло  от
пушки  времен  Иоанна  Грозного,  наполовину  вросшее
в  землю.  Кто  такой  Грозный,  я  уже  знал  по  стихотво¬
рению  Алексея  Толстого  «Князь  Курбский  от  цар¬
ского  гнева  бежал...».  Мать  не  раз  читала  его  вслух
по  памяти,  и  я  тоже  запомнил.  О  царе  этом  мать  отзы¬
валась  неодобрительно.  Правда,  она,  кажется,  не  упо¬
минала  о  его  жестокостях  —  о  них  я  позже  узнал  из
книг,—  но  укоряла  его  в  том,  что  личной  храбростью
он  не  блистал,  был  плохим  полководцем  и  потерял
большой  кусок  Русской  земли  у  Балтийского  моря;
потом  Петру  Великому  пришлось  все  это  отвоевывать.
Но  и  князя  Курбского  она  тоже  не  одобряла:  измен¬
ник  —  это  изменник,  как  красиво  его  ни  описывай.
О  Василии  же  Шибанове  говорила  с  уважением,  при¬
ведя  перевод  немецкой  пословицы,  звучащий  пример¬
но  так:  верный  слуга  тот,  кто  хорошо  служит  и  пло¬
хому  хозяину.
 Собор,  в  который  мы  вошли,  показался  мне  огром¬
ным.  И  в  то  же  время  в  нем  царила  какая-то  торжест¬
венная  теснота  —  должно  быть,  из-за  больших  четы¬
рехугольных  колонн,  на  которые  опирались  своды.
Пол  был  мощен  широкими  сероватыми  камнями,  на¬
помнившими  мне  тогдашние  петроградские  панель¬
ные  плиты.  Храм  удивил  меня  малолюдностью  и  тем,
что  весь  тонул  в  сумерках,  хотя  дело  происходило
днем.
 Мать  провела  меня  к  тому  месту,  где  в  стену  была
вделана  большая  икона  Богоматери  в  широкой  золо¬
той  раме.  Вокруг  Богоматери,  на  выступах  рамы,
висели  жемчужные  бусы  и  еще  какие-то  драгоценно¬
сти,  некоторые  из  золота;  то  были  подношения  верую¬
щих.  Мы  стояли  перед  самой  главной  иконой  этого
собора  и  всего  городка.  Вокруг  нее  поблескивали  вы¬
сокие  серебряные  подсвечники  с  горящими  свечками.
Мать  тоже  сходила  за  свечой,  затеплила  ее  от  уже
горящей  и  вставила  в  подсвечник.  Пока  она  молилась,
я  глядел  по  сторонам  на  изображения  святых  и  муче¬
ников.  Одна  святая  была  совсем  молоденькая  и  сим¬
патичная,  но  я  так  и  не  решился  спросить  у  матери,
кто  это  такая.  Иногда  я  посматривал  вверх  —  под
 395

сводами  храма  клубились  сумерки,  оттуда  глядели
лица  строгих  святых.  Все  церкви,  в  которых  мне
прежде  приходилось  бывать,  ни  в  какое  сравнение  не
шли  с  этим  собором  —  все  они  были  перед  ним  как
дети  перед  стариком.  Храм  настораживал  меня  своим
величием,  будил  во  мне  какие-то  смутные  опасения.
 Когда  мы  выходили  из  соборных  дверей,  мать  уро¬
нила  кошелек.  Я  быстро  его  поднял  и  вручил  ей.  Она
сказала:
 — 	Спасибо.  Так  и  надо.
 Это  «так  и  надо»  я  понял  так:  при  выходе  из  со¬
бора  всегда  надо  ронять  кошелек  и  быстро  поднимать
его;  то  есть  я  вообразил,  что  это  такой  церковный
обряд.  И  когда  через  какое-то  короткое  время  мы
опять  посетили  этот  собор  и  опять  выходили  через  те
же  двери,  я  напомнил:
 — 	Мама,  урони  же  кошелек!
 Мать  была  удивлена.  Когда  я  объяснил  ей,  в  чем
дело,  она  мягко  растолковала  мне,  что  я  не  так  понял
ее  в  прошлый  раз.
 Вскоре  произошло  событие,  по  нынешним  имуще¬
ственным  масштабам  мелкое,  а  по  тогдашним  —
весьма  даже  крупное.  Отец  повел  меня  в  казарму,  там
полковой  сапожник  снял  мерку,  а  через  несколько
дней  я  примерил  настоящие  русские  сапоги.  Сидели
они  на-  ногах  чересчур  даже  свободно,  но  ведь  дело
летом  происходило,  а  предназначались  они  для  осени.
К  тому  же  тогда  для  детей  и  одежда,  и  обувь  всегда
шились  навырост,  с  упреждением,  с  расчетом  на  не¬
сколько  лет  вперед.  Как  хорошо  нынешним  ребя¬
там  —  им  не  надо  таскать  пальто,  которые  своими
полами  бьют  их  по  пяткам;  им  не  надо  носить  курто¬
чек  и  рубах,  из  которых  с  трудом  можно  вытянуть
руки  —  так  длинны  рукава;  им  не  надо  волочить  на
ногах  ботинки  и  сапоги,  которые  болтаются,  как
плохо  пристегнутые  лыжи.  Кто  помнит,  как  одевали
детей  в  те  годы,  тот  не  может  не  порадоваться,  глядя,
как  одевают  их  теперь.
 Я  с  радостью  думал  о  том,  что,  когда  похолодает,
я  буду  щеголять  в  настоящих  военных  сапогах!
К  этой  радости  прибавлялась  еще  одна:  теперь  я  на¬
долго  буду  избавлен  от  ботинок  со  шнурками.
 Шнурки  были  моим  проклятьем  и  позором.  Я  не
умел  завязывать  их  бантиком,  только  узлом.  Каждый
вечер  я  мучился,  развязывая  узелки,  но  распутать  их
 396

не  всегда  удавалось,  и  тогда  я  тайком  перерезал  их,
утащив  ножницы  или  нож.  В  результате  шнурки
скоро  сходили  на  нет,  приходилось  заменять  их  вере¬
вочками,  которые,  в  свою  очередь,  укорачивались
день  за  днем.  Мать  не  раз  учила  меня,  как  надо  пра¬
вильно  завязывать,  но  пальцы  мои  не  слушались
меня.  Это  неумение  продолжалось  у  меня  лет  до  один¬
надцати.
 Вторым  моим  кретинизмом  было  то,  что  я  очень
долго  не  мог  научиться  узнавать  время  на  часах.
Я  смотрел  на  циферблат  будильника  или  на  стенные
часы  и  ничего  не  понимал.  Если  часы  были  с  боем,
я  должен  был  дождаться,  когда  они  начнут  бить,  что¬
бы  сосчитать  удары  и  узнать,  который  час  (считать
я  тогда  уже  умел).  Этот  недостаток  владел  мною  дол¬
го:  помню,  я  уже  в  школе  учился,  уже  много  книг
прочел,  уже  на  девочек  поглядывал,  но  при  виде
циферблатов  на  меня  находило  полное  затмение,  и
я  стоял  перед  ними  как  баран  перед  новыми  воротами.
Из-за  этого  я  не  раз  попадал  в  дурацкие,  ранящие
самолюбие  положения,—  и  продолжалось  это  лет  до
тринадцати.  Чем  объяснить  этот  умственный  затор,
не  знаю.  Могу  предполагать,  что,  когда  я  был  совсем
маленьким  и  бестолковым,  кто-нибудь  начал  мне  рас¬
толковывать,  как  узнавать  время  по  часам,  но  сделал
это  неумело,  я  ничего  не  понял,  и  во  мне  подсознатель¬
но  укрепилась  мысль,  что  никогда  мне  не  понять  этой
премудрости.  Плохой  учитель  —  это  хуже,  чем  ника¬
кого  учителя.
 17. 	ПЕРВОЕ  ЧТЕНИЕ
 Вскоре  после  того,  как  я  стал  обладателем  русских
сапог,  мать  недели  на  две  отправилась  в  Петроград,
взяв  с  собой  сестренку.  Она  хотела  показать  ее  петро¬
градскому  хорошему  врачу,  так  как  опасалась,  нет  ли
у  нее  наследственного  туберкулеза.  Повод  для  опасе¬
ний  у  матери  был:  я  считался  «слабогрудым»,  как
тогда  выражались,  то  есть  с  легкими  у  меня  обстояло
не  вполне  благополучно.  Забегая  вперед,  скажу,  что,
когда  мы  вернулись  в  Ленинград  в  1924  году,  меня
взяли  на  учет  в  тубдиспансере.  Не  знаю,  была  ли  эта
болезнь  у  меня  наследственная;  известно,  что  в  до¬
революционные  и  первые  послереволюционные  годы
 397

ею  болели  многие  петроградцы.  Что  касается  сестры,
то  она,  к  счастью,  оказалась  здоровой.
 В  поездку  эту  мать  отбыла  вместе  со  своей  тезкой
Евгенией  Николаевной,  старорусской  знакомой,  же¬
ной  одного  командира  —  однополчанина  отца.  Та
ехала  в  Питер  навестить  своего  сына  Юрика,  маль¬
чика  лет  двенадцати.  Он  стрелял  из  самоделки,  ствол
разорвало,  Юрику  обожгло  лицо  и  глаза,  и  он  был
отвезен  в  петроградскую  глазную  лечебницу.  В  те
годы  чуть  ли  не  все  ребята  его  возраста  увлекались
самодельными  пистолетами,  несчастных  случаев
было  много.  На  время  отсутствия  матери  меня  взяла
на  попечение  подруга  Евгении  Николаевны,  изредка
бывавшая  и  у  нас.  Мать  и  Евгения  Николаевна  назы¬
вали  ее  Нулей;  от  какого  имени  происходило  это
уменьшительное,  не  знаю  и  никогда  уже  не  узнаю.
Мне  казалось,  что  и  мать,  и  Евгения  Николаевна  к  ней
относятся  чуть-чуть  насмешливо.
 Думаю,  тетя  Нуля  или  отроду  жила  в  Старой  Руссе,
или  очень  давно  и  прочно  обосновалась  в  этом  город¬
ке,  потому  что  когда  я  впервые  попал  к  ней,  то  увидал,
что  наше  жилье  ни  в  какое  сравнение  не  идет  с  ее
большой  и  уютной  комнатой.  Перед  кроватью  на  полу
лежал  коврик;  у  стены,  справа  от  входа,  стоял  буфет,
на  дверцах  которого  были  вырезаны  лебеди.  Обеден¬
ный  стол  был  накрыт  яркой  скатертью.  На  туалетном
столике  поблескивали  фигурные  флаконы  и  какие-то
баночки  с  красивыми  наклейками.  Правда,  вскоре
я  убедился,  что  баночки  пусты  и  во  флаконах  духов
нет.  Но  от  самой  тети  Нули  всегда  пахло  духами;
запах  был  слабый,  словно  летящий  откуда-то  изда¬
лека.
 На  стенах  комнаты  висело  много  открыток  и  фото¬
графий.  Среди  них  выделялся  фотографический  порт¬
рет  молодого  человека  в  военной  фуражке;  тетя  Нуля
сказала  мне,  что  это  ее  жених,  но  в  живых  его  нет:
погиб  на  германском  фронте.  Недалеко  от  портрета
висела  открытка  с  изображением  толстого  пушистого
глянцево-черного  котенка.  Зрачки  у  котенка  были  не
нарисованные,  нет!  Их  заменяли  две  зеленые  пуго¬
вички,  пришитые  к  картинке.  На  это  чудо  искусства
я  мог  глядеть  подолгу,  никак  вдосталь  было  не  налю¬
боваться.  Иногда  мне  казалось,  что  Котенковы  глаза
начинают  тихо-тихо  вращаться.
 Много  места  занимал  диван-оттоманка,  обитый
 398

мягкой  ковровой  тканью.  Он  был  огромен.  Я  спал  на
нем,  занимая  ничтожную  долю  его  поверхности.  Ря¬
дом  с  диваном  на  сундуке  стояла  пишущая  машинка,
покрытая  черным  металлическим  чехлом.  Трогать  ее
тетя  Нуля  запретила  мне  категорически:  машинка
казенная  и  «вписана  в  ордер».  Это,  кажется,  был
единственный  запрет,  во  всем  остальном  тетя  Нуля
предоставила  мне  полную  свободу.  Я  мог  вставать,
когда  мне  угодно,  ложиться  спать,  когда  мне  захо¬
чется,  и  гулять  на  улицу  мог  уходить  без  спроса.  По
утрам  мы  пили  чай  из  земляничных  листьев,  а  потом
тетя  Нуля  шла  на  службу.  Возвращалась  она  иногда
рано,  иногда  поздно.  Иногда  она  готовила  обед,  иногда
нет;  иногда  мы  ужинали,  иногда  нет.  Но  в  буфете
всегда  лежала  какая-нибудь  еда,  и  я  мог  брать  ее,
когда  захочу  есть.  Хлеба  можно  было  отрезать  сколь¬
ко  хочешь,  и  можно  было  посыпать  его  коричневатым
сахарным  песком  или  намазывать  говяжьим  жиром.
 Однажды  тетя  Нуля  принесла  две  банки  сгущен¬
ного  молока,  они  были  оклеены  нарядными  ярко-
красными  этикетками  с  иностранными  буквами:  кто-
то  получил  посылку  АРА,  и  тетя  Нуля  выменяла  на
что-то  эти  банки.  Одну  из  них  она  сразу  же  открыла,
и  мы  пили  вечерний  чай  с  роскошным,  густым  и  слад¬
ким  молоком.  На  следующий  день  тетя  Нуля  верну¬
лась  из  учреждения  рано  и  сказала,  что  вечером  она
идет  на  ночное  дежурство;  мне  впервые  в  жизни  пред¬
стояло  ночевать  в  комнате  одному.  Вернее  сказать,
даже  одному  во  всей  половине  дома,  потому  что  в  по¬
ловину  домохозяйки  вел  отдельный  ход.  К  тому  же  и
дом  стоял  на  отлете:  окна  тети  Нулиной  комнаты  смо¬
трели  на  широкий  немощеный  проулок,  по  другую
сторону  которого  тянулся  длинный  серый  забор.
Даже  и  днем  тем  проулком  мало  кто  ходил.
 Когда  тетя  Нуля  ушла,  я  сразу  же  разделся  и  лег
спать.  У  меня  был  такой  хитрый  расчет:  уснуть  еще
при  свете  —  и  проснуться  уже  при  свете,  чтоб  ночи
будто  и  не  было.  Но  перехитрить  ночь  мне  не  удалось.
Сквозь  деревья,  что  стояли  по  ту  сторону  проулка,
долго-долго  просвечивал  закат,  а  я  смотрел  на  него,
и  сон  ко  мне  не  шел.  Я  думал  о  том,  как  станет  всюду
темно  и  страшно,  когда  зайдет  солнце.  И  одновремен¬
но  меня  смущала  и  манила  открытая  банка  с  моло¬
ком.  Время  от  времени  я  вскакивал  с  оттоманки,  при¬
ставлял  к  буфету  стул,  распахивал  дверцу,  съедал
 399

одну-две  ложечки  вкуснейшего  молока  —  и  бежал
обратно  на  диван.  Всякий  раз  я  аккуратно  закрывал
дверцу  и  отодвигал  стул  на  место:  каждый  поход  за
молоком  казался  мне  последним  —  больше  ни  ка¬
пельки  не  съем!
 Еще  полная  тьма  не  наступила,  а  молока  в  жестян^
ке  осталось  уже  совсем  мало,  на  самом  донышке.
Тогда  я  дожрал  и  остатки  —  все  равно  беды  не  мино¬
вать.  Теперь,  лежа  в  темноте  на  диване,  я  перекаты¬
вался  с  одного  его  края  на  другой,  ворочался,  томил¬
ся,  с  тоской  думал  о  завтрашнем  дне.  Темнота  уже  не
казалась  мне  такой  страшной  —  страх  перед  вполне
реальным  наказанием  за  съедение  молока  вытеснил
из  ночи  всю  ее  таинственность.  Сгущенное  молоко,
а  тем  более  заграничное,  из  посылок  АРА,  было  тогда
драгоценностью.  Банка  эта,  конечно,  предназнача¬
лась  на  много  дней  —  и  отнюдь  не  для  меня  одного.
Я  ворочался  и  думал  о  том,  что  произойдет  утром,
когда  придет  тетя  Нуля  и  обнаружит  в  буфете  опу¬
стевшую  жестянку.  Я  даже  не  пытался  представить
себе,  какое  именно  наказание  на  меня  обрушится  —
ведь  оно  будет  настолько  страшным,  что  вообразить
себе  его  заранее  нельзя.  У  меня  возникали  мысли
о  бегстве  куда  глаза  глядят  и  даже  о  том,  что,  может
быть,  лучше  сейчас  пойти  на  берег  Полисти  и  сига¬
нуть  в  воду  —  тогда  с  меня  взятки  гладки.  С  этими
мыслями  я  и  уснул.
 Самое  интересное,  что  на  другой  день  никакого
возмездия  не  последовало.  Может  быть,  тетя  Нуля  не
была  сладкоежкой,  и  потому  для  нее  эта  банка  боль¬
шого  значения  не  имела  —  тем  паче  что  в  запасе  у  нее
имелась  еще  одна.  Может  быть,  тетя  Нуля  вообще  не
любила  делать  запасы  —  ну,  опустошил  мальчишка
банку,  и  ладно.  А  быть  может,  она  заметила  мое  вол¬
нение,  поняла,  что  я  ожидаю  наказания,  и  пожалела
меня,  сделала  вид,  будто  ничего  особенного  не  про¬
изошло.
 Из  разговоров  взрослых  я  смутно  ощущал,  что
тетю  Нулю  они  не  то  что  не  любят,  но  говорят  о  ней
в  ее  отсутствие  чуть-чуть  снисходительно  и  как  бы
выносят  ее  за  черту  некоего  очерченного  ими  круга.
Мне  же  она  казалась  очень  хорошей:  в  том  своем  воз¬
расте  я  делил  людей  только  на  злых  и  добрых,  и  тетя
Нуля  относилась  именно  к  добрым.  Позже  я  начал
делить  людей  на  умных  и  глупых,  красивых  и  некра-
 400

сивых,  на  интересных  и  неинтересных,  на  правдивых
и  лживых,  на  талантливых  и  неталантливых.  Но  воз¬
вращается  ветер  на  круги  своя.  Ныне,  когда  мне
шестьдесят,  я  опять,  как  в  детские  годы,  подсозна¬
тельно  делю  всех  на  хороших  и  плохих,  и  главный
водораздел  в  суждении  о  ближних  и  дальних  снова
проходит  для  меня  по  линии  «добрый  —  злой».  Мо¬
жет  быть,  это  я  в  детство  впадать  уже  начинаю,  а  мо¬
жет  быть,  накопленный  мною  жизненный  опыт  позво¬
ляет  мне  вмещать  в  эти  два  понятия  все  остальные
оценки  человеческих  свойств  и  поступков.
 Тетя  Нуля,  по-видимому,  жила  в  той  части  город¬
ка,  которая,  по  местным  масштабам,  далеко  отстояла
от  дома  Лобойковой.  Мне  тут  не  с  кем  было  играть  на
улице:  знакомых  ребят  я  здесь  не  встречал,  а  новые
знакомства  я  всегда  заводил  туго,  мешала  стеснитель¬
ность.  Да  и  детей  здесь  мало  было;  у  домиков  сидели
на  скамеечках  все  больше  старики  и  старушки.  Иног¬
да  я  один  шлялся  по  близлежащим  улочкам,  изредка
меня  навещал  отец,  и  тогда  мы  шли  гулять  в  какой-то
сад.  Вскоре  среди  лета  вдруг  выпало  несколько  дожд¬
ливых  дней,  похолодало.  Я  перестал  выходить  со
двора,  и  тогда  все  внимание  мое  обратилось  на  то,  что
было  в  комнате.
 На  туалетном  столике  лежали  два  альбома.  Помню
их,  будто  видел  только  вчера.  Один  толстый,  боль¬
шой;  на  его  добротной  синей  матерчатой  обложке  кра¬
суются  ромашки.  Он  полон  поздравительных  откры¬
ток.  На  одной  —  зайцы  в  сбруе  из  голубых  ленточек
везут  экипаж  в  виде  пасхального  яйца,  на  котором
золотятся  буквы  «X.  В.»  («Христос  воскресе»).  На
другой  —  дама  в  розовом,  усыпанном  блестками
платье  целуется  с  усатым  мужчиной,  а  над  ними  пор¬
хают  два  голубка  с  веточками  в  клювах.  На  третьей
едет  по  золотым  рельсам  серебряный  паровоз,  весь
оплетенный  лиловой  сиренью,  и  из  его  трубы  идет
дым  в  виде  сиреневых  лепестков.  На  четвертой  изо¬
бражены  огромные  часы,  и  на  их  фоне  девочка  и
мальчик  стоят  с  бокалами,  улыбаясь  друг  другу.
В  альбоме  много  открыток  с  фотографиями  цыган¬
ских  певиц  и  иностранных  артисток.  Про  одну  из  этих
артисток  тетя  Нуля  сказала  мне,  что  это  —  самая  кра¬
сивая  женщина  в  мире.  Зовут  ее,  как  и  мою  бывшую
няню,  Лина,  а  фамилия  —  конная,  военная:  Ка-
вальери.  Я  в  этой  Кавальери  ничего  красивого  не
 401

нашел:  бледная  длинноволосая  женщина  в  каком-то
белом  балахоне.  Сама  тетя  Нуля,  если  на  то  пошло,
гораздо  миловиднее.  Да  и  вообще  весь  этот  альбом  не
очень-то  меня  интересовал.
 Второй  альбом  —  потоньше,  обложка  его  поскром¬
нее,  победнее.  Зато  содержимое  —  куда  как  инте¬
ресно.  Он  весь  наполнен  патриотическими  почтовыми
открытками;  некоторые  из  них  даже  в  прорези  не
вставлены,  лежат  между  страницами:  некуда  уже
было  вставлять.  И  если  каждая  открытка  в  первом
альбоме  заполнена  на  обороте  рукописными  черниль¬
ными  строчками  (которых  я  читать  еще  не  умею),  то
у  всех  патриотических  карточек  оборотная  сторона
чистая;  только  в  правом  верхнем  углу  виден  напеча¬
танный  прямоугольничек,  куда  надо  клеить  марку,
а  слева  вверху  изображен  красный  крест.  Зато  на
лицевой  стороне  под  каждой  картинкой  обязательно
напечатаны  стихи.  Описываю  все  это  так  подробно
из-за  того,  что  с  этими  открытками  связано  мое  пер¬
вое  воспоминание  о  самостоятельном  чтении.
 Читать  отец  обучал  меня  раньше,  еще  в  Кужен-
кине.  Но  я  не  помню  себя  читающим  что-либо  до  появ¬
ления  на  моем  жизненном  горизонте  этого  альбома.
Едва  я  раскрыл  его,  мне  сразу  вспомнилось,  что  по¬
добные  рисунки  я  уже  видел  дома,  в  Петрограде.  Ка¬
жется,  няня  показывала  их  мне,  когда  я  раскапризни¬
чался  по  какому-то  мелкому  поводу;  она  тогда  то  ли
хотела  меня  утешить,  то  ли  припугнуть.  Вот  огром¬
ный  человек  с  чубом,  выбивающимся  из-под  фуражки
с  красным  околышем,  мчится  по  полю  на  огромном
коне.  В  руках  у  него  огромная  пика.  На  пику  нани¬
зано  несколько  маленьких  человечков  в  остроконеч¬
ных  касках  и  синих  мундирах,—  некоторые  висят
вниз  головой.  Другие  маленькие  человечки  со  всех  ног
удирают  по  полю  от  этого  огромного  всадника.  Тогда,
в  Петрограде,  я  не  знал,  что  это  за  великан.  А  теперь
я  своими  глазами  прочел,  что  написано  внизу,  и  все
понял.  Это
 Храбрый  наш  Кузьма  Крючков
Ловит  на  поле  врагов,
 Много  ль,  мало  —  не  считает,
 Всех  на  пику  подцепляет!
 На  другой  картинке  изображен  большой  глиня¬
ный  горшок.  Горшок  не  простой:  у  него  есть  глаза,
 402

нос,  рот,  а  вместо  волос  —  как  бы  шапка  из  аппетитно
вздувшейся,  готовой  перевалиться  через  край  гречне¬
вой  каши.  Рядом  с  горшком  лежит  сосиска  —  и  в  то
же  время  она  и  человечек,  притом  в  военной  форме.
Чуть  поодаль  —  важная,  толстая  человекообразная
колбаса  с  заплывшими  глазками  и  в  остроконечной
каске.  Внизу  текст:
 На  полке  буфетной,  лишь  вечер  настал,
Сосискою  Венской  был  поднят  скандал.
Прижал  ее  с  кашей  Наш  Русский  Горшок:
«Подвинься,  сестрица,  хотя  на  вершок!»
Сосиска  вскричала:  «Обид  не  снесу!»  —
 И  кличет  на  помощь  себе  Колбасу.
 На  следующей  открытке  —  продолжение  этого  во¬
енно-кухонного  конфликта:
 Расскажу  я,  как  пошла
Русска  Каша  из  горшка,
 Хвост  Сосиске  залепила,
 Тут  она  и  вовсе  взвыла...
 А  вот  еще  карточка.  На  ней  под  рисунком  такое
четверостишие:
 Эх,  ледащие  вы  все,
 Далеко  до  наших,
 Не  сравниться  Колбасе
С  Русской  Черной  Кашей!
 Странно,  что  на  многих  таких  лубках  Россия  изо¬
бражалась  нападающей  стороной.  Делалось  ли  это
для  поднятия  духа  читателей  или  просто  по  недо¬
мыслию  авторов  и  издателей  —  неизвестно.  Что  каса¬
ется  кухонно-пищевой  символики  этих  стихов  и
рисунков,  то  сейчас  она  и  взрослому  может  пока¬
заться  загадочной  и  неясной,  а  тогда  еще  доходила  до
всех.  Даже  я,  шестилетний  мальчуган,  отлично  в  ней
разбирался  и  твердо  знал:  Колбаса  —  это  Германия,
Сосиски  —  Австрия,  Ростбиф  —  Англия,  Вдова  Кли¬
ко  —  Франция,  Макароны  —  Италия.  Так  что  не
мудрено,  что  все  эти  вирши  сразу  и  навсегда  были
схвачены  моей  памятью:  семена  упали  на  уже  под¬
готовленную,  взрыхленную  почву.
 Но  до  сих  пор  не  пойму,  почему  моя  память  сразу
вцепилась  и  в  такой  вот  замысловатый  стишок:
 403

На  фронта  два  война  фатальна,
 Прижал  нас  дерзкий  Петроград.
 Не  будь,  красавица,  нейтральна
И  сочный  дай  нам  виноград.
 Твой  гибкий  стан  обнявши  лапой,
 И  Франц,  и  Вилли  будут  папой.
 Ведь  здесь  мне  тогда  были  непонятны  не  только
некоторые  слова,  но  и  весь  смысл  темен.  И  картинка,
напечатанная  синей  краской,  ничего  мне  не  пояс¬
нила:  изображена  довольно  легко  одетая  дама  (одна
грудь  у  нее  выглядывает  из  распахнувшегося  одея¬
ния),  сидящая  на  каком-то  квадратном  камне;  на
голове  у  нее  —  набекрень  —  шапочка  с  надписью
«Италия».  К  даме  тянут  мохнатые  лапы  два  существа
с  хвостами  и  копытами  и  с  человеческими  лицами.
Физиономии  эти  мне  уже  знакомы,  я  их  знаю  по  дру¬
гим  открыткам:  это  Франц  Иосиф  и  Вильгельм.  За¬
чем  они  к  ней  тянутся?  И  почему  они  оба  станут
папой?  Политико-сексуальный  смысл  этого  произве¬
дения  стал  мне  понятен  много  позже  —  вот  тогда  бы
сразу  и  позабыть  эти  строчки!  Ан  нет!  Стишок  гвоз¬
дем  торчит  в  моей  памяти  и  по  сей  день,  так  же,  впро¬
чем,  как  и  многие  другие  стихи  такого  же  художест¬
венного  уровня  из  этого  альбома.
 И  все-таки  —  поклон  мой  до  земли  этому  альбому!
Случилось  так,  что  именно  благодаря  ему  из  чело¬
века,  умеющего  читать,  я  стал  Человеком  Читающим.
Да,  я  уже  знал  немало  стихов  и  песенок,  схваченных
на  слух,  но  в  выборе  их  я  сам  от  себя  не  зави¬
сел.  Я  жил  как  бы  под  диктовку.  Теперь  я  обрел
право  выбора,  обрел  одну  из  степеней  человеческой
свободы.
 Конечно,  лучше  всего,  когда  дети  начинают  свое
первое  чтение  со  сказок  —  ибо  там  добро  всегда  тор¬
жествует  над  злом.  А  где  мне  было  взять  сказки?
Время  было  необыкновенное,  неустоявшееся,  почти
сказочное,—  а  вот  сказок  для  чтения  у  меня  не  было.
Прошло  еще  несколько  лет,  уже  много  книг  было
мною  прочтено,  прежде  чем  я  впервые  прочел  сказки,
«скучая  и  не  веря  им».  Силу  и  очарование  сказок
я  понял  лишь  в  зрелом  возрасте,  они  «дошли»  до
меня  очень  поздно.
 Лиха  беда  начало.  Альбом  с  военно-патриотиче¬
скими  открытками  мне  вскоре  наскучил,  и  я  стал
хищно  искать,  где  бы  прочесть  еще  что-нибудь.  Пер-
 404

вое,  что  попалось  на  глаза,—  пачечка  тоненьких  жур¬
налов  дореволюционного  времени,  не  то  «Нивы»,  не
то  «Огонька».  Этой  стопочкой  тетя  Нуля  накрывала
кастрюлю  с  водой,  чтоб  туда  мухи  не  лезли;  мух,  надо
признаться,  в  доме  обитало  множество.  В  журналах
я  рассматривал  снимки  танков,  траншей,  орудий  и
читал  надписи  под  ними.  Рассказы  и  очерки  меня  не
привлекали,  меня  манило  только  то,  что  напечатано
узенькими  столбиками.  Одно  стихотворение  я  пере¬
читал  несколько  раз.  Под  ним  была  виньетка:  де¬
вушка  с  длиннымим  волосами  стоит  на  берегу  моря.
Сразу  и  навсегда  запомнились  строки:
 Ты  стоишь  печально  над  обрывом,
 Ветер  треплет  золото  волос,
 Над  простором  пенным  и  бурливым
Реет  в  небе  белый  альбатрос.
 Дальше  не  помню.  Помню  только  ощущение  гру¬
сти,  простора,  тревожной  и  светлой  высоты  и  такую
легкость,  будто  я  раскачался  на  качелях  —  и  вдруг
на  несколько  мгновений  повис  под  углом,  вопреки
закону  тяготения.  Потом  эти  качели  метнулись  вниз.
Мне  стало  тоскливо,  и  я  дня  два  не  брал  в  руки  журна¬
лов:  читать  совсем  не  хотелось.
 Когда  я  снова  взялся  за  чтение,  мне  попалось  сти¬
хотворение  о  гибели  «Лузитании».  Оно  было  поме¬
щено  в  самом  конце  журнала,  на  внутренней  стороне
обложки  (помню  бледно-зеленоватую,  слегка  лосня¬
щуюся  бумагу).  Там  шла  речь  о  потоплении  этого
огромного  пассажирского  парохода  немецкой  подвод¬
ной  лодкой.  Стихотворение  завершалось  энергичной
строфой,  обращенной  к  «бошам»:
 И  занимают  бивуаки
Доныне  мирные  поля,
 И,  как  от  бешеной  собаки,
 От  вас  избавится  земля!
 Что  такое  «бивуаки»,  я  не  знал,  но  я  представил
себе,  что  это  такие  рослые,  отборные  солдаты  в  ка¬
кой-то  особой,  строгой  форме.  Они  отовсюду  выходят
на  поля  и  строятся  там  в  ряды.  Четверостишие  меня
прямо-таки  ошеломило,  а  две  последние  строчки  —
в  особенности.  Я  ходил  по  комнате,  повторяя  их
вслух.  Мне  не  терпелось  прочесть  их  кому-нибудь,
но  я  был  один,  никого  поблизости.  Когда  наконец
 405

пришла  со  службы  тетя  Нуля,  я  вскочил  на  диван  и
оттуда,  указуя  на  нее  рукой,  громко  произнес:
 И,  как  от  бешеной  собаки,
 От  вас  избавится  земля!
 Тетя  Нуля  не  обиделась.  Она  улыбнулась,  потом
сделала  сердитое  лицо,  схватила  диванный  валик  —
и  ткнула  им  меня  в  живот.  Я  опрокинулся  на  диван  и
расхохотался.
 Через  день  отец  отвел  меня  в  дом  Лобойковой,  хоть
мать  к  тому  времени  еще  не  прибыла  из  Петрограда;
она  вернулась,  кажется,  через  двое  суток.  По-види¬
мому,  отец  считал,  что  мое  длительное  пребывание
у  тети  Нули  стеснительно  для  нее.  Но,  быть  может,
ему  казалось,  что  и  мне  оно  на  пользу  не  пойдет,—
хотя  мне  там,  несмотря  на  одну  тревожную  ночь,
очень  понравилось.
 Спасибо  тебе,  тетя  Нуля!
 18. 	мои  первый  детский  дом
 Когда  здоровье  отца  ухудшилось,  его  положили
в  госпиталь.  Там  он  пробыл  около  месяца,  затем  вер¬
нулся  в  часть.  Тем  временем  мать  через  уоно  устрои¬
лась  в  детский  дом  приходящей  воспитательницей.
Но  вскоре  отец  снова  попал  в  госпиталь,  уже  на  боль¬
шой  срок.  Теперь  мать  с  моей  сестричкой  и  со  мной
перекочевала  из  дома  Лобойковой  в  детдом  на  по¬
стоянную  работу.  Ей  предоставили  комнатку  в  дет¬
домовском  здании;  там  она  поселилась  вместе  с  дру¬
гой  воспитательницей,  у  которой  тоже  был  маленький
ребенок.  Меня  же,  как  сына  военспеца,  через  уездный
военкомат  зачислили  в  тот  же  детдом  воспитанником.
Это  было  большим  благом:  теперь  заботу  обо  мне
брало  на  себя  государство,  теперь  мать  знала,  что
с  голода  я  не  умру.
 В  том  детдоме  жили  воспитанники  разных  возра¬
стов  —  некоторые  казались  мне  совсем  взрослыми.
Меня  поместили  в  младшую  спальню,  в  комнату  с  вы¬
соким  сводчатым  потолком.  Там  стояло  постелей
двадцать,  а  могло  бы  вместиться  и  вдвое  больше.  Кро¬
вати  были  разные:  некоторые  —  короткие,  действи¬
тельно  детские;  другие  —  длинные,  вполне  пригод¬
ные  и  для  взрослых;  некоторые  —  красивые,  с  высо-
 406

ними  никелированными  спинками  и  блестящими
шариками  (большая  часть  шариков,  правда,  была
уже  свинчена);  другие  —  с  низенькими  спинками  из
железа,  покрашенного  в  синий  или  зеленый  цвет.  Мне,
как  новичку,  досталась  кровать  с  оббитой  краской,
с  погнутыми  железными  прутьями.  Но  по  сравнению
с  той,  на  которой  спал  я  в  доме  Лобойковой,  она  оказа¬
лась  очень  мягкой.
 Так  я  перестал  быть  «вольным»  и  стал  «приют¬
ским»;  слово  «детдомовец»  в  этом  городке  тогда  еще
не  вошло  в  обиходную  речь.  Теперь  я  носил,  как  и  все
ребята  из  младшей  спальни,  серую  курточку  из
бумажного  сукна  и  короткие  штаны  из  чертовой
кожи.  Когда  стало  холоднее,  нам  выдали  хлопчато¬
бумажные  чулки  и  плоские  матерчатые  шапки-ушан¬
ки.  Гулять  мы  ходили  посменно,  так  как  полупальто
(тоже  из  бумсукна)  на  всю  младшую  группу  не  хва¬
тало.  Первое  время  я  отличался  от  других  тем,  что
носил  не  «штиблеты»  (ботинки),  а  собственные  высо¬
кие  военные  сапоги.  Но  вскоре  их  спер  и  сменял  на
городском  толчке  на  еду  один  воришка  из  старшей
спальни  —  и  тем  уравнял  меня  со  всеми  остальными.
Вообще-то  с  воровством  у  своих  боролись  и  воспита¬
тели,  и  сами  детдомовцы;  воспитатели  —  уговорами,
а  ребята  более  верными  средствами  —  кулаками.
В  случае  же  с  моими  сапогами  никакого  хода  делу
дано  не  было:  для  детдомовцев  я  был  еще  чужим,
новичком,  а  мать  с  самого  начала  поставила  меня  на
равную  ногу  со  всеми  воспитанниками  и  никакого
личного  покровительства  мне  не  оказывала.  Все  кон¬
фликты  с  окружающими  я  должен  был  разрешать
сам.  К  жалобам  я  приучен  не  был:  наушничества,
ябедничества,  фискальства  ни  отец,  ни  мать  не  одо¬
бряли.
 Хоть  в  Петрограде  я  и  ходил  в  детский  сад  Шафэ,
но  длилось  это  недолго,  и  к  обществу  детей  привык¬
нуть  я  там  не  успел,  остался  домашним  мальчиком.
В  детдоме  я  был  ошеломлен  шумом,  постоянным  при¬
сутствием  людей,  новыми,  непривычными  поряд¬
ками.  От  первых  детдомовских  дней  у  меня  впечатле¬
ния  рваные,  мятые;  ощущение  неуюта,  сумбура,  от¬
чужденности.  Помню,  что  вначале  я  очень  стыдился
бывать  в  общей  уборной,  стеснялся  по  вечерам  разде¬
ваться  в  спальне  при  всех.  Помню  и  то,  как  первые
дни  не  успевал  вовремя  подставить  миску  (латку)
 407

дежурному  по  столовой,  когда  раздавали  первое,  и  на
мою  долю  доставалось  мало  супа;  мне  чудилось,  что
дежурные  мне  нарочно  недоливают.  Помню  непре¬
рывное  ощущение  своей  заброшенности  и  обиженно-
сти,  своей  чуждости  всем  детдомовцам,  воспитателям
и  чуть  ли  не  всему  миру.  Иногда  мне  хотелось  поско¬
рее  умереть.
 Вдобавок  ко  всему  меня  стали  дразнить  «ко¬
сым»  —  из-за  левого  глаза.  Дома  мне  никто  никогда
не  напоминал  о  моем  недостатке,  да  и  те  ребята,  с  ко¬
торыми  я  до  этого  играл  на  улице,  как-то  не  обращали
на  это  внимания,  так  что  я  считал  себя  не  хуже  дру¬
гих.  Здесь  же  все  прицепились  к  моему  глазу,  и  каж¬
дый  норовил  обозвать  «косым».  Когда  я  за  это  ударил
одного  мальчишку  —  он  дразнился  больше  других,—
на  меня  навалились  несколько  его  дружков  и  основа¬
тельно  поколотили.  Тогда  один  мальчик,  который,  по-
видимому,  сочувствовал  мне,  научил  меня  драться
ногами.  Это  был  дельный  совет:  руки  у  меня  так  себе,
зато  ноги  сильные;  бегал  я  быстро,  прыгал  высоко
и  мог  много  пройти  (я  и  сейчас  много  хожу).  Мой  доб¬
рожелатель  даже  отвел  меня  в  какую-то  пустую
холодную  комнату,  и  там  мы  долго  били  ногами
в  стену.
 —  Ты  еще  покажешь  ему,  какой  ты  косой!  —  ска¬
зал  он  мне.
 На  другой  день  я  подстерег  в  коридоре  своего  вра¬
га  и  ударил  его  ногой  в  живот.  После  этого  мне  попало
не  только  от  его  дружков,  но  вдобавок  дежурная  вос¬
питательница  пожаловалась  на  меня  матери.  Мать
сказала,  что  если  я  не  прекращу  таких  выходок,  то  ме¬
ня  отправят  в  дефективный  дом,  где  на  всех  окнах
решетки.  Мне  стало  казаться,  что  каждый  норовит
сделать  мне  что-то  плохое.  Во  мне  колыхалась  злоба  и
к  ребятам,  и  к  воспитателям,  и  даже  к  матери,  которая
затащила  меня  в  этот  чертов  детский  дом.  Я  жалел,
что  здание  —  каменное,  что  его  нельзя  поджечь.  По
вечерам,  прежде  чем  уснуть,  я  плакал  от  злости,  по¬
крывшись  с  головой  одеялом.
 Этот  детдом  был  организован  на  базе  дореволю¬
ционного  приюта  для  брошенных  детей.  Когда-то,  по
словам  старших  ребят,  он  помещался  в  деревянном
доме,  а  потом  всех  перевели  сюда,  в  монастырь.  Одна¬
ко  я  не  уверен,  что  мы  жили  в  монастырском  —  как
таковом  —  здании.  Комнаты,  в  которых  мы  спали,  по-
 408

мнятся  мне  весьма  просторными,  на  монашеские  ке¬
льи  не  похожими.  Правда,  в  окнах  с  полукружьями
наверху,  в  сводчатых  потолках  чувствовалось  нечто
церковное.  Что  касается  столовой,  то  она  представля¬
ла  собой  очень  длинный  и  очень  светлый  зал;  за  его
большими  окнами  тянулась  не  то  веранда,  не  то  оран¬
жерея.
 Этот  зал  я  отлично  запомнил  из-за  одного  проис¬
шествия;  он  как  бы  сфотографирован  болью.  Мы  си¬
дим  за  длинным-длинным  столом,  вернее  за  несколь¬
кими  столами,  поставленными  впритык  один  к  одно¬
му.  Старшие  девочки  и  ребята  занимают  скамейки  в
середине  и  в  конце  столовой,  а  младшие  расположи¬
лись  в  начале  стола,  ближе  к  дежурному  воспитате¬
лю;  мы  сидим  на  стульях.  Дежурные  по  столовой  уже
разнесли,  раздали  нам  хлебные  пайки.  Мы  ждем  чая,
то  есть  кипятка.  У  некоторых  из  нас  —  жестяные
кружки,  у  некоторых  —  стаканы;  у  меня  —  стакан.
Вот  старший  дежурный  —  мальчишка  из  старшей
спальни  —  и  его  поддежурок  (помощник)  выходят  из
кухни.  Старший  дежурный  идет  вдоль  нашей  стороны
стола.  Он  несет  большой  жестяной  чайник,  ручка  ко¬
торого  обмотана  мешковиной.  Поддежурок  идет  ря¬
дом  и  следит,  чтобы  никто  не  лез  со  своими  стаканами
и  кружками  без  очереди.  Я  сижу  третьим  или  четвер¬
тым  от  торца  стола.  Сижу,  повернувшись  спиной  к
столу,  положив  ногу  на  ногу,  и  на  весу  держу  в  правой
руке  стакан.  Сейчас  моя  очередь.
 — 	Горячий!  —  предупреждает  меня  дежурный,
наклоняя  носик  чайника  над  моим  стаканом.—  Паль¬
цы  обожжешь!
 — 	Лей,  лей,  не  жалей!  —  произношу  я  подхва¬
ченную  у  ребят  формулу.  Я  уверен,  что  кипяток  не  та¬
кой  крутой  —  в  прошлые  разы  пальцам  было  не  так
уж  и  горячо.
 На  этот  раз  в  чайнике  настоящий  кипяток,  только
что  с  плиты;  пальцам  становится  больно.  Потом  слы¬
шу  стеклянный  хруст.  Дно  стакана  вываливается,  и
все  его  содержимое  выливается  мне  на  колено.  Дежур¬
ный,  растерявшись,  не  сразу  отдергивает  чайник,  и
еще  какая-то  часть  кипятка  проливается  на  меня.
Вначале  ничего  не  ощущаю,  но  проходит  какая-то
микродоля  секунды,  и  я  чувствую  резкую,  острую
боль,  ввинчивающуюся  в  тело.  Я  как  бы  со  стороны
слышу  свой  острый,  резкий  крик.  Потом  замолкаю:
 409

мне  не  хватает  дыхания.  Вижу,  ко  мне  подбегают  сра¬
зу  несколько  человек;  кругом  чьи-то  голоса  и  крики.
Больше  ничего  об  этом  дне  не  помню,  хотя,  кажется,
сознания  я  не  потерял;  просто  забылось  многое.
 Сколько-то  дней  после  этого  события  я  пролежал
в  детдомовском  лазарете  —  в  комнате  с  темными  сте¬
нами  и  очень  высоким  потолком.  С  обваренного  коле¬
на  кожа  сходила  мягкими,  толстыми,  беловатыми
пластами;  под  ней  краснело  мясо.  Потом  много  лет
кожа  на  этом  месте  имела  розоватый  оттенок  и  на  ней
виднелись  рубцы.  В  лазарете  стояло  еще  две  койки:
одна  пустовала,  а  на  другой  лежал  мальчишка  лет  де¬
сяти,  простуженный.  Он  уже  выздоравливал;  когда
сестричка  уходила  из  комнаты,  он  начинал  кувыр¬
каться  на  кровати.  Время  от  времени  меня  навещала
мать.  Иногда  в  лазарет,  приоткрыв  дверь,  заглядыва¬
ли  детдомовские  ребята  и  даже  девочки.  Все  видели
и  слышали  происшествие  в  столовой,  и  все  интересо¬
вались,  жив  ли  я  и  что  будет  со  мной  дальше.
 В  лазарет  мать  принесла  мне  «Робинзона  Крузо».
Это,  кажется,  первая  прозаическая  книга,  которую  я
прочел.  Помню  ее  внешний  вид:  обложка  мягкая,
чуть  лиловатая,  на  ней  картинка:  оборванный  дя¬
денька  несет  на  плечах  козленка.  Текст  напечатан  на
сероватой  рыхлой  бумаге;  в  тексте  много  картинок.
Листы  не  разрезаны;  то  да  так  многие  книги  издава¬
лись.  Думаю,  что  мать  купила  Даниэля  Дефо  специ¬
ально  для  меня.  Быть  может,  она  хотела  подарить  мне
более  детскую,  сказочную  книгу  с  цветными  картин¬
ками,  но  не  нашла.  Чтобы  я  мог  разрезать  листы,  она
попросила  у  фельдшерицы  ножницы  и  дала  их  мне.
Читая  книгу,  я  сам  для  себя  разрезал  ее  страницы,
и  это  усиливало  ощущение  необыкновенности:  мне
казалось,  что  книга  только  что  напечатана  особо  для
меня  и  никто  никогда  ее  еще  не  читал.  Но,  по-видимо-
му,  меня  тогда,  как  гоголевского  Петрушку,  занимал
не  столько  смысл  читаемого,  сколько  сам  процесс  чте¬
ния.  То,  что  Робинзон  очутился  на  необитаемом  остро¬
ве,  меня  почему-то  не  удивило  и  не  взволновало.  Боль¬
ше  всего  понравилось  мне  место,  где  Робинзон  выстре¬
лил  из  ружья,  а  бедный  Пятница  испугался  выстрела
и  никак  не  мог  понять,  что  же  это  за  штука  —  ружье.
И  вообще  Пятницу  я  представлял  себя  яснее  и  отчет¬
ливее,  нежели  Робинзона.  Пятница  показался  мне
симпатичнее  и  понятнее.  Прочтя  книгу  Дефо,  я  начал
 410

вырезать  из  нее  картинки.  Мать,  навестив  меня  в  сле¬
дующий  раз,  была  огорчена,  что  я  испортил  такую
интересную  книгу.
 А  однажды  мать  принесла  мне  сметаны,  она  вы¬
меняла  ее  на  что-то  из  вещей  на  городском  базаре.
Сметана  предназначалась  для  смазывания  обожжен¬
ного  колена,  чтобы  утишить  боль  и  чтоб  скорее  на¬
растала  новая  кожа.  Смазав  место  ожога,  мать  ушла,
а  зеленую  эмалированную  кружечку  поставила  на
столик  возле  моей  койки.  Там  оставалось  еще  много
сметаны,  примерно  четыре  пятых  кружечки,—  для
дальнейшего  лечения.  Выздоравливающий  мальчиш¬
ка  слез  со  своей  постели,  подошел  ко  мне  и  сказал,
что  дураком  я  буду,  если  сметану  эту  не  съем;  нога  и
так  заживет,  не  нужна  ей  сметана,  ноги  в  сметане  ни¬
чего  не  понимают.  Он  подал  мне  пример,  засунув  па¬
лец  сперва  в  кружечку,  а  затем  себе  в  рот.  Так  мы
с  ним,  поочередно  макая  пальцы,  съели  весь  лечебный
продукт.  Это  было  удивительно  вкусно.  Не  помню,
чтобы  до  этого  я  ел  сметану,  разве  что  совсем  еще  ма¬
леньким,  в  Петрограде.
 Когда  поправился,  меня  опять  водворили  в  преж¬
нюю  младшую  спальню.  Первое  время  ходить  мне  бы¬
ло  как-то  странно:  левая  нога  очень  туго  гнулась  в  ко¬
лене,  будто  там  подклеена  резина.  Но  чувствовал  себя
я  неплохо.  Странное  дело,  теперь,  после  лежанья  в  ла¬
зарете,  и  детдомовцы,  и  воспитатели  не  казались  мне
такими  уж  зловредными.  Я  больше  не  ощущал  себя
обиженным  и  заброшенным,  хотя  вроде  бы  ничего  не
изменилось.  Меня  по-прежнему  звали  Косым,  но  от¬
ныне  это  уже  стало  прозвищем,  а  не  словом-дразнил¬
кой.  Восклицание  «Эй,  Косой!»  я  теперь  воспринимал
не  как  чье-то  желание  обидеть  меня,  а  просто  как  свое
новое  имя.  Тем  более  клички  у  всех  были,  даже  у  де¬
вочек.  Воспитатели  боролись  с  этим,  но  тщетно.
 Нас  довольно  часто  водили  в  город.  Мы  шагали
парами  по  панели,  а  чаще  прямо  по  мостовой;  напо¬
мню,  что  в  Старой  Руссе  было  много  дощатых  узких
тротуаров,  где  парами  идти  тесно.  Мы  шли  мимо
длинных  серых  заборов,  низеньких  домиков,  мимо  ча¬
совенок  и  церквей  —  они  стояли  чуть  ли  не  на  каждом
углу.  В  центре  города  возвышались  двухэтажные  и
даже  трехэтажные  каменные  здания,  казенные  и  жи¬
лые.  На  некоторых  синели,  розовели,  зеленели  широ¬
кие  торговые  вывески,  уже  выцветающие,  тронутые
 411

ржавчиной.  На  официальных  зданиях,  например  на
уоно,  виднелись  яркие  синие  и  красные  —  совсем  но¬
венькие  —  вывески  с  названиями  учреждений;  в  верх¬
ней  части  каждой  из  них,  в  вырезном  полуовале,  вы¬
делялся  герб  РСФСР  (еще  не  СССР).  Это  были  не  до¬
щечки  с  наименованием  учреждений,  как  принято
сейчас,  а  именно  вывески,  хоть,  конечно,  и  не  такие
большие,  как  над  магазинами.  В  центре  города,  неда¬
леко  от  базарной  площади,  тянулись  каменные  торго¬
вые  ряды;  большинство  лавок  в  них  пустовало.  На
углу  двух  каких-то  улиц  стоял  желтый  деревянный
дом,  где  помещалась  детская  столовая  АРА,  туда  нас
одно  время  водили  обедать.  Кормили  там  вареным
маисом,  порции  в  миски  накладывались  довольно
большие,  и  можно  было  получать  вторую  порцию,  но
хлеба  к  обеду  не  полагалось.  Вначале  маисовая  каша
казалась  вкусной,  потом  всем  осточертела.  Все  обра¬
довались,  когда  опять  стали  обедать  в  детдоме.  Там
порции  были  скуднее,  но  к  ним  давали  пайку  хлеба.
Маиса  я  до  сих  пор  видеть  не  могу.
 Однажды  нас  повели  на  экскурсию.  Недалеко  от
площади  стояло  высокое  здание  из  красного  кирпи¬
ча  —  Народный  дом.  Там  находилась  картинная  га¬
лерея.  Мне  запомнилась  только  одна  картина.  Она  ви¬
села  в  комнате  с  розоватыми  стенами,  прямо  против
входа.  Картина  батальная:  идет  бой,  видны  дымки  из
разрывающихся  ядер,  а  на  переднем  плане  —  орудие;
около  него  хлопочут  два  артиллериста,  а  позади  стоит
мужчина  в  красивой  синей  шинели  с  яркими  отворо¬
тами  —  командир,  должно  быть.
 Помню,  обратно  в  детдом  мы  шли,  как  обычно,
парами.  Меня,  как  одного  из  самых  маленьких  и  по¬
тому,  что  ходил  я  все  еще  медленно  из-за  обваренного
колена,  поставили  в  хвост  колонны,  рядом  с  каким-то
мальчишкой,  а  впереди  шли  две  девочки.  Шествие
растянулось,  и,  когда  все  свернули  за  угол  дома,  мы
с  напарником  остались  на  малолюдной  улице  одни.
 Тут  из  палисадника  выскочили  несколько  «воль¬
ных  жаб»  (так  мы  звали  всех  недетдомовских  ребят).
Они  стали  кричать  нам:  «Приютские  крысы!  Приют¬
ские  крысы!  Воровать  пришли!»  Потом  они  нас  окру¬
жили,  стали  толкать  и  не  пускали  нагнать  своих.
«Вольные»  сорвали  с  нас  шапки-ушанки,  мы  успели
выхватить  шапки  у  них  из  рук,  а  надеть  на  головы
уже  боялись  —  ведь  шапки  они  могли  совсем  отнять
 412

у  нас  или  забросить  куда  попало.  «Вольные  жабы»
стали  издеваться  над  нашими  стрижеными  головами
(нас  стригли  под  ноль,  борясь  со  вшивостью)  и  щел¬
кать  нас  «по  кумполам».  Мы  стали  отбиваться,  нача¬
лась  драка.  В  порядке  самообороны  я  опять  применил
недавно  освоенный  прием:  ударил  одного  из  против¬
ников  здоровой  ногой  в  живот.  Он  сразу  согнулся  и
скис,  но  врагов  было  больше,  чем  нас,  да  и  сами  они
были  взрослее,  так  что  нас  сшибли  с  ног  и  стали  бить
лежачих.
 Тем  времененем  девочки,  до  этого  шедшие  в  паре
впереди  нас,  спохватились,  что  мы  отстали,  вернулись
и  подняли  визг  и  крик.  Их  услыхали  несколько  детдо¬
мовских  ребят  из  старшей  спальни;  они  шли  не  вместе
со  всеми  (старшие  не  очень-то  любили  ходить  пара¬
ми),  а  где-то  по  другой  стороне  улицы,  поотстав  от
группы.  Они  сразу  же  бросились  выручать  нас  и  нача¬
ли  почем  зря  лупить  «вольных».  Тут  прибежала  вос¬
питательница  и  стала  метаться  от  одного  детдомовца
к  другому,  уговаривать  и  слезно  умолять  их  прекра¬
тить  драку,  вернее,  избиение,  и  те  нехотя  послуша¬
лись.
 После  этого  события  и  еще  после  нескольких  по¬
добных  же  случаев  на  улицах  Старой  Руссы  я  понял,
что  хоть  в  детдоме  ребята  и  дразнят  друг  друга,  и  ссо¬
рятся,  и  даже  дерутся  между  собой,  вне  детдома  они
всегда  приходят  друг  дружке  на  помощь.  Усвоил  я  и
другую  истину:  если  на  тебя  напали,  нечего  стеснять¬
ся  —  надо  бить  с  наибольшей  силой  в  самые  болевые
места.  Ведь  тот,  кто  нападает,  сам  себя  ставит  как  бы
вне  закона,  и  по  отношению  к  нему  справедливы  лю¬
бые  приемы.  Обороняющийся  —  всегда  прав.
 Надо  сказать,  что  взрослые  жители  Старой  Руссы
(не  все,  разумеется)  не  любили  детдомовцев  и  иначе
как  «приютскими  крысами»  нас  и  не  звали.  Они  счи¬
тали,  что  все  мы  воры,  и  вдобавок  были  уверены,  что
все  мы  больны  заразными  болезнями.  С  их  голоса  пе¬
ли  и  «вольные»  дети.  Вообще  ребята  тогда  были  злее,
недоброжелательнее,  завистливее  друг  к  другу,  неже¬
ли  теперь.  Нынешние  дети  тоже,  конечно,  и  ссорятся,
и  дерутся  между  собой,—  и  все-таки  они  куда  добрее,
открытее  и  добродушнее  детей  моего  поколения.  Тут
сказалось  и  непрерывное  повышение  семейного  до¬
статка,  и  общий  рост  образованности,  и  то,  что  уже
тридцать  лет  нет  войны.  Сказывается  и  воспитание
 413

в  детских  садах,  где  ребятишек  учат  хорошо  относить¬
ся  друг  к  другу.  Происходит  медленный,  постепен¬
ный,  но  необратимый  процесс  нарастания  детской
доброты.  Хочется  надеяться,  что  со  временем  он  кос¬
нется  и  взрослых.
 19. 	мои  второй  детский  дом
 Из  «монастырского»  детдома  мы  с  матерью  вско¬
ре  перекочевали  в  другой.  Он  размещался  в  красном
одноэтажном  кирпичном  здании  на  берегу  Полисти,
недалеко  от  того  огромного  древнего  собора,  о  котором
я  уже  упоминал.  Не  знаю,  чем  вызвана  была  эта  пере¬
мена:  то  ли  возник  новый  детдом,  то  ли  он  уже  суще¬
ствовал  наравне  с  предыдущим,  но  в  нем  имелась  вос¬
питательская  вакансия  (до  этого  мать,  кажется,  слу¬
жила  внештатно).  Надо  помнить  и  то,  что  жизнь  тогда
была  более  текучей,  чем  сейчас:  все  время  все  меня¬
лось,  видоизменялось,  реорганизовывалось,  в  том  чис¬
ле  и  детские  дома;  они  часто  переезжали  с  места  на
место,  раскассировались,  сливались,  разделялись,  пе¬
реформировывались.  Говоря  нынешним  полунауч-
ным  языком,  все  время  шли  поиски  оптимального  ва¬
рианта.
 Отдельных  детей  и  воспитателей  этого  детдома  я
не  запомнил.  В  памяти  удержались  события  общие  и
внешние.  Огромное  —  на  всю  жизнь  —  впечатление
оставил  весенний  ледоход  на  Полисти.  Здание,  в  ко¬
тором  мы  жили,  стояло  на  набережной;  вся  жизнь  ре¬
ки  была  у  нас  перед  глазами.  В  день  ледохода  Полнеть
гремела,  скрежетала,  гудела;  льдины  вставали  на  по¬
па,  громоздились  в  несколько  ярусов,  обрушивались,
распадались;  в  просветах  меж  ними  мелькали  крутя¬
щиеся,  обглоданные  льдом  бревна,  ломаные  доски,
щепки;  взрослые  потом  говорили,  что  где-то  выше  по
течению  снесло  мост.  Что-то  жуткое  и  удивительно
вольное,  что-то  безоговорочно  щедрое  ощущалось  в
этом  бешеном  и  целеустремленном  исходе  льдов.  Чу¬
дилось,  что  это  начало  чего-то  другого,  еще  большего,
а  чего  именно  —  неизвестно.
 Петроградских  весен  я  не  помнил  и  поэтому  вооб¬
разил  себе  тогда,  что  все  реки  на  свете  по  весне  ведут
себя  так  же,  как  Полнеть.  Позже,  вернувшись  в  Ле¬
нинград,  я  был  удивлен  и  несколько  разочарован,  ко-
 414

гда  впервые  я  увидел  наш  сдержанный,  торжествен¬
но-чинный  невский  ледоход.  С  тех  пор  миновало  пять¬
десят  лет;  но  каждый  раз,  когда  по  Неве  в  море  уходит
лед,  я  вспоминаю  Полисть.  И  вспоминаю  Старую  Рус¬
су.  Тут  я  должен  предуведомить  читателя,  что  я  —
всюду,  где  пишу  о  ней,—  описываю  Старую  Руссу  не
такой,  какой  она  существует  сейчас,  и,  по-видимому,
даже  не  такой,  какой  она  была  в  действительности
пятьдесят  лет  тому  назад.  Я  описываю  тот  мир  и  тот
город,  который  представляю  себе  по  своим  детским
впечатлениям.  Моя  Старая  Русса  —  это  не  реально
существующий  город,  но  это  и  не  выдуманный  мной
город,  это  Город-Впечатление.
 Во  время  ледохода  Полисть  вышла  из  берегов,  за¬
лила  набережную,  вплотную  подступила  к  детдому.
Нас,  ребят,  вначале  радовало,  что  дом  наш  стал  остро¬
вом  и  что  река  плещется  под  самыми  окнами.  Мы  да¬
же  приметили  большую  дохлую  рыбину,  которую  те¬
чением  затащило  в  палисадник.  Но  все  это  представ¬
лялось  интересным  лишь  до  тех  пор,  пока  кто-то  из
старшеспальников  не  пустил  слушок,  что  из-за  павод¬
ка  теперь  не  будет  подвоза  продовольствия  и  что  ско¬
ро  мы  все  окочуримся  с  голодухи.  Среди  воспитанни¬
ков  началась  паника;  некоторые  девочки  плакали,  си¬
дя  на  своих  койках.  Воспитатели  —  в  том  числе  и  моя
мать  —  втолковывали  ребятам,  что  никакого  голода
не  ожидается.  Но  все  равно  ночью  многие  детдомовцы
не  спали;  некоторые  бродили  из  спальни  в  спальню,
разнося  новые  зловещие  слухи.  Говорили,  что  прод-
склады  в  городе  снесло  водой  и  во  всей  Старой  Руссе
начинается  голод.
 К  утру  полая  вода  еще  не  спала.  На  завтрак  нам
не  дали  ничего  горячего,  так  как  дровяной  сарай  за¬
лило,—  но  зато  каждому  из  нас  выделили  по  двойной
пайке  хлеба;  все  этому  очень  обрадовались,  паника
прекратилась.  Кажется,  в  тот  же  день  половодье  по¬
шло  на  убыль;  вскоре  и  река,  и  жизнь  в  детдоме  во¬
шли  в  свое  русло.
 Не  удивляйтесь  тому,  что  чуть  мы  на  короткое
время  оказались  отрезанными  от  внешнего  мира  —  и
сразу  же  почти  у  всех  ребят  возникли  мысли  о  голоде.
Многие  беспризорные  попадали  в  детский  дом  совсем
оголодавшими,  да  и  в  самом  детдоме  еды  нам  вечно  не
хватало.  Государство  давало  нам  все,  что  могло,  но
ведь  давать-то  оно  в  те  годы  могло  от  немногого:  это
 415

были  годы  великой  нужды  и  разрухи.  Не  мудрено,  что
почти  все  наши  помыслы  были  сосредоточены  на  еде.
Однако  хоть  мы  и  жили  впроголодь,  и  толстяков  сре¬
ди  нас  не  водилось,  но  юг  в  одном  из  детских  домов,
где  мне  довелось  побывать,  не  произошло  ни  единого
смертного  случая  от  истощения.  И  вообще  из  детдо¬
мовцев,  как  правило,  вырастали  физически  и  нравст¬
венно  здоровые  люди.  Я  помню  только  одну  детскую
смерть:  в  Рамушевском  детдоме  умер  от  воспаления
легких  парнишка  лет  тринадцати-четырнадцати.  В  те
годы  эта  болезнь  и  для  взрослых-то  часто  кончалась
печально:  тех  радикально  действующих  лекарств,  ко¬
торые  мы  знаем  сейчас,  еще  не  существовало.  Эта
смерть  была  воспринята  как  ЧП  и  воспитателями,  и
детьми.
 Так  как  детдом  находился  недалеко  от  собора,
нам  два  или  три  раза  удалось  повидать  большой  кре¬
стный  ход.  Не  знаю,  с  какими  именно  праздниками
это  было  связано,  во  всяком  случае  не  с  пасхой,  так
как  дело  происходило  уже  летом.  Один  из  крестных
ходов  запомнился  мне  хорошо.
 Теплый,  ясный  день.  Мы,  детдомовцы,  все  собра¬
лись  во  дворе-палисаднике.  По-видимому,  предстояла
какая-то  экскурсия  или  прогулка  под  руководством
воспитателей.  Вдруг  кто-то  из  старшеспальников  за¬
орал  во  всю  глотку:
 —  Крестный  ход!  Похряли  на  крестный  ход!
 Мы  выбегаем  на  набережную.  Воспитатели  угова¬
ривают  нас  вернуться,  да  где  там.  По  булыжной  мос¬
товой,  направляясь  к  мосту,  что  против  собора,  дви¬
жется  процессия.  Впереди  шагает  священник  в  краси¬
вой,  блестящей  ризе,  рядом  с  ним  кучка  священнослу¬
жителей  меньшего  чина;  за  этой  толпочкой  —  группа
людей,  несущих  иконы  и  хоругви  (икон  было  пять  или
даже  больше);  позади  идет  основная  масса  верующих.
Хоругви,  украшенные  снизу  золотыми  кистями,  ко¬
лышутся  на  ветру.  Иконы  несут  на  огромных,  широ¬
ких,  тяжелых  белых  носилках-подрамниках;  иконы
расположены  на  них  стоймя,  они  украшены  бумаж¬
ными  (хоть  и  лето  кругом)  цветами.  В  каждую  из  но¬
силок  впряжено,  если  память  мне  не  изменяет,  по  во¬
семь  человек,  все  здоровые,  сильные  мужчины.  На
плечах  у  них  холщовые  лямки,  концы  которых  при¬
креплены  к  рукояткам  носилок.  Порой  от  группок
зрителей,  стоящих  на  набережной,  а  также  и  от  хвоста
 416

крестного  хода  отделяются  люди,  бегут  к  носилкам  и
кидаются  под  них.
 Детдомовские  ребята  и  даже  девочки  тоже  спе¬
шат  приобщиться  благодати  и  одновременно  показать
свою  лихость  —  и  тоже  бросаются  под  иконы.  Я  ста¬
раюсь  не  отстать  от  других.  Забежав  в  просвет  между
священником  и  иже  с  ним  и  носильщиками,  я  тороп¬
ливо  ложусь  на  булыгу.  Мне  страшновато.  Лежу  ли¬
цом  вниз,  а  на  затылке  будто  глаза  прорезались,  и  я
будто  бы  вижу  ими,  как  медленно,  толчками  плывет
над  моей  спиной  этот  громоздкий  деревянный  плот
с  иконой  наверху.  Но  все  кончается  благополучно,
святыня  прошла  надо  мной.  Я  быстро  вскакиваю,  чтоб
не  попасть  под  ноги  процессии.  Войдя  во  вкус,  броса¬
юсь  под  другую  икону;  прямо  в  лицо  мне  упираются
сапоги  богомольца,  упавшего  раньше  меня.  Еще  не¬
сколько  раз  повторяю  эту  операцию.  Кругом  шарка¬
нье  ног  и  женские  голоса  —  некоторые  женщины  бро¬
саются  под  носилки  со  взвизгиваниями,  с  криками.
Я  чувствую  себя  молодцом.  Я  давно  уже  знаю,  что  к
тому,  над  кем  пронесут  икону,  повалит  фарт.  Может
быть,  мне  сегодня  же  за  ужином,  при  раздаче  хлебных
паек,  достанется  «горбок»  —  так  у  нас  именуется  гор¬
бушка.  Горбки  очень  ценятся:  ведь  они  куда  вкуснее,
а  главное,  дают  куда  больше  сытости,  нежели  мягкие
куски.
 Вечером  воспитатели  организовали  нечто  вроде
антирелигиозного  собрания,  говорили  нам  о  вреде  ре¬
лигии,  о  том,  что  церковники  обманывают  народ,  и
укоряли  нас  в  том,  что  мы  поддались  на  поповскую
пропаганду.  Слушали  мы  все  это  не  очень  вниматель¬
но  —  это  был  не  в  коня  корм.  Всерьез  верующих  в  Бо¬
га  среди  детдомовцев  не  было,  хотя  почти  все  были
суеверны  и  верили  во  всякую  чертовщину.  К  тому  же
среди  нас  было  немало  «волжанцев»  —  татар,  чува¬
шей  и  черемисов,—  они  к  православной  вере  вообще
никакого  отношения  не  имели,  но  тоже  бросались  под
иконы.
 Волжанцами  прозвали  у  нас  детей  из  голодающе¬
го  Поволжья.  Не  помню  точно,  когда  привезли  их
в  Старую  Руссу,  но  зрительно  я  запомнил  их  хорошо.
Их  привели  в  детдом  группой  человек  в  пятнадцать-
восемнадцать.  Среди  них  были  и  «взрослые»  (то  есть
тогда  казавшиеся  мне  взрослыми)  ребята  и  девочки,
и  совсем  малыши,  много  младше  меня.  Все  очень  смуг-
 14  В.  Шефнер,  т.  4
 417

лые,  темные,  словно  обгорелые,—  и  это  не  столько  от
загара,  сколько  от  худобы.  Даже  нам,  «коренным»
детдомовцам,  тоже  полнотой  не  отличавшимся,  сразу
бросалась  в  глаза  их  истощенность.  Воспитатели  зара¬
нее  наказали  всем  воспитанникам  —  в  особенности
старшеспальникам,—  что  этих  детей  обижать  нельзя
(как  обычно  обижают  новеньких),  потому  что  их  дол¬
го  везли  из  Поволжья,  где  их  родители  и  все  родные
у  них  на  глазах  вымерли  от  голода.  И  действительно,
волжанцев  почти  не  обижали,  а  если  и  дразнили,  то
куда  меньше,  нежели  обычных  новичков.  Довольно
скоро  вновь  прибывшие  уравнялись  со  всеми,  прижи¬
лись,  стали  обычными  детдомовцами;  те  из  них,  кто
не  знал  русского  языка,  очень  быстро  его  освоили,  во
всяком  случае  устно.  Одновременно  и  коренные  детдо¬
мовцы  усвоили  некоторые  татарские  и  чувашские  сло¬
ва,  и  они,  в  несколько  переиначенном  виде,  вошли  в
общедетдомовскую  обиходную  речь.
 Но  первые  дни  волжанцы  резко  отличались  от
всех  нас  и  всё  норовили  держаться  особняком,  сбив¬
шись  в  свою,  «волжанскую»  кучку;  даже  те  из  них,
кто  знал  русский  язык,  ни  с  кем  не  разговаривали,
словно  ничего  не  понимая.  Завхозиха  тетя  Нюра  ска¬
зала  о  них,  что  они  «задичали  с  голоду».  Это  голодное
одичание  сказывалось  не  только  в  том,  что  волжанцы
боялись  всех  людей,  не  принадлежавших  к  их  груп¬
пке  —  и  ребят,  и  воспитателей,—  но  и  в  том,  что  они
боялись  всяких  живых  существ.  Они  испытывали  па¬
нический  страх  не  только  при  виде  лошадей  на  улице,
даже  собаки  и  кошки  пугали  их.  Когда  однажды  в
столовую  во  время  обеда  забежала  кошка,  волжан¬
цы  —  и  самые  младшие,  и  самые  старшие  —  в  испуге
повскакали  со  своих  мест  и  с  каким-то  тревожным  ло¬
потаньем  плотно  сбились  в  углу  столовой;  воспитате¬
ли  с  трудом  успокоили  их,  уговорили  сесть  обратно.
Еще  у  волжанцев  была  первое  время  особенность,
удивлявшая  некоторых:  они  никогда  и  ни  при  каких
обстоятельствах  не  плакали  —  ни  девочки,  ни  маль¬
чики.  Этот  голодный  шок  длился,  к  счастью,  недолго:
вскоре  волжанцы  стали  ребята  как  ребята.  Кажется,
когда  происходил  «капустный  субботник»,  они  уже
приняли  в  нем  участие  на  равных  правах  со  всеми.
 Однажды  детдомовские  хозяйственники  через
уоно  выхлопотали  для  нашего  дополнительного  пита¬
ния  сколько-то  пудов  кислой  капусты.  Ее  надо  было
 418

забрать  очень  быстро,  а  ни  лошади,  ни  крупной  тары
у  детдома  не  имелось.  Поэтому  был  объявлен  всеоб¬
щий  субботник  и  мобилизованы  все  воспитатели,  все
воспитанники  и  вся  наличная  посуда  —  от  ведер  до
чайных  кружек.  Ранним  утром  наша  мощная  продо¬
вольственная  колонна  двинулась  по  направлению  к
складу.  Склад  этот  находился  километрах  в  полутора
от  нас,  и  тоже  на  берегу  Полисти  или  совсем  недалеко
от  нее.  Квашеная  капуста  хранилась  в  больших
круглых  бетонных  колодцах,  или  ямах,  под  навесами.
Воспитатели  и  старшеспальники  вычерпывали  ее
большими  черпаками  и  распределяли  в  протянутые
ведра,  кастрюли,  чайники,  миски  и  кружки  (их  дер¬
жали  в  руках  самые  младшие).  Во  время  этого  трудо¬
вого  процесса  и  воспитатели,  и  детдомовцы  вовсю  по¬
едали  вкусную  снедь.  Наевшись  вдоволь  и  наполнив
всю  наличную  тару,  мы  тем  же  походным  порядком
двинулись  домой.  После  этого  капустного  марша  три-
четыре  дня  мы  жили  на  сплошном  капустном  меню.
И  хоть  кто-то  пустил  слух,  что  капуста  эта  старая,
еще  царской  закваски,  и  к  тому  же  кормовая,  то  есть
предназначенная  не  для  людей,  а  для  коров,—  все
равно  она  казалась  нам  очень  вкусной,  а  животом  от
нее  маяться  никому  не  пришлось.
 Опасность  (вернее,  только  тень  опасности)  под¬
кралась  совсем  с  другой  стороны.  Где-то,  не  в  самой
Старой  Руссе,  а  в  дальнем  уезде,  произошло  несколь¬
ко  случаев  заболевания  черной  оспой;  потом  взрослые
говорили,  что  то  была  не  оспа,  а  какая-то  легкая  бо¬
лезнь,  которую  тамошний  фельдшер  принял  за  оспу,
но,  так  или  иначе,  в  губернии  поднялась  изрядная
тревога.  В  это  же  время  в  нашем  детдоме  пятеро  вос¬
питанников  —  две  девочки  и  три  мальчика,  в  том  чис¬
ле  и  я,—  захворали  какой-то  странной  болезнью.  По¬
мню,  как  тело  у  меня  покрылось  красными  пятныш¬
ками,  как  меня  познабливало  и  все  время  хотелось
спать;  на  пищеварении  и  аппетите  болезнь  нисколько
не  отразилась.  Сперва  захворавших  изолировали  от
остальных  воспитанников,  поместив  в  две  отдельные
комнаты;  нас,  ребят,  разместили  в  воспитательской,
где  мы  провели  всю  ночь.  Ранним  утром  всех  пятерых
вдруг  в  спешном  порядке  повезли  в  больницу,  которая
находилась  то  ли  на  окраине  города,  то  ли  вне  его.
Везли  на  подводе,  что  было  для  всех  нас  большим  удо¬
вольствием;  сопровождали  больных  моя  мать  и  ка-
 14*
 419

кая-то  молодая  не  то  санитарка,  не  то  фельдшерица—
не  наша  детдомовская,  а,  по-видимому,  больничная.
Мать  и  фельдшерица  шагали  рядом  с  телегой,  а  мы
прямо-таки  по-царски  возлежали  на  сене,  накрытом
домотканым  половиком.  Ехали  мы  долго:  подозре¬
ваю,  что  можно  было  бы  выбрать  и  прямой  путь,  но
нас  повезли  в  объезд,  минуя  городские  улицы,  дабы
избавить  жителей  от  предполагаемой  заразы,  таящей¬
ся  в  нас.  Помню,  что  мы  проезжали  мимо  гигантского
деревянного,  почерневшего  от  времени  сооружения,
очень  странного:  у  него  не  было  стен,  а  вместо  них
отовсюду  торчали  вязанки  прутьев,  ветки.  Фельдше¬
рица  объяснила  нам:  это  солевая  градирня;  в  Старой
Руссе  добывали  соль;  на  эти  фашины,  которыми  на¬
полнена  градирня,  льют  сверху  соленый  раствор;  во¬
да  улетучивается  от  солнца  и  ветра,  а  соль  остается
на  хворосте,  и  потом  ее  счищают  с  ветвей.
 В  больнице  нас,  мальчиков,  положили  в  боль¬
шую,  коек  на  восемь,  палату;  занимали  ее  лишь  мы
трое.  Палата  поразила  меня  своей  необычной  конфи¬
гурацией:  одна  стена  (в  которой  дверь)  —  очень  уз¬
кая,  от  нее  под  тупыми  углами  расходятся  две  другие,
а  четвертая  стена  —  длинная,  полукруглая;  в  общем-
то  это  напоминало  (вернее,  напомнило  бы  мне  теперь)
раскрытый  веер.  Сестрица,  дежурившая  у  нас,  говори¬
ла,  что  не  то  в  самом  этом  здании,  не  то  где-то  близко
прежде  помещалась  богадельня.  Из  палаты  вначале
нас  никуда  не  выпускали,  только  в  уборную  по  боль¬
шой  нужде  и  в  умывальную;  для  малой  нужды  по¬
ставили  в  углу  палаты  ведро.  Кормили  очень  сытно  и
вкусно,  «по  тяжелой  заразной  категории»,  как  пояс¬
нила  нам  та  же  сестрица.  Больница  предназначалась
для  взрослых,  мы  в  нее  попали  фуксом.
 Дней  через  четыре-пять  пятнышки,  что  были  у
меня  на  коже,  пропали,  жар  спал;  двое  других  ребят
тоже  чувствовали  себя  неплохо.  У  нас,  чуть  только
уйдет  дежурная,  начинались  разные  игры,  беготня,
драки  понарошку.  Однажды  мы  так  развозились,  что
опрокинули  ведро  с  мочой.  Боясь  наказания,  мы  сра¬
зу  же  залегли  в  свои  постели  и  накрылись  одеялами
с  головой.  Когда  вошла  сестрица,  она  сказала,  что  те-
перь-то  мы  совсем  здоровые,  подняла  нас  с  коек,  дала
каждому  в  руки  по  тряпке  и  заставила  подтирать  то,
что  нами  пролито,  а  потом  погнала  нас  в  умывальную
мыться.  Мало  того,  она  пригрозила  нам,  что  доложит
 420

о  нашем  проступке  главному  доктору  и  уж  он-то  нам
пропишет  ижицу:  видь  этот  доктор  прежде  служил
в  Петроградском  усиленном  госпитале.  Это  известие
повергло  нас  в  уныние.  Не  знаю,  как  представляли  се¬
бе  этого  врача  мои  однопалатники,  но  мне  представ¬
лялось,  что  в  усиленный  госпиталь  подбирали  здоро¬
венных  врачей-силачей,  которые  самолично  расправ¬
лялись  с  симулянтами.
 Вскоре  к  нам  действительно  явился  этот  «усилен¬
ный»  доктор  и  действительно  оказался  очень  рослым,
усатым  мужчиной.  Но  никакой  казни  он  нас  не  под¬
верг,  даже  ни  одного  строгого  слова  не  сказал;  он  стал
спрашивать  нас  про  жизнь  в  детском  доме,  а  потом  за¬
явил,  что  раз  мы  так  бурно  играли  сегодня,  то,  зна¬
чит,  мы  выздоровели.  Когда  он  ушел,  я  почувствовал,
что  ведь  и  на  самом  деле  я  теперь  совсем  здоров.  Эта
мысль  как-то  странно  связалась  у  меня  с  вышеупомя¬
нутым  ведром:  я  решил  почему-то,  что  выздоровели
мы  именно  благодаря  тому,  что  пролили  ведро,  и  что,
не  опрокинь  мы  его,  мы  бы  еще  долго  болели,  а  может
быть,  и  померли  бы.  Этой  глубокомысленной  догад¬
кой  я  поделился  со  своими  товарищами,  и  они,  как  это
ни  удивительно,  согласились  со  мной.
 Я  думаю,  что  главный  врач  решил  нас  подкор¬
мить,  потому  что,  хотя  мы  были  уже  здоровехоньки,
выписали  нас  еще  через  неделю  или  около  того.  Нам
позволили  шляться  по  всей  больнице  и  не  пускали
только  в  одну-две  палаты  —  там,  по-видимому,  лежа¬
ли  тяжелые  или  больные  инфекционными  болезнями.
Взрослые  больные  относились  к  нам,  ребятам,  хоро¬
шо,  расспрашивали  нас  о  нашей  жизни  и  все  норови¬
ли  накормить  нас,  хотя  мы  и  так  были  сыты  по  горло.
Я  повадился  бывать  в  одной  палате,  где  содержались
ходячие;  их  было  там  довольно  много,  и,  кажется,  все
примерно  одного  возраста  (может  быть,  это  были  ра¬
неные?).  Там  несколько  человек  сажали  меня  на  кой¬
ку  возле  окна,  и  я  читал  им  наизусть  стихи.
 Должно  быть,  незадолго  до  отправки  в  эту  боль¬
ницу  я  впервые  прочел  Лермонтова,  потому  что  по¬
мню  себя  читающим  вслух  именно  его  стихи,  хотя
знал  к  тому  времени  стихи  и  других  поэтов.  Я  читал
на  память  «Спор»,  «По  синим  волнам  океана»,  «Три
пальмы»,  «Парус»,  и  даже  главы  из  «Демона».  Па¬
мять  моя  была  сильнее  моего  ума,  и  некоторые  места
из  этой  поэмы  я  помнил,  еще  не  понимая  их  сути.  Да
 421

и  некоторые  слова  тогда  были  мне  просто  непонятны,
и  я  подставлял  для  них  другое  значение.  Так,  строки:
«Но  злая  пуля  осетина  его  во  мраке  догнала»  —  я  по¬
нимал  тогда  приблизительно  так:  жених  Тамары  был
убит  пулей-осетиной,  это  какой-то  особый  вид  или
сорт  пуль,  они  летят  дальше,  нежели  обыкновенные
пули,  и  убойная  сила  их  больше.  Не  знаю,  понимал:
ли  я  тогда  всю  подспудную  глубину  лермонтовского
«Паруса»—может,  понимал  лишь  какую-то  частич¬
ку,  но  нравился  мне  он  чрезвычайно.  До  сих  пор  это
самое  любимое  мое  стихотворение  во  всей  русской  и
мировой  поэзии.  Это  стихотворение  многократной
глубинности,  и  в  каждом  возрасте  своем  я  восприни¬
мал  его  как  новое  откровение.  А  в  чем  сила  его  дей¬
ствия  —  для  меня  тайна.  Это  самое  таинственное  в
мире  стихотворение.
 Обитатели  взрослой  палаты  вряд  ли  были  людь¬
ми  начитанными,  а  быть  может,  среди  них  были  и  не¬
грамотные.  Но  слушали  стихи  они  с  удивительным
тактом  и  вниманием,  и  я,  будучи  в  свои  детские  годы
стеснительным  и  порой  нелепо  конфузливым,  читать
стихи  им  нисколько  не  стеснялся  и  вообще  чувствовал
себя  как  дома.  Мои  товарищи-детдомовцы  тоже  были
довольны  своим  пребыванием  в  больнице,  и  возвра¬
щаться  восвояси  нам  вовсе  не  хотелось.  К  тому  же
нас  стали  выпускать  и  во  двор,  и  мы  бегали  и  играли.
Там  же  гуляли  и  две  детдомовские  девочки;  они  были
старше  нас  и  смотрели  на  нас  свысока.
 Одна  из  этих  девочек  —  ее,  кажется,  звали  Вер¬
кой  —  подарила  нам  по  патронной  гильзе.  Верка  ска¬
зала,  что  подобрала  гильзы  на  кладбище  после  того,
как  там  расстреляли  бандитов;  она  пряталась  в  кус¬
тах,  пока  их  расстреливали.  Мы  ей  поверили,  так  как
действительно  шагах  в  четырехстах  от  больницы  на¬
ходилось  кладбище,  и  с  той  стороны  мы  несколько  раз
слышали  винтовочную  стрельбу.  Верка  пообещала,
что,  когда  будет  следующий  расстрел,  она,  так  и  быть,
проведет  нас  в  то  местечко,  где  она  пряталась,  и  мы
тоже  сможем  насобирать  гильз.  Мы  очень  обрадова¬
лись  этому,  но  ничего  насобирать  нам  так  и  не  уда¬
лось:  на  следующий  день  всех  нас  выписали.
 Больницу  покинули  мы  с  большой  неохотой.
 422

20. 	МОИ  ТРЕТИЙ  ДЕТДОМ
 Вскоре  мы  переехали  в  Хмелево,  бывшее  барское
поместье  невдалеке  от  Старой  Руссы.  По-видимому,
это  надо  связать  с  расширением  детдома;  на  новом
месте  ребят  стало  больше,  и  среди  тех,  которых  я  знал
по  Старой  Руссе,  появились  совсем  незнакомые.  Как
совершался  переезд,  на  чем  мы  ехали  —  все  выпало
из  памяти.  Но  хорошо  помню  хмелевский  помещичий
дом  и  ту  часть  парка,  что  прилегала  к  нему.  Перед  па¬
радным  подъездом  лежали  два  льва  из  ноздреватого
серого  камня,  дальше  простиралась  немощеная  пус¬
тая  площадка  с  выбитой  травой,  за  ней  полукругом
шла  дорога,  а  по  ту  сторону  дороги  начинался  парк.
В  этот  парк  мать  иногда  посылала  меня  с  сестрой,
чтоб  я  присматривал  за  ней.  Мы  гуляли  среди  стран¬
ных  деревьев  —  таких  прежде  я  не  видывал.  Когда  я
спросил  мать,  что  это  за  деревья,  она  ответила:  лист¬
венницы.  Название  мне  сразу  же  запомнилось  именно
потому,  что  показалось  нелепым:  на  ветвях  никаких
листьев  нет,  наоборот,  на  нем  иглы,  за  что  же  это  без¬
лиственное  дерево  взрослые  прозвали  лиственницей?!
 Где-то  невдалеке  от  барского  дома  находились
различные  служебные  постройки;  детдому  они  не
принадлежали,  там  находился  совхоз,  организован¬
ный  совсем  недавно.  Мы,  младшеспальники,  туда  не
ходили,  мы  только  знали  с  чужих  слов,  что  там  где-то
живет  знаменитый  племенной  бык  Яшка,  страшно
сильный  и  злой;  он  «забрухал»  (забодал)  насмерть
двух  пастухов.  Старшие  детдомовцы  держали  с  совхо¬
зом  связь,  выполняли  там  какие-то  работы,  и  за  это
совхоз  в  чем-то  помогал  детдому.
 По  другую  сторону  парка  была  деревня,  и  стар-
шеспальники  ходили  ночью  на  крестьянские  поля  во¬
ровать  картофель;  в  лесу  они  разводили  костры,  пек¬
ли  картошку  в  золе  и  тут  же  съедали.  За  это  дело
крестьяне  сердились  на  детдомовцев,  и  появляться
нам  в  деревне  было  опасно.  А  некоторые  ребята  на¬
шли  совсем  иной  способ  добычи  пищи:  они  распары¬
вали  холщовые  матрасы,  мастерили  себе  из  них  ни¬
щенские  торбы  и  побирались  по  окрестным  селениям;
бывало,  что  они  не  ночевали  в  детдоме  по  нескольку
суток.  Возвращаясь,  они  иногда  делились  с  товарища¬
ми  собранным  подаянием.
 Мне  тоже  достался  однажды  обгрызенный  кусок
 423

ржаного  пирога  с  давленым  картофелем,  чему  я,  по¬
нятно,  очень  обрадовался.  Эти  ребята  говорили,  что
деревенские  жалеют  «приютских»  и  подают  охотно,—
только  не  надо  ходить  в  ту  деревню,  что  близко  от  дет¬
дома;  у  меня  после  их  рассказов  осталось  впечатле¬
ние,  что  крестьяне  куда  жалостливее  и  простодушнее
городских  жителей.  Но  детдомовцы  к  ребятам-поби-
рушкам  относились  критически,  в  особенности  стар¬
шие  девочки:  они  дразнили  их,  обзывали  «кусочни¬
ками»  и  «торбанами».
 Одного  торбача,  а  именно  того,  что  дал  мне  объе¬
док  пирога,  я  запомнил  довольно  хорошо.  Это  был  па¬
рень  лет  четырнадцати-пятнадцати;  ходил  он  в  рва¬
ной,  грязной  нижней  рубахе,  разодранной  чуть  ли  не
до  пупа,  в  дырявых  штанах  и  разных  ботинках,  подо¬
швы  у  них  отваливались  и  были  подвязаны  веревоч¬
ками.  (Надо  заметить,  что  некоторые  старшие  ребята
носили  несусветную  рвань  из-за  того,  что  меняли  у  на¬
селения  детдомовскую  одежду  и  обувь  на  всякие  об¬
носки,  получая  в  приплату  съестные  припасы;  девоч¬
ки  и  младшие  ребята  одевались  куда  аккуратнее).
Кличку  этот  паренек  носил  такую:  Бабушка.  И  впрямь,
в  его  широкой  физиономии,  в  очертаниях  скул  было
что-то  бабье,  даже  старушечье.  Добавлю  между  строк,
что  в  дальнейшей  своей  жизни,  в  дни  войны,  я  встре¬
чал  людей  вполне  мужественных  и  смелых,  обладав¬
ших  именно  такими  «бабьими»  лицами.  Бабушка  был
очень  смешлив,  он  мог  хохотать  по  самому  глупому
поводу  и  просто  без  повода  и  позволял  смеяться  над
собой  всем,  даже  младшим  ребятам;  из-за  этого  о  нем
шла  слава,  что  он  придурковат.  Много  позже  я  понял,
что  человек,  который  любит  смеяться  без  причины,
не  так  уж  и  глуп;  просто  у  него  свой  угол  зрения.  Глуп
тот,  кто  ни  по  какому  поводу  не  улыбнется.
 Воспитатели  по  мере  сил  боролись  с  картофель¬
ными  ворами  и  с  торбанами  и  даже  устраивали  обще¬
детдомовские  собрания,  где  обсуждалось  и  осужда¬
лось  поведение  нарушителей.  Это  действовало,  но  не
на  всех.  Двое-трое  торбачей  занимались  своим  про¬
мыслом  до  самых  морозов.  Физически  их  наказывать
воспитатели  не  имели  права,  запереть  их  тоже  нельзя
было:  как-никак  все  это  происходило  в  нормальном
детдоме,  а  не  в  дефективном.
 До  сих  пор  я  почти  ничего  не  рассказал  о  воспи¬
тателях.  Это  просто  потому,  что  я  помню  их  далеко  не
 424

так  отчетливо,  как  ребят.  Общее  же  впечатление  о  вос¬
питательском  составе  у  меня  совпадает  с  тем,  что  на¬
писано  об  этом  такими  классиками  детдомовской  те¬
мы,  как  Л.  Пантелеев  и  Макаренко.  У  них  образы  и  ти¬
пы  воспитателей  даны  очень  объемно,  с  большой  прав¬
дивостью  —  и  жизненной,  и  художественной.  У  меня
же  сохранились  о  воспитателях  лишь  детские,  рва¬
ные  воспоминания,  я  помню  лишь  некоторые  част¬
ности.
 Воспитателей  мы,  ребята,  делили  на  плохих  и  хо¬
роших,  злых  и  добрых;  и  та  и  другая  оценка  не  всегда
прямо  соответствовала  их  человеческим  качествам.
Напомню,  что  состав  воспитательский  был  тогда  очень
пестрый  и  состоял  как  бы  из  трех  слоев:  из  тех,  кто
служил  еще  в  дореволюционных  приютах;  из  тех,  кто
получил  педагогическое  образование  уже  при  совет¬
ской  власти;  из  тех,  кто  устроился  на  работу  за  неиме¬
нием  другого  места  пропитания.  Этот  последний
слой  —  самый  многочисленный;  в  большинстве  слу¬
чаев  это  были  люди  вполне  грамотные  (мать  моя,
к  примеру,  хорошо  знала  литературу,  отлично  владе¬
ла  немецким  и  французским)  и  старательные,  но  без
всякого  воспитательского  опыта  и  без  всяких  педаго¬
гических  знаний,  а  зачастую  и  способностей.  Все  они,
за  редким  исключением,  были  людьми  порядочными,
все  хотели  из  нас  вырастить  людей  порядочных,  одна¬
ко  контакт  с  ребятами  получался  далеко  не  у  всех.
Приведу  один  пример  такой  неконтактности.
 На  имена  память  у  меня  никудышная,  клички  же
запоминаются  куда  легче:  они  часто  связаны  с  внеш¬
ностью  человека  или  с  чертами  его  характера.  Этот
воспитатель  носил  очки  в  золотой  (или  позолочен¬
ной?)  оправе.  В  те  времена  очкарики  были  в  диковин¬
ку,  так  что  воспитанники  немедленно  прозвали  его
между  собой  так:  граф  Стекляшкин;  сокращенно  же
именовали  просто  Стекляшкой.  То  был  человек  лет
тридцати,  с  добрым  лицом,  с  широким,  умным  лбом
и  ранней  лысиной.  Одевался  он,  по  тогдашним  време¬
нам,  очень  даже  неплохо,  очень  опрятно.  По-видимо¬
му  (думаю  я  теперь),  он  являл  собой  тип  дореволю¬
ционного  вечного  студента  из  зажиточной  семьи.  Это¬
го  графа  Стекляшкина,  вовсе  не  злого  и  не  строгого,
ребята  почему-то  невзлюбили;  его  часто  не  слуша¬
лись,  поступали  наперекор  ему,  и  тогда  он  обижался,
нервно  кричал,  иногда  бежал  жаловаться  старшему
 425

воспитателю  —  вернее,  делал  вид,  что  бежит  жало¬
ваться.  Изводили  его  всячески.
 Например,  когда  он  бывал  ночным  дежурным  и
вечером  входил  в  спальню  проверить,  все  ли  на  месте
и  погашена  ли  печурка-буржуйка,  ребята,  уже  преду¬
прежденные  своим  заранее  выделенным  стремщиком,
по  сигналу:  «Шухер!  Стекляшка  прется!»  —немед¬
ленно  притворялись  крепко  спящими,  даже  слегка
похрапывали.  Бдва  граф  Стекляшкин  вступал  в  про¬
ход  между  койками,  «спящие»,  не  прерывая  храпа,
начинали  громко  портить  воздух.  Надо  добавить,  что
одно  время  в  Хмелеве  к  завтраку,  обеду  и  ужину  нам
давали  гороховый  хлеб  —  хлеб  питательный  и  до¬
вольно  вкусный,  но  весьма  способствующий  осуществ¬
лению  этой  обструкции.  Те,  у  кого  в  данный  момент
желудок  не  был  готов  к  проводимому  коллективному
мероприятию,  клали  под  одеялом  ладонь  под  мышку
и  делали  резкое,  короткое,  почти  незаметное  движе¬
ние  рукой  —  и  тогда  получался  громкий  неприлич¬
ный  звук,  очень  похожий  на  натуральный.  Стекляш¬
ка  шагал  сквозь  гороховую  канонаду,  все  более  нака¬
ляясь  и  шепча  себе  под  нос:  «Это  же  черт  знает  что
такое!»  Никаких  практических  мер  принять  он  не
мог:  не  будить  же  «спящих»?  Ну  а  если  и  разбудить
кого-то,  то  что  ему  можно  сказать  и  что  с  ним  можно
сделать?!  Кончалось  тем,  что  граф  Стекляшкин,  вос¬
кликнув:  «Боже,  какое  хамство!»,  стремглав  выбегал
из  спальни.  Бдва  захлопывалась  за  ним  дверь,  как  все
начинали  хохотать,  спрыгивали  с  кроватей,  плясали,
гонялись  друг  за  дружкой  с  подушками,  а  потом,  на-
бесившись,  ложились  и  засыпали  уже  по-настоящему.
 За  что  дети  не  любят  одних  людей  и  любят  дру¬
гих  —  тайна  сия  велика  есть.  Помню  воспитательни¬
цу,  которую  детдомовцы  (конечно,  заглазно)  прозвали
Собачонкой.  Прозвище  возникло  отчасти  потому,  что
фамилия  ее  была  не  то  Собанеева,  не  то  Собатеева,
теперь  уж  не  помню,  но  главным  образом  из-за  ее
внешнего  вида  и  характера.  То  была  малорослая  жен¬
щина  средних  лет,  пучеглазая,  большеротая,  бестол¬
ково-суетливая,  придирчивая  и  крикливая.  Слуша¬
лись  ее  не  очень-то,  часто  и  вовсе  не  выполняли  ее
распоряжений.  И  —  странное  дело  —  если  начинался
какой-нибудь  раздор  между  ребятами,  если  возника¬
ла  какая-нибудь  запутанная  распря  между  воспитан¬
никами  и  воспитателями,  детдомовцы  шли  к  Собачон-
 426

ке  и  та  несколькими  словами  решала,  кто  прав,  кто
виноват;  в  таких  случаях  повиновались  ей  беспреко¬
словно.  Если  она  не  занята  была  криком  и  суетней,
около  нее  постоянно  вертелись  старшие  девочки  и  по¬
веряли  ей  свои  тайны  —  хотя  в  разговоре  между  со¬
бой  тоже  именовали  ее  Собачонкой.  Когда  она  из-за
какого-то  конфликта  с  начальством  уехала  из  дет¬
дома,  все  ребята  были  огорчены,  а  девочки  пла¬
кали.
 Наши  воспитатели  были  людьми  грамотными,  го¬
ворили  на  хорошем  русском  языке  и  изо  всех  сил  ста¬
рались  научить  нас  говорить  правильно.  Это  давалось
им  нелегко:  большинство  воспитанников  говорила  на
своем  жаргоне.  Жаргон  этот  складывался  из  старо¬
приютских,  блатных,  и  новых,  уже  детдомовских,
словечек  и  оборотов  речи.  Хорошим  тоном  (особенно
у  девочек)  считалось  добавлять  к  именам  существи¬
тельным  и  собственным  звук  «а»,  означавший  одобре¬
ние,  положительное  отношение  к  предмету  или  чело¬
веку:  аромашка  (ромашка);  а  ложка  (ложка);  апо-
душка  (подушка);  апогода  (хорошая,  теплая  погода);
Алюся  (Люся);  Аваля  (Валя);  Азоя  Петровна  (Зоя
Петровна,  добрая  воспитательница).  Когда  хотели
пренебрежительно  отозваться  о  чем-либо  или  обидеть,
осудить  кого-либо,  то  пользовались  загадочным  сло¬
вом  «кар»:  кар-пайка  (то  есть  плохая,  маленькая  пор¬
ция  хлеба);  кар-суп  (жидкий  суп);  кар-погода  (дождь
или  мороз);  кар-Нинка,  кар-Васька;  кар-Тамара  Ва¬
сильевна  (строгая  воспитательница).
 В  детдомовский  жаргон  как  неотъемлемая  его
часть  входили  клички.  Производились  они  от  фами¬
лий,  национальностей,  физических  недостатков  —  и
еще  много  от  чего,  а  порой  неизвестно  от  чего.  У  дево¬
чек  прозвища  тоже  имелись,  но  не  у  каждой.  У  ребят
к  кличке  частенько  добавлялось  какое-нибудь  обид¬
ное  слово  —  для  особого,  так  сказать,  смака:  Лапоть
Тухлый;  Беззубый  Гад;  Косая  Сволочь  (это  —  я);  из
этого  полного  моего  титула  не  следует  делать  вывод,
что  меня  и  на  самом  деле  считали  какой-то  там  сво¬
лочью,—  ко  мне  относились  не  лучше,  но  и  нисколько
не  хуже,  чем  к  другим.
 Усадьба  и  барский  дом  в  Хмелеве  до  революции
принадлежали  барону  Сан-Галли,  владельцу  боль¬
ших  сталелитейных  заводов;  говорили,  что  это  не
единственное  его  владение.  Дом  состоял  из  кирпично-
 427

го  цокольного  этажа  и  двух  этажей  деревянных,  оде¬
тых  штукатуркой,—  и  поэтому  он  казался  целиком
каменным;  увы,  в  недалеком  будущем  нам  пришлось
убедиться,  что  построен  он  все-таки  из  горючего  мате¬
риала.
 Комнаты  и  залы  этого  здания  поразили  меня  бо¬
гатством.  Правда,  многое  из  мебели,  то,  что  могло
пригодиться  в  хозяйстве,  было  унесено  крестьянами:
какое-то  время  дом  оставался  вовсе  бесхозным.  Но
еще  стояли  на  паркетных  полах  огромные  столы  из
красного  дерева,  диваны  (кожа  с  некоторых,  правда,
была  срезана),  мраморные  столбы-подставки  для  цве¬
точных  горшков,  висели  большие  картины  в  массив¬
ных  позолоченных  рамах.  Одну  картину  я  запомнил:
на  зеленой  траве  пасется  красивый  —  белый  в  серых
яблоках  —  конь,  а  в  сторонке  видны  белые  шатры,
и  около  них  солдаты  в  красной  одежде  и  в  блестящих
золотых  шапках.  В  библиотеке  сохранилось  много
книг,  все  больше  иностранных,  но  были  и  на  русском
языке.  Здесь  я  впервые  прочел  переводы  из  Байрона;
помню  эту  книгу  большого  формата,  в  дорогом  тисне¬
ном  переплете,  с  рисунками  и  картинками  в  целую
страницу,  и  перед  каждой  картинкой  тоненькая  бу¬
мажка  для  большей  сохранности  (потом  старшие  ре¬
бята  повырывали  эти  тоненькие  бумажки  на  цигарки-
самокрутки).  Мне  понравился  «Шильонский  узник»,
я  запомнил  строк  восемьдесят  из  этой  поэмы,  начиная
со  строчек:
 На  лоне  вод  стоит  Шильон,
 Там  в  подземелье  семь  колонн,
 Покрытых  влажным  мохом  лет...
 Быть  может,  эта  поэма  заинтересовала  меня  еще
и  потому,  что,  когда  я  начал  ее  читать,  мать  рассказа¬
ла  мне  о  своем  путешествии  в  Швейцарию  и  о  том,  как
в  Шильонский  замок  за  деньги  пускают  путешествен¬
ников  и  показывают  эти  самые  колонны,  в  том  числе
и  ту,  к  которой  был  прикован  Шильонский  узник.  От¬
дельные  же  стихи  меня  не  задели  за  сердце,  а  «Чайльд
Гарольда»  я  не  дочитал  до  конца:  поэма  показалась
мне  скучной.
 Наша  спальня  помещалась  в  большой  комнате,
стены  которой  были  оклеены  (или  обиты?)  зеленова¬
тыми  шелковистыми,  ворсистыми  обоями,  кажется
даже  не  бумажными,  а  матерчатыми.  На  высоком
 428

расписном  потолке  алели  гирлянды  роз,  между  ними
летали  пестрые  птицы  и  витали  какие-то  молодые
женщины  в  розоватых  и  лиловатых  одеждах,  разве¬
вавшихся  весьма  нескромно.  Справа  от  входа,  ни  к  се¬
лу  ни  к  городу,  возвышался  буфет,  массивное  соору¬
жение  из  темного  дерева,  с  резьбой  и  с  полкой  из  чер¬
ного  в  розоватых  прожилках  мрамора.  Дальше  стоя¬
ли  кровати  —  обыкновенные  железные  и  топчаны,
сколоченные  из  досок  и  опирающиеся  на  дощатые  же
козлы;  железных  привезли  из  Старой  Руссы  слишком
мало.  Я  спал  на  деревянной  койке,  довольно  жесткой,  но
зато  она  стояла  во  втором  ряду,  у  стенки,  где  меньше
дуло  от  окон.  Посреди  комнаты  маячила  на  кирпичном
пьедестале  железная  печурка-буржуйка  —  она  нахо¬
дилась  прямо  под  крюком,  торчащим  из  центра  потолка
(прежде  там  висела  люстра  или  лампа),  и  с  этого  крюка
свисала  проволока,  на  которой  держалась  круглая
железная  труба,  отходящая  от  печурки.  Труба,  делая
колено,  шла  к  стене,  где  было  пробито  отверстие;  там
проходил  дымоход.  Когда  буржуйка  топилась,  около
нее  всегда  стоял  «буржуй»  —  так  звались  у  нас  де¬
журные  по  топке  печурок;  «буржуев»  назначали  все¬
гда  из  старшеспальников;  нам,  младшим,  этого  ответ¬
ственного  дела  не  доверяли.
 Когда  в  зимние  дни  и  вечера  топилась  печурка,
все  население  спальни  теснилось  около  нее;  одни  си¬
дели  на  ближайших  койках,  другие  на  своих  на  двоих
стояли  поближе  к  теплу.  Здесь,  если  в  это  время  не
присутствовал  воспитатель,  шли  бесконечные  разго¬
воры  о  том,  кто  что  видел  и  что  пережил.  Почти  все
еще  недавно  были  беспризорными,  так  что  у  каждого
хватало  чего  порассказать.  Но  у  всех  в  правдивые
повествования  о  бродяжничестве,  о  лишениях  обяза¬
тельно  вплетались  истории  с  налетами,  стрельбой,
«мокрым  делом»;  каждый  шкет  похвалялся  личным
знакомством  с  каким-нибудь  знаменитым  бандитом
или,  на  худой  конец,  с  известным  жуликом.  У  каждо¬
го  в  прошлом  в  руках  непременно  побывал  наган,
причем  рассказчик  употреблял  его  «в  деле»:  «Я  из  не¬
го  бах-ба-бах  —  фрайер  сразу  с  катушек  долой!»  О
деньгах  разговоров  велось  немного,  они  в  то  время
ценности  почти  не  имели,  и  при  рассказах  об  удачных
грабежах  со  взломом  упоминались  главным  образом
склады  со  съестными  припасами.  Часто  на  складе
оказывались  целые  залежи  шоколада,  и  потом  герой
 429

повествования  «шамал  его  цельный  месяц,  воробьям
крошки  бросал  —  курва  буду,  если  вру!»
 Все  эти  истории  выслушивались  с  неизменным
вниманием,  а  когда  рассказчик  начинал  нести  нечто
уж  совершенно  неправдоподобное,  его  обычно,  на  пра¬
вах  старшего,  прерывал  дежурный  «буржуй».
«Врешь!  —  презрительно  произносил  он.—  Вот  у  ме¬
ня  взаправду  один  случай  вышел...»  —  и  начинал
рассказывать  что-нибудь  не  менее  залихватское.  Я
слушал  все  эти  откровения  развесив  уши  и  очень  за¬
видовал  бывалым  ребятам.  Мне  тоже  хотелось  ловко
очистить  склад  с  вкусной  провизией,  хотелось  постре¬
лять  из  револьвера,  даже  «укокать»  кого-нибудь,
только  чтоб  это  был  плохой  человек,  чтоб  не  жалко
было.
 На  втором  месте  после  бандитско-воровских  исто¬
рий  стояли  рассказы  о  таинственном;  каждый  обя¬
зательно  ночевал  в  склепах,  видел  воскресших  покой¬
ников,  видел  привидения.  Повествования  эти  были  ку¬
да  однообразнее  воровских,  но  всегда  производили  не¬
отразимое  впечатление.  Рассказывались  они  глухим,
пониженным  голосом,  переходящим  в  шепот;  слуша¬
тели  зачарованно  молчали,  стараясь  теснее  прижать¬
ся  друг  к  другу,  и  порой  опасливо  оглядывались  по
сторонам  —  не  покажется  ли  привидение.  После  та¬
ких  историй  страшно  было  ходить  в  уборную  пооди¬
ночке  через  длинный  и  темный  коридор,  сбивались
в  группки.
 Кроме  воровских  и  загробных  историй  в  большом
ходу  были  рассказы  о  том,  как  хорошо  жилось  дома
с  отцом-матерью,  с  родными.  Но  на  эту  тему  редко
говорили  публично,  а,  как  правило,  всегда  с  глазу  на
глаз  с  тем,  кому  рассказчик  доверял,  в  ком  был  уве¬
рен,  что  тот  не  будет  над  ним  смеяться  и  не  раззвонит
другим  о  том,  что  выслушал.  Хотя  в  спальне  я  был
один  из  самых  младших,  мне  рассказывали  охотно.
Думаю,  объяснялось  это  несколько  особым  моим  поло¬
жением:  как-никак  родители  мои  были  живы,  и  ребя¬
там,  которые  родных  своих  потеряли,  интереснее  рас¬
сказывать  было  именно  мне  в  силу  контраста;  ведь
для  других  ребят  такие  истории  были  обычными,  и
слушали  они  их  с  меньшим  вниманием.  Кроме  того,
я  верил  почти  всему,  что  мне  говорили,  и  рассказыва¬
ющие  это  чувствовали.  Правда,  потом,  через  день-два,
я  иногда  вдруг  припоминал  услышанное  —  и  по  ка-
 430

ким-то  деталям  приходили  в  голову  сомнения,  но  для
рассказчика-то  это  значения  уже  не  имело.
 Мой  сосед  по  койке  справа  —  кличка  его  была
Кабан  —  рассказал  мне,  что  жил  он  в  небольшой  бе¬
лорусской  деревне,  стоявшей  в  большом  лесу.  Мать  и
бабушка  очень  любили  его,  чуть  не  каждый  день  кор¬
мили  молочным  киселем,  и  никто  никогда  не  бил  его.
Отец  Кабана  ушел  с  германского  фронта  «сам  по  себе»
(очевидно,  когда  началась  стихийная  демобилиза¬
ция?)  и  добирался  до  деревни  с  двумя  товарищами
пешком.  В  пути  все  трое  заразились  «шибанкой»  и
в  деревню  пришли  уже  больные,  их  все  время  трясло,
и  они  никак  не  могли  согреться.  Их  сразу  повели  в  ба¬
ню,  но  это  не  помогло;  через  несколько  дней,  так  и  не
согревшись,  они  умерли  от  озноба  все  трое.  После  это¬
го  лихорадка  пошла  по  всем  домам,  начали  вымирать
целые  семьи.  Вначале  мертвых  хоронили,  потом  хоро¬
нить  стало  некому.  На  улицу  выходить  стало  опасно:
одичавшие  некормленые  собаки  кидались  на  людей.
Мать  Кабана  умерла,  ее  еще  смогли  похоронить,  за¬
тем  умерли  его  два  брата  и  сестра,  и  их  уже  не  смогли
снести  на  кладбище,  так  как  ни  у  бабушки,  ни  у  Каба¬
на  не  было  сил.  Кабан  тоже  заболел  «шибанкой»,  ба¬
бушка  давала  ему  пить  «зёлки»  (лечебные  травы),  он
жаром  горел,  но  все-таки  поправился.  Потом  бабушка
тоже  умерла,  и  Кабан  остался  «один  в  у  сем  доме  и
в  усей  деревне»  (букву  «в»  он  произносил  очень  мяг¬
ко,  как  «у»).  В  избе,  в  подполе,  хранились  запасы  еды,
и  голодная  смерть  Кабану  не  грозила,  но  одному  сре¬
ди  мертвых  ему  было  очень  страшно;  он  не  смел  вы¬
нести  трупы  из  избы  и  вообще  боялся  к  ним  прикос¬
нуться.  Он  решил  уйти.  Перед  уходом  набрал  в  мешок
еды  и  надел  на  себя  сразу  два  тулупа,  свой  и  умершего
старшего  брата,  чтоб  собаки,  если  нападут,  до  тела  не
докусались.  Два  дня  он  шел  куда  глаза  глядят,  вышел
к  железнодорожной  насыпи,  дошел  до  станции,  зай¬
цем  сел  в  поезд  —  поехал  неизвестно  куда.  Прежде
чем  попасть  в  детдом,  он  несколько  лет  беспризорни¬
чал.
 Кабан  был  коренастый,  несколько  медлительный
паренек,  добрый,  не  очень  разговорчивый  и  вовсе  не
лживый;  товарищи  его  уважали.  Если  он  что-то  и  пре¬
увеличил  в  своем  рассказе,  то  это  не  из  желания  со¬
лгать,  а  просто  от  силы  впечатлений.  Я  и  от  других
слыхал,  что  из-за  испанки  вымирали  хутора  и  целые
 431

деревни.  В  наше  время,  когда  вся  страна,  до  самой
глубинки,  пронизана  сетью  медицинских  учрежде¬
ний,  когда  мы  чуть  чихнем  —  сразу  бежим  в  поли¬
клинику,  это  моровое  поветрие  прошлых  лет  кажется
страшноватой  фантастикой.  А  тогда  эта  история  меня
не  очень  даже  и  удивила  и  запомнилась  лишь  потому,
что  услыхал  я  ее  из  уст  Кабана,  с  которым  спал  рядом.
 От  тех  времен  у  меня  осталось  такое  впечатление,
что  в  те  годы  дети  меньше  знали,  но  больше  думали  и
сильнее  чувствовали.  Меньше  было  внешней  инфор¬
мации  о  мире  —  и  больше  личных  впечатлений  и  пе¬
реживаний  в  мире,  непосредственно  окружавшем  нас.
Хоть  спальня,  о  которой  здесь  идет  речь,  и  была  млад¬
шей,  многие  из  ее  обитателей  успели  уже  пройти  огонь
и  воду  и  наездить  тысячи  километров  в  вагонах,  на
крышах  вагонов  и  в  тормозных  ящиках  под  вагонами,
успели  побывать  во  многих  городах,—  так  что  за  пле¬
чами  у  них  имелся  уже  немалый  жизненный  опыт,
притом  довольно  односторонний,  тяжелый,  грубый.
И  в  разговорах  у  них  было  немало  грубостей,  зали¬
хватских  словечек.  Однако,  несмотря  на  это,  все  дет¬
домовцы  душевно  были  очень  чувствительны,  сенти¬
ментальны,  и  во  всех  жила  печаль  по  родному  дому.
Даже  те,  кто  вообще  не  знал  и  не  помнил  своих  роди¬
телей,  тоже  рассказывали  о  них,  сами  придумывали
себе  родной  дом.
 21. 	КРАСНАЯ  КОМНАТА
 На  все  мои  ранние  жизненные  впечатления  на¬
кладывается  ощущение  озноба,  тоски  по  теплу  —  не
по  душевному,  а  по  самому  обыкновенному,  печному.
Генетически  этот  постоянный  озноб  объяснить  нель¬
зя:  я  жил  в  своем  климате,  южан  среди  моих  предков
не  было;  не  было  среди  них  и  людей  хворых,  ибо  все
они  с  молодых  лет  до  старости  служили  на  флоте  или
в  армии,  а  физически  некрепких  туда  просто  не  бра¬
ли,—  так  что,  надо  думать,  мерзляков  среди  них  не
водилось.  Я  же  мерз  осенью,  зимой  и  весной  —  и  толь¬
ко  летом  кое-как  отогревался.  И  дело  тут  не  только
в  том,  что  всюду  не  хватало  топлива  и  плохи  были  пе¬
чи,  айв  том,  что  тонок  был  мой  подкожный  жировой
слой:  холод  гнездился  во  мне  самом.  И  не  один  я
мерз  —  все  тогда  мерзли.  Однако,  размышляю  я  те-
 432

перь,  все  же  то  был  не  убийственный,  не  разрушаю¬
щий  тело  и  душу  холод:  ведь  поколение,  испытавшее
его,  выросло  выносливым  и  в  общем-то  здоровым.  И,
кто  знает,  проведи  я  свои  детские  годы  в  сытости,  теп¬
ле  и  холе,  не  получи  я  такого  жесткого  тренажа  —
смог  ли  бы  я  выдержать  голод  и  холод  ленинградской
блокады.
 Особенно  холодно  было  в  Хмелеве.  Быть  может,
этот  —  такой  солидный,  монументальный  на  вид  —
помещичий  дом  служил  для  его  бывших  хозяев  толь¬
ко  летней  резиденцией?  В  комнатах  не  стояло  ни  еди¬
ной  печки,  ибо  отапливался  он  при  прежних  владель¬
цах  по  амосовскому  методу:  говорили,  что  где-то  в
подвале  высится  огромная  печь,  и  ежели  ее  топить,  то
горячий  воздух  поднимается  во  все  этажи  по  специ¬
альным  каналам,  проложенным  в  стенах;  действи¬
тельно,  в  каждой  комнате  красовались  на  стенах  боль¬
шие  бронзовые  отдушники.  Но  при  нас  амосовская
печь  не  использовалась:  то  ли  она  оказалась  неис¬
правной,  то  ли  требовала  квалифицированных  коче¬
гаров,  то  ли  топливом  для  нее  мог  служить  только
каменный  уголь,  которого  в  описываемое  мною  время
в  данной  местности  нигде  не  имелось,—  так  или  ина¬
че,  в  комнатах  пришлось  установить  печурки-времян¬
ки.  Эти  буржуйки  давали  тепло,  только  пока  топи¬
лись,  а  потом  в  спальни  вползал  холод;  к  утру  в  доме
всюду  стояла  стужа,  да  такая,  что  в  один  особенно  мо¬
розный  день  всем  младшим  детдомовцам  после  за¬
втрака  предписано  было  улечься  в  свои  постели  и  ле¬
жать  там  до  обеда,  пока  печурки  не  нагреют  воздуха
хоть  мало-мальски.  К  счастью,  вскоре  не  то  холода
пошли  на  убыль,  не  то  наши  дежурные  «буржуи»
научились  топить  времянки  с  большей  теплоотдачей,
только  в  спальнях  малость  потеплело.
 Самым  теплым  местом  в  этом  доме  была  красная
диванная;  она  находилась  во  втором  этаже.  Я  отлич¬
но  запомнил  эту  просторную,  в  три  окна,  комнату,
в  сущности  зал:  стены  обтянуты  вишнево-красной
тканью;  к  двум  стенам  примыкают,  сходясь  в  углу,
широкие  алые  (кажется,  бархатные)  диваны;  на  полу
лежит  ковер.  Комнату  украшал  камин,  облицован¬
ный  фигурным  кирпичом;  при  нас  он  не  топился,  но
зато  впритык  к  нему  установили  совсем  особенную,
не  похожую  на  все  прочие,  печку-времянку:  то  был
массивный  чугунный  цилиндр,  похожий  на  вставший
 433

на  дыбы  паровозик;  печка  эта  давала  много  тепла.
 Шторы  и  занавески  на  окнах,  разумеется,  отсут¬
ствовали,  но,  в  противоположность  прочим  помеще¬
ниям,  меблировка  красной  диванной  уцелела  почти
полностью,  и  даже  на  ковер  никто  не  покусился.  По-
видимому,  помогла  опасная  репутация  этой  комнаты:
в  ней  в  стародавние  времена  повесился  управляющий
баронским  имением.  Поговаривали,  что  в  ней  «нечи¬
сто»  :  тень  самоубийцы  иногда  появляется  здесь,  и  то¬
му,  кто  ее  увидит,  надо  ждать  беды.  Местные  жители
верили  этому  вполне;  детдомовцы  тоже  охотно  уверо¬
вали  в  привидение;  как  ни  странно,  но  воспитательни¬
цы  некоторые  побаивались  призрака  —  это  я  знаю  из
их  разговоров  с  матерью.  Все  же,  не  вполне  полагаясь
на  охранительную  силу  привидения,  дверь  в  красную
диванную  часто  запирали  на  ключ,  чтобы  никто  не
срезал  обивку  с  диванов.  А  когда  дверь  была  отперта,
то  поодиночке  в  комнату  никто  не  заходил;  она  была
или  совсем  пуста,  или  в  ней  находилось  сразу  несколь¬
ко  человек;  и  покидали  ее  сразу  всем  гамузом,  теснясь
в  проходе,—  последним  уходить  никому  не  хотелось.
 Когда  грянули  холода,  красная  комната,  самая
теплая  в  доме,  стала  и  самой  оживленной,  особенно  по
вечерам.  Учебные  занятия  происходили  только  при
дневном  свете,  так  как  стекол  к  керосиновым  лампам
не  хватало,  да  и  керосин  привозили  из  Старой  Руссы
с  большими  перебоями.  После  ужина  и  взрослым,  и
детям  делать  было  нечего,  спать  было  еще  рано,  во
всем  доме  царил  неуют,—  и  многих  тянуло  в  красную
диванную.  Сюда  притащили  стулья,  несколько  полу-
разломанных  садовых  скамеек  с  чугунными  лапами,
несколько  чурбаков,  на  которых  тоже  можно  си¬
деть,—  получилось  нечто  вроде  клубной  комнаты.
 Первыми  сюда  приходили  воспитатели.  Они  рас¬
саживались  на  диванах,  вели  неторопливую  беседу.
Сам  завдетдомом,  Василий  Федорович,  высокий,  то¬
щий  человек  в  длинном  потертом  черном  пиджаке,  с
деловым  видом  подбрасывал  в  печурку  сосновые  чу¬
рочки,  сложенные  в  выемке  камина.  Три  окна  каза¬
лись  совсем  черными,  за  их  стеклами  лежало  холод¬
ное  пространство,  а  здесь  уютно  светила  восьмилиней¬
ная  керосиновая  лампа,  уютно  пахло  дымом  от  печур¬
ки,  весело  потрескивали  сосновые  полешки;  железная
труба,  идущая  от  буржуйки  к  каминному  дымоходу,
постепенно  накалялась,  краснела,  в  комнате  станови-
 434

лось  все  теплей  и  теплей.  Я  полулежа-полусидя
устраивался  за  спиной  матери  на  широченном  дива¬
не  —  и  сразу  как  бы  переставал  существовать  для
всех  на  свете,  кроме  самого  себя.  Мне  очень  нравилось
слушать  (а  в  сущности,  подслушивать)  разговоры
взрослых,  хотя  многого  я  не  понимал,  а  многое  пони¬
мал  не  так.
 Разговоры  эти  чаще  всего  касались  дел  местных,
детдомовских:  такой-то  воспитанник  вытворил  то-то;
из  старорусского  уоно  собираются  прислать  нового
воспитателя;  экономку  дежурный  опять  уличил  в  не¬
довесе  (между  воспитательским  персоналом  и  хозяй¬
ственниками  вообще  частенько  случались  недоразу¬
мения).  Иногда  толковали  на  отвлеченные  темы  —
о  театрах,  о  писателях.  Мать  хвалила  стихи  Алексея
Толстого,  Фета,  Апухтина.  Иногда  спорили  о  Надсоне
и  Бальмонте  —  некоторые  их  признавали,  другие  нет.
Одна  воспитательница,  красивая,  смуглая,  нервная,
с  подергивающимися  при  разговоре  плечами,  ругала
Северянина.  «Такая  дикость!  Такая  дикость!»  —
с  гневным  отвращением  восклицала  она,  и  мне  начи¬
нало  чудиться,  что  этот  Северянин  когда-то  очень  оби¬
дел  ее,  обругал  как-нибудь,  а  то  даже  зажилил  ее
хлебную  пайку.  В  то  же  время  из  ее  разговора  ясно
было,  что  лично  она  с  ним  не  знакома,—  и  это  повер¬
гало  меня  в  недоумение:  в  те  свои  годы  я  еще  не  пред¬
ставлял  себе,  что  можно  кого-нибудь  любить  или  не¬
навидеть  заглазно,  не  сталкиваясь  с  ним  в  своей  обыч¬
ной,  повседневной  жизни.  Так  как  эта  воспитательни¬
ца  была  мне  несимпатична  своей  нервностью  и,  быть
может,  своей  обнаженной  одухотворенностью,  то,  на¬
перекор  ей,  таинственный  Северянин  не  казался  мне
таким  уж  плохим,  и  я  представлял  его  себе  в  виде  кар¬
тинки  из  какой-то  книги:  огромный  мужчина  с  боро¬
дой,  одетый  в  густые  меха,  гордо  стоит  на  льдине,
опираясь  на  якорь;  из-под  льдины  высовывают  голо¬
вы  тюлени,  а  на  заднем  плане  виден  белый  медведь.
 Много  позже,  в  дни  своей  юности,  я  прочел  книгу
Игоря  Северянина.  Некоторые  стихи  мне  поначалу  не
понравились,  вызвали  чуть  ли  не  такое  же  раздраже¬
ние,  как  у  той  воспитательницы,  другие  тоже  вроде  бы
не  понравились,  но  сразу  и  навсегда  запомнились  на¬
изусть  через  «не  хочу».  Сейчас  я  считаю,  что  Северя¬
нин  —  поэт  неровный,  но  в  чем-то  своем  —  поэт  на¬
стоящий.  Записано,  что  Баратынский  в  разговоре  ска-
 435

зал  однажды:  «Поэзия  есть  полное  ощущение  извест¬
ной  минуты».  Эта  формула,  в  положительном  своем
значении,  вполне  применима  к  Северянину:  какие-то
минуты  своего  времени  он  ощутил  очень  точно.  В  луч¬
ших  его  стихотворениях  отражается  ритм  тех  напря¬
женных,  странных,  болезненных  лет,  которые  пред¬
шествовали  первой  мировой  войне  и  революции.  Буду¬
чи  подлинным  поэтом,  Игорь  Северянин  проявил  себя
и  как  честный  гражданин:  умер  он  в  большой  бедно¬
сти  на  оккупированной  немцами  земле,  с  врагами  не
сотрудничал,  хоть  его  на  это  и  сманивали.
 Почти  каждый  вечер,  поговорив  о  своих  делах,
о  том  да  о  сем,  взрослые  начинали  петь.  Заводилой
был  все  тот  же  Василий  Федорович,  второй  запева¬
лой  —  воспитательница  со  странным  тогда  для  меня
именем;  отчество  же  ее  странно  для  меня  и  посейчас:
звали  ее  Алла  Филологовна.  Может  быть,  именно  из-
за  имени-отчества  я  хорошо  запомнил  ее  внешность:
молодая  коренастая  женщина  с  матово-бледным  ли¬
цом,  с  монгольским  разрезом  глаз;  она  носила  темное
платье  с  узеньким  белым  воротничком;  мне  нрави¬
лась  неторопливая  четкость  ее  движений,  ее  неброская
опрятность;  звуковая  память,  как  я  уже  говорил,  у  ме¬
ня  никудышная,  но  ее  голос  помню:  чуть  хриплова¬
тый,  как  бы  шершавый,  тревожный  какой-то.
 Василий  Федорович  и  Алла  Филологовна  затяги¬
вали  песню  —  и  к  ним  неспешно,  словно  бы  нехотя,
присоединялись  другие  воспитатели,  впрочем  не  все.
Теперь  я  уж  никогда  не  пойму  и  не  узнаю,  хорошие  ли
были  голоса  у  поющих,  в  лад  ли  они  звучали.  Почти
каждая  песня  брала  меня  целиком,  растворяла  в  себе
без  остатка;  я  чувствовал  себя  будто  во  сне,  когда  ле¬
таешь.  А  в  перерывы  между  песнями  все  казалось
необыкновенным,  словно  увиденным  в  первый  раз.
 Пели  песни  и  старые,  и  самые  новые;  новых  знали
меньше.  Начинали  с  «Ермака»  или  «Вниз  по  матушке
по  Волге»,  потом  запевали  «Смело,  товарищи,  в  ногу»,
а  затем  заводили  песню  про  старца  святого  Питирима,
в  которой  «много  разбойнички  пролили  крови  чест¬
ных  христиан»;  песня  про  коммунара,  приговоренно¬
го  к  расстрелу,  сменялась  «Среди  долины  ровныя»
или  «Вечерним  звоном»;  быстрых,  бойких  песен  не
пели.
 Мне  все  нравилось.  Только  в  песне  про  Стеньку
Разина  огорчало  то  место,  где  он  бросает  княжну  в
 436

Волгу:  княжну  мне  было  жаль.  Однажды,  когда  мы
были  вдвоем,  я  пожаловался  матери  на  такое  поведе¬
ние  Стеньки.  Мать  ответила,  что  и  Стенька  Разин,  и
Пугачев  были  бунтовщики.  Еще  она  сказала,  что  если
бы  Пугачев  победил,  то  всему  народу  пришлось  бы
плохо:  в  России  не  стало  бы  твердой  власти,  армия  бы
развалилась  —  и  тогда  Англия,  Турция  и  другие  го¬
сударства  захватили  бы  Россию,  погубили  бы  ее.  Кто
таков  Пугачев,  я  тогда  толком  не  знал  и  производил
его  фамилию  от  пугача,  детского  пистолета;  мне  пока¬
залось,  что  бунтовал  он  совсем  недавно  —  с  таким  не¬
остывшим  раздражением  отозвалась  о  нем  мать.  К  со¬
ветской  власти  она  относилась  иначе;  не  все  в  «ны¬
нешнем  режиме»  пришлось  ей  по  душе,  но  она  счита¬
ла,  что  это  —  твердая  власть,  которая  заботится  об
офицерах  и  солдатах,  и  этой  власти  надо  служить
честно.  Мать  не  раз  сетовала,  что  в  будущем  мне  не
удастся  поступить  в  военно-морское  училище,  ибо  ес¬
ли  даже  мне  не  помешает  дворянское  происхождение,
то  меня  все  равно  отбракуют  из-за  поврежденного  гла¬
за  —  ведь  с  таким  дефектом  зрения  туда  никого  не
приняли  бы  и  в  царское  время.  Придерживаясь  семей¬
ных  традиций,  мать  считала,  что  служба  на  флоте  —
дело  более  благородное,  нежели  служба  в  сухопутных
войсках:  морской  офицер  подвергается  на  корабле
тем  же  опасностям,  что  и  рядовые  матросы,—  на  море
тыла  нет;  в  подтверждение  этого  она  приводила  ста¬
ринную  сентенцию:  «Генерал  посылает  в  бой,  а  адми¬
рал  —  ведет».
 ...Красная  комната  заполнялась  детдомовцами.
Они  рассаживались  на  скамьях,  на  чурбаках,  толпи¬
лись  возле  печурки.  Кто-то  просто  подпирал  стену.
Девочки  и  ребята  внимательно  слушали  взрослых,  в
некоторые  песни  вплетали  свои  голоса.  Помню,  что  со¬
вместно  исполняли  «Смело  мы  в  бой  пойдем»,  «Все
васильки,  васильки»,  «Где  гнутся  над  омутом  лозы».
Дружно  пелась  песня,  начинающаяся  так:
 Все  тучки,  тучки  принависли,
 Над  полем  пал  туман,
 Скажи,  о  чем  задумал,
 Скажи,  наш  атаман...
 Но  у  детдомовцев,  недавних  беспризорных,  был
и  свой  репертуар,  свезенный  ими  сюда  чуть  ли  не  со
всех  концов  страны,  подхваченный  в  нормальных  и
 437

дефективных  детдомах,  перекочевавший  в  их  память
из  дореволюционных  приютов,  запомнившийся  им  на
вокзалах  и  толкучках.  Когда  воспитатели  уставали
от  пения,  когда  часть  их  расходилась  из  красной  ком¬
наты  по  своим  делам,  наступала  очередь  детдомовцев.
Песен  они  знали  очень  много,  всех  и  не  перечислить.
Помню,  часто  начинали  с  такой:
 Когда  мне  было  лет  семнадцать.
 Тогда  скончался  мой  отец.
 Не  стал  я  матери  бояться
 И  стал  большой  руки  подлец...
 В  другой  песне  ее  лирический  герой  жаловался,
что  его
 С  ворам,  с  позорным  ширмачами
Судьба  столкнула  и  свела...
 Частенько  пели  ребята  привезенную  из  Петрогра¬
да  песню  о  Ромашке  Чесноке;  дело  в  ней  происходило
на  родном  моем  Васильевском  острове.  Ромашка  Чес¬
нок,  предводитель  гаванской  шпаны,  попал  в  засаду,
устроенную  васинской  шпаной:
 Вот  вечер  наступает,
 Чеснок  идет  домой,
 А  васинские  парни
Кричат:  «Чеснок,  постой!»
 Чеснок  остановился,
 Все  васинцы  кругом...
 «Деритесь  чем  хотите,
 Но  только  не  ножом!»
 Но  его  все-таки  убивают,  и  именно  ножом!  А  по¬
том,  осознав  всю  низость  своего  поступка,  васинцы
приходят  на  Смоленское  кладбище  в  день  похорон
Ромашки  и  у  его  свежей  могилы  каются  перед  гаван¬
цами  и  предлагают  им  вечную  дружбу.  Позже,  вер¬
нувшись  в  Ленинград,  я  убедился,  что  автор  песни  от¬
разил  в  ней  свой  идеал  вечного  мира  на  Васильевском
острове  —  но  отнюдь  не  истинное  положение  вещей:
вражда  между  васинской  и  гаванской  шпаной  была
еще  в  полном  разгаре  и  сопровождалась  частыми  дра¬
ками,  порой  с  применением  финок;  только  к  середине
тридцатых  годов  угасла  эта  междоусобица.
 Воспитатели,  присутствовавшие  при  певческой
 438

самодеятельности  детдомовцев,  как  мне  помнится,  ни¬
когда  не  налагали  никаких  запретов.  Надо  заметить,
что  ни  разу  никакой  похабщины  ребята  не  пели;  в  не¬
которых  песнях  встречались  грубые  словечки  и  вуль¬
гарные  обороты  речи,  но  по  смыслу,  по  содержанию
в  них  не  было  ни  непристойности,  ни  романтизации
разбоя  и  грабежа;  наоборот,  многие  чуть  ли  не  сплошь
состояли  из  жалоб  на  тяжелую,  беспросветную  жизнь
воров  и  бандитов.
 Веселых,  легких  песен  ребята  тоже  никогда  не  пе¬
ли.  Печальны  были  воровские  песни,  еще  печальнее—
приютские.  Одна  из  них  так  кончалась:
 Голубыми  васильками
Ты  меня  укрой,
 И  в  могилку  вместе  с  папой
Ты  меня  зарой...
 И  самыми  печальными-распечальными  были  пес¬
ни  девочек.  К  пению  они  приступали,  когда  ребятам
наскучивало  петь  свои  воровские  и  тюремные  песни.
Ребята  девочкам  не  подтягивали,  считая,  что  «баб¬
ские»  песни  —  не  мужское  дело,  но  слушали  охотно.
Начинали  обычно  девочки  с  такой  песни:
 Для  кого  я  себя  сберегала,
 Для  кого,  я,  как  роза,  цвела?!
 До  семнадцати  лет  не  гуляла,
 А  потом  хулигана  нашла.
 Хулиганы  все  носят  фуражки,
 И  фуражки  у  них  с  козырьком,
 Они  носят  пальто  нараспашку,
 И  за  поясом  с  финским  ножом...
 Далее  лирическая  героиня  повествует  о  своей  по¬
губленной  жизни  и  просит  прощения  у  больной,  уми¬
рающей  матери,  которую  тоже  погубила  своим  пове¬
дением.
 Теперь  —  о  разнице  в  манере  исполнения.  Ребята
при  пении  своих  песен  всегда  интонационно  подчер¬
кивали  особо  важные  строчки  и  слова,  а  на  лицах  их
и  даже  в  позах,  вольно  или  невольно,  отражалось  то,
о  чем  они  в  это  мгновение  поют:  лихость,  озадачен¬
ность,  уныние.  Девочки  же  каждую  песню,  какие  бы
в  ней  трагические  или  трогательные  события  ни  про¬
исходили,  пели  от  начала  до  конца,  как  бы  не  участ¬
вуя  в  этих  событиях,  как  бы  видя  их  со  стороны;  пели
 439

нарочито  равнодушными  голосами,  сохраняя  на  ли¬
цах  заранее  заданное  сосредоточенно-бесстрастное
выражение.  Однако  почему-то  именно  их  монотонное
пение  сильнее  всего  брало  меня  за  живое.  Почему?
Быть  может,  тут  подспудно  влиял  на  меня  пробужда¬
ющийся  интерес  к  другому  полу;  а  может  быть,  девоч¬
ки,  сами  того  не  подозревая,  нашли  такую  манеру
исполнения,  которая,  при  внешней  своей  неэмоцио-
нальности,  полнее  раскрывала  их  глубинное,  очень
серьезное  отношение  к  тому,  о  чем  они  поют,  и  на  слу¬
шающего  действовала  безотказно.  Много-много  поз¬
же,  в  годы  войны  и  блокады,  я  заметил,  что  в  опасные,
особо  серьезные  моменты  жизни  женщины  нередко
бывают  более  экономны,  более  сдержанны  в  интона¬
циях  и  мимике,  нежели  мужчины.
 Но,  быть  может,  главное  ударное  действие  этого
пения  заключалось  в  самом  содержании  песен:  очень
много  было  в  них  надрыва.
 Как  на  кладбище  Митрофаньевском
Отец  дочку  родную  убил...
 Так  начиналась  одна  из  них.  Далее  выяснялось,  что
отца  на  это  преступление  подговорила  мачеха,  и  вот
он  повел  дочку  на  кладбище,  якобы  для  того,  чтобы
помолиться  с  нею  на  могилке  ее  матери,—  и  там,  на¬
деясь,  что  все  останется  в  тайне,  совершил  злодеяние.
Характерно,  что  мачеха  в  песне  осуждалась  более
строго,  нежели  непосредственный  исполнитель  ее  зло¬
го  умысла.
 Очень  популярна  была  среди  девочек  песня  о  том,
как  «Маруся  отравилась»:
 Маруся  ты  Маруся,
 Открой  свои  глаза,—
 А  доктор  отвечает:
 «Она  уж  померла...»
 Уж  семь  часов  пробило,
 Все  с  фабрички  идут,
 А  бедную  Марусю
К  могилочке  несут...
 Песня  эта  длинная,  с  лирическими,  бытовыми  и  ме¬
дицинскими  подробностями;  сочинил  ее  человек
хоть  и  не  шибко  грамотный,  но  талантливый  несо¬
мненно.
 440

Много  трагизма  было  и  в  песне  о  медицинской
сестре  первой  мировой  войны,  тогда  еще  всем  памят¬
ной:
 Вот  солдат  письмо  диктует:
 «Здравствуй,  милая  жена,
 Жив  я,  рана  не  опасна,
 Скоро  дома  буду  я».
 Вот  сестрица  пишет,  пишет,
 А  на  сердце  тяжело:
 Муж  ее  давно  убитый,
 Сердце  кровью  залило...
 Сейчас  все  это  погребено  под  пластами  времени.
И  «Марусю»,  и  «Сестрицу»  помнят  уже  очень  немно¬
гие,  и  количество  этих  немногих  с  каждым  днем
уменьшается.  На  меня,  мальчугана,  песни  эти  произ¬
водили  сильнейшее  впечатление,—  и  пусть  надрыва
в  них  хоть  отбавляй,  это  не  подавляло,  не  вгоняло
в  тоску,  а  вызывало  в  душе  какие-то  сложные  сдви¬
ги  —  сдвиги  не  к  худшему,  а  к  чему-то  лучшему.  Да
и  то  сказать,  от  грустных  песен  еще  никто  на  свете  не
повесился,  а  жизнь  они,  быть  может,  спасли  не  одно¬
му,—  только  статистически  доказать  это  не  так-то
легко.
 22. 	ТАНЬКА  ЦЫГА
 С  красной  комнатой  связано  у  меня  еще  одно  вос¬
поминание.  Однажды  сразу  несколько  воспитателей
отправились  в  Старую  Руссу:  их  вызвало  уоно  на  ка¬
кое-то  важное  совещание.  В  их  числе  отбыла  и  моя
мать;  Галю  она  оставила  на  попечение  той  воспита¬
тельницы,  что  жила  в  одной  комнате  с  нею.  Мать  мог¬
ла  и  не  ехать,  но  она  хотела  навестить  отца:  он  лежал
в  старорусском  госпитале.  На  эти  два-три  дня  из-за
нехватки  педагогического  персонала  некоторые  хо-
зяйственницы  приняли  на  себя  воспитательские  функ¬
ции.  В  группку  этих  временных  «воспитательниц»  по¬
пала  и  кладовщица  Косоротиха  —  так  заглазно  звали
ее  детдомовцы,  да,  кажется,  и  воспитатели.  Очень
часто  внутренняя  суть  человека  не  соответствует  его
внешности,  а  то  и  прямо  противоположна  ей:  мы  зна¬
ем  честнейших  людей,  которых  природа  снабдила  фи¬
зиономиями  жуликов,  знаем  и  подлецов,  на  лицах  ко-
 441

торых  написаны  благородство  и  стремление  помочь
ближнему;  но  у  Косоротихи  вывеска  вполне  соответ¬
ствовала  товару:  бегающие  глазки,  нос  фигой,  злобно
перекошенный  узкогубый  рот  —  и  сама  она  была  злая
и  вороватая.  Однажды  мать  застукала  эту  Косороти-
ху,  когда  та  в  какой-то  дальней  комнате  пыталась
срезать  кожу  с  одного  из  уцелевших  кресел.
 Хозяйственников  детдомовцы  не  очень-то  слуша¬
лись,  и  после  отъезда  воспитателей  начался  ералаш.
В  тот  памятный  вечер  уже  давно  настало  время  отхо¬
да  ко  сну,  но  никто  в  нашей  спальне,  так  же  кац  и
в  остальных,  и  не  думал  раздеваться.  Одни  сидели  на
койках,  накинув  на  плечи  поверх  одежды  одеяла  (пе¬
чурка  уже  не  топилась  по  случаю  позднего  часа);  дру¬
гие  слонялись  в  проходе  между  кроватями;  третьи
в  углу  спальни  затеяли  игру  в  кучу  малу.  Внезапно
в  спальню  не  вошла,  а  прямо-таки  ворвалась  Косоро-
тиха.  Она  начала  в  крик  ругать  нас  за  то,  что  мы  до
сих  пор  не  улеглись;  потом  вдруг  подскочила  ко  мне,
схватила  за  ухо  и  потащила  в  коридор,  затем  вниз  по
лестнице  на  второй  этаж,  втолкнула  меня  в  красную
комнату  и,  заперев  снаружи  дверь,  ушла.
 Может  быть,  в  ту  ночь  сквозь  тучи  немножко  про¬
свечивала  луна  или  просто  в  голые  незашторенные
окна  вливался  снежный  отсвет,—  только  помню,  что
полной  темноты  в  красной  комнате  не  было,  и  эта  по¬
лутемнота  таила  в  себе  больше  опасности,  нежели  аб¬
солютный  мрак:  ведь  в  полной  темноте  ничего  не  уви¬
дишь,  в  том  числе  и  привидения.  В  страхе  стоял  я,
прислонясь  спиной  к  закрытой  двери,  ожидая  явле¬
ния  призрака.  Говорили,  что  он  имеет  вид  высокого
старика  с  хлыстом  в  руке  и  этим  хлыстом  куда-то  ука¬
зывает.  У  меня  мелькнула  мысль,  что  если  привиде¬
ние  появится  и  будет  молчать,  то  я  еще  как-нибудь
выдюжу,  но  если  оно  заговорит  со  мной,  я  сразу  же
окочурюсь.
 К  счастью,  старик  с  хлыстом  отсутствовал.  Зато
я  разглядел,  что  на  диване  сидит  нечто  непризрачное,
объемное,  живое,  и  притом  примерно  моего  роста.
Оказалось,  это  детдомовская  девочка  Танька  Цыга.
Узнав  меня,  она  сквозь  слезы  поведала:  к  ней,  тоже
из-за  ничегошеньки,  придралась  эта  сволота  кар-Ко-
соротиха  и  притащила  ее  сюда.  Плакала  Цыга,  как
я  понял,  не  от  страха  перед  возможностью  появления
привидения,  а  только  от  обиды  и  злости.  Мой  страх
 442

перед  неведомым  тоже  прошел,  его  вытеснило  совсем
новое  и  непонятное,  приятно-тревожное  ощущение:  я,
кажется,  впервые  находился  наедине  с  девочкой.  Де¬
вочек  я  в  ту  пору  очень  стеснялся;  мне  нравилось  на
некоторых  из  них  смотреть  издали,  но  подходить  к
ним,  разговаривать  я  не  решался.
 Тем  временем  Цыга  перестала  плакать  и  спроси¬
ла,  как  меня  зовут  (она  знала  только  мою  кличку).
Я  назвал  свое  имя,  сел  на  самый  краешек  дивана  на
некотором  расстоянии  от  девочки  —  и  сразу  почувст¬
вовал,  что  краснею.  И  хоть  я  отлично  понимал:  никто
на  всем  свете  сейчас  не  видит,  что  я  покраснел,—  лег¬
че  от  этого  не  стало;  я  ощущал,  как  тысячи  мелких-
мелких  паучков  с  колючими  лапками  бегают  по  моей
коже.  Томимый  этим  беспричинным  стыдом,  я  пони¬
мал  далеко  не  все,  что  мне  говорила  Цыга,—  да  и  то,
что  доходило  до  моего  ума,  тут  же  вылетало  из  памя¬
ти.  Танька  Цыга  была  старше  меня  года  на  три;  очень
резвая  девочка,  с  круглыми  глазами,  смуглая  (за  что
и  получила  свое  прозвище),  цвета  волос  ее  не  помню,
а  вернее,  не  знаю:  она  ходила  стриженной  под  ноль
из-за  того,  что  на  голове  у  нее  были  какие-то  болячки,
вроде  лишая;  этим  страдали  в  детдоме  многие,  особен¬
но  те,  кто  недавно  попал  в  него  «с  воли».  Здесь,  в  по¬
лутьме,  Цыга  казалась  мне  очень  красивой,  и  это  еще
сильнее  повергало  меня  в  смятение.  Когда  она  назва¬
ла  меня  по  имени  —  Бадей  (а  меня  так  давно  уже  ни¬
кто,  кроме  матери,  не  звал),  я  вдруг  почувствовал  себя
необыкновенно  счастливым.
 Вскоре  за  дверью  послышался  шум.  Я  решил  бы¬
ло,  что  Косоротиха  идет  за  нами,  чтобы  выпустить  на
свободу,  и,  признаться,  не  очень-то  этому  обрадовал¬
ся.  Но  вот  распахнулась  дверь,  и  злобная  баба  втолк¬
нула  в  красную  комнату  еще  двух  провинившихся.
Одним  из  них  оказался  мальчик  из  спальни  «мокру-
нов»,  в  другом  наказанном  я  опознал  своего  одно-
спальника,  которого  звали  Бычий,—  это  не  прозвище,
а  самая  настоящая  фамилия,  которая  воспринима¬
лась  как  кличка.
 На  следующий  день  этот  Бычий  выдумал,  будто
в  тот  момент,  когда  Косоротиха  втолкнула  его  в  крас¬
ную  комнату,  я  целовался  с  Танькой  Цыгой  и  сразу
«отскочил  от  нее  в  угол».  Он  повсюду  носился  с  этой
выдумкой,  добавляя  к  ней  все  новые  и  новые  подроб¬
ности,  а  еще  через  день  доврался  до  того,  будто  само-
 443

лично  видел,  как  мы  с  Танькой  Цыгой  лежали  на  ди¬
ване  и  «играли  в  папу-маму».  Не  знаю,  все  ли  верили
наветам  Бычьего,  но  дразнили  и  Цыгу,  и  меня  —  все;
стоило  нам  случайно  очутиться  недалеко  друг  от  дру¬
га,  как  сразу  и  девочки,  и  ребята  начинали  выкрики¬
вать:  «Невеста  —  без  места,  жених  —  без  порток!»
Так  продолжалось  дней  пять  подряд,  а  потом  —  буд¬
то  по  какому-то  таинственному  стоп-сигналу  —  всем
все  это  вдруг  надоело,  и  больше  особого  внимания
на  нас  не  обращали.  Странное  дело:  такое  быстрое  и
всеобщее  забвение  того,  что  произошло  (вернее,  того,
чего  не  произошло),  даже  слегка  огорчило  меня,—
только  я  и  сам  себе  не  смел  признаться  в  этом  огорче¬
нии;  в  те  минуты,  когда  Цыгу  и  меня  дразнили,  мне
было  и  обидно,  и  очень  стыдно,—  но  где-то  под  сты¬
дом  и  обидой  теплилось  чувство  моей  общности  с  Цы¬
гой,  чувство  какой-то  надежды  неизвестно  на  что,—
а  теперь  все  это  сразу  ушло,  развеялось.
 Матери  моей,  разумеется,  эта  история  стала  изве¬
стна.  Однажды,  улучив  минуту,  она  начала  осторож¬
но,  издалека,  как  ей  казалось,  выспрашивать  меня,
чем  я  занимался  в  темноте  с  Таней.  Когда  я  начал
объяснять,  что  все  это  —  выдумки  Бычьего,  мать  не
слишком-то  мне  поверила,  об  этом  я  сразу  догадался
по  тону.  Она,  по-видимому,  считала,  что  Бычий  пре¬
увеличил,  приврал,  но  нет  дыма  без  огня,  я  что-то
скрываю.  Она  мягко  стала  внушать  мне,  что  в  моем
возрасте  еще  рано  интересоваться  девочками,  что
грешно  целоваться  с  ними  или  «допускать  еще  какие-
нибудь  вольности»;  она  даже  сказала  мне,  понизив
голос,  что  бывают  развратные  дети,  которые  заболева¬
ют  ужасными  болезнями,  и  потом  их  никто  уже  не  мо¬
жет  излечить.
 Труднее  всего  доказать  свою  невиновность  имен¬
но  в  тех  случаях,  когда  ты  вовсе  не  виноват.  Я  снова
попытался  убедить  мать,  что  Бычий  наврал  ВСЕ,—
и  она  даже  обиделась;  ей  очень  хотелось,  чтобы  я  по¬
каялся  хоть  в  маленьком  грешке.  Мне  не  в  чем  было
сознаваться,  и  мать  после  этого  разговора  осталась
убежденной  в  моем  упрямстве,  скрытности  и  лживо¬
сти,  а  у  меня  пошатнулась  вера  в  справедливость,  все¬
знание  и  всепонимание  взрослых.  Конечно,  я  уже
знал,  что  среди  взрослых  попадаются  люди  глупые,
злые,  вроде  Косоротихи,—  их  я  как-то  в  расчет  не
брал,  они  были  вроде  бы  ненастоящими  людьми.  А
 444

тут,  когда  родная  мать  мне  не  поверила,  у  меня  заро¬
дилась  такая  мыслишка:  если  кто-то  не  верит  тебе,
когда  ты  говоришь  правду,—  значит,  он  может  пове¬
рить  тебе,  если  ты  солжешь,  и,  значит,  ты  можешь
иногда  прибегать  к  обману,  когда  это  тебе  выгодно.
В  скором  времени,  когда  действительно  в  чем-то  про¬
винился,  я  солгал  матери,  чтобы  избежать  наказа¬
ния,—  и  это  сошло  мне  с  рук.
 ...Возвращусь  в  красную  диванную.  Четверка  на¬
ша  пробыла  там  недолго:  девочки  из  спальни  Таньки
Цыги,  вскоре  после  того,  как  ее  увела  Косоротиха,  по¬
шли  к  той  воспитательнице,  что  жила  в  одной  комнате
с  моей  матерью,  и  донесли  ей  о  действиях  кладовщи¬
цы.  Воспитательница  немедленно  вызволила  нас  из
заточения.  Через  несколько  дней  Косоротиху  сократи¬
ли  —  не  только  за  ее  антипедагогические  действия,
а  и  за  нечестную  работу  в  кладовой.  Этим  дело  не  кон¬
чилось:  случай  получил  огласку  в  самой  Старой  Рус¬
се,  и  оттуда  приехала  комиссия,  которая  опрашивала
ребят.  Серьезность  происшествия  усугублялась  тем,
что  одним  из  пострадавших  был  «мокрун»;  эта  бо¬
лезнь  возникает  от  испуга,  перенесенного  в  детстве
(так  тогда  считали),  а  тут  Косоротиха  подвергла  маль¬
чика  вторичному  испугу.  Одна  воспитательница  из
тех  двух-трех,  что  должны  были  следить  за  порядком
в  детдоме  во  время  отсутствия  остальных,  была  уволе¬
на,  а  детдомовское  начальство  получило  выговор.
 23. 	ТРУДНАЯ  ЗИМА  В  ХМЕЛЕВЕ
 Зима  в  Хмелеве  продолжалась.
 Теперь,  через  пятьдесят  лет,  зима  эта  видится  мне
очень  долгой.  Почему?  Очевидно,  с  годами  память  не¬
вольно  стремится  каждому  значительному  событию
нашей  жизни  придать  большую  протяженность  во
времени,  нежели  то  было  в  действительности.  Память
как  бы  отнимает  время  от  событий  второстепенных
и  приплюсовывает  его  к  событиям,  главнейшим  для
нас.  Если  же  за  короткий  период  времени  произошло
несколько  важных  событий,  то  они  представляются
нам  стоящими  на  гораздо  большем  временном  рас¬
стоянии  одно  от  другого,  нежели  то  было  в  календаре;
память  как  бы  выделяет  каждому  важному  событию
некую  обособленную  жилплощадь  во  времени,  а  во-
 445

круг  него  оставляет  нечто  вроде  голого  поля  —  чтобы
издалека  обзор  был  лучше.  Потому-то  времена  нашей
жизни,  богатые  событиями  (радостными  или  печаль¬
ными),  через  годы  кажутся  нам  временами  долгими.
 Вскоре  после  описанного  мною  происшествия  в
красной  комнате  мать  отправилась  в  Старую  Руссу,
взяв  с  собой  мою  сестру.  Отъезд  этот  был  вызван  про¬
должающейся  болезнью  отца;  он  лежал  в  старорус¬
ском  госпитале,  его  нужно  было  навещать.  Расста¬
ваясь,  мать  дала  мне  устное  наставление.  Суть  его,
как  мне  помнится,  сводилась  к  трем  пунктам:  не  под¬
давайся  влиянию  тех  ребят,  которые  склонны  к  воров¬
ству  и  сквернословию;  не  слишком  интересуйся  девоч¬
ками  и  никогда  не  целуйся  с  ними;  подчиняйся  воспи¬
тателям,  не  вступая  в  пререкания.  Заключая  этот  раз¬
говор,  мать  произнесла  свою  любимую  фразу:  «Го¬
товься  к  худшему,  надейся  на  лучшее».
 В  Старой  Руссе  мать  пробыла  месяц  или  чуть  бо¬
лее.  То  ли  в  силу  некоторых  отрицательных  свойств
моего  характера,  то  ли  потому,  что  я  уже  перестал
быть  «домашним»  мальчиком  и  всецело  жил  детдо¬
мовскими  интересами,  но  только  к  отсутствию  матери
я  привык  довольно  быстро  и  не  очень  скучал  по  ней.
От  отца  же  я  отвык  еще  раньше,  так  как  уже  давно  не
видел  его.
 Жизнь  в  детдоме  шла  своим  чередом.  Всем  осто¬
чертела  зима;  ребята  нетерпеливо  ждали  весны  и  все
чаще  заводили  разговоры  о  том,  кто  куда  сбежит  из
детдома  с  наступлением  тепла.  Уже  сбивались  стай¬
ки:  одни  —  чтобы  податься  в  Крым;  другие  —  в  Таш¬
кент;  третьи  —  неведомо  куда,  лишь  бы  отсюда.  Я
внимал  этим  разговорам  как  завороженный.  Один
мальчик  из  нашей  спальни  говорил,  что,  чуть  потеп¬
леет,  он  «похряет  на  Губань»  (Кубань).  Там  он  уже  по¬
бывал,  там  арбузы  —  «во  какие  огромные,  и  никто  их
не  сторожит,  сиди  в  поле  и  шамай,  сколько  в  пузо  вой¬
дет».  Для  многих  ребят  эти  разговорчики  были  просто
времяпрепровождением,  не  более;  но  для  некоторых,
привыкших  к  вольной  бродячей  жизни,  детдом  дейст¬
вительно  представлялся  только  временным  пристани¬
щем,  страсть  к  дальним  дорогам  уже  прочно  владела
ими.
 Девочки  же,  и  самые  младшие,  и  самые  старшие,
обладали  куда  более  стабильными  характерами:  как
мне  помнится,  они  никуда  (пространственно)  не  стре-
 446

мились,  а  старались  обжить  то  место,  куда  их  заброси¬
ла  сиротская  судьба.  Поражала  разница  между  их
спальнями  и  ребячьими:  у  девочек  и  кровати  вроде  бы
такие  же,  и  одеяла  не  лучше  наших,  а  все  выглядит
по-другому,  все  опрятнее  и  наряднее.  Даже  воздух
у  них  был  чище,  что,  впрочем,  просто  объяснялось:
ребята  в  своих  спальнях,  случалось,  покуривали  ис¬
подтишка.  Слов  нет,  куренье  детдомовцам  строго  за¬
прещалось,  но  с  этим  запретом  считались  не  очень  —
уборная  насквозь  пропахла  махорочным  дымом.  Глав¬
ное  было  не  попасться  с  цигаркой  на  глаза  воспитате¬
лю,  а  так  как  большинство  воспитательского  персона¬
ла  составляли  женщины,  которые,  естественно,  в  муж¬
скую  уборную  не  заглядывали,  то  там  всегда  кто-ни¬
будь  дымил,  а  кто-нибудь  стоял  на  стреме  —  и  одно¬
временно  на  очереди,  чтобы  курящий  «оставил  хоть
затяжечку».  Махорку  ребята  добывали  отчасти  у  ме¬
стных  жителей,  меняя  на  нее  что  попало  из  одежды,
отчасти  же  в  Старой  Руссе.  Старшеспальники  ухитри¬
лись  выломать  свинцовые  трубы  из  баронской  ванной
комнаты,  вывезти  их  в  город  и  там  сменять  на  махру.
Я,  по  молодости  лет,  еще  не  курил  тогда  и  на  куриль¬
щиков  смотрел  с  почтением.
 Баловаться  табачком  я  начал  позже,  уже  в  Ле¬
нинграде,  а  с  четырнадцати  лет  стал  курить  взатяж¬
ку.  Сейчас  мне  шестьдесят,  и  этот  почтенный  кури¬
тельный  стаж  прервался  только  раз,  когда  я  в  февра¬
ле  —  марте  1942  года  лежал  в  военном  госпитале  под
Ленинградом.  Среди  тех  полутора  месяцев,  что  я  про¬
вел  там,  была  неделя,  когда  я  чувствовал  себя  столь
скверно,  что  не  тянуло  уже  ни  к  еде,  ни  к  табаку.  Но
едва  я  «вышел  из  пике»  —  вместе  с  пробудившейся
лютой  жадностью  к  пище  почувствовал  и  неодолимую
тягу  к  куреву.  Конечно,  курить  вредно.  Но  всегда  ли
стоит  изменять  своим  привычкам,  даже  и  дурным?
Разве  нам  известно,  что  ждет  нас  за  ближайшим  пово¬
ротом  улицы  или  истории?  Я  знал  хорошего  человека,
который  месяца  за  три  до  войны  бросил  курить  по
настоянию  любимой  девушки.  Девица  эвакуирова¬
лась  в  тыл  в  1941  году,  в  1942  году  благополучно  вы¬
шла  там  замуж  за  другого,  а  мой  знакомый  был  убит
на  фронте  в  1943-м.  Стоило  ли  бросать  курить?
 Но  вернемся  к  нашим  девочкам.  Выше  я  описал
свое  впечатление  от  их  спален,  но  видел  я  эти  спальни
главным  образом  из  коридора,  с  порога.  Ни  девочки
 447

в  спальни  мальчиков,  ни  мальчики  в  «девчонские»
спальни  не  входили.  И  не  то  чтобы  это  официально
было  запрещено  воспитателями,  а  просто  внутридет-
домовская  этика  не  позволяла  таких  посещений;  де¬
вочку  или  мальчика,  вошедших  в  «чужую»  спальню,
просто  задразнили  бы;  возможно,  этот  пуританизм
шел  еще  из  дореволюционных  детских  приютов.  Хочу
добавить,  что  хоть  ребята  (особенно  старшие),  беседуя
между  собой,  часто  несли  похабщину  и  хвалились
своими  любовными  победами  над  «шкицами»,  однако
в  разговорах  с  детдомовскими  девочками  даже  отпе¬
тые  дефективники  держали  себя  весьма  скромно.  Де¬
вочки  же  были  очень  конфузливы  и  замкнуты  ко  все¬
му,  что  даже  отдаленно  касалось  темы  «мужчина  —
женщина»,  хотя  в  других  отношениях  многие  из  них
поведением  отнюдь  не  блистали.
 Эта  долгая  хмелевская  зима  была  трудной  для
воспитанников,  а  для  воспитателей,  пожалуй,  и  того
труднее.  Мне  теперь  представляется,  что  детдомовцы,
несмотря  на  разность  возрастов  и  характеров,  являли
собой  более  уравновесившийся  внутри  себя  коллектив
и  обладали  большей  сопротивляемостью  внешним
условиям,  нежели  воспитательский  персонал.  Для
большинства  воспитанников  детдом,  как  они  порой  ни
поносили  его,  все-таки  был  родным  домом,  единствен¬
ным  прибежищем,  ибо  другого  пристанища  у  них  не
было;  кроме  того,  у  детдомовцев  была  своя  иерархия,
свои  неписаные  правила  поведения,  пусть  порой  гру¬
бые,  жесткие,  идущие  вразрез  с  педагогическими  нор¬
мами  —  и  все  же  стабилизирующие  взаимоотноше¬
ния  внутри  детского  коллектива.  Для  многих  же  вос-
питателей-непрофессионалов  детдом  представлялся
временным  убежищем,  где,  за  неимением  ничего  луч¬
шего,  они  надеялись  «перезимовать»  тяжелые,  голод¬
ные  и  холодные  годы  разрухи.  Службу  свою  они  нес¬
ли  честно  и  старательно,  детдомовцев  никогда  пона¬
прасну  не  обижали,  но  меж  собой  порой  ссорились,
и  все  ребята  знали  об  этом.
 Загудели  предвесенние  метели,  дороги  занесло,
ухудшилось  снабжение.  Б  обед  на  первое  все  чаще
стали  давать  «суп  с  туманом»  —  так  мы  прозвали  жи¬
денькую  болтушку  из  овсяной  муки.  С  керосином
опять  начались  перебои.  Все  реже  собирались  воспи¬
татели  и  воспитанники  в  красной  комнате,  а  потом  ее
и  вовсе  заперли.  Откуда-то  (говорили  —  из  леса)  на-
 448

чалось  нашествие  диких  котов,—  кажется,  именно
только  котов,  а  не  кошек;  они  все  были  серого  цвета,
крупные,  большеголовые  и  на  вид  вовсе  не  отощав¬
шие.  Они  днем  и  ночью  бродили  в  парке,  какими-то
путями  проникали  в  дом,  прорывались  в  кухню,  в
спальни,  бегали  по  коридорам;  некоторые  девочки  и
воспитательницы  их  пугались,  считали,  что  они  бе¬
шеные;  коты  же  эти,  мне  помнится,  людей  не  боялись
вовсе.  Животных  гнали  из  дома,  пугали  всеми  спосо¬
бами;  говорили,  что  дефективник  по  кличке  Гадал¬
ка  —  самый  рослый  и  самый  трудновоспитуемый  из
старшеспальников  —  убил  их  несколько  возле  дома:
он  хватал  их  за  задние  лапы  и  разбивал  головы  о  сте¬
ну;  я,  впрочем,  этого  не  видел,  да  и  мертвых  котов  не
видел.  Местные  жители  полагали,  что  коты  эти  не  ди¬
кие  от  природы,  а  одичавшие  домашние,  вернее  их  по¬
томство;  еще  местные  поговаривали,  что  такое  кото-
вье  нашествие  —  к  беде,  что  тут  дело  нечисто  и  в  доме
нужно  срочно  отслужить  молебен.
 Коты  вдруг  исчезли,  словно  по  команде,  и  притом
без  всякого  молебна;  зато  разнесся  слух,  будто  Ирина
Викторовна,  пожилая  воспитательница,  своими  гла¬
зами  видела  привидение  —  в  коридоре,  возле  красной
комнаты.  Рассказывали,  будто  бы  она,  рыдая,  вбежа¬
ла  с  этим  известием  в  комнату  завдетдомом  и  крича¬
ла,  что  жить  больше  в  этом  проклятом  доме  не  может.
А  вскоре  всем  стало  известно,  что  еще  одна  воспита¬
тельница  тоже  видела  призрак  и  сразу  подала  проше¬
ние  об  увольнении.  Этих  слухов  никто  не  пресекал,
они  растекались  по  детдомовским  спальням,  порож¬
дая  новые  тревожные  вымыслы.  Что-то  неладное  тво¬
рилось  со  взрослыми.  Очевидно,  долгая  зимняя  ото¬
рванность  от  культурного  центра,  хотя  бы  и  такого
небольшого,  как  Старая  Русса,  и  вынужденная  за¬
мкнутость  в  своем  педагогическом  мирке  создали  в
Хмелеве  условия,  близкие  к  полярной  зимовке;  но  зи¬
мовщиков  строго  подбирают  по  психологическим  и
профессиональным  данным,  здесь  же  было  много  лю¬
дей  просто  случайных.
 Среди  взрослых  началось  вроде  массовой  исте¬
рии:  все  они  ходили  мрачные,  нахохленные,  взвин¬
ченные,  все  чего-то  ждали.  Граф  Стекляшкин  вдруг
перестал  показываться  на  людях,  за  него  дежурили
другие  воспитатели;  вскоре  стало  известно,  что  Стек¬
ляшка  отлеживается:  он  пытался  повеситься,  но  его
 15  В.  Шефнер,  т.  4
 449

вовремя  вынули  из  петли  и  «откачали».  А  в  детдомов¬
ских  спальнях  не  прекращались  разговоры  о  привиде¬
нии.  Поговаривали  и  о  том,  что  в  одной  дальней  дерев¬
не  живет  святой  старичок,  который  «все  знает»;  он
пять  раз  ходил  на  гору  Афон  и  добровольно  носит
на  шее  железное  колесо,  по  которому  предсказыва¬
ет  будущее;  на  этот  год  (по  колесу)  получается  та¬
кой  прогноз:  трава  в  поле  не  вырастет,  хлеба  не  взой¬
дут,  к  лету  начнется  голод,  а  потом  наступит  конец
света.
 В  спальне  теперь,  для  экономии  керосина,  сразу
же  после  отбоя  гасилась  лампа.  Пока  она  светила,
хоть  и  очень  тускло,  мы  были  как  бы  все  вместе  и  ни¬
каких  призраков  не  боялись;  но  вот  приходил  де¬
журный  воспитатель,  гасил  этот  скромный  светиль¬
ник  —  и  сразу  каждый  из  нас  оставался  один  на  один
с  самим  собой  и  своими  суевериями.  Чтоб  не  приви¬
делось  в  темноте  чего-нибудь  ужасного,  все  стали
спать  «куколкой»,  то  есть  накрываться  одеялом  с  го¬
ловой;  еще  недавно  воспитатели  запрещали  это,  по¬
скольку  это  негигиенично,  теперь  же  они  не  могли
проверить  в  темноте,  как  мы  спим,  да  и  перестали  ин¬
тересоваться  такими  мелочами.  Увы,  вся  отцовская
борьба  с  моими  страхами  оказалась  напрасной:  я  с  но¬
вой  силой  стал  бояться  тьмы  и  тоже  стал  спать  «ку¬
колкой».  Должен  сознаться,  что  этот  страх  перед  не¬
ведомым  въелся  в  меня  тогда  столь  крепко,  что  и  мно¬
го  лет  спустя,  будучи  уже  вполне  взрослым  челове¬
ком,  я  чувствовал  себя  в  темноте  немного  не  по  себе,
старательно  скрывая  свою  трусость  от  всех.  И  только
война,  где,  как  известно,  темнота  бывает  порой  спаси¬
тельна,  окончательно  излечила  меня  от  мракобоязни.
Привычка  же  спать  «куколкой»  так  прочно  пристала,
что  и  поныне,  если  хочу  быстро  уснуть,  я  норовлю  по¬
плотнее  закутать  голову  одеялом,  оставив  лунку  для
дыхания.
 Так  обстояли  дела  в  Хмелеве  (или  мне  кажется,
что  они  обстояли  так),  когда  мать  вернулась  из  Ста¬
рой  Руссы.  На  розвальнях  с  ней  сидела  не  только  моя
сестра,  а  и  отец.  Его  выписали  из  госпиталя  как  без¬
надежно  больного,  однако  подлинной  причины  вы¬
писки  он  не  знал  или,  чтобы  успокоить  мать,  делал
вид,  что  не  знает.  Мать  привезла  его  в  Хмелево  под
тем  предлогом,  чтобы  отсюда  он,  отдохнув  немного,
направился  в  Петроград  хлопотать  о  новом  назначе-
 450

нии  на  службу.  Я  помогал  разгружать  сани;  отцу
в  полку  выделили  много  продуктов  —  сухарей,  сахар¬
ного  песку,  круп.  Кроме  того,  мать  выменяла  на  рын¬
ке  специально  для  него  фунта  три  сливочного  масла
и  несколько  кусков  шпика.
 Матери  с  отцом  и  сестрой  дали  пустовавшую
дальнюю  комнату  с  отдельным  ходом  через  «холод¬
ную  лестницу».  В  этой  просторной  комнате  не  имелось
печурки,  но  в  стене  проходил  дымоход  из  кухни,  так
что  было  не  очень  холодно;  одну  из  стен  чуть  ли  не  це¬
ликом  занимало  большое  венецианское  окно,  и  так
как  солнце  уже  повернуло  на  весну,  а  окно  это,  по-
видимому,  выходило  на  юг  или  юго-восток,  то  днем
комната  нагревалась  солнцем.  Отец  сильно  изменился
за  это  время:  полнотой  он  и  прежде  не  отличался,
а  теперь  и  вовсе  исхудал.  Из  комнаты  он  почти  никуда
не  выходил,  все  время  лежал,  разговаривал  мало.  Я  от
него  отвык,  дичился,  стеснялся  его;  когда  приходил
к  нему,  то  не  знал,  о  чем  говорить,  и  старался  поскорее
уйти  в  свою  спальню,  к  детдомовцам.
 Однажды,  разговаривая  при  мне  с  матерью,  отец
пожаловался  ей,  что  его  отчислили  из  полка  не  по  бо¬
лезни,  а  потому,  что  такому-то  (он  назвал  фамилию)
он  не  дал  «наступить  себе  на  ножку»,  и  добавил,  что
из  Петрограда  он  сразу  же  поедет  в  Москву:  там  в
Штабе  РККА  служит  его  старый  товарищ  по  герман¬
скому  фронту,  после  революции  «вошедший  в  фавор»
и  занимающий  какой-то  значительный  военный  пост;
отец  будет  просить  его  протекции  для  восстановления
в  штате.  Мать  тотчас  же  согласилась  с  ним.  Но,  по-
видимому,  оба  в  глубине  души  сознавали  истинное
положение  вещей.  Отец  по-прежнему  много  курил,
даже  лежа  в  постели,  и  однажды  мать  заметила  ему,
что  надо  бы  курить  поменьше,  а  то  и  вовсе  бросить.
«Боже  мой,  как  будто  теперь  в  этом  есть  резон!»  —
возразил  он  с  какой-то  странной  интонацией,  непо¬
нятной  мне  тогда  и  все  же  меня  насторожившей.  Мать
тотчас  же  заговорила  с  ним  по-французски,  и  он  по¬
смотрел  в  мою  сторону,  будто  хотел  подозвать  побли¬
же  к  себе,  но  тут  им  овладел  сильный  приступ  кашля.
Кашлял  он  теперь  очень  часто  и  мокроту  отхаркивал
в  серенький  эмалированный  судок,  стоящий  на  полу
возле  постели;  прежде,  в  казарме,  в  двух  таких  суд¬
ках,  поставленных  один  на  другой  и  соединенных
дужкой,  ординарец  приносил  ему  обед.
 15  *
 451

Так  как  сестра  моя  находилась  в  одной  комнате
с  больным,  мать,  опасаясь  за  ее  здоровье,  часто  посы¬
лала  меня  с  Галей  гулять  в  парк.  В  парке  сестру  сразу
же  отбирали  у  меня  старшие  детдомовские  девочки,
они  катали  ее  на  салазках,  возились  с  нею,  забавляли
ее  как  могли,—  им  это  нравилось,  ведь  таких  мало¬
леток  в  детдоме  больше  не  было.  Я  издали,  спрятав¬
шись  за  ствол  дерева  или  за  угол  дома,  следил,  чтобы
они  не  причинили  ей  какого-нибудь  вреда;  принимать
участие  в  играх  девочек  я  стеснялся.  Над  парком
голубело  ясное  небо,  снег  блестел  на  солнце,  большие
морозы  уже  кончились,  но  ноги  все  же  мерзли,  так
как  валенок  у  меня  не  было,  да  и  ботинки  были  неваж¬
ные;  когда  мне  становилось  невмоготу,  я  подбегал
к  девочкам,  выхватывал  сестру  и  бежал  с  ней  отогре¬
ваться  в  дом.
 Отрезок  времени  со  дня  приезда  родителей  из  Ста¬
рой  Руссы  до  наступления  последующих  событий  я
здесь  невольно  излагаю  как  некий  продолжительный
период  своей  жизни,  с  какими-то  прочно  установив¬
шимися  порядками,  ибо  так  все  это  отложилось  в  моей
памяти.  На  самом  же  деле  из  позднейших  разговоров
с  матерью  я  знаю,  что  период  этот  длился  от  силы
неделю.
 Баронский  дом  загорелся  ночью.
 Надо  сказать,  засыпаю  я  довольно  туго,  но,  уснув,
сплю  хорошо;  а  в  те  годы  сон  у  меня  был  столь  крепок,
что  частенько,  ворочаясь  во  сне,  я  падал  с  койки  и
продолжал  спать  на  полу.  Обычно  меня  в  час  подъема
будил  дежурный  воспитатель,  тряся  за  плечо;  порою
будили  ребята  —  причем  более  грубым  способом:
приподняв  за  руки  и  за  ноги  и  распевая:  «Паки,  паки,
съели  попа  собаки»,  они  бросали  меня  на  постель,
и  тогда  я  просыпался  окончательно.  Я  на  это  не  оби¬
жался,  так  как  знал,  что  детдомовцы  считали  мою
способность  крепко  спать  даром  свыше,  и  втайне  гор¬
дился  этим,  а  порой  даже  подыгрывал  ребятам  и,
уже  пробудившись,  прикидывался  все  еще  спящим.
Но  в  эту  ночь,  проснувшись  оттого,  что  кто-то  тряс
меня  за  плечо,  я,  стянув  с  головы  одеяло,  сразу  по¬
чувствовал:  прикидываться  тут  ни  к  чему,  ибо  проис¬
ходит  нечто  необычное.  Около  меня  стояла  мать
с  лампой  в  руке,  а  чуть  подальше  —  старший  воспи¬
татель,  тоже  с  лампой.  «Все  уже  встали!  Сейчас  же
одевайся,—  приказала  мне  мать.—  В  доме  пожар!»
 452

Затем,  что-то  сказав  воспитателю,  она  побежала  в  ко¬
ридор,  ведущий  в  соседние  спальни.
 Почти  все  ребята  уже  встали,  некоторые  успели
надеть  штаны  и  курточки,  некоторые  стояли  у  той
стены,  где  на  гвоздях  висели  пальто  и  шапки,  и  на¬
девали  на  себя  верхнее.  Старший  воспитатель  пото¬
рапливал  ребят  без  надрыва  в  голосе;  те  одевались
торопливо,  но  без  излишней  суеты.  Вскоре  из  коридо¬
ра  показалась  группка  уже  вполне  одетых  детдомов¬
цев;  позади  шла  мать,  подталкивая  отстающих.  Мы,
младшеспальники,  слились  с  этими  ребятами  и  спу¬
стились  во  второй  этаж.  Здесь  в  широком  коридоре
толпилось  много  детдомовцев,  уже  готовых  к  выходу
во  двор.  Воспитательницы  бегали  по  спальням  дево¬
чек,  выгоняя  оттуда  слишком  медлительных.  У  всех
взрослых  были  серьезные  лица,  однако  растерянности
не  замечалось.  Что  касается  воспитанников,  то  среди
них  не  только  паники  никакой  не  было,  а  чувствова¬
лась  какая-то  приподнятость,  возбужденность,  но  от¬
нюдь  не  боязнь  и  не  подавленность;  слышались  от¬
рывистые  разговоры,  даже  шутки.  Быть  может,  это
объяснялось  тем,  что  до  детдома  и  девочки,  и  мальчи¬
ки  побывали  во  всяких  переделках  и  передрягах,  и  их
трудно  было  испугать  пожаром,  тем  более  прямой
опасности  не  ощущалось,  а  косвенная  опасность  все¬
гда  действует  на  людей  возбуждающе.  Я  тоже  не
чувствовал  никакого  страха,  меня  только  слегка  по¬
знабливало,  как  всегда,  когда  недоспишь.
 Мимо  нас  прошли  два  старших  детдомовца,  неся
ведра  с  водой,  и  в  то  же  мгновение  Кабан  (в  спальне
его  койка  стояла  рядом  с  моей)  схватил  меня  за  руку
и  шепнул:  «Косой,  похряли  пожар  зырить!»  Следуя
за  старшими  детдомовцами,  мы  поднялись  на  третий
этаж,  прошли  через  нашу  опустевшую  спальню,  во¬
шли  в  коридор.  Дверь  в  спальню  «мокрунов»  была
распахнута,  оттуда  пахло  мочой,  прелой  соломой  и
дымом;  по  потолку  шла  красная,  светящаяся  извили¬
стая  трещина.  В  окно  вливался  красноватый  дрожа¬
щий  свет  —  это  из  чердачных  окошек  уже  выбивалось
пламя  и  отсвечивало  от  сугробов.  Мы  с  Кабаном  про¬
шли  дальше.  Там,  где  коридор  делал  колено,  к  стене
была  прислонена  лестница-стремянка,  и  на  ней  стоял
неизвестный  нам  взрослый  человек  в  ватнике,  держа
в  руке  толстый  железный  прут.  Прут  упирался  в  квад¬
ратную  железную  дверцу  люка,  ведущего  на  чердак.
 453

Под  стремянкой  стоял,  держа  лампу,  граф  Стекляш-
кин,  а  рядом  с  ним  —  мой  отец  и  еще  какой-то  мужчи¬
на  с  топором.  Здесь  же  стояли  старшие  детдомовцы
с  ведрами.  Отец,  взяв  ведро,  сказал  что-то  человеку
в  ватнике.  Тот  опустил  железный  прут  —  и  крышка
люка  открылась,  повисла  на  петлях;  в  потолке  возник
красновато  светящийся  четырехугольник,  послышал¬
ся  треск  и  вой  огня,  вниз  посыпались  угольки  и  иск¬
ры;  в  коридоре  стало  очень  светло  и  дымно.  «Вон
отсюда!»  —закричал  на  меня  с  Кабаном  мужчина,
стоявший  рядом  с  отцом;  мы  побежали  вниз,  во  вто¬
рой  этаж.
 Дальше  припоминаю  вот  что:  множество  детдо¬
мовцев  стоит  на  большой  поляне  в  парке,  метрах  в  ста
от  баронского  дома;  мимо  меня  проходит  фельдше¬
рица  Анна  Васильевна,  держа  на  руках  мою  сестру  —
спящую,  завернутую  в  одеяло;  воспитатели,  в  том  чис¬
ле  и  мать,  ходят,  а  некоторые  бегают  по  поляне,  вы¬
кликая  фамилии  детдомовцев  и  сбивая  их  в  группы
по  спальням;  мимо  нас,  по  направлению  к  горящему
зданию,  пробегают  незнакомые  люди,  некоторые  с  то¬
порами  и  веревками.  Хотя  ночь,  в  парке  светло,—
свет  идет  от  баронского  дома.  Огонь  бьет  из  чердач¬
ных  окон,  железные  листы  на  крыше  корежатся,
крыша  в  пламени;  теперь  уже  и  из  окон  третьего  эта¬
жа  тянутся  вверх  широкие  полотнища  огня.  Пожар
не  только  светит,  но  и  шумит:  от  горящего  строения
исходит  треск,  хруст,  завывающий  гул;  все  эти  звуки,
оставаясь  самими  собой,  в  то  же  время  сливаются
в  единый,  ровный,  слитный  и  —  грешно  сказать  —
чем-то  приятный  шум.  Порой  слышатся  мужские
голоса  —  это  перекликаются  добровольные  по¬
жарные.
 Наконец  группу  девочек  и  ребят  младшего  воз¬
раста,  куда  вхожу  и  я,  уводят  с  поляны.  Впереди,  по
снежной  целине,  розовой  от  отсветов  пламени,  шагает
высокий  мужчина  из  совхоза,  за  ним  —  детдомовцы;
шествие  замыкает  воспитательница.  Мужчина,  как
заведенный,  через  равные,  будто  отмеренные  по  се¬
кундомеру  промежутки  времени,  оборачивается  к  нам
и  взволнованно  выкрикивает:  «Не  смейте  огляды¬
ваться!  Не  смейте  оглядываться!  Не  смейте  огляды¬
ваться!»  До  сих  пор  понять  не  могу,  зачем  он  выкри¬
кивал  эти  слова.  Быть  может,  они  имели  для  него
как  бы  обрядовое  значение  —  то  есть  он  считал,  что
 454

при  таком  огромном  событии,  как  пожар,  обязательно
надо  что-то  восклицать?  А  быть  может,  он  просто
думал,  что,  если  мы  начнем  оглядываться,  это  подо¬
рвет  нашу  психику,  ввергнет  нас  в  панику?  Но  и  де¬
вочки,  и  ребята  вели  себя  спокойно.  Все  намерзлись
на  поляне,  всем  хотелось  спать  —  только  и  всего.
Один  раз  я  все-таки  оглянулся  через  плечо:  дом  по¬
лыхал,  над  ним  раскачивался  в  небе  красный  вихор
огня.
 Проснулся  я  в  большой  длинной  комнате.  За
окном  было  светло,  падали  снежинки.  Я  лежал  в
одежде  на  жестком  и  теплом  дощатом  полу;  под  голо¬
вой,  вместо  подушки,  топорщилась  шапка,  вместо
одеяла  я  был  укрыт  пальто.  Вдоль  всей  стены,  голо¬
вами  к  плинтусу  лежали  ребята  из  бывшей  нашей
спальни  и  отчасти  из  соседней.  У  противоположной
стены  спали  девочки;  им  подстелили  половики.  В  ком¬
нате  стоял  длинный  некрашеный  стол,  а  больше  ни¬
какой  мебели  не  имелось.  Вскоре  пришла  какая-то
незнакомая  женщина  и  сказала,  что  пора  нам  всем
вставать.  Заодно  она  объявила,  что  девочки  могут
ходить  в  сортир  при  доме,  а  ребята  пусть  ходят  за
угол.  О  том,  что  надо  мыться,  она  даже  не  упомянула,
и  это  всех  ребят  обрадовало,  да  и  девочек,  кажется,
тоже.
 Вскоре  та  же  женщина  принесла  несколько  круг¬
лых  буханок  хлеба,  потом  огромный  медный  чайник
и  несколько  деревянных  мисок.  Она  резала  хлеб  на
большие  куски  и  раздавала  нам;  есть  можно  было
сколько  хочешь.  Чай,  вернее  кипяток,  мы  пили  по¬
очередно  из  мисок  —  мисок  этих  оказалось  меньше,
чем  нас.  Потом  пришел  старший  воспитатель  и  с  ним
моя  мать  и  фельдшерица  Анна  Васильевна.  Взрослые
начали  расспрашивать,  здоровы  ли  мы;  оказалось,
все  здоровы.  Старший  воспитатель  пообещал,  что
скоро  мы  все  переедем  в  другое  место,  где  нам  вы¬
деляют  большой  теплый  дом.  Затем  мать  подошла  ко
мне  особо  и  тихо  сказала,  что  отец  простудился  во
время  пожара,  что  ему  очень  плохо  и  что  теперь  надо
ожидать  всего.  Фраза  запомнилась  мне  из-за  стран¬
ного  тона,  каким  она  была  произнесена,  но  смысл
ее  тогда  не  вполне  дошел  до  меня;  взволнован  я  не
был.  Через  полчаса  я  уже  бегал  с  ребятами  во  дворе,
осматривая  окрестности  нашего  нового  жилья.  Сбега¬
ли  мы  и  на  пепелище.  От  дома  остался  только  камен-
 455

ный  цоколь  да  труба  —  высокая,  с  флюгером  на  вер¬
хушке.  В  теплом  еще  пепле  и  головешках  рылись
крестьяне  из  окрестных  деревень,  человек  пятна¬
дцать;  они  выискивали  гвозди  и  всякие  металличе¬
ские  предметы.  Какой-то  представительный,  полный
мужчина  требовал  от  них,  чтобы  они  немедленно
разошлись;  он  кричал,  что  труба  вот-вот  рухнет
и  убьет  кого-нибудь.  Пожар  отнял  у  здания  его  объем,
и  цоколь  казался  мне  удивительно  мизерным,  совсем
не  соответствующим  тому  огромному  строению,  кото¬
рое  возвышалось  здесь  еще  вчера.  Много  лет  спустя,
в  дни  войны,  меня  тоже  всегда  печально  удивляло,
какими  маленькими  по  площади  кажутся  квадраты
фундаментов,  оставшиеся  от  сгоревших  изб  и  вообще
от  всяких  деревянных  зданий.
 На  следующий  день  девочек  перевели  от  нас  в  дру¬
гое  строение,  а  к  нам  подселили  несколько  ребят;
спали  мы  по-прежнему  на  полу,  но  теперь  на  доски
настлали  толстый  слой  соломы.  В  этой  комнате  я  про¬
вел  несколько  дней.  За  эти  дни  стали  известны  под¬
робности  происшествия.  Говорили,  что  баронский  дом
был  очень  старый  и  сухой,  потому-то  огонь  охватил
его  так  быстро,  и  хоть  никто  из  людей  не  пострадал,
часть  детдомовского  имущества  сгорела,  и  часть  лич¬
ных  вещей  воспитателей  тоже.  Надо  заметить,  что,
несмотря  на  предыдущие  распри  и  умственные  шата¬
ния,  в  час  опасности  воспитатели  действовали  весьма
дружно  и  собранно,  совсем  не  заботясь  о  себе  —  толь¬
ко  о  воспитанниках.  Так  говорили  ребята,  да  и  мать
позже  подтвердила  мне  это.  Что  касается  причины
возникновения  пожара,  ее  усматривали  в  пользова¬
нии  буржуйками;  железные  трубы  печек-времянок
были  вставлены  не  в  нормальные  дымоходы,  а  в  от¬
ходящие  от  амосовской  печи  тепловые  каналы,  вовсе
не  пригодные  для  этого.
 Среди  местных  жителей  было  в  ходу  и  другое
объяснение  пожара  —  мистическое.  Пожар  якобы
был  давно  уже  запланирован  некими  потусторонними
силами  —  в  отместку  за  то,  что,  нарушив  баронское
право  собственности,  в  его  дом  въехали  большевики  и
безбожники;  призрак  повесившегося  управляющего
имением  не  зря  являлся  некоторым  воспитательни¬
цам;  он  как  бы  призывал  грешников  сделать  оргвы¬
воды  и  покинуть  подобру-поздорову  чужой  дом,  пока
не  случилось  беды.  Рассказывали  еще  вот  что:  во
 456

время  пожара,  когда  все  дети  были  уже  выведены  из
здания,  мужчины-добровольцы,  пытавшиеся  сбить
огонь,  услыхали  страшные  вопли  и  стоны,  доносив¬
шиеся  из  красной  комнаты;  сквозь  пламя  люди  про¬
бились  туда,  но  там  никого  не  оказалось,  никто  там
не  кричал;  однако  едва  они  покинули  красную  диван¬
ную  —  таинственные  стоны  и  крики  возобновились
и  не  смолкали,  пока  не  сгорело  все  здание.
 Когда  мы  жили  в  баронском  доме,  некоторые
крестьяне,  в  особенности  из  ближайшей  деревни,  где
осенью  детдомовцы  воровали  картофель,  относились
к  нам  не  очень  доброжелательно.  Однако  после  по¬
жара  все  местные  жители  помогали  погорельцам  чем
могли:  сердобольные  крестьяне  не  раз  приносили
в  узелках  еду,  а  работники  совхоза  потеснились
и  предоставили  нам  временное  жилье  и  тоже  снабжа¬
ли  нас  едой.  Все  это  делалось  от  чистого  сердца,  совер¬
шенно  безвозмездно.  Но  сколько  дней  мы  прожили
в  хмелевском  совхозе,  этого  я  не  помню;  то  горестное
событие,  о  возможности  которого  меня  предупрежда¬
ла  мать,  заслонило  собой  в  моей  памяти  дальнейшие
дни  и  события.
 Три  или  четыре  дня  после  пожара  я  почти  не  видел
матери:  она  с  сестрой  жила  в  другом  доме  и  к  тому
же  ухаживала  за  больным  отцом,  которого  поселили
отдельно.  Однажды  утром  нас,  младшеспальников,
как  обычно,  разбудила  «дежурка»  (дежурная  воспи¬
тательница).  Два  моих  соседа,  лежавших  на  полу
справа  от  меня,  сразу  же  поднялись,  но  мальчик,  что
лежал  за  ними,  медлил  вставать.  Я  тоже  не  торопил¬
ся,  мне  очень  хотелось  поспать  еще  хоть  немножко.
«Дежурка»  приказала  нам  подниматься  поживей,
и  тогда  тот  мальчик,  приподнявшись  на  локте  и  ска¬
зав:  «Пусть  прежде  Косой  встанет!»,  плюнул  в  мою
сторону,  но  не  попал  в  меня  (возможно,  и  не  хотел
попасть).  Я  тоже  плюнул  в  его  сторону  и  тоже  не  по¬
пал.  Мы  продолжали  переплевываться,  воспитатель¬
ница  начала  кричать  на  нас.  В  это  время  в  комнату
вошли  фельдшерица  Анна  Васильевна  и  какая-то
женщина  из  местных.  Фельдшерица  сказала,  обра¬
щаясь  ко  мне:  «Иди  скорее,  простись  с  отцом!»  Я  не
сразу  понял,  почему  я  должен  идти  прощаться  с  от¬
цом  —  ведь  он  болен  и  пока  что  ехать  в  Петроград
не  собирается.  Но  в  голосе  фельдшерицы  было  что-то
необычное;  ребята,  находившиеся  в  комнате,  присми-
 457

рели,  а  воспитательница  странно  и  ласково  посмот¬
рела  на  меня,  будто  совсем  забыв,  что  минуту  назад
бранила  за  непослушание.
 Фельдшерица  и  местная  женщина  повели  меня  по
широкой  заснеженной  аллее  к  «рабочему  дому»  —
так  называлось  строение,  где  жили  холостые  работ¬
ники  совхоза.  По  пути  мои  провожатые  уже  вполне
ясно  сказали  мне,  что  отец  умирает  и  что  потому-то
мне  и  следует  с  ним  проститься.  Странно,  я  не  могу
вспомнить,  что  почувствовал,  что  душевно  ощутил
при  этом  известии:  быть  может,  я  еще  не  мог  толком
представить  себе  смерть  близкого  человека,  и  пережи¬
вания  забылись  просто  потому,  что  они  были  неясны
и  неглубоки.  Запомнились  мысли  самые  поверхност¬
ные:  слово  «прощание»  я  тогда  воспринимал  как
рукопожатие,  то  есть  чисто  внешне;  в  семье,  между
родными,  не  принято  было  часто  пожимать  друг  дру¬
гу  руки,  мне  же,  мальчику,  вообще  никто  еще  никогда
не  подавал  руки,  и  поэтому  сейчас,  шагая  по  аллее,
я  мысленно  репетировал  то,  что,  как  мне  казалось,
я  должен  буду  сделать.  Я  представлял  себе,  что  мне
надо  будет  подойти  к  отцу,  встать  возле  него,  и  вот
он  мне  протянет  руку,  и  тогда  я  протяну  ему  свою,
и  у  нас  произойдет  рукопожатие,  то  есть  прощание.
О  том,  что  скрывается  за  этим  рукопожатием,  что
означает  для  меня  это  прощание,  я  не  думал.
 Мы  вошли  в  большую  и  очень  теплую  комнату;
посредине  ее  стоял  длинный  стол  с  мисками,  жестя¬
ными  чайниками  и  кружками,  а  вдоль  стен  тянулись
двухэтажные  нары  из  некрашеного  дерева.  Большин¬
ство  мест  на  нарах  пустовало,  на  некоторых  спали
или  сидели,  свесив  ноги,  незнакомые  мужчины.  Отец
лежал  на  нижнем  ярусе,  ближе  к  углу;  возле  него
стояла  мать,  держа  за  руку  сестру,  чуть  поодаль  еще
несколько  человек  —  и  воспитательницы,  и  незнако¬
мые  мне  люди.  Кто-то  подтолкнул  меня  к  изголовью
отца,  и  я  встал  возле  табуретки,  уставленной  чайными
чашками  и  аптечными  бутылочками.  Отец  лежал  на
спине;  он  был  накрыт  стареньким  шерстяным,  зеле¬
ным  с  черными  разводами,  одеялом.  Он  часто  и  пре¬
рывисто  дышал;  его  исхудалое,  потемневшее  лицо
выражало  страшную  усталость  и  отчуждение.  Однако
он  сразу  узнал  меня,  назвал  по  имени;  голос  прозву¬
чал  очень  отчетливо,  но  словно  бы  издалека.  Потом
мать  отвела  меня  в  сторону,  а  сама  подошла  к  нарам,
 458

к  изголовью  отца.  «Кончается...»  —  сказал  кто-то
с  нар,  со  второго  яруса.  Какая-то  женщина  из  мест¬
ных,  стоявшая  рядом  со  мной,  подтвердила:  «Кон¬
чается...»  —  и  велела  мне  креститься.  Я  стал  кре¬
ститься.  Вскоре  фельдшерица  взяла  меня  за  руку,
вывела  из  рабочего  дома  и  повела  к  тому  совхозному
строению,  где  размещалась  наша  младшая  спальня.
Ребята  давно  уже  поели,  меня  же  на  столе  ждала
пайка  хлеба,  латка  с  кашей-ядрицей  и  кружка  уже
остывшего  сладкого  кипятка.  Впервые  за  все  свое
пребывание  в  детдоме  я  ел  в  одиночестве.  Только  де¬
журная  воспитательница,  которая  и  позаботилась
о  том,  чтобы  мне  оставили  мою  порцию,  сидела  за
столом  напротив  меня  и  пристально,  с  каким-то  бо¬
лезненным  любопытством  смотрела,  как  я  ем.
 В  день  похорон  было  морозно.  Гроб  с  телом  отца
стоял  в  небольшом  нежилом  деревянном  доме  —
кажется,  в  летней  сторожке.  Там  имелась  всего  одна
комната,  довольно  большая.  Меня  туда  привела  все
та  же  фельдшерица  Анна  Васильевна.  Сама  она  в  сто¬
рожку  не  вошла,  удалилась  куда-то,  я  же  поднялся
по  нескольким  ступенькам  крыльца  к  открытой  две¬
ри  и  сразу  вошел  в  комнату  (сеней  не  было).  Здесь
пахло  хвоей  —  на  полу  лежали  еловые  ветки.  В  углу
я  увидел  большой  деревянный  крест.  Гроб  из  шерша¬
вых  некрашеных  досок  покоился  на  двух  квадрат¬
ных,  плотно  сдвинутых  столах.  Отец  лежал  в  темно¬
зеленой  суконной  гимнастерке,  руки  на  груди  сложе¬
ны  накрест;  шея  повязана  белым  платком;  ко  лбу
приклеили  смертный  венчик  —  бумажную  ленточку,
на  которой  что-то  было  напечатано  темно-синей  типо¬
графской  краской.  Мать  в  своей  черной  шубке  стояла
сбоку  возле  гроба;  в  изголовье  старушка  из  местных
поправляла  подушечку  под  головой  отца.
 Вскоре  старушка  шепотом  сказала  матери,  что
надо  бы  в  подушку  добавить  еще  стружечек,  чтоб  го¬
лова  выше  лежала;  мать,  тоже  шепотом,  что-то  ей  от¬
ветила,  и  старушка  деловым  шагом  вышла  из  сто¬
рожки.  Мать  подошла  к  подоконнику,  на  котором
лежала  муфта,  вынула  из  муфты  что-то  плоско-пря¬
моугольное,  аккуратно  завернутое  в  белую  бумагу,
и  сунула  это  в  гроб  отцу,  ближе  к  голове.  Я  подумал,
что  это  какая-нибудь  книжечка,  может  быть  малень¬
кий  молитвенник;  наверно,  есть  такой  порядок  —
класть  что-нибудь  умершим,  вроде  подарка,  решил  я.
 459

Позже  мать  сказала  мне,  что  в  бумажку  она  тогда
завернула  отцовские  погоны;  с  погонами  на  гимна¬
стерке,  по  тогдашним  временам,  хоронить  было  нель¬
зя,  так  она  их  хоть  в  гроб  отцу  положила.
 В  сторожке  печки  не  имелось,  а  из  двух  окошек
одно  было  приоткрыто;  так  как  и  дверь  была  рас¬
пахнута,  то  чувствовался  холодный  сквозняк.  Мне
вдруг  стало  жаль  отца,  я  подумал,  что  мы  с  матерью
тепло  одеты,  а  он  лежит  на  этом  сквозняке  в  гимна¬
стерке.  Подойдя  к  двери,  я  захлопнул  ее  —  и  вдруг  до
меня  дошло,  что  для  отца  это  уже  не  имеет  никакого
значения,  есть  сквозняк  или  нет.  Я  понял:  он  лежит
тут,  но  в  то  же  время  его  нет,  он  умер,  и  никогда  боль¬
ше  я  не  увижу  его.  В  эту  минуту  вернулась  упомяну¬
тая  мной  старушка;  она  принесла  деревянный  лоток
со  стружками.  Вслед  за  ней  в  комнату  вошло  несколь¬
ко  воспитательниц,  завдетдомом  и  какие-то  незнако¬
мые  мне  люди.  Через  некоторое  время  фельдшерица
Анна  Васильевна  вывела  меня  на  улицу.  Здесь,  возле
крыльца,  стояли  дровни  с  запряженной  в  них  ло¬
шадью  и  около  них  похаживал  пожилой  крестьянин
в  тулупе.  Фельдшерица  велела  мне  идти  в  свою  млад¬
шую  спальню,  и  я  зашагал  туда  по  широкой  снежной
аллее;  идти  было  совсем  недалеко.
 Отца  похоронили  на  кладбище  при  селе  Слободка.
Ни  в  церковь  на  панихиду,  ни  на  кладбище  мать  меня
не  взяла,  боялась,  что  я  простужусь:  обувь  у  меня
была  плохая,  а  дни  стояли  морозные.  В  последний
путь  отца  проводили  только  мать,  хозяин  дровней
и  одна  воспитательница,  с  которой  мать  дружила,
но  имени  и  фамилии  которой  я  не  запомнил.
 24. 	СНОВА  КОММЕНТАРИИ  К  МЕТРИКЕ
 Отец  мой,  Сергей  Алексеевич  Шефнер,  умерший
на  сорок  третьем  году  жизни,  происходил,  как  и  моя
мать,  из  потомственной  флотской  семьи.  Согласно
семейной  традиции,  его  прочили  в  Морское  училище,
но  рост  у  него  был  несколько  ниже  среднего,  и  потому
его  определили  в  Пажеский  корпус:  хоть  отбор  в  Па¬
жеский  корпус  по  сословной  линии  был  весьма  строг,
внешним  физическим  данным  при  приеме  туда  при¬
давалось  меньше  значения.
 460

Из  домашних  разговоров  мне  известно,  что  Шеф¬
неры  перекочевали  в  Россию  из  Прибалтики  еще  до
Петра  Великого.  Они  имели  право  на  приставку
«фон»,  но,  из  поколения  в  поколение  служа  в  русских
вооруженных  силах,  постепенно  перестали  употреб¬
лять  эту  частицу.  По  тем  же  домашним  данным,  один
из  Шефнеров,  будучи  морским  офицером  по  образова¬
нию,  во  время  Отечественной  войны  1812  года  служил
в  артиллерийской  сухопутной  части,  был  тяжело  ра¬
нен  осколком  французского  ядра  и  умер  в  военном
лазарете.  О  другом  Шефнере,  молодом  моряке,  жив¬
шем  очень  давно,  ходила  дома  и  вовсе  романтическая
история.  Он  якобы  участвовал  в  негласной  морской
экспедиции  к  берегам  Японии  на  небольшом  суде¬
нышке,  и  потом  суденышко  это  потерпело  аварию;
несколько  уцелевших,  в  числе  которых  очутился  и  он,
сделали  плот,  чтобы  вернуться  на  родину,  однако
еды  и  пресной  воды  было  в  обрез,  все  мучились  от
голода  и  жажды.  Шефнер  же  этот,  вдобавок  ко  всему,
повредил  себе  ногу.  Чтобы  не  обременять  собой  това¬
рищей  по  несчастью,  он  застрелился  на  плоту,  вдова
же  его  до  конца  своей  жизни  получала  очень  боль¬
шую,  отнюдь  не  соответствующую  служебному  рангу
покойного  мужа,  пенсию.  Никакого  документального
подтверждения  этой  истории  у  меня  нет,  однако  в  ре¬
шении,  принятом  вышеупомянутым  Шефнером,  ощу¬
щается  некая  фамильная  черта:  самоубийства  в  семье
случались,  причем  совершались  они  людьми  здоровы¬
ми  и  физически,  и  умственно;  просто  таким  жестким
способом  решались  в  те  времена  вопросы  чести.
 Если  о  прадедах  по  отцовской  линии  сведений
у  меня  не  ахти  сколько,  то  о  Шефнере-деде  их  предо¬
статочно.  Тут  и  семейные  воспоминания,  и  печатные
материалы,  и  архивные  документы.
 Алексей  Карлович  Шефнер  родился  в  Кронштадте
в  1832  году.  Происходит  он,  как  сказано  в  его  послуж¬
ном  списке,  из  дворян  С.-Петербургской  губернии.
Морскую  службу  начал  на  Балтике,  поступив  в
1846  году  юнкером  в  18-й  флотский  экипаж,  в
1849  году  был  произведен  в  мичманы,  а  в  1854-м  —
«произведен  за  отличие  в  лейтенанты»;  он  участво¬
вал  в  обороне  Кронштадта  против  англо-француз¬
ского  флота  в  1854—1855  годах,  находясь  сперва  на
корабле  «Георгий  Победоносец»,  затем  на  пароходо-
фрегате  «Олаф».  В  1856  году  его  произвели  в  капитан-
 461

лейтенанты,  в  дальнейшем  же  он  достиг  чинов  весьма
высоких.
 Из  того  же  послужного  списка  можно  узнать,  что
в  первое  дальнее  плавание  дед  ушел  мичманом,
когда  ему  было  семнадцать  лет  от  роду.  В  документе
об  этом  так  сказано:
 «...на  фрегате  «Па  л  лада»,  под  командою  капитана
II  ранга  Ивкова  из  Кронштадта  в  Портсмут,  из  оного
к  о-ву  Мадера,  в  Лиссабон,  потом  двоекратно
к  о-ву  Мадера,  оттуда  с  Его  Высочеством  Герцогом
Лейхтенбергским  к  о-ву  Портусанто,  в  Кадикс  и  Лис¬
сабон,  из  оного  обратно  в  Россию,  на  пути  заходили
в  Копенгаген;  кампания  продолжалась  с  20  июня
1849  года  по  16  июля  1850  года».
 Речь  здесь  идет  о  той  «Палладе»,  которая  позже,
благодаря  Гончарову,  навсегда  вошла  в  русскую  ли¬
тературу.
 Второму  дальнему  плаванию  деда  в  списке  посвя¬
щены  такие  строки:
 «В  1852  и  1853  годы  на  транспорте  «Двина»  под
командою  капитан-лейтенанта  Бессарабского  в  пла¬
вании  из  Кронштадта  в  Камчатку,  с  грузом  для  Пет¬
ропавловского  порта  с  15  сентября  1852  г.  вышли  из
средней  гавани  на  Кронштадтский  рейд,  20  сентября
снялись  с  якоря  и  отправились  по  назначению,  во
время  пути  заходили  в  Копенгаген,  Диль,  Портсмут,
Портопрая,  к  о-ву  Зеленого  мыса  и  на  мыс  Доброй  На¬
дежды,  и  27  августа  1853  года  прибыли  в  Петропав¬
ловский  порт».
 В  Петербург  Алексей  Карлович  вернулся  сухим
путем,  а  в  1856  году  военно-морская  судьба  снова  за¬
бросила  его  на  Дальний  Восток,  на  этот  раз  надолго.
На  Балтику  он  вернулся  через  два  десятилетия.
В  списке  (запись  от  17  апреля  1876  года)  об  этом  ска¬
зано  так:
 «...ныне,  как  выслужившему  в  Сибирской  флоти¬
лии  20  лет  и  подавшему  в  перевод  в  Балтийский  флот,
приказом  Главного  Командира  портов  Восточного  1
океана  за  №  210  разрешено  выехать  в  С.-Петербург
 1  Так  тогда  в  официальных  документах  именовался  Тихий
океан.
 462

с  передачей  Экипажа  на  законном  основании  По¬
мощнику  своему».
 Возвратившись  на  Балтику,  он  вскоре  занял  долж¬
ность  командира  Ревельского  порта,  затем  был  дирек¬
тором  маяков  и  лоций  Балтийского  моря,  умер  же
в  должности  командира  Петербургского  порта.  Он
имел  много  орденов  и  медалей  —  перечисление  их
занимает  в  списке  чуть  ли  не  половину  страницы
большого  формата  —  и  вообще  сделал  карьеру  бле¬
стящую,  однако  это  была  не  «голая»  карьера:  все  эти
награды  и  звания  доставались  деду  нелегко,  в  особен¬
ности  когда  он  служил  на  Дальнем  Востоке.  Об  этой
дальневосточной  службе  хочу  рассказать  подробнее,
ибо,  как  мне  кажется,  она  имеет  не  только  узкосемей¬
ный  интерес.
 По  домашним  сведениям,  Алексей  Карлович  столь
долго  прослужил  на  Дальнем  Востоке  не  только  по
собственному  желанию,  но  отчасти  и  по  обстоятельст¬
вам,  которые  были  сильнее  его.  Дело  в  том,  что,  служа
в  Сибирской  флотилии  и  будучи  еще  холостым,  он,
по  служебным  делам,  бывал  на  Шилке  и  в  Иркутске.
Здесь  он  познакомился  с  Екатериной  Яковлевной  Не¬
лединской,  и  они  полюбили  друг  друга  с  первого
взгляда.  Сложность  заключалась  в  том,  что  Екатери¬
на  Яковлевна  была  замужней,  и  ей  пришлось  раз¬
водиться  с  человеком  весьма  пожилым,  весьма  бога¬
тым  и,  кажется,  весьма  влиятельным.  Щекотливое
это  дело  окончилось  благополучно.  Екатерина  Яков¬
левна  вышла  замуж  за  Алексея  Карловича  и  в  даль¬
нейшем  одарила  его  двумя  дочерьми  и  четырьмя  сы¬
новьями;  один  из  них,  Сергей,  стал  моим  отцом.
Однако  от  этой  истории  с  уводом  жены  от  живого
мужа,  по  воззрениям  того  времени,  сильно  отдавало
скандалом,  и  потому  дед  дольше,  нежели  ему  хоте¬
лось,  вынужден  был  прослужить  на  Тихом  океане,
вдалеке  от  столицы.  Впрочем,  военно-морской  карье¬
ре  его  это  пошло  только  на  пользу.  Он  стал  одним  из
основателей  Владивостока  и,  кроме  того,  «заработал»
мыс  своего  имени.  Попытаюсь  подтвердить  это  доку¬
ментально,  не  прибегая  к  помощи  семейных  воспоми¬
наний.
 Начну  с  источников  самых  недавних.  В  1973  году
в  Военном  издательстве  Министерства  обороны  СССР
вышла  книга  Б.  Масленникова  «Морская  карта  рас-
 463

сказывает».  Там,  в  главе  «Географические  названия
на  морской  карте»,  на  странице  222  сказано:
 «Шефнера  мыс,  Японское  море,  залив  Петра  Вели¬
кого,  залив  Америка.  Открыт  в  1859  г.  экипажем  па-
роходо-корвета  «Америка».  Назван  в  1860  г.  экспеди¬
цией  В.  М.  Бабкина  по  фамилии  командира  транс¬
порта  «Манджур»  капитан-лейтенанта  Алексея  Кар¬
ловича  Шефнера».
 В  той  же  книге,  в  главе  «Краткие  биографические
справки»,  на  странице  338  напечатано  следующеее:
 «Шефнер  А.  К.  (1832—91)  начал  службу  на  Бал¬
тийском  море.  В  1852—53  гг.  на  транспорте  «Двина»
совершил  переход  в  Петропавловск-Камчатский.
В  1856—76  гг.  служил  в  Сибирской  флотилии,  коман¬
довал  шхуной  «Пурга»  и  транспортом  «Манджур».
На  последнем  в  1860  г.  доставил  в  бухту  Золотой  Рог
команду,  основавшую  пост  Владивосток.  С  1887  г.
был  командиром  Петербургского  порта.  В  1890  г.
Шефнер  получил  чин  генерал-лейтенанта».
 Несколько  подробнее  о  миссии  моего  дальнево¬
сточного  деда  сказано  в  книге  С.  Е.  Захарова,  М.  Н.  За¬
харова,  В.  Н.  Багрова  и  М.  Н.  Котухова  «Тихоокеан¬
ский  флот»,  вышедшей  в  Воениздате  в  1966  году  и
переизданной  в  1973  году.  Одна  из  глав  этой  книги
носит  название  «Рождение  Владивостока»  и  начи¬
нается  так:
 «В  1859  году  генерал-губернатор  Восточной  Сиби¬
ри  Н.  Н.  Муравьев-Амурский  обратил  особое  внима¬
ние  на  хорошо  укрытую  бухту  Золотой  Рог  в  заливе
Петра  Великого  и  приказал  основать  здесь  военный
пост  Владивосток.  20  июня  1860  г.  в  бухту  Золотой
Рог  вошел  транспорт  «Манджур»  (командир  капи¬
тан-лейтенант  А.  К.  Шефнер),  и  с  него  на  северный
берег,  где  теперь  находится  морской  вокзал,  высади¬
лись  40  солдат  третьей  роты  4-го  Восточно-Сибирско¬
го  батальона  под  командой  прапорщика  Н.  А.  Кома¬
рова.
 Вскоре  матросы  и  солдаты  построили  казарму,
кухню  и  дом  для  офицеров,  использовав  для  этого
вековой  лес,  которым  были  покрыты  берега  бухты
и  близлежащие  сопки...»
 464

Из  этой  цитаты  читатель  видит,  что  дед  мой  не  был
«открывателем  новых  земель»,—  он  только  выполнил
приказ  высшего  начальства.  Но  выполнил,  по-види-
мому,  точно  и  в  нужный  срок,  ибо  именно  с  этого  года
начались  и  награды,  и  повышения  по  службе.
 Я  уже,  что  называется,  в  годах,  а  с  годами  человек
начинает  больше  интересоваться  минувшим,  прямого
отношения  к  нему  не  имеющим.  Оно  постепенно  ста¬
новится  для  него  таким  же  многогранным  и  таинст¬
венным,  как  будущее.  Почему  это?  Быть  может,  по¬
тому,  что  пожилой  человек  чувствует  —  пусть  даже
его  жизнь  не  бедна  событиями  —  скудость  своего
жизненного  опыта  по  сравнению  с  опытом  всего  чело¬
вечества  и,  сознавая  свою  недолговечность,  инстинк¬
тивно  стремится  удлинить  и  углубить  свое  бытие,
приплюсовав  к  нему  опыт  минувших  поколений?
Или,  быть  может,  под  старость  хочется  яснее  понять,
расшифровать  самого  себя,  а  это  можно  сделать  (или
нам  кажется,  что  можно  сделать),  только  сравнивая
себя  с  другими,  но  не  с  теми,  что  живут  во  времени
рядом  с  нами,  а  с  теми  которые  уже  свершили  свой
жизненный  круг,  чей  опыт  стал,  так  сказать,  твердой
валютой?
 Последнее  время  я  зачастил  в  Центральный  воен¬
но-морской  архив.  Мне  нравятся  люди,  работающие
в  нем,—  спокойно-деловитые,  многознающие  и  добро¬
желательные.  Нравится  вся  тамошняя  несуетная
атмосфера.  Военно-морской  архив,  как  непотопляе¬
мый  линкор,  уверенно  плывет  по  океану  времени.
В  его  помещениях  —  металлические  несгораемые
лестницы,  стальные  блиндированные  двери  —  во
всем  ощущается  прочность,  надежность.  Память  о  де¬
лах  человеческих  сберегается  здесь  нерушимо.  В  этом
каменно-железном  ковчеге,  среди  тысяч  других,  плы¬
вут  в  неведомое  будущее  и  дела  моих  морских
предков.
 Выше  я  неоднократно  приводил  строчки  из  по¬
служного  списка  Алексея  Карловича;  но  правильнее
было  бы  сказать  «из  послужных  списков»,  ибо  почти
при  каждом  передвижении  морского  офицера  по
службе  эти  документы  составлялись  заново  и  присо¬
единялись  к  прежним,  а  потом  поступали  на  хране¬
ние  в  архив.  Прочел  я  в  архиве  и  папки  с  пенсионны¬
ми  делами  вдовы  деда,  Екатерины  Яковлевны.  Чтение
всех  этих  казенных  бумаг  ознакомило  меня  не  только
 465

с  делами  давно  минувших  дней,  но  и  с  работой  воен¬
ных  писарей  прошлого  столетия.  До  этого  я,  по  не-
разумению,  считал,  что  все  военные  писаря  писали
безликим,  унифицированным  почерком,—  а  тут  выяс¬
нилось,  что  это  вовсе  не  так.  Писали  они  все  весьма
четко  и  разборчиво,  как  того  требовало  военное  дело¬
производство,  но  каждый  выводил  буквы  по-своему,
у  каждого  был  свой  индивидуальный  стиль.  Надо
думать,  что  эта  неодинаковость,  несхожесть  почерков
даже  поощрялась.  Некоторые  писарские  почерки  пря¬
мо-таки  красивы,  их  бы  и  сам  князь  Мышкин  одобрил
(помните:  «Смиренный  игумен  Пафнутий  руку  при¬
ложил»?).  Рукописная  речь,  когда  в  ней  чувствуется
личность  пишущего,  когда  ее  читаешь  в  тишине,  по¬
рой  воспринимается  почти  как  речь  устная,—  кажет¬
ся,  откуда-то  из  неведомого  далека  слышишь  голос,
тихо  произносящий  читаемые  тобой  слова.
 Почерк  человека  —  производное  его  характера,
его  личности.  Личность  же  каждого  индивидуума
складывается  из  психических  и  соматических  дан¬
ных,  присущих  только  ему  —  и  никому  другому.  Кто
знает,  быть  может,  в  очень  отдаленном  будущем
наука  путем  сложнейших  подсчетов,  невероятную
трудность  которых  даже  в  наш  век  НТР  мы  предста¬
вить  себе  не  можем,  сумеет  воскрешать  давно  умер¬
ших  людей  по  их  почерку.  Пишите,  люди!  Храните
письма!
 Помимо  прочих  документов,  в  архиве  сберегаются
вахтенные  журналы  всех  кораблей  русского  флота;
они  подлежат  вечному  хранению.  По  моей  просьбе
мне  выдали  «Шханечный  *  журнал  транспорта  «Ман-
джур»  за  1860  год».  Сидя  за  конторским  архивным
столом  в  тихой  сводчатой  комнате,  я  раскрыл  тетрадь
небольшого  формата.  Шершавая  бумага,  выцветшие
чернила...  Записи  здесь  вели  не  писаря,  а  вахтенные
офицеры,  порой,  видно,  второпях;  некоторые  слова
написаны  нечетко,  их  не  разобрать.  Тетрадь  откры¬
вается  такой  записью:
 «В  11  день  майя  1860  года  (неразборчиво)...  верх¬
них  палах  Николаевского  рейда  пополуночи.  Случаи.
 Ветр  свежий,  облачно.  В  8  часов  вследствие  пред¬
писания  Господина  Командира  Сибирской  флотилии
 1  От  слова  «шканцы»,  «шханцы».  Так  в  минувшем  веке  на¬
зывались  вахтенные  журналы.
 466

и  портов  Восточного  океана  от  11  числа  сего  месяца
за  №  219  подняли  флаг.*.  На  транспорте  состоят:
Командир  оного  27-го  флотского  Экипажа  Капитан-
Лейтенант  Алексей  Карлович  Шефнер:  того  же  Эки¬
пажа  Лейтенант  Николай  Александрович  Кононов
и  Мичман  Василий  Васильевич  Новицкий;  Корпуса
Штурманов  Прапорщик  Михаил  Кузьмич  Дегтин-
ский;  Вольный  Механик  Карл  Осипович  Нюссер...  Ун¬
тер-офицеров  6,  рядовых  61,  машинистов  и  кочегаров
18,  фельдшер  1...  Транспорт  имеет  три  мачты,  три
(неразборчиво)  пушки  карронады  весом  каждая
96У2  пуд.;  машину  в  370  нарицательных  сил  низкого
давления.  Транспорт  имеет  вместимости  800  тонов
(далее  идет  перечисление  такелажа).
 ...  принято  из  порту  для  продовольствия  команды:
Сахару  19  пуд.  5  ф.  60  зол.;  Чаю  23  фун.  1  /3  зол.;  Та¬
баку  7  пуд.  35  ф.  и  Мыла  8  пуд.  37  фун.».
 Далее  идут  изо  дня  в  день  записи  о  приеме  грузов,
о  силе  и  направлении  ветра,  о  передвижении  судна
из  порта  в  порт,  об  уровне  воды  в  трюме,  о  том,  какие
корабли  прошли  в  поле  зрения  вахтенного;  вот,  на¬
пример,  «июня  10  дня  пополуночи.  Случаи»:
 «По  рапорту  транспорт  и  команда  обстоят  благо¬
получно,  больных  два  матроза  и  14  солдат  №  4  Ли¬
нейного  баталиона.  Воды  в  транспорте  5  дюймов  по
выкачке...  В  */2  10  снялись  с  якоря  и  пошли  в  порт
Дуэ.  В  1  ¡2  12  поставили  паруса:  Фор-Стаксель,  Стак¬
сель,  Кливер  и  Бом-Кливер,  Триселя,  Бизань  и  Грот».
 А  вот  что  записал  мичман  Новицкий  в  день  основа¬
ния  Владивостока:
 «Того  же  июня  20  дня  пополудни.  Случаи.
 Часы  12.  Ветр  тихий  ясно  высота  бар.  30,01  по
тер.  13У2.  Сего  числа  свезено  на  берег:  ящик  с  аму¬
ницией  —  1;  бочек  с  мясом  —  4;  пеньки  25  пуда;
Муки  ржаной  29  пуда;  Крупы  4  пуда;  ящик  с  (нераз¬
борчиво)  —  1;  Патронов  2160  штук;  Котлов  чугун¬
ных  3;  Веревок  5  пуд.  20  ф.;  Листового  железа  50  ли¬
стов;  Невод  1;  Лошадь  1  и  быков  2.  В  12  ч.  воды  в
транспорте  24  дюйма.
 Сего  числа  отправлено  на  берег  1  обер-офицер,
2  У  О  и  28  ч.  рядовых  №  4  Линейного  баталиона  для
занятия  поста».
 467

С  этого  и  начался  Владивосток  —  пока  еще  не
порт,  а  пост;  в  1872—1873  годах  в  официальных  бу¬
магах  он  уже  именовался  портом,  и  дед  мой,  как  ска¬
зано  в  его  послужном  списке,  был  в  1872  году  «При¬
казом  Главного  Командира  портов  Восточного  океана
за  №  186  назначен  и.  д.  командира  порта  во  Владиво¬
стоке»  и  находился  на  этой  должности  два  года.
 Но  вернусь  к  «Шханечному  журналу».  Быть  мо¬
жет,  читатель  заметил,  что  в  записи  мичмана  Новиц¬
кого  количество  рядовых,  высаженных  на  берег,  не
соответствует  той  цифре,  которая  названа  в  книге
«Тихоокеанский  флот».  Я  думаю,  это  тем  объясняет¬
ся,  что  авторы  книги  имеют  в  виду  полный  списочный
состав,  не  учитывая  больных,  а  точнее  сказать,  тех,
кого  сильно  укачало  и  которые,  следовательно,  не
сразу  обрели  работоспособность.  Из  записей  в  «Шха-
нечном  журнале»  видно,  что  несколько  дней  судно
шло  при  сильном  волнении,  а  ведь  везло  оно  пехотин¬
цев  —  людей,  к  качке  непривычных.
 «Манджур»  представлял  собой  парусно-винтовое
судно.  Дед  ходил  на  нем  чаще  под  парусами,  чем  под
парами,  ибо  машина  была  весьма  несовершенна  и
часто  выходила  из  строя.  В  старейшем  русском  жур¬
нале  (выходящем  и  поныне)  «Морской  сборник»,
в  июльском  его  номере  за  1861  год,  в  разделе  «Сведе¬
ния  о  плавании  наших  судов  у  восточных  пределов
России»  напечатан  длинный  «Рапорт  командира
транспорта  «Манджур»  к.-л.  Шефнера»  из  Импера¬
торской  гавани  от  16  декабря  1860  года.  В  нем  он,
между  прочим,  описывает  и  мытарства  с  паровой
машиной,  которая  имела  свойство  ломаться  именно
в  те  дни,  когда  в  ней  была  особая  нужда.  Тем  не  менее
он  проплавал  на  этом  корабле  десяток  лет,  и  в  по¬
служном  списке  есть  такая  запись:  «Государем  Импе¬
ратором  утверждено  производить  добавочное  жало¬
вание  по  702  р.  в  год  за  сбережение  транспорта
«Манджур»  в  течение  10  лет».
 Куда  он  ходил  на  этом  судне?  Вот,  к  примеру,
одна  выписка  из  того  же  списка:
 «В  1859  г.  командиром  винтового  транспорта
«Манджур»  в  плавании  между  Николаевском,  Де-
Кастри,  Дуэ,  Ольга,  Посьета,  Косуно,  Новой  Импера¬
торской  гаванью  с  11  мая  по  20  октября.—  Якорных
63  дня,  парусных  100  дн.,  а  с  подразделением  вы¬
ходит  якорных  59,  а  в  ходу  65  дней».
 468

А  вот  еще  выписка:
 «...в  1863  г.  командиром  транспорта  «Манджур»
с  1  января  по  21  октября  в  плавании  между  Шанхаем,
Нагасаки  и  южных  гаваней,  а  также  до  Николаевска;
ходовых  дней  192,  якорных  102  дня».
 И  в  заключение  —  выдержка  из  «Пенсионного
дела  Е.  Я.  Шефнер»:
 «Справка  для  эмеритальной  кассы
Генерал-лейтенант  Шефнер
 В  службе 	1846 	г.
 Мичманом 	1849
 Капитаном  I 	ранга 	1868
 Контр-адмиралом 	1878
 Генерал-лейтенантом  1890
 Скончался  ударом  11  февраля  1891  года,  прослу¬
жив  45  лет.  Первые  25  лет  провел  во  флоте,  преиму¬
щественно  в  плавании  на  Дальнем  Востоке,  у  берегов
Камчатки.
 Высочайшим  приказом  по  флоту  за  №  52/559
исключен  из  списков  18  февр.  1891  г.».
 25. 	РАМУШЕВО
 У  памяти  есть  свои  зоны  пустыни.
 Я  не  помню,  долго  ли  мы  жили  в  Хмелеве  после
пожара  и  смерти  отца.  Кажется,  на  какой-то  корот¬
кий  срок  детдом  вернулся  в  Старую  Руссу;  кажется,
мать  с  сестрой  ненадолго  уезжали  в  Петроград  —
весь  этот  отрезок  моей  жизни  не  то  чтобы  просто  из¬
гладился  из  моей  памяти  с  годами,  но  словно  бы  от-
существовал  не  существуя.
 И  вот  я  в  Рамушеве.  Идет  совершенно  новый  пе¬
риод  моего  бытия.
 Рамушево  —  это  бывшее  барское  поместье,  рас¬
положенное  невдалеке  от  Старой  Руссы,  на  берегу
реки  Полнеть.  Детский  дом  размещен  здесь  в  большом
и  на  этот  раз  несгораемом  каменном  здании.  Говорят,
что  до  революции  оно  принадлежало  какому-то  гра¬
фу,  а  потом  в  нем  хотели  устроить  крестьянский  На¬
родный  дом  и  берегли  для  этой  цели,  но  теперь  У  ОНО
 469

выхлопотал  его  под  детдом.  Комнат  здесь  больше,
чем  в  Хмелеве,  и  во  многих  сохранилась  меблировка,
да  и  здание  не  производит  впечатления  запущенно¬
сти.  В  спальнях  —  высокие  чистые  потолки,  койки
детдомовцев  стоят  на  большом  расстоянии  одна  от
другой,  столовая  —  это  целый  зал.  Чуть  ли  не  каж¬
дый  воспитатель  получил  здесь  по  отдельной  ком¬
нате.  Мать  с  сестрой  живут  в  первом  этаже,  в  уютной
комнатке,  оклеенной  выцветшими  зеленоватого  тис¬
нения  обоями;  в  углу  большая  кафельная  печь;  у  окна
красивый  письменный  столик  из  красного  дерева,
да  еще  с  бронзовой  отделкой.
 Произошел  не  механический  переезд  в  Рамушево
прежнего  детдома,  а  очередная  реорганизация:  здесь
много  новых  воспитателей  и  много  новых  воспитан¬
ников.  Меня  уже  никто  не  зовет  Косым  —  здесь  есть
другой  Косой,  мальчик  из  старшей  спальни.  Меня
теперь  зовут  Шкилет,  а  сокращенно  —  Шкиля;  пол¬
ный  же  мой  титул:  Шкилет  —  Семь  Лет  (хотя  мне
уже  давно  восемь);  наверное,  даже  среди  не  шибко
толстых  детдомовцев  я  выделяюсь  своей  худобой,
иначе  бы  так  не  прозвали.  По  сравнению  с  Хмелев-
ским  детдомом  здесь  больше  порядка.  Быть  может,
к  этому  времени  уже  улучшилось  продовольственное
положение  в  стране,  а  может  быть,  здесь  более  чест¬
ные  или  более  расторопные  хозяйственники,—  факт
тот,  что  и  с  питанием  стало  лучше.
 Правда,  до  полной  сытости  еще  далеко.  Мы  лазаем
по  деревьям  парка  в  поисках  птичьих  гнезд,  добываем
галочьи  и  еще  чьи-то  яички  и  потом,  на  дальней  по¬
лянке  парка,  варим  их  на  костре;  вместо  кастрюли
употребляем  чайную  жестяную  кружку.  Слов  нет,
разграбление  птичьих  гнезд  —  нехорошее  дело,  и  все-
таки  то  была  не  любительская  охота  (самый  бессмыс¬
ленный  и  жестокий  вид  охоты,  когда  живое  истреб¬
ляется  не  ради  утоления  голода,  а  из  «спортивного»
интереса),  то  были  как  бы  первобытные  поиски  пищи.
Во  всяком  деле  всегда  найдется  свой  специалист;
знатоком  яичного  промысла  у  нас,  неведомо  почему,
считался  Федька  Носатый,  юркий  мальчик  из  стар¬
шей  спальни.  Мы  показывали  ему  набранные  нами
яйца,  и  он  с  умным  видом  откладывал  в  сторону  те  из
них,  которыми  якобы  можно  отравиться  насмерть;
за  консультацию  он  получал  львиную  долю  вареных
яичек,  «ядовитые»  же  куда-то  уносил.  Теперь  я,
 470

грешным  делом,  думаю:  не  съедал  ли  он  их  потом
втихомолку?
 Если  черным  пиком,  самым  памятным  днем  моего
хмелевского  бытия  был  день  похорон  отца,  то  наивыс¬
шей  определительной  точкой  моей  жизни  в  Рамушеве
представляется  мне  один,  по-видимому  июньский,
день.  День,  внешне,  казалось  бы,  ничем  не  примеча¬
тельный,  не  вместивший  в  себя  никаких  ни  трагедий¬
ных,  ни  счастливых  событий.
 Я  сижу  в  парке  на  большом  суку  какого-то  огром¬
ного  дерева,  то  ли  недавно  срубленного,  то  ли  пова¬
ленного  бурей.  Я  ритмично  раскачиваюсь  на  этой  пру¬
жинящей  ветке  и  пою:  «Мечутся  белые  чайки,  что
так  встревожило  их?  Чу,  загремели  раскаты  взрывов
далеких,  глухих...»  Я  пою  с  чувством,  с  надрывом  —
ведь  никто  здесь  не  услышит.  Этой  старой  песне  про
«Варяга»  выучила  меня  Зоя  Арсеньевна  Штаковская,
воспитательница;  мать  познакомилась  с  ней  уже
здесь,  в  Рамушеве,  и  они  быстро  сдружились.  Зоя
Арсеньевна  живет  напротив  комнаты  матери,  через
коридор.  У  нее  сын  Юрик,  года  на  два  старше  меня,
и  дочь  Леля  —  той  лет  четырнадцать.  Леля  мне  очень
нравится,  и,  когда  находится  в  поле  моего  зрения,  я
глаз  отвести  от  нее  не  могу  и  всячески  стараюсь,
чтобы  этого  никто  не  заметил.  Она  же  на  меня  —
ноль  внимания;  она  даже  не  презирает  меня  (прези¬
рающий,  презирая,  тем  самым  невольно  признает
существование  презираемого),—  она  просто  не  видит
меня,  смотрит  сквозь  меня,  будто  я  прозрачный.  Но
сейчас  даже  этот  печальный  факт  не  огорчает  меня,
сейчас  в  мире  все  хорошо.  После  ночного  ливня  трава
и  листья  удивительно  свежи,  запах  влажной  зелени
удивительно  приятен,  дышится  удивительно  легко;
мимо  меня  то  и  дело  пролетают  красивые  майские
жуки  —  в  то  лето  их  было  удивительно  много.
 Мне  не  хочется  возвращаться  в  дом  —  и  не  потому,
что  там  меня  ждут  какие-то  неприятности,  вовсе  нет,
там  все  обстоит  хорошо.  Но  одному  мне  сегодня  —
еще  лучше.  В  моей  голове  происходит  сегодня  какая-
то  важная  работа,  непонятная  мне  самому,  требую¬
щая  одиночества.  Я  выхожу  на  тропинку,  она  бежит
под  изволок  и  приводит  меня  на  узкую,  сыроватую,
затененную  большими  деревьями  лужайку,  где  среди
высокой  травы  растут  ночные  фиалки;  оттого,  что
ночью  шел  дождь  и  трава  влажна,  они  сегодня  пахнут
 471

даже  днем.  Цветы  здесь,  у  меня  перед  глазами,  но  их
слабый,  тонкий,  таинственный  запах  летит  ко  мне
словно  издалека,  оттуда,  где  меня  нет,  и  не  было,
и  где  я  никогда  не  буду,  а  быть  может,  когда-нибудь
все-таки  буду.  Где-то  не  очень  далеко  кукует  кукуш¬
ка,—  я  начинаю  считать,  сколько  лет  жизни  мне  она
предскажет,  и  сбиваюсь  со  счета:  по  мнению  этой  доб¬
рой  птицы,  жизнь  мне  предстоит  чуть  ли  не  беско¬
нечная.
 Внезапно  меня  охватывает  ощущение  радости,
беспричинного  счастья.  Но  так  ли  уж  оно  беспричин¬
но?  Нет,  что-то  случилось.  Какое-то  тихое-тихое  ко¬
лесико  в  душе  моей  дошло  до  какой-то  тайной  пру¬
жинки  —  и  та  беззвучно  щелкнула;  начался  новый
круг  жизни,  новый  отсчет  времени.  Говоря  неточно,
приблизительно,  произошло  вот  что:  я  вдруг  осо¬
знал,  что  я  —  это  я.  До  этого  я  чувствовал  себя  суще¬
ствующим  только  тогда,  когда  меня  окликали  (по
имени  или  по  кличке),  когда  кто-нибудь  разговаривал
со  мной,  или  играл,  или  дрался.  А  тут  до  меня  вдруг
дошло-доехало,  что,  оказывается,  я  существую  и  сам
по  себе.  До  этого  я  был  как  бы  распылен  во  всех  и  во
всем,  окружающем  меня,  а  теперь  эти  пылинки  слете¬
лись  к  одной  точке  и  сплавились  в  одно  целое;  я  на¬
шел  сам  себя  в  этом  огромном  мире.  Конечно,  это
сегодняшние,  взрослые  размышления  о  прошлом.
А  тогда  я  просто  чувствовал  себя  необычайно  счаст¬
ливым,  понявшим  вдруг  неведомо  что.
 Этот  летний  день  отбрасывает  свет  на  все  мое  ра-
мушевское  бытие,  и  месяцы,  проведенные  в  этом  дет¬
доме,  вспоминаются  мной  как  месяцы  почти  целиком
счастливые.  Надо  полагать,  что  этому  помогли  и
внешние  обстоятельства.  Здесь,  как  мне  помнится
(или  кажется?),  вовсе  не  случалось  распрей  между
воспитателями,  да  и  отношения  между  ними  и  воспи¬
танниками  наладились  сразу  же.  И  хотя  еще  не  было
полной  сытости,  все-таки  помыслы  наши  устремля¬
лись  уже  не  только  на  еду,  начали  пробуждаться  и
другие  интересы.  В  Рамушеве  я  впервые  увидел  стен¬
газету,  она  висела  в  столовой  и  вся  была  написана  от
руки,  очень  аккуратно;  перед  ней  толпились  детдо¬
мовцы  и  воспитатели,  а  одна  девочка  из  старшей
спальни,  увидев  себя  изображенной  карикатурно,
при  всех  громко  заплакала.  Стенная  печать  тогда
только  начинала  свое  существование,  и  о  ней  много
 472

говорили  и  педагоги,  и  старшие  ребята;  нас  же,  млад-
шеспальников,  это  пока  не  интересовало.  Зато  когда
в  детдоме  организовали  драматический  кружок,
любовь  к  театральному  искусству  охватила  всех  от
мала  до  велика.
 Представления  давались  в  небольшом  зале  на  са¬
модельных,  сколоченных  из  толстых  неструганых
досок  подмостках.  Первые  ряды  были  сидячие  в  са¬
мом  прямом  смысле:  младшеспальники  сидели  на
полу;  чтоб  соблюсти  рядность  и  порядок,  по  паркету,
от  стены  до  стены,  прочерчивались  четкие  меловые
линии.  Старшие  ребята,  воспитатели  и  гости  восседа¬
ли  на  стульях  и  на  досках,  положенных  на  чурбаки.
 Участвовать  в  представлениях  хотелось  всем,  и
почти  каждому  от  времени  до  времени  перепадала
хотя  бы  маленькая  роль.  Даже  я  несколько  раз  играл
в  одной  пьесе,  изображая  собой  французского  маль¬
чика,  убитого  солдатами  Тьера  в  дни  Парижской
коммуны.  То  была  роль  без  речи  и  даже  без  движе¬
ния:  когда  снимали  занавес,  я  заранее  лежал  мерт¬
вым  возле  баррикады,  сооруженной  из  табуреток,
поленьев  и  камней  (камни  постановщики  специально
для  этого  притащили  из  парка).  В  мою  творческую
задачу  входило  не  шевелиться,  не  кашлять,  не  чи¬
хать,  а  также  не  дышать  слишком  явно.  Роль  вроде  бы
спокойная,  но  на  сцене  все  время  шло  движение,
и  я  втайне  боялся,  что  кто-нибудь  споткнется  об  меня
или  наступит  мне  на  живот.  Леля  играла  в  этой  же
пьесе:  она  появлялась  у  баррикады  в  длинной,  до  пят,
черной  юбке,  позаимствованной  у  Зои  Арсеньевны,
в  синей  кофточке  с  широкими  рукавами  и  в  самодель¬
ной  красной  шапочке,  которая  свисала  с  головы,  как
чулок  (я  тогда  еще  не  знал,  что  это  фригийский  кол¬
пак).  Леля  произносила  речь,  обращенную  к  тьеров-
цам,  из  которой  я  запомнил  такие  слова:  «О,  клянем¬
ся  кровью  этого  ребенка,  сраженного  вашими  под¬
лыми  пулями...»
 Мне  полагалось  лежать  с  закрытыми  глазами,  но
иногда  я,  незаметно  для  публики,  чуть-чуть  приот¬
крывал  их,  чтобы  видеть  Лелю.  На  третьем  или  чет¬
вертом  представлении  я  немножко  изменил  положе¬
ние  тела  —  и  тотчас  из  зала  раздался  чей-то  глум¬
ливо-радостный  возглас:  «Ребята,  ша!  Дохлый  Шки-
лет  завертухался!»  Среди  публики  послышался  смех.
Я  замер  от  стыда  и  отчаяния  и  теперь  уж  до  конца
 473

действительно  пролежал  как  мертвый.  Когда  пред¬
ставление  окончилось,  Леля  в  коридоре  мимоходом
бросила  мне:  «Что  за  человек!  Даже  покойником
быть  не  умеет!»  А  руководитель  драмкружка  сказал,
что  на  будущее  придется  подобрать  более  спокойного
убитого  ребенка.
 Руководил  драмкружком  самый  молодой  из  воспи¬
тателей.  Фамилии  я  его  не  знаю,  а  имя  запомнил  хо¬
рошо:  его,  как  и  меня,  звали  Вадим.  Это  был  первый
тезка,  которого  я  повстречал  на  своем  жизненном
пути;  до  этого  я  почему-то  считал,  что  имя  мое  уни¬
кально.  Вадим  (кажется,  Афанасьевич)  помнится  мне
как  человек  подвижный,  быстроходный,  с  квадрат¬
ным  подбородком  и  широченной  улыбкой.  Он  носил
английские  солдатские  бутсы  на  толстой  подошве,
брюки  защитного  цвета  и  просторную  толстовку  из
небеленой  холстины;  толстовки  тогда  только-только
входили  в  обиход.  Из  маленького  нагрудного  карман¬
чика  у  него  всегда  торчали  два  карандаша  и  вечное
перо  «Монблан»  —  гордость  Вадима  Афанасьевича.
Авторучки  считались  тогда  редкостью,  мой  тезка
очень  берег  свой  «Монблан»  и  практически  никогда
его  не  применял:  на  той  толстой  и  шершавой  бумаге,
которая  была  тогда  в  ходу,  тонкое  золотое  перо  могло
сломаться.  Но  он  охотно  показывал  нам,  ребятам,  это
заграничное  чудо  техники,  развинчивал  его  на  состав¬
ные  части,  объяснял  принцип  действия.  Он  говорил,
что  привез  это  вечное  перо  из  Франции;  он  туда  попал
во  время  германской  войны  в  составе  Русского  экспе¬
диционного  корпуса,  воевал  С  немцами.  Когда  в  Рос¬
сии  произошла  революция,  французы  хотели  рас¬
стрелять  всю  роту,  в  которой  он  служил,  как  бунтов¬
щиков.  Ему  пришлось  поступить  в  Иностранный  ле¬
гион,  он  долго  пробыл  в  Африке,  потом  бежал  оттуда*
придушив  часового,  и  затем  целый  год  добирался  до
родины  каким-то  необычным  круговым  путем;  о
французах  он  говорил  с  неподдельным  озлоблением.
Все,  что  он  рассказывал  нам,  ребятам,  и  главным  об¬
разом  воспитателям  о  своих  похождениях,  как-то
странно  не  вязалось  для  меня  с  тем,  что  такой  быва¬
лый  человек  ведет  в  нашем  детдоме  мирный  драм¬
кружок,  и  ведет  его  с  явной  приверженностью  к  этому
делу.  Я  поделился  своими  сомнениями  с  матерью;
та  сказала,  что  во  Франции  он,  наверное,  побывал:
он  бегло  говорит  по-французски,  притом  по-просто-
 474

народному,  с  вульгарными  выражениями.  Когда
Вадим  Афанасьевич  однажды  повел  группу  младших
мальчиков  купаться  на  Полисть  и  разделся  в  сторонке
от  нас,  мы,  бултыхаясь  у  бережка,  увидели  на  плече
воспитателя  большой  шрам,  а  на  ноге,  пониже  коле¬
на,—  другой,  поменьше.  Он  сказал  нам,  что  один
шрам  он  привез  «из  культурной  Европы»,  а  другой
«из  дикой  Африки».
 Пьес  ставилось  несколько,  но  запомнил  я  лишь  ту,
в  которой  играла  Леля  и  в  которой  «играл»  я,—  да
и  то  не  всю  пьесу  помню,  а  одну  сценку.  Смутно
вспоминается,  что  в  какой-то  постановке  ребята  и
воспитатели  исполняли  роли  купцов,—  может  быть,
Островского  играли?  И  еще  каких-то  буржуев  изобра¬
жали,  что-то  современное.  Странно:  смотрел  я  игру
глаз  не  отрывая,  слушал  во  все  уши,  а  все  вылетело
из  памяти.  Кажется,  меня  интересовал  не  смысл,
не  содержание  представления,  а  просто  механизм
театрального  действа;  странным  казалось,  что  вот
этот  человек  ест  со  мной  за  одним  столом,  а  подняв¬
шись  на  сцену,  он  изображает  уже  не  себя,  а  кого-то
совсем  другого  и  говорит  не  как  в  жизни,  а  как  в
книжке.  Я  тогда  уже  любил  чтение,  и  на  страницах
книжная  речь  казалась  мне  вполне  естественной,  но,
когда  книжные  слова  произносили  живые  люди,  дви¬
гающиеся  по  сцене,  я  испытывал  чувство  неловкости
и  тайного  стыда  за  актеров.  Быть  может,  это  и  тем
объяснялось,  что  в  те  годы  разговорная  речь  взрос¬
лых  резко  отличалась  от  литературной,  а  речь  детдо¬
мовцев  —  еще  резче.  Ранее  я  упоминал  о  жаргонных
словечках  и  оборотах,  которые  были  у  нас  в  ходу;  к
этому  надо  добавить,  что  из  своей  разговорной  речи
ребята  начисто  выбросили  многие  вводные  и  «при¬
близительные»  слова.  Они  презирали  такие,  к  приме¬
ру,  слова,  как  «мне  кажется»,  «я  думаю»,  «хочется»,
«наверное»,  «вероятно»,  «очевидно»,  «например»;  но¬
вичков,  произносивших  их,  дразнили,  передразнива¬
ли  —  и  те  вскоре  переставали  их  употреблять.  Речь
детдомовская  была  обнаженной,  четкой,  она  никак  не
походила  на  книжную.
 Если  как  актер  я  потерпел  полное  фиаско,  то  в
роли  чтеца  выступил  более  успешно.  Кроме  театраль¬
ных  представлений,  в  Рамушеве  устраивались  и  ве¬
чера  самодеятельности,  содержания  довольно  пестро¬
го.  Один  такой  вечер  состоялся  Первого  мая;  помню,
 475

в  этот  день  на  обед  нам  вместо  черного  хлеба  выдали
по  пайке  полубелого  (пеклеванного)  —  роскошь  до¬
толе  неслыханная.
 Первым  номером,  помнится,  выступал  детдомовец
из  старшей  спальни,  исполнивший  куплеты  против
спекулянтов  и  мешочников;  он  сам  себе  аккомпаниро¬
вал  на  деревянных  ложках  и  приплясывал.  Затем
Вадим  Афанасьевич  прочел  стихотворение  о  падении
Бастилии,  не  знаю  чье.  За  ним  на  сцену  поднялась
стриженная  под  ноль,  как  все  младшие  детдомовцы,
девочка  лет  девяти  и  прочла  стишки  какой-то  дорево¬
люционной  детской  поэтессы,  книжка  которой  име¬
лась  в  нашей  библиотеке  и  ходила  по  рукам.  Послед¬
ние  строки  были  такие:
 ...Отчего  же  я  грустна?
 Моя  мамочка  больна,
 И,  пока  она  не  встанет,
 Ее  девочку  не  манит
Ни  игрушек  целый  дом,
 Ни  гулянье  босиком.
 Потом  на  сцену  вбежало  сразу  несколько  детдо¬
мовцев  постарше,  на  головах  у  них  белели  марлевые
шапочки.  Девочки  стали  водить  хоровод  и  запели:
 Мы,  легкие  снежиночки,
 Спустилися  сюда,
 Легки  мы,  как  пушиночки,
 Холодные  всегда.
 После  этого  они  спели  и  сплясали  еще  что-то.
 ...Выступили  две  воспитательницы  и  один  воспита¬
тель,  они  читали  такие  стихи,  в  которых  обязательно
упоминались  дети:  «Бедный  мальчик,  весь  в  огне...»,
«Шел  по  улице  малютка...»  —  и  еще,  и  еще  про  детей.
Я  слушал  вполуха,  так  как  знал,  что  скоро  мне
самому  выступать,  и  беспокоился  за  себя;  мне  каза¬
лось,  что,  если  я  «провалюсь»,  Леля  никогда  не
простит  мне  этого,  хотя  отлично  сознавал,  что  ей  вооб¬
ще  плевать  на  меня  с  высокого  дерева.  И  вот  пробил
мой  час.  Когда  я  поднялся  на  подмостки,  то  в  первые
мгновения  совсем  ополоумел  от  стыда  и  страха.
В  полумраке  зала  белели  лица,  они  как  бы  слились
в  одно  многоглазое  лицо  —  и  все  глаза  пялились  на
меня.  Две  керосиновые  лампы,  стоявшие  справа  и
 476

слева  от  меня  на  табуретках,  казались  мне  ослепи¬
тельными  и  словно  просвечивали  меня  насквозь  со
всеми  потрохами.  Но  вот  я  нащупал  в  памяти  первую
строку  пушкинского  «Анчара»,  дребезжащим  голо¬
сом  произнес  имя  поэта  и  название  стихотворения  —
и  прочел  его  до  конца,  прочел  без  чувства,  автомати¬
чески,  но  и  без  запинки.  «Анчар»  я  знал  наизусть
давно,  а  прочесть  его  на  вечере  велел  мне  Вадим
Афанасьевич,  сказав,  что  Пушкин  написал  его  против
царя.  Затем,  тоже  без  всякого  выражения,  я  отбараба¬
нил  стихи  Кольцова,  из  которых  сейчас  помню  только
такие  строки:
 Будь  что  будет  —  все  равно,
 На  святое  провиденье
Положился  я  давно.
 Это  стихотворение  я  выучил  специально  для  вече¬
ра  по  настоянию  матери;  ей  очень  оно  нравилось,
мне  же  было  непонятно.  Когда  я  кончил  свою  декла¬
мацию,  мне  похлопали,  но  душевного  подъема  я  не
испытал;  я  чувствовал  только  облегчение  оттого,  что
мука  эта  кончилась.
 Леля  выступала  последней,  ее  оставили,  так  ска¬
зать,  на  сладкое.  Странно,  я  не  помню,  что  именно  она
читала,  помню  только  —  что-то  длинное.  Зато  отлич¬
но  запомнил,  как  она  вдруг  забыла  строку  и  растерян¬
но  смолкла  и  как  мне  стало  за  нее  страшно.  Однако
когда  она,  преодолев  заминку,  продолжила  свою  дек¬
ламацию,  я  вдруг  задним  числом  почувствовал  тай¬
ное  удовольствие  оттого,  что  она  едва  не  сбилась.
Я  сам  испугался  этому  злорадству,  обнаруженному
в  себе:  ведь  за  Лелю  я  готов  был  в  огонь  и  в  воду,  пло¬
хого  я  желать  ей  не  мог.  В  то  же  время  мне  почуди¬
лось,  что  после  этой  ее  ошибки  Леля  стала  мне  чуть-
чуть  ближе,  роднее.  На  той  золотой  фольге  обожа¬
ния,  в  которую  я  ее  упаковал,  появилась  вдруг  жи¬
вая  царапинка:  Леля,  оказывается,  тоже  может  оши¬
баться,  и,  если  бы  я  знал  это  стихотворение,  я  бы
потихоньку  подсказал  ей  строчку  и  ее  заминка  была
бы  короче.  Порой  мы  тайно  желаем  неприятностей
своим  ближним  —  и  вовсе  не  потому,  что  хотим  им
плохого,  наоборот:  потому,  что  хотим  найти  какой-то
повод  для  своей  помощи  им;  ведь  добрые  чувства,
которые  мы  не  умеем  или  не  смеем  высказать,  мы
можем  осуществить  только  через  помощь.
 477

Какой  была  Леля?  Помню  ее  как  девочку  удиви¬
тельно  красивую;  может  быть,  она  такой  мне  каза¬
лась;  быть  может,  такой  и  была.  Надменная  посадка
головы;  серые  глаза  —  большие,  не  круглые,  а,  на¬
оборот,  продолговатые  более,  нежели  у  всех;  челка
несколько  длиннее,  чем  у  детдомовских  девочек,  во¬
лосы  темные  и  совершенно  гладкие;  не  то  строго,
не  то  капризно  сжатый  рот  —  всегда  казалось,  что
она  вот-вот  рассмеется...
 Нет,  все  это  не  те  слова,  словами  обрисовать  я  ее
не  могу.
 Чувство  своего  словесного  бессилия,  очевидно,
и  есть  то,  что  мы  зовем  муками  творчества.  «Мысль
изреченная  есть  ложь»,—  сказал  Тютчев.  Эту  форму¬
лу  можно  толковать  многозначно,  я  же  понимаю  ее
так:  мы  знаем,  что  все  наши  воспоминания  и  впечат¬
ления,  самые  тонкие  и  зыбкие,  кажущиеся  нам  речью
не  выразимыми,  на  самом-то  деле  записаны,  закоди¬
рованы  нашей  памятью  в  виде  словесных  образов;
мы  не  всегда  можем  «вспомнить»,  в  какие  слова  во¬
площены  эти  образы,—  и  подставляем  слова  прибли¬
зительные,  неточные.  Этим  мы  не  только,  сами  того  не
желая,  лжем  читателю  или  собеседнику,  а  и  разру¬
шаем  в  своей  памяти  подлинные,  первичные  впечат¬
ления,  хранившиеся  в  ней.  Талант  —  это  умение  вос¬
принимать  и  отдавать  воспринятое  с  наименьшими
потерями  при  передаче.  Гении  потому,  наверное,  и  ге¬
нии,  что  при  всей  огромности  своих  глубинных,  пер¬
воначальных  впечатлений  они  могут  полностью  рас¬
шифровать  себя.  А  так  как  я  не  гений,  то  больше  и  не
буду  пытаться  дать  словесный  портрет  Лели,  чтоб
окончательно  не  замутнить  для  самого  себя  того  ее
облика,  который  сохранился  в  моей  памяти.
 26. 	СНОВА  СТАРАЯ  РУССА
 В  Рамушеве  мы  прожили  до  осени.
 Памятная  предотъездная  веха  —  «желудевый  суб¬
ботник».  В  тот  день  воспитатели  и  воспитанники  с
песнями  отправились  в  расположенную  недалеко  от
парка  дубовую  рощу  собирать  опавшие  желуди;  они
предназначались  для  суррогатного  кофе,  который
был  тогда  в  большом  ходу.  Через  два  дня  мы  покину¬
ли  детдом.
 478

Я  запомнил  последние  минуты  пребывания  в  Ра-
мушеве.  Сумрачное  осеннее  утро.  У  подъезда  —
крестьянин-возница,  лошадь,  запряженная  в  двухко¬
лесную  таратайку;  вещи  —  чемодан  и  узлы  —  по¬
гружены,  сестра  моя  уже  забралась  в  повозку.  На
матери  —  темно-зеленое  пальто  с  шарообразными  пу¬
говицами,  лицо  у  нее  расстроенное.  Стоя  у  дверей,  она
о  чем-то  тихо  разговаривает  с  Зоей  Арсеньевной.
 —  ...Поверьте,  скоро  надо  ждать  дворянских  по¬
громов,—  доносятся  до  меня  слова  матери.
 Зоя  Арсеньевна,  переходя  на  шепот,  отвечает  ей
какой-то  длинной  фразой.  Затем  мать  вступает  в  пере¬
говоры  с  владельцем  подводы;  тот,  оказывается,  за¬
ломил  теперь  еще  более  высокую  цену,  нежели  было
договорено  накануне.  Наконец  таратайка  трогается.
Мы  пока  идем  за  ней  пешим  ходом,  так  же  как  и  хо¬
зяин.  Зоя  Арсеньевна  с  подъезда  крестит  нас  в  воз¬
духе.
 Мне  не  по  себе.  Мать  уже  не  первый  раз  говорит
о  дворянских  погромах.  А  я,  не  то  из  разговоров  стар¬
ших,  не  то  из  прочитанного,  знаю,  что  при  Николае
были  еврейские  погромы;  я  даже  приблизительно
представляю  себе,  что  это  такое.  Но  теперь  все  наобо¬
рот,  теперь  новый  режим,  размышляю  я,  теперь  будут
бить  не  евреев,  а  дворян;  и  удивительно,  что  это  еще
не  началось,  что  мы  еще  живы.  Единственное,  что
смягчает  мой  страх,—  я  не  могу  отчетливо  предста¬
вить  себе,  кто  же  именно  будет  громить  дворян;  я  от¬
четливо  вижу  топоры,  вилы,  штыки,  ножи,  но  они  в
руках  у  каких-то  расплывчатых,  бестелесных  су¬
ществ.  Самый  плохой  человек,  которого  я  пока  по¬
встречал  в  своей  жизни,—  это  хмелевская  Косоро-
тиха;  но  и  ее  я  не  могу  вообразить  убивающей  людей,
не  знакомых  ей  лично,  будь  они  евреи  или  дворяне.
Вот  война  —  другое  дело,  там  ты  можешь  убивать
тех,  кого  ты  лично  не  знаешь.  Зато  и  тебя  там  имеют
право  убить.  «Смерть  на  войне  —  все-таки  прекрас¬
ная  смерть,  никакой  тебе  старости...»  —  так  сказала
однажды  Зоя  Арсеньевна  моей  матери,  когда  та  стала
перечислять  ей  наших  родственников  и  знакомых,  ко¬
торые  погибли  на  германском  фронте.  Разговор  этот
предназначался  не  для  меня,  но  ничто  так  хорошо
не  запоминается,  как  подслушанное.
 ...По  мере  удаления  от  Рамушева  мой  страх  перед
дворянским  погромом  рассасывается.  Тем  более  я
 479

знаю  и  конкретную  причину  нашего  отъезда:  у  мате¬
ри  последнее  время  были  нелады  с  заведующей  дет¬
домом,  та  к  ней  придиралась.  Нет,  все  обстоит  не  так
уж  плохо.  Сквозь  тучи  проглянуло  осеннее  солнце,
дорога  под  ногами  мягкая,  чуть  влажная  —  не
скользкая.  Возница  неторопливо  рассказывает  матери
о  том,  что  в  позапрошлом  году  в  здешних  местах  жда¬
ли  конца  света  из-за  хвостатой  звезды;  боялись,  что
она  «хвост  до  земли  спустит  и  всех  на  тот  свет  выме¬
тет»,—  однако  обошлось.  Я  шагаю  за  повозкой,  вспо¬
минаю  детдом,  Лелю.  Я  еще  не  знаю,  что  Лелю  больше
никогда  не  увижу,  что  с  детскими  домами  для  ме¬
ня  навсегда  покончено,  что  я  снова  стал  «вольной
жабой».
 В  Старой  Руссе  мы  поначалу  остановились  у  Ло-
бойковой,  но  пробыли  там  недолго,  теперь  это  жилье
чем-то  не  устраивало  мать.  Оттуда  перебрались  на
какую-то  окраинную  улочку,  где  жила  знакомая  Зои
Арсеньевны,  Людмила  Викторовна,  худощавая  пожи¬
лая  женщина  с  настороженным  взглядом.  Ее  дере¬
вянный  домик  состоял  из  трех  комнат,  но  вход  в  одну
из  них  был  со  стороны  прихожей  заколочен  досками;
хозяйка  сказала,  что  там  провалился  потолок.  На
одной  из  досок  с  гвоздика  свисала  на  вылинявшей
лиловой  ленточке  иконка;  под  иконкой,  пришпилен¬
ные  канцелярскими  кнопками  крест-накрест,  белели
два  птичьих  пера.  Что  это  означало,  не  знаю;  мать
тоже  не  знала,  а  у  Людмилы  Викторовны  спросить
объяснения  я  так  и  не  решился.
 Окно  тойг  нежилой  комнаты  выходило  во  дворик,
где  стоял  покосившийся  дровяной  сарай,  всегда  от¬
крытый.  Однажды,  натаскав  из  сарая  поленьев  и  сде¬
лав  из  них  приступочку,  я  заглянул  в  это  окно.  Сквозь
давно  немытые  стекла  в  комнату  струился  пепельно-
серый  свет.  Стояла  совершенно  голая,  без  матраса
и  сенника,  железная  кровать,  а  возле  нее  —  помятый
ночной  горшок,  весь  в  черных  пятнах  из-за  отбитой
эмали;  со  стен  свисали  лохмотья  обоев,  доски  пола
вспучились  от  сырости.  Все  бы  это  ничего,  но  меня
вот  что  поразило:  в  единственной  двери  комнаты
торчал  ключ;  я  решил,  что  она  заперта  изнутри.  Как
можно  запереть  изнутри  пустую  комнату?  Кто  мог
это  сделать?  Надо  думать,  все  объяснялось  проще
простого:  ключ,  очевидно,  только  торчал  в  замочной
скважине,  дверь  заперта  не  была,  ведь  достаточно  и
 480

того,  что  со  стороны  прихожей  ее  забили  досками.
Но  тогда  этот  вопрос  долго  волновал  меня.  И  до  сих
пор,  когда  мне  в  жизни  встречается  что-то  необъяс-
ненное  и  необъяснимое,  я  говорю  себе:  вот  пустая
комната,  запертая  изнутри.
 Нам  Людмила  Викторовна  отвела  просторную
комнату  с  необходимой  мебелью.  На  всех  вещах,  на
всем,  что  стояло,  лежало  и  висело  в  этом  доме,  по¬
коился  слой  пыли  и  грязи  —  старый,  въевшийся,
неотмываемый.  Даже  с  икон  (а  их  много  было)  свиса¬
ла  паутина;  впрочем,  несмотря  на  обилие  образов,  я
ни  разу  не  видел,  чтобы  хозяйка  подняла  к  ним  глаза
или  перекрестилась,  да  и  в  разговоре  она  никогда
не  поминала  бога.  Людмила  Викторовна  была  все
время  погружена  в  какие-то  особые  думы,  разговари¬
вала  мало.  Охотнее  всего  она  беседовала  со  своим
котом  Шуриком.  Она  называла  его  всякими  нежны¬
ми  именами,  а  он  в  ответ  мурлыкал.  Когда  мать  до¬
говаривалась  с  хозяйкой  насчет  жилья,  та  поставила
твердым  условием,  чтобы  Шурика  никто  не  обижал.
Я  и  не  обижал  его  —  не  из-за  этой  договоренности,
а  просто  потому,  что  люблю  животных,  а  кошек  —
в  особенности.  Котище  был  толстый,  ленивый,  доб¬
рый,  он  быстро  привык  ко  мне;  хозяйка,  видя  это,
тоже  преисполнилась  ко  мне  благоволения,  стала
ласково  звать  меня  Вадюшей.  Однажды,  в  отсутствие
матери,  она  принесла  мне  в  комнату  мисочку  с  моло¬
ком;  мы  с  сестрой  его  выпили,  оно  было  куда  вкуснее
«обрата»,  снятого  молока,  которое  мать  из-за  его  де¬
шевизны  где-то  покупала.  Меня  немножко  удивило,
что  мисочка  похожа  на  ту,  из  которой  кормится  Шу¬
рик,  но  я  решил,  что  у  хозяйки  две  такие  посудинки.
Однако  в  следующий  раз,  когда  я  находился  в  хозяй¬
киной  комнате,  она  взяла  с  пола  мисочку,  из  которой
сытый  Шурик  недолакал  молоко,  долила  туда  еще  и
подала  мне:  «Пей,  пей,  Вадюша».  Мне  стало  муторно,
от  угощения  я  отказался.  Тогда  Людмила  Викторовна
сказала  мне,  что  нечего  строить  из  себя  фон  барона,  не
те  нынче  времена.  Далее  она  стала  мне  объяснять,  что,
если  собака  случайно  забежит  в  церковь,  храм  надо
или  навсегда  закрыть,  или  святить  заново,  ибо  со¬
бака  —  животное  нечистое;  кошка  же  может  жить  в
церкви  даже  за  святыми  вратами,  потому  что  кош¬
ка  —  животное  чистое;  а  в  Древнем  Египте  кошки
считались  священными  существами,  выше  людей,—
 16  В.  Шефнер,  т.  4
 481

так  что  Шурика  можно  считать  святым,  тем  более  по
сравнению  с  нынешней  молодежью.  Но  и  после  свято¬
го  кота  пить  молоко  я  не  мог,  и  тогда  Людмила  Вик¬
торовна  выпила  его  сама,  а  мне  велела  удалиться;
голос  при  этом  у  нее  был  не  сердитый,  но  в  нем  чув¬
ствовались  огорчение  и  обида.  Матери  об  этом  случае
я  ничего  не  сказал,  зато  о  другом  счел  нужным  ей
доложить.
 Однажды,  когда  мать  была  в  городе,  Людмила
Викторовна  срочно  позвала  меня  к  себе,  усадила  в
рваное  кресло,  сама  уселась  напротив  и  велела  смот¬
реть  ей  в  глаза.  Затем  она  спросила:
 —  Вадюша,  признайся,  ты  мог  бы  отравить  меня
за  большие-большие  деньги?
 Мне  бы  сразу  ответить  ей,  что  нет,  ни  за  какие
богатства  я  не  покушусь  на  ее  жизнь,  но,  ошеломлен¬
ный  серьезностью  и  внезапностью  вопроса,  я  по¬
грузился  в  какие-то  глупые  размышления.  В  то  время
«лимоны»  (обесцененные  миллионы  рублей)  уже
выходили  из  обращения,  уже  появились  червонцы,
и  я  стал  думать,  о  каких  же  именно  больших  деньгах
говорит  эта  женщина.  Не  успел  я  продумать  ответ,
как  она  с  грустью  в  голосе  приказала  мне  идти  об¬
ратно.  Когда  об  этом  эпизоде  я  рассказал  матери,
та  объяснила  мне,  что  у  Людмилы  Викторовны
«пунктик»,  она  всем  задает  такой  вопрос.
 Быть  может,  то,  что  хозяйка  оказалась,  как  теперь
говорится,  немного  «с  приветом»,  толкнуло  мать  на
поиски  нового  пристанища;  а  быть  может,  этому  спо¬
собствовало  и  обилие  клопов  и  блох  в  жилище  Люд¬
милы  Викторовны.  В  детдоме  многие  мучились  чесот¬
кой  (и  я  в  том  числе),  всякими  лишаями,  однако  кло¬
пов  и  блох  там  вывели  почти  начисто;  здесь  же  эти
насекомые  кишмя  кишели,  и  мы  все  ходили  искусан¬
ные.  Правда,  тогда  эти  твари  водились  во  всех  почти
частных  домах,  разница  была  только  в  количестве;
но  у  Людмилы  Викторовны  их  развелось  сверхмного.
Бороться  с  этой  нечистью  в  те  годы  умели  только  при
помощи  керосина,  а  стоил  он  дорого,  да  и  не  всегда
имелся  в  продаже.
 Людям,  вспоминающим  свое  прошлое,  свойственно
видеть  его  красивее,  чем  оно  было  в  действительно¬
сти.  Но  иногда  надо  и  одернуть  себя.  Да,  из  детства
своего  я  вынес  немало  светлых  воспоминаний;  да,  оно
было  интересным.  Но  если  сейчас  меня,  нынешнего,
 482

впихнуть  в  мое  прошлое  (с  возможностью  в  любое
время  вернуться  в  настоящее)  —  то  вскоре  я  выскочу
из  своего  былого  как  ошпаренный  и,  с  отвращением
отряхивая  с  себя  вшей,  блох  и  клопов,  побегу  в  кож¬
ный  диспансер  лечиться  от  чесотки.  Дворец  минув¬
шего,  который  мы  воздвигаем  в  своей  памяти,  издали
может  быть  очень  красив,  а  в  его  щелях  гнездится
немало  всякой  пакости.
 В  те  годы  на  многих  окнах  старорусских  домов
белели  бумажные  квадратики,  означавшие,  что  здесь
можно  снять  комнату.  Мы  переселились  к  сапожнику
Ведерникову,  в  покосившийся  бревенчатый  дом;  он
чем-то  напоминал  избу,  тем  более  что  в  одной  из  ком¬
нат  стояла  русская  печь,  похожая  на  деревенскую.
За  домом  раскинулся  огород,  сбегавший  под  изволок
к  речке  Малашке;  ко  дню  нашего  переезда  гряды  уже
опустели,  и  я  иногда  бродил  там,  выискивая  в  земле
осколки  цветных  стеклышек,  которых  там  почему-то
было  довольно  много.  Найдя  стеклышко,  я  плевал
на  него,  отирал  рукавом  с  него  землю  и  смотрел  сквозь
него  на  свет;  сквозь  синий  осколок  мир  виделся  уди¬
вительно  мрачным;  казалось,  вот-вот  произойдет
что-то  страшное  —  может  быть,  конец  света  насту¬
пит;  сквозь  оранжевое  стеклышко  все  вокруг  ста¬
новилось  нарядным,  праздничным.
 Из  окна  нашей  комнаты  открывался  вид  прямо
на  Никольскую  церковь,  она  возвышалась  по  другую
сторону  улицы;  в  дни  церковных  служб  стекла  по¬
звякивали  от  близкого  колокольного  звона.  Жена  са¬
пожника  (имени  ее  не  помню)  гордилась  тем,  что  их
жилье  расположено  так  близко  от  храма,—  «чем
ближе  к  церкви,  тем  святее»,  но  особым  религиозным
рвением  не  отличалась  и  на  богослужения  ходила
редко,  так  же  как  и  ее  муж.
 Имени-отчества  Ведерникова  я  тоже  не  помню.
Это  был  низкорослый  сутуловатый  человек  с  блед¬
ным,  серьезным  и  добрым  лицом.  Работал  он  «от  се¬
бя»,  то  есть  на  дому,  в  теплом  чуланчике,  примыкав¬
шем  к  кухне.  Я  часто  заходил  к  нему  в  закуток,  садил¬
ся  на  пустой  ящик  и  смотрел,  как  Ведерников,  сидя
на  «липке»,  подшивает  валенки  или  чинит  чьи-то
штиблеты.  Держа  губами  множество  деревянных
гвоздиков,  он  молниеносными  движениями  левой  ру¬
ки  выдергивал  их  изо  рта  и  забивал  в  подошву.  В  чу¬
лане  пахло  варом  (для  сученья  дратвы),  да  и  во  всем
 16*
 483

доме  тоже,  и  повсюду  валялись  деревянные  гвоздоч¬
ки.  Ведерников  охотно  разговаривал  со  мной  (он  мог
это  делать,  как  чревовещатель,  не  разжимая  губ).  Он
жаловался,  что  его  сын  не  захотел  учиться  у  него  ре¬
меслу,  и  советовал  мне  стать  сапожником  —  всегда
будет  верный  кусок  хлеба.
 Однако  самому  Ведерникову  его  кусок  хлеба  да¬
вался  не  так-то  легко:  не  было  в  продаже  «товара»
(кожи),  новую  обувь  у  него  заказывали  крайне  редко,
все  больше  несли  в  починку  старье.  Чтобы  прирабо¬
тать,  он  мастерил  из  тоненьких  дощечек,  почти  лучи¬
нок,  маленькие  игрушечные  салазки,  и  жена  сбывала
их  на  толкучке.  Изредка  он  приходил  откуда-то  вы¬
пивши,  хозяйка  встречала  его  попреками  и  криком;
он  тоже  начинал  на  нее  кричать,  потом  они  бегали  по
всему  дому,  швыряя  друг  в  друга  чем  попало,  даже
пустые  бельевые  корзины  начинали  летать.  На  сле¬
дующий  день  супруги  Ведерниковы  разговаривали
меж  собой  мирно,  будто  вчера  ничего  не  происходило.
В  повседневной  своей  жизни  это  была  семья  дружная,
мать  моя  потом  отзывалась  о  наших  хозяевах  как  о
людях  честных  и  отзывчивых.  К  нам  они  относились
не  как  к  платным  жильцам,  а  скорее  как  к  родне,  и
дети  их  —  тоже.
 Леше,  сыну  Ведерниковых,  было  лет  под  двадцать.
Он  работал  в  городе,  но  не  ежедневно,  на  каком-то
пустяковом,  малооплачиваемом  месте.  Вижу  Лешу
в  памяти  отчетливо:  всегда  в  ватнике  защитного  цве¬
та,  коренастый,  лицо  широкое  и  бледное,  толстые  гу¬
бы.  Он  любил  распевать  песню,  из  которой  я  запомнил
такой  куплет:
 Был  комиссар  на  все  руки  от  скуки,
 В  бой  всех  пошел  впереди,
 Красненький  о  р  г  е  н  за  храбрость  и  муки
Честно  носил  на  груди.
 Человек  он  был  удивительно  простодушный,  чего,
впрочем,  не  надо  путать  с  глупостью.  Был  он  памят¬
лив,  интересовался  политикой.  О  религии  он  имел
свои  убеждения,  причем  весьма  твердые:  он  считал,
что  бога  нет,  а  все  попы  —  «сплошная  жулябия»,
что  они  работают  на  буржуазию  и  ведут  подпольную
агитацию,  чтобы  в  Россию  вернулись  помещики  и
фабриканты.  Он  рассказывал,  как  старорусские  цер¬
ковники  обманывают  прихожан;  звучало  это  весьма
 484

убедительно.  В  одной  церкви  икона  богородицы  вдруг
стала  плакать,  верующие  начали  толпами  ходить  в
эту  церковь,—  а  потом  вдруг  выяснилось,  что  поп  про¬
сверлил  в  глазах  иконы  маленькие  дырочки,  а  поза¬
ди  образа  укрепил  вату,  пропитанную  лампадным
маслом.  А  то  в  монастыре  один  монах  объявил  себя
чудотворцем  и  распустил  слух,  будто  лечит  от  всех
болезней;  а  потом  он  «забеременил»  дочку  одного
железнодорожника  и  та  подала  на  алименты.  Вот  тебе
и  чудотворец!
 Леша  беседовал  со  мной  как  с  равным,  нисколько
не  подлаживаясь  под  мой  возраст.  У  него  была  мечта
переехать  в  Новгород  и  поступить  там  на  хорошую
работу;  на  какую  именно  —  этого,  кажется,  он  и  сам
не  знал.  Я  ощущал,  что  в  семье  к  нему  относятся  с  из¬
давна  установившимся  добродушным  пренебреже¬
нием,  что  тень  неустроенности  витает  над  ним,  ибо
ему  уже  двадцать,  а  он  еще  не  добытчик  и  вообще
ни  то  ни  се.  Быть  может,  потому  он  и  держал  себя
на  равной  ноге  со  мной,  что  чувствовал  мое  детское
уважение  к  нему,  взрослому.  Дети  часто  тянутся  к  не¬
везучим  людям:  ведь  детский  возраст  —  это  творче¬
ский  возраст,  а  во  взрослых-неудачниках  больше
творческого  начала,  нежели  в  людях  благополучных,
установившихся.  Жизнь  благополучника  инвариант¬
на,  из  нее  исключен  элемент  игры;  неудачник  же  —
всегда  в  игре,  и  хоть  игра  эта  обычно  ведет  к  про¬
игрышу,  зато  сам  ход  игры  возбуждает  много  надежд.
Впрочем,  если  неудачнику  и  повезет,  то,  в  силу  при¬
вычки,  он  и  удачу  свою  не  считает  удачей  и  снова
ищет  чего-то.  Если  вдуматься,  работа  литератора  —
это,  в  сущности,  профессиональное  неудачничество.
 Надеждой  семьи  Ведерниковых  считалась  сестра
Леши,  четырнадцатилетняя  Валя,  светловолосая,  ми¬
ловидная  девочка,  большая  аккуратистка  и  чистюля.
Валя  хорошо  успевала  в  школе,  мать  и  отец  гордились
ею  и  ставили  ее  в  пример  сыну;  ей  был  выделен  спе¬
циальный  столик,  за  которым  она  готовила  уроки.
Обстоятельность  и  старательность  не  мешали  ее  доб¬
роте,  она  любила  возиться  с  моей  сестрой,  а  та  в  ней
души  не  чаяла.  К  Вале  часто  приходили  ее  одноклас¬
сницы;  чаще  других  бывала  у  нее  Клава,  самая  близ¬
кая  ее  подружка.
 —  Клава,  давай  поищемся,—  предлагала  иногда
Валя.
 485

Она  садилась  на  подоконник,  а  Клава  на  малень¬
кую  скамеечку  возле  окна;  Клава  клала  голову  на
колени  подруги,  и  та,  при  помощи  большого  кухон¬
ного  ножа,  начинала  осторожно,  прядь  за  прядью
перебирать  Клавины  волосы,  выискивая  гнид.  Затем
ту  же  процедуру  проделывала  Клава  с  головой  Вали.
Все  это  длилось  долго  и  происходило  в  торжественном
молчании;  лица  подруг  поражали  серьезностью.  Та¬
кое  «искание»  было  в  старорусской  местности  тогда
весьма  распространено;  «искаться»  друг  у  друга  мог¬
ли  только  люди  друг  другу  близкие;  в  этом  процессе
ощущалась  некая  интимность,  задушевность;  в  то  же
время  все  это  походило  на  некий  таинственный  обряд.
 Однажды  Валя  сказала  мне:
 — 	Вить,  садись,  я  поищусь  у  тебя.
 Поиски  продолжались  недолго  и  ни  к  чему  не  при¬
вели:  после  детдома  волосы  мои  еще  не  отросли  и  ни¬
каких  «гостей»  в  них  не  завелось.  Но  ритуал  этот  был
мне  приятен;  не  потому,  что  Валя  перебирала  ножом
мою  короткую  шевелюру,  а  потому,  что  голова  моя
опиралась  на  колени  девочки.  Валя,  по-видимому,
это  почувствовала:  посмотрев  на  меня  не  то  строго,  не
то  насмешливо,  она  велела  мне  «идти  прохладиться
на  улицу».  Больше  она  никогда  «поискаться»  мне  не
предлагала.  Вообще  же  относилась  она  ко  мне  ласко¬
во,  как  старшая  сестра,  но  быть  может,  с  каким-то
чуть-чуть  несестринским  оттенком.
 Часть  русской  печи  выходила  в  большую  комнату
Ведерниковых  —  там  тянулась  вдоль  стены  как  бы
каменная  скамья,  всегда  теплая  и  застеленная  поло¬
виками,  и  на  ней  мы  иногда  сидели  с  Валей  рядом.
Мне  было  необыкновенно  приятно  ощущать  Валю  воз¬
ле  себя;  мною  овладевало  какое-то  непонятное  счаст¬
ливое  чувство,  которое  я  назвал  бы  так:  тревожное
спокойствие.  Мы  сидели  рядом,  болтая  ногами,  обуты¬
ми  в  валенки,  и  Валя  расспрашивала  меня  про  дет¬
ский  дом  и  про  Петроград.  Про  детдом  я  рассказывал
правду,  порой  невыгодную  для  себя,  про  Питер  же
врал  нечто  совершенно  несусветное;  все,  что  я  помнил
о  городе,  казалось  мне  вовсе  незначительным,  не¬
достойным  изложения,—  а  в  то  же  время  мне  хоте¬
лось,  чтоб  Вале  было  интересно  слушать.  Но,  как  ни
была  она  доверчива,  кое-что  в  моих  россказнях  вы¬
зывало  у  нее  сомнение,  и  порой  она  спрашивала:
 — 	Витя,  а  это  так  или  не  так?
 486

Надо  сказать,  что  в  семье  Ведерниковых  называли
меня  Витей.  Имя  Вадим  казалось  им  каким-то  при¬
думанным,  не  нашего  бога,  не  русским,  хотя  моя  мать
не  раз  говорила  им,  что  имя  это  православное,  оно
есть  в  святцах,  и  день  моего  ангела  —  9  апреля.
 Иногда  я  принимался  читать  Вале  наизусть  стихи
Пушкина,  Лермонтова,  Алексея  Толстого,  но  это  ее  не
интересовало:  она  считала,  что  стихи  учат  для  того,
чтобы  отвечать  учителю  перед  доской.  Зато  Леша
и  супруги  Ведерниковы,  к  которым  я  иногда  навязы¬
вался  с  чтением  вслух,  слушали  всегда  внимательно,
отпуская  порой  одобрительные  замечания.  Люди  они
были  не  шибко  искушенные  в  литературе,  но,  чтобы
чувствовать  поэзию,  вовсе  не  обязательно  понимать
в  стихах  все  от  слова  до  слова;  я  ведь  тоже  запоминал
ногие  стихи,  не  совсем  понимая  их.  А  быть  может,
Ведерниковы  просто  не  хотели  меня  обижать  и  отно¬
сились  ко  мне,  как  к  блаженненькому  Васюте?
 Этот  Васюта  обычно  стоял  на  паперти  Никольской
церкви,  а  иногда  ходил  по  окрестным  домам.  Днем
наружные  двери  в  Старой  Руссе,  кажется,  вовсе  не
запирались,  во  всяком  случае  в  этой  части  городка;
Васюта  входил  в  дом,  шел  в  любую  комнату,  садился
на  стул  и  молча  сидел.  Если  хозяева  в  этот  час  обеда¬
ли  или  ужинали,  его  непременно  приглашали  к  столу.
Ел  он  тихо,  без  чавканья,  иногда  что-то  бормоча  себе
под  нос.  Потом  вдруг,  будто  вспомнив  какие-то  сроч¬
ные  дела,  отставлял  недоеденную  тарелку,  вставал
из-за  стола  и,  ни  на  кого  не  глядя,  уходил  на  улицу.
Он  мог  зайти  в  любой  дом  и  тогда,  когда  там  никого
нет,  и  никто  не  ставил  этого  ему  в  вину;  известно  бы¬
ло,  что  он  ничего  не  тронет,  хоть  золото  перед  ним
разложи.  Жил  он  на  попечении  старушки-родствен¬
ницы,  ходил  чисто,  всегда  в  стареньком,  тщательно
подштопанном  и  заплатанном  пальтеце,  в  залатан¬
ных,  начищенных  ваксой  длинноносых  ботинках  и
никогда  не  снимал  высокой  фуражки.  Говорили,  что
ему  за  сорок;  казался  он  куда  моложе.  Высоколобый,
с  большими  серыми  глазами,  с  маленьким,  неприятно
ярким  алым  ртом,  он  поражал  бесчувственной  непо¬
движностью  своего  лица  —  гладкого,  без  единой  мор¬
щины.  Наверно,  безумие  его  объяснялось  дурной  на¬
следственностью,  но  толковали  и  другое:  когда  Васю¬
те  шел  седьмой  год,  отец  мальчика,  богатый  старо-
русский  купец,  из  ревности  зарезал  при  нем  мать
 487

и  сразу  же  удавился  сам,—  вот  Васюта  и  «сбрыкнул-
ся  с  ума».
 Вернусь  к  Вале.  Хоть  склонности  к  поэзии  она  и  не
имела,  у  нее,  как  и  у  большинства  тогдашних  дево¬
чек  ее  возраста,  хранился  альбом  —  узкая  книжечка
в  тисненой  обложке,  сшитая  из  белых,  розовых,  зеле¬
ных  и  голубых  страничек,  с  розовой  ленточкой-за¬
кладкой.  Подруги  Вали  вписывали  туда  стишки.  Мне
тогда  запомнился  один  из  них:
 Если  хочешь  жить  легко
И  быть  к  богу  близко,
 Держи  сердце  высоко,
 А  головку  низко.
 В  повседневной  своей  жизни  Валя,  как  и  брат  ее,
в  бога  не  верила,  а  в  альбом  свой  она  его  допускала.
Для  меня  она  тоже  решила  сделать  поблажку:  ни
один  из  мальчиков  ее  класса  в  альбом  впущен  не  был,
мне  же  она  предложила  что-нибудь  туда  написать.
Но  прежде  она  захотела  убедиться,  хороший  ли  у  ме¬
ня  почерк:  усадив  меня  за  свой  столик,  она  дала  мне
лист  бумаги  из  тетради,  вставочку  и,  взяв  какой-то
учебник,  стала  мне  диктовать  (что  именно,  не  помню).
 И  тут  обнаружилась  полная  моя  письменная  не¬
состоятельность.  Я  мог  выводить  (правда,  очень  коря¬
во)  письменные  буквы,  однако  не  умел  складывать
из  них  продиктованные  мне  слова;  на  бумаге  получа¬
лось  нечто  неграмотное,  нелепое.  Как  я  понимаю  те¬
перь,  произошло  вот  что:  все  переезды,  передряги,
вся  нестабильность  моего  бытия  нисколько  не  препят¬
ствовали  чтению  —  ведь  оно  было  для  меня  удоволь¬
ствием.  Но  овладение  письмом  не  давало  мне  никако¬
го  удовольствия,  а  в  то  же  время  требовало  прилежа¬
ния  —  и  принуждения  со  стороны;  однако  никто  меня
не  принуждал.  И  получилось  так,  что  в  восемь  с  поло¬
виной  лет  я  читал  с  такой  же  скоростью,  как  и  ныне
читаю,  а  письменную  мою  речь  вполне  можно  было
уподобить  бессмысленному  бормотанию  бедного  Ва-
сюты.  Так  что  какие  уж  там  альбомы...
 Валя,  добрая  душа,  на  смех  меня  не  подняла,  сде¬
лала  вид,  что  все  вроде  бы  обстоит  не  так  уж  плохо,
но  я-то  почувствовал,  что  сел  в  калошу.  Только  не
надо  думать,  что  я  очень  уж  угрызался  своей
письменной  немотой,  я  был  довольно  легкомыслен,
ветер  вовсю  гулял  в  моей  голове.
 488

В  будущем  на  этой  почве  предстояли  большие
неприятности.
 27. 	СКРОМНЫЕ  УСПЕХИ.  ОТКАЗ  ОТ  ПАРИЖА
 В  моем  личном  архиве  хранится  четвертушка  жел¬
товатой  тетрадочной  (в  две  линейки)  бумаги.  На  ней
от  руки  написано:
 «УДОСТОВЕРЕНИЕ»
 Дано  сие  в  том,  что  Вадим  Шефнер  действительно
обучался  во  II  отд.  VIII  трудовой  школы  I  ст.  города
Старой  Руссы  —  по  9  июня  с.  г.
 10.VI.1924
 Завшколой  (подпись  неразборчива)»
 На  удостоверении  —  круглая  печать  с  гербом
РСФСР  и  надписьюе  Старорусские  педаго¬
гические  курсы.
 Документ  сей  свидетельствует  о  весьма  скромных
успехах:  ведь  не  сказано,  что  я  окончил  II  отделение
(то  есть  второй  класс),—  сказано,  что  я  только  «обу¬
чался»  в  нем.  Попробую  теперь,  через  пятьдесят  лет,
припомнить  все,  что  было,  и  составить  нечто  вроде
объяснительной  записки  к  этому  удостоверению.
 Из  Рамушева  в  Руссу  переехали  мы  глубокой
осенью,  но  мать  не  спешила  определить  меня  в  гим¬
назию  (она,  по  старой  привычке,  так  называла  шко¬
лу),  ибо  вовсе  не  намеревалась  век  вековать  в  этом  го¬
родке.  Однако  она  знала,  что  в  Петрограде  большая
безработица,  и  решила  попытать  счастья  здесь.  И  вот
через  местный  военкомат  ей  удалось  устроиться  на
канцелярскую  службу.  Жалованье  было  небольшое,
но  зато  и  в  учреждение  мать  ходила  не  ежедневно;
иногда  она  приносила  бумаги  домой  и  здесь  нумеро¬
вала  их,  переписывала  и  подшивала  в  большие  пап¬
ки;  кажется,  это  все  имело  отношение  к  землепользо¬
ванию.  Теперь,  когда  нашлась  работа,  стало  ясно,  что
в  Питер  мы  в  ближайшее  время  не  вернемся  и  что
пора  мне  стать  школяром.
 Вспоминаю  первое  посещение  школы.  Произошло
это  в  самом  начале  зимы.  В  памяти  запечатлелись
покрытые  льдом  лужи  на  мостовой  и  иней  на  деревян¬
ных  мостках-тротуарах.  Однако  снег  еще  не  выпал,  да
 489

и  ледок  был  непрочен:  ступив  из  озорства  на  ледяную
корку,  я  сразу  же  продавил  ее  и  замочил  ботинки,  за
что  мать  сделала  мне  выговор.  Вскоре  мы  подошли  к
большому  деревянному  двухэтажному  зданию,  обши¬
тому  досками  светло-серого  цвета;  краска  с  них  места¬
ми  облупилась.  Строение  показалось  мне  неуютным.
Мы  вступили  в  безлюдный  вестибюль,  свернули  в  ши¬
рокий  коридор  и  очутились  в  комнате,  где  очень  много
места  занимал  узкий,  обитый  желтой  клеенкой  диван
с  высокой  спинкой;  на  самом  верху  этой  спинки  в  трех
квадратах  были  резьбой  по  дереву  изображены  охот¬
ничьи  сценки.  Перед  диваном  стоял  круглый  стол,  за¬
валенный  книгами,  а  возле  него  на  стуле  сидел  не
очень  старый  человек  с  большой  лысиной  и  неболь¬
шой  черной  бородкой.  Он  привстал,  поздоровался  с
матерью,  мать  села  на  диван,  а  мне  велено  было  стать
перед  столом.  Бородатый  начал  задавать  мне  вопро¬
сы,  которых  я  уже  не  помню,  затем  раскрыл  книгу  и
приказал  мне  прочесть  вслух  рассказ;  речь  там  шла  о
мальчике-пастухе,  который  пас  стадо  далеко  от  своей
деревни,  и  на  стадо  напали  волки.  Не  успел  я  прочесть
строк  двадцать,  как  мой  экзаменатор  сказал,  что  этого
довольно.  С  тех  пор  книги  этой  (по-видимому,  хресто¬
матии?)  я  ни  разу  не  видел,  рассказ  этот  нигде  мне
больше  не  попадался,  и  я  до  сих  пор  не  знаю,  что  же
стало  с  коровами  и  бедным  пастушонком.  Затем  боро¬
дач  спросил,  какие  стихи  я  знаю  наизусть.  Я  стал  пе¬
речислять  те,  что  помню;  мать  подсказывала  мне
названия.  Мне  велено  было  продекламировать  «Песнь
о  вещем  Олеге»,  после  чего  меня  отпустили.  Теперь,
проходя  через  тот  же  вестибюль,  я  чуть  не  оглох  от
шума:  там  полно  было  детей,  началась  перемена.  Я
подождал  мать  на  улице,  вскоре  она  подошла  и  сказа¬
ла,  что  меня  зачислили  во  второй  класс.  В  дальней¬
шем  я  ходил  на  уроки  один.  Правда,  Валя  Ведернико¬
ва  училась  в  той  же  школе,  и  из  дому  мы  иногда  от¬
правлялись  вместе,  но  с  девочкой  идти  мне  было  стыд¬
но,  и  я  нарочно  отставал  от  нее  или,  наоборот,  забегал
вперед  и  шагал  один.  Первые  несколько  дней  я  посе¬
щал  занятия  с  охотой,  но  вскоре  школа  стала  для
меня  местом  неприятностей  и  обид,  и  пору  своего  ста¬
рорусского  учения  я  вспоминаю  без  всякой  радости.
Быть  может,  виной  всему  —  тогдашняя  однобокость
моего  развития  и  неподготовленность  к  системати¬
ческим  занятиям.
 490

Вот  впечатления  тех  школьных  месяцев.
 Наш  класс  —  на  втором  этаже.  Это  большая  ком¬
ната  с  тремя  высокими  окнами.  В  углу  —  круглая
черная  печь.  Стены  обшиты  досками  темно-зеленого
цвета.  Темно-коричневые  парты  стоят  в  две  колонны.
Для  такого  помещения  их  совсем  немного,  так  что
остается  немало  свободного  места;  должно  быть,  из-за
этого  на  перемены  мы  не  выходим  в  коридор.  Едва
учительница  за  дверь  —  девочки  сбиваются  в  свою
группку  и  о  чем-то  болтают,  а  ребята  начинают  во¬
зиться  на  партах,  бегать  по  классу,  играть  в  «куча
мала».  Но,  быть  может,  в  классной  комнате  нам  раз¬
решено  оставаться  потому,  что  в  ней  куда  теплее,  не¬
жели  в  коридоре.  Впрочем,  в  дни  больших  морозов
печь  не  очень  помогает,  так  что  нам  дозволяется  си¬
деть  на  уроках  в  пальто.  Раза  два-три  случались  одно¬
дневные  перебои  с  топливом,  и  учительница  заранее
уведомляла  нас,  что  завтра  каждый  ученик  должен
принести  по  полешку.  Помню  себя  идущим  по  снеж¬
ной  улице  в  ватном  пальтеце,  в  меховой  шапке-ушан¬
ке;  в  одной  руке  —  холщовая  сумочка  с  тетрадками  и
пеналом,  в  другой  —  березовая  чурка,  врученная  мне
Лешей  Ведерниковым.  Я  понимаю,  что  участвую  в
важном  общем  деле,  и  полон  сознания  своей  значимо¬
сти;  войдя  в  класс,  я  с  гордостью  присоединяю  свое
полено  к  тем,  что  уже  лежат  возле  печки.  Дрова  при¬
носят  все,  не  приносит  только  мальчик  по  кличке  Фо¬
мины  Кусочки.  Он  часто  пропускает  занятия,  одет  он
хуясе  всех,  в  какие-то  лохмотья,  и  пахнет  от  него  про¬
потевшим  немытым  бельем.  Учительница,  пожилая
женщина  с  добрым  морщинистым  лицом,  никогда  не
делает  ему  выговоров,  она  относится  к  нему  очень  хо¬
рошо,  но  некоторые  ребята  смеются  над  ним,  дразнят;
бить,  однако,  не  решаются,  потому  что  Фомины  Ку¬
сочки  умеет  дать  сдачи.
 Школьные  порядки  не  похожи  на  детдомовские,
они  мне  неприятны.  Нельзя  сказать,  что  в  детском
доме  —  рай,  но  там  все  равны  друг  перед  другом,  и,
когда  прибывают  новички  «с  воли»,  одетые  в  несу¬
светную  рвань,  никто  над  ним  не  смеется  и  никто  не
считает  их  хуже  других.  Здесь  же,  в  школе,  все  одеты
по-разному  и  все  судят  друг  о  друге  по  одежке.  И  едят
здесь  не  все  одно  и  то  же,  как  в  детдомовской  столо¬
вой,  а  каждый  свое,  в  зависимости  от  достатка  родите¬
лей:  одни  в  переменку  жуют  черный  хлеб,  другие
 491

жрут  ситный  с  маслом  и  считают  себя  лучше  других.
Тут  я  должен  напомнить  читателю,  что  тогда  уже  на¬
чинался  нэп,  набирала  силу  частная  торговля,  за¬
житочные  не  скрывали  своей  зажиточности  (как  то
было  в  первые  годы  после  революции).  В  Старой  Рус¬
се,  городке,  где  не  имелось  промышленности,  городке
отнюдь  не  пролетарском,  имущественное  расслоение
ощущалось  весьма  сильно.  Когда  мы  вернулись  в  Ле¬
нинград  и  я  стал  учиться  в  215-й  школе,  то  сразу  по¬
чувствовал,  что  здесь  отношения  между  учениками
более  товарищеские  и  менее  зависящие  от  их  ма¬
териального  житейского  уровня.
 В  старорусскую  школу  я  поступил  с  опозданием.
В  классе  были  свои  первые  ученики  и  свои  отстающие,
были  свои  заводилы  и  свои  тихони,  свои  силачи  и  свои
слабаки,—  и  даже  Фомины  Кусочки  занимал  какое-
то  свое  определенное  место  в  сложившейся  иерархии;
я  же  из-за  позднего  поступления  оказался  на  каком-
то  дурацком  особом  положении.  К  тому  же  я  был  на¬
читаннее  других  ребят,  но  был  слаб  в  письменности,  а
они  уже  умели  писать  под  диктовку.  У  меня  часто
случались  срывы,  неувязки.  Однажды  учительница
прочла  нам  стихотворение  (чье  —  не  помню),  где  была
такая  строчка:  «Будут  стаи  вран  летать...»  Кто-то
спросил,  как  понять  слова  «стаи  вран»,—  и  нам  пред¬
ложено  было  подумать  самим,  что  же  это  такое.  До
меня  вдруг  дошло,  что  враны  —  это  вороны,  я  поднял
руку  и  высказал  свою  скромную  догадку;  учительни¬
ца  сказала,  что  я  прав.  Тут  она  вышла  из  класса,  по¬
тому  что  позвонили  на  перемену,  а  ребята  окружили
меня,  стали  каркать  и  обзывать  вороной.  Я  понял,  что
им  обидно:  дога  дал  ся-то  не  кто-нибудь  из  них,  а  я,
новичок.  Когда  я  сказал  им  это,  они  стали  задирать
меня  еще  пуще.  Обозлившись,  я  плюнул  в  лицо  одно¬
му  из  дразнителей,  и  тогда  меня  притиснули  к  стене  и
начали  бить.  В  этот  миг  вошел  дежурный  педагог,
и  кто-то  сразу  доложил  ему,  что  я  плююсь.  Учитель
велел  мне  выйти  в  коридор  и  стоять  там  в  углу  до
звонка  на  урок.
 Помню  и  такой  случай:  учительница,  проверяя
диктант,  объявила,  что  у  меня  сплошные  непонятные
каракули,  будто  котенок  по  тетрадке  бегал.  Все  нача¬
ли  смеяться  надо  мной,  и  она,  желая  исправить  поло¬
жение,  сообщила  классу,  что  я  долго  жил  в  приюте
(так  и  сказала:  «в  приюте»)  и  что  я  не  виноват  в  своем
 492

неумении  и  незнании.  Но  лучше  бы  уж  она  не  говори¬
ла  этого!  На  перемене  все  стали  дразнить  меня  «при¬
ютской  крысой»,  да  и  потом,  при  всяком  удобном  слу¬
чае,  все  попрекали  меня  приютом.
 Я  увяз  в  обидах  и  неудачах,  в  классе  меня  с  самого
утра  ожидали  только  неприятности,  и  из-за  этого  я
стал  иногда  уходить  из  школы  после  первого  урока;
я  бродил  по  городку,  а  потом,  намерзнувшись,  возвра¬
щался  домой  и  врал,  будто  я  только  что  из  школы.
Вскоре  матери  стало  известно  и  о  моих  неуспехах,  и  о
моих  прогулах.  Теперь  она  часто  укоряла  меня  тем,
что  я  манкирую  уроками,  что  я  ленив  и  распущен.  Я
каждый  раз  обещал  исправиться,  но  то  были  пустые
слова:  как  исправиться  —  я  не  знал.  В  глубине  души
я  считал,  что  со  временем  дело  само  собой  сдвинется
к  лучшему.
 Описывая  свое  тогдашнее  состояние  сегодняшими
словами,  я  так  скажу:  мне  в  те  дни  казалось,  что
каждая  серия  неудач  имеет  свой  пик;  надо  не  рыпать¬
ся,  дождаться  этого  пика,  перевалить  через  него  —
тут-то  начнется  полоса  сплошного  везенья.  Я  стану
первым  учеником,  мать  будет  гордиться  мной,  учи¬
тельница  будет  ставить  меня  в  пример  другим,  все
девочки  и  ребята  в  классе  проникнутся  ко  мне  лю¬
бовью  и  уважением;  более  того,  слух  о  моих  успехах
дойдет  до  Рамушева,  и  Леля  с  грустью  припомнит,
что  не  обращала  на  меня  никакого  внимания  и  даже
не  вышла  проститься.  Но  все  это  —  в  будущем.  А  пока
что  мне  чудилось,  будто  все  взрослые  и  все  дети  со¬
ставили  заговор  против  меня.
 Только  Ведерниковы  были  как  оазис  в  этой  пусты¬
не  неприязни;  они  относились  ко  мне,  как  и  прежде,
добросердечно  и  сочувственно,  ни  в  чем  не  упрекали.
Валя  пыталась  научить  меня  правильно  составлять
из  букв  слова,—  увы,  в  письменности  я  оставался  ту¬
пым,  как  обух.  Девочка  жалела  меня,  утешала.  Од¬
нажды  она  принесла  от  подруги  зеленоватую  пло¬
скую  подушечку  и  велела  мне  спать  на  ней,  ибо  у  того,
кто  на  ней  спит,  «проясняется  голова»:  подушечка
эта  набита  высушенными  чаинками  от  спитого  чая.
На  ночь  я  тайком  от  матери  положил  на  свою  подуш¬
ку  эту  подушечку;  от  нее  исходил  чуть  ощутимый,
слабый,  приятный  запах,  набита  чаинками  она  была,
наверно,  давным-давно,  ведь  в  описываемое  мной
время  натурального  чая  в  продаже  не  имелось.  В  тот
 493

вечер  я  отходил  ко  сну  в  тайной  надежде,  что  усну
дураком,  а  проснусь  умным.  Но  чуда  не  произошло:
в  школе  меня  встретили  те  же  обиды,  что  и  до  спанья
на  волшебной  подушечке.  Я  все  чаще  с  тоской  вспоми¬
нал  детдом,  детдомовских  ребят,—  они  казались  мне
куда  добрее  школьников.  И  хотя  отъезд  из  Рамушева
был  невеселый,  теперь,  когда  я  пожил  в  Старой  Руссе,
у  меня  восстановилось  светлое  впечатление  о  Раму-
шевском  детдоме  —  и  навсегда  закрепилось  в  памяти.
 Жизнь  тем  временем  развертывалась  своим  чере¬
дом.
 Мать  теперь  часто  получала  письма  из  Петрогра¬
да  —  от  бабушки  и  других  родственников.  Стала  она
получать  почту  и  из-за  границы,  от  подруг  и  знако¬
мых,  эмигрировавших  туда  из  России  после  револю¬
ции  и  гражданской  войны.  Однажды  она  полушутя-
полусерьезно  спросила  меня,  не  хочу  ли  я  переехать  в
Париж.  О  Париже  представление  я  тогда  имел  до¬
вольно-таки  сумбурное:  там  когда-то  все  дрались  на
шпагах;  там  часто  происходили  баррикадные  бои;
там  жил  Гаврош;  в  Париже  высится  Эйфелева  башня;
по  Парижу  немцы  били  из  «Большой  Берты»;  Париж
кишмя  кишит  буржуями  и  капиталистами;  там  про¬
живает  сам  Пуанкаре-война  —  его  оскаленную  фи¬
зиономию  я  отлично  знал  по  плакатам.  Все  это  про¬
мелькнуло  в  моей  бедной  голове,  когда  мать  задала
свой  вопрос.  Но  вопрос,  видимо,  задан  был  только  для
проформы,  ибо,  не  дожидаясь  моего  ответа,  мать  объ¬
явила  мне,  что  во  Францию  решила  не  ехать,  что
лучше  уж  бедствовать  у  себя  дома.  Этот  разговор  она
заключила  двустишием  на  французском  языке,  кото¬
рое  тут  же  перевела  приблизительно  так:  кто  во  время
бури  перепрыгивает  из  своей  лодки  в  чужую,  не  дол¬
жен  ожидать  почета  ни  здесь,  ни  там.
 Позже  мать  рассказала  мне,  что  Аня,  ее  подруга
по  кронштадтской  гимназии,  очень  красивая,  не¬
задолго  до  германской  войны  вышла  замуж  за  офице¬
ра;  во  время  гражданской  войны  он  служил  в  белой
армии,  затем  Аня  с  мужем  через  Крым  эвакуирова¬
лись  в  Турцию,  а  после  они  обосновались  в  Париже.
Там  она  устроилась  служащей  в  представительство
какой-то  голландской  промышленной  фирмы,  разве¬
лась  и  вышла  замуж  за  сына  владельца  фирмы.  В
конце  1923  года  Аня  через  бабушку  списалась  с  моей
матерью  и  предложила  ей  с  детьми,  то  есть  с  сестрой
 494

и  мной,  переселиться  во  Францию;  она  обещала  вы¬
хлопотать  французскую  визу,  тогда  выезд  из  СССР
будет  совсем  несложен.  Помимо  того,  Аня  гарантиро¬
вала  матери  канцелярскую  работу  в  конторе  фир¬
мы  —  ведь  мать  хорошо  владела  двумя  иностранны¬
ми  языками:  немецким  и  французским.
 Так  или  иначе,  страшного  Пуанкаре-войну  по¬
видать  мне  не  привелось:  в  Париже  я  побывал  уже
при  де  Голле,  в  1968  году,  в  составе  писательской  ту¬
ристской  группы.  Город  удивил  меня  именно  тем,  что
не  вызвал  во  мне  ошеломляющего  удивления;  мне  все
время  казалось,  что  я  когда-то  уже  ходил  по  его  ули¬
цам,  город  был  будто  вспомнившийся  сон.  Впрочем,
тут  я  не  смею  претендовать  на  оригинальность:  такое
же  впечатление  Париж  производит  на  многих;  все
уже  заранее  побывали  в  нем  по  книгам,  картинам,
снимкам  и  фильмам.  В  Париже  есть  величественный
уют,  но  если  бы,  скажем,  я  был  марсианином,  суще¬
ством  абсолютно  беспристрастным  в  оценке  земных
урбанистических  красот,  и  притом  бессмертным,  и
если  бы  мне  предложили  на  выбор  для  вечного  жи¬
тельства  два  города:  Ленинград  и  Париж,  то  я  и  тогда
выбрал  бы  свой  Питер.  А  что  мне  в  Париже  пришлось
явно  не  по  душе  —  так  это  неразумное  обилие  част¬
ных  легковых  автомобилей.  Они  гнездятся  и  ползают
там  повсюду;  бульвары,  улицы  и  переулки  города,
будто  складки  старого  одеяла,  полны  этими  лоснящи¬
мися,  гладкими  клопами,  и  все  они  сосут  земную
кровь,  и  все  извергают  из-под  своих  лакированных
задниц  дымный  смрад.  Позже  такое  же  засилье  авто¬
мобилей  я  видел  в  Стокгольме,  Копенгагене,  Токио,
Осаке  —  и  стал  еще  более  убежденным  сторонником
общественного  транспорта.
 Что  касается  Лувра,  то  в  нем  наибольшее  впечат¬
ление  произвели  на  меня  не  те  произведения  знамени¬
тых  живописцев,  которые  я  давно  знал  по  репродук¬
циям  и  копиям,  а  две  картины  из  тех  многих  полотен,
которые  я  увидал  впервые:  «Война»  Руссо  и  трога¬
тельный  «Бедный  рыбак»  Пюви  де  Шаванна.  Вер¬
нувшись  в  Ленинград,  я  поведал  об  этом  знакомому
художнику,  и  он  сожалеюще  покачал  головой  и  ска¬
зал,  что  у  меня  плохой  вкус.  Что  ж,  так  оно,  очевидно,
и  есть.  Но  ведь  эти  два  художника  тоже  для  кого-то
писали,  не  для  самих  себя,—  и  вот  я  один  из  тех,  для
кого  они  трудились.  Надо  полагать,  что  вкус  (хоро-
 495

ший  или  дурной)  вырабатывается  в  детстве.  Я  же  в
детстве  видел  картины  и  хороших,  и  плохих  худож¬
ников  главным  образом  в  виде  черно-белых  репро¬
дукций  в  старых  журналах  типа  «Нивы»  и  «Пробуж¬
дения».  В  картинах  этих  меня  интересовало,  что  там
изображено,  а  не  как  изображено,  да  этого  к  а  к  я
и  не  мог  знать  из-за  качества  репродукций.  И  полу¬
чилась  странная  вещь:  я  хорошо  ощущаю  и  запоми¬
наю  цвета  и  оттенки,  я  ощущаю  себя  живущим  в  мире
красочном,  цветном,  однако  в  отношении  живописи
мною  владеет  колористическая  слепота:  всякую  кар¬
тину  я  читаю  не  как  специально  цветное  изображе¬
ние,  а  как  раскрашенный  штриховой  рисунок.  Я,  на¬
пример,  люблю  Дега,  но  если  бы  его  танцовщицы  ста¬
ли  вдруг  не  голубоватого,  а  желтого  или  зеленого
цвета,  я  бы  любил  его  по-прежнему:  ведь  динамика
рисунка  осталась  бы  для  меня  прежней.  При  всем
своем  примитивном  отношении  к  живописи  я  не  рав¬
нодушен  к  ней,  она  действует  на  меня,  и  зрительно  я
помню  многие  картины  (но  помню  их  опять-таки  в
черно-белом  изображении  —  даже  если  видел  их  в
подлиннике).  Как  знать,  быть  может,  не  я  один  так
воспринимаю  живопись?
 Вернемся  к  Ане.  Узнав,  что  мать  не  собирается
воспользоваться  ее  предложением,  она  решила  про¬
явить  свою  заботу  по-другому.  Однажды  почтальон
принес  к  нам  в  ведерниковский  дом  извещение  о  по¬
сылке.  В  ней  оказалась  пшеничная  мука,  сахар-песок
и  сахар-рафинад,  жир,  сгущенное  молоко  и  еще  кое-
какая  снедь.  Упаковано  все  это  было  солидно,  профес¬
сионально:  такие  стандартные  посылки  комплектова¬
ло  и  рассылало  какое-то  акционерное  общество,  надо
было  только  внести  деньги  и  указать  адрес  получате¬
ля.  В  доме  воцарилось  продовольственное  благополу¬
чие,  которое,  впрочем,  продолжалось  недолго:  мать
поделилась  вкусными  вещами  с  Ведерниковыми  и  со¬
служивцами.  Затем  пришла  посылка  вещевая:  в
ящичке,  кроме  всего  прочего,  чего  я  уже  не  помню,
лежали  ботинки  моего  размера  —  блестяще-коричне¬
вые,  на  толстенной  подошве  с  пижонски  широким
рантом.  Они  всем  в  доме  понравились,  и  только  Ведер-
ников-отец  сказал  с  пренебрежением,  что  это  фабрич¬
ный  товар,  бросовая  работа,  такие  долго  не  проно¬
сишь.  На  следующий  день  я  пошел  в  них  в  школу.  Я
шагал  бодро,  блестящие  ботинки  вроде  бы  придавали
 496

мне  надежду  на  что-то.  Но,  увы,  их  высокие  подошвы
успеваемости  моей  не  повысили.
 Затем  пришла  еще  одна  продовольственная  по¬
сылка,  посланная  уже  не  из  Франции,  а  из  Нидерлан¬
дов.  А  через  некоторое  время  мать  получила  письмо  с
красивыми  марками  на  конверте;  в  письме  том  Аня
сообщила,  что  муж  ее  убил  человека:  в  их  загородный
дом  проник  грабитель,  и  его-то  и  пристрелил  Анин
муж.  И  хотя  убит  вор,  все  же  по  тамошним  законам
Аниного  мужа  ждут  судебные  неприятности.  Больше
посылок  от  подруги  мать  не  получала,  да  и  писем,
кажется,  тоже.
 28. 	ПУТЕШЕСТВИЕ  БЕЗ  УДОБСТВ
 Приближалось  12  января  1924  года,  мне  исполня¬
лось  девять  лет.  Прежде  ко  дню  рождения  мать  всегда
готовила  что-нибудь  вкусное  и  непременно  делала
подарок  —  разумеется,  по  тогдашним  средствам  и
возможностям.  Но  на  сей  раз  она  заранее  сказала,
что  никаких  презентов  ожидать  мне  не  следует,  я  не
заслуживаю  их.  Такое  предуведомление  огорчило
меня  и  даже  озлобило;  быть  может,  именно  оно  и  под¬
толкнуло  меня  к  бегству  из  дома.
 Случилось  так,  что  в  первых  числах  января  к
матери  заглянула  детдомовская  фельдшерица  Анна
Васильевна,  добрая  знакомая  ее  еще  по  Хмелеву,  те¬
перь  служившая  в  Рамушевском  детдоме.  Она  вручи¬
ла  матери  письмо  от  Зои  Арсеньевны;  в  те  времена
многие  старались  пользоваться  оказией,  чтобы  из¬
бежать  расходов  на  марки.  Фельдшерица  приехала  в
Старую  Руссу  за  медикаментами,  а  кроме  того,  при¬
везла  к  зубному  врачу  двух  детдомовцев:  Витьку  (он
был  из  старшей  спальни,  фамилии  и  клички  его  не
помню)  и  Колю  Ситника  (Ситникова),  с  которым  я  в
детдоме  дружил.  Анна  Васильевна  зашла  к  нам  вме¬
сте  с  ними,  и,  пока  она  беседовала  с  матерью,  у  меня  с
ребятами  в  сторонке  шел  свой  тихий  разговор.  Сперва
я  пытался  всякими  неуклюжими  иносказаниями  вы¬
ведать  что-нибудь  о  Леле,  но  ничего  из  этого  не  вы¬
шло:  ребят  Леля  совсем  не  интересовала,  они,  видно,
считали  ее  самой  обыкновенной  девочкой.  Затем  я
начал  жаловаться  на  свои  учебные  трудности.  Надо
думать,  я  все  преувеличил,  получились  уже  не  труд-
 497

ности,  а  ужасы,  и  Витька  сказал  мне,  что  дурак  я,
если  терплю  такое,—  мне  надо  со  всех  ног  уматывать
и  из  школы,  и  из  дому.  Коля  Ситник  присоединился
к  его  вескому  мнению.  Я  удивился,  как  эта  мысль  о
бегстве  самому  мне  раньше  не  пришла  в  голову.  Но
одному  бежать  страшновато...  И  вдруг  выяснилось,
что  ребята  тоже  готовы  удрать  из  детдома.  На  этом
разговор  наш  прервался,  так  как  Анна  Васильевна
собралась  уходить.
 Через  день  или  два,  часа  в  четыре  вечера,  когда
чуть-чуть  смеркалось,  я  сидел  в  комнате  один  —  мать
ушла  с  сестрой  на  прогулку,—  и  вдруг  входит  Коля
Ситник.
 — 	Витька  на  бану  дожидается!  Похряли  туда!  —
заявил  он  с  ходу.—  Или  ты  сдрейфил?
 Недавний  разговор  наш  не  то  чтобы  совсем  вы¬
летел  из  моей  головы,  но  как-то  затмился,  бегство
казалось  мне  делом  будущего,  а  тут  вдруг  будущее
подступило  ко  мне  вплотную;  появление  Ситника
застало  меня  врасплох,  и  это,  конечно,  отразилось  на
моем  лице.
 — 	Трепался  —  «сбегу,  сбегу»,  а  у  самого  от  страха
цикорий  сыпется!  —  с  презрением  произнес  Коля.—
Слабо,  значит?
 — 	И  не  слабо!  Сказал  —  сбегу,  вот  и  сбегу!  —
ответил  я.
 Через  несколько  минут  мы  вышли  на  улицу.  В
одном  кармане  моего  пальто  лежала  краюха  хлеба,  в
другом  —  кулек  с  сахарным  песком;  на  ногах  красо¬
вались  заграничные  ботинки.  Я  шагал  к  вокзалу,  еще
не  веря,  что  уеду  из  городка.  Во  мне  словно  сидели  два
человека.  Один  говорил:  «И  куда  ты  прешься,  дурак!
Ведь  ничего  хорошего  из  этого  не  выйдет!»  —  и  речь
его  была  мудра  и  убедительна.  Я  сознавал,  что  и  в
дороге,  и  куда  бы  я  ни  приехал,  мне  будет  хуже,  чем
дома;  понимал  я  и  то,  что  поступаю  дурно,  бессердеч¬
но  —  ведь  мать  будет  беспокоиться  обо  мне;  знал  я  и
то,  что  бежать  зимой  —  это  глупость  в  квадрате.  Увы,
второй  человек,  сидящий  во  мне,  был  сильнее  перво¬
го:  он  ничего  мне  не  говорил,  ничего  не  доказывал,  он
молча,  тупо,  упрямо  уводил  меня  все  дальше  и  даль¬
ше  от  дома.  А  куда?..  Об  этом  он  тоже  помалки¬
вал.
 Но  так  ли  уж  глуп  этот  второй,  сидящий  в  нас?
Быть  может,  он  экспериментатор?  Да,  у  него  нет  дока-
 498

зательных  доводов;  да,  он  не  может  гарантировать
нам  явного  выигрыша,  он  может  в  процессе  проводи¬
мого  опыта  ввергнуть  нас  в  непоправимую  беду,—  и
поэтому  он  не  уговаривает  нас,  а  просто  берет  за
шкирку,  выволакивает  из  теплого  угла  и  вышвыри¬
вает  на  дорогу.  Почему  же  мы  ему  все-таки  иногда
подчиняемся?  Да  потому,  что  нам  интересно  узнать,
а  что  же  с  нами  будет,  когда  мы  очутимся  в  неведо¬
мых  местах  и  в  необычных  обстоятельствах.  Быть
может,  стремление  к  опытам  над  самим  собой,  поры¬
вы  к  новизне,  не  сулящей  реальных  непосредствен¬
ных  выгод  и  радостей,—  самое  главное,  что  отличает
человека  от  всех  иных  живых  существ.  Мы  знаем,  что
высшие  животные  и  некоторые  птицы  в  отдельных
случаях  способны  к  самопожертвованию  и  взаимо¬
выручке;  нам  известно,  что  у  некоторых  из  них  есть
подобие  чувства  юмора;  но  только  люди  смогут  стре¬
миться  к  неводомому  и  по  своей  воле  перепрыгивать
за  черту  привычного  бытия.  Впрочем,  это  я  рассуж¬
даю  вообще,  а  вовсе  не  о  себе  лично.  Мой  эксперимент
над  самим  собой  был  довольно-таки  убог  и  кратко-
времен.
 Витька  и  взаправду  ждал  нас  у  вокзала.
 В  том  году  поезда  ходили  еще  медленно,  но  по¬
всюду  действовало  твердое  расписание,  и  пассажиры
ездили  не  бесплатно,  а  по  купленным  билетам.  До
нынешнего  строгого  железнодорожного  порядка  было
еще  ой  как  далеко:  посадка  в  общие  вагоны  шла  сти¬
хийно,  у  тамбуров  бурлили  человеческие  водовороты,
гвалт  стоял,  как  на  базаре;  люди,  навьюченные  меш¬
ками,  узлами,  корзинами  и  сундучками,  рвались  в
поезд,  будто  спасаясь  от  какой-то  беды  неминучей.
Нам,  едущим  «на  шармака»,  вся  эта  суета  пришлась
на  руку:  так  как  никакой  ручной  и  спинной  клади  мы
не  имели,  то  легко  протиснулись  в  вагон.  Витька  сразу
же  метнулся  в  дальний  его  конец,  а  мы  с  Ситником
забрались  на  верхние  полки  недалеко  от  входа  —  не
на  вторые  полки,  а  на  третьи,  те,  что  для  багажа,  под
самым  потолком.  Когда  состав  тронулся,  оказалось,
что  пассажиров  в  вагоне  не  так  и  много;  но  хоть  тесно¬
ты  особой  и  не  было,  все  же  какая-то  тетка,  сидевшая
среди  прочих  едущих  на  нижней  скамейке,  потребова¬
ла  от  Коли  Ситника,  чтоб  он  убрался  с  верхней  полки,
ей  нужно  положить  туда  свои  мешки.  Коля  пере¬
брался  ко  мне;  ему  хватило  бы  места  и  рядом  с  тетки-
 499

ными  мешками,  но  та  боялась,  что  мой  друг  сопрет
что-нибудь  из  ее  имущества.
 Поезд  шел  неторопливо,  останавливался  на  каж¬
дом  полустанке;  людей  из  него  больше  выходило,  чем
входило,  и  это  грозило  нам  неприятностями:  чем
теснее,  тем  меньше  шансов,  что  нас  обнаружит  конт¬
роль.  Но  контролер  торопливо  проверил  билеты  у  пас¬
сажиров,  а  наверх  и  не  взглянул;  наверное,  ему  было
все  равно,  есть  ли  зайцы  или  нет.  Мы  успокоились,
осмелели,  даже  в  уборную  сбегали.  На  нашей  верхо¬
туре  было  темно,  тепло,  уютно.  Лежа  рядом,  мы
жевали  хлеб.  Мною  овладело  странное,  спокойное
чувство:  я  вручен  поезду,  он  вроде  бы  за  меня  и  ду¬
мает,  а  что  будет  потом  —  то  и  будет.  На  какой-то
станции  состав  наш  стоял  долго,  чуть  ли  не  с  час,  и
там  из  него  вышло  много  народу,  в  том  числе  и  жен¬
щина,  что  согнала  Колю  с  его  места.  Вскоре  к  нам  за¬
явился  Витька;  забравшись  на  ту  полку,  где  прежде
лежал  Ситник,  он  начал  что-то  есть  —  к  нам  доноси¬
лось  тихое,  осторожное  почавкиванье  и  аппетитный
чесночный  запах.  Коля  попросил  у  него  кусманчик,  и
Витька  вдруг  протянул  нам  полкруга  тонкой  колба¬
сы,  той,  что  звалась  тогда  «собачьей  радостью»;  он
прошептал,  что  «отделил»  ее  из  мешка  у  одного  дяди.
Колбаса  оказалась  удивительно  вкусной;  дома  мне
такого  яства  вкушать  не  приходилось,  в  те  годы  это
был  продукт  дорогой.
 Поезд  по-прежнему  делал  частые  остановки,
теперь  из  него,  кажется,  никто  не  выходил  —  наобо¬
рот,  в  вагоне  становилось  все  теснее.  Я  уснул.
 Просыпаюсь  оттого,  что  Ситник  сильно  толкает
меня  в  бок.  Поезд  стоит.  В  вагоне  шум,  суетня,  пасса¬
жиры  с  поклажей  толпятся  у  двери  в  тамбуре.  Витька
приказывает  нам  с  Колей  не  торопиться.  Но  вот  вагон
опустел,  мы  слезаем  со  своей  голубятни.  Витька  идет
по  проходу,  заглядывая  под  каждую  скамью:  не  оста¬
вил  ли  кто  чего.  Поживиться  нечем.  Мы  выходим  на
покрытую  утоптанным  снегом  платформу  и  идем  в  ту
сторону,  куда  направляются  все  пассажиры.  Это  про¬
исходит  на  исходе  зимней  ночи;  полутемно-полусвет¬
ло,  кое-где  горят  фонари.  Воздух  не  морозный,  похо¬
же  на  оттепель,  но  мне  зябко,  неуютно.  Витька  вдруг
говорит,  что  одни  только  охламоны  и  психи  бегут  из
детдома  зимой,  для  этого  лето  есть.  Внезапно  он  ки¬
дается  к  пожилой  гражданке,  одетой  по-городскому,
 500

и  предлагает  ей  поднести  чемодан.  Та  отшатывается
от  него  и  ускоряет  шаги.  Тогда  Витька  строго  смотрит
на  меня  и  делает  короткий  повелительный  жест;  до
меня  доходит,  что  я  должен  догнать  строптивую
гражданку  и  предложить  ей  услуги.  Дело  ясное:  хотя
одет  я  и  не  роскошно  (за  исключением  ног!),  но  не
по-детдомовски,  и  мой  внешний  вид  внушает  больше
доверия.  Делать  нечего,  я  догоняю  владелицу  чемода¬
на.  Мне  стыдно  обратиться  к  ней,  и  некоторое  время
я  семеню  рядом,  нога  в  ногу,  прилаживаюсь  к  ее  по¬
ступи.  Наконец  она  замечает  меня,  оглядывает  не  то
с  удивлением,  не  то  с  подозрением.  Тогда  дребезжа¬
щим  от  волнения  голосом  я  предлагаю  ей  свои  драго¬
ценные  услуги;  она  отрицательно  мотает  головой,  и  я
несолоно  хлебавши  возвращаюсь  к  ребятам.
 Поравнявшись  с  каменным  зданием  станции,  мы
входим  в  зал  ожидания.  Там  полумрак,  накурено,
тепло,  скамейки  все  заняты;  некоторые  пассажиры
спят  на  полу  возле  своих  мешков  и  узлов.  Милиции  не
видно.  Мы  находим  себе  прибежище  за  штабелем
каких-то  небольших,  окантованных  железными  по¬
лосками  ящиков;  их  охраняет  рослый  парень  в  штат¬
ском,  но  в  форменной  фуражке  и  с  кобурой  на  ремне'.
Нам  это  соседство  выгодно:  парень  понимает,  что
красть  его  ящики  мы  не  собираемся,  он  нас  не  гонит;
в  то  же  время  другие  граждане,  видя,  что  здесь  казен¬
ное  добро  и  вооруженный  человек,  обходят  это  место.
Привалясь  к  стене,  мы  сидим  на  каменном  теплом  по¬
лу  и  вполголоса  составляем  план  дальнейших  дейст¬
вий.  Коля  Ситник  твердит,  что  надо  подаваться  на  юг,
там  тепло,  а  жратвы  —  хоть  завались;  надо  ехать  в
Киев!
 Тем  временем  парень,  стерегущий  ящики,  берет  от¬
куда-то  черный  коленкоровый  мешочек,  сует  в  него
руку,  извлекает  большую  французскую  булку  и  при¬
ступает  к  еде.  Коля  Ситник  встает,  подходит  почти
вплотную  к  жующему  и  глядит  на  него,  не  шевелясь
и  не  отрывая  глаз.  Нет,  он  не  просит  кусманчика,  од¬
нако  смотрит  молодому  человеку  в  рот  с  таким  целе¬
устремленным,  почти  гипнотическим  вниманием,  что
тот  не  выдерживает,  вынимает  из  мешочка  такую  же
булку  и  молча  подает  ее  Коле.  Ситник  садится  на
прежнее  место  и  делит  доброхотное  даяние  на
троих.  Съев  свою  долю,  Витька  говорит,  что  теперь
надо  отсюда  смываться,  а  то  еще  всыпемся  в  облаву;
 501

затем  с  важностью  в  голосе  добавляет,  что  если  уж
ехать  на  юг,  то  через  Москву:  в  Москве  можно  по¬
гулять  несколько  дней,  там  у  него  есть  знакомая  шма¬
ра,  и  через  нее  мы  будем  обеспечены  хавирой.
 Крадучись,  покидаем  мы  теплое  местечко  и  вы¬
ходим  на  ближайшую  платформу.  Там  стоят  только
несколько  ожидающих,  поезд  придет  не  скоро.  Вот
появляется  парнишка  лет  четырнадцати,  обтрепан¬
ный,  грязный,  сразу  видно,  это  беспризорник  (наша-
то  троица  еще  не  успела  обтрепаться  и  перепачкать¬
ся).  Он  подходит  к  Витьке,  спрашивает,  нет  ли  ма¬
хорочки  на  завертку.  Витька  с  некоторым  смущением
отвечает,  что  нет.  Тогда  беспризорник  доверительно
сообщает  Витьке  и  нам,  что  ни  в  Питер,  ни  в  Москву
прямиком  отсюда  не  уехать:  посадка  строгая,  в  ваго¬
ны  без  билетов  не  впускают,  снимают  с  буферов  и
крыш,  а  как  поймают  —  сразу  же  отправляют  в  дет¬
приемник,  а  оттуда  под  конвоем  —  в  дефективную  ко¬
лонию.  Он  советует  ехать  «тихим»  поездом,  который
идет  до  Клина,  а  там  можно  пересесть  на  другой  и
доехать  до  Москвы.
 Мы  все  четверо  опять  направляемся  к  станцион¬
ному  зданию  и  пытаемся  проникнуть  в  буфет-ресто¬
ран,  но  там  на  страже  стоит  толстый  мужчина,  кото¬
рый  гонит  нас  от  дверей.  Тогда  беспризорник  выводит
нас  на  улицу,  мы  шагаем  мимо  деревянных  домиков
и  подходим  к  длинному  одноэтажному  зданию;  это
столовая.  Мы  поднимаемся  на  крыльцо.  Дверь  откры¬
та,  из  обеденного  зала  тянет  теплом;  за  длинными
общими  столами  сидят  люди  в  пальто,  шубах  и  полу¬
шубках,  и  все  без  шапок.  На  столах  —  большие  мед¬
ные  чайники  и  жестяные  кружки.  Люди  пьют  чай  и
едят  хлеб,  ситный  и  булочки.  Входить  нам  всей  чет¬
веркой  рискованно,  могут  выгнать.  Витька  смотрит  на
меня  и  говорит,  что  я  не  должен  быть  паразитом,  что
я  должен  «наколоть  шамовки».  Я  вхожу  в  столовую  и
иду  между  двумя  рядами  спин.  Клянчить  неловко,  я
не  знаю,  как  приступить  к  этому.  Дойдя  до  раздаточ¬
ного  окошка,  где  стоит  огромный  самовар,  я  повора¬
чиваю  обратно.  Надо  наконец  действовать!  Остано¬
вившись  возле  женщины  в  потертой  бархатной  шу¬
бейке,  я  прошу  ее  дать  хлебца.  Она  повертывается  ко
мне,  смотрит  на  меня  внимательно-добрыми  глазами,
потом  отворачивается  к  столу  и  продолжает  свой
завтрак.  Я  подхожу  к  широкоспинному  мужчине  в
 502

сером  суконном  пальто  и  прошу  дать  хлебца·  Он  огля¬
дывает  меня,  отворачивается  к  столу  и  продолжает
есть.  Я  подхожу  к  мужчине  в  черном  пальто  и  прошу
дать  хлебца.  Он  смотрит  на  меня  отсутствующим,
вроде  бы  тупым  взглядом,  потом  быстро  берет  со  стола
два  куска  хлеба  и  сует  их  мне.  Я  благодарю  его,  но
чувствую,  что  это  еще  не  все:  руки  его  воровато  снуют
под  столом  —  и  вот  он  добавляет  мне  еще  несколько
кусков  и  черного,  и  белого,  потом  легонько  толкает  в
плечо,  чтобы  я  скорее  уходил.
 Я  выбегаю  на  крыльцо,  Витька  сразу  отбирает  у
меня  все  куски  и  торопливо  идет  прочь  от  столовой.
Мы  шагаем  за  ним.  Зайдя  за  угол,  где  берет  начало
тихий  проулочек,  Витька  приступает  к  дележке;  де¬
лит  старательно,  скрупулезно,  делит  на  четверых.  Об¬
наружив  между  двумя  кусками  ситного  два  кусочка
селедки,  он  поступает  так:  один  кусочек  сует  себе  в
рот,  другой  дает  мне.  Все  довольны,  и  в  особенности
беспризорник.  Нет,  пожалуй,  я  рад  больше  всех:  ведь
я  сумел  добыть  жратву  на  всех,  сумел  доказать,  что  я
не  паразит.
 Мы  идем  на  платформу,  с  которой  должен  отойти
наш  поезд;  состава  все  еще  нет,  но  ожидающих  полно.
Тут  наш  новый  знакомый  (зовут  его  Толя)  решает
подработать  на  общий  котел.  Он  велит  Витьке  идти  в
один  конец  платформы,  а  Ситнику  —  в  другую  сторо¬
ну:  они  должны  стоять  на  шухере  и  предупредить,
если  появится  милиционер  или  начнется  облава.  Они
уходят,  а  Толя  срывает  с  головы  шапку,  сует  ее  мне  и
начинает  выкрикивать  тонким,  испуганным,  беру¬
щим  за  душу  голосом:
 —  Граждане!  Помогите  по  мере  сил  ваших  безра¬
ботному  больному  ребенку,  жертве  кровавой  буржуа¬
зии!..  Грияждане!  Вы  одетые  и  сытые,  я  же  нахожусь
при  последнем  ивздохе  жизни!..  Грияждане!  Послу¬
шайте  мою  песнь  и  пожертвуйте  кто  сколько  может!
 Вкруг  нас  собирается  кружок  слушателей.  Толя
упирает  руки  в  бока  и,  приплясывая,  поет:
 Зеленая  роща
Всю  ночку  шумела,
 А  я,  молодая,
 Под  кустом  сидела.
 Вдруг  ко  мне  подходит
Фрайер  симпатичный,
 Разговор  заводит
Очень  неприличный...
 503

Он  успевает  пропеть  еще  куплет,  не  совсем  при¬
стойный,  и  вдруг  слушатели  отворачиваются  от  ис¬
полнителя:  дело  тут  не  в  содержании  песни,  а  в  том,
что  подают  состав.  Вот  он  медленно-медленно  плывет
у  платформы.  К  нам  подбегает  Коля  Ситник,  мы
втроем  кидаемся  к  вагонной  двери,  проникаем  в  вагон
еще  до  полной  остановки  поезда,  чуть  ли  не  первыми,
и  сразу,  следуя  примеру  Толи,  прячемся  под  нижние
скамейки.  Рассаживающиеся  по  местам  и  забираю¬
щиеся  на  спальные  полки  пассажиры  видят  наши
действия,  но  им  просто  не  до  нас.
 Поезд  трогается.
 Через  час  или  полтора  приходит  контроль,  и  кто-то
из  пассажиров  ябедничает,  что  под  скамейками
притаились  зайцы.  Нас  высаживают  на  какой-то
станции;  с  нами  вместе  из  вагона  изгоняют  двух  впол¬
не  взрослых  мужчин  и  тетеньку.
 Витьки  с  нами  нет.  Мы  считаем,  что  он  благопо¬
лучно  едет  в  другом  вагоне,  на  самом  же  деле,  как
выяснилось  в  дальнейшем,  он  в  этот  поезд  вообще  не
садился.  То  ли  он  в  Бологом  на  платформе  потерял
нас,  то  ли  и  совсем  не  разыскивал,—  факт  тот,  что
через  сутки  он  вернулся  в  Старую  Руссу  и  добрался
до  Рамушевского  детдома.  Там  фельдшерица  Анна
Васильевна  выпытала  из  него,  что  он  бежал  вместе  с
Колей  Ситниковым  и  со  мной,  разузнала  подробности
и  заторопилась  в  Старую  Руссу,  чтобы  сообщить  все
моей  матери.  Мать,  узнав,  хоть  приблизително,  куда  я
направился,  побежала  в  уоно,  затем  стала  хлопотать
в  уездном  военкомате,  чтобы  там  помогли  в  розысках.
Были  посланы  телеграммы  (или  телефонограммы?)
с  нашими  приметами  на  несколько  узловых  станций.
Но  меры  эти  своей  роли  не  сыграли,  получилось  так,
что  нас  с  Ситником  нигде  не  замели.  Через  неделю,  от
силы  дней  через  десять  (точно  я  не  помню),  мы  сами
вернулись  в  Старую  Руссу.  Толя  же  отстал  от  нас  на
четвертый  или  пятый  день  на  маленькой  станции,
недалеко  от  Максатихи.
 Мы  и  раньше  бы  вернулись  домой,  южные  свои
планы  мы  отбросили  быстро,  но  не  так-то  просто  было
проделать  обратный  путь  в  Бологое:  нас  ссаживали  с
одних  поездов,  мы  садились  в  другие,  не  зная  толком,
куда  они  идут  (а  у  взрослых  спрашивать  боялись);  мы
днями  болтались  на  мелких  станциях  и  полустанках,
откуда  уехать  труднее,  нежели  с  крупных  узлов.  Мне
 504

запомнились  вокзалы  в  Малой  Вишере,  в  Максатихе,
в  Вышнем  Волочке.  В  Клину  мы  с  Колей  ночевали  в
большом  сарае  (или  пакгаузе?)  недалеко  от  станции;
там  ютилось  много  беспризорников,  среди  них  были  и
взрослые  гопники,  все  они  держали  путь  в  Москву.
Мы  же  именно  в  Клину  решили  податься  обратно
домой.
 Мы  были  очень  голодны,  выпросить  на  толчке  ни¬
чего  не  удалось,  и  утром  из  этого  сарая  Ситник  от¬
правился  на  толкучку  с  моими  шикарными  ботинка¬
ми.  Идея  состояла  в  том,  чтобы  продать  их  подороже,
часть  выручки  истратить  на  покупку  каких-нибудь
дешевых  стареньких  сапог,  а  на  остальные  деньги
купить  еды.  Ожидая  возвращения  Коли  из  этой  ком¬
мерческой  экспедиции,  я  сидел  в  довольно-таки  хо¬
лодном  сарае  на  каких-то  жердях,  а  ноги  в  одних  но¬
сках,  чтобы  они  не  так  мерзли,  погрузил  в  мелкую  со¬
ломенную  труху  и  пыль,  которая  толстым  слоем  усти¬
лала  пол  помещения.  Ситник  долго  не  шел  обратно,
и  какой-то  гопник  сказал,  что  мой  дружок  давно  уже
смылся  с  моими  «корочками»  и  что  дурак  я,  если  и
взаправду  верю  в  его  возвращение;  мне,  мол,  надо
поскорее  идти  и  сдать  себя  в  детприемник  на  вокзале,
потому  что  теперь  зима  и  «на  воле»  с  босыми  ногами  я
дважды  два  сдохну.  Но  Коля  вернулся  и  принес  мои
ботинки  обратно;  он  заявил,  что  «забодать»  их  не
удалось:  гад  маклак  говорит,  будто  они  краденые,
и  дает  за  них  только  гривенник.  Хочу  напомнить,  что
в  те  времена  не  было  людей  подлее,  наглее  и  беспо¬
щаднее  барахолочных  маклаков,  но  тут  мне  повезло:
я  остался  при  своей  обуви.  Зато  пришлось  обменять
меховую  шапку;  один  рослый  беспризорник  дал  мне
взамен  за  нее  свою,  из  бумажного  серого  сукна,  совсем
рваную  и  задрипанную,  из  дыр  ее  торчали  клочья
почерневшей  ваты.  Он  с  трудом  натянул  мою  шапку
на  свою  голову,  его  же  ушанка  оказалась  мне  по  бро¬
ви.  В  придачу  он  вручил  нам  большущий  кусок  ржа¬
ного  пирога  с  требушиной  —  он  его,  кажется,  спер  на
базаре.  Мы  с  Колей  сожрали  этот  кусок  мгновенно,  а
через  час-другой  у  нас  обоих  схватило  животы,  и
вплоть  до  возвращения  в  Старую  Руссу  мы  мучились
поносом.
 Домой  мы  вернулись  совсем  отощавшие,  одичав¬
шие  и  обовшивевшие.  Теперь,  через  пятьдесят  лет,
вспоминая  эти  скитания,  я  не  могу  извлечь  из  памяти
 505

никаких  ярких,  значительных  событий  —  ни  траги¬
ческих,  ни  смешных;  сплошное  мельканье  мелких
невзгод  и  обид,  однообразных  по  своей  сути.  Общее  же
впечатление  осталось  такое:  все  время  хотелось  есть,
все  время  хотелось  спать,  все  время  хотелось  в  тепло
(хоть  дни  стояли  и  не  очень  морозные).  Быть  может,
подспудно  я  привез  из  этого  кратковременного  стран¬
ствия  и  нечто  нужное  в  жизни:  подтверждение  древ¬
ней  истины,  что  в  любой  переделке  лучше  быть  вдво¬
ем,  нежели  в  одиночестве,  пусть  твой  напарник  столь
же  слаб,  глуп,  бестолков  и  беспомощен,  как  ты,—
важна  взаимовыручка  и  прочное  ощущение,  что  он
тебя  не  продаст.  Два  дружных  глупца  —  это  почти
один  умный.
 В  Старую  Руссу  мы  вернулись  ясным  поздним
утром.  От  Бологого  до  Руссы  нас  дважды  ссаживали,
мы  перебегали  в  другие  вагоны.  Последний  отрезок
пути  ехали  в  вагоне,  одна  половина  которого  являла
собой  обыкновенный  общий  спальный  вагон,  а  другая
состояла  из  жестких  четырехместных  купе.  Забра¬
лись  мы  в  этот  вагон  в  темноте,  а  когда  с  толпой  пас¬
сажиров  вылезли  из  него  поутру,  меня  поразила  на¬
ружная  стенка  его:  частично  —  темно-зеленого  цвета,
частично  —  желтая;  никогда  прежде  и  никогда  позже
я  ничего  подобного  не  видел.  По  выходе  из  больницы
(о  самой  больнице  речь  поведу  чуть  ниже)  я  вспомнил
об  этом  странном  вагоне  и  рассказал  матери;  та  мол¬
вила  кратко:  «Это  микст».  Слово  мне  понравилось,
в  нем  ощущалось  что-то  стремительное,  летящее  —
и  в  то  же  время  жалящее;  но  смысл  его  я  истолковал
по-своему:  «микст»  —  это  видение,  мираж;  мать,  мол,
хотела  этим  словом  намекнуть,  что  двухцветный  ва¬
гон  просто  почудился  мне,  померещился  из-за  устало¬
сти  и  недоедания.  Свою  ошибку  я  понял  через  год  или
два,  уже  в  Ленинграде.  К  матери  пришла  ее  бывшая
бонна  и  с  места  в  карьер  начала  рассказывать  про
какое-то  крупное  ограбление  в  Лигове,  я  же,  по  своей
привычке,  подслушивал,  сидя  в  сторонке  и  делая  вид,
будто  погружен  в  чтение.  Повествование  старушки
показалось  мне  явно  неправдоподобным,  и,  едва
гостья  ушла,  я  заявил  матери,  что  у  ее  бонны  —
микст.  Мать  поначалу  удивилась,  а  потом  растолко¬
вала  мне  подлинный  смысл  таинственного  словечка:
микст  —  это  смесь,  так  же  как  и  микстура.
 Мы  с  Колей  Ситниковым  вместе  протопали  с  вок-
 506

зала  через  весь  городок,  вместе  вошли  в  дом  Ведер¬
никовых.  Мать  не  стала  задавать  никаких  вопросов,
а  первым  делом  дала  нам  выпить  какого-то  дезинфи¬
цирующего  лекарства  для  желудка,  а  потом  накорми¬
ла  обоих  и  сказала,  что  Коля  до  завтрашнего  дня
останется  у  нас.  Началось  генеральное  очищение  от
дорожной  грязи  и  вшей.  Ведерниковы  на  время  выде¬
лили  нам  свою  комнату,  натопили  печь  чуть  ли  не  до
красного  каления,  нагрели  воды  и  устроили  нам  баню
на  дому.  Чистых,  распаренных,  одетых  в  свежие  руба¬
хи,  средь  бела  дня  нас  уложили  в  постели.  За  побег
мать  не  попрекнула  меня  ни  единым  словом.  Лишь
много  позже,  когда  я  был  юношей,  она  однажды,
вспомнив  это  событие,  сказала,  что  в  Шефнерах  нет-
нет  да  и  прорвется  авантюризм.
 Едва  я  лег  в  постель,  как  сразу  провалился  в  сон.
Проснулся  я  от  боли  в  правом  ухе.  Еще  примерно  за
сутки  до  этого  я  почувствовал  в  ухе  несильное  и  не¬
частое  покалывание  и  как-то  не  обратил  на  это  внима¬
ния.  Теперь  боль  стала  острой,  резкой,  злобной  —
будто  кто-то  шило  втыкал  мне  в  ухо,  доставая  до  само¬
го  мозга:  воткнет  —  и  вытащит,  воткнет  —  и  выта¬
щит.  Я  сел  на  кровати,  хотелось  завыть  во  всю  глотку,
но  и  выть-то  я  боялся  —  казалось,  от  этого  станет  еще
больнее.  Я  сидел  и  стонал.  Просто  не  верилось,  что
такая  боль  может  продолжаться  долго.  Но  она  не  от¬
пускала.  Тогда  я  громко  стал  звать  мать.  Все  в  доме
переполошились,  жена  Ведерникова  побежала  к  сосе¬
дям  за  камфарным  маслом.  Оно  не  помогло.  Не  ути¬
шила  боли  и  святая  вода,  настоянная  на  фиалковом
корне,  которой  обмыли  больное  ухо  снаружи.  На¬
конец,  туго  обвязав  мне  голову,  мать  отвела  меня  в
больницу;  там  обнаружили  острое  воспаление  право¬
го  среднего  уха.  Не  помню,  сколько  дней  я  провел  в
палате,  помню  только  почти  непрерывную  боль;  вос¬
паление  оказалось  серьезным,  хотели  даже  делать
трепанацию  черепа.  Мать  навещала  меня  часто,  но  я
ее  видел  словно  бы  сквозь  сон.  Однажды  она  в  утеше¬
ние  сказала  мне,  что  тот,  кто  часто  болеет,—  долго
живет.
 Иногда  боль  на  время  утихала  сама  собой,  и  тогда
я  выходил  в  широкий  светлый  коридор,  где  прогули¬
вались  больные  из  разных  палат.  Как-то  раз,  в  один
из  таких  безболевых  промежутков,  я  прошел  в  конец
коридора,  к  широкому  окну.  Падал  мелкий  сухой
 507

снежок,  стекла  казались  подернутыми  радужной
пленкой,  как  бывает  в  морозные  дни.  Из  окна,  если
стать  к  нему  боком,  открывался  вид  на  солидный  ка¬
менный  двухэтажный  дом,  выходивший  фасадом  на
широкую  заснеженную  улицу.  Над  подъездом  дома
висел  большой  черный  флаг.  Теперь  в  дни  траура  по
кому-либо  вывешивают  красные  флаги  с  черной  кай¬
мой,  а  у  того  флага  все  полотнище  было  черное  и  лишь
по  краям  тянулись  узенькие  алые  полоски.  Празднич¬
ные  знамена  я  видал  не  раз,  траурный  же  флаг  увидал
тогда  впервые.  Я  сразу  понял,  что  кто-то  умер,  но  по¬
чему-то  решил,  что  смерть  произошла  именно  в  том
самом  доме,  над  подъездом  которого  висит  это  черное
полотнище.  Далее  я  вообразил  себе,  что  там  живут
больничные  доктора  и  вот  у  одного  из  них  случился
разрыв  сердца.  Когда  я  возвращался  в  свою  палату,
то  по  пути  спросил  у  санитарки,  кто  же  это  умер.  Она
посмотрела  на  меня  с  грустным  удивлением  и,  на¬
клонясь  к  моему  левому,  незавязанному  уху,  тихо  и
раздельно  сказала:
 —  Ты  неужели  не  знаешь?  Ленин  умер  в  Москве.
 Лет  мне  было  еще  не  так  много,  да  и  политически,
в  силу  семейных  обстоятельств,  развит  я  был  не  очень,
но  голос  той  женщины  прозвучал  так  щемяще,  что
каким-то  краем  души  я  ощутил  печальную  громад¬
ность  события  и  навсегда  запомнил  этот  день.
 29. 	ДЕЛА  ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ
 Весь  отрезок  жизни  от  конца  января  до  начала
весны  почти  начисто  вывалился  из  моей  памяти.  Со¬
хранилось  лишь  ощущение,  что  теперь,  после  выпи¬
ски  из  больницы,  в  школу  я  ежедневно  отправлялся
хоть  и  без  особого  восторга,  но  и  без  прежнего  страха:
то  ли  свыкся  со  своим  положением  плохого  ученика,
то  ли  ко  мне  притерпелись  все  в  классе.
 Приход  весны  я  запомнил  из-за  одного  мелкого
события.  Маршрут  мой  в  школу  пролегал  через  одно¬
пролетный  деревянный  мост,  перекинутый  над  какой-
то  речкой  (кажется,  Перерытицей).  После  ледостава
пешеходы,  дабы  сократить  путь,  проложили  тропин¬
ку  по  льду;  она  шла  наискосок,  чуть  левее  моста.  С
началом  весны  посреди  речки  во  льду  образовалась
длинная  трещина;  первое  время  она  была  настолько
 508

узкой,  что  и  взрослые,  и  дети  переступали  ее  без  тру¬
да,  затем  трещина  превратилась  в  майну,  и  ее  при¬
ходилось  уже  не  перешагивать,  а  перепрыгивать·
Однажды  утром,  держа  путь  в  школу,  я  остановился
перед  промоиной:  она  показалась  мне  опасно  широ¬
кой.  Постояв  минутку,  я  пошел  обратно  на  берег,  что¬
бы  перейти  по  мосту.  Тут  с  моста  послышался  смех;
смеялась  незнакомая  молодая  женщина.  Потом  она
крикнула  что-то  вроде  «кишка  тонка»  или  «мало  ка¬
ши  ел»  —  без  особой  издевки,  желая  пошутить,  а  не
обидеть.  Я  перешел  на  другой  берег  безопасным  пу¬
тем,  чувствуя,  что  поступаю  в  общем-то  правильно,—
однако  от  этого  утра  у  меня  на  весь  день  осталось
какое-то  неприятное,  липкое  ощущение.  Я  знал,  что
надо  сделать,  чтобы  избавить  себя  от  этого  ощущения,
но  сам  себе  не  решался  признаться,  что  знаю;  ведь
признаться  себе  в  этом  означало  поставить  вопрос  на
попа:  или  действовать  —  или  бездействовать.
 Ночью  спалось  мне  плохо,  поднялся  я  на  следую¬
щее  утро  чуть  свет  и  в  школу  отправился  много  рань¬
ше,  чем  обычно,  соврав  матери,  что  так  приказала
учительница.  Когда  подошел  к  речке  и  ступил  на  лед,
кругом  ни  души  не  было.  За  сутки  полынья  стала  ши¬
ре,  вода  в  ней  казалась  очень  черной.  Чтобы  сжечь
свои  корабли,  я  перебросил  через  майну  холщовую
сумку  с  тетрадями  и  пеналом;  теперь  было  бы  совсем
позорно  и  нелепо  идти  через  мост,  делать  крюк,  чтобы
подобрать  эту  сумку.  Я  огляделся.  Кругом  по-преж¬
нему  царило  безлюдье.  Говорят,  на  миру  и  смерть
красна,  но  это  кому  как:  я  чувствую  себя  смелее  и
собраннее,  когда  никто  меня  не  подначивает.  Разбе¬
жавшись,  я  перемахнул  через  черную  воду;  прыжок
оказался  что  надо:  приземлился  сантиметрах  в  два¬
дцати  от  края  полыньи.  За  то  микромгновение,  что  я
летел  над  водой,  вся  липкая  неловкость,  томившая
меня  со  вчерашнего  дня,  улетучилась,  сгорела.
 Эта  махонькая  победа  над  собой  вызвала  стран¬
ную  цепную  реакцию.
 Первым  уроком  в  тот  день  была  арифметика.  Даже
несложные  задачки,  которые  нам  задавали  обычно,  я
решал  с  трудом,  а  то  и  вовсе  не  мог  решить;  примеры
же  с  «голыми»  числами,  которые  надо  было  склады¬
вать  или  вычитать  в  уме,  давались  мне  легко,  однако,
подавленный  своей  общей  неуспеваемостью,  я  никог¬
да  не  поднимал  руку,  когда  решал  их.  А  тут,  чувствуя
 509

в  себе  особенную  бодрость,  я  вызвался  решить  у  доски
пример  —  и  решил  его  быстро;  затем  учительница
дала  мне  еще  несколько  примеров,  постепенно  уве¬
личивая  их  численное  значение,—  все  это  я  выполнил
без  труда.  Учительница  обрадовалась  и  в  то  же  время,
кажется,  обиделась:  почему  это  раньше  я  никогда  не
выходил  к  доске.  На  следующий  день  урок  арифме¬
тики  вел  учитель,  человек  преклонных  лет,  замещав¬
ший  иногда  нашу  классную  наставницу  —  та  часто
хворала.  Ребята  с  мест  стали  кричать  ему,  чтоб  он
вызвал  меня  к  доске.  Учитель  так  и  сделал.  Он  напи¬
сал  на  доске  несколько  примеров  на  сложение  и  на
вычитание,  и  я  быстро  решил  их  в  уме.  Когда  он
укрупнил  слагаемые  до  шестизначных  чисел,  я  стал
писать  суммы  на  доске  (очень  коряво);  решал  я  верно,
но  не  знал,  как  словесно  выразить  такие  большие  чис¬
ла.  Когда  он  попробовал  задать  мне  задачу  с  двумя
пешеходами,  у  меня  ничего  не  вышло.  Сложение  же
«голых»  чисел,  по  непонятной  мне  до  сих  пор  причи¬
не,  получалось  у  меня  мгновенно  —  и  как  бы  помимо
воли  и  разума.
 Эта  странная  способность  продержалась  у  меня
года  два,  при  почти  полном  отсутствии  и  интереса,
и  способностей  к  математике  вообще.  Но  тогда  в  шко¬
ле  решили,  что  на  меня  можно  возложить  какие-то
надежды,  и  даже  вызвали  мать  для  беседы,  вручив
мне  записку  для  передачи  ей.  Мать,  отправляясь  в
школу,  была  уверена,  что  ей  опять  будут  толковать  о
моем  отставании  —  к  этому  она,  увы,  уже  привыкла.
Нет!  На  этот  раз  меня  похвалили  и  сказали  ей,  что
она  должна  способствовать  развитию  моих  математи¬
ческих  способностей.  Однако  этот  неожиданный  зиг¬
заг  в  моей  учебной  судьбе  нисколько  мать  не  обрадо¬
вал.  Вернувшись  из  школы,  она  бегло  изложила  мне
содержание  беседы  и  никаких  поощрительных  слов
не  сказала;  я  заметил  даже,  что  она  чем-то  расстрое¬
на,  и  был  этим  весьма  удивлен,  но  спросить  о  причине
ее  огорчения  не  решился.
 Лишь  через  много  лет  она,  вспомнив  об  этой  спон¬
танной  и  кратковременной  вспышке  моих  способно¬
стей  к  быстрому  счету,  поведала  мне,  почему  тогда
это  ее  встревожило.  Один  из  трех  братьев  моего  отца,
Михаил,  с  молодых  лет  отличался  блестящими  спо¬
собностями  к  математике;  не  как  я,  а  всерьез.  Учился
он  в  Кадетском  корпусе;  когда  ему  было  шестнадцать
 510

лет,  за  какую-то  провинность,  мнимую  или  подлин¬
ную,  его  посадили  на  несколько  дней  в  карцер.  Отбыв
арест,  он  пробрался  в  цейхгауз  и  застрелился.  И  вот
тогда,  в  Старой  Руссе,  мать  была  опечалена  тем,  что  у
меня  якобы  обнаружились  математические  способно¬
сти  :  в  тот  день  у  нее  зародилось  опасение,  что  во  мне
повторятся  и  другие  свойства  характера  моего  без¬
временно  погибшего  дяди.  Рассказала  мне  она  об  этом
в  1935  году,  когда  я  уже  работал  кочегаром  на  фар¬
форовом  заводе  «Пролетарий»,  когда  в  печати  появи¬
лись  мои  стихи  и  когда  за  годы  обучения  в  школе  и  в
ФЗУ  была  прочно  установлена  моя  полная  тупость  и
бездарность  в  области  арифметики,  математики  и
алгебры.
 Еще  из  той  весны  запомнил  я  предпасхальные  и
пасхальные  дни.  В  вербную  субботу  мать  повела  меня
в  церковь  на  вечернюю  службу.  Оттуда  я  нас  домой
горящую  свечку;  считалось,  что  если  она  не  погаснет
по  пути,  то  это  к  счастью.  Так  как  церковь  стояла  че¬
рез  улицу,  «счастье»  досталось  мне  довольно  легко.
Помню,  что  в  храме  и  возле  него  народу  в  тот  вечер
было  очень  много,  больше,  нежели  в  прочие  праздни¬
ки,  и  немало  молодежи  шло  с  горящими  свечками  и  с
пучками  вербы  (у  некоторых  эти  пучки  были  перевя¬
заны  цветными  лентами).  Быть  может,  для  молодых
людей  дело  тут  заключалось  не  столько  в  привержен¬
ности  к  религии,  сколько  в  обычаях:  так,  если  девуш¬
ка  задует  свечу  у  идущего  рядом  с  ней  парня,  он  мо¬
жет  ее  поцеловать.  На  другой  день  все  мальчишки
бегали  по  улицам  с  пучками  вербы  и  били  ими  кого
попало  пониже  спины,  выкрикивая:  «Верба  красна
бьет  напрасно,  верба  бела  бьет  за  дело!»  На  это,  ка¬
жется,  никто  не  обижался,  ибо  таков  был  обычай.
Мостовая  в  городке  всюду  была  усыпана  серыми  пуш¬
ками,  отлетевшими  от  вербных  веточек.
 Не  знаю,  как  в  больших  городах,  а  в  Старой  Руссе
всю  пасхальную  неделю  доступ  на  колокольни  был
открыт  для  всех  желающих;  и  взрослые,  и  ребята
пользовались  этим  вовсю.  Неделю  над  городком  стоял
трезвон.  Помню,  как  с  двумя  мальчиками  моего  воз¬
раста  я  поднимался  на  колокольню  Никольской  церк¬
ви.  Полутемная  лестница,  с  деревянными,  кое-где  не¬
точно  сидящими  в  пазах,  а  потому  чуть-чуть  шатки¬
ми,  вздрагивающими  под  ногами  ступенями,—  крута;
сердце  от  этого  восхождения  и  от  боязни  предстоящей
 511

открытой  высоты  напряженно  колотится.  Наконец
через  люк  выбираемся  на  свет,  на  площадку  к  сред¬
ним  и  малым  колоколам.  Здесь  уже  человек  шесть  —
и  взрослые,  и  ребята  —  трезвонят  во  всю  ивановскую.
Нам  тоже  дают  позвонить  в  подголоски  —  самые  мел¬
кие  колокола.  В  верхнем  пролете  висит  огромный  чер¬
ный  колокол  —  он  сейчас  безмолвствует;  он  находит¬
ся  в  единоличном  ведении  церковного  звонаря  дяди
Грини,  посторонним  звонить  в  него  нельзя,  тут  нужна
высшая  квалификация.  Главный  колокол  —  именно
потому,  что  он  велик,—  очень  чувствителен,  и  если
какой-нибудь  неумелый  любитель  праздничного  зво¬
на,  раскачав,  как  положено,  с  помощью  доски  и  верев¬
ки,  его  язык,  начнет  извлекать  и  при  этом  нарушит
ритм  ударов,—  колокол  даст  трещину,  погибнет.  Это
знают  все  звонари-добровольцы.  Известно  им  и  еще
кое-что:  на  колокольне  не  только  нельзя  курить,  нель¬
зя  и  подниматься  на  нее,  если  у  тебя  в  кармане  кисет  с
махоркой  или  пачка  папирос:  Илья-пророк  в  небе  не¬
медленно  пронюхает  о  твоем  прегрешении  и,  не  долго
думая,  насмерть  долбанет  тебя  молнией.  Мне  это  не
угрожает,  я  ведь  еще  не  курящий,  но  и  без  громов  и
молний  на  колокольне  жутковато.
 Вот  очередной  звонарь-любитель  отбирает  у  меня
колокольную  веревку,  и  я  отхожу  в  сторонку,  к  дере¬
вянной  балюстраде.  Балясины  ее  темны  и  мшисты  от
старости,  прислониться  к  ней  боязно.  Высота  и  пугает,
и  притягивает,  колокольный  звон  за  спиной  ощутим
почти  вещественно,  он  как  бы  подталкивает  меня  к
ограде,—  вот-вот  он  припрет  меня  к  ней,  вдавит  в  нее,
и  я  вместе  с  трухлявыми  перилами  упаду  вниз,  в
пропасть...
 Наконец  ребята,  с  которыми  я  сюда  пришел,  окли¬
кают  меня;  мы  спускаемся  вниз,  к  подножию  коло¬
кольни.  Здесь,  на  прочной  земле,  в  памяти  моей  с
опозданием,  но  навсегда  проявляется  то,  что  заснято
глазами  моими  там,  на  высоте:  крыши  домов,  серые
полосы  близлежащих  улиц,  зеленые  пятна  листвы
(пасха,  видимо,  в  том  году  была  поздняя),  две  вороны,
тяжело  и  старательно  машущие  крыльями  над  де¬
ревьями  прицерковного  сада.  Впервые  в  жизни  я  уви¬
дал  летящих  птиц  сверху.
 Дальше  идут  летние  воспоминания.
 Многие  старорусцы,  дома  которых  стояли  на  набе¬
режной  Полисти,  имели  свои  лодки.  Мать  договори-
 512

лась  с  какими-то  знакомыми,  и  вот  мы,  получив  у  них
в  сарайчике  весла  и  оставив  сестру  мою  под  присмот¬
ром  этих  знакомых,  пересекаем  набережную;  одно
весло  несет  мать,  другое  —  я.  Мать,  отвязав  лодку,
велит  сесть  мне  на  переднюю  банку,  сама  же  садится
ближе  к  корме.  Затем  она  приказывает  мне  развязать
шнурки  на  ботинках  —  она  поясняет,  что  это  обяза¬
тельное  правило  на  воде,  на  гребных  судах.  Я  еще  не
избавился  от  своего  дурацкого  неумения  развязывать
узелки  на  шнурках,  а  ножниц  или  ножа,  чтобы  раз¬
резать  их,  здесь,  разумеется,  нет.  Напрягши  все  силы,
просто  сдираю  с  ног  ботинки  вместе  с  носками;  ногам
становится  холодно,  на  дне  лодки  скопилась  вода;
начинаю  вычерпывать  ее  берестяным  черпаком.  Гре¬
бет  мать  равномерно  и  уверенно  —  этому  она  выучи¬
лась  давно,  когда  жила  в  Кронштадте.  Вскоре  мы  на
стрежне.  Остюда,  с  середины  реки,  городок  и  весь  мир
кажутся  совсем  другими:  мир  —  больше  и  многозна¬
чительнее,  а  городок  —  меньше,  незначительнее  и  от¬
даленнее,  хотя  он  тут,  совсем  рядом.  Лодка  пахнет
смолой,  влажным  деревом;  от  речной  воды  тянет  све¬
жестью  и  чем-то  очень  приятным,  в  словах  невырази¬
мым.  В  лодке  я  —  первый  раз  в  жизни;  до  этого  я  толь¬
ко  в  книгах  читал  о  людях,  которые  запросто  садятся
в  шлюпки,  вельботы,  каноэ  и  пироги  и  держат  путь
куда  хотят.  А  теперь  я  сам  в  лодке!  Только  по¬
думать!..  До  меня  доходит,  что,  значит,  в  книгах  и
правда  есть;  вернее  сказать,  я  и  до  этого  дня  верил
книгам  (иначе  что  за  интерес  их  читать!),  но  правда
книжная,  казалось  мне,  к  действительной,  обычной
моей  жизни  никакого  касательства  не  имеет.  А  теперь
автономность  книжного  мира  нарушена,  какие-то  ни¬
точки  из  него  протянулись  в  мое  повседневное  бытие.
 Еще  воспоминание  того  старорусского  лета  —  по¬
сещение  дома  Достоевского.  В  то  утро  мать  сказала,
что  Достоевский  был  великий  писатель,  что  он  когда-
то  жил  в  Старой  Руссе  и  вот  сейчас  мы  пойдем  осмат¬
ривать  его  дом.  Я  сразу  же  решил,  что  писатель  этот
жил  в  каком-то  особенном  доме  —  или  очень  боль¬
шом,  или  очень  красивом,—  иначе  зачем  нам  идти  ту¬
да.  Когда  мы  подошли  к  цели,  меня  удивило,  что  дом
писателя  ничем  не  отличается  от  многих  старорус¬
ских  домов,  к  тому  же  он  деревянный;  внешнего  вида
его  я  не  запомнил.  Мать  постучалась  в  наружную
дверь,  ей  открыла  пожилая  женщина.  Она  впустила
 17  В.  Шефнер,  т.  4
 513

нас  в  прихожую.  С  этой  женщиной  мать  повела  о  чем-
то  разговор,  беседа  их  продолжалась  довольно  долго,
я  не  слушал,  мне  было  неинтересно.  Стоя  в  темнова¬
той  прихожей,  я  глазел  по  сторонам.  Слева  находи¬
лась  комната  с  открытой  дверью;  там  в  углу,  постав¬
ленный  как-то  косо,  неуклюже,  возвышался  письмен¬
ный  стол  —  не  очень  большой,  громоздкий,  темный,
тяжелый  на  вид  (как  я  сейчас  понимаю,  вряд  ли  он
имел  отношение  к  Достоевскому).  Что  касается  самой
той  комнаты,  она  показалась  мне  нежилой.  Слева  от
меня  начиналась  лестница,  ведущая  во  второй  этаж.
Ничего  особенного  и  нарядного  я  в  ней  не  обнаружил,
такие  же,  как  мне  помнится,  имелись  и  в  других  ста¬
рорусских  домах,  где  мне  приходилось  бывать:  дере¬
вянные  ступеньки  со  стершейся  коричневой  краской,
деревянные  перила  —  гладкие,  некрашеные.  Перила
тянулись  слева  от  лестничного  марша,  а  справа  на¬
ходилась  стена,  оклеенная  выцветшими  от  старости,
а  быть  может,  и  от  сырости  обоями.  В  противополож¬
ность  темноватым  обоям  прихожей,  они  были  светлы¬
ми;  на  сероватом  фоне  виднелись  голубые  (или  синие)
квадраты,  и  в  этих  квадратах  —  голубые  же  мельни¬
цы  с  крыльями,  гуси,  женщины  в  чепцах  и  в  сапогах,
напоминающих  валенки,  только  короткие;  были  и
еще  какие-то  рисунки,  но  какие  именно,  я  забыл.
Дальнейших  подробностей  осмотра  дома  я  не  помню.
Когда  мы  вышли  на  улицу,  я  спросил  у  матери,  кто
такие  эти  женщины  в  чепчиках,  и  получил  ответ:
«Это  голландочки».
 Понимай  я  тогда,  в  чье  жилище  пришел,  я  бы,  как
нынче  говорится,  держал  ушки  топориком,  слушая,
что  говорит  матери  та  пожилая  женщина;  я  бы  вце¬
пился  глазами  во  все,  что  увидел,  и  все  бы  втащил  себе
в  память,  и,  быть  может,  принес  бы  этим  пользу  тем,
кто  изучает  жизнь  великого  писателя:  ведь  в  те  дни
интерьер  дома  выглядел  по-иному,  чем  нынче,  через
пять  десятилетий.  Но  напомню  читателю  в  свое  оправ¬
дание,  что  мне  тогда  и  десяти  полных  лет  не  исполни¬
лось  и  что  Достоевского  я  тогда  еще  не  читал,  только
слышал  эту  фамилию  от  взрослых.  Первую  вещь
его  —  «Идиота»  —  я  прочел  в  тринадцать  лет,  просто
потому,  что  именно  эта  книга  попалась  мне  под  руку.
Читал  с  интересом,  однако  интерес-то  был  чисто  бел¬
летристический;  глубинная  суть  произведения  до  ме¬
ня,  конечно,  не  дошла.  С  таким  же  рвением  читал  я  в
 514

те  годы  и  Буссенара,  и  Луи  Жаколио,  и  Жюля  Верна,
и  Лидию  Чарскую,  и  Джеймса  Оливера  Кервуда,  и  те
книги,  которые  пользовались  тогда  большим  успехом
у  взрослых:  Пантелеймона  Романова,  Уильяма  Лок¬
ка,  Оливию  Уэдсли.  В  «Идиоте»  —  при  тогдашнем
прочтении  —  самое  ударное  действие  произвело  на
меня  то  место  в  конце  романа,  где  после  убийства  Ро¬
гожиным  Настасьи  Филипповны  князь  Мышкин  и
убийца  проводят  ночь  в  рогожинском  доме  и  убитая
лежит  совсем  недалеко  от  них.  Помню  чувство  щемя¬
щей  безысходности,  непоправимости,  необратимости
того,  что  случилось,  охватившее  меня  при  чтении  этих
страниц.  Еще  меня  поразило  тогда,  что  вот  Рого¬
жин  —  вроде  бы  явный  злодей,  а  я  почему-то  не  чув¬
ствую  к  нему  ненависти;  а  ведь  тем  злодеям,  что  изоб¬
ражены  в  приключенческих  книгах,  я  от  души  желал
всяческих  бед.
 Последнее  воспоминание  из  моего  последнего  ста¬
рорусского  лета  —  экскурсия  на  местную  электро¬
станцию.  В  то  время  уже  строилась  Волховская  ГЭС,
об  этом  много  писали  в  газетах,  Волховстрой  был  у
всех  на  устах,  строительство  это  казалось  небывало
грандиозным.  Должно  быть,  именно  учитывая  тог¬
дашний  всеобщий  интерес  к  плану  ГОЭЛРО,  наша
школа  организовала  экскурсию  на  старорусскую
электрическую  станцию  (она,  как  я  теперь  понимаю,
работала  на  угле  или  на  торфе).  Меня  поразил  машин¬
ный  зал,  куда  привели  наш  класс.  Большие  окна,  чи¬
стота,  пол,  вымощенный  светлыми  метлахскими
плитками,  таинственные  круглые  сооружения,  обрам¬
ленные  сверкающей,  начищенной  медью,—  от  них
исходило  ровное,  не  натужливое,  но  мощное  гудение.
Здесь  началось  мое  приобщение  к  индустриальной
красоте,  к  делам  человеческим,  воплотившимся  в  тех¬
ническое  сооружение.  До  этого  дня  самыми  величест¬
венными  созданиями  людских  рук  казались  мне  ста¬
рорусские  церкви  (петроградские  дворцы  и  храмы  я
помнил  смутно);  теперь  в  жизнь  мою  и  судьбу  начала
врастать  и  иная  красота  —  странная,  не  совсем  мне
еще  понятная,  почти  фантастическая.
 В  июне  того  же  года  Ведерниковы  провожали  нас
до  пристани.  Распростившись  с  ними,  мы  взошли  на
палубу  колесного  парохода  «Всесоюзный  староста
Калинин».  Мы  навсегда  покидали  Старую  Руссу,
возвращаясь  в  Ленинград.  Пароход  загудел,  забил
 17  *
 515

плицами  по  воде;  вскоре  городок  остался  позади.  Вол¬
на  от  форштевня  бежала  к  низким  берегам,  раскачи¬
вала  тростники.  Посреди  палубы  возвышался  боль¬
шой  люк  с  приподнятыми  стеклами;  там,  внизу,  в  ма¬
шинном  отделении,  виднелись  стальные  и  латунные
части  судового  двигатея  и  пол  из  темных  железных
листов  с  ромбической  насечкой,  чтобы  механикам  бы¬
ло  не  скользко;  кое-где,  где  чаще  ходили,  насечка
стерлась  и  металл  блестел  —  вроде  бы  серебряные
тропинки  были  протоптаны  на  темном  железе.  Из  лю¬
ка  тянуло  металлическим  теплом,  пахло  машинным
маслом  —  запах  этот  был  мне  внове  и  казался  необы¬
чайно  приятным.  На  пароходе  плыл  я  впервые  в  жиз¬
ни.  А  ведь  нам  предстояло  еще  и  плыть  по  Волхову,  а
ночью  сойти  на  пристани,  перейти  на  станцию  и  сесть
в  поезд!  Такой  сложный  и  интересный  путь  в  Ленин¬
град  мать  выбрала  не  ради  своего  и  не  ради  моего
удовольствия,  а  из  соображений  чисто  экономиче¬
ских:  как  вдове  командира  РККА  ей  полагалась
скидка  на  билеты,  и  на  водном  транспорте,  и  без  того
недорогом,  скидка  эта  была  весьма  значительна;  что
касается  участка  нашего  маршрута,  который  проле¬
гал  по  железной  дороге,  то  там  ходит  какой-то  особый,
тихоходный,  зато  и  недорогой  поезд.
 Я  уже  забыл,  долго  ли  мы  плыли  по  Полисти  и  по
Ловати.  Помню,  что,  когда  «Калинин»  вошел  в  Иль¬
мень,  берег  за  кормой  стал  удаляться,  уплощаться,
уменьшаться,  а  впереди  лежала  лишь  ровная  водная
равнина,  подернутая  рябью.  Потом  не  стало  и  того
берега,  что  был  позади.
 30. 	ПОСТСКРИПТУМ  К  ПРЕДЫДУЩЕМУ
 В  молодости  мы  устремлены  в  будущее,  а  то,  что
осталось  позади,  за  спиной,—  не  так  уж  нас  и  вол¬
нует.
 После  1924  года  бывать  в  старорусских  местах
мне  не  приходилось;  всю  жизнь  манили  меня  те  мест¬
ности  и  города,  где  я  еще  не  бывал.  Мать  однажды
году  в  1938-м  или  1939-м,  поехала  в  Старую  Руссу,
побывала  в  Слободке,  но  могилы  отца  не  нашла:
слишком  много  лет  миновало,  а  крест-то  был  постав¬
лен  деревянный,  недолговечный.  Она  собиралась
съездить  туда  еще  раз,  уже  вместе  со  мной,  но  тут  на-
 516

чалась  война.  Мать  умерла  в  1942  году  от  голода,  она
лежит  в  братской  могиле,  и  никто  теперь  не  поможет
мне  найти  того  места  на  кладбище  возле  села  Слобод¬
ка,  где  покоится  отец.  После  войны  я  собрался  было  в
Старую  Руссу,  да  помешали  какие-то  мелкие  обстоя¬
тельства;  к  тому  же  я  знал,  что  через  городок  прохо¬
дил  передний  край,  что  почти  ничего  там  не  уцелело
и  что  я  не  узнаю  знакомых  мест.
 С  годами  в  нас  прорезывается  память  к  минувше¬
му,  мы  начинаем  видеть  и  помнить  то,  что  осталось
позади;  правда,  видим  мы  прошлое  уже  не  таким,  ка¬
ким  его  покинули:  память  украшает  и  благоустраи¬
вает  врученные  ей  города,  надстраивает  колокольни,
расширяет  реки;  пусть  те  деревья,  что  росли  у  нас  под
окном,  давно  срублены  топорами  или  снесены  снаря¬
дами,  в  памяти  они  растут,  становятся  все  выше  и
раскидистее.
 И  вот  теперь,  в  1974  году,  закончив  повествование
о  старорусском  периоде  своего  детства,  я  решил  (а
вернее,  решился)  узнать,  чем  отличается  тот  Город-
Впечатление,  который  воздвигла  за  пятьдесят  лет
моя  память,  от  всамделишной,  сегодняшней  Старой
Руссы...
 20  ноября  мы  с  женой  явились  на  автовокзал,  что
расположен  на  берегу  Обводного  канала,  и  сели  в
междугородный  «Икарус»  —  широкий  и  длинный  ав¬
тобус  с  огромными  зеркальными  стенами-окнами,  с
комфортабельными,  на  манер  самолетных,  откиды¬
вающимися  креслами,  и  в  9.45,  точно  по  расписанию,
отбыли  из  Ленинграда.  Время  года  для  поездки  этой
выбрали  мы  не  самое  удачное:  стояла  обычная  (и  да¬
же,  пожалуй,  хуже  обычной)  погода  поздней  осени  —
дождик,  туман,  непроглядно-серое  небо.  Но  автобус
шел  по  мокрой  дороге  быстро  и  уверенно,  мягко  по¬
качиваясь,  как  катер  на  зыби.  Мы  сделали  две  оста¬
новки  —  в  Новгороде  и  в  Шимске  —  и  прибыли  в  Ста¬
рую  Руссу  засветло,  весь  путь  занял  менее  шести  ча¬
сов.  Остановились  мы  в  пятиэтажной,  вполне  совре¬
менной  и  довольно  большой  для  такого  небольшого
города  гостинице  «Полнеть»  —я  загодя  разведал,
что  в  это  время  года  в  ней  всегда  есть  свободные  ком¬
наты.  Из  окна  нашего  номера  был  виден  сад,  сквозь
него  проглядывали  купола  и  стены  церкви,  церковь
была  молочно-белая,  восстановленная,  по-видимому,
совсем  недавно;  я  не  помнил  ее  очертаний.
 517

Оставив  жену  устраиваться  в  номере,  я  торопливо
вышел  на  улицу  —  мне  хотелось  встретиться  со  своим
прошлым  наедине.  Но  пока  что  прошлого  не  было:  я
шагал  по  асфальту  среди  стандартных  четырех-  и  пя¬
тиэтажных  каменных  зданий  —  таких  сколько  угод¬
но  в  Ленинграде,  в  новых  его  районах.  Впрочем,  не
так  уж  много  было  этих  зданий;  вскоре  я  вышел  на
площадь,  посреди  которой  возвышалась  красная  баш¬
ня  —  ее  я  сразу  узнал,  она  осталась  такой,  как  была.
Но  площадь  из  булыжной  стала  асфальтовой,  и  замы¬
кали  эту  площадь  не  каменные  торговые  ряды  с  полу¬
круглыми  арками,  а  каменные  дома,  двухэтажные  и
трехэтажные.  (На  другой  день  я  узнал,  что  торговые
ряды  во  время  войны  были  полностью  разрушены.)
Свернув  с  площади  на  улицу,  где  стоит  здание  пожар¬
ной  части  с  невысокой  каланчой,  я  увидел  высокое
кирпичное  строение  и  узнал  в  нем  Народный  дом  —
сюда  однажды  привели  нас  из  детдома  осматривать
картинную  галерею.
 Уже  начало  смеркаться.  Сыпал  мелкий  дождь.  Я
вернулся  на  площадь,  совершенно  пустую,  перешел
на  другую  ее  сторону.  Возле  магазина  было  людно,  и
я  спросил  у  какого-то  пожилого  мужчины,  как  пройти
на  берег  Полисти.  Он  объяснил  мне  дорогу  к  Полйсти,
укоризненно  сделав  ударение  на  втором  слоге.  И  в
дальнейшем  от  всех  рушан  я  это  слово  слышал  имен¬
но  с  таким  ударением:  Полнеть.  Тут  одно  из  двух:
или  за  пятьдесят  лет  изменилось  произношение  сло¬
ва,  или  в  годы  моего  старорусского  детства  я  общался
с  людьми  приезжими,  не  коренными,  не  знавшими
исконного  названия  реки.  Вскоре  я  шагал  по  асфаль¬
тированной  набережной.  Очертания  берегов  казались
знакомыми,  незнакомы  были  лишь  дома,  стоявшие  на
берегах.
 У  молодой  женщины,  катившей  коляску  с  младен¬
цем,  я  спросил,  где  мне  найти  собор,  который  стоит
(или  стоял?)  на  самом  берегу  и  у  стены  которого  была
врыта  в  землю  пушка  времен  Иоанна  Грозного.  Жен¬
щина  ответила,  что  если  я  поверну  обратно  и  дойду  до
Соборного  моста,  то  увижу  на  другом  берегу  большую
церковь;  но  никакой  пушки  около  этой  церкви  нет.
Потом  она  добавила,  что  и  службы  в  этой  церкви
нет,—  может  быть,  приняла  меня  за  верующего.  Я  по¬
вернул  обратно  и  дошел  до  моста;  по  другую  сторону
реки,  в  сумерках,  сквозь  сероватую  ткань  дождя  воз-
 518

вышался  собор  —  я  сразу  узнал  его:  именно  туда  во¬
дила  меня  мать  молиться,  когда  отца  освободили  из-
под  ареста.  Собор  тот  же  самый,  только  поменьше,  чем
в  моей  памяти.  А  точно  ли  это  он?  Ведь  тот  стоял  вро¬
де  бы  на  другом  месте.  Соборы  не  могут  перемещать¬
ся,  соборы  —  это  не  шахматные  фигуры,  подумал  я,
но  почему  же  память  мне  изменила?  Слева  от  храма
тянулось  длинное  одноэтажное  деревянное  серое  зда¬
ние;  теперь  там  стоит  двухэтажный  каменный  дом;
это  понятно  —  деревянные  строения  не  вечны.  Даль¬
ше  по  берегу  тогда  стояли  небольшие  дома,  и  среди
них  —  большой,  красный,  кирпичный,  там  был  наш
детдом;  теперь  на  набережной  стоят  совсем  другие
здания  —  это  понятно  и  объяснимо.  Но  собор  стоял
тогда  не  так!  Я  перешел  по  мосту  к  колокольне,  и  впе¬
чатление,  что  храм  каким-то  странным  образом  пере¬
двинут,  усилилось.  Пройдя  вдоль  церковного  фасада,
я  никакой  старинной  пушки  не  обнаружил.  Зато  из
текста  на  прибитой  к  фасаду  доске  узнал,  что  собор
возведен  в  XIII  веке  и  что  называется  он  Воскресен¬
ским,—  так  через  пятьдесят  лет  я  открыл  его  наиме¬
нование.
 Я  пошел  по  мосту  обратно.  Всех  прохожих,  попа¬
давшихся  мне  навстречу,  я  расспрашивал  об  этом  ме¬
сте.  Надо  отдать  должное  добродушию  и  добротерпе-
нию  их:  ни  один  рушанин  и  ни  одна  рушанка,  слушая
мои  вопросы,  которые,  быть  может,  казались  им  про¬
сто  дурацкими,  не  послали  меня  подальше:  наоборот,
благодаря  их  ответам  мне  все  удалось  выяснить:  со¬
бор  именно  тот  и  стоит  на  своем  месте,  а  вот  мост  —
переменил  место.  Река  напротив  собора  делает  из¬
гиб,  собор  —  на  небольшом  мысу;  прежний,  деревян¬
ный  мост  находится  метрах  в  двухстах  ниже  по  тече¬
нию,  и  въезд  на  него  был  как  раз  против  паперти.
Прежний  мост  хранился  в  моей  памяти  как  главная
ось  ориентировки;  новый  металлический  мост,  по¬
строенный  на  новом  месте  и  под  иным  углом  по  отно¬
шению  к  главному  входу  в  собор,  сместил  эту  ось,
только  и  всего.
 Теперь,  когда  все  вокруг  стало  на  свои  места,  я  ис¬
пытывал  странное  чувство  довольства  (кажется,  даже
самодовольства)  от  сознания,  что  топографическая
память  моя  оказалась  незапятнанной  и  временное  мое
умственное  затмение  насчет  месторасположения  собо¬
ра  было  явно  вызвано  обстоятельствами,  от  меня  лич-
 519

но  не  зависящими.  Подобное  же  чувство  удовлетворе¬
ния  возникает  у  меня,  когда  я  забуду  какое-нибудь
слово  (чаще  всего  —  имя)  и  долго  мучаюсь,  пытаясь
его  припомнить,—  и  вдруг  наконец  вспомню.  Память
хранит  тысячи  слов,  но  почему-то  именно  это  потерян¬
ное  и  вновь  обретенное  слово  кажется  счастливой  на¬
ходкой  и  вызывает  прилив  тайной  радости.  Почему?
Быть  может,  потому,  что  возможность  вспоминать
забытое  подтверждает  нам  силу  и  глубинные  возмож¬
ности  нашей  памяти.  Вспоминая  забытое,  мы  как  бы
воскрешаем  его,  творим  чудо.  Но  память  —  это  вооб¬
ще  чудо  бытия.  Древние  считали,  что  мир  стоит  на
трех  китах,  а  если  поразмыслить,  он  стоит  на  одном
ките,  и  имя  сему  киту  —  Память.  Птица  помнит,  куда
она  должна  лететь;  зерно  помнит,  что  оно  должно
стать  колосом;  человек  помнит,  чтобы  мыслить.
Именно  память  объединяет  людей  в  Человечество,
и  именно  память  создает  каждому  человеку  его  внут¬
ренний  мир,  не  схожий  с  другими.
 Три  дня  мы  с  женой  бродили  по  старорусским  ули¬
цам.  Я  искал  прошлое,  хотя  не  так-то  просто  отыскать
островки  былого  в  море  настоящего.  В  брошюре
И.  Н.  Вязинина  «Старая  Русса»  я  прочел:  «Современ¬
ная  Старая  Русса  —  крупный  промышленный  и  куль¬
турный  центр,  третий  по  величине  город  Новго¬
родской  области...  16  предприятий  города  выраба¬
тывают  сейчас  продукции  более  чем  на  85  миллионов
рублей  в  год.  Продукция,  изготовленная  старорус¬
скими  предприятиями,  экспортируется  в  40  стран
мира...»
 Русса  постепенно  становится  каменной,  но  в  ней
еще  немало  улиц  —  широких  и  тихих,—  застроенных
деревянными  аккуратными  домиками.  Уже  нет  длин¬
ных  дощатых,  серых,  недружелюбных  заборов,  кото¬
рых  прежде  было  так  много;  но  нет  и  деревянных
тротуаров-мостков,  доски  которых  так  приятно  пру¬
жинили  под  ногами.  Очень  разросся  курорт,  там  стоят
многоэтажные  здания;  но  нет  уже  трамвая  с  паро¬
возиком,  автобусы  давно  прогнали  его,  даже  рельсов
не  осталось.  Мы  побывали  в  двух  книжных  магази¬
нах,  они  содержатся  в  образцовом  порядке,  уютны  —
и  в  то  же  время  в  них  много  покупателей.  Нынешняя
Старая  Русса  производит  впечатление  города  про¬
цветающего,  динамичного,  как  теперь  принято  гово¬
рить.  Однако,  к  счастью,  нет  нервной  спешки,  тороп-
 520

ни:  прохожие  идут  по  тротуарам  спокойно,  не  стре¬
мясь  обогнать  один  другого.  Мне  показалось,  что
люди  здесь  —  если  брать  на  круг  —  стали  не  толь¬
ко  зажиточнее,  а  и  внимательнее  друг  к  другу,
добрее.
 Я  не  помнил,  каков  снаружи  дом  Достоевского,  во
мне  жило  только  смутное  ощущение,  что  он  невелик
и  невзрачен.  Но,  оказывается,  память  с  годами  не
всегда  преувеличивает  давно  увиденное,—  порой  она
что-то  и  преуменьшает;  теперь,  подойдя  к  дому,  я
убедился,  что  даже  по  нынешним  старорусским  масш¬
табам  он  довольно  объемист,  высок,  солиден.  Часть
нижнего  его  этажа  занимает  мемориальный  музей,
он  содержится  любовно,  с  сердечным  вниманием  к
памяти  гения;  в  остальных  комнатах  расположилась
музыкальная  школа,  которую  собираются  перевести
в  другое  место,  после  чего  все  здание  отойдет  под  му¬
зей.  Этот  деревянный  дом  —  один  из  немногих  чудом
уцелевших  в  дни  войны  —  уже  не  раз  ремонтировал¬
ся,  и  внутри  его  я  не  нашел  и  не  узнал  даже  того  не¬
многого,  что  помнил.  Не  нашел  я  и  казармы,  где  слу¬
жил  отец;  не  нашел  здания,  где  помещался  детдом;
не  нашел  дома,  где  мы  жили  у  Лобойковой.  Не  нашел,
не  узнал,  не  нашел...
 Зато  мы  с  женой  без  труда  нашли  церковь  Николы
Мирликийского.  Она  была  сильно  повреждена  в  годы
войны,  затем  восстановлена,—  теперь  в  ней  краевед¬
ческий  музей.  Внутри  церковь  выглядит  просторной,
а  когда  выйдешь  из  нее  —  видишь,  что  она  невелика,
двухъярусная  колоколенка  и  вовсе  невеличка;  а  я-то
в  предыдущей  главе  изобразил  ее  высоченной,  чуть
ли  не  с  Исаакиевский  собор.  На  улице  возле  церкви,
как  и  встарь,  расположились  деревянные  домики,
сплошь  одноэтажные;  но  это  не  те  домики,  что  были
здесь  при  мне,  и,  быть  может,  уже  не  раз  сменились
здесь  строения  за  пятьдесят  лет.  Я  опознал  (или  мне
это  показалось?)  то  место,  где  стоял  когда-то  дом  Ве¬
дерниковых,  узнал  берег  реки  Малашки  и,  кажется,
нашел  то  место,  где  был  когда-то  мост,  по  которому
я  ходил  в  школу.  Да  и  весь  этот  участок  местности,
весь  его  рельеф  показался  мне  вдруг  удивительно  зна¬
комым,  близким  —  и  в  то  же  время  каким-то  удиви¬
тельно  незнакомым,  чужим.  От  такого  полуузнавания
меня  охватило  странное  чувство  —  не  радости,  не  пе¬
чали,  а  растерянности.  С  этим  ощущением,  да  еще  с
 521

гриппом,  который  я  подхватил,  бродя  по  старорус¬
ским  улицам,  я  и  уехал  в  Ленинград.
 Лет  через  пятьдесят  надо  бы  снова  съездить  в  Ста¬
рую  Руссу.
 31. 	СНОВА  В  ПИТЕРЕ
 О  предстоящем  приезде  нашем  в  Ленинград  мать,
разумеется,  заранее  списалась  с  бабушкой,  но  теле¬
граммы  с  дороги  не  послала,  то  ли  ради  экономии,  то
ли  из  каких-то  иных  соображений;  поэтому  на  вокза¬
ле  нас  никто  не  встретил.  Сойдя  с  поезда,  мы  с  толпой
пассажиров  выщли  на  Знаменскую  площадь.  У  меня
плохая  звуковая  память,  к  тому  же  в  голодающем,
малонаселенном  Петрограде  1919  года  (то  есть  когда
мы  уехали  из  него)  и  на  самом  деле,  по-видимому,
было  очень  тихо  на  улицах,  так  что  Петроград  пом¬
нился  мне  почти  безмолвным;  теперь,  в  1924  году,
меня  ошеломила  шумная  суета,  напряженный  ритм
ленинградской  уличной  жизни.  Был  знойный  пол¬
день;  по  мощенной  булыжником  Лиговке  и  по  Зна¬
менской  площади  двигались  грузовики,  ломовые  те¬
леги,  извозчичьи  пролетки,  легковые  автомобили;
особенно  поразило  меня  обилие  трамваев.  На  самом-
то  деле  уличное  движете  тогда  было  не  ахти  какое
густое,  но  после  тихой,  доброй  Старой  Руссы  все  это
казалось  столпотворением  вавилонским.  Все  двига¬
лось,  торопилось,  раскачивалось;  все  цокало,  громы¬
хало,  позванивало.  Только  громадный,  понурый,
громоздкий  чугунный  человек  на  громадном,  пону¬
ром  громоздком  чугунном  коне  молча  высился  среди
площади  на  громоздком  каменном  пьедестале  —  и
никуда  не  спешил.  Мать  пояснила  мне,  что  это  —  па¬
мятник  царю  Александру  Третьему;  при  нем  в  России
был  строгий  порядок,  и  Россия  ни  с  кем  при  нем  не
воевала,  все  страны  боялись  и  уважали  этого  царя;
она  добавила,  что  процарствуй  он  подольше  —  и,
быть  может,  не  случилось  бы  этой  ужасной  герман¬
ской  войны  и  революции.
 Мы  направились  к  легковой  стоянке,  и  мать  нача¬
ла  рядиться  с  извозчиком.  Узнав,  что  нам  нужно  на
Васильевский  остров,  он  заломил  какую-то  несусвет¬
ную  цену,  мать  обратилась  к  хозяину  другой  пролет¬
ки  —  то  же  самое.  В  те  годы  Васильевский  еще  считал-
 522

ся  окраиной,  и  из  центра  извозчики  нанимались  туда
неохотно,  опасаясь  остаться  без  обратного  седока;
примерно  с  такой  же  охотой  в  наше  время  ленинград¬
ские  таксисты  едут  в  Веселый  поселок  или  за  Мурин-
ский  ручей.  Услыхав  разговор  матери  с  упрямыми
извозчиками,  к  ней  подошла  сердобольная  пожилая
гражданка  и,  сказав,  что  тут  невдалеке  можно  нанять
легкача  задешево,  взялась  проводить  нас  к  нему.
 Взяв  свои  вещички,  мы  пошли  за  доброй  женщи¬
ной.  Она  повела  нас  по  Полтавской;  вскоре,  пройдя
через  низкую  и  длинную  подворотню,  мы  очутились
на  длинном,  мощенном  крупной  булыгой  дворе;  спра¬
ва  и  слева  от  нас  высились  облезлые,  в  потеках  сыро¬
сти  стены  многооконных  и  многоэтажных  флигелей,
а  впереди,  закрывая  собой  все  небо,  стояла  глухая
безоконная  кирпичная  стена.  У  подножия  брандмауэ¬
ра  притулилось  одноэтажное,  тоже  каменное  строение
с  односкатной  крышей;  передней  стены  у  него  как  бы
вовсе  не  имелось,  ее  заменяли  широченные  темно-
коричневые  деревянные  ворота;  на  их  фоне  маячила
серая  лошадка,  впряженная  в  старенькую,  невзрач¬
ную  извозчичью  коляску.  Мать  с  гражданкой  напра¬
вилась  к  человеку,  который  стоял  возле  этого  экипа¬
жа,  а  я  с  сестрой  и  вещами  остался  посреди  двора.  По
сравнению  с  улицей  здесь  было  тихо  и  малолюдно.
Но  именно  здесь  до  меня  вдруг  дошло,  что  я  —  в
огромном  городе;  каким-то  краешком  души  вдруг
уловил  его  сложное,  непраздничное  величие.
 Надо  полагать,  возница  наш  сознательно  избегал
проспектов  с  их  большим  движением;  по  Невскому  не
повез,  а  свернул  налево,  на  Лиговку,  с  нее  повернул
направо,  в  какой-то  переулок,  и  до  самой  Невы  мы
петляли  по  сравнительно  спокойным  улицам.  На  од¬
ной  из  них  извозчик  замедлил  ход,  а  мать  велела  мне
снять  с  головы  кепи  и  перекреститься:  нам  повстре¬
чалась  похоронная  процессия.  Лошади,  с  черными
наглазниками,  с  султанами  на  головах,  чинно,  плавно
тянули  белый  катафалк  с  гробом,  обитым  белой,  льди¬
сто  мерцающей  тканью;  на  краю  катафалка,  спиной
к  гробу  и  лицом  к  провожающим,  сидела,  свесив  ноги,
девочка  лет  шести  в  нарядной  синей  матроске.  За  ко¬
лесницей  двое  мужчин  вели  под  руки  не  старую  еще
женщину,  затем  нестройными  рядами  шли  родствен¬
ники;  за  ними  двигались  несколько  музыкантов  в  се¬
рых  холщовых  куртках  и  таких  же  брюках;  вслед  за
 523

оркестром  опять  шла  толпочка  провожающих.  Про¬
хожие,  остановившись  на  панели,  взирали  на  процес¬
сию  с  сочувственным  интересом,  покачивали  голова¬
ми,  переговаривались  о  чем-то  меж  собой.  Оркестран¬
ты  выдували  из  медных  труб  гулкое  и  грустное,  но
сквозь  печаль  мелодии  пробивалось  и  нечто  обещаю¬
щее,  обнадеживающее.  Возница  наш,  обернувшись  с
облучка  к  матери  и  показав  ей  глазами  на  траурное
шествие,  сказал,  что  нам  фартит,  что  это  к  добру.  Сло¬
ва  его  показались  мне  кощунством:  как  же  это  так  —
кто-то  умер,  а  кто-то  живой  смеет  утверждать,  что  это
к  хорошему!  Может,  он  только  о  музыке?  Обратив¬
шись  к  матери,  я  получил  негромкий  ответ,  что  есть
такие  народные  приметы:  если  похоронный  кортеж
движется  тебе  навстречу,  то  это  ничего,  это  не  так  уж
плохо,  а  вот  попутный  покойник  —  к  беде.  Все  это  за¬
помнил  я  очень  отчетливо,  выпукло  —  ведь  то  были
первые  городские  похороны,  которые  мне  довелось
наблюдать.
 В  девять  лет  человек  не  так-то  глуп,  кибернетика
в  его  черепушке  работает  с  такой  же  скоростью,  как  и
у  взрослого,  а  иногда  и  побыстрее;  но  в  памяти  взрос¬
лого  заложено  больше  сведений  об  окружающем  ми¬
ре,  у  него  больше  возможностей  для  сопоставлений.
Хотя  путь  наш  пролегал  не  по  главным  улицам,  са¬
мая  тишайшая  из  них  была  во  много  раз  оживленнее
и  шумнее  самой  шумной  и  людной  улицы  Старой  Рус¬
сы;  должно  быть,  поэтому  меня  с  момента  прибытия
на  вокзал  не  покидало  смутно-тревожное  ощущение,
что  все  это  неспроста  и  что  я  не  могу  постичь  подлин¬
ную  причину  этой  суеты  и  оживления,  ибо  этот  шум  и
суета  необычны,  это  —  не  каждодневная  напряжен¬
ность  городской  жизни.  Нет,  всегда  таким  город
быть  не  может  —  все  это  предшествует  чему-то  небы¬
валому,  которое  вот-вот  нагрянет;  может  быть,  война
начнется?  С  того  дня  прошло  много-много  лет,  но
каждый  раз,  когда  возвращаюсь  в  Ленинград  из  даль¬
ней  поездки,  меня  охватывает  знобяще-тревожное
чувство  ожидания  чего-то.  Теперь  оно  быстро  про¬
ходит,  раньше  же  длилось  часами.
 Мы  проехали  мимо  длинного  кирпичного  здания
Флотского  экипажа,  миновали  темно-коричневую
Благовещенскую  церковь,  что  высилась  на  площади
Труда,  возле  канала,  и  въехали  на  мост  Лейтенанта
Шмидта.  После  Полисти  и  Перерытицы  Нева  показа-
 524

лась  неправдоподобно  широкой;  мне  почудилось,
будто  я  уже  видел  эту  реку,  но  не  наяву,  а  во  сне,  и,
кажется,  даже  летал  над  ней.  Мост  же  узнал  сразу,
как  явь.  Ведь  в  те  годы  (до  перестройки  в  1936  году)
он  не  походил  на  другие:  возле  василеостровского
берега,  где  была  разводная  часть,  он  раздваивался
наподобие  рогатки  или  ижицы,  и  там,  у  начала  этого
разветвления,  стояла  часовенка  из  черного  полиро¬
ванного  гранита  с  иконой  святого  Николая;  около  нее
всегда  виднелись  несколько  молящихся.  Позже  я
узнал,  чем  Николай-на-мосту  отличается  от  того,  что
в  Морском  Никольском  соборе:  Николай  Морской
«помогал»  всем  плавающим  и  путешествующим,  у
этого  же,  жившего  в  черной  часовенке,  имелась  узкая
специализация,  простиравшаяся  не  выше  пояса:  он
«спасал»  от  желудочных  заболеваний  и  грыжи.
 Дверь  нам  отворила  бабушка  Аня.  Как  всегда,  она
была  во  всем  черном;  я  ее  сразу  узнал.  Она  кинулась
к  матери,  радостно  заплакала,  потом  стала  хвалить
мою  сестру  за  то,  что  та  так  выросла,  так  выросла.
Потом  расцеловала  меня  и  сказала,  что  я  очень  худой,
уж  не  болен  ли?
 В  прихожей  все  выглядело  точно  так,  как  не¬
сколько  лет  назад:  те  же  самые  обои,  та  же  самая  лам¬
па  под  потолком,  те  же  самые  два  оленьих  рога  для
шляп,  на  которых,  так  же  как  встарь,  не  висело  ни
единой  шляпы.  В  коридоре  тоже  ничего  не  измени¬
лось,  вдоль  его  левой  стены  теснились  прежние  сун¬
дуки  и  шкафы.  И  тот  же  самый  запах  стоял  в  кварти¬
ре  —  не  приятный  и  не  неприятный,  а  просто  особен¬
ный,  свойственный  именно  этому  жилью.  Лишь  через
много  лет,  когда  пришла  война,  этот  запах  исчез,  сме¬
нился  другим:  в  годы  блокады  все  ленинградские
квартиры  пахли  одинаково.
 Вскоре  в  прихожую  из  своей  комнаты  вышел  дядя
Костя,  брат  матери,  а  за  ним  его  жена.  Узнал  я  его  без
труда,  но  он  показался  мне  строгим  и  почти  чужим.
Он  обнял  и  поцеловал  мать,  со  мной  же  и  сестрой
поздоровался  без  всяких  поцелуев.  Жену  его  я  узнал
не  сразу,  хоть  я  и  видел  ее  когда-то  и  даже  нес  икону
на  ее  свадьбе,—  и  теперь  смутился  и  допустил  оплош¬
ность:  протянул  ей  руку  первым.  Дядя  сказал,  что  я
плохо  воспитан.
 Мать  сделала  мне  выговор  и  тут  же  заметила  дяде
Косте,  что  я  очень  конфузлив,  потому-то  и  поступил
 525

невежливо.  В  ответ  на  это  дядя  Костя  высказал  мысль
(вообще-то  правильную,  как  я  понял  позже  из  своего
жизненного  опыта),  что  именно  из  людей,  которые
при  первом  знакомстве  чрезмерно  стесняются  и  кон¬
фузятся,  в  дальнейшем  порой  выявляются  изрядные
наглецы.  Высказал  он  это  шутя,  вскользь,  отнюдь  не
адресуясь  непосредственно  ко  мне,  но  меня  сразу
охватило  ощущение,  что  я  ему  антипатичен.  В  даль¬
нейшем  я  убедился,  что  так  оно  и  есть:  дяде  Косте  я
всегда  был  чем-то  неприятен  —  быть  может,  своей  вер¬
тлявостью,  невзрачностью,  худобой,  угрюмостью?
Сейчас,  исходя  из  долгих  жизненных  наблюдений,  я
склонен  думать,  что  причина  этому  могла  быть  и  та¬
кая:  дядя  Костя  не  имел  детей,  а  у  бездетных  людей
отношение  к  детям  бывает  порой  резко  избиратель¬
ным,  они  делят  их  только  на  определенно  плохих  и
определенно  хороших  и  соответственно  ведут  себя  с
ними.  А  в  те  годы  я  знал  одно:  если  даже  стану  при¬
мерным  мальчиком  и  буду  радовать  собой  весь  белый
свет  —  для  дяди  останусь  все  равно  существом  дрян¬
ным  в  самой  основе.  Обиднее  всего,  что  по  природе
своей  дядя  Костя  был  человек  отнюдь  не  злой,  и  я  это
отлично  понимал  и  заглазно  никогда  дурно  о  нем  не
думал.  Но  в  его  присутствии  я  сразу  же  насторажи¬
вался,  съеживался  и  добрых  чувств  к  нему  питать  не
мог;  одним  словом,  при  нем  я,  наверное,  становился
именно  таким,  каким  он  меня  себя  представлял.
 За  время  нашего  отсутствия  квартира  пополни¬
лась  новыми  жильцами.  В  той  большой  комнате,  кото¬
рая  описана  в  самом  начале  моего  повествования,
теперь  поселилась  со  своими  двумя  детьми  тетя  Вера,
старшая  сестра  матери,  вдова  военного  инженера-ме-
ханика.  Она  очень  заботилась  о  дочери  и  сыне,  за¬
ставляла  их  завтракать  и  обедать  всегда  в  одно  время,
часто  открывала  форточку,—  о  себе  же  беспокоилась
мало  и  к  жизни  плохо  была  приспособлена.  Еще  моло¬
дая,  с  тонкими  и  добрыми  чертами  лица,  она  часто
уходила  в  какие-то  свои  воспоминания;  любила  си¬
деть  в  кресле,  прищурясь,  словно  вглядываясь  в  не¬
ведомую  другим  даль,  и  при  этом  курить.  Пепельни¬
ца  —  широкая,  отливающая  перламутром  морская
раковина  —  постоянно  полна  была  окурками.  Чаще
всего  тетя  Вера  крутила  махорочные  самокрутки,
иногда  же  покупала  папиросы  самые  дешевые  и  креп¬
кие—  «Трезвон»,  «Октябрина»,  «Добрый  молодец».
 526

Длинные  пальцы  ее  отливали  желтизной.  Разгова¬
ривала  она  мало.  Привык  я  к  ней  быстро  и  полюбил
ее,  хотя  она  ничего  не  предпринимала,  чтобы  кого-
либо  расположить  к  себе.
 Я  давно  уже  знал,  что  у  меня  есть  кузина  Таня  и
кузен  Толя;  мать  заранее  внушала  мне,  что  я  должен
жить  с  ними  дружно  и  не  проявлять  при  них  дурных
свойств  своего  характера.  Теперь  мне  предстояло  по¬
знакомиться  с  Таней  и  Толей.  В  прихожую  они  по¬
чему-то  не  вышли,  и  тетя  Вера  повела  мать,  сестру
Гальку  и  меня  в  свою  комнату.  Таня  (она  была  на  три
года  старше,  чем  я)  оказалась  стройной  кареглазой
девочкой  с  темной  челкой.  Мать  моя  обняла  и  расце¬
ловала  ее,  а  потом  Таня  стала  обнимать  мою  сестру.
Когда  же  настала  минута  мне  познакомиться  с  Таней,
то,  памятуя  свой  недавний  промах,  я  не  протянул  ей
руки  первым,  и  она  тоже  руки  почему-то  не  подала.
Обнимать  и  целовать  меня  она  не  стала,  а  я  ее  —  тем
более:  побоялся,  что  рассердится  да  еще  на  смех  по¬
дымет.  Так  мы  стояли  друг  против  друга,  и  я  не  знал,
что  делать,  и  чувствовал,  что  краска  смущения  все
гуще  приливает  к  лицу.  Наконец,  бросив  на  меня  с  вы¬
соты  своего  роста  снисходительный  взгляд,  Таня  важ¬
но  отошла  в  сторону,  и  я  понял,  что  аудиенция  окон¬
чена.  Позже  я  со  своей  двоюродной  сестрой  подру¬
жился,  она  оказалась  умной  и  отзывчивой,  но  первые
недели  и  даже  месяцы  я  побаивался  ее  и  относился  к
ней  не  как  к  сестре,  а  как  к  посторонней  девице,  гор¬
дой  и  насмешливой.
 Что  касается  Толи,  то,  хоть  он  и  на  пять  лет  старше
меня,  знакомство  с  ним  состоялось  гораздо  проще.  Не
тратя  времени  на  условности,  он  первым  делом  выта¬
щил  из  шкафчика  альбом  с  изображением  военных
кораблей,  раскрыл  его,  ткнул  пальцем  в  какое-то  не¬
большое  судно  и  спросил  меня,  что  это  такое.  Я  отве¬
тил,  что  это  миноноска.
 —  Эх  ты,—  обиженно  и  убежденно  заявил  То¬
ля.—  Всякий  нормальный  поймет,  что  это  —  канонер¬
ская  лодка,  только  ты  не  понимаешь!
 После  этого  все  встало  на  свои  места,  и  наша  бесе¬
да  потекла  как  по  маслу.  Брат  принялся  объяснять
мне  типы  и  классы  кораблей,  потом  показал  модель
броненосца  «Бородино»,  которую  сам  сделал  из  досок
и  картона,  я  же  начал  ему  рассказывать,  как  мы  еха¬
ли  сюда  из  Старой  Руссы,—  только  подумать:  сперва
 527

на  пароходе,  а  потом  в  поезде!  Но  когда  я  захотел  опи¬
сать  кузену  виденные  мною  похороны,  он  сказал,  что
это  ерунда,  а  вот  на  Смоленском  кладбище  в  старин¬
ном  пустом  склепе  скрывается  полудикий  человек-
горилла;  днем  он  варит  себе  еду  на  примусе,  а  ночью
лазает  по  деревьям;  кто  видит  человека-гориллу,  тот
сразу  сходит  с  ума  от  страха.  Из  этого  я  заключил,
что  сам  Толя  его  не  видел,  ибо  был  в  здравом  уме.
 Мы  втроем  поселились  в  большой  комнате  окнами
на  улицу,  рядом  с  тети  Вериной.  В  квартире  пустовало
тогда  еще  две  комнаты,  и  одну  из  них  мы  могли  за¬
нять,  но  мать  отказалась:  квартплата-то  пустяковая,
да  вторую  комнату  тоже  пришлось  бы  отапливать,
а  дрова  стоили  дорого.
 Время  печек-буржуек,  которые  можно  было  топить
дощечками  и  щепками,  уже  миновало,  за  них  теперь
налагались  штрафы  пожарной  инспекцией.  Правда,
в  той  комнате,  куда  мы  въехали,  такая  печурка  —
память  недавних  голодных  и  холодных  лет  —  еще
стояла,  но  мать  велела  Толе  и  мне  вынести  ее  на  зад¬
ний  двор.  После  выноса  буржуйки  комната  сразу  ста¬
ла  наряднее.  Мебели  в  ней  хватало:  два  шкафа,  две
кровати,  диван,  стол  овальный,  стол  ломберный,  эта¬
жерка,  туалет  (то  есть  туалетный  стол;  сейчас  это  же¬
манное  наименование  с  чей-то  легкой  руки  присвоено
сортирам,  ватерклозетам,  уборным,  нужникам).
Моим  спальным  местом  стал  диван,  стоявший  неда¬
леко  от  кафельной  печи.  Один  из  шкафов  и  японская
ширма  были  поставлены  так,  что  отделяли  диван  от
остального  жилого  пространства;  у  меня  получилась
как  бы  отдельная  каюта.  Мне  мое  новое  жилье  очень
понравилось.
 Окна  комнаты  выходили  на  Седьмую  линию  и  на
бульвар,  этот  вид  я  помнил.  Там  кое-что  изменилось
за  годы  моего  отсутствия:  напротив  входа  в  кино  по¬
явилась  оранжевая  будочка  Лентабакторга,  в  которой
сидел  инвалид  империалистической  войны,  продавав¬
ший  махорку  и  папиросы;  большая  белая  вывеска
на  двухэтажном  деревянном  доме  покрылась  густыми
потеками  ржавчины.  За  эти  годы  в  судьбе  моей  про¬
изошло  больше  перемен,  нежели  в  заоконном  пейза¬
же:  уехал  неграмотным,  а  теперь  сам  мог  прочесть  то,
что  написано  на  вывеске:  «БАЗАРЪ  КРУЖЕВЪ.
ТЮЛЬ.  ГИПЮРЪ.  ВАЛАНСЬЕНЪ».
 528

32. 	ЧАЕПИТИЕ  НА  ЖЕЛТОЙ  ВЕРАНДЕ
 Когда  беглым  взглядом  оглядываю  прошлое,  то
поначалу  представляется,  что  осени  там  —  сплошь
дождливые,  зимы  —  очень  морозные,  весны  приходят
внезапно,  и  все  расцветает  мгновенно,  а  летом  всегда
стоит  жара.  Но  стоит  вглядеться  в  минувшее  попри¬
стальнее,  и  в  этой  упрощенной  метеорологической
схеме  сразу  образуются  прорехи.  На  другой  день  пос¬
ле  нашего  приезда  в  Ленинград  с  утра  шел  дождь,  в
окно  тянуло  зябкой  сыростью,  и  проснулся  я  оттого,
что  мне  стало  холодно.  Сестра  еще  спала,  а  мать,  надо
думать,  поднялась  уже  давно;  она  была  занята  об-
живанием  комнаты.  На  этажерке,  вчера  еще  пустой,
теперь  стояли  книги:  большой  с  синим  потертым  ко¬
решком  том  Пушкина,  два  тома  Лермонтова,  собра¬
ния  сочинений  Некрасова,  Фета,  А.  К.  Толстого,  По¬
лонского,  Апухтина,  Плещеева,  Мея,  Майкова.  На
нижних  полках  теснились  французские  романы  в
желто-лимонных  бумажных  обложках,  разрозненные
тома  Л.  Толстого,  Достоевского,  Тургенева,  Шеллера-
Михайлова,  графа  Салиаса,  «Навьи  чары»  Ф.  Соло¬
губа.  Из  всех  этих  материнских  книг  чудом  уцелели
три  томика  Фета;  они  пережили  блокаду,  все  пере¬
дряги  и  переезды  и  теперь  стоят  на  моей  книжной
полке.  В  нарядные  переплеты  въелись  копоть  копти¬
лок  и  дым  печурок,  золотые  буквы  потускнели  от  сы¬
рости,  но,  когда  раскрываешь  книгу,  радуешься  не
только  фетовским  стихам,  а  и  той  высокой  производ¬
ственной  честности,  с  какой  они  изданы:  глянцевитая
плотная  бумага  бела  и  свежа,  будто  только  что  с  бум-
комбината,  шрифт  так  черен  и  четок,  что  от  страниц
вроде  бы  еще  пахнет  типографской  краской;  напеча¬
тано  же  это  более  семидесяти  лет  тому  назад.
 ...Мать  уже  успела  привести  в  порядок  и  туалет¬
ный  стол:  выбрала  тряпкой  всю  пыль,  что  за  долгое
время  осела  на  его  витиеватых  резных  украшениях,
протерла  зеркало.  Зеркало  это  было  «с  реверансом»:
льстивое  стекло  имело  чуть-чуть  розовый  оттенок,  и
потому  каждый,  смотрящийся  в  него,  мгновенно  при¬
обретал  хороший  цвет  лица  —  увы,  только  на  то  вре¬
мя,  пока  смотрелся.  На  темно-коричневую  столешни¬
цу  туалета  мать  постелила  блестяще-серую  материю
с  вытканными  на  ней  таинственными  японскими
письменами  и  длиннохвостыми  и  длинноклювыми
 529

красно-зелеными  птицами;  на  эту  скатерку  поставила
и  положила  всевозможные  предметы  и  безделушки:
фарфоровую  севрскую  пудреницу,  вазочку  из  богем¬
ского  стекла,  статуэтку  пастушки  с  козленком,  щетки
в  черепаховой  оправе,  длинную  лакированную  ки¬
тайскую  коробку.  Вообще  всякой  японщины  и  китай-
щины  в  доме  хватало:  лаковые  черные  ширмы  с  вы¬
шитыми  на  шелку  аистами  и  тростниками,  чайные
сервизы,  вазы,  кимоно,  веера,  альбомы  с  инкрустиро¬
ванными  крышками,  множество  всяких  безделушек.
Часть  всего  этого  покупалась  в  свое  время  в  петер¬
бургских  магазинах  —  дань  моде  на  экзотику,—  а
большинство  вещей  привез  дед  Владимир  Владимиро¬
вич  Линдестрем  из  своих  многочисленных  дальних
плаваний.  Со  временем  все,  что  имело  рыночную  стои¬
мость,  было  продано;  все,  что  было  хрупко  и  ломко,
поломалось;  все,  что  было  матерчатым,  истлело  и  из¬
носилось;  однако  до  самой  Великой  Отечественной
войны  в  квартире,  в  быту  нашем  еще  немало  было
всяких  заморских  вещей  —  и  нужных,  и  заведомо
бесполезных.  Сейчас  у  меня  есть  две  японские  чашеч¬
ки  и  свадебная  корейская  шкатулка  из  какого-то  тем¬
ного,  тяжелого,  хоть  не  драгоценного,  но  и  не  поддаю¬
щегося  ржавчине  сплава;  на  ней  вычеканены  иерог¬
лифы,  цветы  и  бегущие  олени.  Ларец  этот  дед  Влади¬
мир  Владимирович  получил  в  Корее  в  дар  от  тамош¬
ней  императрицы,  когда  присутствовал  у  нее  на  прие¬
ме  с  офицерами  корабля;  так  сказала  мне  в  свое  время
бабушка  Аня,  тут  же,  справедливости  ради,  присово¬
купив,  что  императрица  та  была  авантюристка-аме¬
риканка,  ненадолго  фуксом  пробравшаяся  на  корей¬
ский  престол.
 Вернусь  в  лето  1924  года.
 После  того  как  я  умылся  в  ванной  комнате,  мать
отвела  меня  в  кухню  и  приказала  стоять  возле  тети
Вериной  керосинки  (своей  мы  еще  не  приобрели),
ждать,  когда  закипит  чайник,  и  убавлять  фитиль,
ежели  керосинка  начнет  коптить  ни  с  того  ни  с  сего,—
она  была  с  норовом.  Кухни  я  не  помнил:  когда  был
маленьким,  меня  сюда  не  пускали,  боясь,  что  просту¬
жусь.  Теперь  я  не  без  интереса  разглядывал  мрачно¬
вато-коричневые  стены  и  темный  от  копоти,  со  следа¬
ми  многочисленных  протечек  потолок.  Много  места
занимала  здесь  длинная  и  широкая,  облицованная
белыми  плитками  плита;  готовили  на  ней  теперь
 530

лишь  по  самым  большим  праздникам.  На  двух  кухон¬
ных  столах,  устланных  потертыми  зеленоватыми
клеенками,  стояли  керосинки.  Одна  из  них  отлича¬
лась  от  прочих  формой  бака,  а  в  ее  колесики,  которы¬
ми  регулируются  фитили,  были  вставлены  фарфоро¬
вые  кружочки  с  изображением  трилистника;  выделя¬
лась  она  и  чистотой  корпуса,  доведенной  до  блеска,  и
прозрачностью  слюды  в  смотровом  окошечке,—  вид¬
но,  ее  очень  холили  и  драили.  В  дальнейшем  я  узнал,
что  эта  керосинка  фирмы  «Гретц»  принадлежит  Ели¬
завете  Николаевне  Лакомцевой.
 Елизавета  Николаевна  въехала  в  квартиру  месяца
за  два  до  нашего  возвращения  из  Старой  Руссы;  с  того
момента,  как  она  прописалась  в  одной  из  пустовав¬
ших  комнат,  квартира  стала  коммунальной.  Вселе¬
нию  старушки  способствовали  дядя  Костя  и  его  жена:
Лакомцева  за  небольшую  мзду  сразу  же  стала  помо¬
гать  им  по  хозяйству,  покупала  провизию,  готовила
обеды,  присматривала  за  их  котом  Васькой.  Котище
был  большой,  черный,  с  белым  ромбиком  на  груди  —
и  очень  важный  и  самостоятельный.  Меня  к  нему  не
подпускали,  думали,  что  стану  дразнить  его  и  оби¬
жать,  хоть  я  того  и  в  мыслях  не  имел.  Елизавета  Ни¬
колаевна  души  в  нем  не  чаяла  и,  подзывая  к  плошке  с
едой,  частенько  напевала  ласковым  голосом:
 Вдся,  Васенька,  Васюта,
 Вася  —  ландыш  у  ручья!..
 Вася  отвечал  ей  взаимностью,  тенью  ходил  за  ней
по  коридору,  а  когда  Лакомцева  долго  не  возвраща¬
лась  с  Андреевского  рынка,  жалобно  мяукал  у  вход¬
ной  двери.  Но  хоть  голодом  его  отнюдь  не  морили,
«ландыш  у  ручья»  не  прочь  был  при  случае  уворовать
съестное.  Однажды  перед  пасхой  Елизавета  Нико¬
лаевна  купила  себе  на  разговенье  телячий  рулет  и  по¬
ложила  его  в  холодок,  на  верхнюю  полку  между
дверьми  в  кухне.  Кот  тишком  забрался  туда  и  ухит¬
рился  сожрать  за  один  присест  несколько  фунтов  мя¬
са;  от  рулета  осталась  только  кость  да  веревочки,  ко¬
торыми  он  был  обвязан.  Нормально  спрыгнуть  Васю¬
та  уже  не  смог,  он  упал  с  верхотуры  и  валялся  между
дверьми  на  полу  в  бессознательном  состоянии,  пока
его  там  не  обнаружили;  он  так  раздулся  от  пищи,  что
походил  на  черный  шар.  Несколько  дней  лежал  бед¬
няга  в  комнате  Лакомцевой,  ничего  не  ел,  только  ла-
 531

кал  воду  и  все  время  пищал,  как  маленький  котенок.
Опасались,  что  Вася  не  выживет,  но  Елизавета  Нико¬
лаевна  его  выходила  и  после  этого  стала  относиться  к
«ландышу»  еще  нежнее.
 Лакомцева  была  женщина  одинокая,  родных  поте¬
ряла  в  раннем  детстве,  замуж  ей  выйти  не  пришлось,
и,  кажется,  даже  серьезных  сердечных  увлечений  в
жизни  ее  не  случалось.  С  молодых  лет  она  поступила
в  контору  переписчицей,  а  затем  служила  в  городской
думе  на  какой-то  мелкой  должности.  О  себе  она  гово¬
рила  с  оттенком  гордости:  «Я  бывшая  чиновница».
Наряду  с  добродушием  и  отзывчивостью  в  ней  ужива¬
лись  и  хитрость,  и  стремление  угодить  сильнейшему;
в  квартирных  недоразумениях,  которые  порой  возни¬
кали,  она  всегда  держала  сторону  дяди  Кости  и  его
супруги  —  правы  они  или  не  правы.  В  чистенькой  ее
комнатке  пахло  целебными  травами,  она  ездила  соби¬
рать  их  в  Дудергоф.  Нашей  квартирой  Елизавета  Ни¬
колаевна  была  довольна;  до  этого  она  лет  сорок  про¬
жила  в  Гавани,  на  улочке,  состоявшей  почти  сплошь
из  деревянных  домов,  где  комнаты  сдавались  задеше¬
во.  Она  с  неодобрением  рассказывала,  что  там  обитало
очень  уж  много  «цикорниц»  —  так  именовались  в  Га¬
вани  вдовы  бедных  чиновников;  у  них  заведено  было
ходить  друг  к  другу  «на  чашечку  кофия»  и  во  время
длительных  кофепитий  перемывать  косточки  отсут¬
ствующим  общим  знакомым,  а  так  как  натуральный
кофе  стоил  дорого,  то  вместо  него  они  заваривали
жженый  цикорий.  Хотя,  вспоминая  этих  сплетниц-
цикорниц,  Лакомцева  их  осуждала,  однако  сама,
признаться,  любила  потолковать  о  чужих  грехах.
Больше  всего  доставалось  от  нее  «нынешним  девицам
и  молодицам,  которые  совесть  потеряли»,  то  есть  но¬
сили  короткие  и  узкие  юбки,  входившие  тогда  в  моду.
Теперь,  в  семидесятые  годы  XX  века,  по  сравнению  с
современными  мини-юбками,  платья  нэповских  лет
показались  бы  ей  одеянием  почти  монашеским;  но  в
те  давние  времена  пожилые  женщины  очень  серди¬
лись  на  тогдашних  скромных  короткоюбочниц.  Би¬
чевали  бедных  модниц  и  эстрадники-куплетисты,
посвящая  им  частушки  вроде  такой:
 Юбки  укорочены,  платья  отфокстрочены,
 Мы  мануфактуру  бережем,—
 Экономим,  граждане,  экономим,  милые,
 Экономим,  родные,  на  всем!
 532

Елизавета  Николаевна  вроде  бы  старушка  как
старушка,  но  в  ее  характере  был  один  странный  над¬
лом,  и,  быть  может,  из-за  этого  надлома  она  и  запом¬
нилась  мне  так  четко.  Она  очень  боялась  будущей  вой¬
ны;  даже  при  одном  слове  «война»,  невзначай  про¬
изнесенном  кем-то  в  разговоре,  она  менялась  в  лице  и,
встревоженно  перекрестившись,  с  обидой  посмотрев
на  собеседника,  торопливо  удалялась  в  свою  комнату;
она  вздрагивала  от  слова  «снаряд»,  «бомба»,  «пуле¬
мет»,  «танк».  Ее  панический,  почти  мистический  и  в
то  же  время  беспомощно-детский  страх  перед  буду¬
щим  был  тем  более  странен,  что  она  —  уже  в  зрелом
возрасте  —  пережила  три  войны:  японскую,  герман¬
скую  и  гражданскую  и  никого  из  близких  не  потеря¬
ла,  ибо  терять  было  некого,  да  и  сама  непосредствен¬
ной  опасности  не  подвергалась.  И  чем  больше  она  ста¬
рилась,  тем  больше  боялась.  Когда  в  1939  году,  с  на¬
чалом  финской  кампании,  вышел  приказ  о  затемне¬
нии  Ленинграда,  Елизавета  Николаевна  и  вовсе  по¬
теряла  покой  и  сон,  ей  все  представлялось,  что  фин¬
ские  бомбовозы  летят  на  Питер.  В  день  отмены  затем¬
нения  она  сияла,  радовалась  миру,  как  девушка  ново¬
му  платью.  Но  на  очереди  была  Великая  Отечествен¬
ная.  Елизавета  Николаевна  эвакуировалась  из  блоки¬
рованного  Ленинграда  в  январе  или  феврале  1942
года,  и  после  этого  вестей  от  нее  не  было.  Позже  стало
известно,  что  она  погибла  во  время  бомбежки  при
переезде  через  Ладогу.
 Однако  пора  вернуться  на  кухню.
 Ожидая,  когда  закипит  на  керосинке  вода,  я  раз¬
глядывал  ряды  полок,  с  которых  свисала  пожелтев¬
шая  бумага,  нарезанная  —  для  красоты  —  в  виде  кру¬
жев.  Там  теснилась  кухонная  утварь;  запыленные
продолговатые  бачки  для  варки  рыбы,  латунные
ступки,  кофейная  мельница,  мороженица,  деревян¬
ные  формы  для  пасхи,  тазики  для  варки  варенья.
Поражало  обилие  медных  кастрюль;  большие  по¬
тускнели,  покрылись  зеленоватыми  пятнами  ярь-
медянки,—  ими  давно  не  пользовались;  те,  что  по¬
меньше,  отливали  красноватым  блеском,  у  верхних
их  краев  серебрился  слой  свежей  полуды.  Варить  пи¬
щу  в  нелуженой  медной  посуде  не  рекомендовалось:
можно  в  два  счета  отравиться.
 В  те  годы  с  каждого  двора  время  от  времени  разда¬
вался  певучий  возглас:  «А  вот  паять-л  удить!»  —  и  из
 533

какого-нибудь  окна  тотчас  высовывалась  чья-нибудь
голова:  лудильщику  громогласно  сообщали  номер
квартиры,  где  он  нужен.  И  других  «ходячих»  профес¬
сий  тогда  хватало:  стекольщики,  точильщики,  старь¬
евщики,  чистильщики  ковров,  слесари  по  швейным
машинам,  обойщики  диванов  —  все  они  летом  вещали
о  себе  со  двора  криком,  а  зимой,  когда  окна  закрыты,
ходили  по  черной  лестнице  и  звонили  у  кухонной  две¬
ри,  предлагая  свои  услуги.  Частыми  гостями  нашей
квартиры  были  два  пожилых  татарина-трапезона;
они  всегда  являлись  с  большими  джутовыми  мешка¬
ми.  Помню  их  осмотрительно-степенные  движения,
загадочные,  непроницаемые,  невозмутимые  выраже¬
ния  схожих  лиц,  высокие  барашковые  шапки  —  они
их  носили  во  все  времена  года  и  никогда  не  снимали,
войдя  в  квартиру.  Скупали  старьевщики  все  —  бу¬
тылки,  старые  калоши,  подержанную  обувь  и  одежду,
а  также  и  более  ценные  вещи.  Мать  и  тетя  Вера  вызы¬
вали  их,  чтобы  продать  кое-что  из  старых  вещевых
запасов.  Торговые  переговоры  вела  обычно  бабушка.
Скупщики  относились  к  бабушке  с  почтением,  даже
с  чуткостью,  но  то  была  чуткость  капкана.  Торгова¬
лись  они  спокойно,  рассудительно,  никогда  не  повы¬
шая  голоса,—  однако  за  всем  этим  крылась  беспро¬
светная  коммерческая  жестокость.  Трапезоны  всегда
уходили,  купив  вещь  по  цене,  предложенной  ими,  не
набавив  ни  копейки.
 Куда  приятнее  вспоминать  дни,  когда  нас  посеща¬
ла  молочница  Женя.  То  была  опрятная  белокурая
женщина  с  певучим  ингерманландским  акцентом;
жила  она  в  Горелове  и  привозила  оттуда  не  только
молоко,  а  и  картофель,—  гореловский  картофель
славился.  Горловину  молочного  бидона  Женя  повязы¬
вала  марлей,  и  однажды  Толя  шепнул  мне  на  ушко,
что  она  это  затем  делает,  чтобы  лягушка  из  молока
не  выпрыгнула.  В  то,  что  молочницы-чухонки  живых
лягушек  кладут  в  молоко,  дабы  оно  не  скисло  в  доро¬
ге,  верили  даже  некоторые  взрослые,  а  я  тем  более  по¬
верил.  Теперь  каждый  раз,  когда  Женя  отвязывала
марлю,  я  с  нетерпением  ожидал,  что  вот-вот  из  бидона
выглянет  лягушачья  мордочка.  Но  этого  не  случа¬
лось.  «Наверно,  лягу  ха  на  дне  прячется»,—  думал  я.
Это  нисколько  не  мешало  мне  пить  молоко  с  жад¬
ностью,  оно  было  очень  вкусное.
 ...Я  долго  стоял  у  керосинки,  а  вода  все  не  закипа-
 534

ла.  Но  вот  вошла  в  кухню  бабушка,  начала  меня  о
чем-то  расспрашивать,  и  чайник  зашумел.  Через  не¬
сколько  дней  я  сделал  такое  наблюдение:  в  присут¬
ствии  одних  людей  вода  закипает  быстрее,  в  присут¬
ствии  других  —  медленнее.  Быстро  —  при  матери,
бабушке,  Толе;  неторопливо  —  при  Елизавете  Нико¬
лаевне;  очень  долго  не  хочет  закипать  при  дяде  Косте
и  его  жене.  Этот  физический  парадокс  я  ощущал
вполне  точно,  но  в  чем  тут  дело  —  не  задумывался.
Потом  догадался:  чем  приятнее  тебе  общество  чело¬
века,  тем  быстрее  течет  время  в  его  присутствии.
 Хотя  в  кухне  места  хватало,  считалось,  что  питать¬
ся  там  не  подобает,  поэтому  бабушка  отнесла  кипяток
в  комнату.  Мать  заварила  «фруктово-ягодный  чай
П.  Бабурина.  Летом  охлаждает,  зимой  согревает!»
(так  значилось  на  этикетке),  в  результате  чего  полу¬
чилась  жидкость  мутно-ржавого  цвета,  но  на  вкус
приятная.  Мы  пили  ее  из  тонких  японских  чашек;
художник  изобразил  на  них  бурное  море,  накренив¬
шийся  сампан  и  гнущиеся  под  ветром  береговые  сос¬
ны.  Я  был  очень  доволен  и  чаем,  и  тем,  что  заедал  его
белой,  мягкой  французской  булкой.  И  тем  более  я  был
удивлен  и  встревожен,  когда  вместо  того,  чтобы  радо¬
ваться  этому  утру,  мать  вдруг  начала  плакать;  плака¬
ла  она  очень  редко.  Бабушка  тоже  встревожилась  и
робко  спросила  мать,  чем  вызваны  ее  слезы.  Та  сказа¬
ла,  что  ей  «вспомнились  наши  чаепития  на  желтой
веранде,—  помнишь,  когда  мы  жили  на  даче  в  Пам-
пала?».  Она  стала  напоминать  бабушке,  как  тогда  бы¬
ло  хорошо,  и  вся  семья  была  тогда  вместе,  и  все  были
такими  молодыми  и  счастливыми,  и  ей  хоть  воспоми¬
нание  осталось  об  этом—«а  что  им  будет  вспом¬
нить?»  —  она  кивнула  на  меня  и  на  мою  сестру,  кото¬
рая  еще  лежала  в  постели.  Бабушка  Аня  необычно
строгим  голосом  возразила  матери  в  том  приблизи¬
тельно  смысле,  что  и  в  прошлом  жизнь  была  не  ахти
какая  безоблачная  и  что  нечего,  мол,  заранее  жалеть
детей:  у  каждого  поколения  свои  заботы  и  свои  радо¬
сти,  и  когда  мы  с  сестрой  доживем  до  солидного  воз¬
раста,  то  и  мы  вспомним  свое  «чаепитие  на  желтой
веранде»  —  то  есть  и  у  нас  останутся  о  чем-то  хорошие
воспоминания.  После  этого  мать  успокоилась,  она  по¬
няла,  что  бабушка  тут  вполне  права.
 535

33. 	В  ГОСТЯХ  У  кошки
ДОМАШНЕЙ
 В  этот  же  день  после  полудня  мать  велела  мне
одеться  для  улицы,—  сейчас  мы  отправимся  на  Пе¬
тербургскую  сторону.  Затем  добавила,  что  сестрице
моей  еще  рано  ходить  по  зоологическим  садам  и  смот¬
реть  на  этих  несчастных  зверей,  Тане  нужно  идти  на
урок  музыки,  меня  же  и  Толю  она  поведет  именно  в
Зоосад.  Я  очень  обрадовался;  если  бы  существовал
прибор  для  измерения  чувств  и  восторг  можно  было
бы  выражать  в  каких-либо  условных  единицах,  то  на
моем  счастьемере  стрелка  пересекла  бы  всю  шкалу  и
застыла  бы  у  красной  черты.
 Отчасти  для  того,  чтобы  подольше  побыть  на  све¬
жем  воздухе,  а  отчасти  чтобы  не  тратиться  на  трам¬
вай,  в  Зоосад  мы  пошли  пешком.  Плиты  тротуара  еще
не  просохли,  в  небе  еще  бродили  тучки,  но  дождь  кон¬
чился.  По  сравнению  со  вчерашним  город  не  казался
мне  таким  тревожным  и  шумным;  я  уже  начал  ощу¬
щать  некий  уличный  уют,  подмечать  городские  мело¬
чи.  На  Тучковом  мосту  меня  удивили  два  оранжевых
пробковых  шара,  обернутых  веревками  и  прикреп¬
ленных  к  решетчатому  деревянному  щиту.  Под  шара¬
ми  висела  табличка  с  трагической  надписью:  «КО¬
НЕЦ  АЛЕКСАНДРОВА»;  ниже  следовал  текст,  из
которого  явствовало,  что  так  называется  этот  спаса¬
тельный  прибор,  и  пояснялось,  как  применять  его  для
спасения  тонущего.
 Мы  шагали  над  Малой  Невой,  и  название  это  каза¬
лось  мне  несправедливым,  обидным  для  реки:  на
самом-то  деле  она  здесь  мощная,  широкая.  Особенно
подчеркивали  ее  широту  баржи,  стоявшие  против  Би-
роновского  дворца  и  у  Васильевского:  я  сознавал,  что
на  деле-то  они  большущие  —  и  в  то  же  время  они  ка¬
зались  лодочками-плоскодонками.  С  той  поры  эта
часть  города  очень  изменилась,  тогда  там  было  много
дерева:  деревянный  Тучков  мост,  деревянные  пери¬
ла  у  Ждановки,  деревянные  строения  на  Петровском
острове,  деревянные  заборы  на  василеостровском  бе¬
регу,  а  за  ними  —  ближе  к  воде  —  штабеля  дров.  Оби¬
лие  древесины  не  портило  городского  пейзажа,  не  де¬
лало  его  провинциальным,—  наоборот,  оно  лишь  под¬
черкивало  и  оттеняло  монументальность  каменных
строений.  Из  всех  петербургских  художников  это
 536

братство  дерева  и  камня,  пожалуй,  наиболее  точно
поняла  и  отобразила  Остроумова-Лебедева.
 Возле  входа  в  Зоосад  стояли  продавцы  самодель¬
ных  игрушек.  У  одного  из  них  на  длинных  витых
проволочках  вздрагивали  и  приплясывали  красно¬
головые  обезьянки  с  туловищами  из  кроличьего  меха
и  с  конечностями  из  пружинок.  Продающий  вы¬
крикивал:
 —  А  вот  балерина  Фока,  танцует  без  отдыха,  без
срока!
 Другой  предлагал  прохожим  приобрести  «тещин
язык»  —  яркую  бумажную  трубочку,  совсем  неболь¬
шую;  стоило  приложить  ее  к  губам  и  подуть  в  нее  —
трубочка  вырастала,  удлинялась,  раздваивалась  на
конце,  как  змеиный  язык,  и  начинала  верещать  до¬
вольно  противно.  Еще  интереснее  был  «морской  черт,
или  подводный  американский  житель»:  в  стеклянной
запаянной  наглухо  пробирке  плавал  черный,  кругло¬
головый  рогатый  чертик  с  зелеными  глазами;  когда
вы  чуть  наклоняли  склянку,  он  тотчас  же  всплывал
вверх,—  в  этом  и  заключался  весь  фокус.  Помню  и  та¬
кую  забавную  штучку  —  «уйди-уйди»,  ее  всегда  про¬
давали  на  вербных  базарах:  к  короткому  деревянно¬
му  мундштуку  прикреплена  сморщенная  резина;
дуешь  в  мундштучок  —  и  на  конце  его  возникает  шар;
перестаешь  дуть,  то  закрываешь,  то  открываешь  от¬
верстие  в  мундштуке,  и  воздух,  выбиваясь  из  шара,
издает  гнусавый,  капризный,  ноющий  звук,  в  котором
действительно  слышится  «уйди,  уйди».  Случались
дни,  когда,  едва  выйдешь  на  улицу,—  и  сразу  со  всех
сторон  доносится  это  прерывистое,  пронзительное
нытье.  Мы,  мальчишки,  пищалку  эту  обожали,  девоч¬
ки  ее  презирали,  а  взрослые  прямо-таки  терпеть  ее  не
могли.
 Мать  взяла  Толе  и  мне  билеты  и  наказала  нам  ров¬
но  через  час  быть  у  ворот  Зоосада,  она  будет  нас  там
ждать,  а  пока  что  пойдет  на  биржу  труда,  чтобы  стать
на  запись.  Слов  нет,  причина  резонная,—  но,  быть
может,  мать  не  захотела  сопровождать  нас  из-за  того,
что  жалела  зверей,  не  хотела  видеть  их  в  неволе;  а
может  быть,  она  просто  решила  сэкономить,  ведь  би¬
лет  для  взрослого  стоил  копеек  двадцать.  Чичероне
моим  стал  Толя,  он  бывал  здесь  уже  не  раз.  Первым
делом  он  повел  к  слону,  потом  к  барсам  и  тиграм,  к
медведям,  к  верблюдам.  Всех  этих  зверей  я  знал  по
 537

книгам,  по  картинкам.  А  вот  о  гиене  я  только  читал,
да  еще  слыхал  краем  уха,  что  есть  «геенна  огненная»,
изображения  же  ее  нигде  не  видел  и  почему-то  пред¬
ставлял  себе  ее  длиннотелой,  гибкой,  свирепой,  оде¬
той  в  оранжевую  шерсть;  оказалось,  это  неуклюжее,
довольно  безобидное  и  тусклое  на  вид  существо.
 Очень  хотелось  мне  увидать  наконец-то  фурию.
Подслушав  как-то  в  разговоре  взрослых,  что  какая-то
«зла,  как  фурия»,  я  решил,  что  это  маленькое,  очень
опасное  и  вредное  животное;  спрашивать  же  у  стар¬
ших,  как  этот  зверь  выглядит,  я  не  смел:  сразу  дога¬
даются,  что  подслушивал.  Теперь  Толя  меня  разоча¬
ровал,  сказав,  что  в  ленинградском  Зоосаде  фурий  не
держат,  они  водятся  только  на  Мадагаскаре,  а  здеш¬
ний  климат  для  них  вреден.  Позже,  когда  я  поведал
об  этом  матери,  она  сперва  рассмеялась,  пораженная
моей  наивностью,  граничащей  с  глупостью,  а  спустя
какое-то  время  достала  для  меня  книгу,  где  в  обще¬
доступной  форме  излагались  древнегреческие  и  древ¬
неримские  мифы.  Тогда  особого  впечатления  на  меня
они  не  произвели,  их  глубинной,  зазеркальной  сути  я
не  уловил  и  запомнил  лишь  имена,  и  почему-то  толь¬
ко  женские;  они  звучали  загадочно  и  красиво,  словно
названия  парусных  кораблей:  Аврора,  Эос,  Медея,
Афродита,  Ниобея,  Паллада,  Эвридика,  Прозерпина,
Андромеда,  Артемида...  Целый  белокрылый  флот,
плывущий  неведомо  куда.
 Хоть  долгожданную  фурию  повидать  мне  не  уда¬
лось,  от  тех  зверей,  которых  я  впервые  в  жизни  уви¬
дал  живьем,  впечатлений  оказалось  предостаточно,
даже  чувство  удивления  застопорилось.  Я  очутился  в
положении  голодного  гостя,  которого  хозяева  с  ходу
начали  пичкать  роскошными  яствами  и  забыли  пред¬
ложить  кусок  хлеба.  Однако  вскоре,  говоря  иносказа¬
тельно,  и  кусочек  хлебца  нашелся.  Мы  вошли  в  за¬
крытое  помещение,  где  обитали  некрупные  представи¬
тели  семейства  кошачьих,  и  я  узрел  камышового  ко¬
та;  в  его  залихватской  осанке  угадывались  и  дикость,
и  одновременно  что-то  родное,  простое,  понятное,—
это  был  парень  свой  в  доску,  которого  замели  при  об¬
лаве  и  припаяли  ему  отсидку.  Но  гвоздем  программы
оказалась  соседняя  клетка:  на  ней,  как  положено,
висела  дощечка  с  наименованием  животного  по-ла¬
тыни,  а  ниже  значилось  по-русски:  «КОШКА  ДО¬
МАШНЯЯ».  С  пылу  с  жару  я  заподозрил  здесь  ка-
 538

кой-то  подвох  —  мол,  кошка  хоть  и  домашняя,  да
какая-нибудь  необыкновенная;  нет,  все  было  по-чест-
ному:  за  мелкой  решеткой,  на  матерчатой  подстилоч-
ке,  перед  блюдцем  с  молоком  сидела  самая  нормаль¬
ная  кошка,  серая  с  белыми  пятнами.  В  отличие  от
всех  прочих  зоосадовских  зверей,  находившихся  на
тюремном  положении,  она  имела  право  выходить  из
своего  условного  плена,  когда  ей  угодно:  сбоку  в  клет¬
ке,  вместо  дверцы,  виднелся  широкий  открытый  лаз.
Должно  быть,  потому,  что  к  обозрению  всяких  дико¬
винных  животных,  птиц  и  гадов  я  был  душевно  под¬
готовлен,  настроен  на  удивление  и  восхищение,  а  на
обыкновенную  кошку  нарваться  здесь  никак  не  ожи¬
дал,—  именно  ее-то  я  в  тот  день  запомнил  портретно,
личностно,  а  остальных  обитателей  Зоосада  (кроме,
пожалуй,  камышового  кота)  воспринял  усредненно  —
как  ожившие  иллюстрации.  Через  год  или  через  два,
когда  я  вновь  побывал  в  Зоосаде  —  на  этот  раз  со
школьной  экскурсией,—  Кошки  Домашней,  этого  ред¬
костного  существа,  я  там  уже  не  нашел.
 ...Мы  были  у  ворот  в  срок,  назначенный  матерью.
Она  вручила  нам  гривенник,  и  мы  купили  у  продавца
по  «раскидаю».  Кузен  выбрал  себе  голубой,  я  —  лило¬
вый.  Голубого  цвета  я  никогда  не  любил,  вернее,  он
нравится  мне  очень  избирательно:  хорош  он  только  в
натуре  —  в  небе,  на  лепестках  незабудок,  в  глазах;  а
на  архитектурных  плоскостях,  на  тканях,  на  бумаге,
на  пластмассах  он  кажется  мне  скучным  и  неестест¬
венным;  даже  на  пейзажах  художников  я  восприни^
маю  его  не  как  подлинный  цвет  неба,  а  как  слой  голу¬
бой  краски.  И  только,  пожалуй,  среднеазиатские
мастера  керамики,  живя  под  вечно  голубым  небом,
сумели  уловить  его  цвет;  голубые  изразцы  мечетей  в
Хиве,  Бухаре  и  в  Самарканде  —  подлинно  небесного
цвета.  А  «раскидай»  этот  я  запомнил  так  хорошо  по¬
тому,  что  подарки  получал  не  часто.  Однако,  описы¬
вая  скудость  тех  дней,  я  вовсе  не  хочу  разжалобить
читателя;  то,  что  сейчас,  издали,  кажется  бедностью,
тогда  воспринималась  мною  как  естественное  и  един¬
ственно  возможное  положение  вещей.
 Мы  пошли  домой  не  прямо,  а  прежде  направились
на  Сытный  рынок.  Здесь  мать  купила  нам  у  беспа¬
тентной  торговки  по  домашней  горчичной  коврижке;
стоили  они  три  копейки  штука,  имели  форму  прямо¬
угольника,  покрытого  красивым  ромбическим  узо-
 539

ром;  горчицу  в  тесто  сыпали  не  скупясь  —  аж  в  зобу
спирало,  едва  откусишь  кусок;  но  именно  из-за  этого-
то  коврижки  казались  удивительно  сытными  и  вкус¬
ными.  Базар  поражал  размахом,  чего-чего  там  только
не  продавали,  даже  живых  гусей.  Они  гуляли  в  загон¬
чике  высотой  всего  в  одну  доску,  а  возле  них  стоял  че¬
ловек  с  предлинным  шестом,  на  конце  которого  бле¬
стел  сложно  изогнутый  железный  прут;  если  гусь
пытался  покинуть  загон,  гусевладелец,  при  помощи
этого  приспособления,  брал  птицу  за  шею  и  осторож¬
но  водворял  обратно.  Вдоль  рядов,  где  крестьяне  про¬
давали  мясо  и  овощи,  ходил  одетый  по-городскому
человек  и  выкрикивал:
 —  Ароматная  бумага!  Роскошный  подарок  хозяй¬
ке!  Ароматная  бумага!  Очищает  любой  воздух!
Ароматная  бумага!  Кто  купит  —  не  пожалеет!
 В  руке  он  держал  полоску  белой  шершавой  бума¬
ги,  она  с  краю  дымилась,  распространяя  приятный
пряный  запах.  Удивительно  и  обидно  было  видеть,
что  никто  у  него  не  покупал;  на  него  даже  внимания
никто  не  обращал,  будто  это  не  человек,  а  пустое  место
ходячее.  Зато  все  глазели  на  другого  человека.  Он  на
голову  возвышался  над  рыночной  толпой;  лицо  спо¬
койно-надменное,  серые  выпуклые  глаза,  рыжеватые
волосы  разделены  строгим  пробором.  Великан  шел  не¬
спешно,  держа  в  руке  фанерный  чемоданчик,  на  кото¬
ром  черной  краской  был  намалеван  череп,  а  под
ним  —  две  скрещенные  кости,  как  на  пиратском  фла¬
ге.  На  спине  его,  доставая  до  самых  ягодиц,  висела
фанерная  доска,  и  на  ней  оранжевыми  буквами  зна¬
чилось:  «СМЕРТЬ  НАСЕКОМЫМ!  ИСТРЕБИТЕЛЬ¬
НЫЙ  ЯД  ПО  СЕКРЕТНОМУ  ПАТЕНТУ!!!  ГАРАН¬
ТИЯ  УСПЕХА!!!»  Пониже  были  изображены  мухи,
тараканы,  клопы  и  вши  —  все  вверх  лапками,  мерт¬
вые.  Человек  этот  запомнился  мне  своей  таинствен¬
ностью;  он  шагал,  ни  на  кого  не  обращая  внимания,
никому  не  пытаясь  навязать  свой  смертельный  товар,
будто  нечто  совсем  иное  держал  в  уме.  У  меня  мельк¬
нула  мысль,  что  это  шпион  Малой  Антанты  или  тай¬
ный  агент  сэра  Чемберлена.
 Спиной  к  Сытному  рынку,  лицом  к  парку  высится
массивное  здание  с  башней,  с  огромными  окнами-
аркадами.  Пожилые  ленинградцы  по  старой  памяти
называют  его  (в  отличие  от  Биржи  Томона)  биржей
труда.  А  молодые  и  люди  среднего  возраста  и  знать
 540

не  знают,  каким  вместилищем  надежд  человеческих
было  это  здание  в  двадцатые  годы.  Возле  этой  Биржи
всегда  толпился  народ;  и  безработные  ленинградцы,
и  приезжие  сезонники,  обутые  в  лапти,  с  ночи  занима¬
ли  очередь  на  запись.  Летними  ночами  и  панель  перед
аркадами,  и  участок  парка,  что  через  улицу,  были
усеяны  дремлющими  и  спящими  на  скамьях,  на  тра¬
ве,  а  то  и  просто  на  камне  людьми:  всем  хотелось
устроиться  на  работу,  и  не  по  личному  выбору,  а  на
какую  угодно.  Но  записаться  —  еще  не  значило  уст¬
роиться.  Безработица  была  большая,  глубокая.  Заде¬
вала  она  многих,  сказалась  в  тогдашних  поговорках
(«Ты  куда?»  —  «На  Биржу  труда»)  и  в  песнях,  на¬
пример  во  всеми  распеваемых  тогда  «Кирпичиках»:
 И,  как  водится,  безработица
По  заводу  ударила  вдруг.
 Сенька  вылетел,  а  за  ним  и  я,
 И  еще  двести  семьдесят  душ...
 Сейчас  на  каждом  углу  и  возле  ворот  каждого  за¬
вода  висят  объявления:  «Требуются...  Требуются...
Требуются...»  —  а  тогда  в  газетах  печатались  язви¬
тельные  фельетоны  и  строгие  статьи,  осуждающие  не¬
которых  директоров  за  прием  рабочих  «от  ворот»,  то
есть  помимо  Биржи  труда.  Постепенно  к  исходу  два¬
дцатых  годов  значение  этого  учреждения  все  умень¬
шалось,  но  и  в  1931  году  оно  еще  функционировало,—
помню  это  по  личному  опыту:  в  том  году  я  был  при-
гят  в  ФЗУ  имени  Менделеева  через  Биржу.  А  потом
Биржа  труда  как-то  незаметно,  тихо  сошла  на  нет,
закрылась.  Незаметно  произошло  чудо:  не  стало  без¬
работицы.
 34. 	ДВОР  И  ПЕСНИ
 В  нынешние  дни  лестница  стала  продолжением
улицы,  а  во  времена,  которые  я  здесь  описываю,  она
была  продолжением  квартиры.  Посторонним  окола¬
чиваться  там  не  полагалось,  шуметь  никому  не  разре¬
шалось;  в  двенадцать  часов  вечера  дворник  запирал
парадный  подъезд,  так  же  как  и  ворота  во  двор,  на
ключ  —  до  утра.  Должность  швейцара  была  уже
упразднена,  но  на  парадной  нашей,  в  комнатушке,
расположенной  под  нижним  лестничным  пролетом,
 541

доживал  свой  век  бывший  швейцар  дядя  Митя  —
строгий  молчаливый  старик  с  голубыми  глазами
навыкат,  с  большими  белесыми,  похожими  на  мочал¬
ки,  бровями.  По  старой  привычке  он  присматривал
за  порядком.  Мы,  мальчишки,  норовили  быстро-бы¬
стро  прошмыгнуть  мимо  его  каморки,  а  чаще,  идя
на  улицу,  пользовались  черной  лестницей,  тем  более
что  это  казалось  и  интереснее:  ведь  она  вела  во  двор.
 Дворы  в  те  времена  имели  в  жизни  ленинград¬
цев,  а  в  особенности  в  жизни  детей  и  подростков,
куда  большее  значение,  нежели  теперь.  Каждый  двор
принадлежал  как  бы  только  тем,  кто  живет  в  данном
доме  или  флигеле;  ко  всем  пришельцам  относились
настроженно,  а  дворник  имел  право  прогнать  со  двора
любого  чужака,  если  тот  покажется  ему  подозритель¬
ным.  Нынче  в  новых  районах  вовсе  нет  дворов  в  преж¬
нем  смысле  этого  слова,  да  и  в  старых  районах  мно¬
гие  дворовые  участки  соединены  и  часто  между  дома¬
ми  можно  пройти  весь  квартал.
 Дворы  утратили  свою  автономность,  их  поглотила
улица.  Она  теперь  начинается  сразу  же  за  дверью
квартиры,  а  еще  недавно  между  домом  (семьей)  и  ули¬
цей  пролегала  как  бы  некая  буферная  зона  —  двор.
 Во  дворе  существовали  свои  законы,  не  похожие
ни  на  семейные,  ни  на  школьные,  ни  на  уличные;
как  ни  странно,  скорее  всего  они  походили  на  детдо¬
мовские,  и,  быть  может,  именно  потому  уже  через
день  я  почувствовал  себя  в  своем  дворе  как  дома.
Здесь  тоже  чтили  силу,  но  уважали  и  справедливость,
и  старшие,  как  правило,  младших  не  обижали.  Когда
у  меня  (изредка)  случались  стычки  с  ребятами  моего
возраста,  брат  мой  не  оказывал  мне  никакого  покро¬
вительства  —  дерись  сам  за  себя,  на  равных,  а  не
надейся  на  подмогу.  Но  дрались  не  часто,  потому  что
и  без  того  хватало  развлечений.
 Передний  двор  наш  представлял  прямоугольник,
мощенный  мелким  булыжником  и  ограниченный  по
длинной  стороне  стенами  двух  пятиэтажных  домов,
и  по  короткой  —  двумя  высокими  серыми  брандмауэ¬
рами.  Часть  его  площади  занимали  поленницы  дров,
но  для  беготни,  игры  в  лапту  и  для  киканья  («ки-
кать»—  гонять  ногами  тряпичный  мяч)  места  вполне
хватало.  Двор  имел  две  подворотни:  одна  вела  на  ули¬
цу»  другая  —  на  задний  двор.  Задний  двор,  зажатый
между  первым  и  вторым  флигелями,  был  куда  мень-
 542

ше  и  невзрачнее  переднего;  здесь,  кроме  всего  про¬
чего,  находились  домовая  прачечная  и  помойка  —
бетонное  сооружение  с  двумя  горизонтальными  двер¬
цами  на  блоках,—  в  ней  было  интересно  рыться,  если
поблизости  не  торчал  кто-нибудь  из  взрослых:  они
всегда  гнали  ребят  от  помойки.  Девочки  на  задний
двор  почти  не  заглядывали,  зато  мальчики  обрета¬
лись  там  частенько:  притягательную  силу  имела  не
только  выгребная  яма,  а  и  подвалы  второго  флигеля.
Большинство  из  них  пустовало,  и  мы  там  играли  в  ка-
заков-разбойников.  В  подвалах  таилась  загадочная
полутьма  —  маленькие  окошечки,  вровень  с  землей,
почти  не  давали  света;  пахло  сыростью,  местами  под
ногами  хлюпала  вода;  на  полу  валялись  черепки
от  цветочных  горшков,  старые  консервные  банки  с
рваными  краями,  какие-то  железные,  насквозь  про¬
ржавевшие  детали.  Однажды  в  дальнем  конце  подва¬
ла  мы  нашли  старинный  велосипед  —  с  огромным  пе¬
редним  колесом  и  малюсеньким  задним;  ржавчина
изрядно  пообглодала  его,  и  все  же  он  оказался  таким
тяжеленным,  что  вытащить  его  наружу  мы  не  смогли.
В  одном,  сравнительно  сухом,  отсеке  подвала  ребята
соорудили  разбойничью  пещеру  —  сложили  там  из
кирпичей  скамейки  и  подобие  стола,  а  бетонные  стены
размалевали  углем;  изображены  были  гробы,  черепа,
кости,  наганы  и  игральные  карты.  Здесь  валялись  ста¬
рые  журналы,  натасканные  из  дому,  и  мы  жгли  лист
за  листом,  скручивая  их  в  жгуты.  В  пещере  рассказы¬
вались  страшные  истории;  как  в  детдомовских  рос¬
сказнях,  в  них  часто  фигурировали  привидения,  воск¬
ресшие  покойники,  а  также  всевозможные  жулики
и  бандиты,—  только  здесь  и  у  потусторонних,  и  у  зем¬
ных  персонажей  была  твердая  питерская  прописка.
 Из  рассказчиков  наибольшим  вниманием  и  поче¬
том  пользовался  мальчик  лет  тринадцати  по  прозви¬
щу  Огурец;  его  старший  брат  имел  уже  две  отсидки
за  хулиганство  и  был  лично-персонально  знаком
с  самим  Мотей  Беспалым,  царем  Скопского  дворца.
Этот  «дворец»  находился  якобы  где-то  в  Гавани;  то
было  большое  бесхозное  здание,  никакому  начальству
не  подведомственное,  милиция  даже  днем  обходила
«дворец»  сторонкой,  и  жили  в  нем,  по  словам  Огурца,
«громильцы,  фармазонщики  и  проститутки»,  а  ко¬
мандовал  ими  знаменитый  Мотя  Беспалый.  Храб¬
ростью  этот  Мотя  отличался  отчаянной:  однажды,
 543

спасаясь  от  преследования,  он  прыгнул  будто  бы
с  крыши  шестиэтажного  дома  на  крышу  соседнего
двухэтажного,  пробил  своим  телом  кровельные  листы
и,  отделавшись  легкими  царапинами,  чин  чинарем
ушел  через  чердак.  Советской  власти  Беспалый  вреда
не  причинял,  грабил  он  только  зажиревших  буржуев-
нэпманов;  время  от  времени  он  занимался  даже  фи¬
лантропией,  сочетая  ее  с  наглядной  антирелигиоз¬
ной  пропагандой:  так,  ради  бедной  верующей  ста¬
рушки,  оба  сына  которой  погибли  в  германскую,  он
специально  очистил  ювелирный  магазин  на  Садовой,
нанизал  золотые  изделия  на  веревочку  и  кинул  ста¬
рушке  в  форточку  эту  драгоценную  снизку,  привязав
к  ней  еще  и  бумажку  в  десять  червонцев,  на  полях
которой  начертал  собственноручно:  «Где  бог  не  мо¬
жет  —  там  Мотя  поможет!»
 Женька  Огурец  много  и  с  энтузиазмом  повество¬
вал  и  о  Графе  Панельном  —  знаменитом  предводи¬
теле  васинской  шпаны,  жившем  в  Моторном  доме;
дом  тот  находился  на  Васильевском  и  был  подобием
Скопского  дворца;  в  нем.  обитали  жулики  и  бродяги,
ни  о  каком  управдоме  там  и  речи  быть  не  могло,  мили¬
ция  тоже  боялась  туда  сунуться.  Граф  Панельный
никогда  не  дерется  ни  кулаком,  ни  ножом;  он  имеет
морской  маузер,  стреляет  из  него  навскидку  и  может
попасть  в  пуговицу,  подброшенную  в  ста  шагах  от  не¬
го.  Он  —  гроза  гаванской  шпаны:  стоит  ему  появить¬
ся  в  Гавани  с  двумя  ближайшими  соратниками:
Мишей  Буланым  и  Пекой  (Петей)  Гумозным,  и  гаван¬
цы  драпают  врассыпную.  У  Графа  Панельного  есть
невеста,  Нюха  Гопница,  красоты  неописуемой,  и  жи¬
вет  она  на  чердаке  Моторного  дома.  Все  это  Огурец  из¬
лагал  со  знанием  дела,  тончайшими  подробностями,
почерпнутыми  им  якобы  у  старшего  брата-хулигана;
но  брата  этого  ни  я,  ни  кто  другой  из  ребят  нашего
двора  не  видел  ни  разу.  Сам  Женька  Огурец  был
мальчик  мирный,  безвредный;  он  очень  быстро  бегал,
команда,  в  которой  он  играл  в  лапту,  всегда  имела
много  шансов  на  победу.
 В  1926  или  в  1927  году  —  точно  не  помню  —  с  ним
случилась  беда:  он  попал  на  Большом  под  трамвай
и  долго  пролежал  на  Первой  линии  у  Марии  Магда¬
лины  —  так  по  старой  памяти  именовали  эту  боль¬
ницу.  В  один  теплый  осенний  день  он  снова  появился
во  дворе  —  на  костылях,  без  правой  ноги.  Теперь,
 544

когда  все  другие  играли  в  лапту  или  в  пятнашки,  Огу¬
рец  сидел  на  скамье  возле  серой  стены  и  смотрел  на
играющих  и  бегающих.  Девочки  часто  подсажива¬
лись  к  нему,  говорили  что-то  ласково-утешительное,
сюсюкали  от  доброго  сердца.  Ребята  тоже  время  от
времени  подбегали  к  нему;  подбегут,  скажут  что-
нибудь  незначащее,  нейтральное  и  опять  убегают.
Огурца  теперь  мы  стеснялись,  разговаривать  с  ним
стало  трудно,  неловко  —  не  обидеть  бы  невзначай;
стыдно  было  сознавать,  что  вот  у  тебя  две  ноги,  а  у
Женьки—одна  и  он  навсегда  калека.  Так  продолжа¬
лось  несколько  дней.  А  был  во  дворе  мальчик  Круг¬
ляш,  прозванный  так  за  его  округлое,  полное  лицо.
Он  одно  время,  по  настоянию  родителей,  пел  в  хоре
Андреевского  собора,  но  святости  это  ни  собору,  ни
Кругляшу  не  прибавило;  был  он  задирист,  грубоват,
любил  употреблять  крепкие  словечки  к  месту  и  не
к  месту.  Однажды,  когда  все,  устав  от  беготни,  подош¬
ли  к  скамье,  где  сидел  Огурец  со  своими  костылями,
и  начали  рассаживаться,  Кругляш,  легонько  толкнув
в  бок  Огурца,  сказал  ему:
 —  Эй  ты,  змей  безногий,  подвинься!  Ишь  ты,  на
всю  скамейку  раскорячился  —  откупил  ее,  что  ли?
 Среди  девочек  послышались  негодующие  возгла¬
сы,  да  и  ребят  смутила  эта  выходка  Кругляша.
Огурец  тоже  вроде  бы  обиделся,  начал  было  прере¬
каться  с  обидчиком,  но,  странное  дело,  довольно  без¬
злобно,  будто  нехотя.  И  сразу  же  после  этого  случая
все  стали  разговаривать  с  Огурцом  проще,  по-свойски,
будто  у  него  опять  две  ноги;  да  и  сам  он  теперь  не  ощу¬
щал  себя  таким  отъединенным  от  всех.  Суть  тут,  надо
полагать,  заключалась  в  том,  что  мы  относились
к  Огурцу  излишне  внимательно,  и  из-за  этого  он  чув¬
ствовал  себя  чужим;  Кругляш  обидел  его,  но  обидел
как  равного  и  этим  снял  ощущение  исключительно¬
сти,  которое  тайно  тяготило  и  Огурца,  и  всех  осталь¬
ных.  Это  была  нужная  обида.  В  дальнейшем  Огурец
и  Кругляш  стали  очень  дружны.
 Во  дворе  познакомился  я  с  Игорем  Неждаевым,
мальчиком  моих  лет;  он  жил  по  нашей  лестнице.
Мой  двоюродный  брат  научил  Игоря  и  меня  вырезать
из  бумаги  (по  картонному  шаблону)  солдатиков  и
раскрашивать  их  —  «одевать  в  форму».  Игорь  красил
своих  в  синий  цвет,  я  —  в  оранжевый.  Для  вырезания
использовали  старые  журналы,  оставшиеся  от  дедуш-
 18  В.  Шефнер,  т.  4
 545

ки  Линдестрема,—  «Морской  сборник»,  немецкие,
английские  военно-морские  ежемесячники,  а  также
итальянский,  с  красивым  названием  «Ривиста  мари-
тиме».  Войск  накопилось  у  нас  много  —  теперь  не
хватало  только  войны.  Поначалу  Игорь  хотел  объя¬
вить  себя  Россией,  а  мне  предложил  выбрать  любую
другую  державу,  и  тогда  мы  начнем  воевать.  Но  мой
брат  сказал,  что  воевать  против  России  нельзя  даже
понарошку,  ибо  это  будет  измена.  Тогда  Игорь  объя¬
вил  себя  Францией,  а  я  пожелал  представлять  собой
«маленькую  героическую  Бельгию»  (это  было  вычи¬
тано  из  дореволюционной  «Нивы»);  но  тут  воспроти¬
вился  Игорь:  войну  он  хотел  вести  только  с  великой
державой.  Великих  держав  тогда  имелось  куда  боль¬
ше,  нежели  теперь;  ими,  кроме  СССР  и  САСШ,  счита¬
лись  Германия,  Англия,  Япония,  Италия  —  и  опять
же  Франция.  Я  выбрал  Англию;  правда,  там  жили
зловредные  лорды  и  сам  сэр  Чемберлен,  но  мне  нра¬
вилось,  что  эта  страна  морская.
 На  другой  день  с  утра  пошли  мы  с  Игорем  на  зад¬
ний  двор  и  там  «расставили»  (то  есть  рядами  разло¬
жили  на  булыжнике)  свои  войска.  Мы  поочередно
метали  большую  железную  гайку,  и  если  она  проби¬
вала  дыру  во  вражеском  солдате  выше  его  пояса,  он
считался  убитым.  Однако  стоило  подуть  ветерку  —
боевые  порядки  путались,  солдаты  разлетались,  и
приходилось  восстанавливать  строй,  да  и  ребята,  гла¬
зевшие  на  игру,  мешали  нам  подначкой.  На  следую¬
щий  день  мы  играли  у  меня  дома  —  то  в  комнатах,
то  в  коридоре,  а  вместо  гайки  «стреляли»  стамеской.
Тут  бабушка  заявила,  что  мы  портим  паркет,  а  Ели¬
завета  Николаевна  вообразила,  что  мы  можем  пора¬
нить  ее  любимца  кота  Васюту.  На  третий  день  мы  пе¬
ребазировались  в  Игореву  квартиру,  там  пустовала
большая  комната.  Но  мать  Игоря  быстренько  лишила
нас  оперативного  простора:  из  комнаты  этой  нас
вытурила  и  сказала,  что  всаживанье  стамески  в  без¬
защитных  солдатиков  возбуждает  в  нас  жестокость
и  через  эту  игру  мы  оба  рискуем  стать  «перворазряд¬
ными  садистами»,—  мать  Игоря  имела  какое-то  отно¬
шение  к  артистическому  миру  и  любила  выражаться
возвышенно  и  непонятно.  Слово  «садист»  я  тогда
понял  так:  это  —  бездельник,  который  вместо  того,
чтобы  учиться,  сматывается  с  уроков  и  шляется  по
садам.
 546

Помню,  в  тот  же  день  мы  с  Игорем  и  с  мальчиком
по  кличке  Гриб  отправились  смотреть  футбол.  Гриб
обещал  провести  нас  бесплатно  к  полю,  он  всюду  знал
все  ходы  и  выходы  —  ведь  он  торговал  газетами.
Малолетних  газетчиков  в  те  времена  было  много;  они
получали  у  старшого,  взрослого  киоскера  (обычно  —
инвалида  германской  войны),  столько-то  экземпляров
и  распродавали  их  в  людных  местах.  Гриб  часто  шны¬
рял  с  холщовой  сумкой  на  Большом  среди  гуляющей
публики  или  на  остановке  у  Восьмой  линии  —  среди
ожидающих  трамвая.  Стиль  выкриков  у  всех  маль-
чишек-газетчиков  был  примерно  одинаков:
 — 	Вичирняя  «Красная  газита»!  Новости  без  об¬
мана!  Ужжжасный  случай  в  Новой  Деревне!  Страш¬
ный  притон  картежа  и  ррразврата!  Дочь  у  бегла  с  ра¬
стратчиком,  мать  —  под  подозрением,  отец  —  под
следствием!  Налетайте,  граждане!
 Или:
 — 	Умористическая  газита  «Пушка»!  Цена  —  пя¬
тачок,  смеха  —  на  червонец!  Новый  удар  по  буржуаз¬
ной  моде!  Зачем  управдом  вертит  хвостом!  Половой
вопрос  и  половой  ответ!  Купляйте,  граждане  и  граж¬
даночки!
 Эти  завлекательные  возгласы  газетчиков  не  всегда
точно  передавали  содержание  номера,  а  иногда  были
и  сплошной  выдумкой.  Такого  же  метода  придержи¬
вались  и  уличные  продавцы  книг.  Однажды  в  воскре¬
сенье  мать  взяла  меня  с  собой  на  Невский,  там  в  кине¬
матографе  «Паризиана»  шел  новый  фильм  с  участием
Пата  и  Паташона.  По  пути  нам  встретился  человек
средних  лет  в  форменной  фуражке  с  позолотой,  вроде
как  у  ресторанных  швейцаров-вышибал.  В  одной  ру¬
ке  он  держал  плетеную  плоскую  корзинку,  в  дру¬
гой  —  какую-то  книжечку.  Он  шагал  по  тротуару,
размахивая  этой  книжечкой,  и  кричал  вроде  бы  ис¬
пуганным  голосом:
 — 	Последняя  новость!  Пятнадцать  копеек!  Что
делает  жена,  когда  мужа  дома  нет!  Сегодня  —  со
скидкой!  Пятнадцать  копеек!  Что  делает  жена...
 Я  стал  выпрашивать  у  матери  пятиалтынный:
она,  понимая,  что  я  клюнул  на  рекламный  прием  и  что
моей  нравственности  книжечка,  по-видимому,  ущерба
не  нанесет,  дала  мне  монетку.  Побежав  к  книгоноше,
я  вручил  ему  денежку,  а  он  с  заговорщицким  видом
сунул  мне  в  руку  небольшую  книжку  в  лиловатой
 18*
 547

бумажной  обложке.  Это  был  «Господин  из  Сан-Фан-
циско»  Бунина  в  серии  «Библиотека  для  всех»  изда¬
тельства  «Прибой».  Кстати,  большой  магазин  этого
книгоиздательства  помещался  тогда  на  Среднем  прос¬
пекте  Васильевского  острова.  Мать  поздравила  меня
с  удачей  —  она-то  думала,  что  мне  подсунут  какую-
нибудь  ерунду,  а  мне  достался  очень  хороший  пи¬
сатель.
 Вечером  того  же  дня  я  прочел  «Господина»  —
в  том  первом  прочтении  пустота  и  ничтожность  его
бытия  прошли  мимо  меня,  но  от  вещи  в  целом  оста¬
лось  таинственно-трагическое  ощущение.  Запомни¬
лись  персонажи  второстепенные:  дочь  господина  из
Сан-Франциско  —  с  нежным  лицом,  с  прыщичками
около  губ;  немец  в  библиотеке,  его  сумасшедшие  гла¬
за;  пара  наемных  танцоров-влюбленных,  слуга-
итальянец  в  отеле.  Открыл  же  для  себя  Бунина  цели¬
ком  я  гораздо  позже,  лет  в  пятнадцать,  причем  откры¬
тие  началось  со  стихов.  Ныне  же,  на  склоне  лет,  сти¬
хи  его  трогают  меня  куда  меньше,  чем  его  бесподоб¬
ная  проза.
 Вернусь  к  Грибу.  Двор  наш  был  сиротский;  у  мно¬
гих  ребят  отцы  погибли  на  германской  или  на  граж¬
данской,  а  вот  Грибу  повезло:  его  отец,  длинный-
предлинный  мужчина  в  поношенной  черной  толстов¬
ке,  в  латаных-перелатаных  ботинках,  был  живехонек.
Правда,  семье  пользы  от  него  ждать  не  приходилось.
Служил  он  где-то  делопроизводителем,  но  стержень
его  бытия  составляла  игра;  играл  он  и  в  карты  в  ка¬
ких-то  клубах,  и  в  электролото,  а  больше  всего  на
бегах.  Он  поименно  знал  всех  лошадей  ипподрома,
все  стати  их  и  шансы,  знал  все  хитрости  жокеев  —
и  все  равно  почти  всегда  проигрывал.  Однако  Гриб
верил,  что  когда-нибудь  его  папаша  сорвет  банк  или
«обреет  тотализатор»  —  и  тогда  повалит  ему  вечный
фарт.  Верил  в  это,  кажется,  и  сам  отец.  Иногда  он
под  вечер  выходил  во  двор  посидеть  на  скамье;  сосе¬
ди,  степенные  люди,  подтрунивали  над  его  страстью,
и  вид  у  него  всегда  был  привычно-виноватый;  сквозь
эту  виноватость  проглядывала  гордыня  надежды.
Позже  я  понял,  что  не  везунчики,  не  счастливчики,
а  люди  много  претерпевшие  бывают  очень  доверчивы
к  жизни,  до  сентиментальности.  Чем  ниже  скаты¬
вается  человек,  тем  выше  он  (втайне)  надеется  под¬
няться  потом,  когда  придет  везенье.  И  чем  больше
 548

нищает,  проигрывается  игрок,  тем  на  больший  куш
он  рассчитывает  в  будущем.
 И  вот,  значит,  мы  —  Игорь,  Гриб  и  я  —  отправи¬
лись  смотреть  настоящий  футбол  на  бывший  плац
бывшего  Кадетского  корпуса,  где  тогда  находилось
поле  команды  «Динамо».  Пройдя  по  Большому  про¬
спекту  до  Съездовской  линии,  в  ворота  мы  не  вошли,
ибо  игра  была  платная,  а  зашагали  по  панели  вдоль
длиннущего  здания  по  направлению  к  Неве.  Нижний,
полуподвальный  этаж  Кадетского  корпуса  в  те  годы
пустовал;  часть  этажа  внутри  выгорела,  и  некоторые
окна  были  кое-как  заколочены  досками.  Наконец
всезнающий  Гриб  остановился  возле  окна,  забитого
старым  кровельным  железом,  отогнул  ржавый  лист,  и
мы  влезли  в  полутемную  комнатенку  со  сводчатым
потолком.  Из  этой  комнатки  мы  перешли  в  другую,
затем  в  коридор,  потом  опять  в  комнату  —  и  долго
еще  петляли  среди  хаоса  и  хлама,  пока  не  вылезли
на  другом  конце  здания  в  другое  окно  и  не  очутились
на  внутреннем  дворе,  в  чем  и  заключалась  наша  за¬
дача.  Вскоре  мы  сидели  среди  зрителей.  Часть  болель¬
щиков  занимала  скамьи,  многие  же  расселись  просто
на  земле;  все  они  знали  игроков  по  именам  и  время
от  времени  окликали  их,  подначивали,  а  те  в  ответ
бросали  им  реплики;  казалось,  будто  все  футболисты
и  болельщики  —  одна  семья.  В  двадцатые  годы  фут¬
бол  ходили  смотреть  только  те,  кто  и  сами  пусть  пло¬
хонько,  да  играли  в  него;  нынче  на  трибунах  стадио¬
нов  сидит  множество  людей,  которые  ни  разу  в  жизни
не  коснулись  ногой  кожаного  мяча,  они  зрители  —
и  только.
 В  тот  день  играли  две  знаменитые  команды:  «Ко-
ломяги»  и  «Унитас»  (мы,  по  простоте  душевной,  про¬
износили  слово  с  буковой  «з»  на  конце  и  с  ударением
на  третьем  слоге).  Чем  кончилась  игра,  кто  победил  —
не  помню;  запомнил  только  свое  восхищение  быстрым
бегом  игроков,  взлетами  мяча  и  свою  зависть  к  маль-
чишкам-загольным.
 После  этого  матча  мы  с  Игорем  направились  на
набережную,  к  Университету.  Здесь,  возле  спуска
к  Неве,  против  здания  Двенадцати  Коллегий,  вдава¬
лись  в  Неву  остатки  деревянного  моста  (мост,  как
говорили,  сгорел  еще  до  революции).  В  хорошую  лет¬
нюю  погоду  тут  всегда  было  полно  купающихся  —
и  взрослых,  и  ребят:  со  свай  удобно  было  нырять.
 549

Я  признался  Игорю,  что  не  умею  плавать,  и  тогда
он  сказал,  что  я  должен  стеречь  его  одежду.  Он  раз¬
делся  на  деревянном  помосте,  потом  по  обгорелому
бревну  спустился  под  мост,  где  переплетались  гори¬
зонтальные  балки,  и  оттуда  нырнул.  Плавал  он  долго
и  время  от  времени  кричал  мне  снизу,  чтоб  я  не  зевал,
берег  его  одежду.  В  те  времена  была  мода  «вязать
сухарики»;  кто-нибудь  в  твое  отсутствие  мог  завя¬
зать  в  узлы  рукава  рубашки  или  штанины  брюк  так,
что  потом  час  промучаешься,  пока  развяжешь.  Суха¬
рики  были  четырех  сортов:  простые,  двойные,  солдат¬
ские  и  мокрые  —  в  последнем  случае  злоумышлен¬
ник  узлы  опускал  на  минутку  в  воду;  такие  узелки
развязывать  всего  труднее.  Позже,  когда  я  выучился
плавать,  я  не  раз  здесь  купался  —  так  же  как  и  возле
Стрелки  у  томоновской  Биржи,  и  у  памятника  Кру¬
зенштерну  против  Морского  училища.  Милиция  ку¬
паться  нигде  не  запрещала.  Надо  было  только  знать
одно  правило:  плавать  возле  килевых  судов  можно,
а  возле  плоскодонных  —  барж,  железных  шаланд,
пристаней  и  брандвахт  —  нельзя:  под  них  в  два  счета
может  затянуть  течением.
 Знакомства,  завязавшиеся  в  детстве  по  месту  жи¬
тельства  —  территориальные,  так  сказать,—  запоми¬
наются  обычно  на  всю  жизнь,  однако  длятся  недолго;
вернее  сказать,  они  и  длятся  всю  жизнь,  но  идут  по
угасающей  кривой.  Игорь  занимался  в  одной  школе,
я  —  в  другой;  со  временем  у  него  появились  свои
школьные  друзья,  у  меня  —  свои;  мы  с  ним  встреча¬
лись  реже.  Последний  раз  я  был  у  него  дома  в  1938
или  1939  году.  Он  уже  окончил  какой-то  технический
вуз;  оба  стола  в  его  комнатке  и  книжные  полки  ломи¬
лись  от  всевозможной  радиотехнической  аппара¬
туры,—  она  была  куда  более  громоздкой  и  объемной,
нежели  у  теперешних  радиолюбителей.  Игорь  подвел
меня  к  одному  из  столов  и  показал  некое  сложное,
марсиански  загадочное  сооружение,  где,  как  я  понял
из  его  объяснения,  самыми  ответственными  деталями
были  диск  из  матово-черной  бумаги,  весь  усеянный
дырочками,  и  какая-то  черная  четырехлопастная  вер¬
тушка.  Игорь  объявил,  что  через  четверть  часа  нач¬
нется  зрительная  передача  (слово  «телевидение»  тог¬
да  еще  не  придумали).  Однако  то  ли  передача  не  со¬
стоялась,  то  ли  приемная  техника  не  сработала,
только  мы  так  ничего  в  тот  день  и  не  увидели.  Игорь
 550

сказал,  чтоб  я  заглянул  к  нему  через  неделю,  тогда
все  будет  в  ажуре.
 Я  так  больше  и  не  зашел  к  нему:  голова  моя  в  те
дни  была  занята  только  стихами,  да  к  тому  же  я  был
влюблен  в  одну  девушку,  которая  жила  за  городом,
и  поездки  к  ней  требовали  времени.  А  главная  при¬
чина  —  я  не  верил,  будто  по  радио  можно  видеть  на
расстоянии,  мне  казалось,  что  Игорь  занимается  без¬
надежным  экспериментаторством,  короче  сказать  —
чудит.  Я  к  тому  времени  прочел  уже  немало  фанта¬
стики,  и  там,  кажется,  нигде  ничего  о  передаче  изоб¬
ражения  не  говорилось;  что  телевидение  уже  практи¬
чески  и  научно  обосновано  в  реальности  —  этого  я,
по  технической  своей  слепоте,  не  знал.
 ...Уже  много  лет  у  нас  дома  есть  телевизор.  Поль¬
зуюсь  им  я,  честно  говоря,  крайне  редко,  но,  быть  мо¬
жет,  именно  поэтому,  когда  смотрю  на  экран,  меня
не  покидает  ощущение,  что  я  удостоился  видеть  чудо.
И  тут  я  вспоминаю  Игоря  Неждаева,  и  мне  становится
совестно  перед  ним  за  свое  тогдашнее  неверие  и  хо¬
чется  извиниться  перед  ним;  но  некуда  идти  с  повин¬
ной:  Игорь  убит  на  войне  в  1943  году.
 ...Чужие  ребята  во  двор,  как  правило,  не  загляды¬
вали.  Взрослые  —  иное  дело;  самые  странные  взрос¬
лые.  Вспоминаю  невысокого  круглолицего  человека
в  какой-то  намеренно  нелепой  куртке  из  мешковины;
он  всегда  шагал  через  двор  странной,  неуклюжей  по¬
ходкой  —  будто  падал  —  и  всегда  улыбался;  с  голо¬
вы  его  низвергался  на  плечи  поток  густых  рыжеватых
волос,—  подобными  прическами  ныне  обзаводятся
следящие  за  модой  молодые  люди,  а  тогда  носили
священники.  Этот  человек,  по  прозвищу  Андрюша-
Раскоряка,  священником  не  был;  говорили,  он  воз¬
главляет  какую-то  маленькую  секточку,  угнездив¬
шуюся  на  острове  Голодав,  а  сюда  приходит  к  ста-
рушке-побирушке,  тоже  сектантке.  Он  всегда  таскал
с  собой  большущую  зеленую  эмалированную  каст¬
рюлю,  плотно  закрытую.  Ребята  утверждали,  что
в  этой  посудине  Раскоряка  по  особому  тайному
рецепту  варит  «святую  уху»,—  эту  уху  сектанты
хлебают  во  время  своих  сходок.  Еще  рассказывали,
что  женщины-сектантки  кланяются  ему  в  ноги
и  почитают  за  святого  угодника.  Они  покупают  у  Анд¬
рюшки  обрезки  его  ногтей  и  волос;  волосы  носят  на
груди  в  мешочках  на  цепочках,  а  ногти  толкут  в  мел-
 551

кий  порошок  и  пьют  с  ними  чай  —  для  здоровья.
Добавляли,  что  своих  ногтевых  и  волосяных  обрезков
на  всех  покупательниц  у  Раскоряки  не  хватает,  и
потому  он  тайком  обходит  парикмахерские  на  Ва¬
сильевском  острове  и  там  собирает  у  парикмахеров,
маникюрщиц  и  педикюрщиц  отходы  их  производ¬
ства  —  чтобы  удовлетворить  спрос.  Однажды  этот
дяденька,  очевидно  не  застав  дома  старушки  и  решив
подождать  ее,  поставил  кастрюлю  рядом  с  собой,
уселся  на  дворовой  скамье,—  и  тут-то  я  исподтишка
разглядел  его.  Не  могу  сказать,  что  у  него  было  лицо
явного  проходимца;  хитреца-то  в  нем  чувствова¬
лась  —  в  улыбке,  в  глазах,—  но  мне  показалось,  что
он  ею  прикрывал  нечто  более  значительное,  лишь  ему
известное.  Надо  думать,  он  был  безумен  —  стойким,
давно  привычным  ему  и  как  бы  изнутри  организо¬
ванным  безумием  —  и  потому  сам  верил  в  свою  свя¬
тость.
 Главная  примета  дворов  тех  лет  —  бродячие  пев¬
цы  и  певицы.  Сейчас  музыка  и  песни,  изрыгаемые
магнитофонами  и  проигрывателями,  льются  из  окон
во  двор;  в  те  годы  песни  лились  из  дворов  в  окна.
В  летнюю  пору,  в  ясные  дни  ранней  осени  двор  наш
посещали  многочисленные  исполнители  всевозмож¬
ных  песен  и  романсов;  случалось,  за  день  их  перебы¬
вает  человек  десять-двенадцать.  Некоторые  пели
соло,  другие  —  дуэтом;  одни  под  гармонику,  дру¬
гие  —  под  гитару,  третьи  —  без  всякого  музыкаль¬
ного  сопровождения,—  таких  было  больше  всего.  Что
это  за  люди?  Какая  сила  гнала  их  во  дворы?  Среди
них  встречались  и  опустившиеся  пропойцы,  бродя¬
ги  —  всякое  ракло,  по  тогдашнему  выражению;  но
главную  массу  бродячих  певцов  составляли  без¬
работные  самых  разных  профессий,  временно,  до
лучших  дней  избравшие  эту  несладкую  специаль¬
ность.
 Все  они  пели  с  чувством,  с  надрывом  и  реперту¬
ар  избирали  себе  надрывный:  им  хотелось  растрогать
слушателей,  а  отнюдь  не  развеселить  их.  Может
быть,  они  и  не  знали  веселых  песен,  а  быть  может,
смутно  догадывались,  что  печаль  располагает  к  доб¬
роте,  что  грустящий  отзывчивее  и  щедрее  веселяще¬
гося.  Кажется,  чаще  всего  исполняли  есенинское
«Письмо  к  матери»  («Ты  жива  еще,  моя  старушка...»)
и  «Кирпичики»,—  автора  их  никто  не  знал,  но  они
 552

были  у  всех  на  устах;  на  мотив  «Кирпичиков»  появи¬
лось  тогда  много  вариантов.  Один  начинался  так:
 В  нашем  городе  была  парочка:
 Он  был  слесарь,  рабочий  простой,
 А  она  была  пролетарочка,
 Всех  пленяла  своей  красотой.
 Дальше  события  развивались  печально:  в  пролета-
рочку  влюбляется  молодой  богатый  нэпман;  он  начи¬
нает  ее  водить  по  роскошным  ресторанам,  преподно¬
сит  ей  ценные  подарки,  обольщает  девушку,  отбивает
ее  у  слесаря;  тот  в  отместку  убивает  нэпмана  и  за  это
попадает  в  исправдом,  а  красавица  «идет  на  буль¬
вар».
 Ни  сугубо  блатных,  ни  фривольных  песен  дворо¬
вые  певцы  не  пели;  если  в  них  порой  речь  и  шла  о
пьянстве,  хулиганстве,  проституции,  то  всегда  в  смыс¬
ле  нравоучительном,  осуждающем.  Помню,  уже  на
закате  дворового  вокала  в  тридцатых  годах,  широко
шла  песня  с  такими  словами:
 Налей  мне  рюмочку,  я  девушка  гулящая,
 Больна,  измучена,  и  сил  уж  больше  нет,
 Как  волк  затравленный,  брожу  я  одинокая,—
 А  мне,  товарищи,  всего  семнадцать  лет!
 Далее  в  двух  куплетах  излагается,  что  еще  недав¬
но  героине  жилось  хорошо,  что  она  «пела  песенки,
как  курский  соловей».  Но  потом:
 Я  Колю  встретила  на  клубной  вечериночке,
Картину  ставили  в  кино  «Багдадский  вор»,
Оксфорд  сиреневый  и  желтые  ботиночки
Зажгли  в  душе  моей  пылющий  костер.
 Этот  Коля,  несмотря  на  свой  модный  шик,  оказал¬
ся  обманщиком,  совратил  девушку  и  научил  ее  пить,
за  что  ему  вечный  позор.
 В  другой  песне  на  тот  же  мотив  осуждался  муж-
пьяница:
 О,  если  б  счастья  мне  хоть  маленькую  толику!
Я  не  раба,  я  дочь  СССР!
 Не  надо  мужа  мне,  такого  алкоголика,—
 Его  не  вылечит,  наверно,  диспансер!
 Многие  песни  являли  собою  отклик  на  вполне  кон¬
кретные,  всем  известные  события.  Когда  в  саду  Сан-
 553

Галли,  что  в  Чубаровом  переулке  возле  Лиговки,
произошло  коллективное  изнасилование,—  не  успел
отгреметь  громкий  судебный  процесс,  как  уже  повсю¬
ду  зазвучала  песня,  в  которой  осуждались  «чубаров-
цы».  Словечко  «чубаровец»  на  долгие  годы  стало
синонимом  понятий  «грубый  насильник»,  «отпетый
хулиган»;  некоторые  пожилые  ленинградцы  и  поны¬
не  при  случае  употребляют  его.
 Летом  1926  года  пассажирский  пароход  «Буре¬
вестник»,  шедший  Морским  каналом  в  Петергоф,
столкнулся  с  немецким  грузовым  судном  «Грейда»
и  затонул;  часть  пассажиров  погибла.  Тотчас  же
по  всем  дворам  разнеслась  песня,  начинавшаяся
так:
 В  узком  проливе  Морского  канала
Тянется  лентой  изгиб,
 Место  зловещее  помнится  гражданам,
 Где  «Буревестник»  погиб.
 Далее  долго  и  подробно  описывались  все  перипе¬
тии  катастрофы  с  точки  зрения  автора  песни;  больше
всех  досталось  от  него  капитану:
 Трус  и  подлец  капитан  парохода
Судно  доверил  судьбе.
 Всех  пассажиров  на  тот  свет  отправил,
 Спасся  один  на  трубе.
 Кто  сочинял  эти  песни?  Этого  никто  не  знает.  Из¬
вестно  только,  что  многие  поставлял  базар.  На  тол¬
кучках  ленинградских  обретались  свои  певцы,  по  дво¬
рам  не  ходившие;  частенько  это  были  инвалиды  импе¬
риалистической  войны,  их  милиция  не  штрафовала
и  с  барахолок  не  гнала.  Вот  однорукий  человек  средь
суеты  Андреевского  рынка  затянул  песню;  вокруг
него  смыкается  круг  слушающих;  пропев  последний
куплет,  певец  не  протягивает  своей  руки  за  подая¬
нием,  нет,—  он  вынимает  из  висящей  у  пояса  сумки
листки  с  машинописным  текстом  только  что  испол¬
ненной  песни  и  скромно  сообщает,  что  цена  листка  —
гривенник.  Покупает,  конечно,  не  всякий,  но  некото¬
рые  покупают.  Публика  на  толчке  текучая,  и,  когда
через  полчаса  инвалид  приступает  к  исполнению  той
же  песни,  вокруг  него  возникает  кольцо  свежих  слу¬
шателей;  все  повторяется  заново.  У  меня  гривенников
не  водилось,  да  в  подобных  случаях  я  и  не  нуждался
 554

в  них,  ибо  запоминал  с  голоса.  Механизм  памяти  —
дело  таинственное.  Если  мне  пришлась  по  душе  про¬
петая  кем-то  песня  или  прочтенное  в  книге  чье-то
стихотворение,  то  я  день-два  хожу  под  впечатлением
их,  но  наизусть  пока  знаю  только  отдельные  строчки,
а  потом  в  памяти  проявляется  весь  текст.  Образно
это  так  можно  выразить:  прочтенное  стихотворе¬
ние  —  как  бы  некий  новый  материк,  однако  пока  что
из  океана  торчат  лишь  его  наивысшие  точки  —  гор¬
ные  пики  и  хребты;  вулканическая  работа  памяти
продолжается  —  и  вот  весь  массив  поднимается  из
глубины  и  прочно  утверждается  в  мире  и  в  море.  Это
запоминание  —  спонтанное,  от  воли  моей  не  завися¬
щее.  А  если,  бывало,  надо  выучить  стихотворение,
не  нравившееся  мне,  чтобы  «сдать»  его  на  уроке,—
я  быстрехонько  заучивал  его  механически,  а  затем
оно  легко,  безболезненно,  незаметно  испарялось  из
памяти.
 Пора  вернуться  во  двор.
 Ленинградский  летний  полдень.  Мы  играем  в  го¬
релки;  девочки  постарше  сидят  на  скамье  и  беседуют;
ребята  повзрослей,  укрывшись  в  дальнем  конце  дво¬
ра,  играют  в  запретную  игру  «вышибаловку»  (орлян¬
ку).  В  проеме  подворотни  возникают  женщина  и  муж¬
чина  средних  лет;  одеты  они  очень  скромно,  но  не
нищенски,—  одним  словом,  люди  как  люди.  По  их
наигранно-уверенной  походке,  по  тому,  как,  едва  вой¬
дя  во  двор,  они  устремляют  взоры  вверх,  к  окнам,
мы  тотчас  угадываем  в  них  бродячих  певцов.  Так  оно
и  есть.  Эти  двое  становятся  посреди  двора  и  начинают
печальными  голосами  петь  про  «рыжего»,  от  кото¬
рого  ушла  его  возлюбленная:
 ...Вот  уж  «рыжий»  на  трапеции,
 Ловко  вертит  «колесо»,
 Он  смеется  по  инерции,
 А  сам  думает  одно:
 С  кем  она  теперь  встречается,
 С  кем  она,  душа  болит?..
 И  девочки  и  ребята,  забыв  игры  и  разговоры,  сбе¬
гаются  к  поющим  и  становятся  кругом  —  не  очень
близко,  чтобы  не  мешать  им  и  не  смущать.  Слушают
молча,  сосредоточенно,  сочувствуя  и  певцам,  и  бедня¬
ге  «рыжему».  В  окнах  показываются  взрослые  оби¬
татели  дома  —  им  тоже  интересно,  чем  кончится  эта
 555

история.  А  кончается  она  тем,  что  «рыжий»,  заня¬
тый  мыслями  о  своей  коварной  подруге,  начинает
плакать,  слезы  застилают  ему  глаза,  он  делает  невер¬
ное  движение,  срывается  с  трапеции  и  разбивается
насмерть.
 Действие  следующей  песни  развертывается  «в  при¬
тоне,  полном  вина,  где  тянут  виски  до  дна».  Там
 Дочь  рудокопа  Джен  Грей,
 Прекрасней  ценных  камней,
 С  шахтером  в  паре  без  слов
Танцует  «Танго  цветов*.
 Быть  может,  все  кончилось  бы  очень  хоро¬
шо,  но
 Какой-то  юный  барон
Раз  посетил  тот  притон,
 Увидев  крошку  Джен  Грей,
 Ёе  опутал,  как  змей.
 Пригласив  ее  на  танго,  «он  шепчет  на  ухо  ей:  „Ты
будешь  музой  моей“»,  обещает  ввести  ее  в  «роскош¬
ный  салон»,  где  она  будет  «ходить  в  шелках,  купаться
в  нежных  духах».  Шахтер  разгадал  коварные  замыс¬
лы  обольстителя  и  «вонзил  в  барона  кинжал».
 Затем  певица  исполняет  соло  романс  «Простой
конец,  простой  несчастный  случай...».  Концерт  вроде
бы  окончен.  Мужчина  снимает  кепку  и  держит  ее  за
козырек  на  вытянутой  руке,  как  бы  приглашая  нас
кинуть  туда  по  монетке;  жест  сугубо  символический:
от  нас  он  не  заимеет  ни  копья  и  знает  это.  Но  из  окон
начинают  падать  во  двор  завернутые  в  бумажки  день¬
ги;  падают  они  гулко,  весомо,  мелочь  тогда  была  еще
медной,  а  не  бронзовой;  иногда  белый  комочек  падает
медленно  и  приземляется  почти  беззвучно:  это  зна¬
чит,  что  кто-то  расщедрился  и  завернул  в  бумажку
серебряную  монетку.  Мы  кидаемся  собирать  пожерт¬
вования,  каждый  из  ребят  норовит  поскорее  поднять
дар  взрослых  и  отнести  его  певцу.  Вручать  деньги
приятно,  певец  улыбается  нам,  принимая  их,  и  бла¬
годарно  кланяется  людям,  маячащим  в  окнах  обоих
домов.
 Сбор,  видимо,  неплохой,  и,  то  ли  чтобы  отблагода¬
рить  за  даяния,  то  ли  в  надежде  на  новый  приток
щедрот,  певец  решает  спеть  еще  одну  песню.  Навер¬
ное,  это  его  коронный  номер;  в  голосе  его  звучат  сле¬
зы,  и  кажется,  что  все  случилось  лично  с  ним:
 556

Не  плачь,  жена!  Малютки,  не  рыдайте!
 В  кармане  я  имею  десять  су.
 О  богачи,  вы  нас  не  презирайте,
 В  последний  раз  обед  вам  принесу!
 Далее  появляется  граф-соблазнитель:
 О,  этот  граф  мог  с  демоном  поспорить  —
Красив,  румян,  как  розы  лепесток,
Крестьянских  жен  и  дочерей  позорил,
 А  для  отцов  готовил  молоток.
 Эту  вещь  в  то  время  исполняли  многие  бродячие
певцы.  Помню,  что  меня  не  столь  возмущали  любов¬
ные  похождения  злодея  графа,  сколь  его  манера  рас¬
правляться  с  мужчинами:  по  неразумению  своему,
я  думал,  что  он  «готовит  молоток»,  чтобы  вполне  фи¬
зически  бить  им  отцов  по  голове.  Позже  старшие
растолковали  мне,  что  «молоток»  в  данном  понима¬
нии  —  это  продажа  имущества  «с  молотка»,  то  есть
с  торгов,  с  аукциона.
 На  этот  раз  только  два  белых  комочка  падают  из
окна.  Певцы  уходят.  Мы,  ребята,  провожаем  их  до
подворотни,  а  девочки  —  чуть  дальше,  до  улицы.  У
всех  таких  певцов,  по-видимому,  своя  схема  действий,
своя  этика,  исключающая  когда  бы  то  ни  было  вто¬
ричный  заход  в  один  и  тот  же  двор,—  ведь  к  тому  же
город  огромен.  Эти  двое  к  нам  не  придут  никогда.
Куда  они  ушли?..  Теперь-то,  на  старости  лет,  я  знаю
куда.  Те  случайные  встречные,  которых  мы  заведомо
никогда  не  увидим,  уходят  от  нас  лишь  в  одном  нап¬
равлении  —  к  смерти.
 35. 	СТИХИ  И  УЛИЦЫ
 Иногда  стихи  мне  снятся.  Снится  как  бы  некая
непрерывно  движущаяся  лента,  вроде  телеграфной,
на  которой  оттиснуты  слова;  из  этих  слов  склады¬
ваются  стихотворные  строки  и  четверостишия.  Во  сне
они  кажутся  мне  замечательными,  непревзойден¬
ными,  и  я  просыпаюсь  от  радости,  очень  довольный
собой.  И  тут-то,  при  пробуждении,  выясняется,  что
почти  все  стихотворение,  подаренное  мне  сном,  я  уже
успел  забыть,  а  те  строчки  и  строфы,  которые  запом¬
нились,—  никуда  не  годятся;  порой  они  просто  бес-
 557

смысленны.  Очень  редко  рождаются  во  сне  удачные
строки,  которые  потом  можно  вставить  в  стихи.
 Вообще-то  пишу  я,  как  положено,  за  письменным
столом.  Мой  стол  ровен  и  гол,  как  взлетная  площадка,
на  нем  лежит  только  тот  лист  бумаги,  по  которому
я  вожу  авторучкой  в  данную  минуту.  Где  стоит  стол,
где  нахожусь  я  —  мне  совершенно  безразлично,  было
бы  только  тихо  кругом.  Особенно  хороша  для  работы
унифицированная,  обезличенная  обстановка  гости¬
ниц  и  домов  творчества.  И  стихи,  и  прозу  я  пишу  по
вечерам  и  по  ночам,—  я  прирожденная  «сова».  Здо¬
ровью  моему  ночная  работа  не  вредит  —  в  этом  я  убе¬
дился.  Но  делу,  несомненно,  вредит,  потому  что  су¬
жает,  так  сказать,  поле  трудовой  деятельности.  Я  за¬
видую  «жаворонкам»,  но  знаю,  что  дневной  птицей
мне  уже  никогда  не  стать.
 Да,  я  пишу  за  письменным  столом.  Но  отправная
точка  почти  каждого  стихотворения  лежит  вне  стола
и  вне  дома.  Стихи  приходят  ко  мне  извне,  с  улицы.
Мне,  как,  вероятно,  и  некоторым  другим  людям,  пи¬
шущим  стихи,  поэзия  представляется  искусством
пешеходным.  Первая  строчка  зарождается  обычно  из
ритма  шагов  и  какого-нибудь  уличного  наблюдения,
сбивчивого  размышления,  случайного  впечатления,
неожиданного  воспоминания.  В  то  же  время  очень
часто  эта  первая  строчка  к  увиденному,  вспомнивше¬
муся,  впечатлившему  прямого  смыслового  отношения
не  имеет.
 Самое  странное,  что,  когда  строчки  приходят  в  го¬
лову  по  какому-то  вполне  конкретному  поводу,  они,
эти  строчки,  оказываются  лежащими  вне  настоящей
поэзии.  Вот,  к  примеру,  я  вижу  рекламу  цирка,  где
изображен  медведь.  Возникает  такое  двустишие:
 Медведь  лежит  в  берлоге,
 Подводит  он  итоги.
 Или,  бродя  по  набережной  Малой  Невки,  вижу
киносъемки.  Красивая  девушка  в  длинном  платье
стоит  возле  какого-то  старинного  экипажа;  на  нее
направлены  юпитеры,  она  открывает  и  закрывает
рот,  вид  у  нее  вдохновенный,  но  пения  не  слышно,
ибо  озвучат  ее  потом.  У  меня  сразу  складываются
строки:
 Девица  разевает  рот  —
Певица  за  нее  поет.
 558

Все  это,  конечно,  не  стихи,  а  некие  замкнутые
в  себе  стихоподобия.  Стихами  становятся  именно  те,
повторяю,  строки,  которые  приходят  на  ум  вне  пря¬
мой  связи  с  окружающим.  Они  приплывают  по  каким-
то  непонятным,  тайным  ассоциативным  каналам.
К  такой  «случайной»  строчке,  как  железки  к  магниту,
начинают  подскакивать  —  тоже  неизвестно  откуда  —
другие  строчки.  Получается  двустишие  или  четверо¬
стишие,  которое  я  стараюсь  не  позабыть,  стараюсь
в  целости  донести  до  своего  письменного  стола.  Хотя
я  всегда  таскаю  с  собой  в  кармане  записную  книжку,
но  записывать  в  нее  строки  при  постронних,  на  улице,
как-то  неловко,  стыдновато.  Поэтому-то  я  и  несу  их
в  голове,  и,  поскольку  мое  внимание  к  окружающему
ослабевает,  в  такие  минуты  для  меня  увеличиваются
шансы  стать  жертвой  уличного  движения.
 Дома  я  сразу  же  записываю  то,  что  мне  препод¬
несла  улица,  и  или  сажусь  за  начатое  стихотворение,
или  откладываю  на  потом.  Часто  это  «потом»  так  и
не  настает.  А  иногда  оно  настает  очень  нескоро  —
через  месяц,  через  год  или  даже  через  годы.  Но  есть
у  меня  и  стихи,  которые  я  целиком  выходил,  а  затем
записал  почти  начисто.  Однако  это  не  лучшие  мои
работы:  стихи  любят,  чтоб  над  ними  потрудились
за  столом.  И  чем  больше  вложишь  в  них  чернового
труда,  тем  естественнее  и  первозданнее  кажутся  они.
 Случается  и  так,  что  первая  строчка,  с  которой
все  началось,  на  которую  «накрутилось»  все  стихотво¬
рение,  выпадает  из  стихов  в  процессе  работы  над  ни¬
ми.  Строчка  умирает,  как  библейское  зерно,  давшее
всходы:  умирает,  рождая.
 Должно  быть,  именно  потому,  что  улица  помогает
мне  в  работе,  я  люблю  бродить  по  городу,  а  больше
всего  —  по  Васильевскому  острову;  самые  лучшие
мысли  приходят  мне  именно  там.  Уже  больше  двадца¬
ти  лет  прошло  с  того  дня,  когда  я  перекочевал  на  Пет¬
роградскую  сторону,  но  по-прежнему  все  свои  про¬
странственные  и  временные  отсчеты  подсознательно
веду  от  Васильевского;  он  для  меня,  как  в  детстве  и
как  в  юности,—  пуп  земли  и  центр  мироздания.
 А  вот  стихов  о  Васином  острове  у  меня  почти  что
и  нет,—  те  же  немногие,  что  посвящены  ему,  не  слиш-
ком-то  удачны.  Быть  может,  поэзии  противопоказано
слишком  отчетливое  видение  того,  о  чем  пишешь?
 559

36. 	ПРЕДМЕТЫ  ВТОРОСТЕПЕННЫЕ
 К  осени  1924  года  мать  определила  меня  в  215-ю
трудовую  школу,  что  помещалась  на  углу  Тринадца¬
той  линии  и  Большого  проспекта  в  здании  бывшего
Елизаветинского  института  благородных  девиц.  Были
школы,  расположенные  ближе  к  нашему  дому,  но  в
старших  классах  215-й  учились  в  то  время  мои  двою¬
родные  сестра  и  брат,  и  учились  хорошо;  мать  надея¬
лась,  что  их  пример  подействует  на  меня  вдохновляю-
ще  и  что  моя  совесть  не  позволит  мне  быть  последним
учеником  в  той  школе,  где  они  одни  из  первых  по  ус¬
певаемости.  Увы,  совесть  моя,  по  выражению  бабуш¬
ки,  была  гуттаперчевая,  растяжимая  (безразмерная,
как  сказали  бы  сейчас),  и  учился  я  без  должного  тща¬
ния.  Правда,  вскоре  я,  как-то  незаметно  для  самого
себя,  стал  писать  грамотно,  и  учительница  родного
языка  даже  начала  ставить  меня  в  пример  другим,
но  произошел  этот  сдвиг  не  из-за  освоения  правил
грамматики  (я  и  до  сих  пор  слаб  в  них),  а  благодаря
обильному  приватному  чтению.
 Обладая  недурной  памятью,  я  невольно  понахва¬
тал  из  книг  много  всяких  поверхностных  сведений  и
потому  хорошо  отвечал  на  тесты.  Тесты  с  самыми  раз¬
нообразными,  но  тоже  довольно  поверхностными  воп¬
росами  давались  тогда  в  школе  весьма  часто;  ученики
заполняли  их  в  классе,  а  школьные  учителя  и  пред¬
ставители  из  роно  засекали  время  —  кто  быстрее
заполнит.  Я  отвечал  быстро  и  оставлял  мало  пробе¬
лов.  Однажды  меня  вызвали  в  учительскую  и  стали
не  то  расспрашивать,  не  то  допрашивать,  не  разузнал
ли  я  где-нибудь  заранее  все  вопросы  и  ответы:  очень
уж  скоропалительно  и  удачно  я  отвечаю,  что  ни¬
как  не  соответствует  моим  скудным  учебным  успе¬
хам.  Знать  загодя  содержание  печатных  текстов  я,
разумеется,  не  мог,  но  строгая  тетенька-педолог  из
роно  осталась,  кажется,  при  убеждении,  что  я  мо¬
шенничаю.
 Кроме  этой  тестомании  была  одно  время  и  анкето¬
мания;  нам  частенько  стали  давать  анкеты  для
заполнения  их  дома;  анкетки  для  нас  составлялись
небольшие,  упрощенные,  детские.  В  одной,  между
прочим,  спрашивалось:  «Сколько  лет  твоей  матери?»
Я  почему-то  над  этим  вопросом  никогда  не  задумы¬
вался,  и  теперь  спросил:
 560

— 	Мама,  а  сколько  тебе  лет?
 — 	Уже  двадцать  годочков  миновало!  —  ответила
она.
 Я  так  и  написал,  что  матери  двадцать  лет.  Все
люди  старше  шестнадцати-восемнадцати  казались
мне  тогда  людьми  солидного  возраста,  и  я  не  сообра¬
зил,  что  горожу  нелепицу.  На  следующий  день  все,
кто  заполнил  анкетки,  сдали  их  учительнице;  та  бег¬
ло  просмотрела  их  и  начала  урок  родного  языка.
Когда  послышался  звонок  на  перемену,  она  велела
мне  подойти  к  ее  столу  и  ткнула  вставочкой  в  мою
анкетку,  в  ту  графу,  где  был  мой  ответ  о  возрасте
матери,  и  строго  спросила,  зачем  я  шутки  шучу  —
ведь  анкету  составляли  серьезные  люди.  Однако
когда  из  моего  объяснения  она  поняла,  что  я  сделал
это  без  умысла,  она  заулыбалась  и  легонько  посту¬
чала  согнутым  указательным  пальцем  по  моему  лбу,
а  затем  по  столу  и  отпустила  с  миром.
 Позже,  когда  мне  было  лет  тринадцать,  дали  в
школе  анкету  посложнее:  в  ней  был  вопрос  о  соцпро-
исхождении.  Я  посоветовался  с  матерью,  как  тут  отве¬
чать,  и  она  приказала  написать  так,  как  есть,—  из
дворян.  При  этом  она  привела  какую-то  восточную
кажется,  пословицу  о  том,  что  одна  неправда  всегда
влечет  за  собой  другую  и  что  песчинка  лжи  может
вырасти  в  большой  камень,  который  швырнут  в  голо¬
ву  лжеца.  К  этому  она  добавила  то,  что  уже  не  раз
мне  внушала:  даже  неприятная  и  невыгодная
правда  —  легче  лжи,  ибо  правдой  делишься  с  дру¬
гими,  а  ложь  таскаешь  с  собой.  Так  или  иначе,
в  дальнейшем  я  тоже  всегда  писал,  что  происхожу
из  дворян.  На  судьбе  моей  это  никак  не  отразилось.
Не  скажу,  что  в  жизни  моей  все  шло  гладко:  я  под¬
вергался  критическим  проработкам  по  разным  пово¬
дам,  но  по  линии  моего  социального  происхожде¬
ния  —  никогда.
 Но  вернусь  к  чтению.  Читал  я  тогда  очень
много  —  до  одури,  до  ряби  в  глазах.  Мать  требовала,
чтобы  я  не  зачитывался  до  ночи,  но  иных  запретов
в  этом  смысле  не  налагала  и  дозволяла  читать  все  что
угодно:  она  считала,  что  хороших  писателей  на  свете
несравненно  больше,  нежели  дурных,  и  что  книги
хорошие  сами  переборют  в  моей  голове  книги  пло¬
хие;  если  же  держать  мальчишку  в  шорах  и  со  сто¬
роны  определять  для  него,  что  можно  ему  читать,
 561

а  чего  нельзя,  то  у  него  может  пропасть  интерес  к
печатному  слову  и  вырастет  из  него  тупица.
 Круг  моего  чтения  в  те  годы  складывался  из  тех
книг,  которые  я  брал  в  школьной  библиотеке,  из  тех,
которые  я  выклянчивал  на  время  у  двоюродных
сестер  и  брата,  и  из  тех,  что  взрослые  брали  в  библи¬
отеке  и  у  своих  знакомых.  Все  вместе  это  составляло
некий  немыслимый  литературный  «ерш»:  проглотив
«Княжну  Джаваху»  Чарской,  я  хватался  за  «Без
черемухи»  Пантелеймона  Романова;  за  Фенимором
Купером  следовали  «Записки  горничной»  Октава
Мирбо  или  «Узывы  плоти»  Оливии  У  э  дели,—
все  взрослые  читали  тогда  ее  многочисленные
романы;  Жюля  Верна  сменял  Гоголь,  а  за  ним  сле¬
довал  «Пол  и  характер»  Отто  Вейнигера;  прочитав
«Атлантиду»  Пьера  Бенуа,  я  принимался  за  Мельни¬
кова-Печерского,  за  ним  следовали  «Сказки  Шехере-
зады»,  «Баскервильская  собака»  Конан-Дойля,
«Ключи  счастья»  Вербицкой,  «Всадник  без  головы»
Майн  Рида,  «Копи  царя  Соломона»  Райдера  Хаг¬
гарда,  «Дом  без  ключа»  Берроуза,  «Венера  в  мехах»
Захер-Мазоха  (роман  о  половых  извращенцах),
комплект  детского  журнала  «Жаворонок»  за  1913
год,  комплект  мистико-оккультного  журнала,
«Почерк  и  личность»  Зуева-Инсарова,  «Маленький
лорд  Фаунтлерой»  Бёрнетт,  литературная  хрестома¬
тия  «Ясное  утро»...
 Многого  из  того,  что  я  читал,  я  не  понимал  или
перетолковывал  для  себя  очень  по-глупому,—  и  все
равно  читал,  читал,  читал.  Тяга  к  поэзии  года  на  два
замерла  во  мне,  подавленная  обилием  читаемой  про¬
зы.  Быть  может,  это  и  тем  объяснялось,  что  все  кругом
читали  прозу;  насколько  я  помню,  стихами,  кроме
матери,  никто  особенно  не  интересовался  —  ни  среди
взрослых,  ни  среди  товарищей  по  школе  и  двору.
Сейчас  людей,  любящих  поэзию,  стало  в  нашей  стране
несравненно  больше,  нежели  в  двадцатые  годы.  Инте¬
рес  к  ней  нарастал  вроде  бы  постепенно,  но  в  этой
постепенности  были  свои  заминки  и  свои  рывки.
 Лет  семнадцать  тому  назад  никто  не  предполагал,
что  группа  молодых  поэтов  (наиболее  самобытные
из  них  —  Евтушенко  и  Вознесенский)  столь  быстро  и
целеустремленно  войдет  в  нашу  поэзию  и  изменит
расстановку  поэтических  сил.  Конечно,  этим  поэтам
помогло  время,  но  ведь  и  они  помогли  времени.  К  сти-
 562

хам  их  можно  относиться  так  или  эдак  —  это  дело
вкуса,  но  теперь  уже  вполне  ясно,  что  эти  молодые
поэты  послужили  как  бы  неким  бродильным  нача¬
лом,  что  они  подняли  интерес  к  поэзии  вообще.  И  вот
перед  лицом  массового  читателя  яснее  стало  видно,
кто  чего  стоит  и  кто  на  чем  стоит.  Это  пошло  на  поль¬
зу  поэзии  в  целом.  Новых  поэтов  некоторые  литера¬
торы  солидного  возраста  поначалу  встретили  не  очень
приязненно,  я  же  думаю,  что  тем,  кто  работает  в  поэ¬
зии  всерьез,  молодые  таланты  не  угрожают  и  не
лишают  их  места  под  солнцем.  Молодых  надо  ува¬
жать.  Это  не  значит,  что  им  надо  подражать,  накла¬
дывая  грим  на  свои  морщины  и  впадая  в  сюсюкаю¬
щее  новаторство.  Один  умный  француз  сказал,  что
лучший  способ  идти  в  ногу  со  временем  —  это  всегда
оставаться  самим  собой.
 Надо  сказать,  что  традиционный  стих  тоже  не
стоит  на  месте.  Это  скорее  некое  обобщающее  поня¬
тие,  нежели  точный  термин.  Множество  поэтов  рабо¬
тает  в  так  называемой  классической  манере  —  и  все
это  поэты  разные,  и  пишут  они  по-разному.  Русская
поэзия  от  Тредиаковского  до  наших  дней  накопила
такой  огромный  опыт,  что  из  этого  стройматериала
можно  строить  и  словесные  хижины,  и  дворцы,  и  до¬
ходные  жилые  дома,  и  доты,  и  ультрасовременные
здания.  Где  проходит  грань  между  традиционностью
и  новаторством?  Незыблема  ли  эта  грань?  Все  время
происходит  диффузия.  Стоит  вступить  в  литературу
талантливому  молодому  поэту,  несущему  нечто
новое,—  и  он  немедленно  включается  в  этот  процесс.
Через  какое-то  время  то  лучшее,  новаторское,  что  он
сделал,  входит  в  поэзию,  рассасывается  по  ее  капил¬
лярам,  становится  традицией.  Подлинное  новаторство
всегда  несет  в  себе  зародыш  традиции.
 Какие  стихи  в  нашем  торопливом,  напичканном
событиями  и  эмоциями  веке  могут  отложиться  в  па¬
мяти  читателя,  противостоя  забвенью?  Очевидно,
такие,  которые  помогут  читателю  или  слушателю,
задумывающемуся  над  сутью  быстротекущих  дней,
полнее  понять  мир  и  свое  место  в  нем,—  то  есть  такие,
в  которых  и  сам  автор  думает  о  сути  вещей  и  явлений,
а  не  просто  иллюстрирует  их.  Короче  говоря,  не  те
стихи,  в  которых  поэт  упаковывает  мир  в  еще  одну,
пусть  даже  в  очень  современную,  яркую,  хрустя¬
щую  целлофаном  оболочку,—  а  те  стихи,  где  он  тща-
 563

тельно  снимает  оболочку  с  сути  вещей,  даже  рискуя
обнаружить  под  ними  банальные  истины.
 Но  вернусь  на  Тринадцатую  линию.
 Школы  там  давно  нет;  лет  пятнадцать  назад  она
действовала,  только  под  другим  номером,  теперь  же
обширное  ее  помещение  занято  каким-то  учрежде¬
нием.  Но  здание  стоит,  как  стояло.  Длинное,  трех¬
этажное,  типично  петербургское  строение;  в  нем  есть
нечто  казарменно-величественное.  Оно  и  на  самом
деле  большое,  а  тогда  казалось  огромным,  особенно
внутри.  Одно  его  крыло,  выходящее  окнами  во  двор,
занимал  в  те  годы  интернат,—  спальни  интернатских
девочек  и  ребят  помещались  в  бывших  дортуарах  бла¬
городных  девиц;  нижний  этаж  этого  крыла  состоял
весь  из  маленьких  комнаток  —  «музыкальных  се  лю¬
лек»;  говорили,  что  в  них  елизаветинки  упражнялись
в  музыке  и  пении  и  что  прежде  в  каждой  такой
се  люльке  стояло  по  роялю;  при  мне  никаких  инстру¬
ментов  там  уже  не  имелось.  Школьные  коридоры
поражали  широтой  и  простором,  напоминая  скорее
залы,  но  было  и  несколько  залов  как  таковых  —
гимнастический,  со  шведскими  стенками,  брусьями  и
двумя  «кобылами»,  зал  для  собраний  —  бывший  цер¬
ковный,  зал  без  названия,  «зал  с  тамбуром»  —  пос¬
реди  этого  зала  начиналась  лестница,  ведущая  в  ниж¬
ний  этаж,  и  над  входом  на  ту  лестницу  высилась
странная,  непонятного  назначения  будка  из  светло-
желтого  лакированного  дерева  —  тамбур.  За  тамбу¬
ром  из  этого  зала  ответвляется  коридор,  по  левую  сто¬
рону  которого  находился  «Б»  параллельный,  куда  я
был  зачислен;  в  те  годы  классы  первой  ступени
имели  не  цифровые,  а  буквенные  обозначения,  от  «А»
до  «Д»,  и  старшие  ученики  насмешливо  звали  млад¬
ших  «ашками»  и  «бэшками».
 Если  в  Старой  Руссе  в  школу  я  ходил  как  на  муку
мученскую,  то  к  215-й  привык  сразу  и  посещал
ее  с  охотой.  Может  быть,  дело  тут  было  в  составе
класса,  в  соучениках,  с  которыми  я  быстро  нашел
общий  язык,  а  быть  может,  это  тем  объяснялось,  что
школа  эта  не  зря  славилась  своим  педагогическим
персоналом,  умелым  и  опытным.  Некоторые  ее  препо¬
даватели  были  известны  на  весь  Васильевский
остров,  например  Соснин,  учитель  литературы  в  клас¬
сах  второй  ступени;  на  его  уроки  приходили  иногда
ученики  из  других  школ,  хотя  требователен  он  был
 564

чрезвычайно,  и  про  него  даже  песенку  сложили,  кото¬
рая  так  начиналась:  «Борис  Дмитриевич  Соснин  —
довольно  строгий  господин!»  Хорошо  поставлено
было  во  второй  ступени  изучение  математики  и
физики,—  школа  имела  радиотехнический  уклон,  и
шефствовал  над  ней  завод  имени  Козицкого.  Ребята
из  старших  классов  проходили  практику  в  цехах
этого  завода,  и  выпускникам  215-й  предоставлялось
право  поступать  туда  на  работу,  минуя  Биржу  труда;
по  тому  времени  —  льгота  немалая,  если  учесть  без¬
работицу.  Помню,  девушки  и  юноши,  проходившие
производственную  практику,  и  на  школьные  занятия
горделиво  являлись  в  синих  рабочих  спецовках,  и
у  каждого  из  нагрудного  кармана  торчали  желтая
линеечка  и  штангенциркуль;  девушки  носили  кепки,
лихо  заламывая  козырьки.  В  школе  устраивали  «ве¬
чера  смычки»,  на  которые  приходило  много  молодых
рабочих;  школьный  драмкружок  «Синяя  блуза»
показывал  им  свои  постановки.  Связь  с  производ¬
ством,  заводской  труд  воспринимались  тогда  возвы¬
шенно,  романтически.  Позже  эта  индустриальная
романтика  коснулась  и  меня.
 Как  это  ни  странно,  от  первых  трех  лет  обучения
в  этой  школе  самые  отчетливые  воспоминания  оста¬
лись  у  меня  не  о  главных  предметах  и  преподавате¬
лях,  а  о  второстепенных.  Очень  хорошо  помню  уроки
гимнастики  (словечко  «физкультура»  еще  не  употреб¬
ляли),  которые  вел  учитель  по  прозвищу  Сметана  —
высокий  пожилой  человек  скандинавского  вида,  с
идеальной  выправкой,  с  густыми,  длинными  и  совер¬
шенно  белыми  волосами.  Он  всем  поголовно  ставил
только  высшую  отметку  «хор.»,  но  порой  любил
уязвить  ребят  обидным  словцом.  Я  неплохо  бегал,
но  в  занятиях  на  снарядах  был  неуклюж,  и  однажды
он  мне  сказал:
 —  Ты,  Шефнер,  своими  изящными  движениями
напоминаешь  мне  осиновое  бревно!
 Когда  начинался  урок,  Сметана  первым  делом
разделял  класс  на  две  группы  —  на  девочек  и  маль¬
чиков;  девочки,  одетые  в  полосатые  футболки  и  синие
шаровары  (трусики  носить  им  не  полагалось,  счита¬
лось  неприличным),  занимались  в  другом  конце  зала,
и  им  Сметана  никогда  замечаний  не  делал  и  давал
до  нелепости  легкие  упражнения.  Шел  слух,  что  до
революции  он  преподавал  в  каком-то  кадетском  кор-
 565

пусе  и,  кроме  того,  играл  в  теннис  с  князем  Юсуповым
и  даже  с  членами  царской  фамилии.  Ранней  осенью
и  весной,  если  не  шел  дождь,  Сметана  выводил  нас
на  широкий  школьный  двор  и,  позанимавшись  с  нами
минуть  пятнадцать-двадцать,  объявлял:
 — 	А  теперь  каждый  может  беситься  на  свой
манер!
 Тут  мы,  ребята,  сломя  голову  бежали  в  конец
двора  —  там  высились  старые  клены,  а  дальше  тяну¬
лись  длинные  штабеля  двухметровых  дров.  Мы  бега¬
ли  по  поленницам,  перескакивали  с  одной  на  другую,
играли  в  пятнашки,  боролись,  сталкивали  друг  друга
вниз  и  возвращались  на  следующий  урок  в  синяках  и
царапинах.  Эта  гимнастика  нам  очень  нравилась.
 Уроки  ручного  труда  в  младших  классах  вела
толстая,  добрейшая  немка  Ирма  Иоганновна,  в  про¬
сторечии  —  Ширма;  так  ребята  прозвали  Ирму  за  ее
габариты.  Под  ее  руководством  «бэшки»  клеили
какие-то  коробочки,  домики  и  лепили  из  глины
фигурки  зверей.  Тех  учеников,  которые  ленились  кле¬
ить  и  не  умели  ничего  лепить,  Ширма  к  труду  не  при¬
нуждала,  только  называла  их  «фаулями»  (лентяями),
а  иных  и  «гроссфаулями»,  что  означало  высшую  сте¬
пень  лентяйства.  Обычно  она,  когда  начинался  урок,
сажала  за  отдельный  стол  целый  выводок  фаулей
(в  их  числе  был  и  я)  и  давала  им  альбом,  на  обложке
которого  в  овале,  обвитом  незабудками,  красовалась
такса  с  четырьмя  щенками;  взяв  с  нас  обещание,  что
мы  не  порвем  и  не  запачкаем  ни  единой  странички,
она  оставляла  нас  в  покое.  Мы  принимались  рассмат¬
ривать  красочные  изображения  кошек  и  собак  —  их
было  множество,  и  все  они  были  самых  разных  пород,
возрастов  и  размеров.  Порой  Ширма,  покинув  трудо¬
любцев,  подсаживалась  к  нам  и  рассказывала  всякие
истории  о  животных,  населявших  эту  толстую  книгу.
Особенно  ласково  говорила  она  о  сенбернаре,  который
за  двенадцать  лет  своей  жизни  спас  в  горах  Швейца¬
рии  сорок  заблудившихся,  замерзающих  путников;  со
страницы  альбома  на  нас  глядел  огромный,  добрый,
умный  пес.
 — 	Дети,  этот  собака  не  был  ленив!  —  торже¬
ственно-наставительно  заканчивала  свою  речь
Ширма.
 Только  раз  мы  видели  ее  рассерженной  —  это
когда  кто-то  из  ребят  вылепил  из  глины  некое  подобие
 566

человека  и  весьма  явственно  и  даже  преувеличенно
обозначил  его  принадлежность  к  мужскому  полу.
Ширма  раскричалась,  назвала  юного  скульптора-
натуралиста  хулиганом  и  капустной  головой  и  поста¬
вила  в  угол  до  конца  урока.
 Самыми  тяжелыми  для  педагогов  и  самыми  весе¬
лыми  для  учеников  были  уроки  пения.  Предмет  этот
считался  даже  не  второстепенным,  а  каким-то  вовсе
несерьезным,  отметки  по  нему  никакого  значения  не
имели,—  и  мы,  ребята,  это  чувствовали;  если  песня
нам  нравилась  —  пели,  а  не  нравилась  —  начинали
мычать  сквозь  зубы,  мяукать  и  кукарекать,  причем
девочки  в  этом  отношении  не  отставали  от  мальчиков.
 Бедные  учительницы  пения!  Они  часто  сменялись,
видно,  не  выдерживали  тягот  преподавания.  Одну  из
них  я  запомнил  —  худощавую  пожилую  даму  со
следами  былой  миловидности,  с  нервным,  вечно  на¬
стороженным  взглядом.  Когда  в  классе  вместо  пения
начинался  всеобщий  галдеж,  она,  изо  всей  силы
хлопнув  крышкой  рояля,  бия  себя  в  грудь,  начи¬
нала  выкрикивать:
 — 	Прекратите  этот  содом!  Как  вы  смеете!  Я  —
певица!
 Мы  ее  так  и  прозвали:  Япевица,  а  сокращенно  —
тетя  Япа.  Изводили  тетю  Япу  самыми  идиотскими
способами.  В  кабинете  пения  висел  на  стене  портрет
Бетховена,  он  остался  еще  от  Елизаветинского  инсти¬
тута;  художник,  по-видимому,  хотел  изобразить  ком¬
позитора  в  минуту  музыкального  вдохновения  и  пере¬
борщил:  его  Бетховен,  с  перекошенным  ртом,  с  выпу¬
ченными  буркалами,  смахивал  на  обитателя  псих¬
больницы.
 Вот  начался  урок.  Япевица  заставляет  нас  спеть
бетховенского  «Сурка».  Мы  честно  поем,  только  вме¬
сто  слова  «сурок»  всюду  вставляем  слово  «хорек»  —
так  зовут  (не  без  значения)  одного  нашего  одноклас¬
сника.  Затем  тетя  Япа,  указывая  на  портрет,  про¬
износит:
 — 	Дети,  эту  песню  сочинил  человек,  изображен¬
ный  на  этом  портрете.  Лаптев,  скажи  нам,  кто  этот
человек.
 — 	Это  паразит  Бетховен.
 — 	Хулиган!  Немедленно  удались  из  класса!
 Васька  Лаптев  покидает  класс.  Потом  он  говорил
 нам,  что  не  собирался  оскорблять  Бетховена,  а  просто
 567

спутал  слово  «композитор»  со  словом  «паразит»  —
последнее  тогда  было  в  большом  ходу  и  применялось
к  месту  и  не  к  месту.  К  тому  же  Васька  был  глуховат.
 Но  дальше  начинается  уже  умышленное  издева¬
тельство.
 Я  па  (указывая  на  портрет).  Тестов,  кто  это?
 Тестов.  Это...  Это  —  Николай  Второй!
 Я  па.  Тестов,  сейчас  же  удались  вон  из  класса!..
Фельчак,  кого  ты  видишь  на  портрете?
 Фельчак.  Царицу  Тамару.
 Я  па.  Убирайся  в  коридор!..  Дмитриева,  кто  на
этом  потрете?
 Дмитриева  (медовым  голоском).  На  этом  пор¬
трете  Вася  Гущинский.
 Вася  Гущинский  —  популярный  в  те  годы  купле¬
тист,  не  раз  выступавший  в  Василеостровском  саду;
сообщение  Дмитриевой  переполняет  чашу  терпения
Япевицы.  Теперь  она  сама  кидается  к  двери  и  бежит
в  кабинет  к  завучу  жаловаться  на  класс.  Когда  при¬
ходит  завуч  —  все  сидят  чинно,  мирно,  придраться  не
к  чему  и  не  к  кому.  Он  уходит.  Сразу  же  начинается
мяуканье  и  кукареканье.
 Но,  помимо  всего  прочего,  на  уроках  пения  мы  и
пели.  Мне  запомнились  многие  песни  тех  лет:  «Смело
мы  в  бой  пойдем»,  «Авиамарш»,  «Как  родная  меня
мать  провожала»,  «Под  тяжким  разрывом  гремучих
гранат»,  «Мы  кузнецы  —  и  дух  наш  молод»,  «Наш
паровоз,  вперед  лети»,  «Заводы,  вставайте!».  Часто
пели  песню  о  Красной  Армии:
 Белая  армия,  черный  барон
Снова  готовят  нам  царский  трон,—
 Но  от  тайги  до  британских  морей
Красная  Армия  всех  сильней!..
 Одно  время  на  каждом  уроке  пения  звучала  песня
об  английском  шахтере:
 В  гранит  стены  тюремной
Стучи,  шахтер!
 Тяжелый  пласт  подземный
Ломай,  шахтер!
 А  дома  дети  и  жена,
 Их  жизнь  убога  и  темна,
 Их  мучит  голод,  смерть  грозит
Им  с  давних  пор...
 Еще  запомнилась  мне  протяжная  грустная  песня
 568

о  жертвах  Кровавого  воскресенья;  она  так  начина¬
лась:
 На  десятой  версте  от  столицы
Невысокий  насыпан  курган,
 Его  любят  зловещие  птицы
И  болотный  целует  туман...
 Новое  время  —  новые  песни;  этот  репертуар  ныне
почти  забыт.  В  нашу  же  тогдашнюю  жизнь  он  входил
плотно  и  неотъемлемо;  песни  эти  брали  нас  за  живое
и,  надо  полагать,  способствовали  формированию
характеров.  Хотя  не  все  они  были  литературно  совер¬
шенны,  все  они  —  это  чувствовалось  —  написаны  с
полной  искренностью,  от  души.
 Впрочем,  встречались  и  тогда  литературно-музы¬
кальные  поделки,  где  явно  ощущалась  спекуляция  на
теме.  Помню,  одна  из  учительниц  тщательно  вдалб¬
ливала  в  нас  песню  с  такими  словами:
 Я  загрезил  над  станком  летним  днем,  летним  днем.
 Был  то  сон  или  не  сон  —  заалел  брусникой  склон;
 Полился  ручей,  звеня,  шепчут  листья  вкруг  меня...
 Нелепость  текста  ясна  была  даже  детям:  ведь  если
человек,  вместо  того  чтобы  делать  свое  дело,  станет
за  станком  «грезить»,  то  он  и  дела  не  сделает,  и  риску¬
ет  остаться  без  пальцев  или  даже  без  руки.  А  то  и  без
башки...
 Через  десять  лет,  в  1935  году,  я  перешел  с  фарфо¬
рового  завода  «Пролетарий»,  где  работал  кочегаром,
на  завод  «Электроаппарат»  и,  освоив  профессию  свер¬
ловщика,  стал  работать  на  радиально-сверлильном
станке  фирмы  «Броун».  Труд  мой  не  отличался  слож¬
ностью:  деталь  закреплялась  в  специальном  кондук¬
торе,  и  в  этой  детали,  меняя  сверла,  надо  было  про¬
сверлить  три  отверстия  различных  диаметров.
Однажды  в  ночную  смену,  когда  дело  шло  уже  к  рас¬
свету,  я  о  чем-то  задумался  («загрезил»)  и  из-за  этого
слабо  закрепил  болтами  кондуктор.  В  результате
сверло  своим  вращением  вырвало  деталь  вместе  с  кон¬
дуктором  из  пазов  стола,  затем  сломалось,  и  кондук¬
тор  с  содержимым  пролетел  над  моей  неразумной
головой  (я  инстинктивно  успел  пригнуться)  и  с
треском  пробил  заднюю  стенку  шкафчика  для  спец¬
одежды,  метрах  в  пяти  от  меня.  Сменный  мастер,
помимо  прочих  слов,  сказал,  что  могло  быть  и  хуже,
 569

что  дуракам  счастье.  И  тогда  у  меня  в  памяти  —
после  длительного  перерыва  —  вдруг  завертелись
слова:  «Я  загрезил  над  станком...»  С  тех  пор  я  эту
песенку  прочно  помню.
 Однако  вернемся  в  школу,  к  второстепенным  пред¬
метам.
 С  «В»  класса  начались  уроки  рисования.  Вел  их
Прокофий  Филатович  —  полный,  рослый,  пожилой
человек  с  седеющей  длинной  челкой,  с  острым,
быстрым  (но  не  бегающим)  взглядом.  Ходил  он  в
просторной  вельветовой  потертой  тужурке,  в  каких-то
широконосых,  свободных  башмаках  и,  несмотря  на
свой  рост  и  грузность,  отличался  подвижностью.  Он
хорошо  рисовал,  писал  акварелью,  предмет  свой  лю¬
бил  и  сумел  почти  всем  в  классе  внушить  почтение
к  себе  и  интерес  к  рисованию.  На  его  уроках  занима¬
лись  всерьез;  быть  может,  тут  имело  значение  и  то,
что  отметки  по  рисункам  учитывались  при  переводе
в  следующий  класс.  Я  отличался  полнейшей  не¬
способностью  к  этому  делу  и  все  же  старательно
срисовывал  гипсовые  призмы,  кубы  и  пирамидки;
получалось  нечто  весьма  кособокое  и  корявое.
Подойдя  ко  мне,  заглядывая  в  тетрадь  мою,  Проко¬
фий  Филатович  не  раз  произносил  задумчиво-удив¬
ленно:
 —  Ох,  не  Рафаэль,  не  Рафаэль!..  Но  ты  все-таки
старайся,  старайся!
 Он  водил  нас  на  экскурсии  в  Эрмитаж  и  Русский
музей.  В  Эрмитаже  мне  тогда  запомнились  не  кар¬
тины,  а  парадная  огромность  залов  и  мрамор
лестницы,  и  еще  вид  из  окон  на  Неву.  В  Русском  музее
меня  прямо-таки  ошеломили  падающие  статуи  в
«Последнем  дне  Помпеи»  Брюллова.  Они  мне  даже
приснились  потом,  но  не  падающими,  а  стоящими
на  своих  местах  в  ожидании  землетрясения  и  паде¬
ния;  я  проснулся  от  страха,  от  ощущения,  что  сейчас
вот-вот  что-то  начнется  и  все  будет  страшнее,  чем  на
картине.  В  чем  тут  секрет,  в  чем  находка  живописца?
Очевидно,  в  том,  что  статуи  у  него  падают  не  поше¬
вельнувшись,  не  сгибаясь,  как  им  и  положено  падать,
мы  же  почему-то  ждем,  что  они  оживут  в  миг  своего
падения;  эту  подспудную  мысль,  что  они  должны
ожить,  очеловечиться,  исподтишка  внушил  нам  сам
художник,  но  как,  чем,  каким  способом  внушил  —
это  его  тайна.
 570

Позже,  в  «Д»  классе,  с  нами  учился  Орест  Верей¬
ский,  ныне  известный  художник.  Разумеется,  он  и
тогда  уже  рисовал  лучше  всех  одноклассников.  Он
частенько  тайком  делал  рисунки  за  других,  чтоб  те
могли,  показав  их  учителю  будто  свои,  получить
желаемую  отметку.  За  меня  он  тоже  не  раз  рисовал.
Перед  этим  я  всегда  говорил  ему:
 —  Орик,  только  ты  рисуй  похуже,  а  то  я  засып¬
люсь.
 Но  как  он  ни  старался  рисовать  поплоше,  под  мою
бездарность  в  этом  деле  подладиться  ему  было
трудно;  Прокофий  Филатович  с  подозрением  глядел
на  «мои»  графические  работы  и  «уд.»  ставил  мне  так,
из  жалости.
 В  шестом  классе  я  уже  вовсю  сочинял  стихи  —
длинные,  неумеренно  унылые  подражания  Есе¬
нину  —  и  весьма  охотно  читал  их  товарищам  по
классу.  Однажды  Орест  набросал  карикатуру:  он  изо¬
бразил  очень  похожего  на  меня  тощего  субъекта  с
взъерошенной  шевелюрой,  с  текущими  по  щекам  сле¬
зами  и  с  рукой,  тянущейся  к  толстенной  веревке.
Внизу  он  сделал  надпись:  «А  где  моя  большая
петля?!»  Этот  рисунок  я  долго  хранил  в  своих  бума¬
гах,  но  во  время  войны  он  пропал.
 37. 	СОСЕДИ  ПО  ПАРТЕ  И  ЦАРИЦА  НОЧИ
 В  классе  «Б«  первым  моим  соседом  по  парте  был
бледный,  широколицый,  очень  спокойный  мальчик  по
кличке  Поп  —  сын  дьякона  из  Андреевского  собора.
Он  жил  в  священнослужительском  доме  за  собором.
Возвращаясь  из  школы,  я  часто  шагал  с  ним  до  угла
Шестой  линии.  По  пути  мы  иногда  забредали  на
Андреевский  рынок,  на  тот  его  участок,  что  нахо¬
дился  на  углу  Седьмой  и  Большого;  там  стояли  длин¬
ные  деревянные  прилавки,  крестьяне  торговали  за
ними  картофелем,  морковью,  луком,  а  пригородные
молочницы  —  молоком.  Ближе  к  мостовой  сновали
беспатентные  торговки.  Они  выкрикивали:
 — 	Раковые  шейки  по  одной  копейке!
 — 	Семечки!  Семечки!  На  дровах,  без  керосина
жарены!
 — 	Ириски  маковы!  А  вот  ириски  маковы!
 571

—  А  вот  кошачье  мясо!  Свежее  кошачье  мясо!
Налетайте,  гражданочки!
 Едва  вдали  показывалась  красная  с  черным
шапка  милиционера,  они  со  своими  корзинками  и
лоточками  кидались  прочь  с  рынка,  расталкивая
покупателей  и  прохожих.  Мы  с  Попом  болтались
среди  этой  суеты,  как  щепки  в  проруби;  на  сласти
денег  у  нас  не  было,  а  «кошечьего  мяса»  нам  не  тре¬
бовалось.  Только  не  подумайте,  уважаемый  читатель,
что  это  было  мясо  убиенных  кошек,—  нет,  так  назы¬
валось  мясо  для  кошек:  говяжья  требуха,  ливер,  сви¬
ные  обрезки;  люди  состоятельные  покупали  его  для
своих  животных,  люди  победнее  —  для  личного
потребления,  для  пирогов.  Что  касается  настоящего
кошачьего  мяса,  то  мне  довелось  отведать  его  в
декабре  1941  года,  в  дни  блокады.  Мясо  как  мясо;
пожалуй,  напоминает  по  вкусу  телятину.  Меня  в  тот
день  отпустили  на  сутки  в  Ленинград  из  БАО  (баталь¬
она  аэродромного  обслуживания),  и  я  побывал  дома,
а  затем  навестил  своего  школьного  товарища;  из-за
глухоты  его  не  взяли  в  армию,  он  работал  на  заводе.
Помню,  к  кусочку  жареного  кошачьего  мяса  был
добавлен  гарнир  из  шротов  (не  путать  со  шпротами!),
а  запили  мы  это  дело  денатуратом,  настоянным  на
суррогатном  кофе.  Пиршество  шло  под  музыку:  мой
друг  жил  на  Петроградской  стороне,  на  Пушкарской,
а  немцы  в  тот  день  били  в  этот  квадрат.
 ...Напомню,  что  Большой  проспект  Васильевского
острова  в  двадцатые  годы  был  куда  уже,  нежели
теперь:  бульвара  еще  не  было,  а  почти  при  каждом
доме  имелся  сад.  Напротив  того,  ныне  не  существую¬
щего,  участка  рынка,  который  я  только  что  описал,  по
другую  сторону  Большого,  на  углу  Седьмой  линии,
находился  частный  сад-ресторан  «Олень».  Огражден¬
ный  деревянным  беленым  забором,  он  примыкал  к
двухэтажному  (ныне  надстроенному)  угловому  дому.
Над  входом  красовалась  желто-зеленая  полукруглая
вывеска  с  изображением  ветвистых  рогов  и  витиева¬
той  надписью:  РЕСТОРАН  «ОЛЕНЬ».  Василеостров-
цам  это  заведение  было  хорошо  известно,  о  нем  даже
частушку  сложили:
 На  углу  стоит  «Олень»,
 Заходи  кому  не  лень,
 Выпьем  рюмочку  винца,
 Ламца-дрица  гоп  ца-ца!
 572

Однажды  мы  с  Попом  проникли  за  забор:  хотели
насобирать  там  пустых  бутылок,  загнать  их,  а  на,
выручку  купить  ирисок.  Надо  думать,  многие  заявля¬
лись  с  таким  намерением,  и  первый  же  официант
сразу  усек,  зачем  приперлись  эти  огарки,  и  быстро
прогнал  нас.  Однако  я  успел  рассмотреть  внутрен¬
ность  «Оленя»:  под  деревьями  стояло  простенькое
дощатое  строение,  врода  барака,  только  без  передней
стены.  В  низеньком  зальце  сидели  за  столиками  люди.
Над  столиками  висели  дощечки  со  скромным  при¬
зывом:  ПРОСЬБА  НЕ  ВЫРАЖАТЬСЯ.  Иногда  слы¬
шался  выстрел,  вроде  бы  из  пугача:  пиво  в  те  го¬
ды  было  куда  игристее,  чем  сейчас,  оттого  и  звук.  Са¬
мым  крепким  и  пенистым  считалось  пиво  «  экстра  -
пильзен».
 Водки  и  вина  потреблялось  в  Ленинграде  в  те  вре¬
мена  меньше,  нежели  теперь,  зато  пива  пили  много.
Были  даже  так  называемые  пивные  пьяницы,  люди,
которые  вдребезину  напивались  пивом;  быть  может,
тогда  человек  был  послабее,  а  может  быть,  пиво
покрепче.  Пивных  самого  разного  разбора  в  городе
хватало  с  избытком;  в  частушке  нэповских  лет  горде¬
ливо  сообщалось:
 Петроград  теперь  иной,
 В  каждом  доме  по  пивной!..
 Пивные  делились  на  обычные  и  «культурные».
В  чем  заключалась  разница  —  не  знаю,  но  помню,
как  у  нас  во  дворе  бродячий  певец  пел  на  мотив  мод¬
ных  тогда  «Бубенцов»:
 Слышен  звон  серебра  из  кармана,
 Эти  деньги  на  пьянство  пойдут,
 А  вдали  показалась  пивная,—
 Гражданин,  не  причаливай  тут!
 ...Слышно  хлопанье  пробок  от  пива,
 От  табачного  дыма  туман,—
 А  в  культурной  пивной  так  красиво
С  бубенцами  играет  баян!
 По  этой  песенке  выходило,  что  там  настолько
культурно,  что  даже  и  пива  не  пьют,—  проверить,
так  это  или  не  так,  мне  не  пришлось:  когда  я  достиг
возраста,  в  котором  не  возбраняется  посещать  питей¬
ные  заведения,  «культурные»  пивные  уже  отошли
 573

в  былое.  Но  всяких  злачных  мест  на  Васильевском
острове  оставалось  еще  предостаточно.
 Классная  наша  воспитательница  считала,  что
класс  надо  почаще  перемешивать,  тогда  ученики
будут  баловаться  поменьше.  Вскоре  она  рассадила
нас  с  Попом  и  велела  мне  сидеть  на  парте  рядом
с  девочкой  Ирой.  Это  была  строгая,  старательная
девочка  с  чуть  раскосыми  карими  глазами  и  темными
косичками;  ребята  звали  ее  Китаезой.  Тетради  вела
она  чисто,  и  под  ногтями  у  нее  никогда  не  бывало
траура.  Мне  очень  нравилось  сидеть  рядом  с  девоч¬
кой;  по  утрам  я  стал  тщательно  умываться  и  приче¬
сывать  голову,—  мать  была  заинтригована.  Но  хотя
это  приятное  соседство  положительно  сказалось  на
моей  внешности,  кривая  моей  успеваемости  поползла
вниз:  я  все  время  норовил  заговорить  с  Ирой,  кос¬
нуться  ее  плечом  —  будто  невзначай  —  и  все  время
смотрел  в  ее  сторону;  занятия  не  шли  мне  на  ум.
Китаеза  же  не  обращала  на  меня  внимания,  она
относилась  ко  мне  так,  будто  рядом  с  нею  сидит  не
человек,  а  чурбан.
 Однажды  после  последнего  урока  я  незаметно,
соблюдая  большой  интервал,  пошел  за  Ирой  и  выяс¬
нил,  что  она  живет  в  огромном  доме  фон  Дервиза,
на  углу  Двенадцатой  и  Среднего.  На  следующий  день,
чуть  прозвенел  последний  звонок,  я  стремглав  выско¬
чил  из  школьного  подъезда,  перебежал  Большой  и
тихо-тихо  поплелся  по  Двенадцатой;  у  меня  был  рас¬
чет,  что  Ира  меня  нагонит.  Так  оно  и  случилось.  Я
сделал  вид,  будто  несказанно  удивлен  этой  встречей.
На  улице  Китаеза  оказалась  не  такой  неприступной,
как  в  классе,  и,  не  чинясь,  вступила  со  мной  в  разго¬
вор.  Я  узнал,  что  мать  ее  работает  на  табачной  фаб¬
рике  «Лаферм»  (так  по  старинке  именовали  фабрику
имени  Урицкого)  и  что  там  недавно  в  проходной
застукали  двух  музыкантов.  Они  давали  шефский
концерт,  а  потом  один  из  них  втихаря  набил  табаком
свою  медную  трубу,  а  другой  проделал  в  барабане  ды¬
рочку  и  весь  барабан  наполнил  дорогими  папиросами
«Аллегро».  Но  не  прошел  им  этот  номер,  зашухерили
молодчиков!
 На  другой  день  я  летел  в  школу,  как  на  праздник.
Но  Ира  ни  разу  не  взглянула  в  мою  сторону,  будто
вчера  мы  и  не  шли  рядом  по  Двенадцатой.  А  когда
я,  повторив  вчерашнюю  хитрость,  снова  очу-
 574

тился  перед  ней  на  улице  и  попробовал  завести
разговор,  она  сказала:
 —  Почему  ты  за  мной,  будто  хвостик,  бегаешь?!
 Я  очень  огорчился.  Меня  подкосил  этот  «хвостик»;
скажи  она  «хвост»  —  было  бы  как-то  по  легче  на
душе.  Больше  я  заговаривать  с  Китаезой  не  пытался.
 Через  какое-то  время  учительница  пересадила
меня  на  другую  парту.  Теперь  я  сидел  с  мальчиком
по  фамилии  Григорович;  сам  себя  он  называл  Григор-
кевичем  и  требовал,  чтобы  и  другие  его  так  звали.
Этот  Григорович-Григоркевич  жил  на  углу  Шестой
линии  и  Академического  переулка,  почти  у  самой
Невы.  Мы  стали  ходить  из  школы  вместе.  Мне  прихо¬
дилось  делать  крюк,  зато  путь  мой  теперь  проле¬
гал  по  набережной  —  а  что  может  быть  лучше?
 От  школы  до  Невы  —  рукой  подать.  Первым  делом
мы  шли  смотреть  погибший  корабль.  Он  лежал  в  воде
против  спуска,  что  тянется  от  Тринадцатой  линии  в
сторону  Горного  института.  Госпитальное  судно
«Народоволец»  затонуло  и  легло  на  борт  в  двадцатом
году.  Говорили,  что  построено  оно  с  изъяном,  у  него
крен  на  правый  борт;  для  придания  кораблю  равно¬
весия  в  трюме  по  левому  борту  имелась  цистерна,
заполненная  водой.  Один  матрос  якобы  привел  на
корабль  свою  девушку,  они  спустились  в  трюм,  деви¬
ца  по  неразумению  открыла  кингстон;  матрос  не
сумел  его  закрыть,  судно  потеряло  остойчивость  и
перевернулось;  спасти  удалось  далеко  не  всех  ране¬
ных.  Об  этом  событии  пелась  частушка  на  мотив
«Яблочка»:
 Эх,  клешнички,
 Да  что  наделали  —
 «Народовольца»  потопили,
 С  бабам  бегали!
 Знатоки  утверждали,  что  судну  суждено  было  по¬
гибнуть:  в  «Народовольца»  его  переименовали  неза¬
долго  до  катастрофы,  а  прежде  оно  звалось  «Рига»;
по  морской  негласной  традиции  корабль  должен  всю
жизнь  носить  то  имя,  которое  дано  ему  при  «рожде¬
нии»,  переименование  же  всгда  ведет  к  несчастью.
 Еще  балакали,  что  за  сутки  до  аварии  с  корабля
ночью  ушли  все  крысы  и  что  вахтенный  матрос,  видя
великий  крысиный  исход,  доложил  о  ЧП  капитану,  но
тот  не  принял  это  во  внимание  —  и  сам  погиб  в  пер-
 575

вую  очередь:  в  тот  миг,  когда  вода  хлынула  из  цистер¬
ны,  капитан  на  вельботе  подчаливал  к  борту,  и  судно,
перевернувшись,  вдавило  в  дно  Невы  вельбот  вместе
с  гребцами  и  капитаном.
 К  сему  добавляли,  что  крысы  покидали  корабль
организованно:  они  шли  по  трапу  гроссами,  то  есть
подразделениями  по  сто  сорок  четыре  штуки  в  каж¬
дом  (у  них  якобы  не  десятеричная  система  счета,  как
у  людей,  а  двенадцатеричная).  Они  сразу  устремились
к  церкви  Киевского  подворья,  что  на  углу  набережной
и  Пятнадцатой  линии,  забрались  там  в  подвальный
склад,  сожрали  все  восковые  свечи  и  муку  для  про¬
сфорок,  а  потом  рассредоточились  по  всему  Василь¬
евскому  острову.
 «Народовольца»  подняли  года  через  два.  На
берегу  установили  с  полсотни  механических  лебедок,
от  них  протянули  к  судну  множество  стальных  кана¬
тов.  Набережная  кишела  народом:  все  островитяне
сбежались  смотреть  подъем  злосчастного  госпиталь¬
ного  судна;  конная  и  пешая  милиция  наводила  поря¬
док,  не  подпуская  близко  к  лебедкам.  Некоторые
тросы  рвались  от  напряжения,  лопались  со  звоном,
как  гигантские  струны,  но  борт  корабля  все  же  отор¬
вался  ото  дна,  «Народоволец»  выпрямился.  Позже  его
отбуксировали  к  причальной  стенке  судостроитель¬
ного  завода  и  разрезали  автогеном  на  скрап.
 ...Поглазев  на  погибший  корабль,  мы  с  Григоро¬
вичем  направлялись  к  Шестой  линии.  Шли  мы,  разу¬
меется,  по  гранитной  набережной.  На  этом  ее  участке
в  пору  навигации  было  на  что  поглядеть.  Здесь
чалились  буксиры,  лихтера,  небольшие  грузовые
судна.  Недалеко  от  памятника  Крузенштерну  стояли
на  приколе  две  большие  шхуны:  их  шаровая  (серая)
краска  облупилась,  команд  на  них  не  было;  совер¬
шенно  однотипные,  они  покачивались  рядом  —
корма  к  корме  и  бушприт  к  бушприту,  будто  две
сестры,  и  ждали,  ждали  чего-то...  В  их  покинутости
таилась  грустная  красота,  напоминание  о  неведомом.
Вблизи  кипела  народом  пристань  местного  пароход¬
ства  —  отсюда  отваливали  в  Кронштадт  и  Петергоф
черный  «Тов.  Аммерман»  и  белые  «Горлица»  и
«Буревестник»  (тот,  что  вскоре  погиб  в  Морском
канале).  Ближе  к  Восьмой  линии  находилась  «загра¬
ничная»  пристань,  почти  всегда  безлюдная;  к  ней  раз
в  неделю  причаливал  нарядный  белый  «Прейсен»  —
 576

пароход,  ходивший  в  Прибалтику  и  Германию.  Порой
к  гранитной  стенке  приставали  финские  лайбы  —
небольшие  грузовые  суденышки;  на  корме  у  них
всегда  развевался  большой  флаг  —  синий  крест  на
белом  поле.  Эти  большие  нарядные  флаги  на  скром¬
ных,  невзрачных  лайбах  выглядели  странновато,  но
не  смешно,  а  скорее  трогательно.
 Григорович  знал  по-фински  несколько  фраз  и  нау¬
чил  меня  им,  не  пояснив,  однако,  их  значения.
Однажды  мы  с  этим  словесным  багажом  спустились
по  узкому  трапику  на  лайбу.  На  палубе  стояли
бочки  и  ящики,  из  камбуза  пахло  жареной  рыбой.
Из  рубки  вышел  пожилой  мужчина  и  сказал  нам
нечто  певуче-непонятное.  Григорович  дипломатично
молчал,  я  же  начал  старательно  произносить  освоен¬
ные  мною  фразы.  Моряк  с  удивлением  посмотрел
на  меня,  ухмыльнулся  и  постучал  в  стенку  палубной
надстройки;  оттуда  вышла  румяная  молодая  жен¬
щина.  Он  сказал  ей  что-то,  она  рассмеялась,  погро¬
зила  мне  пальцем,  покачала  головой  и  ушла.  После
этого  мы  вернулись  на  берег.
 Там,  где  набережная  не  ограждена  парапетом,  счи¬
талось  особым  шиком  идти  по  самому  краю  гранит¬
ной  панели,  доказывая  этим,  что  ты  не  боишься
ни  воды,  ни  высоты;  надо  было  только  посматривать
под  ноги,  чтоб  не  споткнуться  о  корабельные  канаты  и
на  самом  деле  не  бухнуться  вниз.  Здесь  же,  метрах
в  двух  от  края  набережной,  стоят  высокие  декоратив¬
ные  чугунные  тумбы,  соединенные  массивными
железными  цепями;  мы  любили  раскачиваться  на
этих  цепях,  вроде  как  на  качелях.  Теперь  на  них  не
покачаешься:  цепи  удлинились,  срединной  частью
своей  они  лежат  на  граните;  за  пятьдесят  лет  не
только  много  воды  утекло,—  металл  тоже  течет.
 В  нижнем  этаже  дома,  где  жил  Григорович,  поме¬
щалась  колбасная  Кириллова;  прилипнув  к  витрине,
мы  жадно  разглядывали  всевозможные  сорта  колбас
и  сосисок,  «выбирая»  себе  те,  которые  съели  бы  в  пер¬
вую  очередь.  Иногда  мы  заводили  разговор  о  том,  что
хорошо  бы  ночью,  без  лишнего  шума,  проникнуть
в  магазин  с  мешками  и  унести  по  пуду  этой  роскош¬
ной  пищи.  Кирилловских  колбасных  на  Васильевском
было  несколько,  поговаривали,  что  это  самый  богатый
человек  на  острове.  Сын  его  учился  в  нашей  школе,
в  «Г»  или  «Д»  классе;  по  виду  он  не  походил  на  бога-
 19  В.  Шефнер,  т.  4
 577

тея-нэпмана,  мальчик  как  мальчик;  одевали  роди¬
тели  его  чисто,  но  отнюдь  не  роскошно.  Мы  с  Григоро¬
вичем  полагали,  что  в  свободное  от  сна  и  школы
время  он  только  тем  и  занимается,  что  ходит  по  папа¬
шиным  магазинам  и,  используя  свои  сыновьи  права,
лопает  колбасы.
 В  том  же  доме  гнездился  частный  табачный  мага¬
зинчик.  Перед  его  витринами  мы  торчали  подолгу,  ни
на  что  ни  зарясь;  просто  созерцание  трубок,  пачек
табака,  гильзовых  и  папиросных  коробок  доставляло
нам  дикарски-эстетическое  удовольствие.  Магазин¬
чик,  видимо,  существовал  здесь  с  дореволюционных
времен;  на  двери  сохранилась  узенькая  эмалирован¬
ная  рекламная  табличка:  худощавый  англизирован¬
ный  молодой  человек  с  джентльменским  пробором  и
моноклем  в  глазу  держит  в  углоке  рта  толстую
дымящуюся  папиросу.  Текст  гласит:  «Я  курю  только
папиросы  «Сэр»!»  Этих  папирос  хозяин  предложить
покупателям  уже  не  мог,—  и  все  же  выбор  был  бога¬
тый:  «Коминтерн»,  «Госбанк»  (сто  штук  в  пачке,
очень  дорогие),  «Сафо»,  «Нева»,  «№  6»,  «Жемчу¬
жина  Крыма»,  «Самородок»,  «Сальве»,  «Дюбек»,
«Осман»,  «Стамбул»,  «Марокко»,  «Кадо»,  «Ира»,
«Ада»,  «Дагмара»,  «Выгодные»...  Самыми  краси¬
выми  казались  мне  папиросы  «Дружок»:  с  этикетки,
положив  руку  на  шею  коричневой  лошадки,  улыба¬
лась  миловидная  девушка  в  ковбойской  шляпе.
 Однажды,  когда  мать  послала  меня  купить  спи¬
чек,  я  зашел  в  этот  магазинчик.  Хозяин  вручил  мне
коробок,  где  на  фоне  восходящего  солнца  парил
ширококрылый  самолет.  Меня  поразило,  что  владе¬
лец  лавочки  худ,  подвижен,  что  глаза  у  него
грустные;  я  считал,  что  раз  он  нэпман,  то  ему  поло¬
жено  быть  толстым,  степенным  и  самодовольным.
Прилавок  заканчивался  конторкой,  на  ее  наклонной,
как  у  парты,  доске  лежала  раскрытая  книга;  к  стене
была  пришпилена  бумажка  с  написанной  от  руки
фразой:  «Кредит  портит  отношения».
 Полагаю,  что  дела  этого  частника  шли  плохо:  кон¬
куренция  все  нарастала,  на  углах  появилось  много
государственных  ларьков  Табакторга.  Выбор  в  них
был  скуднее,  но  махорка-то  всегда  имелась,  а  ее
курили  тогда  многие,  и  не  только  из  экономии,  а  и  из-
за  того,  что  привыкли  к  махре  за  годы  войны  и  раз¬
рухи.
 578

...Иногда  мы  с  Григоровичем,  не  насытившись
созерцанием  колбас  Кириллова,  отправлялись  реви¬
зовать  другие  торговые  точки.  На  Седьмой  линии,
недалеко  от  «Оленя»,  процветал  большой  кооператив¬
ный  магазин  ЛСПО  (Ленинградский  Союз  потреби¬
тельских  обществ).  Там  всегда  толпился  народ,  мы
входили,  не  опасаясь,  что  нас  вытурят,  и  деловито
шли  в  отдел  ПИРОЖНЫЕ  и  КОНФЕКТЫ  (так  тогда
писалось  это  слово).  Мне  очень  хотелось  узнать,
какова  на  вкус  «Царица  ночи»  —  самые  дорогие  из
тогдашних  конфет;  у  меня  хранилось  ее  одеяние  —
фантики,  подобранные  на  улице:  матово-белый  цве¬
ток  на  таинственном  темно-синем  фоне.  Увы,  пока
существовали  эти  конфеты,  я  не  обладал  покупатель¬
ной  способностью;  когда  же  она  появилась,  загадоч¬
ный  цветок  уже  отошел  навеки.  Вкуса  конфет  я  так  и
не  узнал,  зато  отлично  запомнил,  что  они  были,
запомнил  название.  А  отведай  я  их  в  свое  время,
наверно,  вскоре  бы  и  забыл  о  них.
 Осуществленные  желания  как  бы  гасят  сами  себя
в  нашей  памяти,  а  неосуществленные  продолжают
жить,  переплетаются  с  другими  и  тайно  обогаща¬
ют  нас.
 38. 	НА  ТРАМВАЕ  В  МИНУВШЕЕ
 Уважаемый  читатель!  Если  вы  живете  не  на
Васильевском  острове,  то,  боюсь,  не  все  места  в  этой
главе  покажутся  вам  интересными.  Вы  вправе  про¬
пустить  их.  Но  ежели  вы  —  васинец,  то  эти  частности
могут  оказаться  достойными  вашего  внимания.
 Архитектура  —  самое  жестокое  искусство.  Ни
один  поэт,  чтобы  утвердить  себя  в  литературе,  не  ста¬
нет  сжигать  книги  тех  поэтов,  которые  кажутся  ему
не  соответствующими  духу  времени.  Ни  один  худож¬
ник  не  осмелится  последовать  примеру  гоголевского
Чарткова  и  не  станет  кромсать  полотна  своих  сопер-
ников-живописцев.  Архитекторы  же  нередко,  чтобы
возвести  новое  строение,  разрушают  то,  что  было
построено  на  этом  месте  их  предшественниками  —
порой  более  талантливыми,  чем  они.  К  счастью,  эта
зодческая  агрессия  почти  не  коснулась  Васильевского
острова.  Правда,  западная  его  оконечность  застраи-
 19*
 579

вается  современными  зданиями,  но  эти  жилые  квар¬
талы  возводятся  на  пустырях,  там,  где  еще  недавно
была  болотная  топь.  В  старой  же,  исторической  части
острова  большинство  домов  архитектурно  выглядят
так,  как  пятьдесят  лет  тому  назад;  только  фасады
их  стали  куда  пригляднее,  чище,  ухоженнее.  Больше
всего  перемен  в  первых  этажах,  там,  где  магазины.
За  полстолетия  я  убедился,  что  торговые  точки  —
существа  весьма  непоседливые,  егозливые:  они  очень
любят  перемещаться,  расширяться,  свертываться,
менять  имена.
 ...На  углу  Чкаловского  и  Зелениной  сажусь
на  трамвай  «сороковку»  и  держу  путь  на  Васин
остров.  Схожу  на  Первой  линии  и  иду  по  Среднему
в  сторону  Гавани.  Там,  на  Петроградской  стороне,  я
был  един  в  себе  —  шестидесятилетний  ленингра¬
дец  —  и  только;  здесь,  на  Васильевском,  незримо  пре¬
ображаюсь:  да,  шестидесятилетний,  но  и  десятилет¬
ний,  и  двадцатилетний,  и  тридцатилетний,  и  сорока¬
летний;  со  мной  шагает  целая  ватага  моих  былых
«я»,  и  каждому  есть  что  вспомнить;  но  сейчас  я  предо¬
ставляю  слово  самым  юным  из  них.
 ...Вот  универмаг  на  углу  Второй  линии.  Это  —
бывший  мануфактурный  магазин  Таратина.  Магазин
солидный,  дорогой:  над  прилавками  здесь  висели
дощечки  с  надписью:  ЦЕНЫ  БЕЗ  ЗАПРОСА;
напомню,  что  в  мелких  частных  лавках  цены  были
с  запросом,  там  покупатель  мог  поторговаться  и
выторговать  хоть  маленькую,  но  скидку.  Однажды
мать  пошла  со  мной  к  Таратину  —  прицениться;  мне
необходимо  было  новое  зимнее  пальто.  После  долгих
прикидок  и  раздумий  она  скрепя  сердце  уплатила
за  суконный  отрез.
 —  Мы  слишком  бедны,  чтоб  покупать  дешевые
вещи,—  сказала  она,  выходя  из  магазина.  Затем  к
этой  сентенции  присовокупила  вторую:—  Дешево,  да
гнило,  дорого,  да  мило!
 Сукно  носилось  долго.  Когда  пальто  прохудилось
на  локтях  и  обшлагах,  поставили  заплаты;  их  в  те
времена  не  стыдились,  даже  учителя  ходили  в  зап¬
латанных  пиджаках  и  брюках.  Прошли  годы,  и
заплаты  тихо,  незаметно,  на  цыпочках  ушли  с  повсе¬
дневной  одежды.
 ...На  углу  Третьей  линии  стоит  островерхая,  в
стиле  пламенеющей  готики,  кирка.  Лютеранские  бого-
 580

служения  велись  в  другой,  в  той,  что  на  Большом
проспекте,  а  в  этой  собирались  на  свои  моления  адвен¬
тисты.  Однажды  мы  —  трое  школяров  —  заглянули  в
святилище.  На  стене,  сразу  же  у  входа,  висела  боль¬
шая,  ярко  раскрашенная  карта  земных  полушарий  9Г
помимо  городов  и  стран,  на  ней  начерчены  были
загадочные  квадратики,  треугольники  и  стрелы,
вроде  как  на  картах  военных  действий.  Внизу  четким
шрифтом  значилось:  РАСПРОСТРАНЕНИЕ  БИБ¬
ЛИИ.  Такой  научный  подход  показался  нам  скучным
и  навсегда  отвратил  от  адвентизма,—  хватит  с  нас  и
тех  карт,  к  которым  нас  вызывают  на  уроках  геогра¬
фии.
 Рядом  с  киркой,  в  доме  №  18,  в  той  его  половине,
где  сейчас  сберкасса,  находилась  немецкая  булочная
Бельца.  Над  ней  на  железном  копье  висел  большой
золотой  крендель.  Блока  я  тогда  еще  не  читал,  но
теперь,  повторяя  порой  по  памяти  его  «Незна¬
комку»  —  а  стихотворение  это  я  очень  люблю,—
при  фразе  «Чуть  золотится  крендель  булочной»
сразу  вспоминаю  булочную  Бельца.  Однако  вельцев-
ской  сдобы,  феферкухенов  и  штрицелей  отведать  мне
не  пришлось:  булочная  то  была  дорогая,  а  в  отноше¬
нии  еды  мать  не  придерживалась  доктрины  «дорого,
да  мило».  Тут  в  ходу  была  поговорка:  «Голод  —  луч¬
ший  повар».
 Что  касается  сберкассы,  то  она  обосновалась  в  этом
доме  весьма  давно,  но  в  дни  моего  детства  занимала
правое  его  крыло,  там,  где  теперь  пивной  бар.  Когда
мне  было  лет  тринадцать,  одноклассник  по  кличке
Филя  уговорил  меня  копить  деньги  на  коньки  и  свел
меня  в  эту  сберкассу.  Здесь  мне  дали  особую  кар¬
точку,  всю  разграфленную  на  квадратики.  Деньги,
что  мать  давала  мне  на  завтраки,  я  тайно  стал  тратить
на  покупку  почтовых  марок  и  наклеивать  их  на  кар¬
точку;  когда  набралось  ровно  на  рубль,  сдал  ее  в  сбер¬
кассу,  и  мне  вручили  сберегательную  книжку;  она
была  большего  формата,  нежели  нынешние,  и  выгля¬
дела  весьма  солидно.  Богатеем  пробыл  я  недолго:
через  несколько  дней  изъял  свой  вклад  и  прожрал
его,  ибо  очень  любил  ириски.
 Позже,  уже  в  юношеском  возрасте,  в  этой  же  сбер¬
кассе  я  подписался  на  велозаем,  выпущенный  для
финансирования  постройки  велосипедных  заводов;
через  четыре  года  по  нему  полагалось  получить
 581

новенький  велосипед.  Но  у  меня  что-то  не  вытанце¬
валось:  кажется,  не  уплатил  следующего  взноса.
Велосипед  я  купил  уже  в  мае  сорок  первого  с  рук,  на
наличные.  Ездить  еще  не  умел  и  повел  своего  коня  под
уздцы  в  Павловск,  где  жила  знакомая  девушка.  От
Ленинграда  до  Павловска  не  так  уж  и  далеко,  да  и  хо¬
док  я  неплохой,  но  одно  дело  идти  одному,  другое  де¬
ло  —  с  велосипедом,  на  котором  не  умеешь  ездить.  Вы¬
шел  я  ранним  утром,  пришел  после  полудня  и  сразу
же,  найдя  в  парке  малолюдное  место,  начал  осваивать
новый  для  меня  вид  транспорта.  Велосипед  был
отличной  марки  «Дуке»,  но  сильно  подержанный,  и
вскоре  от  моих  учебных  усилий,  от  падений  и  наез¬
дов  на  деревья  у  него  сломалась  передняя  вилка.  Я
дотащил  калеку  до  дома  своей  знакомой,  оставил  вело
на  ее  попечение  и  уехал  в  Питер.  Погода  той  весной  не
располагала  к  загородным  поездкам,  да  и  починить
«Дуке»  не  так-то  просто,  а  потом  началась  война.
Знакомая  эвакуировалась,  а  велосипед  остался  в  Пав¬
ловске,  попал  в  плен,  пропал  без  вести.  Ездить  на  вело
я  научился  в  армии,  а  хорошо  ездить  —  в  послевоен¬
ные  годы.  Когда  на  колесах  мне  начали  приходить
в  голову  стихотворные  строчки,  я  понял,  что  велоезда
теперь  для  меня  такое  же  натуральное  дело,  как  и
ходьба.  После  «Дукса»  у  меня  сменилось  шесть  вело¬
сипедов;  они  уже  не  ломались,  а  старели  и  как  бы
умирали  естественной  смертью.
 Парус  и  велосипед  —  вот  самые  благородные  спо¬
собы  передвижения.  Ни  яхтсмен,  ни  велосипедист  ни¬
чем  не  вредят  природе,  не  сосут  кровь  земли  —  нефть,
не  дымят,  не  смердят,  не  шумят,  никому  ничем  не
угрожают.  Но  яхтсмены  куда  в  лучшем  положении,
нежели  велосипедисты:  на  морских  путях  действует
джентльменский  кодекс  —  даже  мощные  многотон¬
нажные  винтовые  суда  уступают  дорогу  парусникам;
а  на  суше  царит  закон  сильного,  велосипедист  на
шоссе  —  самое  бесправное  существо,  он  прижат  к  обо¬
чине,  его  только  терпят.
 ...По  другую  сторону  Среднего,  на  углу  Третьей
линии,  стоит  трехэтажный  дом;  второй  этаж  его  зани¬
мает  аптека.  Существует  она  здесь  испокон  веков.
Когда  бабушка  Аня  заболела,  меня  посылали  сюда
за  лекарствами.  Ступени  каменной  лестницы  были
изрядно  стерты  (теперь  там  уложены  новые).  Бабушке
лекарства  не  помогли,  она  умерла  в  1927  году  в  Узло-
 582

вой  больнице.  Комнатка  ее  долго  пустовала.  Мы  с  бра¬
том  повадились  рыться  там  в  ящиках  туалетного
стола.  Чего  в  них  только  не  было!  Множество  визит¬
ных  карточек  с  именами,  нам  незнакомыми;  замше¬
вые  мешочки  со  всевозможными  пуговицами,  и  дам¬
скими,  и  мужскими  —  военными,  с  двуглавым  орлом;
пластинки  китового  уса  от  корсетов;  колоды  карт
с  самыми  разными  рубашками  (бабушка  любила  вист
и  пасьянсы);  флакончики  с  нюхательной  солью  от
головной  боли;  коробочка  с  французскими  восковыми
спичками-свечками  (чиркни  такую  спичку  о  коро¬
бочку  —  и  она  минуты  три  горит,  как  свечка);  обши¬
тая  бархатом  японская  карманная  грелка  и  топливо
к  ней  —  колбаски  из  ворсистой  рисовой  бумаги,
нафаршированные  угольным  порошком  (две  кол¬
баски  вкладываются  в  горелку,  поджигаются  с  конца,
заслоночка  задвигается,  мини-печка  кладется  в  кар¬
ман  пальто,  колбаски  тлеют  в  ней  час-два;  опустишь
руку  в  карман  —  пальцам  тепло);  шкатулка  из-под
дедушкиных  орденов,  деревянная  со  стеклянным  вер¬
хом  (под  стеклом  натянута  канва,  и  на  ней  бисером
вытканы  те  ордена,  что  имел  дедушка);  набор  боль¬
ших  корабельных  игл  (для  сшивания  парусов)  —
память  о  дедушкиной  юности.
 ...В  том  доме  по  Среднему  между  Третьей  и
Пятой  линиями,  где  теперь  продаются  телевизоры  и
приемники,  в  тридцатые  и  сороковые  годы  распола¬
гался  парфюмерный  магазин  (вывеска  —  выпуклые
золотые  буквы  на  голубом  фоне:  ТЭЖЭ);  из  дверей
тянуло  благовониями  и  запахом  зубного  порошка  —
мятой;  зубные  пасты  появились  позже.  Но  до  ТЭЖЭ,
в  двадцатые  годы,  здесь  была  лавка  валяной  обуви.
В  валенках  ходили  многие  горожане  окраинных  рай¬
онов,  ведь  снега  в  городе  хватало.  Не  раз  мы  с  братом,
выйдя  из  дома  с  лыжами,  надевали  их  возле
подъезда  и  бежали  по  снежной  мостовой  до  Большой
Невы,  а  там,  у  сфинксов,  скатывались  на  покрытый
сугробами  невский  лед  и  направлялись  в  сторону
Дворцового  моста.  Вся  река  была  разлинована  лыж¬
нями,  и  школьные  занятия  по  лыжам  тоже  происхо¬
дили  на  Неве.  Полыней  не  было  даже  ниже  моста
Лейтенанта  Шмидта  —  там,  где  теперь  вода  порой  и
вовсе  не  замерзает.  Когда  я  один  шел  на  своих  ста¬
реньких  «телемарках»  под  мостовым  пролетом,  мною
каждый  раз  овладевало  сознание  необычности,  стран-
 583

ности  жизни.  Над  головой  —  крашенные  суриком
железные  конструкции;  гудит,  взбираясь  на  мост,
незримый  трамвай,  цокают  копыта  невидимых  ломо¬
виков,—  и  почему-то  именно  здесь  понимаешь  впол¬
не,  что  ты  идешь  над  глубиной  и  что  все  это  вместе
взятое  —  чудо:  и  мост,  и  трамвай,  и  лед,  и  текущая
под  ним  Нева,  да  и  ты  сам.  На  меня  валом  накатыва¬
лась  радость,  и  потом  на  весь  день  оставалось  ощу¬
щение  спокойного  счастья.
 ...На  углу  Пятой  линии  —  баня.  Иногда  я  ходил
туда  с  братом,  иногда  —  один.  Одному  мне  больше
нравилось:  Толя  считал,  что  главное  в  бане  —  это
мыться,  я  же  любил  там  греться.
 Вот  мать  вручает  мне  чистое  белье,  мочалку,  кусок
мраморного  мыла  и  гривенник.
 —  Ради  бога,  следи,  чтоб  у  тебя  не  украли
пальто!  —  напутствует  она  меня  и  приводит  немец¬
кую  поговорку,  которая  в  переводе  звучит  так:  воров
делают  плохие  замки.
 Но  замков  как  таковых  в  десятикопеечном,  самом
дешевом,  классе  не  водится,  шкафчиков  там  нет.
Вместе  с  другими  посетителями  раздеваюсь  на  широ¬
кой  коричневой  скамье  и,  расстелив  пальто,  кладу
на  него  одежду  и  обувь  и,  связав  неуклюжий  тюк,
перепоясываю  его  брючным  ремнем.  Этот  узел  сдаю
банщику;  он  стоит  за  барьером,  позади  банщика  вся
стена  до  самого  потолка  разделена  на  квадратные
открытые  ячейки;  к  его  услугам  —  лестница-стре¬
мянка  и  шест  с  крюком,  вроде  как  у  погонщика  гусей.
Водворив  мой  тюк  в  один  из  отсеков,  он  вручает  мне
номерок,  и  я  топаю  в  парилку.  Забравшись  на  полок,
сижу  и  греюсь,  пока  от  жары  не  закружится  голова.
Потом  иду  в  мыльню.  Там  шумно  и  весело.  Некоторые
не  только  моются  сами,  но  и  стирают  рубахи  и  под¬
штанники,  хотя  на  стене  висят  дощечки,  на  которых
написано,  что  это  строго  воспрещается:  в  те  годы  мно¬
гие  холостяки  использовали  баню  как  прачечную.
Попросив  кого-нибудь  потереть  спину  и  затем  наскоро
ополоснувшись  из  шайки,  я  снова  направляюсь  в  па¬
рилку,  в  райскую  теплынь.  Да,  в  бане  хорошо!  И  чего
там  только  не  наслышишься!  Однажды  мне  тер  спину
какой-то  пожилой  дяденька,  и  я  заметил,  что  трет  он
как-то  не  так,  как  другие.  Оказалось,  он  левша.  Это
из-за  того,  сказал  он  мне,  что,  когда  он  был  младен¬
цем,  мать  начала  кормить  его  с  левой  груди.  Еще  он
 584

сообщил,  что  в  царское  время  левша  не  мог  стать  ни
монахом,  ни  священником,—  зато  всем  известно,  что
левшу  даже  самая  злая  собака  никогда  не  укусит.
 ...На  Среднем  тогда  еще  существовал  бульвар,  тя¬
нувшийся  от  Пятой  до  Шестой  линии;  срыли  его  в
конце  двадцатых  годов.  Он  был  довольно  широким,
и  трамваи  из-за  него  шли  почти  вплотную  к  тро¬
туару.  То  было  место  весьма  оживленное:  зимой  —
всегда  множество  детей  на  салазках,  мальчишки
бегают  на  коньках-«снегурках»,  прикрученных  ве¬
ревочками  к  валенкам;  перед  рождеством  здесь  про¬
давали  елки.
 В  те  годы  на  улицах  было  меньше  движения  —
и  больше  зрелищ,  особенно  летом.  На  бульваре  высту¬
пали  бродячие  фокусники,  а  два  или  три  года  подряд
часто  можно  было  видеть  цыган  с  ручными  медве¬
дями.  Ученые  звери  показывали,  как  девки  горох
воруют,  как  солдат  в  карауле  стоит  и  как  старичок
мух  отгоняет.  Было  одно  лето,  когда  этих  медведей
так  много  развелось,  что  они  уже  мало  кого  удивляли;
несколько  девочек  и  ребят  стоят  вокруг  цыгана
с  мишкой,  а  взрослые  мимо  проходят.  В  газетах
появились  письма  читателей  с  протестами  против
медвежьего  засилья,  и  вскоре  цыгане  со  своими
питомцами  куда-то  откочевали,—  либо  печатное
слово  подействовало,  либо  представления  перестали
давать  сборы.
 ...На  этом  участке  Среднего,  во  флигеле  много¬
этажного  дома,  жил  мой  друг  Борька.  Он  учился  в
217-й  школе  (бывшая  Мая)  на  Четырнадцатой  линии,
познакомились  мы  с  ним  на  бульваре  и  быстро  сдру¬
жились.  Я  часто  бывал  у  него  дома,  в  большой  сырой
квартире.  В  прихожей  там  висело  на  балочке  семь
колоколов  разной  величины;  самый  крупный  —
с  голову  взрослого  человека.  Не  знаю,  когда  и  почему
колокола  попали  в  Борькино  жилище;  кажется,  они
имели  некоторое  касательство  к  семейству  Римских-
Корсаковых,  с  которыми  семья  Бориса  была  в  род¬
стве.  Иногда  Борька  поднимал  трезвон  —  и  тотчас  же
в  прихожую  являлась  его  мать,  Елизавета  Александ¬
ровна,  полная,  добрая,  удивительно  спокойная  жен¬
щина,  и  просила  его  прекратить  концерт,  с  подобными
же  требованиями,  выраженными  в  более  жесткой
форме,  прибегали  рассерженные  жильцы  из  верхних
квартир.  Колокола  давали  звон  красивый,  но  очень
 585

уж  гулкий;  казалось,  весь  дом  превращается  в  коло¬
кол,  раскачивается  и  вибрирует.
 В  гостиной  стоял  огромный  книжный  шкаф.  Часть
книг  Елизавета  Александровна  продала,  а  на  пусто¬
вавших  полках  Борька  разложил  свою  «коллекцию
минералов»,—  по-моему,  то  были  обыкновенные
булыжники.  Он  хотел  стать  геологом  —  и  стал  им
в  дальнейшем.  Он  проработал  недолго:  погиб  на
Ленинградском  фронте  зимой  1941  года.  Погибла
в  блокаду  и  вся  его  семья:  мать,  сестра  и  даль¬
няя  родственница,  тихая  старушка-приживалка
Александра  Федоровна,  которую  Борис  звал  Керен¬
ским  из-за  ее  имени-отчества.
 С  Борисом  я  впервые  в  жизни  напился,  когда
встречал  у  него  дома  Новый,  1929  год.  Мы  купили  две
бутылки  алкогольного  меда  и  тайком-тишком  стали
пробовать  его  в  маленькой  комнатке,  той,  что  справа
от  прихожей.  Помню,  все  стены  там  были  вплотную
увешаны,  прямо-таки  облицованы  рисованными  и
фотографическими  портретами  Борысиных  предков,
а  на  столе  маячила  бронзовая  лампа  в  виде  голой
женщины,—  одной  рукой  она  держит  абажур,  другой
прикрывает  стыд.  Опорожнив  первую  бутылку,  мы
вышли  во  двор.  Я  был  в  полном  разуме,  но  захоте¬
лось  изобразить  пьяного;  начал  шататься,  запел
похабную  песню  и  пнул  ногой  высокий  штабель  дров.
Немедленно  последовало  возмездие:  поленница  рас¬
сыпалась,  и  одно  полено  ударило  меня  в  лоб.  Тут-то
у  меня  и  взаправду  зашумело  в  голове.  Борька  отвел
меня  к  себе  домой,  приложил  к  моему  лбу  мокрое
полотенце,  и  затем  мы  выпили  вторую  бутытку.  Голо¬
ва  на  следующий  день  болела  адски  —  то  ли  от
полена,  то  ли  от  алкогольного  меда.
 Должен  сознаться,  то  была  не  первая  моя  выпивка.
Будучи  юрисконсультом,  дядя  Костя  вел  судебные
дела  некоторых  нэпманов;  время  от  времени  он,  для
поддержания  престижа,  устраивал  суаре,  приглашая
на  них  «нужных  людей».  Когда,  бывало,  поздно  вече¬
ром  жена  его  и  Елизавета  Николаевна  относили  на
кухню  грязные  тарелки,  пустые  бутылки,  я,  выждав,
когда  женщины  вернутся  в  комнаты,  прокрады¬
вался  на  кухню.  Недоеденные  пирожные  и  сочные
огрызки  яблок  и  груш  выглядели  весьма  соблазни¬
тельно,  однако  к  ним  я  не  притрагивался  —  но
отнюдь  не  из  брезгливости:  зная,  что  дядя  Костя
 586

недолюбливает  меня,  я  не  хотел  даже  втайне  от  него
трогать  объедки  его  гостей.  Однако  на  спиртное  эта
гордыня  почему-то  не  распространялась.  Схватив
бокал,  я  сливал  в  него  опивки  из  рюмок  и  остатки  со
дна  бутылок...  Мадера  «Красная  лента»,  «Эриван-
ская  горькая»,  коньяк  «Ласточка»  винтреста  «Кон¬
кордия»  (на  этикетке  —  ряды  бочек,  и  между  ними
летит  птица),  длинношеие  бутылки  из-под  рислинга...
Когда  набиралось  с  полбокала,  я  заглатывал  жгучую
смесь  и  бежал  обратно  в  комнату.  Самое  странное,  что
меня  никто  ни  разу  не  застукал  за  этим  подоночным
занятием.  Со  временем  тяга  к  чужим  опивкам  сошла
у  меня  на  нет.  Но  не  к  алкоголю  как  таковому:  в  жиз¬
ни  своей  помню  периоды,  когда  пил  больше,  чем
надо.  Пьяницы  из  меня  не  вышло,  но  подозреваю,  что
«моральная  стойкость»  здесь  ни  при  чем:  просто  у
меня  очень  трудное  похмелье,  с  очень  тяжелой  голо¬
вой  и  еще  более  тяжелыми  мыслями,  и  я  страшусь
этого  состояния.
 С  памятью  о  Борисе  связаны  первые  прорывы  за
пределы  Васильевского  острова,  первые  блуждания
по  городу,  превратившиеся  для  меня  потом  в  пожиз¬
ненно  прочную  и,  как  я  склонен  думать,  счастливую
привычку.  Одно  время  мы  повадились  ходить  на  вок¬
залы  и  на  привокзальные  пути.  Больше  всего  зани¬
мали  нас  паровозы.  Часами  могли  мы  глазеть  на
маневровых  «овечек«,  на  небольшие  и  очень  распро¬
страненные  тогда  пассажирские  паровозы  серии  «Н»,
на  мощные  «С»  и  «М»,  на  огромные  грузовые  локо¬
мотивы  «Э».  Иногда  мы  даже  осмеливались  заби¬
раться  на  подножки;  машинисты,  видя,  что  мы  не  озо¬
руем,  а  всерьез  интересуемся,  не  гнали  нас.  Порой  мы
забредали  на  самые  далекие  городские  окраины,  где
тянулись  заводские  заборы  и  закопченные  красно¬
кирпичные  корпуса,  где  улицу  то  и  дело  пересекали
рельсы  заводских  узкоколеек.  Эти  места  чем-то  брали
меня  за  душу  —  а  чем,  словесно  выразить  я  тогда  не
смог  бы.  Но  уже  начинал  понимать,  что,  кроме  кра¬
соты  природы,  красоты  дворцов,  храмов  и  жилых
строений,  есть  еще  и  красота  индустриальная,  кра¬
сота  ничем  не  приукрашенных  стен  и  голых  метал¬
лических  конструкций.
 Нашлявшись  и  наглядевшись,  мы  часто  возвра¬
щались  домой  на  трамвайной  колбасе;  ныне  этот
бесплатный  и  не  совсем  безопасный  способ  передви-
 587

жения  забыт  совершенно,  да  и  технически  неосущест¬
вим,  а  в  те  годы  им  пользовались  не  только  мальчиш¬
ки,  но  и  некоторые  взрослые.
 Иногда  мы  предпринимали  походы  и  за  черту
города.  Не  забыть,  как  однажды  летом  отправились
пешком  в  Раздельную  (так  называлась  тогда  станция
Лисий  Нос).  Шоссе  пролегало  через  Новую  Деревню,
на  окраине  которой  в  полях  стояли  цыганские
кибитки,  паслись  кони,  резвилось  множество  табор¬
ных  ребятишек.  Жили  цыгане  совершенно  открытым
бытом;  мне  запомнилось,  что  у  них  много  перин,
одеял,  подушек  и  медных  самоваров.  Жизнь  их  пока¬
залась  мне  завидной  и  беспечной  —  наверное,  сквозь
призму  нэповской  цыганщины,  которой  я  наслу¬
шался.  Романсов  и  песен  о  вольной  цыганской  жизни
ходило  тогда  множество;  самым  популярным,  пожа¬
луй,  был  романс  «Там  бубна  звон»,  он  мне  очень
нравился.  Он  так  начинался:
 Все  сметено  могучим  ураганом,
 И  нам  с  тобой  придется  кочевать.
 Уйдем,  мой  друг,  уйдем  в  шатры  к  цыганам.
 Там  не  умеют  долго  горевать...
 Когда  мы  шли  по  набережной  Невки  мимо  буддий¬
ской  пагоды,  то  увидели,  что  дверь  в  нее  приоткрыта,
и  решили  заглянуть  в  таинственное  капище.  Сразу  же
за  дверью  на  полу  метлахскими  плитками  было  выло¬
жено  что-то  вроде  свастики,  и  это  нас  удивило  неска¬
занно...  К  нам  подошел  человек  азиатского  вида  с  за¬
гадочно-добрым  лицом,  одетый  в  нечто  светлое,  сво¬
бодно  сидящее  на  теле,  льняное;  кроме  него  и  нас,
никого  в  храме  не  было.  Он  заговорил  на  ломаном
русском  языке,  и  из  его  слов  мы  поняли,  что  можем
осмотреть  храм;  и  Бориса,  и  меня  поразило,  что
монах  не  гонит  нас,  шкетов,  а,  наоборот,  относится
к  нам  с  уважением,  словно  ко  взрослым.  Он  повел  нас
в  середину  зала,  где  возвышалась  гигантская  статуя
Будды;  со  стен  свисали  шелковые  полотнища  —
белые,  розоватые,  блекло-желтые;  пахло  чем-то  пря¬
ным,  какими-то  восточными  курениями.  Нам  неловко
было  долго  разглядывать  и  разнюхивать  все  это,—
казалось,  что  тибетец  может  сменить  милость  на  гнев
и  шугануть  нас  из  пагоды.  Но  когда  мы  пошли  к  вы¬
ходу,  он  улыбнулся  и  с  каждым  попрощался  за  руку.
 Молча,  вспоминая  все  увиденное,  шагали  мы  в  сто-
 588

рону  Лахты;  шутка  ли,  у  Будды  в  гостях  побывали!
И  вдруг  в  моей  памяти  всплыла  одна  подробность:
на  тыльной  стороне  ладони  монаха  —  не  то  ранка,  не
то  болячка.  А  что,  если  это  проказа?!  Тогда,  значит,
мы  с  Борькой  заразились...  В  пагоду  эту,  наверное,
потому  никто  и  не  ходит,  что  у  дверей  ее  дежурит
прокаженный...  Эта  догадка  охватила  меня,  как
пожар,  выжигая  все  остальные  мысли.  На  подходе
к  мосту,  что  у  Лахтинского  разлива,  я  решил  поде¬
литься  своими  опасениями  с  другом,  в  надежде  услы¬
шать  от  него  что-то  обнадеживающее.  Но  я  не  успел
этого  сделать.  Борис  первым  обратился  ко  мне:
 — 	Вадь,  а  ты  заметил,  что  у  него  на  руке?
 — 	У  кого  «у  него»?  —  спросил  я,  будто  не  пони¬
мая:  теперь  мне  хотелось  отдалить  выяснение  этого
вопроса.
 — 	Будто  не  знаешь!  У  буддиста  этого  —  вот  у
кого!..  Ведь  у  него  проказа!
 То,  что  мы  оба,  не  сговариваясь,  пришли  к  такому
ужасному  выводу,  казалось,  на  все  сто  подтвер¬
ждало  его  правильность.  Сев  у  обочины,  мы  начали
совещаться.  Возвращаться  в  Питер  не  имело
смысла  —  ведь  проказа  неизлечима,  и  медпомощи
никто  нам  не  окажет.  Мы  тоскливо  побрели  в  сторону
Раздельной  —  не  все  ли  равно  теперь,  куда  путь  дер¬
жать.  Шли  унылые*  вроде  бы  уже  ослабевшие  от
болезни.  Но  у  Тынянова  в  «Кюхле»  есть  мудрая
строка:  «Он  израсходовал  запас  страха  в  пути».  Пока
мы  шли  до  Раздельной,  мы  устали  бояться,  перебоя¬
лись.  По-прежнему  подозревая,  что  подцепили  страш¬
ную  болезнь,  мы  все  же  выкупались  в  море,  пова¬
лялись  на  пляже;  страх,  достигнув  своего  пика,  шел
на  спад.  Б  Ленинград  возвращались  поездом,  не
взяв  билетов;  вполне  реальные  опасения,  что  нас
застукают  контролеры,  окончательно  вытеснили  из
наших  умов  образ  «прокаженного»  монаха.
 ...Цирюльни  и  аптеки  —  заведения  степенные,  они
поборники  постоянства  и  бросают  свои  якоря  прочно.
Парикмахерская  в  доме  №  27  существует  с  незапа¬
мятных  времен;  если  бы  на  полчасика  вызвать  из
бытия  и  небытия  всех  ее  клиентов,  они  заполнили  бы
Средний  проспект  от  Съездовской  линии  до  Гавани;
среди  них  оказался  бы  и  я.  Здесь  впервые  к  моей
ребячьей  голове  прикоснулись  ножницы  парикмахе¬
ра;  здесь  же  я,  уже  в  юношеском  возрасте,  попросил
 589

парикмахера  подстричь  меня  «под  полный  бокс»,—
то  была  наимоднейшая  тогда  прическа.  Молодой
парикмахер  выполнил  просьбу  с  превышением:
от  затылка  до  макушки  снял  волосы  под  ноль,  оста¬
вив  надо  лбом  залихватский  чуб.  Когда  я  пришел
домой,  все  ужаснулись,  а  родная  сестра  намекнула,
что  в  таком  виде  место  мне  не  на  Шестой  линии,  а  на
Пятнадцатой  (там  психбольница).  Мать  же  привела
слова  какого-то  древнего  француза,  который  сказал,
что  ни  в  чем  человечья  глупость  не  проявляется  столь
зримо,  как  в  модах.
 ...В  небольшом  двухэтажном  доме  №  29,  что
на  углу  Шестой  линии,  весь  нижний  этаж  занимает
булочная;  она  обосновалась  здесь  в  предвоенные
годы.  Наверное,  уже  мало  кто  помнит,  что  до  нее  тут
была  захудалая  мастерская  дамских  головных  убо¬
ров;  на  оконных  витринах  виднелись  запыленные,
выгоревшие  шляпки,  все  одни  и  те  же.  А  до  шляпок,
в  двадцатые  годы,  на  этих  же  витринах  красовались
жестяные  венки  и  траурные  ленты;  внутри  магазина
на  широких  черных  полках  стояли  обитые  глазетом
гробы.  Вдоль  всего  фасада  дома  тянулась  черная
вывеска;  на  ней  белыми,  четкими,  академически
строгими  буквами  значилось:  «Похоронное  бюро
ВЕЧНОСТЬ».
 ...Возле  станции  метро  сворачиваю  на  бульвар,  что
между  Шестой  и  Седьмой  линиями,  и  шагаю  по  нему.
Во  втором  или  третьем  доме  от  угла  на  Седьмой  линии
в  дни  моего  детства  был  большой  магазин  нэпмана
Солнцева  —  «Хозяйственные,  москательные  и  коло¬
ниальные  товары».  По  возвращении  из  Старой  Руссы
мать  долго  не  могла  поступить  на  службу  через
Биржу  труда  и  приватным  образом  временно  наня¬
лась  в  семейство  Солнцевых  приходящей  гувернант¬
кой;  она  присматривала  за  их  восьмилетней  девочкой
и  девятилетним  мальчиком  и  обучала  их  француз¬
скому  языку.  Она  говорила,  что  Солнцевы  —  люди
тактичные  и  дети  их  —  хорошие,  послушные,  так  что
работа  у  нее  нетрудная.  Но  бабушка  Аня  жалела
мать,  бабушку  очень  огорчало,  что  та  пошла  в  услу¬
жение  к  нуворишам,  купчишкам.
 ...На  доме  №  23  по  Шестой  линии  года  до  1932-го
можно  было  видеть  большую  вывеску:  «Библиотека
Семенникова»  (на  ней  значились  и  инициалы,  но  я  их
запамятовал).  Эта  частная  библиотека  помещалась  во
 590

втором  этаже;  пользоваться  ею  могли  только  взрос¬
лые,  за  небольшую  плату.  Мать  брала  там  книги;
помню  их  не  по  авторам  и  названиям,  а  по  тому,  что
на  каждой  был  наклеен  экслибрис  и  очень  длинное,
очень  подробное  наставление,  как  надо  обращаться
с  книгой,—  вплоть  до  того,  что  нельзя  читать  во  время
еды  (как  раз  то,  к  чему  я  привык  сызмальства  и  от
чего  всю  жизнь  не  могу  отучиться).  Семенниковские
книги  мать  старательно  берегла,  и,  если  кто-нибудь
из  знакомых  выпрашивал  у  нее  книжку  на  несколько
дней,  она  демонстративно  вписывала  в  свой  брульон
(по-нынешнему  —  в  общую  тетрадь)  имя  того,  кому
доверила  книгу,  и  срок  ожидаемого  возврата.  Личные
книги  мать  берегла  не  столь  рачительно;  они  постоян¬
но  кочевали  по  родственникам  и  порой  исчезали
безвозвратно;  зато  и  у  нас  все  время  сменялись,
а  порой  и  навек  оседали  чьи-то  чужие,  не  библиотеч¬
ные  книги.  Но  это  относится  только  к  прозе;  стихо¬
творные  томики  мать  считала  своей  прочной  собствен¬
ностью,  не  давала  их  «навынос»  никому,  и  даже  мне
приходилось  испрашивать  у  нее  дозволения  почитать
Фета,  Апухтина  или  Брюсова  (в  роскошном  томе
книгоиздательства  «Сирин»).  Из-за  этого  я  привык
делить  мысленно  все,  что  в  мире  напечатано,  на
литературу  вообще  и  на  некую  как  бы  надлитера-
туру,  сверхлитературу  —  поэзию.
 ...Дом  №  15  по  Шестой  линии.  Длинное,  казен¬
ного  обличил  трехэтажное  строение;  до  революции
в  нем  помещалась  частная  Ларинская  гимназия,
в  дни  моего  детства  оно  пустовало.  Напомню,  что
пустующих  зданий  в  двадцатые  годы  было  немало,
немало  стояло  и  недостроенных  домов.  Когда  в  1928
году  трест  Металлострой  взялся  за  достройку  и  над¬
стройку  шестиэтажного  дома  на  Тринадцатой  линии
(коробку  его  вчерне  возвели  еще  перед  первой  миро¬
вой)  —  это  была  сенсация  на  весь  Васильевский
остров.  То  была  первая  стройка,  которую  мне  дове¬
лось  увидеть.  Помню  фасад,  обнесенный  лесами,  по
ним  двигались  подносчики  кирпича  с  «козами»  на
плечах.  Ныне  это  приспособление,  кажется,  намертво
ушло  в  былое  —  и  мир  его  праху.
 С  «козой»  мне  пришлось  лично  познакомиться
позже  на  фарфоровом  заводе  «Пролетарий»,  когда
работал  кочегаром.  Порой,  когда  смена  не  совпадала
с  графиком  обжига,  кочегаров  использовали  как  под-
 591

собную  рабочую  силу.  Однажды  мне  с  помощью
«козы»  довелось  таскать  кирпич  на  крышу  горнового
цеха,—  ремонтировалась  труба  над  одним  из  горнов.
По  железной  сквозной  крутой  пожарной  лестнице,
вмонтированной  в  наружную  стену  высокого  корпуса,
подниматься  с  девятью  кирпичами  за  спиной  нелегко;
но  это  было  бы  все  ничего,  а  вот  после  лестницы  каж¬
дый  раз  предстояло  пройти  с  грузом  по  ничем  не  ого¬
роженной  крыше  до  ее  гребня.  Тут  было  не  только
тяжело,  но  и  жутковато;  высоты  я,  признаться,  боюсь.
Но  все  казалось  куда  страшнее,  когда  я  возвращался
по  тому  же  склону  кровли  налегке.  Вроде  бы,
должно  быть  наоборот,  ан  нет:  пока  на  «козе»  кирпи¬
чи  —  идти  трудно,  но  на  высоту  обращаешь  меньше
внимания;  груз,  давя  на  плечи,  как  бы  выдавливает
из  тебя  страх.
 Быть  может,  это  частное  наблюдение  можно  и  рас¬
ширить:  когда  человек  чем-то  «нагружен»,  ему  не  так
страшно  за  себя.  Страшнее  всего  живется  тому,  кто
(в  смысле  духовном)  шагает  по  жизни  налегке.
 ...Кинотеатр  «Балтику»  (бывший  «Форум»)  знают
все  василеостровцы.  Но  уверен,  даже  не  все  коренные
васинцы  помнят,  что  когда-то  в  доме  №  28  по  Седьмой
линии,  то  есть  через  два  дома  от  «Балтики»,  существо¬
вал  и  другой  кинотеатр  —  «Яр»  и  что  прекратил  он
свое  существование  с  появлением  звукового  кино.
Впрочем,  кинотеатр  —  громко  сказано:  то  была  част¬
ная  киношка  с  низеньким,  тесным  и  душным  зальцем
и  с  фойе  столь  маловместительным,  что  даже  и  в  тре¬
скучие  морозы  зрители  ждали  начала  сеанса  на
улице.  Билеты  в  «Яр»  стоили  сравнительно  дешево,  и
посещали  его  главным  образом  подростки  и  шкетовье.
Здесь  давали  интересные  приключенческие  фильмы  и
комедии,  давно  прокрученные  в  перворазрядных  ки¬
нематографах  типа  «Солейль»,  «Пикадилли»,  «Пари-
зиана»  и  том  же  «Форуме».  Серьезных  и  сугубо  лю¬
бовных  картин,  таких,  как  «Доктор  Мабузо»,  «Ме¬
двежья  свадьба»,  «Куртизанка  на  троне»,  «Белая
моль»,  здесь  на  экран  не  выпускали;  тут  шли
«Багдадский  вор»,  «Знак  Зерро»,  «Черный  мустанг»,
«Черный  Билль»,  «Черный  конверт»,  «Ночной  экс¬
пресс»,  комедии  с  Монти  Бенксом,  реже  —  с  Гароль¬
дом  Ллойдом.  Королем  здешних  зрителей  был
Вильям  Харт;  ковбойские  боевики  с  его  участием  да¬
вали  битковые  сборы.
 592

Картины  ковбойские  (по-нынешнему  —  вестерны)
казались  мне  глупыми,  отклика  в  душе  не  вызывали;
я  смотрел  и  хвалил  их  из  обезьянства,  из  подражания
товарищам.  Мне  нравились  фильмы  про  моряков  и
пиратов  —  «Капитан  „Летающей  черепахи“»,  «Рва¬
ные  паруса»,  «Сюркуф  —  гроза  морей»,  а  больше
всего  —  непритязательные  комедии.  Глядя  на  дура¬
чества  Монти  Бенкса,  на  нелепые  злоключения  про¬
стодушного  коротышки  Паташона  и  длинного  уны¬
лого  Пата,  я  ржал  до  слез,  до  физического  изнемо¬
жения.
 Но  даже  в  дешевом  «Яре»  бывать  мне  удавалось  не
часто,  и,  должно  быть,  привыкнуть  к  кино  я  не  успел;
чтение  и  тогда,  в  детстве,  занимало  куда  большее
место  в  моей  жизни,  нежели  кино,  а  теперь,  под  ста¬
рость,  и  тем  более.  Да,  признаться,  и  в  юности,  и  в  зре¬
лые  годы  так  называемые  игровые  фильмы  в  духов¬
ную  мою  жизнь  глубоко  не  проникали.  «Ни  один
жокей  не  может  ехать  на  двух  лошадях  сразу»,—
говорила  моя  бабушка;  я  люблю  книгу.
 Для  кого  как,  а  для  меня  разница  между  художе¬
ственной  литературой  и  художественным  кино  —  как
между  сахаром  и  сахарином.  Сахарин  в  пятьсот  раз
слаще  сахара,  но  сахар  усваивается  организмом,
а  сахарин  целиком  выделяется  из  него.  От  каждой
книги,  даже  посредственной,  в  душе  моей  что-то
остается,  я  делаюсь  немножко  другим.  В  кинотеатре
я  тоже  вживаюсь  в  судьбы  героев,  порой  с  волнением
слежу  за  тем,  что  делается  на  экране,  но,  когда  конча¬
ется  фильм,  выхожу  из  зала  тем  же  Вадимом  Шефне¬
ром,  что  и  входил  в  него,—  не  лучше  и  не  хуже,  и  уж
никак  не  умнее.  Конечно,  есть  фильмы  выдающиеся,
но  я  говорю  здесь  усредненно,  и  говорю  о  своем,  лич¬
ном  восприятии  художественного  кино,  которое  (вос¬
приятие,  а  не  кино),  очевидно,  свидетельствует  о  мо¬
ем  однобоком  развитии.  Другое  дело  —  картины
документальные:  когда  смотрю  их,  понимаю,  что
кино  —  великое  изобретение.  Больше  всего  берут
за  сердце  хроникальные  ленты  Великой  Отечествен¬
ной  войны,  их  неподкупно  голая  и  величественная
правда.
 Впервые  военно-документальную  ленту  мне  дове¬
лось  смотреть  в  том  же  «Яре».  Основная  картина
сеанса  была,  видимо,  коротковатой,  и  перед  ней
пустили  «культурфильм»  —  так  назывались  тогда
 593

хроникальные  фильмы.  Шел  1929  год  —  год  воен¬
ного  конфликта  на  КВЖД;  в  нашем  классе  коллек¬
тивно  разучивали  песню  про  китайских  генералов,
которые
 Нас  побить,  побить  хотели,
 Нас  побить  пыталися,—
 А  мы  тоже  не  сидели,
 Того  дожи  да  лися!..
 И  вот  на  экране  —  боевой  эпизод.  Красноармейцы-
дальневосточники  идут  в  атаку.  Вдруг  один  боец
падает,  роняет  винтовку.  Он  упал  —  и  остался  лежать
неподвижно.  До  меня  не  сразу  дошло,  что  он  убит;
в  художественных  фильмах  умирают  выигрышно,
красиво,  многозначительно,  с  подтекстом,  а  тут  про¬
сто  упал  солдат  и  не  поднялся.  Но  давно  забыл  я  лица
актеров,  умиравших  понарошку  на  экране  «Яра»,
а  этот  безвестный  пехотинец,  всерьез  погибший  на
полузабытой,  бегло  вписанной  в  анналы  войне,  мгно¬
венно  и  навсегда  вошел  в  мою  память,  а  значит,
и  в  жизнь.
 ...В  доме  рядом  с  «Яром»  помещался  Центро-
спирт  —  магазин  с  зеленой  вывеской;  в  нем  прода¬
вали  только  «русскую  горькую»  (так  писалось  тогда
на  водочных  этикетках)  —  и  больше  ничего.  Про¬
давцы  и  товар  располагались  за  деревянным  барь¬
ером;  выше  барьера,  до  потолка  тянулась  проволоч¬
ная  сетка,  в  которой  имелось  несколько  окошечек,
вроде  как  в  вокзальных  кассах.  Большинство  покупа¬
телей  уносило  водку  домой,  но  были  нетерпеливые
потребители.  Через  улицу,  на  Шестой  линии,  в  не¬
большом  доме  с  большим  двором  находилась  база
ломового  извоза;  гужбаны  —  мужчины  здоровенные,
в  брезентовых  брюках  и  куртках,  опоясанные  крас¬
ными  широкими  кушаками,—  часто  наведывались
в  эту  торговую  точку.  Купив  бутылку,  они  спешили
в  ближайшую  подворотню.  Ловко  вышибив  пробку,
гужбан  делает  несколько  вращательных  движений,
создавая  в  бутылке  водочный  водоворот,  и,  заки¬
нув  голову,  подносит  сосуд  ко  рту:  хрустальный
винт  мгновенно  ввинчивается  в  глотку  —  и  бутылка
пуста.
 Но  «подворотники»  пили  водку  не  гольем,  а  с  за¬
кусью,  чему  способствовала  частная  инициатива.
Возле  дверей  Центроспирта  на  покрытом  ватником
 594

ведре  с  очищенным  вареным  картофелем  восседала
толстая  тетенька.  Желающему  закусить  она  бесплат¬
но  давала  две-три  картофелины,  присыпав  их  солью
из  спичечного  коробка.  За  это  гужбаны  и  прочие  вы¬
пивающие  вручали  ей  опорожненную  посуду.
 Затем  Центроспирт  закрылся,  а  в  его  помещении
обосновался  книжный  магазин.  Помню,  я  приметил
там  на  витрине  книжку  «Форель  разбивает  лед»,—
она  запомнилась  мне  из-за  названия;  что  это  стихи
Кузмина,  я  узнал  много  позже.
 ...На  Шестой  линии,  рядом  с  Андреевским  собо¬
ром,  стоит  невысокое  строение  скромных,  благород¬
ных  пропорций;  это  церковь  Трех  святителей,  пост¬
роенная  Трезини;  она  старее  собора.  Возле  ее  дверей
в  дни  моего  детства  еще  видна  была  гранитная,  вде¬
ланная  в  стену,  доска,  на  которой  мерцали  поблек¬
шей  позолотой  узорные  таинственные  грузинские
письмена.  От  стародавних  обитателей  Васильевского
острова  я  слыхал,  что  в  давние-давние  годы  в  подзе¬
мелье  церкви  погребена  молодая  грузинская  княжна.
Она  была  невестой  какого-то  великого  князя  и  собира¬
лась  войти  в  семью  Романовых,  но  захворала  в  Петер¬
бурге  чахоткой,  отчего  и  умерла.  В  день  панихиды
вся  улица  была  устелена  дорогими  коврами  и  усы¬
пана  белыми  розами,  и  по  этим  коврам  и  розам
знатные  грузины  на  руках  внесли  в  церковь  гроб
с  прахом  своей  соплеменницы.  Правда  ли  это,  не
ведаю.
 ...Так  шаг  за  шагом,  дом  за  домом  дошел  я  до
Большого  проспекта;  но  о  нем  я  уже  достаточно  рас¬
сказал  в  предыдущих  главах  своей  летописи  впечат¬
лений.
 39. 	23  СЕНТЯБРЯ  1924  ГОДА
 У  трамвая  памяти  свое  расписание.  Порой  он,  не
сбавляя  скорости,  проносится  мимо  великолепных
дворцов  и  знаменитых  памятников,  а  потом  часами
стоит  возле  какого-нибудь  бедного,  невзрачного
строеньица;  а  то  вдруг  даст  задний  ход  —  и  вновь
тащится  по  улице,  где  проехал  совсем  недавно.
 Вот  дом  №  19  на  Шестой  линии.  Небольшой,  двух¬
этажный,  ни  в  архитектурном,  ни  в  историческом
смысле  ничем  не  примечательный.  Для  99  999-ти  про-
 595

хожих  —  дом  как  дом,  а  я,  100  000-й,  проходя  мимо
него,  всегда  вспоминаю  23  сентября  1924  года  —  день
Великого  наводнения.  Оно  было  в  свое  время  подробно
описано  в  газетах  и  журналах,  я  же  поведаю  о  нем
только  то,  что  зацепил  своей  детской  памятью,  не  ру¬
чаясь  за  почасовую  точность  в  изложении  событий.
Я  не  помню  даже,  в  какой  день  недели  это  произошло:
кажется,  школа  уже  несколько  дней  была  закрыта
на  дезинфекцию  по  случаю  скарлатины.  В  те  годы
такие  внеплановые  карантинные  каникулы  случа¬
лись  довольно  часто:  скарлатину  лечить  тогда  не
умели  так  радикально,  как  ныне,  и  она  не  зря
считалась  болезнью  опасной;  нередко  от  нее  и
умирали.
 Да  и  многие  другие  заболевания,  которые  нынеш¬
няя  медицина  или  вывела  под  корень,  или  сумела
превратить  в  легкоизлечимые,  в  те  времена  порой
приводили  к  летальному  исходу.  Когда  я  учился
в  «В»  классе,  девочка,  что  сидела  через  парту  от  меня,
вдруг  перестала  ходить  в  школу;  пронесся  слух,  что
она  заболела  дифтеритом.  А  потом  однажды,  перед
предпоследним  уроком,  классная  руководительница
сказала  нам,  что  те  учащиеся,  которые  хотят  пойти
на  отпевание,  могут  покинуть  класс.  Мать  умершей
повела  нас  в  Киевское  подворье;  там  нам  раздали
тоненькие,  длинные,  как  спицы,  восковые  свечечки.
Девочка  лежала  в  закрытом  гробу,  а  над  ее  лицом
в  гробовой  крышке  поблескивало  застекленное  око¬
шечко.  Некоторые  подходили  и  смотрели;  я  не  подо¬
шел,  побоялся:  с  девочкой  этой  у  меня  были  нелады,
еще  совсем  недавно  она  отозвалась  обо  мне  очень
обидно,  а  я  в  ответ  тоже  обозвал  ее  как-то  зло.  Я  побо¬
ялся  взглянуть  на  нее,  потому  что  подумал:  а  вдруг
она  еще  помнит  обиду  и  с  укоризной  посмотрит  на
меня  из  этого  маленького  окошечка,  и  тогда  я  сразу
упаду  от  разрыва  сердца.
 Но  вернусь  в  сентябрь  1924  года.
 С  утра  дул  сильный  ветер,  однако  во  дворе  и  на
черной  лестнице,  где  я  играл  с  ребятами,  он  ощущал¬
ся  не  так  уж  угрожающе  сильно,  а  радио  в  его  быто¬
вом  применении  еще  не  существовало;  о  том,  что
в  Неве  поднимается  вода,  я  узнал  от  взрослых,  когда,
набегавшись,  забежал  домой  съесть  кусок  хлеба.
Бабушка  сказала,  что  ветер  сегодня  дует  из  «гнилого
угла»  Маркизовой  лужи,  и  если  он  не  «завернет»
 596

к  вечеру,  то  добра  не  жди.  Она  велела  мне  мыть  руки
не  в  ванной,  а  в  кухне  над  раковиной.  Ванну  она  уже
заполнила  водой  на  тот  случай,  если  водопровод  пере¬
станет  действовать;  во  все  большие  кастрюли  она
тоже  налила  воды  про  запас:  в  те  годы  водоснабжение
прекращалось  иногда  по  самым  неожиданным  внеш¬
ним  причинам.
 Вскоре  Елизавета  Николаевна,  вернувшись
с  Андреевского  рынка,  сообщила,  что  ветром  там  по¬
валило  два  ларька,  что  покупатели  все  разбрелись
и  что  продавцы  тоже  спешно  покидают  базар,  опа¬
саясь  наводнения.  Она  слышала  толки,  что  в  Гавани
на  Шкиперке  уже  залило  мостовые,  что  трамваи  в  тот
конец  Васильевского  уже  не  идут  и  что  на  Камской
улице  у  Смоленского  кладбища  вода  бьет  из  люков.
Дома  Лакомцеву  ждало  огорчение:  пока  она  ходила
на  рынок,  в  ее  комнатке  из-за  неплотно  закрытой
рамы  выбило  ветром  два  стекла.  В  доме  по  Седьмой
линии,  что  наискосок  от  нашего,  тоже  вылетело  не¬
сколько  стекол.
 Слыша  все  это,  мой  брат  решил  сходить  на  набе¬
режную  Невы,  посмотреть,  на  самом  ли  деле  грозит
нам  наводнение;  я  попросился  у  матери  идти  с  ним,  на
что  получил  согласие.  Когда  мы  вышли  из  подъезда,
меня  едва  с  ног  не  сбило;  ветер  был  бешеной  силы,
шквалистый.  Ураган  как  бы  выдавал  себя  порциями:
пять-шесть  сильных  порывов  —  и  вдруг  полное  без¬
ветрие,  и  кажется,  что  буря  кончилась;  но  нет,  через
несколько  минут  все  начиналось  сызнова.  Еще  запо¬
мнилось  мне,  что  ветер,  несмотря  на  всю  свою  силу,
был  довольно  теплый,  и  капельки  мелкого  дождя
тоже  казались  теплыми;  впрочем,  дождь  вскоре  пере¬
стал.
 У  нашей  подворотни  стояли  старший  дворник,  его
помощник  и  управдом.  У  многих  других  подъездов
тоже  стояли  дворники  и  управдомы  (напомню,  что
в  дворники  брали  тогда  людей  только  мужского  пола,
а  также  что  укрупненных  жактов  еще  не  было,  и  по¬
тому  при  каждом  доме,  даже  небольшом,  имелся  свой
управдом).  По  панели  с  встревоженными,  сосредото¬
ченными  лицами  шагали  милиционеры;  подходя
к  управдомам  и  дворникам,  они  что-то  им  втолковы¬
вали.  На  бульваре  валялись  сломанные  ветви,  на  тро¬
туарных  плитах  блестели  осколки  стекол,  лежали
черепки  от  цветочных  горшков.  Народу  на  линиях
 597

было  много,  Большой  же  казался  почти  безлюдным.
Все  пешеходы  шли  или  по  направлению  к  набереж¬
ной,  или  возвращались  с  нее;  возвращающиеся  ша¬
гали  торопливо,—  наверно,  среди  них  были  и  жиль¬
цы  первых  этажей;  увидев  своими  глазами,  как  под¬
нялась  вода,  они  спешили  по  домам  —  подготовиться
к  спасению  имущества.
 Когда  мы  вышли  на  набережную,  Нева  поразила
меня  своей  небывалой  огромностью.  Из  берегов  она
еще  не  выщла,  но  так  вздулась,  так  возвеличилась,
что  оба  берега  выглядели  теперь  жалко,  сиротливо,
плоско;  чудилось,  что  они  вот-вот  провалятся  куда-то
в  глубь  земли,  чтобы  уступить  место  реке.  Со  стороны
залива  шли  широкие,  ровные,  высокие  валы,  а  на
загорбках  у  них  сидели  волны  поменьше,  и  ветер
срывал  с  них  пену.  Вода  в  Неве  была  темная-темная,
берега  же  —  гранитная  набережная,  дома  —  не¬
смотря  на  свой  приниженный,  подавленный  вид,
казались  светлыми,  четкими,  совсем  не  соответствую¬
щими  цветам  и  оттенкам  такой  ненастной  погоды.
По  небу  со  скоростью  удивительной,  невиданной  бе¬
жали  продолговатые,  серые,  цвета  древесного  дыма,
негустые  облака.  Пристань,  что  против  Девятой  ли¬
нии,  выросла  —  теперь  она  была  не  ниже  домов  на¬
бережной;  буксирный  пароход,  пришвартованный
возле  нее,  казался  большим  кораблем,  он  нависал  над
сушей,  его  крашенная  суриком  ватерлиния  терлась
о  верхнюю  плиту  гранитного  причала.  Все  пристани,
пароходы,  шхуны  и  шаланды,  стоящие  от  Горного  ин¬
ститута  до  моста  Лейтенанта  Шмидта,  выросли,  воз¬
неслись;  и  все  они  раскачивались,  мотались,  припля¬
сывали  —  и  вроде  бы  ждали  сигнала,  чтобы  поплыть
над  мостовыми.  Все  это  сопровождалось  свистом
ветра,  плеском  волн,  скрежетом  железа  и  скрипом
дерева.
 А  мост  Лейтенанта  Шмидта  казался  теперь  ни¬
зеньким,  мизерным,  он  вдавился  в  Неву;  еще  вчера
под  его  пролетами  могли  проходить  буксиры  —
сегодня  и  шлюпка,  пожалуй,  не  прошла  бы.  На  подхо¬
дах  к  мосту  остановилось  несколько  трамваев,  пол¬
ных  пассажирами;  вагоновожатые  и  кондукторы
прохаживались  возле  вагонов,  ожидая  каких-то  ука¬
заний.  Автомобили  же,  ломовые  и  легковые  извоз¬
чики  держали  путь  через  мост  как  ни  в  чем  не  бы¬
вало:  подъезды  к  нему  еще  не  залило,  вода  вышла  за
 598

гранит  только  у  полукруглого  спуска,  что  справа  от
моста.
 На  набережной  толпилась  уйма  людей.  Некото¬
рые,  сбившись  в  кучки,  вели  тревожные  разговоры.
Одна  пожилая  женщина  в  черном  монашеском
платке  сердито  внушала  окружавшим  ее  гражданам,
что  это  за  грехи  наши,  за  то,  что  Иоанна  Кронштадт¬
ского  в  святые  не  возвели,  господь  насылает  нынче
большую  воду,—  «и  несть  нам,  окаянным,  ковчега!»
(Что  такое  ковчег,  я  уже  знал:  еще  в  Старой  Руссе
мать  достала  где-то  книжку  с  иллюстрациями  Доре,
где  все  библейские  истории  и  события  были  даны
в  упрощенном  изложении;  мать  отмечала  птичками,
сколько  я  должен  прочесть  к  завтрему,  и  потом  экза¬
меновала  меня.)  Но  большинство  людей,  смотревших
на  Неву,  было  настроено,  как  мне  помнится,  отнюдь
не  тревожно,  а  скорее  зрительски.  Здесь  же  мы  с  бра¬
том  встретили  и  троих  ребят  с  нашего  двора;  они
сообщили,  что  обретаются  тут  с  утра,  что  час  тому
назад  вода  стояла  выше;  один  дяденька-моряк,  кото¬
рый  понимает  в  таких  делах,  объяснил  им,  что  навод¬
нения  не  будет,—  присовокупили  они  с  явным  огор¬
чением.  И  на  самом  деле,  хоть  мы  с  братом  проболта¬
лись  на  набережной  не  менее  часа,  вода  при  нас  ни¬
сколько  не  поднялась,  да  и  ветер  вроде  бы  начал
ослабевать.  Вскоре  мы  отправились  восвояси.  Шли  мы
по  Восьмой  линии  и,  когда  подходили  к  Большому
проспекту,  услышали  выстрелы.  Брат  сказал,  что
это  бьет  Петропавловка  и  что,  значит,  вода  подни¬
мается.
 Обедали  мы,  как  правило,  в  три  часа  дня.  После
обеда  я  побежал  на  улицу  и  на  бульваре  встретил
Игоря  Неждаева  и  еще  двух  ребят  с  нашего  двора.
Один  из  них  сказал,  что  Голодай  и  Смоленское  клад¬
бище  уже  залило,  однако  мы  с  Игорем  этому  не  по¬
верили,—  ветер  ведь  стал  вроде  бы  потише.  Мы  ре¬
шили  пойти  на  Неву,  посмотреть,  что  там  делается.
Но  Нева  сама  пришла  к  нам.
 —  Смотрите!  Смотрите!  —  раздался  испуганный
голос  какой-то  женщины.
 Она  стояла  возле  уличного  люка  и  указывала  на
него  пальцем.  Несколько  взрослых  и  мы,  ребята,
подбежали  и  увидели:  из  дырочек  в  крышке  люка
бьют  струи  воды  толщиной  и  высотой  в  палец.  Вскоре
на  булыжнике  образовалось  маленькое  озерцо.
 599

— 	Вода  идет!  —  послышался  чей-то  крик.
 По  мостовой  со  стороны  Большого  проспекта  тон¬
ким  слоем  двигалась  вода;  она  приближалась  при¬
мерно  со  скоростью  пешехода.  Мы  перешли  с  мосто¬
вой  на  бульвар  и  вдруг  увидели,  что  вода  наступает
и  со  стороны  Среднего  проспекта.  Эти  два  встречных
потока  —  от  Большой  Невы  и  от  Малой  —  соедини¬
лись  у  дома  №  19,  там,  где  он  примыкает  к  дому
№17;  два  других  слились  воедино  по  другую  сторону
бульвара,  напротив  кинотеатра  «Форум».  Бульвар
стал  островом,  а  мы  островитянами  в  квадрате.
Взрослые  кричали  нам  с  тротуара,  чтоб  мы  сейчас  же
возвращались  в  свои  квартиры,  да  где  там  —  мы
бегали  по  бульвару,  будто  с  цепи  сорвавшись,  и
орали:
 — 	Ура!  Ура!  Наводнение!  Наводнение!
 До  нас,  легкомысленных  обалдуев,  еще  не  дошло,
что  началось  большое  бедствие.
 Тем  временем  вода  прибывала  и  стала  кое-где
заливать  панельные  плиты.  Что  касается  нашего
бульвара,  то  он,  как  и  все  ленинградские  бульвары
тех  времен,  куда  более  возвышался  над  уровнем  мо¬
стовой,  нежели  нынешние;  его  края,  облицованные
мелким  булыжником  (а  не  огражденные  поребриком),
были  довольно  высоки  и  круты;  он  напоминал  огород¬
ную  грядку,  только  росли  на  этой  грядке  не  овощи,
а  большие  деревья.  Наконец  один  из  мальчишек,  сняв
ботинки,  перебежал  к  подъезду,  остальные  последо¬
вали  его  примеру.  Вода  оказалась  не  очень  холодной,
а  глубиной  была  мне  пониже  колен.  Но  она  продол¬
жала  прибывать.
 Далее  наводнение  я  видел  уже  из  окна.  Бульвар
залило,  вода  дошла  до  окон  первых  этажей,  влилась
в  магазины;  дома  стали  меньше,  укоротились.  По
улице  в  сторону  Среднего  плыли  поленья,  доски,
длинные  яичные  ящики,  ящики  непонятного  назна¬
чения,  квадратные  тюки  прессованного  сена,  яблоки;
яблоки  запомнились  очень  даже  зримо;  до  этого  я
почему-то  считал,  что  они  тяжелее  воды  и  должны
в  ней  тонуть.  Видел  я  и  лодку;  она  плыла  над  мосто¬
вой  —  большая,  смоленая,  рыбацкого  типа;  греб  муж¬
чина,  другой  сидел  на  носовой  банке,  а  на  кор¬
ме  сидела  женщина  в  сером  макинтоше  и  рулила
веслом.
 Обычно  по  вечерам  мы  всей  семьей,  за  исключе-
 600

нием  дяди  Кости  и  его  жены,  собирались  в  тети  Вери¬
ной  комнате  и  часа  два-три  клеили  бумажные  ме¬
шочки  для  какого-то  продовольственного  частного
магазина;  этот  подряд  выискала  бабушка  и  очень
гордилась  своей  коммерческой  сметливостью,  хотя  за
каждую  сотню  пакетов  платили  гроши  —  и,  кажется,
даже  в  буквальном  смысле.  Помню  запах  клейстера,
шелест  старых  журналов  (материал  заказчика),
лягушачьи  движения  ножниц  —  и  неторопливые  бе¬
седы  взрослых  о  делах  текущих  и  днях  минувших.  Но
в  этот  день  поработать  не  пришлось:  погасло  электри¬
чество.  При  елочной  свечке  мы  сидели  в  этой  же
комнате;  время  от  времени  кто-нибудь  подходил
к  окну  и  смотрел,  не  идет  ли  на  убыль  вода.  Вскоре
явились  из  своих  комнат  дядя  Костя  и  его  жена;  дядя
высказал  догадку,  что  из-за  этого  потопа  разорится
много  мелких  частников.  Затем  пришла  Елизавета
Николаевна  (она  была  у  своей  знакомой,  жившей
этажом  ниже)  и  принесла  на  хвосте  ужасную  весть:
говорят,  на  Двадцать  первой  линии  дом  обвалился,
его  подмыло.  Непонятно  было,  откуда  столь  мол¬
ниеносно  дошел  до  нее  этот  слух:  ведь  дальше  нашего
дома  она  в  этот  вечер  быть  не  могла,  а  телефоны  без¬
действовали.  Затем  Лакомцева  выдвинула  тезис,  что
это  наводнение  Бог  послал  людям  за  то,  что  они  рас¬
стреляли  Николая  Второго.  Дядя  Костя  не  без  ехид¬
ства  возразил  ей,  что  до  Бога,  видно,  все  доходит,  как
до  жирафа,—  он  на  целых  шесть  лет  запоздал  со
своим  наказанием.  Далее  дядя  сказал,  что  «лестницу
всегда  метут  сверху»,  и,  будь  Николай  поумней,  его
бы  не  свергли;  будь  на  его  месте,  скажем,  Петр  Вели¬
кий  —  не  случилось  бы  ни  этой  несчастной  войны,  ни
революции.
 Затем  речь  зашла  о  дровах.  У  дяди  Кости  и  его  же¬
ны  были  припасены  в  подвале  на  зиму  три  сажени  бе¬
резовых  дров,  и  жена  высказала  опасение,  что  теперь
они  намокнут  и  станут  хуже  осины.  У  нас  запаса
топливного  не  имелось,  и  мать  выразила  беспо¬
койство,  что  после  наводнения  дрова  сильно  вздоро¬
жают.
 Бабушке  в  связи  с  дровами  вспомнилось  смешное:
один  наш  родственник,  кавалергард,  большой  кар¬
тежник,  скандалист  и  любитель  странных  шуток,
однажды  явился  в  офицерское  собрание  на  костюми¬
рованный  бал  одетым  в  виде  печки;  по  залу  разгули-
 601

вала  круглая  печка,  а  на  дверце  ее  была  надпись:
«Прошу  не  открывать».  Одна  высокопоставленная
дама,  заинтригованная  надписью,  отворила  дверцу  и
увидела  голую  заднюю  часть  тела.  Вышел  большой
скандал,  дошло  до  государя,  но  у  нашего  родствен¬
ника  при  дворе  была  рука,  да  и  вообще  ему  везло,  он
отделался  тремя  сутками  гауптвахты.  На  другой  по¬
добный  же  бал  он  пришел,  загримировавшись  под
продавца  сластей;  сновал  среди  танцующих  масок
с  лоточком  и  всем  бесплатно  «продавал»  конфеты.
Конфеты  как  конфеты,  вкусные,  но  в  них  было  добав¬
лено  сильнодействующее  слабительное,  и  вскоре
у  ватерклозетов  образовались  хвосты.  Эта  выходка
тоже  сошла  ему  с  рук,  все  окончилось  домашним
арестом.  За  флотскими  офицерами  тоже  водились
грешки,  но  подобных  эскапад  за  ними  не  числилось,
«и  вообще  у  нас  в  Кронштадте  порядка  было
больше»,—  завершила  свое  сообщение  бабушка.
Лучшую  часть  своей  жизни  она  провела  в  Крон¬
штадте  и  все  кронштадтское  ставила  выше  петер¬
бургского,  а  все  морское  —  выше  сухопутного.
 Вскоре  меня  погнали  спать,  милостиво  дозволив  не
умываться:  водопровод  не  действует,  и  хоть  у  нас
есть  запас  воды,  но  кто  знает,  когда  еще  она  пойдет  по
трубам.  Темным,  уже  хорошо  изученным  коридором
я  тихо  прошел  в  нашу  комнату,  где  давно  спала  моя
сестра.  Прежде  чем  улечься  в  постель,  я  заглянул
в  окно.  Кое-какие  окна  в  домах  через  улицу  светились
неярким,  желтоватым,  не  городским  светом,  и  отсветы
падали  на  воду;  она  стояла  спокойно,  по  ней  шла
только  мелкая  рябь,  ветер  утих.  В  этом  спокойствии
воды  было  что-то  страшноватое,  казалось,  она  решила
остаться  в  городе  навсегда.  Улегшись,  я,  прежде  чем
уснуть,  стал  размышлять  о  том,  что  будет  завтра,
а  также  о  загадочном,  противоречивом  факте:  именно
потому,  что  весь  Васин  остров  залило,  я  сегодня  смог
лечь  не  умывшись.
 Пока  я  спал,  Нева  вернулась  в  свое  русло.  Ранним
утром  мы  с  братом  отправились  на  набережную.  День
стоял  безветренный,  безоблачный  (или  малооблач¬
ный?).  Булыжины  еще  не  просохли,  на  них  осталось
много  мокрого  сора;  лежал  он  не  сплошь,  а  через
интервалы,  полосами  поперек  мостовой;  можно  было
понять,  что  вода  уходила  как  бы  толчками,  отступала
поэтапно.  Там  и  сям  на  улице  валялись  разнообраз-
 602

ные  и  неожиданные  вещи  и  предметы:  сломанная
табуретка,  лист  кровельного  железа,  дохлая  крыса,
стебло  от  деревянной  поварешки,  рваный  сапог,  пу¬
стая  бочка.
 Стекла  во  многих  витринах  и  окнах  первых  эта¬
жей  были  выбиты  волнами.  Во  всех  подвалах,  в  под¬
вальных  магазинах,  магазинчиках  и  мастерских
стояла  вода.  Проходя  мимо  подворотен  и  загляды¬
вая  во  дворы,  мы  видели  стоявшие  там  диваны,  кро¬
вати,  шкафы,  сундуки,  столы,  стулья;  на  веревках
висели  пальто  и  иная  одежда:  это  жители  первых
этажей  вытащили  на  просушку  свой  домашний
скарб.
 Выйдя  на  набережную,  мы  пошли  в  сторону  Уни¬
верситета.  Напротив  Кадетского  корпуса,  прямо  на
мостовой,  поперек  трамвайных  путей,  лежал  на  боку
буксирный  пароход.  Невдалеке  от  него  на  сушу  вы¬
бросило  большую  деревянную  баржу.  Нева  текла
спокойно,  но  вся  ее  поверхность  была  вымощена
поленьями  разных  размеров,  досками,  бревнами,
шестигранными  уличными  торцами.  В  этом  потоке
виднелись  неожиданные  вкрапления:  вырванное
с  корнем  дерево,  собачья  будка,  стена  дощатого  до¬
мишки,  руль  от  баржи,  стол,  разбитая  лодка.  Дере¬
вянный  покров  реки  местами  был  столь  плотен,  что
мне  на  миг  захотелось  перебежать  по  нему  на  другой
берег,  не  замочив  ног.  Людей  на  берегу  стояло  много;
они  с  огорчением  смотрели,  как  Нева  тащит  в  море
все  это  древесное  богатство.
 Со  стыдом  и  жалостью  к  себе  вспоминаю,  что  в  тот
же  вечер,  под  свежим  впечатлением,  я  отгрохал  сти¬
хотворение  о  наводнении.  Некоторые  его  строчки
помню  до  сих  пор,  никак  не  выдавить  их  из  памяти,
а  хотелось  бы.  Когда  я  прочел  свой  опус  матери,  она
мягко  намекнула  мне,  что  в  «Медном  всаднике»  на¬
воднение  описано  лучше.  Но  ведь  «Медного  всад¬
ника»  я  и  сам  знал  наизусть!
 С  годами  я  осознал,  что,  как  ни  широко  поле  по¬
эзии,  на  нем  все  же  есть  застолбленные  участки  —  и
грех  на  них  соваться.  Можно  писать  стихи  о  любых
бедствиях,  наводнениях,  даже  о  всемирном  потопе,  но
о  наводнениях  петербургских  после  Пушкина  может
решиться  писать  или  дурак,  или  новоявленный  гений;
да  и  гений  тут  рискует  остаться  в  дураках.
 603

40. 	ИМЯ  ДЛЯ  ПТИЦЫ
 Давным-давно  я  то  ли  прочел  где-то,  то  ли  услы¬
хал  от  кого-то  не  то  сказку,  не  то  притчу  о  человеке,
который  захотел  придумать  имя  для  птицы.
 Человек  этот  жил  в  избушке  на  берегу  озера,  и
каждое  утро  из-за  озера  прилетала  птица  и  садилась
на  ветку  дерева,  что  росло  перед  окном.
 Человек  не  знал,  как  называется  та  птица,  и  решил
придумать  для  нее  имя.  Но  это  оказалось  задачей  не¬
легкой.  Иногда,  прилетев,  птица  начинала  весело
петь;  иногда  она  прилетала  с  грустной  песней;  иногда
она  и  вовсе  молчала.  Иногда  она  казалась  доброй,
иногда  равнодушной,  иногда  сердитой.  Иногда  она
была  в  белом  оперении,  иногда  —  в  сером,  иногда  —
в  черном.  Иногда  человеку  чудилось,  что  она  очень
молодая,  иногда  —  не  очень,  а  иной  раз  она  пред¬
ставлялась  ему  и  совсем  дряхлой.
 Человек  привык  к  ней  и  всегда  радовался  ее  при¬
лету.  В  дни,  когда  она  пела  весело,  он  радовался
очень;  в  дни,  когда  она  казалась  серой,  он  тоже  радо¬
вался,  но  поменьше;  и  даже  в  дни,  когда  она  молчала
или  казалась  совсем  черной,  он  тоже  чуть-чуть  радо¬
вался.
 Но  имени  для  нее  придумать  он  не  мог.
 И  отправился  он  к  мудрецу  за  советом.
 — 	Странная  птица  прилетает  ко  мне,  помоги  мне
дать  ей  имя,—  сказал  он  ему  и  начал  перечислять
приметы  птицы.
 — 	Подобная  птица  и  ко  мне  прилетает,—  прервал
его  мудрец.
 — 	Какое  же  имя  ты  ей  дал?
 — 	А  ты  сам  подумай.
 41. 	У  ТОРЦОВОЙ  стены
 Летопись  моих  ранних  жизненных  впечатлений
подошла  к  концу.  Книга  написана.
 Пока  я  сидел,  склонившись  над  рукописью,  буду¬
щая  книга  была  только  моей  и  я  был  сам  себе  судья,  и,
быть  может,  судья  мягкосердечный.  Быть  может,  я
порой  подкупал  самого  себя,  милостиво  прощал  сам
себе  бледность  описаний  и  скудость  языка,  сам  себе
 604

ставил  пятерки  и  четверки  там,  где  вполне  можно
ограничиться  двойками  и  «колами».  Но  вот  кни¬
га  написана  —  теперь  она  перестала  быть  только
моей,  теперь  она  принадлежит  каждому,  кто  ее
прочтет.  Грядет  иной  судия  —  читатель.  Он  зорче
и  строже  меня,  и  я  заранее  прошу  у  него  снисхож¬
дения.
 Я  прошу  читателя  принять  во  внимание,  что  эта
книга  являет  собой  не  столько  перечень  фактов  и
наблюдений,  сколько  летопись  впечатлений,—  а  впе¬
чатления  у  людей  очень  несхожи;  два  человека,  смо¬
трящие  с  холма  в  одну  долину,  видят  ее  по-разному.
Уведомляю  читателя  о  том,  что  все  люди  в  этой
книге  —  люди  действительно  существующие  или
существовавшие,  а  именно  невымышленных  людей
описывать  всего  труднее,  и  еще  труднее  словесно
восстановить  их  облик,  если  их  давно  нет  в  живых.
Учитывая  возможную  неточность  в  описании  харак¬
теров  и  дабы  не  нанести  кому-либо  прижизненной  или
посмертной  обиды,  я  изменил  некоторые  имена  и
фамилии.  Что  же  касается  цитат  из  книг,  журналов,
газет,  выписок  из  домашних  и  архивных  документов,
то  там  имена  и  фамилии  даны  в  их  документальной
целостности.
 Общеизвестно,  что  каждую  книгу  можно  уподо¬
бить  архитектурному  сооружению.  Есть  книги,  по¬
добные  высоким  маякам.  Есть  книги  празднично¬
просторные,  как  дворцы.  Есть  книги  торжественные,
как  древние  храмы.  Есть  книги  прочные  и  мрачные,
как  крепостные  башни.  Есть  книги-монастыри  и  кни¬
ги-вокзалы;  книги-тюрьмы  и  книги-театры,  книги-
особняки  и  книги  —  многоквартирные  доходные
дома;  книги-небоскребы  и  книги-пирамиды.
 Моя  книга  —  не  дворец  и  не  небоскреб,  не  храм  и
не  крепость.  Я  построил  не  очень  большой  дом  и  все¬
лил  в  него  тех,  кого  знаю  и  кого  помню,  а  также  и  са¬
мого  себя.  Описывая  в  этой  книге  очень  давние  впе¬
чатления,  я  порой  отрываюсь  от  них,  уходя  в  свои
более  зрелые  годы;  но,  сделав  несколько  шагов  в  бу¬
дущее,  я  тотчас  же  торопливо  возвращаюсь  в  свое
детство.  Тем  самым  одну  торцовую  стену  моего  дома
я  как  бы  оставил  незащищенной,  неоштукатурен¬
ной;  видна  голая  кирпичная  кладка  и  даже  ниши
в  ней  —  там,  где  когда-нибудь  будут  пробиты  двер¬
ные  проемы.  Так  поступают  строители,  когда  со-
 605

бираются  в  будущем  пристроить  к  зданию  вторую
очередь.
 Со  временем,  если  буду  жив  и  здоров,  я  присо¬
единю  к  этой  повести  другую,  где  речь  пойдет  о  годах
моей  юности,  о  людях,  которых  знал  в  зрелые  свои
годы,  о  начале  моего  литературного  пути,  о  Великой
Отечественной  войне  и  о  блокаде.
 1973—1975

СОДЕРЖАНИЕ
 Лачуга  должника.  Роман 	 5
 Небесный  подкидыш,  или  Исповедь  трусоватого  храбреца.
 Фантастическая  повесть 	249
 Имя  для  птицы,  или  Чаепитие  на  желтой  веранде  (Летопись
 впечатлений) 	335

Шефнер  В.
 Ш53  Собрание  сочинений:  В  4  т.  Т.  4.:  Лачуга
должника.  Роман;  Небесный  подкидыш,  или
Исповедь  трусоватого  храбреца:  Фантастиче¬
ская  повесть;  Имя  для  птицы,  или  Чаепитие  на
желтой  веранде  (Летопись  впечатлений);  Бар¬
хатный  путь  (Летопись  впечатлений.  Оконча¬
ние);—  СПб.:  Худож.  лит.,  1995.—  608  с.
 ШВИ  5-280-02474-0
ШВИ  5-280-01997-6
 В  четвертый  том  вошли  роман  «Лачуга  должника»,  повесть
«Небесный  подкидыш»  и  автобиографическая  проза.
 ББК  84.Р7
 ВАДИМ  СЕРГЕЕВИЧ  ШЕФНЕР
 СОБРАНИЕ  СОЧИНЕНИИ
В  ЧЕТЫРЕХ  ТОМАХ
Том  четвертый
 Редактор  Б.  Волков
Художественный  редактор  В.  Лужин
Технический  редактор  Н.  Литвина
Корректор  А.  Борисенкова
 ИБ  №  7266
 ЛР  №  070801  от  28.12.92.  Сдано  в  набор  21.10.91.  Подписано  в  пе¬
чать  05.06.95.  Формат  84Х1081/з2·  Гарнитура  «Школьная».  Печать
офсетная.  Уел.  печ.  л.  31,92.  Тираж  5000  экз.  Заказ  №  945.  Издательство
«Художественная  литература»,  Санкт-Петербургское  отделение,  191186,
Санкт-Петербург,  Невский  пр.,  28.
 Типография  им.  Володарского  Лениздата,  191023,  Санкт-Петербург,
 Фонтанка,  57.