ISSN 0130-1616

1990
Июнь

В ближайших номерах читайте
новую повесть
Чингиза АЙТМ АТО ВА
и роман
Владимира М А К С И М О В А
«Заглянуть в бездну»

Ежемесячный
литературно­
художественный
и общественнополитический
журнал
Выходит
с января 1931 года

СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ СССР

Содержание
6

ИЮНЬ
1990

Инна Кабыш. Семь стихотворений
Фазиль Искандер. Сумрачной юности свет.
Повесть
Евгений Бачурин. Вальс протеста. Стихи
Михаил Умнов. Поле. Рассказ
Иосиф Бродский. Назидание. Стихотворение
В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева
(1961—1964)
Аркадий Ваксберг. Страницы одной жизни.
(Штрихи к политическому портрету
Вышинского). Окончание

3
6
50
55
64
66
122

Мемуары. Архивы. Свидетельства

Василий Гроссман. Убийство евреев в Бердичеве
Генрих Бёлль. Письмо молодому католику

144
153

Публицистика_______________________________

В. Новобранец. Накануне войны. Комментарий
Ю. Н. Зоря
В. Селюнин. Рынок: химеры и реальность

165
193

Критика

М осква
Издательство
«Правда»

М. Кураев. Чехов с нами? (Заметки
исторически ограниченного читателя)
206
Алексей Шмелев. По законам пародии? (И. Шафаревич и его «Русофобия»)
213

В мире журналов и книг

Елена Степанян. «Каков я прежде был...» (Да­
в и д С а м о й л о в . Избранные произведения
в двух томах; Д. С а м о й л о в . Горсть. Книга
стихов) ♦ Ирина Васюченко. Сломанная печать
( Ил ь я П о л я к . Песни задрипанного ДПР. По­
весть) ♦ Вл. Новиков. От Абрамова до Яшина
( В о л ь ф г а н г К а з а к . Энциклопедический сло­
варь русской литературы с 1917 года)
226
Советую прочитать

Алексей Зверев

234

А что читают они? Анкета газеты
«Дейли телеграф»

237

© Издательство ЦК КПСС «Правда». «Знамя». 1990.

Инна

Ка б ы ш

СЕМЬ СТИХОТВОРЕНИЙ

и
всяк беспомощен и сир:
дамоклов рок на каждой вые.
Я посетила этот мир
в его минуты роковые.

Когда он весь одним куском,—
без Украин, Армений, Грузий,—
у Бога, словно в горле ком.
Блажен живущий без иллюзий,
но с верою в такие дни.
Неодиноко — нерожоным,
а все немертвые — одни:
беда мужам и горе женам.
Сей мир я посетила в век,
чья атмосфера — безнадега,
и черен ход, и выход — вверх,
где нету Бога, кроме Бога.
И потому, что нет как нет
литературы не с натуры,
блажен безжалостный поэт,
кто книгу выдубил из шкуры
своей и пишет все, что зрит:
безлюбье, мерзость запустенья,
чуму... И в нем огонь горит,
а вкруг — народ, зверье, растенья.

Столько всяких пролетело конниц,
что лежит избитая земля.
За версту плетется тройка школьниц
похлебать в буфете киселя.
Чешет глаз девическая тонкость,
отдается каждому сирень,
а вокруг не то чтобы жестокость,—■
русская убийственная лень.
И Пегас, заезженная кляча,
местный долгожитель, раритет:
Инна Кабыш — поэт, член СП СССР. Печаталась в альманахе «Поэзия»,
«Литературной газете», журналах «Юность», «Знамя», «Дружба народов», в
«Дне поэзии-89». Живет в Москве.

«Не осталось жанра, кроме плача»,—
сообщит поэту тет-а-тет.
И последний в гневе благородном
погрозит кому-то кулаком.
А тюльпаны в царстве огородном —
рабья кровь с рабыньим молоком.
А в пруду повыродились щуки
и не вышли утки в лебедей,
и с ухмылкой не дается в руки
рак — и жрет министров и людей.
Ну, чего ж вы, сеятели? Сейте!
Здесь, куда ни сунешься, навоз.
...На дворе в эпоху м и м о с е р д ь я
насмерть врос отечественный воз.

И кажется: все впереди,
а встанешь утром— Петр и Павел
под птичий щебет час убавил
и встык придвинулись дожди.
И побелела бузина,
жизнь раздалась, как молодуха:
как много тел, как мало духа,
куда ни глянь — бузит страна.
Психует местное дитя,
как будто что-то в нем отбито,
и, обезумевши от быта,
старуха тащится кряхтя.
...Уже безгрешное зерно
погибло — и заколосилось,
еще листва не износилась
и сарафан не выцвел, но
предтеча осени арбуз
расшибся в кровь при всем народе.
Нет безобразия в природе,
но есть Россия. Ниткой бус,
кровавых, коим нет цены,
висит у бабы земляника.
Кричать хозяйке: «Замени-ка!» —,
нелепо: нет другой страны.

Так всякий раз бывает по весне:
душа взрывает снежную коросту,
готовая к любви и новизне,
паденьям и болезненному росту.

СЕМЬ СТИХОТВОРЕНИЙ

И столько в ней накоплено щедрот
за русскую безвылазную зиму,
что хватит на мужчин и на сирот.
Что хватит на Спитак и Хиросиму
березового сладкого питья:
душа кору, как чашечку, разбила.
...В такие дни до волчьего вытья
мне жалко всех, кого я разлюбила.

Что как не путь бесстрастная бумага?
Когда скользишь вдоль снежного листа
то кажется: каких-нибудь полшага,
полвыдоха, полслова до Христа...
А за окном — просторная дорога
и, как на демонстрации, народ,
но в венчике пред ним не видно Бога:
их разлучил случайный поворот.
А раз народ, великий и могучий,
идет заре навстречу не с Христом —
неважно как: шеренгой или кучей —•
тогда я не с народом. Я с листом.

О, муки совести нечистой,
разворотившие кишки!
Когда твой ум, твой царь речистый,
на лобном месте без башки.
О, мука мук, Борисов комплекс,
когда, как шапка на воре,
горит душа. О, этот компас,
со стрелкой, вздернутой горе!..

Родина — степь да степь,
мат-перемат с детсада.
Очередь — это в цепь
вытянутое стадо.
Дай хоть чего-нибудь,
Господи,— мыла, хлеба!..
Родина — это путь
от СССР до неба.

Фазиль И с к а н д е р

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ
ПОВЕСТЬ

аида была дочерью Хабуга. Заур был единственным
сыном Саиды. Летом 1927 года тяжело заболела жена старого Хабуга, и он привез из Мухуса в Чегем врача, который ле­
чил ее в течение тридцати дней. У нее оказалось двустороннее вос­
паление легких.
Саида помогала врачу ухаживать за больной матерью. Когда
мать пошла на поправку, благодарная дочь влюбилась в доктора.
К счастью, любовь оказалась взаимной.
Через год она вышла замуж за будущего отца Заура и перееха­
ла жить в Мухус, где он работал в больнице. Жили они, по-видимому,
хорошо, хотя Заур смутно помнил жалобы матери на то, что отец
день и ночь пропадает в больнице.
1936 год. Похороны Лакобы. Семилетний Заур так это запомнил:
улицы города вычернены толпами людей. И крики ребятни: — Лакобу
хоронят! Где хоронят? В Ботаническом! Пацаны! Айда на магнолию!
Оттуда все видно!
Заур ничего не знал об истинной причине смерти Лакобы, но эти
улицы, вычерненные толпами людей, тревожили: то ли что-то огром­
ное кончилось, то ли что-то огромное начинается. Шевелящаяся чер­
нота толпы потом долгие годы дошевеливалась в памяти.
Через двадцать лет Заур узнал некоторые подробности этого
мрачного события. В местное правительство пришла телеграмма из
Тбилиси о внезапной смерти Нестора Лакобы от приступа грудной
жабы. Члены правительства пришли к его дому и позвонили в дверь.
Ее открыла Сарья, жена Нестора. Когда ей сообщили о содержании
телеграммы, она тут же в дверях, распахнутых на улицу, бесстраш­
но закричала:
— Он не умер! Его убил Берия!
И действительно, когда из Тбилиси прибыл труп Лакобы, домаш­
ний врач определил отравление и был тайно отправлен с этой вестью
в Москву. Однако в Сочи он был перехвачен и убит. Сарья сумела
приехать в Москву с каким-то разоблачающим Берию блокнотом Ла­
кобы. К Сталину она не попала, но ее принял Молотов и забрал блок­
нот. Бедняжка не понимала, что все уже решено.
Да, все было решено. Через некоторое время после похорон Нес­
тор Лакоба был объявлен врагом народа, труп его выкогтили из моги­
лы и куда-то зашвырнули. Началась вакханалия. Процесс над сорат­
никами Лакобы был слегка подпорчен отсутствием главного свидете­
ля обвинения — его жены Сарьи. Впрочем, как и все процессы, и этот
прошел более или менее гладко.
Сарья отказалась подтвердить лживые обвинения против мужа.
Случайно выжили соседи по камере, куда ее вбрасывали после пыток.
Сына ее били на глазах у матери, и мать били на глазах у сына. Под
^ u r x ^ u i,

^

1

1 / 1 / iv w iu

o u u u / i t a u

л \ с _

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

7

пытками она сошла с ума и умерла в тюремной больнице. Не обучен­
ная диалектике, она твердо знала, что предавать мужа может только
нелюдь, и предпочла смерть. Ее единственного сына Роуфа, с законо­
послушной терпеливостью дождавшись совершеннолетия, тоже рас­
стреляли.
В те далекие времена маленький Заур ничего этого не знал, но
чуял тридцать седьмой год, вслушиваясь в городские шепотки взрос­
лых. Он понимал, что в стране происходит что-то страшное. Из разго­
воров, которые он слышал дома, выходило, что это страшное проис­
ходит по воле Сталина, которого в Чегеме, куда Заур ездил каждое
лето, ненавидели и не скрывали этой ненависти.
Как-то из Чегема приехал дядя Махаз и весь вечер уговаривал
отца Заура уехать в горы и переждать там гнилое время. Отец от­
шучивался, говорил, что он не ел чеснока, чтобы прятаться от людей.
Заур с трудом догадался, что чеснок — иносказание.
Через несколько дней после приезда дяди Махаза однажды рано
утром Заур проснулся от какой-то неприятной горечи. Он ее почув­
ствовал еще во сне. Заур спал в одной комнате с родителями и те­
перь услышал, что отец и мать раздраженно переругиваются.
Заур многого не понимал из того, что они говорили, но он понял,
что мама хочет, чтобы отец уехал в горы и там спрятался, а отец
считает это глупостью и советует не соваться в мужские дела.
Голос мамы был жестким и упрямым, и она обвиняла отца в тру­
сости за то, что он не хочет уезжать. Заура поразила грубость и не­
справедливость такого обвинения. Ведь все наоборот! Ведь прячутся
как раз те, кто трусит! Как же мама этого не понимает!
После того утра он еще много раз просыпался от их голосов,
и они все спорили об одном и том же, все больше и больше ожесто­
чались. И ничего в жизни Заура не было горестней этих пробужде­
ний. И он, лежа в постели, сжимался и сжимался в комочек, словно
слышал их голоса всем телом и, сжавшись, пытался уменьшить свою
уязвимость, словно вспоминая внутриутробную позу, пытался уйти
из этого мира в тот темный и теплый мир материнского чрева, куда
не долетали голоса, раздирающие душу.
И вдруг однажды он проснулся и услышал голоса родителей, ти­
хо переговаривающихся о чем-то постороннем. В их голосах была
какая-то умиротворенная усталость, ласковая дружественность. Они
вспоминали какие-то случаи из своей жизни, как бы все дальше
и дальше уходя в глубь годов и тем самым все ближе и ближе под­
ходя друг к другу. И никогда за все детство Зауру не было так хо­
рошо, как в то утро, когда он слушал долгое журчанье родительских
голосов, и, словно подставляя теперь все тело под эту теплую журча­
щую струю, он с хрустом потянулся и, раскинувшись, сладко рассла­
бился.
Через три дня отец не вернулся с работы, и Заур узнал, что его
взяли. Взяли. Это ненавистное слово он слышал уже около года. Ка­
залось, человек превратился в какую-то безвольную деревяшку и по­
тому его взяли. Заур всегда помнил своего отца веселым, большим,
шумным и никак не мог представить его как бы превратившимся
в вещь, которую взяли. Слово казалось Зауру страшнее самой тюрь­
мы и Сибири.
Мать пыталась хлопотать, но из этого ничего не вьппло. От отца
пришло два письма из Магадана, а потом переписка навсегда за­
глохла. Дома считали, что отца перевели в лагерь, откуда нельзя
писать.
За несколько месяцев до ареста отец взял отпуск и поехал с Зау­
ром в Чегем. Они жили у дедушки, но почти каждый день гостили

8

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

то у тети Маши, то у дяди Сандро, то у охотника Исы. Позже, вспо­
миная эту поездку, Зауру казалось, что отец, предчувствуя долгую
разлуку, прощается с родными.
Однажды, лунной ночью, сидя вместе с крестьянами во дворе де­
душкиного дома, отец слушал рассказ одного из них, как тот искал
клад на развалинах старой крепости. Заур уже не раз слышал такие
байки про зарытые клады, которые почему-то в самое последнее
мгновение, когда удавалось подойти к ним, оказывались уже разграб­
ленными.
И сейчас Заур с удивлением наблюдал за внимательным и серь­
езным выражением отцовского лица и никак не мог понять, почему
отец, обычно такой насмешливый, так вдумчиво слушает этого бала­
гура, словно не знает, чем это все кончится. Маленький Заур тоже
с удовольствием слушал крестьянина, но он знал, чем все это кон­
чится. А взрослый, умный, любимый отец, казалось, не знал. Когда
рассказчик после многих мытарств выбрался к месту клада, он обна­
ружил разрытую яму и черепки разбитого горшка, где лежало золо­
то. Опять не повезло!
— Земля еще была совсем свежая,— вскрикнул он в конце рас­
сказа.— На денек опоздал, на денек!
Но почему же после всего, что случилось, Заур чаще всего вспо­
минал ту ночь, голову отца с редеющими волосами, чуть голубеющую
в лунном свете, доброжелательно наклоненную к рассказчику, и род­
ное лицо с выражением согласия, мира, какой-то странной, несвой­
ственной отцу благостности. Заур тогда еще, совсем пацаном, чувст­
вовал, что все это что-то означает, но что именно — не понимал.
И только взрослым, уже после двадцатого съезда, после точного
знания, что отец погиб, ему показалось, что он угадал смысл тогдаш­
него выражения отцовского лица.
В том кровавом хаосе тридцать седьмого года отец упивался на­
ивной гармонией этого рассказа, самим фантастическим упорством
стремления человека к удаче, пониманием законности попыток изму­
ченного крестьянина выдумывать себе такой, случайно, даже как бы
по собственной вине упущенный шанс. Казалось, все реальные воз­
можности нормального течения жизни были упущены, и отец как бы
сам примеривался к варианту сказки. О, человек! Как давно это
было!
...А в городе повсюду были выставлены портреты Сталина, о нем
пели песни, говорили по радио. Противоречие между тем, что о нем
говорили в деревне, и тем, что он видел в городе, угнетало душу ма­
ленького Заура.
Он слишком рано заподозрил окружающую жизнь в фальши
и одновременно самого себя в уродстве, потому что не мог искренне
принимать участие во всех этих пионерских кострах, декламациях
стихов, военизированных играх, в какой-то вечной клятве верности
этому человеку, которого дедушка так ненавидел.
Иногда Зауру казалось, что все знают о том, что Сталин плохой
и только от страха за свою шкуру все притворяются, что любят его.
Но иногда он чувствовал, что его сверстники, поющие песни
у пионерских костров, затевающие военные игры, живущие в какомто возбужденном праздничном ожидании мировой революции, вполне
искренни. Он это чувствовал по их глазам, улыбкам, по той простосердечности, с которой они слушали взрослых, когда те читали им
книги о славных пионерах и немецких фашистах.
И тогда детское сердце Заура наполнялось горечью необыкновен­
ной, ощущением своего уродства, ощущением того, что внутри у не­
го что-то сделано не так. И он понимал, что это уродство надо скры­

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

9

вать не только потому, что оно опасно, но и потому, что оно вообще
уродство и стыдно его показывать другим.
Каждое лето Заур проводил в горах в доме дедушки. За лето на
свежем горном воздухе, на простой здоровой еде он набирался сил,
и вместе с физической силой к нему приходило ощущение собствен­
ной полноценности, понимание того, что не у него внутри что-то не
так, а у жителей города и их детей внутри что-то не так и они ему
навязывают свое уродство.
В первые же школьные дни после каникул он словно спешил ут­
вердить свою полноценность, и это чаще всего приводило к дракам
и борьбе со своими сверстниками. И он всегда сначала побеждал, но
никогда не мог остановиться на одной победе и сразу же завязывал
борьбу или драку с другим мальчиком, вкладывая в нее непонятную
сверстникам ярость, и иногда побеждал нескольких подряд, но по­
том, смертельно усталый, кем-нибудь побеждался.
И тогда, бывало, он целый урок неподвижно лежал на парте, ку­
сая пальцы от отчаяния и постепенно приходя в себя от страшного
переутомления.
В пятнадцать лет Заур ненавидел Сталина самой яростной, самой
романтической ненавистью, какой юноша может ненавидеть тирана.
Он считал, что революция, ради которой пришлось стольким пожертво­
вать, все-таки была необходима и потому прекрасна, но тиран, захва­
тив власть, все исказил. Так он думал тогда.
Одно время Заур даже мечтал стать летчиком только для того,
чтобы однажды спикировать на Кремль, где жил Сталин.
Как-то, перелистывая книгу Сталина «Вопросы ленинизма», он
наткнулся на такое место. Сталин полемизировал с одним из сторон­
ников Бухарина по вопросу о государстве. Сталин указывал, что
у Бухарина по вопросу о государстве всегда были неправильные
взгляды и Ленин в свое время с ним спорил.
На это сторонник Бухарина отвечал, что Ленин действительно
спорил с Бухариным по вопросу о государстве, но при первой же
встрече, после их спора, первыми словами Ленина были слова о том,
что он теперь согласен с Бухариным по вопросу о государстве. Бухаринец, чтобы убедить Сталина в правдивости своего утверждения,
призывал в свидетели Крупскую, которая была при этой встрече.
Сталин, не подвергая сомнению сам факт, что Ленин высказал
согласие со взглядами Бухарина, добавил от себя, что Ленин, предпо­
лагая, что Бухарин одумается, переменил свои взгляды, и теперь он,
естественно, с ним согласен. Откровенность и простота этой лживой
логики поразили Заура. Трудно было поверить, что это напечатано
черным по белому. Он захлопнул книгу и презрительно отбросил ее,
как бы говоря: ну кто из нас урод, вы или я?
Заур был от природы спортивным, хотя никогда особенно спор­
том не увлекался. В шестнадцать лет он пришел в городской спорт­
зал заниматься боксом. В первом же спарринговом бою обнаружи­
лось, что у Заура очень сильный удар справа. Тренер был в восторге.
Почти каждый спарринговый бой кончался нокдауном противни­
ка, и восторги тренера начинали принимать неприличный характер.
Когда противник падал после удачно проведенного удара, Заур под­
бегал к нему, чтобы помочь ему встать, а тренер подбегал к Зауру,
чтобы обнять его, и все это выглядело довольно комично.
— Я десять лет ждал тебя,— говорил ему тренер, и Заур изо всех
сил старался скрыть удовольствие.
Если тренер и в самом деле ждал его десять лет, ему бы следо­
вало подождать хотя бы еще один год прежде чем выпускать Заура
на городские юношеские соревнования. Но он его выпустил.

10

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

В первой же встрече Зауру попался противник, опытный для сво­
их лет, любимец публики, исполненный какой-то особой бойцовской
красоты.
Когда он, нырнув под канатом, появился на ринге, публика завы­
ла от восторга. Начался бой. Противник Заура вел его в почти от­
крытой стойке, легко пританцовывал вокруг него, и Заур чувствовал,
как темный зал замер в предчувствии избиения.
— Сразу не кушай, Витек! — крикнул кто-то, и зал расхохотался.
Голос этот выдал надежду зала, что избиение будет долгим и основа­
тельным.
Все это Заур чувствовал и понимал каким-то затылочным созна­
нием. Он пропустил несколько легких и быстрых ударов и понял, что
нужно именно так продолжать бой, как бы в некоторой вялой неуве­
ренности, чтобы использовать свой единственный шанс, свой сильный
удар справа. Прямой или крюк. Надо было, чтобы противник продол­
жал так же боксировать в полуоткрытой стойке.
После нескольких пропущенных ударов противника зал не вы­
держал, и уже многие скандировали: — Витек, бей!
Противник провел двойной удар, чуть замешкался, склонившись
в сторону Заура, и Заур, почувствовав, что достанет его, изо всех сил
выбросил вперед руку и корпус.
В следующее мгновение противник был на полу, а зал охнул
в каком-то противоречивом замешательстве. Он еще любил старого
кумира и вдруг почувствовал возможность возникновения нового ку­
мира, и его сейчас раздирало это противоречие.
Правда, противник через секунду вскочил и, став в стойку, по­
казал готовность вести бой, и судья, отсчитав положенные секунды,
продолжил встречу.
Зал шумел противоречивым шумом, и Заур, вслушиваясь в этот
шум, уже чувствовал к толпе презрение.
Теперь противник Заура перестал пританцовывать и начал лучше
защищаться, но никакого страха или желания отсиживаться в оборо­
не у него не было. Несмотря на нокдаун он, по-видимому, был уве­
рен в своем превосходстве и считал, что случайно напоролся на силь­
ный удар.
Ему не терпелось восстановить атмосферу своего превосходства,
он несколько раз бросался в атаку, и Заур во время этих атак про­
пустил несколько чувствительных ударов. Зал начал выходить из за­
мешательства и стал криками взбадривать своего кумира. Тот ринул­
ся в еще одну атаку, и Заур на контратаке поймал его на крюк.
Заур почувствовал, что удар хлестко ошпарил челюсть противника.
Противник был на полу. Зал несмолкаемым грохотом восторга
преклонился перед новым кумиром. Противник под грохот зала про­
должал сидеть на полу и, встряхивая головой, пытался прийти в себя.
Заур был абсолютно уверен, что он не только не встанет вовремя,
но вообще не слышит счета судьи, но тот на седьмой секунде встал
и, сделав стойку, показал готовность вести бой.
Судья как-то растерянно оглянулся на судейскую коллегию
и разрешил бой. Тренер Заура что-то возмущенно закричал. Заур сам
видел, что противник его еще далеко не пришел в себя, что он пло­
хо ориентируется, и в то же время в его серых глазах Заур ясно чи­
тал отсутствие страха и желание продолжать бой.
Хотя зрителям это было незаметно, противник Заура явно плавал,
и судья, конечно, не должен был разрешать ему продолжать бой. Он
шел на Заура чересчур прямолинейно, и Заур сейчас мог бы уложить
его одним спокойно рассчитанным ударом. И толпа, чувствуя это
и откуда-то уже узнав имя Заура, кричала:

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

11

— Заур, бей!
Но Заур только отбивался легкими ударами, давая противнику
прийти в себя. Чувство Заура было сложней, чем просто нежелание
бить человека, неспособного защищаться. Нежелание бить против­
ника было усилено именно этими криками, это была еще не осознан­
ная попытка действовать наперекор толпе. Наконец раздался гонг.
— Что ж ты его не бил,— говорил ему тренер, обмахивая его по­
лотенцем,— ты что не видел, что он еле держится!
— Потому и не бил,— ответил Заур, стараясь как можно глубже
дышать.
Следующий раунд начался грохотом толпы, скандирующей:
— Заур, бей!
Но противник успел отдохнуть и очень собранно защищался, по­
глядывая на Заура из-под перчаток своими бесстрашными серыми
глазами. Полраунда Заур никак не мог прорвать его оборону, а во
вторую половину раунда тот, окончательно оправившись от мощного
удара Заура, пошел в решительную атаку.
Серии ударов следовали друг за другом, как звенья бомбардиров­
щиков, бомбящие город. Отчаянные попытки Заура спасти положение
ни к чему не привели. Противник, поняв, что Заур обладает сокруши­
тельным ударом справа, и дважды оказавшись на полу от этого уда­
ра, не растерялся, не ушел в глухую защиту, а продолжал бой с еще
большей яростью, только при этом удесятерив контроль за его правой
рукой.
Крюки Заура просвистывали над его головой, а прямые, как пра­
вило, попадали в перчатки. Вторая половина раунда прошла под зна­
ком полного преимущества противника Заура. Толпа снова шарахну­
лась за своим кумиром и теперь громкими криками и свистом поддер­
живала его, словно извиняясь за предательство и одновременно как
бы благодаря его за то, что он мнимым поражением в первом раунде
обострил ее удовольствие.
Заур был слишком неопытен, чтобы защищаться как следует.
Почти в каждой серии ударов, которые наносил ему противник, один,
как правило, достигал цели, и Зауру, потрясенному ударами, иногда
казалось, что у противника три пары рук.
Полтора раунда остались в голове, как кошмарная, озвученная
громом толпы, черная карусель зала с мелькающими огнями и разма­
занными пятнами человеческих лиц.
После окончания боя противник Заура под грохот аплодисментов
обнял его и, удерживая в объятиях, сказал:
— Я все понял, кореш. Ты меня пожалел в первом раунде... Се­
годняшний бой я выиграл, но ты будешь работать не хуже меня...
Такое признание от самого популярного молодого боксера Мухуса было бы в другое время лестно Зауру. Но не сейчас. Сейчас он
только чувствовал смертельную усталость и ненависть к толпе, рев
которой удвоился, когда ее кумир обнял избитого вдрызг противника.
После этого боя Заур неделю не мог пойти в школу, потому что
на лице его было слишком много синяков. Больше он ни разу в спорт­
зале не появился. Если бы подобно тому, как устраивают закрытые
суды, можно было бы вести бой без зрителей, Заур не оставил бы
бокса. Но так как это было невозможно и так как он не мог прими­
риться с толпой, ему пришлось оставить бокс.
Что такое первая любовь? Для чего она дана человеку, почему
такое могучее чувство приходит к юноше, абсолютно неспособному
справиться с ним? В этом есть какой-то парадокс природы. Словно
человека, не умеющего плавать, подводят к штормящему морю и го­
ворят: — Вот теперь учись плавать.

12

ФАЗИЛЪ ИСКАНДЕР

Заур не научился плавать, но и не утонул, хотя и нахлебался
соленой воды. Возможно, его сумрачная, хотя и сдержанная страсть
пугала эту очаровательную школьницу, окруженную поклонниками.
И только однажды на вечеринке рука ее (включили счастье и тут же
выключили) ласково отбросила со лба его чуб и тогда голова Заура,
как конская морда, почувствовавшая ослабевшие поводья, тянется
к листьям придорожного куста, голова его потянулась вслед уходящей
руке, а девушка рассмеялась и спрятала ладонь за спину, и он опом­
нился, словно дернули поводья, а ее пригласили танцевать.
Это было в девятом классе. Зауру долгое время казалось, что лю­
ди, глядя на него, догадываются, что он безнадежно влюблен, словно
амурная стрела, вероятно, золотая, уж во всяком случае, нержавею­
щая, так и торчала у него из груди. С этой торчащей стрелой Заур
приехал в Москву и поступил на исторический факультет уни­
верситета.
В первый же месяц пребывания в Москве Заура соблазнила три­
дцатилетняя женщина, дочь квартирной хозяйки. Плохо осознавая
происходящее, горестно удивляясь, что оказывается можно любить
одну, а лежать с другой женщиной, Заур слышал долетающие из фор­
точки звуки далекого романса, так таинственно совпадающие с его
состоянием:
Нет, не тебя так пылко я люблю,
Не для меня красы твоей блистанье...

Еще целую неделю им что-то мешало, надо полагать, древко тор­
чащей стрелы, но опытная соблазнительница в конце концов пере­
грызла его у самого соска и теперь любовная лодка врезалась в пес­
чаный берег при дружном взмахе весел.
Хотя мать этой молодой женщины через день уходила работать
в ночную смену и им никто не мешал, Заур вскоре переменил квар­
тиру. Ему было стыдно смотреть в глаза ее матери, он боялся, что
она догадается о его связи с дочкой. На самом деле она давно дога­
далась обо всем: следы бессонных ночей достаточно явно выдавали
их подглазья.
Через два года их роман мирно угас, его возлюбленная вышла
замуж во второй раз, и Заур с чувством облегчения и благодарности
расстался с ней. Кончик той золотой стрелы все еще торчал в его
сердце, но теперь, как он надеялся, это было незаметно для других.
Он и сам не знал, что уже навек был обречен любить тот тип женщи­
ны, которую он полюбил в первый раз и которая задолго до первой
любви еще в детстве впечаталась в его сознание.
...Однажды на первомайской демонстрации он издали увидел Ста­
лина, стоявшего на Мавзолее с вяло приподнятой рукой. Ничего осо­
бенного не испытывая, он вместе со студенческой колонной порав­
нялся с Мавзолеем, и вдруг вся колонна разразилась восторженным
воплем. Заур от неожиданности закричал вместе со всеми, одновре­
менно ощутив, как его изнутри ударил какой-то страшной силы
электрический разряд, и уже, когда все, откричав, пошли дальше, он
почувствовал, что еле-еле плетется на ватных ногах, в каком-то смут­
ном предобморочном состоянии.
И только позже, в общежитии, вместе с ребятами выпив водки,
он постепенно пришел в себя, но тогда так и не осознал до конца,
что с ним случилось.
А случилось вот что. Та давняя боль за отца, за разоренного де­
да, за страну, тот динамит несогласия, которые он носил в себе, уже
не только пряча ото всех, но даже пряча от себя,— все это столкну­
лось с восторженным воплем толпы и его собственным предательским
криком, и тогда сдетонировал невероятной силы внутренний взрыв,

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

13

и он ощутил, как ударили ему в грудь ошметки разорвавшейся
души.
Подхваченный мутной волной чужого восторга, он закричал вме­
сте со всеми, уже в крике испытывая ужас и стыд за свой крик, пе­
реходящий в звериный вой тоски по отцу, обиды за него, за маму, за
Все. И если бы в те времена могли бы вычленить из общего вопля
его отдельный голос и расшифровать его, ему бы, конечно, не поздо­
ровилось. Но тогда, видимо, еще не научились из общего восторга вы­
тягивать отдельные голоса, да и сам он, вероятно, благодаря молодо­
сти и природному здоровью оправился от этого потрясения, если
в самом деле оправился и не было тайных последствий.
Во время следующей демонстрации он уже заранее держал себя
в руках, да и колонна, в которой он шел, больше так не бесновалась.
Тогда, в первый раз, они просто проходили довольно близко от Мав­
золея.
После окончания университета Заур приехал домой и устроился
на работу в республиканский институт истории и этнографии. Это
были годы героического разоблачения Хрущевым культа Сталина, его
же бестолковых реформ и ослепительных надежд.
История, считал Заур, это суд человечества над самим собой. Но
в конечном итоге мы занимаемся историей только для того, чтобы по­
нять сегодняшний день. Никакой другой причины нет и не может
быть. Но именно поэтому историческое исследование должно быть
безупречно точным, а не формой подыгрывания сегодняшнему дню.
А если человек занимается историей для того, чтобы уйти от се­
годняшнего дня, то это значит, что он так понял сегодняшний день.
Заур не считал такой путь вовсе бесплодным, но считал его духовно
немужественным и потому постыдным для себя.
Он хотел заняться историей Абхазии с начала нашей эры до па­
дения Византийской империи. Его интересовали не только многооб­
разие отношений империи с малым народом, он также хотел понять
историю светлых пятен в истории. Промежутки достаточно благопо­
лучного существования народа случайно уничтожались или сами про­
межутки благополучия были достаточно случайны?
Устойчивая кристаллизация народного сообщества внутри нравст­
венных законов возможна ли вообще или кристаллизация всегда
частична и развал предопределен хроническим малокровием нравст­
венной природы человека?
Смывание цивилизацией культурного слоя этических традиций
народа Заур воспринимал с такой болью, как будто с него, живого,
сдирали шкуру. Мы живем в эпоху, думал Заур, плешивых и полуоплешивевших народов.
Очарование патриархального домашнего очага, которое Заур еще
застал, с его естественной многоступенчатостью отношений (старший,
младший, невестка, сосед, гость) и полной свободой внутри этой мно­
гоступенчатости, где, как в оркестре, каждый знает свою партию
и вступает в игру именно там, где ему надо вступить, и замолкает
там, где голос его не нужен для звучания оркестра, взаимосогревающее понимание каждым роли каждого в оркестре, как бы негласное
признание личностной ценности каждого, где вовремя замолкший так
же хорош, как и вовремя вступивший в беседу, где самоотвержен­
ность промолчавшего тоже не осталась незамеченной, очарование это­
го богатства отношений,— чем заменила современная жизнь?
Интеллигенция? Рыночный гвалт больных самолюбий.
Простые люди? Стекляшки глаз в стекляшку телевизора.
Существует ли в истории народов вообще накопление нравствен­
ности? Нет, нет и нет. Только культура, здоровая культура являлась

14

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

и является могучим хранилищем нравственного опыта человечества.
Но тут тупик.
Те, кому она нужна больше всех, меньше всего ею пользуются.
Цивилизация, с конквистадорской грубостью сдирая с народов его эти­
ческий опыт, накопленный тысячелетиями, как бы обещала через
культуру возвратить ему этот опыт, обогащенный знанием опыта дру­
гих народов. Но этого не произошло и не могло произойти. Культура
вошла в народ в виде убогой грамотности, которая нужна не народу,
а самой цивилизации для удобства вдалбливания идей и рекламы то­
варов. И это вдалбливание еще больше отдаляет народ и от культу­
ры и от его собственных этических корней.
Средства информации, создавая иллюзию приобщенности к миро­
вой жизни, вносят в сознание народа ложный стыд за особенность
собственных неповторимых традиций: если все живут по-другому —
надо и нам не отставать от других.
...С местной интеллигенцией у Заура установились странные
двусмысленные отношения. Он как бы и презирал их, и вроде
бы деться было некуда, другие хуже. Еще в Москве, в студенческих
кружках, и здесь он замечал в этой среде одно и то же. Люди боль­
ше всего говорившие о необходимости свободы для страны, сами бы­
ли ужасно несвободны.
Авторитетом пользовались не самые тонкие и проницательные
люди, а самые радикальные. Они были маленькими тиранами круж ­
ков. Так как они говорили самые смелые слова, подразумевалось, что
в известных обстоятельствах они будут брать на себя наибольший
риск. Но известные обстоятельства не наступали и, как подозревал
Заур, никогда не наступят. А эти получали себе реальные проценты
с несуществующего капитала. И как бдительно охраняли они свой
авторитет, как рабски подчинялись им люди гораздо более разумные
и проницательные!
Люди, думал Заур, чаще подчиняются силе темперамента, а не
силе разума. Эффект Гитлера. Заура этот темперамент только раз­
дражал. Но многих бил без промаха.
В людях, думал Заур, живет тоска по убежденному человеку, то­
ска по вождю. Что это? Подсознательное желание передоверить свою
совесть другому. Совесть утомляет человека. Несколько вспышек
Заура против этого рабства были беспощадно подавлены, и Заур зам­
кнулся.
Что есть свобода? — думал Заур. Свободен не тот человек, кото­
рый пользуется свободой, а тот человек, который дает другому поль­
зоваться свободой. Если я общаюсь с человеком, то в этом общении
я свободен в той степени, в какой я предоставляю своему собеседнику
свободно выражать свое отношение к людям и окружающей жизни.
А собеседник мой свободен именно в той степени, в какой он предо­
ставил мне право свободно выражать свое отношение к людям и
окружающей жизни.
Свобода — это не то, что я беру, а то, что я даю. Чем свободней
человек, тем безграничней его стремление самоосуществлять свою
свободу, то есть предоставлять свободу другим.
Но чем свободней человек, тем у него меньше шансов встретить
человека так же щедро вознаграждающего его свободой, как и он
этого человека. В этом драма свободного человека. Свободный человек
всегда частично порабощен несвободой других. Но он принимает эту
драму и это порабощение во имя высшей естественности своего внут­
реннего состояния, во имя роскоши быть равным самому себе и сво­
ей совести.

15

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

Если бы свобода заключалась в полноте владения свободой, то
тиран был бы самым свободным человеком на земле. Но при ближай­
шем рассмотрении жизни тирана, думал Заур, мы поражаемся его
постоянной трусливой настороженности, безумной зависимости от
своего страха. Он убивает от страха быть убитым, но, убив, находит
еще одну причину быть убитым и новую порцию страха пытается
уравновесить новым убийством.
Толстой, провернув в своих могучих мозгах все утопии социаль­
ных и философских учений, пришел к единственному выводу: очи­
щайте собственные души от собственной скверны и тогда человече­
ское общество очистится само. Другого пути нет.
Интеллигенция нашла этот путь слишком долгим и скучным. Хо­
телось бы блеснуть на публике, а как блеснешь, занимаясь душой?
Интеллигенция обиделась на Толстого.
Хотя среди революционной интеллигенции, думал Заур, было не­
мало и честных идеалистов, пора со всей прямотой сказать, что ос­
новную массу ее составляли бездельники, неудачливые карьеристы
и просто ловкие негодяи. Иначе и быть не могло. Сейчас, как и в те
времена, самый динамичный путь выбирают самые безответственные
люди.
В человеке живет святая, неукротимая воля к распрямлению, ж е­
лание распрямиться во все стороны справедливости! Это живое, есте­
ственное чувство. Распрямляя свою душу во все стороны справедли­
вости, человек может упереться в жесткую стену государственности
и в таком случае имеет моральное право вступать в дискуссию с го­
сударством. В таком и только в таком случае!
Но, как правило, революционеры расправляют в своей душе чув­
ство справедливости только в сторону государства. У них такая мо­
раль: я смело критикую власть, значит я имею право быть сутенером.
Самые безответственные берут на себя лжеответственность за
всех. Завтрашние обещания — индульгенция уже сегодняшней без­
нравственности. В этом дьявольский соблазн левизны. Дело интелли­
генции, считал он, корректировать, смягчать, очеловечивать отноше­
ния государства с народом. Ну, а если государство с презрением от­
ворачивается от его справедливых советов, тогда что? Как быть?
Сжечь себя?!
Нет! Быть честным в рамках собственной жизни, что тоже не­
легко, но возможно. И этим самым сохранить храбрый огонек живой
души, который, конечно, не может озарить страну, но он побеждает
идею полноты мрака! Да, думал Заур, сейчас важнее всего победить
идею полноты мрака.
* * *
Работая в институте уже более трех лет, Заур часто выезжал из
города на археологические раскопки и для сбора этнографического
материала.
По причине частых командировок Заура не могли в институ­
те привлечь к более или менее регулярной общественной работе. Но
именно поэтому, когда отделу, в котором он работал, предложили по­
слать одного агитатора на избирательный участок, а в отделе никто
не хотел браться за это, все взоры обратились на Заура и все хором
вспомнили, что он всегда увиливал от подобного рода вещей.
Так ему пришлось дать согласие и в один из ближайших дней
к семи часам вечера, как было условлено, отправиться на свой изби­
рательный участок. Хотя этот участок находился в самой живопис­
ной, окраинной части города, Заур был не рад тащиться туда.

16

ФАЗИЛЪ ИСКАНДЕР

Был сырой, то и дело моросящий вечер ранней весны. Заур сошел
с автобуса и, съежившись в своем плаще, свернул на зеленую улицу.
Алыча и яблони за оградой приусадебных участков, где он шел, цве­
ли нежным цветом, шелковицы были покрыты кудрявым пушком пер­
вых листочков. Даже те деревья, что еще не цвели, уже оживились
движением весенних соков, и это видно было по мягкому, упругому
наклону ветвей под порывами ветра, так непохожему на склеротиче­
ские вздроги зимних деревьев.
Избирательный участок помещался в здании пригородной школыдесятилетки. Днем здесь шли обычные занятия, а вечерами таинст­
венно (для непосвященных) горел свет в окнах учительской, собира­
лись агитаторы, активисты, проверялись списки избирателей, прово­
дились предвыборные собрания.
Однажды на одном из этих сборищ Заур вдруг встретил своего
чегемского земляка, старого охотника Тендела. Сын его работал
в управлении сельского хозяйства, и почему охотник Тендел оказался
в городе, можно было понять, но как он очутился здесь, на избира­
тельном участке, озирающийся своими ястребиными глазами, с нога­
ми, обтянутыми ноговицами, с посохом, на который он положил свои
важно скрещенные руки?
Заур подошел к старику, которого в детстве нередко встречал
в Чегеме. Старик его не узнал, хотя, услышав, что Заур с ним разго­
варивает по-абхазски, страшно обрадовался. На удивленный вопрос
Заура, что он здесь делает, старик ответил, что представляет дом сы­
на, потому что от каждого дома требуют по человеку. Заур спросил
его, как тот вообще очутился в городе на такой большой срок. Заур
с детства помнил, что старик не переносил города и больше одной но­
чи в нем не выдерживал.
— Ревматизма замучила,— сказал он, показывая на ноги, и доба­
вил с некоторым выражением хитрости: — Авось пошлют на хоро­
шие воды?
— Кто пошлет? — не понял Заур.
— Да тот, кому я отдам голос,— сказал Тендел и посмотрел пря­
мо в глаза Зауру безумными ястребиными глазами.
— Да за что же он тебя пошлет? — начал весело удивляться
Заур.
— Если я, почти столетний старик, хожу сюда, готовлюсь отдать
ему голос, что ему стоит уважить меня?
— Он этим не ведает,— сказал Заур, чувствуя, что огорчает ста­
рика,— так что даром времени не теряй.
— Ничего,— сказал старик примирительно,— хоть он этим не ве­
дает, но иногда они посылают на воды одного-двух стоящих людей...
В прошлый раз тут одна девушка меня люмонадом угостила... Хоро­
ша... Сдается мне, что она с чегемской примесью, даром что по-рус­
ски чирикает... Да вот и она...
Заур обернулся. Из директорского кабинета вышла девушка, по­
разившая его ощущением цветения, бледным лицом и яркими, словно
вытянувшими в себя всю кровь лица губами.
Она заметила взгляд старика и улыбнулась ему нежной улыбкой,
как бы благодаря его за то, что он на огромном расстоянии своего
возраста уловил и тем самым признал ее обаяние, а старик поймал
эту улыбку и тут же радостно закивал головой, засверкал своими
круглыми ястребиными глазами, дескать, как можно было не заме­
тить, еще как заметил!
В то же время она не могла не почувствовать, что Заур не отры­
вает от нее глаз, и, может быть, смущенная этим, вся напряглась,
и это было видно сквозь желтое, хорошо сидевшее на ней платье.

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

17

В руке она держала легкое светлое пальтецо, и, так держа его, она
прошла узкое, словно вагонный коридор, пространство между длин­
ным, покрытым красным кумачом столом и стеной учительской. У са­
мого края стола сидел, опершись на свой посох, Тендел, а возле него
стоял Заур. Так что она, проходя мимо, как бы пронесла к двери свое
взрывоопасное ввиду узости пространства облачко обаяния.
И вдруг Заур вспомнил, казалось, давно забытый случай из дет­
ства. Он вспомнил себя на вершине дикой груши, обросшей лианами
и виноградной лозой. Сквозь путаницу колючих веток и сухих сучков
он тянет руку и, с трудом дотянувшись, ловит всей ладонью огромную
виноградную гроздь, перекусывает ногтями большого и указательного
пальца черенок, на котором она держится, и ощущая щекочущее при­
косновение сладко не вмещающейся в ладонь огромной грозди, кото­
рую нельзя сжать, потому что раздавятся виноградины, и нельзя пря­
мо тащить, потому что за нее цепляются колючие ветки, плети, лиа­
ны, сучочки, и надо все время управлять вытянутой рукой: то чуть
ниже, чтобы не задеть ветку, то чуть выше — минуть лиану, то вы­
вернув ладонь, чтобы сухие сучки расцарапывали не эти сочные, лег­
ко срывающиеся ягоды, а кожу наружной стороны ладони...
— Эх! Сбросить бы мне годочков семьдесят, только б ее здесь
и видели! — воскликнул Тендел, и Заур пришел в себя.
— То-то же оцепенел,— добавил старик,— видал бы, как она ме­
ня люмонадом угощала, совсем бы окоченел.
— Хороша,— сдержанно согласился Заур, стараясь отвести раз­
говор о девушке, зная остроязычие чегемцев и боясь, что он ее оскор­
бит невольным словом, как если бы втайне уже решил, что эта де­
вушка его невеста.
— Да как же ты сидишь тут,— вдруг вспомнил Заур,— ты же
по-русски ничего не понимаешь.
— То-то и хорошо, что не понимаю,— охотно объяснил Тендел,—
а то бы голову заморочили своим ба-ба-ба...
Заур отошел от старика, чувствуя, что помещение сразу просвет­
лело, словно кто-то на электростанции весело и щедро врубил всему
городу дополнительную порцию света.
От знакомого студента, вышедшего из этого же кабинета, Заур
узнал, что девушка эта студентка того же института с филологиче­
ского факультета, а зовут ее Викой. Здесь она, выполняя обществен­
ное поручение, сверяет списки голосующих с наличием натуральных
избирателей, следит за точностью внесения в списки их фамилий
и инициалов, а также возможностью наличия мертвых душ, то есть
легкомысленных избирателей, выехавших в другие районы без откре­
пительных талонов.
Обо всем этом студент рассказал ему с грустной полуулыбкой,
давая знать, что понимает внеслужебный интерес Заура к этой де­
вушке, и голосом показывая, что сам он, к сожалению, не тянет на та­
кую девушку, а то бы не уступил. А вот Заур, кажется, тянет.
— Закурить есть? — спросил он у Заура и, как плату за честную
информацию, вытащив сигарету из пачки, протянутой Зауром, сунул
ее в рот и пошел.
В этот день Заур должен был читать лекцию перед избирателями.
Лекция не имела никакого отношения ни к выборам вообще, ни к че­
ловеку, за которого должны были голосовать избиратели этого уча­
стка.
Тогда начиналось кукурузное поветрие, и Заур читал лекции на
тему «Чего мы ждем от царицы полей». Название лекции утвержда­
ло начальство, и Зауру пришлось, махнув рукой, согласиться с его
глупым звучанием.
Заур неплохо разбирался в возможностях кукурузы и считал ее
2. « Зн а м я » № 6.

18

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

широкое внедрение в сельское хозяйство страны большим благом.
Именно поэтому он с болью переживал явно завышенные пределы ее
географической распространимости и этот балаганный трезвон вокруг
ее внедрения.
Здесь в пригороде, где у всех свои огородные участки, он считал
свою лекцию не совсем пустым занятием. Впрочем, судя по лицам
избирателей, они или ничего не ждали от царицы полей, или сами не
знали, чего они ждут от нее и ничего другого ожидать не хотели.
Все же он чувствовал, что говорит о кукурузе живее, чем обыч­
но, и все время порывается улыбаться неизвестно чему. Ему казалось,
что невольную улыбку у него вызывает внимательное лицо ястреби­
ноглазого Тендела, его ноги, одетые в ноговицы, его пророческий по­
сох, его полное непонимание того, о чем говорят здесь, и полное от­
сутствие какого-либо смущения по поводу того, что он ничего не по­
нимает в происходящем.
Из директорского кабинета вышел редактор местной газеты Ав­
тандил Автандилович. Сделав несколько успокоительных пассов ру­
кой в том смысле, чтобы шумными приветствиями в его адрес не
прерывали лекции, хотя никто его не собирался приветствовать, он
прошел учительскую и вышел в коридор.
— Как насчет лавруши? — вдруг сказал один из слушателей, ког­
да Заур, окончив лекцию, спросил, нет ли вопросов. Так они называ­
ли лавровый лист.
— В каком смысле? — спросил он.
— В позапрошлом году я сдал сто пятьдесят килограммов, в про­
шлом у меня взяли сто, что будет в этом году?
Заур честно сказал, что не знает, сколько будут принимать
в этом году, потому что это зависит от урожая лаврового листа в дру­
гих районах республики. Во всяком случае, он предложил воздержи­
ваться от посадок лавровых саженцев.
С тех пор как государство стало принимать и притом за прилич­
ные деньги лавровый лист, многие пригородники и колхозники на­
столько расширили посадки лавра, что с каждым годом становилось
все трудней и трудней сбывать его на север.
— Понятно,— сказал задавший вопрос,— значит, теперь руби лаврушу, сажай кукурузу?
— Или пусти на огород козлотура,— добавил другой, который,
как заметил Заур, с самого начала лекции, сидя в заднем ряду, мно­
гозначительно блестел глазами. Все засмеялись. Заур махнул рукой
и, сняв свой плащ с вешалки, вышел на улицу.
Покамест он шел к автобусу, в голове у него звучал совершенно
идиотский мотив идиотской песенки, начинавшейся словами: «Я встре­
тил девушку — полумесяцем бровь...». Вспоминая девушку Вику, он
почему-то никак не мог припомнить, были, ли вообще у нее брови,
а не то что полумесяцем они или прямые. Все равно ему было весе­
ло и тепло вспоминать ее в холодном, полупустом автобусе, мчавшем­
ся в город.
Через два дня они познакомились в агитпункте, и их словно
швырнуло друг к другу. Заур и раньше замечал, что в таких местах
чувственность почему-то обостряется, то ли от обилия красных ку­
мачей и плакатов, то ли вообще наша природа обострением чувствен­
ности протестует, старается уравновесить холод социальной ритори­
ки. Заур это замечал и во время своих бесчисленных командировок.
Бывало, сидит у районного начальника, напротив него, а тот что-то
талдычит, талдычит про успехи в области культурно-просветитель­
ной работы и в сети партпросвещения. Сознание у Заура постепенно
покрывается сонной пленкой, а тот все талдычит, талдычит... И Заур

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

19

ощущает, как он, умственно засыпая, чувственно почему-то просы­
пается.
Конечно, Заур понимал, что здесь совсем другое, и все-таки об­
становка помогла все ускорить.
Три вечера с перерывами в один-два дня он ее сопровождал, ког­
да она ходила по домам избирателей, иногда входил вместе с нею
в дом, а иногда, дожидаясь ее, стоял и курил возле калитки.
Она ему рассказывала про своих подружек, про какого-то препо­
давателя, который, входя в аудиторию, ищет ее глазами, а она нарочно
прячется от него, про кинофильмы, которые она успевала смотреть,
и про всякую несусветную чушь, о существовании которой он не по­
дозревал или давно забыл.
И хотя почти все из того, что она ему говорила, он воспринимал,
как вздор, вздор этот ему нравился, потому что нравилось ее живое,
неожиданно загорающееся лицо, доверчиво повернутое к нему. Ему
нравилось, когда она вдруг посреди своей горячей болтовни замечала,
что он не* столько слушает ее, сколько любуется ею, и она тогда одно­
временно сердилась на него за то, что он ее не слушает, и радова­
лась, что она ему настолько нравится, что это мешает ему слушать ее.
Иногда она при этом своей быстрой ладонью прикрывала его глаза
и как бы отталкивала их, именно глаза, а не голову, хотя приходи­
лось отталкивать голову. Ж ест этот означал: да перестань же ты гла­
зеть на меня!
Этот простонародный или детский, он не знал, как его назвать,
жест всегда забавлял его, в нем было столько непосредственности
и скрытой от самой себя потребности в ласке, в прикосновении.
Однажды Заур увидел ее вечером у входа в кинотеатр с каким-то
чернявым парнем и неожиданно почувствовал укол ревности. На сле­
дующий день они встретились, и он, стараясь сохранить шутливый
тон, сказал ей об этом. Она вспыхнула и, небрежно махнув рукой,
ответила:
— Это так, для кино...
Он все еще сопровождал ее, когда она ходила по домам избира­
телей. Как-то, хлопнув калиткой, она вышла на тротуар и стала кор­
читься от еле сдерживаемого смеха, одновременно знаками показы­
вая, что надо отойти подальше и только тогда она сможет рассказать,
в чем дело.
В этом пригородном доме жила пожилая вдова, которой Вика
так понравилась, что она захотела женить на ней своего сына — инже­
нера с приборостроительного завода.
Она угощала ее чаем, показывала комнаты, а сын ее, по словам
Вики, такой болыной-болыной симпомпончик, стоял рядом и слушал ее.
А женщина эта показывала Вике новую мебель, новые кровати и ком­
наты, где они будут жить. А сын все слушал, и видно было, что эта
сильная женщина держит своего единственного сына в руках и де­
лает с ним все что захочет. Сегодня, когда, провожая ее, они вышли
на крыльцо, мамаша жениха, оглядывая сад, вздохнула:
— Сорок пять корней мандаринов...
— Не считая две хурмы,— неожиданно добавил сын, до этого
долго молчавший.
По словам Вики, услышав его дополнение, она от внутреннего
смеха чуть не свалилась с крыльца. Мать видно что-то почувствова­
ла и, стрельнув глазами в сына, пробормотала:
— Сам ты хурма...
— Вот как раскололся мой жених,— сказала Вика, смеясь и глядя
на Заура быстрым, горячим взглядом, словно спрашивая, правильно
ли она делает, что смеется над ним. Конечно, правильно — улыбался
ей в ответ Заур.

20

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

* * *
На следующий день на работе его послали в четырехдневную
командировку. Он пытался протестовать, ссылаясь на необходимость
своего присутствия на избирательном участке, но тут ему заведую­
щий отделом строго сказал, что зарплату он получает все-таки не на
избирательном участке, а на работе.
Три дня, проведенные в райцентре, Заур страшно скучал, он да­
же не подозревал, что способен так скучать по девушке. Ему было
двадцать шесть лет, уже два года он никем серьезно не увлекался
и думал, что это кончилось, и не жалел об этом. Вернее, он себя уве­
рял, что не жалеет об этом.
Приехав в город на день раньше, и, едва вымывшись и переодев­
шись, он прилетел на свой избирательный участок в том окрыленном
состоянии, в каком, вероятно, сознательный гражданин приходит ту­
да в день выборов. Правда, несмотря на окрыленность, в автобусе он
сидел, прикрывшись газетой, боясь случайной встречи с кем-нибудь
из сотрудников по работе.
Когда он вошел в учительскую, она сидела за столом и сверяла
фамилии избирателей, уже отпечатанные на длинном свитке, со сво­
им списком из общей ученической тетради.
Еще до того как она подняла голову, Заур обратил внимание на
бесконечно грустное выражение ее лица, с которым она вглядыва­
лась в свой список, словно это был не список избирателей, а перечень
погибших друзей.
Подняв глаза и увидев его, она вздрогнула и едва заметно кивну­
ла ему, а он смутился и подумал, что, наверное, что-то случилось та­
кое, отчего она теперь стыдится нашего знакомства.
Настроение у него упало, но он сумел взять себя в руки, раздел­
ся и поздоровался со всеми, кто находился в помещении. В углу учи­
тельской, склонившись над полотном, известный художник Андрей
Таркилов рисовал плакат. Двое агитаторов тоже сверяли списки.
Зауру, собственно, нечего было делать. Он подошел к художнику и,
стоя за его спиной, смотрел, как тот, не выпуская изо рта сигареты,
размашисто малюет.
Через несколько минут он снова подошел к ней и постоял за ее
спиной, как стоял за спиной художника. Она, как и художник, не
обернулась в его сторону, и он в конце концов стал злиться.
И вдруг он заметил, что, как она ни переводит взгляд с тетрадки
на свиток, палец ее как стоял против одной фамилии, так и стоит.
Значит, она помнит о том, что я здесь, решил он.
— Что-нибудь случилось? — спросил он вполголоса и наклонился
над ней.
Она тихо покачала головой в том смысле, что ничего не случи­
лось, и еще ниже склонилась над своим списком. Несколько успоко­
енный этим грустным, но не холодным жестом, а также запахом ее
волос и видом ее нежного затылка, он спросил:
— Всех проверила?
Вопрос его означал: надо выйти отсюда и поговорить, выяснить,
в чем дело.
— Два дома осталось,— сказала она, вздохнув. Он понял, что она
согласна выйти, и, чтобы не стоять над душой и не вызывать подо­
зрения относительно своего увлечения этой девушкой (на самом деле
об этом все знали), он снова отошел к художнику.
На большом полотне был изображен человек, радостно опускаю­
щий свой бюллетень в избирательную урну. Вдруг Зауру показалось,
что радостно улыбающийся мужчина чуть-чуть похож на кого-то зна­

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

21

комого. Господи, да это ж наш кандидат, подумал Заур, что ж он сам
за себя голосует?
Тут он услышал скрип стула, на котором она сидела. Она вста­
ла и отнесла свиток в кабинет директора, где обычно сидел председа­
тель избирательной комиссии или его заместитель. Потом она вышла
из кабинета, подошла к столу, взяла свою тетрадь, положила ее
в сумку, подошла к вешалке, надела пальто, перекинула сумку через
плечо и деловито вышла.
Никто не обратил на нее внимания, и Заур продолжал смотреть,
как голосует за себя сам кандидат в депутаты, хотя уже ничего не
замечал, а художник все так же, стоя на коленях, малевал свой пла­
кат, и так же, как у всех работающих художников, в лице его про­
ступало что-то испанское.
Минуты через две, показавшиеся ему вечностью, Заур взял с ве­
шалки свой плащ и вышел на улицу. В темноте он едва различил
ее светлое платье и то только потому, что знал, в какую сторону она
должна была идти.
Было около восьми часов вечера. Мокрый мартовский ветер дул
со стороны моря. Только что распустившиеся листья молодых плата­
нов, росших вдоль тротуара, издавали в темноте то шелковистый, то
внезапно срывающийся, неумелый, шлепающий шелест. Сквозь облач­
ные разрывы в небе мелькали весенние, остроглазые звезды.
Она свернула за угол, и тут он ее догнал. Они остановились.
Опустив голову, она молчала. Они стояли возле садового участка ка­
кого-то пригородника. Ровным строем вдоль штакетника тянулись мо­
лодые лавровые деревья с коротко остриженными кронками, издавав­
шими при каждом порыве ветра сухой шелест своих вечнозеленых
листьев. И этот сухой, как бы видавший виды, как бы знающий себе
цену шелест, внезапно при сильном порыве ветра перебивался шле­
паньем листьев молодого платана. И каждый сильный порыв ветра,
прошумев в деревьях, каким-то отзвуком, каким-то слабым воспоми­
нанием шевелил полы ее легкого пальтишка. В темноте бледно выде­
лялось ее опущенное лицо и чернели глазные впадины.
— Что случилось? — спросил Заур.
Она молчала. Голова ее была опущена. Потом она медленно под­
няла голову и одновременно, словно для большей устойчивости, взяв­
шись одной рукой за планку штакетника, тихо сказала:
— Я стала пессимисткой...
Заур опешил. До него не сразу дошло, что эти наивные слова —
признание в любви. Через многие годы он пронесет сквозь жизнь
этот мокрый весенний вечер, эти порывы морского ветра совсем по­
близости, за три дома, подхватывавшие запах цветущих глициний
и осторожно отвевающие полы ее легкого, расстегнутого пальто, под
которым в складках сиреневого платья то обозначались, то исчезали
линии тела. Это прерывистое, лопоухое лопотанье молодых платанов,
эти сумерки опущенных ресниц, эту робкую неустойчивость всей ее
фигуры, невольно призывавшую придать ей устойчивость, а только
объятия и могли придать ей устойчивость, и эту долгую, гибкую, по­
качивающуюся устойчивость объятия, и эту руку ее с ивовой свисаю­
щей покорностью, наконец, обвившую его шею.
Ни в тот вечер, ни в один из последующих они так и не добра­
лись до двух ее последних домов. Так что будь избиратели этих до­
мов недовольны своим кандидатом и захоти они ему насолить, они
могли бы тихо переехать в какое-нибудь другое местечко без откре­
пительных талонов, и их скандальное отсутствие было бы замечено
только в день выборов.

22

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

...Обычно они гуляли вдоль загородного шоссе, ведущего к пляжу.
Вдоль шоссе шла кипарисовая аллея, очень красивая и главное —
почти совершенно темная от густых теней кипарисовых крон.
Если начинался дождь, они останавливались возле одного из ки­
парисов, под которыми всегда было сухо, и они стояли, обнявшись
и тесно прижавшись друг к другу. Они целовались, слушая шелест
дождя, с необыкновенным чувством уюта ощущая сухость кипарисо­
вого подножия, смолистый запах ствола, как бы хранящий тепло лет­
них дней.
Порой поцелуи затягивались, и Заур, как и она, мгновениями те­
рял представление о месте и времени. В таких случаях их возвращал
на землю внезапно ударяющий по глазам сноп света или жикающий
звук колес машины, проносящейся мимо на большой скорости.
Он старался, если они останавливались у подножия кипариса, вы­
брать ствол потолще, чтобы со стороны шоссе быть понезаметней.
Все-таки несколько раз машины останавливались на шоссе, и из них
кричали им какие-то непристойности. В таких случаях они уходили
подальше от машины. Машина трогалась, словно сидевшие в ней,
прокричав непристойность и заставив их сойти с места, выполнили
свой долг. Выкрики эти, хотя и были унизительны, все-таки не очень
смущали их. Заур считал, что тут действует некоторая нравственная
скидка, связанная с движением на разных скоростях. Вот если бы то
же самое прокричал пешеход, было бы намного обидней.
Иногда они заходили на пустынный пляж и усаживались на
круглой скамейке под ненужным солнцезащитным зонтом. Ненужным
не только потому, что не было солнца, но и потому, что, если начинал
моросить дождь, он их не мог защитить, так как висел слишком вы­
соко, а здесь на берегу под ветром струи дождя всегда немного ска­
шивались.
Иногда они пытались переждать дождь под навесом летнего ки­
оска, сейчас наглухо забитого. Несмотря на пронизывающий мокрый
ветер, им было хорошо, потому что они любили друг друга и это гре­
ло их. Но как они ни прижимались друг к другу, в конце концов
стихия побеждала, как всякое равнодушие побеждает всякую страсть.
Устав и продрогнув, они уходили с пляжа и, поймав попутную маши­
ну или дождавшись автобуса, ехали в город. Заур всегда в таких слу­
чаях чувствовал себя виновным, словно не должен был сдаваться,
но сдался.
Однажды, когда они вот так стояли под навесом киоска, и дождь
никак не стихал, и волнение Заура тоже никак не стихало, он вдруг
с ясновидящей силой понял, где они могут укрыться.
Рядом с киоском был расположен склад для летних лежаков.
Этот склад представлял из себя огромную железную клетку под
красной пирамидальной пластиковой крышей. Сквозь железные пру­
тья склада было видно, что он заполнен рядами деревянных лежаков
почти до нижнего основания крыши.
Заур припустил под дождем к этому складу, и она побежала за
ним. Они успели слегка промокнуть, пока не оказались под его наве­
сом. Они остановились возле железных дверей склада с огромным
амбарным замком, взглянув на который хотелось молча, не говоря
ни слова, перейти жить на другую планету.
— Ты что, решил эту дверь взломать? — спросила она, не столько
осуждая его, сколько любопытствуя.
Он посмотрел на нее и в тусклом свете причальных огней уви­
дел заново, как она хороша в этом голубом полиэтиленовом плаще
с капюшоном, который слетел с нее, когда она перебегала сюда, и те­
перь она его снова натянула на голову, и капли дождя в волосах ее

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

23

блестели из-под прозрачного капюшона, как драгоценные камни
из-под стекла.
— Нет,— сказал Заур и, подойдя к углу склада, еще находясь
под навесом, оглядел боковую стену. В верхней ее части решетка пе­
реходила в не очень густой частокол железных прутьев. Примерно
в середине этого частокола ему показалось, что железные прутья не­
сколько раздвинуты.
Он выскочил под дождь, ухватился за мокрое холодное железо
решетки и быстро, как по лестнице, взобрался наверх и заглянул
внутрь. Отсвет красной пластиковой крыши ложился на поверхность
лежаков, на сухую, добротную, скрытую от чужих глаз поверхность.
Он почувствовал отчаянный прилив сил и, прижавшись левым бо­
ком к железным прутьям, правой рукой надавил на один из них, уже
и без того слегка отогнутый. Прут толщиной в палец медленно ото­
гнулся. Потом он повернулся на месте и, опять упершись боком
в уже отогнутый прут, отогнул соседний. Образовалась дыра, в кото­
рую теперь легко можно было пролезть, что он быстро и сделал, по­
тому что успел довольно-таки сильно промокнуть, пока отгибал
прутья. Тело его слегка дрожало от напряжения, а место на ладони,
куда упирались отогнутые им прутья, горячо саднило. Зато теперь
дождь до него не доставал, и он заслушался его уютным шелестом
о близкую крышу.
— Заур, где ты? — вдруг услышал он ее тихий голос. Увлеченный
поисками безопасного крова, он слегка подзабыл ту, ради которой он
его искал. Он посмотрел наружу и увидел ее, выглядывающую из-за
угла склада. Голова ее под капюшоном напомнила ему что-то прият­
ное, что он видел когда-то, но потом почему-то забыл.
— Иди сюда,— сказал Заур тихо и поманил ее рукой. Она попра­
вила капюшон и вышла из-за угла. Поравнявшись с Зауром, она оста­
новилась и нерешительно подняла голову. Он быстро слез и, став ря­
дом, показал, куда ей ставить ногу, чтобы подняться. Потом, обняв ее
сзади, стал помогать ей, и, не удержавшись, когда сполз капюшон
с ее головы, поцеловал ее в растерянное, теперь уже мокрое лицо,
и, когда она замешкалась перед раздвинутыми прутьями, быстро влез
туда сам и втащил ее за собой.
Когда она встала на ноги, потирая слегка ушибленное колено,
у него было сильное желание снова разогнуть отогнутые железные
прутья и закрыть проход.
Она стояла в полутьме, потирая ушибленное колено и озираясь,
прислушивалась к шелесту дождя по крыше, глядя, как призрачным
светом озаряется крыша фарами машин, пробегающих по шоссе.
Он взял ее за руку и отвел подальше от входа, и она осторожно
ступала, не доверяя пружинящей и покачивающейся поверхности на­
громожденных друг на друга лежаков.
— А они не провалятся? — спросила она, слегка отталкивая его
и все время озираясь, как ребенок в чужом доме.
— А куда им провалиться,— отвечал он,— видишь, как они...
Он хотел сказать, что лежаки плотно придвинуты друг к другу,
но не договорил и, просунув руки под ее мокрый плащ, крепко обнял
ее теплое, оживающее в его объятиях тело. Он все крепче и крепче
обнимал ее оживающее и зреющее тело, и она, просунув руки под
его плащ, обняла его с робкой силой. Не отрывая губ от ее губ, он
расстегнул ее плащ, и руки его скользнули к ее ногам, чтобы согреть
их. Она переминалась с ноги на ногу, и он почувствовал, что они
у нее зябнут от холодящих прикосновений мокрого плаща.
И он увидел глазами, уже привыкшими к полутьме, мягкую без­
защитную линию ее ног и вдруг, потрясенный нежностью, сам не

24

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

ожидая от себя этого, обхватил их руками, спрятал их, зажал их
в своих объятиях, и она сама, не удержавшись на ногах, сползла
в его объятия. Дрожащими, неслушающимися руками он выволок
ее из мокрого хрустящего плаща и отбросил его в сторону. Этими же
неслушающимися руками он сдернул с себя плащ, расстелил его ря­
дом и осторожно, словно боясь разбудить, положил ее на него.
— А мышей здесь нет? — вдруг прошептала она, приподымая го­
лову, как бы пытаясь выпростаться из темноты, но выпростаться бы­
ло некуда и не надо.
Потом они долго лежали рядом, прислушиваясь к шороху дождя,
к шуму прибоя, к машинам, пробегающим по дороге и на мгновения
озаряющим фарами полупрозрачную крышу склада. Она, не переста­
вая, гладила его голову, и он, удивляясь неустанности ее ласки, думал
о том, что, наверное, это какая-то неосознанная жалость за ту остро­
сладкую боль, которую он почувствовал в последнее мгновение, ког­
да она этими же пальцами вцепилась в его волосы, словно делая по­
следнюю попытку выкарабкаться из уносящего их потока.
Было уютно лежать на этом пружинящем ложе, пахнущем морем
и хранящем отпечатки всех летних запахов. Они начали находить
юмор в этой устойчивости неустойчивости. Вся система от малейшего
движения, особенно ритмизированного, оживала, начинала источать
всевозможные скрипы, словно призраки летних купальщиков не то
с грустью, не то с легкой завистью напоминали о себе.
Потом они привыкли прислушиваться к сырым вздохам моря,
к сухому завистливому шелесту призраков и даже различать их скри­
пы и шорохи, удивляться, если тот или иной знакомый скрип вдруг
таинственно исчезал или появлялся в самом неожиданном месте.
Во второй раз, когда они сюда пришли, он внес небольшое усо­
вершенствование в их тайное ложе. Он снял несколько лежаков с то­
го места, где они устроились, и получилось уютное углубление. Здесь
провели они пять или шесть вечеров, и это были прекрасные, ничем
не омраченные вечера. Им было здесь хорошо, но, видно, слишком
долго нигде не может быть хорошо.
Однажды, когда он пришел с нею сюда и первым полез по ж е­
лезной решетке и заглянул внутрь, он увидел человека, спавшего на
их месте. Заур вспомнил, что у него было предчувствие: рано или
поздно должно случиться что-нибудь такое.
Он вглядывался с пристальным вниманием в полутьму, вгляды­
вался взглядом человека, ожидающего чего-то недоброго. В сущно­
сти, без этого пристального взгляда он и не смог бы разглядеть чело­
века в этой сейчас показавшейся ему зловеще-кровавой полутьме.
Человек, видно, спал. Заур разглядел лежавшую на нем телогрейку,
остатки недоеденного ужина и бутылку из-под водки, стоявшую ря­
дом у изголовья. Зауру показалось, что человек этот явно демонстри­
рует свое право на это убежище. Иначе он не стал бы ложиться
именно на их место.
— Ну, чего ты там застрял? — спросила она снизу, и он быстро
слез и, молча отведя ее в сторону, сказал, что место их занято. Ему
казалось, что она ужаснется, представив, что они могли туда з?\езть
и только тогда обнаружить пришельца. Но она, к удивлению его, не
испугалась, а только сильно огорчилась. Ему даже показалось, что она
обижена на него за то, что он так без боя сдал их убежище. Она за­
грустила на весь вечер. И когда они расставались и он ее несколько
раз поцеловал, он почувствовал, что она не отвечает на его поцелуи.
Он понимал, что это не женский каприз, а глубокое огорчение.
Но было бы нелепо, думал он, будить бродягу и предъявлять ему
свои права на этот склад. Тем более что Заур был уверен — тот рань­

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

25

ше занял его. И то, что в самый первый раз он заметил, что желез­
ный прут слегка отогнут, и то, что в следующий раз он заметил, что
вход прикрыт, то есть железный прут разогнут (тогда он решил, что
это дело рук какого-то служителя пляжа), говорило о том, что здесь
кто-то бывал без них и до них. Он подумал, что бродяга этот не всег­
да ночевал здесь и они по счастливому стечению обстоятельств до
сих пор не встречались.
Потом он вспомнил, как Вика огорчилась, и вдруг ему пришло
в голову, что и мама его вот так же сейчас обижается на него за то,
что он никак не может начать судиться с соседом, который оттяпал
у них часть земли.
Несколько лет назад, когда этот негодяй начал расширять свой
дом, он попросил у Заура дать ему возможность войти в его участок
на полтора метра вглубь и на восемь метров вширь.
Тогда Заур, несмотря на сопротивление матери, разрешил ему
это сделать, до того униженно этот модный адвокат просил у него
возможность расширить свой дом. Мать ему тогда говорила, что адво­
кат не ограничится этим, а отрежет их участок, по крайней мере на
уровне этого углубления. Заур тогда поражался, как могут быть фан­
тастичны страхи женщины, правда, навидавшейся всякого на сво­
ем веку.
И что же? После одной из командировок Заур, открывая калитку
и входя во двор, заметил новую каменную ограду, которую возвел их
сосед. Ограда эта, возведенная с быстротой Берлинской стены, отре­
зала весь их участок на уровне расширенного дома.
— Ну что, сынок, кто оказался прав? — спросила его мать с тра­
урной торжественностью в голосе. Заур опять поразился, как эта ма­
лограмотная женщина часто бывала проницательней его.
— Ничего, мама,— сказал он,— это ему так не пройдет.
— Оставь, пожалуйста,— отвечала мать, и он сам почувствовал
пустотелость своей угрозы. Низость, проявленная адвокатом, была
столь беззастенчива и велика, что у Заура просто руки опускались
и не было, и он знал, что не будет сил бороться с этим адвокатом.
Все-таки он пошел в горсовет, где работал один его школьный
товарищ, и рассказал ему обо всем. Тот отвечал ему, что адвокат
этот человек с огромными связями и что теперь высудить у него эту
часть участка будет очень трудно, раз Заур сам позволил внедрить
его дом в свой участок, что не нужно было ему это позволять, что те­
перь он будет пользоваться всякой зацепкой, хотя бы той, что уча­
сток их (это он проверил по плану дома) несколько превосходит раз­
решенные в городских условиях площади и так далее.
Все-таки он ему посоветовал написать заявление и, дав бумагу
и ручку, посадил на свое место. Заур сидел, сидел над этой бумагой
и, не сумев ничего из себя выжать, кроме обращения к председате­
лю городского Совета, и чувствуя глупость и обреченность всего этого
дела, порвал бумагу и встал, что вызвало почему-то прилив бодрости
у его школьного товарища.
— Ведь у нас тут, понимаешь,— сказал он,— никто никогда не
поверит, что ты так, бесплатно разрешил ему внедриться в свой уча­
сток. К тому же пристройка дома разрешается в самых исключитель­
ных случаях... Следовательно, он тут в горсовете явно дал кому-то
в лапу, и они никак не заинтересованы, чтобы ты выиграл дело.
— Да мне-то наплевать,— сказал Заур,— мать жалко, она никак
не может примириться.
— Скажи матери, что ваш участок был больше положенного,—
посоветовал тот ему напоследок.
Разумеется, мать никогда не могла утешиться этим жалким аргу­

26

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

ментом и с неутихающей ненавистью смотрела на дом процветающе­
го адвоката. Заур просто перестал здороваться с ним, так ни разу
и не поговорив о случившемся.
Первый раз, когда они встретились после возведения ограды, тот
смущенно отвернулся, бросив блудливый взгляд на Заура. Заур тогда
подумал, что все-таки адвокат испытывает какую-то неловкость, но
потом при каждой встрече тот просто опускал глаза, и, в сущности,
Заур чувствовал и понимал, что сам он смущается всем этим гораздо
сильнее адвоката.
Потом в один прекрасный день, когда он вернулся с работы, мать
ему обреченно кивнула на дом адвоката:
— Полюбуйся!
Заур увидел новую водосточную трубу, прикрепленную к углу
адвокатского дома. Конец трубы нагло был направлен на их участок.
— Он сказал,— продолжала мать,— что его участок слишком
ровный, а у нас хороший сток воды.
Заур почувствовал наконец приступ бешенства.
— Объясни ей, Заур,— крикнул вдруг адвокат, выглядывавший
в окно и, по-видимому, понявший о чем идет речь,— что тут ничего
такого нет... Чего она оскорбилась?
— Сейчас объясню,— ответил Заур, продолжая чувствовать столь
редкую для него силу бешенства, и полез под дом, где лежал у них
колун.
— Эх,— вздохнула мать, глядя с ненавистью на адвоката,— поль­
зуешься, что в моем доме нет мужчины... Но бог все-таки есть...
В это время Заур с колуном в руке вышел из подвала и двинул­
ся в сторону каменного забора.
— Ты что, Заур? — тревожно спросила мать.
Он не отвечал.
— Ты что, Заур, с ума сошел?! — крикнул адвокат.
— Подожди, Заур! — крикнула мать и бросилась вниз с крыльца.
Но Заур был уже возле каменного забора. Он положил колун на
стену и одним рывком взобрался на нее. Он поднял колун и по стене
прошел к дому. Увидев приближающегося Заура, адвокат коровьим
голосом закричал:— Убивают! — и быстро захлопнул окно.
— Заур, умоляю! — крикнула мать, а Заур, злясь на них обоих за
то, что они его неправильно поняли, быстро подошел к углу дома, от­
куда высовывалась труба. Он с размаху, но при этом успев рассчи­
тать свою устойчивость, обухом топора ударил по рукаву трубы, на­
правленному в сторону их участка. С первого удара рукав прогнулся.
Со второго удара он со страшным грохотом полетел вниз. Заур спрыг­
нул с ограды и, подняв трубу, перебросил ее на участок адвоката.
— Так бы с самого начала,— сказала мать, окончательно успокаи­
ваясь и не скрывая гордости за своего сына, который наконец пока­
зал, что он может постоять за себя. Адвокат никуда не жаловался,
а просто устроил под своей трубой собственный водосток.
Вспоминая эту историю, Заур с какой-то странной теплотой по­
думал, что девушка его проявила первородное сходство с матерью,
и это было ему приятно и это же вызывало в нем грусть, потому что
сходство их проявилось в одинаковом осуждении его нежелания по­
стоять за себя.
И раз она, его девушка, слыхом не слыхавшая о Чегеме, думает
так же, как его мама, выросшая в этой горной деревушке и унаследо­
вавшая от своих предков неукротимую энергию первопроходцев, зна­
чит, они, наверное, правы.
И вдруг сейчас, представив, как она, притихшая, стояла под наве­
сом пляжного склада в своем голубом полиэтиленовом плаще с капю­
шоном, под которым капли дождя на волосах светились, как драго­

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

27

ценные камни, и, вспомнив, с какой мучительной сладостью он пы­
тался тогда вспомнить, кого она ему напоминает, он сейчас ясно осо­
знал то, что тогда никак не мог осознать.
Именно в Чегеме в далеком детстве, живя в доме деда, он, ро­
ясь в ящике шкафа, среди всяких налоговых квитанций, дореволюци­
онных и новейших фотографий, однажды обнаружил старинную от­
крытку с очаровательной девичьей головкой под капюшоном и тогда
же, десятилетним мальчиком, слегка влюбился в эту головку.
Он на всю жизнь запомнил впечатление прелести этой головки,
выглядывающей из-под капюшона, выражение хрупкости и дразня­
щего вызова, какую-то монашескую прикрытость ее и лукавую полу­
улыбку, как бы пародирующую эту монашескую прикрытость, и все
это он тогда смутно угадывал и подолгу любил смотреть на эту от­
крытку, и в то же время боясь, что его за этим занятием могут за­
стать другие дети или тем более взрослые.
Как странно, думал он, что он тогда в детстве не попытался пе­
репрятать и сохранить эту открытку. И как странно, продолжал ду­
мать он, что потом ему всю жизнь нравились девушки, которым шел
капюшон, и, как правило, у них всегда находилось пальто или плащ
с капюшоном, а если не находились, он мысленно нахлобучивал на
них этот капюшон, но, главное, у них всегда был такой тип лица, тип
женской головы, которой шел капюшон.
Как странно, думал он, что такая случайность могла надолго, мо­
жет быть, навсегда определить его вкусы. Но что удивительней всего,
это то, что он, несмотря на страх перед разоблачением, никогда не хо­
тел перепрятать куда-нибудь открытку и наслаждаться ею в полной
безопасности.
В этом была, быть может, трагическая особенность его характе­
ра: никогда не улучшать для себя условия игры, которую ему придет­
ся вести с жизнью.
Это не было тайной гордостью, но было почти всегда неосознан­
ным желанием проверить истинность того, чего он добивается.
И если он тогда в детстве не перепрятывал никуда эту открыт­
ку, то только потому, что воспринимал ее как внезапно открывшуюся
ему всеобщую истину красоты. И если ему открылась истина, как
же ее можно прятать и перепрятывать, ведь истина потому и истина,
что она для всех.
Это было все равно, что попытаться спрятать вдруг открывшуюся
красоту цветущего летнего дня. Другое дело, он мог стыдиться слиш­
ком бурной радости при виде этого цветущего дня, но день-то в этом
не виноват и как же ты спрячешь этот сверкающий, свежий, огром­
ный день с его бездонным небом?!
И он, выбрав удобное время, подолгу рылся в ящике шкафа,
где открытка эта лежала среди безобразных снимков, которые делал
приезжавший сюда раз в год кенгурийский фотограф, и не менее бе­
зобразных снимков, которые чегемцы привозили из Мухуса, куда они
ездили продавать кукурузу, сыр, мясо, орехи и где их в те времена
фотографировал безумный краснобородый хиромант, работавший на
базаре, покамест его полностью не вытеснило оттуда государствен­
ное фотоателье и он, забросив полумистику фотографии, окончатель­
но перешел на чистую мистику хиромантии.
Тогда, в детстве, любуясь фотографией девушки на плотной доре­
волюционной бумаге, он не замечал, что снимок был наклеен на кар­
тон. И все другие дореволюционные фотографии тоже, казалось, были
сняты на плотной, негнущейся бумаге со штампами фирмы на обрат­
ной стороне, и наоборот, все фотографии нового времени были сдела­
ны на тонкой, уже сейчас коробящейся и ломающейся бумаге.

28

ФАЗИЛЪ ИСКАНДЕР

И была во всем этом какая-то закономерность: в печальной плот­
ности пожелтевшей мощной бумаги, где и лица хранили на себе отпе­
чаток серьезности и даже монументальности происходящего, во всех
этих снимках каких-то предков с руками на пистолетах и кинжалах,
во всех этих женщинах с приподнятыми на руках младенцами в бе­
лых рубашонках, в их мужьях, неизменно стоящих за их спиной
с выражением иногда звероватой гордыни на лице. Все эти люди но­
сили на своих лицах отпечаток понимания соприкосновения с вечно­
стью. Они с семьями уезжали в город фотографироваться с важностью
людей, пишущих завещание или точней, оставляющих свой облик как
зрительную исповедь.
Казалось, все эти люди фотографировались со знанием того, что
скоро и они и весь их образ жизни исчезнут, и казалось, они прими­
рились с этой неизбежностью и были озабочены только одной необ­
ходимостью довести до будущих поколений свой закрепленный
облик.
И наоборот, лица на новых фотографиях были какие-то смазан­
ные, необязательные, словно люди понимают, что это баловство, а не
закрепление себя в вечности, а главное, в глубине души чувствуют,
что закреплять-то, в общем, нечего.
И вот смотрят с этих фотографий лица, позабывшие свое начало,
отупевшие в бесконечном ожидании ускользающего будущего, лица
людей, лишенных собственной судьбы. Именно лишенных собствен­
ной судьбы, потому что души их брошены в общий котел политиче­
ской алхимии, где после великого опыта, окончание которого все вре­
мя откладывается, откроют крышку котла и каждому вернут его
душу, обогащенную золотым приварком всеобщего счастья.
Вот и говорят все эти смазанные, необязательные лица: мы это
просто так снимаемся, главное-то не при нас, вот когда его возвернут
нам, тогда мы и снимемся в полной форме с собственной судьбой,
обогащенной золотым приварком. Но было в этих смазанных, необя­
зательных лицах и выражение растерянной усталости: и вроде бы
жалко себя, что столько времени прожили без собственной души, от­
данной в общий котел, да ведь не столько отданной, сколько отобран­
ной, и вроде бы жалко возвращать ее себе без обещанного приварка,
да уж больно долго ждать приходится, уж лучше бы возвернули ее,
какая она ни есть, авось, пригодится...
И Заур подолгу смотрел на эти лица. Почти все они были знако­
мы ему по Чегему, почти все они были соседи или родственники,
и он любил их и жалел их, тогда еще неосознанно, просто испытывая
печаль. И когда он переводил взгляд на открытку с прекрасной де­
вушкой, печаль никуда не уходила, а вбирала в себя нежность к этой
девушке и превращалась в какую-то сладостную мечту когда-нибудь
встретить такую девушку и когда-нибудь увидеть все эти лица счаст­
ливыми и веселыми, таящими скрытую благодарность Зауру, который
помог им вырваться из унылой затхлости бесплодного ожидания.
Да, высоко заносили его мечты! И все-таки, несмотря на то, что
с годами ее детская яркость померкла, видоизменилась вместе с ядом
жизненного опыта, что-то главное все-таки осталось. Осталась надеж­
да встретить такую девушку и надежда что-то сделать для этих
людей.
Заур давно знал, что сельское хозяйство страны зашло в тупик
и с годами будет все глубже и глубже увязать в этом тупике, если
не произойдет коренных изменений в отношениях между крестьяни­
ном и государством, выраженных в форме современного колхоза.
Он был уверен, что человек вообще, а крестьянин в особенности,
тысячелетиями своего существования создан как частный инициатор,

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

29

и коллективизм тут совершенно неуместен и вреден не только для
нормального развития сельского хозяйства, но даже для самой идеи
коллективизма, Заур считал, что идея коллективизма таится в челове­
ческой психике, заложена в нее еще со времен общинного существо­
вания, —этот рефлекс в нормальных условиях срабатывает во время
стихийного бедствия, катастрофы или просто несчастья, постигшего
другого человека.
И он считал, что этот рефлекс нельзя будить и пускать в ход для
такого нормального ежедневного дела, как труд, потому что, как
и всякий рефлекс, возбуждаемый без надобности, он будет слабеть
и в конце концов будет с вялым равнодушием реагировать на сигна­
лы бедствий, требующих коллективных усилий.
И вот, благодаря некоторой либерализации общественной жиз­
ни, в колхозах стали возникать, в сущности говоря, арендные отноше­
ния. Малоплодородные участки земли или земли маленькие, непри­
годные для машинной обработки или слишком удаленные от места
жительства большинства колхозников, отдавались в частном порядке
колхозным семьям, обычно на равных условиях: половина урожая
колхозу, половина тому, кто обработал.
Заур не имел возможности проследить за тем, как эта форма от­
ношений возникла в колхозах и полулегально продолжает существо­
вать. Скорее всего она возникла стихийно, благодаря либерализации.
Какой-нибудь крестьянин мог сказать председателю, кивнув на забро­
шенный земельный участок:
— Дай-ка я посею здесь кукурузу. Все равно даром пропадает!
— Давай! Половину колхозу, половина тебе... Идет?
— Идет!
Такой разговор был вполне мыслим именно благодаря либерали­
зации. Уменьшилась ответственность за здравый смысл. (Заур, думая
об этом и именно в этих выражениях, не замечал их парадоксально­
сти, настолько парадоксальность была растворена в самом воздухе
времени.) Председатель колхоза вполне мог так разговаривать, уве­
ренный, что теперь ему за это не пришьют «контрреволюции».
Сейчас во многих местах это делали, и Заур всеми способами,
где прямо, где обходными путями старался проверить рентабельность
этих микроостровков частной инициативы. Уже два года он по крупи­
цам собирал такого рода материалы, чтобы иметь в руках неопровер­
жимые факты. По данным, которые он имел от крестьян, с этих уча­
стков получали в три раза больший урожай, чем с колхозных полей.
Он знал, что эти данные не могут быть преувеличены, они могут быть
только приуменьшены. Председатели колхозов да и крестьяне неохот­
но распространялись с чужаком на эту тему. Но если, что тоже бы­
вало, они убеждались, что Заур для себя, а не для начальства интере­
суется их делами, они охотно говорили с ним об этом.
Однажды, разговаривая с одним старым крестьянином, он был
его дальним родственником, Заур спросил:
— А что, если бы власть сказала: — Кто хочет, пусть выходит из
колхоза. Ты бы вышел?
Старик крепко задумался, а потом неожиданно выдохнул:
— Нет.
Заур был поражен, но ответ-выдох был столь решительным, что
он не стал спрашивать о причинах. Колхоз, в котором жил этот род­
ственник, был не из лучших, но и не слабый. Видимо, он свыкся
с этим образом жизни, приспособился к нему и не хотел на старости
лет ничего менять. Да, все не так просто, подумал Заур.
Другой старик из другого села рассказал ему о забавной встрече
со Сталиным. Это было в самом начале тридцатых годов. Сталин от­
дыхал в Абхазии и решил устроить что-то вроде «завтрака на траве»

30

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

в обществе местного крестьянина. Нестор Аакоба, сопровождавший
Сталина, прихватил этого человека с собой. Крестьянин на всякий
случай скрыл от Нестора Лакобы, что он понимает по-русски.
Лесная лужайка. Костерок. Шашлычки. Вино. Представитель на­
рода успел заметить, что в лесу перемелькивала охрана. Да и рядом
сидели охранники.
Во время этого идиллического завтрака вдруг откуда ни возьмись
появилась оса. Она не то пыталась сесть на тарелку вождя, не то на
его руку. Одним словом, намеренья ее были не вполне ясные, но
вполне хулиганские. Вождь несколько раз отмахивался от нее, но
она упорно вибрировала над его тарелкой. Не отстает и все.
Вокруг всполошились, то ли с намереньем прихлопнуть ее поло­
тенцем, то ли метким выстрелом из пистолета. Но товарищ Сталин
легким мановением руки отверг эти грубые способы расправы
и, взяв вилку, замер. Оса долго кружила над его рукой и тарелкой,
капризно не решаясь выбрать посадочную площадку. Товарищ Ста­
лин дождался, когда она наконец успокоилась в тарелке, и, медленно
протянув руку, раздавил ее вилкой. Потом приподнял ее той же вил­
кой, отбросил в сторону и сказал:
— Она не знала моего главного преимущества. Я тэрпелив...
В конце затянувшегося завтрака Сталин спросил у крестьянина:
— Как ты относишься к колхозам?
Аакоба перевел ему и без того ясный вопрос. В Абхазии тогда
колхозы только вводили.
— Пусть откроют в двух-трех селах. А мы посмотрим. Если бу­
дет хорошо — и мы вступим,— не без лукавства ответил он вождю.
Аакоба перевел ответ.
— Некогда, некогда,— сказал Сталин нахмурившись.
Но, видимо, чудный осенний день, шашлычок, костерок, винцо,
багряный лес, утыканный охраной, располагали вождя к благости,
и он простил крестьянину его не вполне удачный ответ. На прощание
Сталин даже сказал, обращаясь к Лакобе:
— Пусть просит, что хочет.
Аакоба перевел.
— Нам бы гвозди,— осторожно попросил крестьянин.
— Проси школу,— по-абхазски подшепнул ему Аакоба.
— Нам бы гвозди и школу,— попросил крестьянин.
Аакоба перевел.
— Будут вам и гвозди, и школа,— пообещал Сталин и уехал.
И в самом деле вскоре прислали гвозди, открыли школу, но
и ввели колхоз.
С кротким юмором, рассказывая Зауру об этой встрече, старик
добавил:
— Может, не надо было просить гвозди? А как не попросишь,
когда такой человек велит просить?
А другой, тоже старый крестьянин, с которым Заур завел разго­
вор о колхозе, раздраженно отмахнулся, словно он у него спрашивал
о здоровье давно и безнадежно больного человека. И вдруг с неожи­
данным жаром выкрикнул:
— У нас в деревне в тридцать седьмом году взяли восемьдесят
пять человек! Это на двести дворов! И кого взяли! Кровь с молоком!
От двадцати до сорока лет! Самых крепких!
— Почему? — опешил Заур. Про такое он не слыхал. Он думал,
что тридцать седьмой коснулся в основном города, и ему теперь было
стыдно.
— Не знаю,— ответил старик, но, спохватившись, поправился: —
Вернее, знаю. Тут у нас рядом Мюссера. Там Сталин отдыхал. Боя­
лись покушения. Но какое может быть покушение! Туда близко нико-

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

31

го не подпускали. Охрана! Птица не пролетит! Мышка не про­
шмыгнет!
Он это сказал с такой страстью и даже горечью, что Заур вдруг
ясно представил — обе стороны считали вполне естественной возмож­
ность покушения. Ему представилось, что тиран, просыпаясь по ут­
рам и осознавая, что все еще жив, думал про себя: ага, значит, им
на этот раз не удалось. Теперь моя очередь...
Во время этих своих поездок Заур убедился, что коллективизация
низинной Абхазии была гораздо более кровавой, чем он думал. Рань­
ше он о ней судил по своему родному Чегему, где скот отняли, но
людей не тронули. По-видимому, учитывали, думал Заур, что у горцев
больше возможности сопротивления. Иначе не объяснишь. В том
безумии была и оглядчивая осторожность. Да и сам создатель асси­
рийского государства, так его иногда называл Заур, обладал мощным
уголовным чутьем на возможность сопротивления как отдельных лю­
дей, так и целого народа.
Да, народ за все это время сточился, разнародился, одичал. В се­
лах Абхазии, неслыханное дело для крестьян, тысячелетиями произ­
водящих вино, появились алкоголики.
Маленькие, скрытые островки арендных отношений, по мнению
Заура, не только оздоровляли сельское хозяйство, но оздоровляли
и самих крестьян. Без работы от души, с полной самоотдачей, нет
и не может быть духовно здорового человека. В этом Заур был уве­
рен. Особенно же это было верно для крестьянина, у которого плоды
его труда целый рабочий год торчат перед глазами или наводящими
уныние карликовыми всходами или бодрящим, смачным шелестом
мощных кукурузных стеблей. Вернуть крестьянину радость изобилия
и цветения, и он сам оздоровится и расцветет.
Обо всем этом и о многом другом, связанном с глубинной, скры­
той от посторонних глаз крестьянской психологией, он написал ста­
тью, в которой призывал к постепенному, осторожному переходу, где
это выгодно (боевая хитрость: сам он считал — везде это выгодно),
к арендным отношениям. Эту свою работу, много раз тщательно пе­
реписанную, а потом отпечатанную на машинке, он вложил в боль­
шой конверт и послал в Москву в ЦК партии.
Он считал, что его работу или примут к сведению, и тогда пусть
постепенно, но начнется новая эра в сельском хозяйстве страны, или
его накажут, как носителя чуждых взглядов. Он был готов и к тако­
му обороту дела и потому недрогнувшей рукой передал конверт
в окошечко почтамта. С тех пор прошло уже около полугода, но на его
письмо не было никакого ответа. Он смирял свое нетерпение и упря­
мо ждал и верил, что ответ рано или поздно придет. Не может та­
кое послание остаться безответным. Конечно, там, наверху, прежде
чем давать ему ответ, советуются со специалистами. Пусть советуют­
ся, думал он, пусть всесторонне обдумают и взвесят проблему.
Вот в чем заключалась его идея, которой он жил в последние го­
ды, а в сущности, готовился к ней, сам того не осознавая, всю жизнь.
Заур много раз бывал в доме Вики. Это была состоятельная, а по
разумению Заура, богатая и счастливая семья. Отец ее был профессо­
ром, одним из ведущих работников крупного научно-исследователь­
ского института. Мать, будучи рангом пониже, работала в том же
институте.
Отец Вики часто бывал в заграничных командировках, откуда
привозил своим женщинам (была еще сестра Вики, школьница) вся­
кие красивые тряпки и киноленты из жизни далеких стран.
В первый же вечер, когда Вика привела Заура к себе домой, отец
ее, едва познакомившись с ним, стал тут же расставлять свою кино­
аппаратуру и демонстрировать фильм с какими-то американски­

32

ФАЗИДЬ ИСКАНДЕР

ми городами, загородными виллами и пляжами. Он только что
вернулся с научной конференции, которая состоялась в Америке.
Фильм показался Зауру наивным, неинтересным и чуждым.
И ему тем более было удивительно, что отец Вики с явным удоволь­
ствием смотрел сам этот свой фильм и с удовольствием рассказывал
о нем. Заур потягивал в темноте коньячок, выставленный вместе
с закуской матерью Вики, и молча выслушивал восторженные ком­
ментарии профессора к своему фильму.
Заур и по своему институту знал, как прытко стремятся в за­
гранпоездки не только молодые, но и многие седоглавые ученые. Сам
Заур ни разу палец о палец не ударил, чтобы куда-нибудь поехать.
В этом отношении, как и во многих других, он рассуждал просто
и резко: когда в доме у тебя больной — нечего шастать по чужим до­
мам. В доме родины, считал Заур, была больна сама родина.
Его смешил комический парадокс, заключенный в самих этих по­
ездках. Посылали в загранпоездки тех, кого начальство считало на­
иболее достойными работниками. Получалось, что в награду за хоро­
шее строительство социализма человеку предоставляли праздничную
поездку в страну капитализма. А ведь для истинного строителя со­
циализма это должно было быть наказанием.
Заур в доме профессора был принят радушно, как жених или
будущий жених Вики. Догадываются ли они о наших отношениях,
думал иногда Заур, но ничего не мог ответить на этот свой вопрос.
Однажды отец Вики предложил Зауру поступать в аспирантуру
педагогического института, намекнув на свои дружеские отношения
с ректором института. Заур мягко отстранил это предложение. Намек
профессора показался ему наивным. В другой раз профессор удивил
его еще большей наивностью.
В тот вечер у них в доме была молодежная вечеринка. Отец Ви­
ки принимал в ней участие и ничем не портил общего веселья. Во
время танцев он наклонился к Зауру и, показывая глазами на одну
из девушек, предложил с ней потанцевать. Заур ответил, что ему
неохота.
— Она дочь секретаря горкома,— шепнул ему отец Вики.
— Ну и что? — удивился Заур.
— Как «ну и что»? — в свою очередь удивился отец Вики.
Кстати, отец Вики имел хобби, он собирал старинную русскую
мебель. Это, вероятно, невинное увлечение почему-то раздражало
Заура. В доме слишком часто, по его мнению, говорили о походах
в комиссионные магазины.
— Как вам нравится мой русский ампир? — однажды спросил он
у Заура.
— Меня больше занимает русский амбар,— насмешливо ответил
Заур.
— Остроумно,— кивнул профессор, кисло улыбаясь, и впервые
подумал, не опасен ли этот молодой человек для его дочки.
Все же родители Вики нравились ему своим гостеприимством
и радушием. Но он чувствовал, что между ними стоит и, вероятно,
всегда будет стоять одна преграда. Заур не знал, как ее назвать, но
этой преградой была их необъяснимая психическая простота.
Вернее, объяснимая. Заур чувствовал, что суть этой простоты со­
стоит в том, что они хозяева жизни, они не знали ни тридцать седь­
мого года, ни иных потерь. Они как бы не подозревали, что, кроме
официального объяснения жизни, есть и другое, совсем не похожее на
него объяснение жизни.
К тому же они, по разумению Заура, были богаты. Но они были
не так богаты, как был богат его сосед, модный адвокат, и многие
другие, которые нажились на той или иной форме мошенничества.

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

33

Их богатство было законным вознаграждением этого государства за
их труд. И это их делало не похожими ни на семьи местных воротил,
ни на семьи, подобные семье Заура.
Его зарплаты и материнской пенсии едва хватало, чтобы сводить
концы с концами. Заур был неприхотлив в еде, в одежде, в быту.
И все-таки бедность его унижала. Его унижала обстановка в доме
с его ужасным комодом, шкафами, буфетом, колченогими стульями.
От отцовского дома им остались только комната и веранда, все ос­
тальное было продано после его ареста.
Мать развесила по стенам десятки фотографий родственников,
в основном умерших. И этот ее патриархальный культ мертвецов, ко­
торый он не мог ей запретить, усиливал неуют их дома. Из-за этого
Заур редко приглашал в дом друзей и никогда — знакомых девушек.
Заур стыдился своей бедности, но странным образом в нем уж и­
вался этот стыд с твердым пониманием того, что ему неинтересно
и никогда не будет интересно заниматься вещами и тряпками. Даже
если для этого у него будут время и деньги.
Его честолюбие парило в более высоких сферах. Он чувствовал,
что ему дано что-то такое, что раз и навсегда ставит его выше всех
этих низменных, как он считал, меркантильных интересов.
Но в условиях, когда все кругом, подобно соседу-адвокату, ста­
рались как можно больше отхапать от жизни, а для этого не гнуша­
лись ни воровством, ни взятками, в этих условиях трудно было со­
хранить презрение к материальным благам жизни. Слишком много
людей вокруг жили исключительно этим ненасытным желанием как
можно больше урвать. В глазах этих людей бедность его, молодого,
полного сил человека, выглядела, как следствие его бездарности и да­
же никчемности.
И Заур, как это ни грустно, стыдился своей бедности и одновре­
менно стыдился своего стыда.
...После отданного без боя пляжа Заур, как ему казалось, закре­
пил свои позиции в парке закрытого санатория. Он был расположен
примерно на полдороге между пляжем и школой, где находился изби­
рательный участок.
Это был замечательный парк, созданный еще до революции рус­
ским миллионером Смицким для своей, надо полагать, горячо люби­
мой чахоточной жены. Он собрал в этом парке многие виды флоры
со всех частей света.
После революции, насколько знал Заур, бывший миллионер про­
должал жить при своем парке, где теперь работал садовником. Жена
Смицкого, пережившая его, уже в тридцатые годы продолжала здесь
жить и зарабатывала на жизнь тем, что давала частные обеды более
или менее состоятельным отдыхающим.
К концу тридцатых годов в парке вырос закрытый или даже
сверхзакрытый санаторий, потому что здесь, случалось, отдыхали са­
мые большие люди страны и даже сам Сталин. Видимо, по этой при­
чине санаторий имел свою запасную электростанцию, на случай если
выйдет из строя общегородская.
После смерти Сталина санаторий из закрытого типа перевели
в полузакрытый. То есть теперь тут могла отдыхать не только партий­
ная элита, но и научно-хозяйственная. Впрочем, партийная элита
брезгливо рассосалась по другим санаториям, все еще достаточно за­
крытым.
В прошлом и позапрошлом году здесь отдыхал известный акаде­
мик, ученик Вавилова, чудом уцелевший на какой-то забытой богом
(и Лысенко) научной станции.
Заур, познакомившийся с ним на одном банкете и понравивший3 «Знамя» № 6.

34

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

ся ему, возил его по Абхазии и несколько раз приходил сюда к нему
в гости. Вахтеру достаточно было посмотреть на паспорт, удостове­
риться по списку, что человек этот приглашен сюда, чтобы пропу­
стить его в парк.
В первый год академик был настроен бравурно и говорил, что
парк этот со дня на день будет передан Академии наук, как прекрас­
ная база для растениеводства. Он говорил, что вопрос этот вот-вот
решится. Но вопрос этот не решился ни в том году, ни в следующем,
ни в каком.
Заур из этого сделал вывод, что либерализация осторожно оста­
новлена, что если сломаны некоторые перегородки внутри главной
перегородки, то есть большее количество людей допущено к высшим
благам, то это не значит, что будет сноситься главная перегородка,
после чего ничего не останется, как придать закону универсальный,
а не частный, как это сейчас делается, юридический смысл. Однаж­
ды, гуляя с этим солидным ученым по парку, Заур заметил в глухом
верхнем углу забора большую дыру, совершенно очевидный, хотя яв­
но и незаконный проход. Тогда же он заметил, как дюжина женщин,
громко разговаривая и подтрунивая друг над другом, устремилась
в этот проход. Некоторые из этих женщин держали в руках косы.
И вдруг Заур на несколько мгновений забыл, где он находится. Ему
показалось, что он в барской усадьбе девятнадцатого века, а это ба­
бы, косившие сено, пошли по домам.
Потеряв пристанище на пляже, Заур вспомнил про этот пролом
в заборе парка закрытого санатория и пришел к нему со своей де­
вушкой. Там, где в прошлом году зияла дыра, сейчас были прибиты
две невыкрашенные доски. Заур подошел к забору и качнул одну из
свежеприбитых досок. Она оказалась снятой с нижнего гвоздя и лег­
ко отодвинулась в сторону. Вторая доска тоже оказалась освобожден­
ной от нижней перекладины. Раздвинув эти два золотистых луча, он
провел ее в парк.
— О,— воскликнула она шепотом,— как тут здорово!
Прямо возле забора проходила асфальтовая дорожка. Она опоя­
сывала территорию парка. За асфальтовой дорожкой начиналась ман­
дариновая плантация.
Заур взял Вику за руку, и они осторожно прошли под ман­
даринами и вышли в парк, где росли секвойи, кедры и слоновые
пальмы.
— Баобаб! — воскликнула она и подбежала к ближайшей пальме
с огромным серебристым стволом. Она обняла гладкий ствол могуче­
го дерева тем радостным жестом ребенка, который пытается поднять
взрослого, сам понимая, что поднять его не сможет, но выражая этим
свою нетерпеливую радость.
— Это не баобаб,— сказал он, улыбнувшись ей,— это слоновая
пальма.
— Нет, баобаб,— отвечала она, прижимаясь к стволу и обнимая
его руками, словно защищая ствол от покушения и словно говоря
своим строгим взглядом: — Не трогай нас...
И Заур потянулся к ней на этот обороняющийся, а на самом
деле зовущий жест и вдруг снова разглядел вблизи ее хорошо очер­
ченные крупные губы и поцеловал ее долгим поцелуем, чувствуя
губами молодую крепость ее охолодевших на воздухе губ.
Через три дня, когда они лежали на плаще Заура под пахучим
кустом мандарина и он затекшим боком чувствовал неровность
сырой, бугристой земли и удивлялся, что она ничегэ этого не чувст­
вует, он вдруг увидел идущего в белом лунном свете сторожа
с овчаркой.
Они шли по асфальтовой дорожке. Холодея от ужаса, Заур дога­

35

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СЗЕТ

дался, что сторож с овчаркой не просто проходят, а именно ищут их.
Они шли сверху, скорее всего от той самой дыры в заборе.
Продолжая лежать и боясь, что она вдруг что-нибудь скажет, он
тихо прикрыл ей рот ладонью и, приподняв голову, следил за дорогой.
Он слышал шаги сторожа и видел мгновениями исчезающую за ку­
стами мандаринов и снова появляющуюся серую тень собаки. Ему
казалось, что он слышит, как она с хищной сладостью втягивает нозд­
рями запах их следов.
Вот они поравнялись и пошли дальше. Заур облегченно вздохнул.
Обыкновенная дворняга, наверное, их присутствие обнаружила бы,
а эта сторожевая овчарка, целиком углубившись в свое дело, не за­
метила их. То, что собака искала именно их, теперь Заур знал точно,
потому что, пройдя еще шагов тридцать, она свернула по их следам,
а не пошла дальше по асфальтовой дорожке.
Именно там они свернули сегодня, и прежде чем прийти к этому
развесистому кусту мандарина, где они разбили бедный свой лагерь,
они ходили к тай самой слоновой пальме, которую она обнимала
в первый вечер. Это было достаточно далеко от того места, где они
сейчас лежали.
— Мой баобаб нас выручил,— сказала она, нырнув в пролом
в заборе и выбегая на дорогу.
*

*

я*

Через несколько дней Зауру пришла в голову дерзкая мысль сде­
лать местом свидания директорский кабинет школы, где был располо­
жен их избирательный участок. Он сообразил, что ночью, когда
уйдут все агитаторы, можно проникнуть в школу через окно спорт­
зала, откуда легко перейти в учительскую, а из учительской в ди­
ректорский кабинет. Там стоял великолепный диван. Заур знал, что
в школе запирают только наружные двери, ключ от которых
у Автандила Автандиловича или у его заместителя.
Вечером, когда собрались все агитаторы, он прошел в спортзал,
раскрыл окно и тихонько прикрыл его так. чтобы оно изнутри каза­
лось закрытым. В ту же ночь в одиннадцать часов он с Викой вошел
во двор школы, обошел здание и остановился возле окна. Стоя до­
стать до створки окна было невозможно. Он подпрыгнул и в прыжке
открыл окно. Следующим прыжком он уцепился за подоконник, на­
пряг все силы, подтянулся и залез на него. Он опустился вниз и, пе­
регнувшись над подоконником, достал руками вытянутые руки своей
девушки. Он схватил ее за кисти рук и стал изо всех сил подтяги­
вать ее вверх, пока она не легла грудью на подоконник. Тут он ее
взял под мышки и втянул в помещение.
В течение трех ночей они упивались безопасным уединением
в кабинете директора, а на четвертую ночь, когда они уже собира­
лись уходить, он вдруг услышал какой-то стук в дальнем конце
здания.
— Тише! — сказал он ей и замер. Они сидели на диване. Вда­
леке хлопнула входная дверь и раздались шаги. Шаги делались все
отчетливей и отчетливей. Кто-то вошел в учительскую. Он услышал
рядом с мужскими шагами стук каблуков и шепчущий голос
женщины. В следующее мгновение распахнулась дверь кабинета,
и в дверях остановились два силуэта, мужчины и женщины. Мужчи­
на протянул руку, нащупал выключатель и зажег свет. Это был Ав­
тандил Автандилович с какой-то высокой, русоволосой женщиной.
Заур ее никогда в Мухусе не видел, она была явно приезжая.
Когда Автандил Автандилович увидел их, лицо его приняло сначало испуганное выражение, и челюсть его стала медленно отвали­

36

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

ваться. Зауру показалось, что она отваливается бесконечно долго
и никак не может отвалиться. В тишине вдруг раздался тихий, ворку­
ющий смех его спутницы.
— Ты что здесь делаешь?!— спросил Автандил Автандилович
с таким возмущением, словно застал его в собственном доме. Ворку­
ющий смех спутницы его вывел Заура из растерянности.
— То же самое, что и вы,— спокойно ответил ему Заур.
— То есть как?! — тихо взревел Автандил Автандилович, ибо как
ответственный работник не мог признать равенства даже в этом.
— Так,— сказал Заур и, подхватив под руку свою девушку, про­
шел мимо Автандила Автандиловича и его спутницы, все еще смею­
щейся тихим, воркующим смехом. Они явно пришли сюда после
какого-то затянувшегося застолья, спутница его была слегка пьяна.
Зауру показалось, что Автандил Автандилович не запер входную
дверь, поэтому он смело устремился к выходу вместе со своей подру­
гой. Дверь в самом деле оказалась незапертой.
Окунувшись в ночную прохладу и быстро перейдя дворик школы,
они вышли на улицу, и тут на них напал смех, и они несколько ми­
нут корчились от смеха, припадая друг к другу, вспоминая выраже­
ние его лица и время от времени поглядывая на здание школы, где
светились окна директорского кабинета. Внезапно окна погасли.
— Так-то лучше,— сказал Заур, кивнув на погасшие окна.
Но что было делать дальше? Теперь у них отняли и это их по­
следнее укрытие. Они продолжали встречаться в городе, ходили
в кино, а потом долго и горестно целовались в подъезде ее дома.
Заур возобновил знакомство со своим давним приятелем, который
жил один в трехкомнатной квартире, и они однажды остались ноче­
вать у этого приятеля. Дома она сказала, что идет на день рождения
подруги, где останется на всю ночь. Приятель этот оказался настоль­
ко добрым, что просил приходить и оставаться у него, когда только
им захочется. Но тут случилось событие, которое помешало Зауру
пользоваться его гостеприимством.
* * *
В тот день в комнате, где он работал, раздался звонок, и сотруд­
ница, оказавшаяся рядом с телефоном, подняла трубку.
— Тебя, Заур,— сказала она и положила трубку на стол. Заур по­
дошел к столу и поднял трубку.
— Я вас слушаю,— сказал он, прислушиваясь к трубке и стараясь
отделиться от шума комнаты.
— С вами говорит следователь Григорьев,— сказал голос в труб­
ке,— вы не могли бы зайти в городское отделение милиции, комната
десять?
— Когда? — спросил Заур, задыхаясь от волнения. Ему показа­
лось, что его вызывают по поводу его письма в ЦК. Но волнение его
через несколько секунд улеглось, он понял, что вызывают его не по
этому, а совсем по другому поводу.
— Сейчас, если вы свободны,— сказал голос.
— Хорошо, я зайду,— спокойно ответил Заур и положил трубку.
Заур не боялся встречи со следователем, но все-таки испытывал
некоторую настороженность. Он вышел на озаренную майским солн­
цем улицу, вдыхая свежий воздух и вспоминая то, что случилось
неделю назад.
Все началось с такого же звонка в отдел. Он первым подошел
к телефону. Он ждал звонка. Так оно и оказалось. Звонила Вика.
Они должны были условиться о сегодняшней встрече. Заур старался
говорить односложно, чтобы другие работники отдела поменьше
понимали, о чем он и с кем говорит.

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

37

Особенно ему не хотелось, чтобы его слышал Алексей, работав­
ший с ним в одном отделе. Недавно он узнал, что Алексей когда-то
пытался приударять за Викой. Но, кажется, дальше нескольких сов­
местных посещений кино у них дело не пошло.
Зауру навсегда врезалось в память, как Алексей, остолбенев,
остановился на улице, когда впервые увидел их вдвоем. Потом она
рассказала ему о своем знакомстве с Алексеем, и он не придал этому
большого значения.
Правда, позже у Заура с ним было полу объяснение, во время
которого он слишком много сказал о степени своей близости с Ви­
кой, хотя всего и не сказал. Но и сказанное было лишним, о чем он
потом жалел и стыдился до сих пор, но исправить уже было ничего
нельзя. Это получилось так, потому что Заур как-то слишком запом­
нил остолбенение Алексея, да и Алексей как-то так повернул разго­
вор, что шансы у обоих равны и еще неизвестно, с кем она предпо­
чтет дружить в будущем. И Заур не из бахвальства, а просто, чтобы
объяснить Алексею, чтобы рассеять его ложные иллюзии, сказал
ему чего нельзя было говорить, не унизив своих отношений с Викой.
Больше они никогда не заговаривали на эту тему, вернее, Заур
уклонялся от всяких разговоров, хотя время от времени чувствовал
признаки навязчивого любопытства Алексея. Было в нем какое-то
упорство, которое Заур считал следствием нравственной туповатости
его. Так, однажды в ресторане он пригласил танцевать какую-то не­
знакомую девушку. Та отказалась, но Алексей, вместо того чтобы
отойти от нее, как сделал бы всякий, проторчал возле нее минут
двадцать и все-таки добился, что она пошла с ним танцевать. Может,
и здесь он надеялся на свое упрямство.
И во время того телефонного разговора Заура с Викой Алексей
подошел к столу, возле которого стоял Заур с телефонной трубкой,
и стал перебирать бумаги, словно ища необходимую ему, а на самом
деле прислушиваясь к трубке и стараясь определить голос девушки,
разговаривающей с Зауром.
— Что, свидание? — спросил он, когда Заур положил трубку.
— Да,— сказал Заур неожиданно для себя,— свидание с Викой...
Мы сегодня идем в гости к Юре Васильеву.
Заур навряд ли сам смог бы объяснить, почему он сказал ему
правду. Отчасти эта правда была мистической платой за то, что Заур
добился расположения девушки, с которой Алексей потерпел крах.
Отчасти это было свойством его натуры, нежеланием таить в себе
какую-то двусмысленность, какую-то ложь или коварство.
— А-а-а, к Юре,— протянул Алексей,— я тоже, может быть,
приду...
Заур пожал плечами, что означало: я сам гость, а ты, если хочешь
прийти, договаривайся с хозяином. Они оба были достаточно хорошо
знакомы с хозяином дома, но, разумеется, Заур не стал бы приходить
к нему в гости, если б тот не пригласил его. Заур знал, что у Алек­
сея хватит нахальства притащиться в гости, даже когда его никто
не звал.
В тот вечер Заур благополучно встретился с Викой, и они зашли
в гастроном и купили бутылку коньяка и коробку конфет. Молодой
архитектор Юра Васильев жил в отличной трехкомнатной квартире
в центре города. Год назад родители его уехали в долгую, на несколь­
ко лет заграничную командировку, и он оказался владельцем этой
удобной во всех отношениях квартиры. Не реже чем раз в неделю
в ней собирались шумные сборища молодежи.
Вот и сейчас, когда Заур с Викой вошли в дом, там оказалось
множество знакомых и полузнакомых молодых людей со своими ж е­
нами и девушками. Женщины накрьшали на стол, готовили в кухне

38

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

какой-то шикарный салат, а мужчины помогали им или курили, поха­
живая по комндтам в праздничном ожидании застолья. Все были здо­
ровы, веселы, доброжелательны, потому что были молоды, полны сил,
нравились друг другу и самим себе.
Вечеринка была в разгаре, когда в дверь раздался звонок. Хозяин
пошел открывать, и через несколько минут в дверях появился Алек­
сей с их общим знакомым забулдыгой-художником.
Их усадили за столом поблизости от Заура, и, казалось, они во­
шли в струю общего приподнятого настроения. Но потом Заур заме­
тил, что они оба сильно выпившие, а Алексей начал бросать двусмы­
сленные замечания по поводу отношений Заура и Вики.
Одно из этих замечаний оказалось настолько грубым, что неожи­
данно за столом все замолкли. Заур не успел сообразить, как отвечать
на этот выпад, когда встал хозяин и вызвал Алексея в переднюю,
куда поплелся в знак солидарности и забулдыга-художник.
Через минуту хлопнула входная дверь, и хозяин, довольно улы­
баясь, вошел в комнату. Он их просто выставил за дверь. Заминка
была преодолена, и веселый праздничный вечер продолжался. Неко­
торое время Заур чувствовал неловкость, что хозяин, а не он
разделался с оскорбителем. Но и он вскоре забылся, тем более что
Вика опять погладила его руку под столом, этой тайной лаской пока­
зала, что она нисколько не сердится на глупое замечание Алексея,
и призывая следовать ее примеру.
Около двенадцати часов гости стали расходиться. Заур с хозяи­
ном, веселые, немного пьяные, пошли провожать всех этих милых лю­
дей, с которыми они сегодня так хорошо провели время. В доме ос­
тавались только жена архитектора и Вика.
Посадив гостей в автобусы и такси, Заур с хозяином вернулись
назад. Они вошли во двор, и глазам их открылось необыкновенное
зрелище.
Во дворе стояли две милицейские машины, и несколько милицио­
неров толпились у подъезда, куда они собирались войти. Один из них
держал на поводке овчарку. Зауру показалось, что милиционер хочет,
чтобы овчарка их обнюхала. Опасливо косясь на нее, Заур и Юра
прошли в подъезд и позвонили в квартиру. Испуганные женщины от­
крыли им дверь. Оказывается, после их ухода Алексей со своим за­
булдыгой-художником звонили в дверь, но женщины им не открыли,
говоря, что в доме никого нет, что хозяин ушел провожать гостей.
Кажется, так и не поверив им, Алексей со своим дружком ку­
да-то ушли, а через некоторое время в квартире, расположенной ря­
дом, раздался звон разбитого вдребезги оконного стекла и дикий
вопль хозяина квартиры, председателя горсовета. Женщины вырази­
ли довольно правдоподобную догадку, что это — дело рук Алексея и
его дружка, что они просто спутали окна.
За стеной еще долго доносились голоса хозяина и работников ми­
лиции. За окнами тоже слышались шаги каких-то людей. По-видимому, к окну подводили собаку и пытались навести ее на след злоумыш­
ленников.
На следующее утро, когда Заур и Вика завтракали с хозяевами
квартиры, раздался звонок в дверь. Хозяин пошел открывать и ввел
в комнату Алексея и забулдыгу-художника. Выглядели они жалкими
и растерянными. Они пришли извиниться за содеянное вчера и обеща­
ли привести стекольщика, чтобы вставить разбитое окно.
— Окно вы не нам разбили — сказал хозяин, не в силах скрыть
улыбки,— приводите стекольщика председателю горсовета.
Он кивнул на квартиру, расположенную рядом. Алексей поблед­
нел и, посмотрев на окна, убедился, что они целы.
— Кстати, чем это вы шарахнули ему в окно? — спросил Юра.

с у м р а ч н о й ю н о с ти свет

39

— Да кирпичом,— вздохнул Алексей,— если он узнает, мы про­
пали...
— Вчера тут с собакой вас искали,— напомнил Юра.
Алексей и его дружок стояли, переминаясь, и вид у них был жал­
кий. Всем своим видом они умоляли не выдавать их, хотя просить об
этом не осмеливались. Забулдыга-художник к тому же ухитрялся за­
стенчиво поглядывать на бутылку с остатками вчерашней водки, но
ему никто не предложил выпить.
Только они ушли, как в квартире раздался звонок, и хозяин впу­
стил самого мэра города. Это был высокий мужчина с красивой сере­
бристой сединой в волосах. Глядя на его представительную фигуру, трудно было вообразить, что это он вчера ночью орал благим
матом.
— Послушайте,— сказал он,— у вас вчера, судя по шуму, были
гости... Не было ли между ними какой-нибудь ссоры?
Теперь видно было, что он вчера сильно перетрухнул.
— Нет,— отвечал хозяин,— все это случилось, когда я вместе
с товарищем пошел провожать гостей...
Мэр города молча покосился на Вику и на Заура, как бы чувст­
вуя, что утреннее пребывание их здесь свидетельствует о непорядке,
который может быть звеном в цепи непорядков, приведших к тому,
что у него выбили стекло. Казалось, он чувствует, что случившееся
связано с этой квартирой, но никак не может ухватиться за какое-ни­
будь доказательство. Он медленно повернулся и вышел из комнаты,
и хозяин закрыл за ним дверь.
Через несколько дней товарища Заура вызвали в городское отде­
ление милиции, где, пытаясь напасть на след злоумышленника, его
допрашивал следователь. Судя по всему, делу был дан серьезный
ход, подозревали попытку убить председателя горсовета. Эту версию
он сам и выдвинул. Делом заинтересовались в обкоме партии, и сле­
дователь пытался выжать из молодого архитектора хоть что-нибудь.
Однако выжать ему ничего не удалось.
Обо всем этом Юра рассказал Зауру, и вот через несколько дней
звонок, и его вызывает следователь. Немного взволнованный, но ни­
как не растерянный, он шел к зданию городской милиции. По дороге
он встретил знакомого старого актера. Это был очень хороший актер,
но сейчас по старости он почти ничего не играл, слонялся по городу
с развевающейся львиной гривой: то здесь постоит поговорит, то там
присядет и выпьет кофе.
— Куда разогнался? — остановил он Заура.
— Следователь вызывает,— ответил Заур.
— Следователь,— удивился актер,— что за дело?
Заур вкратце, не выдавая истинных виновников происшествия,
рассказал о случившемся. Актер вынул из кармана коробку с конфе­
тами (он бросил курить), взял сам конфету и предложил Зауру.
— А вид у тебя такой, что ты за подарком летишь,— сказал актер,
вкладывая в рот конфету.
— Чистая совесть,— ответил Заур шутливо и тоже положил кон­
фету в рот.
— Время,— многозначительно поправил его актер,— время сдви­
нулось.
Он пожелал ему удачи и пошел своей дорогой. Да, в самом деле,
думал Заур, подходя к зданию милиции, время здорово изменилось.
За спиной Заура, внушая ему уверенность, незримо стоял двадцатый
съезд партии. Уверенность была настолько сильна, что Заур, отыскав
десятую комнату, хотел было проглотить конфету, но потом решил:
с какой стати! — и незаметно посасывая ее, приоткрыл дверь.
— Можно?

40

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

— Пожалуйста, входите,— сказал пожилой человек, вставая изза стола и протягивая ему руку.
Следователь был человеком маленького роста с помятым, усталым
лицом. Раньше навряд ли, подумал Заур, следователи так встречали
тех, кого они подозревали в преступлении.
Заур сел напротив него. Следователь закурил папиросы «Беломор». У Заура возникло ощущение старомодности этой привычки сле­
дователя курить папиросы «Беломор», когда почти все перешли на си­
гареты. Посмотрим, как ты выудишь у меня правду, подумал Заур,
уверенный, что в этой игре он будет сильней этого маленького следо­
вателя, с помятым, усталым лицом.
— Вы, наверное, не подозреваете, по какому делу я вас
вызвал? — спросил следователь.
— Нет,— сказал Заур.
— Помните, неделю тому назад, когда вы были в гостях у своего
друга, там рядом кто-то выбил стекло?
— Да, помню,— сказал Заур.
— Что вы можете сказать по этому поводу? — спросил следова­
тель и, затянувшись, положил папиросу в пепельницу.
— Ничего,— сказал Заур,— понятия не имею, кто это сделал.
— Из гостей никто не мог? — спросил следователь и, взяв папи­
росу из пепельницы, затянулся.
— Нет,— сказал Заур,— как раз все это случилось, когда мы про­
вожали гостей.
— Значит, вас вообще не было в доме в тот момент?
— Да,— сказал Заур.
— Все-таки вспомните,— может, кто-нибудь из ваших знакомых
приревновал к кому-нибудь одну из девушек, которые там были.
— Нет,— сказал Заур, думая о том, как следователь близок
к истине,— ничего такого не было.
— Ну, а сами вы что думаете по поводу случившегося? Есть у вас
какое-нибудь предположение?
— Думаю, что какой-то пьяный это сделал,— сказал Заур.
— Между нами говоря, я то же самое думаю,— согласился с ним
следователь.
Зауру показалось, что он подмигнул ему.
— Но тут некоторые усматривают политическую акцию,— про­
должал следователь,— но я думаю — это ерунда... Какой-то пьяный
хулиган решил повеселиться... Но вот некоторые усматривают в этом
возможность политической акции, и мы должны тщательным образом
все проверить...
Заура поразила откровенность следователя. Вот как время изме­
нилось, радостно мелькнуло у него в голове, следователю навязывают
политическое дело, а он в согласии со здравым смыслом видит в этом
простое хулиганство. И имеет смелость прямо об этом со мной гово­
рить. Заур почувствовал прилив такого уважения и даже благодарно­
сти к следователю, что заставил себя проглотить пластинку конфеты,
все еще остававшуюся у него во рту.
— Какая тут политика,— мягко поддержал его Заур.
— В том-то и дело,— вздохнул следователь,— а вы, кажется, оста­
вались ночевать у своего друга?
— Да,— сказал Заур и теперь с неприязнью подумал, что следо­
ватель слишком много знает. Когда допрашивали хозяина квартиры,
ему тоже дали знать, что им известно о том, что его друг с девушкой
оставались у него ночевать. Заур боялся, что следователь сейчас нач­
нет наводить справки относительно Вики, и это было бы ужасно не­
приятно.
— Ничего такого,— сказал следователь, как бы стараясь замять

41

су м р а ч н о й ю н о с ти свет

неловкость,— дело молодое... Ночью ничего больше подозрительного
не слышали?
— Нет,— сказал Заур, снова чувствуя прилив благодарности
за то, что тот не стал спрашивать у него насчет его девушки.
— Да, конечно, это какой-то пьяный болван,— задумчиво прого­
ворил следователь.
Заур сейчас испытывал к нему почти умиление.
— Разбил вдребезги окно,— продолжал следователь задумчиво,—
чем он только мог ударить...
— Как чем? — сказал Заур и хотел добавить: мол, кирпичом.
Вдруг Заур почувствовал, словно электрический разряд пробежал
по его телу и припаял последнее слово к кончику языка. Еще не
понимая почему, он почувствовал, что слово это нельзя выгова­
ривать.
— ...Палкой или чем-нибудь,— закончил он фразу после мгновен­
ной заминки.
— Да, конечно,— согласился следователь, но Заур понял по вы­
ражению его лица, что тот потерял к нему всякий интерес. Заур до­
гадался, что весь предыдущий разговор следователя был не чем иным,
как подготовкой к этой ловушке, в которую Заур чуть не угодил.
— Вы свободны,— сказал следователь, убирая бумагу со стола и
вкладывая ручку в карман пиджака,— будем искать виновного.
— До свиданья,— сказал Заур и поднялся.
— До свиданья,— ответил следователь. Сейчас лицо его не каза­
лось Зауру таким уж усталым и помятым. Ему почудилось, что следо­
ватель с нетерпением ждет его ухода, чтобы самому встать и уйти.
Вдруг Заур догадался, что следователь вообще из другого учреждения
и это не его кабинет. Можно было понять это и пораньше.
Он вышел на улицу, не чувствуя под собою ног. Конечно, волну­
ясь, думал он, я никак не мог знать, чем разбил стекло этот неведо­
мый пьяница... Это Алексей сказал насчет кирпича.
У Заура было ощущение, что он слышал щелчок чуть было не
прихлопнувшего его капкана. Сиял майский солнечный день. Он бод­
ро шел к своему институту. Он был поражен новым, незнакомым ему
ощущением. У него было ощущение, что время, которое, как он думал,
исчезло безвозвратно, на самом деле тихо притаилось и ждет...
*

*

*

Дней через десять у Заура на работе раздался звонок: его приг­
лашали на беседу с секретарем обкома партии. Заур понял, что про­
бил его час.
Поистине испытывая высокое волнение, он шел к зданию обкома
на берегу моря. Показав паспорт в отделе пропусков и взяв пропуск,
он прошел в помещение обкома.
На втором этаже в приемной секретаря обкома сидело несколько
человек, дожидаясь своей очереди. Секретарша, поздоровавшись
с ним, как-то особенно посмотрела на него и тихо вошла в кабинет
Абесоломона Нартовича. Заур догадался, что она доложила о нем.
И в самом деле, выходя из кабинета, она кивнула ему и сказала:
— Сейчас вы пройдете...
Зауру было неудобно, что он пройдет раньше ждущих здесь своей
очереди, но она так это сказала, что он не собирался с нею спорить.
Тем более не собирались с нею спорить те люди, которые дожидались
своей очереди.
Заур сильно волновался, но чувствовал, что в его волнении боль­
ше радости, чем тревоги. Он долго думал над судьбой своего послания
и еще раньше решил, что если дело будет плохо, то его вызовут

42

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

в КГБ. Но теперь, дождавшись вызова в обком партии, он не мог
удержаться и не хотел удерживать себя от радостного предчувствия.
Когда посетитель вышел из дверей кабинета, секретарша кивнула
Зауру и снова как-то по-особому посмотрела на него. Взгляд ее выра­
жал внеслужебное, личное любопытство.
Заур открыл дверь и вошел в кабинет. Испытывая легкий приступ
агорафобии, он пересек огромное пространство кабинета и подошел
к столу Абесоломона Нартовича. Секретарь обкома протянул ему ру­
ку через стол, и Заур, сдерживая заранее прорывающуюся горячую
благодарность, пожал протянутую руку. Абесоломон Нартович сделал
жест в сторону стула, и Заур сел.
Абесоломон Нартович спросил, кто его родители. Заур ответил.
Узнав, что отец Заура сидел, но недавно был посмертно реабилитиро­
ван, он доброжелательно и понимающе кивнул головой, как человек,
причастный ко времени, реабилитировавшему его отца. Потом он у не­
го спросил, давно ли Заур работает в институте. Заур ответил. Потом
он у него спросил, читает ли Заур лекции по линии общества по рас­
пространению научных знаний. Да, отвечал Заур, читает.
Все это время Абесоломон Нартович, сидя на своем месте, погла­
живал рукой первую страницу послания Заура. Во время ответов на
свои вопросы он кивал головой, дескать, очень хорошо, дескать, ниче­
го другого я не ожидал.
Абесоломон Нартович, выдвинувшийся в первые ряды партийных
работников во времена хрущевских реформ, любил встречаться и раз­
говаривать с интеллигенцией. При этом он любил с ними встречаться
и разговаривать не столько у себя в кабинете, сколько в банкетных
залах ресторанов и закрытых санаториев. Лично он и сейчас предпо­
чел бы поговорить с этим молодым человеком за бутылкой хорошей
«изабеллы», но вопрос, поднятый им, был чересчур важным, чтобы
рискнуть встретиться с ним в менее официальной обстановке. Абесо­
ломон Нартович еще перед тем, как прочесть пересланное из Москвы
послание Заура, знал, как на него надо реагировать, потому что был
звонок из Москвы.
— Вызовите его к себе, поговорите,— предлагал звонивший из
Москвы, и это означало, что в отношении автора должны быть исклю­
чены репрессивные меры. Это соответствовало духу времени и лич­
ным склонностям Абесоломона Нартовича.
— Я внимательно ознакомился с вашей запиской в правительст­
во,— наконец, приступил к делу Абесоломон Нартович,— вы знаете,
что это такое?
Он с доброжелательным лукавством взглянул на Заура. Заур не
знал, как понимать его слова, и слегка пожал плечами.
— Это взгляды современных социал-демократов,— добавил он
сокрушенно и, приподняв над столом послание Заура, слегка отбросил
его. Оно шлепнулось на стол. Абесоломон Нартович, проследив за па­
дением его, взглянул на Заура. Он как бы убеждался сам и давал убе­
диться Зауру в полном отсутствии воздухоплавательных способностей
у его рукописи.
— Социал-демократов? — невольно переспросил Заур, чувствуя
и обнажая свою неготовность быть атакованным с этой стороны.
— Да, социал-демократов,— повторил Абесоломон Нартович, не
скрывая удовольствия по поводу растерянности Заура, и добавил,
словно увеличивая дозу этого удовольствия,— а если углубиться
в историю, то это типичное высказывание бухаринцев...
— Почему бухаринцев? — деревенеющим языком спросил Заур.
— Потому что Бухарин развивал подобные взгляды,— сказал
Абесоломон Нартович.
Заур взял себя в руки.

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

43

— Я не знаю, какие взгляды развивал Бухарин,— сказал он,— но
я убедился, что все крестьяне, которые арендуют землю у колхозов,
получают на ней урожай в три раза выше, чем на колхозной земле...
— Ползучий эмпиризм,— с удовольствием пояснил Абесоломон
Нартович,— но мы, большевики, всегда боролись с ползучим эмпириз­
мом.
— Я не знаю, как это называется,— сказал Заур,— но я убедился
в одном, что это выгодно крестьянам, колхозу и, значит, государству.
— Сегодня выгодно, а завтра из этих арендаторов вырастут огол­
телые враги нашего строя.
— Но почему?! — вырвалось у Заура.
— Логика классового сознания,— улыбнулся Абесоломон Нарто­
вич наивности его восклицания.
Этого Заур никак не мог ни понять, ни принять.
— Но почему сознание людей, которые плохо работают на кол­
хозном поле, выше сознания людей, которые хорошо работают на
арендованной земле?! Мы ведь повсюду трубим о высокой производи­
тельности труда...
— Мы добивались этого и добьемся в конце концов, но не таким
путем,— перебил его Абесоломон Нартович, и в голосе его, помимо
собственной воли, послышался металл. Но он быстро вспомнил, что
эти интонации не рекомендованы, и убрал их из своего голоса.
Так они разговаривали с полчаса, и каждый раз, когда логика раз­
говора подходила к такому месту, где, как казалось Зауру, оппоненту
только и остается, что согласиться с его выводами, Абесоломон
Нартович выставлял железную формулу, которая наглухо перекрыва­
ла живое русло беседы. Несколько раз Абесоломон Нартович недо­
уменно спрашивал у Заура, почему он, историк по профессии, зани­
мается вопросами сельского хозяйства. Отчасти в этом он усматривал
источник заблуждения Заура.
В конце беседы Абесоломон Нартович шутливо заметил, что лож ­
ные взгляды Заура он сейчас только критикует, но в свое время за
такие взгляды люди надолго исчезали в Сибири. И уже когда Заур
пожал протянутую руку, Абесоломон Нартович что-то вспомнил.
— Да,— сказал он,— это правда, что ваш сосед захватил часть ва­
шего участка?
— Правда,— ответил Заур, удивляясь осведомленности Абесоломона Нартовича и с трудом воспринимая переход на эту новую тему.
— Будьте уверены,— с удовольствием сказал Абесоломон Нарто­
вич,— он вернет отобранную землю и получит по рукам за наглость.
— Что вы... Стоит ли...— растерялся Заур, все еще с трудом вос­
принимая такой крутой поворот от столь общей темы к столь частной.
— Нахала надо проучить,— пригрозил пальцем Абесоломон Нар­
тович,— и мы его проучим...
Он многозначительно посмотрел в глаза Заура, как бы давая
знать, что вопрос этот не такой уж частный, как кажется Зауру,
и, помогая ему в этом вопросе, он лишь защищает справедливость, как
и во всяком вопросе, только не всегда и не всем это сразу заметно.
Заур покинул обком партии. Он возвращался на работу, чувствуя
полную опустошенность. Если бы за его взгляды ему грозили бы ссыл­
кой или арестом, он, разумеется, не желая этого, все-таки чувствовал
бы себя не таким разочарованным.
Он думал, с его взглядами будут беспощадно бороться или их
примут на вооружение. В обоих случаях по крайней мере признава­
лась бы их существенность. А сейчас получалось, что наблюдения, ко­
торые он так тщательно собирал и анализировал; которым он прида­
вал такое большое значение, ничего и никого не могут сдвинуть с ме­
ста... Так себе... Поговорили...

44

ФАЗНЛЬ ИСКАНДЕР

Часа через два, когда он возвратился с работы домой, он с какимто грустным удивлением заметил, что несколько рабочих, стоя возле
каменной стены адвокатского забора, рушат ее ломами. Мать Заура,
выйдя на крыльцо, с явным удовольствием прислушивалась к звуку
ломов с той стороны стены. Он взглянул в открытое окно адвокат­
ского дома и встретился глазами с хозяином. Тот не только не выразил
глазами неприязни по отношению к Зауру, но, наоборот, впервые с за­
искивающим уважением поздоровался с ним. Вся его импозантная фи­
гура в полосатой пижаме выражала благожелательность, готовность
услужить, он даже махнул рукой в сторону ломающих стену рабочих,
дескать, пусть ломают, не принимай близко к сердцу, я нисколько не
обижен. Заур догадался, что адвокат благодарен ему за то, что хотя
бы дом его, по-видимому, не будут трогать. Сила — вот единственное,
что уважают и во что верят в этой стране, подумал Заур с бесконеч­
ней грустью.
В тот вечер, встретившись с Викой, Заур бродил с ней по ночным
улицам, потом они зашли в парк, выбрали самый глухой уголок его
и уселись на скамейке. Заур впервые рассказал ей о своей идее,
о встрече с секретарем обкома и обо всем, что его угнетало и давило
на протяжении всей его сознательной жизни.
Вика сочувственно вздыхала, глядела на Заура своими большими
глазами, гладила ему руку, и Заур понимал, что она впервые в жизни
сталкивается со всеми этими проклятыми вопросами, о существова­
нии которых она никогда не подозревала.
Они так сидели, позабыв о времени, когда, неожиданно выйдя из
кустов самшита, росших позади скамейки, к ним подошел милицио­
нер. Увидев его, Заур не придал этому большого значения, он только
посмотрел на часы и едва различил в тусклом свете, что уже один­
надцать часов и что милиционер их, вероятно, прогонит.
Милиционер подошел к ним и спросил у них документы. Заур
сказал, что у них нет документов. Тогда милиционер потребовал, что­
бы они прошли с ним в милицию.
— За что,— спокойно спросил его Заур, не сдвигаясь с места,—
что мы сделали?
— Не оправдывайся,— сказал он,— я видел, что вы делали...
Заур понял, что милиционер их шантажирует. Он слыхал, что ми­
лиционеры иногда вылавливают в укромных уголках ночные парочки
и выуживают у них деньги.
— Мы ничего не делали,— повторил Заур, преодолевая отвраще­
ние к самому себе за эту попытку объясниться,— мы просто сидели
и разговаривали.
— Я видел, как вы разговаривали,— насмешливо сказал милицио­
нер,— идемте со мной.
— Мы никуда не пойдем,— твердо ответил Заур,— мы ничего не
делали, и вы об этом знаете сами...
— Если ничего не делали, чего боитесь идти в милицию? — спро­
сил милиционер.
— Мы не боимся,— ответил Заур,— нам нечего там делать.
Глядя на губастое, с широким расплющенным носом лицо мили­
ционера, Заур вдруг подумал, что это возмездие за их счастливые, ни­
чем не омраченные ночные встречи.
— Добровольно не пойдете — силой заставлю,— сказал милицио­
нер, глядя то на Заура, то на его спутницу, словно стараясь опреде­
лить, кто из них первым поддастся.
По голосу его и по упорному взгляду Заур понял, что он их так
не отпустит. Заур решил откупиться от него, но не знал, как это сде­
лать. Он считал, что было бы ужасно, если бы их привели в милицию.
Он представлял наглые, унизительные расспросы и никак не мог сог­

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

45

ласиться на то, чтобы Вика объясняла всем этим хамам, что между ни­
ми ничего не было. Нет! Что угодно, только не это!
— Если мы задержались в парке... то оштрафуйте нас,— сказал
Заур, преодолевая омерзение к собственному голосу и собственным
словам.
Милиционер выжидательно молчал.
— Я готов заплатить,— выдавил из себя Заур и полез в карман.
Заур вынул из кармана все свои деньги. У него было в кармане
семь рублей и все семь рублевками. Он вынул из кармана полную
горсть бумажных денег и протянул милиционеру. Руки их встрети­
лись, и когда Заур перекладывал деньги в его ладонь, он старался сде­
лать это поаккуратней, так, чтобы они не выскользнули.
Было что-то омерзительное в том, что он старается поаккуратнее
втиснуть свои деньги в ладонь милиционера. Милиционер, приняв
деньги, сейчас же стал по одной бумажке перекладывать их из ладо­
ни в ладонь, каждый раз приподымая руку на свет, чтобы определить
стоимость каждой бумажки.
Заур, зная, что каждая из этих бумажек представляет из себя руб­
левку, почувствовал тревогу. Он ощущал всевозрастающее с перекла­
дыванием каждой бумажки разочарование милиционера.
Милиционер в самом деле был разочарован. Конечно, если бы он
знал, что у Заура больше нет денег, он бы успокоился на этом. Но За­
ур слишком небрежно сунул руку в карман и слишком небрежно вы­
тащил руку с деньгами. Он сознательно сделал этот небрежный жест,
потому что стыдился того, что собирался сделать, и невольно думал,
что и милиционер стыдится того, что он ему сейчас будет всучивать
деньги. Поэтому его небрежные движения как бы означали, что ниче­
го в этом особенного нет, что он сунул руку в карман и, из большой
суммы денег отделив небольшую, небрежную горсть, сунул ее мили­
ционеру. И потому милиционер сейчас, вспоминая этот его небрежный
жест, решил, что у него в кармане больше денег, чем те, которые он
ему дал.
— Нет,— сказал милиционер, протягивая Зауру его деньги,— пой­
демте в милицию.
— Но у меня больше нет денег,— сказал Заур, поняв милиционе­
ра и вставая перед ним.
— Ничего не знаю,— ответил милиционер, не веря Зауру,— пой­
демте в милицию и там все выясним...
И вдруг Заур принял решение. Он вспомнил свои юношеские за­
нятия боксом. У него был сильный удар справа. Главное, точно по­
пасть, сквозь пелену волнения подумал он.
— Но мы же ничего не сделали! — повторил Заур, сам не понимая
для чего, то ли для того, чтобы прорваться к совести милиционера, то
ли для того, чтобы усыпить его бдительность.
— В милиции все выясним,— думая, что Заур торгуется с ним,
и протягивая ему деньги, сказал милиционер.
Заур без подготовки ударил его в подбородок. Но тело его и рука
его были слишком напряжены, удар получился недостаточно резким.
Милиционер упал, но не потерял сознание, как надеялся Заур,
а тут же присел на землю и, мотая головой, старался прийти в себя.
На мгновение Заур замешкался: то ли нападать, пока тот не пришел
в себя и не вытащил пистолет, то ли бежать. Когда он ударил мили­
ционера, Вика вскочила и вцепилась в него. И сейчас Заур почувство­
вал, что решение нападать на милиционера грозит кровью и преступ­
лением, и понимая, что оставаться здесь больше нельзя, он схватил за
руку свою девушку и побежал.
Они отбежали уже метров на сорок, когда услыхали сзади
выкрик:

46

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

— Стой! Стой!
Сразу же за выкриком раздался выстрел. Заур, продолжая дер­
жать Вику за руку, метнулся в сторону и припустил изо всех сил. Они
выскочили из парка и, пробежав несколько темных улиц, наконец убе­
дились, что за ними никто не гонится.
Но вот показался дом Вики. Нырнули в подъезд и взбежали на
четвертый этаж, где была расположена ее квартира. Заур почувство­
вал вспышку радости, когда за ней захлопнулась дверь (теперь ничего
не страшно, даже если милиционер его поймает), однако эта вспышка
радости была тут же омрачена какой-то глухой обидой, источник ко­
торой он не сразу осознал.
И только через некоторое время, уже на улице, а потом уже дома,
он еще и еще раз вспоминал то, что причинило ему смутную боль.
Он вспоминал жест, с которым она захлопнула за собой дверь.
Она закрыла за собой дверь, как будто не только радовалась избав­
лению от гнусного милиционера, но и от него, вернее от обоих, что
было особенно неприятно.
Он пытался себе внушить, что это ему только показалось, но от­
четливость ее движения не оставляла никаких сомнений, что она
с каким-то жадным удовольствием отсекла его вместе с милиционе­
ром. Она закрыла дверь с поспешностью, которой уже не требовали
обстоятельства. Почему-то, извиваясь в постели, он мучительней все­
го осознавал не содержание ее жеста, а его внешнюю физическую
форму, вульгарность этой формы: так и потянула дверь, словно боясь,
что он в нее вцепится с другой стороны! Ж ест этот напоминал жест
цыганки, запихивающей под кофточку украденную или отданную по
глупости вещь: скорей, скорей, пока хозяин не очухался!
Дней десять после этого вечера Заур, боясь столкнуться с милици­
онером, не виделся с Викой и ходил на работу, надвинув кепку на гла­
за. Наконец они встретились, но встреча получилась нехорошей.
Видимо, Вика в тот роковой вечер очень сильно испугалась и мно­
гое передумала о своих отношениях с Зауром. Она рассказала отцу
о его встрече с секретарем обкома, и тот сильно взволновался и велел
передать Зауру, чтобы он немедленно написал письмо секретарю об­
кома, в котором признал бы ошибочность своих позиций. Он сказал,
что без этого Зауру закроют все дороги для служебного роста.
Он хотел сам встретиться с Зауром, но Вика его отговорила, бо­
ясь, что непосредственный разговор с отцом будет для Заура, может
быть, оскорбительным. Но Заур почувствовал себя смертельно оскорб­
ленным и в ее пересказе отцовского совета. Он был оскорблен и тем,
что она об этом рассказала отцу, и главным образом тем, что ему
предлагали сделать нечто, по его мнению, в высшей степени унизи­
тельное.
— Как же я ему напишу письмо, когда он мне ничего не дока­
зал,— с усмешкой сказал Заур, стараясь не выдавать раздражения.
— Подумаешь, Заур, большое дело,— сказала она и, махнув ру­
кой, поцеловала его в щеку. Заур, сдерживая раздражение, слегка от­
странился от нее. Впервые ему захотелось оттолкнуть ее от себя.
Больше они об этом не говорили, и Заур из патриархального ува­
жения к ее отцу старался не показывать, как он оскорблен этим пред­
ложением. Он боится за собственную карьеру, за заграничные поезд­
ки, язвительно думал Заур, а делает вид, что боится за меня.
Отец Вики и в самом деле думал о том, что с таким упрямым зя­
тем, если они женятся, с таким доморощенным реформатором, хлопот
потом не оберешься. Но, разумеется, отец Вики думал и о самом Зау­
ре, о непосредственном будущем своего будущего зятя.
Через неделю Заур позвонил ей с тем, чтобы вывести ее из дому
и погулять с ней. Он считал, что уже достаточно времени прошло

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

47

и навряд ли милиционер, даже если и увидит их, вспомнит, кто они
такие.
— А ты написал письмо? — спросила она у него.
Ах, мне ставят условия для свидания, вспыхнуло в мозгу Заура,
и он задохнулся от чувства оскорбленности.
— Не писал и писать не собираюсь,— сказал Заур твердо и твер­
до положил трубку на рычаг. Несколько раз после этого раздавался
звонок, но Заур, приподняв трубку, давил его, нажимая на рычаг.
Недели через две он неожиданно увидел ее у кинотеатра, стоящую
рядом с чернявым парнем, с которым он ее когда-то видел. Не чувст­
вуя никакой ревности, а только чувствуя прилив нежности, он думал:
никогда, никогда не поверю, что ты променяла меня на него. Он
вспомнил смешное объяснение ее дружбы с этим парнем: для кино.
Через день Зауру на работу позвонил его двоюродный брат, ра­
ботавший в редакции местной газеты, которую возглавлял Автандил
Автандилович. Заур любил своего двоюродного брата, но не был с ним
близок. Либеральные намеки в его статьях слегка раздражали Заура.
Ему казалось, что брат слишком погружен в местную политическую
жизнь. Ему хотелось видеть от него чего-нибудь покрупней. Брат знал
о его послании в ЦК, но относился к этому скептически и, увы, оказал­
ся прав. Он знал и о его вызове в обком.
— Слушай, Заур,— сказал он ему по телефону,— мой редактор
сильно настроен против вашего института. Он говорил на летучке, что
многие работники института заняты не своим делом. Он даже упомя­
нул тебя лично. Что ты с ним не поделил?
— Диван,— ответил Заур.
— Какой диван? — удивился брат.
— Обыкновенный,— добавил Заур.
— Ничего не понимаю,— сказал брат,— яснее не можешь?
— Ладно, когда-нибудь потом,— ответил Заур.
— Да, кстати, ты понял, почему секретарь обкома велел разру­
шить адвокатскую стену? Я только сегодня узнал...
— Понятия не имею,— ответил Заур,— решил, видимо, показать,
что он все знает и в силах наводить порядок.
— Дело гораздо сложней,— ответил брат,— у него со вторым сек­
ретарем тайная война. Первого поддерживает Москва, а второго —
цеховики. И это почти уравнивает их силы. Твой сосед тоже связан
с цеховиками. Понял, в чем дело?
— Нет,— сказал Заур.
— Разрушение адвокатской стены — это удар по сопернику. Са­
моутверждение. Следует ожидать ответного удара.
— Ты хочешь сказать, что стену могут восстановить?
— Не думаю,— рассмеялся брат,— надеюсь, соперник найдет дру­
гой плацдарм. Но ты на всякий случай будь осторожней... У него на
подхвате милиция и медицина.
— В каком смысле? — спросил Заур.
— А черт его знает,— ответил брат,— эти люди непредсказуемы.
Но и мы еще живы вместе с Абесоломоном Нартовичем. Вот тебе для
настроения последний анекдот из его бессмертной жизни. Оказывает­
ся, Хрущев во время отдыха на Пицунде вдруг спросил у него:
— А сколько машин в день поднимается на озеро Рица? — В сред­
нем тысяча двести пятьдесят машин,— не задумываясь, ответил Абесоломон Нартович, и эта четкость очень понравилась Никите Сергееви­
чу. Другой бы занудил:— Мы не подсчитывали. Может, подсчитать,
Никита Сергеевич? — Нет, все подсчитано и, следовательно, вопрос не
случаен. Потрясающий мужик. Пока. Если что — звякну.
Брат положил трубку, видимо, довольный, что хорошо чувствует
пульсацию местных событий. Зауру вдруг показалось, что он сходит

48

ФАЗИЛЬ ИСКАНДЕР

с ума: его послание в ЦК, его разговор с Абесоломоном Нартовичем
(та же четкость, как и эти тысяча двести пятьдесят машин), эта не­
счастная стена, эти неведомые, становящиеся всесильными цеховики.
Какое-то чудовищное сплетение чудовищных глупостей и ясное
сознание, что вот-вот все рухнет и наступит хаос. Неужели наверху
ничего не чувствуют? А может, все это и есть нормальная жизнь со
всеми ее противоречиями и только над ним поползла крыша? Ведь,
помнится, и раньше, еще при Сталине, ему казалось, что дальше так
не может идти, что все обрушится. Но вот годы идут и идут, а как-ни­
как все держится.
Самое удивительное, что через неделю после разговора с братом
он встретился в одной домашней компании со знакомым психиатром.
Заур виделся с ним всего три-четыре раза, но чувствовал к нему сим­
патию и знал, что эта симпатия взаимна. Такого рода взаимосклонность наступает довольно быстро, когда люди угадывают друг в друге
истинную близость духовного уровня. Впрочем, близость духовного
уровня не обязательно совпадает с направлением духовных усилий.
Это совсем другое.
Заур заметил, что во время вечеринки психиатр несколько раз
бросал на него грустно-внимательные взгляды. Как будто он что-то
знал о нем. Или хотел сказать что-то сочувственное. Заур несколько
раз ловил эти взгляды и вдруг, не выдержав, брякнул:
— Это правда, что у нас политических иногда сажают в пси­
хушку?
Слухи об этом ходили, но Заур точно ничего не знал.
— Самая плохая психбольница, поверьте, лучше лагеря,— отве­
тил тот несколько уклончиво и как-то гостеприимно.
— Да, но человек, посаженный в лагерь, по крайней мере знает,
что он наказан за свои взгляды,— вразумительно сказал Заур,—
а у вас он морально унижен.
— Когда речь идет о лагере,— твердо ответил психиатр и посмот­
рел в глаза Заура теперь уже с выражением сурового гостеприимст­
ва,— не до жиру.
— К тому же, говорят, какие-то препараты против них использу­
ют,— добавил Заур,— пытаются свести с ума...
— Все это сплетни,— покачал головой психиатр,— поверьте, если
бы мы могли нормального человека сделать шизофреником, мы бы
умели и вылечить шизофреника.
*— А что, не можете? — спросил Заур.
— Сейчас психиатрия сделала колоссальный скачок,— пояснил
тот,— появились новые лекарства. Мы можем как никогда облегчить
состояние больного... А что это вас так заинтересовало? Сверхценная
идея появилась?
Он расхохотался и вдруг, потянувшись через стол к Зауру и, ухва­
тив его руками за предплечья, как бы дружески потряс его. Услышав
его добродушный хохот, Заур облегченно вздохнул, но одновременно
ему показалось, что тот облапил его руки с каким-то врачебным от­
тенком. Пальцы психиатра, обхватившие его предплечья, на миг хищ­
но и властно что-то проверили в его мышцах. Но что?
Ему вдруг показалось, что этот жест имеет какой-то отдаленный
намек на удар, который он нанес милиционеру. И опять же непонят­
но— то ли: молодец, хорошо врезал! То ли: да, пожалуй, мог свалить
милиционера.
Черт его знает, подумал Заур, так и в самом деле свихнуться мож­
но. Психиатр сейчас ублаготворенно поглядывал на него — не то до­
вольный, что Заур от неожиданности не успел стряхнуть его руки, не
то довольный самим результатом этой маленькой операции, если, ко­
нечно, она имела место.

СУМРАЧНОЙ ЮНОСТИ СВЕТ

49

Застолье продолжалось. Все-таки Зауру казалось странным, как
столь интеллигентный человек может защищать психушку. Или он ко­
го-то спас при помощи психбольницы, или водворение политических
в психушку столь строгая тайна фирмы, что он не может выдавать ее
и в самом дружеском кругу? Впрочем, возможно и то и другое.
Все это время, сам себе в этом не признаваясь, он тосковал по
Вике. Однажды вечером он бродил по городу, выбирая самые темные,
самые малолюдные улицы, и вдруг, заметив в полутьме двух идущих
навстречу людей, мгновенно в одном из них угадал ее и в то же мгно­
вение почувствовал, что и она его угадала в темноте и она останови­
лась, а спутник ее, тактично пройдя дальше, остановился в стороне.
Они поздоровались. Но что он мог сказать ей? Что она могла ска­
зать ему? Говорить о главном было неловко ввиду ожидающего по­
близости этого парня. Кстати, это был все тот же парень, но Заур
на этот раз почувствовал, что тот расширил свои обязанности ее спут­
ника по кино. Они обменялись несколькими ничего не значащими фра­
зами и разошлись. Теперь Заур понял, что весь вечер гулял по темным
улицам в надежде случайно встретить ее где-нибудь.
Через несколько дней он уехал в месячную командировку в Моск­
ву. Однажды на одной из московских улиц он увидел девушку, стоя­
щую на другой стороне улицы у газетного стенда. Это была она! На
ней было легкое, светлое пальто, в котором она проходила с ним всю
весну. Наверно, отец в командировке, а она приехала с ним, мелькну­
ло у него в голове.
Задыхаясь от волнения, он едва дождался зеленого света, перебе­
жал улицу, подбежал к стенду и, чувствуя, что здесь, в Москве, их
размолвка стала далекой и бессмысленной, хотел сзади закрыть ей
глаза ладонями, но потом решил, что надо встретиться поспокойней,
шагнул и, как в страшном сне, увидел профиль другой девушки.
После приезда из командировки в первое время он ее нигде не
встречал. Однажды на берегу в открытой кофейне он столкнулся со
студентом, которого когда-то встретил на избирательном участке,
и тот тогда рассказывал ему о ней.
— А ты знаешь, что Вика замуж вышла? — спросил студент, здо­
роваясь с Зауром.
— Нет,— ответил Заур, чувствуя, что у него внутри все останови­
лось: сердце, кровь, дыхание.
— Да,— отхлебывая кофе, кивнул студент головой,— а я думал,
у тебя с ней роман... Многие так думали...
— Нет,— сказал Заур, изо всех сил сдерживаясь, стараясь не по­
казать, что у него внутри все остановилось,— у нас ничего не было...
— Недавно встретил их на пляже,— продолжал студент,— с ума
сойти, какая фигура! И такая девушка досталась такому вахлаку...
А я думал, у тебя с ней роман...
— Нет,— сказал Заур, изо всей силы сдерживаясь,— давай выпь­
ем по коньяку.
— Но у меня денег нет,— сказал студент.
— Я угощаю,— сказал Заур и дал ему деньги,— возьми два по сто.
Студент взял два стакана коньяка, две чашечки кофе и вернул
Зауру сдачу. Они выпили коньяк, допили свой кофе и разошлись.
Заур шел домой и никак не мог понять, почему ясный солнеч­
ный день потускнел, хотя на небе не было ни одной тучки. После вы­
питого коньяка то, что окаменело внутри у него, размягчилось, стало
легче дышать, и тем более казалось странным, что ясный солнечный
день потускнел. Жить в этом потускневшем дне стало как-то странно
и неуютно.
1976 г.
4. «Зн а м я » № б.

Евгений Бачурин

ВАЛЬС ПРОТЕСТА

Я констатирую факт
Я констатирую факт,
Что не было времени хуже
И не было времени лучше,
Чем то, которое есть.
Я открываю дверь
В вышестоящий день,
И я говорю: нет хуже,
Нет лучше этого дня.
Вы предлагаете жить
Во имя грядущей мечты,
И юнга лезет на мачту,
Чтоб увидеть новый мираж.
Я провожу параллель
Между собой и народом,
Нет лучше и хуже народа,
Чем тот, часть которого я.
И проклят ли этот век,
Или воспет поэтом,
Ничем он не хуже, не лучше,
Чем все остальные века.
А что мы в руках убийц
Или великих зодчих,
Рэкета или культуры,
Так это камни судьбы.
Их может хватить на объект,
Или барак номер восемь,
Или, по крайней мере,
На доблестный мемориал.
Евгений Бачурин — художник, поэт, бард. В 80-е годы вышло три диска:
«Шахматы на балконе», «Дерева», «Я предлагаю спеть о том...». В этом году
выходят еще два: «Я ваша тень» и «Пьяный корабль». В СССР печатался в
«Литературной газете», журналах «Москва», «Сельская молодежь», в сборнике
«День поэзии-89». Публиковался за рубежом: во Франции — «Континент»
Ко 62, «Русская мысль» (ноябрь 1989), в Чехословакии — в бардовских сборни­
ках «Атланты держат небо», «Надежды маленький оркестрик».

ВАЛЬС ПРОТЕСТА

51

Дядя
«Мой дядя самых честных правил...»
А. С. П у ш к и н

Говорил мне дядя все одно и то ж:
«Если не посадят — далеко пойдешь,
Если не поставят клизму или штамп,
Значит, я смогу тебя поздравить с этим лично сам.
Будешь жить как люди — значит, не урод,
И на водку будет, и на бутерброд.
С неба звезд руками лучше не хватай...
Вот как упадут на землю сами — сразу подбирай.
Раз живешь с Прасковьей — к Фатиме не лезь —,
Береги здоровье и мужскую честь.
А идешь на сечу — не забудь про щит.
Потому что, если искалечут, будешь инвалид.
И, как сивый мерин, задом не вихляй,
Если не уверен, то не обгоняй,
А сидишь в овраге, на бугор не лазь —
Мало ли в какие передряги можно вдруг попасть».
Вот какие бредни дядюшка мой нес...
Жаль, что он намедни жертвой стал колес.
Он всегда в раздумье по путям ходил,
И, конечно, если бы не умер, то бы лично жил.

Вид из окна
Вокруг общественной помойки
Весь день шиповники цветут,
И даже матюги со стройки
Не нарушают их уют.

«Куда волочишь тюк, Алеха?
Небось, опять сдавать хрусталь.
Да, счас бы трешничек неплохо...»
И посмотрел с тоскою вдаль.

Летают золотые мухи,
Играют дети во дворе,
И дядя Саня с бормотухи
Давно разлегся на бугре.

А там, вдали, где пели мухи
И цвел шиповник, как грузин,
Его приятели-кирюхи
Перемещались в магазин.

Соседка вывела собачку,
Опять гулять идет к метро.
Превысившую скорость «тачку»
Накрыл общественный контроль.

Светило солнце вполнакала,
До перерыва, важный штрих,
Осталось пять минут, настала
Пора сходиться на троих.

Водитель лезет вон из кожи,
Гаишник щупает права,
А дядя Саня вроде ожил —
Уже слышны его слова:

И я, на все на это глядя,
Решил, что их не подведу:
Накинул плащ, закрыл тетради
И встал четвертым в их ряду.

Баллада на четверых
Я знал одного человека
По имени дядя Володя,
Который ко всем относился,

Как к тонущим с корабля,
Спешил то в детдом, то в больницу
Чтоб передать от кого-то

52

ЕВГЕНИЯ БАЧУРИН

Кому-то банку компота,
Кому-то роман Пикуля.
Он мне говаривал часто
За чаем одно и то же:
«У нас уж такая планида —
Себе не принадлежим.
Как бывало на фронте,
Встаем, бежим и ложимся,
Встаем, бежим и ложимся,
А если убиты — лежим
В лучах заходящего солнца...»
Я знал одного человека
По кличке «Правофланговый».
Всегда возникал он внезапно
И всех за собою вел:
«А ну-ка, ребята, взяли,
Гуртом напряглись, поддали!»
И первым влазил в автобус,
И первым садился за стол.
Он рассуждал красиво:
Жлобы уважают силу,
В борьбе выживает только
Действенный организм.
Быть всегда надо первым,
Быть душой коллектива
И если надо, то строить
Хоть дачу, хоть коммунизм
В лучах заходящего солнца...
Я знал одного человека
По прозвищу «Лёха-Каин».
Он ночью вставал с кровати

И все на ступеньках курил,
Всегда ходил в телогрейке,
Слов понапрасну не тратил,
И, если верить соседям,
В драке кого-то убил.
Любил он собак бездомных,
За длинным рублем не гнался,
Ни с кем не заваривал кашу,
Нигде не имел навар.
Он иногда говорил мне:
«Со всеми одно и то же —
Тело смешается с почвой,
Душа превратится в пар
В лучах заходящего солнца...»
Я знал одного человека,
Не лично, а так, понаслышке.
Живет он в соседнем доме
Или в лесах Киржача.
Л'ицо прикрывая рукою,
Он чувствует пламя ветра,
Или идет по тропинке
И светится, как свеча.
Наверное, он сказал бы:
«Мешают помехи в эфире,
И сквозь пластмассовый воздух
Не видно божьего дня».
Я знал одного человека,
А их оказалось четыре,
Четыре Всадника смутных,
Четыре мглистых коня
В лучах заходящего солнца...

Ну, где ж набраться оптимизма,
Когда всего одни штаны,
Здоровья нет, жена капризна,
И ко всему еще нависла
Угроза ядерной войны.
Как разобраться в общей драме,
Чтоб воедино все связать,—
Благие помыслы с делами,
Землетрясенье с выборами
И с тещей собственную мать.
Везде царит неразбериха,
И смыслам всем наперекор
Культурой ведает ткачиха,
Указы пишет повариха
И борется за мир майор.
Природа тоже смотрит косо,
И от нее добра не жди —
От зноя гибнут эскимосы,
В Лаосе снежные заносы,
В Сахаре грозы и дожди.

1987 — 1988

53

ВАЛЬС ПРОТЕСТА

От мыса Горн до Запорожья,
От мухи грешной до слона,
От супертрасс до бездорожья
На все как будто воля божья,
А правит миром сатана.

Вальс протеста
Непокорные дети покоренных отцов,
Как же жить вам на свете без начал и концов,
Чтобы волю чужую за свою выдавать,
И покоя не чуять, и свободы не знать.
Вы не цветики в травах, вы не листья в лесу,
Вам колодки по нраву, вам решетки к лицу.
Хоть мало то оконце, да велик его дар —
Для невидевших солнце и звезда, как пожар.
Широка эта местность, но видать по всему:
Здесь душе вашей тесно и противно уму.
Здесь всегда наготове сапоги сторожей,
Ваших братьев по крови и врагов по душе.
Если светлое время и настанет потом,
Вы останетесь с теми, кто ходил под кнутом,
Кто в промозглую слякоть и родился, и рос,
Кто от радости плакал и смеялся от слез.
Непокорные дети...

Когда над районным центром
Встает стеклянное солнце
И подымаются веки
Встающих с постели людей —
Зелены их надежды,
Приятны на ощупь думы.
На вкус и цвет товарищей нет,
Но есть торжество идей.
Соединим усилья, расправим души и крылья.
Кому-то пришла идея
Пустить воздушного змея,
И все в едином порыве
Задрали головы вверх.
А кто-то сказал: «Так надо
В период полураспада»...

Памяти Рубцова
Отстучали колеса, отпели твои поезда,
отмерцали огни, отмелькали узлы и вокзалы,
умудрился ты где-то от поезда спьяну отстать,
проводница про то всю дорогу потом вспоминала.

54

ЕВГЕНИЙ БАЧУРИН

А собратья твои, те, что лезли поспешно в вагон,
за билеты дрались, за купе и за нижние полки,
помогали друг друга сшибать и выкидывать вон,
и поехали зайцами многие серые волки.
Вот и вышло тебе, бедолаге-растяпе, застрять
на одной из больших, но забытых в провинции станций,
в привокзальном буфете дешевый портвейн распивать
и буфетчице Люсе в любви роковой объясняться.
Ну а времечко шло, и текли небеса над страной,
пролетали там годы, как белые лебеди-гуси,
ты раздал свой багаж, разорвал свой билет проездной
и забылся навеки в объятьях буфетчицы Люси.
На заснеженных ветках, в провисших дугой проводах
слышен голос твой чистый-пречистый, прерывисто тонкий,
и поют в деревнях, и читают тебя в городах
мужики в телогрейках и в юбках джинсовых девчонки.
Ну а что же тот поезд, умчавшийся в черную ночь,
на котором за каждое место дрались не на шутку?
Он столкнулся с другим, на котором такие ж точь-в-точь
тоже рвались вперед. Что ж, смешно и немножечко жутко.

Весенние тезисы
Затянувшиеся зимы сковывают сердце,
Я забыл, какого цвета листья на деревьях.
От журчанья вод весенних в горле пересохло.
Запах клевера и мяты по ночам мне снится.
Раскололся лед пространства на морях и реках,
Возвращаются с чужбины северные птицы,
Даже рейсовый автобус щурится от солнца.
На пустырь соседский мальчик выбежал без шапки.
У весны свои законы, писанные Богом.
Вышли жители больницы в праздничных халатах.
Я забыл, какого вкуса первая черешня.
Обязательно до лета доживу, чтоб вспомнить.

Михаил

Умнов

ПОЛЕ
РАССКАЗ

оле подбиралось к торцу столовой на исходе сил, изорванно накатывалось на стену, вцеплялось в пазы, словно оглядываясь туда, откуда пришло, отделившись от небес.
Если смотреть и смотреть, приставив ладонь козырьком, то виделась
или просто мешалась соринкою в глазу запредельная сопка Чань. Я пом­
ню те места и время, отведенное мне, но если сжать воспоминание, то из
всей рыхлости массы, ускользнувшей меж пальцев, останется пустяч­
ный сухой комок, который можно растереть легко и сдуть или отдать это
ветру; но и тогда сухость пыли передастся руке, и та станет похожей на
дерево, вернее, на рисунок дерева, глядя на который нельзя, к счастью,
понять: я подле него или он подле меня, я в нем или он во мне.
Дерево же было безмерным, очень старым, парализованным на один
ствол — так, что зелень смотрелась в мертвые сучья; это был тополь, он
стоял у столовой.
Рядовой Антипов вышел из столовой и остановился под тополем. Он
хотел было присесть на скамейку, но отогнал себя за деревья, прислонился
к стволу и в самом деле стал менее заметен. Тогда Антипов поправил
поясной ремень, автомат на плече, потянулся подбородком: застегнут ли
горловой крючок — и только тогда замер всем существом. Он дремал с
открытыми глазами, захмелев от недосыпания и колкой сытости. В напрас­
ных зрачках машинально отразилось то, как из растресканной стены вы­
бежала мышь по своим делам, как от грохота грузовика задрожали, бро­
сая блики, стекла столовой и как поднявшаяся пыль застлала взор этих
самых стекол. Долгий миг спустя из пыли показалась лошадь с телегой
и без возницы, призванная безразлично одухотворять пожизненный путь
между свинарником и столовой. В телеге, перекатываясь и пусто, бились
бочки. От этого престарелого звука, связывающего гарнизонную окрест­
ность в одно целое, Антипов очнулся, оттолкнулся от дерева, первым де­
лом неприятно удивившись тому, как глубоко — до бескровного оттис­
ка — ладонь вжалась в кору. Антипов вскинул голову и негромко про­
хрипел, чтобы услышать себя как сосуд; он увидел — выгоревшая птица
слилась с выгоревшей веткой, ветка качнулась было, но передумала.
Заскрипела дверь столовой, нелепо большая, обитая жестью; несколь­
ко старослужащих вышли на порог, небрежно соглашаясь с одолевшей их
сытостью. Один, тесно ушитый, точно в трико, заметил Антипова аккурат­
но усатым лицом и, видимо, захотел крикнуть что-то кастовое, потянулся
уже лицом, сбивая фокус холености, но в последний момент поленился от
сытости, вдруг запрокинул голову, будто переведя желание вверх, и подетски зажмурился, примерив и отпустив обаятельную уродливость, затем
рассеянно проследил за взлетевшей птицей и громко, с наслаждением зев­
нул, став похожим на миг на женщину. Видимо, выродился сгусток хороМихаил Умнов (р. 1961) служил в армии, работал грузчиком, сторожем, ра­
бочим в геологической экспедиции, пожарным в театре. Живет в Москве. Сту­
дент Литературного института имени А. М. Горького. Это первая публикация
его прозы.

56

МИХАИЛ УМНОВ

шего настроения — он радостно заорал по пустынной площади: «Устинов!
Мать твою, старый зад! Приказ на дембель давай!» Остальные засмеялись.
Остальные засмеялись, оживились в коротком приятном безумии: ктото свистнул, а другой, круглый и пружинистый, оттолкнувшись от плеч
товарища, выпрыгнул вверх и по-петушиному забил руками.
В глазах Антипова напряглась каряя тень, когда он приметил, как
просветлело на небесном фоне лицо выпрыгнувшего.
Вспышка энтузиазма на том кончилась; обнявшись и раскачиваясь,
они побрели через площадь, прогнутую в середине от голодного строевого
шага. Антипов долго смотрел им вслед; от смешанного чувства вражды и
зависти другой конец взгляда болезненно отзывался где-то внутри, в не­
глубокой глуби, где стояли уже удушье времени и боязливая метка опыта,
согласно которому время все-таки идет, днем — медленно, ночью — быст­
рее, и потому четыре месяца службы можно четырежды пометить, напри­
мер, бритвой на ремне. В конце концов осталось лицо, полное прежде­
временной скользкой радости. «Дай только срок,— сказал себе Антипов,—
через год и я...» В том выбившемся из груди «я» не было телесности, а
только свет с шумом листвы, что вдруг ожила над головой.
Дверь снова с протяжным предупреждением открылась — вышел аре­
стованный Невзоров и остановился на пороге. Пока Антипов шел к нему,
тот так же, как и остальные на этом месте, поневоле улыбался. Солнце
раскалило его щетину до рыжины, разводы грязи на гимнастерке стали
жуково-лиловыми. Невзоров был без ремня, как и положено, и без пи­
лотки, что, как понимал Антипов, положено не было, но здесь, у черта на
куличках, это значения не имело.
— Ну что, пошли, зёма? Почифанили казенного,— улыбаясь, сказал
Невзоров.
Оба сошлись взглядами, как всякие два человека, и разошлись
вскользь, как те, кому сказать друг другу нечего. Зато оба услышали на­
гретую, особую тишину вокруг себя и ту особую — подкожную — тишину,
что связывает охранника с невольником случайным родством: тишину ту
не выбьешь даже каблуками, под которыми, впрочем, уже хрустнуло на­
чало пути. Да и кругом наконец все ожило: что-то оборвалось и грохнуло
у кочегарки — взлетело испуганным салютом, — сорный звук разметался
и привел в движение задремавшую округу; взревел дизель в автопарке,
очнулся автомат на стрельбище, рухнула груда мисок в столовой.
— Пошли, — неумело сказал Антипов.
— Сейчас бы на пляж с девочками. — Невзоров приглашающе хо­
хотнул.
Антипов послушно ответил на улыбку. Глядя на наглую почти белозубость, уверенные хмельные губы, Антипов невольно ощутил, как его ца­
рапнула зависть; он подумал, переводя взгляд в сторону и рассматривая
каблук: однако ты вот где, а я вот. Преждевременная стоптанность каблу­
ка его огорчила.
От порога они сразу свернули к тополям, где Антипова встретила
знакомая, почти несуществующая тень. Он прошел мимо дерева, к кото­
рому недавно прислонялся, и машинально всмотрелся в узор коры, не­
исчерпаемость которого отпугнула его взгляд, Антипов оглянулся — уви­
дел снова и заново засвеченный экран площади да какое-то движение,
запылившее на дальнем конце ее; само собой вычислилось, что оно уже
никак не коснется их.
Комендатура помещалась в поселке; самая короткая дорога шла сквозь
расположение гарнизона широким накладным швом, морща и стягивая
солдатское сукно рельефа. Она была хорошо видна Антипову, как, впро­
чем, и он сам растекшемуся бельму дороги. И этот взгляд, неподвижный
и меткий, приставал к лицу дополнительной тяжестью: конвой обязан был
ходить по главной дороге. Между тем оба, сохраняя уставную дистанцию,
шли мимо столбов с оборванной проволокой; сонная подслеповатая тропа,
придержав прыть на виду у главной, дотащилась кое-как до складов, ску­
ченных на краю поля, и только тогда, отгороженная с обеих сторон, она
набиралась собственного, с небесною отметиной значения.
Невзначай открылось сверкающее поле и, успев просквозить их мор­
ским блеском, закрылось отворотом склада, в котором обживал объем от­
ветственный прапорщик. Его сапоги сушились на солнце, а сам он, шлепая

ПОЛЕ

57

безразмерными ступнями и полоща свистом горло, борол огромный тюк.
И снова...
И снова, когда склады разомкнулись со стороны поля, Невзорова и
Антипова до костей проняло едким, гремящим по травам светом — так,
что обоих на миг разъяло, и только синхронный жест — козырек ладоней
у глаз — восстановил их в прежнем значении.
Завидев времянку КПП, Антипов выровнял положенное расстояние до
спины арестованного и подтянул автомат, чтобы дуло привычно дышало
в ухо.
В окошке пропускного пункта мелькнуло озадаченное лицо сержан­
та — бедный разом перестал жевать, обеспокоенно высунулся; убедившись,
что офицеров нет, он, как по команде, заработал челюстью.
— Вот хряк...— сказал Антипов вполголоса, но так, чтобы Невзоров
услышал.
— Эй, хряк! Здорово! — тотчас крикнул Невзоров и засмеялся. Ан­
типов внутренне поджался от неожиданного рикошета: сержант мог запом­
нить его. Сержант же между тем сам смертельно замер — лицо от неза­
конной обиды обзавелось чертами: «фазаньи» начальные усики и отчет­
ливый, как особая метка, пробор посредине темени.
В безмолвии окна открылся садовый цветок в бутылке.
— Говорят, сюда девки по ночам приходят, — сказал Антипов.
— Ничего! И у тебя подрастет.— Невзоров оглянулся и необидно
рассмеялся.
— Однако цветок...— себе под ноги уже сказал Невзоров.
Антипов переспросил, но Невзоров не ответил, потом пожал плечами,
потом, глядя в сторону, туда, где поле набирало силу, сказал, когда это
уже не имело смысла: «Что ,,что”?»
— А сколько ты отслужил? — вдруг спросил Антипов и понял, что
давно хотел спросить Невзорова, еще когда вел в столовую.
— Полтора, считай. В том-то и дело,— сказал Невзоров с беспричин­
ным воодушевлением.
Они шли рядом. Тропа сразу за столбом, вкопанным бог весть зачем,
круто обрывалась в овраг. Поле за шаг до спуска открылось по всей ши­
роте, подавляя контуры поселка справа и вершины китайских сопок за
спиной.
Спуск был крутой и быстрый — так, что оба невольно захватили врас­
плох растительную тишину: ее пришлось раздвигать руками и коленями,
пробивать снизу сапогами. Антипов видел впереди себя темную спину Не­
взорова, его темные, до позолоты, большие кисти, брошенные вперед, как
у пловца. Паутина перекрестила Антипову лоб, будто разметила по-но­
вому; блуждающая ветка смахнула пилотку. Антипов нагнулся за ней —
лопушиная волна сошлась над растерянным взглядом; Антипов хватанул
горчичной преловатой прохлады и неожиданно для себя замер. В стороне
слышался замирающий треск, все более нереальный от истончающейся
прерывистости, а здесь — на уровне коленного сгиба — стоял утробный
предродовой покой, из которого не было выхода; на морщинистом исподе
лопуха бабочка пережидала дневную слепоту. Антипов посторонним дви­
жением задел стебель, тот загудел, отгоняя человека и смахивая бабочку
в гулкий свет. Вырываясь на поверхность, Антипов ткнул стебель, чтобы
причинить ему боль, и кинулся со всех ног за Невзоровым.
— Где твоя пилотка? — догнал он арестованного криком. Невзоров
остановился, обернулся, став ясным до пояса, как мишень. Из-за спины
его вылетела бабочка. Другая, определил Антипов.
— Ты что орешь? Боишься, что ли, чего? — крикнул навстречу Невзо­
ров. Когда Антипов подошел ближе, переспросил то же, со своей обычной
усмешкой.
— Пилотка-то где твоя? — снова сказал Антипов, чтобы что-то ска­
зать.
— А за каким ... она нужна, зёма?
— Тебе-то, пожалуй, не нужна, — согласился Антипов и машинально
поправил свою.

58

МИХАИЛ УМНОВ

Выбираясь из оврага вслед за Невзоровым, Антипов поскользнулся
и привалился плечом к склону. И опять, внутренне тому противясь, он
выпустил из мышц усилие; в щеку ткнулись подробности травы, в кото­
рых — сколки неба. Комок глины похолодил висок. Недосып, решил Ан­
типов, гоня себя вверх.
Когда перевели дух и огляделись, то оказалось, что стоят они уже
далеко от гарнизона. Штаб, казармы, склады — все предстало в макет­
ном масштабе, зато поле, дикое от своей приграничной судьбы, незаметно
набирало высоту, чтобы там, на расстоянии дневного перехода, снова слить­
ся с синевой, оттолкнувшись от китайских сопок. Но Антипов с Невзоро­
вым только прищурились на солнце в ту сторону, сами они свернули много
вправо, чтобы выйти к задам поселка в нужном месте.
Невзоров достал из-за голенища спичечный коробок и вынул окурок.
Прикурив, он блаженно раскинул руки и обернулся вокруг себя. Антипов
тоже вдогонку оживился, достал из кармана кусок хлеба, обдул от пыли,
поколупал для приличия ржавчину нагара; он старался есть с неохотой,
почти задумчиво — так же, как покуривал Невзоров, но куски, что он
прихватил с сержантского стола, сами набивались в руки, потом в рот.
— Что, не наедаешься? — спросил Невзоров, нежно обдувая мизер­
ное курево.
— Я один «молодой» за столом,— смутившись, сказал Антипов.
— Понятно,— без презрения отозвался Невзоров.
Он остановился, обсасывая пепельный катыш, и волей-неволей Анти­
пов разглядел его заново, будто Невзоров принудил его к этому: когда
Невзоров затягивался, усмешливость пропадала, вместе с нею сходила не­
брежная, гладкая от густой щетины дородность; взгляд утыкался в одымленную ладонь — тогда сплошным, ближним уже, как собственная ладонь,
планом наворачивался кожаный диск с нежилыми сейчас вмятинами глаз­
ниц, словно это вывернулось дно человека и встало на ребро, прежде чем
качнуться вспять. Антипову стало неприятно и недобро; с ничейной ве­
селостью подумалось, что эдак и у него было тогда в казарме, когда, пол­
зая в дежурство на карачках — скобля пол осколком стекла и отметая
старую мастику, он уткнулся лбом в сапоги старшины Быкова; тот музы­
кально отшагнул и потом, уведя блеск отлаченных голенищ, не сильно,
но точно в прогалец лба Антипова сунул мыском сапога; не сказав ни сло­
ва, прошел дальше. Впрочем, потом обернулся и сказал лежащему Анти­
пову: «Ты, зелень, на меня не обижайся... Меня эдак тоже когда-то».
Потом он достал из кармана бархотку и провел по тому месту, где мысок
замутился.
Невзоров сплюнул с губ табачную крошку, внимательно спросил:
— Что уставился, зёма?
— Ничего, — ответил Антипов и провел ладонью по лицу. — Жарко!
— А у меня, брат, кусок в горло не лезет. Только дым,— сказал Не­
взоров, словно не было никакой паузы.
— Странный ты,— начал Антипов, точно его потянули за язык,—
улыбаешься все.
Невзоров засмеялся, и Антипов сразу замолчал от догадки, что Не­
взоров вовсе не улыбается или улыбается всегда мимо или не доходя до
его лица. Антипов отвернулся, показывая, что опросил просто так, но зная
сам, что в самом деле спросил он просто так. Ему стало досадно, пото­
му что, того не добиваясь, он первым взял другую, более высокую ноту
их разговора.
— Улыбаюсь, говоришь? — с удобством в голосе начал Невзоров.—
Это, зёма, мой крест, как говорит моя бабушка. В драке камнем садану­
ли — нерв какой-то там задели. Не могу с тех пор ни наплакаться, ни на­
смеяться. Девкам поначалу нравится, что я улыбчивый. Самое смешное,
что камень я сам принес, подобрал где-то, приглянулся. Поиграл да
бросил, зато запомнил хорошо. Как свою ладонь запомнил. Я потом все
удивлялся, что именно этот камень. Не веришь?
— Почему? Верю,— сказал Антипов искренне и почувствовал, что
еще наперед всему поверил, но — что было еще неприятней — он и теперь
не может не верить.
— Чудной случай,— досказывал Невзоров,— я сам не чувствую, ког­
да улыбаюсь, только когда смеюсь. Но это и так понятно.

ПОЛЕ

59

Шагали молча, забыв друг о друге. Позвякивала зацепка автомата.
Поскрипывал вразнобой с правым левый сапог. Антипов расстегнул верх­
ние пуговицы гимнастерки, растер шею и с приятным самому себе просто­
душием потянул носом запах подвяленной равнины. И то, что Невзоров
все время улыбался, показалось вдруг симпатичным признаком, подобным
тяжести в желудке. Антипов закинул свободную руку за голову; так и
шел, удивляясь на ходу блаженству женского жеста.
— Там что? — спросил Невзоров, махнув рукой на запад, через поле.
— Китай там, — ответил Антипов и тоже засмотрелся: по вершинам
чужих сопок разлилась солнечная лужа. Хотелось улыбаться, как Невзо­
ров; хотелось раздеться и лечь голым на траву и пролежать неделю или
две, пока так же сильно не захочется двигаться.
— Кто вас меняет? — спросил Невзоров.
— Кажется, из ремроты наряд. А что? — Антипов ожидал встретить
знак улыбки в лице Невзорова, но тот задумчиво скреб щетину; глаза сле­
дили за рукой.
— В ремроте лейтенант один. Гнус! Все обыскивает, даже портянки
вытряхивает. В прошлый раз решил мне строевую преподать, как «моло­
дому». Я, понятно, отказался. За грудки меня схватил, кричит: пре­
датель!
— А ты?
— Я ему по почкам, чтоб не выдрючивался. Покорчился маленько,
потом заплакал. Очки трет, как школьник. Звери, говорит, вы все. Это
мы то есть. Дисциплинарным батальоном все пугал потом. А что меня
пугать?
— Да-а...— протянул Антипов. Ему понравилось, что и он тоже от­
части зверь для того лейтенанта; он с приязнью поглядел на Невзорова
и, словно почуяв наконец право на то, спросил: — А тебя за что?
Пауза вместила метров сто; Антипов перестал ждать ответа; с неволь­
ной приветливостью узнал выступивший бортик поселка. Он увидел: Не­
взоров как бы отмахнулся от того бортика рукой, засмеялся, смолк, потом
неторопливо поднял спокойную морёную руку и неторопливо расстрелял
из пальца гряду тополей-наблюдателей; он сказал просто:
— Вообще-то за ограбление магазина, хотя...— Невзоров вскинул го­
лову, проверяя свой голос на свет, и вдруг заговорил с давнею, видно, го­
товностью, хотя уже на иной манер — не было теперь той сбивчивой до­
верительности, что понравилась сбивчивой натуре Антипова, и более то­
го, насмешливое равнодушие Невзорова стало вдруг требовательным и
тревожным, как предчувствие:
— Ты не заметил, зёма, в жизни много странного. Вот разве не
странно, к примеру, что, побеги я сейчас, ты убьешь меня из этой вот
штуки. Впрочем, я не о том...— Невзоров замолчал было, но тут же ском­
кал паузу.— Тебе понимать не нужно, хорошо, что не нужно лишний раз
понимать. Это у меня для всякого мусора времени вагон. Я, видишь ли,
не рассказывал особисту о том, что... то есть, помню, начал... Он меня
еще сигареткой угостил, ну я и того... А потом думаю: что такого в са­
мом деле? Посмеяться только что.— Невзоров рассмеялся, но неудачно;
сам понял это — внимательно поглядел на Антипова, но еще вниматель­
ней — мимо него, словно кто-то стоял за спиной. — Бутылки, крыса на
столе... Чушь собачья! Потому и сказал ему: выпить захотелось. Самому
легче стало, и товарищу понятно. У особиста новая портупея была, он все
ее поправлял. Так и записал: с целью добычи спиртного.— Невзоров с
травленой наглостью хохотнул. — Мне теперь кажется, что так и было.
Да и цель неслабая. Ты как думаешь, дружок-сапожок? — Невзоров без
смеха откачнулся от Антипова, тихо из безвестной близи добавил (так же,
как про цветок в окне): — Я даже уверен теперь, что... Странно все это.
Антипов видел, что спутника его охватило особое волнение, от кото­
рого тот сбивается с такта, как от подвижной ноши.
— А-а-а-а! — Вдруг закричал Невзоров и схватил себя за глотку, что­
бы звук не был таким сквозным. — Просто все! Все просто, зёма! — рас­
смеялся крупно и резко, с приближающейся истерикой в голосе, но словно
именно это ему и нужно было, оборвал все разом, впившись черными
пальцами в щетину, зажал прыгающий значок улыбки, потом заговорил,
замученный и облегченный, сначала безадресно, потом только Антипову,

60

МИХАИЛ УМНОВ

потом опять тому, кто словно был за спиной и очень близко: — Я возвра­
щался из самоволки. От бабы своей. Девка хорошая, бедрастая и нежная.
Плачет только всегда после этого. Дочка у нее, Анюта, я все время ей
конфеты приносил. И тот солдат, от которого она, тоже приносил, она
помнит. Да! — Невзоров вдруг воскликнул. — Видел карточку того солда­
та, так, веришь — нет, на тебя похож... Ну не совсем чтобы, но есть чтото.— И Невзоров больно толкнул Антипова, приглашая тоже посмеяться.
Антипов не успел решить, как ему отнестись к этой новости; он за­
улыбался, сомнительно польщенный, но Невзоров уже говорил про дру­
гое. Антипов только успел понять, что отстал от сторонней речи и чужого
шага; он оглянулся назад — куда поглядывал Невзоров. «Псих! — нако­
нец решил Антипов и, глядя на расплывающуюся сопку, повторил облег­
ченно — Псих!»
— В их селе магазин стоял на самом краю. Дежурная лампа, как по­
лагается. Синяя, представляешь? Зачем подошел к окну, не знаю. Как
будто захотелось на свету помочиться. Странным показалось шагать
ночью — идешь и себя слышишь, свои сапоги. Вот я и остановился вдруг.
Всегда было странно, но в тот день особо, может быть, потому, что она
сказала мне, что гадалка ей нагадала еще пятерых солдат после меня.
Я и остановился у лампочки, синей. Значит, Китай там? — Невзоров мах­
нул рукой на запад; потом махнул рукой на север, спросил, правдоподоб­
но смеясь: — А там тоже Китай?
Шиза, убежденно решил Антипов; ему нравилась эта убежденность;
он достал кусок хлеба — с пищей во рту стало еще убежденней и вроде бы
свободней.
— Ну, а дальше что? — спросил он мимо Невзорова, как тот его
учил.
— Дальше — то самое. В окно поглядел: на прилавке пустые бу­
тылки, а среди них бегает крыса. Дело не в том, что бегает или привста­
ет, а в сочетании. — Невзоров поморщился, не находя слов. — Ты когданибудь видел курортные шахматы? Или кегли? Нет, не то! — Невзоров
раздраженно махнул рукой, но тут же начал опять: — Крыса — жи-ва-я!
Не потому, что бегала или привставала, а жи-ва-я. Она не то чтобы бегала,
она, может быть, и не бегала вовсе, а прохаживалась. Она гуляла между
бутылок. Она никуда не торопилась. Ни обо что не спотыкалась! Она ни­
кого не видела и не хотела видеть! — Невзоров остановился. Он глядел
себе на руку, что застыла у груди и сама собой вывернулась ладонью
вверх, точно ловя пушинку.— Вот и она сказала: после тебя еще пятеро
будет. — Невзоров сдвинул руку, на ладонь опустилось пуховое семя ре­
пейника.
«Ненормальный»,— с удовольствием подумал Антипов. Ему стало
важно уличить Невзорова еще больше.
— Ну и что? — спросил Антипов.
— Вот и я думаю теперь: ну и что? — ответил Невзоров. — Ровным
счетом ничего. Я тоже так думаю, понимаешь. Так же, как и ты. В этом
вся печаль, земляк.
— Какая печаль? — переспросил Антипов, уже не переживая уни­
жения.
— Крыса смотрела на меня и не видела, хотя почуяла что-то. От­
бежала к краю прилавка и оглянулась. Я тихо свистнул. Тихо так. Вот
так, наверное.— Невзоров остановил Антипова рукой и осторожно выдул
тонкий холодный звук.
В ответ Антипов кивнул и сразу обозлился на себя за этот кивок. Но
он кивнул еще раз, потому что свист Невзорова замозжил у него в меж­
бровье. На всякий случай он тут же заел звук кусочком хлеба. Теперь
Антипову захотелось усмехнуться напропалую, но Невзоров сказал:
— Знаешь, мне показалось, что она ответила. Как бы кивнула. Или
лапкой повела. Чушь, конечно, я понимаю. Но она так замерла на краю
прилавка, подняла мордочку, так вытянулась. Странно. Вот на гауптвахте
крысы не те...— Антипов заметил вдруг, что Невзоров разглядывает его с
нерасчетливой пристальностью, как, верно, наблюдают за просыпающимся;
потом Невзоров осклабился — как прежде, с приветливым безразличием: —
А дальше просто, брат. Так просто, что вроде и не было. Или как сон.
Решетка поддалась. Крепеж в пазах гнилой был, как и все в нашем Китае.

ПОЛЕ

61

Стекло выдавил. Влез, короче. Вздохнул свободно. Ты это заметь.- Взял
ящик коньяка. — Невзоров вкусно хохотнул. — Конфет шоколадных на­
сыпал. Вот фантик остался, берегу. — Невзоров вытащил руку из кармана,
показал Антипову пустую ладонь. Потом ударил по ней другой ладонью,
засмеялся.— Слышь, банку шпротов зачем-то открыл, так и не попробо­
вал. Может быть, он а попробует. Потом чувствую, что время по-другому
пошло. Вот этого я и испугался малость. Ходу! — думаю. А куда «ходу»?
Ноги сами в казарму несут. И ящик несу. Зачем несешь, дурак, думаю,
а несу! Через час вся рота на рогах! Два «фазана», посмышленней, сбе­
гали по моим следам — еще два ящика. Ну и пошло-поехало. Я ведь крик­
нул для запала, что у меня день рождения. Зацеловали спьяну.
— Правда, день рождения?
— Нет, конечно. Хотя как посмотреть. Надо было зажечь вислоухих.
Ведь сразу стало ясно, чем это кончится. Хорошо еще до оружейной ком­
наты не добрались. Дежурный сержант заперся в ней и пил за решеткой.
— Заложил, что ли, кто? — спросил Антипов; ему хотелось, чтобы
кто-нибудь заложил.
— Что закладывать, когда вся казарма на рогах. Командирский
газик мочой заправляли два часа. Еще что-то было характерное, только
не помню. А утром меня тихо погрузили на дежурную машину — и в
Уссурийск. Там «губа» переполнена, вот в вашу, зачуханную, и сунули,
пока следствие идет. Второй месяц сижу. Комендатуру отремонтировал, а
заодно и квартиру начальника комендатуры. Душевный майор оказался.
После работы — стопарик и чифан гражданский. А меня утешает — мол,
все равно срок идет, а т а м хуже будет. Что, я сам не знаю? — Невзоров
запрокинул голову, сцепил руки на затылке — так и шел, прикрыв глаза.
Уже была видна дорога, тянувшаяся в нужный проулок.
Собака ходила по крыше сарая и поглядывала с опаскою вниз.
Женщина истошно звала ребенка. «Дура баба»,— тихо рассмеялся
Невзоров.
— Ну, а бутылки, крыса...— начал Антипов; ему с неприятным са­
мому упорством хотелось ясности.
— Э-э-это? — рассеянно усмехнулся Невзоров. — Да, может, и не бы­
ло ничего? Ты как думаешь? Давай-ка лучше перекурим напоследок, а то
ведь там не дадут. — Он опустился на траву, достал коробок.
Антипов присел рядом, приставляя приклад между ног. Солнце сле­
пило глаза, но отворачиваться было лень, как и лень было думать про
рассказ Невзорова. Зато с приторной достоверностью вспомнилось, что
завтра баня, а полотенце у него украли, поэтому придется уводить самому.
«У Елдыева,— наметил Антипов безобидного узбека.— Ему что...»
Краем глаза Антипов заметил: Невзоров поднялся, и сам подтянул
было ногу, чтобы... но вдруг вместе со слепнущим поворотом лица до него
дошло, что Невзоров шагнул в другую сторону — прямо на запад, на
солнце.
Антипов видел засвеченную спину и не видел ее. Он слышал шаги и
то, как растекается вокруг него пустота. Крик его был готов, но опять, как
в овраге, под ногами закачалась лодочка блаженной слабости и затем —
детское кровоточащее отчаяние. «Стой! — шепнул он.— Стой! — закри­
чал.— Куда? Зачем туда?» Он вскочил было, вспомнил об автомате, при­
жал к себе, застонал от безымянной тяжести. Тогда он вдавил приклад
под ребро и только от боли нашел себя рядом с прежней — очнувшейся —
железной формой. Оттолкнув локтем землю, Антипов вскочил кое-как, мет­
нулся вперед, давясь нежностью своего ужаса. Земля тянула его вниз,
грозя утопить. Сатанея и целясь ртом в полурастворенную спину уходя­
щего, Антипов орал: «Стой! Ты-ы-ы!.. Бу-ду! Бу-ду стрелять! Га-а-ад».
Антипов бежал и больше всего хотел увидеть затвор автомата, но ви­
дел только свои колени, бесконечные передки сапогов да мельком — спи­
ну, которая не приближалась. И только тогда, когда Антипов стал зава­
ливаться на бок, пальцы нашли крючок затвора. Теперь он лежал на боку,
раскинув ноги на ходу. Теперь он мог поймать мышцу затвора и отвел ее
до предела — услышал вкрадчивый шажок патрона в патронник. Антипов
подавился вдохом. Не выпуская, откинул автомат от груди. «Стой! Про­
шу тебя, гад!»,— закричал он тому, чьи плечи уже вспряли в солнце.
«А что же я?» — мелькнуло у Антипова; он ударил затылком землю, изо­

62

МИХАИЛ УМНОВ

гнулся, сам не зная куда, толкнул опору прикладом что было сил — тогда
одним рывком, словно отдаленный наблюдатель, например, тополь у сто­
ловой, стряхнул с себя забывчивость — этих двоих сблизило. Антипов успел
только выбросить руку навстречу; его откинуло от чужой спины — не на­
зад, а вперед, за Невзорова.
Нашел себя Антипов отползающим в сторону от арестованного. Невзо­
ров лежал ничком и смотрел в землю. Антипов заметил, как на губах Не­
взорова рождается улыбка, которую тот, видно, не ощущал. «Не бойся,
зёма, я сейчас, я тут, я тут и сейчас...» — сказал Невзоров тихо и ясно.
Антипов торопливо согласился, но не услышал себя, хотя знал, что
сказал, и что то, что сказал, слышится там, где кончаются его глаза, зато
в один миг уловил гул со стороны поселка, точно вспомнил о нем.
По дороге шла колонна машин. С учений возвращалась соседняя ро­
та. Последняя машина была открыта и полна солдат. Молодой офицер
сидел у заднего борта и поигрывал на губной гармошке. Они с Антиповым
одновременно заметили друг друга. Офицер, осклабясь, приставил ладонь
ко лбу, и Антипов почувствовал, как у офицера сперло дыхание от напря­
жения. Солдаты повернули головы. Один приподнялся, чтобы лучше ви­
деть, и показал на Антипова рукой. Антипов засмеялся и крепче сжал вы­
нянченную форму металла. Офицер тоже показал на Антипова рукой —
так и застыл, забыв про музыку. Антипов глядел на него, не отрываясь,
чуя, как смертельный нуль его лица удерживает тех людей в машине.
Страх начался только тогда, когда машина на повороте стала врастать в
землю.
— Пойдем, что ли, воин,— сказал Невзоров. Он стоял рядом и свер­
ху, в упор, смотрел на Антипова. Невзоров улыбался.
— Ты улыбаешься сейчас? — спросил Антипов. Невзоров не ответил.
Он повернулся и зашагал по дороге.— Что ты смеешься, гад,?! — крикнул
Антипов.
— Я не смеюсь,— ответил Невзоров,— пойдем быстрей. Быстрей же!
Через два дня роту, где служил Антипов, подняли по тревоге в нача­
ле пятого. Выстроили в проходе казармы. Наспех рассчитались под ругань
старшины. Потом погнали на плац.
Стоял густой туман. Включили прожектора. Вместе с ними включи­
лось радио — диктор читал известия. Сначала все слушали, потом радист
побежал отключать. Пока ждали прибытия комполка, взвод поправлял бое­
вое снаряжение. Сразу поползли слухи про китайцев. Дембеля матерились,
но трусили. Прибежал ротный. Он толком ничего не знал, тер затылок и
ругался. От него пахло женским мылом и перегаром. Уже кто-то ржал
за спиной Антипова, словно и пропасть ему нипочем, кто-то мочился в
сторону. «Старики» послали Елдыева в столовую за хлебом. Но вдруг из
тумана закричали: «Смирна-а-а!» Никто не поверил сначала, но ротный
побежал докладывать. На ходу он поправлял фуражку и никак не мог
успокоить ее; со спины он казался старым, а в шаге — сшитым наскоро;
говорили, что он застал свою жену с замполитом, избил его, но сам потом
вдруг постарел. Снова устроили перекличку. В соседнем взводе кого-то не­
досчитались, искать не стали. Потом прибыли грузовики. Комполка кри­
чал притихшим взводам, но мешал рев двигателей, которые поостереглись
глушить. Потом комполка махнул рукой и отступил назад, растаял, точно
заступил за шторку. Прибежал ротный, объявил, что рота идет в оцеп­
ление — кто-то ночью сбежал с гауптвахты; возможно, вооружен топором
или ломиком, поэтому сами понимаете, главное, помните, как нужно по
уставу, чтобы не влипнуть, если что. «Я бы эту гниду траками растер»,—
сказал ротный, вдруг веселея от собственных слов.
Грузовики въехали прямо на плац. У заднего борта сразу скучились,
стали дышать друг другу в лица, в затылки. Ротный бил ногой по шине
и ругался с водителем. Тот, почему-то польщенный, сваливал все на бога,
кричал, что у бога нет тормозной жидкости. Фары пробивали туман метров
на двадцать; на свет все время кто-то выскакивал, приседая и загораживая
лицо. Антипов схватился за борт машины, но его ударили по затылку.
«Куда вперед сержанта, сволочь? Назад! Последним полезешь!» — рядом

ПОЛЕ

63

стоял сержант Колбасов; изо рта разило одеколоном. «Мой под матра­
сом»,— успокоился Антипов.
Проехали всего минут десять. Слышно было, как проваливались тор­
моза и орал ротный; машина ткнулась в кустарник и смогла остановиться.
Высадились и откатили машину на ровное место. Потом приказали
растянуться цепью. Старослужащие остались у машины, молодые побежа­
ли на фланги. Антипов побежал между Синицыным и Колбиком. Потом так
и развернулись лицом в поле, запертое туманом,— Синицын слева, Колбик справа. На Антипова Синицын не глядел, только если случайно, зато
все время оглядывался в другую сторону и кого-то копировал. Вот он снял
с плеча автомат и повесил на грудь. Антипов сделал то же самое. Колбик же бежал, ни на кого не глядя, засунув руки в карманы и подняв во­
ротник. Антипов согласился — Колбику можно, он через два месяца ста­
нет «старым». Нужно было окликаться на ходу, и Антипов кричал и слы­
шал крик Синицына.
Туман уже поистрепался, иногда возникала опушка, но сразу хотелось
свернуть. Какая-то девочка похожа на него, вспомнил Антипов. Не мог
понять, какая именно, но все равно сказал себе — это хорошо. Расстегну­
лась сумка с магазинами. Антипов долго застегивал ее на бегу. Потом
больно подумалось, что один рожок мог выпасть. Остановился и проверил.
Все цело. Когда оглянулся, Синицына слева не было, только слышался
его крик впереди. Колбик шел рядом и насвистывал. Ему можно, подумал
Антипов, через два месяца — и мне... Он прибавил усердия и почувство­
вал, что бежит так же, как и постаревший ротный на плацу. Под ногами
мелькнула тропинка; Антипов побежал по ней, но потом испугался того,
что у нее свой путь, и свернул в сторону первого, уже старого крика. Он
сам закричал как мог, но бежать стало тяжелей. Сейчас-сейчас, говорил
он себе, потом вдруг остановился и прислушался, как скачет по полю серд­
це вместо него. Он снова проверил рожки с патронами. И снова побежал.
Поле пошло канавами, ударила в подошвы пашня. Пашня, повторил Ан­
типов и опять обрадовался слову, что пружинило под ногой. Вот слово
свалило его с ног.
Антипов поднялся, дошел до столба без проводов, привалился к не­
му, обхватив рукой толстую шею. Столб гудел на ухо, звук трогал шею
женским пальчиком. Антипов лег на спину. Над веками дрожала отслоив­
шаяся щепка. Он закрыл глаза. Он видел себя бегущим. Бегущим сильно
и уверенно. Он снова вспомнил, что кто-то похож на него; откуда он знал
это, он не помнил.
Когда Антипов очнулся, оказалось, что он бежит на шум грузовика.
Он закричал, но крик не опережал бег, а волочился, как клок травы за
сапогом. Антипов остановился — шум машины пропал. Тогда Антипов по­
бежал, чтобы вызвать шум машины. Зачем-то поднял на бегу круглый
камень и бросил себе на ход. Пробегая, камня не нашел и хотел вернуться,
но понял себе в лицо, что это все равно, что другая жизнь. Он зло потер
свое лицо, чтобы от боли начать жалеть себя. Он подумал, что если обер­
нется, то вообще ничего не увидит. Он обернулся. Прочь от Антипова,
как отражение, бежал человек. Антипов махнул ему вслед. Сам, как отра­
жение бегущего, тоже побежал прочь.
Стрельба началась внезапно, но Антипов не испугался — он побежал
на знакомый звук. Он упал, зацепившись за проволоку, стал ощупывать
сапог — не порвался ли. Потом он понял, что стреляют в его сторону. Это
подействовало как слабительное. Пули летели выше роста. Кричали в ме­
гафон. Антипов согласно кивал из ямки, которая приняла его. Он не вы­
держал скользкой земли под собой, вскочил и побежал назад. Мокрое от
пота тело пропадало в шинели. На бегу он случайно открыл глаза и увидел,
как над ним мелькнула тень, и в тот же миг живая тяжесть навалилась
на него и придавила к земле. Незнакомый офицер ударил Антипова по
щеке: «Слышишь? Ты слышишь меня?» У офицера был скособочен рот.
Ноздри глядели пристальней, чем глаза. «За мной!» — закричал офицер
и бросился в туман. Антипов схватил его за полу шинели. Не оборачи­
ваясь, офицер ударил Антипова по руке. «Так точно! Так точно? Точно
так! Товарищ капитан!» — кричал Антипов и все время норовил забежать
вперед, чтобы заглянуть в лицо.

Иосиф

Бродский

Назидание
I

Путешествуя в Азии, ночуя в чужих домах,
в избах, банях, лабазах — в бревенчатых теремах,
чьи копченые стекла держат простор в узде,
укрывайся тулупом и норови везде
лечь головою в угол, ибо в углу трудней
взмахнуть — притом в темноте — топором над ней,
отяжелевшей от давеча выпитого, и аккурат
зарубить тебя насмерть. Вписывай круг в квадрат.
II
Бойся широкой скулы, включая луну, рябой
кожи щеки; предпочитай карему голубой
глаз — особенно если дорога заводит в лес,
в чащу. Вообще в глазах главное — их разрез,
так как в последний миг лучше увидеть то,
что — хотя холодней — прозрачнее, чем пальто,
ибо лед может треснуть, и в полынье
лучше барахтаться, чем в вязком, как мед, вранье.
III
Всегда выбирай избу, где во дворе висят
пеленки. Якшайся лишь с теми, которым под пятьдесят.
Мужик в этом возрасте знает достаточно о судьбе,
чтоб приписать за твой счет что-то еще себе;
то же самое — баба. Прячь деньги в воротнике
шубы; а если ты странствуешь налегке —
в брючине ниже колена, но не в сапог: найдут.
В Азии сапоги — первое, что крадут.
IV
В горах продвигайся медленно; нужно ползти — ползи.
Величественные издалека, бессмысленные вблизи,
горы есть форма поверхности, поставленной на попа,
и кажущаяся горизонтальной вьющаяся тропа
в сущность вертикальна. Лежа в горах—стоишь,
стоя — лежишь, доказывая, что лишь
падая ты независим. Так побеждают страх,
головокруженье над пропастью либо восторг в горах.
V
Не откликайся на «Эй, паря!» Будь глух и нем.
Даже зная язык, не говори на нем.
Старайся не выделяться — в профиль, в анфас; порой
просто не мой лица. И когда пилой
режут горло собаке, не морщься. Куря, гаси
папиросу в плевке. Что до вещей, носи
серое, цвета земли; в особенности — белье,
чтоб уменьшить соблазн тебя закопать в нее.
VI
Остановившись в пустыне, складывай из камней
стрелу, чтоб, внезапно проснувшись, тотчас узнать по ней,
в каком направленьи двигаться. Демоны по ночам

НАЗИДАНИЕ

65
в пустыне терзают путника. Внемлющий их речам
может легко заблудиться: шаг в сторону — и кранты.
Призраки, духи, демоны — дома в пустыне. Ты
сам убедишься в этом, песком шурша,
когда от тебя останется тоже одна душа.
VII
Никто никогда ничего не знает наверняка.
Глядя в широкую, плотную спину проводника,
думай, что смотришь в будущее, и держись
от него по возможности на расстоянья. Жизнь
в сущности есть расстояние — между сегодня и
завтра, иначе — будущим. И убыстрять свои
шаги стоит только ежели кто гонится по тропе
сзади: убийца, грабители, прошлое и т. п.
VIII
В кислом духе тряпья, в запахе кизяка
цени равнодушье вещи к взгляду издалека
и сам теряй очертанья, недосягаем для
бинокля, воспоминаний, жандарма или рубля.
Кашляя в пыльном облаке, чавкая по грязи,
какая разница, чем окажешься ты вблизи?
Даже еще и лучше, что человек с ножом
о тебе не успеет подумать как о чужом.
IX
Реки в Азии выглядят длинней, чем в других частях
света, богаче аллювием, то есть — мутней; в горстях,
когда из них зачерпнешь, остается ил,
и пьющий из них сокрушается после о том, что пил.
Не доверяй отраженью. Переплывай на ту
сторону только на сбитом тобою самим плоту.
Знай, что отблеск костра ночью на берегу,
вниз по реке скользя, выдаст тебя врагу.
X

В письмах из этих мест не сообщай о том,
с чем столкнулся в пути. Но, шелестя листом,
повествуй о себе, о чувствах и проч. — письмо
могут перехватить. И вообще само
перемещенье пера вдоль бумаги есть
увеличенье разрыва с теми, с кем больше сесть
или лечь не удастся, с кем — вопреки письму —
ты уже не увидишься. Все равно, почему.
XI
Когда ты стоишь один на пустом плоскогорье, под
бездонным куполом Азии, в чьей синеве пилот
или ангел разводит изредка свой крахмал;
когда ты невольно вздрагиваешь, чувствуя, как ты мал,
помни: пространство, которому кажется ничего
не нужно, на самом деле нуждается сильно во
взгляде со стороны, в критерии пустоты.
И сослужить эту службу способен только ты.

5. «Знамя» № 6.

В. Л а к ш и н

«НОВЫЙ МИР»
ВО ВРЕМЕНА ХРУЩ ЕВА
(196J -1964)
СТРАНИЦЫ ДНЕВНИКА

1?огда в середине 50-х годов в моих студенческих зе-“-^леных блокнотах появились первые подневные запи­
си, я не чувствовал за своей спиной близкой традиции.
После писем, потерявших обстоятельность и откровенность из-за
привычных опасений перлюстрации, дневник был самым непопулярным
жанром домашней литературы. В 30 — 40-е годы, как известно, скольконибудь понимавшие жизнь люди дневников не вели — на другой день после
ареста они оказались бы на столе у следователя. Рассказы о тетрадях,
предавших своих хозяев, не однажды были выслушаны мною.
Вот, скажем, незадолго перед войной добрый знакомый Булгакова
Николай Семенович Ангарский (Клестов), издатель альманаха «Недра»,
почувствовав груз лет или занемогши, запечатал свои многолетние дневни­
ки в большой конверт и отнес их в Ленинскую библиотеку со строгой над­
писью: «Вскрыть через 50 лет после моей смерти». «И что же вы дума­
ете?— рассказывала Елена Сергеевна, вдова Булгакова.— Не прошло и
50 минут после его ухода, печати были сорваны, пакет вскрыт, а еще че­
рез несколько дней за ним пришли...»
Самое прискорбное, что обычно, по решении судьбы арестанта, днев­
ников его никто не собирался хранить даже в следственном деле, они
уходили в небо с черной сажей из трубы Лубянки, как рассказал в
«ГУЛАГе» о судьбе своих фронтовых записей Солженицын.
Но мы принадлежали все же к другому поколению. Страх задел нас,
но еще не въелся в печень. И в преддверии XX съезда, а особенно после
него, когда известен стал секретный доклад Хрущева о культе Сталина,
возникло ощущение, что мы становимся свидетелями небывалых событий.
Тогда-то и начал я, еще с большими перерывами и непостоянством, делать
записи, не адресуя их никому и не преследуя никакой видимой цели.
Вести дневник с большей регулярностью я стал на исходе 50-х годов.
Подхлестнуло меня то обстоятельство, что, волею случая, я рано оказал­
ся среди людей литературы, начал встречаться с А. Т. Твардовским,
регулярно сотрудничать в «Новом мире». В этот журнал я пришел двадца­
тилетним студентом-филологом, а с лета 1962 года был одним из его
редакторов.
Обидно в этом признаться — к дневнику я часто понуждал себя: писал
далеко не каждый день, с большими перерывами; не успевал записывать
по свежему следу и забывал отметить потом, иногда просто ленился от­
крыть тетрадь.
Есть и другая причина хронологических провалов в этих записях.
Конечно, мы дышали свободнее, чем люди старшего поколения. Но, ска­
зать по совести, 60 — 70-е годы отнюдь не были временем безмятежной уве­
ренности, что тебя завтра не поволокут на цугундер. Там, где речь захо­
дила о политической современности, мои записи неполны, беглы, и не из
недостатка интереса к этим темам. Думали и говорили мы между собою
откровеннее. Сохранявшаяся инерция страха — причина иных пробелов
и недоговоренностей.
Беспокойство не было беспочвенным, — прошли обыски с изъятием

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

67

архива у нескольких моих друзей, объявленных «диссидентами», да и моя
квартира не осталась нетронутой: однажды, едва я отправился из Моск­
вы в дальнюю поездку, в нее забрались странные «воры», которые почти
ничего не взяли, но шарили за картинами, на книжных полках и вскрыли
ящики письменного стола.
Вот почему случались недели и месяцы, когда я уносил бумаги из
дома, прятал их за городом, в надежных местах, боясь, что они могут
исчезнуть. Записывал конспект событий в маленьких блокнотах и на от­
дельных листках, рассчитывая переписать позднее, и частенько забывал
об этом за наворотом событий.
Так возникла эта пунктирная хроника, главным образом хроника
журнальной жизни, как она виделась одному из ее участников. Разумеется,
это не история журнала за некий период, а лишь канва такой истории.
Острая закулисная борьба, шедшая вокруг журнала в 1958— 1970
годах, лишь отчасти, лицемерно и смазанно, отражалась в статьях газет,
резолюциях Союза писателей, открытой полемике. Часто не были видны
(и даже намеренно затушевывались) истинные причины, корни, питавшие
всем видимые верхушки событий. В пору, когда деятельность Главлита
была окутана темной тайной, а вся система руководства искусством осно­
вывалась на устных «указаниях» и безраздельной власти телефонного
права, имело резон запечатлевать разговоры и «веяния», идущие сверху:
официальные тексты и даже конфиденциальные бумаги могли промолчать
о главном. В треугольнике между Пушкинской площадью, где помещалась
редакция, Китайским проездом —резиденцией Главлита —и Старой пло­
щадью, где находился идеологический аппарат ЦК, то и дело возникало
поле высокого напряжения.
Хрущевский период нашей общественной истории ознаменован пре­
рванным на полпути порывом к демократии, к отказу от преступлений
и догм сталинщины. «Новый мир» Твардовского был одним из передовых
форпостов интеллигенции, поддержавшей Хрущева в его, пусть не всегда
последовательных, попытках реформации государственного социализма
в сторону демократии. Беда заключалась в том, что значение гласности
как рычага, реформирующего общество, Хрущев так и не понял: для него
были привычнее аппаратные методы управления и принцип личного авто­
ритета.
В этих обстоятельствах журнал не просто плыл по благоприятствовав­
шему ему политическому течению. Он шел и против течения, когда Хру­
щев и его окружение лавировали, отступали, делая ощутимые уступки
сталинистам-консерваторам. Вот почему журнал Твардовского, едва сознав
себя как общественно-литературную силу, то и дело оказывался в осаде,
в изоляции, под угрозой разгона и административных репрессий. Для него
были придуманы или к нему применены опасные термины-клейма: «деге­
роизация», «абстрактный гуманизм», «очернительство», «ревизионизм».
Я назвал эти записки «Новый мир» во времена Хрущева». Но по
сути это лишь первая часть более обширного труда, который можно было
бы озаглавить и так: «Новый мир» при Твардовском». Твардовский по
праву —ключевая в литературной жизни фигура времени и главный герой
моих записей.
Не стану утверждать, что я вовсе был лишен критического взгляда
на Твардовского (читатель это заметит), но все же в главном это было
неколебимое уважение и искренняя приязнь. В конкретных симпатиях
и оценках мы, случалось, расходились, но во всем существенном его взгля­
ды на жизнь и искусство я воспринял как близко родственные себе и до­
рожил его школой, в которой учился без принуждения.
Твардовского обычно отличали поразительная верность природе вещей,
точный вкус и ошеломляющее чутье правды. Но в противоборствах време­
ни характер Твардовского-редактора еще креп и мужал. Окончательно
уходила былая робость перед авторитетами и хоругвями, в какие он
смолоду верил, и складывался во многом новый род его убеждений. При
большой самобытной силе его натуры все это, несомненно, отпечатывалось
на журнале, воздействовало на авторов и сотрудников. Но нельзя исклю­
чать и обратного влияния. Журнал как организм, как живое существо,
вбиравшее в себя токи времени, сильно освежающе действовал на Твар­

68

В. ЛАКШИН

довского. Читатель увидит, как Твардовский менялся, становился внутрен­
не свободнее год от году.
Дневник тех лет связан и с еще одним именем — Александра Солже­
ницына. Первую половину 60-х годов можно было бы назвать «солженицынским» периодом в жизни журнала, в равной мере как эту же полосу
в развитии писателя Солженицына—«новомирским» периодом его деятель­
ности. И дело не только в том, что немногочисленные публикации Солже­
ницына в журнале (ровным счетом — четыре) привлекли горячее читатель­
ское внимание. Солженицын пришел на готовую мечту Твардовского, что
кто-то должен рассказать сполна о трагедии сталинских лагерей. Его
повесть «Один день Ивана Денисовича» как бы подтверждала, что для
талантливой литературы нет «запретных зон». Но автор «Ивана Денисо­
вича» не просто открыл в литературе тему репрессий, а задал новый уро­
вень художественной правды, напомнил и о моральной ответственности
писателя. «Новомирские» прозаики — К. Воробьев, Семин, Залыгин, Бы­
ков, Абрамов, Айтматов, Можаев—каждый по-своему и непохоже пережили
его влияние. Заражаясь примером Солженицына и в чем-то отталкиваясь от
него, они пошли в пробитый им в снежном насте след.
Последним толчком к тому, чтобы привести в порядок и опублико­
вать эти записи, послужили не всегда корректные литературные дебаты
1987— 1989 годов, касавшиеся, в частности, и судьбы «старого» «Ново­
го мира». О Твардовском и журнале, об отношениях редактора с его
сотрудниками и друзьями стали толковать вкривь и вкось, все более бес­
церемонно и не стесняясь любой произвольной выдумкой — с уверенностью,
что он уже не возразит, а с другими свидетелями и участниками собы­
тий— стоит ли считаться?
Увы, чем дальше уходит время, тем больше приблизительности, воль­
ной и невольной фальши в трактовке литературной ситуации тех лет. Не­
редко она подгоняется под консервативную или либеральную легенду —
гримируются лица, в черно-белой светотени предстают события. А хотелось
бы напомнить «сырые», непричесанные факты. В упрямых поисках прав­
ды, добросовестных заблуждениях и вынужденных компромиссах, гордой
неуступчивости и борьбе — живая жизнь журнала.
Конечно, горизонты свободного слова в «старом» «Новом мире» куда
уже возможностей, ныне используемых гласностью. И некоторые былые
яростные споры сейчас кажутся наивными: да стоило ли об этом спорить?
На поле отгоревшего боя, как ржавые доспехи,—трюизмы и аксиомы. Но
духовная содержательность литературы тех лет, прорывавшейся сквозь
колючую проволоку цензуры, померяется силой с нынешней. И в слове,
говорившемся вполголоса, иногда было больше веса и глубины, чем
в крике соперничающих в громкости ораторов.
Хотелось дать фактический материал для раздумий, не лишних
и соврерденности, о пригнетающей мертвой силе идеологического аппарата,
претендовавшего на руководство мыслью и искусством. И о мужестве про­
тивостояния, ранних поисках путей к демократии и гласности. Не пустые
слова, что перестройка, начатая через полтора десятка лет после разгрома
«Нового мира», выношена и выстрадана обществом и литературой.
Читателям предлагается сокращенный журнальный вариант записок,
которые должны вскоре выйти отдельной книгой.
Начало декабря 1961.
Был в редакции «Нового мира», говорил с Твардовским. Он сказал,
что прочел необыкновенную рукопись — «Один день одного зека». Взял
слово, что я никому не скажу и Еозвращу рукопись через день-два. «Уви­
дите, что это такое, а потом поговорим».
— Все, что сделано доброго в литературе, сделано без разрешения
начальства; стоит только спросить — «можно ли?»,— и тебе запретят,—
рассуждал Твардовский. Видно, он прикидывает возможности публикации
этой повести.
Рассказывал с досадой, сколько теряется времени на разных заседа­
ниях.
— Сижу, свечу глазами в сталинском комитете по Ленинским пре­

«НОВЫЙ МНР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

69

миям. Притом не подумайте, что даром. У них порядок— «пожетонные».
Отсидел заседание— «жетон», 15 рублей. Реплику в прениях бросил —
20 рублей. А с речью выступил —и того погуще.
Придя домой, тут же вечером я начал читать повесть о зеке —и чи­
тал, не отрываясь, пока не кончил. Жена читала за мной —я передавал ей
странички. Вот это подлинность, и сила, и правда! Заснули мы, кажется,
только в 4-м часу ночи.
Кто он такой, этот новый автор? Твардовский называл фамилию (на
рукописи ее нет), кажется, Соложеницын К
22 декабря 1961.
На Пленуме в Союзе писателей (Большой зал ЦДЛ) я из зала сле­
дил за Александром Трифоновичем, сидевшим в президиуме. Он был со­
средоточен, время от времени переговаривался со своим соседом Л. Собо­
левым, снимал и надевал очки. Делал доклад Г. Марков, призывавший
к «доброжелательности». (Твардовский сказал мне потом: «А можно ли
быть доброжелательным к недоброжелательности?»)
Как оказалось, Соболев спросил, наклонившись к нему: «Скажи,
что, Стейнбек — прогрессивный?» — «А зачем тебе?» — «Я хочу в выступ­
лении сказать «от и до», от Гомера до Стейнбека».— «Тогда уж возьми
Фолкнера»,— посоветовал Твардовский. «Да, да, Фолкнера хорошо»,—
согласился Соболев. «А ты его читал?» — «Да... Но позабыл», — сказал
Соболев. «Да ведь у нас почти ничего не переведено», — заметил Алек­
сандр Трифонович. «А-а-а»...
Потом Соболев пожаловался, что ему «плохо пишется».
— А ты меньше речей говори,— посоветовал Александр Трифо­
нович.
— Не могу. У меня это с деятельностью желудка связано. Вот рефе­
рент подготовит по областной литературе материал, я читаю речь, гля­
дишь, и прослабило.
(Последнее Твардовский скорее всего выдумал — но смешно и верно.)
В перерыве к нему подходили один за другим люди с книгами, про­
сили автограф. Он писал коротко, «От автора такому-то», писал с досадой,
но никому не отказывал.
Углядев меня за спинами, сказал: «Вас я как раз хотел видеть»,—
и увлек на лестницу. Однако и тут его атаковал автор какой-то статьи
о Фадееве. Александр Трифонович начал объясняться с ним мягко. «Это
исследование, вероятно, надо было сделать, и хорошо, что оно сделано,
но в «Новом мире» печатать его нельзя». Автор попытался настаивать.
«Простите, уж я твердо знаю, что этого не следует печатать, не пытайтесь
меня убеждать», — сказал Александр Трифонович резко и повлек меня на
площадку лестницы. Ему не терпелось узнать мое мнение о повести Соложеницына. Я поделился своими восторгами, он радостно кивал. Мне
пришло в голову, что проложить дорогу повести можно, напечатав отрывок
в «Известиях». (Я рассчитывал на посредство М. Хитрова, моего товари­
ща, работавшего в литературном отделе «Известий», который мог погово­
рить с Аджубеем.) Когда я изложил Александру Трифоновичу этот план,
он сказал:
— Я сам об этом думаю. Напечатать повесть трудно, но я сделаю
для этого все.
Твардовский рассказал, как на собрании подошел к нему незнакомый
старичок с красными щечками, напоминающий Д. Д. Благого. Оказалось,
цензор «Нового мира» (Виктор Сергеевич Голованов).
— Мы с вами знакомы только заочно, Александр Трифонович, я...—
и он представился.
— А-а... — сказал Твардовский, не сразу поняв, с кем говорит.
— Обычно между редактором журнала и цензором отношения слож­
ные,— сказал старичок. — Но я думаю, у нас будет полное взаимо­
понимание.
— Конечно, — отвечал Твардовский, наконец смекнув, в чем дело.1
1
В первых записях так, неточно, передавал я написание непривычной фами­
лии А. И. Солженицына. (Здесь и далее прим, автора).

70

В. ЛАКШИН

(«Некрасов с ними в карты играл,— объяснил мне потом Александр
Трифонович,— а я в карты не умею. Так уж надо хоть любезным быть».)
Цензор сказал, что ему не понравилось одно место в сатирической
повести Татьяны Есениной (дочь Сергея Есенина напечатала тогда свою
вещь в «Новом мире»). В одной из глав там создают в колбе коммуни­
стического гомункулуса.
— Что делать, женская рука, —согласился Александр Трифонович
лукаво,
— Женская рука, женская рука, — обрадованно подхватил цензор.
Он несколько подобострастно выспрашивал Твардовского, держа
в уме, что А. Т. кандидат в члены ЦК.
— А статья Марьямова о Кочетове1—это хорошая, партийная
статья?..
— Я тоже так думаю, — охотно согласился Твардовский.
— Я больше скажу, это научная статья!
— Да, это научная статья.
— Как я рад, что в главном мы сходимся, —ликовал краснощекий
цензор.
— И я, поверьте, рад.
— Ну, а по пустякам уж я вас тревожить не буду, договорюсь
с Кондратовичем12 и Заксом3...
Совсем гоголевский разговор. Но Твардовскому хотелось обольстить
цензора, чтобы напечатать повесть, которую он давал мне читать.
— Проводите меня вниз,— сказал Твардовский и, когда мы сошли
по лестнице в раздевалку, добавил вдруг неуверенно: «А вам обязательно
здесь оставаться?»
Мы оделись и пошли искать такси. По дороге он рассказал, что нака­
нуне Пленума Союза писателей была партгруппа Секретариата. Марков
сообщил, что Суслов рекомендовал провести Пленум «тихо», в полной
«консолидации». Главный лозунг— «доброжелательность».
Поехали ко мне на Страстной бульвар и просидели с двух часов
до семи.
Он много и хорошо рассказывал, к сожалению, я многое позабыл
и не сумею записать. Помню только — много говорили о Соложеницыне
и его повести, которую он с какой-то нежностью особой называет «Шу­
хов». Говорили о полной ее безыскусности, в которой великое искусство.
Вспомнил он сцены с кавторангом. Подхватил сказанное мной о талантли­
вости самого замысла—показать обыкновенный и даже счастливый день,
когда Шухову все удается. (Плохой художник нагнал бы мраку, и было бы
черное на черном.)
Говорил Александр Трифонович об особом быте тюремном, который
близок военному—казарме, землянке. Рассказал, как на войне наблюдал
однажды кашевара, добродушного, с бабьим лицом солдата. Он крутил
кашу в котле и приговаривал: «Эх, кашка, кашка моя горемычная». А в
этот момент подошел к нему Твардовский, который был корреспондентом
армейской газеты, и сопровождавший его подполковник. Подполковниксолдафон вдруг напустился на повара: «Какая-такая горемычная? Ты по­
нимаешь, что говоришь? Воевать за Родину и за товарища Сталина —;
великое счастье!» «Так точно, великое счастье, товарищ подполковник»,—;
ответил кашевар, вытянувшись по швам. И такая тоска была у него в гла­
зах, когда снова взялся он мешать свою кашу*
1 Статья члена редколлегии «Нового мира» А. М. Марьямова (1909— 1972)
критиковала роман В. Кочетова «Секретарь обкома» («Новый мир», 1962, № 1).
2 Алексей Иванович Кондратович (1920— 1984) — заместитель главного ре­
дактора «Нового мира» в 1961 — 1970 гг.
3 Борис Германович Закс — ответственный секретарь журнала «Новый мир»
в 1958— 1966 гг.

71

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

1962
31.V.1962.
Видел Александра Трифоновича. К слову, рассказал ему присказку
моего деда: «Подумал — не говори, сказал — не пиши, написал — не пе­
чатай, а напечатал — беги!» Посмеялись. Александр Трифонович сказал:
«Нет, в конце надо бы так: «а напечатал — признай ошибку».
Твардовский очень веселился рассказу о лекции в МГУ, где я читаю
западному отделению краткий курс истории русской литературы. Пере­
лагая «Историю одного города» Щедрина и особо отмечая советы Фердыщенко по сельскому хозяйству, я описывал торжественную встречу его
обывателями, бившими в тазы на выгоне. Все это довольно актуально зву­
чит. В перерыве ко мне подошел староста курса, отвел меня в сторону
и сказал: «Я-то все понимаю, В. Я.,— но очень не увлекайтесь, здесь в
аудитории люди разные...— И чтобы завоевать мое доверие, прибавил: —
Сам я только недавно демобилизовался... служил в органах»*
На этих днях по инициативе Твардовского редколлегия «Нового ми­
ра» приняла два решения: 1. Просить Секретариат СП СССР утвердить
меня членом редколлегии по разделу критики.
2. Добиваться публикации повести Солженицына (названной по сове­
ту Твардовского «Один день Ивана Денисовича»)*
Оба решения приняты единогласно.
7.VI.1962.
Прислали бумагу Секретариата СП —и я в «Новом мире».
5.VI — с Александром Трифоновичем и Игорем Александровичем1
провели вечер в ресторане «Будапешт», наверху. Александр Трифонович
был сумрачен. Его обидел Корнелий Зелинский, приславший раздраженное
письмо по поводу споров о комментариях к Собранию сочинений С. Есе­
нина. Твардовский стал было читать это письмо нам и объяснять свою
правоту, но вдруг махнул рукой и бросил на полуслове. Видно, сильно
раздосадован.
Заговорили о Солженицыне. Александр Трифонович сказал, что напе­
чатает его в 8-м номере. Он только что получил полторы странички отзы­
ва о повести от Мих. Лифшица 2.
— Я с ним в ссоре был. Он иронически говорил о последних гла­
вах «Далей». А тут такое письмо! Значит, думаю, мы друзья, раз одно
и то же любим.
- Мне сказал:
— Читайте верстку, — вы теперь полноправный член редколлегии.
Читайте внимательно. Ничего не боюсь — стыда боюсь. Ведь журнал наш
не в России только, а в Европе единственный.
— У нас в редакции, представьте, почти никто ответа автору сочи­
нить толково не может. Не говорю уж о прошениях по начальству. Все
я пишу. Пришел из «Известий» заведующий хозяйством и сказал ирони­
чески, поглядев мне в спину: «А это ваш главный писатель?» (От меня
все к нему бумаги шли —то по поводу задержки номера в типографии, то
по бытовым делам сотрудников.) Даже Софья Ханановна3 говорит: «Все
на 16-й том собрания сочинений работаем, Александр Трифонович.—
А когда будут 5-й, 6-й? Ведь без них и 16-го не будет». (С. X. Минц
перепечатывает на машинке все сочинения Твардовского и хорошо разби­
рается в его литературном хозяйстве.)
1 Игорь Александрович Сад (1903— 1980) — друг Твардовского, многолетний
сотрудник «Нового мира».
2 Михаил Александрович Лифшиц (1905— 1983) — философ, критик, пуб­
лицист.
3 С. X. Минц — многолетний секретарь редакции «Нового мира» и Твар­
довского.

72

В. ЛАКШИН

Александр Трифонович восхищается книгой Торо «Уолден, или
Жизнь в лесу», просит дать на нее рецензию. (Условились, что рецензию
будет писать Соколов-Микитов.)
Не помню, по какому поводу Твардовский рассказал, как еще до
войны ходил к кому-то из наркомов просить квартиру в Москве. Ютился
он тогда в проходной комнате с двумя детьми. И тот сказал: «Дадим, как
только освободится из-под врагов народа». Ехать в т а к у ю квартиру
Твардовский отказался.
Александр Трифонович хочет просить К. Федина, как члена редкол­
легии «Нового мира», дать отзыв о повести Солженицына. «Я его застав­
лю написать. Скажу: все умирать будем, Константин Александрович!»
На словах Федин очень хвалил Солженицына: «Вы сами не знаете
настоящей художественной цены этой вещи». Но написать на бумаге отзыв
боится. «Ну, вот только не знаю, как вы это напечатаете? — сказал еще
Федин.— А п а п е (т. е. Хрущеву) показывали?» — спросил он трусовато.
Александр Трифонович о вежливости: если тебе позвонили по теле­
фону, разговор окончен и надо прощаться, ты не имеешь права первым
говорить «до свидания», как не может хозяин первым начать прощаться
с гостем...
8. VI. 1962.
В редакции «Нового мира» Жан Поль Сартр и Симона де Бовуар. Си­
дели за длинным столом — маленький, щуплый, в очках Сартр терялся за
ним. Твардовский почему-то не смог приехать.
Вначале Сартр задавал вопросы о современном романе. Отвечал ему
Владимов, ставший знаменитостью после «Большой руды». Владимов го­
ворил, что в познании жизни предпочитает «метод собственной шкуры».
Писатель должен знать и описывать не элитный круг, а простых людей —
шоферов, грузчиков, матросов. Роман, по мнению Владимова, должен
быть с простым и крепким сюжетом, в духе баллады.
Говорили о том, нужно ли писателю вживаться в чужую профессию,
чтобы узнать жизнь других людей (Сартр приводил в пример «Бомаск» *,
Владимов говорил о своем опыте на карьере Курской магнитной аномалии).
Сартр заметил, что видит больше общего между русскими и запад­
ными писателями, чем различий. Его, правда, удручила встреча в Киеве,
но теперь, после нескольких разговоров в Москве, настроение попра­
вилось.
Бовуар сидела красивая и важная, молча улыбалась, Сартр курил,
пуская дым кольцами, и предавался весь усладе разговора.
Он сказал, что положение во Франции кажется ему безысходным. Все
зашло в тупик, фашизм наступает, из Алжира бегут европейцы, которые
ничего не поняли и пышут злобой. Де Голль развращает массы, деполитизирует их. Левые силы разъединены. Весь вопрос в том, когда они ре­
шат объединяться — до того, как окажутся в тюрьмах, или после. «Я очень
боюсь, что мы решим объединиться, когда ворота тюрем уже захлопнутся».
Когда мы проводили гостей, Герасимов123 все махал рукой, смеялся
и повторял: «Чудаки эти европейские знаменитости! Нич-ч-чего не
понимают...»
Да, нам ближе другие проблемы— «мяса-молока», которые никак не
влезают в рамки чинной литературной беседы.
Видел вчера надпись на заднем борту грузовика: «Не уверен — не
обгоняй» — и мелом приписано: «Америку» \
14.VI.1962.
Первые дни работы в журнале. Прихожу к часу дня. Меня поместили
пока в той же большой комнате, которая служит одновременно кабинетом
Твардовского и залом заседаний редколлегии. Торцом к окну, выходящему
1 Роман Роже Вайяна, в русском переводе «Пьеретта Амабль» (1956).
2 Евгений Николаевич Герасимов (1903— 1986) — член редколлегии «Ново­
го мира», зав. отделом прозы.
3 Имеется в виду лозунг, выдвинутый Хрущевым: «Обгоним Америку по
мясу и молоку».

73

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

на Пушкинскую площадь, стоит стол Александра Трифоновича. К нему
углом приставлен маленький столик Кондратовича. А я располагаюсь на
краешке того длинного стола — прежде с зеленым сукном, теперь гладко
полированного «под орех», — за которым обычно проходят заседания ред­
коллегии.
Александр Трифонович решился послать повесть Солженицына «на
высочайшее». Дописал после просмотра Дементьевым1 и его советов пре­
дисловие к «Ивану Денисовичу». Сегодня показывал мне. Я посоветовал
убрать один не очень искренно звучащий «оптимистический» абзац, и он
охотно, горячо как-то согласился: «Да, здесь я пересолодил»,— и жирно
вычеркнул наискосок.
Обсуждали сегодня статью И. Соловьевой о Тендрякове. Я стоял за
то, чтобы смягчить обидные для Тендрякова места. Он в самом деле пишет
плохо, когда дает волю рационализму. А все же писатель, каких мало,
Твардовскому статья Соловьевой понравилась, что он ей и высказал, но
согласился, что надо снять колкости. «А печатать непременно надо,—
сказал Александр Трифонович. — Надо же объясниться — Тендряков наш
автор,— отчего мы теперь не так охотно его печатаем». Просил в конце
статьи выразить определеннее ту мысль, что чисто художественные беды
отзываются и на «проблемистике», ее глубина страдает. «Статья хороша,
но немного форсисто написана»,— заметил он еще.
Потом каждый из нас занимался своим делом. Александр Трифоно­
вич разбирал за своим столом почту, вдруг поднял на лоб очки и обра­
тился ко мне:
— Вот пишут, просят меня, как будто я все могу сделать, будто я
по крайней мере первый зам. Председателя Совета Министров... И мне так
тяжело, — продолжал он со смехом в голосе, — что я в самом деле не пер­
вый заместитель...
Решали еще вопрос с повестью Е. Герасимова. Прежде она называ­
лась «Шелковый город». Александр Трифонович любит давать свои наз­
вания печатаемым вещам и часто делает это очень ловко. Он предложил
ее перекрестить в «Городок на Дреме». Цензора испугало название:
в слове «городок» ассоциация с горьковским «Окуровым», а в слове
«Дрема» — не мрачный ли символ? Повесть снял из номера. Мне пришло
в голову — а не вернуть ли прежнее название? «Шелковый город» (в го­
роде шелкоткацкий комбинат) звучит нежно и никак уж не «очернительски» (хотя сама по себе повесть довольно строга и правдива — как очерк
с натуры). На том и остановились.
Александр Трифонович при мне звонил по телефону Маршаку, с ко­
торым несколько нелюбезно обошелся накануне. «Знаешь, Самуил Яков­
левич, худой мир лучше доброй ссоры. Прости меня, если виноват. Про­
сто я умаялся, целый день шли какие-то больные, косые, калечные... Не­
пременно приеду к тебе проститься».
Твардовского, как он рассказал, собираются посылать в Америку
в порядке культурного обмена «на высшем уровне». У нас недавно был
в гостях крупнейший национальный поэт Америки Фрост, а к ним поедет
Твардовский. Ему предстоит беседа с президентом Кеннеди. «Вы нас, слу­
чаем, до войны не доведете?»,— сказал ему, посмеиваясь, Закс.
*

*
*
Вышел № 7 «Нового мира» — первый, где и я значусь членом ред­
коллегии.
№ 7, 1962 подписан к печати 30.VI.62.
В номере:
Чингиз Айтматов «Первый учитель».
И. Грекова «За проходной» (это ее дебют).
В. Аксенов. Два рассказа («На полпути к луне» и «Папа, сложи!»)
«Шесть стихотворений» Евг. Евтушенко («Давайте, мальчики!» и др.),
стихи А. Яшина.
1 Александр Григорьевич Дементьев (1904— 1986) — критик и литературо­
вед, заместитель главного редактора «Нового мира» в 1953— 1955 и 1958—1966 гг.

74

В. ЛАКШИН

В критике статьи И. Соловьевой «Проблемы и проза». (Заметки
о творчестве В. Тендрякова.) Рецензии И. Виноградова, В. Шкловского
и др.
6.VII.1962.
Твардовский вернулся из поездки в Грузию. Повесть Солженицына
передана помощнику Хрущева Лебедеву К Тот позвонил Александру Три­
фоновичу и сказал, что находится в затруднении: «Написано блистатель­
но талантливо. Но ведь автор «за Советы без коммунистов».
С повестью Герасимова все обошлось. Теперь уже не считают, что
это «городок Окуров», разрешили печатать.
Твардовский очень взволнован болезнью Казакевича — у него запу­
щенный рак. Больница не разрешает допустить к нему двух ленинград­
ских врачих, о которых идет слава, что они лечат каким-то новым мето­
дом. Александр Трифонович звонил во все инстанции, чтобы сломить со­
противление официальной медицины, до Суслова дошел. Сидел растерян­
ный, в пасмурном настроении. «Почему не разрешить, если медики «Крем­
левки» уже отступились? Но у них свой порядок и железная субордина­
ция... Помирай, но по науке. Я это зверье давно знаю и в разных видах
видал...»
12.VII.1962.
В. С. Лебедев советовал подавать повесть «на высочайшее» с лич­
ным письмом Твардовского. Александр Трифонович зазвал меня в кабинетик Закса, плотно закрыл двери, и мы долго правили набросанное им
в черновике письмо Н. С. Хрущеву.
В 3 часа дня в редакцию приехал Джанкарло Вигорелли — распола­
гающий, доброжелательный господин, глава Европейского сообщества пи­
сателей. Смущенный, видимо, обилием представленных ему лиц, спраши­
вал, сколько постоянных сотрудников в журнале.— «С машинистками и
курьером—29», — гордо ответил Александр Трифонович, разумея про се­
бя: «как немного людей делают такой европейски прославленный журнал».
Вигорелли удовлетворенно кивнул.
Но тут Твардовский не утерпел спросить его:
— А «Европа литтерариа» (журнал, который ежеквартально издает
Вигорелли) —сколько народу делает?
— Один, — отвечал Вигорелли, подняв для убедительности указа­
тельный палец, — и... машинистка.
Вечером обедали на даче Твардовского во Внукове.
Я был здесь впервые. Скромная дачка на большом, расположенном
на крутом склоне участке. Кабинет Александра Трифоновича с печкой, на
которой потрескалась побелка. На стене «остатки культа», как высказал­
ся Александр Трифонович,— фотопортрет Сталина, закуривающего труб­
ку. (Об этом портрете были когда-то у Твардовского стихи.) Под Стали­
ным—портрет Некрасова, подаренный М. Ф. Яковлевым12. На другой сте­
не — портрет Бунина, купленный Твардовским у какого-то художника,
«впавшего в пауперизм» и дешево уступившее эту работу.
На участке растут в траве ромашки., вдоль садовой аллейки высаже­
ны кусты лесной земляники — на них краснеют ягод' \ На даче нет воды,
бурили-бурили, и никак не доберутся до водоносного слоя. Воду мы вез­
ли в ведрах с крышками из Москвы, они громыхали в багажнике машины,
и хозяин сам бережно сливал нам ее на руки из ковшика.
Обедали на длинной террасе, зеленой, славной; закатное солнце би­
ло сквозь деревья, спускающиеся по косогору. На террасе было празднич­
но, уютно.
Началось с забавного инцидента. Жена Твардовского — Мария Илла­
рионовна (здесь я с ней впервые познакомился) расставляла закуски, а тем
временем Александр Трифонович предложил гостю бублики, которые про­
даются только в одном месте в Москве, на углу улицы Чехова и Садово­
го кольца. (Их всегда подают к чаю в «Новом мире».) Александр Трифо­
1 Владимир Семенович Лебедев — помощник Н. С. Хрущева.
2 Михаил Федорович Яковлев — фотограф, приятель Твардовского.

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

75

нович стал было учить итальянца, как с этими бубликами управляться, но
Мария Илларионовна вскипела, что нарушается задуманный порядок обе­
да, отняла бублики и водрузила их связку на гвоздик на стене терраски.
То-то шуму было! Твардовский бублики не отдавал, Мария Илларионовна,
не стесняясь присутствием гостей, выказала гнев оскорбленной хозяйки.
Итальянец был в восторге от этой темпераментной сцены, кричал: «О-о,
синьора!» — и официальная чопорность сразу исчезла.
Александр Трифонович прекрасно «держал стол», говорил умные,
лукавые и добродушные тосты. Сказал, что, когда был в Италии, полю­
бил эту страну. Что и во время войны мы не смотрели на итальянцев,
воевавших на нашей земле, как на настоящих врагов. Одна старуха на
Смоленщине рассказывала ему, что в их деревне стояли транспортные ча­
сти. А она ходила на работу большаком в соседнее село. И если по доро­
ге шла немецкая машина — сходила на обочину, лишь бы проехали, а ес­
ли итальянская—поднимала руку, просила подвезти. И итальянские сол­
даты всегда брали ее, довозили до места, а когда она сходила — проща­
лись, махали и кричали вслед: «bella, bella», — «хотя какая же я бе­
лая?»— добавляла она.
Скромно, интеллигентно вел себя и хорошо говорил Микола Бажан.
Говорил о том, что значил для него Твардовский в разные поры жизни:
«Для меня трудная была полоса в 30-е годы, во многом тогда
я сомневался, на многое рукой махнул. Твардовский своей бодростью, мо­
лодым оптимизмом сильно поддержал меня. То же и с «Василием Терки­
ным» — сколько он для нас значил во время войны. А речь Твардовского
на XXII съезде —это голос всей нашей интеллигенции, всего лучшего, что
в ней есть».
С опозданием приехал Расул Гамзатов. Восточный человек — очень
приятный за столом, но, как мне показалось, с излишне вытренированным
обаянием. Он, зная, что я занимаюсь критикой, походя, небрежно проехал­
ся на счет критиков, и я вынужден был с ним заспорить. Сказал, между
прочим, что из рядов критиков вербуются ныне довольно порядочные
прозаики — Ф. Абрамов, Г. Владимов — и иногда критиками становятся из
огорчения наличным уровнем литературы.
Гамзатов запутанно, но остроумно говорил о Твардовском и закон­
чил так: «Его ничто не могло испортить, что портит всех нас,— ни вино,
ни жена, ни правительство». Переводя эти слова для Вигорелли, Г, Брейтбурд поперхнулся,
13. VII. 1962.
Александр Трифонович появился в редакции — бодрый, свежий. Ра­
ботал с Арк. Кулешовым, который привез новые стихи. Потом, обратив­
шись к нам с Кондратовичем, стал обсуждать — чем бы занять свободную
заднюю обложку журнала. Для его крестьянской души это нестерпимо, как
пропадающая земля, пустошь.
Оказалось, что занять нечем, кроме разве рекламы, и это огорчи­
ло его.
20. VII. Твардовский вызывает Солженицына телеграммой.
23. VII. 1962.
Пришел в редакцию, открыл дверь в кабинет Александра Трифоно­
вича, а там полно народу за «моим» длинным столом. На столе чай с буб­
ликами— обсуждают Солженицына. Александр Трифонович поманил меня,
представил автору, пригласил принять участие в разговоре.
Солженицына я вижу впервые. Это человек лет сорока, некрасивый,
в летнем костюме — холщовых брюках и рубашке с расстегнутым воротом.
Внешность простоватая, глаза посажены глубоко. На лбу шрам. Спокоен,
сдержан, но не смущен. Говорит хорошо, складно, внятно, с исключитель­
ным чувством достоинства. Смеется открыто, показывая два ряда крупных
зубов.

76

В. ЛАКШИН

Твардовский предложил ему —в максимально деликатной форме, не­
навязчиво — подумать о замечаниях Лебедева и Черноуцана К Скажем:
прибавить праведного возмущения кавторангу, снять оттенок сочувствия
бандеровцам, дать кого-то из лагерного начальства (надзирателя хотя бы)
в более примиренных, сдержанных тонах, «не все же там были негодяи?..».
Дементьев говорил о том же резче, прямолинейнее. Яро вступился
за Эйзенштейна, его «Броненосец «Потемкин». Говорил, что даже с худо­
жественной точки зрения его не удовлетворяют страницы разговора с бап­
тистом. Впрочем, не художество его смущает, а держат те же опасения.
Дементьев сказал также (я на это возражал), что автору важно подумать,
как примут его повесть бывшие заключенные, оставшиеся и после лагеря
стойкими коммунистами.
Это задело Солженицына. Он ответил, что о такой специальной кате­
гории читателей не думал и думать не хочет. «Есть книга, и есть я. Мо­
жет быть, я и думаю о читателе, но это читатель вообще, а не разные ка­
тегории... Потом, все эти люди не были на общих работах. Они, согласно
своей квалификации или бывшему положению, устраивались обычно в ко­
мендатуре, на хлеборезке и т. п. А понять положение Ивана Денисовича
можно, только работая на общих работах, то есть зная это изнутри. Если
бы я даже был в том же лагере, но наблюдал это со стороны, я бы этого
не написал. Не написал бы, не понял и того, какое спасение труд...»
Зашел спор о том месте повести, где автор прямо говорит о положе­
нии кавторанга, что он —тонко чувствующий, мыслящий человек —дол­
жен превратиться в тупое животное. И тут Солженицын не уступал. «Это
же самое главное. Тот, кто не отупеет в лагере, не огрубит свои чувст­
ва,—погибает. Я сам только тем и спасся. Мне страшно сейчас смотреть
на фотографию, каким я оттуда вышел: тогда я был старше, чем теперь,
лет на пятнадцать, и я был туп, неповоротлив, мысль работала неуклюже.
И только потому спасся. Если бы, как интеллигент, внутренне метался,
нервничал, переживал все, что случилось, —наверняка бы погиб».
В ходе разговора Твардовский неосторожно упомянул о красном ка­
рандаше, который в последнюю минуту может то либо другое вычеркнуть
из повести. Солженицын встревожился и попросил объяснить, что это зна­
чит. Может ли редакция или цензура убрать что-то, не показав ему тек­
ста? «Мне цельность этой вещи дороже ее напечатания», — сказал он.
Солженицын тщательно записал все замечания и предложения. Ска­
зал, что делит их на три разряда: те, с которыми он может согласиться,
даже считает, что они идут на пользу; те, о которых он будет думать,
трудные для него; и, наконец, невозможные — те, с которыми он не хочет
видеть вещь напечатанной.
Твардовский предлагал свои поправки робко, почти смущенно, а ког­
да Солженицын брал слово, смотрел на него с любовью и тут же согла­
шался, если возражения автора были основательны.
Когда же заговорил Дементьев, Александр Трифонович весь обеспо­
коился, напрягся внутренне и, едва тот начал «кумекать», с легкой ус­
мешкой покачал головой.
«Теплый холодного не разумеет», — как сказал Солженицын примени­
тельно к Шухову, вернувшемуся с мороза в барак, где мирно спорят Це­
зарь Маркович и кавторанг. Кстати, о споре этом: Солженицын очень вер­
но заметил, что он нужен лишь как тень — читатель сквозь него должен
видеть Шухова, стоящего за спинами спорщиков и ждущего своей пайки
хлеба.
«А спор об Эйзенштейне, показавшийся Александру Григорьевичу
литературным, я не выдумал, а в самом деле в лагере слышал».
23.VII. Подписан к печати № 8 «Нового мира».
В номере:
повесть Е. Герасимова «Шелковый город»,1
1 В. С. Лебедев и Игорь Сергеевич Черноуцан (1918— 1990), в то время
зав. сектором литературы в аппарате ЦК, получили рукопись Солженицына от
Твардовского и предварительно прочли повесть, прежде чем она была передана
Н. С. Хрущеву.

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

77

рассказы Ю. Куранова,
стихи Л. Завальнюка, переводы из Роберта Фроста.
В критике статья И. Виноградова «По поводу одной «вечной темы».
Номер слабенький, Александр Трифонович недоволен, нервничает.
27. VII. 1962.
Сегодня забегал в редакцию Солженицын. Зашел и Соколов-Микитов.
С утра Твардовский очень запальчиво говорил о цензуре, о том, что
хочет встретиться с Хрущевым и уговорить его, чтобы цензура на худо­
жественные произведения была отменена.
— Сидит какой-то малец, — рассуждал Александр Трифонович,—
и дает разные указания. Но ведь его редактором журнала не сделают.
Почему он тогда меня должен проверять? Нелепица! Пусть бы ввели, как
до революции, практику предупреждений редактору. Скажем, три пре­
дупреждения и — баста! Но без предварительной цензуры.
Б. Г. Закс говорил о необходимости цензуры в разумных пределах
(охрана военной тайны, местоположения аэродромов и т. п.) и, чтобы при­
вести примеры, принес из своего сейфа книгу «запрещений и разреше­
ний» Главлита. Александр Трифонович так разгорячился, что, когда Закс
стал настаивать, чтобы тот что-то вычитывал из нее, швырнул ему эту
книжицу через стол.
Поуспокоившись, рассказал с улыбкой, что во время войны цензор
армейской газеты говорил про него: «Ну, я его просто не читаю. Твар­
довский— человек аккуратный, ничего не допустит т а к о г о » . А вот те­
перь, как редактору «Нового мира», доверяют ему не слишком.
Я был рядом с Александром Трифоновичем, когда в кабинет просо­
чилась чистенькая, беспокойно оглядывавшаяся по сторонам старушка.
Она было испугалась меня, не решалась заговорить, но Александр Три­
фонович ее успокоил: «Это наш доверенный сотрудник. Можете говорить
при нем все, с чем пришли».
Старушка отдала ему «в собственные руки» письмо. В письме, как
потом рассказал Александр Трифонович, было сказано, что ее преследует
какая-то гражданка и от ее преследования невозможно избавиться. Куда
она только ни писала! А преследование состоит в том, что эта гражданка
внушает ей всякие злые, непатриотические мысли с помощью машины «Ве­
стибюль». Машина эта стоит на заднем дворе Кремля, провода тянутся
к Манежу—и оттуда идет непрерывный гул, не дающий по ночам заснуть
ни ей, ни ее дочери.
Александр Трифонович прочитал письмо, очки всунул в карман
и сказал задумчиво и очень серьезно: «Я все для вас сделаю. Сегодня
в 7 часов вечера будет выключен рубильник. Только одно условие: вы ни­
чего никому не говорите и не пишите больше об этой машине, и вообще
постарайтесь об этом забыть. Иначе мне это сильно затруднит дело».
Старушка ушла счастливая.
Потом возник молодой поэт — длинношеий, с бритой головой. Он то­
же заявил, что может говорить только с Твардовским.
— Что у вас? — спросил Александр Трифонович.
— Я задумал поэму.
— Так где же поэма?
— Ее пока нет.
— Тогда нам не о чем говорить.
— Да, но я хотел обсудить с вами замысел, иначе я писать не
смогу.
— Так и не пишите.
Вечером на пустой, без хозяев по летнему времени квартире Лун­
гиных на ул. Чайковского нас ждал Виктор Некрасов. Жара ужасная, и он
вышел к нам в трусах. Были мы изрядной компанией—Иван Сергеевич
Соколов-Микитов, Твардовский, Герасимов, Сац, Закс и я. Был еще мо­
лодой кинорежиссер Марлен Хуциев, как и Некрасов,— голый по пояс и
в шортах. Он все хотел поставить на проигрыватель «пластиночку», но
Александр Трифонович его остановил: «Мы люди пожилые, любим разго­
вор, а когда что-то гремит—не дело». Хуциев смутился, остановил музы­
ку и скоро ушел.

78

В. ЛАКШИН

Некрасов был хорош в роли хозяина, радовался, что собрал столько
«добрых людей» и среди них «небожителей», как он выразился. (Послед­
нее относилось к Ивану Сергеевичу и Александру Трифоновичу.) Не за­
дирался, вопреки обыкновению, когда Твардовский на него наседал, под­
нимал руки вверх. «Я же большевик и могу признать свою ошибку».
Иван Сергеевич сидел на диване благодушный, молчаливый и поса­
сывал трубочку. Улыбался в усы, когда Некрасов стал приставать к не­
му, понравилась ли ему написанная Виктором Платоновичем к юбилею
статья о нем. Вынул трубку изо рта, без обиняков сказал: «Нет», — и
опять замолчал.
За столом больше всех говорил Твардовский, много сказавший и важ­
ного, и милого. Произнося тосты, он деликатен и внимателен ко всем, но
без сахару, а бывает и неожиданно прям, даже резок.
Некрасов все вспоминал, как хорошо было в Италии: какие-то трат­
тории, приятные встречи.
«Ах, бог с ней, с Италией, —внезапно прервал его Твардовский,—
все это неинтересно. Я вот и в Америку через душу еду* Если можно
будет оттянуть или вовсе отказаться — откажусь... Там мне, кажется, все
ясно. Мне здесь, у нас, все неясно. А у нас сейчас делается, наверное,
главное дело в мире... За границу охотно едет тот, у кого здесь в душе
пусто, он думает там материала позычить... А я не знаю, как успеть вы­
сказать все то, что здесь меня занимает».
* * *
Рассказывал кто-то: на радио пришло распоряжение: «Хватит пускать
слюни о мире. Воспевайте героику войны».
Думал о том чувстве тревоги, какое висит ныне едва ли не над каж­
дым человеком. Можно ли загадывать на завтра, мечтать о чем-то, если
угроза всеобщего уничтожения так близка, почти неотвратима? Все —
гиль и ничего не стоит, — с таким настроением вряд ли родится не то что
великое, а хотя бы сколько-то путное: в науке, в искусстве ли или просто
в личном жизнеустройстве. Мораль, человеческое в морали, предполагает
память о вчерашнем дне и мысль о завтрашнем. А если это чувство раз­
рушено, если— «лови минуту!»? И даже тот, кто сопротивляется филосо­
фии «мгновенья», чувствует над головой дамоклов меч. Живешь сотнями
забот дня, думаешь о тысяче дел, мелочей, а на дне сознания шевелится:
может быть, все это только до з а в т р а . Возвышает ли такое memento
mori? Все дела, помыслы, заботы имеют ненадежный, призрачный фон,
зыбкий, колеблющийся. Все готово оборваться в бездну. Даже радоваться
нельзя вовсю, без оглядки, без отравляющей мысли: и это минутно, слу­
чайно— пир во время чумы. Часто просыпаюсь от ставшего привычным
кошмара начавшейся атомной бомбежки: воя, взрыва и вселенской черноты.
1. VIII. 1962.
Решились: заново пишется письмо Н. С. Хрущеву об «Одном дне».
Сегодня Твардовский приехал мрачный. Дементьев, который вообщето ближе ему всех нас по возрасту и дружескому доверию, хотел переме­
нить какое-то слово в уже готовом тексте письма.
— Ну, какое слово вы предложите?—с яростью спрашивал Алек­
сандр Трифонович.
— Ты не волнуйся, Саша... Но есть какое-то такое: «разрешите про­
сить о... — и Дементьев щелкал пальцами, подыскивая ускользающее сло­
вечко— ...помощи, поддержке...
— Благословении? — ядовито отозвался Александр Трифонович.—
Так вот, я вам скажу («вы» к Дементу, с которым он чаще на «ты», под­
черкивало его раздражение), что слов в языке мало. На этот случай их
всего 16... И 15 из них мы уже использовали*
2. VIII.1962.
Сац возится со статьей Дорофеева о Платонове, очень хочет напеча­
тать ее. Но Твардовскому не близок Платонов-писатель, его слог (при
том, что он очень сочувствует судьбе его и любил его как человека), и
он, кажется, «рубит» статью под корень.

79

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

Сац в обиде, Твардовский был у него с утра дома, они объяснялись.
Он говорил Твардовскому: «Вот ты, Александр Трифонович, сетуешь, что
я не пишу. А я потому не пишу, что мне некуда писать.^ Нет у меня жур­
нала, как когда-то был «Литературный критик»^
Но эта надуманная обида минутна.
И уже развеселясь, Сац рассказывал, как предлагал в «Лит. кри­
тик» статью «Штука как жанр» (после знаменитой надписи Сталина на
горьковской поэме «Девушка и смерть»: «Эта штука сильнее, чем
«Фауст» Гете...»).
Сац вспоминал, к слову, о Платонове: главная мысль Андрея Плато­
новича, которую тот часто повторял, была та, что литература должна
криком кричать о том, что в жизни творится, а она молчит или лениво
ухмыляется. Платонов судил часто неожиданно и резко. «Рабочий
класс — психопат», — говорил он.
О любострастно-коммунистической прозе Панферова в одной из своих
рецензий для «Лит. критика» Платонов высказался так: «Не надо делать
из фаллоса древко для красного знамени».
Говорили о Викторе Некрасове. С нежностью вспоминал Сац о Ване
Фищенко, прототипе Чумака из «Окопов». Парень дикий, вороватый, на­
сидевшийся в тюрьме, но нежно любящий Некрасова. Однажды Виктор
Платонович сидел без денег; Ваня, зашедший его навестить, обнаружил
это и внезапно исчез. Через полчаса вернулся. Некрасов потребовал ска­
зать, откуда деньги? Оказалось, Ваня успел срезать в трамвае дамскую
сумочку. Некрасов его за это поколотил и деньги велел, будто найденные,
отдать в милицию. Но к Ване и после этого доверия не потерял,
* *
*
Александр Трифонович прочел в корректуре «Письмо заложнику»
Экзюпери, восхищается им и цитирует на память: «Жизнь создает поря­
док, но порядок бессилен создать жизнь».
А я, кстати, о «порядке», решил ближе познакомиться со справочни­
ком Главлита. Диковинная книга: цензор исходит из предположения, что
весь мир в принципе запрещен, все вокруг запретно. Но есть список ве­
щей и явлений, по исключению, разрешенных (аэродром «Внуково» или
трехлинейная винтовка образца 1893 года). Самое трогательное, что
нельзя ни прямо, ни косвенно упоминать о существовании и функциях
Главлита. Запрет распространен на самое себя.
6.VIII. 1962. Письмо
к В. С. Лебедеву,

Хрущеву

с

рукописью «Одного дня» пошло

14. VIII. 1962.
Для статьи о повестях Нилина решил перечитать кое-что у Сталина.
В редакционной библиотеке, доставая его сочинения с полки, милая пожи­
лая библиотекарша сдувала с них густую пыль: лет пять никто не тре­
вожил эти томики.
Она же рассказала: ее дочка-школьница с подругой ходили по домам
собирать макулатуру. Какая-то старушка вынесла им на лестницу полное
собрание Сталина, новенькие книги, даже в картонных футлярах.
Девочка замялась: как же мы Сталина понесем сдавать? А подруга ей:
«Ничего, Олька, берем, теперь можно».
В школе у весов стоял долговязый десятиклассник, принимавший
макулатуру. Взглянул на картонные футляры, спросил*. «Пустые?» «Да
нет». Достал одну, другую книгу, засомневался, полистал, потом вдруг
вздохнул и решительно бросил на весы: «Э-эх, Иосиф Виссарионович!»
Вот она, земная слава.
25.VIII.1962.
Сижу на даче, пишу статью о Нилине. Временами перо замирает.
Приходит сомнение — не слишком ли задорно, пропустит ли цензура
и т. п. малодушные мыслишки. Но как быть? Пора начать говорить внят­

80

В. ЛАКШИН

но, своим голосом, иначе надо поставить на себе крест. Вспомнил люби­
мый афоризм Толстого: «Делай, что должно, и пусть будет, что будет».
С Солженицыным движения пока нет. Письмо и рукопись у В. С. Ле­
бедева.
В редакции волнения вокруг 5-й книги мемуаров Эренбурга.
Читал рукопись и думал; занимательность, острота неоспоримые. Но
есть книги, которые при видимом однообразии рассказа — разнообразны.
(Это «Уолден» Торо, к примеру, которого я читаю с наслаждением, такая
прелесть эта несуетливая мудрость!) Есть же книги, которые при всем
разнообразии, пестроте —однообразны. Таков, кажется, Эренбург. Книга
без сюжета должна иметь сюжетом хотя бы движение мысли, духа автора
(недостижимый образец— «Былое и думы»). Здесь же, у Эренбурга,—
мелькание эпизодов, как будто часами не выходишь из зала кинохроники.
*

*

Известный афоризм Горького: «Рожденный ползать — летать не мо­
жет». Есть что-то неприятное, бесчеловечное в этом делении на «летунов»
и «ползунов» и, как многое у основоположника, вызывает сегодня сомне­
ние. Люди, которые обычно этот афоризм повторяют, убеждены, что онито самые большие летуны и есть.
8.IV.1962 подписан к печати № 9 «Нового мира».
В номере:
повесть Алексея Некрасова «Старики Кирсановы» (из самотека, но­
вичок в литературе).
рассказ В. Некрасова и записи И. С. Соколова-Микитова,
стихи Максима Танка и С. Щипачева,
статьи И. Андроникова, М. Туровской («Прозаическое и поэтическое
кино сегодня»).
Рецензии В. Сурвилло, И. Соколова-Микитова, А. Туркова, 3. Паперного.
8.Х. 1962.
Месяц не писал, был в отпуске в Болгарии. За это время кое-что
случилось. Александр Трифонович рассказал сегодня, что с солженицынской повестью сдвинулось дело. В. С. Лебедев, помощник Хрущева, на
отдыхе, в Гаграх, выбрав время, как-то стал читать Никите Сергеевичу
повесть. Читал и на другой день вечером. А потом, утром, были уже от­
ложены все государственные дела, Хрущев позвал Микояна и читали вто­
рой раз вслух—эпизод про «красилей» и проч., Хрущеву очень понрави­
лось, просил пригласить Твардовского, но потом передумал.
Срочно попросили тиснуть 25 экземпляров верстки в типографии,
наверное, для обсуждения. Не хочет ли Хрущев дать своим сотоварищам
предметный урок по критике культа личности? — думает Твардовский.
«Когда был этот звонок, жена ждала меня обедать, все торопила.
У нас вообще-то пуританский стиль отношений в семье, ко тут я позвал
ее с кухни, чтоб все бросила, и расчувствовался: «Победа, Маша, победа!»
«Я сказал Лебедеву: «Спасибо, что вы есть, что вы помогли нам».
А он: «Спасибо, что вы есть. Видите, правда, она все же существует».
А я: «Существует-то она существует. Но важно, как ее д ол ожит ь ».
Последние слова он произнес с заметным лукавством в голосе.
«Но вот я радовался: победа, победа, а ответа окончательного нет,
дело как-то захрясло».
«Так всегда и бывает, — отозвался Сац. — В мае 45-го года то же
чувство было».
Твардовский рассказывал о ненапечатанной поэме Исаковского
«Сказка о правде», передавал ее сюжет. Мужик пошел правду искать. Шел
через косогоры, буераки, через реки перебирался. И пришел наконец
в город. Спрашивает: «Где тут правда?» Нет нигде правды. Он было ухо­
дить собрался, а тут ему прохожий говорит: «Да я знаю, она на окраине

'81

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

живет, в самой грязной хате, иди туда. Боюсь только, в лицо ты ее не
признаешь». Пошел мужик, куда ему указали. В самом деле, развалюхахата, и выходит оттуда страшная, грязная, вся в лохмотьях женщина
и говорит: «Я —правда». Мужик обрадовался сначала, что правду увидел,
а потом испугался, как же он будет рассказывать о такой-то правде своим
односельчанам. «А ты ради меня солги», — сказала правда.
«Вот так-то обстоит дело с правдой», — закончил рассказ Александр
Трифонович. И мы стали говорить, не приспела ли пора эту сказку Иса­
ковского напечатать.
Когда шли обедать в «Эрмитаж» мимо моего дома, Александр Три­
фонович остановился у зелененького особняка — там когда-то помещалась
редакция «Огонька».
«Помню, как приходил сюда мальчишкой, — сказал Александр Три­
фонович, — сидел у Ефима Зозули. И какой я был тогда несчастный — го­
лодный, холодный. Врут, когда говорят, что молодость всегда прекрасна.
Я с горечью вспоминаю свою молодость: как худо мне приходилось».
Потом, за обедом, зашел разговор об ИФЛИ, о Шелепине1, который
был тогда в институте секретарем комитета комсомола. «Я не знал его,
может, знал, но не помню. Я как-то в стороне держался. Мне уже 26 лет
было, много старше других, и я был исключен из комсомола»,
*

*

*

Без меня тут были баталии вокруг армянских записок Гроссмана
и зарубежных очерков Некрасова. Гроссмана с 10-го номера отодвинули,
чтобы он что-то еще поправил до цензуры, а с Некрасовым Александр
Трифонович имел трудное объяснение. Твардовского раздражает в нем то,
что он называет «легковесностью». Некрасов обиделся, ушел, дверью
хлопнув.
Герасимов, Сац и я, все трое, убеждали Твардовского, что он был
не прав, не подавши ему руки и злых слов наговорив о его рукописи.
Александр Трифонович кротко согласился, что «пережал», но оправ­
дывает себя тем, что Некрасов вел себя вызывающе, слушать ничего не
желал и говорил только, как Эренбург: «А я так хочу».
Твардовский вспоминал, каким прекрасным, скромным, молодым
пришел Некрасов с «Окопами Сталинграда», которые назывались тогда
«На краю земли». Тонкий офицер—подтянутый, внимательный, сдер­
жанный.
«Чего-чего я с этой рукописью ни пытался сделать, чтобы ее напеча­
тали, как только ни лукавил. Чагину, директору издательства, говорил,
что книга печатается в «Знамени», в «Знамени» же ссылался на изда­
тельство. Потом в Комитете по Сталинским премиям, где тогда по статуту
каждый член комитета имел право выдвигать от себя кандидатуры, я выдви­
нул Некрасова. Старики поддержали, и книга прошла».
17.Х. 1962 подписан № 10 «Нового мира».
В номере:
Е. Дорош. «Райгород в феврале» (из «Деревенского дневника»).
Повесть В. Каверина «Косой дождь».
«Письмо заложника» Сент-Экзюпери;
воспоминания И. М. Майского,
рецензии Н. Коржавина, Ю. Бондарева, Л. Лазарева и др.
*

*

*

Твардовский в восторге от очерка Яшина «Вологодская свадьба».
Недурен и «Дневник Нины Костериной». История его такова. Е. Гераси­
мов читал длинное, водянистое сочинение А. Костерина и вдруг напал на*6
1 Александр Николаевич Шелепин, в 1958— 1961 гг.— Председатель КГБ
СССР, 1961 г.— Секретарь ЦК КПСС, 1962— 1965 гг.— зампред Совмина
СССР.
6

«Знам я» № 6.

82

В. ЛАКШИН

живые страницы. «Вот так бы и писать», —сказал он автору. «Да это
подлинный дневник моей дочери», Его Герасимов и вынул из толстенной
рукописи романа.
22.Х. 1962.
20 октября Твардовского принял Хрущев. Александр Трифонович
рассказывает: «Я понял, что произошла какая-то общая подвижка льдов...
Меня встретили с такой благожелательностью, как никогда раньше».
Об «Иване Денисовиче» Хрущев сказал; «Это жизнеутверждающее
произведение. Я даже больше скажу — это партийное произведение. Если
бы это было написано менее талантливо —это была бы, может быть,
ошибочная вещь, но в том виде, как сейчас, она должна быть полезна».
Хрущев дал понять, что не все члены Президиума, которые знакоми­
лись с повестью, сразу ее раскусили. «А я сказал: идите и еще
подумайте».
Хрущев говорил о том, что специальной комиссией собрано три тома
материалов о преступлениях Сталина, продолжается расследование дела
об убийстве Кирова и т. п. «Мы должны сказать правду об этом времени.
Может быть, не все документы и материалы нужно сейчас публиковать,
но надо собирать все, чтобы предъявить потомству. Нас будут судить сле­
дующие поколения, и пусть они знают, в каких условиях нам пришлось
работать, какое наследство мы приняли».
«Я правильно понимаю, что ваш доклад о культе личности на
XX съезде был сопряжен и с личным риском?» — спросил Твардовский.
«Еще бы, еще бы!..» — живо отозвался Хрущев и рассказал, как,
когда смещали Берия, он с Маленковым и Булганиным уезжал далеко
за город, шел в лес и, только далеко уйдя от дороги, решался заговорить
о деле. Однажды Хрущев заметил, поднимаясь к себе в кабинет, что у лиф­
та и в коридорах ЦК — всюду на постах люди Берия. Он заявил, что все
они зажирели, их нужно отправить побегать с оружием в полевых услови­
ях, и сменил всю охрану на воинский контингент.
Хрущев намекнул Александру Трифоновичу, что аппарат срывает
ему борьбу с культом личности. Кажется, он и прямо сказал об этом на
Президиуме. Литература же эти вопросы ставит. Хрущев говорил о сти­
хах Евтушенко («Наследники Сталина»?), о стихах некоего Генкина из
Ленинграда.
Твардовский говорил с Хрущевым и о цензуре. Сказал, что считает
ненормальным положение, когда ЦК доверил ему журнал, а над ним по­
ставлен неграмотный цензор. «Ведь «Ивана Денисовича» в цензуре бы
зарезали». «Зарезали бы, зарезали», — жизнерадостно, со смехом под­
твердил Хрущев.
«Если я, скажем, не гожусь как редактор, если мне не доверяют,
то пусть меня освободят», — заявил Александр Трифонович и, конечно,
услышал горячие разуверения. Твардовский внушал Хрущеву, что вообще
цензура—пережиточный орган, оставшийся нам в наследство от «культа
личности». Советский редактор, в отличие от редактора журнала «Совре­
менник» или «Отечественные записки» в XIX веке, не враг своему госу­
дарству и правительству. Так зачем же ставить над ним цензора?
«Это надо обдумать, — ответил Хрущев. — Может быть, вы и правы.
В самом деле, год назад отменили цензуру на сообщения из Москвы
иностранных корреспондентов, и что вы думаете? Стали меньше лгать
и клеветать».
«Он согласился со мной, — рассказывал Александр Трифонович,—
что то или иное м н е н и е руководящего лица о произведениях искусства
зависит часто от причин случайных, от дурного пищеварения даже».
Александр Трифонович усердно убеждал Хрущева, что литература может
лучше помочь советской власти, если ей будет дана возможность свобод­
нее критиковать темные стороны жизни. «Советская власть не такая мимозно-хрустальная, чтобы рассыпаться от такой критики», —говорил
Александр Трифонович. «Знайте, Никита Сергеевич, что все лучшее
в нашей интеллигенции поддержит вас всецело в борьбе с культом
личности».
Пожаловался Твардовский и на задержку в цензуре статьи Каверина
о Зощенко. Сказал, что, на его взгляд, постановления ЦК о литературе

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

83

1946 года отменены жизнью, устарели безнадежно, их никто уже не реша­
ется цитировать. Но корабль литературы все еще цепляется килем за эти
подводные камни.
«И еще одна просьба, личная», — сказал Твардовский, когда беседа
подходила к концу. Никита Сергеевич весь сразу сник, потух, видно, ре­
шил, что будет просить квартиру или дачу. Все оживление его погасло.
«Нельзя ли отложить мою поездку в Америку? — сказал Твардов­
ский.— Я хочу кончить поэму, так сказать, на своем приусадебном участ­
ке поработать». Хрущев был доволец: «Конечно, конечно... Сейчас отно­
шения с Америкой плохие. А вот весной поезжайте, они вас отлично
примут».
Твардовский пояснил, что он со своей поэмой, «как баба на сносях»,
и Хрущев одобрительно отнесся к его намерению печатать «Теркина на
том свете» в переработанном виде. Он подтвердил, что главной причиной
запрета в 1954 году были несколько строк, где генерал мечтает собрать
на бюрократов « п о л ч о к с о л д а т » . В этом увидели бунтовщицкий на­
мек, что ли...
Таков был подробный рассказ Тйардовского об этой встрече.
На другой день Александр Трифонович собрал всех в редакции и ко­
ротко, сжато, во избежание лишних слухов, информировал сотрудников.
Говорил о том, что Хрущев произвел на него очень хорошее впечатление
нежеланием грубо вмешиваться в литературные дела, оценивать произве­
дение по существу. «Кажется, он досадует, что у него нет своего Луна­
чарского». Ильичев же на эту роль явно не годится.
Попутное
Прерву дневник для позднейшего примечания. В 70-е годы кто-то
из наследников Виктора Сергеевича Голованова, цензора «Нового мира»,
передал мне оставшуюся после покойного тетрадь. На обложке ее написа­
но: «Тетрадь 1-я. Прохождение материалов по журналу «Новый мир»
с № 10— 1962 года». Почерк писарский, с лихими росчерками.
Виктор Сергеевич был невысокого роста, краснощекий и еще креп­
кий старичок, аккуратный и исполнительный чиновник. В прошлом он,
кажется, служил в красной кавалерии. Но тетрадь рисует его бдительным,
осторожным и законопослушным. Я решил привести здесь из нее несколько
выдержек.
Лица, упоминаемые Головановым, кроме сотрудников редакции Конд­
ратовича и Закса, таковы:
а) его непосредственная руководительница, начальник 4-го отдела
Главлита Галина Константиновна Семенова. Она ведала в цензуре всей
художественной литературой. Известна была как ярая сталинистка. Это ей,
Галине Константиновне, принадлежит летучая фраза в ответ на замечание
кого-то из наших, что она-де не сможет запретить какой-то материал: «За­
претить не запрещу, а нервы помотаю».
б) Аветисян Степан Петрович, заместитель начальника Главлита
П. К. Романова. Человек лично не злой и покладистый, года через 2 — 3
после описываемых событий перешел работать в Общий отдел ЦК.
в) Романов Павел Константинович — многолетний Начальник Глав­
лита.
Итак, тетрадь цензора.
«Прохождение материалов по журналу «Новый мир»
№ 11 — 1962»
На предварительную читку курьер представил материалы журнала
№ 11 — 17 октября (без раздела «Книжное обозрение» и других данных
конца №). 23.Х. во второй половине дня позвонил т. Закс и сказал: «Ре­
дакция вносит изменение. Очерк А. Яшина «Вологодская свадьба» и
«Дневник Нины Костериной» с публикации снимаются. Вместо них ре­
дакция присылает:
1. Межелайтис — стихи «Гимн утру».
2. А. Солженицын «Один день Ивана Денисовича» (повесть).

84

В. ЛАКШИН

3. В. Некрасов «По обе стороны океана».
«[Остальной материал без изменений.)
Прочитав повесть Солженицына вечером 23.X., я 24.X. утром доло­
жил т. Аветисяну о поступлении на контроль этой повести и по указанию
т. Аветисяна немедленно передал ее Начальнику отдела.
29 октября на предварительную читку получено «Книжное обозре­
ние» и др. материалы до конца № 11 — 1962.
30 октября в 15 ч. 45 м. курьер ж. «Новый мир» по поручению
секретаря редколлегии т. Закса представил для оформления к печати
2 экз. подписной верстки в объеме 8-ми печатных листов с 3 по 10 вклю­
чительно. В эти листы входят и повесть А. Солженицына (2 часть), при­
мерно больше половины, 40 стр. до конца, и очерк Виктора Некрасова.
Курьер передал следующее:
«Тов. Закс, отсылая меня к вам, сказал: «Если т. Голованов не под­
пишет материалы (он явно имеет в виду повесть А. Солженицына), пусть
вернет сразу же неоформленный материал в редакцию...»
Этот своеобразный ультиматум т. Закса мною немедленно был доло­
жен Начальнику отдела т. Семеновой, которая дала указание: «оформить
беспрепятственно», что и было мною выполнено в 16.00. Материал был
передан курьеру.
Зав. редакцией Бианки 1 сказала: «Я знаю, что эта повесть была по­
слана в ЦК КПСС, читал т. Хрущев, есть положительное решение о воз­
можности ее публикации, принятое Президиумом ЦК КПСС».
т. Семенова предложила мне все это перепроверить в условиях слу­
жебных переговоров непосредственно с Заксом, для чего следует пригла­
сить его в Главлит и установить в дальнейшем порядок: «подписание к пе­
чати оформлять при вызове ответственного представителя редакции, а не
через курьера».
2 ноября было оформлено к печати 4 печатных листа (11, 12, 13
и 14), привозил в Главлит т. Закс.
т. Закс по указанию руководства был мною приглашен для с пе ­
ц и а л ь н о г о р а з г о в о р а по поводу материала В. Некрасова «По
обе стороны океана», По указанию т. Аветисяна речь шла об оценке
итальянскими товарищами, выступавшими на заседании Европейского
сообщества писателей, выступлений нашей печати, особенно с материала­
ми, касающимися вопросов, связанных с ликвидацией последствий культа
личности И. В. Сталина. Этот разговор был проведен с участием Началь­
ника 4-го Отдела т. Семеновой. 3.XI. об этом было доложено тов. Аветися­
ну. Кроме того, мною был поставлен перед т. Заксом вопрос о процедур­
ных моментах, связанных с публикацией повести «Один день Ивана Дени­
совича» Солженицына.
Тов. Закс сообщил:
«Материал был получен самотеком уже давно. Затем, в порядке
консультации, был редколлегией, по инициативе Твардовского, направлен
в ЦК КПСС. Прочитан Первым Секретарем. Затем было послано
25 экземпляров оттиска по указанию. Затем перед включением повести
в № 11 т. Твардовский был принят Первым Секретарем, где, в частно­
сти, было сообщено положительное мнение о возможности публикации
повести А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича».
Со стороны руководства Главлита СССР т. Романова через Началь­
ника 4-го Отдела я получил указание: «Оформить материал к печати без
каких-либо замечаний и препятствий со стороны цензуры». Это было
выполнено. Написал Докладную записку на имя т. Семеновой.
Последний момент из переговоров с т. Заксом. Я обратил внимание
на то, что в будущем нам следует по конкретным вопросам, о которых
с о в е р ш е н н о н е д о п у с т и м о в е д е н и е п е р е г о в о р о в по т е л е ­
ф о н у , чаще встречаться, особенно в момент подписания материалов
к печати.
Тов. Закс заявил: «Я готов в любой момент по любому вашему тре­
бованию явиться в Главлит СССР для деловых встреч, касающихся про­
хождения в цензуре материалов нашего журнала. Я всегда уполномочен
1 Наталья Павловна Бианки, заведующая редакцией «Нового мира».

85

«НОВЫЙ МНР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

Главным редактором
говоров».

т. Твардовским на ведение с вами таких пере­
*

*
*
На этом я прерву этот цензорский дневник, написанный слогом воен­
ных донесений и бюрократических реляций. К нему я еще буду обра­
щаться. А сейчас вернусь к моим записям.
3.XI. 1962.
День рождения Маршака. Александр Трифонович дня два был занят
приготовлением ему подарков и юбилейных поздравлений. 3. Паперный
сочинял шутливый текст, покупали цветы, потом все отправились к стари­
ку. Там Александр Трифонович читал ему адрес, прерываемый то и дело
телефонными звонками, и Маршак, что было не очень вежливо, хватался
за телефонную трубку.
«Ах, я так скверно себя чувствую, — постанывает Маршак. — Это не
юбилей, голубчик, а у б и л ей. Юбилеи надо праздновать лет в 14— 16,
тогда от этого получаешь полное удовольствие». Но, видит Бог, это и сей­
час ему небезразлично.
* *
*
Когда собирались к Маршаку и Твардовский торопился, нервничал,
пришел Олег Васильевич Волков с красивой бородой (про него известно,
что он из дворян и много лет сидел), высокий, представительный, грасси­
рующий господин.
Явился он некстати, не в лучший час, но расположился объясниться
с Александром Трифоновичем по рукописи, которую ему вернули.
— Вы пишете про современную деревню, —сказал ему Твардов­
ский,— как 50 — 70 лет назад можно было писать: «тургеневская» такая
манера, «разнотравье» и т. п. А нынешнего крестьянина вы не знаете.
Вот, смотрите, Ефим Дорош, тот знает, хотя он и в разнотравье понима­
ет, но, кроме того, и еще кое в чем знает толк.
— Я не знаю совъеменной дегевни? —грассируя на старобарский ма­
нер, возмущался Волков. — Давайте встанем гядом косить, я вам подъежу
пятки, — кричал он, тряся бородой.
— Ну, этот спор мы должны отложить по крайней мере до июня,—
усмехнулся Трифонович, уже натягивая пальто. И вдруг с задором спросил:
— А лошадь запрягать вы умеете?
— Еще бы.
— Ну как? Что сначала сделаете?
Волков стал говорить, сделал какую-то ошибку в последовательности
действий (шлея, седелка, подпруга...), и Александр Трифонович его мгно­
венно сбил.
— Вы не сердитесь, что я говорил так резко, — сказал он, с улыб­
кой протягивая Волкову руку на прощанье. — Но вы на мою любимую
мозоль наступили.
* &*
От Маршака часов в шесть вернулись в редакцию, чтобы встретить
праздник 7 ноября с сотрудниками.
Пока женщины собирали на стол, мы сидели в углу нашей большой
комнаты за круглым столиком с Александром Трифоновичем и Иваном
Сергеевичем Соколовым-Микитовым. Александр Трифонович вспоминал
свое деревенское детство.
Как раз на днях Маршак говорил мне, что в Твардовском есть чер­
ты и отца, и матери, Маршак их обоих знал. Отец, судя по его рассказам,
человек сильный, грубоватый даже, самобытный, но не без того, чтобы
богатеньких уважать. А мать — нежная, поэтическая душа. Говорил еще
Маршак о том, что поэт Твардовский — чудо, но это чудо не на голом ме­
сте: за ним особая смоленская крестьянская культура — культура быта,
промысла, художественного ремесла.
...Когда собрались сотрудники и началось застолье, Александр Три­
фонович сказал небольшую поздравительную речь, обращаясь ко всем,

86

В, ЛАКШИН

кто тесно сидел за длинным столом. Говорил о радости 11-го номера,
о том, что больше всего ценит в любом сотруднике, вне зависимости от
возраста и положения, одно качество —любовь к журналу. Особо обратился
к корректорам—призывал их блюсти «культуру журнальной страницы».
3. Паперный произнес юмористическую речь, что вот-де самый на­
дежный транспорт—не метро, не автобус, не автомобиль. Существует та­
кое выражение: «А ты на чем приехал? На 11-м номере». Вот он и пред­
лагал журналу—ехать и дальше на 11-м номере.
Имя Солженицына было у всех на устах, пили его здоровье, радова­
лись его повести как огромной журнальной победе.
Александр Трифонович всегда говорил, что верует и исповедует: все
истинно талантливое в литературе пробьет себе дорогу. Нет гениальной
вещи в писательском столе, которую нельзя было бы напечатать. «Один
день» был тут величайшим искусом: не напечатать его значило потерять
свой оптимизм, веру в то, что в конечном счете все устраивается правиль­
но, и писателю надо сетовать не на цензуру, не на редакторов, а лишь на
самого себя: не сумел, не смог сделать вещь «победительной».
После пятого или шестого тоста общество разбилось на группы. Ста­
ли петь. Сладилось у нас «трио»: Дементьев, Твардовский и я. Пели «Да­
леко-далеко степь за Волгу ушла...», «Враги сожгли родную хату...»
и всякое иное. Сколько же Александр Трифонович знает народных песен —
старых, красивых, незапетых!..
Моим соседом по столу был Е. Я. Дорош. Говорили с ним о Солже­
ницыне. И о том, что человеку несладко, если его пишут с большой бук­
вы, как Горький: Человек. Какое величие! Но тут и берегись —пахнет
презрением к каждому.
*

н?
*
Как-то на днях после работы в отсутствие Твардовского сидели в ре­
дакции с Дементьевым. Говорили об Александре Трифоновиче. Отчего
у него такие приступы дурного настроения, раздражительности, когда все
не так уж плохо?
Дементьев говорит: «Он никак не может кончить «Теркина на том
свете», все что-то поправляет, переделывает, будто боится расстаться
с этой работой, выпустить ее из рук. Может быть, потому, что не знает,
что п и с а т ь д а л ь ш е , когда эта работа будет кончена». Твардовскому
нужна точка опоры, ясное мировоззрение, твердая почва, без фальши.
Прежде, в «Далях», было, казалось, что-то найдено, уяснено. Теперь опять
пауза, растерянность, которую он не хочет выказать.
12.XI.1962.
5 ноября, под праздник. «Известия» неожиданно поместили рассказ
Шелеста «Самородок», о репрессированных коммунистах. Сделано это,
как можно полагать, чтобы сбить предстоящий успех Солженицына в жур­
нале и, пользуясь дозволением опасной темы, самим забежать с лагерной
сенсацией вперед.
М. Хитров рассказывает, как А. И. Аджубей волновался, разыскивая
чего-нибудь на «лагерную тему». Вспомнили, что был какой-то рассказ,
присланный из Читы, который давно бросили в редакционную корзину.
Текста не нашли, но связались с автором и срочно принимали рассказ по
телефону из Читы — и тут же в номер.
Я пересказал этот эпизод Александру Трифоновичу. Он огорчился
больше, чем я думал, это его прямо-таки лично задело.
На праздничном приеме в Кремле Твардовский не удержался и подо­
шел к Аджубею. «Рассказец Шелеста был у нас, — сказал он. — Мы могли
попридержать его на полгодика, до выхода Солженицына, да не могли
подумать, что такое дерьмо кто-нибудь подберет».
На праздниках Александр Трифонович перечитал в верстке Солжени­
цына и говорил потом в редакции: «Сам себе не верю, неужели мы это
напечатаем?» Он написал письмо автору с отеческими предупреждениями
и увещеваниями относительно грядущей шумихи и искуса славы. Просил
избегать встреч с репортерами, инсценировщиками и проч. Твардовский
советовался по поводу этого письма в редакции. Кондратович сказал ему,

87

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

что он в слишком высоких словах пишет Солженицыну о его таланте, на­
до бы умерить выражения. Твардовский как-то по-детски огорчился, расте­
рялся и принес письмо мне. Я согласился с ним, что перехвалить эту вещь
Солженицына нельзя, что его повесть знаменует новое летосчисление в на­
шей литературе. Александр Трифонович успокоился и послал письмо.
Попутное
Снова прерываю свои записи ради дневника цензора Голованова.
Только 14 ноября из разговора с главным редактором Гослитиздата
А. И. Пузиковым он узнал подробности беседы Твардовского с Хруще­
вым, закрепившей ошеломляющее решение — опубликовать «лагерную по­
весть». Его краткая запись интересна тем, что показывает, какими све­
дениями о нас располагала на тот день цензура.
14.XI.62. Имел место деловой разговор с т. Пузиковым.
Тв[ардовский] — Хр[ущев]
I вопрос: Солженицын (можно!)
II вопрос: Зощенко (В. Каверин). Думает..
Ш вопрос: Теркин в аду (надо подумать).
По культу... (есть данные)
Два редактора: я и Ц[ензор]
(Надо подумать)
А затем аппарат:
Письма (Тв[ардовского]), звонки по телефону (Евтушенко])—:
надо навести порядок.
Справка

В момент моего пребывания на цензорском занятии 16.XI., прибли­
зительно в 16.00. прибыл в Главлит СССР курьер журнала «Новый мир»
для оформления выпуска в свет ж. № 11 — 1962. Выпуск в свет был раз­
решен н е м е д л е н н о .
* *
*
№ 11, 1962. Подписано к печати. 3.XI. 1962.
В номере:
А. Солженицын. «Один день Ивана Денисовича»,
Виктор Некрасов. «По обе стороны океана».
Стихи Э. Межелайтиса, С. Маршака.
Статьи К. Чуковского («Маршак»), В. Лакшина («Доверие»'. О по­
вестях П. Нилина), А. Дементьева.
Рецензии М. Рощина, И. Соловьевой и В. Шитовой, Л. Зониной и др,
*

*

*

16.
XI.62 — «сигнал» № 11, 1962.
17.
XI.62 — начата рассылка номера.
20.XI. Кругом толки о Солженицыне. Появились и первые рецензии.
В вечернем выпуске «Известий» от 17 ноября статья К. Симонова,
в «Правде» В. Ермилов пишет, что солженицынский талант «толстовской
силы».
Были с Сацем в Переделкине, навещали там М. А. Лифшица, обеда­
ли с ним. «В тех несвободных условиях, какие показывает Солженицын,—
рассуждает Лифшиц,— и стал возможен свободный «социалистический
труд». «Если бы я писал статью об этой повести, обязательно бы «Вели­
кий почин» Ленина вспомнил»,— то ли всерьез, то ли с иронией говорит
М. А.
«Вопрос соотношения цели и средств — пожалуй, главный вопрос,
который сейчас всех в мире занимает».
Навещал в эти дни и Маршака. Он после болезни лежит в расстегну­
той белой рубахе, дышит тяжело, приподымается с подушек и говорит,
говорит без умолку. В том гтисле и о Солженицыне говорит, называя его
то Солженцев, то Солженцоь («этот Солженцев, голубчик...»).

88

В. ЛАКШИН

«В этой повести народ сам от себя заговорил, язык совершенно нату­
ральный». Говорил еще о познавательном эффекте хорошей литературы —
из «Солженцева» можно узнать, как течет весь день зека, что едят
и пьют в лагере и т. п. Но это было уже мелковато. «Голубчик, почему
бы ему ко мне не приехать? Ведь, кажется, он был у Ахматовой? Так
приведите его ко мне».
Как-то недавно Маршак целый вечер рассказывал мне о Горьком:
о своем знакомстве с ним на даче Стасова, о расхождении потом и о под­
держке Горьким их дела—ленинградской редакции Детиздата. «Горький
умел очаровывать. Он высасывал из человека все и потом охладевал
к нему».
«Расскажите, что делается в журнале,— просил Маршак.— Году
в 1938 или 39 мы мечтали с Твардовским завести свой журнал. Как я те­
перь понимаю, это должен был быть «Новый мир»... Журнал надо вести
так, чтобы каждый его раздел мог вырасти в отдельный журнал»*
*

*

*

В ближайшие дни после выхода в свет № 11 состоялся очередной
Пленум ЦК. У типографии запросили 2200 экземпляров журнала, чтобы
продавать его в киосках на Пленуме.
Кто-то пошутил: «Они же доклад обсуждать не смогут, все «Ивана
Денисовича» будут читать». Ажиотаж страшный, журнал рвут из рук,
в библиотеках с утра на него очереди.
Твардовский был на Пленуме и говорил, что сердце у него заколо­
тилось, когда он увидел в разных концах зала голубенькие книжки.
К нему подходили многие — Чернышов, секретарь Владивостокского край­
кома, Горячев из Новосибирска. Последний, кажется, сказал: «Да у меня
в области таких хозяйств сколько хочешь, но зачем о них писать?»
Конец ноября 1962.
Был вечерок у Закса на Аэропортовской ул. Сидели тесно на ку­
хоньке.
Твардовский рассказал мне, что Солженицын был у него на днях,
привез новый рассказ о войне К Когда он говорил об этом, даже глаза жму­
рил от удовольствия. Александр Трифонович просто влюблен, все время
твердит: «Какой это парень! Он отлично всему знает цену. Поразительно,
как это у себя в провинции он так точно чувствует, что добро, а что
недобро в литературной жизни». Сошлись они на отношении к последним
сочинениям Паустовского, на которого Александр Трифонович все еще до­
садует. Трифоныча привело в восторг, что Солженицын сказал о «Броске
на юг» почти теми словами, что он сам: «Я думал, это будет граждан­
ская война, бои с Врангелем, захват Крыма, а оказывается, это автор
бросился из Москвы в одесские кабаки и на пляжи».
Поразил Солженицын еще и тем, что, когда он был у Твардовского,
принесли газету со статьей Симонова о нем. Он глянул мельком и гово­
рит: «Ну, это я потом прочту, давайте лучше поговорим». Александр
Трифонович удивился: «Но как же? Это же впервые о вас пишут в газете,
а вас вроде бы даже не интересует?» (Твардовский даже род кокетства
углядел в этом.) А Солженицын: «Нет, обо мне и раньше писали, в рязан­
ской газете, когда моя команда завоевала первенство по велосипеду».
Солженицын сказал Твардовскому: «Я понимаю, что времени мне те­
рять нельзя. Надо браться за что-то большое».
Новый его рассказ Твардовский хвалит, но читать пока не дает.
«Там есть кое-какие заусеницы. Надо их подубрать».
Отцовское чувство Александра Трифоновича задел Д., который
встретил его на лестнице в Союзе писателей и спросил: «Ну как, будете
печатать новый рассказ Солженицына?» — «А вы откуда о нем знаете?» —
«У Солженицына в Москве есть друзья», — задорно сказал Д.
«Я-то думал, что его главные друзья в «Новом мире»,— сокрушал-1
1
Солженицын привез рассказ «Зеленая фуражка» и имел долгий разговор
с Твардовским.

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

89

ся Александр Трифонович, — а выходит, что мы зажимщики, цензора,
а друзья —это Копелев 1 с компанией».
Про Л. Копелева, о котором многие говорят как о первооткрывате­
ле «Ивана Денисовича», Солженицын рассказал Твардовскому, что тот
заметил ему, прочитав впервые повесть в рукописи, о сцене работы зе­
ков: «Это в духе соцреализма». А о втором рассказе — «Не стоит земля
без праведника»: «Ну, знаешь, это образец того, как не надо писать».
Копелев держал у себя рукопись чуть не год, не решаясь передать ее
Твардовскому. А потом, после настояний Солженицына, отдал ее, как
самотек, в отдел прозы. «Ко мне зашел с каким-то пустым вопросом,
а об этом, главном, не сказал»,— удивлялся, сгорая от досады и ревно­
сти, А. Т. Ему передала рукопись А. С. Берзер12.
Трифоныч рассказывал еще о прочитанном им неоконченном романе
Эм. Казакевича о 30-х годах. «Какая жалость, что уже ничего нельзя
сказать ему, посоветовать. Идет хорошо, хорошо, а потом провал...
В «Звезде» он изображал людей, которых знал по фронту, с которыми
воевал. Но их мирную, домашнюю жизнь он не знает. Не знает, как гово­
рят в деревне, что это за люди. Язык часто какой-то искусственный,
под Мельникова-Печерского».
Думает Александр Трифонович и о будущем своей новой поэмы.
«Дочка мне говорит: «Папа, ты обещал в 1962 году совершить три чуда:
разгромить роман Кочетова, напечатать Солженицына и написать нового
«Теркина на том свете». Два дела исполнил, последнее —не до конца».
24.XI.1962.
Александр Трифонович сказал, передавая мне рассказы Солженицы­
на: «Посмотрите внимательно перед обсуждением. Но, впрочем, вам оста­
лись мелкие камушки, булыжники я оттуда уже повыкидывал».
Прочитал Твардовский и пьесу Солженицына3 и сказал ему: «Теперь
вы можете оценить мою искренность — пьесу я печатать не советую».
«Я думаю поговорить о ней еще со специалистом-режиссером»,— от­
ветил Солженицын. «Но ведь он скажет «великолепно»,— парировал
Твардовский, —втянет вас в колесо поправок, переделок, дополнений
и т. п.».
В «Новый мир» хлынул поток «лагерных» рукописей, не всегда вы­
сокого уровня. Принес свои стихи В. Боков, потом какой-то Генкин. «Ка­
бы нам не пришлось переименовать наш журнал в «Каторгу и ссылку»,—
посмеялся я, и Твардовский на всех перекрестках повторяет эту шутку.
«Сейчас все доброе к нам поплывет,—говорит Твардовский, — но
и столько конъюнктурной мути, грязи начинает прибивать к «Новому ми­
ру», надо нам быть осмотрительнее».
24-го вечером пировали в ресторане «Арагви» нашу победу. Под­
няв бокал за Солженицына, следующий тост Александр Трифонович про­
изнес за Хрущева. «В нашей среде не принято пить за руководителей,
и я испытывал бы некоторую неловкость, если бы сделал это просто так,
из верноподданных чувств. Но, думаю, все согласятся, что у нас есть
сейчас настоящий повод выпить за здоровье Никиты Сергеевича»,
26.XI.1962.
Утром в редакции обсуждение двух рассказов Солженицына.
Солженицын очень туго шел на поправки, предлагавшиеся, впрочем,
членами редколлегии довольно осторожно, бережно. «У нас новый Маршачок», — сердился Александр Трифонович на его упрямство.
Первый рассказ все дружно хвалили. Твардовский предложил на­
звать его «Матренин двор» вместо «Не стоит село без праведника». «На­
звание не должно быть таким назидательным»,— аргументировал Алек­
сандр Трифонович.
«Да, не везет мне у вас с названиями», — отозвался, впрочем, до­
вольно добродушно, Солженицын.
1 Копелев Лев Зиновьевич (р. 1912) — литературовед, критик, товарищ Сол­
женицына по тюремной «шарашке».
2 Анна Самойловна Берзер, старший редактор отдела прозы «Нового мира».
3 «Свеча на ветру».

90

В. ЛАКШИН

Второй рассказ тоже пытались переименовать. Предлагали — мы
и сам автор — «Зеленая фуражка». «На дежурстве» («Чехов бы так на­
звал»,— заметил Солженицын), Сошлись на названии «Случай на стан­
ции Кречетовка».
Все говорили о том, что в этом рассказе мало правдоподобен мотив
подозрения: актер Тверитинов будто бы забыл, что Царицын переименован
в Сталинград, и этим погубил себя. Возможно ли такое? Сталинград зна­
ли все,
Солженицын, защищаясь, говорил, что так в действительности и бы­
ло. Он сам помнит эти станции, недальние военные тылы, когда служил
в обозе в начале войны. Но был материал, материал — а случай с арти­
стом, о котором он узнал, все ему осветил 1.
Я упрекал Солженицына за некоторые излишества словесности, про­
извольное употребление старых слов, таких, как «оплечье», «зело».
И искусственных— «венуло», «менело». «Вы меня выровнять хотите,—
кипятился цоначалу он. Потом согласился, что некоторые фразы неудач­
ны. — Я спешил с этим рассказом, а вообще-то я люблю забытые слова.
В лагере мне попался III т. словаря Даля, я его насквозь прошел, исправ­
лял свой ростовско-таганрогский язык».
Разговаривая со мной потом наедине, он свое великодушие настоль­
ко простер, что даже высказал комплимент: «А у вас есть слух на слова».
Я рассказал ему о встрече с Ш., его свойственником. «У меня со
всеми находятся общие знакомые,— отозвался Александр Исаевич,—
даже с Хрущевым. С его личным шофером я сидел в одной камере
в 1945 году. Он хорошо отзывался о Никите». А сейчас стали возникать
люди, узнавшие себя в повести. Кавторанг Буйновский —это Бурковский,
он служит в Ленинграде. Начальник Особлага, описанного в «Иване Дени­
совиче», работает сторожем в «Гастрономе». Жалуется, что его обижают,
приходит к своим бывшим зекам с четвертинкой — поговорить о жизни.
Разыскал Солженицына в Рязани и К., представившийся ему как сын
репрессированного. Я знал его по университету.
«Что он за человек?» — спросил Солженицын. Я сказал, что о нем
думаю, и собирался было подтвердить это каким-то рассказом, но Алек­
сандр Исаевич прервал меня: «Достаточно. Мне важно знать ваше мнение.
Больше ничего не надо».
Говорит он быстро, коротко, будто непрерывно экономит время и на
разговоре.
28.XI.1962.
Твардовский иронизировал по поводу отклика на повесть Солжени­
цына, появившегося в «Литературе и жизни».
«Эта задыхающаяся газетка поместила рецензию Дымшица2, напи­
санную будто нарочно так, чтобы отвадить от повести... Ни одной яркой
цитаты, ни напоминания о какой-либо сцене... Сравнивает с «Мертвым
домом» Достоевского и то невпопад. Ведь у Достоевского все наоборот:
там интеллигент-ссыльный смотрит на жизнь простого острожного люда,
а здесь все глазами Ивана Денисовича, который по-своему и интеллигента
(Цезаря Марковича) видит».
«И как Тюрин у Солженицына точно это говорит: ведь 37-й год
расплата за экспроприацию крестьянства в ЗО-м». И Александр Трифо­
нович вспоминал отца: «Какой он кулак? Разве что дом — пятистенка.
А мне ведь грозили исключением из партии за сокрытие фактов биогра­
фии— сын кулака, высланного на Урал».
№ 12, 1962 подписан к печати 12.12.62.
В номере:
А. Яшин. «Вологодская свадьба».
1 Уже в 70-е годы ко мне приехал как-то из Риги знакомый Солженицына
Л. Власов, который утверждал, что это он рассказал Солженицыну этот сюжет,
едучи с ним однажды в поезде, в одном купе. Случай был с ним, и он оказался
как бы прототипом лейтенанта Зотова.
2
А. Дымшиц. Жив человек. «Литература и жизнь», 28 ноября 1962.
А. Л. Дымшиц — известный советский критик, не брезговавший печатными и ины­
ми доносами. (См. журнал «Горизонт», 1990, № 1).

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

91

Виктор Некрасов. «По обе стороны океана» (окончание).
«Дневник Нины Костериной».
Статья М. Туровской. «Мифология технической эры».
Рецензии Б. Рунина, Н. Кузьмина и др.
Попутное
Мы еще жили в эйфории от успеха «Одного дня», и цензура еще от­
носилась к нам после случившегося с опаской.
Но в начале декабря Н. С. Хрущев неожиданно посетил выставку
МОСХа в Манеже. Подстрекаемый В. А. Серовым и другими руководите­
лями Союза художников, а быть может, не только ими, он набросился на
«абстракционистов» и прочих формалистов как на главную опасность
в искусстве.
17 декабря 1962 г. на Воробьевых горах состоялась первая из «ис­
торических встреч» Н. С. Хрущева с деятелями культуры, писателями.
Круг критикуемых расширялся. Началось с «проблемы Манежа», но
дальше были подвергнуты разносу молодые поэты Вознесенский и Евту­
шенко. Досталось и Эренбургу за его мемуары, и Некрасову за записки,
напечатанные в «Новом мире».
Напоминаю об этом задним числом, чтобы воссоздать фон для пони­
мания моих отрывочных записей этого времени и записей цензора Голова­
нова о журнале.
Мало кто из читателей заметил вовремя и понял тайный смысл сти­
хотворения Н. Грибачева «Метеорит», появившегося в «Известиях»
30 ноября 1962 г. Между тем это был п е р в ы й отрицательный отзыв
на повесть Солженицына в нашей печати.
МЕТЕОРИТ
Отнюдь не многотонной глыбой,
Но на сто верст
Раскинув хвост,
Он из глубин вселенских прибыл,
Затмил на миг
Сиянье звезд.
Ударил светом в телескопы,
Явил
Стремительность и пыл
И по газетам
Всей Европы
Почтительно отмечен был.
Когда ж
Без предисловий вычурных
Вкатилось утро на порог,
Он стал обычной
И привычной
Пыльцой в пыли земных дорог.
Лишь астроном в таблицах сводных,
Спеша к семье под выходной,
Его среди других подобных
Отметил строчкою одной,

Конец декабря 1962 г.
Маршак говорит: «Вы знаете, я подумал, кто самый крупный абст­
ракционист? Сталин. Он все время жил в мире фетишей и абстракций».
На «исторических встречах» («подождали бы, пока история их так
назовет —• а у нас «исторические» на другой же день»,— ворчит Александр
Трифонович) на чем свет стоит бранят формалистов, абстракционистов,
Э. Неизвестного, «белютинцев». Начинают с абстракционизма, но целью
имеют уничтожить реализм.
Впрочем, пока Солженицын в фаворе, газеты повторяют формулу:
«повесть напечатана с ведома и одобрения ЦК КПСС». На приеме Хру­

92

В. ЛАКШИН

щев поднял Солженицына из-за стола и представил присутствующим.
Суслов тряс его руку. Это было 17 декабря в Доме приемов на Ленин­
ских горах.
25.XII.1962.
На квартире у Саца на Арбате Твардовский впервые читал нам об­
новленного «Теркина на том свете». «Еще что-то доделывать буду, но
поле обежал», — сказал Александр Трифонович.
Впечатление сильное. К такой сатире у нас непривычны —удастся
ли напечатать?
Александр Трифонович рассказывал, что родилась поэма из главки
прежнего, «военного Теркина», где появлялась Смерть. Когда в 54-м году
эту поэму осудили, он не бросил работать над ней, занимался до осени
1956 г. Потом Венгрия — и опять отложил. Возвратился к ней в 61-м го­
ду. «Чувствую сам, стало гуще в середке».
24 и 26 декабря
Два дня ходил в ЦК на встречу молодых писателей и деятелей куль­
туры с Идеологической комиссией. В президиуме—Ильичев1, Снастин2,
Аджубей, Сатюков 3 и др.
А мы—за ромбовидными столиками на четверых в зале. Здесь
Евтушенко и Белла Ахмадулина, Вознесенский и Булат Окуджава, Аксенов
и Гладилин. Начались пламенные неискренние речи. Что-то кричал с три­
буны Вл. Котов, потом учено рассуждал о ревизионизме Ю. Суровцев
и прочие подготовленные ораторы. Я несколько раз сгоряча выкрикивал
реплики: «Неправда» и т. п. Ильичев встал за столом и сказал, обернув­
шись в мою сторону: «Мы знаем, кто это кричит, и, если это повторится,
попросим выйти из зала».
В перерыве, в курилке ко мне подошел В. Чивилихин, знакомый
с университета. «Что творится...» — сказал я. Он горячо поддержал меня:
«Да, что творится...» — «Надо выступать»,— сказал я. «Да, пожалуй, на­
до выступить»,— сказал он. И мы разошлись по местам.
В конце заседания, когда Ильичев объявил, что заканчивает прения,
Чивилихин выскочил с поднятой рукой, требуя слова. «Дать, дать!» —
закричал я. «Только 5 минут», — вынужден был согласиться перед гудя­
щим залом Ильичев.
И Чивилихин понес: «Наши духовные отцы Кочетов, Грибачев, Софронов, им стреляют в спину...»
Я рот раскрыл от изумления: почему-то я полагал, что он думает
так же, как я. И как мило мы поговорили в курилке: «Надо выступать...
Надо выступать...»
Моему благодушию был урок. 26-го речь произносил Ильичев,
«воспитывал» творческую молодежь часа два — речь напечатана в газетах.
* *
*
С Игорем Виноградовым говорил о критике. Неизвестно, что ей
в этих условиях делать. Когда я пришел в «Новый мир», то задумал
сначала ежемесячное обозрение журналов. Сговорил на это дело четве­
рых: А. Лебедева, И. Виноградова, И. Соловьеву и А. Туркова. Но дело
быстро посыпалось—отчасти из-за инертности наших критиков, отчасти
же оттого, что ничего всерьез нельзя тронуть — и даже внутри редакции.
Дементьев всегда на страже, чтобы молодые «не увлеклись» и не впали
в «крамолу». Первое же обозрение рассыпалось на отдельные статейки.
И. Виноградов написал об очерке Ф. Абрамова «Вокруг да около».
А сейчас, в свете «исторических встреч», и вообще неведомо, дадут ли
что-нибудь делать.
1 Леонид Федорович Ильичев — в 1961 — 1965 гг. Секретарь ЦК КПСС по
идеологии.
2 Василий Иванович Снастин — работник аппарата ЦК, первый заместитель
заведующего Идеологическим отделом.
3 Павел Алексеевич Сатюков — в 1956— 1964 гг. главный редактор
«Правды».

93

«НОВЫЙ! МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

28.ХИЛ962. Встречали Новый год в редакции. Настроение уже не то,
что в ноябрьские праздники.
Александр Трифонович тянул какой-то обрывок смоленской песни:
Белым снегом, белым снегом
Замело все пути.
Гляну-гляну на дорогу —
Не видать, где пройти...

И в самом деле не видать.
Утром Александр Трифонович был очень раздражен — ему подсунули
книгу, вышедшую в изд. Чехова в Нью-Йорке. Некий С. Юрасов дал там
свое, в антисоветском духе, продолжение «Теркина».
Я понимаю, почему нервничает Твардовский, —ему кажется, что это
помешает «Теркину на том свете», скомпрометирует его.
Второе, что сильно взволновало Александра Трифоновича, — это об­
ращение к нему молодого математика Р. Пименова, оказавшегося за свои
высказывания или рукописные статьи в тюрьме. Как это— «Ивана Де­
нисовича» печатаем, а людей все равно сажаем? Александр Трифо­
нович говорил об этом с Лебедевым, и тот обещал узнать и, если воз­
можно, помочь 1.

1963
№ 1 «Нового мира» — подписан к печати 7.1.1963.
В номере:
А. Солженицын. Два рассказа («Матренин двор» и «Случай на
станции Кречетовка»).
И. Эренбург. «Люди, годы, жизнь», кн. 5.
Стихи Анны Ахматовой, М. Луконина.
Статьи И. Забелина («Человек коммунизма, природа и наука»),
Т. Вачелис («Режиссер Станиславский»), Ю. Манна («Художественная
условность и время»).
Рецензии Е. Стариковой, А. Верзер, Б. Зингермана и др.
10.1.1963.
Александр Трифонович в редакции. Говорили о новейшей чичиков­
щине. В Союзе писателей у К. Воронкова неприятность с ЦСУ. Передали
статистикам справку, а по ней оказалось, что членов Союза писателей
5000, а общественной работой заняты из них 7000! (По-видимому, у мно­
гих по две нагрузки.) Усталым голосом председатель ЦСУ Старовский
объяснял, что это пустяки. В самом деле, с такими ли приписками ему
приходится иметь дело?
Александр Трифонович вспоминал, как затопляли котлован Ангар­
ской ГЭС. Все строители искренне радовались, когда рванула вода. Ктото объяснил: фиктивные кубометры выработки — теперь все вода закроет.
Вчера в редакции был ленинградский приятель Твардовского А. Ма­
кедонов2. Они были близки еще по Смоленску. Потом Македонов сидел,
стал в ссылке геологом, теперь доктор геолого-минералогических наук,
но по-прежнему увлечен поэзией. Расспрашивал о Евтушенко и Воз­
несенском.
Александр Трифонович говорил с некоторым раздражением:
— Для добрых людей такое явление, как Солженицын, это манифест.
Но для таких, как наши молодые, это что с гуся вода... И потом они так
мало начитаны: «Черный обелиск» Ремарка читали, а «Капитанскую
дочку» не прочли.
— А что вообще в поэзии интересного? — пытал его Македонов.
— Что я тебе, сторож? Читаю вот рукописи в журнале, пока с долж­
ности не согнали... Одному поэту хотел тут сказать впрямую, грубо даже:
1 Револьт Пименов был освобожден. Я познакомился с ним в редакции, ко­
гда он приходил благодарить Александра Трифоновича.
2 Адриан Владимирович Македонов (р. 1909), критик, литературовед.

94

В. ЛАКШИН

хоть бы с вами какое несчастье случилось, кто из родственников под
машину попал, что ли... Нет, не дай, конечно, Бог. Но не писали бы тог­
да таких пустяков, наверное... Но с общественным успехом, — продолжал
Александр Трифонович, —нельзя не считаться, даже если сознаешь всю
его тщету. На Театральной площади хвост в тысячу человек стоит за
стихами Вознесенского. Это мода. Как ни сопротивляйся узким брюкам,
все равно наденешь и будешь носить, пока мода не схлынет.

их19ба.
В Союзе писателей поговаривают о необходимости реформы оплаты,
увеличения гонорара. Чиновники возражают: «Назовите мне писателя,
у которого на книжке меньше миллиона». Так-то, литературная голытьба!
Приходил Марк Галлац. Твардовскому понравились его записки летчика-испытателя. Александр Трифонович говорил о ложной беллетриза­
ции, которая, случается, портит всю поэзию и доказательность документа.
Попутное
В январе 1963 г. одна за другой стали появляться критические
статьи о произведениях, напечатанных в «Новом мире». Особенно усерд­
ствовали «Известия». За короткий срок в этой газете, помещавшейся
в одном здании с нами и набиравшейся в одной типографии, появилось
сразу несколько ядовитых материалов: статья В. Ермилова «Необходи­
мость спора» — против Оренбурга, реплика «Турист с тросточкой» по по­
воду зарубежных очерков В. Некрасова и, наконец, перепечатка из воло­
годской газеты письма студента Берсенева — против «Вологодской свадь­
бы» А. Яшина. Такой критический «залп» «Известий» оказался тем бо­
лее неприятен, что к газете прислушивались как к официозу и в ее фар­
ватере шли другие издания.
«Известия» 30 января 1963 г. (№ 26).
Реплики
Главному редактору
ж у р н а л а « Но в ый мир»
А. Т. Т в а р д о в с к о м у
Уважаемый Александр Трифонович!
В вологодской молодежной газете напечатана реплика по поводу
рассказа А. Яшина «Вологодская свадьба». Мы сочли эту реплику заслу­
живающей внимания и поэтому перепечатываем ее. Думается, что и Вы
отнесетесь к реплике со свойственным Вам глубоким пониманием лите­
ратурных процессов.
Далее следовал такой текст:
«Недавно, просматривая свежие номера журналов, я обратил внима­
ние на записки Александра Яшина «Вологодская свадьба», опубликован­
ные в двенадцатом номере журнала «Новый мир» за 1962 год.
Сам я, можно сказать, вырос в тех местах, которые описывает
Яшин. Не секрет, что в прошлые времена называли Никольский район
и «глухоманью», и «медвежьим углом». И если бы записки Яшина появи­
лись десятилетия два назад, они бы не вызвали серьезных возражений.
Но теперь в облике района многое изменилось. Остались местами какие-то
черты старины, но и те уже исчезают. Веяния новой жизни одерживают
верх, а Яшин все еще придерживается старого мнения о деревне как
о глухой, беспросветно темной, где люди так бедно живут, что все, что
было «заработано, скоплено за несколько лет, — все поглощает свадьба».
В записках нет ни одного положительного образа. Даже главные ге­
рои, как, например, невеста Галя до свадьбы показана как безропотное
существо. На свадьбе она сидит, словно истукан. И не спляшет, и не спо­
ет, и гостей не повеселит, а лишь «то и дело кланяется, как заведенная,—
таков был наказ матери». Правда, дальше читаешь наконец: «Смеется
и счастливая невеста». Но затем она ведет себя так, что это никак не вя­
жется с торжественной обстановкой и ее праздничным настроением.

95

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

Посмотрим, что представляет собой ее жених Петя. Вот он чванится,
куражится, рвет на себе рубаху, все его мысли вертятся вокруг одного —
как бы только напиться до бесчувствия.
Брат невесты Николай —тихоня, один из тех людей, «на которых
воду возят», как пишет автор. Это тоже не образец для молодежи. Уди­
вительно, в каких мрачных красках показана наша молодежь!
Второстепенные персонажи записок выглядят еще более отвратитель­
ными. Одни из них, как причитательница Наталья Семеновна, нечистая на
руку, «тянут из колхоза все, что плохо лежит». Другие, как дядя жениха:
до войны—хулиган, теперь—жулик и пьяница, зверски истязающий жену.
Третьи — муж Тони—ненасытный женолюб, в прошлом убийца, в настоя­
щем— ловкий мошенник, не раз привлекавшийся к ответственности за
свои темные махинации. «Какие кругом ужасные люди, — скажет чита­
тель,— морально опустошенные, темные, с ограниченным кругозором.
Пьянство, грязный разврат, жульничество на каждом шагу».
Не спорю, встречаются еще у нас и пьяницы, и хулиганы. Но их еди­
ницы. Нас окружают всюду честные, хорошие люди. (...)
Нет, не прав А. Яшин, описывая жизнь нашего села! Такие деревни,
как Сушиново, где «нет ни электричества, ни радио, ни библиотеки, ни
клуба, а кинопередвижка за последние два года ни разу не заглядывала»,
теперь редкость. А у автора единичный случай выглядит как типичный.
В другом месте Яшин пишет, что оборудование на льнозаводе допо­
топное. Но он не учитывает, что рядом со старым выстроены корпуса
нового завода, оснащенного современным новейшим оборудованием.
Автор записок копается во всем плохом, что есть в нашем районе,
и объединяет это плохое в одно целое. Слишком уж в мрачных, пессими­
стических тонах показана наша жизнь. Мы не такие, как утверждается
в произведении А. Яшина.
А. Б е р с е н е в ,
студент Вологодского пединститута».
30.1.1963.

Начинается повизгиванье газетных шавок на «Новый мир». Все во­
круг в панике, трижды на дню распространяются слухи, что Твардовского
«сняли». А в редакции спокойно. Номера идут, конечно, тяжелее. Цензу­
ра придерживает Эренбурга.
Последние три книжки журнала имеют поразительный успех. На
днях мы были с Дементьевым на встрече с читателями в Институте Азии
и Африки. Когда собирались ехать туда из редакции, Дементьев зашел
ко мне: «А ты подумал, что мы им будем говорить?» Я ответил: «Снача­
ла изложим вкратце программу журнала, его позицию, а потом на вопро­
сы будем отвечать».
Дементьев спросил неожиданно: «Ну, хорошо, а какая у нас про­
грамма, как ее определить?» Н-да, вопрос ребром...
Я ответил экспромтом, почти не раздумывая: «Правда, демократизм
и культура». «Ну, вот и излагай», — согласился Александр Григорьевич.
На вечере было много сочувственных записок, к нам подходили, жа­
ли руки. Говорили: «Новый мир» —это наша жизнь, каждый номер жур­
нала— радость. Держитесь!»
*

*

*

Б. Закс меланхолически говорит, что он 13 лет в журнале, и все
13 лет с малыми паузами журнал ругают и ищут «порочную линию». Бы­
ло это при культе Сталина; казалось бы, журнал доказал с тех пор свою
правоту... Нет, снова началось. «Я уж и не удивляюсь, когда нас всюду
бранят. Привык и считаю это в порядке вещей. Один раз только удивил­
ся, когда Архипов1 в «Огоньке» что-то похвалил. Это меня прошибло,
я даже забеспокоился».
1 В. А. Архипов — преподаватель МГУ; литературовед и критик консерва­
тивного толка.

96

В. ЛАКШИН

31.1.1963.

Был в Союзе писателей на обсуждении прозы 1962 г. Сидел в зад­
нем ряду в Малом зале. Мрачный Яшин тронул меня сзади за плечо
и протянул вырезку из вологодской газеты. Я взглянул и сказал: «Это
что! Сегодня письмо Берсенева перепечатали «Известия». Он не знал еще
об этом и в лице переменился. Стал рассказывать, возмущаясь, как в Во­
логде организовывали протест земляков, напечатанный в «Комсомолке».
Многие, кто подписали письмо, сами очерк еще не читали. Подписал
и секретарь райкома, с которым Яшин братался, оружием менялся, кото­
рый сам ему о всех тяготах и безобразиях в районе рассказывал.
Я пробовал успокоить Яшина, мол, пройдет несколько лет, и все на
свои места встанет. «Да, только я прежде сдохну», — сказал он резко
и взглянул на меня недобро, затравленно.
4.11.1963.

Говорят, толчком к реплике против Некрасова явилось какое-то
интервью, которое он неосторожно давал в Париже. Реплику писал Мэлор
Стуруа вкупе с зам. главного редактора Гребневым. На Эренбурга долго
натравливали Ермилова. Посылали статью на просмотр Ильичеву. Сло­
вом, дело это сугубо запланированное и централизованное.
Передают наглую фразу секретаря ЦК комсомола С. Павлова: «Этим
г о с п о д а м Эренбургу, Паустовскому и Твардовскому не удастся увести
советскую литературу с главной линии ее развития».
5 .11. 1963 .
Цензура держит Эренбурга. Номер стоит. Вернулся Александр Три­
фонович из поездки в Карачарово к Соколову-Микитову, но похмелен,
нехорош, потому в редакции не появлялся. Передают, что он кончил почти
начисто «Теркина», еще поправит самые мелочи —и на машинку. Гово­
рит: «Чего они прицепились к Яшину, я в Калининской области постраш­
нее сейчас видел».
8.11.1963.

Свистопляска вокруг Яшина продолжается.
Раньше было правилом: «не обобщай». Теперь еще и— «не конкре­
тизируй». Хорошенькое положение у литературы.
Думал о том, что за последние полгода-год сформировалось и вы­
явилось особое течение в прозе: А. Яшин, Алексей Некрасов, В. Войно­
вич, Е. Дорош — сочинения, в чем-то друг другу близкие, и, конечно,
Солженицын, стоящий впереди всех, но близкий этому роду литературы.
Устав от лжи и приспособлений «вымысла», литература обратилась
к правде почти документальной, «очерковой», самой, по видимости, не
связанной «условиями», достоверной. Вспоминается, что Толстой говорил
о близком конце, гибели романа: стыдно придумывать, что могло случить­
ся с вымышленными героями, а надо рассказывать честно то, что видел
и знаешь. Недурная тема для статьи: «О честной прозе».
* *
*
В Москве Солженицын. Привез Александру Трифоновичу поэму
1948 — 50 гг., написанную в лагере. Обещает к апрелю два новых рас­
сказа.
Пристал ко мне: «беда» и «победа» — слова одного ли происхождения? Искали в словаре Преображенского.
Он стал больше интересоваться театром. Видно, обольщен «Совре­
менником», передал им свою пьесу.
«Иван Денисович» отдельными изданиями —в «Роман-газете» и
«Советском писателе». По настоянию редакторов убрал «фуй» в трех
местах, зато кое-что вставил: в речь Тюрина и потом еще реплику по по­
воду охраны.
13.11.1963.

Эренбург снят после разговора с ЦК. Александр Трифонович был
сегодня (13.11.) на совещании у Л. Ф. Ильичева.

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

97

Ему кажется, что намечается некоторое потепление. Но факты гово­
рят иное.
На совещании Александр Трифонович бросал неосторожные репли­
ки: «Зачем нас собрали? Догадаться можно». И рассказал Ильичеву,
как О. Берггольц, когда они шли на подобную встречу в 57-м, кажется,
году, напомнила концовку тургеневских «Певцов»: голос из-за реки—
«Антропка! — Чего? — Иди сюда, черт леший... тебя тятя высечь хочет...»
Грибачев, одержимый пиететом к теории, сказал, что главная беда
в бедности эстетики. Нужны, мол, труды по теории соц. реализма.
«А по-моему, не нужны»,— дал реплику с места Твардовский.
«Как же,— настаивал Грибачев,— нам нужно определение социали­
стического реализма».
«А я скажу, — возразил Александр Трифонович, — поскольку беседа
доверительная: всегда сомневался, что к слову «реализм» нужно прибав­
лять какой-то эпитет. Реализм один, он и есть реализм, или верность
правде».
«А как же, есть наша правда» — пытались поправить его.
«Нет, ленинское понимание другое, — отбивался Твардовский.—
Правда одна. Иначе спрошу: а истин сколько?»
Вечером в тот же день мы были у Саца. Александр Трифонович при­
ставал к молодым музыкантам — Саше Сацу и его приятелю—пусть
сыграют что-нибудь из 13-й симфонии Шостаковича. «Да мы не пом­
ним».— «Ну, как же не помните, если понравилось, как вы говорите, то
непременно что-нибудь запомнится. Я вот хорошую прозу целыми абзаца­
ми запоминаю».
Приставал, приставал к ним, потом удовлетворился тем, что попро­
сил сыграть «Лунную сонату», «как командировочный майор».
14.11.1963.

В № 3 я написал рецензию на булгаковского «Мольера». Дементьев
недоволен: упрекает, что я слишком обнажил тему «художник и власть».
Обычно Александр Григорьевич так округл, мягок в обращении, но сегод­
ня мы с ним поругались. Дело ли критика затуманивать замысел писателя,
показывать вид, подобно автору предисловия Г. Бояджиеву, будто не по­
нимаешь, что Булгаков хочет сказать.
В газетах попытки затушевать критику Сталина. Есть сорт людей, ко­
торые относятся к периоду «культа», как в цыганском романсе:
Что прошло, никогда не настанет,
Так зачем ж е о том вспоминать?

16.11.1963.

В редакции пусто. Александр Трифонович уехал на встречу с изби­
рателями. Д. А. Поликарпов 1 предложил ужасающую правку по Эренбургу, которая может быть условием возвращения его во 2-ю книжку журнала.
Предлагает снимать чуть ли не целыми страницами и не только места, за­
подозренные в «еврействе», но и направленные против «культа». Побывав
в ЦК, Дементьев ездил на дачу к Эренбургу, а Поликарпов сидел допозд­
на в отделе и ждал результатов у телефона: видно, тоже побаивается миро­
вого скандала.
е л и . 1963.

Эренбург разрешен с поправками. В ЦК пошли на компромисс, пото­
му что Эренбург послал Хрущеву письмо, где писал о возможном между­
народном резонансе на запрещение его книги и о том, что его деятельность
эмиссара мира будет в этом случае сильно затруднена.
* *
*
Наша истеричная литературная среда живет слухами и. торопя собы­
тия, вопит, что Твардовского «сняли».*7
1 Дмитрий А лексеевич Поликарпов (1 9 0 5 — 1 9 6 5 ), заведовал Отделом куль­
туры ЦК КПСС.
7 «Знамя» № S.

98

В. ЛАКШИН

Между тем он был сегодня в редакции —свеж и ясен. Рассказывал
о поэме Солженицына, рукопись которой прочитал. Это все подготовка
к «Ивану Денисовичу», не более, считает Александр Трифонович. И нехо­
рошо, что написано в стихах, хотя стихи крепкие, профессиональные. По­
нятно, почему в стихах: он сочинял в заключении, без бумаги, и это была
единственная возможность закрепить памятью придуманное. Заучивал на­
изусть четверостишие и сочинял следующее. Этим он поддерживал себя.
Какой-то огонек душевной жизни в нем теплился. Если бы что-то подобное
было рассказано в прозе, возможно, могло бы получиться что-то вроде
«Былого и дум», считает Твардовский.
По словам Александра Трифоновича, Солженицын преподавание
в школе совсем оставил, пишет вовсю. Говорит, что некогда, более нуж­
ные замыслы есть, но вообще-то он хотел бы написать повесть о молоде­
жи, он ведь все последние годы в школе с ними возился.
Говорили с Твардовским о закономерности сказочной, условной фор­
мы в «Теркине», о призрачности, какая цветет в бюрократическом мире.
Вот газеты: часто то, что в них пишется, — выдумка. И это ясно и автору
статьи, и читателям, которых он даже не пытается похитрее обмануть. Буд­
то условились играть в такую игру.
Работа над новым «Теркиным» идет к концу: «отделочные работы»,
как выразился Трифонович, «побелка, подсушка».
№ 2 1963 подписан к печати 4.II. 1963 (так в выходных данных, но
в действительности номер подписан позже).
В номере:
повесть К. Воробьева «Убиты под Москвой»,
два рассказа В. Войновича («Хочу быть честным» и «Расстояние
в полкилометра»),
рассказы В. Шукшина «Они с Катуни»,
«Фронтовые рукописи» В. Александрова,
И. Эренбург «Люди, годы, жизнь», кн. 5 (продолжение),
Стихи Р. Гамзатова, С. Щипачева.
Статья М. Чудаковой и А. Чудакова «Искусство целого».
Рецензии А. Кондратовича и др.
27.11.1963. Из-за бесконечных задержек — сначала в цензуре, потом в ти­
пографии— только сегодня сигнал 2-го номера.
Александр Трифонович был после недельного перерыва в редакции.
Сказал, что отдает на машинку «Теркина». «Точку поставил. Кажется, по­
лучилось, посмотрите. Вернул кое-что из старого варианта, но выглядит
совсем по-новому».
Я составил для очередного номера обзор читательских писем по
А. Яшину и В. Некрасову. Есть письма замечательные, с таким серьез­
ным пониманием совершающегося в литературе, что диву даешься. Это не
графоманы пишут, а люди, которые, может быть, впервые обращаются
в редакцию. Несправедливая критика их задела почти лично. И какие тро­
гательные слова одобрения и поддержки «Нового мира»! У меня даже на­
строение поднялось.
Материал мой уже набран, но Александр Трифонович и Александр
Григорьевич выразили сомнение — давать ли письма о В. Некрасове? Не
лучше ли оставить одно имя — Яшина. Обидно за Некрасова, но тут есть
тактические резоны.
Александр Трифонович прочитал в рукописи рассказы Вас. Белова
и говорит: «Даровит, но молод. Думает, что надо писать так, чтобы в каж­
дой фразе была какая-то художественная подробность, сравнение либо чтонибудь вроде того».
Из дневника цензора В. С. Голованова
27 февраля в 16 ч. 15 м. курьер редакции журнала принес матери­
ал рубрики «Трибуна читателя»—отклики на произведения А. Яшина
«Вологодская свадьба» и В. Некрасова «По обе стороны океана», — в свя­
зи с имевшей место критикой этих произведений в печати.
28 февраля в 12.15 позвонил тов. Кондратович и сказал: «Мы приш­

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

99

лем вам новый вариант рубрики «Трибуна читателя» на № 3 —речь идет
только о «Вологодской свадьбе»... Все о В. Некрасове и его очерках нами
снимается». Немедленно об этом информировал Начальника отдела т. Се­
менову, т. к. еще утром 28.11. этот I вариант мною был сдан ей для
ознакомления.
4.111. состоялся разговор с Кондратовичем по телефону (из кабинета
т. Аветисяна в присутствии Начальника отдела т. Семеновой) относительно
того, чем обусловлена задержка №.
Кондратович ответил: «Эренбург что-то исправил, но мы в редакции
этого еще не знаем». Спросил также о моем мнении относительно подбор­
ки писем по А. Яшину и Некрасову. Я ответил, что буду докладывать ру­
ководству. На мой взгляд, есть попытка отбиться от критики.
5.111. редакцией прислан материал «Трибуны читателя»—только
с подборкой писем по «Вологодской свадьбе»... Немедленно доложено
т. Романову.
1.111. 1963.

С. X. Минц переписала на машинке «Теркина» и, отдавая его в руки
Александру Трифоновичу, сказала: «Я боюсь. Там есть опасные места».
«Где?» — поинтересовался Твардовский. «На странице 40, например».
«А по-вашему, что же, остальные места безопасные?» — спросил с ноткой
досады Александр Трифонович,
4 .111. 1963.

Генерал Горбатов принес свои воспоминания и разговаривал с
Александром Трифоновичем. Твардовский уже заглянул в рукопись и хва­
лит ее — за честность и непринужденность рассказа.
Я рассказал Твардовскому, как ругают чиновники министерства куль­
туры «Горе от ума» в постановке Товстоногова, находят там намеки на
современность. «Ну, уж если Грибоедов стал опасен, — это край», —ото­
звался Александр Трифонович.
Недавно я дал ему для чтения номер «Невы» с очерком Ф. Абра­
мова «Вокруг да около». Александр Трифонович очень воодушевился, но
сказал с печалью: «Я не мог бы это напечатать».
В честь юбилея Елены Феликсовны Усиевич 1 был банкет в ЦДЛ,
куда она пригласила и меня. Шумно, весело, собралась вся когорта «Ли­
тературного критика».
Александр Трифонович произнес тост за у б е ж д е н н о с т ь . Сац по­
том рассказывал мне интересные подробности о том, как Е. Ф., будучи
дочкой Феликса Кона, возвращалась в Россию в апреле 1917 в одном
поезде с Лениным. Ленин взял у нее красную косынку и махал ею из
окна, приветствуя собравшихся на перроне. Смешной рассказ об организа­
ционном даре Владимира Ильича. Видя, что в единственный туалет все
время создаются очереди, он сосчитал мужчин и женщин, взял лист бума­
ги и составил точный график посещения ретирадного места. Подробность
не для официальной мемуаристики.
5 .111. 1963.

Д. А. Поликарпов запретил сделанный мною обзор писем по А. Яши­
ну. Твардовскому он сказал: «Жалуйтесь на меня куда угодно, если хо­
тите, но я решительно против».
7 — 8.III.1963.

Совещание в Кремле с руководителями партии и правительства. На
второй день выступил Хрущев. Поминал как написанное «с партийных по­
зиций» поэму «За далью — даль» и «Ивана Денисовича».
Зато резко выступил против Эренбурга и Некрасова, любителей «жа­
реного», т. е. сенсаций, как бы вновь приглушая тему развенчания «куль­
1 Елена Феликсовна Усиевич ( 1 8 9 3 — 1 9 6 8 ) — критик, известный литератур­
ный деятель 30-х годов.

100

В. ЛАКШИН

та». Много и сбивчиво говорил о евреях, в том смысле, что и среди них
«встречаются хорошие люди».
Реакция по всему фронту, откат от XXII съезда.
Из выступления Н. С. Хрущева на встрече
с деятелями литературы и искусства 7 марта 1963 г.
«Надо дать отпор любителям наклеивать ярлык «лакировка» тем пи­
сателям и деятелям искусства, которые пишут о положительном в нашей
жизни. А как же называть тогда тех, кто выискивает в жизни только пло­
хое, изображает все в черных красках? Видимо, их следует называть дегтемазами».
«...Мне хотелось бы сказать несколько слов о товарище Эренбурге.
(...) Непосредственного участия в социалистической революции он не при­
нимал, занимая, видимо, позицию стороннего наблюдателя. Думается, не
будет искажена правда, если сказать, что с таких же позиций товарищ
Эренбург оценивает нашу революцию и весь последующий период социали­
стического строительства в своих мемуарах «Люди, годы, жизнь». (...)
«Прошлый раз И. Эренбург говорил, что идея сосуществования [идеоло­
гий] высказана в [его] письме в виде шутки. Допустим, что так. Но тогда —
это злая шутка». (...) «Как видно, автор мемуаров с большой симпатией
относится к представителям так называемого «левого» искусства и ставит
перед собой задачу защитить это искусство. Спрашивается—от кого защи­
тить? Видимо, от нашей марксистско-ленинской критики. Ради чего это
делается? Очевидно, для того, чтобы отстоять возможность существования
таких или им подобных явлений в нашем современном искусстве. Это озна­
чало бы признать сосуществование социалистического реализма и форма­
лизма. Товарищ Эренбург совершает грубую идеологическую ошибку, и
наша обязанность помочь ему это понять». (...)
«Иногда идейную ясность произведений литературы и искусства ата­
куют под видом борьбы с риторичностью и назидательностью. В наиболее
откровенной форме такие настроения проявились в заметках Некрасова
«По обе стороны океана», напечатанных в журнале «Новый мир» (...)
«Неприятное впечатление оставила поездка писателей В. Некрасова,
К. Паустовского, А. Вознесенского во Францию».
16.III. 1963.
После «встречи» не пишется, не читается. Вокруг растерянность,
уныние. Перепуганные интеллигенты еще пуще запугивают друг друга.
Сац говорит, что так вели себя кукушки в прифронтовой полосе, где
то и дело взрывы, стрельба. Раза два прокукуют: ку-ку, ку-ку... а потом
начинают нервно, без пауз, кудахтать: ку-ку-ку-ку-ку... Сейчас вокруг
всюду такие нервные, пуганые кукушки.
Этими днями прочел неплохую рукопись Анатолия Кузнецова о до­
ярке. Хорошо бы напечатать К

Я взял для себя за правило —говорить авторам в глаза правду об
их сочинениях. Не всегда это легко. Но тут как-то меня спросили: что вы
думаете о такой-то вещи? Я напрягся, стал мучительно собирать мысли,
а потом понял, что надо просто сказать: ничего не думаю. Простите, но
мне это неинтересно. В самом деле, какой вздор делать вид, что у тебя
есть мнение по любому вопросу. Что я знаю —то знаю, что понял — от
того не отступлю. Но есть множество явлений в жизни и в искусстве, о ко­
торых я не могу сказать по совести, не тужась, з а я или п р о т и в . Увы,
не решил пока.
Как облегчает жизнь искренность, и как мы не умеем быть просты­
ми и искренними.1
1 Повесть «У себя дом а», была опубликована в «Новом мире» (1 9 6 4 , № 1).

НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

10t

18.III.1963.
Совещание в МК на Старой площади с московскими писателями. По­
следнее время очень ругают руководство Московской писательской орга­
низации и особенно С. Щипачева, который будто бы заигрывает с моло­
дыми и потакает им.
В президиум была послана провокационная записка (критика Залес­
ского) о Твардовском: мол, где он; и пусть ответит.
Я вспомнил собрание 1954 года о «Новом мире». «Plus да change,
plus c’est la meme chause» l. Те же окрики, те же ярлыки, та же
ярость и озлобление у выступающих с трибуны и то же чувство унижения
и стыда за происходящее, когда сидишь в зале.
Щипачев выступил достойно, его проводили дружными аплодисмента­
ми, но тут же последовал окрик Егорычева 12 — грубый, бесцеремонный.
Зал был дезориентирован, растерялся. И пошло: выступление за выступ­
лением. Неуважение к людям, распущенность инстинктов, отсутствие до­
стоинства все еще в силе в обывательской литературной среде, а те, кого
собрали вчера,— наполовину обыватели, филистеры, которые возомнили
себя писателями.
Из отчета о собрании
«Литературная газета» 19 марта 1963 г.
— Мы участвуем в горячих, жестоких идеологических боях, —гово­
рит А. Сурков. —То, что было сказано в выступлениях товарищей
Н. С. Хрущева, Л. Ф. Ильичева на встречах с деятелями литературы и
искусства, нам надо положить в основу своей деятельности. Надо все сде­
лать для того, чтобы как можно быстрее за своим рабочим столом отве­
тить делом на заботу партии об идейной чистоте нашего боевого оружия,
о его силе и мощи.
Мы должны прямо сказать и о некоторых ошибочных тенденциях,
проявившихся в последнее время. Я преисполнен уважения к замечатель­
ному публицисту Илье Оренбургу. Но мемуары его нуждаются в серьез­
ном, глубоком критическом разборе.
— Задача советских писателей — воспитывать молодежь на положи­
тельных примерах, вести ее к светлому будущему, к коммунизму, — ска­
зал В. Тевекелян.— С этой точки зрения мне не ясна позиция, которую
занимает редакция журнала «Новый мир». Мы знаем не только опублико­
ванную на страницах этого журнала повесть А. Солженицына «Один день
Ивана Денисовича», но и его рассказ «Матренин двор». Когда читаешь
рассказ, складывается впечатление, что психология крестьянина осталась
такой же, какой была шестьдесят лет назад. Но это неверно! Нам нужны
произведения, которые бы исторически правдиво рассказывали об огром­
ных революционных изменениях, происшедших в советской деревне.
Из статьи С. Павлова «Творчество молодых —
служению великим идеалам»
(«Комсомольская правда» 22.III. 1963)
...Почему в жизни мы встречаем хороших советских людей, а в не­
которых советских книгах пишут совсем о других? И действительно, сто­
ит почитать мемуары И. Эренбурга, «Вологодскую свадьбу» А. Яшина,
путевые заметки В. Некрасова, «На полпути к Луне» В. Аксенова, «Ма­
тренин двор» А. Солженицына, «Хочу быть честным» В. Войновича
(и все это — из журнала «Новый мир») — от этих произведений несет та­
ким пессимизмом, затхлостью, безысходностью, что у человека непосвя­
щенного, не знающего нашей жизни, могут, чего доброго, мозги стать на­
бекрень. Кстати, подобные произведения «Новый мир» печатает с какойто совершенно необъяснимой последовательностью.
22.III. 1963.
Тучи сгущаются. Утром в «Комсомольской правде» статья Павлова,
где выстроен уже целый ряд «очернительских» произведений, напечатан­
ных в «Новом мире».
1 «Чем больше меняется, тем больш е остается тем ж е самым» ( ф р а н ц . ) .
2 Николай Григорьевич Егорычев — первый секретарь МГК КПСС в те го­
ды, вел это собрание.

102

В. ЛАКШИН

Александр Трифонович в ярости. Звонил Поликарпову, ругал послед­
ними словами «зарвавшегося, невежественного мальчишку» и требовал,
чтобы статья была дезавуирована в партийной печати, иначе он снимет с
себя полномочия редактора.
Поликарпов крутил, просил успокоиться, предлагал ехать на гранди­
озное зрелище перекрытия Енисея.
Дементьев сказал мне сегодня, что Твардовский настроен непримири­
мо: готов уходить, но не согласен каяться, лукавить и т. п.
С Эренбургом (в № 3) тоже никак не решится. Идет борьба уже изза отдельных фраз (просят убрать, например, выдержку из дневника по­
гибшей в войну девушки Инны Константиновой — о том, что ее угнетала
ложь «культа»; не хватало масла, сахара, а митинги устраивали и крича­
ли о счастливой жизни).
Старик вдруг уперся, и как его не понять! Но Поликарпов тоже стоит,
как бык, требуя поправок, а номер — недвижим.
Вчера Александр Трифонович ездил к В. С. Лебедеву с рукописью
«Теркина». Думаю, говорил и о журнале.
* * *
На совещаниях стоит крик о необходимости борьбы с империализмом,
с буржуазной идеологией. А в газетах Западу отводится меньше всего ме­
ста, зато со сладострастием избивают и охаивают своих—писателей, мо­
лодежь, интеллигенцию.
Г. Серебрякова в «Литгазете» уже ратует за добрые чувства к
охранникам («они тоже советские люди»). Говорят, она была фавориткой
начальника лагеря и жила там недурно.
В «Советской культуре» тоже примечательная статейка—об Арк.
Райкине, где написано, что смеяться над дураками «негуманно».
23.111. 1963.
Сегодня (в субботу) Александр Трифонович был у Ильичева. Тот
встретил его словами: «Что, пришел просить об отставке?» — «Не только,
сначала просить объяснений»,— и Александр Трифонович набросился на
статью Павлова. Ильичев выразил к ней свое, якобы отрицательное, отно­
шение, утихомиривал Александра Трифоновича, сказал, что об уходе его
не может быть и речи. Твардовский сказал в ответ, что во всяком слу­
чае, если от него ждут перемен в направлении журнала в том духе, в ка­
ком хочется Павлову, —этого не будет. Лучше пусть его заранее освобо­
дят от поста редактора. Александр Трифонович настаивал на публикации
писем о А. Яшине и передал Ильичеву мой обзор.
Твардовского уговаривают выступить на предстоящем пленуме Союза
писателей. Я думаю—не надо.
25.111. 1963.
Как рассказывают, 23 марта «Нью-Йорк тайме» поместила сообще­
ние из Москвы об освобождении Твардовского от обязанностей редактора
«Нового мира» и о назначении В. Ермилова на его место.
Иностранные корреспонденты почуяли, что пахнет жареным, и весь
день осаждали редакцию звонками, запросами, так что мы не успевали
давать опровержение то агентству Рейтер, то Франс-пресс, то Ассошиэйтед-пресс.
В Таллинне заперт на складе тираж последнего номера «Нового ми­
ра»: не продают в розницу, не высылают подписчикам. Считают, видно,
что запретная литература.
Джанкарло Вигорелли прислал неожиданные, как бы без повода дру­
жеские телеграммы Твардовскому и Некрасову. «Сердечно приветствую
вас, дорогой друг...» Мы посмеялись —конспирация по-итальянски. А все­
го-то хочет выразить сочувствие в связи с газетной травлей.

а

* * *
Как за каждым крестьянином с сошкой стоит сейчас уже не семеро,
27 с ложкой—всякие контролеры, инспекторы, инструкторы, погоняль-

НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

103

щшш, так же и за каждым талантливым художником хвост паразитов —
редакторов, надзирателей литературных нравов, цензоров, просто бездар­
ных писак, присасывающихся к успеху...
Беда оказаться в этой толпе.
29.III. 1963.
Прошел пленум СП СССР. Я не был на нем, и слава Богу. Бра­
нили, конечно, и «Новый мир». Александр Трифонович, к счастью, удер­
жался, не выступил. Пусть подонки литературные испытывают «страх Бо­
жий». Последнее слово еще не сказано, оно за нами.
На пленуме СП 26 — 28 марта А. Софронов говорил, что мемуары
Эренбурга «без чувства возмущения читать нельзя». Многие выступали
против «очернительства» в «Новом мире». Вас. Федоров ругал два рас­
сказа В. Войновича, «в которых наша действительность, героическая по
своей сущности, преподносится в опошленном виде». Евтушенко каялся
и говорил, что в его «Автобиографии», напечатанной в Париже, отрази­
лось его «позорное легкомыслие».
1.IV. 1963.
После нескольких дней перерыва в редакцию пришел Твардовский.
Рассказал о встрече с Ильичевым и о том, как нелегко было сидеть
три дня на пленуме. Но его присутствие в президиуме несколько сдержи­
вало страсти. Прокофьев накинулся было на рецензию о Сосноре в «Но­
вом мире», но потом принес извинение, видимо, не прочитал сам и «не­
правильно понял». Когда выступал М. Соколов из «донской роты» и тре­
бовал Твардовского как редактора к ответу, Александр Трифонович не­
ожиданно расхохотался, и за ним рассмеялся весь зал. В перерыве к не­
му подошел Н. Рыленков и сказал: «Ты не представляешь, как ты всех
подкупил тем, что рассмеялся, а не нахмурился, не рассердился». «А как
бы я иначе мог на это реагировать?»—пожимает плечами Твардовский.
Из редакции вместе с И. А. Сацем и Александром Трифоновичем
поехали к М. Ф. Яковлеву, куда-то за Новослободскую, в только что по­
лученную им квартиру. М. Ф. живет холостяком, в этом же доме у него
фотолаборатория.
«Давайте, я вам почитаю», — предложил после первой рюмки Алек­
сандр Трифонович. Покопался в своем портфеле, извлек рукопись и про­
чел, блистательно прочел «Теркина на том свете» с новыми поправками.
Хохотом встречались многие четверостишия, а когда Теркин ползет к
столбу, чтобы вернуться на этот свет, —
И всего-то нуж ен кто-то,
Кто бы капельку помог...

— Сац заплакал, и у меня навернулись слезы.
— Только б увидеть это напечатанным, —сказал Игорь Алексан­
дрович, поднимая рюмку после чтения.
— Да, — откликнулся Твардовский. — Ну, пусть даже не напечатают,
пусть полежит. Я чувствую, что работа кончена, что это сделано,—и все
тут.
Вспоминал, что писал этого «Теркина» с перерывами десять лет.
В старых тетрадках есть запись разговора офицеров во время войны—
мол, на том свете на бюро будут разбирать, кто в самом деле мертвый,
кто живой. Тогда же набросал три строфы. Эта глава должна была идти
после смерти Теркина.
Только в этот раз, хотя дважды уже прежде слышал поэму, я понял
окончательно, что без всякой натяжки и скидок на комический жанр эта
поэма становится в ряд главных вещей Твардовского. Тут есть некие важ­
нейшие обобщения, «формулы жизни» — нужные не только литературе, но
обществу в целом. «Сеть» и «система», царство мертвых, где правит Ста­
лин, запах тления из-за каждой высокой двери. И упрямая философия
жизни, пусть трудной, нелепой, всякой — но жизни, по которой тоскует
Теркин, она и вносит в ироническое повествование серьезную лирическую
ноту. Стихи таковы, что, как Пушкин сказал о «Горе от ума», на дру­
гой день по напечатании могли бы разойтись в пословицах:

104

В. ЛАКШИН
«Кто в Системе, кто в Сети —
Тож е Сеть густая»,
или
«Смерть — она всегда в запасе,
Ж изнь — она всегда в обрез»
или
«Словом, чтобы сократить,
Н уж но увеличить...»

Обратной дорогой говорили о Пушкине, о его отношении к «Слову
о полку».
Сейчас всех занимает гипотеза А. А. Зимина о позднейшей поддел­
ке «Слова». Я говорил, что, как бы то ни было, «Слово» писал великий
поэт, это узнается непосредственным впечатлением, и никакая кибернети­
ка этого опровергнуть не может. Александр Трифонович горячо с этим
согласился.
2.IV.1963,
Пленум СП РСФСР, собранный, казалось бы, по конкретной теме —
обсуждение жанра рассказа, идет с еще большим накалом страстей. Уже
кто-то из выступавших назвал «Новый мир» «сточной канавой», собираю­
щей всю гниль в литературе, и опять, уже хором, требовали к ответу
Твардовского. Совсем как у Щедрина— «а мы его судом народны-и-им».
С. Баруздин звонил Александру Трифоновичу домой, требуя приехать
и выступить. Твардовский советовался с нами по этому поводу. Я, как
и прежде, против всяких его выступлений в этой обстановке и перед та­
кой аудиторией. Дементьев колеблется.
«Мне кажется, они заиграются»,—сказал Твардовский.
ТАСС должен был дать для иностранной печати специальное опровер­
жение слухов об уходе Твардовского из «Нового мира». Между тем наши
«оасовцы», или «бешеные», как их еще называют, продолжают требовать
кровопускания, и «Новый мир» им, как бельмо в глазу.
В редакции состоялось обсуждение повести «У себя дома» Анатолия
Кузнецова. Автор приехал из Тулы и оставил странное впечатление.
Твардовский говорил, должно быть, час, очень подробно и дельно,
большей частью «с точки зрения сапожника», т. е. сугубо профессиональ­
ной («Суди, дружок, не выше сапога»).
О героине, Гале, пошедшей в доярки, — что она девочка городская,
а значит, должна скучать, вспоминать о городе. Что не надо бы делать ее
уроженкой той же деревни — пусть едет дояркой, но в другую. О пастухе:
что после появления в деревне трактора добровольно в пастухи никто не
пойдет — это последнее дело в деревне. «Не будешь учиться — пастухом
будешь», —пугали в детстве.
Александр Трифонович отметил даже и то, что «навоз коровий пах­
нет приятно», не вызывает гадливости. «Надо, чтобы мы коров полюби­
ли, пожалели,—говорил он. — Галя должна, если двигаться по правде, по­
любить их в весеннюю бескормицу, когда можно самой не доесть, кусок
хлеба из дому принести, только не видеть, как мучаются коровы».
«Я так думаю, — рассуждал Александр Трифонович. — Если самые
мрачные картины изображены художественно, читатель должен жалеть, что
он там не был, этого не почувствовал. Пусть даже это война или тюрь­
ма. Ведь, как ни ужасна жизнь Ивана Денисовича, а все-таки ловишь се­
бя на том, что хотелось бы быть с ним, пережить и этот опыт: почув­
ствовать, как сладка эта скудная еда, как греет тепло на вагонке, как до­
рога драная варежка на морозе. Я это впервые понял, когда читал роман
К. Причард. Там люди в Австралии идут через полупустыню — тяжело,
мучительно, без воды — и вдруг захотелось быть с ними...»
Не буду пересказывать, что говорили на обсуждении другие, и в их
числе я (о слабом финале, риторических «отступлениях» и т. п.). Но от­
вет Кузнецова поверг всех в растерянность. Он согласился, что все заме­
чания резонны, дельны, но требования, предъявляемые к повести, слиш­
ком высоки, и возвращаться к ее тексту он не намерен. Сказал, неразли­
чимо глядя сквозь темные очки, что не любит свою книгу, хочет скорее
отделаться от нее и пустить в печать, чтобы заняться другой, действитель­
но важной и достойной.

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

105

«Так не бывает, это иллюзия, — понапрасну пытался уверить его
Александр Трифонович. — Нельзя запланировать себе — сначала грешить,
а потом все же войти чистым в царство Божие».
«Я ненавижу «Продолжение легенды», — заявил Кузнецов, — прези­
раю свои рассказы и не люблю эту новую книгу, которая, если говорить
серьезно, лакировочная насквозь».
В нем была странная смесь искренности и озлобления, почти циниз­
ма. С восторгом он мог говорить лишь о каком-то фильме («Прошлое ле­
то в Мариенбаде», кажется), который видел за границей.
«Я не понимаю, — все допытывался у него Твардовский. — Ну, вас не
удовлетворяет повесть. Но почему тогда вы хотите ее напечатать? Не на­
до, пусть полежит. Неужели, если вы видите такие ее слабизны, то не хо­
тите сделать ее лучше?»
Так и кончился разговор недоумением и неприятным осадком. При­
вычно видеть на таких обсуждениях автора сопротивляющегося, отстаиваю­
щего свое детище. Но тут какая-то другая крайность. Талантливый па­
рень, но как можно жить с таким отношением к своему труду? Его пре­
зрение ко всему, что пишется и печатается, переливало через край и да­
же, кажется, распространялось на всех нас, с полным доброжелательством
пришедших обсудить его вещь.
Видно, в той обстановке, что сложилась сейчас в культуре, не выдер­
жали у него нервишки. И он нехотя обидел нас, обидел Твардовского, ко­
торому куда как труднее сейчас, чем Кузнецову или кому-либо иному.
Тем не менее Александр Трифонович весь день был терпелив и кро­
ток, не взрывался, охотно шутил, в том числе и по поводу обескуражи­
вающего поведения гостя, что показывает в нем великую силу.
Попутное
Мы ничего не поняли, да и не могли понять тогда в поведении Куз­
нецова. Между тем к этому времени он, по-видимому, уже порвал внут­
ренне со всем, что было в нашей литературе и стране, и тайно мечтал о
побеге на Запад.
Через некоторое время беспрепятственно получивший как негласный
сотрудник КГБ визу на Запад, где он должен был якобы заняться сбо­
ром материалов для книги о Ленине, этот фаворит Союза писателей пере­
шел на положение «невозвращенца» и поселился в Англии, печатаясь под
псевдонимом «Анатоль».
Жил он в эмиграции, по слухам, крайне уединенно и скоро умер.
Возможно, он был подвержен некой душевной болезни, признаки которой,
как мне показалось, были явственны и в день обсуждения у нас его по­
вести.
6.IV.1963.
Приехал из Ростова В. Фоменко. Он тяжело болел, лежал четыре
месяца, и все только обещает вторую часть романа К
Твардовскому уже не первый день звонят из МИДа, просят, чтобы
он дал интервью американскому корреспонденту, любимцу Хрущева, Ген­
ри Шапиро. Твардовский отказывался, но ему заявили, что это «поруче­
ние ЦК». Из 26 переданных ему вопросов он приготовился отвечать на
три.
Я очень боюсь, нет ли здесь ловушки: дать высказаться ему в зару­
бежной печати, а потом за это же снять. Говорил с ним об этом.
На настольном календаре заведующей в редакции критики «Совет­
ского писателя» я прочел: «План засорен классиками». Куда дальше?
Рассказал об этом Твардовскому; он замотал головой, как от зубной боли.
Тем не менее на днях вышла моя книжка «Толстой и Чехов». По
этому случаю я позвал вечером Трифоновича, Саца, Кондратовича, Закса
и Фоменку поужинать. Всюду почему-то было закрыто, и мы попали в за­
худалый «Урал» в Столешниковом переулке.
Трифонович хорошо рассказал о девушке — машинистке метропоезда,1
1 «Память зем ли», первая книга
1961 году.

романа

напечатана

в

«Новом

мире»

в

В. ЛАКШИН

106

с которой он случайно свел знакомство на сессии Верховного Совета, они
сидели рядом. «Тоска на сессии жуткая, но она, между прочим, пока до­
клад читали, много чего интересного рассказала. В метро счет идет на се­
кунды, работают все время в напряжении. И все-таки то и дело кто-ни­
будь попадает под поезд. Каждый день она работает по новому графику,
устает страшно. Вот В-ву (поэт В. был днем в редакции с белыми стиха­
ми) поездить бы так под землей в душных, без вентиляции туннелях Со­
кольнического радиуса, глядишь, перестал бы писать стихи ни о чем».
Вечер нам несколько испортила вспышка Саца, выскочившего из-за
стола и уехавшего вследствие спора с Александром Трифоновичем. На
другой день, слава Богу, он помирился с Твардовским и просил проще­
ния у меня, — славный он человек!
Рассказывают, что в Индию должна была лететь писательская делега­
ция во главе с Кочетовым. Индусы официально потребовали убрать Ко­
четова из делегации, поскольку это бестактность — посылать именно его в
пору натянутых отношений между Индией и Китаем. Оказывается, в Ки­
тае Кочетов едва ли не единственный советский писатель, признаваемый
стойким революционером. Его издают там миллионными тиражами. Симп­
томатично.
* * *
Сделали вставку в передовую для № 4 —о «Матренином дворе».
Цензура требует к слову «реализм» в заглавии добавить: «социалистиче­
ский». Это нам боком выходит разговор Твардовского у Ильичева. Он и
сам сокрушается: «Зачем я тогда высказался по поводу «реализма без
эпитетов». Никто ведь за язык не тянул, захотелось пофорсить. Теперь
вот вяжутся».

№ 3 подписан к печати 29.III. 1963.
В номере:
повесть В. Липатова «Черный Яр».
И. Исаков «Конец одной «девятки» (из невыдуманных рассказов)».
И. Эренбург «Люди, годы, жизнь». Книга 5-я (окончание).
Стихи Д. Самойлова, А. Яшина.
Очерк Леонида Иванова «В родных местах».
Статья проф. А. Чижевского «Эффект Циолковского».
Статья Н. Ильиной «К вопросу о традиции и новаторстве в жанре
«дамской повести».
Рецензии Н. Коржавина, В. Лакшина и др,
13.IV.1963.
Александр Трифонович эту неделю не ходит. Пишет текст ответов на
вопросы Г. Шапиро.
Отовсюду ползут малоприятные слушки. В «Дружбе народов» выки­
нули из № 5 статью Ю. Буртина о Твардовском, сказавши, что к маю
Александра Трифоновича наверняка отрешат от должности и неловко бу­
дет выходить с похвалами ему. На Ученом совете в ИМЛИ В. Ермилов
сболтнул публично, что ему-де предлагали «Новый мир», но он отказался.
Все это сочится отовсюду и дергает нас, а Твардовского в первую голову.
Еще дурная новость. Очерк Ф. Абрамова «Вокруг да около», напе­
чатанный в «Неве», осужден решением Секретариата ЦК. Приходится
снимать уже набранную статью И. Виноградова о нем. Досадно.
Ф. Абрамов был вчера у нас в редакции, просил Дементьева позна­
комить его со мной. Мы посидели с ним полчаса на диване в комнатен­
ке Закса и хорошо поговорили. Он хвалил журнал, критику, в частности,
и за позиции, и за профессиональный уровень. «В сущности, это единст­
венный журнал, где есть критика, достойная так называться». Упоминал
Виноградова, Роднянскую, мои статьи. «Вы не представляете, какое вы
дело делаете. В нашей питерской провинции это виднее. Вы заставили

107

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

читателя читать ваш журнал не выборочно, а подряд, страницу за стра­
ницей, вплоть до маленьких рецензий».
Говорили и о его последней вещи («Вокруг да около»). Его собира­
ются наказать по партийной линии. Дело передано в Ленинградский обком.
Я спросил его, как удалось напечатать. Он рассказал, что цензура
сильно потрепала текст. Конец очерка был таков: Мысовский подходит
к крыльцу сельсовета, а там ликование—включен приемник и передают
сообщение о новом спутнике Земли, запущенном на орбиту. Мысовский
поднимает глаза кверху и долго смотрит на синее бесконечное небо, кото­
рое бороздит этот новый спутник, а потом опускает медленно взгляд на
землю. «Да — небо это небо. А земля—это з е м л я » . Так кончался рас­
сказ. Слова «небо» и «земля» были выделены курсивом. Немудрено, что
это сняли: космос —главная гордость.

Газеты продолжают печатать нападки на самые различные произве­
дения, напечатанные «Новым миром»: «Шире круг, шире круг!» В «Из­
вестиях» появилась статейка «Кочка и точка зрения», ругающая рассказ
В. Войновича.
Из статьи «Известий» от 9 апреля 1963.
Талант — это умение видеть широко и верно. Без этого невозможно
правдивое отображение жизни в художественном произведении. Писатель
В. Войнович отступил от этого правила. Он показал наших современников
в искаженном виде. Думается, что и стройка, и строители ему понадоби­
лись лишь для того, чтобы воплотить в рассказе порочную в идейном от­
ношении посылку о том, что и в нашем обществе честному человеку, прав­
де нелегко пробить дорогу. Однако вся наша жизнь опровергает этот не­
верный тезис.
Горький говорил: есть точка и кочка зрения. В. Войнович, взявшись
писать о наших днях, встал на кочку зрения. А с кочки, как известно,
кругозор ограничен.

г. Горький

Ю. У з ю м о в,
инженер-строитель.

18ЛУ.1963.
Всю зиму я исподволь разбирал и перебелял для публикации дневни­
ки Марка Щеглова. Написал к ним небольшое введеньице и теперь хочу
напечатать — если в журнале не удастся, то хоть в книге.
Был у Маршака. Он стар, плох, но очень оживлен, нервен, взволно­
ван в связи с присуждением ему Ленинской премии.
Александр Трифонович приезжал к нему недавно и читал ему «Тер­
кина...». Маршак считает поэму вещью замечательной, совсем новой в
сравнении с прежним вариантом: «прежде был немного фельетон против
бюрократов», а теперь вещь очень серьезная, и швов не видно. Особенно
понравилось Маршаку, как Теркин удирает с того света, уцепившись за
поручни порожняка. «Смерть — она всегда в запасе, жизнь —она всегда в
обрез», — твердил он.
Маршак расхвалил Твардовского, а на другой день испугался, позво­
нил ему и уговаривал повременить, не давать читать «выше». «Если хо­
чешь взойти на костер — тогда неси...»
«Сейчас маленький 37-й год, — говорил мне Маршак, — и все люди
проясняются, кто чего стоит». Сегодня ему принесли письмо членов ред­
коллегии журнала «Юность» о выведении Евтушенко за его грехи из со­
става редколлегии — с тем, чтобы и он подписал. Маршак отказался. Тог­
да мальчик, приносивший письмо, просиял и сказал, что еще двое чле­
нов редколлегии тоже отказались это подписать.

108

В. ЛАКШИН

«И когда мы бросим эту манеру — кормить буржуазных акул...— воз­
мущался Маршак. — То мы их кормим Пастернаком, теперь вот Евтушен­
ко — а они знай набрасываются».
Из дневника цензора В. С. Голованова
С 9 по 19 апреля я был болен, на бюллетене.
Весь материал № 4 Главлит со специальным письмом направил
в ЦК КПСС.
Сегодня, 19 апреля, в 12 ч. 45 м. позвонила т. Бианки 1 и сообщи­
ла: в № 4 весь роман Камю «Чума» с номера снимается. Будет присла­
на замена этого материала. Задала вопрос: может ли редакция получить
назад весь материал, оформленный к печати № 4 журнала?
Я немедленно информировал по телефону Начальника отдела т. Се­
менову о снятии романа Камю, а также о возможности возвратить рабочий
редакционный экземпляр № 4.
Т. Семенова ответила: «Возвратить можно. Это подтвердит и т. Ро­
манов П. К.»
Попутное
Мы мечтали напечатать роман А. Камю (в переводе дочери Баль­
монта) и натерпелись с ним. Цензура отослала его в ЦК, а там стали
консультироваться с редактором «Иностранной литературы» Б. С. Рюри­
ковым *. Он и погубил дело, сказав, что не стал печатать роман у себя как
сомнительное сочинение.
Потом еще более подвел нас Арагон. Его запросили, стоит ли пе­
чатать Камю, и он, по-видимому, из вздорной профессиональной ревности,
заявил, что не надо этого делать. Мол, Камю всегда был оппонентом
французской компартии. Так роман и погиб для журнала.
20.IV.1963.
Пришел в редакцию, а там Дементьев, Кондратович, Закс — все
в сборе и в тревоге. Отдел культуры ЦК, куда передали № 4 из цен­
зуры, предложил переслать его для обсуждения в Секретариат Союза пи­
сателей.
Дементьев уверяет, что это просто путаница, аппаратная неразбери­
ха, спихивание ответственности, и ничего страшного в этом нет. А мне сда­
ется— хотят удушить журнал, взять не мытьем, так катаньем.
Хуже всего, что Александр Трифонович не в порядке — слаб, хвор
и нервен до предела. Говорил с ним сегодня по телефону — голос хрип­
лый, немощный. Он хочет встречаться с Н. С. Хрущевым — иного пути
нет. Текст для интервью с Г. Шапиро написан хоть и с помощью Де­
ментьева, да не слишком ловко. По просьбе Александра Трифоновича и я
сидел над текстом, присланным им на машинку, еще часа два, правил и
делал пометки, чтобы Дементьев ему показал. Принял ли он мои поправ­
ки, пока не знаю. Сегодня этот текст должен идти на просмотр к
Л. Ф. Ильичеву.
22.IV. 1963.
Утром прибежал за мной на квартиру наш курьер: Александр Три­
фонович просит срочно в редакцию. Я пришел. Он показал мне сильно
переделанный текст интервью. Стало лучше — определеннее, острее. Ка­
кие-то мелочи поправили еще —и пошло в ЦК, Ильичеву.
Теперь этому интервью, бывшему для него обузой, Александр Три­
фонович придает значение как способу «легализации» журнала.
Говорил с Твардовским о словосочетании «культ личности». Как-то
неловко его употреблять. Это эвфемизм, символ чего-то другого. Давнень­
ко это было в ходу в споре народников и марксистов вокруг теории «ге­
1 Рюриков Борис Сергеевич ( 1 9 0 9 — 1 9 6 9 ), в 60-е годы главный редактор
ж урнала «Иностранная литература».

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

109

роя» и «толпы». Но сейчас — почему не «страх личности»? «В годы стра­
ха личности...» — звучало бы не хуже.
Звонила некая Павлова из ведомства В. Н. Пономарева (Междуна­
родный отдел ЦК). Спрашивает: «Кто рекомендовал Сартру «Матренин
двор»?» Александр Трифонович отвечал с большим достоинством: «Ру­
кописи Сартру никто не передавал до публикации, а все, что мы печатаем,
мы тем самым рекомендуем». «Сокрытие правды— тоже неправда,— го­
ворил Александр Трифонович. — Не может быть для одних одно, а для дру­
гих— другое. Я в литературе работаю уже несколько десятков лет, и так
никогда не было и не будет».
Твардовский возмущен статьей в «Октябре» против повести Солже­
ницына *. Как они себе это позволяют? Не может быть, чтобы вещь, одоб­
ренную Президиумом ЦК и Хрущевым, так спроста стали бы разносить.
И кроме того, какая степень низости, гадости — упрекать несчастного, го­
лодного, полуумирающего человека (Ивана Денисовича), что он на еду с
жадностью набрасывается.
Я рассказал Александру Трифоновичу, что виделся с Маршаком.
Оказывается, Трифоновичу пришлось дважды выступать на Комитете по
премиям, чтобы его не провалили.
23.IV. 1963.
По поводу интервью из ведомства Ильичева ответа нет.
Хороший разговор с Твардовским. Ему понравились слова Толстого,
что художник, чтобы действовать на других, должен быть и щу щи м . Если
он все нашел и только учит — он не действует. «Как странно, —сказал
Александр Трифонович, — я не знал этого высказывания, но сам давно об
этом думал, даже говорил что-то похожее в речи на съезде... Когда я ска­
зал в речи, что «действительность не вполне действительность, если не
закреплена искусством», на меня в кулуарах накинулись, вроде я в ка­
кой-то идеализм впал. А ведь это верно».
Вспомнили о статье «Партийная организация и партийная литерату­
ра». Я сказал, что не сомневаюсь, что речь там шла не о художествен­
ной литературе, а о писаниях партийных публицистов. «Я тоже всегда это
подозревал,— живо откликнулся Александр Трифонович, —слово «писа­
тель» употреблялось тогда в ином смысле, как и «литература».
Вспомнили и о высказывании об этом Крупской, недавно простодуш­
но обнародованном «Дружбой народов», что вызвало немалый конфуз и
скандал.
О статьях наших литературных теоретиков Твардовский заметил:
«Когда не могут сказать прямо, чего хотят, начинаются этакие извития
речи...»
Говорили и о журнале.
«У нас нет верного понятия о масштабе дела, которое мы делаем,—
сказал Александр Трифонович.—Для современников всегда иные соотно­
шения, чем в истории. Камер-юнкер Пушкин мог казаться кому-то третье­
степенной подробностью в биографии могущественного Бенкендорфа.
А выходит наоборот. Ильичева забудут, а мы с вами останемся. Это
я так думаю, а там — кто знает».
24.IV. 1963.
До пяти часов вечера ждали звонка по поводу посланного в «верха»
интервью.
В 10 ч. утра Ильичев звонил Твардовскому домой, но тот, как наз­
ло, как раз выходил за сигаретами. И потом ни звука. Александр Трифо­
нович ждал в редакции, а Ильичев явно бегал, совещался. В самом кон­
це дня, наконец, позвонил. Я был при этом разговоре и не мог не отме*
тить мужество и достоинство, с какими Твардовский его вел. Ильичев
имел неосторожность сказать ему, что дня два разыскивал его.
— Как вы изволили выразиться, Леонид Федорович? Искали два
дня? Да я уже двое суток сижу у телефона, в уборную не выхожу, жду
вас, —желчно и агрессивно сказал Твардовский.
J Н. Сергованцев. Трагедия одиночества

1963, № 4.

и «сплошной

'

'

быт».

«Октябрь»,

110

В. ЛАКШИН

Ильичев неожиданно стал поздравлять Твардовского с удачным тек­
стом, «вот только «Вологодская свадьба» и «Тишина» зря упомянуты,
ведь их критиковали».
— Но я не считаю, что «Вологодскую свадьбу» критиковали спра­
ведливо, я думаю, что это правдивое, поэтичное описание людей деревни
и их быта. Я никогда не верил в Яшина как в поэта с разными «Але­
нами Фомиными» *. А тут я сам, прочтя «Вологодскую свадьбу», ему по­
звонил, поздравил; здесь я не могу идти против себя.
— Но тогда хоть скажите, — продолжал Ильичев,—что ее критикова­
ли в печати.
— Хорошо, я напишу после слов в тексте— «поэтичная «Вологод­
ская свадьба»... «подвергшаяся несправедливым нападкам в печати».
Ильичев был, видно, разочарован, но поневоле согласился оставить
это место как есть. Тогда перешел в наступление Александр Трифонович.
Он настаивал, чтобы интервью одновременно с «Нью-Йорк тайме» было
бы напечатано в советских газетах. «Я же и для своих соотечественников
писал, для одних американцев не стал бы стараться».
— Конечно, — ответил Ильичев, — посылайте в любую нашу газету,
хоть в «Литературную», я вас поддержу.
— Нет уж, Леонид Федорович, — возразил Твардовский, — хорошо
бы напечатать в «Правде». И пусть это не будет моей частной инициати­
вой. Если ЦК одобрил текст, я считал бы нормальным, чтобы вы его и
послали в редакцию.
Ильичев вынужден был согласиться.
25.IV.1963.
Генри Шапиро — толстенький, круглый — пришел в редакцию, чтобы
получить у Твардовского текст интервью. Он был разочарован и ошара­
шил Александра Трифоновича требованием—переделать все по-своему.
«Какой-то Радишев12 — это для Америки неинтересно». Его можно было
понять, но он и представить не мог, что стояло за врученным ему текстом.
Твардовский уперся, не разрешая менять ни строки, иначе ничего не сто­
ит нарваться на неприятности.
Дементьев звонил в Главлит, зондируя, что происходит с номером.
После ухода Шапиро пили чай с конфетами, судачили в доброй на­
дежде, что появилась возможность перемены к лучшему.
А вечером — речь Хрущева, где требование к каждому советскому че­
ловеку быть милиционером в душе и почитать авторитеты. Тяжко жить
с этими понятиями о коммунизме.
Из дневника цензора В. С. Голованова
25.IV. в 16.15 позвонил зам. главного редактора журнала «Новый
мир» т. Дементьев, который говорит следующее:
— В. С.! Мы вам передали как цензору наш № 4 журнала. Про­
шло очень много времени, а от вас нет никаких сведений —с чем вы со­
гласны, с чем не согласны. Это буквально наносит вред нашему журналу.
Ведь в мире идет разговор, что наш журнал закрывают, что редактор
Твардовский будет снят с руководства журналом, что цензор отстранен от
работы. Ведь что получается — мы сдаем журнал в цензуру, а от цензу­
ры фактически не получаем конкретных замечаний и указаний, а если мы
их получаем, то в ЦК КПСС. В таком случае создается впечатление о том,
что цензура — лишнее звено, что нам правильней было бы нести свой
журнал в ЦК КПСС.
Я разъяснил т. Дементьеву о том, что вопросы политико-идеологиче­
ского характера докладываются нами в ЦК КПСС и что Главлит самостоя­
тельно по важнейшим вопросам, связанным с развитием литературы, ни­
каких решений не принимает.
Кроме того, я напомнил т. Дементьеву, что т. Кондратович, кото­
1 Ранняя поэма А . Яшина «А лена Фомина» (1 9 4 9 ) была отмечена Сталин­
ской премией.
2 Текст Твардовского начинался так: «Наш а литература издавна — со вре­
мен Радищ ева и Пушкина — выступала в особом историческом качестве...»

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

111

рый ведет № 4, хорошо осведомлен о том, где находятся материалы № 4
и какие предложения и рекомендации даются по журналу. В частности,
мне официально через зав.редакцией т. Бианки известно о снятии с № 4
Камю, Ржевской и Габриловича. Вместо этих материалов мною на № 4
получены в качестве замены другие материалы. (...)
3 мая к концу рабочего дня позвонил зам. главного редактора жур­
нала «Новый мир» т. Кондратович и информировал меня о следующих об­
стоятельствах:
«т. Черноуцан по 2-му варианту редакционной статьи для № 4 дал
указание: исключить абзац, где говорится об оценке рассказов Солжени­
цына «Случай на станции Кречетовка» и «Матренин двор», т. Ильичев
просмотрел и одобрил интервью т. Твардовского, данное им корреспонден­
ту «Юнайтед Пресс Интернейшнл» Шапиро. Решено редакционную статью
переделать с тем, чтобы в ней использовать ряд положений, усиливающих
требования к литературе. Вариант будет представлен 6 мая».
Информировал тт. Семенову и Аветисяна.
Попутное
На этом завершаются записи «Тетради № 1» цензора Голованова,
случайно оказавшейся у меня под рукой. К сожалению, последующих его
тетрадей не сохранилось или, во всяком случае, они не попали ко мне.
Но я цитировал эти скучные канцелярские строки, потому что они фикси­
ровали многое, не попавшее в мой дневник, и, главное, с той стороны сце­
ны, которая не была видна не только читателям, но чаще всего и нам,
редакторам журнала. Записи Голованова, оставляющие за скобками суще­
ство замечаний и запретов цензуры (устность — одна из основ аппаратной
деятельности, многое покрывающая тайной), вместе с тем показывают ме­
х а н и к у отношений редакции «Нового мира» с Главлитом. Здесь приведе­
ны записи за несколько месяцев, но их легко моделировать и по отноше­
нию к последующим 7 годам деятельности журнала, руководимого Твар­
довским.
3.V.1963 подписан к печати № 4, 1963.
В номере:
Г. Троепольский. «В камышах».
М. Галлай. «Испытано в небе».
Стихи К. Каладзе, Ст. Щипачева, Ю. Смирнова.
Статьи Е. Поляковой и Н. Гудзия.
Рецензии В. Огнева, И. Соловьевой и др.
Из интервью А. Т. Твардовского корреспонденту «Юнайтед Пресс
Интернейшнл» Г. Шапиро, напечатанного под названием «Литература со­
циалистического реализма всегда шла рука об руку с революцией»
(«Правда», 12 мая 1963 г.).
«По-моему «Один день» — из тех явлений литературы, после которых
невозможно вести речь о какой-либо литературной проблеме или литера­
турном факте, так или иначе не сопоставив их с этим явлением».
[В перечислении авторов «Нового мира») «...Александр Яшин, ав­
тор многих стихотворных книг, опубликовавший отличный, полный поэзии
очерк «Вологодская свадьба».
[Об Оренбурге]: «...строго и взыскательно критикуя Эренбурга, ру­
ководители партии характеризовали его как одного из замечательных со­
ветских писателей, талантливого публициста, видного общественного дея­
теля. Что касается печатания мемуаров Эренбурга, то, как вы знае'те,
в третьем номере «Нового мира» закончена публикация пятой книги».
12.V.1963.
Вчера к концу редакционного дня прислали из «Правды» полосу со
статьей Твардовского. Пошли ко мне домой. Мама хлопотала с закуской.
Александр Трифонович был в счастливейшем настроении, ребячился, ве­
селился. Повторял: «Антонина Сергеевна, вы на нас не сердитесь, что мы
немного выпиваем. Это важный день. Последние месяцы у нас как у жур­
нала была временная прописка, а теперь — постоянная».

112

В. ЛАКШИН

Сегодня утром я побежал к киоску пораньше, чтобы купить «Прав­
ду» и удостовериться, что статья вышла. Александр Трифонович потом
тоже признавался мне, что не мог дождаться, когда принесут газеты, и вы­
скочил на улицу, точь-в-точь как в его стихотворении «Московское утро»:
Надев свои новые брюки в полоску,
К газетному я направляюсь киоску.

16.V. 1963.
А. Т. ходил к Ильичеву. Тот уговаривал его поехать в Италию, там
оживилась деятельность Европейского сообщества писателей, а Александр
Трифонович включен Вигорелли в высшее руководство этой организации.
Как видно, нам выгоден этот «мост» между Западом и Востоком. Ильи­
чев говорил, что поездка Твардовского была бы очень важна. Александр
Трифонович, в свою очередь, напомнил о снятых цензурой материалах.
«Вот у нас сняли письма по поводу «Вологодской свадьбы», а вы ведь
читали, наверное, в «Правде» о Вологде недавно, какое там безобразие
со знаменитым вологодским маслом. Это почище «свадьбы». Почему
«Правде» можно, а нам нельзя?» Ильичев сказал, что не читал этой статьи
(а мы-то ее в редакции обсуждали целое утро), чем изрядно удивил Алек­
сандра Трифоновича. По поводу же писем сказал, что Твардовский-де
публично выразил свою оценку очерка Яшина — и этого достаточно.
А. Т. заступался перед Ильичевым и за роман «Чума» Камю, гово­
рил, что это значительная вещь антифашистского толка. Ильичев отнесся
кисло, но обещал, что «изучит» этот вопрос.
На этих днях еще досадная история с «Известиями». Оттуда звони­
ли в редакцию и просили подготовить им полосу из материалов 4-го но­
мера «Нового мира». Мы порадовались, но они гнусно надули нас. Дали
«передовую» не целиком, как обещали, а в выдержках, процитировав
лишь места, мало для нас приятные — вынужденные, покаянные, так что
мы выглядим в самом срамном виде. Тут и наша вина: как можно было
довериться и не спросить на просмотр полосу? Александр Трифонович все
говорил— «всякое даяние — благо», а теперь взбешен, звонил Аджубею,
выражал возмущение. Тот ничего внятного не ответил. Сказал только:
«Я это учту».
28.V. 1963 подписан к печати № 5, 1963.
В номере:
Чингиз Айтматов «Материнское поле», повесть.
М. Галлай «Испытано в небе» (окончание).
Стихи Р. Гамзатова, С. Щипачева, Е. Винокурова.
Подборка: «Стихи в боевом строю» (М. Кульчицкий, Н. Отрада,
Н. Майоров).
Воспоминания Е. Ратмановой-Кольцовой.
Статьи и рецензии А. Дементьева, Ф. Светова, В. Непомнящего и др.
Качало июня 1963 г.
На редколлегии обсуждали «Чуму» Камю, хотим попробовать все же
ее напечатать.
Говорили о новом рассказе Солженицына «Для пользы дела». Уди­
вительно, всякий раз этот писатель поворачивается по-новому. Вот что
значит талант! Одна только подробность нехороша (тут мы все сошлись).
Не надо, чтобы негодяй-директор был еще и прямо своекорыстен. Это
мельчит смысл. Ну да Солженицын найдет, как поправить.
Александр Трифонович собрался было написать по моей просьбе для
6-го номера статью о Мих. Светлове (его юбилей грядет). К Светлову он
относится с личной «биографической» нежностью (тот печатал его на за­
ре литературной деятельности в «Октябре»). Твардовский говорил, что
начал статью, написал две странички, а потом перечитал стихи Светлова
и расхолодился.
Думал после разговора с М. Хитровым, рассказавшим, как живется
ему в «Известиях»: в нашем мире кажущейся железной необходимости и

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

113

регламентации, в жизни, расписанной и предопределенной сверху до мело­
чей, построенной на ожидании «указаний» и «накачек», огромное значе­
ние, как ни парадоксально, приобретает малая, казалось бы, частная ини­
циатива, добрый личный порыв, благое начинание. Думаешь: можно ли
пробить эту стену — и немеешь в обреченном бездействии. А оказывается,
только попробуй: стена пробивается неожиданно легко, если твое движение
идет по ходу жизни. Сопротивление не так уж мощно, поскольку среда
инертна. А сколько энергии дремлет и пережигается из-за жалких опасе­
ний: «ничего сделать невозможно», «что я могу» и т. п.
4.VI.1963.
Вечером в редакции виделся с Солженицыным. Подарил ему свою
книгу и «Этимологический словарь» Преображенского, обещанный давно.
Говорили о его рассказе. Мне показался натянутым мотив выгоды,
личной материальной выгоды для директора, отбирающего у техникума но­
вое здание. Это лишнее. Неожиданно легко он согласился.
Сказал и об искусственных словечках, избыток которых, на мой
взгляд, только мешает. Часто эти словечки придуманы изобретательно,
дают эффект. Но не отвлекают ли они от существа дела? Отмечаешь про
себя при чтении: «Ах, как ловко, даже щегольски сказано». А читатель
не должен бы специально замечать эти красоты у глубокого писателя.
Солженицын говорит, что только что, в Солотчах, перечитывал Чехо­
ва и что даже у него, скажем, в «Ариадне», встречаются небрежности
в языке. Я заступился за Чехова и сказал, что, по мне, любая его зре­
лая вещь куда выше блистательного в литературном смысле Бунина (не­
давно я перечитал «Жизнь Арсеньева» и не смог восхититься). Солжени­
цын согласился, что у Бунина, при всех его достоинствах, есть какая-то
неприятная ограниченность и самодовольство старого барина.
* * *
Прочитал повесть В. Тендрякова «Находка». Местами отлично напи­
санная, но умозрительная вещь.
Прежде это был рассказ, но, когда Тендряков несколько месяцев на­
зад пришел в редакцию разговаривать о рукописи, Твардовский посовето­
вал ему расширить рамки повествования. Главным казалась ему не исто­
рия подкидыша, а фигура инспектора рыбохраны Карги. Он предлагал по­
дробнее рассказать о нем, о его отношениях с начальством рыбнадзора
и т. д.
Твардовскому очень понравилось, как пишет Тендряков лес. Он гово­
рил, что завидовал, когда прочел у него: «перекрученные березки».
Но мешает избыток мелодраматизма, схемы в истории с ребенком.
А самое лучшее, как и обычно у Тендрякова, начало: сцена с рыбаками у
костра, где взято все так круто.
Боюсь, что Александр Трифонович напрасно сбил Тендрякова, посо­
ветовав ему расширять этот сюжет, писать повесть. Получилось жиже,
слабее.

В ЦК прислали донос по поводу моей рецензии на Булгакова. Черноуцан говорил об этом с Дементьевым, и Александр Григорьевич, по его
словам, с негодованием отверг подозрение в «эзоповщине».
Я, странно сказать, верю в закон вторых встреч, таких неестествен­
ных в плохих романах, но таких обычных и натуральных в жизни. Так
жизнь дважды сводила меня с Марком Щегловым, с Виктором Некра­
совым.
Сегодня Некрасов подтвердил это мое наблюдение, вспомнив о пер­
вой, почти неправдоподобной встрече с Сацем во время войны. Его рани­
ли в каком-то польском городе, кажется, в Сандомире. Он лежал на плащпалатке, посреди улицы, и сопротивлялся попыткам отправить его в госпи­
таль. Подбежал офицер в польской форме, капитан по званию, и распо­
рядился, не слушая его протестов: «В тыл его, в тыл»,
' 8. «Знамя» № 6.

114

В. ЛАКШИН

Некрасов едва за пистолет не схватился.
Потом в разговоре с Сацем, вспоминая войну, они восстановили, что
в один день были в Сандомире. Некрасов сказал, что был там ранен
в центре города и польский капитан его спроваживал в тыл. «Позвольте,
отлично помню раненого офицера, который едва меня не застрелил в яро­
сти, когда я велел отправить его в госпиталь...» — «Так это были вы?!»
Случайность? А может быть, закон? В этом разливанном людском
море добрые люди, или, как по-старинному говорилось, «родственные ду­
ши», непременно находят друг друга.
* * *
Писал об Островском—предисловие для Гослитиздата — не без удо­
вольствия, но с чувством хорошо знакомого, профессионально-налаженно­
го дела. И еще 20 таких предисловий могу написать. Но ведь и скучно,
хочется другого, хочется попробовать себя на том, что не дается так лег­
ко, увидеть какой-то барьер впереди.,», Я знаю — какой, но пока из суеве­
рия помолчу Ч
7. VI. 1963.
Твардовский говорит: когда вместо «удой» в печати и сводках стали
говорить «надой», это знаменовало коренную перемену в животноводстве.
«Удой» естествен и доброволен. «Надой» — по плану и согласно указа­
ниям.
Возмущались в редакции клеветой на Солженицына. В Ленинграде,
в редакции «Звезды» некто Дьяков публично утверждал, что Солженицын
попал в лагерь не за политические разговоры, а как предатель. «Какие
мерзкие, гнусные люди, — говорил Александр Трифонович. — Мы им этого
не простим».
На днях в редакцию забегал Корней Чуковский. Благодарил, шутов­
ски кланяясь в пояс Твардовскому, за его —замечательный... фельетон
(так он назвал интервью Г. Шапиро) в «Правде», заявил, что счастлив
был дожить до этого дня.
9. VI. 1963.
Перечитал «Записки покойника» Булгакова, думал об их публикации.
Между прочим, он пишет слово «чорт» через «о». «Черт» через «е» —
привычный, литературный, домашний. «Чорт» через «о» — страшный чорт
Гофмана и Достоевского, это и в самом деле нечистая сила. Вот что де­
лает одна буква. Так же, как у Блока: «В соседнем доме окна жолты...
«Жолты» совсем иной цвет, чем «желты». А В. В. Виноградов еще хо­
чет реформировать орфографию и писать «мыш»,
11. VI. 1963.
Впал в благодушие на даче, предался «неге сельской жизни», читал
и работал с удовольствием. Вчера приехал в город —куча неприятностей...
Цензура опять придерживает 6-ю книжку, особенно недовольны Тен­
дряковым и дневником Марка Щеглова, подготовленным мной и горячо
одобренным Твардовским. По дневнику два главных замечания: 1) упоми­
нание с сочувствием о Б. Пастернаке; 2) Сомнения Марка по поводу по­
становления ЦК о музыке. Говорят: «Здесь приоткрывается механизм
нашей пропаганды». Еще бы, а чего, прости господи, они желали? Как
ложь и фальшь не назвать ложью и фальшью? Воистину царство мерт­
вецов...
Солженицын подарил мне выпушенный «Советским писателем» на
скорую руку «Один день...». Издание действительно позорное: мрачная,
бесцветная обложка, серая бумага. Александр Исаевич шутит: «Выпусти­
ли «в издании ГУЛАГа»,
Я начинал писать статью о Солженицыне.

«НОВЫЙ! МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

115

13. VI. 1963.
Твардовский просил меня поехать на совещание представителей всех
редакций у А. В. Романова—председателя нового Комитета по кино. Со­
бралось человек 20 — 25. Романов сказал речь, меня ошеломившую.
«Надо покончить с разнобоем в оценке фильмов. А то что происхо­
дит, товарищи? Открываешь одну газету, например, «Труд», там дана од­
на оценка новому фильму. Смотрю другую газету, например, «Литератур­
ную», совсем другая оценка... Это дезориентирует зрителей, и с этим на­
до кончать... Общая оценка должна быть единой, расхождения возможны
в частностях...» «Выпускаются фильмы с неприемлемым содержанием. Их
три вида, три главных ошибки: 1) неверный «настрой», 2) в основе филь­
ма откровенно ложная идея, 3) анекдотическое содержание, лишающее
фильм «типичности».
Некоторые фильмы не будут выпускаться на экраны совсем, другие
будут выпущены ограниченным тиражом («Двое в степи» по Э. Казакеви­
чу, «Третья ракета» по повести Быкова). Когда они появятся на экра­
нах — задача печати разъяснить, что в них неверно.
Надо бережно относиться к режиссерам, занятым современной темой,
не бить их за художественные слабости.
Зарубежные фильмы мы не можем не покупать не только по эконо­
мическим соображениям, но и потому, что идет торговля кинопродукцией
с Западом — «метр за метр», а мы не можем отказаться от распростране­
ния своей идеологии за рубежом».
Говорил о комедии и ругал прочитанный им сценарий «Берегись ав­
томобиля». Пересказал его и возмущенно воскликнул: «Нелепость какаято... Это же совсем не смешно!.. Между тем жизнь полна комедийными по­
ложениями... Недалеко ходить. Вот я подъезжаю к нашему зданию в ма­
шине, милиционер свистит: «здесь нельзя останавливаться» — уже смеш­
но! Шофер пытается переставить мою машину в другое место — снова ему
свистят, опять смешно!!»
Романов говорит размеренно, солидно, округло разводя руками. Ра­
зогревает себя, поднимает голос, когда говорит о тех, кого надо разобла­
чать и клеймить.
Стало очевидно, что этот бюрократический спрут в виде новоиспечен­
ного Комитета задавит киноискусство в 2 — 3 года. И нет этой дури конца
и края.
Чудесно отвечал Романов на вопрос какого-то журналиста-лизоблюда,
как все же избежать разнобоя в оценках, ведь не всегда знаешь, что
н у ж н о писать? «Что вы, маленькие, товарищи? — сказал Романов.— Не
знаете, как отнестись к фильму?.. Ведь есть телефон, всегда можно узнать,
как фильм оценивается... Ну, нет меня на месте, всегда кто-нибудь из ап­
парата присутствует, кто может пояснить...»
Привожу его слова по записям в блокноте. Когда я рассказывал
Александру Трифоновичу и другим нашим о том, что услышал, изумление
их было велико.
Открыто говорится, что думать никому не следует, существует систе­
ма указаний — и амба! Это уже напоминает практику 1946 — 1948 гг.
А вечером того же дня — противоположное впечатление. Был у Саца,
и Игорь Александрович очень сокрушался и бранился по поводу призна­
ния журналом в передовой статье «ошибок», совершенных В. Некрасовым.
Кипятился, кричал обидные слова, рассуждал совершенно нетерпимо, уко­
рял Твардовского. Как было бы легко жить, если бы можно было выпу­
скать журнал и делать это так, чтобы без малейшего упрека совести.
А то можно жить, конечно, с вполне чистой совестью, но уже ниче­
го не делая. Надо выбирать. Рассуждение, знакомое по стихам Н. А. Не­
красова, написанным в прошлом веке соредактору по «Отечественным за­
пискам» М. Салтыкову:
...И возвратись, собравшись с силой,
На оный путь, журнальный путь...
На путь, где ш агу мы не ступим
Б ез сделок с совестью своей,
Но где мы снисхож денье купим
Трудом у мыслящ их лю дей...

116

В. ЛАКШИН

Так, все так, но как ни утешайся, все же в таких случаях, как
с этой передовой, чувствуешь себя скверно, на душе кошки скребут.
24.VI.1963.
Пришел в редакцию и окунулся в неудачи и огорчения. «Находку»
Тендрякова цензура сняла из номера. Сняли, убоявшись неведомо чего,
и тихую статью Анастасьева о драматургии, шедшую по моему отделу.
Твардовский уехал в Дагестан — вручать премию Расулу Гамзатову.
Скверные для нас, для журнала, вести о речи [Н. С. Хрущева]
и репликах на Пленуме.
Сегодня прочел в верстке путевые заметки И. Орлова «Жарким ле­
том» — и возмутился их мелкостью, бессодержательностью. После того, как
посидели с Троепольским «в камышах», погуляем еще беспечными тури­
стами и по речке.
Я высказал свое впечатление Дементьеву, Кондратовичу, Герасимо­
ву. Они в один голос: а что печатать? Это нельзя, другое — нельзя, при­
ходится выбирать хоть из бессодержательных, но заведомо безвредных ве­
щей.
Разговор вышел бурный, и все почувствовали, что кризис недалек.
Коли так будет продолжаться, честнее разойтись; журнал теряет всякий
смысл.
Я решил дождаться Трифоновича и говорить с ним.
28.VI. 1963. Подписан к печати № 6.
В номере:
Н. Дубов. «Мальчик у моря». Повесть.
К. Паустовский. «Третье свидание».
И. Орлов. «Жарким летом».
М. Щеглов. Студенческие тетради.
Стихи М. Карима, П. Бровки, Дм. Сухарева, переводы Н. Чуковско­
го из Ю. Тувима.
Статья И. Саца (о Луначарском) и 3. Паперного (о М. Светлове).
Рецензии И. Соловьевой, Л. Лазарева, И. Виноградова, Арс. Тарков­
ского и др.
2.VII.1963.
В очередной речи 1 говорится о том, что литературная критика не
оправдала себя и что оценку литературным произведениям должны давать
партийные «кадры», что аппарат должен сам решать все в вопросах ис­
кусства. Как в сельском хозяйстве —один с сошкой, семеро с ложкой, так
тут — один с пером, семеро с топором (чтобы вырубать крамолу, стоя за
спиной пишущего).
Тем временем мы лихорадочно ищем, что печатать в очередных но­
мерах. Я подготовил «Записки покойника», переименовав их, с согласия
Елены Сергеевны, в «Театральный роман». Уже после того, как я предло­
жил ей этот вариант, она разыскала автограф Булгакова с поисками за­
главия—и, в числе других, «Театральный роман».
Сейчас читаю «Перекос» С. Залыгина (о коллективизации), «Мерт­
вую дорогу» Побожьего, которую рекомендует Сац. По другим временам
все это надо бы печатать, а сейчас как?
5. VII. 1963.
Пять председателей колхозов из Новгородской области прислали
в редакцию отчаянное письмо о положении в их хозяйствах: люди бегут
из колхоза, работать некому, технику у МТС, в согласии с последними по­
становлениями, купили поношенную, большая часть машин и тракторов
стоит из-за отсутствия запасных частей, планирование идет сверху и раз­
рушает разумное использование земли и т. п. «Больше вести так хозяй­
ство невозможно», — пишут они.
Твардовский, которого я впервые видел сегодня после его поездок в
Италию и в Дагестан, крайне взволнован всем этим.
1 Имеется в виду речь Н. С. Х рущ ева на Пленуме ЦК.

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

117

«Такое письмо можно писать, лишь махнув на все рукой, в таком на­
строении: хотите снимать — снимайте!»
А вчера в «Известиях» «письмо земляков» Ф. Абрамову по поводу
очерка «Вокруг да около». Очередная дутая «коллективна», как с Яши­
ным. «Народился новый литературный жанр— «письма земляков», — неве­
село шутит Твардовский.
Подумали и решили переслать письмо пяти председателей колхозов
в «Известия» Аджубею. Александр Трифонович написал в сопроводитель­
ном письме, что тут случай такой, когда, на его взгляд, нужно быстрое
вмешательство печати, а так как у ежедневной газеты тут все преимущест­
ва перед толстым журналом, он надеется на выступление «Известий».
Как бы не так! Ну, да все равно, пусть Аджубей почитает. Жаль
только, что для тех людей, что писали письмо, издавая по сути вопль
отчаяния, ничего, скорее всего, не изменится, и каждому придется решать
за себя, в одиночку. Александр Трифонович и сам понимает, что Аджу­
бей вряд ли решится: то, что сейчас не «в кон», неприятно ему, и он
предпочитает этого не видеть. «Есть род людей, особенно в аппарате,—
рассуждал Александр Трифонович, — которым совсем не важно, что проис­
ходит на самом деле, а важно лишь то, что пишется, что в печати. От­
ражение важнее положения».
Сегодня Александр Трифонович звонил В. С. Лебедеву, чтобы сго­
вориться с ним и передать Хрущеву рукопись поэмы. Кто-то усомнился,
удачен ли момент. «По-моему, не шутя, сейчас для этого самое подходя­
щее время,— отвечал Твардовский.— После Пленума важно показать, что
литература жива. Я убежден, что «Теркина» напечатают».
Александр Трифонович прочел остановленную цензурой «Находку»
Тендрякова в новой редакции. Конец повести раздражает его фальшью, ис­
кусственностью девицы и самого Карги.
6.VII.1963.
Болтун-цензор Виктор Сергеевич Голованов — колоритная фигура
в нашей нынешней жизни. Его резиденция в Гослитиздате, и С. понесла
подписывать к нему книгу Макогоненко о Пушкине, которую она редак­
тировала, а Голованов неожиданно разоткровенничался — о «Новом мире»
говорил, о Солженицыне, словом, обо всем.
Он, как нарочно, из журналов цензирует нас и журнал Московской
патриархии. «Что вы думаете, у них тоже бывают ошибочки, — объяснил
он С. — А в «Новом мире» меня все любят, и Б. Г. Закс, и А. И. Кон­
дратович... Товарищи по Главлиту говорят мне: «Да брось ты этот жур­
нал, с ним одни неприятности, вот выговор схватил за «Тройка, семерка,
туз» Тендрякова. А я не бросаю, это дело интересное и важное. С Алек­
сандром Трифоновичем у меня хорошие отношения. Я все разговоры
с ним записываю, на всякий случай... Вот в этом сейфе тетрадь хранит­
ся... А Солженицына новый рассказ («Для пользы дела») — сложный: зда­
ние у детишек отбирает номерной институт, а ведь мы все для обороны
делаем, готовы на любые жертвы... А тут детишек жалко... Ну, номерной,
во всяком случае, придется им переменить — напишут просто НИИ, но
ведь и это, по существу, не годится...»
Так он болтал, благодушествуя.
Твардовский очень веселился, заставил пересказать все подошедше­
му Сацу, а сам припомнил один свой разговор с Головановым.
«Вы же не хотите, — сказал ему Александр Трифонович, — чтобы
в будущей истории литературы вас называли ретроградом. Куда лучше,
если о вас будут говорить, как о просвещенном деятеле — Гончарове
или Никитенко».
После работы пошли поужинать Сац, Александр Трифонович, Закс,
Коля Томашевский и я. Пока шли не торопясь по Петровке, я говорил
Твардовскому о том, что меня огорчает последнее время в журнале. Ска­
зал о вещицах, подобных запискам Орлова. Если ничего лучшего нельзя
напечатать—честнее будет уйти, а не держать над кабаком (как у СлепцоЕа) вывеску «Русский лебедь». К чему самим обманываться и читателя
обманывать?
«Да, конечно, плоховато, — согласился Александр Трифонович. — Но
главное сейчас «Теркин». Если это пойдет, то и все наладится. А нет,

118

В. ЛАКШИН

так и я уйду. Вот вы пойдете, наверное, в университет, преподавать. Но
ведь и я могу... Я ночью сегодня думал: если месяца три мне поготовиться, я, наверное, мог бы читать курс XIX века... Ведь у меня диплом
есть».
И горько, и трогательно было это слышать. И почему-то, вопреки
логике (ведь ничего не случилось), повеяло надеждой на то, что все бу­
дет хорошо.
За столом он кое-что любопытное рассказывал об Италии, о провале
там на заседании КОМЕСа Рюрикова и Суркова. В целом поездка была
удачной, хотя, как видно, эти впечатления заслонены новыми.
Много говорил о Дагестане, где он чествовал Расула. Даже читал по
блокнотику шуточные стихи Карло Каладзе, приписанные им Твардов­
скому.
Очень неприятное впечатление осталось у А. Т. от И. И. Анисимо­
ва !. На торжественном обеде Александр Трифонович произнес ^тост в честь
Гамзатова, сказав что-то о добром сердце поэта. Расул пустил слезу, рас­
целовался с Александром Трифоновичем. И тут встал, чтобы держать свою
речь, Анисимов. «У нашего Расула злое сердце, партийное сердце»,—
сказал он. Даниялов, партийный секретарь Дагестана, исправляя возник­
шую неловкость, поддержал Твардовского.
Ездили в горы, в Цада, родной аул Гамзатова. Мать, которую
Александр Трифонович стал поздравлять с наградой сыну, ответила:
«Лучше б он хоть раз помолился за те четыре года, что мы не видались».
Поразили Твардовского березки на высоте 2000 метров и каменное
ложе естественной ванны, где они с Расулом плескались в теплом источ­
нике.
Даниялов спросил Александра Трифоновича: «Какой, по-вашему, са­
мый большой недостаток в партийном руководстве литературой?» «Слиш­
ком много руководства», — отвечал Твардовский.
8. VII. 1963.
Александр Трифонович разговаривал с В. С. Лебедевым о «Теркине
на том свете», рукопись которого прежде передал ему.
Ле б е д е в : — Я убежден, что это будет напечатано. Но, конечно, вещь
трудная. Все ли правильно поймут?
А. Т.: — Я уверен, что народ поймет правильно.
Л е б е д е в : —А читать — одно наслаждение. Вы правы, это совсем но­
вая вещь в сравнении с вариантом 1954 года.
Поцелуи, поздравления, пометок на рукописи никаких.
Н. С. Хрущев, вернувшись из Киева, будет, кажется, встречаться
с Твардовским среди первых.
9. VII. 1963.
Цензура держит, не подписывая, рассказ Солженицына. На запросы
отвечают: «Читаем». Возник в редакции разговор, сколько потребно вре­
мени, чтобы прочесть рассказ в два авторских листа? Кто-то заметил:
«Да его мигом проглотят—это же интересно».
А Твардовский: «Кузьма Горбунов, когда был политредактором, так
рассуждал: читаешь материал, и вот по строчкам ползешь, все скучно,
знакомо. Вдруг чувствуешь, что стало интересно, — вооружись. Пока идут
цитаты, пересказы классиков марксизма-ленинизма — можно глазами
скользить, все в порядке, а как заинтересовался — тут что-то не то...
Я всегда на себе проверяю».
Вспомнили по какому-то случаю о паскудных нападках на Солжени­
цына. «Я могу сказать, как Кутузов, —заявил вдруг Александр Трифоно­
вич,— «будут они у меня конское мясо есть». Попомните мое слово, так
и случится».
Зашел разговор о Маяковском. Твардовский говорил, что у него трех
хороших строчек подряд не найти: одна-две есть, ну а уж третья непре­
менно выверт, трюк, неловкость, просто небрежность. Зная, что тут он не-1
1 Иван Иванович Анисимов — литературовед, с 1 9 5 2 по 1 9 6 6 год директор
ИМЛИ.

«НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

119

беспристрастен, я заступился за Маяковского, меня поддержал Дементьев,
и забушевал спор.
Александр Трифонович говорил, что Маяковского у нас внедряли
силком 20 лет, как сейчас кукурузу или картошку при Екатерине, против
воли большинства читателей, и теперь уже трудно определить реальное
его место.
12. VII. 1963.
С утра в редакции Александр Трифонович в моем присутствии гово­
рил с главным редактором Гослитиздата А. И. Пузиковым, просил, молил
задержать вторую верстку двухтомника поэм. «У меня есть планы... Я коечто хочу сделать по составу во втором томе». Потом положил трубку
и подмигнул мне. «Думаю я о некой поэме, да не могу ее Пузикову
назвать. Первый том получился толстый, а второй—тощий. Так хорошо
было бы туда подбавить одну вещь... Совсем по-другому бы все издание
заиграло».
Ему по-детски хочется видеть «Теркина на том свете» напечатанным.
И в то же время мучительное самоограничение — сказать-то о поэме
нельзя.
«Я теперь, выходит, ничего не могу напечатать, не показав «навер­
ху». Мария Илларионовна говорит: «Это что же, Саша, вроде «я сам бу­
ду твоим цензором»? И, кажется, права».
Днем обсуждали «Мертвую дорогу» Побожьего 1. Были: Сац, Кондра­
тович, Твардовский и я. Александр Трифонович говорил точно и умно о
жанре этой вещи. Вообще о том, что, если у нас нет хорошей беллетри­
стики, будем шире печатать воспоминания, записки.
Он сказал то, о чем и я думал: читатель не доволен уровнем нынеш­
ней прозы. Тут только немногие вещи, вроде Солженицына, не оскорб­
ляют его чувства правды. И читатель —инженер, летчик, геолог и т. п.—
сам берется за перо, чтобы сказать: «Вот как на самом деле было».
Документальная литература обычно предвещала подъемы реализма,
заполняла паузу и была вестником новой литературной поры. В русской
литературе в XIX веке так было дважды: в 40-е годы с «физиологическим
очерком» и в 60-е с очерками разночинцев (Н. Успенского, Решетникова,
Левитова).
Твардовский стал агитировать меня написать об этом статью. Но мне
это не с руки, потому что лучшие вещи документального жанра печата­
лись у нас же в «Новом мире».
Сговорились, е. б. ж. (если будем живы), сказать об этом в редак­
ционном обращении к читателям в конце года.
Побожьего Александр Трифонович просил искоренять вкравшуюся
в его рассказ беллетристику, «красоты слога» и не стесняться дать боль­
ше деловых, конкретных подробностей строительства дороги.
Александр Алексеевич показал нам карту трассы Салехард — Игар­
ка, изготовленную когда-то для МВД. Конечно, это была сумасшедшая за­
тея, погубившая множество людей,— Сталин и Берия с этим не считались,
дорогу строили лагерники и немногие вольнонаемные. Сейчас дорога остав­
лена и забыта, валяются по тундре рельсы и шпалы. Но кто знает, говорил
Побожий, может, через какое-то время такая дорога и понадобится для
освоения Севера, и туда вернутся люди.
14. VII. 1963.
В газетах ответ китайцам, вместе с их письмом. Читал я ответ с ра­
достью и с сознанием, что могу подписаться под этим текстом. Казармен­
ный коммунизм, тупая догматика, расовое самодовольство—все это про­
тивно донельзя. Китай в карикатурной форме переживает наши 30-е го­
ды. Надо же, чтобы так мучительно развивалась история социализма. Ки­
тайцы ловят нас иногда на теоретической непоследовательности (тезис
«общенародного государства» и т. п.). Но лучше уж такая «непоследова­
тельность», чем социальное людоедство под знаменем марксизма.1
1 Побожий А лександр Алексеевич, инженер-изы скатель, принявший участие
в проектировании крупнейших ж елезны х дорог в 1 9 3 0 -е — 1 9 6 0 -е годы, автор
«Нового мира».

120

В. ЛАКШИН

15. VII. 1963.
Рассказ Солженицына подписан цензурой. Вымарки пустяковые:
слово «забастовка» у ребят, еще что-то в этом духе. Тип «волевого руко­
водства»— забрано в кавычки.
16. VII. 1963.
В Москву прилетел Виктор Некрасов. Его вызывают 19-го в Киев
для разбора его персонального дела и «гражданской казни». Некрасов
встречался с Александром Трифоновичем. Тот предложил ему поехать
в командировку от «Нового мира» куда-нибудь на Красноярскую ГЭС,
пока шум уляжется. Некрасов ехать не хочет.
19.VII. 1963 подписан к печати № 7.
В номере:
Е. Драбкина. «Удивительные люди».
А. Солженицын. «Для пользы дела».
Н. Мельников. «Строится мост».
Стихи В. Шефнера, М. Алигер, М. Танка.
Статья Е. Дороша.
Воспоминания о Маяковском.
Рецензии А. Туркова, Ф. Светова, Т. Мотылевой.
23. VII. 1963.
В редакции обсуждали (без Александра Трифоновича, он не при­
ехал) повесть С. Залыгина «Перекос». Залыгин рассказал, как пришло
ему в голову написать эту вещь. Все, что он читал о коллективизации
(«Люди на болоте» Мележа, Стаднюк, даже Шолохов) —все его не удов­
летворяло, потому что рассказ всюду ведется от лица Давыдовых и На­
гульновых, то есть тех, которые проводили коллективизацию, а не тех, ко­
торых коллективизировали, не крестьян. Когда же Шолохов изображал
«середняка» Майданникова, он выдвигал смехотворную проблему «быч­
ков», тогда как главное—ломка всей психологии, веками сложившегося
уклада, а это было ой-ой как больно! В «Перекосе» время показано гла­
зами Степана Чаузова, и оттого так трудно вводить посторонние мотиви­
ровки, которые, как хотелось бы Александру Григорьевичу Дементьеву,
объясняли смысл коллективизации в целом и т. п.
Обсуждали: Дементьев, Герасимов, Закс, Кондратович, Берзер,
Марьямов и я. Все говорили о значении этой вещи, о неожиданной ху­
д о ж е с т в е н н о й удаче автора. Говорили о том, что пора сказать о
30-м годе громко—ведь это узел всех нынешних проблем деревни.
Обсуждение шло к концу, когда раздался телефонный звонок. Я по­
дошел— Черноуцан разыскивает Твардовского, просит его завтра непре­
менно приехать в ЦК, к Ильичеву.
Я взял машину, поехал к Сацу (там его нет), потом на дачу, во
Внуково. Застал Александра Трифоновича ослабевшего, не в форме. Он
бранил записки И. Орлова, прочитанные им в готовом номере («вот от че­
го можно запить»), и упрекал меня, что я не задержал в верстке.
О своей поэме говорил с горькой обидой, что из посторонних источ­
ников узнал, будто назначено чтение у Н. С. Хрущева и что «Алеша
(Аджубей) будет читать».
Опять возвращался к мыслям об отставке. Говорил, что во время
бессонницы думал и даже Марии Илларионовне сказал: «Коли не нужен,
уеду в областной город, подготовлюсь и буду преподавать историю лите­
ратуры».
«Вот Гоголь, Саша, тоже хотел историю преподавать, а что из этого
вышло?» — не утерпела Мария Илларионовна.
Порешили, вроде, на том, что завтра он приедет в Москву, чтобы
идти к Ильичеву к 2-м часам дня.
26.VII.1963.
Ничуть не бывало. 24-го он не появился, но к следующему дню об­
рел форму и поехал к Ильичеву. Разговор шел о предстоящей в Ленин­
граде конференции Европейского сообщества писателей. В этой акции сей­

НОВЫЙ МИР» ВО ВРЕМЕНА ХРУЩЕВА

121

час очень заинтересованы — показать, что Запад не отвернулся от нас пос­
ле «исторических встреч», и найти в Европе почву для контактов. Алек­
сандр Трифонович для нашего начальства— «окно в Европу», вот его и
вытребывают для консультаций.
Отправился сегодня из дому в редакцию—и вдруг чудесное зрелище:
через улицу Чехова идут три ослепительных джентльмена — Твардовский,
Некрасов, Солженицын,— все чистенькие, трезвые, деловые. Шли от ре­
дакционной суеты потолковать на улице. Позвали меня, и, дойдя до Стра­
стного бульвара, мы расположились на скамейке, спиной к моему дому.
Александр Трифонович рассказал кое-что о встрече с Ильичевым. На фо­
руме европейских писателей докладчиками от СП назначены Рюриков и
Новиченко, это смешно. Но Ильичев говорил с Александром Трифонови­
чем в высшей степени любезно, и, как всегда в таких случаях, Твардов­
ский склонен впасть в благодушие и надеется на добрые перемены. Он
сговорился в ЦК, что В. Некрасов поедет от журнала в командировку в
Красноярск.
Александр Трифонович рассказывал, что в Италии его совсем не
знают как поэта, а лишь как редактора либерального журнала. Сейчас там
выходит первая его книга, и это... сборник статей. «Ведь я пишу с риф­
мами, ритм соблюдая, даже содержание обычно есть, — а для них все это
не поэзия. Надо писать без рифм и чтобы было непонятно —тогда другое
дело».
Насторожила меня одна фраза Твардовского о поэме, что не следует
торопиться с ней, надо, чтобы условия созрели... Видно, кто-то его пуг­
нул. Неужели опять будет тянуть? Не к добру это; сделавши первый шаг,
показав поэму Лебедеву, надобно делать и второй.
Солженицын, явившийся в белом картузе, в каком в чеховские вре­
мена ходили землемеры и помещики средней руки, жаловался на нездо­
ровье, головные боли. Сказал, что пишет нечто, осенью, быть может, при­
везет показать, и для этой работы пропадает в библиотеке. В Москве ока­
залось невозможным заниматься, все узнают его, так он приспособился ез­
дить в Ленинград, сидит там в Публичной библиотеке и очень доволен.
Рассылается 6-й номер журнала. Вчера, едучи на электричке с дачи,
видел, как в вагоне читали дневники Марка Щеглова. Странное чувство:
его уж семь лет как нет, а голос его я въявь слышу.
Ок онча ние с л е д у е т

Аркадий

Ваксберг

СТРАНИЦЫ ОДНОЙ

жизни

(ШТРИХИ К ПОЛИТИЧЕСКОМУ ПОРТРЕТУ ВЫШИНСКОГО)

5
ТХ а фронте воевали, на Лубянке допрашивали оче• • • XX редНЫХ врагов народа, а московские тюрьмы дав­
но опустели. Впрочем, они начали пустеть еще в преддверии войны. По­
разительная вещь: тогда как военное ведомство по указанию вождя ничего
не предприняло для отражения отнюдь не внезапной агрессии, ведомство
Берии проявило разумную предусмотрительность. Сухановскую и Лефор­
товскую тюрьмы, где были сосредоточены основные «контингенты» вра­
гов народа, начали эвакуировать еще в мае. Но внутренняя тюрьма
НКВД по-прежнему испытывала «жилищный кризис»: сюда доставляли все
новых и новых арестованных. Здесь ждал решения своей участи пригово­
ренный к смерти великий генетик академик Николай Вавилов. Все следо­
ватели по особо важным делам получили «бронь» от призыва на военную
службу: их ратные подвиги были нужны здесь, а отнюдь не на поле брани.
Фронт стремительно приближался к Москве — НКВД был озабочен не
обороной, но судьбой арестантов: население архипелага ГУЛАГ по-преж­
нему составляло не один миллион человек, иные из них оказались в непо­
средственной близости к фронту. В Орловской тюрьме (бывшем, еще при
царизме, Орловском централе) сидели и недавние «клиенты» Вышинско­
го—участники последнего из московских процессов Христиан Раковский,
Сергей Бессонов и профессор Дмитрий Плетнев; их свезли сюда еще до
войны—кого из Соловков, кого из Владимира...
На Лубянке срочно просматривали имена еще не уничтоженных зна­
менитостей. Их набралось 154. Все они были обитателями Орловской
тюрьмы. Список был передан Ульриху, и с оперативной поспешностью
армвоенюрист, ставший теперь генерал-полковником, проштамповал на
всех заочные приговоры. Каждый из них был обвинен в контрреволюцион­
ной агитации и призывах к тюремному бунту, а посему—с учетом «обста­
новки военного времени» — подлежал расстрелу. 11 сентября обреченных
вывели из камер и казнили —кого в подвалах, кого во дворе. (Кроме на­
званных— Марию Спиридонову, Ольгу Каменеву, жену Л. Б. Каменева и
сестру Л. Д. Троцкого Варвару Яковлеву и многих других.) На следую­
щий день все остальные погрузились в эшелоны и, спасаясь от немцев,
отправились на восток. Орел пал лишь через месяц—8 октября.
Несмотря даже на эти чрезвычайные меры, Лубянка явно не ожида­
ла крутых поворотов: здесь шла обычная, повседневная жизнь. Еще 15 ок­
тября академик (нет, смертник) Вавилов докладывал Берии, какую поль­
зу стране в условиях войны могли бы принести те гигантские по своей
всеохватности работы, которые он задумал. Но уже через несколько часов
все изменилось.
Передовые части германской армии в нескольких местах прорвали
фронт и устремились к Москве. Город охватила паника. Каким-то непо­
стижимым образом информация, подчас сильно преувеличенная, распро­
странилась среди москвичей. Тысячи людей потянулись к вокзалам, а то и
просто к дооогам, ведущим на восток. Некоторые грабили кассы и магази­
ны— о расстрелах мародеров (остальным в назидание) сообщали радио и
газеты.
Официальная сводка Советского Информбюро была, как всегда, лако­
нична, но вполне выразительна: она сообщала о боях «на всем фронте,
О к о н ч а н и е . Начало см. «Знам я» № 5 за 1 9 9 0 год.

СТРАНИЦЫ ОДНОЙ

жизни

123

особенно ожесточенных на Западном направлении... Обе стороны,-—завер­
шалась сводка, —несут тяжелые потери».
В ночь на 16 октября началась спешная эвакуация внутренней тюрь­
мы НКВД. С арестантами в Куйбышев выезжали их «референты» —следо­
ватели Особого отдела. Туда же днем 16 октября выехали дипломатический
корпус и часть аппарата Наркоминдела во главе с Вышинским. Через два
дня (даже для правительственных составов скорость в то время невидан­
ная) эшелоны прибыли в Куйбышев. Молотов был уже здесь, но, обеспе­
чив размещение аппарата и дипломатов, вскоре вернулся в Москву.
С этого времени и до конца сорок второго года Вышинский станет «запас­
ным» министром в «запасной» столице, напрямую общаясь со всеми по­
слами и фактически осуществляя всю советскую дипломатию. Молотов бу­
дет в Москве — вместе с вождем.
В тот самый день —28 октября, —когда на окраине Куйбышева,
в «населенном пункте» Барбыш (там были дачи областного управления
НКВД), без приговора, по личному приказу Берии были казнены крупней­
шие советские военачальники—Г. Штерн, Я. Смушкевич, П. Рычагов,
А. Локтионов, И. Проскуров и другие, — на сцене Куйбышевского оперно­
го театра начал давать спектакли эвакуированный сюда Большой театр:
где правительство, где дипкорпус, там и Большой. Здесь собрались лучшие
силы театра — оперные (Барсова, Михайлов, Пирогов, Рейзен), балетные
(Лепешинская, Мессерер), дирижеры (Самосуд, Файер, Мелик-Пашаев).
Дипломатов пригласили на эту горькую «инаугурацию» —забыться под
музыку Верди от тягот провинциального военного лихолетья. С ними был
и Вышинский — по долгу службы и зову сердца. В зале — подручные Бе­
рии, палачи Шварцман и Родос, неразлучный дуэт.
На следующий день из Москвы прибыли Меркулов и Деканозов: исполнителям-палачам было в чем отчитаться. Свой первый официальный ви­
зит вновь прибывшие нанесли Вышинскому. Кроме него, здесь находились
еще двое «вице-премьеров»: Николай Вознесенский и Михаил Первухин,
но Вышинский был ближе, роднее. Понимал с полуслова. Тут же дал ука­
зание местным властям освободить для нужд особого ведомства еще два до­
ма. Но вряд ли узнал он от своих визитеров, что здесь, по соседству, все­
го лишь вчера были тайно убиты знаменитые генералы—гордость армии и
ее надежда. Свой-то свой, но не до такой степени...
Под вечер 6 ноября они снова все собрались в том же театре. Места
в президиуме заняли Ворошилов, Калинин, Андреев, Шверник, Вознесен­
ский, Шкирятов, Ярославский, Первухин. С праздничным докладом высту­
пил Вышинский. Впервые за 24 года, сказал он, в Москве не будет тор­
жественного собрания и парада — высокая и горькая честь произнести док­
лад не в столице, а в славном городе на Волге выпала ему... Зал, значи­
тельную часть которого составляли дипломаты, сочувственно аплодировал.
После доклада, как водится, был концерт. Но в ложе правительства остал­
ся только Вышинский—весь президиум куда-то исчез. Война, работа, не
до концертов: кто этого не понимал?..
Между тем президиум в полном составе (лишь Вышинский по прото­
колу не мог покинуть дипкорпус) направился во Дворец культуры. Там по
прямой трансляции передавали из Москвы главный доклад — тот, которого
вроде бы не должно было быть. Под землей, на перроне станции метро
«Маяковская» (о том, что именно в метро, тогда мало кто знал) выступал
Сталин. С ним рядом были те, кто остался в столице: Молотов, Берия, Ма­
ленков, Каганович, Микоян, Щербаков, Буденный, Щаденко.
Назавтра, праздничным утром, Вышинский стоял на трибуне — вмес­
те с членами политбюро, с Меркуловым, со своим коллегой Лозовским.
Здесь, в Куйбышеве, парад принимал Ворошилов—в те минуты, когда Ста­
лин на Красной площади осенял уходившие прям^ на фронт колонны име­
нами Александра Невского и Дмитрия Донского, Александра Суворова и
Михаила Кутузова.
Вечером Вышинский дал свой первый прием. Потом будет их мно­
го— тех, где он станет радушным хозяином. Этот был первым и потому
историческим. Присутствовал весь дипкорпус, явились военные миссии Ан­
глии, Польши, Чехословакии, специальная миссия США. Коммюнике сооб­
щало, что присутствовал и «ряд советских писателей». Среди них—Илья

124

АРКАДИЙ ВАКСБЕРГ

Эренбург, который впервые имел возможность непринужденно побеседо­
вать с вчерашним прокурором.
Прием удался на славу. Гостей услаждали своим мастерством перво­
классные артисты, представлявшие едва ли не все жанры искусства: Вы­
шинский и в лихую годину оставался покровителем муз.
Праздник есть праздник, вслед за ним наступили рабочие будни. Куй­
бышев стал ареной интенсивной дипломатической деятельности. Одним из
первых сюда прибыл глава правительства Польши в изгнании и главно­
командующий рассеянной по миру польской армии генерал Владислав Си­
корский. Еще в июле он подписал соглашение о возобновлении диплома­
тических отношений с Москвой. Предстояло пойти дальше, договориться об
участии польских солдат и офицеров в борьбе против общего (теперь уже
общего) врага. Но для этого надо было прежде всего их собрать — и сол­
дат, и офицеров. Польский посол профессор Станислав Кот уже несколько
раз обращался к Вышинскому. Еще в Москве, в конце сентября и начале
октября. Требовал списки плененных русскими польских воинов. Пред­
ставлял свои списки, желая получить сведения о судьбе тех, кто был
там поименован. Диалога не получалось. Вышинский твердил только одно:
все пленные освобождены. Для поиска выхода прилетел из Лондона гене­
рал Сикорский.
Накануне посол Кот предупредил Вышинского: «Надеюсь, что гене­
рал Сикорский найдет всех своих офицеров». Вышинский проявил высокие
качества дипломата, ответив фразой, которую можно было толковать как
угодно: «Мы вам отдадим всех офицеров, которые у нас есть, но мы не мо­
жем дать тех, которых у нас нет».
Знал ли он о Катыни? Спросим иначе: мог ли не знать?
На куйбышевском аэродроме Сикорского встречал не только Вышин­
ский— все дипломатические представители стран-союзниц: британский по­
сол Стаффорд Криппс, глава английской военной миссии Макферлан, по­
сол Чехословакии Зденек Фирлингер, поверенный в делах США Торнтон
и многие другие. Они были приятно удивлены, когда, приветствуя высоко­
го гостя, Вышинский вдруг заговорил по-польски. Дружеский жест был по­
нят, отмечен — в дипломатии такие ходы дорогого стоят. И на новом по­
прище академик стал набирать очки.
Имя Вышинского снова, как и в тридцатые годы, у всех на слуху.
Звучит по радио. Не сходит с газетных страниц. Но уже по другому пово­
ду: встречи, беседы, приемы, проводы. Снова встречи и снова приемы.
Внешняя, видимая часть дипломатии, за которой (скажем без всякой иро­
нии) нелегкий труд. Маленький штришок их быта даст нам возможность
понять, как протекала в глубоком тылу жизнь узкого круга.
Письмо посла Великобритании Арчибалда Кларка Керра заместите­
лю наркома иностранных дел от 11 мая 1942 г.: «Дорогой господин Вы­
шинский! Ваша посылка была доставлена мне сегодня после обеда. Счаст­
ливое бульканье привело в восхищение мое напряжение, мою жажду и мои
надежды... Спешу выразить Вам мою искреннюю благодарность. То, что
сделали Вы для меня, укрепляет мой организм и дух, но прежде всего оно
согрело мое сердце, а за это человек не может не быть слишком благо­
дарным.
Другое вино, присланное Вами, импульс, который вызван тем, что
Вы любитель золотого ликера, все это привело меня в восхищение. Я на­
деюсь, что в ближайшее время буду в состоянии предложить Вам нечто из
моей собственной страны, где наши обычаи, я рад заявить это, во многом
похожи на обычаи вашего народа».
Бедняга, он принял бульканье золотого ликера за обычай народа...
Тем более в те дни: май сорок второго...
Видимо, бесподобная галантность, учтивость и предупредительность
заместителя наркома были в достаточно высоких тонах отражены на стра­
ницах посольских депеш, и сам сэр Уинстон Черчилль выразил жгучее же­
лание встретиться с легендарным прокурором, оказавшимся (приятная не­
ожиданность!) милым, радушным хозяином. Направляясь в Москву, Чер­
чилль непременно хотел сделать крюк и остановиться в Куйбышеве. Но ему
адски не повезло—самолет крюк не сделал. «Я хотел бы выразить Вам
мою горячую благодарность за все, что Вы сделали (готовясь к встре­
че,—А. В.) и сообщить Вам о том, как я скорблю, что потерял возмож­

СТРАНИЦЫ ОДНОЙ

жизни

125

ность встретиться с Вами» (письмо Черчилля Вышинскому от 15 августа
1942 г.). Он утешил свою скорбь лишь через два с половиной года, встреи
тившись с Вышинским в Ялте.
Странное дело: юрист-трибун, органически чуждый по самой сути сво­
ей профессии какой-либо дипломатии, быстро, легко и естественно «впи­
сывается» в новые условия и новые задачи, в работу совершенно иную,
вновь находя и открывая неведомые дотоле грани своих способностей. Кто
спорит: их увидел и дал им дорогу Сталин. И, кажется, не ошибся.
Ни одним делом Вышинский не занимался формально —для «галоч­
ки», для представительства. В любое входил с головой, неизменно остава­
ясь самим собой. Вернувшись из дальней или ближней поездки, из самых
высоких кабинетов или с переговоров, где решались глобальные проблемы
мирового масштаба, он тут же, точно с такой же дотошностью, входил в
проблемы сравнительно мелкие, которые, однако, мелкими ему не каза­
лись, ибо он все дела, большие и малые, принимал близко к сердцу.
Приведу, пожалуй, отрывок из сохранившейся в архиве и никогда не
публиковавшейся стенограммы выступления Вышинского на заседании лек­
ционного бюро Комитета по делам высшей школы при Совнаркоме СССР.
Оно состоялось 24 августа 1944 г. Думается, этот отрывок даст нам доста­
точно отчетливый портрет Вышинского на этом витке его карьеры.
«...Илья Оренбург очень перехваливает в своих публичных лекциях
Францию, несмотря на наши предупреждения: не захваливайте де Голля,
не кадите чересчур... вы франкофил, но умерьте немножко свой пыл, со­
гласуйте это с общегосударственными задачами... Если объявлена лекция
о Франции, там уже сидит весь шпи... пардон, весь дипломатический кор­
пус во всех видах...
Второй пример касается Италии. Один наш лектор, несмотря на то,
что одну его лекцию мы забраковали, подвергли жестокой критике, испра­
вили ее, он в своей лекции целый ряд исправлений игнорировал. Когда
мы сравнили стенограмму, там оказались 5 или 10 мест, прямо противопо­
ложных тому, что мы утвердили. Этот лектор тов. Штейн...
(Штейн: «Я по вашему тексту читал...»)
Вы в десяти пунктах отступили от текста... Я двум экспертам пору­
чил изучить стенограмму лекции, прочитанной вами в Колонном зале, и
текст...
(Штейн: «Стенограммы не было»)
Нет, она была. Мы не создаем из этого секрета, все лекции стеногра­
фируются... Вы отошли от текста, но мы с вами поговорим особо...»
Как, однако, прорезался прокурорский фальцет!.. Легко представить
себе, как поговорили с профессором Штейном. Может быть, намекнули,
что играет с огнем. На Штейна в НКВД уже имелось пухлое досье и мно­
жество показаний о его «шпионской» деятельности. «Компромата» было
достаточно, теперь вот добавился еще один...
Но вернемся к речи Вышинского: есть на чем еще остановить наше
внимание. Старейший русский ученый-юрист, на лекции которого еще в на­
чале века сбегалась интеллигентная Москва, профессор Николай Николае­
вич Полянский, посетовал на то, что из текста подготовленной им лекции
цензура выкинула «провидческие строки Гейне». Вышинский немедленно
отреагировал:
«...и я бы вычеркнул! Не потому, что я против Гейне, а потому, что
считаю неприличным в наших нынешних условиях пропагандировать эти
имена. Может быть, и Гейне надо подвергнуть цензурному просмотру... Мы
не можем ради красоты слова жертвовать политикой нашего государства».
Наконец, еще одно откровение Вышинского, уже впрямую касающее­
ся актуальной внешнеполитической тактик*!. Ничего не возражу по сути —
здесь интересны тип мышления, стиль, фразеология, очень точно отража­
ющие принципы межгосударственных отношений в понимании Сталина —
Молотова—Вышинского. Речь идет в данном случае о Болгарии. Не забу­
дем, что советские войска уже стоят на левом берегу Дуная, а до Девято­
го сентября (день свержения пронацистского режима в Софии) остается
чуть больше дЕух недель.
«...Наши отношения с Болгарией таковы, что мы тоже ведем извест­
ную игру... Болгария говорит массу прекрасных слов по отношению к Со­
ветскому Союзу: «Это наш освободитель, наш покровитель» и т. д. В дей­

126

АРКАДИЙ ВАКСБЕРГ

ствительности они сговариваются (с Германией. —А. В.), как нас надуть.
Но Болгария думает: неплохо бы нас обоих надуть. Однако с этим вопро­
сом выступать в публичной лекции нельзя, потому что это означает спуг­
нуть воробья раньше, чем мы собираемся ему насыпать соли на хвост, а
что соли мы ему насыпем, в этом мы не сомневаемся».
Талейран говорил о том, что язык дан человеку, чтобы скрывать свои
мысли. Эта бессмертная формула стала руководством в жизни многих и
многих, кому выпал тяжкий жребий жить «под Сталиным», а уж для дипломатов-то и подавно руководством и правилом поведения. На этот раз,
похоже, Вышинский ему не следовал и был предельно откровенен. Стиль
отношения к другим народам и государствам нашел точное отражение в
лексиконе: не вести переговоры, не отстаивать свои позиции, не проявлять
последовательность и принципиальность, ясность и честность, а сыпать
соль на хвост.
Именно этот стиль пышно расцвел в послевоенные годы.
Конец войны обострил бурную внешнеполитическую жизнь, придав ей
больший динамизм. В последние дни апреля Вышинский деятельно участ­
вует в конструировании многострадальных советско-польских отношений.
После загадочной гибели генерала Сикорского, окончательного разрыва с
лондонским эмигрантским правительством, трагедии Варшавского восста­
ния и открытых столкновений с Армией Крайовой наконец наступает, ка­
жется, новая эра в отношениях между двумя государствами: создание ба­
зы для них потребовало от Вышинского большого напряжения сил, дипло­
матии сталинской школы — пряника и кнута. Не случайно, покидая Со­
ветский Союз, после подписания договора о дружбе, взаимной помощи и
послевоенном сотрудничестве, премьер-министр Эдвард Осубка-Моравский
послал из Бреста телеграмму Вышинскому с выражением «горячей благо­
дарности за сердечный прием» и за его «плодотворные личные усилия»,
приведшие к конструктивным решениям. «Личные»—слово выбрано не
случайно.
Все это кажется обычным дипломатическим протоколом, но только на
первый взгляд. За неполных пять лет уже отнюдь не молодой Вышинский
не просто освоил новую сложнейшую профессию, но занял в ней ведущее
положение, фактически возглавив дипломатию великого государства в кри­
тический момент его существования. Конечно, он был не более чем испол­
нителем верховной воли диктатора, но исполнителем не механическим —
творческим. Сочетавшим в себе послушание и самостоятельность, безро­
потную покорность и высокие бойцовские качества. Вносившим действи­
тельно много личного в споры, без которых немыслима дипломатическая
арена, и часто разрубавшим благодаря своему искусству запутанные узлы.
Что, впрочем, понятно: ведь после уничтожения — с его же ревностной по­
мощью — крупнейших и высококультурных политиков, пользовавшихся ог­
ромным авторитетом на международной арене, после отстранения от ак­
тивной внешнеполитической деятельности таких дипломатов, как Литвинов
и Майский, Вышинский оказался самым образованным (а если точнее,
единственным образованным) человеком во всем сталинском руководстве.
Даже Жданов, роль которого на международной арене была нулевой (Ста­
лин все-таки знал каждому его реальную цену), вряд ли имел высшее об­
разование. А Вышинского (вспомним об этом) оставляли для подготовки к
профессорскому званию еще до революции —факт, от которого никуда не
деться.
Кто в уцелевшем сталинском окружении знал хоть один иностранный
язык? Боюсь, мало кто знал как следует даже русский. А Вышинский го­
ворил на очень хорошем французском, усвоенном в первоклассной царской
гимназии. Он знал хуже, но тоже неплохо, еще и английский, и немецкий.
По части знаний, необходимых для серьезного государственного деятеля,
ему не было равных в сталинском руководстве сороковых годов. Правда,
знающим в этом руководстве вообще нечего было делать: с фатальной не­
избежностью их выталкивала оттуда на живодерню машина уничтожения.
Всех — кроме Вышинского. Потому что доверие Сталина к нему было едва
ли не безграничным. Очень большим, если сказать осторожнее. Не поняв

СТРАНИЦЫ ОДНОЙ

127

жизни

этой уникальности ситуации, мы не поймем истинного места Вышинского
на вершине политической пирамиды.
Место это было высоким. Более высоким фактически, чем юридиче­
ски. Именно тогда, в сорок пятом. Вряд ли об этом может свидетельство­
вать что бы то ни было с большей наглядностью, чем миссия, которая бы­
ла на него возложена в исторический день 9 Мая.
Скоростной самолет особого назначения доставил его в поверженный
Берлин, в качестве специального эмиссара Сталина, на это законное тор­
жество победившей России.
Эмиссаром Сталина он был здесь только фактически. Юридически на
этой церемонии он был просто никем. Господином Вышинским, и только.
Советский Союз официально представлял маршал Жуков. Великобрита­
нию—главный маршал авиации Теддер. Соединенные Штаты—генерал
Спаатс. Францию — генерал де Тассиньи. Представители союзных армий.
Армий-победительниц. Перед ними капитулировали представители разгром­
ленной армии рейха Кейтель, Фридебург, Штумпф.
Но посмотрите на снимок, обошедший первые страницы газет всего
мира. Тот исторический стол в Карлсхорсте, где подписан акт о безогово­
рочной капитуляции. За столом четверо полководцев — по одному (на рав­
ных) от каждой союзной армии. И рядом с Теддером — пятый: Вышинский.
Никого не представляющий. Сам по себе.
Никого не представляющий? О нет, все знали, кого он здесь представ­
ляет. И не требовали от него никаких мандатов, никаких полномочий. Мис­
сия его была, разумеется, многогранной. Он должен был выверить текст
акта о капитуляции — каждую букву, каждую запятую, дважды, трижды, че­
тырежды проверяя их на прочность, предвидя последствия —возможные и
невозможные. Проследить за Жуковым — мало ли что?.. Удостовериться:
все в полном порядке.
И все-таки даже не это было первейшей его задачей. Первейшей было
представить — осязаемо, зримо, телесно — того, кто его послал. Главного
победителя. Властелина и Триумфатора.
В облике Вышинского и под его именем за победным столом в Карл­
схорсте сидел, в сущности, сам Сталин.
6

«Конечно, я не знал Андрея Вышинского, когда он был на юридиче­
ской работе, но в качестве министра Его Величества и будучи на протяже­
нии длительных периодов британским поверенным в делах в Москве —с
февраля 1945 по октябрь 1947 года, — я часто виделся с ним в деловой и
неформальной обстановке, поскольку он был заместителем министра ино­
странных дел Вячеслава Молотова».
Так начинает письмо ко мне известный английский дипломат сэр
Фрэнк Робертс, с любезного разрешения которого я привожу его полно­
стью. Оно позволяет увидеть одного из руководителей советской внешней
политики в военные и послевоенные годы глазами западного коллеги, вос­
становить по ярким деталям обстановку, в которой Вышинский работал и
которую сам создавал, и, наконец, обратить внимание на некоторые черты
его характера, без которых постижение этой незаурядной личности было бы
неполным, неточным.
«Он хорошо говорил по-французски, — продолжает сэр Фрэнк, — был
быстр умом, сообразителен и деловит, всегда хорошо знал существо вопро­
са. Но если к Молотову я испытывал, вопреки своему желанию, определен­
ное уважение, то по отношению к Вышинскому я ничего такого не чувство­
вал. В то время все советские чиновники не могли делать ничего другого,
кроме как проводить сталинскую политику, не задавая лишних вопросов,
но Вышинский, поступая как все, производил на меня впечатление особо
раболепного лизоблюда, рвущегося подчиниться хозяину еще до того, как
тот выскажет свое желание. Я не мог обвинять его в тогдашних условиях
за стремление не брать на себя — настолько, насколько это было возмож­
но — личной ответственности за то или иное решение, но именно по этой и
по другим причинам всегда предпочитал иметь дело либо с самим Моло­
товым, либо с его подчиненными — Новиковым и Ерофеевым из Второго
Европейского отдела, ведавшего Соединенным Королевством и Британским

128

АРКАДИЙ ВАКСБЕРГ

Содружеством. Их «нет» означало именно «нет», а когда время от време­
ни они говорили «да», то это и было «да». С Вышинским же дискуссии
всегда затягивались надолго.
Я вспоминаю, в частности, встречу с Вышинским по поводу решения
советских военно-морских властей не пускать британского морского атта­
ше и меня в Севастополь для встречи с командующим британским среди­
земноморским флотом, который должен был прибыть в Севастополь через
48 часов с официальным визитом на крейсере «Ливерпуль». Я просил из­
менить это решение. Вышинский всячески извивался, чтобы избежать при­
нятия решения, ссылаясь то на отсутствие мест в самолете, то на нехват­
ку мест в севастопольских гостиницах (которые были мне не нужны, так
как я жил бы на борту «Ливерпуля»). Но потом неожиданно уступил—коща я сказал, что буду вынужден радировать командующему с просьбой
не идти в Севастополь, а повернуть обратно в Средиземное море. Как все
наглецы, он знал, когда и как снизить тон.
На дипломатических приемах Вышинский часто хотел показать себя
приятным человеком —до такой степени, что однажды у представителя ма­
лой соседней страны вырвалось; «Он к нам подлизывается, прежде чем нас
же проглотить».
У меня всегда было ощущение, что меньшевистское прошлое Вышин­
ского и его польское и буржуазное происхождение влияли на холопско-по­
добострастное поведение по отношению к Сталину и —в меньшей степе­
ни—к Молотову. Помню, как однажды я был в Большом театре на собра­
нии, где на сцене сидели Сталин, члены Политбюро и двести — триста дру­
гих советских номенклатурщиков. В какой-то момент у Сталина, видимо,
возник вопрос, и он поманил к себе Вышинского, сидевшего на несколько
рядов позади. Вышинский покраснел — от удовольствия, что его выделили
на глазах публики, и от опасения, что мог не потрафить Сталину,— и ки­
нулся вперед, словно школьник, вызванный к директору и еще не знаю­
щий, ждет его похвала или порка.
Еще одна встреча с Вышинским свидетельствует о его внимании к де­
талям и его природной склонности ставить других в трудное положение.
Это был обмен ратификационными грамотами мирного договора, который
СССР и Соединенное Королевство подписали с Болгарией. В те дни после­
военного аскетизма британский документ был вложен в обычную картон­
ную папку, а не в золоченую кожаную; сам я, заступив на московскую дол­
жность в годы войны, продолжал носить довоенную дипломатическую фор­
му, без дополнительного золотого шитья, положенного мне как министру
Его Величества. Между тем Вышинский был наряжен в сильно расшитый
золотом мундир, а советский документ покоился в богато украшенном ко­
жаном бюваре. И Вышинский не преминул отчитать меня за отступления
от дипломатических традиций мирного времени, хотя в Москве царил куда
более суровый аскетизм, нежели тот, который я посмел проявить.
Наконец, последний красноречивый эпизод — на приеме в Букингем­
ском дворце во время конференции министров иностранных дел четырех
держав осенью 1947 года. Незадолго до этого я вернулся в Лондон, где
стал Главным личным секретарем министра иностранных дел Эрнста Бевина. Как человек, недавно служивший в Москве, я был приставлен к очень
молодой тогда принцессе Маргарет, чтобы помогать ей в общении с совет­
скими гостями. Я спросил Ее Королевское Высочество, с кем, в частности,
ей хотелось бы побеседовать, ожидая, что в ответ услышу имя Молотова,
но она сказала: «С господином Вышинским».
Нет сомнения, он вызывал любопытство принцессы из-за той роли,
которую играл на предвоенных московских процессах. Вышинский был
удивлен и обрадован, что его таким образом отличили, но был и достаточ­
но умен, чтобы понять истинную причину. Когда я точно по протоколу
представил его принцессе как заместителя министра иностранных дел
СССР, он немедленно сказал на своем отличном французском: «Но, пожа­
луйста, добавьте мою прежнюю должность прокурора на знаменитых мо­
сковских судебных процессах».
Возможно, я всегда скверно чувствовал себя с Вышинским отчасти изза того, что не мог забыть, как он травил свои жертвы на этих процессах,
как извращал закон и свидетельские показания, чтобы выставить их винов­
ными. У меня не было такого резкого ощущения при встречах с Молото­

СТРАНИЦЫ ОДНОЙ

жизни

129

вым и даже со Сталиным, хотя на их руках было больше крови. Даже се­
годня моя первая реакция на имя Вышинского—отчетливое презрение».
Надеюсь, читатель не будет в претензии за столь длинную цитату —
она слишком ярка и значительна, чтобы делать купюры. Нам предстоит
еще выслушать, но в гораздо более сокращенном виде, мнения виднейших
деятелей зарубежной дипломатии о своем знаменитом московском колле­
ге. Не впечатления (они бывают порой совершенно необъяснимыми), а
именно мнения, основанные на фактах и длительном, тесном общении.
Теперь вся жизнь Вышинского шла на виду — не столько на виду у
страны, сколько у заграницы. Он метался по белу свету, исполняя специ­
альные и «обычные» поручения. В том смысле обычные, что они пред­
ставляют собой деловое дипломатическое повседневье: конгрессы, конфе­
ренции, совещания, заседания, многосторонние и двусторонние встречи. Но
любое обычное дело с участием Вышинского превращалось совсем в не
обычное — форма, в которую облекалось едва ли не каждое слово, тон,
в котором это слово произносилось, превращали его в сенсацию, в центр
общественного внимания.
...16 декабря 1945 г. в Москве открылось Совещание министров ино­
странных дел трех великих держав: посовещаться с Молотовым прибыли
Государственный секретарь США Бирнс и британский министр Бевин.
В центре переговоров была подготовка к заключению мирных договоров с
Италией, Румынией, Болгарией, Венгрией и Финляндией. «Правда» опуб­
ликовала на первой странице огромные портреты гостей: честь, которой,
кажется, не удостаивался еще никто, им равный по рангу. Портреты Бирн­
са и Бевина в «Правде» свидетельствовали о том, какое значение придавал
Сталин этой встрече.
За столом переговоров Вышинский сидел рядом с Молотовым — по
правую руку. Рядом с Бирнсом — Чарльз Болен, составивший четкое мне­
ние о Вышинском еще в тридцать восьмом и не имевший с тех пор осно­
ваний его изменить. Американская и английская делегации были готовы
подписать мирные договоры со всеми германскими сателлитами времен вто­
рой мировой войны, но внутреннее положение в некоторых из этих стран,
особенно в Румынии и Болгарии, вызывало их беспокойство.
Итогом бурных дебатов явились те, говорящие сами за себя строки
согласованного коммюнике, где речь идет о Румынии: «Три правительства
готовы дать королю Михаю совет по поводу расширения состава Румын­
ского правительства... Включить в правительство одного члена националцаранистской партии и одного члена либеральной партии...» Далее говори­
лось о необходимости дать румынскому народу гарантию «свободных и невоспрепятствованных выборов... на основе всеобщего и тайного голосова­
ния...» Реорганизованное правительство должно было дать заверения отно­
сительно предоставления свободы печати, слова, религий, собраний. «Как
только эти задачи будут разрешены и требуемые заверения будут получе­
ны, правительство Румынии... будет признано правительствами США и Со­
единенного Королевства».
Для выполнения указанных задач —так решило совещание — Вышин­
ский вместе с послом США в Москве Гарриманом и послом Великобрита­
нии Керром должен был немедленно (так и сказано в совместной деклара­
ции: «немедленно»!) выехать в Бухарест, тем более что Вышинский в кон­
це войны там уже побывал, успешно проведя операцию по назначению
премьер-министром утвержденного Сталиным доктора Петру Гроза.
Посмотрев в Большом театре балет Прокофьева «Золушка», пообе­
дав с советскими руководителями, чрезвычайно довольные собой, западные
министры покинули Москву. А Вышинский, их проводив, тут же сел в по­
езд. Его салон-вагон, где разместились еще телохранители, был оборудован
по всем правилам европейского шика. В двух других ехали Гарриман и
Керр — на расходы «дирекция» не скупилась.
Вместе с «тройкой» отправился поездом и посол СССР в Румынии
Сергей Иванович Кавтарадзе. Недавнему (как и Вышинский) заместителю
наркома иностранных дел, '<му было о чем поговорить со своим «собра­
том», пока поезд неторопливо пересекал разоренные войной территории
России и Украины. Вспоминал ли он годы ссылки—кару за солидарность
9. «Зн ам я» № 6.

130

АРКАДИЙ ВАКСБЕРГ

с Рютиным? Тюремные подвалы, допросы и пытки? Лагерный ад? Или ран­
нюю— очень давнюю — общую их работу с Вышинским, когда известный
троцкист Кавтарадзе был заместителем прокурора Верхсуда СССР? Или
касаться таких «меморий» у них не было принято?
Обедали и ужинали все вместе. Дружески. По-простому. За вечерним
кофе Гарриман вдруг спросил Вышинского, сколько, по его мнению, со­
брал бы голосов коалиционный «правительственный фронт»; если выборы
в Румынии были бы совершенно свободными. «Совершенно свободны­
ми?»— переспросил Вышинский и, растопырив пальцы, как бы взял в воз­
духе фортепианный аккорд. «Если совершенно свободные, то примерно
процентов сорок пять...» Тут его пальцы раздвинулись до большой октавы.
«Но при известном нажиме — все девяносто...»
Поздно вечером 31 декабря прибыли в Бухарест. До полуночи оста­
вались считанные часы. Новый год встретили вместе, собравшись наскоро,
без протокола, — получилось гораздо теплее. Вышинский много шутил —
он умел быть обаятельным. Привлекать и располагать.
В первый день Нового года всех троих принял король. Возникли тре­
ния вокруг кандидатур—разногласия устранили быстро. Если бы так бы­
ло всегда!
Тем временем в Москву прибыла болгарская делегация: премьер-ми­
нистр Кимон Георгиев, министр иностранных дел Легко Стайнов и внут­
ренних— Антон Югов. Их визит был ответом на соглашение трех минист­
ров великих держав в части, которая касалась Болгарии; «Советское пра­
вительство берет на себя (подчеркнуто мною.— А. В.) миссию дать дру­
жественный совет болгарскому правительству в отношении желательности
включения в формируемое теперь Болгарское правительство Отечественно­
го фронта дополнительно двух представителей других демократических
групп. Как только США и Соединенное Королевство убедятся в том, что
этот совет принят, они признают правительство Болгарии».
На следующий день после приезда болгары обедали у Сталина в
Кремле. Настроение вождя поднималось не столько от глотка любимого
грузинского вина, сколько оттого, что дела шли исключительно хорошо.
Только-только ему доложили: в Румынии все улажено. Вышинский возвра­
щается в Москву. Сталин приказал соединить его с Бухарестом: «Товарищ
Вышинский, у вас есть совершенно неотложные дела в советской столи­
це? — Перед его мысленным взором всплыло обескураженное лицо собе­
седника, пытающегося на другом конце провода разгадать многоходовый
юмор своего непредсказуемого собеседника.— Если нет, то, может быть, вы
согласитесь исполнить маленькую просьбу товарища Сталина?» Вышинский
забормотал о своей готовности всегда и везде, но Сталин, отпив глоток вина,
перебил: «Наши болгарские друзья будут рады встретить вас в Софии...
Чтобы помочь утрясти некоторые вопросы... В благоприятном духе...»
Гарриман и Керр отправлялись в Москву. «Дорогой господин Вышин­
ский!— писал Гарриман перед тем, как занять место в салон-вагоне. — По
окончании работы Комиссии я хочу поблагодарить Вас за Ваше сотрудни­
чество по выполнению задач Комиссии. Я верю, что Румынское правитель­
ство в том виде, как оно сейчас реорганизовано, выполнит решения Мос­
ковской конференции».
Он верил. Но для веры, как известно, не нужны ни факты, ни дока­
зательства. Вера есть вера.
Вышинский ни во что не верил — он исполнял поручения. Вечером 9
января исполняющий обязанности премьера Добри Терпешев, Георгий Ди­
митров (пока еще просто «частное лицо» — без какого-либо поста, но в оре­
оле героя Лейпцигского процесса), Васил Коларов и другие болгарские де­
ятели встречали Вышинского на софийском вокзале.
Здесь, в Болгарии, как и всюду, имя его окружали легенды. Теперь,
простой и доступный — живой, во плоти! — он приехал сюда, чтобы разру­
бить все запутанные узлы и решить все проблемы. Мессия — не человек...
И действительно, то, на что в Бухаресте ушло девять дней, здесь заняло
полтора. Днем 11 января, ко всеобщему удовольствию, составили кабинет,
вечером срочно прилетевший из Москвы Кимон Георгиев дал Вышинскому
в военном клубе роскошный банкет, и прямо оттуда веселой кавалькадой
все отправились на вокзал: Андрей Ян т>арьевич спешил в Лондон —с заез­
дом по дороге В: поверженную Германию. В город Нюрнберг.

СТРАНИЦЫ

одной жизни

131

Его путь все время лежал теперь в разные страны. Они мелькали из
окна самолета, с трудом отличаясь в его главах друг от друга. Он по-пре­
жнему оставался любителем искусств, но наслаждаться сокровищами куль­
туры, в изобилии предлагаемыми столицами мира, которые он посещал, на
это у него не было ни времени, ни возможностей. Совсем другое искусство
волновало его.
Особенно легко чувствовал себя там, где пересекались, сплетаясь в
единый узел, обе его ипостаси: юридическая и дипломатическая. Такую
возможность предоставила ему судьба в лице великих держав, приняв­
ших решение судить главных военных преступников и учредивших для
этого Международный военный трибунал в Нюрнберге. Сюда, в Нюрнберг,
где уже осенью сорок пятого началась работа трибунала, Вышинский за­
езжал несколько раз. И всегда вроде бы «по дороге» — то в Лондон, то в
Париж. Зачем? Ведь никакого отношения к работе трибунала он, казалось
бы, не имел: никаким правительствам ни судьи, ни прокуроры в этом три­
бунале не подчинялись, никого инспектировать, никому давать указания за­
меститель министра ни одной из стран, трибунал учредивших, конечно, не
мог. Юридически...
Зато фактически Вышинский мог все! Как в Карлсхорсте невесть ка­
кую функцию осуществлявший и однако же безропотно принятый всеми,
так и здесь, в Нюрнберге, он был никем и вместе с тем всем. Даже для
иностранцев, а уж о советских юристах, работавших здесь, не приходится
и говорить. Кстати, работали в Нюрнберге люди, стоявшие очень близко
к нему: среди судей — участник «больших московских процессов» Иона Никитченко, среди обвинителей, следователей, экспертов и прочая — Марк
Рагинский, Соломон Розенблит, Лев Шейнин...
Он был никем... Нет, он не был «никем»—даже юридически. Под ве­
личайшим секретом, в абсолютной тайне для иностранцев, да и для «сво­
их» тоже, Сталин дал ему еще один пост особой государственной важности.
Сразу же после окончания войны был создан орган, в разных документах
именуемый по-разному: «правительственная комиссия по Нюрнбергскому
процессу», «правительственная комиссия по организации Суда в Нюрнбер­
ге», «комиссия по руководству (!—А. В.) Нюрнбергским процессом». Во
главе этой сверхсекретной комиссии с функциями особого назначения Ста­
лин поставил Вышинского. Членами комиссии были назначены прокурор
СССР Горшенин, председатель Верховного Суда СССР Голяков, нарком
юстиции СССР Рычков и три ближайших сподвижника Берии, его замес­
тители Абакумов, Кобулов, Меркулов. Главная цель комиссии состояла в
том, чтобы ни при каких условиях не допустить публичного обсуждения лю­
бых аспектов советско-германских отношений в 1939— 1941 гг., прежде
всего самого факта наличия, а тем более содержания так называемых «сек­
ретных протоколов», дополняющих пакт о ненападении (23 августа
1939 г.) и договор о дружбе (28 сентября 1939 г.). Для того, чтобы обес­
печить во время следствия действенность указаний тайной комиссии, в
Нюрнберг была отправлена и следственная бригада особого назначения
во главе с одним из самых свирепых бериевских палачей полковником
М. Т. Лихачевым.
26 ноября 1945 г. комиссия Вышинского по его предложению приня­
ла решение «утвердить... перечень вопросов, которые являются недопус­
тимыми для обсуждения на суде». Прибывший в Нюрнберг Вышинский
должен был проявить все свое недюжинное искусство, чтобы внедрить это,
необязательное для них, решение в сознание членов трибунала от других
стран. Но тревожился он напрасно: иностранные члены были настроены
вполне по-союзнически и обострять отношения не хотели. Вышинский одер­
жал очередную победу — ведь в глазах Сталина это он, а никто другой, су­
мел повлиять на зарубежных коллег. (Подробнее см. очень интересную ста­
тью В. Абаринова в журнале «Горизонт», 1989, № 9.)
Участники процесса от союзных держав сохранили воспоминания о ред­
ких, но впечатляющих встречах с Вышинским в Нюрнберге. Вот что расска­
зал мне в Лондоне (декабрь 1988 г.) лорд Хартли Шоукросс — дважды
коллега Вышинского: юрист и дипломат. Впоследствии он был Генеральным
прокурором Соединенного Королевства и постоянным представителем Анг­
лии в ООН, где не раз «скрещивал шпаги» с Вышинским. Лорд Шоукросс
любезно разрешил мне печатно использовать запись его рассказа.

132

АРКАДИЙ БАКСБЕРГ

«С Вышинским мне пришлось встречаться множество раз в Нюрнбер­
ге, а потом в Нью-Йорке. Еще после первой встречи он произвел на меня
впечатление человека умного, находчивого, начитанного, обладавшего той
эрудицией, которая позволяла ему чувствовать себя совершенно свободно
и в публичной полемике, и в приватном разговоре. Во всяком случае, он
был на голову выше во всех отношениях других советских юристов, с ко­
торыми мне довелось встречаться,—все они в сравнении с ним выглядели
весьма бледно. Его выгодно от них отличало и то, что он, это видно было
сразу, уполномочен принимать решения сам, тогда как другие (и юристы,
и дипломаты) по любому вопросу должны были получать указания из Мо­
сквы и сами этого не скрывали.
Мы—я имею в виду англичан, французов и американцев — никак не
могли взять в толк, зачем он ездит в Нюрнберг. В конце концов мы реши­
ли, не слишком разбираясь в особенностях советской государственной
структуры, что он все еще генеральный прокурор и поэтому, скорее всего,
дает указания по ходу процесса обвинителям, представляющим советскую
сторону. Строго говоря, ему в этом качестве здесь нечего было делать,
дать указания из Москвы можно и другим способом, однако — странное де­
ло— его визитам мы почему-то не удивлялись.
Но вот один раз, это я помню точно, изумлению нашему не было гра­
ниц. Рассказываю это со слов английских членов трибунала. Судьи из че­
тырех стран как-то устроили общий ужин, и вдруг входит Вышинский, по­
додвигает стул и, никем не приглашенный, садится к столу. Поскольку его
считали прокурором и, повторяю, только в этом качестве его приезд в
Нюрнберг мог быть как-то оправдан, появление Вышинского за судейским
столом было шокирующим. Судьи не могут, не вправе обедать с прокуро­
рами и адвокатами, это нарушает юридическую этику. Но прогнать Вы­
шинского, конечно, никто не решился.
Настроение у всех за столом сразу как-то скисло, Вышинский это по­
чувствовал и попробовал внести оживление. Берет слово для тоста: «Пред­
лагаю выпить за здоровье подсудимых, которых скоро ждет веревка». Это
был не просто чудовищно черный юмор, абсолютно неприемлемый для мо­
рали цивилизованных людей, сколь бы ни была велика вина подсудимых.
Это было еще и нечто немыслимое для правосознания английского юриста.
Ведь приговора еще нет и презумпция невиновности действует в трибуна­
ле международном точно так же, как и в обычном, национальном суде. Но
для Вышинского — с его опытом проведения московских процессов—наш
трибунал был не более, чем спектакль, где исход предрешен заранее, так
что нечего церемониться. И сдерживать свой черный юмор тоже нечего.
Его вообще все боялись. И тут, в Нюрнберге, и потом — в ООН. Зна­
ли, что он сверхдоверенное лицо Сталина, и этим, пожалуй, было сказано
все. Наблюдая за ним, я обратил внимание на то, что в разговорах он обы­
чно спокоен, не раздражителен, уверен в себе — по крайней мере при об­
щении с иностранцами. Но, взойдя на трибуну, он почему-то становился
громилой и грубияном. Словно отпускалась какая-то невидимая, туго на­
тянутая пружина...
Как всякий человек, отказавшийся от своих идей и перевернувшийся
на 180 градусов, он был правовернее Римского папы, но впечатления че­
ловека, у которого вообще были какие-то идеи, он не производил. Похоже,
он боялся за свою судьбу и поэтому гораздо больше думал о том, что ска­
жут про него в Москве, чем про то, что скажут в Лондоне и Нью-Йорке.
Его уверенность в себе поразительно сочеталась со страхом и ожиданием
неприятностей. Расправы, если точнее...»
Это его ожидание было вполне обоснованным: палачи уходили вслед
за жертвами. Волна арестов, приутихшая было во время войны (аресты,
конечно же, продолжались, сейфы ломились от новых и новых папок, но
«волн» все же не было — руки не доходили), снова замаячила на гори­
зонте.
Письменные и устные просьбы о помощи шли к Вышинскому непре­
рывно. Имя его по-прежнему было магическим. Вот парадокс: оно не наво­
дило ужас, а вселяло надежду. Словно связаны были с ним не проклятья,
не кары, не казни, а триумф законности, милосердие, справедливость. Та­
кой был создан вокруг ореол...

133

СТРАНИЦЫ ОДНОЙ ж и зн и

Особенно чуток он был к обращениям сотрудников МИДа. То у одно­
го, то у другого что-то случалось (да был ли тогда вообще хоть кто-нибудь,
у кого ничего не случалось?!): то посадили брата, то прогнали с работы
жену, то вышвырнули на улицу из квартиры племянника. Все они шли к
Вышинскому—и он немедленно откликался. То есть, проще сказать, да­
вал поручение секретарям переправить жалобу по назначению с его, Вы­
шинского, резолюцией: «Прошу проверить». Иногда такая проверка при­
водила к положительным результатам. Вот уж об этом узнавали повсюду.
Порой с такими подробностями, которых не было и быть не могло. Слава
заступника, милостивца, ходатая за униженных все росла и росла.
Не только с этим шли к нему, и не только об этом высказывал он
свои суждения. Вот, к примеру, письмо, с которым он обратился к заме­
стителю генерального секретаря правления СП СССР К. Симонову: «Раз­
бирая свой архив, я натолкнулся на стихи тов. Никритина, ...с которыми
ввиду занятости я не смог в свое время ознакомиться. На мой взгляд, ав­
тор, несомненно, обладает некоторыми способностями, тематика его стихов
актуальна». Тут же письмо самого Никритина («Прошу Вас их прочитать
и решить возможность их опубликования») и стихи: свидетельство «неко­
торых способностей» автора, позволяющее нам мысленно (сорок лет спу­
стя) разделить с Симоновым те чувства, которые он испытал, «знакомясь»
с рекомендованной Вышинским поэзией.
Товарищ у Вышинскому.

К тебе, трибун родной страны Советов,
Чья мысль остра,
Чей зорок глаз,
Чье сердце горячо,
Чье слово, как алмаз,
Туда, за океан,—
В страну другого света,
К тебе летит
Моя строка привета.
...Сказал ты им, что миру не страшны
Все эти пушки,
Атомные бомбы,
Что не сломать
Советской им страны,
С каким бы ни грозилися
Апломбом.
...Вот почему, когда ты говорил,
То тут, у нас,
И там, за океаном,
Огромный мир сердец
Твои слова ловил,
Эфир звучал
Наперекор туманам.
По наведенным мной справкам, эти стихи напечатаны не были, что оз­
начает одно из двух: или Симонов нашел в себе смелость не согласиться
с литературным вкусом Вышинского, или у них обоих не хватило реаль­
ных сил понудить какое-либо издание открыть зарифмованной «актуаль­
ной тематике» путь к читателю. «Наперекор туманам» эфир все же не за­
звучал...
Эстетические критерии, вкусы и пристрастия Сталина и сталинского
окружения — очень любопытная и совершенно не разработанная тема, жду­
щая своего исследователя. Но Вышинский (напомню еще раз) выделялся
из этого круга и происхождением, и образованием, и элементарной культу­
рой. Его потолок в этом смысле был ничуть не ниже уровня среднего до­
революционного интеллигента. Ничуть не ниже это — в сравнении с потол­
ком других членов властвующей элиты—означает весьма высокий. В та­
ком случае решим загадку: полная слепота и глухота или какие-то особые
соображения повелевали ему стг новиться посмешищем, рекомендуя графо­
манские опусы своих почитателей профессиональным прозаикам и поэтам?
Что побудило его, к примеру, послать Фадееву сочинение врача мидовской
поликлиники Павлушина, вознамерившегося стать «лауреатом международ­
ной сталинской стипендии борьбы за мир», и отметить при этом «важную

АРКАДИЙ ВАЙСБЕРГ

134

тему, так образно и сжато изложенную в прилагаемых стихах»: «Иосиф
Мудрый — не библейский, Советский наш, живой, реальный, Рожденный в
Гори сын плебейский, Как Царь царей воспетый, Сталин...»?
Что побудило? Думаю, ясно... Даже на собрании сотрудников МИДа
по случаю Международного женского дня он поздравил женщин-сотрудниц
такими словами: «Каждый раз, когда мы собираемся на наши собрания,
будут ли они торжественные или деловые, наши мысли, наш ум, наше
сердце всегда обращаются к Великому Сталину».
Животный страх был сильнее здравого смысла.
Прочтем еще один текст, пока не опубликованный, — отрывок из речи
Вышинского перед дипсоставом МИД СССР в день 70-летия вождя и учи­
теля— 21 декабря 1949 г.:
«Не только военный гений Сталина, но и хозяйственный, организа­
торский гений Сталина был источником и гарантией... великой победы...
Нельзя здесь же не отметить и ту исключительную черту сталинского
характера, выражающую старые, боевые традиции и дух русского народа,
русской военной истории. Я говорю о сталинском юморе, о его крылатых
и вдохновляющих словах, поднимавших ратный дух воинов, когда, как это
было в приказе 1 мая 1942 года, Сталин, отмечая поражение немцев под
Ростовом и Керчью, Москвой и Калинином, под Тихвином и Ленингра­
дом, говорил о «боевом» качестве немцев словами народной поговорки:
«Молодец против овец, а против молодца сам овца», или когда он в при­
казе от 6 ноября 1944 года, объясняя, почему советские люди ненавидят
немецких захватчиков, напомнил о народной поговорке: «~Не за то волка
бьют, что он сер, а за то, что он овцу съел».
...Величайший ученый и мыслитель, величайший организатор госу­
дарственного социалистического строительства, в любой роли —хозяйствен­
ной, политической, культурной или военной; гений в законодательстве и
дипломатии, в праве, в военном деле, в искусстве и в критике!».
Поистине он побивал все рекорды.7
7
Нет никаких—ни прямых, ни косвенных—свидетельств, что Сталин
до самой смерти хоть как-то изменил свое отношение к Вышинскому. Мог
изменить? Да, разумеется, в любой момент. И, наверно, проживи он доль­
ше, так бы и случилось. Постепенно устраняя всех соучастников своих зло­
деяний, он добрался бы и до Вышинского, имея в кармане уже готовую—
такую убедительную, понятную и логичную — формулу обвинения: бывший
меньшевик, пробравшийся на высокий пост верховного прокурора, по зада­
нию вражеских разведок уничтожал честных большевиков — ленинскую
гвардию! Многоактная кровавая пьеса завершилась бы эффектным фина­
лом.
Но — не завершилась. Не успела завершиться. Пока что он будет ну­
жен вождю: единственный в своем роде, готовый на все и незаменимый.
Читая брань министра по адресу зарубежных коллег, иные могут по­
думать, что в такой, пусть не вполне парламентской, форме он выражал
свое отношение к «классовым врагам». Как говорится, грубо, но справед­
ливо...
Но вот один, всего лишь один документ из личного архива Вышинско­
го: думается, он многое скажет о хозяине этого архива, о его натуре.
Письмо большое, привожу из него главные выдержки. Даты нет, но
лежит оно в бумагах, относящихся к началу пятидесятых годов.
«Уважаемый Андрей Януарович!
Вчера за ужином, на мое приветствие ко всем, собравшимся за сто­
лом, Вы встретили меня словами: «А, фон-барон Остен-Сакен!» Заботясь
о Вашем здоровье, я тогда с трудом сдержал себя и не стал отвечать на
эту кличку ненавистных для меня фонов и баронов. Эта кличка, которой
Вы меня, неизвестно по каким соображениям, неизменно встречаете вот
уже 12-й год работы в НКИД и в МИДе (за это время я от Вас ни
разу не слышал доброго слова), для меня является кровной обидой. Вся
семья Саксиных жестоко пострадала от немецких захватчиков и вместе со
всем советским народом вела ожесточенную борьбу с немцами...

СТРАНИЦЫ ОДНОЙ

жизни

135

Фамилию свою, если даже почему-то она Вам и не нравится, я не мо­
гу сменить... У меня нет оснований стыдиться своей фамилии, ибо фами­
лия Саксиных... ничем себя не запятнала...
Надеюсь, что... от Вас, Андрей Януарович, я больше не услышу этой
клички.
Советник Г, Саксин, в прошлом (1916 — 1926 гг.) питерский рабо­
чий-такелажник и матрос Балтфлота».
Можно представить себе, с каким методичным сладострастием унижал
двенадцать лет кряду рядового дипломата его всесильный шеф, если, обре­
кая себя на начальственный гнев и непредвиденные последствия, попирае­
мый и осмеянный, бывший матрос вспомнил о своем достоинстве и лег на
амбразуру! И можно представить себе, как поразил адресата этот крик от­
чаяния, если он, не убоявшись суда потомков, сохранил обвинительный акт
против себя самого в своем персональном архиве!
Топтать и унижать было, видимо, для него не столько страстью, сколь­
ко натурой. Воспоминания коллег — и отечественных, и зарубежных—ри­
суют удручающе похожие друг на друга картины его вседозволенной гру­
бости, даже по отношению к тем, кто формально был на том же уровне.
Чем грубее он был с ними, тем подобострастнее с Ним.
Но, несмотря на всю его рабскую преданность, Сталин со своим ок­
ружением ни разу — ни разу! — не впустил Вышинского ни в семейный, ни
в дружеский круг. Чем-то (чем-то?! наверное, ясно, чем именно) этот франт
с элегантно подстриженными усиками, этот перегруженный эрудицией зла­
тоуст, этот последний меньшевик, задержавшийся в высшем эшелоне влас­
ти, выпирал из их привычного круга, не вписывался, не тянул на равного
и родного. Его не звали к столу — разве что к протокольному, не пригла­
шали к общим застольям, не втягивали в общие розыгрыши (незаметно
подложить под зад собутыльника помидор — любимая шутка товарища Ста­
лина и его закадычных друзей). Он был слугой — очень нужным, но не при­
ятелем, не соратником, а только слугой.
И, однако, его ожидал последний рывок — звездный час беспримерной
судьбы: 16 октября 1952 года, на первом пленуме ЦК, избранного XIX
съездом партии, он вместе с Брежневым, с незабвенным философом
П. Ф. Юдиным и другими вернейшими стал кандидатом в члены Президи­
ума, то есть взошел наконец на предпоследнюю (все-таки еще кандидат,
а не член) ступеньку парадной лестн\ ;:л. Почти на самую вершину власти.
Моделировать несостоявшуюс;: историю—безнадежное дело, и, одна­
ко, не особенно боясь ошибиться, можно предположить, что, проживи Ста­
лин подольше, Вышинскому было бы еще суждено, прежде чем самому по­
лучить пулю в затылок, сыграть последнюю свою роль, обличая с трибуны
обвинителя новых «героев» скамьи подсудимых: вчера еще «самых ближай­
ших» и «самых верных».
Но до этого не дошло.
Его пребывание на партийной вершине —скорее формальное, чем ре­
альное— продолжалось сто сорок дней. Столько же оставалось ему обла­
дать министерским портфелем. Эти месяцы были наполнены ужасающей
атмосферой ожидания новых катастроф, куда более кошмарных, чем все,
что было уже пережито. С наибольшей степенью вероятности можно пред­
полагать, что очередная «банда иностранных наймитов», «террористов» и
«заговорщиков» состояла бы теперь из Молотова, Маленкова, Ворошилова,
Кагановича и Микояна. Вошел ли бы в нее и Берия? Если да, то чьими
руками удалось бы Сталину осуществить свой замысел? Если нет, то с
кем бы Берия вступил в союз: с «террористами» или с «вождем»? Обо
всем этом мы можем сегодня только гадать.
Еще менее ясно, как бы сложилась на этом витке истории судьба Ан­
дрея Вышинского. Никакого процесса, где ему пришлось бы витийствовать
на прокурорской трибуне, быть, наверно, уже не могло. Процесс этот не­
кому было готовить. Эпоха судебных спектаклей прошла — наступала пора
грандиозных кровавых мистерий, где «народу» отводилась не роль созер­
цателя, но непосредственного, прямого участника действия, за которым
сам Драматург и Постановщик наблюдал бы в бинокль из окна Кремлев­
ского кабинета. Места Вышинскому в этой феерии среди режиссеров уже
не нашлось бы. Кто знает, где бы оно нашлось...

136

АРКАДИЙ ВАКСБЕРГ

Началась новая волна арестов. Один за другим из Кремлевской боль­
ницы и поликлиники, где лечился и он, и семья, исчезали врачи. В том чи­
сле и те, кто участвовал в экспертизе на процессе Бухарина—Рыкова,
именем науки с готовностью подтверждая любой обвинительный бред (про­
фессора Виноградов, Шерешевский), кто участвовал в других фальсифи­
кациях, отлично сознавая, конечно, свою обреченность. Выхода не было—
разве что пуля в висок. Но этого «выхода» никто и ни от кого требовать,
полагаю, не вправе...
Страна тем временем жила в атмосфере страха перед неизвестностью
и ненависти к «убийцам в белых халатах». Тысячи людей, нуждавшихся
в немедленной медицинской помощи, отказывались лечиться: их не могли
успокоить даже вполне благонадежные фамилии врачей — ведь их уже убе­
дили, что едва ли не за каждой «хорошей» фамилией скрывается—-в ско­
бках!— «плохая». Мутная волна антисемитизма — вернейший признак глу­
бокого политического кризиса и экономической нестабильности—стреми­
тельно набирала высоту, грозя перерасти во всесокрушающий шторм. Имен­
но в это время мудрость вождя сподобила его присудить Международную
сталинскую премию мира Илье Эренбургу—торжества по случаю вручения
этой премии широко освещала печать. Министр иностранных дел Вышин­
ский получил возможность успокаивать иностранных государственных дея­
телей и дипломатов, встревоженных ростом антисемитизма, этой «очеред­
ной антисоветской клеветы»: он ссылался на премию, присужденную «та­
кому выдающемуся общественному деятелю, депутату Верховного Совета
СССР, известному писателю товарищу Эренбургу». Вряд ли, однако, эти
опровержения могли произвести впечатление на достаточно искушенных
людей. Тем более что на памяти были и «хрустальная ночь», и законы о
«чистоте арийской нации», и иные деяния незабвенного Адольфа, одаряв­
шего в то же самое время знаками внимания «государственно полезных»
евреев. Среди многих других телеграмму с выражением тревоги и воз­
мущения прислал Вышинскому Альберт Эйнштейн. Но ответа не удосто­
ился даже он.
Тем не менее Вышинский не мог скрыть от Сталина реакции Запада
на готовящийся процесс и на то, что должно было за ним последовать. Те­
леграмма Эйнштейна была тем поводом, который оправдывал это тревож­
ное сообщение. Версия о том, будто Вышинский предлагал отменить или
хотя бы отложить этот процесс, не имеет документальной основы, да и не
мог Вышинский что бы то ни было рекомендовать Сталину! Изложить за­
ведомо нежелательные для адресата факты — даже в этом уже был нема­
лый риск. Возможно, он просчитал, что гнев вождя обернется не против не­
го— против Молотова, чья жена по-прежнему томилась во Владимирской
тюрьме (за «связь» с презренными сионистами: именно в качестве жены
главы советской дипломатии она несколько раз встречалась с первым пос­
лом Израиля в СССР Голдой Меир).
Каждое утро миллионы людей открывали газеты, ожидая сообщений
о начавшемся «процессе врачей». Но готовился отнюдь не процесс — рас­
терзание. Не в переносном — в буквальном смысле. Академик Вышинский
тоже готовился — теоретически обосновать этот новый (новый ли?) метод
«народного правосудия». Но обосновывать не пришлось: судьба распоря­
дилась иначе.5
5 марта 1953 г. стало рубежом не только в жизни мира и в жизни
страны, но и в жизни миллионов отдельных людей. Горе и радость у каж­
дого свои. Что испытал Вышинский, потеряв того, кто вознес его на не­
слыханные высоты и от кого три с половиной десятилетия ежеминутно —
ежеминутно! — он ждал ножа в спину? Кому он служил с рабской верностью
и кто повергал его в неописуемый страх?
Свои истинные чувства Вышинский бумаге не доверял, но догадаться
можно: один страх неизбежно сменился другим. Умный и проницательный
человек, он понимал, что одну эпоху сменила другая и разоблачение неиз­
бежно. А уж если верх возьмет Берия со своей бандой, то зачем им нужен
Вышинский? Соучастник и соглядатай... Не лучше ли все свалить на него.
На вождя и его прокурора?..
Смерть Сталина сразу же принесла Вышинскому должностное круше­
ние. В тот же день «руководящая группа» изгнала его из Президиума ЦК

СТРАНИЦЫ ОДНОЙ ж и зн и

137

и одновременно лишила министерского портфеля: вместе с Яковом Мали­
ком («на двоих») он стал первым заместителем министра и был отправлен
в почетную ссылку — в Нью-Йорк, получив пост постоянного представителя
СССР при Организации Объединенных Наций. Кстати, тогда же из Прези­
диума и секретариата ЦК «полетел» и Леонид Ильич Брежнев— «в связи
с переходом на работу начальником Политуправления Военно-морского ми­
нистерства».
...Освобождение врачей, арест Рюмина, ликвидация Берищ то есть
зримые и очевидные признаки начавшейся новой полосы в нашей истории,
произошли в то время, когда Вышинский уже прочно осел в Нью-Йорке.
За грандиозными событиями, происходившими в стране, он следил издале­
ка, не участвуя в них, а довольствуясь созерцанием результатов.
Как раз тогда, летом 53-го года, готовилась к выходу новая книга
Вышинского—очередной сборник его статей, докладов и речей. Все они
были пропитаны не только обожествлением Сталина, но и льстивым вос­
торгом в адрес «карающего меча» — верного соратника вождя и его люби­
мого ученика, дорогого товарища Берия. Конечно, бдительные редакторы и
цензоры сняли бы эти восторги сами, но Вышинский успел их опередить и
поступить еще радикальней. «Рассыпьте набор»,— приказал он. Политиче­
ское чутье не изменило ему, быстрота реакции осталась прежней.
Началась — сначала робко, едва-едва, ощупью — кампания реабилита­
ций. Пока что как временная кампания. Но тенденция обозначилась совер­
шенно отчетливо. Вышинский и тут был первым. В том смысле, что быстро
понял, куда подул ветер. И повернулся в ту же сторону.
Один эпизод, мне кажется, расскажет об этом человеке на последнем
витке его жизни и его карьеры больше, чем общие рассуждения.
Среди тех юристов высшего ранга, санкцию на арест которых Вышин­
ский дал в 37-м году, был и главный транспортный прокурор СССР Гер­
ман Михайлович Сегал. Ему было тогда 40 лет. Выступая на общем соб­
рании сотрудников Прокуратуры по случаю двадцатилетия Октябрьской ре­
волюции, Вышинский призвал своих слушателей к повышенной бдительно­
сти, чтобы «не допустить проникновения в нашу среду, к надзору за за­
конностью и отправлению правосудия таких контрреволюционеров, как...»
Среди «таких, как» он назвал и Сегала.
Главному транспортному прокурору страны вменялось в вину редчай­
шее из злодейств: он «установил связь со своим отцом»! Чего только я не
встречал в документах тех лет, а вот такого — ни разу! Правда, отец у Се­
гала был не простой— «германский шпион». Он специально имел «связь»
с сыном за завтраком или ужином, чтобы лучше готовить диверсии на же­
лезных дорогах. Захаживал в гости и друг прокурора — заместитель нарко­
ма путей сообщения Полонский. Папа тоже сидел за столом — сын специ­
ально заводил разговор «о служебных делах». Об этих «делах» через сы­
на и папу узнавали в Берлине...
В ноябре 37-го семью шпионов и диверсантов расстреляли, а весной
54-го по жалобе вернувшейся из лагеря жены прокурора Людмилы Василь­
евны Сегал началась проверка. Сфабриковали дело за считанные дни, а
проверка шла обстоятельно, неторопливо. Военному прокурору, подпол­
ковнику юстиции Прошко пришла в голову счастливая мысль — запросить
мнение о Сегале у тех, кто с ним работал. Первым в списке стоял Вы­
шинский.
Андрей Януарьевич ничуть не удивился такому запросу и оперативно
дал сдержанный, краткий, но вполне недвусмысленный официальный от­
вет... «Герман Михайлович Сегал, — отпечатано на бланке первого заме­
стителя министра иностранных дел СССР, — являлся преданным Коммуни­
стической партии человеком и работоспособным юристом». О том, что он
был еще и «такой, как», ничего в ответе не говорится.
Поистине этот выдающийся юрист и выдающийся дипломат всегда шел
в ногу со временем, исключительно тонко улавливая его изгибы и по­
вороты.
Слушать Вышинского, когда он выступал на сессии Генеральной Ас­
самблеи ООН или в ее комитетах, по-прежнему, как и раньше, как всегда,
сходились его коллеги из разных стран. Зал был полон, если предстояли

138

АРКАДИЙ ВАКСБЕРГ

выступления Вышинского. Не только потому, что они всегда превращались
в яркое политическое шоу. Теперь, после ухода Сталина со сцены и пере­
мен в Кремле, от представителя СССР каждый раз ждали новых предло­
жений, напряженно вслушивались в каждое слово, пытаясь и в «строках»
и «между строк» ощутить новые тенденции внешнеполитического курса од­
ной из великих держав. И, видимо, ощущали: лексика оратора на глазах
менялась, постепенно стали сокращаться, а потом и вовсе исчезли бранные
клички, грубые эпитеты.
Здесь, в Нью-Йорке, в кругу семьи и ближайших сотрудников, Вы­
шинский скромно отметил свое 70-летие. Пришло известие об очередном
ордене Ленина. Шестом — и уже последнем. Из Москвы летели приветст­
венные телеграммы — все больше официальные, но и личные тоже. Глав­
ным образом от писателей: Аркадия Первенцева, Александра Корнейчука,
Леонида Соболева... Писатель, генерал-лейтенант Алексей Игнатьев нашел
особо теплые, проникновенные слова: «Восхищаться вами мало, а вдохнов­
ляться рекомендуется...»
Вдохновившихся было немало: многие зарубежные коллеги, особенно
из социалистических стран, также прислали ему поздравления. Ожидалось,
что хотя бы для избранных—тех, к кому в деловом общении он обращался
словом «товарищ», — будет дан небольшой прием, чтобы можно было выра­
зить в неказенных словах те высокие чувства, которые эти «товарищи»
питали к бывшему прокурору. Но прием не состоялся.
В нью-йоркском пригороде Гленков, в резиденции советской делега­
ции при ООН, Вышинский устроил ужин «для близких». Но был ли у него
действительно хоть один близкий человек, кроме дочери и жены? Искренне
близкий, по-человечески близкий... Капитолина Исидоровна и Зинаида Ан­
дреевна находились рядом, это главное, — цену остальным он знал хорошо.
Юбилей по символичной иронии судьбы совпал — почти день в день—
с судом над Берией и его окружением. Расстрел главного палача сталин­
ской эпохи, с которым Вышинский был неразрывно в одной связке, не мог
не заставить его, человека умного и проницательного, задуматься над тем,
что неизбежно и ему предстоит. Он не мог не понимать, что Молотов, ко­
торый все еще оставался у власти, охотно проявит давнюю «любовь» к не­
му и попробует отвести удар от себя, направив его на первого зама. Он не
мог не понимать, что другие «сподвижники», тоже судорожно цеплявшиеся
за власть, — Маленков, Каганович, Ворошилов и прочие, —что они не уда­
рят палец о палец, чтобы его поддержать. Но что он мог в реальности сде­
лать? Оставалось уповать на судьбу.
Впрочем, были известные основания полагать, что судьба снова отне­
сется к нему благосклонно. Ведь он был ее баловнем, почему же ей ни с
того ни с сего ему изменить? На очередных выборах в Верховный Совет
СССР он вернул себе депутатский мандат, который Сталин невесть почему
отнял у него в 1950 г. То есть, конечно, не он вернул, а ему вернули.
Что бы это могло означать? Опала прошла? Или истек «срок наказания»,
которое наложил на него Сталин? Или просто сработала «автоматика»: раз
мандат положен по должности,— бери, получай? Кто его знает... Все мог­
ло повернуться по-разному в те смутные времена.
В летний отпуск 1954 года Вышинский отправился домой на феше­
небельном трансатлантическом судне «Куин Элизабет». С ним вместе бы­
ли жена и дочь. Щелкали камеры репортеров — проводить великого злато­
уста слетелись корреспонденты едва ли не всех главных газет и журналов:
разнесся слух, что больше в Нью-Йорк Вышинский уже не вернется.
Но это был только слух, притом, как случалось не раз, абсолютно
фальшивый. Осенью, когда работа Генеральной Ассамблеи и комитетов
ООН возобновилась, Вышинский, как ни в чем не бывало, отдохнувший,
загоревший и посвежевший, занял привычное место во главе делегации
СССР. В его нью-йоркской квартире с ним неотлучно были, как прежде,
жена и дочь. Своей неизменной улыбкой и уверенными манерами Вышин­
ский как бы говорил: он снова в фаворе. Как всегда, как всегда...
В Политическом комитете ООН продолжались дебаты о международ­
ном контроле за использованием атомной энергии. Спор сосредоточился во­
круг того, будет ли Международное агентство по атомной энергии самостоя­
тельным и автономным или, как предлагал Советский Союз, органом, под­
отчетным ООН и Совету Безопасности. Смысл поправки был ясен каждо­

СТРАНИЦЫ ОДНОЙ

жизни

139

му: ее принятие позволяло любой из великих держав (стало быть, и Совет­
скому Союзу) воспользоваться при необходимости правом вето. Вышинский
убедительно и спокойно отстаивал эту позицию. Речь, которую он произнес
в Политическом комитете 17 ноября, поколебала позицию многих делега­
тов, готовых было поддержать проект резолюции, предложенный США, Ве­
ликобританией, Францией, Австралией, Бельгией, Канадой и Южно-Афри­
канским Союзом. Следующее выступление Вышинского было намечено на
понедельник 22 ноября: за оставшиеся дни предстояло найти компромисс
и попробовать сблизить позиции.
В субботу, 20-го, вся советская делегация уехала в Гленков, где Вы­
шинский собирался готовиться к речи. Воскресным утром внезапно при­
шла шифровка из Москвы с новыми инструкциями — всю заготовленную
речь пришлось переделывать. А тут вдруг Даг Хаммаршельд, генеральный
секретарь ООН, внезапно решил дать воскресный обед в честь проезжав­
шего через Нью-Йорк министра иностранных дел одной из латиноамерикан­
ских стран. Уклониться от обеда было никак невозможно, но потеря вре­
мени создавала нервозную обстановку: в списке ораторов на понедельник
Вышинский значился первым.
Среди гостей на обеде был и польский министр Станислав Кшишевский: Вышинский успел предупредить коллегу о полученных им новых ин­
струкциях, чтобы на следующий день речь советского делегата не застала
его врасплох. Видимо, это известие коллегу в восторг не привело: очевид­
цы вспоминают, что они долго препирались по-польски, недовольные друг
другом. В Гленков Вышинский уже не уехал — остался в городе, на Паркавеню: там находилась не только квартира, но и служебный его кабинет.
Вызвал стенографистку Валентину Карасеву: диктовал, правил стенограм­
му, опять диктовал — он умел работать без устали, себя не щадил и дру­
гих не щадил тоже.
Ночью почувствовал себя плохо. Вызвали дежурного врача предста­
вительства: тот сделал успокаивающий укол и дал снотворное. Все разош­
лись, оставив Вышинского одного в кабинете; он уснул на диване. Рано ут­
ром, проснувшись, почувствовал себя лучше. Был снова бодрым и свежим:
последняя правка подготовленной заново речи, и он готов хоть сейчас на
трибуну. Попросил повара Ивана Илларионовича сварить кофе покрепче —
он еще больше взбодрил его. Стал диктовать Карасевой—вдруг осекся и
прошептал: «Мне плохо!»
Истерический крик Карасевой «Помогите!» поднял на ноги весь дом.
Прибежал личный врач, живший этажом выше, следом — весь небольшой
персонал советского медпункта. Вышинский сидел на вращающемся стуле,
рубашка расстегнута, откинута голова.- Его перенесли на диван. Он не про­
износил ни слова —только хрипел. Вызвали дочь и жену. Зинаида Андре­
евна закричала: «Его убили!»
Началась паника. Все средства, имевшиеся в распоряжении медпунк­
та, были исчерпаны. Жизнь угасала у всех на глазах.
Раздался телефонный звонок. Трубку взял дежурный дипломат. Зво­
нил постоянный представитель США в ООН Генри Кэбот Лодж. «Что у вас
происходит?» — спросил он вместо приветствия. Дежурный дипломат опе­
шил: «Ничего, господин посол». — «Вы уверены? — иронично отреагировал
Лодж. — Может быть, вам нужна медицинская помощь?» — «Нет, господин
посол». — «Хорошо... Если будет нужна, звоните сразу по этому телефо­
ну...» (Много позже, когда в здании представительства начнется ремонт,
рабочие обнаружат микрофон, вмонтированный в ножку стола, за которым
работал Вышинский.)
Кабинет тем временем наполнялся людьми. Хозяин кабинета уже не
хрипел — он был мертв. Шел десятый час утра. Через сорок пять — пять­
десят минут Вышинский должен быть на трибуне — его ждали. Тянуть даль­
ше было нельзя. Вызвали реанимационную машину — хотя бы для того,
чтобы констатировать смерть. Но охрана, помня инструкции, на территорию
представительства «чужих» не пускала. Даже врачей. Препирательство
продолжалось. Время шло.
По рации удалось отыскать посла — он был уже в здании ООН, при­
ехал на выступление. Посол распорядился пустить врачей. «Под вашу лич­
ную ответственность», —грозно предупредил его начальник охраны. Пока

140

АРКАДИЙ ВАКСБЕРГ

шло составление протокола, летела шифрограмма в Москву. Горько пла­
кала дочь. Молча, закрыв глаза, стояла жена.
Тело еще не успели перенести в конференц-зал для предстоящей це­
ремонии прощания, а срочно созданной комиссии уже было поручено изъ­
ять, собрать и опечатать все оставшиеся бумаги, все документы, чернови­
ки и даже личные письма. Вскрыли сейф. Первое, что бросилось сразу в
глаза, — большая красная папка и поверх нее заряженный браунинг1.
В папке был только один документ — письмо, начинавшееся словами:
«Дорогой и глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович!» Найти подлинник
или хотя бы копию этого письма мне не удалось, но о находке слышал от
разных людей. Воспроизвожу этот эпизод по записи, сделанной мною в фе­
врале 1988 г. со слов очевидца—того самого дежурного дипломата, кото­
рый вел телефонный разговор с Лоджем, лично участвовал во вскрытии
сейфа Вышинского и описи его бумаг. Сейчас он известнейший дипломат
из высшего эшелона. В абсолютной точности его рассказа и его безупреч­
ной памяти нет ни малейших сомнений. Свои воспоминания он почти дос­
ловно повторил мне в декабре того же года.
Прежде всего запомнилась резолюция — наискось в левом углу. До бо­
ли знакомым почерком — он факсимильно воспроизводился в печати мно­
жество раз: «Тов. Вышинскому. И. Ст.» И все! Но разве этого мало?
Автором письма был Дмитрий Захарович Мануильский, известный
деятель Коминтерна: до самого роспуска в 1943 г. он был членом его ис­
полкома. Многие годы подряд, будучи министром иностранных дел Укра­
ины, возглавлял делегации этой республики на Генеральных Ассамблеях
ООН, заседая рядом с Вышинским и выступая, само собой разумеется, в
поддержку Вышинского. Товарищ по общему делу, по общей борьбе.
С чем же обращался товарищ Мануильский к товарищу Сталину? Он
просил его, умолял, заклинал ни в чем не верить товарищу Вышинскому.
Абсолютно ни в чем. Жить мне осталось уже немного, писал Мануильский,
но я не хочу, чтобы вместе со мной ушла в могилу тайна, которую Вы,
конечно, не знаете. Иначе Вы не могли бы оказывать доверие этому лжи­
вому человеку.
Так или примерно так писал вождю один из немногих уже большеви­
ков с дореволюционным стажем, вышедший без потерь из жестоких чисток
и оставшийся на верхних этажах власти, имевший возможность не раз до­
казать Сталину свою безграничную верность. Это он на трагическом фев­
ральско-мартовском пленуме ЦК 37-го года поддержал предложение Ежо­
ва предать Бухарина и Рыкова суду и расстрелять. Это он в мае тридцать
седьмого на заседании исполкома Коминтерна растоптал Бела Куна «за не­
уважение к великому Сталину» и обвинил его в связях с румынской охран­
кой в 1919 г.
Теперь такое же обвинение Мануильский предъявил и Вышинскому.
Он писал, что тот был связан с царской охранкой и выдал полиции не­
сколько бакинских большевиков. Автором назывались 4 или 5 фамилий,
но поскольку это не были широко известные имена, читавшим письмо они
не запомнились. Эта сенсационная информация меня нисколько не удиви­
ла: после того, что написано в первой главе этого документального повест­
вования, разоблачения Мануильского представляются весьма достоверными.
Были в письме и такие примерно строки; Вышинский —человек, у ко­
торого нет принципов, он готов служить любому руководителю и любым
1 Возможно, этот факт и породил легенду о том, что, вызванный в Москву,
Вышинский счел за благо пустить себе пулю в лоб. Эту легенду без оговорки,
что речь идет только о слухе, воспроизводят А. Антонов-Овсеенко (журнал «Те­
атр», 1988, № 8) и О. Горчаков («Огонек», 1990, № 15). Пока это только ле­
генда. Вышинский умер на глазах у двух десятков людей. Некоторые из них
здравствуют и по сей день. Совершенно очевидно, что тело любого человека, тем
более иностранного дипломата и государственного деятеля столь высокого ранга,
внезапно умершего при неизвестных обстоятельствах, не могло быть вывезено
из страны без официального медицинского заключения о причине смерти. Версия
о самоубийстве Вышинского имеет хождение лишь в Советском Союзе.

СТРАНИЦЫ ОДНОЙ ж и з н и

141

идеям, если только это ему обеспечит полнейшую безопасность и шикар­
ную жизнь. Он обуреваем животным страхом и поэтому ненавидит всех,
кто находится возле него. Не забудем: Мануильский (и он тоже!) был в
1917— 1918 гг. членом коллегии Наркомпрода, работал вместе с Вышинским и, вероятно, знал его лучше, чем многие другие.
Нет ни малейшего основания сомневаться в правдивости свидетельст­
ва очевидцев, равно как и в том, что они хорошо запомнили содержание
этого документа. Ничуть не удивляет и то, что со свойственным ему вир­
туозным восточным садизмом Сталин переслал донос тому, на кого он был
сделан, наслаждаясь его смятением и тем самым держа на крючке и донос­
чика, и возможную жертву. Без указаний Сталина Вышинский не мог и ви­
да подать, что ему хоть что-то известно. А Мануильский, ждавший ответа,
но не дождавшийся, — оказался точно в таком же положении. Такой был за­
думан театр. Оба встречались друг с другом едва ли не каждый день. На
совещаниях и заседаниях, конференциях и приемах. Изо дня в день —го­
дами...
Письмо датировано сорок седьмым или сорок восьмым годом. Может
быть, сорок девятым. Значит, хранилось в сейфе лет пять или семь. Из­
вестно, что где-то в конце сороковых, уехав во время отпуска в Карловы
Вары, Вышинский вдруг занемог, но совсем не от той болезни, которую
приехал сюда лечить. О нервном стрессе Вышинского прознали иностран­
ные журналисты, появились сенсационные сообщения в печати о загадоч­
ном недомогании знаменитого дипломата, так что ТАСС был вынужден пе­
чатать опровержение. Это всегда служило косвенным доказательством хо­
тя бы частичной обоснованности опровергнутых слухов. Их стало еще боль­
ше, когда вдруг Вышинский бросил лечение и вернулся в Москву. А вер­
нулся он для того, чтобы работать в архивах. Что он искал в архивах? Не
имена ли тех, кто был назван в письме Мануильского? Не причины ли их
ареста царской охранкой? Не пытался ли уничтожить то, что могло его ули­
чить? Скорее всего этих людей Сталин должен был знать по Баку. Что с
ними сталось потом? В любом варианте — какой грандиозный драматурги­
ческий узел! Впрочем, сколько таких, ничуть не менее грандиозных, узлов
завязала для нас та эпоха...
Кроме папки и браунинга, лежал в сейфе и еще один документ. Ко­
нечно, назвать эту записку — на плотном листе бумаги, фиолетовыми чер­
нилами, печатными буквами, — назвать ее документом можно лишь с очень
большой натяжкой. Но теперь, когда каждый листок из архива историче­
ской личности хочешь не хочешь полон значения, такая условность вполне
правомерна.
Итак, документ, хранившийся в сейфе. Держу его в руках. Читаю —
в десятый, в двадцатый раз. Текст без подписи. По нынешней терминоло­
гии— анонимка. Сохраняю точность оригинала—со всеми грамматически­
ми и синтаксическими ошибками.
«Вышинский!
Все знают что ты меньшевик Сталин после того как использует тебя
на вышку потому что ты знаешь очень много. Сбежи пока не поздно Me­
mento moris. Пример Ягоды. Твоя судьба: мавр сделал свое дело...»
Вот такой документ... Содержание не удивляет. Удивляет другое: за­
чем Вышинский его хранил? Притом — где и как хранил! И (это нам знать
не дано, но попробуем догадаться) — сколько хранил?
Вероятнее всего, записка отправлена (подброшена?) Вышинскому
не на родине, а в Америке. Кем-то из «перемещенных лиц»? Такой вари­
ант представляется мне наиболее вероятным. «Сбежи»—это слово, пожа­
луй, выдает авторство. Не имя, конечно, а «социальную принадлежность».
Но психологическая загадка: зачем Вышинский это хранил? Зная, что всег­
да— везде и всегда, и в прошлом, и в нынешнем, и в предстоящем — он на­
ходится под неусыпным и бдительным наблюдением. И что сейф, даже
сверххитроумный, наблюдению не помеха.
Мечтал ли он по неистребимой прокурорской привычке найти нагле­
ца, раскрыть очередное гнездо террористов и диверсантов, сдать их в но­
вые, но все столь же ежовые рукавицы? Или просто привык — на всякий
случай — ничего не выбрасывать. Или тянуло его, как магнитом, к этому

142

АРКАДИЙ ВАКСБЕРГ

«тексту», и он, втайне от себя самого и себе самому ужасаясь, примери­
вал, продумывал и просчитывал разные варианты своей судьбы?
Обо всем этом можно только гадать. Но документ был. И остался.
И стал достоянием узкого круга только теперь, когда адресату уже ничего
не грозило.
Во всех центральных советских газетах появилось официальное сооб­
щение ЦК и Совета Министров; «...скоропостижно скончался выдающийся
государственный деятель». Он был, говорилось в опубликованном некроло­
ге, «верным сыном Коммунистической партии, самоотверженным в работе,
исключительно скромным и требовательным к себе... Светлую память об
Андрее Януарьевиче Вышинском, — завершался текст некролога, — навсег­
да сохранят в своих сердцах советские люди».
Ритуал есть ритуал, придираться к нему не нужно. Но одна деталь
обращает на себя внимание; в некрологе (конец 54-го года!) ни слова не
сказано о роли усопшего в борьбе с врагами народа и о его никем еще
не забытых погромных судебных речах. Ни слова...
В Нью-Йорке тем временем Генеральная Ассамблея собралась на пле­
нарное заседание. В ООН был объявлен траур. Председатель сессии Ван
Клеффенс начал читать сообщение о постигшей ООН утрате, и все присут­
ствующие встали. С речами памяти Вышинского выступили делегаты Анг­
лии, Франции, США, Ирана, Греции, Польши, Новой Зеландии, Пакиста­
на, Филиппин, Таиланда, Чехословакии, Южно-Африканского Союза, Бир­
мы, Канады, Египта, Югославии, Саудовской Аравии, Индонезии, Либе­
рии, Афганистана, Йемена, Эфиопии...
«Мы глубоко опечалены,— сказал представитель Индии Менон,— нео­
жиданной смертью господина Вышинского, выдающегося представителя ве­
ликой страны... Объединенные Нации потеряли сильнейшего участника
прений, человека высокого ума, выдающегося государственного деятеля».
Сириец говорил о «сокровищах исполинских знаний», которые умещались
в голове почившего. Делегат Ирака оплакивал «очаровательного колле­
гу — воплощение непосредственности, спортивности и высокой парламентс­
кой дисциплинированности». Дипломат из Турции считал его «истинным
джентльменом», из Ливана— «одним из величайших, кого Объединенные
Нации когда-либо видели и увидят в своих стенах». Делегат Израиля
вспомнил его «воистину замечательный голос: плавный, звонкий, проник­
нутый глубокой привязанностью к задачам и процедуре нашей организа­
ции. Это был не просто человек, не одинокая личность, — восклицал в луч­
ших традициях велеречивой патетики дипломат из Тель-Авива, — а целое
учреждение, он стал легендой в нашей среде».
От стран Скандинавии выступил делегат Дании — он сравнил смерть
Вышинского с падением в лесу дерева-гиганта; «лес скорбит — он осиро­
тел». От имени двадцати стран Латинской Америки говорил делегат Эква­
дора: «Господин Вышинский истолковал правовой и идейный смысл рево­
люции... Среди ораторов ему не было равных... Его смерть побуждает нас
забыть о разногласиях и объединиться».
Соболезнования по случаю смерти первого заместителя министра ино­
странных дел принимало в Вашингтоне и советское посольство. Туда при­
шли склонить головы премьер-министр и министр иностранных дел Фран­
ции Мендес-Франс, генеральный секретарь ООН Хаммаршельд, председа­
тель 9-й сессии Генеральной Ассамблеи Ван Клеффенс... У портрета Вы­
шинского в траурной рамке плакал, уронив голову на свои могучие руки,
Поль Робсон...
Гроб с телом летел в Москву. Его сопровождал посол Зарубин. По
дороге — в аэропортах Парижа и Берлина — состоялись печальные церемо­
нии. Поздним вечером во Внукове, под Москвой, тело «друга» встречал Мо­
лотов. Рядом с ним стоял Громыко.
Назавтра пять медиков (среди них — ни одного, кто был «замешан»
в так называемом деле врачей) опубликовали свое сообщение: смерть
Вышинского наступила «в результате острого нарушения коронарного кро­
вообращения». В видавший виды Колонный зал Дома союзов шли про­
щаться с Вышинским «делегации предприятий и учреждений, учебных за­
ведений и общественных организаций». Сколько в этом траурном шествии
было людей, чья искалеченная судьба — их самих или их близких—была

СТРАНИЦЫ

одной жизни

143

связана с именем человека, уход которого после ухода Сталина и Берии
подводил черту под целой эпохой?
Проститься с великим трибуном пришли Молотов, Хрущев, Маленков,
Каганович, Ворошилов, Микоян, Суслов, Булганин, Косыгин. Пришел мар­
шал Жуков, принужденный разделить с ним счастье победы за столом в
Карлсхорсте. Пришли академики, пришел дипкорпус. Шесть орденов Ле­
нина, лежавших на атласных подушечках перед гробом, утопавшим в цве­
тах, напоминали о благодеяниях, оказанных Вышинским стране...
Вышинского хоронили на Красной площади, у Кремлевской стены.
Все Политбюро собралось на трибуне Мавзолея. Первым выступил Моло­
тов. «Мы, работавшие рядом с ним, — заикаясь, печальным голосом произ­
нес он, — лишились близкого человека, чуткого товарища, дорогого дру­
га...» Фарисейство жило своей обособленной жизнью — слова оставались
словами, никак не стыкуясь с реальностью. Партийно-государственный
этикет все еще повелевал называть ненавидимого врага дорогим другом.
«Его большие способности,— продолжал Молотов,— разносторонние
знания, которые он постоянно пополнял, и исключительная энергия нашли
свое плодотворное применение в различных областях советского строитель­
ства... Его блестящие выступления в защиту советской законности и памят­
ные всем нам обвинительные речи против врагов Советского государства,
против вредителей и иностранной подрывной агентуры, против предатель­
ских групп троцкистов и правых — являются его большой и незабываемой
заслугой перед советским народом... Он известен как чуткий и принципи­
альный товарищ... Он оставил много друзей, которые всегда будут с ува­
жением и любовью помнить о нем и его славных делах...»
Молотову вторил президент Академии наук Несмеянов: «У советских
ученых Андрей Януарьевич пользовался громадным авторитетом, они це­
нили в нем... кристального человека».
Гремел артиллерийский салют. Чеканя шаг, прошла воинская часть.
Золотые буквы на черном мраморном квадрате— «Андрей Януарье­
вич Вышинский» — впечатали его имя в Кремлевскую стену.
Прошло тридцать лет. Недавно один читатель—старый коммунист,
ветеран войны и труда — прислал мне письмо, предлагая потребовать, что­
бы прах преступного златоуста был выброшен из Кремлевской стены. Ду­
маю, этого делать не нужно. Не только потому, что прах — чей бы то ни
было — вообще не стоит тревожить. И место в стене, и звания, и награды,
и речи его, и деяния — все это мета эпохи, неизгладимый знак своего вре­
мени, и в нем, в своем времени, так и должен остаться. Таким, каким
был.
Мне чужд языческий способ символической расправы над прахом. Мне
кажется, что страшный ряд черных квадратов в Кремлевской стене, где —
как в жизни и как в истории—палачи находятся рядом с жертвами, а ге­
рои— с подонками, гораздо больше расскажет о прожитом времени, о кош­
маре, постигшем великую страну и великий народ.
Дело, конечно, не в выборе места, где будет покоиться прах Инкви­
зитора. Дело в том, чтобы извлечь — хотя бы однажды — предметный урок
из многострадальной нашей истории.
Неужели не горькая шутка, а унылая истина—классический афо­
ризм: «Единственный урок истории состоит в том, что из нее не извле­
кают никаких уроков»?

М ем уары . А рхи вы . Свидетельства

Василий Гроссман

УБИЙСТВО ЕВРЕЕВ
В БЕРДИЧЕВЕ

1 3 Бердичеве до войны жило 30 тысяч евреев при об"
щем количестве жителей около 60 тысяч. Хотя в
юго-западных областях, черте бывшей еврейской оседлости, в боль­
шом количестве местечек и городов число евреев составляло 50 и
больше процентов к общему населению, Бердичев почему-то считался
наиболее еврейским городом на Украине. Мнение это существовало
долгие годы, и еще до революции антисемиты и черносотенцы назы­
вали Бердичев «еврейской столицей». Немецкие фашисты, изучавшие
перед массовым убийством евреев вопрос о расселении евреев на Ук­
раине, всегда специально отмечали Бердичев.
Еврейское население жило дружно с русским, украинским и поль­
ским населением города и окрестных сел. За все время существова­
ния города в нем не было никаких национальных эксцессов, как при
царизме, так и во время гетманской и петлюровской власти. Объяс­
няется это тем, что черносотенцы и петлюровцы не смогли найти
внутри города и в окрестных селах поддержки в организации погро­
мов, черносотенная и погромная агитация не встретила сочувствия.
Еврейское население работало на заводах: крупнейшем в Совет­
ском Союзе кожевенном заводе им. Ильича, машиностроительном
заводе «Прогресс», бердичевском сахарном заводе, в десятках и сот­
нях кожевенных, портняжных, сапожных, шапочных, металлообра­
батывающих, картонажных фабрик и мастерских. Еще до революции
бердичевские мастера мягких туфель «чувяков» пользовались боль­
шой славой, их продукция шла в Ташкент, Самарканд и другие города
Средней Азии. Так же широко известны были мастера модельной
обуви и специалисты по производству цветной бумаги. Тысячи бердичевских евреев работали каменщиками, печниками, плотниками,
ювелирами, часовщиками, оптиками, пекарями, пирожниками, парик­
махерами, носильщиками, трубочистами, извозчиками, носильщиками
на вокзале, стекольщиками, монтерами, слесарями, водопроводчика­
ми, грузчиками и т. д.
В городе имелась большая еврейская интеллигенция: десятки
опытных, старых врачей — терапевтов, хирургов, специалистов по
детским болезням, акушеров, дантистов,—бактериологи, химики, про­
визоры, инженеры, техники, бухгалтеры, преподаватели многочислен­
ных техникумов, средних школ, учительницы иностранных языков,
учителя и учительницы музыки, педагогички, работавшие в детских
яслях, садах, на детских площадках.
Приход немцев в Бердичев был внезапен: к городу прорвались
немецкие танковые войска, и только треть еврейского населения ус­
пела эвакуироваться. Немцы вошли в город в понедельник 7 июля, в
Из архива Вас. Гроссмана (ЦГАЛИ, ф. 1710, on. 1, ед. хр. 104).

УБИЙСТВО ЕВРЕЕВ В БЕРДИЧЕВЕ

145

7 часов вечера. Солдаты кричали с машин: «Иуд капут!», махали ру­
ками и смеялись, они знали, что в городе осталось почти все еврей­
ское население.
Трудно воспроизвести душевное состояние двадцати тысяч людей,
внезапно объявленных вне закона, лишенных каких бы то ни было
человеческих прав; даже страшные законы, установленные немцами
по отношению к жителям оккупированных областей, казались евре­
ям недостижимым благом.
На еврейское население была наложена контрибуция: военный
комендант потребовал представить в течение 3 дней 15 пар хромовых
сапог, б персидских ковров и сто тысяч рублей. Судя по незначитель­
ности этой контрибуции, она явилась актом личного грабительства со
стороны военного коменданта. При встрече с немцем еврей должен
был снимать шапку. Не выполнявших это требование подвергали из­
биению, заставляли ползать на животе по тротуару, собирать руками
мусор с мостовой, старикам резали бороды.
Столяр Герш Гитерман, бежавший на шестой день оккупации из
Бердичева и сумевший перебраться через линию фронта, рассказыва­
ет о первых преступлениях немцев по отношению к евреям.
Немецкие солдаты выгнали из квартир группу жителей Большой
Житомирской, Малой Житомирской, Штейновской улиц; все эти ули­
цы прилегают к Житомирскому шоссе, на котором расположен ко­
жевенный завод. Людей привели в дубильный цех завода и заставили
прыгать в огромные ямы, полные едкого дубильного экстракта; сопро­
тивлявшихся пристреливали, и тела их также кидали в ямы. Немцы,
участвовавшие в этой экзекуции, считали ее шуточкой: они дубили
еврейскую «шкуру».
Такая же «шуточная» экзекуция была проделана в Старом горо­
д е — часть Бердичева, расположенная между Житомирским шоссе и
рекой Гнилопять. Немцы приказали старикам одеться в талес и тфилин, устроить в старой синагоге богослужение: «молить бога простить
грехи, совершенные против немцев». Дверь синагоги заперли и зда­
ние подожгли. Третью «шуточную» экзекуцию немцы произвели воз­
ле мельницы. Они схватили несколько десятков женщин, приказали
им раздеться и объявили несчастным, что переплывшим на тот берег
будет дарована жизнь. Река возле мельницы, запруженная каменной
плотиной — «греблей»,— очень широка. Большинство женщин утону­
ли, не достигнув берега. Тех, кто переплыл на западный берег, заста­
вили тотчас же плыть обратно. Немцы развлекались, наблюдая, как
утопавшие, теряя силы, идут ко дну, до тех пор, пока не утонули все
женщины до единой.
Примером такой же немецкой «шутки» может служить история
гибели старика Арона Мизора, по профессии резника, жившего на
Белопольской улице.
Немецкий офицер, ограбив квартиру Мизора, приказал солдатам
унести отобранные им вещи, сам же с двумя солдатами остался раз­
влечься. Он нашел большой нож резника и узнал о профессии Мизора.
— Я хочу посмотреть твою работу,— сказал он и велел солдатам
привести трех маленьких детей соседки.— Режь их,— сказал офицер.
Мизор думал, что офицер шутит. Но тот ударил старика кулаком по
лицу и снова приказал: — Режь!
Жена и невестка стали молить и плакать, тогда офицер сказал:
— Тебе придется зарезать не только детей, но и этих двух жен­
щин. Нож выпал из руки старика, и Мизор упал без сознания на пол.
Офицер поднял нож и ударил им старика по лицу. Невестка Мизора
Лия Басихес выбежала на улицу, моля встречных спасти старика.
Когда люди вошли в квартиру № зора, то увидели мертвые тела его и
10. «Знам я» № 6.

146

ВАСИЛИЙ ГРОССМАН

его старухи-жены в луже крови. Офицер сам показал, как надо дей­
ствовать ножом.
Все эти преступления делались как бы самотеком. Это были бес­
чинства офицеров и солдат, предателей-полицейских, творимые по их
собственной инициативе, в сознании своей полной безнаказанности.
Время общей государственной акции против бердичевлян приближа­
лось, но еще не наступило.
Население видело, что издевательства и убийства в первые дни
происходили не по приказу, и пыталось обращаться с жалобами, про­
сить помощи против самочинных расправ палачей-добровольцев, гра­
бителей, насильников.
Сознание тысяч людей не могло объять простой и страшной ис­
тины, что сама власть, государство стимулирует, одобряет все эти
«самочинные» расправы, что евреи поставлены вне закона, что пытки,
насилия, убийства, поджоги — все это естественно в применении к
евреям, что иначе и не может быть, что иначе и не должно быть. Эта
нечеловеческая истина не укладывалась в сознании людей. Они бежа­
ли в городское управление, к военному коменданту, заявляли, что в
дома к ним врываются громилы, издеваются, убивают, жгут. Пред­
ставители власти с бранью и насмешками прогоняли жалобщиков,
говоря, что все это совершенно их не касается.
Ужас навис над городом. Ужас вошел в каждый дом, он стоял
над кроватями спящих, он вставал с солнцем, он ходил ночью по ули­
цам. Тысячи старушечьих и детских сердец замирали, когда в ночи
слышался грохот солдатских сапог, громкая немецкая речь. Ужасны
были облачные темные ночи и ночи полной луны, ужасным было столь
ясное раннее утро, и светлый полдень, и мирный вечер в родном го­
роде.
Так продолжалось 50 дней.
26 августа немецкие власти начали подготовку общей акции. По
городу были расклеены объявления, предлагавшие всем евреям пере­
селиться в гетто, организуемое в районе Яток — городского базара.
Переселявшимся запрещалось брать с собой мебель. Ятки — это самый
бедный район города вдоль немощеных, с вечными, непросыхающими
лужами улиц. Стоят там ветхие хибарки, одноэтажные домики, ста­
рые, из осыпающегося кирпича постройки, во дворах растет бурьян,
валяется мусор, кучи хлама, навоза.
Три дня продолжалось переселение. Люди, нагруженные узлами,
чемоданчиками, медленно двигались с Белопольской, Махновской,
Училищной, Греческой, Пушкинской, с Большой и Малой Юридики, с
Семеновской, Даниловской улиц. Подростки и дети поддерживали
дряхлых стариков и больных. Парализованных, безногих несли на оде­
ялах и носилках. Встречный поток двигался из Загребельного района
города, находящегося по ту сторону реки Гнилопяти.
Людей поселяли по 5—6 семей в комнату. В маленьких хибарках
сгрудилось по многу десятков людей с грудными детьми, лежачими
больными, слепыми. Клетушки-комнаты были завалены домашними ве­
щами, перинами, подушками, посудой.
Были объявлены законы вновь организованного гетто. Людям за­
прещалось, под страхом сурового наказания, выходить из пределов
гетто. Покупать продукты на базаре можно было лишь после шести
часов вечера, т. е. тогда, когда базар пустел и никаких продуктов на
базаре уже не было.
Никто из переселенных в гетто не предполагал, однако, что это
переселение является лишь первым шагом к заранее продуманному и
разработанному во всех деталях убийству всех двадцати тысяч евреев,
оставшихся в Бердичеве.

УБИЙСТВО ЕВРЕЕВ В БЕРДИЧЕБЕ

147

Бердичевский житель Николай Васильевич Немоловский, посе­
щавший в гетто семью своего друга — инженера Нужного, работав­
шего до войны на заводе «Прогресс», рассказывает, что жена Нужно­
го много плакала и волновалась по поводу того, что сын ее, десяти­
летний Гаррик, не сможет продолжать с осени занятия в русской
школе.
Протоиерей бердичевского собора отец Николай и старик-свя­
щенник Гурин все время поддерживали связь с врачами Цурваргом,
Барабиным, женщиной-врачом Бланк и другими представителями ев­
рейской интеллигенции. Они пытались выдать им христианские мет­
рические свидетельства либо крестить их. Немецкие центральные
власти, находившиеся в Житомире, объявили архиерею, что малей­
шая попытка со стороны священников спасать евреев будет караться
самыми суровыми наказаниями, вплоть до смертной казни.
Бердичевские старики-врачи, как рассказывают священники, жи­
ли все время надеждами на возвращение Красной Армии. Одно время
их утешала версия, якобы слышанная кем-то по радио, что немецкому
правительству передана нота с требованием прекратить бесчинства в
отношении евреев.
Но в это время пленные, пригнанные немцами с Лысой горы, на­
чали копать пять глубоких рвов на поле, вблизи аэродрома; там, где
кончается Бродская улица и начинается мощеная дорога, ведущая в
деревню Романовку.
4 сентября, спустя неделю после организации гетто, немцы и пре­
датели-полицейские предложили отправиться на сельскохозяйствен­
ные работы полутора тысячам молодых людей. Молодежь собрала
узелки продуктов, хлеб и, простившись с родными, отправилась в
путь. В этот же день все полторы тысячи юношей были расстреляны
между Лысой горой и деревней Хажино. Палачи умело подготовили
казнь, настолько тонко обманули своих жертв, что никто из обречен­
ных до самых последних минут не подозревал готовящегося убийст­
ва. Им [так] подробно объяснили, где они будут работать, как их ра­
зобьют на группы, когда и где им выдадут лопаты и прочие орудия
труда, что ни у кого не возникло [и] тени подозрений. Им даже намек­
нули на то, что по окончании работ каждому будет разрешено взять не­
много картошки для стариков, оставшихся в гетто.
И те, кто остались в гетто, так и не узнали в недолгие оставшиеся
им дни жизни судьбу, постигшую молодых людей.
— Где ваш сын? — спрашивали у того или другого старика.
— Пошел копать картошку,— был общий ответ стариков.
Бесспорно, что этот расстрел молодежи был первым звеном в
цепи заранее продуманных мероприятий по убийству бердичевских
евреев. Эта казнь изъяла из гетто почти всех способных к сопротив­
лению молодых людей. В Ятках остались главным образом старики,
старухи, женщины, школьники, школьницы, младенцы. Процент ос­
тавшихся мужчин резко снизился, остались лишь мужчины, удручен­
ные заботой о беспомощных детях и стариках. Этим немцы обеспечи­
ли себе полную безнаказанность при проведении общей массовой
казни.
Подготовка к акции закончилась. Ямы в конце Бродской* улицы
выкопаны. Немецкий комендант познакомил председателя городско­
го управления Редера — обрусевшего немца и военнопленного первой
мировой войны — [и] начальника полиции предателя Королюка с пла­
ном операции. Эти лица — Редер и Королюк — принимали активное
участие в организации и осуществлении казни. Четырнадцатого сен­
тября в Бердичев прибыли части эсэсовского полка, была мобилизова­
на городская полиция. В ночь с 14 на 15-е весь район гетто был оцеп­

148

ВАСИЛИЙ ГРОССМАН

лен войсками. В четыре часа утра, по сигналу, эсэсовцы и полицейские
начали врываться в квартиры, подымать людей, выгонять их на базар­
ную площадь. По тому, как вели себя эсэсовцы, люди поняли, что
наступил последний день жизни. Многих из тех, кто не мог идти,
дряхлых стариков и калек, палачи убивали тут же, в домах. Страшные
вопли женщин, плач детей разбудили весь город, на самых отдален­
ных улицах люди просыпались, со страхом вслушиваясь в стоны ты­
сяч голосов, слившихся в один потрясающий душу звук.
Вскоре базарная площадь заполнилась многими тысячами людей.
На небольшом холмике стояли Редер и Королюк, окруженные охра­
ной. К ним партиями подводили людей, и они отбирали из каждой
партии 2—3 человек, известных всем, всему городу специалистов.
Отобранных людей отводили в сторону, на ту часть площади, кото­
рая прилегала к Большой Житомирской улице. Остальных же, обре­
ченных смерти, строили в колонны и под усиленной охраной эсэсов­
цев гнали через Старый город к Бродской улице, в сторону аэродрома.
Прежде, чем построить людей в колонны, эсэсовцы и полицейские
требовали, чтобы обреченные клали на землю драгоценности и доку­
менты. Земля в том месте, где стояли Редер и Королюк, стала белой
от бумаги — удостоверений, паспортов, справок, профсоюзных биле­
тов.
Отобраны были четыреста человек, среди них старики-врачи:
Цурварг, Барабин, Либерман, женщина-врач Бланк, остальные — зна­
менитые в городе ремесленники и мастера: электро- и радиомонтер
Эпельфельд, фотограф Нужный, сапожник Мильмейстер, старик-каменщик Пекелис со своими сыновьями-каменщиками Михелем и Вуль­
фом, известные своим мастерством портные, сапожники, слесари, не­
сколько парикмахеров. Отобранным специалистам разрешили взять с
собой семьи. Многие из них не смогли отыскать потерявшихся в ог­
ромной толпе жен и детей. По свидетельству очевидцев, здесь проис­
ходили потрясающие сцены: люди, стараясь перекричать обезумев­
шую толпу, выкрикивали имена своих жен и детей, а сотни обречен­
ных матерей протягивали к ним своих сыновей и дочерей, молили
признать их своими и этим спасти от смерти.
— Вам все равно, вам не найти в такой толпе своих! — кричали
женщины.
Одновременно с пешими колоннами по Бродской улице двигались
грузовики: в них везли немощных стариков, малых детей, всех, кто
не мог пройти пешком четыре километра, отделяющих Ятки от места
казни. Картина этого движения тысячных толп женщин, детей, ста­
рух, стариков на казнь была столь ужасна, что и поныне люди, видев­
шие ее, рассказывая и вспоминая, бледнеют и плачут. Жена священни­
ка Гурина, живущая с мужем в доме, мимо которого гнали на казнь,
увидев эти тысячи женщин и детей, взывавших о помощи, узнав де­
сятки своих знакомых, помешалась и в течение нескольких месяцев
находилась в состоянии душевного помрачения.
Но одновременно находились темные, преступные люди, извле­
кавшие материальные выгоды из великого несчастья, жадные до на­
живы, готовые обогатиться за счет жертв немцев. Полицейские, чле­
ны их семей, любовницы немецких солдат, прочие темные люди бро­
сились в опустевшие квартиры грабить. На глазах живых мертвецов
тащили они платья, подушки, перины; некоторые проходили сквозь
оцепление и снимали платки, вязаные шерстяные кофточки с женщин
и девушек, ждущих казни.
А в это время голова колонны подошла к аэродрому. Полупьяные
эсэсовцы подвели первую партию в сорок человек к краю ямы. Раз­
дались первые автоматные очереди. Нарочно ли так сделали немцы

УБИЙСТВО ЕВРЕЕВ В БЕРДИЧЕВЕ

149

или не сообразив, но место казни было устроено в 50—60 метрах от
дороги, по которой проводили обреченных. Колонна шла мимо плахи,
тысячи глаз видели, как падают убитые старики и дети; затем людей
гнали к аэродромным ангарам, там ожидали они своей очереди и сно­
ва, уже для принятия смерти, шли к месту казни. От аэродромных ан­
гаров к ямам вели группами по сорок человек, надо было пройти око­
ло трехсот метров по неровному, кочковатому полю. Пока эсэсовцы
убивали одну партию, вторая, уже сняв верхнюю одежду, ожидала
очереди в нескольких десятках метров от ям, и третью партию выво­
дили в это время из-за ангаров.
Хотя подавляющее большинство убитых в этот день людей были
совершенно немощные старики, дети, женщины с младенцами на ру­
ках, эсэсовцы, все же боясь их сопротивления, организовали убий­
ство таким образом, что на месте казни всегда было больше палачей
с автоматами, чем безоружных жертв.
Весь день длилось это чудовищное избиение невинных и беспо­
мощных, весь день лилась кровь на глинистую желтую землю. Ямы
были полны крови, глинистая почва не впитывала ее, кровь выступа­
ла за края ям, огромными лужами стояла на земле, текла ручейками,
скапливаясь в низменных местах. Раненые, падая в ямы, гибли не от
выстрелов эсэсовцев, а просто захлебывались, тонули в крови, напол­
нившей ямы. Сапоги палачей промокли от крови, жертвы подходили к
могиле по крови.
Весь день безумные крики убиваемых стояли в воздухе, крестья­
не окрестных хуторов бежали из своих домов, чтобы не слышать воп­
лей, страданий, которых не может выдержать человеческое сердце.
Весь день люди, бесконечной колонной проходившие мимо места каз­
ни, видели своих матерей, сестер, детей уже стоящими на краю ямы,
той ямы, к которой судьба сулила им подойти через час или два.
И весь день воздух оглушали слова прощания.
— Прощайте, прощайте, вскоре мы встретимся,— кричали с
шоссе.
— Прощайте! — отвечали те, что стояли над ямой.
Иногда люди издали узнавали своих близких, и тогда новый страш­
ный вопль оглушал воздух; выкрикивались родные имена, разда­
вались последние напутствия. Старики громко молились, не теряя ве­
ру в бога даже в эти страшные часы, отмеченные властью дьявола.
В этот день, 15 сентября 1941 года, на поле вблизи бердичевского аэро­
дрома, на дороге, ведущей от Бродской улицы к деревне Романовке,
были убиты двенадцать тысяч человек. Подавляющее большинство
убитых — это женщины, девушки, дети, старики и старухи. Все пять
ям были полны по края телами, пришлось навалить поверх холмы зем­
ли, чтобы прикрыть тела. Земля шевелилась, судорожно дышала. Но­
чью многие из недобитых выползли из-под могильного холма, свежий
воздух проник через разворошенную землю в верхние слои лежав­
ших и придал сил тем, кто лишь был ранен, чье сердце еще продолжа­
ло биться, вернул сознание лежавшим в беспамятстве.
Они расползались по полю, инстинктивно стараясь отползти от
ям, большинство из них, теряя силы и истекая кровью, умирали тут
же на поле, в нескольких десятках саженей от места казни. Кресть­
яне, ехавшие на рассвете из Романовки в город, увидели ужасную
картину: все поле было покрыто телами в белом окровавленном белье.
Немцы и полиция убрали тела, добили тех, кто еще дышал, и вновь
закопали их.
Трижды за короткое время земля над могилами раскрывалась,
взорванная давлением изнутри, и кровавая жидкость выступала через
края ям, разливалась по полю. Трижды сгоняли немцы крестьян, зас­

150

ВАСИЛИИ ГРОССМАН

тавляли их наваливать новые могильные холмы над огромными мо­
гилами.
Есть сведения о двух детях, стоявших на краю этих раскрытых мо­
гил и спасшихся.
Один из них—десятилетний сын инженера Нужного, Гаррик. Отец
его, мать и младшая шестилетняя сестра были казнены. Когда Гаррик
вместе с матерью и сестренкой подошел к краю ямы, мать, желая спа­
сти сына, закричала:
— Этот мальчик русский, он сын моей соседки, он русский, рус­
ский! Стоявшие тут же обреченные поддержали ее.
— Он русский, он русский! — кричали они.
Эсэсовец оттолкнул мальчика от стоявших над ямой. Едва отошел
он, как раздались очереди автоматов. До темноты пролежал он в кус­
тах у дороги, а затем пошел в город, на Белопольскую улицу, где про­
жил свою маленькую жизнь.
Он вошел в квартиру Николая Васильевича Немоловского, товари­
ща отца, и едва увидел знакомые лица, как упал в припадке истериче­
ских слез.
Он рассказал, как были убиты его отец, мать, сестра, как мать и
незнакомые люди, из которых ни одного уже нет в живых, спасли его.
Всю ночь рыдал он, вскакивал с постели, порывался вернуться к мес­
ту казни.
Десять дней скрывали его Немоловские. На десятый день Немоловский, узнав, что брат инженера Нужного оставлен в живых среди
четырехсот ремесленников и мастеров-специалистов, пошел в фото­
графию, где работал Нужный, и сообщил, что племянник его жив.
Нужный ночью пришел повидаться с мальчиком. Когда Немоловский описывал пишущему эти строки встречу Нужного, потерявшего
всю свою семью, с племянником, он разрыдался и сказал:
— Это нельзя рассказать!
Через несколько дней Нужный пришел за племянником и забрал
его к себе. Судьба их обоих трагична — при следующем расстреле бы­
ли казнены и дядя, и племянник. Вторым ушедшим от места расстрела был десятилетний Хаим
Ройтман. На его глазах были убиты отец, мать и младший братик Бо­
ря. Когда немец поднял автомат, Хаим, стоя на краю ямы, сказал ему:
— Смотрите, часики,— и указал блестевшее на земле стеклышко.
Немец наклонился, чтобы поднять часы, мальчик бросился бежать. Пу­
ли немецкого автомата продырявили ему картузик, но мальчик не был
ранен. Он бежал до тех пор, пока не упал без памяти. Его спас, спря­
тал и усыновил Герасим Прокофьевич Остапчук.
Таким образом, пожалуй, он единственный из приведенных на
расстрел 15 сентября 1941 года сохранил жизнь и дожил до прихода
Красной Армии.
После этого массового расстрела люди, бежавшие из города в де­
ревню, и жители окрестных местечек, где происходило в это время
поголовное избиение еврейского населения, пришли на отведенные
евреям улицы. Но новое, тотчас же последовавшее избиение уничто­
жило всех пришедших жить на эти улицы. Немцы и полицейские при
этом проявляли необычайную жестокость, превосходящую все пред­
ставления человека о жестокости.
Маленьким детям разбивали головы о камни мостовой, женщи­
нам отрезали груди. Свидетелем этого избиения был пятнадцатилет­
ний Лева Мильмейстер. Он бежал от места расстрела, раненный в
ногу немецкой пулей.
В двадцатых числах октября 1941 года начались облавы на тех,
кто тайно проживал в запретных для евреев улицах города. В этих
облавах участвовали немцы и полицейские, помогали им доносчики-

151

УБИЙСТВО ЕВРЕЕВ В БЕРДИЧЕВЕ

черносотенцы. К третьему ноября в помещение древнего монас­
тыря монашеского ордена босых кармелитов, стоящего над обрывис­
тым берегом реки и окруженного высокой и толстой крепостной сте­
ной, были согнаны 2000 человек. Сюда же были приведены те 400 че­
ловек, специалистов со своими семьями, которых Редер и Королюк
отобрали во время расстрела 15 сентября 1941 г.
Третьего ноября согнанным в монастырь людям было объявлено,
чтобы они сложили на пол, на специально очерченный круг все име­
ющиеся у них при себе драгоценности и деньги. Немецкий офицер
объявил, что утаившие ценности не подвергнутся расстрелу, а будут
заживо закопаны в землю.
После этого стали выводить на расстрел партиями по 150 человек.
Людей строили парами и грузили на машины. Сперва были выведены
мужчины, около 800 человек, затем женщины и дети. Некоторые, зак­
люченные в монастырь после страшных избиений, мучений, голода и
жажды, после четырех месяцев немецкого палачества, после потери
близких, были настолько душевно убиты, что шли на смерть, как на
избавление. Люди становились в смертный черед, не стараясь еще на
час или два отсрочить миг смерти. Какой-то человек, пробившись к
выходу, кричал:
— Евреи, пустите меня вперед, пять минут, и готово, чего же бо­
яться!
В этот день были расстреляны 2000 человек, среди них доктора
Цурварг, Барабин, зубной врач Бланк, доктор Либерман, зубной врач
Рубинштейн и славившаяся своей красотой его семнадцатилетняя дочь.
Этот расстрел был произведен за городом, в районе совхоза Сакулино.
При этом расстреле снова были отобраны, уже у самых ям, 150
лучших ремесленников-специалистов. Их поселили в лагере на Лысой
горе. Постепенно в этот лагерь были собраны лучшие специалисты,
привезенные из других районов. Всего в лагере насчитывалось около
500 человек.
27 апреля 1942 года были расстреляны зарегистрированные и жив­
шие в городе еврейки, находившиеся в браке с русскими, а также
дети, рожденные от смешанных браков. Их оказалось около 70.
Лагерь на Лысой горе существовал до июня 1942 года. 15 июня, на
рассвете, ремесленников и членов их семей, бывших в лагере, немцы
расстреляли из пулеметов. Лагерь закрыли. При этом расстреле вновь
у места казни немцы и полицейские отобрали 60 человек, лучших из
лучших специалистов: портных, сапожников, монтеров, каменщиков.
Они были заключены в тюрьму и работали на личные нужды сотруд­
ников СД и украинской полиции.
Эти последние 60 евреев, оставшиеся в живых, были расстреляны
немцами во время первого наступления Красной Армии на Житомир.
При этом расстреле погиб известный всему городу старик Эйельфельд.
Так планово немцы казнили двадцатитысячное население Бердичева, от дряхлых стариков до новорожденных детей.
Пережили оккупацию лишь несколько евреев, десять—пятнад­
цать человек из двадцати тысяч, застигнутых немцами в Бердичеве.
Среди спасшихся упомянутые выше пятнадцатилетний Лева Мильмейстер, десятилетний Хаим Ройтман, и братья Вульф и Михель Пекелис,
сыновья бердичевского печника.
* * *
В заключение приведем несколько слов, взятых из красноармей­
ской газеты «За честь Родины», напечатанной 13 января 1944 года:
«Одной из первых ворвалась в Бердичев рота гвардии старшего

152

ВАСИЛИЙ ГРОССМАН

лейтенанта Башкатова. В этой роте служил рядовым Исаак Шпеер,
уроженец Бердичева. Он убил трех немцев-автоматчиков, пока дошел
до Белопольской улицы. Красноармеец с замиранием сердца огляды­
вался вокруг. Перед ним лежали развалины с детства знакомой ули­
цы. Вышли на улицу Шевченко. Вот и родительский дом. Целы стены,
цела крыша и ставни. Здесь Шпеер узнал от соседа, что немцы уби­
ли его отца, мать, сестру, маленьких Борю и Дору.
На Лысой горе еще держались немцы. Утром бойцы по льду пере­
брались через Гнилопять, пошли на штурм Лысой горы. В первых ря­
дах шел Исаак Шпеер. Он дополз до немецкого пулемета и граната­
ми убил двух пулеметчиков. Осколком мины Шпееру оторвало ногу,
но он остался в строю. Шпеер застрелил еще одного немца и умер,
пронзенный разрывной пулей на Лысой горе, где немцы убили его
мать. Рядовой Исаак Шпеер похоронен в родном городе на Белополь­
ской улице».
Бердичев

4 ноября 44 г.

Публикация М и х а и л а Г о л ь д е н б е р г а

Г е н р и х Бёлль

письмо

МОЛОДОМУ
КАТОЛИКУ

В летние дни 1985 года, когда мы с тревогой и надеж дой робко
вступали в ны неш ние перестроечные врем ена, не ведая, каким и п ер е­
менами они для нас обернутся, приш ла горькая весть о к о нчине Ген­
риха Б ёлля, человека и писателя, чей голос на протяжении едва ли
не вс ех п ослевоен ны х десятилетий так много для нас значил, хоть мы
и сами не всегда толком м огли объяснить почем у . П ривы кш ие, да и
приученны е думать, что Б ёлль дорог нам преж де всего как беспощ ад­
ный противник фашизма и войны , мы, пож алуй, скорее чувствовали,
чем осознавали, что смы сл его посланий, чудом пробивавш ихся к нам
сквозь стену идеологических запретов, куда глубж е и не сводится
лиш ь к неприятию столь очевидны х зол, как фашизм и война . К тому
же против этих зол выступали многие, но голос Б ёлля всегда в ы д е ля л­
ся неповторимостью, неся в себе и нечто иное, гораздо более важ ное.
В этом голосе звучала неведомая нам тогда — да и сейчас лиш ь пред­
вкуш аем ая — мера свободы, какая дается не милостями социальной
системы, а достигнута этой системе наперекор, отвоевана и выстра­
дана многолетней работой душ и и в о л и . П рощ е говоря, в этом голосе
ощ ущ алась свобода от лю бого идеологического диктата, свобода д у ­
мать, действовать и жить, подчиняясь лиш ь одной м оральной инстан­
ции — собственной совести.
П опробуем же снова вслушаться в этот голос, прочитав давню ю ,
1958 года, публицист ическую работу Бёлля, которая в свое врем я —
полагаю, совсем не случайно — до нас не дошла. П ри всей каж ущ ейся
отдаленности и конкрет ных поводов, и исторических обстоятельств
ее возникновен ия, при всей специфичности религиозны х и даже тео­
ло ги ч еск и х проблем, затрагиваемых в этом письме, адресованном мо­
лодом у соотечественнику, собрату по вере, которому предстоит п р и ­
зы в в западногерм анскую арм ию (тогда только-только наново сф ор­
м ирован ную ),— думаю, мы и в этом послании Б ёлля без труда рас­
слыш им слова, обращ енны е ко всем соврем енникам , а значит —
и к нам тоже.

Дорогой господин М.!
Недавно, когда мы познакомились с Вами в доме священника У.,
Вы как раз вернулись со «дня укрепления веры», какие у нас устраи­
вают для будущих новобранцев. Там Вас остерегали от моральных
опасностей солдатской жизни, и, разумеется, как всегда в подобных
случаях, мораль отождествлялась прежде всего с моралью сексуаль­
ной. Не собираюсь подробно растолковывать Вам, какое грандиозное
теологическое заблуждение кроется за этой подменой понятий — оно

ГЕНРИХ БЕЛЛЬ

154

и так достаточно очевидно; столь однобоким пониманием морали вот
уже почти столетие болен весь европейский католицизм.
В Ваши годы, когда мне было двадцать — а было это в 1938 го­
ду,— я тоже, поддавшись на уговоры, принял участие в этом «дне
укрепления» для будущих новобранцев. На пригласительной открытке
значилось что-то насчет «духовного вооружения для предстоящей
армейской службы». Само «укрепление в вере» происходило в одном
из тех монастырей, что напоследок подарило нам минувшее столетие:
кладка желтого кирпича и темные новоготические коридоры, где
застоялся кислый дух унылого, бездумного смирения. Невзрачный
монастырь укрывал в своих стенах интернат для молоденьких деву­
шек, коих обучали здесь искусству ведения «респектабельного домаш­
него хозяйства». Подавать нам завтрак после святой мессы были —
очевидно, с особым тщанием — отобраны наименее хорошенькие из
них; но какая восемнадцатилетняя девушка покажется дурнушкой на
фоне безотрадной архитектуры конца минувшего столетия?
После завтрака началось «духовное вооружение». Сперва говорил
священник — очевидно, он был ответственный за все мероприятие,—
примерно с полчаса он разглагольствовал о капернаумском сотнике,
на чьи слабые плечи вот уже лет сто принято взваливать теологическое
оправдание всеобщей воинской повинности. Увы, мертвые беззащит­
ны, так что пришлось капернаумскому бедняге отдуваться за всю ту
идеологическую трескотню, которая тогда была в ходу: «народ без
пространства», «большевистская угроза», «оправданная оборона»...
Мой юный друг, будьте начеку всякий раз, когда теологи начинают
рассуждать об оправданной обороне. Это столь громкие и столь пу­
стые слова, что, будь моя воля, я бы их запретил. Внуков тех ново­
бранцев, что погибли в 1914 году, сегодня обучают стрелять из
атомных пушек, но и сегодня, сорок четыре года спустя, историки не
пришли к единому мнению в вопросе о том, кто тогда, в 1914 году,
находился в состоянии оправданной обороны. Какой же прок от это­
го термина и кого, скажите, он способен утешить? Впрочем, если Вам
нужны исторические примеры оправданной обороны, Вы легко оты­
щете их в недавнем прошлом: Советская Россия в 1941 году, когда на
нее вероломно напали войска германского вермахта, находилась
в состоянии оправданной обороны, равно как и Дания, Норвегия,
Франция,— взгляните на карту Европы, и Вам не составит труда пере­
числить все остальные страны.
Священник, руководивший нашим укреплением в вере, как выяс­
нилось, и сам имел за плечами кое-какой опыт солдатской жизни:
в первую мировую он, оказывается, был фельдфебелем и одним из
немногих удостоился креста «Pour le M erite»1 унтер-офицерской
степени. За вводной частью о капернаумском сотнике — ох уж этот
неистребимый пиетет немецкого обывателя перед чинами и звания­
ми!— последовал раздел практических наставлений, в основном со­
стоявший из советов, как во время совершенно неизбежных солдат­
ских попоек уберечься от алкогольного опьянения; уберечься же
было необходимо потому, что завершаются подобные попойки и про­
чие армейские увеселения, как правило, коллективным походом в бор­
дель,— таким вот образом нас предостерегали от «нравственных опас­
ностей», то есть опять-ч жи от опасностей сексуальных.
В ту пору, летом 1938 года, большинство моих школьных прияте­
лей давно уже вышли из всевозможных католических молодежных
общин и переметнулись в гитлерюгенд или в юнгфольк; иных из них
я порой встречал, когда они во главе колонны бодро маршировали
по улицам — они улыбались мне извиняющейся улыбкой, а колонна
1 «За засл уги» (ф ранц.).

ПИСЬМО МОЛОДОМУ КАТОЛИКУ

155

тем временем во всю горланила: «Пусть кровь еврея брызнет под
клинком...» — и на извиняющиеся улыбки я не отвечал. Не знаю,
какая нравственная опасность страшней: распевать во главе сотни
десятилетних мальчишек «Пусть кровь еврея брызнет под клинком...»
или сексуальное прегрешение. За годы, проведенные в рядах вер­
махта, мне довелось повидать немало мерзостей, но чтобы кого-то
понуждали к сексуальным прегрешениям, такого не припомню, чего
не было, того не было.
Священник рекомендовал нам перед такими солдатскими вече­
ринками есть побольше мяса, чем жирней — тем лучше, или сырой
фарш и хорошую свиную колбасу — перед выпивкой надо, мол, уплот­
нить желудок надежной «прокладкой», что позволит избежать опья­
нения и тем самым уберечься от последующих нравственных опас­
ностей. У меня и сегодня пропадает аппетит, едва вспомню в подроб­
ностях эти тошнотворные кулинарные наставления, кстати, не только
совершенно безграмотные с медицинской точки зрения, но и практи­
чески, по сути, невыполнимые в силу их вопиющей наивности: где,
как, скажите Бога ради, несчастный новобранец призыва сорокового
или сорок первого года мог раздобыть мясо, да еще в таких коли­
чествах?!
Затем последовало — прошу простить, но шлюхи действительно
были на первом плане — подробное разъяснение о гнусных повадках
этих бесстыжих бестий; ему самому, рассказывал священник, в пер­
вую мировую пришлось служить ординарцем у одного беспутного
капитана и не однажды приводилось самолично доставлять «дамочек»
на квартиру своего командира; видимо, ему ни разу даже в голову
не пришло отказаться от выполнения подобного приказа (хотя это
было вполне возможно даже с юридической точки зрения, но, надо
понимать, приказ начальства — закон для немецкого католика) —
вместо этого он теперь расписывал нам тактические уловки, с помо­
щью которых ему удавалось противостоять наглым заигрываниям
этих опасных тварей. Он говорил с нами «с солдатской прямотой»,
и прямота эта была достаточно омерзительна.
Потом был совместный обед и последовали новые наставления,
суть которых сводилась к тому, чтобы призвать нас к храбрости
и соблюдению армейской дисциплины, все это по излюбленному
шаблону: католики всегда в первых рядах, мы не какие-нибудь слюн­
тяи! Ах, мой юный друг, два, нет, три царства за священника, который
найдет в себе мужество защитить слабого, трусоватого, плоскостопого, наконец, просто неуклюжего от этой физкультурной идеологии
немецкой нации! Напоследок снова был помянут капернаумский сот­
ник, потом подали кофе. Вправду ли обслуживавшие нас девушки
так похорошели, или мне это просто казалось после восьмичасового
заточения в монастырских стенах?
Потом нас наконец отпустили. Ни слова о Гитлере, ни слова об
антисемитизме, о возможных конфликтах между приказом и сове­
стью. Духовно вооруженные до зубов, мы поплелись домой по уны­
лой пригородной улочке.
Четыре года спустя я состоял переводчиком при военной комен­
датуре в курортном городишке во Франции, и одной из моих обязан­
ностей была в высшей степени ответственная и благородная миссия:
каждое утро, что-то около девяти, отправляться в бордель и заби­
рать там вещи, позабытые ночью в этих тоскливых чертогах Венеры
пьяными фельдфебелями, унтер-офицерами и чинами рангом повы­
ше,— бумажники, кошельки, водительские удостоверения, а иной раз
бывало, и пистолет или заветный конверт с фотографиями любящей
супруги и любимых чад. Сколь тоскливое зрелище являли собой эти

156

ГЕНРИХ БЁЛЛЬ

маленькие курортные городки на французком побережье! Население
большей частью эвакуировалось, огромные курортные отели гибнут
в запустении, пляжи усыпаны битым кирпичом, в казино по игорным
столам разгуливают крысы, устраивая карусель на рулетке, на убогом
причале ни души, солдаты маются в бункерах, с тоской поглядывая
на небо — не летит ли в сторону Англии почтовый голубь. Был спе­
циальный приказ — этих «шпионских» голубей отстреливать, то-то
было радости у измученных, одуревших от безделия и скуки вояк,
когда голубь и вправду появлялся: палили из всех щелей и углов,
грохот стоял, как на стрелковом празднике, иногда, правда редко,
даже попадали — перехваченные донесения, которые этим красивым
птицам надлежало доставить в Англию, тут же лихорадочно расшиф­
ровывались в полковых штабах, но сообщалось в них почти всегда
одно и то же: моральный дух противника подорван, в частях голод.
Через такой вот унылый, обезлюдевший городишко я и брел каж ­
дое утро с карабином за спиной в казарму любви, дабы подобрать
трофеи, оставленные на поприще утех славными воителями Венеры
всех званий и степеней; пожилая дама с оплывшим лицом ставила
передо мной чашечку кофе, а сама по скрипучей, рассохшейся лест­
нице поднималась наверх, откуда вскоре слышались сердитые, раз­
драженные голоса усталых после бессонной ночи девушек. В баре,
где я обычно дожидался, согревая ладони кофейной чашкой, было
еще не прибрано; ранним утром зрелище много повидавшей за ночь
питейной стойки — надо ли мне Вам его описывать? Ждать иной раз
приходилось долго, я тогда шел на кухню и наливал себе вторую
чашечку кофе — мне такое самоуправство дозволялось, ведь мы
с мадам почти подружились,— а если очень везло, мне удавалось до­
ждаться прихода уборщицы, молодой крестьянки из соседней деревни,
и один вид ее лица, разгоряченного поездкой на велосипеде, ее лад­
ной, крепкой фигуры, один взгляд ее чистых светло-серых глаз согре­
вал мне сердце; я помогал ей составлять стулья на столы, вычищать
пепельницы, таскал ей воду — моя подорванная мораль укреплялась
от сознания того, что среди всего этого хаоса и разброда я могу
сделать хоть что-то осмысленное: составить стулья, вычистить пепель­
ницы, натаскать воды, да еще к тому же для столь миловидной моло­
дой особы. После, когда мадам, спустившись вниз, вручала мне уте­
рянные вещи, мы втроем садились пить кофе, рассуждая о различиях
между практикующими и непрактикующими католиками: Жермена,
молодая крестьянка, регулярно, как и я, ходила в церковь, а мадам
нет. Иногда к нам спускались две-три девушки, которым уже не уда­
лось заснуть, и мы всей компанией завтракали, после чего, пока
Жермена продолжала уборку, а мадам шла подсчитывать выручку,
я, прихлебывая остывающий кофе, играл с девушками во что-то вро­
де «братец, не сердись», или мы, покачивая головами, разглядывали
семейные фотографии ночных клиентов. Бог мой, вот эта прос ушка,
жена школьного учителя, с прелестной дочуркой на руках, неужели
только для того и снялась на веранде, чтобы продемонстрировать
своему супругу-лейтенанту, какую шикарную блузку ей сшили из
присланного французского шелка?
Нравственная опасность? Таковая, безусловно, была, но исходила
она вовсе не от этих профессиональных обольстительниц. Я, кстати,
так и не научился презирать клиентов подобных заведений, ибо со­
вершенно не в состоянии презирать то, что по странному недоразу­
мению принято именовать «плотской любовью»; ведь и эта любовь —
одна из сущностей святого причастия, и я питаю к ней то же благо­
говение, что и к неосвященному хлебу, который тоже частица тела
Христова; разделение любви на так называемую плотскую и иную

ПИСЬМО МОЛОДОМУ КАТОЛИКУ

157

по меньшей мере спорно, чтобы не сказать недопустимо — и в той,
и в иной неизбежно присутствует хоть крохотная примесь своей
противоположности. Ведь мы, люди, создания отнюдь не только сугу­
бо плотские либо, наоборот, чисто духовные, плоть и дух перемешаны
в нас в разных, постоянно меняющихся пропорциях, и, как знать,
возможно, ангелы завидуют этому нашему свойству. К примеру, че­
ловек пишет письмо — занятие это иной раз сродни чувственному ак­
ту: лист бумаги, перо и руки, эти инструменты удивительной, а по­
рой и тончайшей нежности. Некоторых шлюх я, правда, потом стал
презирать, но не за их ремесло, а как презираешь священника, спо­
собного потешаться над истовостью веры своих прихожан. И если
верны утверждения некоторых теологов, что в вине святого прича­
стия растворен дух Бахуса и Диониса, то не логично ли предполо­
жить, что и таинство брака осенено дыханием Афродиты и Венеры?
А коли так, тогда и так называемая плотская любовь заслуживает
иного, отнюдь не столь грубого и презрительного к себе отношения.
Впрочем, в презрении к клиентам и Жермена, и мадам, и сами
девушки проявляли столь редкостное и прискорбное единодушие,
что вскоре их высокоморальные речи прискучивали мне уже через
час, я тщетно надеялся услышать в них хоть намек на сострадание,
но, так и не дождавшись, покидал заведение и шел заливать тоску
вином.
Сострадал я и молоденькому офицеру инженерных войск, кото­
рому было поручено ответственное боевое задание: взорвать несколь­
ко отелей и детских пансионатов, поскольку они якобы ограничивали
«сектор обстрела» в случае высадки неприятельского десанта. Где-то
в наших штабных тылах, как призрак, орудовал некий генерал — за
время пребывания во всевозможных училищах, академиях и на про­
чих курсах военных наук он, судя по всему, кроме понятия «сектор
обстрела», мало что усвоил. Вот и взлетали на воздух гостиницы,
пансионаты, санатории, а славное немецкое воинство выказывало по­
истине муравьиное усердие, накануне взрыва подчистую растаскивая
из этих зданий все, что можно вынести: постельное белье, одеяла
и скатерти, детские игрушки,— под покровом ночи из обреченных
строений разворовывалось все, а затем, в строгом соответствии
с почтовым предписанием, разнималось на части допустимого к пере­
сылке веса и объема; почтовые весы были в большой цене, так что
спустя несколько дней прилежная рука немецкой домохозяйки гденибудь в Померании, Вюртемберге или на Рейне, разложив на столе
лоскуты наподобие детской головоломки, наново сшивала трофей,
присланный с чужбины заботливым супругом.
Служить орудием разрушения — что может быть нелепее и аб­
сурднее? Тут уж не спасет никакое «трагическое сознание». Нравст­
венная опасность? Таковая, безусловно, была, и заключалась она
в почти полной бессмыслице подобного времяпрепровождения: меся­
цы, годы тянуть одну и ту же одуряющую лямку — да тут счастьем
покажется составлять для Жермены стулья, вычищать пепельницы
и играть с полусонными бордельными девицами в «братец, не сер­
дись». Нравственные опасности, угрожающие солдату, действительно
велики, но сексуальная опасность — наименьшая среди них, Вы уж
поверьте.
Когда мне стало совсем невмоготу от тоски, я сказался больным,
выискав себе болезнь, которая требовала поездки в Париж к врачуспециалисту; в Париже я купил книжку «Дневников» Леона Блуа
и, сидя на террасе кафе и вооружившись карманным словариком,
одолевал страницу за страницей, пока в последнем из дневников не
наткнулся на запись, датированную святым праздником Рождества

158

ГЕНРИХ БЕЛЛЬ

1916 года, которая начинается фразой: «Нам прислали гуся из Брета­
ни...»— и несколькими строчками ниже прочел: «Удовлетворение мое
было бы поистине безмерным, если бы знать с полной уверенностью,
что в вечер нашей рождественской трапезы вся Германия подыхает
с голоду». Это написано в 1916 году, в канун святого Рождества,
в дни, когда моя мать с пятью детьми на руках и вправду была на
волосок от голодной смерти, а прочитано в 1942 году, когда в Кельне
моя жена, мои родители, мои братья и сестры по нескольку раз на
дню подвергались смертельной опасности; а вдруг проклятие Блуа
сбудется, и все немцы действительно подохнут если не от голода, то
под градом вражеских бомб? Нет, не мог я поверить в коллективную
вину всей немецкой нации — иначе бы дезертировал или нашел спо­
соб уехать в эмиграцию; а так я гулял теперь по Парижу, и немецкая
армия была мне столь же чужда, как и французское население, чья
враждебность производила впечатление убийственной именно потому,
что распространялась на всех немцев коллективно — без исключений
и различий; я заливал тоску вином, иногда на полчасика заходил по­
сидеть в церковь, смотрел кино, а потом шел к себе в гостиницу
и писал очередное длинное письмо жене, прежде чем лечь в кровать
и еще долго ворочаться без сна. Нелегко мне было отречься от Леона
Блуа, но не мог я понять и простить, не мог воспроизвести в себе
эту ненависть, ненависть старого уже человека,— и я отрекся от
Блуа той ночью в убогой парижской гостинице, один посреди враж­
дебного города, где даже интеллигентные лица иных немецких офи­
церов были мне столь же чужды, как и холодная ненависть местного
населения.
Нравственные опасности? Таковые, друг мой, безусловно, суще­
ствуют— в абсолютном отчаянии, в осознании полнейшей бессмысли­
цы подобного образа жизни. Выходы, впрочем, тоже есть — это куль­
тура, цинизм, шкурничество. Возьмем первый вариант — культурный:
Вы принимаете любую ситуацию как данность и по возможности обо­
гащаетесь духовно — осматриваете соборы и картинные галереи, строя
из себя этакого странствующего сноба; тут есть свои бесспорные
преимущества: Вы попадаете в хорошую часть, под начало вежливых
и понимающих командиров из тех высококультурных и, без всяких
кавычек, гуманных офицеров, которые умеют видеть и уважать в Вас
интеллигентного человека. Следующая стадия — цинизм — уже на
ступеньку откровеннее. Вы с наслаждением отдаетесь превратностям
судьбы, предоставив волнам истории нести Вас, куда им вздумается:
из роскошной ванной богатой парижской квартиры в смертоносную
бойню, какой была война в России. Вы непроницаемы для всякой
боли, не позволяете себе страдать, а на страдания других взираете
со спокойной и деловитой безучастностью владельца похоронного
бюро, который, в конце концов, все же не убийца. Шкурничество: Вы
наживаетесь на войне где и сколько возможно; нужен поистине рент­
геновский взгляд, чтобы с достоверностью выяснить, сколько состоя­
ний нашей благоденствующей республики проистекает из этого источ­
ника: вагон швейцарских часов на вокзале в Амьене, два зенитных
орудия, загадочным образом исчезнувшие в Одессе, или те фиктивные
строительные работы, которые некий смышленый фельдфебель года­
ми поручал фиктивным строителям, начисляя за них отнюдь не фик­
тивное жалованье; жалованье выплачивалось исправно, его делили
между собой все тот же фельдфебель и французские подрядчики.
Есть, наконец, и еще один выход: самоубийство. Маленький бледный
унтер-офицер с криво нашитыми лычками на погонах — утром часо­
вой обнаружил его возле бункера, он лежал точнехонько на линии
прилива, пистолет под боком, перед застывшим взором — серая, бес-

ПИСЬМО МОЛОДОМУ КАТОЛИКУ

159

крайняя гладь равнодушного океана. Что он чувствовал в миг своей
кончины, этот бледный преподаватель гимназии, наизусть шпарив­
ший своего любимого Плавта?
Дорогой М , не слушайте уверений, будто все это пустяки, будто
нравственные опасности исходят лишь от бордельных красоток. Нрав­
ственные опасности грозят совсем иначе и с иной стороны. Сейчас
вошло в привычку, чуть кто-то усомнится в безупречной позиции
официальной католической церкви в Германии времен нацизма, тут
же в опровержение перечислять имена католиков, мужчин и женщин,
которые были казнены или томились в лагерях и тюрьмах. Но эти
люди — прелат Лихтенберг, священник Дельп и многие-многие другие,
они ведь действовали не по приказу церкви, а по велению иной ин­
станции, само упоминание которой стало в наши дни чуть ли не пре­
досудительным,— по велению совести.
Помнится, Вы мне сказали, что одну из прослушанных Вами лек­
ций читал некто майор Ш. Советую Вам: не верьте майору Ш. Он
неплохой человек, он не выбрал бы ни один из перечисленных воз­
можных вариантов: культура, цинизм, шкурничество, самоубийство.
Я знаю майора Ш. больше двадцати лет: как и многие другие, он
тоже распевал во главе своей колонны мальчиков «Пусть кровь еврея
брызнет под клинком...» и улыбался мне извиняющейся улыбкой, ког­
да я встречал его на улице за этим доблестным занятием, и притом
он был «оппозиционно настроен», то есть при случае где-нибудь
в укромном уголке парка пел со своей группой «недозволенные»
песни — «На том краю долины стояли их шатры» или еще что-нибудь
в этом роде. Такие были времена, что даже это считалось актом не­
вероятного мужества,— надо же было дать выход юношескому духу
противоречия, пусть хотя бы в форме «запретных» песен, которые
негласно дозволялось петь тайком, дабы этот дух не воспротивился
чему-то более существенному: строевой подготовке, военизированным
учениям на местности и т. д.
Майор Ш.— волне добропорядочный католик, без всяких кавы­
чек, просто у него есть парочка мелких недостатков — короткая па­
мять, умеренный интеллект,— присущих всякому оппортунисту, но да­
же в оппортунизме своем он неповинен, это столь же неотъемлемая
черта его натуры, как у другого человека, скажем, голубые глаза.
Не слишком-то доверяйтесь жизнерадостному и беззаботному «кри­
тическому пафосу», который так привлекает Вас в речах майора
Ш.— это вроде пения тех запретных песен, которые сами по себе,
в сущности, были совершенно безобидны. Майор Ш.— я тем време­
нем тоже имел удовольствие прослушать одну из его лекций — не­
изменно начинает с критики бундесвера, дабы с ходу завоевать сим­
патию молодежной аудитории; такая открытость, что и говорить,
импонирует, в ней есть вроде бы даже спортивный азарт; я был бы
весьма разочарован, узнав, что Вы клюнули на эту удочку. Я знавал
сотни таких, как майор Ш : среди людей этого толка встречаются
даже культурные экземпляры — однажды мне пришлось послужить
чем-то вроде амурного посредника при молодом лейтенанте, от всего
облика которого за три сотни метров исходил сияющий отсвет като­
лического молодежного движения начала века; я должен был устраи­
вать для него рандеву и на первых рандеву исполнять миссию пере­
водчика, то есть воспроизводить по-французски весь его высококуль­
турный треп— от и до, вдоль и поперек, от Гвардини до Эрнста Юнгера, от Ницше до Кароссы, от Мориака и Андре Жида вплоть до
«ле Рейх»; то была тяжкая работа, поверьте, в эти дни мне нелегко
доставалось мое жалованье обер-ефрейтора, которое я вечерами
горько пропивал в укромном кабачке* где хозяин изливал мне свою

160

ГЕНРИХ БЁЛЛЬ

коммунистическую душу. Нет, я вовсе не ощущаю за собой мораль­
ного превосходства, дабы учинять здесь над майором Ш. нечто вроде
запоздалой денацификации, я только перечисляю способы жизни,
и не пристало мне судить тех, кто пошел по пути наименьшего со­
противления активно и во всю глотку распевал «Пусть кровь
еврея...» на том лишь основании, что сам я вел себя пассивно и ниче­
го подобного н е совершал; не могу поручиться, что сумел бы сде­
лать окончательные выводы, от меня этого, слава Богу, не потребо­
валось, так что лично я, пишущий Вам эти строки, не имею за душой
никакого морального кредита, кроме разве того, чисто механическивозрастного, что мне было пятнадцать лет, когда государство Ватикан
первым установило дипломатические отношения с Гитлером, и два­
дцать восемь, когда я вернулся домой из американского лагеря для
военнопленных.
Вас, конечно, удивит, почему я все это Вам пишу, а не рассказал
в тот же вечер, когда мы познакомились в гостях у священника У.
На то есть свои причины, и я не собираюсь о них умалчивать: в при­
сутствии священника У. мне претит говорить о вещах, которые я при­
нимаю всерьез; я знаю священника У. больше двадцати лет, в ту пору
мы с ним беседовали о Бернаносе и Блуа (причем священник У., как
и все, за немногими исключениями, немецкие католики, с завидным
постоянством и по сей день пребывает в заблуждении, считая Бернаноса левым католиком, чем доказывает только одно: что можно быть
еще правее Бернаноса, но это заблуждение, равно как и многообраз­
ные роковые его последствия,— тема особого разговора). Уже тогда
священник У. замечательно умел рассказывать самые смешные анек­
доты про генеральный викариат, и, разумеется, мне, молодому челове­
ку, было лестно их слушать — я как бы приобщался к сонму посвя­
щенных и особо привилегированных лиц. Но анекдоты про генераль­
ный викариат (они, кстати, за истекшие двадцать лет очень мало из­
менились) — это примерно то же самое, что для майора Ш. его
юношеская увлеченность «запретными» песнопениями или его сегод­
няшняя «критика» бундесвера; не обманывайтесь на сей счет —
когда дело доходит до принципиальных вещей, эти люди обнаружи­
вают редкостную увертливость. По-своему я даже ценю священника
У.— он остроумен, обаятелен, неплохо разбирается в литературе,
предлагает гостям превосходные вина и отличные сигареты, и, по­
верьте, все эти вещи я очень даже умею ценить, но не более чем
они того заслуживают, то есть как сопутствующие; при моем
ремесле требуется умение наблюдать, и я наблюдаю за священни­
ком У. вот уже больше двадцати лет, пытаюсь совместить его образ
с долей того отчаяния, которое, должно быть, испытал бледный мо­
лоденький унтер-офицер, когда застрелился в предрассветном тумане,
уставясь на серую, бескрайнюю гладь равнодушного океана; или хотя
бы с долей шкурничества того интеллигентного фельдфебеля, который
на войне наживался. Я, безусловно, многое ценю в священнике У.,
но разговаривать с ним мне неинтересно; лучше уж я побуду дома
и сыграю с детьми в «братец, не сердись».
Немецкие католики — а священник У. до известной степени ти­
пичный их представитель — десятилетиями не знают иных забот, кро­
ме забот о совершенствовании литургии и о воспитании вкуса; заня­
тия, что и говорить, весьма похвальные, но я спрашиваю себя, хватит
ли этого в качестве алиби для одного, а то и для двух поколений?
Стало хорошим тоном, чуть ли не идейной платформой ругать на чем
свет стоит главный викариат, епископов, вообще клерус (причем
именно клерики усердней других изощряются в ругани), но умона­
строения, изъявляющие себя во всех этих модных повадках, ничуть

ПИСЬМО МОЛОДОМУ КАТОЛИКУ

161

не серьезней, чем фрондерство шкодливого гимназиста, потешающего­
ся в компании однокашников над своим классным руководителем. За
этими детскими шалостями священника У., как и многих других като­
ликов, скрывается безысходное отчаяние: литература, образованность,
литургия — все это только средство заглушить угрызения совести;
ведь все они достаточно проницательны и умны, чтобы понимать,
сколь пагубно почти безраздельное слияние церкви с ХДС, ибо слия­
ние это чревато гибелью теологии; читая сегодня высказывания тео­
логов по политическим вопросам, не испытываешь ничего, кроме
неловкости, потому что произносятся все эти высказывания исклю­
чительно с оглядкой на Бонн — за каждой фразой только угодливое
ожидание покровительственного похлопывания по плечу.
Так что, дорогой М., можете спокойно высказывать в гостях
у священника У. любые сомнения в догме о физическом вознесении
девы Марии; в ответ Вас деликатно поправят, Вам с мягкой укориз­
ной изложат чрезвычайно тонкое, ловкое — без сучка, без задорин­
к и — теологическое толкование; другое дело, если Вам взбредет на
ум высказать сомнение в догме (негласной) о безупречности ХДС,—
тут священник У. почему-то сразу занервничает, и с него вмиг сле­
тит вся его деликатность. Вы можете спокойно перевести разговор
на богоявление Христа Святому отцу — Вам любезнейшим образом
объяснят, что Вы вовсе не обязаны в это верить; но стоит Вам усом­
ниться хоть в одном из речений Святого отца, которое может оправ­
дать возрождение германской армии, разговор опять-таки примет
крайне неприятный оборот. А еще в доме священника У. Вы сведете
знакомство с рядом весьма любезных и обходительных либералов
старого и нового призывов, которые, пройдя через очистительное
горнило ХДС, «снова обрели себя в лоне церкви». Разумеется, ни
в какую «мистику» эти люди не верят, но на Пасху и На Рождество
(на Троицу нет, слишком хороша в июне погода) они ходят на безу­
пречное, совершаемое по всем канонам литургии богослужение
в безупречную, по всем канонам древней архитектуры отреставриро­
ванную церковь (старинную, по меньшей мере XIII век!) и все реши­
тельней склоняются к мысли, что «это совсем не такое уж зряшное
дело». Вопрос, действительно ли человек верует, становится в обще­
стве непростительным ляпом; вопрос, соответствуют ли убеждения
человека его публичным высказываниям, воспринимается как детское
недомыслие. Таких вопросов «просто не задают», это все равно что
закапать красным вином белую скатерть. Мы живем в стране оппор­
тунистов, ну, а юношеский дух противоречия — для него всегда мож­
но подыскать отводной клапан.
Когда у нас обсуждался вопрос о возрождении германской армии,
правление Союза немецкой католической молодежи выпустило
в свет небезынтересную брошюрку: сочинитель ее делится своими
мучительными раздумьями о том, какими «формальными параметрами»
должен обладать молитвенник будущего немецкого солдата; по его
мысли, «необходимые гибкость и прочность» молитвенника следует
обеспечить за счет «тончайшей бумаги и эластичного переплета». Вот
они — типичные заботы немецких католиков! Тут что ни слово — то
перл, и чуть ли не каждое достойно отдельного памфлета: «проч­
ность», «гибкость», «тончайшая бумага», «эластичный переплет»!
В России мне довелось видеть слишком много смертей — на боевых
позициях и в лазаретах, и я не могу воспринимать эту фразу иначе,
как чудовищное надругательство, корни которого я вынужден выво­
дить все из той же озабоченности немецких католиков проблемами
вкуса. Перед лицом смерти, которую приняли братья и сестры по ве­
ре, которую, возможно, претерпели увезенные в Освенцим соседи
11. «Знамя» № 6.

162

ГЕНРИХ БЁЛЛЬ

и соученики сочинителя, лишь официально заверенный врачами доку­
мент о его слабоумии способен заставить меня ему эту фразу про­
стить, что, однако, ни в коей мере не сняло бы ответственности
с правления Союза немецкой католической молодежи, раз уж оно
способно доверить написание подобной брошюры слабоумному; меж­
ду тем два миллиона членов Союза, судя по всему, встретили ее пуб­
ликацию без малейших возражений, и ни одному из пастырей душ,
видимо, и в голову не пришло, сколько поистине дьявольского ковар­
ства таит в себе одна эта фраза; к физкультурной теологии у нас,
значит, добавилась еще и книгоиздательская. Что ж, подождем, пока
в один прекрасный день не потребуют себе специального молитвен­
ника дантисты, графики, изготовители искусственного меда...
Не пекитесь о своем молитвеннике, дорогой М , и никогда не
подпевайте тем, кто так любит ругать и вышучивать генеральный
викариат и епископов: это недостойно ни Вашего ума, ни Вашей
серьезности; принимайте угощения и вина священника У., его навык
остроумно поддерживать беседу, его непринужденные и толковые
рассуждения о литературе — принимайте все эти приятности, как они
того заслуживают, то есть как изящную безделицу, но, ради Бога,
не принимайте их слишком всерьез и не ждите надежных советов
по части нравственных опасностей, которые, конечно же, Вас не обминуют. Для меня, когда я был в Вашем возрасте, первостепенной
нравственной опасностью стал договор, который Ватикан первым из
государств заключил с Гитлером; это дипломатическое признание
повлекло за собой куда больше последствий, чем если бы сегодня,
допустим, Бонн заявил о признании Восточного Берлина. Вскоре после
заключения этого договора между Ватиканом и Гитлером стало осо­
бым шиком идти к причастию в форме СА; да, это стало шиком
и даже модой, но дело не в шике и моде, дело в том, что тут обна­
жилась своя логика: сходив в форме СА к святой мессе, можно было
спокойно отправляться на службу и распевать: «Пусть кровь еврея
(русского, поляка) брызнет подклинком...» Тридцать миллионов поля­
ков, русских, евреев приняли смерть в те годы, дорогой М. Нравст­
венные опасности? Им несть числа, стоит только начать думать, а по
Вашему лицу я понял, что от раздумий Вам никуда не уйти. И от
эластичных переплетов тут толку ни на грош, а тончайшая бумага,
возможно, осчастливит Вас лишь тем, что замечательно годится на
самокрутки: какая-никакая, но все-таки польза, ибо я надеюсь, что
несколько молитв, способных облегчить Вам душу, Вы знаете наизусть.
Только не доверяйтесь тому бодряческому оптимизму, тому беззабот­
ному молодецкому энтузиазму, которым лучится физиономия Вашего
будущего высшего военачальника — министра обороны, а если теоло­
ги начнут талдычить Вам об оправданной обороне, проявите дотош­
ность и спросите у них: а нельзя ли привести конкретные исторические
примеры оправданной обороны? Или так: а какие предпосылки дела­
ют оборону оправданной? Или еще: кто и когда определяет, где на­
чинается оборона и кончается нападение? Может статься, Вы будете
кружить над Европой в элегантном самолете с атомной бомбой на
борту, и в Вас заговорит вдруг голос той инстанции, само упоминание
о которой стало в наши дни предосудительным,— голос совести. Да,
совесть тоже очень громкое слово, я знаю, и инстанция, которая этим
словом обозначается, зависит от неисчислимого множества непредска­
зуемых обстоятельств, но помните: именно к голосу этой инстанции
прислушивались те, кто решился оказать Гитлеру сопротивление,
и они знали, на что идут и какой ценой придется расплачиваться,
и еще — если весьма приблизительное и, в сущности, дурацкое разде­
ление на «правых» и «левых» вконец собьет вас с толку, помните

ПИСЬМО МОЛОДОМУ КАТОЛИКУ

163

вот о чем: эти люди пришли в Сопротивление как из крайне левых,
так и из крайне правых рядов, а сентиментальная болтовня насчет
«безродных левых» — особо подлый вид лицемерия, ибо есть и «без­
родные правые», которые точно так же не примыкают ни к какой
партии; их дух запечатлен в некоторых из тех смельчаков, что
20 июля предприняли отчаянную попытку уничтожить Гитлера. Вся
эта болтовня насчет «правых» и «левых» тоже не что иное, как уверт­
ки. Игра в правых и левых напоминает футбол, только ворота наглу­
хо заколочены досками; а еще политики бесподобно наловчились
играть в милую детскую игру под названием «деревце»: кому не по­
везло, кто не успел занять свое «деревце», тот «вылетает» — вот тутто он, прикрыв лицо ладошками, и пускает слезу, объявляя себя «без­
родным» или оппозиционером. Политика в наши дни — штука жест­
кая, зато теология явно обмякла. Ересей больше нет, теологи
вовлеклись в политические игрища и беспомощно тыркаются между
заколоченными воротами. Аденауэр — католик, Штраус и иже
с ним — тоже, куда уж дальше ехать?
И вправду, ехать нам дальше некуда, да мы, похоже, и не хотим.
Зато у нас теперь вдосталь времени, чтобы предаться излюбленным
национальным игрищам: мы истово строим, посвящаем себя дальней­
шему развитию вкуса и совершенствованию литургии, тешимся эла­
стичностью гибких и прочных переплетов. Когда мы, интеллигентные
католики, бываем в своем кругу, к которому непременно принадлежат
и отдельные духовные лица, мы вышучиваем главный викариат, поте­
шаемся над епископами — это же наши сладости, наши конфетки для
посвященных, и здесь, в своем кругу, можно даже позволить себе
в меру двусмысленную остроту, не подвергаясь при этом нравствен­
ной опасности; мы снисходительно посмеиваемся над проповедями,
которые — что поделать — приходится выслушивать во время святой
мессы, и при этом уверены, что к нам-то они никакого отношения не
имеют,— а к кому, позвольте спросить, они тогда имеют хоть какоето отношение? Чем тогда живут простые смертные, не удостоенные
приобщения к этим снобистским конфеткам и к последующему желу­
дочному расстройству, которое, судя по всему, становится главной
темой в разговорах между «интеллигентными католиками»?
Будьте воздержаны, дорогой М., не дайте себя обкормить этими
сладостями: критикой, анекдотцами, разговорчиками о литературе.
Иначе вскоре Вы непременно почувствуете, как бунтует Ваш желудок,
требуя хлеба, а не пустопорожних рассуждений о социологии, полити­
ке и культуре, которыми нас потчуют все, кому не лень; желудок
бунтует, а мозг жаждет, до изнеможения жаждет ясности, ибо людям
нужно осознавать непреложность обязательств, но слышат они лишь
пустые и необязательные словеса. А уж если Вам хоть разок выпадет
сомнительное счастье прослушать одну из «современных» проповедей,
сметанных по последней моде очередным умельцем риторической
кройки и шитья, насладиться этой жестикуляцией, этой вымученно­
многозначительной мимикой, этой словесной мишурой, чтобы не ска­
зать шелухой (все это по многу раз отрепетировано перед зеркалом и
наговорено на магнитофон, прежде чем внедриться в Ваши уши, преж­
де чем поразить Ваши глаза, прежде чем Вас «пронять»),— тогда Вы
очень скоро испытаете еще более сильные ощущения: позывы тошно­
ты, ибо от этого просто с души воротит. Так что радуйтесь любому
священнику, который еще способен хоть разок запнуться. Не хлебом
единым жив человек, но то, что помимо хлеба — Слово — ему, к со­
жалению, дают слишком редко, и, однако же, много, на удивление
много людей взыскуют Слова, такого же простого, как хлеб, Слова,
что было в начале и пребудет в конце.

164

ГЕНРИХ БЁЛЛЬ

Нравственные опасности, и притом немалые, действительно гро­
зят Вам, дорогой М , ибо та совершенно незаслуженно порицаемая
инстанция, что зовется совестью, все равно заявит о себе; и горчай­
шая из всех тягот солдатской жизни — отупение, о чем Вас, конечно
же, забыли предупредить,— все равно подстережет Вас независимо
от вида оружия и рода войск. Не верьте стандартным посулам
и утешениям, которые Вам будут подсовывать,— всем этим словесам
об увлекательной сложности современной военной техники, об ар­
мейской физической закалке, а тем паче о духе боевого товарищест­
ва, который обожают демонстрировать люди вроде майора LLL: обо­
дряющее похлопывание по плечу за кружкой пива и снисходитель­
ное «Да брось ты, ерунда все это!». Не ходите на богослужения, ко­
торые регулярно совершает дивизионный священник; в конце концов
никто ведь не организует специальных богослужений, допустим, для
зубных врачей, а двое высокорослых причетников в военной форме —
всего лишь небольшой оптический спектакль, без которого Вы легко
можете обойтись; вообразите аналогичное мероприятие в гимнастиче­
ском союзе — оно выглядело бы смешно, в лучшем случае — всего
лишь трогательно; но армия— это не гимнастический союз, ей вверен
страшнейший из всех уделов, она владычица смерти, распорядитель­
ница миллионов людских смертей. Если же Вам нужны образцы для
подражания — им несть числа, возьмите любой; например, маленького
еврейского мальчика, безымянного, из галицийской деревни, которого
прямо из песочницы с игрушками потащили в вагон, а потом на плат­
форме в Биркенау вырвали из рук матери и — невинного младенца —
убили на месте. Или, если Вам нужен пример иного рода, пример по­
ступка; пусть это будет граф Шверин фон Шваненфельд, который на
заседании чрезвычайного народного суда, когда на него орал Фрайслер, тихим и отчетливым голосом ответил; «Я думал об этих бесконеч­
ных убийствах». Христианин и офицер, он связал свою судьбу с
людьми, которые и по происхождению, и по политическим убеждени­
ям были полной его противоположностью,— с марксистами и профсо­
юзными деятелями; дух этого братского союза не сохранился, не
вошел в нашу послевоенную политическую жизнь; у нас могла быть
своя традиция, вот эта, но не похоже, чтобы ее удалось совместить
с современной политикой,— здесь теперь задают тон супермены, при­
митивные тактики, доблестные мужи, начисто лишенные памяти, ви­
тальные здоровяки, не желающие «оглядываться назад» и предаваться
пороку, называемому размышлением и именуемому у них не иначе
как «бесплодными умствованиями», опиумом для «пресловутых»
интеллигентов; со спокойной душой храните в себе способность к
умствованию, освободите для нее один из участков Вашего сознания
и постарайтесь понять отчаяние того маленького унтер-офицера, ко­
торый не смог пережить поступь истории.
Католиков в Германии скоро будет объединять с их братьями
и сестрами во Христе только одно — вера; да-да, Вы не ошиблись,
я так и написал — только; ведь в мире уже нет места для религиозных
противоречий, остались одни политические, и даже религиозные по­
ступки, акты совести, обречены на ярлык поступков политических;
грядут тощие годы, ибо теологи отказывают нам в том ином — в Сло­
ве, чем мы живы, а будет ли у нас завтра хлеб — это и подавно не­
ясно. Нас принуждают жить политикой, а это весьма сомнительная
пища; тут, в зависимости от тактических соображений, сегодня дадут
конфеты, а завтра — мутную баланду; печь же себе хлеб и печься
о Слове мы должны теперь сами. Сердечно обнимаю Вас
Ваш Генрих Белль.
Вступление и перевод с немецкого М. Р у д н и ц к о г о

П ублицист ика

В.

Новобранец

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

Автор воспоминаний, предлагаемых вниманию читателя, не дожил до их публи­
кации. Василий Андреевич Новобранец умер в 1984 году.
Перед началом войны он, молодой подполковник, окончил две военные академии,
возглавлял информационный отдел Разведу правления Красной Армии. Конечно же, он
получал достоверную информацию о подготовке фашистской Германии к нападению
на Советский Союз. По причинам, описанным в воспоминаниях, информация эта не
доходила до высшего руководства. Тогда на свой страх и риск В. А. Новобранец ра­
зослал в войска сводку об истинном положении дел на границе — знаменитую свод­
ку № 8, которая легла также на стол Сталину и Берии.
В старой папке, где хранятся донесения, предупреждающие о нападении фашист­
ской Германии, есть резолюция Берии: «В последнее время многие работники подда­
ются на наглые провокации и сеют панику. Секретных сотрудников... за систематиче­
скую дезинформацию стереть в лагерную пыль, как пособников международных про­
вокаторов, желающих поссорить нас с Германией...» Подпись: «Л. Берия, 21 июня
1941 года». И еще — из докладной записки Берии Сталину 21 июня 1941 года: «На­
чальник Разведу правления где еще недавно действовала банда Берзина, генерал-лей­
тенант Ф. И. Голиков жалуется на... своего подполковника Новобранца, который то­
же врет, будто Гитлер сосредоточил 170 дивизий против нас на нашей западной гра­
нице...
Но я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо помним Ваше мудрое предна­
чертание: в 1941 г. Гитлер на нас не нападет!..»
Едва ли стоит объяснять, почему подполковник В. А. Новобранец был смещен со
своего поста.
В публикуемом отрывке из обширных мемуаров В. А. Новобранца рассказывает­
ся о его работе в Разведуправлении Красной Армии.

С

юношеских лет, когда я еще ходил с пастушеским кнутом,
мечтал служить в Красной Армии, и, конечно, не рядовым.
А для того, чтобы стать командиром, надо было учиться и учиться. Служить
предполагал в обычных войсках — пехоте, артиллерии, коннице, с развитием тех­
ники — может быть, в механизированных или в авиации. О разведке не думал.
Больше того, работать в разведке я просто не желал и старался быть от нее
подальше. У разведки среди офицеров была плохая репутация: там продвижения
по службе не дождаться. А мы, молодые офицеры, не были лишены некоторой
доли честолюбия, стремились к росту.
Доходили до нас также слухи, что в разведке люди «исчезают» — таинствен­
но, быстро и без следа. Например, в 1937 году исчез начальник Разведотдела
штаба Ленинградского военного округа полковник Гродис. Лишь недавно я уз­
нал, что он сидел в концлагере, а годы спустя был реабилитирован. Один за дру­
гим «пропали без вести» начальники Разведуправления Ян Берзин, Урицкий,
зам. начальника Разведупра Никонов и многие другие. Что ж удивительного в
том, что молодые офицеры чурались разведки как черт ладана.
Это была, так сказать, субъективная причина, почему я не хотел даже ду­
мать о работе в разведке. Но были и объективные причины.
Мои представления о стратегической разведке, о ее организации и характе­
ре работы были весьма примитивны. Специального курса по этой части нц в Ака­

166

В. НОВОБРАНЕЦ

демии имени Фрунзе, ни в Академии Генштаба тогда не было. Познания о раз­
ведке я пополнял главным образом из приключенческой литературы типа «Маты
Хари», а также из разных брошюр «о коварных методах». За время учебы в двух
академиях мне запомнились только два факта из истории разведки. Один — о
том, как разведка царской армии купила за крупную сумму золотом «план раз­
вертывания японской армии», оказавшийся обычным, н е с е к р е т н ы м поле­
вым уставом. Другой — о том, как русская разведка путем шантажа заставила
начальника австрийской разведки полковника Редля выдать план развертывания
австрийской армии. Однако Редль был своевременно разоблачен австрийской
контрразведкой, а план переделан. В результате русская армия на театре войны
в 1914 году встретила уже совершенно другую группировку австрийской армии и
ударила по «пустым местам».
Все же, что касалось советской разведки, было для нас тайной за семью пе­
чатями. О ней не полагалось даже говорить. Много мы слышали о «коварных ме­
тодах» других разведок, но о нашей, о советской, все молчали, будто ее вообще
не существовало. Только потом я узнал, что советская военная разведка уже в
то время была самой лучшей и самой сильной разведкой в мире.
Мне до сих пор непонятно, почему в академиях не давали будущим работни­
кам крупных штабов хотя бы сокращенных знаний о службе разведки. Пробелы в
этой области я особо остро почувствовал в первые дни работы в Разведуправлении Генштаба. Мне удалось за сравнительно короткий срок освоить новое для
меня дело, вероятно, благодаря оперативно-стратегическому кругозору, получен­
ному в период работы в штабе ЛВО под руководством Б. М. Шапошникова.
«Сосватали» меня в разведку не совсем обычным образом.
После боев на Халхин-Голе командующий фронтовой группой командарм 1-го
ранга Штерн, член Военного совета фронта Бирюков и я — по должности зам.
начальника оперативного отдела, в звании майора — приехали в Москву, чтобы
доложить Политбюро ВКП(б) план развертывания войск Дальневосточного фрон­
та на 1940 год. Моя роль, конечно, была очень скромной: по мере надобности я
передавал оперативные разработки командарму Штерну.
Командование Дальневосточного фронта считало, что халхин-гольская аван­
тюра — только пробный шар, запущенный японской военщиной. В будущем сле­
дует ожидать более крупных военных действий, возможно, даже большой войны.
Поэтому нам следует держать порох сухим, то есть сверх имеющихся оборони­
тельных сил на границах создать дополнительно несколько фронтовых управле­
ний, свыше десяти полевых армий из нескольких десятков дивизий каждая и не­
сколько механизированных корпусов.
Утверждение этого, казалось бы, необходимого плана на Политбюро прохо­
дило в крупных и жарких схватках главным образом со Сталиным и Ворошило­
вым. Они были основными противниками плана Штерна. Командарм с этих со­
вещаний приезжал очень возбужденный и по-армейски круто и крепко выражал
свои чувства. Все же он в конце концов добился своего: Политбюро утвердило
план, и все войска к концу 1940 года были развернуты.
Оценивая этот факт сейчас, можно сказать, что еще зимой 1939— 40 года
были заложены основы нашей декабрьской победы под Москвой в 1941 году. За­
слуга в этом принадлежит командарму Штерну, а также бывшему начальнику
Оргмоботдела фронта полковнику Ломову, ныне генерал-полковнику, непосред­
ственно разработавшему план. Штерн же при «неизвестных обстоятельствах»
исчез.
Трудно себе представить, чем бы закончилось сражение под Москвой, если
бы туда не были переброшены готовые к бою дивизии с Дальнего Востока.
Здесь уместно вспомнить донесение Зорге о том, что Япония не выступит
против СССР. Есть мнение, что это донесение позволило снять войска и тем са­
мым спасти Москву. Но ведь не будь готовых к бою дивизий на Дальнем Восто­
ке и в Сибири — и донесение Зорге не имело бы решающего значения.
Я не отрицаю значения подвига Зорге. Его донесение придало нашему коман­

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

167

дованию больше спокойствия и уверенности — в то время, учитывая обстановку
всеобщей нервозности, это имело колоссальное значение.
В Москве я встретился с однокашником по Академии Генштаба полковником
Пугачевым Григорием Петровичем, рассказал ему о событиях на Халхин-Голе и
о цели нашего приезда. На мой вопрос, где он работает, Пугачев ответил невнят­
но. Прощаясь, пообещал еще встретиться со мной.
Через несколько дней в Генштабе ко мне подошел незнакомый офицер:
— Вы майор Новобранец?
— Да, я.
— С вами хочет побеседовать начальник Разведывательного управления
Генштаба генерал-лейтенант Проскуров. Зайдите к нему вот по этому адресу.
Признаюсь, неприятный холодок сжал мое сердце. Чего ради моей персоной
заинтересовалась разведка? Больше всего я опасался за служебные перспективы.
Командарм Штерн хорошо ко мне относился, ценил меня и уже предназначил на
должность начальника штаба армии. А разведка в те времена имела право брать
к себе на службу из армии любого офицера и генерала. Очень не хотелось идти
к Проскурову. «Но,— подумал я,— в личной беседе докажу ему свою непригод­
ность для работы в разведке».
Поехал по указанному адресу. Дежурный офицер немедленно выписал про­
пуск, и так же немедленно меня принял начальник Разведупра Генштаба гене­
рал-лейтенант авиации Проскуров.
В небольшом хорошо обставленном кабинете я увидел молодого человека
среднего роста, плечистого, со светлыми глазами и волосами. Встретил он меня
тепло и, улыбаясь, стал расспрашивать о службе. Не успевал я отвечать на один
вопрос, как следовал другой, третий. На некоторые вопросы он сам же и отвечал.
Было ясно, что он хорошо знает мою биографию. Затем Проскуров прямо
спросил:
— А не хотите ли, майор, пойти на службу в разведку?
— Нет, товарищ генерал, не желаю!
— А почему? Я не собираюсь вас посылать за границу. Будете работать
здесь, у меня. По характеру работа будет чисто штабная, а по масштабам — боль­
шая, интересная.
— Нет, товарищ генерал, прошу оставить меня в штабе фронтовой группы.
Работу там я уже знаю, люди все известны, в Чите мне уже и квартиру выдели­
ли. Уходить с этой работы очень не хочется. А вашей работы я не знаю, специ­
альной подготовки не имею и вряд ли буду полноценным работником.
— Ничего, новую работу вы освоите, — успокаивал меня Проскуров,— у
вас хороший оперативно-стратегический кругозор, большой опыт оперативной ра­
боты в крупных штабах. Подумайте и завтра дайте ответ.
Вышел я от Проскурова в скверном настроении. Конечно, ни завтра, ни
послезавтра я к нему не пошел и никакого ответа не дал. А когда дня через два
рассказал Штерну о встрече с Проскуровым, он с явной досадой заметил:
— Эх, напрасно вы туда ходили...
Вскоре мы выехали в Читу, и я продолжил работать в штабе фронтовой
группы. В феврале или начале марта 1940 года Штерн показал мне только что
полученную шифровку: «Откомандировать майора Новобранца в распоряжение
Управления кадров. Щаденко».
Я взмолился:
— Товарищ командарм, помогите! Не хочу служить в разведке!
— Нет, майор, теперь уже ничего нельзя сделать.
Со слов Штерна я знал, что он был в хороших отношениях со Сталиным.
Переписывался с ним, когда был в Испании. Вернувшись оттуда, был у него на
даче. И я сказал:
— Но вы можете помочь, вас же Сталин знает.
— Эх, майор, он знает, да плохо понимает. Меня самого вот-вот отзовут.
Нет, ничем вам помочь не могу. Придется ехать.

168

В. НОВОБРАНЕЦ

В апреле 1940 года я приехал в Москву. Начальник Разведупра генерал
Проскуров дружелюбно принял меня:
— Ну и долго же ты думал, майор! Вижу — огорчен. Но ничего, не отчаи­
вайся. Скоро сам увидишь, что работа у нас большая и очень интересная. Это
работа оперативно-стратегическая. Вам предстоит разгадывать планы наших ве­
роятных противников.
Назначили меня заместителем начальника информационного отдела по Во­
стоку. Начальником отдела был Пугачев.
Так я попал в разведку. Не буду говорить о Разведывательном управлении
в целом. В этом нет нужды и, кроме того, об организации разведки в то время, о
ее методах и людях не все можно сказать, хотя и прошло столько лет. Да это и
не имеет прямого отношения к моей работе в информационном отделе. Буду го­
ворить только о том, что имеет отношение ко мне и о чем можно сказать.
Характер работы в отделе был такой. Поступающая из-за рубежа информа­
ция накапливалась на определенных направлениях. Ее нужно было критически
оценить, сопоставить с имеющимися данными, отсеять недостоверные факты и
вскрыть возможную дезинформацию («дезу»). Накопленные данные периодиче­
ски группировались по определенным вопросам и освещались в различных ин­
формационных документах, разведсводках, справочниках, описаниях и пр.
Мне пришлось начинать с азов. До позднего вечера оставался я в управле­
нии — изучал технику работы, присматривался к людям. Моими товарищами по
работе были: заместитель начальника информотдела по Западу полковник (ныне
генерал-лейтенант) Онянов, мой подчиненный майор (ныне генерал) Скрынников,
майор Лукманов, капитан (ныне полковник) Горценштейн, полковник Дьяков —
фамилии других я уже запамятовал.
Все это были хорошо подготовленные и культурные офицеры, работать с
ними было легко. Они знали свое дело, но, как это часто случается, установились
и некие шаблоны и традиции, мешавшие гибкости информационной работы. Бу­
дучи свежим человеком, я довольно быстро увидел некоторые недостатки. Все
сведения были распылены. Не было сводных документов, отвечающих, например,
на такие вопросы: сколько дивизий может выставить против нас та или иная стра­
на, как они могут быть вооружены, в какой группировке и на каких оперативных
направлениях развернуты? А это было очень важно для оперативных работников
Генштаба. Я знал это по собственному опыту оперативных разработок в штабе
Ленинградского военного округа. Чтобы определить, сколько войск может выста­
вить противник, нужно сделать фундаментальную разработку. На основании точ­
ных данных рассчитать военно-экономический потенциал страны. На основании
численности населения определить людские военные ресурсы. Проанализировав
военно-производственную мощность, определить возможное количество произво­
димого вооружения. В итоге определяется возможное количество развернутых ди­
визий. Исходя из характеристики театра войны и его подготовки определяются
основные операционные направления и возможная группировка войск на каждом
направлении.
И я засел за разработку таких обобщенных документов по каждой стране.
Они получили название «Мобилизационные записки». Мы практически точно оп­
ределяли масштабы развертывания. Так, по Японии мы определили возможность
развертывания в 100 дивизий. Эти данные подтвердились во время войны. По
Германии масштабы развертывания на случай блицкрига определялись в 220 ди­
визий, из них 20 танковых. Война подтвердила нашу разработку — Германия вы­
ставила против нас 214 дивизий, из них 21 танковую. Свой метод расчета военно­
экономического потенциала страны я видел уже после войны в Академии имени
Фрунзе в качестве учебного пособия, но автор, увы, был другой. Ну что ж, я не
предъявил никаких претензий, лишь бы шло на пользу.
Особо надо остановиться на одной очень важной детали в работе разведчика-информатора — он не должен попасть в сети дезинформации противника. Меж­
ду разведками идет непрерывная война и в мирное, и в военное время. Все раз­
ведки стараются обмануть одна другую и засылают по самым различным кана­

НАКАНУНЕ ВОИНЫ

169

лам дезинформационный материал. «Деза» изготовляется очень тонко и коварно.
Участвуют в этом все видные государственные деятели, вплоть до глав госу­
дарств. В дезинформационный материал обязательно вводят правдивые данные,
но, конечно, только те, которые уже известны противной стороне. Это и подкупа­
ет неопытного разведчика. Установив достоверность какой-то части данных, он
считает достоверным и все остальное и поэтому делает ошибочные выводы. Клас­
сическим примером может служить наш горький опыт, когда Советскому прави­
тельству перед войной германская разведка подсунула «дезу». Но об этом ниже,
а сейчас расскажу, как чуть было не попал в сети дезинформации японской раз­
ведки. Это случилось вскоре после того, как я начал работать в Разведупре.
Однажды, когда я с головой ушел в составление «Мобзаписок», один офи­
цер принес мне кипу документов — примерно семь томов по 300— 400 машино­
писных страниц — и радостно сообщил:
— Товарищ майор, «соседи» достали мобилизационный план Квантунской
армии. Вот он!
Мое сердце радостно затрепетало. «Молодцы «соседи»!»
«Соседями» мы называли зарубежную агентуру НКВД, которая часто на­
правляла нам свои материалы. По традиции эти материалы безоговорочно счита­
лись д о с т о в е р н ы м и . И офицер, доставивший мне документы, был в во­
сторге.
Но я тогда еще не знал здешних традиций. Когда радость улеглась, я бегло
просмотрел эту гору документов и вдруг вспомнил давнюю историю о том, как
разведка царской армии купила однажды за золото японский «мобилизационный
план», оказавшийся обыкновенным несекретным полевым уставом.
Начал я сличать присланные материалы с теми данными, которыми мы рас­
полагали по японской армии. Оказалось, что ничего нового и важного в них нет.
Указаны давно известные номера пехотных дивизий — и ничего больше. Зато
очень много философских рассуждений о возможных вариантах отмобилизации
и развертывания. Причем направления возможных главных ударов указываются
неправдоподобные — на не подготовленном тогда театре войны, где нет дорог,
складов, средств связи. Такого рода рассуждения мог изложить в документах
любой грамотный штабист, глядя на карту будущих военных действий. Поломав
несколько дней голову над материалами «соседей», я понял, что это обыкновен­
ная «деза», к тому же не очень умно составленная.
Отнес весь ворох документов полковнику Пугачеву и сказал:
— Возьмите себе, это обыкновенная «деза».
Он подивился моей дерзости — ведь я нарушил «традицию».
— Ты будь осторожен в оценке! Это документы «соседей». Мы привыкли
считать их достоверными.
— Чьи это документы,— отвечаю,— мне не важно. Для нас важно то, Цто
они ничего нового не дают. Это «липа», сплошная вода...— И показал свои вы­
борки и таблицы.
— Нет, этого не может быть! Ты, наверное, ошибся. Нужно еще раз про­
верить и дать положительный отзыв,— настаивал Пугачев.
— Мы все тщательно изучили, угробили на это две недели. Больше зани­
маться этой «дезой» не буду. У меня есть дела поважнее.
— Черт возьми! — недоумевал Пугачев.— Что же делать? Ведь нужно
дать ответ «соседям». Там уверены, что документ важный. За него заплачено
много золота. Ты составь какой-нибудь туманный, обтекаемый, «дипломатиче­
ский» отзыв.
Поскольку мы были в дружеских отношениях, я ответил:
— Пошел ты к чертям! Бери себе эту «дезу» и составляй на нее сам хоть
хвалебную оду!
Полковник Пугачев (ныне умерший) был знающим офицером с хорошим
оперативно-стратегическим кругозором. Но по специальности он — авиатор, мо­
билизационно-оперативных разработок по общевойсковым частям и соединениям
никогда не делал и поэтому не знал, как они выглядят и какие сведения содер­

170

В. НОВОБРАНЕЦ

жат. Естественно, он не мог правильно оценить документ «соседей». Однако, при­
няв мнение своих сотрудников, мужественно заявил «соседям», что они подсуну­
ли нам «дезу». Разразился скандал. Начальником отдела назначили генерал-май°Ра Дубинина. Пугачев потом с обидой говорил, что это из-за меня его сняли, но
дружба наша не нарушилась.
Говорю об этом для того, чтобы показать, как тяжело и даже опасно было
бороться с происками вражеской разведки и с ее дезинформацией. Пугачев в дан­
ном случае отделался «легким испугом». А многие разведчики, например, Бер­
зин и Проскуров, поплатились жизнью.
Вскоре в Разведупре произошла «смена кабинета». Генерал-лейтенант Про­
скуров был снят, а на его место назначен генерал-лейтенант Голиков.
Проскуров, в прошлом летчик-истребитель, служил в авиаполку, начальни­
ком штаба которого был Пугачев. В полку они дружили, продолжали дружить и
в Разведупре. После войны в Испании старший лейтенант Проскуров стал сразу
Героем Советского Союза и генерал-лейтенантом и был назначен начальником
Разведупра. А разве мог молодой летчик, хотя и отличившийся в небе Испании,
со средним, по существу, авиационно-техническим образованием возглавлять Раз­
ведывательное управление Генштаба?! Человек он был скромный, общительный,
честный, принципиальный, смелый и прямолинейный в суждениях. Мы его очень
любили и помогали ему в работе как могли. Возможно, со временем, обладая хо­
рошими личными способностями, он и освоил бы новое для него дело, но случи­
лась беда.
На одном из заседаний Политбюро и Военного совета обсуждались итоги со­
ветско-финской войны 1939— 1940 годов. Неподготовленность нашей армии, ог­
ромные потери, двухмесячное позорное топтание перед «линией Маннергейма» и
многое другое стали известны всему народу. Об этом в полный голос заговорили
за рубежом.
Сталину и его приближенным надо было «спасать свое лицо». Этому и было
посвящено заседание Политбюро и Военного совета. После бурных прений реши­
ли, что причина всех наших бед в советско-финской войне — плохая работа раз­
ведки. Это мнение всяческими способами внедрялось и в армии. Сваливать все
на разведку не очень оригинальный прием. Никогда еще ни одно правительство,
ни один министр обороны или командующий не признавали за собой вины за по­
ражение. Ищут виновных среди «стрелочников», в первую очередь валят на раз­
ведку, потом на всякие климатические и географические причины, но отнюдь не
на бездарность и невежество правительства и его полководцев. Сталин и в этом
не был оригинален. Он тоже решил отыграться на разведке и лично на Проскурове.
Проскуров не стерпел возведенной на разведку напраслины. Он знал, что
все необходимые данные о «линии Маннергейма» в войсках имелись, что причина
неудач в другом, и смело вступил в пререкания со Сталиным. Назвал все дейст­
вительные причины неудач. За это поплатился жизнью.
Недавно я прочел в воспоминаниях маршала Рокоссовского о том, как ему
пришлось отстаивать намеченную им операцию перед Сталиным. Только очень
честный и мужественный человек решался в тех условиях отстаивать свое мне­
ние. Рокоссовский был только что выпущен из концлагеря. Он знал, к чему мо­
жет привести его несогласие с вождем. И все же он не отступил. Белорусская
операция была выиграна.
А теперь позволю себе как свидетелю и участнику многих событий восстано­
вить историческую правду о разведке и о ее мнимых грехах в советско-финской
войне.
В то время, когда я работал в оперативном отделе штаба Ленинградского во­
енного округа, мне довелось участвовать в разработке оперативного плана на слу­
чай войны. Офицеры оперативных отделов приграничных округов и Генштаба зна­
ют, что это за документ и как серьезно он разрабатывался. Хорошо помню, что
все мы, работники оперативного отдела, пользовались так называемым «черным
альбомом», в котором содержались все исчерпывающие данные по финским ук-

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

171

реилениям на Карельском перешейке («линия Маннергейма»). В альбоме были
фотоснимки и характеристики каждого ДОТа: толщина стенок, наката, вооруже­
ние и т. д.
Позднее, уже работая в Разведупре, я опять-таки видел этот «черный аль­
бом». Он был и в штабах действующих войск на Карельском перешейке. Как же
смели руководители правительства утверждать, что таких данных не было? Ви­
новно в неудачных начальных действиях войск само правительство, и в первую
очередь нарком обороны Ворошилов и лично Сталин, а не разведка.
А при каких условиях вспыхнула эта никому не нужная и очень непопуляр­
ная в народе война?
Первое и самое главное — она не была объективной необходимостью. Это
был личный каприз Сталина, вызванный неясными пока причинами.
Второе, и тоже очень важное обстоятельство,— война была объявлена при
участии Ворошилова так поспешно, что даже начальник Генштаба Б. М. Шапош­
ников об этом не знал. Он в то время был в отпуске. Конечно, Шапошников не­
медленно прервал отпуск и прибыл в Москву. Здесь он узнал все подробности.
Потрясенный, схватился за голову, бегал по кабинету и с болью в голосе воск­
лицал:
— Боже! Что наделали! Ай-яй-яй! Осрамились на весь мир! Почему же ме­
ня не предупредили?!
Да, Борису Михайловичу Шапошникову, военному ученому, написавшему
научное исследование о службе Генштаба — «Мозг армии»,— было чему ужа­
саться. Высокопоставленные невежды начали войну, даже не предупредив своего
начальника Генштаба!
Красная Армия вела зимнюю войну в летнем обмундировании. «Гениаль­
ные» полководцы Сталин и Ворошилов обрекли ее с первых дней войны на по­
ражение. Я уже не говорю о том, что боеспособность нашей армии, как показал
недавний опыт Халхин-Гола, была очень низкой.
Обо всем этом и напомнил Политбюро и Военному совету генерал Проскуров. Вернувшись с заседания, он рассказал полковнику Пугачеву, своему другу,
как оно проходило, рассказал и о том, что ничего хорошего для себя не ждет.
Когда на следующий день я пришел в Разведуправление и спросил, где Проскуров, Пугачев передал мне его рассказ...
Итогом заседания Политбюро и Военного совета было то, что маршала Во­
рошилова назначили председателем Комитета обороны, а маршала Тимошенко —
наркомом обороны. Теперь Ворошилову стали подчиняться не только нарком обо­
роны, но и нарком Военно-Морского Флота и все наркомы оборонной промыш­
ленности. О результатах «оборонной» деятельности Ворошилова можно судить по
тому, в каком состоянии наша армия встретила врага на границе в 1941 году...
Новый начальник Разведупра генерал Голиков был за два года ч е т в е рт ы м. Уже одна такая частая смена руководителей разведки абсолютно недопу­
стима и вредна для государства. Грамотные в военном отношении люди знают,
например, что для подготовки нового командира дивизии нужно не менее шести —
восьми лет. А подготовка нового начальника разведки еще более сложна. Частые
смены даже рядовых работников разведки не могут не нанести ущерб делу. Ха­
рактер службы в центральных разведывательных органах требует скрупулезного
накапливания разведданных, их систематизации и запоминания в логической по­
следовательности. Поэтому умный государственный деятель любовно выращива­
ет кадры разведчиков, создает им все условия для плодотворной и длительной
работы. Часто меняя начальников Разведуправления, Сталин парализовал рабо­
ту разведки. Разгромив собственную разведку, Сталин подрубил сук, на котором
сам сидел, и стал жертвой дезинформации немецкой разведки.
Вновь назначенный начальник Разведупра генерал-лейтенант Голиков при­
был к нам из Львова, где он командовал 6-й армией. Как командовал — не знаю,
но начальником Разведупра он был плохим. В Разведупре это был единственный
человек, который попал в сети дезинформации немецкой разведки и до самого
начала войны верил, что войны с Германией не будет.

172

В. НОВОБРАНЕЦ

Близко соприкасаясь по работе, почти ежедневно бывая на докладе, я изу­
чал нового начальника Разведупра. Среднего роста круглолицый блондин, вер­
нее, лысый блондин со светлыми глазами. На лице всегда дежурная улыбка, и
не знаешь, чем она вызвана — то ли ты хорошо доложил, то ли плохо. Я не за­
метил, чтобы он определенно высказывал свое мнение. Давая указания, говорил:
«Сделайте так или так...» И я не знал, как же все-таки надо. Если я поступал по
своей инициативе или по его указанию, но неудачно, он всегда подчеркивал:
«Я вам таких указаний не давал»,— или: «Вы меня неправильно поняли». Он
просто не знал, какие дать указания. Мы его не уважали. Голиков часто ходил
на доклад к Сталину, после чего вызывал меня и ориентировал в том, что думает
«хозяин»; очень боялся, чтобы наша информация не разошлась с мнением
Сталина.
Назначенный зимой 1940 года вместо Пугачева начальником информотдела
генерал-майор Дубинин по ряду причин, среди которых не последнее место зани­
мали военные приготовления на границе отнюдь не в духе мирного договора, за­
болел и попал в психиатрическую лечебницу. Голиков назначил врио начальника
информотдела меня. К тому времени я закончил «Мобилизационные записки» по
восточным странам. Все их Голиков утвердил и отправил в Генштаб.
Новая работа в таких огромных масштабах, как информотдел, меня пугала.
Заместителем по Западу был полковник Онянов, и я пытался вместо себя выдви­
нуть его, тем более что он был выше меня по званию. Однако Голикову почемуто захотелось на должность начальника информотдела посадить именно меня, и
он настоял на своем.
Первым делом я стал изучать материал по Западу. Немецкая армия совер­
шала свой триумфальный марш по странам Европы. Главным событием в то
время стала недавно закончившаяся франко-германская война. Нам было очень
важно изучить ее опыт. Всех удивляли легкие победы фашистов. Все разведки,
естественно, и наша, стремились разгадать «секрет» немецких успехов, выявить
новое в военном искусстве. Были даны задания всей нашей агентуре. Вскоре по­
ступил на редкость ценный документ из Франции — «Официальный отчет фран­
цузского Генерального штаба о франко-германской войне 1939— 40 гг.». Отчет
этот лично вручил нашему военному атташе начальник Генштаба французской
армии генерал Гамелен. При этом он сказал: «Возьмите, изучайте и смотрите,
чтобы и вас не постигла такая же судьба».
Ознакомившись с отчетом, я пришел в восторг. В нем была показана вся не­
мецкая армия до каждой дивизии и части (больше сотни дивизий) — их состав,
вооружение, нумерация и группировка. На схеме был изображен весь ход боевых
действий с первого до последнего дня войны.
Естественно, мы накинулись на этот документ, как голодные на пищу. Все
указанные дивизии поставили на учет, это давало возможность легко следить
за их переброской к нашим границам. Ход боевых действий мы нанесли на кар­
ту. Нанесли также группировки сил и средств на каждой стороне. Начали изу­
чать соотношение сил в ходе боя по направлениям и искали, что же нового в
оперативном искусстве дали немцы, где и в чем секрет их молниеносной победы.
Почему такая крупная страна, как Франция, была разгромлена в течение одного
месяца?
Над изучением опыта этой войны работала целая группа офицеров, и вскоре
был готов доклад начальнику Генерального штаба генералу Жукову «О франко­
немецкой войне 1939— 40 гг.».
Что же нового и поучительного мы нашли у немцев?
В оперативном искусстве — ничего нового. Наше оперативное искусство сто­
яло тогда выше немецкого. Метод ведения армейских и фронтовых операций с
концентрическими ударами и последующим окружением у нас изучали еще в
1937 году и даже раньше. Средством развития тактического прорыва в оператив­
ный у нас была конно-механизированная группа (КМГ), а у них — танковая ар­
мия (4— 5 танковых дивизий и 3 —4 мотодивизий).
Новым было появление танковой армии — большого оперативно-стратегиче­

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

173

ского танкового объединения. У нас же высшей единицей был механизированный
корпус (две танковые бригады и одна стрелково-пулеметная), но накануне войны
эти корпуса расформировали. Это была крупная ошибка. Именно немецкие тан­
ковые армии пронзили Францию на всю ее глубину от границы до границы. Им
не было оказано никакого сопротивления.
Во французской армии не существовало оперативных инженерно-саперных
заграждений, крупных противотанковых артиллерийских и больших танковых со­
единений. Новым в тактике немцев были строго согласованные действия авиации,
танков и артиллерии с пехотой. Авиация, танки и артиллерия сопровождали на­
ступление пехоты и обеспечивали успех. Вот как описывал в отчете один фран­
цузский офицер характер боя: «Впереди против нас двигаются с грохотом тысячи
танков, а сверху над нами ревут и воют тысячи самолетов и обрушивают на наши
головы тысячи бомб, которые, разрываясь, сотрясают землю. Войска прижались
к земле и лежат, как парализованные, не могут даже пошевелиться и поднять
голову, не говоря уже о противотанковых пушках, которые бездействовали».
Забегая несколько вперед, скажу, что точно так же было и у нас в первые
дни войны. Мы на своих спинах испытали эту новую немецкую тактику. Разница
только в том, что мы не все время лежали, прижавшись к земле.
Направив доклад начальнику Генштаба, офицеры разведки полагали, что
возглавляющие правительство и наркомат обороны умные люди изучат опыт
франко-немецкой войны и примут все меры, чтобы с нашей армией не случилось
того, что случилось с французской. Мы на многое надеялись. Надеялись, что бу­
дут созданы сильные танковые армии, которые, схлестнувшись с немецкими, не
позволят им безнаказанно пройти по всей нашей стране. Что будут созданы круп­
ные артиллерийские противотанковые соединения, а также теоретически разрабо­
танные Д. М. Карбышевым еще в 1937 году оперативные инженерно-саперные
заграждения. Что будут созданы инженерно-саперные бригады и корпуса. Что
против «висящих» над головой самолетов будут созданы дивизии зенитной ар­
тиллерии.
Все свои предложения и надежды мы изложили в докладе. Ответ получили
такой, что о нем стыдно писать. На нашем докладе стояла резолюция Жукова:
«Мне это не нужно. Сообщите, сколько израсходовано заправок горючего на од­
ну колесную машину». Офицеры информотдела пожимали плечами и молча смот­
рели друг на друга и на меня. Я тоже молчал.
Теперь расскажу о событиях на наших западных границах. Нас интересова­
ло, куда будут перебрасывать немецкую армию из Франции. Если Гитлер решит
нанести удар по Англии, форсировать Ламанш, то немецкая армия не уйдет из
Франции, а будет группироваться во Фландрии. Если же начнется переброска
войск в Восточную Германию и Польшу, то нам следует быть начеку.
Осенью 1940 года наша разведка зафиксировала тщательно скрытые пере­
возки немецких войск в Чехословакию, Польшу и Восточную Пруссию. Военно­
служащие были в гражданской одежде, а военные грузы маскировались под
сельскохозяйственные. Уже одно это говорило о многом. Однако высказывать ка­
кие-либо подозрения и опасения было рискованно, так как начал действовать за­
ключенный в августе 1939 года с Германией пакт о ненападении и договор о
дружбе. Для его подписания Риббентроп прилетел в Москву, и ему под ноги по­
стелили ковровую дорожку от самолета до аэровокзала. Что и как говорили дип­
ломаты, нам неизвестно, но совершенно очевидно, что Гитлеру удалось убедить
Сталина и Молотова в своих «честных» намерениях по отношению к Советскому
Союзу. Штатные докладчики и все газетные обозреватели на все лады расхвали­
вали пакт и гениальную мудрость Сталина.
Как расценивало наше правительство заключение пакта о ненападении и до­
говора о дружбе с Германией, видно из доклада Молотова на заседании Верхов­
ного Совета СССР. Это очень любопытный документ, и я частично приведу его
по журналу «Большевик» № 20 за октябрь 1939 года (цитирую по памяти).
«Доклад В. М. Молотова, председателя Совнаркома и Наркома иностран­
ных дел, на заседании Верховного Совета СССР 31 октября 1939 г.

174

В. НОВОБРАНЕЦ

...Во-первых, надо указать на изменения, происшедшие в отношениях между
Советским Союзом и Германией. Со времени заключения 23 августа советскогерманского договора о ненападении был положен конец ненормальным отноше­
ниям, существовавшим в течение ряда лет между Советским Союзом и Германи­
ей. На смену вражды, всячески подогревавшейся со стороны некоторых европей­
ских держав, пришло сближение и установление д р у ж е с т в е н н ы х о т н о ­
ш е н и й между СССР и Германией. Дальнейшее улучшение этих новых х ор о ш и х отношений нашло свое выражение в германо-советском договоре о
д р у ж б е и г р а н и ц е между СССР и Германией, подписанном 28 сентября в
Москве. ...За последние несколько месяцев такие понятия, как «агрессор», «аг­
рессия», получили новое конкретное содержание, приобрели новый смысл. Не­
трудно догадаться, что теперь мы не можем пользоваться этими же понятиями в
том же смысле, как, скажем, 3 — 4 месяца назад. Теперь, если говорить о вели­
ких державах Европы, Германия находится в положении государства, стремяще­
гося к с к о р е й ш е м у о к о н ч а н и ю в о й н ы и к м и р у , а Англия и
Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны
и против заключения мира. Р о л и , к а к в и д и т е , м е н я ю т с я...
...Теперь наши отношения с Германским государством построены на б а з е
д р у ж е с т в е н н ы х о т н о ш е н и й , на готовности поддержать с т р е м л е ­
н и е Г е р м а н и и к м и р у , вместе с тем — на желании всемерно содейство­
вать развитию советско-германских отношений ко взаимной выгоде обоих госу­
дарств. Последние хозяйственные переговоры Германской делегации в Москве и
происходящие в данный момент переговоры советской хозяйственной делегации
в Германии подготовляют широкую базу для развития товарооборота между Со­
ветским Союзом и Германией».
За плотной завесой дружеских славословий Молотова нарастали тревожные
события на наших западных границах. Немецкие войска, сосредоточенные ранее
во Франции, начали постепенно перебрасываться в Польшу и подтягиваться к на­
шим границам. Вот что об этом говорил после войны немецкий генерал фон Бутлер: уже в июле 1940 года на Восток был переброшен штаб группы армий фельд­
маршала фон Бока, а также штабы 4-й, 12-й и 18-й армий. Тогда же сюда было
переведено около 30 немецких дивизий. Так были сделаны первые шаги к стра­
тегическому разворачиванию сил, которое заняло довольно продолжительный
период времени. Эти переброски были точно установлены нашей разведкой.
Стремясь дезинформировать Советское правительство, Гитлер заявил, что
немецкая армия перебрасывается в Восточную Германию и Польшу с целью
улучшения условий расквартирования и отдыха после войны во Франции. Одна­
ко сосредоточие войск в непосредственной близости от наших границ в густонасе­
ленных местах только ухудшало условия расквартирования.
Наша агентура все время докладывала о нарастании численности войск у
наших границ. Открытых перевозок как будто нет, едут только «туристы», а ко­
личество дивизий растет и растет. Они вылезают из земли, как грибы. Мы заме­
тили также, что много «туристов» из Германии едет в Финляндию. А вот обрат­
но не возвращаются. Направили под видом железнодорожного кондуктора на­
шего офицера-разведчика. После нескольких рейсов он доложил, что это не тури­
сты, а немецкие солдаты и офицеры, и они сосредоточиваются в северной части
Финляндии. Было установлено, что там уже около 35 тысяч человек.
Это было примерно в декабре 1940 года. Мы фиксировали все данные, бра­
ли на учет каждую дивизию. Делали это очень тщательно. Регистрировали номер
дивизии, ее организацию, вооруженный состав; знали, кто ею командует. Знали
старших офицеров дивизий, их характеры, вкусы. Знали, кто любит вино, кто
карты, кто женщин, а кто и весь «букет» офицерских развлечений. Так что наши
данные были вполне достоверны. Все накопленные сведения мы вклщчали в раз­
ведывательные сводки.
Система информации в нашем отделе была такая. Регулярно раз в месяц
выпускали разведсводки, которые составлял и подписывал начальник информотдела, а утверждал начальник Разведупра. Разведсводки рассылали правительст­

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

175

ву, всем членам Политбюро, Генш табу, центральным военным учреж дениям ,
штабам военных округов и войскам — до штаба корпуса включительно.

Кроме сводок, мы выпускали различные справочники, описания, наставле­
ния. По моей инициативе начали составлять доклады о военно-экономическом по­
тенциале страны и о возможном масштабе развертывания армий. Эти доклады,
как я уже упоминал, назывались «Мобилизационными записками».
Был у нас еще один вид информации под грифом «Совершенно секретно» —
«спецсообщения». В них включали особо важные данные и за подписью началь­
ника Разведупра направляли по особому списку, установленному самим Стали­
ным. В списке этом были Сталин, Молотов, Маленков, Берия, Ворошилов, Тимо­
шенко, Мерецков и Жуков.
Кроме документальной, существовал еще один вид информации — «живая
связь». Офицер разведки оперативного управления не менее одного раза в неде­
лю посещал информационный отдел Разведупра, получал все поступившие но­
вые данные, наносил их на карту и докладывал начальнику Генерального штаба,
а затем делал сообщение и всем офицерам оперативного управления. Офицером
разведки от оперативного управления был подполковник Гунеев. В разведуправление приходили и из других управлений. Например, от бронетанкового управле­
ния у нас регулярно бывал подполковник Шклярук. Помню его последнее посе­
щение. Нанес я на свою карту 70 немецких дивизий (это было в конце 1940-го
либо в начале 1941-го), он воскликнул: «Война!» «Да,— говорю,— война!» «Я по­
бегу сейчас к Федоренко»,— и выскочил из кабинета. Позднее мне звонил Федо­
ренко, спрашивал, верно ли то, что принес Шклярук. Я ответил, что все верно.
Об этом эпизоде мы со Шкляруком вспоминали уже после войны, когда оба были
в отставке.
По телефону часто наводили справки начальник Академии Генштаба комдив
Мордвинов и начальник Оперативного управления Генштаба генерал Ватутин.
В результате анализа всех данных разведки мне стало ясно, что Германия
готовится напасть на СССР. Я стал спешно готовить «мобзаписку» по Германии.
Данных для этого было вполне достаточно.
О положении дел на наших границах я регулярно докладывал генералу Го­
ликову. Он внимательно меня выслушивал, но первое время своего мнения не вы­
сказывал. Я объяснял это тем, что он в разведке человек новый, не успел еще
во всем разобраться. Правда, однажды он проявил особый интерес к группировке
немецких войск в Румынии — мы называли ее тогда «группой Бласковица». На­
личие этой группировки в Румынии также красноречиво свидетельствовало о на­
мерениях Германии.
Знаменательные сообщения приходили из Болгарии. В одном из них рас­
сказывалось, как на государственном совете царь Борис с отчаянием и страхом
кричал: «Боже мой, боже мой! Что же нам делать? С Запада Гитлер, с Востока
Сталин! Куда же нам податься? Пожалуй, лучше все же к Гитлеру, чем к боль­
шевикам».
И вскоре наша разведка зафиксировала прибытие в Болгарию немецких «ин­
структоров» и «туристов».
Запомнилось интересное письмо из-за рубежа. Оно определило наши отно­
шения с Голиковым — он передал мне его на очередном докладе и приказал до­
ложить свое мнение.
Я внимательно изучил письмо. Оно было написано мелким убористым почер­
ком на 6 — 8 листах ученической тетради.
С первых же строк мне стало ясно, что писал его весьма грамотный в поли­
тическом и военном отношении человек, хорошо разбирающийся в сложных меж­
дународных событиях. Он писал о неизбежности нападения Германии на СССР.
Утверждал, что наше правительство совершило крупную ошибку, прервав пере­
говоры с англо-французскими представителями и заключив пакт о ненападении
с Германией. По его мнению, этот пакт со стороны Германии — лживый диплома­
тический шаг: не успели еще высохнуть чернила на подписи Риббентропа, как

176

В. НОВОБРАНЕЦ

Гитлер распорядился перебросить войска из Франции к границам СССР. Сове­
товал Советскому правительству готовить свои вооруженные силы к большой
войне, чтобы не получилось так, как во Франции. Писал, что промедление тут
смертельно опасно не только для Советского Союза, но и для всех порабощенных
народов Европы. Предупреждал, что фашистская чума грозит всем народам мира
и что им не на кого больше надеяться, как на СССР. Подпись — «Ваш друг».
На следующий день Голиков спросил меня, что я думаю о письме и о чело­
веке, пославшем его. Я ответил, что полностью разделяю его мнение, что все его
соображения подтверждаются нашими данными, и посоветовал отправить письмо
правительству в «спецсообщении».
Голиков посмотрел на меня с явным недовольством.
— Да вы что? Вы понимаете, что говорите? Ведь он же хочет столкнуть
нас лбами с Германией! Скорей всего немцы будут наносить удар по Англии, фор­
сировать Ламанш. Если поступить так, как советует этот «друг», мы своими воен­
ными приготовлениями можем спровоцировать немцев против нас. Так думает и
«хозяин».
Поняв, что письмо уже побывало у Сталина и Голиков выражает его точку
зрения, я ничего не сказал. Меня все больше мучил душевный разлад. Фактиче­
ские данные противоречили умонастроениям моего непосредственного началь­
ства и правительства. Я был на стороне фактов, но пока не мог найти формы за­
щиты своей позиции.
Закончив «мобзаписку» по Германии, понес ее Голикову. В «записке» мы
определяли масштабы развертывания немецкой армии в двух вариантах: для
молниеносной войны (блицкрига) и для длительной. Для молниеносной войны
мы определяли количество дивизий около 220, для длительной — 230. И прило­
жили карту-схему, на которой были показаны существующие группировки немец­
ких войск на наших границах и возможные варианты направления их действий.
Меня удивляет заявление Жукова, что «внезапный переход в наступление
в таких масштабах, притом сразу всеми имеющимися и заранее развернутыми
силами, т. е. характер самого удара во всем объеме нами не был предусмотрен»
(«Воспоминания и размышления».) А ведь в «Мобилизационных записках по
Германии» Разведупра только об этом и толковалось. Что Германия может при­
менить молниеносную войну, суть которой в том, чтобы сокрушить противника
одним первым ударом, для чего и применяются все силы. И мы указали, что для
этого немцы могут ввести 220 дивизий. Как же начальник Генерального штаба
об этом не знал?! Это могло быть только в том случае, если Голиков нашу запис­
ку в Генштаб не послал. Тогда какова же роль Голикова?! И Жуков прав, назы­
вая его «дезинформатором»!
После этого небольшого отступления возвращаюсь к своему повествованию.
Начальник Разведупра долго, с видимым интересом рассматривал схему. Наши
мнения во многом разошлись. Он считал, что на первом этапе войны главный
удар будет нанесен по Украине в направлении Киева, а на схеме главный удар
был показан, исходя из группировки,— на Москву.
Отложив «записку» и схему, Голиков сказал:
— Ваши соображения верны, но это только п р е д п о л о ж е н и я ! Реально
этих группировок нет.
— Как нет, товарищ генерал?! — воскликнул я.— Эти группировки не мой
вымысел, они вполне реальны. Каждая дивизия нами точно установлена — не
только ее дислокация, состав, организация, но даже командир. Как можно со­
мневаться в таких точных сведениях?!
Генерал положил мою «мобзаписку» в сейф и сухо сказал:
— Можете идти, вы свободны.
Много позже, уже после войны, мне стало известно, что эта «мобзаписка»
пролежала у него без движения до самого начала войны, хотя другие «мобзаписки» быстро утверждались и немедленно отсылались в Генштаб.
После этого между мною, вернее, между информотделом и генералом Голи­
ковым установились весьма странные отношения. На каждом докладе генерал

177

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

«срезал» у меня по нескольку дивизий, снимая их с учета, как пешки с шахмат­
ной доски. Никакие возражения на него не действовали. Мне было неприятно
ходить к нему на доклад, и я посылал вместо себя начальника немецкого отделе­
ния полковника Гусева. Они старые сослуживцы, и я полагал, что Гусеву удаст­
ся убедить Голикова в реальности немецких дивизий, в реальности непрерывно
нарастающей угрозы. Расхождений в оценке положения у меня с Гусевым не
было.
Однако и Гусеву не повезло. У него Голиков «срезал» еще больше дивизий,
чем у меня. Я не выдержал, пошел к Голикову и заявил:
— Товарищ генерал, я не согласен с вашей практикой «срезать» количество
дивизий, которые мы указываем. Уже подошло время очередной сводки по Гер­
мании, а я не могу ее выпустить с искаженными данными.
Голиков молча извлек из сейфа лист александрийской бумаги, развернул на
столе и сказал:
— Вот действительное положение на наших границах. Здесь показано го­
раздо меньше дивизий, чем у вас.
Я посмотрел на схему. На ней синим карандашом были показаны немецкие
дивизии вдоль наших границ.
— Что это за документ? Откуда?
— Его дал нам югославский атташе полковник Путник. Эти же данные под­
твердил и наш агент из немецкого посольства в Москве. Этим данным верит «хо­
зяин»,— пояснил Голиков. И уже тоном приказа сказал: — Так что не будем спо­
рить, выпускайте сводку по этим данным.
Я ответил, что без проверки по этим данным выпускать сводку не могу, и по­
просил схему в отдел для анализа.
При изучении схемы Путника прежде всего бросалось в глаза, что количе­
ство дивизий значительно уменьшено, причем в их расположении вдоль нашей
границы не было никакой идеи. Нумерация дивизий совпадала с теми данными,
которые уже имелись в нашей старой сводке. Нам всем стало ясно, что это обык­
новенная немецкая «деза». Стало ясно и другое: наши сводки попадают в немец­
кую разведку. Мы подозревали, что и наш агент из немецкого посольства тоже
дезинформатор. Немецкое посольство в Москве широко и умело развернуло дез­
информационную работу и ловко направляло свою «продукцию» в каналы нашей
разведки и в правительство. Причем характерно, что дезинформационный мате­
риал попадал к нам не из наших источников, а «сверху». Наметились и каналы
проникновения дезинформации. Сначала она попадала к «соседям», в агентурную
сеть НКВД или в контрразведку. Потом, конечно, с помощью Берии дезинфор­
мация докладывалась Сталину. И уже от Сталина шла в Разведуправление Ген­
штаба.
Надо отдать должное немецкой разведке: своей дезинформацией она сумела
ловко обмануть наше правительство, скрыть от него военные приготовления про­
тив нас.
Работники Разведупра борьбу против дезинформации сосредоточили прежде
всего вокруг количества вражеских дивизий, развернутых на наших границах.
Мы показывали их истинное количество, а немецкая разведка всячески пыталась
скрыть его или уменьшить; кроме того, нас уверяли, что Германия будет нано­
сить удар по Англии. В этой борьбе немецкая разведка нас победила. Советское
правительство и военное руководство верили вражеской дезинформации, а не соб­
ственной разведке. Не верил ей даже сам начальник Разведупра и систематиче­
ски, с каждой неделей все больше и больше «срезал» количество немецких диви­
зий, подгоняя наши разведданные под сообщение Путника.
В воспоминаниях маршала Жукова сказано, что на 4 апреля 1941 года по
данным Генштаба против СССР находилось 7 2 — 73 дивизии1. Вот это и есть
данные Путника.
Советская военная разведка еще в декабре 1940 года докладывала в раз­
ведсводке № 8, что против СССР сосредоточено 110 дивизий, из них 11 танко-*2
! Г. К. Ж уков у п о м и н ает ещ е 10 диви зи й в Рум ы нии. ( П р и м ,
2. «Знамя» №

6.

р е д.).

178

В. НОВОБРАНЕЦ

вых. Как же получилось, что по состоянию на апрель 1941 года их было 73? На
38 дивизий меньше?!!
Это уже работа начальника Разведуправления генерала Голикова. Он просто
«снял» 38 дивизий с учета и подсунул Генштабу «дезу» Путника. На схеме рас­
положения немецких войск на наших границах, приведенной в книге маршала
Жукова, не показаны группировки и направления главных ударов. В разведсводке
№ 8 и в «Мобилизационных записках по Германии» они показаны на основании
документальных данных. В схеме же, опубликованной маршалом Жуковым, я
узнаю схему Путника.
Конечно, далеко не все в Генштабе думали так, как Сталин, Голиков и дру­
гие. Были люди, которые трезво оценивали положение дел на наших границах.
Но об этом ниже.
Изучив схему Путника и сняв с нее копию, я вернул ее генералу Голикову.
Доложил твердо и по форме вполне официально, что схема эта — дезинформация.
Голиков пытался убедить меня, что в ней все весьма правдоподобно и логич­
но. Главные силы Германии, как он считает, находятся во Франции и готовятся
нанести решающий удар по Англии. Доказательство тому — усиленная бомбарди­
ровка Лондона и подготовка к форсированию Ламанша. Голиков дал мне понять,
что так думает Сталин.
Мы, работники Разведупра, этому никогда не верили, предполагали, что воз­
ня немцев около Ламанша — особая форма дезинформации. Теперь известно, что
эта дезинформация была капитально разработана как операция против Англии
и носила название «Морской лев», а позднее «Хайфиш». Были даже посланы
разведывательные группы к Британским островам — все эти группы погибли.
Отдав в жертву дезинформации десяток своих солдат, Гитлер сумел всу­
чить ее Сталину и его «любимым ученикам».
До сего времени адмирал Кузнецов, тогда военно-морской министр, верит,
что операция «Морской лев» была недезинформационной. В своих мемуарах он
подтверждает, что верили в это также Жданов и Молотов. Вся трагедия в том
и заключается, что все партийные, советские и военные руководители верили в
то, что Гитлер будет наносить удар по Англии, а не по СССР. Все наше руковод­
ство находилось в плену немецкой дезинформации. А что из себя представляла
операция «Морской лев», красноречиво рассказывает в своих воспоминаниях не­
мецкий генерал Циммерман:
«В начале июня в ставку главного командования немецкими войсками Запа­
да прибыл порученец начальника генерального штаба сухопутных войск и сооб­
щил собравшимся офицерам, что все проделанные подготовительные работы яв­
ляются просто мероприятием, необходимым для введения противника в заблуж­
дение, и что теперь их можно прекратить... Все эти приготовления проводились
только в целях маскировки готовящейся Восточной кампании, которая в ту пору
являлась для Верховного главнокомандующего уже решенным делом».
Эту дезинформацию п у т е м н е с л о ж н ы х р а с ч е т о в м ы р а з о б ­
л а ч и л и . Дело в том, что у немцев не хватало десантных перевозочных средств,
и фактически операция не могла быть осуществлена. После Дюнкерка в Англию
возвратилась 300-тысячная армия. На ее базе англичане сформировали около
40 дивизий, из них 5 танковых; была построена мощная береговая оборона. Что­
бы преодолеть сопротивление английской армии, нужно было перебросить не ме­
нее 60 немецких дивизий, из них 8 — 10 танковых. Для этого требовалось много
десантных средств. Я уже не помню цифр, полученных при наших расчетах, но,
по подсчетам самих немцев, для переброски в первом эшелоне 30 дивизий требо­
валось 145 пароходов, 1800 барж, 400 буксиров, 900 катеров, 100 парусных су­
дов, не считая флота для прикрытия и поддержки операции. Таких судов у нем­
цев не было. Поэтому Гитлер никогда и не помышлял о вторжении на Британ­
ские острова. У него были другие планы: склонить Англию к миру — отсюда и
миссия Гесса1,— а напасть на Советский Союз. Так что дезинформацию мог легР у до л ь ф Г е с с — о д ин и з главны х н ем ец к о-ф аш и ст ск и х п р ест уп н и к ов , личны й с е к ­
р етар ь Гитлера, а за тем его за м ест и т ел ь по партии, в 1941 го д у п р и л етел в В ели кобр и та­
нию с п р едл о ж ен и ем мира. ( П р и м , р е д.).

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

179

ко разоблачить военно-морской министр со своим штабом и доказать Сталину ее
сущность. К сожалению, сделано это не было. Все верили, что Гитлер нападет на
Англию, и проявили беспечность в отношении своих границ.
Гитлер же и не ставил своей военно-политической целью разгром Англии.
Вот что он об этом писал: «Если мы разгромим Англию в военном отношении,
то Британская империя распадется, однако Германия от этого ничего не выиграет;
разгром Англии будет достигнут ценой немецкой крови, а пожинать плоды будут
Япония, Америка и другие».
Однажды офицер из другого отдела предложил мне:
— Есть возможность на основе взаимности послать разведчика на машине
из Москвы в Берлин и обратно. Укажите желательный маршрут.
Ничего не скажешь, весьма оригинальный способ взаимной разведки! Нем­
цы, узнав маршрут нашего разведчика, примут все меры, чтобы замаскировать
свои дивизии. То же самое, конечно, предпримем и мы. Все же я дал маршрут
через главную группировку немецких войск на Минском направлении. Я полагал,
что 5 0 —60 тысяч войск не иголка, их не спрячешь. Опытный разведчик по мно
гим признакам сможет определить, обычный ли здесь гарнизон или большое со­
средоточение войск.
Каково же было мое удивление, когда через некоторое время по внутренне­
му телефону сообщили, что наш разведчик ничего не увидел.
— Значит, он шляпа! — воскликнул я возмущенно.
— Да,— ответили мне,— согласны, шляпа, но шляпа не наша, а «соседей»!
Нас усиленно успокаивали, уводили в сторону наше внимание, а тревожные
вести нарастали. Было получено донесение о полевой поездке в ноябре 1940 го­
да генерал-фельдмаршала Браухича с высшими генералами в Польше и в Во­
сточной Пруссии для изучения возможных вариантов военных действий против
СССР. К донесению была приложена стенограмма выступлений Браухича на раз­
боре поездки. Несомненно, уже осенью 1940 года на местности разыгрывались
элементы «плана Барбаросса». Эта стенограмма была направлена Сталину.
Подходило время выпускать сводку по Германии, а у нас еще продолжа­
лись долгие и мучительные дискуссии о том, сколько же немецких дивизий на на­
ших границах и куда Гитлер нацеливает удар — на Англию или на СССР?
Однажды полковник Гусев после очередного доклада Голикову ворвался ко
мне в кабинет красный от ярости. Размахивая бумагами и картой, матерно ру­
гаясь, закричал:
— Опять срезал!
— Сколько?
— Пятнадцать дивизий!
Я понял, что дальше медлить и терпеть нельзя. Необходимо принять какоето твердое решение. А какое? В угоду начальству дать сведения Путника? Это
будет предательством Родины! А дать достоверные сведения — значит пойти на
острый конфликт с начальством и официальным курсом, то есть в конечном сче­
те пойти против мнения Сталина, значит пойти на риск исчезнуть при неизвест­
ных обстоятельствах, как исчез генерал Проскуров. Прямо как в сказке: «Пой­
дешь направо — медведь задерет, пойдешь налево — волки съедят». Было о чем
подумать. Нет-нет да мелькала трусливая мыслишка: «Не лучше ли поступить,
как начальство приказывает?!» Была также надежда, что Сталин ничего не знает
об истинном положении, что его обманывают. И я наметил свой, обходной путь.
Приказал полковнику Гусеву заготовить материал для сводки по нашим дан­
ным. Гусев с радостью взялся за работу. Через день я составил сводку. Это была
сводка № 8 за декабрь 1940 года. Несомненно, она хранится в архиве. Историки
смогут ее прочитать. Повторяю: Р а з в е д ы в а т е л ь н а я с в о д к а № 8;
официальный документ, изда нный Р а з в е д у п р о м .
Общее резюме в сводке было такое (цитирую по памяти):
«За последнее время отмечаются массовые переброски немецких войск к на­
шим границам. Эти переброски тщательно скрываются. По состоянию на декабрь

180

В. НОВОБРАНЕЦ

1940 года, на наших границах сосредоточено около ста десяти дивизий, из них
одиннадцать танковых...»
На схеме мы показали все немецкие войска — до дивизия и отдельной части
включительно. В выводах я писал: это огромное количество войск сосредоточено
не для улучшения условий расквартирования, как об этом заявил Гитлер, а для
войны против СССР. Поэтому наши войска должны быть бдительны и готовы к
отражению военного нападения Германии.
Подпись была такой: Врио начальника Информационного отдела Разведыва­
тельного управления Генштаба подполковник Новобранец.
С в о д к а г о т о в а . Как ее довести до Сталина и войск? Голиков легко мо­
жет мне помешать. Пока я раздумывал, открылась дверь и ко мне в кабинет во­
шел генерал-майор Рыбалко. Он работал в нашей системе и часто заходил ко мне.
Мы были товарищами по выпуску из Академии имени Фрунзе. Каждый раз при
встрече делились сокровенными думами. Рыбалко был старый коммунист, ко­
миссар времен гражданской войны. В Академии он был старостой нашего курса
и пользовался большим авторитетом. Он успешно окончил Академию, обладал
большим политическим и военным кругозором. Человек он был прямой, смелый,
честный и объективный.
Я поделился с Рыбалко своими раздумьями. Показал ему нашу сводку и
схему. Показал и копию схемы югославского полковника Путника.
— Ну, что, по-твоему, мне делать? — спросил я старого друга.
— Д-да,— сказал он, внимательно изучив схему,— положение твое, как го­
ворили в старину, хуже губернаторского. Советовать тебе сделать подлость и по­
местить в сводку данные Путника не могу. А за правдивую информацию, имей
в виду, могут голову снести. Сталин тебе не поверит и прикажет Берии тобой за­
няться...— А потом Рыбалко высказал такие мысли, которые и мне приходили на
ум, но которых я сам боялся:
— Черт знает, что у нас происходит! Самые лучшие командиры армии уни­
чтожены, самых лучших членов партии сажают. Армия, можно это считать как
факт, обезглавлена, не боеспособна. На Халхин-Голе и в Финляндии мы опозо­
рились на весь мир. Армией командуют неграмотные люди — командиры эскадро­
нов, вахмистры без образования и опыта. Чтобы далеко не ходить, вот тебе при­
мер: командующий Шестой армией генерал Музыченко. Я знаю его по граждан­
ской войне. Хороший боевой командир эскадрона, но полком командовать не мо­
жет. А ему доверили современную армию! И в то же время сотни образованных
офицеров, окончивших Академию, сидят в штабах на второстепенных должно­
стях. Держат их в черном теле. Почему спрашивается? Будто нарочно все делает­
ся так, чтобы проиграть будущую войну...
Под конец Рыбалко высказал совсем уж страшные предположения.
— Действует у нас какая-то вражеская сила, врагов ищут не там, где надо.
Говорят о «пятой колонне» и корни ее находят среди старых членов партии. А я
думаю, что дело в какой-то иной колонне — фашистского типа... Чтобы тебе не
стать подлецом, советую дать правдивую сводку и попытаться направить ее в вой­
ска, минуя начальство. Пусть хоть армия и народ знают, что их ожидает. Если
уж умирать, так за правое дело!
После разговора с Рыбалко я окончательно утвердился в мнении, что над
страной нависла грозная опасность. И уже без колебаний принял решение довести
сводку до войск. Но как это сделать?
У нас была такая практика: все информационные документы, в том числе
и сводки, составлял и подписывал начальник информотдела. Сигнальный экзем­
пляр докладывался начальнику Разведупра. Только после его утверждения весь
тираж рассылали в войска. Разведсводки рассылались в части до корпуса (иногда
дивизии) включительно, во все штабы округов, в Генштаб, в Академии, в цен­
тральные военные управления Наркомата обороны. Правительству — по особому
списку: Сталину, Молотову, Маленкову, Ворошилову, Тимошенко, Берии, Мерец­
кову, Жукову К1
1 Р а ссы л к а по о со б о м у сп и ск у д ок ум ен там и не п одт в ер ж д ает ся . ( П р и м ,

р е д.).

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

181

Я решил отправить сводку без ведома начальника Разведупра. Случай бес­
прецедентный, но иного выхода не было. Вызвал начальника типографии полков­
ника Серебрякова, вручил ему сводку и приказал срочно отпечатать, а сигналь­
ный экземпляр доставить мне для доклада генералу Голикову. Серебряков про­
смотрел материал, понял всю его серьезность и, организовав круглосуточную ра­
боту в типографии, через два дня доложил, что сводка готова.
— Передай,— говорю ему,— в экспедицию для рассылки.
— А как же сигнальный экземпляр? Будем докладывать Голикову перед
рассылкой? — спрашивает он.
— Да, конечно. Принеси сигнал мне, я сам доложу, а тираж передавай в
экспедицию.
Серебряков принес сигнал и сообщил, что весь тираж сдан в экспедицию.
Я положил сигнальный экземпляр в сейф, позвонил начальнику экспедиции и по­
просил возможно быстрей направить сводку в войска. Для Москвы рекомендовал
отправить в последнюю очередь: здесь, говорю, всегда успеют ее получить.
Через три-четыре дня из округов поступили сообщения, что сводка полу­
чена.
Теперь мне предстояло пережить немало скверных минут. Решил: при лю­
бых обстоятельствах буду сохранять спокойствие и достоинство члена партии и
офицера.
Взяв сигнальный экземпляр, пошел на доклад к Голикову. Молча положил
перед ним сводку. Голиков стал ее листать, посмотрел схему.
Я стою молча, смотрю на него. Сначала его лицо выразило удивление, потом
недоумение, а потом разразилась гроза.
— Вы что-о? Вы хотите спровоцировать нас на войну с Германией? Что мне
с вами делать, упрямый вы хохол? — Генерал выскочил из-за стола, пробежался
по кабинету. — Не-ет! Я не утверждаю эту сводку! Запрещаю ее рассылать в вой­
ска! Приказываю уничтожить весь тираж!
Спокойным, ровным голосом говорю:
— Товарищ генерал, это невозможно: сводка уже в войсках.
Голиков побагровел, задохнулся, долго не мог говорить. А потом снова взо­
рвался:
— Ка-ак? Вы... вы отправили сводку без моего разрешения?
— Да, товарищ генерал, отправил. Я считаю это дело очень серьезным, вся­
кое промедление в данном случае — преступление.
Генерал задыхался. Трудно, с хрипом выдавил:
— Да как вы смели? Да вы с ума сошли... я вас...— Дальше пошли такие
ругательства, каких бумага уже не терпит.
Не вытерпел и я:
— Товарищ генерал, вы на меня не кричите. Я начальник информационного
отдела. Я подписываю сводку и отвечаю за нее головой. Положение на западной
границе весьма серьезное, и молчать об этом нельзя. А так как наши взгляды
на положение дел разошлись, прошу вас устроить мне личный доклад начальнику
Генштаба. Иначе буду искать другие пути.
На раскаленного генерала будто водой плеснули. Мигом остыл. Сел за стол,
удивленно посмотрел на меня и стал вдруг сверх меры корректен.
— Хорошо, товарищ подполковник, я устрою вам личный доклад начальни­
ку Генерального штаба! — в голосе слышалась скрытая угроза: — Можете идти,
вы свободны.
Пошел я в свой отдел и стал спешно готовиться к докладу. Написал его об­
стоятельно и убедительно. Кроме того, заготовил спецсообщение Сталину, Моло­
тову, Маленкову, Ворошилову, Тимошенко и Берии, в котором изложил основ­
ную суть сводки и доклада с общим выводом о реально нависшей угрозе со сто­
роны Германии, и приложил с в о д к у № 8.
Через несколько дней после рассылки сводки я получил весьма показатель­
ный отклик на нее. Позвонил начальник Академии Генштаба генерал-лейтенант
Мордвинов:

182

В. НОВОБРАНЕЦ

— Слушайте, товарищ подполковник, я получил вашу последнюю продук­
цию. Действительно ли положение так серьезно, как указано у вас?
— Да, товарищ генерал, еще серьезней, чем написано.
— Да как же так? Ко мне в Академию ездят разные докладчики и говорят
совершенно другое.
В то время, как я уже писал, был заключен пакт о дружбе с Германией и до­
говор. С Мордвиновым мы были в хороших отношениях, и потому я позволил себе
шутливо ответить:
— Гоните их в шею ко всем чертям, товарищ генерал! Они все врут.
Мордвинов засмеялся:
— Шеи у них толстые, не прошибешь... Ну ладно, будем разбираться.
...Но мне было не до смеха: стало ясно, что «докладчики» обрабатывают ген­
штабистов по указанию свыше.
Через несколько дней (примерно в конце декабря) часа в два ночи (был та­
кой дикий обычай работать по ночам!) в моем кабинете раздался звонок телефо­
на. Поднимаю трубку. Голос Голикова:
— Вас ожидает для доклада начальник Генерального штаба.
— Товарищ генерал,— возражаю я,— да как же так можно? Надо же было
предупредить меня, чтобы я подготовил доклад.
— Ничего не знаю. Вас ожидает начальник Генштаба! — с подчеркнутой
резкостью сказал Голиков и бросил трубку.
Я порадовался своей предусмотрительности. «Ну,— думаю,— подвел бы ты
меня, товарищ генерал, если бы я не подготовил материал заранее». И бегом в
Генеральный штаб. Был я, конечно, очень взволнован, ведь стоял вопрос не
только о моей личной судьбе как разведчика, но и о судьбе Родины.
Вбегаю в кабинет запыхавшись. Вижу — у стола стоят начальник Генштаба
генерал армии Мерецков и его заместитель генерал Василевский1. Василевский
тотчас пошел мне навстречу.
— Что с тобой? Что у тебя? — берет и осматривает мою левую руку. На
пальце кровь. Когда и где я рассадил его — не заметил.
— Ну-ка сюда, к аптечке! — говорит Василевский. Залил йодом палец, быст­
ро и ловко забинтовал.— Ну вот, а теперь докладывай, что у тебя накипело...
На большом столе я разложил карту и весь свой материал. Докладываю.
Меня внимательно слушают, не прерывают. Закончил доклад часа в три ночи.
Мерецков и Василевский «ползали» по моей карте, внимательно изучая груп­
пировки немецких войск. Прикидывали, в каком направлении могут быть введе­
ны главные силы фашистов. Мерецков спросил меня:
— Когда, по вашему мнению, можно ожидать перехода немцев в наступ­
ление?
— Немцы,— отвечаю,— боятся наших весенних дорог, распутицы. Как толь­
ко подсохнут дороги, в конце мая — начале июня можно ждать удара.
— Да, пожалуй, вы правы.
Мерецков и Василевский начали накоротке обмениваться между собой мыс­
лями, прикидывать необходимое время для развертывания армии и приведения
страны в боевую готовность. Говорили они тихо, но я услышал, что Василевский
называл срок: шесть месяцев.
— Да, времени у нас в обрез,— сказал Мерецков,— надо немедленно бу­
дить Тимошенко и докладывать Сталину.
— Товарищ генерал! — обрадованный удачным результатом воскликнул
я.— Если вы думаете изложить ему этот доклад, то он у него будет через два
часа. Я направил ему такой же доклад фельдъегерской связью. В шесть часов
утра он его получит, а два часа погоды не сделают и ничего не изменят.
— Ах так! Вы уже направили ему доклад?
— Да, конечно. И не только ему. Доклад и сводки посланы Сталину, Воро­
шилову, Маленкову, Берии и другим.
1 А М. В асил евски й в то врем я был зам . начальн и ка оп ер ати в н ого управления.'
( П р и м , р е д.).

НАКАНУНЕ ВОИНЫ

183

— Значит, к утру все будут знать о положении дел на границе?
— Конечно.
— Очень хорошо! Спасибо! — Мерецков пожал мне руку.— Вы свободны,
идите отдыхать.
Из Генштаба я не шел, а летел на крыльях. Утренний морозец охлаждал
разгоряченное лицо. «Вот хорошо,— думал,— есть ь Генштабе светлые головы.
Сегодня утром Мерецков и Василевский доложат Тимошенко, а затем Сталину
о положении дел на границе. Будет, конечно, созвано экстренное заседание По­
литбюро, и оно примет важные решения о скрытой мобилизации, о развертыва­
нии армии и перестройке промышленности. Опыт войны во Франции будет изу­
чен, и будут приняты решительные меры для повышения боевой подготовки ар­
мии, оснащения ее большим количеством артиллерии, противотанковыми и про­
тивовоздушными средствами. Будут созданы танковые армии; схлестнувшись с
немецкой танковой армией, они должны разбить ее наголову». Мечтал я и о том,
что учение Д. М. Карбышева о применении оперативных инженерно-саперных за­
граждений типа «саперная армия» против танковых масс найдет свое отражение
в армии. «Теперь,— думал,— вы, господа Браухичи и Рундштедты, получите по
зубам. Это вам не Франция!».
Увы! Мечтам моим не суждено было сбыться даже в малой доле.
На совместном совещании Военного совета и Политбюро Мерецков заявил,
что война с Германией неизбежна, что нужно переводить на военное положение
армию и страну, укреплять границы. Его посчитали «паникером войны» и сняли
с должности начальника Генерального штаба. Не знаю, каким чудом уцелел Ва­
силевский, ведь он придерживался одних взглядов с Мерецковым и многими дру­
гими. Это просто счастье, что Василевского не арестовали! Неизвестно, как сло­
жился бы ход войны, если бы не было Василевского. А в то время он тяжело за­
болел, что, возможно, и спасло его от расправы.
В информационном отделе было заведено круглосуточное дежурство. Дежур­
ный офицер получал ночную зарубежную информацию. Это было важно для не­
медленной фиксации всех передвижений немецких частей и тыловых учреждений,
например, подвижных полевых госпиталей. Такая, казалось бы, «мелочь», как
прибытие полевых передвижных госпиталей, могла служить сигналом готовности
немецкой армии к наступлению. Подвижные госпитали в мирное время не раз­
вертываются — потребность армии удовлетворяется стационарными, а при подго­
товке к наступлению они развертываются, готовятся к маршу, занимают исход­
ное положение. Важно было зарегистрировать этот момент выдвижения. Поэто­
му мы и следили за немцами круглые сутки.
Голиков вызвал меня и грубо приказал отменить дежурства:
— Довольно мне здесь воевать и разводить панику.
Между тем сообщения о новых перебросках немецких войск на наши запад­
ные рубежи продолжали поступать. Наша тревога усиливалась. Не выдержав, я
решил проверить, что же делается для обороны страны.
В оперативном управлении Генштаба работало несколько моих товарищей
по Академии Генштаба. Среди них начальник Среднеазиатского отдела полков­
ник Шарохин, начальник Западного генерал-майор Кокарев, начальник по тылу
полковник Костин.
Шарохин на мой вопрос, что делается на наших западных границах, ответил:
— Знаю, что положение опасное, но что предпринимается с нашей сторо­
ны — не знаю. Может быть, я не в курсе. Зайди к Кокареву.
— А-а! — весело и радушно встретил меня Кокарев.— Разведка пришла.
Здорово! Честь и место. А теперь скажи, что ты нас своими сводками пугаешь?
— Не я пугаю, а немцы. И не только пугают, а скоро бить нас будут.
Улыбка исчезла с лица Кокарева.
— Да, ты прав. Весной немцы ударят, а мы, как страусы, сунули головы
в вороха бумаг, в «пакт о ненападении» и прочие немецкие «мирные заверения»,
и кричим о мире, А кто против — так те «паникеры» и «провокаторы войны».

184

В. НОВОБРАНЕЦ

Новое начальство таких выгоняет. На границе у нас ничего нет. Наберется, мо­
жет быть, 40 дивизий, да и те занимаются не тем, чем следовало бы...
— Для первого случая,— говорю я,— нужно не меньше ста дивизий.
— Что ты! Попробовали заикнуться еще при Мерецкове, но нам ответили,
что для перемены дислокации только одной дивизии потребуются миллионы руб­
лей. Ворошилов запретил даже говорить об этом...
Началась крутая расправа со всеми «паникерами» и «провокаторами вой­
ны», которые указывали на возможность военного нападения Германии. Косну­
лось это и разведки. Стали вызывать из-за рубежа всех «провинившихся».
Получил основательную нахлобучку помощник военного атташе по авиации
в Берлине полковник Скорняков. Отозвали и другого помощника военного атта­
ше — по бронетанковому делу — полковника Бажанова: тоже дали нахлобучку и
демобилизовали. Нервное потрясение так подействовало на Бажанова, что он
скончался.
От одного работника из Японии мне пришлось отводить удар. Мы считали
этот источник информации очень хорошим. Он тоже подавал сигналы о неизбеж­
ности войны с Германией. Однажды мы получили из Японии сообщение, что Гит­
лер подписал приказ о войне против СССР.
Наше начальство оценило эту информацию как «паникерскую» и решило ото­
звать пославшего ее. Борьбу с «врагами народа» и «паникерами» в нашем уп­
равлении возглавлял заместитель начальника Разведупра генерал-майор Ильи­
чев И. И. Он не умел да и не хотел думать и слепо следовал по указанному Ста­
линым пути: раз классовая борьба обостряется, то проще всего в каждом работ­
нике видеть потенциального врага народа, шпиона. Особенно в то время, в начале
1941 года, были вредны и опасны «паникеры», которые кричали о близкой и не­
избежной войне с фашистами.
Однажды ко мне пришел, кажется, майор Мельников (не решаюсь утвер­
ждать с полной уверенностью).
— Ильичев требует дать отрицательную характеристику на источник «Рам­
зай» и подобрать на него материал. Он будет отозван.
— Почему отрицательную? Вы лично уверены, что «Рамзай» дезинфор­
матор?
— Нет, наоборот. Мы считаем его самым лучшим источником. Его надо
всеми силами оберегать. Если мы его угробим, все наше хозяйство по этой стра­
не развалится. Я прошу вас дать о его сообщениях совершенно объективный
отзыв.
Я проверил все донесения «Рамзая» и убедился в их достоверности. Особен­
но убедительно было его сообщение об одном нашем полковнике, перешедшем на
службу в японскую армию. В донесении сообщались все подробности о деятель­
ности этого перебежчика в качестве советника японской армии.
Я знал его, этого перебежчика — его фамилия Фронт,—учились на одном
курсе в Академии имени Фрунзе. После окончания Академии он попал сове ни­
ком в Монгольскую народную армию. Из Монголии перебежал к японцам.
Информация источника «Рамзай» была точной. В этом духе я и дал свой
отзыв с таким выводом: «Нет никаких оснований подозревать источник «Рам­
зай» в дезинформации».
Не знаю, сыграло ли мое заключение какую-либо роль, но Зорге («Рамзай»)
не был отозван. До сего времени неизвестны причины его провала. И, кроме того,
правительство ничего не предприняло для его спасения. Три года после своего
провала Зорге просидел в тюрьме. За это время можно было принять меры для
его спасения — обменять на японского агента или как-нибудь иначе, дипломати­
ческим путем. Но это не было сделано. Зачем? Чтобы иметь живого свидетеля
своего преступления?.. А история с награждением?! Только через 20 лет после
смерти Зорге наградили — присвоили звание Героя Советского Союза, и то лишь
потому, что о его подвиге узнали американцы. О Зорге заговорил весь мир.
А ведь об этом подвиге было у нас известно давно. Нет, не хотел Сталин награж­

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

185

дать Зорге! Гораздо проще было уничтожить такого важного свидетеля своей не­
состоятельности. ..
Помню еще двух товарищей, которым угрожала расправа.
Однажды Ильичев по телефону дал мне такое распоряжение:
— К вам сейчас зайдет полковник Савченко. Поговорите с ним и сообщите,
имеет ли он какую-либо ценность для разведки. Предупреждаю, мы его считаем
человеком неблагонадежным. Есть указание его демобилизовать.
— Хорошо, товарищ генерал,— отвечаю,— поговорю, выясню.
Через несколько минут зашел полковник Савченко. После взаимных привет­
ствий усаживаю его в кресло. Закурили. Молча изучаю его. Внешне очень сим­
патичный человек. В глазах усталость и тревога. И почему он «неблагонадеж­
ный»? Слово-то какое гнусное, старорежимное! Первым нарушил молчание Сав­
ченко:
— Я к вам «наниматься»,— и улыбнулся. Улыбка горькая, вымученная.
Я решил поддержать эту горькую шутку.
— Хорошо,— говорю тоже с улыбкой,— а какая же ваша специальность и
квалификация?
— Бывший военный атташе в Афганистане.
— Хорошая работа. А что же вам там не понравилось, почему оттуда ушли?
— Не я ушел, а меня «ушли».
Краснея и бледнея, прерывающимся от волнения голосом рассказал он о
своей беде. Один из агентов ведомства Берии написал на него донос: якобы жи­
вет не по средствам, наверно, шпион. Подозрение ни на чем не основанное, все
дело в том, что Савченко хорошо зарабатывал (жена его тоже работала) и купил
себе дорогой радиоприемник.
В те времена отвести удар «стукача», что-либо доказать, было очень труд­
но, почти невозможно. Не смог этого сделать и Савченко. Его сняли с работы и
представили к демобилизации.
Убедившись, что Савченко — очередная жертва нашей «бдительности», что
человек он честный, преданный партии и Родине, я решил ему помочь. Позвонил
Ильичеву, доложил: Савченко хорошо знает афганский язык (фарси), знает Во­
сток, он из золотого фонда наших кадров, и увольнять его из армии не следует,
я беру его в свой отдел.
Ильичев возразил: делать этого нельзя, Савченко политически ненадежен.
Тогда я сказал, что беру ответственность на себя. В то время можно было брать
на работу в информотдел любого офицера с любой политически отрицательной
характеристикой, данной органами, но за этого офицера я отвечал головой.
— Ну-ну, смотрите,— сказал Ильичев и положил трубку.
Я не ошибся в Савченко. В информотделе он работал до самой войны, по­
том был на фронте, хорошо воевал. Возможно, он и не знает, что ему тогда
грозило.
Еще в более тяжелом положении, чем Савченко, оказался полковник Тагиев.
Он, хоть и был хороший работник, «провалился», как Зорге,— не всегда везет,
однако ему удалось избежать ареста и скрыться. Потеряв связи с Центром, остав­
шись без средств, он был вынужден длительное время под видом дервиша ски­
таться по странам Востока. Все же ему удалось связаться с нашими работниками
в одной из этих стран, и он возвратился в СССР.
А на родине его встретили как врага. Квартиру давно заняли, вещи разгра­
били, а самого представили к демобилизации.
И опять Ильичев лицемерно направил Тагиева ко мне для выяснения его
деловых качеств. От волнения, тяжких воспоминаний, обиды этот сильный, муже­
ственный человек, опытный разведчик не мог сначала даже говорить со мной,
плакал. Выслушав его трагическую историю, я был возмущен, мне было горько
и стыдно за наше руководство, так бездушно относящееся к своим работникам.
Полковник Тагиев прекрасно знал восточные языки, почти все восточные пред­
полагаемые театры военных действий прошел собственными ногами. Его наблю­
дения были чрезвычайно ценны.

186

В. НОВОБРАНЕЦ

И опять я стал «отбивать» хорошего работника у Ильичева. Он возражал,
предупреждал меня, говорил о «бдительности». Но я не поддался. Высказал свое
возмущение и генералу Голикову. Надо в данном случае отдать ему справедли­
вость. Он согласился принять Тагиева в информотдел, помог ему вернуть кварти­
ру и возместить потерю имущества. Тагиев работал в информотделе над военно­
географическим описанием ряда восточных стран и показал себя ценным сотруд­
ником.
После нескольких столкновений с руководством я, продолжая отстаивать
свою «паникерскую» позицию, почувствовал, что надо мной собираются тучи. Со
дня на день я ждал, когда будет разрядка, гадал: насмерть убьет или только
«оглушит»?
И вот в начале мая 1941 года входит ко мне незнакомый генерал.
— Я новый начальник информотдела генерал-майор Дронов,— представил­
ся он,— кажется, это для вас неожиданность?
— Да,— отвечаю, пытаясь скрыть волнение,— приказа об этом я не читал,
меня даже устно не предупредили. Разрешите позвонить генералу Голикову.
— Пожалуйста.
Звоню:
— Товарищ генерал, когда прикажете сдавать дела генерал-майору Дронову?
— Сдавайте сейчас же.
— Есть сдавать сейчас же.
Передал я Дронову бумаги, книги, сейф и вышел из кабинета. «Ну вот,—
думаю,— началось... Чем дальше угощать будут?»
Долго ждать не пришлось. Вызвали в отдел кадров.
— Не желаете ли поехать в отпуск? — спросил меня его начальник полков­
ник Кондратов.
— Но я же был в отпуске в этом году... По закону два отпуска в год не по­
лагается.
— Ничего,— успокаивает Кондратов,— в нашей системе полагается. Началь­
ство...— с нажимом на это слово сказал он,— ...начальство предлагает вам вы­
ехать в Одессу в дом отдыха Разведупра.
Если начальство так обо мне «заботится» — разве можно возражать?
В начале июня я выехал в Одессу. С какими чувствами — можете сами до­
гадаться...
Я жил в период начала и расцвета культа личности Сталина и являюсь жи­
вым свидетелем его последствий. При мне происходили массовые аресты, при мне
физически уничтожали неугодных Сталину и его приближенным ни в чем не по­
винных людей, в первую очередь офицерские кадры. Я был маленький человек,
незаметный разведчик — подполковник, но по долгу службы в Разведупре знал
много государственных тайн и имел некоторое представление о центральном пар­
тийном, советском и военном руководстве. Кроме того, числился «паникером» и
«провокатором войны», к тому же непокорным, смеющим «свое суждение иметь».
Так что было ясно, что со мной поступят так же, как поступали со многими дру­
гими разведчиками...
В июне по воле начальства я отдыхал в Одессе.
Одесский дом отдыха закрытого типа, куда меня «сослали» до поры до вре­
мени, был расположен на прибрежном крутояре в густом чудесном парке. Дом
был полупустым. Среди отдыхающих — несколько разведчиков из-за рубежа, а
большинство — члены семей. Все условия для отдыха были выше всякой придир­
чивой и капризной критики. Но я приехал с тяжелым грузом тревог и сомнений,
и меня не привлекали ни тенистые аллеи парка, ни пляж. Под впечатлением столк­
новений с начальством я был подавлен, переживал за судьбу Родины, видел на­
висшую над ней опасность. В глубине души тревожил меня червячок сомнений:
а вдруг я ошибаюсь?! Однако сколько и как, можно сказать, «с пристрастием»
я ни проверял себя и свои поступки, все и всегда сводилось к одному: нет, я не
ошибся, как член партии и гражданин Советского Союза не мог и не имел права

НАКАНУНЕ ВОИНЫ

187

поступать иначе. Тревожила меня мысль о том, что наши войска не успеют раз­
вернуться и последует сокрушительный внезапный удар.
Настроение немного поднялось, когда я встретился с начальником развед­
отдела Одесского военного округа полковником Гаевым, приехавшим навестить
жену. Он был моим товарищем по Академии имени Фрунзе, кроме того, мы ра­
ботали в одной системе. Положение на границе Гаев расценивал так же, как и я.
Он рассказал, что войска Одесского военного округа под видом учений разверну­
ты на границе и взяли с собой боеприпасы. Стало легче на душе. «Ну,— ду­
маю,— если все округа так поступили, то это хоть в малой степени предупредит
внезапный удар фашистов».
В Одесском доме отдыха Разведупра были собраны «на отдых» все «прово­
каторы войны», которые слишком назойливо писали о неизбежности нападения
Германии,— по-видимому, для того, чтобы они здесь «подумали» и покаялись в
своих «заблуждениях». И мне была предоставлена возможность подумать и по­
каяться, а если «нет», то предстояло исчезнуть навсегда. Жил я в одной комнате
с одним нашим резидентом. Он прибыл «на отдых» из-за рубежа тоже не по сво­
ей воле. Полностью раскрываться нам, разведчикам, не полагалось, и я мог толь­
ко догадываться, что приехал он из Германии.
Очень нелегко давалась ему работа резидента. Почти мой ровесник, он вы­
глядел хилым стариком — худой, морщинистый, руки дрожат. Объяснялось это,
по мнению врачей, истощением нервной системы. Его вызвали из Германии «от­
дыхать», поскольку он слишком настойчиво и активно доказывал, что фашисты
вскоре нападут на Советский Союз. Перед тем как отправить его в Одессу, на­
чальник Разведупра Голиков сделал ему строгое внушение «за паникерство».
Как резидент он имел хорошую «крышу» — был директором ремонтной ав­
тотранспортной фирмы. Так вот, этот «директор фирмы» повторял — со многими
дополнениями — те сведения, которые мне уже были известны. Я не раскрывал
своего прежнего служебного положения и того, что тоже отнесен к категории
«паникеров». «Директор фирмы» возмущался близорукостью начальства и страст­
но уверял меня в неизбежности войны с Германией. Сетовал он и на то, что одни
оскорбления получал в награду за правдивую и точную информацию, за много­
летнюю без провалов службу, от которой стал преждевременно инвалидом. Я со­
чувствовал ему, понимая, что нелегальная работа за рубежом пожирает все физи­
ческие силы разведчика.
Убежден, что нет большего подвига на благо Родины, чем труд разведчика.
И в то же время мало по отношению к кому было столь неблагодарно наше ста­
линское правительство, как к разведчикам. Открытое признание героизма Зорге,
хотя бы посмертно,— первый случай в нашей истории, и, по-видимому, объясняет­
ся это только тем, что о нем заговорила мировая общественность.
Было немного смешно, что «директор фирмы» всерьез возмущался нераспо­
рядительностью начальства, которое вызвало его в Москву, не позаботившись о
передаче фирмы кому-либо.
— У меня же «крыша» может развалиться! — возмущался он.— Я же ди­
ректор фирмы. У меня рабочие и служащие. Дело я вел без убытков, были даже
доходы. Надо было так ликвидировать дело, чтобы не понести убытков. Зачем же
пропадать государственному добру?
Развал «фирмы» его огорчал не меньше, чем политическая близорукость на­
чальства. Делами «фирмы» он без конца морочил мне голову.
14 июня я сидел в палате, раздумывая, что же будет, как станут развивать­
ся военные события. Тут мне принесли «Правду». Читаю сообщение ТАСС. Чер­
ным по белому напечатано: «...Германия так же неуклонно соблюдает условия
Советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз... Слухи о на­
мерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены вся­
кой почвы» (снова цитирую по памяти).
Прочитав, я остолбенел. Да что же это? Немецкая дезинформация совсем
ослепила Сталина. И что теперь будет со мной, паникером и провокатором войны
(уже без кавычек)? Расстреляют^

188

В. НОВОБРАНЕЦ

Пришел мой сосед, «директор фирмы». Даю ему газету.
— Вот ты предупреждал о неизбежности войны с Германией... На, читай
сообщение ТАСС — никакой войны не будет!
Он прочел и говорит:
— Дураки они, эти работники ТАСС... Да нет, дураки повыше!
— Ага, значит, и ты считаешь, что война неизбежна. Я раньше тебя это
понял — и за это сюда попал... Что же нас теперь ожидает? Да ладно, поживем —
увидим! Пошли купаться!
Больше к этому разговору мы не возвращались.
Утром 22 июня мы с «директором фирмы» тоже пошли на пляж. Погода
стояла чудесная, солнечная, тихая. На пляже было уже много народу. Я люблю
море, люблю заплывать далеко-далеко. А мой спутник плавать не умел. Я дал
ему наказ:
— Загорай и стереги мою одежду.
Плавал в полное свое удовольствие часа два. Возвращаясь к берегу, увидел,
что пляж, с утра покрытый цветными пятнами зонтиков и женских купальников,
совершенно пуст. Только моя одежда лежала сиротливо. В полном недоумении,
предчувствуя какую-то беду, я оделся и побежал к дому отдыха. А навстречу мне
бежал «директор фирмы» и кричал:
— Василий Андреевич! Война! Выступал Молотов. Немецкая авиация бом­
била наши города. Вот тебе и ТАСС! — Выпалив новость торжествующе и расте­
рянно, он ждал, какое впечатление она произвела на меня.
Признаюсь, эта новость ударила меня, как дубина. Психологически я был
готов к ней, но где-то в глубине души теплилась надежда на ТАСС: а может быть,
правительство больше знает и «минует нас чаша сия». Вопреки фактам хотелось
верить в это как в некое чудо. Пытаясь самому себе придать бодрости, я сказал:
— Ну что ж, директор, теперь нас уже не расстреляют как провокаторов
войны, а если что и пропало, так это твоя «фирма». Списывай все убытки на
войну.
Время было обеденное. Только мы уселись за стол, директор дома отдыха
принес мне радиограмму из Москвы — приказ Разведупра: «Немедленно выехать
к месту новой службы город Львов начальником Разведотдела Шестой армии.
Кондратов».
Вот и решилась моя судьба.
Публикация А. В. Н о в о б р а н ц а

КОММЕНТАРИЙ КАНДИДАТА ВОЕННЫХ НАУК
ЮРИЯ НИКОЛАЕВИЧА ЗОРЯ
По роду своих занятий мне пришлось изучать материалы Нюрнбергского
процесса над нацистскими преступниками, и я имел доступ к документам, кото­
рые свидетельствовали о подготовке гитлеровской Германии к нападению на
СССР. Уже в военные и послевоенные годы было ясно, что внезапность войны —
это миф, культивируемый сталинским руководством, однако миф этот оказался
настолько живуч и жизнестоек, что многие верят в него и сегодня.
Мы только делаем попытки сказать правду о тех годах, в то время как наи­
более добросовестные западные историки, давно уже продвинувшись дальше нас
в этом вопросе, сделали свои выводы, заявив однозначно: не было внезапного на­
падения на СССР, советская разведка информировала сталинское руководство не
только о подготовке Германии к войне, но и о времени ее начала.
В 1973 году в США вышла книга американского исследователя Бартона
Уэлея «Под кодовым названием «Барбаросса», и в ней автор пишет: «Сталину
докладывали о признаках и времени готовящегося Гитлером нападения на СССР.
На фоне этих докладов кажется невероятным, что Сталин оказался неспособным
осознать опасность и не предпринять каких-либо действий по ее предупрежде­
нию...»

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

189

Говоря о том, что советская разведка сумела заблаговременно вскрыть под­
готовку Гитлера к войне, американский исследователь делает вывод, что в неуда­
чах начального периода войны главная вина лежит на Сталине и его окружении,
не принявших во внимание данных советской военной разведки, попавших в ло­
вушку, расставленную Гитлером.
Подобный вывод в значительной мере подтверждает и маршал Г. К. Жуков.
В своих воспоминаниях он рассказывает о проведении в декабре 1940 года воен­
но-стратегической игры, которой руководил начальник Генерального штаба
К. А. Мерецков. Эта игра отражала соотношение сил СССР и Германии и учи­
тывала все особенности действий немецко-фашистских войск в Европе. Данные
о противнике подготовила военная разведка. Многое в этой игре предопределило
то, с чем в начальный период войны пришлось столкнуться нашим войскам. Ее
результаты могли бы стать основой для прогнозирования операций будущих сра­
жений, однако этого не случилось, поскольку ни Сталин, ни его ближайшее окру­
жение не приняли оценки противника, сделанной Генеральным штабом на основе
данных нашей военной разведки. Более того, работа военной разведки вызывала
недоверие у Сталина, и не одна сотня разведчиков была уничтожена по его ука­
занию.
Сразу же по окончании военно-стратегической игры был смещен с должно­
сти начальника Генерального штаба К. А. Мерецков, а на его место назначили
Г. К. Жукова, для которого Сталин в то время был величайшим, непогрешимым
авторитетом. Все это дает повод считать, что подобное развитие событий после
военной игры было одним из наиболее существенных просчетов руководства стра
ны, приведших к трагическим последствиям начального периода Великой Отече­
ственной войны.
Исходя из того, что «Разведывательная сводка № 8» за подписью В. А. Но­
вобранца была подготовлена к декабрю 1940 года, можно считать, что и она была
положена в основу оценки противника при планировании проводившейся в том же
декабре военно-стратегической игры. Подлинными документами подтвержден и
факт его доклада «О франко-германской войне 1939—40 гг.», подготовленного
для руководства страны. Сопоставляя данные «Разведывательной сводки № 8»
со ставшими известными документами верховного главнокомандования германских
вооруженных сил, можно сделать вывод, что наша военная разведка еще до под­
писания Гитлером Директивы № 21 по варианту «Барбаросса», в которой речь
шла о непосредственной агрессии на СССР, еще на ранней стадии вскрыла фак­
ты непосредственной подготовки Германии к войне.
Вот как об этом пишет в своей книге Бартон Уэлей: «Во врегля войны для
Сталина стало очевидным, что ГРУ (Главное разведывательное управление.—
Ю. 3 .) является основным источником надежной информации, обеспечивающим
поступление большого количества точных, своевременных сведений, по существу,
по всем замыслам германского верховного главнокомандования. Оно добыло в
том числе заблаговременно полные и точные данные по плану «Барбаросса...»
Вскрыть факт подготовки Германии к агрессии на самой ранней стадии было
делом сложным. Но еще труднее было сделать это в условиях активно и целена
правленно проводимой нацистами дезинформации, которая, надо это признать,
была весьма изощренной. Обвиняя Гитлера в коварстве и вероломстве, следует
признать высокий профессионализм немецкой разведки в планировании и прове
дении дезинформационных мероприятий, их умение учитывать слабые стороны
нашего военно-политического руководства.
Вот несколько выдержек из «Документальной хроники непосредственной под­
готовки вооруженных сил гитлеровской Германии к нападению на СССР (июнь
1940 — 22 июня 1941)», составленной по документам верховного главнокомандо­
вания вооруженных сил Германии. Большая их часть прошла международную
юридическую экспертизу во время Нюрнбергского процесса и, на мой взгляд,
весьма красноречиво свидетельствует о масштабах дезинформационных меро­
приятий.
«...Директива верховного главнокомандования вооруженны:: сил относитель­

190

В. НОВОБРАНЕЦ

но мероприятий по введению противника в заблуждение...» «...Независимо от* то­
го, будем ли мы... осуществлять высадку в Англии, необходимо постоянно оказы­
вать соответствующее давление на английский народ и вооруженные силы Анг­
лии... Обеспечение единообразия... сообщений, которые должны доходить до про­
тивника различными путями (в частности, через военного атташе), является за­
дачей... заграничной контрразведки...
В ходе приготовлений речь может идти о введении запрета в определенных
районах для передвижения гражданских лиц, чтобы повысить степень достовер­
ности приготовлений... Лица, которым поручено вести соответствующую работу,
не должны, кроме круга лиц, определенных главнокомандующими видами воору­
женных сил, знать, что речь идет 6 мерах по введению противника в заблужде­
ние...» (7 августа 1940 г.)
«...Указания ОКВ. Управлению военной разведки и контрразведки.
В ближайшие недели концентрация войск на Востоке значительно увеличит­
ся..; Из этих наших перегруппировок у России ни в коем случае не должно сло­
житься впечатление, что мы подготавливаем наступление на Восток... Для работы
собственной разведки, как и для возможных ответов на запросы русской развед­
ки, следует руководствоваться следующими основными принципиальными поло­
жениями.
1. Маскировать общую численность немецких войск на Востоке, по возмож­
ности, распространением слухов и известий о якобы интенсивной замене войско­
вых соединений, происходящей в этом районе. Передвижения войск обосновывать
их переводом в учебные лагеря, переформированием...
2. Создавать впечатление, что основное направление в наших перемещениях
сдвинуто в южные районы генерал-губернаторства... и что концентрация войск
на Севере относительно невелика...
...5. Работы по улучшению сети шоссейных и железных дорог и аэродромов
объяснять необходимостью развития вновь завоеванных восточных областей, ссы­
лаясь при этом на то, что они ведутся нормальными темпами и служат главным
образом экономическим целям...» (27 августа 1940 г.)
«...Директива верховного главнокомандования вооруженных сил об отсрочке
проведения операции «Морской лев» до весны 1941 года.
1. Фюрер принял решение о том, чтобы приготовления к высадке в Англию
с настоящего времени и до весны сохранялись лишь как средство политического
давления на Англию.
...а) необходимо у англичан сохранять впечатление, что мы продолжаем го­
товить высадку широким фронтом...» (27 октября 1940 г.)
«...Директива № 21. «План Барбаросса».
...Приказ о стратегическом развертывании вооруженных сил против Совет­
ского Союза я отдам в случае необходимости за восемь недель до намеченного
срока начала операций.
Приготовления, требующие более продолжительного времени, если они еще
не начались, следует начать уже сейчас и закончить к 15.5.1941 г.
Решающее значение должно быть придано тому, чтобы наши намерения на­
пасть не были разгаданы...
Число офицеров, привлекаемых для первоначальных приготовлений, долж­
но быть максимально ограниченным. Остальных сотрудников, участие которых
необходимо, следует привлекать к работе как можно позже и знакомить только
с частными сторонами подготовки, необходимыми для исполнения служебных
обязанностей... Иначе имеется опасность возникновения серьезнейших политиче­
ских и военных осложнений в результате раскрытия наших приготовлений, сроки
которых еще не назначены...
Адольф Гитлер». (18 декабря 1940 г.)
«Руководящие указани начальника штаба верховного главнокомандования
по маскировке подготовки агрессии против Советского Союза.
...Цель маскировки — скрыть от противника подготовку к операции «Барба-

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

191

росса». Эта главная цель и определяет все меры, направленные на введение про­
тивника в заблуждение.
Чтобы выполнить поставленную задачу, необходимо на первом этапе, т. е.
приблизительно до середины апреля, сохранять ту неопределенность информации
о наших намерениях, которая существует в настоящее время...
...Порядок осуществления дезинформации.
1. Информационная служба (организуется начальником управления развед­
ки и контрразведки). Принцип: экономное использование версии об общей тенден­
ции нашей политики и только по тем каналам и теми способами, которые будут
.указаны начальником управления разведки и контрразведки.
Последний организует также передачу нашим атташе в нейтральных стра­
нах и атташе нейтральных стран в Берлине дезинформационных сведений. Эти
сведения должны носить отрывочный характер, но отвечать одной общей тен­
денции.
...4. По мере накопления на Востоке все более крупных сил нужно будет
предпринимать такие меры, которые способны запутать представления о наших
дальнейших планах...» (15 февраля 1941 г.)
«...Распоряжение начальника штаба верховного главнокомандования воору­
женных сил от 12 мая 1941 г. по проведению второй фазы дезинформации про­
тивника в целях сохранения скрытности сосредоточения сил против Советского
Союза.
1. Вторая фаза дезинформации противника начинается с введением макси­
мально уплотненного графика движения эшелонов 22 мая. В этот момент усилия
высших штабов и прочих участвующих в дезинформации органов должны быть
в повышенной мере направлены на то, чтобы представить сосредоточение сил к
операции «Барбаросса» как широко задуманный маневр с целью ввести в заблуж­
дение... противника. По этой же причине необходимо особенно энергично продол­
жать подготовку к нападению на Англию. Принцип таков: чем ближе день нача­
ла операций, тем грубее могут быть средства, используемые для маскировки на­
ших намерений...
2. Все наши усилия окажутся напрасными, если немецкие войска определен­
но узнают о предстоящем нападении и распространят эти сведения по стране...
Распоряжения по этому вопросу должны разрабатываться для всех вооруженных
сил в централизованном порядке...
...4. ...вскоре на ряд министерств будут возложены задания, связанные с де­
монстративными действиями против Англии...»
Американский историк Бартон Уэлей, работая над своей книгой, опирался
на библиографический материал и документы из архивов США, Великобритании,
ФРГ и других западных стран, что дало ему возможность проанализировать бо­
лее 100 вариантов информации о подготовке германской агрессии против СССР,
добытой нашими разведчиками, а также примерно 70 эпизодов, связанных с меро­
приятиями, которые проводили нацисты с целью дезинформировать руководство
нашей страны. Вот что пишет Бартон Уэлей о работе германской разведки: «Оши­
бочная оценка Сталиным положения накануне войны была прямым следствием
проводившейся Гитлером дезинформации, при которой умело использовалась не­
которая часть достоверных данных, домыслы и слухи. С помощью такой дезин­
формации достигалась маскировка направления и времени удара, а также скры­
валось само намерение нанести его...»
Нужно отметить, что дезинформация поступала по многим каналам, в том
числе и по тем, которые использовались нашей военной разведкой. Например,
тот служащий германского посольства в Москве, который упоминается
В. А. Новобранцем, наряду с достоверными сведениями сообщал данные, посту­
павшие в посольство в результате централизованной дезинформации. Материалы
подобного характера шли в руководство и через органы наркоматов иностранных
и внутренних дел, и зачастую их передавали Сталину непосредственно, без соот­
ветствующего анализа, который могла квалифицированно сделать только военная
разведка. И она делала его вопреки Сталину, что нередко приводило к трагиче­

192

В. НОВОБРАНЕЦ

скому для наших разведчиков финалу. Например, только война спасла от гибели
В. А. Новобранца.
Из-за страха разоблачения мифа о «внезапности» войны были арестованы
и многие годы провели в сталинских лагерях сотни разведчиков, чьи имена кану­
ли в Лету. Замалчивалась деятельность Шандора Радо, Леопольда Треппера, Ри­
харда Зорге и многих других. Долгие годы считалось, что, к примеру, «Красная
капелла» — мифическая, никогда не существовавшая разведывательная организа­
ция, чуть ли не выдуманная гитлеровцами. В этом утверждении правда лишь то,
что название это придумано гестаповцами, хотя организация советской военной
разведки в Германии существовала и действовала.
Времена меняются, и мы наконец начинаем узнавать о событиях нашей исто­
рии не только из иностранных источников, но и по воспоминаниям участников
этих событий, которые подтверждаются имеющимися документами. Хотя воспо­
минания В. А. Новобранца не раскрывают структуру, организацию и методы ра­
боты нашей военной разведки, однако о ее деятельности в предвоенный период
сказано немало и правдиво. Особый интерес заслуживает его рассказ о том, как
обрабатывалась и докладывалась руководству информация о противнике накануне
войны. Теперь, когда мы знаем о том, чего это стоило нашим разведчикам, их
работа обретает трагически высокий смысл.
Немецкая разведка сделала свое дело. 22 июня 1941 года генерал Гальдер
записал в своем дневнике: «...Все армии... перешли в наступление согласно пла­
ну. Наступление наших войск явилось для противника полной тактической вне
запностью. Пограничные мосты через р. Буг и другие реки всюду захвачены на­
шими войсками без боя и в полной сохранности. О полной неожиданности нашего
наступления для противника свидетельствует тот факт, что части были захвачены
врасплох в казарменном расположении, самолеты стояли на аэродромах, покры
тые брезентом, а передовые части, внезапно атакованные нашими войсками, за
прашивали командование о том, что им делать. Можно ожидать еще большего
влияния элемента внезапности на дальнейший ход событий в результате быстрого
продвижения наших подвижных частей...»
К чему привело преступное небрежение Сталина работой советских развед­
чиков, его недальновидность и неспособность оценить военную и политическую
ситуацию того времени, говорит не только этот фрагмент из дневника Гальдера,
но и весь ход боевых действий начала войны.
Войны, в которой наш народ понес величайшие потери.

В. С е л ю н и н

РЫНОК: ХИМЕРЫ И РЕАЛЬНОСТЬ

ак известно, научные вопросы не решаются голосованием.
КОни
решаются на митингах. Доказательство тому — события
вокруг недавней Всесоюзной научно-практической конференции по вопросам эко­
номической реформы. У Колонного зала, где проходила конференция, выстрои­
лись пикеты, организованные Объединенным фронтом трудящихся. Многие из нас
успели прочесть с экранов телевизоров лозунги, поднятые пикетчиками: «Прек­
ратить абалканизацию страны!», «Семь раз отмерь, но Шмелеву не верь!», «Со­
циализм и частная собственность несовместимы!», «Экономисты-западники! Рос­
си я — не полигон для ваших испытаний!», «Нет распродаже Родины!».
И это еще не главные лозунги. Летописец ОФТ Анатолий Салуцкий (он
прославился еще и тем, что нашел истинную причину гибели российской дерев­
ни — оказывается, погубила ее социолог Т. И. Заславская) повествует: «Но глав­
ное требование пикетчиков состояло в том, чтобы трибуну конференции предо­
ставили профессору Сергееву — ведущему экономисту реальной школы» («Лите­
ратурная Россия» № 49, 1989). Что же это за школа? А. Салуцкий объясняет:
«Ныне в экономической науке оформились два мощных течения... Одно течение
можно назвать академическим, поскольку в него входят прежде всего специали­
сты из академических институтов и оно консолидируется вокруг академического
журнала «Вопросы экономики». Другое течение представлено экономистами так
называемой реальной школы, в основном вузовской, университетской наукой.
«Реалисты» сплотились вокруг научно-теоретического журнала «Экономические
науки». Если академическое направление парит где-то близ вершин власти, ока­
зывая сильнейшее влияние на формирование экономической политики перестрой­
ки, то их оппоненты не имеют доступа к главным источникам гласности, изоли­
рованы от круга экономических советников правительства».
Сторонников первого направления автор называет поименно: Л. Абалкин,
Г. Попов, П. Бунич, А. Аганбегян, Н. Шмелев, Т. Заславская, Г. Лисичкин,
Н. Петраков. Что ж, имена почтенные, репутация устоявшаяся. Сколь ни раз­
личны экономические воззрения этих людей, все они выступают за глубокие эко­
номические реформы. Собственно, не просто выступают — они готовили эти ре­
формы задолго до перестройки. Альтернативное направление представлено в пуб­
ликации одним именем: заведующий кафедрой политэкономии Высшей школы
профдвижения Алексей Алексеевич Сергеев — тот самый, за кого сражались пи­
кетчики. Впрочем, из рассказа Салуцкого можно понять, что особой нужды в за­
ступничестве митингующих не было: профессора Сергеева и без того пригласили
на конференцию, но как-то не так пригласили, недостаточно почтительно.
Дальше события развивались следующим образом: «...профессору Сергееву
удалось пробиться — именно пробиться! — на трибуну Колонного зала. И его вы­
ступление завершилось долгой овацией», «...впервые за годы перестройки офи­
циально, с высокой трибуны прозвучал голос экономиста альтернативной шко­
лы!», «...если бы не блестящее выступление профессора Сергеева, устроители кон­
ференции просто-напросто утаили бы и от общественности, и от политического
руководства наличие альтернативных точек зрения, создали бы видимость показ13. «Знамя» № 6.

194

В. СЕЛЮНИН

ного единодушия», «...заканчивая свое триумфальное выступление в Колонном
зале, профессор Сергеев обратился к представителям академической школы
с просьбой хотя бы на полстула подвинуться на экранах телевизоров, в средст­
вах массовой информации, чтобы общественность могла познакомиться с альтер­
нативой». Увы, средства массовой информации, «испугавшись триумфального вы­
хода Сергеева на высокую трибуну, принялись срочно наклеивать на его концеп­
цию замудрые ярлыки, свидетельствующие об одном — о теоретическом бесси­
лии самих «наклейщиков».
Что же такого сообщил высокому собранию изгой науки, простой профес­
сор, самый обыкновенный на первый взгляд доктор экономических наук, вроде
бы непритязательный завкафедрой политэкономии?
Пожалуем на пир мысли.
Выступление профессора и впрямь сильно отличалось от речей других уча­
стников конференции. Иные-прочие «замудро» ломали голову над тем, как при­
остановить распад потребительского рынка. События идут пока в неблагоприят­
ную сторону. Есть у экономистов такое понятие: горячие деньги. Это те сбере­
жения, которые жгут руки,— дай товар, и люди в миг истратят накопленное.
К началу 1989 года сумма горячих денег оценивалась в 7 0 — 100 миллиардов руб­
лей, к нынешнему январю их стало никак не меньше 165 миллиардов. Общие
сбережения — около 500 миллиардов, что примерно равно годовым денежным до­
ходам населения: среднестатистическая душа может год не работать, деньги на
прожитье есть. И вся эта астрономическая сумма горячеет, накаляется: когда
товары дорожают, исчезают из продажи, мы с вами готовы покупать что попа­
ло,— иначе как бы не пришлось потом оклеивать купюрами стены. В таких ус­
ловиях возрастет ли выпуск товаров внутри страны, приобретут ли ширпотреб
за границей — все проваливается в ажиотажный спрос, как в черную дыру. Де­
ло идет к тому, что все 500 миллиардов сбережений хлынут на потребительский
рынок. Тогда катастрофа — придется закрыть магазины за ненадобностью. А ку­
да станем девать получку, чем жить?
Для профессора Сергеева тут проблемы нет: надо просто отнять деньги
у богатых. Предлагается и механизм экспроприации: денежная реформа. До де­
сяти тысяч рублей на душу старые деньги беспрепятственно обмениваются на но­
вые рубль за рубль, а сверх этой суммы — только если докажешь честное про­
исхождение накоплений. По словам профессора, «совбуры» (советские буржуи),
подпольные миллионеры располагают капиталом минимум в 500 миллиардов. Про­
исхождение этой цифры неизвестно. Впрочем, один расчет профессор обнародо­
вал: всего лишь три процента вкладчиков сконцентрировали в своих руках
80 процентов суммы вкладов в Сбербанке, средняя величина их вкладов 2 5 — 30
тысяч рублей. Этот расчет теперь то и дело оглашают на митингах, на него неод­
нократно ссылался один из вдохновителей Ленинградского объединенного фрон­
та трудящихся Б. Гидаспов. Но ведь цифры нетрудно проверить. Статистика оп­
ределенно указывает: на вклады величиной свыше 25 тысяч рублей падает лишь
0,6, а не 80 процентов сбережений. Объявленная А. Сергеевым цифра подполь­
ных капиталов (500 миллиардов) подозрительно точно совпадает с общими сбе­
режениями населения, которые, как уже сказано, «горячеют» и дезорганизуют
рынок. Намек ясен: пошерстим миллионеров — и ситуация в торговле сразу ста­
билизируется. Шариковский лозунг «Грабь награбленное» на крутых поворотах
истории действует безотказно, это мы проходили.
Строго говоря, чрезвычайной нужды в обмене денег нет — денежная ре­
форма уже происходит, только не так, как учит нас профессор, а ползучим спо­
собом. За два последних года номинальные доходы населения выросли на
105 миллиардов, или примерно по тысяче на семью из трех человек, товаров же
практически не прибавилось, кроме разве что водки. А в оборот поступают новые
мешки купюр — Гознак вдвое сократил производство орденов, сильно уменьшил
выпуск партбилетов и переключил мощности на печатание денег. Если и дальше
деле пойдет так, нынешние, да и будущие сбережения обратятся в труху,— это

РЫНОК: ХИМЕРЫ И РЕАЛЬНОСТЬ

195

уже бывало в истории. Тогда отмена старых денег и введение новых станет чи­
сто формальным безболезненным актом.
И вот при денежном половодье профессор предложил... что бы вы дума­
ли? Не повышать в ближайшие годы норм выработки и не снижать расценок на
предприятиях. Иными словами, быстро и постоянно увеличивать зарплату всему
рабочему классу без какого-либо прироста продукции в расчете на рубль зара­
ботка. Что же это будут за выплаты, что на них купишь? Ведь цены на товары
неизбежно начнут галопировать. Нет, этого профессор не желает. Он вносит
предложение снижать цены, для чего, по его мнению, достаточно доводить до
предприятий-товаропроизводителей строжайшие задания на сей счет.
По поводу этой «наработки» ОФТ известный экономист В. Гуревич рассу­
дительно заметил в печати: если бы в нормальной стране кто-то сказал, будто
ему известен механизм снижения цен в условиях всеобщего дефицита, то из веж­
ливости его попросили бы приоткрыть великую тайну; а услышав, что надо, мол,
спускать предприятиям вместо показателя прибыли показатель снижения цен, при
всем плюрализме, такого мыслителя лишили бы слова навсегда. Ибо стой не
стой в пикетах, никаких показателей в тех странах предприятиям спускать не
станут. Триумфальное, блестящее и какое там еще выступление А. Сергеева, по
честной оценке, есть эклектический набор нереальных, бессмысленных, но весь­
ма привлекательных и потому беспроигрышно популярных мер. А уж что из них
выйдет, не его забота — за последствия пусть отвечают те, кто «парит где-то
близ вершин власти».
Конечно, выступление на конференции еще не научный труд, многое поне­
воле приходится излагать тезисно. Однако я не поленился прочесть объемистые
статьи А. Сергеева в журнале «Экономические науки» и его беседу с тем же
восторженным поклонником А. Салуцким, напечатанную в журнале «Наш сов­
ременник» (1989, № Ю). Хоть поверьте, хоть проверьте — чего-либо нового срав­
нительно с речью в Колонном зале там не содержится, кроме разве что обыч­
ных ныне нападок на кооператоров да экспрессивных призывов к восстановле­
нию централистского управления хозяйством (автор проектирует создание цело­
го «стратегического эшелона, функционирующего в особом планово-централизо­
ванном режиме»; эшелон расписывал бы, кто и что должен производить, делил
бы ресурсы, контролировал бы через сеть информаторов исполнение директив
центра).
Профессор не одинок в подобных суждениях и рекомендациях. Действи­
тельно, в последнее время сложилась целая школа экономистов и обществове­
дов, по всем значимым пунктам противостоящая перестройке народного хозяй­
ства, переменам в обществе. Салуцкий назвал ее реальной в отличие от акаде­
мической. Пусть будет так, дело не в имени. Однако совершенно неоснователь­
но сетовать, будто «реалисты» не имеют доступа к главным источникам гласно­
сти. Помимо журнала «Экономические науки», в их полном распоряжении такие
массовые издания, как «Литературная Россия», «Советская Россия», «Наш сов­
ременник», «Молодая гвардия». «Реалистов» не спутаешь ни с кем — они узна­
ются уже по манере письма: крайняя агрессивность, нетерпимость к инакомыс­
лящим, предельная простота и решительность в подходе к проблемам жизни.
Как мне представляется, руководящую экономическую концепцию этой
школы четче и последовательнее других изложил экономист Владимир Якушев
в статье «Нужна ли ВЧК перестройке!» («Молодая гвардия», 1989, № 7). Вник­
нем в ход его рассуждений — они того заслуживают.
Развитие экономики, по мысли автора, во все времена и в любом общест­
ве проходит один и тот же ряд последовательных этапов: натуральное хозяйст­
во — простое товарное производство — капиталистическое товарное производст­
во — товарное производство периода империализма, когда свободный рынок уже
не действует,— и, наконец, непосредственно общественное, то есть социалисти­
ческое производство. Если отбросить первый этап (натуральное хозяйство, кото­
рого давно нет), то получается однонаправленный исторический процесс: движе­

196

В. СЕЛЮНИН

ние от товарных отношений к нетоварным, когда хозяйство регулируется уже не
рынком, а планом.
Автор рассматривает этот процесс как безусловно положительный, откры­
вающий простор для развития производительных сил. Но тогда встает каверзный
вопрос: судьей теории служит практика, а она вроде бы не подтвердила особых
достоинств нетоварной, плановой модели? В. Якушев не уходит от ответа: «Дей­
ствительно, существующая хозяйственная система работает плохо. Причины это­
му может быть две: либо она имеет изначальные пороки в конструкции, делаю­
щие ее непригодной, либо она по каким-то причинам испортилась, скажем, засо­
рилась чем-то». Нет, конструкция хороша, и пока ее не трогали, дела шли как
надо: «Компас марксистско-ленинской теории указывал на необходимость двигать­
ся в направлении уменьшения роли товарно-денежных отношений. До 1958 года
этот курс выдерживался. Шаг за шагом были вытеснены из экономики такие
системные признаки товарного производства, как рынок, конкуренция, свободное
ценообразование, торговля средствами производства, ориентация производителей
на прибыль». Случались, правда, и ошибки, вроде нэпа, но с этим чужеродным
явлением в ту пору «сравнительно быстро разобрались».
Итак, все хорошо.
Тогда почему все плохо?
В послесталинский период, как рыжий в цирке, выскочили экономисты-то­
варники и начали крушить замечательную конструкцию. Они подготовили рефор­
му 1965 года, с которой и начались все беды: дефицит товаров, рост цен, раст­
ранжиривание труда, торможение научно-технического прогресса, ведомствен­
ность, ухудшение планирования. «...Все эти «цветы» произрастают из одного кор­
ня — из решения усилить роль товарно-денежных отношений в то время, когда
материальные основы для них уже исчезли.
Поставив во главу угла стоимостные показатели, реформа тем самым соз­
дала ложные ориентиры в деятельности предприятий. Эти показатели, собствен­
но, и явились теми «чужеродными телами», которые как клин были вбиты в ос­
нование системы централизованного управления экономикой. Система не смогла
их полностью отторгнуть, и они создали п о с т о я н н о д е й с т в у ю щ и й ф а к ­
т о р д е з о р г а н и з а ц и и экономики».
Что всего вреднее — уже в наши дни рыночники задают тон науке и прак­
тике (В. Якушев называет ту же обойму имен). Они пролезли в печать, на ра­
дио, телевидение со своими предложениями. «Суть их сводится к тому, чтобы
клин из «чужеродных тел», уже вбитый в централизованную систему управле­
ния, пробить до конца, «рассыпать» систему и построить отношения между «атомизированными» экономически самостоятельными предприятиями на рыночной
основе».
Ладно, чего не надо делать, теперь ясно. А что надо? Ну как вы не по­
нимаете — вернуться к старой доброй системе, вытравив из нее присутствовав­
шие прежде стоимостные показатели, чтоб не смущали душу. Предприятиям
следует задавать планы прямо в натуре — в парах обуви, тоннах металла, мет­
рах ткани и т. д. Учет произведенного пойдет уже не в рублях, а сразу в ча­
сах рабочего времени. За свой труд люди поимеют расписки, квитанции, по ко­
торым и получат от общества все, что надобно для жизни. Лишь по традиции
эти расписки будут называться деньгами. Распределять квитанции («трудовые
деньги») автор предлагает так: одна часть оплаты труда гарантирована, другая,
большая, зависит от успехов в социалистическом соревновании.
Вот, собственно, и все. Остается лишь добавить, что в своих логических
построениях и рекомендациях автор ни на миллиметр не отклонился от эконо­
мической теории основоположников «единственно верного учения». Если бы на
сей счет понадобилось зачем-то еще и мое подтверждение, охотно свидетельст­
вую, концепция классиков объяснена абсолютно верно, цитаты из них, оснастив­
шие статью, точны и уместны. Кар сомневается, пусть прочтет хотя бы несколь­
ко работ основоположников — особенно идут к делу «Анти-Дюринг», «Нищета
философии», «Маркс и Родбертус», «Критика Готской программы». Один к од­

РЫНОК: ХИМЕРЫ И РЕАЛЬНОСТЬ

197

ному со статьей В. Якушева! В этом смысле наш теоретик-реалист выгодно от­
личается от многих экономистов-перестройщиков, которые желают как-то так усо­
вершенствовать, осовременить идейных учителей, чтобы те благословили из мо­
гил сегодняшние поиски путей в будущее. Пустая затея!
В спор с современными утопистами нечего и ввязываться — вы никогда не
уличите их в логических противоречиях, подобно тому как самый искусный па­
тентовед, случается, не в силах найти изъяны в хитроумном проекте вечного
двигателя (а заявки на такие изобретения до сих пор поступают десятками).
К несчастью для страны, лучший из всех мыслимых проектов, так сказать, веч­
ного двигателя экономики был принят у нас к исполнению, утопия пришла к вла­
сти и растрачивает силы одного поколения за другим на построение механизма,
призванного облагодетельствовать человечество. Сколько б ни случилось неудач,
объяснение наготове: мы не так строили, отклонились от чертежей (или, аапротив того, слишком буквально поняли проект, тогда как в нем содержалось ино­
сказание). Вот тот же В. Якушев в согласии с классиками предлагает планиро­
вать производство в натуре, в так называемых потребительских стоимостях. Спро­
си его, откуда планировщики загодя узнают, сколько людям понадобится рубах
в синий горошек, колготок с обезьянами, садовых тракторов, оконных блоков и
еще 25 миллионов видов продукии,— теоретик научно ответит: «Переход к по­
казателям учета и оценке результатов труда на основе потребительской стоимо­
сти рассматривается в теории марксизма в качестве одного из основных усло­
вий социалистического преобразования общества».
Не возразишь — и впрямь рассматривается. Но даже если допустить на
минутку, что технически это возможно, то сколько же плановиков и контроле­
ров за планами понадобится? А сколько надо, столько и будет: «Это те люди,
которые, что называется, «крутят колеса», и перестань они делать свое дело —
машина встанет». Пусть так, но на Западе вручную административные колеса не
крутят, а вроде бы живут не тужат? Как же, много вы понимаете: «Рыночный
механизм может эффективно обслуживать только слаборазвитые производитель­
ные силы... На первый взгляд это утверждение опровергается опытом развитых
капиталистических стран. Но... там повсеместно идет замена рыночной коорди­
нации административной, и она, по оценкам западных специалистов, является
многократно более эффективной, чем рыночная. Вот так! В то время как мы
пытаемся из административной системы сделать рыночную, в развитых капита­
листических странах поступают наоборот». А что? Не постеснялся же известный
писатель заявить, будто настоящий социализм построен не у нас, а как раз на
Западе. Теперь мы знаем, как они там исхитрились свершить такое: всего-навсе­
го буквально следовали Карлу Марксу и Владимиру Якушеву. Вот-вот начнут
планировать из Белого дома выпуск виски, автомобилей и прочего добра, распре­
делять все это среди бестолковых американцев и американок по талончикам, кви­
танциям, в крайнем случае по «трудовым деньгам» (там их будут называть, оче­
видно, трудодолларами).
Но пошутили — и будет. Если дискутировать с «реалистами» можно не рань­
ше, чем скушавши пуд гороху, если бесполезно тыкать им в нос цифры, факты,
доказывающие, что плановая система никогда, ни в одной стране не была эф­
фективной (они не услышат вас, на всю оставшуюся жизнь верные ортодоксаль­
ной теории), то отнюдь не бесполезно выявить, где оппоненты действительно пра­
вы, в чем их критика академической школы и верна, и глубока.

В той борьбе, которая сотрясает наше общество до глубинных основ, за­
чинщики перестройки сознательно занимают центристскую позицию. Сам
М. С. Горбачев при каждом очередном конфликте старательно дистанцируется
как от консервативных сил, так и от радикальных. Позиция удобная и в общем-то
практичная. Во всяком случае, она позволяла великому мастеру компромисса
М. С. Горбачеву владеть событиями, упреждать открытые схватки противоборст­
вующих сил с непредсказуемыми последствиями. А что такое вообще политика,

198

В. СЕЛЮНИН

как не искусство компромисса? Однако еще мудрый Гете предупреждал: «Гово­
рят, что посредине между двумя противоположными мнениями лежит истина.
Никоим образом! Между ними лежит проблема...» И она, эта проблема, сегодня
в том, что общество стремительно поляризуется, происходит размежевание
масс, которые вчера еще были всего лишь объектом истории.
В самом деле, чем силен Горбачев? Наступали правые — он смещался вле­
во, поддерживал своим огромным авторитетом теснимых радикалов. И наоборот.
Всякий раз восстанавливалось некоторое хрупкое равновесие, относительное спо­
койствие, желательное для проведения неспешных реформ. Социальной базой
центристов служат слабополитизированные слои населения — их умелый политик
может повести за собой и туда, и сюда. С поляризацией общества сжимается,
скукоживается пространство для маневра. Нам толкуют: все мы в одной лодке,
и не надо ее раскачивать. Но смахивает на то, нет у нас больше никакой лод­
ки, а есть доска, поставленная на ребро. На ней долго не побалансируешь, цент­
ристам нужно спешно определяться — иначе они станут получать удары справа
и слева, как оно и бывает в драке. Девиз кота Леопольда: «Ребята, давайте
жить дружно» — больше не проходит.
Бесплодность центризма проявилась в экономических преобразованиях, по­
жалуй, раньше, нежели в иных сферах бытия. Перестройку начинали люди не
с улицы, а из высших эшелонов власти. За десятилетия практики они лучше дру­
гих постигли, сколь неэффективна планово-административная система. Однако им
была еще более чужда западная рыночная модель...— да что там темнить, назо­
вем вещи своими именами: современная капиталистическая организация произ­
водства, в основе которой лежит рынок, хотя бы и регулируемый государством.
Вот и был сконструирован умозрительный кентавр, именуемый социалистическим
рынком. В принципе он устраивал всех. Одни считали: раз рынок, значит прог­
ресс. Другие подчеркивали слово «социалистический» — не надо, мол, панико­
вать, потрясения основ не предвидится.
Все дело в том, возможен ли такой кентавр, не является ли он лишь хи­
мерным уродцем блудливой мысли? Короче, совместимы ли план и рынок? Един­
ственное (но немалое!) достижение «реальной школы» я вижу в том, что она по­
ставила эти вопросы и выдала верный ответ. Послушаем В. Якушева: «...в тео­
рии утвердилась и продолжает доминировать точка зрения, что планомерность
и товарность не противостоят друг другу, как полагали классики, а дополняют.
Эта точка зрения импонировала здравому смыслу, склонному искать истину по­
средине, и большинство теоретиков поспешило устроиться в «золотой середине»,
где удобно себя чувствуют и поныне». Другой «реалист» чеканит: «Непосредст­
венно общественные отношения и отношения, опосредованные рынком, деньгами,
противоположны, несовместимы, отрицают друг друга. Всякие попытки их как-то
соединить, сочетать, дополнить одну другой есть эклектизм в теории, бесприн­
ципное шараханье в практике» («Экономические науки», 1987, № 8, стр. 51).
Раз одно с другим несовместимо, надо делать выбор. Свой выбор «реали­
сты» объявили: никакого рынка, только возрождение и усиление плановой
командно-административной системы. Иначе говоря, эти экономисты заняли по­
зицию справа от центра. Они противники перестройки в принципе и в таком ка­
честве обслуживают консервативный, ретроградный стан, набирающий силу бук­
вально на глазах.
Однако фантом социалистического рынка можно отвергать и слева, с по­
зиций последовательно рыночных. Так поступают радикалы, или, по более вы­
разительной терминологии, «экстремисты». Они известны мне и лично, и по пе­
чатным трудам, но называть имена, пожалуй, не стоит: гласность гласностью,
а при случае шарахнут такого начальнической цитатой по голове — не вдруг очу­
хается. Приведу поэтому мнения людей, недоступных карающей деснице. Вен­
герский реформатор М. Пулаи назвал попытки изобрести особый «социалистиче­
ский рынок» детской болезнью. В его стране пришли к выводу: надобно сменить
и экономическую модель, и политическую систему. А вот заявление Председате­
ля правительства Чехословакии Мариана Чалфы: «Долгосрочной экономической

РЫНОК: ХИМЕРЫ И РЕАЛЬНОСТЬ

199

целью правительства национального согласия является подготовка перехода к ры­
ночной экономике, потому что только та способна создать рациональное народ­
ное хозяйство, повысить жизненный уровень народа и разумно использовать при­
родные ресурсы. Мы не можем позволить себе экспериментировать с какой-то до
сих пор никем не проверенной экономической моделью, основанной на комбина­
ции принципов, сама совместимость которых нигде не была доказана. Рыночную
экономику мы должны принимать со всеми ее достоинствами и недостатками»
(«Правда», 12 января 1990 г.). Вот это мужской разговор.
Раньше чем сделать выбор, давайте наконец разберемся, вокруг чего ло­
маются копья, что это за штука такая — рынок, отчего одни на дух его не при­
нимают, а другие и склонны бы допустить, но в особой, нашенской форме. На
первый взгляд дело проще пареной репы: производители материальных благ —
частники, кооператоры, государственные предприятия — работают не на план, не
по директиве сверху, а сами, на свой риск и страх, определяют, какую продук­
цию изготовлять. Естественно, ту, в которой нуждается покупатель и которую
можно продать подороже. Между продавцами возникает конкуренция, борьба за
покупателя, богатеет и процветает тот, кто предложил товар дефицитный, лучше­
го качества и по доступной цене.
Так что ж тут дурного? Нам, покупателям, того и надо. И что за злыдни
эти «реалисты», к$ак они смеют препятствовать очевидным нашим выгодам? Од­
нако не все так просто. Под собирательным понятием «рынок» действует разом
не один, а целых три рынка: рынок товаров (мы его только что описали), ры­
нок капитала и рынок труда. Подобно божественной троице, они единосущны,
то есть поодиночке невозможны. Глубокое теоретическое заблуждение облечен­
ных властью экономистов академической школы заключается, на мой взгляд, как
раз в том, что, по их определенно выраженному мнению, мыслимо выхватить из
этой троицы одну, самую привлекательную ипостась, а именно товарный рынок,
который через конкуренцию производителей насытит торговлю, удовлетворит
нужды и капризы потребителей. В действительности этот рынок есть лишь за­
ключительный этап товарного производства. Он, так сказать, оборудует ту вит­
рину западного способа производства, перед которой любят стоять разинув рты
наши туристы. Но блеску витрин супермаркетов предшествует будничная, внеш­
не неприметная работа, исполняемая двумя другими рынками — капитала и тру­
да. Глянем на них.
В недавней поездке по ФРГ я побывал на фондовой бирже в Штутгарте.
Это и есть рынок капитала. Голосистые маклеры, расположившись на кафедрах,
выкрикивают, по какой цене они готовы купить или продать те или иные акции.
Если партнер сыскался, оба идут в кабинку за трибунами и оформляют сделку.
Но, боюсь, читатель мало чего понял из этого описания. Привычные на Западе
слова «маклер», «акция», «дивиденд» у нас прочно забыты за ненадобностью,
так что давайте-ка с самого начала и попроще. Допустим, у вас есть свободные
деньги. Можно хранить их в чулке, если происходит инфляция, то есть обесце­
нение денег. Разумнее положить деньги в банк, где на них будут начислять про­
цент. Велик ли процент? А это смотря в каком банке, там их в каждом круп­
ном городе десятки, а может, и сотни. Есть государственные, есть частные с ве­
ковой историей и, значит, с солидной репутацией. Такие обычно не платят вклад­
чикам рекордного процента, но зато вы можете быть уверены в сохранности
вклада. Где процент выше, там и риску больше.
Само собой, банкиры собирают деньги не для того, чтобы, подобно скупо­
му рыцарю, любоваться ими на досуге («Хочу сегодня пир себе устроить: Зажгу
свечу пред каждым сундуком. И все их отопру, и стану сам средь них глядеть
на блещущие груды. Я царствую!.. Какой волшебный блеск!»). Нет, банки пуска­
ют чужие деньги в оборот. Например, финансируют такие производства, которые
принесут больший доход, нежели плата вкладчикам по процентам. Как остроум­
но выразился крупный американский финансист, банк есть предприятие, которое
производит особую продукцию — деньги. Механика проста: банк покупает через
посредников (маклеров) акции - - ценные бумаги, удостоверяющие, что их владе­

200

В. СЕЛЮНИН

лец приобрел пай в стоимости данного предприятия. Теперь он вправе получать
доход (дивиденд) с каждой акции. Любой вкладчик может поручить банку купить
на его имя акции определенного предприятия.
На бирже в Штутгарте мне подарили курсовой бюллетень, в котором ука­
зана стоимость акций тысяч и тысяч предприятий. Цена различается многократ­
но. Отчего так? Вот тут-то и заключена движущая пружина рыночного хозяйст­
ва. Допустим, мы с вами купили по одинаковой цене (по сто немецких марок)
акции двух разных фирм. Через год мол принесла обычный средний доход, ска­
жем, 10 процентов (10 марок), а ваша — вдвое больше, то есть 20 марок. Мне
и вам понадобились живые деньги, и мы решили продать наши ценные бумаги.
За мою мне вернули ту же сотню марок, что я уплатил год назад, а вы полу­
чили двести марок. Несправедливо? Но ведь покупателю все равно, приобрести
ли две такие акции, как моя, или одну вашу — в том и другом случае, при про­
чих равных условиях он получит одинаковый «припек» — 20 марок.
На первый взгляд тут происходят чисто спекулятивные операции: вот же
паразиты — не работают, а богатеют. Что ж, можно рассуждать и так, рыноч­
ная модель обеспечивает не справедливость, а всего лишь эффективность эконо­
мики. Фирмы, чьи акции дорожают, непрерывно подпитываются капиталом. Они
имеют возможность быстрее других обновлять и расширять производство у се­
бя, приобретать чужие предприятия, чтобы организовать там дело по-современно­
му. Происходит как бы естественный отбор наиболее жизнеспособных фирм. Это
решающий стимул технического и организационного прогресса: отстал — разорил­
ся. И не надо горевать о неудачниках — е и д н о , не за свое дело взялись.
Сейчас вот, например, теснит конкурентов японский капитал. Ученый-эко­
номист, у которого я жил под Кельном, купил японскую автомашину. Как он
рассказал, соседи пристыдили его: не патриот, мол, раз не поддерживаешь не­
мецких промышленников. Патриотизм — дело хорошее, но больно уж велик соб­
лазн. Японцы первыми оснастили новые модели машин катализаторами — устрой­
ствами для поглощения выхлопных газов. По законам ФРГ, владельцы таких ма­
шин на пять лет освобождаются от экологического налога, а это шестьсот марок
в год (средняя недельная зарплата!). Кроме того, японские фирмы первыми вве­
ли бесплатное техобслуживание машин в течение двух лет.
Теперь, надеюсь, понятно взаимодействие рынка капитала и рынка това­
ров. Товарный рынок, как сверхчувствительный прибор, отслеживает, вынюхива­
ет неутоленный спрос и посылает сигналы рынку капитала, то есть фондовым
биржам: дефицит там-то и там-то, на покрытии его можно хорошо заработать.
Товарный рынок угадывает едва обозначившиеся, а то еще и вовсе неведомые
потребности покупателя — в видеомагнитофонах, переносных телефонах без про­
водов, автоматических фотоаппаратах, автомобилях с бортовым компьютером, ду­
мающих роботах, а фондовые биржи воспринимают импульсы, поступающие из
торговли, весьма наглядно: в виде повышения курса акций тех предприятий, ко­
торые готовы заполнить бреши дефицита, или, напротив, падения цен акций, ес­
ли каким-либо товаром рынок перенасыщен. Перемещение, перелив капитала из
одних отраслей и производств в другие — вот движитель саморазвития, самона­
стройки и рыночной экономики.
И нам бы так. Да вот беда: капитал не бывает ничьим.; Покупая акцию,
человек приобретает не просто красивую бумагу с водяными знаками, а часть
предприятия. Он становится собственником этой доли и вправе распорядиться ею,
как того пожелает,— продать, подарить, передать по наследству. Иначе говоря,
на рынке товаров могут конкурировать только собственники средств производст­
ва. Да, на поверхности явлений рынок есть постоянный и добровольный обмен
между собственником денег и собственником товара. Однако в последнем счете,
в крайнем звене цепочки обменов собственником товара выступает собственник
средств производства, на которых этот товар изготовлен. И если мы желаем
в какой-то перспективе иметь по-западному насыщенный рынок жизненных благ,
нам безнадежно мало объявленной ныне свободной конкуренции товаропроизво­
дителей — требуется приватизация средств производства. Товарный рынок суще­

РЫНОК: ХИМЕРЫ И РЕАЛЬНОСТЬ

201

ствует там, тогда и постольку, где, когда и поскольку действует рынок капита­
ла, на котором собственность переходит из рук в руки.
Вот здесь-то все мы, сверху донизу, и повязаны идеологическими догмами.
Как сказано в «Коммунистическом манифесте», «...коммунисты могут выразить
свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности» Г Эконо­
мика императивно требует утверждения частной собственности, идеология — ее
уничтожения. Часто говорят: страна на краю пропасти. Продолжим этот образ:
на узком мостике над пропастью сошлись экономика и идеология, уперлись лоб
в лоб, той и другой обратного ходу нет — не развернешься. Кому-то лететь в
бездну. Компромисс исключен, он означал бы просто бездействие — авось, мол,
противостояние как-то само собой разрешится. Этого не будет.
Уже сегодня фантом особого, социалистического рынка мало кого вдохнов­
ляет. В сущности, это попытка совместить привлекательный товарный рынок с
государственной собственностью на средства производства. «Далеко не всегда,—
утверждает ненавистный «реалистам» академик Л. Абалкин,— для того, чтобы
быть хозяином, надо быть собственником, хотя такое понимание довольно широ­
ко сегодня укоренилось и распространилось в общественном мнении. Совершен­
но ясно, что за государством остается практически исключительное положение
в формировании производственной и социальной инфраструктуры, обеспечиваю­
щей целостность народного хозяйства...» Но что такое в этом тексте «исключи­
тельное положение» государства, как не исключение самой мысли о рынке капи­
тала, недопущение даже намека на неподконтрольный аппарату перелив средств
в производство нужных рынку товаров?
Раз рыночный регулятор отвергнут, государство и впредь оставляет за со­
бою обязанность перемещения, переброски капиталов из отрасли в отрасль, из
одного производства в другое. Делается это через так называемые приоритеты:
производства, объявленные предпочтительными, получают льготы в финансиро­
вании расширенного воспроизводства, в обеспечении ресурсами, на их продукцию
назначаются выгодные цены, работникам — повышенная зарплата и т. п. Вспом­
ним приоритет тяжелой промышленности, пятилетку химии, пятилетку машино­
строения, теперешние приоритеты сельского хозяйства и потребительского секто­
ра экономики. Но предпочтение одним — это всегда, если можно так выразить­
ся, недопочтенке другим. Покамест государство стягивает ресурсы в приоритет­
ные отрасли, другие приходят в упадок, их в свой черед приходится объявлять
ударными. Мы получили в итоге неизбывные дефициты, скособоченную экономи­
ку, работающую на самое себя и неспособную обслуживать человека.
Теперь нам сулят: отныне станем планировать правильно, выберем приори­
теты истинные, распределим капиталы по-научному. Как по-научному? Этот сек­
рет раскрыл нам министр финансов В. Павлов. Оказывается, прежние планы ни­
куда не годились по той причине, что составляли их в неверных ценах. На од­
ни товары назначали такие цены, что изготовители без особых усилий получали
сверхприбыль, тогда как другие не вылезали из убытков, хоть пупок порви от
усердия. Государство вынуждено было выравнивать условия посредством повы­
шенных нормативов отчислений в бюджет от прибыли предприятий-счастливчиков
и дотаций неудачникам. Индивидуальные нормативы — это чистый произвол.
Стало быть, нужен единый норматив. А он возможен, по мнению министра, ес­
ли действует правило «Равная прибыль на равный капитал». С этим расчетом
и следует установить цену, а уж тогда, при научных ценах, легко будет свер­
стать правильную, научную пятилетку (и, добавим от себя, провалить ее по всем
правилам в тринадцатый раз).
Таково последнее слово реформаторов из академической школы, теорети­
ков социалистического рынка. Читатель, даже не сведущий в тонкостях эконо­
мики, давно, полагаю, сообразил: нормальная экономика, вся без остатка, дер­
жится как раз на том, что производители получают р а з н у ю прибыль на рав­
ный капитал. Разную, а не равную. Деньги, вложенные в перспективное, хорошо
поставленное дело, приносят и повышенный дивиденд. В противном случае соб-1
1 К. М а р к с и, Ф.

Э н г е л ь с . С очинения, том 4, стр. 438.

202

В. СЕЛЮНИН

ственникам денег было бы совершенно безразлично, какие акции покупать — лю­
бая приносит один и тот же доход. Тогда переливов капитала не происходило бы,
на равных финансировались бы предприятия как закрывающие дефицит, так и
выпускающие ненужную продукцию. А это летаргия, затем смерть экономики.
Между прочим, теория рыночного социализма нисколько не нова. Еще в
тридцатые годы ее выдвинул западный экономист Оскар Ланге, причем его мо­
дель предусматривала в точности то же, что предлагает нам сегодня академиче­
ская школа: некое центральное плановое бюро устанавливает правильные цены,
которые предопределяют правильное поведение предприятий. Обсуждение этого
проекта светилами мировой экономической мысли получило тогда название Ве­
ликой Дискуссии. Теоретики показали несостоятельность проекта, а много поз­
же практика реформ в социалистических странах убедила, что ничего, кроме бю­
рократизации экономики, из этой затеи не выходит. Всемирно известный венгер­
ский ученый Я. Корнай ехидно заметил: «Модель Ланге базируется на ошибоч­
ных допущениях, касающихся природы «плановиков». Служащие его Централь­
ного планового бюро являют живое воплощение Платоновых философов, олицет­
ворение единства, бескорыстия и мудрости... Такое не от мира сего чиновниче­
ство никогда не существовало и существовать не будет».
А главное, у чиновников нет управленческого инструментария, сравнимого
с рыночными регуляторами. Достоинство рынка капитала заключается еще и в
том, что он настраивает производство с изумительной точностью — нужны не
просто легковые автомобили, а с катализаторами, особо прибыльно изготовление
не всяких телевизоров, а с повышенной четкостью изображения и с дистанцион­
ным управлением без проводов. Плановая настройка хозяйства много грубее ис­
ходно, в принципе. В самом деле, к чему толкает экономику баланс, справедли­
во считающийся сегодня самым важным,— между денежными доходами населе­
ния и их товарным покрытием? Единственно к насыщению платежеспособного
спроса в валовке, в стоимостном выражении. Если цифры доходов и товарного
вала сошлись, то вроде бы все в порядке. Но чем, каким товаром наполнены
рубли валовки? Ведь нехватку мыла не покроешь изобилием ковров, электродре­
ли не заменяют мяса. Последующие плановые расшифровки общего задания на
товарные группы (столько-то пар обуви, столько-то магнитофонов) не спасают по­
ложения — на душу населения можно нашлепать обуви больше всех в мире, а на
ноги... сами знаете. Ситуация'сродни той, что описал Чехов в «Жалобной кни­
ге»: «Проезжая через станцию и будучи голоден в рассуждении чего бы поку­
шать я не мог найти постной пищи. Дьякон Духов». «Лопай, что дают».
Лопаем, куда денешься. И это еще не худший из вариантов. За четыре го­
да пятилетки выпуск потребительских товаров возрос на 68 миллиардов рублей,
а ныне запланировали прибавить 66 миллиардов — почти столько, сколько за
весь предыдущий период. Можно не сомневаться: будет произведена увеличен­
ная цифра, не более того. Предприятия станут еще нахальнее вздувать цены,
чтобы исполнить неподъемные планы, а государство в очередной раз закроет гла­
за на эти маленькие хитрости. Других способов сколько-то соблюсти баланс до­
ходов и расходов населения все равто нет. Независимо от намерений начальст­
ва планирование год за годом, десятилетие за десятилетием демонстрирует пол­
ную неспособность рационализировать структуру отраслей, заставить экономику
работать на человека. Эту задачу способен решить только раскрепощенный, вы­
пущенный на волю капитал. Различия в норме прибыли безошибочно указывают,
куда он должен переместиться в интересах покупателей и общества в целом.
Прокламированный ныне товарный рынок без рынка капитала создает кон­
куренцию особого рода: предприятия и отрасли улещают не покупателя, но го­
сударство, казну, соревнуясь, кто больше оттяпает лимитов, дотаций, денег в
долг без отдачи, инвестиций, кто изловчится выцыганить план помене, льгот поболе, цены пожирнее. Реформаторы подменили право собственности на средства
производства вздорным понятием самостоятельности трудовых коллективов. Это
поистине безумие: сохранить средства производства за государством и в то же
время дать людям самостоятельность в их использовании — как хочешь, так и

РЫНОК: ХИМЕРЫ И РЕАЛЬНОСТЬ

203

распоряжайся чужим добром. Результаты не заставили себя ждать. Даже офи­
циальная статистика сигнализирует о затухании прироста производственного по­
тенциала страны. В 1970 году ввод основных производственных фондов составил
10,5 процента от их наличия, выбытие — 2,3 процента. Разница между этими
величинами (8,2 процента) характеризует чистую прибавку фондов. В 1985 году
эта прибавка снизилась до 5,4, в 1988-м — до 4,6 процента. Из анализа плана
на 1990 год видно, что средства, расходуемые на расширенное воспроизводство,
ныне сократятся в 1,2 раза сравнительно с 1988 годом.
Это по официальным данным. В действительности положение гораздо ху­
же. По нашим расчетам, стоимость строительства возрастает как минимум на
30 процентов каждую пятилетку, а в последние два года цены на инвестицион­
ные товары будто с цепи сорвались. Между тем новые фонды засчитываются
в баланс по их номинальной стоимости и приплюсовываются к действующим фон­
дам, оцененным в свое время другими, более весомыми рублями. Если пересчи­
тать все добро и сопоставимые рубли (в так называемую восстановительную
стоимость) да сверх того учесть скрытое выбытие (фонды еще не списаны, но
устарели и не приносят должной отдачи), то станет очевидно: вводы фондов да­
леко не покрывают их выбытия, мы проматываем главное материальное богатст­
во страны — ведем себя как перед концом Света.
Казенное, бесхозное — да кто ж его станет беречь и приумножать? Ур­
вать побольше заработка с казенного завода, урвать немедля, пока хозяин не
застукал,— вот это славно, это по-нашенски, по-люмпенски, однова живем. Сей­
час государство-собственник спохватилось и отменило выборность директоров —
их снова будут назначать. Станет ли лучше? Навряд ли. Нам все не впрок, по­
ка собственность казенная. Действительно, за рубежом на акционерных предприя­
тиях работники руководителей не выбирают. Наблюдательный совет подбирает,
нанимает таких директоров, которые не приведут производство к упадку — ина­
че акции быстренько обратятся в макулатуру.
Но вот я вспоминаю прелестный рассказ Бориса Шергина «Ничтожный
срок». Дело было в старину на артельной верфи в архангелогородском Поморье.
Корабельные мастера и работные люди от пяти берегов Двинской губы собра­
лись выслушать отчет своих выборных. Один доложил: « Я удоволил анбары до­
рогим припасом, красным лесом. Хватит на два года при большом расходе».
Службу эту он управил за девять месяцев. Собрание поблагодарило его —
и только. Другой за этот же срок обеспечил верфь инструментом. И ему сказали:
«Что ж, ты исполнил свою должность. Но ничего восхитительного тут нет». Тре­
тий начал с вопроса: «Известен ли вам художественный мастер и мореходец Маркел Ушаков?» Собрание отвечает: «Ты бы еще спросил, известны ли нам отцы
наши и матери! Мореходные и судостроительные чертежи Маркела Ушакова друг
у друга отымаем». Тогда докладчик объявил: «Я уговорил Маркела Ушакова
принять в свое смотрительное руководство нашу Лисестровскую верфь. Придет
сюда на постоянное житье. Но, чтобы расположить Маркела, мне понадобился
долгий срок». «Сколь долгий?» — спрашивает собрание. «Девять лет...» Триста
человек как один всплеснули руками, встали, закричали: «Мало, совсем мало
времени потратил ты, Панкрат Падиногин! Для столь полезного успеха девять
лет — ничтожный срок». Так вот как это назвать — выборы, назначение, пригла­
шение? В том ли суть? Можно поступать так и эдак, смотря по обстоятельствам.
Важно, кто назначает или выбирает — собственники или поденщики, хозяева
или временщики. Ладно, отныне у нас директоров станут назначать. И что? На­
значенцы будут смотреть в рот вышестоящим, служить партийно-государствен­
ному аппарату, а он так и не доказал за семьдесят лет своих способностей сносно
распорядиться казенным имуществом.
Нет уж, без приватизации средств производства, как ни крути, не нала­
дить нам здорового хозяйства. Такая перспектива для «реалистов» невыносима.
«Мы перестанем быть сами собой, если поступимся нашими социалистическими
ценностями, позволим яростным псевдодемократам дурачить людей сладенькими
сказками о «народном капитализме», безграничной демократии и беспартийной

204

В. СЕЛЮНИН

гласности»,— дает установку руководитель ленинградских коммунистов Б. Гидас­
пов («Ленинградская правда», 8 декабря 1989). «В ослеплении мы не видим, что
уже на крючке. Еще движение — и мы окажемся на раскаленной сковородке:
наши заводы и земли, банки, школы, лечебные учреждения и прочее станут до­
бычей грабителей-толстосумов» — нагнетает эмоции ответственный партработ­
ник из Белоруссии Э. Скобелев («Литературная Россия», № 45, 1989). «На­
ши «товарники-экстремисты» рвут и мечут, доказывая необходимость всеобъем­
лющего рынка, хотя осуществление их рекомендаций грозит полным развалом со­
ветской экономики»,— доносит М. Антонов и по законам жанра называет глав­
ного экстремиста — академика Л. Абалкина («Наш современник», 1989, № 8).
Да будет шуметь-то по пустякам! Спешу успокоить тех, кто держал перед
Колонным залом плакатик «Прекратить абалканизацию страны!». Академик сто
раз клялся, что у него и в мыслях нет приватизировать сколько-то значимые
средства производства, допустить рынок капитала. А без этого и товарный рынок
невозможен. Стало быть, все останется по-старому, по-вашему.
Согласие скандальных «реалистов» с умеренными и аккуратными рефор­
мистами царит и в вопросе о рынке рабочей силы. Понимающий газетчик спро­
сил Л. Абалкина: «Значит, не может быть речи о наемном труде?» «Наемный
труд,— отрезал академик,— не расхожий термин, а строго научное понятие, пар­
ное понятию капитала. Поэтому считаю, что наемный труд и социализм несов­
местимы». Как видите, и с этой стороны угроз нашему строю не предвидится.
Вопреки мнению радикально настроенных законодателей и как раз по настоянию
Л. Абалкина в первую же статью нового Закона о собственности в СССР вклю­
чена такая запись: «Использование любой формы собственности должно исклю­
чать... эксплуатацию человека человеком».
Разберемся, что тут к чему. В чеканной формулировке Закона исключена,
заметьте, не вообще эксплуатация человека, а только другим человеком. Госу­
дарством — это пожалуйста, в том греха нет. Эксплуатация означает, все рав­
но на Западе или у нас, безвозмездное присвоение кем-то части продукта, соз­
данного работником. Остроумна, но теоретически несостоятельна притча о том,
как побеседовали японец и наш, советский. «Я работаю шесть часов,—объявил
первый.— Два часа на себя, два часа на хозяина и два часа на Японию». Собе­
седник ответил: «А я работаю два часа, и только на себя. Хозяина у меня нет,
а зачем мне работать на Японию?» Будь так, за счет чего страна содержала бы
армию, милицию, школы, больницы? На какие шиши мы строили бы жилье и
заводы? В этом смысле эксплуатация работника — обязательное условие жизне­
способности общества. Но чем ниже продуктивность труда, чем расточительнее
ведется хозяйство, тем большую долю продукта приходится отнимать у произво­
дителя, чтобы насытить потребности общества. Тем выше, стало быть, степень
эксплуатации. В рыночных экономиках от 60 до 80 процентов времени человек
трудится на себя и только 2 0 —40 процентов рабочего дня — на общество. У нас
пропорция обратная: примерно две трети созданного чистого продукта непосред­
ственно производителю не оплачивается и поступает в распоряжение государства.
Тамошний работник находится в предпочтительном положении не потому,
что хозяева предприятий добры и сострадательны. Рабочая сила там такой же
товар, как и всякий другой. Она имеет свою цену, которая в развитых странах,
по нашим понятиям, баснословно высока (что выгодно, между прочим, и сообще­
ству предпринимателей — иначе кому бы они продавали автомобили, квартиры,
бытовую технику?). Человек имеет возможность продавать на рынке труда свою
рабочую силу, будучи ее собственником. Дарованная природой и умноженная обу­
чением рабочая сила — важнейший вид собственности. Это главная производи­
тельная сила, создающая богатства общества.
Однако едва государство забирает в свои руки средства производства, как
оно фактически экспроприирует и собственников рабочей силы, то есть все
трудоспособное население. Человек теперь не может прокормиться иначе, как
пойдя в наем к государству. Оно становится монопольным покупателем рабочей
силы и как всякий монополист произвольно назначает на этот важнейший товар

РЫНОК: ХИМЕРЫ И РЕАЛЬНОСТЬ

205

цену, какую пожелает (через оклады, тарифные ставки, расценки, нормативы и
т. п.). Рынок труда упраздняется, торговаться о цене товара больше не с кем —
монополист скупает всю рабочую силу.
Теперь представьте себе, что рядом с единственным покупателем появля­
ется конкурент и начинает набивать цену на этот товар. В прошлом году сред­
немесячная зарплата в народном хозяйстве составила 240 рублей, а в коопера­
тивах — 500 рублей. Предлагая двойную цену, кооператоры перехватывают у го­
сударства работников. Зарождается рынок труда. Потерпит ли государство, при­
выкшее распоряжаться по своему усмотрению всеми ресурсами труда, рядом с
собою конкурента, пусть пока и слабенького, но такого настырного? Ответ каж­
додневно дает жизнь — кооператоров только что в ступе не толкут.
Такова суть дела. Она затуманена, затушевана словесами об эксплуатации.
Действительно, эксплуатация человека человеком звучит некрасиво. Выразим то
же самое спокойнее, как это сделал академик Л. Абалкин в помянутом интервью:
речь идет о запрещении наемного труда, и ни о чем больше. Наконец, определим
смысл понятия третьим способом: государство запрещает нам, естественным соб­
ственникам своей рабочей силы, продавать ее кому бы то ни было, кроме как
ему, государству. Вот теперь сказано, как надо. В этих условиях рыночная эко­
номика снова невозможна. Есть такая восточная легенда. Падишах велел архи­
тектору построить дворец. Зная порядки в том царстве, зодчий попросил письмен­
ный указ и с фирманом под мышкой пошел покупать стройматериалы. Стража
схватила его: нарушаешь, мол. Тот показывает шахскую бумагу — нет, не годит­
ся, тебе велено строить, вот и строй, а про кирпич и мрамор ничего не сказано.
Ладно, выправил мастер еще бумагу, купил, что надо, и стал нанимать строите­
лей. А стража опять тут как тут: пройдемте, гражданин. Зодчий опять к шаху:
мол, ваше величество, напиши ты мне такой фирман, чтобы я в своей работе
был полный шах. Повелитель подумал и отказал: бог с ним, с дворцом,— если
каждый в своем деле будет шахом, тогда зачем я, шах?
Правда, хорошо? Мы толковали уже о движущей пружине рыночной эко­
номики — о перемещении капиталов из одних производств в другие, более полез­
ные и выгодные. Но рынок капитала гроша ломаного не стоит, если нельзя сво­
бодно купить рабочую силу для растущих и процветающих производств, если вся
она монополизирована шахом или, в нашем случае, государством.
Возможность товарного рынка без рынков капитала и труда — в лучшем
случае теоретическое заблуждение, а в худшем — сознательный обман ради ус­
покоения общества, выпускания пара из клокочущего котла.
Прав Л. Абалкин: существующий у нас строй и наемный труд несовмести­
мы. Но ведь то же самое пишут и «реалисты». Идеолог реальной школы
В. Якушев с предельной точностью называет условия, при которых только и мо­
жет действовать рыночная модель: «Это наличие обособленных частных товаро­
производителей, ориентированных на прибыль, конкуренции, свободного ценооб­
разования, рынка средств производства и предметов потребления и, наконец, рын­
ка труда и безработицы». Эти условия «реалисты» считают для нас неприемле­
мыми столь же определенно, как и реформист № 1 академик Л. Абалкин, как
его школа экономистов. Общий знаменатель той и другой школы — сохранение
и укрепление существующей системы хозяйства. Разногласия лишь в частностях.
Сегодня модно призывать к гражданскому миру. Широко известный «реалист»
Александр Проханов рекомендует даже «устроить братание и великое целова­
ние» («Литературная Россия» № 1, 1990). Вот и подходящий случай для тако­
го лобызания. Конечно, академическая школа не едина. В обойму имен, состав­
ленную ее противниками, довольно-таки произвольно включены мыслители, весь­
ма различные по взглядам. Но даже тех, с кем я решительно не согласен, както не хочется ставить на одну доску с их оппонентами хотя бы уже потому, что
одни — широко образованные интеллигенты, другие компенсируют нехватку зна­
ний агрессивностью в полемике. Однако, как говаривали в старину, Платон мне
друг, но истина дороже.

Критика
М.

Кураев

ЧЕХОВ С НАМИ?
ЗАМЕТКИ ИСТОРИЧЕСКИ ОГРАНИЧЕННОГО ЧИТАТЕЛЯ

1^ о школьных времен,
^ штудируя классику,
мы свято помнили о необходимости ука­
зать на «историческую ограниченность»
самых светлых умов, самых великих та­
лантов. Ордер на «историческую ограни­
ченность» Гоголя, Достоевского, Толсто­
го был заверен высоким авторитетом
Белинского, Горького, Ленина. Ордер
этот сообщал чувство «исторического
превосходства», чувство, едва ли не ру­
ководящее при сооружении здания само­
довольного невежества.
Много лет назад, в студенческую по­
ру, в самом начале 60-х, мной была под­
готовлена и опубликована работа «Че­
хов на экране», содержавшая ряд наблю­
дений литературоведческого характера,
комментарий к «охотничьим рассказам»
Чехова.
Беря в руки произведения писателя в
1990 году, когда широко отмечается
130-летие со дня его рождения, невоз­
можно умолчать о тех открытиях, кото­
рые делаешь, сравнивая себя, читающе­
го Чехова сегодня и тридцать лет назад.
Перечитывая, казалось бы, давно знако­
мые рассказы и пьесы, вдруг обнаружи­
ваешь собственную «историческую огра­
ниченность», открывающуюся в таком
обширном многообразии, что ограничен­
ность эта становится как бы сопутствую­
щим сюжетом при чтении.
Можно ли отнести подобное ощуще­
ние — будто читано раньше было по
складам при свете лучины — лишь к
субъективным обстоятельствам? Конеч­
но, можно, но гораздо интересней и су­
щественней, пожалуй, иное.
Еще тридцать лет назад Чехова чита­
ло общество, успешно завершившее борь­
бу с либерализмом. В связи с этой исто­
рической победой сразу же обнаружи­
лась острая нехватка просто порядочных
людей. Для закрепления победы и граж­
данского умиротворения само понятие
«порядочность» было выведено из упот­
ребления. «Словарь по этике» 1963 го­
да такого понятия не имеет, зато знаме­
нует собой триумф политизации этики.
Что старое-то поминать... Старое? Чи­
таем в юбилейном сборнике 1990 года:
«При политической нейтральности Че­
хов оставался этически безукоризнен:

все его поступки были поступками вели­
чайте порядочного интеллигентного че­
ловека. Не меньше, но и не больше».
Вот так!
Да, от Моцарта мы ожидали большего.
Но могли ли мы мечтать и желать боль­
шего, чем порядочность, от т. Сталина
или т. Брежнева?
Примат политики над этикой вошел в
нашу плоть, как уголь в легкие шахтера.
Навсегда:
Этический ригоризм и прагматизм —
все это нашло исчерпывающее выраже­
ние в крылатой формуле: «Кто не с на­
ми — тот против нас»,
А с кем Чехов?
«Моя святая святых — это человече­
ское тело, здоровье, ум, талант, вдохно­
венье, любовь и абсолютнейшая свобода
от лжи и силы, в чем бы последние ни
выражались»,— назвав эти слова своей
программой, Чехов остается ей верен
всегда и до конца.
Чехов был «с нами», когда он был
против «старого мира», его пережитков,
предрассудков, верований, заблуждений
и преступлений. Аполитизм, «беспартий­
ность» его гуманизма, либерализм как
раз и были многие годы свидетельством
социальной и исторической ограниченно­
сти автора, ограниченности с точки зре­
ния общества, поставившего ложь и наси­
лие в ранг инструментов устроения все­
общего благоденствия,
Самый «чеховский» театр, МХАТ,
сделавший своей эмблемой чайку, был
назван именем Горького. Крестные от­
цы рассудили совершенно последова­
тельно: «Чайка хорошо, а буревестник —
лучше».
Бессмысленно убитая чайка, убитая
охотником, ищущим новое в жизни и ис­
кусстве, или гордый буревестник, призы­
вающий всесокрушающую бурю... Нам,
свидетелям конца века, нетрудно пред­
ставить, какой из этих символов полнее
и прозорливей выразил горестную суть
нарождающегося XX века.
Охотник убил чайку, а потом убил се­
бя. Прожитый век заставил нас услы­
шать три выстрела Треплева — в чайку
и дважды в себя — как скорбный салют
по уходящему веку. Не будем приписы­
вать Антону Павловичу Чехову магиче­

ЧЕХОВ С НАМИ?

ских прозрений, достаточно и того, что
он с беспощадной точностью прочертил
путь мятущейся души, лишенной опоры,
лишенной тверди.
Именно горький опыт XX века заста­
вил нас совершенно по-новому почувст­
вовать и осознать единство всего живого.
Единство жизни и судьбы — «по ком
звонит колокол...», единство жизни и
судьбы — убивающий живое, убивает
себя.
Вот такая охота. Охотник, преследую­
щий и травящий самого себя. До Чехова
таких «охотничьих» сюжетов, кажется,
не было.
Молва приписывает Чехову репута­
цию такого, знаете ли, задушевного-заду­
шевного, тихого, нежного, из деликатно­
сти даже скрывающего свои мысли, пря­
чущего их в какие-то такие потаенные
глубины, куда под силу занырнуть толь­
ко «изощренному» читателю. Однако во
всех пьесах Антона Павловича «Тишай­
шего» гремит пальба, бряцают оружием:
стреляет в себя Иванов, дважды стреля­
ет в себя Треплев, еще и птицу подстре­
лил, дважды палит из револьвера в про­
фессора тихий дядя Ваня, Соленый сва­
лил на дуэли барона... Гремят оружием
герои «Медведя», в «Вишневом саде»
Шарлотта выносит на сцену ружье, ко­
торое вразрез «чеховским» правилам не
стреляет, хотя автор и признавался в
искушении написать водевиль с убийст­
вом. Впрочем, «Чайку» он назвал ко­
медией.
Возвращение человеческого достоин­
ства отдельной личности, попытки про­
будить или привить деморализованному
обществу «внеклассовые» моральные ка­
тегории — стыд, совесть, честность, по­
рядочность и т. д., мне кажется, требуют
пересмотра привычного взгляда на Чехо­
ва как на писателя «исторически ограни­
ченного», «правильно ставящего вопро­
сы», но оставляющего их без разреше­
ния, тоскующего по «общей идее», но
так ее и не обретающего, искренне сост­
радающего человечеству, но ничего, кро­
ме «неба в алмазах», лет через триста,
ему не обещающего. Не лежит ли на
всех этих привычных формулировках
тень обстоятельств, характерной чертой
которых была тотальная девальвация
нравственности?
Режиссерские штудии старого МХАТа...
Не вам ли мы обязаны множеством пред­
рассудков в чтении Чехова? В чеховские
сокровенности как заветный «сим-сим»
открывает любые запоры словечко «под­
текст», занесенное в литературоведение
из актерских репетиционных.
Сложился целый «чеховский норма­
тив», по которому идет отбор наследни­
ков Чехова: «подтекст», «недоговорен­
ность», «открытый финал», «печаль»,
«задушевный голос»...
«Груба жизнь, груба жизнь» — на раз­
ные голоса намекают на свое высокое
родство грустные и, разумеете#, беско­
нечно одинокие переживЙтеяи ^собствен­
ных невзгод, выставляя на всеобщее обо­

207
зрение свои неудачные женитьбы, разво­
ды, болезни; уныла, как жалоба соседа,
«исповедальная» литература многочис­
ленных наследников Чехова, не подозре­
вающих, что сам Чехов считал, что даже
просто воспитанные люди не должны
быть болтливы и не должны лезть «с от­
кровенностями, когда их не спрашивают».
По моему убеждению, в отличие от
пишущих «под Чехова», сам Чехов как
раз исповедует ясность, определенность,
бежит от тумана многозначительности и
недомолвок, имитирующих работу мыс­
ли, как Мопассан бежал от Эйфелевой
башни, «которая давила его своей пош­
лостью».
Иной раз начинает казаться, что Че­
хов «не знал», «не договаривал», «не
давал ответов на вопросы, которые пра­
вильно ставил», лишь потому, что отве­
ты были бы неприемлемы для общества,
потому, что был выработан и поддержи­
вался стойкий иммунитет в отношении к
«внеклассовым» моральным ценностям.
Диалог XX века с Чеховым, на мой
взгляд, был очень похож на разговор Ми­
хаила Львовича Астрова с Еленой Ан­
дреевной Серебряковой. Астров говорит:
«Мы имеем дело с вырождением вслед­
ствие непосильной борьбы за существо­
вание; это вырождение от косности, от
невежества, от полнейшего отсутствия
самосознания... Разрушено уже почти
все, но взамен не создано еще ничего...
Я по лицу вижу, что вам это неинтересно.
— Но я в этом так мало понимаю...—
говорит Елена Андреевна.
— И понимать тут нечего, просто не­
интересно».
Так же как Елене Андреевне, погло­
щенной заботами своего сердца, неинте­
ресно слушать об отчаянии людей, дове­
денных до полуживотного состояния, так
же и нам неинтересно слушать и слы­
шать предупреждение о грозящем вы­
рождении общества. Нам интересней
искать подтекст, коллекционировать от­
тенки, полутона и неинтересно с такой
же серьезностью вчитываться в предло­
женную нам историю деградации интел­
лигенции,
разложения
крестьянства,
спаивания рабочих...
Мы и по сей день продолжаем повто­
рять заклинания, свидетельствующие о
нашей читательской утонченности: «Муд­
рость Чехова, его представление о жиз­
ни и людях выражались не в чьих-то мо­
нологах» 1... «Чеховские произведения
не поле провозглашения «устами» геро­
ев нужных автору идей и мнений»...
«Как бы основательно, красиво, афори­
стично и т. д. ни звучала фраза героя в
чеховской пьесе или повести, авторский
смысл не в ней, он вне ее»... Вот так
вот!
Эта давняя, как видно сегодня, имею­
щая под собой весьма основательную
почву традиция порождена как раз об­
ширной практикой «наследников» Чехо­
1 Не так важ н о ав тор ств о цитат, как д а ­
та — 1989 г.

208
ва, у которых «авторский смысл» вполне
резонно искать вне пределов сочинения.
Быть может, как раз практические
опыты поиска смысла чеховских произ­
ведений где-то за пределами их текста,
временами доходившие до умения и вов­
се обходиться без текста, в свое время
обнаружились в ходе моих горестных на­
блюдений над экранизациями рассказов
Чехова.
«Охотничий рассказ» у Чехова. Есть
ли смысл в столь узком «тематическом»
взгляде на творчество писателя?
Изначально, когда-то мне представля­
лось интересным проследить, как матери­
ал, материал традиционно фельетон­
ный — «Петров день», «Двадцать девя­
тое июня» — становится темой, выраста­
ет в образ, в многозначный, емкий образ
«охоты на человека». Сегодня же скла­
дывается убеждение, что именно этот об­
раз, образ «охоты на человека», играет
существенную роль в формировании
цельной этической концепции, внерелигиозной нравственной философии Антона
Павловича Чехова, философии цельной,
последовательной, подтвержденной опы­
том собственной жизни и смерти.
Вот такая цепь: материал, тема, образ,
концепция,
нравственная философия,
жизнь...
Уморительно смешной рассказ о ку­
терьме и дурашливой неразберихе, в ко­
торую превратили открытие охотничьего
сезона отставной корнет Обтемперанский и его приятели,— отправная точка
«охотничьей» темы. И вот уже через год
тот же Петров день, только в заголовке
обозначенной календарной датой «29 ию­
ня». Но как разительно изменилась кар­
тина! Если в первом рассказе герои бы­
ли погружены в забавную суету и весе­
лую бестолковщину, если там царила бе­
зобидная глупость, то во второй версии
охота на куликов и лягушек становится
поводом и фоном для картины взаимно­
го унижения, помыкательства, мелочной
тирании — всего, что может быть назва­
но охотой друг за другом. И еще не ве­
дая о предуготованной ему репутации пи­
сателя намеков и упрятывания смысла
в недоступные смертному тайники, автор
завершает рассказ
об испоганенном
празднике признанием, достойным пря­
моты Астрова, Тригорина, Чимши-Гима­
лайского: «Дня через три мы поругались
насмерть, а через пять пускали вместе
фейерверки... Мы ссоримся, сплетнича­
ем, ненавидим, презираем друг друга, но
разойтись мы не можем. Не удивляйтесь
и не смейтесь, читатель! Поезжайте в
Отлетаевку... Глушь — не столица... В
Отлетаевке рак — рыба, Фома — чело­
век и ссора — живое слово...»
На примере «Драмы на охоте» можно
проследить, как фельетонные и пародий­
но взятые коллизии прорастают живым
драматическим содержанием. Именно в
этом сочинении, где автор постоянно ме­
няет свои маски, «охота на человека»
названа прямым, не требующим подгля­
дывания в «подтекст» словом: «Погоня

М. КУРАЕВ

была глупа и смешна, как хорошая кари­
катура... но никто не мог подумать, что
мальчишеская погоня кончится нравст­
венным падением одних, гибелью других
и преступлением третьих!»
«Драма на охоте» в чем-то сродни пье­
се без названия («Платоновым» окрестил
ее в свое время Жан Вилар), где без тру­
да просматриваются как бы в эскизном
и смешанном виде рассказы и пьесы, ко­
торым еще предстоит оформиться инди­
видуально. В «Драме на охоте» автор на­
ходит ключевой мотив своих «охотничь­
их» сюжетов — переход понятий: охот­
ник и жертва, охотник и добыча.
«На самом краю села Мироносицкого,
в сарае старосты Прокофия расположи­
лись на ночлег запоздалые охотники. Их
было только двое: ветеринарный врач
Иван Иваныч и учитель гимназии Бур­
кин...»
Так начинается рассказ «Человек в
футляре».
Экранизаторы решили в свое время
вообще отказаться от «охотничьего» кон­
текста рассказа, впрочем, так же, как и
другие кинематографисты, растаскивав­
шие по кускам «Крыжовник» и «О люб­
ви», откуда вырезали «куски получше»,
оставляя за ненадобностью и Чимшу-Гималайского с его философемами и Бур­
кина с его рефреном «про другую опеРУ».
Нет оснований сомневаться в том, что
автор сознательно не хотел ограничить­
ся изложением поучительных историй
Беликова или помещика Алехина. Кон­
текст «охоты», повторяющийся из рас­
сказа в рассказ, становится уже «о б р аз о м ж и з н и » , соединяющим в себе со­
циальный и эстетический смысл.
В письме к издателю Марксу Чехов
пишет о том, что «Человек в футляре»,
«Крыжовник» и «О любви» относятся к
далеко не законченной серии рассказов,
предназначенных для XI и XII томов со­
брания сочинений. Первые публикации
этих рассказов идут с цифровыми обоз­
начениями рядом с заголовком: I, И, III...
Надо думать, что перспектива «охотничь­
их» странствий ветеринара и учителя ви­
делась автору весьма значительной.
Собственно, охоты ни в одном из рас­
сказов нет. И нет ни единого выстрела.
Фигуры Ивана Ивановича, способного
запомниться только своей громоздкой фа­
милией, словно ширмой прикрывающей
автора, и учителя Буркина существуют
лишь на просцениуме, чем-то напомина­
ют вестников из старинных пьес. И ес­
ли один из них воистину персонаж-рупор,
рупор разбуженной совести, то второй —
нечто вроде консервативной сурдины,
стремящейся все приглушить, смягчить,
существо равнодушное и ординарное.
Именно контекст охоты позволяет, на
мой взгляд, выявить, сделать явным са­
мое важное для автора, увидеть в при­
вычном неочевидное.
В центре рассказа, как известно, учи­
тель Беликов по прозвищу «антропос»,
всего боящийся, вечно прячущийся, все

ЧЕХОВ С НАМИ!

время укрывающийся. Добыча? Жертва?
«Как бы чего не вышло?» — предупреж­
дающий палец вверх. И все? Ничего
подобного! Читаем: «Своими вздохами,
нытьем, своими темными очками на блед­
ном маленьком лице. — знаете, маленьком
лице, как у хорька,— он давил нас всех,
и мы уступали... сажали под арест и в
конце концов исключали...» (Заметим лю­
бителям «подтекста», что Астров Елену
Андреевну тоже сравнит с хорьком.)
Нет, Беликов не жертва на охоте, он сам
охотится на все живое, на саму жизнь.
Вот что такое Беликов. Вне «охотничье­
го» сюжета история Беликова — это ис­
тория жалкой, трусливой мыши. Но хо­
рек не мышь, это звереныш, хищный, па­
костный, убивающий больше, чем может
сожрать. Беликов умер, охотник погиб.
Может быть, победила жизнь? Нет, для
этого и понадобился второй сюжет, сю­
жет рассказчиков, чтобы бросить обвине­
ние прямое, страстное, без полутонов, без
намеков. «Мыслящие, порядочные люди,
читают и Щедрина, и Тургенева, разных
там Боклей и прочее, а вот подчинились
же: терпели... То-то вот оно и есть».
Известно, что у великого грека Сок­
рата нос был совсем не «греческий», так
же и самый сокровенный художник в рус­
ской литературе о самом сокровенном
любил говорить «не по-чеховски», то есть
открыто и прямо. И в заключительном
монологе Чимша-Гималайский прямо го­
ворит о том, как мы сами себя загоняем
в футляр, живем среди «бездельников,
сутяг, глупых, праздных женщин, гово­
рим и слушаем разный вздор... Видеть и
слышать, как лгут... и тебя же называют
дураком за то, что ты терпишь эту ложь:
сносить обиды, унижения...» «Ну, уж это
вы из другой оперы, Иван Иваныч,— ска­
зал учитель.— Давайте спать».
И в «Крыжовнике» Буркин снова об­
ронит: «Это вы уже из другой оперы».
А может быть, в этой как раз «другой
опере» и смысл, и суть «охотничьих»
сюжетов?
«Крыжовник» — рассказ об охотнике
за счастьем, охотнике удачливом, достиг­
шем цели. Не адресуя свои сочинения
лишь читателям репетиционных комнат,
где ищут непременно «подтекст», Чехов
вписывает для наглядности историю этой
удачной охоты в «другую оперу». Напом­
ню «арию» из этой оперы: «К моим мыс­
лям о человеческом счастье всегда поче­
му-то примешивается что-то грустное; те­
перь же, при виде счастливого человека,
мною овладевает тяжелое чувство, близ­
кое к отчаянию... Как, в сущности, много
довольных, счастливых людей! Какая это
подавляющая сила!» — писал, будто ви­
дел эту ликующую, подавляющую силу,
толпы осчастливленных мановением ру­
ки вождя или вырванным у судьбы садо­
во-огородным участком. Слушаем же и
дальше: «Счастья нет и не должно быть,
а если в жизни есть смысл и цель, то
смысл и цель вовсе не в этом счастье, а
в чем-то более разумном и великом. Де­
лайте добро!»
14. «Знамя» № 6.

209
Это нам, охотникам, сообщается: сча­
стья нет и не должно быть. Мы уже слы­
шали о том, что счастья нет, но легко
соглашались
на
«покой и волю».
А здесь — «нет и не должно быть».
И только — неволя добра. А может быть,
воля к добру? Вот такая опера! ЧимшаГималайский поднял ружье на самую до
рогую иллюзию человечества. Впрочем,
если верить ученым наставлениям, ав­
торский смысл искать в этой фразе не
надо, «он вне ее».
Замечателен и третий «охотничий»
эпизод — «О любви».
Помещику Алехину не очень интере­
сен разговор забредших к нему охотни­
ков о ловушках из лжи и обмана, расстав­
ленных перед каждым из нас. Не умея и
не испытывая потребности взглянуть на
себя со стороны, приподняться над эмпи­
ризмом, попытаться осмыслить свою
жизнь, он так и не понял, в какую ло­
вушку угодил сам. Охотник и жертва в
этом сюжете заключены в одном лице, в
самом Алехине. Ему некого винить, кро­
ме себя самого, в том, что он поставил
мелочные деспотические предрассудки
выше правды подлинных чувств, отдав
любимую женщину, жившую искренним
ответным чувством, человеку пошлому,
ординарному, с лакейской душой. Герой
сам обкладывает себя красными флаж­
ками предрассудков, прописей, презирае­
мой им же расхожей рассудительности,
парализующей его волю, чувства; он за­
гоняет себя в пустоту, обрекая на суще­
ствование. заполненное лишь разговора­
ми о сене, крупе и дегте.
Если в сочинениях сострадающих че­
ловечеству авторов во все времена чело­
век выступал как жертва внеположных
сил или собственных трагических заблуж­
дений, опять же этими внеположными си­
лами порожденных, то Чехов, быть мо­
жет, впервые с такой глубиной и доказа­
тельностью ставит проблему вины и от­
ветственности человека перед самим со­
бой за самого себя, за свою жизнь.
Личная ответственность, быть может,
самая острая, самая актуальная мораль­
ная и социальная проблема, поставлен­
ная сегодня на повестку дня нашей исто­
рией. Ставшие орудием произвола и бес­
правия «выходцы из рабочих», «выходцы
из крестьян», «... из трудовой интелли­
генции» как бы заранее освобождались
от личной ответственности. Чехов оты­
скивает и выволакивает наружу того са­
мого трусливого зайца, что прячется в
наших душах, сочиняет оправдания сла­
бостям, сделкам с совестью, уживчиво­
сти с подлостью, нашей готовности ради
мелкой сиюминутной выгоды поступить­
ся и честью, и совестью (понятия-то вне­
классовые!). Самые потаенные зигзаги и
петли, по которым, изворачиваясь, нас
опутывает малодушие, Чехов делает яв­
ными.
«Охотничий» сюжет стал для Чехова,
по моему убеждению, средством, спосо­
бом прямого выхода к обобщению, к от­
крытому, именно открытому, утвержде-

210

М. КУРАЕВ

нию своей этической программы, выст­ лософ и художник не могли ужиться в
раивающей фундамент нравственных за­ Толстом; судьбы Достоевского, Лескова,
конов человека XX века. Чехов выступа­ Блока по-своему освещают драму мысли­
ет здесь перед читателем как оригиналь­ теля и художника...
ный мыслитель, страстный проповедник,
Именно в этом ряду Чехов представ­
словом и делом утверждающий нравст­ ляется удивительно гармоничным соеди­
венную философию личности. Творец но­ нением гениального художника и вы­
вой веры, веры в человека, Чехов попро­ дающегося мыслителя, и то, что о са­
сту не замечает социологизированной и мых важных, самых сложных вещах он
политизированной морали, ставящей че­
умел говорить просто и ясно, не должно
ловека в униженное, рабское положение,
умалять его значения в глазах присяж­
в сущности, безответственное. Замеча­ ных мудрецов.
тельно, что моральные истины Чехов не
Когда читаешь доверчивые ссылки на
вручает какой-то одной среде, обществу,
самого автора, свидетельствующего, что
классу, справедливо рассматривая всё
ставить вопросы — главная задача писа­
разделяющее людей как преходящее.
теля, а ответы не его забота, разу­
меется, сразу же встает в памяти фигура
Д. С. Лихачев высказал мысль о том,
непревзойденного вопрошателя человече­
что с западноевропейской точки зрения
философов и богословов в России как бы ства — Сократа.
и нет: «Они растворены в художествен­
Чехов и Сократ, великие искатели прав­
ном творчестве всех родов... Русская фи­ ды о человеке и для человека, великие
лософия очень конкретна, чуждается аб­ граждане своих отечеств, закутавшись в
страктной мысли и направлена на позна­ непроницаемые одежды иронии, быть мо­
ние мира, а не на гносеологические проб­ жет, одинаково озабочены одним и тем
лемы. Познание же мира как целого свя­ же — научиться самим и научить других
зано прежде всего с художественным ос­ искать ответы. Именно — научиться ис­
кать!
мыслением».
Моральные истины обретают обще­
Мы тщательно собираем, изучаем и
ственную ценность лишь как опыт, а не
храним отрывочные и бездоказательные
как знание. Что из того, что готовыми
постулаты натурфилософского характера
о «перво-воде» или «перво-огне», храним «ответами», правилами человеческого по­
в памяти и комментируем «этику» како­ ведения переполнены библиотеки, начи­
го-нибудь выдающегося мерзавца вроде ная с размышлений Марка Аврелия
«Что важно для самого себя» и кон­
коринфского тирана Пвриандра, раз­
вратника и убийцы, завещавшего элеги­ чая, быть может, сочинением чеховского
ческие наставления вроде: «Наслажде­ современника И. Ясинского «Этика пов­
седневной жизни»?.. Не узнать ответы,
ние бренно — честь бессмертна».
Быть может, нам несколько непривыч­ а прийти к ответам, научить их находить
но читать чеховскую прозу и драматур­ во все времена в этой изменчивой и мно­
гию как развернутую перед нами в дви­ голикой жизни — вот в чем, быть может,
жении, в становлении развитую философ­ самая большая трудность нравственной
философии. Не напастись правил и отве­
скую систему, отвечающую современной
тов на все времена, времена текучи, по­
ступени знания о мире и человеке.
движны и неповторимы. Человеческое
Не побоимся того, что предложение
сообщество едва ли не самая мобильная
Д. С. Лихачева, его оценка отечествен­
и динамичная структура в природе. По­
ной философии должны отодвинуть нас
как бы к ветхозаветным временам синк­ вторяемость процессов и ситуаций, если
ретического познания мира, когда науч­ мы признаем единственность и неповто­
ное и художественное сознание существо­ римость каждой отдельной личности,
каждой жизни, практически равна нулю.
вало в нерасчлененном виде.
В поисках тверди в этой текучей, не­
Размышляя именно над чеховскими со­
чинениями, приходишь к выводу о том, престанно меняющейся, непредсказуемой
что художественное творчество в высших жизни человечество было вынуждено
своих образцах—наиболее предпочтитель­ искать опору за пределами земного бы­
ный метод нравственной философии, по­ тия, во внеземной вечности. И Платон
зволяющей сохранить цельность живой первым отделил мир сущностей от чув­
ственно постигаемого мира, и все это ра­
жизни, о чем говорил Лихачев.
ди поисков незыблемого и прочного.
Может показаться, что это лишь общее
Религия с ее вечными и бессмертны­
место, поскольку большинство религиоз­
но-нравственных сочинений, имевших ог­ ми богами взяла на себя роль проводни­
ка незыблемых, вневременных нравствен­
ромное историческое влияние, облачены
ных истин.
в художественную форму, начиная, по­
ложим, с мифа о Гильгамеше, Илиады
Родство мировоззрения Чехова и осно­
и кончая сочинениями Ницше.
воположника нравственной философии
Однако применительно к отечественной Сократа обнаруживается еще и в том, что
традиции мы видим, что нравственная у обоих понятие «Бог» лишено традици­
проповедь не только подчиняет себе ху­ онного религиозного содержания.
Оставаясь правоверным афинянином и
дожественное сознание, но нравственный
мыслитель, философ способны убить ху­ отдавая всем греческим богам богово,
Сократ вполне обходился без вмешатель­
дожника.
Платон изгнал поэтов из своего Госу­ ства мистических и в земных сил в сво­
дарства, но Гоголь убил поэта в себе; фи­ их рассуждениях об истинном и ложном,

ЧЕХОВ С НАМИ!

о справедливом и несправедливом. Так
же и Чехов не ищет нравственных осно­
ваний в мистических предначертаниях и
загробном воздаянии. Если у Сократа бог,
«даймон», скорее всего лишь образ, си­
ноним еще не сформулированного, не най­
денного человечеством понятия «совесть»,
то и у Чехова религия в позитивном
смысле рассматривается, на мой взгляд,
как живое, реальное свидетельство по­
пытки найти выражение духовному род­
ству, единству земных людей, основанно­
му на возможности понять боль другого
человека, на способности к состраданию.
Здесь ищет писатель образ «общей идеи»,
и она, эта идея, обретает живую истори­
ческую реальность.
В естественных науках уже давно из­
вестно, что метод стоит открытия...
Сократ и Чехов оба ставили вопросы,
ставили так, что уже самой постановкой
вопроса помогали избавиться, освободить­
ся от предрассудков, заблуждений, оба
любили при этом уверять современников,
что ответы на поставленные вопросы им
неведомы, но, что удивительно, при этом
оба жизнью своей, жизнью целеустрем­
ленной, последовательной, бескомпромис­
сной доказали и подтвердили собствен­
ной смертью владение непреложными
нравственными истинами.
Гражданская история Сократа, укра­
шавшего родные Афины статуями, за­
щищавшего их честь и независимость с
оружием в руках, не уронившего и соб­
ственной чести участием в неправедных
судах, принимавшего свою великую роди­
ну всю целиком, даже вместе с чашечкой
цикуты, предназначенной для непокор­
ных,— величественное предание о сыне
своего отечества, о сыне своего времени.
Опьяненные призраком будущего, мы с
растерянностью обнаружили неумение
жить в сегодняшнем времени.
Опыт Чехова, именно как пример вы­
сокой, достойной жизни в своем време­
ни и для своего времени, поистине бес­
ценен. Здесь-то и обнаруживается, что
честное, уважительное, сострадательное
отношение к своему современнику имеет
вневременную ценность, это уже и есть
звено и суть той «общей идеи», «общей
цепи», которая соединяет человечество.
Покушения Чехова на уводящие от по­
нимания существа предметов и явлений
стереотипы, интеллектуальные клише,
заменяющие живую мысль, достойны от­
дельного изучения. Вот пример: раб,
традиционно сострадательная фигура,
персонаж, сочувствие которому гаранти­
рует читательские доверие и симпатию
к автору. И вдруг Николай Степанович
в «Скучной истории»: «Во мне происхо­
дит что-то такое, что прилично только
рабам». «Прилично рабам!» На память
приходит из Элиана: «Клазомейцам раз­
решается вести себя неприлично». Че­
хов жертву социальной и исторической
несправедливости оценивает как реаль­
ность: раб — это «злые мысли», раб —
«это низкие чувства». Раб — это только
источник
вируса, рабство же — бо­

211
лезнь, поражающая и тех, кто числится
или сам по недоумству считает себя сво­
бодным.
Еще. «Служение общему благу». Не
на этот ли алтарь приносились неисчис­
лимые жертвы, не этими ли словами оп­
равдывались неслыханные жестокости и
произвол в отношении отдельного чело­
века, частной личности? Интересы кол­
лектива, интересы организации, нако­
нец, интересы государства всегда были
достаточным основанием в пользу по­
давления и даже расправы над лич­
ностью. Справедливость этого порядка
вещей была вычисленной и неопровер­
жимо теоретически доказанной; в фор­
мах как полицейских, так и художест­
венных нам преподносилось это как
краеугольный камень коммунистической
морали и сознательности.
У Чехова читаем: «Желание служить
общему благу должно непременно быть
потребностью души, условием личного
счастья, если же оно проистекает не от­
сюда, а из теоретических или иных сооб­
ражений, то оно не то». Вот это неохват­
ное «НЕ ТО» мы и пытаемся сегодня
осознать и хоть немного изменить.
Принцип индивидуализма был атако­
ван и дискредитирован коллективистскими
социальными теориями. Индивидуализм
стал словом с дурной репутацией, от не­
го пахло жестокостью и эгоизмом, и ста­
ло позволительно забыть, что гумани­
стическая концепция Ренессанса основы­
валась на освобождении личности, она
последовательно вела линию: Перик­
ла — Сократа,
Цицерона — Тацита,
Эразма — Монтеня. А в истории нашего
отечества, быть может, в самой полной
и здоровой форме самосознание свобод­
ной личности выразилось в Пушкине,
Герцене и Чехове.
Свобода общественного человека —
это ли не величайший, вечный вопрос
человечества?
А вот последнее слово чеховедения —
из «Чеховианы», изданной в 1990 году.
«Чехов не называл никакого постула­
та, не ставил «вечных вопросов».
«Чехов, который был скорее холо­
ден, чем горяч, не оперировал глобаль­
ными категориями, не создавал универ­
сальных концепций. Он даже не звал к
идеалу жизни, какая она должна быть,
так как не ведал его...» Вот так!
Как же, «не ведая» идеала жизни, то
бишь, живя наобум святых, Чехову уда­
лось каким-то образом прожить жизнь,
по мнению той же «Чеховианы», «этиче­
ски безукоризненную»?
Не возьмусь судить о «глобальных»
масштабах, но
такими
категориями
нравственной философии, как Время,
Личность, Жизнь, Смерть, Смысл Жиз­
ни, Труд, Правда, Совесть, Ложь, Эго­
изм, Любовь,— Чехов не только «опери­
ровал», но и очищал их от предрассуд­
ков, наполняя содержанием, отвечаю­
щим требованиям современного цивили­
зованного человека.
Пространство этих заметок не дает воз­

212
можности проследить, как складывались
и обретали определенность моральных по­
стулатов в произведениях Чехова осно­
вополагающие категории нравственной
философии, как складывалась вся сум­
ма, совокупность требований, предъяв­
ляемых к поведению людей, к их обще­
ственным и личным отношениям. Ненор­
мативный, неоценочный, нерецептурный
характер нравственных доктрин Чехова
обеспечивает их высочайшую жизнеспо­
собность, а в известном смысле и уни­
версальность; жизнеспособность и естест­
венность произведений Чехова позволяют
нам, читателям, воспринимать их как
часть нашего реального жизненного
опыта.
Сегодня нам приходится искать ответ
на вопрос: почему всемирно-исторический
эксперимент, обещавший уже к середине
XX века осуществление вековечной меч­
ты человечества, пошел какими-то не­
предсказуемыми, трагическими путями?
«Человека забыли...» Так ответил на
этот вопрос художник и мыслитель
Чехов.
Повторяющиеся мотивы и темы в со­
чинениях Чехова дают возможность уви­
деть в творческом наследии писателя,
как он ищет, находит и сохраняет те пу­
теводные нити, что позволяют ему прий­
ти к глубокому и верному, обобщенно­
му взгляду на жизнь, на человека.
В открытии охотничьего сезона в рас­
сказе «Петров день» участвует архан­
гельский мещанин дед Кузьма Больва,
умеющий попадать в подброшенный дву­
гривенный из своей двадцатипятифунто­
вой двустволки. Девяностолетнего Больву забыли в лесу. Здесь же мелькнет
слуга без возраста и лица по имени Фирс,

М. КУРАЕВ

которому предстоит остаться в заколо­
ченном доме четверть века спустя... За­
будут и владыку, его преосвященство, в
рассказе «Архиерей»...
Сегодня мы пытаемся вспомнить, кто
мы, откуда мы родом, куда идем. Но вспо­
минать — значит думать о высшем назна­
чении человека, о его праве на достойную,
справедливую, ответственную жизнь, без
иллюзий и без кивков на времена, кото­
рые не выбирают.
Есть люди на все времена, и среди
них — Чехов.
Если бы мне было дозволено из всех
томов сочинений и писем Чехова взять
только две строчки, я бы взял вот эти,
из «Степи»:
« — Вы тутошние? — спросил он вели­
канов.
— Не, из Глинова... Мы глиновские».
Вокруг нас мир непредсказуемый, не­
понятный, движущийся путями самыми
неожиданными, на двор заходит безвре­
менье, торжествуют двунадесять лжеуче­
ний... И мы, как Егорушка, живем мол­
вой, преданиями и спешим уверить себя
в том, что все вокруг тайна, загадка,
сплошной подтекст.
Но вдруг великаны с длинными пиками,
«люди громадных размеров, с закрыты­
ми лицами» превращаются в людей обык­
новенных, в батраков.
Будем же благодарны тем, кто в худые
времена не приспосабливался к ним, но
неустанно искал «общую идею», протя­
гивая руки через века к тем, кто ушел, и
к тем, кто идет следом, а если нам их муд­
рость не по плечу, так это не что иное,
как все та же «историческая ограничен­
ность» читателя, которую я получил воз­
можность продемонстрировать.

Алексей

Шмелев

ПО ЗАКОНАМ ПАРОДИИ?
(И. ШАФАРЕВИЧ И ЕГО «РУСОФОБИЯ»)

1 1 ри чтении «Русофобии»
возникает и все усили­
вается чувство недоумения. Причин то­
му, по-видимому, сразу несколько.
Самое удивительное — то, что крити­
ческие стрелы автора то и дело задева­
ют предметы, священные для многих рус­
ских людей. Странно читать у И. Р. Шафаревича, многие годы мужественно бо­
ровшегося за права верующих, высказы­
вания, могущие оскорбить чьи-то религи­
озные чувства.
И тем не менее в начале главы 9
ставится риторический вопрос: «Какой
другой народ воспитывался из поколения
в поколение на таких заветах?» — и
приводятся цитаты из Ветхого Завета,
очевидно, призванные иллюстрировать
веру евреев в то, что им «предназначена
власть над миром».
Но ведь ответ на поставленный рито­
рический вопрос слишком ясен: ветхоза­
ветные тексты являются священными
для всех христианских народов, вклю­
чая русский. Приведенные отрывки из
книги пророка Исаии включены Цер­
ковью в число паримий Великой Суббо­
ты, так что «воспитывались» на них в
первую очередь те русские люди, кото­
рые придерживались благочестивого обы­
чая ходить к богослужениям Страстной
седмицы. Третья книга Ездры, упоминае­
мая Шафаревичем, не включена ни в
православный канон, ни в Масоретский
текст Библии, принятый у евреев. Евре­
ям можно лишь инкриминировать, что
эти тексты родились в еврейской среде
(Шафаревич так и пишет: «У кого мож­
но встретить подобные чувства?»). Но,
во-первых, авторы всех книг Св. Писа­
ния Ветхого и Нового Завета (кроме
св. евангелиста Луки) — евреи; и, вовторых, тексты, отражающие национаА л ексей Ш мелев — москвич. Р оди л ся в
1957 году. К андидат ф и л ол оги ч еск и х н аук.
Д оц ен т М осковского г о су д ар ств ен н ого п е д ­
и н сти тута им ен и В. И. Л енина. Автор бо л ее
70 н ауч н ы х р абот по лин гви стик е. Его статьи
вы ходили в сб о р н и к а х и зд ат ел ь ст в «Н аука»,
«П р осв ещ ен и е».
Статья н а п и са н а в 1987 г., к огда « Р у с о ­
ф оби я» ч и тал ась в са м и зд а т е. П осле п у б л и ­
к аци и « Р у со ф о б и и » т» «Н аш ем со в р ем ен н и ­
ке» (№№ 6. 11. 1989) сдел аны добавл ен ия .
Статья п еч а та ется с н ебольш им и со к р а щ е­
ниями.

листические чувства, рождаются в среде
самых разных народов.
Здесь же автор проводит сопоставле­
ние еврейского праздника Пурим с тем,
как если «католики ежегодно празднова­
ли бы ночь св. Варфоломея», и это вы­
глядит не менее странно. Про Варфоло­
меевскую ночь не говорится ни в какой
из священных католических книг, а со­
бытия, отмечаемые во время праздника
Пурим, описаны в книге Есфирь, кото­
рая входит в Священное Писание как у
евреев, так и у католиков. Попутно сле­
дует отметить, что праздник Пурим по­
священ не умерщвлению 75 000 неприя­
телей, а избавлению от погибели, замысленной Аманом. Потому и праздник на­
зывается Пурим, так как Аман бросал
жребий ( пу р) об истреблении и погублении иудеев. Про умерщвление евреями
женщин и детей (о чем пишет Шафаре­
вич) в книге Есфирь ничего не говорит­
ся, сообщается только, что царь п о з ­
в о л и л убить детей и жен,— но царь
позволил и разграбить имение, а иудеи
«на грабеж не простерли руки своей».
Наконец, отметим, что Пурим праздно­
вался и Ветхозаветною церковью. Кста­
ти, ряд богословов считает, что безымян­
ный иудейский праздник, упоминаемый
в Евангелии от Иоанна, во время кото­
рого Иисус исцелил больного у купаль­
ни у Овечьих ворот, был именно Пурим,
и, таким образом, Спаситель освятил
этот праздник Своим участием.
Обличая жестокость царя Давида,
Шафаревич закрывает глаза на то, что
Давид всегда сохранял в глазах русского
народа нравственное обаяние, несмотря
на все свои грехи («Давидски согрешаем,
да не давидски каемся»,— говорит по­
словица). А если учесть, что русский на­
род считал царя Давида также и образ­
цом кротости (у Даля в «Пословицах
русского народа» читаем: «Помяни, Гос­
поди, царя Давида и всю кротость его!»),
то придется признать, что и здесь кри­
тическая стрела попадает в сторону, ед­
ва ли не противоположную той, в кото­
рую метил автор «Русофобии».
Когда Шафаревич цитирует слова отца
Михаила Аксенова-Меерсона о «магизме
и суеверии крестьянского православия»
и замечает в скобках: «И это пишет че­

214
ловек, рукоположенный в сан православ­
ного священника!» — то интонация от­
четливо напоминает Достоевского, поле­
мизирующего со «свящ. Касторским» в
«Дневнике писателя»: «Духовное лицо, а
так раздражительны! Стыдно, г. Кастор­
ский». Но отчетливо видно и различие.
Ведь Достоевский оговорился: «Если бы
вы были в самом деле священником, я,
несмотря на все ваши грубости, которые
в конце вашей статьи доходят до
какого-то
победоносно-семинарского
ржанья,— все-таки ответил бы вам «с
соблюдением»,— не из личного к вам
уважения, а из уважения к вашему вы­
сокому сану, к высокой идее, которая в
нем заключается». Шафаревич же не
привел никаких особенных «грубостей»
о. Михаила, равно как и никаких его
слов, противопоказанных православному
священнику. Пережитки язычества и
суеверия в народе отмечались на протя­
жении 1000 лет многими духовными ли­
цами; хорошо известны бытовавшие в
народе тексты, представляющие собою
смесь заговоров и молитв 1.
После того как Шафаревич столь ре­
шительно расправляется с тем, что чтит
Православная Церковь, трудно ожидать
от него особой щепетильности по отно­
шению к Талмуду. Шафаревич пишет:
«Хорошо известны высказывания Талму­
да и комментариев к нему, в которых с
разных точек зрения разъясняется, что
иноверца (акума) нельзя рассматривать
как человека: по этой причине не следу­
ет бояться осквернить их могилы; в слу­
чае смерти слуги-акума не следует об­
ращаться с утешением к его господину,
но выразить надежду, что Бог возместит
его убыток — как в случае падежа ско­
та; по той же причине брак с акумом не
имеет силы, его семя — все равно, что
семя скота, акумы — это животные с че­
ловеческими лицами и т. д. и т. п.»,— но
не приводит ссылки ни на талмудические
трактаты, ни на какие-либо иные источ­
ники. Но ведь полемика по вопросу о
том, действительно ли в Талмуде содер­
жатся такие высказывания или они при­
думаны антисемитами, имеет давнюю
историю — достаточно посмотреть хотя
бы известную статью Вл. Соловьева
«Талмуд и новейшая полемическая ли­
тература о нем в Австрии и Германии».
Аналогичные обвинения по адресу Тал­
муда с «цитатами» из талмудических
трактатов мы встречаем и в «Письме
Солженицыну»
Ивана Самолвина, а
М. Агурский, опубликовавший это пись­
мо в статье «Неонацистская опасность в
Советском Союзе» («Новый журнал»,
№ 118, 1975), дает примечание: «Все
цитаты, исполненные искажений, воспро­
1 В н овей ш ей р аботе Ш аф ареви ча («Но­
вый м ир», № 7. 1989) ч и таем , что к р ест ь я н ­
ск ое п р а в о сл а в и е впи тало «гор азд о бол ее
др ев н и е зем л ед ел ь ч еск и е культуры ». Таким
обр а зо м , сам ы й ф а т наличия я зы ч еск ого
су б ст р а т а Ш аф ареви ч сом н ен и ю н е п о д в ер ­
гает; но стр ан н о о ж и д ать от п р авосл авн ого
св ящ ен н и к а иной оц ен к и этого субст р ат а,
н еж ел и та, к о тор ую д а ет о. М ихаил.

АЛЕКСЕЙ ШМЕЛЕВ

изведены по оригиналу, который заимст­
вован из такой антисемитской литерату­
ры дореволюционного периода, как кни­
ги А. Шмакова, И. Лютостанского и др».
Не пользовался ли Шафаревич этим
же оригиналом? Или он обнаружил ка­
кие-то новые данные, не известные ни
Вл. Соловьеву, ни М. Агурскому?
Обращает на себя внимание и еще од­
на странность: сугубо «арифметический»
подход ко многим вопросам. Шафаревич
упрекает своих оппонентов за то, что они
сосредоточились на проблемах меньшин­
ства и забывают о не менее острых проб­
лемах большей части народа. Но при
этом, похоже, сам Шафаревич полагает
важность проблемы прямо пропорцио­
нальной количеству людей, которых она
касается. Это приводит его к совсем уж
странным высказываниям. Например, он
сетует: «Если говорится о положении за­
ключенных, то почти исключительно по­
литзаключенных, хотя они составляют
вряд ли больше 1% общего числа». Както неловко напоминать известному пра­
возащитнику, что политзаключенные в
нашей стране — это не революционеры,
не террористы, а по большей части не­
винно страдающие люди. Но и безотно­
сительно ко всему: неужели, прежде чем
призывать к состраданию каким-то лю­
дям, следует подсчитать, какого процен­
та сострадания эти люди заслуживают?
Такой «арифметический» подход про­
является в «Русофобии» то тут, то там.
Так, рассуждая о «непонятной власти»,
которую «еврейский вопрос приобрел
над умами», автор замечает, что китай­
цев в мире в 50 раз больше, чем евреев.
Означает ли это, что, по мнению Шафа­
ревича, «китайский вопрос» в 50 раз
важнее «еврейского»?
Очевидно, для автора интересы и мне­
ния большинства народа имеют приори­
тет над интересами меньшинства (хотя
Шафаревич объявляет себя вовсе не та­
ким уж горячим поклонником демокра­
тии). Эта готовность предпочесть боль­
шинство меньшинству особенно ярко про­
является в концепции «Малого Народа»,
заимствованной из работ О. Кошена. Сам
термин «Малый Народ» представляется
не вполне удачным — можно подумать,
что речь идет о какой-то немногочислен­
ной нации (именно в этом смысле часто
говорят о малых народах). На самом де­
ле «Малый Народ» — это идейная груп­
па, противопоставившая себя остальной
части народа («Большому Народу»).
Жизненные установки этой группы про­
тивоположны всему, что составляло ми­
ровоззрение «Большого Народа», кото­
рое «Малый Народ» считает «мертвым
грузом предрассудков» и от которого он
стремится освободиться. Кошен выделя­
ет «Малый Народ» в эпоху, предшест­
вующую Великой французской револю­
ции (так называемые просветители). Соб­
ственно, революция и рассматривается
как победа «Малого Народа» над «Боль­
шим Народом».
Шафаревич стремится распространить

ПО ЗАКОНАМ ПАРОДИИ!

эту концепцию на более широкий круг
исторических явлений и высказывает ги­
потезу, что «в каждый кризисный пере­
ломный период жизни народа возникает
такой же «Малый Народ» < * ..> , для
которого все то, что органически вырос­
ло в течение веков, все корни духовной
жизни нации, ее религия, традиционное
государственное устройство, нравствен­
ные принципы, уклад жизни — все это
враждебно, представляется смешными и
грязными предрассудками, требующими
бескомпромиссного отрицания». Влияние
«Малого Народа» всегда пагубно, по­
скольку его отношение к «Большому На­
роду» «не ограничено никакими нравст­
венными нормами, состраданием или жа­
лостью». Мировоззрение «Малого Наро­
да» Шафаревич усматривает у пуритан
в Англии, в либеральном и нигилистиче­
ском движении России второй полови­
ны XIX в., а также у современных пуб­
лицистов, с которыми он полемизирует.
В связи с этим неизбежно возникают
ассоциации, ведущие к новым недоумен­
ным вопросам. Господь называет Своих
учеников «малым стадом». И действи­
тельно, первые христиане были немного­
численны. У Церкви первых веков хри­
стианства есть и другие признаки «Ма­
лого Народа»: ее члены порывают с жиз­
ненным строем иудейского и особенно
языческого мира, они воспринимают се­
бя как общество «святых», они не име­
ют земного отечества, поскольку их под­
линное отечество не принадлежит зем­
ному миру (сравни у Г. С. Померанца:
«Мы всюду не совсем свои»). В то же
время нельзя же говорить, что они не
были ограничены «никакими нравствен­
ными нормами, состраданием или жа­
лостью». Можно ли считать первых хри­
стиан «Малым Народом»? Шафаревич не
говорит по этому поводу ни слова. Не
проясняет дела и его беглое замечание,
что представление о евреях как об «из­
бранном народе», отраженное в Ветхом
Завете, «явилось прототипом идеологии
«Малого Народа» во всех его историче­
ских воплощениях». С одной стороны, в
каком-то смысле самосознание Церкви
как Нового Израиля восходит к самосо­
знанию Ветхого Израиля, так что можно
было бы считать «Малый Народ» паро­
дией как на новозаветную, так и на вет­
хозаветную Церковь. С другой стороны,
ясно, что Ветхий Израиль в меньшей
степени походит на «Малый Народ», чем,
скажем, община первых христиан. Ведь
существование «Малого Народа» об­
условлено его противопоставленностью
«Большому Народу»; иными словами,
«Малый Народ» — это всегда меньшин­
ство внутри устоявшегося органического
общественно-культурного
образования.
А обетования Ветхого Завета давались
всему еврейскому народу, так что счи­
тать Ветхий Израиль «Малым Народом»
можно только в том случае, если отно­
сить к «Большому Народу» все тогдаш­
нее языческое человечество! По-видимо­
му, разумно вслед за Шафаревичем «не

215
углубляться в эту цепь загадок»; при­
ходится признать, что в понятии «Ма­
лый Народ» остается много неясного.
Еще одна загадка, связанная с кон­
цепцией «Малого Народа», состоит в
том, что автор никак не поясняет соот­
ношение психологии «Малого Народа» с
социализмом. От автора «Социализма»
можно было бы ожидать ответа на во­
прос, чем же все-таки является комму­
низм в России: проявлением социализма
как всемирного феномена — социально­
исторически
реализуемого
инстинкта
смерти, победой «Малого Народа» над
«Большим» или (как мы узнаем из ра­
боты Шафаревича в седьмом номере
«Нового мира» за 1989 г.) реализацией
технократической утопии? Может быть,
все эти факторы (своего рода «три со­
ставные части») сплелись и в совокупно­
сти обеспечили победу коммунизма? Но
как эти факторы связаны между собой?
Имеют ли они общую основу или их со­
единение случайно?
Возможно, Шафаревич просто поды­
скивает объяснение тому парадоксально­
му факту, что российским коммунизмом,
несмотря на всю его непривлекатель­
ность, соблазнилось множество людей —
у нас в стране и за границей, и он ис­
следует те явления социальной психоло­
гии, которые «подземная канцелярия»
использует в качестве приманки для че­
ловеческих душ? Кто-то увлекся гранди­
озной картиной технократического пре­
образования мира, у кого-то развита под­
сознательная тяга к смерти, а кого-то
соблазнило ощущение собственной из­
бранности?
Во всяком случае, концепция «Мало­
го Народа» хотя и выглядит недостаточ­
но разработанной, но заслуживала бы
внимания и изучения. Однако работа
Шафаревича называется не «Малый На­
род», а «Русофобия». Значит, понятие
«Малого Народа» не объект, а инстру­
мент исследования, а в качестве объекта
выступает «русофобия» — ненависть или
неприязнь к русскому народу, сопряжен­
ная со страхом.
Но странным образом автор совсем не
касается ситуации в Восточной Европе —
Венгрии, Польше, Эстонии, Чехослова­
кии и др. А ведь известно, что именно
там русофобия действительно широко
распространена, захватила как образо­
ванный класс, так и простой народ. Ха­
рактерны высказывания Милана Кундеры, готового возложить вину за совет­
ские танки на русский характер и
чуть ли не на Достоевского (достаточно
вспомнить статью И. Бродского «Почему
Милан Кундера несправедлив к Достоев­
скому» в «Континенте», № 50). Не тре­
буется специального исследования для
того, чтобы установить причины такой
русофобии. Русские ассоциируются в Во­
сточной Европе с танками и коммуниз­
мом. Не вызывает удивления и отноше­
ние к русским в советских мусульман­
ских республиках, в которых разрушение
национальных традиций и принудитель-

216
пая советизация проводятся на русском
языке и нередко воспринимаются как ру­
сификация. Так ведь и у русских (осо­
бенно старшего поколения), несмотря на
то, что вторая мировая война кончилась
более сорока лет назад, можно встретить
неприязненное отношение к немцам,
а распространение
антисемитизма в
20-е годы очевидным образом связано с
тем, что власть большевиков ассоцииро­
валась с евреями (смотри В. В. Шуль­
гин. Что нам в них не нравится. Об ан­
тисемитизме в России. Париж, 1929).
Но Шафаревич, по-видимому, и не
претендует на всесторонний анализ ру­
софобии как умонастроения, в известной
степени распространенного в современ­
ном мире. Он сосредоточил свое внима­
ние на пользующихся определенной по­
пулярностью, но не слишком влиятель­
ных авторах (они «вряд ли и сейчас хо­
рошо известны»,— признается Шафаре­
вич), которые почему-то подаются в ра­
боте как представители некоего единого
мощного течения. Интересные и содержа­
тельные, но несколько импрессионисти­
ческие сочинения Г. С. Померанца вряд
ли можно считать изложением каких-ли­
бо «четких концепций». Книга Б. Шрагина «Противостояние духа», на мой
взгляд, никак не свидетельствует о глу­
боких познаниях ее автора в русской
истории, и это может раздражать взыска­
тельного читателя. Однако в целом суж­
дения Шрагина нередко остаются в рам­
ках здравого смысла. Чего не скажешь о
работах А. Янова, который располагает
богатыми, но, я бы сказал, совершенно
фантастическими сведениями из русской
истории. И уж совсем, на мой взгляд,
не является серьезным предметом для
полемики книга Р. Пайпса «Россия при
старом режиме»; у Шафаревича в гла­
ве 2 прорывается сходная оценка («Кон­
цепция Р. Пайпса, конечно, является
всего лишь анекдотом...»).
Стремясь представить идеи, развивае­
мые в рассматриваемых работах, как
единую концепцию, Шафаревич приво­
дит «сжатое изложение основных поло­
жений, высказываемых в этих публика­
циях». Правда, многие приводимые им
цитаты трудно назвать «положениями»:
(«рабская
психология»,
«холуйская
смесь злобы, зависти и преклонения пе­
ред чужой властью», «вселенская рус­
ская спесь», «варварская история Рос­
сии»); скорее, это просто ругательства,
направленные против русских. Конечно,
можно и на них реагировать со смирени­
ем, подумать, не связаны ли они с ка­
кими-то нашими действительными поро­
ками (как рекомендует Солженицын,
приводя пословицу: «Всякую ложь к се­
бе приложь»), но странно всерьез поле­
мизировать с ними. А Шафаревич де­
лает именно это — он всерьез разбира­
ет подобные нападки и пространно до­
казывает их необоснованность. Посколь­
ку «основные положения» взяты из раз­
ных авторов, нетрудно заметить, что они
не вполне согласуются друг с другом.

АЛЕКСЕЙ ШМЕЛЕВ

Человек, без всякого сочувствия относя­
щийся к Московскому царству и прекло­
няющийся
перед
европеизированной
культурой, вряд ли будет столь же отри­
цательно относиться к Петру I. Обвине­
ние русских в рабской психологии, го­
товности подчиняться власти не очень-то
совместимо с утверждением, что рево­
люция закономерно вытекает из русской
истории. Несогласованность утверждений
различных представителей «единого мощ­
ного течения» не проходит мимо внима­
ния Шафаревича, и он с удивлением от­
мечает, что взгляды демократических
социалистов, участвующих в сборнике
«Демократические альтернативы»,— это
«как раз то, против чего так страстно
борется Янов. Как же тогда понять его
участие в этом сборнике?» — недоуме­
вает Шафаревич. Казалось бы, участие
в одном издании предполагает, может
быть, сходство направления, но никак
не единомыслие по всем пунктам.
Если авторов, сотрудничающих в од­
ном издании, считать полными едино­
мышленниками, то, пользуясь выражени­
ем Шафаревича, «вот прием, при помо­
щи которого можно доказать решитель­
но все, что желательно!».
Например, соавтор Шафаревича по
сборнику «Из-под глыб» М. Агурский
предупреждал о «неонацистской опасно­
сти в СССР» и в качестве авторов, вы­
сказывающих неонацистские взгляды, на­
звал В. Бегуна, Е. Евсеева. А С. Куняев
в статье, опубликованной в том же но­
мере «Нашего современника», что и «Ру­
софобия», берет их взгляды под защиту
и называет В. Бегуна «серьезным уче­
ным». Тот же М. Агурский опубликовал
когда-то в «Вестнике РХД» статью, в
которой, приводя примеры нападок на
Ветхий Завет и ветхозаветных персона­
жей в дореволюционной русской правой
(«черносотенной») печати, показывает
их враждебность учению Церкви и пред­
сказывает, что подобные нападки могут
появиться и в будущем,— как будто за­
глянул в 3-й номер журнала «Наш со­
временник»
за
1989
год (заметка
А. Кузьмина). Будем ли недоумевать:
почему Шафаревич не попытается сна­
чала переубедить своих единомышленни­
ков (уж не знаю, М. Агурского или
С. Куняева и А. Кузьмина)?
Вообще (заметим в скобках) прошло­
годний шестой номер «Нашего современ­
ника» (как, впрочем, и многие другие
номера) изобилует «как раз тем, против
чего так страстно борется» Шафаревич.
Спросим: «Как же тогда понять его уча­
стие в журнале?» Вот Шафаревич с воз­
мущением пишет, что «Плющ называет
Кутузова «реакционным деятелем»» —
Шафаревич видит в этом элемент «выли­
вания помоев на всех, кто играл какуюто роль в судьбах России». А полутора
десятками страниц ранее Николай Бур­
ляев упоминает в одном ряду с Гитле­
ром и Муссолини... адмирала Колчака!
При этом Колчаку инкриминируется
прежде всего принадлежность к масо­

ПО ЗАКОНАМ ПАРОДИИ!

нам! С такой точки зрения, почему бы
и Кутузова не включить в эту компа­
нию? Шафаревич обличает Вас. Гроссма­
на, который, «развенчивая Сталина и Ле­
нина», использует по отношению к Троц­
кому эпитеты «блестящий», «бурный, ве­
ликолепный», «почти гениальный»
Но
разве лучше сочувственное цитирование
Маркса и Ленина как высших авторите­
тов, к которому прибегает Бурляев (да
и многие другие авторы, печатавшиеся
в «Нашем современнике»)? Шафаревич
в журнале «Искусство кино» (№ 6,
1988) резко критически (пожалуй, спра­
ведливо) отзывается о фильме Э. Кли­
мова «Агония», в котором черными крас­
ками или откровенно карикатурно изо­
бражено русское общество начала века.
А в шестом номере «Нашего современ­
ника» напечатаны «исторические миниа­
тюры» Пикуля, автора скандально из­
вестного романа «У последней черты»
(кстати, тоже опубликованного в «Нашем
современнике»), в котором Пикуль уж
поистине «выливает помои» на нашу
историю и глумится над покойными го­
сударем и государыней. Заключительные
параграфы «Русофобии» напечатаны в
11-м номере «Нашего современника» за
1989 г., и там же продолжается «выли­
вание помоев» на русское прошлое. Ли­
тература, история, религия уже доста­
точно подвергались нападкам — теперь
принялись за науку и дружно воспроти­
вились робкой попытке реабилитации Ти­
мофеева-Ресовского («Зубра»).
Независимо от всех противоречий, об­
наруживаемых в «сжатом изложении
основных положений» анализируемого те­
чения, выраженные в нем взгляды не вы­
держивают никакой критики. Можно ли
всерьез говорить, что «русские только
продемонстрировали свою историческую
импотенцию»? Как будто не в русской
земле просияло целое созвездие святых!
Более того, именно в России открылись
новые аспекты понятия святости, так что
«даже в Византии, духовной наставнице
русской церкви в первые века ее исто­
рии, далеко не всегда понимали те осно­
вания, которые выдвигались русской
стороной как главные при попытках ка­
нонизации святых» (В. Н. Топоров). Как
будто не русская литература заняла в
XIX в. ведущее мировое положение!12.
1 Такие оц енк и п си х о л оги ч еск и понятны
(кстати, в ы ск азы вает и х не Гроссм ан, а его
вполне р у сск и й п ер со н а ж ). Столь набили
оск о м и н у л иш енн ы е м ал ей ш ей тени п р ав д о­
п одоби я обл ич ен и я Троцкого в л ж ивой со в ет ­
ской и стори огр аф и и ! О п о х о ж ем ф ен о м ен е
п иш ет и Солженицы н- «Е ди н ств ен н ую и н ­
ф о р м а ц и ю ж и тел ь мог п ол уч ать только из
н аш и х газет и о ф и ц и ал ь н ого р адио, а и м ен ­
но и х < .. > оп р обовал и как н евы л азн ую н а ­
зой л и в ую л ож ь или тр у сл и в ую утай к у. < ...>
Н ен ави стн ич еск ая о сточ ер тел ая агитация по
си ст ем е «кто не с нами, тот против нас»
н и к огда не отличала п о зи ц и и М арии С пири­
д он ов ой от Николая И, Л еон а Блюма от Гит­
л ер а, а н гл ий ск ого п ар лам ен та от гер м ан ск о­
го р ей х ста га »
2 В 1927 го ду А рнольд Б енн ет р еш и л н а ­
звать 12 л уч ш и х р ом ан ов за всю и стор и ю
м и ровой л и тер атур ы Все 12 ок азал и сь п р и ­
н адл еж ащ и м и п ер у р у сск и х п исателей !

217
В это «сжатое изложение» словно на­
рочно не включены более серьезные об­
винения по адресу русского народа.
Один из героев М. Булгакова говорит:
«Разве это народ! Ведь это бандиты.
Профессиональный союз цареубийц». Ка­
залось бы, склонность бунтовать против
законной власти куда более существен­
ный порок, нежели «рабская покор­
ность», которую, скажем, апостол Павел
вообще считал добродетелью! В приве­
денном Шафаревичем списке обвинений
против русского народа упоминаются
действительные и мнимые жестокости
царских властей, но ничего не говорится
о пугачевщине, зверства которой как раз
связаны с народным движением. Мож­
но упомянуть и о мнении В. В. Шульги­
на, что пресловутая «широта русской
натуры» проявляется, в частности, и в
нежелании считать количество человече­
ских жизней, которые надобно принести
в жертву для достижения той или иной
цели.
Но Шафаревич выбирает только та­
кие критические высказывания по адре­
су русского народа, которые можно бы­
ло бы охарактеризовать его же словами:
«бессмыслица», приведенная «лишь за­
тем, чтобы ее было проще опроверг­
нуть». Но такой выбор оспариваемых ар­
гументов не проходит даром, можно не­
заметным образом самому очутиться с
ними на одном уровне, а то и ниже. Мы
уже несколько раз сталкивались с тем,
что формулировки Шафаревича отлета­
ют к нему же рикошетом. Рассмотрев
еще раз с этой точки зрения всю рабо­
ту, мы заметим, что это не случайность,
а закономерность.
Вот Шафаревич упрекает своих оппо­
нентов, что они способны мыслить толь­
ко бинарными оппозициями и все время
предлагают выбор только из двух воз­
можностей. Но мышление антитезами
характерно и для самого Шафаревича
(достаточно упомянуть ключевую для его
работы оппозицию «Малый Народ» —
«Большой Народ»); среди множества
возможных взглядов на общество он
предлагает учитывать только два: орга­
нический и механический (т. е. выбирать
именно из двух возможностей).
Комментируя высказывание Янова
о том, что демократии «не 1000 лет, а
едва 200», Шафаревич пишет: «Трудно
себе представить человека, рассуждаю­
щего об истории и не слыхавшего о де­
мократии в Греции, Риме или Флорен­
ции, не читавшего посвященных ей
страниц Фукидида, Платона, Аристотеля,
Полибия, Макиавелли!» Но дальше мы с
удивлением читаем, как, обсуждая недо­
статки демократической формы правле­
ния, Шафаревич указывает («привлекая
к сравнению античную демократию»),
что «200 лет — это предельный срок ее
жизни. Но как раз столько и существу­
ет многопартийная демократия в Запад­
ной Европе и США». Насколько убеди­
телен вывод из указанного соображения,
что западная демократия накануне гибе­

218
ли,— вопрос спорный. Но, кроме того,
ведь трудно предположить, что Шафаревич ничего не читал о демократии в
Швейцарии (Швейцарский Союз заклю­
чен в 1291 г.). Неужели мимо его вни­
мания прошел хотя бы очерк Солжени­
цына о кантоне Аппенцель?
Шафаревич замечает, что анализируе­
мые авторы «чуть ли не с пеной у рта
доказывают
что демократия за­
падного типа абсолютно чужда духу и
истории нашего народа,— и столь же
темпераментно настаивают, чтобы мы
приняли именно эту государственную
форму». В этом Шафаревич видит их
пренебрежение к нашим историческим
традициям и проявление механического
подхода к обществу. Но Шафаревич, ка­
жется, спорит с обоими высказанными
взглядами: представление, что демокра­
тия чужда русским, считает «очернением
истории и всего облика нашего народа»
и в то же время пространно обсуждает
недостатки демократической формы прав­
ления, очевидно, с целью показать, что
нашему народу стоило бы поискать иных
форм. Получающаяся в результате кон­
струкция зеркально отражает конструк­
цию оппонентов и также может воспри­
ниматься как нежелание считаться с на­
шими историческими традициями.
Чрезмерная забота об исторических
традициях сама по себе вряд ли выгля­
дит обоснованной. Историческими тради­
циями можно оправдать самые разные
решения. Так, мы знаем из летописей,
что наше государство началось с при­
звания варягов. Предлагаемую Яновым
модель, которую Шафаревич характери­
зует как проект «оккупации» России за­
падным интеллектуальным обществом,
выступающим в роли нашего арбитра и
учителя, можно рассматривать как раз­
витие именно этой традиции. А если бы
верно было представление Померанца:
«Русский народ трепещет и пятится пе­
ред грозным самодержцем, который ре­
жет его на части как Иванушку и спе­
кает, заново. Потом, когда спечется,—
признает хозяином своим и служит
верой-правдой»,— то
«механический»
взгляд на русский народ (готовность
«смело резать и кроить его живое тело»),
который Шафаревич приписывает оппо­
нентам, также оказался бы вполне в ду­
хе наших исторических традиций.
К тому же опора на исторические тра­
диции могла бы считаться оправданной,
если признать, что революция и семьде­
сят с лишним лет коммунистической вла­
сти явились органической частью рус­
ской истории. Но как будто Шафаревич
так не считает. Он сознает, что «была
разорвана связь поколений». Но если
так, то хороши или плохи наши истори­
ческие традиции, они уже прерваны. Не­
ужели в этой ситуации мы должны б.лть
больше всего озабочены тем, чтобы не­
пременно «искать какой-то свой путь» —
связывая его с восстановлением этногра­
фических особенностей? А похоже, имен­
но так можно понять возражения Ша-

АЛЕКСЕЙ ШМЕЛЕВ

фаревича против мысли Н. Я. Мандель­
штам, что нельзя борьбу за духовную
свободу подменять тем, чтобы «напи­
ваться до бесчувствия < . . . > собирать
иконы и мариновать капусту». Может
быть, Шафаревич считает, что русские
люди найдут «свой путь» в том, что бу­
дут мариновать капусту (действие само
по себе вполне похвальное), напиваться
до бесчувствия (действие, безусловно,
предосудительное) и собирать иконы (что
в зависимости от обстоятельств может
быть и похвальным, и предосудитель­
ным)?
И все время мы сталкиваемся с тем,
что Шафаревич, критикуя построения
оппонентов, сам использует те же по­
строения, только меняя оценки на про­
тивоположные. Вот он обнаруживает
пристрастность Янова: «Янов описывает
русскую националистическую группу,
провозгласившую в своей программе не­
прикосновенность свободы личности, сво­
боду всех методов распространения исти­
ны, демонстраций и собраний и т. д. Тем
не менее Янов считает, что это — нача­
ло пути, который неизбежно приведет к
деспотизму — только потому, что они го­
ворили о духовном возрождении и рус­
ском пути, употребляя выражение «Ве­
ликая Россия», и предлагали обеспечить
особую роль Православия в будущей
России. Но ведь все эти черты — и не
в виде мечтаний 30 молодых людей, а в
реальности — можно наблюдать в госу­
дарстве Израиль! Считает ли Янов, что
оно неизбежно пойдет по пути деспотиз­
ма? Однако Израиль упоминается в его
книгах лишь однажды — и как пример
демократического государства». Но пред­
ставляется, что Шафаревич склонен к
такой
же
пристрастности
(только «наоборот») и с сочувствием от­
носится к планам упомянутой группы
молодых людей, а Израиль (в котором
«все эти черты... можно наблюдать» «в
реальности») у него особых симпатий не
вызывает, иначе к чему бы упоминание
«расстрелов арабских крестьян, как в
деревне Дейр-Ясин»?
Создается впечатление, что Шафаре­
вич просто пародирует образ мысли и
стиль аргументации своих оппонентов.
Особенно ярко п а р о д и й н ы й
ха­
р а к т е р его работы проявляется при
обсуждении национальных проблем. Так,
приступая к обсуждению «еврейского во­
проса» (здесь автор не вполне логичен:
недоумевая, почему «еврейский вопрос»
«приобрел непонятную власть над ума­
ми», он сам посвящает этому вопросу
целых четыре главы (из 10) своей рабо­
ты — «Национальный аспект», «Боль­
ной вопрос», «Еврейское влияние в
«революционный век» и «Прошлое и на­
стоящее»), Шафаревич сетует: «Всякая
мысль, будто когда-нибудь или где-ни­
будь действия каких-то евреев принесли
вред другим народам, да даже всякое
объективное исследование, не исключаю­
щее с самого начала возможность такого
Еывода,— объявляется реакционным, не­

ПО ЗАКОНАМ ПАРОДИИ]

интеллигентным, нечистоплотным. Взаи­
моотношения между любыми нациями:
немцами и французами, англичанами и
ирландцами или персами и курдами —
можно свободно обсуждать и указывать
на случаи, когда одна сторона пострада­
ла от другой < . . . > Но по отношению к
евреям подобные суждения < . . . > — в
принципе запрещены». Даже дать отри­
цательному персонажу в художествен­
ном произведении еврейские имя и фа­
милию, считает он, опасно — Шафаревич
вспоминает, что «А. Суконик, напеча­
тавший в «Континенте» рассказ, где вы­
веден несимпатичный еврей, немедленно
был обвинен в «антисемитизме»». Заме­
чание, на мой взгляд, справедливое. Ев­
реи, безусловно, занимают выделенное
место в общественном сознании, дейст­
вительная или мнимая враждебность по
отношению к евреям воспринимается
особенно болезненно. После националсоциализма бесстрастно обсуждать, на­
сколько благотворно или пагубно сов­
местное проживание с евреями, психоло­
гически трудно — так же трудно, как
после чернобыльской аварии спокойно и
беспристрастно рассматривать вопрос об
экологических достоинствах и недостат­
ках атомных электростанций в сравнении
с электростанциями других видов. Для
христиан особая роль евреев обусловле­
на еще и тем, что это (по словам одного
из героев Солженицына) «нация, через
которую пришел к нам Христос». Шафаревича не устраивает «привилегирован­
ное» положение евреев. Но, похоже, он
хотел бы создать именно такое «привиле­
гированное» положение для русских. По­
этому Шафаревич обнаруживает «русо­
фобию» не только в разбираемых им пуб­
лицистических работах, но и «в театре,
кино, песенках бардов, у эстрадных рас­
сказчиков и даже в анекдотах». Он при­
знает: «Обычная форма такова, что мож­
но еще и поспорить: это пьяница, хулиган,
тупой чинуша вообще, не только рус­
ский»,— но продолжает: «Но говор-то у
них чисто русский. И имена — коренные
русские, сейчас даже редко встречаю­
щиеся». Подход многообещающий. Если
он возобладает, то авторам придется,
чтобы избежать обвинений в той или
иной «фобии», по остроумному предло­
жению Л. Лиходеева, «показывать в виде
отрицательных персонажей только мар­
сиан без определенных занятий. Чтобы у
отрицательного типа не было: а) профес­
сии; б) места жительства; в) возраста;
г) пола; д) национальности; е) семейного
положения; ж) всего прочего, что может
попасться под руку».
«Русофобские» настроения Шафаре­
вич обнаруживает у самых разных писа­
телей, которых объединяет, пожалуй,
только еврейское происхождение боль­
шинства из них. В одну кучу валятся
Багрицкий с его (антигуманной, явно
большевистской) поэмой
«Февраль»,
Ильф и Петров, Бабель, Н. Я. Мандель­
штам, Коржавин, Галич. И все только
затем, чтобы обосновать представление

219
о том, что со всех сторон на нас льется
ненависть к русским, глумливое отноше­
ние к русскому народу. Именно эта не­
нависть объясняет, по мнению Шафаревича, различные фактические и логиче­
ские ошибки, обнаруженные им в рабо­
тах оппонентов. Когда-то Солженицын,
говоря о статьях из 97-го номера «Вест­
ника РСХД», высказывал мнение, что
допущенные их авторами искажения не­
давней русской истории могут быть вы­
званы или невежеством, или злым
умыслом. Третьей возможности Солжени­
цын не видел. Шафаревич находит эту
третью возможность. Его объяснение: эти
и другие авторы данного лагеря ослеп­
лены ненавистью и потому не способны
логически анализировать факты. «Имен­
но этими эмоциями,— пишет Шафаре­
вич,— а не элементарной
неграмот­
ностью следует, вероятно, объяснить те
грубые логические и фактические ошиб­
ки, на которые мы обратили внимание в
§ 2. Неправдоподобно, например, чтобы
Янов полагал, будто Белинский — «клас­
сик славянофильства». Скорее всего это
проявление брезгливого отталкивания,
когда и славянофилы и западники — оди­
наково омерзительны».
Пытаясь обнаружить эту ненависть,
Шафаревич приписывает мнения персо­
нажей авторам произведений (уже упо­
минавшиеся оценки из «Все течет» Вас.
Гроссмана, «песня ненависти» Грозного
из поэмы X. Бялика), вырывает выска­
зывания
из
контекста — например,
строчки Галича: «Что ни год — лихо­
летье, что ни враль — то Мессия» взяты
из песни, кончающейся признанием в
любви к России и мольбой: «Я молю те­
бя, выдюжи! Будь и в тленье живой, что­
бы хоть в сердце, как в Китеже, слы­
шать благовест твой». Галич вообще по­
чему-то вызывает особую неприязнь ав­
тора. В одном из примечаний к тексту
Шафаревич пишет: «Галичу (Рабинови­
чу) куда лучше должен быть бы знаком
тип пробивного, умеющего втереться в
моду драматурга и сценариста (совсем
не обязательно такого уж коренного ру­
сака), получившего премию за сценарий
фильма о чекистах и приобретающего
славу песенками с диссидентским душ­
ком». Здесь трудно не высказать пред­
положение, что Шафаревичу известна
настоящая фамилия Галича (Гинзбург),
но имеет место «проявление брезгливого
отталкивания», когда что Гинзбург, что
Рабинович — одинаково омерзительно!1
Видимо, «одинаково омерзительны» для
1 Д ан н ое п р и м еч ан и е со д ер ж и т ся только
в са м и зд а т ск и х в ер си я х « Р у со ф о б и и » . В п у б ­
л и к ац и я х ош и бк а и сп р ав л ен а. Но ведь н е
соч т еш ь ее оп ечаткой , н е п р и п и ш еш ь н е г р а ­
м отн ости п ер еп и сч и к а. К стати, о р ф о гр а ф и ­
ч еск и х и п ун к т уац и он н ы х ош и бок в с а м и з­
д ат ск и х к оп и я х « Р у со ф о б и и » т ож е очен ь
м н ого. Р а зу м еет ся , автор за н и х н е отвечает,
н о он и м огут сл уж и т ь п ок азател ем к у л ь т у р ­
н ого ур ов н я той ср ед ы , в к отор ой « Р у с о ф о ­
бия» р а сп р о стр а н я л а сь . В этой св я зи тр ога­
тельн ой вы глядит ор ф о гр а ф и ч еск а я т р еб о в а ­
тел ьн ость Ш аф ареви ч а и его п р ет е н зи я к н а ­
п и сан и ю «ар хи ти п и ч еск и й » (вм есто « а р х ет и ­
пически й ») в к ни ге Ш рагина.

220
Шафаревича Коржавин (Мандель) и Гу­
берман, и четверостишие последнего он
приписывает «поэту Н. Коржавину —
Э. Манделю». (Это замечание устранено
в «Нашем современнике», но сохрани­
лось в западных публикациях «Русофо­
бии».)
Может быть, верно самое элементар­
ное объяснение ошибок в работах крити­
куемых в «Русофобии» авторов — мно­
гие оппоненты Шафаревича просто недо­
статочно образованны? Шафаревич удив­
ляется: «А ведь все они — люди с гума­
нитарным образованием...» Похоже, он
не учитывает особенностей гуманитарно­
го образования в нашей стране, когда уча­
щимся внушается, что для оценки исто­
рической концепции факты совсем не ну­
жны (иной подход был бы губителен для
марксизма). Но ведь зато от Шафареви­
ча, имеющего заслуженную репутацию
математика, который не допускает оши­
бок, мы могли бы ожидать большей логич­
ности изложения и строгости доказа­
тельств. Оказывается, что беззаботность
автора по части логики удивительна.
Не вполне все ясно с термином «мес­
сианизм». Более всего соответствует его
«внутренней форме» (от еврейского
«Мессия», что на греческий переводится
как «Христос») определение, данное
игуменом
Геннадием
(Эйкаловичем):
«Мессианизм есть историософская идео­
логия, согласно которой жизнь народа во
всех ее областях должна посильно опи­
раться на принципы христианской жиз­
ни» (из статьи «Теодицея мессианизма»,
опубликованной в 116-м номере «Вест­
ника РХД» — кстати, там же, где и ра­
бота Шафаревича «О некоторых тенден­
циях развития математики»). Разумеет­
ся, можно дать какое-то другое опреде­
ление термину «мессианизм» и следо­
вать ему. Шафаревич понимает мессиа­
низм как «веру некоторой социальной
группы (нации, церкви, класса, партии...)
в то, что ей предназначено определить
судьбу человечества, стать его спасите­
лем». Такое понимание достаточно ши­
роко распространено, и, по-видимому,
именно из него исходят критикуемые
Шафаревичем авторы, говорящие о «рус­
ском мессианизме»; поэтому то, что Ша­
фаревич выбирает именно это понима­
ние, представляется вполне оправдан­
ным. Но тогда незачем углубляться в
этимологию и вспоминать, откуда проис­
ходит термин «мессианизм». А именно
это делает Шафаревич, восклицающий:
«Но ведь «Мессия» — не русское сло­
во!» Ясно, что делается это для того,
чтобы переадресовать обвинение в мес­
сианизме евреям. Автор сочувственно
упоминает точку зрения Бердяева, со­
гласно которой всякий мессианизм —
подражание еврейскому. Правда, можно
отметить, что если у других народов
«мессианизм» (в таком понимании) всег­
да имеет привкус национальной горды­
ни, то в отношении евреев их «избран­
ность» неоднократно засвидетельствова­
на в Слове Божием и признается не

АЛЕКСЕЙ ШМЕЛЕВ

только ими, но и всеми христианами.
Это относится как к Ветхому Израилю,
которому «принадлежат усыновление, и
слава, и заветы, и законоположение, и
богослужение, и обетования; их отцы, и
от них Христос по плоти» (Рим. 9, 4 —
5), так и к евреям, живущим после при­
шествия Христа: «мы, христиане, к ка­
кой бы нации или крови мы ни принад­
лежали, мы вместе с апостолом Павлом
ожидаем, что последнее свершение, по­
следнее завершение в вере придет от
Израиля» (владыка Антоний Блум). Ко­
нечно, и еврейский мессианизм может
вылиться в национальную гордыню —
как справедливо пишет по другому по­
воду Шафаревич, у всех «сил, дейст­
вующих в жизни народа < . . . > есть своя
опасность,
возможность болезненного
развития (или соблазн)». Но поскольку
болезненного пути можно и избежать, то
Шафаревичу обвинение евреев в таком
мессианизме (в соответствии с вышепри­
веденным определением, принимаемым и
Шафаревичем, еврейский мессианизм —
это вера евреев в то, что им предназна­
чено определить судьбу человечества,
стать его спасителями) представляется
недостаточным, и содержание еврейско­
го мессианизма он определяет уже сов­
сем по-другому: «Учение о Мессии (По­
мазаннике), который и установит власть
«Избранного народа» над миром». А ведь
подмена в ходе рассуждения одного по­
нимания термина другим — известная
логическая ошибка.
Шафаревич то и дело высказывает в
разных местах противоречащие друг
другу суждения: то, что ему нужно в дан­
ном месте для построения аргументации
или чтобы уязвить оппонентов,— то и
идет в ход. Доказывая неправильность
понимания «интеллигенции» как узкой
группы людей, по взглядам близкой
«Малому Народу», он указывает на то,
что «жизненные взгляды миллионов
учителей, врачей, инженеров, агрономов
и т. д. совершенно иные». Может быть,
он и прав, но все же любопытно знать,
рткуда Шафаревичу известны их жиз­
ненные взгляды и как совместить это с
его утверждением (с которого и начина­
ется работа) о трудности судить о жиз­
ненных взглядах нашего народа («социо­
логические обследования на эту тему,
кажется, не проводятся, да и сомнитель­
но, что они дали бы ответ»).
Оценки, которые Шафаревич дает в
разных местах работы, тоже нередко
противоречат одна другой. В главе 4
Салтыков-Щедрин рассматривается как
представитель «Малого Народа», высме­
явший «Могучую кучку», а в главе 5 он
уже «великий русский писатель». И эти
положения соседствуют в одной работе!
Ощущение контраста противоречащих
ДРУГ другу оценок усилится, если мы
привлечем для сопоставления другие ра­
боты И. Р. Шафаревича. Всем, кто чи­
тал «Социализм», памятно, что Шафаре­
вич считает социализм проявлением ин­
стинкта смерти по Фрейду. И куда как

ПО ЗАКОНАМ ПАРОДИИ!

странно читать в «Русофобии»: «...Пони­
манию наших потомков будет недоступ­
но влияние Фрейда как ученого...»!
Здесь же объясняется, что такие дутые
репутации, как у Фрейда, создаются и
поддерживаются только благодаря клаке.
Значит ли это, что в «Социализме» Ша­
фаревич выступал в роли клакера?
В одной из статей в сборнике «Из-под
глыб» Шафаревич называл книгу Амаль­
рика «Просуществует ли
Советский
Союз до 1984 года?» (впрочем, полеми­
зируя с ней) «одним из самых ярких и
умных произведений, которые дала рус­
ская мысль после революции». Однако
сколь неумеренной выглядела эта похва­
ла, столь же необоснованным выглядит
отлучение Амальрика от русской мысли
вообще, когда Шафаревич цитирует его
в разделе «Они о нас». Неужели нелест­
ное суждение о русском народе и рус­
ской истории уже выводит автора этого
суждения за рамки русской культуры?
Интересно, куда в таком случае Шафа­
ревич отнесет Чаадаева? А поскольку
Шафаревич готов проделать такую опе­
рацию не только с публицистами и эссеи­
стами, но и с поэтами, прозаиками, дра­
матургами, то ведь надо учесть, что ма­
ло у кого из русских писателей не най­
дешь суждения, не слишком-то льстящие
нашему национальному самолюбию.
Едва ли не самым ярким примером
может служить творчество Александра
Солженицына. Думаю, нет нужды при­
водить многочисленные примеры его не­
лицеприятных высказываний о России и
ее исторических традициях, нас уже не­
однократно ткнули в них как официаль­
ная советская печать, в которой обвине­
ние Солженицына в ненависти к своему
народу всегда было общим местом, так и
националистически настроенные авторы
самиздата. Особенно часто в этой связи
упоминались «Август Четырнадцатого»
и «Архипелаг ГУЛАГ», но досталось и
другим произведениям (так, по поводу
«Ракового корпуса» Иван Самолвин пи­
сал: «...Мне было неприятно уже одно
то, что самому отрицательному персона­
жу Вы дали многозначительное имя «Ру­
санов» (от «русский»?) Самый положи­
тельный у вас — хирург с волосатыми
руками, еврей, посмеивающийся над
процессом врачей»). Для объяснения та­
кой «ненависти к русским» (слово «русо­
фобия» еще не было в ходу), якобы
свойственной Солженицыну, подобные
авторы тоже выдвигали гипотезу о влия­
нии еврейских национальных чувств.
Солженицына называли «сионистом» и
Емельянов, и анонимный автор «Крити­
ческих заметок русского человека о пат­
риотическом журнале ’’Вече” » партий­
ные лекторы неоднократно намекали на
еврейское происхождение Солженицына,
1 Впрочем , не щ адит этот автор и Ш афаревича: «П озором для ж у р н а л а явл яется
п ер еп еч а тк е зая в лен и й С ахаоов а. Ш аф аревш
ча и п рочей си о н и ст в у ю щ ей своры уч ен ы х
и п сев до уч ен ы х , в ою ю щ и х о св о б о д е п е ­
чати» (см. М, А гурски й . Н еон аци стск ая о п а с ­
н ость в С оветском С ою зе).

221

обыгрывали отчество Исаевич; Иван Са­
молвин в «Письме Солженицыну» сомне­
вался: «Я не знаю точно, кто вы — рус­
ский или еврей? < ; ...> Может быть, Вы
русский человек, на которого давит ок­
ружение, жена-еврейка».
В последнее время хор голосов, отлу­
чающих Солженицына от русской куль­
туры как заклятого врага русского наро­
да, примолк. Действительно, как писал
Н. А. Струве, «кто сделал в наши дни
больше для русского слова, для русской
славы, для просветления сознания у себя
на родине или за рубежом, пусть смело
шагнет вперед. Думаю, что немного най­
дется охотников выступить из рядов».
Но сама методология жива. И, как ни
печально, в заголовке «Они о нас» мож­
но видеть отголосок этой тенденции. Иг­
ра на местоимениях запутывает дело, и
хочется спросить словами Галича: «Кто
же мы и с какой стороны они?»
А между тем недоброжелательная и
пристрастная, а иногда и озлобленная
критика России и русской жизни доста­
точно сильна и очевидна в отечественной
традиции. Ничего нового в этом отноше­
нии в 70-е гг, нашего века не произошло,
и непонятно, почему в результате зна­
комства с анализируемыми в работе
статьями, печатавшимися в самиздате и
в эмигрантских журналах начиная с кон­
ца 60-х гг., Шафаревичу открылась, как
он пишет в главе 1, «совершенно неожи­
данная картина: [...] обрисовалась одна
четкая концепция, которую естественно
счесть выражением взглядов сложивше­
гося, сплоченного течения [...] Пригля­
девшись, можно заметить, что те же
взгляды широко разлиты в нашей жиз­
ни». Ясно, что эти взгляды (а по боль­
шей части — неосознанные умонастрое­
ния) возникли никак не в 6 0 — 70-е гг.
нашего столетия. Шафаревич сам упоми­
нает
«государственную
русофобию»
20-х гг., проводит аналогию между ана­
лизируемыми статьями и взглядами ни­
гилистов второй половины XIX в. А на
самом деле такие настроения проявля­
лись в русской мысли и раньше Кто
только не цитировал печеринское «как
сладостно отчизну ненавидеть»! Нередки
эмоциональные антироссийские высказы­
вания у Белинского. Конечно, можно бы­
ло бы и его отнести к родоначальникам
направления, с которым полемизирует
Шафаревич, и посчитать репутацию ве­
ликого русского критика раздутой К Но
если пойти по этой дороге, то из русской
культуры придется вычеркнуть и Вл. Со­
ловьева (который в свое время обращал
внимание на то, что идеальное славяно­
фильство при подходе к решению прак-1
1 И н тересно что. когда в начале н аш его
века Ю. И. А й хен вал ьд п одв ер г р еп утац и ю
Б ели н ского сом н ен и ю , огром ны й хор голосов
стал, н аобор от, защ и щ ать р у сск у ю к ул ьтур у
от п ося гател ьств А йхенЕальдс (т. е. реак ци я
бы ла в какой-то степ ен и сх о д н а с р еак ц и ей
на «П рогулки с Пушкиными
Впрочем , п о­
лем ика велась к ор ректн о о о б еи х стор он
и ник ом у не п риш ло б голову п ом ещ ать вы­
ск азы ван ия А й хен вал ьд а в р у б р и к у «Они
о н ас».

222
тических вопросов странным образом
приводит к религиозной нетерпимости и
шовинизму, т. е. явился предшественни­
ком критикуемых в главах 2 и 6 «Русо­
фобии» взглядов Янова), и Бердяева
(Шафаревич сам отмечает, что к рабо­
там Бердяева восходит теория о связи
«русского мессианизма» и идеи всемир­
ной социалистической революции, нача­
той Россией), и Розанова (у которого
вообще можно найти утверждения на
любой вкус, в том числе и выглядящие
«антирусскими»).
Механизм
такого
«очищения» русской культуры (в ре­
зультате «исчезающей на глазах как
от пассов факира») прекрасно вскрыт
С. С. Аверинцевым в предисловии к пуб­
ликации статей Вл. Соловьева в «Новом
мире» (1989, № 1). Не вполне ясно, что
же в результате такой операции останет­
ся,— не окажется ли (говоря слогом Шафаревича), что большинство представи­
телей русской культуры к ней не при­
надлежит? 1 Ведь и у Достоевского, ко­
торого Шафаревич не раз сочувственно
цитирует, можно найти высказывания,
дополняющие список инвектив по адресу
русских. Например, следующее высказы­
вание можно представить как обвинение
русских в пристрастии ко лжи: «Дели­
катная взаимность вранья есть почти
первое условие русского общества [...]
Все это лганье, несмотря на всю невин­
ность свою, намекает на чрезвычайно
важные основные наши черты до того,
что уж тут почти начинает выступать ми­
ровое. Например, на то, что мы, русские,
прежде всего боимся истины...» И в про­
изведениях авторов славянофильского
направления такие высказывания неред­
ки, а Хомякову принадлежит характери­
стика России, которая могла бы рассмат­
риваться как поэтическое резюме разно­
образных обвинений по ее адресу: «В су­
дах черна неправдой черной и игом раб­
ства клеймена; безбожной лести, лжи
тлетворной, и лени мертвой и позорной,
и всякой мерзости полна». Эта характе­
ристика чрезвычайно напоминает харак­
теристику, данную Галичем в уже цити­
рованной песне: «Переполнена скверною
от покрышки до дна». Здесь выражается
одно и то же ощущение несоответствия
между высоким идеальным призванием
России12 и ее текущим положением. Хо­
1 В главе «С оврем енны й вари ан т «М алого
Н арода»» Ш аф ареви ч о сп ар и в ает у т в е р ж д е ­
н и е св о и х оп п он ен тов, согл асн о к отор ом у
и нтел ли генц и я д ол ж н а н еп р ем ен н о п р оти в о­
поставлять себя н а р о ду . Не ок аж ется ли при
таком п о д х о д е, что бол ьш ин ство и н тел л и ген ­
ции к ней н е п р ин адлеж и т? — за д а е т с я в оп ­
р осом Ш аф ареви ч , не за м еч ая , что д о п у с к а ­
ет тут л о ги ч еск ую ош ибку: п о д м ен у одного
п они м ан и я т ер м и н а «и нтел ли генц и я» н а д р у ­
гое (свое) в п р ед е л а х од н ого р а ссу ж д е н и я
(ведь лю ди, н е п р и н а д л еж ащ и е к и нтел ли ­
генц и и, тем самы м и не я вл яется ее бол ь­
ш инством ).
2 В А. Ж уковский зам еч ал , говоря о с о ч е ­
тани и С в я т а я Р у с ь : «...С к азан ное теп ер ь
(в п р оти в оп ол ож н ость том у, что в н аш и х гла­
з а х п о в сем ест н о творится), н е и зум л я ет ли
он о св оею н овости ю и св о ею истиною ? < ...>
П одобны х н аи м ен ов ан и й < ...> отеч еств а, к а­
ж ется . ни один ев р о п ей ск и й н ар од н е и м е­
ет».

АЛЕКСЕЙ ШМЕЛЕВ

мяков так и писал: «Но помни: быть
орудьем Бога земным созданьям тяже­
ло... А на тебя, увы! как много грехов
ужасных налегло!» Конечно, в наше вре­
мя это ощущение обогатилось новыми
штрихами. На фоне того падения, кото­
рое постигло Россию в XX в., уже ка­
жутся незначительными «ужасные гре­
хи», о которых говорил Хомяков; сохра­
нить веру в Россию становится куда
труднее. Но разве не одно и то же чувст­
во контраста между идеальным обликом
России и ее незавидным состоянием и
вопреки всему вера в нее обусловили и
упомянутую песню Галича, и лагерное
стихотворение Солженицына «Россия»
(выраженные в нем настроения, по сло­
вам Солженицына, разделялись впослед­
ствии и друзьями направления «Из-под
глыб»)? У Галича идеальная Россия
(«где родятся счастливыми и отходят в
смиреньи; где как лебеди, девицы, где
под ласковым небом каждый с каждым
поделится Божьим словом и хлебом»)
противопоставляется России согрешив­
шей, «переполненной скверною», и моль­
ба, завершающая песню («чтоб хоть в
сердце, как в Китеже, слышать благо­
вест твой»), свидетельствует, что вера в
России не угасла. Точно так же строит­
ся и стихотворение Солженицына. Автор
подчеркивает несоответствие идеального
представления о России и того, что он
видит вокруг («среди соплеменников ди­
ких России я не нахожу»). Он подробно
рисует ту Россию, «что всех дороже»:
«где в драке и гневный не станет лежа­
чего добивать, где вспомнят не только
при брани, что есть у каждого мать...
где рабство не стало потребой». Некото­
рые черты дают хороший урок нынеш­
ним сторонникам национальной исклю­
чительности и «собственного пути», за­
частую нетерпимым к иноверцам (отго­
лоски этого можно видеть в выпадах про­
тив иудаизма в националистической пе­
чати): «где < . . . > чужой почитают об­
ряд < . . . > не ломятся в спор до издоха,
что наше одно гожо». И далее — по кон­
трасту: «Татарщин родимые пятна и
сталинской гили гнусь — на всех нас! во
всех нас!» И поэтому: «Треклятно стано­
вится имя Русь». «Мы стали всем нена­
вистны». И лишь в заключительных
строках («О как ты хрупка и тонка,
единственная Россия, неслышимая по­
ка!») проглядывает надежда на то, что
едва угадываемая идеальная Россия еще
проявит себя.
Не всегда легко отделить конструктив­
ную критику от поношений, в которых
нет любви. А бывает, что подлинная боль
за отечество переплетается с раздраже­
нием и недобрыми чувствами. Как опре­
делить, какие чувства в большей степе­
ни отразились в высказывании Б. Хаза­
нова, цитируемом Шафаревичем: «Та
Россия, которую я люблю, есть плато­
новская идея < . . . > Россия, которую я
вижу вокруг себя, мне отвратительна»?
Не похожи ли настроения, которые мог­
ли отразиться в пресловутых словах Си-

ПО ЗАКОНАМ ПАРОДИИ!

нявского («Россия-Мать, Россия-Сука»)
и у Солженицына («Какая ты к черту
родина, какая ты мать, позор»)?
Все эти вопросы особенно важны, по­
тому что критерию наличия истинной
любви к России Шафаревич придает ед­
ва ли не юридическое значение. Он ци­
тирует сборник «Россия и евреи»: «Од­
но из двух: либо иностранцы без поли­
тических прав, либо русское гражданст­
во, основанное на любви к родине». Но
то, что является оправданным при авто­
рефлексии, при отчужденном цитирова­
нии вызывает вопрос: не предполагается
ли декларируемая любовь к родине ус­
ловием для получения политических
прав? Ясно, что это было бы полной про­
фанацией всякой любви.
Надо сказать, что в заключительных
параграфах «Русофобии» «пародийный»
характер работы становится все ощути­
мее. Когда автор в главе 2 опровергает
тезис, что революция и социализм в
России имеют истоки в традициях рус­
ской истории, аргументы Шафаревича
кажутся почти общим местом и не оста­
навливают внимания К Действительно,
нам привычно думать, что коммунизм
враждебен л ю б о й национальной идее.
И вдруг мы с удивлением читаем в гла­
ве 9, что Шафаревич все же обнаружи­
вает национальные корни у российской
коммунистической революции, только
корни эти еврейские. Похоже, к этому и
шла вся аргументация в главах 6 — 8.
Здесь даже непонятно становится, поче­
му автор с сочувствием цитирует сборник
«Россия и евреи» (называя его «честной
и мужественной попыткой разобраться в
том, что произошло»),— ведь авторы это­
го сборника доказывают, что коммуни­
стическая революция никак не полезна
еврейству, враждебна подлинным интере­
сам евреев и не вытекает из еврейского
духа, а, скорее, противоречит ему. При
этом Шафаревичу то и дело отказывает
чувство соразмерности. Автор готов при­
равнять литераторов, высказывающих
нелестные (или прямо враждебные) суж­
дения о русском народе, к создателям и
руководителям ГУЛАГа2. Он отметает
объяснение чувств этих литераторов ис­
пытаниями, которые выпали на их долю
или на долю их близких («стихи Бялика
написаны под впечатлением погромов, у
4 И. вероятн о, н а п р а сн о . В едь есл и со ц и а ­
л и зм р еа л и зу е т и нсти н к ти вн ую волю к с м ер ­
ти. то эта воля, оч ев идн о, п р и су щ а всем
лю дям , н еза в и си м о о т н ац и он ал ьн ой п р и н а д ­
л еж н о сти . и, зн ач и т, со ц и а л и зм у бы ло н а что
оп ер ет ь ся и в Р о сси и . А п убли к ац и и п о сл ед ­
н его в рем ен и п озв оля ю т п остави ть и ещ е
один вопрос: как Ш аф ареви ч отн оси тся
к в о ззр ен и я м св о его н ового сою зн и к а и с о ­
ав то р а М гхаи л а А н тонова, п р и в ер ж ен н ого
идеям соц иал и зм а? Считает ли и х в р а ж д еб ­
ны ми р у сск о й традиции?
2 П оэтом у т р у дн о с полны м соч ув стви ем
восп р и н и м ать уп р ек и Ш аф ареви ча, а д р есо ­
ванны е крити куем ы м им авторам , в н е д о с т а ­
точной т о л ер ан тн ости , ко^дэ они «не п рояв
ляю т тер п и м ости и у в а ж ен и я к ч у ж о м у м н е­
н и ю . н о б е з оби няк ов объ яв л яю т св ои х о п ­
п он ен тов ф аш и стам и и чуть ли не у б и й ц а ­
ми». а «лю бы е н епр и я тны е вы сказы вания
п ер ек р а ш и в а ю т п о д п ризы вы к п огр ом у».

223
Д. Маркиша отец расстрелян при Стали­
не по «процессу сионистов»...»), заявляя,
что «сама постановка такого вопроса
вряд ли имеет смысл: оправдывает ли
унижение немцев по Версальскому миру
национал-социализм?» Но ведь ясно, что
недовольство несправедливым мирным
договором едва ли может переживаться
так же остро, как страдания и насильст­
венная смерть близких людей1; с другой
стороны, выражение враждебных чувств
в литературной форме — совсем не то
же, что уничтожение миллионов людей в
газовых камерах.
Четырех евреев, осужденных в СССР
по так называемому «самолетному делу»
(за неосуществленный замысел угона
самолета б е з п а с с а ж и р о в ) и ос­
вобожденных в апреле 1979 г., Шафаре­
вич называет «еврейскими террориста­
ми». Тут уж разводишь руками. Осуж­
денных по «самолетному делу», не со­
вершивших и малейшего насильственно­
го деяния, не называла «террористами»,
насколько я знаю, даже советская прес­
са. Да не писалось ли это около 1980 г.,
когда двое осужденных по этому делу
(Федоров и Мурженко) еще томились в
заключении?
Несообразности такого рода мешают
оценить действительно важные вопросы,
которые ставятся в заключительных гла­
вах. Например, почему столько ев­
реев с энтузиазмом включились в рево­
люционное движение и в конечном счете
«оказались среди начальствующих голо­
ворезов»?
По-видимому, Шафаревич
прав, когда обращает внимание на то,
что «кризис нашей истории протекал в
совершенно уникальный момент»: жизнь
местечковых общин распалась, но евреи
еще не успели ассимилироваться с ос­
тальным населением. Впитанная с ран­
него детства («часто совершенно бессо­
знательно, из интонаций в разговорах
взрослых, из случайно услышанных и
запомнившихся на всю жизнь замеча­
ний») враждебная отчужденность от ок­
ружающей жизни наложилась на утрату
«Бога в сердце», т. е. религиозных основ
жизни, без которых возможным оказа­
лось то, чего авторы сборника «Россия
и евреи» «всего менее ожидали встре­
тить в еврейской среде: жестокость, са­
дизм, насильничание». Но, пожалуй,
подход Шафаревича все же слишком
прямолинеен; он сродни подходу его оп­
понентов к похожему вопросу: почему
коммунистическая революция победила
именно в России? Причина такой прямо­
линейности, по-видимому в том, что и
оппоненты Шафаревича, и он сам интуи­
тивно чувствуют глубокие религиозные
корни наблюдаемых исторических собы­
тий, но предпочитают касаться их лишь
с внешней стороны.
В. А. Жуковский выделял три рода
историков. Первый просто описывает
1 «Н икакой н орм альны й чел овек н е м ож ет
п р ости ть уби й ст в а св оего о т ц а » .— зам ечал
С олж еницы н («Октябрь Ш естнадц атого»).

224
происходящие события, не заботясь о
причинах и следствиях. Он описывает то,
что видит; это не историк, а летописец.
Второй представляет события в целом,
отвлекаясь от подробностей; его истина
есть результат ума, творящего из под­
робностей целое. Третий не только пред­
ставляет события в целом, но видит их
причины и угадывает следствия; он «сое­
диняет судьбу настоящего с намерения­
ми Промысла; он изъясняет тайную
власть неизменяемого Бога посреди изме­
няющегося потока событий». Все три ти­
па исторических описаний имеют право
на существование; без анналов, добросо­
вестно составленных историком первого
типа, нельзя было бы получить и общей
картины.
Шафаревич неоднократно деклариру­
ет, что предпочитает не углубляться в
цепь догадок, воздерживается от «оце­
ночных суждений», не собирается нико­
го судить, а только пытается «понять,
что же происходило?» Отсюда можно бы­
ло бы заключить, что он выступает в ро­
ли историка второго типа. Однако мы
видим, что на практике Шафаревич не
выдерживает этой роли (подобно тому,
как, по его наблюдениям, «Янов не вы­
держивает роли профессора, бесстрастно
анализирующего интересный социальный
феномен»): трудно представить себе, что­
бы такие выражения, как «обивали по­
роги ОВИРа, добиваясь своей визы»,
«злобные и недобросовестные нападки»,
«злобность и злопамятность, которые
видны на каждой странице этого дневни­
ка», «пробивной, умеющий втереться в
моду драматург и сценарист», не содер­
жали никакой оценки. Да и во многих
случаях автор выдвигает весьма нетри­
виальные гипотезы о движущих силах
исторических событий, уж никак не
удерживаясь в рамках чисто позитивного
подхода к истории. Но и к историкам
третьего типа Шафаревича в «Русофо­
бии» отнести нельзя. Искать промыслительное значение исторических событий
он не стремится. Пожалуй, здесь надо
согласиться с его самооценкой: «Мы
< ...> соглашаемся, на худой конец, не
игнорировать роль религии — но в основ­
ном как политического фактора < . . . >
В истории действуют < . . . > мощные
силы духовного характера — но мы не
способны их обсуждать, их не ухватыва­
ет наш «научный» язык». Но, не оста­
ваясь в рамках позитивного подхода и
не желая углубляться в подлинные при­
чины исторических событий, Шафаре­
вич поневоле подменяет поиски смысла
русской истории «журналистской публи­
цистикой», стремящейся внушить чита­
телю некоторые заданные мысли и чув­
ства, т. е. как раз тем, что он усмотрел
в работах оппонентов.
Поэтому неудивительно, что Шафаре­
вич не ограничивается анализом идей сво­
их оппонентов, он стремится их скомпро­
метировать, уличить в сотрудничестве с
коммунистами. В подстрочных примеча­
ниях к работе сообщает, что А. Левитин-

АЛЕКСЕЙ ШМЕЛЕВ

Краснов принимал активное участие в
движении обновленцев, что Плющ -гмарксист, против ареста которого проте­
стовал вождь французской компартии,
что Шрагин и Янов были членами КПСС
и при этом Шрагин секретарем своей ор­
ганизации, а Янов — любимым автором
журнала «Молодой коммунист» (и вы­
вод — Шрагин и Янов были типичными
«работниками идеологического
секто­
ра» 1). [Впрочем, для «идеологически
подкованных» читателей «Нашего совре­
менника» все эти данные вряд ли окон­
чательно дискредитируют обсуждаемых
авторов, недаром редакция посчитала
нужным снять указание на выступление
вождя французской компартии в защиту
Плюща.]
Вообще аргументы Шафаревича часто
бьют мимо цели. Вот он цитирует выска­
зывание Синявского об антисемитизме в
России («Здесь уместно сказать несколь­
ко слов в защиту антисемитизма в Рос­
сии. То есть: что хорошее скрыто в пси­
хологическом смысле в русском недру­
желюбии [...] к евреям») и комментиру­
ет: «И уж от такого защитника читатель
принимает на веру, без единого доказа­
тельства, утверждение о том, что «не­
дружелюбие» русских к евреям как на­
ции действительно существует [...] В ка­
ком другом вопросе такой же трюк со­
шел бы с рук?» Если бы существование
антисемитизма в России было выдумкою
Синявского и других «русофобов», то
можно было бы говорить, что Синявский
использует «трюк», особый демагогиче­
ский прием. Но всякий человек, знающий
жизнь нашей страны, конечно, понимает,
что антисемитизм у русских иногда встре­
чается. Иначе зачем бы партийные про­
пагандисты пытались намекать на якобы
еврейское происхождение Солженицына?
(Полагаю, что и фамилия Шафаревич
могла вызывать у известного рода людей
соответствующие подозрения и враждеб­
ность.) В. В. Шульгин посвятил антисе­
митизму в России целую книгу («Что
нам в них не нравится», Париж, 1929).
Любопытно, что Шульгин свидетельст­
вует: в течение долгого времени сущест­
вование антисемитизма у русских под­
вергалось сомнению в либеральной жур­
налистике, считалось выдумкой «пра­
вых», националистов, «черносотенцев»,
царского правительства. И Шульгин с
торжеством (но и с тревогой) отмечает,
что сведения, приходящие из Советской
России, убедили всех в том, что нацио­
налисты были правы: антисемитизм там
силен как никогда, хотя ни царского пра­
вительства, ни правых националистов
уже нет. В настоящее время ситуация пе­
ременилась, и вот уже националистиче­
ски настроенные авторы объявляют су­
ществование антисемитизма в России
злонамеренной выдумкой «русофобов».
1 И н тер есн о, что С олж еницы н, п о л ем и зи ­
р уя со Ш рагины м в одн ом и з н ом ер ов «В е­
стн ик а РХД», счел н уж н ы м зам етить: «Это
м уж ест в ен н ы й чел овек , откры то в ы ступ ав ­
ш ий в СССР, я в сегд а его и ск р ен н е ув аж ал ».

ПО ЗАКОНАМ ПАРОДИК!

Тем це менее мне кажется, что сколь бы
ни было трудно судить о настроениях,
распространенных в нашем обществе,
здесь специальные социологические ис­
следования не нужны, и по зрелом раз­
мышлении Шафаревич согласится, что
речь не идет исключительно о выдумке.
Само объяснение Синявским психоло­
гического источника такого «недружелю­
бия» Шафаревич высмеивает: Синявский
«разъясняет, что сколько бы бед рус­
ский человек ни натворил, он просто не
в силах постичь, что все это получилось
от его же собственных действий, и валит
грех на каких-то «вредителей», в част­
ности на евреев. [...] Видите, автор даже
берет русских под защиту, старается,
сколь возможно, извинить их антисеми­
тизм...» Но по закону пародии мы можем
ожидать, что сам Шафаревич тоже при­
бегнет к такому же «психологическому»
объяснению. И, действительно, в чем же
Шафаревич видит источник обнаружен­
ной им «русофобии» у националистиче­
ски настроенных евреев? Он подробно пе­
речисляет факты, свидетельствующие о
причастности большого числа евреев к
большевистским преступлениям, о роли
большевиков еврейского происхождения
в создании и функционировании кара­
тельной системы советского государства.
И далее высказывает предположение, что
нежелание вспомнить и признать участие
в этих преступлениях приводит к попыт­
кам свалить все на Россию: «если и бы­
ло что-то < . . . > не совсем гуманное, то
в этом виноваты сами русские, такая у
них страна < . . . > у них жестокость в
крови, такова вся их история. Именно
этот лейтмотив и придает такой яркий
антирусский оттенок идеологии современ­
ного нам «Малого Народа», именно по­
этому возникает необходимость снова и
снова доказывать жестокость и варвар­
ство русских». И Шафаревич готов, по­
добно Синявскому, если не извинить, то
понять своих оппонентов, он пишет: «В
такой реакции нет ничего специфически
еврейского: в прошлом каждого челове­
ка и каждого народа есть эпизоды, о ко­
торых вспоминать не хочется»,— чтобы
затем снова не находить для них иных
слов, кроме таких, как «злобные и недоб­
росовестные нападки» и т. п. Легко за­
метить, что здесь мы сталкиваемся про­
сто с зеркальным отражением подхода
Синявского.
Ощущение пародийности преследует
нас до самого конца работы. Потому
вряд ли стоит обсуждать разные част­
ные вопросы, высказывать замечания,
возникающие по ходу чтения.
Упомяну лишь пассаж из «Заключе­
ния»: «Что же мы можем противопоста­

15. «Знам я» № б.

225
вить этой угрозе? Казалось бы, с мыс­
лями можно бороться мыслями, слову
противопоставить слово. Однако дело об­
стоит не так просто». И далее речь идет
о необходимости «создания оружия ду­
ховной самозащиты» народа. Каким же
видит Шафаревич это «оружие»? Если
недостаточно мыслей и слов, то, очевид­
но, предполагается прибегнуть к какимто более действенным методам? 1
Итак, мы имеем дело с пародией? Но
последние фразы «Русофобии» развеи­
вают это впечатление: «...СКАЗАТЬ
ПРАВДУ, произнести наконец боязливо
умалчиваемые слова. Я не мог бы спокой­
но умереть, не попытавшись этого сде­
лать». Простая серьезность этих слов
противоречит предположению о пародий­
ном характере «Русофобии». Так пародии
не заканчивают.
Что ж, а нам остается, снова окинув
взглядом «Русофобию», выразить наде­
жду, что Господь пошлет Игорю Рости­
славовичу Шафаревичу долгие годы жиз­
ни, а может быть, и силы написать еще
много работ, достойных его сложившейся
в 70-е годы репутации поборника религи­
озной свободы и глубокого политического
мыслителя. Что же касается до «Русо­
фобии», в ней, на мой взгляд, едва ли вы­
сказана такая «правда», чтобы эту ра­
боту считать делом всей жизни.
Р. S. Возможно, заслуживали бы бо­
лее подробного обсуждения по существу
и критического разбора две действитель­
но важные проблемы, затронутые в «Ру­
софобии»: насколько коммунистический
период является закономерным продол­
жением русской истории и какова роль
евреев в русской революции и последо­
вавших событиях. Но представляется,
что в нынешней накаленной обстановке
даже самое академическое обсуждение
этих вопросов способно послужить толь­
ко разжиганию страстей. Мы видим, что
правы были авторы сборника «Из-под
глыб» (в том числе и Шафаревич), пред­
сказывавшие, что демократические пре­
образования в СССР могут быть подор­
ваны межнациональными столкновения­
ми и кровопролитием. Тем более стран­
но, что именно в 1989 году Шафаревич
счел уместной публикацию «Русофобии».
Идеи Шафаревича стали фактом полити­
ческой жизни, и обвинением в «русофо­
бии» теперь пользуются как политиче­
ским оружием.
1 Пйи виде п одп и си Ш аф ареви ча под кол­
лективны м и письм ам и п о сл ед н его врем ен и
м ож ет возн ик н уть в п еч атл ен и е, что н а д еж д а
св язы в ается с м етодом ад м и н истр ативн ого
в о зд ей ств и я на лиц, зан и м аю щ и х н еугод н ую
п ози ц и ю . Х очется все ж е верить, что это
в п еч атл ен и е л ож н о.

В м ире ж урналов и к н и г

«Каков я преж де был...»
Jwj сю личное знакомство
А с Давидом Самойловичем было эпизодическим. Но и одной
беседы было достаточно, чтобы ощутить
присущую ему наполненность жизнью —
неотъемлемое качество его поэзии. Изве­
стие о смерти поэта не отменило, а толь­
ко усилило это ощущение, которое, как
я надеюсь, передает рецензия, написан­
ная еще при жизни мастера. И после его
кончины мне настоятельно хотелось ниче­
го в ней не менять, оставить все так, как
и было «при Самойлове».
Сборник «Горсть» (куда вошли стихи,
написанные в 1985 — 1987 гг.) пред­
ставляет самый свежий срез лирики
Самойлова, новые годовые кольца его
поэзии. Когда же читаешь двухтомник
«Избранного», куда «Горсть» вошла как
один из разделов, то видишь, насколько
она естественно продолжила сделанное
поэтом раньше, как упрочила уже сло­
жившийся в читательском сознании об­
раз Самойлова.
Его стихи последних лет, как и сти­
хи прежних десятилетий, производят
редкое по своей полноте впечатление
свободы и нескованности в реакциях на
события жизни, на людей, на впечатле­
ния искусства. Перед нами тот самый
поэт, который прежде говорил о себе:
Я рос соответственно времени.
В детстве был ребенком.
В юности юношей.
В зрелости зрелым.
Тот самый Самойлов, который уже во
«Втором перевале» показал нам обра­
зец спокойного самонаблюдения:
Странно стариться,
Очень странно.
Недоступно то, что желанно.
Но зато бесплотное весомо —
Мысль, любовь и дальний

отзвук
грома.
Автор «Горсти» — это и автор «Цы­
гановых», его торжественное отношение
к жизни, к смерти, к красоте неизменно.
Д а в и д С а м о й л о в . И збранны е про из­
ведения в д вух том ах. М., Х у д о ж е ств ен н а я
л и те р а ту р а , 1989.
Д. С а м о й л о в . Г о р сть . К н и га сти х о в . М.,
Советски й п и сател ь , 1989.

Заметим, что здесь нет и тени расслаб­
ляющего Трепета, а есть некая, я бы ска­
зала, человечная свойскость, трогав­
шая и удивлявшая нас уже в прежних
стихах («Сороковые», «Перебирая на­
ши даты»)... В полной мере мы чувст­
вуем ее и теперь:
И

вдруг

бомбежка.

«Мессершмитты».
Мы бросились в кювет. Убиты
Был рядом грязный мальчуган
И старец грозный, величавый.
«Любви, надежды, тихой славы
Недолго тешил нас обман».
Я был живой. Девчонки тоже.
Туманно было, но погоже.
Вокзал взрывался, как вулкан.
И дымы поднялись курчавы.
«Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман».
Я уже сказала о достоинстве — но и
горечи! — стихов Самойлова о возрасте,
старении, старости, наконец.
«Я люблю ощущенье ушедших го­
дов...» — как бы продолжает Самойлов
утверждать себя в правах старости.
А наивысшие из этих прав такие: с
трезвой болью осознавать свой воз­
раст — это с одной стороны; с другой
же — избегать «малодушных укоризн»
в адрес чужой молодости.
Не для меня вдевают серьги в ушки
И в зеркало глядятся...
Не для меня небрежна эта складка,
Блеск янтаря на шейке.
О милая! Так улыбайтесь сладко,
Цветите, хорошейте.
Я бы сказала (рискуя быть неверно
истолкованной), что Самойлов (как и
кое-кто еще из его поколения, из сти­
хотворцев его судьбы) — настоящий
мужчина в поэзии. Есть в его способное-*
ти не роптать на годы, на судьбу, на лю­
дей, в умении просто вести и оценивать
себя перед лицом самых ответственных
моментов жизни подлинная мужествен­
ность:

В МИРЕ ЖУРНАЛОВ И КНИГ

Мне выпало счастье быть

русским
поэтом.
Мне выпала честь прикасаться к по­
бедам.
Мне выпало горе родиться в двадца­
том,
В проклятом году и в столетье прок­
лятом.
Мне выпало все. И при этом я выпал,
Как пьяный из фуры,
в походе великом.
Как валенок мерзлый, валяюсь в кю­
вете.
Добро на Руси ничего не имети.
В этих стихах есть трагизм, но в них
нет безнадежности. Нет потому, что,
проживая свою индивидуальную судьбу,
со всеми выпавшими лично ему испыта­
ниями, поэт никогда не терял чувства
общности с русской культурой, своим
поколением. Я сознаю, что сказанное
мной о Самойлове стало уже общим ме­
стом, трюизмом в разговоре о нем. Что
ж поделаешь! И в этой важнейшей со­
ставляющей своей духовной биографии
поэт остался верен себе, не изменился.
Творчеству Самойлова присуща преж­
де всего свобода ориентации в культур­
ном и литературном наследии, выра­
жающаяся, скажем, в гибкости обраще­
ния с размером, когда, например, соче­
тание разностопных строк в стихе
способно выразить какие-то серьезные
сломы и перепады внутренних состоя­
ний, в содержательности рифмовки —
строгой и точной, с изредка мелькаю­
щей на этом фоне выразительно непол­
ной, неточной рифмой.
Но ценнее всего у поэта его граж­
данская незакомплексованность, само­
стоятельность души, осознающей свое
предназначение и свою ответственность.
Чувство человеческого и культурного
единства с миром диктовало поэту
строки:
Вы меня хлебом пшеничным, я вас
зерном слова —
Мы друг друга кормим.
Есть и у слова своя полова.
Но и оно растет корнем.
Иных критиков Самойлова раздража­
ла эта уверенность в себе, эта гор­
дость... Думаю, что тут все то же: про­
явление спокойной самооценки зрелого
человека, мастера своего дела. Именно
в качестве зрелого человека, мужчины,
мастера — то есть в полном смысле сло­
ва гражданина — Самойлов считает се­
бя вправе говорить соотечественникам
нелицеприятные истины:
А обобрав репей приставший,
Очистить волю и судьбу,
Чтоб отвечал за нас не старший,
Не в пядях о семи во лбу.
Без фанфаронства самохвала,
Без злобы и владенья в раж —
А надо начинать сначала:
Хоть с азбуки и с «Отче наш»!

227
Перед нами неподдельно раскованный,
живой и темпераментный поэт. При­
мечательно, однако, что в наши дни, ког­
да откровенным, открытым и темпера­
ментным быть легко и между людьми
пищущими происходит порою что-то
вроде соревнования в хлесткости обли­
чительных высказываний, Самойлов счи­
тает за благо иногда и «придержать» се­
бя. Читателя он тоже призывает к са­
мообладанию и трезвости:
Поверить новым временам
Не так легко при ста обманах.
И впрямь нужна ли правда нам
В разоблачительных романах?
И нужно ли разоблачать
То, что давно уже знакомо:
Умение не замечать
Попранье права и закона?
И неужели в том открытье,
Что мы должны во все поры
Правдиво отражать событье,
А там пусть хоть в тартарары?!
Не только мне, наверное, мила такая
сдержанность — сдержанность опыта,
ума и духовной силы. Этого качества
как раз болезненно не хватает сейчас
нашему обществу. И не надо путать по­
зицию, подобную самойловской, с пози­
цией неучастия и чистоплюйства: поко­
ление, к которому принадлежит поэт,
участвовало во всем, что только проис­
ходило в жизни и в литературе. В «По­
пытке воспоминания» — очерке, посвя­
щенном Сергею Наровчатову (я забыла
сказать, что двухтомник наряду с обя­
зательными для самойловского издания
разделами «Баллады» и «Поэмы» вклю­
чает раздел «Портреты», содержащий
очерки о П. Антокольском, В. Яне,
М. Петровых, В. Высоцком...),— так
вот в очерке о Наровчатове сказано:
«Мы хотели не воспевать, а совершать
и представлять современность...». И в
другом месте: «Одной из главных осо­
бенностей нашего поколения Наровча­
тов считал отсутствие гения. Все поко­
ление — по его мнению — должно было
осуществить дело гения. И оно создало
поэзию гениальную». Эта идея у Самой­
лова поэтически оформилась следующим
образом:
Если бы я мог из ста поэтов
Взять по одному стихотворенью
(Большего от нас не остается),
Вышел бы пронзительный поэт.

Гений роковых сороковых,
И пятидесятых полосатых,
И шестидесятых дрожжевых,
И загадочных семидесятых,
И восьмидесятых межевых!..
Вот в таком виде и существует у поэ­
та пафос общего дела. Он существовал
всегда — и всегда одновременно с энер­
гично выраженной у Самойлова тягой к

228
индивидуальному самоопределению в ли­
тературе, к собственному пути. Ведь
общее дело — это выполненное на пре­
деле личного умения и мастерства свое
собственное жизненное и творческое за­
дание. Нет ничего удивительного в том,
что так понимаемый профессионализм
оказался связанным у поэта с даром
правильной нравственной ориентации,
четкого различения должного и недолж­
ного. Поставленный перед лицом зла,
Самойлов, этот иронист, высказывается
с однозначной, хоть и сдержанной твер­
достью:
И Пастернак отпастерначил,
Оттвардовал Твардовский.

В МИРЕ ЖУРНАЛОВ И КНИГ

И Мелкий бес кривляться начал
В своей игре бесовской.
Он напустил гееннской серы,
Он ввел закон кулачный.
И свищет муза птичкой серой
На веточке невзрачной.
Так имеет право писать человек, су­
мевший и в самые сумеречные времена
развиваться естественно и свободно. Ду­
маю, что подобный путь развития от­
дельной личности есть в определенном
смысле залог, обещание нормального об­
щественного становления.

Еле на Ст е па н я н

Сломанная печать
■ |о свидетельству Солжеж жницына, одним из худ­
ших лагерных кошмаров были подростки.
От их озверелых стай, бродивших по
ГУЛАГу, приходилось ежечасно ждать
самой изуверской жестокости. Взрослым
зекам они внушали ужас, доходивший до
желания истребить маленьких чудовищ,
в которых даже глаз писателя не разли­
чал ничего человеческого.
Автобиографическая повесть И. Поля­
ка — о тех же временах и, в сущности, о
таких же детях. Только повествователь
смотрит на них не со стороны. Десяти­
летним мальчишкой после ареста матери,
попав в детский приемник-распредели­
тель, он на собственном опыте познает
законы нищего полутюремного житья,
превращающего ребят в трусливых, хит­
рых и злобных тварей. Детский прием­
ник-распределитель не оставляет им да­
же имени: если великовозрастный вожак,
всех кругом застращавший, еще может
зваться Николой, то прочим суждено до­
вольствоваться кличками. Дух, Лапоть,
Царь и другие бедолаги, похоже, успели
забыть, что когда-то их называли иначе.
Главный герой не избегает общего уде­
ла. Он — Пигмей, Фитиль, Рахит, иного
имени ему здесь не дано. Итак, слабей­
ший... Последний в местной блатной
иерархии. Безответный в начале и бун­
тующий в конце повести, этот мальчик
остается жертвой, не торжествует над
своими мучителями, не собирает вокруг
себя других, таких же угнетенных. Жив
остался — и на том спасибо. Сумел дёИ л ь я П о л я к . Песни зад р и п ан н о го Д П Р.
П о весть. О ктя б р ь , Ns 1, 1990,

сятилетия спустя поведать о тогдашних
событиях — и то чудо.
Впрямь есть что-то от чуда в отваге и
вдохновении И. Поляка, описавшего не­
описуемое. Отроческие впечатления Пиг­
мея таковы, что отнюдь не слабонерв­
ный писатель Р. Киреев, рекомендуя
«Песни задрипанного ДПР» сегодняшне­
му видавшему виды читателю, считает
нужным предварить: «Автор ничего не
утаил, ничего не упустил в угоду ложно
понятому приличию или беллетристиче­
ским канонам. Он и себя не щадит...»
В повести немало страниц, которые
тяжело, почти физически больно читать.
Кошмарны сцены расправ, на какие го­
разды Никола и его приближенные.
Омерзительны оргии залетных взрослых
воров, впрочем, на время избавивших
обитателей приемника от Николиной ти­
рании. Тягостны картины быта, застав­
ляющего маленького пленника ДПР но­
стальгически вспоминать блокадные дни,
когда муки голода были те же, но вместо
воспитателей-надсмотрщиков рядом была
мама, вместо вызверившихся ровесни­
ков — братик и сестренка. Даже когда
на долю Пигмея выпадает счастливое
мгновение, у читателя и тут перехваты­
вает горло, ибо нет иной реакции на бе­
шеную радость ребенка, которому уда­
лось пробраться в конюшню, чтобы вто­
ропях набить рот приготовленными для
лошади отрубями — «прогорклой, отдаю­
щей плесенью и мышиным пометом пи­
щей богов».
Налицо, кажется, все признаки того,
что нынче зовут «жестокой прозой», хо­
тя это определение, на глазах обретаю­
щее статус термина, мало что объясняет

В МИРЕ ЖУРНАЛОВ И КНИГ

там, где жестокость не прихоть авторской
фантазии, а одна из главных примет дей­
ствительности. Если бы только прошлого!
Но увы: нет причин утешаться мыслью,
будто писатель рассказывает об ужасах,
возможных «только при старом режиме».
Отрубей теперь (хочется верить) не едят,
но дикое угнетение младших ребят стар­
шими, воровство, проституция — эти не­
счастья послевоенного ДПР, нестерпимо
наглядно описанные И. Поляком, знакомы
и сегодняшним сиротам. Недавно об этом
с телеэкрана говорил сотрудник одного
из московских, то есть, надо полагать,
не самых «задрипанных», детдомов. Энер­
гичный, молодой, но уже измученный, он
старался держаться спокойно. А в гла­
зах стояло отчаяние. Он твердил, что
ничего не удается сделать, детдомовские
беды предопределены устоявшейся по­
рочной системой, до слома которой да­
леко. Но, оказалось, дети думают иначе.
Они все пытались объяснить, как чудес­
но переменилась их жизнь с появлением
этого человека, считающего свои усилия
бесплодными. И было понятно: он судит
о происходящем с точки зрения нормы,
этим ребятам неведомой, они же — с
точки зрения привычного горя, научив­
шего их изголодавшиеся души принимать
за «пищу богов» самые скудные крохи
человечности.
Когда читаешь повесть, подобных со­
поставлений не избежать. Но требует их
наше неблагополучное бытие, а не ав­
торский замысел, направленный, как мне
кажется, на другое. Автор размышляет
скорее о трагизме человеческого удела,
чем о конкретных проблемах прошлого
или настоящего. Правда, черты изобра­
жаемой эпохи, психологические и быто­
вые, схвачены им превосходно. Но боль­
ше всех потрясающих фактов, душераз­
дирающих подробностей поражает неис­
товая и торжественная сосредоточенность,
с какой писатель вглядывается, вслуши­
вается в былое. Это сосредоточенность
человека, побывавшего в аду. Испытав­
шего, кроме телесных, неимоверные нрав­
ственные муки. В десятилетнем возрасте
узнав такое, что с этим знанием, кажется,
и жить-то нельзя, он годы спустя претво­
ряет свой мрачный опыт в слово. И его
свидетельство вдруг оказывается... поэ­
тическим.
Да, проза И. Поляка, рискованно со­
четающая высокую книжную лексику и
низкопробный жаргон, перегруженная
натуралистическими деталями, не бле­
щущая искусством композиции, несет
мощный заряд поэзии. Красота живет в
пейзажах повести, угрюмых, тревожных,
но не дающих забыть, что мир велик, а
душа крылата. Живет и там, где ей вроде
бы вовсе не место: в несообразностях
стиля, контрастах наивной метафорич­
ности и жесткой исследовательской ло­
гики, в задыхающемся ритме повество­
вания. То, что в ином случае было бы
пороками авторской манеры, оказывается
вдруг яркими достоинствами. Очевидно,
потому, что каноны изящной словесности

229
не выдерживают рассказа о том, как
дети «трясущимися доходягами припу­
хали на смердящих матрасах, порабощен­
ные неодолимым страхом дикой тьмы с
ее вечными законами силы; о негаснув­
шем огоньке надежды, о заоконном мире
с бесстрастной колокольней, о тоске и
грезах, о нестерпимой боли в заплаканных
глазах мамы. Эту боль я понес с собой
вместе с предначертанием, звучащим во
мне, как набат судьбы: написать, д о н е ­
с т и обо всем!»
Эта лихорадочная и, пожалуй, уже
необязательная тирада вырывается у
повествователя в финале после того, как
Пигмей едва не заплатил жизнью за до­
нос: сообщив начальнице о тайной систе­
ме поборов, обрекающей большинство
ребят на медленное умирание, а группе
вожаков обеспечившей власть и сытость,
герой повести потрясает основы уклада
ДПР. За предательство ему полагается
смерть.
Нехитрый конфликт, знакомый еще по
«Республике Шкид», оборачивается дра­
мой не только кровавой, но и невероятно
запутанной психологически. Маленький
герой повести на протяжении действия
испытывает чудовищную душевную лом­
ку. Против него — сплоченность «кодлы»,
как-никак заменившей мальчику отнятую
семью. Это не одни кулаки да ножи,
здесь есть свои идеалы, принципы, меч­
ты, песни. Своя романтика, пьянящая и
утешающая там, где, кажется, уже не­
возможно утешение. Страх постепенно
приучает жить, «даже в душе раболеп­
ствуя» перед силой, разжигая в сердце
истерическую преданность
главарям.
Ведь если посчастливится, попадешь в
любимчики, а это лишняя пайка, отно­
сительная безопасность, шанс дожить до
«светлого будущего» — геройской карье­
ры настоящего вора или скромной путев­
ки в детдом, где, говорят, не так голод­
но и есть школа...
Эта коллизия для нашей литературы
не нова. Достаточно вспомнить, например,
с каким безупречным чувством вкуса и
меры подходит к подобной ситуации
В. Лакшин в «Законе палаты», как ре­
шительно атакует свою трудную тему
Л. Габышев в повести «Одлян, или Воз­
дух свободы». В первом случае перед
нами образец зрелого, отточенного ма­
стерства, не пасующего ни перед каким
материалом. Во втором — бесхитрост­
ный, подкупающий мужественной прямо­
той рассказ о пережитом. И там и здесь
отношения повествователя к изображае­
мой драме, искусства — к реальности ус­
тановлены достаточно четко. В повести
И. Поляка иначе: изображение никогда
не равно себе, отсюда сильный и слож­
ный эффект двойного зрения.
Глазами затравленного подростка гля­
дя на обступающих его врагов, мы ви­
дим, до чего страшно, когда «топорная
морда Николы угрожающе напряглась»,
как мерзко слышать, что опять «взвизг­
нул», «забрехал», «зашелся звериным
воем» Николин прихвостень Горбатый.

230
Они даже поют не по-людски: «вся груп­
па протяжно завыла». ...Похоже, Пигмей
на свой лад мстит обидчикам, с тайным
удовлетворением отмечая их уродства,
черты болезненности, ущербности. Такая
брезгливая зоркость ненависти приводит
на память стилистику астафьевского «Пе­
чального детектива» — романа, прослав­
ленного своей беспощадностью. Там лю­
ди «дна» под уничтожающим взором героя-милиционера предстают нечистью, с
которой Сошнин охотно бы покончил —
жаль, нельзя! Кстати, начальница ДПР
с тем же примерно чувством смотрит на
своих подопечных. Педагогической дея­
тельности этой дамы тоже ужасно меша­
ет «мягкость» советских законов: конеч­
но, никто не запрещает ей «раздеть... и
не кормить» провинившегося мальчишку,
но ведь так хочется еще и «проучить...
палкой, сквозь строй прогнать!»
В тесном пространстве ДПР воздух,
как испарениями «параши», насыщен
злобой. Ею отравлены взрослые и дети,
притеснители и гонимые. Каждый видит
вокруг себя не человеческие существа, а
скопище грязных выродков — в таком
видении воплощена общая для всех бес­
пощадная истина. А вот необщее, особен­
ное, чего «кодла» так и не сумела до
конца выбить из героя повести,— это
способность даже во врагах замечать чтото заслуживающее сочувствия. То вдруг
маленький блокадник угадает по одутло­
ватому лицу и гноящимся глазам Нико­
лы: так выглядят те, кто пережил долгую
голодовку, кому уж не оправиться. То
прислушается к рассказу главаря, вспом­
нившего, как девять лет назад черный
воронок увез в никуда его родителей. То
без злорадства подивится детской надеж­
де Горбатого, что «распрямит бог» его,
стоит только десять раз переписать «свя­
тое письмо».
Образы повести двоятся, под скотски­
ми мордами приоткрываются человече­
ские лица: лица детей, над которыми с
изуверством компрачикоса поработала
лихая эпоха. «Мы дети заводов и па­
шен»,— кривляется, дразня воспитатель­
ницу, Горбатый. Но ведь так и есть! Блат­
ной кодекс ДПР неспроста отмечен род­
ственным сходством с пресловутой про­
летарской моралью — тот же культ вер­
ности и единства превыше совести и ра­
зума, то же требование безмерного тер­
пения: что бы ни творили над тобой
«свои», умри, но не смей звать на по­
мощь «чужих».
Для И. Поляка, художнически чуткого
к языку, здесь важно и другое. Речь этих
ребят, убогая, корявая, заштампована не
хуже партийных лозунгов и газетных
передовиц: там и здесь стереотип — знак
лояльности к установленному порядку.

В МИРЕ ЖУРНАЛОВ И КНИГ

Слово, что где-то когда-то «было Бог»,
в ДПР — раб, насилу ковыляющий в
колодках одних и тех же смрадных пого­
ворок да похабных каламбуров. Надо
быть глухим, чтобы принять это сквер­
нословие за распущенность, вольность
без предела. Нет, здесь царит железная
дисциплина. Даже упоминание о маме и
папе под запретом — этим, как сказал бы
философ, «слишком человеческим» сло­
вам позволено звучать лишь в слезных
воровских песнях.
Природа насилия над словом и лично­
стью в повести И. Поляка одна. Кроме
простой сюжетной связи: у детей отни­
мают хлеб, а они принуждены молчать,—
здесь ощущается зависимость более глу­
бокая, мировоззренческая. Это она дела­
ет донос Пигмея чрезвычайным событи­
ем, хотя он не первым восстает против
произвола. В свирепых драках, один на
целую ораву, пытался защитить свою
пайку крепыш Лапоть. Не желал знать
блатных правил Царь — удивительный
мальчик, местный святой, не поднимав­
ший глаз от книжки. Но на самое страш­
ное ДПР’овское табу не посягнул ни тот,
ни другой.
Выдать «тайны», разбить печать мол­
чания отваживается только один — с
этой минуты он отверженный, обречен­
ный, но больше не Пигмей. Так соверша­
ется спасение не пайки — души. Что де­
лать, если в извращенном мире оно при­
нимает постыдную форму доноса? Одна­
ко прежде чем это произойдет, прежде
чем читатель угадает суть авторского
умысла, И. Поляк вводит в повествова­
ние вставную новеллу о другой сломан­
ной печати. О том, как ночью увели мать,
а квартиру с детьми опечатали. Милицио­
нер уперся: «Вскрывать такую печать не
имею права». Идут сутки. Вторые. Третьи.
Добрая соседка мыкается под дверью,
слушая крики детей, гибнущих от голода
и ужаса. Сорвать ломом замок проще
простого, но — эта «бумажная полоска с
круглым, бледно-сиреневым оттиском...»
Самые зачарованные, неприкосновен­
ные печати в повести И. Поляка разле­
таются не потому, что находится бога­
тырь-спаситель. Автор знает: здесь гас­
нет любая воля, слабеет всякая мощь. В
были, рассказанной писателем, как в
мудрых сказках англичанина Толкиена,
черную магию бесчеловечных запретов
одолевают люди смирные. Те, над кем
властны естественные побуждения серд­
ца. Вот почему невозможно назвать по­
весть И. Поляка жестокой. Она страш­
ная, да. Но, по правде говоря, я давно
не читала ничего добрее.

Ирина В а с ю ч е н к о

231

В МИРЕ ЖУРНАЛОВ И КНИГ

От Абрамова до Яшина
ак уточнить даты жиз-*-в ни Анатолия Кузнецова
или Андрея Амальрика? Как называют­
ся книги Юрия Мамлеева? А как будет
отчество Геннадия Айги или Юрия Кублановского?
Такие вопросы то и дело возникают у
критиков и литературоведов, журнали­
стов и редакторов, да и просто у любоз­
нательных читателей. В отечественных
справочных изданиях ответов на них по­
ка не найти. Не будем предаваться сето­
ваниям по поводу качества наших лите­
ратурных словарей и энциклопедий —
тем более что убедительная их критика
уже дана на страницах «Литературного
обозрения» (1989, № 4) Ириной Стафф.
Поговорим о словаре, вышедшем в «за­
морском» издательстве (именно так бук­
вально переводится слово «overseas») и
составленном авторитетным литературо­
ведом, директором Института слависти­
ки Кельнского университета, профессо­
ром Вольфгангом Казаком.
Помимо уже ставшего знаменитым
«Энциклопедического словаря», В. Каза­
ку принадлежит немало книг, перево­
дов. Каждому серьезному исследователю
русской литературы советского периода
известна серия «Труды и тексты по сла­
вистике, изданные Вольфгангом Каза­
ком»: в ней выходили ранняя проза Бул­
гакова, стихи А. Введенского и Г. Айги.
Нашли в этой серии приют произведе­
ния таких «беспризорных» и притом весь­
ма своеобразных авторов, как поэт Геор­
гий Оболдуев и прозаик Владимир Каза­
ков, что свидетельствует о самостоятель­
ности научной и издательской позиции
В. Казака: он идет не только за гром­
кими и прославленными именами, но и
отстаивает значение тех непривычно-ин­
дивидуальных талантов, которые ему
лично особенно интересны. Без такого
«субъективного»
элемента невозможна
и полнота объективного отражения лите­
ратурной реальности.
Кстати, «Вопросы литературы», печа­
тая статью В. Казака «Зарубежные пуб­
ликации русской литературы», сопрово­
дили ее редакционной припиской, где
статья названа «откровенно полемич­
ной» и выражено предположение, «что
позиция нашего зарубежного коллеги
вызовет, в свою очередь, полемические
отклики». Тут мне как-то сразу вспом­
нился фрагмент из знаменитого диалога:
«Видите ли, профессор,— принужденно
улыбнувшись, отозвался Берлиоз,— мы
уважаем ваши большие знания, но сами
В о льф ган г
Казак.
Э н ц и клоп ед ичес­
кий словарь р у сск о й л и те р а ту р ы с 1917 го ­
да. Перевели с нем ецкого Ел ен а В а р га ф ти к
и И горь Б у р и х и н . Lo n do n, O v e rse a s P u b lic a ­
tion s In te rch a n g e . L td ., 1988; Зар убеж ны е
п уб ли кац ии р у сск о й л и те р а ту р ы , Вопросы
л и те р а ту р ы , Ке 3, *989.

по этому вопросу придерживаемся дру­
гой точки зрения.— А не надо никаких
точек зрения! — ответил странный про­
фессор,— просто он существовал, и боль­
ше ничего».
Он существовал — абсолютный при­
оритет западной славистики в области
публикации и исследования «запрещен­
ных» текстов, и я, право же, не пони­
маю, какие тут могут быть еще «полеми­
ческие отклики» и «точки зрения».
Статья В. Казака всего-навсего фикси­
рует, перечисляет основные линии раз­
вития тамиздата, имена «крамольных»
авторов, названия отвергнутых или «сок­
ращенных» на родине произведений. При­
ходится ли спорить с тем, что Гумилев
и Ходасевич после 1922 и вплоть до
1988 года издавались только за грани­
цей, что отечественные издания Пастер­
нака и Ахматовой, Волошина и Клюева
до самого последнего времени были,
очень мягко выражаясь, неполны, а Ман­
дельштама и сегодня по-человечески чи­
тать может только счастливый облада­
тель четырехтомника, вышедшего в Ва­
шингтоне — Нью-Йорке — Париже
под
редакцией Г. Струве и Б. Филиппова при
участии Н. Струве?
Конечно, все это настраивает на весь­
ма грустные раздумья о тяжелых послед­
ствиях политики «раскультуривания».
Но мы сегодня можем найти утешение в
том, что ценности, отторгнутые офици­
альной советской культурой и сегодня
возвращаемые читателю, все эти годы
были частью культуры мировой, что ми­
ровая культура их приютила и сохрани­
ла. И мы не можем не быть благодарны
тем, кто практически осуществлял эту
миссию. Есть культурная аксиома, сфор­
мулированная римлянином
Стацием:
«Vestigia semper adora» — «Всегда ува­
жай следы». Приходится отмечать, что
следы эти порой советскими текстолога­
ми не только не уважаются, но и стара­
тельно вытаптываются. Свидетельство
тому — множество пиратских (чтобы не
сказать:
мародерских)
«публикаций»,
якобы впервые осуществляемых. Выска­
занная на страницах «Вопросов литера­
туры» (1988, № 10) мысль Е. Г. Эткинда о единстве русской поэзии, о нераз­
дельности ее советского и зарубежного
потоков применима и к литературе в це­
лом. А значит — и к критике, литерату­
роведению, включая сюда и текстоло­
гию.
Словарь с его «азбучным порядком»
иллюстрирует тезис о единстве русской
пореволюционной литературы с особен­
ной наглядностью. За Гайдаром следует
Галансков, за Сашей Соколовым — Соколов-Микитов. Надо сказать, что сло­
варь читается не только выборочно как
справочник, но и сплошь, как единая
книга — от Абрамова до Яшина (имена

232
этих писателей, близких друг другу твор­
чески и биографически, волею алфавит­
ного фатализма стали в словаре началь­
ной и конечной вехами). Этому способ­
ствует и разнообразие состава словаря,
включающего, помимо «персональных»
статей, очерки и заметки о периодиче­
ских изданиях, литературных кружках и
группах, о формах и обстоятельствах
функционирования литературы (Самиз­
дат, Тамиздат, Цензура). Энциклопеди­
ческая строгая форма требовала от авто­
ра не беллетристически-памфлетных, а
точных историко-литературных характе­
ристик таких категорий, как «партий­
ность»,
«социалистический реализм»,
«теория бесконфликтности», и, как мне
кажется, эти характеристики В. Казаку
вполне удались.
По прочтении словаря В. Казака мне
почему-то вспомнились «Персидские пи­
сьма» Монтескье, где автор смотрит на
Францию глазами выдуманных им чуже­
земцев. Взгляд и интонация иностранца
очень способствуют эффекту остранения:
мы по-новому тогда можем оценить то,
что все время мелькает перед глазами и
становится неощутимым. Как-то в годы
застоя иностранное радио сообщило, что
делегатам партсъезда в спецмагазине
продавали «бараньи тулупы». Так ком­
ментатор назвал престижные дубленки —
и сразу вдруг высветилась не только недемократичность этой купли-продажи, но
и комическая ничтожность подобных
сделок. В тексте В. Казака для меня та­
ким остраняющим «тулупом» оказалось
слово «функционер». Для нас оно разма­
шистое ругательство, а тут — нейтраль­
ный термин, характеризующий реаль­
ность советского литературного быта.
О С. Сартакове сказано: «лит. функцио­
нер, писатель», о М. Шолохове — в
другом порядке: «писатель, литератур­
ный функционер» (что делать: именно
таковы этапы большого пути, пройденно­
го советским классиком).
«Глядя из Лондона» (или из Кельна),
можно немало высмотреть того, что мы
по забывчивости или по небрежности не
замечаем. Но, наверное, для полноты
картин может быть полезен и уточняю­
щий взгляд из Москвы. Поэтому я пере­
хожу к разговору о том, чего мне не до­
стает в словаре В. Казака, к которому я
обращаюсь постоянно как к одной из на­
стольных книг.
Не берусь оспаривать ни одну из 619
«персоналий» словаря, хотя к некоторым
его персонажам очень подходят слова:
«Я такого не хочу даже вставить в книж­
ку». Стратегия справочного издания —
полнота, и «вычеркивать» из истории ли­
тературы никого нельзя. А вот попол­
нить список «действующих лиц» словаря
очень даже можно было. Интуитивно
улавливая критерий, по которому имена
включаются в словарь, я полагаю, что
этому критерию соответствуют не 619,
а по меньшей мере тысяча писателей.
Многие «ряды» и «периоды» разработан­
ной В. Казаком системы литературных

В МИРЕ ЖУРНАЛОВ И КНИГ

«элементов» могут быть органично про­
должены и пополнены (отчасти это уже
намечено в замыкающей словарь статье
«Дополнения по поводу перестройки в
СССР»).
Не сомневаюсь, что в следующих изда­
ниях словаря появится статья об Анато­
лии Жигулине и Анатолии Марченко.
Думаю, что по чистой случайности «вы­
пали» Леонид Добычин, Илья Зверев,
Виктор Курочкин. Некоторые добавления
напрашиваются сами собой по принципу:
если сказано «а», должно быть сказано и
«б». Если в ряду деревенских прозаиков
присутствует В. Афонин, то не обойтись
и без Б. Екимова. Если представлены
драматурги «новой волны» Л. Петрушевская, В. Славкин и А. Галин, то нужен
и В. Арро. Наряду с бывшими «сорока­
летними» В. Маканиным и А. Кимом
вполне смотрелись бы статьи об А. Афа­
насьеве, С. Есине, Р. Кирееве, А. Курчаткине, ленинградце Валерии Попове:
именно о нем, а не об авторе «Стали и
шлака» Владимире Попове спорили мы с
Л. Аннинским в 1982 году в «Литгазете» (в словаре эти статьи подключены к
библиографии «того» Попова). Кстати, о
Валерии Попове, которого также не сле­
дует путать с Поповым Евгением, посто­
янно пишут П. Вайль и А. Генис, книга
которых о современной русской прозе
упомянута В. Казаком в списке источни­
ков. Евгений Попов, в свою очередь, тя­
нет за собой Виктора Ерофеева, которо­
го в словаре стоит решительно «разве­
сти» с Ерофеевым Венедиктом: о Вене­
дикте есть отдельная статья, Виктор упо­
минается в статьях «Метрополь» и «Там­
издат», в алфавитном же указателе они
слились в единое целое. Вообще, мне ка­
жется, там, где составляется словарь,
должен висеть плакат по технике без­
опасности со словами: «Берегись одно­
фамильцев!»
Да, вслед за многими «а» требуются
соответствующие «б». Коли уж есть в
словаре М. Алексеев, С. Викулов, В. Ко­
четов, А. Софронов, то нужны и К). Куз­
нецов, С. Куняев, В. Фирсов, Ф. Чуев.
Если есть такие давно забытые детские
писатели, как В. Любимова и А. Муса­
тов, то почему бы не быть известным
В. Берестову и Б. Заходеру, В. Голявкину и В. Драгунскому, Ю. Ковалю и
Э. Успенскому? Если есть Валентин Овеч­
кин, то как обойтись без нынешних аг­
рарных публицистов А. Стреляного и Ю.
Черниченко? А сатирики? Полагаю, что
М. Жванецкий и М. Задорнов вполне до­
стигли уровня Л. Ленча, и подозреваю,
что они даже превысили его. Может быть,
я чересчур пристрастен в привязанности
к мастерам острого слова, но мне очень
не хватает в словаре А. Бухова и А. Флита, Н. Ильиной и В. Лифшица. Спасибо,
конечно, за А. Архангельского и А. Раскина, но хочу также напомнить про Ни­
колая Глазкова, про пародиста Алексан­
дра Иванова.
В статье «Самиздат» упоминается одна
из форм этого явления: применение маг­

В МИРЕ ЖУРНАЛОВ И КНИГ

233

нитофонной техники для записи стихов и точных сведений бытового характера, да­
песен. Есть в словаре статьи о Высоц­ ваемых вне какого-то системного прин­
ком, Галиче и Окуджаве. Но, может быть, ципа. Так, в статье о Высоцком читаем:
«Его ранняя смерть, вызванная и неуме­
об авторской песне и ее общественно-ли­
тературной роли нужна отдельная статья ренным употреблением алкоголя, не по­
с упоминанием многих имен? Думаю, что лучила официального оглашения, но от­
на «персональные» статьи потянули бы кликнулась народной скорбью...» И ко­
ряво сказано, и не совсем деликатно.
Ю. Визбор, А. Городницкий, Ю. Ким.
«Неумеренное употребление алкоголя»
В начале словаря оговорено, что за его
ускорило смерть очень многих писателей,
пределами
остаются литературоведы,
критики, переводчики. Что ж, на то ав­ недаром А. Гладилин назвал недавно
торская воля, да какие-то условные огра­ этот недуг «профессиональной болезнью
ничения неизбежны. Но живую литера­ русского литератора». Почему же один
Высоцкий выделен в словаре по данному
туру — в отличие от Союза писателей —
трудно с абсолютной точностью расчле­ признаку?
Необязательные или неверные сведе­
нить на жанровые подразделения. Ю. Ты­
нянов и В. Шкловский «прошли» в сло­ ния не только перегружают статьи — по­
варь В. Казака благодаря своим прозаи­ рой они ведут к досаднейшим искажени­
ческим произведениям, а вот перед ям. Своеобразный рекорд путаницы —
Б. Эйхенбаумом, как перед «чистым», статья о В. Богомолове, где, в частно­
ученым шлагбаум захлопнулся, хотя сти, утверждается: «...в 1958 году за­
разве его «Мой временник» не является кончил отделение журналистики Высшей
фактом литературы? Да, кстати, и роман партийной школы и живет в доме инва­
лидов войны в Москве. Сборник стихов
у него есть — «Маршрут в бессмертие».
Жертвой жанровой дискриминации не­ Б. для детей, вышедший в 1955 в Ста­
вольно оказался и М. Бахтин, восприни­ линграде, прошел незамеченным». Ну что
маемый у нас не только как ученый, но тут сказать? Владимир Осипович Бого­
и как писатель. Вслед за статьями о молов не только не учился в партийной
Льве Гинзбурге и Евгении Гинзбург впол­ школе, но и никогда не был членом
не естественна была бы и статья о Лидии КПСС. В доме инвалидов ему бывать
Гинзбург, которая, помимо литературо­ также не доводилось. А сборник стихов,
ведческих книг, пишет эссеистику и ме­ вышедший некогда в Сталинграде, при­
однофамильцу — Владимиру
муары. Кстати, в статье о Льве Гинзбур­ надлежит
ге В. Казак, отклоняясь от принятого им Максимовичу Богомолову. Далее читаем:
правила, высоко оценивает переводы это­ «В последующие годы Б. писал немного,
го автора: так, может быть, места в сло­ что было обусловлено состоянием его здо­
варе заслуживают и, скажем, Вера Мар­ ровья...» Откуда взялись сведения насчет
кова, чьи переводы — факт поэзии, и Ни­ здоровья? Исключительно из вымышлен­
колай Любимов, настоящий прозаик, ного факта о доме инвалидов. Так ска­
давший нам на русском языке Боккаччо, зать, продолжение легенды. А попробуйте
Рабле и Сервантеса? Словом, возможен что-нибудь понять во фразе: «Сюжет Б.
подход не только цеховой, но и индиви­ ненавязчив, но скрепляет целостность по­
вествования и своею искренностью рас­
дуальный.
Что же касается «людей, о коих не су­ ширяет для читателя пределы рассказы­
ваемого». Впрочем, это уже пустяки на
жу, затем, что к ним принадлежу» —
критиков, то им я «пробивать» персо­ фоне того достаточно «навязчивого» сю­
нальные статьи не берусь. А вот пред­ жета, что развернут в статье. Поставьте
метную статью В. Казака «Критика» себя на место прозаика, который ведет
прочел бы с огромным интересом — независимый образ жизни, сосредоточен­
пусть в ней нашему цеху и досталось бы но работает, сторонясь суеты не желая
по первое число
состоять даже в Союзе писателей. Проза­
Закономерен вопрос: а где на все эти ика, чьи книги любимы миллионами чи­
тателей в СССР и за рубежом, но чья
дополнения взять место? Сейчас скажу.
Я вижу возможность сэкономить место частная жизнь мало кому известна. И вот
за счет оценочных суждений вроде та­ его на весь мир объявляют бывшим пар­
тийным функционером, да еще к тому
кого: поэт «ищет необычное, подлинное,
открывающееся в природе и повседнев­ же автором неудачного стихотворного
ности, так, чтобы это узнал вниматель­ сборника! Всего этого могло не быть,
ный читатель». Едва ли относится к не­ если бы статья в словаре содержала толь­
обходимым справочным сведениям сооб­ ко проверенные сведения, а лишнее и
щение о том, что рассказы прозаика сомнительное было бы сразу отброшено.
Надеюсь, проф. В. Казак не посетует
«очень различны, хотя преобладают у не­
го темы войны, природы, любви, детей; на мои предложения, дополнения и уточ­
он показывает людей всех слоев общест­ нения. Ведь его словарю суждена еще
ва, занятий и возрастных групп, описы­ долгая жизнь, книга будет расти и совер­
вая различные местности СССР». Каче­ шенствоваться. Стало известно, что го­
ство русского языка в приведенных при­ товится издание словаря в СССР. Хо­
мерах досадно приближается к стилисти­ чется, чтобы этот необходимый всем нам
ке надписей на упаковке импортных то­ справочник предстал перед читателем
варов. Лучше всего такие пассажи просто без сучка и задоринки.
сократить.
В л. Н о в и к о в
Встречается в словаре и немало избы­

Алексей

Зверев

Советую прочитать
гСсякий бум имеет свои
негативные стороны, сесегодняшний журнальный — тоже. Физиче­
ски невозможно прочесть все, что прочесть
следовало бы, и книги ставятся на полку
в ожидании передышки от публикаций, не­
медленное знакомство с которыми обяза­
тельно. Периодика просматривается выбо­
рочно и больше по именам, которые у всех
на слуху. Многое из напечатанного остает­
ся незамеченным — и зря. Попробую в этом
убедить на нескольких примерах.
В. В. В е р е с а е в .
1989.

В тупике. Лениздат,

Шестьдесят лет лежала под спудом эта
книга. В спецхранах ее выдавали по доку­
менту, где написано, что она понадобилась
«для научных занятий». Критика упомина­
ла о ней глухо и смутно. Существовал об­
разцово цельный Вересаев: демократ, би­
чующий кошмары царизма, энтузиаст Ок­
тября, радостно встречающий наступившую
новую жизнь. Таким он запечатлен на па­
мятнике в Туле — бронзовый исполин, ко­
торый орлиным оком оглядывает раскинув­
шийся горизонт. Официозная мифология
выражена тут с чарующей прямотой.
Но вот недавно «Огонек» (1988, № 30) на­
печатал любопытную стенограмму: в Крем­
ле обсуждают, надо ли вообще выпускать
вересаевский роман о революции и граж­
данской войне. Тогда, в 1923 году, пронес­
ло. За роман, как ни странно, заступился
Дзержинский. Да и Сталин был в общем
не против (поскольку очень против был Ка­
менев, возмущенный описанием «якобы
ужасов ЧК»). Книга вышла, но под грозные
комментарии насторожившихся идеологи­
ческих часовых. Вересаева тут ж е обвини­
ли в клевете. Демьян Бедный не упустил
случая ругнуть «сопливую интеллигенцию».
Да, Вересаев был русским интеллигентом,
как ни кололи ему этим глаза ревнители
классовой чистоты. И когда в Крыму, где
он провел годы усобицы, победители рас­
стреляли тысячи белых офицеров, по своей
воле явившихся на регистрацию, его по­
трясло это свидетельство «пролетарского
правосознания». Благородно веривший в
прогресс и социальную справедливость, он
ощутил себя поистине «в тупике». Подоб­
но тогдашнему Горькому или Короленко,
которые точно так ж е призывали бурю, а
затем отшатнулись от «эксцессов», с го­
речью убеждаясь, что в их неизбежности —
трагическая правда.
По характеру дарования Вересаев мог
выразить эту правду только средствами ро­
мана. Он и написал традиционный семей­
ный роман, развернутый на фоне граждан­

ской смуты, которая разорвала естествен­
ные человеческие связи, каждого заставив
так или иначе решить одну и ту ж е нравст­
венную коллизию: отвергнуть или принять
порядок вещей, когда, по слову одного бое­
вого матроса, «никакого человечества! Борь­
ба классов!» Когда важны лишь цвет знаменц и социальное происхождение, а все
остальное решают чрезвычайки и контрраз­
ведки. Когда катится жизнь «дикая, ж есто­
кая и жуткая, сбросившая с душ все сдерж­
ки, разнуздавшая самые темные страсти».
Сила Вересаева в объективности. Дейст­
вие охватывает несколько месяцев; герои
успевают побывать под красными, под бе­
лыми, и оказывается, что различие только
в лозунгах, не в методах. Что тем, что дру­
гим необходим террор, «эта атмосфера уж а­
са, грозящая ответственностью за самое от­
даленное касательство». И без касательства.
Об «атмосфере ужаса» говорит в романе
фанатик революции Воронько. У него най­
дутся единомышленники в офицерских по­
гонах, но автору важнее тип утверждаю­
щийся, а не уходящий. Ему важнее люди в
буденовках, оправдывающие провокацию,
если она помогает обнаружить классового
врага, казнящие тамбовских мужиков, а о
морали отзывающиеся решительно: «В по­
мойку выкинуть эти окурки».
Таким людям принадлежит будущее. Они
прочно овладели властью. И принесли свои
убеждения — прямолинейные, как шомпол.
Под прессом этой власти обществу пред­
стояло жить десятилетия.
Одно из наших самых укоренившихся ве­
рований заключается в том, что нельзя «со­
поставлять репрессии, имевшие место в
экстремальных условиях революции и граж­
данской войны, с репрессиями сталинского
периода». К тому ж е «масштабы репрессий
совершенно несопоставимы: тысячи против
миллионов» (цитирую открытое письмо ве­
терана войны Д. Я. Шифрина главному ре­
дактору «Молодой гвардии» А. С. Ивано­
в у — «Даугава», № 1, 1990). Не говоря об
аморальности подобной арифметики, мягко
выражаясь, наивна сама антитеза.
Прочтите Вересаева все, кто на ней на­
стаивает.
А н д р е Ж и д . Возвращение из СССР
и поправки к моему «Возвращению из
СССР». Перевод А. Лапченко. Звезда, № 8,
1989.
В 1936 г. Андре Жид ехал в СССР как
триумфатор. У нас было издано его четы­
рехтомное собрание сочинений. Выпущен
посвященный ему номер «Интернациональ­
ной литературы». Отпечатана открытка с
его портретом.

СОВЕТУЮ ПРОЧИТАТЬ
Французский писатель числился среди
«друзей Октября, социализма и прогрес­
са» — титул неофициальный, но в высшей
степени престижный. Соответственно его и
принимали. На Кавказ он отправился в спе­
циальном вагоне, оборудованном по-царски.
На похоронах Горького он стоял рядом со
Сталиным и произносил речь с Мавзолея.
Роскошество приемов в его честь превосхо­
дило всякую меру. Его высказывания пуб­
ликовала «Правда», кое-что убрав и добавив
комплиментов гению всех времен.
Впрочем, это была чисто косметическая
редактура. Ж ид прибыл к нам заранее вос­
хищенным, как до него Барбюс, Роллан,
Шоу, а после Фейхтвангер и многие другие.
Все они с экзальтированностью влюбленной
отроковицы взирали на «беспрецедентный
эксперимент» и «решительно связывали со
славным будущим СССР будущее самой
культуры». Все были готовы извинить лю­
бые наши несовершенства сложностями
превращения утопии в реальность, как из
благоустроенной, но, понятно, загнивающей
Европы виделось происходящее в стране
исполнившейся мечты.
Фантастическую эту наивность впоследст­
вии объяснят Кёстлер и Оруэлл, смолоду
сами ею отличавшиеся, но первое отрезв­
ляющее слово произнес Жид. Он сделал не­
что невозможное по тогдашней атмосфере
на Западе — взглянул на советскую жизнь
без предубеждения. Его не остановили со­
веты молчать, дабы не навредить великой
идее и не сделаться пособником реакции.
Истину он увидел, конечно, не всю. О ла­
герях у него нет ни слова — упоминания
террора появятся лишь в дополнении, когда
Жид рассчитывался со своими критиками.
Наблюдательный, желчный, он, однако, мо­
жет написать и такое: «Преимущества, свя­
занные с пребыванием в колхозе, настоль­
ко очевидны для всех, что каждый старает­
ся в него вступить».
Но увидел и высказал он все-таки доста­
точно. К недовольству «левых» на Западе,
Жид. заговорил о тотальной подозрительно­
сти, о диктатуре бюрократии, своекорыстно
преданной вождю, о засилье «всегда пра­
вильно думающих конформистов», о «все­
общей в СССР тенденции к утрате личност­
ного начала» и о том, что здесь «счастье
всех достигается за счет счастья каждого».
Нам все это теперь не в новость, но не
забудем, что книжка помечена 1936 годом.
Ее последствия для автора были предска­
зуемы: из когорты друзей он переместился
в стан махровых антисоветчиков, злобных
клеветников и — уж это само собой явст­
вует — сионистов. В каковом качестве и фи­
гурировал на обложке позорно знаменито­
го номера «Крокодила», вышедшего в
разгар борьбы с «космополитами».
Е ж и А н д ж е е в с к и й . Страстная не­
деля. Перевод С. Тонконоговой. Новый мир,
№ 12, 1989.
От Анджеевского мы были отлучены
долго, на десятилетия. Людям постарше, ко­
нечно, запомнился «Пепел и алмаз» — если

235
не роман, так сделанный по нему фильм
Анджея Вайды. Фильм порой появлялся на
наших экранах, имя сценариста не упоми­
нали в обзорах польской прозы хотя бы че­
рез запятую. Дошло до того, что даж е со­
лидный академический том «Вторая миро­
вая война в литературах зарубежных стран»
(1985) хранит об Анджеевском молчание.
Вынужденное молчание. К тому времени
нельзя было называть и Вайду. И по той ж е
причине: оба — режиссер и писатель —
стояли у истоков «Солидарности». Этого
оказалось достаточно, чтобы их творческий
авторитет сделался сущей эфемерностью
для аппаратчиков, решавших, что нам чи­
тать и что смотреть.
i Анджеевского они запрещали с какой-то
особой методичностью. Даже его смерть в
1983 г. не сняла табу, наложенного на кни­
ги этого писателя. Теперь, когда переведе­
ны «Страстная неделя», «Врата рая» («Ино­
странная литература», 1990, № 1) и готовит­
ся двухтомник, причина подобной нетерпи­
мости становится понятнее. Помимо «поли­
тических ошибок», как называлась на чи­
новничьем языке любая попытка прибли­
зиться к демократическому государству,
Анджеевский не укладывался в казенные
представления о том, что должен выражать
художник, живущий при социализме. Он
выражал то, чего официально не существо­
вало.
Официально среди многого другого не су­
ществовало антисемитизма. То есть он су­
ществовал, но где-то там, за морями. У нас
ж е и в сопредельных державах он стал дав­
ним прошлым «в результате работы, проде­
ланной по искоренению».
Восстания в варшавском гетто весной
1943 г. официально тоже не было. То есть
оно было в том смысле, что немцы сожгли
дотла несколько кварталов, обнесенных
стеной, а уцелевших обитателей сожгли
чуть позже, в Освенциме. Однако это,
разумеется, только ничтожный эпизод в
грандиозной хронике войны. И вспоминать
о нем совсем не нужно.
Уж тем более не нужно вспоминать под­
робности вроде толпы зевак, с любопытст­
вом наблюдающих, как немецкие танки
сносят в пылающем гетто этаж за этажом,
или тогдашние варшавские разговоры о
том, что подобные «методы борьбы» отвра­
тительны, но сама борьба правильна, по­
скольку когда-то надо ж е решать «еврей­
ский вопрос». Что «поляк, который прячет
у себя еврея, просто, прошу прощения,
свинья»,— где это видано, чтобы «из-за од­
ного еврея гибли добрые католики».
По Пулавской, где тогда были сплошь ла­
чуги да огороды, свора мальчишек гонит,
как фокстерьеры лисенка, перепачканного
копотью оборванца, который вырвался из
гетто, своего сверстника, и швыряет в него
камнями, и вопит: «Еврей! Еврей!»— пока
тот не напорется на солдата, тут ж е выстре­
лившего раз-другой в упор.
Мне кажется, эта по фабуле необязатель­
ная зарисовка — самый центр повести Анд­
жеевского, ее кульминация. О главном ска­
зано всего одной — но какой! — деталью:
эти подростки и г р а ю т . А взрослые —

236
те попросту смотрят за их игрой, пока не
подошел трамвай.
Кончается Страстная неделя, битком на­
биты соборы, а весна в Варшаве удиви­
тельно ранняя, щедрая. И многим ли дело
до того, что запах гари подмешивается в
пьянящем апрельском воздухе к вкусному
запаху булочек, которые пекут на празд­
ник. Рядом погибают, но ведь рядом, не у
нас, и гибнут чужие, к тому ж е проклятая
раса. Какие-то безумцы пытаются им по­
мочь — пустое фанфаронство: «Все так на­
зываемые гуманные взгляды тут абсолют­
но неуместны!»
Для Анджеевского, конечно, они в такой
ситуации уместнее всех прочих. Своей ге­
роиней он сделал еврейку, для которой уж е
не осталось иных вопросов, кроме «предаст
или не предаст?» Как не осталось различия
между немцами и поляками: есть только
арийцы и парии. Как не осталось неповин­
ных, потому что существование отзывчивых
людей не снимает вины с тех, других.
Она, по всей видимости, погибнет, Ире­
на Лильен. А эта психология затравленных
сохранится. И сохранится питающая ее поч­
ва. Повесть Анджеевского написана по го­
рячим следам событий почти полвека назад.
Считается, что только время, предоставляя
новые подтверждения насущности колли­
зий, которых коснулся писатель, продлева­
ет живую жизнь старой книги. Если так, то
актуальность «Страстной недели» обеспе­
чена. Боюсь, еще очень надолго.
Сергей
Довлатов.
Марш одино­
ких. Голос. Радуга (Таллинн), № 5Г 1989. Рас­
сказы из книги «Чемодан». Октябрь, № 7,
1989. Филиал. Звезда, № 10, 1989.
О Довлатове до прошлого года знали, мо­
жет быть, только очень внимательные чи­
татели «старой» периодики, главным обра­
зом таллиннской. Впрочем, по-настоящему
Довлатова не знали и они, потому что как
писатель он состоялся в эмиграции. В этой
«лаборатории свободы» и «филиале будущей
России», как изъясняются на калифорний­
ских симпозиумах по русским проблемам.
Насчет «лаборатории» и вообще о «фи­
лиале» Довлатов имеет собственное мне­
ние: скептическое. Его взгляд сугубо иро­
ничен. От иронии в его прозе не укрыться
ничему и никому, включая автора.
Все повествование Довлатова — сплош­
ная ирония, не в смысле передразнивания и
насмешки, а в смысле, если угодно, фило­
софском: таков его способ видеть мир и се­
бя в этом мире. Довлатову не с руки ни
эзопов язык, ни увесистый бич сатиры. Он
не разоблачает и не клеймит. Он просто вла­
деет способностью чувствовать абсурд там,
где для большинства всего лишь обыкновен­
ный быт, обыкновенные отношения.
У него редкий дар немедленно опозна­
вать комическое за серьезным и ложь за
мнимыми безусловностями, будь то армей­
ский устав караульной службы, романтика
любви в пленившем наших шестидесятни­
ков хемингуэевском стиле или «футуроло­
гическое моделирование» русского пост­

АЛЕКСЕЙ ЗВЕРЕВ
коммунистического общества, происходя­
щее в Лос-Анджелесе под свару «почвен­
ников» с «либералами», такую знакомую.
^ Любители потолковать о безверии как
универсальном состоянии современного че­
ловека, об «аксиологическом Бакууме» й
пр. почерпнут в рассказах Довлатова обиль­
ный материал. Но эти рассуждения выгля­
дели бы такими ж е анекдотическими вы­
вертами, как куртка Фернана Леже на пле­
чах литсотрудника ленинградской многоти­
ражки и почти бомжа по своей психологии.
Философствуют другие, а Довлатов распа­
ковывает чемодан, перед отъездом наспех
набитый старым барахлом и перетянутый
бельевой веревкой. И этого ему вполне
достаточно, чтобы каждая извлекаемая от­
туда вещь потянула за собой на новом жи­
тельстве цепочку воспоминаний, а с нею
вытянулась и другая цепочка: трагикоми­
ческих происшествий, будничных нелепо­
стей, ставших привычными неудач, сделав­
шихся обыденностью фарсов. Чтобы воз­
никла мозаика вроде бы мимолетных штри­
хов, а на самом деле — эскиз действитель­
ности, где все — и понятия, и нравы — пе­
ревернуто с ног на голову, причем никто
этого не замечает или, во всяком случае,
не находит в этом неестественности.
В Америке ДоБлатоЕа поддержал Курт
Воннегут не случайно: между ними нема­
ло общего, вплоть до пристрастия к фраг­
менту вместо целостных картин, к микроэпи­
зодам, соединенным неочевидными ассоци­
ациями. Такая форма повествования очень
распространена на радость теоретикам пост­
модернизма. Довлатов верней всего со вре­
менем тоже будет зачислен в постмодерни­
сты — сюжет вполне в его духе. Сам-то он
мог бы с полным правом заявить о себе,
как один его герой, что пишет «не для сла­
вистов. Я пишу для нормальных людей».
И — продолжу — о нормальных людях, ко­
торые лишь отчасти повинны в том, что
ненормальная жизнь превратила их кого в
неврастеников, кого в циников или в алка­
шей.
Под конец «Филиала» довлатовского ав­
тобиографического героя посещают такие
мысли: «Бог дал мне то, о чем я его про­
сил. Он сделал меня рядовым литератором,
вернее — журналистом. Когда Же мне уда­
лось им стать, то выяснилось, что я претен­
дую на большее. Но было поздно».
Думаю, последняя фраза добавлена из
скромности.

Книги, о которых шла речь, совсем не­
давно обсуждали разве что в приятельском
кругу, не задавая друг другу вопросов, как
их удалось раздобыть. Извлеченная теперь
на свет, такая литература заняла в нашем
чтении главное место.
Мы еще не насытились знанием, которо­
го были годами лишены. Когда насытим­
ся,— а это, думаю, произойдет скоро,— бу­
дет другая литературная ситуация.
Но пока о ней еще рано говорить.

А ЧТО ЧИТАЮТ ОНИ?
АНКЕТА ГАЗЕТЫ «ДЕИЛИ ТЕЛЕГРАФ»

I v a n помнит читатель, в
“"^первом номере этого
года мы опубликовали ответы видных со­
ветских писателей на вопросы «Знаме­
ни»: какая из публикаций недавнего
времени показалась наиболее значи­
тельной и какое новое имя вы для себя
открыли? Примерно в те же сроки про­
водила подобный опрос и английская
газета «Дейли телеграф» — с тем от­
личием, что вопрос был адресован де­
сяти писателям из разных стран мира
и даже разных континентов: что из про­
читанного вами в последнее время до­
ставило наибольшее наслаждение? Со­
ветский Союз представлял в этой десят­
ке Евгений ЕВТУШЕНКО, его ответ в
целом совпадает с ответом на анкету
«Знамени». Предлагаем показавшиеся
нам наиболее интересными выдержки из
ответов писателей, опубликованных в
«Дейли телеграф».
Энтони
ПАУЭЛЛ
(Великобритания)
Мы платим дорогую цену за свой пи­
сательский профессионализм. Навсегда
утерян целомудренный подход к кни­
ге — когда испытываешь внезапную ра­
дость, прочитав что-то впервые,— столь
знакомый всем в юности. Вместо этого
нас привлекают в книге лишь те или
иные ее стороны [...]
Основу моего чтения составляет ре­
цензирование для «Дэйли телеграф»:
приблизительно четыре серьезные кни­
ги в месяц. А вечером я не засыпаю, не
прочитав несколько страниц какой-либо
шекспировской пьесы и немного поэзии.
Чтобы не оттолкнуть вас излишней
серьезностью, добавлю, что я с удоволь­
ствием читаю и детективы, как хорошие,
так и всякие [...] Недавно мой внук иг­
рал в школьном спектакле по пьесе Рэй­
монда Чандлера. Я тут же нашел и про­
читал один из романов Чандлера и не­
медленно попал в сети Филиппа Марлоу,
знаметитого лос-анджелесского сыщика.
Я прочитал с полдюжины историй о Мар­
лоу с огромным удовольствием [...]
Карлос ФУЭНТЕС (Мексика)
«Магический реализм» — термин, изо­
бретенный кубинским романистом Алехо

Карпентьером, чей великолепный ро­
ман «Концерт в стиле барокко» будет
опубликован в Англии в будущем году.
Карпентьер хотел показать, что Латин­
ская Америка обладает своего рода сюр­
реализмом «avant la lettre» 1. Этим отли­
чительным знаком латиноамериканской
литературы теперь часто награждают
писателей, которые под него совершен­
но не подходят.
Но он стал личной печатью одного ве­
ликого
писателя — Габриэля
Гарсиа
Маркеса. Первые главы его нового ро­
мана «Генерал в лабиринте» озадачива­
ют меня как раз полным отсутствием
«магического реализма». Это довольно
прямолинейное, иногда политически ло­
кализованное повествование. Удивитель­
но то, что его линейное, исторически
ограниченное начало быстро распускает­
ся пышным цветом, превращаясь в тре­
петную и печальную сказку об иллюзии
власти и предательстве тела.
По мере того как Гарсиа Маркес сле­
дует за освободителем Южной Америки
Симоном Боливаром по его пути к
смерти, мы знакомимся с Боливаромстрадальцем, чьей величайшей миссией,
пожалуй, было ссадить Латинскую Аме­
рику с коня вековечной навязчивой идеи
Утопии. Утопия для Латинской Амери­
ки — прекрасная мечта и тяжкая ноша.
Гарсиа Маркес расправляется с обеими:
уходит в могилу бренное больное тело
генерала и предательски тащит за собой
несбывшуюся политическую мечту бес­
покойного ума.
Если бы мне пришлось ограничить
читательские впечатления лишь прошед­
шим годом, то я бы сказал, что англий­
ская беллетристика возвращает себе бы­
лую славу.
Пожалуй, только эксцентричностью
японца, пишущего по-английски, мог
быть продиктован истинно английский
великосветский комический детектив в
духе
«вперед-дворецкий»
(«впередДживз»). Я имею в виду мастерски на­
писанный Казуо Ишигуро «Остаток
дня» [...]
1 Букв.: «до слова», «до литературы»; здесь:
неосознанным, заключенным в самой жиз­
ни (фр.).

238
Ишигуро доказывает, что литературное
воображение способно понять и высве­
тить суть политической жизни лучше,
чем политики и историки.
Рядом с Ишигуро «Первый свет» Пи­
тера
Акройда. «Всемирная история
в 10 1/2 главах» Джулиана Барнса и
«Утц» Бруса Чатуина составляют лите­
ратурный квартет, с которым никакая
другая национальная литература срав­
ниться в 1989 году не может [...]
Сегодняшняя апатия США, скрываю­
щаяся за неистовой тягой к развлечени­
ям, возвращает меня назад, к началу де­
сятилетия, к тому, что я считаю лучшим
североамериканским романом восьмиде­
сятых: «Демократия» Джоан Дидион.
Как и Ишигуро в Англии, она застигает
свое общество в момент глубоких, но не­
зримых перемен — общество обиженно­
возмущенное, неспособное признать, что
мир более не сообразуется с образом
«американской мечты» [._]

А ЧТО ЧИТАЮТ ОНИ!

дящий ужас роман Дж. Бернифа «Бе­
зумный» — подробный рассказ о чело­
веке, рассудок которого постепенно раз­
рушается. Благодаря рассказчику воз­
никает наводящее ужас чувство осязае­
мости повествования; когда герой гово­
рит: «Мне кажется, я теряю слова, как
люди теряют кровь» — мы ощущаем
этот процесс вытекания слов [...]
Более теплый и жизнерадостный мир
создает Татьяна Толстая в коротких рас­
сказах «На златом крыльце...». Хотя она
и носит фамилию Толстая, но истори­
ческий размах и эпические саги не
для нее. Вместо них быстрый взгляд во­
круг — и оживают сотни маленьких сце­
нок, полыхающих яркими красками жиз­
ни, будто попадаешь в цветущий сад [...]
Я давно перестала читать романы Джо­
на Апдайка, убедившись в их абсолютно
полной тривиальности. Но его автобио­
графические эссе «Самосознание» и
«Просто глядя» вновь заставили меня
восхищаться.

Сузаки ЭНДО (Япония)
В течение всего года я читал книги
на английском, французском и японском
языках и был прямо-таки очарован не­
которыми из них, написанными в жанре
документальной прозы.
В начале года на выставке в Токио я
увидел работу скульптора Камиль Кло­
дель, поразившую мое воображение. Поз­
же я прочитал ее биографию «Женщи­
на», написанную Анн Дельбэ.
Камиль Клодель была ученицей Роде­
на и его любовницей. Ее брат, поэт Поль
Клодель, был французским послом в
Японии. Биография великолепно описы­
вает духовный рост Камиль, равно как
и ее яркую любовную историю [...]
Я также являюсь неизменным поклон­
ником Грэма Грина. «Капитан и врач» —
тонкое произведение, над которым ав­
тор работал долгое время. По моему
мнению, эта книга столь же прекрасна,
сколь и все остальные, созданные этим
замечательным писателем [...]
Я бы хотел рекомендовать книгу ве­
дущего японского ученого Тошихико
Изутцу «Суфизм и даосизм». Профессор
Изутцу является самым видным специ­
алистом Японии по исламу. Его работа
оказала на меня сильнейшее воздейст­
вие, и я надеюсь, что эта книга будет
способствовать большему пониманию на­
правлений восточной мысли [...]
Анита ДЕСАИ (Индия)
[...] Не могу забыть одно стихотворе­
ние из сборника Виславы Шимберской — оно
называется
«Благодар­
ность» — и повторяю его как мантру.
Все ее творчество — это сухая филосо­
фия, озаренная скрытым огнем. Если го­
ворить о поэзии, кого не потрясло и не
взволновало первое стихотворение Сал­
мана Рушди, опубликованное в «Гран­
та»? [...]
Неприметный и одновременно наво­

Клод СИМОН (Франция)
[...] Надо сказать, что чувство полного
удовлетворения, исходящее от совершен­
ства, в наивысшей степени подарил мне
Пруст. Ему не только удалось совершить
революцию, начисто лишив роман како­
го-либо сюжета, но и нигде более, как в
его произведениях, форма и содержание
не находятся в столь полной гармонии.
Не меняя ни тона, ни стиля, бесстра­
стно переходит он от описания листи­
ков ромашкового чая к размышлениям
о литературе и искусстве, затем к пси­
хологическим суждениям и вновь к опи­
санию (персонажа, моря, цветка и т. д.);
эта волшебная мозаика слов не прекра­
щается ца протяжении всего повество­
вания [...]
Если Пруст способен претворить
в цельный прозаический текст яблони,
волны, графинь и анализ, то другому
гиганту, Достоевскому, еще до Пруста
удалось совершить беспрецедентную ре­
волюцию иного рода. Он порвал с одно­
мерностью, которая до него царила в ро­
мане, когда честолюбивые были всегда
честолюбивыми,
честные — честными,
распутные — распутными.
Он создал головокружительную много­
значность, предлагая в своих произве­
дениях персонажей, о которых никогда
не скажешь, хорошие они или плохие,
глупы или высоко интеллектуальны, па­
лачи они или жертвы («Я и рана, и кин­
жал», как сказано у Рембо); особенно
ярок в этом смысле «Идиот». При этом
его произведения отличает, что бы там
ни говорилось, возвышенность стиля, за­
метная даже в переводах.
Еще один монументальный труд —
это «Улисс» Джойса, особенно внутрен­
ний монолог Молли Блум. Но весь роман
неровен, рядом с чудесными страница­
ми — длинные куски, где с самодоволь­
ной педантичностью демонстрируется по­
нятная
лишь избранным эрудиция.

239

АНКЕТА ГАЗЕТЫ «ДЕЙЛИ ТЕЛЕГРАФ»

В стремлении Джойса «играть» с языком
можно усмотреть начало пути в тупик,
каковым и являются «Поминки по Фин­
негану».
Последняя книга, о которой мне хоте­
лось бы сказать,— не роман (а впрочем,
кто знает, поскольку историки обнару­
жили в ней вопиющие ошибки): «Исто­
рия Французской Революции» Мишле.
В каких бы погрешностях или ошибоч­
ных взглядах ни обвиняли автора, эта
книга для меня, с точки зрения литера­
туры, произведение высочайшего поряд­
ка, чтение которого не надоедает нико­
гда.
Уилбур СМИТ (Сейшелы)
Поскольку сам я пишу книги, призван­
ные развлечь читателей, люблю хорошие
истории с увлекательным сюжетом для
самого широкого круга читателей. Я все­
гда с нетерпением жду новой книги Ле
Карре или Фредерика Форсита, даже
если это и означает, что они скинут ме­
ня с верхушки списка бестселлеров. Помоему, «Русский дом» и «Посредник» —
замечательные книги [...]
Что касается более легкого чтения, то
я только что дочитал книгу «Проблема
химической и биологической войны»
Джулиана Робинсона. Это сплошное раз­
влечение. Веселье начинается с обсуж­
дения «Продукта Хабера» (показатель
отношения времени воздействия опреде­
ленной концентрации нервного газа X к
вероятности наступления смерти у опре­
деленного количества населения, под­
вергнутого таковому воздействию). На­
пример, зарин, газ, к которому весьма
благоволят Соединенные Штаты, имеет
Т. В. (точное время) дозировки 55, что
означает время' уничтожения (от 1 до
10 мин.) 55% населения под воздейст­
вием 1 микрона газа (примем во внима­
ние, что 1 микрон = 1/1000 милли­
литра).
В качестве симптомов имеем сильней­
ший внезапный насморк, резь в глазах
и потускнение зрения. За этим следуют
слюноотделение, тошнота, потоотделение,
отрыжка, изжога, понос, рвота, непроиз­
вольное мочеиспускание и дефекация, су­
дороги и головокружение. Финальные
конвульсии и смерть наступают уже как
избавление...
В 1976 году производство 1 кг зарина
стоило 5 долларов. Даже делая поправ­
ку на инфляцию, нельзя не признать
смехотворность таких затрат. Ни один
мало-мальски уважающий себя диктатор
любой страны «третьего мира», считаю­
щий себя «Президентом на всю жизнь»,
не посмеет обойтись без достаточного
запасца этого обворожительного про­
дукта.
Не могу не упомянуть Пола Джонсо­
на, ярым поклонником которого я явля­
юсь. «История современного мира с
1917 до 1980-х» — самая значительная
книга из прочитанных мной за годы [...]
«Краткая история Времени: от Боль­

шого взрыва до «черных дыр» Стивена
Хокинга — монумент мужеству и гению
этого необыкновенного человека [...]
Ханс МАГНУС ЭНЦЕНСБЕРГЕР (За­
падная Германия)
По-моему, чтение — это идеальный по­
рок: никакого риска передозировки, ни­
каких канцерогенов, легко доступен, пол­
ностью в рамках закона и после 50 лет
пристрастия — никаких пагубных побоч­
ных эффектов. Почему широкая публика
чурается чтения, будто это яд смертель­
ный,— одна из самых глубочайших тайн
нашего века!
Тем не менее, хотя книги нужны столь
немногим, все питают слабость к всевоз­
можным резюме, аннотациям и спискам.
Милосердно краткие, они представляют
собой литературу в таблетках. Вот не­
сколько примеров такого злополучного
прессования.
Александр Герцен (1812— 1870) —
политический философ первого разряда.
Он не построил своей собственной систе­
мы, возможно, потому, что сам находил­
ся в гуще событий, о которых он писал:
неудача революции, противоречия соци­
ализма, государственный террор и буду­
щее демократие.
Книга «С другого берега», впервые
опубликованная в 1850 году, предста­
вляет собой и отчет очевидца, и эссе, и
художественную прозу, и блестящий ди­
алог. По форме это письма, адресован­
ные Родине, России, тогда, как и теперь,
колеблющейся между застоем и смяте­
нием [...]
«Слепая сова»— роман персидского пи­
сателя Садха Хедаята, который покончил
с собой в номере захудалой парижской
гостиницы в 1951 году и был забыт с
тех пор. Этот рассказ о страданиях и от­
чаянии подобен галлюцинациям, но без
тени жалости к себе [...]
Питер КЭРИ (Австралия)
[...] Размышляя о той стороне жизни,
что таится в тени, я вспоминаю короткие
рассказы Рэймонда Карвера «Здесь, от­
куда я звоню». Иногда останавливаюсь и
перечитываю один его абзац три-четыре
раза, удивляясь не только тому, как ему
это удается, но и какое настроение он со­
здает несколькими строчками кажуще­
гося банальным разговора в обувном ма­
газине. «Что-нибудь поудобнее,— сказал
Джек.— На каждый день».— «Есть коечто»,— сказал продавец.
Существуют великие писатели, как, на­
пример, Пруст, чьи мысли мне понятны
только наполовину. Но Рэймонду Кар­
веру я аплодирую стоя — он рисует
мир любви и ужаса, спрятанный за вход­
ной дверью, в то время как снаружи—
полная безмятежность.
Еще один американский писатель, чья
книга лишила меня покоя, — Рассел
Бэнкс. Его «Печали» — одна из тех книг,
которую, прочитав 20 страниц, отклады­

240

▲ ЧТО ЧИТАЮТ ОНИ!

ваешь; не потому, что она плохо написа­
на, а потому, что после тяжелого дня ее
персонажи кажутся унылыми и жизни их
безнадежными. Позже я возвратился к
ней и не пожалел.
Бэнкс пишет о людях маленького го­
родка в Нью-Гемпшире: полицейский, ра­
ботающий на полставки, и водитель сне­
гоочистительной машины, официантка из
забегаловки, неудавшийся футболист, ны­
не — бурильщик. Их жизнь скучна и
замкнута, они погрязли в разврате и
насилии [...] Триумф Бэнкса заключа­
ется в том, что, описывая все эти ужасы,
все эти Герники человеческих душ, он
наполняет повествование ясным светом
гуманности, лишенным всякой сентимен­
тальности.
Джордж В. ХИГГИНС (США)
[...] У нас, читателей, есть одна общая
черта: мы неизменно восстаем против
любого навязанного нам выбора книг с
неким немыслимым упрямством, что из­
начально и сделало нас читателями.

Книга «хороша» в нашем понимании
не потому, что говорит нам, что и как ду­
мать, а потому, что заставляет нас ду­
мать и таким образом заставляет рабо­
тать тот орган, который, невзирая на все
попытки утверждать что-либо иное, явля­
ется самым надежным центром наслаж­
дения в нашем организме: наш мозг [...]
«Рэгтайм» Доктороу очаровал и поко­
рил меня, как и тысячи других читате­
лей, в 1975 году. Потом я как-то к нему
не возвращался до тех пор, пока в этом
году, оглянувшись назад, не натолкнулся
на «Билли Бэтгейта». Это как раз тот
тип литературы, от которого я стараюсь
держаться подальше, когда пишу сам.
Эта сказка о нью-йоркском гангстере эпо­
хи Аль Капоне столь хороша своим со­
держанием и столь питательна для ума,
что просто обречена оставить свой след
в вашем сознании [...]
Замираю в благоговейном почтении пе­
ред бесстрашным, необыкновенным Хо­
кингом: если ему удалось сделать науку
о Вселенной понятной для меня, значит,
он может все [...]
П ер ев од с ан гл ий ск ого Т. Я х н и н о й

Главный редактор Г. Я. БАКЛАНОВ.
Редколлегия: С. С.
АВЕРИНЦЕВ, Ю. С. АПЕНЧЕНКО, Д. А. ВОЛКОГОНОВ,
В. П. ГЕРБАЧЕВСКИИ (зам. гл. редактора), Ю. В. ДРУНИНА, С. Н. ЕСИН, Г. А. ЖУКОВ,
Е. А. КАЦЕВА (отв. секретарь), В. Л. КОНДРАТЬЕВ, В. Я. ЛАКШИН, В. С. МАКАНИН,
В. Г. НОВОХАТКО, В. Д. ОСКОЦКИИ, В. Ф. ТУРБИНА, Я. А. ХЕЛЕМСКИЙ,
Ю. Д. ЧЕРНИЧЕНКО, С. И. ЧУПРИНИН (первый зам. гл. редактора).
А д р ес редакции: 103863 ГСП, М осква, ул. 25 О ктября, 8/1.
Телефоны : главны й р ед а к тор — 921-24-30. зам ест и т ел и главного р едак тор а - - 921-13-81 и
921-08-09, ответств ен ны й сек р ет ар ь — 928-22-78, отдел п р озы — 923-72-91, отдел пуолицистики — 921-14-64, отдел
критики и би бл и огр аф и и — 928-29-42, отдел
п о эзи и —
921-59-67, для сп р авок — 924-13-46.
Т ехни ческ ий р ед ак тор Л.

С.

Алексеева.

Сдано в н абор 04 04.90. П одпи сан о к п ечати 04.05.90. А 04084. Ф ормат 70X 1087i6.
Печать вы сокая.
Уел. печ л. 21,00
Уел. кр.-отт. 21,17.
У ч.-кзд. л. 23,27.
Тираж 1 000 000 эк з. (1-й зав од 1 — 354 824 экз.). З а к а з № 2160. Ц ена 90 коп.
О рдена Л енина и ор д ен а О ктябрьской Р евол ю ци и тип огр аф и я им ени В. И. Л енина
и зд а тел ь ств а ЦК КПСС «П равда», 125865, ГСП. М осква, А -137, ул. «П равды», 24.

90 кол.

И ндекс

70331

* NO PROBLEMS! * NO PROBLEMS! * NO PROBLEM S!* NO PROBLEM S!*

NO PROBLEMS! * NO PROBLEM S!* NO PROBLEMS!
*

ЕСТЬ ПРОБЛЕМЫ?
Разрешить их быстро
и наилучшим образом
вам поможет реклама
в журнале «Знамя».

*
Рекламно-информационный
центр АСС

In
Z

со

О
Об

О.

О
Z

</>

Z
ш
-J
со

О

АГЕНСТВО

столичных
СООБЩЕНИЙ

гарантирует
высокопрофессиональные
рекламные тексты
и нестандартное
художественное оформление.

*
Звоните по телефонам

924-13-46, 921 32-72, 923 76-02
*
Переложите проблемы вашей фирмы
на плечи АСС,
и у вас

о.

О
*

</>

Z

со
О
об

о.

О
Z

*

со

Z
0Q

о
об

НЕТ П Р О Б Л Е М !

о.
♦

NO PROBLEMS! * NO PROBLEMS! * NO PROBLEMS!