—  Давай.
 Они  повернули  на  полной  скорости,  но  шофер  тут  же
рванул  на  себя  тормоз.  Машину  тряхнуло.  Макс  чуть
было  не  разбил  лицо  о  стекло.  Острая  боль  пронзила
колено.  Посреди  улицы  стояли  четыре  мотоциклета  с
эсэсовцами.  Они,  как  по  команде,  включили  моторы.
Сидевшие  в  колясках  схватились  за  автоматы.  Все
эсэсовцы  были  в  черных  касках.  У  тех,  кто  сидел  за
рулем,  на  груди  болтались  жестяные  бляхи.  Как
ущербленные  луны,  блеснули  они  отраженным  сол¬
нечным  светом  и  сразу  же  затуманились  в  сизом  об¬
лаке  выхлопных  газов.
 Е.  ПАРНОВ
 И  вдруг  огромным  костром  вспыхнул  этот  танк.  От
радости  Унжаков  чуть  не  выпрыгнул  из  окопа.  Только
крепкий  окрик  Меркурьева  остановил  его.  Унжаков
почувствовал,  как  ходуном  заходила  под  ним  земля,  и
понял,  что  второй  танк  прорвался  на  вершину  холма
к  самым  окопам.
 Меркурьев  рванул  с  бруствера  вниз  свой  пулемет,  и
когда  танк  перескочил  через  его  окоп,  метнул  в  него
гранату.  Взрыв  отбросил  Унжакова  к  стенке  траншеи.
Лопнул  ремешок,  с  головы  слетела  каска.  Что-то  при¬
торно-теплое  и  липкое  растекалось  по  лицу,  и  он
стал  проваливаться.
 В.  ЕРЕМЕНКО

библиотека
 rtpa
 приложение  к  журналу
"сельская  молодежь"
 &

издательство  цк  влксм  "молодая

гвардия
 москва  1974

СЕКРЕТНЫЙ
УЗНИК  Р

РАДИОГРАММА  ПОЛИЦИИ
 28.2.33
 Арестовать  нижепоименован¬
ных  членов  Центрального  Коми¬
тета  Коммунистической  партии
Германии:  1)  председателя  пар¬
тии  транспортного  рабочего  Эрн¬
ста  Тельмана,  род.  16.4.86,  Гам¬
бург,  прож.  Берлин,  Шарлоттен¬
бург,  Бисмаркштрассе,  24,  пропи¬
сан  у  г-на  Ковальского;  2)  редак¬
тора  Франца  Далема,  род.  14.1.92,
Рорбах,  прож.  Берлин,  Грейфс-
вальдерштрассе,  147...  11)  секрета¬
ря  ЦК  партии  Вильгельма  Пика,
род.  3.1.76,  Губен,  прож.  Штеглиц,
Шаденруте,  2;  12)  рабочего-метал¬
листа  Вильгельма  Флорина,  род.
16.3.94,  Кёльн-Полль,  прож.  Бер¬
лин,  Вернейхенерштрассе,  17,  в
качестве  квартиросъемщика.
 ГЕРИНГ  И  ГЕЙДРИХ
 Вечером  2  марта  министр-пре?-
зидент  Геринг  вызвал  к  себе  ис¬
полняющего  обязанности  заме¬
стителя  начальника  прусского
гестапо  Рейнгарда  Гейдриха,  ше¬
фа  берлинского  гестапо  Дилса  и
генерала  СА  Шиля.  Первым  он
принял  в  своем  кабинете  Гейд¬
риха.
 От  бессонных  ночей  и  без  того
одутловатое  лицо  Геринга  еще
более  обрюзгло,  четче  обозначи¬
лись  темные  круги  вокруг  глаз.
Но  зрачки  были  расширены  и  ли¬
хорадочно  блестели.  Взбодренный
порцией  наркотика,  Геринг,  каза¬
лось,  не  чувствовал  усталости.
Движения  были  четки,  даже  не¬
сколько  лихорадочны,  в  голосе
проскальзывали  довольные  барха¬
тистые  нотки.
 *  Роман  печатается  в  сокра¬
щении.
 7

—  Кажется,  вы  вчера  выражали  некоторые  опасения,  доро¬
гой  Гейдрих?  —  Министр  откинулся  в  кресле  и,  сцепив  пух¬
лые,  неестественно  белые  пальцы,  вытянул  руки.  —  Только
вперед!  Только  вперед!  Чем  грандиознее  спектакль,  тем  менее
заметны  ошибки  статистов.  Главное  —  это  гениальный  замы¬
сел  режиссера.  Мир  —  это  воля  и  представление.  Не  помню,
кто  это  сказал...  Ну  да  вы,  наверное,  знаете,  Гейдрих.
 — 	Шопенгауэр,  экселенц...  Что  же  касается  ошибок  стати¬
стов,  то  они,  к  счастью,  в  пределах  нашей  компетенции.  —
Гейдрих  раскрыл  лежавшую  на  коленях  папку.  —  У  обер-
брандмейстера  действительно  обнаружились  кое-какие  греш¬
ки.  Пока  мы  не  приняли  мер,  но  в  нужный  момент...
 — 	Да-да!  —  удовлетворенно  кивнул  Геринг.  —  Дальше,
пожалуйста.
 — 	Непосредственные  исполнители  ведут  себя  несколько
шумно,  что  нежелательно.  Рейхсфюрер  Гиммлер  уже  дал  это
понять.  Что  же  касается  коллег  из  СА,  то,  боюсь,  здесь  дур¬
ной  пример  подают  люди,  которые  по  своему  положению
должны  бы  служить  примером  для  подчиненных.
 — 	Это  не  наша  забота,  Гейдрих.  Вы  же  знаете,  фюрер
принимает  близко  к  сердцу  все,  что  касается  его  личного
друга.
 Геринг  не  назвал  Рема,  и  Гейдрих  это  отметил.  Очевидно,
здесь  было  нечто  большее,  чем  простая  ревность  к  человеку,
который  стал  в  свое  время  начальником  штаба  штурмовых
отрядов,  оттеснив  при  этом  Геринга.
 — 	Фюрер  вручил  мне  меч  против  врагов  национал-социа¬
лизма,  —  после  некоторой  паузы  продолжил  Геринг  и,  по¬
вернувшись  в  кресле,  довольным  взглядом  окинул  недавно
приобретенный  антик:  прикованный  к  стене  топор  средневе¬
кового  палача  из  города  Регенсбурга.  —  Поэтому  я  и  говорю
своей  полиции:  стреляйте,  стреляйте,  стреляйте!
 Гейдрих  не  уловил  в  этой  тираде  связи  с  предыдущим  и
насторожился.
 — 	Врагов  мы  будем  искоренять  без  пощады.  —  Геринг
сделал  отстраняющий  жест.  —  К  искренне  заблуждающимся
применим  меры  перевоспитания.  Мы  теперь  правящая  партия.
Цели  борьбы  остаются  прежними,  но  тактика  меняется.
К  сожалению,  часть  —  уверен,  ничтожная  часть  —  старых
борцов  этого  не  понимает.  Тут  нужна  разъяснительная  ра¬
бота.
 — 	Понимаю,  экселенц.  Вожди  СА  партайгеноссен  Карл
Эрнст  или  Эдмунд  Хайнес  —  лучшие  люди  нации.  Случай¬
ная,  как  вы  метко  выразились,  ошибка  статиста  не  может
8

бросить  на  них  тень.  Но  моя  обязанность  думать  о  том,  как
устранить  такие  ошибки,  раз  уж  они  обнаружились.
 — 	Вы  глубоко  правы,  дорогой  Гейдрих!  Это  наша  святая
обязанность.  От  вас  у  меня  нет  секретов,  и  вы  знаете,  как
озабочен  фюрер  и  партия  некоторыми  нездоровыми  тенден¬
циями,  которые  проявились  в  последнее  время  среди  наиме¬
нее  сознательных  участников  национал-социалистского
движения.  Что  у  вас?
 — 	Речь  идет  о  так  называемом  деле  Веля,  экселенц.  Он
состоит  в  четырнадцатом  штандарте  С  А  Бер  ”иь-Вест.
 — 	Помню.  Он  был  допущен  к  участию  в  операции.
 — 	Совершенно  точно,  и  показал  себя  хорошо.  Но  на  дру¬
гой  день  оказался  замешанным  в  уголовном  деле.
 — 	Что  именно?
 — 	Ограбление  с  изнасилованием.  К  тому  же  потерпевшая
в  тяжелом  состоянии.  С  трудом  удалось  замять  дело  и  избе¬
жать  широкой  огласки.
 — 	Ну,  я  думаю,  это  дело  его  непосредственного  началь¬
ника.
 — 	Не  совсем,  экселенц.  Группенфюрер  СА  Карл  Эрнст  уже
наложил  на  Веля  дисциплинарное  взыскание,  но  это  лишь  усу¬
губило  дурные  последствия.
 — 	Говорите  яснее,  Гейдрих!
 — 	В  пьяном  виде  Вёль  разболтал  случайным  собутыльни¬
кам  весьма  деликатные  моменты  операции.
 — 	Что?!  —  побагровев,  взорвался  Геринг.
 — 	Кроме  того,  —  бесстрастно  продолжал  Гейдрих,  —  он
оказался  причастным  к  акции,  проводимой  штабом  СА  Бер¬
лин-Вест  совместно  с  нашими  людьми.
 — 	Арест  Тельмана?
 — 	Да,  экселенц.  Здесь  Вёль  наделал  непоправимых  глупо¬
стей.
 — 	Птичка  улетела?
 — 	Своевременное  вмешательство...
 — 	Хорошо.  Об  этом  после.  С  Вёлем  все?
 — 	Нет.  Поступили  сведения,  что  он  намерен  пойти  на  шан¬
таж  и  угрожает  серьезными  разоблачениями.
 — 	Он  что,  спятил?
 — 	Вчера  он  был  замечен  в  обществе  советника  француз¬
ского  посольства  Жироду.  Беседа  длилась  сорок  минут  в  ка¬
фе  Ашингера.  О  чем  шла  речь,  установить  не  удалось.
 — 	Ликвидировать.
 — 	Если  Рем  проявит  неудовольствие,  вы  меня  прикроете?
 — 	Само  собой  разумеется.
 9

— 	Благодарю,  экселенц.  К  счастью,  вмешиваться  не  при¬
дется.  Сегодня  утром  Вёль  попал  под  автомобиль.  Водитель
скрылся.  В  крови  погибшего  найден  большой  процент  алко¬
голя.
 — 	Моя  полиция  действует  расторопно!  А,  Гейдрих?  Так  где
Димитров?
 — 	Кельнер  одного  из  ресторанов,  член  партии  с  1929  года
Гельмер,  увидев  в  газете  портрет  каменщика  Ван  дер  Люббе,
пришел  в  полицию  дать  показания,  что  видел  означенного
каменщика  в  обществе  человека  с  эффектной,  запоминающей¬
ся  внешностью.  Нарисованный  Гельмером  словесный  портрет
совпадает  с  приметами  Димитрова,  он  же  Рудольф  Гедигер.
Приняты  меры  к  задержанию.
 — 	Главное,  чтоб  не  ушел!  У  вас  все,  Гейдрих?
 — 	Все,  экселенц.
 — 	Тогда  прошу  вас  задержаться  и  принять  участие  в  об¬
суждении  вопроса  о  Тельмане.  —  Геринг  нажал  кнопку  на
телефонном  столике.
 В  кабинет  вошли  Диле  и  Шиль.  Отдали  нацистский  салют.
 — 	Хай  ль  Гитлер!  Садитесь,  господа,  —  пригласил  Геринг.
 — 	Разрешите  доложить,  экселенц?  —  сидя  согнулся  в  полу¬
поклоне  Диле.
 — 	Начинайте,  —  кивнул  Геринг  и  стал  ковырять  в  зубах
серебряной  зубочисткой.
 — 	В  качестве  отвлекающей  меры  мы  послали  двадцать
восьмого  февраля  наряд  полиции  на  Бисмаркштрассе,  двадцать
четыре  —  официальную  квартиру  Эрнста  Тельмана  в  Берлин-
Шарлоттенбурге.  Хозяйка  квартиры  заявила,  что  (цитирую)
«господин  Тельман  две  недели  назад  уехал  по  своим  делам
и  с  тех  пор  не  дает  о  себе  знать».  Во  время  обыска  на  пись¬
менном  столе  Тельмана  были  обнаружены  и  конфискованы
брошюры  «Долой  Гитлера!»  и  «Церковь  и  коммунизм».  Хо¬
зяйка  квартиры  арестована.  За  домом  ведется  наблюдение.
У  меня  все,  экселенц.
 — 	Теперь  вы,  Шиль.  —  Геринг  демонстративно  повернулся
к  нему  боком,  спрятал  зубочистку  и,  выдвинув  ящик,  начал
сосредоточенно  копаться  в  бумагах.
 Гейдрих  хорошо  ориентировался  в  создавшейся  обстановке.
Доклад  Шиля  он  слушал,  как  всегда,  внимательно.
 — 	Агент  гестапо  Пауль  Шнейдер  доносит,  —  монотонно
бубнил  Шиль,  —  что  он  напал  на  след  Тельмана.  Тельман  (ци¬
тирую,  экселенц)  «днем  и  ночью  находится  в  районе  Шарлот¬
тенбурга,  Лютцоверштрассе,  девять,  в  квартире  членов  КПГ
Ключинских,  которые  ранее  также  прятали  у  себя  коммуни¬
10

стов,  перешедших  на  нелегальное  положение.  Хозяин  кварти¬
ры  Ганс  Ключинский,  инвалид  мировой  войны,  находится  по¬
чти  постоянно  в  Гатове  под  Берлином  на  своей  даче,  где  по¬
мещается  склад  оружия  и  коммунистической  нелегальной  ли¬
тературы».
 — 	Это  все?  —  любуясь  холеными  ногтями,  спросил  Ге¬
ринг.  Голос  его  упал,  взгляд  делался  все  более  тусклым.
Вновь  давала  знать  о  себе  усталость  последних  горячих  день¬
ков  и  лихорадочных  ночей.
 — 	Еще  два  момента,  экселенц.
 — 	Давайте.
 — 	Сегодня  утром,  то  есть  второго  марта,  в  одиннадцать  ча¬
сов  сорок  минут,  в  полицейский  участок  явился  некий  Гер¬
ман  Хилигес  и  сообщил,  где  скрывается  Тельман.  Адрес  тот
же:  Лютцоверштрассе,  девять,  квартира  Ключинского.
 — 	Это  нам  известно,  генерал,  —  вмешался  Гейдрих.  —
Нас  больше  волнует  вопрос  о  координации  действий  СА  и
полиции.  Тут  не  все  благополучно.  Агент  Шнейдер,  в  частно¬
сти,  жаловался  на  известные  препятствия.
 Шиль  заерзал,  сложил  досье  и  промокнул  лоб  сложенным
вчетверо  платком.
 — 	Штурмбаннфюреру  Пробсту  уже  было  указано,  —  он  ак¬
куратно  прокашлялся.  —  В  настоящее  время  все  трения
устранены...
 — 	У  вас  нет  сведений  насчет  этого...  —  Гейдрих  сморщил
лоб,  словно  что-то  усиленно  пытался  припомнить.  —  Вёль?
Так,  кажется?
 — 	Штаб  СА  Берлин-Вест  уже  отдал  приказ  о  его  задержа¬
нии.  Ведутся  розыски.
 — 	Поставьте  нас  в  известность.  —  Геринг  поднял  палец.
 — 	Непременно,  экселенц,  —  с  видимым  облегчением  вздох¬
нул  Шиль.  —  Позволю  себе  добавить,  что  Пробст  направил  в
штаб  донесение  о  подготовке  ареста  Тельмана,  в  котором  уточ¬
няются  агентурные  данные  о  его  местонахождении  и  содер¬
жится  запрос  по  поводу  вознаграждения.
 — 	Кто  бы  мог  подумать,  что  из-за  этого  вознаграждения
может  завариться  такая  каша!  —  возмутился  Геринг.  —  Свал¬
ка.  Соперничество.  Мерзость...  Да,  мы  назначили  вознаграж¬
дение  за  Тельмана,  и  оно  будет  выплачено.  Но  передайте  ва¬
шим  людям,  что  руки  у  них  должны  быть  чистые!  Надеюсь,
я  больше  не  услышу,  что  кто-то  пытается  подкупить,  дать  от¬
ступного...  Это  политическая  борьба,  а  не  черная  биржа!  СС
это  тоже  касается,  Гейдрих!  —  нахмурился,  может  быть,  чуть
сильнее,  чем  следовало,  Геринг.
 111

— 	Слушаюсь,  экселенц.  —  Гейдрих  почтительно  склонил
голову.
 — 	Я  немедленно  доведу  до  сведения  штаба  ваше  пожела¬
ние,  экселенц,  —  заверил  Шиль.
 — 	Не  пожелание  —  приказ,  —  осторожно  поправил
Гейдрих.
 — 	Так  что  же  вы  ответили  насчет  награды?  —  поинтере¬
совался  Геринг.
 — 	Я  написал,  что  буду  только  приветствовать,  если  это  де¬
нежное  вознаграждение  получит  отряд  СА  в  Шарлоттенбурге.
 — 	Хорошо!  —  подытожил  Геринг.  —  Пусть  победит  достой¬
нейший.  Только  действуйте  в  полном  контакте  и  товарище¬
стве  с  моей  полицией.  И  помните:  операция  строго  засекре¬
чена!
 — 	Настолько  засекречена,  —  заметил  Диле,  —  что  гестапо
рекомендует  не  выписывать  ордера  на  арест.  Достаточно  од¬
ного  приказа.
 — 	Правильно,  —  одобрил  Геринг.  —  Мы  посоветуем  про¬
курору  Миттельбаху  признать  арест  законным  задним  числом.
 — 	Когда  назначена  операция?  —  спросил  Гейдрих.
 — 	Мы  планируем  на  восемь  ноль-ноль.  —  Диле  зачем-то
глянул  на  часы.
 — 	Лучше  в  шесть,  —  посоветовал  Гейдрих.
 — 	Хорошо,  в  шесть,  —  согласился  Шиль.
 — 	Итак,  третьего  марта  в  шесть  ноль-ноль,  —  подытожил
Геринг.  —  Держите  нас  в  курсе  дела.  Благодарю  вас,  господа.
 Генералы  откланялись  и  пошли  к  дверям.  Но  ца  полпути
Гейдрих  сошел  с  голубой  ковровой  дорожки  и  возвратился  к
столу  рейхсминистра.  Подождав,  пока  за  дверью  скрылась
черная  фигура  Дилса,  предупредительно  пропустившего  Шиля
вперед,  он  доверительно  спросил:
 — 	Как  быть  с  недавним  сообщением  рейхслейтера  Геб¬
бельса,  экселенц?  Боюсь,  что  своими  действиями  мы  дезавуи¬
руем  его.  Факт  задержания  Тельмана  на  конспиративной
квартире  опровергнет  сообщение  о  его  бегстве  в  Голландию.
Может  быть,  стоит  уведомить  доктора  Геббельса  о  предстоя¬
щей  операции?
 Геринг  молчал.  На  черном  фоне  мундира  лицо  Гейдриха  ка¬
залось  ему  меловым.
 —  Как  гаулейтер  Берлина  он  должен  быть  посвящен  в  опе¬
рацию,  —  не  выдержал  долгого  молчания  Гейдрих.  —  Про¬
пагандисты  смогли  бы  подготовиться.
 — 	Безусловно.  Но  рейхслейтер  опытный  пропагандист.  Он
найдет  что  сказать.  Поэтому  воздержимся.
 12

Гейдрих  еще  раз  резко,  по-прусски,  дернул  головой  и,  по¬
вернувшись  четко,  как  на  параде,  широким  уверенным  шагом
пошел  к  белым  дверям  с  позолоченными  ампирными  руч¬
ками.
 «Неужели  боров  сомневается  в  том,  что  Тельман  будет
взят?»  —  подумал  он.
 — 	Простите,  группенфюрер,  —  остановил  его  Геринг.  —
Еще  один  момент...  Попрошу  вас  лично  проследить  вот  за
чем.  Мне  нужен  живой  Тельман.  —  Он  сделал  на  слове
«живой»  ударение.  —  На  процессах  должны  быть  обвиняемые,
а  не  их  тени.  Вам  ясно?
 — 	Да,  экселенц,  —  Гейдрих  остался  у  дверей  и  лишь  по¬
вернулся  к  Герингу  лицом.
 — 	Знаете  что?  Сделаем  лучше  так.  Пусть  арестует  поли¬
ция,  а  штурмовики  примут  участие,  ну,  скажем,  в  оцеплении.
Так  будет  лучше.
 — 	Понимаю,  экселенц.  —  Гейдрих  позволил  себе  легкую
ироническую  улыбку.  —  Вам  нужен  живой  Тельман  для  про¬
цесса,  а  на  штурмовиков  в  таких  делах  полагаться  трудно.
Пусть  поэтому  им  займется  полиция.
 — 	Вы  меня  поняли  правильно.
 РАДИОГРАММА
 Всем  управлениям  государственной  по¬
лиции:
 1. 	На  основании  §  7  распоряжения  от  4.2.33  полиции  над¬
лежит  наложить  арест  на  все  листовки,  плакаты,  местные  га¬
зеты  и  тому  подобные  печатные  издания  КПГ  и  конфиско¬
вать  их.
 2. 	Всех  коммунистов  —  депутатов  ландтага  Тюрингии  и
всех  функционеров  КПГ  в  соответствии  с  §  22  распоряжения
от  4.2.33  и  §  86  уголовного  кодекса  в  интересах  общественной
безопасности  арестовать.
 3. 	Произвести  тщательные  обыски  у  всех  функционеров
Коммунистической  партии,  так  как  они  подозреваются  в  под¬
готовке  к  совершению  изменнических  действий.
 БЕРЛИН,  ПОЛИЦАЙ  ПРЕЗИДИУМ,  АЛЕКСАНДЕРШТРАССЕ,  5/6
 Холодное  и  солнечное  утро  3  марта.  Небо  светится  весной,
и  тротуар,  еще  грязный  и  пыльный,  по-весеннему  светел.  Чер¬
ные  длинные  тени  строго  ломаются  на  нем.  Люди  спешат,
особенно  женщины  в  тонких  чулочках  от  Бемберга.  И  ветер
13

стремительно  гонит  их  все  дальше.  Морозец  пощипывает,  а
ветер  порывисто  задувает,  и  колючая  пыль  летит  по  площади
от  универмага  Тица,  мимо  Вертгейма,  на  Кёнигштрассе,  где
потише.  Но  колдовское  невероятное  утро  гонит  людей  из  тем¬
ных  улиц  к  яростному  свету  и  распахнутому  простору  пло¬
щадей.
 Из  восточных  районов  Берлина  сбегаются  сюда  трамваи.
На  дугах,  как  на  мачтах,  трепещут  голубые  огни.  Из  феше¬
небельного  Вестена  —  автобусы.  Машины  —  с  юга  и  с  севе¬
ра,  из  Панкова  и  Штеглица.
 Автобусы  и  трамваи  везут  передачи.  Машины  везут  аре¬
стантов.  Это  сердце  Берлина,  Алекс:  полицай-президиум  и
следственная  тюрьма.
 Но  каковы  времена?  Нынче  за  счастье  считают  попасть  в
Алекс.  Это  вам  не  казармы  СА  —  жуткий,  леденящий  кровь
«Колумбиа-хауз»,  где,  заглушая  вопли  людские,  днем  и  ночью
орет  патефон:  «Вахт  ам  Рейн»  и  «Юбер  аллее».  Алекс  —  это
воспоминание,  это  призрак  кайзера  и  Веймара.  Сюда  достав¬
ляли  на  «зеленом  Гейнрихе»  тех,  кого  до  суда  формально  счи¬
тали  вполне  порядочными  людьми.
 Германия  —  олицетворение  порядка,  Алекс  —  оплот  Гер¬
мании.  Петь,  свистеть  и  шуметь  запрещается.  По  сигналу  к
подъему  немедленно  встать,  убрать  койки,  умыться,  при¬
чесаться,  вычистить  платье  и  одеться.  Мыла  отпускают  доста¬
точно.  5.30  —  подъем!  6.00  —  отпирают  камеру.  Поверка.
Завтрак.  Работа.  Обед...  В  18.00  камеру  запирают  до  следую¬
щего  утра.  До  следующего  удара  колокола.  И  человек  может
быть  уверен,  если  только  не  отдаст  ночью  душу  творцу,  что
утром  услышит  колокол.  Ровно  в  5.30.
 Нет,  Алекс  —  это  не  «Колумбиа-хауз»...
 Отряд  из  двадцати  полицейских  под  командованием  лейте¬
нанта  ворвался  в  то  утро  в  квартиру  Ключинских.  Тельману
сразу  же  надели  наручники.  Но  и  после  этого  полицейские
не  убрали  оружия.  Все  так  же,  с  пистолетами  в  напряженных
руках,  отконвоировали  они  его  к  машине.  По  иронии  судьбы
она  стояла  там,  где  обычно  ждала  машина,  увозившая  Тель¬
мана  на  тайные  встречи.
 Его  втолкнули  внутрь,  а  два  шупо  крепко  зажали  его  с
обеих  сторон,  и  машина  тронулась.  Сначала  повезли  в  уча¬
сток,  потом  в  Алекс.
 Когда  Тельмана  выводили  из  подъезда,  утро  только  раз¬
горалось.  В  улицах  еще  плавал  синеватый  сумрак.  Сухо  по¬
блескивали  глазурованные  льдом  сточные  решетки.  Занаве¬
шенные  окна  были  слепы.  Только  в  одном  узком  оконце  на
14

четвертом  этаже  чуть  дрогнула  синяя  штора.  Легкое  движение
руки,  пугливый  и  жадный  взгляд.  Неуловимый  взгляд  преда¬
теля.
 О  чем  думал  Хилигес  в  то  раннее  утро?  О  награде?  Или
мимолетный  призрак  грядущей  смертной  тоски  все  же  кос¬
нулся  его?  Нет,  он  не  мог  знать,  что  по  прошествии  лет  сунет
голову  в  самодельную  петлю  и  спрыгнет,  поджав  ноги,  с  тю¬
ремного  табурета.  Нет,  он  не  мог  знать,  что  страх  справедли¬
вого  возмездия  пересилит  в  нем  ужас  перед  смертью.  Но  раз¬
ве  в  каждом  предательстве  не  отражен  отвратительный  лик
всех  предательств  и  распятий?
 А  Тельман  думал  о  своей  большой  ошибке.  Он  недооценил
угрожавшую  опасность  и  не  согласился  с  решением  товари¬
щей  переправить  его  в  Букков  на  старую  виллу  «Охотничий
домик  Хорри  до».  Это  была  ошибка,  как  теперь  очевидно,  не¬
поправимая.
 Впервые  речь  о  Буккове  зашла  еще  в  Нидерлеме,  сразу
же  после  пленума.  Но  Тельман  наотрез  отказался  «лезть  в
нору».
 —  Я  буду  руководить  борьбой,  —  сказал  он,  —  только  из
Берлина.  К  тому  же  в  городе  человека  труднее  выследить.
Находясь  в  Берлине,  я  смогу  быть  везде.  В  Букков  же  при¬
дется  посылать  ко  мне  много  людей.  Нет,  со  всех  точек  зре¬
ния  Берлин  лучше.  —  И  тут  же  заговорил  о  подпольной  ра¬
боте.
 Центральный  Комитет  заблаговременно  подготовился  к  пе¬
реходу  партии  на  нелегальное  положение.
 30  января  1933  года,  когда  престарелый  президент  фон  Гин¬
денбург  сделал  Адольфа  Гитлера  канцлером,  Коммунистиче¬
ская  партия  экстренно  выпустила  воззвание.
 «В  Германии  устанавливается  кровавый  варварский  ре¬
жим  фашизма.  Массы,  не  допустите,  чтобы  смертельные  вра¬
ги  немецкого  народа,  смертельные  враги  рабочих  и  бедных
крестьян,  трудящихся  города  и  деревни  осуществили  пре¬
ступление!..  Все  на  улицы!  Прекращайте  работу!  Немедленно
отвечайте  на  наступление  фашистских  кровавых  собак  заба¬
стовкой,  массовой  забастовкой,  всеобщей  забастовкой!»
 Это  был  своего  рода  сигнал  пустить  в  ход  сложный  неви¬
димый  механизм  явок,  конспиративных  квартир,  подпольных
типографий,  секретных  складов  нелегальной  литературы,  пар¬
тийных  документов.  На  границах  Чехословакии,  Дании  и
Швейцарии  были  организованы  надежные  переправочные
пункты  —  «коридоры».  Вся  структура  партии  подверглась  ко¬
ренной  реорганизации.  Низовые  ячейки  насчитывали  теперь
15

не  свыше  пяти  человек.  Между  собой  ячейки  никак  не  сопри¬
касались.  Связь  осуществлялась  только  через  инструкторов
и  уполномоченных  вышестоящей  организации.  Провал  одного
человека  мог  привести  к  провалу  ячейки,  но  не  далее.  Тут
сеть  обрывалась.
 Казалось,  все  было  предусмотрено:  германские  и  зарубеж¬
ные  центры  нелегального  издания  «Роте  фане»,  коммунисти¬
ческих  брошюр  и  листовок,  пути  доставки  и  распространения.
 Вновь  зашел  разговор  о  вилле  в  Буккове.
 После  поджога  рейхстага  и  последовавших  за  ним  массо¬
вых  арестов  Политбюро  приняло  решение  переправить  Тель¬
мана  за  границу,  откуда  он  продолжал  бы  руководить  пар¬
тией.  Отъезд  назначили  на  5  марта,  и,  конечно,  эти  несколько
дней  разумнее  было  провести  в  Буккове...
 Ганса  и  Марту  Ключинских  Тельман  знал  еще  по  Гамбур¬
гу.  Когда  понадобилась  конспиративная  квартира,  он  сразу
же  подумал  о  Лютцоверштрассе,  где  обычно  останавливался,
приезжая  в  Берлин  из  Гамбурга.
 Узнав,  что  у  них  опять  будет  жить  Тедди,  Марта  первым
делом  вымыла  полы.  Потом  освободила  письменный  стол  и
этажерку,  перестелила  постель.  Некоторое  время  размышляла
над  тем,  что  бы  еще  такое  сделать.  Наконец  придумала  и
сменила  на  окнах  занавески.  Повесила  тюлевые,  чтобы,  не
дай  бог,  не  заметили  с  улицы.  Тедди  человек  приметный.
В  Шарлоттенбурге  его  каждый  знает.  Да  и  во  всей  Германии
тоже.  Марта  сама  наклеивала  на  стены  агитационные  плака¬
ты  с  его  портретом  на  президентских  выборах.  Поэтому  ему
и  на  улице  теперь  показаться  нельзя  —  сразу  схватят.  При¬
дется  подолгу  сидеть  в  комнате.  А  он  такой  подвижный,  об¬
щительный.  Трудно  ему  будет.  Надо  придумать  что-то,  хоть
как-то  облегчить  Тедди  вынужденное  заточение...  Марта  пе¬
ренесла  в  его  комнату  приемник,  купила  пакет  хорошего  ко¬
фе.  Конечно,  в  зернах.  Она  их  поджарит  и  смелет  потом  на
кухонной  мельничке.  И,  как  раньше,  сама  станет  поить  по
утрам  Тедди  на  кухне.
 Но  вышло  иначе...
 Первое  время  Тельман  редко  бывал  дома.  По  ночам  за  ним
приезжали,  и  он  дворами  перебегал  на  соседнюю  улицу,  где
его  ожидала  машина.  Чтобы  не  привлекать  внимания  к  дому,
на  Лютцоверштрассе  старались  не  заезжать.
 Но,  как  видно,  не  помогло  и  это.  Они  его  выследили.  И  все-
таки  почему  он  не  перебрался  в  Букков?  Не  считал  возмож¬
ным  удаляться  от  центра  острейшей  борьбы  с  фашизмом?
 Конечно,  это  сыграло  определенную  роль.  Но  было  и  дру-
 16

гое.  Какое-то  необъяснимое  чувство  собственной  удачи,  вера
в  конечную  победу.  Тем  более  что  с  Букковом  все  время  под¬
держивалась  связь.  Казалось,  что  в  случае  необходимости  он
всегда  успеет  укрытья  в  «Охотничьем  домике».  Необходи¬
мость  была,  а  вот  укрыться  так  и  не  пришлось.  Да,  необходи¬
мость  была,  настоятельная,  грозная  необходимость.  Но  был
ведь  и  азарт  борьбы,  работа,  не  оставлявшая  времени  на
раздумье.  Уверенность,  наконец,  что  фашизм  долго  не  удер¬
жится.  Здесь-то  и  кроется  главная  ошибка.  За  нее  еще  долго
и  тяжело  придется  платить...
 Накануне  поджога  гаулейтер  Саксонии  Мучман  истериче¬
ски  вопил,  что  для  ликвидации  коммунизма  нужна  варфоло¬
меевская  ночь.  «Без  этого  не  обойтись!  —  Он  был  полностью
откровенен,  этот  нацистский  сатрап,  на  ораторской  трибуне.  —
Национал-социалисты  будут  наготове.  Никакой  жалости!  Сен¬
тиментальность  неуместна!»
 В  ночь  на  28  февраля,  в  ночь  поджога,  в  одном  только
Берлине  они  арестовали  тысячи  коммунистов...
 Уже  тогда  Тельман  увидел,  что  события  застали  партию
врасплох.  Переход  в  подполье  сопровождался  страшными  по¬
терями.  Теперь  ясно,  что  их  можно  было  избежать,  умень¬
шить,  во  всяком  случае.  Переоценка  своих  сил  и  недооценка
врага  одинаково  опасны.  Особенно  такого  врага  —  небывало¬
го,  лютого,  бесчеловечного.
 Все  эти  дни  у  Тельмана  был  постоянный  контакт  с  Димит¬
ровым.  Последний  раз  он  виделся  с  руководителем  Западно¬
европейского  бюро  Коминтерна  на  конспиративной  квартире
в  Шёнеберге.  Кажется,  это  было  10  февраля.  Они  обсуждали
возможность  установления  фашистской  диктатуры.  Георгий  не
сомневался,  что  нацисты  попытаются  взять  в  свои  руки  всю
полноту  власти.  Но  тогда  казалось,  что  это  случится  не  так
скоро.  А  произошло  все  быстро  и  очень  просто.  Примитивно
просто.  Конечно,  никто  не  поверил  комедии  с  рейхстагом.
Но  разве  это  помешало  им?  Разве  они  хоть  когда-нибудь
обращались  к  разуму?..
 ГАМБУРГ,  ТАРПЕНБЕКШТРАССЕ,
 Таких  домов,  как  этот,  в  районе  Эппендорф  много.  Серый,
массивный,  он  смотрит  большими  окнами  на  две  улицы.  Вни¬
зу  магазины,  на  остальных  четырех  этажах  живет  трудовой
гамбургский  люд.  Ничем  не  отличается  этот  дом  от  других  —
ни  крохотными  окошками  на  лицевых  скатах  черепичной
крыши,  ни  балкончиками,  на  которых  стоят  ящики  с  белыми
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI
 17

и  розовыми  азалиями.  Но  нет  в  городе  человека,  который  бы
не  знал,  что  здесь  живут  Тельманы.
 У  входа  в  подъезд  эмалированная  табличка:  «Тарпенбек-
штрассе,  66».  Узкая  винтовая  лесенка,  гулкая,  полутемная,
круто  уходит  вверх.  На  каждом  этаже  три  квартиры.  Третий
этаж,  правая  дверь.  Здесь...
 За  дверью  тесный  коридорчик,  две  смежные  комнаты  с
балконом  слева,  кухня  и  комната  справа.  Здесь  уже  знают,
что  Тельман  арестован.
 Все  эти  дни  Роза  просыпалась  по  утрам  с  ясным,  физиче¬
ским  ощущением  беды.  Как  предчувствовала,  так  и  случи¬
лось.  Пятого  марта,  в  день  выборов  в  рейхстаг,  к  ней  подо¬
шел  товарищ  по  партии.  Даже  мысленно  она  старалась  не  на¬
зывать  имен.  Да,  к  ней  подошел  товарищ  и  предложил  про¬
водить.  Немного  отойдя  от  избирательного  пункта,  он  сказал:
«Роза,  в  «Гамбургер  фремденблатт»  напечатано,  что  Эрнст
арестован.  Если  это  правда,  то  мы  получили  страшный  удар».
 Она  прибежала  домой  и  тут  же,  пока  могла  еще  сдержи¬
вать  слезы,  рассказала  дочери.  «Не  горюй,  мама,  —  Ирма  при¬
жалась  к  ней.  —  Не  горюй.  Я  этому  просто  не  верю.  Ты  же
знаешь,  что  папа  скрывается  и  им  его  так  просто  не  взять.
Как  можно  верить  какой-то  газете?  Если  бы  это  была  прав¬
да,  мы  бы  сразу  об  этом  узнали.  Берлинские  товарищи  нам
бы  сообщили.  Разве  не  так?»  —  «Так,  девочка,  так!»  —  Она
поцеловала  ее  и  вышла  на  улицу,  чтобы  побыть  одной.  Уже
тогда  она  знала,  что  это  правда.  Счастливая  Ирма,  что  мо¬
жет  так  спокойно  и  твердо  не  верить.
 И  вот  сегодня  утром  приехал  из  Берлина  связной,  кото¬
рого  она  знала,  по  кличке  Герберт.  «Товарищ  Роза  Тельман,  —
сказал  он,  взяв  ее  за  руку,  —  поедем  со  мной  в  Берлин,  Эрнст
арестован.  Ты  должна  его  разыскать  и  установить  с  ним
связь».
 Вот  она  и  поедет  сегодня  в  Берлин  шестичасовым.  Покон¬
чит  с  бумагами  и  начнет  собираться.  Догадывалась,  что  едет
не  на  день,  не  на  неделю.  Знала,  что  надолго.  Но  Ирме  и
Иоганну  Тельману,  свекру,  спокойно  сказала,  что  едет  в  Бер¬
лин  на  несколько  дней.  Они  узнают,  конечно,  но...  Пусть  это
будет  позже!
 Проводив  дочку  в  школу,  она  и  принялась  жечь  бумаги.
Роза  прищурилась,  еще  раз  глянула  в  слепящее  затуманен¬
ным,  рассеянным  светом  небо  и  ушла  с  балкона.
 Да,  4ем  позже,  тем  лучше,  решила  она,  пусть  у  Ирмы  будет
хоть  одним  беззаботным  днем  больше...
 18

Телеграмма  прусского  министра  внутренних  дел.
Потсдам,  11  марта  1933  г.
 Секретно!
 Всем  прусским  регирунгспрези  дентам:
 По  окончании  выборов  арестовать  всех  коммунистов  —  де¬
путатов  рейхстага  и  ландтага.  Немедленно  препроводить  их
в  полицай-президиум  в  Берлин.  Срочно  запросить  их  имена
у  председателей  окружных  избирательных  комиссий.  Принять
меры  для  неукоснительного  исполнения  распоряжения.  Спи¬
сок  депутатов,  которые  предположительно  будут  избраны,  бу¬
дет  доставлен  курьером.
 КАМЕРА  №  32
 Ордер  №  208  о  немедленном  аресте  депутата  рейхстага
Эрнста  Тельмана  был  выдан  только  6  марта.  Отныне  Тельман
превращался  в  «законного»  жильца  камеры  №  32  в  доме  пе¬
чали  Алексе.
 «Вы  находитесь  под  крайним  подозрением  в  совершении
действия,  караемого  на  основании  §  81—86  уголовного  кодек¬
са...  в  интересах  общественной  безопасности  вы  подлежите
заключению  под  полицейский  арест  впредь  до  особого  распо¬
ряжения».
 Итак,  «вы  находитесь  под  крайним  подозрением».  Если  со¬
хранилась  прежняя  процедура,  превратить  подозрение  в  до¬
казательство  может  лишь  суд.  Надо  исходить  из  этого.  То¬
гда  —  немедленно  адвоката,  перо  и  бумагу.  Прежде  всего
нельзя  допустить,  чтобы  они  перевели  его  в  лагерь.  Там  уже
не  будет  железной  двери,  в  которую  колотят  эти  выродки,
но  которая  все-таки  их  удерживает.  Нужно  отправить  пись¬
менное  заявление  на  имя  генерального  прокурора  имперского
суда.  Заключенный,  не  совершивший  ничего  противозаконно¬
го,  должен  требовать  ускоренного  следствия  по  своему  делу.
Только  так.
 Необходимо  дать  знать  Розе.  Тельман  вытягивается  на  уз¬
кой  койке.  Каждое  движение  все  еще  отдается  тупой  болью,
унылой  ломотой  в  костях.  Ничего,  это  скоро  пройдет,  если,  ко¬
нечно,  они  не  вздумают  повторить  сеанс...  Было  бы  хорошо,
если  бы  она  поставила  в  известность  адвоката  Хегевиша  и
поговорила  с  ним.
 То,  что  случилось,  лишь  закономерный  эпизод  в  борьбе.
Разве  он  не  был  готов  к  аресту?  К  долгому  заточению?  Да¬
же  к  смерти?  Ему  казалось,  что  готов.  Но  арест  —  это  всегда
2*
 19

внезапность.  Нет,  он  не  готовил  себя  ни  к  этой  железной  ка¬
мере,  ни  к  зверскому  избиению  в  подвале.  Он  недооценил
стремительную  подлость  врага.  Товарищи  были  правы.  Ему
следовало  уехать  сразу  же,  как  начался  террор.  Это  непро¬
стительно,  что  он  дал  им  себя  схватить.  Непростительно!
Но  запоздалые  сожаления  не  должны  размагничивать  волю.
Кто  борется  за  идею,  за  великую  и  могучую  идею,  тот  сумеет
перенести  все.  Спокойно,  сознательно  и  с  величайшим  упор¬
ством.  Это  экзамен  на  право  считать  себя  революционером.
Высокое  право.  Высочайшее.
 Тюрьма  не  отменяет  революционной  борьбы.  Напротив,  обо¬
стряет  ее.  Значит,  нужно  разработать  тактику  и  стратегию  в
новых  условиях.  Итак,  стратегическая  задача  —  во  что  бы
то  ни  стало  сорвать  все  планы  нацистов.  А  это  значит:  вы¬
жить,  победить,  выйти  на  свободу.  Да,  выйти  на  свободу,  а  это
подразумевает  и  выжить,  и  победить.  Теперь  тактика.  Ее  еще
предстоит  разработать.  Начать  придется  с  мелочей  —  в  тюрь¬
ме  все  вдруг  становится  важным.  Он  должен  использовать  все
свое  время  для  подготовки  к  грядущим  боям.  Тюрьма  —  это
школа  революционера.
 Наступит,  неизбежно  наступит  час  прозрения.  И  тогда  не¬
мецкому  рабочему  особенно  остро  будут  нужны  слова  правды.
Горькой,  беспощадной,  всеочистительной.  Нужно  дожить  до
этого  часа,  нужно  дожить...
 Он  засыпает  под  грохот  кулаков  по  железу  и  вопли  штур¬
мовиков.
 Из  секретного  циркулярного  письма
министра  внутренних  дел  от  7  июня  1933  г.
 Как  стало  известно,  в  связи  с  предстоящим  в  г.  Лейпциге
14  и  15  июня  1933  г.  процессом  над  Тельманом,  коммунисты
собираются  провести  в  эти  дни  кампанию  протеста,  а  также
саботировать  органы  юстиции.  Просьба  принять  соответствую¬
щие  контрмеры.  Особенно  обращаем  внимание  саксонского
правительства.  Просим  принять  необходимые  меры  по  охра¬
не  имперского  суда  в  г.  Лейпциге.
 МАЛЕНЬКИЕ  ПОБЕДЫ
 Однажды  Тельман  вдруг  с  удивлением  понял,  что  мелкие
тюремные  новости  тоже  интересуют  его,  как  и  большие  со¬
бытия  в  большом  мире  за  каменной  стеной.
 Это  была  незаметная,  подтачивающая  работа  времени.  Так
растут  гигантские  сталактиты  в  пещерах,  так  день  за  днем
море  подмывает  берега.  Привычка  грозила  перерасти  в  тупое
20

равнодушие.  Правда,  до  этого  было  еще  далеко,  очень  и  очень
далеко.  Но  Тельман  умел  различать  корни  явлений.  В  тюрь¬
ме  нет  мелочей,  твердил  он  себе,  зная,  что  из  крохотных  зе¬
рен  привычки  произрастут  плевелы,  а  мелкие  тюремные  но¬
вости,  которые  хоть  как-то  выбиваются  из  монотонного  и
беспощадного  течения  дней,  могут  неожиданно  стать  жизненно
важными.  Извечное  единство  противоборствующих  начал.  Он
должен  был  его  разрешить  для  себя.  От  этого,  в  конечном
счете,  зависело  все.  Нельзя  дать  сломить  себя,  но  нельзя  и
сломиться  самому.  Страшно  упустить  даже  самый  малый
шанс  на  победу.  Поэтому  —  жесткий  контроль  надо  всем.
 Другого  пути  нет.  Если  руки  не  могут  совершить  подкоп
под  тюремные  стены,  это  сделает  разум.  Каждый  день  дол¬
жен  приносить  хоть  какую-то  крупицу  на  его,  Тельмана,  ча¬
шу  весов.  Пусть  она  еще  очень,  очень  высока,  перевешенная
чудовищной  гирей  прусского  изощренного  опыта  по  части  тю¬
рем,  но  крупица  за  крупицей,  капля  за  каплей,  и  она  пойдет
вниз.  Пойдет  вниз.
 Он  попытался  подвести  итог  своим  маленьким  победам.
Прежде  всего  он  открыл  себе  путь  в  библиотеку.  Это  значи¬
ло,  что  изнурительной  изоляции  ума  пришел  конец.  Память
не  бездонный  колодец.  Без  живительного  потока  новых  све¬
дений,  впечатлений  она  может  и  оскудеть.  Книги!  Как  нужны
ему  книги!  Они  важнее  лекарств,  важнее  гимнастики.  Гимна¬
стика  —  для  тела,  чтобы  оно  внезапно  не  отказало,  не  преда¬
ло,  а  книги  —  это  окна  для  души,  без  них  она  может  захлеб¬
нуться  в  темноте.
 Он  получил  письма  от  Розы  и  отца.  И  сам  написал  им.
Ему  стали  приносить  кое-какие  газеты.  Тонкие  шелковинки,
скудные  ручейки,  бегущие  с  воли.  Но  если  вдруг  оборвутся
его  связи  с  волей,  он,  как  маленький,  гонимый  ветром  пау¬
чок,  вновь  примется  плести  паутину.  Даже  твердо  зная  о  не¬
избежности  смерти,  настоящие  люди  живут  с  ощущением  веч¬
ности.  Бессмертие  дела  —  вот  источник  этого  ощущения.
 Он  постарался  выжать  все,  что  возможно,  прежде  всего  из
газет.  Жаль,  что  не  хватает  некоторых  номеров  —  затерялись
при  пересылке.  Тут  он  подумал,  что  пересылка  стоит  Розе
слишком  дорого.  Надо  посоветовать  ей  отправлять  открытыми
бандеролями,  это  дешевле.  Хорошо,  что  ему  удалось  настоять,
чтобы  ей  перевели  хотя  бы  30  марок  из  конфискованных  у  не¬
го  денег;  еще  20  марок  советник  прокуратуры  Миттельбах
обещал  положить  на  его  счет  в  тюремную  кассу.  Этого  впол¬
не  хватит  на  почтовые  расходы.  Без  табака  можно  и  обой¬
тись.  Письма  и  газеты  —  вот  что  важно,  как  сама  жизнь.
 21

Роза  пишет,  что  была  у  «отца»  и  нашла  его  не  совсем  здо¬
ровым.  Значит,  партия  все  еще  теряет  своих  сынов.  Скольких
еще  недосчитаемся  мы,  пока  пройдем  сквозь  эти  темные  годы!
 Тельман  придвинулся  к  забранному  двойной  решеткой
оконцу  и  попытался  в  косом  луче  света  прочесть  за¬
черкнутые  цензурой  слова.  Но  не  смог,  черная  тушь  залила
все  намертво.
 О  чем  же  Роза  хотела  рассказать  ему?  Скорее  всего  о  свя¬
зи:  иначе  она  написала  бы  не  «дочь»,  а  «Ирма».  Роза  знает,
что  теперь  для  него  самое  главное  —  связь.  Очевидно,  эзопов
язык  оказался  слишком  прозрачным  для  цензуры.  Пусть  по¬
пробует  написать  еще  раз,  надо  обратить  ее  внимание.
 Он  садится  за  стол  и  обдумывает  фразу,  чтобы  без  нажима,
медленно,  экономя  карандаш  и  бумагу,  написать:  «На  второй
странице  твоего  письма  зачеркнули  некоторые  места,  которые
я  уже  не  могу  прочесть.  Особенно  приятно,  что  Ирма  перешла
в  последний  класс.  Из  ее  строк  видно,  что  она  начинает  ста¬
новиться  все  более  самостоятельной  и  спокойно,  трезво  оце¬
нивает  создавшееся  положение...»
 Да,  она  явно  писала  о  связи.  О  прямой,  постоянно  дей¬
ствующей  связи  между  ним  и  партией.  Связь  эта  налаживает¬
ся.  Ее  еще  нет,  но  она  уже  налаживается.  Обидно,  что  вы¬
черкнули  как  раз  те  места,  где  говорилось  о  конкретном.
Что  это  могло  быть?  Сроки?  Средства?  Люди?
 Он  вспомнил  своих  связных.  Спокойного,  невозмутимого,
невероятно  изобретательного  Герберта.  Рихарда  Зорге  —  бы¬
строго,  как  ртуть,  способного  на  самые  отчаянные  поступки.
Пылкий,  рисковый  парень  с  исключительно  ясным  аналити¬
ческим  умом.
 Как  ему  нужен  сейчас  такой  связной!  Он  должен,  он  обя¬
зан  все  знать.  Удалось  ли  переправить  за  границу  нужных
людей,  выходит  ли  «Роте  фане»,  кто  арестован,  кто  продол¬
жает  борьбу?  И  о  себе,  о  своем  положении  он  должен  расска¬
зать.  Только  тогда  помощь  с  воли  будет  действенной.
 Но  пока  нет  надежной  связи,  об  этом  лучше  не  думать.
Сомнение  и  надежда  —  злейшие  враги  заключенного.  С  раз¬
ных  сторон,  попеременно,  они  подтачивают  его  душу,  ржав¬
чина  разъедает  его  единственный  якорь  —  веру.  Вера  должна
быть  непоколебимой.  Здоровый  дух,  уверенность  в  будущем  —
вот  в  чем  его  сила,  вот  источник  мужества  и  оружие  в
борьбе.
 Привычные  заботы  на  миг  вырывают  его  из  тюремных
стен.  Он  думает  о  подпольной  типографии  на  Ландкирхен-
штрассе,  о  тайных  переходах  на  голландской  и  польской  гра¬
22

ницах  —  о  них  ему  рассказывал  Макс,  —  о  тех,  кто  успел
уйти  в  подполье  еще  до  той  роковой  ночи.  Он  вспоминает  от¬
ца  и  почему-то  случай  с  рыбой...  Они  поймали  тогда  с  Рудоль¬
фом  здоровенную  щуку,  а  она  прикинулась  мертвой  и,  улу¬
чив  момент,  выпрыгнула  из  лодки...  Ушла.
 В  памяти  всплывают  лица  товарищей,  тысячи  лиц.  Бремен,
Нюрнберг,  Вупперталь,  Гессен,  Франкфурт,  Дортмунд,  Эссен
и,  конечно  же,  Гамбург,  конечно,  Берлин.  Вот  она,  трудовая
Германия  металлистов,  портовиков,  железнодорожников,  ти¬
пографских  рабочих.  Эти  люди  не  поверят,  что  Тельман  по¬
весился  в  камере!  Они  знают  его!
 Уже  здесь,  в  Алексе,  он  получил  телеграмму  от  руководите¬
ля  двадцать  третьего  избирательного  округа  Дюссельдорфа.
Телеграмма,  адресованная  в  Берлин,  полицай-президиум,  I  от¬
дел,  извещала  транспортного  рабочего  Эрнста  Тельмана,  что
он  вновь  избран  депутатом  рейхстага!  Вот  ответ  немецкого
рабочего  класса.  4  800  000  голосов  за  находящихся  в  тюрьмах
и  лагерях,  за  ушедших  в  подполье  коммунистов.  И  это  в
условиях  фашистской  диктатуры,  политической  травли,  по¬
лицейских  репрессий  и  убийств.  Такие  люди  не  поверят  на¬
цистской  пропаганде,  гнусной  клевете,  состряпанной  по  геб¬
бельсовским  рецептам.
 Тельман  еще  и  еще  раз  перечитывал  открытки  и  письма,
пришедшие  к  нему  из  Гамбурга.  Писем  из  других  городов  ему
не  вручили.  Сотни  людей,  наверно,  поздравляли  его  с  избра¬
нием,  с  днем  рождения.  Ведь  из  одного  только  Гамбурга  при¬
шло  больше  шестидесяти  открыток.  V  него  были  все  основа¬
ния  для  веры,  для  непоколебимой  веры.  Пусть  Германия  кри¬
чит  сегодня:  «Хайль  Гитлер!»  Это  еще  не  вся  Германия!  По¬
этому  так  жизненно  необходимо  установить  связь  с  партией,
которая  возглавила  сопротивление  миллионов  честных  людей.
Как  намекнуть  Розе  на  Герберта,  не  называя  его  по  имени,
не  называя  партийной  клички?  Что,  если  так:  «Может  быть,
наш  друг,  с  которым  мы  однажды  на  троицу  совершили  че¬
тырехдневное  путешествие,  сможет  прислать  сюда  небольшую
сумму  денег?»
 Это  должны  пропустить.  Они  привыкли,  что  он  постоянно
пишет  о  деньгах.  И  не  удивительно,  потому  что  обещанные
доктором  Миттельбахом  20  марок  все  еще  не  пришли.  С  день¬
гами  вообще  плохо.  Роза,  дочь-школьница,  два  старика  (отец
Розы  совсем  плох)...  Розе,  наверное,  снова  придется  пойти  ра¬
ботать,  а  со  здоровьем  у  нее  не  все  ладно.  Будет  тяжело.
Всем  им  будет  очень  тяжело...
 Он  знает,  что  родные  постоянно  думают  о  нем.  Понимает,
23

что  никакие  заверения  не  избавят  их  от  изнурительного  бес¬
покойства  за  него  и  ожидания  беды.  И  все  же  он  ищет  такие
слова,  спокойные,  но  не  успокоительные,  а  главное  —  прав¬
дивые.  Да,  правдивые,  хотя  и  не  внушающие  подозрения  тю¬
ремному  цензору.
 «Свое  предварительное  заключение,  —  он  находит,  кажет¬
ся,  нужную  формулировку,  —  переношу  с  величайшим  хлад¬
нокровием  и  наряду  с  само  собой  разумеющимися  обязанно¬
стями,  которые  у  меня  здесь  имеются,  занимаюсь  чтением
книг».
 Сначала  он  пишет  письмо  жене,  потом  отцу.  Он  уже  знает,
что  Роза  в  Берлине  добивается  свидания.  Сначала  весть  об
этом  обожгла  его  радостью,  взволновала  мучительным  нетер¬
пением  ожидания.  Это  чуть  не  выбило  его  из  колеи.  И  он  по¬
нял,  что  еще  не  готов  к  встрече  с  родными.  Трудная  школа
подготовки  к  долгому  одиночеству  еще  не  была  пройдена.  Он
заставил  себя  временно  подавить  чувство  и,  насколько  мог,
трезво  взвесил  все  «за»  и  «против».  Потом  принял  тяжелое
решение  отговорить  Розу  от  встречи.  Но  писать  Розе  об  этом
нё  стоит.  С  отцом  он  уже  вел  такую  переписку.
 Моя  дорогая  Роза!
 Твое  письмо  и  посылку  ко  дню  рождения  получил  с  боль¬
шой  радостью.  Из  Гамбурга  мне  прислали  более  60  поздрави¬
тельных  открыток.  Ни  одной  открытки  из  других  городов
мне  почему-то  не  передали.
 Газета  для  меня  здесь  —  единственный  источник  инфор¬
мации.  Поэтому  неприятно,  что  снова  два  номера  где-то  за¬
стряли.
 Своему  письму  от  13.IV  я  придаю  очень  большое  значение,
потому  что  набрался  решимости  и  изложил  в  нем  без  обиня¬
ков  все,  что  думаю  о  своем  положении.
 Человек,  исполненный  чувства  собственного  достоинства,  не
отказывается  от  своих  действий.  Добро  и  истину,  если  они
однажды  пустили  корни,  можно,  конечно,  преследовать,  но
нельзя  подавить  надолго.  Пусть  утешает  тебя  мысль  о  том,
что  мною-много  женщин  вынуждены  переживать  нынешнее
время  вдали  от  своих  мужей,  кормильцев  и  любимых.
 Эрнст
 Дорогой  отец!
 Я  полностью  разделяю  твое  мнение  о  поездке  Розы  в  Бер¬
лин.  Неописуемая  радость  встречи  омрачится  прощанием,  ко¬
торое  будет  и  для  меня  нелегким.  Неизбежное  расставание
для  нас  обоих  будет  очень  тяжелым.  Для  меня  особенно,  по¬
скольку  я  сижу  здесь  один  и  буду  бесконечно  вспоминать  о
том  счастливом  мгновении.  Пока  мое  здоровье  вне  опасности,
острой  необходимости  в  свидании  нет.  Попытайся  утешить  и
успокоить  Розу,  используй  и  те  веские  аргументы,  которые
24

ты  привел  в  своем  последнем  письме.  Поживем  —  увидим.
Человек  без  надежды  —  все  равно  что  корабль  без  якоря...
 С  самым  горячим  сердечным  приветом
твой  любящий  сын  Эрнст
 РОЗА  И  ГЕСТАПО
 Вот  уже  несколько  недель  почти  каждый  день  Роза  Тель¬
ман  ходила  в  страшное  здание  государственной  тайной  поли¬
ции  на  Принц-Альбрехтштрассе,  8  и  требовала  немедленною
свидания  с  мужем.  В  первый  раз  с  ней  даже  не  хотели  раз¬
говаривать.  С  большим  трудом  удалось  узнать,  в  какой  хоть
тюрьме  содержится  Тельман.  И  это  было  все.  Просьбы  и
письменные  заявления  о  свидании  с  ним  встречали  отказ.
Сначала  о  них  еще  докладывали  Карлу  Гирингу,  который  вел
дело  Тельмана,  потом  перестали.  В  конце  концов,  она  была
обыкновенной  просительницей,  каких  много,  и  Гиринг  ска¬
зал,  чтобы  с  ней  особенно  не  церемонились.  В  последний  раз
какой-то  младший  эсэсовский  чин  пригрозил  ей  арестом  и
принудительной  высылкой  из  Берлина.
 Тогда  она  через  посредство  друзей  встретилась  с  несколь¬
кими  иностранными  журналистами.
 —  Боюсь,  —  заявила  она  им,  —  что  Эрнст  Тельман  под¬
вергается  в  тюрьме  тяжелейшим  лишениям,  может  быть,  да¬
же  пыткам.  Иначе  трудно  объяснить,  почему  они  боятся  по¬
казать  его  мне.
 Минуя  гитлеровскую  цензуру,  это  сообщение  в  тот  же  день
было  переправлено  за  границу.  На  другое  утро  оно  появилось
на  страницах  влиятельных  европейских  газет.  Очевидно,  этим
и  объяснялось  согласие  гестаповского  руководства  принять
госпожу  Розу  Тельман.
 Мрачный,  обрюзгший  эсэсовец  с  плетеными  квадратиками
штурмбаннфюрера  на  левой  петлице  кивком  пригласил  ее  в
кабинет  и  небрежным  жестом  предложил  сесть.
 —  Ваше  заявление  с  просьбой  о  свидании  с  заключенным
Тельманом  нами  рассмотрено,  —  без  предисловий  начал  он.  —
И  принято  решение  на  время  воздержаться.
 —  На  какое  время?  —  Роза  изо  всех  сил  старалась  ка¬
заться  спокойной.  Чтобы  унять  внезапную  дрожь  в  руках,
она  поправила  волосы,  словно  непроизвольным  жестом  про¬
верила  завивку.  —  На  какое  время?
 —  По  усмотрению  государственной  тайной  полиции.  —
25

Штурмбаннфюрер  хмуро  глянул  на  нее  и  закрыл  лежавшую
перед  ним  папку.  —  Надеюсь,  вы  понимаете,  что  вам  отказано
в  свидании?..  Временно!  —  Он  раздраженно  отвернулся.
 — 	Я  хочу  знать,  что  означает  это  ваше  «временно».  Когда?
Когда  конкретно?
 — 	В  зависимости  от  обстоятельств.
 — 	От  каких  обстоятельств?  —  Она  говорила  намеренно
медленно  и  негромко.
 — 	У  меня  все.  —  Гестаповец  бездушно  повторил  любимую
фразу  своего  высокого  шефа  Германа  Геринга.
 — 	Хорошо,  —  Роза  поднялась.  —  Тогда  я  заявлю  на  весь
мир,  что  вы  его  убили.
 — 	Подождите  в  приемной!  —  с  ненавистью  сказал  геста¬
повец  после  короткой  паузы.
 Он  придвинул  к  себе  прямой  телефон  спецсвязи  и  набрал
номер  Гейдриха.  Гирингу  звонить  бесполезно.  Он  имел  пра¬
во  накричать  на  штурмбаннфюрера,  даже  покарать  его,  но
принять  самостоятельное  решение  по  делу  Тельмана  не  мог.
Служить  же  промежуточным  звеном  между  своим  подчинен¬
ным  и  высшим  начальством  Карл  Гиринг  не  желал.  Поэтому
штурмбаннфюрер  изо  всех  зол  выбрал  наименьшее:  позвонил
Гейдриху  в  обход  Гиринга.
 — 	Гейдрих,  —  услышал  он  в  трубке  хриплый  голос.
 — 	Хайль  Гитлер!  Группенфюрер,  докладывает  штурмбанн¬
фюрер  Зиберт.  Тельман  угрожает  сделать  заявление,  что  ее
муж  убит.  —  Он  доложил,  как  всегда,  точно  и  предельно
кратко.  Изложил  самую  суть,  как  и  требовал  от  подчиненных
Гейдрих.
 — 	Хочет  свидания?
 — 	Настаивает,  —  ответил  Зиберт,  хотя  собирался  сказать
«требует».
 — 	Пообещайте  ей...  Скажем,  через  две  недели.  Но  пусть  не
делает  глупостей.  Дайте  понять,  что  ее  необдуманные  заявле¬
ния  тут  же  отзовутся  на  муже.  Выясните,  с  кем  из  журна¬
листов  она  встречается.  Мы  их  вышлем.
 — 	Войдите,  фрау  Тельман,  —  пригласил  Зиберт  ожидавшую
в  приемной  Розу.  Лицо  его  приняло  еще  более  недовольное
выражение.  Теперь-то  он  знал  наверняка,  что  за  новую  шу¬
миху  по  делу  Тельмана  спросят  с  него  лично.  Одно  дело  угро¬
зы  Гиринга,  даже  самого  Геринга,  другое  —  ясное  и  спокой¬
ное  указание  Рейнгарда  Гейдриха.  —  Сегодня  больше  приема
не  будет,  фройляйн  Гудрун,  —  бросил  он  секретарше.
 26

ПЕРВЫЙ  КОНТАКТ
 Ночи  Алекса  полны  тайных  переговоров.  Они  превращали
тюремные  стены  в  телеграфные  провода.
 Нет  тишины  в  тюремной  ночи.  Она  полна  перестуков,  в
такт  которым  бьются  сердца.  Необходимо  знать,  что  ты  не
один  в  этом  каменном  склепе,  что  где-то  за  стеной,  под  по¬
лом,  над  потолком  томятся  такие  же  несчастные.  Но  кто  они?
Быть  может,  друзья?  Это  откроет  перестук.  Тюремная  азбу¬
ка,  в  которой  каждая  буква  зашифрована  определенным  чис¬
лом  ударов.  Столько-то  по  горизонтали,  столько-то  по  верти¬
кали.  Магический  квадрат.  Азбука  обреченных.  Удар  за  уда¬
ром,  буква  за  буквой,  слово  за  словом.  И  если  камера  това¬
рища  далеко  и  он  не  слышит  зова,  его  все  же  найдут,  и  твоя
весть  долетит  к  нему  по  длинной  эстафете.
 Так  от  одного  телеграфиста  к  другому  летят  телеграммы
в  самый  дальний,  заброшенный  на  край  света  угол.
 Прислушайтесь!
 Это  каменная  глыба  Алекса  дрожит  и  поет  в  ночи:  «...Тель¬
ман  здесь...  Тельман  здесь...  Тельман  здесь...  Тельман  в  три¬
дцать  второй...  Тельман  в  тридцать  второй...  Передайте  Тель¬
ману...  Передайте  Тельману...  Здесь  Димитров...  Здесь  Димит¬
ров...  Передайте  Тельману  —  здесь  Артур  Фогт...»
 Лязгнул  замок,  и  с  противным  скрежетом  отворилась  дверь.
В  тридцать  вторую  вошел  надзиратель  —  худой,  сутуловатый
служака  с  ленточкой  Железного  креста  первого  класса  и  си¬
выми  усами  тюремной  крысы.
 —  В  душевую!  Живо!  —  скомандовал  он.
 Тельман  удивился.  Он  мылся  не  далее  как  вчера.  Или
в  банном  расписании  ошибка?  Что  же,  в  однообразии  тюрем¬
ных  будней  такая  ошибка  —  улыбка  судьбы.
 — 	Торопитесь,  —  пробурчал  надзиратель,  —  времени  у  вас
мало.
 — 	Времени  у  меня  сколько  угодно,  —  улыбнулся  Тель¬
ман.  —  Но  я  мигом.
 Скорым,  широким  шагом,  ибо  даже  эта  внеплановая  про¬
гулка  была  для  него  подарком,  шел  Тельман  впереди  надзи¬
рателя.
 Уже  на  лестнице,  ведущей  в  подвал,  он  услышал  шаги  и
обернулся.  Вели  Димитрова.  В  чахлом  и  мутном,  как  сыворот¬
ка,  свете  Тельман  узнал  его  только  по  глазам.  И  еще  по  осан¬
ке  —  голова  его  была  как-то  особенно  гордо  поднята,  словно
вверху  сияло  чистое  голубое  небо.
 27

Сжав  кулаки  в  салюте  «Рот-фронта»,  они  молча  привет¬
ствовали  друг  друга  и  улыбались.
 В  душевой  никого  не  было.  Тельман  чуть  отвернул  медный
вентиль  и,  запрокинув  голову,  ждал,  когда  из  проржавелых
дырочек  польется  вода.  Хлопнула  дверь,  и  кто-то  зашлепал  по
каменному  полу.
 Тельман  медленно  обернулся  и  увидел,  что  к  соседнему  кра¬
ну  идет  Фогт.  Артур  Фогт!  Поистине  щедрость  судьбы  не  зна¬
ла  сегодня  предела.  Не  успев  поздороваться,  не  успев  даже
улыбнуться  товарищу,  Тельман  рванул  вентиль  на  полную
мощность,  чтобы  шум  воды  заглушил  слова.
 Последний  раз  они  виделись  незадолго  до  фашистского  пе¬
реворота.
 23  января  на  совместном  заседании  бюро  ЦК  КПГ  и  ее  бер¬
линского  окружного  руководства  Тельман  внес  предложение
провести  внушительную  политическую  демонстрацию.  Оно  бы¬
ло  принято  единогласно.  Подготовку  демонстрации  взял  на
себя  по  поручению  ЦК  секретарь  Берлин-Бранденбургского
окружкома  Артур  Фогт.  Сроки  были  самые  сжатые,  практиче¬
ски  всего  один  день.  Тельман  разговаривал  с  Фогтом  несколько
раз.  Его  интересовало  решительно  все:  состояние  дел  в  район¬
ных  комитетах,  контакты  с  руководством  местных  антифа¬
шистских  организаций,  с  представителями  от  безработных,  ло¬
зунги  и,  конечно,  меры  по  защите  демонстрантов  от  провока¬
ций  фашистов  и  полиции.  Тельман  требовал,  чтобы  такая
защита,  не  ослабевая,  действовала  от  самого  места  сбора  до
возвращения  рабочих  групп  по  домам.
 И  демонстрация  состоялась.  Сотни  тысяч  рабочих  не  вышли
в  тот  день  на  работу,  ибо  шествие  к  Дому  Либкнехта  нача¬
лось  уже  в  двенадцать  часов  дня.  Воздух  казался  сизым  от
мороза.  Над  темными,  шагающими  в  ногу  шеренгами  стлался
туман.  Пар  от  дыхания  застывал  колючими  снежными  блест¬
ками.  У  многих  демонстрантов  не  было  теплой  одежды,  подхо¬
дящей  обуви.  Люди  часто  кашляли,  задыхаясь  во  время  пения
«Интернационала»  от  морозной  влаги,  пританцовывали,  оттира¬
ли  побагровевшими  кулаками  уши.
 На  трибуне,  где  стояли  Тельман,  Вальтер  Ульбрихт,  Ион
Шеер  и  Франц  Далем,  кто-то  предложил  немного  погреться.
Но  люди  шли  сплошным  потоком.  Они  приветствовали  вождей
партии  частоколом  поднятых  рук,  знаменами,  лозунгами.
 —  Здесь,  на  улице,  наше  место,  демонстранты  тоже  не  мо¬
гут  сделать  перерыва!  —  Тельман  поднял  сжатый  кулак.
Оживленный,  захваченный  общим  подъемом,  он  не  чувствовал
холода,  хотя  уже  четыре  часа  стоял  на  морозе.
 28

Тельман  помолодел  от  счастья.  Казалось,  он  никогда  нс
знал  ни  сомнений,  ни  колебаний.  И  это  передавалось  другим.
Совсем  еще  молодой  партийный  функционер  Фогт  подумал  то¬
гда,  что  дело  почти  сделано.  Демонстрация  всколыхнет  не
только  Берлин,  но  и  всю  страну.  Руководители  СДПГ  узнают
теперь  волю  рабочего  класса.
 Два  узника  молча  сжимали  друг  другу  руки  под  конусок
шумящих  водяных  струй.  Да,  они  не  встречались  больше  с  то¬
го  дня,  когда  над  улицами  подымался  сизый  туман,  а  шаги
тысяч  и  тысяч  людей  сливались  в  грозный  победный  рокот,
который  долго  не  затихал  в  морозном  воздухе.  Сколь  многое
случилось  с  ними  и  с  теми,  кто  шагал  тогда  мимо  трибуны,  за
это,  в  сущности,  очень  короткое,  даже  в  масштабах  человече¬
ской  жизни,  время.  Непоправимо  много...
 — 	Здравствуй,  товарищ  Фогт.
 — 	Здравствуйте,  товарищ  Тельман.  Здравствуй,  Тедди...
 — 	Это  случайная  встреча?  —  Тельман  быстро  огляделся.
Но,  кроме  них,  в  душевой  никого  не  было.  —  Пусти  воду.
 — 	Нет,  не  случайная,  хотя  я  тоже  не  знал,  что  увижу  те¬
бя.  —  Фогт  отвернул  свой  кран  и,  зажмурившись,  стал
под  душ.
 — 	Надзиратель?  —  спросил  Тельман,  утверждая  скорее,  чем
спрашивая.
 —  Да,  товарищ  Тельман.  Пусгь  тебя  не  смущает  его  Желез¬
ный  крест.  Это  надежный  человек  и  старый  член  СДПГ.  Он
носит  побрякушки  из-за  нацистов.  Боится,  чтобы  не  докопались
до  его  прошлого.  А  чего  бояться?  Рядовой  социал-демократ,
герой  войны.  Таких  не  преследуют.  Но  он  честный  человек  и
очень  сочувствует  нам.  Товарищи  сказали,  что  на  него  можно
положиться,  к  тому  же  он  участвовал  тогда  в  демонстрации...
 —  Ладно,  не  будем  терять  времени!  Поскорее  расскажи,  что
произошло  после  моего  ареста.  Я  же  почти  ничего  не  знаю.
Кого  еще  взяли?
 —  Многих,  товарищ  Тельман.  Почти  все  депутаты-коммуни¬
сты  были  арестованы  сразу  же  после  выборов.  Большинство
руководящих  работников  партии...
 —  Но  подполье  функционирует?
 —  Да.  Еще  при  мне  была  распространена  листовка  «Наша
борьба  за  революционное  свержение  фашистской  диктатуры
и  за  новую  Советскую  социалистическую  Германию».  Налажи¬
вается  работа  в  эмиграции...
 —  Связь  у  тебя  есть?
 —  Подо  мной  сидит  наш  товарищ,  он  уже  кое-^го  наладил,
думаем  посвятить  надзирателя.
 29

—  Что  думают  о  нем  на  воле?
 —  Его  проверяли.  Сначала  он  нес  наружную  службу  и
лишь  недавно  перешел  сюда,  в  Алекс.  Наши  сразу  же  вошли
с  ним  в  контакт.
 — 	Очень  хорошо.  Связь  сейчас  важнее  всего.  Как  только  на¬
ладите,  сразу  же  дайте  мне  знать.
 — 	Обязательно,  товарищ  Тельман.
 — 	Я  только  что  встретил  Димитрова,  его  куда-то  вели.
 — 	Да,  я  знаю,  что  он  здесь.  Нацисты  готовят  показатель¬
ный  процесс  против  компартии.
 — 	В  связи  с  рейхстагом?
 — 	Да.  Димитров,  очевидно,  будет  первым.
 Время  встречи  пролетело  слишком  быстро.  Каждый  из  них
припоминал  потом  с  досадой,  как  много  упустил,  забыл  спро¬
сить  или  рассказать.
 Открылась  дверь,  и  вошел  надзиратель.
 — 	Выходи!  —  крикнул  он  и,  нацелив  палец  на  Фогта,  ска¬
зал:  —  Ты  первый.
 Когда  дверь  за  Фогтом  закрылась,  Тельман  услышал  удаляю¬
щуюся  ругань  усатого  надзирателя:
 — 	Вы  и  так  пробыли  в  душевой  вдвое  больше  положенного.
Уж  не  шушукался  ли  ты  там  со  своим  соучастником?  Смотри!
Проводить  заключенного!  —  уже  спокойно  и  четко  скомандовал
он  кому-то.
 Тельман  улыбнулся  этой  примитивной  хитрости  и  посочув¬
ствовал  усатому  надзирателю  с  Железным  крестом,  который
ради  этой  их  короткой  встречи  рисковал  жизнью.
 — 	Спасибо,  —  одними  губами  прошептал  он,  когда  надзи¬
ратель  вернулся  за  ним.
 Тот  ничего  не  ответил  и  лишь,  закрывая  за  Тельманом
дверь  камеры,  буркнул:
 — 	Помалкивай.
 ГЕРБЕРТ
 Роза  Тельман  не  придавала  значения  попыткам  дедушки
Тельмана  и  самого  Эрнста  уговорить  ее  возвратиться  в  Гам¬
бург.  Они,  конечно,  догадываются,  думала  она,  насколько  из¬
нурительны  эти  бесконечные  хлопоты.  Но  если  ей  удастся  уви¬
деть  мужа,  то  все,  все  будет  тогда  оправдано.
 Но  иногда  ее  охватывало  сомнение.  Может  быть,  Эрнста  уже
нет  в  живых  или  он  в  таком  состоянии,  что  его  ни  за  что  не
покажут?  С  отчаянной  тоской  сознавала  она  всю  тщету  сво¬
их  надежд  и  глубокое  свое  одиночество.  Зная,  вернее  догады¬
30

ваясь,  о  том,  что  гестапо  постоянно  следит  за  ней,  она  стара¬
лась  как  можно  реже  встречаться  с  друзьями  и  знакомыми.
 Но  в  тот  день,  когда  ей  сообщили,  что  завтра  наконец-то
будет  дано  свидание,  ее  переполнила  такая  шальная,  сумасшед¬
шая  радость,  которую  просто  нельзя  пережить  одной.  Она  вы¬
бежала  на  улицу  и,  сдерживая  нетерпение,  влетела  в  четвертый
или  даже  пятый  по  счету  автомат.  Здесь,  если  ее  даже  под¬
слушивают,  не  будет  известно,  кто  звонит.  Опустив  монету,  она
набрала  номер,  который  дал  на  этот  случай  товарищ,  что  при¬
вез  ее  из  Гамбурга.
 —  У  аппарата,  —  деловито  отозвался  на  другом  конце  про¬
вода  незнакомый  голос.
 —  Добрый  день.  Говорит  Мария.  —  Роза  инстинктивно
огляделась,  но  ничего  подозрительного  не  заметила.
 —  Здравствуй,  Мария.  Очень  хорошо,  что  наконец  позво¬
нила.  А  то  ты  совсем  нас  забыла.
 — 	Была  занята.  Сверхурочная  работа.  Теперь  вот  немного
освободилась.  У  меня  завтра  свободный  день.
 —  А  сегодня?
 — 	И  сегодня  тоже.
 —  Тогда  приходи  сегодня.  Я  буду  ждать  тебя  через  час  на
станции  городской  электрички  Ноллендорфплац.  Нет,  через
полтора  часа.  Тебе  ведь  нужно  еще  отпроситься  с  работы?  Хоть
ты  и  заслужила  отдых,  хозяина  все  равно  же  надо  предупре¬
дить?  Так?
 — 	Да,  —  сказала  она,  соображая,  что  на  дорогу  ей  понадо¬
бится  меньше  получаса,  а  за  час  она,  конечно,  избавится  от
всевозможной  слежки,  «отпросится  у  хозяина».  —  Буду  через
полтора  часа.
 Она  пришла  немного  раньше  назначенного  срока.  Став
в  сторонке,  смотрела,  как  приходят  и  уходят  городские  элек¬
трички.  Она  не  знала  того,  с  кем  должна  была  встретиться,
и  потому  не  всматривалась  в  мелькающие  лица,  никого  не
искала  в  толпе.  Просто  ждала.
 Она  не  видела,  как  он  подошел  к  ней,  и  едва  заметно
вздрогнула,  когда  ее  тихо  окликнули:
 — 	Мария.
 Она  обернулась.  Перед  ней  стоял  худощавый  молодой  чело¬
век.  Каштановые  волосы  гладко  зачесаны  назад,  черные  вни¬
мательные,  без  улыбки,  глаза.
 —  Меня  зовут  Герберт,  —  представился  он.
 — 	Здравствуйте,  товарищ  Герберт.  —  Она  медленно  пошла
рядом  с  ним  по  перрону.
 Очередная  электричка  прогрохотала  по  виадуку  и  с  шипе-
 31

кием  сбавила  ход.  Люди  на  платформе  зашевелились.  Здесь
было  самое  подходящее  место  для  разговора,  хотя  каждые  де¬
сять  минут  металлический  грохот  заставлял  их  умолкать.
 —  Я  не  знаю,  что  за  этим  кроется,  но  они  согласились  дать
свидание.  —  Роза  коротко  пересказала  Герберту  свой  разговор
в  гестапо.
 —  Вынуждены  были,  товарищ  Роза.  Борьба  за  его  освобож¬
дение  приобретает  все  более  широкие  масштабы.  Организован
международный  комитет.  На  борту  каждого  немецкого  судна
в  зарубежных  портах  рабочие  пишут:  «Свободу  Тельману!»
Эти  же  слова  —  на  заводских  трубах  пограничных  городов  Че¬
хословакии,  Австрии.  Германские  посольства  забрасываются
письмами  и  петициями.  Самые  знаменитые  люди  мира  требу¬
ют  освободить  Тельмана.  Нацистам  просто  не  оставалось  ничего
другого...  Партия  решила  как  можно  скорее  освободить  това¬
рища  Тельмана  из  тюрьмы.  Вы  понимаете?
 Она  только  кивнула  в  ответ,  потому  что  не  смогла  говорить,
так  сильно  вдруг  заколотилось  сердце.
 —  Нацисты  явно  в  затруднении,  —  продолжал  Герберт.  —
Мы  не  должны  дать  им  опомниться,  придумать  новую  под¬
лость,  переменить  тактику.  Понимаете?..  Постарайтесь  пере¬
дать  Тельману,  что  мы  разрабатываем  план  побега.  Я  связной.
Первое  время  мы  будем  держать  связь  с  ним  через  своих  лю¬
дей  в  тюрьме,  потом,  надеюсь,  сможем  установить  непосред¬
ственное  общение.  Это  вы  ему  передайте.  Пусть  ждет  и
готовится.  И  еще  передайте,  что,  несмотря  на  всю  тяжесть
ударов,  партия  живет  и  работает.  Вы  сумеете  рассказать
это  товарищу  Тельману  под  видом  разговора  о  домашних
делах?
 —  Да,  товарищ  Герберт,  сумею.  Мы  поймем  друг  друга.
 —  Прекрасно!  Скажите  ему  еще,  что  всей  работой  по-преж¬
нему  руководит  Политбюро  и  его  оперативное  представитель¬
ство  внутри  страны,  в  которое  входят  Шеер  и  Ульбрихт.  Пик,
Флорин  и  Далем  —  в  Париже.  Имен  не  называйте.  Послезавтра
в  это  же  время  буду  ждать  вас  на  остановке  электрички
у  Штеттинского  вокзала.  Если  не  сможете  прийти,  позвоните.
Ну,  всего  вам  самого  лучшего.  —  Он  сжал  ей  локоть  и  вошел
в  вагон  подошедшей  электрички.
 Регирунгспрезидент 	Лигниц,  2  июня  1933  г.
 Секретно!  Строго  конфиденциально!
 Циркулярное  распоряжение  о  коммунистической
деятельности
 Уже  почти  в  течение  месяца  наблюдается  чрезвычайная  ак¬
тивизация  нелегальной  организационной  деятельности  комму-
 32

нистических  функционеров.  Для  оценки  коммунистического
движения,  несколько  месяцев  тому  назад  целиком  перешедше¬
го  на  нелегальное  положение,  совершенно  неважно,  хотя  это
часто  упускается  из  виду,  различие  между  КПГ,  Межрабпомом,
Революционной  профсоюзной  оппозицией  и  другими  вспомога¬
тельными  и  примыкающими  к  партии  организациями.  Полиции
следует  всегда  иметь  в  виду,  что  эти  организации  в  то  время,
когда  они  существовали  легально,  служили  лишь  для  того,
чтобы  маскировать  подрывную  деятельность  коммунизма,  и
что  все  эти  организации,  поскольку  они  еще  существуют,  в  на¬
стоящее  время  служат  той  же  цели,  что  и  нелегальный  пар¬
тийный  аппарат.
 ...После  того  как  нам  удалось  путем  ареста  большей  части
функционеров  парализовать  основной  руководящий  аппарат
КПГ,  внимание  полиции  должно  быть  постоянно  направлено
на  то,  чтобы  следить  за  появлением  новых  руководителей  и
своевременно  арестовывать  их.
 БЕРЛИН,  40,  АЛЬТ-МОАБИТ
 Они  стояли  друг  против  друга,  разделенные  узким  заре¬
шеченным  коридором,  по  которому,  заложив  руки  за  спину,
ходил  надзиратель.  Их  руки  могли  пролезть  сквозь  прутья,  но
не  могли  встретиться.  Им  разрешалось  только  смотреть  и,  если
они  хотели,  говорить,  но  не  о  тюремном  режиме,  политике,  об¬
стоятельствах  дела  и  прочих  так  или  иначе  связанных  с  его
заключением  вещах.
 — 	Здравствуй,  Роза!  —  Он  уже  забыл,  что  хотел  отговорить
ее  от  встречи.
 — 	Здравствуй,  Эрнст.
 — 	Как  отец?
 — 	Отец?  —  Она  взяла  себя  в  руки,  как  растерявшаяся  уче¬
ница,  вытянувшая  счастливый  экзаменационный  билет.  —
Отец  все  еще  болен.  —  Нужные  слова  являлись  как  бы  сами
собой.  Она  хорошо  знала,  что  слово  «отец»  значило  «партия».  —
Состояние  очень  тяжелое,  он  обессилел  за  эти  дни.  Очень  вол¬
нуется  за  тебя.  Но  держится.  Он  просил  передать  тебе,  чтобы
ты  не  беспокоился  о  нем,  он  переборет  болезнь.
 — 	Но  он  уже  выходит  на  улицу?
 — 	Д-да,  —  будто  преодолевая  сопротивление,  кивнула
она.  —  В  последние  дни.  Немного  оправился  и  стал  выходить,
но,  конечно,  еще  не  очень  далеко,  вблизи  дома.
 —  Хорошо  бы  вывезти  его  за  город.  Ведь  уже  весна,  Роза,
весна!..
 — 	Мы  так  и  хотим,  Эрнст.  Вот  только  с  врачом  посоветуем¬
ся.  Он  ведь  должен  быть  под  постоянным  наблюдением.  Не¬
которые  из  его  врачей  уже  выехали  на  море,  но  кое-кто
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI 	33

остается  в  городе.  Одним  словом,  он  не  окажется  без  меди¬
цинского  присмотра.  Не  беспокойся...
 — 	Да?  Меня  это  очень  волнует,  очень.  Как  Ирма?  Она  все
такая  же  маленькая  или  немного  подросла?
 — 	Немного  подросла.  Особенно  в  последнее  время.
 — 	Я  так  и  думал,  —  улыбнулся  он.
 — 	У  нее  очень  хорошие  друзья.  Если  бы  ты  мог  видеть  их,
они  бы  тебе  понравились.
 — 	Может,  когда  и  увижу.
 — 	Надеюсь,  что  скоро.  Так  что  не  беспокойся,  у  нас  все  бо¬
лее  или  менее  благополучно.  Да!  Чуть  не  забыла  самое  глав¬
ное...  Отец  видел  тебя  во  сне.  Ему  снилось,  что  ты  вез  фургон
с  пивом.  Он  долго  был  под  впечатлением  этого  сна.  Все  рас¬
сказывал  нам,  как  видел  тебя  нагруженным  ящиками  с  пу¬
стыми  бутылками.
 — 	Странный  сон.
 — 	Я  думаю,  это  к  добру.
 — 	Наверно,  на  отца  подействовал  свежий  весенний  воздух.
Он  же  долго  не  выходил  из  дому.  От  воздуха  пьянеешь  почи¬
ще,  чем  от  пива.  Эх,  с  каким  наслаждением  я  бы  выпил  сей¬
час  кружечку!
 — 	Потерпи.  Твой  адвокат...
 — 	Об  этом  не  разрешается,  —  монотонно  прогнусавил
надзиратель,  не  прекращая  своего  возвратно-поступательного
движения,  равнодушный,  как  вышагивающий  по  клетке
волк.
 — 	Хорошо...  —  Она  смешалась,  не  находя  других  слов.
 — 	Ну  ничего,  Роза.  Это  я  так.  Пусть  отец  не  беспокоится
обо  мне,  и  ты  не  беспокойся.  Я  буду  терпеливо  ждать  перемены
в  своей  судьбе.
 — 	Да-да!  Обязательно  жди!  —  обрадовалась  она.  —  Я  так
очень  жду,  и  отец  тоже.
 — 	А  дочка?  —  Он  лукаво  прищурился.  —  Она  не  забудет
своего  папочку?
 — 	Нет,  она  не  забудет.  Мы  с  ней  только  о  тебе  и  говорим.
Может  быть,  и  ей  разрешат  повидаться  с  тобой.
 — 	Вот  это  будет  здорово!  Очень  даже  здорово.
 — 	Свидание  заканчивается.  —  Надзиратель  так  и  не  взгля¬
нул  на  них.  —  Заканчивается.  Прощайтесь.  Свидание  закан¬
чивается.
 Роза  заволновалась,  лихорадочно  припоминала,  закусив  гу¬
бу,  что  еще  ей  надо  сказать.  Да  и  понял  ли  он  все  до  конца?
Смогли  ли  ее  глаза  досказать  то,  о  чем  умолчали  губы?
 — 	До  свидания,  Роза!  —  торопясь,  Тельман  повысил  го¬
34

лос.  —  Я  рад,  что  отец  поправляется.  А  как  там  наш  де¬
душка?
 —  Хорошо.  Хорошо!  —  Она  часто  закивала.  —  Дедушка
Тельман  хорошо.  Он  не  болен.  И  все  у  нас  хорошо...
 Дверь  за  ним  закрылась.  Его  увели.  Она  осталась  одна.
 «Значит,  они  готовят  побег,  —  думал  Тельман  по  пути  в  ка¬
меру.  —  Но  это  же  очень  трудно,  почти  невозможно.  Придется
преодолеть  колоссальные  трудности...  Но,  может  быть,  я  непра¬
вильно  ее  понял?  Нет,  правильно.  Иначе  зачем  тогда  сон  о  пив¬
ном  фургоне?»
 Он  хорошо  помнил  тот  случай  с  фургоном...
 Зимний  застывший  Гамбург.  Закрыты  двери,  спущены  жа¬
люзи.  Вымерший  город,  вымерший  порт.  Черные  силуэты  за¬
прокинутых  в  дымное  небо  кранов.  Луна  несется  сквозь  пе¬
пельные  облака.  Норд,  завывая,  мчится  по  пустым  улицам.
Дождь  со  снегом  пополам  летит  мимо  раскачивающегося  фо¬
наря.  Пятна  света  и  тени  колышутся  на  мокрой  брусчатке.
Вымерший  город,  пустые  черные  пристани  тридцатого  года,  го¬
да  всемирного  кризиса,  когда  недолгое  благополучие  «ржаной»
марки  лопнуло  и  все  опять  полетело  к  чертям.
 Полиция  знала,  что  Тельман  находится  в  Гамбурге.  Но  аре¬
стовать  депутата  рейхстага,  находившегося  под  охраной  парла¬
ментской  неприкосновенности,  можно  было  только  на  месте
преступления:  на  нелегальном  собрании,  например,  во  время
запрещенного  полицией  «голодного  марша».  Но  это  была  ско¬
рее  чисто  теоретическая  возможность.  Полиция  хорошо  пони¬
мала,  что  рабочие  не  дадут  арестовать  Тедди  у  них  на  глазах.
Идти  же  на  серьезный  инцидент  с  новыми  жертвами  —  гам¬
бургская  полиция  за  последнее  время  несколько  раз  открывала
огонь  —  было  рискованно.  Город  и  без  того  наполнялся  «взры¬
воопасным  элементом»  Приморья.  Безработные,  пусть  один  из
десяти,  дошли  до  Гамбурга,  и  толпы  людей  устремились
в  район  порта,  где  легче  стрельнуть  чего-нибудь  съедобного.
Ресторан  Затебиля,  в  котором  компартия  собиралась  устроить
митинг,  был  заблаговременно  наводнен  шпиками.
 Через  подставных  лиц  сняли  помещение  в  самом  аристо¬
кратическом  районе,  где  полиция  меньше  всего  могла  ожидать
рабочей  сходки.  Хозяину  сказали,  что  его  ресторан  арендует
союз  животноводов  из  Люнебурга.  Но  это  была  лишняя  пред¬
осторожность  —  хозяина  интересовала  только  плата.
 Задолго  до  срока  рабочие  поодиночке  устремились  в  аристо¬
кратические  кварталы.  Подозрений  это  не  вызвало.  К  началу
3*
 35

митинга  зал  был  полон.  Пришли  все,  кто  был  оповещен.  Но  по¬
лиция  могла  нагрянуть  в  любой  момент,  и  действовать  при¬
ходилось  быстро  и  четко.  Каждому  оратору  давалось  не  боль¬
ше  десяти  минут.  На  сцену  поднимались  посланцы  рабочих
Приморья.  Проблема  у  всех  одна:  хлеб.
 Он  появился  из-за  кулис  после  пятого  оратора.  Под  гул
приглушенных  голосов:  «Тедди!»  —  подошел  к  самому  краю
сцены,  могучий  тяжеловес  в  синей  морской  фуражке,  и  при¬
ветливо  помахал  рукой.  «Тедди!»  —  новым  вздохом  ответил
зал.  Но  секретарь  окружкома  тихо  сказал:  «Не  приветствовать.
Не  аплодировать».  Гул,  медленно  спадая,  как  рокот  отхлынув¬
шего  прибоя,  стих.  Взошел  на  трибуну  и  еще  раз  приветливо
поднял  руку.  В  настороженной  тишине  взметнулся  ему  на¬
встречу  лес  рук.  Он  привык  говорить  громко,  быстро,  иногда
повышая  голос  до  крика,  звонкого,  резкого.  Ему  с  трудом  уда¬
валось  приглушить  свой  зычный,  темпераментный  голос  пор¬
товика.  Поэтому  теперь  он  говорил  медленно,  мучительно  под¬
бирая  подходящие  слова.  Казалось,  он  напрочь  разучился  про¬
износить  речи.  Но  зал  был  спаян  с  ним  какой-то  неведомой
электрической  связью,  тем  напряженным  взаимопониманием,
когда  все  кажется  понятным  с  полуслова.  И  если  бы  не  секре¬
тарь  с  его  предостерегающе  поднятой  рукой,  оратору  отвеча¬
ли  бы  возгласами  одобрения.  Но  когда  он,  закончив  выступ¬
ление,  вновь  поднял  сжатую  в  кулак  руку,  люди  не  выдержали
и  дружно  зааплодировали.  «Тише,  товарищи!  Тише!  —  в  от¬
чаянии  закричал  секретарь.  —  Вы  же  понимаете,  чего  это  нам
может  стоить!»
 Но  он  уже  скрылся  за  кулисами.  Зал  затих.  Митинг  послан¬
цев  рабочего  класса  приморских  городов  продолжался.
 В  полутемном  коридоре,  пропахшем  кухней  и  табаком,  его
ждал  человек.  Зачем-то  вытерев  руки  о  потертый  передник  из
облупленной  синей  клеенки,  он,  словно  нехотя,  отвалился  от
стены  и  ногтями  отлепил  с  губы  докуренную  до  исчезающего
кончика  сигарету.  «Кто  вы?»  —  спросил  сопровождавший  Тель¬
мана  секретарь  райкома.  «Я  не  к  вам,  я  вон  к  нему,  —  он
вздернул  обросший  к  вечеру  подбородок.  —  Я  тут  пиво  вожу,
возчик  я...  Помнишь,  мы  еще  сидели  с  тобой  в  трактире
у  Мака?  А  тебе  лучше  на  улицу  не  выходить.  Понял?  С  мину¬
ты  на  минуту  нагрянет  полиция».  —  «Откуда  ты  знаешь?»  —
«Случайно,  Тедди.  Я  стоял  тут  возле  телефонной  будки  и  слы¬
шал,  как  один  мерзкий  шпик  докладывал,  что  ты  здесь.  По¬
нял?  На  всякий  случай  я  хорошо  запомнил  его  поганую  рожу.
Рыжий  такой,  на  висках  волосенки  кудрявятся,  а  над  левой
ноздрей  нарост  такой,  вроде  розовой  шишки.  Имей  в  виду».  —
36

«Спасибо  тебе,  товарищ,  но  мне  необходимо  немедленно  ехать
на  вокзал.  Через  полчаса  отходит  берлинский  скорый,  а  завтра
на  семь  вечера  назначено  заседание  Центрального  Комитета
партии...»  —  «Да  нельзя  тебе  выходить,  Тедди!  О  чем  я  тебе
и  толкую!  Ты  думаешь,  тот  рыжий  ушел?  Черта  с  два!  Слу¬
шай,  Тедди,  если  ты  выйдешь  на  улицу,  то  пусть  меня  съедят
черти,  в  Берлин  ты  сегодня  не  попадешь.  Понял?  И  не  суйся
в  таком  виде...»  —  «Что  значит  «в  таком  виде»?»
 Возчик  только  хмыкнул  и,  наклонившись,  поднял  с  пола
сверток.  Развернув  газету,  достал  такой  же,  как  был  на  нем,
синий  фартук  и  кожаный  картуз.  «Бери,  Тедди.  Это  вещи  мо¬
его  грузчика.  Сам-то  он  болен  и  сидит  дома,  а  его  спецовка
осталась  в  фургоне.  Понял?  Я,  Тедди,  как  только  услышал  раз¬
говор  того  рыжего  гада,  сразу  смекнул,  что  эти  вещички  очень
даже  могут  нам  пригодиться.  Я  уже  все  как  следует  обмоз¬
говал.  Ты  давай  переодевайся  и  берись  за  ящики  с  бутылками.
Понял?  —  И,  одобрительно  следя  за  тем,  как  Тельман  без  лиш¬
них  слов  стал  снимать  куртку,  добавил,  кивнув  на  секретаря
райкома:  —  А  куртку  свою  и  фуражку  отдай  ему.  Вот  так.
Ящики  не  тяжелые,  не  бойся.  Давай  берись!  Бутылки  пу¬
стые».  —  «Ну-ну!  —  усмехнулся  Тельман.  —  В  порту  прихо¬
дилось  таскать  и  потяжелее».
 Когда  Тельман  поднял  поставленные  один  на  другой  три
ящика  и,  прижав  их  к  животу,  двинулся  к  заднему  выходу,
рабочая  охрана  подняла  тревогу:  у  ресторана  остановились
машины  с  полицией.  Шупо  спрыгивали  с  грузовиков  и,  при¬
держивая  полы  шинелей,  бежали  оцеплять  ресторан.  Не  обра¬
щая  внимания  на  перепуганного  хозяина,  в  помещение  влетел
молодой  вахмистр.  Его  пальцы  нетерпеливо  скребли  сверкаю¬
щую  кожу  кобуры.
 «Всем  присутствующим  оставаться  на  месте!  —  крикнул  он,
вбежав  в  зал,  и,  обернувшись  к  полицейским,  махнул  рукой:  —
Давайте!»  Шупо  тремя  темно-синими  цепочками  устремились
к  рампе.
 Возчик  и  новый  его  подручный  со  звоном  опустили  тяже¬
лые  ящики  на  пол.  Половчее  примерились,  и  Тельман  взвалил
ношу  на  спину.  Так  было  куда  удобнее  идти  с  опущенной  го¬
ловой.  Миновав  темную  кладовую,  они  вышли  на  задний  двор.
Там  уже  стояли  полицейские  цепи.  Возчик  кивнул  унтер-офи¬
церу  и  проворчал:  «Добрый  вечер!  Здесь,  кажется,  того  и  гляди
начнется  потасовка?  Надо  спасать  бутылки,  пока  не  поздно.
А  то  и  осколков  не  соберешь».  Но  полицейский  не  посторонил¬
ся  и  не  дал  им  пройти.  «Дорогу,  господа!  —  гаркнул  возчик.  —
37

Поберегись!»  Он  шел  на  унтер-офицера,  как  бык  на  матадора.
Тот  поспешно  отскочил  в  сторону.
 Двигаясь  вслед  за  возчиком,  Тельман  повернул  низко  опу¬
щенную  голову  и  неосторожно  задел  какого-то  шупо  краем
обитого  жестью  пивного  ящика.  «Эй,  парень!  —  услышал  он
за  спиной  недовольный  голос.  —  Поосторожней!  Ты  сбил  у  ме¬
ня  с  головы  каскетку».
 Пивной  фургон,  как  назло,  стоял  рядом  с  полицейскими
грузовиками.  Вся  улица  была  перекрыта.
 Они  поставили  ящики  на  мостовую  и  по  одному  стали  за¬
талкивать  их  в  фургон.  Перезвон  стекла  и  жестяной  скрежет
огласили  улицу.
 «Побыстрее,  —  к  фургону  подошел  начальник  поста.  —  По¬
торапливайтесь.  Эти  «голодные»  еще  тут?»  —  он  кивнул  на
ресторан.  «А  куда  они  денутся,  —  сплюнул  возчик.  —  Их  из
ресторана  не  скоро  выгонишь,  —  он  усмехнулся.  —  А  что?  Ка¬
жись,  у  них  там  какой-то  митинг?»  —  «Да,  митинг.  —  Поли¬
цейский  достал  сигарету.  —  Спички  есть?  Их  знаменитый  Тед¬
ди  тоже  тут.  На  сей  раз  ему  не  отвертеться!  Будь  спокоен.
Шум  будет!»  —  «Прикуривайте,  пожалуйста».  —  Возчик  зажег
спичку  и,  защищая  шаткий  ее  огонь  в  чаше  рук  своих,  по¬
вернулся  к  полицейскому.  А  его  подручный,  который  молча
прислушивался  к  беседе,  взял  вожжи  и  вежливо  пожелал:
«Удачи  вам,  господин  вахмистр!»  Возчик  полез  к  нему  на  коз¬
лы,  и  фургон  тронулся.  Медленно  проехав  мимо  полицейских
автомашин,  он  свернул  в  узкую  затемненную  улицу  и  загро¬
хотал  по  брусчатке.  Стукаясь  друг  о  друга,  бутылки  выбивали
тревожную  перепутанную  морзянку.  Когда  подъехали  к  пере¬
крестку,  где  была  трамвайная  остановка,  Тельман,  натянув
вожжи,  остановил  лошадь.  «Здесь  я  сойду,  —  сказал  он,  сни¬
мая  передник.  —  Не  найдя  меня  в  зале,  они  поймут,  в  чем
секрет,  и  бросятся  в  погоню.  Поэтому  мне  лучше  сойти.  Спа¬
сибо,  товарищ!»  —  «А  как  же  ты  это...  без  куртки,  Тедди?  За¬
мерзнешь  ведь  к  чертовой  матери!  Возьми-ка  хоть  это.  —  Он
полез  под  сиденье  и  достал  толстую  коричневую  куртку.  —
Понял?  Потом  перешлешь  мне».
 Тельман  надел  куртку.  Она  была  ему  малость  коротковата,
но  грела  хорошо.  «Возьми  себе  мою,  —  улыбнулся  он.  —  Я  ска¬
жу  ребятам,  чтобы  они  тебя  нашли».
 Подошел  трамвай.  Центр  —  вокзал  —  Винтерхуде  —  гавань.
Тельман  вскочил  на  подножку  и,  сжав  руку  в  кулак,  кивнул
возчику.
 Через  пятнадцать  минут  он  уже  спокойно  сидел  в  вагоне
38

берлинского  скорого.  Депутатский  «билет  на  дальнее  расстоя¬
ние»  он  всегда  носил  при  себе  и  мог  ехать  любым  поездом.
 Значит,  он  должен  готовиться  к  побегу.  Готовиться  и  ждать.
Предприятие,  безусловно,  трудное,  ко  не  безнадежное,  нет,  да¬
леко  не  безнадежное.  Алекс  совсем  не  то  место,  из  которого
нельзя  убежать.  При  хорошей  организации  дела  побег  должен
удаться...  Неужели  это  возможно?  Снова  свобода,  борьба,  терп¬
кий  ветер  лесов  и  полей,  соленый  ветер  с  моря.  Люди,  това¬
рищи,  заполненные  людьми  улицы,  черт  возьми,  даже  просто
какая-нибудь  портовая  таверна  с  холодным  пивом,  и  чтоб  пена
была  густая  и  вязкая,  с  горьковатым  привкусом  хмеля,  вкус¬
ным  духом  хорошего  ячменного  солода.
 Надо  подумать,  надо  продумать  все  сто  раз,  все  хорошо  надо
продумать.  Алекс  можно  перехитрить.
 Из  письма  Э.  Тельмана  товарищу  по  тюремному  заклю¬
чению
 Январь  1944  г.
 ...23  мая  1933  года  я  был  переведен  в  Старый  Моабит,  в  бер¬
линский  дом  предварительного  заключения.  Два  с  половиной
года  я  находился  под  следствием  в  предварительном  заключе¬
нии;  за  это  время  допрашивался  четырьмя  следователями,  ино¬
гда  по  10  часов  ежедневно.  Мне  были  предъявлены  для  озна¬
комления  и  объяснений  все  самые  важные  материалы  руко¬
водства  партии  и  ее  организаций,  которые  использовались
в  качестве  улик  против  меня.  Сюда  притащили  и  использова¬
ли  при  допросах  все  мои  речи  и  статьи,  материалы  обо  всех
заседаниях  секретариата,  Политбюро,  Центрального  Комитета
и  о  других  совещаниях,  а  также  о  наиболее  крупных  собра¬
ниях  и  митингах,  где  я  выступал.  И  наконец,  подробному  раз¬
бирательству  были  подвергнуты  общая  политика  партии,  ее
работа  и  организационная  деятельность,  многочисленные  до¬
кументы  и  издания,  которые  были  ею  выпущены,  при¬
чем  было  много  документов,  подтасованных  и  сфабрикованных
шпиками.
 ...Я  держал  себя  как  революционер.  Как  вождь  коммунисти¬
ческого  движения,  я  защищал  все  решения  ЦК  партии,  а  так¬
же  Коммунистического  Интернационала  и  принял  за  все  это
на  себя  полную  ответственность.  Я  энергично  отбил  все  попыт¬
ки  заставить  меня  назвать  или  выдать  имена  партийных  дея¬
телей  и  работников.  Проявляя  твердость  характера,  я  действо¬
вал  так,  как  требовало  чувство  долга.  Следователям,  несмотря
на  всевозможные  уловки  и  ложь,  не  удалось  на  допросах  за¬
манить  меня  в  ловушку  или  вынудить  стать  предателем  по
отношению  к  моим  соратникам  и  к  делу  коммунизма.  Часто
доходило  до  резких  сцен  и  острых  стычек,  что  затягивало  до¬
просы.  После  того  как  следователи  потерпели  неудачу  в  своих
попытках  получить  от  меня  нужные  им  признания,  они  при¬
бегли  к  помощи  гестапо.
 39

ПРННЦ-АЛЬБРЕХТШТРАССЕ
 Черный  «мерседес»  с  брезентовым  верхом  ждал  его  во  внут¬
реннем  дворе.  Сиреневой  мутью  оседали  в  каменном  колодце
ранние  сумерки.  Ветер  завивал  мелкую  снеговую  крупку.
 Его  посадили  на  заднее  сиденье.  Два  ражих  эсэсовца  за¬
жали  его  с  обеих  сторон.  Машина  медленно  подрулила  к  арке.
Остановилась.  Охранник  взял  пропуск,  мельком  глянул  внутрь
и  включил  рубильник.  Бронированные  створки  ворот  разъ¬
ехались,  и  «мерседес»  с  форсированным  мотором  бесшумно
рванул  с  места.  Взвизгнула  на  крутом  повороте  резина,  и  Моа¬
бит  остался  позади.
 Въехав  под  круглую  арку,  машина  остановилась  у  подъезда.
Шофер  вынул  ключ  зажигания  и,  обойдя  машину  сзади,  рас¬
крыл  правую  дверцу.  Сначала  вылез  эсэсовец,  потом  Тельман.
Другой  охранник  выпрыгнул  слева  и  побежал  к  застекленной
с  аккуратными  занавесочками  двери.
 Но  она  вдруг  распахнулась  сама,  выпуская  под  сумеречное
небо  группу  заключенных  в  сопровождении  обер-вахмистра.
 — 	Стой!  —  закричал  один  из  эсэсовцев.  —  Назад!
 Обер-вахмистр  на  мгновение  растерялся,  но  тут  же  повер¬
нулся  и  начал  заталкивать  арестованных  обратно  в  подъезд.
 — 	Всем  повернуться  лицом  к  стене.  Кто  обернется,  будет
расстрелян,  —  скомандовал  эсэсовец.
 Когда  Тельман  вошел  в  подъезд,  заключенные,  подняв  руки,
уже  стояли  лицом  к  стене.  По  гулкой  каменной  лестнице  со
стершимися  ступенями  его  провели  на  четвертый  этаж.
 Миновав  длинный,  скудно  освещенный  коридор,  свернули
направо  и  остановились  у  двери,  которая  ничем  не  отличалась
от  тех,  мимо  которых  они  только  что  прошли.  Конвоиры  ле¬
гонько  подтолкнули  его  в  спину,  и  он  оказался  в  большой  ком¬
нате  с  высоким  потолком.  Все  три  ее  окна  были  замазаны  сни¬
зу  белой  краской.
 За  столом  сидел  гестаповец  с  генеральским  шитьем  на  ле¬
вой  петлице.  Это  был  Гиринг,  который  уже  дважды  его  допра¬
шивал.  Возле  него,  широко  расставив  ноги,  стояли  еще  три
эсэсовца.  Остальные  четверо  расположились  у  оконной  стены.
Тельман  повернул  голову.  Дверь  за  ним  была  закрыта.  Кон¬
воиры  остались  в  коридоре.
 Посреди  комнаты  стояло  кожаное  кресло.  Тельман  молча
подошел  к  нему  и  сел.
 — 	Здорово,  Тедди!  —  сказал  стоящий  за  Гирингом  штурм-
баннфюрер.  Это  был  старый  знакомый.  Тельман  знал  его  еще
по  Гамбургу.  Тогда  этот  полицейский  чиновник  расследовал
40

преступление  фашиствующих  бандитов  из  тайной  организации
«Консул».  Как-то  ночью  они  совершили  нападение  на  его  квар¬
тиру  на  Сименсштрассе,  4.  Подлое  и  бессмысленное...  Прикре¬
пили  две  гранаты  к  оконному  переплету.  Роза  и  Ирма  крепко
спали,  а  он,  как  обычно,  был  на  собрании.  Взрыв  выбил  окон¬
ную  раму  внутрь.  Осколки  изрешетили  стену.  Только  выступ
стены,  за  которым  по  счастливой  случайности  стояла  кровать,
защитил  жену  и  дочь.  В  довершение  всего  бандиты  забросили
в  комнату  пакет  со  взрывчаткой.  Его  обнаружили  позже,  когда
Тельман  с  рабочими  вбежал  в  квартиру.  Они  быстро  обезвре¬
дили  бомбу  и  вызвали  полицию.  Тут  Тельман  и  увидел  впер¬
вые  этого  кривоногого  коротышку,  чьи  черные,  коротко  под¬
стриженные  волосы  и  теперь  торчат  во  все  стороны,  как  у  ежа.
 — 	Не  признаешь?  —  Коротышка  вразвалку  пересек  комна¬
ту  и  остановился  перед  Тельманом.
 — 	Узнаю.
 — 	Да,  Тельман!  —  Карл  Гиринг  поднял  глаза  от  разложен¬
ных  на  столе  бумаг.  —  Все  старые  знакомые,  заклятые  друзья.
Поэтому  нечего  дурака  валять.  Выкладывайте  карты  на  стол.
Нам  лучше  договориться  полюбовно.
 — 	О  чем?  —  Тельман  отстранил  коротышку  рукой  и  чуть
наклонился  в  сторону  Гиринга.
 — 	Нас  интересует  немногое.  Кое-какие  имена,  вы  знаете  ка¬
кие:  нам  уже  приходилось  беседовать.  Еще  нас  интересует,  кто
из  членов  Политбюро  остался  в  стране,  кто  руководит  подрыв¬
ной  деятельностью  из-за  рубежа.  Вот  и  все.  Ну,  может  быть,
еще  детали.  Адреса,  явки,  краткие  политические  характе¬
ристики.
 Тельман  глянул  на  большие  круглые  часы  под  потолком  —
было  начало  шестого  —  и  отвернулся  к  окну.
 Гиринг  вздохнул.  Да,  он  понимал,  говорить  им  было  не
о  чем.  Нельзя,  немыслимо  подходить  к  такому  человеку  с  уз¬
кими  рамками  традиционного  полицейского  допроса  с  его  гру¬
бой  прямолинейностью  и  примитивным  коварством.  Он  сам
судейский  и  вырос  в  судейской  семье,  и  ему  ясно,  что  с  Тель¬
маном  нужно  взять  другой  тон.  Но  какой?  Обычный  полицей¬
ский  реквизит  не  для  Тельмана.  Он,  Гиринг,  уже  изучил  крас¬
ного  вождя.  И  в  Алексе,  и  в  Моабите,  и  здесь,  на  Принц-Альб-
рехтштрассе.  Если  после  трех  суток  строгого  карцера  —  сырого
и  темного  каменного  мешка,  где  и  стоять-то  нельзя,  —  он  спо¬
собен  делать  зарядку,  то  уговорами  многого  не  добьешься.  Он
на  них  не  реагирует,  как,  впрочем,  и  на  душеспасительные
письма,  написанные  почерком  близких  людей,  и  на  номера
«Роте  фане»,  где  говорится,  что  компартия  прекращает  борьбу
41

против  режима.  Ого!  Не  дешево,  обошелся  каждый  такой  специ¬
ально  отпечатанный  экземпляр!  Но  —  и  он,  Карл  Гиринг,  за¬
ранее  это  знал  —  деньги  вылетели  в  трубу.  Гестапо  от  Тель¬
мана  сведений  не  нужно.  Явки,  фамилии,  адреса?  Все  это  чушь.
Они  и  без  него  все  знают.  А  что  пока  им  неизвестно,  то  раз¬
нюхают  многочисленные  агенты.  Тельман  слишком  крупная
фигура,  чтобы  требовать  у  него  какие-то  там  адреса.  Он  нужен
весь,  как  он  есть.  Целиком.  Так  как  же  заполучить  его,  как
надломить  эту  железобетонную  психику,  не  прибегая  к  обыч¬
ной  полицейской  тактике?  Как  расколоть  и  тогда  уже  пол¬
ностью  подчинить  себе?  Но  вот  в  чем  вся  беда  —  Тельмана  не
расколешь.  Непрерывным  перекрестным  допросом  его  не  прой¬
мешь.  Опять  попытаться  взять  его  измором?  Бесполезно.  На¬
качать  наркотиками,  как  Ван  дер  Люббе?  Тоже  не  годится.
На  суде  это  сразу  же  всем  бросится  в  глаза,  слишком  он  из¬
вестная  личность.  Не  давать  спать?  Трое,  а  то  и  четверо  суток?
Но  он  же  портовый  грузчик!  Свалится  без  сознания  на  пол,
потом  спокойно  отоспится,  и  все  пойдет  как  прежде.  Есть,  ко¬
нечно,  испытанное  средство,  которое  сделает  шелковым  даже
такого  битюга...  Да,  средство  есть...  Но  ведь  Тельмана  надо  вы¬
пустить  на  процесс!  Под  пристальные  взоры  мировой  обще¬
ственности.  Вот  и  получается,  что  всемогущая  полиция  бес¬
сильна  перед  каким-то  пролетарием.  Начальство  отдает  приказ.
Детали  его  не  интересуют.  Это  дело  его,  Гиринга.  За  это  ему
платят  деньги,  за  это  его,  потомственного  судейского,  у  которо¬
го  не  было  партбилета  с  дореволюционным  стажем,  вознесли
так  высоко.  Но  если  он  провалит  теперешнее  дело,  то  все  по¬
летит  к  чертям.  Вилла  в  Грюневальде,  за  которую  не  выпла¬
чено  до  конца,  белый  автомобиль  марки  «ханомаг»  со  щитком
имперского  автоклуба  на  радиаторе,  служебный  «майбах»  с  но¬
мером  8  под  эсэсовскими  рунами...  Шутка  ли,  номер  8!  По  ран¬
гу  СС  в  первом  ездит  сам  фюрер,  во  втором  —  Гиммлер,
в  третьем  —  Гейдрих...  А  восьмой  у  него,  Карла  Гиринга,  ко¬
торый  вступил  в  НСДАП  и  «альгемайне  СС»  только  после  той
судьбоносной  ночи.  Спасибо  Мюллеру,  помог,  представил  его
лично  Гейдриху.  И  он,  Гиринг,  оправдал  доверие.
 Зазвонил  телефон.
 —  Гиринг!  —  сказал  Гиринг  в  трубку  и  тут  же  встал.  —
Слушаюсь,  группенфюрер!  Сейчас  буду.  —  Он  пригладил  ред¬
кие  волосы.  Вытер  платком  потное,  несколько  одутловатое
лицо.
 Его  вызывал  к  себе  сам  Гейдрих!  Уже  третий  раз  за  сего¬
дняшний  день.
 —  Продолжайте  без  меня,  —  выходя  из-за  стола,  он  брезг¬
42

ливо  махнул  рукой.  —  Довольно  китайских  церемоний!  Ты  от¬
вечаешь  за  все,  Вилли!
 — 	Ладно,  —  лениво  кивнул  привалившийся  к  подоконнику
эсэсовец.
 Когда  дверь  за  Гирингом  закрылась,  он  вплотную  подошел
к  Тельману  и  подбоченился.  Это  был  здоровый,  полнокровный
мужчина,  довольно  красивый,  с  чуть  вьющимися  льняными  во¬
лосами  «настоящего  нордического  человека».
 Он  долго  с  интересом  рассматривал  знаменитого  красного
вождя.  Тельман  равнодушно  скользнул  взглядом  по  розовому,
гладко  выбритому  лицу  штандартенфюрера,  по  плетеным  за¬
виткам  погона  на  правом  плече,  Рыцарскому  кресту  с  мечами
на  груди  и  отвернулся.
 — 	Что  будем  делать,  сволочь?  —  спокойно,  даже  добродуш¬
но  спросил  штандартенфюрер  и  неожиданным,  почти  молние¬
носным  движением  профессионального  боксера  выбросил  руку
вперед.
 Тельман  пошатнулся  и  схватился  за  лицо.  Сквозь  стиснутые
пальцы  медленно  просочились  темные  струйки.  Он  шевельнул
языком.  Губы  были  разбиты.  На  верхней  десне  —  две  садня¬
щие  соленые  ямки.
 Кто-то  несильно  толкнул  Тельмана  в  грудь,  и  он  упал
в  кресло.
 — 	Дайте  ему  сплюнуть,  —  сказал  штандартенфюрер,  масси¬
руя  костяшки  пальцев.
 Тельман  медленно  отвел  руки  от  искалеченного  рта.  Они
стали  неприятно  липкими.  Кто-то,  словно  это  было  на  приеме
у  дантиста,  поднес  ему  эмалированную  миску.  Он  выплюнул
кровавый  сгусток  вместе  с  зубами.
 И  сейчас  же  откуда-то  сбоку  на  него  обрушился  новый  удар.
Пронзительной  молнией  снизу  от  подбородка  кольнуло  прямо
в  мозг.  Кто-то  резко  схватил  его  за  отвороты  пиджака,  при¬
поднял  и  тут  же  швырнул  прямым  ударом  в  ослепленное  ли¬
цо  назад  в  кресло.
 Начальник  политической  полиции  Берлин,  1  июня  1934  г.
Центрального  бюро
 Всем  управлениям  политической  полиции
 Об  уголовном  преследовании  за  государственную  измену
бывшего  руководителя  КПГ  Эрнста  Тельмана
 По  делу  о  государственной  измене  бывшего  руководителя
КПГ  Тельмана  срочно  необходимо  установить:
 а) 	какие  лица  являлись  в  январе  —  феврале  1933  г.  поли¬
тическими  руководителями  окружных  организаций  КПГ  в  стра¬
не  и  где  они  сейчас  пребывают;
 б) 	где  распространялась  листовка  «Наша  борьба  за  револю¬
43

ционное  свержение  фашистской  диктатуры  и  за  новую  Совет¬
скую  социалистическую  Германию.  Тезисы  Центрального  Ко¬
митета  КПГ  о  современном  положении  и  задачах  партии  »,  да¬
тированная  15  февраля  1933  года.
 По  поручению  Гейдрих
 «МОЯ  ЧЕСТЬ  В  ВЕРНОСТИ»
 Когда  Гиринг  вошел  в  приемную  шефа  РСХА,  из  приоткры¬
той  двери  доносились  звуки  скрипки.  Он  вопросительно  по¬
смотрел  на  вставшего  из-за  стола  адъютанта.  Тот  с  улыбкой
кивнул  и  шире  распахнул  дверь.  Не  замечая,  что  ступает  на
цыпочках,  Гиринг  осторожно  проскользнул  в  кабинет.
 Закрыв  слегка  косящие  глаза,  прижав  костлявым  подбо¬
родком  скрипку  к  плечу,  высокий  и  стройный  Гейдрих,  подоб¬
но  танцующей  кобре,  извивался  в  музыкальном  экстазе.
Скрипка  стонала  и  пела  в  узких  пальцах  сиятельного  музы¬
канта.  Словно  сомнамбула,  почуявшая  чье-то  присутствие,  кив¬
нул  он,  не  раскрывая  глаз,  Гирингу  и  продолжал  играть.
 Дорыдав  до  конца  музыкальную  пьеску,  Гейдрих  в  изнемо¬
жении  опустил  смычок.
 — 	Я  вижу,  вы  уяснили  себе  ситуацию,  Карл.  —  Гейдрих
бережно  спрятал  скрипку  в  оклеенный  синим  бархатом  фут¬
ляр.  —  На  что  мы  можем  рассчитывать?
 — 	С  Тельманом?  —  на  всякий  случай  спросил  Гиринг.
 — 	Разумеется.
 — 	Все  обычные  меры  успеха  не  принесли.
 — 	Что  вы  понимаете  под  обычными  мерами?  —  Гейдрих
с  преувеличенным  удивлением  поднял  брови,  отчего  его  глаза
стали  косить  еще  сильнее.
 — 	Допросы,  ужесточение  режима  и  прочее...
 — 	Технология  меня  не  интересует.  Мне  нужны  результаты.
Когда?  —  Гейдрих  быстро  прошел  к  столу,  сел,  пододвинул
к  себе  перекидной  календарь.  —  Сроки?  —  Он  обмакнул  в  чер¬
нила  перо.  —  Когда  можно  будет  начать  процесс?
 — 	Мы  постараемся  успеть...
 — 	Нет,  —  резко  перебил  его  Гейдрих.  —  Я  не  заставляю
вас  спешить.  Сроки  назначаете  вы,  а  не  я.  Я  лишь  с  макси¬
мальным  вниманием  буду  следить  за  их  соблюдением.  Ясно?
Итак,  вы  можете  указать  конкретную  дату?
 — 	Нет,  —  еле  выдавил  из  себя  Гиринг,  чувствуя,  что  все
в  нем  обмирает.  Сбывались  самые  худшие  его  опасения.  Тель¬
ман  становился  крупной  фигурой  в  игре.  Он,  Гиринг,  должен
либо  дать,  либо  не  дать  эту  фигуру  в  руки  игроков.  В  обоих
44

случаях  могли  быть  непредвиденные  и  неприятные  послед¬
ствия.
 — 	Если  я  правильно  понял  вас,  Карл,  вы  признаете,  что  не
можете  справиться  с  возложенными  на  вас  обязанностями?
Так?
 — 	Так,  —  Гиринг  заставил  себя  посмотреть  Гейдриху  прямо
в  глаза.  Это  было  трудно,  почти  невозможно,  хотя  бы  потому,
что  шеф  косил.  —  Да,  группенфюрер,  я  не  оправдал  вашего
доверия.  —  Он  сказал  это  прямо,  честно,  взволнованным  тоном,
как  того  требовал  в  подобных  обстоятельствах  кодекс  чести  СС.
 — 	Даю  вам  два  месяца,  Гиринг.  Только  два  месяца.
 — 	Благодарю,  группенфюрер.
 — 	Вы  сделаете  все  от  вас  зависящее?
 — 	Да,  группенфюрер.
 — 	Хорошо,  Карл.  Я  вам  верю.
 — 	Разрешите  поделиться  сомнениями,  группенфюрер.
 — 	Сомнениями?!
 — 	Виноват,  группенфюрер.  Некоторыми  соображениями.
 —  Слушаю  вас,  Карл.
 —  Я  полагаю,  что  главное  для  нас  —  это  вытащить  на  про¬
цесс  нужного  нам  Тельмана.  А  то,  как  он  будет  при  этом  вы¬
глядеть,  —  дело  второстепенное.  Можно  ведь  постараться,  что¬
бы  он  выглядел  получше?  —  Вопроса  почти  не  было.  Он  едва-
едва  ощущался.
 —  Вот  как?  —  усмехнулся  Гейдрих.  —  Я  целиком  полагаюсь
на  вас,  Карл.  Если  вы  так  считаете...  Меня,  как  я  уже  сказал,
интересует  только  дата.  Я  должен  буду  сообщить  ее  фюреру.
 «Фюреру!»  —  повторил  про  себя  Гиринг.  «Фюрер  —  принцип»—
вакон  для  эсэсовца.  Ein  Volk,  ein  Reich,  ein  Fiihrer!  Der  Fiihrer
machtes!  Der  Fiihrer  schafft  es!  Der  Ftihrer  denkt  fiiralle!  *  Все  это
великолепно.  «Моя  честь  в  верности!»  Это  очень  хорошо.  Абсо¬
лютное,  мгновенное  повиновение,  повиновение  без  размышле¬
ний...  Но  вот  беда  —  обмозговать,  как  лучше  всего  выполнить
приказ  фюрера,  ты  должен  сам.  На  своем  месте  —  ты  тоже
фюрер.  И  никто,  даже  высший  начальник,  не  станет  вмеши¬
ваться  в  твои  дела.  Он  только  спросит  с  тебя,  если  ты  не  вы¬
полнишь  задания.  Со  всей  строгостью  СС-кодекса,  со  всей  нор¬
дической  беспощадностью.
 Гиринг  и  сам  понимал,  что  никто  не  освободит  его  от  ответ¬
ственности  за  Тельмана  вплоть  до  окончания  процесса.  Он
*  Нация,  империя,  вождь!  Вождь  действует!  Вождь  творит!
Вождь  думает  за  всех  нас!
 45

один  отвечал  за  все.  И  за  то,  что  происходило  сейчас  в  отделе
в  его  отсутствие.
 — 	Разрешите  выполнять,  группенфюрер?
 — 	Идите,  Карл.  Идите.  Хайль  Гитлер!
 — 	Хайль  Гитлер!  —  Гиринг  щелкнул  каблуками,  резко,  по-
прусски,  поклонился  и  четко,  как  в  строю,  повернувшись,  зато¬
ропился  к  себе.  Он  шел  ровным,  уверенным  шагом,  забыв  со¬
вершенно,  как  на  цыпочках,  крадучись  входил  в  этот  кабинет.
 Он  вновь  чувствовал  себя  уверенным  и  сильным.  Как  тер¬
пеливо,  тактично,  без  лишних  слов  старший  начальник  напо¬
мнил  ему  кодекс  чести  СС!  Да,  он,  Карл  Гиринг,  —  сильный
человек,  вождь!  Он  не  боится  возложенной  на  него  ответствен¬
ности.  Он  гордится  ею!  Гордится  доверием  такого  человека,  как
Гейдрих,  облеченного  почти  беспредельной  властью.  «Моя  честь
в  верности!»  Именно  так.
 СЕКРЕТНАЯ  СЛУЖБА
 Как  только  Гиринг  ушел,  адъютант  принес  Гейдриху  папку,
в  которой  были  собраны  обработанные  уже  сведения,  получен¬
ные  от  «почетных  агентов»,  близких  к  дипломатическим  и  ар¬
тистическим  кругам.  На  каждом  листке  значилось:  «Отпечата¬
но  в  1-м  экземпляре».
 Гейдрих  бегло  проглядел  сообщения  о  светских  раутах
в  «Эспланаде»,  «Бельвю»,  «Адлоне»,  «Клубе  господ»,  дрезден¬
ском  «Эдене»  и  мюнхенском  «Кайзергофе».  Отчеркнул  красным
карандашом  нужное  для  очередной  сводки.  Несколько  дольше
он  задержался  на  записи  кулуарных  бесед,  имевших  место  на
приеме  в  честь  юбилея  Гинденбурга.  Присутствовал  весь  ди¬
пломатический  корпус.  Отмечалось,  что  Гитлер  пожал  руку
папскому  нунцию  и  французскому  послу.  С  итальянским  пос¬
лом  Витторио  Черутти  рейхсканцлер  обменялся  национал-со¬
циалистским  приветствием.  Всю  эту  дребедень  Гейдрих  вы¬
черкнул,  но  строчки,  характеризующие  самих  послов,  взял
в  кружок.  Новый  американский  посол  Уильям  Додд  характери¬
зовался  как  личность  сомнительная,  вряд  ли  симпатизирующая
делу  национального  возрождения.  Зато  англичанин  Эрик
Фиппс  определенно  сочувствовал  национал-социализму.  Швед¬
ский  посланник  Вирсен  намекнул,  что  его  правительство  не¬
одобрительно  следит  за  развертыванием  в  Скандинавии  про-
нацистской  пропаганды.  Голландец  Лимбург-Стирум...
 Вошел  адъютант  с  новой  папкой,  в  которой  были  собраны
материалы,  имеющие  отношение  к  компартии  и  прочим  под¬
рывным  организациям,  действующим  на  территории  рейха.
 46

— 	Это  я  сейчас  смотреть  не  буду.  Нужно  изменить  рубри¬
ки.  «Подрывная  деятельность,  включая  агитацию  и  саботаж».
«Эмиграция  —  коммунисты  и  социал-демократы».  «Эмигра¬
ция  —  интеллигенция».  «Общественное  мнение  в  стране  во¬
круг  всех  этих  вопросов».  Итого,  четыре  рубрики.  Кроме  того,
временно,  до  начала  процесса,  вводится  пятая:  «Тельман».  Все,
что  связано  с  ним.  И  общественное  мнение  тоже.  Пусть  рас¬
сортируют  по  рубрикам.  А  сейчас  доложите  мне  об  этом.
 — 	Одну  минуту,  группенфюрер.  —  Адъютант  быстро  запи¬
сал  все  указания  в  блокнот  и  раскрыл  папку.  —  Здесь  пока
все  коммунистические  функционеры  вместе...
 — 	Доложите  только  о  Тельмане.  Впредь  особое  внимание
уделять  эмиграции,  но  не  дублируя  работу  гестапо  и  по¬
сольств.  Персонально  меня  особенно  интересуют...  Записывайте:
Вильгельм  Пик,  Вальтер  Ульбрихт,  Вильгельм  Флорин,  Виль¬
гельм  Кёнен,  Франц  Далем.  Теперь  социал-демократы:  Ру¬
дольф  Брейтшейд,  Тони  Зендер,  Альфред  Браунталь,  Зигфрид
Ауфхойзер.  Записали?..  Далее  интеллигенты:  Лион  Фейхтван¬
гер,  Генрих  Манн,  Эрнст  Толлер,  Эгон  Эрвин  Киш.  —  Гейдрих
называл  фамилии  по  памяти,  словно  читал  готовый  список.  —
Сообщите  информаторам  в  наших  посольствах  и  представи¬
тельствах  в  Париже,  Праге,  Вене,  Варшаве.
 — 	Ясно,  группенфюрер.  Разрешите  о  Тельмане?
 — 	У  вас  много?
 —  Нет,  группенфюрер.  Сегодня  не  так  много.  Рабочие  заво¬
дов  Сименса,  портовики  Приморья,  транспортные  рабочие  Дюс¬
сельдорфа  и  так  далее  много  говорят  о  процессе.  Доминирует
мнение,  что  после  Лейпцига  правительство  боится  такого  про¬
цесса.  Высказываются  предположения,  что  с  Тельманом  посту¬
пят  так  же,  как  с  Ионом  Шеером,  Эрихом  Штейнфуртом,  Эй-
геном  Шёнхааром,  Рудольфом  Шварцем.  Открыто  говорят,  что
они  были  подло  застрелены  при  переезде  из  одного  места  за¬
ключения  в  другое.
 —  Убиты  при  попытке  к  бегству.  Об  этом  говорили  и  будут
говорить,  как,  впрочем,  и  о  пытках  в  гестапо.  Листовки?
Окружные  коммунистические  газеты?
 —  В  ряде  мест  еще  распространяются.  Вчерашний  тираж
«Роте  фане»,  по  самым  скромным  оценкам,  составляет  не  менее
ста  тысяч  экземпляров!  Развернута  за  границей  кампания
в  защиту  Тельмана.
 —  Знаю  из  дипотчетов.  Наши  посольства  завалены  письма¬
ми  протеста  и  петициями.  Лозунги,  демонстрации  и  все  такое...
Знаю.  Ближе  к  делу.
 —  Дочь  Тельмана  по-прежнему  бойкотирует  политические
47

мероприятия.  Открыто  говорит,  что  ее  отец  не  виновен.  Изо¬
ляция  вокруг  нее  ширится.  Роза  Тельман,  по  некоторым  дан¬
ным...
 — 	Это  дело  гестапо.  Они  меня  обо  всем  информируют.
 — 	Не  совсем...  —  Адъютант  позволил  себе  загадочно  улыб¬
нуться.  Он  почему-то  считал,  что  Гейдриху  нравится  легкое
проявление  этакой  мальчишеской  непосредственности.
 — 	Яснее,  —  нахмурился  Гейдрих.
 — 	Служба  безопасности  располагает  сведениями,  что  штурм-
баннфюрер  Зиберт  напал  на  след  коммунистического  заговора.
 — 	Ни  больше  и  ни  меньше?
 — 	Это  их  терминология,  группенфюрер.  Речь  идет,  по-види¬
мому,  о  побеге  Тельмана  из  Моабита.
 — 	Интересно.  Есть  подробности?  Фамилии?  Явки?
 — 	Пока  ничего  определенного.  Очевидно,  поэтому  они  вам  и
не  докладывают.  Но  Зиберт  встревожен.
 — 	Гиринг  в  курсе?
 — 	Да,  группенфюрер.  Зиберт  советовался  с  ним  по  теле¬
фону.
 — 	Разговор  записан?
 — 	Выборочно,  группенфюрер.
 — 	Какие  меры  принял  Гиринг?
 — 	Собирается  оставить  Тельмана  на  некоторое  время  в  на¬
шей  следственной  тюрьме.
 — 	На  сегодня  все.  Свяжитесь  с  абвером  и  договоритесь  о  мо¬
ей  встрече  с  Канарисом  в  любое  удобное  для  него  время.  Эти
дни  я  буду  у  себя,  на  острове  Фемарн.  Все  телефонные  раз¬
говоры  переводить  туда.  Если  поступят  важные  сообщения  от
наших  агентов  из  школы  СА,  немедленно  поставьте  меня  в  из¬
вестность.
 «Вот  оно,  главное,  —  подумал  адъютант.  —  Начинается...»
 ГИПНОЗ
 Когда  Гиринг  возвратился  от  Гейдриха,  у  Тельмана  уже  бы¬
ло  выбито  четыре  зуба.  Окровавленный  и  обессилевший,  он  по¬
лулежал  в  кресле.  Дыхание  было  хриплым.  На  почерневших,
распухших  губах  вздувались  и  лопались  пузыри  кровавой
слюны.
 Эсэсовцы  тоже  отдыхали.  Курили.
 — 	Ну,  как  дела?  —  осведомился  Гиринг.
 Штандартенфюрер  с  открыточным  лицом  истинного  герман¬
ца  молча  пожал  плечами.  Кисть  его  правой  руки  была  завя-
 48

зана  носовым  платком  —  неосторожным  ударом  он  сорвал  ко¬
жу  с  костяшек  пальцев.
 — 	Вам  не  надоело,  Тельман?  —  спросил  Гиринг,  склоняясь
над  креслом,  и,  не  дожидаясь  ответа,  круто  повернулся  к  сто¬
лу.  Снял  трубку  внутреннего  телефона  с  черным  слепым  дис¬
ком  и,  сдерживая  бешенство,  четко  и  внятно  произнес:
 —  Попрошу  господина  Бёме.
 Он  нисколько  не  верил  в  этого  Бёме.  Но,  черт  возьми,  он
надеялся,  что  за  время  его  отсутствия  дело  сдвинется  с  места.
Оказалось,  что,  кроме  стонов  сквозь  закушенную  губу,  они  ни¬
чего,  ровнешенько  ничего  из  него  не  выбили.  Нет,  Гиринг  боль¬
ше  верил  в  мясо,  которое  может  очень  болеть,  и  кости,  которые
так  неприятно  трещат,  чем  в  нервную  систему.  И  все-таки  сле¬
довало  попробовать  и  этого  Бёме.  В  виде  дополнения  к  обще¬
му  курсу  терапии,  как  остроумно  выразился  Вилли.  Тем  более
что  Бёме,  профессионального  гипнотизера,  рекомендовал  лично
Ганнусен  —  знаменитый  ясновидец,  услугами  которого  пользо¬
вались  Геринг  и  сам  фюрер.  Генрих  Гиммлер  платил  этому
Бёме  еженедельное  жалованье  по  ведомости  хозяйственного
управления  СС.  Гиринг  не  спрашивал  у  коллег  из  соседних
отделов  гестапо,  каков  Бёме  в  деле.  Это  было  не  принято.
Но  он  слышал  тем  не  менее,  что  на  некоторых  его  приемчики
действуют  получше,  чем  все  эти  «усиленные  меры».  В  конце
концов  Гиринг  ничего  не  терял,  пригласив  гипнотизера  на  се¬
годняшний  допрос.  Выйдет  —  прекрасно,  не  выйдет  —  так  не
выйдет.
 Гипнотизер  без  лишних  слов  принялся  за  дело  и  накло¬
нился  над  пациентом.  Про  себя  он  отметил,  что  эсэсовцы  явно
перестарались.  Боль  —  плохой  помощник.
 Тельмана  кое-как  усадили  в  кресле.  Мокрыми  полотен¬
цами  отмыли  с  лица  кровь.  Он  не  знал,  кто  этот  сгорбленный
низколобый  субъект,  сонно,  уставившийся  на  него  черными,
как  арбузные  семечки,  глазами.  Решил,  что  очередной
мучитель.
 Чтобы  привлечь  внимание  Тельмана,  Бёме  щелкнул  паль¬
цами.  Тельман  поднял  отяжелевшие  веки.
 — 	Очень  хорошо!  —  утробным  голосом  сказал  гипнотизер
и  шумно  втянул  ноздрями  воздух.  —  Превосходно!  —  Он  на¬
дулся,  и  лицо  его  налилось  кровью,  хотя  нос  и  поросшие  жест¬
кими  черными  волосками  уши  остались  мертвенно-бледны¬
ми.  —  Расслабьтесь,  —  он  с  хриплым  бульканьем  выдохнул.
 Еще  не  понимая,  чего  хочет  от  него  этот  новый  палач,
Тельман  ощутил  безотчетную  острую  гадливость.
 — 	А  теперь  вы  заснете.  —  Бёме  нацелился  на  Тельмана  рас-
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI 	49

топыренными  пальцами.  —  Вам  нужен  отдых.  Все  ваши  испы¬
тания  позади,  боль  постепенно  стихает,  стихает,  ваши  руки  тя¬
желеют,  глаза  слипаются,  вам  хочется  спать,  спать,  вы  засы¬
паете...
 По  знаку  Бёме  на  окнах  опустили  тяжелые  шторы.  Гиринг
зажег  настольную  лампу.
 — 	Вы  спите?  —  тихо  спросил  Бёме.
 Тельман  не  отвечал.  Глаза  его  были  закрыты.  Ему  и  вправ¬
ду  хотелось  спать.
 — 	Спит,  —  удовлетворенно  пояснил  Бёме.  —  Сейчас  мы
установим  контакт.  К  вам  подходит  женщина.  —  Он  опять  за¬
говорил  утробным  голосом.  —  Это  ваша  жена.  Она  смеется,
протягивает  вам  навстречу  руки,  она  счастлива!..  Поздоровай¬
тесь  с  ней!
 Тельман  не  шевельнулся.
 — 	Как,  вы  не  узнаете  ее?  Видите,  как  весело  вьется  на  ве¬
сеннем  ветру  ее  газовый  шарф?  Вы  стоите  с  ней  на  зеленом
лугу.  Трава  искрится  росой,  повсюду  разбросаны  золотистые
одуванчики.  Пахнет  зацветающими  деревьями.  Оглушительно
щебечут  птицы.  Загляните  в  глаза  своей  жене.  Видите,  как  она
счастлива?  Видите  ослепительные  солнечные  точки  в  ее  гла¬
зах?  —  Бёме  вынул  из  кармана  палочку  с  блестящим  шариком
на  конце  и,  не  оборачиваясь,  процедил  сквозь  зубы:  —  Дайте
свет.
 Гиринг  направил  лампу  на  Тельмана.  Гипнотизер  поднял
палочку  и  поймал  шариком  свет.
 Перед  Тельманом  заплясала  колючая,  нестерпимо  сияющая
звезда.  Он  увидел  черное  зеркало  ночного  залива,  изломан¬
ные  отражения  топовых  огней.  Увидел,  как  пляшет  в  бегущей
от  форштевня  волне  зеленая  немыслимая  звезда.  Лоцманы  ве¬
дут  океанские  пароходы  от  самого  Куксгафена  в  гамбургский
порт,  и  звезды  качаются  под  ними:  то  сближаются,  то  расхо¬
дятся.  Но  нет,  это  не  звезды.  Это  сонные  слепящие  блики  на
Эльбе.  Бланкензее  —  веселые  дачки  среди  дубов  и  сосен.
Лодки.  Плеск  воды.  Смех.
 —  Много  воды?  —  хрипло  спросил  Бёме,  словно  и  он  вдруг
увидел  что-то  за  светлой  границей  расплывшегося  на  черной
стене  лампового  круга.  —  Да,  много  воды...  Ваша  жена  не  одна.
С  ней  девочка.  Ее  зовут  Ирма.  Это  ваша  дочь?
 И  Тельман  увидел  Ирму,  увидел  неожиданно  близко.  Была
она  в  синем  купальном  костюмчике,  вся  мокрая,  в  искристых
каплях,  а  за  ней  млела  расплавленная  в  горниле  полдня
Эльба.
 «Вот  что  это  такое!»  —  Он  сразу  все  понял  и  напрягся,  за¬
50

леденел  весь.  Но  все  посасывал  машинально  скользкие  крово¬
точащие  ямки  в  деснах.
 — 	Это  ваша  дочь?  —  все  добивался  ответа  гипнотизер.  Он
хотел,  чтобы  все  убедились,  что  обещанный  контакт  наконец
установлен.  Ах,  какой  это  будет  триумф,  когда  он  сделает  из
красного  Тельмана  послушную  куклу.  Сейчас  он  покажет  этим
мясникам,  как  надо  работать.
 — 	Это  ваша  дочь?  Да,  это  ваша  дочь!  Слышите,  как  звонко
она  смеется?
 Тельман  молчал.  Ирма  сорвала  с  головы  купальную  шапоч¬
ку  и  тряхнула  короткими  волосами.  В  веере  брызг  промельк¬
нула  радуга.
 — 	Вы  же  видели  воду?  —  неуверенно,  даже  как-то  заиски¬
вающе  спросил  гипнотизер.  —  Вам  хочется  пить?
 — 	Да,  —  Тельман  едва  пошевелил  распухшими,  запекши¬
мися  губами.
 — 	Сейчас  вы  напьетесь!  —  повеселел  Бёме.  —  Пива!  Хотите
пива?  Холодное.  Горьковатое  от  хмеля.  Отдающее  бочкой.  Бе¬
рите  же  кружку.  Она  тяжелая,  запотевшая.  Солнце  дробится
в  толстом  ее  стекле.  Чувствуете,  как  ваши  губы  щекочет  пена?
Ага!  Ну  так  пейте  же,  пейте  на  здоровье.
 Тельман  покачал  головой.
 — 	Воды,  —  еле  слышно  выдохнул  он.
 Очень  хотелось  пить.  Но  он  напрасно  ждет  от  них  стакана
воды.  Они  не  дадут  ему  напиться.
 — 	Как,  вы  не  желаете  пива?  Вы  хотите  воды?  Какой  же?
Минеральной?  Фруктовой?  Или,  может,  киршвассер  со  льда?
Сейчас  вам  дадут.  Только  не  спешите.  От  холодной  воды  ломят
зубы.  В  такую  жару  не  мудрено  простудиться.
 В  жару?  Нет,  сейчас  не  жара.  Холод.  Лютый,  пронизываю¬
щий  холод.  И  пить  он  уже  не  хочет.  И  нет  ни  реки,  ни  зали¬
ва.  Только  снег.  Снег  в  ночном  зимнем  лесу.  Они  с  отцом  за¬
брели  в  самую  гущу,  где  молодые  елки  особенно  колючи  и
упруги.  Славный  будет  заработок  перед  рождеством.  Славный!
Да  и  день  прошел  хорошо.  Короткий  зимний  день  в  туманном
от  мороза  Баргтехейском  лесу.  Еловые  ветви  тяжело  провиса¬
ют  под  шапками  снега.  И  снег  белый-белый,  чистый-чистый.
Иней  на  сизых  стволах  переливается  соляными  кристаллами.
 Темные  лапы  сосен  обросли  мутными  сосульками.  И  каж¬
дую  иголочку  матово  посеребрил  мороз.  Никакими  шарами,  бу¬
сами  и  канителью  не  достигнуть  такой  торжественной  красоты!
Но  для  того  и  рубят  они  эти  елки,  чтобы  на  радость  ребятиш¬
кам  обросли  они  игрушками  и  сластями.
 51

С  легким  звоном  вонзаются  в  дерево  топоры.  Мелкие  щепки
летят  на  нетронутый  снег.  Белая  скипидарная  сердцевина.
Снежная  пыль.  Но  некогда,  некогда  любоваться.  Отец  торопит¬
ся.  Зимний  день  короток.  Надо  успеть  до  темноты  нарубить  по¬
больше  красивых  елочек,  а  то  матери  завтра  не  на  что  будет
купить  хлеба  и  молока.  Весь  заколдованный,  лес  звенит  под
топорами.  С  тихим  шумом  падают  елочки.  А  он,  только  успе¬
вай  поворачиваться,  стаскивает  их  в  одну  кучу.  Дровосеки  до¬
вольны.  Проворный  малыш  у  Иоганна.  Окликать  его  не  прихо¬
дится.  В  нужную  минуту  тут  как  тут.  Но  рукавицы  липнут
от  хвойного  белого  сока,  снег  осыпается  за  шиворот,  иголки
царапают  кожу.  Он  разогрелся  и  взмок.  Сразу  же  сделалось
зябко.  Хорошо,  что  набрали  хворосту  да  сухого  лапника  и  за¬
палили  костер.  Пламя  загудело,  затрещало,  побежало  по  смоли¬
стым  ветвям.  Костер  обжигает,  но  греет  плохо.  С  одного  бока
жарко,  с  другого  —  замораживает  стужа.
 Быстро  стемнело.  Мрак  вокруг  костра  загустел.  Отдельные
стволы  слились  в  неразличимую  массу.  А  повозки,  которая
должна  отвезти  их  в  город,  нет  как  нет.  Вот  тебе  и  рожде¬
ственские  заработки!  Не  пришлось  бы  заночевать  в  лесу.  Дро¬
восеки  посовещались  и  решили  отправиться  в  лесной  трактир
неподалеку.  А  может,  и  мороз  к  ночи  ударил  покрепче.  Неда¬
ром  лес  поскрипывать  стал.  Шорохом  наполнился.  И  снег  под
ногами  хрустит,  и  кора  на  соснах  пощелкивает.  Видно,  ветер
над  лесом  гуляет.
 Но  впереди  уже  оранжево  засветились  окошки  трактира.
Тепло.  Сытный  ужин.  Постель.  Дровосеки  прибавили  шаг.  Уже
вкусный  дым  из  трубы  долетал  до  них.  Тут  Иоганн  Тельман
ВДРУГ  обернулся  и  про  топор  спросил.  Он  руки  в  рюкзак  —
а  там  пусто,  нет  топора.  «Ну,  Эрнст,  дела,  —  вздохнул  отец.  —
В  последний  раз  я  видел  топор  у  тебя  в  руках,  когда  мы  си¬
дели  у  костра.  О  чем  ты  только  думаешь?  Ступай  обратно
в  лес  и  принеси».
 Он  обернулся  назад,  где  остался  глухо  шумящий  полноч¬
ный  лес.  Синеющие  извивы  дороги  уходили  в  недобрую  зата¬
ившуюся  черноту.  Осколок  луны  выплывал  над  щербатой
кромкой  дальних  сосен.  Пепельные,  несущиеся  в  воздушных
струях  облака  ненадолго  затеняли  ее  холодный,  пронзитель¬
ный  свет.  Стало  страшно.
 —  Страшно?  —  хрипло  спросил  Бёме  и  медленно,  словно
на  ощупь  подбирая  слова,  заговорил:  —  Вы  утолили  жажду.
Опять  появилась  заглохшая  на  время  боль.  Ледяной  пот  вы¬
ступил  на  лбу.  Стало  страшно.  Тоскливо  и  страшно  от  пред¬
52

чувствия  новой  боли.  Это  предчувствие  леденит  кровь,  пронизы¬
вает  до  костей.  Тоска  и  холод.
 Нет,  нет!  Не  холод.  «Я  мигом  вернусь,  отец!»  И  страх  убе¬
гает.  Когда  бежишь,  не  холодно.  И  когда  ветер  доносит  дале¬
кое:  «Останься!  Не  беги!»  Дорога  утоптана.  Холодные,  чуть  по¬
калывающие  струйки  обтекают  лицо,  посвистывает  в  ушах.
Однажды  пройденный  путь  уже  не  кажется  длинным.  Поду¬
маешь,  лес!  Подумаешь,  ночь!  На  бегу  разогреваешься  лучше,
чем  у  костра...
 И  темноты  не  осталось  в  Баргтехейском  лесу.  Восход  луны
залил  его  серым  обманчивым  светом.  Переливались  сосульки.
Поблескивали  следы  на  дороге.  Темнели  на  снегу  ямки  от  по¬
тонувшей  щепы.  Заиндевелые  сосновые  шишки  сказочно  го¬
лубели  в  лунном  огне.  Вот  и  поляна  с  черным  пятном  посре¬
дине.  Это  костер,  который,  чтобы  не  подпалить  лес,  сгребли
в  кучу.  Он  все  еще  тлеет.  Синий  туман  поднимается  над  гру¬
дой  веток,  под  которыми  корчатся  жаркие  гусеницы.  И  такая
стоит  тишина,  что  можно  расслышать  шепот  звезд  и  лепет
спящих  под  снегсм  корней,  сонный  посвист  зверьков  в  норках
и  биение  птичьих  сердец.  Вся  природа  —  небо,  лес  и  земля  —
нашептывала  ему  свои  смутные  сказки.
 Он  поднял  забытый  на  снегу  топор.  Постоял  у  костра,  ды¬
шащего  влажным  теплом.
 Когда  он  вернулся  в  трактир,  все  уж  спали.  Дверь  была  за¬
перта.  Он  неторопливо,  уверенно  постучал  обушком.  Открыл
отец  и,  увидев  топор,  улыбнулся.  «А  ты  нисколько  не  боялся,
Эрнст?»  —  «Кого  же  мне,  интересно,  бояться?  Нет,  я  не  бо¬
ялся».
 ...—  Боль  нарастает?  Медленно  она  нарастает.  У  боли  нет
границ.  Это  бездонная  пропасть,  куда  можно  падать  и  падать.
Вы  знаете,  что  и  за  нестерпимой  болью  наступит  еще  более
страшная,  совсем  нестерпимая  боль.
 — 	Воды.  Дайте  мне  воды,  —  зашевелился  в  кресле  Тельман.
 —  Он  действительно  хочет  пить,  —  сказал  Гиринг,  сделав  на
слове  «действительно»  ударение.
 — 	По-видимому,  —  неохотно  отозвался  гипнотизер.  —  Кон¬
такт  утерян.  Пациент  слишком  избит.  Он  черпает  силы  в  соб¬
ственных  болевых  ощущениях  и  сопротивляется  мне.  Я  физи¬
чески  чувствую,  как  он  сопротивляется.
 —  Включите  свет,  —  распорядился  Гиринг.
 Люстра  под  потолком  резанула  неожиданной  вспышкой  по
воспаленным  глазам.
 — 	Он  открыл  глаза,  —  сказал  Бёме,  вытирая  платком
вспотевшую  шею.  —  Теперь  он  окончательно  проснулся.
 53

— 	Он  и  не  думал  спать,  —  скрывая  раздражение,  ответил
Гиринг.
 — 	Возможно.  Боюсь,  что  на  сегодня  моя  миссия  окончена.
 Когда  гипнотизер  вышел,  Гиринг  с  грохотом  выдвинул  ка¬
кой-то  ящик  из  тумбы  стола.
 — 	Напрасно  вы  сопротивляетесь,  Тельман,  —  сказал  он,  до¬
став  тяжелый  бич  гиппопотамовой  кожи.  —  У  боли  ведь  дей¬
ствительно  нет  границ.  —  Взмахнув  рукой,  он  со  свистом  рас¬
сек  бичом  воздух.  —  Неужели  вы  хотите,  чтобы  с  вами  обра¬
щались,  как  с  негритянскими  невольниками?  Вы  же  все-таки
ариец,  Тельман.  —  Гиринг  еще  раз  взмахнул  бичом  и  пере¬
бросил  его  одному  из  эсэсовцев:  —  Приступайте...
 Последнее,  что  видел  Тельман,  перед  тем  как  захлебнулся
от  сумасшедшей  боли,  были  часы.  Большая  стрелка  прибли¬
жалась  к  девяти.  Его  обрабатывали  уже  около  четырех  часов.
Это  было  много,  очень  много,  но  ему  казалось,  что  допрос
длился  целую  вечность...
 Когда  он  захрипел  и  конвульсивная  дрожь  пробежала  по
его  иссеченной  в  лохмотья  спине,  эсэсовец  отбросил  бич.
В  дверь  постучали,  и  кто-то,  не  дожидаясь  разрешения,  загля¬
нул  в  кабинет.  В  ушах  Тельмана  гудел  прибой.  Сознание  воз¬
вращалось  к  нему  пронзительными,  болезненными  толчками.
Он  мучительно  застонал.  Сквозь  глухую  завесу,  за  которой  еле
мерещился  гул  океанской  волны,  он  различил  чей-то  шепот.
 — 	Что  тут  у  вас  происходит?  —  зачем-то  спросил  вошед¬
ший,  будто  он  и  сам  не  видел,  что  здесь  происходит,  или  не
догадывался,  что  может  происходить.  —  Уборщицы  слышали
крики,  —  несколько  виновато  пояснил  он.  —  И  другие  люди
тоже.  В  здании  еще  есть  посетители.  Нельзя  ли  побыстрее  за¬
кончить?
 Зазвонил  телефон,  и  Гиринг,  взяв  трубку,  только  кивнул
заглянувшему  в  дверь  человеку,  после  чего  тот  скрылся.
 — 	Гиринг!  —  бодро  отозвался  он,  потому  что  по  прямому
проводу  спецсвязи  ему  большей  частью  звонило  начальство.
 — 	Вы  забыли,  Карл,  мне  кое  о  чем  сказать,  —  сразу  узнал
он  неповторимый  голос  Гейдриха.  —  Какие  вы  собираетесь
принять  меры  по  охране  вашего  подзащитного?  Я  слышал,  буд¬
то  коммунисты  что-то  такое  затевают.
 Гиринг  побледнел  от  нахлынувшего  ужаса,  хотя  никаких
особых  проступков  за  ним  не  числилось.  Гейдрих  каждый  раз
прямо  в  сердце  поражал  его  своей  нечеловеческой  осведомлен¬
ностью.  Или  проницательностью?  Но  тогда  проницательность
эта  была  нечеловеческой  вдвойне.
 54

— 	Самые  решительные,  группенфюрер.  —  Он  покосился  на
лежащего  посреди  комнаты  Тельмана  и  махнул  рукой.
 Два  эсэсовца  взвалили  его  на  плечи  и  потащили  назад
в  кресло.  Начали  опять  вытирать  мокрыми  полотенцами  крово¬
точащие  раны  на  голове.
 — 	Конкретно?
 Гирингу  казалось,  что  шеф  видит  через  трубку  все,  что
здесь  происходит.  И  его,  Гиринга,  смятение  в  том  числе.
 — 	Арестовать  всех  подозрительных,  которые  входят  в  кон¬
такт  с...  подзащитным  или  его  близкими.  —  Он  зачем-то  при¬
крыл  микрофон  рукой.
 — 	Это  успеется.  Я  думаю,  вам  не  стоит  особенно  торопиться,
Карл.  Лучше  включитесь  в  игру.  Вы  меня  поняли?
 — 	Ясно,  группенфюрер.  Будет  исполнено.
 — 	Хорошо.  Действуйте  в  контакте  с  Зибертом  и  смотрите,
чтобы  он  не  наделал  глупостей  с  этой  красной  фрау.
 Гейдрих  дал  отбой,  и  Гиринг  вышел  из-за  стола.
 — 	Хватит  на  сегодня,  —  сказал  он,  всем  телом  ощущая  уди¬
вившую  его  самого  апатию.
 Из  брошюры  Г.  Димитрова  «Спасем  Эрнста  Тельмана!»
 Москва,  1934  г.
 ...Надо  использовать  все  возможные  пути,  чтобы  широкие
слои  германского  населения  узнали  о  том,  что  пролетариат  и
все  честные  люди  во  всем  мире  питают  к  Тельману  и  вместе
с  ним  к  угнетенному  германскому  народу  чувство  горячей
любви  и  братской  солидарности,  что  они  исполнены  решитель¬
ной  готовности  его  спасти.
 Ни  один  из  противников  фашизма  за  границей,  если  он  по¬
сетил  Германию,  или  если  в  Германию  едет  его  родственник
или  знакомый,  или  если  он  посылает  по  почте  письма  или  по¬
сылки  в  Германию,  не  должен  упускать  ни  одного  случая,  что¬
бы  в  какой  бы  то  ни  было  форме  бросить  в  «третью  империю»
клич:
 «СВОБОДУ  ЭРНСТУ  ТЕЛЬМАНУ!»
 ...Спасение  Тельмана  —  дело  чести  международного  проле¬
тариата,  долг  каждого  честно  мыслящего  человека  во  всем
мире.
 ВСТРЕЧА  В  ГЕСТАПО
 — 	Вам  надо  зайти  к  следователю  Брауне,  —  сказал  дежур¬
ный,  когда  Роза  пришла  в  Моабит  на  очередное  свидание.
 Она  сразу  же  нашла  нужную  комнату  и  тихо  постучала.
Но  никто  не  отозвался.  Тогда  она  осторожно  толкнула  дверь
и  заглянула  внутрь.
 За  столом  сидел  человек  с  глубокими  залысинами  на  лбу
и  писал.
 —  Простите,  —  сказала  Роза.  —  Мне  нужен  господин  следо¬
ватель  Брауне.
 55

— 	Я  Брауне.  —  Он  поднял  голову  и  внимательно  посмотрел
на  нее.  —  Чем  могу  служить?
 — 	Моя  фамилия  Тельман.  Мне  сказали,  что...  Мне  не  дали
свидания  с  мужем  и  велели  обратиться  к  вам.
 — 	Вот  как?  —  Его  крохотные  колючие  зрачки  еще  более
сузились.  —  Зачем  же  ко  мне?  Вам  разве  не  сказали,  что  сви¬
дание  состояться  не  может?
 — 	Нет,  не  сказали.  —  Роза  прошла  к  столу.  —  Почему  же
не  может?
 — 	Я  не  уполномочен  обсуждать  с  вами  этот  вопрос.  Сви¬
дания  временно  отменяются.  Вам  должны  были  об  этом  ска¬
зать.
 — 	Мне  не  сказали.  Могу  я  сесть?  —  Она  положила  руку  на
деревянную  спинку  стула.
 — 	Да,  конечно,  пожалуйста...  —  Он  слегка  привстал.  —
Я  уже  все  вам  сказал.  Свидания  не  будет.
 — 	Я  поняла.  Мне  хочется  знать  почему.
 Следователь  молча  пожал  плечами.
 — 	Я  не  уйду  отсюда.  —  Роза  поудобнее  устроилась  на  жест¬
ком  стуле.  —  Я  хочу  знать,  что  с  мужем.  Я  хочу  его  видеть.
 Брауне  нахмурился,  но  ничего  не  ответил.
 — 	Вас  выведут  силой,  —  наконец  сказал  он  и  подвинул
к  себе  папку.
 — 	Хорошо,  —  кивнула  Роза.  —  Пусть  будет  силой.  Сама
я  не  тронусь  с  места.
 Следователь  побарабанил  пальцами  по  столу  и,  видимо  при¬
няв  какое-то  решение,  стал  собирать  бумаги.  Он  аккуратно
сложил  их  в  ящик  и  запер.
 — 	Побудьте  здесь,  я  позвоню  по  поводу  вас,  —  сказал  он  и
вышел,  прикрыв  дверь.
 Напряженно  прислушиваясь,  Роза  уловила  за  стеной  звя¬
канье  телефонного  диска.  Следователь  звонил  из  соседней  ком¬
наты.  Роза  догадывалась  куда,  но  слов  не  было  слышно.
 Брауне  отсутствовал  минут  сорок.
 — 	К  сожалению,  ничего  не  вышло,  —  сказал  он,  внезапно
появляясь  в  дверях.  —  Нужных  лиц  не  оказалось  на  месте.
 — 	Я  подожду,  —  отозвалась  Роза.
 — 	Возможно,  сегодня  мне  вообще  не  удастся  никуда  дозво¬
ниться.  Приходите  завтра  в  это  же  время.
 — 	Нет.  Отсюда  я  никуда  не  уйду.
 Следователь  потоптался  в  дверях,  что-то  пробурчал  и  опять
ушел  в  соседнюю  комнату.  Диск  за  стеной  снова  затренькал.
 Когда  наконец  явился  Брауне  и  включил  свет,  было  уже
около  девяти.
 56

— 	Вы  увидите  мужа.  —  Он  устало  вздохнул  и  присел  на
край  стола.  —  И  вы,  и  он  одинаково  виноваты  в  том,  что
администрация  ужесточила  режим.  Как  видите,  я  сделал  все,
что  мог,  и  вы  получите  свидание...  —  Он  надул  щеки  и  шум¬
но  выпустил  воздух.  —  Надо  идти  друг  другу  навстречу,  фрау
Тельман.  Оставьте  свое  упрямство  и  мужу  посоветуйте  быть
более  сговорчивым.  Ясно?  Тогда  не  будет  никаких  неприят¬
ностей.
 — 	Я  не  понимаю  вас.  —  Роза  оправила  на  коленях  юбку
и  встала.
 — 	Понимаете!  Прекрасно  вы  все  понимаете!  Просто  делае¬
те  вид...  Одним  словом,  фрау  Тельман,  могу  вам  по-дружески
посоветовать:  поменьше  шума.  Вы  поняли  меня?  Поменьше
шума!  Если  бы  не  постоянное  вмешательство,  если  бы  не  гнус¬
ное  подстрекательство  из-за  границы,  Тельман  давно  уже  был
бы  на  свободе.  Имейте  это  в  виду.
 — 	Свидание  будет  где  всегда?  —  Роза  кивнула  направо,
где  должна  была  находиться  комната  для  свиданий.
 —  Нет.  —  Следователь  отвернулся  к  окну,  в  синей  тьме
которого  отразилось  его  несколько  одутловатое  лицо,  озарен¬
ное  светом  электрической  лампочки  под  потолком.  —  Ступай¬
те  на  Принц-Альбрехтштрассе.  Он  будет  там.  —  Следователь
забарабанил  пальцами  по  стеклу  и,  фальшивя,  стал  насвис¬
тывать  гогенфридбергский  марш.
 — 	До  свидания,  —  сказала  Роза  и  пошла  на  Принц-Аль¬
брехтштрассе.
 В  здании  гестапо  она  сразу  заметила,  что  все  уже  знают,
кто  она  и  зачем  пришла.  Молодой  штурмфюрер  молча  ука¬
зал  ей  видневшуюся  в  конце  коридора  лестницу  и  прошел
вперед.  Она  последовала  за  ним.  На  лестнице  их  дожидался
еще  один  эсэсовец.  Он  оглядел  ее  с  ног  до  головы,  но  тоже
ни  о  чем  не  спросил.  Когда  Роза  вслед  за  штурмфюрером
поднялась  на  половину  пролета,  он  тоже  стал  медленно  под¬
ниматься.
 Роза  молча  усмехнулась.  Ее  конвоировали,  как  важного  за¬
ключенного,  по  всем  правилам.
 Подниматься  пришлось  высоко  —  на  самый  верхний  этаж.
Эсэсовцы  впустили  ее  в  просторную  комнату,  где  стоял  боль¬
шой  кожаный  диван  и  несколько  кресел.  Не  успела  она  огля¬
деться,  как  дверь  раскрылась  и  еще  два  офицера  в  черных
мундирах  ввели  Тельмана.
 Она  рванулась  к  нему,  но  вдруг  остановилась,  вся  еще
устремленная  вперед,  с  протянутыми  руками,  искаженными
в  молчаливом  выкрике  губами.
 57

— 	Эрнст,  что  с  тобой  сделали!  —  не  то  действительно  вы¬
крикнула,  не  то  беззвучно  выдохнула  она.
 На  Тельмана  страшно  было  смотреть.  Лицо  у  него  распух¬
ло  и  приобрело  желто-лиловый  оттенок.  Глаза  казались  за¬
литыми  кровью.  Вымученная  улыбка  открывала  пустые,  со¬
вершенно  стариковские  десны.  Из-за  выбитых  зубов  нижняя
губа  ушла  в  глубокую  складку.  Одежда  на  нем  обвисла,  и
весь  он  осунулся  и  постарел  на  много  лет.  Это  был  другой,
совсем  другой  человек.  Только  в  глазах  мелькнуло  что-то
знакомое,  что-то  бесконечно  родное..  Но  тут  же  исчезло  за
кровавой  сеткой  белков.
 — 	Что  с  тобой  сделали,  Эрнст!  Что  сделали!
 Тельман  кивнул  ей.  И  этот  родной,  такой  знакомый  ей
жест  вновь  заставил  всмотреться  в  измученное,  так  изменив¬
шееся  лицо  мужа.  И  она  все  поняла,  все  прочитала  в  его
опухших,  кровью  набрякших  глазах.
 Ему  так  важно,  так  необходимо  видеть  ее!  Она  должна
успокоиться  и  стать  холодной  и  мудрой,  чтобы  все  увидеть
и  понять,  иначе  прервется  и  эта  хрупкая  его  связь  с  миром.
Ему  так  много  нужно  узнать  у  нее,  так  много  рассказать
ей  и  —  это  главное  —  тем,  другим,  которые  тоже  многого
ожидают  от  их  встречи,  что  она  просто  не  имеет  права  быть
слабой,  терять  драгоценные  секунды  даже  на  борьбу  со  сво¬
ей  слабостью.
 — 	Это  в  порядке  вещей.  Не  бойся.  —  Тельман  даже  не
прошептал,  он  едва  выдохнул  эти  слова.
 Но  высокопоставленный  гестаповец  все  же  услышал  их
или,  быть  может,  что-то  заподозрил.
 — 	Что  вы  говорите?  Вам  плохо  здесь,  у  нас?  —  Он  быстро
встал  между  ними  и,  подобно  потревоженному  пресмыкаю¬
щемуся,  стал  выбрасывать  голову  влево  и  вправо,  недоверчи¬
во  ловя  их  взгляды,  вслушиваясь  в  их  едва  внятный  шепот,
который  скорее  всего  просто  мерещился  ему.
 Задыхаясь  от  волнения,  Роза  сделала  шаг  вперед.  Она  уже
вполне  владела  собой,  хотя  и  видела  еще  острее  нависшую
над  Эрнстом  опасность.
 — 	Что  вы  сделали  с  моим  мужем?  —  очень  спокойно  спро¬
сила  она,  переводя  взгляд  с  Тельмана  на  гестаповского  на¬
чальника.  —  Вы  посмотрите,  как  он  выглядит!
 — 	Если  вы  будете  говорить  только  об  этом,  я  закончу
свидание.
 — 	О  чем  же  мне  говорить?  —  Она  закусила  нижнюю  губу,
чтобы  унять  внезапную  дрожь  подбородка.  Говорить  она  бы¬
58

ла  уже  не  в  силах.  Она  ничего  не  могла  с  собой  поделать.
Ничего.
 —  Передай  привет  тестю.  Надеюсь  когда-нибудь  увидеть
его,  —  быстро  сказал  Тельман,  и  непривычный,  шамкающий
голос  его  еще  больнее  резанул  ее  по  сердцу.  —  Как  там  Ирма?
 Она  закивала  часто-часто,  покусывая  губы  и  морща  нос.
Он  все  понял  и  напрягся  в  ожидании,  но  она  не  заплакала.
Прерывисто  вздохнула,  проглотила  слюну  и  еще  раз  кивну¬
ла  ему.
 —  Они  помнят  тебя,  —  сказала  она.  —  Они  тебя  любят  и
ждут.
 —  Я  знаю.
 —  У  тебя  много  друзей.
 —  Да,  Роза.  Очень  хотелось  бы  повидать  Ирму.
 —  Она  пишет  тебе  каждый  день.
 —  Спасибо.  Мне  передают  ее  письма.  —  Он  улыбнулся,  не
разжимая  губ.  —  Но  все  же  хотелось  бы  повидать,  какая  она
стала.  Возьми  ее  в  следующий  раз  с  собой.  Может  быть,  ей
разрешат  повидать  меня.
 Она  поняла,  что  о  связи  он  уже  все  знает  и  без  нее.  Он
просто  хотел  видеть  дочь,  вот  и  все.  И  еще  она  поняла,  что
без  ее  регулярных  встреч  с  ним  никакая  связь  не  сможет
быть  полной  и  действенной.
 —  Поправляйся.  —  Она  резко  повернулась  и  посмотрела
гестаповцу  прямо  в  глаза.  —  Я  хочу,  чтобы  в  следующий  раз
ты  был  таким  же,  как  раньше,  чтобы  я  могла  узнать  тебя.
 —  Все,  —  сказал  гестаповец.  —  Уведите  заключенного.
 ВАРИАНТЫ
 Роза  ожидала  Герберта  в  небольшом  летнем  кафе  Тиргар-
тена.  Сегодня  она  попетляла  по  городу.  Ездила  в  метро  и
надземке,  несколько  раз  пересаживалась  с  поезда  на  поезд.
 Потом  она  долго  бродила  по  дорожкам  и  аллеям  Тиргар-
тена,  где  сравнительно  легко  обнаружить,  есть  за  тобой  слеж¬
ка  или  же  нет.  Хвоста  не  было.
 Точно  в  условленное  время  она  вошла  в  кафе  и  села  за
столик  лицом  ко  входу.  Вспомнив  смешливых  девиц  на  оста¬
новке,  попросила  мороженого  с  орехами.  Не  успел  кельнер
поставить  перед  ней  затуманенную  мельхиоровую  вазочку  и
стакан  воды,  как  вошел  Герберт.
 Он  не  стал  изображать  удивления  по  поводу  неожиданной
встречи  и  направился  прямо  к  ее  столику.  Правильно,  мыс¬
ленно  одобрила  его  Роза,  слишком  уж  мало  здесь  людей.
 59

— 	Привет,  тетя  Мария,  —  весело  поздоровался  он  и,  сняв
кепку,  сел  рядом  с  ней.  —  Я  не  опоздал?
 — 	Нет,  племянничек,  —  буркнула  она,  но  тут  же  тихо  рас¬
смеялась.  —  А  я-то,  старая  дура,  ждала  кавалера.  Как  дела?
 — 	Хорошо!  —  кивнул  Герберт  и  сделал  кельнеру  знак  по¬
дойти.  —  Мне,  пожалуйста,  кофе  с  молоком  и  бутерброд  с
колбасой.
 — 	Что  нового?  —  спросила  Роза,  когда  кельнер  отошел.
 — 	Потом.  Сначала  давай  ты.  Как  Старик?
 — 	Я  была  у  него  в  среду.  Слава  богу,  что  он  опять  в
Моабите,  а  не  в  гестаповском  аду.  На  свидании  присутство¬
вал  старый  вахмистр.  Это  первый  случай,  когда  не  дежурил
гестаповец...
 Появился  кельнер  с  подносом,  на  котором  стояли  кофей¬
ник,  молочник,  чашечка  с  блюдцем  и  тарелка  с  большим
бутербродом.
 — 	А  пионы  у  нас  захирели,  —  вздохнула  Роза.  —  Ганс  го¬
ворит,  что  им  нужна  особая  подкормка.  Ты  не  мог  бы  узнать
у  вашего  садовника,  какая  именно?
 — 	Постараюсь,  —  Герберт  положил  в  чашку  два  куска  са¬
хару,  налил  кофе.  —  Дай-ка  я  все-таки  малость  подзаправ¬
люсь,  тетя  Мария,  а  потом  мы  с  тобой  немного  погуляем.
 Больше  они  о  деле  не  говорили.
 Лишь  потом,  когда  вышли  из  кафе  и,  побродив  немного,
нашли  уединенную  скамейку,  Роза  продолжила  прерванный
рассказ:
 — 	Он,  будто  вахмистра  и  не  было,  прямо  сказал:  «Гиринг
и  еще  несколько  эсэсовских  бандитов  избивали  меня  плеткой
из  гиппопотамовой  кожи,  пока  я  не  упал  без  сознания.  Тогда
меня  стали  бить  ногами.  Они  хотели  узнать,  где  мои  това¬
рищи  по  работе,  где  ведущие  деятели  партии».  Вахмистр  раз¬
волновался,  запричитал,  чуть  на  колени  не  упал.  Все  время
просил:  «Замолчите!  Ради  всего  святого,  замолчите!  Если  кто-
нибудь  узнает,  меня  тоже  посадят».  Но  он  ему  на  это  сказал:
«Вы,  старые  вахмистры,  прослужили  здесь  более  двадцати  пя¬
ти  лет,  и  вам  тоже  надо  знать:  о  том,  что  здесь  происходит,
молчать  нельзя».  Больше  старый  служака  нам  не  мешал.
 — 	О  том,  что  произошло  на  том  допросе,  знает  уже  весь
мир.  Больше  его  не  били?
 — 	Как  будто  бы  нет.  Но  допрашивали  по  восемь-десять
часов  подряд  с  перерывами  в  несколько  дней.  Конечно,  они
ничего  от  него  не  добились.  На  прошлой  неделе  его  под  уси¬
ленной  охраной  отвезли  назад,  в  следственную  тюрьму  Моа¬
бит.  По  дороге  они  ему  пригрозили:  «Если  расскажешь  на
60

суде,  что  тебя  пытали,  замолчишь  навеки.  Уж  это-то  мы  тебе
обещаем!  Живым  ты  от  нас  не  уйдешь!»  Он  рассказывал  об
этом  с  мукой  и  негодованием.  «Страшно  подумать,  —  сказал
он,  —  как  далеко  это  все  зашло.  Худшие  элементы  нашего
народа,  звери,  подонки  человечества  держат  в  руках  власть,
и  беззащитные  люди  подвергаются  пыткам,  их  засекают
плетьми  до  смерти  только  потому,  что  они  борются  против
войны  и  фашизма,  потому  что  они  любят  свой  народ».
 —  Что  он  спрашивал?
 —  Прежде  всего  спросил,  как  поживает  «отец».
 —  Понятно.  На  следующей  неделе  можешь  сказать  ему,  что
создан  второй  центр,  в  Праге.  Ты  знаешь,  как  сказать,  това¬
рищ  Мария.  Передай  ему,  что  в  своих  думах  мы  всегда  вмес¬
те  с  ним.  Все,  что  становится  известно  о  его  великой  борьбе,
сразу  же  направляется  руководству  партии  и  Димитрову  —
в  Москву,  в  Исполком  Коминтерна.
 —  Передам.  Это  будет  ему  большой  поддержкой.
 —  Эти  слова  можешь  передать  ему  только  ты.
 —  Я  понимаю,  Герберт.  Это  слова  партии.
 — 	Да.  Он  о  чем-нибудь  просил?
 —  Он  хочет,  чтобы  я  выяснила,  что  обнаружили  гестапов¬
цы  на  конспиративной  квартире,  где  он  был  арестован.  Это
очень  важно  для  предстоящего  процесса.  Если,  к  примеру,
они  нашли  рацию,  я  должна  буду  зачеркнуть  какое-нибудь
слово  в  письме,  а  если  все  окажется  в  порядке,  мне  надо  на¬
писать:  «Дни  стали  увеличиваться,  что  позволяет  сэкономить
немного  денег».  А  тебе  он  велел  передать,  что  «Малый  дом
партии»  провален.
 — 	Мы  знаем,  что  явочная  квартира  обнаружена  и  геста¬
по  произвело  аресты.  Новая  цепь  уже  действует.  Что  еще?
 — 	Остальное  ты  уже  знаешь.  Меня  он  предупреждал,  что
за  мной  по  пятам  ходят  шпики,  а  за  гамбургской  квартирой
постоянно  наблюдают.
 — 	Как  идет  подготовка  к  процессу?
 — 	Он  интересуется,  в  каком  положении  дело.  Если  перспек¬
тивы  плохи,  надо  написать  в-следующем  письме:  «Ольга  за¬
болела»,  а  если  в  общем  благоприятные  —  «Надеемся  на  са¬
мое  лучшее».  Это  все.
 — 	Хорошо.  О  конспиративной  квартире  мы  все  выясним.
По  поводу  процесса  нам,  вероятно,  надо  будет  еще  встре¬
титься,  обменяться  сведениями.  Теперь  слушай,  что  известно
мне...  Через  одного  надзирателя  он  сообщил  нам,  кто  из  тю¬
ремных  служащих  за  определенное  вознаграждение  возьмет¬
ся  поддерживать  с  ним  связь.  Он  просил  прислать  ему  все
61

партийные  издания  о  едином  фронте  с  рабочими  социал-
демократами.
 —  Его  это  очень  волнует,  Герберт.
 *—  Через  нашего  человека  я  уже  передал  ему  все  материа¬
лы  и  получил  от  него  записку.  Пишет,  чтоб  я  ждал  посыль¬
ного  с  двумя  пакетами  для  тебя.  Пакеты  не  должны  попасть
в  чужие  руки,  иначе  это  плохо  для  него  кончится.
 —  А  ваш  человек  надежен?
 —  Да.  Мы  уже  пользовались  его  услугами.  Разумеется,  за
хорошую  плату.  В  записке  так  и  сказано:  «Хорошо  заплати¬
те  этому  человеку  за  его  услуги».  Так  что  жди  от  меня  сиг¬
нала.
 —  Больше  он  ничего  не  пишет?
 —  Остальное  для  меня,  инструкция.  Теперь  самое  главное.
В  одном  письме  он  проанализировал  план  побега.
 —  Он,  как  и  ты,  считает,  что  надо  его  доработать.
 —  Ты  уже  знаешь?
 —  Очень  немного.  На  последней  встрече  он  дал  понять,
что  это  крайне  трудно.
 —  Да,  он  так  и  пишет.  Еще  он  просит  выяснить,  где  на¬
ходятся  выходные  двери,  свободен  ли  выход  из  его  коридора
на  лестничную  клетку,  можно  ли  беспрепятственно  подняться
по  лестнице  наверх.  Все  это  исключительно  важно,  иначе
возможна  ловушка.  Он  интересуется,  нельзя  ли  провести  опе¬
рацию  ночью.  По  некоторым  причинам  ночью  было  бы  легче.
 —  А  вариант  прогулки?
 — 	В  принципе  он  ему  нравится,  хотя  и  здесь  кое-что  не¬
ясно.  На  нашу  просьбу  сообщить  все,  что  только  можно,  он
ответил  подробным  планом.  Обычно  его  выводят  из  камеры
во  двор  налево,  если  стать  лицом  к  входу  в  тюрьму.  Как  пра¬
вило,  за  прогулкой  наблюдает  один  человек.  Это,  конечно,
удобно.  Но  никаких  технических  средств  или,  допустим,  ору¬
жия  держать  у  себя  он  не  может:  в  камере  беспрерывные
обыски.  Вот  как  обстоят  дела...  Среди  надзирателей  есть  лю¬
ди,  симпатизирующие  компартии.  Один  эсэсовец  из  тюремной
охраны  сказал  ему  по  секрету,  что  весь  ночной  караул  со¬
стоит  только  из  семи  человек.  Теперь  понятно,  почему  он
так  заинтересовался  ночным  вариантом.  Если  охрана  столь
немногочисленна,  то  несколько  крепких,  хорошо  вооруженных
парней  легко  с  ней  справятся.
 — 	Ты  возвращаешься?
 — 	Да.  Завтра.  Прежде  чем  на  чем-то  остановиться,  мы
должны  все  как  следует  обдумать.  Его  соображения,  конечно,
62

проанализируем  в  первую  очередь.  Ты  тоже  обсуди  их  вместе
со  своей  группой.
 — 	Сегодня  же,  Герберт.  Письмо  при  тебе?
 — 	Письмо,  товарищ  Мария,  я  выучил  наизусть  и  сжег.
При  себе  у  меня  никогда  ничего  не  бывает.  Поэтому  слушай,
что  написал  Старик,  и  запоминай.  Он  просит  уточнить,  верны
ли  полученные  от  эсэсовца  сведения.  «Если  это  верно,  —  пи¬
шет  он,  —  то  нас  нужно  обеспечить  следующими  ключами:  от
караульного  помещения,  ворот  и  четвертого  двора  (моя  камера
находится  в  пятом  дворе).  Все  эти  дворы  имеют  отдель¬
ный  выход  на  улицу;  снабжены  ли  ворота  секретной  сигна¬
лизацией,  мне  неизвестно.  Люди,  которые  будут  нам  содей¬
ствовать  в  побеге  из  тюрьмы,  должны  взять  с  собой  соответ¬
ствующий  корм  для  тюремных  служебных  собак.  Новогодние
или  пасхальные  ночи  очень  подходящи  для  этой  операции.
Не  исключено,  что  упомянутый  эсэсовец  —  провокатор,  одна¬
ко  мне  представляется,  что  скорее  он  гонится  за  звонкой  мо¬
нетой.  У  него  красивое  лицо,  черные  волосы.  Возраст  прибли¬
зительно  28—30  лет.  Носит  штатские  костюмы,  одевается  со
вкусом.  В  последнее  время  стал  надевать  форменные  эсэсов¬
ские  брюки».  Запомнила,  товарищ  Мария?
 — 	Запомнила.
 — 	Как  видишь,  Старик  ориентируется  лучше  всех  нас.  Вот
почему  я  хочу  поскорее  ознакомить  с  его  предложениями  ру¬
ководство.
 — 	Понадобится  много  денег.
 — 	Деньги  я  привез.  Они  уже  у  ваших.  Группа  пока  разра¬
батывает  вариант  «прогулки»?
 — 	Да.  Я  тоже  говорила  ему  об  этом  плане.  Нужно  было
видеть,  как  горели  его  глаза.
 — 	Пусть  группа  продолжает  подготовку.  Если  вариант
«ночь»  не  окажется  лучшим,  остановится  на  «прогулке».  Вы
сделаете  самое  главное,  а  остальное  берем  на  себя  мы,  все,
вплоть  до  нелегальной  квартиры  в  Польше.  Все  считают,  что
польскую  границу  перейти  легче  всего.  Но  главное,  повторяю,
возлагается  на  вас.  Все  нужно  тщательно  подготовить  и  орга¬
низовать:  людей,  машины,  документы,  явки,  пароли,  эсэсов¬
скую  форму,  наконец.
 — 	Форма  уже  есть,  достали  в  цейхгаузе.
 — 	Прекрасно.  Учти,  что  и  для  варианта  «ночь»  форма  то¬
же  понадобится.
 — 	Я  знаю...  Мы  не  слишком  долго  сидим,  Герберт?
 63

— 	Ничего,  есть  еще  немного  времени.  Расскажи  мне  все,
что  ты  знаешь  о  подготовке  процесса.
 — 	Ничего  нового  пока  нет.  Вандшнейдер...
 — 	С  адвокатом  я  уже  виделся.
 — 	Тогда  ты  все  знаешь  не  хуже  меня.
 — 	А  как  другие  адвокаты?  Старик  очень  настаивал  на
берлинце.
 — 	Я  написала  письма,  жду  теперь  ответа.  Конечно,  хоро¬
шо  было  бы  иметь  адвоката-берлинца.  Это  сильно  облегчи¬
ло  бы.  Они  пока  не  препятствуют  его  встречам  с  защитни¬
ком.  Знаешь,  Герберт,  он  очень  хочет  повидать  Ирму.
 — 	Еще  бы!
 — 	Не  знаю  только,  разрешат  ли...  Тебе  еще  не  пора,  Гер¬
берт?
 — 	Пора,  Мария.  Увидимся  в  будущий  четверг  в  четырна¬
дцать  часов  на  Фридрих-Карлштрассе  возле  цветочного  мага¬
зина.  Знаешь?
 — 	Знаю...  Сколько  стран  ты  за  это  время  пройдешь?
 — 	Много.  Очень  много,  Мария.  Рот  фронт.
 — 	Рот  фронт,  Герберт!
 Из  письма  Эрнста  Тельмана  жене  Розе
 Берлин,  24  октября  1934  г.
 Последнее  свидание  было  для  меня  сюрпризом,  ты  неждан¬
но-негаданно  привела  с  собой  нашу  Ирму.  Когда  она  вошла  в
комнату,  у  меня  навернулись  слезы.  Я  вспомнил  ее  детство.
Любит  ли  она  все  так  же  поля  и  леса,  любит  ли  по-прежнему
воду?  Не  забыла  ли  еще  детские  игры  и  шутки?  Надеюсь,
после  удара  судьбы  она  станет  зрелой  девушкой.  А  что  она
говорит  обо  мне?  Понимает  ли  она  все,  что  происходит?  Ду¬
маю,  что  да!  Кажется,  и  она  приняла  мое  дело  близко  к  серд¬
цу.  Она  производит  впечатление  серьезной,  простой  и  есте¬
ственной.  Она  очень  крупная  девушка,  но  худощавая  и  строй¬
ная.  Вот  только  бледная  стала.  Увидевшись  с  ней,  я
почувствовал,  как  у  меня  немного  согрелось  сердце;  мысль,  что
снова  долго  придется  быть  вдали  от  нее,  уже  не  так  тяжела,
ибо  я  знаю,  что  она  меня  понимает.
 ...Ты  мне  уже  сказала,  что  писала  к  20—25  адвокатам,  в
том  числе  и  берлинским,  в  надежде,  что  найдутся  такие,  ко¬
торые  согласятся  меня  защищать.  Больше  всего  я  хотел  бы
какого-нибудь  берлинского  адвоката,  так  как  он  мог  бы  часто
приходить  ко  мне.  Совсем  недавно  имперский  министр  юсти¬
ции  Гюртнер  на  торжественном  собрании  подчеркнул  следую¬
щие  слова  рейхсканцлера:  «Мы  выдвигаем  принцип,  соглас¬
но  которому  каждый  равен  перед  законом  и  судом».  Будем
надеяться,  что  этот  принцип  осуществляется  и  на  практике.
Адвокат,  профессор  д-р  Гримм  из  Эссена,  писал  тогда  в  своей
статье  «Процесс  Тельмана»  следующее:  «Перед  новой  палатой
64

народного  суда  процесс  проводится  также  со  всеми  гарантия¬
ми  защиты  и  гласности  судопроизводства».
 Сегодня  я  прошу  тебя  настоятельнее,  чем  когда-либо,  ока¬
зать  мне  поддержку  и  помощь,  я  обязан  разоблачить  выдви¬
нутые  против  меня  лживые  обвинения.  Процесс  станет  ре¬
шающим  поворотом  в  моей  жизни...
 Тебя,  Ирму  и  деда  приветствует  от  всего  сердца  ваш  лю¬
бящий  Эрнст.
 Берлин,  13  января  1935  г.
 Моя  дорогая  Роза!
 С  опозданием  поздравляю  с  Новым  годом!  Желаю  всем
вам  быть  в  новом  году  здоровыми  и  счастливыми!  Сегодня
исполняется  20  лет  со  дня,  когда  был  заключен  наш  необык¬
новенно  счастливый  брак.  И  тотчас  же  нас  разлучила  тогда
мировая  война...  Прошло  20  лет  —  время,  полное  бурь  и  пере¬
мен.  Жизненный  путь  был  тернист  и  каменист,  а  жизненная
борьба  сурова  и  тяжела,  и  тем  не  менее  мы  были  счастливы
и  довольны.  Сегодня  еще  сильнее  проявляется  наша  верность
друг  другу.  Человек  становится  выше  своей  судьбы,  если  об¬
ладает  мужеством  и  волей.  Так  пусть  же  этот  памятный  день
придаст  нам  новую  волю,  энергию  и  надежду!
 Получение  писем  и  открыток  я  уже  подтвердил  тебе.  Сер¬
дечно  благодарю  всех  за  внимание,  деду,  Ольге  *  и  фройляйн
Гретхен  тоже  передай  мои  дружеские  приветы.
 Еще  до  того,  как  старый  год  закрыл  свои  двери,  я  получил
такое  письмо  за  подписью  следователя  палаты  народного
суда:  «Сообщаем  вам,  что  предварительное  следствие  по  уго¬
ловному  делу,  возбужденному  против  вас  по  обвинению  в  под¬
готовке  государственной  измены,  закончено.  Следственные
акты  отосланы  обратно  господину  верховному  прокурору  в
берлинский  филиал».  Вандшнейдер  постоянно  подчеркивал,
что  предварительное  расследование  уже  закончено,  но  офи¬
циально  об  этом  сообщается  только  этим  письмом,  от  27  де¬
кабря.  Следовательно,  это  уже  новый  поворот  дела...
 Тысяча  приветов  нашей  Ирме  и  деду.  Большой  сердечный
привет  шлет  тебе  твой  любящий  Эрнст.
 АДВОКАТ  РЁПЕР
 Тельман  уже  не  верил,  что  процесс  когда-нибудь  начнет¬
ся.  Почти  два  с  половиной  года  прошло  с  того  дня,  когда
его  арестовали  на  квартире  Ключинских.  Неслыханный  про¬
извол!  Нигде  в  мире  преследуемым  властями  политическим
*  Это  упоминание  об  Ольге  дает  понять,  что  Тельману  со¬
общили  о  том,  что  ни  рации,  ни  других  особо  компромети¬
рующих  предметов  на  конспиративной  квартире  обнаружено
не  было.
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI 	65

руководителям  не  приходилось  так  безнадежно  долго  ждать
обвинения.
 Неужели  наци  все  еще  надеются  сломить  его?  Кажется,
они  испробовали  все  средства:  темный  сырой  карцер,  где
нельзя  стать  в  полный  рост,  мелкие  пакости  вроде  чистки
нужников,  наконец,  гипноз  и  особую  обработку.  Кто  измерит
всю  глубину  этих  страданий?  Иногда  отказ  в  свидании  или
ежедневной  прогулке  ударял  по  сердцу  сильнее  гестаповского
бича.  Ночной  безысходный  кошмар  обступал  со  всех  сторон,
казалось,  все  вокруг  рушилось,  и  тошнотворное  отчаяние
швыряло  узника  с  койки  на  пол.  Что  удерживало  его  тогда
от  безумного  крика  и  хохота?  Что  мешало  ему  подползти  к
железной  двери  и  разбить  о  нее  голову?
 Но  нет,  для  него  это  было  невозможно.
 Даже  в  редкие  минуты  всепоглощающего  отчаяния  он
знал,  что  никогда  не  подойдет  к  страшному  тому  рубежу,  за
которым  падение  и  распад.  Все,  что  он  пережил,  во  имя  чего
любил  и  ненавидел,  приходило  на  выручку.  Драгоценный  опыт
души,  которая  ничего  не  забыла,  подобно  тому  как  тело  и  че¬
рез  двадцать  лет  сохраняет  память  о  езде  на  детском  велоси¬
педе  или  катании  на  коньках.  Даже  в  бреду  он  сознавал,  что
непременно  наступит  утро  с  его  холодным,  отрезвляющим
светом  и  даст  силы  для  новой  надежды.  Дело  его,  хотя  и
крайне  медленно,  все  же  продвигалось.
 Судебный  следователь  однажды  представил  ему  нового  ад¬
воката  —  берлинца.  От  Розы  и  по  запискам  друзей  Тельман
знал,  что  доктор  Рёттер  в  принципе  согласился  взять  на  себя
защиту  его  интересов.  Однако  окончательный  ответ  отложил
до  личного  свидания  со  своим  подзащитным.  Тельман  сразу
понял,  что  Роза  сделала  хороший  выбор.  Адвокат  ему  понра¬
вился.  Чувствовалось,  что  он  умен  и  способен  на  независимые
поступки.
 Рёттер  сразу  признался,  что  никогда  ранее  не  представлял’
интересы  коммунистов.  Более  того,  был  решительно  против
коммунизма  и  всегда  подчеркивал  это  на  собраниях  нацио¬
нальной  партии,  к  которой  имел  честь  принадлежать.  Тем  не
менее  он  согласился  защищать  председателя  КПГ.
 — 	Это  не  осквернит  ваших  знамен,  —  пошутил  Тель¬
ман.  —  Мой  адвокат  из  Дортмунда  —  член  национал-социа¬
листской  партии.
 — 	Ничего  не  значит,  —  видимо,  не  понял  шутки  Рёттер.  —
Интересы  правосудия  должны  стоять  над  партийными.  Но,  к
сожалению,  хорошая  профессиональная  репутация  адвоката
не  всегда  является  —  как  бы  это  поточнее  сказать?  —  опре¬
66

деляющей,  что  ли...  Это  необходимое,  но  отнюдь  не  достаточ¬
ное  условие.  Мне,  скорее  всего,  станут  чинить  в  палате  на¬
родного  суда  препятствия.  По  некоторым  причинам  меня,
видите  ли,  причисляют  к  категории  адвокатов  неарийского  про¬
исхождения,  хотя  сам  я  не  еврей...  Понимаете  ли,  господин
Тельман,  я  человек  старой  закалки  и,  быть  может,  излишне
щепетилен.  Мне  будет  трудно  вести  дело,  не  заручившись
предварительно  вашим  доверием.  Простите,  но  это  непремен¬
ное  условие.
 —  Какое  доверие  вы  имеете  в  виду,  доктор?  —  спросил
Тельман,  подумав  про  себя:  «Неужели  этот  сухой  педант  на¬
столько  глуп,  что  потребует  от  меня  полной  исповеди?!  Той
самой,  в  которой  я  отказываю  господам  с  Принц-Альбрехт-
штрассе?»
 —  Вы  не  должны  сомневаться  в  моей  личной  порядочно¬
сти,  господин  Тельман.  Мои  политические  симпатии  и  антипа¬
тии  ни  в  коей  мере  не  отразятся  на  ваших  интересах.  На¬
деюсь,  вы  не  станете  подозревать  меня  в  двойной  игре  и
прочих  нечистоплотных  поступках.  Это  не  только  повредило
бы,  но  и  вообще  сделало  бы  наше  сотрудничество  невоз¬
можным.
 — 	Я  понимаю  ваше  беспокойство,  доктор  Рёттер,  и  глубоко
ценю  вашу  искренность.  Позвольте  выразить  вам  мое  пол¬
ное  доверие.
 — 	В  таком  случае  я  удовлетворен...  Вы  ведь,  кажется,
фронтовик,  господин  Тельман?
 — 	Да,  я  был  в  артиллерии.
 — 	А  я  морской  офицер,  кавалер  Железного  креста  перво¬
го  класса.
 — 	Ну,  мне-то  наград  не  досталось,  но,  надеюсь,  это  не
помешает  нашему  содружеству.
 — 	Собственно,  я  о  том  же.  Фронтовики  должны  доверять
ДРУГ  другу.
 — 	Значит,  мы  договорились.
 — 	Мы  —  да.  Слово  теперь  за  председателем  судебной  па¬
латы.  У  него  есть  право  дать  отвод  любому  защитнику  без
объяснения  причин.  У  адвоката  же,  напротив,  нет  права  на
жалобы  или  апелляции  по  поводу  отвода.  Я  вижу  здесь  суще¬
ственное  различие  по  сравнению  с  процессуальными  нормами.
 — 	Полагаете,  могут  быть  трудности?
 — 	Возможно.  Не  сочтете  ли  вы  целесообразным,  господин
Тельман,  написать  письмо  председателю  второго  сената  на¬
родного  суда  доктору  Брунеру?
 — 	До  сих  пор  я  воздерживался  от  подобных  просьб,  док¬
5*
 67

тор  Рёттер.  Лучше  будет,  если  вы  сами  обратитесь  в  палату.
Мой  гамбургский  адвокат  доктор  Вандшнейдер  не  раз  гово¬
рил,  что  верховный  прокурор  не  намерен  создавать  затруд¬
нений  моей  защите.  По-моему,  у  нас  есть  случай  убедиться
в  этом.  Не  надо  бояться  препятствий,  доктор  Рёттер.  Я  уве¬
рен,  что  вы  добьетесь  допуска  к  защите.
 — 	Первый  случай  в  моей  практике,  господин  Тельман,  ког¬
да  подзащитный  одобряет  своего  адвоката.  Обычно  бывает
наоборот.
 — 	Обычно,  доктор  Рёттер,  не  ждут  суда  два  с  половиной
года.
 — 	Да,  вы  правы,  это  вопиющее  нарушение  процессуальных
норм.
 — 	Со  дня  прихода  нацистов  к  власти  ежедневно  попирают¬
ся  все  человеческие  нормы.
 — 	Не  будем  говорить  о  политике,  господин  Тельман.
 — 	Обязательно  будем!  Мой  процесс  будет  политическим,
а  ваш  подзащитный  будет  обвинять  национал-социализм  и
защищать  свою  партию  от  чудовищных  наветов.
 — 	На  этом  процессе  вы  не  сможете  вести  себя  как  Димит¬
ров.  Второго  Лейпцига,  хотим  мы  этого  или  нет,  не  будет.
 — 	Посмотрим,  доктор  Рёттер.  Время  покажет.
 — 	Вы  возлагаете  на  своих  защитников  тяжелое  бремя,  гос¬
подин  Тельман.
 — 	Это  правда.  Я  действительно  предъявляю  к  ним  очень
высокие  требования.  Надеюсь,  моя  жена  не  оставила  в  этом
вопросе  никаких  неясностей.  Вам  известно,  что  она  вела  пере¬
говоры  с  двадцатью  защитниками?
 — 	Известно,  господин  Тельман.
 — 	Не  считаете  ли  вы,  доктор,  что  я  возлагаю  слишком
тяжелое  бремя  и  на  свою  жену?
 — 	Не  считаю.  Жена  —  это  совсем  другое  дело.
 — 	А  я  считаю.  Но  я  знаю,  что  она  справится  и  вынесет
все.  Во  время  последнего  свидания  я  посоветовал  ей  не  захо¬
дить  больше  к  адвокату  доктору  фон  Вюльфингу,  поскольку
это  бесполезно.  Я  отдаю  себе  отчет  в  том,  что  такая  разбор¬
чивость  неизбежно  затягивает  дело.  Но  другого  выхода  нет.
Мне  самому  хотелось  бы  избавиться  от  теперешнего  невыно¬
симого  состояния...  Между  тем  я  борюсь  со  всеми  внутренни¬
ми  искушениями,  не  поддаюсь  воздействию  извне,  по-преж¬
нему  высоко  держу  голову  и  буду  стараться  вынести  все  му¬
жественно  и  хладнокровно.
 — 	Вы  счастливый  человек,  господин  Тельман.  Вам  неведо¬
мо  тягостное  чувство  сомнения.
 68

—  Это  чувство,  доктор,  ведомо  всем.  Если  и  есть  где  чуж¬
дый  сомнению  человек,  то  бросьте  его  на  два  года  в  такую
вот  одиночку,  и  он  живо  его  обретет.  Нет,  у  меня  бывают  и
сомнения,  и,  может  быть,  даже  страх.  Но  мне  удается  с  этим
справиться.  Когда  бывает  особенно  больно...  Простите,  что  де¬
люсь  этим  с  вами,  незнакомым  человеком...  Но  мы,  арестан¬
ты,  так  одиноки,  так  изголодались  по  живому  слову...
 — 	Я  вас  очень  понимаю,  господин  Тельман.  Пожалуйста,
продолжайте.  Мне  необыкновенно  интересно  и...  важно  слу¬
шать  вас.  Как  же  вы  поступаете  в  трудные  минуты?  Что  де¬
лаете?
 — 	Я  заставляю  себя  вновь  пережить  наиболее  яркие  впе¬
чатления  прошлого.  Любовь,  ненависть...  Это  очень  сильные
чувства,  господин  адвокат.  Они  помогают  мне,  дают  терпение
и  надежду.  Вот  так  и  избавляюсь  от  мучений.  Снова  хожу  по
камере  взад  и  вперед...
 — 	Как  просто...
 — 	Что  ж  еще  рассказать  вам,  доктор  Рёттер?..  Что  еще?
Быть  может,  когда-нибудь  вы  и  поймете  меня,  но  не  теперь,
нет,  не  теперь...
 — 	Мне  кажется,  господин  Тельман,  вы  обрели  какую-то
недоступную  мне  мудрость.  В  чем,  по-вашему,  смысл  жизни?
 — 	Если  я  скажу,  что  вижу  смысл  жизни  в  борьбе  за  дело
рабочего  класса,  вы  вряд  ли  поймете  меня.  Но  я  скажу,  док¬
тор,  в  чем  видится  мне  истинное  искусство  жизни.
 — 	В  чем  же?  Это  крайне  любопытно.
 — 	Оно  в  том,  чтобы  с  годами  становиться  моложе.
 — 	Парадокс.
 — 	Нет.  Мудрость.  Кто  искореняет  свои  ошибки,  постоянно
преодолевает  самого  себя,  тот  молодеет.  Это  нравственное,  ду¬
ховное  омоложение.  И  единственный  источник  движения
вперед.
 — 	Жизнь  учит  нас  другому.  Людям  свойственно  бороться
с  недостатками,  но  лишь  с  чужими.  Личные  же  несовершен¬
ства  —  неотъемлемая  часть  нас  самих.  Мы  не  замечаем  их,
свыкаемся.  Человеку  присуща  нетерпимость  к  своим  ближ¬
ним.  Она  лежит  в  основе  всех  наших  деяний,  искусства  в  том
числе.  Особенно  хорошо  нетерпимость  продемонстрировал
Шекспир.  Его  сила  в  столкновении  противоположных  харак¬
теров,  противоположных  нетерпимостей.  Вы  не  согласны  со
мной?
 — 	Как  вы  читаете  книгу?  Как  смотрите  представление?
 — 	Не  совсем  понимаю  вас.
 — 	Я  хочу  спросить,  следите  ли  вы  за  развитием  дей¬
69

ствия  как  бы  со  стороны  или  же  непосредственно  участвуете
в  нем?
 — 	Это  важно?
 — 	Очень.  Иначе  я  не  сумею  вам  ответить,  или,  вернее,  вы
можете  неправильно  меня  понять.
 — 	Тогда,  простите,  я  должен  немного  подумать.  Я,  знаете
ли,  никогда  не  задумывался,  участвую  или  нет  в  перипетиях
сюжета.  Мне  не  это  казалось  главным.
 — 	Что  же  тогда  главное?  В  театре  нас  волнует  не  то,  что
сделал  тот  или  иной  персонаж,  а  то,  что  сделали  бы  при  по¬
добных  обстоятельствах  мы  сами.  Это  становится  ясно,  когда
человеческие  страсти  проявляются  в  особых  обстоятельствах.
Если  мы  не  знаем  причины  страсти  героя,  она  остается  для
нас  чуждой  и  лишь  ошеломляет  нас,  причем  даже  в  своих
самых  возвышенных  проявлениях.
 А  Шекспир  как  раз  и  вскрывает  эти  причины.  Он  не  уте¬
шает  нас,  но  учит  понимать  человеческое  бытие.  А  это  боль¬
ше,  чем  столкновение  нетерпимостей.  Это  поединок  с  судьбой.
Или  возьмите  Шиллера,  его  героя  —  чистого,  восторженного
и  возвышенного  человека,  прошедшего  через  тяжелые  испы¬
тания.  В  его  мире  царствует  своеобразная  гармония.  И  имя
ей  —  свобода!  Все  его  герои,  от  Карла  Моора  и  Иоанны  до
Вильгельма  Телля  —  воплощения  шиллеровского  пророче¬
ства  свободы.
 — 	Пожалуй,  мне  трудно  будет  дать  вам  определенный  от¬
вет.  Я  не  задумывался  над  этим...  Может  быть,  я  и  сопере¬
живаю  с  его  героями  в  отдельных  случаях.  Но  большей
частью  я,  конечно,  смотрю  на  все  со  стороны.
 — 	А  на  события  реальной  жизни?
 — 	Тоже  со  стороны,  если  они,  конечно,  прямо  меня  не  аа-
трагивают.
 — 	По  крайней  мере,  доктор,  это  честный  ответ.
 — 	А  как  же  иначе?
 — 	Вы  часто  вспоминаете  войну,  доктор  Рёттер?
 — 	Стараюсь  не  вспоминать  о  ней  никогда.  И  не  потому,
что  мне  было  особенно  тягостно  на  ней.  Я  служил  на  флоте
и  был  избавлен,  таким  образом,  от  многих  неудобств  окоп¬
ной  жизни.  Но  зачем  вспоминать?  Что  было,  то  прошло.
 — 	Зато  такой  упрямый  человек,  как  я,  лишь  качает  по
этому  поводу  головой  и  думает:  а  я  все  еще  учусь!..  Когда
двадцать  лет  назад  я  уходил  на  войну,  то  не  знал,  какова
она,  эта  война.  Я  не  знал,  что  такое  смерть  и  что  такое  страх
перед  смертью.  Я  вспоминаю  о  многом,  что  пережил  во  время
войны  в  сражениях  под  Дуомоном,  на  Сомме,  у  Арраса,  j
70

Камбре,  в  Аргоннском  лесу,  под  Суассоном,  на  Шмен-де-Дам,
в  Шампани,  под  Сен-Кантеном  и  Реймсом  и  так  далее  и  о
многих  боях  на  других  участках  Западного  фронта.  Многих
тогда  толкнуло  к  нам.  Ребята  поняли,  что  это  за  штука  —
империалистическая  война.  Теперь  это  лишь  воспоминания  о
страшном  прошлом.  Но  то,  что  происходит  сейчас  в  болотис¬
тых  низинах  реки  Пилькомайо  и  в  девственных  лесах  Чако,
напоминает  средневековые  формы  самой  зверской  войны.  Там
убивают  беззащитных  людей  в  угоду  чьей-то  жажде  захвата
и  грабежа.  И  это  факт  из  современной  действительности  ка¬
питалистического  мира.  Вот  почему,  доктор,  я  часто  вспоми¬
наю  войну.  Она  меня  не  покидает,  для  меня  она  не  отошла
в  прошлое.
 — 	Вам  мало  своих  страданий?  Неужели  мысль  о  собствен¬
ной  тяжелой  судьбе  не  заслоняет  для  вас  вести  о  каких-то
там  столкновениях  в  Южной  Америке,  на  краю  света?
 — 	Конечно,  эта  строгая  изоляция,  это  одиночество,  эта  ото¬
рванность  от  живой  жизни  народа  мучительны,  нестерпимы.
Но  и  сама  жестокость  жизни  укрепляет  внутренние  силы.  По¬
степенно  начинаешь  понимать,  что  не  только  ужасы  жизни
порождают  страх,  но  и  сам  этот  страх  рождает  кошмары.
Это  порочный  круг.  Его  можно  разорвать,  лишь  избавившись
от  страха.  Такое  понимание  приходит  только  в  борьбе.  Я  уве¬
рен,  что  можно  научиться  быть  мужественным...  Это  не
врожденное  качество.
 И  когда  оно  придет  к  вам,  вы  уже  не  будете  отделять  свои
беды  от  бед  человечества,  свою  боль  от  боли,  которую  испы¬
тывают  китайские  кули,  американские  негры  или  индейцы.
Вы  научитесь  не  бояться  того,  что  худые  вести  увеличат  ва¬
ши  собственные  страдания.  Человек  должен  твердо  смотреть
в  глаза  неизбежности»  Нельзя  забывать  мировую  войну.  Завт¬
ра  она  снова  может  оказаться  у  нашего  порога.  Да  что  там
завтра!  Уже  сегодня  мы  стоим  перед  большими  и  трудными
решениями.  Я  говорю  о  Германии.
 — 	Которую  вы  не  отделяете  от  своего  личного  буду¬
щего?
 — 	Конечно,  как  я  не  отделяю  себя  от  немецкого  рабочего
класса.  И  если  мое  представление  об  абиссинских  хижинах
несколько  абстрактно,  то  жизнь  трудовых  людей  Германии  —
это  моя  собственная  жизнь.  Недавний  шторм  в  Гамбурге,  на¬
сколько  я  могу  судить  по  серии  фотографий  в  «Гамбургер
фремденблатт»,  причинил  большие  разрушения.  Наводнение  в
порту,  конечно,  явление  не  новое.  Но  на  этот  раз  норд-вест
71

был,  кажется,  особенно  сильным.  Разве  это  не  личная  моя  бе¬
да?  Там  же  мои  товарищи!
 — 	Это  я  понимаю.
 — 	Ну  и  прекрасно.  Первобытные  люди  считали  людьми
только  жителей  своей  деревни,  своей  пещеры.  Все  остальные
были  для  них  такой  же  добычей,  как  и  лесные  звери.  Совре¬
менный  капитализм  сохранил  и  упрочил  этот  людоедский  пе¬
режиток.  Хорошенько  подумайте  над  этим,  доктор  Рёттер,  и
тогда  вы  поймете,  что  значит  для  будущего  всех  людей  клас¬
совая  солидарность  пролетариата.  «Пролетарии  всех  стран,
соединяйтесь!»  —  это  не  просто  лозунг.  Это  единственная  на¬
дежда  человечества  покончить  навсегда  с  дикостью  и  мраком
звериного  существования.  Вот  почему  этот  наш  лозунг  касает¬
ся  всех,  и  вас,  доктор  Рёттер,  хотя  вы  и  не  пролетарий.
 — 	Вы,  наверно,  должны  особенно  сильно  чувствовать  свою
оторванность  от  людей,  от  дела,  за  которое  боретесь...
 — 	Раньше  я  не  представлял  себе,  что  значит  одиночное
заключение!  Есть  люди,  которых  суровая  жизнь  забивает  и
подавляет,  в  то  время  как  другие,  напротив,  мужают  и  креп¬
нут  под  ее  ударами.  Но  если  жизнь  хочет  одарить  человека
величайшим  счастьем  на  свете,  она  дает  ему  верных  друзей.
У  меня  есть  такие  друзья.  Их  много.
 — 	Вы,  конечно,  говорите  о  братьях  по  классу?
 — 	Конечно.  Но  не  только  о  них.  Я  говорю  и  о  своих  род¬
ных,  и  о  личных  друзьях,  которые,  конечно,  тоже  мои  братья
по  классу.
 — 	Я  понимаю.  Общаясь  с  фрау  Тельман,  я  был  восхищен
ее  самоотверженной  верностью.  Надеюсь,  что  вы  вновь  смо¬
жете  вернуться  в  семью.  Я  знаю,  как  вы  привязаны  к  до¬
чери,  как  горячо  любили  отца...
 — 	Я  не  мог  закрыть  ему  глаза,  мне,  единственному  сыну,
не  разрешили  отдать  ему  последний  долг.
 — 	Да,  нелегко  быть  на  этой  земле  человеком,  господин
Тельман,  очень  нелегко...  Наверно,  ваша  собственная  нелег¬
кая,  как  я  знаю,  жизнь  научила  вас  понимать  так  называе¬
мых  простых  людей.  Вы  рано  начали  свою  трудовую  жизнь,
господин  Тельман?
 — 	Как  все  дети  в  рабочих  семьях,  доктор.  Шестнадцати
лет  от  роду  ушел  из  родительского  дома  и  скитался  в  поис¬
ках  работы  без  всякой  помощи  и  без  каких-либо  средств,  по¬
лагаясь  во  всем  на  самого  себя.  Судьба  рано  научила  меня
понимать  жизнь  и  образ  мыслей  немецкого  рабочего.  Знал  я
и  нужду  и  нищету!  Как  мы  хотели  работать,  если  бы  вы  зна¬
ли,  господин  адвокат!  Но  работы  не  было...  А  дома  ждали  го¬
72

лодные  семьи.  Чем  больше  нужда,  тем  яростнее  хотелось
одолеть  ее.  Гамбургские  рабочие,  первые  товарищи  в  борьбе,
стали  мне  братьями.  «Собственный  опыт  есть  мудрость»,  —
сказал  Лессинг.  Повседневная  жизнь  и  суровый  опыт  трудо¬
вого  народа  были  моей  сокровищницей,  великой  школой.
 — 	Странно.  Из  разговора  с  вами  я  вижу,  что  вы  тонко  и
глубоко  понимаете  историю,  литературу,  театр.  Почему  вас
интересует  выдуманный  писателем  или  драматургом  мир,  ког¬
да  собственная  ваша  судьба  куда  богаче?
 — 	Реальные  жизненные  испытания,  среди  которых  мы  му¬
жали  и  крепли,  часто  были  богаче  и  сильнее  книжных.
Это  так.  Но  в  отупляющем  одиночестве,  в  этой  духовной
тьме,  в  которой  я  принужден  прозябать  здесь,  в  камере,  я
так  жажду  встречи  с  людьми,  что  уже  не  отделяю  реальные
судьбы  от  придуманных.  Ведь  здесь  газеты  и  книги  единствен¬
ные  мои  собеседники.
 — 	А  знаете,  несмотря  на  весь  ужас  вашего  положения,  вы
счастливый  человек.  Вы  умеете  сделать  так,  чтобы  вам  ста¬
ло  хорошо.
 —  Хорошо  тому,  кто  не  в  тюрьме,  доктор  Рёттер.  Мало
найдется  в  мире  людей,  которые  мне  позавидуют.  Вы  бы  тоже
не  согласились  быть  на  моем  месте...
 — 	Вы  выдержите,  уж  в  этом-то  я  уверен.
 — 	И,  быть  может,  доживу  до  того  дня,  когда  выйду  от¬
сюда...
 — 	Дай  вам  бог,  господин  Тельман...  Вы,  конечно,  не  вери¬
те  в  бога?
 — 	Конечно,  не  верю.  Надеюсь,  вас  это  не  пугает?  Господин
Гитлер,  наверно,  поставил  теперь  все  точки  над  «и»?
 — 	Да,  многие  священники  были  репрессированы.  Нацио¬
нал-социалисты  откровенно  говорят,  что  «ублюдок  из  дома
Давидова  не  может  быть  немецким  богом».  Грубое,  отврати¬
тельное  кощунство  над  чувствами  верующих.  Можно  не  ве¬
рить  в  Христа-бога,  но  нельзя  не  склониться  перед  мукой
Христа  —  сына  человеческого.  Ваше  безбожие,  господин  Тель¬
ман,  меня  не  пугает.  В  моих  глазах  вы  мученик,  принявший
страдание...  И  мне  нет  дела  до  тех  целей,  во  имя  которых  вы
его  приняли.  Вы  хорошо  говорили  о  том,  как  в  горниле  жиз¬
ни  закаляется  характер,  характер  борца.  Пусть  так...  Для  ме¬
ня  же  страдание  человеческое  —  это  напоминание  о  крестной
его  муке.
 — 	Вы  сами  видите,  доктор,  что  национал-социализм  —
враг  всех  честных  людей.  Это  и  ваш  враг.
 — 	Вы  агитируете  меня,  господин  Тельман?
 73

— 	Почему  же  нет?  Оттого  что  меня  бросили  в  Моабит,  я
не  перестал  быть  коммунистическим  агитатором.  Кроме  то¬
го,  вы  мой  защитник,  значит,  в  чем-то  единомышленник.
Вот  я  и  хочу,  чтобы  поле  нашего  соприкосновения  еще  более
возросло.
 — 	Как  вы  пришли  в  политику,  господин  Тельман?  Что  по¬
влияло  на  ваши  политические  симпатии,  предопределило  ваш
выбор?
 — 	Очень  серьезные  события:  большая  стачка  портовых  ра¬
бочих  в  Гамбурге,  процесс  Дрейфуса  во  Франции  и  англо¬
бурская  война.  Я  понял,  что  в  нашем  мире  не  все  благополуч¬
но.  Я  очень  остро  почувствовал,  как  несправедливо  устро¬
ен  мир.
 — 	А  воспитание?
 — 	Мой  покойный  отец  —  старый  социал-демократ.  В  не¬
большом  кабачке,  который  он  открыл  в  Гамбурге,  не  затиха¬
ли  политические  споры.  Это  и  было  мое  воспитание.  Я  слу¬
шал  и  делал  выводы.  А  что  такое  забастовки  и  локауты,  я
узнал  не  из  брошюр.  Так  вы  берете  на  себя  мою  защиту,
господин  доктор  Рёттер?
 — 	Безусловно,  господин  Тельман.  Можете  на  меня  поло¬
житься.  Знакомство  с  вами  большая  честь  для  меня,  хотя  я
никоим  образом  не  разделяю  ваших  политических  предрас¬
судков.
 — 	Предрассудков?
 — 	Да,  господин  Тельман.  Все,  что  искусственно  разделяет
людей,  кажется  мне  предрассудком.  Ваши  идеи  классовой
борьбы,  противопоставление  пролетариата  всему  остальному
обществу  не  представляются  мне  верными.  Но  я  взял  на  се¬
бя  обязанность  защищать  вас,  и,  разумеется,  мне  необходимо
знать  своего  подзащитного.  Поэтому  я  с  таким  интересом
слушаю  вас.  Фрау  Тельман  говорила  мне,  что  вы  сильно
тоскуете  по  свежему  воздуху,  что  вам  очень  недостает  леса,
реки,  полей.  От  нее  я  знаю,  что  для  вашего  внутреннего  мира
всегда  много  значило  общение  с  природой.
 — 	Это  верно...  Я  очень  любил  побродить  после  работы  по
лесу.  Птицы,  пчелы,  муравейник,  цветы  и  травы  —  все  оди¬
наково  занимало  меня.  Если  было  время,  я  ехал  в  период
цветения  деревьев  в  Вердер.  Потом  я  подробно  рассказывал
жене  и  дочери  обо  всем,  что  видел  там.  Конечно,  мне  многого
недостает  здесь...  Рабочей  закусочной  папаши  Вернера  на
Вальдштрассе  в  Шарлоттенбурге,  где  так  хорошо  было  поси¬
деть  за  кружкой  пива  с  молодыми  ребятами  с  ближайшего
завода...  Стадиона...  Хотя  мне  редко  удавалось  поболеть  за
74

любимую  команду.  Да  и  в  юности  мне,  знаете  ли,  не  при¬
шлось  играть  в  футбол  со  школьными  товарищами.  Поэтому
меня,  наверно,  тянуло  посмотреть,  как  играют  другие.  Обыч¬
но  я  брал  с  собой  на  стадион  соседских  мальчишек...
 Но  довольно  об  этом,  доктор  Рёттер.  Поговорим  лучше  о  мо¬
ем  деле.  Вы  не  торопитесь  к  другим  подзащитным,  доктор?
 — 	Господин  Тельман...
 — 	Хорошо,  хорошо,  я  пошутил.  Я  не  гоню  вас,  доктор,  для
меня  поговорить  с  человеком  большая  радость.  Но  время
идет.  Что  слышно  о  моем  процессе?  Доктор  Вандшнейдер  в
прошлый  визит  сказал  мне,  что  обвинительное  заключение
уже  готово.
 — 	Да,  я  видел  его.  Это  обширное  дело  на  двухстах  шести¬
десяти  страницах.  К  сожалению,  мне  не  дали  с  ним  подробно
ознакомиться.  Но  прокуратура  заверила,  что  в  ближайшие
дни  оно  будет  вручено  вам.  Если  вопрос  о  моей  адвокатуре
решится  положительно,  у  нас  с  вами  будет  время  как  следует
поработать.  Нам  предстоит,  разумеется  вместе  с  доктором
Вандшнейдером,  выработать  определенную  тактику,  чтобы
вырвать  оправдательный  приговор.  Сейчас  рано  говорить,  но
мне  кажется,  было  бы  разумно,  господин  Тельман,  занять  бо¬
лее  гибкую  позицию.  Наверно,  не  стоит  злоупотреблять  тер¬
пением  суда,  настаивая  на  тех  или  иных  партийных  прин¬
ципах.  Зал  заседаний  не  лучшая  трибуна  для  пропаганды.
Надо  всегда  помнить  о  главном  и  не  бояться  приносить  ему
в  жертву  второстепенное.
 — 	В  чем  вы  видите  это  главное?
 — 	Добиться  для  вас  оправдательного  приговора!
 — 	Не  обижайтесь,  доктор,  но  свободу  взамен  убеждений
мне  уже  предлагали,  и  не  раз.  В  том  числе  и  сам  Герман
Геринг.
 — 	Не  думаете  ли  вы,  господин  Тельман,  что  я...
 — 	Нет,  не  думаю,  иначе  я  не  стал  бы  разговаривать  с  ва¬
ми.  Договоримся  сразу:  в  моем  лице  обвиняется  коммунисти¬
ческая  партия,  и  я  буду  выступать  на  суде  от  ее  имени.  Ва¬
ша  задача  —  помочь  мне  защищать  мою  партию.  Я  хочу,  что¬
бы  вы  хорошо  это  поняли.  Если  вас  это  не  устраивает,  мне
придется  отказаться  от  адвокатов  и  защищать  себя  самому.
 — 	Как  Димитров?
 — 	Как  Димитров...  Я  вполне  в  состоянии  сам  защитить
КПГ  и  себя  лично.  За  свою  деятельность  в  интересах  рабо¬
чего  класса  я  готов  отвечать  в  любой  момент.
 — 	Я  понял  вас,  господин  Тельман.  Мы  еще  вернемся  к
этой  теме,  и  не  раз.  Сейчас,  пока  у  нас  на  руках  нет  обвини¬
75

тельного  заключения,  споры  излишни.  Давайте  лучше  вос¬
пользуемся  нашим  тет-а-тет  и  поговорим  о  более  насущных
вещах.  Не  хотите  ли  вы  что-нибудь  передать  через  меня
фрау  Тельман?
 — 	Она  очень  озабочена,  доктор  Рёттер,  что  в  последнее
время  нам  все  больше  затрудняют  переписку.  Почему  это
делается,  ответить  нетрудно.  Отправка  писем  зависит  только
от  судебного  следователя  или  его  заместителя.  Кто  эти  люди,
жена  знает.  Могу  лишь  пожалеть,  что  прежнего  следователя,
доктора  Вальтера,  здесь  уже  нет.
 — 	Больше  ничего  не  хотите  передать  ей?
 — 	Что  ж  еще?..  Я  рад,  что  здоровье  Ольги  —  это  родствен¬
ница  —  хорошее.  Скажите  еще,  что  меня  волнует  состояние
моего  дорогого  тестя,  очень  хотелось  бы  увидеть  старика.
Успехами  Ирмы  я  доволен.  Вот,  пожалуй,  и  все.
 — 	У  вас  только  семейные  заботы?
 — 	С  женой  —  только.  Да  и  не  хотел  бы  я  толкать  своего
адвоката  на  противозаконный  путь,  так  что  никаких  секрет¬
ных  поручений  я  вам  не  даю.
 — 	Ну  и  прекрасно!  А  что  сказать  фрау  Тельман  о  вас
лично?  Она  же  будет  спрашивать.  Как  вы  себя  чувствуете?
 — 	Нормально.  Как  солдат.  Особых  жалоб  на  здоровье  и
тюремный  режим  нет.  Скажите  Розе,  что  я  каждый  день
хожу  на  прогулку,  всегда  в  одно  и  то  же  время,  одним  и  тем
же  путем,  по  одной  и  той  же  каменной  дорожке.  Весьма  со¬
жалею,  что  не  гуляю  ночью.
 — 	Ночью?  Почему  же?
 — 	Давно  не  видел  звезд.
 — 	Хорошо,  господин  Тельман,  я  все  обстоятельно  переска¬
жу  вашей  жене.  Очень  рад  был  знакомству  с  вами.  Надеюсь,
мы  еще  встретимся.
 — 	Я  не  сомневаюсь  в  этом,  доктор.  Добивайтесь  защиты.
 ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ  АКТ
 При  первом,  сравнительно  поверхностном  чтении  обвини¬
тельного  акта  Тельман  понял,  что  прокуратура  потерпела  по¬
ражение.  Сенсация  явно  не  получалась.  Лживые,  шитые  на
скорую  руку  обвинения  ничего  не  стоило  опровергнуть.  После
провала  в  Лейпциге  можно  было  ожидать,  что  юстиция  по¬
старается  более  тонко  организовать  новый  показательный
процесс.  Но  этого  не  произошло.  Логика  диктатуры,  как  обыч¬
но,  шла  вразрез  с  логикой  человеческого  общежития,  логикой
права.  С  тупой  настойчивостью  гитлеровская  прокуратура
76

шла  на  новый  мировой  скандал.  И  Тельман  вот  уже  в  кото¬
рый  раз  подумал,  что  процесс  может  не  состояться.  Лично
для  него  это  был  бы  наихудший  выход.  Он  долго  ждал  про¬
цесса,  а  теперь,  когда  уже  твердо  знал,  в  чем  его  обвиняют,
им  овладело  знакомое  чувство  нетерпения,  как  всегда  перед
схваткой.  В  детстве  похожее  беспокойное  и  радостное  чувство
охватывало  его  накануне  праздника.
 Чтобы  отвлечься  немного  и  успокоиться,  Тельман  сделал
несколько  гимнастических  упражнений.  Подошел  к  окну  и,
встав  на  цыпочки,  осторожно  постучал  в  стекло.  Но  рыжий  с
белыми  пятнами  паук,  который  свил  тонкую  прозрачную  пау¬
тину  между  двумя  стальными  стержнями,  не  появлялся.  Его
призрачная  сеть  тихо  колыхалась  под  холодной  струей  воз¬
духа.  Она  казалась  похожей  на  подвешенный  к  соснам  гамак.
Жаль,  что  когтистый  восьмилапый  сосед  где-то  сегодня  про¬
падал...  Возможно,  у  него  были  другие  дела.  В  тюрьме  даже
паукам  недостает  чего-то...
 Тельман  вернулся  к  столу,  раскрошил  разрезанную  по  ми¬
лости  тюремного  начальства  сигару  и  сделал  самокрутку.  Ста¬
раясь  затягиваться  неглубоко,  медленно  выдохнул  струю  кру¬
того  едучего  дыма.  Потом  по  памяти,  не  заглядывая  в  акт,
выписал  на  отдельном  листке  главные  пункты  обвинения.
 Да,  они  стоили  немного.  Без  всякой  помощи  адвоката  он
мог  бы  сделать  из  обвинения  посмешище.  Но  не  это  главное.
Важно,  очень  важно  будет  показать,  насколько  жалки  выстав¬
ленные  гестапо  свидетели  —  четверо  отщепенцев,  которые
смели  когда-то  называть  себя  коммунистами.  Двоих  он  знает:
они  занимали  в  партии  высокие  посты...
 Свидетели,  пожалуй,  наиболее  уязвимое  звено  грядущей
комедии.  На  предварительном  следствии  он  назвал  больше
двухсот  имен,  но  вызвали  для  дачи  показаний  человек  два¬
дцать,  не  больше.  В  основном,  наверно,  тех,  кто  без  всякого
злого  умысла  мог  сообщить  нужные  обвинению  сведения.
Из  зарубежных  товарищей  не  вызвали  никого,  хотя  собира¬
лись  судить  большую  политическую  партию,  даже  весь  Ком¬
мунистический  Интернационал...
 В  обвинительном  заключении  были  названы  всего  три¬
дцать  два  имени.  И  какие!  Шестнадцать  человек  поставило
гестапо,  о  чем  говорится  с  бесстыдной,  прямо-таки  изумитель¬
ной  откровенностью.  Это  все  средние  и  даже  высшие  чи¬
новники.  Палач  Гиринг  тоже  попал  в  свидетели.  Что  ж,  тем
лучше...
 Тельман  перелистывает  акт,  находит  страницу  с  именами
77

свидетелей,  внимательно  читает  фамилии.  От  связного  он  уже
знает,  что  в  списке  свидетелей  защиты  не  будут  фигуриро¬
вать  ни  секретарь  ЦК  КПГ  Ион  Шеер,  ни  член  Политбюро
Рудольф  Шварц.  После  нечеловеческих  пыток  эсэсовцы  рас¬
стреляли  их  на  лесной  опушке  близ  Потсдама.  Тельман  знает,
что  гестапо  пыталось  заставить  их  подтвердить  выдвинутые
против  него  и  партии  обвинения.  И  он  хорошо  понимает,  что
вынесли  эти  дорогие  ему  люди,  прежде  чем  приняли  смерть.
Их  имен  нет  в  списке  свидетелей  защиты,  нет  их  и  в  из¬
менчивом  перечне  жизни...
 Эсэсовцы  не  смогли  заставить  их  признать  подлинность
сфабрикованных  гестапо  фальшивок.  А  следствие  все  же  ре¬
шилось  приложить  к  акту  эти  бумажки,  пропитанные  кровью!
Пусть  же  весь  мир  увидит  эту  кровь,  почувствует  ее  запах,
услышит  строгий  голос  ее...
 Он  находит  место  —  133-я  страница,  —  где  его  обвиняют
в  преступных  действиях  против  Веймарской  республики.  Так
и  есть,  совершенно  точно,  здесь  ссылка  на  документы,  найден¬
ные  в  здании  ЦК  КПГ.  Подумать  только,  даже  указана  дата,
когда  были  обнаружены  эти  «вопиющие  улики»:  15  ноября
1933  года!  Это  почти  через  девять  месяцев  после  захвата  зда¬
ния  ЦК  нацистами.  Или  они  думают,  что  у  всего  мира  начис¬
то  отшибло  память?  На  что  они  надеются?  Как  собираются
строить  процесс?  Он  уже  однажды  указал  следователю  на
это,  мягко  говоря,  подозрительное  несовпадение  в  датах.  Точ¬
но  так  же  поступили  и  другие  товарищи:  Бухман,  Замдтнер,
Кунц.  Но  прокуратура  прет,  подобно  быку  с  налитыми  кровью
глазами.  Она  ничего  не  видит  и,  главное,  ничего  не  желает
видеть.  Тем  хуже  в  конце  концов  для  нее...
 Вообще  обвинение  в  преступлении  против  веймарской  кон¬
ституции  смехотворное.  Кто,  как  не  сами  наци,  угробили  ее?
Еще  с  начала  двадцатых  годов  они  скликали  своих  привер¬
женцев  в  крестовый  поход  на  Берлин,  где  засели  «ноябрь¬
ские  преступники».  Это  для  них  Ноябрьская  революция  ста¬
ла  проклятием  и  позором.  Это  они  устраивали  путчи,  шата¬
лись  во  время  войны  в  добровольческих  корпусах  по  болотам
Польши  и  Латвии,  стреляли  из-за  угла.  Теперь  же  наследники
палачей  Карла  Либкнехта  и  Розы  Люксембург,  убийцы  бур¬
жуазного  министра  Ратенау,  террористы  из  шайки  «Консул»
обвиняют  его,  Тельмана,  в  том,  что  он  в  1923  году  произносил
«бунтарские  речи»!  Разве  это  не  вызовет  в  зале  смех?  За  де¬
сять  лет  до  того,  как  могильщики  республики  взяли  власть,
он,  видите  ли,  призывал  к  свержению  режима.  Какого  ре¬
жима?  И  кто  защищает  этот  режим?  Кто  чей  наследник?  Они
78

провозгласили  вместо  республики  «третий  рейх»,  объявив  се¬
бя  продолжателями  Карла  Великого  и  Бисмарка.  Это  офи¬
циальные  тезисы  режима.  И  вот,  оказывается,  НСДАП  вы¬
ступает  как  законный  юридический  наследник  Веймарской
республики,  чью  конституцию  она  аннулировала!..
 Столь  же  неубедительны  и  так  называемые  доказательства
«преступных  злоумышлений»  КПГ  против  нынешнего  режи¬
ма.  КПГ  —  ленинская  партия,  а  не  союз  заговорщиков...  Чет¬
ко  сформулировав  мысль,  он  делает  запись:
 «В  феврале  1933  года  в  Германии  не  было  ни  непосред¬
ственной  революционной  ситуации,  ни  революционной  ситуа¬
ции  вообще,  не  было  также  непосредственного  развития  и
углубления  революционного  кризиса...  Поэтому  неправильно
утверждать,  что  в  конце  февраля  1933  года  мы  намечали  пе¬
реворот  в  Германии;  абсурдно  говорить  о  вооруженном  вос¬
стании  и  о  подготовке  партии  к  восстанию...
 Итак,  мы  не  отрицаем  революцию,  мы  считаем  ее  необ¬
ходимой,  а  также  и  единственной  возможностью  социального
и  национального  освобождения,  мы  работаем  для  этой  цели
и  боремся  за  нее.  Но  мы  отвергаем  заговор  —  мы  исходим
из  объективных  предпосылок  (которым  мы  субъективно  со¬
действуем)...  Исторический  переворот  в  Германии  в  результа¬
те  победоносной  пролетарской  революции  мыслим  только  при
участии  миллионных  масс  рабочих  и  трудового  народа.
 В  заключение  хочу  еще  заметить,  что  наша  партия  энер¬
гично  боролась  против  всех  проявляющихся  тенденций  играть
в  революцию...  и,  пропагандистски  выдвигая  в  повседневной
политике  лозунг  борьбы  за  власть,  не  оставляла  у  масс  ни¬
каких  сомнений  в  том,  что  завоевание  этой  исторической  це¬
ли  в  результате  победы  пролетарской  революции  возможно
и  мыслимо  только  при  вполне  определенных  объективных
предпосылках».
 Он  перечитал  написанное  и  остался  доволен.  Сказано  было
точно  и  прямо.  И  это  правильно,  потому  что  с  трибуны  фа¬
шистского  суда  он  будет  говорить  не  для  судей.  Его  слушате¬
ли  —  это  миллионы  трудящихся  во  всем  мире,  это  герман¬
ский  рабочий  класс...
 И  все  же  сомнительно,  что  нацистские  бонзы  пойдут  на
такой  процесс.  Они  боятся  его,  они  не  решаются  —  это  оче¬
видно.  Да,  весь  вопрос  в  том,  пойдут  ли.  Даже  адвокатам,
двое  из  которых  члены  НСДАП,  стало  ясно,  что  обвиняющие
инстанции  при  обосновании  своего  обвинения  окажутся  в
исключительно  тяжелом  положении...
 79

Под  давлением  международного  Комитета  защиты  *  власти
дали  в  газеты  материал  о  процессе.  Как  будто  бы  теперь  все
пути  назад  отрезаны...  Но  надо  плохо  знать  наци,  чтобы  де¬
лать  такие  заключения.  Все  человеческие  понятия  у  них  из¬
вращены,  поэтому  и  действия  их  часто  непредсказуемы...
 Статьи  о  процессе  подписаны  верховным  прокурором  док¬
тором  Вернером  и  профессором  Гриммом  из  Эссена.  Эти  гос¬
пода  ограничились  бездоказательными  обвинениями  в  госу¬
дарственном  преступлении,  не  ссылаясь  на  факты.  Ведь  счи¬
тает  же  доктор  Геббельс,  что  факты  звук  пустой...  Поэтому
не  надо  удивляться,  если  в  последний  момент  они  все  пере¬
играют.
 Однако  в  статьях  о  процессе  есть  и  весьма  любопытный
момент.  И  доктор  Вернер,  и  профессор  Гримм  в  один  голос
уверяют,  что  Тельману  не  будут  чинить  никаких  препятствий
к  защите.  Этому  обещанию  трудно  поверить,  потому  что  оно
связывает  руки  обвинительной  инстанции.  Юридическое  по¬
ложение  защиты,  напротив,  значительно  облегчается...  В  боль¬
шой  политике,  а  порой  и  в  жизни  отдельного  человека  слу¬
чается,  что  одна  сторона  слишком  страстно  желает  ускорить
процесс,  другая  же,  напротив,  боится  его,  провидя  грядущее
свое  поражение.  Это  как  раз  такой  типичный  для  истории
неправого  правосудия  случай.
 Тельман  свертывает  еще  одну  самокрутку  и  подходит  к
окну.  Дуновение  тоненькой  прохладной  струйки  еле  ощутимо.
Глухо  доносится  в  камеру  гул  тюремных  коридоров,  грохот
железных  лестниц  и  хриплый  собачий  лай.
 «Неужели  мне  не  суждено,  —  думает  он,  —  пережить  эту
радость,  этот  грандиозный  показательный  судебный  процесс?
Неужели  наша  партия,  мои  дорогие  друзья,  неужели  все  мы
должны  будем  отказаться  от  победы,  которую  он,  бесспорно,
нам  обещает?»
 РОЗА  И  РЁТТЕР
 Рёттер  принял  Розу  в  своей  квартире,  которая  находилась
в  том  же  доме,  что  и  его  адвокатская  контора.  Он  сам  открыл
ей,  поскольку  нарочно  отпустил  в  этот  день  помощника,  и
пригласил  в  гостиную.
 —  Не  хочу  скрывать  от  вас,  фрау  Тельман:  мне  думается,
приговор  предрешен.  —  Рёттер  покосился  на  телефон  и  на
*  Комитет  защиты  Тельмана,  в  который  вошли  крупные
общественные  деятели  мира.
 80

всякий  случай  накрыл  его  подушкой,  на  которой  был  вышит
крестом  сидящий  на  горшке  кот.
 — 	Может  быть,  пройдем  в  кухню?  —  спросила  Роза,  вста¬
вая  с  дивана.
 — 	Если  вы  ничего  не  имеете  против,  —  с  учтивым  же¬
стом  он  пропустил  ее  вперед.
 — 	Каков  же  он,  этот  предрешенный  приговор?  —  спроси¬
ла  Роза,  как  только  он  закрыл  кухонную  дверь.
 Она  предчувствовала  ответ.  Но  кафельные  стены,  черные
конфорки  газовой  плиты,  прикрытые  вощеной  бумагой  банки
на  подоконнике  —  все  это  вдруг  дрогнуло,  расплылось  и  мед¬
ленно  поплыло  перед  глазами.  Нащупав  ногой  табуретку,  она
села.
 —  Вам  нехорошо?  Дать  воды?
 — 	Нет,  спасибо,  —  она  помотала  головой.  —  Минутная  сла¬
бость.  Сейчас  все  пройдет.  Говорите  же,  доктор  Рёттер.
 — 	Видите  ли,  фрау  Тельман,  даже  самый  неправый  суд
не  может  дать  вашему  мужу  больше  пятнадцати  лет.
 —  Пятнадцать  лет!
 — 	По  юридическим  нормам.  И  это  с  учетом  всевозможных
подтасовок,  фальсификаций,  лжесвидетельств.  При  этом  я
имею  в  виду,  что  суд  оставит  без  внимания  все  соображения
защиты.
 — 	Значит,  пятнадцать  лет?!
 — 	Да.  Разумеется,  с  зачетом  предварительного  заключе¬
ния...  По  вся  беда  в  том,  что  даже  такой  приговор  не  удовле¬
творит  власть  имущих.  —  Он  зачем-то  подошел  к  раковине
и  пустил  воду,  но  тут  же  закрыл  кран.
 — 	Я  знаю.  Они  хотят  его  смерти,  —  твердо  сказала  Ро¬
за.  —  Не  надо  издалека,  доктор  Рёттер,  говорите  все,  как  есть.
 — 	Да,  власти  оказывают  на  судебные  органы  известное
давление...  Даже  на  адвокатуру.
 — 	На  вас  тоже?
 — 	Мне  дали  понять,  что  наверху  ожидают  самого  сурового
приговора  и...  слишком  активная  позиция  адвоката  не  очень
желательна.  Более  того,  она  может  существенно  отразиться
на  его  практике  и  вообще  на  дальнейшей  жизни.
 — 	И  что  же  вы  решили,  доктор  Рёттер?
 — 	Прежде  всего  мне  хотелось  посоветоваться  с  вами.
 — 	Я  плохой  советчик.
 — 	Отчего  же?
 — 	Такие  вопросы  человек  должен  решать  для  себя  сам...
и,  между  прочим,  раз  и  навсегда.
 — 	Боюсь,  что  вы  меня  не  совсем  правильно  поняли,  фрау
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI 	81
Тельман.  По  вопросу  личной  морали  мне  и  не  нужны  ничьи
советы.  Но  сейчас  речь  идет  об  интересах  моего  подзащитно¬
го,  почему  я  счел  себя  не  только  вправе,  но  и  обязанным  пе¬
реговорить  с  вами.  Следственные  органы  оказали  мне  дове¬
рие.  Мне  дали  на  руки  экземпляр  обвинительного  заключе¬
ния,  разрешили  повидать  вашего  мужа  и  обсудить  с  ним  на¬
едине  все  самое  важное.  Это  любезность  властей.  Конечно,
они  надеются  на  мой  ответный  жест.  Вряд  ли  от  меня  ожи¬
дают  прямого  пособничества  прокуратуре:  это  было  бы  со¬
вершенно  неуместно  и  не  нужно.  Не  говоря  уж  о  том,  что
ваш  муж  был  бы  вправе  отказаться  от  подобных  услуг.  На¬
сколько  я  понял,  они  хотят,  чтобы  я  поменьше  цеплялся  к
свидетелям,  закрыл  глаза  на  слишком  очевидные  шерохова¬
тости  в  их  показаниях.
 — 	Этого  разве  мало?
 — 	В  обычном  процессе,  фрау  Тельман,  в  обычном...  В  дан¬
ном  случае,  как  я  уже  сказал,  даже  полная  пассивность  за¬
щиты  не  дает  возможности  ужесточить  вероятный  приговор
в  пятнадцать  лет.
 — 	Вы  ищете  себе  оправдания?  —  Она  резко  встала,  но  он
мягким  прикосновением  к  руке  усадил  ее  обратно  на  табу¬
ретку.
 — 	Вы  опять  неправильно  меня  понимаете.  Прошу  вас  по¬
временить  с  поспешными  выводами.  Моя  цель  —  дать  вам
полное  понимание  сложившейся  ситуации.  Выводы  давайте
сделаем  потом...  Могу  я  продолжать?
 — 	Я  слушаю  вас,  доктор  Рёттер.
 Вышедшее  из-за  облаков  солнце  ударило  прямо  в  окно.
В  кухне  сразу  же  сделалось  жарко  и  душно.  Роза  прищури¬
лась  и  чуть  отклонилась  в  сторону.
 — 	Позвольте,  я  задерну  занавеску,  —  сказал  адвокат,  осто¬
рожно  обходя  ее  сбоку.  —  Мне  хочется,  чтобы  вы  уяснили
себе  положение.  Ни  от  меня,  ни  от  моих  коллег  практически
ничего  не  зависит.  Если  прокурор  потребует  смертной  казни,
суд  не  посчитается  с  мнением  адвокатов.  Понимаете?
 — 	Но  вы  же  сказали,  что  больше  пятнадцати  лет...
 — 	Да.  Но  при  условии  хоть  сколько-нибудь  нормального
судопроизводства.  Если  же,  закусив  удила,  они  пойдут  на  от¬
крытый  произвол  и  беззаконие,  то  их  уже  никто  не  остановит.
 —  Это  я  понимаю.
 —  Тогда  вам  легко  будет  понять  и  остальное.  Я  жду,  что
они  потребуют  от  меня  прямого  соучастия  в  готовящемся  пре¬
ступлении.  Соучастия  в  юридическом  убийстве.  Но  самое
страшное,  что,  невзирая  ни  на  какие  отказы  или  протесты,
82

своего  они  добьются...  Это  я  и  имел  в  виду,  когда  сказал
вам,  что  приговор  предрешен.  Простите  за  тяжелое  известие.
 — 	Известие  страшное,  доктор  Рёттер.  —  Она  крепко  сце¬
пила  пальцы  и  вся  подалась  вперед.
 — 	Понимаю.  Поэтому  я  и  не  скрываю  от  вас  ничего.  Я  не
разделяю  политических  воззрений  вашего  мужа,  фрау  Тель¬
ман.  Более  того,  я  считаю  себя  истинным  патриотом  Герма¬
нии.  Все  национально  мыслящие  немцы  готовы  были  на
жертвы,  лишь  бы  сбросить  оковы  Версальского  договора.  Эти
жертвы  во  имя  национального  возрождения  велики,  но  вели¬
ка  и  цель.  Правительство  много  сделало,  чтобы  смыть  со  стра¬
ны  позор...  И  мы  должны  понимать  правительство,  если  оно
руководствуется  политикой  общего  блага  вопреки  интересам
отдельной  личности.  Но  как  юрист  я  не  могу  не  видеть  всю
неосновательность  выдвинутых  против  вашего  мужа  обвине¬
ний.  Вот  и  получается,  что  я  понимаю  генеральную  идею
правительства,  которое  хочет  развязать  себе  руки,  но  не  могу
способствовать  ей,  поскольку  она  выливается  в  прямое  убий¬
ство.  —  Резким  движением  он  снял  очки  и  зашагал  по  кухне.
 — 	И  как  вы  решили  эту  мудреную  дилемму?
 — 	Я  становлюсь  на  сторону  личности,  —  решительно  и  не¬
сколько  раздраженно  сказал  он.  —  Не  в  малой  степени  это¬
му  способствовало  общение  с  вашим  мужем.  На  меня  произ¬
вели  неизгладимое  впечатление  его  мужество,  искренность
убеждений,  прямота  и  твердость  характера.  Ваш  муж  —  круп¬
ный  политический  деятель.  Недаром  он  баллотировался  в  пре¬
зиденты  страны.  Но,  несмотря  на  это,  он  остался  простым,
отважным,  полным  собственного  достоинства  рабочим,  и  боль¬
ше  всего  он  озабочен  улучшением  положения  своих  товари¬
щей  по  классу.  Как  видите,  фрау  Тельман,  ваш  муж  меня
распропагандировал,  я  повторяю  его  любимое  выражение:
«товарищи  по  классу».
 — 	Он  обычно  говорит  «братья  по  классу».
 — 	Хорошо,  пусть  будет  «братья»...  Я  поражен,  фрау  Тель¬
ман,  выдержкой  вашего  мужа.  Он  не  позволяет  сломить  себя.
Даже  политические  противники  должны  его  уважать.
 — 	Спасибо,  доктор  Рёттер,  за  лестные  слова  о  моем  муже...
Спасибо  вам  за  все.  По-моему,  вы  сделали  верный  выбор.
 — 	Да,  фрау  Тельман,  хотя  это  и  нелегко.  Коммунистиче¬
ская  идеология  мне  столь  же  чужда,  как  и  национал-социа¬
листская,  но  я  не  могу  —  как  человек  и  как  христианин  —
помогать  тем,  кто  собирается  отправить  под  топор  невинов¬
ного.  Я  знаю,  чем  мне  грозит  отказ  от  сотрудничества  с  об¬
винением,  но  не  могу  пойти  против  своей  совести...  Они  да¬
6*
 83

же  не  попытались  замаскировать,  что  руководящая  полити¬
ческая  линия  процесса  целиком  продиктована  гестапо.
При  чем  же  здесь,  спрашивается,  следователь?  И  тем  более
адвокат.  Одним  словом,  мне  нужен  ваш  совет.  Что  я  могу
сделать  в  этой  ситуации  для  облегчения  участи  вашего  му¬
жа?  —  Он  остановился,  надел  очки  и  несколько  театрально
повернулся  к  Розе.
 — 	Теперь  я  вас,  кажется,  окончательно  поняла,  доктор
Рёттер.  Простите,  если  была  к  вам  несправедлива...  Вы  правы.
Если  приговор,  смертный  приговор,  предрешен,  то  защитник
мало  чем  может  помочь  обвиняемому.  Но  каждый  должен
выполнить  свой  долг  до  конца.  Это  ясно.  Нацисты  не  могут
все  время  нагло  пренебрегать  общественным  мнением.  Чем
очевиднее  будет  их  произвол,  тем  труднее  им  будет  противо¬
стоять  возмущению  всех  честных  людей.  Вы  говорите,  что
обвинительное  заключение  не  смогло  доказать  виновность
моего  мужа?
 — 	Да.  И  я  готов  подтвердить  это  где  угодно.
 — 	Не  так-то  это  просто.
 — 	Еще  бы!  Придется  пожертвовать  практикой,  положени¬
ем,  имуществом...  Порвать  с  привычной  средой,  нала¬
женным  бытом.  Возможно,  придется  даже  пойти  на  большой
риск.  —  Он  снял  очки  и  тщательно  протер  их  кусочком
эамши.
 — 	Я  не  о  том...  Все,  что  вы  сказали,  конечно,  верно,  но
я  не  о  том.
 — 	О  чем  же?  —  Он  удивленно  посмотрел  на  нее.
 — 	Вы  сказали,  что  готовы  подтвердить  невиновность  Тель¬
мана  перед  всеми?
 — 	Конечно.
 — 	Так  вот,  этого  мало.  Нужно,  чтобы  обвинительное  за¬
ключение  стало  известно  миру,  а  это-то  и  нелегко.
 — 	Нелегко?  Это  просто  невозможно!
 — 	Почему?
 — 	Экземпляр  обвиняемого  находится  в  тюремном  сейфе.
Тельман  получает  его  на  два-три  часа  в  день...  Можно  по¬
пытаться  снять  копию,  но  для  мировой  общественности  ну¬
жен  аутентичный  экземпляр.  Нацистам  ведь  ничего  не  стоит
отказаться  и  заменить  один  обвинительный  акт  другим,  что
лишь  отсрочит  процесс,  не  более...
 — 	Вы  не  можете  поподробнее  рассказать  об  этом  акте?
 — 	Пожалуйста.  Я  сделал  кое-какие  выписки,  и,  хотя  это
запрещено,  они  у  меня  в  портфеле...  Простите,  я  оставлю  вас
на  минуту.
 84

Он  принес  большой,  крокодиловой  кожи  портфель  с  се¬
ребряной  монограммой  —  типичный  портфель  преуспеваю¬
щего  адвоката  с  солидной  практикой.
 — 	Вот,  —  он  быстро  нашел  нужные  листки.  —  Ваш  муж
обвиняется  по  статье  восемьдесят  второй  уголовного  кодекса
в  измене  и  подготовке  вооруженного  восстания,  в  устных  и
письменных  призывах  к  насильственной  отмене  веймарской
конституции.
 — 	Веймарской?
 — 	Да.  Такова  ирония  положения...  На  первых  страницах
дается  общая  характеристика  обвиняемого.  С  третьей  по
восьмую  страницу  говорится  —  вам  это,  конечно,  хорошо  из¬
вестно,  —  что  Тельман  принимал  активное  участие  в  проф¬
союзной  и  политической  деятельности.  Здесь  написано,  что
с  семнадцати  лет.  Это  верно?
 — 	Верно.
 — 	Далее  сказано,  что  он  в  течение  многих  лет  был  социал-
демократом,  потом  стал  коммунистом,  руководил  восстанием
в  Гамбурге  и  так  далее...  С  1925  года  —  председатель  КПГ...
Между  прочим,  любопытный  момент.  На  пятой  странице  ему
инкриминируется,  что  уже  во  время  войны,  цитирую:  «...он
не  только  никогда  не  забывал  и  не  пренебрегал  своими  обя¬
занностями  революционера,  но,  напротив,  вел  неутомимую
пропаганду  против  войны».  Это,  на  мой  взгляд,  не  очень  пат¬
риотично,  более  того,  преступно  для  немецкого  солдата  —  я
сам  фронтовик,  фрау  Тельман,  и  имею  право  так  говорить,  —
но  речь-то  ведь  идет  о  событиях  двадцатилетней  давности!
Таким  образом,  все  сроки  погашения  давным-давно  прошли...
С  1918  по  1920  год  он  участвовал  в  революционных  боях.
С  1924  года  и  вплоть  до  ареста  был  депутатом  рейхстага  и
видным  коммунистическим  функционером.  Далее  я  отметил
примечательный  абзац,  в  котором  следователь,  по-моему,  из¬
рядно  напутал.  Ваш  муж  обвиняется  здесь  в  измене  отече¬
ству,  которая  выражалась  в  том,  что  он  в  октябре  1932  года
приехал  в  Париж  и  там  выступил  против  Версальского  до¬
говора,  вооружений,  немецкого  милитаризма  и  его  захватни¬
ческих  устремлений.  Версальский  договор  здесь  явно  неуме¬
стен...  Но  пойдем  дальше.  Страницы  тринадцатая  и  четырна¬
дцатая  содержат  убийственное  для  следствия  признание.  Там
говорится,  что  судебный  следователь  обратился  с  просьбой
к  тайной  полиции  предоставить  ему  обвинительный  материал
вместе  с  директивными  —  так  и  сказано  «директивными»  —
указаниями.  Это  ни  в  какие  ворота  не  лезет!  Шито  белыми
нитками!  И  таких  мест  в  акте  предостаточно.  Вот  хотя  бы
85

страница  девятнадцатая:  «Большая  часть  документов  обнару¬
жена  15  ноября  1933  года  в  бывшем  Доме  Карла  Либкнехта...
Причина,  по  которой  документы  не  были  представлены  рань¬
ше,  состоит  в  том,  что  они  хранились  в  потаенных  местах,
лишь  случайно  открытых...»  Да  что  они,  на  детей  рассчиты¬
вают?
 — 	Вы  все  дело  переписали?
 — 	Нет.  К  сожалению,  только  первые  пятьдесят  страниц.
Да  и  то  это  лишь  беглый  конспект.
 — 	Но  уже  ясно,  что  мировая  общественность  должна  по¬
лучить  этот  акт.  Для  нацистов  это  станет  тяжелым  ударом.
Им  труднее  будет  устроить  судебную  комедию  и  приговорить
мужа  к  смерти.
 — 	Но  как  это  сделать?  Я  же  говорю  вам,  что  ему  дают
дело  лишь  на  короткое  время...
 — 	А  ваш  экземпляр?
 — 	Мой?..  Но  ведь  и  я  могу  пользоваться  им  лишь  в  слу¬
жебном  порядке.  Выносить  материалы  из  здания  не  пола¬
гается...
 — 	Вас  обыскивают?
 — 	Нет...  Но  даже  если  я  и  вынесу,  предположим,  обвини¬
тельный  акт  в  портфеле,  то  как  мне  оправдаться  потом  в
его  исчезновении?  Нет,  это  совершенно  невозможно!  За  такое
должностное  преступление  меня  могут  казнить.
 — 	Понимаю.  —  Она  кивнула  и  поднялась  с  табуретки.  —
Надо  что-то  придумать...  Я  кое  с  кем  посоветуюсь  и
приду  к  вам  завтра,  доктор  Рёттер,  или  послезавтра.  Я  по¬
звоню.
 — 	Пожалуйста,  фрау  Тельман.  Располагайте  мной.  Я  все¬
гда  вам  рад.  Мы  обязательно  должны  что-то  придумать  и  спа¬
сти  его  от  эшафота...  Но  похитить  обвинительный  акт  реши¬
тельно  нельзя.  Немыслимо.
 — 	До  свидания,  доктор  Рёттер.
 — 	Всего  хорошего,  фрау  Тельман.  Позвольте,  я  открою  вам
дверь.
 Обитая  черным  дерматином  дверь  бесшумно  закрылась
Роза  постояла  немного,  сосредоточенно  глядя  под  ноги  ш
желтые  и  красные  плитки,  рассеянно  скользнула  взглядом  пс
черным  готическим  буквам,  глубоко  врезанным  в  позеленев¬
шую  бронзу:  «Д-р  Фридрих  Рёттер»,  и  стала  медленно  спу¬
скаться.
 Срочно  нужно  было  повидаться  с  Гербертом.  Но  в  у  слов
ленный  день  он  не  явился,  а  телефон  молчал.
 86

СОВЕЩАНИЕ  В  МИНИСТЕРСТВЕ  ЮСТИЦИИ
 Секретное  совещание  о  подготовке  показательного  про¬
цесса  над  транспортным  рабочим  и  бывшим  депутатом  рейхс¬
тага  от  запрещенной  ныне  коммунистической  партии  бли¬
зилось  к  концу.  На  заключительном  заседании,  состоявшемся
в  конференц-зале  министерства  юстиции,  председательство¬
вал  министериаль-директор  Кроне.
 Кроне:  А  сейчас,  господа,  я  считаю  целесообразным  вы¬
слушать  компетентное  мнение  представителя  прокуратуры.
Мы  должны  отдавать  себе  полный  отчет  в  реальных  возмож¬
ностях  того  или  иного  государственного  института.  Отбросив
в  сторону  эмоции,  которые  могут  лишь  повредить  делу,  нам
надлежит  установить  истинную  картину  того,  что  происхо¬
дит  и,  главное,  может  произойти.  Как  показал  обмен  мнения¬
ми,  нам  вряд  ли  удастся  прийти  к  единогласию.  Но  это,  по¬
лагаю,  отнюдь  не  обязательно.  Конечные  выводы  будут  де¬
лать  лица,  наделенные  большей  властью  и,  следовательно,  об¬
ладающие  большим  кругозором.  Нашу  же  задачу  я  вижу  в
том,  чтобы  дать  всестороннее  освещение  проблемы  и,  быть
может,  выработать  некоторые  рекомендации.  Все  это,  надеюсь,
облегчит  принятие  ответственного  решения.  Прошу  вас,  гос¬
подин  доктор  Бриннер,  ознакомить  участников  совещания  с
юридическим  аспектом  вопроса.
 Бриннер:  Господин  министериаль-директор,  господа!
Я  уже  имел  честь  сообщить  вам,  что  следствие  по  делу  Тель¬
мана  было  закончено  еще  28  декабря  1934  года.  С  обвини¬
тельным  актом  вы  знакомы,  поэтому  я  ограничусь  коммен¬
тариями  о  возможном  исходе  процесса.  Как  вам  известно,
господа,  Тельману  инкриминируются  преступления,  пред¬
усмотренные  параграфами  73,  83,  85  имперского  свода  зако¬
нов.  Максимальное  наказание  по  этим  статьям  не  превышает
пятнадцати  лет  тюремного  заключения.  И  это  наилучший
исход.  Мы  не  можем  не  учитывать,  что  защита  противопо¬
ставит  требованию  прокурора  свои  контрдоводы.  Таким  обра¬
зом,  вполне  вероятно,  что  Тельман  отделается  лишь  несколь¬
кими  годами  лишения  свободы.  Если  учесть  еще  и  зачет
предварительного  заключения,  то  воспитательная  и  пропаган¬
дистская  сила  такого  приговора  будет  равна  нулю.  Я  пред¬
ставляю  себе  момент,  когда  судья  объявляет  приговор,  из  ко¬
торого  явствует,  что  государственному  преступнику  Тельману
остается  провести  в  тюрьме  еще  каких-нибудь  пять-семь  лет,
после  чего  он  выйдет  на  свободу...  Я  разделяю  ваше  возму¬
щение,  господа,  такой  приговор  был  бы  равнозначен  победе
87

Тельмана.  Но  я  вынужден  заявить  с  этой  высокой  трибуны,
что  применить  смертную  казнь  или  же  пожизненное  заклю¬
чение  в  данном  случае  юридически  невозможно.  Улики,  кото¬
рыми  располагает  обвинение,  заключаются  преимущественно
в  печатных  статьях  и  стенографических  дубликатах  выступ¬
лений  обвиняемого.  Таковы  факты,  мы  обязаны  смотреть  им
в  глаза.  Какие  будут  вопросы,  господа?
 Зиберт  (от  государственной  тайной  полиции):  В  какие
сроки  может  быть  проведен  процесс?
 Бриннер:  Процесс  можно  начать  через  восемь  недель
после  передачи  обвинительного  заключения  в  народный  суд.
Слушание  дела  вряд  ли  займет  более  двух  недель.
 Зиберт:  Итого,  будем  считать,  три  месяца...  Как  это  от¬
разится  на  международной  обстановке,  которая  к  тому  вре¬
мени  сложится?
 Кроне:  Как  вы  полагаете,  доктор  Гизевиус?
 Гизевиус  (от  министерства  внутренних  дел):  Я  внима¬
тельно  выслушал  все  мнения,  господа,  и  постепенно  пришел
к  заключению,  что  от  процесса  следует  отказаться.  Особенно
убедило  меня  в  этом  лаконичное  и  четкое  выступление  кол¬
леги  Бриннера.  Прокуратура  проделала  титаническую  работу
и  ждет  естественного  ее  завершения.  Но  что  это  нам  обещает?
Вы  сами  слышали,  господа:  несколько  лет  заключения.  Оза¬
боченность  штурмбаннфюрера  Зиберта  совершенно  оправдан¬
на.  Пять  лет  тюрьмы  для  Тельмана  не  окупят  весьма  реаль¬
ных  осложнений  внешнеполитического  и  внутреннего  характера.
На  суде  вряд  ли  удастся  вскрыть  во  всей  их  отврати¬
тельной  полноте  факты  подрывной  деятельности  коммуни¬
стов.  Более  того,  может  поколебаться  мнение  о  коммунисти¬
ческой  опасности,  если  даже  коммунистический  лидер  отде¬
лается  пятнадцатью  годами.  С  действительной  опасностью
разве  борются  столь  либеральными  методами?  Левые  зару¬
бежные  круги,  безусловно,  используют  суд  для  антигерман¬
ской  пропаганды.  Процесс  вызовет  недовольство  не  только  за
рубежом,  но  и  внутри  страны,  где  Тельман  еще  достаточно
популярен  среди  части  рабочих.
 Зиберт:  Среди  ничтожной  части!
 Гизевиус:  Согласен,  среди  незначительной  части.
Но  мягкий  приговор,  я  уверен,  эту  незначительную  часть
увеличит.  Люди  будут  недоумевать:  «Неужели  это  все,  что
инкриминируется  председателю  КПГ?»
 Зиберт:  Это  говорит  не  о  том,  что  не  нужен  процесс,  а
лишь  о  том,  что  непедагогичен  мягкий  приговор.
 Гизевиус:  Позволю  себе  не  согласиться  с  господином
88

Зибертом.  Смертный  приговор  был  бы  здесь  совершенно  не¬
уместен.  Коммунисты  только  и  ждут,  чтобы  зачислить  своего
лидера  в  разряд  мучеников.  Мученики  опасны,  господа.  Из¬
бавьте  нас  от  страстей  по  Тельману!  С  точки  зрения  мини¬
стерства  внутренних  дел,  существуют  иные,  более  приемлемые
возможности  обезвредить  Тельмана.  Если  называть  вещи
своими  именами,  то  я  могу  сказать,  что  нам  не  следует
подыгрывать  противнику.  Даже  наши  враги  за  границей  пони¬
мают,  что  Новая  Германия  не  может  позволить  себе  освобо¬
дить  лидера  коммунистов.  Смею  уверить  вас,  господа,  от  нас
этого  и  не  ждут.  Не  будем  же  дарить  им  этот  процесс  в  ка¬
честве  пасхального  гостинца.
 Кроне:  Что  думает  по  этому  поводу  министерство  пропа¬
ганды?
 Байде  (от  министерства  пропаганды):  Вопрос  о  Тельма¬
не  —  сложный  вопрос.  Это  дело  первостатейной  государствен¬
ной  важности.  Министериаль-директор  Кроне  прав,  говоря,
что  мы  должны  лишь  облегчить  принятие  решения  на  более
высоком  уровне.  Для  вас,  господа,  не  секрет,  что  окончатель¬
ное  решение  примет  сам  фюрер.  Что  касается  меня,  то  я  це¬
ликом  согласен  с  господином  Бриннером.
 Хеллер  (от  государственной  тайной  полиции):  Я  разде¬
ляю  мнение  господина  Гизевиуса.  За  границей  проявляют
слишком  большой  интерес  ко  всему,  что  касается  лидера  КПГ.
Процесс  над  ним  только  даст  лишний  повод  еврейско-марк¬
систской  пропаганде  развернуть  очередную  ожесточенную
кампанию  против  нас.  Если  юристы  не  могут  обещать  нам
благоприятное  для  дела  национал-социализма  решение,  то  мы
просто  обязаны  изыскать  другие  методы  обезвредить  Тель¬
мана.
 Зиберт:  Было  бы  целесообразно  передать  Тельмана  в  од¬
но  из  воспитательных  учреждений  СС.
 Байде:  Мнение  это  ваше  личное,  штурмбаннфюрер,  или
же  всей  тайной  полиции?  Что  думает  штандартенфюрер
Хеллер?
 Хеллер:  Это  можно  было  бы  рассмотреть  как  один  из
методов,  о  которых  я  говорил.
 Кроне:  Какие  будут  предложения,  господа?
 Таубер  (от  министерства  пропаганды):  Я  стою  за  немед¬
ленное  проведение  процесса.
 Д  и  в  е  р  г  е  (от  министерства  иностранных  дел):  Я  тоже.
Затягивание  только  сыграло  бы  на  руку  врагам  рейха.
 Кроне:  Если  я  вас  правильно  понял,  господин  Диверге,
то  министерство  иностранных  дел  считает,  что  отсрочка  про¬
89

цесса  больше  вредит  внешнеполитическим  интересам  страны,
чем  его  проведение?
 Д  и  в  е  р  г  е:  Да,  я  так  считаю.
 Фон  Бюлов-Шванте  (министерство  иностранных  дел):
Поймите,  господа,  бесконечное  откладывание  процесса  дает
возможность  крупным  иностранным  юристам  и  авторитетным
органам  печати,  с  которыми  мы  не  можем  не  считаться,  лиш¬
ний  раз  выступить  против  нас.  Но  надо  подумать  и  о  том,
что  этот  процесс  нам  даст.  Дело  Тельмана,  мне  кажется,  сле¬
дует  разобрать  без  особого  шума.  Доктор  Бриннер  говорил
здесь  о  возможных  демаршах  защиты.  Это  обязательно?
 Грубер  (от  прокуратуры):  С  защитой  нами  была  прове¬
дена  определенная  работа.  Строго  конфиденциально  могу  со¬
общить,  что  официальному  защитнику  Рёттеру  было  даже
дано  поручение  выяснить,  как  будет  реагировать  Тельман,
если  в  ходе  процесса  представители  защиты,  так  сказать,
отойдут  от  привычных  функций.
 Зиберт:  Вот  это  мы  должны  приветствовать.
 Грубер:  К  сожалению,  в  условиях  открытой  судебной
процедуры  подобные  мероприятия  весьма  затруднены,  но  мы
делаем  все  возможное,  чтобы  направить  процеос  в  единствен¬
но  необходимое  русло.
 Зиберт:  Стоит  ли  игра  свеч,  если  прокурор  не  может
потребовать  свыше  пятнадцати  лет?
 Фон  Бюлов-Шванте:  Картина  ясна,  господа.  Про¬
цесс  обещает  нам  массу  неприятных  осложнений.  Нужно
учесть  еще,  что,  если  из-за  границы  будут  приглашены  сви¬
детели  обвинения,  придется  дать  слово  и  свидетелям  защиты.
В  итоге  нам  придется  столкнуться  с  чудовищным  разбухани¬
ем  горы  судебных  материалов,  как  это  случилось  на  процессе
о  поджоге  рейхстага.  Беглое  знакомство  с  обвинительным  ак¬
том  убеждает  меня  в  том,  что  вновь  повторяется  старая
ошибка.  Свидетели  —  самое  слабое  место  в  следственных  ма¬
териалах.  Все  эти  соображения,  господа,  вынуждают  меня
присоединиться  к  тем  из  вас,  кто  стоит  за  разработку  иных,
внепроцессуальных  мер  пресечения.  Но  они  должны  последо¬
вать  немедленно,  эти  меры,  если  мы  не  хотим  умножить  тот
ущерб,  который  ежедневно  наносит  нам  враждебная  пропа¬
ганда.
 Кроне:  По  этому  вопросу  я  попрошу  выступить  личного
представителя  группенфюрера  Гейдриха  господина  Эрхардта.
 Эрхардт  (от  секретной  службы):  Я  с  интересом  выслушал
здесь  мнение  представителя  министерства  пропаганды.
Не  скрою,  оно  несказанно  удивило  меня.  Не  далее  как  вчера
90

я  имел  честь  присутствовать  на  одном  специальном  меро¬
приятии,  где  в  числе  других  вождей  нации  выступил  и  ми¬
нистр  пропаганды  рейхслейтер  Геббельс.  Он  сказал,  в  частно¬
сти,  что  считает  процесс  против  Тельмана  в  данный  момент
неуместным.  Относительно  же  обвинительного  акта  рейхслей¬
тер  заявил,  что  документ  не  обладает  пропагандистской  цен¬
ностью.  И  это  в  то  время,  господа,  когда  враги  обрушивают
на  нас  потоки  враждебной  пропаганды.  Разрешите  кратко
охарактеризовать  положение.  Только  за  последние  шесть  не¬
дель  в  Берлин  прибыли  из-за  границы  одиннадцать  делега¬
ций.  Они  требуют  немедленного  освобождения  Тельмана.
Протесты  против  затягивания  процесса  поступают  ежедневно.
В  развязанную  коммунистами  кампанию  втянуты  сотни  ты¬
сяч  рабочих,  ученые,  юристы,  пацифистские  круги.  Наши
дипломатические  представительства  завалены  петициями.
В  адрес  заключенного  Тельмана  прибывают  и  прибывают  пач¬
ки  писем,  телеграмм,  продуктовых  посылок.  Эта  пропаган¬
дистская  волна  достигла  особой  силы,  когда  в  иностранной
печати  появились  ложные  измышления  о  том,  что  Тельмана
якобы  подвергали  пыткам.
 Байде:  Нужно  привлечь  к  суду  газету,  которая  первой
напечатала  эту  наглую  ложь.
 Эрхардт:  Это  едва  ли  возможно.  Слух  о  «страшных  ге¬
стаповских  пытках»  пустил  сам  Тельман.  К  нему  допустили
рабочую  делегацию  из  Саарской  области.  На  вопрос  о  том,
как  он  себя  чувствует,  Тельман  выкрикнул:  «Меня  избивали!»
Когда  же  охрана,  надо  прямо  сказать,  не  совсем  ловко  по¬
пыталась  замять  инцидент,  Тельман  стал  кричать  еще  громче
и  застучал  кулаками  по  решетке:  «Да,  да,  они  меня  избивали
и  будут  избивать!»  Можно  лишь  сожалеть,  что  даже  солидные
агентства  прессы  подхватили  эту  заведомую  ложь.  Как  види¬
те,  господа,  наши  враги  не  брезгуют  ничем.  Мне  думается,  вам
будет  небезынтересно  ознакомиться  с  некоторыми  высказы¬
ваниями  враждебной  печати.  Они  помогут  вам  представить
себе,  как  будет  встречен  за  границей  и  сам  процесс.  Вот  хо¬
тя  бы  выдержка  из  английской  «Ньюс  кроникл»:  «Неслыхан¬
ным  фактом  в  деле  Тельмана  является  не  только  длительное
тюремное  заключение  без  судебного  приговора,  но  и  низко¬
пробная,  наглая  ложь,  с  помощью  которой  пытаются  оправ¬
дать  эту  несправедливость...»  Я  пропускаю  отвратительный
выпад  в  адрес  нашего  фюрера  и  читаю  дальше:  «...знают
наперед:  за  судебным  разбирательством  дела  Тельмана  на
всех  его  стадиях  весь  мир  будет  следить  с  величайшим  ин¬
тересом  и  огромным  вниманием.  Ибо  перед  глазами  всего
91

человечества  не  только  Тельман  будет  находиться  перед
судом».
 И  это,  господа,  «Ньюс  кроникл»,  газета,  далекая  от  комму¬
низма!  Но  в  своей  злобной  ненависти  к  национал-социалист¬
ской  революции  плутократы  смыкаются  с  красными.  К  со¬
жалению,  эта  статья  довольно  точно  выражает  общественное
мнение  за  рубежом,  дезориентированное  мнение  слепых  или
же  оглупленных  людей.  Так  дальше  продолжаться  не  может.
Пора  положить  конец  всему  этому  шуму.  Довольно  гнусных
инсинуаций,  хватит  драматизировать  положение  и  раздувать
непомерно  жалкую  фигурку  того,  кто  ныне  является  всего
лишь  политическим  трупом.  Я  согласен,  господа,  с  прозву¬
чавшими  сегодня  требованиями  положить  всему  этому  конец.
И  если  процесс  над  Тельманом  не  принесет  нам  ничего,  кроме
вреда,  остается  только  одно:  испробовать  другие  меры.  Наибо¬
лее  конкретно  их  сформулировал  штурмбаннфюрер  Зиберт.
Почему  бы  нашим  доблестным  СС  и  не  прийти  в  трудную
минуту  на  помощь  правосудию?..  У  меня  все.
 Кроне:  Благодарю  вас,  господин  Эрхардт.  Мы,  безуслов¬
но,  учтем  ваше  пожелание  при  разработке  итогового  доку¬
мента.  В  заключение  хочу  поблагодарить  вас  всех,  господа,
за  творческий  и  конструктивный  подход.  Напоминаю,  что  все
здесь  сказанное  не  подлежит  разглашению.  Особо  обращаю
ваше  внимание  на  обвинительный  акт.  Здесь  следует  соблю¬
дать  строжайшую  секретность.  Появление  во  враждебной  пе¬
чати  каких-либо  сведений  о  нем  могло  бы  серьезно  повредить
проведению  процесса,  а  в  случае  отмены  последнего  и  прести¬
жу  Новой  Германии.  Еще  раз  благодарю  вас,  господа.  Завтра,
когда  будут  готовы  стенограммы,  нам  надлежит  встретиться
снова.
 ПОДГОТОВКА  ПОБЕГА
 Когда  Макс  вышел  из  подземки,  повалил  снег.  Небо  сразу
потемнело.  Бело-сизый  налет  тронул  голые  ветки  деревьев,
тротуары  и  провода.  Черные,  запорошенные  снегом  фигуры
брели  мимо  освещенных  витрин,  печатая  оттиски  рифленых
подошв.  Но  липучий  снег  неутомимо  замазывал  их.  Вскоре
все  оттенки  исчезли,  очертания  расплылись,  и  пешеходы  убе¬
ленного  города  под  слепым  небом  растворились  в  косо  летя¬
щем  снеге,  подобно  тому  как  исчезла  в  нем  неподвижная  тор¬
говка  горячими  сосисками  и  булочками.  Но  тут  зажглись  мут¬
92

ные  фонари,  и  Курфюрстендамм  совершенно  переменилась.
Снежинки  неистово  обрушились  на  огонь,  словно  стаи  ночных
бабочек,  а  фигуры  людей  обозначились  как  на  негативе.
 И  первый,  кого  Макс  увидел  в  этой  проявленной  толпе,
был  Шу-Бой.
 — 	Привет,  старый  бродяга!  —  Макс  протянул  ему  обе
руки.
 Шу-Бой  остановился,  прищурился,  но  тут  же  радостно  за¬
улыбался  и  стащил  с  руки  перчатку.
 — 	Как  хорошо,  что  ты  жив!  —  тихо  сказал  он,  и  они  за¬
шагали  рядом.
 — 	Я  слышал,  что  тебя  освободили,  —  сказал  Макс.  —
Но  никак  не  ожидал  увидеть  тебя  здесь.  Ты  же  вроде  уехал
куда-то?
 — 	Уехал!  —  усмехнулся  Шу-Бой.
 — 	Ты  чего?  —  осторожно  спросил  Макс.
 — 	Так...  Кое-что  вспомнилось.  Как  тебе  удалось  уцелеть?
 — 	Ушел,  —  усмехнулся  Макс.
 — 	И  как?
 — 	Как  видишь.  Хожу  по  городу.  Расскажи  мне  про  себя.
Я  же  совсем  потерял  тебя  из  виду.  Чем  ты  жил  эти  годы?
 — 	Я  все  тот  же.
 — 	В  этом  я  и  не  сомневался...  А  внешне  ты  здорово  из¬
менился.
 — 	Вся  морда  в  рубцах,  ухо  оторвано...  Красота!  —  усмех¬
нулся  Шу-Бой.
 — 	Не  беда.  Зато  тебя  труднее  будет  узнать.
 — 	Ты  же  узнал.
 —  Я  узнал.
 — 	Мне  трудно  жить.  —  Шу-Бой  сунул  руки  в  карманы
пальто  и  чуть  сгорбился.  —  Тошно.  Но  я  жду.  Свою  ненависть
я  положил  на  лед...  Хорошо,  что  встретил  тебя.  Я  и  стремился
в  Берлин  только  за  тем,  чтобы  найти  своих.  Но  это  оказалось
не  так  просто.
 — 	Понимаю.  Где  ты  теперь  обитаешь?
 — 	В  одной  конторе  на  Николазее...  Мне  нужно  было  не¬
множко  отлежаться,  прийти  в  себя.  И  знаешь,  что  я  наду¬
мал?  Где  решил  найти  спокойный  угол?  В  военном  ведомстве!
Лучшего  места  в  сегодняшней  Германии  не  сыскать!  По  край¬
ней  мере,  там  меньше  соглядатаев,  чем  где  бы  то  ни  было.
 —  Боюсь,  что  ты  заблуждаешься.
 —  Во  всяком  случае,  они  не  так  наглы.
 — 	Это  может  быть.  Послушай,  ты  сознательно  не  назы¬
ваешь  меня  по  имени?
 93

—  Сознательно.  —  Шу-Бой  придержал  Макса  за  локоть.  —
Я  готовлюсь  с  того  самого  дня,  как  на  моих  руках  умер
Генри.
 —  Можешь  звать  меня  Максом.
 —  Хорошо.  Я  пока  не  делаю  ничего  такого,  что  требовало
бы  конспирации.  И  вообще,  не  с  моими  особыми  приметами
жить  под  чужим  именем.  У  меня  другой  план...  Мне  кажется,
нужно  забраться  в  недра  системы  и  скрытно  действовать  из¬
нутри.
 —  Куда  же  тебе  удалось  пробраться?
 —  Я  подался  в  авиацию,  под  крыло  к  Герингу.
 —  Ого!
 —  Но  не  думай,  что  все  шло  гладко.
 —  Гладко  ничего  не  бывает.
 —  Примерно  год  я  учился  на  морского  разведчика  в  лет¬
ной  школе  в  Варнемюнде.  Там  было  очень  трудно  и  одиноко.
Камрады  частенько  устраивали  мне  веселую  жизнь.  Началь¬
ство  тоже  не  больно-то  жаловало.  Я  не  удивился,  когда  ме¬
ня  про'валили  на  выпускных  экзаменах  по  высшему  пилота¬
жу.  Но  после  «дикого»  концлагеря  все  это  солома.  Я  решил
подобраться  с  другой  стороны,  благо  в  моей  почтенной  семье
позаботились  обучить  меня  пяти  иностранным  языкам.  Рус¬
ский  я  выучил  сам.  Меня  взяли  переводчиком  в  люфтваффе,
но  лишь  в  заштатное  подразделение  в  Шлезвиге.  Что  и  го¬
ворить,  анкета  у  меня  не  из  лучших...
 — 	Там  ты  и  торчишь  до  сих  пор?
 — 	Нет.  В  последнее  время  бурно  пошел  на  повышение.
 — 	Оценили  в  тебе  полиглота?
 — 	Держи  карман  шире.  В  нашем  милом  отечестве  все
строится  только  на  личных  связях.  Помогли  высокопостав¬
ленные  родственники,  —  криво  улыбнулся  Шу-Бой.
 — 	И  это  неплохо.  —  Макс  хлопнул  его  по  плечу.  —  Дай
бог  им  здоровья,  все-таки  они  тебя  однажды  вырвали  из
лап  СС.
 — 	Дважды.
 — 	Что?!  Тебя  разве  еще  раз  сцапали?  Этого  я  не  знал.
 — 	Да.  Не  успели  освободить,  как  тут  же  взяли  опять.
Но  ничего,  как-то  уладилось...
 — 	Досталось  тебе...  Ну  рассказывай  же!  Прости,  что  пе¬
ребил.
 — 	На  этот  раз  мне  помогли  связи  жены.
 — 	Ты  женат?!
 — 	Да.  И  моим  брачным  свидетелем  был  Герман  Геринг.
Макс  присвистнул  и  покачал  головой.
 94

— 	Как  тебе  удалось?
 — 	Совершенно  случайно,  —  смущенно  вздохнул  Шу-Бой.  —
Мы  с  тобой  дружим  с  юности,  и,  поверь  мне,  все  сложилось,
как  говорят,  по  воле  судьбы...  Прошлым  летом  я  познакомил¬
ся  с  Либс...
 — 	Либс?  Кто  это?
 — 	Либертас  Хаас-Хейе.  Ныне  Либертас  Шульце-Бойзен.
Она  журналистка  и  пишет  отличные  стихи.  Кроме  того,  она
внучка  князя  Филиппа  цу  Ойленбург  унд  Хертефельд...
 — 	Я  всегда  восхищался  тобой.  Ты  удивительный  человек!
 — 	Ничего  ты  не  понимаешь,  —  отмахнулся  Шу-Бой.  —
Я  узнал,  что  Либс  княжеская  внучка,  когда  мы  уже  твердо
решили  пожениться.  Вот  так!  Она  смертной  ненавистью  нена¬
видит  нацизм  и...  Одним  словом,  можешь  мне  поверить,  это
настоящий  товарищ.  Между  прочим,  ее  отец  заведовал  рань¬
ше  той  самой  школой  прикладного  искусства  на  Принц-Аль-
брехтштрассе,  где  Геринг  оборудовал  теперь  камеру  пыток.
Можешь  представить  себе,  как  это  способствовало  симпатиям
профессора  Хаас-Хейе  к  режиму.
 — 	Знакомство  с  Герингом  на  этой  почве?  —  улыбнулся
Макс.
 — 	Нет,  —  Шу-Бой  рассмеялся.  —  Профессор  никакого  от¬
ношения  к  Герингу  не  имеет.  Зато  его  хорошо  знает  мать
Либс,  графиня  Тора.  Она  давно  в  разводе  и  живет  в  княже¬
ском  имении  в  Либенберге,  что  по  соседству  с  геринговским
Каринхалле.  Поэтому  Геринг  частенько  наезжает  в  Либенберг
послушать  ее  пение.
 —  Сложная  цепь.
 — 	Конечно.  Но  это  не  помешало  ей  сработать.  По  протек¬
ции  Геринга  меня  зачислили  в  группу  заграничной  прессы
рейхсминистерства  гражданской  авиации.  Пост  хотя  и  невы¬
сокий,  но  перспективный.  Мы  занимаемся  вражескими  ВВС.
 — 	Любопытно.  И  кто  же  потенциальный  противник?
 —  Польша,  Англия,  Россия,  Франция...  Весь  мир.  Война
неминуема,  и,  знаешь,  чем  скорее,  тем  лучше.  Это  будет  крах
режима,  не  сомневаюсь.  Мы  идем  к  катастрофе.
 —  Слушай,  Шу-Бой,  я  спрошу  тебя  прямо:  что  ты  уже
сделал?  Ведь  я  тебя  знаю,  не  такой  ты  парень,  чтобы  сидеть
сложа  руки!
 —  Что  я  сделал?  Проявил  невиданное  рвение  по  службе.
Записался  на  курсы  офицеров  запаса.  По  вечерам  зубрю
военную  и  политическую  литературу.
 —  Один?
 —  Нет,  со  мной  Либс.  Зайди  к  нам  как-нибудь.
 95

—  Охотно.  Куда  и  когда?
 — 	Вайцштрассе,  2.  В  следующую  среду  вечерком...  Воз¬
можно,  будет  еще  кое-кто.
 —  Так  я  и  подумал.  До  встречи.
 Они  расстались  на  перекрестке.  Макс  прибавил  шагу,  что¬
бы  не  опоздать  на  встречу  с  Гербертом.  Связной  наконец-то
прибыл  в  Берлин,  ровно  на  одиннадцать  суток  позже  кон¬
трольного  срока.  Его  уже  перестали  ждать  и  три  дня  назад
уведомили  парижский  центр.
 Герберт  уже  ожидал  его.  Они  бросились  друг  к  другу,  мол¬
ча  обнялись  и  постояли  так  с  минуту.
 — 	Смотри,  как  с  меня  натекло,  —  покачал  головой  Макс,
разглядывая  мокрые  следы  на  полу.
 — 	Ерунда,  чего  там...  —  махнул  рукой  Герберт.  —  Проходи
в  комнату.  Хочешь  кофе?
 — 	А  чего-нибудь  выпить  найдется?
 — 	Ром.
 — 	Вот  и  отлично,  гони  ром...  Ну  что  там  у  тебя  приклю¬
чилось?
 — 	Засветился  я,  Макс,  вот  в  чем  дело.
 — 	Где?
 — 	На  бельгийской  границе...  Пойдем  со  мной  на  кухню.
Пока  сварится  кофе,  я  тебе  все  расскажу.
 Герберт  зажег  газ,  поставил  кофейник  и,  пока  он  закипал,
коротко  поведал,  что  случилось  с  ним  на  границе.
 — 	Да.  Радоваться  тут  нечему.  Не  хватало  в  Сюрте  только
твоей  визитной  карточки.  Малейшее  осложнение  на  фран¬
цузской  границе  —  и  ты  окончательно  влип.  Придется  пере¬
менить  тебе  штаб-квартиру.  Будешь  работать  в  пражском
центре.
 — 	Я  еще  не  все  тебе  рассказал,  Макс.  —  Герберт  закурил,
так  и  не  притронувшись  к  своему  кофе.  —  В  Берлине  у  меня
тоже  вышла  накладка.  Боюсь,  что  провалилась  квартира  в
Панкове.
 — 	Не  может  быть!  Откуда  ты  знаешь?  Ты  же  приехал
только  утром?
 — 	Утром-то  оно  утром,  но  кашу  заварил  я  давно.  И  тут,
Макс,  я  кругом  виноват.  Только  я  один,  и  никто  больше.  По¬
мнишь,  я  сообщал  вам  о  своей  встрече  с  профессором  Хор¬
стом  и  просил  собрать  о  нем  сведения?
 — 	Конечно.  Они  были  самые  благоприятные.
 — 	Так  вот,  я  опять  случайно  встретился  с  ним  в  гамбург¬
ском  поезде  и  узнал,  что  за  ним  приходили.  Вообще  это  дол¬
гая  история,  в  которой  нет  ничего,  кроме  лирики.  Не  стану
 96

объясняться,  почему  да  отчего,  только  я  решил,  вернувшись
с  задания,  попросить  тебя  переправить  его.
 — 	Ты  поселил  его  в  Панкове?
 — 	Да,  на  свой  страх  и  риск.
 — 	Почему  никого  не  предупредил?
 — 	Не  успел.  Просто  не  успел.  К  тому  же  я  знал,  что  в  эти
несколько  дней  квартира  никому  не  понадобится.  Не  думал
же,  что  так  задержусь...
 — 	Собственно,  квартира  все  равно  никому  не  понадобилась.
Что  там  произошло?
 — 	Дав  тебе  знать,  что  приехал,  я  сразу  же  поспешил  в
Панков.  Было  рано,  и  в  окнах  горел  свет.  Я  сразу  заметил,
что  верхнее  окно  освещено,  и  забеспокоился.  С  профессором
мы  твердо  уговорились  зажигать  свет  только  при  зашторен¬
ных  окнах.  Что  же  случилось?  Академическая  рассеянность
или  нечто  похуже?  Решил  выяснить.  Поднялся  на  верхнюю
площадку,  отпер  на  всякий  случай  дверь  на  чердак  и  при¬
готовился  ждать.  Проторчал  часа  три,  потом  слышу:  кто-то
поднимается  на  наш  этаж.  Я  перевесился  через  перила  и
смотрю.
 — 	Рискованно.
 — 	А  что  делать?  Выяснить  же  необходимо!  И  ничем  я  осо¬
бенно  не  рисковал.  Дверь  на  чердак  открыта,  и  в  случае  чего
они  бы  меня  не  поймали.  Зато  я  убедился,  что  квартира  про¬
валена.  Какой-то  тип  в  охотничьей  шляпе  с  пучком  оленьей
шерсти  и  кожаном  пальто  постучал  в  нашу  дверь.  Три  раза
с  небольшими  промежутками.  Видимо,  стук  условный.  Ему
сразу  же  открыли,  и  он  вошел.  Лиц  я  не  разглядел,  но  все
и  так  предельно  ясно.  Хотел  было  уже  спускаться,  как  дверь
открылась.  Я  опять  свесился  и  увидел  того,  в  шляпе,  при¬
чем  в  лицо.  Рыжий,  лет  сорока,  на  левой  ноздре  вишневая,
точно  кровью  налитая,  бородавка...  Не  знаешь  такого?
На  всякий  случай  спрашиваю.  Не  из  наших  ли?
 — 	На  ноздре  бородавка?  Нет,  такого  не  знаю.  И  вообще,
кроме  Эрвина  и  нас  с  тобой,  о  Панкове  никто  не  знает.
Так-то...
 — 	Понятно.  Да  я  и  не  надеялся  на  чудо...  Значит,  все  ясно.
Я  провалил  Панков.
 — 	Да...  Квартиру  жаль.  Но  это  не  самое  страшное.  Хуже
всего,  что  тебя  придется  убрать  с  моста  связи.  А  замену  те¬
бе  найти  нелегко.
 — 	Я  все  понимаю,  Макс.  —  Герберт  развел  руками.  —
Но  будем  смотреть  истине  в  лицо.
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI 	97

— 	А  что  нам  еще  остается?  Твой  профессор  видел  тебя  в
Париже,  для  гестапо  этого  вполне  достаточно.  Не  забудь,  он
знает  тебя  и,  конечно,  сумеет  описать.  Плюс  к  этому  твой
последний  инцидент.  —  Макс  прищелкнул  в  досаде  пальца¬
ми.  —  Как  ни  крути,  ничего  не  получится.  Как  заграничный
курьер  ты  провален.  Хорошо  еще,  что  Политбюро  в  свое
время  приказало  нам  расширить  каналы  связи...
 — 	Я  знаю.  Товарищ  Вальтер  и  мне  сказал,  что  мост  сле¬
дует  укрепить.
 — 	Конечно!  Теперь,  цогда  готовится  партконференция  в
Брюсселе,  бесперебойная  связь  с  Тедди  особенно  нужна...  Как
ты  думаешь,  Эдвин  справится?
 — 	Не  сомневаюсь!  Я  его  еще  под  натаскаю...  Кроме  того,  в
экстренных  случаях  можно  же  и  меня  послать.  Не  следует
так  уж  преувеличивать...
 — 	Преуменьшать  тоже  не  следует.  Но  об  этом  мы  еще  по¬
говорим.  Теперь  давай  займемся  операцией.  Что  сказал  Центр?
У  нас  все  готово.
 — 	План  в  принципе  одобрен.  Сейчас  я  тебе  все  изложу.
Меня  возьмешь,  Макс?
 — 	Ни  в  коем  случае.  Ты  был  и  остаешься  курьером  Тедди.
Он  тебя  знает,  и  в  тюрьме  тебя  тоже  хорошо  знают...  Выводы
делай  сам.  Кроме  того,  у  тебя  налажена  связь  с  Марией.  Это
очень  важно.  Одним  словом,  по-прежнему  будешь  связным
между  нами  и  Тедди,  но  на  внутренних  линиях...  А  за  Пан¬
ков  мы  с  тебя  еще  спросим.
 — 	Понимаю,  Макс.
 — 	Давай  теперь  о  деле.  Конспиративная  квартира  в  Поль¬
ше  готова?
 — 	Да.  Пражский  центр  все  обеспечил.  Москва  тоже  пред¬
упреждена.  Димитров  в  курсе  всех  наших  действий.
 — 	День?
 — 	Назначаете  вы.
 — 	Прекрасно.  У  нас  тоже  все  пока  идет  по  плану.  Ма¬
шины,  эсэсовские  мундиры,  оружие  давно  подготовлены.
 — 	Пропуска?  Документы?  Это  больше  всего  беспокоит
Центр.
 — 	Ну,  не  тебе  объяснять,  Герберт,  как  тут  обстоят  дела.
Завербовать  Гейдриха  нам  еще  не  удалось.  Но  бумаги,  в  об¬
щем,  хорошие.
 — 	Центр  предлагает  небольшую  поправку  к  плану.  Что,
если  взять  две  машины?  Одна  пойдет  в  тюрьму,  а  д<  у  гая
98

останется  для  прикрытия.  В  случае  погони  она  попытается
сбить  преследователей.
 — 	Мы  об  этом  думали,  Герберт.  Но  не  сделать  бы  хуже:
курсирующая  возле  Моабита  гестаповская  машина  может  за¬
интересовать  настоящее  гестапо,  и  тогда  нам  придется  плохо.
 — 	Не  уверен,  Макс,  не  уверен.  Если  все  пройдет,  как  за¬
думано,  и  вам  быстро  выдадут  Тедди,  вторая  машина  сможет
отвлечь  внимание.  Учти,  они  быстро  догадаются,  что  вы  ве¬
зете  его  не  в  централ  на  Принц-Альбрехтштрассе.  Погоня  не¬
минуема.  Даже  если  все  пройдет  идеально,  через  тридцать
минут  максимум  по  городу  будет  объявлена  тревога.
 — 	Этого  нам  хватит.  Мы  провели  хронометраж.  Чтобы
надежно  укрыть  Тедди,  нам  достаточно  четырнадцати  минут.
 — 	Хорошо,  если  они  у  вас  будут.  Возможны  самые  не¬
предвиденные  осложнения,  Макс.
 — 	Видишь  ли,  Герберт,  если  бы  в  нашем  плане  не  было
риска,  не  о  чем  было  бы  и  разговаривать.  Тедди  давно  бы
уже  гулял  на  свободе.  Но  мы  как  могли  сократили  риск.  Нам
нужно  всего  четырнадцать  минут.
 — 	А  знаешь  что?  Пошлите  вторую  машину  ровно  через
четырнадцать  минут!
 — 	Это,  пожалуй,  мысль.  —  Макс  влил  остатки  рома  в
остывший  кофе  и  выпил.  —  В  случае  удачи  она  сможет  при¬
крыть  Тедди...  Если  же  ребята  окажутся  в  мышеловке,  она
поможет  им  вырваться.  Хорошая  мысль!
 — 	Все.  У  Центра  есть  только  один  вопрос:  ты  знаешь  всех,
кто  примет  участие  в  операции?
 — 	Конечно.  Кроме,  разумеется,  наблюдателей.
 — 	Наблюдателей?
 — 	Мы  решили  по  всей  трассе  расставить  своих  людей  —
по  два  человека  на  километр,  конечно,  вооруженных.  Неко¬
торые  тоже  будут  в  эсэсовских  мундирах  на  случай  каких-
либо  осложнений.
 — 	Кто  именно  будет?  Ты  не  знаешь?
 — 	Некоторых  знаю.  Охрана  трассы  возложена  на  группы
Гельмута  и  Валентина.  Понятно,  что  каждого  из  ребят  в  ли¬
цо  я  не  знаю,  но...
 — 	Понятно.  Остается  только  назначить  день  и  оповестить
Центр.  Он  желает  вам  большой  удачи...  А  сейчас,  если  ты  не
против,  я  пойду  и  малость  сосну.  Не  спал  трое  суток,  все  как
в  тумане  —  того  и  гляди  свалюсь.
 — 	Иди,  конечно,  иди.  Отдохнуть  необходимо,  у  тебя  глаза
как  у  кролика.
 7t
 99

ЗАСАДА
 Второй  «мерседес-бенц»  выехал  ровно  чесез  четырнадцать
минут  после  первой  машины.  Макс  сел  рядом  с  шофером.
Рудди,  Хельмут  и  Карл  разместились  на  заднем  сиденье.  Два
карабина  и  автомат  положили  на  пол.
 — 	Пошел!  —  скомандовал  Макс,  включая  секундомер,  и  за¬
хлопнул  за  собой  дверцу.  —  Старайся  держать  точно  шесть¬
десят.
 Шофер  кивнул  и  нажал  кнопку  стартера.  Машина  медленно
выехала  из  темной  подворотни  на  залитую  солнцем  Клейст-
штрассе  и  понеслась  к  Моабиту.
 Ребята,  сидевшие  сзади,  заерзали.  Эсэсовские  мундиры  были
подогнаны  кое-как,  а  солнце  палило  нещадно.  В  кабине  сразу
же  стало  душно.  Макс  поправил  кокетливо  сдвинутую  к  пра¬
вой  брови  пилотку  и  приспустил  стекло.  Пахнуло  сладковатым
и  гнилостным  ветром  весны.  Стрелка  спидометра  дрожала  воз¬
ле  шестидесяти.
 На  углу,  около  молочной,  стоял  молоденький  штурмовик
с  букетиком  альпийских  фиалок.  Когда  машина  замерла  перед
светофором,  он  глянул  на  часы  и  понюхал  цветы.  Пока  все
шло  благополучно.  Следующий  контрольный  пункт  находился
у  костной  клиники.  Пожилой  господин,  прогуливавший  черно¬
рыжего  эрдельтерьера,  снял  шляпу  и,  отдуваясь,  опахнул  ею
разгоряченное  лицо.  Здесь  тоже  дела  обстояли  хорошо.
 Юная  дама  как  завороженная  застыла  перед  витриной  агент¬
ства  путешествий  Кука,  где  пестрели  плакаты  и  проспекты
с  экзотическими  пейзажами.  Перчатки  и  сумочку  крокодило¬
вой  кожи  она  держала  в  левой  руке.
 — 	Как  идем?  —  спросил  Хельмут.
 — 	Идеально,  —  не  оборачиваясь,  ответил  Макс.  —  Послед¬
ний  пост  на  углу  Турмштрассе.  Там  должен  стоять  парень  со
скрипкой  из  группы  Валентина.  Если  на  трассе  будет  порядок,
мы  сделаем  круг  и  вновь  выедем  на  Турмштрассе...  Может,
к  этому  времени  наши  уже  обернутся.
 — 	Только  бы  у  них  в  Моабите  все  сошло  гладко,  —  сказал
Рудди.  —  Остальное  пустяки.
 — 	Сейчас  будет  Турмштрассе,  —  зажав  в  зубах  потухшую
сигарету,  процедил  шофер.
 Макс  глянул  на  секундомер.  Они  ехали  уже  почти  двена¬
дцать  минут.
 На  углу,  возле  булочной,  беспокойно  озирался  вокруг  щуп¬
ленький  человек  в  сером  пыльнике.  Под  мышкой  у  него  зажат
видавший  виды  скрипичный  футляр.
 100

Перекресток  был  свободен,  и  машина  проехала,  не  сбавляя
скорости.  Лишь  какую-то  долю  секунды  видел  Макс  лицо  че¬
ловека  со  скрипкой.  Но  и  этого  оказалось  совершенно  до¬
статочно:  толстая,  чуть  отвисшая  губа,  какая-то  неуверенна^
искательная  полуулыбка,  морщины,  веснушки  и  рыжие  завит¬
ки  на  висках  —  и  эта  неповторимая  красная  бородавка.
 — 	Стой,  —  выдохнул  сквозь  сжатые  зубы  Макс  и  впился
пальцами  в  плечо  шофера.
 Взвизгнули  тормоза,  переднее  колесо  чиркнуло  о  борт  тро¬
туара,  их  занесло,  но  шофер,  рискуя  вывернуть  руки,  крутнул
рулевое  колесо  в  обратную  сторону.  Машина  вылетела  на  се¬
редину  улицы  и  остановилась,  преградив  движение.  С  зубо¬
дробительным  скрежетом  остановился  в  каком-то  метре  от  них
коричневый  «опель».
 — 	Давай  же!  Давай!  —  крикнул  Макс,  привстав  с  сиденья,
и  тут  же  плюхнулся  обратно,  когда  машина  резко  взяла  с  ме¬
ста.  —  Направо,  —  уже  спокойно  скомандовал  он,  ткнув  паль¬
цем  в  ветровое  стекло.  —  Все  пропало,  ребята.  Тот  рыжий  со
скрипкой  —  провокатор.  Я  его  знаю.
 — 	Что  будем  делать?  —  тихо  спросил  Карл.
 — 	Не  знаю,  —  покачал  головой  Макс  и  вдруг  застонал.  —
Но  эту  гадину  я  раздавлю.  Ты  пойдешь  со  мной,  Рудди.
 —  Да,  —  сказал  Рудди.
 — 	Как  свернешь,  так  сразу  и  остановишься,  —  Макс  повер¬
нулся  к  шоферу.  —  Мы  с  Рудди  сойдем,  а  вы  уходите.
 — 	А  как  же...  Как  же  наши?  —  Хельмут  еще  ничего  не  по¬
нимал.
 — 	Я  же  говорю:  все  пропало!  Наши  в  ловушке,  и  мы  им  ни¬
чем  не  сможем  помочь!  —  Макс  сжал  кулаки  и  закусил  гу¬
бу.  —  Они  в-въехали  в-в  Моабит,  как  в-в  мыш-шеловку...
Группа  Валентина  тоже  теперь  завалена.
 Машина  приближалась  к  повороту.  Уже  был  виден  узорный
чугун  ограды  и  голые  ветки  деревьев  за  ней.
 — 	Там  есть  кратчайший  проход  на  Турмштрассе,  —  сказал
Макс.  —  Мы  быстро,  мы  еще  застанем  его.
 —  Если  не  вспугнули,  —  заметил  Рудди.
 —  Н-нет.  Он  не  уйдет.  Он  дождется...
 — 	Смотри,  Макс!  —  крикнул  шофер,  махнув  рукой  на  зер¬
кальце.
 Макс  наклонился  к  нему  и  чуть  повернул  зеркало  к  себе.
 Сзади,  метрах  в  шестидесяти,  за  ними  шел  грузовик,  наби¬
тый  эсэсовцами.  Офицер  стоял  в  кузове.  Рука  его  подрагивала
на  брезентовой  крыше  кабины.  Колючей  звездой  дрожало  солн¬
це  на  вороненом  стволе  пистолета.
 101

— 	Так,  —  Макс  обернулся  назад.  Сквозь  желтоватое  цел¬
лулоидное  окошко  он  увидел  черный  радиатор  грузовика  и
смутные  тени  в  кабине.
 — 	Поворачивать?  —  крикнул  шофер.
 — 	Давай.
 Они  повернули  на  полной  скорости,  но  шефер  тут  же  рванут
на  себя  тормоз.  Машину  тряхнуло.  Макс  чуть  было  не  разбил
лицо  о  стекло.  Острая  боль  пронзила  колено.  Посреди  улицы
стояли  четыре  мотоциклета  с  эсэсовцами.  Они,  как  по  команде,
включили  моторы.  Сидевшие  в  колясках  схватились  за  автома¬
ты.  Все  эсэсовцы  были  в  черных  касках.  У  тех,  кто  сидел  за
рулем,  на  груди  болтались  жестяные  бляхи.  Как  ущербленные
луны,  блеснули  они  отраженным  солнечным  светом  и  сразу
же  затуманились  в  сизом  облаке  выхлопных  газов.
 Шофер  врубил  задний  ход,  и  машину  опять  вынесло  на  се¬
редину  улицы.  Грузовик,  который  был  уже  угрожающе  близко,
ощетинился  стволами  карабинов.  Шофер  с  искаженным  от  на¬
пряжения  ртом  стремительно  обернулся.  Макс  тоже  всем  те¬
лом  подался  назад,  поближе  к  целлулоидному  окошку.  Качаю¬
щаяся  в  желтоватой  дымке  улица  казалась  пустой.
 — 	Жми!  —  Макс  облизал  пересохшие  губы.
 Они  понеслись  полным  ходом  на  задней  передаче,  но  мото¬
циклисты  догоняли  их.
 У  первого  же  перекрестка  шофер  дал  стремительный  пово¬
рот.  Машина  подскочила.  Люди  качнулись  из  стороны  в  сторо¬
ну,  как  задетые  шаром  кегли,  но  их  тут  же  бросило  назад,  на¬
столько  мгновенно  была  переключена  скорость,  и  вновь  голо¬
вокружительный  поворот  у  ближайшего  пересечения  улиц.
Скрежет  и  вой  шестеренок.  Синяя  мгла  угарных  газов  за  спи¬
ной.  Дребезжание  стекла  в  разболтанной  дверце  и  молниенос¬
ный  бросок  вперед.
 Машина  резко  остановилась.
 — 	Вылезайте!  —  крикнул  шофер.  —  А  я  их  еще  повожу!
 Распахнулись  дверцы  с  обеих  сторон,  и  ребята,  подхватив
с  пола  оружие,  выпрыгнули  на  асфальт.
 — 	Держись,  Эдвин!  —  Макс  хлопнул  шофера  по  плечу
и,  схватившись  за  кобуру  на  поясе,  выскочил  вслед  за
ними.
 Машина  тут  же  рванула  с  места.
 Когда  четверо  в  эсэсовских  мундирах,  пригибаясь,  как  под
обстрелом,  вбежали  в  первый  попавшийся  двор,  из-за  поворота
вылетели  мотоциклисты.
 102

РЕШЕНИЕ
 по  уголовному  делу  транспортного  рабочего  Эрнста  Тельман.%
обвиняемого  в  заговоре  и  призыве  к  государственной  измене.
2-й  сенат  палаты  народного  суда  на  своем  заседании  1  но*
ября  1935  г.  по  предложению  верховного  прокурора
 постановил:
 обвиняемый  Тельман  —  при  сохранении  в  силе  приказа  об
аресте  только  ввиду  подозреваемой  возможности  побега  —
освобождается  от  дальнейшего  отбывания  предварительного  за¬
ключения.
 После  освобождения  обвиняемый  обязывается  ежедневно
являться  в  соответствующий  полицейский  участок  по  месту
пребывания.
 Господину  Эрнсту  Тельману
Берлин-Моабит
Прусская  тайная
государственная  полиция
Заместитель  начальника
и  инспектора
 Брунер  Вайс  д-р  Цигер
Составлено
 в  Берлине  1  ноября  1935  г.
Делопроизводитель  2-го  се¬
ната  палаты  народного  суда
Кислинг,  судебный  советник
Берлин,  1  ноября  1935  г.
 Господину  Эрнсту  Тельману
в  настоящее  время
Берлин-Моабит
 На  основании  §  1  декрета  рейхспрезидента  о  защите  наро-
д  1  и  государства  от  28  февраля  1933  г.  постановляю  настоящим,
что  в  интересах  общественной  безопасности  вы  подлежите  со¬
держанию  в  заключении  впредь  до  особого  распоряжения.
 Основания:
 До  вашего  ареста,  последовавшего  3.3.  1933  г.,  вы  являлись
лицом,  ответственным  за  руководство  Коммунистической  пар¬
тией  Германии.
 В  интересах  поддержания  общественной  безопасности  и  по¬
рядка  вы  подвергнуты  превентивному  заключению,  поскольку
в  случае  освобождения  вы,  несомненно,  снова  стали  бы  дей¬
ствовать  в  коммунистическом  духе.
 Гейдрих
 БЕРХТЕСГАДЕН
 Еще  в  1925  году  национал-социалистская  партия  приобрела
этот  мрачный  купеческий  дом  для  своего  фюрера.  Именно
здесь,  на  юго-востоке  Баварии,  где  суровый  Оберзальцберг  и
ласковые  виноградники  в  лощинах  равно  символизируют  твер¬
дость  и  нежность  германца,  были  заложены  основы  Новой  Гер¬
мании.
 Став  рейхсканцлером,  Гитлер  незамедлительно  приступил
103

к  полной  реконструкции  своей  резиденции.  Он  давно  вынаши¬
вал  грандиозные  планы  создания  горной  крепости,  оборудован¬
ной  по  последнему  слову  техники.  Это  будет  не  только  его  убе¬
жище,  откуда  в  случае  необходимости  легко  уйти  в  Австрию
или  в  Италию,  но  и  воплощение  смутных  юношеских  грез.  Не¬
доучившийся  гимназист  и  несостоявшийся  художник,  он  набра¬
сывал  карандашом  контуры  фантастических  сооружений,
эклектически  сочетающих  мрачный  колорит  средневековья  со
строгостью  эллинских  ордеров  и  невероятной  роскошью  из  де¬
тективных  романов  дешевой  серии.  Даже  в  тюрьме,  где  он  пи¬
сал  «Майн  кампф»,  на  полях  рукописи  появлялись  вдруг
стрельчатые  арки,  дорические  колонны,  портики  и  контр¬
форсы.
 Но  настал  день,  когда  можно  было  осуществить  дерзкую  и
больную  мечту.  Реконструкцией  здания  под  личным  наблюде¬
нием  фюрера  занялся  творец  «арийского  классицизма»  Шпеер,
переделку  ландшафта  взял  на  себя  инженер  Тодт.  Издали
странное  здание,  построенное  на  вершине  скалы  на  высоте
1900  метров,  напоминало,  пожалуй,  современную  обсерваторию
с  мощными  рефракторами  в  меридиональных  куполах.  Но  при
этом  возникало  ощущение,  что  у  телескопа  сидит  не  астроно?л,
а  безумный  чернокнижник.  К  замку  ведет  пятнадцатикиломет¬
ровая  автострада,  идеальное  покрытие  и  частые  стремительные
повороты  которой  как  бы  символизируют  взлеты  и  блуждания
мятущегося  духа.  Впрочем,  с  инженерной  точки  зрения  это
творение  Тодта  выглядит  безупречно.  Шесть  тысяч  рабочих
три  года  прокладывали  эту  горную  трассу,  движение  на  кото¬
рой  разрешено  лишь  по  особым  пропускам  с  косой  зеленой
линией.  У  подножия  горы  дорога  уходит  в  длинный  скальный
туннель,  запирающийся  двойной  дверью  из  берилловой  бронзы.
Здесь  днем  и  ночью  дежурят  три  рослых  эсэсовца  с  автома¬
тами  на  груди.  Следующий  пост  установлен  в  конце  туннеля,
у  большого,  обитого  латунью  лифта,  вертикальная  шахта  кото¬
рого  пронзает  всю  толщу  скалы  снизу  доверху.  В  мгновение
ока  кабина  взлетает  на  высоту  нескольких  сотен  метров,  двери
бесшумно  раскрываются,  и  в  глаза,  успевшие  привыкнуть
к  электрическому  освещению  подземелья,  ударяет  ослепитель¬
ный  горный  свет,  преломленный  стенами  из  толстого  хрусталь¬
ного  стекла.  Эти  стены  почти  незаметны  на  фоне  диких  скал.
Но  когда  солнце  скрывается  за  свинцово-синим  пиком  Ватц-
манн,  хрустальный  дворец  наполняется  тяжелыми  багровыми
отсветами  и  густыми  черно-фиолетовыми  тенями.
 Личный  адъютант  Гитлера  Видеман  позвонил  Гейдриху
в  девять  утра  и  сказал,  что  фюрер  хочет  побеседовать  с  ним
104

по  поводу  секретного  письма  гестапо  от  12  июня  1936  года.
Гейдрих  хорошо  помнил  это  письмо,  оно  было  целиком  посвя¬
щено  Тельману.
 Быстро  собрав  материалы,  Гейдрих  поехал  на  вокзал.  После
вчерашнего  он  был  в  полном  изнеможении.  Затылок  ломило,
во  рту  стоял  кислый  металлический  привкус.  Но  это  скоро
пройдет.  Лишь  одно  его  омрачает:  неожиданный  вызов
в  Берхтесгаден.  Он  хотел  бы  предстать  перед  фюрером
свежим,  отдохнувшим,  когда  каждая  жилка  играет  и  все  нер¬
вы  напряжены.  Там  нужны  острый  глаз,  безошибоч¬
ный  нюх  и  мгновенная  реакция,  иначе  можно  нажить  беду.  Ну
ничего,  он  попробует  отдохнуть  в  спецвагоне.  Надо  будет
только  спросить  минеральной  воды.  Этой  французской,  виши...
 Ему  действительно  удалось  в  дороге  немного  вздремнуть.
Он  побрился,  протер  кожу  одеколоном,  помассировал  щеки.
Землистые  круги  под  глазами,  правда,  остались.  Но  это  даже
хорошо:  следы  постоянной  работы,  недосыпания.
 Поезд  прибыл  в  Берхтесгаден  днем,  в  самую  жару.  Было
душно,  совсем  не  чувствовалось  освежающей  близости  горных
высот.  Гейдрих  сел  в  ожидавшую  его  машину  и  сразу  же
опустил  окно.  Он  боялся,  что  его  станет  мутить  от  бензинного
перегара.
 Дорога  прошла  хорошо.  Пропуск  на  стекле  избавлял  его  от
постоянной  проверки  документов.  Но  у  входа  в  туннель  охрана
тщательно  осмотрела  машину.  Лишь  после  того  как  молодой
офицер  с  лицом  херувима  захлопнул  багажник,  бронзовые
двери  раскрылись,  и  машина  медленно  въехала  в  освещенный
огромными  тысячеваттными  лампами  туннель.
 Перед  лифтом  Гейдрих  отстегнул  кобуру  с  парабеллумом  и
вручил  ее  вахтенному  офицеру.  В  кабину  вместе  с  ним  вошел
эсэсовец  с  двумя  глубокими  шрамами  на  левой  щеке  —  следа¬
ми  студенческих  забав.  По  безучастному,  скучающему  даже
виду  охранника  Гейдрих  понял,  что  никто  здесь  не  знает  его
в  лицо.  Это  было  в  порядке  вещей.
 В  круглом  зале,  несмотря  на  жару,  пылала  в  камине  ог¬
ромная  охапка  дров.  Вокруг  стола  заседаний,  как  всегда,  стоя¬
ли  тридцать  три  стула.  Гейдрих  знал,  что  фюрер  придает
значение  тройному  мистическому  числу  одиннадцать.
 Говорили,  что  орден  храмовников,  исповедовавший  тайный
культ  сатаны,  управлялся  одиннадцатью  командорами.  Не  от
них  ли  фюрер  заимствовал  эмблему  —  крест  из  четырех  со¬
гнутых  в  беге  ног?  Об  этом  как-то  обмолвился  рейхсфюрер
Гиммлер.  Впрочем,  Гейдрих  знал  почти  наверняка,  что  идею
свастики  подсказал  Гитлеру  некий  Гурджиев  —  азербайджа¬
105

нец,  проживший  долгие  годы  в  Тибете.  Это  подтверждал  и  тот
постоянный  интерес,  который  фюрер  питал  к  мрачным  мисте¬
риям  Азии.  Гейдрих  знал,  что  в  специальных  учреждениях  СС
есть  несколько  тибетских  лам.  То  ли  они  гадают  Гиммлеру  на
закопченной  бараньей  лопатке  и  составляют  гороскопы,  то  ли
наставляют  в  мистическом  ритуале  свастики  и  черепов,  Гейд¬
рих  точно  не  знал.
 Но,  пересчитав  сейчас  пустые  стулья,  он  подумал,  что  стоит
заняться  этим  подробнее.  Мистические  заскоки  начальства
можно  будет  использовать  в  своих  целях.  Прежде  всего  он  по-
пробует  прощупать  гиммлеровского  массажиста  Керстена,  от
которого  у  рейхсфюрера  нет  секретов.
 В  этом  безжалостно  освещенном  зале  Гейдрих  чувствовал
себя  как  в  кабине  самолета.  Дом  висел  над  пропастью.  Голая
скала  круто  уходила  вниз,  закругляясь  в  глубине  в  исполин¬
скую  чашу.  В  легкой  дымке  лежали  на  ее  дне  крохотные  де¬
ревеньки  и  Зальцбург,  окруженные  острыми  контурами  гор¬
ных  цепей.
 Вошел  Видеман  и  пригласил  Гейдриха  в  кабинет.  Он  по¬
следовал  за  адъютантом  и,  пройдя  несколько  элегантно  обстав¬
ленных  салонов,  остановился  перед  резной  дверью  мореного
Дуба.
 Видеман  распахнул  одну  ее  створку  и  пропустил  Гейдриха,
который  вошел  боком,  зажимая  под  мышкой  портфель.
 Гитлер  сидел  в  кресле  у  самого  окна  и  почесывал  ухо  боль¬
шой  улыбчиво  оскаленной  овчарки.  На  окне  щебетала  в  клетке
зеленовато-желтая  канарейка.
 Гейдрих  щелкнул  каблуками  и  выбросил  в  приветствии
Руку.
 —  Здравствуйте,  Гейдрих,  —  фюрер  поднялся  ему  навстре¬
чу.  —  Иди,  милая,  —  он  легонько  шлепнул  собаку.  Она  по¬
слушно  вышла,  и  Видеман  бесшумно  закрыл  дверь.  Гейдрих
пожал  протянутую  руку,  стоя  по  стойке  смирно,  не  сгибая  спи¬
ны.  Он  лишь  резко  наклонил  и  тут  же  поднял  голову.
 —  Садитесь,  —  пригласил  Гитлер.  —  Я  вас  ждал.  —  И,  гля¬
дя  вслед  ушедшей  собаке,  неожиданно  сказал:  —  Знаете,  Гейд¬
рих,  чем  больше  я  узнаю  людей,  тем  больше  люблю  собак.  —
И  в  глазах  его  была  та  же  немая  и  сладкая  собачья  тоска.
 У  Гитлера  был  очередной  приступ  меланхолии.  Следовало
остерегаться,  и  Гейдрих  внутренне  подтянулся.  Он  знал,  что
фюрер  особенно  опасен  в  те  часы,  когда  никто,  и  прежде  всего
он  сам,  не  знает,  чего  он  хочет.  Взрывы  бешенства  и  слепой
ярости,  когда  фюрер  и  рейхсканцлер  катался  по  полу  и  кусал
ковры,  страшили  Гейдриха  куда  меньше.  Он  знал,  что  они  во
106

многом  были  наигранны  и  вызывались  искусственно.  Но  сен¬
тиментальная  и  тошнотворная  меланхолия  приходила  к  Гит¬
леру  сама,  и  нельзя  было  предугадать,  на  какие  поступки  она
его  толкнет.
 — 	Я  приготовил  вам  подарок,  дорогой  Гейдрих,  —  сказал
Гитлер,  грызя  зубочистку.
 — 	Благодарю,  мой  фюрер.
 — 	Вот  возьмите,  —  порывшись  в  бумажнике,  Гитлер  достал
оттуда  пожелтевшую  визитную  карточку.  —  Сейчас  я  вам  ее
надпишу.
 Адольф  Гитлер,  писатель
 «Дорогому  Гейдриху»  —  написал  фюрер  на  обороте  и  поста¬
вил  число.
 — 	Когда-нибудь,  —  печально  вздохнул  Гитлер,  —  лишь  та¬
кие  случайные  реликвии  останутся  от  нашей  героической
эпохи.
 Гейдрих  сочувственно  покачал  головой  и  вздохнул.  Он  вы¬
нул  бумажник,  где  за  целлулоидным  покрытием  улыбалась
фрау  Гейдрих  с  двумя  малютками,  и  нарочито  медленно,  чтобы
фюрер  увидел,  закрыл  визитной  карточкой  лицо  жены.
 — 	Да,  мы  уйдем  с  этой  земли,  Гейдрих,  но  что-то  останет¬
ся  от  нас,  что-то  останется.
 — 	Тысячелетний  рейх,  мой  фюрер!  У  меня  есть  идея.
 — 	Говорите,  Гейдрих,  говорите.
 — 	Мы  оставим  будущим  поколениям  великую  книгу!  Пусть
ее  благоговейно  раскроют  немецкие  руки  через  тысячу  лет.
 — 	Да,  меня  будут  читать  тогда,  —  безучастно  отозвался  Гит¬
лер  и  отвернулся.
 Гейдрих  тут  же  понял,  что  выразился  неточно.
 — 	Я  хотел  сказать,  —  поправился  он,  —  что  великая  кни¬
га  должна  быть  вечной  не  только  духом,  но  и  в  материальном
своем  облике.  Нужно  изготовить  вечный  экземпляр  «Майн
кампф».
 — 	Как?  —  Гитлер  заинтересованно  склонил  голову  набок.
 — 	Из  самых  лучших  ягнят  чистокровной  немецкой  породы
мы  изготовим  по  способу  древних  германцев  листы  пергамен¬
та,  а  лучшие  наши  художники  от  руки  перепишут  на  них  свя¬
щенные  слова.  Переплет  же  можно  изготовить  из  отличной  вы¬
соколегированной  крупповской  стали!
 — 	Пушечной  стали!  —  загорелся  Гитлер.
 — 	Так  точно.  На  переплете  будет  вырезан  герб  рейха!
 — 	Сталь  тоже  нужно  сварить  по  способу  древних  гер¬
манцев.
 107

Гейдрих  не  был  уверен,  что  древние  германцы  умели  варить
сталь,  но  тут  же  развил  мысль  фюрера.
 — 	Немецкие  горняки  ручным  способом  добудут  для  этого
РУДУ,  а  шахтеры  —  уголь.
 — 	Пусть  это  будут  расово  полноценные  руки.
 — 	Разумеется,  мой  фюрер.  Каждый,  кого  допустят  к  почет¬
ной  работе  над  книгой  эпохи,  будет  предварительно  прове¬
рен...  Драгоценный  фолиант  будет  помещен  в  основание  обе¬
лиска  с  указанием  для  потомков:  «Вскрыть  через  тысячу  лет!»
 — 	В  этом  есть  нечто  от  обители  наших  северных  богов,  не¬
что  от  вальгаллы,  Гейдрих.  Обелиск  из  серого  гранита,  север¬
ная  суровость...  Или  из  коричневого?  Я,  пожалуй,  сделаю  на¬
бросок.
 — 	Надпись,  конечно,  будет  выполнена  руническим  пись¬
мом.  —  Гейдрих  чувствовал,  что  выиграл  сражение.
 — 	А  книга  —  готическим!  Большие  черные  готические
буквы!
 — 	Прописные  —  красные,  как  кровь,  мой  фюрер.
 — 	Нам  с  вами  пришла  в  голову  хорошая  мысль!
 — 	Это  дух  здешних  гор  осенил  вас,  мой  фюрер,  —  скромно
потупился  Гейдрих.  —  Берхтесгаден  —  сердце  Германии.
 — 	Сердце...  —  задумчиво  повторил  Гитлер.  —  Оно  отдает
приказ  руке,  сжимающей  копье!  Не  мозг!  Сердце!  Германская
кровь.  Мы  никогда  не  сможем  заниматься  большой  политикой
без  прочного,  закаленного,  могучего  ядра,  образованного  во¬
семьюдесятью  или  ста  миллионами  немцев,  проживающих
в  замкнутом  поселении,  —  он  расставил  руки  и  медленно  со¬
мкнул  их  в  виде  круга.  —  Следовательно,  первой  задачей  яв¬
ляется  создание  Великой  Германии.  Вокруг  Великой  Германии
мы  организуем  систему  мелких  и  средних  вассальных  госу¬
дарств,  в  которую  войдут  Прибалтийские  государства,  Польша,
Финляндия,  Венгрия,  Югославия,  Румыния,  Украина  и  много¬
численные  южнорусские  и  кавказские  государства.  Это  будет
федеративная  Германская  империя,  —  он  прищурился,  словно
пытался  разглядеть,  что  скрывается  за  черным  зазубренным
контуром  потонувших  в  тени  скал.  —  Да...  Эти  территории
нужно  заселить  немецкими  крестьянами,  славян  нужно  ча¬
стично  уничтожить,  а  частично  переселить  в  Азию,  у  осталь¬
ных  нужно  отнять  землю  и  превратить  их  самих  в  слуг  гос¬
подствующей  германской  расы.
 На  Востоке  мы  распространим  свою  власть  до  Кавказа  или
Ирана,  на  Западе  нам  необходимы  Фландрия  и  Голландия,  но
мы  не  откажемся  и  от  Швеции.  Германия  либо  будет  господ¬
108

ствовать  над  Европой,  либо  она  распадется  на  множество  мел¬
ких  государств.  Третьего  не  дано!
 Гейдрих  читал  «Майн  кампф»,  но,  слушая  фюрера,  он  вни¬
мал  этим  знакомым  словам  как  откровению,  будто  заворожен¬
ный  грандиозными  перспективами,  открывшимися  вдруг  в  не¬
видимой  той  дали  за  пиком  Ватцманн.
 — 	Вы  говорили  с  Зейсс-Инквартом?  —  нахмурился  Гитлер.
 — 	Да,  мой  фюрер!  Австрийские  СС...
 — 	Австрийские?  Как  вы  сказали,  Гейдрих,  —  австрийские?
Я  не  желаю  слышать  этого  слова!  Восточные  Марки,  Гейдрих!
Запомните:  Восточные  Марки.
 — 	Виноват,  мой  фюрер!  СС  Восточных  Марок  готовы  в  лю¬
бую  минуту  выполнить  приказ  своего  фюрера.  Зейсс-Инкварт
просил  заверить  вас  в  этом.
 — 	Она  настанет,  Гейдрих,  будьте  уверены.  Двадцать  пятое
июля  было  лишь  репетицией...  Я  знаю,  что  у  нас  там  предан¬
ные  друзья.  Восемьдесят  девятый  штандарт  СС  вписал  немерк¬
нущие  страницы  в  историю  движения.  Кальтенбруннер,  Гло-
боцник  —  это  настоящие  рыцари  идеи.
 — 	Смею  рекомендовать  вам  еще  Скорцени,  мой  фюрер.  Он
хорошо  себя  проявил.
 — 	Как  вы  сказали?
 — 	Скорцени.  Отто  Скорцени.
 — 	Хорошо.  Я  запомню  это  имя.  Мне  нужны  преданные
люди,  жестокие,  беспощадные.  Природа  жестока,  поэтому  и
мы  должны  быть  жестоки.  Я  могу  послать  цвет  германской
нации  в  ад  войны  без  малейшего  сожаления,  что  прольется
драгоценная  кровь...  Тем  большее  право  имеем  мы  устранять
миллионы  людей  низшей  расы,  которые  размножаются,  как
мошкара...  Гиммлер  передал  вам  мое  пожелание?
 —  Да,  мой  фюрер.  Мы  уже  нашли  подходящего  человека
для  изучения  вопроса.
 — 	Кто  он?
 — 	Штурмбаннфюрер  СС  Адольф  Эйхман,  весьма  знающий
офицер.  Характера  совершенно  нордического.  Между  прочим,
он  тоже  из  Австр...  Восточных  Марок,  мой  фюрер.
 — 	Покажите  мне  его  как-нибудь,  Гейдрих.  Я  хочу  видеть
этого  человека.
 — 	Слушаюсь,  мой  фюрер.
 — 	Ну  давайте,  что  там  у  вас...  —  Гитлер  поморщился  и
вновь  отвернулся  к  окну,  —  с  Тельманом?
 — 	Одну  секунду,  мой  фюрер,  —  Гейдрих  подхватил  порт¬
фель  и  достал  папку  с  подколотым  письмом  гестапо.  Оно  было
отпечатано  в  двух  экземплярах:  один  находился  в  канцелярии
109

фюрера  и  рейхсканцлера,  другой  у  него.  —  Согласно  вашему
распоряжению,  мой  фюрер,  —  Гейдрих  встал,  как  для  доклада,
позволив  себе  лишь  чуточку  расслабить  колени,  —  Тельман,
как  подследственный,  оставлен  в  тюрьме  Моабит  и  содержится
в  таких  условиях  в  отношении  обращения,  питания  и  надзора,
которые  приняты  в  тюрьме.
 — 	Знаю,  —  сказал  Гитлер.
 Гейдрих  понимал,  что  фюрер  достаточно  хорошо  осведом¬
лен.  Он  вызвал  его  для  разговора  о  Тельмане,  поэтому,  о  чем
бы  ни  шла  речь  в  начале  беседы,  фюрер  неизбежно  заговорит
о  коммунистическом  лидере.  Он  всегда  все  помнит.
 — 	Что  с  этими  коммунистами,  которые  пытались  устроить
ему  побег?
 Ах,  он  об  этом,  обрадовался  Гейдрих.  Это  забота  рейхсмар¬
шала  Геринга,  а  мы  свое  дело  сделали.
 — 	Их  судили,  мой  фюрер.  Двое  казнены,  остальные  отправ¬
лены  на  перевоспитание.
 — 	Что?!  Что  вы  говорите,  Гейдрих?  Какое  перевоспита¬
ние?
 — 	Это  компетенция  судебных  органов,  —  спокойно  от¬
ветил  Гейдрих,  но  тут  же  добавил:  —  Мы  в  сопроводитель¬
ных  бумагах  высказали  пожелание:  «Возвращение  нежела¬
тельно».
 — 	Другие  попытки  были?
 — 	Нет,  мой  фюрер.
 — 	Чем  же  тогда  обеспокоено  гестапо?
 — 	Следует  особо  подчеркнуть,  мой  фюрер,  —  Гейдрих  до¬
кладывал  словами  письма:  он  хотел  лишний  раз  показать,  что
память  у  него  не  хуже,  чем  у  самого  фюрера,  —  что  его  жена,
которая  регулярно  приезжает  из  Гамбурга,  помогает  ему  под¬
держивать  связь  с  внешним  миром.  И  это  невзирая  на  уста¬
новленный  в  тюрьме  строжайший  надзор.  —  Он  сделал  паузу,
чтобы  Гитлер  проникся  смыслом  последних  слов,  иначе  могла
последовать  вспышка  гнева.
 — 	Яснее,  Гейдрих!
 — 	Полицейский  надзор  в  Гамбурге  показал,  что  жена  Тель¬
мана  неоднократно  устанавливала  связь  с  иностранными  де¬
легациями.  В  часы  же  свиданий  в  крайне  осторожной,  непо¬
нятной  для  надзирателя,  вероятно,  условной  форме  и  во  внеш¬
не  невинных  выражениях,  знаками  и  взглядами,  она  давала
ему  понять,  как  живо  интересуются  его  судьбой...  Особенно  за
границей.
 — 	И  сообщала  подробности  планов  побега?
 — 	При  хорошем  взаимопонимании  между  мужем  и  женой
ПО

постороннему  лицу  практически  невозможно  распознать,  о  чем
они  говорят.  В  коротких  замаскированных  репликах  можно
передать  и  сведения  о  попытках  устроить  побег.  В  результате
частых  свиданий  за  последние  три  года  они  приобрели  такой
опыт  маскировки,  что  становится  трудно  уследить.  Гестапо  про¬
сит  в  этой  связи  значительно  сократить  число  свиданий.
 — 	Сделайте  это.
 — 	Будет  исполнено,  мой  фюрер.
 — 	Никогда  не  поверю,  Гейдрих,  будто  вы  ничего  не  сумели
придумать,  чтобы  узнать,  о  чем  они  говорят.
 — 	Нет  ничего  проще,  мой  фюрер.  Если  вместо  отведенного
для  встреч  помещения  можно  было  бы  допустить  фрау  Тель¬
ман  непосредственно  в  камеру  и  оставить  с  мужем  наедине...  —
Гейдрих  многозначительно  замолчал.
 — 	Почему  же  это  до  сих  пор  не  сделано?  Микрофонов  не
хватает?
 — 	Если  на  то  будет  ваше  разрешение...
 — 	Я  приказываю,  Гейдрих!
 — 	Будет  исполнено,  мой  фюрер.
 —  Так  вы  и  не  знаете,  о  чем  они  шепчутся?  —  Гитлер  не¬
доверчиво  прищурился.
 — 	Они  никогда  не  шепчутся,  мой  фюрер.  Последнее  свида¬
ние  девятого  июня  показало,  что  она  пытается  передать  мужу
сведения  весьма  простым  путем.  Она  передала  Тельману,  как
обычно,  несколько  свежих  экземпляров  газет  «Гамбургер  фрем-
денблатт»  и  «Гамбургер  иллюстрирте».  Среди  них  была  най¬
дена  ранее  изъятая  из  посылки  шестая  страница  вечернего
выпуска  «Гамбургер  фремденблатт»  от  шестого  июня  1936  года
со  статьей  «Ответственность  за  террористические  акты  по
процессу».  В  ней  идет  речь  о  процессе  Эдгара  Андре,  руково¬
дителя  гамбургского  «Союза  красных  фронтовиков».  Тельмана
в  качестве  главного  свидетеля  в  ближайшие  дни  должен  до¬
просить  председатель  Верховного  суда.  Жена  Тельмана,  без¬
условно,  пытается  повлиять  на  показания  мужа.  Председателя
президиума  суда  гестапо  проинформировало.
 — 	Суд!  Надо  все  радикально  менять,  Гейдрих.  Упрощать  эту
никому  не  нужную  процедуру.  Значит,  Тельман  по-прежнему
не  изолирован?
 — 	Весьма  вероятно,  что  его  жена,  получая  большие  суммы
из-за  границы  на  адвокатов,  и  служит  передаточным  звеном.
 —  Адвокат,  который  сбежал,  развил  в  Париже  бур¬
ную  деятельность.  Он  же  вывез  все  дело!  Это  ваше  упущение,
Гейдрих.
 — 	Подбором  адвокатов  занимались  другие  инстанции,  мо'1
111

фюрер.  Относительно  же  Рёттера  я  уже  дал  указание  Шел-
ленбергу.
 — 	Пора  прикрыть  всю  эту  шумиху  за  рубежом.
 — 	Да.  Она  многое  осложняет.  Иностранные  посольства  за¬
валены  продуктовыми  посылками  на  имя  Тельмана,  не  говоря
уже  о  корреспонденции.
 — 	Следовало  бы  больше  знать,  что  творится  в  этих  посоль¬
ствах.
 — 	Некоторыми  шифрами  мы  уже  располагаем...
 —  Они  слишком  часто  меняются,  и  это  дорого  стоит.
 — 	Мы  разработали  один  план,  мой  фюрер.
 — 	Говорите.
 — 	Речь  идет  о  создании  особого  заведения,  мой  фюрер,  где
смогут  бывать  дипломаты,  иностранные  журналисты,  пред¬
приниматели  и  прочие  лица,  которые  причастны  к  работе
иностранных  осведомительных  служб.  Интимный  интерьер...
Хорошая  кухня,  музыка...  Одним  словом,  чтобы  мысль  о  дам¬
ском  обществе  рождалась  как  бы  сама  собой.  И  мы  дадим  гос¬
подам  иностранцам  таких  дам!
 —  Поручите  это  Артуру  Небе.  Он  знает  все  бордели  Гер¬
мании.
 —  Безусловно,  мой  фюрер,  шеф  крипо  должен  их  знать.
Но  мы  привлечем  к  работе  еще  и  самых  блистательных  звезд
из  европейских  столиц:  певичек,  манекенщиц  и  прочих  дам
полусвета,  свободно  владеющих  языками.  Остальному  мы  на¬
учим  их  сами.
 —  Одного  этого  мало,  —  Гитлер  неожиданно  улыбнулся.
 —  Безусловно,  мой  фюрер!  —  обрадовался  Гейдрих.  —  Мы
сделаем  двойные  стены  и  нашпигуем  их  оптикой  и  звукоза¬
писывающей  аппаратурой.
 —  И  как  вы  назовете  этот  свой...  это  заведение?
 — 	«Салон  Китти»,  —  мысленно  улыбнулся  Гейдрих,  вспо¬
мнив  вчерашнюю  ночь.
 —  Хорошо.  Согласуйте  с  рейхсфюрером  СС  и  представьте
смету.  Что  вы  намерены  предпринять  в  отношении  этого?..  —
Он  опять  поморщился.
 Гейдрих  понял:
 —  Гестапо  считает  необходимым  разрешать  передачу  про¬
дуктов  только  через  третье  лицо.  Передачи  от  жены  позво¬
лять,  только  если  все  продукты  будут  куплены  в  столовой
тюрьмы  Моабит.
 —  Одобряю.  Но  пусть  и  эти  продукты  доставляет  ему  тю¬
ремный  служащий.  Что  еще?
 112

— 	Было  бы  целесообразно  ежемесячно  отбирать  у  Тельмана
всю  корреспонденцию  и  сохранять  в  его  личном  деле.
 — 	Согласуйте  с  рейхсмаршалом  Герингом.  Охрану  усилили?
 — 	Согласно  вашему  приказу  создана  охранная  команда  из
двадцати  человек,  вооруженных  автоматами,  карабинами  и  пи¬
столетами.  На  Турмштрассе  и  Ратеноверштрассе  установлены
дополнительные  полицейские  посты,  которые  усиливаются  по
ночам.  Тюремные  чиновники,  предназначенные  для  несения
службы  во  флигеле,  где  содержится  Тельман,  подвергаются
специальной  проверке.
 — 	Чего  же  вам  еще?  Я  нахожу  эти  меры  достаточными.
 — 	Устранить  полностью  опасения  гестапо  нельзя  до  тех
пор,  пока  жене  Тельмана  не  будет  совсем  отказано  в  свида¬
ниях.
 — 	Вы  сами  хорошо  знаете,  Гейдрих,  —  Гитлер  начинал  вы¬
казывать  раздражение,  —  что  в  создавшейся  ситуации  это  не¬
целесообразно.  Лучше  устранить  этот  надоедливый  шум  вокруг
Тельмана!
 — 	Позволю  себе  присоединиться  к  просьбе  рейхсфюрера
Гиммлера  передать  Тельмана  специальным  учреждениям  СС.
 — 	Нет.  В  лагере  он  сразу  же  превратится  в  опасный  притя¬
гательный  центр.  Кроме  того,  там  труднее  избежать  непред¬
виденных  случайностей...  Как  вы  думаете,  Гейдрих,  что  сделал
бы  с  нами  Тельман,  будь  он  у  власти?
 — 	Уничтожил  бы,  мой  фюрер.
 — 	Правильно.  Врагов  нужно  уничтожать.  Беспощадно!  Мы
это  делаем  и  будем  делать  в  невиданных  масштабах...  Но,  ви¬
дите  ли,  мой  дорогой  Гейдрих,  есть  враг  —  и  враг.  Иногда
смерти  бывает  мало.  Смерть  врага  радует  сердце  германца.
Но  и  сознание,  что  над  головой  обреченного  занесен  меч,  тоже
очень  много  значит.  Казнь  Тельмана  все  еще  длится.  Вы  поня¬
ли  меня?
 —  Да,  мой  фюрер.
 — 	Как  продвигается  подготовка  плана  «Грюн»?  —  Гитлер
пристально  взглянул  на  Гейдриха,  но  тог,  как  обычно,  непри¬
нужденно  отвел  глаза.
 —  Рейхсвер  доволен  сотрудничеством  с  нами.
 —  Учтите,  нужна  крайняя  осторожность.
 —  Слушаюсь,  мой  фюрер.
 —  Война  с  Россией  должна  быть  выиграна  еще  до  пер¬
вого  выстрела...
 Гейдрих  щелкнул  каблуками.
 — 	Мне  было  приятно  побеседовать  с  вами.  Помните,  что
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI 	]ДЗ

в  Берхтесгадене  вы  всегда  желанный  гость...  Пришлите  мне
личное  дело  Эйхмана.
 Из  хроники  утреннего  выпуска  «Берлинер  берзенцайтунг»:
Единодушный  восторг!  Безудержный  энтузиазм  масс!  Рабо¬
чие  Гамбурга  радостно  приветствуют  своего  фюрера.  Путь  тор¬
жественного  кортежа  проходит  мимо  дома,  в  котором  когда-то
жил  Тельман,  мнивший  себя  властителем  Гамбурга,  а  ныне  —
величина,  отошедшая  в  прошлое.
 Радиограмма  из  Мадрида
от  бойцов  12-й  Интернациональной  бригады
 Батарея  имени  Тельмана  приветствует  своего  почетного
командира.
 Дорогой  товарищ  Тельман!
 Пять  месяцев  назад,  когда  мы  дали  нашей  бригаде  твое
имя  и  двинулись  с  орудиями  на  Мадрид,  мы  все,  от  рядового
бойца  до  командира,  чувствовали,  что  взяли  на  себя  большие
обязательства.  Среди  нас  были  представители  шестнадцати  на¬
циональностей,  представители  всех  антифашистских  партий,
молодые  добровольцы  и  старые  солдаты,  участники  мировой
войны.  Мы  говорили  на  различных  языках,  но  понимали  друг
Друга,  когда  речь  шла  о  главной  задаче  —  быть  достойными
твоего  имени.
 С  тех  пор  мы  вели  бои  в  Университетском  городке  на  окра¬
ине  Мадрида,  участвовали  в  победоносном  бою  под  Лас-Росас,
поддерживали  наступление  у  Мирабуено,  помогали  отбивать
атаку  на  реке  Хараме  и  сражались  под  Бриуэгой.
 Впереди  новые  бои.  Народ  Испании  переходит  в  контрата¬
ку.  Мы  знаем,  что  боремся  за  свободу  страны,  которая  особенно
упорно  и  самоотверженно  вела  и  ведет  борьбу  за  твое  осво¬
бождение.
 И  мы  знаем,  что  каждый  выстрел  наших  орудий  расшаты¬
вает  стены  гигантской  тюрьмы,  в  которую  превратил  наше  не¬
мецкое  отечество  гитлеровский  фашизм.  В  день  твоего  рожде¬
ния  мы  клянемся  тебе,  товарищ  Тельман,  удвоить  наши  силы
и  плечом  к  плечу  с  молодой  и  храброй  армией  испанского  На¬
родного  фронта  двигаться  вперед,  к  новым  победам.  Сегодня,
в  день  твоего  рождения,  батарея  избрала  тебя  своим  почетным
командиром.
 Мы  всем  сердцем  с  тобой,  товарищ  Тельман.  Орудия  наце¬
лены.  Можешь  положиться  на  нас.
 Рот  фронт,  товарищ  Тельман!
 ВТОРОЙ  КУРЬЕР
 Эдвин  стоял  на  гранитных  бу  нах  Гамбурга.  С  грохотом  раз¬
бивались  мутно-зеленые,  как  бутылочное  стекло,  волны,  из
ослизлых  щелей  стекала  стремительная  молочная  пена.  От  вы¬
брошенных  прибоем  черных  гниющих  куч  шел  крепкий  йоди¬
114

стый  запах.  По  забрызганным  чаечным  пометом  каменным
плитам  прыгали  стеклянные  водяные  блохи.  Следовало  ждать
шторма.
 Горизонт  затянуло  размытыми  перистыми  облаками.  Ветер
налетал  порывами  и  долго  шуршал  в  камышах.  Рассеянный
свет  тяжело  слепил  глаза.
 Пожалуй,  эта  его  поездка  была  самой  стремительной.  Прага,
Берлин,  Гамбург  —  и  на  все  два  дня...
 Дребезжит  трамвай  на  пути  к  Вацлавской  площади,  звеня,
несется  по  крутому  спуску  у  Голешовичек.  Торжественные
свечи  цветущих  каштанов,  потом  опадающий  на  горячую  от
солнца  брусчатку  липовый  цвет.  Ласковый  безмятежный  зной.
Пруд  в  Паненских  Бржежанах  совсем  позеленел.  Сухой  лист
медленно  крутится  у  берега  в  недвижной  воде.  А  отраженное
в  ней  небо  —  чисто-синее,  и  белые  легкие  облака.  Мальчишки
ловят  медных  карасиков.  Холодный  меркнущий  лоск  чешуи.
Смех.  Чужая  мягкая,  словно  ласкающая  речь.
 Оставив  беленький  под  синей  крышей  домик  на  Градчанах,
он  поехал  в  Судеты.  Границу  перешел  легко,  благо  живущим
в  Чехословакии  немцам  препятствий  не  чинили.  Чешские  ком¬
мунисты  рассказывали,  что  судетские  немцы  тайно  установили
через  границу  две  телеграфные  линии  с  Берлином.  Полиция
их  не  обнаружила.  Возможно,  боялась  найти  слишком  многое.
Пражское  правительство  остерегалось  раздражать  воинствен¬
ного  соседа.  Инженер  Тодт  подводил  свои  автобаны  к  самым
шлагбаумам,  которые  быстро  поднимались,  чтобы  без  лишних
формальностей  пропустить  очередную  машину  с  германским
номером.
 Эдвин  прибыл  в  Берлин  для  встречи  с  Гербертом.  После
пражской  тишины  столица  рейха  оглушила  его  ревом  военных
маршей.  По  улицам  печатали  шаг  бесконечные  колонны  сол¬
дат.  Холодно  поблескивали  ножевые  штыки.  Медленно  ползли
бронемашины.  Над  Унтер-ден-Линден  низко  стлалась  синяя
бензинная  вонь.  Отряды  эсэсовской  кавалерии  сменялись  ор¬
кестрами.  Ревели  трубы,  звенела  раскаленная  медь  тарелок,
глухо  рокотали  барабаны.  Толпы  берлинцев  дожидались
у  цейхгауза  смены  вахт.  Восторженно  следили  за  четким  вы¬
полнением  ружейных  приемов.  Притоптывали  в  такт  прусско¬
му  шагу.  Они  ревели  от  восторга,  когда  появлялся  какой-ни¬
будь  генерал.  Малиновые  отвороты  и  лампасы  встречали  апло¬
дисментами...
 Герберта  он  разыскал  довольно  скоро,  и  они  встретились
под  вечер  в  Тиргартене.
 8*
 115

— 	В  последние  дни  гестапо  произвело  многочисленные  аре¬
сты.  Несколько  явок  завалено,  —  сказал  Герберт.  —  Основная
работа  перенесена  на  север.  Ион  руководит,  пожалуй,  самой
боеспособной  теперь  группой.  Тебе  нужно  обязательно  с  ним
встретиться.
 Эдвин  хорошо  знал  Иона  Зига  по  прежней  работе.  Это  был
один  из  самых  талантливых  сотрудников  «Роте  фане».
 — 	Где  он  теперь?  —  спросил  Эдвин.
 — 	В  Нойкёльне.  Ему  нужна  непосредственная  связь  с  ЦК.
Ты  поможешь  ему  установить  более  регулярные  контакты  с  за¬
рубежным  руководством.
 — 	Понятно,  —  кивнул  Эдвин.
 — 	Товарищ  Вильгельм  знает  Иона.  Он  говорил  со  мной
о  нем  после  партийной  конференции  в  Брюсселе.
 — 	Как  Макс?
 — 	Поправляется.  Медленно,  но  поправляется.  Врач  сказал,
что  пулю,  которая  застряла  в  легком,  трогать  пока  не  следует.
Он  просил  передать  тебе  привет.
 — 	Спасибо.  Что  еще?
 — 	Наши  решили,  что  теперь  ты  один  будешь  работать  со
Стариком.  Меня  переводят  на  другое...
 — 	Понятно.  А  как  же  Мария?
 — 	Я  тебя  с  ней  познакомлю.  Встретимся  завтра  в  семь  ве¬
чера  в  Гамбурге...  Ты  знаешь  кафе  «Чайка»  в  Баренфельде?
 — 	Найду.
 — 	Тогда  до  завтра.  —  Герберт  достал  сигарету  и,  словно  по
рассеянности,  оставил  пачку  на  скамейке.  —  Столик  второй
справа,  —  бросил  он,  уходя.
 Когда  он  ушел,  Эдвин  взял  пачку  и,  закурив,  сунул  ее
в  карман.
 И  вот  теперь  он  в  Гамбурге.  На  окраине.  Любуется  морем.
Следит,  как  бухает  и,  шипя,  разбивается  в  пену  волна.  Оглу¬
шительно  кричат  чайки  —  Черноголовки,  моевки,  сизокрылки.
В  детстве  он  любил  собирать  чаичьи  яйца.  Право,  это  дело
требовало  храбрости  и  выдержки.  Разгневанные  чайки  самоот¬
верженно  атаковали  грабителей.  И  не  каждый  мог  устоять
перед  неистовой  их  атакой.
 Бремя  близилось  к  шести.  Пора  было  идти.
 Эдвин  легко  нашел  «Чайку».  Нужный  столик  оказался  сво¬
бодным.  Избалованный  «Праздроем»  и  «Пильзенским»,  он  по¬
просил  бутылку  датского  «Старого  Карлсона»  и  бутерброд
с  кильками.  Герберт  и  Роза  пришли  минут  через  десять.  Заня¬
ли  соседний  столик,  заказали  кофе.
 Краем  глаза  Эдвин  следил  за  Розой.  Он  почему-то  представ¬
 ив

лял  себе  ее  совсем  не  такой,  во  всяком  случае  более  молодой.
Она  оживленно  беседовала  с  Гербертом.
 Они  допили  свой  кофе  и,  даже  не  взглянув  на  Эдвина,
ушли.  Он  неторопливо  вылил  остатки  пива  в  стакан.  Дал  не¬
много  осесть  пене  и  выпил.  Потом  закурил  сигарету,  распла¬
тился  и  вышел  на  улицу.  Постоял  немного,  огляделся  и  враз¬
валочку  пошел  к  спортивному  магазину  с  эмблемой  общества
«Фихте».
 Возле  аптеки  он  перешел  на  другую  сторону  и  свернул
за  угол.  В  крохотном  скверике  увидел  Розу  и  Герберта.  Мед¬
ленно  прошел  мимо.  В  следующем  переулке,  где  был  колбас¬
ный  магазин,  они  догнали  его.
 —  Здравствуй,  Эдвин,  —  сказала  Роза.
 —  Привет,  Мария.
 —  В  среду  я  была  у  Старика.
 —  Как  тебе  удалось?
 —  Добилась.
 —  Как  он  там?
 —  Жалуется  на  рези  в  животе.
 —  Надо  посоветоваться  с  врачом.
 —  Я  уже  была.  Он  назначил  лекарство,  но  его  не  разре¬
шили  передать.
 —  Хорошо.  Я  попробую  через  надзирателя  Эмиля.  Лекар¬
ство  у  тебя  с  собой?
 — 	Конечно.  —  Она  раскрыла  потертую  лаковую  сумочку
и  достала  пробирку  с  таблетками.  —  Он  просил  сказать  ва¬
шим,  что  одобряет  избрание  Пика  председателем  партии.  Счи¬
тает  решение  очень  правильным.
 — 	Он  знает,  что  мы  готовим  новую  попытку?
 — 	Он  понимает,  насколько  это  все  трудно.
 — 	Теперь  особенно.
 — 	Да,  он  все  знает.  И  считает,  что  следует  выждать.  Про¬
сит  не  идти  на  бессмысленный  риск.
 — 	А  каково  общее  положение?
 — 	Некоторые  обстоятельства  наводят  на  размышления.
 — 	Что-нибудь  угрожающее?
 — 	Не  знаю,  но  на  свиданиях  каждый  раз  присутствует  но¬
вый  надзиратель.  По-моему,  это  становится  системой.  В  среду
тоже  был  другой.  Его  фамилия  Каснер  или  Кестнер.  Мне  он
очень  не  понравился.  Он  задавал  Старику  чудовищно  прово¬
кационные  вопросы.  В  моем  присутствии!  «Предлагаю  вам  со¬
звать  здесь,  в  тюрьме,  собрание,  —  сказал  он,  —  и  выступить
по  вопросу  о  национал-социализме.  Вы  скажете,  что  отказа¬
лись  от  своего  мировоззрения,  что  марксизм  —  лжеучение,  и
117

призовете  собравшихся  осознать  это  и  отречься  от  комму¬
низма».
 — 	Дурак,  —  сказал  Эдвин.
 — 	Нет,  —  покачала  головой  Роза.  —  Не  дурак.  Они  знают,
как  Старик  реагирует  на  такие  вещи,  и  сознательно  изво¬
дят  его.
 — 	Конечно,  —  сказал  Герберт,  шедший  чуть  позади,  —  они
меньше  всего  надеются,  что  он  их  послушает.  Они  просто
травят  его.  Мария  права.
 — 	Старик  просто  уничтожил  его  взглядом.  —  Роза  быстро
огляделась,  но  они  были  одни.  —  «Я  никогда  не  пойду  на
это,  —  ответил  он,  —  что  бы  вы  со  мной  ни  сделали».  Это,  как
ты  понимаешь,  он  сказал  уже  для  меня.  Значит,  его  положе¬
ние  ухудшилось.
 — 	Скорее  всего,  —  сказал  Эдвин.  —  Как  он  выглядит?
 — 	Похудел.  С  прошлого  раза  похудел.
 — 	Последний  раз  Эмиль  видел  его  месяц  назад,  —  сказал
Эдвин.  —  Его  как  раз  вели  мыться.  Он  выглядел  хорошо.  Он
ведь  много  занимается  гимнастикой,  и  это  поддерживает  в  нем
бодрость.  Надзиратель  восхищен,  что  Старик  так  твердо  дер¬
жится  и  ни  на  что  не  поддается.  «Я,  —  сказал  он,  —  на  его
месте,  безусловно,  не  выдержал  бы».
 — 	Не  только  он,  —  сказал  Герберт.
 — 	И  все-таки  Эмиль  молодец,  —  сказала  Роза.
 — 	Еще  бы!  —  Эдвин  показал  большой  палец.  —  Он  нам
здорово  помогает.  Не  унывай,  Мария.
 — 	Я  не  унываю.  Но  положение  ухудшилось.
 — 	Понимаю.  Пожалуй,  мне  следует  повидаться  с  адвокатом
Вандшнейдером.  Его  все  еще  допускают  к  Старику.
 — 	Да,  —  сказала  Роза.  —  Ведь  официально  считают,  что
следствие  продолжается,  хотя  совершенно  ясно,  что  никакого
процесса  не  будет.
 — 	Конечно,  —  сказал  Эдвин.  —  Теперь  не  тридцать  четвер¬
тый  год.
 Из  письма  Эрнста  Тельмана  жене
 ...Хочу  сообщить  тебе  действительное  положение  вещей:
 1. 	Свидания  с  тобой,  которые  бывали  каждые  14  дней,  те¬
перь  будут  допускаться  только  раз  в  три  недели.
 2. 	Свидания  с  адвокатами,  которые  до  сих  пор  не  ограни¬
чивались,  возможно,  будут  ограничены.
 3. 	Вся  почта  —  письма  и  открытки,  —  которую  я  еще  не
уничтожил  и  которая  с  начала  заключения  всегда  находилась
в  камере  в  моем  распоряжении,  была  у  меня  внезапно  ото¬
брана,  за  исключением  последних  писем  и  открыток  от  Ганса,
оставленных  мне  лишь  для  ответа.  Кроме  того,  я  должен  сда¬
118

вать  теперь  все  новые  письма  и  открытки,  как  только  отвечу
па  них.  Письма  передаются  на  хранение  обер-директору.  По¬
лучу  ли  я  их  после  освобождения,  еще  неизвестно,  да  и  со¬
мнительно.
 4. 	В  последние  шесть  месяцев  я  мог  каждые  14  дней  полу¬
чать  от  тебя  пакеты  с  продовольствием,  впредь  эти  передачи
отменяются.
 Уверен,  что  ты  поймешь  все  без  комментариев.  У  меня  хо¬
тели  отнять  даже  письма,  связанные  с  обвинительным  заклю¬
чением.  Однако  после  моего  решительного  протеста  их  оста¬
вили.
 «ЖЕЛЕЗНАЯ  МАСКА»
 Тельман  окончательно  убедился,  что  в  соседних  камерах
никого  нет.  Несколько  дней  он  безуспешно  простукивал  стены,
пол  и  потолок.  Очевидно,  гестаповцы  оставили  эти  камеры
свободными.
 С  того  дня,  как  его  неожиданно  в  сопровождении  усилен¬
ной  охраны  перевезли  в  Ганновер,  все  связи  с  волей  оборва¬
лись.  Они  и  без  того  слабели  день  ото  дня.
 Последние  месяцы  в  Моабите  надзиратели  менялись  чуть
ли  не  ежедневно.  Передать  что-либо  в  таких  условиях  было
невозможно.  Но  тогда  он  мог  хоть  перестукиваться!  Пусть
в  более  сложной  обстановке,  но  связь  с  Розой  и  Эдвином  все
же  продолжала  существовать.  Однажды  сосед  сверху  передал
ему,  что  надзиратель  Эмиль  Мориц  заподозрен  в  организации
неудавшегося  побега  и  арестован.  Потом  Тельман  узнал,  что
Эмиля  пытали,  но  он  никого  не  выдал.  Чрезвычайный  суд  при¬
говорил  Эмиля  Морица  к  пятнадцати  годам,  но  уже  на  другой
день  его  нашли  в  камере  мертвым.
 С  тех  пор  к  нему  допускали  только  надзирателей  из  СС.
С  одним  из  них  он  как-то  разговорился.  Знал,  что  перед  ним
негодяй  и  провокатор,  но  все  же  вступил  в  разговор.  Ведь  и
в  каменной  кладке  порой  можно  нащупать  щель,  терпеливо
увеличить  ее  и  расшатать  потом  несколько  кирпичей.  К  тому
же  нацисты  продажны,  падки  на  деньги.  Не  все,  конечно.  Да
и  поговорить  хотелось,  поспорить.  За  четыре  года  одиночки
можно  и  онеметь...
 Эсэсовец,  как  положено,  начал  с  того,  что  стал  ругать  ком¬
мунистов.
 —  Ваши,  —  сказал  он,  —  неотступно  верят  в  свое  право  и
все  еще  надеются  на  изменения.  Однако  напрасно!  Эту  воз¬
можность  они  упустили  навсегда!  Если  бы  во  время  выборов
вы  объединились  с  СДПГ,  то  против  этой  силы  мы  ничего  не
смогли  бы  сделать.
 «Да,  —  подумал  Тельман,  —  мы,  к  сожалению,  кое-что  упу¬
119

стили  и  не  доделали  из  того,  что  нужно  было  сделать  в  слож¬
ном  переплетении  событий,  дабы  преградить  им  путь  к  власти.
Но  мы  признали  наши  ошибки,  открыто  сказали  о  них.  Мы
исправили  их  и  нашли  новые  пути  политической  борьбы.  На¬
ша  партия  никогда  не  была  правящей,  и  никто  из  нас  не
стоял  у  кормила  власти.  И  этим  смягчается  наша  вина  перед
немецким  народом.  Жертвы,  которые  мы  принесли  и  ежеднев¬
но  приносим  в  борьбе  с  фашизмом,  оправдали  нас  перед  исто¬
рией...  Этому  холеному  хлыщу,  от  которого  разит  духами,  лег¬
ко  рассуждать  о  том,  что  было  или  только  могло  быть.  Что  он
знает  о  коммунизме?  Он  говорит  о  наших  ошибках,  а  мы  пла¬
тим  за  них  своей  кровью...»
 — 	Разве  вы  не  согласны  со  мной?
 — 	Даже  если  бы  только  рабочие  на  предприятиях  высту¬
пили  совместно,  и  то  было  бы  хорошо.  Это  не  удалось  нам,  но
мы,  по  крайней  мере,  открыли  глаза  рабочим  в  других  стра¬
нах.  Мы  показали  пример,  как  не  следует  поступать.  Зато  во
Франции  и  Испании  —  Народный  фронт!  Это  и  наша  заслуга.
 — 	Так  это  за  границей,  —  пренебрежительно  скривил  губы
эсэсовец.  —  Обреченная  и  вырождающаяся  латинская  раса.  Вы
же  все-таки  немецкий  человек,  Тельман.  Если  бы  вы  увидели
теперешнюю  Германию,  вам  пришлось  бы  признать,  что  она
стала  лучше.  Да!  Все  немцы  так  думают.  Только  одни  комму¬
нисты  все  еще  занимаются  подстрекательством.
 — 	Старая  песня...  Я  одного  не  могу  понять:  почему  вы  так
боитесь  коммунистов?  А  если  в  Германии  стало  лучше,  то  по¬
чему  вы  боитесь  рабочих?  То,  что  вы  называете  коммунисти¬
ческим  подстрекательством,  не  что  иное,  как  недовольство
масс,  положение  которых  не  стало  лучше.
 — 	Мы  ликвидировали  безработицу.  Это  раз,  —  эсэсовец  за¬
гнул  палец.
 — 	Вы  закабалили  немецкого  рабочего,  и  вы  стоите  по  коле¬
но  в  крови.
 — 	Мы  возродили  немецкую  нацию.  Мы  свершили  великую
революцию!  Я  знаю,  вы,  коммунисты,  молитесь  на  Москву  и
плюете  на  свое  отечество.  Гадите  в  собственном  гнезде.  Ваша
родина  —  Коминтерн...  А  знаете  ли  вы,  что  на  самом  деле  про¬
исходит  в  этой  вашей  Москве?  Помяните  мое  слово,  ваша
красная  Россия  скоро  развалится.
 — 	Советский  Союз  существует  уже  двадцать  лет.  Это  чудо
двадцатого  века.  Я  много  раз  бывал  в  этой  замечательной  стра¬
не  и  своими  глазами  видел,  как  она  мужала  и  крепла  год  от
года...  Посмотрим,  сколько  времени  просуществует  ваш  «тыся¬
челетний  рейх».
 120

Это  был  единственный  разговор  за  целый  месяц!
 Здешние  надзиратели  ограничивались  обычно  односложны¬
ми  приказаниями:  «Встать!»,  «На  выход!»,  «Лицом  к  стене!»
Писем  не  было.  Возможно,  Роза  и  не  знала,  где  он  теперь  на¬
ходится.  Он  сам  не  сразу  у  чал,  что  его  привезли  в  одиночку
страшного  флигеля  «Д»  (дал  особо  опасных  государственных
преступников,  осужденных  на  длительные  сроки  заключения)
ганноверской  тюрьмы.
 На  прогулку  его  выводили  вооруженные  карабинами  охран¬
ники.  Если  случайно  во  дворе  в  это  время  находился  кто-ни¬
будь  из  заключенных,  вахмистр  командовал:  «Всем  повер¬
нуться  лицом  к  стене!»  —  и  для  большей  убедительности
щелкал  затвором.
 Тельман  не  мог,  конечно,  знать,  что  сам  рейхсфюрер  СС
Генрих  Гиммлер,  осуществлявший  высшую  полицейскую  власть
в  Саксонии,  ежедневно  справлялся  о  нем  у  главного  директора
тюрьмы.  В  молодости  на  Гиммлера  большое  впечатление  про¬
извел  роман  «Железная  маска»  о  безымянном  узнике  Басти¬
лии.  Теперь  запавшая  в  голову  соблазнительная  мысль  приго¬
дилась.  «Никто  не  должен  знать,  что  Тельман  находится
у  вас,  —  инструктировал  рейхсфюрер  директора  тюрьмы.  —
Этот  заключенный  будет  у  вас  безымянным».  —  «Следует  на¬
зывать  по  номеру?»  —  осведомился  директор.  «Да,  —  ответил
Гиммлер.  —  Тюремная  администрация  должна  избегать  лиш¬
них  разговоров  об  этом  лице.  В  крайнем  случае  о  нем  можно
упоминать  как  о  некоем  человеке».  —  «Значит,  Манн?»  —
предложил  директор.  «Да,  Манн  *,  —  согласился  рейхсфюрер.  —
Заключенный  по  фамилии  Манн.  А  свидания  с  женой  будут
даваться  каждый  раз  по  специальному  разрешению».
 Ганноверский  полицай-президент  тоже  получил  необычные
инструкции.  Они  воспрещали,  в  частности,  Розе  Тельман  при¬
езжать  в  Ганновер  под  своим  именем.  По  прибытии  в  город
ей  надлежало  немедленно  сдать  в  гестапо  свой  паспорт,  вза¬
мен  которого  выдавался  другой  —  на  имя  Розы  Кох,  ее  де¬
вичье  имя,  действительный  лишь  в  городской  черте  Ганновера.
С  этим  паспортом  ей  дозволялось  находиться  на  почте,  вокза¬
ле  и  в  других  общественных  местах,  за  исключением  зрелищ¬
ных,  а  также  ночевать  в  гостинице  и  посещать  тюрьму.
 Но  и  об  этом  Тельман  еще  не  мог  знать,  потому  что  сви¬
даний  пока  не  было.
 ...Тельман  подходит  к  крохотному  окошку  (оно  было  умень¬
шено  в  четыре  раза  специально  для  заключенного  Манна)  и,
запрокинув  голову,  пытается  поймать  хоть  клочок  неба.  Оно
*  Человек  (н  е  м.).
 121

слепит  сквозь  облачную  полынью  белым  холодным  светом.
Ио  вскоре  меркнет  за  му  гной  неразличимой  завесой.  На  улице
ненастье.  По  уже  выработавшейся  привычке  Тельман  начина¬
ет  беззвучную  беседу  с  самим  собой.
 Только  что  надзиратель  —  сейчас  вторая  половина  дня  —
запер  камеру.  Наступают  часы  раздумий  и  внутренней  борь¬
бы.  Путь  предначертан,  как  бы  суров  он  ни  был.  Тяжко  пе¬
реносить  повседневное  унижени  е  и  попирание  человеческого
достоинства.  Он  в  строжайшей,  неописуемой  изоляции  и  не¬
прерывном  тяжком  одиночном  заключении...  Отрезанный  от
жизни  немецкого  народа,  отделенный  от  мира  железными
прутьями  решетки...  Он  пережил  смерть  любимого,  незабвен¬
ного  отца  и  смерть  дорогого  тестя.
 Можно  ли  вообще  вынести  все  это  без  серьезных  послед¬
ствий?  С  каким  терпением  и  упорством  переносил  он  все!
Сколько  нужно  было  усилий  над  самим  собой,  чтобы  спра¬
виться  с  ударами  судьбы!  И  неизвестно,  что  еще  ждет  впереди.
Какая  все  же  колоссальная  пропасть  между  жизнью  на  сво¬
боде  и  жизнью  в  этом  подневольном  и  мрачном  тюремном
мире!  Как  много  страданий  вынужден  годами  терпеть  заклю¬
ченный!  И  их  ни  ослабить,  ни  предотвратить...  Заключенный
воспринимает  и  переносит  невзгоды  гораздо  тяжелее,  мучи¬
тельнее,  чем  свободный  человек,  который  может  хоть  что-то
сделать,  хоть  куда-то  уйти...
 Несмотря  на  энергичное  сопротивление  и  даже  па  всю  силу
воли,  не  всегда  можно  противостоять  безыходной  тюремной
обстановке.  И  тогда  накатывает  эта  тоска  и  эта  мука.  И  некуда
деться...  Они  затопляют  камеру,  как  вода  затонувший  корабль.
 Приходится  напрягать  всю  силу  духа  и  полностью  уходить
в  себя,  чтобы  преодолеть  слабость  и  не  поддаться  ей.  И  это
прибавляет  силы,  увеличивает  поток  жизненной  энергии,  ибо
в  борьбе  жизнь  обретает  свою  истинную  ценность.  Лишь  в  ча¬
сы  испытаний  человек  открывает  самого  себя,  он  открывает
в  себе  такие  глубины,  о  которых  раньше  и  не  подозревал.
И  это  возвышает  его  и  вдохновляет.
 Годы  одиночества  все  прочнее  замыкают  в  своих  тесных
стенах.  В  воображении  протекает  поток  былых  событий  и  впе¬
чатлений.  Жизнь  становится  тогда,  как  сон,  сон  —  как  жизнь.
Как  дуновение,  плывет  этот  сон  над  землей  и  людьми.  В  нем
скрадываются  часы  повседневной  жизни,  а  прошлые  события
и  человеческие  судьбы  выступают  на  передний  план.  Видения
проносятся,  улетают,  уводят,  убаюкивают...  Но  тем  острее  бу¬
дет  пробуждение:  истекает  пятый  год  заключения,  и  неизвест¬
но,  придет  ли  конец  этой  муке!..
 12г?

Порой  откуда-то  из  самой  глубины  души  приходят  мрач¬
ные  мысли.  Они  заставляют  слушать  тюремную  тишину,  ви¬
деть  невидимое  и  превращать  самое  незначительное  событие
в  долгую  муку.  А  жалкая  радость,  доставляемая  ничтожным
кругом  впечатлений,  приносит  вдруг  долгий  покой.  Пожалуй,
все  люди  в  какой-то  момент  жизни  ищут  такую  вот  тишину
духа,  но  лишь  немногие  могут  ее  обрести.  Он  же  нашел  ее
в  одиночестве  тюремной  камеры...
 Но  это  опиум.  Его  нужно  пить  с  величайшей  осторож¬
ностью  —  лишь  для  смягчения  самой  острой  боли.  Иначе  слад¬
кий  яд  сделает  рабом.  Потом  начнется  распад.  А  кто  безутеш¬
но  и  беспомощно  покоряется  «неизбежной»  участи,  тот  уже
погиб,  он  постепенно  будет  все  больше  терять  силу  духа  и  во¬
ли.  За  леностью  мысли  и  чувств  неизбежно  следует  покорность.
 Упорная  и  тяжелая  борьба  вошла  в  плоть  и  кровь  —  и
в  этом  спасение.  Он  будет  и  впредь  противостоять  тюремной
тоске,  и  жить,  и  бороться,  и  не  давать  себе  подолгу  задумы¬
ваться  о  том,  чем  все  это  кончится.  Ибо  и  эта  судьба  герои¬
ческая,  и  она  тоже  жизнь,  а  жизнь  для  него  всегда  была
борьбой.
 Мы  не  можем  подкупить  судьбу.  Только  в  непрерывной  тя¬
желой  борьбе  закаляются  люди.  Ведь  борьба  —  первичный
элемент  жизни,  закон  развития...  Уверенность  в  себе  и  вер¬
ность  себе  —  вот  единственные  источники  силы.  И  еще  нена¬
висть,  и  еще,  конечно,  любовь...
 Юность,  военные  годы,  голод,  инфляция  и  борьба,  борьба,
борьба  проходят  перед  глазами...  И  новая  надежда  ободряет
сердце.  У  кого  есть  источник  жизни,  тот  счастлив  вопреки  всем
испытаниям.  Человек  полон  дремлющей  силы.  Счастлив  тот,
в  ком  сна  просыпается,  кто  знает,  как  сохранить  ее  живой.  Он
находит  счастье  в  себе,  чтобы  осчастливить  других,  дать  им
свет,  одарить  их  жизненной  силой,  живой  надеждой...
 Как  будто  полегче  стало  на  душе.  Боль  в  животе  тоже  по¬
немногу  стихает.  Он  садится  за  стол  и  берется  за  письмо.
В  этом  году  он  не  сможет  вложить  в  конверт  почки  сирени  —
символ  надежды.  Но  вчера  на  прогулке  он  подобрал  с  земли
три  пылающих  осенних  листочка.  Он  пошлет  Розе  эти  рос¬
кошные  кленовые  листья.  «Прими  их  вместо  сирени  как  знак
моей  благодарности  за  твою  любовь».
 СТЕНА
 Роза  нервничала.  Из-за  слежки  она  была  вынуждена  уже
дважды  отложить  встречу  с  Эдвином.  Она  знала,  с  каким  рис¬
ком  связан  был  каждый  час  его  пребывания  в  Гамбурге,  и  от
123

этого  нервничала  еще  больше.  Но  ее  обложили  так  плотно,
что  немыслимо  было  выйти  из  дому  незамеченной.  Придется
дать  знать  Эдвину,  что  они  смогут  встретиться  только  в  Бер¬
лине.  Там  ей  все  же  проще  избавиться  от  «хвоста».  И  неизвест¬
но  почему:  берлинское  гестапо  отнюдь  не  уступает  гамбург¬
скому,  скорее  даже  наоборот.  Но  как  бы  там  ни  было,  послед¬
ние  дни  она  чувствует  за  собой  неусыпную  слежку.  И  ни  разу
не  удалось  ей  установить,  кто  за  ней  наблюдает.  Каждый  раз
она  «узнавала»  в  толпе  сразу  нескольких  агентов.  И  это  было
страшно,  потому  что  идти  за  ней  мог  только  один.  Но  именно
этого,  единственного,  она  и  не  могла  распознать.  Очевидно,
слежкой  руководил  теперь  настоящий  мастер,  идеально  отла¬
дивший  свою  невидимую  и  страшную  сеть,  обойти  которую  не¬
возможно.  Оставалось  только  вырваться  из  нее  —  выехать
в  Берлин.  Следить  за  ней  будут  и  там,  но  вряд  ли  ей  при¬
дется  столкнуться  со  столь  же  продуманной  и  изощренной  си¬
стемой.  Не  станет  же  берлинское  гестапо  держать  в  резерве
на  случай  сравнительно  редких  берлинских  ее  поездок  столь
же  отлаженную  машину  наблюдения.  Конечно,  в  Берлине  ей
легче  будет  избавиться  от  «хвоста»,  чем  здесь,  да  и  Эдвин
чувствует  себя  там  более  уверенно.
 Она  пытается  заняться  мелкой  домашней  работой:  поднять
петли  на  чулках,  заштопать  шерстяные  перчатки,  пришить
крючки  к  юбке  дочери.  Но  все  валится  из  рук.  Может,  в  ма¬
газин  сходить?
 — 	Ирма!  —  зовет  она  .—  Ты  где?
 — 	Иду,  мамочка!  —  откликается  Ирма  из  ванной.
 — 	Что  ты  там  делаешь?
 — 	Размачиваю  волосы.  Никак  не  завиваются!  Ну  что  ты
будешь  делать!  Все  такие  же  прямые.
 — 	И  хорошо,  —  улыбается  Роза.  —  Тебе  больше  идет  стро¬
гая  прическа.
 — 	Надоедает!  —  смеется  Ирма,  появляясь  в  дверях.
 — 	Как  у  нас  дома  с  продуктами,  девочка?
 — 	Надо  молока  купить,  немного  масла,  и  кофе  весь  вышел.
 — 	Пойдем-ка  в  магазин!  —  решает  Роза.  —  И  сладкого  че¬
го-нибудь  купим!
 — 	Вдвоем?  —  удивляется  Ирма.  Продуктовые  магазины  —
ее  сугубо  личная  компетенция.  —  Я  и  одна  сбегаю.
 — 	Просто  погулять  захотелось.
 — 	Погулять?  В  такую-то  погоду!
 За  окнами  неистовствует  норд-вест.  В  воздухе  несутся
обрывки  бумаги  и  тучи  пыли.  Временами  на  мостовую
124

обрушиваются  косые  пулеметные  струи  не  то  дождя,  не  то
града.
 — 	Мы  быстро,  —  решительно  кивает  Роза.  —  Магазин  же
за  углом.
 Она  надевает  плащ  с  капюшоном,  берет  хозяйственную  сум¬
ку  и  зонт.  Ирма  натягивает  на  плечи  зеленую  спортивную
курточку.  Застежка-«молния»  перерезает  ее,  как  железнодо¬
рожная  колея  озимое  поле.
 Ирма,  как  всегда,  выскочила  из  подъезда  первой  и  тут  же
увидела  на  противоположной  стороне  улицы  две  неподвижные
фигуры  в  черных  резиновых  плащах.
 — 	Мама,  смотри,  —  тихо  сказала  она.
 «Это  что-то  новое,  —  подумала  Роза.  —  Они  даже  не  скры¬
ваются».
 — 	Не  обращай  внимания,  девочка,  —  сказала  она,  взяв
дочь,  словно  та  все  еще  была  маленькой,  за  руку.
 Но  сама  внутренне  насторожилась.  У  большой  зеркальной
витрины,  где  с  крючьев  свисали  красно-желтые  мясные  туши,
она  остановилась.  Те  двое  шли  за  ними.
 — 	Давай  постоим  здесь,  Ирма,  —  тихо  сказала  она  и  быст¬
ро  повернулась  к  гестаповцам  лицом.
 — 	Осторожно!  —  еле  слышно  шепнула  Ирма.  —  Пусть
они  пройдут  мимо,  и  тогда  кто-нибудь  из  нас  войдет  в  ма¬
газин.
 Но  гестаповцы  и  не  думали  проходить  мимо.
 — 	Добрый  день,  —  сказал  один  из  них,  тщедушный  и  ры¬
жий,  с  кровяной  бородавкой  на  носу.  —  Мы  как  раз  собира¬
лись  нанести  вам  визит.  Потрудитесь,  пожалуйста,  возвратить¬
ся  домой.
 — 	А  кто  вы,  собственно,  такие?  —  спросила  Роза,  хотя  пре¬
красно  знала,  с  кем  имеет  дело.
 — 	Не  привлекайте  к  себе  внимания,  —  гестаповец,  каза¬
лось,  не  расслышал  вопроса.  —  Идите  домой.
 — 	Но  на  каком  основании?..
 — 	Идите,  идите,  —  безучастно  закивал  он.  —  И  не  надо
поднимать  шума.  Это  может  вам  только  повредить.
 Роза  пожала  плечами  и,  еще  крепче  стиснув  руку  дочери,
пошла  обратно.  Гестаповцы  следовали  за  ними  в  некотором  от¬
далении.  Но  как  только  женщины  вошли  в  подъезд,  они  за¬
спешили.  По  лестнице  поднялись  уже  бегом.
 Роза  открыла  замок  и  хотела  войти  в  квартиру,  но  рыжий
гестаповец  удержал  ее  за  локоть  и  кивнул  напарнику.  Тот
молча  оттеснил  Розу  и  вошел  первым.
 — 	Прошу  вас,  фрау,  —  сказал  рыжий.  —  И  вы,  фройляйн.
 125

— 	Предъявите  свои  документы,  —  обернулась  к  нему  Роза,
войдя  в  переднюю.
 — 	Пожалуйста.  —  Он  достал  удостоверение  и  раскрыл  его
перед  ней.
 «Государственная  тайная  полиция,  —  прочла  она.  —  Пауль
Шнейдер,  следователь».
 — 	Что  вам  нужно  от  нас?  —  Роза  поставила  сумку  и  зонт,
но  плаща  не  сняла.
 — 	Пройдите  в  комнату,  —  сказал  Шнейдер.
 Роза  и  Ирма  направились  в  столовую,  где  их  уже  ждал,
прислонясь  к  подоконнику,  другой  гестаповец.
 — 	Вы  должны  вручить  мне  все  письма,  которые  получили
от  мужа  из  тюрьмы.
 — 	Добровольно  я  ничего  вам  не  дам,  —  отчеканила  Роза  и
села  на  диван.  Ирма  расстегнула  «молнию»  и  опустилась  ря¬
дом  с  ней.
 — 	Хорошо,  —  сказал  Шнейдер.  —  Приступим.  Пройдите
в  ту  комнату,  —  кивнул  он  напарнику.  —  Дайте  мне  ключ  от
шкафа,  —  он  требовательно  протянул  руку,  —  чтобы  не  при¬
шлось  ломать.
 Ирма  медленно  поднялась,  подошла  к  маминому  рабочему
столику  и  достала  ключ.
 — 	Зачем  вы  хотите  забрать  у  нас  письма  отца?  —  тихо
спросила  она.  —  Сначала  забрали  его,  а  теперь  письма.  В  них
наша  последняя  радость.  Мы  их  перечитываем  каждый  день.
Ну  для  чего  они  вам?
 — 	Могу  вам  ответить  со  всей  определенностью,  фрой¬
ляйн,  —  гестаповец  отпер  шкаф  и  выдвинул  ящик.  —  Я  про¬
чел  копии  этих  писем  и  скажу  вам,  что  они  должны  быть
конфискованы.  Мы  просто  обязаны  предотвратить  их  опубли¬
кование.  Если  бы  эти  письма  стали  вдруг  достоянием  обще¬
ственности,  они  бы  произвели  просто  ошеломляющее  впечат¬
ление.
 — 	Отчего  же?  —  Роза  насмешливо  подняла  брови,  и  губы
ее  сделались  вдруг  злыми  и  тонкими.  —  Даже  допуская,  что
письма  могли  бы  быть  преданы  огласке,  я  не  понимаю,  чем
они  могли  так  вас  напугать!  Они  же  прошли  гестаповскую
цензуру  и  контроль  органов  юстиции.  Все,  что  считалось  в  них
мало-мальски  предосудительным,  было  залито  тушью.  Почему
же  вы  теперь  спохватились?  Чем  вас  пугают  письма  моего
мужа?
 — 	Меня  они  не  пугают,  —  гестаповец  работал  быстро  и
аккуратно,  едва  касаясь  пальцами  вещей,  словно  профессио¬
нальный  карманник.  Он  осмотрел  шкаф  за  какие-нибудь  три
126

минуты,  оставив  все  в  безукоризненно  первозданном  виде.  За¬
брал  только  бумаги:  записи,  письма,  даже  открытки.
 — 	Выходит,  что  нас  лишают  теперь  переписки.  —  Роза  еще
глубже  закусила  губы.
 — 	Отчего  же?  —  гестаповец  перешел  к  ее  столику.  —  Все
письма  вашего  мужа,  адресованные  вам  и  фройляйн,  будут
поступать  теперь  в  полицию.  Об  их  получении  вас  уведомят,
и  вы,  конечно,  сможете  их  прочесть.  Письма  же  останутся
у  нас.  Мы  будем  аккуратно  собирать  их  и  сохранять.
 — 	Я  закончил,  —  сказал,  появляясь  в  дверях,  второй  геста¬
повец.
 — 	Сейчас,  —  отозвался  Шнейдер  и  присел  над  нижним
ящиком.
 ...Когда  обыск  был  закончен  и  гестаповцы  ушли,  Роза  бро¬
силась  на  диван  и,  уткнувшись  лицом  в  вышитую  подушку,
разрыдалась.
 Ирма  стала  на  колени,  обняла,  прижалась  щекой  к  вздра¬
гивающему  ее  плечу.  Но  Роза  уже  не  могла  остановиться.
Сказалось  все:  и  невылитая  горечь  этих  страшных  лет,  и  тре¬
вога  последних  дней,  когда  она  всюду  чувствовала  на  себе
чужие  враждебные  глаза,  утраты,  унижения  и  постоянная  нерв¬
ная  напряженность.  И  писем  ей  было  безумно  жаль,  как  буд¬
то  вместе  с  ними  отобрали  у  нее  еще  одну  частицу  надежды.
И  дело  было  не  только  в  письмах,  но  и  в  том,  как  их  у  нее
взяли.  Перед  глазами  все  мелькали  длинные  и  чуткие,  как
у  пианиста,  пальцы  гестаповского  следователя.  Это  был  обыск,
беспощадный  по  краткости  и  красоте,  жуткой  красоте,  кото¬
рой  наделяет  природа  ядовитых  животных.  Роза  подсозна¬
тельно  почувствовала  здесь  ту  же  безукоризненную,  изощрен¬
ную  манеру  профессионала,  которая  чудилась  ей  все  эти  дни.
И  это  ее,  кажется,  доконало.  Она  физически  ощущала,  как
эти  бесцветные,  в  рыжих  отметинках  радужки,  эти  напря¬
женные  остановившиеся  зрачки  сверлят  ей  спину.  В  мысли,
что  плюгавый  мозгляк  с  кровяной  бородавкой  все  это  время
ее  преследовал,  было  что-то  бесконечно  противное  и  унизи¬
тельное.
 Ах,  все  это  совершенно  ни  к  чему,  вдруг  поймала  она  себя
на  мысли.  Чисто  по-женски.  Абсолютно.  И,  поняв,  что  обрела
способность  видеть  себя  со  стороны,  она  успокоилась.
 — 	Ну  что  ты,  мама!  Что  ты!  —  испуганно  и  укоризненно
шепнула  Ирма  прямо  в  самое  ухо,  горячо-горячо.
 — 	Ничего,  девочка,  ничего.  —  Она  поднялась  с  дивана  и,
вынув  из  кармана  платочек,  отошла  к  окну.  —  Посмотри,  что
в  почтовом  ящике.
 127

Пока  Ирма  вынимала  почту,  Роза  кое-как  привела
себя  в  порядок.  Но,  взглянув  в  зеркало,  устало  махнула  ру¬
кой.  Лицо  заплыло,  глаза  зареванные  и  красные,  страшно
смотреть.
 — 	Только  «Гамбургская»,  мама,  —  сказала  Ирма,  разво¬
рачивая  газету.
 «Ну  конечно,  —  подумала  Роза,  —  теперь  нам  не  будут  до¬
ставлять  его  писем».
 — 	Что  в  газете?  —  прикладывая  к  глазам  мокрый  смор¬
щенный  платок,  спросила  она.
 Ирма  стала  читать  заголовки:  «Англия  установила  дипло¬
матические  отношения  с  правительством  генерала  Франко».
«Рейхсмаршал  Геринг  приезжает  в  Гамбург».
 — 	Что?
 — 	Геринг  приезжает  в  Гамбург,  чтобы  выступить  на  ми¬
тинге.
 — 	Когда?
 — 	Вроде  сегодня...  Да,  сегодня.  «Украшенный  дубовыми
ветками  фасад  отеля  «Эспланада»...  Высокий  и  дорогой  гость...»
 — 	Вот  как?  Я  пойду  к  нему!
 — 	Ну,  мама!  Что  ты!..  Не  делай  этого.  Зачем?
 — 	Я  хочу  поговорить  с  ним,  встретиться  лицом  к  лицу.
Я  скажу  ему  все,  что  думаю.  Пусть  он  знает,  что  я,  как  и  ты¬
сячи  других  женщин,  борюсь  за  своего  мужа.
 — 	Не  ходи,  мама.
 Но  она  уже  ничего  не  слушала.  Схватила  лист  бумаги.  Вы¬
нула  конверт.  Торопливо  набросала  несколько  строк.  Выбежа¬
ла  в  коридор  и  растерянно  закрутилась  на  месте,  ища  свой
плащ,  пока  не  увидела,  что  он  на  ней.  Ну  да,  конечно,  она  же
его  так  и  не  сняла.
 — 	Сиди  дома  и  жди  меня!  —  крикнула  Роза  дочери  и,
схватив  зонт,  выбежала  на  лестницу.
 ...В  центре  города  было  оживленно.  С  балконов  свешива¬
лись  красные  полотнища  со  свастикой.  Они  порывисто  хлопали
на  ветру.  Всюду  сновали  шупо  и  эсэсовцы.  На  одном  из  шпи¬
лей  ратуши  развевалось  знамя  люфтваффе.  Бургомистр  как
бы  подчеркивал,  что  приветствует  в  лице  Геринга  военно-воз¬
душные  силы  возрожденной  Германии.  Почетный  караул  гит¬
лерюгенда  застыл  в  ожидании.  Это  была  особенно  тонкая
лесть,  ибо  авиация  —  удел  юности,  а  юность  Гамбурга  с  ба¬
рабанами  на  трехцветных  перевязях  и  кинжалами  на  поясах
встречала  вождя  германского  неба.  Мальчики,  казалось,  не  за¬
мечали,  что  их  сечет  холодный,  пронизывающий  дождь.  Их
 128

пилотки  намокли,  а  блузы  прилипли  к  телу.  Но  радио  обеща¬
ло  сегодня  кратковременные  осадки,  и  можно  было  надеяться,
что  торжественный  митинг  пройдет,  как  всегда,  великолепно.
 У  «Эспланады»  стояли  десятки  машин  и  толпились  сотни
людей.  Главный  вход  охраняли  войска  СС.  Роза  пробилась
к  боковому  входу  и  присела  на  ступеньку  гранитной  лестницы.
Дождь  действительно  вскоре  перестал,  и  небо  очистилось,  но
было  все  так  же  холодно.  Энтузиазм  встречающих,  однако,  не
охладел.  Люди  в  толпе  становились  на  цыпочки  и  вытягивали
шеи:  «Не  едет  ли?»
 Внезапно  распространился  слух,  что  личный  поезд  рейхс¬
маршала  «Герман»  прибыл  к  перрону  гамбургского  вокзала.
По  толпе  пробежала  дрожь  радостного  нетерпения.  Полицей¬
ские  забегали.  Один  из  них,  самый,  наверно,  неповоротливый
и  толстый,  заметил  Розу  и  в  изумлении  уставился  на  нее.
 — 	А  вам  что  здесь  нужно?  —  подбоченясь,  спросил  он  и
наклонился  к  сидящей  на  ступеньках  женщине.
 — 	Я  хочу  поговорить  с  Германом  Герингом,  —  Роза  вста¬
ла.  —  Хочу  передать  ему  письмо.
 Шупо  ничего  не  сказал,  только  фыркнул  и,  неуклюже  по¬
вернувшись,  побежал,  переваливаясь  с  боку  на  бок,  как  гусь,
к  центральному  входу.  Роза  осталась  на  месте.
 Через  минуту  он  явился  с  шестью  эсэсовцами.
 — 	Ваши  документы.  —  Один  из  них,  видимо  старший,  тре¬
бовательно  выбросил  затянутую  в  кожаную  перчатку  руку.
 —  Я  Роза  Тельман.  —  Она  раскрыла  свою  видавшую  виды
сумочку.  —  Мне  необходимо  поговорить  с  Герингом.
 Толпа  зашумела,  задвигалась,  стала  вдруг  плотнее,  напря¬
женнее.
 «Едут!  Едут!»  —  послышались  голоса.
 Эсэсовец  отдал  какой-то  приказ,  потонувший  в  людском
гуле  и  криках  приветствия.  Эсэсовцы  вместе  с  начальником
побежали  к  главному  входу.  Охранять  Розу  остался  толстый
полицейский.
 Сжимая  в  руке  маршальский  жезл,  Геринг,  одетый  в  на¬
рядный  мундир  авиационного  генерала,  легко,  несмотря  на
свою  грузность,  взбежал  по  ступенькам.  Повернулся  к  толпе
и  приветственно  поднял  руку.  Улыбаясь,  выслушал  он  востор¬
женные  крики,  озаренный  дымными  вспышками  магния,  и
проследовал  сквозь  живой  коридор  почетных  лиц  в  отель.
 Энтузиазм  несколько  схлынул,  но  никто  не  сдвинулся  с  ме¬
ста.  Ожидали,  что  будет  дальше,  хотя  за  высоким  гостем  в  две¬
рях  отеля  скрылись  и  почетные  лица  в  парадных  мундирах
всевозможных  ведомств  и  орденах.
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  том  VI
 129

—  Зря  вы  пришли,  —  сказал  шупо.  —  Вас  все  равно  не
пустят  к  нему.
 Но  в  этот  момент  возвратился  эсэсовский  начальник  вместе
с  элегантным  авиационным  офицером.
 —  Что  вам  угодно,  фрау?  —  вежливо  спросил,  козырнув
двумя  пальцами,  офицер.
 —  Я  хочу  поговорить  с  Герингом,  у  меня  есть  для  него
письмо,  —  все  так  же  спокойно  и  тихо  ответила  Роза.
 — 	Я  его  адъютант,  —  улыбнулся  офицер.  —  Рейхсмаршал
сейчас  очень  занят.  Можете  поверить:  я  передам  письмо  лично
ему.  —  Он  снял  белоснежную  перчатку  и  протянул  руку.  —
Давайте  ваше  письмо.
 Роза  достала  из  сумочки  конверт  и  отдала  его  офицеру.  Он
еще  раз  козырнул  и,  повернувшись,  как  на  параде,  удалился.
Эсэсовец  махнул  кому-то  рукой  и  побежал  вслед  за  летчиком.
С  двух  сторон  к  Розе  подступили  два  здоровенных  парня  в  та¬
ких  же  блестящих  резиновых  плащах,  которые  она  уже  видела
сегодня  в  своей  квартире.
 — 	Пойдем,  —  один  из  гестаповцев  грубо  схватил  ее  за  ло¬
коть.
 — 	Никуда  я  не  пойду!  —  Она  резко  вырвала  руку.  —  Мо¬
жете  делать  со  мной  что  хотите,  но  никуда  я  с  вами  не  пойду.
 — 	Не  собирайте  толпы,  —  зашипел  гестаповец.  —  Что  по¬
думают  люди,  которые  встречают  Геринга?
 — 	Да  чего  там  с  ней  церемониться!  —  буркнул  второй.
 Они  быстро  схватили  ее  под  руки  и  потащили  через  боко¬
вой  проход  к  черному  «мерседесу».
 —  Куда  вы  меня  тащите?  —  Она  упиралась  ногами  в  зем¬
лю  как  могла.  —  Сейчас  же  отпустите  меня!
 — 	Не  вздумай  кричать,  —  процедил  сквозь  зубы  один  из
гестаповцев.  —  Это  плохо  для  тебя  кончится.
 Открыв  заднюю  дверцу,  они  вдвоем  втолкнули  ее  внутрь.
 — 	В  ратушу!  —  приказал  гестаповец  шоферу,  обрушиваясь
на  сиденье  рядом  с  ней.
 ДОЖДЬ  В  ГАМБУРГЕ
 Когда  Роза  добралась  на  трамвае  до  Поппенбютеля,  пошел
дождь.  Угольно-серые,  словно  закопченные,  стены  гамбургского
пригорода  растворились  в  пронизанном  шипящими  струями
тумане.  По  мостовой,  смывая  желтые  пятна  опавших  листьев,
побежали  мутные  стремительные  ручьи.
 Роза  быстро  раскрыла  зонт  и  поспешила  к  афишной  тум¬
130

бе,  где  за  волнистой  завесой  дождя  мерещилась  чья-то  темная
искаженная  тень.
 —  Давно  ждешь?  —  спросила  она  съежившегося  мокрого
Эдвина,  накрывая  его  зонтом.
 —  Нет!  —  Он  тряхнул  головой,  и  во  все  стороны  полетели
холодные  брызги.  —  Только  что  пришел,  но  уже  промок  со¬
вершенно  и  даже  озяб.
 —  Еще  бы.  Конец  октября.  Ты,  как  всегда,  налегке?
 —  Как  всегда.  —  Он  оглушительно  чихнул  и  вытер  лицо
мокрой  рукой.  —  Ну,  как  здоровье?
 —  Спасибо,  недурно.  —  Роза  едва  заметно  улыбнулась.  —
Старик  передал  мне  записку  о  Мюнхенском  соглашении.  Я,  ко¬
нечно,  поняла,  что  она  должна  вас  заинтересовать,  но  сомне¬
валась,  писать  вам  или  нет.  Ну  и  все  же  написала...  Письмо
опустила  со  всеми  предосторожностями.  Не  знаю,  верно  ли
я  сделала,  но  мне  было  так  одиноко,  Эдвин,  так  одиноко!
 —  Ты  поступила  совершенно  правильно.  Надо  было  напи¬
сать  сразу.  Как  видишь,  мы  перехитрили  их  и  смогли  встре¬
титься...  Лучше  скажи,  как  тебе  удалось  получить  эту  запис¬
ку?  Как  он  сумел  ее  передать?  Свидание  же  было  отсрочено.
 —  Да.  Из-за  близости  войны.  Но  оно  состоялось,  хоть  и
значительно  позже.  Прокурор  и  тюремный  инспектор  сидели,
как  обычно,  за  столом,  а  Тельман  напротив  меня.  Он  толкнул
меня  ногой,  и  я  заметила,  что  он  протянул  под  столом  руку.
В  этот  момент  инспектор  спросил  меня,  получила  ли  я  кури¬
тельную  трубку.  «Ну  конечно»,  —  сказала  я  и  раскрыла  сумоч¬
ку,  чтобы  показать  эту  самую  трубку,  которую  они  отобрали
у  Эрнста.  Тогда-то  я  и  бросила  в  сумку  записку.  Никто  ничего
не  заметил.
 — 	Счастливый  случай,  —  хмыкнул  Эдвин.  —  Вы  шли  на
большой  риск.
 — 	Конечно.  Пойдем  куда-нибудь?
 — 	Зачем?  удивился  Эдвин.  Здесь  никого  нет,  и  за  шу¬
мом  дождя  нельзя  услышать,  о  чем  мы  с  тобой  говорим.
 — 	Но  на  нас  могут  обратить  внимание.  Согласись,  что  это
выглядит  странно,  когда  двое  стоят  под  дождем  на  трамвай¬
ной  остановке.
 — 	Мало  ли  что...
 — 	Нет,  на  влюбленную  пару  мы  не  похожи.  Дама  уж  слиш¬
ком  пожилая...  Здесь  недалеко  тихий  ресторанчик,  пойдем
лучше  туда.
 — 	.Ладно.  Записка  у  тебя?
 — 	Я  передам  тебе  ее,  когда  ты  немного  обсохнешь,  —
улыбнулась  Роза.  —  А  то,  боюсь,  размокнет  бумага.
 9* 	131

— 	У  меня  есть  непромокаемый  карман.  Записка  большая?
 — 	Двенадцать  страниц  на  машинке.  Ее  нужно  как  можно
скорее  доставить  товарищу  Вальтеру.
 — 	Он  теперь  в  Москве,  Роза,  в  Исполкоме  Коминтерна.
«Мостом  жизни»  руководит  сейчас  Франц  Далем,  но,  конеч¬
но  же,  о  записке  Старика  будут  знать  и  в  Москве.
 Напор  дождя  ослабел,  но  холодный  белый  туман  стал
плотнее.  Тусклым  ленивым  серебром  отсвечивали  улицы  и
жестяной  навес  керосиновой  лавки.
 В  маленьком  скверике,  где  находился  ресторанчик  «Мор¬
ская  раковина»,  уныло  мокли  голые  кусты  жасмина  и  старая
облетевшая  липа.  Эдвин  помог  Розе  снять  пальто,  затем  осто¬
рожно  стянул  с  себя  мокрый  плащ.
 Роза  раскрыла  сумочку,  достала  сложенную  в  несколько
раз  газету  и  бережно  разгладила  ее.  Так  она  и  вошла  в  зал
с  «Гамбургер  цайтунг»  в  руке.
 В  ресторане  было  пусто.  Эдвин  придвинул  газету  к  себе  и
небрежно  раскрыл  ее.
 «Идея,  объединившая  нас  до  самой  смерти,  идея,  которая
увлекла  и  сделала  счастливыми  миллионы  людей,  идея,  ко¬
торая  сидит  у  каждого  из  нас  в  костях  и  в  крови,  —  эту  ве¬
ликую,  живую  и  могучую  идею  нельзя  загасить  даже  в  эти
тяжелейшие  годы...»  —  успел  он  прочесть  бросившиеся  в  гла¬
за  строки  на  вложенном  в  газету  листке.  «При  использова¬
нии  этого  документа  следует  соблюдать  величайшую  осто¬
рожность»,  —  прочел  он  начальную  строчку  записки  и  нето¬
ропливо  сложил  газету.
 — 	Миноги  в  горчичном  соусе,  —  сказал  он  кельнеру,  —
и  сосиски  с  капустой.
 — 	Пиво?  —  спросил  кельнер.
 — 	Да,  —  кивнул  Эдвин,  —  «Старый  Карлсон».
 В  ресторан  вошел  высокий  мужчина  в  мешковатом  костю¬
ме  и,  оставляя  за  собой  мокрые  следы,  направился  к  сосед¬
нему  столику.  Кельнер  обернулся,  внимательно  оглядел  но¬
вого  посетителя  и  быстро  прошел  за  стойку,  где  всаживал
кран  в  свежую  пивную  бочку  лысый  хозяин  в  белом  перед¬
нике.  Кельнер  бросил  быстрый  взгляд  на  столик  Розы  и
Эдвина  и,  наклонившись  к  хозяину,  что-то  шепнул.
 Хозяин  отложил  кран,  тяжело  выпрямился  и  тоже,  при¬
щурившись,  оглядел  зал.  Он  вытер  руки  полотенцем  и  выдви¬
нул  из-под  стойки  телефон.
 Обостренный  слух  Эдвина  уловил  дребезжание  наборного
диска.  Мужчина  за  соседним  столиком  ковырял  зубочисткой
132

во  рту.  Мокрые  волосы  его  топорщились  ежом,  на  тяжелом
подбородке  проступала  синева.
 Прикрывая  трубку  рукой,  хозяин  что-то  взволнованно
объяснял,  но  слов  разобрать  было  нельзя.
 — 	Уйдем?  —  одними  губами  спросила  Роза.
 — 	Поздно,  —  так  же  тихо  ответил  Эдвин.
 Малиновый  от  натуги  хозяин  повесил  трубку,  задвинул
телефон  обратно  и  вновь,  прищурившись,  воровато  стрельнул
глазами.
 — 	Пусть  это  лучше  найдут  у  меня,  —  Роза  накрыла  ру¬
кой  газету,  быстро  сложила  ее  по  сгибам  и  спрятала  в  сумку.
Но  убрать  сумку  она  уже  не  успела.  В  зал  вбежали  трое  по¬
лицейских.  С  синих  взъерошенных  шинелей  стекала  вода.
Каскетки  и  ремни  сверкали  дождевым  глянцем.  Один  из  них
сжимал  в  руке  револьвер.  Еще  с  порога  он  крикнул:
 — 	Где?  —  с  жестких  усов  его  взлетели  маленькие  брыз¬
ги.  —  Где  он?
 — 	Вот!  Вот!  —  кинулся  им  навстречу  хозяин.  —  Здесь
он!  —  и  кивком  указал  на  мужчину  в  мешковатом  костюме.
 — 	Но  позвольте!  —  тот  грозно  приподнялся  и  насупил
мохнатые  брови.  —  Что  это  значит?
 — 	Сейчас  узнаешь!  —  усмехнулся  усатый  полицейский.  —
Взять  его!
 Щелкнули  никелированные  наручники.
 — 	Да  вы  знаете,  кто  я?  —  взревел  вдруг  арестованный.  —
Я  обер-шарфюрер  СС  Вальтер  Симон!
 — 	Тебя-то  нам  и  нужно.  А  ну  пошли!
 Полицейские  потащили  обер-шарфюрера  в  штатском  к  вы¬
ходу.  В  дверях  усатый  вахмистр  задержался  и,  обернувшись
к  столику,  за  которым  сидели  Роза  и  Эдвин,  вежливо  ко¬
зырнул.
 — 	Прошу  прощения  за  беспокойство,  —  сказал  он,  уходя.
 Роза  и  Эдвин  только  молча  переглянулись.
 — 	Знаете,  кто  это  был?  —  оживился,  облегченно  вздохнув,
хозяин.
 Эдвин  покачал  головой.
 — 	Убийца  и  грабитель!
 — 	В  самом  деле?  —  проявил  сдержанный  интерес  Эдвин.
 —  Ну  конечно  же!  —  хозяин  присел  за  их  столик.  —  Знае¬
те,  что  он  вытворял?  После  той  ночи,  когда  громили  евреев,
он  с  двумя  дружками  стал  врываться  в  арийские  магази¬
ны.  —  Хозяин  многозначительно  поднял  палец.  —  Вы  пони¬
маете?  Будто  бы  по  ошибке!  Прямо  с  порога  бах  из  револь¬
133

вера  —  и  к  кассе.  Потом  для  порядка  выбьют  несколько  сте¬
кол  и  намалюют  на  витрине:  «Вон  евреев!»  —  для  отвода
глаз,  значит.  Что  выдумал?  А?..  Хорошо,  что  его  Зепп
узнал.  —  Он  кивнул  на  кельнера.  —  Теперь  получишь  две¬
сти  марок  награды,  Зепп!
 — 	Как  же  он  его  узнал?  —  поинтересовался  Эдвин.
 — 	По  фотографии.  Из  полицай-президиума  прислали.  Его
же  по  всей  Германии  ищут.  Везучий  ты,  Зепп!  Шутка  ли:
двести  марок!
 — 	А  вахмистр,  который  его  арестовал,  не  наш,  не  из  Гам¬
бурга,  —  заметил  хозяин.  —  Наверно,  это  и  есть  тот
самый  Лендциан,  которого  прислали  из  Берлина.  Мне  о  нем
брат  рассказывал.
 — 	Точно,—  подтвердил  Зепп.  —  Ваш  брат  говорил,  что  этого
Лсндциана  нарочно  убрали  из  Берлина,  чтоб  не  мозолил  глаза.
 — 	Кому?  —  спросил  Эдвин.
 — 	Известно  кому...  —  опомнился  Зепп  и  ушел  на  кухню.
 — 	Не  нашего  это  ума  дело.  —  Хозяин  тоже  сразу  скис  и  с
опаской  оглядел  Эдвина.  —  Мало  ли  что  говорят...
 — 	Это  верно,  —  согласился  Эдвин.  —  Получите-ка  с  нас.
Дождь,  кажется,  уже  прошел.
 Роза  посмотрела  в  окно.
 За  стеклом,  покрытым  клинописью  капель,  чуть  посветле¬
ла  белесая  туманная  даль.  Дождь  вроде  бы  и  в  самом  деле
прекратился.
 Из  записки  Тельмана  о  Мюнхенском  соглашении
 Прежде  всего  краткая  гипотеза:  что  произошло  бы,  если
бы  из-за  чехословацкой  проблемы  возникла  война  с  Герма¬
нией?
 В  общем  и  целом  эта  война  означала  бы  конец  национал-
социалистской  системы.  Об  этом  свидетельствуют  почти  все
факты...  Гитлеру  удалось  при  сознательной  и  весьма  твердой
поддержке  Муссолини  успешно,  и  даже  чересчур  успешно,
вести  свою  опасную  игру  ва-банк.  Это  удалось  ему  еще  легче
из-за  нетвердой  политики  английского  и  французского  пра¬
вительств.  Решающим  при  этом  был  и  страх  английского  и
французского  правительства  перед  коммунизмом  в  случае  за¬
тяжной  войны.  И  наконец,  играет  также  роль  переоценка
вооруженных  сил  Германии  и  Италии  в  сравнении  с  воору¬
женными  силами  Англии,  Франции  и  Советского  Союза.  Тем
самым  Мюнхенское  соглашение  не  только  спасло  национал-
социалистскую  систему  от  ожидаемой  и  неизбежной  гибели  в
случае  европейской  войны,  но  и  в  значительной  степени  спо¬
собствовало  дальнейшему  подъему  и  укреплению  этой  систе¬
мы.  Кроме  того,  соглашение  и  вытекающие  из  него  послед¬
134

ствия  означают  новый,  очевидный  поворот  в  Европе  к  то¬
талитарным  государствам,  в  частности  к  Италии  и  Германии,
несмотря  на  существующие  в  Англии,  Франции  и  других
странах  еще  довольно  сильные  контртечения  и  довольно  зна¬
чительные  оппозиционные  силы.
 К  ПОСЛЕДНИМ  ПРИЧАЛАМ
 11  августа  1943  года,  после  шестилетнего  заключения  в
ганноверской  тюрьме,  Тельмана  перевели  в  Баутцен,  в  след¬
ственную  тюрьму  по  уголовным  делам.
 Путь  в  Баутцен  был  долог  и  утомителен.  По  дорогам  тя¬
нулись  унылые  колонны  беженцев.  Дымились  каменные  хол¬
мы,  в  опаленных  воронках  ветер  шевелил  какое-то  тряпье
и  чудом  уцелевшие  куски  обоев.  С  кошелками  и  термосами
в  руках  люди  покорно  брели  на  временные  пункты,  где  мож¬
но  было  получить  хлеб  и  эрзац-кофе.  Женщина,  согнувшись
под  тяжестью  рюкзака,  несла  на  руках  закутанного  в  плед
ребенка.  Спасательная  бригада  разбирала  завал,  над  которым
выла  собака.
 Полиция  закрыла  движение  и  направляла  машины  в  объ¬
езд.  Но  «хорьх»  с  гестаповским  номером  пропустили.  Мед¬
ленно  и  бесшумно,  как  черный  призрак,  скользил  он  по  мерт¬
вым  улицам,  мимо  обгорелых  деревьев,  каменных  коробок,
пыльных  груд  кирпича  и  мусора.  В  обесцвеченном  авгус¬
товским  зноем  небе,  как  сонная  рыба,  застыл  забытый  и  бес¬
полезный  аэростат.
 — 	Ужасно,  —  прервал  гнетущее  молчание  сидевший  ря¬
дом  с  Тельманом  старший  советник  Хеллер.
 — 	Да.  Большие  разрушения.  —  Сидевший  впереди  дирек¬
тор  ганноверской  тюрьмы  Зуффенплан  покосился  на  шофе¬
ра.  —  Но  этим  нас  не  сломить.
 — 	Конечно,  —  с  несколько  искусственным  оживлением
поддакнул  Хеллер.  —  Фюрер  только  ожидает  удобного  мо¬
мента,  чтобы  пустить  в  действие  новое  чудо-оружие.
 —  Англия  и  Россия  тоже  лежат  в  руинах.  —  Зуффенплан,
по-видимому,  почувствовал,  что  фраза  получилась  двусмыс¬
ленной,  и  тут  же  поправился:  —  У  нас  еще  сравнительно  не¬
большие  разрушения.
 —  Люфтваффе  начеку,  —  поддакнул  Хеллер.  —  Как  пра¬
вило,  к  цели  удается  прорваться  только  двум-трем  самолетам
противника.
 —  Да  и  тех  в  конце  концов  сбивают  наши  зенитчики.  Ка¬
жется,  нам  все  же  придется  сделать  круг.  —  Зуффенплан
поспешил  перевести  разговор.  —  Проезд  как  будто  вакрыт.
 139

«Хорьх»  остановился  у  шлагбаума  перед  железнодорож¬
ным  переездом.  На  путях  догорал  накрытый  ночной  бомбар¬
дировкой  эшелон.  По  железным  остовам  опрокинутых  ваго¬
нов  расползлась  тусклая  радуга.  Окутанные  паром  пожар¬
ники  поливали  из  брандспойтов  раскаленный  до  вишневого
отблеска  тендер.  Груды  искореженного  металла  мешали  по¬
дать  к  переезду  платформу  с  краном  для  расчистки  путей.
Нечего  было  надеяться,  что  переезд  скоро  откроют.
 Шофер  для  порядка  несколько  раз  надавил  на  клаксон,  но
утробный,  давящийся  звук  его  потонул  в  шипении  горячего
пара.
 —  Давайте  назад,  —  распорядился  Зуффенплан.
 Пока  «хорьх»  медленно  разворачивался,  Тельман  успел
заметить  обложенный  мешками  с  песком  пустой  окопчик  и
перевернутую  зенитную  установку.  Расчет,  очевидно,  переве¬
ли  в  другое  место,  а  может  быть,  просто  похоронили.
 Тельман  вспомнил,  как  в  последний  год  своего  пребыва¬
ния  в  Ганновере  установил  связь  с  зенитчиками,  дежурив¬
шими  на  крыше  тюрьмы.
 Пригодился  все  же  трудный  моряцкий  опыт.  Ничто  не  про¬
падает  даром.  Ничто.  В  эти  страшные  годы  он  и  не  думал  о
морской  сигнализации,  а  вот  она-то  и  пригодилась...  Море
вспоминалось  часто:  порт,  душный  кубрик.  Раскачивающаяся
в  проволочном  колпаке  тусклая  лампочка  под  железным  по¬
толком,  матросская  люлька  и  скользкая  палуба,  с  которой
сбегает  обрушившаяся  на  борт  волна.  Но  стоило  увидеть  того
молодого  парня  в  вылинявшей  на  солнце  пилотке,  что  сигна¬
лил  кому-то  на  соседнюю  крышу,  как  все  сразу  и  вспомни¬
лось.
 Долго  не  удавалось  ему  привлечь  внимание  зенитчиков  к
своему  крохотному  зарешеченному  оконцу,  долго  попусту  раз¬
махивал  в  сумраке  глубокой  оконной  ниши  искусными,  все
помнящими  руками  своими.  И  вот,  наконец,  его  заметили.
 «Кто  ты?»  —  «Свой».  —  «Кто  ты?»  —  «Рабочий.  Матрос.
Солдат».  —  «За  что  ты  здесь?»  —  «Я  —  Тельман».  —  «Я  знаю
тебя».  —  «И  я  тебя  знаю».  —  «Откуда?»
 Откуда?  Это  сложный  вопрос,  парень,  очень  сложный  во¬
прос.  Две  недели  я  слежу  за  тобой.  Я  десять  лет  просидел  в
одиночке.  Десять  лет!  Но  десять  дней  я  смотрю,  как  ты
смеешься  и  куришь,  играешь  на  губной  гармошке,  сигналишь
приятелям  и  ешь  бутерброды  у  железного  ящика  с  песком.
Я  даже  видел,  как  ты  гадал  на  ромашке,  пуская  по  ветру
белые  ее  лепестки.  Я  знаю  твоих  приятелей.  С  закрытыми
глазами  вижу,  как  читаешь  ты  письмо,  лежа  на  боку,  под¬
136

перев  подбородок  рукой,  а  волосы  твои,  светлые  льняные
пряди,  шевелятся  под  ветром.  Но  вот  поднимается  на  крышу
лысый  одутловатый  фельдфебель  —  как  хорошо,  что  он  так
редко  приходит  сюда,  —  ты  прячешь  листок  в  задний  кар¬
ман  комбинезона,  где  темнеет  пятно  от  машинного  масла,  и
нехотя  встаешь.  И  я  понимаю,  что  пришел  твой  недруг,  с
которым  надо  держать  ухо  востро.  И  перестаю  сигналить  те¬
бе,  потому  что  твой  враг  —  это  и  мой  враг.  Понимаешь?
А  ты  спрашиваешь,  откуда  я  знаю  тебя!  Знаю...
 «Знаю!»  —  «Чем  я  могу  тебе  помочь?»  —  «Говори  со  мной.
Рассказывай  мне».  —  «Ладно.  Буду...»
 Так  они  и  подружились.  И  он  уже  не  чувствовал  себя
бесконечно  одиноким.
 Как-то  зенитчики  просигналили,  что  в  тюрьму  пришла
Ирма,  которую  они  хорошо  уже  знали  в  лицо.  И  когда  над¬
зиратель,  впустив  ее  в  камеру,  запер  дверь,  Тельман  обнял
дочь  и  засмеялся:
 — 	А  я  знал,  что  ты  придешь!  —  громко  сказал  он,  ибо
знал  истинную  цену  «послабления  режима»,  понимал,  поче¬
му  ему  разрешили  свидание  наедине.
 —  Откуда,  папа?  —  тоже  громко  спросила  она.
 — 	Я  все  вижу  насквозь,  и  эти  паршивые  стены  для  ме¬
ня  не  преграда.  —  И  он  весело  подмигнул  ей.
 Ирма  тут  же  достала  маленькую  грифельную  доску,  кото¬
рая  вот  уже  сколько  раз  помогала  им  обманывать  установ¬
ленные  в  камере  микрофоны.
 А  Тельман,  не  переставая  говорить  о  том,  как  он  рад  на¬
конец  ее  снова  увидеть,  быстро  —  они  уже  оба  привыкли
писать  со  скоростью  классной  стенографистки  —  пишет:
 «Я  установил  связь  с  зенитной  батареей,  которая  несет
дежурство  на  крыше  тюрьмы».
 —  Я  так  соскучилась,  папа!  —  Она  мгновенно  ставит  во¬
просительный  знак  на  доске.
 —  Как  здоровье  матери?  —  спрашивает  он,  а  грифелем
пишет:  «Сигнальные  знаки».  —  Что  слышно  у  Генриха?  —
«Я  счастлив,  что  договорился  с  ними  и  вновь  связан  с
жизнью».
 —  Мама  здорова.  —  Ирма  быстро  переворачивает  доску:
«Генрих  все  еще  в  тюрьме.  Они  требуют,  чтобы  он  подписал
один  документ».  —  Генрих  тоже  здоров.
 —  А  ты  как?  Как  ты,  моя  девочка?  —  на  этот  раз  вопро¬
сительный  знак  рисует  он.
 Она  стирает  написанное  и  тут  же  покрывает  доску  быст¬
рыми,  загибающимися  вниз  на  конце  строчками:  «Моя  теща,
137

Роза  Тельман,  моя  жена  —  дочь  Эрнста  Тельмана,  имеют
связь  с  заграницей,  они  слушают  иностранные  радиопереда¬
чи.  Они  вели  беседы  с  рабочими  и  советскими  военноплен¬
ными  о  Советском  Союзе  и  заявляли,  что  Красная  Армия  по¬
бедит».
 — 	Много  работаю,  папа,  и  устаю,  но  ничего,  держусь.  —
«...и  когда  Генрих  отказался,  они  сказали,  что  он  останется  в
тюрьме,  пока  не  протянет  ноги».
 — 	Мерзавцы!
 Ирма  широко  раскрыла  глаза.  В  них  испуг  и  вопрос.
 — 	Да!  Да!  Мерзавцы!  Я  говорю  о  тех  людях,  которые  ли¬
шены  ответственности.  Они  подчиняются  только  приказу,  и,
если  им  велят,  они  позволят  убить  даже  собственную  мать.  —
Он  схватил  доску  и  написал:  «Берегитесь!  Это  начинается
охота  на  вас».
 Она  кивнула  и  взяла  у  него  доску:  «Друзья  думают  по¬
вторить».
 — 	Как  ты-то  себя  чувствуешь,  папа?  Как  твой  желудок?
Он  отрицательно  покачал  головой.  «Не  нужно  идти  на  бес¬
цельный  риск».
 — 	Плохо,  девочка,  я  сильно  ослабел.  Но  тоже,  как  видишь,
держусь.
 «У  нас  много  новых  друзей.  Все  они  думают  о  тебе».
 — 	Ты  работаешь  все  там  же,  Ирма?
 — 	Да,  папа.  В  мастерской  у  свекра.  —  Она  изобразила
два  вопросительных  знака.  Она  ждет  инструкций.
 «Я  передаю  тебе  важный  материал,  это  двадцать  тетрадей,
полностью  исписанных  мною.  Спрячь  их  надежно.  Поезжай
отсюда  в  Гамбург  и  помни,  что  записи  эти  важные  и  наши
товарищи  должны  их  получить».
 — 	Помнишь,  как  однажды  мы  видели  с  тобой  выводок  ди¬
ких  уток  в  камышах?
 — 	Конечно,  папа!  Такие  крохотные  серенькие  утятки!
 «От  зенитчиков  я  узнал,  что  караул  сменяется  после  трех.
Постарайся  выйти  из  тюрьмы  в  это  время,  когда  полицейские
устали  и  спешат  домой.  Они  не  будут  придираться».
 — 	Как  вы  питаетесь?
 — 	Не  беспокойся  о  нас.  Мы  получаем  карточки.
 «Как  хорошо,  что  ты  и  здесь  сумел  не  остаться  в  одино¬
честве.  Я  горжусь  тобой,  папа!  Зенитчики  —  молодцы».
 «Эти  солдаты  борются  вместе  с  нами  против  гитлеровской
системы,  они  мужественные  люди...»
 Увидит  ли  он  еще  когда-нибудь  свою  Ирму,  Розу?  Живы
ли  они?  Он  обречен  все  начинать  сначала.  Новая  тюрьма,
138

новые  люди,  конечно,  более  строгий  режим.  Его  положение  с
каждым  разом  ухудшается.  Выпустят  ли  они  его  на  свет
божий?  Скорее  всего  нет!  Добровольно  наверняка  не  выпус¬
тят.  Как  это  ни  больно,  как  ни  мучительно,  но  не  надо  себя
обманывать.  Они  сделают  все,  чтобы  поставить  ему  мат.  Со¬
ветская  Армия  все  ближе,  но  ему  не  дожить  до  освобожде¬
ния.  Скоро  настанет  долгожданное  утро,  но  не  для  него,  нет,
не  для  него.  Его  уже  не  будет  тогда.  Нацисты  не  остановятся
ни  перед  чем.  Не  дадут  они  ему  дождаться  освобождения.
Это  уж  точно,  это  совершенно  ясно.
 Но  он  давно  готовит  себя.  Тот  день,  свою  последнюю  ми¬
нуту  он  встретит  спокойно  и  просто.  Как  еще  одно  испыта¬
ние  на  крестном  своем  пути.  До  боли  жаль,  что  именно  так
должна  закончиться  эта  его  страда  во  имя  самых  высоких
идеалов  двадцатого  века.  Он  знает  свой  конец,  чувствует  не¬
избежную,  давящую  близость  его.  За  спиной  десять  страш¬
ных,  непередаваемых  лет  «образцового»  исправительного  за¬
ведения  в  Ганновере  с  его  рационом  из  баланды  и  брюквы,
Моабита  с  его  ледяными  каменными  мешками,  гестапо,  где
он  выплевывал  зубы  и  кровавую  пену  с  клочками  легких.
Но  время  смазывает  остроту  воспоминаний,  врачует  раны  па¬
мяти.  Не  столько  боль  и  не  столько  муки  вспоминаются,
сколько  друзья,  такие  верные  перед  лицом  смерти  друзья.
 Что  сталось  с  теми  зенитчиками  на  тюремной  крыше?
Сидят  ли  они  все  еще  у  нацеленных  в  небо  счетверенных  пу¬
леметов  или  горячее  кислое  дыхание  близкого  взрыва  смело
их  в  никуда,  как  и  тех  безымянных,  которые  еще  вчера
сидели  в  ячейке  у  этого  переезда?  И  он  думает  о  том  светло¬
волосом  восемнадцатилетнем  парне  на  крыше.  И  старается
не  думать  о  дочери  и  жене.
 Он  вспоминает  ночь  в  Ганновере,  когда  бомбы  падали  ря¬
дом  с  тюрьмой.  Черный  лоскут  зарешеченного  неба  дымился
в  луче  прожектора,  его  пересекали  пунктирные  струи  трас¬
сирующих  очередей,  мутными  грибами  взрастали  на  нем
снарядные  разрывы.  Один  миг  был  виден  даже  крохотный
серебристый  самолет,  трепещущий  на  смертельном  перекрест¬
ке  прожекторов,  как  наколотое  на  булавку  насекомое.
 Летающие  крепости  шли  волна  за  волной.  Прожектора  сле¬
пли,  подавившись,  смолкали  зенитные  пушки  и  глохли  пу¬
леметы.  Зато  грохот  разрывов  становился  все  ближе  и  бли¬
же.  Содрогались  стены,  звенели  и  лопались  выбитые  стекла.
 В  камере  стало  жарко,  как  у  пароходных  котлов.  Элек¬
тричество  отключили.  Водопровод  бездействовал.  Заключен¬
ные  колотили  кулаками  в  железные  двери,  трясли  раскалив¬
139

шиеся,  как  на  углях,  решетки.  Женщины  истошно  вопили
и  звали  далеких  детей...
 ,  Нет,  он  не  может  не  думать  о  близких.  Это  как  холодный
булыжник  в  груди.  Тяжело  и  больно.  Где  они?  Что  с  ними?
 Он  не  знал  тогда  о  страшной  бомбардировке  Гамбурга.
Когда  город  горел,  было  светло  как  днем.  Выли  сирены.
Оглушительные  взрывы  сменялись  леденящим  нарастающим
свистом  все  новых  и  новых  бомбовых  серий.  Люди  прыгали
в  золотую  и  багряную  от  огненных  отблесков  воду,  но  и  там
они  продолжали  гореть,  забрызганные  льющимся  с  неба  фос¬
фором.  Нигде  не  было  спасения.  Пылал  даже  асфальт,  и  ды¬
мящиеся  смоляные  ручьи  текли  по  улицам.  Они  затопляли
подвалы,  в  которых,  обугливаясь  заживо,  корчились  люди.
 —  В  городе  не  осталось  ни  одного  живого  человека,  —
скажет  ему  потом  Зуффенплан.  —  Даже  поезда,  которые  ото¬
шли  перед  бомбежкой,  были  атакованы  с  воздуха.  Тех,  кто
успел  выскочить  из  вагонов,  скосили  на  бреющем  полете  из
пулеметов.
 Но  сейчас,  видя  вокруг  себя  руины  и  трупы,  покрытые
простынями,  сотни,  тысячи  трупов,  Тельман  не  мог  не  думать
о  Гамбурге,  о  Розе  и  Ирме,  которых,  возможно,  уже  не  было
на  земле.  И  все  муки,  что  он  перенес,  не  могли  сравниться
с  той  смертной  тоской,  которая  душила  его.  И  мысль  о  ско¬
ром  и  нелегком,  наверное,  очень  нелегком  конце,  который
ждал  его,  ласкала  беспощадным  соблазном  избавления.
 ...Машина  свернула  на  автостраду,  ведущую  к  Гарцу.  Бла¬
гословенные  места,  которые  когда-то  воспел  Генрих  Гейне.
 Пыльные  липы  у  дороги.  Стада  в  долинах.  Красные  кры¬
ши  фольварков.  Силосная  башня,  увитая  плющом.  Будто  и
нет  в  мире  войны,  рушащихся  домов,  безумной  пляски  объ¬
ятых  пламенем  людей.  Но  бесконечным  потоком  брели  со
своим  случайным  и  жалким  скарбом  беженцы.
 Дорога  заметно  пошла  в  гору.  Широкими  винтовыми  из¬
вивами  она  забиралась  все  выше  и  выше,  мимо  кирпичной
кирки,  мимо  раскинувшихся  по  склонам  виноградников.  Сре¬
ди  листвы,  красноватой  и  жесткой,  уже  наливались  мутным
упоительным  соком  черные,  в  нежной  голубоватой  пыльце
гроздья.  Плакаты  призывали  население  сдавать  для  армии
теплые  вещи  и  собирать  очистки  для  свиней.
 Не  останавливаясь,  проехали  Кослар.  Война  не  затронула
город.  О  ней  напоминали  только  наклеенные  на  окнах  полос¬
ки  бумаги,  победные  плакаты  министерства  пропаганды  и  все
те  же  беженцы  с  пустыми,  остановившимися  глазами.  От  пере¬
избытка  впечатлений  у  Тельмана  закружилась  голова.  Остро
140

запахло  отработанным  бензином.  К  горлу  подступила  тош¬
нота.
 До  чего  же  он  сдал  за  эти  годы,  если  его  стало  укачивать
от  езды  в  машине!  Впрочем,  целых  шесть  лет  не  видел  он  ни
единой  машины  и  забыл,  как  пахнет  бензин.  Дома,  дороги,
улицы  и  привязанные  к  колышкам  уродливые  лозы  —  он
словно  впервые  их  видит  и  прощается  с  ними  навсегда.
Мелькнула  афишная  тумба:  Ганс  Рюман  с  Жени  Юго,  Паула
Весели,  Марика  Рок,  Тео  Линген  в  «Индийской  гробнице»...
Он  не  помнит,  когда  был  последний  раз  в  кино,  какой  видел
фильм.
 Но  городок  остается  позади.  Бесконечной  лентой  разма¬
тывается  дорога.  Черно-белые  столбики,  указатель  крутого
поворота  и  очередной  накат  тошноты  при  резком  тормо¬
жении.
 Хеллер  рядом  с  ним  молчит.  Зуффенплан  лишь  изредка
перебрасывается  несколькими  словами  с  шофером,  но  не  по¬
ворачивает  головы  назад.  «Хорьх»  визжит  на  поворотах,
оскверняет  воздух  вонючими  выхлопами,  но  внутри  его  ти¬
шина,  настороженное  безмолвие.  Нет,  это  неправда,  что  ма¬
шина  едет  в  Саксонию,  в  Баутцен,  —  она  летит  в  неизвест¬
ность,  в  страшную  пустоту.
 Из  письма  Тельмана  товарищу  по  заключению
 ...Была  сделана  остановка  в  Ошатце  в  Саксонии,  в  трак¬
тире,  переполненном  военными.  Меня  сразу  же  узнали  быв¬
шие  там  летчики  —  унтер-офицеры  и  рядовые.
 В  половине  шестого  мы  поехали  дальше.  Люди  стояли  на
улице.  Они  улыбались  и  шепотом  приветствовали  меня.  Про¬
стая  женщина  с  ребенком  на  руках  на  прощанье  помахала
мне  рукой.  У  меня  на  глазах  были  слезы:  так  неожиданна
была  для  меня  эта  безмолвная  радость!
 «МРАК  И  ТУМАН»
 Прежде  чем  закрыть  крышку,  Роза  еще  раз  перебрала
лежащие  в  чемодане  свертки.  Все  как  будто  на  месте:  сарди¬
ны,  зельц,  кусок  мекленбургского  сыра,  яблоки  и,  конечно,
теплый  еще  пакет  с  пирогами,  которые  они  с  Ирмой  напекли
утром.  Значит,  она  ничего  не  забыла.  Спасибо  товарищам.
Без  них  она,  конечно,  ни  за  что  не  достала  бы  такие  вкус¬
ные  вещи.  Даже  на  черном  рынке.  А  на  продовольственные
талоны  и  подавно.  Недаром  в  очередях  шутят,  что  дни,  по
которым  отпускают  маргарин,  надо  отмечать  в  календаре
красным:  они  еще  более  редки,  чем  праздники.  Да  и  какие
Д41

могут  быть  теперь  праздники?  Идет  тотальная  война.  Корич¬
невая  колымага  на  полной  скорости  несется  в  пропасть.  Не¬
ужели  вправду  скоро  настанет  день,  когда  эти  кошмарные
годы  станут  вспоминаться  как  дурной  сон?  Как  ночной,  рас¬
таявший  с  рассветом  кошмар?..  Доживет  ли  Эрнст  до  того
дня?  Дадут  ли  ему  дожить?
 Она  опустила  крышку  и  замкнула  никелированные,  в  ца¬
рапинках  и  черных  оспинах  замки.  Поймала  мимолетное  за¬
туманенное  свое  отражение  и  взяла  кухонное  зеркальце.
 Как  она  постарела!  Говорят,  что  седые  волосы  хорошо  кра¬
сить  крепким  настоем  ромашки...  Ладно,  как-нибудь  потом.
А  теперь  пора  ехать.  И  что  она  медлит?  Надо  взять  чемодан,
поцеловать  Ирму  —  ив  путь.  Если  ей  и  не  дадут  свидания,
то  хоть  продукты  передаст.  Эрнст  так  страдает  в  этом  про¬
клятом  Баутцене!  Камера  тесная.  Жара.  Духота.  Его  постоян¬
но  мучает  жажда.  Лицо  стало  отечное,  под  глазами  мешки.
Он  очень  обрадуется  яблокам...
 Но  она  не  двигается.  Сосредоточенно  и  отрешенно  смотрит
в  окно.  На  табуретке  стоит  чемодан,  она  крепко  сжимает  ко¬
жаную  ручку.  То  ли  вспоминает  что-то,  то  ли,  напротив,  хо¬
чет  отогнать  тяжелую,  неотвязную  мысль.
 Она  думает  о  муже.  Она  все  понимает  и,  как  это  ни  тяже¬
ло,  старается  трезво  смотреть  на  жизнь.  Красная  Армия  на¬
ступает,  и  близится  долгожданное  освобождение.  Близится  с
каждым  днем,  с  каждым  часом.  Но  разве  эти  осатаневшие  от
крови  и  лютого  страха  бандиты  дадут  ему  выйти  на  свободу?
Нет,  не  дадут...  Нельзя  даже  надеяться.  Только  чудо  может
спасти  Эрнста.  Товарищи  делают  все,  что  в  их  силах,  но  она,
честно  говоря,  не  верит  в  успех.  Слишком  мало  у  дрезден¬
ской  группы  времени  на  подготовку,  да  и  убежать  из  Баут¬
цена  еще  труднее,  чем  из  Моабита...  И  силы  у  Эрнста  теперь
не  те,  и  гестапо  свирепствует  так,  что  подумать  страшно.  Всю¬
ду  шпики,  провокаторы,  всеобщее  подслушивание,  подгляды¬
вание,  доносительство.  Все-таки  как  чудовищно  растлили
нацисты  за  эти  одиннадцать  лет  души  людей.  Но  прекрасны
и  необыкновенны  среди  всеобщего  предательства  и  страха
лица  верных  товарищей.  Верных  до  последнего  шага,  послед¬
него  вздоха,  верных  до  эшафота.
 Какие  головы  идут  под  топор!  На  кого  они  набрасывают
петлю!  Честь  и  совесть  опозоренной,  проклятой  всем  миром
страны.  Кровавый  пир  идет  по  всей  Германии.  Безумный  пир
за  пять  минут  до  конца.
 Роза  словно  приросла  к  полу.  Тревога  за  мужа,  как  черное
солнце,  ослепила  ее.  Было  в  этой  внезапно  навалившейся  тя¬
142

жести  что-то  новое,  не  сравнимое  ни  с  тоской  о  муже,  столь
привычной,  ни  с  беспокойством  за  него,  которое  не  покидало
ее  и  во  сне.
 И  меньше  всего  могла  думать  она  о  том,  что  дверь  ее  до¬
ма,  которая  сейчас  закроется  за  ней,  закроется  надолго.  Что
много  месяцев  не  увидит  она  свою  Ирму,  с  которой  лишь  слу¬
чай,  радостный  и  печальный,  сведет  ее  в  камере  «Мрак  и
туман»  концлагеря  Равенсбрюк.  Так  почему  же  стоит  она  по¬
среди  своей  кухни,  словно  навсегда  прощается  с  домом?
 Почему  не  спешит  на  вокзал?  Ей  же  нужно  ехать  в  Баут¬
цен,  к  Эрнсту.  Она  не  может  опаздывать.  Следующий  поезд
будет  нескоро.
 — 	Ты  не  опоздаешь,  мама?
 — 	Нет-нет...  Сейчас  выхожу.  —  Она  часто  моргает,  выти¬
рает  глаза  и  долго  сморкается.
 — 	Мама!  —  Ирма  бросается  к  ней.
 Они  крепко  прижимаются  друг  к  другу,  замирают  так,  но
вот  уже  медленно  падают  руки.
 — 	Сразу  же  возвращайся,  мама!
 — 	Ну  конечно  же,  девочка,  ну  конечно...  А  ты  береги  се¬
бя.  И  постарайся  переправить  записи  отца  в  надежное  место.
Мало  ли  что  может  случиться...
 — 	Хорошо,  мама.  Я  это  сделаю.  Улучу  только  удобный  мо¬
мент.  А  пока  пусть  побудут  в  тайнике.
 — 	Да,  да,  Ирма,  пусть  побудут.  Ну,  мне  пора!
 — 	Поздравь  от  меня  отца  с  днем  рождения.  Скажи,  что  я
крепко-крепко  его  целую  и  очень  жду!
 Она  еще  раз  прижимается  к  матери,  но  та  уже  поворачи¬
вает  рифленую  головку  замка.
 Ирма  возвращается  в  комнату  и  берет  в  руки  заложен¬
ный  спичкой  томик  Гёте.  Глаза  сами  находят  любимую  строч¬
ку  отца:  «Талант  рождается  в  тиши,  характер  —  лишь  в  по¬
токе  жизни».  Но  не  успевает  она  перевернуть  страницу,  как
слышит  шум  и  грохот  на  лестничной  площадке.  Она  вска¬
кивает  с  дивана,  бросает  книгу  и  прижимает  руки  к  груди,
словно  хочет  унять  заколотившееся  сердце.  До  конца  еще  не
сознает,  что  пришла  беда,  и  втайне  не  верит,  но  уж  пони¬
мает  все.  Бесшумно  скользит  к  окну  и  тихо,  одним  пальцем,
отодвигает  занавеску.
 Так  и  есть  —  улица  оцеплена.
 А  дверь  уже  трещит  под  ударами  прикладов,  содрогается
от  подкованных  каблуков.
 — 	Откройте!  Государственная  тайная  полиция!
 Это  и  так  понятно.  Могли  бы  и  не  называть  себя.  Конеч¬
143

но,  она  откроет.  Сию  минуту  откроет.  Главное  —  ни  в  коем
случае  не  смотреть  на  тайник!  Она  заставит  себя  даже  не
думать  о  нем.  Тогда  они  его  не  найдут.
 Едва  она  успевает  повернуть  замок,  как  дверь  распахи¬
вается  и  больно  ударяет  ее  в  плечо.
 Гестаповцы,  как  обычно,  нагрянули  целой  шайкой.  Че¬
ловек  двадцать,  не  меньше.  Они  пробегают  мимо  нее  с  ка¬
рабинами  в  руках  и,  словно  позиции  перед  боем,  занимают
комнаты,  кухню  и  даже  уборную.  Один  за  другим,  как  на
учениях,  точно  прыгают  с  борта  грузовика,  а  не  в  квартиру
врываются.  А  вот  и  старый  знакомый!  Тот  отвратительный
рыжий  тип  с  бородавкой.
 Он,  как  всегда,  в  штатском,  хотя  всем  известно,  что  ры¬
жий  —  комиссар  гестапо  и  гауптштурмфюрер  СС,  а  фамилия
его  Шнейдер,  и  в  полиции  он  служит  с  первых  дней  Веймар¬
ской  республики.  Ирма  знает  о  нем  многое,  да  и  он  знает  о
ней  немало.  Они  давние  знакомые.  Но  он  держится  офи¬
циально.
 — 	Фрау  Ирма  Вестер?  —  спрашивает  он,  морщит  нос  в
улыбке  и  обнажает  желтые  прокуренные  зубы.
 — 	Да,  —  отвечает  Ирма,  прислушиваясь  к  грохоту  в  квар¬
тире.
 — 	А  где  ваша  мать?
 —  Ее  нет  дома.
 —  Где  же  она?
 —  Уехала.
 —  Куда?
 —  Не  знаю.
 —  Видимо,  в  Баутцен?
 —  Нет.
 —  Если  в  Баутцен,  то  напрасно.  Свидание  ей  разрешено
не  будет.  Пройдемте  в  комнаты,  фрау  Вестер.
 Ирма  как  села  на  стул,  так  и  не  вставала  с  него  до  кон¬
ца  обыска.  Рыжий  гестаповец  не  очень  ей  докучал.  Стоял
себе  у  окна  и  покуривал  сигаретки,  следил,  как  орудуют
громилы.
 Наверно,  его  старой  полицейской  душе  претила  такая  то¬
порная  работа.  Разве  это  обыск,  когда  книги  не  перелисты¬
вают,  а,  схватив  за  уголок  переплета,  трясут  сколько  есть
сил.  Важные  бумаги  ведь  далеко  не  всегда  закладывают  меж¬
ду  страниц.  Бывает,  что  их  даже  вклеивают,  а  то  и  вовсе
записывают  тайные  сведения  между  строк,  причем  симпати¬
ческими  чернилами.  Такое  не  вытрясешь,  господа.  Но  он  не
вмешивался  в  действия  младших  коллег.  Что  делать?  Таков
 144

теперь  стиль.  Старые  кадры  криминалистов  уходят,  а  до¬
стойной  смены  нет.
 На  полу  росли  груды  раздерганных  книг,  выброшенной  из
шкафов  одежды,  белья.  Гестаповцы  топтали  все  это  грязны¬
ми  сапогами,  с  хрустом  давили  флаконы  духов  и  коробочки
с  пудрой.  На  белых  простынях  появились  черные  отпечатки
подошв  с  ржавыми  полумесяцами  подковок.
 Сложив  руки  на  коленях,  Ирма  отрешенно  уставилась  в
замызганный  пол,  будто  учиненный  в  квартире  разгром  ее
нисколько  не  касался.  Вспомнилось  вдруг,  как  потрошил  в
Баутцене  ее  чемодан  государственный  советник  Плишке.
 Перевернул  все.  Разрыл  белье,  пакеты,  перещупал  каждый
кусок.  Даже  сосиски  разломил  пополам.  Бедная  мама!  Ей  еще
предстоит  такое...
 Ее  снова,  в  который  раз,  охватило  бешенство.  Горячая
кровь  прихлынула  к  щекам.  Она  крепко  сцепила  пальцы.
Но  мысли  опять  перекинулись  на  тайник.
 Нельзя  думать  о  нем,  нельзя!  Но  попробуй  не  думать!
Дрожь  бьет  при  мысли,  что  они  могут  его  обнаружить.  Там
все,  что  она  тайно  протащила  в  последние  годы  из  тюрьмы:
переписанное  рукой  отца  обвинительное  заключение,  его  тет¬
ради,  письма  и  даже  несколько  фотоснимков,  которые  она
сделала  в  камере  крохотным  аппаратом  «Колибри».  Ну  как
тут  было  не  думать?  Сжав  зубы,  она  мысленно  заклинала:
«Не  найдут,  не  найдут,  не  найдут,  не  найдут...»
 Обыск  длился  бесконечно.  Она  успела  дважды  проголо¬
даться,  но,  переволновавшись,  забывала  об  этом.  И  когда
Шнейдер,  выпроводив  гестаповцев  из  квартиры,  подошел  к
ней  и  сказал:  «Вы  арестованы!  Следуйте  за  мной!»  —  она  по¬
чувствовала  едва  ли  не  облегчение.
 Первый  раз  за  мучительные  часы  обыска  Ирма  встала  со
стула.  Ноги  затекли  и  стали  как  ватные.  Но  вот  от  ступней
вверх  побежали  горячие  иголки,  и  она  заковыляла  к  двери.
 Что  бы  там  ни  было,  а  тайник  остался  нетронутым.  Ирма
знала,  что  мама,  как  вернется,  перепрячет  все  сразу  же.  Если
ей  дадут  возвратиться  домой...
 Шнейдер  доставил  Ирму  в  полицию  и,  оставив  ее  на  попе¬
чении  дежурного,  поспешил  к  себе  в  кабинет.
 —  Подождите  меня  здесь,  —  сказал  он.  —  Я  скоро  вер¬
нусь.  Сядьте  на  стул.
 Ирма  только  усмехнулась.  Как  будто  это  от  нее  зависело,
ждать  или  не  ждать.
 Но  дежурный  гестаповец  прореагировал  на  ее  усмешку
по-своему:
 Ю  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI 	145

— 	Вы  забудете,  что  значит  смеяться!  —  процедил  он  сквозь
зубы.  —  Ваш  внешний  вид  сильно  изменится.  Так  хорошо,
как  сейчас,  вы  уже  никогда  не  будете  выглядеть!  —  И,  рас¬
паляясь  от  собственных  слов,  стукнул  кулаком  по  столу.  —
Встать  немедленно!  Руки  по  швам!
 Ирма  поднялась.
 — 	Не  оттопыривать  большие  пальцы.  Пальцы  должны
быть  прижаты!
 В  комнату  заглянула  высокая  беловолосая  женщина  в  фор¬
ме  шарфюрера  СС.  Ее  лицо  показалось  Ирме  знакомым.  Она
присмотрелась  к  этим  чуть  одутловатым  щекам  и  припудрен¬
ным,  набрякшим  под  глазами  мешкам.  Нет,  вроде  бы  она  ви¬
дела  эту  эсэсовку  впервые.  Но  глаза,  зеленые,  прозрачно-
холодные  глаза  будоражили  память.  Она  видела  их  раньше,
вне  всякого  сомнения!
 Эсэсовка,  как  по  пустому  месту,  скользнула  взглядом  по
вытянувшейся  в  струнку  арестованной  и  обратилась  к  де¬
журному:
 — 	Где  гауптштурмфюрер  Шнейдер?  —  хриплый,  надтрес¬
нутый  голос  выдавал  явную  алкоголичку  или  наркоманку.
 — 	У  себя,  фройляйн  Гудрун,  —  приподымаясь,  осклабился
дежурный.
 — 	Шарфюрер  Клуге!  —  оборвала  его  эсэсовка  и  резко  по¬
вернулась.  Мелькнул  оттопыренный  на  крутых  бедрах  китель,
короткая  черная  юбка  и  полные,  обтянутые  шелковыми  чул¬
ками  икры  в  сверкающих  полусапожках.  Звеня  подковками,
ГУДРУН  Клуге  исчезла  в  сумраке  коридора.
 А  Ирма  еще  долго  смотрела  ей  вслед.
 Грета  Клуге!  Теперь  Гудрун  Клуге,  по-нордически...  Это
ясе  та  самая  сволочь,  которая  в  детстве  травила  ее  собакой!
Вот  куда,  значит,  она  залетела!  Да  и  не  удивительно.  Ей  толь¬
ко  и  быть  что  надзирательницей  в  концлагере...
 Ирма  была  недалека  от  истины  —  шарфюрер  Клуге  иска¬
ла  Шнейдера,  чтобы  забрать  лежащее  на  его  столе  и
утвержденное  уже  назначение,  которое  предписывало  ей  в
трехдневпый  срок  прибыть  в  женский  концлагерь  Равенс-
брюк  и  приступить  к  работе  в  должности  старшей  надзира¬
тельницы.
 Сам  же  комиссар  полиции  Шнейдер  заполнял  в  это  время
удостоверение  на  отправку  в  указанный  концлагерь  в  каче¬
стве  превентивно  заключенной  (категория  «Мрак  и  туман»)
Марты  Зурен.  Заключенные,  подпавшие  под  эту  категорию,
не  должны  были  иметь  никаких  связей  с  внешним  миром.
Дгже  в  случае  смерти  узника  его  родственников  не  уведом¬
ив

ляли.  В  приказе  «Мрак  и  туман»  прямо  говорилось:  «...Целью
этого  приказа  является  держать  родственников,  друзей  и  зна¬
комых  заключенных  в  неведении  относительно  судьбы  заклю¬
ченных».  В  том  же,  что  гестапо  выбрало  для  Ирмы  фамилию
Зурен,  была  известная  доля  юмора,  разумеется  в  эсэсовском
понимании.  Коменданта  концлагеря  Равенсбрюк  звали  Фриц
Зурен,  и  присвоенное  Ирме  имя  как  бы  намекало  на  особое
отношение  к  ней  со  стороны  гестапо.  А  чтобы  забавный  на¬
мек  был  понят  правильно,  Шнейдер  сделал  в  удостоверении
пометку:  «Возвращение  нежелательно».
 Впрочем,  из  Равенсбрюка  *  и  без  того  возвращались  не¬
многие.
 — 	Разрешите,  гауптштурмфюрер?  —  просунулась  в  каби¬
нет  Гудрун  Клуге.
 — 	Разумеется,  коллега  Клуге,  —  Шнейдер  приветливо  за¬
кивал.  —  Заходите,  пожалуйста.  Все  уже  подписано.  —  Он
протянул  ей  назначение.  —  А  это,  —  взял  со  стола  докумен¬
ты  на  имя  Марты  Зурен,  —  занесите,  пожалуйста,  в  полити¬
ческий  отдел.  Там  вам  все  скажут.  —  Посмотрел  на  часы.  —
Извините,  коллега  Клуге,  я  очень  спешу.  Врач  назначил  мне
на  16.30,  а  сейчас  уже  16.25.
 К  дежурному,  где  у  стены  по  стойке  «смирно»  стояла  Ирма
Вестер,  он  так  и  не  заглянул.  И  вообще  он  больше  никогда
не  встретился  на  ее  пути.
 Обеспокоенный  неожиданным  ростом  своей  бородавки,
Шнейдер  решил  наконец  показаться  специалисту  и  спешил
теперь  к  своему  эсэсовскому  врачу.  Он  не  опоздал.  Толстый
профессор  с  серебряными  квадратами  штурмбаннфюрера,  по¬
блескивающими  в  вырезе  белого  халата,  внимательно  ощупал
опухоль  и  даже  полюбовался  на  нее  в  лупу.
 — 	Немедленно  в  госпиталь,  —  сказал  он,  сердито  сопя.—
На  исследование.  —  И  принялся  заполнять  историю  болезни.
 — 	Неужели  так  серьезно?  —  испугался  Шнейдер.  —  Я,  ко¬
нечно,  завтра  же...
 — 	Сегодня,  —  буркнул  врач.  —  Вы  пойдете  сегодня  же.
 Первоначальный  диагноз  его  —  «злокачественное  перерож¬
дение»  —  подтвердился.  Гауптштурмфюрер  Шнейдер  так  и  не
вышел  из  военного  госпиталя:  он  умер  от  множественных  ме¬
тастазов.
 НОЧЬ  В  БУХЕНВАЛЬДЕ
 Гауптштурмфюрер  Шидлауски  пребывал  в  состоянии
крайнего  раздражения.  День,  как  говорится,  не  сложился,  хо-
 *  Ад  для  женщин.
 10*
 147

тя  поначалу  все  шло  по  заранее  намеченному  плану.  Он
встал  ровно  в  6.30,  сделал  гимнастику  при  открытом  окне,
принял  холодный  душ  и  докрасна  растерся  махровым  поло¬
тенцем.  Это  сразу  же  вызвало  прилив  бодрости.  Он  ощущал
победный,  ликующий  ток  крови  в  каждой  жилке.
 В  7.15  он  был  уже  в  бараке  номер  46,  где  под  его  наблю¬
дением  проводились  многообещающие  эксперименты  с  акони-
тиннитратовыми  пулями.  В  случае  удачи  перед  Шидлауски
открывались  головокружительные  перспективы.  Ведь  даже
легкая  рана,  по  сути  царапина,  становилась  теперь  смертель¬
ной.  Вермахт  получит  несомненное  превосходство  над  армией
противника,  все  раненые  солдаты  которой  погибнут  еще  до
отправки  в  госпиталь.
 О  том,  что  сегодня  уже  17  августа  1944  года  и  вермахт
терпит  поражение  за  поражением  на  всех  фронтах,  гаупт-
штурмфюрер  запаса  старался  не  вспоминать.
 Главное  —  честно  и  аккуратно  выполнять  свой  долг.  Рейхс-
лейтер  Лей  хорошо  сказал  тогда  на  курсах  подготовки  руко¬
водящих  кадров  партии:  «Никто  не  имеет  права  задаваться
вопросом:  прав  ли  фюрер  и  верно  ли  то,  что  он  говорит.  Ибо,
повторяю  еще  раз:  то,  что  говорит  фюрер,  —  всегда  верно».
Фюрер  же  говорит,  что  в  ходе  войны  скоро  наступит  перелом,
значит,  так  оно  и  случится.  Конечная  победа  будет  за  Гер¬
манией.  Раса  и  кровь.  Кровь  и  ненависть.  Кровь  и  пламя.
Поэтому  фюрер  стоит  выше  критики  для  любого  немца  на
вечные  времена.  Будем  же  исполнять  свой  долг...
 Когда  Шидлауски  вошел  в  лабораторный  бокс,  подопыт¬
ный  материал  уже  был  подготовлен.  Пять  человек,  как  он  и
просил.  В  сопроводительных  бумагах  говорилось,  что  все  пя¬
теро  —  русские  военнопленные  и  за  грубое  нарушение  лагер¬
ного  распорядка  приговорены  к  смертной  казни.  Заключен¬
ный  №  23756,  на  груди  у  которого  была  красивая  татуировка
(русалка,  обвившая  бриг  с  распущенными  парусами),  посту¬
пал  по  окончании  эксперимента  в  цех  художественных  изде¬
лий,  о  чем  доктор  Шидлауски  и  сделал  соответствующую  от¬
метку.
 —  Ну  что,  господа,  приступим?  —  спросил  он  штурмбанн-
фюрера  Динга  и  доктора  Видмана.
 По  знаку  Динга  раздетых  догола  заключенных  уложили
лицом  вниз  на  специальные  козлы  и  крепко  привязали  за
руки  и  за  ноги  к  ввинченным  в  струганое  дерево  кольцам.
 Динг  неторопливо  вложил  в  обойму  пять  патронов,  пули
которых  содержали  кристаллы  яда,  и  резким  ударом  ладони
148

вогнал  вороненую,  с  хорошо  смазанной  пружиной  коробочку
в  рукоятку  пистолета.
 — 	Сегодня  у  нас  по  плану  верхняя  часть  левого  бедра,—
сказал  Видман,  заглядывая  в  лабораторный  журнал.
 — 	Так-так,  —  одобрительно  кивнул  Шидлауски.  —  Давай¬
те,  коллега.
 Динг  снял  пистолет  с  предохранителя  и,  отодвинув  ногой
табурет,  подошел  к  козлам.
 До  чего  же  они  истощены,  подумал  он,  критически  оглядев
острые,  выпирающие  лопатки,  серовато-желтую  кожу  на  бу¬
горках  позвонков  и  провалившиеся  с  боков  ягодицы.  Не  очень
показательный  материал.  Пониженная  сопротивляемость.
 Чуть  наклонившись  и  вытянув  далеко  вперед  руку  с  пи¬
столетом,  он  быстро  сделал  подряд  все  пять  выстрелов.
 Хотя  подопытные  находились  под  хлороформом,  Динг  за¬
регистрировал  в  двух  случаях  непроизвольную  мышечную  ре¬
акцию.  Возможно,  что  остальные  тоже  прореагировали  на  вы¬
стрел  аналогичным  образом,  но  заметить  это  помешал  поро¬
ховой  дым.
 Когда  он  развеялся,  к  козлам  подошли  Шидлауски  и
Видман.
 — 	Видите?  —  Шидлауски  внимательно  осмотрел  раны  и
нахмурился.  —  У  третьего  подопытного  повреждена  бедрен¬
ная  артерия.  Надо  немедленно  остановить  кровь.
 Видман  схватил  заранее  подготовленный  тампон  и  остано¬
вил  кровотечение.
 — 	Потеря  крови  составляет  максимум  три  четверти  стака¬
на.  —  Он  брезгливо  покосился  на  быструю  алую  струйку,
сбегавшую  с  козел  на  замызганные  доски  пола.  —  Следова¬
тельно,  ни  в  коей  мере  не  может  считаться  смертельной.
 — 	Согласен,  коллега.  —  Шидлауски  опустился  на  корточки,
чтобы  лучше  разглядеть  рану  следующего  подопытного.  —
Так  и  есть!  Бедро  прострелено  навылет!  Видите  выходное  от¬
верстие?
 — 	Да,  коллега,  какая  жалость!  —  покачал  головой  Вид¬
ман.  —  В  этом  случае  действие  яда  вряд  ли  обнаружится.
 — 	На  газовку?  —  спросил  Динг.
 — 	Зачем  нам  лишняя  возня?  —  пожал  плечами  Шидла¬
уски.  —  Сделаем  ему  укол.  —  Он  возвратился  к  столу  и  взял
с  застекленной  полки  стерилизатор  со  шприцем.  Вставив  пор¬
шень  и  насадив  иглу,  набрал  в  шприц  синеватой  жидкости
из  шюттовской  бутылки  с  притертой  стеклянной  пробкой.  —
Переверните  его,  пожалуйста,  —  сказал  он,  пустив  из  иглы
тоненькую  короткую  струйку.
 149

Сделав  укол,  он  сунул  в  уши  трубочки  стетоскопа  и  взял
в  руки  секундомер.
 И  именно  в  тот  момент,  когда  минут  через  20—25  после
выстрелов  у  подопытных  появилось  двигательное  беспокой¬
ство  и  легкое  слюнотечение,  его  вызвал  к  себе  комендант!
 Но  если  день  сразу  не  заладится,  так  уж  не  заладится  до
конца!  После  обеда  комендант  снова  вызвал  Шидлауски  к
себе.
 — 	Получена  радиограмма  из  главного  управления  безопас¬
ности.  —  Комендант  казался  весьма  озабоченным.  —  Велено
ждать  важного  заключенного.  Ваше  присутствие  тоже  необ¬
ходимо.
 — 	Понимаю,  штандартенфюрер.  —  Шидлауски  подтянул¬
ся.  —  Радиограмма  обычная?
 — 	Да,  как  всегда.
 — 	Может,  ничего  серьезного?  Шумиха  по  поводу  какого-
нибудь  пустякового  транспорта?
 — 	Сомневаюсь.  —  Комендант  почесал  затылок.  —  Тогда
дали  бы  открытым  текстом.
 — 	Это  дело  другое.
 — 	Приказано  подготовить  печи  и  ждать.  —  Комендант  по¬
додвинул  к  себе  телефон.  —  Позвоню  на  телефонную  станцию.
Пусть  передадут  по  команде  в  крематорий.
 По  концлагерю  прокатилась  волна  напряжения  и  страха.
Командофюреры  бегали  от  комендатуры  к  блокам  и  от  бло¬
ков  к  крематорию,  очистили  от  подопытных  больных  ревир.
На  вышках  усилили  охрану.  Топки  спешно  загружали  коксом,
со  склада  запросили  новую  бочку  нефти.  Не  понимая  причи¬
ны  всей  этой  суеты,  взвинченные  до  предела  капо  лютовали
как  никогда.  Рассыпали  удары  направо  и  налево,  крошили
челюсти,  проламывали  черепа.  За  несколько  часов  было  на¬
смерть  забито  больше  заключенных,  чем  за  всю  истекшую
неделю.
 В  эсэсовских  казармах  прошел  слух,  что  ожидается  какая-
то  высокая  инспекция  из  Берлина.  После  того  как  был  снят
с  должности  и  отдан  под  суд  обвиненный  в  злостных  уголов¬
ных  преступлениях  прежний  комендант  Кох,  таких  инспек¬
ций  боялись  пуще  огня.  По  поводу  предполагаемой  ревизии
высказывались  самые  разные  предположения.  Одни  говорили,
что  Эйхман  обнаружил  слишком  высокий  показатель  средней
продолжительности  жизни  заключенных  в  Бухенвальде  евре¬
ев,  другие  ссылались  на  якобы  высказанное  самим  фюрером
недовольство  масштабами  ликвидации.  Но  точно  никто  ничего
не  знал.  Комендант  лагеря  к  внутреннему  телефону  не  под¬
150

ходил,  а  его  заместитель  на  все  вопросы  отвечал  уклончиво.
Обсудив  всевозможные  варианты,  эсэсовцы  остановились  на
том,  что  в  лагерь  прибывает  главный  гигиенист  при  импер¬
ском  медике  СС  и  полиции.  На  то  были  основания:  во-первых,
главный  гигиенист  еще  в  мае  прислал  указание  перевести  все
циркуляционные  газокамеры  с  газа  «циклон»  на  «арегинал»,
во-вторых,  комендант  дважды  за  сегодняшний  день  вызывал
врача  Шидлауски.
 Конечно,  штандартенфюреру  плевать  было  на  научную  ра¬
боту,  с  которой  так  носился  врач.  Ясное  дело,  разговор  шел
о  приезде  главного  гигиениста.
 Но  напряжение  в  лагере  продолжало  расти.  Эсэсовец  на
главной  вышке  открыл  огонь  и  убил  двух  заключенных:  ему
показалось,  что  они  хотят  пойти  на  проволоку.  Наэлектризо¬
ванная  атмосфера  всеобщего  ожидания  не  разрядилась  и  к
вечеру.  В  19  часов  на  плацу  появились  рапортфюрер  Гоф-
шульте  и  штабсшарфюрер  Отто,  которые  подозвали  к  себе
двух  командофюреров  для  непродолжительной  беседы.  Вско¬
ре  после  этого  всех  заключенных  стали  загонять  в  блоки.  Об¬
служивающих  же  крематорий  заключенных  —  мрачную  «не¬
бесную  команду»  —  даже  заперли  на  замок.
 Капо  Юпп  Мюллер  —  гориллоподобный  громила  с  зеленым
треугольником  профессионального  преступника  на  полосатой
куртке  —  погрозил  при  этом  волосатым  кулаком:
 — 	Если  хоть  одна  гнида  высунет  нос  из  помещения...  —
Он  замолчал,  подыскивая  подходящее  наказание.
 — 	Живым  в  топку  бросим,  —  пришел  на  помощь  ис¬
топник  Гейнц  Роде,  которого  тоже  проинструктировал  командо-
фюрер.
 Но  один  заключенный  —  поляк  Мариан  Згода  —  все  же
посмел  ослушаться.  Когда  «небесную  команду»  загнали  в  по¬
мещение,  а  дверь  заперли,  он,  улучив  удобный  момент,  за¬
брался  в  вентиляционную  трубу,  вылез  наружу  и  спрятался
за  кучей  шлака  во  дворе  крематория.
 Он  пролежал  там,  затаившись  как  мышь,  до  глубокой  ночи.
 Белые  августовские  звезды  медленно  поворачивались  над
ним.  Прохладный  ветерок  повеял  горьковатым  запахом  пыль¬
ной  полыни  и  далеких  буковых  рощ.  Ущербный  месяц  сколь¬
зил  по  дымчатым  волнам  облаков.  Мертвенным  ртутным  све¬
том  горели  фонари  на  загнутых  внутрь  бетонных  столбах.
И  в  этом  иссера-белом  огне  зловеще  скалились  фарфоровые
черепа  изоляторов  и  отсвечивала  влажным  змеиным  блеском
чуть  гудящая  под  током  проволока.
 Но  тишины  не  было  под  белой  пылью  Млечного  Пути.  Спя¬
151

щий  лагерь  всхлипывал,  как  в  кошмаре,  хрипел  сотнями  уми¬
рающих  глоток  в  бараках,  карцере,  научных  боксах  и  ре-
вире.
 Близко  к  полуночи  Згода  заслышал  шаги.  Длинные  тени
легли  на  переливающийся  искрами  в  ночном  огне  шлак.  Он
заскрипел  под  начищенными,  серебряными  в  этой  ночи  са¬
погами,  как  толченое  стекло.
 Один  за  другим  вошли  в  крематорий:
 штабсшарфюрер  унтер-фюрер  СС  Отто,
лагерфюрер  обер-штурмфюрер  СС  Густ,
рапортфюрер  унтер-фюрер  СС  Гофшульте,
командофюрер  обер-шарфюрер  СС  Барнштедт,
адъютант  коменданта  Шмидт,
лагерный  врач  гауптштурмфюрер  Шидлауски,
обер-шарфюрер  СС  Бергер.
 Замыкал  же  это  безмолвное  шествие  полуночных  призра¬
ков  хозяин  печей  унтер-шарфюрер  Штоппе.
 Они  исчезли  в  черной  тени,  и  только  жестянки  их  злове¬
щих  эмблем  вспыхивали  прощально  и  сгорали,  как  падаю¬
щие  звезды.  Но  ненадолго  исчезли  они  во  тьме.  То  и  дело
выскакивали  во  двор,  нервно  вышагивали,  а  шеи  их  хищно
вытягивались  в  сторону  ворот,  над  которыми  висела  надпись
из  кованого  железа:  «Каждому  —  свое».  В  крематорской  же
канцелярии  не  смолкали  телефонные  звонки.
 Но  вот  у  ограды  утробно  взвыл  автомобильный  гудок,  и
в  канцелярии  сразу  стало  тихо.  Словно  все  вдруг  испугались
чего-то  и  притаились.  А  немного  погодя  показались  во  дворе
оба  начальника  адских  котлов  преисподней  —  командофюреры
крематория  Барнштедт  и  Штоппе.  Бегом  побежали  они  к  во¬
ротам.  И  слышно  было,  как  залязгали,  как  заскрипели  эти
кованые  ворота.  И  тут  же  гравий  тяжело  зашуршал  под  про¬
текторами  машины.  Она  въехала  во  двор  крематория  и  оста¬
новилась  под  фонарем.  И  тоже,  как  эсэсовские  сапоги,  засвер¬
кала  серебристыми  отблесками  черного  лака.  Хлопнули  дверцы
с  обеих  сторон.  Из  машины  вышли  трое  —  все  в  штат¬
ском.  Один  из  них,  плотный,  крепко  сбитый,  с  тяжелой  лы¬
сой  головой,  оказался  в  середине.  Он  сунул  руки  в  карманы
пиджака  и  глубоко  вдохнул  бухенвальдский  воздух.
 И  когда  он  медленно  двинулся  к  крематорию  между  двух
своих  конвоиров,  которые  такими  маленькими  казались  ря¬
дом  с  ним,  все  эсэсовцы  уже  стояли  у  входа.  Сами,  без  вся¬
кого  приказа,  построились  они  двумя  шпалерами  возле  две¬
рей,  которые  обычно  раскрывались  только  для  мертвых.
 —  Вам  туда,  —  тихо  сказал  один  из  конвоиров,  приземи¬
162

стый,  коротко  остриженный,  с  острыми,  торчащими,  как  у
волка,  ушами.
 Большой  человек  ничего  не  ответил  и,  даже  не  взглянув  на
притихших,  настороженных  эсэсовцев,  вошел  под  каменный
свод.
 Второй  конвоир  схватился  за  задний  карман,  мелькнул
вспыхнувший  светлой  полоской  пистолет,  и  один  за  другим
три  оглушительных  выстрела  хлестнули  в  ночи.  Где-то  вдали
завыли  сторожевые  собаки.
 Эсэсовцы  повернулись  и  вошли  в  крематорий.  За  ними  по¬
следовали  и  оба  штатских.  Медленно  закрылась  дверь.  На  дво¬
ре  осталась  только  большая  легковая  машина,  глухо  урча¬
щая  невыключенным  двигателем.
 И  тут  раздался  четвертый  выстрел,  приглушенный  толщей
каменных  стен.
 Старый  заключенный  Згода  шестым  чувством  распознал
тот  самый  выстрел  в  затылок,  которым  приканчивают  чело¬
века.
 Спустя  некоторое  время  дверь  отворилась,  и  во  двор  вы¬
шли  оба  нижних  чина  —  унтер-фюреры  Гофшульте  и  Отто.
 — 	А  знаешь  ли  ты,  кто  это  был?  —  спросил,  доставая  си¬
гареты,  Гофшульте.
 — 	Вождь  коммунистов  Тельман,  —  ответил  Отто  и  дал
ему  огня.
 Тут  и  убийцы  в  штатском  вылезли  под  ночное  небо,  а
вместе  с  ними  лагерфюрер  Густ,  адъютант  Шмидт  и  доктор
Шидлауски.
 Только  Барнштедт  и  Штоппе  остались  в  своей  преиспод¬
ней.  Было  слышно,  как  зазвенели  стальные  крюки  запоров,
когда  фюреры  крематория  заперлись  изнутри.
 Штатские  сели  в  машину,  и  она,  стреляя  из  обеих  выхлоп¬
ных  труб,  задом  выехала  из  ворот.
 Двор  опустел,  и  занемевший  Згода  пополз  обратно  к  своей
трубе.  Последнее,  что  он  услышал,  было  тяжелое  шарканье
кокса  в  патентованной  печи  солидной  фирмы  «Топф  и  сы¬
новья».
 На  следующее  утро,  18  августа  1944  года,  Згода  нашел  в
вычищенной  из  печи  золе  прогоревшие  и  оплавленные  кар¬
манные  часы.  Зола  была  темная,  с  синеватым  и  желтым  от¬
ливом,  а  не  белая,  как  обычно,  словно  плесень  из  погреба.
Значит,  человека  сожгли  вместе  с  одеждой.  Значит,  так  то¬
ропились,  что  некогда  было  даже  раздеть.
 Только  пара  мужских  ботинок  не  пошла  в  печь.  Утром
153

черные  эти  ботинки  еще  стояли  рядом  с  той  темной  кучкой
золы.
 Потом  их  унес  унтер-фюрер  Гофшульте...
 Радио  рейха.  28  августа  1944  года,  21  час.
 Над  имперской  территорией  ни  одного  вражеского  боевого
соединения  замечено  не  было.
 Радио  рейха.  14  сентября  1944  года,  20  часов  45  минут.
Важное  сообщение:
 Во  время  англо-американского  воздушного  налета  на  окре¬
стности  Веймара  28  августа  было  сброшено  много  бомб  и  на
концентрационный  лагерь  Бухенвальд.  Среди  убитых  заклю¬
ченных  оказались,  между  прочим,  бывшие  депутаты  рейхста¬
га  Тельман  и  Брейтшейд.
 Заявление  министерства  пропаганды:
 В  связи  с  воздушным  налетом  союзной  авиации  на  кон¬
центрационный  лагерь  Бухенвальд  под  Веймаром  германское
радио  в  противовес  утверждениям  противника  категорически
заявляет,  что  союзные  авиачасти  24  августа  сбросили  на  ла¬
герь  около  тысячи  фугасных  и  большое  количество  зажига¬
тельных  бомб,  устроив  настоящую  кровавую  баню  для  заклю¬
ченных.
 НАВСТРЕЧУ  ГРОМУ
 Выпавший  за  ночь  снег  прикрыл  обезображенное  последней
бомбежкой  лицо  земли.  Сгладились  неглубокие  воронки,  по¬
тонули  на  время  ржавые  части  всевозможных  машин,  урод¬
ливые  осколки  человеческого  быта.  Но  унылая  белизна  бес¬
крайней  равнины  оттенила  и  выпятила  черные  остовы  сго¬
ревших  грузовиков  вдоль  дороги  и  язвы  теплых  еще  пепе¬
лищ,  на  которых  медленно  таяли  островки  белого  пуха.
 Ирма  брела  под  конвоем  через  снежное  поле,  подавшись
вперед,  то  и  дело  оступаясь,  проваливаясь  в  невидимые  ямы.
Она  падала,  и  руки  ее,  не  находя  опоры,  уходили  в  холод¬
ную,  колючую,  почти  бесплотную  пену.  Путь  до  дороги  ка¬
зался  ей  нескончаемым.  Тяжелые  башмаки  на  деревянной
подошве  сползали  с  ног,  застревали  в  липком,  как  мокрая
глина,  снегу.  Не  отдавая  себе  отчета  в  том,  что  делает,  она
скинула  их  и  пошла  в  одних  чулках.  Холода  не  чувствовала.
Напротив,  набегающий  изредка  ветер  лишь  остужал  горевшее
лицо,  холодил  сухое,  опаленное  горло.  Она  жадно  хватала
раскрытым  ртом  влажные  дуновения  и  не  могла  надышаться.
Волнами  накатывала  боль  в  животе,  и  тут  же  подымалась
тошнота.  Тогда  становилось  еще  жарче,  и  ни  ветер,  ни  снег
154

уже  не  спасали.  Ирму  пошатывало,  и  поле  медленно  колы¬
халось  вокруг  нее.  Из  мутной  сывороточной  его  белизны  чер¬
ными  пузырями  выпрыгивали  оскаленные  лица.  Разверстые
в  немом  крике  глотки  в  разных  ракурсах  наплывали  вдруг
на  нее.  Словно  надвигающиеся  поезда,  стремительно  росли
нацеленные  в  переносицу  подошвы...
 Одутловатое,  застывшее,  как  восковая  маска,  лицо  надзи¬
рательницы  Гудрун.  Сладковато-противный  горячий  пар  кух¬
ни.  Как  отвар  подмороженной  брюквы.  Воспаленный,  дрожа¬
щий  свет...
 Эсэсовка  была  вдрызг  пьяна.  Ударом  сапога  она  опроки¬
нула  стоящее  перед  Ирмой  ведро  с  картофельными  очист¬
ками.
 — 	Встать!  —  И,  наваливаясь  тяжелым  телом  и  дыша  пере¬
гаром  в  лицо:  —  Его  повесили...  Слышишь?  Коммунистической
собаки  больше  нет  в  живых...  А  ну  улыбайся,  дрянь...
 — 	Нет!  —  закричала  Ирма,  сразу  все  поняв,  но  не  веря,
не  принимая.
 Гудрун  чуть  прищурила  заплывшие  веки,  откинулась  и
наотмашь  ударила  ее  по  щеке.  Ирма  попыталась  закрыть  ли¬
цо  и  подняла  руки.  Она  так  и  не  поняла,  что  произошло.
То  ли  Гудрун  сама  напоролась  на  нож  для  чистки  картофе¬
ля,  то  ли  Ирма,  защищаясь,  инстинктивно  двинула  этот  нож
немного  вперед...
 Пронзительный  визг  Гудрун  перекрыл  кухонный  лязг  и
шипение.  Выхватив  из  кипящего  котла  деревянную  повареш¬
ку,  эсэсовка  ударила  Ирму  по  голове.  Все  закружилось  и  по¬
плыло.  Проваливаясь  в  разверзшуюся  перед  ней  черноту,  Ир¬
ма  успела  понять,  что  ее  топчут  ногами.  Потом  сумасшедшая
боль  в  боку  и  немая  пустота,  прерываемая  ревом  и  болью.
Словно  кто-то  время  от  времени  щелкал  выключателем.
 Очнулась  она  только  в  комендатуре.  Мучительно  пыталась
понять,  что  же  с  ней  происходит.  Задыхаясь  от  нахлынувшей
боли,  ловила  бредовые  отрывки:  поварешка  в  кипящем  кот¬
ле,  кровь  на  восковом  лице  эсэсовки...  Но  никак  не  могла
припомнить  начало.  С  чего,  собственно,  все  завертелось?  Что
ей  такое  сделала  или  сказала  Гудрун?
 В  ушах  стрельнуло,  и  она  вновь  оказалась  в  мире  звуков.
Сразу  узнала  истерический  голос  Гудрун:
 — 	Она  бросилась  на  меня  с  ножом,  чтобы  убить!
 Пол  вокруг  был  запачкан  кровью.  И  еще  Ирма  увидела
темные  лужицы  талой  воды,  выпирающие  из  сапог  икры  Гуд¬
рун,  чьи-то  сверкающие  краги...
 — 	Я  не  оставлю  ее  в  лагере  ни  единого  часа,  —  успокаи¬
155

вал  эсэсовку  чей-то  голос.  Ноги  в  крагах  нетерпеливо  пере¬
ступали.
 Звякнул  полевой  телефон.
 — 	Говорит  комендант  объекта  сорок  восемь,  —  сказал  че¬
ловек  в  крагах.  —  Хайль  Гитлер,  коллега!  Я  обращаюсь  к
вам  по  поводу  заключенной  Зурен...  Это  дочь  того  самого...
Да,  так  точно,  коллега.  Дело  в  том,  что  мы  больше  не  можем
держать  ее  у  себя.  Этой  женщине  нужен  усиленный  режим.
Вы  не  могли  бы,  коллега,  взять  ее  к  себе?..  Что?  Плохо  слыш¬
но!  Помехи  какие-то...  У  вас  нет  сейчас  свободной  машины?..
Не  беда!  Пойдет  пешком...  От  всего  сердца  благодарю,  кол¬
лега!
 Комендант  дал  отбой  и  наклонился  над  Ирмой:
 — 	На  тебя  даже  пули  жалко!  Повесить  бы  тебя  на  бли¬
жайшем  дереве...  Подымите  ее!
 Два  охранника,  гремя  амуницией,  бросились  к  Ирме.  Гру¬
бо  схватили  ее.  Поставили  перед  комендантом.
 — 	Увести,  —  сказал  тот,  когда  увидел,  что  она  может  сто¬
ять...
 Ирма  попыталась  было  повернуться,  но  пошатнулась  и
медленно  опустилась  на  пол.  Ее  снова  подняли.
 ...Скорей  бы  уж  дойти  до  этой  проклятой  дороги,  думает
Ирма,  содрогаясь  от  кашля.  Все  снег  да  снег.  Один  непро¬
лазный  снег.
 Она  не  знает,  зачем  ей  нужна  дорога.  Она  не  помнит,  от¬
куда  взялась  боль,  режущая  тупой  пилой  по  животу.  Глаза
слипаются.
 Провалившись  в  сугроб,  она  уже  не  может  подняться,  не
может  сдержать  тошноту.
 Сразу  наступает  облегчение  и  минутная  ясность.  Сзади
щелкнул  затвор.
 — 	Зачем  мы  тащим  эту  падаль  в  Нойбранденбург?  —  кон¬
воир  сплевывает  на  снег.  —  Пристрелить  ее,  и  дело  с  концом!
 — 	Ты  что,  очумел?  —  второй  охранник  ударяет  по  стволу
нацеленного  карабина.
 — 	Ав  чем  дело?  Да  нам  за  это  еще  благодарность  объя¬
вят.  Пива  дадут,  сигарет.
 — 	Заткни  глотку.  —  Это  говорится  тихо  и  медленно,  сквозь
зубы.  —  У  меня  еще  осталась  совесть...
 — 	Какая  тут,  к  черту,  совесть,  Гейнц.  Разве  не  видишь,
что  все  пропало?...  Конец  близко.  —  Конвоир  сплюнул  и,  вски¬
нув  карабин  на  плечо,  засунул  руки  в  карманы.
 «Конец?  Нет,  это  не  конец,  —  беззвучно  шепчет  Ирма  и
156

заставляет  себя  встать.  —  Это  только  начало,  и  надо  дождать¬
ся,  надо  дожить!»
 Она  медленно  поднимается  и  все  так  же,  подавшись  впе¬
ред,  делает  шаг  в  сторону  неразличимой  среди  снежного  поля
дороги.  Еще  один  шаг  туда,  где  за  голыми  ветвями  леса  крас¬
неет  зарево  зажженного  ночной  бомбежкой  пожара.
 ...В  те  дни  войска  Ленинградского  фронта  при  содействии
кораблей  Балтийского  флота  завершали  разгром  фашистских
оккупантов  на  территории  Эстонии.  Советская  Армия  неудер¬
жимо  приближалась  к  границам  гитлеровского  рейха.
 Сама  история  спешила  вынести  свой  приговор.
 157

ПЕРЕД  КНИГОЙ
 Время  все  настойчивее  отдаляет  нас  от  событий  Великой
Отечественной  войны.  Десять,  двадцать  и  вот  уже  тридцать
лет,  как  советские  воины  подняли  Знамя  Победы  над  рейхс¬
тагом.
 Сглаживается  острота  событий,  исчезают  детали,  вместе  с
людьми  —  участника*ми  боев  уходят  живые  подробности  тех
дней.  Уже  выросли  поколения,  не  знающие  войны.  170  мил¬
лионов  граждан  нашей  страны  родились  после  войны!  Меня
поразила  эта  цифра.  Это  значит,  что  большая  и  как  раз  та
половина  советских  людей,  которая  уже  сейчас  выходит  на
ключевые  позиции  жизни,  не  знает  войны.
 Люди  вообще  не  должны  знать  войн,  потому  что  они  пла¬
тили  слишком  страшную  цену  за  каждую  из  них.  Во  вторую
мировую  было  втянуто  60  государств  с  населением  1700  мил¬
лионов  человек.  У  нашей  Родины  особая  доля.  Великая  Отече¬
ственная  война  продолжалась  1417  дней,  а  когда  она  окончи¬
лась,  то  мы  недосчитались  более  20  миллионов  соотечествен¬
ников.  На  советском  фронте  сражалось  607  вражеских  диви¬
зий,  на  Западном  —  127,  на  нашем  уничтожено  60  тысяч  са¬
молетов,  на  Западном  —  8  тысяч...
 Чтобы  навсегда  покончить  с  войной,  этот  баланс  битвы  с
фашизмом  не  надо  забывать.  Надо  всегда  помнить  и  наши
жертвы.  Мы  часто  повторяем:  память  о  героях  вечна.  Это
так.  Она  в  наших  книгах,  фильмах,  песнях,  монументах...
Но  опа  и  в  еще  не  собранных  письмах  и  дневниках  фронто¬
виков,  устных  рассказах,  живых  свидетельствах  очевидцев,
в  сердце  народном.
 Эти  истории  довелось  мне  слышать  от  разных  людей  и  в
разных  концах  страны  на  протяжении  двух  десятков  лет
журналистской  работы.  Приедешь  по  делам  редакции  на  за¬
вод  или  стройку,  в  колхоз  или  совхоз,  в  институт,  на  шахту,
да  мало  ли  куда  забрасывает  тебя,  беседуешь  с  людьми  об  их
жизни,  работе,  словом,  собираешь  материал,  и  вдруг  в  раз¬
говоре  мелькнет  фраза  или  только  слово:  «прямо  сорок  пер¬
вый»,  «как  на  войне»,  и  перед  тобой  приоткроется  судьба  че¬
ловека  с  другой,  неведомой  для  тебя  стороны.
 Начинаешь  осторожно  выспрашивать,  боясь  оборвать  за¬
ново  завязавшуюся  нить  разговора,  и  неожиданно  узнаешь  о
таком,  во  что  сразу  трудно  поверить.  Почти  все  события,  о
которых  мне  рассказывали,  произошли  в  исключительных
условиях,  чаще  в  периоды  крайних  испытаний  человека.  Это
навело  меня  на  мысль  объединить  истории  в  отдельную  кни¬
гу,  которой,  как  мне  казалось,  можно  предпослать  такие  сло¬
ва:  человек,  война,  подвиг.
 Тема  подвига  человека  всегда  волновала  людей,  но  у  мо¬
лодежи  к  ней  особый  интерес.  Война  проверяет  человека  ог¬
нем.  Она  требует  от  него  предельного  напряжения  духовных
и  физических  сил,  и  именно  это  высшее  проявление  челове¬
ческого  духа  рождает  подвиг.  А  подвиг  обязательно  рядом
с  молодостью,  с  молодостью  души,  с  мечтой  и  непременно  с
большой  любовью  к  жизни.
 11  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI
 161

В  книге  собраны  рассказы  о  минувшей  войне,  и  лишь
одна  история  —  «К  родным  в  Польшу»  —  относится  к  собы¬
тиям  первой  мировой  войны.  Но  судьба  уральского  металлур¬
га  Ивана  Чекасина,  участника  двух  войн,  показалась  мне  на¬
столько  интересной,  что  я  решил  рассказать  о  ней,  хотя  она,
может  быть,  и  не  столь  героична.  Впрочем,  героизм  прояв¬
ляется  по-разному.
 Некоторые  из  этих  историй  в  свое  время  печатались  в  га¬
зетах  и  журналах,  выходили  небольшим  сборником.  Их  пуб¬
ликация  неожиданно  для  автора  получила  большую  и  вол¬
нующую  почту.  Писали  участники  событий,  они  уточняли  и
дополняли  мои  рассказы,  сообщали  новые  подробности,  обра¬
щались  за  помощью  в  розыске  родных  и  близких,  потерян¬
ных  на  войне,  просили  похлопотать  о  пенсии,  рассказывали
свои  трудные,  трагические  судьбы,  через  которые  «переехала
война».  Своими  письмами,  а  позже  и  устными  рассказами  при
встречах  они  дописывали  эту  книгу,  и  я,  разделяя  с  ними
авторство,  приношу  всем  им  глубокую  и  сердечную  благодар¬
ность.
 Автор
 162

Часть  первая
 ВЫСОТА  180,9
 Между  Волгой  и  Доном,  недале¬
ко  от  казачьей  станицы  Сиротин-
ской,  —  небольшой,  ничем  не  при¬
метный  хутор  Дубовой.  Таких
хуторов  в  междуречье  сотни,  и  все
они  похожи  друг  на  друга.  Вдоль
дороги  рядком  вытянулись  дома,
за  ними  сады.  Дома  все  больше
новые,  выстроенные  в  последние
годы.  В  центре  —  правление  кол¬
хоза  или  контора  совхоза,  клуб,
магазин,  детские  ясли...  За  хуто¬
ром,  на  взгорье,  поблескивают  но¬
веньким  шифером  животноводче¬
ские  фермы,  рядом  желтые  и  се¬
рые  стога  соломы,  сена.  Насколь¬
ко  хватает  глаз  —  вспаханные
поля.  Они  подступают  прямо  к  се¬
лениям,  а  дальше  навесы  полевых
станов  и  неутомимые  тракторы
тянут  за  собой  шлейфы  пыли.
 Я  знаю  эти  места.  Потому  что
родился  и  рос  именно  здесь  —
между  Волгой  и  Доном.  Хорошо
помню  эту  выжженную  полынную
степь  в  начале  лета  сорок  второго,
когда  мы,  подростки,  вместе  с
женщинами  и  стариками  выезжа¬
ли  сюда  из  прифронтового  Сталин¬
града  и  его  пригородов  «на  око¬
пы».  Помню  эти  места  и  весной
сорок  третьего,  когда,  пережив
страшную  сталинградскую  осень  и
зиму  и  повзрослев  на  целую
жизнь,  мы,  пятнадцати  летние
мальчишки,  на  стареньких  колес¬
ных  тракторах  ковыряли  эту  же,
иссеченную  траншеями,  оспинами
воронок  и  провалами  разворочен¬
ных  блиндажей  степь.  Помню...
 163

И  -вот  сейчас,  через  три  десятка  лет,  я  вновь  здесь,  в  меж¬
дуречье  и  за  Доном,  на  том  огневом  выступе,  который  с  сере¬
дины  августа  и  до  середины  ноября  —  начала  нашего  наступ¬
ления  —  удерживала  40-я  гвардейская  стрелковая  дивизия.
 Станица  Сиротинская,  хутора  Дубовой,  Шохин...  Гряда  хол¬
мов-высоток,  прижавшийся  к  Донцу  и  его  протокам  жидкий
лесок.  За  все  это  сто  дней  и  ночей  дрались  и  умирали  гвар¬
дейцы.  Отсюда,  именно  с  этого  плацдарма,  пошли  они  в  со¬
крушительное  наступление  и  сомкнули  железное  кольцо  во¬
круг  армии  Паулюса.
 Сейчас  ничто  не  напоминает  войну.  Может  быть,  только
памятники  из  бетона  или  металла,  а  чаще  деревянные  четы¬
рехгранные  конусы  с  красной  звездой  из  жести  над  братски¬
ми  могилами  павших  воскрешают  память  о  тех  днях.  В  ред¬
ком  хуторе  не  встретишь  их.  Чаще  они  безымянные,  а  если
и  написано  на  каком  две-три  фамилии,  то  это  лишь  немногие
имена,  которые  удалось  установить  местным  жителям.  Сколь¬
ко  их  сложило  головы  у  донских  и  приволжских  хуторов  в  то
жаркое,  пыльное  лето?
 Враг  наступал  на  Сталинград,  и  некогда  было  ставить
нашим  солдатам  памятники,  не  всех  успевали  хоронить.  А  по¬
том,  когда  осенью  сорок  второго  и  зимой  сорок  третьего  отби¬
вали  эти  хутора,  по  горло  было  других  забот...
 Я  помню,  как  с  приближением  весны  сорок  третьего,
а  с  нею  и  возможной  эпидемии  в  Сталинграде  спешили
убрать  трупы.  На  эту  работу  мобилизовывали  все  население
города.  Правда,  оно  составляло  тогда  всего  несколько  тысяч
человек.  И  это  было  все,  что  осталось  от  почти  полумиллион¬
ного  города.  Работали  и  мы,  немногие  выжившие  в  Сталин¬
граде  или  вернувшиеся  из  эвакуации  мальчишки.  За  рекой
Царицей,  у  элеватора,  в  Комсомольском  саду  и  саду  Карла
Маркса  —  в  центре  города,  на  Мамаевом  кургане,  в  районе
заводов,  да  и  в  других  местах  самых  упорных  боев  в  еще  не
оттаявшей  земле  толом  взрывали  огромные  ямы  под  братские
могилы.
 Снег  только  сходил,  с  каждым  днем  прибавляя  хлопот.
Многие  лежали  здесь  с  осени,  и  установить  их  имена  часто
было  невозможно.  Иногда  попадались  сильно  изуродованные
тела,  и  мы  никак  не  могли  определить,  чей  это  солдат.  И  тог¬
да  безрукий  майор,  руководивший  работами,  кричал  нам:
 —  Серая  шинель  —  сюда!  Зеленая  —  туда!
 Сегодня  всем  безвестным  солдатам  Сталинграда  над  горо¬
164

дом,  на  знаменитом  Мамаевом  кургане,  благодарные  потомки
подняли  величественный  памятник  —  мемориал.
 У  хутора  Дубового  тоже  памятник  на  братской  могиле.
У  этой  высоты,  которая  на  военных  картах  того  времени
именовалась  как  высота  180,9,  разыгралось  одно  из  самых
драматических  сражений  на  Сталинградском  направлении.
 Три  дня  жители  Дубового  прислушивались  к  канонаде.
Три  дня  с  короткими  часами  затишья  горстка  наших  бойцов
вела  бой  с  немецкими  танками  и  пехотой.  Знали,  что  коман¬
дует  ими  чернявый  лейтенант,  а  может  быть,  и  не  чернявый,
а  русый.  Хуторяне  видели  этого  боевого  командира:  он  вмес¬
те  с  бойцами  заходил  в  крайний  от  дороги  двор.  Почернев¬
шие  от  пота  и  пыли,  только  зубы  блестят.  Попили  водички
у  колодца,  не  успели  даже  умыться,  в  хату  не  зашли.
 —  Молоденькие,  измученные,  только  глаза  да  кожа,  —  со¬
крушаясь,  говорила  хозяйка  дома.  —  Даже  от  еды  отказа¬
лись,  молока  крынку  успела  подать,  так  они  на  ходу  ее  вы¬
пили  и  ушли  прямиком  на  эту  бугровину.
 Что  там  происходило,  никто  не  знал.  С  хутора  видно  было,
как  под  бугром  и  на  его  вершине  яркими  кострами  пылали
фашистские  танки,  как  сотрясали  все  вокруг  взрывы,  как
дыбилась  и  взлетала  в  небо  земля.  Очень  часто  высоту  на¬
крывало  взрывами  снарядов  и  заволакивало  пылью  и  дымом.
Черной  мазутной  гарью  и  горелым  железом  тянуло  даже  сю¬
да,  к  хутору.  Трудно  было  поверить,  что  в  таком  пекле  мог
кто-то  выжить.
 Но  вот  выползали  из  лощины  танки,  шла  за  ними  пехота,
и  высота  оживала  треском  пулеметных  и  автоматных  очере¬
дей  и  сухими  звонкими  ударами  противотанковых  ружей.
Фашисты  откатывались,  и  все  начиналось  заново.
 И  уж  никто  не  мог  поверить,  что  такую  силу  гитлеровцев
могла  сдерживать  та  небольшая  горстка  валившихся  с  ног
солдат,  какая  заходила  в  хутор.  «Видно,  подошло  к  ним  под¬
крепление,  —  думали  жители  Дубового,  —  кол>  до  сих  пор
держатся».
 Но  солдаты  отбивали  атаки  врага  собственными  силами,  и,
когда  к  исходу  третьего  дня  боев  за  высоту  180,9  подошло
подкрепление  наших  частей  и  бойцы  ворвались  на  этот  пере¬
паханный  взрывами  бугор,  они  нашли  лишь  смертельно  ра¬
ненного  младшего  лейтенанта  Василия  Кочеткова.  Он  успел
сказать,  что  все  пятнадцать  красноармейцев  его  взвода  по¬
гибли,  и  назвал  их  имена.  С  тех  пор  всех  погибших  на  вы¬
соте  180,9  солдат  стали  именовать  кочетковцами.
 165

Тогда  же  из  приказа  по  фронту  об  их  беспримерном  под¬
виге  узнали  защитники  Сталинграда.  О  кочетковцах  писали
в  дивизионной  и  армейской  газетах.  О  подвиге  шестнадцати
солдат-богатырей  у  хутора  Дубового  была  опубликована  кор¬
респонденция  в  «Комсомольской  правде».
 Двадцать  лет  жители  Дубового  каждую  весну  приносили
к  памятнику  шестнадцати  погибших  цветы,  и  вдруг  пришло
известие,  что  двое  из  них  живы.
 Геннадий  Афанасьевич  Унжаков  жил  и  работал  на  Урале
в  Афанасьевском  леспромхозе,  когда  из  Нижне-Сергинского
райвоенкомата  пришла  повестка,  в  ней  предписывалось  явить¬
ся  в  военкомат  и  получить  орден  Красного  Знамени,  каким
он  награжден  посмертно.
 Бригада  лесорубов  Унжакова  в  те  дни  работала  верст  за
тридцать  от  поселка  леспромхоза,  и  жена,  получив  эту  весть,
в  тот  же  день  отправилась  к  мужу.  С  ним  можно  было  свя¬
заться  по  рации  из  конторы  леспромхоза,  наконец,  вызвать
к  телефону  в  ближайший  от  лесоразработок  поселок.  Но  жена
сама  хотела  передать  это  письмо  Геннадию.
 Дрогнула  в  руках  Унжакова  повестка,  да  и  сам  он  вздрог¬
нул,  точно  рядом  неожиданно  просвистел  и  ахнул  на  землю
вековой  кедрач.  Потом  с  побледневшим  лицом,  неподвижный
и  оглушенный,  он  сидел  на  заснеженной  вырубке,  где  они
валили  лес,  и  смотрел  мокрыми  глазами  на  обступивших  его
товарищей.  Повестка  переходила  из  рук  в  руки.  Геннадия
Афанасьевича  поздравляли,  хлопали  на  радостях  по  плечам.
 — 	Причитается,  бригадир.  Давай  шабашить  —  обмоем  ор¬
ден...
 Унжаков  потерянно  молчал.  А  через  четверть  часа  брига¬
дир  уже  собирался  в  дорогу.  Но.  разве  можно  было  отпустить
его  одного  такого.
 — 	Он  же  как  малое  дите,  —  сказал  кто-то.  —  Его  же  без
вина  шатает.
 И  лесорубы  всей  бригадой  решили  ехать  с  ним  в  воен¬
комат.
 — 	Зачем  же  всем-то?  —  шумел  начальник  участка.  —  Ведь
конец  месяца,  а  у  нас...  —  но,  глянув  на  Унжакова,  сразу
сник  и  только  спросил:  —  За  день  обернетесь?
 И  дал  лучший  лесовоз  и  лучшего  водителя.
 Сотня  верст  по  зимним  лесным  дорогам  не  расстояние.
Докатили  мигом.  Всего  раз  в  попутном  селе  забегали  в  мага¬
зин  погреться  и  мчали  дальше.  В  тесный  кабинет  начальника
райвоенкомата  ввалились  шумно,  с  шутками.  Сразу  по-хозяй-
166

ски  задвигали  стульями,  но  мест  на  всех  все  равно  не  хва¬
тило,  сели  на  подоконники,  даже  на  край  стола,  потеснив
военкома  к  самой  стене.
 — 	Проходите,  размещайтесь,  —  растерянно  приглашал
подтянутый  и  торжественно-взволнованный  военком.  —
Садитесь,  Геннадий  Афанасьевич,  —  предложил  он  Унжа-
кову.
 Но  невысокий  человек  с  обветренным,  загорелым  лицом,
какое  встретишь  лишь  у  людей,  круглый  год  работающих  на
открытом  воздухе,  продолжал  стоять.  А  когда  военком  повто¬
рил  приглашение,  Унжаков  потер  широкой  огрубевшей  ла¬
донью  лоб  и  обронил:
 — 	Ничего,  я  так...
 — 	Мы  пригласили  вас,  чтобы  вручить  вашему  бригадиру
Геннадию  Афанасьевичу  награду...  —  Волнение  прерывает
речь  военкома:  —  Орден  Красного  Знамени.  К  этой  награде
красноармеец  Унжаков  был  представлен  осенью  сорок  второго,
Посмертно...
 Унжаков  смотрит  в  сухощавое  лицо  военкома,  но  до  него
доходят  лишь  обрывки  фраз:  «Они  повторили  подвиг  панфи¬
ловцев...»,  «Шестнадцать  героев  три  дня  удерживали  высо¬
ту...»,  «За  ними  была  Волга,  Россия,  они  не  отступили  и  все
погибли...»
 Это  военком  читает  приказ  войскам  фронта  от  2  октября
1942  года:  «...За  образцовое  выполнение  боевых  заданий  коман¬
дования  на  фронте  борьбы  с  немецко-фашистскими  захватчи¬
ками  и  проявленные  при  этом  доблесть  и  мужество  награж¬
даются  посмертно...»
 А  дальше  среди  шестнадцати  и  имя  красноармейца  Унжа-
кова...
 Выходит,  все  эти  двадцать  лет  считали  его  убитым.  Два¬
дцать  лет  —  половина  его  жизни...  Он  и  сам  считал  себя
убитым,  когда  августовской  ночью  сорок  второго  очнулся  сре¬
ди  обгоревших  танков,  мертвых  товарищей  и  врагов  с  двумя
пулевыми  и  двумя  осколочными  ранениями.  Очнувшись,
долго  лежал  и  не  мог  понять,  что  жив.  Тела  он  не  чувство¬
вал  —  от  общей  контузии.  Жизнь  теплилась  только  в  зату¬
маненном  мозгу.  Потом  сообразил  —  жив.  Мучила  жажда,
невыносимая.  Видно,  она-то  и  заставила  очнуться,  а  потом
ползти.
 Как  же  все  это  было?  Унжаков  помнит,  как  днем  их  взвод
вышел  к  хутору  Дубовому.  Это  было  недалеко  от  казачьей
станицы  Сиротинской,  где  уже  хозяйничали  немцы.  Коман¬
дир—  младший  лейтенант  Василий  Кочетков,  весельчак  и
167

непоседа  Вася  Кочеток,  как  его  звали  ребята,  приказал  зани¬
мать  оборону  на  высоте  перед  хутором.  Осмотревшись  вокруг,
он  с  не  свойственной  ему  суровостью  сказал:
 —  Ройте,  ребята,  в  полный  профиль,  закапывайтесь  по¬
глубже.  —  Немного  помолчав,  тихо  добавил:  —  Соседей
у  нас  —  ни  слева,  ни  справа.  —  И  глаза  его  черные  недобро
сузились.
 На  юго-восток  невидимая  отсюда  Сиротинская.  За  спиной
у  кочетковцев  ровное,  выжженное  зноем  плато  и  узкая  по¬
лоска  прибрежного  леса.  На  него  вся  надежда.  Там  укры¬
лись  наши  «боги  войны».  Два  дня  они  вели  жесточайший  бой
с  танками.  Гитлеровцы  здесь  не  вышли  к  Дону,  но  и  от
артиллеристов  осталась...  Так  что  надеяться  особенно  не  на
кого.
 Едва  успели  окопаться  и  сходить  в  овраг  за  водой,  как  из
лощины,  которая  была  перед  высотой,  донесся  шум.  Все
шестнадцать  без  команды  заняли  места.  Рядом  с  Унжаковым
оказались  друзья-свердловчане  Иван  Федосимов  и  Алексей
Двоеглазов.  Высокий  и  тощий  как  жердь  Михаил  Степаненко
окопался  справа.  Геннадий  осмотрелся.  Позицию  их  лейтенант
выбрал  отличную.  С  холма  хорошо  просматривались  вся  до¬
рога  к  селу  и  лощина.  Дальше  шли  глубокие  овраги  —  по
ним  накрепко  заняли  оборону  наши.  За  тыл  можно  не  боять¬
ся.  «А  фланги?»  —  обожгло  Геннадия,  и  он  тревожно  посмот¬
рел  в  сторону  Алексея  Двоеглазова.
 —  А  что  фланги?  —  пробасил  тот.  —  Их  надо  прикрывать
самим.
 Только  успел  Унжаков  перекинуться  словом  с  соседом,  как
показались  гитлеровцы.  Они  шли  во  весь  рост,  не  ожидая
засады.  Фашисты  уже  во  многих  местах  форсировали  Дон  и
здесь  на  правом  берегу  реки  не  думали  встретить  серьезное
сопротивление.  Они  спешили.  Успех  прорыва  передовых  час¬
тей  через  Дон  придавал  им  наглости.  Теперь  они  часто  шли
вот  так  же,  вызывающе,  как  будто  их  уже  никто  и  ничто  не
могло  остановить.  Унжаков  видел,  как  Кочетков,  чуть  высунув
из  окопа  свою  набок  сбитую  каску,  схватил  за  руку  лежав¬
шего  у  пулемета  Владимира  Меркурьева.  Тот,  видно,  готов
был  стрелять,  а  Василий  считал,  что  надо  еще  немного  вы¬
ждать.  После  переправы  через  Дон,  уже  здесь  на  правом  бе¬
регу  кочетковцы  потеряли  половину  своего  взвода,  и  это  на¬
учило  их  многому.
 Звонко  ударила  очередь  пулемета  Меркурьева,  зачастили
одиночные  выстрелы,  и  тут  же  дружно  отозвались  автомат¬
чики.  Вышло  внезапно,  напористо.  Редкие  кустики  скрывали
168

позиции  кочетковцев,  и  первая  цепь  фашистов  была  расстре¬
ляна  почти  в  упор.  Оставив  на  склоне  холма  более  десятка
трупов,  они  откатились  в  лощину,  даже  как  следует  не  обстре¬
ляв  наши  окопы.
 — 	Сейчас  полезут  по-настоящему,  —  прокричал  Кочетков.
И  в  его  цыганских  глазах  вновь  запрыгали  озорные  огонь¬
ки.  —  Готовьтесь,  комсомольцы!
 Его  взвод  был  комсомольским,  и  даже  теперь  из  шестна¬
дцати  бойцов  двенадцать  —  комсомольцы.
 «Начнут  обрабатывать  высоту  из  минометов,  —  подумал
Геннадий,  —  а  потом  двинут  еще  раз.  Силу  свою  они  здесь
чувствуют  —  прут  с  ходу».
 И  действительно,  ударили  из  ротных  минометов  —  тяже¬
лые,  видно,  подвезти  не  успели.  Но  это  не  страшно  —  нырнул
в  окоп,  прижался  к  углублению  в  стене,  и  только  прямое  по¬
падание  накрыть  тебя  может.  Но  попробуй  попади,  если
окоп  от  окопа  в  сорока-пятидесяти  метрах.  Бросали  мины
на  высоту  негусто  и  недолго,  видно,  спешили  до  темноты  про¬
скочить  и  этот  участок,  чтобы  выйти  в  тыл  нашей  обороне
по  оврагам.
 Скоро  фашисты  пошли  в  атаку  снова.
 — 	Не  меньше  роты,  —  определил  Унжаков,  глядя,  как
с  двух  флангов  короткими  перебежками  продвигаются  гитле¬
ровцы.
 Сколько  продолжался  этот  бой,  не  помнит.  Но  перед  их
окопами  осталось  уже  несколько  десятков  серо-зеленых  хол¬
миков.  Фашисты  вновь  откатились.
 Михаил  Степаненко,  высунувшись  по  пояс  из  окопа,  про¬
кричал  в  сторону  лощины:
 — 	Что,  съели,  гады?  Теперь  вы  у  меня  до  утра  сюда  не
сунетесь!
 Наступила  тревожная  ночь.
 Никто,  конечно,  не  сомкнул  глаз.  Да  и  дел  было  много.
Хоронили  двух  товарищей,  четверо  были  ранены.  А  Кочетков
приказал  рыть  траншеи  на  флангах  и  соединить  их  с  основ¬
ными  окопами,  подготовить  перед  линией  обороны  одиночные
окопы  на  случай,  если  пойдут  танки.
 — 	Нужен  маневр,  —  говорил  Василий,  копая  со  всеми
вместе  сухой,  как  камень,  суглинок.
 ...Промелькнула  короткая  летняя  ночь,  и,  как  только  по¬
мутнел  за  спинами  кочетковцев  восток,  из  лощины  послыша¬
лось  противное  монотонное  пофыркивание  дизелей.
 «Танки!»  —  пронеслось  по  окопам.  И  сразу  вперед,  в  оди¬
ночные  окопы,  с  бутылками  и  гранатами  бросились  бойцы.
 169

За  темными  квадратами  танков  замаячила  пехота.  Сбоку
почти  через  окопы  просвистел  тяжелый  снаряд,  затем  другой,
третий...  Из  леса  одиноко,  но  яростно  зачастила  наша  гауби¬
ца.  От  ее  желанного  рокота  потеплело  в  груди.  «Есть  еще
живые  души  в  90-м  артполку»,  —  подумал  Унжаков.  Снаряды
рвались  в  той  стороне,  откуда  шли  танки  и  пехота.  Но  сдер¬
жать  они  их  не  могли.
 Меркурьев  ударил  из  пулемета,  стараясь  отсечь  прорвав¬
шуюся  за  танками  пехоту.  На  высоте  взметнулись  черные
дымы  разрывов.  Танки,  то  исчезая  в  складках  холма,  то  по¬
являясь  на  гребнях  оврагов,  били  прямой  наводкой.  Только
сейчас  Унжаков  понял,  как  был  прав  Кочетков,  когда  при¬
казал  рыть  траншеи  и  от  окопа  к  окопу.  Удавалось  дать  одну-
две  короткие  очереди,  и  тут  же  тебя  накрывали  разрыва¬
ми  снарядов  или  очередями  автоматчики.  Нужно  падать
на  дно  окопа  и  бежать  по  траншее  на  запасную  огневую
точку.
 Пехота  залегла,  а  танки  по  неглубокой  лощине  шли  пря¬
мо  на  высоту.  Сколько  их  было,  Унжаков  не  мог  разглядеть,
он  видел  лишь  первые  две  машины.  То  появятся,  то  исчез¬
нут,  нырнут-вынырнут.  Геннадий  видел,  как  по  лобовой  броне
первого  танка  дважды  сверкнул  огонек  бронебойных  пуль,
а  он,  не  сбавляя  хода,  шел  прямо.
 —  Эх,  так  его  не  возьмешь.  Надо  сбоку  заходить!  —  кри¬
чал  Двоеглазов  и,  сдернув  противотанковое  ружье  в  траншею,
мчался  менять  позицию.
 И  вдруг  огромным  костром  вспыхнул  этот  танк.  От  ра¬
дости  Унжаков  чуть  не  выпрыгнул  из  окопа.  Только  крепкий
окрик  Меркурьева  остановил  его.  Унжаков  почувствовал,  как
ходуном  заходила  под  ним  земля,  и  понял,  что  второй  танк
прорвался  на  вершину  холма  к  самым  окопам.
 Меркурьев  рванул  с  бруствера  вниз  свой  пулемет  и,  когда
танк  перескочил  через  его  окоп,  метнул  в  него  гранату.  Взрыв
отбросил  Унжакова  к  стенке  траншеи.  Лопнул  ремешок,  с  го¬
ловы  слетела  каска.  Что-то  приторно-теплое  и  липкое  рас¬
теклось  по  лицу,  и  он  стал  проваливаться.
 Когда  Геннадий  очнулся  и  поднялся,  его  качало  как  пьяно¬
го,  он  плохо  видел,  в  ушах  стоял  звон,  его  вырвало.  Стало
немного  легче,  но  тут  же  вспотел  с  головы  до  ног.  Вновь  под¬
нялся  со  дна  окопа.  Перед  ним  стоял  Меркурьев.  Тот  держал
разбитый  пулемет  за  согнутый  ствол  и  растерянно  смотрел
на  догоравший  впереди  танк.  Лицо  Владимира  перепачкано
грязью,  черные  волосы  стали  пепельными  от  пыли.  Он  зло
выругался  и  отбросил  пулемет  в  сторону.
 170

...Потом  все  смешалось.  Трудно  было  дышать.  Мазутно¬
черный  угарный  дым  разъедал  глаза*  ныло  плечо,  хотелось
пить.  А  на  высоту  теперь  уже  и  справа  и  слева  шли  танки
и  пехота.  Несколько  раз  Унжаков  вместе  с  друзьями  выпол¬
зал  из  окопов  с  гранатами  наперерез  танкам.  Погиб  командир
первого  отделения  младший  сержант  Иван  Касьянов,  убило
свердловчанина  Алексея  Двоеглазова.  В  живых  осталось  не¬
сколько  человек,  но  почти  все  они  были  ранены.  Дважды  был
ранен  и  сам  Унжаков.  Горела  жухлая  трава.  Немцы  осатане¬
ло  лезли  вперед.  Видно,  они  поняли,  что  силы  защитников
высоты  на  исходе.
 В  окопе  появился  Кочетков  с  обожженной  щекой.  Вместо
правой  брови  —  сгусток  запекшейся  крови.  Глаз  почти  за¬
крыт.  Раненый  командир  опирался  на  плечо  пулеметчика
Владимира  Меркурьева.  Тот  был  тоже  ранен  и  еле  держался
на  ногах.  У  каждого  оставалось  лишь  по  одной-две  гранаты.
Кочетков  повернулся  в  сторону  фашистов  и  молча  потряс
над  головой  автоматом.  Потом,  точно  от  быстрого  бега,  долго
успокаивал  дыхание  и  тяжело  проговорил:
 — 	Ну,  держись,  комсомолия!
 Ротный  запевала  пермяк  Павел  Бурдин  отозвался  из  даль¬
него  окопа.  Унжакову  показалось,  что  тот  затянул  песню,  но
тут  же  смолк.  Нет,  это  в  его  голове  от  контузии  звон.
 Началась  новая  атака.  На  высоту  опять  ворвался  танк.
На  него  с  гранатой  бросился  Меркурьев.  Поднялись  бойцы  из
соседних  траншей.  Павел  Бурдин  вновь  прокричал,  и  снова
ему  послышалась  песня.  Что  за  наваждение?  Столб  огня  и
земли  над  окопом  оборвал  чей-то  крик.  С  гранатой  в  руках
Унжаков  полз  к  танку,  но  ослепительный  разрыв  опроки¬
нул  его.
 ...Военком  дочитал  приказ,  а  затем  взял  со  стола  другую
бумагу  и  добавил:
 — 	Кроме  Геннадия  Афанасьевича  Унжакова,  остался  в  жи¬
вых  Павел  Александрович  Бурдин.
 — 	Как,  и  Пашка?..  —  прошептал  Унжаков.  —  Неужели,  как
и  я,  умер,  а  потом  воскрес?
 «Неужели  ему,  как  и  мне,  пришлось  хватить  лиха  и  обид
по  самые  ноздри?  Пашка,  Пашка,  что  же  ты  молчал  до  сих
пор  и  где  же  ты  был  все  эти  годы?  Как?  Как  выжил?  И  не
жалел  ли  ты  после,  как  и  я,  зачем  не  умер  тогда  на  той  вы¬
соте  вместе  с  ребятами,  зачем  природа  наделила  тебя  таким
крепким  и  живучим  организмом,  который  переборол  нечело¬
веческую  тяжесть  немецкого  плена».
 171

Сколько  бессонных  ночей  пролежал  он  с  открытыми  гла¬
зами!  До  головной  боли  эпизод  за  эпизодом  перебирал  в  па¬
мяти  тот  бой  и  спрашивал  себя:  как  все  произошло,  как  слу¬
чилось,  что  из  всех  ребят  выжил  он  один?  Почему  именно
он?  Думы,  думы  без  конца  одни  и  те  же.  Почему?
 Ведь  когда  он  полз  навстречу  танкам,  на  высоте  еще  были
раненые  Василий  Кочетков,  Шуктомов  и  Чирков.  А  Пашку
Бурдина  уже  убило  тогда.  Он  так  считал.  Да  и  другие  тоже.
Снаряд  разорвался  прямо  над  окопом.  А  он  выжил...
 Если  бы  знал,  что  еще  кто-то  в  живых  остался,  разве  он
не  начал  бы  розыск!  Оказывается,  и  искать-то  долго  не  надо
было.  Существовал  приказ  по  фронту,  о  кочетковцах  писали
газеты,  наконец,  был  у  него  орден,  хоть  и  посмертный,  но
срден.  Если  бы  он  знал  об  этом  тогда!
 Геннадий  Афанасьевич  вышел  из  душной  комнаты  воен¬
комата  оглушенный,  растерянный  и  счастливый.  Рядом
друзья:  они  тоже  взволнованы,  толкаются,  громко  перебрасы¬
ваются  шутками,  требуют  от  бригадира  обмыть  награду.
 —  Обязательно,  ребята,  а  как  же!  Только  знаете,  что  для
меня  этот  орден  и  этот  день?  Это  половина  моей  жизни,  два¬
дцать  лет!  Орден  —  мое  доброе  имя...  Память  о  ребятах...
 Он  невпопад  отвечает  на  шутки  лесорубов,  старается,  как
и  они,  смеяться,  а  сам  думает:  «Неужели  и  Пашка  Бурдин
вот  так  же,  как  и  я?»
 Нет,  у  Павла  Бурдина  судьба  сложилась  по-другому.  Прав¬
да,  и  его  смогла  разыскать  награда  только  через  двадцать
лет,  потому  что  и  Павла  считали  погибшим.  О  том,  что  все
шестнадцать  кочетковцев  погибли,  сообщалось  в  донесении
одного  из  политруков  части,  который  первым  с  подкрепле¬
нием  прибыл  на  высоту  180,9.  Донесение  было  написано  со
слов  умирающего  Василия  Кочеткова,  а  он  сказал,  что  все
убиты.
 Но  Павел  Бурдин  был  тяжело  ранен.  Сколько  он  лежал
без  сознания,  не  помнит.  Очнулся  —  засыпан  землей  в  своем
окопе.  Ранен  в  грудь  и  ноги.  Бурдин  разгребал  здоровой  ру¬
кой  землю,  пока  не  выбрался,  а  потом,  отдышавшись,  пополз
к  оврагу,  к  ручью.  Не  хватало  сил  выплюнуть  изо  рта  весь
песок  с  запекшейся  кровью...  Пополз  мимо  догоравших  тан¬
ков,  срывался  в  воронки,  несколько  раз  терял  сознание.  Но  до
ручья  добрался,  до  того  самого,  куда  он  с  ребятами  перед
боем  спускался  за  водой.
 Здесь  его  и  подобрали  наши  санитары...  Бурдин  лежал
в  госпитале,  а  в  его  родной  уральский  город  Очер  Пермской
области  пришла  газета.  В  ней  рассказывалось  о  подвиге  гвар¬
172

дейцев-кочетковцев.  Писалось,  что  все  шестнадцать  бойцов
погибли,  выполняя  приказ:  «Ни  шагу  назад».
 В  память  о  «погибшем»  герое  на  машиностроительном  за¬
воде,  где  работал  Бурдин,  состоялся  траурный  митинг.  Рабо¬
чие  встали  на  трудовую  вахту.  Но  Павел  Александрович  ни¬
чего  об  этом  не  знал.  Он  выписался  из  госпиталя,  попал
в  другую  часть,  снова  участвовал  в  боях:  на  Курской  дуге,
под  Варшавой,  дошел  до  Берлина.  Когда  вернулся  домой  и
узнал  обо  всем,  дрогнуло  сердце.  Значит,  только  один  он
остался,  да  и  то  его  столько  лет  считали  погибшим.
 —  Ты  ищи,  тебе  там  орден  за  Сталинград  положен,  —  го¬
ворили  товарищи  по  работе.  —  В  газете  писали...
 Начал  справляться.  А  из  наградного  отдела  ответ:  «Да,  есть
такой  Бурдин,  но  это  не  вы.  В  приказе  Военного  совета  фрон¬
та  №  1-н  от  2  ноября  1942  года  говорится  «красноармеец
Бурдин  Николай  Иванович».  Он  награжден  посмертно  орденом
за  подвиг  у  хутора  Дубового  под  Сталинградом».
 —  Да  как  же,  ведь  я  же  это!  Видно,  писарь  ошибся.
Вот  он  я,  жив,  лежал  в  госпитале  и  остался  жив.  Никакого
другого  Бурдина  во  взводе  Кочеткова  не  было.  Был  я...
 —  Нет,  у  нас  значится  другой  человек,  и  он  погиб,  —
ответили  опять.
 «Ну  и  пусть  значится  у  вас  другой,  —  зло  подумал  Бур¬
дин,  —  пусть  погиб.  Только  ж  это  неправда!»
 Так  и  закончилась  печальная  переписка.
 Много  лет  спустя  мастер  Бурдин,  перелистывая  второй  том
«Истории  Великой  Отечественной  войны  Советского  Союза
1941—1945  гг.»,  нашел  место,  где  говорилось  о  подвиге  кочет-
ковцев:  «...На  рассвете  следующего  дня  позицию  гвардейцев
атаковали  12  вражеских  танков.  Поединок  продолжался  не¬
сколько  часов.  И  вот  уже  из  16  бойцов  в  живых  осталось
только  четверо  —  Степаненко,  Чирков,  Шуктомов  и  тяжело
раненный  Кочетков.  К  этому  времени  уже  были  израсходо¬
ваны  все  боеприпасы.  Стремясь  нанести  врагу  максимальные
потери,  герои  со  связками  гранат  бросились  под  танки.  Когда
подошло  подкрепление,  на  склонах  высоты  пылали  шесть
подбитых  танков.  О  подвиге  своих  товарищей  успел  расска¬
зать  умирающий  от  ран  Кочетков»  (т.  2,  стр.  433—434).
 На  этот  раз  никуда  писать  не  стал.  Поди  доказывай.
Коль  тогда  не  поверили,  то  теперь,  через  столько  лет,  и  по¬
давно.
 Но  не  прав  был  Павел  Александрович.  Не  поверил  равно¬
душный  человек,  а  Родина  не  забыла  его  подвиг.  Нашлись
другие  люди,  с  горячими  сердцами,  они  исправили  несправед¬
173

ливость  и  разыскали  его,  как  разыскали  они  и  Геннадия
Афанасьевича  Унжакова.  Земной  поклон  им.
 А  потом  такая  же  незабываемая  сцена  в  райвоенкомате,
где  Бурдину  вручали  орден.  И  сюда  пришли  товарищи  ге¬
роя  —  рабочие  родного  Очерского  машиностроительного  заво¬
да.  И  здесь  военком  читал  приказ,  написанный  в  ту  суровую
осень  сорок  второго,  когда  Бурдин  лежал  в  госпитале.  «...Ма¬
ленький  холмик  в  придонской  степи  вознес  выше  самой  вы¬
сокой  горы  имена  шестнадцати  советских  воинов,  вступивших
в  неравный  бой  с  танками...»
 Получая  награду,  хотел  сказать  и  не  мог.  Горло  перехва¬
тила  спазма,  а  когда  военком  сказал,  что  жив  еще  один  из
шестнадцати  кочетковцев  —  Геннадий  Афанасьевич  Унжаков,
Бурдин  заплакал.
 ...Двадцать  лет  спустя  Бурдин  побывал  в  Волгограде.
В  Музее  обороны  города  он  увидел  в  одном  из  залов  доку¬
менты  о  подвиге  кочетковцев.  Его  попросили  написать  воспо¬
минания  о  бое  за  высоту  у  хутора  Дубового,  а  потом  работ¬
ники  музея  с  большой  радостью  тут  же  при  нем  изменили
экспозицию.  Тогда  же  на  безымянном  холме  близ  хутора  Ду¬
бового  на  скромном  памятнике  против  двух  фамилий  героев
появилось  слово  «жив».  А  позднее  на  братской  могиле  героев
на  средства,  собранные  Советом  ветеранов  40-й  гвардейской
стрелковой  дивизии  и  трудящихся  Волгоградской  области,
соорудили  новый  большой  памятник.
 К  этой  истории  следует  добавить  несколько  слов.  Геннадий
Афанасьевич  уехал  с  Урала  в  один  из  целинных  совхозов
Кокчетавской  области.  Уезжал  он  уже  кандидатом  партии,
а  через  год  на  новом  месте  совхозная  парторганизация  при¬
няла  его  в  члены  КПСС,  как  своего  лучшего  механизатора.
 Павел  Александрович  Бурдин  по-прежнему  живет  в  своем
родном  городе  Очере.  Работает  на  том  же  машиностроитель¬
ном  заводе,  откуда  летом  сорок  первого  уходил  на  фронт  и
где  через  год  состоялся  митинг  в  честь  его  героического  по¬
двига.
 Вскоре  после  того,  как  на  Мамаевом  кургане  было  закон¬
чено  сооружение  памятника-мемориала  защитникам  Сталин¬
града,  мне  довелось  побывать  в  родном  городе.  В  нескончае¬
мом  потоке  людей  молча  ходил  по  преображенному  холму,
где  ранней  весной  сорок  третьего  в  братских  могилах  хоро¬
нили  солдат  Сталинграда.  На  их  месте  и  сейчас  стоит  ма¬
ленький  скромный  памятник,  сооруженный  первыми  строи¬
телями,  прибывшими  с  разных  концов  страны  возрождать
174

легендарный  город.  Мне  особенно  дорог  этот  крохотный  па¬
мятник  из  бетона  и  гипса,  выкрашенный  под  бронзу.  Я  ни¬
когда  не  забуду,  сколько  под  ним  покоится  солдат.
 Отсюда  (памятник  находится  слева  от  мемориала,  если
смотреть  на  него  с  Волги)  я  шел  к  подножию  грандиозной
скульптуры.  Шел  и  читал  на  каменных  плитах  имена  погиб¬
ших  героев.  Это  были  имена  самых  выдающихся  героев,
высших  офицеров  и  военачальников,  погибших  при  защите
Сталинграда.  Их  могилы  по  всей  территории  семидесятики¬
лометрового  города  и  его  пригородов,  в  степях  между  Доном
и  Волгой,  на  дальних  и  ближних  подступах,  а  здесь  имена
на  мраморных  плитах.
 И  вдруг  читаю:
 «Кочеткову  Василию  Дмитриевичу  —  гвардии  младшему
лейтенанту.  Вечная  слава».
 Даже  вздрогнул,  точно  неожиданно  встретил  родного  че¬
ловека.  Прочел  еще  и  еще  раз  надпись  на  мраморе,  а  пото:  i
перевел  взгляд  на  плиту  слева  и  справа.  «Соседями»  у  Васи¬
лия  Кочеткова  были:  Герой  Советского  Союза  гвардии  капи¬
тан  Александр  Александрович  Кузнецов  и  прославленная  ге¬
роиня  Сталинграда,  первая  женщина-сталевар  и  воин  истре¬
бительного  батальона  Ольга  Кузьминична  Ковалева.
 Что  же,  хорошие  у  Василия  соседи.
 *  *  *
 Первым  на  публикацию  этого  очерка  откликнулся  бывший
командир  6-й  батареи  90-го  артполка,  ныне  майор  запаса  Бо¬
рис  Александрович  Васильев,  проживающий  в  Литовской  ССР.
 «Недавно,  совершенно  случайно,  перебирая  новинки  лите¬
ратуры  в  книжном  киоске,  —  писал  Борис  Александрович,  —
приобрел  незаметную  по  своему  оформлению  книжицу
«Страницы  памяти».  Представьте  себе  на  миг,  каково  было  мое
состояние,  когда  я  прочел  первые  три  странички  рассказа
«Награжден  посмертно»  и  увидел  имена  близких  сердцу
участников  этих  боев  и  названия:  «Сиротинская»,  «хутор
Дубовой».  Буквально  весь  мир  исчез,  все  ушло,  только  эти
строки  стояли  перед  глазами.
 Да,  дорогие  товарищи,  то,  что  выстрадано,  за  что  отданы
жизнь  и  кровь,  не  забывается  никогда,  и  сердце  ветерана
40-й  гвардейской  дивизии  тревожно  бьется  при  мысли  о  том,
что  и  о  нас  помнят,  и  о  нас  книжки  пишут...
 Радостное  волнение  удваивается  тем,  что  мне,  в  то  время
молодому  лейтенанту,  командиру  6-й  гаубичной  батареи,  вы¬
пала  большая  честь  поддержать  хоть  немного  взвод  Кочетко¬
175

ва  огнем  единственного  уцелевшего  орудия.  Свидетелем  этого
боя  был  наш  командир  полка,  ныне  здравствующий  гвардии
полковник  Александр  Григорьевич  Щелканов,  проживающий
сейчас  в  Свердловске...
 17  августа  утром  немцы  бросили  против  горстки  гвардей¬
цев  12  танков  и  много  пехоты.  А  накануне  наш  гаубичный
полк  при  поддержке  116-го  стрелкового  полка  (командир  пол¬
ковник  Ушаков)  вел  тяжелые  бои  с  танками,  которые  рвались
к  Дону.  Гитлеровцев  мы  остановили,  но  и  сами  понесли  огром¬
ные  потери.  В  3-й,  8-й,  нашей  6-й  батареях  почти  все  орудия
были  разбиты.  У  нас  осталась  одна  122-миллиметровая  гау¬
бица.  Ее-то  в  ожидании  нового  наступления  гитлеровцев  бы¬
ло  приказано  в  ночь  на  17  августа  выдвинуть  ближе
к  ст.  Сиротинской,  в  лес  на  берег  Дона.  Наблюдательный
пункт  мы  разместили  ближе  к  хутору  Дубовому.  Готовность
к  открытию  огня  приказом  назначалась  на  7.00  17  августа.
На  мой  НП  прибыл  новый  командир  полка  майор  Щелка¬
нов  А.  Г.  В  7.00  я  произвел  пристрелку  орудия  по  высоте
Острая,  находившейся  левее  хутора  Дубового.  Наша  пехота,
используя  артиллерийскую  поддержку,  выбила  с  этой  высоты
немцев.  Тогда  я  перенес  огонь  за  высоту  по  убегающим  фа¬
шистам.  За  меткую  стрельбу  мы  получили  похвалу  от
командира  полка  и  сели  с  ним  позавтракать.  Но  завтрак  не
удался.  Он  был  прерван  тревожным  голосом  моего  брата
Геннадия,  разведчика  нашей  батареи,  наблюдавшего  в  стерео¬
трубу  за  передним  краем:
 —  Танки  на  высоте  «Булка»!  (Так  мы  тогда  называли  вы¬
соту  180,9.)
 Я  сразу  же  бросился  к  стереотрубе.  Это  были  те  танки,
с  которыми  насмерть  схватились  кочетковцы.  Тут  же  ввожу
поправки  и  с  согласия  командира  полка  немедленно  откры¬
ваю  огонь  по  танкам.  Прямого  попадания  достигнуть  не  уда¬
лось,  но  снаряды  ложились  в  самой  гуще  немецкой  пехоты,
прячущейся  за  танками.  Сделав  около  30  выстрелов,  я  был
вынужден  прекратить  огонь.  Танки  уже  ворвались  в  наши
боевые  порядки,  и  мы  боялись  поразить  своих  товарищей.
 Несколько  танков  пылало  на  высоте.
 Тогда  я  еще  не  знал,  что  эту  высоту  обороняет  горстка
кочетковцев,  не  знал  я  их  фамилий,  об  этом  стало  известно
позднее.  Я  знал  только  одно:  все  кочетковцы  погибли  в  не¬
равной  схватке.  Только  через  28  лет,  в  июне  1970  года,  на
встрече  ветеранов  40-й  гвардейской  Краснознаменной  дивизии
в  станице  Сиротинской  узнал,  что  двое  из  них  живы.
 ...Буквально  со  всех  концов  страны:  с  Дальнего  Востока,
 176

Сибири,  Урала,  Прибалтики,  Белоруссии,  из  Донбасса  (70  го¬
родов),  самолетами  и  поездами  съехались  на  эту  незабывае¬
мую,  замечательную  встречу  гвардейцы.  Нас  было  320  из
380  известных  Совету  ветеранов  дивизии  и  оставшихся  сей¬
час  в  живых.  Крепкие  объятия,  слезы  радости  и  возгласы:
«А  помнишь,  друг?!»
 ...Понять  такое  по  силам  только  тому,  кто  сам  пережил
это.  Душой  и  организатором  встречи  был  бывший  начальник
политотдела  дивизии  гвардии  полковник  Черенков  Павел  Ива¬
нович.  Много  хлопот  и  забот  взял  на  себя  и  директор  совхо¬
за,  куда  мы  приехали.  Первый  день,  25  июня,  ушел  на
устройство.  Разместились  мы  в  средней  школе  на  высоком
обрывистом  берегу  одного  из  рукавов  Дона.  Жители  станицы
окружили  нас  заботой  и  любовью.  26  июня  собрались  группа¬
ми  по  своим  полкам.
 Сколько  было  разговоров!  Вспоминали  те  жестокие  бои  ле¬
том  и  осенью  сорок  второго,  своих  боевых  друзей,  которые
лежат  в  этой  донской  земле.  27  июня  все  ветераны-гвардейцы
собрались  вместе  в  совхозном  клубе.  П.  И.  Черенков  объявил,
что  рабочие  совхоза  ждут  своих  защитников.  Разделившись
на  группы,  мы  поехали  на  встречу.
 Я,  мой  брат  Васильев  Геннадий,  бывший  заместитель
командира  2-го  дивизиона  Абрамов  С.  Н.  попали  в  группу,
направляющуюся  в  хутор  Шохин.  Здесь  на  Безымянной  вы¬
соте  с  сентября  по  19  ноября  (день  наступления)  находился
мой  наблюдательный  пункт.
 Представьте  на  миг  мое  состояние,  когда  я  через  28  лет
вновь  поднялся  на  свой  НП.  Все  вокруг  словно  оборвалось...
Я  был  опять  там,  на  войне.  Даже  время  не  смогло  уничто¬
жить  ее  следов.  Сохранился  окоп,  ход  сообщения,  сохранилась
горка  гильз  нашего  ручного  пулемета,  из  которого  мы  обстре¬
ливали  подступы  к  НП.  Я  даже  услышал,  как  стучит  наш
пулемет.  Ожили  в  памяти  и  поплыли  те  дни,  частые  обстрелы
НП  артиллерией  и  минометами  противника,  гибель  товарищей
и  вся  война,  которая  не  уходит  из  человека  никогда.
 Час  времени  на  моем  НП  пролетел  мгновением,  и  теперь
мне  о  нем  напоминает  горсть  земли,  взятая  из  родного  окопа,
который,  может  быть,  сохранил  мне  жизнь...
 Наверно,  до  конца  своих  дней  не  забуду  встречу  в  хуторе
Шохине  и  митинг  28  июня  всех  участников  нашей  встречи  на
высоте  180,9  у  танка-монумента,  на  котором  начертано:  «Здесь
стояли  насмерть  воины  40-й  гвардейской  Краснознаменной
стрелковой  дивизии.  1942  г.  (КШ-Х1)».
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI 	177

На  трибуне  митинга  находился  и  один  из  героев  вашего
рассказа,  Бурдин  Павел.
 Приведется  ли  еще  раз  встретиться?..
 ...Не  знаю,  удался  ли  мне  мой  рассказ,  а  писал  я  его  со
страстью.
 И  еще  хочется  сказать  об  оформлении  «Страниц  памяти».
На  мой  взгляд,  величие  этих  подвигов  заслуживает  не  кни¬
жек  в  бумажном  переплете,  а  книг,  писанных  золотом,  и  в  со¬
лидном  переплете.  Ведь  мы,  ветераны,  еще  хотим  долго  жить
и  иметь  в  своих  личных  библиотеках  такие  книги,  а  еще
больше  это  необходимо  для  грядущих  поколений.  Надо  сохра¬
нить  героическую  историю  нашего  народа  на  долгие  годы
в  хорошо  оформленных  книгах.  Еще  раз,  дорогие  товарищи,
спасибо  вам  за  вашу  книжку,  хотя  и  скромную,  но  богатую
содержанием.
 Бывший  командир  6-й  батареи  90-го  артполка,  40-й  гвардей¬
ской  Краснознаменной  стрелковой  дивизии,  ныне  майор  за¬
паса  Васильев  Борис  Александрович.
 Мой  адрес:  Латв.  ССР,  Резекненский  р-н,  п/о  Малто,  совхоз
«Гарколны»,
 А  потом  пришли  письма  от  бывшего  начальника  полит¬
отдела  40-й  дивизии,  полковника  в  отставке  Павла  Ивановича
Черенкова  и  других  участников  боев  на  Дону.  Павел  Ивано¬
вич  рассказывал  о  встрече  ветеранов  дивизии  в  ст.  Сиротин-
ской,  уточнял  детали  событий,  указывал  на  неточности  в  моем
очерке,  сообщал  источники,  где  писалось  о  подвиге  кочет-
ковцев.
 П.  И.  Черенков  писал:  «...В  должность  начальника  полит¬
отдела  40-й  я  вступил  в  сентябре  1942  года,  заменив  погиб¬
шего  в  первый  день  боя  на  Сиротинском  плацдарме  Допа
тов.  Козлова.  Но  о  боях  на  Сиротинских  высотах,  в  тон
числе  и  на  высоте  180,9  (ныне  высота  Кузнецова),  мне  извест¬
но  все  доподлинно...  Дело  было  так.  13—14  августа  1942  года
40-я  выгрузилась  из  эшелонов  на  ст.  Н.  Липки  и  других
станциях.  Совершив  60-километровый  марш,  переправилась
у  станицы  Н.  Григорьевской  через  Дон  и  с  ходу  вступила
в  бой.
 ...В  августе  1942  года  к  нам  из  армейской  газеты  приехал
корреспондент  тов.  Шамша,  он  первый  написал  большой  очерк
о  кочетковцах  в  армейской  газете,  который  и  был  перво¬
источником.  Командиром  роты,  куда  входил  взвод  Кочеткове,
был  лейтенант  П.  Астахов,  политруком  роты  —  Новиков,
связной,  державший  связь  с  Кочетковым,  —  М.  Мурзинцев.
 178

В  Москве  есть  Совет  ветеранов  40-й.  Председатель  —  пер¬
вый  комдив  г.-м.  Постревич  А.  И.,  один  из  его  заместителей  —
Сергеев  Анатолий  Иванович.  Вы  можете  с  ним  встретиться,
он  директор  сада  «Эрмитаж»,  в  то  время  (1942  г.)  был  началь¬
ником  дивизионного  клуба.
 От  души  благодарю  вас  за  очерк.  В  Минск  книга  поступила
в  продажу  только  сейчас,  и  я  сразу  же  приобрел  30  экземпля¬
ров,  которые  разослал  своим  однополчанам.
 Если  вам  придется  еще  писать  о  подвиге  кочетковцев,  то
расскажите  и  о  комбате  А.  А.  Кузнецове  (его  имя  вы  упоми¬
наете  в  конце  очерка).  Уже  после  боя  взвода  Кочеткова  ба¬
тальон  А.  Кузнецова  дрался  за  эту  высоту  180,9.  Сам  Алек¬
сандр  Кузнецов  подбил  три  танка  и  погиб  в  единоборстве  с
четвертым.  Посмертно  ему  присвоено  звание  Героя  Советского
Союза.  Приказом  министра  обороны  его  имя  занесено  навечно
в  списки  полка.  На  Мамаевом  кургане  Кочетков  и  Кузнецов
не  только  «соседи»,  но  и  однополчане.
 Еще  раз  спасибо  за  очерк!  Желаю  вам  успехов  в  вашем
благородном  труде.
 Черенков  П.  А.  (полковник  в  отставке).
 Минск-34,  ул.  Захарова,  40,  кв.  38».
 Я  ответил  Павлу  Ивановичу,  поблагодарил  за  его  доброе
письмо,  ценные  советы  и  пожелания,  но  писать  о  боях  баталь¬
она  Кузнецова  за  освобождение  высоты  180,9  не  решился.  Это
уже  другой  рассказ,  другая  страница  в  героической  летописи
40-й  гвардейской  дивизии,  и  ее  напишут  те,  кто  знает  об  этих
событиях  лучше  меня.
 Я  же  хочу  рассказать  здесь  о  другом.  На  этот  очерк  при¬
шло  много  писем  от  тех,  кто  не  участвовал  в  боях  на  Сиро-
тинском  плацдарме,  кто  никогда  не  был  на  донской  земле  и
впервые  узнал  об  этом  эпизоде  Сталинградской  битвы.  Прошло
три  десятилетия,  а  люди  пишут,  ищут  родных  и  близких,  про¬
сят  сообщить  подробности  гибели.  «Мой  брат»,  «...наш  отец»,
«...мой  сын»,  «воевал  в  этих  местах»,  «погиб  под  Сталингра¬
дом»,  «...и  время  совпадает»,  «...сообщите  хоть  что-нибудь».
 У  некоторых  совпадают  фамилии,  имена,  и  тогда  они  про¬
сят  настойчиво,  требуют,  шлют  фронтовые  письма,  фотогра¬
фии,  документы...
 И  тяжело,  очень  тяжело  и  печально  отвечать  этим  людям,
что  они  ошиблись.  Больно  говорить,  что  речь  идет  о  другом
Кузнецове,  другом  Ковалеве,  Николаеве...
 В  этих  письмах,  принадлежащих  живым  и  мертвым,  —  свои
судьбы,  свои  слова  ненависти  и  презрения  к  врагу,  свои  думы
12* 	179

и  планы,  «какой  будет  жизнь,  когда  разобьем  фашиста».  Писем
много.  Каждое  из  них  —  трепетный  человеческий  документ.
Чтобы  опубликовать  их,  потребовалась  еще  одна  книга.
За  этими  письмами  судьбы  тех,  кого  уже  давно  нет,  и  тех,  кто
еще  жив,  в  них  суровые  отметины  и  ушедшие  напрочь  из  на¬
шей  сегодняшней  жизни  детали  военного  быта,  запахи  той
жизни.
 Я,  пожалуй,  познакомлю  вас  с  фронтовыми  письмами  од¬
ного  солдата.  Письма  из  почты,  пришедшей  на  этот  очерк,  и
вы  увидите  сами  их  непреходящую  ценность.  Они  принадле¬
жат  Николаю  Чернобровину,  который  погиб  здесь  же,  на  Дону,
только  не  в  августе  сорок  второго,  когда  наступали  гитлеров¬
цы,  а  в  январе  сорок  третьего,  когда  их  добивали  в  Сталин¬
градском  котле  и  гнали  на  запад.  Погиб  он  менее  чем  в  сотне
километров  от  высоты  180,9.  Письма  мне  переслала  его  сестра
Нина  Владимировна.
 «Прочитав  книгу  «Страницы  памяти»,  —  пишет  она,  —  я  хо¬
тела,  чтобы  вы  мне  сообщили  подробно,  как  погиб  мой  брат
и  где.  Есть  ли  он  в  списке  на  памятнике?..  Посылаю  вам
письма,  которые  он  писал  тетке  в  Баку,  так  как  мы  были  в
оккупации  в  городе  Анапе.  Мой  брат  работал  токарем  в  Анап¬
ской  МТС,  откуда  его  взяли  на  фронт.  Погиб  на  Сталинград¬
ском  фронте,  и  больше  ничего  не  было  указано  в  извещении.
Последнее  письмо  пришло  в  1943  году  из  х.  Венцы  Клетского
района.
 Прошу  сообщить...»
 Письма  Чернобровина  Н.  В.
 20  января  1942  года
 Здравствуйте,  дорогие  Алексей  Степанович,  тетя  Катя,  Кла¬
ва,  Леня.  Напишу  вам  несколько  слов  о  себе,  то  есть  о  Ни¬
колае  Чернобровине.  Я  пока  что  жив  и  здоров  и  нахожусь  в
Красной  Армии  —  на  севере.
 Большое  расстояние  разделяет  нас  —  тысячи  километров.
 Из  Анапы  я  уже  давно,  а  писем  не  пришлось  получать,
одно  получил  еще  в  Ворошиловске,  и  сейчас  не  знаю,  как  там
в  Анапе.  Был  я  также  в  Москве,  правда,  не  особенно  долго.
Находясь  здесь,  обучаемся  на  лыжах.  Мне  никогда  не  при¬
ходилось  на  них  ездить,  и  попервах  получалось  «как  корова
на  льду»,  а  теперь  стал  ездить  неплохо.  Здесь  глубокие  снега,
крепкие  морозы  —  42—45°.  В  тайге  попадаются  лоси,  олени.  Те¬
тя  Катя,  я  слыхал,  что  Леня  был  ранен,  пропиши,  как  его
здоровье,  где  он  сейчас  находится,  а  также,  как  вы  живете,
как  ваше  здоровье,  что  новенького  у  вас.
 180

Остаюсь  крепко  любящий  вас  Коля.  Мой  адрес:  Полевая
почтовая  станция  №  916,  отдельная  саперная  рота,  получить
Чернобровину  Н.  В.  Жду  с  нетерпением  ответа,  пишите  побыст¬
рее,  а  то  время  у  нас  ограниченное,  а  расстояние  дальнее.
 23  марта  1942  года
 Здравствуйте,  дорогие  Алексей  Степанович,  тетя  Катя,
Клава!
 Недавно  я  получил  ваше  письмо,  за  которое  благодарю  от
всего  сердца.  Рад,  что  вы  живы  и  здоровы.  Желаю  вам  креп¬
кого  хорошего  здоровья  и  бесконечной  жизни.  Благодарю,
Алексей  Степанович,  за  то  отеческое  наставление,  которое  вы
пишете  в  своем  письме  мне.  Мне,  как  вашему  сыну,  как
патриоту  Родины,  как  воину  нашей  славной  Красной  Армии,
в  числе  которой  нахожусь  я,  и  в  этой  справедливой  Отече¬
ственной  войне  с  боевым  оружием  в  руках  я  оправдаю  то
высокое  доверие  перед  Родиной,  перед  вами  и  всем  прогрес¬
сивным  человечеством  в  боях  с  остервенелым  фашизмом.  Бу¬
ду  драться  до  последней  капли  крови,  отстаивая  мирный  труд,
плодородные  поля  и  право  человечества  на  свободу  и  сча¬
стье  —  счастье  наших  детей,  которые  у  меня  растут,  —  это
сыны  Жорик,  Борис.  Жорик  —  это  старший  сын,  ему  скоро
исполнится  5  лет,  то  есть  в  июле  месяце,  а  Борису  3  года
исполнится  в  сентябре.  Жаль,  что  я  не  могу  прислать  вам
их  карточки,  чтобы  показать,  какие  они  есть.  У  меня  всего
одна  карточка.  Мама,  жена  и  Нина  пишут,  что  крепкие,  здо¬
ровые  растут  ребята.  Мама,  как  и  всегда,  работает,  Нина  на¬
чала  ходить  в  школу,  у  них  был  перерыв  в  связи  с  бомбеж¬
кой,  но  после  того,  как  наша  Красная  Армия  перешла  в  на¬
ступление,  бомбежка  прекратилась.  Нина  пишет,  что  уши  по¬
сле  операции  все  же  продолжают  болеть,  пишут  также,  что
стоит  теплая  погода,  пашут,  сеют.  В  общем,  работа  кипит.
 Я,  как  уже  писал,  нахожусь  далеко  на  севере,  и  плохова¬
то  было  привыкать  после  юга.  Были  трудности,  но  надо  их
побеждать  и  осваивать.  И  мы  их  победили  и  теперь  неплохо
ездим  на  лыжах,  делаем  переходы  по  тайге  40—60  км.  Мороз
в  20—30°  стали  считать  оттепелью.  Недавно  закончились  так¬
тические  учения,  немало  пришлось  приложить  труда  и  пота,
но,  как  сказал  маршал  тов.  Тимошенко,  «больше  пота  на
ученье,  легче  будет  в  бою».  Наши  неисчерпаемые  ре¬
зервы  готовы,  и  недалек  тот  час,  когда  мы  покажем  свое
мастерство  на  поле  боя,  и,  может  быть,  в  это  время,  когда  вы
будете  читать  мое  письмо,  я  буду  истреблять  немецких
захватчиков.
 181

Клаве  желаю  быстрейшего  успешного  окончания  мединсти¬
тута,  больше  возвращать  к  жизни  и  восстанавливать  здо¬
ровье  наших  славных  бойцов  Красной  Армии.
 Лене  —  брату  —  пропишите,  Алексей  Степанович,  что  я,
как  он,  не  дрогну  в  бою,  окруженный  врагами,  не  сдамся,  в
моем  сердце  нет  ни  страха,  ни  смятения,  ни  жалости  к  врагу,
только  лютая  ненависть.  Писать  заканчиваю,  через  час  иду
в  караульную  службу,  сейчас  у  нас  ночь,  время  21  час.
На  дворе  на  фоне  ночного  неба  подымается  лента  северного
сияния,  которое  впервые  в  жизни  мне  приходится  видеть...
 Жду  с  нетерпением  ответа.  Остаюсь  крепко  любящий  вас
Николай  Чернобровин.
 Мой  адрес:  Полевая  почтовая  станция  916  п/я  26.
 18  ноября  1942  года
 Здравствуйте,  дорогие  Алексей  Степанович,  тетя  Катя.
Очень  благодарен  за  ваше  письмо,  тетя  Катя.  Недавно  я  по¬
лучил  его  и  сейчас  же  отвечаю.  Несколько  слов  о  себе:  я  по¬
ка  жив  и  здоров.  Правда,  обстановка  несколько  переменилась.
В  двух  предыдущих  письмах  я  вам  писал,  где  нахожусь,  не
знаю  только,  получили  вы  эти  письма.  Нахожусь  я  в  Запо¬
лярье,  далеко  от  вас,  на  севере,  и  нас  разделяет  большое  рас¬
стояние.  Крепко  мы,  североморцы,  удерживаем  наши  рубежи,
не  раз  фрицы  испытывали  наши  удары,  нахожусь  я  на  пе¬
редовой,  и  уже  не  раз  ходили  по  тылам  в  гости  к  фрицам  и
задавали  им  перцу,  то  есть  действовали  десантом.  Пока  что
все  проходило  благополучно,  а  дальше  видно  будет.  Пришел
и  мой  час  расплаты  отомстить  за  издевательства  над  нашим
народом,  за  свою  семью,  детей  и  наших  бойцов.  На  моем  сче¬
те  я  имею  уже  4  фрица,  которые  нашли  себе  конец.  О  семье
я  уже  месяца  четыре  не  имею  сведений,  как  вам  известно,
Анапа  оккупирована  временно,  и  что  стало,  и  где  семья,  не
знаю.  В  последнем  письме  писала  жена,  что  не  думает  выез¬
жать,  а  после  не  получал  писем.  Остались  вы  одни  мне  ро¬
дителями,  отцом  и  матерью,  если  что  вам  известно  о  моей
маме  и  семье,  то  пропишите.
 Адрес:  916  полевая  почта  часть  70429.
 21  января  1943  года
 Здравствуйте,  дорогие  Алексей  Степанович,  тетя  Катя!  Сооб¬
щаю  вам,  что  я  пока  жив,  здоров.  Пишу  вам  третье  письмо,
по  ответа  пока  от  вас  не  получал,  правда,  трудно,  чтобы
письмо  сейчас  пришло  ко  мне.  Мы  теперь  все  движемся  впе¬
ред  по  пятам  за  немцем,  а  он,  однако,  быстро  уходит.  Еы
182

будете  от  меня  получать  письма,  и  то  вам  будет  известно,  что
я  пока  жив.  Что  хорошего  можно  написать  о  себе?  Думаю,
вам  известна  жизнь  солдата,  морозные  дни  и  ночи,  передовая
фронта.  О  семье  моей  ничего  не  известно.  Я  вам  писал  в
предыдущих  письмах  о  Заполярье,  где  я  был,  проводил  свои
боевые  дни.  Откуда,  то  есть  из-под  Мурманска,  фрицев  от¬
бросили,  теперь  освобождаем  Сталинград  и  его  районы.
Из  деревни  также  не  получал  писем,  но  я  рад,  хотя  вы  их
получаете.  Но  я  думаю,  что  вы  еще  напишете  мне  письма,
пройдет  время,  и  я  должен  их  получить.  Опишите,  как  ваши
дела?  Да,  тыл  сейчас  крепок  как  никогда,  и  много  приходит¬
ся  вам  работать.  Передайте  привет  Лене,  что  он  ни  одного
письма  не  напишет,  передайте  ему  мой  адрес:  2049  п/я  часть  404.
 С  красноармейским  приветом  остаюсь  Коля.
Хутор  Венцы  Клетского  р-на  Сталинградской  области
 Что  я  мог  ответить  сестре  Николая  Чернобровина?
 «Его  не  было  среди  кочетковцев,  потому  что  в  это  время
Николай  был  еще  на  Севере.  В  письме  от  18  ноября  1942  го¬
да  (оно  у  вас  есть)  он  пишет:  «...У  нас  здесь  полярные  ночи,
которые  помогают  нам  ходить  на  большие  дела».  Первая
весточка  со  Сталинградского  фронта  пришла  от  него  21  ян¬
варя  1943  года.  Значит,  где-то  в  декабре  сорок  второго  его
часть  перебрасывали  из  Заполярья  под  Сталинград.  Погиб  ли
Николай  Чернобровин  в  январе  близ  хутора  Венцы  или  вое¬
вал  еще  и  освобождал  от  фашистов  другие  села  и  города,  об
этом  могут  сказать  только  его  фронтовые  товарищи.  Если
они  прочтут  эти  строки,  то,  надеюсь,  откликнутся  на  вашу
просьбу.
 А  мне  вам  хочется  сказать  одно  (да  это,  видимо,  скажет
каждый,  кто  познакомился  с  письмами  Николая  Чернобро¬
вина).
 Ваш  брат  был  настоящим  Человеком,  настоящим  патрио¬
том.  Он  люто  ненавидел  врагов  нашего  социалистического
Отечества,  и,  когда  над  Родиной  нависла  смертельная  опас¬
ность,  он  прикрыл  ее  своей  грудью.  Вы  можете  гордиться
своим  братом,  а  дети  Николая  Чернобровина,  о  которых  он
с  такой  нежностью  писал  в  своих  письмах,  могут  гордиться
своим  отцом-героем».
 ДЕТИ  ВОЙНЫ
 Дети  Ленинграда,  Волгограда,  Смоленска,  дети  Украины  и
Белоруссии,  дети  войны...  Сколько  встречал  я  их  и  в  Централь¬
ной  России,  и  на  Урале,  и  в  Средней  Азии,  и  в  Сибири.
 183

Но  больше  всего  —  на  Урале.  Сюда  в  первый  год  войны
вывозили  детские  дома,  пионерские  лагеря  и  даже  детские
сады.  Родители  теряли  их  след,  и  начинались  долгие,  полные
отчаяния  поиски.  А  когда  подрастали  дети,  то  поиск  близких
захватывал  и  их.  И  шли  во  все  концы  страны  письма-просьбы,
письма-плачи  и  моления:  «помогите  найти  мою  маму»,  «фа¬
милию  дали  в  детдоме»,  «в  метрике  написано  «возраст  восста¬
новлен»,  —  каракули  неустоявшегося  детского  почерка.  Глядя
на  них,  у  меня  перехватывает  в  горле.
 Не  могу  забыть  глаза  ищущих  друг  друга  людей:  тоска,  на¬
дежда  —  все  в  них  сразу.
 Расскажу  лишь  о  трех  встречах  с  детьми  войны.
 Завещание  сыну
 Из  облвоепкомата  позвонил  мой  старый  знакомый  подпол¬
ковник  Корюшин.
 —  Приезжайте,  для  вас  есть  интересное  дело,  да  и  нам  по¬
можете.
 Я  не  стал  расспрашивать.  Раз  звонит  Николай  Степано¬
вич  —  значит,  действительно  стоящее  дело,  надо  бросать  все
и  ехать.
 С  Николаем  Степановичем  мы  познакомились  лет  пять
назад.  Мне  довелось  писать  о  нашумевшей  в  Свердловске
встрече  ленинградцев:  отца  и  сына  Корниловых,  которые  на¬
шли  друг  друга  через  пятнадцать  лет.
 Ленинградские  дети...  Из  блокированного  города  отправляли
их  самолетами  и  на  машинах  через  Ладогу  на  Урал.  Случа¬
лось  так,  что  оставшиеся  в  Ленинграде  матери  умирали  от  го¬
лода,  а  отцы,  воевавшие  в  это  время  на  фронте,  теряли  след
детей.  Чаще  всего  это  происходило  с  малышами  четырех-пяти
лет.  Они  не  могли  ничего  рассказать  ни  о  себе,  ни  о  родных,
а  те  памятки-письма,  наспех  написанные  при  прощании  мате¬
рями  и  бабушками,  часто  терялись.
 Если  учесть  трудности  дороги  через  фронт  и  скитания  по
станциям  прифронтовой  полосы,  которые  часто  бомбила  фа¬
шистская  авиация,  не  мудрено,  что  некоторые  ленинградские
дети  прибывали  на  Урал,  зная  лишь  свое  имя,  а  в  лучшем  слу¬
чае  —  фамилию.
 Так  случилось  и  с  Колей  Корниловым.  Вывезли  его  из
Ленинграда,  когда  ему  не  было  и  четырех.  У  всех  детей  были
свидетельства  о  рождении,  а  у  Коли  его  почему-то  не  оказа¬
лось.  В  детском  доме,  куда  прибыл  Коля,  по  скупым  воспоми¬
наниям  малыша  составили  протокол.  В  нем  записали,  что  маль¬
184

чик  жил  «у  трамвайной  остановки,  папа  утром  уезжал  на
трамвае  на  работу».
 Когда  началась  война  и  «стали  стрелять»,  они  с  матерью
сидели  в  убежище.  Отца  уже  не  было.  Уезжали  из  Ленинграда
ночью.  Была  ли  мать  при  отъезде,  Коля  не  помнит.  Помнит
соседа  —  школьника  Васю,  он  часто  приходил  к  ним  в  квар¬
тиру,  когда  отлучалась  мать.  Вот  и  все,  что  знал  о  своей
ленинградской  жизни  Коля.
 В  конце  протокола  приписка:  «Имя  отца  назвать  не  мог.
Мать  называл  Верой.  Впрочем,  этим  же  именем  называл  и
мать  соседского  мальчика-школьника  Васи».  И  остался  с  этим
документом  Коля  Корнилов  жить  на  Урале.  И  таких  детей
в  войну  было  здесь  много.  Жили  они  в  детских  домах,  подра¬
стали,  учились.  Первую  большую  партию  маленьких  ленинград¬
цев  уральцы  провожали,  когда  была  прорвана  блокада.  Но  от¬
правляли  лишь  тех,  кого  затребовали  родители  или  родные.
Коля  остался  в  числе  «невостребованных».
 Кончилась  война,  а  на  многих  детей  все  еще  не  было  за¬
просов.  И  тогда  администрация  детских  домов  сама  нача¬
ла  розыски  родителей.  Поиски  длились  по  нескольку  лет.
У  многих  родные  находились.  Но  Колиных  родителей  искали
безуспешно.
 Мальчик  окончил  семилетку,  поступил  в  ремесленное  учи¬
лище,  стал  отличным  специалистом.  И  вот,  когда  Николаю  при¬
шла  пора  и  он  явился  в  военкомат  за  приписным  свидетель¬
ством,  его  судьбой  заинтересовался  Николай  Степанович.  По¬
иски  Колиных  родителей  длились  три  года.  Корнилов  уже
служил  в  армии  на  Дальнем  Востоке,  а  Николай  Степанович
все  посылал  запросы  и  письма  в  Ленинград,  Москву.
 Работник  военкомата  и  не  подразумевал,  что  столько  Кор¬
ниловых  ищут  своих  детей.  Много  раз  казалось,  что  удача  вот
она,  в  руках.  По  нескольку  месяцев  вел  переписку,  а  потом
выяснялось,  что  это  не  те.  Каких  только  не  было  вариантов  и
версий  в  этих  розысках!
 С  Корниловым  из  Львова  Николай  Степанович  переписы¬
вался  недолго.  Уже  второе  его  письмо  он  переслал  Николаю  и
стал  ждать.  А  скоро  состоялась  и  встреча  отца  и  сына  Кор¬
ниловых.  Отец  и  сын  решили  встретиться  в  Свердловске,  где
жил  человек,  которому  они  обязаны  счастьем  их  встречи.
 ...Все  это  я  вспомнил  сейчас,  когда  ехал  к  Николаю  Сте¬
пановичу  в  военный  комиссариат.
 Корюшин  по-армейски  подтянут,  быстр  в  движениях,  го¬
ворит  отрывисто,  экономно,  видно,  бережет  время,  которого
при  его  неспокойной,  хлопотной  жизни  не  хватает.
 185

— 	Нет,  на  этот  раз  не  ленинградцы,  —  улыбаясь,  отвечает
он,  —  но  тоже  дети  войны...
 Он  молча  передает  мне  письмо.
 «Помогите  разыскать  сына  матроса  Александра  Грязева,  —
читаю  первые  строки  письма  из  воинской  части.  —  Александр
Грязев  служил  в  нашем  полку  и  геройски  погиб,  защищая
Сталинград...»  Дальше  в  письме  рассказывается,  что  в  их  музее
воинской  славы  вместе  с  материалами  о  подвиге  комсомольца
Александра  Грязева  хранится  завещание  героя  сыну.
 Лист  бумаги,  исписанный  торопливым  и  не  очень  разбор¬
чивым  почерком  Грязева,  вложенный  в  комсомольский  билет,
сильно  пострадал:  он  изорван  осколками  и  залит  кровью.  Од¬
нако  поz  нескольким  уцелевшим  строкам  удалось  понять,  что
это  завещание  сыну.  Александр  Грязев  писал  его  в  минуты
затишья  между  боями  за  легендарный  Мамаев  курган.
На  клочке  бумаги  удалось  разобрать  начало  адреса,  по  кото¬
рому  собирался  отправить  письмо  Грязев.  Это  был  Свердловск.
Здесь,  видимо,  во  время  войны  жила  жена  Грязева  с  сыном.
 — 	Понимаете,  какая  трудность,  —  задумчиво  говорит  Ни¬
колай  Степанович.  —  Свердловск  это  или  Свердловская  об¬
ласть?  И  потом  постоянное  ли  место  жительства  или  эвакуи¬
ровались  они  сюда?  В  Свердловске  до  войны  Александр  Гря¬
зев  не  жил  —  мы  уже  проверили.  По  области,  где  проживает
более  пяти  миллионов,  это  сделать  труднее,  но  попытаемся.
А  вот  если  семья  Грязева  была  только  эвакуирована  сюда?  То¬
гда  мы  бессильны,  и  помочь  должны  вы...
 Я  переписываю  в  свой  блокнот  те  несколько  строк  из  заве¬
щания  солдата  сыну,  которые  удалось  прочесть  друзьям  героя.
 «Не  тот  патриот,  кто  много  говорит  о  Родине,  а  тот,  кто  го¬
тов  отдать  жизнь  за  нее.  Во  имя  Родины  и  твоей,  сын,  жизни
я  готов  на  все.  Расти,  дорогой  мой  малыш,  учись.  Советскую
Родину  люби  не  словами  —  трудом  люби».
 Николай  Степанович  смотрит  на  меня  озабоченными  и  од¬
новременно  спрашивающими  глазами:  «Каково,  мол?  Хоть  на
мраморе  высекай».
 Я  молча  соглашаюсь.  «Да,  надо  искать  сына  солдата  Гря¬
зева».  И  Николай  Степанович,  словно  угадывая  мои  мысли,
подхватывает:
 —  Что  от  нас  зависит  —  все  сделаем.  Кое-какие  справки
уже  навели.  Связались  с  частью,  и  они  сообщили,  как  погиб
Александр  Грязев.  Оказывается,  о  его  подвиге  в  свое  время
писали  в  газетах.  Нам  из  части,  где  служил  Грязев,  прислали
заметку,  опубликованную  во  фронтовой  газете.
 186

— 	Воевать  Грязеву  довелось  на  самом  трудном  месте
Сталинграда  —  Мамаевом  кургане.  Вот  тут  пишут.  —  Николай
Степанович  поправляет  очки  и,  отдалив  от  себя  бумагу,  чи¬
тает:  —  «Много  дней  удерживали  наши  моряки  один  из  скло¬
нов  Мамаева  кургана.  Фашисты  обошли  горстку  «черных  дья¬
волов».  —  Здесь  он  отрывает  глаза  от  листа  и,  повернувшись  ко
мне,  объясняет:  —  Так  гитлеровцы  звали  за  черные  бушлаты
наших  моряков.  «А  неприступный  склон  все  еще  у  наших.  Мно¬
го  раз  моряки,  надев  бескозырки,  ходили  в  штыковые  атаки...
 В  одной  из  них,  когда  Александр  Грязев  поднялся  из  сво¬
его  окопа,  пуля  ударила  в  занесенную  над  головой  для  броска
гранату.  Взрывом  оторвало  матросу  руку  и  изрешетило  его
тело.  Грязев  упал.  Но  тут  же  вскочил  на  ноги,  сорвал  здоровой
рукой  окровавленную  тельняшку,  нацепил  ее  на  штык  винтов¬
ки,  шатаясь,  пошел  на  врага...
 И  в  этот  раз,  —  тихо  заканчивает  он  чтение  заметки  из
фронтовой  газеты,  —  «черные  дьяволы»  сбросили  фашистов  со
склона  Мамаева  кургана».
 Дочитав,  Николай  Степанович  медленно  снимает  очки  и,
задержав  их  в  руке,  добавляет:
 —  Надо  обязательно  разыскать  его  сына...  Должен  знать,
каким  у  него  был  отец.  Сейчас  ему,  поди,  под  тридцать.  На¬
верное,  уже  и  семья  есть,  а  может,  и  дети...  Пусть  и  внуки
знают  о  деде-комсомольце.
 Наверное,  и  сам  удивившись  необычности  сочетания  двух
последних  слов,  он  умолкает.  После  томительной  паузы  про¬
должает:
 — 	Обращались  мы  через  местную  газету,  да  не  отозвался.
Видно,  и  вправду  нет  его  в  Свердловске.  У  вас  аудитория  по¬
шире,  всесоюзная.  Ведь  нельзя,  чтобы  сын  жил  и  не  знал  всего
этого.  Да  и  долг  наш  —  выполнить  последнее  желание  Гря¬
зева.
 Я  написал.  Но  и  на  заметку,  помещенную  в  центральных
газетах,  не  откликнулся  сын  Александра  Грязева.  Видно,  не
нашла  его.
 Публикуя  сейчас  этот  рассказ,  продолжаю  надеяться,  что
он  попадется  на  глаза  сыну  героя.  А  может,  кто  из  его  друзей
прочтет  и  расскажет  Грязеву-младшему  о  подвиге  его  отца  и
об  этих  коротких  словах  завещания.
 «Не  тот  патриот,  кто  много  говорит  о  Родине,  а  тот,  кто
готов  отдать  жизнь  за  нее.  Во  имя  Родины  и  твоей,  сын,  жиз¬
ни  я  готов  на  все.  Расти,  дорогой  мой  малыш,  учись.  Советскую
Родину  люби  не  словами  —  трудом  люби».
 187

Встреча  с  войной
 Три  десятилетия  прошло,  как  окончилась  война,  а  раны  не
(заживают.  Есть  такие,  которые  не  заживут  и  через  сорок,  и
через  пятьдесят...  Пока  жив  человек,  они  с  ним.  Потеря  отца
и  матери,  сына  и  брата  не  забывается.
 Не  знаю,  наверно,  у  меня  особенно  обостренное  чувство
к  людям,  через  жизнь  которых  прошла  война.  Я  точно  могу
сказать,  когда  оно  зародилось.  Было  это  23  августа  сорок  вто¬
рого  в  Сталинграде.  Все,  кто  находился  тогда  в  городе  или  ря¬
дом,  не  забудут  этот  день.
 Самолеты  с  черными  крестами  закрыли  небо.  За  несколько
часов  они  сожгли  Сталинград  —  огромный  полумиллионный
город,  а  потом  на  протяжении  нескольких  долгих  недель  он
догорал.  Так,  по  крайней  мере,  мне  казалось  тогда.
 В  тот  день  мы,  мальчишки,  поняли  —  рядом  встала  война,
и  она  уже  не  отступит,  не  уйдет  из  жизни,  будет  всегда  на¬
поминать  о  себе.
 В  этом  мне  пришлось  убеждаться  не  раз:  и  через  пять  лет,
и  через  десять,  и  через  двадцать  лет  после  войны,  когда  ав¬
густовским  днем  в  небольшом  уральском  городке  электрома¬
шиностроителей  Баранчинске  встретил  Валентину  Кожевнико¬
ву-  Круглолицей,  светловолосой  и,  как  мне  показалось,  не
очень  веселой  девушке  с  серыми  грустными  глазами  было  два¬
дцать  четыре.  Двадцать  четыре  по  паспорту,  а  в  действитель¬
ности,  может  быть,  чуть  больше  или  меньше.  Сама  Валя  тоже
точно  не  знала,  сколько  ей  лет.  Она  даже  не  была  уверена,  что
Валя  —  это  ее  имя,  и  уж  точно  знала,  что  фамилия  Кожевни¬
кова  —  не  ее.
 — 	Все  наделала  война,  —  тихо  говорит  девушка.  Светло¬
серые  глаза  темнеют,  а  упрямый  подбородок  чуть-чуть  по¬
драгивает,  как  это  бывает  у  детей,  собирающихся  заплакать.
Видно,  что  она  с  трудом  справляется  с  волнением.  —  Я  поте¬
ряла  все:  родных,  свою  настоящую  фамилию,  у  меня  нет  от¬
чества,  нет  места  рождения...  Что  случилось  со  мной,  малень¬
кой  девочкой,  тогда,  зимой  сорок  четвертого,  не  знаю...
 Мы  беседуем  с  Валей  в  заводском  комитете  комсомола.
В  комнату  то  и  дело  заходят  молодые  рабочие.  Они  весело
кивают  Вале,  она  отвечает  им,  перебрасывается  двумя-тремя
фразами,  и  наш  разговор  затухает.  Видно,  что  у  Вали  здесь
много  настоящих  друзей.
 Когда  комната  пустеет,  она  вновь  неохотно  возвращается
к  своему  рассказу.
 — 	Друзья  по  школе,  по  работе,  по  общежитию  хорошие,
188

славные.  Я  их  всех  люблю,  они  меня  тоже,  а  вот  родных,  хотя
бы  дальних  родственников,  как  у  всякого  человека,  нет.  А  есть
протокол  милиции...  Он  написан  в  сорок  четвертом.  Нашли
беспризорную  девочку...  Вот  и  все...
 Валя  молча  передает  мне  пожелтевшую  бумажку  с  выпис-
ками  из  милицейского  протокола.
 «...в  январе  1944  года  в  одном  из  залов  вокзала  города
Свердловска  при  уборке  помещения  была  обнаружена  безнад¬
зорная  девочка  примерно  четырех  лет,  которая  назвала  себя
Валей».  Здесь  же  приведены  скупые  портретные  данные:  «се¬
роглазая,  шатенка,  бедно  одетая,  в  двух  грязных  вязаных  ша¬
почках».
 — 	Ни  своего  адреса,  ни  фамилии,  ни  имен  родителей  я  то¬
гда  не  могла  назвать,  —  объясняет  Валя.  —  Может  быть,  да¬
же  из  страха  не  могла  ничего  вспомнить...  С  кем  я  была?  Как
потерялась?  Где  родители?  Ничего  не  знаю...  Фамилию  Кожев¬
никова  дали  потом  работники  детдома  в  городе  Кушве.  Это
здесь,  в  Свердловской  области,  где  я  воспитывалась...
 И  опять  тяжелое  молчание.  Я  пытаюсь  выяснить,  что  она
еще  помнит.  Но  у  Вали  очень  туманные  воспоминания  о  пер¬
вых  годах  детства.  Помнится  ей,  что  ее  мать,  кажется,  звали
Дашей,  что  у  них  в  семье  была  бабушка.  Она  постоянно  вя¬
зала.
 — 	Видно,  и  те  две  шапочки,  какие  на  мне  были,  связала
она...  Как  сквозь  сон  припоминаю,  —  вдруг  оживившись,  гово¬
рит  Валя,  —  проводы  на  фронт  отца.
 И  опять  долгая  пауза.
 — 	А  может,  это  не  отец  был,  а  кто-то  другой...  Помню,  что
на  войну  провожали,  вообще,  помню  —  была  война  долгая-
предолгая,  думала,  что  никогда  ей  и  конца  не  будет.  А  если
разобраться,  то  всего-то  только  год  я  войну  и  помнить  могла.
Видно,  ждала  сильно  конца  ее  —  надеялась,  родители  найдутся.
И  еще  помню:  в  нашем  доме  часто  бывала  девочка  по  имени
Галя.  С  ней  я  играла.  А  вот  кто  была  она,  не  могу  сказать...
Может,  даже  моя  сестренка,  —  тихо  добавляет  Валя.  —  Си¬
люсь  вспомнить  и  не  могу...
 — 	Да,  немного,  Валюша,  у  вас  сведений,  чтобы  по  ним  най¬
ти  родных,  и  все  же  надо  искать...  И  может  быть,  наиболее
верный  путь  через  печать...
 — 	Это  так,  —  подхватила  Валя.  —  Я  писала  много  раз,  и
мне  отвечали:  «Для  организации  розыска  по  линии  органов
милиции  у  вас  нет  данных...»
 Но  так  или  иначе  работники  милиции  принимали  участие
в  ее  судьбе.  Они  даже  писали  в  местную  газету  «Уральский
189

рабочий».  Опубликовали  портрет  Вали  и  небольшую  заметку
с  теми  немногими  сведениями  о  ее  детстве.
 —  Но  никто  не  откликнулся.  Может  быть,  никто  из  моих
родных  в  Свердловской  области  и  не  живет,  а  ведь  газета  об¬
ластная?..
 Я  тоже  пытался  помочь  Вале,  писал  о  ней,  рассказывал,
что  Валя  ищет  своих  родных.
 Но  и  после  этого  не  нашлись  Валины  родители.
 До  сих  пор  помню  ее  грустные  глаза,  полные  надежды:
«Может,  и  мои  родные  живы?»
 «Я  ТОЖЕ  РЕБЕНОК  ВОЙНЫ...»
 «Здравствуйте,  уважаемый  Владимир  Николаевич!  Начала
я  читать  вашу  книгу  «Страницы  памяти».  Прочитала  только
рассказ  «Дети  войны»  и  не  смогла  дальше...  Отложила  книгу
и  пишу  вам.  Хочу  поделиться  с  вами,  рассказать  о  себе.  Я  то¬
же  ребенок  войны,  у  которого  война  отняла  родителей.  Была
в  детдоме,  но  недолго.  Меня  удочерили.  Имею  свидетельство
о  рождении.  В  нем  написано:  «возраст  восстановлен».  Год  рож¬
дения  записан  —  май  1941  года.  Выдано  оно  в  октябре
1946  года  в  г.  Куйбышеве.
 Что  я  помню?  Очень  смутно  помню,  что  была  в  пустом  ва¬
гоне  с  женщиной.  Какой  был  вагон?  Вроде  железнодорожный.
Женщина  сказала,  что  она  сейчас  придет,  и  больше  не  при¬
шла...
 Еще  помню  немного  жизнь  в  детдоме  и  помню,  как  меня
забирали  мои  новые  родители,  у  которых  я  выросла.  Теперь
я  уже  сама  мать,  имею  своих  детей.  У  меня  сын  и  дочь.
Но  я  в  обиде  на  своих  родителей  за  то,  что  они  мне  ничего  не
сказали,  что  они  знают  обо  мне.  С  мамой  трудно  было  разго¬
варивать  на  эту  тему,  она  плакала  и  говорила:  «Сколько  волка
ни  корми,  все  равно  в  лес  смотрит».  И  говорила,  что  ничего  не
знает,  а  другой  раз  говорила,  что  моя  мать  была  пьяницей  и
бросила  меня,  но  она  это  говорила  потому,  что  знала,  как
я  ненавижу  пьяниц.  А  я  часто  спрашивала  ее:  «Кто  я  по  на¬
циональности?»  Записали  —  русская,  но  я  непохожа  на  рус¬
скую,  у  меня  восточный  тип  лица.  Ведь  «русский»  от  слова
«русый»,  а  я  черная,  смуглая.  Однажды  мама  мне  сказала,
что  я  чувашка.  Все  эти  разговоры  заканчивались  мамиными
обидами  и  слезами.  Но  ведь  я  не  хотела  ее  обидеть,  я  только
хотела  узнать:  кто  я,  кто  мои  родители.  Неужели,  если  меня
удочерили,  то  я  не  могу  знать  ничего  о  себе?  Ведь  я  не  из-за
того  хочу  что-то  узнать  о  своих  первых  родителях,  что  мне  эти
190

не  нравятся,  а  хочу  узнать,  кто  я,  откуда  я.  Ведь  если  бы  не
война,  такого  бы  не  случилось...
 В  1968  году  мама  умерла,  а  отец  женился.  Отца  я  тоже  спра¬
шивала,  но  он  сказал,  что  этим  вопросом,  вернее  делом,  зани¬
малась  мать,  а  он  ничего  не  знает.  Я  обращалась  в  бюро
розысков,  на  телевидение  и  в  радиовещание,  но  мне  ответили,
что  законом  запрещено  вести  розыски  усыновленных.  Непо¬
нятно  почему!  Когда  дело  идет  о  детях,  то  понятно,  но  ведь
я  уже  взрослая,  и  мне  известно,  что  я  не  родная  своим  роди¬
телям,  ведь  могу  же  я  распорядиться  сама  собой.  А  в  общем-то
я,  наверно,  никогда  ничего  не  узнаю.  Ведь  у  меня  нет  никаких
данных.  Мне  хочется  съездить  в  Куйбышев,  найти  тот  детдом,
может  быть,  хоть  что-нибудь  узнаю.  Но  я  не  знаю,  в  каком
была  детдоме,  мама  умерла,  а  отец  или  в  самом  деле  ничего
не  знает,  или  не  хочет  сказать.
 Владимир  Николаевич,  что  вы  мне  посоветуете?
 Извините,  пожалуйста,  что  беспокою  вас  своим  письмом,
если  нетрудно,  пожалуйста,  напишите  мне  несколько  строк.
Я  с  нетерпением  буду  ждать  вашего  письма.  До  свидания.
 Мой  адрес:  Киев  252065,
 ул.  Метростроевская,  6,  кв.  29,
Горшковой  Раисе  Николаевне».
 Это  письмо  пришло  через  три  года  после  выхода  книжки.
И  опять  меня  словно  опалило  войной:  «...если  бы  не  было  вой¬
ны,  такого  бы  со  мною  не  случилось».
 Человеку  за  тридцать,  у  него  семья,  дети,  а  он  ищет  своих
родителей,  хочет  знать,  где  родился,  кто  он,  откуда  его  корни.
Видно,  без  прошлого  человеку  в  жизни  так  же  нельзя,  как  и
без  будущего.  Прошлое  и  будущее  —  два  крыла  настоящего,
и  если  одно  из  них  сломано,  то  и  жизнь  не  в  жизнь.  Такому
человеку  нельзя  не  помочь.
 «...Ваше  письмо  я  получила,  —  писала  Раиса  Николаев¬
на.  —  Большое  вам  спасибо,  что  ответили  мне  и  пытаетесь
помочь.  В  газету  пока  обращаться  не  буду,  потому  что  у  меня
нет  никаких  данных.  Ведь  я  даже  не  знаю,  в  самом  городе
я  была  в  детдоме  или  в  пригороде.
 Я  помню,  что  меня  оставила  женщина  в  пустом  вагоне  и  до
удочерения  меня  звали  Роза.  И  больше  ничего  не  помню.  Не¬
много  помню  жизнь  в  детдоме.  Например,  Новый  год,  подарки
в  разноцветных  марлевых  узелках,  темно-синие  шерстяные
платья,  которые  нам  надели  на  праздник.  Помню,  как  забира¬
ли  меня  из  детдома.  Очевидно,  осенью,  судя  по  метрикам,  ко¬
торые  выданы  31  октября  1946  года,  и  одежде,  в  которую  меня
191

одела  мама:  черное  плюшевое  пальто,  такие  же  шапочка  и
муфта.
 Забирали  меня  дедушка  и  мама.  Дедушки  уже  нет.  Это
моего  отца  отец.  Отсюда  же  видно,  что  забирали  меня  в  пять-
шесть  лет.  Около  года  мы  жили  в  Куйбышеве,  сначала  в  мно¬
гоэтажном  доме  (два-три  этажа),  а  потом  переехали  на  Безы-
мянку,  в  отдельный  домик.  Я  не  знаю,  что  это  за  название  —
или  улицы,  или  района,  по-моему,  это  какая-то  окраина,  по¬
тому  что  я  там  видела  пленных  немцев  за  колючей  проволо¬
кой.  Они  нам  протягивали  котелки  с  мелкой  сырой  картош¬
кой,  чтобы  мы  сварили  дома,  а  мы  в  страхе  убегали.
 Осенью  1947  года  мы  переехали  на  Украину,  а  через  год
я  пошла  в  школу.  Воспитывалась  я  в  рабочей  семье.  Отец
имеет  5  классов  образования,  всю  жизнь  работал  слесарем.
Сейчас  он  на  пенсии,  но  продолжает  работать  бригадиром  сле¬
сарей-сантехников  в  Киевметрострое.  Мать  образования  не
имела,  умела  читать,  кое-как  писать.
 В  Куйбышев  они  были  эвакуированы  с  каким-то  заводом
из  Москвы.  Отец  родом  из  Калининской  области,  до  войны  жил
в  Москве.  Мать  украинка,  родом  из  Полтавской  области,  в  на¬
стоящее  время  ее  село  перешло  в  Черкасскую  область.  Вот
сюда  мы  приехали  из  Куйбышева,  в  маленький  городок  Зо-
лотоноша,  где  и  жили  до  1955  года.  А  с  1955  года  живем  в  Кие¬
ве.  Мама  умерла  в  1968  году.  Я  была  единственным  ребенком,
но  меня  не  баловали.  Жизнь  в  то  время  была  трудной.  Моя
мать  строгая  деловая  женщина,  вечно  занятая,  она  меня  при¬
учала  к  трудолюбию  и  чистоплотности,  какой  была  сама.  Отец
и  мать,  работая  на  заводе,  всегда  были  на  доске  Почета.  Мама,
работая  в  Куйбышеве  (вообще  точно  не  знаю),  была  стаханов¬
кой.  У  меня  сохранилась  ее  портретная  вырезка,  по-моему,  из
заводской  газеты.  Я  высылаю  ее  вам,  если  она  будет  не  нужна,
вы  вышлите  мне  ее.  Чтобы  вы  имели  представление  обо  мне
и  моих  родителях,  я  высылаю  вам  еще  одну  фотографию,  это
почти  самая  первая  моя  фотокарточка.  Отец  держит  собаку,
мать  держит  ребенка  своей  сестры,  а  я  положила  руку  на  ма¬
мино  плечо.  Вот  такой  я  была  весной  1948  года.  Я  согласна
на  публикацию  своих  писем.  Делайте  все,  что  вы  считаете  нуж¬
ным.  Если  еще  что-то  интересует  вас,  спрашивайте,  я  охотно
отвечу.  Пока  все.  До  свидания.
 С  уважением  к  вам  Горшкова».
 СОЛДАТ  СТАЛИНГРАДА
 Сегодня,  23  августа,  ведем  ожесточенную  борьбу  с  прокля¬
тым  фашизмом.  Если  меня  убьют,  то  пусть  Родина  знает,  что
 192

я  погиб  за  исторический  город  Сталинград.  Я  кандидат  ВКП(б),
но  прошу  меня  считать  членом  партии.  Пусть  же  Родина  зна¬
ет,  что  погиб  коммунистом  за  дело  партии.
 Иван  Константинович  Шестовских.
 Подолгу  стоят  у  этого  экспоната  посетители  Волгоградского
музея  обороны.  Пожелтевший  от  времени  клочок  бумаги,  то¬
ропливые  слова.  Их  писали  солдаты,  не  вернувшиеся  с  войны.
Эта  записка,  бережно  вставленная  в  рамочку,  под  стекло,  висит
здесь  много  лет,  напоминая  людям  о  войне,  мужестве,  верно¬
сти.  Рядом  с  ней  солдатский  медальон  из  белой  жести.  Более
четверти  века  назад  его  подобрали  на  месте  самых  ожесто¬
ченных  боев  за  Сталинград.  В  таких  медальонах  у  солдат  ле¬
жали  адреса  семьи  на  тот  случай,  чтобы  было  куда  послать
извещение  —  похоронную.  В  этом  адреса  не  было,  а  лежала
записка.  Ее  передали  в  музей.
 Короткое  завещание  солдата  Ивана  Шестовских  прочли  ты¬
сячи.  В  книге  отзывов  посетителей  музея  много  искренних
слов  восхищения  его  подвигом.  Одна  запись  волнует  не  мень¬
ше,  чем  сама  записка:
 «Солдату  Сталинграда  И.  К.  Шестовских,  павшему  за  нас.
Клянемся  быть  верными  своему  долгу,  как  был  верен  ему  ты.
 Сержант  Кольцов.
 Ефрейторы:  Сапожников,  Шалимов.
Рядовые:  Грач,  Сальников,  Бердыев,  Симдянкин».
 Так  и  писали  солдату  Сталинграда  Ивану  Шестовских
в  книге  отзывов  посетители  музея,  пока  не  выяснилось  сле¬
дующее  обстоятельство.
 Сотрудники  музея  решили  разыскать  родных  погибшего  ге¬
роя-коммуниста.  Письмо  отправили  на  Урал,  откуда  он  при¬
зывался  в  армию.  И  каково  же  было  удивление  работников
музея,  когда  им  ответил...  сам  Иван  Константинович  Шестов¬
ских.
 Письмо  пришло  из  уральского  города  Ирбита.
 Узнав  об  этой  истории,  я  отправился  в  Ирбит.
 Многоснежная,  лютая  уральская  зима  была  в  самом  раз¬
гаре.  От  Свердловска  часа  полтора  летели  на  маленьком,  юр¬
ком  Ане.  Самолет  бойко  пробежал  на  лыжах  по  заснеженному
полю,  и  нам  пришлось  долго  брести  к  одинокому  зданию  аэро¬
дрома.
 ...Старинный  городок,  некогда  славившийся  на  весь  Урал
знаменитыми  ирбитскими  ярмарками,  несмотря  на  поздний
час,  бодрствовал  На  ярко  освещенных  улицах  много  прохожих.
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI
 193

Но  еще  больше  людей  ездят  на  мотоциклах.  Зимой  —  и  на
мотоциклах!  Такое  увидишь  не  везде.  Видно,  недаром  Ирбит
зовут  мотоциклетной  столицей,  и  здесь  выпускают  лучшие
в  стране  машины.  Ирбитчане  —  народ  мастеровой,  смекали¬
стый.  Они  заставили  свои  мотоциклы  ходить  даже  зимой,  по¬
ставив  их  на  лыжи.
 Утром  я  был  в  горкоме  партии,  перед  зданием  которого
стояло  несколько  таких  мотосаней.
 — 	Вы  к  Ивану  Константиновичу?  —  приветливо  встретила
меня  секретарша.  —  У  него  заводчане.  Они  уже  давно  там  и,
кажется,  заканчивают...
 Сажусь.  Смотрю  на  дверь  с  табличкой:
 «И.  К.  Шестовских.  Секретарь  горкома  КПСС».
 Через  несколько  минут  она  распахивается,  и  из  кабинета
шумно  выходят  люди.  Разгоряченные  лица  еще  хранят  следы
запальчивого  разговора,  а  может  быть,  и  спора.  Их  провожает
невысокий,  по-уральски  коренастый  и  широкий  в  кости  че¬
ловек.  Он  припадает  на  одну  ногу,  но  идет  легко,  бодро.  Про¬
водив  заводчан,  поворачивается  в  мою  сторону  и  кивком  при¬
глашает  в  кабинет.
 Узнав  о  цели  моего  приезда,  Иван  Константинович  расте¬
рянно  говорит:
 — 	Неужели  только  из-за  меня  в  такую  даль  пожаловали?
Вы  что,  и  в  Волгограде  были?  И  видели  эту  записку?
 В  глазах  Ивана  Константиновича  все  та  же  растерянность.
Он  встал  из-за  стола,  передвинул  с  одного  конца  на  другой
стопку  бумаг,  выдвинул  ящик  и,  тут  же  задвинув  его  опять,
спросил:
 —  Только  из-за  меня?  Ну  что  же  это  такое...  Зачем?  —  Он
недоуменно  разводит  руками  и  вдруг,  что-то  вспомнив,  тороп¬
ливо  добавляет:  —  Ну  да  командировку  мы  вашу  оправдаем,
повезу  я  вас  к  нашим  заводчанам,  напишете  о  них  очерк.  Ви¬
дели,  какой  народ?  —  И,  уже  немного  успокоившись,  приса¬
живается  в  кресло  напротив.
 Видимо,  перехватив  мой  взгляд,  он  трогает  свою  ногу.
 —  Это  тоже  оттуда,  из  Сталинграда...
 Несколько  минут  разговор  идет  о  том,  о  сем:  о  погоде,  как
добрался,  как  устроился,  как  показался  город...
 Торопливо  отвечаю  на  вопросы  секретаря  горкома  и,  вол¬
нуясь,  жду  того  главного  разговора,  ради  чего  летел  тысячи
километров.
 —  Так  вы,  значит,  были  в  Волгограде  и  видели  в  музее
эту  записку?  —  спрашивает  вновь  Иван  Константинович.  —
194

Интересно,  про  эту  записку  я  слышал  лет  десять  назад,  еще
когда  учился  в  Свердловске,  в  партшколе.  Врываются  однаж¬
ды  ко  мне  ребята  в  общежитие  и  кричат,  перебивая  друг  дру¬
га:  «Сейчас  по  радио  передавали  про  какую-то  записку».
 «Она  хранится  в  Волгоградском  музее.  Ее  написал  тоже
Шестовских».
 «Ты  не  писал?»
 «Писал»,  —  отвечаю.
 Они  смотрят  на  меня  удивленно.  Вижу,  не  верят.  А  один
говорит:
 «Да  нет,  тот  Шестовских  погиб».
 Ну,  раз  погиб,  значит,  не  моя.  Да  и  мало  ли  в  Сталин¬
граде  воевало  людей  с  такой  фамилией.  Так  и  забылся  этот
случай...
 Иван  Константинович  обращает  ко  мне  свои,  как  у  многих
уральцев,  широко  поставленные  глаза,  словно  спрашивая:
«Ведь  верно,  там  таких  много  было?»  С  минуту  молчит,  легко
поднимается  и,  пройдя  к  столу,  достает  из  ящика  конверт.
 —  А  потом  пришло  вот  это  письмо  из  Волгоградского  му¬
зея.  Как  потерял  я  свой  медальон  с  запиской?  Точно  не  знаю.
Наше  пехотное  училище  перебросили  под  Сталинград,  когда
немцы  уже  начали  свое  наступление.  Всего  месяц  мы  побыли
здесь  на  учениях  и  тут  же  вступили  в  тяжелые  бои  на  юж¬
ных  подступах  к  городу.  Особенно  жестокий  бой  был  под  стан¬
цией  Тундутово.  Есть  там  такая,  километрах  в  тридцати-сорока
от  города.  И  станция-то  с  прыщ,  а  бои  вокруг  нее  страшные
шли.  Положили  мы  там  и  фашистов,  и  своих...
 Иван  Константинович  опять  подходит  к  креслу  и,  ловко
поддержав  рукой  раненую  ногу,  присаживается.
 —  Гитлеровцы  перли  на  нас  ошалело.  Три  дня  беспрерыв¬
ных,  страшных  боев,  но  позиции  мы  еще  держали.  Обошли  нас
с  трех  сторон.  Слышим,  пальба  уже  идет  на  флангах  и  даже
где-то  сзади,  а  приказа  отходить  нет.  В  нашем  взводе  осталось
всего  несколько  человек.  Послали  связного  на  КП  полка  про¬
яснить  обстановку,  а  сами  уже  и  не  верим,  дойдет  ли.  А  если
и  дойдет,  так  сумеет  ли  вернуться?  Ушел  перед  рассветом  он.
А  на  следующий  день  началось  это...
 Сталинградцы  знают,  что  такое  двадцать  третье  августа
сорок  второго...  Страшный  день...  Самолеты  каруселью  шли  че¬
рез  наши  позиции  на  город  и  засыпали  его  бомбами.  Что  там
творилось,  трудно  представить.  Не  поверите:  нам,  солдатам,
страшно  смотреть  было...  Море  огня...
 —  Да,  я  знаю,  черный  день...
 Иван  Константинович  смотрит  на  меня,  потом  спрашивает:
 13*
 195

— 	А  вы  что,  сталинградец?  И  были  в  это  время  в  городе?
Тогда  вам  не  надо  объяснять...  Так  вот,  зашевелились  фашисты
и  вокруг  нас.  Во  время  передышки  перед  новой  атакой  собра¬
лись  мы  четверо  в  одном  окопе:  наш  командир  роты  Максимов
и  мы,  трое  курсантов:  Михаил  Мясников,  он  был  с  Кубани,
москвич  Глухов  и  я.  Глухов,  кажется,  Павел,  веселый  такой
парень.  Здорово  на  скрипке  играл.  Так  за  собой  ее  повсюду  и
таскал.  А  вот  Михаила  забыл,  какой  он  из  себя.  Сколько  лет
прошло,  помню  только,  что  из  кубанских  казаков...  Объяснять
ДРУГ  другу  ничего  не  надо.  Все  коммунисты.  Решили  держать¬
ся  до  последнего.  А  если  что,  то  в  плен  живым  не  даваться.
И  стали  каждый  свою  записку  писать.  Кто  предложил  это,  не
помню.  Я  свою  в  медальон  положил.  Знаете,  каждому  солдату
на  фронте  такие  давали,  для  адреса  домашнего.
 — 	Так  он  тоже  в  музее.  Вместе  с  запиской  выставлен.
 — 	Да  что  вы?  Хотя  как  бы  эта  записка  сохранилась  без
медальона?  Теперь  обязательно  съезжу  в  Волгоград  и  погляжу.
Каждый  год  собираюсь,  да  все  как-то  не  выходит,  а  теперь
обязательно...
 Иван  Константинович,  будто  утеряв  нить  рассказа,  умол¬
кает.  Он  молчит  так  долго,  что  я  уже  собираюсь  напомнить
ему,  на  чем  он  прервал  свой  рассказ,  но  Шестовских  начинает
говорить  сам:
 — 	Продержались  мы  все  же  до  темноты.  А  ночью  пробил¬
ся  к  нам  связной  с  приказом  отходить.  Никто  не  верил,  а  он
пробился.  Даже  нам  за  себя  стыдно  стало,  что  не  верили.  На¬
стоящий  солдат  был!  Все  фамилию  его  хочу  вспомнить,  да  ни¬
как.  На  имена  у  меня  память  цепкая.  Могу  забыть  лицо  чело¬
века,  но  не  фамилию.  Видно,  не  знал  я  ее.  На  прорыв  пошли
ночью.  Паренек  впереди,  он  эту  дорогу  дважды  на  брюхе  про¬
полз.  Ползли  и  мы  за  ним,  пока  не  заметили.  А  как  ударили
по  нас  из  пулеметов  и  автоматов,  пришлось  подниматься  и
в  открытую...  Не  всем  тогда  удалось  вырваться.  Мне  и  лейте¬
нанту  Максимову  повезло,  а  паренька-связного  с  нами  не  ока¬
залось.  Наверно,  сложил  где-то  там  голову.  На  войне  счастье  и
удача  не  последняя  штука.
 Вырвался  я  из  когтей,  но  ненадолго.  Скоро  был  тяжело  ра¬
нен...  Это  уже  случилось  в  другом  конце  города,  у  дома  отдыха
«Горная  поляна».  Знаете  такой?  —  И,  не  дожидаясь  ответа,
продолжал:  —  О,  место  огневое,  не  хуже  Мамаева  кургана.  Там
одна  Лысая  гора  чего  стоит  —  век  не  забуду.
 Так  вот,  про  этот  последний  для  меня  бой  за  дом  отдыха.
Был  он  похлеще,  чем  за  ту  станцию  Тундутово.  По  нескольку
раз  из  рук  в  руки  переходили  постройки,  пока  не  сровняли  их
196

с  землей.  Помню,  поднялись  мы  в  атаку,  чешем  через  жидкий
лесок  прямо  на  немецкие  окопы.  Ну  и  полоснул  меня  оче¬
редью  вражеский  автоматчик.  Чувствую,  что  деревенеет  нога,
но  бегу,  а  потом  раз  —  и  свалился  в  аккурат  перед  окопом.
Так,  сволочь,  и  прошил  всего  насквозь:  ребята,  конечно,  до¬
били  этого  фрица...  Да  мне  не  легче.  На  этом  и  кончилась
моя  военная  баталия.  Больше  уже  не  смог  вернуться
в  армию.
 Иван  Константинович  достал  из  кармана  сигареты  и  за¬
курил.
 —  После  госпиталя  вернулся  домой,  на  Урал.  В  партию  ме¬
ня  уже  принимали  здесь.  С  тех  пор  вся  жизнь  по  партийной
линии  пошла.  Сначала  райком  направил  работать  в  школе,  по¬
том  сам  учился  в  партшколе,  дальше  пришлось  работать  в  рай¬
исполкоме,  а  вот  теперь  во  второй  раз  избрали  секретарем  гор¬
кома.
 ...Где  потерял  я  свой  медальон,  так  точно  и  не  знаю.  Скорее
всего,  когда  выходили  на  исходную  позицию,  перед  прорывом
из  окружения.  Поползали  мы  тогда  там  на  животах  немало.
 Вот  же  как  бывает.  Сколько  людей  погибло,  сколько  време¬
ни  с  тех  пор  прошло,  а  записка  эта  осталась.  Любопытно...
 Пришло  письмо  от  электрослесаря  Алексинского  химиче¬
ского  комбината  Тульской  области  Александра  Петровича  Вла¬
сова.  Он  писал:
 «...Вместе  с  Иваном  Константиновичем  Шестовских  я  учил¬
ся  в  Винницком  военно-пехотном  училище  в  городе  Краснода¬
ре,  вместе  воевал  в  составе  курсантского  полка  в  57-й,  а  потом
64-й  армии  на  подступах  к  Сталинграду.  Вместе  с  Шестовских
и  лейтенантом  Максимовым  в  ночь  на  24  августа  1942  года
выходили  из  окружения.  Мои  воспоминания  из  фронтового
дневника  «Курсанты  ВВПУ  в  боях  под  Сталинградом»  хранят¬
ся  в  Волгоградском  государственном  музее  обороны».
 Из  переписки  с  Александром  Петровичем,  а  позже  и  личной
встречи  с  ним  я  узнал  о  судьбах  многих  бывших  курсантов.
Он  рассказал  мне,  что  поддерживает  переписку  с  десятками
своих  боевых  товарищей.  В  период  своих  летних  отпусков
Александр  Петрович  побывал  во  многих  семьях  погибших  кур¬
сантов.
 —  Это  были  тяжелые  и  даже  трагические  поездки,  —  рас¬
сказывал  Александр  Петрович.  —  Переступить  порог  дома  то¬
варища,  оставшегося  на  войне,  смотреть  в  глаза  сиротам  —  де¬
тям,  вдове,  матери...  —  это,  брат,  потяжелей,  чем  в  окопе...
 Но  лейтенант  запаса  Власов,  вернувшись  из  армии,  на  про¬
197

тяжении  многих  лет,  уходя  в  очередной  отпуск,  ехал  в  семьи
погибших  друзей.  Так  он  решил  там,  на  войне,  и  теперь  испол¬
нял  свой  солдатский  долг.
 ...Рассказ  об  этих  поездках  мне  показался  самым  интерес¬
ным  и  трогательным  в  его  воспоминаниях.  Но  меня  интересо¬
вали  только  эпизоды  боя  под  станцией  Тундутово,  в  котором
участвовал  И.  К.  Шестовских,  и  выход  курсантов  из  окруже¬
ния.  К  тому  же  о  всех  боевых  событиях  Винницкого  училища
под  Сталинградом  писали  воспоминания  сами  участники,  в  том
числе  и  Власов,  и  они  могли  рассказать  об  этом  лучше  и  до¬
стовернее.
 И  все  же  одно  из  них,  воспоминание  участника  боев  Ивана
Ивановича  Мельникова,  заинтересовало  меня.  Заинтересовали
не  столько  эти  воспоминания,  хотя  и  они  кажутся  мне  чрез¬
вычайно  интересными,  сколько  послевоенная  судьба  их  авто¬
ра,  судьба  удивительная,  трудная  и  героическая,  с  которой  и
мне  позже  пришлось  столкнуться  и  принять  в  ней  посильное
участие.
 Иван  Иванович  написал  свои  воспоминания  по  просьбе
А.  П.  Власова  в  1971  году.  После  нашего  знакомства  Мельни¬
ков  разрешил  мне  опубликовать  их,  несколько  сократив  и  ис¬
правив  рукопись,  а  также  уже  по  моей  просьбе  дописал  ее  вто¬
рую  часть  «О  днях  мирного  труда».
 Вот  его  воспоминание,  а  заодно  и  рассказ  о  послевоенной
судьбе  этого  человека,  которая  больно  зацепила  и  взволновала
меня  и,  надеюсь,  не  оставит  равнодушными  и  вас.
 ВОСПОМИНАНИЕ  О  СТАЛИНГРАДСКОЙ  БИТВЕ  В  1942  ГОДУ
 От  бывшего  курсанта  военного  Винниц¬
кого  пехотного  училища  Мельникова
Ивана  Ивановича,  рождения  1915  года
 26  апреля  1942  года  Орловский  райвоенкомат  Ростовской
области  направил  меня  в  Краснодар  в  Винницкое  военное  пе¬
хотное  училище,  где  я  был  зачислен  во  2-ю  роту  ПТР.  Но  за¬
ниматься  нам  долго  не  пришлось.  Немец  взял  Харьков  и  рвал¬
ся  в  глубь  нашей  страны.  По  приказу  главного  командования
17  июня  1942  года  наше  ВВПУ  ночью  погрузилось  на  поезд  и
отправилось  под  Сталинград.  Ехали  тяжело.  Наш  эшелон  под¬
вергался  неоднократно  налетам  вражеских  самолетов,  а  как
только  прибыли  на  ст.  Котельниково,  фашисты  разбили  нам
17  вагонов.
 Так,  еще  не  добравшись  до  фронта,  мы  понесли  потери.  Бы¬
198

ло  убито  много  курсантов  и  комиссар  полка.  Пришлось  вы¬
грузиться  из  эшелона,  расположиться  по  садкам  ст.  Котельни¬
кове.  К  вечеру  следующего  дня,  19  июня,  вырыли  яму  в  саду
на  ст.  Котельниково  и  похоронили  в  братскую  могилу  своих
боевых  друзей.  Над  павшими  воинами  мы  поклялись  отомстить
фашистским  гадам.
 В  этот  же  вечер  погрузились  в  эшелон  и  продолжили  путь
к  Сталинграду.
 Прибыли  на  ст.  Тундутово.  Нас  расположили  возле  речки.
Начали  формировать  по  ротам.  Получили  боевое  оружие.  Мне
вручили  ружье  ПТР.  Начались  наши  занятия,  учились  месяц,
а  может,  и  больше,  как  вести  в  современных  условиях  бой.
А  тем  временем  фронт  докатился  и  до  нас,  и  к  концу  июля
1942  года  училище  пошло  занимать  оборону  здесь  же,  в  рай¬
оне  Тундутова.
 Помню  населенный  пункт  лесничества  и  ферму  совхоза
«Плодовитое».  Здесь  мы  и  заняли  оборону,  а  к  вечеру  3  ав¬
густа  наш  3-й  батальон  принял  бой  с  разведкой  немцев,  тан¬
ками  и  бронемашинами.
 После  этого  боя  с  3-го  по  16-е  на  нашем  направлении  было
затишье.  Противник  день  и  ночь  подтягивал  свои  силы,  гото¬
вился  к  генеральному  наступлению  на  Сталинград.  Утром
16  августа,  примерно  к  10  часам,  вся  сталинградская  степь  бы¬
ла  покрыта  немецкими  танками  и  бронемашинами,  они  ри¬
нулись  к  Сталинграду,  и  с  этого  утра  началась  кровопролит¬
ная  битва.
 На  нашей  передовой  день  сделался  ночью,  от  взрывов  бомб
и  снарядов  образовалась  сплошная  пыльно-дымовая  стена.
Гул  боевых  машин,  взрывы  бомб  и  снарядов  заставили  сталин¬
градскую  землю  заговорить  своим  военным  языком,  она,  бед¬
ная,  стонала,  и  звенела,  и  страдала  вместе  с  нами,  курсантами
ВВПУ.  Мы  приняли  одни  муки.  За  нее,  родную,  мы  отдавали
кровь  и  жизни  и  не  дали  немцу  прорвать  оборону  на  нашем
направлении.
 Ожесточенные  бои  переходили  в  рукопашные  схватки.  Дра¬
лись  с  эсэсовцами,  которые  атаковали  нас  на  танках.  Бои  шли
несколько  дней.  Особенно  враг  обрушился  на  нас  после  того,
как  ему  удалось  прорвать  оборону  восточнее  нашего  училища,
в  районе  совхоза  Озерного,  где  держала  оборону  15-я  гвардей¬
ская  стрелковая  дивизия  57-й  армии.
 Немцы  ринулись  к  Сталинграду,  но  наше  училище  по-
прежнему  держало  свои  рубежи.
 20-го  и  21-го  развернулись  смертоубийственные  бои  с  пре¬
восходящими  силами  немцев.  Они  бросили  против  нашего  учи¬
199

лища  более  ста  танков  и  пехоты.  Мы  стояли  насмерть,  но  ни¬
кто  из  нас  не  знал,  что  мы  уже  деремся  в  тылу  противника.
 22  августа  бойцы  1-го  и  2-го  батальонов,  которые  бились
в  первом  эшелоне,  стреляли  уже  последними  снарядами  и  пат¬
ронами,  забыли,  когда  нас  кормили,  да  и  есть  нам  не  хоте¬
лось.  Была  одна  беда  —  кончились  боеприпасы,  нечем  отра¬
жать  атаки.  Гитлеровцы  видели  это  и  начали  утюжить  наши
окопы  танками,  гоняться  за  каждым  курсантом  на  танках,  за¬
сыпать  гусеницами  наши  окопы.
 Отдельные  курсанты  старались  уйти  в  лес  Тундутовского
лесничества.  Там  раньше  стояли  наши  «катюши»,  но  когда  они
прибежали  туда,  то  и  там  уже  были  немецкие  танки.
 Я  и  старшина  Наприенко  Г.  Г.  спрятались  прямо  здесь,  на
поле  битвы,  между  убитыми  курсантами  в  ярочке-канавке  и
всю  ужасную  картину,  как  эти  звери  уничтожали  наших  кур¬
сантов,  видели  своими  глазами.
 К  вечеру  22  августа  мы  видели,  как  немецкие  автоматчики
погнали  человек  17  наших  курсантов  к  своим  немецким  тан¬
кам,  когда  стемнело,  я  и  старшина  Наприенко  Г.  Г.  перебра¬
лись  в  следующую  балку,  заховались  в  овраге  возле  речки.  Вы¬
копали  один  окоп  и  в  нем  сидели  до  дня.  К  вечеру  23  августа
узнали,  что  мы  здесь  не  одни.  Из  окопов,  где  раньше  был
2-й  эшелон,  стали  показываться  живые  курсанты.
 Мы  перебрались  к  ним,  они  нам  сказали,  что  здесь  разме¬
щен  3-й  батальон,  который  был  во  втором  эшелоне.  Но  по-
прежнему  все  мы  не  знали,  что  находимся  в  тылу  противника.
 Вечером  23  августа  мы  от  усталости  и  голода  еле  держа¬
лись  на  ногах,  и  нас,  курсантов,  заставили  зарезать  серую  ар¬
тиллерийскую  лошадь.  Наварили  мяса,  выдали  каждому  кур¬
санту  по  куску,  граммов  400  мяса,  но,  не  имея  ни  соли,  ни
хлеба,  мы  раза  по  два  откусили  и  дальше  кушать  не  смогли.
Это  был  наш  ужин.
 Как  только  потемнело,  нас  начали  собирать  в  балку,  а  мне
мой  командир  2-го  батальона  Непринцев  приказал  пойти  по
балке  по-над  речкой,  найти  пару  лошадей,  запрячь  в  подводу
и  прибыть  к  месту  сбора  курсантов.
 Когда  я  прибыл  уже  на  подводе,  курсанты  были  в  сборе.
Из  трех  батальонов  осталось  в  живых  примерно  около  500  че¬
ловек.  Всех  курсантов  построили  в  колонну  по  восемь  чело¬
век.  Перед  строем  стоял  наш  командир  училища  полковник
Мельдер  И.  С.,  который  произнес  такую  речь:  «Братцы,  нам
выпала  тяжелая  доля,  мы  находимся  в  окружении.  Из  глав¬
ного  командования  нам  все  время  приказывали  держать  обо¬
рону,  обещали  прислать  соединение  танков  на  выручку  нам,  а
200

сегодня,  23  августа,  в  17  часов  передали  по  рации,  что  помощи
не  ожидайте,  выходите  по  азимуту  315  любой  ценой.  Выходить
будем  строем,  если  кого  убьют,  умирать  в  строю,  но  не  раз¬
бегаться,  при  выходе,  если  у  кого  и  остались  патроны,  их  не
применять  в  бою,  а  применять  штык  и  нож,  дабы  не  вызвать
своими  выстрелами  силу  огня  на  себя.  Я  буду  ехать  на  ма¬
шине  впереди».
 После  этой  речи  настала  минута  выхода  из  окружения.  Мне
была  поставлена  задача  сесть  на  подводу  и  двигаться  позади
колонны,  если  будут  раненые,  их  подбирать  на  подводу...
 Двум  курсантам  выпала  тяжелая  доля,  им  приказали  за¬
вести  трактор  примерно  через  полчаса,  как  уйдет  колонна,
чтобы  они  звуком  мотора  и  гусениц  отвлекли  внимание  нем¬
цев  и  приняли  огонь  немецких  снарядов  на  себя.  Фамилии  их
я  не  знаю.
 Наша  колонна  двинулась  под  прикрытием  ночной  темноты
вперед  на  прорыв.  Как  только  курсанты  завели  трактор,  по
ним  сразу  ударили  из  минометов  и  зажгли  хлебное  поле.  Ста¬
ло  видно  как  днем.  Колонна  курсантов  ринулась  на  юг,  в  сто¬
рону  балки,  за  ними  и  я  на  подводе.  Прошли  примерно  два-
три  километра  по  балке  и,  как  только  начали  подниматься
к  ее  вершине,  наткнулись  на  спящих  мотоциклистов-немцев.
Они  спали  в  белье,  как  дома.  И  тут  разразился  рукопашный
бой.  Покололи  всех  белых  в  ночной  темноте,  пробили  баки  и
шины  мотоциклов.  Я  поднял  на  подводу  восемь  раненых  офи¬
церов,  и  мы  продолжили  путь  дальше.  Прошли  еще  несколько
километров,  колонна  остановилась.  Командир  Мельдер  уехал
от  колонны  на  машине  искать  дорогу  выхода.  На  юг  от  ко¬
лонны  в  темноте  мы  увидели  населенный  пункт.  Значит,  вы¬
ходим  неправильно.  Когда  шли  сюда  занимать  оборону,  ника¬
ких  населенных  пунктов  здесь  не  было.  В  рядах  зашумели,  и
вдруг  взлетела  в  воздух  светящаяся  ракета,  и  мы  сразу  уви¬
дели,  что  это  не  населенный  пункт,  а  сотни  стоящих  на  ночев¬
ке  немецких  танков  и  машин.
 Буквально  через  несколько  минут  ударили  снаряды  из  этих
танков  в  нашу  колонну.  Взлетели  тела  наших  воинов  в  воздух.
Я  недолго  раздумывая  повернул  лошадей  с  подводой,  на  кото¬
рой  восемь  раненых  офицеров,  и  пошел  на  таран,  прямо  через
немецкую  пехотную  оборону.  Потоптал  лошадьми  и  подводой
фашистов,  которые  лежали  в  мелких  пехотных  окопах.  Они
и  опомниться  не  успели.  Видимо,  перед  зарей  большинство
спали  и  не  всполошились.  Да  и  откуда  из  их  тыла  могла
взяться  подвода,  запряженная  лошадьми,  которая  мчалась  во
весь  карьер  в  сторону  советских  войск?
 201

Пока  немцы  разгадали  загадку,  я  ускакал,  наверно,  более
трех  километров.  А  за  моей  подводой  ринулись  все  курсанты  и
офицеры.  Я  первый  достиг  полотна  железной  дороги  и  продол¬
жал  гнать  вдоль  дороги  по  кювету.
 Тут  я  услышал  голос:  «Стой!  Дальше  ехать  нельзя,  минные
поля!»  Это  крикнул  наш  солдат.  Он  же  сказал  мне:  «Переби¬
райся  на  другую  сторону  железной  дороги  между  минами.  Будь
осторожен!»
 Я  стал  переезжать  подводой  через  железнодорожное  полот¬
но.  Шпалы  были  все  поковерканы  и  рельсы  подняты.  Лошадь
ногой  застряла  в  расщепленную  шпалу  и  стала  падать  на  бок,
подбежали  курсанты  и  помогли  перебраться.
 За  полотном  те  же  противотанковые  мины.  Осторожно  ма¬
неврируя,  я  за  поводья  проводил  лошадей  между  минами.  На¬
конец  благополучно  выбрался  и  сколько  было  сил  погнал  ло¬
шадей  до  ст.  Тундутово.
 Возле  речки  у  ст.  Тундутово  под  землей  был  эвакогоспи¬
таль.  Сюда  я  и  доставил  своих  раненых  командиров.  Когда
я  пришел  в  подвал,  где  размещался  госпиталь,  и  сказал,  что
привез  из  окружения  раненых  командиров,  на  меня  со  вся¬
кими  недовольствиями  накричали  врачи.  «Вы,  говорят,  измен¬
ники  Родины,  вы  знаете  приказ  №  227:  «Ни  шагу  назад»?»
 Я  им  объяснил,  что  мы  выходили  из  окружения  по  прика¬
зу  главного  командования,  но  врачи  все-таки  по-прежнему  кри¬
чали  на  меня.
 Тогда  я  вышел  из  подвала  и  доложил  раненым  команди¬
рам,  лежащим  на  подводе,  о  том,  что  врачи  не  хотят  их  при¬
нимать.  Мне  приказали  мои  раненые  командиры:  «Пойди  еще
раз  к  ним.  Если  не  будут  принимать  раненых,  примени  к  ним
огнестрельное  оружие».
 Я  пошел  обратно,  но  уже  с  автоматом,  к  врачам.  После  та¬
кого  неприятного  разговора  в  руках  с  автоматом  мне  дали
согласие  принять  раненых  командиров.  Но  снести  раненых  ни¬
кто  не  помог,  пришлось  одному  их  носить.  Правда,  и  врачам
некогда  было  отвернуть  головы  от  столов  с  ранеными.  Поло¬
жил  я  их  на  земляной  пол  возле  одного  стола,  а  сам  попро¬
щался  с  командирами,  уехал  на  ст.  Тундутово,  где  были  наши
курсанты  на  отдыхе  возле  речки  после  выхода.
 Многие  курсанты,  в  том  числе  и  я  со  старшиной  Наприенко,
начали  искать  продовольствия  на  завтрак.  Нарвали  на  огоро¬
де  возле  речки  зеленых  помидоров,  из  иголки  согнул  крючок
и  в  речке  выловил  шесть  рыбок  красноперок.  Зеленые  поми¬
доры  и  рыба,  сваренная  без  соли,  составили  наш  со  старшиной
202

завтрак.  О  хлебе  и  не  вспоминали.  Его  и  других  продуктов
мы  уже  не  видели  более  пяти  суток.
 Только  поздно  вечером  24  августа  дали  нам,  курсантам,  на
двоих  по  булке  хлеба  и  по  селедке.
 Поужинали  и  пошли  вновь  на  передовую,  восточнее  ст.  Тун-
дутово,  за  детинтернат,  и  25  августа  в  10.00  приняли  бой  с  нем¬
цами.
 В  этих  боях  мы  опять  имели  тяжелые  потери,  но  и  немцу
досталось.  На  второй  день  наше  училище  бросили  северо-за¬
паднее  ст.  Тундутово.  Оборону  заняли  возле  речки  на  огоро¬
де.  Еели  ожесточенный  бой,  сдерживали  натиск  немецких  тан¬
ков,  и  опять  правей  нас,  на  западной  стороне  речки,  врагу
удалось  прорвать  оборону  и  продвинуться  к  Сталинграду.  На¬
ше  училище  с  боями  отошло  в  лес  под  ст.  Красноармейская.
Я,  лежавший  на  правом  фланге  от  речки  с  ПТР,  вел  огонь  по
танкам  и  не  видел,  когда  курсанты  отступили,  и  я  один  ока¬
зался  к  исходу  дня  в  тылу  немцев,  живой  и  нераненый.
 Пополз  к  мосту  через  речку.  Мост  был  разбит,  и  я  под
взрывами  бомб  здесь  нашел  маленький  окоп  и  укрылся  в  нем.
Немного  полежал,  ко  мне  в  окопчик  приползла  жена  нашего
командира,  старшего  лейтенанта  Марченко,  и  мы  с  ней  под
взрывами  снарядов  и  бомб  пролежали  до  темного  вечера.  А  ве¬
чером,  как  только  притих  обстрел  моста,  я  решал  судьбу  та¬
ким  образом:  надо  опять  пробираться  к  своим.  А  как?
 У  самого  моста  был  разбит  наш  обоз  с  продовольствием.
В  отдельных  подводах  чудом  уцелели  лошади.  Их  я  запряг
в  одну  подводу,  какая  была  получше,  нагрузил  16  мешков  су¬
харей,  одну  бочку  масла,  одну  бочку  селедки,  несколько  меш¬
ков  сахара  и  посадил  жену  старшего  лейтенанта  Марченко.  Ей
говорю,  когда  будем  выезжать  к  своим  и  нас  узнают  немцы  и
будут  спрашивать,  то  ничего  не  отвечай,  а  показывай  пальцами
на  уши,  что,  мол,  глухая,  контужена.
 С  таким  уговором  шагом  поехали  ночью  в  сторону  ст.  Крас¬
ноармейская.  Два  бронетранспортера  с  немецкой  пехотой  обго¬
няли  нас,  но,  на  наше  счастье,  не  обратив  на  нас  внимания.
Они  уехали  левее  в  сторону  Бекетовки,  а  мы  держали  путь
в  лес,  где  наше  училище  стояло  раньше,  возле  колодца.
 Когда  мы  приблизились  к  лесу,  нас  остановили  наши  ча¬
совые.  Я  им  сказал,  что  мы  из  Винницкого  училища.  Они  по¬
казали,  где  оно  расположилось.  Оказалось,  стоим  там  же,  где
были  раньше.
 Я  спросил,  где  капитан  Непринцев,  мне  ответили  —  на  КП.
Попросил  сообщить  ему,  что  прибыл  курсант  Мельников  Иван.
Он  разрешил  войти  на  КП.
 203

Доложил,  что  приехал,  а  он  говорит:  «Как  приехал?»
А  я  ему  отвечаю:  «Приехал  и  привез  подводу  продуктов».  Он
меня  поцеловал  в  лоб  и  говорит:  «Вот  молодец».  Сразу  вы¬
звал  старшин  и  дал  указание  раздать  продукты  курсантам.
 Ты,  Александр  Петрович,  должен  помнить  этот  момент,  ко¬
гда  ночью  в  лесу  давали  сухари,  селедку,  сахар  всем  кур¬
сантам.
 После,  наутро,  мы  пошли  под  Сарепту  и  на  горе  в  леске
отдыхали  сутки.  Вечером  кушали  свежую  картошку,  свежие
помидоры,  которые  в  этот  день  мы  привезли  со  старшиной  На-
приенко  Г.  Г.  с  огорода  ст.  Красноармейская.
 На  следующий  день  пошли  через  Бекетовку  на  передовую,
в  район  Лапшина  сада,  и  с  этого  момента  наше  училище  стали
именовать  своднокурсантским  Винницким  полком.  В  наше  учи¬
лище  влились  остальные  училища,  и  все  мы  вошли  в  состав
64-й  армии.
 С  сентября  1942  года  начал  я  возить  из-за  Волги  боеприпа¬
сы  на  передовую.  А  в  ноябре  вновь  послали  на  передовую.
Воевал  уже  с  автоматом  в  районе  Лапшина  сада  и  совхоза
«Горная  поляна».  Последнее  время,  когда  наши  части  вели  на¬
ступательные  бои  и  немцы  были  в  окружении,  их  разрезали
на  четыре  части.  Враг  находился  на  Песчаной  горе  и  не  сда¬
вался.
 Нам  приходилось  ее  неоднократно  штурмовать,  и  11  декаб¬
ря  1942  года  при  наступлении  в  районе  «Горная  поляна»  (вы¬
сота  145,5)  я  был  тяжело  ранен  осколком  в  шею.  И  этот  оско¬
лок,  да  не  один,  а  два  (размер  1,2  X  1  см  н  1,0  X  0,5  см),  ношу
уже  28  лет.
 После  ранения  12  декабря  ночью  переправили  за  Волгу  и
повезли  в  город  Ленинск.  Здесь  погрузили  в  эшелон  и  отвез¬
ли  в  населенный  пункт  под  Саратов.  Там  я  пролежал  до  1  ян¬
варя  1943  года,  а  затем  направили  в  Саратов,  в  госпиталь
№  1304.
 В  нем  пролежал  до  апреля  1943  года,  а  затем  попал  под
Ленинград,  в  район  Мги,  в  состав  8-й  армии  378-й  Краснозна¬
менной  дивизии,  1254-го  стрелкового  полка,  рота  автоматчиков.
 22  июля  1943  года  начали  наступление  в  районе  Мги,  речка
Назия.  Снимали  блокаду  Ленинграда,  и  2  августа  был  тяжело
ранен  и  попал  в  госпиталь  №  1774.
 8  мая  1944  года  списан  из  армии  со  снятием  с  учета.  При¬
был  в  свой  родной  край,  Ростовскую  область,  Орловский  рай¬
он.  Райком  партии  послал  меня  работать  председателем  кол¬
хоза,  и  я  работал  по  26  апреля  1952  года,  а  когда  пошла  кровь
изо  рта  от  осколков,  освободили  от  этой  должности.  А  с  1954
204

по  1969  год  работал  в  быткомбинате  фотомастером,  а  сейчас
уже  больше  года  нигде  не  работаю  и  никак  не  добьюсь  пенсии.
Вот  и  все.
 С  приветом  Мельников  И.  И.
 Последняя  строка  оглушила.  Стало  не  по  себе,  будто  и  я  был
виноват.  Сразу  же  написал  Мельникову:  «Почему  так  вы¬
шло?»  —  «А  потому,  —  ответил  мне  Иван  Иванович,  —  был
здоров,  работал  и  не  думал  о  пенсии.  Кинулся,  а  у  меня  и
справок  никаких  из  госпиталя.  Помню  номера  госпиталей.  На¬
писал  в  Москву.  Архивы  не  сохранились.  А  собес  без  бумаги
не  верит.  Говорят,  может,  ты  ранен  еще  где...»
 Я  отписал:  «Надо  добиваться,  давайте  вместе».  Он  ответил,
а  скоро  и  сам  явился  в  Москву.
 Крупный,  с  виду  еще  крепкий  седоволосый  мужчина  с  ор¬
деном  Ленина  на  лацкане  простенького  темно-серого  костюма
протянул  широкую  руку  куда-то  чуть  в  сторону.
 — 	Я  Мельников.  Тот,  шо  вам  писал.
 Когда  мы  направились  в  комнату,  Иван  Иванович  ступал
робко,  неуверенно,  точно  под  ним  был  зыбкий  пол  парохода.
 — 	Как  дитё  стал.  Шатает  меня.  Вот  и  до  вас  с  провожатым
приехал.  Тоже  солдат,  земляк  мой.  Без  него  б  не  добрался.
Да  еще  вот  помощник,  —  указал  он  взглядом  на  орден.  —  Где
билет  взять,  где  чего  спросить...
 Он  как-то  затаенно  лукаво  улыбнулся  и  стал  рассказывать
про  своего  земляка  —  солдата,  который  сейчас  ушел  «по  сво¬
ему  делу»  и  скоро  зайдет  за  ним.
 Я  слушал  его  мягкую,  певучую  речь,  пересыпанную  ка¬
зачьими  словечками,  и  старался  представить  себе  Ивана  Ива¬
новича  тридцать  лет  назад,  когда  он  уже  зрелым  27-летним
мужчиной  попал  под  Сталинград.  Здоровый,  русоволосый,
с  расчетливым  и  сметливым  мужицким  умом  (пристроился  со
своей  подводой  к  немецкой  колонне  и  выходит  из  окружения,
да  еще  везет  продукты;  сделал  из  иголки  крючок  и  выловил
на  обед  красноперок,  он  мне  казался  тем  разбитным  Ива¬
ном,  Иванушкой  из  русских  сказок,  которые  выходили  побе¬
дителями  из  любых  передряг.
 — 	Земляк  приехал  машину  хлопотать,  —  рассказывал  Мель¬
ников.  —  Ему,  как  инвалиду,  положена.  Руки  нет.  Так  он  на
сына  хочет  переписать  машину-то.  Надо  помочь...
 И  он  мне  стал  излагать  план,  как  «выбить  для  земляка  эту
машину».
 — 	К  Батову  надо  идти,  в  союз  ветеранов...
 — 	Бог  с  ней,  с  машиной.  Давайте  про  ваши  дела.
 205

Иван  Иванович  тяжело  вздохнул.
 —  Мне  надо  добиваться,  шоб'  в  институт  положили.  Надо,
шоб  исследовали...
 Этим  мы  и  занялись.  Хлопот  было  много,  и  как-то  не  к  ме¬
сту  и  не  ко  времени  было  расспрашивать  Ивана  Ивановича
о  его  военных  годах.  Воевал,  дважды  был  тяжело  ранен,  а
сейчас  нужно  доказать  кому-то  там,  в  райсобесе,  что  ранен
на  фронте.  Доказать  не  словами,  а  документами,  который  мо¬
жет  выдать  лечебный  институт.
 ...Через  месяц,  когда  хлопоты  кончились  и  Мельников  уже
вернулся  домой,  я  получил  от  него  письмо.
 «...Простите  меня  за  беспокойство.  24  ноября  1972  года  я  был
у  вас.  Я  остался  очень  довольным.  Мое  сердечное  спасибо  за
ваше  отношение...
 ...По  направлению  Министерства  соцобеспечения  РСФСР  по¬
ложили  в  институт  на  стационарное  обследование,  и  пролежал
я  до  24  декабря  1972  года.  Прошел  все  исследования.  Был  похож
на  космонавта,  опутанного  проводами  и  запертого  в  специаль¬
ную  комнату.  Умные  машины  под  руководством  человека  за¬
писали  степень  моего  заболевания.  Прошел  лучших  специали¬
стов,  и  мне  сказали,  что  заболевания  все  подтвердились  иссле¬
дованием  института.  «Поезжай  домой,  все  документы  отправля¬
ем  по  месту  жительства».  А  окончательных  результатов  не
знаю.  Приехал  домой  больной  и  разволнованный.  И  не  знаю,
будет  ли  тот  счастливый  час,  когда  закончится  трехлетняя  му¬
ка  по  оформлению  пенсии.
 С  уважением  Мельников  И.  И.
 26  декабря  1972  года».
 Скоро  Ивану  Ивановичу  установили  инвалидность  и  пенсию.
Переписка  наша  прервалась  почти  на  год.  А  в  декабре  1973  го¬
да  пришла  от  него  бандероль.  Ученическая  тетрадь  воспомина¬
ний.  Вот  они.
 ВОЗВРАЩЕНИЕ  К  МИРНОМУ  ТРУДУ
 (Продолжение)
 Я  уже  писал,  как  наш  сводный  курсантский  полк  после  пе¬
реформировки  перебросили  занимать  оборону  за  Бекетовку,
в  район  Лапшина  сада.  Там  мы  держали  оборону  несколько
дней,  а  затем  нас  выдвинули  за  ту  же  Бекетовку,  но  уже
в  западном  направлении.  Здесь  шли  страшно  ожесточенные
бои.  По  нескольку  раз  в  день  немец  бросал  в  атаки  танки  и
200

мотопехоту,  и  каждый  раз  враги  были  отбиты.  Им  не  удалось
тут  продвинуться  ни  на  метр  вперед.
 Очень  тяжело  было  17  октября.  Это  особый  день  смертель¬
ной  схватки  русских  богатырей  и  фашистских  захватчиков.
Но  и  тогда,  несмотря  на  неравный  по  техническим  силам  бой,
наш  полк  устоял,  хотя  и  имел  большие  потери.  Многих  своих
товарищей  после  того  боя  мне  больше  не  пришлось  видеть.
 И  опять  полк  перебросили  в  северном  направлении,  к  Пес¬
чаной  горе,  где  каждый  день  шли  упорные  оборонительные
бои.  А  в  ночь  с  19  на  20  ноября  мы  уже  начали  наступление.
11  декабря  при  штурме  в  северном  направлении  от  Бекетовки
высоты  145,5  я  был  тяжело  ранен.  Пришел  в  чувство  уже  за
Волгой.  Затем  я  попал  в  город  Саратов,  где  меня  лечили  с  ян¬
варя  по  март  1943  года.  После  излечения  опять  направили
в  57-й  запасной  стрелковый  полк,  а  отсюда  повезли  под  Ленин¬
град.  Некоторое  время  здесь  нас  готовили  к  июльскому  наступ¬
лению,  хотя  тогда  мы  об  этом  не  знали.
 22  июля  1943  года  в  4  часа  ночи  мы  пошли  в  наступление
в  районе  Поречье,  на  речке  Казия  под  Мгой.  Начали  снимать
блокаду  Ленинграда.  В  этих  боях  я  участвовал  в  составе
8-й  армии.  2  августа  1943  года  при  наступлении  я  был  тяжело
ранен.  Отправили  на  излечение  в  госпиталь  №  1774,  где  я  про¬
лечился  с  3  августа  по  8  мая  1944  года.  Шла  война,  гнали  фа¬
шистов,  а  я  почти  год  —  на  больничной  койке.  Лечили,  лечи¬
ли,  а  в  строй  так  и  не  вернули...
 Отсюда  и  был  отправлен  домой,  как  негодный  для  дальней¬
шей  службы.  Прибыл.  Дома  старые  отец  и  мать,  истерзанные
пытками  во  время  оккупации.  У  отца  и  матери  фашисты  за¬
брали  все:  и  корову,  и  продукты,  и  одежду.  А  я  пришел  домой
в  солдатском  мундире,  который  изрядно  потрепан  по  тран¬
шеям.
 И  вот  я  дома,  в  своем  родном  краю.  Ступила  моя  нога  на
донскую  землю  8  июня,  а  14  июня  1944  года  меня  вызвал
первый  секретарь  Орловского  райкома  Ростовской  области
тов.  Данилкин  Константин  Иванович  и  с  улыбкой  спросил:
«Живой  вернулся?  Хорошо.  Теперь  ты  нам  нужен  на  другом
фронте.  Надо  крепить  колхозы,  восстанавливать  их,  убирать
хлеб  и  давать  его  нашему  государству,  помогать  нашим  вой¬
скам  быстрей  разгромить  врага».  Вот  так  поговорили,  и
с  15  июня  началась  моя  трудовая  жизнь.  Меня  райком  партии
послал  работать  в  колхоз  имени  2-й  пятилетки  Орловского
района,  где  колхозники  приняли  меня  в  колхоз  и  избрали
председателем  правления.
 После  освобождения  нашего  района  15  января  1943  года
207

в  этом  колхозе  всего  уцелело  17  голов  крупного  рогатого  ско¬
та,  118  овец,  а  техническая  база  —  слезы.  По  линии  МТС  нам
выделили  по  одному  трактору  ЧТЗ,  HATH,  СТЗ  —  3  шту¬
ки;  комбайн  «Сталинец»  —  1,  «Коммунар»  —  1.  Вот  и  все  наши
возможности.  А  колхоз  имел  около  10  тысяч  га  земли.
 Война  идет,  стране  нужен  хлеб  и  продукты  животновод¬
ства.  Да  и  уборка  не  за  горами,  надо  в  короткий  срок  нала¬
живать  хозяйство.  И  вот  уже  на  3-й  день  своей  работы  я  сразу
поехал  на  лошадке  по  полям  искать,  где  есть  разбитые  старые
комбайны  и  молотилки,  локомотивы,  катки  каменные  и  другой
инвентарь.
 Через  20  дней  силами  колхозных  мастеров  из  разбитых
комбайнов  слепили  один  «Коммунар»,  на  котором  работал  ин¬
валид  Отечественной  войны  Разуваев  Андрей  Аполлонович.
 Затем  поехал  к  соседям,  в  хутор  Курмоярск.  У  них  стояла
на  птицеферме  старая  негодная  12-сильная  молотилка  и  не¬
годный  локомобиль.  С  разрешения  директора  Орловской  МТС
тов.  Киричко  Ивана  Ивановича  мы  забрали  это  добро  и  при¬
везли  в  колхозную  мастерскую.  День  и  ночь  мастера  труди¬
лись,  чтобы  быстрее  восстановить  агрегат.  Что  было  и  сделано.
На  этой  молотилке  работал  машинистом  Рыбальченко  Деман
Власович.
 А  тут  стояла  другая  проблема.  Чем  возить  хлеб  государ¬
ству?  В  колхозе  и  в  МТС  машин  нет,  конных  повозок  нет.
Помощи  просить  у  государства  тоже  не  представляется  воз¬
можности,  так  как  еще  идет  война.  Что  делать?
 И  вот  лично  я  сам  с  ездовым  Шошниковым  Самойлом  объ¬
ездили  всю  Орловскую  станицу  и  осмотрели  все  изгороди
у  жителей.  Искали,  где  вместо  сголбов  зарыты  железные  оси
с  бывших  крестьянских  ходов.  Эти  оси  я  и  просил  у  хозяек,
чтобы  они  отдали  колхозу  для  поделки  конных  повозок.  А  на
их  место  на  изгородях  зарывали  деревянные  столбики  из  ака¬
ции.  Таким  образом  мы  собрали  осей  на  50  повозок.  Кроме
этого,  собрали  много  железных  колес  от  косилок,  плугов  раз¬
ной  конструкции.  В  короткий  срок  были  наделаны  повозки,
запрягли  коров  колхозников  в  эти  повозки  и  возили  хлеб  го¬
сударству.  И  план  хлеба  был  выполнен.
 Пришла  зима  1944/45  года.  А  война  еще  не  кончается.  Надо
упорно  готовиться  к  следующему  сезону,  надо  давать  стране
хлеб  и  продукты  животноводства.  Я  беру  с  собой  колхозников:
стариков  и  пришедших  фронтовиков,  уже  не  годных  к  войне,
Виденика  Михаила  Николаевича,  Одининского  Алексея  Нико¬
лаевича,  Куркина  Ивана  Семеновича,  Князева  Ивана  Яков¬
левича.  Садимся  на  поезд  и  поехали  под  Сталинград,  где  были
 208

бои.  А  там  я  ведь  знал  все  места,  где  стояли  разбитые  наши
тракторы,  которые  на  фронте  были  тягачами.
 Их  мы  разобрали  на  поле  боя  и  детали,  которые  под  силу
увезти  человеку,  погрузили  в  мешки  и  поездом  привозили
в  колхоз.
 А  чтобы  доставить  крупные  детали,  пришлось  попросить
в  МТС  машину  ГАЗ.  Поехал  и  привез.  Так  за  счет  запчастей,
привезенных  оттуда,  где  я  воевал,  мы  к  весне  дополнительно
сделали  один  трактор  и  хорошо  отремонтировали  остальные.
 Жизнь  шла,  и  война  еще  шла,  а  колхоз  принялся  за  изго¬
товление  своими  силами  конных  садилок.  И  опять  материала
для  этого  у  нас  никакого.  И  приходилось  посылать  колхозни¬
ков  по  железнодорожным  станциям  искать,  где  что  разбитое,
побомбленное.  Деталей  на  садилки  мы  в  мешках  навозили,  а
вот  как  сделать  раму?
 Кроме  кузнечной  работы,  надо  и  электросварку.  Немало
пришлось  приложить  труда  колхозу,  чтобы  достать  генератор
постоянного  тока.
 ...Кузнечный  молоток  да  генератор  постоянного  тока  —  те¬
перь  мы  богатые.  Есть  своя  электросварка.  Это  была  тяжелая
промышленность  колхоза.
 Зимой  начали  лепить  эти  конные  садилки  и  сделали
12  штук,  по  6  садилок  двум  бригадам.  Изготовили  уже  и  де¬
ревянные  колеса.  И  к  уборке  было  24  повозки,  как  у  людей.
Уборку  1945  года  наш  колхоз  встречал  более  подготовленным,
да  и  кадры  вернулись  из  армии  домой.
 ...Кончилась  война.  Шли  1946—1947  годы.  С  каждым  днем
становилось  меньше  ран  войны.  Упорным  трудом  восстанавли¬
вали  колхозное  хозяйство.  Но  для  быстрейшего  роста  колхоз¬
ного  производства  надо  хотя  какую-либо  техническую  базу.
А  у  нас  ее  не  было.  Даже  распилить  круглый  лес  нечем.  Все
надо  было  делать  вручную,  а  пилить  лес  вручную  —  это  ад¬
ский  труд.
 Задумал  я  изготовить  свою  колхозную  пилораму:  вижу,  без
нее  нам  жизни  нет.  Но  где  взять  материал?  Его  надо  искать!
Вот  я  и  стал  искать.
 На  усадьбе  МТС  увидел  старый  плантажный  плуг.  Присмот¬
релся  —  вижу,  из  его  рамы  выйдет  подходящий  швеллер  для
пилорамы.  Иду  к  директору.  Разрешил  забрать.  Другой  такой
швеллер  нашел  на  железнодорожном  разъезде  «Тавричан¬
ский».  Поехал,  привез.  Основа  для  пилорамы  уже  есть.
 А  из  чего  сделать  коленвал?  Стали  думать  и  приспособлять
коленвал  от  нефтедвигателя.  Не  было  еще  некоторых  деталей,
и  мы  отлили  их  на  литейном  заводе  «Молот»  ст.  Куберле.  Так
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI
 2Q9

через  10  месяцев  колхоз  уже  имел  свою  пилораму,  а  это  была
великая  помощь  мастерам.
 Подтягивали  техническую  базу  колхоза  и  каждый  день
кропотливым  трудом  добивались  пополнения  поголовья  живот¬
новодческих  ферм  и  повышения  его  продуктивности.
 Какими  путями  мы  этого  достигали?  По  овцеводству  реши¬
ли  так.  Купить  колхозу  овец  за  деньги  негде.  Тогда  мы  у  сво¬
их  колхозников  по  линии  контрактации  за  хлеб  закупили
крупный  рогатый  скот.  Так  пополнили  свое  стадо.  Перевели
дух,  а  скоро  смогли  выкроить  и  кое-какие  излишки  скота.  До¬
говорились  сдавать  государству  за  колхоз  имени  III  Коминтер¬
на  в  счет  мясопоставок.  А  у  них  взяли  хотя  и  старых,  но  чи¬
стопородных  овец.  Таким  путем  у  нас  на  второй  год  пошли
чистопородные  мериносы.
 Теперь  полеводство.  Хлеб.  Основа  из  основ  всего.  Без  хлеба
немыслима  удача  в  любом  сельском  производстве.  Поэтому
в  нашем  колхозе  полеводство  мы  выдвинули  на  первый  план.
 Каждый  хлебороб  знает:  чтобы  получить  хороший  урожай,
нужны  хорошие  семена,  надо  своевременно  подготовить  почву,
вспахать  пары,  поднять  зябь,  сделать  правильную  яровизацию
семян,  произвести  сев  и  уборку.  И  все  сделать  надо  качествен¬
но  и  своевременно.  А  как  все  это  могли  мы  выполнить  в  пос¬
левоенные  годы,  когда  хозяйство  было  нарушено?  У  колхоза
хватало  сил  обрабатывать  только  50  процентов  посевных  пло¬
щадей,  а  они  составляли  около  4  тысяч  гектаров.
 Недоставало  тягла.  Работали  на  волах  и  лошадях.  Кроме
того,  во  всех  полевых  работах  участвовали  все  коровы  кол¬
хозников.
 Сейчас  невозможно  представить,  как  было  тяжело  пахать
землю  на  коровах.  А  люди  понимали,  набирались  терпения.
Прошла  такая  война,  все  разрушено.  Боролись  с  такой  обста¬
новкой  и  выходили  победителями.  Труд,  если  он  настоящий,
никогда  не  пропадает,  и  земля  всегда  за  заботу  платит  добром.
В  эти  трудные  годы  мы  выращивали  богатые  урожаи.
 За  тяжелую,  геройскую  работу,  высокий  урожай  в  1946  году
в  нашем  колхозе  правительство  наградило  четыре  человека
орденом  Ленина,  в  том  числе  был  и  я  награжден  этим  высоким
орденом.
 Нельзя  не  вспомнить  такой  момент.  В  1945  году  с  продо¬
вольствием  в  колхозе  было  трудно.  Колхозники  работали  непо¬
мерно  тяжко.  Надо  хорошее  питание.  Что  делать?  Где  брать
денег?  В  колхозе  их  нет.  Резать  скот  нельзя,  его  мало,  а  кор¬
мить  людей  надо,  люди  валятся  с  ног.
 Я  как  председатель  решил  посоветоваться  с  заведующим
210

районным  земельным  отделом  тов.  Шаблий  Николаем  Ивано¬
вичем.  Попросил  разрешить  нашему  колхозу  купить  прово¬
локу.  Разрешение  получил  и  послал  в  Ростов  двух  колхозни¬
ков.  Они  купили  там  проволоку,  привезли.  Быстренько  сделали
рыбную  снасть,  организовали  из  стариков  бригаду  рыбаков  и
начали  ловить  в  прудах  окрестных  колхозов  рыбу.  Ловили  на
условиях:  наша  бригада  и  снасть,  а  колхозы  предоставляли
нам  свои  водоемы.  Уловы  делили  пополам.
 Появилась  в  колхозной  кладовой  рыба.  И  не  только  у  нас.
Рыбу  давали  колхозникам,  шла  она  на  общественное  питание.
Продавали  рыбу  на  рынке,  а  на  вырученные  деньги  покупали
у  колхозников  скот  на  убой  и  работающим  в  бригадах  давали
по  400  граммов  мяса  и  300  граммов  ячменного  хлеба  в  день.
И  люди  работали  с  полной  отдачей  сил.
 Всякое  было,  тяжело,  страшно,  а  выход  находили.  И  не¬
смотря  на  все  трудности,  в  нашем  колхозе  не  было  людей
с  отекшими  лицами  от  недоедания.  Все  силы  свои  отдавали,
чтобы  накормить  людей.
 Расскажу,  как  мы  строили  помещения  для  колхозного
скота.  Ведь  все  они  были  разрушены,  а  строить  их  не  из  чего.
А  нам  крайне  необходима  была  воловня  для  рабочих  волов.
Думали,  думали,  из  чего  построить?  Решили  —  стены  выведем
из  самана,  а  вместо  леса  купили  шинного  железа.  На  балки
достали  старые  рельсы.
 Не  успели  достроить,  как  уже  к  нам  с  придиркой:  где  взя¬
ли  рельсы,  сколько  заплатили,  откуда  деньги?
 Я  это  вспомнил  для  того,  чтобы  понятно  было,  в  каких  усло¬
виях  приходилось  работать  и  рисковать  головой.  Не  построй
помещение  —  скот  падет,  взял  рельс  —  отвечай.  А  лесу  и  не
спрашивай.  Вот  так  и  крутились.
 И  все  равно  колхозное  производство  росло  невиданными
темпами.
 В  1949—1950  годах  послали  бригаду  из  30  колхозников  на
заготовку  леса  в  Коми  АССР.  Заработали  они  там  864  кубо¬
метра.  И  стал  поступать  к  нам  лес  вагонами.  Вот  была  ра¬
дость.  А  пилорама  у  нас  своя,  и  развернулось  уже  настоящее
строительство.  Решили  завести  свой  кирпичный  завод.  Он  был
построен  в  1950  году  и  первые  годы  давал  3  миллиона  штук
жженого  кирпича,  а  сейчас  он  уже  на  5  миллионов.  Стал  кол¬
хоз  возводить  добротные  постройки:  построили  животноводче¬
ские  помещения,  клуб,  школу,  детсад  и  многое  другое.  Да  и  са¬
ма  станица  Орловская  преобразилась.  Из  плохих  домиков  и
землянок  колхозники  стали  перебираться  в  хорошие  кирпич¬
ные  дома.
 14*
 211

В  момент,  когда  мне  врачи  запретили  работать  председа¬
телем  колхоза  по  состоянию  здоровья,  а  это  уже  был  1952  год,
в  нашем  хозяйстве  имелось:  овец  более  20  тысяч  голов,  круп¬
ного  рогатого  скота  —  3,5  тысячи,  свиней  —  2,1  тысячи.  Рабо¬
тало  50  автомашин  и  много  другой  техники.  С  1944  по  1952  год
колхозное  производство  разрослось,  его  уже  было  не  узнать.
Жаль  было  уходить,  много  вложил  я  труда,  а  болезнь  взяла
свое.  Пошла  кровь  изо  рта  от  осколков.  Так  тяжко  было  от¬
рывать  себя  от  труда,  а  мне  его  запретили.  Врачи  сказали:
никакого  физического  напряжения,  никаких  волнений.  Вот
так...  Но  в  1954  году  я  вернулся  к  труду.
 Мельников  И.  И.».
 Дальше  шла  приписка.
 «...Написал  вам  воспоминания  о  днях  войны  после  выхода
из  окружения.  Написал  немного  о  работе  председателем  кол¬
хоза.  Правда,  писака  из  меня  плохой,  но  прошу  прощения  за
ошибки.
 А  теперь  к  вам,  Владимир  Николаевич,  большая  просьба.
Мне  после  того,  как  был  на  исследовании  в  Москве,  устано¬
вили  3-ю  группу,  а  осколки,  которые  ношу  30  лет,  ни  один
профессор  не  берется  удалить.  Нельзя,  они  рядом  с  веной.
 Пенсия  30  рублей.  По  положению  инвалиды  войны  в  55  лет
могут  переходить  на  трудовую  пенсию.  Я  обращался  в  Цим¬
лянский  райсобес,  они  посмотрели  мои  документы  и  сказали:
«Вам  не  положена.  Надо  иметь  25  лет  стажа».
 Я  проработал  вместе  со  службой  в  армии  34  года,  но  из
них  21  год  —  в  колхозе...  Беда  в  том,  что  причислить  стаж  ра¬
боты  председателя  к  производственному  стажу  нельзя.  До  вой¬
ны  я  был  колхозником.
 И  вот  истекли  мои  силы,  ношу  по-прежнему  немецкое  же¬
лезо...  Пришла  старость,  а  трудовой  пенсии  я  не  заработал.
 Прошу  подсказать  мне,  где  я  допустил  ошибку  в  своей  жиз¬
ни,  что  остался  без  трудовой  пенсии.
 Мельников  И.  И.
 8  декабря  1973  года».
 Судьба  Ивана  Ивановича  опять  перехлестнулась  с  моей
журналистикой.  Я  рассказал  об  этой  истории  своему  коллеге,  и
мы  решили  обратиться  в  Ростов,  туда,  откуда  в  1944  году  по¬
слали  коммуниста  Мельникова  председателем  колхоза  и  где
представляли  его  к  высокой  правительственной  награде  за
ТРУД.
 212

Скоро  сказка  сказывается,  да
с  Иваном  Ивановичем  пришлось
 не  скоро  дело  делается.  Нам
пережить  хлопотный  год.
 Из  писем  И.  И.  Мельникова
 27.3.74  г.
 «...Теперь  опишу,  в  какой  стадии  мои  пенсионные  дела.
Когда  вы  вмешались,  из  Ростова  сразу  дали  указания  нашему
райсобесу.  Его  работники  пришли  ко  мне  на  дом  и  говорят:
мы  к  вам,  чтобы  посмотреть,  есть  ли  у  вас  орден  Ленина  и  на
него  документы.  Я  им  все  представил.  Начали  оформлять  пер¬
вую  документацию  на  мою  пенсию.  Сам  заведующий  рай¬
собеса  мне  сказал,  что  райисполком  уже  принял  решение
о  ходатайстве  перед  Ростовским  облисполкомом  о  назначении
мне  областной  пенсии.
 Как  дело  повернется  в  области,  трудно  сказать,  но  мне  ка¬
жется,  будут  бросать  палки  в  колеса...
 А  вот  почему.  Вся  документация  и  все  данные  дают  право
ходатайствовать,  но  при  решении  вопроса  в  райисполкоме  от¬
дельные  его  члены  высказали  свое  мнение  в  таком  духе.
 Тов.  Мельников  И.  И.  живет  материально  неплохо:  имеет
свой  дом,  держит  пчел...  И  вот  мои  пчелы  и  стали  ареной  об¬
суждения.
 Владимир  Николаевич,  я  потомственный  крестьянин-кол¬
хозник,  всю  жизнь  связан  с  землей  и  подсобным  домашним
хозяйством.  Пчел  я  держу  уже  больше  двадцати  лет...  Они
одна  моя  забава  и  мой  труд,  чтобы  я  отвлекался  от  своих  бо¬
лячек.  Вот  поэтому  я  обеспокоен.  Если  и  в  облисполкоме  пче¬
лы  будут  на  первом  плане  при  обсуждении  вопроса,  то  пен¬
сию  мне  не  дадут...
 Может,  и  не  будет  так  обстоять  ход  обсуждения,  но  вот
в  районе  это  имело  свое  место.
 Здоровье  плошает,  сильные  головные  боли,  шум  в  голове,
с  сердцем  тоже,  да  ряд  еще  болячек.  Но  духом  не  падаю.  Со¬
бираюсь  еще  жить».
 Потом  были  мои  письма  и  звонки.  Казалось,  все  идет  нор¬
мально.  И  вдруг  как  обухом  по  голове  письмо  от  Ивана  Ива¬
новича.
 «1.7.74  г.
 Уже  мне  стыдно  обращаться  к  вам  за  помощью,  но  ничего
не  поделаешь.  Вы  меня  извините.
 Высылаю  я  вам  решение  облисполкома  от  24.6.74  г.  об  отказе
в  пенсии.  Я  вам  раньше  писал,  что  всему  мешают  мои  пчелы.
 213

Все  документы,  характеристика  райкома  положительные,  а  се¬
годня  при  разговоре  мне  инструктор  сказал:  «Ты  не  выработал
10  лет  председателем  колхоза.  Это  одна  причина,  а  другая  —
ты  имеешь  пчел  и  возле  них  как-то  работаешь».
 Ясно,  если  бы  я  не  носил  возле  вены  немецкие  осколки,  ко¬
нечно,  доработал  бы  эти  10  лет  председателем  и  имел  бы  боль¬
шие  заслуги...  А  сейчас  мой  труд  в  самые  тяжелые  после  вой¬
ны  годы  не  присчитывается  к  пенсии.
 Высылаю  все  документы,  посмотрите,  если  ничего  мне  не
положено,  значит,  буду  знать  —  не  положено».
 Были  в  этом  письме  и  другие  слова  горькой  обиды,  а  кон¬
чалось  оно  так:  «Владимир  Николаевич,  если  ничего  не  будет
получаться  из  этих  бумажек,  то  обратно  мне  их  не  высылай¬
те,  не  теряйте  время.  Выбросите  их,  они  мне  больше  не  потре¬
буются».
 Вот  такое  тяжелое  было  письмо.  И  опять  переписка,  звон¬
ки.  Но  теперь  уже  нужно  было  не  только  воевать  в  инстан¬
циях,  но  и  бороться  за  самого  Ивана  Ивановича,  взывать  к  его
солдатскому  духу.
 И  тут  большую  чуткость  и  внимание  проявили  работники
Ростовского  обкома  партии.  Большое  им  спасибо.
 И  наконец  долгожданное  письмо.
 «...Разрешите  поблагодарить  за  заботу.  Вы  мне  сделали
в  жизни  основное.  Я  рад,  что  нашлись  товарищи,  которые  вы¬
тянули  меня  из  беды.  Большое  вам  спасибо.  До  конца  своей
жизни  не  забуду  хороших  людей  и  друзей.
 Пару  слов  о  пенсии.  Пенсию  назначили  мне  областную
с  1.8.74  года.  Я  очень  рад.  Выдали  пенсионную  книжку  и  уже
выписали  за  два  месяца.  Рассказали,  какими  льготами  буду
пользоваться.
 Живу  по-прежнему,  но  здоровье  ухудшается.  Головные  боли,
шум,  отказывает  «звукоуловитель»  в  голове.  Если  рядом  стою
с  человеком  и  разговариваю,  то  50  процентов  слов  не  слышу.
Чувствую,  что  быстро  стал  сдавать.  Но  духом  не  па¬
даю.  Вы  сказали:  «Держись,  ты  же  солдат!»  Держусь.  Райсобес
обещал  дать  путевку  в  санаторий,  бесплатно,  как  инвалиду
войны.
 Если  представится  возможность  быть  в  Москве,  обязатель¬
но  к  вам  зайду.  Когда  письмо  получил  и  узнал,  что  вы  идете
в  отпуск  и  будете  в  Волгограде,  хотел  бы  пригласить  к  нам,
в  Цимлянск,  но  постеснялся.  Всего  доброго  вам  и  вашему  се¬
мейству.
 С  приветом!  И.  И.  Мельников.  3.10.74  г.».
 214

Таких  наград,  как  это  письмо,  я  получал  в  своей  жизни
немного.  Счастье  приходит  по-разному.  Свою  радость  и  счастье
я  благодарно  делю  с  теми  добрыми  людьми,  кто  принимал  уча¬
стие  в  судьбе  солдата  и  хлебороба  Ивана  Ивановича  Мельни¬
кова.
 Вот  и  вся  история.
 ДНЕВНИК  НЕИЗВЕСТНОГО  ОФИЦЕРА
 Документы,  письма,  рассказы  очевидцев  приоткрыли  перед
тобою,  читатель,  лишь  одну,  и,  может  быть,  не  самую  важную
страницу  Сталинградской  эпопеи.  Это  всего  лишь  эпизоды,
мгновения,  но  за  ними  судьбы  и  судьбы  сотен,  тысяч  людей.
И  тех,  кто  непосредственно  участвовал  в  этих  событиях,  и  тех,
кого  война  задела  рикошетом.
 На  войне  как  на  войне.  Здесь  было  все  и  всякое,  но  каждый
день  войны  рождал  героев.  И  хотя  не  все  они  становились  из¬
вестными,  Родина  не  забыла  их.  Каждый,  о  ком  ты  узнал  из
этих  документальных  свидетельств,  свершил  то,  чего  от  него
в  трудную  минуту  потребовало  Отечество.  И  наш  долг  —  не
дать  быстро  текущему  времени  сгладить  в  памяти  их  ратный
подвиг.  Чем  дальше  мы  уходим  от  событий  того  грозного  вре¬
мени,  тем  ценнее  становятся  письма,  дневники,  записи,  расска¬
зы  очевидцев...
 Только  по  ним  мы  можем  достоверно  восстановить  живые
картины  прошлого,  узнать,  каково  оно  было,  что  думали  эти
люди,  когда  шли  на  смерть,  прикрывая  собой  родную  землю,
наше  будущее.
 Но  есть  письма,  дневники  и  другие  свидетельства  тех,  кто
стоял  по  ту  линию  фронта.  Речь  идет  не  о  воспоминаниях
недобитых  гитлеровских  генералов,  которые  задним  числом
хотят  представить  события  в  нужном  им  свете,  —  с  ними  все
ясно.  Речь  о  документах,  записях,  дневниках  немецких  солдат
и  офицеров,  найденных  на  поле  боя.  Вот  они,  на  мой  взгляд,
представляют  интерес.  Особенно  те,  которые  писались  в  угаре
побед  гитлеровской  Германии.  Они,  как  правило,  без  «дальне¬
го  прицела»  оправдаться  (победителей  не  судят!),  и  уж  конечно,
их  авторы  вряд  ли  предполагали,  что  записи  попадут  в  другие
руки  и  будут  свидетельствовать  на  суде  истории  как  обвини¬
тельные  заключения  против  содеянного  фашистами.
 Один  такой  документ  я  хочу  представить  читателю.  Это
дневник  гитлеровского  офицера,  призванного  в  армию  осенью
1939  года,  в  самый  разгар  разбоя  фашистской  Германии  в  Ев-
215

pone,  когда  перед  Гитлером  капитулировали  одно  государство
за  другим.
 Дневнику  теперь  уже  больше  трех  десятков  лет.  Его  пере¬
дала  мне  коллега  по  работе  в  ТАСС  журналистка  Татьяна  Сер¬
геевна  Смирнова  лет  через  пять-шесть  после  войны.  Она  была
военным  переводчиком  при  политотделе  62-й  армии  В.  И.  Чуй¬
кова,  и  тогда,  зимой  сорок  третьего  в  Сталинграде,  дневник
попал  к  ней.  Зная,  что  я  родом  из  тех  мест,  где  был  со  своей
частью  автор  дневника,  Татьяна  Сергеевна  говорила:
 —  Хорошо  бы  пройтись  по  тем  местам  и  написать  что-то
вроде  художественного  репортажа...  Я  и  оставила  его  себе  по¬
тому,  что  он  был  необычен  среди  тех,  которые  нам  тогда  по¬
падались.  Немцы,  солдаты  и  офицеры,  писали  в  своих  дневни¬
ках  всегда  скупо,  сухо,  только  о  том,  что  лично  касалось  их.
Как  правило,  они  не  позволяли  себе  размышлять  над  каким-
либо  событием  или  фактом,  анализировать  или  оценивать  что-
либо,  редко  задумывались  о  будущем.  По  крайней  мере,  не
доверяли  все  это  бумаге.  У  них  все  больше  короткие  и  какие-
то  почти  деловые  записи.  Проснулся  тогда-то,  пошел  или  по¬
ехал  туда-то,  на  обед  было  то-то,  получил  письмо,  написал  от¬
вет,  и  так  далее.  А  это  совсем  другой  дневник.
 ...А  я  тогда  не  понял  его  необычности.  Признаюсь,  он  про¬
сто  не  произвел  на  меня  того  впечатления,  какое  я  всякий  раз
испытываю  при  чтении  его  теперь.  Слишком  было  знакомо
все,  что  в  нем  описывалось.  Я  хорошо  знал  хутора  и  деревни,
где  останавливался  со  своей  колонной  снабжения  этот  гитле¬
ровский  офицер,  знал  те  пыльные  летом  и  раскисшие  весной  и
осенью  дороги,  которые  он  проклинал.  Я  сам  не  раз  маялся
на  них  всего  полугодом  позже,  когда  через  три  месяца  после
разгрома  немцев  под  Сталинградом  стал  работать  в  трактор¬
ной  бригаде  на  полях  неподалеку  от  тех  мест.  Ездить  в  МТС
и  к  соседям  в  колхозы  приходилось  как  раз  по  тем  разбитым
дорогам,  с  той  только  разницей,  что  у  нас  были  куда  хуже  ло¬
шади,  лошади-доходяги.
 Больше  того,  мне  все  время  казалось,  что  я  видел  этого
немца.  Если  не  мертвого,  то  среди  пленных.
 Тогда,  ранней  весной  сорок  третьего,  все  уцелевшее  насе¬
ление  Сталинграда,  а  среди  них  и  мы,  подростки,  каждый  день
выходили  в  развалины  убирать  трупы.  Тем  же  занимались  и
похоронные  команды  из  пленных  немцев.  Боялись  эпидемии  и
спешили.  Это  была  каторжная  работа,  если  ее  только  можно
назвать  работой.
 Ни  мертвые,  ни  эти  живые  тени  в  длиннополых  грязно-зе¬
леных  шинелях  не  вызывали  у  нас  сочувствия.  Они  были  фа¬
216

шисты,  и  этим  все  объяснялось.  Они  сожгли  и  превратили
в  груды  щебня  наши  дома.  Из-за  них  мы  жили  в  блиндажах
и  полуобрушенных  подвалах.  Они  повернули  вспять  нашу
жизнь.  В  каждой  семье  оплакивали  убитых  или  калек.  На  на¬
шей  улице  просто  не  было  таких,  кого  бы  не  зацепила  война.
Убит,  контужен,  ранен  —  эти  вести  каждый  день  разносили
мы,  мальчишки,  от  блиндажа  к  блиндажу,  где  ютились  наши
семьи.
 Помню,  влетел  к  нам  в  блиндаж-нору  сосед  Славка  Вишня¬
ков  и  выпалил:
 — 	Ваську  Бухтиярова  ранило  —  сорок  семь  ран.  Миной  его.
Меня  некому  было  удерживать  —  мать  лежала  контуженая
 (наш  блиндаж  накануне  засыпало  разорвавшейся  рядом  бом¬
бой  —  мы  перебрались  к  соседям),  и  я  побежал  смотреть.  Вась¬
ка  испугал  меня:  чужой,  белый,  закутанный  в  одеяло.  Был
конец  августа,  на  дворе  теплынь,  летала  паутина,  в  блиндаже
душно,  а  Васька  стучал  зубами.
 Пересиливая  страх,  я  коснулся  его  одеяла  и  спросил:
 — 	Неужели  сорок  семь?
 Он  открыл  глаза  и  чуть  слышно  прошептал:
 — 	Ага...
 До  сих  пор  не  знаю,  может  ли  быть  у  человека,  да  еще  че¬
тырнадцатилетнего  мальчишки,  столько  ран?
 Мы  принесли  Васькиной  матери,  тете  Паше,  несколько  пу¬
зырьков  желтого  порошка  —  риванола.  Я  впервые  узнал  тогда
об  этом  лекарстве.  Бегали  за  ним  в  самый  конец  нашей  улицы,
к  оврагу.  Там  валялась  разбитая  санитарная  повозка.  Но  ри¬
ванол  не  помог.  Васька  Бухтияров  на  следующее  утро  умер.
 Его  убили  те,  которых  мы  потом,  весной  сорок  третьего,  хо¬
ронили,  а  может  быть,  те  пленные  немцы,  какие  работали  ря¬
дом  с  нами,  вытаскивая  из-под  развалин  тела  своих  това¬
рищей.
 Неужели  меня  могли  интересовать  дневники  живых  или
мертвых  фашистов?
 А  сколько  тогда  нам  попадалось  этих  немецких  за¬
писных  книжек!  Ценность  представляли  только  чистые  или
наполовину  исписанные.  Мы  брезгливо  вырывали  из  них
исписанные  листы,  а  на  чистых  я  писал  письма  отцу  и  брату
на  фронт!
 У  меня  и  сейчас  сохранилась  одна  такая  записная  книжка-
календарь  с  выдранными  страницами.  Остались  только  те,  где
ее  владелец  записывал  адреса  и  телефоны.  Они  занимали  мало
места,  и  я  пощадил  эти  страницы,  а  уже  потом  исписывал  их
своими  институтскими  записями.
 217

Ценность  записей,  которые  мы  тогда  безжалостно  уничто¬
жали,  я  стал  понимать  позже.  И  чем  больше  отдаляло  меня
время  от  тех  событий,  тем  явственнее  я  понимал  это.
 Дневник  неизвестного  немецкого  офицера  пролежал  у  меня
в  столе  почти  двадцать  лет.  Он  все  дальше  уходил  от  своего
хозяина,  становился  историей,  и  я  уже  понимал,  что  держать
в  столе  это  документальное  свидетельство  войны  не  имею
права...
 Когда  был  готов  сборник  документальных  историй,  шевель¬
нулась  мысль:  а  что,  если  опубликовать  дневник  в  этой  книге?
Поначалу  мысль  показалась  неприемлемой.  В  сборнике  рас¬
сказы  о  героических  подвигах,  страданиях  и  мужестве  совет¬
ских  людей  во  время  Великой  Отечественной  войны  и  ря¬
дом  с  ними  дневник  гитлеровца,  их  врага.
 Не  будет  ли  это  неуважением  к  памяти  погибших,  не  оскор¬
бит  это  тех  живых,  чьи  рассказы  о  войне  я  записал?
 Но  чем  чаще  я  перечитывал  страницы  дневника,  тем  боль¬
ше  утверждался  в  мысли:  не  будет!
 Да,  неизвестный  немецкий  офицер  как  раз  из  тех,  кого  мы
тогда  называли  матерыми  гитлеровцами.  Он,  правда,  не  может
принять  «все  требования  национал-социализма»,  он  считает  их
«неправильными»,  но  это  не  слишком  мешает  ему  воевать
в  России  и  творить  здесь  все  то,  что  творили  гитлеровцы.  Про¬
тив  таких,  как  он,  не  щадя  своих  жизней,  бились  наши  сол¬
даты,  и  среди  них  герои  этой  книги.
 Таких,  как  этот  офицер,  нельзя  было  ни  уговорить,  ни  раз¬
убедить.
 И  я  решил:  пусть  же  люди  молодого,  выросшего  после  вой¬
ны  поколения  знают,  с  кем  пришлось  воевать  их  отцам  и  де¬
дам,  против  какой  силы  они  выстояли  и  что  сокрушили.
 ДНЕВНИК
 неизвестного  офицера  79-й  немецкой  пехотной  дивизии,  212-го,
а  затем  208-го  полка  (предположительно  колонна  снабжения).
Записи  за  период  с  21  октября  1942  года  по  15  января  1943  года
 21 	октября
 В  Лучинской  перешли  через  Дон.  Опять  проклятый  песок.
Солдаты  удивленно  смотрели,  как  я,  офицер,  тяжело  ступая,
шел  впереди  колонны  с  толстой  палкой  в  руке.  Это  им  каза¬
лось  странным.  В  Песковатке  мы  застали  часть  нашей  колон¬
ны.  Остальные  уехали  дальше  с  обер-лейтенантом  Ронером.
Час  отдыха  —  и  снова  в  путь.  Ночью  пришли  в  Бабуркин.
 218

22 	октября
 С  утра  многих  из  нас  бросили  на  подвоз  боеприпасов
в  Сталинград.  Остальные  окапываются.  Безобразие,  что  о  нас
никто  не  заботится.  Надеюсь,  что  мы  недолго  здесь  пробудем.
Ежедневно  налетают  1500—2000  самолетов  и  превращают  остат¬
ки  города  в  развалины.  Беженцы,  которых  мы  встречали  по
дороге,  а  потом  здесь,  в  селе,  в  сараях,  могли  спасти  только
свою  жизнь  и  ничего  из  имущества.  Но  Сталинград  все  еще  не
сдается.  Русские  непрерывно  переходят  в  контратаки.  Наш
212-й  полк  снова  в  бою.
 23 	октября
 Сегодня  нужно  дать  15  человек  для  пехоты.  Вообще  50  про¬
центов  колонны  пойдет  в  бой,  а  заменят  их  пленные...  Сталин¬
град  все  еще  не  взят.  Его  будут  называть  Верденом  этой  вой¬
ны.  Сражение  за  Сталинград  длится  дольше,  чем  вся  война
с  Францией.  Настроение  у  меня  опять  портится.
 24 	октября
 Днем  с  пятнадцатью  повозками  я  приехал  в  Гончара.  Вы¬
грузили  быстро  боеприпасы  и  назад.  На  обратном  пути  (25  ки¬
лометров)  все  время  вокруг  нас  рвались  русские  бомбы.  Ата¬
ковали  не  нас,  но  я  думал,  что  уже  не  привезу  своих  людей
назад.  Самолеты  бомбили  с  небольшой  высоты,  нас  они,  ко¬
нечно,  не  видали,  иначе  нам  досталось  бы  еще  больше.  Когда
ехали  туда,  попали  под  артобстрел.  Русские  уже  не  очень  да¬
леко.  Ночью  видны  и  слышны  разрывы.  Наша  пехота  ведет
огонь  трассирующими  пулями  по  русским  самолетам,  с  само¬
летов  стреляют  по  пехоте.  За  пять  дней  впервые  помылся  и
побрился.  Чувствую  себя  вновь  родившимся.
 25 	октября
 На  улице,  где  разместилась  наша  колонна,  все  еще  лежат
мертвые  русские,  расплющенные  машинами.  Перед  нами  го¬
рящий  Сталинград.  Темные  облака  дыма  стелются  на  30  ки¬
лометров  по  горизонту.  Хорошо,  что  до  нас  пока  доносится
только  шум  самолетов  и  артиллерии.  Беспрерывные  бои  за
этот  город.  Уже  сейчас  мы  имеем  убитыми  вдвое  больше,  чем
в  Севастополе.  Русские  не  дают  взять  трупы  немецких  солдат.
Эти  попытки  многим  из  нас  стоили  жизни.  Пленные  говорят,
что  будут  бороться  до  последнего  солдата.  В  пути  мы  встре¬
тили  много  наших  кладбищ.  И  их  все  больше.  Ужасно,  когда
машины  и  танки  проезжают  по  трупам  русских,  которые  не¬
делями  валяются  на  дорогах.
 219

26 	октября
 Пять  часов,  а  уже  совершенно  темно.  Мы  поели,  а  теперь
я  сижу  и  слушаю  по  радио  приятную  музыку,  чтобы  хоть  на
время  забыть  Россию.  Все  время  вздрагивает  земля  от  раз¬
рывов  бомб  и  снарядов.
 28 	октября
 Часто  думаю  о  Лизе-Лотте.  Сможет  ли  она  войти  в  новую
обстановку?  Как  повлияет  на  нее  католический  ритуал?  Мы
любим  друг  друга,  но  у  нас  разные  взгляды  на  жизнь,  и  это
иногда  отдаляет  нас.  Есть,  конечно,  много  чистых  и  благород¬
ных  католических  девушек.  Но  все  же  я  не  могу  бросить  Лизу-
Лотту.  Если  бы  я  знал,  как  устранить  эту  разницу  взглядов!
Печально,  что  требования  национал-социализма  направлены
против  католической  веры.  Все  это  нужно  выяснить,  прежде
чем  сделать  решающий  шаг.
 29 	октября
 Иногда  я  прихожу  в  отчаяние,  но  я,  конечно,  поборю  это
проклятое  чувство.  Я  не  должен  быть  постоянно  в  этом  ужас¬
ном  положении.  Иногда  я  думаю,  что,  может  быть,  однажды  и
моих  детей  постигнет  та  же  участь,  что  и  тех  русских,  рас¬
плющенных  машинами,  неделями  валяющихся  на  улицах.
Я  чувствую  тогда,  что  лучше  не  жениться  или,  во  всяком  слу¬
чае,  не  иметь  детей.  Война  заставляет  сильно  огрубеть,  но
я  хотел  бы  вернуться  домой  нравственно  чистым,  если  мне
вообще  суждено  вернуться.
 30 	октября
 Получили  20  пленных  русских.  Что  из  этого  всего  полу¬
чится?
 2 	ноября
 Напрасно  искал  на  вокзале  в  Карповке  места,  где  бы  мы
могли  сложить  старый  инструмент.  В  колонне  удручающее  на¬
строение,  так  как  на  днях  15  человек  уходят  стрелками  в  пе¬
хоту.  Дивизия  наступает  в  Сталинграде.  Она  уже  было  достиг¬
ла  намеченного  рубежа,  но  из-за  сильного  артобстрела  русских
с  флангов  вынуждена  была  отойти.  Очень  большие  потери.
 3 	ноября
 Помылся  и  старался  избавиться  от  вшей.  Лег  спать  сна¬
чала  на  кухне,  но  Вольц  и  Гурнас  так  храпели,  что  я  про¬
снулся  и  ушел  спать  в  палатку.  Ночью  было  так  холодно,  что
я  не  мог  уснуть.  Каждую  ночь  воздушные  налеты.  Сегодня
220

утром  наши  15  человек  с  тяжелым  сердцем  ушли  в  бой.  Вольц
и  Бертольд  плакали.  Мне  тоже  хотелось  завыть.  Это  были  хо¬
рошие  ребята.  Кто  из  них  погибнет  первым?  Некоторые  гово¬
рили,  что  они  охотнее  пошли  бы  в  бой,  если  бы  я  был  с  ними.
Вероятно,  пойду  и  я.  В  нашей  дивизии  очень  большие  потери.
 4 	ноября
 Вернулись  Беккер  и  Бирнмахер.  В  тылу  все  выглядит  до¬
вольно  печально.  Будем  надеяться  все  же,  что  тыл  продер¬
жится  еще  некоторое  время.  В  семьях,  где  есть  убитые  или
вообще  умершие,  траур  могут  носить  только  родители.  Гово¬
рят,  что  на  этот  счет  есть  приказ.  Сделано  так,  что  не  все  чле¬
ны  семей  получают  талоны  на  одежду.
 5 	ноября
 По  шоссе  еле  движется  колонна.  Лошади  страшно  измож¬
дены  и  нуждаются  в  отдыхе.  Некоторые  из  них  не  могут  идти
дальше  и  остаются  лежать.  Сегодня  я  приказал  застрелить
такую  лошадь  и  разделить  между  беженцами  из  Сталинграда.
Я  очень  скучаю  по  моей  Лизе-Лотте.  Если  я  не  вернусь,  что
будет  делать  бедная  Лиза-Лотта?  Нет,  я  должен  к  ней  вернуть¬
ся,  хотя  мне  кажется,  что  на  это  нет  надежды.  Постепенно  на¬
ша  колонна  все  уменьшается.  Кто  из  ушедших  в  пехоту  пер¬
вым  обретет  могилу  в  России?
 6 	ноября
 Один  из  20  новых  русских  сбежал.  Микер  на  велосипеде  ис¬
кал  его  в  окрестностях,  но  не  нашел,  иначе  он  был  бы  рас¬
стрелян.  Ночью  был  сильный  воздушный  налет.  Пришел  Ми¬
кер  и  сказал,  что  в  бой  за  Сталинград  вводятся  штурмовые
саперные  отряды  и  эсэсовцы.  Конечно,  позже  будут  говорить,
что  СС  взяли  Сталинград.  Это  скверно,  потому  что  многие  пе¬
хотные  дивизии  кровью  заплатили  за  Сталинград.  Нужно  еще
захватить  полосу  шириной  и  длиной  около  километра.  Из  всей
колонны,  которая  осенью  1939  года  была  в  Висбадене,  осталось
лишь  75  человек,  а  из  них  11  прежнего  состава.  Сегодня  от
нас  удрал  молодой  русский,  его  расстреляют,  если  Микер  его
найдет.
 7 	ноября
 Ночью  был  сильный  дождь,  а  утром  все  замерзло.  Днем
я  едва  отваживался  выйти  на  улицу.  Вот  и  наступает  русская
зима.  Будет  ли  она  так  же  сурова,  как  предыдущая?  Мы  долж¬
ны  ее  выдержать,  чтобы  принести  победу  родине.  Иногда  на
221

меня  нападает  это  дурное  чувство,  и  тогда  становится  страшно
при  мысли  о  будущем.  Как  все  перенесет  Лиза-Лотта?  У  меня
всегда  это  отвратительное  чувство,  когда  мне  приходится  ре¬
шать:  как  быть?  Идти  ли  мне  против  моих  убеждений,  потому
что  я  не  могу  принять  все  требования  национал-социализма,
я  считаю  их  неправильными.  Здесь,  на  фронте,  видны  кое-ка¬
кие  последствия  его  идей.  Жизнь  противника  не  ценится  ни
на  грош.  Некоторые  просто  обезумели.  Рано  утром  двинулись
из  Барбакина  *  в  Гончара.  Ледяной  ветер  свистел  в  ушах.  Вда¬
ли  гром  орудий.  В  Египте  противник  опять  продвинулся  не¬
сколько  вперед.  Но  это  пустяки.  Роммель  им  покажет!
 9  ноября
 По  дороге  из  Барбакина  лежат  около  100  сдохших  от  исто¬
щения  лошадей.  Ледяной  ветер,  раскаты  орудий.  Сидим  в  дзо¬
те  около  печки.  Унтер-офицер  получил  письмо  от  своей  не¬
весты,  в  котором  она  сообщает,  что  порывает  связь.  Он  подав¬
лен.  Мое  настроение  ухудшается.  Когда  же  кончатся  эти  бои?
Когда  случается  в  свободную  минуту  обо  всем  призадуматься,
только  головой  качаешь.  Война  —  это  только  для  богачей.
 12  ноября
 Когда  мы  везли  боеприпасы  на  склад  под  Сталинград,  было
нестерпимо  холодно.  С  высоты  видели  Волгу.  Затем  въехали
в  Сталинград.  Он  выглядит  так,  будто  его  постигла  божья  кара.
Жалкое  имущество  разбросано  у  домов,  поломанное  и  грязное.
Картина  страшного  опустошения.  Около  каждого  дома  убежище
или  дзот.  Наши  солдаты  продвигаются  вперед  по  глубоким
ходам  сообщения,  да  и  это  возможно  лишь  ценой  больших
жертв,  а  бои  все  еще  продолжаются.  Очень  быстро  вернулись
назад  и  стали  искать  дрова  для  топки.  В  ход  пошла  и  случай¬
но  уцелевшая  кое-где  мебель.  Все  подвергается  уничтожению.
По  окончании  зимы  в  Сталинграде,  конечно,  не  найдешь  ни  по¬
лена.  Возродится  ли  когда-нибудь  этот  город?
 15  ноября
 Внезапный  приказ:  получить  боеприпасы  и  ехать  в  Сталин¬
град.  Большая  спешка.  Вечером  в  землянке  у  хорватов.  В  до¬
ме,  где  переночевал,  подцепил  вшей.
 19  ноября
 Дзотов  почти  не  строим.  Идиотская  жизнь  угнетает.  Для  че¬
го,  собственно  говоря,  жить?  Германия  мобилизует  последние
*  Видимо,  Бабуркина.
 222

силы,  чтобы  победить.  Танкисты  и  артиллеристы  использу¬
ются  в  пехоте.  Если  мы  проиграем  войну,  нам  отомстят  за
все,  что  мы  сделали.  Тысячи  евреев,  расстрелянных  в  Киеве
и  Харькове,  женщины  и  дети.  Это  просто  невероятно!  Но  мы
не  должны  терять  почву  под  ногами,  иначе  то  же  будет  с
нашими  женщинами  и  девушками.
 21 	ноября
 Возвращаясь  из  поездки  за  хлебом,  сбились  с  дороги.  Это
была  бесцельная  езда.  Три  часа  ездили  и  вернулись  на  то  же
место.  Усталые  и  грязные  двинулись  дальше.  Скопилось  мно¬
го  машин  и  повозок.  Лошади  падали,  не  могли  идти  дальше.
Пришлось  одну  выпрячь.  Прохватывал  ледяной  ветер,  но
нужно  ехать  дальше  по  бесконечным  дорогам.  У  Питомника
опять  скопление,  так  как  дорога  здесь  очень  скользкая.  Из-за
этих  русских  можно  сойти  с  ума.  За  несколько  метров  до  на¬
шего  жилья  опять  большая  остановка.  Чертовская  работа:  вы¬
тащить  все  19  повозок.  В  конце  концов  я  бросил  одного  рус¬
ского  в  воду.  Парни  ничего  не  понимают,  и  иногда  приходит¬
ся  поступать  несправедливо.  Иногда  стегнешь  и  кнутом,  но  я
стараюсь  бить  только  одетых  в  толстую  шинель.  Пришел  в
квартиру  поздно  ночью.  Ругался  последними  словами.  Однако
говорить  о  войне  —  только  бесцельно  проводить  время.  Рус¬
ские  прорвали  итальянцев  и  румын,  немецкие  моточасти  дви¬
жутся  беспрерывно  опять  через  Дон.  Русские  должны  быть
уже  в  Бузиновке.  В  Африке  Роммель  продолжает  отступать.
Лучше  всего  было  бы  прекратить  войну  в  Африке  и  добиться
решения  здесь.  Что  будет,  если  мы  проиграем  эту  войну?
 22 	ноября
 Взяли  одного  русского,  отставшего  от  своей  части.  Из-за
того,  что  он  сбился  несколько  раз  в  своих  показаниях,  его
заставили  нагнуться,  и  Шпис  бил  его  толстым  ремнем  до  тех
пор,  пока  я  не  приказал  прекратить.  Живем  в  напряжении  и
тревоге.  Русские  энергично  наступают.  Пришел  связной.  Рус¬
ские  у  Калача.  К  югу  от  Сталинграда  наступают  русские  тан¬
ки,  которые  направляются  в  Карповку.  Ночью  мы  должны
сняться  и  ехать  через  Питомник,  Россошку,  Алексеевку  и
Дмитриевку.  Было  очень  трудно  найти  дорогу.  Мы  сбились  с
дороги,  сделали  круг  около  Большой  Россошки.  Никто  не
знает,  где  русские.  Кошмар!  Не  рассмотрел  что-то  лежавшее
в  снегу  и  наступил  на  голову  мертвого  русского.  Бесконечные
колонны  автомашин  двигаются  назад.  Имея  русских  ездовых,
в  этой  неразберихе  искать  продовольствие  —  верх  легкомыс¬
223

лия  и  неосторожности.  В  нашем  направлении  не  едет  почти
никто.  А  те,  кто  попадается  нам  навстречу,  удивляются,  что
мы  едем  дальше.  И  все  же  каким-то  чудом  быстро  получили
продовольствие  в  Дмитриевке  и  вернулись  назад.  Утром  до¬
брались  до  Гумрака.  Здесь  настоящая  паника.  Из  Сталинграда
идут  потоком  автомашины  и  обозы.  Дома,  продовольствие  и
одежда  горят.  Мы  окружены!  Ударом  бомбы  явилось  для  нас
сообщение,  что  Калач,  который,  как  мы  полагали,  в  наших
руках,  снова  у  русских.  Против  нас  наготове  18  русских  ди¬
визий.  Согласно  приказу  Сталинград  должен  был  быть  очи¬
щен  за  4  часа.  Многие  повесили  головы.  Я  им  говорю,  что  нас
не  оставят  на  произвол  судьбы.  Многие  говорят,  что  они  за¬
стрелятся.  Вот  идиоты!  Ведь  этим  не  поможешь  своей  роди¬
не.  В  плену  можно  еще  навредить  врагу,  но,  пока  до  этого
дойдет,  нужно  расстрелять  весь  свой  запас  патронов.  На  пу¬
ти  от  Карповки  мы  видели  части,  которые  жгли  бумагу  и
одежду.  Орудия,  танки  и  пулеметы  —  все  наготове.
 Известия  о  том,  что  у  Калача  76  тысяч  русских  взяты  в
плен,  и  приказ  фюрера  —  удержать  Сталинград.  В  этом
Адольф  мне  нравится.  Зачем  уступать  это  важное  место,  когда
мы  его  почти  уже  прочно  взяли  в  свои  руки.  Кроме  того,
борьба  за  Сталинград  стоила  нам  слишком  больших  жертв.
И  вот  теперь  многие  вновь  подавлены,  растеряны.  Меня  же
такое  тяжелое  положение  не  привело  в  отчаяние,  хотя  я  и
не  ура-оптимист,  который  видит  легкую  победу,  что  придет  за
этими  боями.  В  таком  положении  лучше  всего  оставаться
трезвым.  Велел  сварить  себе  пудинг,  чтобы  русским  не  до¬
стался  пудинговый  порошок.
 25 	ноября
 По  моему  мнению,  мы  все  еще  окружены.  Носятся  ужас¬
ные  слухи,  что  свыше  360  отпускников  захвачены  русскими.
Мне  не  страшно,  но  я  трезво  смотрю  на  вещи.  Поражение  в
Африке  и  здесь  дела  дрянь.
 26 	ноября
 Каждый  раз,  когда  приходит  связной,  приходится  выхо¬
дить  по  своим  надобностям.  Господа  из  штаба  сидят  теперь
с  расстройством  желудка  от  страха.  Кольцо  вокруг  нас  смы¬
кается  все  теснее.  А  в  сообщениях  с  фронта  говорится  только
о  прорыве  на  Дону.  Нам  уже  много  говорили  чепухи,  так  и
на  этот  раз.  Получил,  вероятно,  последнюю  почту.
 28 	ноября
 Сумасшедший  день.  Строим  дзоты.  По  лощине  двигаются
 224

румыны.  Эти  идиоты  крадут,  как  вороны.  Я  кое-кого  из  них
хорошенько  побил.  Становишься  сумасшедшим  с  таким  наро¬
дом.  Сегодня  наблюдал  воздушный  бой,  наши  истребители
без  потерь  сбили  11  русских  самолетов.  Это  изумительное
зрелище.  Когда  истребитель  налетает  на  русского  сзади,  не¬
сколько  выстрелов,  и  самолет,  как  горящий  факел,  падает
вниз.  В  воздухе  болтаются  пилоты  с  их  парашютами.  Когда
один  из  них  хотел  удрать,  по  нему  стали  стрелять.  Тогда  па¬
рашютист  застрелился  сам.  Румыны  продолжают  воровать.
Они  крадут,  как  крысы.  Опять  воздушный  бой.  Опять  десять
русских.  С  нашей  стороны  сбит  Ю-88.  Экипаж  опустился  на
парашютах.  Кольцо  вокруг  нас  все  еще  замкнуто.
 1 	декабря
 С  питанием  дело  обстоит  так.  Сначала  продовольствие  по¬
лучают  офицеры,  они  берут  себе  все,  что  хотят.  Затем  остат¬
ки  —  унтер-офицерам,  остальное  достается  рядовым.  Штаб
заставляет  привозить  для  себя  масло  и  другие  продукты  из
далеких  тылов,  а  все  другие  могут  смотреть  им  в  рот.  Иногда
на  меня  нападает  ужасное  настроение.
 2 	декабря
 Непрерывно  садятся  Ю-88  и  доставляют  необходимое.
Как  долго  мы  будем  еще  в  окружении?  По  Гумраку  стреляет
дальнобойная  артиллерия  русских.  С  едой  становится  плохо,
особенно  с  хлебом.
 4  декабря
 Сильный  артогонь.  Говорят,  окружение  прорвано.  Съел  по¬
рядочную  порцию  конины.
 7 	декабря
 Дико  холодно.  Вчера  пришлось  застрелить  одну  лошадь.
Утром  нашли  еще  двух  мертвых  лошадей  в  хлеву,  а  одну
застрелили.  Несчастные  лошади  больше  не  выдерживают.  Еще
месяц,  и  у  нас  не  останется  ни  одной.  Наш  продовольствен¬
ный  паек  тоже  сокращается.  На  7  дней  буханка  хлеба  и  ко¬
нина...
 8 	декабря
 Сегодня  было  совещание  офицеров  под  председательством
румынского  полковника.  Мы  все  еще  окружены.
 9 	декабря
 В  одной  листовке  офицерам  предлагают  сдаться  вместе  со
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI 	225

своими  людьми.  Идиотская  мысль.  Вдали  пробегала  свинья.
Все  10  человек  бросились  за  ней.  Это  пойдет  на  колбасу.
 10 	декабря
 Опять  распространяются  слухи:  Гитлер  передал  по  радио,
что  до  рождества  он  нас  освободит.  Тимошенко,  со  своей  сто¬
роны,  заявил,  что  его  войска  больше  не  отступят.  Сегодня  бы¬
ли  сбиты  три  Ю-88.  У  меня  опять  отвратительное  настроение.
Когда  поразмыслишь  о  войне,  приходишь  к  печальному  вы¬
воду  —  ведется  она  для  немногих.  Как  это  всегда  бывает,  бед¬
ные  должны  проливать  кровь  за  богачей.
 11 	декабря
 Опять  напряженные  воздушные  бои.  Два  русских  самоле¬
та  сбиты.  Русские  летчики  очень  дерзки.  Они  сбрасывают  ли¬
стовки  и  бомбы.  Каждый  вечер  прилетает  кофейная  мельни¬
ца  («кукурузник»)  и  сбрасывает  бомбы.
 12 	декабря
 Русские  летчики  становятся  все  более  нахальными.  Они
сегодня  стреляли  из  бортовой  пушки.  Наш  маленький  Фогт
убит.  Кто  будет  следующий?  Настроение  у  меня  все  не  улуч¬
шается.
 13 	декабря
 В  одной  глупой  листовке  опять  упоминается  наша  79-я  ди¬
визия.
 14 	декабря
 Я  слишком  впал  в  уныние,  снова  очень  печален.  К  сожа¬
лению,  мне  не  с  кем  поговорить  откровенно.  Мучает  мысль,
что  я  навсегда  останусь  в  России.  И  все  же  надеемся,  что  в
ближайшие  дни  кольцо  будет  прорвано.  Утром  под  прикры¬
тием  танков  и  орудий  поедем  доставать  продовольствие.
Не  хочется  провести  рождество  без  всего.
 17  декабря
 Многие  находятся  в  подавленном  настроении,  так  как  мы
все  еще  в  окружении.
 19  декабря
 Повсюду  артстрельба.  Наши  ли  это  или  русские?  Бертольд
и  Рункель  погибли  вслед  за  Фогтом.  20  процентов  раненых.
Из  15  человек,  пришедших  3  ноября  в  запасную  роту,  7  уже
выбыли.  Когда  придет  конец  нам?
 226

21 	декабря
 Русские  снова  бросают  глупые  листовки,  где  идет  речь  о
переходе  на  их  сторону  офицеров.
 22 	декабря
 Русские  опять  прорвались  на  участке  итальянцев  и  нахо¬
дятся  около  Миллерова.
 25  декабря
 Наш  праздничный  вечер  прошел  неплохо.  Сначала  старая
немецкая  песня  «Тихая  ночь,  святая  ночь».  Почтили  наших
павших  товарищей.  Все  вспоминали  родину.  На  обед  были
котлеты  и  пудинг  с  яблоками.  Каждый  получил  немножко
покурить.
 Несколько  дней  назад  поблизости  от  нас  пленные  одного
лагеря  убили  часового  и  все  убежали.  Причина  этого,  вероят¬
но,  голод.
 28 	декабря
 Мы  все  здесь  становимся  немножко  пессимистами.  У  всех
болят  головы.  Только  бы  не  заболеть.  Тогда  все  потеряно.
Здесь  нет  ни  одного  врача.  Чувствуешь  себя  забытым  богом
и  людьми.
 29 	декабря
 Вчера  русские  прорвались  на  участке  208-го  ПП  (пехотно¬
го  полка.  —  В.  Е.).  Манштейн,  который  спешил  нам  на  по¬
мощь,  кажется,  окружен  сам.  Все  повесили  головы.  Но  нам
нельзя  распускать  нервы!  Поражения  Германии  нельзя  до¬
пустить.  Быть  зарытым  здесь,  в  России,  —  мысль  неутеши¬
тельная.  Хотя,  пожалуй,  и  на  это  надо  рассчитывать.  Нам
нужно  защищать  нашу  Германию  от  русских!
 30 	декабря
 Настроение  становится  все  хуже.  Манштейн  тоже  окружен.
Сменят  ли  нашу  дивизию?  На  участке  208-го  ПП  русские
прорвались,  потому  что  нашим  солдатам  запрещено  стрелять.
Сильно  голодаем.  Из  еды  —  только  конина.
 31 	декабря
 Никогда  бы  я  не  подумал,  что  конец  1942  года  застигнет
меня  в  бесконечной  приволжской  степи  у  Сталинграда.  Путь
был  через  Киев  —  Харьков  —  Оскол  —  Чар  *  на  Дон  и  теперь
в  Гончара.  Мы  все  еще  окружены,  но  не  будем  отчаиваться.
 *  Вероятно,  Чир.
 15*
 227

Сегодня  узнали,  что  будем  получать  ежедневно  по  100  грам¬
мов  хлеба.
 1  января  1943  года
 Сегодня  Гаммерс  пришел  с  известием,  что  все  русские  плен¬
ные  будут  расстреливаться.  На  это  никто  не  имеет  права.
Если  мы  еще  имеем  надежду  на  прорыв,  мы  могли  бы  взять
с  собой  пленных  или  где-нибудь  в  одном  месте  их  оставить.
Мы  бы  показали  нашему  врагу,  что  мы  не  трусливые  убий¬
цы,  а  сражаемся  честно.  У  меня  мало  надежды  на  возвраще¬
ние  из  России.
 3 	января
 Почти  все,  за  исключением  нескольких  ремесленников,  идут
в  пехоту.  У  всех  крайне  подавленное  настроение.  С  одним
я  крупно  поговорил.  Он  хочет  при  первой  же  русской  атаке
пустить  себе  пулю  в  голову.  Я  ему  объяснил,  что  нужно  по¬
дороже  продать  свою  жизнь.  Кто  из  всех  нас  увидит  родину?
Кто  виноват  во  всех  страданиях,  лишениях  и  нужде,  которые
испытывают  наши  близкие  в  тылу?  Сегодня  вернулся  один
из  строительной  роты.  Он  был  у  русских,  его  продержали  два
дня,  хорошо  с  ним  обращались,  хорошо  кормили,  потом  от¬
пустили,  сказав,  чтобы  через  две  недели  мы  были  бы  тоже
у  них.
 4 	января
 Сложил  вещи  и  написал  последние  письма.  На  днях  пойду
в  пехоту.  Я  иду  охотно  за  свою  Германию  и  моих  близких.
Мне  не  хочется  умирать,  но,  если  придется,  я  умру  солдат¬
ской  смертью  по  девизу  нашей  части  «Храбрый  и  верный».
 5 	января
 На  кладбище  нашей  дивизии  в  Сталинграде  больше
1000  убитых.  Это  просто  ужасно.  Люди,  которые  уходят  из
обоза  в  пехоту,  могут  считать  себя  приговоренными  к  смерти.
 6 	января
 Получаю  направление  в  208-й  полк.  С  богом  в  бой!  Хоро¬
ший  прием  в  208-м  полку  —  бомбы  рвались  совсем  рядом.
Грязь  и  осколки  пролетали  над  нами.
 8 	января
 «Красный  Октябрь»  стал  для  79-й  дивизии  Верденом.  Не¬
обычайно  большие  потери  с  нашей  стороны.  Говорят,  что  ди¬
228

визию  сменят,  штаб  дивизии  вылетел  из  окружения  и  дол¬
жен  получить  новую  задачу.  Из  208,  212,  226-го  полков  сфор¬
мировали  один  полк  —  79-й.
 9 	января
 Подготовка  к  стрельбе  из  пулеметов  очень  плохая.  Люди
измождены  и  невнимательны.  Вся  жизнь  здесь  держится  на
нервах.  Ждешь  и  ждешь.  Наконец  меня  вызвал  капитан  Филь,
и  вот  я  —  командир  взвода  во  2-м  батальоне.  11  января  пой¬
ду  на  передовую.  А  пока  я  хочу  хорошенько  подучиться.
 10 	января
 Направился  во  2-й  батальон.  Один  русский  нес  мой  багаж
до  места.  Ночью  был  передан  ультиматум,  который  нам
предъявили  русские.  Мы  все  должны  сдаться,  и  с  нами  будут
хорошо  обращаться.  Офицеры  могут  сохранить  даже  свое
личное  оружие.  Но  наше  руководство,  естественно,  отказа¬
лось  от  ультиматума.  Русские  обстреливают  из  всех  видов
оружия  и  бросают  бомбы.
 11 	января
 Русские  вклинились  в  нашу  оборону.  Вчера  была  тревога.
Вечером  был  на  кладбище.  Ужасно!  Многие  мертвецы  лежат
непогребенные.  Многие  не  имеют  крестов.  Завтра  в  6  утра
идем  на  передовую.  Тяжелый  марш  по  снегу  до  белых  до¬
мов.  Беда  с  румынами.  Одного  пришлось  1,5  километра  почти
тащить  на  себе,  так  как  он  все  время  падал.  Наконец  достиг¬
ли  белых  домов.  Чертовские  беспорядки  и  неорганизован¬
ность,  ничего  не  приготовлено.
 12 	января
 Сидим  в  погребе,  очень  скудный  свет.  Русские  снова  пере¬
шли  через  шоссе.  Через  несколько  часов  начнется  атака.  По¬
лучили  пополнение  из  артиллеристов:  два  унтер-офицера  и
двадцать  два  рядовых.  Все  пушечное  мясо.  Русские  снова
активизировались,
 13 	января
 Когда  я  докладывал  подполковнику  Айхлеру,  пришло  со¬
общение,  что  наша  9-я  рота  окружена.  Нужно  было  бы  сей¬
час  же  отправиться  в  путь.  Невероятно  трудная  работа  —
вести  народ  на  передовую,  а  мы  к  тому  же  не  знаем,  перешли
ли  русские  за  железнодорожную  линию.  По  пути  один  ру¬
мын  не  хотел  идти  дальше.  Я  его  прибил.  В  конце  концов
он  упал,  а  я  настолько  утомился,  что  не  мог  больше  с  ним
229

справиться.  Проклятый  народ,  иногда  мне  русские  больше
нравятся.  Румыны  страшные  воры.  У  нас  неплохой  дзот,  но
пришел  безумный  приказ,  и  мы  его  оставили,  оказывается,
надо  быть  всем  вместе.  Теперь  на  20  человек  две  маленькие
щели.  Все  нервничают  и  справедливо  ругаются.  Укрытий  по¬
чти  нет,  это  означает  верную  смерть  для  нас.  Были  в  СО  мет¬
рах  от  русских,  пули  свистели  вокруг.  Один  русский  крик¬
нул:  «Иди  сюда,  немецкий  солдат».  Спать,  конечно,  нельзя.
У  меня  сильно  болят  пальцы  на  ногах  и  руках.  Я,  вероятно,
их  отморозил.  Русские  продвигаются  дальше.  Они  сломя  го¬
лову  рвутся  вперед.  Артиллерия  и  минометы  не  дают  нам
покоя.  Виноваты  в  этом  проклятые  румыны,  которые  без
маскировки  пробегают  по  дороге.  Хочется  этих  идиотов  рас¬
стрелять.
 14 	января
 Артиллерийский  расчет,  бывший  с  нами,  вчера  понес  боль¬
шие  потери  (свыше  20  человек).  Русские  прорвались,  и  там
остался  наш  пулемет.  С  остатками  своего  взвода  вернулся
фельдфебель  Янзен.  У  него  большие  потери.  У  меня  во  взво¬
де  на  сегодня  10  человек.  Сегодня  1  убит  и  6  ранено.  Наша
артиллерия  стреляет  по  нашим  же  рядам.  Наша  рота  потеря¬
ла  три  четверти  своего  состава.  Прибыло  пополнение  из  7  са¬
перов.  Мерзнем  и  голодаем.
 15 	января
 Сюда  через  железнодорожную  линию  перешел  русский.
Его  окликнули  саперы,  опознали,  и  он  уже  расстрелян.  У  не¬
го  взяли  немецкий  пулеметный  диск.  Как  долго  будет  продол¬
жаться  наша  ужасная  жизнь  здесь  и  будет  ли  вообще  улуч¬
шение?  Нас  все  время  подкарауливает  враг.  Один  другому
желает  смерти.  Мы  в  окружении.  Нам  не  хватает  боеприпа¬
сов.  Мы  вынуждены  сидеть  смирно.  Место,  которое  мы  хоте¬
ли  занять,  все  еще  не  очищено.  В  12  часов  ночи  его  должны
очистить  штурмовые  орудия.  То  там,  то  тут  рядом  с  нами
бьют  минометы...
 И  еще  несколько  замечаний  по  поводу  дневника.
 События,  описанные  в  нем,  касаются  лишь  последних  ме¬
сяцев  Сталинградской  кампании.  Когда  взвод  Кочеткова  исте¬
кал  кровью,  умирая  на  донской  высоте  180,9,  когда  свыше
двух  тысяч  курсантов  Винницкого  пехотного  училища  на¬
смерть  бились  на  южных  подступах  к  городу,  а  потом,  про¬
рывая  оборону  врага,  выходили  из  окружения,  этого  офице¬
ра  еще  не  было  под  Сталинградом.
 230

Он  переправился  через  Доп  19  октября,  когда  Мельников,
Шестов  ских,  Глухов  и  их  товарищи  из  сводного  курсантского
полка  вели  жесточайшие  бои  в  районе  Горной  поляны,  Лысой
горы  и  Песчанки,  куда,  возможно,  и  подвозил  этот  офицер
боеприпасы  своим  передовым  частям.  Населенные  пункты,
где  был  автор  дневника,  всего  в  десятке  километров  от  этих
мест.
 Пятнадцать  недель,  почти  четыре  месяца,  вел  дневник  офи¬
цер.  В  нем  58  записей.  Одни  пространные,  другие  короткие,
в  две-три  фразы.  Но  все  они  —  суть  того  состояния  и  на¬
строения,  в  котором  пребывал  этот  человек.  Дневник  писался
для  себя.  В  нем  многое  только  помечено  для  памяти.
 Его  автор  до  роковых  для  него  дней  и  ночей  Сталинграда
прошел  победителем  по  многим  странам  повергнутой  Европы.
Воевал  он,  видно,  с  самого  начала  второй  мировой  войны,  ибо
отсчет  потерь  в  своей  колонне  ведет  с  осени  1939  года.  В  Рос¬
сии  путь  его  лежал  через  Киев  —  Харьков  —  Оскол  —  Чир  —
Дон.  Попав  в  Сталинград,  он  сетует,  что  бои  за  город  идут
дольше,  чем  вся  война  за  Францию.
 Заметьте:  часть,  в  которой  служил  гитлеровский  офицер,
прибывает  на  Сталинградский  военный  театр  в  середине  ок¬
тября  сорок  второго.  А  ровно  через  месяц  начнется  сокруши¬
тельное  наступление  наших  войск  и  сомкнется  кольцо  вокруг
немецких  армий.  Мог  ли  он  думать  о  таком  обороте  дела?
 На  следующий  день  после  переправы  через  Дон  он  еще
полон  оптимизма  и  записывает:  «Надеюсь,  что  мы  недолго
здесь  пробудем».  Конечно,  недолго,  дело  идет  к  концу.  «Еже¬
дневно  налетают  1500—2000  самолетов  и  превращают  остатки
города  в  развалины».
 Еще  не  все  так  безнадежно  плохо  в  жизни  этого  человека.
Ему  удается  помыться  в  бане.  Он  слушает  музыку  и  часто
думает  о  своей  невесте  Лизе-Лотте.  Он  даже  сочувствует  не¬
счастным  русским.  Он  уверен,  что  вернется  из  Восточного  по¬
хода  победителем  и  устроит  свою  личную  жизнь.  Записи  идут
ежедневно.  У  него  еще  есть  на  это  время.
 А  через  восемь  дней  его  уже  начинают  мучить  кошмары.
На  улице,  где  он  живет,  неделями  валяются  расплющенные
машинами  трупы  людей.  Может,  и  его  детей  однажды  по¬
стигнет  та  же  участь.  Он  горько  раздумывает:  «Война  за¬
ставляет  сильно  огрубеть,  но  я  хотел  бы  вернуться  домой
нравственно  чистым,  если  мне  вообще  суждено  вернуться».
 Итак,  первые  сомнения!  Дальше  их  будет  больше,  и  они
скоро  перейдут  в  отчаяние.
 Из  записи  4  ноября  узнаем,  что,  оказывается,  и  «в  тылу
231

все  выглядит  довольно  печально».  Слишком  много  семей  в
Германии  получают  известия  о  гибели  родных,  и  нацистские
власти  разрешают  носить  траур  только  родителям.  Так  оно
спокойнее  для  рейха.
 Узнаем  мы  и  о  его  антипатиях.  Офицер  не  любит  эсэсов¬
цев.  «В  бой  за  Сталинград  вводятся  штурмовые  саперные  от¬
ряды  и  эсэсовцы.  Конечно,  позже  будут  говорить,  что  СС
взяли  Сталинград».
 Его  еще  волнует,  кому  достанутся  лавры  близкой  победы!
 Но  вот  проходят  три  недели,  и  он  записывает:  «Мое  на¬
строение  ухудшается.  Когда  же  кончатся  эти  бои?  Когда  слу¬
чается  в  свободную  минуту  обо  всем  призадуматься,  только
головой  качаешь.  Война  —  это  только  для  богачей».
 12  ноября  автор  дневника  впервые  попадает  в  Сталинград.
 «Он  выглядит  так,  будто  его  постигла  божья  кара...  Возро¬
дится  ли  когда-нибудь  этот  город?»  —  потрясенный  увиден¬
ным,  записывает  он.
 19  ноября  наши  войска  начали  осуществление  операции  по
окружению  армии  Паулюса.  Наступление  шло  с  севера  и  юга,
а  наш  офицер  в  центре  группировки.  Он  еще  ничего  не  знает,
но  его  запись  в  этот  роковой  для  немецкой  армии  день  зна¬
менательна.  Он  спрашивает  себя:  «Для  чего,  собственно  го¬
воря,  жить?  Германия  мобилизует  последние  силы,  чтобы
победить.  Танкисты  и  артиллеристы  используются  в  пехоте.
Если  мы  проиграем  войну,  нам  отомстят  за  все,  что  мы  сде¬
лали».
 А  что  творили  гитлеровцы  на  нашей  земле,  он  знал.
 Позже  он  будет  истошно  вопить:  не  надо  пускать  русских
в  Германию,  «иначе  то  же  будет  с  нашими  женщинами  и  де¬
вушками»,  «нам  нужно  защищать  Германию  от  русских»...
 Но  поражает  не  этот  страх  перед  расплатой,  поражает  точ¬
ность  выбора  советским  командованием  момента  удара  по
истекающей  кровью  немецкой  армии.  И  не  только  военно¬
стратегического,  но  и  выбор  психологического  момента.  Битва
за  Сталинград  к  середине  ноября  достигла  апогея,  в  том  числе
и  психологического.
 «Для  чего,  собственно  говоря,  жить?»  —  спрашивает  себя
один,  может  быть,  из  самых  стойких  солдат  гитлеровской  ар¬
мии  и  не  находит  ответа.
 А  через  два  дня  —  начало  конца,  тяжелый  день  для  офи¬
цера.  «Я  бросил  одного  русского  в  воду».  А  кто  этот  рус¬
ский?  Наверняка  мальчишка  или  старик,  которых  фашисты
насильно  мобилизовали  в  деревнях  под  Сталинградом  и  под
232

дулами  пистолетов  заставляли  работать  на  строительстве
укреплений  и  в  обозах.
 Немногим  из  них  удалось  выжить.  Я  видел  этих  несчаст¬
ных.  Изможденные,  обмороженные,  в  потрясающем  рванье...
Все,  что  еще  можно  было  у  них  отнять,  гитлеровцы  напяли¬
ли  на  себя,  спасаясь  от  морозов.
 Цивилизованный  завоеватель  ищет  оправдания  своему  ди¬
кому  поступку:  «Парни  ничего  не  понимают,  и  иногда  прихо¬
дится  поступать  несправедливо.  Иногда  стегнешь  и  кнутом,
но  я  стараюсь  бить  только  одетых  в  толстую  шинель».  Гляди,
какой  сердобольный!  Стреляли  в  людей,  давили  машинами,
топили  в  реках,  травили  собаками,  а  потом  терзались  сове¬
стью,  искали  оправдания...
 И  опять  неразрешимый  вопрос:  «Что  будет,  если  мы  про¬
играем  эту  войну?»
 А  чтобы  меньше  задумывались  над  этим  солдаты  и  офи¬
церы  рейха,  их  командование  распространяет  ложные  слухи.
Один  из  них:  «Известие  о  том,  что  у  Калача  76  тысяч  русских
взяты  в  плен».  На  фоне  такого  «сообщения»  и  приказ  фюрера
«удержать  Сталинград»  не  выглядит  безнадежно  отчаянной
авантюрой.  «В  этом  Адольф  мне  нравится.  Зачем  уступать
это  важное  место,  когда  мы  его  почти  уже  прочно  взяли  в
свои  руки».
 Оказывается,  еще  можно  обмануть  не  только  рядового  сол¬
дата,  но  и  размышляющего  офицера.  И  геббельсовская  про¬
паганда  усердствует.  Из  двухстрочной  записи  4  января  узна¬
ем  еще  об  одной  такой  «утке»:  «Говорят,  что  окружение  про¬
рвано»,  и  на  радостях  офицер  съедает  «порядочную  порцию
конины».
 Слухи,  слухи,  слухи.  Ими  только  и  живут  обреченные  лю¬
ди.  10  декабря  он  записывает:  «Опять  распространяются  слу¬
хи:  Гитлер  передал  по  радио,  что  до  рождества  он  нас  осво¬
бодит».
 Что  ж,  опять  какая-то  надежда.  Но  ненадолго.  Мысли  одо¬
левают,  и  растет  прозрение:  «Когда  поразмыслишь  о  войне,
приходишь  к  печальному  выводу:  ведется  она  лишь  для  не¬
многих.  Как  это  всегда  бывает,  бедные  должны  проливать
кровь  за  богачей».
 Записи  все  короче.  Вот  они  уже  по  одной-две  фразы.
 14  декабря:  «Я  слишком  впал  в  уныние,  снова  очень  пе¬
чален...  Мучает  мысль,  что  я  навсегда  останусь  в  России»,  а
затем  запись  в  одну  строку  только  через  три  дня:  «Многие
находятся  в  подавленном  состоянии,  так  как  мы  еще  в  окру¬
жении».
 233

Как  он  прожил  эти  три  дня,  легко  догадаться.
 Канун  Нового  года,  то  самое  рождество,  до  которого  Гит¬
лер  обещал  освободить  их  из  окружения.  Доходят  запоздалые
слухи.  «Манштейн,  который  спешил  нам  на  помощь,  кажется,
окружен  сам.  Все  повесили  головы».  И  страх  перед  мощью
русского  оружия  рождает  такие  строки:  «Нам  нельзя  распу¬
скать  нервы!  Поражения  Германии  нельзя  допустить...  Нам
нужно  защищать  нашу  Германию  от  русских!»
 Кто  он,  этот  немецкий  офицер?  Как  же  он  трудно  прозре¬
вает!  Много  раз  он  задает  себе  один  и  тот  же  мучительный
вопрос:  «Кто  виноват  во  всех  страданиях,  лишениях  и  нужде,
которые  испытывают  наши  близкие  в  тылу?»
 И  все  чаще  приходит  к  выводу:  «Это  война  не  для  бедных».
Угар  побед  Гитлера  в  Европе  перевернул  его  представления,
исковеркал  ему  жизнь.
 Но  в  нем  еще  не  все  убито,  осталось  что-то  человеческое.
 Его  возмущает  приказ  расстреливать  всех  русских  плен¬
ных.  «На  это  никто  не  имеет  права,  —  записывает  он  1  янва¬
ря.  —  Если  мы  еще  имеем  надежду  на  прорыв,  мы  могли  бы
взять  с  собой  пленных  или  где-нибудь  в  одном  месте  их  оста¬
вить.  Мы  бы  показали  нашему  врагу,  что  мы  не  трусливые
убийцы,  а  сражаемся  честно».
 Еще  более  трагична  запись  4  января.
 «Сложил  вещи  и  написал  последние  письма...  Я  иду  охот¬
но  за  мою  Германию  и  моих  близких.  Мне  не  хочется  уми¬
рать,  но,  если  придется,  я  умру  солдатской  смертью  по  де¬
визу  нашей  части  «Храбрый  и  верный».
 За  что  собирается  умереть  и  умрет  этот  человек  в  двух
тысячах  километров  от  своей  родины?
 Как  же  легко  и  трагично  люди  поддаются  обману.  Прошли
десятилетия,  выросло  новое  поколение,  а  мир  империализма
не  изменился.  Солдаты,  посланные  теми  же  толстосумами  на
другое  полушарие  от  своей  родины  во  Вьетнам,  писали  те  же
слова:  «Умираю  за  мою  Америку  и  моих  близких».
 Видно,  не  так  уж  трудно  обмануть  человека,  чтобы  он  и
впрямь  поверил  в  эту  подлую  сказку.  Отправляйся  за  тысячи
километров  в  чужой  дом,  разрушь  его,  убей  хозяина,  и  этим
ты  защитишь  свой  дом  и  своих  родных;  глупее  и  кощун¬
ственнее  ничего  не  может  быть.  Но  в  нее  поверил  этот  офи¬
цер,  считавший  себя  порядочным  немцем,  в  нее  поверили  те
американцы,  воевавшие  и  погибшие  в  Корее  и  Вьетнаме.
 Итак,  сложены  вещи  и  написаны  последние  письма.  Он
идет  туда,  где  каждый  его  шаг  и  каждая  запись  в  дневнике
будут  последними  в  жизни.  Он  это  знает  и  теперь  старается
234

не  оставить  ни  дня  без  записи  в  дневнике.  Только  7  января
он  пропустил.  У  него,  несомненно,  меньше  времени  для  днев¬
ника,  но  записи  становятся  даже  пространнее.  Неистребимо
в  человеке  желание  жить,  а  сейчас  дневник  —  то  последнее,
что  связывает  его  с  жизнью.
 6  января  его  направляют  в  пехоту,  как  он  пишет,  в  ту
самую  пехоту,  где  люди  «могут  считать  себя  приговоренны¬
ми  к  смерти».
 12  января  —  на  передовой.  Последние  четыре  записи  пол¬
ны  пессимизма,  отчаяния  и  предчувствия  приближающегося
конца.
 «Русские  продвигаются  дальше...  У  меня  во  взводе  на  се¬
годня  10  человек.  Сегодня  1  убит  и  6  ранено.  Наша  артилле¬
рия  стреляет  по  своим...  Один  другому  желает  смерти...  Нам
не  хватает  боеприпасов.  Мы  вынуждены  сидеть  смирно...
То  там,  то  тут  рядом  с  нами  бьют  минометы...»
 На  этом  записи  дневника  обрываются.
 Как  погиб  этот  человек?  И  погиб  ли?  Случилось  ли  это
15  января,  в  день  его  последней  записи,  или  через  несколько
дней?  Район  заводов  и,  в  частности,  территория  металлур¬
гического  завода  «Красный  Октябрь»,  где  оборонялась  79-я  не¬
мецкая  пехотная  дивизия,  был  одним  из  последних  очагов
сопротивления  гитлеровцев  в  Сталинграде,  и  офицер  мог  про¬
быть  там  еще  несколько  дней.  Но  вряд  ли.  Последнюю  неделю
он  делает  записи  ежедневно,  и  оборвать  их  могла  скорее
всего  смерть.
 В  это  время  он  находился  в  районе  заводов,  всего  в  кило-
метре-двух  от  легендарного  Мамаева  кургана,  где  писал  за¬
вещание  сыну  матрос  Александр  Грязев.  С  кургана  Гря¬
зеву  хорошо  были  видны  «белые  дома»,  в  которых  занял
оборону  взвод  автора  дневника.  Матроса  Александра  Грязева
и  немецкого  офицера  разделяла  «железнодорожная  ли¬
ния».
 По  ней  проходила  грань  двух  миров:  мира  насилия  и
звериной  ненависти  к  человеку  и  мира  свободы  и  гума¬
низма.
 Здесь  столкнулись  эти  два  мира.  И  дневник  немецкого
офицера  мне  кажется  удивительным  документом.  Он  не  толь¬
ко  передает  атмосферу  надвигающегося  краха  армии  Паулю¬
са,  но  и  показывает,  как  рушится  этот  страшный  мир  фашиз¬
ма  в  сознании,  может  быть,  самых  стойких  его  защитни¬
ков.
 235

Часть  вторая
 ПОБЕГ
 На  улице  такая  жара,  что  кажется,  мы  не  в  Свердловске,
а  в  родном  Волгограде.  Проходим  мимо  городского  краевед¬
ческого  музея.  Он  в  здании  бывшего  собора.  Стены  толстен¬
ные,  и  внутри,  наверное,  прохладно.  Входим  в  широкие,  как
ворота,  двери.  Здесь  тихо,  безлюдно.
 Вовка,  мой  четырех  летний  сынишка,  стремглав  через  весь
зал  мчится  к  огромной  долбленой  лодке:  на  таких  плавали
по  Исети  —  реке,  на  которой  основан  Екатеринбург,  —  древ¬
ние  жители  Урала.
 Вслед  Вовке  несется  резкое:  «Мальчик,  руками  ничего  не
трогай!»
 Но  он  уже  успел  дотронуться  до  весла,  лежавшего  в  лод¬
ке,  и  как  ни  в  чем  не  бывало  спрятал  руки  за  спину.
 Мое  наказание  ходить  с  этим  сорванцом  по  залам,  неот¬
ступно  следить  за  его  руками  и  выслушивать  выговоры  хра¬
нительниц  музея.
 У  Вовки  непреодолимое  возрастное  желание  трогать  все
руками.  Отчаявшись,  я  уже  решаю  идти  домой,  несмотря  на
протесты  сына,  как  вдруг  на  одном  из  стендов  мое  внимание
привлекает  фотография  худощавого  черноволосого  человека
лет  пятидесяти.  Я  его,  несомненно,  встречал.  Но  где?  Читаю:
«Летчик  Аркадий  Михайлович  Ковязин».
 Фамилия  знакомая.  Перебираю  в  памяти  знакомых  лет¬
чиков.  Нет,  не  помню  такого.  Вечная  история.  В  лицо  челове¬
ка  знаешь,  а  как  зовут  и  где  встречались,  хоть  убей  —  не
помнишь.  Да  и  не  мудрено:  каждый  день  новые  встречи  с
людьми,  иногда  по  нескольку  в  день.
 Начинаю  читать  текст  под  фотографией  и  сразу  забываю
обо  всем.  Ну  конечно,  Аркадий  Михайлович  Ковязин  —  сле¬
сарь  треста  «Уралэлектромонтаж»...  Так  это  он,  оказывается,
в  1943  году  бежал  на  самолете  из  фашистского  плена,  на  год
раньше,  чем  Герой  Советского  Союза  Михаил  Девятаев!
 Сейчас  он  электрослесарь,  даже  бригадир  электрослесарей.
Его  ребята  монтируют  сложную  электротехническую  аппара¬
туру  на  крупнейших  стройках  Урала.  Я  несколько  раз  встре¬
чался  с  Аркадием  Михайловичем,  писал  о  его  бригаде.  В  по¬
следний  раз  виделись  на  монтаже  крупнейшего  в  стране  тру¬
бопрокатного  цеха.  Что  это  за  цех?  Целый  завод!  Больше  де¬
сяти  гектаров  его  площадь.  Тогда  от  бригады  электрослесарей
236

Ковязина  зависел  пуск  «механического  мозга»  трубопрокат¬
ного  стана-гиганта  —  его  счетно-решающего  устройства.
 Вот  ведь  как  бывает:  при  встречах  с  Ковязиным  говорили
о  многом,  правда,  больше  о  работе.  А  я  ведь  знал,  что  Арка¬
дий  Михайлович  коренной  уралец,  свердловчанин,  воевал.
Но  где  и  как?  У  меня  не  хватило  времени  узнать.  И  я  еще
раз  посетовал  на  жизнь.  Вот  и  с  Ковязиным  мог  разминуться,
если  бы  не  этот  случай...
 Мои  невеселые  размышления  прервал  скандал,  разразив¬
шийся  в  соседнем  зале  музея.  Вовка  пойман  с  поличным.  Он,
конечно,  ощупывал  на  витрине  кусок  ярко-зеленого  с  пере¬
ливами  малахита.  Камень  настолько  красив,  что  мне  понятен
Вовкин  соблазн.  Приносим  извинения  не  на  шутку  рассердив¬
шейся  хранительнице  музея  и  покидаем  прохладные  залы.
 Сегодня  воскресенье,  и  я  тут  же  решаю  ехать  к  Аркадию
Михайловичу.  Ловлю  такси,  завожу  Вовку  домой  и  мчусь  на
другой  конец  города.  Мне  повезло.  Быстро  нашел  дом  Ковя¬
зина,  Аркадий  Михайлович  дома.
 — 	А-а-а,  —  протянул  он,  когда  я  сказал  ему  об  экспози¬
ции  в  краеведческом  музее,  и  мне  показалось,  что  острое,
мускулистое  лицо  Ковязина  помрачнело,  а  в  глазах  мельк¬
нул  огонек  застарелой  обиды.  Я  уже  не  однажды  видел  этот
обостренный  какой-то  внутренней  болью  взгляд.  Он  появлял¬
ся  у  людей,  когда  они  вспоминают  о  какой-нибудь  неспра¬
ведливости.
 Аркадий  Михайлович  отвечал  односложно.
 — 	А  чего  писать...  Да  и  забыл  я.  Авиация  от  меня  отреза¬
на  навсегда.
 Но  постепенно  он  разговорился  и  даже  увлекся  воспоми¬
наниями.  Вот  что  узнал  я  в  тот  вечер  о  подвиге,  который
был  совершен  этим  человеком.
 — 	До  войны  окончил  сначала  Новосибирскую  планерную
школу,  а  потом  авиационное  училище  в  Балашове.  Работал
летчиком  гражданской  авиации.  Водил  пассажирские  самоле¬
ты  на  линиях  Москва  —  Иркутск,  —  говорил  он  отрывисто,
словно  отвечал  на  скучную  анкету.  —  А  войну  встретил  уже
военным  летчиком.  В  первые  же  месяцы  назначили  коман¬
диром  экипажа  тяжелого  бомбардировщика.  Летали  мы  тогда
на  Кенигсберг,  Ригу,  бомбили  немцев  под  Вильнюсом.  Помни¬
те?  В  первые  дни  войны  в  сводках  Информбюро  были  сооб¬
щения:  «Наша  авиация  делает  налеты  на  Кенигсберг  и  дру¬
гие  города».
 Он  выжидающе  посмотрел  на  меня.  Я  молча  кивнул.
 — 	Так  вот,  —  будто  переводя  дух,  продолжал  он,  —  мне
237

тоже  доводилось.  Правда,  недолго  мы  летали  так  далеко...
Скоро  уже  доставали  только  до  Рославля,  Конотопа,  Бобруй¬
ска...  Пятьдесят  один  боевой  вылет.  По  первым  месяцам  вой¬
ны,  конечно,  немало.  Кто  тогда  летал,  знает.  Получил  награ¬
ду  —  орден  Красного  Знамени.  Война  для  меня  вроде  бы  на¬
чиналась  лучше,  чем  для  многих  других...
 Он  опять,  вздохнув,  умолк,  точно  собираясь  с  силами  для
того  самого  главного,  что  ему  предстоит  рассказать.
 — 	В  ноябре  сорок  первого  вылетели  мы  в  пятьдесят  вто¬
рой  раз,  и...  при  заходе  на  цель  нас  срезали  зенитчики.  Что  ж,
на  войне  бывает  и  такое.
 Он  оборвал  рассказ.  Лицо  его  настороженно  замерло,  буд¬
то  Аркадий  Михайлович  вдруг  наткнулся  на  непреодолимое
препятствие  и  сейчас  обдумывает,  как  его  обойти.  Помолчал.
Передвинул  на  столе  пачку  сигарет.
 — 	Да,  срезали...  А  бомбы  все  же  сбросил  на  цель.  Попытал¬
ся  вести  машину  к  линии  фронта,  но  куда  там!  Чувствую,
теряю  управление,  машина  проваливается,  глохнут  моторы.
Вижу,  дальше  тянуть  нельзя,  качал  искать  место  для  посад¬
ки.  Спасла  нас  высота,  и  мы,  видно,  смогли  порядочно  про¬
тянуть  от  города.  Сажал  на  брюхо,  боялся  —  скапотируем.
Но  ничего,  обошлось.
 Огляделись.  Вокруг  никого.  Удивительно,  как  нам  удалось
дотянуть  до  этой  пустоши.  Раздумывать  некогда,  быстро  вы¬
водим  из  строя  самолет  и  давай  уходить.  Компас  и  карта  при
нас,  легко  выбрали  направление  и  пошли  через  лес  и  овраги
туда,  где  начинало  сереть,  на  восток.
 Потом  опомнились,  начали  петлять,  как  зайцы,  запутыва¬
ли  следы  на  тот  случай,  если  какая  погоня.  Но  погони,  вид¬
но,  не  было.  В  первый  же  день  ушли  далеко.  Деревни  по¬
падались  тихие,  гитлеровцы  сюда  еще  не  нагрянули,  прошли
стороной,  а  вот  дальше  стало  посложнее,  патрули  на  дорогах,
полицаи  в  хуторах.  Пришлось  продвигаться  только  по  ночам.
Избегали  больших  дорог  и  сел.  Шли,  как  и  все,  кто  попадал
в  окружение,  —  немец  по  дороге,  а  мы  за  дорогой.
 Когда  позади  осталась  не  одна  сотня  километров  голодного
и  холодного  пути,  вдруг  напоролись  на  засаду.  Ударили  по
нас  автоматчики,  прижали  к  земле...  Потом  плен.  Схватили
меня  и  моего  стрелка  —  радиста  Мишу  Коломийца.  А  штур¬
ман  Николай  Карташев  куда-то  исчез  в  ночной  перестрелке.
Думали  —  хоть  ему  удалось  спастись,  да  куда  там...
 Дальше  пошли  лагеря,  каторжная  работа,  вечные,  никогда
не  утихающие  думы  о  еде,  доме,  побеги,  нечеловеческие  по¬
238

бои  и  издевательства  охраны.  Били,  сволочи,  как  и  скотину-
то  не  бьют,  били,  чтоб  убить...
 Меня  увезли  в  лагерь  под  Ригу,  а  Коломийца  куда-то  еще.
Так  и  потерял  я  тогда  Мишкин  след.  У  немцев  был  такой
закон  —  разъединять  людей.  Боялись  они  держать  вместе
тех,  кто  знал  друг  друга.  Дружбы  боялись.  А  мы  знали  дру¬
гое  —  без  нее  не  выживешь.  И  стал  я  искать  новых  друзей.
Один  в  нормальной  жизни  не  человек,  а  там  и  подавно.
 Живу,  присматриваюсь  к  людям.  Везде  они  есть  —  и  пло¬
хие,  и  хорошие.  А  для  такого  дела,  как  побег,  надо  выбирать
товарища,  чтобы  можно  было  положиться  как  на  отца  род¬
ного.
 Слово  за  слово  —  сошлись,  а  потом  и  сдружились  с  артил¬
леристом  —  сержантом  Володей  Крупским.  Огонь  парень,  хоть
такой  же  бедолага,  как  и  я.  В  беде  люди  понимают  друг  дру¬
га  с  полуслова,  объяснять  ничего  не  надо.  Работать  его  гоня¬
ли  в  кочегарку  на  немецкий  аэродром.  Может  быть,  это  и  по¬
тянуло  меня  к  нему.  Все-таки  человек  близко  к  самолетам.
В  душе  опять  затеплилось.  А  вдруг?  Даже  слезы  давили,  ко¬
гда  начинал  думать  дальше.  Володя  упросил  охрану,  и  ему
разрешили  взять  меня  в  помощники.  Так  я  оказался  в  коче¬
гарке  аэродрома.  О,  во  мне  прямо  ходуном  все  заходило.
Представляешь,  боевые  машины  рядом.  Не  могу  сдержать
себя.
 — 	Будь  осторожен,  —  как-то  предупредил  меня  Круп¬
ский.  —  Ты  вчера  так  смотрел  на  самолеты,  что,  если  бы  за¬
метил  кто-нибудь  из  охранников,  нас  бы  тут  же  расстреляли.
 А  вечером,  когда  после  брюквенной  баланды  и  проверки
забрались  с  ним  на  нары,  он  шепотом  спросил:
 — 	А  что,  Аркаша,  неужели  можно  на  самолете?..
 У  меня  пересохло  во  рту.  А  Крупский  горячо,  в  самое  ухо:
 — 	Неужели,  неужели  это  можно?..
 — 	Можно...  Я  уже  смотрел.
 И  тогда  я  впервые  рассказал  Володе  о  своем  плане  побе¬
га  из  плена  на  самолете.  О  нем  мы  еще  думали  с  Мишей  Ко-
ломийцем.
 — 	Можно...  Только  надо  продумать  все  до  мелочей.
 Сколько  у  нас  было  разговоров,  сколько  мы  перебрали  ва¬
риантов!  Шуруем  в  кочегарке,  сгружаем,  таскаем  уголь,  а  са¬
ми  об  одном  и  том  же,  об  одном  и  том  же.  И  каждый  друг
друга  остерегает:  «Не  промахнуться  бы.  Не  допустить  какох!
ошибки».  Наше  положение  хуже,  чем  у  минеров.  Мы  и  оши¬
биться  не  успеем...  А  раз  так,  надо  готовиться.
 Начали  готовиться.  Несколько  месяцев  изучали  аэродром¬
239

ную  жизнь.  Запоминали  все:  когда  прилетают  и  когда  улета¬
ют  самолеты,  когда  их  заправляют,  когда  осматривают  меха¬
ники.  Долго  следили  за  охраной  аэродрома.  Всех  немцев  как
родных  в  лицо  знали.  Знали,  у  кого  какой  характер.  Перед
каким  постом  и  где  можно  пройти.  У  нас  уже  в  головах  бы¬
ло  подробное  расписание  жизни  аэродрома.  Немцы  народ  точ¬
ный  и  даже  на  войне  часы  и  минуты  старались  выдерживать.
 А  однажды  Володьке  удалось  принести  в  землянку  кусок
панели  с  приборами.  Он  выломал  его  из  разбитого  самолета.
Конечно,  это  не  сама  панель,  но  для  летчика  уже  вещь.
По  этому  осколку  я  изучал,  а  вернее,  строил  варианты  раз¬
мещения  оборудования  в  немецкой  машине.
 Наконец  пришли  к  выводу:  бежать  на  самолете  мы  готовы,
и  теперь  нужен  подходящий  случай.
 И  вот  он  наступил.  У  ангара  стоял  транспортный  самолет.
Я  уже  знал,  что  это  «Шторх-156».  К  сожалению,  на  этом  и
кончились  мои  познания  о  машине.  Кусок  панели  с  прибора¬
ми,  увы...  оказался  от  другого  самолета.  Но  уж  очень  хорош
был  случай.  Ни  летчиков,  ни  охраны  вокруг.  Да  и  на  всем
аэродроме  какое-то  затишье.
 — 	Давай,  Володя...  Осторожно  к  машине,  —  шепнул  я
Крупскому.  Мы  незаметно  пробрались  к  самолету  и  юркнули
в  кабину.  Глянул  и  обмер  —  управление  машиной  незнако¬
мое...
 Аркадий  Михайлович  вдруг  прервал  рассказ,  подавшись
вперед.  Я  глянул  в  его  темное,  изрезанное  морщинами  лицо,
и  на  какое-то  мгновение  мне  показалось,  что  увидел  на  нем
тот  нечеловеческий  испуг,  какой,  наверно,  появился  у  Ковя¬
зина  перед  незнакомым  управлением  самолета.
 Но  Аркадий  Михайлович  продолжал  говорить  не  то  что
спокойно,  а  как-то  успокоенно,  как  может  рассказывать
о  смертельной  опасности  человек,  переживший  ее.
 — 	Отступать  уже  нельзя.  Лихорадочно  перебираю  рычаги,
смотрю  на  доску  приборов,  стараюсь  завести  проклятый  мо¬
тор.  Обдало  меня  жаром,  рубаха  вмиг  прилипла  к  спине,  серд¬
це  стучит,  как  колокол,  а  мотор  молчит.
 Надо  спокойнее.  Положил  руки  на  колени,  впился  глазами
в  приборы,  а  сзади  у  самого  уха  надрывно  сопит  Володька,
а  я  знаю,  что  он  ничем  не  может  мне  помочь.
 И  вновь  руки  на  рычагах.  Одна  попытка,  еще  одна  —  и
вдруг  мотор  ожил.  Взревел.,  и  заглох.  Даже  в  глазах  потем¬
нело  от  напряжения.  Не  вижу  ни  черта.  Бывает  же  так!  Смот¬
рю  и  ничего  не  вижу.  Но  понял,  всем  нутром  почувствовал:
теперь  он  заведется.  Заведется!  А  над  ухом  отчаянный  крик:
 240

—  Аркаша,  заметили!  Бегут  к  нам!
 —  Ага,  зашевелились,  тараканы!  Теперь  голыми  руками
не  возьмешь!  —  кричу  Володьке,  а  сам  продолжаю  заводить
машину.  Наконец  мотор,  еще  раз  чихнув,  вновь  взревел.  Сра¬
зу  же  начал  выруливать  на  взлетную  полосу.  Тут  ожил
и  Володька,  запрыгал  у  меня  за  спиной.  Машина  покати¬
лась,  она  у  меня  вот,  в  руках,  форсирую  газ,  отрываюсь  от
земли.
 А  Володя,  как  Вадим  Синявский,  ведет  репортаж:  «Из  по¬
мещений  аэродрома  выскакивают  немцы.  Бегут  вслед.  Стре¬
ляют  из  автоматов  и  пистолетов...»
 Но  мне  не  до  него.  Я  знал,  что  сейчас  поднимутся  истре¬
бители.  И  поэтому,  когда  за  горизонтом  скрылся  аэродром,
сразу  же  на  бреющем  полете  круто  повернул  на  юг,  хотя  ли¬
ния  фронта  была  на  востоке.  Этот  план  мы  много  раз  обсуж¬
дали  с  Крупским.  Обман  удался.  Поднявшиеся  «мессеры»  не
нашли  нас.  Вскоре  мы  приземлились  на  родной  земле...
 Аркадий  Михайлович  умолкает,  и  видно,  что  ему  не  хо¬
чется  рассказывать  дальше.  В  глазах  появляется  тот  затаен¬
ный  огонек  обиды,  с  каким  он  начал  рассказ.  Я  не  досаждаю
вопросами,  и  он  после  долгой  паузы  раздумчиво  добавляет:
 —  Володьки  Крупского  в  живых  нет.  Он,  как  и  я,  прошел
через  Балканы  и  погиб  в  самом  конце  войны  где-то  в  Юго¬
славии...  Эх,  какой  парень  был!  Да  война  не  выбирает...
 А  Миша  Коломиец  жив.  Из  неволи  его  освободили  наши
войска.  Он  еще  успел  немного  повоевать  до  Дня  Победы.  Жи¬
вет  и  работает  в  Красноярске.  Изредка  переписываемся.
 ...Прощаясь  с  Аркадием  Михайловичем,  я  сказал,  что  на¬
пишу  о  его  подвиге:
 — 	Раньше  писал  о  рабочих  делах,  а  теперь  о  военных...
 Он  как-то  неопределенно  пожал  плечами:
 — 	Пишите,  что  ж...  В  музее  одна  бумага  висит...
 Написал  очерк.  Не  знаю,  принес  он  радость  Аркадию  Ми¬
хайловичу?  Но  года  через  два-три,  когда  страна  торжествен¬
но  отмечала  двадцатую  годовщину  со  Дня  Победы  над  гитле¬
ровской  Германией,  в  дом  Ковязина  действительно  пришла
огромная  радость.  Аркадий  Михайлович  в  числе  других  уча¬
стников  войны  за  свой  беспримерный  подвиг  был  удостоен
высокой  награды  нашей  Родины  —  ордена  Ленина.
 ГЕРОЙ  РЕЙХСТАГА  ЖИВ!
 «Немногие  знают,  что  в  боях  за  Берлин  дрался  комсомо¬
лец  Данилов.  С  выходом  роты  на  улицу,  ведущую  к  рейхста-
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI
241

гу,  он  на  углу  дома  поставил  красный  флаг.  Петр  Данилов
погиб  смертью  храбрых...»
 Прочитав  в  «Правде»  эти  строки,  жители  уральского  села
Быньги,  что  затерялось  в  лесах  близ  города  Невьянска,  поди¬
вились:
 — 	Уж  не  о  нашем  ли  охотнике  Петре  Степановиче  речь?
Будто  все  совпадает:  имя,  фамилия,  был  комсомольцем,  войну
кончил  в  Берлине,  брал  рейхстаг.  Только  наш-то  не  погиб,
он  был  тяжело  ранен  в  этом  Берлине.  Это  так...
 Пошли  в  дом  к  Петру  Степановичу.  Тот  встретил  их  удив¬
ленно,  даже  немного  испуганно.  Недоумевает,  зачем  пожало¬
вали.  Ему  читают  газету.  Петр  Степанович  как  стоял,  так  и
застыл.  Лицо  напряглось,  еще  больше  посуровело,  короткие
огрубевшие  пальцы  взволнованно  мнут  газетный  лист.  Под¬
носит  газету  близко  к  толстым  линзам  очков  и  внимательно
вчитывается  в  строки  корреспонденции  «В  последние  дни...».
Ее  опубликовал  в  «Правде»  21  июля  1961  года  бывший  кор¬
респондент  газеты  «Бойн  Родины»  150-й  Берлинской  стрел¬
ковой  дивизии,  писатель  Василий  Субботин.
 — 	Да,  это  обо  мне,  —  не  сразу  отвечает  на  вопросы  одно¬
сельчан  Данилов.  —  Про  меня  в  газетке  сказано...  Значит,  по¬
гиб.  Ишь  ты,  шустрый  какой!  Похоронил!  —  А  потом  добав¬
ляет:  —  Конечно,  не  мудрено  было  и  ошибиться...
 Петру  Степановичу  лет  сорок  с  небольшим.  Коренастый,
немного  медлительный,  лицо  суровое,  дубленное  крепки¬
ми  уральскими  морозами.  Сам  он,  кажется,  пропах  тонким,
щекочущим  ноздри  настоем  хвои  и  другими  запахами
тайги.
 Прошелся  не  спеша  к  столу,  чуть-чуть  вразвалку,  широко
расставляя  пружинящие  ноги,  точно  ощупывая  половицы  гор¬
ницы:  а  не  провалятся  ли?  Так  ходят  охотники-профессио¬
налы  на  Урале.
 — 	Ну  и  случай!  Значит,  убитый...  Сам,  когда  очнулся,  не
мог  долго  понять,  на  каком  я  свете  —  на  этом  или  на  том.
 И  Петр  Степанович  начал  неторопливо  рассказывать  о  по¬
следнем  бое  за  рейхстаг.
 — 	Что  тогда  в  том  месте  представлял  собой  их  Берлин?
Кучи  камня  и  щебня.  И  те  с  места  на  место  перебрасывало
взрывами.  Поэтому  по  улицам  ходу  никакого  для  нас  не  было.
Если  осколок  или  пуля  минует,  то  камнем  зашибет  обяза¬
тельно.  Вот  и  двигались  мы  по  подвалам  разрушенных  до¬
мов.  Выкурим  фашистов  из  одного  подвала,  переведем  дух,
подтянем  подкрепление  и  за  другой  принимаемся.  Из  каждой
242

щели,  как  тараканов,  приходилось  их  выковыривать.  Чем  бли¬
же  к  центру,  тем  цепче  они  держались.  Войска-то  Гитлер
стянул  сюда  отборные.
 Наконец  выбрались  на  улицу.  Рейхстаг!  Глянул  я  —  бог
ты  мой!  Весь  обгрызенный,  обшарпанный  снарядами,  закоп¬
ченный.  Доброго  слова  не  стоит.  Сердце  забилось,  прямо  из
груди  рвется.  Думаю,  сколько  ж  мы  из-за  тебя  жизней  до¬
рогих  положили!  Сколько  ребят  повыбило...
 Слышу,  наш  лейтенант  Фаленков  кричит  нам  —  изготовь¬
ся  к  броску!  а  сам  разворачивает  флаг.  Много  тогда  частей
к  рейхстагу  рвалось  со  всех  сторон,  и  у  каждой,  даже  у  са¬
мой  маленькой,  был  свой  флаг.  Все  хотели  первыми  поста¬
вить  Знамя  Победы  на  этом  гитлеровском  гнезде.
 Кричит  Фаленков,  а  у  самого  голос  срывается.  И  волнение
это  нам  передается.  А  огонь  такой,  что  все  сечет  как  капусту.
Бросились  мы  за  ним.  Побежали,  уж  не  знаю,  сколько  шагов,
но  немного,  и  его  тут  же  убило.  Я  подхватил  флаг  и  вперед,
к  соседнему  дому.  Рейхстаг  вот  он,  хорошо  вижу  его,  колон¬
ны  выщербленные,  ступеньки,  засыпанные  щебнем  и  битым
камнем.  Но  тут  все  сразу  оборвалось.  Знаю  только,  что  до¬
бежал  все-таки  до  соседнего  дома  с  флагом  в  руке...
 Петр  Степанович  медленно  стаскивает  с  переносицы  очки,
невидяще  смотрит  перед  собой.
 — 	А  газетку  эту  вы  мне  оставьте,  я  ее  приберегу.  —  Враз¬
валку  идет  к  комоду  и  кладет  ее  в  ящик,  где  хранятся  его
награды  —  два  ордена  Славы,  орден  Красного  Знамени  и  не¬
сколько  медалей.
 О  дальнейшей  судьбе  героя  рейхстага  знает  каждый  в  селе
Быньги.
 Врачи  спасли  жизнь  солдату-комсомольцу,  но  в  родные
уральские  края  он  вернулся  инвалидом.  После  тяжелой  кон¬
тузии  Петр  плохо  видел  и  работать  по  своей  довоенной  спе¬
циальности  —  электриком  —  не  мог.  Но  Данилов  с  детства
страстно  увлекался  охотой,  знал  хорошо  тайгу,  повадки  зверей
и  птиц,  и  решил  он  стать  профессиональным  охотником.
 — 	Что  ты,  Петр?  —  отговаривали  его  друзья.  —  Ну  какой
же  из  тебя  охотник?  Ведь  для  этой  профессии  главное  —
зрение.  Как  же  стрелять?..
 — 	А  я  на  войне  до  тошноты  настрелялся,  —  не  то  в  шут¬
ку,  не  то  всерьез  отвечал  солдат.  —  Буду  охотиться  без  ружья,
без  крови...
 И  добился  своего.  Петр  Степанович  уже  через  несколько
16*
 243

лет  стал  лучшим  охотником  в  своем  районе.  Каждый  сезон
он  добывает  сотни  шкурок  белки,  соболя,  куницы,  ловит  ли¬
сиц,  зайцев.  Тайга  в  этих  местах  богата’  зверьем  и  птицей.
Иногда  попадаются  в  его  хитрые  капканы  и  матерые  лесные
разбойники:  рысь,  волк...
 Когда  я  приехал  в  маленькое  уральское  село  со  странным
названием  Быньги,  Петра  Степановича  дома  не  было.
 — 	Видно,  он  в  школе,  —  ответила  мне  женщина  и,  заме¬
тив  на  моем  лице  недоумение,  улыбчиво  добавила:  —  Да  нет,
с  ребятами  возится.
 Я  так  толком  и  не  понял,  что  же  Данилов  делает  в  школе,
но,  боясь  упустить  его,  помчался  на  своем  «газике»  туда.
Разыскал  Петра  Степановича  в  школьной  мастерской,  неболь¬
шом  помещении,  где  стоял  сплошной  ребячий  гвалт  и  пере¬
стук  железа.
 Навстречу  шагнул  невысокий  кряжистый  человек.  Щуря
близорукие  глаза,  он  испытующе  и,  как  мне  показалось,  не
очень  добро  глянул  на  меня,  как  смотрит  человек,  которого
оторвали  от  важного  дела.  Узнав,  кто  я  и  откуда,  он  расте¬
рянно  проговорил:
 — 	Видите,  не  мог  навсегда  расстаться  со  старой  профес¬
сией.  Кружок  юных  электротехников  тут  у  нас...
 Его  широкое  скуластое  лицо  просветлело,  когда  он  по¬
смотрел  в  сторону  ребят:  строгие,  колючие  глаза  округлились,
потеплели.
 — 	Связался  я  с  этим  народом,  да  прямо  не  знаю,  что  и
делать.  Голова  кругом  идет.  У  меня  же  основная  работа  есть.
А  тут  с  выставкой  занялись  —  готовим  электроприборы  на
уральскую  техническую  олимпиаду.  —  И  он  указал  на  столы,
вокруг  которых  сгрудились  мальчишки.  —  Надо,  наверно,
бросать,  ни  дня  ни  ночи  с  этим  хлопотливым  народом  не
знаю,  будь  оно  неладно...
 Пробыл  в  мастерской  Петра  Степановича,  пока  стали  рас¬
ходиться  ребята,  —  хотел  узнать  побольше  из  его  фронтовой
жизни,  а  он  не  очень  был  настроен  на  воспоминания.  Отве¬
тит  односложно  на  вопрос:  «Воевал  как  все.  Сначала  фашист
нас  гнал,  а  потом  мы  его...»,  и  все  сводит  разговор  на  ребят,
беззлобно  ругая  их:  «Ни  дня  ни  ночи  с  ними,  последнюю  зи¬
му  вожусь,  брошу...»  Но  по  тому,  как  светились  глаза  Петра
Степановича,  и  по  отеческой  теплоте  в  его  голосе  я  понял:
он  никогда  не  расстанется  с  «этим  хлопотливым  народом»,  раз¬
ве  только  здоровье  откажет,  а  оно  действительно  нередко  под¬
водит  его.
 Шли  по  затихающему  селу  к  его  дому,  и  я  вновь  не  удер¬
244

жался,  стал  выпытывать  подробности  последнего  боя  за  рейх¬
стаг.
 — 	Какое  последний?  —  махнул  он  рукой.  —  Для  меня
война  не  кончилась  в  мае  сорок  пятого.  Старые  раны  и  по
сей  день  не  дают  о  ней,  проклятой,  забыть.
 Я  написал  корреспонденцию  о  Петре  Степановиче,  озагла¬
вив:  «Герой  рейхстага  жив!»  Ее  опубликовали  во  многих  га¬
зетах.  А  через  пять  лет  мне  опять  суждено  было  встретиться
с  этой  корреспонденцией,  но  уже  на  страницах  книги  Василия
Субботина  «Как  кончаются  войны».  В  ней  писатель  рассказы¬
вает,  какую  радость  доставила  ему  весть  о  том,  что  он  ошиб¬
ся  и  Петр  Степанович  Данилов  остался  жив.
 В  МЕШКЕ
 — 	А  со  мной  на  фронте  приключилась  такая  штука,  что
прямо  совестно  и  рассказывать.  Хотя  и  медаль  «За  отвагу»
я  тогда  получил,  а  все  же  как-то  неловко  вспоминать...  Да  я  не
вспоминаю  почти  никогда.  Это  уж  так  сегодня  расчувствовал¬
ся.  Да  и  давно  это  было,  почитай,  двадцать  годов,  где  два¬
дцать  —  больше...
 Мы  сидим  в  шумном  дворе  уральской  угольной  шахты
«Буланаш-4»,  каких  все  меньше  остается  в  этих  краях.  За¬
пасы  угля  или  руды  «вырабатываются»,  и  шахты  перестают
существовать.
 За  невысокими,  размытыми  осенними  дождями  террико¬
нами  прячется  горняцкий  поселок.  Его  называют  именем  этой
же  шахты.
 Мой  собеседник,  рабочий  подземных  путей  Сергей  Михай¬
лович  Назаров,  говорит,  мягко  окая  и  чуточку  растягивая
фразы,  точно  ощупывает  каждое  слово.
 — 	Воевал  я  и  на  Волге,  и  в  Центральной  России,  и  в  При¬
балтике,  и  через  всю  Германию  прошел:  всякие  случаи  про¬
исходили,  в  одном  только  Сталинграде  такое  было,  что  целую
книгу  с  меня  можно  написать.  Ну  а  это  же  прямо  курьез
вышел.
 Сергей  Михайлович  умолкает,  трет  свои  короткие,  навсегда
согнутые  работой  пальцы  с  въевшимися  точками  угольной
пыли.  Видно,  что  и  сейчас,  по  прошествии  стольких  лет,  его
сильно  волнует  то,  о  чем  он  собирается  рассказать.  Даже  ли¬
цо  его,  темно-коричневое,  со  следами  все  той  же  угольной
пыли,  заметно  бледнеет.
 — 	Находилась  наша  часть  тогда  под  Ленинградом.  Гото¬
вились  к  прорыву  блокады,  и  такие  суматошные  дни  стояли,
что  потом,  сколько  я  ни  воевал,  а  таких,  кажется,  не  было.
 245

А  может  быть,  это  для  нас,  связистов,  небо  с  овчинку  каза¬
лось...  Гоняли  нас  как  смоленых  зайцев.  Только  придешь  с
линии,  а  тебя  опять  посылают.  Кипятку  кружку  да  сухарь  на
ходу  проглотишь  —  и  опять  на  мороз.  Не  спал  я  на  этот  раз
суток  трое,  а  может,  и  больше.  Только  я  пришел  с  задания,
а  наш  командир  уже  разыскивает  меня.
 — 	Сережа,  надо  идти,  на  линии  опять  обрыв  где-то,  —  го¬
ворит  он.  Обычно  обращается:  «сержант  Назаров»,  а  тут  по
имени  ко  мне...  Значит,  это  уже  больше  чем  приказ!
 Что  ж,  беру  солдата  Петра  Чугунова  и  иду.  Вышли  из
блиндажа,  а  меня  так  с  ног  и  валит.  Такой  дурной  сон  на¬
пал,  что  прямо  клонит  к  земле,  да  и  на  тебе.  А  валюсь  еще
и  потому,  что  недоедали  мы.  Блокада  ведь.  Идем.  Петро  впе¬
реди,  а  я  за  ним.  Он  тоже  еле  ногами  перебирает.  Такой  же
доходной,  как  и  я.  Нашли  мы  обрыв,  соединили,  и  чувствую
я,  что  вот  сейчас,  если  я  под  этой  сосной  хоть  десяток  минут
не  посплю,  не  смогу  дойти  назад.  А  идти  нам  километра  че¬
тыре.  Я  и  говорю  Петру:
 — 	Давай  попеременно  вздремнем.
 — 	И  то,  —  согласился  Чугунов.
 Договорились  мы  поспать  по  полчаса,  не  более.  Ведь  зи¬
ма,  да  и  времени  у  нас  в  обрез.  Набросал  веток,  сел  под  де¬
рево  и  как  провалился...
 Сергей  Михайлович  прерывает  рассказ.  Его  скуластое  лицо
еще  в  большем  напряжении  вытягивается,  а  короткие,  с  уз¬
ловатыми  пальцами  руки  неспокойно  шарят  по  карманам.
Закурив,  он  провожает  глазами  прогромыхавший  милю  нас
порожняк,  поданный  под  уголь,  и  продолжает,  но  уже  другим
голосом,  с  нотками  тревоги.
 — 	Заснул  я  под  сосной,  а  проснулся  в  мешке.  В  натураль¬
ном  мешке,  и  слышу,  несут  меня,  раба  божьего,  немцы  к  себе
в  плен.  Несут  и  тихо  меж  собой  переговариваются.  По  голо¬
сам  определяю  —  трое.  Боже,  что  я  подумал  в  те  минуты!
 Во  рту  у  меня  привкус  крови,  голова  как  котел  гудит.
Выходит,  съездили  они  меня  чем-то  по  макушке.  А  руки  не
связанные.  Кляпа  во  рту  тоже  нет.  Хотел  было  заорать.  По¬
том  сообразил:  зачем?  Хоть  и  в  мешке  я,  а  как-то  хитрить,
думаю,  надо.  Притворюсь  мертвым.  Нет,  мертвым  не  выйдет,
а  вот  за  дурака  сойду.  Ведь  по  голове-то  они  меня  тяпнули.
Да  так,  что  все  кругом  идет.  Вот,  думаю,  на  первый  случай
выход,  а  там  придумаю,  что  дальше  делать.  Даже  шевелиться
не  стал.  Прислушиваюсь.  Перебрасывают  они  меня  как  куль
муки  —  с  плеча  на  плечо.  Идут  бойко.  Я  и  сейчас-то  не  шиб¬
ко  много  тяну,  а  тогда  с  голодухи  если  во  мне  килограммов
246

пятьдесят  было  —  хорошо.  Да  и  то  со  всей  солдатской  аму¬
ницией.  Несут  они  меня,  а  я  от  обиды  и  нелепости  случая
сознание  теряю.
 Ну  что  же  это  с  Петром  Чугуновым  произошло?  Может
быть,  его  в  другом  мешке  несут?  А  может,  убили?  Уж  лучше
бы  и  меня  ухлопали,  чем  вот  так,  как  кота  в  мешке...  И  как
же  все  случилось?  Не  поверите,  то  в  жар,  то  в  холод  меня
бросает  от  этих  загадок.
 Сергей  Михайлович,  не  докурив  одной  сигареты,  вновь
суетливо  хлопает  себя  по  карманам.  Прикурив  от  сигареты
новую,  он  как  будто  немного  успокаивается.
 —  Вот  же  бывает.  Ну  ладно,  стал  я  опять  прислушиваться.
Хотя  и  трое  несут  меня,  но  чувствую,  что  приморились,  уже
давно  топают.  Дышат  тяжело  и  идут  почти  молча...  По  снегу-
то  тяжело.
 Слышу,  спускается  мой  немчура,  на  котором  я  еду,  по  сту¬
пенькам.  Значит,  пришли,  и  сердце  мое  совсем  зашлось.  За¬
несли  меня  они  куда-то  и  бросили,  как  дрова,  на  землю.
Бросили,  что-то  с  минуту  погарлыгали  по-своему  и  пошли.
 Я  лежу,  не  шевелюсь.  Тихо.  Только  тикают  у  меня  часы
на  руке,  и  от  этого  еще  жутче  становится.
 Полез  потихонечку  в  карман  и  достал  перочинный  нож,
каким  я  концы  всегда  у  проводов  заделываю.  Я  о  нем  вспо¬
мнил,  еще  когда  меня  несли,  но  берег  это  оружие  на  крайний
случай.  Прорезал  дыру,  выглянул:  землянка  пустая.  Только
светится  в  углу  керосиновая  лампа.  Наша,  русская  лампа  с
семилинейным  стеклом.  И  такая  меня  злость  взяла:  ах  вы,
думаю,  гады,  нашу  лампу  у  какой-то  старушки  отняли!  Распо¬
лосовал  я  этот  мешок  напрочь  и  выскочил.  Смотрю  кругом,
оружие  ищу.  Нигде  ничего  нету,  лишь  у  печки  топорик  сапер¬
ный  стоит.  Дрова,  видно,  они  им  колют.  Я  его  цап  —  и  к  две¬
ри,  и  тут  слышу  голоса  и  шаги.
 Эх,  дурак,  чуть  бы  мне  раньше  из  мешка  вылезти.  При¬
жался  к  двери,  замер.  Входят  сразу  двое.  Я  того,  который
ближе  ко  мне,  чирик  топориком,  а  второй  меня  в  зубы  как
звезданет  чем-то...  Но  я  и  до  него  дотянулся  —  и  пулей  из
землянки.
 Выскочил,  не  чувствую  под  собой  ног,  во  рту  выбитые  зубы
тарахтят,  а  топорик  не  бросаю.  Бегу  как  оглашенный  и  сам
толком  не  знаю  куда.  Ведь  темно  еще.  Но  направление  вы¬
брал  правильное.  Как  я  бежал,  объяснить  не  могу,  но  про¬
скочил  сразу  две  передовые,  фашистскую  и  нашу,  махнул
где-то  между  минными  полями,  в  общем,  не  бежал,  а  летел.
Когда  смерть  человеку  в  глаза  заглянет,  то  он  сразу  смелым
247

п  находчивым  становится...  Так  вот  и  очутился  у  своих  с  то¬
пориком  в  руках.
 Напряжение  в  голосе  Сергея  Михайловича  спало.  Он,  как
бегун,  достигнув  финиша,  вдруг  перешел  на  шаг,  расслабив
мускулы  своего  тела.  В  глазах  погас  огонек  тревоги.  Рассказ
еще  не  окончен,  но  то  главное,  что  так  волновало  Назарова
и  теперь,  спустя  столько  времени,  прошло.  Он,  конечно,  до¬
скажет  эту  историю,  но  без  охоты,  а  главное  —  без  того  вол¬
нения,  какое  испытывал  вначале.
 Он  даже  поменял  позу.  Раньше  мне  казалось,  что  Назаров
готов  в  любую  минуту  подняться,  даже  вскочить,  —  в  таком
напряжении  он  сидел.  А  сейчас,  откинувшись  на  спинку  и
подставив  лицо  скупым  лучам  осеннего  солнца,  смотрит  через
замусоренный  шахтный  двор  на  кромку  темного  леса  и  блед¬
ного  стынущего  неба.  Я  жду,  а  он  не  спешит.
 —  Позже,  когда  разбирались  со  мной,  никак  не  могли  по¬
нять,  как  это  я  мог  махнуть  через  передовые  и  минное  поле.
Как  это  ни  немцы,  ни  наши  не  подстрелили  меня,  когда  я
давал  стрекача.
 А  я  и  сам  толком  понять  не  могу,  как  все  случилось.  Бе¬
жал,  говорю,  как  по  раскаленной  плите.  И  все.
 «А  не  приснилось  ли  тебе  все?  —  спрашивают  меня.  —
Что-то  уж  очень  чудно  получается.  За  три  часа  ты  починил
линию,  побывал  в  плену,  убил  двух  фашистов  и  прибежал  до¬
мой.  Что-то  ты  темнишь,  брат?»
 Я  и  сам  мог  подумать,  что  сон,  если  бы  не  мои  выбитые
зубы  да  немецкий  топорик  с  замерзшими  пятнами  крови.
 ...Долго  со  мной  возились.  Тогда  ведь  строго  относились.
 «Да  какой  же  это  плен,  когда  я  и  в  лицо-то  немцев  не  ви¬
дел?»  —  говорю.  «Все  равно,  раз  у  врага  в  руках  побывал,
значит,  должен  соответствующую  проверку  пройти».  —  «Ну
проверяйте!»
 Вот  и  проверили.  Хорошо,  что  Петро,  мой  напарник,  на¬
шелся.  Он  к  утру  заявился,  уже  после  того,  как  я  из  плена
этого  несчастного  бежал.
 А  что  вышло?  Когда,  значит,  я  уснул,  Петра  тоже  сразу
морить  стало.  «Стою,  —  говорит  он,  —  подле  тебя  и  чувствую,
что  натурально  сплю».  Тогда  он,  чтоб  не  заснуть,  решил  прой¬
тись  дальше  по  линии.  Посмотреть  заодно.  И  отошел-то,  гово¬
рит,  всего  на  триста,  четыреста  метров,  а  вернулся,  меня  уже
нет.  Сначала  подумал,  что  не  туда  попал.  Ведь  темно,  ночь
хотя  и  лунная,  а  ночь.  Потом  нашел  концы  оборванного  про¬
248

вода,  какой  мы  соединяли.  А  меня  нет.  Вот  он  и  ходил  по
лесу  и  искал  меня  до  рассвета  самого.
 Когда  все  выяснили  и  передали  меня  опять  в  нашу  часть,
мой  командир  говорит:
 «За  свой  подвиг  ты,  сержант  Назаров,  достоин  ордена.  Пра¬
вильно  вел  себя  в  сложной  обстановке.  Но  ты,  сержант  Наза¬
ров,  достоин  и  наказания,  потому  что  заснул  на  боевом  посту.
С  одной  стороны  —  подвиг,  а  с  другой  —  тяжелый  проступок.
Если  из  подвига  вычесть  проступок,  получается  все  же  отва¬
га.  Вот  поэтому  мы  представляем  тебя  не  к  ордену,  а  только
к  медали,  к  медали  «За  отвагу».
 Вот  какие  штуки  война  выкидывает,  —  поднимаясь  на
ноги,  заключил  свой  рассказ  Назаров.  Теперь  его  голос  зву¬
чит  почти  задорно,  насмешливо.  —  Ну  ладно,  пойду  я.  Вон
там  уголек  с  нашего  участка  грузят,  —  кивает  он  в  сторону
порожних  платформ.  —  Узнаю,  сколько  мы  сегодня  дали.
 ТРИ  НАГРАДЫ
 Мы,  трое  журналистов,  целый  день  ходили  из  цеха  в  цех
Нижне-Тагильского  металлургического  завода  и,  конечно,  не
смогли  обойти  и  половины  этого  гиганта.  К  вечеру,  обессилен¬
ные,  уже  безразличные  ко  всему,  что  нам  показывают,  попа¬
даем  в  доменный  цех.
 —  Что  вы,  да  это  же  самое  интересное  в  металлургии,  —
торопливо  говорит  молодой  инженер  Игорь  из  заводоуправле¬
ния,  любезно  согласившийся  сопровождать  нас.  Он  искренне
боится,  что  мы  пропустим  в  нашем  путешествии  по  заводу
главное  и  ничего  не  поймем.  —  Здесь  рождается  металл.  —
И  тут  же  сокрушенно  добавляет:  —  Эх,  пошли  мы  неправиль¬
но,  не  по  циклу.  Надо  было  начинать  с  доменного,  потом  в
мартеновский  и  кончать  прокатным.  Тогда  бы  у  вас  было  пол¬
ное  представление.  А  так  разорвали  процесс...  Говорил  же...
 Нам  действительно  предлагали  осмотр  с  доменного  произ¬
водства,  но  мы  настояли  начать  его  с  рельсобалочного  цеха.
Там  на  днях  вступил  в  строй  рельсозакалочный  агрегат.  Сло¬
во  «агрегат»  к  нему  вряд  ли  подходило.  Это  был  целый  цех.
Но  главное  его  чудо  в  том,  что  он  вдвое  увеличивал  продол¬
жительность  жизни  рельсов.  Агрегат  спроектировали  и  по¬
строили  уралмашевцы,  и  мы,  собственно,  из-за  него  приеха¬
ли  на  завод.
 Даже  сейчас,  после  того  как  побывали  во  многих  цехах,
самым  сильным  оставалось  впечатление  от  рельсобалочного
цеха,  где  установлен  этот  уникальный  агрегат.  Стоило  закрыть
глаза,  как  начинали  витать  огненные  змеи.  Добела  раскален¬
249

ные  слитки  металла,  вынырнув  из  печей,  стремительно  мча¬
лись  через  обжимные  клети  прокатного  стана.  Со  скоростью
курьерского  поезда  пробежав  километровый  пролет  цеха,  сли¬
ток  превращался  в  рельс.  В  цехе  почти  нет  людей.  Только
операторы  на  пультах  управления,  да  изредка  покажется  на¬
ладчик.  Готовые  рельсы  попадают  в  этот  чудо-агрегат,  даю¬
щий  им  двойную  жизнь...
 Пробыли  в  цехе  часа  два-три,  набили  записями  блокноты
и  пошли  дальше.
 В  доменном  в  ожидании  выдачи  плавки  я  испытал  то  ощу¬
щение,  какое  часто  приходилось  переживать  в  Третьяковке,
Эрмитаже  или  Русском  музее.  Обычно  бродишь  по  их  тихим
и  бесконечным  залам  и  комнатам  до  изнеможения.  Уже  ни¬
чего  не  воспринимая,  садишься  перед  какой-либо  картиной
или  скульптурой.  Голова  так  забита  виденным  за  день,  что
боишься  пошевелиться.  Кажется,  вот-вот  все  начнет  рассы¬
паться...
 Так  и  тут.  Идти  и  смотреть  выдачу  плавки  нет  сил.  Сел
на  грубо  сколоченную  лавку  в  полутемном  пролете  цеха  и
слежу  за  тем,  как  канавный  заканчивает  последние  приготов¬
ления  для  приема  металла.  Мне  видна  часть  желоба-канавы.
Ее  недавно  заново  вымазали  свежей  огнеупорной  массой.
По  нему  через  несколько  минут  из  домны  вниз  устремится
жидкий  чугун.  У  канавы  проворно  хлопочет  юркий  и  немного
смешной  в  своей  нетнущейся  брезентовой  одежде  человек.
Он  низкоросл,  щупл  и  никак  не  походит  на  тех  богатырей
сталеваров  и  доменщиков,  каких  мы  привыкли  видеть  на
картинах  современных  художников.  Это  разительное  несоот¬
ветствие  развеселило  меня,  и  я  стал  смотреть  на  других  до¬
менщиков.  Богатырей  не  было.  Все  обычные,  нормального  те¬
лосложения  люди,  а  этот  канавный  даже  среди  них,  невысо¬
ких  и  приземистых,  казался  хлипким.
 После  того  как  плавка  была  выдана  и  мы  уже  собирались
уходить,  я  сказал  о  своем  наблюдении  нашему  гиду  Игорю.
 — 	Да  что  вы?  Наш  Иван  Семенович  любого  металлурга  за
пояс  заткнет.  И  тех,  с  кого  картины  пишут.  Он  герой
войны.  Иван  Семенович!  —  вдруг,  повернувшись,  позвал  он
канавного.  —  На  минутку!
 Когда  тот  подошел,  инженер  предложил:
 — 	Познакомься,  Иван  Семенович.
 — 	Кожухов!  —  ткнул  он  нам  по  очереди  свою  твердую,  как
дерево,  руку.  —  Кожухов!
 Теперь  я  мог  разглядеть  Ивана  Семеновича.  Вблизи  он  не
казался  столь  тщедушным.  Похожим  на  подростка  его  делала
250

одежда  —  широкая,  стоящая  колом  брезентовая  куртка,  такие
же  штаны  и  большая  войлочная  шляпа.  На  ногах  обрезанные,
без  голенищ  валенки,  тоже  преогромные.  В  каждом  поместят¬
ся  обе  ноги  Ивана  Семеновича,  и  еще  осталось  бы  место.  Ему
лет  сорок  пять,  а  может,  и  все  пятьдесят.  Лицо  сухое,  про¬
копченное,  с  веерами  морщин  у  светло-серых  и  даже  каких-
то  белесых,  словно  вылинявших  от  жаркого  огня  глаз.
 О  чем  говорить  с  Кожуховым,  я  понятия  не  имел  и  предо¬
ставил  это  своим  коллегам.  Те,  видно,  тоже  не  были  располо¬
жены  к  еще  одной  беседе,  и  разговор  не  клеился.
 — 	Да  брось  ты,  Иван  Семенович,  про  работу,  —  бойко  вме¬
шался  наш  инженер.  —  Им  весь  день  про  нее  толкуют.  Блок¬
ноты  распухли.  Расскажи  лучше,  как  ты  свои  награды  полу¬
чил.  —  И,  повернувшись  к  нам,  добавил:  —  Знаете,  Иван  Се¬
менович  недавно  три  награды  отхватил,  и  все  за  войну.  Вот
случай  прямо  как  в  сказке.  Расскажите,  Иван  Семенович!
 Темное  лицо  Ивана  Семеновича  залила  краска.  Видимо,  и
он  не  ожидал  такого  оборота  разговора.  Он  повел  плечами.
 — 	А  чего  тут  рассказывать...  —  И  вдруг  с  каким-то  оже¬
сточением  добавил:  —  Случай  как  случай  и  к  делу  не  касает¬
ся.  Товарищей  интересует,  как  мы  тут  работаем.  Ну  так  я  и
рассказываю...
 Канавный  говорил  о  своей  работе,  ругал  мастера  за  плохое
качество  огнеупорных  материалов  и  просил  обязательно  за¬
писать  его  «критику  в  блокнот».
 А  меня  теперь  интересовали  три  его  награды,  полученные
почти  через  четверть  века.  Я  знал,  что  сейчас  никакого  рас¬
сказа  об  этом  удивительном  случае  не  получится,  и  думал,
как  бы  договориться  с  Иваном  Семеновичем  о  новой  встре¬
че,  по  возможности  в  другой,  более  располагающей  к  воспо¬
минаниям  обстановке.
 ...Ее  мне  устроил  наш  гид  Игорь  на  другой  день.  Разговор
состоялся  в  номере  гостиницы,  под  соответствующий  «муж¬
ской  антураж».  Так  обозвал  наш  импровизированный  стол
мой  сосед-командированный,  милейший  Николай  Михайлович.
За  неделю  жизни  в  одном  номере  мы  сдружились,  я  рассказал
Николаю  Михайловичу  о  «неожиданных»  наградах  Кожухова,
и  мы  решили  принять  героя  войны  вместе.
 По-хозяйски  оглядев  нехитрую  буфетную  сервировку,  Иван
Семенович  легко  сдвинул  с  переднего  края  в  глубь  стола  к
стене  коробку  конфет  и  бутылку  шампанского,  буркнув  что-
то  насчет  «баловства»  и  «дурной  траты  денег».
 Инициативу  перехватил  все  тот  же  гид-инженер  Игорь,  и
251

через  четверть  часа  у  нас  уже  наладилась  обычная  мужская
беседа.  Вот  что  я  узнал  о  судьбе  трех  наград  бывшего  сер¬
жанта,  а  ныне  доменщика  Нижне-Тагильского  металлургиче¬
ского  завода  Ивана  Семеновича  Кожухова.
 — 	Со  мной  в  жизни  разные  происшествия  случались.  Так
что  я  давно  перестал  удивляться.  А  после  этой  истории  уже
и  в  чудеса  готов  верить.  Надо  же,  три  награды  сразу  объяви¬
лись.  Да  какие  —  два  ордена  и  медаль  «За  отвагу».
 Иван  Семенович  говорит  скороговоркой,  легко,  точно  под¬
шучивает  над  собой.  Щурит  свои  белесые  глаза,  на  лице  чуть
плутоватая  улыбка.  Смотрит  он  вроде  бы  простодушно,  а
взгляд  такой,  что  сразу  и  не  поймешь,  что  он  о  тебе  думает.
Слушаешь  и  не  знаешь,  чем  он  кончит  рассказ:  хочет  —  поми¬
лует,  хочет  —  казнит.  С  таким  ухо  держи  востро.  А  Иван  Се¬
менович  уже  выпил,  язык  у  него  развязался,  и  тут  нужно
быть  особенно  настороже.
 — 	А  как  все  вышло?  Вот  так  же  мы  сидели  с  ребятами.
Ну,  как  оно  бывает?  Выпили.  Показалось  мало.  Сбегали.  Раз¬
говорились  вовсю.  Начали  вспоминать,  кто  где  воевал  да  ка¬
кие  случаи  были.  Я  возьми  да  и  расскажи,  как  «языка»  поймал.
 А  было  так.  Подходили  мы  тогда  к  нашей  границе  с  Поль¬
шей.  Кажется,  где-то  под  Белостоком  было.  Готовилось  боль¬
шое  наступление.  А  перед  наступлением,  известное  дело,
«язык»  нужен,  да  не  один.  И  вот  на  нашем  участке  разведчи¬
ки  его,  проклятого,  никак  достать  не  могут.  Каждую  ночь
через  наши  окопы  к  немцам  шастают,  потери  несут,  а  чтобы
добыть  —  никак,  и  все.  Я  их  со  своим  отделением  провожаю
через  минные  поля  до  ничейной,  потом  встречаю,  всю  ночь
канитель  идет,  а  толку  никакого.  Надоело  мне  это.  Развед¬
чики  днем  дрыхнут,  а  мы  и  ночью  с  ними  возимся,  и  днем
нас  с  позиции  никто  не  сымает.  Говорю  я  ихнему  лейтенанту:
 «Ничего  у  вас  так  не  выйдет,  друзья  хорошие,  только  лю¬
дей  положите.  Немец  перед  нами  потревоженный.  Ему  надо
передышку  дать  хоть  неделю.  Пусть  он  забудет  про  вас,  а
вы  про  него,  а  потом  и  катай.  Да  не  так,  гамузом,  а  одному
или  вдвоем,  чтоб  тихо,  не  шелохнулась  травинка...»
 «Нет,  —  отвечает  лейтенант.  —  Неделю  не  можем  ждать.
Приказ.  Да  и  по  одному  мы  никогда  не  ходим».
 «Ну  тогда  вы,  друзья  хорошие,  и  вообще  его  не  возьмете,  —
говорю.  —  Ты  что  думаешь,  в  тайге  зверя  пошел  и  взял?
Зге,  ты  за  ним  походишь,  потопчешь  траву,  а  тут  не  зверя,
а  человека  выследить».  Поговорили  мы  с  ним,  даже  по¬
кричали  дружка  на  дружку,  да  так  и  разошлись.
 Разошлись,  а  душа  у  меня  болит.  Жалко  этого  лейтенанта,
252

жалко  его  парней,  каких  он  теряет,  да  и  своих  ребят  тоже.
Придет  ночь,  и  опять  та  же  мочала,  начинай  сначала.  Пошел
я  в  землянку,  где  они  отсыпались  днем,  и  говорю  лейтенанту:
 «Достану  тебе  «языка»,  ставь  магарыч  и  давай  три  дня
сроку».
 «За  магарычом  дело  у  нас  не  заржавеет,  —  отвечает  лей¬
тенант  и  достает  баклагу,  —  а  вот  со  сроком  —  как  началь¬
ство  скажет».
 Скрепили  мы  наш  договор,  закусили  немецкими  консерва¬
ми.  Разведчики  народ  богатый,  всегда  у  них  все  есть.  И  по¬
шел  он  к  начальству  наш  план  докладывать.  Возвращается
веселый.
 «Идем,  —  говорит,  —  зовут».
 Рассказал  я,  как  действовать  собираюсь.  Одобрили,  все  хо¬
рошо.  Но  одному  идти  не  разрешают  —  бери  напарников.
 Я  не  соглашаюсь.  Если  бы  охотника-таежника,  да  и  то  то¬
го,  какого  знаю  в  деле,  а  так  ни  к  чему.  Одно  баловство.
Только  этого  человека,  да  и  себя  губить.  Долго  спорить  не  ста¬
ли.  Видно,  им  этот  «язык»  вот  так,  по  горло,  нужен  был.
 В  ту  же  ночь  и  пошел  к  немцам  в  гости.  Позицию  их  знал
как  свои  пять:  и  в  бинокль,  и  в  трубу  много  раз  разглядывал,
помнил,  где  какой  кустик,  где  какая  балка.  Но  пошел  я  к  ним
другой  дорогой,  попросил  саперов  еще  один  проход  в  минном
поле  сделать.  Хотя  и  дальше  выходило  идти,  да  надежнее.
На  ничейную  пробрался  благополучно.  Почти  к  самым  окопам
ихнего  боевого  охранения.  Замаскировался.  Эти  кустики  я
давно  облюбовал.  Сделал  себе  там  за  ночь  скрадок,  какие  мы
делаем  подле  косачиных  токов  у  себя  в  тайге,  и  стал  ждать
рассвета.  Пришел  день,  и  вот  она  передо  мной,  окопная  жизнь
немцев,  как  на  ладони.  Эх,  думаю,  была  бы  у  меня  мелкаш-
ка,  я  бы  их,  как  косачей  *,  отсюда  пощелкал.
 И  вдруг,  резко  повернувшись  ко  мне,  Иван  Семенович  спро¬
сил,  переходя  на  «ты»:
 —  Ты  когда-нибудь  видел,  как  на  косачей  с  мелкашкой
охотятся?  Ну,  это  диво  —  в  цирке  такого  не  увидишь.  Мел-
кашка  бьет  почти  беззвучно.  Птица  тебя  не  видит.  Бывает,  на
березе  сидит  десяток,  а  то  и  больше  косачей.  Красавцы  один
к  одному,  царь-птица.  И  вот  их  начинаешь  по  одному  снизу
снимать.  Щелк  —  и  падает  самый  нижний,  а  верхние,  повер¬
нув  голову  набок,  смотрят:  что  это  с  ним  случилось?  А  ты  тем
временем  снимаешь  второго.  Так  можешь  перещелкать  всех.
Только  бить  надо  обязательно  с  нижнего.  Если  начнешь  с
 Косач  —  на  Урале  так  называют  тетерева.
253

верхнего,  то,  падая  вниз,  он  спугнет  всю  стаю.  Вот  такая  глу¬
пая  птица.
 — 	Не  глупая,  —  вмешался  в  разговор  Николай  Михайло¬
вич.  —  Это  у  нее  инстинкт  такой.  Когда  тетерева  садятся  на
ночевку  на  березы,  то  потерю  одной  птицы  от  нападения  фи¬
лина  или  совы  стая  считает  законной  данью.  Вот  они  и  не
улетают.  А  человек  приспособился  и  подло  использует  этот
природный  инстинкт...
 Ивэн  Семенович  удивленно  поднял  свои  чуть  затуманенные
хмелем  глаза  на  моего  соседа,  дождался,  пока  тот  кончит  го¬
ворить,  и,  словно  наконец  найдя  желанного  собеседника,  об¬
радованно  спросил:
 — 	А  ты  что,  тоже  охотник?
 — 	Не-а,  —  в  тон  ему  весело  ответил  Николай  Михайло¬
вич.  —  Читал  про  этих  птиц...
 — 	А-а-а,  —  разочарованно  протянул  Кожухов,  и  внезапно
вспыхнувший  интерес  его  тут  же  погас.
 — 	Ну  а  немцы  не  косачи,  да  и  не  за  тем  я  сюда  пробрал¬
ся.  Мое  дело  лежи  и  наблюдай.  День  я  проторчал  в  своей  бер¬
логе,  и  показался  он  мне  годом.  Все  тело  занемело,  ни  рукой,
ни  ногой  пошевельнуть...  За  три  года,  видно,  отвык  от  такой
охоты.  Ночь  опять  промаялся  между  сном  и  явью.  Думал,  не
дождуся  утра,  замерз,  дело  ведь  к  осени.  А  на  второй  день
уже  легче  стало.  Пообвыкся.  И  немцев  почти  всех  в  лицо  стал
опознавать,  словно  своих  знакомых.  Все  знал:  когда  они
завтракали,  когда  обедали  и  ужинали,  когда  сменяли  караулы.
 Ну  и  точный  народ  эти  немцы.  Даже  здесь,  в  боевом  охра¬
нении,  под  носом  у  нашей  передовой,  у  них  все  расписано  по
часам  и  минутам.  Вечером  даже  слышал,  как  они  песни  свои
после  ужина  под  губную  гармошку  пели.  Два  дня  и  две  ночи
следил  за  их  жизнью,  а  на  третью  решил  кончать  эту  волын¬
ку.  Выследил,  что  раз  в  сутки  им  приносят  горячую  пищу.
Несет  термос  солдат  уже  в  сумерках,  когда  легче  пройти  по
открытому  полю  не  замеченным  с  нашей  стороны.  Хорошо,
думаю,  время  подходящее  и  для  меня.  Соображаю  —  брать
его  лучше,  когда  он  идет  обратно.  Одни  будут  заняты  ужином
или  своими  песнями,  а  другие,  те,  кто  послал,  поду¬
мают  —  задержался,  и  сразу  не  хватятся.  Только  надо  мне
вовремя  успеть  выползти  из  своего  скрадка  и  залечь  в  засаду
на  его  дороге.
 ...Все  вышло  как  по  писаному:  подстерег  я  этого  фашиста,
сбил  с  ног,  он  даже  не  пикнул.  Кляп  в  рот,  руки-ноги  связал  и
потащил.  Тяжелый,  как  свинец.  Проволок  я  его  на  себе  мет¬
ров  двести,  слышу,  духу  у  меня  не  хватает,  вот  сердце  лопнет.
 254

А  немец  мой  зашевелился.  Думаю,  что  я  его,  дуралея,  буду
тащить?  Пусть  топает.  Развязал  ноги,  помусолил  перед  носом
пистолетом  и,  как  кобеля  на  поводу,  впереди  себя  повел.  Ни¬
чего,  сговорчивый  оказался,  пошел.
 Так  мы  и  прибыли  с  ним  благополучно  к  своим...
 Рассказал  я  эту  историю  ребятам,  а  они  и  спрашивают:
«Ну  и  какая  же  тебе  награда  за  этого  фрица  вышла?»
А  я  развожу  руками:  стыдно  отвечать.  Никакой.  Хотел  бы¬
ло  рассказать  еще  один  случай,  да  не  решился,  вдруг  поду¬
мают,  что  треплюсь.  Ну  и  прикусил  язык.  Обидно.  Сижу  сре¬
ди  своих  же  ребят-фронтовиков  и  объясняю,  как  будто  бы
оправдываюсь:
 «Мне,  друзья  хорошие,  как-то  не  везло  на  этой  распрокля¬
той  войне.  Все  в  госпитали  попадал,  а  из  госпиталя  каждый
раз  в  другую  часть...  Слухи  доходили...  вроде  представляли
к  наградам,  а  где  они?»
 «А  ты  напиши  в  наградной  отдел  Министерства  оборо¬
ны,  —  советуют  ребята.  —  За  такой  случай  награда  обяза¬
тельно  должна  быть».
 «Да  что  там  этот  случай,  —  горячусь  я,  —  еще  не  такие
были,  да  и  то...»
 А  хлопцы  в  одну  душу:  напиши,  и  все.  И  стали  рассказы¬
вать  о  случаях,  когда  ордена  и  медали  находили  своих  хозяев
через  много  лет.  Лешка  Кутырев  со  второй  печи  говорит,  что
он  читал  в  газете  про  такой:  человек  был  награжден  в  граж¬
данскую  войну,  а  получил  орден  через  сорок  лет.  Вот  сколь¬
ко  искала  его  награда,  а  все  же  нашла.
 Что  же,  думаю,  напишу  и  я,  в  лоб  за  это  не  ударят.  На¬
писал.  Только  про  этот  случай.  А  приходит  бумага  на  три  на¬
грады.  Веришь,  так  растерялся,  аж  заплакал.  Схватил  я  эту
бумагу  —  и  айда  к  ребятам,  спасибо  сказать  за  совет.  Конеч¬
но,  не  только  спасибо.  А  хотел,  видно,  и  доказать,  что  вот  не
трепался  я.  Тоже  не  хуже  других  воевал.  Слаб  человек...
 Иван  Семенович  прерывает  рассказ.  Задумчиво  смотрит
перед  собою,  точно  прислушиваясь  к  чему-то  внутри  себя.  По¬
том,  словно  очнувшись,  продолжает:
 —  Собрались  мы  обмыть  эти  награды,  и  начал  я  их  по
порядку  раскладывать,  какая  за  что.  Ребята  мне  помогают.
 Значит,  за  поимку  «языка»  под  Белостоком  вышел  мне
орден  Красной  Звезды.  Все  подтверждают.  Да  и  сам  знаю,
что  за  такие  дела  обычно  «Звездочки»  давали,  да  и  по  време¬
ни  совпадает...
 А  вот  этот  —  «Отечественная  второй  степени»  —  за  нашу
255

другую  вылазку  в  тыл  к  немцам.  Тогда  меня  ранило,  ребята
вынесли,  и  я  прямиком  в  госпиталь.  Уже  в  третий  раз.
 И  еще  одна  награда  —  медаль  «За  отвагу».  Она  меня  иска¬
ла  дольше  других,  двадцать  пять  лет...  Вон  мой  сменщик
Колька  Брындин,  так  ему  в  аккурат  столько...  Уже  и  армию
отслужил,  и  дети  пошли,  а  моя  награда  все  ждала...
 Иван  Семенович  вновь  умолкает.  Радость  на  его  лице  за¬
тухает,  глаза  грустнеют.
 —  Она  самая  дорогая  для  меня,  дороже  двух  тех  орденов.
И  не  только  потому,  что  первая,  а  потому,  что  представили  к
ней  летом  сорок  первого.  А  что  это  было  за  время,  ты,  браток,
должен  понять...
 Здорово  тяжелый  бой  тогда  у  нас  вышел  под  белорусским
селом.  И  села-то  там  никакого  не  осталось,  только  печные  тру¬
бы  обгорелые  да  кучи  угля,  а  людей  мы  своих  потеряли...
Многие  мои  дружки,  с  кем  действительную  ломал,  там  голо¬
вы  сложили.  Ведь  я  в  кадровой  перед  войной  был.  Срок  уже
вышел,  да  задержали...
 Почитай,  весь  взвод  наш  под  той  деревней  выбили.  Одно
только  и  утешение,  что  фашистов  еще  больше  положили.
 Лейтенант  наш  уже  в  госпитале  мне  сказал,  что  всех,  кто
в  живых  остался,  за  этот  бой  к  награде  представили...
 Вот  и  выходит,  что  за  эту  деревню  сгоревшую  мне  «Отва¬
га»  была
 — 	Да,  случай,  —  словно  очнувшись,  спохватился  инже¬
нер,  —  надо  ж  такое...  —  И,  вспомнив  о  своих  обязанностях
тамады,  стал  хлопотать  у  стола.
 — 	Чего  только  на  этой  войне  не  было...  —  раздумчиво  про¬
тянул  Николай  Михайлович.  —  И  каждый  помнит  на  ней,
проклятой,  свое.  Мне  вот  как  кто  о  ней  начинает  говорить/
так  я  сразу  вижу,  будто  мы  бежим  по  полю  на  немецкие  око¬
пы  и  вдруг  у  солдата,  что  впереди  меня,  со  всего  маху  отры¬
вается  рука  и  летит,  как  палка,  в  сторону.  Солдат  еще  бежит,
а  руки  уже  нет...  Это  меня  так  поразило,  так  ошарашило,  что
с  тех  пор  вся  война  моя  вот  в  этой  руке...
 А  ведь  казалось,  я  и  почище  видел,  потому  что  случилось
это  уже  на  третий  год  войны.  К  тому  времени  немцы  меня
уже  и  с  самолета  спешили,  и  врачи  в  госпитале  почти  метр
дырявых  кишок  из  меня  выбросили,  и  смертей  я  этих  всяких
видел-перевидел...  Но  случай  тот  прямо  срезал  меня...  Пони¬
маешь,  человек  бежит,  в  правой  —  карабин,  а  левая  отрывает¬
ся  и  со  свистом  летит.  Я  и  взрыва  никакого  не  видел,  а  руку
как  бритвой,  и  солдат  на  ходу  повернул  голову  и  смотрит,  ку¬
да  она  упадет...
 256

Мы  молчали,  пораженные  неожиданным  рассказом  Нико¬
лая  Михайловича.  Молчал  и  он,  будто  вдруг  почувствовав
гнетущую  неловкость  своих  слов.  Николай  Михайлович  уди¬
вил  меня  не  столько  этим  неожиданным  рассказом,  сколько
тем,  что  открылся  совсем  другим  человеком.  «Молчал,  молчал
и  выдал!»  —  глядели  мы  на  него.  Абсолютно  штатский,  за¬
метно  располневший  добряк,  работавший  начальником  про¬
изводства  на  одном  из  воронежских  заводов,  хороший  семья¬
нин  (он  все  время  рассказывал  мне  о  своих  детях  —  дочери-
студентке  и  сыне-школьнике,  которых  уже  не  видел  «почти
десять  дней»),  оказывается,  был  лихим  военным  летчиком-ист¬
ребителем,  а  кончал  войну  в  пехоте,  «полевым»,  как  он  вы¬
разился,  командиром  взвода.
 Слушая  его  рассказ,  меня  опять,  уже  в  который  раз,  пора¬
зила  укоряющая  мысль:  «Вот  живу  с  человеком  неделю  под
одной  крышей,  вечерами  говорим  бог  знает  о  какой  чепухе,
рассказываем  анекдоты,  и  не  знаю,  кто  он?  И  что  обидно,  три
дня  строю  планы,  добиваюсь  встречи  с  Кожуховым,  Николай
Михайлович  мне  в  этом  помогает,  а  рядом  со  мною  такой  же,
а  может,  еще  больший  герой  войны,  и  я  до  сих  пор  ни  одним
словом  с  ним  не  обмолвился.  Ну  и  психолог,  ни  черта  я  в
людях  не  разбираюсь».
 И  мне  так  обидно  стало  на  себя  и  еще  кого-то,  так  мутор¬
но  и  не  по  себе,  что  если  бы  не  было  рядом  этих  людей,  то,
наверное,  заплакал.
 Видимо,  это  понял  Николай  Михайлович  и  на  мой  укоряю¬
щий  взгляд:  «Что  же  это  вы?»  —  добродушно  ответил:
 — 	Это  в  вас  вино  бунтует.  —  И,  вдруг  повернувшись  ко
всем,  будто  замаливая  какой-то  свой  грех,  весело  предло¬
жил:  —  Знаете  что?  Давайте  я  вам  расскажу  смешную  исто¬
рию!
 СМЕШНАЯ  ИСТОРИЯ
 — 	Тоже  на  войне  приключилось,  —  неторопливо  и  степен¬
но,  как  заправский  рассказчик,  начал  Николай  Михайло¬
вич.  —  Воевал  я  тогда  под  Ленинградом.  Загнал  нас  немец  в
болота.  И  он  не  может  дальше  идти,  и  нам  отступать  неку¬
да  —  по  шею  в  вонючей  жиже.  Окопы  рыть  нельзя  —  кругом
хлюпает.  А  ведь  фронт,  и  его  держать  надо...
 Соорудили  мы  себе  из  чахлых  березок  и  осинок  что-то
среднее  между  землянками  и  блиндажами  и  сидим  в  них,
как  куры  на  нашестах.  На  пол  ступить  нельзя,  потому  что  там
во  дай  болотная  жижа  постоянно  стоит.  И  мы  ее  из-под  себя
всю  зиму  котелками  вычерпывали.  У  немцев  такая  же  жи-
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI 	257

туха.  Только  они  по  одну  сторону  речушки,  а  мы  по  другую.
И  близко,  прямо  вот  человека  в  лицо  можно  узнать.  Кричат
нам  из  своих  нор:  «Шимифен  золдатен,  гей!»  Это  значит  по-
ихнему:  «Болотные  солдаты,  выходи!»  А  выходить  надо  было
на  речку  за  водой.
 Николай  Михайлович  пытливо  оглядел  нас,  словно  пред¬
упредил  не  торопить  его:  «Дайте  срок,  будет  вам  и  смешное,
а  сейчас  слушайте!»
 — 	Выходят,  значит,  на  этот  крик  из  укрытия  два  наших
солдата  и  шлепают  к  речке  вместе  с  фрицами  брать  воду  для
питья.
 —  Как  это  вместе?  —  перестав  жевать  и  вытянув  лицо,
спросил  инженер.  —  Что,  вместе  с  немцами  прямо  и...
 — 	Вместе.  Поначалу,  конечно,  только  ночью  за  водой  на
речку  ползали.  То  они  нашего  брата  убьют,  то  мы  их  у  прору¬
би  подстрелим.  Так  и  шла  эта  охота.  Завели  снайперов.  А  по¬
том  как-то  днем  видим,  два  немца  привязали  белую  тряпку
к  палке  и  идут  к  речке.  Мы  сначала  думали,  они  к  нам  в
плен.  Разинули  рты  —  смотрим.  А  они  дошли  до  проруби,  на¬
брали  воды  в  свои  брезентовые  ведра  и  назад  потопали.  Идут
и  тряпку  свою  белую  над  головой  несут.  Мы  смотрим,  не
стреляем.
 На  другой  день  опять  с  флагом  к  речке.  Тогда  и  мы  своих
ребят  быстренько  с  ведрами  снарядили.  Их  двое,  и  наших
двое.  Так  и  начали  каждый  день  ходить...
 Николай  Михайлович  откинулся  на  спинку  стула,  опять
обвел  нас  все  тем  же  предупреждающим  взглядом,  давая  по¬
нять,  что  рассказ  еще  не  окончен  и  «смешное»  впереди.  Его
паузу  Игорь  понял  по-своему,  рванулся  к  бутылке  и  пододви¬
нул  Николаю  Михайловичу  закуски.  Но  тот  мягко  придер¬
жал  его  руку,  потом  отодвинул  свой  стакан  и  продолжал:
 — 	Вот  и  шло  по  такому  порядку.  Немцы  машут  белой
тряпкой:  значит,  надо  идти  за  водой.
 А  как-то  приходят  наши  с  погнутыми  ведрами,  без  воды
и  с  вот  такими  фонарями.  —  Николай  Михайлович  для  боль¬
шей  убедительности  приставил  свои  кулаки  к  глазам.  —  «В  чем
дело?»  —  «Подрались»,  —  отвечают.  «Кто  первый  начал?»  Мнутся.
Вроде  они.  «Хотели  у  нас  ведра  отнять».  Вижу,  досталось
моим  хлопцам.  Прямо  аж  всхлипывают,  как  мальчишки  пос¬
ле  драки.  Да  и  как  тут  не  достанется.  Немцы  сытые,  здоро¬
вые.  А  наши  доходяги.  В  блокаде  ведь  сидим.  Ну,  думаю,
нельзя  им  этого  спускать,  бёдъ  так  они  повадятся  наших
лупцевать.  На  следующий  день  выбрал  в  своем  взводе  ребят
покрепче,  помоложе,  хороший  инструктаж  с  ними  провел.
 258

Говорю:  «Будете  нашу  честь  защищать.  Врежьте  им  так,  чтоб
больше  неповадно  было».  И  что  ты  думаешь?  Так  отделали
этих  фрицев,  что  после  как  шелковенькие  стали.  Все!  Больше
не  задирались.  Даже  здороваться  у  проруби  стали  и  «до  сви¬
дания»  по-нашему  научились  говорить.  Вот  таким  макаром
мы  всю  зиму  водичку  из  одной  реки  с  немцами  и  пили...
 Николай  Михайлович  не  спеша  взял  со  стола  пачку,  трях¬
нул  ее  и  зубами  вытащил  сигарету.  Так  же  неторопливо  до¬
стал  из  кармана  зажигалку  и  мягко  щелкнул  ей.
 Во  время  его  рассказа  я  наблюдал  за  лицом  инженера
Игоря.  Он  все  время  порывался  что-то  спросить,  но  удержи¬
вал  себя,  видно  боясь,  что  своим  вопросом  прервет  нить  за¬
хватившего  его  рассказа.  Игорь  и  сейчас,  когда  Николай
Михайлович  спокойно  раскуривал  сигарету,  долго  не  решал¬
ся  нарушить  молчание.
 — 	Неужели  так  было?  —  не  выдержал  наконец.
 — 	На  войне  бывало  еще  и  не  такое,  —  отозвался  Кожухов,
хотя  спрашивали  не  у  него.  —  А  потом  пойми  —  у  немцев
тоже  не  одни  фашисты  воевали.
 — 	А  как  же  наши  командиры?  —  спохватился  Игорь.  —
Куда  они  смотрели,  как  разрешили?  Ведь  враги  же,  война!
 — 	А  туда  же  и  смотрели,  —  усмехнулся  Николай  Михай¬
лович,  —  на  речку.  Командиром  взвода  был  я,  а  старшим  над
нами  —  ротный  Митька  Шилов.  Он  мой  одногодок,  ему  тоже
двадцати  еще  не  было.  А  потом,  если  и  еды  в  обрез,  и  воды
нет,  как  людей  убережешь?  —  И,  чуть  помолчав,  добавил:  —
На  войне,  брат,  поймешь,  почем  фунт  лиха...
 ЕЩЕ  ДО  ВОЙНЫ
 Вечером,  когда  на  шумных  улицах  большого  уральского
города  загораются  огни,  к  зданию  Свердловского  медицинско¬
го  института  идет  невысокий  черноусый  человек.  Вместе  с
говорливой  толпой  студентов-вечерников  он  входит  в  аудито¬
рию  и,  усевшись  за  стол,  неторопливо  достает  из  потертой
папки  конспекты  своих  лекций.  Человеку  за  сорок,  он,  по¬
жалуй,  самый  старый  среди  всей  этой  беспокойной  студенче¬
ской  братии.
 Друзья  добродушно  подшучивают  над  тем,  как  он  излишне
обстоятельно  раскладывает  на  столе  свои  записи  и  учебники,
долго  протирает  старенькую  авторучку,  точно  готовится  не  к
записи  очередной  лекции,  а,  по  крайней  мере,  к  защите  дип¬
лома.
 — 	Ну,  наш  вечный  студент  уже  вышел  на  исходные  пози¬
17*
 259

ции,  —  смеется  его  сосед  по  столу  балагур  Миша  Ситников.  —
Пора  и  нам.
 Илья  Васильевич  Микитин  простодушно  улыбается,  неук¬
люже  трогает  широкой  в  кисти  рукой  усы.  Шутки  друзей
нисколько  не  смущают  его.  Он  сам  как-то  назвал  себя  вечным
студентом,  да  так  с  тех  пор  и  присохла  к  нему  эта  кличка.
 Давно,  еще  до  войны,  он  вот  таким  же  юнцом,  как  Миша
Ситников,  поступил  в  медицинский  институт,  проучился  два
с  половиной  года  и  после  зимней  сессии  в  сорок  первом  был
призван  в  армию.
 Тогда  многих  ребят  взяли  с  их  третьего  курса,  наспех  атте¬
стовали  как  фельдшеров  и  направили  в  часть.
 — 	Служите,  хлопцы,  спокойно,  места  ваши  в  институте
за  вами,  —  говорил  им  директор  на  прощание.
 В  ту  тревожную  весну  многих  резервистов  забирали  на  во¬
енные  сборы,  вот  и  студенты-медики  думали,  что  призывают
их  на  время.  Пройдет  месяца  два-три,  кончатся  учения  резер¬
вистов,  и  они  вернутся  в  свой  институт,  вроде  бы  после  прак¬
тики.  А  вышло  не  так.
 Выпала  на  долю  студента  Ильи  Микитина  такая  же  труд¬
ная  судьба,  какая  была  у  шолоховского  Андрея  Соколова,  и
вернулся  он  в  родной  институт  только  через...  двадцать  лет.
 Встретились  мы  с  Ильей  Васильевичем  после  занятий  в
ярко  освещенной  аудитории  на  четвертом  этаже.  Сидим  за
столом  Ильи  Васильевича.
 Лежит  перед  ним  раскрытая  тетрадь  с  записями  лекций:
свернул  он  ее,  хотел,  видно,  сунуть  в  папку,  да  так  и  остался
с  нею  в  руках.
 Мы  уже  встречались  с  Микитиным.  Неделю  назад  я  был
в  институте  и  случайно  узнал  о  «вечном  студенте».  Тут  же
решил  разыскать  Микитина.  Но  перемена  между  лекциями
не  слишком  подходящее  время,  чтобы  два  незнакомых  чело¬
века  могли  поговорить  о  серьезном.  Успели  только  познако¬
миться,  записать  номера  телефонов.  Потом  несколько  раз
встречи  откладывались.
 И  вот  сейчас  мы  наконец-то  одни.  Видно,  наши  теле¬
фонные  разговоры  были  не  напрасны.  Илья  Васильевич
сразу,  без  необходимого  в  этих  случаях  «разгону»,  начинает
рассказ.
 — 	С  месяц  мы  стояли  под  Белой  Церковью.  Много  там
нашего  брата  было  тогда,  а  потом  перебросили  в  Западную
Белоруссию,  в  аккурат  под  границу.  Служба  моя  нехитрая,
фельдшерские  дела  я  к  тому  времени  постиг.  Да  и  какие  в
260

военных  лагерях  у  нашего  брата  медика  дела?  Народ  здоро¬
вый,  крепкий...
 Микитин  раздумчиво  тянет  фразу  за  фразой,  а  потом  и
совсем  умолкает.  Две  глубокие  складки  проступают  на  его
крупном  лысеющем  лбу.
 — 	А  в  то  воскресное  утро,  двадцать  второго  июня,  я  ока¬
зался  в  Брестской  крепости.  Часть  наша  под  Брестом  в  воен¬
ных  летних  лагерях,  и  я  еще  в  субботний  вечер  приехал  сюда
за  медикаментами,  да  и  заночевал  тут,  на  свою  беду.  А  мо¬
жет,  и  не  на  беду.  Тогда  ведь,  в  первые  дни,  везде  было  не¬
сладко...
 Иван  Васильевич  невидяще  смотрит  на  тетрадь,  вдруг,  рез¬
ко  дернув  замок  папки,  сует  ее  между  книг,  словно  очнув¬
шись,  он  так  же  неожиданно  продолжает:
 — 	Ну  вот  так  я  нежданно-негаданно  оказался  в  крепости.
Что  это  за  утро  было?!  Бои  начались  сразу  же.  Немцы  засы¬
пали  нас  снарядами  и  минами.  Все  кругом  горело  и  рушилось.
Люди,  не  понимая,  что  случилось,  выбегали  во  двор  и  тут
попадали  под  огонь.  Ведь  в  крепости  были  и  гражданские,
вернее  —  семьи  военных.  Я  видел,  как  женщина  металась
по  двору  в  одном  белье  с  грудным  ребенком  и  как  ее  накрыло
взрывом  мины...  Тяжело  все  это  было  видеть,  а  потом  ведь
толком  не  поймешь,  что  это?  Провокация  какая  или  война?
О  войне  как-то  не  хотелось  думать.  А  сообщений  никаких...
 Но  бойцы  гарнизона  уже  сколачивались  в  группы  и  стали
тут  же  занимать  огневые  позиции.
 Санчасть  находилась  в  северо-западной  части  крепости.
Здесь  оборону  держали  вместе  с  другими  бойцами  курсанты
полковой  школы.  У  меня  сразу  же  нашлось  дело.  Раненых
уже  в  первые  часы  оказалось  столько,  что  нам  вместе  с  сани¬
таром  Бредихиным  пришлось  оборудовать  санпункт  в  подвале
казармы.  Окровавленные  люди  брели  и  ползли  сюда,  и  скоро
наш  подвал  превратился  в  госпиталь.
 Вот  тут  я  немножко  подрастерялся.  Столько  крови  сразу
увидел,  что  меня  озноб  какой-то  начал  бить.  Но  времени  на
эти  мои  переживания  не  хватало.  Надо  было  выносить  людей
из-под  огня,  бинтовать,  накладывать  шины,  останавливать
кровь...
 Ночью  бой  утих,  и  я  стал  припоминать,  когда  же  это  на¬
чалось?  Казалось,  год  назад.  Я  столько  перевидел  за  день
смертей,  столько  искаженных  болью  лиц  и  слышал  такие  не¬
человеческие  крики  и  стоны,  что,  как  только  закрывал  глаза,
весь  этот  кошмар  начинал  разыгрываться  заново.
 В  подвале  чадила  коптилка,  а  я  сидел  на  лавке  у  стены
261

и  думал,  что  страшнее  того,  что  я  видел  и  пережил  за  этот
длинный,  как  год,  день,  в  жизни  не  может  быть...  Нас  отобьют
наши  войска.  В  этом  никто  не  сомневался.  Они  ведь  рядом,
в  летних  лагерях  под  Брестом,  и  я  буду  все  это  вспоминать
как  дурной  сон...
 А  наутро  началось  то  же,  но  только  еще  страшнее...  Ране¬
ных  с  каждым  часом  прибывало  все  больше  и  больше.  У  нас
не  стало  воды,  ее  не  было  даже  для  раненых.  Вы  не  можете
себе  представить,  что  такое,  когда  у  раненых  нет  воды.  Это
страшнее  смерти.  Потрескавшиеся  губы  мечущихся  в  агонии
людей  шепчут:  «Пить...  пить...»
 От  этого  сходят  с  ума.
 Я  несколько  раз  выскакивал  из  подвала  во  двор  крепости.
Полз  через  груды  битого  кирпича  к  бойцам,  что  держали  обо¬
рону,  и  только  там  приходил  в  себя.  Умолял  командира:  «На¬
до  пробиваться  к  воде.  Без  воды  незачем  возвращаться  к
раненым!»
 Помню,  кричал  до  истерики,  кажется,  даже  плакал.  Хоть
и  в  военной  форме,  а  ведь  пацан  пацаном  был.  Вывел  из  тер¬
пения  какого-то  лейтенанта,  он  мне  по  шее.  Я  не  ухожу.  Он
тоже  чуть  не  плачет,  а  потом,  подтолкнув,  сказал:  «Ну  иди
же...»  Я  пошел.
 Для  меня  в  то  время  вся  жизнь  сошлась  на  воде.  Это  ка¬
кое-то  наваждение.  Стоит  закрыть  глаза,  как  вокруг  разливан¬
ное  море  воды.
 И  мы,  и  немцы  знали,  что  воду  можно  достать  только  из
реки  Мухавец.  И  фашисты  стерегли  подступы  к  ней  пуще
своего  глаза.  Они  простреливали  здесь  каждый  метр  днем  и
ночью.
 — 	Потерпите,  потерпите,  ребятки,  до  ночи!  —  уговаривал
фельдшер  раненых,  но  в  ответ  все  то  же:  «Пить...  пить...'
пить...  глоток  воды...»
 Однажды  Микитин  пришел  к  командиру  и  заявил:
 — 	Посылайте  меня  за  водой.  К  раненым  я  больше  не  вер¬
нусь.  —  И  тут  же  сел  на  землю.  На  него  кричали,  грозили
расстрелом,  но  он  сидел,  обхватив  колени  руками,  и  повторял
одно:  —  Не  пойду,  стреляйте.
 Командир  устало  посмотрел  на  военфельдшера  и  прого¬
ворил:
 — 	Надо  бы  тебя  шлепнуть,  ну  да  черт  с  тобой,  пойдешь  за
водой,  а  это  почти  одно  и  то  же.  Глянь  вон...  —  И  он  показал
в  сторону  реки,  где  лежали  убитые  красноармейцы.  —  Всех
их  положили  из  танка.  Вот  если  его  убрать,  тогда,  может,  что
и  выйдет...  Пойдешь?
 262

—  Пойду.
 Дождавшись  ночи,  военфельдшер,  взяв  двух  солдат,  пополз
к  вражеской  машине.  Вылазка  удалась.  Танк  уничтожили,  за¬
бросав  гранатами,  а  в  это  время  другие  бойцы  прорвались  к
реке  и  набрали  немного  воды.
 ...Шли  тяжелые  дни  осады.  И  все  меньше  оставалось  за¬
щитников  крепости.  По  нескольку  раз  в  день  военфельдшеру
Микитину  приходилось  покидать  свой  госпиталь,  брать  ав¬
томат  и  отражать  атаки  гитлеровцев.  Фашисты,  чтобы  сломить
сопротивление  защитников  крепости,  шли  на  всякие  ухищре¬
ния  и  подлости.  Они  переодевались  в  форму  красноармейцев,
спускали  в  амбразуры  подвалов  взрывчатку,  жгли  в  крепости
все,  что  могло  гореть.
 Подвал,  где  лежали  раненые,  был  разрушен.  Оставшихся  в
живых  перенесли  в  другое  место.  Бойцы  уже  не  стонали,  лишь
шевелились  запекшиеся  губы.  Серые,  землистые  лица,  зарос¬
шие  щетиной,  угасающие,  беззащитные  глаза  —  их  военфельд¬
шер  Микитин  запомнил  на  всю  жизнь.
 После  первой  удачной  вылазки  Илья  уже  несколько  раз
ходил  по  ночам  в  разведку.  Правда,  все  это  было  на  террито¬
рии  крепости.  Надежды  на  то,  что  к  осажденным  подойдут
наши  войска,  почти  не  было.  На  востоке  утихла  канонада.
Отправили  в  плен  к  немцам  детей  и  женщин.  Бойцы  решили
прорываться  к  своим  и  теперь  прощупывали  по  ночам  передо¬
вую  немцев.
 Однажды,  выйдя  с  группой  бойцов  в  разведку,  военфельд¬
шер  попал  в  засаду  и  был  захвачен  в  плен.
 — 	Такая  обида!  Разведка  —  последняя  перед  прорывом
из  крепости.  И  нате  —  угодили.  Немцы  тоже  не  дураки,  чув¬
ствовали,  на  что  мы  можем  решиться,  и  стерегли  нас.
 С  тех  пор  начались  мытарства  в  фашистских  концентраци¬
онных  лагерях.  Голод,  болезни,  изнурительная  работа  и  изде¬
вательства  гитлеровцев.
 — 	Все  мы  только  и  думали  о  побеге,  —  говорил  Мики¬
тин.  —  Но  куда  убежишь?  А  вот  в  начале  сорок  четвертого
нас  переправили  из  лагерей  смерти  в  Польше  в  лагеря  близ
угольных  шахт  на  юге  Франции.  Видно,  к  тому  времени  у
Гитлера  уже  хребет  трещал  по  всем  швам,  и  он  даже  в  нас,
доходягах,  нуждался.  Перевозили  в  наглухо  закрытых  ваго¬
нах,  и  скот  так  не  возят.  Как  селедку  в  бочке...  Ну  да  что  же,
все  мы  считали  —  повезло.  Из  вагонов  сразу  в  шахты  спусти¬
ли.  Перед  нами  замаячила  надежда.  Недолго  мы  здесь  добы¬
вали  немцам  уголь.  С  помощью  местных  патриотов  —  маки  —
мне  и  еще  нескольким  ребятам  удалось  бежать.  Сразу  же  ста¬
263

ли  бойцами  французского  Сопротивления:  нападали  на  гитле¬
ровские  склады  и  казармы,  пускали  под  откосы  поезда,  а
когда  высадились  во  Франции  союзники,  участвовали  в  осво¬
бождении  от  оккупантов  Лиона  и  других  городов.
 ...После  войны  Илья  Микитин  вернулся  на  Родину  и  стал
работать  по  специальности  фельдшером  в  небольшом  селе  Ом¬
ской  области.  Но  мысль  о  продолжении  учебы  в  институте  не
покидала  его.
 —  Хотелось  в  родной  медицинский,  —  щуря  свои  острые
глаза,  говорит  Микитин.  —  Я  и  в  плену,  и  в  партизанах  все
думал  об  институте.  Как  вернусь,  так  сразу.  А  вышло  по-дру¬
гому.  Обстоятельства,  потом  женился.  В  очном  институте
учиться  не  мог.  Семья  ведь.  Ее  кормить  надо.  А  заочных  ме¬
дицинских  институтов,  как  известно,  нет.  Так  вот  и  ждал...
Но  все  равно,  —  улыбается  Илья  Васильевич,  —  сам  себя  счи¬
тал  студентом.  В  армии,  в  плену,  да  и  товарищи-партизаны
звали  меня  тоже  студентом.  Вот  так  и  был  я  вечным  сту¬
дентом.
 А  когда  в  Свердловске  открылось  вечернее  отделение,  Ми¬
китин  переехал  туда  жить  и  стал  уже  опять  настоящим  сту¬
дентом.  Так  только  через  двадцать  с  лишним  лет  сбылась  его
мечта.  Уже  после  войны  за  бои  в  Брестской  крепости  Илья
Васильевич  был  награжден  орденом  Красной  Звезды.
 ТАКОЙ  ОН  БЫЛ  ЧЕЛОВЕК
 Ясным  мартовским  утром  сорок  третьего  жители  Темрюка
с  тревожной  радостью  прислушивались  к  канонаде.  Она  до¬
носилась  с  переправы  через  быструю  Кубань.  Что  там  твори¬
лось,  никто  не  знал.  Но  раз  канонада,  значит,  идет  бой,  а  раз
бой,  то  близко  наши.
 И  вдруг  со  стороны  переправы  показался  самолет.  Снижа¬
ясь,  он  шел  прямо  на  Темрюк.  И  скоро  люди,  высыпавшие  из
домов,  увидели,  что  это  наш,  советский  штурмовик.
 Так  вот  кто  там  давал  жару  немцам!  Наши  и  раньше  при¬
летали  на  переправу.  А  этому,  видно,  мало  переправы,  и  он
сюда,  на  Темрюк,  повернул.
 «Лети,  дорогой,  лети  и  дай  им,  проклятым!»  —  шептали
станичники  и,  несмотря  на  опасность,  бежали  навстречу  крас¬
нозвездному  штурмовику.
 Самолет  на  бреющем  полете  скользнул  над  крайними  до¬
мами  и,  заваливаясь  на  крыло,  нырнул  меж  садов,  прямо  во
двор  немецкой  комендатуры,  проскочил  через  него  и  замер  в
конце  его.
 Люди  ахнули  и  замерли  в  ожидании  взрыва.  Но  его  не
264

последовало,  не  было  и  выстрелов.  Стало  так  тихо,  как  будто
вся  огромная  станица  вдруг  вымерла.  Что  там  случилось?
 Постояли  люди,  прислушиваясь,  и,  опасливо  переходя  от
дома  к  дому,  потянулись  ко  двору  комендатуры.
 ...Долго  не  решались  гитлеровцы  подойти  к  самолету.
А  когда  подошли,  то  увидели  —  летчик  мертв...
 У  самолета  выставили  охрану  —  двух  солдат.  Угрожая  ав¬
томатами,  они  гнали  жителей  прочь.  И  все  же  к  вечеру  здесь
побывали  со  всех  дальних  улиц.  Из-за  заборов,  с  чердаков,
из  окон  близлежащих  домов  люди  смотрели  на  красные  звез¬
ды  на  крыльях,  как  на  свое,  родное,  дорогой  весточкой  при¬
летевшее  оттуда,  от  наших.  Смотрели  украдкой,  жадно,  зная,
что  скоро  самолет  со  звездами  уберут  и  опять  людям  останет¬
ся  одна  радость  —  прислушиваться  к  глухой  канонаде,  какая
идет  из-за  Кубани.
 К  вечеру  худой,  долговязый  гитлеровец  с  автоматом  привел
к  самолету  двух  стариков  и  жестами  стал  объяснять,  что  лет¬
чика  надо  похоронить.
 ...Могилу  выкопали  за  двором  комендатуры  в  той  стороне,
куда  указал  долговязый.  Но  когда  он  явился  и  увидел,  что
она  выкопана  в  лучшем  месте  сада,  под  старой  сливой,  стал
ошалело  кричать  и  топать  ногами.  Замахиваясь  автоматом,  он
наступал  на  землекопов,  тесня  их  к  яме.  Потом,  наоравшись,
он  погнал  их  за  телом  пилота.
 Летчик  был  молоденький,  лет  двадцати,  а  может,  чуть  боль¬
ше,  коренастый,  широкий  в  кости  —  словом,  герой,  и  не  зря
его  так  испугались  гитлеровцы.
 Похоронили  летчика  по-христиански,  насыпали  аккуратный
холмик.  Памятником  стала  густая  и  стройная  слива.  Но  на
следующий  день  жители  увидели,  что  на  том  месте,  где  был
похоронен  летчик,  фашисты  устроили  коновязь.  Именно  к  той
сливе,  под  которой  лежал  неизвестный  летчик,  они  привязали
своих  лошадей.  Этому  бесстрашному  человеку,  разбившему  пе¬
реправу  через  Кубань,  фашисты  мстили  мертвому.
 А  по  станице  пошли  гулять  слухи  об  отважном  красном
соколе.  Все  настойчивее  стали  говорить,  что  герой  не  погиб,
а  ушел  в  партизаны,  сколотил  там  группу  отчаянных  мстите¬
лей  и  каждую  ночь  выходит  с  ними  бить  фашистов.  Говорили,
что  вроде  гитлеровская  комендатура  Темрюка  за  поимку  крас¬
ного  летчика  назначила  высокую  денежную  награду.
 Только  вот  никто  не  знал  имя  героя.
 Имя  этого  человека  местные  жители  узнали  лишь  тогда,
когда  их  освободили  советские  войска.  Это  был  Михаил  Талы-
ков,  прославленный  летчик,  уроженец  небольшого  уральского
265

города  Верхняя  Пышма,  что  в  двадцати  километрах  от  Сверд¬
ловска.
 Впервые  мне  рассказали  об  этом  летчике  на  юге,  в  Красно¬
дарском  крае,  где  я  отдыхал.  А  чуть  позже  довелось  побывать
на  родине  Талыкова,  в  школе,  которой  было  присвоено  его
имя.  Слушал  я  там  его  боевого  друга  и  командира,  Героя  Со¬
ветского  Союза  Василия  Борисовича  Емельяненко,  кандидата
военных  наук  и  преподавателя  академии  имени  М.  В.  Фрун¬
зе.  Выступал  он  перед  мальчишками  и  девчонками  этой
школы.
 Василий  Борисович  много  сделал  для  того,  чтобы  увекове¬
чить  память  о  своем  боевом  друге.  И  вот  теперь  он  приехал
на  торжества  к  его  землякам,  в  Верхнюю  Пышму,  чтобы  раз¬
делить  радость  присвоения  имени  Талыкова  школе  и  той  ули¬
це,  где  жил  Миша  и  где  и  теперь  живут  его  родители.
 Кажется,  еще  никогда  у  Василия  Борисовича  не  было  та¬
ких  внимательных  и  доверчивых  слушателей.  Сотни  пар  маль¬
чишечьих  и  девчоночьих  глаз  следят  за  его  движением,  ловят
каждое  слово.  Зал  замирает,  и  тогда  Емельяненко,  кажется,
слышит,  как  стучат  сердца  этих  ребят.  Он  тоже  волнуется,
волнуется,  может  быть,  больше,  чем  эти  мальчишки  и  дев¬
чонки.
 Сбылась  его  мечта.  Он  приехал  на  родину  Миши  Талыко¬
ва,  в  рабочий  городок  горняков,  металлургов,  и  сейчас  нахо¬
дится  в  той  школе,  где  когда-то  учился  его  фронтовой  друг.
Он  в  тех  классных  комнатах  и  кабинетах,  где  учился  Миша.
 Миша,  Миша,  теперь  есть  школа  твоего  имени,  и  в  ней  те¬
бя  прописали  навечно,  как  и  в  той  летной  части,  где  ты  слу¬
жил.  Эти  вихрастые  мальчишки  никогда  не  забудут  твоего
имени,  потому  что  они  хотят  быть  такими,  как  ты.  Они  не
забудут,  как  не  забыли  тебя  все,  кто  знал.
 Можно  ли  облегчить  горе  родителей,  потерявших  сына?
Никакая  самая  высокая  награда  и  самые  большие  почести
не  могут  заменить  отцу  и  матери  сына.  Никогда...
 Василий  Борисович  смотрит  в  зал,  на  стариков  Талыко-
вых  —  Анну  Андреевну  и  Ивана  Григорьевича.  Может  быть,
они  тоже  думают  об  этом.  Но  сейчас  отцу  и  матери  Миши  в
их  большом  и  непоправимом  горе,  наверное,  немного  легче.
У  них  теперь  вон  сколько  сынов  и  дочерей.  Все  они  учатся
в  Мишиной  школе,  все  они  талыковцы...
 —  Я  расскажу  вам  только  об  одном  подвиге  вашего  зем¬
ляка,  на  который  решаются  немногие  даже  из  самых  храбрых
и  мужественных  летчиков,  —  говорит  командир  героя.
 Штурмовики  нашего  гвардейского  авиаполка  громили  в
266

Сальских  степях  гитлеровские  механизированные  колонны.
Наша  эскадрилья,  в  которой  был  и  самолет  Миши  Талыкова,
сделала  уже  несколько  удачных  заходов  над  вражеской  мо¬
топехотой.  На  дороге  пылало  до  двух  десятков  костров.  Мы
рассеяли  колонну  по  степи  и  теперь  уничтожали  ее  пулемет¬
ным  огнем.  Но  такие  большие  соединения,  да  еще  в  открытой
степи,  фашисты  всегда  сильно  охраняют.  Они  открыли  силь¬
ный  огонь.  Когда  я  пошел  со  своей  эскадрильей  на  последний
заход  вдоль  рассеянной  мехколонны,  в  мою  машину  угодил
снаряд.
 Далеко  я  протянуть  не  смог.  И  оказался  всего  в  километ-
ре-двух  от  гитлеровцев.  Кругом  ни  кустика,  ни  оврага,  голая
и  ровная  как  стол  степь.  Да  и  куда  убежишь,  когда  везде
немцы.  Надо  скорее  уничтожить  самолет,  а  потом  уже  думать
о  себе.  Сбрасываю  парашют,  подтаскиваю  его  под  бензиновый
кран  у  мотора  и,  срывая  кожу  на  руках,  отвинчиваю  его.
На  развернутый  парашют  льется  бензин,  и  тут  я  с  ужасом
вспоминаю,  что  у  меня  нет  спичек.  Перед  вылетом  их  попро¬
сил  у  меня  Миша  Талыков,  прикурил  и  машинально  сунул  их
в  свой  карман.  Что  делать?  И  вдруг  счастливая  мысль.  Ведь
в  кабине  у  меня  ракетница.  В  мгновение  ока  достаю  ее  и,
отвернув  лицо  от  кучи  шелка,  облитого  бензином,  чтобы  не
обожгло  при  вспышке,  стреляю.  С  треском  полыхнуло  пламя.
Отбегаю  от  вспыхнувшего  самолета,  падаю  на  землю.  Теперь
можно  заняться  и  собой.  Не  успел  оглядеться,  вижу,  уже  мчит
в  мою  сторону  бронемашина.  Ну,  конец...  Достаю  пистолет  и
слышу,  как  надо  мной  низко  проносится  штурмовик.  Запроки¬
дываю  голову  —  талыковская  «девятка»  мелькнула.  Думаю,
прощаться  Миша  прилетел.  Но  Миша  вдруг  сделал  крутой  ви¬
раж  и  стал  гасить  высоту.
 Что  это  он  еще  выдумал?  Развернулся  и  под  залпы  зениток
идет,  снижаясь,  прямо  на  меня.  Вот  его  «девятка»  уже  за¬
прыгала  по  нарытым  сусликами  бугоркам  и  останови¬
лась  метрах  в  ста  от  меня.  Высунулся  из  кабины  и  отчаянно
машет.  Потом  вылез  на  крыло  и  стал  открывать  крышку
фюзеляжного  лючка.  А  я  уже,  не  чуя  ног  под  собой,  бегу
к  самолету.
 Василий  Борисович  вдруг  умолкает,  словно  и  впрямь  его
дыхание  перехватывает  напряжение  быстрого  бега.
 —  Видно,  никто  еще  не  пробегал  эту  стометровку  быстрее
меня.  Бегу,  а  в  голове  одна  мысль:  «А  что,  если  не  успеем  или
не  сможем  взлететь?  Ведь  тогда  погибать  двоим.  Как  он  мог
так  рисковать!»  Но,  кажется,  успеваю.  Вот  я  уже  коснулся  об¬
шивки.
 267

Штурмовик  —  одноместная  машина.  Талыков  без  парашю¬
та  стоит  на  крыле  и  отчаянно  машет  рукой.
 — 	Скорей  влезайте!  —  указывает  он  мне  на  кабину,  а  сам
уже  открыл  крышку  фюзеляжного  лючка  и  готов  нырнуть  ту¬
да.  Но  я  удерживаю  его  и,  еле  переводя  дух,  кричу:
 — 	Садись  сам  в  кабину,  а  я  туда!..  Давай  разворачивай
на  колонну  —  и  по  своим  следам!..  Живо!..
 Втиснулся  я  в  люк  за  кабиной,  слышу,  запрыгал  по  суглин¬
ку  самолет,  а  вдогонку  нам  стрекочут  пулеметные  очереди.
Наверное,  поливают  по  нас  из  бронемашины.  И  вот  мы  взле¬
тели,  отлегло  от  сердца.
 В  воздухе  летчик  дома.  Теперь  уж  наверняка  вырвемся.
 Но  что  это  он  делает?  Чувствую,  закладывает  мой  Миша
вираж  и  идет  к  тому  месту,  откуда  мы  только  поднялись.
Слышу,  пикирует  и  ведет  огонь  из  пушки.  Неужели  «мессеры»
напали?  Этого  еще  нам  недоставало!  Но  что-то  непохоже.
Бьет  он  вроде  бы  по  наземным  целям.  Что  еще  задумал  этот
сорвиголова?  Стреляет  из  пушки.  С  огромным  трудом  протис¬
нулся  головой  к  щели  в  люке.  Вижу,  горит  посреди  полын¬
ной  степи  тот  бронеавтомобиль,  который  спешил  к  нам,  когда
я  бежал  свою  стометровку.  Так  вот  оно  что.  Ну  что  ты  будешь
с  ним  делать!
 Такой  он  был  человек.
 ЛЮДИ  И  ДЕРЕВЬЯ
 В  старинном  уральском  городке  Михайловском  произошло
событие,  которое  взволновало  всех  его  жителей.  В  Польшу
уезжал  старейший  рабочий  местного  завода  обработки  цвет¬
ных  металлов  Иван  Егорович  Чекасин.  Иван  Егорович  ехал  в
эту  страну  не  туристом  и  не  в  командировку,  а  к  родным  в
гости.
 — 	Что  за  наваждение?  Да  где  они  у  него  там  взялись?  —
недоумевали  друзья  по  работе  и  соседи.
 — 	Кто?  Чекасин?  —  переспрашивали  они  друг  у  друга.  —
Да  его  здесь  знают  и  стар  и  млад  —  коренной  михайловский
житель.  Деды  и  прадеды  Чекасины  тоже  здешние.
 Даже  вспомнили  поговорку  прадеда  Чекасина:  «Люди,  как
и  деревья,  должны  жить  на  одном  месте».
 И  вдруг  едет  Чекасин  в  Польшу,  чтобы  встретиться  со
своими  братьями  и  сестрами  —  поляками.  «Какая-то  ерун¬
да,  —  недовольно  ворчали  старики.  —  Выдумали  тоже  —
поляк».
 Но  шестидесятилетний  Иван  Егорович  вместе  со  своей  су-
268

пру  гой  сел  в  поезд  и  укатил  в  Польшу.  И  тогда  самые  старые
жители  города  стали  припоминать:
 —  А  ведь  что-то  было  с  этим  Ванькой  Чекасиным.  Не  то
с  ним,  не  то  с  его  отцом.  Но  что-то  было.
 И  лишь  совсем  немногие,  уже  ветхие  старики  вспоминали,
как  полвека  назад  тогда  еще  в  поселок  Михайловский  вернул¬
ся  с  первой  мировой  войны  бравый  драгун  Егор  Чекасин.
С  ним  был  мальчонка  лет  восьми-десяти,  тоже  одетый  в  сол¬
датскую  форму.  Такой  же,  как  и  Егор,  статный,  подтянутый,
чем-то  смахивающий  на  Егора.  Может  быть,  военной  выправ¬
кой,  а  может,  и  лицом.
 — 	Это  чей  же  орел  с  тобой  на  Урал  залетел?  —  спрашива¬
ли  у  драгуна  односельчане.
 — 	Аль  не  видишь,  —  хитро  прищурившись,  гордо  отвечал
тот.  —  Кровь-то'наша,  чекасинская.  Сын  мой.  Мы  с  ним,  брат,
полвойны  протопали.
 Люди  верили  и  не  верили  любившему  прихвастнуть  Егору.
Вроде  и  впрямь  похож  на  Чекасиных.  Да  ведь  Егор  и  соврет,
дорого  не  возьмет.  Откуда  у  него  сын  большой  такой?  Да  и
жены  у  Егора  нет,  хотя...
 А  Егор  сказал  как  отрезал:  мой  сын,  и  все  тут.  И  фами¬
лия  у  него  Чекасин,  и  зовут  Иван.  Посудачили,  посудачили
бабы,  повздыхали  над  этой  сельской  тайной  самые  любопыт¬
ные,  да  и  затихли.
 А  через  несколько  лет  и  совсем  забылась  вся  чекасинская
история.  Егор  работал  на  заводе,  женился,  пошли  дети,  все  сме¬
шалось  и  улеглось.
 Скоро  поднялся  на  ноги  и  сам  Иван  и  пошел  на  тот  же
завод,  где  работал  отец.  Однако  он  помнил,  что  зовут  его  не
Иван,  а  Ян  и  фамилия  не  Чекасин,  а  Якубовский.  Но  зачем
и  кому  говорить,  что  он  не  Иван  Чекасин?  К  тому  же  отец
строго  наказал  забыть  о  своем  прежнем  имени.
 — 	Ни  к  чему  оно  тебе.  Только  бабы  языками  трепать  бу¬
дут.  Чекасин  ты,  и  все  тут.
 А  когда  мальчонка  в  первые  годы  вдруг  начал  беспричин¬
но  грустить,  Егор  притягивал  его  к  себе,  сажал  на  колени  и,
обдавая  крепким  запахом  махорки,  шептал  на  ухо:
 — 	Раз  ты  живешь  теперь  не  в  Польше,  а  в  России,  значит,
русский,  а  раз  в  семье  у  Чекасиных,  значит,  Чекасин.  А  ведь
что  Ян,  что  Иван  —  это  одно  и  то  же.  По-польски  Ян,  а  по-
русски  Иван.
 Так  рассуждал  отец,  и  сердечко  Яна  оттаивало,  а  круглое
загорелое  лицо  розовело.
 — 	Ты  согласен  со  мной?  —  шептал  Егор.
 269

—  Согласен,  отец.
 Согласиться-то  согласился,  но,  однако,  не  забывалось,  при
каких  обстоятельствах  попал  он  в  сыновья  к  драгуну  Чека-
сину.
 Холодными  зимними  ночами  иногда  к  нему  подступало
такое,  что  он  часами  неподвижно  лежал  без  сна,  легкий,  как
пушинка,  не  ощущая  своего  тела,  и  вспоминал,  как  же  слу¬
чилось,  что  он,  рожденный  в  Польше,  поляк,  теперь  русский
и  живет  за  тридевять  земель,  на  Урале.
 Воспоминания  начинались  всегда  с  нее,  с  войны.
 Пришла  она  тогда  на  родину  Яна,  в  Польшу.  И  сразу  в
жизни  Якубовских  все  перевернулось  вверх  дном.  Разруха,
голод...  Родители  умерли.  Было  у  него  еще  два  брата  —  Та¬
деуш  и  Эдвард.  Какие  они  —  припомнить  не  мог.  Лица  усколь¬
зали  из  памяти.  Помнились  только  картины,  и  то  какими-то
выхваченными  кусками.  Хоронили  мать.  Людей  было  немно¬
го.  Лепил  снег  с  дождем.  Когда  это  было?  Весной  или  осенью?
Эдвард  ревел  как  оглашенный,  он  даже  укусил  Яна  за  руку,
когда  тот  уводил  его  с  кладбища,  и  пришлось  дать  ему  хо¬
рошую  затрещину,  чтобы  успокоить.  А  потом  все  словно  про¬
валилось.  Очутились  они  в  другом  селе.  Видно,  голод  погнал
из  дому.  Скитались  по  базарам,  железнодорожным  станциям,
просили  милостыню...
 Все  это  он  вспоминал  как  в  тумане,  но  то,  что  было  у  него
два  брата  и  звали  их  Тадеуш  и  Эдвард,  Ян  знал  точно.  И  еще
ему  навсегда  запомнилась  такая  сцена.
 Однажды  на  вокзале  или  еще  в  каком-то  помещении,  ког¬
да  он,  коченея  от  холода,  лежал  на  лавке,  его  подняли  и  по¬
ставили  на  ноги  солдаты.  Говорили  они  не  по-польски,  и  Ян
страшно  испугался  и,  как  всегда  в  таких  случаях,  готов  был
даже  дать  стрекача.  Но  солдаты  обступили  его  плотным  коль¬
цом,  а  один  из  них,  высокий,  в  красивой  шапке  с  султаном,
вдруг  протянул  кусок  сахара,  настоящего  сахара,  от  которо¬
го  у  него  даже  в  голове  все  кругом  пошло,  и  сами  собой  по¬
текли  слюнки.  Упрашивать  долго  но  пришлось,  он  взял  са¬
хар,  а  потом  кусок  хлеба.  Разве  такие  люди  могут  быть  пло¬
хими?
 Скоро  Ян  совсем  осмелел,  громко  хохотал  вместе  с  солда¬
тами,  торопливо  жевал  хлеб,  грыз  сахар  и  запивал  его  кипят¬
ком  из  большой  жестяной  кружки.  Кипяток  крутой,  обжигает,
а  он  пьет  и  не  может  согреться...  До  сих  пор  помнит  этот
особенный  кипяток  с  привкусом  цинка  от  жестяной  кружки.
 Когда  солдаты  собрались  уходить,  Яп  запротестовал,  зама¬
хал  руками,  заплакал.
 27Q

—  Да  ты  что?  —  трепал  его  волосы  здоровенный  солдат.—
Ты  что?  Куда  же  тебя?  Народ  мы  бездомный.  Да  и  не  по¬
ложено.
 А  Ян,  видя,  что  уходит  от  него  счастье,  сытая  жизнь,  вдруг
заревел  так  сильно,  как  Эдвард  на  кладбище.  А  что  ему  еще
оставалось  делать?  Солдаты  перестали  смеяться.  А  он,  разма¬
зывая  кулачонками  грязь  под  глазами,  плакал  и  плакал...
 Первым  подошел  тот,  высокий,  который  дал  ему  кусок  са¬
хара,  облепленный  табаком,  взял  Яна  за  плечи  и  повел  с  со¬
бой.  Это  был  Егор  Чекасин.
 Что  было  дальше,  Ян  помнит  плохо.  Видно,  солдаты  упро¬
сили  офицеров  принять  его  в  полк.  Зачислили  на  армейское
довольствие,  полковой  портной  сшил  ему  солдатскую  форму,
а  уж  учителей  было  столько,  что  Ян  через  месяц  свободно
объяснялся  по-русски.  Впрочем,  он  уже  был  не  Ян,  а  Иван  —
так  его  звали  все,  и  он  не  протестовал.  Иван  звучит  так  же,
как  Ян,  только  чуть  длиннее.  Да  это  и  неважно,  главное,  он
среди  хороших  людей  и  при  деле  да  еще  каком  —  военном.
 В  полку  паренька  любили.  Даже  офицеры  зазывали  к  себе
и  угощали  сладостями.  Не  жизнь,  а  малина.  Однако  больше
всех  мальчонка  привязался  к  Егору.  С  ним  он  спал,  с  ним
вел  серьезные  разговоры.  Егор  относился  к  нему  как  к  рав¬
ному,  ведь  они  вместе  «ломали»  солдатскую  службу.  От  него
Ян  больше  всех  слышал  рассказов  о  неведомой,  заснеженной
России.  Он  говорил  о  далеком  и  холодном  Урале,  где  лес  та¬
кой,  что  хоть  тыщу  дней  иди  через  него,  а  все  будет  лес,  а
небо  синее,  как  его,  Ивановы,  глаза.
 Так  и  катила  эта  развеселая,  суетная  жизнь.  А  потом
как-то  неожиданно,  словно  оборвалось  что-то  туго  натянутое,
кончилась  война.  И  Иван  не  знал,  что  ему  с  собой  делать,
куда  ехать.  Родителей  нет,  где-то  потерялись  братья,  навер¬
но,  умерли  от  голода.  Да  и  не  в  Польше  он,  а  в  России.  И  Иван
растерялся:  голова  его  пухла  от  непосильных  дум,  сердечко
разрывалось,  он  загрустил  и  все  больше  стал  льнуть  к  Его¬
ру  Чекасину.
 — 	А  что,  Иван,  —  сказал  ему  как-то  солдат,  —  поедем,
брат,  со  мной  на  наш  Урал?
 — 	На  тот  самый,  где  хоть  тыщу  дней  иди,  а  все  лес?  —
сверкая  глазенками,  спрашивал  мальчик.
 — 	Да,  где  хоть  тыщу  дней  иди...  но  у  нас  не  только  лес.
Там  и  горы,  и  большие  города.  Наш  Урал  в  самой  середине
России.  От  твоей  Польши  столько  тысяч  верст,  сколько  у  тебя
на  руке  пальцев.  Как,  поедем?  Решай!
 Мальчуган  растерянно  подергивал  худыми  плечиками,  жал¬
271

ся  к  Егору.  А  тот  гладил  его  нечесаные  белые  вихры  и  го¬
ворил:
 —  В  сыновья  тебя  свои  записываю,  приедем,  начнем  хо¬
зяйствовать.  У  нас,  брат,  дела  сразу  в  гору  пойдут.  Ведь  мы
мужчины,  рабочие  люди.  Заживем  на  зависть  всем.  А  выра¬
стешь  —  тогда  решай  сам,  куда  тебе  податься  и  как  жить.
 Чудно  и  весело  говорил  Егор,  с  ним  было  хорошо,  и  Иван
согласился.  Так  и  появились  в  старом  Михайловском  почти
полвека  назад  два  служивых  Чекасиных.
 ...Года  через  три  Иван  пошел  подсобником  в  цех,  а  потом
и  к  печи  вместе  с  отцом  встал.  Жизнь  как  горная  река,  толь¬
ко  поспевай  за  ней.  Вот  уже  у  Ивана  появилась  и  своя  семья.
А  когда  началась  Отечественная  война,  ушел  со  многими  ра¬
бочими  родного  завода  на  фронт.  Вернулся  не  хуже  других
сержантом,  полна  грудь  медалей.  Побывал  в  Чехословакии,
Германии,  а  вот  в  Польше  не  довелось.  Видно,  не  судьба,
только  проехал  на  обратном  пути.  Как  будто  теплый  ветерок
какой  по  сердцу  прошел,  когда  перед  открытыми  дверьми
теплушки  мелькали  дома  под  острыми  черепичными  крыша¬
ми,  —  и  все.  Конечно,  если  бы  остановилась  его  часть  в  этой
стране,  то,  может  быть,  и  поискал  бы  каких  своих  родичей.
Да  и  то  ведь  надежды  мало  —  больше  тридцати  годов  про¬
шло.  И  стоит  ли  ворошить  все?  У  него  теперь  другая  жизнь,
припаян  он  накрепко  к  Уралу  и  слов-то  польских  помнит,  мо¬
жет  быть,  десяток,  а  может,  и  меньше...  Так,  был  сон,  слад¬
кий  и  тревожный  ребячий  сон.
 И  все  же  сердце  Ивана  Чекасина  нет-нет  да  и  заноет,  точ¬
но  его  тем  теплым  ветерком  обдаст,  какой  он  ощутил,  когда
проезжал  через  Польшу,  родину  его  отцов.  Отчего  бы  это?
Видно,  кровь  говорит.
 Уже  много  лет  спустя,  после  войны,  слушая  истории  о
встречах  родных,  потерявшихся  в  трудные  годы,  он  вновь  не¬
вольно  задумался:  «А  что,  если  и  мои  братья  живы?»
 Но  зачем  гадать?  Вот  перо  и  бумага,  и  он  взял  и  написал
в  польское  посольство  в  Москву.  Вспомнил  все,  что  мог,  о
своем  детстве  и  написал.  И  вдруг  ему  ответили.  Оказывается,
в  Варшавском  воеводстве  живут  Тадеуш  и  Эдвард  Якубов¬
ские!  Так  ведь  Якубовских  в  Польше  как  Ивановых  в  России.
Но  ведь  Тадеуш  и  Эдвард?!  Такое  совпадение  трудно  предста¬
вить.  А  вдруг  не  они?  «Нет!  Они!»  —  все  кричало  в  нем.  Не
мог  же  он  найти  и  второй  раз  потерять  своих  братьев,  свою
кровь.
 Написал  им  письма  и  стал  ждать.  Даже  жене  сначала  не
говорил,  а  потом  не  вытерпел,  сказал.  Жена  не  поверила,  не
 272

поверила  и  тогда,  когда  он  показал  ей  письмо  из  посольства.
 — 	Мало  ли  всяких  историй  с  вами,  мужиками,  на  войне
приключалось.  Гляди,  еще  дети  объявятся...  Только  меня  все
это  не  касается.
 Даже  как  вроде  бы  скандал  получился  в  семье.  Но  ждать
письма  из  Польши  все  же  легче  стало.  Жена  не  меньше  его
волновалась,  в  почтовый  ящик  заглядывала.
 А  скоро  пришло  и  оно.
 «Мой  родной  брат!  —  писал  Тадеуш.  —  Твое  письмо  сви¬
детельствует  о  том,  что  ты  еще  не  совсем  уверен,  что  я  твой
родной  брат.  А  это  так!  После  смерти  наших  родителей  ты
работал  у  Влодарчика  в  Лисицах.  Интересно,  помнишь  ли  ты
это?..  Я  очень  хорошо  помню  твой  уход,  так  как  я  остался
в  таком  же  положении  и  тоже  был  в  русских  солдатских  от¬
рядах,  и  они  меня  кормили.  Мы,  твои  братья  Эдвард  и  Таде¬
уш,  благодарим  тех  людей,  которые  отнеслись  к  тебе  как  к
сыну.
 Сейчас  у  нас  в  народной  Польше  совсем  другие,  лучшие
условия,  чем  раньше.  Я  думаю,  брат,  что  ты  сможешь  при¬
ехать  к  нам  в  гости».
 ...И  вот  старый  уральский  рабочий  и  его  супруга  едут  по
польской  земле.  Здесь  он  родился  и  провел  горькие  годы  дет¬
ства.
 Ему  надо  попасть  в  родные  Гурки  Варшавского  воеводства.
Надо  ехать  до  большой  станции,  а  оттуда  уже  добираться  до
Гурок,  хотя  железная  дорога  проходит  всего  в  полукилометре.
 Старый  уралец  разложил  на  столике  в  купе  карту  Вар¬
шавского  воеводства,  смотрит,  как  ему  добраться  до  Гурок.
Через  четверть  часа  они  проедут  мимо  этого  села,  а  потом
еще  битый  час  поезд  будет  мчать  от  того  дома,  где  их  сейчас
ждут  братья.
 В  купе  столпились  пассажиры.  Все  подают  советы,  а  узнав,
что  русский  едет  на  встречу  с  братьями,  которых  он  не  видел
пятьдесят  лет,  охают,  разводят  руками,  причитая.  Из  всех
слов  Чекасин  понимает  только  те,  которые  твердит  пожилая
женщина:
 — 	Матка  боска,  матка  боска...
 Шум  в  купе  наконец  стихает.  Путая  польские  слова  с  ук¬
раинскими,  один  пассажир  объясняет  Чекасину:  сейчас  они
идут  всем  вагоном  к  начальнику  поезда  и  упросят  его  оста¬
новить  у  деревни  Гурки.
 — 	Да  что  вы,  не  надо...  —  протестует  он.
 — 	Ничего,  Панове,  ничего,  так  добже  буде.
 Все  зовут  его  паном,  а  жену  —  пани.  Чудно  это  слышать.
 18  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  VI
273

И  что  вы  думаете?  Начальник  поезда,  узнав,  что  везет  своего
соотечественника,  который  не  был  на  родине  полвека,  вопре¬
ки  железнодорожным  правилам  остановил  поезд  прямо  у
родной  деревни.
 ...А  потом  была  эта  встреча,  встреча  через  пятьдесят  лет.
Иван  Егорович  сидел  рядом  со  своими  ^братьями-поляками  и
почти  не  понимал  их  прерывистую  речь.  Три  пожилых  чело¬
века,  у  которых  теперь  были  не  только  свои  дети,  но  и  внуки,
узнавали  и  не  узнавали  друг  в  друге  тех  мальчишек,  каких
полвека  назад  разбросала  по  свету  война.  Когда  беседа  братьев
заходила  в  тупик,  помогали  внуки  Тадеуша,  учившие  в  школе
русский  язык.  Ивана  Егоровича  звали  Яном,  как  когда-то  в
детстве.  Это  непривычно  волновало  и  будило  в  нем  давно
забытые  сны.
 — 	Ты  поляк,  Ян,  —  говорил  Эдвард,  —  и  доживать  свой
век  должен  на  родине.
 — 	Может,  и  поляк,  —  улыбаясь,  отвечал  Иван  Егорович,  —
но  корни  мои  все  там,  в  России,  на  Урале.  Там  прошла  жизнь,
там  мне  ее  и  заканчивать.
 И  опять  воспоминания,  вопросы.
 — 	А  помнишь,  как?..  А  помнишь...
 Нет,  помнил  Иван  Егорович  не  все,  многое  выветрилось,
забылось.  Знал  твердо  одно:  та  страна,  которая  приютила  и
спасла  его  от  голодной  смерти  в  лихую  годину,  и  есть  его  ро¬
дина.  С  нею  вся  его  жизнь.
 Быстро  мелькнул  рабочий  отпуск  Ивана  Егоровича.  А  в
гостях  у  братьев  он  прошел  как  один  большой  день.  Только
и  успели  они  показать  ему  красавицу  Варшаву,  а  все  осталь¬
ное  время  пролетело  в  бесконечных  разговорах.
 К  концу  пребывания  в  Польше  Иван  Егорович  уже  без
переводчиков  хорошо  понимал  братьев.
 — 	Язык  у  поляков  легкий,  наш,  славянский,  —  рассказы¬
вал  он  своим  друзьям  на  заводе.  —  Теперь  вот  жду  к  себе
на  Урал  Якубовских.
 А  скоро  на  Урал  к  Ивану  Егоровичу  Чекасину  приехали  и
его  братья  Якубовские.
 КНИГУ  ДОПИСЫВАЮТ  ЧИТАТЕЛИ
 Письма,  письма,  письма...  Письма  всякие:  в  несколько  стра¬
ниц,  целые  бандероли,  письма  на  одном  листке,  всего  несколь¬
ко  фраз  и  вопросы,  вопросы:  «Помогите  разыскать»,  «Расска¬
жите  подробнее»,  «...сообщите,  пожалуйста,  адрес...»  Письма  ин¬
дивидуальные  и  коллективные:  «...дело  в  том,  что  в  своей
школе  мы  создаем  музей  боевой  славы  40-й  гвардейской  стрел¬
274

ковой  дивизии.  О  ее  героях  написано  в  вашей  книге.  Помогите
нам  уточнить  некоторые  данные...
 С  комсомольским  приветом  красные  следопыты.
 г.  Свердловск».
 «Пишу  первый  раз/в  жизни  отзыв  о  книге.  Прочитав  ваши
рассказы,  я  была  очень  взволнована...  Я  не  хочу  быть  ни
писателем,  ни  журналистом,  но  решила  заняться  очень  нуж¬
ным  людям  делом  —  разыскать  наших  односельчан,  братьев
Яценко.  Они  не  вернулись  с  войны.  Как  мне  найти  их?  Один
из  братьев,  то  есть  Яценко  Василий  Федорович,  пропал  без  ве¬
сти.  Мне  почему-то  кажется,  он  жив.  Но  я  не  знаю,  с  чего
начать.  Старшие  мне  не  хотят  помочь,  и  я  решила  обратиться
к  вам  за  помощью.  Ответьте,  пожалуйста,  по  адресу:  Красно¬
дарский  край,  Усть-Лабинский  район,  х.  Фролов.  Мельнико¬
вой  Елене».
 А  вот  другое  письмо.  И  написано  оно  уже  не  детским,  не¬
устоявшимся  почерком,  а  твердой  рукой  бывшего  воина,  при¬
чем  человека  рассерженного,  потому  что  его  и  его  товарищей
незаслуженно  обидели.  «Читая  ваши  описания,  вспоминаются
и  свои  фронтовые  случаи,  испытания  и  переживания.  Тот,  кто
все  это  прошел,  не  забуде,т.  У  нас  даже  есть  лозунг:  «Никто
не  забыт,  ничто  не  забыто!»  Все  оно  так  и  должно  быть.  А  вот
у  нас  на  Канашской  дистанции  сигнализации  и  связи  Горьков¬
ской  железной  дороги  вышло  не  так...»  И  дальше  идет  подроб¬
ный  рассказ  о  том,  как  в  день  Праздника  Победы  обошли
группу  фронтовиков  добрым  словом  и  подарками.  «Обидно,  что
нас  обошли.  Вам,  наверно,  понятны  наши  чувства,  которые
вызваны  несправедливыми  действиями  нашего  начальника
Курнашева  В.  Ф.  Вместо  радостного  переживания  в  такой
день  некоторые  из  нас  даже  плакали  от  этой  несправедливо¬
сти.  На  фронт  шли  и  там  бились  не  за  подарки,  а  за  нашу
священную  землю  и  ее  героический  народ...
 Мы  написали  коллективное  письмо  в  Чебоксары,  а  нам  ска¬
зали,  что  на  всех  не  хватило  средств.  Ладно,  если  денег  не
хватило,  то  хотя  бы  письменно  или  как  там  объявили  благо¬
дарности.  Бывают  теплые  слова,  сказанные  вовремя,  дороже
денег.  Но  для  нас  этих  слов  не  нашлось.  А  теперь  мы  как
оплеванные,  и  на  сердце  осталась  глубокая  рана  —  обида...
 От  семи  человек  мы  Вас  просим  помочь  нам  восстановить
нашу  честь  бойцов-фронтовиков.
 По  поручению  товарищей  Королев  В.  В.,
кавалер  ордена  Красной  Звезды,
г.  Канаш.
 Посылаем  копию  нашего  письма  в  Чебоксары».
 18*
 275

В  нем  тоже  боль,  и  обида,  и  сердитые,  но  справедливые
слова:
 «...Мы  не  знаем,  по  чьей  причине  такое  произошло,  но
убеждены,  что  эти  люди  и  не  знают,  какой  ценой  нам  доста¬
лась  победа  и  какие  лишения  мы  перенесли,  шагая  дорогами
войны». 	<
 И  дальше  подписи:
 «Ст.  телеграфист  А.  А.  Антонов,  телефонистка  М.  Г.  Капи¬
тонова,  монтер  Н.  П.  Петров,  электромеханик  В.  В.  Королев,
художник-оформитель  А.  И.  Панченко,  техничка  В.  И.  Рома¬
нова,  монтер-плотник  А.  И.  Петров».
 Получив  эти  письма,  пришлось  обращаться  в  Чувашский
обком  партии.  Там  откликнулись  сразу.  Они  объяснили  това¬
рищам  из  Канашской  дистанции  сигнализации  и  связи  их
ошибку  и  предложили  им  тут  же  исправить  ее.
 «Конфликт  улажен,  несправедливость  устранена»,  —  сообщи¬
ли  в  обком  партии  руководители  железнодорожной  дистанции
из  города  Канаша.  Хорошо,  что  исправили  сразу.  А  вот  сразу
ли  улеглась  и  зажила  «обида-рана»  в  душах  фронтовиков,  ска¬
зать  трудно.  Есть  раны,  которые  вообще  не  заживают,  их  да¬
же  время  не  лечит.  Как  же  бережно  и  внимательно  должны
мы  относиться  к  людям,  через  жизнь  которых  прошла  война!
Стойкие  и  решительные  на  фронте,  они  часто  удивительно  ра¬
нимы  и  беззащитны  в  обычной  жизни.  Видите:  «...Некоторые
из  нас  даже  плакали...»
 Обидеть  человека  всегда  легче,  чем  сделать  доброе,  но
что  ж  в  этом  действии  человеческого...
 А  вот  еще  письмо,  не  письмо,  а  целая  повесть-исповедь.
 «...Вы  писатель,  вы  как  никто  другой  поймете,  что  жизнь
иногда  ломает  даже  тех,  кто  в  грозное  время  боев  за  нашу
Родину  не  дрогнул.  А  вот  в  дальнейшем  сломался  под  тя¬
жестью  жизненных  невзгод  и  некоторой  незаслуженной  неспра¬
ведливости.  В  моем  письме  только  правда...
 В  1941  году,  когда  над  Родиной  нависла  смертельная  опас¬
ность  фашистского  порабощения,  я  со  школьной  скамьи  до¬
бровольцем  ушел  защищать  нашу  Советскую  Родину  и  защи¬
щал  неплохо,  о  чем  было  написано  в  книгах  «Город-воин,  го¬
род-труженик»,  «Битва  за  Тулу»  и  «Партизан  из  отряда
«Шторм».  Был  ранен,  контужен,  награжден  правительством.
Был  в  десантных  отрядах...»
 А  дальше  идет  рассказ  о  том,  как  автор  письма  «сломался
под  тяжестью  жизненных  невзгод  и  некоторой  незаслужен¬
ной  несправедливости».  Рассказ  тяжелый,  трагический,  от  ко¬
торого  становится  не  по  себе,  хочется  тут  же  все  бросить  и
276

бежать  спасать  этого  человека.  «...И  вот  результат  —  десять
судимостей  и  двадцать  с  лишним  лет  в  заключении.  Поверьте
мне.  Прошло  двадцать  пять  лет,  но  до  сих  пор,  когда  я  вспо¬
минаю  это,  у  меня  перехватывает  дыхание,  а  слезы  застилают
глаза  от  обиды.  За  что!!!  Неужели  я  не  гражданин  своей  Ро¬
дины?..  Неужели  этому  не  будет  конца?  Прошу  вас,  ответьте
мне.  Ведь  вы,  писатели,  лучше  всех  знаете  жизнь.  Прошу  вас,
помогите  стать  человеком.  Ведь  я  преступник-то  поневоле.
Ну  что  я  за  преступник  —  украл  четыре  рубля,  да  и  все  мои
судимости  и  преступления  такие...  Для  меня  как  будто  бы  и
война  не  кончилась.  А  сейчас  мне  особенно  тяжело  и  физи¬
чески  и  морально.  Сейчас  я  ношу  полосатую  одежду  особо
опасного  преступника,  хотя  и  осужден  за  незначительное  пре¬
ступление  по  статье  144,  II  часть,  сроком  на  4  года.
 У  меня  плохое  здоровье,  ведь  война  нам  досталась  очень  и
очень  тяжело.  Помогите  стать  человеком.  Мне  нужна,  правда,
не  только  свобода,  нужна  и  работа  по  моему  здоровью  и  обра¬
зованию,  такая  работа,  чтобы  заинтересовала  меня  на  всю
жизнь,  чтобы  я  до  конца  своих  дней  был  честным  рабочим
человеком  и  зарабатывал  честно  на  свое  жизненное  существо¬
вание...»
 А  дальше  адрес  заключения,  фамилия  и  после  имени,  там,
где  люди  обычно  указывают  должность  или  профессию,  Ни¬
колай  Г.  (так  назовем  его)  написал:  «Ст.  144,  II  ч.,  срок
4  года».
 История  Николая  —  тяжелая  и  трагическая  повесть.  Она
еще  не  окончилась.  В  ней  не  все  так,  как  написал  сам  Нико¬
лай,  вернее,  он  рассказал  не  всю  правду  о  своей  жизни.  Ни¬
колай  Г.  действительно  почти  мальчишкой  ушел  защищать
свой  город,  был  в  партизанах,  воевал  неплохо  и  был  награжден
за  это  орденом.  Но  летом  1944  года,  находясь  на  отдыхе  в  сво¬
ем  городе,  Николай  совершил  преступление  (тяжело  ранил  че¬
ловека,  ранил  не  случайно),  был  осужден  военным  трибуналом
к  трем  месяцам  штрафной  роты.
 В  боях  под  городом  Витебском  получил  ранение  и,  как  он
говорит,  «кровью  смыл  свою  вину»,  но  после  госпиталя  вновь
нарушил  воинскую  дисциплину  и  был  осужден  еще  раз.
А  потом  пошли  судимости  гражданские  —  их  восемь.
 Николай  не  может  пожаловаться  на  то,  что  ему  не  помо¬
гали  люди,  когда  он  обращался  к  ним  вот  с  такими  же  пись¬
мами,  как  это.  Ему  помогали  и  его  земляки,  и  сослуживцы-
фронтовики,  и  не  один  раз.  Но,  видно,  человеку  можно  помочь
лишь  тогда,  когда  он  помогает  себе  сам.
 Вот  и  сейчас  многое  зависит  от  самого  Николая  Г.  Хоро¬
277

шие  слова,  заверения  и  клятвы  были,  теперь  нужны  хорошие
поступки,  добрые  действия.  Человеку  верят,  но  не  бесконечно.
 Я  верю,  что  история  Николая  Г.,  его  нелегкая  судьба  бу¬
дет  иметь  благополучное,  достойное  человека  продолжение.
Историю  его  жизни  я,  может  быть,  когда-нибудь  опишу  по¬
дробнее.  В  ней  много  поучительного,  о  чем  должны  знать
люди.  А  еще  будет  лучше,  если  о  своей  жизни  напишет  сам
Николай  Г.  Но  это  уже  будет  другая  книга,  другая  повесть.
 Здесь  же  я  вспомнил  об  этой  трудной  и  еще  не  окончив¬
шейся  истории  потому,  что  мне  не  дают  покоя  слова:  «Если
бы  не  война,  этого  не  случилось».  Сколько  раз  я  их  слышал
от  людей,  которым  война  перевернула  и  перекрутила  жизнь!
Война  не  только  закаляла  людей,  шлифовала  и  отграничивала
их  характеры,  она  и  надрывала  их,  огрубляла  и  разрушала
души.  Война  —  это  такое  бедствие,  которое  и  сравнить-то  не
с  чем.  Говорят,  что  страшнее  смерти  ничего  нет.  Уверен,  что
есть.  Война.  Раздавленный  войной  человек  во  сто  крат  страш¬
нее,  чем  убитый.  В  Сталинграде  я  видел  такое,  что  сколько
живу,  столько  помнить  буду.  Видимо,  у  каждого,  кто  побывал
на  ней,  проклятой,  есть  это  чувство.  Большинство  фронтови¬
ков,  с  которыми  мне  приходилось  встречаться,  не  любят  рас¬
сказывать  о  войне,  и  нужен  особый  настрой,  особое  душев¬
ное  состояние,  чтобы  они  заговорили.  Один  человек,  которого
я  бесконечно  уважаю,  прошедший  войну,  как  он  говорит,
«от  звонка  и  до  звонка»,  когда  я  прошу  рассказать  интерес¬
ный  эпизод  из  его  фронтовой  жизни  (а  я  знаю,  они  у  него
были!),  только  качает  головой.
 — 	Ничего  интересного,  старик...  Я,  наверно,  не  на  ту  вой¬
ну  попал...
 И  я  его  понимаю,  потому  что  и  сам  не  люблю  вспоминать
свою  войну  и  почти  никогда  не  рассказываю  о  ней  своим
детям.  А  когда  однажды  этот  мой  товарищ-фронтовик  в  ми¬
нуты  особого  настроя  признался,  что  он  больше  любит  слу¬
шать  других  о  войне,  читать  книги  и  смотреть  фильмы...
 — 	Там  та  война,  с  которой  я  разминулся.  Солдаты  умира¬
ют  на  глазах  у  своих  товарищей.  На  их  могилах  звучат  зал¬
пы,  друзья  клянутся  отомстить,  и  наши  побеждают...  А  у  ме¬
ня,  брат...
 Я  содрогнулся  от  его  сдавленного  шепота.  Он  высказывал
мои  мысли.
 Видно,  война  бывает  разная,  и  на  ней  случается  всякое.
Каждый  может  рассказать  о  своей  войне.  И  это  будет  правда.
 Но  в  человеке  неистребимо  желание  героического,  в  нем
278

всегда  живет  порыв,  стремление  к  подвигу.  Даже  если  в  жиз¬
ни  ему  и  не  пришлось  свершить  ничего  исключительного,  ге¬
роическое  всегда  в  его  душе.
 Я  перечитываю  потрепанные,  пожелтевшие  и  совсем  све¬
жие  листы  писем.  Разный  возраст  у  их  авторов,  разный  по¬
черк,  разные  судьбы...  Но  я  почти  физически  ощущаю,  как
в  строках  этих  писем,  в  нескладных,  но  идущих  от  души  сло¬
вах  бьется  живое  и  благородное  человеческое  желание,  чтобы
на  земле,  в  душах  людей  и  в  сердцах  тех  170  миллионов
граждан  нашей  страны,  которые  родились  после  войны,  оста¬
лась  добрая  память  о  воинах-героях,  заслонивших  нас  собою
от  фашистской  чумы.
 ...Я  только  начал  эту  книгу,  сказал  первое  слово  сыновьей
благодарности  нашим  отцам  и  дедам,  людям  1941—1945  годов,
а  теперь  ее  уже  дописывают  сами  читатели.  У  героических
страниц  человеческой  памяти  нет  конца,  каждый  может  впи¬
сать  в  нее  свои  строки,  и  они  будут  той  вечной  данью,  которую
мы  должны  постоянно  платить  тем,  кто  отстоял  и  сберег  нашу
свободную  Родину,  подарил  нам  счастье  жить,  работать,  учить¬
ся,  свободно  ходить  и  ездить  по  нашим  дорогам,  кто  заплатил
своей  кровью  за  возможность  быть  гражданином  великой
Страны  Советов.
 279

Об  авторах
 ПАРНОВ  Еремей  Иудович  родился  в  Харькове  в  1935  году.
Заканчивал  школу  в  Москве  и,  вероятно,  потому,  что  родители
были  металлургами,  под  их  влиянием  выбрал  себе  техническую
специальность,  пошел  учиться  в  Московский  государственный
университет  на  химический  факультет.  Первое  проявление  тяги
к  точным  наукам.  По  окончании  университета  Еремей  Парнов
начал  работать  в  одном  из  институтов  Академии  наук  СССР.
Защитил  кандидатскую  диссертацию,  писал  и  публиковал
статьи  и  научно-популярные  книги.
 По  общему  признанию  большинства  ученых,  конец  пятиде¬
сятых  годов  был  характерен  резким  подъемом  науки  в  нашей
стране.  Словно  лопнула  плотина,  и  в  пролом  хлынула  волна
научно-технической  революции.  Позже  эти  годы  будут  обозна¬
чены  как  время  рождения  кибернетики,  годы  гигантского  взле¬
та  новых  идей,  открытия  невиданных  горизонтов  в  научном
прогнозировании.
 Однако  задачи,  которые  стояли  перед  молодым  ученым  Ере-
меем  Парновым,  были  более  чем  скромными  и  носили  при¬
кладной  характер.  Хотелось  большего,  тем  более  что  еще  со
студенческой  скамьи  мучила  писательская  страсть.  Вот  тут  и
произошла  встреча,  которая  во  многом  определила  будущее
Еремея  Парнова.  В  том  же  институте  работал  научным  сотруд¬
ником  Михаил  Емцев.
 Парнов:  «Мишель  уже  пять  лет  загорал  в  институте.  Об¬
рел  спокойствие  и  способность  к  резонерству.  И  на  самом  деле
нас  убивала  скука  академической  жизни.  Хотелось  перевер¬
нуть  мир,  а  надо  было  выполнять  скучную  работу...»
 Емцев:  «Соавторство  возникло  само  по  себе.  Началось  с  то¬
го,  что  занялись  проблемами  прогнозирования  собственной  на¬
уки.  Дальше  —  больше.  Полезли  в  смежные  области.  Интерес¬
но!  И  захлестнули  идеи...»
 Парнов:  «Вместе  написали  бесчисленное  множество  научных
и  научно-популярных  статей.  Объяснялось  тем,  что  в  эти  годы
спрос  опережал  предложение.  Теперь-то  ясно,  что  именно  то¬
гда  из  научного  прогнозирования  у  нас  наметился  прямой  вы¬
ход  в  фантастическую  ситуацию.  А  что,  если?..  И  вот  тут  на
страничках  сами  по  себе  стали  появляться  люди.  А  с  ними
мечта  о  перевороте  в  фантастическом  плане...»
 Емцев:  «Доброе  содружество  дало  восемь  книг...»
 Этот  полушутливый  диалог  мог  бы  и  не  состояться,  кабы  не
было  сборников  рассказов,  повестей,  романов,  среди  которых
широко  известные  «Уравнение  с  Бледного  Нептуна»  и  «Падение
сверхновой»  (1964  г.),  «Душа  мира»  и  «Последнее  путешествие
полковника  Фоссета»  (1965  г.),  «Зеленая  креветка»  (1966  г.),
«Море  Дирака»  (1967  г.),  «Клочья  тьмы  на  игле  времени»
(1970  г.),  которые  очень  скоро  вывели  М.  Емцева  и  Е.  Парнова
в  разряд  ведущих  советских  писателей-фантастов.
 Но  по-прежнему  они  входили  в  каждую  книгу  как  ученики.
Постигали  идеи  мира.  Тщательно  изучали  пути  заблуждения
человечества.  Неодолимое  желание  все  привести  в  четкую  эле¬
гантную  систему  толкало  в  Ленинскую  библиотеку,  где  они
ежедневно  изучали  человеческие  знания  по  различным  отрас¬
280

лям.  Любопытство  и  смелость  неучей  подстегивали  в  них  по¬
требность  узнать,  как  устроен  мир  на  микро-  и  мегауровне.
И  они  открывали  его  в  себе  постоянно.
 Критика  не  раз  констатировала  тот  факт,  что  большинство
писателей-фантастов  пришло  в  литературу  из  науки.  Вполне
естественно  поэтому,  что  героями  наиболее  известных  произ¬
ведений  этого  жанра  являются  ученые.  Не  избежали  такой
участи  и  Парнов  с  Емцевым.
 «Море  Дирака».  Фантастический  роман,  многоплановое  по¬
лотно,  обладающее  детективным,  остро  развивающимся  сюже¬
том.  В  несколько  сокращенном  виде  он  печатался  в  альманахе
научной  фантастики  под  названием  «Черный  ящик  Цереры».
Церера  в  римской  мифологии  (как  и  Пандора  у  греков)  счита¬
лась  богиней  плодородия.  В  романе  речь  идет  о  том,  как  в  один
научно-исследовательский  институт  случайно  попадает  черный
ящик  —  не  то  сейф,  не  то  шкаф.  Вскоре  выясняется,  что  это
самосовершенствующаяся  и  самопрограммирующаяся  электрон¬
ная  машина,  способная  совершать  истинные  чудеса  —  от  выда¬
чи  идей  и  математических  решений  до  дубликатов  заложенных
в  нее  предметов.  Собственно,  сама  идея  Черного  ящика  не  но¬
ва.  Ново  в  романе  то,  как  реагируют  окружающие  на  этот
ящик.  Рассказывая  о  перипетиях,  связанных  с  «эксплоатацией»
Черного  ящика,  авторы  романа  проводят  перед  нами  вереницу
интереснейших  человеческих  типов.  Они  скрупулезно,  с  при¬
страстием  исследуют  мотивы  поведения  человека,  обретающего
возможность  исполнения  любого  своего  желания.  С  большим
знанием  дела  воссоздают  авторы  атмосферу  жизни  научного
учреждения,  с  безжалостным  сарказмом  бичуют  проходимцев
от  науки,  с  любовью  и  бережностью  изображают  характеры
истинных  ученых.  Действие  романа  развивается  в  нескольких
плоскостях.  И  одна  из  них,  та,  что  постоянно  занимает  внима¬
ние  Парнова  и  Емцева,  определена  антифашистской  темой.
Красной  нитью  через  всю  книгу-  проходит  тема  конструкторов
этой  электронной  машины,  убежденных  ученых,  гениальных
чудаков,  создавших  Черный  ящик.  Однако  давно  известно,  что
человек  не  может  жить  вне  своего  мира,  вне  политики.  Начи¬
нается  война,  один  из  ученых  оказывается  предателем,  и  за¬
мечательное  изобретение  попадает  в  руки  фашистов.  Детектив¬
ные  истории,  связанные  с  ящиком,  уводят  нас  в  группы  ан¬
тифашистов,  в  концентрационные  лагеря,  и  мы,  как  говорится,
помимо  собственной  воли  следим  за  развитием  действия,  сопе¬
реживая  героям  романа.  Следим,  забывая,  что  идея-то  ящика
сама  по  себе  фантастическая.  Но  не  настолько,  чтобы  не  верить
в  нее,  ибо  действуют  вокруг  нас  в  романе  живые,  реальные
люди.
 Здесь  уместно  было  бы  заметить,  что  в  современной  фанта¬
стической  литературе  существует  два  наиболее  четких  направ¬
ления,  имеющих  своих  апологетов  и  читателей.  Первое  утверж¬
дает  фантастическую  идею  как  основу  произведения.  Чем  не¬
ожиданнее  (а  может  быть,  в  смысле  предположения,  и  бредо¬
вее)  идея,  тем  интереснее  произведение.  Личность,  человек  нуж¬
ны  здесь  постольку-поскольку,  лишь  как  рупоры  идеи.  Чело¬
век  —  ее  носитель,  не  более.  Другое  направление  идет  от  чело¬
века,  поставленного  в  фантастические  обстоятельства.  Писатель
исследует,  разумеется,  и  человека,  и  эти  обстоятельства,  но  ин¬
281

тересует  его  в  большей  степени  характер  поведения  человека,
его  внутренний,  духовный  мир.  Мне  представляется,  что  фан¬
тастика  Парнова  и  Емцева  пошла  по  этому,  второму,  пути.
 «Клочья  тьмы  на  игле  времени».  Когда  я  читал  этот  фан¬
тастический  роман,  вспомнилось  давнее  высказывание  ученого-
кибернетика  М.  Перельмана  на  диспуте  по  поводу  необходимо¬
сти  научной  фантастики  и  путей  ее  развития.
 «Иногда,  —  говорил  он,  —  особенно  в  трудные  минуты,  не¬
одолимо  тянет  прочесть  что-нибудь  оптимистическое,  светлое,
прочесть  о  человеке,  сильном  физически  и  духовно,  о  человеке,
который  наверняка  справился  бы  с  тем,  что  ты  сегодня  не
смог  сделать  в  лаборатории,  о  человеке,  который  нигде  не  от¬
ступит  перед  препятствием.  Конечно,  в  таких  случаях  достаешь
с  полки  Джека  Лондона,  Сент-Экзюпери  либо  Александра  Гри¬
на.  Но  чаще  всего  хватаешься  за  научную  фантастику,  чтобы
вернуть  утраченное  равновесие,  чтобы  добиться  необходимого
спокойствия  и  уверенности  в  себе.  Ведь  в  научной  фантастике
таится  такой  мощный  заряд  оптимизма,  как,  пожалуй,  ни  в  ка¬
ком  другом  жанре.  Даже  когда  там  изображены  трагические
события».
 Эти  слова  можно  полностью  отнести  и  к  «Клочьям  тьмы...».
Открываем  первые  страницы  романа  и  уже  в  авторском
предисловии  находим  ключ  к  его  прочтению:  «Чтобы  понять
суть  лженаучных  доктрин  фашизма  и  смысл  его  мистических
маскарадов,  нужно  обратиться  к  прошедшим  эпохам.  Фашизм
всегда  выступал  как  наследник  самых  реакционных  идей  про¬
шлого».  И  вот  начинается  путешествие  в  прошлое,  куда  уводит
нас  в  машине  времени  молодой  ученый-физик.  Он,  этот  чело¬
век  из  будущего,  для  которого  и  наше  время  также  является
далеким  прошлым,  хочет  выяснить,  почему  люди  порой  воз¬
вращались  к  мраку,  как  получалось,  что  «потаенно  зревшая
нетерпимость  приобретала  вдруг  формы  массового  помешатель¬
ства,  религиозно-мистической  мистерии  и  отбрасывала  челове¬
чество  на  целые  эпохи  назад.  В  чем  суть  массовой  психологии
фашизма?».
 Итак,  мы  отправляемся  в  путешествие,  интереснейшее  даже
с  чисто  познавательной  точки  зрения,  ибо  описание  многочис¬
ленных  ритуалов,  вся  историческая  канва  романа  сделана
с  большим  знанием  и  тщательностью.  А  фантастичность  вос¬
принимается  в  данном  случае  всего  лишь  как  сюжетный  ход.
Это  тот  случай,  когда  авторы  используют  жанр  в  качестве
приема  для  более  удобного  объяснения  своей  точки  зрения.  Мы
отправляемся,  казалось  бы,  в  самое  реальное  путешествие,  и
па  всем  его  протяжении,  несмотря  на  мрачность  ситуации,  не¬
смотря  на  то,  что  мы  присутствуем  в  гестаповских  застенках,
на  сборищах  куклуксклановцев  и  брудербонда,  в  подвалах  свя¬
той  инквизиции  и  даже  в  жреческой  коллегии  древнего  Мем¬
фисе,  суть  которых  в  общем-то  одна  и  та  же,  мы  испытываем
не  только  по-читательски  справедливое  чувство  негодования  и
ненависти  к  насилию  над  человеком,  но  у  нас  появляется  ощу¬
щение  гордости  за  человека,  ибо  всегда,  на  протяжении  всех
веков,  силам  тьмы  противостояла  сила  разума,  сила  справед¬
ливости.  И  теперь  уже  не  самое  главное,  кто  конкретно  являет¬
ся  носителем  справедливости  —  ученый,  писатель  или  простой
бушмен  из  африканского  вельда.  Прежде  всего  это  личность,
282

идущая  на  смерть  во  имя  торжества  добра.  «Клочья  тьмы...»  —
это  и  роман-исследование,  и  роман-предупреждение.  Вот  поче¬
му,  как  бы  трагичны  ни  были  обстоятельства  в  повествовании,
читатели  получают  в  романе  добрый  заряд  оптимизма  и  веры.
 Роман  «Клочья  тьмы...»  —  последнее  произведение  фантасти¬
ческого  жанра,  написанное  Еремеем  Парновым  в  соавторстве.
И  хотя,  судя  по  всему,  он  отходит  от  фантастики,  его  собствен¬
ное  творчество  по-прежнему  связано  с  увлекательными  сюже¬
тами,  необычными  судьбами,  глубокой  всесторонней  исследова¬
тельской  деятельностью.  По-прежнему  одной  из  главных  тем
его  творчества  остается  тема  единоборства  человека  с  тьмой.
 Среди  двенадцати  книг,  написанных  им  самим,  есть  очень
интересные  повести  «Звезда  в  тумане»  —  о  великом  ученом
Улугбеке,  «Проблема-92»  —  о  замечательном  советском  физике
Курчатове,  документальная  повесть  «Бронзовая  улыбка»  —
о  знаменитом  исследователе  Тибета  Цыбикове*  роман  «Ларец
Марии  Медичи»  и,  наконец,  роман  об  Эрнсте  Тельмане  «Се¬
кретный  узник».  Большинство  героев  Парнова,  как  мы  ви¬
дим,—  реально  существовавшие  в  далеком  и  недалеком  про¬
шлом,  всемирно  известные  деятели  культуры,  науки,  междуна¬
родной  политики.  Но  почему  писатель  так  часто  обращается
в  прошлое?  На  этот  вопрос  нам  поможет  ответить  известное
высказывание  А.  И.  Герцена:
 «Последовательно  оглядываясь,  мы  смотрим  на  прошедшее
всякий  раз  иначе;  всякий  раз  разглядываем  в  нем  новую  сто¬
рону,  всякий  раз  прибавляем  к  уразумению  его  весь  опыт
вновь  пройденного  пути.  Полнее  сознавая  прошедшее,  мы  уяс¬
няем  современное;  глубже  опускаясь  в  смысл  былого,  раскры¬
ваем  смысл  будущего,  глядя  назад,  шагаем  вперед...»
 Вот  повесть  о  Цыбикове,  повесть  о  научном  и  человеческом
подвиге  исследователя.  На  протяжении  многих  столетий  Тибет
оставался  для  ученых  всего  мира  тайной  за  семью  печатями.
Многие  пытались  проникнуть  в  легендарную  Лхасу,  и  порой  не
только  для  того,  чтобы  увидеть  удивительные  тибетские  таин¬
ства,  шли  главным  образом  для  того,  чтобы  составить  карту
этой  недоступной  страны,  которая  до  XX  столетия  была  белым
пятном  на  глобусе.  С  половины  пути  вынуждены  были  вер¬
нуться  даже  такие  выдающиеся  русские  исследователи,  как
Пржевальский,  Потанин  и  другие.  И  только  окончившему  Пе¬
тербургский  университет  буряту  Г.  Цыбикову  удалось  не  толь¬
ко  дойти  до  Лхасы,  но  и  побывать  на  приеме  у  самого  далай-
ламы.  Об  этой  книге  академик  В.  Гафуров  пишет:
 «Книга  Е.  Парнова,  по  сути,  является  единственной  рабо¬
той  о  Тибете,  доступной  широкому  читателю.  Одно  это  уже
делает  ее  исключительной...  «Бронзовая  улыбка»  удачно  со¬
единяет  увлекательный,  можно  сказать,  детективный  сюжет
с  научной  строгостью».  Мне  кажется,  что  к  подобной  оценке
художественно-документального  произведения  добавлять  ничего
не  надо.
 Мастер  детективного  сюжета,  Еремей  Парнов  в  таком  же
остром,  приключенческом  ключе  строит  и  роман  «Ларец  Ма¬
рии  Медичи».  Пересказать  его  невозможно,  ибо  для  этого  при¬
шлось  бы  попросту  пересказать  весь  роман  постранично.  Все
лучшие  качества  Парнова-художника  и  Парнова-ученого  во¬
плотились  в  нем.  Отличное  знание  истории,  умелое  проециро¬
283

вание  ее  в  сегодняшний  день,  обаятельные,  неходульные  обра¬
зы  героев.  Читая  роман,  понимаешь,  что  ярких,  живых  фактов,
способных  натолкнуть  читателя  на  глубокие  раздумья,  писа¬
телю,  как  говорится,  не  занимать.  А  заканчивая  чтение,  и  сам
не  замечаешь,  как  «подключаешься»  к  заботам  и  делам  геро¬
ев  романа,  жалея,  что  книга  уже  кончается.  Обстоятельства
розыска  пропавшего  в  нашей  стране  иностранца  в  романе  тес¬
но  переплетены  с  историческими  ретроспекциями,  и  все  это
живо  и  ненавязчиво  вводит  читателя  в  круг  научных  гипотез,
делает  его  прямым  соучастником  мыслительного  процесса  са¬
мого  автора.  Роман  вышел  в  свет  в  издательстве  «Детская  ли¬
тература»,  но  читается  он  с  неослабевающим  интересом.  Неда¬
ром  ведь  говорили  классики,  что  для  детей  надо  писать  так  же,
как  для  взрослых,  но  только  лучше  и  серьезнее.
 Роман  «Секретный  узник»,  который  мы  предлагаем  сегодня
вниманию  читателей  «Подвига»,  посвящен  жизни  замечатель¬
ного  сына  немецкого  народа  Эрнста  Тельмана.  Биография  это¬
го  крупнейшего  деятеля  международного  коммунистического
движения  достаточно  хорошо  известна.  Однако  Еремей  Парнов
привлек  в  процессе  работы  над  романом  обширный  историче¬
ский  материал,  внимательно  день  за  днем  проследил  полити¬
ческую  обстановку  в  Германии,  где  только  что  пришли  к  вла¬
сти  фашисты  во  главе  с  Гитлером,  использовал  неизвестные  до¬
селе  документы  из  фашистских  архивов  и,  наконец,  лично
встречался  с  массой  людей,  с  немецкими  коммунистами  и  ан¬
тифашистами,  лично  знавшими  Тельмана.  Результатом  всего
этого  явилось  широкое,  поистине  эпическое  полотно,  запечат¬
левшее  великий  гражданский  подвиг.  В  течение  одиннадцати
лет  шел  смертельный  поединок  коммуниста  со  всей  фашист¬
ской  системой.  Весь  мир  встал  на  защиту  Тельмана.  И  гитле¬
ровцы,  у  которых  гуманистические  человеческие  законы  вы¬
зывали  острое  желание  схватить  пистолет,  боялись  закованного
в  кандалы,  брошенного  в  одиночку  коммуниста.  Опасаясь  гря¬
дущего  с  востока  возмездия  и  не  в  силах  сломить  дух  гиганта,
они  уничтожили  Тельмана  физически,  убили  тайно,  трусливо
и  гибель  его  выдали  как  жертву  налета  союзной  авиации.  Они
боялись  его  даже  мертвого.
 В  романе  Еремея  Парнова  Тельман  предстает  перед  нами
не  привычным,  хрестоматийным  символом,  но  абсолютно  жи¬
вым,  реальным  человеком,  любящим  мужем  и  отцом,  забот¬
ливым  другом  и  товарищем,  стойким  борцом  против  тьмы  и
насилия.  Художественное  и  документальное  начала  в  романе
сливаются  воедино,  создают  яркий,  запоминающийся  образ  че¬
ловека  и  эпохи.  Роман  «Секретный  узник»,  по  всей  вероятно¬
сти,  этапное  произведение  в  творческой  биографии  Еремея
Парнова.
 ЕРЕМЕНКО  Владимир  Николаевич  родился  в  1928  году  в  Ста¬
линграде.  В  этом  городе  прошло  его  детство,  здесь  же,  когда
ему  исполнилось  тринадцать  лет,  его  застала  война.  Военное
детство.  О  нем  много  сказано,  написано,  снято  фильмов.
Но  каждое  новое  свидетельство  с  огромной,  впечатляющей  си¬
лой  заставляет  нас  увидеть,  вспомнить  и  пережить  те  страш¬
ные  годы,  то  трагическое  время,  когда  весь  народ,  включая
детей,  встал  на  защиту  своего  Отечества.  И  победил.  Уже  дав¬
но  выросло  и  строит  самостоятельную  жизнь  поколение,  не
284

знавшее  войны,  но  по-прежнему  глубоко  волнуют  и  такие  про¬
изведения,  как  фильм  Тарковского  «Иваново  детство»,  «Живые
герои»  группы  литовских  кинематографистов,  «Спасенное  дет¬
ство»  студии  «Молдова-фильм»  и  такие,  как  книга  Еременко
«Свой  хлеб».  О  ней  мы  еще  будем  говорить.
 В  дни  обороны  Сталинграда  семья  Владимира  Еременко
разделила  судьбу,  выпавшую  на  долю  всех  сталинградцев.
«Ежедневно,  —  писал  В.  Еременко  в  «Своем  хлебе»,  —  на
строительство  оборонительных  рубежей,  или,  как  мы  тогда  го¬
ворили,  «на  окопы»,  выходило  более  ста  восьмидесяти  тысяч
сталинградцев...  Я  видел  сам,  как  в  июне,  июле,  да  и  в  авгу¬
сте  (до  страшного  дня  двадцать  третьего  августа)  с  самого  ран¬
него  утра  и  до  позднего  вечера  вымирал  наш  город.  В  нем
оставались  лишь  дети  да  старики.  Даже  мы,  подростки,  ухо¬
дили  за  восемь-десять,  а  то  и  больше  километров  от  своих  до¬
мов  «на  окопы».
 Отец  и  старший  брат  воевали  на  фронте.  Мать  и  младший
брат  были  контужены  во  время  бомбежки.  Сам  Владимир  ра¬
нен.  В  те  дни,  вспоминает  он,  среди  мальчишек  города  не  бы¬
ло  «везучих».  Почти  все  были  либо  ранены,  либо  контужены,
либо  убиты.
 После  окончания  Сталинградской  битвы  уже  весной  1943  го¬
да  Владимир  стал  работать  в  тракторной  бригаде.  Еще  гремела
канонада  взрывов  на  минных  полях,  еще  находили  в  приволж¬
ских  степях  вражеские  трупы,  но  уже  садились  на  старенькие
списанные  тракторы  мальчишки,  инвалиды  войны  и  начинали
заново  извечный  крестьянский  труд.  Пахали  и  сеяли  среди  не
засыпанных  еще  траншей  и  окопов,  порой  подрывались  на
случайных  минах  и  снарядах,  но  продолжали  трудиться  круг¬
лосуточно,  голодая  и  замерзая,  потому  что  знали,  что  Родине
нужен  хлеб.  Учиться  в  эти  годы  было  практически  невозмож¬
но.  И  все  же  в  период  зимних  ремонтных  работ  1944/45  года
Владимиру  удалось  два  месяца  походить  в  школу,  чтобы  затем
сдать  экстерном  экзамены  за  девятый  класс.  А  на  следующий
год  он  закончил  и  десятый  в  школе  рабочей  молодежи.
 Отгремела  война,  отцы  и  старшие  братья  возвращались  до¬
мой.  Теперь  можно  продолжить  учебу.  Владимир  Еременко  по¬
ступает  в  Волгоградский  педагогический  институт,  а  после
окончания  вуза  сразу  же  уходит  работать  в  областную  партий¬
ную  газету.
 Три  года  в  газете,  одиннадцать  лет  в  должности  собствен¬
ного  корреспондента  ТАСС  в  Волгограде  и  Свердловске  были
годами  профессионального  мужания  журналиста.  В  местных  и
московских  издательствах  выходят  первые  книги  его  очерков
и  повестей.
 В  1967  году  Владимир  Николаевич  после  окончания  Акаде¬
мии  общественных  наук  при  ЦК  КПСС  переходит  на  партий¬
ную  работу.  Однако  он  по-прежнему  не  порывает  с  журнали¬
стикой.
 В  последние  годы  в  нашей  литературе  все  большую  популяр¬
ность  завоевывает  художественно-документальная  проза,  где
правда  факта,  правда  конкретного  исторического  документа
органически  сочетается  с  художественным  домыслом,  позво¬
ляющим  автору  более  свободно  оперировать  своими  героями.
Автор  избегает  вымысла,  он  создает  точный  документальный
285

образ  эпохи,  времени,  но  при  этом  имеет  возможность  в  пол¬
кой  мере  утверждать  и  свое  художественное  восприятие  изла¬
гаемых  событий  и  поступков  героев.
 За  четверть  века  журналистской  деятельности  Владимир
Еременко  опубликовал  более  десятка  книг,  и  все  они  в  той  или
иной  мере  подтверждают  большое  воспитательное  значение  и
острую  необходимость  жанра  художественно-документальной
прозы.  Владимир  Еременко  защитил  кандидатскую  диссерта¬
цию  по  теме:  «Особенности  развития  современной  художествен¬
но-документальной  прозы».  Исследуя  творчество  О.  Берггольц,
С.  С.  Смирнова,  В.  Солоухина  и  других  известных  писателей,
он  и  для  себя  четко  определяет  свой  жанр,  приходит  к  глубо¬
кому  осмыслению  его  законов.  И  от  первых  книг  очерков  и
публицистики,  таких,  как  «Широким  шагом»,  «Гидростроите¬
ли»,  «Белоярская  атомная»,  «Жаркий  север»  и  других,  он  пе¬
реходит  к  произведениям,  в  которых  журналистский  поиск,
абсолютно  документальная  основа  органично  вплетаются
в  художественную  ткань  повествования.  Так  появляется  его
повесть  «После  университетов»,  художественное  исследование
мало  известного  периода  в  жизни  великого  пролетарского  пи¬
сателя  Максима  Горького.
 В  1973  году  в  издательстве  «Молодая  гвардия»  вышла  кни¬
га  «Свой  хлеб»,  о  которой  я  уже  упоминал.  Автобиографична
ли  она?  Вероятно,  да,  ибо  многие  факты  из  биографии  героев
совпадают  с  фактами  биографии  автора.  Однако  книгу  можно
назвать  художественно-публицистическими  раздумьями  о  судь¬
бах  нынешних  отцов  и  их  детей.  Построена  она  в  двух  планах.
Один  из  них  —  сегодняшний  день  семьи  Чупровых,  их  дела  и
заботы,  вступление  сына  в  комсомол,  попытки  родителей  ра¬
зобраться  в  причинах  кажущегося  отчуждения  «юного  поколе¬
ния».  Другой  план  —  это  детство  и  юность  отца.  Он  восстанав¬
ливает  в  памяти  драматические  события  Отечественной  вой¬
ны,  повествует  о  раннем  взрослении  ровесников  сегодняшних
мальчишек.
 К  сожалению,  в  наше  время  еще  нередко  можно  услышать
слова,  что  вот,  мол,  нынешнее  поколение...  а  вот  в  наше  время,
и  так  далее.  Правомерна  ли  такая  постановка  вопроса?  Может
быть,  действительно  современная  молодежь  заслуживает  подоб¬
ной  оценки?  И  Владимир  Еременко  внимательно,  шаг  за  ша¬
гом,  прослеживает  пути  становления  отцов  и  детей.  Да,  несо¬
мненно,  отцам  было  тяжело,  так  тяжело,  что  порой  трудно  и
поверить.  Они  шли  через  гибель,  голод  и  холод  и  стали  людь¬
ми.  Детям  ничего  этого  испытать  не  дано.  Не  испортило  ли  это
детей?  Не  лишило  ли  их  поколение  отцов  мужества,  стойко¬
сти,  ответственности  перед  обществом?  Тщательно  исследуя
вопрос,  что  же  может  стать  препятствием  к  взаимопониманию
двух  поколений,  автор  утверждает:  только  недоверие  и  непо¬
нимание.  Эгоизм  разрушает  не  только  личность  самого  эгоиста,
он  накладывает  неизгладимый  отпечаток  и  на  окружающих.
Духовная  черствость  воздвигает  глухую  стену  отчуждения
между  самыми  близкими  людьми.  Подобные  люди,  как  гово¬
рится,  имеют  место  в  любом  поколении.  Но  в  юности  Чупрова-
старшего  был  бригадир  тракторной  бригады  Василий  Афанасье¬
вич,  был  не  по  годам  взрослый  фронтовик  Гриша  Завгороднев.
Они  заменили  ему  отца,  воевавшего  на  фронте,  они  стали  его
286

первыми  и  мудрыми  наставниками.  А  в  жизни  Чупрова-млад-
шего  такими  наставниками  обязаны  быть  его  отец,  школьные
учителя.  Однако  всегда  ли  так  бывает  в  жизни,  спрашивает
автор  и  с  сожалением  вынужден  констатировать:  не  всегда.  Та
же  черствость,  то  же  равнодушие  к  человеческой  судьбе  всегда
были  опасным  симптомом  трудноизлечимой  болезни.  Автор
книги  выступает  здесь  не  только  как  публицист,  но  и  как
художник,  ибо  стремится  ненавязчиво,  на  конкретных  жизнен¬
ных  примерах  показать,  как,  несмотря  на  полную  несхожесть
биографий  отца  и  сына,  их  объединяет  глубокое  внутреннее
сходство.  И  оно  в  главком:  в  понимании  своей  ответственности
друг  перед  другом,  перед  обществом,  перед  жизнью.
 В  рецензии  на  эту  книгу  критик  И.  Мотяшов  пишет  в  жур¬
нале  «Октябрь»:  «Да,  между  юностью  «отцов»  и  юностью  «де¬
тей»  —  разница  огромная.  Но  как  бы  ни  менялась  жизнь,  труд
и  человечность  —  ее  главные  критерии.  Хлеб  в  зависимости
от  обстоятельств  может  быть  черным  или  белым,  с  мякиной
или  с  изюмом.  Но  он  независимо  от  обстоятельств  должен
быть  своим,  не  дармовым,  а  заработанным.  Только  тогда  он
сладок.  И  только  человек,  знающий  цену  своему  хлебу,  спосо¬
бен  понять  цену  всему  остальному».
 Книга,  которую  печатает  на  своих  страницах  «Подвиг»,
представляет  собой  переработанный  и  дополненный  вариант
вышедшего  в  1970  году  в  «Молодой  гвардии»  небольшого  сбор¬
ника  рассказов  и  очерков  «Страницы  памяти».  Это  живые  че¬
ловеческие  свидетельства  о  судьбах  советских  солдат  и  офице¬
ров,  о  детях,  о  людях  мирных  дней,  совершивших  в  годы  вой¬
ны  замечательные  подвиги,  но  по  разным  причинам  остав¬
шихся  неизвестными.  Короче,  это  книга  о  простых  советских
людях,  незаметных  и  скромных  героях.  Многолетний  кропот¬
ливый  поиск  открывал  перед  журналистом  Владимиром  Ере¬
менко  документы  необычайной  силы.  Часто  после  публикации
отдельных  очерков  в  газетах  и  журналах  приходила  огромная
почта,  дававшая  новые  сведения,  открывающая  новые  гори¬
зонты  поиска.  Нередко  и  сами  герои  его  произведений  нужда¬
лись  в  помощи  автора.  И  такая  помощь  всегда  приходила.
Приведу  только  один  пример.  Так  случилось  с  героем  очерка
«Воспоминание  о  Сталинградской  битве»  Иваном  Ивановичем
Мельниковым.  Он  был  тяжело  ранен,  но,  будучи  уволен  из  ар¬
мии,  не  сдался.  Вернулся  в  родной  край  и  поднял  свой  колхоз.
За  свой  самоотверженный  труд  солдат  был  награжден  орденом
Ленина.  Болезнь  от  старых  ран  между  тем  прогрессировала,  и
пришлось  Мельникову  уйти  с  работы.  Однако  для  получения
пенсии  ему,  как  оказалось,  не  хватало  стажа.  И  тогда  в  хло¬
поты  за  своего  героя  вступает  автор  очерка.  Он  доказывает
в  различных  инстанциях  всю  нелогичность  сложившейся  си¬
туации,  и  наконец  нашлись  чуткие  и  отзывчивые  люди,  кото¬
рые  помогли  в  беде  бывшему  солдату  и  хлеборобу.
 Это  только  одна  судьба,  а  в  книге  их  десятки.  И  вся  она,
по  существу,  это  рассказы  с  продолжением.  А  к  автору  все
идут  и  идут  письма.  И  кажется,  что  это  жизнь  продолжает  пи¬
сать  «Страницы  памяти».
 Виктор  ВУЧЕТИЧ
 287

СОДЕРЖАНИЕ
 Е.  Парнов.  Секретный  узник 	 5
 В.  Еременко.  Завещание  сыну 	159
 Об  авторах 	280
 Ответственные  за  издание
 О.  ПОПЦОВ,  С.  РОМАНОВСКИЙ
 Е.  Парнов.  Секретный  узник.  В  своей  новой  работе
писатель  Еремей  Парнов  рассказывает  о  мужественном  вожде
немецких  коммунистов  Эрнсте  Тельмане,  о  его  героической
борьбе  и  трагической  гибели.
 В.  Еременко.  Завещание  сыну.  Документальная  повесть
знакомит  читателя  с  неизвестными  страницами  Великой  Оте¬
чественной  войны.
 Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6.  М.,
«Молодая  гвардия»,  1974.  288  стр.  300  000  экз.  57  коп.
 Редактор-составитель  Э.  Хруцкий
Обложка  В.  Костицына
 Рисунки  В.  Костицына,  В,  Фекляева
Оформление  А.  Шипова
Художественный  редактор  Н.  Михайлов
Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  18/ХП  1974  г.  Подписано  к  печати  19/VI  1975  г.
А08160.  Формат  84X108V32.  Бумага  №  1.  Печ.  л.  9  (усл.  15,12).
Уч.-изд.  л.  17,6.  Тираж  300  000  экз.  Цена  57  коп.  Заказ  2429.
 Типография  издательства  ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».
Адрес  издательства  и  типографии:  103030,  Москва,  К-30,  Су¬
щевская,  21.
 288