ТОМЪ СЕДЬМОЙ

(РЕДАКЦІЯ МЗДДНІЯ н . в . г е р б в л я )

САНКТПЕТЕРБУРГЪ
ТНПОГРАФІИ ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАД.ЕМІИ

РУССКАЯ І И Т Е Р А Т У Р А

КРИТИКА И БИБЛІОГРАФШ.
1.
« Г Р Е Ч Е С К І Я С Т И Х О Т В .О Р ЕН ІЛ » Н . Щ Е Р Б И Н Ы . ОДЕССА. 1 8 5 0 .

Если вѣрить газетамъ, которыя за двадцать лѣтъ тому назадъ
лгали совершенно также, какъ лгутъ и теперь, — въ Греціи, около 1830 года, происходидо достонримѣчательное торжество. Двое
богатыхъ негоціянтовъ, имѣвшихъ обширныя владѣнія неподалеку
отъ Аоинъ, не жалѣя огромныхъ суммъ и трудовъ, рѣшились въ
X IX столѣтіи воскресить одинъ изъ дней дрсвней Греціи. Оба они
полѵчили блестящее образованіе въ одномъ и іъ германскихъ или
французскихъ университетовъ, оба носили имена, прославленныя
въ войпѣ противъ мусульманъ, оба въ совершенствѣ знали старую словесность своей родины и пламенно сочувствовали древнему
искусству. Въ ихъ земляхъ находилось нѣсколько историческихъ
развалинъ, изъ которыхъ одна, именно храмъ Зевса Олимпійскаго,
сохрапилась болѣе другихъ. Храмъ этотъ былъ наскоро реставрированъ искуснымъ архитекторомъ, эллиномъ въ душѣ, украшенъ изваяніями и цвѣтами. По приглашенію обоихъ поэтовъ
(безъ сомнѣнія, эти люди были поэтами въ душѣ), съѣхалась къ
нимъ компанія архсологовъ, хѵдожниковъ и знатоковъ древней
словесности, н послѣ долгаго труда и преній составлена была
длшшая программа торжества, заключающаго въ себѣ народную
процессію, игры и такъ далѣе. Заготовлены были изящные костюмы дровнихъ временъ, свѣтильники, колесницы, оружіе, жертвенники и курильницы,— однимъ словоаъ, всѣ принадлежностн древней греческой жизни, до малѣйшихъ подробностей. Изъ поселянъ
и нріѣзжихъ любителей выбраны были старики, юноши, женщины
и дѣти, отличавшіеся красотою, которая еще не утратилась въ

нынѣшней Греціи. Гимны Каллимаха и другихъ поэтовъ положены
были на музыку, оркестръ состоялъ изъ тетрахордъ, теорбъ и
Флейіъ Многосложная археологическая задача рѣшена была съ
помощію огромныхъ пожертвованій, н въ назначенный день открылось празднество, начавшееся шествіемъ къ древнему храму и
окончившееся плясками н гомерическимъ ужиномъ. Этотъ день
важный для учонаго, былъ не менѣе блистательнымъ и для художнпка. Тоже солнце, которое сіяло надъ истмійскимп играми,
озаряло восторгъ нашихъ поклонниковъ древности; въ виду ихт,'
плескалось тоже море, по которому ходили корабли Ѳемистокла;
на горизонтѣ виднѣлись тѣже .іиловыя горы, на которыхъ покоились глаза Пиндара и Сократа.
Но могло ли подобное празднество дать непосвященному человѣку полное понятіе объ очарователыюмъ бытѣ древней Греціи?
Ни въ какомъ случаѣ не могло: въ торжествѣ, затѣянномъ поклонниками отжившаго міра, не было элементовъ прежней жизни;
въ немъ былъ восторгъ, было удивлепіе, было пламенное поклопеніе искѵсству, была скорбь о рремени славы, — по не было
того дѣтскаго, простодушнаго элеіііента, который такъ ослѣпительно сіялъ въ древней Греціи. И до того элемента не добраться
болѣе современному человѣку, не смотря ни на его усилія, ни на
его горячіе порывы къ эллинскомѵ міру. Первая любовь съ своими
сладкими, юношескими помысламіі не приходитъ два раза; можно
цѣлый годъ просидѣть пъ кружку граціозныхъ и рѣзвыхъ дѣтей,
но время дѣтства все-таки не воротится.
Тѣмъ не менѣе сознательное влеченіе къ древнему міру, восторженная симпатія къ его остаткамъ, понятно и трогательно.
Оно обильно своего рода поэзіею,— не тою поэзіею, которая ключемъ кііпнтъ въ сердцѣ осьмнадцати.фтняго юноши, но тою, которая теплится ровнымъ пламенемъ въ груди человѣііа, пзвѣдавшаго жизнь съ ея горемъ и радостію. По временамъ поэзія подобнаго рода достигаетъ истиннаго величія и хранитъ въ себѣ
рѣзкую самостоятсльность. Скажеміі болѣе: безъ этой-то самостоятелыюсти всѣ произведенія словесности, внѵшенныя сочувствіемъ
къ древнему міру и древнему искусству, носятъ въ себѣ характеръ
слабостн, подражателыюстн, неестественности.
ГІризнаемся откровенно, что, перечитывая почти всѣхъ антологическихъ поэтовъ, появявшихся въ началѣ лрошлаго и въ нынѣшнемъ столѣтіп, мы ііеволыю помышляемъ о томъ праздникѣ
въ честь древней Греціи, про которой мы сейчасъ говорили. Есть
нѣчто чужое, холодное, безжизненное въ этихъ подражанійхъ

эллпнской словесности, подъ которыми, однако, значатся имена
первыхъ писателей нашего времени. Кромѣ того, если подобнаго
рода промзведеніе н дѣйствителыю пробуждаетъ въ насъ иногда
сладкое чувство, то мы какъ бѵдто боимся ему довѣриться: намъ
кажется, что оно возбуждсно собствепными пашимн воспоминаніями; мы очепь хорошо знаемъ, что человѣку съ эстетцчсскпмъ
вкусомъ довольно вспомнить одни имена Греціи, боговъ Олимпа,
чтобы въ его душѣ зашевелилось вѣчно свѣжее п вѣчно милое
ощуіценіе. И чѣмъ длиннѣе произведеніе, возбужденное подража-1
ніемъ древнимъ, тѣмъ болѣе въ немъ сухости и безжизнонности. |
Самъ Гёте, такъ превосходно копировавшій поэтовъ антологіи, п о-1
дарилъ насъ двумя скучнѣйшими вещами: «Ахиллеидою» и «Ифигс ніею. Что касается до большинства русскихъ поэтовъ, то можно
сказать утвердительно, что нашс поверхносгное зиакомство съі
греческою словесностью привело наст. къ иодражанію незавидному. Читая антологическія стихотворенія Пушкина, такъ и чувствѵешь, не взирая на ихъ прелесть, что поэтъ немногое извлечетъ изъ этой богатой жилы для художішка. Прпвязанность вообще всѣхъ поэтовъ къ подражаніямъ такого рода объясняется
весьма легко: издавна воображенію самыхъ самостоятельныхъ дѣятелей въ словесмостп льстпла та область Фантазіи, гдѣ все такъ
тихо, простодушно и свѣтло, куда не проникнулй ни наши утонченныя страсти, ни треволненія современныхъ ѵмовъ; ѵмѣренность
красокъ, рельеФность очертаній, простота и несложность идей,—
всѣ эти достоинства, къ которымъ пріѵчало пхъ изученіе древней
словесности, казались имъ крайнимъ предѣломъ совершенства.
Отъ безотчетнаго уднвленія одинъ только ш ап , къ рабскому подражанію, а рабское подражаше лрямо ведетъ къ новому недостаткѵ, а именно къ слишкомъ близорукому, такъ сказать, одностороннему взгляду на вещн. Большая часть поэтовъ, коппруя древнпхъ
художниковъ, пришли къ ѵзкому понятію о значеніп самого древняго искусства.
Они не хотѣли посмотрѣть на предметъ съ болѣе важной точки зрѣнія: гоняясь за буквою, онп опустили изъ вида духъ древняго искусства п танимъ образомъ оттолкнулп отъ себя вснкую
попытку на самостоятельность въ произведеніяхъ, навѣянныхъ
имъ древнею жизнью. Они не съумѣли извлечь всей пользы изъ
той исчостгг
греческій міръ заклю^Шъ вь себѣ сѣмена развитія , общаго всему человѣчеству. Все частное, временное, случайное умерло въ Греціи, истинпое и обіцечеловѣческое передано
памъ и живетъ у насъ или подъ другпмн Ф ор м а м и, или въ даль-

нѣйшемъ развитіи. Поклоненіе красотѣ, глубокое сознаніе успокоительной силы прпроды, простодушное проявленіе страстей, наука
наслаждаться жпзнью и тысяча дрѵгихъ идей высказывались пъ
эллииской'жнзни иногда съ полной ясностью, иногда смутно, иноі-да безсознательно. Уразумѣвъ этп истины, прослѣдя всѣ идеи,
намеки, заключаюіціеся въ дошедшихъ до насъ памятникахъ, всякій поэтъ увидитъ, что его собственная роль, его воззрѣніе на
древнііі міръ измѣнились зпачптельно. Онъ ѵже не безсиленъ, не
ничтожеііъ нерсдъ красотами древняго міра, онъ уже не рабъ
буквы древнихъ писателей, онъ уже не жалкій копіистъ, уныло
сидящій передъ нревосходною картиною: онъ скорѣе похожъ на
отличнаго историка, заваленпаго грудою матеріяловъ для его будущей кнііги. Онъ начннаетъ понимать отдаленныя, скрытыя, невысказанныя мысли отжившаго народа и чѵвствуетъ, что можетъ
передавать нхъ совреііенникамъ въ стройномъ и цѣломъ изданіи.
Онъ не грекъ да и не тянется къ невозможному достижснію древнихъ мелочей; но онъ и не просто современный человѣкъ: онъ
поэтъ, котораго дарованіе широко раскинулось подъ вліяніемъ
древнихъ образцовъ; онъ уже не копируегъ древней антологіи.
онъ чѵвствуетъ, что можетъ нодняться выше; онъ не подражаетъ
однимъ только оборотамъ Анакреона и Оеокрита: онъ живетъ ихъ
мыслью, дополняя ее согласно своемѵ разѵму, своему сердцу, сообразно своему пониманію древняго и новаго міра. Такой поэтъ
не можетъ не любить древняго искусства съ горячею снмпатіею;
его мотивъ эти вдохновенныя слова Шиллера:
ЗсЬбпе ЛѴеІІ, чѵо Ы бі йи? КсЪге ^іейег
Ііокіез ВІііІЬепаІІег йег Каіиг!
ЛсЬ, пиг іп (Іет Реепіапй йѳг Ьіейег
ЬеЫ посЬ йеіпе ГаЬеІЬаІіе Зриг!

Но, повторяя этотъ голосъ души при созерцаніи отжившей
прелести, онъ, какъ человѣкъсвоего времени, в ы и с к и в а с т ъ Б Ъ древней словесностп идеи и образы накъ ыожно болѣе близкіе къ нашсй жизііи, и на нихъ останавливается со страстью. Его твореній
никто нс смѣшиваетъ съ трудами Пнндара и С о ф о к л э ; но дѣло въ
т о м ъ , что еслибъ С о ф о к л ъ и Пиндаръ проживали в ъ наше время
то писали б ъ по сго способу.
Т о , что сказано нами о болыиинствѣ современныі
^этовъ,
увлеченныхъ рабскимъ подражаніемъ древней словесноспі, не можетъ внолнѣ относиться къ лучшимъ изъ нихъ. Возвышенные
умы, подобные Гёте и Шиллеру, не могли не постигать, какой

могучій потокъ поэзіи заключался въ сліянін дрсвняго олемента
съ современною жизнью; но оба поэта Германіи не ограничивали
своей дѣятельности однимъ возсозданіемъ древнихъ идеаловъ; произведенія, навѣянныя имъ созерцанісмъ эллннскаго міра, не были
ихъ исключптельною спеціялыюстью: то были этюды, совершонные съ любовью, голько одна часть нхъ многосложныхъ трудовъ,
одна сторона ихъ поэтическихъ привязанностей; оттого ни тотъ,
ни другой не могли обратить на нихъ всего своего вннманія. Совсѣмъ тѣмъ они много сдѣлали по этой части, въ особенности
Гёте, которому суждено было нснытать всѣ роды дѣятельности,
переходнть отъ ложнаго къ высокомѵ, отъ плохого къ художественному, отъ второй части «Фауста» къ «Коринѳской Певѣстѣ»,
отъ «Доротеи» къ «Миньонѣ». Въто м ъ, что Гёте глубоко понималъ
древнюю жизнь и могъ быть самостоятельнымъ въ ея изображеніи, можетъ служить доказательствомъ его «Прометей» н другія
превосходныя стихотворенія. Накимъ же образомъ рядомъ съ
этими вещами создались «Ахиллеида» и рабскія подражанія антологіи, прннадлежитъ къ одной изъ тайнъ этого олимпійскаго
СФинкеа.

Намъ кажется, что самостоятельности Гёте вредила во многихъ его произведеніяхъ изъ древней я іи з н и излпшняя безстрастность поэта; Шиллеру ж е, напротивъ то го, служила преиятствіемъ черезчуръ симпатическая, черезчуръ горячая его душа.
Начиная спокойною картиною, Шиллеръ очень часто кончалъ восторженнымъ диоирамбомъ; но совсѣмъ тѣмъ это смѣшеніе родовъ составляло одну изъ прелсстей его поэзіи. Въ книжкѣ', находящейся передъ нами, мы не разъ встрѣтимъ ту же манеру,
страстную и неподготовленную; она и здѣсь хороша, потому-что
тоже основана на безъискуственной, душевной симпатіи къ генію
древней Эллады.
Есть сще одинъ блистателыіый поэтъ, уступающій двумъ названнымъ намн хѵдожникамъ въ силѣ дарованія и многоеторонности направленія, но въ произведеніяхъ котораго съ необыішовеиг.
ною прелестью выказываются идеи, зародышъ которыхъ почерпнутъ изъ древняго міра, — поэтъ, съ необычайной удачею слившій
въ своихъ созданіяхъ поэзію греческой жизни съ ноэзіей современною, и вслѣдствіе такого сліянія завоевавшій себѣ почетную самостоятельность. Мы говоримъ объ Андреѣ Ш енье— пнсателѣ, родившемся во Францін, нанесшемъ сильный ударъ псевдоклассической словесности своей родины, — той саыой словесности, которая
отъ рабскаго іюдражанія древнимъ правиламъ дошла до совершен-

ныхъ противорѣчій съ нравилани дрспняго и новаго искусства, и
умершемъ въ цвѣтѣ л ѣ тъ , въ полномъ блескѣ силы и таланта.
Чтобъ быті, совершешю справелливымъ, слѣдуетъ еще упомянуть
о неизвѣстномъ у насъ британскомъ поэтѣ Китсѣ, современникѣ
Байрона, отличавшечся замѣчательнымъ сочѵвствіемъ къ древнему мірѵ. и самостоятслыюстыо въ произведеніяхъ, внѵиіенныхъ
этпмъ міромъ. Читатсль не любитъ сухихъ умозаключеній и совершенно правъ въ этомъ слѵчаѣ. Прос.іѣдивъ за нашимъ раздѣленіемъ поэговъ-подражателей дрсвностн на два рѣзкіе отдѣла:
поэтовъ рабски подражательныхъ и поэтовъ самостоятельныхъ
въ самомъ подражанін, онъ вправѣ просить насъ, чтобъ мы привели тутъ же прнмѣръ такихъ самостоятельныхъ подражаній, показали емѵ, какимъ образомъ даровптые люди досказываютъ мысли древішхъ и сообщаютъ имъ особенную, совремешіую прелесть. На этотъ слѵчай мы готовы, и при.мѣровъ искать долго не
будемъ.
Всякому нзвѣстно, что древніе греки уе любилп умирать: ихъ
ионятія не были освящены идеями хрнстіянства и земная жизнь
казалась \имъ высшимъ благомъ. Герои «Иліады» смѣло шлн на
бой: но, умирая подъ когіьемъ врага, они тосковали, и «душа ихъ
тихо вылетала изъ тѣ л а , плача о юности и сладкой жизни». Женшины Софоклэ и Еврішида умирали не со стоическимъ хладнокровіемъ, не съ сладкими надеждами, а со слезамн о жнзни; онѣ
рыдали, покидая земныя привязанности. Положимъ, что поэту задана тема такого рода: сѣтованія юной женщины, которой грозитъ погибель. Изложеніе должно быть въ древнемъ вкусѣ.
Что сдѣлаетъ съ иодобною задачею поэтъ чисто подражате.іьный,
поэтъ антологическій, одинъ изъ т ѣ х і, ноэтовъ, которыхъ мы
таіп , много видѣлп въ послѣднее время. Онъ прнпоміштъ плачъ
Андромахи, трогательные вопли софокловой Антпгоны, простодушно сокрушающейся о томъ, что у неіі не бѵдетъ своего дома, что
она не взроститъ въ нсмъ дѣтей, — пріищетъ еще сотню примѣровъ и , собирая въ одномъ мѣстѣ первую черту, въ дрѵгомъ вторѵю и третью, создастъ подражаніе, сколокъ съ древнихъ
поэтовъ, — этюдъ, можетъ быть, замѣчательный. И не слѣдустъ
воображать, чтобъ подобпый трудъ былъ легокъ: нѣтъ! для него
нотребно много художественной способности, много познаній, теплоты душевной, вкѵса и умѣнья владѣть языкомъ. И не смотря
на то, въ подобномъ произведепін бѵдетъ весьма мало самостоятельнаго.
Въ послѣдніе дни своей жизни, одинъ изъ поэтовъ, о кото-

рыхъ мы только что говорили, именно Андрей Ш енье, имѣлъ
случай вдохиовиться совершенно тою же идеею. Эта исторія необыкновенно трогателыіа. Въ Сенъ-Лазарской темиииѣ, гдѣ безвинно содержался поэтъ и откуда вышелъ онъ только для того,
чтобъ сложить свою голову на эшаФОтѣ, находилась въ одно времн съ нимъ аристократнческая дѣвушка, едва вышедшая изъ дѣтства, именно дѣвица де-Куалыі. Сѵдьба юной красавицы была не
совсѣмъ блистательна: смерть должна была иодойти къ ней въ
скоромъ времени; каждый день кровавый трибуналъ могъ извлечь
ее изъ заточенія и послать на гибель. Вндъ этого невнннаго существа, возбѵдивъ симнатію поэта, внушилъ ему стихи, едва ли
не самые прелестные во всей Французской словесностп. Шенье
былъ пропнтанъ древнею словесностью, а потому исходная идея
его стихотворенія и подробности его были чисто греческія.
Вотъ бѣдный переводъ этого превосходнаго стихотворенія.
«Колосъ, только что зазеленѣвшій, зрѣетъ на полѣ и нс страшится серна, не опасаясь 'гисковъ, виноградная кисть впиваетъ
въ себя сладкое дыханіе Авроры: я также молода и прекрасна, и
хотя настоящій часъ страшенъ и грустенъ, — я еще не хочѵ
умирать.
«Иусть безчувственный стоикъ радостно встрѣчаетъ смерть,—
я хочу только плакать и надѣяться, при ырачномъ иорывѣ сѣвернаго вѣтра склонять головѵ и вновь поднимать ее. Въ жизни не
все одна горечь — развѣ есть медъ, послѣ котораго не чувствуешь отвращенія? развѣ есть лоря безъ бурь?
«Свѣтлыя мечты роятся въ моей груди: напрасно тяготѣютъ
надо мною стѣны темннцы, надежды мои имѣютъ крылья. Такъ
Филомела, вырвавшись изъ снлковт, жестокаго птице.юва, жнвѣе,
веселѣе прежняго взвивается подъ облака.
«Мнѣ ли умирать? я засыпаю снокойно и дснь мой нроходнтъ
ти хъ : я не знаю ѵгрызеній совѣсти. Дажс въ этой грустной обнтели всѣ омотрятъ на меня ласково; прн моемъ появленіи, что-то
въ родѣ радостп впднтся на .шцахъ унылыхъ ѵзішковъ.
«Мой прекрасный путь не можетъ такъ кончиться: я только что
начала е го ... я елва миновала нервыя деревья по краямъ дороги.
На только что чачатомъ пиру жизни я только что успѣла взяться
за чашу, и она еще такъ полна въ моихъ рукахъ!
«Я видѣла однувесну: мнѣ хочется видѣть дань жатвы; солнце
совершаетъ свой годъ, переходя отъ лѣта къ зимѣ, и я того же
желаю себѣ. Только что распустнвшись на своемъ стеблѣ и на-

чавши радовать вссь садъ, я хочудождаться до печера: меня грѣли только утренніе лучи солнца.
" 0 , СіМорть! удалпсь ж е, удались отъ моня, етѵпай утѣшагь
сердца, изглоданныя страхомъ, стыдомъ и отчаяніемъ. Для меня
богиня прпроды хранитъ. свои тѣнистыя убѣжища, для меня живетъ любовь съ ея поцалуями, музы съ ихъ вдохновенными пѣснями, Мнѣ еще рано... я не хочу умирать.»
Кто изъ людей, чнтавшихъ греческихъ писателей, ие сознается въ томъ, что н основная идея и манера «Молодой Узницы»
Шенье служатъ нѣкоторымъ образомъ продолженіемъ идеи с о ф о к ловой «Антіігоны», манеры оеокритовыхъ идиллій. Юное и невинпое
существо, поставленное лицомъ къ лицѵ съ ожиданіемъ смерти,
воспѣто иоэтомъ, глѵбоко изучившимъ и духъ и букву дрсвней
словеености. А совсѣмъ тѣмъ сколько въ этой вещи самостоятелыюсти, жизни, мыслей, общихъ всѣмъ вѣкамъ и народамъ! Въ
особенности наивное, невыразимое прекрасиое обращеніе бѣдной
дѣвуіики, въ которомъ она проситъ смерть отойти отъ нея и убираться къ другимъ людямъ, полно такого граціознаго эгоизма,
такъ ново и совсѣмъ тѣмъ такъ пстинно, что можетъ равно примѣнпться и къ чувствамъ древней и къ понятіямъ современной
женщины. Но доволыю объ Андреѣ Шснье. Пора обратиться
къ книжечкѣ русскихъ стнхотвореній, издаяныхъ въ Одессѣ,
въ -1850 году.
«Греческія Стихотворенія» г. Щербины съ перваго разу предупрсдили насъ въ свою пользу. Мы очснь хорошо знасмъ, что стпховъ въ аптологическомъ родѣ невозможно писать съ плеча, и
признаемся, что мы болѣс вссго бопмся этого послѣдняго рода
стихотвореній. Даже кажется намъ, что единственная прнчина
обилія плохихъ стиховъ заключается въ томъ, что болыиинство
поэтовъ очень любитъ знаменитый стихъ Гёте:
ІсЬ зіп#е діе <іѳг Ѵо^еі аіиді!

то ееть, что они поютъ очень шибко и , на первыхъ порахъ оставаясь довольны своіш і пѣснями, поспѣшаютъ передавать ихъ тисненію. Во-вторыхъ, намъ лсгко было убѣдиться, что г. Щербина
иочти раздѣляетъ наши собственныя мысли касателыю подражапій
древнимъ, то есть почитаетъ необходимостью слѣднть не столько
за буквой, какъ за мыслью греческой словесности. Эта мысль,
если не ошибаемся, выражсна сампмъ авторомъ въ концѣ книги.
Въ-третьихъ, стихъ вездѣ гладокъ, звучеиъ и правиленъ. Въ-четвертыхъ, кпижечка краснва и тонка; впрочемъ, это было только

первос впечатлѣніе: чірочнтавъ ее со вниыаніемъ, мы отъ души
„ожалѣли о то.мъ, что она не толще.
Однимъ словомъ, «Греческія Стихотворешя» г. Щербииы намъ
чрезвычайно понравились, и мы спѣшимъ подѣлиться нашимъ
ѵдовольствіемъ съ чптателями.
Въ короткомъ послѣсловіи, приложенномъ къ стпхотворсиіямъ
г Щербины, авторъ излагаетъ нѣсколько мыслей о значеніи древняго искусства и говоритъ о причинѣ, по которой назвалъ онъ
свою книжку «Греческими Стихотвореніями». «Читатель можетъ
подѵмать — такъ выражается поэтъ — что книга состоитъ пзъ
переводовъ; но въ нсй псреводныхъ стихотворешй только два:
Изъ Анакреона н Б а к я я ш д а , — затѣмъ меныпая половина
остальныхъ чисто антологическія пьесы. Чтоже касается до оольшей половины книжки, то стихотворенія, въ ней заключающшся,
принадлежатъ не къ антологическнмъ, но собственно греческимъ
стихотвореніямъ, навѣяннымъ автору, нѣкоторымъ образомъ, знакомствомъ ого съ эллинской жизнью, наукою, искусствомъ, и
внушенныя ему симпатіей ко всему ъреческому. То, что не явилось, или, можетъ быть, не дошло до пасъ въ греческой лирикѣ
и чуждо антологіи, но что мѣстами Мслькаетъ въ драмѣ, философскихъ и историческихъ сочиненіяхъ, образѣ ж и з н и , характерѣ и убѣж деніяхъ грековъ, то иногда бралъ авторъ за тему
своею стихотворенія, — словомъ, мысли и чувспгва, которыя можетъ внушить греческій міръ человѣку нашеіо времсни, служатъ
основою ббльшой части пьесъ въ книгѣ.»
Послѣдними строками авторъ самъ разъясняетъ передъ нами
свое направленіе, и мы должны признаться, что этотъ-то послѣдній разрядъ стихотворепій удался г. Щербинѣ несравненно болѣе
его переводовъ и антологическихъ стихотвореній. Въ сліянін дрсвняго элемента съ симпатіею современнаго человѣка и заключается
поле для таланта г. Щербины; разработывая этотъ богатый рудникъ, онъ сразѵ завоевалъ себѣ нѣкоторую самостоятельность и
обратилъ на себя вниманіе всѣхъ людей, любящихъ поэзію, сочувствующихъ и древнему и новому искусству.
Тридцать шесть стихотвореній, составляющихъ содержаніе
изящной книжечки г. Щербины, мы, сообразно его собственному
указанію, раздѣлимъ на три разряда: стихотворенія переводныя,
стихотворенія антологическія и стихотворенія самостоятслыіыя,
хотя и внушенныя греческою жизнью. Мы ѵжс сказали, что переводныхъ пьесъ только двѣ. Авторъ самъ произнесъ судъ надъ
ними, сказавши въ особенномъ прибавленіи, что «никакой пере-

водъ не въ состоянін передать красотъ греческаго подлпнника.
"повыс языкн
прибавляетъ онъ - совершенно иначе организированы, чѣмъ языкъ греческій, и стопосложеніе ихъ ннсколько не
нохоже на стопосложеніе древнихъ-. Переводчикъ, который такъ
скоро кладетъ оружіе и такъ легко сознается въ своемъ безсиліи
ие въ состоянш потратить много труда надъ небольшнмъ оригиналыіымъ стихотворешемъ, не способеиъ къ мелкой работѣ надъ
каждымъ стихомъ — словомъ, къ работѣ, напоминающей собою
занятія ювелира. А безъ такого труда нереводы пзъ древнихъ невозможны. Мы ішолнѣ соглашаемся съ авторомъ, что наше стихосложеніе отлично отъ стнхосложенія греческаго; но изъ этого не
слѣдуетъ, чтобъ у насъ не было хорошихъ переводовъ греческихъ иисателей. Мы говориыъ не о русской словесности, которая, дѣйствительно, бѣдна подобными переводами; нѣмецкій языкъ
еще труднѣе нашего ѵкладывается въ стройный и плавный стихъего рѣзкость не напоминаетъ собою сладкозвучія .эллинской рѣчи»; а между тѣмъ герыанская словесность можетъ похвастаться
блистательными переводами изъ древнихъ. Вотъ какъ переводитъ
г. Щербина тридцать-четвертую одѵ Аиакреока.
Зачѣмт. бѣжошь ты отъ мепа,
Когда съ тобой встрѣчаюсь я,
И , въ цвѣтѣ жизнепвой весвы,
Моей бовшься сѣднны?...
Или, зачѣмъ ве любвшь ты
Живое пдамя въ стариаѣ?.,.
В гія дись , какъ мпого врасоты
Въ искустпо спіехѳвиоиъ вѣнкѣ,
Гдѣ возлѣ пышныхъ розъ видна
Лнлѣи скролпоіі бѣлнзна.

^ги стихи вялы, прозаичны и не имѣютъ никакой картинности. В ъ подлннникѣ, если не ошибаемся, нѣтъ послѣдняго эпитета скромной (лилѣи) — эпцтёта тумаинаго и ѵничтожающаго
ббразность стиха. Мы бы пе привелн этой пьесы, еслибъ не имѣли впереди десятн вещей истинио прскрасныхъ; указываемъ же
на это стихотвореніе съ тѣмъ только, чтобъ читатель самъ ѵбѣдился, какъ г. Щербина, которому тѣсно, когда онъ, скованный
переводнымъ трудомъ, идетъ шагъ за шагомъ, уыѣетъ возвышаться, когда даиа нолнан свобода его Фантазіи.
Уже въ антологическихъ стихотвореніяхъ болѣе простора его
талантѵ. Въ этихъ пьесахъ уже есть мѣсто страсти и сочувгтпію
уже къ нимъ можио иногда ирнмѣшивать современное возз

на древнее искѵсство,
стало быть, поэту тѵтъ можно высказаться, і. онъ начинаетъ высказываться. Прежде всего мы приведемъ изящное, чисто греческое стихотвореніе «Въ деревнѣ» которос кажстся выхваченнымъ изъ древней антологіи.
Какъ-то прнвольиѣй дышать «аѣ подъ этяиъ живніеіьвымъ иебоиъ,
Какъ-то мнѣ лучше живется въ твши деревенской:
Гасвутъ мѳчты честодюбья, тревожиые спы улетаютъ;
Мыслей о будущемъ вѣтъ, — васюящимъ я полоиъ.
Будто младенецъ прылънуп п къ широкому лону природы ,
'
пею ж иоУ, ея тайнымъ велѣнъямъ послушный:
••^узамъ я утро свое посвящаю, вставая съ Авророй;
Іг
Знойваго полдня часы провожу подъ наметомъ
Ті..,.аопроііадныиъ платана; на лояѣ забывчнвои нѣгн
Сладво дремлю я , вкуснвши здоровьнъ и сытныхъ
Ьлюдъ деревевсввхъ, облитыхъ крѣпнтеіьной влагою Вакха

Въ зтомъ стихотвореніи все дышегъ древностью: поэтъ еще
вѣренъ своимъ образцамъ и будто боится отклониться отъ нихъ.
Іолько въ двухъ, подчеркнутыхъ наыи стихахъ.
Будто иладепецъ прнльвулъ я къ шнрокоиу іону прнроды,
Съ нею жнву, ея тайвыиъ веіѣньяиъ послушныіі —

уже слышится присѵтствіе ыысли болѣе совремеішой, сознательно
развитой, и этотъ небольшой, поэтическій анахроннзмъ нридаетъ
осооенную прелесть, самостоятельпость стнхотворенію. Въ немъ
дышетъ не одинъ древній міръ: въ немъ впдна ѵже сама страстная
н изіы ! П° ЗѴа'

Счасгливъ "«сатель, дѣлающій подобные анахро-

Вотъ еще два коротенькія стихотворенія, въ которыхъ оба
ѵказанные нами элемента сливаются съ рѣдкою прелестью:
С В И Д А Н ІЕ .

.

-•

Страстно проснлъ я безсмертяыхъ боговъ оінмпійскніъ
^ать мяѣ мпвуту, одву-іишь иинуту свиданья
Съ чудво-прекрасиою смертиою дѣвой. Настаю
Это мгяовевье. Увцдѣвъ ее, у безсмертпыхъ
Началъ проспть я , чтобъ мвгъ вожделѣнпыіі свиданья
Въ вѣчность вродлили оив. Красоту моей милоіі
Я созерцалъ, и , какъ Тантаіъ, все жаждаіъ п жаждалъ,
Въ очн ей глядя, лобзав, юмяся н плача,
Въ очн глядѣть ей, юбзать и тоынться, и піакать...

мигъ.
Чудвыіі быіъ вечеръ весенній. Ужь соіяце въ воінахт, потоную,
Искриінсь тяхія воіны, н западъ въ послѣдвеиъ сіяньн

Медіеаво гаснуіъ надъ вимп, и Гесперъ ужь іепіпіся ярко.
РобкоВ сюпой среброногая дѣва-Сеіена изъ тучкв
Въ темноіазурное поіе аебесъ выходила.
Все было тию , прохіадно, теино и прозрачпо подъ иебомъ;
Небо съ земіей и съ душой чеіовѣка дышаю одною
Сладкой гармовіей, будто бн звучною грудью одною. ..
Счастіивы мы, что жпвеиЪ, что родиінсь, друзья-чеювѣки!...
1’ оре нехившимъ и горе отлившимъ!

.Ѵіы не бѵдемъ долго распространяться нн о первомъ, ни о второмъ нзъ н ііх ъ : человѣкъ съ поэтическилъ тактомъ самъ пойметъ, что въ каждомъ нзъ нихъ древняго и чтд именно ерірвяг.чно и останется всегда вѣрныыъ и понятнымъ. Но нельзя че замЬтить, что въ нпхъ обоихъ, особенно въ послѣднеыъ, ; .,атъ уже
смѣлѣе выступилъ нзъ обычной границы антологиЧескнхъ стихотвореній. Такъ въ пьесѣ Мигъ г. Щербина обнялъ свѣтлымъ, философ скіім ъ взглядомъ цѣлость картины и заключилъ ее мыслью, когорую понимали, но не внолиѣ высказывали древніе наши учителн.
Счастіивы мы, что живемъ, чю родиіись, друзья чеювѣки!
Горе нежившииъ н горе отжившимъ!

Страстное, сознательное иреклоненіе передъ чудесами природы, пониманіе жизненныхъ благъ и наслажденіо жизнью,
всѣ
эти чувства, выраженныя въ приведенныхъ нами двухъ сш хахъ,
оообіцаютъ иьесѣ лирическій характеръ, дѣлаютъ это аптологическое стнхотвореніе гимномъ, высокимъ по содержанію, удачнымъ
по выполненію. Говоря о поэзін, природѣ, счастіи, — обо всѣхъ
этихъ предметахъ полупонятныхъ сухимъ и охлажденнымъ сердцамъ, нельзя ѵберечься отъ такъ называемыхъ тонкостей, надъ
которыми многіе такъ основательно смѣются въ наше время. Но
мы не бонмся тонкостей и скажемъ еще нѣсколько с.іовъ о послѣдней пьесѣ.^Она навѣяна древнимъ міромъ; ио горячее чувство,
которымъ оно проникпуто, придаетъ ему достоинство другого рода,
болѣе къ намъ близкое. Безспорно, греки любили природу и по-;
нима.іи ее, въ ихъ поэтахъ нетрудно отыскать гимны подобнаго
рода, не одинъ грекъ думалъ о томъ, что онъ счастливъ, потому
что жпветъ; но всѣ эти чувства проявлялись въ сынѣ Эллады иочти безсознателыю, какъ проявляются они въ дитяти, играющемг
на со.інцѣ, въ нтицѣ, иоющей среди только что распускающейсн
зелени В ъ нхъ поклонеиіи ириродѣ слышится рѣзвый голосъ простодушнаго дитяти; въ нашемъ гимнѣ звучитъ отрадный вздохъ
человѣка, отшатнувшагося отъ мучительныхъ бурь свѣта и сь
восторгомъ простирающаго усталыя руки къ вѣчно юной оогин

Уто самое чувство измученнаго с.мертнаго передано г. Щербиною въ дрѵгомъ его стихотвореніи, которое не относится къ разрядѵ антологическпхъ, — стихотвореніп, немного неопредѣленномъ
по содержанію, но принадлежащемъ къ одному изъ лучшпхъ въ
кнпжкѣ, — стихотворсніп, въ которомъ картинносгь и мѵзыка
етиха достойны нашихъ лучшпхъ поэтовъ. Оно иазывается вГерой».
Нельзя опредѣлпть, чтб хотѣлъ выразить авторъ э т іім ъ назваяіемъ; но его загадочность не портнтъ дѣла: тутъ открывается
нѣшюлько путей собственной Фантазін читателя. «Герой», воспѣт іій здѣсь, представляется чптателю однимъ изъ велнкихъ э ф и і: ь, спасшихъ свое отечество, прос.іавіівшихъ его цѣною обществениаго своего спокойствія, пзвѣдавшихт. злобу и неблагодарность своихъ соотечествеиниковъ и наконецъ удалившихся въ изгнаніе, сладкое уже потому, что въ немъ оіш отрѣша.шсь отъ
всѣхъ заботъ бурной жнзнп. Пѵсть то будетъ Ѳемистоклъ, Аристидъ или Алкивіадъ — все равно.
Но мы еще не кончили съ антологнчискимп стихотвореніями.
Воті) еще одно изъ нихъ, которымъ начинается кннжка:
КУП АН ЬЕ.

<•

Вечеромъ яспымъ ова у потока стояіа,
Моя прозрачвыя ножкп во віагѣ жемчужвой;
Струйка воды вхъ съ іюбовью собой обввваіа,
Тию шипѣла и брызгаіа пѣной воздушной...
Кю бъ іюбоваіся красавицеі) этой порою,
Какъ вадъ потокомъ опа будю ютосъ скюнніась,
Зиѣйкою стапъ изогвуіа, н бѣлой погою
Стаіа иа чорвый обрывистый камень, и иыіась,
Грудь накюнивши надъ зыбью зерваіьной потока,
Кто бъ посмотрѣіъ на нее, обіитую іучами,
Иіи уіидѣіъ, какъ етрастпо, прпвоіьно, шпроко
Прядаіп воівы на грудь ей тоіпамн,
И, какъ о мраморъ кристаііъ, разбвваіись, біѣднѣя:
Тотъ пожеіа.іъ бы, кіянусь я , чюбъ въ вто мгиовенье
Въ ираморъ ова превратилась какъ матъ-Ніобея,
Вѣчно бъ здѣсь мыіась грядущпмъ вѣкамъ въ васіаждеиье.

По обыкновенію автора, ньеса заключается мыслью, составляющею какъ бы результатъ всей картины. Поэтъ желаетъ, чтобъ
купающаяся красавица превратилась въ мраморъ, д.ія наслажденія
будущимъ поколѣніямъ. Идея граціозна іі ловко выражена, ио можетъ иоказаться нѣсколько изысканною; говоримъ это иотомѵ,
что на-дняхъ одинъ изъ нашихъ пріятелей, отдавая полную спра2*

ведлішость таланту г. Щербины, замѣтилъ, что окончаніе Купанън
«отзывается манерностью» и потому очень отклоняется о тг древѵнихъ образцовъ. Смѣемъ увѣрить почтеннаго крптика, что, вопервыхъ, особенность нашего поэта состоптъ въ независимости
о т ъ древнпхъ Формъ, и во-вторыхъ, что нѣкоторая изысканность
мысли не была чужда грекамъ, въ дѣлѣ граціи допускавшимъ нѣ«оторую утонченность. Катуллъ, самый греческій изъ латинскихъ
ішсателей, — поэтъ, котораго пѣсни читались въ Греціи и Александріи, говоритъ о покинутой Аріаднѣ, въ минуту отчаянія сдѣлавшейся «похожей на мраморную статую вакхаики». Это сравненіе, нѣсколько сродное заключительнымъ стихамъ вышепртіведеннаго стихотворенія, не только не признается манернымъ, но даже
«лужитъ темою для восторженныхъ разглагольствованій по поводу
латинской поэзіи...
ГІзъ остальныхъ стихотвореній въ томъ же родѣ мы можемъ
указать на Отыдливожь, Туч у, Уединеніе, Просьба худож ника,
какъ на болѣе удачныя; къ неѵдавшимся отнееемъ слѣдѵющія:
«Міръ и человѣкъ», «Стнхъ», «Незнакомка» и нѣкоторыя другія.
Слабость этихъ иослѣдиихъ пьесъ заключается нногда въ неясности мысли, иногда въ неловкости и прозапчности стиха, иногда
въ туманностп п занутанности изложенія. Недостаткп таланта г.
Щербины всего рѣзче выказываются въ одномъ стихотвореніи, съ
котораго мы н начиемъ обзоръ третьяго разряда его трѵдовъ.
С Т А Т У Ѣ ЕЛ ЕН Ы .
Стою какт. рабъ предъ довпымъ пзваяаьемъ,
Провикоутыіі нѣыымъ очаропаиьеиъ;
Едва дыша, взираю па черты
ВозвышевноН аитнчаоіі красоты.
Скажвте ннѣ, кто дерзкіИ тотъ художяикъ,
Что 6о*еотво съ Олвмпа къ памъ пизвелъ,
Которому всеіеиная — треножвикъ
И блескъ иебесъ — достойныИ ореодъ.
Не тукъ тельцовъ, ие свѣтлыіі тукъ елен
Обычиыі! даръ иа алтарѣ твоемъ,
Но человѣкъ, восторгомъ пламенѣя,
Блаікепствуя, прииосится ва немъ..
Какой Паросъ твой мраморъ позлелѣндь?
Кто ПрометеИ, воздвигнувшіВ твой лвкъ,
Чтобы на всѳ опъ жвзнію попѣялъ,
Чтобы во все нагически □роннвъ7

Какан мысль чело ѳго палила,
Какъ на тебн рѣзецъ онъ свой вознесъ,
И какъ оаа его не сокрушила,
И надъ тобоН овъ сколько пролнлъ слезъ?..
Н о до.іу ты свои склонила очи ...
Н е подымай, молю, ихь на меня! —
Подъ нимч всѣ сокрылись тайны ночи
И вееь огонь тропическаю дня.
Въ н і т блет т ъ все прекрасное природы ,
В ъ нихъ міръ душ и сь природою сліянъ,
Въ нихъ озер а недвижимыя воды
И бурею изрытый океанъ...
Стою какъ раоъ предъ дивнымъ изваяньемъ,
Проникнутый нѣмымъ очаровапьемъ;
Едва дыша, взвраю ва черты
ВозвышевноИ антвчной красоты.

Начало пьесы прекрасно, стпхъ твердъ и изященъ.
строки, начиная отъ стиха

Четыре

Какая нысль чело его палнла

возвышаются до нстиннаго лиризма; восторгъ, въ нихъ высказанный, переходитъ къвнимательномѵчитателю; но тутъ и кончается
достоинство гимна; начиная съ первой подчеркнѵтой строки до
конца, онъ весь состоитъ изъ промаховъ и Фальшпваго паѳоса.
Неопредѣленность мысли, доволыю обычная нашему поэту, отсутствіе твердо обдуманныхъ выраженій прнводятъ его къ смѣшному
восторгу: онъ умоляетъ мраморную статую не поднимать на него
свопхъ глазъ! Глаза— послѣднее дѣловъизваяніи, н какой поклонникъ пскѵсства этого не знаетъ, точно также, какъ и того, что
не только въ мраморныхъ, даже и въ живыхъ глазахъ никогда не
блещетъ ѳесь огонь тропическаго дня. Что же касается до недвижилшхъ водъ озера и до бурею изрытаю океана, которые опятьтакп видятся поэту въ тѣхъ же глазахъ Елены , то намъ даже
досадно говорпть о такихъ выраженіяхъ. Пусть г. Щербина, облалающій иесомнѣннымъ дарованіемъ, оставитъ подобныя Фразы на
долю поэтамъ, которымъ предстоитъ одинъ только пѵть къ извѣстностн: нменно эксцеитрическія усилія въ дѣлѣ ломанія языка
и вымысла невозможныхъ Фантазій. Иусть стихотворцы такого
разряда въ своихъ строкахъ припекаютъ завитые локоны поцалуемъ, пусть глаза ихъ милой сіяютъ какъ бѣшеный фосфорг;
имъ предоставляегся идтп по той же дорогѣ, по которой, съ довольно заслуженнымъ успѣхомъ, шли Викторъ Гюго и компанія;

1’ ордо вѣнецъ своіі йолючій па лобъ обвм:оаныіі.
но человѣку, страетно любяшему древнеспсту-спво, иоспнтаннояу
на Ѳеокрнтѣ н С оф оклѣ, нечего увленаті.ся ртіторическпміі фокѵсъ-покусамп.
Намъ очень пріятио сказать, что означенныл нами восемь
строкъ о глазахъ статуи Елены самыя худшія во всей к н і і г ѣ . Сказавши это, мы уже съ чпстммъ сердцемъ переходимъ къ тѣмъ
нзъ стпхотвореній г. Щербпны, которыя вполпѣ достойны названія прекрасныхъ.
Вотъ одно пзъ нпхъ — пзящное, спокоііпое, безукоризнсннос
въ литературномъ отношенін, стнхотвореніе. котораго невозможно
чптать безъ сладкаго чувства. Оно составляетъ псреходъ отъ пронзведенііі антологическііхъ къ нроизведеніямъ чнсто .самостоятельнымъ. ГІервая его строФа дышетъ необыкновенною прелестью п
картинностью, выше которой невозможно подияться; тутъ нѣтъ нп
одной черты лишней, ни одного слова некстати. Третья же н послѣдняя заключаетъ въ себѣ мыель всего пропзведенія, — мысль
отрадную, хотя и грустнѵю. Мы впдимъ, что эта вещь принадлеж нтъ къ любимымъ пропзведеніямъ автора: его воображенію
льстятъ картпны, нзображающія зрѣлаго п пострадавшаго человѣка, стоящаго лицомъ къ лицѵ съ тнхою, вѣчно-юною природою.
задѵмчиво ѵлыбающагося нри видѣ дѣтскпхъ невинныхъ нгръ.
Скажемъ, "впрочѳмѣ, что, но всей вѣроятности, читателю, нмѣющему мало сочѵвствія къ умѣренности н простотѣ древнихъ
гоэтовъ, иазванная нами пьеса едва ли понравится.
Д Ѣ Т С Н А Я И ГРА .
Дѣти рѣ звят ся, бросая свой маленъхій дискъ п о дороіѣ;
Личики свѣтлы у нихъ и рум/іны, подъ туникой ножки
Живо бѣгутъ, и , колеблпсъ зефиромъ, по мраморной гиейкѣ
Чорныя кудри ст руят ся; смѣютси уст а ихъ и г.газки.
Р ады они и хохочутъ въ безумномъ веселъи, малютки:
В е с е л о имъ, что кузнечику ножки онгс обор ва л и ...
Прыгатъ съ дороги въ іт еп иц у уж ь больгие не станетъ,
Дѣти ссбѣ разсуокдаютъ, смѣяся отъ чист аіо сердиа.
ЧуждыН юварнщъ, сюялъ я межь ними, п слезы смсчилв
Старые вѣки моіі, и иа сердцѣ тевлѣИ ставовилось:
Дѣтямъ завидовалъ я съ умилеиіемъ поляымъ отрады;
Годы сѣдые хотѣлось мнѣ сбросить, п юностью мплой
Спова зажпть, п безпечпо рѣзвиться, навъ прежде рѣзввлся
Долго я грезвлъ такпмъ сновпдѣаьемъ, когда жь пробудился,
Отали мнѣ милы прожит ыя лѣ т а, и дЬроги сталгі
Жизнію■
опытъ стяжанный и свѣточь высокаго зианыі ..

Кпона косою изрытыіі, оііять н надвппулъ, и молча
Въ путь свой собралсн... но - стидво пршшться -

сг печальною думо.і

Что же касается до иасъ, то можетъ быть мы и ошибаемся
НО намъ кажется, что нѣкоторыя мѣста ызъ вышепрпведенныхь
строкъ прпиадлежатг къ тѣмъ рѣдкимъ, сердцу м ш ш і о особеіиюстямъ, по которымъ познаются йстннные мастера своего
дѣла. Какъ мило и полно нзображепіе маленькихъ дѣтскихъ йогъ,
•кпво бѣіѵщнхъ подъ короткою туникою! Какъ возвышеішо признаніе стараго путника, гордо надвигающаго свой вѣнецъ на морщііннстый лобъ и говорящаго, что при вндѣ неразѵмнаго дѣтства
Стали мнѣ ыилы прожитыя лѣта, и дороги стали
Жизпію опытъ стяжаниый и свѣточь высокаго знанья!

Теперь ѵже намъ нредстоитъ одна только нохвала таланту нашего поэта тѣмъ болѣе, что рѣчь иойдетъ о томъ родѣ стнхоГворенШ^ которыя ему совершенно по средствамъ и гдѣ его самостоятсіьі.ость і . ожйтъ высвазаться съ поляою „тчетливость^ Ми
говоримъ о тѣ хъ иьесахъ, которыя, не принадлежа къ РазР™5
чисто-антолог.ическихъ иропзведеній, напѣяны поэту его .знаьо ствомъ съ эллинскою жизнью и горячею сиыпатіею къ ДРе®“ ему
ііскѵсству Изящнымъ н вполпѣ соотвѣтствовавшимъ встуиленіемъ
къ зтому разряду стихотвореній нослужатъ слѣдующ.е звѵчиые,
проникнутые страстыо, стпхи:
»ЭЛ Л АД А.
Окружеиа широкнми морями,
Въ тѣни олпвъ покоится она,
Развалипа, покрытая гробами,
Въ вичтожествѣ велпкая страна.
Я съ корабля сошолъ при блескѣ ночв,
При ропотѣ таипственпоиъ валовъ...
Горѣла грудь, въ слезахъ квпѣли очи:
Я чувствовалъ присутствіе боговъ..
И видѣлъ я уеыпанпыВ цвѣтами,
Рельефами покрытый саркофагъ:
Въ иихъ грацін поникли толовами
И Аполлонъ, и вѣчво-юный Вакхъ;
А въ гробѣ томъ красавица лежала
Нетлѣнвая, печальва, по ясна...
Казалося, она не умврала,
Казалося, безсмертной рождена..

И пѣсвь еа восиіась вадъ могилой,
Когда у*е замоіквуіи уста;
И все вокругъ собой жявотвориіа
Усоошая во гробѣ красота.

Выбравшп еодержаніемъ своего гимна (такъ будетъ всего приличнѣе назвать это стихотвореніе) грустное, но сладкое чувство
при видѣ усопшей Эллады, нашъ поэтъ, по всей вѣроятности,
зналъ, что его стихъ пробудитъ воспоминаніе объ импровизаціи
другого поэта, на т у же тему, на нѣсколько вдохновенныхъ строкъ
писателя, знаменитаго своею славою и бурною жизнью. Вотъ зти
строки — нужно ли говорить, ч}>н они п откуда взяты? еслибъ
читатель п не зналъ ихъ автора, онъ догадается объ его имени,
ио этому пламенному, отрывпсто.му, блестящему началу:
Не иЬо ЬаіЬ Ьепі Ь іт о'ег ІЬе ііеаі
Еге іЬе Ег$1 йау оГ йеаіЬ із Дегі...

«Тотъ, кто наклонялся иногда надъ мертвецомъ, прежде нежели прошелъ первый день его усыиленія, — послѣдній день бѣдамъ
п страху (прежде нежелп палецъ разрушенія налегъ на черты,
освященныя красотою), то гъ, кто стаивалъ нагнувшись надъ тѣло.мъ и пожиралъ глазамн послѣднюю прелесть, возвышенное спокойствіе, сіяющее на блѣдныхъ іцекахъ, тотъ вѣрно. глядя на
эти прекрасныя, безмятежныя черты, не разъ отказывался вѣрить,
что надъ тою красотою, надъ тѣмъ спокойствіемъ уже царствуетъ
злобная власть смерти. Таковъ видъ того берега, той страны —
это Греція, нэ уже безжизненная Греція!»
Такъ илн ііочти такъ (.мы сократилп отрывокъ) выражается
великій бардъ Великобританін: послѣ его вдохновенныхъ словт.
уже трудно было сказать что-либо новое, достойное величія усоншей Эллады. Не желая соііерничать съ поэтами, приносившнміі
свою дань на могилу древней Греціи, нашъ поэтъ попытался
сыскать самостоятельность въ простотѣ и , чтб еще важнѣе, въ
еовершенно эллинской умѣренности изображеній. Въ «Элладѣ» г.
Щербины есть четыре стиха, которые мы не можемъ произнести
безъ сладкаго чувства: въ нихъ, какъ въ умной музыкальной
ораторіи, есть нѣчто не подлежащее никакой критикѣ, нѣчто до
чрезвычайностн тонкое и привлекательное. Въ самомъ дѣлѣ, подумайте объ этихъ строкахъ, изображающихъ гробницу Эллады:
И видѣіъ я усыоанвый цвѣтами,
Рельефамн покрытыіі саркофагъ:
Въ михъ грац іи попикли головами
Л п оллоні, и вѣчно-юный В ак х і. .

Умѣренность (зоЬгіёІё) въ прилагательныхъ здѣсь доходитъ
до того, что Аполлону не прпдано ровно нпкакого эпитета, и отъ
этого стихъ ни мало не проигрываетъ. Какъ изящны граціи, опустившія свои головы, н Вакхъ , вѣчно-юный! Собственныя наши
воспоминанія, собственныя наши симпатіи къ древиости, сливаясь
съ картішами поэта, съ мелодіей стиха, доставляютъ намъ наслажденіе, — н поэтъ совершенно правъ, и поэтъ остается побѣдителемъ!
Совеѣмъ тѣмъ «Эллада» не можетъ назваться безукоризненнымъ стихотвореніе.мъ. В ъ немъ авторъ заплатплъ обычную дань
своей манерѣ неопредѣленно перескакивать отъ одной мыслп къ
другой, н вслѣдствіе того сдѣлалъ промахъ, нарушающій гармонію цѣлаго. «Какая пѣснь носилась надъ могилой усопшей красавицы?» спроспмъ мы съ полнымъ педантизмомъ: — «развѣ она
пѣла передъ тѣмъ, чтобы лечь въ свой саркоФагъ?» «И можетъ
ли пѣснь умершаго существа носиться надъ его могилой?»
Можетъ быть, автору «Греческихъ Стихотвореній» покажутся
странными наши ме.лкія придирки, но мы утѣшаемся тою мыслью,
что поэтъ, одаренный такимъ талантомъ п такъ живо сочѵвствующій искусству древняго міра, вполнѣ понимаетъ важность каждаго слова въ стихѣ, умѣетъ отличнть вредъ каждаго неточнаго
выраженія въ строгомъ и сжатомъ созданіи.
Въ томъ же, что нашъ авторъ умѣетъ цѣнить идею красоты
н даже прилѣпился всею душою къ этой возвышенной идеѣ, которую никакія бури не способны изгладить изъ души правнлыю
развитаго человѣка, увѣряютъ и насъ и чптателей два истинно
прекрасныя стихотворенія: «Невольная вѣра» и «Письмо».
Въ первомъ изъ нихъ, къ сожалѣнію, очень слабы и неточны
два стиха *), но зато семь стиховъ передъ ними восхительны въ
полномъ смыслѣ слова. Второс далеко не такъ поразительно, но
лучше выдержано. Вообще г. Щербина обладаетъ рѣдкимъ дарованіемъ сказать многое въ корогкихъ словахъ.
Если силы наши соотвѣтствовали начатому нами труду, то мы
успѣли уже достаточно познакомить читателя съ талантомъ г.
Щербнны. Еслибъ мы не боялись повредить ѵспѣху его книжки,
перепечатавъ въ своемъ журналѣ ббльшую часть стихотвореній,
въ ней заключающихся, мы бы помѣстили рядомъ съ выписанными
стихотвореніями дрѵгія пьесы въ томъ же родѣ, не менѣе прекрасныя, какъ, напримѣръ: Ваятель и т т урщ ица, Гермееъ при* ) И мою полусооиую іѣвь
Освѣжаютъ росой аяемовы...

вратникъ, Дрсвняя холонна (ко7орая, за псімюченіслъ пос.іѣднихъ шссти сгрокъ, лосюйна наапатьсіі образиовымъ пронзводеніемъ), Скрываемая страстъ и нѣі.оторыя дрѵгія. Не с.мотря на
такое нохищеіііе, п'ъ тоненьііой кпнжкѣ «Греческихъ Стихотворенііі»
осгалось бы все-таки довольно веіцей йстшшо замѣчателыіыхъ, а
имеішо: Тимонъ А ѳ и н ж ій , С казка, Туни ка и пояс%, Ж изнь и
искусспгво. Даже с.іабыя пьесы: Афродит ѣ, Ураніи, Софокловой
Антигонѣ, читаются не безъ удовольствія. Ири составленін своеіі
книжкн, авторъ руководился строгнмъ вкѵсомъ и , по ііссіі вѣроятности, нодъ вліяиіемъ весьма понятнаго недовѣрія къ свои.чъ
силамъ, исключнлъ изъ нея много всщей, которыя бы моглн составить рспутацію поэта иосредственнаго.
Въ первый разъ прочитавъ книжечку «Греческихъ Стнхотво]>еній», мы норажены были обиліемъ прекрасныхъ вещей въ стихотвореніяхъ г. Щербины; но первос чѵвство удовольствія оказалось нѣсколько смутнымъ. При второмъ чтеніи мы призналіі автора нстиннымъ поэтомъ) при третьемъ мы съ отрадою задумывались почтп иадъ каждою изъ пьесъ, имъ написаішыхъ. Еще
черезъ нѣсколько времсни какъ-то случилось, что мы запомнііли
каждое изъ этпхъ стихотвореній п пѣроятно долго его не забудемъ. ГІотомѵ-то съ нашей стороны нс будетъ лишнимъ одниъ
совѣтъ читателямъ: мы предѵпреждаемъ ихъ, что талантъ г. Щербпны не пршіадлежитъ къ разряду талантовъ, ослѣнляющихъ съ
псрваго разу и равно достѵііныхъ каждому; чтобъ оцѣнить вполнѣ
дарованіе нашего автора, нужно вчитываться въ его ироизведенія,
нризывая по временамъ на помощь свои собственныя воспомішанія
о древпсмъ нскусствѣ и свой личиый поэтическій инстиктъ.
Что касается до насъ, то мы смѣло причисляемъ г. Щербину
къ числу замѣчательныхъ русскихъ иоэтовъ и даемъ ему одно
изъ нервыхъ мѣстъ между тѣми изъ нихъ, которые еще пишутъ
въ иаш с время. Устѵпая нѣкоторымъ изъ ннхъ въ многосторонностн, авторъ «Грсческихъ Стихотвореній» далеко ихъ превосходитъ своимъ познаніемъ древней жизпи н горячимъ, жіівымъ сочувствіегь къ ея поэзін. Что у нихъ носитъ печать одной начитанности н раздраженія гдѣ-то захваченной мыслп, ѵ г. Щербнны становится элементомъ нонятнымъ іі сущсственнымъ. Его
легко можно упрекнуть въ нѣкоторой неопредѣленностн выраженій
н мысли; но что вся эта неопредѣленность въ сравненіи съ чрезвычайною шаткостью и тум анностыо Фантазіи во многнхъ иьесахъ г. Фета, нисателя съ замѣчательнымъ дарованіемъ. Авторъ
«Неволыюй Вѣры» ннкогда не дойдетъ до такой степени причуд-

ливоіі сліібостп, чтобъ обращаться съ нео-горяанскіімп нѣжност я м іі къ героинямъ Шексинра — къ Оф с л ііі , Дездемонѣ, и отпускать каждой изъ этихъ поэтіічсскнхъ страдалецъ пѣлый занасъ
Ф р азъ, не вяжѵщнхся междѵ собою. ІІоэтъ, сердцсмъ нонпмающій
Анакреона п С офоклй, ннкогда не бросится въ га.ілюсинаціи, ко- .
торымв такъ богато наше поколѣніе, вскортіленное на скороспѣ-'
лой іі дешевой эруднціи.
Г. Щербина — поэтъ замѣчательный; «мы много можемъ отъ
него ожидать въ бѵдущсмъ», желатслыю было намъ пріібавпть; но
не лѵчше ли бѵдетъ воздсржаться отъ такой стерсотшіной Фразы?
Мы "привыклн въ крнтіічсскнхъ статы іхъ нзъявлять надежды подобнаго рода, не дѵмая о томъ, что рѣдкомѵ нйсателю онѣ быізаіотъ пріятны. Во-первыхъ, надсжда въ будѵщемъ заставляетъ
предполагать, что мы не совсѣмъ довольны настояіцпмъ, а мы
протестуемъ нротивъ подобнаго предположенія; половиною «Греческихъ Стихотвореній» мы довольны вполнѣ, довольны окончательно. Во-вторыхъ, мы не желаемъ стѣснять поэта никакими
ожііданіямн; иусть онъ работаетъ, когда того захочется Аполлонѵ,
нѵсть онъ не стѣсняетъ себя временемъ и уснленнымъ трудомъ;
если, черезъ нѣсколько лѣтъ, издастъ онъ десять томовъ въ родѣ
нынѣ нзданной кнііжкп, мы будемъ чрезвычайно довольны; ежели
черезъ десять лѣтъ онъ издастъ толысо десять стихотвореній, мы,
можетъ быть, въ дѵшѣ ножалѣемъ о лѣности поэта, но примемъ
его трудъ съ благодарностью. Еслибъ можно было съ пользою
подавать совѣты поэтамъ и литератораыъ, мы бы съ евоей стороны не отказались сказать слова два автору «Греческихъ Ст іі хотвореній», и нмѣемъ слабость думать, что эти нѣсколько словъ
не бы.іи-бъ лишними. А впрочемъ, отчего-жь и не изъявить готовность по частн совѣтовъ? Ноложимъ, что г. Щербнна желаетъ
знать наше откровенное и, такъ сказать, частное мнѣніе о его талаптѣ вообще, и о будущности этого таланта въ особенностп: въ
такомъ случаѣ мы сказали-бъ ему слѣдуюшее:
Изъ сорока почти стпхотвореній, нзданныхъ г. Щербиною,
нѣкоторыя написаны въ 1843, другія въ 1 8 4 7 , остальныя въ
иромежѵтокъ междѵ этимн двѵмя годами. Самъ авторъ, выставляя
число ііодъ каждою изъ пьесъ, облегчаетъ наши хронологическія
соображенія. Лучшія вещи написаны въ 1846 и 1847 годахъ, но
число ихъ невелико. Зто обстоятельетво заставляетъ насъ предполагать, что авторъ «Греческихъ Стпхотворепій» пишетъ рѣдко н
можетъ быть медленно. Съ другой стороны, всѣ иьесы въ книгѣ
весьма коротки, въ общиости пхъ нѣтъ строго обдуманной послѣ-

довательностн, всѣ матерія.іьные признаки показываютъ, что еслп
г. Щербшіа безспорно заслужчваетъ названіе поэта талантлнваго,
зато онъ очень далекъ отъ того, чтобы быть трудолюбивымъ
поэтомъ. Мы не понимаемъ слова трудолюбивыіі въ томъ безцвѣтномъ впдѣ, какъ воображаютъ себѣ многіе; мы убѣждены всѣмъ
сердцемъ, что любовь къ труду составляетъ одну изъ существенныхъ сторонъ всякаго замѣчателыіаго писателя. Давно пора перестать намъ глумиться надъ идеею умственнаго трѵда и превозноснть выше мѣры беззаботную, лѣнивую дѣятельность; можно бы
намъ, кажется, помнить, что если праздная, вялая жизнь и порождала иногда хорошихъ поэтовъ, зато величайиііе изъ нихъ,
какъ, напримѣръ, Гёте , Данте, Шиллеръ, были трудолюбивѣйшимп учоными до конца своей жизни. Грустное заблужденіе нашихъ свѣтскихъ людей и, что еще хуже, литераторовъ, по поводу
важности науки н добросовѣстнаго трѵда въ дѣлѣ изящныхъ
пронзведеній, заслуживаетъ ѣдкой сатиры, или трактата, или цѣлой статыі серьёзнаго содержанія.
Итакъ, намъ кажется, что талаитъ г. Щербины можетъ усовершенствоваться и ярко развиться съ помощью труда. Мы не хотимъ вѣрить, чтобъ поэтъ съ его дарованіемъ не нашолъ себѣ
новыхъ сюжетовъ и новой дѣятельности, чтобъ онъ не былъ способенъ довести свой стихъ до высшей степени правильности, красоты н въ особенности точности. Мы не знаемъ, составляетъ ли
симпатія къ древнему міру самую сильную сторону въ дарованіи
нашего автора іі не можемъ сказать, удадутся ли емѵ попытки въ
дрѵгомъ родѣ вдохновенія, но можемъ увѣрить его съ полнымъ
сознаніемъ, что и этой стороны таланта довольно для дѣятелыюсти всей его жизни. Пѵсть г. Щербпна подаритъ насъ сотнею
антологическнхъ стихотвореній въ родѣ «Мига» или двумя стамп
такнхъ прелестныхъ гимновъ, какъ «Невольная Вѣра», онъ ыожетъ быть увѣренъ, что не мы заговоримъ объ однообразіи. Если
поэтъ ох.іадѣетъ къ такому роду произведеній, передъ нимъ всетаки шнрокое поле дѣятельпости: на русскомъ языкѣ нѣтъ нп
одной поэмы изъ древней греческой жпзнп, н нѣтъ ея, какъ кажется намъ, по весьма нростой иричіінѣ — по малой учоности
многихъ нашнхъ поэтовъ. Что-то нагмъ говорнтъ даже, что Лермонтовъ, написавши прелестный отрывокъ пзъ поэмы, гдѣ говорнтъ въ началѣ о гоненіи христіянъ прн «грозномъ Тиверіи»,
остановился единственно погому, что его малая начитанность, поверхностно-энциклопедическое, свѣтское образованіе положили
неодолнмую преграду полету его музы. Стихотворенія г. Щер-

бины, его знакомсгво съ греческою словесностью показываютъ
намъ, что сму нечего бояться, по видимомѵ, прозапческой, но въ
сущности существенной нреграды.
Но положимъ, что ио той или другой прнчинѣ поэма не будетъ удачна. Тогда автору останется еіце трудъ, за который всѣ
рѵсскіе читатели скажутъ емѵ истинную благодарность, — трудъ,
для котораго мало десятп людей, одаренныхъ огромнымъ талантомъ. Софоклъ н Еврипидъ, Инндаръ и Ѳеокритъ, Сэфо и Каллимахъ, Анакреонъ и поэты антологіи у насъ еще не переведены,
нлн если нереведены, то плохо и невѣрно. Латинскіе поэты, по
направленію своему нриближавшіеся къ геніямъ древней Эллады,
ѵ насъ почти неизвѣстны: ни Горацій, нн Катуллъ, нн Тибуллъ
съ Проперціемъ, ни Виргнлій не прнманивали еще собой рѵсскпхъ
поэтовъ. Паши ноэгы отчего-то любятъ съ равнодушіемъ проходить мимо оды Апакреона и эпиталамы Катулла: оіш предпочптаютъ останавливаться надъ самыми неудачными пзъ пѣсенъ Гейне или надъ скучнѣйшею балладою Уланда.
Но, скажетъ чнтатель, самъ г. Щербнна прпзнаетея въ своей
книгѣ, что «пнкакой переводъ не въ состояніи передать красотъ
греческаго нодлинника». Въ этомъ позвольте намъ усомниться п
нривести въ свое оправданіе ту мысль, что всякій языкъ пмѣетъ
свои особенныя красоты, и чго все дѣло состоитъ въ употреб.ісиіи этихъ кросотъ кстати. Переводчикъ, который бы сталъ ломать
русскій стихъ на греческій манеръ, конечно, не имѣлъ бы удачп
въ своемъ трудѣ; но, соображаясь съ духомъ отечественнаго
языка, есть еще позмоѵкность снять вѣрную копію. Что бы мы
сказалп о живописцѣ, который, снимая масляными краскамн нревосходную картину, писанную на стеклѣ, сталъ класть на нолотно
тѣж е яркія краски, которыя онъ видитъ въ своемъ оригиналѣ? Для
жипописн перомъ, карандашемъ, красками, водянымн п масляныміг,
есть своя особенная манера, а междѵ тѣмъ одна п таже головка
можетъ быть пнсаиа всѣми этими способами.
Въ нѣкоторыхъ ыѣстахъ своихъ стихотвореній, г. Щербннп
возвышается до такой умѣренностн словъ и образности выраженій, которыя лаютъ чрсзвычайно точную ндею о манерѣ древяихъ. Возьмемъ, намримѣръ, хоть этн строкн изъ ньесы «Древняя
колонна»:
Надт. темеиемъ бѣлымъ утёса
1'орѣю вечерпее солвце,
И вадало свѣтомъ вошебвымг
На груды развалинг, иа иоре,

На далыіія юры а рощи.
Вилпсь надъ моею колонпоіі
Прозрачво-лазурііый тѣнн,
И лучъ догоравиіій струилсп
По мраморяымъ ребрамъ колоппы...

Это ио.шая картина, которой скорѣе недостаетъ раліки, чѣмъ
пакого шібудь дополнительнаго штрпха. Ту тъ печего ни прпбашіть, іш убаснть, и кто нзъ .нодей со вкусолъ не скажетъ, что
Оеокрнтова иднллія, еслибъ ее всю нередать подобпымп стихамп
на русскій языкъ, будетъ достойна подлинннка!
Кнпжка «Гречесішхъ Стихотвореній» издана лучше всѣхъ новыхъ петербургскихъ книгъ: шрііФтъ н украиіенія прекрасны,
бѵмага замѣчательной бѣлизны н плотностн. Это изданіе нестыдно
держать на столѣ въ гостшіой.
1850.
II.
А. С. П У Ш К Ш ІЪ И П О С Л Ѣ Д Н ЕЕ И З Д А Н ІЕ Е Г О С О ЧИ Н ЕН ІЙ .
і.

«Молчн іі жди!» сказано было великому писателю, жаловавшемуся — и справедливо жаловавшелуся— на превратныя сужденія
современниковъ о произведеніяхъ его вдохновенной музы. «Молчи н жди!» — можно было сказать Пѵшкину въ тотъ тяжкій періодъ его дѣятельиости, когда критика встрѣчала его лучшія творенія враждебныаи отзывами, мея.ду тѣмъ какъ чіітатель громко
говорилъ объ упадкѣ галанта Пѵшкнна. Свѣжо преданіе, но вѣрнтся съ трудомъ, что въ весьма неотдаленное отъ насъ время
«Мѣдный Всадникъ» казался странною Фантазіею, «Каменный
Гость» — вялымъ заимствованьемъ н «Борисъ Годуновъ» — смѣлою, но не совсѣмъ удачною попыткою драмы изъ русской жизнн!
Седьмая пѣснь «Евгенія Онѣгина» нодверглась разбору, какому
пынче никто не подвергнетъ шуточной поэмы, темнаго произведен ія, пнсаннаго темнымъ человѣкомъ, задорной кннги съ претензіею на геніалыюсть ея автора! ІІереносясь мыслью въ отдаленные годы нашего дѣтства, совпадавшіе съ годами лучшей дѣятельности Пушкшіа, мы находнмъ себя въ необходимости сказать,
что великая часть читателей дѣлила заблѵжденія критиковъ, враговъ Пѵшкнна. Мы помішмъ дилетантовъ стараго времени, иходившихъ въ гостпную съ іінижкой «Современника» или «Биоліоте-

ки для Чтенія», н говорившихъ: «испнсывается бѣдныіі Александръ Сергѣевнчъ; не даются болыне стихн Пушкину!» Память наша ясно представляетъ налъ толсгаго господпна, сидящаго
въ кругу дамъ н мужчинъ, за круглымъ столомъ, и читающаго
комическпмъ голосомъ «Пѣсни Западныхъ Славянъ». Слушателн
внпмаютъ съ выраженіемъ нѣкоторой грусти на лицахъ н все-такп
с.мѣются такпмъ страннылъ стпхамъ, стнхамъ такъ похожимъ на
простонародную прозу! Надо прибавить одно только: чптатель,
вполнѣ раздѣляя заблужденіе цѣнителей по поводу унадка поэзіи
въ Пушкинѣ, награждалъ себя тѣмъ, что вполнѣ восхищался его
прозою. Успѣхъ «Канитанской Дочки» превосходитъ всякое опнсаніе, п мы опять помиимъ толстаго господнна, съ наслажденіемъ
читающаго это произведеніе въ томъ самомъ кругу слушателей,
которой не находилъ ничего хорошаго въ монологахъ «Донъ-Ніуана» нли въ «Видѣніп Короля», посреди храма, съ боя взятаго
тѵрками! Дѣло въ томъ, что масса нашей публикн не всегда понимала ГІушкпна, но любила его всегда, и размолвкп ея съ музой
Пѵшкина были недоразумѣнісмг, но не ссорою. Такъ ребенокъмѵжчина, полюбившій высокоразвитую женщину, часто не понпмаетъ ея лучшихъ сторонъ, и гнѣвается на непонятныя для него
проявленія ея высокихъ душевныхъ качествъ!
«Молчп и жди!» — можно было сказать Пушкинѵ въ эпоху
самыхъ силыіыхъ колебаній поэта. Не вѣка и не отдаленныя поколѣнія готовили ему славу и полное сочувствіе —• только малое
число годовъ отдѣляло его отъ торжественнаго и полнаго примиренія съ читателемъ. Одна только ранняя кончина помѣшала нашему народному поэту быть истннно оцѣненнымъ, истинно понятымъ при жизни. Доживи ГІушкинъ до обыкновеннаго предѣла
жизнн человѣческой — какъ возвышена н благотворна и величава была бы его роль между нами! Невыразимо грустно иодумать о томъ, что мы самн, русскіе поэты и писатели настоящаго
періода, слабые ученики вдохновеннаго мастера, — могли бы н
теперь своими глазамн видѣть Пушкнна славнымъ старцемъ, слушать его рѣчи, окружать сго нащимъ уваженіемъ и принестн ему
въ даръ наше безграннчное, но не раболѣпное поклоненіе! Какъ
прекрасна была бы старость поэта, сколько пользы русскому искусству прііноснли бы его совѣты, его указанія, его всегдашнее сочувствіе къ талангу, его возвышенное цониманіе труда и иаізаиі
Судьба судила иначе; но, ие взирая на ея строгость, вліяиіе
лоэта, которымъ такъ справедлііво гордится наше отечество, не
угасло іі за гробомъ. Изъ другого, лѵчшаго міра доносится къ

намъ голосъ Пушкина, и пока будетъ звучать на сиѣтѣ русскій
языкъ, будуіція поко.іѣнія нашихъ соотечественннковъ станѵтъ
помнить пмя Пушкина. Его пѣснй будутъ восхииіать «людеіі еще
не рожденныхъ» — нсторія еі о жизни станетъ ноучать бѵдущихъ
тружениковъ искусства, изъ нея всякій рѵсскій человѣкъ станетъ
ночерпать нравила о томъ, какъ надо ж ить, любить, псправлять
заблужденія своей жнзнп, трѵднться, любить свой трудъ н свою
родину.
ІІослѣднее издаиіе «Сочиненій Пушкина», составляющее предметъ нашего этюда, но справедлнвости должно назваться нервымъ
иамятшіколъ великому писателю отъ потомства. На этомъ широкомъ н незыблемомъ Фундаментѣ бѵдущія ноколѣнія могутъ
строить псе, что пмъ бѵдетъ угодно, во славу пѣвца Петра Великаго н карателя клеветниковъ Россін. Изданіе появилось кстати н
исполнено въ совершенствѣ. Оно прииіло въ тѵ порѵ, когда многія
изъ вдохповеішыхъ нѣсней ІІушкина могутъ быть примѣнены къ
славнымъ событіямъ, только-что случившимся. Оно пришло въ тѵ
нору, когда каждый членъ русской семыі жаждетъ сотворить чтонибудь благое для своего отечества, по мѣрѣ своихъ силъ и
средствъ, — нлн мечомъ, нли словомъ, или созданіемъ искусства,
или скромною жергвою. И наконецъ оно прншло въ тѵ пору, когда
около имени Пушкина давно уже сыолкли всѣ литературныя несогласія, — и воцарилось велнчавое спокойствіе, посреди котораго загробная рѣчь иоэта начшіаетъ раздаваться такъ ясно п
.^гйкъ торжественно. >/
• 2.

Матеріалы для біографіи Александра Сергѣевича ІІушкпна, изъ
которыхъ станемъ мы нзвлекать всѣ данныя для нашего краткаго
труда, составлены г. Анненковымъ съ рѣдкимъ талантомъ и съ
рѣдкою проницательностью. Можетъ быть иа Руси отыщется не
одинъ вѣтреный читатель, способный уирекнѵть біограФа въ томъ,
что онъ составплъ одну лишь .ттературкдю біографію Пушкина,
но этому нособить шікто не можетъ, ибо книги подобнаго рода
пишутся для цѣлаго народа, а ію для не.многихъ дилетантовъ,
нщущихъ въ жизнеописаніи нзвѣстнаго человѣка одннъ рядъ
анекдотовъ, да двѣ илн три имъ небезънзвѣстныя Фамиліи. Ни въ
одномъ образованномъ государствѣ не прннято выводнть на сценѵ, подъ предлогомъ біограФІи — нсторій о частныхъ интересахъ
и о лицахъ сщо живуіцихъ въ обіцествѣ, ни одинъ талантливый
изыскатель не нмѣетъ права ѵстремлять любопытныхъ взглядовъ

пъ святилища домашней жизни, хотя бы интересъ разсказа стократно возвысился черезъ подобную нескромность. Соображенія
подобнаго рода, ставившія въ тупикъ многнхъ біографовъ, и
стремленія къ занимателыюстн, такъ часто увлекавшія даровиты хъ людей за предѣлы литературнаго приличія, ни мало не повредили труду г. Анненкова, а напротивъ того, дали сму срсдства
на дѣлѣ выказать весь тотъ артистическій тактъ, безъ котораго
не создается пи одно ирочное твореніе. Между двумн дорогами,
изъ которыхъ одна нела къ сухому паніігирпку, а другая къ нарушенію скромности, издатель «Матеріаловъ» выбралъ третью
трону, по которой до пего ходиліі весьма немногіе, п весьма слапные люди. Ие нодлаваясь колебанію, не снутывая себя хнгросплетеиными умствовапіями, о ііъ ноставилъ передъ нами весь вопросъ
о Пушкинѣ въ его настоящемъ видѣ. Онъ разъясиилъ читателю,
что передъ духовной жизныо нозта, его ежедневная жизнь отходитъ на второй планъ, что свѣдѣнія о процессѣ творчества въ
Пушкинѣ должно быть интереснѣе для читателя, нежели самая
копотливая, самая подробная повѣсть о житейсішхъ дѣлахъ нашего писателя. Когда пройдутъ годы, когда иастоящее сдѣлается
былымъ, — найдѵтся люди, способные іюполиить біограФІю пѣвца
многими Фактами и анекдотами, — но бесѣдовать съ пѵбліікой о
тайнахъ ІІушкина, какъ генія-труженика, можетъ только человѣкъ
нащего ноколѣнія. Пока намъ ещс памятны литературныя дѣла
прежннхъ годовъ, нока еще мы можемъ ионять отношснія Пушкина къ его современникамъ, пока еще жнвы многіе изъ ноэтическихъ сверстниковъ Пушкииа, — надо было писать его лптературную біографію, трудиться именно такъ, какъ трудился г. Анненковъ. Въ иониманіи своей задачн таится г.іавная сила біограФа.
Успѣхъ его «Матеріаловъ» должно иричислить къ успѣхамъ самымъ правилыіымъ, законнымъ, ностоянным ь. Литераторы, поэты,
люди умствениаго труда первые подняли свой голосъ въ иохвалу
нздателя «Сочиненій Пушкнна». За ними іюслѣдовалп всѣ люди,
которымъ дорого русское искусство н его будущность, люди еще
въ дѣтствѣ своемъ сдружившіеся съ ноэзіей Пѵшкина. И наконецъ
къ обшему хору похвалъ присоедіішілись голоса читателей, имѣвншхъ еще неіюлное понятіе о талантѣ пѣвца, и совершенно незиакомыхъ съ жизнію Пушкииа, какъ литератора.
Едва ли не вѣрнѣе бѵдетъ, еслн мы скажемъ, что до выхода
въ свѣтъ настоящаго изданія «Сочшіеній Пушкина» — однн только
друзья иокойнаго поэта знали вполнѣ до какой стенени велика,
до какой степени исиолнена была благотворнаго поученія литерат . VII.

3

турная жизнь Александра Сергѣича. 0 высокомъ образованіи поэта, о его геркулесовскихъ трудахъ въ тишй кабинета, о его громадной начитанности и о совершенно гётевской способности прнлѣпляться всей душой къ каждому предмету изученія — могли
только догадываться читатели, удивленные стройнымъ величіемъ
созданій Пушкина. Но и они даже не угадывали десятой части
истины, и поэтъ казался имъ скорѣе какимъ-то Ф антастическимъ
труверомъ, угадчикомъ, — но никакъ не великимъ труженикомъ.
Мы номнимъ тысячи разсказовъ о Пушкинѣ и разсказовъ имепно
въ такомъ д ухѣ , — мы видалп о собъ, лично бесѣдовавшпхъ съ
поэтомъ, пользовавшпхся его расположеніемъ и , не смотря на то,
искрепно утверждавшихъ, что ему вдохновеніе давалось легко, что
онъ дажс не любилъ трудиться. Въ воображеніи свонхъ чтителей,
ІІушкннъ доселѣ рисовался въ видѣ добраго, насмѣшливаго, временами вспыльчиваго джентльмена, норхавиіаго въ свѣтѣ, свѣтскиостроумнаго въ разговорѣ, немного свысока глядѣвшаго на словесность, читавшаго мало, неохотно и только въ праздныя минуты , — однимъ словомъ въ впдѣ блистательнаго пришлеца въ міръ
поэзіи, срывавшаго однѣ розы на томъ полѣ, гдѣ бѣдные ноденщики искусства трудятся до кроваваго пота. 0 Фундаменталыюширокомъ образованіи Александра Сергѣича не говорилъ никто,
какъ будто бы общество было наполнено людьми подобнаго же
образованія, — правда, замѣчательной памяти Пѵшкиііа всѣ удивлялись, относя къ ея просгымъ чудесамъ многосторонность его
свѣдѣній. Горячность поэта во всѣхъ литературныхъ спорахъ
приписывали его самолюбію, дурнымъ нравственнымъ сторонамъ
его противниковъ, но рѣдкіе догадывались, что она проистекала
изъ страстной любви къ искусству, изъ всегдашней готовности
жергвовать всѣмъ на свѣтѣ для пользы родной словесности. Многіе изъ анеіідотовъ, въ которыхт, дѣйствуетъ Пушкинъ, — анекдотовъ, по большей части нридуманныхъ досужими разскащиками,
представляютъ характеръ поэта въ постоянно одномъ и томъ же—
беззаботно-насмѣшливо-разочарованномъ видѣ. Всюду рисуютъ
о ніі намъ свѣтскаго человѣка, разскащнка, остряка, эксцентрика;
ію никакъ не истипнаго литератора. Кто не помннтъ этихъ анекдотовъ? Тамъ — Пушкниу заказываютъ стихи на заданную тему, и
онъ п иш етъ одно изъ своихъ л у ч ш и хъ стихотвореній («Въ надеждѣ
славы н добра») въ четверть часа врсмснп, — тамъ онъприбавляетъ
стишокъ къ эпиграммѣ своего дяди и обращаетъ ея острее на самого автора. Одинъ разъ Пушкина упрекнули въ томъ, что «Бахчисарайскій Фонтанъ» навѣянъ поэмами Байрона и онъ отвѣтилъ

такимп словами: «надо выучиться по англійскн: я никогда не читалъ ни одной строки изъ Байрона»! Прибавьте къ анекдотамъ
подобнаго сорта множсство пгривыхъ стихотвореиій, тупы хъ сатиръ, приписанныхъ Пушкину, — и вамъ бѵдетъ понятно, въ какомъ ложиомъ видѣ до снхъ поръ представлялся воображенію нашему тогъ писатель, котораго начитанность н трѵдолюбіе могли
пдти на ряду съ трудолюбіемъ и начнтанностью первыхъ поэтовъ
когда-либо существовавшпхъ на свѣтѣ!
Съ ноявленіемъ послѣдняго изданія «Сочиненій Пушкина» подобное заблужденіе, столь обидное для его памятн, — стаповится
невозможнымъ. Завѣса, скрывавшая отъ насъ посмертный бюстъ
нашего поэта, падаетъ на вѣки. Передъ нами ѵже не вялое созданіе праздной Фантазіи свѣта, а строгій мраморъ, изображающій
собою истинныя черты того, кѣмъ мы гордимся! Съ благоговѣніемъ нодходимъ мы къ хладному, вѣчному мрамору, и навсегда
прощаемся съ тѣмъ небывалымъ Пунікпнымъ, какой когда-то виталъ въ нашсй Фантазіи. Вотъ они, — истинныя черты художника, вотъ ѳго взлядъ и поза, — вотъ его нелицемѣрное изображеніс! Мы видимъ, что передъ нами поэтъ истипный, — и, преклоняя свои головы, вновь и вновь рыдаемъ надъ его прахомъ!
Принимаясь за нашъ трудъ, мы не имѣлп въ виду подробной
бесѣды о самомъ изданіи «Сочиненій Пушкина», уже слишкомъ
хорошо оцѣненномъ и публикою и всѣми рецензентами, иочти
безъ нзключенія. Равнымъ образомъ мы не желаемъ разбирать
поэтической дѣятельности Пушкина, нн въ историческомъ, ни въ
критическомъ отношеніп: этотъ трудъ завелъ бы насъ слишкомъ
далеко. Пока не вышли осталыіые томы, издаваемые г. Анненковымъ, рано говорить обо всемъ этомъ. Рѣчь наша будетъ касаться только первой книги, именно той, которая заключаетъ въ
себѣ біографію ІІушкипа, — но изъ нея даже мы выбираемъ себѣ
одну сторону, выше мѣры для насъ интереснѵю. Мы желаемъ, по
мѣрѣ силъ нашихъ, выказать наше мнѣніе о Пѵшкинѣ, какъ о
литераторѣ въ тѣсномъ смыслѣ этого слова, — и опираясь на
превосходныя изысканія самого издателя, сообщпть читателю о
томъ, каковъ былъ велпкій нашъ поэтъ въ тиши своего кабинета,
въ сношеніяхъ съ своими сверстниками и поклонниками, передъ
лицомъ критики, и наконецъ въ отношеніяхъ своихъ съ читателемъ.
3.
Александръ Сергѣичъ Пушкинъ получилъ отъ природы всѣ
качества, безъ которыхъ рѣдко родятся поэты истикные; къ
3*

.

этомѵ слѣдуетъ прибавить, что его способностп иаходились мсзкду собой въ гармоническомъ сочетаиіи. Въ жилахъ юноиш текла а<і>риканская кровь, и иатура иоэта могла назваться сграстною, но въ ней не было ничего иорывнсто-необузданнаго, или дикаго нли дсрзко-заносчііваго. Обширііая намять, соединенная съ
любознательностью, ставили мальчика-Пушкина выше егосверстнпковъ, но вліяніе пашсй сѣверноП и поэтической лѣни мѣшало ему
сдѣлагься геніальнымъ лальчикомъ, то есть существом’ь болѣзненнымъ. Въ иервой мололости Александра Сергѣича не имѣлось ннчего несоразмѣрнаго, много-обѣіцающаго, идіозинкрасическаго,
иатура его весьма мало сходствовала съ натурамп двухі> ноэтовълюбимцевъ Пушкина, — мы говоримъ иро Шиллсра и лорда Байрона. Пушкинъ въ классной комнатѣ своего дома, и Пушкпнъ въ
Парскомъ Селѣ, былъ живымъ, бойкимъ и остроѵмиымъ мальчикомъ, но не чѵдомъ въ рядѵ другихъ юношсИ. Онъ не мсчталъ о
сочиненіи «Разбойниковг», не влюблялся отчаяшю, имѣя двѣнадцать лѣтъ отъ роду, не иридумывалъ ироказъ, вслѣдствіе которыхъ юності, большей части генісвъ бываетъ такь плачевна.
Если перві»ю годы его жизни въ обществѣ и не могутъ назваться
вполнѣ свободными отъ заблужденій, то все-таки читатель не долженъ забывать, что заблѵжденія этн происходили отъ юности,
неопытности, и вскорѣ заг.іадились рядомъ благородныхъ постуііковъ. Такъ смотрѣлъ на юношескія заблужденія нашпго ноэга Высокій Покровитсль его генія, — и послѣ такого суда ни одинъ
человѣкъ въ Россіи не осмѣлится сказать жосткаго слова о слабостяхъ юности Ііушкина!
Воспнтаніе, получснное Александромъ Сергѣичемъ въ домѣ
родительскомъ, при всей его Французской односторонности, имѣло
свои хорошія сторопы. Мы слишкомъ свысока смотримъ на системы стараго восиитапія, забывая о томъ, что многіе велнкіе люди
прошлаго, да и ііашего столѣтія воспитывались на Французскомъ
язы кѣ, Французской словесностіі и Французскихъ попятіяхъ. Коиечно, еслибъ всѣхъ младепцевъ, когорымъ суждено быть поэтами, восиитывали на Телемакѣ, да на трагедіяхъ Расииа, — результатъ ыогъ выйти не совсѣмъ усиѣшнымъ, но ннкакое восиитаніе въ мірѣ не стремится къ заготовленію мыслителей нли поэтовъ. И наконецъ, раэбирая вліяніе домашняго восшітаііін на талантъ Пѵшкина, мы всс-таки іірііэиаемъ его полеэность. Оно номогло Александру Сергѣичу быть человѣкомъ свѣта, сообіцила
его уму ту остроумную гибкость, безъ которой поэту невозможно
творить на язы кѣ, еще не вполнѣ установившемся, каковъ былъ

русскій языкъ въ эпоху дѣяте.іьпости Пушкина. Карамзинъ и
Пуиікинъ, столь много сдѣлавшіе для родного слова, были оба шісателями свѣтски-образованнымн, знаюіцішн много языковъ, и
особенно силыіыми во Французской словесности. Законы Французскаго языка, столь оиредѣленнаго, сжатаго, обработаннаго и въ
совершенствѣ развнвающаго умственную гибкость шішущаго, —
были имъ знакомы до тонкостн, и такое знакомство не могло иронасть даромъ для людей, имѣвшихъ пъ виду упрощеніе рѵсской
рѣчи, п сближеніе языка разговорнаго съ языкомъ письмениымъ.
Оставляя этотъ иредметъ и переходя къ вліянію Французской словесностн на Фантазію Пушкпна, мы опять видимъ результаты выгодные. Въ ѵмныхъ, галантливыхъ дѣгяхъ сѣвернаго края есть
одшгь недостатокъ, часто причиняющій великій вредъ ихъ развитію; этотъ недостатокъ — лечтатслыюсть, отъ которой, сколько
можно сѵдить по біограФІи и разсказамъ лицъ, иоміиіщнхъ юность
Пушкина, — нашъ поэтъ былъ совершенно свободенъ. И не мудрено: когда жажда свѣдѣній, стремленіе къ наслажденіямъ мысли
побудили мальчика къ тайномѵ похиіценію кннгъ изъ отцовской
бнбліотеки, нодъ рѵку его стали нопадаться творенія можетъ быть
скучныя, можетъ быть не совсѣлъ годныя для дитяти, — но никакь не запутанныя, никакъ пе сантнменталыіыя. Трагедіи, поэмы
правильнаго устройства, историческія сочинснія будто вымѣренныя по циркулю, остроумныя письма, любезные стишонки,— вотъ
чѣмъ пнта.іся молодой любитель чтенія — и такая пш ц а, хотя по
временамъ могла засорить желудокъ, но не была способна вполнѣ
нспортить нищевареніе. Изъ бесѣды своей съ классиками Франціи, Александръ Сергѣпчъ вынесъ, кромѣ поклонеиія особѣ Б у а - •
ло, нѣсколько началъ, впослѣдствіи имъ разширенныхъ и ирпмѣненныхъ къ дѣлу — какъ то : сдержанность, осторожность ноэзіи,
ѵваженіе къ своимъ нредшественникамъ, опредѣленность въ своемъ критнческомъ взглядѣ на искусство.
Пнтать мечтателыюсть въ юношахъ, по нашему мнѣнію, не
слѣдуетъ; ее надо прятать, смягчать, ослаблять до того врсмени,
пока лнцо, къ ней наклошіое, достигнетъ настоящаго юношескаго
возраста, и до тѣ х ь поръ достаточно окрѣннетъ въ мышленіи.
Тогда-то недостатокъ діітяти станетъ достоннствомъ отрока, поэзіей
зюлодого человѣка. Тогда-то Фантазія, опираясь на достаточно
знакомую дѣйствительность, витая не въ туманѣ, но носреди предметовъ жнзпи, изукраситъ эти предметы своимъ золотымъ свѣтомъ. Тогда настѵпитъ для даровитаго существа блистательносмутпый періодъ жизни, когда всѣ впечатлѣнін бытія новы іі пре-

,

лестны, когда кровь играеть около сердца, когда ноэзія является
уже не туманнымъ (и часто удушливымъ) облакомъ, а настоящею
женскою Фигурою музы, такъ часто описываеыой Пушкниымъ. Для
Алексаидра Сергѣича неріодомъ такой поэтической мечтательности
были года его пребьшанія въ Царскомъ Селѣ въ семьѣ отроковъ,
облагодѣтельствовапныхъ великиаъ государемъ, пом Пщенпыхъ
близь его дворца, въ виду тѣнистыхъ садовъ, еще полныхъ с.іавою Велнкой Екатерпны. 11 взгляните, какъ сознастъ Пушкинъ
значеніе Царскаго Ссла въ отношенін къ разватію своего дарован ія , какъ всю жизнь свою онъ рвется къ томѵ мѣсту, гдѣ онъ
оэабывался поэгомъ», какъ знаетъ онъ въ немъ каждую статую,
каждую аллею, во сколькихъ видахъ является у него Царское Село,
о которомъ онъ мечтаетъ и въ Одессѣ и на Кавказѣ, н посреди
табора цыганъ, и въ нсрестрѣлкѣ съ турками, и въ своемъ сельскомъ домикѣ, одинъ справляя, 19 октября, день основанш Лнцея!
Въ «Евгеніѣ Онѣгинѣ» онъ воспѣваетъ музу, являвшуюся ему въ
садахъ Великой Жены; проживая въ Пстербургѣ, онъ ходитъ пѣшкомъ въ Царское Село, и добравшнсь до тѣнистыхъ аллей, до
дворцовъ, до бѣлыхъ статѵй между зеленью, забываетъ все горе
своей жизни! Въ подраженіе Данту, — ребенокъ убѣгающій отъ
наставницы въ «великолѣпный мракъ чужого сада» — самъ Пѵшкинъ _ поэтъ, бѣгущій «въ широкошумныя дубравы», когда божественный глаголъ вдохновенія касается его чуткаіо слуха
опять таки Пушкинъ, рвущійся къ поэтнческому мѣсту своего воспитанія! Намъ неизвѣстно, что сотворилъ бы Александръ Сергѣичъ, еслибъ Господь далъ ему болѣе жизии, мы не можемъ рѣш ить, на какой сгсзѣ нрославился бы онъ новыми создаиіями.
образовался ли бы изъ него русскій Скоттъ или русскій Шекспиръ, но мы моясемъ сказать одио съ полнымъ убѣжденіемъ,
Нушкішъ наннсалъ бы поэму, въ которой мѣстомъ дѣйствія было
бы Царское Село, — и посреди садовъ, такъ святыхъ для поэта.
при блескѣ безчисленныхъ огней, въ толпѣ великнхъ дѣятелей
вслнкаго времени, предстала бы намъ тѣнь }Кены, передъ которой склонялась вселенная! Кто можстъ сомнѣваться въ томъ, что
въ душѣ Александра Сергѣича зрѣлъ замыселъ подобнаго рода;
замыселъ свято хранимый, можетъ быть, не новѣряемый никому
до того благословеннаго часа, когда всему существу поэта предстояло задрожать надъ свящсшіымъ налетомъ вдохновенія.
4.
Лицейскіе годы Пушкина мы смѣло нрнчисляелъ къ періоду
перваго пробужденія его поэтическнхъ способностей. И могло ли

быть нпаче? Александръ Сергѣичъ былъ окруженъ поэзіею и
іюэтами въ самомъ благородномъ н многостороннемъ значеніи
этого слова. Онъ жилъ въ Царскомъ Селѣ и гѵлялъ по тѣмъ самымъ аллеямъ, гдѣ, казалось, еще ходили тѣни людей великихъ.
Россія пережпвала псріодъ славной борьбы и громъ нобѣдъ русскаго оружія доносплся до слуха пламенныхъ, юныхі. затворниковъ. Александръ Благословенный называлъ Пушісина и товарищей Пушкина дѣгьми своими, онъ далъ имъ ііаставшіковъ, готовыхъ положить свою душу за лицей, наставниковъ, для которыхъ, какъ н для Пушкина, цѣлый міръ былъ чужбипой, а Царское Село духовной родиной. Кому изъ насъ, ещс въ недавніс
годы, не случалось изрѣдка встрѣчать этихъ лицейскихъ наставниковъ былого времени, старцевъ съ дѣтски-ясными душами, учоныхъ, какъ будто нрішадлежащихъ къ какому-то особенному завѣтному міру, гдѣ все такъ благотворно, возвышенно, тихо и отрѣшено огъ жизнн съ ея суетою? Счастливъ человѣкъ, близко
знапшій кого нибудь изъ этихъ старцевъ и со вниманіемъ слушавшій его трогателыіые разсиазы о первыхъ годахъ Лицея, о Пушкинѣ, о сго товарищахъ, тоже поэтахъ! «Не тотъ поэтъ, говорилъ Карлейль, что пишетъ огромную поэму, хотябы і і хорошую,
но тотъ поэтъ, кто сдѣлалъ жизнь свою главою изъ героической
поэмы!» А въ этомъ отіюшеніи лицейскіе сверстішки Пушкина почти всѣ были ноэтами, іі провелн жнзнь свою не даромъ и прославнли Лицей новсюду: въ заботахъ жизни и царской службы, и
переплывая льды полѵпощныхъ морей, н посреди холоднаго блеска Фортуны и на свящепныхъ жсртвахъ бога нѣснопѣній. Трогателыюе чѵвсгво братства издавпа связало сердца сверстниковъ
Пушкіша, и донынѣ дснь девятнадцатаго октября, день основанія
лицея, снравляется ими какъ ссмейный праздникъ.
Съ досговѣрностью можно сказать, что ни одиому изъ лнтераторовъ, когда-либо существовавшихъ на свѣтѣ, нублпчное воспи- ■
■гаиіе не дало такъ много вссго хорошаго, сколысо дало оно Александру Сергѣнчу. Онъ не успѣвалъ во многихъ наукахъ именно
потомѵ, что всею дѵшой былъ погруженъ въ главную науку своей
жизнн, давшую ему славу, а Ро с сііі — иоэта нервокласснаго. Не
смотря на свою нарѵжную безпечность и даже шаловливыя наклонностн, Пушкннъ изчерпывалъ все то, что давалъ емѵ лицей,
Царское Село, наставники н товарищи. Какой отецъ, самый богатый и заботливый, могъ дагь своему сыну все это, начпная съ
невозмутимо-спокойныхъ праздннчныхъ дней, носреди садовъ и
лицейской библіотеки, до спасителыюй дисцііплиііы строгого вос-

питанія, смягчсннаго какъ лаской наставниковъ, такъ и юношсской рѣзвостью свсрстнпковъ? Какой изобрѣтательный псдагогъ
имѣлъ бы возможность окружить своего Эмиля подобнымн товарищами? I I гдѣ наконсцъ, кромѣ лицея, могъ испытать будущій
поэтъ ощуіценіе въ родѣ испытаннаго имъ въ тѣ мпнуты, когда
Держпвннъ, сѣдой бардъ Іжатсрпны, явившись на лицейскіП экзазенъ, съ ѵмилепіемъ прослуиіалъ «Воспомшіанія въ Царскомъ
Селѣ» — первый плодъ юнаго вдохновенія? Подобныя ощущенія
дѣлаютъ человѣка поэтомъ. Дсржавинъ могъ разхвалить Пушкипа
въ его родительскомъ домѣ, оцѣнить его нервый опытъ, сидя въ
свосмъ кабпнетѣ, но во сколько разъ сильнѣе нодѣйствовало его
благословспіс, данное посреди величавой залы лицея, нри многочисленныхъ зрителяхъ, въдеиь торжества, многолюдства, похвалъ,
трепетнаго ожиданія? Заиііски Пѵшкііна, разсказъ его объ этомъ
трогателыюмъ днѣ своеН жизни, вполнѣ выражаютт> чувства
истнннаго худоялшка, впервые вкусившаго славы. Съ той мпнут ы , когда старнкъ Державинъ замѣтилъ нашего юношѵ, поэтичсская звѣзда Пушкпна загорѣлась на русскомъ горизоптѣі
Лицейскіе товарищи Пушкина и самъ Пуіикинъ, какъ это безъ
сомнѣнія нзвѣстно каждому чптателю, — еще на школыіыхъ
скамьяхъ пробовали свон силы по части литературной; — болыная
часгь изъ нихъ, не смотря на юный возрастъ, обладала начитаиностью, которой можетъ быть позавидовалъ бы не одинъ изъ современныхъ намъ литераторовъ. Между учениками, трудившимися
иадъ изданіемъ какого нибудь «Лицейскаго Мѵдреца», иаходились
юношп, коротко знакомые съ нѣмецкою литературой, читавшіе
Ѳеокрнта, Виргнлія и даже разсуждавшіе о томъ, что изучепіе
одной Фрапцузской словесіюсти недостаточио для человѣка, осмѣливающаго готовить себя въ служитсли Мѵзъ и Аполлона. Пѣснь
Ж укосскаго, страница Карамзинской прозы цѣнились по заслугамъ въ крѵгу молодыхъ людей, помышлявшнхъ о томъ, какъ бы
въ день публичнаго экзамена иодойти къ старцу-Державішѵ н поцаловать руку, начертавшую «Фелицу». Вотъ въ какой школѣ совершалось образованіе ІІушкипа какъ лнтсратора! потъ сѵдыі,
проіізноснвиііс свой отзывъ надъ изліяніями его рѣзвой музы п
въ нервый разъ давшіе ему замѣтить, что «прскрасное должно
быть величаво!» Между свсрстннкамп поэта самымъ благотворпымъ
совѣтникомъ былъ баронъ Дсльвпгъ, и о немъ то мы позволимъ
себѣ сказать здѣсь нѣско.іько словъ, въ впдѣ отступленія.
До сихъ поръ сше многіе изъ нашихъ лптературпыхъ цѣнителеіі
не нропзнесліі свосго окончатслыіаго нриговора ііо поводу даро-

ваній Дельвнга н въ особенности его вліянія на талантъ Пушкипа.
Болыпей частн изъ нихъ благоговѣйныя чувства Александра Сергѣича къ памятн усопшаго друга, вмѣстѣ съ отзывамн пѣвца
«Полтавы» о литературномъ значенін Дельвпга, кажутся не болѣс,
какъ дружескимъ заблужденіемъ. Псрсчитывая доволыю слабые
трѵды стихотворца, которому первый пзъ рѵсскихъ поэтовъ платилъ дань повндіімому ннчѣмъ неоправданнаго поклоненія, они
смѣло называютъ ІІушкина пристрастнымъ сѵдьей, судьсй подкупленнымъ дружескимн чѵвствамп. По ихъ мнѣнію, теплая душа нашего поэта нрямо прпвела его къ нсзакошюму возвелпченію того
человѣка, который съ дѣтскихъ лѣтъ былъ къ ней блнзокъ: отзывы этн кажутся намъ несопсѣмъ справедливымп. Дельвпгъ точно не былъ поэго.мъ нервокласснымъ,— скажемъ болѣе, онъ даже
и не обѣіцалъ быть замѣчательнымъ поэтомъ. Въ этомъ чсловѣкѣ,
какъ во многих7> юноиіахъ нашего временн, творческія способности были гораздо слабѣе способности къ аналіізу, снособіюстн чисто критической и ночти всегда вредіюй для ноэзін. Не изъ лѣности, не изъ гордости Дельвнгъ писа.п> мало; писалъ омъ мало потому, что былъ жестокимъ сѵдьею какъ своихъ, такъ и чужихъ
пронзведеній. Онъ былъ снленъ для замысла, слабъ для псполнен ія, блѣденъ какъ художникъ, но великъ какъ цѣнитель. Изъ людей подобнаго разряда образовываются пногда отличные критикп,
а еще чаще Зоилы, жолчпые, сумрачные н тѣмъ болѣе опасные,
что они обладаютъ тактомъ нееомнѣннымъ. В ъ Дельвигѣ были
всѣ элемепты истипнаго критика, предсѣдателя лптературныхъ
споровъ, рѣшптеля іюэтичеснихъ думъ, междѵ тѣмъ какъ мягкость его характера, теплота душіі, — ручались въ томъ, что изъ
него никогда не выйдетъ Зоила. Дельвпгъ чпталъ много, любплъ
древній міръ, былъ ноэтомъ на столько, на сколько это нѵжно
лучшему крптнкѵ, — а что выше всего, глѵбоко уважалъ званіе
литератора. Восинтывая гсній свой въ тиши (п даже въ дремотѣ),
онъ былъ беззаботенъ какъ человѣкъ, — но гордъ какъ пнсатель. •
Дельвигъ, по признаніямъ ІІушкпна и разсказамъ лпцъ его знавш ихъ, въ своемъ взглядѣ на званіе ппсателя былъ на нѣсколько <
десятковъ лѣтъ виереди своего временп. Мнѣнія его о томъ, чтб
такое ноэтъ и какъ долженъ держать себя поэгъ, высказаны въ
лучшнхъ пѣснонѣнінхъ Нушкпна. Сиисходителыіый на словахъ,
но взыскателыіый по пхъ тону и зпаченію, Дельвигъ осѵждалъ
слишком-ь легкое направленіе во многихъ веіцахъ своего друга,
совѣіовалъ ему учиться и учиться, дѣлился съ нимъ свопми познаніями, разжигалъ его <і>антазію, набрасывая очерки воображае-

мыхъ созданій, очсрки, на составлоніе которихъ онъ всогда былъ
такой мастеръ. Въ эпохѵ зрѣлаго возраста, въ періодъ иолнаго
развитія свопхъ творческихъ с і і л ъ , Александръ Сергѣичъ любилъ
всполинать о планах*. роивіпихся въ головѣ Дельвига, о его бесѣдахъ, о сго взглядѣ на литературное дѣло. Дсльвигъ не гововорилъ Пушкиоу: — «изучай такого-то писателя» — «ознакомься
съ ноэзіею того или другого иарода», сго совѣты были живою
іімпровизаціею, плодомъ собственнаго опыта, поэтичсскимъ переводомъ того, что волновало душу молодого человѣка. Для Пушкина, начитавшагося <і>ранцузеі;ихъ классиковъ іі на первыхъ порахъ склоннаго къ подражателыюсти, нодобиаго рода импровизаціи были путемъ въ новый міръ, ключомъ въ заповѣдную область
поэзіи. Счастливы литсратурные круги, тіѣю щ іе своихъ Дельвиговъ, — блаженъ і і о э т ъ , имѣющій въ лѵчшемъ своемъ дрѵгѣ
испытаннаго путеводіітеля!
Литературная дѣятелыюсть Пушкина началась подражаніями,
и подражаніямн весьма блѣдныміі, съэтимъ согласится всякій, кто
со вниманіемъ перечитывалъ его ліщейскія стихотворенія. Во время ученическнхъ годовъ Алсксандра СергЬича стихи писалъ всякій, стало быть наыъ нельзя сѣтовать на то, что будуіцій авторъ
«Онѣгнна», не имѣя двадцати лѣтъ отъ роду, писалъ вещп совершенно нпчтожныя, что бы о ннхъ ни говорили послѣдуюіціе крит іік и . Для молодыхъ товарищей, для лѣнивыхъ дилетантовъ старого времени, можетъ быть, имѣлн цѣну э т іі Фальшиво-игривыя
описанія деревенскаго уединенія, веселыхъ пиршествъ, и такъ
далѣе; но для насъ онѣ не нмѣютъ никакого значепія. Будто на
зло будущимъ своимъ біограФамъ, даровитый юноша воспѣвалъ
пменно то , къ чему нс имѣлъ никакнхъ наклонностей, ирославлялъ предметы, иередъ которыаіи его сердце молчало, подражалъ
шісателямъ, съ которыми не имѣлъ и не могъ имѣть ничсго общаго. Раіш ій, незаслуженный успѣхъ этихъ юношескихъ понытокъ могъ бы иовредпть Пушкинѵ, есліібъ онъ въ это опасное
лля своей славы время не піггалъ ума чтеніемъ или бесѣдамп съ
людьми подобными Дельвигѵ. Въ позднѣйшнхъ произведеніяхъ его
юнаго возраста мы виднмъ уже знакомство съ древней иоэзіей, съ
итальянскими и германскими образцами; скачущія строФЫ, небогатыя числомп. слоговъ, попадаются рѣже; Хариты, и вѣчный
Вакхъ съ Комомъ рѣже являются на сцену, тамъ и сямъ носреди
вялыхъ страннцъ начинаетъ мелькать живой пейзажъ, мѣткое
выраженіе, сжатый стихъ, не лишонный гармоніи. И вотъ наконецъ, въ эти сонныя, прѣсныя воды стремительно врывается но-

вый потокъ, зародившійся въ сердиѣ, прямо текущій изъ сердца.
Онъ бѣжитъ искристой длинной полосою, какъ теченіе рѣкп посреди дремлющаго залнва, ясно обозначая свой с-іѣдъ, устремляясь все далѣе и далѣе. Пушкинъ влюбленъ первою любовью, любовью можетъ быть минутною, можетъ быть головною, можетъ
быть мечтательною... намъ какое дѣло? Онъ пншетъ свои первыя
элегіи, свое «Шелаиіс», свое стихотвореніс «Къ МорФСЮ» (М орфей
до утра дай отраду), свое посланіе «Къ друзьямъ» (Къ чему, веселые друзья), оканчіівающсеся такъ плѣнителыю; наконецъ тотъ
популярный романсъ «Слыхали ль вы», въ которомъ слабость содержанія выкуиается гармоніей стпха, какъ напримѣръ прнторность модной пѣсенки выкупается ея обворожнтельной музыкой. Съ
тысяча восемьсотъ шестіыдцатаго года Александръ Сергѣнчъ ѵже
не «юный поэтъ, много обѣщающій въ будущемъ», уже не ребенокъ, способный украшать учспнческими опытами листки альманаховъ, — а даровитый литераторъ, ііодготовленный къ своей дѣятельности ѵченіемъ, чувствомъ такта п нѣкоторою опытиостью
въ сердечныхъ ощѵщеніяхъ.
5.
Здѣсь не мѣсто разбирать жнзнь Ііушкина по годамъ, переносясь пзъ С.-Петербурга въ Одессу, изъ Одессы въ Кишпневъ или
на Кавказъ, или въ село Мнхайловское. Какъ ни интересна каждая замѣтка о домашней жизпи человѣка, столь много сдѣлавшаго
для русской словесности, мы не ѵвлечемся анекдотической стороной біографіи, имѣя въ внду другую цѣль, ясно опредѣленнѵю.
Нс смотря на развлеченія свѣта, не взирая на перемѣну мѣстъ,—
дѣятельность Пушкина по частн ѵсовершеііствованія своего таланта не ѵменьшилась, а увеличилась иослѣ прощанья съ лпцеемъ.
Отдавая часть своего времени заботамъ и веселостямъжитейскимъ,
онъ съ тѣмъ большею радостью уединялся въ тишину своего кабииета, и читалъ и мыслилъ и учнлся и ду.малъ объ искусстііѣ,
честно приготовляя себя къ тѣмъ моментамъ, когда подстѵпалъ
къ нему священный холодъ вдохиовенія, къ тѣмъ моментамъ, когда
надлежало творить не разсуждая. Когда корііФеи старой пашей
критикп упрекали Ііушкина вълѣности, трунили надъ ніімъ за то,
что онъ воспѣваетъ шаловливую безпечность, когда они прозвали
его баловнемъ-иоэтомъ, — ихъ баловень, ихъ лѣнивецъ трѵдился <
такъ какъ едва ли трудился въ то время хоть одинъ изъ современныхъ ему русскихъ иисателей. Изъ этого не слѣдуетъ, чтобъ
наши писатели того времени вели жизнь не трудолюбпвѵю — Жу-

ковскій, Батюшковъ, Карачзинъ, Катенинъ, Гнѣдичъ нршіадлсжали къ образопаннѣйшп.мъ людямъ всей Россіп, т— но Александръ
Сергѣпчъ превосходч.іъ ихъ именно потому, что былъ моложе, да
сверхъ того богаче поэтпческою -снособностью. Во всякій трудъ
вносилъ онъ эту способность, прплѣпляясь душой къ своему труду, становясь Фанатикомъ той или другой кииги, нзчерпывая до
дна прс.іметъ свонхі. наблюденій, озаряя его свѣтомъ поэзін и въ
этомъ отношеніи напоминая собою велпкаго Гёте. То Байронъ, то
Аріостъ, то Шлегель, то русская сказочная старнна, то древній
міръ увлеиали собой молодого поэта; для него не существовало
кннгъ скѵчныхъ, разеказовъ незаніміательпыхъ. Вотъ чѣмъ и
до.шна объясняться постояішая снисходіітсльность Пушкина къ
дѣламъ свонхъ сверстниковъ по лнтературѣ, какѵстариійхъ, такъ
н младшнхъ. Всюду являлся онъ съ своимъ собствеинымъ даромъ,
прп чтеніи «давая автору частпцу самого себя» — по прскрасному
выраженію Карлейля. Поэмы Баратынскаго воспринятыя ГІушнинымъ и разцвііченныя его собственной Фантазіею кажутся ему
класспческими вешамп; читая переводы Катенина, онъ вызываетъ
нередъ себя величавую тѣнь Корнеля; иланы будущихъ твореній
Дельвпга его поражаютъ, излишняя тумаиность новыхъ ромаптическихъ иоэтовъ представляется Алексапдру Сергѣпчу залогомъ
чего-то невыразимо ирекраснаго. Ж . П. Рпхтеръ разсказываетъ,
что о ііъ въ юностн любнлъ слушагь чтеніе неудобо-поннмаемыхъ
кшігъ и во время чтенія строить собственныя варіацін па тэму
автора — прихоть понятпая въ такихъ поэтахъ каковы Рихтеръ и
Пушкпнъ! Болѣе и болѣе прнвязываясь къ чтенію, наіиъ молодой
поэтъ переходитъ къ прекрасной системѣ замѣтокъ п вынисокъ; —
въ совершснствѣ изучивъ всю русскую словесность, Пушкинъ
прнвязывается къ ней на вѣки, іірнзнаетъ свое значеніе, и выше
всѣхъ блаіъ свѣта чтить свою молодѵю славу, свое званіе русскаго литератора.
Здѣсь намъ слѣдуетъ оиять сказать нѣсколько словъ въ опронерженіе свѣтскаго предразсудка о томъ, что Пушкинъ былъ литераторомъ-дилетантомъ, то есть шісалъ безъ особенной страсти
къ родно.чѵ ііскѵсству, на ліітератѵрпые круги взиралъ съ улыбкою свѣтскаго человѣка и свои общественные успѣхи ставилъ
выше свонхъ успѣховъ какъ поэта. К ъ такому обвиненію (для
многпхъ оно кажегся не обвиненіемъ, а нохвалою) поводъ подали
отчасти мода стараго временп, но еще болѣе возвышенная деликатность душп Алексаидра Сергѣича. Около двадцатыхъ годовъ
наіпего столѣтія въ свѣтѣ властвовала особенная, ссли позволено

бѵдетъ такъ выразиті.ся, разочарованная фриволъношъ, тнпъ которой мы находпмъ въ Байронѣ, нластптелѣ дѵмъ Пушкпна. Байронъ наслѣдовалъ прснебреженіе къ литературѣ отъ лондонскихъ
вельможъ ирошлаго столѣтія н мало того что наслѣдовалъ, но
возвелъ эту вредную слабость въ какой-то пдеалъ или по крайней
мѣрѣ въ оригшіальную прихоть. Европу, преклоняюіцуюоя иередъ
творцомъ «Гарольда», очень тѣшило то, что этотъ ноэтъ самъ
смѣется надъ романтичоскимъ направленіемъ своихъ сочиненій,
хвалитъ французскихъ классиковъ, шуткамм отнѣчаетъ на восторженные диФіірамбы чптателя, связывается съ нустоголовыми льваыи Лоидона н гордится не созданіяші своей Фантазіи, а искусство.мъ въ верховой ѣздѣ или стрѣльбѣ въ цѣль изъ пнстолета!
0 вліяніи Байрона на всѣхъ его современниковъ не можетъпмѣть
понятія человѣкъ, не бывшій личнымъ свидѣтелемъ всѣхъ странностей, прнхотей, модныхъ подражаній, порожденныхъ нногда его
геніемъ, иногда его-прихотью. Пушкинъ, встуная въ свѣтъ, засталъ въ полномъ ходу байронизмъ, сумрачныя страсти, насмѣшливую ыизантропію, ѵвядшую жизнь нензвѣстно ночему сочетавшуюся съ наружнымъ щегольствомъ, чорные илащи, небрежно
повязапные галстухи, обиліе Донъ-Жуановъ н презрѣніе къ
честному лптературному труду. Хотя собственныя его убѣждеиія
ни мало не согласовались съ этой послѣдней модою, хотя онъ видѣлъ стармшхъ русскихъ шісателей (Кара.мзинъ, Жуковскій и др.
уже были слишкомъ самостоятельны для того, чтобъ увлечься
байронизмомъ) братски протяпівающпхъ руки каждому тружениііу
иа обміемъ полѣ, — но Александръ Сергѣичъ но лѣтамъ своплъ
не могъ идти иротивъ моды. Облачаясь въ байроновъ плащъ опъ
нбступилъ такжс, какъ поступаеп. юноша не смѣющій сшить себѣ
широкихъ панталонъ, въ то время какъ вся молодежь ходитъ въ
узкихъ. Вотъ разгадка небрежныхъ замѣтокъ о своихъ твореніяхъ, невѣжливыхп. эппграммъ на своихъ недруговъ, безпрерывныхъ обѣщаній не писаті. болѣе безцеремонныхъ отсгупленій въ
началѣ «Онѣгина», толковъ о себѣ п опять о себѣ, одшімъ словомъ:
гѣхъ ліітсратѵрныхъ шалостей, которыя одно время много вредіми
Пушкину въ глазахъ лицъ, серьезно взнрающихъ на искусство.
Междѵ тѣмъ, прошли года, байроновскій дендизмъ всѣмъ надоѣлъ до крайности, самъ Александръ Сергѣичъ, заплативъ своему кумиру должную дань въ «Бахчисарайскомъ Фонтанѣ», «Кавказскомъ Плѣнннкѣ» и первой главѣ «Онѣгина», пересталъ увле- .
каться слабыми сторонами Байрома. Но нѣкоторая наружная холодность возрѣнія на литературныхі. людей, на литературные во-

просы, осталась прн Пушкинѣ. Онъ продолжалъ быть уклончивымъ и какъ-то особенно-вѣжливымъ въ своихъ сужденіяхъ, къ
горячимъ спорамъ, нзь которыхъ такъ часто родится истина, онъ,
по вндимому, питалъ отвращеніс. Иногда позволялъ онъ себѣ говорить по прежнему — я пишу затѣмъ, что м иѣ деньгп нуот ы ;
находили на него минуты, когда онъ, для краснаго словца въ
кругу свѣтскихъ знакомыхъ, отзывался о поэзіи съ небрежностыо.
Но уже всѣ лица, коротко заавшія Александра Сергѣича, не вдавались въ обмаиъ, нс роитали на его безпечяы» дпллетантизмъ,—
ибо онп хорошо знали какая бездна любви, поэтической гордости,
лтрасти къ искусствѵ, уваженія къ труду кроется подъ этилъ лоскомъ, обмапчпвымъ только для близорѵкаго свѣта!.
У всякаго истинно-русскаго человѣка, — а Пушкинъ бы.іъ чисто русскпмъ человѣкомъ, находится въ душѣ одна чисто народная н возвышенная черта, заключающаяся въ той святой деликатности д уха, которая дѣлаетъ всѣ наши сильныя ощуіценія столь
немногорѣчивыми, сдержанными и какъ будто робкими. За эту
черту нашего характера, вслѣдствіе которой рѵсскій человѣкъ
молча свершаетъ свои подвиги, молча любитъ и даже нснавидитъ
своихъ враговъ молчаливой ненавистью, иноземцы, не понимающіе
толка въ людяхъ, зовутъ насъ холоднымъ народомъ. Сказанной
чертой характера Пушкинъ обладалъ въ высшей степени: оттого
онъ такъ великъ и славенъ, оттого поэзія его богатая тихимъ,
интимнымъ колоритомъ, бѵдетъ весе.іить русское сердце и въ отдаленные отъ насъ годы. Во всѣхъ своихъ привязанностяхъ какъ
и въ антипатіяхъ, Александръ Сергѣнчъ былъ пстинно деликатет> , пренебрегая обычаемъ поэтовъ открыто пзливать свои ощѵщенія передъ своей публикой. Всѣ произведенія его подтверждаютъ справедлпвость нашихъ словъ, а исторія кабинетныхъ работъ Гіушкпна отстраняетъ даже тѣнь сомнѣнія по этому поводу.
Какъ выбрасываетъ онъ изъ свопхъ вещсй все то , что имѣетъ въ
себѣ интересъ частный, что можетъ выдать свѣту любимое имя,
что можетъ дать слушателю путеводную нить къ иабиринту привязанностей его сердца! Не стѣснпясь потребпостью славы, Пушкинъ безжалостно уничтожаетъ превосходнѣйшія строФы, имѣющія отношенія къ его святѣйшимъ лнчнымъ воспоминаніямі>, — и
мало того, онъ временами маскируетъ свое чувство, отводитъ
глаза читателя, скрываетъ слезѵ подъ улыбною, радостное воспоминаніе подъ слезою. Онъ шіогда стоитъ будто на распашку передъ читателсмъ, сообщаетъ ему о томъ, какъ ѣлъ устрнцы, ходилъ за кулисы и купался въморѣ, какъ будто собирается ввести

его въ міръ своихъ привязанностей, и настроивши васъ на тотъ
ладъ, какой для него нуженъ, быстро ускользаетъ отъ жадныхъ
взоровъ, не выдавъ себя ни словомъ ни мыслью. Много ли мы
знаемъ о женщинахъ, нравившпхся Алексапдру Сергѣпчу въ юпости? есть ли хотя тѣпь нескромности въ его задушевныхъ пѣсняхъ въ родѣ «Заклннанія» илн «Для береговъ отчпзны дальнеН»
или «Подъ небомъ голубымъ страны своей родной?» Ни разлука,
іга пароксизмы горести, ни отдаленіе, ни самая смерть неспособны
вовлечь Пушкина въ малѣйшую нескромность, такъ пзвинптельпую для поэта! В ъ посланіяхъ къ друзьямъ своимъ онъ шѵтливъ,
веселъ, безпеченъ; но кто не видитъ сколько нѣжностп, споеобности на д руж б у въ этихъ посланіяхъ? И когда, воспѣвая любимыхъ сверстнпковъ своей юности, Пушкинъ изрѣдка даетъ волю
своему горячеиу сердцу (напрнмѣръ въ извѣстномъ произведепіп:
«Теряетъ лѣсъ багряный свой уборъ»), духъ нашъ потрясается
поэтическимъ смущеніемъ, — и читатель, догадываясь объ океанѣ
любви, таивіпемся въ душѣ поэта, невольнО говоритъ: «какт> же
умѣлт> любить Пушкинъ, если онъ таковъ въ своихъ дружескнхъ
привязанностяхъ?»
Деликатностью души Александра Сергѣича мы объясняемъ
себѣ его осторожную уклончивость въ литературныхъ ынѣніяхъ,
его наружную холодность къ дѣлу искусства. Въ свѣтѣ онъ имѣлъ
многихъ недоброжелателей, людей неразвитыхъ пли вѣтреныхъ,
которымъ его слава колола глаза, — въ литературѣ Пушкпнъ
«былъ богатъ врагами», по выраженію своего любпмаго поэта.
Серьозно воевать съ тѣми и другимп,. п грозно уединяться на высоты олимиійскія, Александръ Сергѣичъ не былъ въ состояніи, да
и не желалъ. Съ его тактомъ, благодаря зоркому взгляду на веіци,
онЪ очень хорошо видѣлъ, что поэтъ, гордящійся званіемъ поэта,
только можетъ уронить свое достоинство черезъ борьбу съ людьми, недоросшими до его пониманія. Сознавая всю новость своего 1
положенія въ обществѣ, Пушкпнъ боялся разлада съ свѣтом ъ,—
истинно, сердцемъ любя русское искусство, онъ желалъ дѣлать
ему добро всѣми средствами. Но къ сожалѣнію, чѣмъ болѣе нашъ
поэтъ прилѣплялся къ русской литературѣ, чѣмъ благороднѣе
держалъ онъ себя съ товарищами-писателями, тѣмъ яснѣе сознавалъ онъ насколько русскій литературный міръ его времени былъ
ниже его идеала. За исключеніемъ весьма немногихъ первокласныхъ писателей, уже нами упомянутыхъ, вся литературная братія
только могла обманывать надежды Пушкина. Онъ требовалъ критини, — у насъ не было тогда критики; онъ желалъ, чтобъ про-

пзведенія его разбнраиись лобросопѣстно, но вмѣсто эстетическнхъ замѣтокъ видѣлъ въ разборахъ однѣ прнднрки къ словамъ,
нвогда даже обидныя лнчностп. То , чему онъ не придапалъ цѣны,
восхвалялось журналаын; трудьі, на составленіе которыхъ Нушкинъ клалъ свою душ у, проходилн незамѣтно. «Чорная ІІІаль»
возбѵждала восгорпі, «Борчсъ Годуновъ» прнзнанъ былъ промахомъ. Романсъ: «Подъ вечсръ осенп ненастной» обошелъ Россію,
тогда каііъ іюзднѣПшія стнхотворенія, брнлліанты въ поэтическомъ вѣнцѣ Пушкіша, ѵтопали въ альманахахъ, ннкѣмъ не замѣченныя. Журналисты» вмѣсто того, чтобъ идти впереди пѵблиіііі, въ одно время наставлять и ее и самого поэта, разсуждали о
томъ, прнлично лп г. Алеко, лицу хорошаго происхожденін, водііть на цѣпи медвѣдя. Одішъ крптнкъ обндѣлся тѣмъ, что въ
«Евгепіи Онѣгішѣ» сказано о нровинціалыіыхъ барышняхъ передъ
баломъ: «Дгьвчонки прыгаютъ заранѣ», между тѣмъкакъкрестьянка въ другомъ мѣстѣ поэмы названа дѣвою. Но не однѣ подобныя
ребячества со стороны цѣніітелей оскорбляли Александра Сергѣича — его во сто разъ болѣе удіівляло то , чего наша тогдашняя
критика не сказывала. Онъ не могъ представить себѣ того, покакой причпнѣ тѣ мѣста изъ его ноэмъ, тѣ стнхотворенія, которыя
вноснлп столько новаго въ словесность, не 'возбуждалн ии замѣтокъ, ни вниманія. Картиньі прнроды, художественные очерки, лирическіе норывы, улыбкн сквозь слезы, одннмъ словомъ вся ноэзія, живымъ ключоліъ бьющая въ его твореніяхъ, ие находпла
себѣ прнвѣта въ критнкѣ. Публпка въ этомъ отношеніи была
выше своихъ руководнтелеіі, оиа. награждала поэта какъ могла;
сверхъ того, намъ нзвѣстно, чго Пушкннъ нногда нолучалъ нисьма отъ незнакомыхъ лицъ, по временамъ даже побуждавшія его
на дружескій отвѣтъ. Могло ли при такихъ обстоятельствахъ суіцествовать ііолное сочувствіе между Александромъ Сергѣнчемъ и
болынинствомъ лптерагоровъ его времени? И не иравъ ли былъ
поэтъ, скрывая свою нламенуую любовь къ нскусству подъ личиной вѣжлнвой холодностн? ІІ не былъ ли онъ еще правѣе, рѣпшвшіісь самъ сдѣлаться едипственнымъ сѵдьею своихъ произведеній, высказывая въ своемъ стихотворенін «Поэтъ не дорожи
любовію народной», свой взглядъ на трѵдъ поэтическій.

6.
Около 1825 года, въ ту пору когда Александръ Сергѣичъ
обдумывалъ своего «Годунова» и набрасывалъ лучшія пѣсни «Онѣгина», взглндъ поэта на искусство не только получилъ всю долж-

ную самостоятелыюсть, но значительно опередилъ всѣ понятія, въ
то время ходпвшіл мсжду нашими ппсателямп. Изъ ппсемъ Пушкина, относящихся къ этому времени, нзъ его замѣгокъ, нзъ его
объясненій по поводу своихъ вещеіі, мы впднмъ уже до какой
степени правдивъ былъ взглядъ поэта на теорію словесности.
Пушкинъ, безспорно прнііадлежа къ разряду людей высокообразованныхъ, не могъ назваться учонымъ человѣкомъ; но Сго прямой
русскій умъ служилъ для него аріадниной ннтью въ тѣхъ туманныхъ областяхъ критпки, гдѣ, по врсменамъ, заблуждались люди
строгой учоности. Иногда онъ подступаетъ къ лнтературному вопросу безъ приготовленій, овладѣваетъ имъ прямо н рѣшаетъ его
такъ, чго прнговоръ и донынѣ остается истпной; по временаыъ,
Пушкпнъ колеблегся, охватываетъ обѣ стороны задачн, склоняется то на ту, то на другую, и ѵже нотомъ устанавливаетъ свое
непреложиое сужденіе. Приговоръ его о комедін Грибоѣдова, высказанный сгоряча, небрежно, до. нынѣ остается нерушимымъ: всѣ
нослѣдующіе цѣнители только перпфразируютъ замѣткѵ Александра Сергѣича. Въ сужденіяхъ Пушкина о законахъ драмы, мы
встрѣчаемъ,. напротнвъ того, колебанія, о которыхъ говорилось
выше. Сперва, онъ совершенно^раздѣляетъ понятія нашихъ аристарховъ о гісевдоклассііцизмѣ, радостно встрѣчаетъ переводы Катенипа, преклоияясь, нодобно Байрону, передъ александрійскимъ
стихомъ ц треыя едшіствами. Черезъ какой ннбудь годъ вре.ѵени,
онъ сыотритъ на все дѣло очами такъ-называемой романтической
школы, повторяя съ Мерсье, что изъ всѣхъ Фарсовъ, когда-лнбо
придуманныхъ человѣкоыъ, нѣтъ Фарса ѵморптельнѣе, какъ Французская правилыіая трагедія. Оба мнѣнія намъ кажѵтся уважительными, не взнрая на свою нротнвоположность, уважпте.іьнымн,
имеішо нотому, что /Іуіпкішъ говорилъ ихъ не съ чужнхъ словъ,
пе для желапія сказать что нибудь, а вслѣдствіе своей горячности
въ пониманіи обѣихъ сторонъ воироса. И вотъ, наконецъ, наступаетъ пора, когда окончателы.ц5е рѣшеніе становится пеобходимымъ, когда замыселъ драмы «Борнсъ Годуновъ» нуждается въ
Формѣ. I I гутъ-то, подобио полководцу въ рѣиіптс.іыіыя минуты,
Александръ Сергѣичъ возвышается а 1а Ьаиіеиг (Іез сігсопзіапсем,
говорч смѣшаішыыъ языкомъ его соботвенныхъ замѣтокъ. Что
можно въ настоящія минуты, ио прошествіи слишкомъ тридцати
лѣ тъ , прпбавнть новаго къ подобнымъ строкамъ ноэта о законахъ
трагедіи:
■Родъ этотъ пе изслѣдоваит., Закооы его стараюіся пывести изг праидоподобія,
а по существу споеау драыа искіючаѳтъ правдоподобіе. Не говоря уя;е о единт . ѵті.
4

ствѣ мѣста в времеяи. дв каиое же, чортъ возьмн, правдоподобіе можѳтъ быть въ
залѣ, одеа ооловииа которой иаполпеоа 2,000 человѣкг, а другая лодьми, старающимися иоказаіь, что ис замѣчаютъ порвыхъ? 2 ) Языкъ. Напримѣръ: Фнлоктетъ
у Лагарпа чистыиъ фраецуэскимъ языкомъ отвѣчаетъ Пирру, выслушавъ его тираду: * Увы! я слышу сладкіе звуки эллинской рѣ чи!» Б с е э т о толъко условное неправдоподобіе. Истпнные геыіи трагедіи понимали ппа іе: они старалисъ
достиінуть толъко п равдоп одобія характ сровъ и полож епій. А какъ смѣіппы малепькія поправки въ прииятыхъ ужо закоиаіъ! Лльфіери глубоко чувствуетъ
смѣшиую стороиу а р а г і е , унпчтожаетъ эту у.товку, но вмѣстѣ съ тѣмъ растягиваетъ мопологъ до пельзя. Какое ребячество! Правдоподобіе положеній, пстппа
разговора — вотъ пастоящіе законы трагедіи. Я пе чііталъ нп Кал.дерона, пи Вегу — по что за человѣкъ Шекспнръ? Я пе могу прпдтп въ себя отъ изумленія!
Накъ пичтожеоъ персдъ пимъ Баііропх-трагикъ — Ііайропъ, во всю свою жпзпь попявшій одипъ только іарактеръ, омеппо свой собствеппый... Сущсствуетъ п еще
заблужденіе. Придумавъ разъ мкбіГНІбуіЕГІІІрШбръ, ппсатель старается выскгзать его п въ самыхъ обыкповеппыхъ вещахъ, па подобіе моряковъ я педантовъ въ
старыхъ романахъ Фильдиига. Злодѣіі говорптъ •дайте мнѣ пѣтъ» какъ злодѣй,
а это смѣшпо. Это одн ообр азіе, этотъ придуманный лаконизмъ и безпреры вная яростъ — все эт о далеко отъ п р и р оди ; отсюда неловкош ъ р а з ю во р а и бѣдностъ ею . Но развервитс Шекспира. Никогда не выдаетъ опъ своего
дѣйствующаго лица преждевремеппо. Оно говорптъ у него со всею беззаботлпвостью яизнп, потому-что въ даппую минуту, въ настоящее время, поэтъ уже
знаетъ какъ говорить, сообразно характеру, имъ выражаемому!»

Вотъ какого рода понятія имѣлъ поэтъ, которому современные критики давали совѣты на счетъ замѣненія бѣлыхъ стиховъ
рпѳмованными строкамн, — лптераторъ, котораго угрюмые аристархи призпавали баловнемъ, умѣющимъ пѣті. пѣснн въ честь
Бордо, н и м ф ъ , увѣнчанныхъ розами, да иногда увядшсй младостиі
Можно нмѣть совершенно правіільныя понятія объ искусствѣ
и имъ не слѣдовать; можно обладать великимъ чѵтьемъ крптнип,
и , подобно Дельвигу, парализировать имъ свои творческія способности. Но крптическая зоркость Александра Сергѣнча только
возвышала его талантъ, подобно тому, какъ рѣзкій воздухъ горныхъ странъ Европы, гибельный для слабыхъ организацій, еще
болѣе укрѣпляетъ человѣка сильнаго. Слѣдя за процессомъ Пушкинскаго труда въ то время, когда издавалнсь «Борисъ Годуновъ»,
«Полтава» іі другія сильныя произведенія той же эиохп, мы съ
изумленіемъ остапавлнваемся передъ чуткою іі по временамъ безпримѣрною сгрогостью ноэта къ самомѵ себѣ. За тѵ часть біограф іи , въ котороіі г. Аннснковъ развнваетъ нередъ нами сказапный
процессъ, мы ііе иаходимъ словъ благодарпть нздателя: такъ новы , такъ исполиены высоіінмт. шітересомъ свѣдѣнія имъ доставленныя. ІІуш кішъ набрасывалъ восхитнтельнѣгііііія сцены «Евгенія
Онѣпиш», эпизоды изъ «Годупова» на черновыхъ тстрадяхъ, перемѣшнвая стнхи съ прозоіі, отъ возвышеннаго монолога нерсходя

къ легкой пѣсенкѣ, нс цмѣющегі связи со всемъ твореніемъ, мѣнялъ работу, очевндно выжндалъ вдохновенія, крѵжился надъ
предметомъ, какъ орелъ надъ своей добычей и, дождавшись вожделѣнной мннуты, орломъ кидался въ тѵ сторонѵ, кѵда призывалъ
его духъ творчества. Въ подобныя мшіуты работа шла быстро, но
тѣмъ процессъ нс кончался. Окинувъ написанное зоркимъ взглядомъ, Александръ Сергѣнчъ прпступалъ къ нсправленіямъ, перемѣщеніямъ, замѣнѣ однпхъ словъ другими, и наконецъ къ исключенію тѣхъ мѣстъ, которыя, по его мнѣнію, вредили сжатостн цѣлаго. Тѵтъ яв.іяются передъ пами, благодаря труду г. Аниенкова,
ф э к т ы , нослѣ которыхъ остается только склонпться передъ поэтомъ въ невольномъ почтеніи. Повѣритъ ли читатель, что слѣдущія строки сампмъ Пушкинымъ нсключены изъ монолога Пнмена, вътой граціооной сценѣ «Годунова», когда бѵдущій Лжедимитрій
изображонъ спящпмъ въ кельѣ сѣдого инока, пншущаго лѣтоппсь.
Инокъ говоритъ:
Передо мпоіі опять выходятъ люди,
Уже давио покппувшіе міръ,
Властителп,'которымъ былъ покоревъ,
И яедругя и старые друзья,
Товарищи моеіі прошедшеіі жизнп...
Какъ ласки ихъ мвѣ радостны бывалн,
Какъ жвво жглн моѣ сердце йхъ обиды!
Но гдѣ же пхъ зпакомый ликъ и страсти ?
Чуть-чуть пхъ слѣдъ ложится легкоіі тѣиью —
Н мнѣ давпо, давно пора за нпмп!...

Вмѣсто этихъ строкъ, едннствешю пмѣя въ виду сжатость
мополога, поэтъ подсгавнлъ два пзвѣстные стпха:
Немпого .іпцъ миѣ памать сохраннла,
Не.мпого словъ доходатъ до ы еня...

ІІодобныхъ примѣровъ строгостп находимъ мы множество, а
вѣроятио только незначите.іыіая ііх ъ часть сохранена стараніями
настоящаго біограФа. Изъ кннгп г. Анненкова мы видимъ, между
прочиміі, какъ Пушкинъ исключнлт. нзъ рукописи «Онѣгпна» то ?
мѣсто, гдѣ Татьяна сирашпвастъ ѵ нянн, когда и какимъ образомъ
получилт. Евгеній ея посланіе. Внукъ илн сынъ старушкн, лично
вручившій сосѣду запнску разсказываетъ, что молодой барннъ, сидя на лошади, прннялъ ппсьмо и спряталъ его въ карыанъ, не
читавши. Весь разсказъ, весьма живой, зачеркнутъ безъ жалости, — той же участи подверглось, въ «Полтавѣ», описаніе сума4*

сшедшей Маріи, описаніс грѣшившео немного мелодраматмчсскпмъ
колорптомъ.
Йсторія неболыного стихотсорспія Алексаидра Сергѣича «Воспомиианіе» (К о іда для смертнаго умолкнетъ шумный день), стпхотворснія писаннаго въ маѣ 1828 года, ноучительна въ томъ же
самомъ отношеніи. Послѣ заключительной строки (ІІо строкъ печалъныхъ не смъгваю) слѣдовали (въ черновой рукошіси) інестнадцать стиховъ, почтп безпрнмѣрныхъ по красотѣ, энергіи, глубокому чувству въ н іі х ъ разлитому, наконецъ но какой-то особенпой, прерывпстой ихъ музыкальности.
Со времени оПолтавы» н «Бориса Годунова», начинается зпачительный разладъ между Пушкинымъ и его цѣиителями, считая
въ этомъ послѣднемъ разрядѣ и читателей, ѵвлеченныхъ близорукою, а иногда п недоброжелателыюю критикою. «ІІолтава», какъ
это всѣмъ извѣстно, бы.іа иеблагосклонно встрѣчеиа жѵрналами;
«Боріісъ Годуновъ», не возбудившій особенпаго негодованія въ
журналахъ, подвергся несомнѣпной холодпостн со стороны читателей. Въ обоихъ случаяхъ русскіе критики того временн не выполнили своего долга: разборы «Полтавы» (даже нохвальные) отличались дѣтскимъ незнаиіемъ дѣла; «Годуновъ» же, произведеніе важнос, требѵющсе разъяснеиій, пособій отъ критики публикѣ, не
имѣлъ даже и дѣтскихъ разборовъ. Нельзя достаточно надивиться
этоту обстоятельству. Исторія Каромзина, жадно читавиіаяся во
всѣхъ сословіяхъ, уже породпла въ то время страсть къ родноП
старинѣ; между лнтсраторамн двадцатыхъ годовъ имѣлось много
людей, способныхъ, по мѣрѣ свопхъ силъ, сказать необходимое
слово о новомъ творсніп, стать носрсдниками между авторомъ
«Годѵнова» н пашсй неош.ітііою еще публикой: ннкто пе помогъ
Пушкину, никто не сгалъ въ ііосредпики! «Сцспа Лѣтописца», помѣщениая въ «Московскомъ Вѣстііикѣ» за 1827 годъ, возбѵдила
одні; какія-то лѣнивыя прѣнія о стнхѣ бѣломъ н риѳмованпомъ,
одно тіцетное праздиослопіе о понятіяхъ стараго инока. Вліяпіе
подобныхъ толкоіп. оригшіалыіо по.іТ>йствовало на живую натуру
Александра Ссргѣйча. Оіп. ие озлобился, какъ поступилъ бы Байронъ на его мѣсгЬ, не окііііѵлъ своихъ цѣиителей олимпійски-рав- '
нодѵшнымъ іізглядомъ Гёге; ио на первыхъ порахъ весь отдался
откровенному, трогателыюмѵ разочарованію. «ІІ каюсь въ своихъ
ошнбкахъ», говорн.гь онъ нъ одномъ ннсьмѣ, ио вндимому, заготовляемомч. для печати: «мнѣ чудилось, что вкусъ нублнки, утомлениый нравіыыіостью древнихъ классиковъ и б.іѣдностью ихъ
подражателейу^ицетъ новыхъ ощущенійвъ кшіящпхъ источннкахъ

новой, народной поэзіи... Но для чего писателю не повиноваться
принятымъ обычаямъ въ словесности своего народа, какъ онъ повинуется законамъ своего языка? Онъ долженъ владѣть своимъ
предметомъ, не смотря на затруднительность правилъ, какъ онъ
обязанъ владѣть своимъ языкомъ, не смотря на грамматическія
оковы... Все это сильпо поколебало мою авторскѵю увѣренность;
я нача.іъ подозрѣвать, что трагедія моя есть анахронизмъ. .. Воспитанные вт. иравилахъ Французской критики, русскіе привыкли
къ правиламъ, утвержденнымъ этою крнтикою и неохотно смотрятъ
на все, что не подходіт. нодъ ея законы. Нововведенія опасны и,
кажется, не нуж ны ...»
і__ _
Переходя къ частностямъ своего произведеиія, поэтъ выражаегся гакъ: «Мнѣ казалось, что характеръ Пимена вмѣстѣ новъ
н знакомъ д.ія русскаго сердца; что трогательное добродушіе древнихъ лѣтописцевъ, столь ностигнутое Карамзинымъ іі отразив• шееся въ его безсмертномъ твореніи, украситъ простоту моихъ
стиховъ и заслужитъ снисходительную улыбку чнтателя. Чго жь
вышло? наш.іи мнѣнія ГІимена запоздалыми; дрѵгіе со.мнѣвались,
могутъ ли стихп безъ риомъ назваться стнхами? Г-нъ о. предложилъ иромѣнять сценѵ «Бориса Годунова» на картинкѵ «Дамскаго
Журнала». Тѣмъ и кончился судъ почтеннѣйшей нублики...»
Есть нѣчто возвышенно-ирекрасное во всѣхъ здѣсь нриведенныхъ замѣткахъ. Это не протестъ гордаго пѣвца, заносчиво ставящаго себя выше всѣхъ своихъ читателей, не вопль уязвленнаго
самолюбія, а благородная жалоба благороднаго труженика, обманувшагося въ свонхъ надеждахъ и вдавшагося въ минутную
грусть, такъ знакомую силыіымъ сердцамъ. Вы сознаете, что сказанная грусть — одно облако, что поэты, нодобпые ІІушкину, не
теряютъ своихъ силъ отъ испьітаній подобнаго рода.

6.
«Съ «Бориса Годунова» — сообщ аегъ намъ авторъ «Матеріаловъ» для біограФІн Александра Сергѣича — «Пушкинъ ушелъ
въ самого себя, распростился на время съ нрнхотливымъ вкусомъ
публшіи и ея требованіями, сдѣлался художникомъ про вебя, ѵединенно творящимъ своп образы , какъ онъ вообще любилъ представлять художника». Самъ поэтъ иисалъ около этого времени;
«Не имѣя болѣе надобности заботшъся о прославленін неизвѣ«стнаго имени и первой своей молодостп, я уже не смѣю надѣяться
«на снисхожденіе, съ которымъ былъ принягь доселѣ. Я уже не
«ищу благосклонной улыбки ыоды... Публика и критнка расплати-

—

м

—

«ЛІІСЬ со мпой совсршсшю. Сі> этой мииуты Ііх-ь строгость или
«равйодушіе бѵдутъ ммѣть на мой трѵдъ только одно малое влія«піс».^Чувстйо, подъ вліяніемъ котораго былн пачертаны толькочто приведенныя строки, осталось за Алсксандромъ Сергѣнчемъ
иа всю сго жпзнь, прішося ог|і©«ную пользѵ его поэтическому дарованію и нѣі;оторый ущербъ теоретпческомѵ взгляду самого иСэта на родное нскусство, В ъ незрѣлостн, дѣтствѣ нашеН критнки,
Пѵшкинъ нс хотѣлъ видѣть иикакнхъ залоговъ къ ея ѵсовершенствоваиію; а вскорѣ. и совсѣмъ иересталъ думать о критикѣ. На
сбпвчивыя н ешс невыясішвшіяся потребности публнки, Александръ Ссргѣпчъ сталъ глядѣть то сліішкомъ ѵнылымъ, то слишкомъ иасмѣшлпвымъ взглядомъ. . Объ этомъ недостаткѣ воззрѣній
поэта мы еще скажемъ нѣсколько словъ, говоря о «Совремеішнкѣ»
п о Пушкинѣ, какъ журналистѣ.
Но въ замѣпъ то го, до какой степени плодотворна, роскошна,
обпльна благамн іі обильна надеждами была поэтическая дѣятельиость Пушкнна за ѵказанное нами время! «Семнверстными шагамп» шолъ нашъ ноэтъ по пѵтіі творчества, и гибкій, многосторонній его талантъ ироизводилъ чудо за чѵдомъ. В ъ тпши сельскаго
ѵсдпнснія, съ счастлнвой любовью въ серлцѣ, иосреди тревожныхъ
вѣстсй о холерѣ, въ то время еше невиданной гостьѣ — Александръ СергЬичъ, въ нервый разъ, насладился еладостыо труда
въ одио премя п долгаго, п ничѣмъ не прерываемаго, и виолнѣ
успѣшнаго. Онъ зажился до глубокой знмы въ своемъ ннжегородскомъ имѣніи, не имѣя силы раснростнться съ норой вдохповенія,
хотя обстоятельства требовалн его нрнсутстпія пъ столицѣ. Но
выѣзжая изъ села Болдина, онъ нрнготовнлъ для печати нослѣднія
главы «Онѣгина», «Домнкъ въ Ко.юмнѣ», «Скупого рыцаря», «Моцарта іі Сальери», «Каменнаго гостя», «ІІиръ во время чѵмы»; да сверхъ
того болѣе тридцати стихотвореніН, междѵ которымн надо отличить: «Бѣсы», «Капризъ», «Мадонна», «Разставанье», «Міінувшпхъ
лѣтъ угасшее веселье», «Страиппкъ» п — «ІІервое подражаніе
Дапту» (В ъ началѣ ж и зни школу п о м н ю я ); о другнхъ пронзведепіяхъ, подготовлеішыхъ въ это же врсмя, мы еще скажемъ нѣсколько словъ въ свою очередь.
Критически всматриваясь въ сущность здѣсь упазанныхъ твореній, мы нѣкоторымъ образомъ проникаемъ въ тайникъ души
Александра Сергѣича, и, если будетъ позволено выразиться, въ лабораторію его генія. На время отрѣшнвшись отъ свѣга съ его хлопотами, отъ лнтературныхъ круговъ, съ и х ъ , подчасъ, странными
требованіями, поэгъ остался наединѣ съ своей мыслью и поэтами

имъ любн.мымн. Онъ читалъ много, чнталъ съ наслажденіемъ, выгінсыбая заггасы кііигъ нзь Петербурга п нетерпѣлііво поджидая
л х ъ нрихода. Онъ задумыдался надъ прочиганнымъ, дѣлалъ отмѣткн на странпцахъ, выннсывалъ въ особыя тетрадн то, что емѵ
особенно нравнлось, нробоваѵіъ нередавать рѵсскпмъ стихомъ отрывкп особенно его волповапшіе. На сколько мы можемъ.догадываться, вслѣдствіе нѣкоторыхъ указаній біограч>а, ІІушкинъ, у себя
въ деревнѣ, посвящалъ чтеиію все свободное время свое. Спіісокъ
вещамъ, исречптаннычъ нмъ за осень 1830 года, напоминаетъ
своей длиною списокъ книгъ читанныхъ Онѣгинымъ. Нашъ ноэтъ
читалъ Шлегеля, Шнллера, Шекспнра, Даігга, Скотта, своего любнмца Монтеня; нзъ повыхъ Французскпхъ поэтовъ — Гюго, Ламартнна іі Мюссе; впрочемъ вся новая францѵзская словесность
была ему не только знакома, но н обсужена имъ, можетъ быть, съ
излишнею строгостью. Пѵшкннъ чнталъ Вордсворта въ то время,
когда, можетъ быть, во всей Евронѣ (кромѣ Амгліи) человѣкъ десять чптали Вордсворта, нынѣ столь прославляемаго. Мильманъ,
Вильсонъ, Кольриджъ, Беррн-Корнвельсъ, поэты или только-что
выступавшіе на сценѵ, или только-что входнвшіе въ пзвѣстность,
уже, временами, вдохновля.ім Пушкина; а на ихъ темы онъ нозволялъ себѣ Фантазнровать. Мало того, мы нмѣемъ иолную причинѵ
думать, что нашъ поэтъ былъ зиакомъ съ твореніямн драматурговъ Елнсаветинскаго періода, предшественниковъ Шекснира, по
выпііскамъ Лема илн по лекція.мъ Гезлита. Александръ Сергѣпчъ
нолѵчалъ два нредводіітельствующія (Ьаііеп^) обозрѣнія: Оиагіегіу
и Эдннбургское; зналъ ихъ составъ, слѣдилъ за нхъ нолемикой и,
разсуждая объ основаніи критическаго журнала нъ Россіи, указывалъ нанихъ, канъ на образцы подобнаго изданія. Сверхъ тогоііуш кину присылали большіе запасы разныхъ стнхотвореній на всѣхъ
языкахъ, і’ бо онъ считалъ необходимостыо для каждаго ноэта— слѣднть за трѵдамн своихъ сверстннковъ, гдѣ только было возможно.
Нталіянскіе, испанскіе, нортугальскіе, восточиые поэты являлись
въ уединепіс нашего соотечественника въ подлпнникахъ и переводахъ, въ отдѣльныхъ изданіяхъ, сборнпкахъ и даже хрестоматіяхъ.
Нѣтъ сомнѣнія, что Александръ Сергѣичъ, получая н журналы
и иовыя книгн, не былъ чуждъ лнтератѵрныхъ вопросовъ, эанимавшихъ за двадцать пять лѣтъ назадъ Фрапцію, Англію н Германію; но равнодушіе нашего ноэта къ критикѣ, а можетъ быть и
иростой случай, сдѣлали то, что мы не цмѣемъ ночти никакихъ
замѣтокъ объ этомъ предметѣ. Чптая велнкобританскія обозрѣнія

своего времени, онъ хорошо зналъ ходъ борьбы, тогда кипѣвшей
между школой лекпстовъ п послѣдователями Байрона, Скотта п
Мура. Изъ его записокъ, мелкнхъ статей, замѣтокъ по поводѵ гірочитаішыхъ сочиненій, мы нзрѣдка почерпае.чъ выраженія, явно
заимствованныя изъ свѣтлыхъ крнтичеслаіхъ статей ДжеФФри, шѵтливыхъ рецензій Смита, полу-вдохновенныхъ, иолу-взбалмошныхъ
тирадъ Кольриджа. Въ высшей степени любопытно было бы знать,
напримѣръ, мнѣніе Пѵшкина о поэзіи лекпстовъ, объ зтомъ вопросѣ, который еще до пынѣ не рѣшопъ въ Англіи; а между тѣмъ
уже успѣлъ обойти всю Европѵ, отразиться во всѣхъ лптературахъ
•н, съ разными видоизмѣпеніями, псрейтн п къ намъ въ видѣ борьбы
пзлипшяго реализма съ преувелпчснной идеалыюстью, мысліі— съ
картишіостыо, не ясио понимаемой патетичностн — съ ешс темнѣе
понимаемой художествснностью. Ііушкинъ — нашъ Байронъ н
Скоттъ— долженъбылъ,послѣ своей смерти, пріобрѣстіі своего Вордвъ Поголт> и лскпстовъ особсннаго рода ві> людяхъ слншкомъ отдавшихся Гоголевскому направленію. К ъ честп русской критики, столь юной, но ѵже достаточно здравомыслящей, должно прпсовокупить, что у насъ весь антагошізмъ въ направленіи Пѵшкпна
н Гоголя, высказался весьма умѣреннымъ образомъ, волнуя только
весьма небольшое число людей, изъ числа занимающихся литературой, и іш разу не высказываясь въ выраженіяхъ, обидныхъ для
той или другой стороиы.
Но, какъ огромны ни были занятія Пушкина по частп изученія
иоэтовъ своихъ н чѵжеземныхъ, какъ ни воспрінмчива была его
счастливая натура ко всему новому, смѣломѵ, оригиналыіому, —
нашъ авторъ, по прсжнему, двигалсясвонм7>собственнымъ путемъ,
не увлскаясь нн одною изъшколъ, тогда волновавінихъ поэтическіе
кругп всей Европы. Грубый, растрепанный реализмъ юной Франціи встрѣтилъ въ Пушкинѣ строгаго цѣнителя, чго доказывается
его статьямн въ оЛптературноп Газегѣ»; неестественная, едннообразная простота лекнстовъ, такъ сходиая съ простотой, которую
нѣкоторые кружки тщплнсь и въ наше время привить къ рѵсской
словесностіт, не нашла въ иемъ вѣрнаго адепта. Остроумныя ф и л и и ішки Шлеі еля не уннзнли въ его глазахъ старой Французской словесностн, междѵ тѣмъ, какъ ухищренія приторно многорѣчивой музы
Ламартнна были, можетъ быть, впервые разгаданы Александромъ
Сергѣнчемъ. Періодъ трндцатыхъ годовъ былъ періодомъ пеликаго
смятепія во всей евронейсі.ой поззін; зто зпаотъ всякій нзъ наш нхъ читателей; а крнтика чужестранная, не пмѣя дѣтскихъ сторонъ россійской критіікп, — сходствовала съ нею по своей разно-

голоспцѣ. Пушкипъ стоялъ выше всѣхъ школт>, выше всѣхъ со -,
вѣтовъ, ибо вѣрилъ въ самого себя и въ разумъ чсловѣческій. Съ
русской терпимостью и съ русской спнсходитслыіостью, онъ глядѣлъ на все вокрѵгъ него творившееся, и отгого взглядъ сго не
былъ близорукимъ взглядомъ литературнаго Фапатпка. ГІушкинъ,
болѣе чѣмъ кто-либо изъ поэтовъ умѣлъ примирять противоположностн и становиться выше всѣхъ скоропреходящихъ вопросовъ
объ искусствѣ.
‘ Оттого-то такъ и изумляетъ насъ тотъ періодъ его иоэтнческой
дѣятелыюсги, о которомъ здѣсь говорится. Силыіый своими познаніями, убѣжденный въ своей самостоятельности, смѣло п благородно взнрая на жизнь во всемъ ея безконечномъ разнообразіи,—
поэтъ нашъ трудится, нодобно нстшіному хѵдожникѵ въ тѣ минуты
восторга, когда творецъ произведенія становится самъ себѣ лучшимъ судьею. Ни задапной мысли, ни стремленія провести какѵю у
нибудь отвлечепную теорію — не встрѣтнте вы іп> его созданіяхъ.
Увлскаемый натурою своею ко всемѵ величавому, прекрасному, отрадному въ жпзии, онъ дастъ волю своей натурѣ и тіоетъ нѣсни,
отъ которыхъ ннкогда не перестанетъ бпться сердце русскаго человѣка. Онъ весе.іится, повѣсничаетъ, влюбляется, плачетъ и грепещетъ съ Донъ-Жуаномъ; въ лицѣ Сальери развнваетъ передъ
намн страданія честиаго, но завистливаго труженика; въ«Скѵпомъ
Рыцарѣ» переносптъ насъ въ Фантастнческій міръ среднихъ вѣковъ, въ «Пирѣ во время чумы» волшебною кистью рисуетъ намъ
картину зачумленнаго города и оргію безумцевъ во время заразы.
Всѣ эти созданія навѣяны честнымъ трудомъ; въ нихъ пѣтъ такъ
хвалимой неносредственности; въ ннхъ даже нс имѣется народности, но можетт. быть есть нѣчто высшсе. ІІрекрасно быть поэтомъ
своей земли н своего края, но что можетъ помѣшать человѣку
громаднаго дарованія пѣть для всего свѣта, переноситься въ края
н эпохи, по чему либо кажущіеся ему поотнческими?
Въ наше время не найдется человѣка, который бы осмѣлился •
печатно упрекнуть Пушкина за назваішыя нами создапія— но мсжду *
запоздалыми любнтелями ложнаго реалнзма, нзъ чнсла слишкомъ
исключителыіыхъ приверженцевъ Гоголя, людей неспособныхъ разоыъ глядѣть на обѣ сторопы вопроса, — намъ случалось встрѣчать нѣсколысихъ скрытыхъ противникові. «Каменнаго Гостя», «Моцарта и Сальери», «Сценъ изъ рыцарскихъ временъ». — «Для чего
по.этъ бралъ предметы не изъ нашей вссдневной жизии»? — такъ
мыслятъ этн лекисты новаго временп — «нзъ-за какихъ нричинъ
онъ облачалъ свою музу въ парчу, сталь и бархатъ, показавши

і

своими нрежншш трудами, что она хороша н ігь скромномп, платьѣ
Татьяиы и въ ещо иростѣйшемъ, совремснномі. ѵборѣ? Д.ія чего
ІІушкинъ черпаль зародыши вдохновонія нзъ ннигъ, хотя н знаменптыхъ? зачѣмъ опнсьшалъ опъ чѵждые намъ нравы, почему не
імядѣлъ оиъ вокругъ себя, и, опираясь на дарованіе свос, ііе возводн.іъ мелочиыхъ нредметовъ въ перлъсозданія?. В ъ ялізнн рѣд«и
Моцарты и Донъ-Шуаны— ег§о, ноэтъ ихъ изображающііі, нзобран;аетъ не жнзнь, при псѣхъ своихъ лостоипстпахъ! Отчего оиъ не
шолъ тѣмъ пугемъ, который послѣ нсго ѵказамъ былъ Гоголелъ—
поэтомъ болѣе снлыіымъ п оттого блпжайшимъ нашемѵ сердиѵ?»
, Такъ говорятъ иочтенные лекнсты, забыпая то обстоятельство, что
Пушкниъ ие разъ снѵскался пъ рудншш, і і з ъ которыхъ добывалъ
золото Гоголь,— мешдѵ тѣмъ каиъ муза Гоголя немогла ипеемѣла
никогда заноситься на ту міровѵю высотѵ, куда былъ, во всякое
время, свободный достѵпъ мѵзѣ Пуиікина.
7.
Нрозаическія нроизведенія Александра Сергѣпча, за указашіый
нами неріодъ, стоятъ особсннаго вниманія настоящнхъ цѣпнтелей, — н намъ (можетъ быть мы п заблуждаемся) всегда казались
страсгнымп жѵриальные отзывы объ этнхъ нроизведеніяхъ. Даже
въ «Матеріалахъ» нами разбпраемыхъ, г. Анненковъ какъ-то пеохотно
хваліітъ «Повѣстн Бѣлкина», ѵнрекая нхъ въ бѣдностп содержанія н прибавляя, что въ иаше время нѵжна зоркость любнтеля для
того, чтобъ оцѣннть ихъ но достоннству. Съ такнмъ отзывомъ мы
согласнться не можемъ. «ІІовѣстей Бѣлкина», по нашемѵ мнѣнію,
не долженъ проходить молчаніемъ ни одннъ человѣкь, нитересуюіційся русскою прозою. «ІІовѣсти Бѣлкнна» были первымъ онытомъ Александра Сергѣича въ повѣствователыюмъ родѣ; этн новѣстн имѣлп огромный уснѣхъ въ публикѣ; а вліяніс, нмн ироизведенное, отчасти отразилось чѵть лн не иа всѣхъ нашихъ романахъ и повѣстяхъ. «Новѣсти Бѣлкипа» — кпига ув.іекателыіая,
прекраспая, свѣтлая, какъ лѵчшія изъ главъ когда лнбо наппсанныхъ Гольдсмптомъ, н нодобно лучшимъ страшіцамъ Гольдсмитовыхъ твореній, уносящая своего читателя въ міръ ясныхъ ощущ еній.уЕсли насъ восхищаютъ ноэты, знакомящіе съ смѣшною,
темною стороной жнзнп, то цо какому правѵ станемъ мы отказывать въ пашей хвалѣ писателю, раскрывающему передъ вами другѵю стороиѵ той же жизнн, — сторонѵ снокойную, радостнѵю и
родственпую душѣ нашей? Если мы по нѣсколькѵ разъ съ наелажденіемъ неречптываемъ ссорѵ Ивана Иваныча съ Иваномъ Ники-

Форычемъ, «Иосъ», «Коляскѵ» и другія новѣстп въ толъ же родѣ,
то какос право имѣемъ мы отказывать «Новѣстямъ Бѣлкина»
въ содержаніи? Если Пушкшіъ ласково слотрѣлъ на наиіу сельскѵю жнзиь п если шутка его была незлобива, то на какомъ основаніи смѣемъ мы требовать отъ псгофатнры н карающаго юмора?
Еслп ІІѵшкннъ, .человѣкъ много испытавшій въ жизни, страдавшій
отъ кловеты дрѵзой п обидъ хо.юднаго свѣта, — человѣкъ боровшійся, раскаявавшійся, заблуждавшійся, проводпвшій безсонныя
„ночн, лпвіпій горькія елезы мпого рпзъ въ течеиіе своей жнзни;
находитъ средство глядѣть иа жнзиь съ ясиой нривѣтливостью, —
намъ ли осѵждать за это Иушкина? Скажемъ болѣе: намъсгонадо
улюбить именно за это. Счастлпвъ человѣкъ, выносящій изъ жизненнаго опыта подобную нозлобивость, іюдобііую способность къ
улыбкѣ, подобное радѵшіе къ людямъ, гіодобную зоркость взгляда
.ііа всю яснѵю сторону жизни! Нногда на одиллію надо нмѣть болѣе силъ, чѣмъ на драму въ мнзантропичоскомъ вкусѣ; очень часто сатира дается легче, чѣмъ милая шѵтка. Но мы нока еще не
хотимъ признавать сказанной нстпны, нбо, но нашей насмѣіилнвой славянской природѣ, мы всегда готовы ѵвлечься человѣкомъ
потѣшающимся на нашъ счетъ н не идущпмъ въ карманъза жесткимъ словомъ.
<
Одшіъ изъ современныхъ литераторовъ выразплся очень хорошо, говоря о сущности дарованія Алексапдра Сергѣнча, «Еслибъ
ІІушкинъ прожилъ до нашего временн», выразился онъ: «его
творенія состави.іи бы иротнводѣйствіс Гоголевскомѵ направленію,
которое, въ нѣкоторыхъ отпошеніяхъ, нуждается въ такомъ противодѣйствіи». Отзывъ совершенно справсдливый и весьма прпмѣнимый къ дѣлѵ. II въ настоящее время, и черезъ столько лѣтъ
послѣ смерти Пушкина, его творенія должны сдѣлать сво^дѣло.
Изѵчая прозѵ Пушкина, его «Онѣгіша» — гдѣ изображеиъ всадясвный бытъ нашъ, какъ городской, гакъ и деревенскій, дго стахотворенія, внушенныя сельскими картипами, сельскнмъ бытомъ.рмы
придемъ къ началу того нротиводѣйствія, той реакціп, которая
такъ нужна въ текущей словесности. Что бы ни говорплн иламенные ио ііло н н и ки Гоголя (и мы сами причисляемъ себя не къ хо. лоднымъ его читателямъ), пельзя всей словесностн жить на однѣхъ
«Мертвыхъ Дѵшахъ». Намъ нѵжна иоэзія. ІІоэзіи мало въ послѣдователяхъ Гоголя, поэзіи нѣтъ въ нзлпшие-рсальномъ паиравленіи
ыногпхъ новѣйшихъ дѣятелей. Самое это направленіе не можетъ
назваться натуралыіымъ, нбо нзученіе одной стороны жизни не
есть еще натура. Скажемъ нашу ыысль безъ обнняковъ: иаша те-

^ к у іц а я словеспость изнурсна, ослаблена своимъ сатнрическимъ на^ правленіемъ.
ІІротивъ того сатирическаго направлеиія, к ъ которому привело
насъ неумѣренное подражаніе Гоголю, — поэзія Пушіпша можетъ
Служить лучшнмъ орудіе.мі.. Очн наши гіроясняются, дыханіс становится свободпымъ: мы нереносимся нзъ одного міра въ другой,
отъ искусствеіінаго освѣіценія къ нростомѵ дневному свѣту, который лучше всякаго яркаго освѣщенія, хотя п освѣщеніе, въ свое
время, имѣетъ свою нріятность. ІІередъ нами то тъ жо бытъ, тѣже
людн,— но какъ это все глядитъ тн хо , сиокоііно ирадостно! Т а м ъ ,/
гдѣ прежде но сторонамъ дорогн вндны были один сѣренькія поля
и всякая дрянь въ томъ же родѣ, мы любуемся на деревенскія
картнны рубсдшй старины, на сохнущія и нестрѣющія долины, всей
душоіі ііривѣтствуомъ первые днн весны или поэтическую ночь
надъ рѣкою^— гу ночь, въ которую Татьяна иосѣтида брошенный
домикъ Евгенія. Самая дорога, ѣдучн по которой, мы недавно мечталн только о толчкахъ и нанившемся СелиФйнѣ, приннмаетъ не
тотъ видъ, п путь нашъ кажется не прожнюіъ утомителыіымъ нутемъ. Псвѣдомыя равпииы нмѣютъ въ себѣ что-то Фантастпческое;
луна иевидимкою освѣщаетъ летучій мракъ, малыя искры и небывалыя версты бросаются в ъ глаза ямщнку и поэтпческій нолетъ
жалобію-воющихъ дорожныхъ бѣсовъ начннаетъ совершаться передъ глазами поэта. Зима наступила; зима — сезопъ отмороженныхъ носовъ и бѣдствій А какія Акакіевича,— но для нашего пѣвца
и для его чтителей зима несетъ съ собой прежнія свѣтлыя картины, мысль о которыхъ заставляетъ біггься сердце наше. Мужичокъ
съ тріумфомъ несется по повому пути на дровняхъ; на красныхъ
лапкахъ гѵсь тяжелый осторожно стуиаетъ на свѣтлый ледъ, собираясь плавать, скользптъ и падаетъ къ полному своему изумленію. Буря мглою небо кроетъ, плача какі> дитя, завывая звѣремъ
н колыхая солому иа старой лачуж кѣ; но и въ днкомъ воѣ зимнеіі
бури, съ мятелыо, таится своя уп о нтелы тя ноэзія. Счастливъ то тъ Л
кто можетъ отыскать эту ноэзію, кто славитъ своимъ стихомъ зиму
съ осеиью, и въ морозный день поздняго октября сндитъ у огня,
воображеніемъ склпкая вокругъ себя милыхъ друзей своего сердца, вѣрныхъ лицейскихъ товарпщей и воздавая за ихъ дрѵжбу сладкимн пѣснями, не помня зла въ жизни, нрос.іавляя одмо
благо!
Таковъ Пушкинъ съ прнродой своего края,— и чей языкъ поворотптся на то, чтобъ обвшшть его въ преувелііченін, въ идиллпчности? Таковъ онъ и с ъ жизнью, которая, какъ мы знаемъ.

несла ему не однѣ радости; таковъ опъ съ людьми, часто его непонимавшпми и часто напосившимп сго ссрдцу неотразпмыя обпды. ІІе оптимизмъ, не стремленіе къ розовымъ краскамъ увлекали
мѵзу Пушкипа: н она умѣла смѣяться сквозь слезы надъ людскнми
пороками, и она грозно глядѣла иа невѣждъ, издѣваюіцихся надъ
треножннкомъ, надъ которымъ горѣ.п. свящеиный огопь еяпоэзін.
Александръ Сергѣичъ, нревосходя свопхъ иреемииковъ поэзіею,
нревосходплъ и хъ и силою дѵши. В ъ нашемъ заключейіи пѣтъ
для ннхъ ничего обнднаго, ибо душа Пушкіша была дуніей необыкновеннаго, развитаго, любящагсг, высокопросвѣщеннаго человѣка.
Оттого и трудъ его та к і. прекрасенъ, оттого его жизненный опытъ
не прішесъ съ собой горькаго гілод<Л/Зъ горахъ острова Сарднніи
есть одна пеобыкновенная долина, на которой всѣ растеиія имѣютъ, отъ какихъ-то недостатковъ почвы, вкѵсъ горькой полынп:
долпна эта с&одна съ дѵшой многихъ поэтовъ, но ннкакъ не съ
душой Пушкина. К ъ этому пѣвцѵ ни одинъ изъ поздннхъ потомковъ не обратнтся съ нзвѣстнымн, горькимн стихами изъ Гетевскаго «Прометея»: «ты хочешь, чтобы я чтилъ тебя? — за какія за«слуги стану я чтить твое имя? Умѣлъ ли ты отирать слезы пла«чущихъ, уменыпать тоскѵ страждѵщихъ?» — «Имя Пушкина будетъ
навѣки обожаемо міромъ, ибо онъ свято выполнилъ назначеніе
поэта, разсыпая вокругъ себя блага поэзін, стихомъ своимъ возбуждая свѣтлыя улыбки собратій, плача вмѣстѣ съ удрученными,
и своей веселостью уснливая радость счастлнвыхъ». Оттого-то и
надо намъ пропзнестп слово вѣчной хвалы надъ прахомъ нашего
незлобнаго, любящаго, великаго поэта; оттого намъ слѣдѵетт. запомНпть каждое слово когда либо имъ сказаппое н смѣло ѵстремиться
по его слѣдамъ, па ѵказанііую нмъ дорогѵ!
Мы, по видимому, увлеклись въ сторону отъ повѣствовательиой прозы Александра Сергѣича; но, возвращаясь къ продметѵ, о
которомъ началн говорнть въ началѣ нашей главы, паходимъ, что
отступленіе наше, не смотря на свой нѣкоторый лиризмъ, вполиѣ
иередаетъ тѣ іідеи, которыя мы намѣревалпсь развпть болѣе поелѣдователыіымъ образомт.. Дѣятельность ІІуш кина, какъ автора »Повѣстей Бѣлкипа» (съ «Лѣтопнсью села Горохмна»),«Каіштанской Дочкн»,«Пііковой Дамы» п «Дубровскаго»,кажстся намъ дѣятелыюстью въ
высшей степепи благотворною. Проза нашего гіоэта есть нетолько
необходимое донолненіе къ его поэзіи, но и предметъ полезнаго
пзучеиія для иовѣйшихъ иовѣствователей. Когда Пушкинъ началъ
писать нрозою, критики его времени, избалованные «красатой слога», находпли его прозѵ черезчѵръ простою. Ныпѣ, можетъ быть,

найдутся цѣнптели, готовыс прионать ея напрасленіс идилличсскимъ
и даже отклоняюіцимся отъ иростоты пседневной жизни. Замысловатость, съ которой построенъ каждый изъ самыхъ мпленькпхъ
р а зс к а з о т, Бѣ.ікин а, можетъ бы ть, кажется чѣмъ-то сказочнымъ
иному лекисту наіиихъ врсменъ. Что до насъ, мы думаемъ, чтоиош ѣсти Пушкина вполнѣ опѣнятся, только когда начнется вънашей
.іитератѵрѣ закониая, безобидная реакція противъ Гоголевскаго
направленія, — а этого временн ждать недолго.\/

8.
Мы уже достаточно знакомы съ частной жизнью Ллександра
Сергѣича н оттого можемъ сказать утверднтелыю, что для него
мѣсяцы, проведенные посредн труда, въ Болдннѣ или въ селѣ Михайловскомъ, былн нетинно сладкимн періодамн жизни. Оставляя
въ сторонѣ наслажденія умствепнымъ трѵдомъ, дружескія спошенія
съ сосѣдями, мы все-такп видимъ очень ясно, что деревня и ирирода имѣли великую ирелесть для поэта. Составите.іь <'Матеріаловъ»
не разъ даетъ намъ замѣтить протпвноо въ продолженіе своего
труда; ыо его замѣткн о страсти Пушкпна къ свѣтѵ іі городскому
шуму надо принимать сит дгапо за ііз. Юношескія ироизведенія
Александра Сергѣича въ похвалу городку, уедпненію, сельской прнродѣ и та к ъ далѣе— намъ кажутся не раздраженіемъ чужой мысли,
а голосомъ дѣйствительной потребности. Иа одно стихотвореніе
«Капризъ» {Р у м я н ы й критикъ мой, насмтиникъ т олт опузой),
изображающсе унылѵю сельскую сцену, мы найдемъ двадцать, совершенно иротивоноложныхъ по дѵху. Если Наталья Павловна въ
«Нулпнѣ» видитъ изъ своего окна пейзажъ, наводящій ск ук у на
сердне, зато Татьяпа рпсуется передъ нами посреди восхитительнѣйншхъ картинъ чисто русской природы. Г . Анненковъ съ обычной
своей зоркостыо взгляда подмѣчаетъ одно весьма характернстическое обстоятельство. И ушкинъ, набрасывая многія изъ своихъ
сельскихъ картпнъ, «подходящія къ нестромѵ сору Фламандской
школы», сѣтуетъ на самого себя за то, что бы тъ, далеко иротивоположный поэзіп Байрона н Шенье, тянетъ его къ себѣ невѣдомой
силой. Но нашъ даровитый біограФЪ, ѵказывая на строФы изъ «Онѣгина», въ которыхъ выражена эта мысль, не прнбавляетъ того, что
слѣдовало бы къ нимъ прибавить. Пушкинъ нменно великъ потому,
что умѣлъ у Бахчисарайскаго Фоптана воображать передъ собой
Зарему, не мечтая о Фламапдскомъ сорѣ, н впослѣдствіи изображ ать ти х ія картины русской природы и находить въ н ихъ прелесть и не осѵждать черезъ это Фонтановъ съ Заремамн. Много-

сторонность душевной воспріпмчивости ставитъ Алскеандра Ссргѣпча выше всѣ хъ наш ихъ поэтовъ. Опъ воспѣваетъ -страну, гдѣ
пѣлъ Торквато, гдѣ ростутъ гордый лавръ съ кипарпсомъ, — но
не у.чѣетт. съ кислой улыбкой отворачиваться отъ своей родиой
Псковской губсрніи. Поэтъ крымскихъ бсреговъ не гнуш ался сѣверной нрпродой, снѣговые верхн Кавказа, не испортили для Пушкина степей оренбургскихъ и л ѣсисты хъ береговъ Волги. У Пѵшкина всемѵ было мѣсто и дѵша его была способна давать свой отзывъ не на одни только громкіе прпзывы, не иа однѣ яркія кар, тины. ГІоэтъ стронлъ свон здапія изъ матеріаловъ, находнвшнхся
у него подъ руками, ие оставляя ндеала для дѣйствительности, а
дЬйствптельностн для идеала. Съ Дантомъ уносился онъ задивной
нокрошітелыпщей сѵроваго изгнанника; няню свою Арину Родіоновну заставлялъ онъ разсказывать себѣ рѵсскія ска зки ,"и чудпымъ своимъ стпхомъ передавалъ читателю простые разсказы старушки.
Мы съ намѣреніемъ останавливались такъ долго надъ періодомъ Иушкннской дѣятельностн въ тотъ самый го дъ, когда въ
частной жизни иоэта имѣло произойти радикальное и полезное
измѣненіе. Кончая свою холостѵю жизнь и готовясь к ъ годамъ
споьойствія, Александръ Сергѣичъ словно нрощался съ молодо-,
стью и Ііодводилъ нтоги своимъ пнтеллектѵальнымъ сокровищамъ.
Творсшя его за 1 8 3 0 годъ показываютъ'до какой степени былъ
удовлетворнтеленъ это тъ нтогъ. Изъ края въ край шпрокой русской земли могла носиться муза Пушкина, всюду свершая свое
назначеніе, всюду сознавая себя сильною, извлекая поэзію изъ вел икпхъ и малыхъ событій жизни, черпая предметы пѣсноиѣнія
изъ исторіи и сказокъ, останавливаясь съ равной готовностью н
передъ ^радостной н нередъ грѵстной стороной нашего существованія. Быстро подходила для поэта пора полной зрѣлости въ та- /
ла н тѣ , полнаго самосознанія въ направленін. Стройныя массы нре- (
восходнаго войска стояли въ готовностн; генію полководца оставалось только н хъ двинуть въ т у или другую сторонѵ. «В ъ это
время, говоритъ нашъ составитель «Матеріаловъ» для біограФІи
Александра Сергѣича, Пушкинъ исиытывалъ себя во всѣхъ родахъ поэзін; для самого себя набрасывая переводы изъ поэтовъ
особенио сго поражавшихъ, повѣсти, драматическія сцены, тирады
во вкусѣ Боало, монологи изъ АльФІери, явленія изъ небывалыхъ
комедій, замѣтки, относящіяся къ исторіи своей н чужой словесности. Но в і. то же время главный иотокъ его творчества обозначался тѣмъ явственнѣе, чѣмъ обнлыіѣс кружилпсь около него

мелкіе ручейки и рѣчки. Эпическое настроеніе, которое вслѣдъ за
этимъ годомъ развилось у Пушкина и опрсдѣлило всю его поэтическую дѣятельиость, проявляется передъ нами въ рядѣ спокойны хъ поэтическихъ разсказовъ, которые въ невозмутимомъ своемъ теченіп открываютъ мысли читателя далекое, необозримое
пространство. Ст. 1 8 3 0 года (мы псе-таки гопоримъ словами г.
Аниенкова) мысль поэга начинаетъ преимѵщественно выбирать
повѣствованіе для своего проявленія, и вмѣстѣ съ тѣмъ подчиняется величавому, строгому, спокойному изложснію, которое порабощаетъ читателя невольно, неудержимо н безпрекословно. Таковы стихотворенія: «ІІолководецъ», «Однажды странствуя среди
долины дикой», «Онъ междѵ намн жилъ», оба подражанія Данту
и проч. и проч. Эпическій тонъ эти хъ вещей ясенъ для слуха
наименѣе изощреннаго. Стремленіе Пѵшкииа къ эпосѵ, по всей
вѣроятности безсознательноа, обнаруживает ся впервые съ 1 8 3 0
года (? ) и за гѣмъ не оставляетъ его до коица поприща».
За многія изъ высказанныхъ здѣсь замѣтокъ, мы должны благодарить составителя «Матеріаловъ», хотя общій его выводъ кажется намъ не совсѣмъ правпльныип.. Мы не видимъ никакой
ѵ причины признавать эпднвское направлсніо въ «Полководцѣ», не
признавая его во многихъ предшествовавшихъ стихотвореніяхъ
ІІунікин а, и въ «Мѣдномъ Всадникѣ» впервые усматривать тѣ
черты, которыя и до нсго красили собой «Полтаву». Мы незнаемъ,
отчего дивно-поэтическое начало неизвѣстной поэмы «Сводъ неба
мракомъ обложнлся» составляетъ противоположность съ началомъ
самыхъ послѣднихъ поэмъ Александра Сергѣича. Но если г. Анненковъ желаетъ сказать, что съ 1 8 3 0 года, въ періодъ сильнѣйшаго развитія творческихъ силъ поэта наш его, онъ особенио нолюбплъ эппческое направленіе н отдался ему со страстыо — мы
безпрекословно согланіаемся съ его приговоромъ. И согласившись съ ннмъ отъ веего сердца, мы отъ всего сердца скажемъ,
чго Пуш кинъ, дѣйствуя сказаннымъ образомъ, дѣйствовалъ какъ
нельзя сообразнѣе со всѣмъ своимъ развнтіемъ и съ сущностью
своего всдикаго дароваиіп.
ІІаш ъ поэтъ имѣлъ всѣ качесгва,'н уж п ы я поэтѵ эпнческому,
не имѣя, напримѣръ, всѣхъ качесгвъ нуж ны хъ драматнческому
нисателю. Образованность Александра Сергѣича, о которой мы
говорили столько р азъ, дѣлала для него легкимн тѣ задачн, передъ которыми въ безсиліи останавливались менѣе свѣдущіе писатели. Мѵза нашего поэта, всегда гибкая, спокойная даже въ минуты ѵвлеченія, обогащенная всѣми дарами жизни, наблюдатель-

ности и живой науки, влекла его къ новѣствователыюму роду. По
нѣкоторымъ качествамъ повѣствователя, какъ-то по способностн
замысла, по обилію ноэтическаго чутья, облагорожииающаго каждый прсдметъ взятый нстиннымъ повѣствователемъ, — Александръ
Сергѣичъ не имѣлъ* поэтовъ себѣ равныхъ между величайшими
поэтами нашего столѣтія. Если позволено будетъ здѣсь ѵнотребить терминъ, обычный въ разговорѣ о живоиисцахъ, мы скажемъ съ иолной увѣренностью, что по сочт ен ію своихъ повѣствователыіыхъ вещей, ІІуш кинъ прсвосходилъ іі Байрона, н
Мѵра, и Ламартина, и Крабба, н Вордсворта, и Кольриджа, и
Гейне. Смѣемъ спросить, въ какой литератѵрѣ за послѣдпіе годы
можемъ мы найти планъ поэмы, подобііый .илану’ «Цыганъ», по
своей простотѣ, замысловатости и возвышенной мысли, такъ тѣсно
слившейся со всею ея насгройкою? «О нѣгинъ», заДумашЛій въ то
время, когда нашъ поэтъ находился подъ вліяніемъ Байрона, «задуманиый болѣе для отступленія, чѣмъ для самаго разсказа», въ
цѣломъ представляетъ одинъ изъ занимательнѣйщип. романовъ,
когда-либо приходившихъ на мысль самымъ высокодаровитымъ
писателямъ. Уступ ая Байронову «Донъ-Жуанѵ» во многнхъ частнос тя х ъ , на сколько превосходитъ онъ эту великую поэму ио своей
сгроііности, внѣшней занимателыюсти, мастерскомѵ сочетанію
разсказа съ лиризмомъ, неожиданностью развязки, своемѵ вліянію н а любопытство читателя? «Кавказскій Плѣнникъ», «Бахчисар айскій Фонтанъ» — въ этомъ отиошеніи весьма слабы; но за то
П уш кин ъ, первый нзо вссй публикп, видитъ н хъ недостаткн, соанаетъ и хъ зелеными произведеніями. Прежняя способность късочиненію снова отражается въ шуточныхъ поэмахъ, между которыми «Домикъ въ Коломнѣ» есть совершенство своего рода, и
оиять во всей славѣ является въ «Борисѣ Годуновѣ», въ «Каменномъ Го стѣ » , ироизведеніяхъ, которыя, конечно, должио прпчислить къ поэмамъ, не смотри на и хъ драмапіческую <юрму.
Ие надо забывать и того обстоятельства, что съ самыхъ первы хъ л ѣ тъ своей поэтической дѣятелы ю стн, до послѣдняго ея
года включительно, Александръ Сергѣичъ безнрерывио задумывалъ эпическія нроизведенія, писалъ начала новыхъ поэмъ, ііереводилъ мѣста изъ поэмъ, его особеішо поразпвшнхт. и постоянно
нробовалъ свон эішческгя крылъя, подшшаясь по одному и томѵ
же направленію. Весы іа легко, просматрнвая его нопытки, отлич і і т ь иростой этюдъ отъ начала вещи задумаішой со страстью. Никто не скаж етъ, что комнческая тирада въ родѣ кн. Шаховского,
найденная въ бумагахъ Пушкина г. Анненковымъ, должна была

служить краеугольнымъ камнемъ отличной комедіи; но что изъ
отрывка «Кромѣшникъ» (или «Опричникъ») черезъ нѣсколько
л ѣ тъ могла создаться поразительная иоэма — этого, кажется никто отрицать не можетъ. Едоа ли кто нибудь возмется утверждать,
прочитавъ отрывокъ нзъ «АльФІери», что Пушкинъ думалъ идти по
отопамъ игаліянскаго трагика; но великолѣпное начало «Валленрода», гдѣ описывается Нѣманъ, отдѣлявшійЛптву отъ владѣнія нѣмецкихъ рыцарей, имѣетъ свою цѣль н свое значеніе. Начала
поэмъ, за которыя въ разное время брался Пушкинъ, прекращая
свой трудъ и выжндая минутъ вдохновенія, могутъ составить маленькій томикъ, исполненный великаго смысла. Какъ понимаетъ
нашъ поэтъ всю н(}эзію той или другой исторической эпохи, той
или другой страсти, того пли другого момента изъ жизни человѣческой! Какъ рвется онъ душой ко всему трогательному, грандіозному, возвышенному; какъ налетаетъ онъ на свой предметъ и огнснными словами вводптъ насъ въ самое сердце повѣствованія! Возьмнте началом^овсородской повѣсти, о которой м ы , каж ется, упоминали недавнсг «Сводъ неба мракомъ обложился» — что за открытіе разсказа, что за пгізе еп зсепе! Кого не поразптъ эта картина Варяжскаго моря, этп хъ суровы хъ береговъ, пріѣздъ лодки са> двѵмя путниками, и хъ отдыхъ у огня, п хъ характеристика
и наружность! Далѣе, персходя къ разсказу стараго янычара въ
отрывкѣ «Стамбулъ Гяуры пыпче славятъ», мы видимъ т у Щ громадную способность сочиненія, уже окрѣпшую, уже устанавіивающуюся н пророчащѵю такъ много! Н ѣтъ сомнѣнія, что р а з с к а ^ ы
объ истребленіи янычаръ, объ этомъ событіи девятнадцатаго стс?л ѣ тія , по своимъ ужаснымъ подробностямъ уносящаго наше во-.
ображеніе въ эпохи самыя отдаленныя, — сильно занимали Пушкина, и во время его нахожденія при нашемъ войскѣ, между городамн и населеніямп Азіятской Тур ціи, породили въ немъ мысль
несравненной поэмы. Поэма не подвинулась далѣе начала, ибо владѣя великою способностью сочиненія, Пушкинъ все-таки сознав ал ъ , что она еще у него не вполнѣ выработалась. «Египетскія
Ночи» были тоже началомъ поэмы, о прелести которой мы можемъ
только догадываться — потрсбность снѣіиной работы (и конечно
богатство другнхъ плановъ) побудило Пушкина втиснуть этотъ
отрывокъ между страницамн очень хорошаго разсказа, нейдущаго
къ Египетскимъ ночамъ, точно также какъ «Египетскія Ночи» нейд утъ къ похожденіямъ г. Чарскаго.
Сознавая въ себѣ великія способности къ эпическому разсказ у , сердцемъ прилѣііившись къ одному, іізвѣстному роду произве-

деній, Александръ Сергѣичъ все-такн сознавалъ съ ясностью, что
способность сочиненія эпическихъ всіцей ему трудно дается. В ъ
періодъ прежняго юношескаго безстрашія поэтъ творплъ сгоряча,
иногда попадая въ цѣль, иногда дѣлая промахй: послѣ «Цыганъ»
набрасывая, напрнмѣръ, «ІІолтаву», поэму обильную красотами
всякаго рода, но несравненно слабѣйшую по своей конструкціп. !
В ъ настоящую пору развитія силъ и строгости, — подобнымъ пѵтемъ нельзя было дѣйствовать. Однимъ трудомъ, и неотступнымъ
трудомъ, поэтъ сталъ выработывать себѣ т о , въ чемъ онъ еще
нуждался. Народныс разсказы, къ которымъ онъ всегда питалъ
расположеніе, поразили его послѣдовательной простотой своего
изложенія, — Пушкинъ написалъ нѣсколько сказокъ, строго держась сказочной безхитростности и нѣсколько разъ уловилъ ее
въ совершенствѣ. Его «Анджело», составленный около того же
времени, грѣш итъ сухостью разсказа; но, какъ этюдъ — вещь замѣчательная. Сжатость Формы, текучесть повѣствованія, бѣдность
поэтическихъ украшеній поражаютъ насъ и въ «Пѣсняхъ Западныхъ Славянъ», переведенныхъ Пушкинымъ изъ нзвѣстной книги
Меримс, поддѣлки, породившей столько толковъ, нпчего не доказывающихъ. Намъ каж ется, что, по временамъ, труды въ сказанномъ родѣ немного утомляли самого П уш кина; такъ, напримѣръ,
безподобно передавая поэтическую легенду «Видѣніе Короля», онъ,
какъ бы неохотно, подступаетъ к ъ другимъ нѣснямъ, болѣе бѣднымъ поэтической прелестью. В ъ собственныхъ вещ ахъ поэта,
относящихся къ тому времени, но оставшихся безъ отдѣлкп, видимъ мы тоже стремлеиіе къ сжатости разсказа; но уже смягченное всегдашними красотами.
А между тѣм ъ, рядомъ съ такими работами шлн д р угія: Нушкинъ рылся въ архнвахъ, нздавалъ «Исторію Пугачевскаго Бунта»,
собнралъ матеріалы для «Исторін Нетра Велнкаго» н приступалъ
къ нзданію «Современннка».
9.
В сѣ почти великіе дѣятелп русской словесности были не простыми нѣвцами, но вмѣстѣ съ тѣмъ и учит елями свонхъ читателей, принимая слово «учитель» въ его весьма прозаическомъ
смыслѣ. Иначе и быть не можетъ въ обществѣ еще юномъ, еще
недавно нризванномъ къ образованію. «Нѣть подобно итицѣ», о
которой говоритъ бардъ у Гб те , можно только посреди народа,
нзнѣженнаго давнимъ образованіемъ, немного одряхлѣвшаго и
нуждающагося въ одномъ лишь умственномъ развлеченіи. Таыъ,
б*

гдѣ масса избраниыхъ читателей, ио учоности своей, сама способна давать совѣты поэтѵ, — поэтъ можетъ мыслить только о
своемъ талан тѣ, прпнаровлять его къ требованіямъ строгнхъ цѣнителей, не ѵклоняясь въ сторону отъ путп имъ обѵсловлениаго.
У насъ, въ Ро ссіп , великіе нисателн всегда стояли впереди своихъ читателей, самн образовывая общество, ноѵчая т ѣ х ъ , кто жаждалъ познанія, трудясь надъ самымъ органомъ своихъ пѣснопѣн ій , то есть надъ русскимъ языкомъ, еще и по иынѣ не вполнѣ
установившимся. Имъ не приходилось пѣть для самихъ себя и
ѵединяться вдаль отъ русскаго народа, къ вершинамъ Гелнкона.
Ломоносовъ не посвящалъ одѣ всей своей жизни, — онъ обработы валъ русскую грамматшсу, набрасывалъ нсторпчсскія замѣтки,
думалъ о русскомъ театр ѣ, заннмался естествениыми иауками. Карамзннъ не отдавался одномѵ какомѵ-либо роду дѣятелы ю сти, но
нрерывалъ лучшіе труды свон для то го, чтобъ сѣять вокругъ себя
б лагіе начатки образованія, знакомить современннковъ съ ходомъ
иностраннаго искѵсства, указывать писателямъ повые путн н руководпть ихъ своимъ ирпмѣромъ. Ж уковскій дѣлалъ тоже самое,
хотя не издавалъ ни журналовъ, нн критическнхъ трактатовъ
своими переводамп онъ привлекалъ вниманіе читателя к ъ чудесамъ нѣмецкой и британской словесности, знакомилъ его съ законами новой драмы, — въ тоже время пробѵждая нашу дремлющую
критикѵ, иосредствомъ вопроса о ром ант изм ѣ, какъ его поннмалн
въ то время. Пушісннъ въ этомъ отношеніи остался, по самому
ходу вещей, совершеііно вѣренъ системѣ свонхъ предшественнпковъ. В ъ дидактическомъ своемъ вліяніи на русскую публику, о ііъ
соедшшлъ въ себѣ Карамзина съ Ж уковскимъ, иодобно второму
дѣйствѵя чсрезъ прямое вліяніс прнмѣра, — и , по методѣ Карамзина входя въ болѣе прямое соотношсніе съ своимъ читателемъ.
Лирнкъ и нсторнкъ, нереводчикъ н романистъ, эпическій поэтъ іі
повѣствователь, Пѵшкинъ представнлъ Россіи драгоцѣнные образцы дѣятелыюстн во всѣхъ родахъ, даже ему не симпатическихъ.
Но однпхъ образцовъ оказывалось недостаточно — развнтіе вкѵса
въ массѣ читателей шло слишкомъ мсдленно, ио убѣждепію нашего поэта. Пѵшкинъ нашолъ возможиость посвящать часть своего времени дѣятелыюсти дрѵгого рода. Подобно Карамзину, въ
лучш іе годі.і его дѣятельностн, Александръ Сергѣичъ находнлъ
время на жѵрналыюе сотрудничество, па рецензіи, замѣтки, этюды , очерки, сатиры противъ того направленія словесностн, которое казалось ему ошибочнымъ. Ни промахи нашей критики, н іі
личностн задорныхъ пропівниковъ, іш дѣтская неразвитость жѵр-

налы іы хъ дѣятелей, не былп способны отклоннть поэта отъ прямыхъ бесѣдъ съ иубликой. Мысль объ изданіи газеты или журнала въ родѣ англійскпхъ трехмѣсячныхъ обозрѣній, преслѣдовала ГІушкина въ послѣдніе дссять лѣ тъ его жизнн. Смѣшно было
бы утверждать, что авторъ «Мѣднаго Всадника», всегда неразсчетлпвый н всегда нуждавшійся въ деньгахъ, не видалъ денежяой
стороны во всемъ вопросѣ, а рѵководплся толысо одной идеалыюй
потребностыо просвѣщать читателя. Но утверждать, что Пѵшкинъ
имѣлъ въ впду одну корыстнѵю цѣль — было бы іі смѣшно и недостойно. Ж ур н алъ, въ то время, не могъ давать большнхъ доходовъ. Вся предшествовавшая дѣягельность ІІуш кнна — показывала
въ немъ человѣка чужда‘го всѣмъ мизернымъ разсчетамъ.
Совсѣмъ тѣ м ъ , переходя къ обзору дѣятельностн Алексапдра
Сергѣпча каісъ ж урпалиста, мы ощущасмъ какое-то нсволыюе за
мѣіиательство. «Современппкъ» началъ выходпть въ 1 8 3 6 году;
первыя его книжки, украіиенпыя нменамп первоклассныхъ дѣятелей рѵсской словесностіі, возбудили общее одобреніе, — но одобреніе эго относнлось къ одному лишь чисто литературному отдѣлу
журнала. В ъ цѣломъ своемъ составѣ каждая кннжка «Современннка» была несравненно сѵше книжекъ соперннчествовавшаго съ
нимъ журнала; между тѣмъ какъ этотъ недостатокъ не выкупался ни какпмъ особеннымъ достоинствомъ по критической части.
Было даже что-то ѵстарѣлое, альманашное въ краткнхъ рецензіяхъ «Современннка» иа новыя кнн гн , въ бѣдностп мелкихъ статей н , главное, въ отсутствін строгой, прочной системы по редакціи самого сборннка. Г . Аиненковъ сообщаетъ намъ, что причнну
основанія «Совремешішса» должно ирежде всего искать въ противодѣйствін насмѣшливому, нарадоксалыюму взгляду на словесность, начинавшему высказываться въ нѣкоторыхъ изъ русскп хъ
журналовъ; но, въ такомъ случаѣ, Нушкпнъ, какъ ж урналистъ,
владѣя авторптетомъ перваго рѵсскаго иоэта, сдѣлалъ слишкомъ
мало иротнводѣйствія тому взглядѵ, который ему такъ не нравился. Такія рсцензіи, какъ, напрпмѣръ, рецензія альманаха «Мос Новосельс» («Матеріалы» стр. 4 1 8 ), такія похвалы, какъ, напримѣръ:
" Г . N ндетъ впередъ. Желаемъ ему успѣха и иадѣемся часто говорить о его произведеніяхъ», не могли особенно занять публику
н возбудпть въ ѵмѣ ея должную реакцію противъ шутливаго направленія тогдашннхъ крнтнковъ. Составитель «Матсріаловъ» говор и тъ , что богатство лнтсратурнаго отдѣла въ «Совремеіншкѣ* доказывастъ серіознос иаправленіе его редакцін. Съ этнмъ намъ
трудно согласиться, ибо мы знаемъ, что нсурналы того времени,

отличавшіеся шутливостью своихъ рецензій, равнымъ образоыъне
былн бѣдны изящными произведеніями, въ первыс годы своего
существованія. Нс лучше ли будетъ наыъ просто сознаться, что
П уш кинъ или не нмѣлъ всѣ хъ достопнствъ нуж ны хъ редактору
періодическаго изданія, нли (что будетъ вѣрнѣе) не имѣлъ времени сдѣлать нзъ * Современника» любпмѣйшее чтеніе для русск и хъ читателей? Не вѣрнѣе ли бѵдетъ предположить, что наіиъ
великій иоэтъ, встѵпая въ свой велпчайшій періодъ творчества,
не могъ съ любовью занпматься журнальнымъ дѣломъ, что онъ
не имѣлъ дара группировать вокрѵгъ себя молодые таланты , что
оиъ ѵтратилъ охоту къ журнальнымъ словопреніямъ, іі что въ
Александрѣ Сергѣпчѣ развивающійся богатырь поэзіп убилъ
скромнаго, но неутомимаго журналиста? Слава нашего пѣвца такъ
велика, что небрежность по нзданію тр ехъ іі л и четырсхъ журнальныхъ книжскъ нисколько не можетъ повредить сго памятн!
Не смотря на паше полное убѣжденіе въ томъ, что «Современникъ», за время его изданія Алсксандромъ Сергѣичемъ, нмѣетъ
значеніс отличнаго альманахэ, но никакъ не обозрѣнія, мы все
такн должны смягчнть нашъ приговоръ о ж урналистѣ-П уш кинѣ
не одннмъ похвальнымъ заыѣчаніемъ. Поэтъ нашъ любнлъ трѵд і і т ь с я тихо и сверхъ того былъ зорокъ на собственные свон недостатки. Не разъ случалось нашему шісателю слабо начннать
дѣ ла , приведенныя впослѣдствіи къ блпстате.іыіѣйшему окоичанію. Изъ псрвыхъ страницъ «Онѣгпна», съ опнсаніемъ рестораціи и
замѣткой о красѣ ногтей, трудно было угадать чнтателю всю поэтичсскѵю прелесть романа, — по первымъ книжкамъ Пѵшкннскаго журнала нельзя еще съ полной увѣренностью суднть объ
Александрѣ Сергѣнчѣ, какъ о редакторѣ. Не имѣя многнхъ качествъ нсобходпмыхъ ж урналнстѵ, поэтъ нашъ владѣлъ дрѵгимн
достоинствами, безъ которыхъ всегда почтн обходилнсь славнѣйшіе изъ журнальныхъ дѣятелей, какъ ста р ы хъ , такъ и новыхъ.
По многимъ дѣламъ Пуш кнна, внднмъ мы сго пламенную любовь къ родной словесностн, уваженіе къ читателю, иекренное,
теплое участіе къ молодымъ талантамъ. Онъ первый привѣтствовалъ начинанія Го го ля, далъ емѵ два сюжета для двѵхъ его произведеній «Ревизора» и «Мертвыхъ Д уш ъ», и по поводѵ«Вечеровъ
на Хуто р ѣ» сказалъ нѣсколько словъ о язы кѣ п о ложной щепетильности читателей. Свою великѵю начнтанность нашъ поэтъ не
таитъ про самого себя н въ этомъ отношеніи снособенъ прнносить
большую пользу каждому періодическомѵ нзданію. Онъ жаждетъ
пересказать читателю , все его иоразившее вовремя чтенія, позна-

комить его съ неизвѣстнымъ ѵ насъ поэтомъ, разсказать ему анекдотъ, только что заставившій его смѣяться, — однпмъ словомъ,
счіітаетъ своимъ долгомъ становиться въ ностоянные посредннкн
между нубликой и всѣмъ тѣ м ъ , что его самого занимастъ. Взгляните какъ онъ хлопочетъ о томъ, чтобъ иеревести Берри Корнвалля, нтобъ ознакомнть публикѵ съжнвымъ сочинеиіемъ госножн
Дѵровой, доставившимъ емѵ столько удовольствія; какъ онъ излагастъ своимъ мастерскимъ слогомъ прнключенія Джона Теннера,
въ сущности едва ли достойныя такой чести! Вм ѣстѣ съ этими
достоинствами у Пуш кина, какъ ѵ жѵрналиста, является своего
рода литератѵрное рыцарство, такъ важное во всякую порѵ, ио
особенно характеристнческое въ то время, такъ обильнос лнтературными несогласіями. Онъ не браннтся ни съ кѣмъ, нодолгомъ счптаетъ — укры ть кого только можетъ отъ несправед.швыхъ иападеній. Ем узам ѣтили, въкаком т.-то м ѣстѣ, что «Современникъ» бѵдстъ продолжепісмъ «Литературной Газсты» Дельвнга— и Пушкинъ,
полный уважеиія къ памяти друга, спѣшитъ заступнгься за нее
достойнымъ образомъ. Другой разъ, по поводу Виландовой поэмы
«Вастола», изданной Пушкинымъ, рецензенты дали зам ѣтпть, что
ноэту лучше было бы выдать денежное пособіе переводчику поэмы,
не позволяя ему прнкрывать нлохія произведенія любимымъ и зиаменнтымъ именемъ: «мы не ясдалн такого жестокаго обвиненія»,
иишетъ въ отвѣтъ Александръ Сергѣнчъ: «переводчикъ Виландо«вой поэмы, человѣкъ небогатый, но честный н благородный, могъ
«поручить другомѵ пріятиый трудъ нздать свою поэму; но конечно
«бы не принялъ милостыпи отъ кого бы то ни было». Отрадно
останавливаться на такпхъ чертахъ, ясно подтверждающпхъ неоспоримую для насъ истину о томъ, что высокое дарованіе всегда
бываетъ неразлучію съ высокими душевными качествамн. Рецензіи
новыхъ к и и гъ , номѣщенныя Пушкннымт. въ «Современішкѣ», при
всей н хъ сѵхой торопливости, по временамъ заключаютъ въ себѣ
нскры, способныя превратнться, нрн должномъ трудѣ, въ полезный
свѣтнлы ш къ критики. В ъ немиогихъ строкахъ о второмъ изданіи
«Вечеровъ на Хуторѣ» сказано, что «Старосвѣтскіе помѣщнки» еспѣ.
гиутливая, троіателъная идиллгя, заш авляю щ ая смѣят ься сквозь
слезы груст и и ум иленія. Эти двѣ строки породнли чуть не цѣлые
томы со стороны послѣдующихъ критиковъ. Пронзнося ОТЗЬІВЫ по
поводу книги: «Походныя Записки Артнллериста», — Александръ
Сергѣичт. роняетъ такія слова: «п р о ш ы е р а зска зы иногда вносятъ
т акую черту въ гсапорію, како й нигдѣ не дороеіиъся». Эта самая

мысль развита вън аш с врсмя Маколеемъ, вър ядѣ главъ, которымъ
справедливо дивится вся читаюидая Европа.
Нс мѣш аетъ, иаконецъ, кончая нашъ выводъ о достоинствахъ
и недостаткахъ Пушкина какъ жѵрналиста, припомнить читагелю
самую цііФру года, перваго года изданія «Совремснника»: Первая
книжка сказаннаго нзданія появилась въ мартѣ 1 8 3 6 года, послѣдняя, 4-я книжка выпущена была вт» свѣтъ въ иоябрѣ, за три
мѣсяца до кончиііы поэта. В ъ этомъ годѵ Пуш кинъ имѣлъ въ своей
иаковальнѣ (какъ выражался Скоттъ) «Галуба», «Русалку» и «Мѣдиаго Всадника». В ъ этомъ году Пушкинъ трудился надъ исторіей
ІІетра Всликаго. В ъ этомъ году зрѣла и близилась катастроФа,
лишпвшая нашс отечество перваго изъ его великпхъ поіэтовъ.

10.
«Рѵсалка», «Галубъ» и «Мѣдный Всадникъ» представляютъ послѣднюю грань, до которой достпгъ талантъ ІІуш кин а; а читатель
хорошо знаетъ, что пзъ трехъ пазванныхъ намп произведеній,
только послѣдиее дошло до пасъ копченнымъ; да и то напечатаио
послѣ смертн поэта, — значптъ, безъ окончательныхъ поправокъ,
какія Александръ Сергѣичъ могъ бы сму прпдать, по своемѵ усмотрѣнію. Не смотря на тотъ видъ, въ какомъ дошли до насъ названныя три произведенія, какой чнтатель не прсклонптся передъ
этими тремя памятникамн могучаго творчества, не преклопится, въ
нѣмомъ благоговѣніи, сказавиш, вмѣстѣ съ издателемъ разбпраемой нами біограФІи: «это не окончаніе поэтической дѣятельности,
но скорѣс начатки чего то великаго!» «Пушкинъ начнналъ тяжело», говоритъ намъ г. Аннеиковъ. «Какъ дубъ, предназначен«ный на долгое существованіе, онъ вначалѣ развивался тихо,
«раскидывая вѣтвн свон, съ каждымъ годомъ, шире и шире».
Нельзя не согласиться съ такимъ замѣчаніемъ, пересматривая посмертныя вещп великаго поэта нашего; нельзя не подивнться правилыюй послѣдователыюсти пушкпнскаго развитія; нельзя не сознать всей душою той неоспоримой истины , что въ Александрѣ
Сергѣичѣ готовился міру поэтъ высочайшаго разбора, родной братъ
Байрону, Ге тс и , можетъ б ы ть, Ш експиру. Д ѣягелы ю сть, послѣднихъ л ѣ тъ его жизни, н сесть дѣятельность пѣвца, мѣстнаго, просто-талантливаго, предназначеннаго на славу въ одномъ только
кр аѣ , и въодномъ только столѣтіи. Подъ «Мѣднымъ Всадникомъ»и
одновременными съ нимъ пронзведеніями— величайшій поэтъ всѣхъ
временъ и народовъ, безъ сты да, можетъ подписать свое имя.
Е с ть своего рода прелесть въ неконченной картинѣ велнкаго

мастера; обильное поученіе тантся въ твореніяхъ поэтовъ нстинныхъ — твореніяхъ, ходъ которыхъ ирерванъ безжалостной
смертью. Здѣсь, пногда, недостатокъ законченности выкупается
личностью самого труженика, неумѣвшаго укры ться отъ глазъ
его поклоиниковъ; между тѣмъ, какъ отсутствіе полной обработки
позволястъ намъ глѵбже пропикнуть въ процессъ самого творчества. Знаменитѣйшія изъ произведеній Пѵшкииа, изданныя вт. первый разъ, послѣ смерти поэта, подобны статуямъ геніальнаго ваятеля, по которымъ сще не прошелъ шіструментъ полпровщпка, и
въ которыхъ иныя подробпости еще не отдѣланы самнмъ художпикомъ. Сколько сокровснныхъ чертъ вдохновеннаго рѣзца открывается передъ нами: какъ великолѣпенъ вндъ самаго матоваго,
иногда угловатаго мрамора! какою особенною свѣжестью дышетъ
все произведеніе, надъ которымъ его отецъ, кажется, еще сію минѵту трудился! Поспѣшимъ же окинѵіь внимательнымъ взглядомъ
трѵдъ, намп упомянѵтый и , по мѣрѣ смлъ наш пхъ, прослѣдить за
послѣднимъ проявленіемъ генія въ нашемъ геніальномъ ѵчителѣ.
Во всѣхъ тр схъ поэмахъ (само собой разумѣется, что «Русалку»
мы не намѣрены пазывать иначе, какъ поэмою) способность замысл а, всегда такъ блистателыіая у Пушкнна, достигаетъ своего
апогея. По сочинснію «Мѣднаго Всаднпка», «Галуба» л «Русалки»,
ІІуш кин ъ великъ какъ никто; долгій трудъ н работа надъ эпическими произведеніями, прпнеслн за собой роскошный плодъ; плодъ
такъ давно ожидаемый. Если «Мѣдный Всадннкъ» та к ъ близокъ къ
сердцу каждаго рѵсскаго, если ходъ всей поэмы таіа> связанъ съ
исторіей н поэмой города Петербурга, — то все-такн поэма въ
цѣломъ не ссть достояніе одной Ро ссіи: она бѵдетъ оцѣнена, понята н признаиа велнкой поэмою вездѣ, гдѣ есть людн, способныс
понимать изящество. Передайтс «Мѣднаго Всадннка» на какой хотнте язы къ, прозой или стпхамн, съ коммситаріямн или даже безъ
комментаріевъ— н будьте увѣрены, что вашъ трѵдъ не пропадетъ
напрасно. Т ѵ тъ важна не одна гармонія стн х а , не одннъ мѣстный
колорптъ.
Ш експнръ все-таки Ш скспнръ и въ переводѣ Летурнера; Бёрнсъ
прекрасенъ н въ прозѣ; а мы не вѣрпмъ въ велпчіе мѣстныхъ
поэтовъ— поэтовъ одиого ѵголка— поэтовъ, о которыхъ незнаетъ
никто, кромѣ и хъ соотчнчей. «Мѣдный Всадннкъ» есгь вещь обще- »■
доступпая, произведеиіс европейское. Онъ изобилуетъ совершенствами всѣхъ родовъ, пачиная отъ своего величаваго начала, до
послѣдней неслыханно-грандіозной сцсны: когда гигаитъ, набронзовомъ конѣ, скачетъ за несчастнымъ юношсй, потрясая мостовую

копытаыи металлической лошади іі въ блѣдномъ сіяніи луны простираетъ впередъ спою грозную р у к у ! Смѣлость, съ которою поэтъ
сливаетъ исторію своего героя съ торжественнѣйшими эпохамн
народной исторіи — безпредѣльна, изумительна н нова до крайнос ти ; между-тѣмъ какъ общая идея всего пронзвеленія, по велнчію
своему, принадлеліитъ къ тѣмъ идеямъ, какія родятся только въ
ч>антазіяхъ поэтовъ, подобныхъ Д анту, Ш експиру и МильтонуІ
«Мѣдный Всадннкъ» іш ѣетъ и свои недостаткн — скажемъ это
съ полной смѣлостью; но этими недостатками отчастн нодтверждается величіе самого поэта, ибо то тъ , кто по красотамъ поэзіи
возноснтся въ разрядъ міровыхъ дѣятелей, и судимъ должепъ быть
не по общенринятому сніісходительному кодексѵ. Мы сказалн ѵже,
что смѣлость, съ которою Пушкинъ противопоставилъ судьбѵ своего бѣднаго мальчика Е вген ія, съ судьбой нашего родного Петербурга н памятью велнкаго Преобразователя Ро ссіи, заслѵживаетъ
удивленія; но намъ слѣдуетъ добавить, что иоэтъ, пзвлекая десятки
красотъ изъ своей необыкновенной темы, по временамъ чувствуетъ
какъ бы не ловкимъ свой иозтичсскій замысслъ. Предварнтелыіый
трудъ Алексан-дра Сергѣича, отчасти переданный намъ его біографомъ, ясно. показываетъ замѣшательство, про которое мы сейчасъ
говорц.г».- Науало иоэмы, сохранеиное въ мелкнхъ стихотвореніяхъ,
иодъ названіемъ '«Родословная яіоего героя», есть отрывокъ изъ
"Мѣднаго Всадника». Нѣсколько другихъ отрывковъ, безъ жалостн
отброшенныхъ Пушкины.\п>, свидѣтельствуютъ о его желанін яснѣе
обрнсовать Евгенія и вмѣстѣ съ тѣмъ о тр удѣ, какого емѵ стоила
личность молодого человѣка. В ъ этомъ отношенін дѵхъ аналнза,
та к тъ критика, такъ сильно развивавшіеся въ Пушкинѣ вслѣдствіе
ого иедавинхъ этюдовъ, ио времснамъ не даютъ волн его творчеству. Оттого Евгеній блѣденъ какъ лицо, и лнцо такой великой
ііоэм ы , гдѣ все ясно, онредѣлено, иронитаио ноэзіей, доведено до
крайннхъ предѣловъ изящества. Г . Анненковъ, на стр. 383 своихъ
«Матеріаловъ» говоригъ намъ: «нначе іі быть не могло. П])іі опн«саніп катастроФы, которая одна должна заннлать читателя, безъ
«всякаго развлеченія, всякая остановка на частномъ лнцѣ была бы
«прпмѣтна н противохудожественна. По глубокому пониманію эсте«тическихъ законовъ, Пушкинъ даже старался ослабить и т ѣ лег«кін очертанія, которыми обрисовалъ Евгенія». Не скроемъ нашего
заключенія: подобныя строкн были бы прекрасны въ ус тах ъ панегириста, но никакъ не цѣнителя. Несмотря иа все наше благоговѣніе къ памяти Александра Сергѣича, мы сыѣло ѵпрекаемъ его
Е вгенія въ безцвѣтности. 0 томъ, что ыожно н должно бы было

выйти изъ Е вген ія, можетъ только судить поэтъ, нодобный Пушкину. Ни наши предположенія, ни наши объяоненія, нн наши панегирики не могутъ имѣть мѣста татсъ, гдѣ высказываются геніальные
люди, изъ иичего творя жизпь и образы.
Поэма «Галуб ъ», начатая въ 1 8 2 9 году, неконченная и напечатанная только послѣ смерти П уш кш іа, въ его «Современникѣ»,
опять поражаетъ насъ великолѣпісмъ основной мыслн. Исторія
отрока, воспитаннаго посреди народа, съ которымъ и его характеръ итребованія нравственной природы вполнѣ разходятся, долго
занимала нашего поэта и не могла остаться безъ окончанія, подобно многимъ другимъ блистателыіымъ замысламъ. Мы знаемъ,
что Александръ Сергѣичъ имѣлъ одно время въ виду планъ романа
нзъ старой русской исторіи, романа основаннаго на подобной же
счастливой мысли, — но эпическое начало преодолѣло, а вторая
иоѣздка на Кавказъ, столь любимый нашимъ писателемъ, посѣлила въ его головѣ мыслп еще болѣе глубокія, еще болѣе поэтическія. Объ нсполненіи оконченныхъ частей Галуба мы не будемъ
распространяться: и прелесть произведенія и его артнстііческая
отдѣлка всѣми безпрекословно прнзнаны.
Но о «Рѵсалкѣ» мы ѵмолчать не можемъ, хотя всѣ ея достоинства давно уже нашли себѣ восторженныхъ пояснителей. Т у т ъ мы
видимъ Пушкина на одной дорогѣ съ Шекспиромъ, за готовымъ,
вычитаннымъ планомъ, за нростой легендою, за сказочкою, многими поколеніями слушанной до нашего поэта, за одною изъ тѣ х ъ
простыхъ тем ъ, о которыхъ сотнямн сокрушаютъ себѣ крылья
хѵдожники не первоклассные. И не смотря на ненмовѣрную трѵдность задачн, все произведеніе дивитъ насъ какъ замысломъ н сочиніемъ, такъ и высокой гармоніей иодробностей. Поэзія, которой
проникнута вся «Русалка», отъ нервой строки до послѣдней, —
безпредѣльна, какъ горизонтъ небесвый; чптая всю поэмѵ, человѣкъ испытываетъ нѣчто подобное тому чувству, съ какимъ мы
смотримъ на небо въ ясную ночь, когда звѣзда за звѣздой открывается внимательному глазѵ — н безконечныя, поражающія пространства, съ каждой минутой открываются передъ созерцателемъ. Нужно много словъ для то го, чтобы перечислить красоты
поэмы; но если мы захотимъ аналнзнровать эти красоты, опредѣлить ихъ сущность, — слова иокажутся слабымп. Анализировать
ноэзію «Русалки» намъ кажется труднѣе, нежели давать отчетъ о
прелести удачнѣйшихъ музыкальныхъ произведеній Меидельсона.
В ъ этомъ посмертномъ твореніп Пушкина находимъ мы все, что
составляетъ прелесть поэмъ безсыертныхъ и первоклассныхъ —

величественную стройность цѣлаго, безукорнзненную прелесть въ
малѣйшнхъ иодробпостяхъ, силу заыысла, роскошь Фаитазіи, простотѵ и общсдоступность илана; а наконецъ сти хъ , дѣйствующій
на н асъ, иодобно велнколѣпной м узы кѣ, уносящей душ у читателя
въ то тъ заповѣдный міръ, гдѣ самые звуки простыхъ словъ рождаютъ собой п мысль и рой поэтическихъ образовъ.
Въ «Русалкѣ» Пушкннъ весь отдается романт изму (иринимая
это слово въ томъ смыс‘л ѣ , какъ его ионималъ Александръ Сергѣичъ), п пзбравіші себѣ тему изъ древняго славянскаго міра, не
стѣсняется ніі исторіею, нп спеническими условіями, нн нравами
своихъ дѣйствующихъ лицъ. Е го славянскій кпязь бродитъ по
берегамъ, бывшимъ свидѣтелями счастливой любви и вспоминаетъ
о своей возлюбленной; молодая мельничиха гибнетъ смертью Офеліи н отецъ ея произноситъ рѣчп исгіолнешіыя Шекспировской
силы. ГІо виднмому — что за романтическія опнсанія, что за романтпческое обхожденіе съ своими героями! Ио не защищая романтнзма, въ томъ значеніп какое ему прндавали близорукіе поклонннки Ш легеля и второклассные германскіе поэты, и русскіе
поэты, жнвшіе въ одно время съ Иѵшкинымъ, мы должиы сказ ать , что пѣвцы высокоталаптливые, н въ числѣ и хъ авторъ
«Русалкн», имѣли свою тсорію романтизма, невполнѣ высказанную ими самими, но проявлявшѵюся въ и хъ лѵчшпхъ твореиіяхъ.
По и х ъ идеѣ, въ словѣ романтизмъ заключалась вся вдохновенная, поэтнческая сторона жизни, съ ея нѣжностью, и обаятельной
прелестыо, сторона почтн убитая поэтами X V III сто лѣтія, скованная ложпымъ классицизмомъ, но сѵществовавшая всегда, и только
забываемая иа врсмя. Древнѣйшіс и величайшіс поэты былн ромаитиками беэпрестанно, не дѣ.іаясь оттого Фантазсрами и ие вредя п равдѣ свонхъ пропзведеній. Гомеръ, оппсывая прощаніе Гектора съ Андромахой п.іи видѣніе Ахиллеса на берегу моря —
является романтикомъ. С о ф о к л ъ бы.іъ романтикомъ въ послѣдшіхъ
сценахъ «Антигоны»; Данте, оиисывая смерть Франческн нли свое
свнданіе съ безплотною Беатриче; ІІІекспиръ — во всѣхъ почти свои хъ драматичеокихъ произведеніяхъ; Та ссъ н Аріостъ въ ноэмахъ.
В ъ романтнзмѣ намъ иадо видѣть поэзію нзъ поэзіи, высшій полетъ вдохновепія, не Фаитазію и не дѣйствптсльность, а какой-то
волшебный рубежъ, на которомъ п дѣйствнтелыюсть и Фантазія
сливаются въ нѣчто цѣлое, прекрасное и сверхъ того правдивое.
Маркизъ ІІоза не мбгъ, сѵдя по исторін, говорить суровому Филнппѵ того, что говоритъ оігь ему у Шиллера: а между тѣмъ Шиллеръ вѣреіп. поэтической истинѣ. Ахиллесъ могъ любпть своего

Патрокла и видѣть его тѣнь во сн ѣ , хогя передъ свонмъ сномъ
онъ влачилъ ио полю тѣло героя Гектора и дико издѣвался надъ
павшимъ противникомъ. Историкъ можетъ говорить намъ, что люди извѣстной эиохіі были гр уб ы , дики н даже г л у н ы ,— но поэтъ
нмѣетъ право открывать въ іш хъ высоко поэтическія стремленія и
бы ть правымъ, на столько ж с, иа сколько иравъ и протнворѣчащій ему исторпкъ. Разъ добравшись до сокровеннѣшихъ струнъ
сердца человѣческаго, поэтъ иаходится въ области емѵ принадлежащой и можетъ смѣло идтн, по пути имъ избранному. Натура
человѣка всегда одинакова; поэзія жизни во всѣхъ вѣкахъ одна н
таж е, только надо быть истиннымъ поэтомъ н имѣть великую спл у на пониманіе натуры человѣческой.
Великая сила Пушкина вся сказывается въ «Русалкѣ» —
образцовомъ твореніи по своей правдѣ н своей поэзіи. Глѵбокою,
тонкою, обольститслыюю ирслестью исполнены всѣ дѣйствѵющія
лица ноэмы; со всѣмъ тѣм ъ, оставаясь вѣрнымн своей эпохѣ и
своимъ характерамъ. Любовь, измѣна, послѣднее свиданіе к і і я з я н
дѣвуш ки, свадебныя сцены — какъ все это въ одно время и вѣрно и плѣнителыю! Но по мѣрѣ то го , какъ произведеніе расщир яется, начинаются страницы безпримѣрныя, какъ по своей обоятельности, такъ іі по тонкости поэзіи, и хъ проникающей. Великолѣино двигается впередъ поэма и совершенства ея возрастаютъ
съ каждымъ стнхомъ, до тѣ х ъ поръ, когда послѣ превосходной
сцены русалокъ, на пустынный берегъ является самъ князь, увлекаемый къ грустиому мѣсту иевѣдомой силою и одішмъ изъ самымъ поэтическихъ порывовъ душн чсловѣческой — воспомннаніемъ о счастлпвой прошлой любви, разрушенной временною нзмѣною ...
0
томъ, что разговоръ князя съ мелышкомъ достоинъ Шекспировскаго генія — было уже нсразъ замѣчсно русскими критиками.
С ти хн , которыми написана «Русалка», ио совершснствѵ своему, до такой степени превышаютъ все ішсаннос мастерамп дѣла
ѵ н асъ, что мы, но нсволѣ, должны будемъ и хъ сравниватъ съ
бѣлыми стихами тѣ х ъ шюстраниыхъ иоэтовъ, которыс сдѣ.іали
нзъ такого стиха лучшій органъ, для персдачи многихъ нзъ свон хъ вдохиовеній. Бѣлый стн хъ Байрона, въ «МаііФредѣ», драмахъ
и иѣкоторыхъ поэмахъ — рѣшителыю ѵступаетъ стнху Пушкина;
сти х ъ Вордсворта — ирсвосходный ио времснамъ — всегда почти
испорчеиъ стрсмлсиіемъ поэта къ картннііости, — стремлсніемъ,
какого нѣтъ у Александра Сергѣнча. Кромѣ Гстс и Мильтоиа с і.

Шекспиромъ мы не знаемъ поэтовъ, которыхъ бѣлый стп хъ могъ
бы ндти рядомъ съ безподобнымъ стихомъ, которому мы не можемъ достаточно надивиться, читая «Русалку» Пушкпна.
Вотъ на какой стѵпенп, по глубокому убѣжденію нашему, стоялъ народный русскій поэтъ, имѣя тридцать семь л ѣ тъ отъ-роду,
въ тотъ самый годъ, когда смергь пресѣкла его жизненное поприще.

41.
Недавно мы говорилп объ одномъ литературномъ предразсѵдкѣ нашего времени, а именно о малой вѣрѣ въ могущество
трѵда; теперь же — заключая статью о Пушкпнѣ — намъ прндется ѵказать на другой предразсудокъ, имѣющій нѣкоторое сходство
с ъ сказаннымъ заблужденіемъ. И публпка наш а, и даже иные изъ
іш ш ущ ихъ людей ночему-то думаютъ, что дѣло поэзіи неразлучно
съ юнымъ возрастомъ производителя, или говоря другими словами,
что лучшая пора для поэта истшшаго — есть періодъ его молодости. Изъ числа ты сяч ь, рыдавшихъ надъ прахомъ Александра
Сергѣича, огромное большннство почитателей оплакнвало въ немъ
поэт а прошлыхъ произведеній, блистательнаго дѣятеля на литературномъ поприщѣ, человѣка прекраснаго душою; но нпкакъ не
пѣвца, коморому, быть можетъ, смерть не дала сдѣлаться русскпмъ Шекспиромъ или Мильтономъ девятнадцатаго сто лѣтія. Пушкину было тридцать семь л ѣ тъ ; а его прошлая дѣятельность казалась даже его близкимъ друзьямъ дѣятелыюстью полною, почтп
законченною, совершенно соразмѣрною со способностямп, въ немъ
таившпмися. Пламеннѣйшіе изъ чнтателей поэта, говоря другъ
другу «сколько пѣсень унесъ онъ съ собою въ могилѵ», имѣли
въ впду пѣсни подобныя прежним ъ пѣснямъ Пушкина; о пѣсняхъ
міровыхъ, передъ которыми поблѣднѣли бы пѣсни Пушкинской
молодости — едва лп кто рѣшался дуяать. Покойный позтъ переступилъ още иередъ смертью Дантовскую тевго саттіп й і п о зіга
ѵ ііа ; ему было тридцать семь лѣтъ — п назвать Александра Сергѣича поэтомъ начииающпмъ могъ одипъ только грубый невѣжда.
А между тѣмъ онъ былъ поэтомъ начннающпмъ. Онъ заканчнвалъ
свою дѣятелы ю сть, какъ великій поэтъ одной страны, и начнналъ
свой тр уд ъ , какъ поэтъ всѣхъ вѣковъ н народовъ. Ем у было
іридцать семь л ѣ тъ : Данте, въ тридцать семь л ѣ тъ отъ роду,
только что обдумывалъ свою ноэму «Віѵіпа Сотесііа». Для плеяды
великнхъ поэтовъ нора зрѣлаго возраста есть пора начинанія.
Изъ числа громадныхъ произведенгй древней и новой по эзіи , ни

одно не написано юноиіей. Обо всемъ намп сказанномъ, слишкомъ
мало думала русская публика.
Предразсудокъ о томъ, что поэтическое дарованіе всегда идетъ
рядомъ съ молодостью и можетъ только гаснуть съ наступленісмъ
зрѣлаго возраста, дѣлптся даже самымп поэтамп. Повсюду встрѣчаются намъ людн съ обыкновеннымъ талантомъ, которыхъ примѣръ служитъ только къ наибольшему укорененію сказаннаго заблужденія. Свѣтъ наполненъ юнымн н блистательнымп поэтами,
поющими только въ одну опредѣленную пору и затѣмъ или обращающимися къ прозѣ или окончательно прощающіімися со стезей
искусства. Они пожали обильную дань рукоплесканій, украсили
свое чело вѣнкомъ, йоторый, по ихъ мнѣнію, прпгоденъ только
для юнаго чела и затѣмъ сходятъ со сцены, довольные собой и
свѣтомъ. Проза и зрѣлый возрастъ, юность п поэзія, старость
и отрицаніе поэзіи — для нихъ проходятъ неразлучно. Бороться
съ ирозой они не дерзаютъ, сливать всю свою жпзнь съ дѣломъ
пскусства они считаютъ за невозможность. Отстѵпаясь отъ своей
м узы , они отступаютъ отъ нея съ улыбкой на устахъ , безъ слезъ
и безъ тоски въ сердцѣ. Никто не смѣется надъ такимъ отступничествомъ; свѣтъ даже его одобряетъ. Воинъ, покинувшій свое
званіе во время войны, заслѵжнваетъ порицаніе; учоный, переставши занпматься своимъ предметомъ, чувствуетъ угрызеніе сов ѣ сти ; честный адмшшстраторъ, безъ всякаго основанія прекращающій свою полезную дѣятельность, очень хорошо сознаетъ —
какой ущербъ приноситъ онъ своимъ согражданамъ. Ничего подобнаго не пронсходитъ съ непостояннымъ ноэтомъ. Онъ пѣлъ,
подобно птицѣ, когда былъ молодъ; но когда насталъ другой возрастъ н ему пришлось п ѣ ть, какъ человѣку, и зрѣломѵ челов ѣ к у, — онъ нашолъ это занятіе слишкомъ тяжелымъ. Будучи
молодъ, о ііъ былъ не прочь увеселять собрагій свонми пѣснями;
продолжать такое занятіе въ зрѣломъ возрастѣ — ему кажется
жалкпмъ дѣломъ. Пока дорога была ѵсыиана цвѣтами, онъ шолъ
по ней събодростью, но прн видѣ герній и тяжелаго п утн — свернулъ въ сторону, потерявъ и трудъ, п года, н всю свою прежнюю
дѣятельность, п основу бѵдущихъ пѣснопѣній и , можетъ быть,
свою будущую славу. Такъ ли дѣйствуютъ поэты великіе душою —
п оэты , которыхъ однн имена возвышаютъ душу н атѵ '? Развѣ и
ихъ обманчивые года не клонилп къ прозѣ? Развѣ и онп не сомнѣвалнсь въ свонхъ сн л ахъ ? Развѣ н на и хъ душу не находила,
по временамъ, та госка, которая, по слопамъ древннхъ, иногда
находнтъ на атлета въ минуту его спльнѣйшихъ усплій? Развѣ п

они ііс обращали умиленныхъ взглядовъ къ иорѣ своей юности, и
обманутые обманомъ чувствъ, нс счнтали сказаннѵю нору зо.іотой
годиной для своего дарованія? В с с это было съ ними, и оіш всс
таки осталнсь ноэтами н подарнли свѣту танія творснія, передъ
которыми іірахъ и тлѣнъ всѣ гармоническія пѣсенки и х ъ же золотой молодости. Не къ юношамъ, ѵвѣнчаннымъ цвѣтами, не къ
красавцамъ-мечтателямъ сходитъ міровая мѵза, во многнхъ отношеніяхъ сходная съ дамами Феодальныхъ врсменъ, по десяткамъ
л ѣ тъ испытывавшими своихъ поклонниковъ. Оиа сходптъ къ нѣвцамъ, какъ высшая награда за н ін з н ь нс по пусту прожитую, за
геройсгво п страданія; она улыбается не счастливымъ юношамъ,
а мѵжамъ и старцамъ, про когорыхъ можно сказать: «въ нихъ не
ж и л о сом нѣніе»! (ВоиЬі (]\ѵек поі іп іііеш !) Оно посѣщала слѣпого, изнуреннаго жизнью, престарѣлаго Мильтона, въ сго тѣсной
комнатѣ, дѣлпла съ ннмъ бѣдность, укрывала его отъ ожесточенны хъ враговъ и внушила ему пѣсни «ІІотеряннаго Рая». Она ходила за старымъ и суровымъ странникомъ въ Францисканской
одеждѣ, которому былъ та к ъ горекъ «хлѣбъ изгнанія»; провожала
его въ Германію, во Францію, н въ чужіе города его родной ІІта ліи. Оиа слетала въ темницу къ увѣчному испанскому ппвалиду,
нс покпдала Тасса въ пріютѣ безумія и бѣдствія! Молоды ли были
названные любимцы музы, были ли они счастлнвы въ жизни? Пробѣгая умственнымъ взглядомъ ряды великнхъ поэтовъ, мы не можемъ отыскать между ними, такъ какъ они намъ представляются,
ни одного молодого человѣка. Ііа к ія старыя, величественныя лица!
съ какимъ благоговѣніемъ останавливаемся мы передъ ними, какъ
понятно намъ становится чѵвство іінонлемснныхъ воиновъ, подступивш пхъ къ воротамъ Рима н въ смятснін заколыхавшпхся при
видѣ патриціевъ вѣчнаго города, сеиаторовъ, увѣнчааныхъ сѣдинами, величаво ожидающнхъ своей участн, сидя на курулы іы хъ
креслахъ! Гомеръ, Дантъ, Ш еиспнръ, Сервантесъ, А ріосгъ, Гете,
Мильтонъ— развѣ это юноши, развѣ эго не старцы, убѣленные сѣдпнами? Всюду сѣдина п всюду морщішы, даже на поэтахъ .иобвп
и весслія: Аиакреонъ, Рабле, Беранже не нредставляются намъ
юными нѣвцами! Поодо.іь отъ несравненной плеяды, представляется
намъ сонмъ зрѣлы хъ людей, нс успѣвш нхъ свсршпть своего понрнщ а. слишкомъ рано отозванныхъ небо.мъ отъ и х ъ илачуіцііхъ
собратій — н вііерсдп этихъ пѣвцовъ, погнбшнхъ преждевременно, мы различаемъ троихъ поэтовъ, юношей въ сравненін съ ихъ
велнкпмп предшественниками: Баіірона — Ахнллеса нскусства,
Ш ім.іера вѣчнаго юношу, и нашего Пуш кина, унссшаго съ собой

въ могилу послѣднее слово своей поэзіи. Уступ ая обоимъ изъ названныхъ товарішгей значеніемъ своихъ первыхъ трудовъ,— нашъ
соотечественникъ превышаетъ и того и другого залогами своего
будуіцаго значенія. Если молодость Александра Сергѣнча не создала
ничего подобнаго «Гарольду» п «Внльгельму Теллю», — зато въ
его посмертныхъ тетрадяхъ остались « Мѣдный Всадникъ», «Га-іубъ» іі «Русалка».
Разъ рѣшившись смотрѣть на поэзію, какъ на дѣло всей жизни поэта, разъ согласившисі. прпннмать юносіъ писателя за неріодъ его пріуготовительныхъ трудовъ, мы безъ труда увидпмъ,
до какой степени сганеть ясенъ вссь вопросъ о значеніи ІІушкина
въ словесностн. Отзывался ли голосъ пашего поэта въ сердцахъ
его согражданъ? услаждала ли его муза наши досуги, разъясняла
лн она нередъ намн всѣ свѣтлыя стороны ж изіш , нстолковывала
.ш. она намъ тѣ смутные порывы дѵшъ н аш н хъ , какіе мы ощущаемъ въ лучшія минуты нашего сѵществованія? Голосъ всей Россіи отвѣчастъ на такіе вопросы утвердптельно. Таился лн въ послѣднихъ трудахъ ІІушкина зародынп. чего-либо ве.інкаго? шло
ли внередъ его дарованіе, поднималось л іі оно на высоты, достуиныя только ноэтамъ, за которыми потомство утвердило титулъ
нервыхъ между первыми? Авторъ разбнрасмой нами біограФІи не
нзъявляетъ въ томъ н іі малѣйшаго сомнѣнія; всѣ строгіе цѣннтели искусства нодтверждаютъ его прпговоръ еднногласно.
О стается, стало быть, рѣшить ещс одно сомнѣніе. Иногда громадные таланты носятъ въ себѣ зародышъ своего будущаго паден ія, а сами поэты лпшаютъ себя славы вслѣдствіе праздности,
ложнаго взгляда на искусство, малаго уваженія нъ своему собственному прнзнанію. Имѣлось ли въ дарованіи или характерѣ
Пушкина нѣчто подобное сказанному гибельному зародышу? Положа руку на сердце, съ чувствомъ полнаго безнристрастія, мы можемъ сказать — «не нмѣлось». До послѣдняго дня дѣятельности
Пушкина, какъ поэта, его талантъ крѣпнулъ и разростался. Трудъ
благородный н ѵпорный былъ жнзнью для Александра Сергѣпча.
1 Никогда не былъ онъ самъ поклонникомъ какой либо теоріи, вред; ной для искусства, какъ бы она нн была блистательна и скоро_ нреходяща. Онъ уважалъ своихъ сверстниковъ по литературѣ,
уважалъ своего читателя, и собственное свое званіе русскаго ноэта не промѣнялъ бы нн за какія сокровища. Смерть поразпла въ
Пушкинѣ литератора истиннаго.. одареннаго всѣми качествами величайшихъ писателей п не имѣвшаго въ себѣ ни одного иочти
т . ѵн.
6

недостатка нзъ числа иедостатковъ иеразлучныхъ съ этимъ званіемъ.
Бсзполезио сѣтовать на событіе совершнвшесся и бсзплоднымъ
сожалѣніемъ портить себѣ настоящес благо. Вполпѣ сознавая, что
въ Пушкинѣ готовился поэтъ европейекій, что ранняя смерть отняла у него мѣсто возлѣ Данта, Ш експнра и Мильтона, мы пе желаемъ унижать и того чтб уже было сдѣлано нагиимъ начинаюіцимъ Пунншнымъ. Воспомннаніс о тѣ х ъ высотахъ, на которыя въ
послѣдніс годы заносплся геній поэта, да пе вредптъ вѣрной оцѣпкѣ для вссй сго дѣятельности за все поприще. И пусть сердцу
знакомый образъ рано умершаго пѣвца вѣчно носптся передъ намп, не въ впдѣ грандіознаго, тумаипаго, нсопредѣленнаго впдѣн ія , — но въ образѣ вѣчнаго юноіип, какимъ онъ сошолъ въ
прсждеврсменную могилу!
1855.

III.
«П О Л Н О Е С О Б Р А Н ІЕ С О Ч П Н Е ІІІЙ » П В А Н А К О З Л О В А . СПБ. 1 8 5 5 .

Кто такой былъ Козловъ? когда умсръ Козловъ? въ которомъ
году наппсалъ онъ своего «Чернеца», когда-то пользовавшагося
нопулярностью въ Россіи? Отчего онъ называетъ ссбя слѣпцомъиоэтомъ и оилакнвастъ потухшій свѣтъ своихъ гл а зъ ? Былъ ли
онъ въ самомъ дѣлѣ слѣнъ, или представлялся слѣпцомі. для красоты слога? Съ кѣмъ пзъ своихъ литературныхъ товарищей Козловъ былъ особенно близокъ? К а к ъ смотрѣла современная ему критнка на «Чернеца», «Наталью Долгорукую» и переводы слѣпцаКозлова? Самъ Козловъ, какъ каж ется, былъ чсловѣкомъ весьма
образованнымъ — гдѣ полѵчилъ оиъ свое образоваиіе? Во многи х ъ своихъ произведеніяхъ онъ упоминастъ о царскпхъ милостяхъ
и о благосклонномъ вннманіи А вгустѣйш и хъ особъ къ его музѣ —
въ чсмъ заключались эти милости, и чья благая рука поддсрживала на трудномъ нути жизіш слѣппа-Козлова, одпого изъ образованныхъ, кроткихъ, нолезныхъ дѣятслей нашей словесности? Когда
началъ писать Козловъ, и когда кончилъ? В ъ хакую категорію
портовъ падо намъ отнести Козлова, автора «Чсрнеца», переводчика прелестнѣйшпхъ ироизведеній изъ Байрона, Скотта, Борнса,
Тасса н Кэмбелля? Во тъ какого рода вопросы каждый русскій читатель, особенно молодой и не ниѣющій болыиого собрапія книгъ
подъ рукою, вправѣ дѣлать человѣку илп нѣсколькимъ человѣ-

камъ, издавшпмъ въ свѣтъ «Иолное Собраніе Сочпненій Ивана Козлова». У насъ н ѣтъ сще пространныхъ энциклопедическихъ лексиконовъ (пока мы должны довольствоваться однимъ «Справочнымт.
Эіщиклонедпческимъ Словарсмъ»), да еслибъ онн и были, эго не
избавило бы издателя Козлова отъ необходимости приложить къ
сочииеніямъ покойнаго поэта возможно-полную его біограФІю. Есть
что-то небрежное и непріятнос въ изданіи полныхъ сочиненій какого бы то ни было писатсля, бсзъ біограФІн, замѣтокъ п комеитаріевъ на его нроизведенія. Если лптераторъ писалъ и заслуживаетъ послѣ смерти своей быть пзданнымъ въ приличномъ видѣ,—
тѣмъ болѣе заслуживаетъ онъ нодробнаго упомннанія освоейдѣятельности. Е сть требованія литературнаго приличія, которыми нельзя пренебрегать безнаказанно. Издателн «ІІолнаго Собранія Сочпненій И. Козлова» поступили вдвойнѣ не ловко н въ отношеніи къ
покойному поэту, и въ отиошеніи къ чіггателю, а сверхъ того и
сами себѣ нанссли вредъ, сдѣлавши все изданіе чѣмъ-то непол-,
нымъ, бѣдньшъ, недостаточнымъ, н — нросимъ прощенія за простонародное выражепіе — «обгрызеннымъ». Если большипство людей, основателыю заннмающихся русской лнтературой, имѣютъ смутное понятіе о личности Козлова н о случайностяхъ его поэтической дѣятельности, — можно легко судить, до какой степени біограф ія иоэта необходима къ собранію его сочиненій. Долгомъ считаемъ напомнить объ этомъ гг. издателямъ «Полиыхъ Сочиненій
Русски хъ Авторовъ», прнсовокупляя при томъ, что если бъ имъ
дѣйствительно захотѣлось добавлять къ своимъ книжкамъ по хорошей біограФІи нашихъ стары хъ писателей, они найдутъ для работы подобнаго рода миого способныхъ людей н въ Москвѣ и въ
Пстербургѣ. Стоитъ только глядѣть на свое изданіе впимательно п
желать ему улучшеній, а люди найдутся, — и за дѣльными статьями
остановокъ не будетъ.
Н ѣ тъ сомнѣнія что біографія Ивана Ивановича Козлова, написанная со знаніемъ дѣла и съ теплымъ чувствомъ, способна буДегъ навести читателя на благотворныя н нолезныя мысли. Если
жизпь всякаго сущ ества, играющаго роль въ извѣстной С Ф ер ѣ ,
стоитъ изученія и вниманія, какого же вниманія стоитъ жизнь человѣка благородно-развитаго, образованнаго, кроткаго духомъ, но
удрученнаго всевозможньши бѣдствіями, и въ собственномъ своемъ
внутрениемъ мірѣ ищущаго силы на борьбу съ ш ш и? Если ноэзія
и словесность на всѣхъ поприщахъ жизші нашей являются отрадными свѣтилами, — какой высокой интересъ принимаютъ онѣ, яв.ляясь во всемъ блескѣ и хъ утѣшительной силы, въ своемъ вліяніи
6*

на жизнь несчастнаго поэта? Разбирая жизнь поэта Козлова, мы
убѣждаемся въ одной истинѣ, котораи стоитъ десяти велннпхъ открытій— въ той истипѣ, чтоноэзія есть дпвиоеблаго, сближающсс
человѣка съ духовною жизнью, уяягчающес его горе, мпрящсе его
со страданіями, благо — трудно замѣіінмос. Тутт>-то увидимъ мы,
какъ поэзія, многпмп изъ насъ до ссй поры счмтасмая за роскопп.
жизпи, за возвышсннос ііаслажденіс счасіѵшвыхъ дилетантовъ мір а ,— является насущнымъ хлѣбомъ страдающаго человѣка, свѣтлымъ лучомъ сходитъ къ одрѵ недуга, озаряетъ пріютъ бѣдіюсти
облекается въ плоть и кровь, и, взявши за рѵку изнсмогающаго труженика, говоритъему: «ты не всс потсрялъ, ііогом учтоя сътобою»!
Все, о чемъ мы говоримъ тсперь, совершилось въ жизни Козлова. Волшебный міръ ноэзін для нсго не былъ волшсбиымъ міромъ, пѣсни
ноэтовъ нс казались ему отдаленяымъ голосомъ, кнпги длянашего
страдальца были болѣе чѣмъ книгами: свѣтлая бопіня вьявѣ нодходила къ его бѣдному одрѵ, и нротяпівала больному свою могучую руку. Поэтъ далеко непервоклассный и дѣятсль не очень блнстательный, Козловъ взялъ отъ ноэзін все, чтб оиа могла дать
ему, — забвеніе бѣдъ, сладкія минуты мечтанія, двойнѵю жизнь,часы полезнаго тр уд а, духовное зрѣніе, замѣпявшее ему нотухшія
очи. Мѵза обошлась съ темнымъ свопмъ поклонникомъ по царски,
какъ царица, съ наслажденіемъ отнрающая слезы страждущихъ и
обремененныхъ, она осыпала своими дарамн больного, темнаго, едва
замѣтнаго труженнка. Нередъ музою Козловъ былъ велнкъ, нотому
что былъ несчастенъ и любнлъ поэзію.
/)
Иванъ Ивановичъ Козловъ родился въ 1774 (году, въ Москвѣ,
если не ошнбаемся. В ъ Москиѣ же прошли лучііііс года его свѣтлой жизни. Москва, московскія окрестности, московское общество
занимали въ восноминаніяхъ поэта, до самой кончины сго самое
замѣтное мѣсто. Изъ краткаго нзображенія жнзни Козлова, въ настоящую минуту находящагося у насъ нерсдъ глазами, узнаемъ
мы, что Козловъ «имѣя прсіфасную наружность, будучи ловокъ,
любезснъ и весьма хорошо образованъ, счнтался душею свѣтскихѣ
общесгвъ». Произведенія слѣпого поэта, какъ нсточникн его біографіи, не поперечатъ такому отзыву. Изо всѣхъ пінтовъ, когда либо
нисавшихъ о старой Москвѣ (п Боже мой, сколько высокопарныхъ
и восторженныхъ пѣснопѣній порождено было нашей древней столицей!), изо всѣхъ людей, говорнмъ мы, вдохиовлявшихся Москвою и московскими пріятностямп, Козловъ лучше чѣмъ ІП'0 либо
описывалъ свой любимой городъ н его зн^менитыя окрестности.
К ъ Москвѣ, гдѣ промелькнули лучшіе днн поэта, гдѣ онъ стра?.

д алъ, любилъ и отдалъ свос сердце, къ Москвѣ тяиулась вся его
душ а, н тамъ вссго яснѣе и ярче видѣли глаза, сомкнѵтые недугомъ. Лучшія страницы Козлова внѵшены воспоминаиіемъ о Москвѣ, картинами Москвы, историческою жизнью Москвы. Въ первый
разъ испытывая силѵ своей Фантазіи, пытаясь оторваться отъ дуніиой дѣйствптслыюсти, — Козловъ рисуетъ себѣМоскву иговоритъ
о ней съ /Куковскимъ:
Какъ ты, мой другъ, а нѳ скитался
Въ чужихъ далёкихъ сторопахъ:
Все родина въ мопхъ мечтахъ.
Одиажды, какъ-то я забылся
Обманчпвымъ, но сладкииъ сномъ:
И вдругъ далёко очутился
Одинъ на берегу крутомъ —
Тамъ, у родной Москвы. День зноіівый,
Мяѣ сиилось, ярко догаралъ,
И вечеръ нламеино-снокойпый
Во всеіі красѣ своей блисталъ;
Внизу Москва-рѣка сверкала,
Игрнво рощу обтекала;
Въ далн горнстой подъ селомъ
Былъ впдѣпъ лѣсъ, желтѣлп нпвы,
А близъ Дербеита надъ прудомъ
Тѣппстыя дремали ивы,
И зелепѣло за рѣкой
Дѣвпчье поле предъ глазамп,
И мопастырь бѣлѣлъ святой
Съ горящпми, какъ жаръ, крестами...
И зелевь рощей н поляпъ
Сливалась съ твердью голубою;
И стлался золотой туманъ
Надъ бѣлокаиѳпноН Москвою.

Стихн подобнаго рода нс сочиняются вслѣдствіе раздраженія
нлѣнной мысли, нс пишутся иа тем у. заблаговременно избранную.
В ъ нихъ очевидпо лсжитъ душа н кровь самого пѣвца, ихъзначеніе и горячность, не нодлежа нпкакому сомнѣнію, представляютъ
плодъ всей опытности ннсателя, соедипенный съ гармонісй самой
задушевной иѣснн.
II такъ, Иванъ Ивановнчъ Козловъ, проживая въ Москвѣ, былъ
весслъ, влюбленъ, любимъ и счастливъ. Онъ женился на любимой
женщннѣ (гласнтъ некрологъ, изъ котораго мы уже взяли три строки для сообіценія ихъ читателю) «и соеднннвъ такимъ образомъ

радости домашней жизни съ блссковп. и удовольствіями свѣта, былъ
совершснно счастливъ; но вдруп. ударъ иаралича лишилъ его ногъ,
и , на 2 9 году жизни, приковалъ къ одру страдапій, съ котораго
Козловъ уж с никогда не вставалъ. Черезъ нѣсколько врсменн иослѣ удара паралича, онъ лишился з р ѣ и ія ... Вм ѣстѣ съ тяж ко й б о лѣзнью, поэтъ былъ сшс обремеііснъ бѣдностью. Ипанъ Ивановичъ,
прострадавъ около двадцатп л ѣ т ъ , умеръ въ 1 8 3 8 году въ С.-ІІетербургѣ».
Короткос, грустнос свѣдѣніе —• к ъ сожалѣнію не совсѣмъ вѣрнос по числамъ. Еслп Козловъ родплся въ 1774 году н очутился
на одрѣ болѣзни, имѣя 2 9 л ѣ тъ отъ роду, значптъ онъ занемогъ
около 1804 года стало-быть страдалъ нс двадцать, а тридцать
четыре года, ибо кончппа сго послѣдовала въ 1 8 3 8 году. Вѣроятно въ нашихъ матеріалахъ ссть ошнбка хронологнческая. ІІо двадцать л ѣ тъ , или тридцать четыре года томился Козловъ въ своей
болѣзни, для пашей задачи все равно, ибо намъ нужна сущность
дѣла, а пе разсчеты врсмени.
До своего несчастья, Козловъ никогда не пѵскался въ литерату р у , но обладая, какъ мы сказали, заыѣчательнымъ для своего
времени образованіемъ, любнлъ читать и говорить о прочитанномъ.
Опъ зналъ въ совершенствѣ Французскій и нталіянскій языки, обладая хорошсю памятью, могъ читать паизусть всего Распна, Тасса
и многія мѣста изъДаита. Успѣхи родной словесиости не моглп не
занимать члепа того общества, которое проливало слезы иа берегахъ
Лизина пруда н ѣздило гулять въ Кунцово съ Кларисой или переводамп Стерна въ карманѣ. Карамзинъ, человѣкъ сдѣлавшій для
русскаго просвѣщенія можстъ быть болѣс нежелп для нсго сдѣлали всѣ нашн величайшіе писатели, взятые вмѣстѣ, пользовался
безграничиымъ обожаніемъ Козлова н (какъ можно судить по нѣкоторымъ стихамъ послѣдняго) былъ съ нимъ знакомЪ лпчно. Идолъ
всѣхъ свонхъ друзей, находчнкъ и открыватель вссго геніалыіаго
н новаго для русскихъ читателей, — ораторъ «нодъ сѣрымъюберрокомъ», владѣющій даромъ увлекать п вразумлять головы самыя
непонятливыя, Карамзинъ могъ казаться человѣкомъ безъ недостатковъ , за исключеніемъ одной слабости, то-есть чрезвычайно
мягкаго духа, нобуждавніаго его чтить убѣждепія во всякомъ человѣ к ѣ , хотя бы эти убѣжденія ирямо шли на нерекоръ всему, что
чтилъ н любилъ Карамзннъ. Слабость эта впрочемъ сдѣлалась
только тогда слабостью, когда ес переішмалп и примѣняли къ дѣл у ; она бы.іа слабостыо поклонннковъ Карамзина, но въ немъ самомъ сказанная черта показывала натуру истннно свѣтлую , высо-

ко-вознесшуюся надъ міромъ, любящую родииу и въ высшей стспени способную на благо. Терпя исевдоклассицизмъ, пооіцряя и
плохнхъ поэтовъ, боясь рѣзкихъ сужденій въ критическомъ мірѣ,
Карамзинъ поступалъ какъ велнкій и нѣжный наставннкъ причудлнвы хъ, недостаточно развитыхъ поколѣній, Но поступая такимъ
образомъ, онъ незамѣтно клалъ печать своей лмчности на всѣхъ
свонхъ поклонниковъ, н поклонішкн эти являлись Ііросто слабы
тамъ, гдѣ Ііарамзинъ былъ только снисходителенъ. Оттого просвѣщенное н благородное поколѣніс, воспитанное Карамзннымъ, не
сдѣлало для лнтсратуры всего того, что оно могло для нся сдѣлать,
ііс сброснло съ нея оковъ ч>ранцузскаго вкуса, нс упростило достаточно литературнаго языка нашего, нс нодготовило насъ къ
основательной критнкѣ, не могло понять полной поэзіи дѣйствптелы ю стн, и съ иоловиной своихъ сокровищъ обходилось, какъ съ
опаснымъ даромъ. В ъ самыхъ свопхъ нововвсденіяхъ оно дѣйствовало робко п какъ бы бсзсозпательно, гоняясь за народностью, не
имѣло рѣшпмости быть народнымъ, обладая значнтсльной начитанностью, нс дѣлилось ею съ читатслемъ, жаждущимъ знанія. Иоколѣніе это знало всѣ недостатки подражатсльности лнтературной,
а истпнно орипшалыіымъ быть ис хотѣло. Оттого болыиая часть
сго зданійстроилась на зыбкомъ Фундаментѣ, и когда байроновскііі
элементъ, нсполнеиный отрицанія, вгоргнулся въ наіиу словесность,
онъ нс нашслъ ссбѣ иротиводѣйствія, овладѣлъ всѣмп умамн н на
нѣсколько л ѣ тъ превратилъ нашу литсратуру въ потѣшный маскарадъ, обилыіый моснвичамн в-ь гарольдовыхъ плащ ахъ, кіевлянами съ ниратскихъ острововъ Архнгюлага и горько улыбающимися
мальчишками, поющими про
увядшій жпзпи цвѣіъ,
Безъ малаго въ осьинадцахь лѣтъ.

Но мы отвлсклись отъ Козлова, который внрочемъ совсршсшю
нодходіітъ къ нашему отступлснію, нрсдсгавляя нзъ ссбя образсцъ
лнтератора, восіштаіінаго на тонкомъ, снпсходнтелыіомъ, осторожномъ Карамзинскомъ нанравленіи. Другомъ Козлова былъ знаменитый поэтъ нашъ В . А. Жуковскій, другая натура нѣжная, тихая,
сочувствующая всему прскрасному, вссгда готовая на сладкія пѣсни, но отчастн пренебрегающан необходнмой чсрной работой нстолковатсля, той работой, вслѣдствіс которой ея сладкія пѣсни
могли бы сдѣлаться попятными для иеразвнтой публнки. В ъ кругу
НІпллера, Внланда, Карамзина и и х ъ горячихъ ноклошшковъ, отлнчно было бы пѣть іКуковскому н за ішмъ Іііозлову; но, увы !
русская публпка и хъ врсмени, нс взирая на «Бѣдиую Лизу» н не-

реводы Стерна, была еще очень юна и не совсѣлъ понят.іива. Когда
еіі подноснли балладу, она зкелала бы спросить: что такое баллада,
но не спрашивала, совѣстясь своего невѣдѣнія, — когда ее знакомилц съ романтнческнли изліяніями нѣмецкнхъ пѣвцові., п уб л р а
хотѣла бы нмѣть ясныя свѣденія о нѣмецкнхъ пѣвцахъ и о поэтахъ
— романтпкахъ! Вслѣдствіе негюпятлішости съ одной стороны н
идеальныхъ поиолзновеній съ другой, дѣятельность /Куковскаго и
дѣятелыю сть Козлова имѣютъ въ себѣ нѣчто ненолное. Но оба
поэта, не смотря на разность въ силѣ талантовъ, сходствовалн въ
томъ, что страстно любпли нскусство, 11 свонмъ образованіемъ даже превышалп образованіе окружавшнхъ н хъ современннковъ.
К а к ъ мы уже сказали, Козловъ былъ пораженъ нензлѣчпмой
болѣзиью на трпдцатомъ году своей жизнп. Первыя пять лѣтъ
страданія, какъ говорнтъ онъ самъ въ своемъ посланін къ Жѵкопскомѵ, были для него самой тяжкой порою во всѣхъ отношен іяхъ — въ эти пять лѣтъ ему предстояло отказаться отъ всѣхъ
радостей свѣга, встрѣтнть нищету, простнться со всѣмн надеждами
и создать всю свою новую жизнь. 'Гвердая вѣра въ Б о га , заботы
преданной жены помоглн страдальцу пройдти весь переходный періодъ его существованія. Наука и поэзія, всегда дорогія Козловѵ,
отплатили за его любовь та к ъ , какъ мы уже о томъ сказалп. Не
взирая на слѣпоту, Иванъ Ивановпчъ выучплся по-нѣмецки п поанглійски, п все, что емѵ читали на этихъ я зы к ах ъ , врѣзывалось
въ его память. Занятіямъ предавался онъ съ горячностью, цѣня
въ нпхъ не одно временное развлеченіе, но дѣло всей жизни. Изучая первыхъ поэтовъ своей эпохіг, Козловъ слѣднлъ не за однимъ
п хъ вдохновсніемъ, но и за самыми поэтами, — по этой прнчинѣ
англійская словесность, какъ нанболѣе разработанная и разнообразная въ своей исторіп, плѣняла его особенно. Иной любнтель
Фантастическаго могъ сказать не безъ основанія, что душп Скотта,
Борнса, Байрона и Ш иллера, нерелетая моря и горы, по нзвѣстнымъ часамъ слеталн къ бѣдному труженнку и держали бесѣду
около его іюстели. В ъ стихахъ Козлова есть посланіе къ Вальтеръ-Скотгу, въ которомъ слѣпецъ благодаріггъ шотландскаго барда
за всѣ доставленныя сму паслажденія, п накопецъ воображаетъ
себя въ ЛбботсФордѣ, за чайнымъ столомъ, посредн дѣтсй и внуковъ Скотта. Цѣлый вечеръ изъ жизни автора «Айванго» огііісанъ
та к ъ , какъ развѣ могъ бы опнсать его старинный другъ его семейства. Замужняя дочь В . Скотга (Софія Локгартъ) разливаетъ
чай, вокругъ хозяйки сидѣли гости-чужестранцы, іірибывшіе изъ
далы ш хъ краевъ для свпданія съ абботсФордскимъ лердомъ, —

малснькія дѣти нграютъ или дремлютъ на его колѣняхъ, разговоръ
идстъ о народныхъ балладахъ, легендахъ и вѣдьм ахъ... Въ заключеніе каргнпы Козловъ говоритъ Скотту два стп ха , изъ котор ы хъ послѣдній — лучшая харантеристика писателя, доставившаго
отцамъ нашимъ такія пссрдвненпыя иаслажденія:
0 какъ благословенъ твоіі в Тіііъ ,
В ем ік ій . . . добры й человѣкъ I

Дѣйствнтслыю, для слѣпца-Козлова и С коттъ, и Борнсъ, н дрѵгіс ноэты, которыхъ норечпелять слпшкомъ долго, были не только
поэтами, но и людьми: однпхъ оиъ любилъ съ особенною нѣжностью, къдругнмъ (какъ, напримѣръ, къБайрону) питалъ трепетное
благоговѣніс. ДуховныП взоръ сго, по ясности своей, часто замѣнялъ потухіиія очи Козлова, ѵслаждалъ его длинный досугъ, порождалъ иллюзіи, стоющія дѣйствптельностн. Исторія одного пзъ
сго стихотвореній виолнѣ подтвердіітъ наши слова.
Междѵ друзьями, ненокіідавшпми слѣпого пѣвца въ дші его
страданія и бѣдности, находился одинъ пиостранный дипломатъ,
жспатый на красавпцѣ, какъ кажется итальянскаго происхожденія.
Намъ неизвѣстно, видалъ-ли Козловъ эту молодѵю даму еще до
своей слѣпоты, ііл іі онъ составлялъ о ея красотѣ понятіе пзъ разсказовъ окружоющихъ, только образъ сказанной особы для поэта
постояино сливался съ однимъ нзъ плѣнптелыіѣйшпхъ образовъ,
когда-лнбо созданныхъ геніемъ человѣка. Прн имени граФііни Ф.
слѣпцу иредставлялась Франческа ди-Римини, снова явившаяся на
землю' но уже нс для страданій, а для счастья и всѣхъ радостей
семейной жизни. Этѵ двойствеиность нредставленія Козловъ передалъ намъ въ одномъ нзъ самыхъ поэтическихъ свопхъ нронзведеній нодъ названіемъ «Сонъ». Этого сиа иевозможно читать равнодушно: сслпбъ у нашего автора было много нодобныхъ странпцъ,
мы ирпзнали бы его поэтомъ первокласспымъ. В ъ морозный вечеръ
онъ сидитъ у камина, подъ вліяніемъ недавпо прослушанпой пѣсни
Данта, сонъ смыкаетъ его глаза и ему грезятся ѵжасы, воснѣтые
вдохиовсннымъ скнтальцемъ. Не смотря на вольность неревода въ
слѣдѵющнхъ сгр о кахъ, мы смѣло говоримъ, что ІІП одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ поэтовъ не передавалъ съ нодобною плѣннтельною вѣрносгью знаменитаго Даіггова эпизода:
И ввхрь шумятъ, кэвъ бездпа въ бурномъ морѣ,
И тѣня мчнтъ, — п шіхорь роковоВ
Сливаѳтъ въ гулъ ихъ ропотъ: «горе, горе!»
И всё крушитъ, стрѳмясь во мглѣ сырой.
Нъ слезаіъ чета нрекрасная, младая

Несётся съ намъ, другъ друга обшімая:
ІІогнбло всё — и юяость, н краса,
Утрачепы Франческоіі небеса!
И смерть дапа — я зпаю, чьеН рукою.. .
I I внжу я, твоіі міиыіі другь съ тобою!
Но гдѣ и иакъ, скажн, узнала ты
Любвн младой тревожііыя мечты?
И былъ отвѣтъ: « 0 , нѣтъ иученья болѣ,
«Какъ всномнпать днп счастья въ тяакой долѣ!
>Безъ тайяыхъ думъ, въ прлвольпой тишішѣ,
«Случилось намъ читать паедпиѣ,
« Какъ 1ані|елотъ томился страетью иѣжноіі.
«Блѣдаѣлп мы, встрѣчался взглядъ мятежноіі,
«Сердца увлёкъ плѣнптельиый разсказъ;
• Но, ахъ, одно, одно сгубило пасъ!
«Какъ мы прочли, когда любовникъ страстный
«Прелестпыя уста поцаловалъ,
«Тогда и опъ, товарпщъ моіі несчастный,
«Но моіі павѣкъ, къ грудн мепи прпжалъ —
■I I на мопхъ его уста дрожалн;
«И мы тоіъ день ужь болѣ пе чнталн».

Сцепа псрсыѣііяется н обманчивый сопъ иереноситъ поэта въ
другую область. Опъ вгкакоы ъ-то замкѣ, гдѣ слышна музыка, гдѣ
рѣзвится молодыя женщины, гдѣ всс та к ъ весело, кромѣ саыого
пѣвца, еніе оырачепнаго восііомініаіііемъ о Франческѣ. Но вотъ къ
нему подходитъ женщива съдлиііными волосамн, ііеревитыыи жемчугомъ, въ черной бархатной одеждѣ, съ отрадиой улыбкой иа
ѵ стахъ, со взглядомъ, въ которомъ свѣтится столько любви и счас тія , со стыдлнвой улыбкой па у с т а х ъ .... Неужели это она, та
Франчсска, о которой поэтъ думалъ засы пая, которой исновѣдь
онъ сейчасъ слыш алъ, замврая отъ состраданія? Т а к ъ , это она,
это та женщиііа, которую очъ зн а стъ , та женщина, которая, во
всемъ блескѣ красоты и радостей, находитъ время думать о слѣпы хъ друзьяхъ, та, которой посвящено все стихотвороніс, нѣжная
мать малютки-дочери, прскрасный утѣш итель безвѣспіаго слѣпца.
Счастлива женщина, которой выпадаетъ на долю поэтическій
нривѣтъ такого рода! Счастлпвъ и писатель, испытывающій подобн ыя иллюзіи!
Изо всѣхъ с т і і х о в ъ , прнведсшіыхъ наыіі выш е, ыожно съ ясностью заключнть о томъ, какого рода дарованіе дано было въ удѣлъ
Козлову, какъ поэту. Пріізваніо сго не могло назваться призваніеыъ пспосредствсннымъ и очеиь силыіымъ, а между-тѣмъ исклю-

чптелыюс ноложеніе самого ноэта не могло нс прспятствовагь его
усовершенствованію. Трудно быть иоэтомъ всликимъ, нс пыѣя
глазъ тѣ л ссн іЛ ъ и никогда не покпдая свосй постелп. Но Козловъ
все-таки могъ назваться поэтоыъ талаптливымъ, поэтомъ несомпѣннымъ. Молодость егоч^аошла ис даромъ, онъ развилъ свой тактъ
чтеніеыъ, оиъ любилъ русскую природу и былъ умныыъ русскимъ
человѣкоыъ. Обладая воспріиычпвостью въ дѣлѣ поэзіи, изучая
каждый день величайшнхъ дѣжгелей чужестранной словесности,
Козловъ имѣлъ время работать, ій любилъ работать. К а к ъ иереводчикъ-поэтъ, онъ сдѣлалъ многое. По сго книгамъ, читатель, не
знающій иностранныхъ языковъ, можстъ составить себѣ понятіе о
галантѣ Борнса, Тасса, Маицонн н десятн д ругихъ поэтовъ. Писатсли съ теплыыъ сердцомъ, не требѵющіе большей энергіи отъ
переводчика, хорошо понимающіе природу и по своему міросозерцанію подходящіе к ъ Козлову, достойныыъ образомъ оживаютъ въ
его страницахъ. У него есть стихотворсиіс пзъ Вордсворта «\Ѵс
аге $сѵеп», въ которомъ малспькая дѣвочка, потерявшая брата и
сестру, никакъ не хочетъ признать п хъ умергаими, а играя на ихъ
могилахъ повторяетъ: «насъ всѣхъ семеро дѣтсй»; оно персдапо
нревосходно. Иельзя не упомянуть также объ пзвѣстномъ стихотвореніи Борнса, по поводу иолевой маргаритки, сорвангюй его
нлугомъ: ту тъ Козловъ, не смотря на нѣкоторую ноловкость стиха , почти возвышается до безсмертнаго орпгинала. ІІамъ хотѣлось
бы знать: иочсму Козловъ нс захотѣлъ персвестп другого стихотворенія Борнса, однороднаго съ иредыдущимъ: «Гнѣздо полевыхъ
мышей, разоренное земледѣльцемъ»? Можетъ-быть, онъ по нѣкоторой современной робости счнталъ предметъ слишкомъ низкимъ,
можстъ-быть стихн о нолевыхъ ыышахъ казались Козлову упиженіеыъ поэзіи! Истинно жаль, что, при своемъ сочувствіи къ пскусству, слѣпой поэтъ не былъ чуждъ нѣкоторыхъ предразсудковъ—
слава отличнаго переводчпка не казалась ему завидною славою,
истииная иростота мыслп и изложснія подчасъ казались сму ничтожествомъ.
Было еще одно важное обстоятельство, отвлекшее Козлопа отъ
гого рода произвсденій, который ыогъ доставить сыу весьма иочетное мѣсто въ ряду русскихъ пнсателсй. Когда нашъ поэтъ началъ
п исать, литсратурный міръ всей почти Европы находился подъ
вліяніемъ страпной п блнстателыюй карьеры лорда Байропа. Досихъ-поръ еще повсюду свѣжн слѣды Байронова генія, но нс сыотря на то, наши ровсстники и сверстники нс въ силахъ сосгавить
себѣ даже приблизителыіаго понятія о «Байроновскомъ ураганѣ»,

взволновавшемъ океанъ нашей поэзіи, налетѣвшемъ на всю жнзнь
современнаго обіцества н охватившемъ все, чго только чнтало,
мыслило ,н нодражало въ Евронѣ. Безнредѣльная сіііергія Байроновскнхъ пронзведонігі, соединясь съ безпредѣльно ЭФФектнымъ
вліяніемъ самого поэта, сдѣлали Байрона«ластнтелемъ думъ, незакатною кометою поэтическаго міра. Подобныхъ примѣровъ, иодобнаго вліянія никогда не бывало на свѣтѣ. Миого полезнаго п
прекрасиаго пробудпла въ совремеишкахъ муза лорда Байрона, но
н много пороковъ со смѣшнымй слабостями было ею расшевелено.
Обаяніе этой поэзіи, совмѣіцавшей пъ себѣ особепностп несовмѣстнмыя, нѣжность душп съ горделнвой сухостью , высокій лиризмъ съ презрѣннымъ Франтовствомъ, геніальное Фразорство съ
трогательной мнзантропіей, слезы съ хохотомъ, ш утку съ безотраднымъ цпннзмомъ, — было безгранпчно и въ дурномъ, и въ
хорошемъ отношеніи. Людп, никогда не цѣнившіе ноэтпческаго
восторга, со слезами вдохновенія отрывались отъ странпцъ Байрона, н благоповѣйно преклонялнсь передъ силой его поэзін. Дѵши
зачерствѣлыя пробуждались звуками этого мощнаго голоса. Но
еслн многіе люди научались н вдохповлялнсь, слѵшая Байроновъ
голосъ, другіе люди, слабые или порочные, становились еще порочнѣе п слабѣе. ІІрпмѣръ юнаго, блнстателы іаго, очаровываюиіаго барда, подчасъ хваставшагосн своими дѵрными качествамн
н старавшагося представлять себя хуж е , чѣмъ оиъ былъ созданъ,
тлетворно подѣйствовалъ на всѣхъ любнтелей л і к и , н а всѣхъ Фразеровъ, даже па всѣхъ Франтовъ н нахаловъ. Человѣку какъ-будто дозволялось быть надутымъ злоязычнпкомъ, невѣрнымъ любовникомъ, сухимъ развратникомъ, ложнымъ другомъ, безсовѣстнымъ
эгоистомъ, — всѣ эти порокн были возведены великнмъ пѣвцомъ
вѣка чуть но въ геронзмъ. Гиуснѣйшему гордецѵ не возбранялось
пренебрегать менышімн спонмн братьями, пзъ щегольства наружиаго сдѣлать занятіе всей жнзни, вдаваться въ нравственноо бреттерство, смѣяться надъ порывамн душъ довѣрчивыхъ и нѣжныхъ.
Лордъ Байронъ, ндолъ всеобщій, нрототниъ юнаго ноколѣнія,
слѵжнлъ для всего оиравданісмъ. Какос дѣло было дѵрнымъ людямъ до того, что поэтъ «Корсара» іі «Жѵана» самъ обманывался
въ своемъ сердцѣ, что онъ по нагѵрѣ свосй былъ ннчто инос,
какъ любящій юноиіа, къ несчастью страшно заражснпый гордостью; кто могъ разсѵждагь о томъ, что Гарольдъ-Байропъ, сокрушитель сердецъ, лордъ п дснди, ири всѣхъ свонхь слабостяхъ,
ѵмѣлъ любить, быть вѣрнымъ другомъ н разбрасывать неиыущимъ
почти все свое имѣніе? Кто могъ сообразнть все нами сказанное,

кто рѣшнлся бы сознаться, что слабости и недостаткп геніальнаго
человѣка, нривитыя къ людямъ, лишеннымъ геніалы ю сти, становятся ие недостатками и слабостями, а отвратительнымн нороками?
При оіромности Байронова вліянія на литературѵ н аш у, легко
понять, до какой степени важно долженствовало оно выказаться
въ отношснін къ нисателямъ скромнымъ н не слншкомъ самостоятельнымъ, къ натурамъ честнымъ п тихн хъ труженпковъ, подобиыхъ I). И. Козлову. Нашъ нереводчнкъ Скотта іі Борнса поспѣшилъ ѵпасть во прахъ передъ юнымъ Ахиллосомъ поэзіи, япппшнмся на берегахъ сребрнсто-лучистаго Ксаноа, во всемъ блсскѣ
скованнаго сму оружія. Миогіе поэты, подобпо младому Пріамиду
Ликтону, стоялн уже на колѣняхъ передъ сокрушнтелыіымъ ратоборцемъ; къ нимъ прнсоедннился п нашъ елѣпецъ. Для Козлова
Байронъ сгалъ существомъ неземнымъ, предметомъ поклоненія
самаго пламеннаго. Робкпмъ стнхомъ своимъ силился нашъ переводчнкъ передать хотя малую часть Байроиовыхъ красогъ; но
трудъ не оказался емѵ но-снламъ: кроткій пѣвецъ, съ очамн, закрытымн навсегда, не могъ нередавать огненной энергіи своего
ндеала. «Абидосская Невѣста» н отрывкн изъ «Майльдъ-Гарольда», въ
стп хахъ Козлова, являются весьма блѣднымн и даже бѣдными;
стремптельный нотокъ поэтической с і і л ы , одушевлявніій поэмы
Байрона, не впдѣнъ въ трудахъ его переводчнка, между тѣмъ
какъ слабыя стороны великаго поэта, какъ-то однообразіе мыслн
безпорядочная пеиослѣдователыюсть разсказа, лпшась всей прнкрывавшей и хъ сѵдорожной мощи, выставляются впередъ съ полной ясностью. ІІротивникп Баііроновскаго элемента могутъ пзучнть
всѣ его слабыя стороны но нередѣлкамъ Козлова.
Иостоянно заннмаясь нскусствомъ и слѣдя за всѣми порывами
собственнаго своего вдохновенія, нашъ слѣпой ноэтъ медленно,
но уиорно готовился явпться нередъ читателемъ въ образѣ писателя самостоятелыіаго. Уже въ Фантазіи Козлова нослѣдовательно
слагалпсь ти хія картины русской нрироды, ѵже свѣтлы я воспоминанія дупш любящей н нѣжной, наводнли его на темы, стоящія
серіозной обрабогки, когда талантъ Козлова перенесъ свое столкиовеніс съ вліяніемъ Байроновскаго таланта. Скромная са.мостоятелы ю сть, начавшая-было развиваться въ рѵсскомъ поэтѣ, внсзапно остановплась въ своемъ развитіи. «Корсаръ» съ «МаііФредомъ» и «Гяуръ» съ «Ларой» стали на дорогѣ Козлона, н занретнли ему идти далѣе. Чтобы онь ни замышлялъ, въ какія бы тих ія областн не уносилась его мѵза,— всюду стоялъ на нутн юный

красавецъ съ сумрачнымъ челомъ и повелительиымъ взглядомъ.
Настроивая лмрѵсвою для того, чтобъ пѣть Москву, Козловъ слышалъ, какъ струны ся бряцаютъ дѣянія греческихъ шіратовъ,
воспѣвая Днѣнръ широкій, онъ забывалъ о Днѣпрѣ и пѣлъ ѵгрюмыхъ незнакомцсвъ, разрушительныя страсти, видѣнія при свѣтѣ
луны , отчаянныс бои и безнадежиое отчаяніе. Подъ вліяніемъ таной борьбы создались двѣ лучшія ноэмы Козлова, поэмы странныя н неполныя, то иочтп самостоятельныя, то исполненныя подражанія самаго рабскаго. ГІоэмы эти были «Чернецъ» н «Иаталья
Долгорукова», стихотворенія весьма любимыя нашиміі отцамп и
до с ііх ъ поръ достойныя вниманія читателей. Мѣстамн эти произведенія смѣшны, какъ пародія, мѣстамп они троі'ателыіы и поэтичны. Оба частыо пародиы, частью исполнены чужестраннаго
духа. Оба нсполнсиы Байроновскихъ цвѣтовт>, вы ш нты хъ на русскомъ фоіі Ѣ. Оба покупалпсь и правились огтого, что, изображая
русскихъ людей н Байроновскія страсти, равно увлекали н простого человѣка, н умннка, слѣдившаго за иностраііной словесностью. В ъ обѣнхъ гюэмахъ Козловъ сназывается и какъ ноэтъ, н
какъ подражатель. В ъ иихъ его сила н еще болѣе его слабостн.
В ъ «Чернецѣ» и сила н слабость слѣпого поэта выказываются
рѣзче, нежели въ «Иатальѣ Долгорукой». По видимому, когда Козловъ сочинялъ «Чернеца», — Фантазія самого сочипителя, и безнрсдѣлыюе увлеченіе Байрономъ слились въ пеыъ та к ъ , что онъ
самъ себѣ не могъ дагь отчета въ нланѣ всего ироизведенія.
Что ту тъ пршіадлежнтъ британскому барду, что ту тъ создано саміімъ Козловымъ, рѣшнть трѵдно. Вся постройка поэмы или, вѣрн ѣе, повѣсти очевидно взята изъ «Гяур а», но самъ герой, существо тнхое н вовсе не подходящее къ страстямъ, о которыхъ
идетъ его разсказъ, вынесъ на себѣ чсрты самого Козлова, слѣды его ти хи хъ н неэФФектпыхъ страдапій. ІІоэма открывается извѣстной картиной монастыря, картиной русскою, неподдѣланною,
но за ней тотчасъ же вы ступаетъ «одииокій калоеръ», то есть
гяур ъ, бурный любонннкъ Леилы, брошсниой въ морѣ, калоеръ,
кончаюіцій свою жизнь въ усдішеніюмъ греческомъ монасгырѣ.
Опіісаніс наружиости черііеца цѣликомъ взято изъ брнтанскаго
поэта, только ие іірошікнуто его энергіей, а мсжду тѣ м ъ — кто не
пспомнитъ о Байронѣ послѣ такихъ стиховъ.
Утраты, страсти н печали
СвоІІ зиакъ ужпсныіі начертали
На иасиурвомъ его челѣ;
Гроза въ сердечоой глубвиѣ.
(^удьба его покрыта тыиою. .

Вт> разсказѣ «Чсрнеца» звучитъ много струнъ пстпіню гіоэтпческихъ, но какъ содсржаніе его бѣдно, какъ оно ирозанчно, н,
не смотря на свою прозаичность, какъ далеко отъ дѣйствнтелыюстп! Сочинитель мелодрамы нс погнался бы за иодобнымъ сюжетомъ! И тѵтъ видндгь мы всю слабость тихой натуры самого поэта,
съ усиліемъ стремящагося по пути своего идола. Содержаніе
«Гяура», ести хотите, вовсс необилыю событіямн, оно расиоложено точно такж е, какъ и сюжсгъ «Чернеца». Молодой свроиссцъ любптъ женщину нзъ гарема наши, за что бѣдпая жертва зашита
въ мѣшокъ II кипута въ волны. Юпоша мститъ страшной мсстью
н умирастъ, разсказавъ свою исторію. Т а к ъ , псе это нросто — но
здѣсь горитъ нснависть европсйца къ мусульманмну, тсплится
огонь сордца, разбитаго тяжкимъ страдапіемъ Здѣсь люди скачутъ
на вороныхъ коняхъ но камепному морскому берегу, подъ голѵбымъ небомъ Греціи, здѣсь кипятъ битвы иа смсрть, мститель
смотритъ въ лицо умирающему врагу, и, кончивъ свое дѣло, идетъ
ѵмирать, ис имѣя никакой ирнвязанности въ жизни! Здѣсь судорожнос могущество поэзін, здѣсь жизнь н кровь, н потому вся
поэма, по словамъ критнка, нохожа на роскошный цвѣтокъ, расиустнвшійся одииоко, на развалинахъ взятаго штѵрмомъ города.
Мы достаточпо зпасмъ Козлова для того, чтобы понять, на
сколько его собственпое призваніс поперечило припятому имъ нанравленію. Будто сознавая свои педостаткп, нашъ поэтъ дѣйствуетъ гораздо осторожнѣе въ своемъ второмъ оригиналыюмъ
ироизведеніи. Замыселъ н экспозиція «Княгини Наталы і Долгоруковой» по истинѣ нрелсстны — прелестны до нашего временп. В ъ
н ііхъ видна ноэзія сердца н сще болѣе богато-развнтый умъ Козлова: болѣе нлѣнителыюй тсмы трудно добыть себѣ поэту и нашего времеііи. Ночпая тѣнь ириготовляется лечь на дымнос иоле;
лѵчъ багряной зарн, слабо пылая между сгустипшихся облаковъ,
угасаетъ мало-по-малѵ; передъ нами подмосковное село старыхъ
временъ, съ барскимп велнколѣпными хоромами, утонувшнмн въ
тѣни древнихъ садовъ. Запустѣлымъ велмколѣпіемъ дышстъ отъ
огромнаго строенія съ величавымъ граФСкимъ гсрбо.мъ, отъ широкаго двора, поросшаго травою, отъ зеркалыюй рапнины сониаго
пруда, въ который глядятся ряды стары хъ лііпъ. По владпмірской
дорогѣ идотъ молодая жснщнма въ бѣдной одеждѣ, согрѣпая у
груди своей прозябшаго младеіща. Глаза ся иотускнѣли нри видѣ
древняго дома, нсполнеіінаго памятниковъ старины и нреданій
знатнаго рода. В ъ домѣ этомъ ж илъ Фельдмаршалъ Борисъ Шереметевъ; бѣдная женщина передъ старымъ строепіомъ — дочь по-

койнаго гр а«а, Наталг.я Борисовна, послѣдовавшая въ ссылку за
княземъ Долгорукнмъ, своимъ сунрѵгомъ.
Здѣсь есть наша поэзія! Не споримъ о томъ, что краски поэта
могли бы быть живѣе, что величіе древняго дома, переданное инач с, иначе бы говорило сердцу нашему, но мы не имѣемъ нрава
требовагь отъ Козлова то го, чго въ его время развѣ могъ бы
намъ дать одинъ Пушкинъ. Замыселъ нрекрасенъ, н за него мы
умѣемъ быть признательными. Почти вся иервая часть ноэмы проникнута духомъ Козлова едва літ не болѣс, нежели всѣ сго прсдъндущія и послѣдуюіція произведепія. В ъ преданностн Натальи Долгорукой, въ ея христіанской покорности нсредъ гнетѵщей рукой
Провидѣнія нѣтъ ничего саитиѵентальнаго и нсестественнаго,
хотя ея нсвѣденіе о судьбѣ мужа, а сиде болѣе невѣденіе сельскаго священника объ этомъ предметѣ, болѣе чѣмъ странны. Домъ
священпика и бссѣда его съ Натальей описаны хороіпо; а сцсна
передъ нортретами, пе безъ основанія, извлекала столько слезь у
читательпицъ двадцатыхъ годовъ. За то вторая часть, за исключеніемъ изображснія Москвы въ лунную ночь, кажстся намъ неѵдачнымъ вннегретомъ, гдѣ можно пайдти п впдѣиіе Лары, передѣланиое на русскіе нравы, и длиниыя разсѵждснія, навѣянныя
Байрономъ. въ мпнуты нѣжностн, и отсѵтстіе движенія, и всѣ
недостатки пѣвца, отклонившагося отъ своей собственной дорогн . 0 третьсй поэмѣ Козлова «Безумная» мы можемъ уномянуть
только нотому, что въ пей есть нрекрасное встунленіе, обращонное къ Москвѣ.
Весь остатокъ своей жизни Козловъ оставался поклонникомъ
Байронова генія, п не мѵдрено — изъ когтей ныостидскаго орла
могли только выбиваться пѣвцы, подобные поэту «Евгенія Оиѣгина»! Но намъ пріятно прпбавнть, что лордъ Байронъ и его вліян іе, во многомъ обсзсиливъ талантъ Козлова, нс только не нанесли врсда жизни самого поэта, но содѣйствовали къ увеличенію
его умственныхъ иаслажденій. Ни скептицизма, ни сухостн душевной не вынесъ слѣпецъ изъ бесѣдъ съ любимымъ своимъ бардомъ, — намъ кажегся даже, что для Козлова худы я стороны великаго поэта не существовалп — онѣ были закрыты самою силою
ноклоненія. ІІѢвецъ «МаііФреда», сокрушитель многихъ, Козлову
являлся не иначе, какъ въ образѣ истиннаго Ахиллеса, «прекраснѣйшаго между юношами», вдохновеннаго дрѵга, безукоризненнаго
смертнаго. Говорить о Байронѣ Козловъ не могъ равнодушно,
смерть поэта повергла его въ горссть, какъ смерть дорогого сына.
Памяти лорда Байрона слѣпой писатель оставался вѣренъ до мо-

гн лы , хотя въ послѣднес время, потерявъ всѣ надежды переводить его достойнымъ образомъ, часто брался за поэтовъ болѣе
сродныхъ собствснному призванію. Послѣ поэмы «Безумная». II. И.
Козловъ въ оригинальномъ родѣ писалъ однѣ мелкія стихотворен ія , пзъ которыхъ многія стоятъ н упоминанія п прочтенія.
Вѣрный другъ поэта нашего, В . А. Ж уковскіЙ, оставался вѣрнѣйшимъ его дрѵгомъ до кончины. Е го стараніемъ всѣ творенія
Козлова былп собраны и изданы въ 1 8 4 0 году, третьпмъ пзданіемъ. Чсрезъ ходатайство Ж уковскаго, Козловъ часто ѵдостоивался знаковъ Высочайшаго вннманія. В с ѣ лѵчшіе нашн писателн
уважалн слѣпого ііоэта н бесѣдой своею смягчали для псго часы
тѣлесны хъ н дѵшсвныхъ страданій.
1855.
IV.
«ПОЛНОЕ С О Б РА Н ІЕ СОЧИНЕИІЙ РУ С С КИ ХЪ А В Т О Р О В Ъ ».— СОЧ ІІН Е Ш Я В. Л. П У Ш К ІІН Л II В . Д. В Е ІІЕ В ІІТ ІІН О В А . СПБ. 1 8 5 5 .
Всякій р азъ , когда намъ слѵчается, бывая въ М осквѣ, ѣздить
ио живописнымъ московскимъ улнцамъ, глазъ нашъ съ особенною любовью останавлпвается на стар ы хъ, обширныхъ, просторн ы х ъ , барскпхъ строеніяхъ, въкото р ы хі. когда-то кипѣла московская жизнь прежняго времени, жизнь иамятная многимъ, много
разъ разсказываемая въ стихахъ н прозѣ, схваченная Грнбоѣдовымъ съ сатирической точки зрѣн ія, жизнь, конечно, нмѣвшая
много смѣшныхъ сторонъ, но нелишенная п нѣкоторой поэзін.
Для насъ, по крайней л ѣ р ѣ , такъ много слыхавшнхъ о жизнп московскаго общества за иервое двадцатнпятилѣтіс нашего вѣка, помыслы о ней имѣютъ нѣчто свѣтлое, успокоителыюс, завлекательное. Эти древніе дома съ Фронтонамн, колоннамн, этн зданія
съ бельведерами н длиннымн боковыми Флигелями, эти обшнрные
пріюты стараго гостепріимства н старой здоровой гастрономіи —
мнлы до крайностн. Намъ жаль видѣть и хъ въ рукахъ спекѵляторовъ н нрижимистыхъ торговцовъ, намъ грустно дѵмать, что эти
добрые московскіе палаццо покинуты своимп обладателями, отданы
въ наймы клубамъ и содержателямъ пансіоновъ, не украшены
старыми гсрбамн стары хъ Фамилій, не оживлены многочисленною
прислугою н даже не бѵдятъ въ болышшствѣ проходяишхъ ника«ого живого воспоміінанія. Намъ жаль этихъ барскихъ почтснт.

V II.

7

ныхъ домовъ съ такими тѣнистыыи садами, съ танпмп большимп
залами, съ такими просторнымн столовыми! Новыс дома и х ъ бывш ііх ъ владѣтелсй, дома сооруженные на общій столнчный мансръ,
съ чугунными лѣстницами и небольшими теплымн комнатамн, въ
которыхъ наставлено столько пронзведеній Гамбса — Бенвенуто
Челлинн нашего прозаическаго временн, вовсе намъ не нравятся,
еслп они стоятъ рядомъ съ старыми зданіями, сейчасъ намп опнсанпыми. В с ѣ наши симпатіи на сторонѣ стары хъ московскихъ
зданій, н на новые отели въ новомъ вкусѣ мы глядимъ также
косо, какъ глядѣлъ ГІушкинъ на каменпый многоэтажный домъ,
дерзко занявшій мѣсто столь любпмаго нмъ домпка въ Коломпѣ!
Д а , что бы ни говорилп острословы, съ давнихъ поръ вмѣняющіе
себѣ въ непремѣнную обязанность трунпть надъ Москвою, Москва
стараго временн имѣла свой любопытпый періодъ, совершенно
способный вдохновигь нашихъ будущнхъ Вальтеръ-Скоттовъ. В ъ
этой красивой, спокойной столнцѣ, раскинутой по такимъ жпвопнснымъ холмамъ, равно удаленной отъ глуш и п отъ безмѣрпохлопотливаго Петербурга, нзукрашенной свѣжнми садамн н опоясанной такимн изящными бульварамп, было много просторпыхъ
барскнхъ домовъ, п въ домахъ этихъ жили людн, умѣвшіе веселпться. Русскій человѣкъ любитъ прерывать свою дѣятельность
днямн спасителы іаго, полнаго отдыха; а для огромнаго колнчества
нашихъ согражданъ, для отцовъ и дѣдовъ наш ихъ, радушная
Москва нменно была мѣстомъ такпхъ отдыховъ. В ъ старой Москвѣ
стекались люди самого разнообразнаго свойства н еще разнообразнѣйшихъ направленій, стекалпсь не для дѣлъ, не для подражанія,
не для то го, чтобы удивлять другъ-др уга, но съ единственною
цѣлью отдохнуть и повеселиться, поглядѣть на людей, дать людямъ на себя насмотрѣться, ириготовнться къ будущимъ трудамъ
ііл и навсегда успокоиться отъ прежнихъ, болѣе или меиѣе полезныхъ трудовъ. Подобно тому какъ на европейскнхъ мннеральныхъ
водахъ вся публика знакомнтся въ одинъ часъ н на весь сезоіп.
ѵже представляетъ одно сплошное общество, — точно также въ
старой Москвѣ все сколько нпбудь благообразное, воспптанное
п нмѣющее охотѵ вы ѣзж ать, составляло одпнъ постоянный кругъ
почти-что безъ дѣленія на кружки н разряды. Человѣкъ съ глазамн на своемъ мѣстѣ н пмѣющій Ф ракъ па плечахъ, прожпвшн
въ Москвѣ годъ, счнталъ за порочное дѣло не зиать всейМосквы;
вся же Москва его давно знала н нзвлекала нзъ пего все, что
могъ дать ей новый человѣкъ, имѣющій иа п.іечахъ Фракъ пристойнаго покроя. Если московскіе старожилы, да и наши отцы, не

увлекаются въ своихъ разсказахъ чувствамн понятнаго умиленія
къ прошлому, то , основываясь на пхъ словахъ, мы можемъ сказ ать , что въ старой Москвѣ наука жнзни была развита блистателыю. ГІп Фатовъ, ни горделивыхъ нахаловъ, нп тщеславныхъ
злоязычннковъ не было въ городѣ, н хъ не потерпѣла бы Татьяна
Юрьевна и княгпня Марья Алексѣевна — зато п отдадпмъ должную честь Татьянѣ Юрьевнѣ и кпягннѣ Марьѣ Алексѣевпѣ! Роскошь, этотъ ядовнтый червь, гложущій большіе города, расторгающій связп семействъ, сокраіцающій жизнь наш у— этой роскоши почти не сѵществовало въ городѣ, не взнрая на ночтенные палаццо, о которыхъ мы сейчасъ говорили, не взпрая на кареты
шестерикомъ, не взирая на обиліе двухаршипныхъ стерлядей.
Пока англійскій клубъ не нзбаловалъ гасгрономовъ п не напесъ
страшнаго удара семейной жнзнп, потребностп самыхъ богаты хъ
Москвнчей норажали своей разѵмностью, той разумностыо, безъ
которой самое геплое гостепрінмство прнметъ колоритъ болѣзненно-тщеславный. Московскіе богачи, каждый день дававшіе обѣды
на сотню человѣкъ, кормили свонхъ гостей простыми кѵшаньями
н сами не знали кухонныхъ ухищ реній, приносящихъ съ собой
-раззореніе. ГІзъ Москвы прнбылъ къ намъ тотъ аФоризмъ, безъ
котораго, но нашему мнѣнію, не сущ ествуетъ пстинной гастрономіи: человѣкъ долженъ видѣтъ, что онг ѣст ъ : всякая хит рая
приправа кушанъю можетъ толъко возбудитъ нвудоволъствіе
гостя и навести подозрѣніе на хозяйскаго повара. Почти такнмъ
же взглядомъ руководплись распоряднтелн н учредители общественныхъ увеселеній. Огромная зала дворянскаго собранія, въ
наше время никогда не наполняющаяся вполовину,
въ старые
годы бывала полна по два раза въ недѣлю, полна веселящейся
публики, и публнка танцовала въ ней до упаду, какъ на дружескоыъ семейномъ вечерѣ. Какнмъ днвнымъ путемъ днректоры моглн
такъ часто наполнять свон з а л ы '? Система ихъ была весьма
п роста: они изгнали роскошь, не требовали роскошн отъ гостей,
убѣждали дамъ одѣваться какъ можно проще и гакнмъ образомъ
сдѣлали собраніе доступнымъ для всего хороіиаго общества.
Еслпбъ красавицамъ старой Москвы сказали, что лѣтъ черезъ
тридцать-пять наступитъ время, когда каждый выѣздъ семейства
на балъ будетъ обходіггься въ тысячу рублей, и когда самыя богагы я плясуныі станутъ сндѣть дома, не имѣя возможности бросать столько денегъ на одннъвечеръ, — красавицы старой Москвы
или подняли бы на смѣхъ нрорицателя, или восплакали бы о свои хъ дѣтяхъ! Рядомъ съ такой умѣренностью въ дѣлѣ увеселеній
7*

гала нзобрѣтательность, свойствеііная только людямъ образованнымъ, хороганмъ и дружнымъ между собою. Разспроситс какпхъ
иибудь старуиіекъ о томъ, каковы были концсрты московскаго
собранія, маскарады, ужины. баснословные по дешсвизнѣ іі наконецъ зііаменнтыс ѵтренніе б алы , утренніе балы, па которыхъ должно было блистать красотой и свѣжестью лица, никакъ ие кружевамн н нс брилліантамн. Божс! какой трепстъ и какое волненіе
возбѵждалн этн утренніе балы , срочный экзаменъ для красавпцъ,
экзаменъ, отъ котораго огдѣлываться было нельзя, подъ страхомъ
прослыть за ста р ух ѵ , употреб.іяющую рѵмяна! Такова была зимняя жизнь прежпей Москвы, и лѣтняя ся жнзнь нмѣла тоже свою
прелесть. 0 маленькихъ д ачахъ, съ п х і. краніеной мизсриостью и
тѣснотою, такъ располагающсй кт. уличной жизнн, — ннкто не
пмѣлъ понятія — на лѣто Москвичи нли разт.ѣзжались по свонмъ
нмѣніямъ, пли проживая въ городѣ, въ свонхъ собственныхъ сад икахъ, во всякой свободный часъ посѣщалн то илн другос нзъ
барскихъ пмѣній, постоянно откры ты хъ всякомѵ званому н незваному. Мудрено л и , что жнзнь подобпаго рода находнтъ себѣ
до сихъ поръ восторженныхъ поклоіінпковъ между нашимн отцамп
и тетушкамн? Мудрено л и , что н мы самн, наслушавшнсь ихъ
разсказовъ о нашей старой Москвѣ, т еггу о М ЗІозсогѵ, не можемъ видѣть стараго, запущеннаго барскаго дома на какой-либо
московской улицѣ, — не можемъ вндѣть такого дома п не -прнзадуматься о всемъ томъ, чему такой домъ, нынѣ заброшенный илн
проданный, — былъ когда-го свидѣтелемъ!
Ч птатсль, очень хорошо знающій, что вт. началѣ предлагаемой
ему ста ты і выставлепы нмена двѵхъ поэтовъ нашнхъ, В. Пушкнна
и Веневнтннова, можетъ быть, сѣтѵетъ на нашн разглагольствоваиія о московской жпзнн и думаетъ при этомъ, «да какое же отношеніе можетъ быть между этой жпзиью н рецензіею, которой я
дожндаюсь? ІІо мы смѣемъ надѣяться, что ноловина нашсго дѣла
сдѣлана Впечатлѣніе, пропзведенпое на насъ нолиымъ собраніемъ
стихотвореній Василія Львовпча Пушкііна, какъ нельзя болѣе сходствустъ съ впечатлѣнісмъ прн видѣ стары хъ, ночтенныхъ московскихъ домовъ, о которыхъ мы говорпли недавно. В ъ этпхъ домахъ
когда-то жили добрые, счастливые, умиые людн, — умѣвгаіе вссел пться, въ этомъ иоэтѣ ж і і л ъ дѵхъ песслаго, образованнаго чсловъка, хорошо иоинмавгааго науку жнзни. 0 цѣломъ занимательііо м ъ
псріодѣ московской жизнн говорятъ намъ барскіс дома
Москвы, — объ этомъ самомъ иеріодѣ напомннало намъ дарованіе
В. Л. ІІѵш кина, одного изъ образованнѣйшихъ москвичей стараго

времспп. Съ этой то-:кп зрѣнія труды Васнлья Львовнча, слабые
съ безусловномъ смыс.іѣ, нмѣютъ нѣкоторое относите.іыіое достоннство. В ъ ннхъ сказывастся намъ почтеішыіі эпнкуреецъ стараго поколѣнія, человѣкъ воспитанный и сочувствующій словесности, взросшій на Вольтерѣ н Гораціѣ, родственннкъ и соименпикъ
ве.інкаго пѣвца нашего, сверстннкъ и другъ та ш іхъ людей какъ
Карамзннъ, Ж ѵковскій, Дмитріевъ, князь ВязсмЬкій н А. II. Тургенсвъ.
Василій Львовнчъ считался украшсніемъ стараго московскаго
общества, и хотя по связямъ своимъ не разъ покидалъ любпмую
свою резпдснцію, по Москва, но его собственному выраженію, была для пего всегдашннмъ пріюгомъ отъ бурь жнтейскпхъ. Спокойная, разнообразная, нѣсколько лѣниван жизнь старой нашсй столицы, какъ нельзя лѵчше подходила къ понятіямъ н средствамъ
поэта, стоявшаго на рубежѣ двухъ литературныхъ поколѣній, іі
этнмъ самымъ отчастн обреченнаго на скромную дѣятельность. Нс
смотря на сатприческое направ.іеніе нѣкоторыхъ пронзвеній В. Л.
ГІушкнна, нс взирая па его роль въ арзамасскомъ литературномъ
обіцествѣ, не смотря на «Грозн ы й Вот ъ» (нрозваніс Васнлья
Львовича, сохрансііное въ посланін его племянника), намъ кажется,
что дядюшка Александра Сергѣича, большой скептикъ по прпродѣ, глядѣлъ на каждое «піитическое упражненіе», какъ па уыственную гнмнастику, какъ на н гр у, честнѵю, полезиѵю игрѵ н ннчего
болѣе. « 0 радость, о восторіь! и я . . и я — піит ъ!» возгласилъ онъ въ одномъ изъ свопхъ стихотвореній, чнтанномъ на вечерѣ у Хераскова; но едва-ли восторженное восклнцаніе, здѣсь
приведенное, не было сказано для одной красоты слога, въ угодность пѣвцу «Россіады», всегда счнтавшсму свѣтскаго Васнлья
•Іьвовпча за вѣтрогона, іірснебрегающаго прямымъ путемъ къ
вершинѣ росскаго ІІинда. М. А. Дмитріевъ, въ своихъ любопытны хъ замѣткахъ о литературѣ стараго времени, сообщаетъ намъ
нсторійку, основываясь на которой, мы и произпоснмъ свое сужденіс. Одинъ разъ В. Л. Нушкинъ явнлся къ высокопарномѵ автору «Кадма и Гармонін» съ небольшіімъ сверткомъ стнховъ, собнраясь прочесть ихъ "суровому старцу. Херасковъ, внѣ своего
собственнаго пріізнанія не признававшій ннкакпхъ другнхъ піишческнхъ направлсній, бы.гь убѣжденъ, чго дѣло идетъ о какой.цібо трагедіи, поэмѣ, одѣ п такъ далѣе. Пуш кіш ъ развернулъ
свертокъ, и вдругъ уши маститаго ветерана поразилпсь слѣдующими звуками:

Чѣмъ я начпу теперь? Я впжу, что — баранъ
Нейдетъ тутъ пп къ чему, гдѣ риеиа — барабанъ ;
Извѣстно вамъ, друзыі, что галка пе — ф азан ъ ,
И что вг поэтахъ я казакъ, а ие — гетманъ;
Но васъ душой люблю п это пе — обманъ:
Разсмѣіітесь — я счастлпвъ. ПуслушаНте — Арманъ
Былъ добрый человѣкъ. Что наша жпзпь? — ромапъ,
Онъ часто говорплъ. Что паша смерть? — ту.тнъ.
А лучше что всего? биф-штексъ п — лабарданъ.
I I еслі жь я умру, пусть трупъ моіі хпщпый —' вр ан ь,
Какъ хочетъ, такъ и ѣстъ; смерть, грозпыіі —. великанъ,
Уноситъ все съ собой. И дубъ, п — маяранъ,
И червь п человѣкъ въ рукахъ ея — волапъ :
Поймаетъ вмпгь ояа, п спрячетъ въ свой — к ар м аж ;
Оиуда не уйдешь ин въ Лондонъ, ни въ — М иланг.
Арманъ мой справедлявъ: смерть лотыіі — звѣръ-кабанъ,
1’ іенна, леопардъ; могила пе — диванъ:
Когда подумаю, что лѣзть мніі въ — чсмоданъ,
Что таыъ нсчезнетъ все п голова и — ст акъ,
Поморщусь п вздрогну. Я въ — М узулгт ат ат .
Согласенъ хоть сейчасъ; пройду — меридіанъ;
Но пусть я буду живъ! Пусть яшзіш — т раван ъ
Въ дорогѣ бідетъ ввѣкъ. Французъ п — молдаванъ
Твердитъ, что смертп путь п трудепъ п — пещ анъ;
А въ жпзпп мнло все, краппва н — тюлъпанъ.
Жпву, люблю, горю; Амуровъ мнѣ — капканъ
Не страшепъ пикогда. 5'родливый — Булканъ
И Марсъ, п Аполлонъ, Добрыпя п — Полканъ
Амура чтнлп всѣ. Стамедъ и — т арлат ан ъ ■
Прокрасно все на той, которой оиъ — холѵанъ
И стрѣлы даіъ своіі. Амуръ — Л евіаѳанъ —
Въ романахъ говоритъ извѣстный — дь-Тречсанъ.
Лмуръ богъ радостей, гласнтъ намъ — Унцелъманъ:
Прекраспой вѣрю я. И грекъ п — музулъманг
Готовы въ ротѣ бы іь, Эротъ гдѣ — капитанъ;
Захочетъ сильный богъ, красавецъ и — губанъ —
ІІойду съ Тсмпрой я въ огопь и въ — океанъ.

Прн первыхъ сти ха хъ Херасковъ съ недоумѣніемь приподнялъ голову — а вслѣдъ затѣмъ разсердился на молодого поэта.
Дѣло въ томъ, что стнхп Василья Львовнча были написаны на
задаиныя сумазбродныя риѳмы, нарочно выбранныя съ трудомъ,
для усиленія трудности въ задачѣ. Задача, какъ всякій самъ можетъ повѣрить,*была выполнена прекрасно, и нѣтъ сомнѣнія, что

всѣ ]еих сГезргіІ Василья Львовича, еслибъ н хъ собрать въ одиу
кпижку, составили бы сборникъ весьма характеристнческій.
Между этими ^еих (1’ёзр гіі, нногда принимавшими большіе размѣры и очень часто отдѣлываемыми съ велнкимъ тщаніемъ, необходимо надо упомянуть о ноэмѣ, на которѵю не разъ ссылаетсн
А. С. Пушкннъ, ііъ V главѣ «Онѣгина» и въ свонхъ мелкихъ зам ѣткахъ. Это шуточное произведеніс, содержащее въ себѣ разскпзъ
о томъ, какъ одипъ буйный н промотавшійся нріятель ѵвлекъ автора въ собраніе гу ля къ , неспособиыхъ провести вечера не иодравшись, знакомо всему свѣту н содержптъ въ себѣ признакіі
таланта истнннаго; а Фіігѵра Бѵяііова, растрепаннаго господина, въ
и у х у , въ ка рт узѣ съ козыръкомъ, подтпбрмвшаго рысаковъ у Пахома и мечтавшаго о томъ какъ бы лихо прокатиться ио городу
н нодставпть Фонарн свосму блнжнему— стоитъ передъ читатслемъ
какъ живая. Впечатлѣніе, оставленное въ насъ пѣкоторымп мастерскими подр^бностями всего разскаэа, было такъ замѣчательно, что
въ псрвый разъ ѵвидавъ полное собраніе стиховъ В. Л. мы долго
пскали въ нихъ какихъ нибудь картіш ъ московскаго б ы га, набросанныхъ знакомой размашистой кнстью , — но ожиданія нашп
былн нанрасны — поэтъ или не сознавалъ самъ своего дара илп
не умѣлъ извлечь пзъ него полное для искѵсства примѣненіе. Ж аль,
нстинно жаль, что между тысячами слушателей, толпившпхся вокругъ Василья Львовнча и съ хохотомъ вшімавшихъ разсказѵ про
Бѵянова, не нашлось ни одного строгаго цѣнителя, который сказалъ бы даровптому ш утн н ку: «въ тебѣ кроется талантъ орнгинальный, талантъ истинный, тал ан тъ , котораго не слѣдуетъ тратнть на шалости. ІІроизведеніе твое исполнено м ѣткихъ выраженій, живыхъ стп ховъ, картннъ, достойныхъ Фламандскаго живописца, юмора, которому надобенъ лншь просторъ и достойная
тема. Будь же сампмъ собою, пока еще время. Брось стихотворныя шалости, оставь шѵтки н подражанія Дмнтріеву, будь самимъ
собою и знакомь насъ съ русскою жизнью, безъ іірикрасъ и рнторическнхъ умствованій!» Еслибъ у Васнлья Львовнча нашелся
нодобный совѣтннкъ, и еслнбъ совѣты подобнаго рода затронѵли
сго за жнвое,— мы имѣлп бъ одііимъоригннальнымъ поэтомъ болыпе,
н нмя Василія Пушкина не казалось бы ничтожнымъ нмснемъ, даже
еслибъ его сказать тотчасъ послѣ именн ІІуш кнна — Александра.
Послѣ вссго сказаннаго нами, понятно будетъ читателю, много
ли пользы н наслажденія получитъ онъ, пробѣгая полное собраніе
сочиненій В. Л. Пушкина. Для человѣка, знакомаго съ старой Москвою и прежиимъ литературнымъ кругомъ — многія темныя мѣ-

ста покажутся ясными и стало быть кнііга отъ того выиграетъ.
Для наблюдателя, имѣвшаго случай слыхать разсказы о литературномъ періодѣ врсменп Василья Львовнча, чтеніе его стихотвореній не будетъ лншнимъ дѣломъ. Но для любитслсй истішной
поэзіи, даже для поклонниковъ легкаго чтснія — едва лп разбнраемый нами поэтъ въ силахъ дать что-либо пріятнос. Дарованіе
его слншкомъ иеопрсдѣлеііно, и самъ онъ не вѣритъ въ свое дарованіе. Лптература, какъ мы ѵже замѣтилн одинъ р азъ, для Василія Львовііча была умственною гимнастикою, ннкакъ не дѣломъ
всей жизни, ие любимымъ трудомъ, не ежечасною борьбою въ
пользу своего таланта. Воспіітанный на Французскомъ язы кѣ,
■ьранцѵзскомъ умѣ н Францѵзскнхъ поэтахъ, ГІушкинъ старшій
съумѣлъ остаться рѵсскимъ по ссрдцу, — но его міросозерцаніс,
его жизнь, его ум ъ, его капризы, иаслажденія, предразсудки —
все это было Французскнмъ. В ъ Херасковѣ чтилъ опъ уваженіе
к ъ псевдоклассицизму, въ Ш ишковѣ н парнасскихъ славянахъ ненавидѣлъ онъ поползновеніе вражды съ заранѣе гіринятыміі авторптетами. У м ъ, или вѣрнѣе остроуміе, былп божестпами для Василія Львовича, разрядъ головной поэзіи былъ для неголюбнмымъ
разрядомъ; къ романтизму онъ не питалъ никакого сочувствія, къ
блистательнымъ начннаніямъ своего великаго нлемяиника онъ
оставался холоденъ н даже полувраждебенъ, какъ говорятъ нѣкоторые. Такимъ образомъ врспнтаніе н предразсѵдки пѣвца Буянова шли совершенно наперекоръ всему тому, что въ немъ танлось
хорошаго, какъ въ литераторѣ. В. ІІуш кннъ умѣлъ писать живымъ, мѣткимъ, чисто разговорнымъ языкомъ, но даръ этотъупотреблялъ только нзрѣдка, въ басняхъ, на всякомъ ш агу не довѣряя себѣ н думая — не зашелъ ли оиъ слишкомъ далеко, не вдался лн онъ въ низость н тривіалыюсть языка? Мастерскн изображая типнческія лица въ свонхт. шуточныхъ (и стало быть нснапечатанныхъ произведеніяхъ), онъ пзбѣгалъ всякой картинностн
въ стихотвореніяхъ, назначавшнхся къ печати іі даже смѣялся
надъ картиниостью манеры въ молодыхъ поэтахъ. Зная нѣкоторыя
черты русскаго быта н даже умѣя нередавагь нашу народную
р ѣчь, Васнлій Львовнчъ считалъ, что подражаніе Горацію нли
мадрнгалъ Хлоѣ во сто-і;ратъ выше всякой картины изъ русскаго
быта. Подобно тому какъ самыя хорошенькія маркизы стараго
версальскаго двора считалн неловкимъ выѣзжать въ гостн ненарумянившпсь, — та к ъ и нашъ авторъ счнталъ неприлнчнымъ нускаться въ печать, не запасшпсь пгрпвостью, шутливостью,
остроуміемъ словъ, ловкіцш сближеніями въ коицѣ каждой пье-

скн. ІІамъ каж ется, что всякій разъ, когда Ф ан тазіи Васплія Львовича представлялась мысль простая н м ѣ т к а я , выраженіе илн народное или очепь кар ти н н о е , онъ говорплъ себѣ усмѣхаясь — это
годится для «Опаснаго Сосѣда», но никакъ для серіо зн аго произвсдсп ія. Нашъ ноэтъ былъ слншкомъ ѵменъ для того, чтобъ говорить высокопарнымъ слогомъ н возноснться къ райскимъ крин а т , когда-то росшнмъ въ изобиліи на высотахъ росскаю П инда,
но убѣгая отъ трескучаго Ф р а зе р с тв а , онъ не могъ спастпсь отъ
другой Харпбды стары хъ нашихъ лнтсраторовъ, — то есть отъ
той Ф а л ы іш в о й , сладенькой простоты плн полупростоты, жрецами
которой были Богдановичъ п отчасти Дмитріевъ. Оттого все собраніс стихотвореній, намн разбираемыхъ, читается не легко, и
по прочтеніп оставляетъ довольно приторное в п е ч а тл ѣ н іе ; даже
своимъ подражаніямъ Горацію нашъ ноэтъ нрпдаетъ нѣчто изн ѣ женное, многословное. Лучшпми вепіпца.ми Васплія Львовича намъ
кажутся нѣкоторыя нзъ его басенъ, пнсаниыхъ на и зв ѣ с тн ы я
п р иклю ченія н споры, волновавшіе литератѵру и с в ѣ т с к ій кру•жокъ того времеіш.
Но пора кончить съ Васпльемъ Львовичемъ Пушкинымъ, —
насъ ждетъ другой представитель прежняго московскаго общества,
Ііюноша много обѣщавшій для искусства н угасш ій безвременяо,
і оставивъ послѣ себя лншь однн замѣчательныя начинанія. Отрывкн его юношескихъ опытовъ помѣщены въ одной кннгѣ съ сочпненіямн В. Л. Пушкина; по этпмъ слабымъ отрывкамъ мы должны
судить человѣка, выказывавшаго всѣ залоги первоклассныхъ ппсателсй. Мы говорпмъ о Венсвнтішовѣ, котораго нрннято онлакивать какъ юнаго ѵгасшаго поэта, тогда какъ намъ каж ется, что
наша словссиость лишилась въ Всневитнновѣ не поэта съ большпми
надеждами, — а крнтнка и литературнаго двигателя, изъ тѣ хъ
многосторонннхъ дѣяте.іей, которые для насъ можетъ быть еще
нужнѣй чѣмъ поэты.
ІІе знаемъ откуда нздатели Смнрдинскаго изданія русскпхъавторовъ почерпаютъ краткія біограФііческія свѣдѣнія объ этп хъ авторахъ, свѣдѣнія нногда нрилагаемыя въ началѣ, иногда въ серединѣ книжекъ (часто впрочемъ п хъ н вовсе не прнлагается), —
ііо во всякомъ случаѣ поражаюіція чрезвычайной бѣдностью содержанія. Намъ кажется, что издатели, скѵпясь заказывать біограФическія замѣтки о поэтахъ н прозанкахъ, входящихъ въ составъ
п хъ предпріятія, даромъ берутъ матеріалъ изъ газетны хъ некрологовъ, изъ статсй, набросаниыхъ давно и уже устарѣвш нхъ; но,
соблюдая такнмъ образомъ мизерную выгоду, они подвергаются

саыому справедлнвомѵ, заслѵженнолу иареканію со стороны читателя. Т а к ъ н къ сочиненіямъ Венсвнтшюва приложено странички
четыре о жизни н трудахъ молодого писателя, четыре страничкп,
какъ кажется, написанныя однимъ ііз ъ друзей иокойнаго, іі ѵкрашавшія въ 1 8 2 7 годѵ издапіе его стпхотвореніП. Подумайте объ
этомъ — къ иисателю, нзданно.ѵу въ 1855 году, когда нсторія отечественной словесности такъ разработана, приложенъ біограФііческій очеркъ, составленный въ 1 8 2 7 году, за двадцатъ восемъ лѣтъ
до нашего времени! Нѣтъ спора, что крошечный очеркъ, о которомъ здѣсь говорится, составленъ грамотно, написанъ съ тенлотоп
и не безъ поннманія дѣла, но все-таки ему двадцать восемь лѣтъ,
и сѵжденія, въ немъ пзлагаемыя, не совсѣмъ ладятъ съ нашнмп
теперешннми литературнымп попятіями. Съ 1 8 2 7 по 1 8 5 5 годъ
наша крптика сдѣлала же какіе нибудь усиѣхн, мы выучплись же
сколько нибѵдь разборчивости, н ѵважая голосъ современннковъ
Веневнтинова, можемъ же взглянѵть на лолодого иоэга съ нашей
собственной точки зрѣнія! Нс находимъ достаточно словъ, чтобъ
достойно упрекнуть нздателей за такое непростптелыюе, нераднвое,
обидное для литературы н публики невниманіе. Дѣлая экономію на
грош ахъ , всегда потеряешь рѵбли, і і намъ грѵстно сообіцить, чго
нзданіе «Полнаго Собранія Сочпненій Русскн хъ Авторовъ», начавшееся съ ѵспѣхомъ, каждый годъ тсряетъ во мііѣніи покупщпковъ.
благодаря промахамъ издателей. Н ѣтъ, и тысячѵ разъ н ѣтъ! такъ
не нздаютъ людей, которымъ вся грамотная Россія одолжена такъ
много, та к ъ не позволяется обращаться съ поэтами, имена котор ы хъ , всякій нашъ соогечественникъ благоговѣйно пронзноситъ!
Во пмя приличія, во имя всей нашей словесностн, пронзноснмъ рѣшительное н рѣзкое слово по поводѵ небрежііыхъкннгопродавческихъ спекуляцій. Такъ пе дѣлаютъ прочныхъ дѣлъ, такъ не создаютъ д ѣлы іы хъ предпріятій, такъ не пздаютъ первыхъ русскихъ
ннсателей. Е сліі хотите пріобрѣтать рубль на рѵбль н работать
спѵстя рукава — нздавайте ГІоль-де-Кока н Александра Дюма, но
не иодступайтесь ни къ Карамзину, нн къ Батюшковѵ, нн къ Державину! Пора однако кончнть со всѣмъ этимъ н всрнуться къ Веневитннову.
Та к ъ какъ В . Л. Пушкннъ былъ представнтелемъ стараго поколѣнія старой Москвы, иоколѣнія выросшаго на Французскомъ воспитаніи н мирно окончнвшаго свою дѣятелыюсть посреди тихаго
дилетантизма въ дѣлѣ благъ житейскнхъ, — В . Д. Веневитиновъ
былъ представптелемъ поколѣнія болѣе юнаго, болѣе серьознаго,
болѣе страстнаго по натурѣ п болѣе развитаго восннтаніемъ. Ве-

н с в и т и н о в ъ роднлся въ Москвѣ, 14 септября 1 8 0 5 года, въ настоящес время сму было бы пятьдесятъ лѣ тъ іі онъ жнлъ бы мсждѵ
иами, еслибъ неисповѣдиыыя пѵтп Провидѣнія пощадііли его жизиь,
такъ обпльную надеждами. Много отлпчныхъ писателей, много храбрыхъ вождей,много государственныхъ дѣятелейдано Россіп ноколѣ-:
н іем ъ .къ которому прниадлсжалъ Веиевитиновъ, молодой человѣкъ,

отмѣченный печатью таланта первокласснаго. Не въ стихотвореніяхъ
юноши иадо пскать слѣдовъ этой печатн, но въ его воспитаніи, въ
его б.тестящей ѵмственной дѣяіельностн, въ его свѣтломъ взглядѣ на
нскусство, въ его широкомъ развитіп, правильномъ и иослѣдовательномъ, не взирая на всю свою шпроту. Вотъ что говорптъ о
молодомъ пнсателѣ его біограФъ: «Венсвнтнновъ обучался дома.
Рано обнаружились въ немъ необыкновенныя способпостп ііь жпвопнсп и м узы кѣ; но занятія важнѣйшія не іюзво.іяли емѵ предаться имъ совершенно. Прилежно нзучивъ многіе древніе. п новѣйшіе язы кн, онъ съ жадностью неречитывалъ творенія классиковъ, II въ свободныс часы переводилъ отрывки, особенно его норажавшіе. Чтеніе крптическнхъ книгъ было также с і. раннихъ
лѣтъ однимъ изъ любимыхъ его занятій. Почувствовавъ со временемъ всю бѣдиость сѵжденій, основанныхъ на однихъ частныхъ
наблюденіяхъ, онъ ревностно сталъ нзѵчать критиковъ нѣмецкихъ
и съ жаромъ прннялся за ф илософ ію . Съ тѣ х ъ норъ нредметомъ
его размышленій было его собствеиное, внутренное чѵвство. Ііовѣр ять, разпознавать его, было главнымъ занятіемъ его разсѵдка.
Отъ того, не смотря на веселость, даже на самозаовеніе, съ которымъ онъ часто прсдавался минѵтному расположенію д уха, характеръ его былъ совершенно меланхолическій; отъ того и въ произведеніяхъ его господствуетъ болѣе чувство, нсжелн Фаитазія. Желаніе служнть отечествѵ пс только словомъ, но н дѣломъ, заставило
его переселнться въ Петербургъ п оиредѣлиться въ мннисгерство
ш юстранныхъ дѣлъ, гдѣ онъ заннмался службою со всею ревностью
юности. Но здоровье его было уже разстроено, п 15 маріа 1Ь27
года онъ скончался отъ нервной горячки». Вотъ почти всс чтоговоритъ о Веневіітиновѣ одпнъ изъ преданпѣйшихъ дрѵзей покойнаг0; _ чтобъ блпже понять, какѵю утр ату мы всѣ понесли въ
молодомъ п исателѣ, падо бѵдетъ остановиться надъ сочиненіями,
оставшнмися послѣ его смерти.
Малое число стихотвореній юнаго ноэта, дошедшее до насъ, отличается достоинствами скорѣе относнтельнымн нежелн безѵсловными. На нерекоръ всѣмъ начинающимъ стихотворцамъ, Всневнтнновъ не строптъ себѣ лптературіш хъ кумировъ, не ѵвлекается

подражательпостыо, ііе ндетъ ни за старой рпторическогі шко.тою,
нн за туманнымп теоріямпсопремеішыхъему романтиковъ. Не нмѣя
возможности, по причинѣ своей великой молодости, имѣть своего
собствеішаго ноэтпческаго Фонда, онъ пренебрегаетъ заимствовать
у другпхъ п хладнокровно ждетъ своего часа. Если бы Веневіптіновъ жнлъ ранѣе Ж уковскаго и Пушкина, гладкость, свѣжесть,
сжатость его стпха послужпла бы образцомъ и укоромт. для поэтовъ
стараго покроя. Его нельзя упрекнуть въ стремленін къ сладепькой іі условной иолупростотѣ, гладкій стихъ юноши пе напоминаетъ
«стиха безъ мысли въ нѣснѣ модной», — напротнвъ того, стп хъ
Венсвитшюва ровенъ п снленъ отъ прнсѵтствія мысли, отъ полнаго
пренебреженія писателя къ общимъ мѣстам ъ, прп помощн котор ы хъ, такъ легко говорнть стихами/Возьмемъ напримѣръ пебольшое стііхотворепіе «ЛІнзпь», въ которомъ до си хъ поръ не отыскать ни одиой ѵстарѣлой <і>разы, ни одного выраженіг. противнаго
языку настоящей поэзіи.
Свачала ікіізнь ллѣпяетъ насъ:
Въ неіі все тепло, псе сердце грѣетъ
И, какъ заманчіівыіі разсказъ.
Нашъ умъ причудливыіі лелѣетъ.
Кой-что страшигь нздалека, —
Но въ этомъ страхѣ иаслаждевье:
Ооъ веселнтъ воображенье,
Какъ о волшебооаъ првключеньѣ
Ночная поігЬсть старііка.
Но коичнтся обманъ игривоИ —
Мы прпвыкаемъ къ чудесамъ;
Потомъ — па все гляднмъ лѣииво,
Потомь — н жизиь постыла намъ.
Ея загадка н завязка
Уже длиииа, стара, скучна,
Какъ пересказапная сказка
Усталому предъ часомъ сиа.

Смѣло можемъ сказать, что подъ выписанпымъ стнхотвореніемъ
самъ Пушкинъ не постыднлся бы нодинсаті. свое нмя всѣмп буквами. II однако, не взнрая иа его несомнѣнное достоинство, мы скорѣе видіімъ въ немъ трудъ снлыіаго мыслителя, умнаго литератора,
нежели ноэта по прнзванью. В ъ томъ, что тонко развитая иатѵра
Веневнтннова была іюнятлива въ ноэзіи, въ томъ, что она была
роскошно одарена и способиа па всякій трудъ, для насъ н ѣ тъ никакого сомнѣньялНо этого еіце мало для того, чтобъ прнзнать Веневитинова поэтомъ. Изъ пего могъ выйдти отличный поэтъ, какъ

можетъ выйдти отличный п о этъизъкаж даго 2 2 -хъ-лѣтііяго юноши,
блнстательно образованнаго, любящаго и ионнмающагопоэзіюГПродолжая заннматься стихами, Веневитнновъ могъ напнсать длинную
поэмѵ, кнпжечку пзящныхъ стихотворсній, ио одно время могло
рѣшпть, готовился ли въ немъ поэтъ орнгнналыіый, силыіый, понятный для Россіи п понимающій поэзію Рѵси. По складу ума своего,
молодой человѣкъ былъ далекъ отъ подражателыюсти, отъ способности нѣть съ чѵжого голоса; но можетъ быть по складу же
своего ѵма оиъ былъ ѵдаленъ н отъ чнстой оригиналыіостп въ
области поэзін. Можетъ быть рано развптая снособпость анализа
опередила его творческія способности, можетъ бьггь его собственная лпчность еще не имѣла временн характсристически обрпсов а ть ся ; во всякомъ случаѣ Веневнтнновъ, какъ поэтъ, не является намъ въ какомъ нпбудь, опредѣленномъ, ему собственно принадлежащемъ в п д ѣ .» Вп. лѵчшихъ своихъ стихотвореніяхъ онъ является намъ не страстнымъ юношей, не живымъ человѣкомъ, нсполненнымъ достоинства н слабостей, ио мыслптелемъ почти идеальнымъ, отрѣшеннымъ отъ дѣйствптельности. Потомѵ въ лучшихъ
стихотвореніяхъ Веііевитіііюва мы еще не имѣемъ права искать
отвѣта на вопросъ, чѣмъ сдѣлался бы эготъ даровнтый юноша въ
зрѣлые года своей жизни. * ГІопытаемся теперь разсмотрѣть прозу
Веневитинова, эти с1І8]'есІае т е т Ь г а е роеіае, эти замѣчательные отрывкн, писанные замѣчательнымъ языкомъ н несомнѣнно показывающіе юношѵ замѣчательнаго. Ііамъ каж ется, что нроза нашего
автора даетъ намъ огвѣтъ, котораго мы тщетно допытывались отъ
его ноэзіи..
Прозаическія сочішепія Веневитшюва ііачннаются «Письмомъ
къ граФіінѣ N N о Ф іілософіи », первымъ иисьмомъ иэъ ряда писемъ, но всей вѣроятности некопченныхъ молодымъ авторомъ. Но
уж е перваго пнсьма достаточно, какъ для того, чтобъ показать точкѵ зрѣн ія, съ которой нашъ писатель глядѣлъ на н ауку, такъ и
для удостовѣренія чптателя въ драгоцѣнной способностп Веневнтнпова понулярнзиропать идеи самыя отвлеченныя. На нервыхъ страницахъ своего посланія опъ говоріггъ: «когда пнсьма мои покаж утся вамъ темными, разорвите нхъ то тчасъ ж е», — такъ велика
улѣрсішость Венсвитннова, такъ горяча его любовь къ иачатому
дѣлу. І І надо признаться — дѣло начато превосходно, слогъ письма поражаетъ простотою и прелестью, всѣ положенія, выходя нзъ
души, проішкнутой живымъ созпаніемъ, пе только ясны какъ день,
ію и высказаны прнвлекателыю. Прозѵ Вспевнтшюва можно только сравнить съ тѣмн лучшнмн страницамп Карамзшіской прозы.

въ которыхъ незабвенный сочшштсль «ІІпссмъ Русскаго Путешественника», сдѣлавшій такъ много для просвѣщенія своихъ читателей, передастъ имъ свон выводы о Піексіінр іі, Французской трагедіи нли свои бесѣды съ поэтами и діыслителяяп Гсрманіи. Страстно любя науку и /келая сообщить друпі.мъ людямъ нлоды свонхі>
познаній, Венсвитішовъ имѣетъ все нужное для бссѣды съ массой
читателей: его жнвос слово увлекаетъ и заставлястъ думать; амолодость самого автора нридаетъ его поучсніямъ, что-то горячее,
свѣтлое, напомннающес изустпую бссѣду нсмногихъ людей съ убѣжденіями въ ж изнп/ Обратившн внпманіс на другую, весьма замѣчательную статью нашего автора «Нѣсколько мыслей въ нланъ журнала», мы ещс болѣс утверждаемся въ нашихъ понятіяхъ о прозаикѣ-Вепсвитиновѣ. По иисьму о Ф ііл о с о ф іи м ы признали за нимъ
способность къ увлекатслыюмѵ изложенію чужпхъ идей, — теперь
иамъ открываются эстетическія воззрѣнія самого лисателя на словесность его родины. Намъ было яспо, что Венсвитиновъ владѣеп.
отлпчнымъ органомъ; посмотримъ теперь, на какой предметъ думаетъ онъ употребить это тъ органъ — поле для наблюденій наиіихъ оказывается очень широшімъ, ибо въ статьѣ своей, толкуя
о направленіи какого-то замышляемаго имъ періодическаго изданія,
Всневнтиновъ, по обязанности своей, касается самыхъ тонкпхъ и
самыхъ глубокихъ вопросовъ какъ русской журналистики, такъ н
всей русской словесности. '
Послѣ первыхъ разсужденій о просвѣщеніи и самопознаніи народномъ, составляющихъ исходную точку всего проекта, молодой
писатель ясно высказываетъ намъ т у мысль, что благодаря подражательному характеру совремеиной ему русской литературы, наше
положеніе въ литературномъ мірѣ есть иоложеніе отрицательное,
неясное и странное. Безпечная толпа русскихъ литераторовъ, мало
воспнтанная въ эстетііческомъ отношенін, по видимому не подозрѣваетъ то го, что для всякой словесности необходнмы здравая критика, выводы литературнаго самосознанія, незыблемыя истины, изъ
которыхъ бы истекало разумное творчество дѣятелей. «Мы, русскіе, говоритъ Веневнтнновь, получилн Форму лнтературы прежде
самой ея существеиностн. Всс наше просвѣщеніе мы получилн
нзвнѣ, оттого н пронзошло наше чувство подриж ат ельнот и, которое самому т алант у приносить въ дань не удивленіе, но р а болѣпство. У насъ прежде учебныхъ книгъ появнлись журналы,
прежде дѣльныхъ переводовъ оригинальные типы . Литература стала
не дѣломъ, а забавою. Ж урналы наши до спхъ поръ служ атъ пищей невѣжеству, пбо забавляютъ насъ игрой ума и схвагы ваю іъ

верхи со всѣхъ позианій, н не проникая въ глубину науки, толыю
льстятъ нашей ѵмственной лѣности. Противъ такихъ уклоненій •
лнтературы отъ ея здраваго п у тн , нсобходпмо бороться каждомѵ'
чсловѣку, уважающему родное искусство».
Вотъ что говори.іъ двадцати-лѣтній Веневнтиновъ, вотъ какъ
смотрѣлъ онъ на соврсмепную ему критику, на современные ему
журналы, поселявшіе стр ахъ во многихъ поэтахъ болѣс зрѣлыхъ
и болѣс знаменитыхъ! Но пойдемті далѣе въ нашемъ аналпзѣ.
“ Легче дѣйствовать на умъ», говорнтъ нашъ авторъ — «когда
онъ пристрастенъ къ заблуждепію, нежслн когда онъ равнодушенъ
къ нстинѣ. Ложныя мнѣнія не могутъ всегда состоятся; онѣ порождаютъ другія; такпмъ образомъ вкрадывается нссогласіе, и самое противорѣчіе ведетъ къ своего рода двнженію, изъ котораго
наконецъ возникаетъ нстнна. Давно лп сбнвчивыя сужденія Французовъ о ф и л о с о ф іп и искусствахъ почптались въ Россіи законами?
II гдѣ же слѣды и х ъ ? Они въ прошедшемъ, илн разсѣяны въ немногнхъ твореніяхъ, которыя съ большой ѵпорностью стараются
иредставнть намъ прошедшее пастоящнмъ. Такос освобожденіе
Россіп отъ условныхъ оковъ п отъ невѣжественной самоувѣренностп
французовъ было бы торжествомъ е я , еслн бы оно было дѣломъ
сознательнаго разсудка; но къ несчастью оно не произвело значительной пользы, нбо прнчнна нашей слабостн въ литературномъ}
отношенін, заключалась не столько въ образѣ мысли, сколько въу
бездѣйствін мысли. Мы отбросилп Ф р а н ц у з с к ія правпла не отъ
того, что моглп опровергнуть и хъ какою либо положительпою спстемою; ио потому только, что не могли примѣнить н хъ къ пропзведсніямъ новѣйшпхт» пнсателей, которыми наслаждаемся. Т а - 1
кнмъ образомъ правила невѣрныя замѣнялнсь у насъ отсутствіемъ )
всякихъ пр авилъ... Однако іізъ пагубны хъ послѣдствій сего недостатка нравственной дѣятельностп, была всеобщая страсть выражаться въ стп ха хъ . Многочнсленность стихотворцевъ есть всегда прнзнакъ легкомыслія: самыя поэтическія эпохн нсторін все- 1
гда нредставляютъ намъ самое малое чіісло поэтовъ. У насъ языкъ
поэзін нревращается въ механизмъ; онъ дѣлается орудіемъ безсил ія , которое не можетъ дать себѣ отчета въ своихъ чувствахъ м
пэтому чуждается опредѣлнтельнаго языка разсудка. Скажу болѣе:
у насъ чѵвство нѣкоторымъ образомъ освобождается отъ обязанности мыслнть, и нрельщая легкостыо безотчетнаго наслажденія,
отвлекаетъ отъ высокой цѣли усоверш енствованія.... Надлежало
бы нѣкогорымъ образомъ охраннть Россію отъ подражателыюсти,
закрыть отъ ея взоровъ всѣ маловажныя пропзшествія въ лите-

ратурномъ мірѣ, безполезно развлекающія ея вниманіе, и опнраясь
на твердыя начала наѵки мышленія, представить сй полную картину развнтія ума человѣческаго, въ которой бы она вндѣла свое
собствспное предназначеніе. , 4 Не бсзполезно было бы обратить
вниманіе Россіи на древній міръ н его произведеиія. Сіе временное
ѵстраненіе отъ настоящаго пропзведетъ вѣрпую пользу: находясь
въ мірѣ совершенно для насъ новомъ, котораго всѣ отношенія для
насъ загадки, мы принуждены будемъ дѣйствовать собственнымъ
ѵмомъ для разрѣшеиія всѣхъ противорѣчій, какія намъ представятся. Такимъ образомъ ыы самн сдѣлаемся прсимущественнымъ
предмстомъ наш нхъ изы скан ій»... Веневнтиновъ кончаетъ статью
новымъ заключснісмъ о нсобходнмостн строгой эстстической критики, крнтики основанной на пыподахъ науки, способной дать намъ
должнѵю самобытность и твсрдость во всѣхъ дѣлахъ искѵсства.
Вотъ на какого рода странииахъ основываемъ мы иастоящую
славу Веневитннова, — вотъ какпмн строками показалъ намъ іа лантливый юноша малую часть сокровищъ, въ немъ заключавшнхся.
Всѣ эти слова, всѣ эти выводы, всѣ эти благородныя стрсмленія
не ѵтратили ничего и по прошествіи тридцати лѣтъ. Что за свѣтлый взглядъ, что за саыостоятельность убѣж деяій, что за любовь
ко всемѵ дѣльному іі прекрасному! «Такъ, в і. Веневитішовѣ лишились мьі литератора истиннаго, рѣдкаго, блистательнаго' Онъ ѵнесъ
многое съ собой въ могнлу. Онъ принесъ бы великѵю пользу родной словесности. Устуиая многимъ изъ своихъ товарищей въ поэстическомъ талантѣ, онъ головой нревышалъ ихъ всѣхъ въ другомъ отношенін. В ъ немъ готовплся руководитель словесностн,
критикъ съ достоинствамн по вііднмому несовмѣстимыми въ одномъ человѣкѣ, критикъ богатый образованіемъ, полный горячности и терпимости, одаренный поэтнчсскимъ т«ілаптомъ, усовершенствоваішый жизнію въ образовапнѣйшнхъ слояхъ общества, благородный, эиергическій, и непреклоііный въ своихъ ѵбѣжденіяхъ.
Двѣ статейкп ио поводу А. С. Иушкииа, нодіѣщенныя въ разбн|)асмомъ нами «Собранііі» (одна изъ нихъ написана прекраснѣйшимъ
Французскимъ языкомъ, безъ педантизма и ж а р ю н а , такъ несноснаго во Францѵзскомъ язы кѣ не-Французовъ), въ высшей сгепенн
характеризую тъ критическую самостоятельность Всневнтннова.Одна
изъ ннхъ, писанная въ 1 8 2 5 году (автору не было еще тогда двадцати лѣтъ), возбуждена черезъ-чуръ восторженною статейкою «Московскаго ТелеграФа» о первой пѣсни Евгенія Онѣгина. Веневитиновъ, самъ чтитель Пѵшкнна, но чтитель разумный и нелицепріятны й, былъ глѵбоко возмуіценъ раболѣпными колѣнопреклоне-

ніями критика, поспѣшившаго поставить нервую пѣснь «Онѣгина»
на ряду съ твореніями Данта іі Байрона-. «Что бы сказалъ Пушкннъ» — ночти въ такомъ смыслѣ говоритъ нашъ критикъ —
«еслибъ онъ прочелъ статью , въ которой, вмѣсто здраваго суда,
дѣльныхъ похвалъ н зам ѣтокъ, поэтѵ расточаются, можетъ быть
изъ корыстныхъ редакторскихъ цѣлсй, похвалы самыя неловкія и
преувеличенныя? Ошибки подобнаго рода могутъ толысо распространять лживыя понятія о П уш кинѣ, да и обо всей поэзіп. Кто
отказываетъ Пушкину въ превосходномъ талантѣ, кто сомнѣвается
въ его заслугахъ на пользу нашей словесности? Но какое отношеніе можете вы находить между Ііушкинымъ и Байрономъ, какъ
осмѣливаетесь вы ставнть на одну доску первѵю пѣснь только что
начатой поэмы съ нроизведеніями, въ которыхъ сосредоточнвается
стремленіе вѣка, н которымъ предназначено только остаться въ лѣтописяхъ ума человѣческаго. Я говорю смѣло о ГІуш кинѣ: онъ
стоитъ па такой степени, гдѣ правда уже не колетъ глазъ. При
всѣхъ заслугахъ пѣвца «Кавказскаго Плѣнника», «Людяилы и Руслана» и другихъ нмъ подобныхъ произведеній, мы не видимъ въ
немъ ничего такого, чтобы дѣлало честь в ѣ к у , мы не вндимъ,
чтобы онъ шолъ впереди своего поколѣнія и представлялъ намъ
въ своихъ созданіяхъ нѣчто изумительное и міровое. Е го еще
нельзя равнять съ поэтами, поражающнмн вссь свѣтъ звукамн своего голоса».
Иереходя къ первой пѣснн «Онѣгина» (какъ нзвѣстно, самой
слабой изо всей поэмы), Веневитиновъ вглядывается въ нее съ
проннцательностью до крайности рѣдкою въ то время, когда о
Пушкинѣ никто не говорилъ безъ колѣнонреклоненія пли свирѣпства. Эта пѣснь сму кажется прекраснымъ цвѣткомъ въ русской
словесностн, изящпымъ началомъ чего-то многообѣщающаго, но нн
чуть не картиной РаФаэля, какъ утверждастъ рецензентъ «ТелеграФа». Народности, чнсто русскаго элемента Веневптиновъ ие
пріізнаетъ въ новой вещи Пѵшкина; ему видпмо не правятся мелочныя описанія бульваровъ, тракгировъу— всѣ этн описанія, отъ
которыхъ конечно «Онѣгинъ» не выигрываетъ. «Я нс знаю», говорнтъ Веневіітиновъ, «что ту тъ есть народнаго, кромѣ нмент, пеіербургскихъ улицъ и рссторацій. II во Франціп, іі въ Англіи
нробки хлопаютъ въ потолокъ, охотники ѣздятъ въ театръ и на
балы». Разговоръ поэта съ кннгогіродавцемъ нравится молодому
критпку безусловно; а вторая глава «Онѣгина», появнвшаяся послѣ окончанія всей статьи, побуждастъ его къ чистосердечной зат. ѵ іі.

8

м ѣ ткѣ о т о м г, что эта глава «несравненво превосходиѣе псрвой,
какъ по изобрѣтснію, такъ п по изображенію характеровъ».
Вотъ какого рода цѣнители нужны русскимъ поэтамъ и прозаикамъ, не смотря на всѣ ихъ достоинства. Горячо нападая на
неловкихъ хвалителей Пуш кина, Веневитиновъ за то поднимаетъ
свой голосъ, когда по видимому всѣ прежніе хвалители оставнли
поэта, когда любнмое дитя Пушкинскаго генія, «Борисъ Годуновъ»,
не находилъ себѣ сочувствія въ публикѣ, когда пришло время сказать читателю — «открой свои очп и привѣтствуй поэта, гигантскимп шагами идущаго къ кр у гу великихъ, истинныхъ иоэтовъ!»
Но поводу сцены изъ «Годунова», въ первый разъ помѣщенной въ
«Мосі;овскомъВѣстникѣ»,Венсвитиновъ говоритъ дѣльное и честное слово. Престарѣлый инокъ, кончающій свое «нослѣднее сказаніе» при свѣтѣ лампады и Григорій Отрепьевъ, пробуждающійся
отъ тревожнаго сновидѣнія, здѣсь оцѣнены по достоинству. Тихое
велпчіе, которымъ проникнуто начало всей сцены, геронческая
кротость Пимена, жадное любопытство разпросовъ Грнгорія
всс
это схвачено, гюнято, истолковано молодымъ іфитикомъ. Веневнтиновъ понялъ все созданіе такъ , какъ мы его теперь понимасмъ,
и преклонясь передъ поэтическимъ даромъ Пушкина, привѣтствовалъ его уже не какъ любезнаго и талантливаго стихотворца, но
какъ сильнаго мужа, устремнвшагося къ дорогѣ, проложенной стопами Гёте и Шекспира.
Намъ кажется, что статья, про которую мы здѣсь говоримъ,
не была нигдѣ напечатана. Зналъ ли о ней Пушкинъ, чувствовалъ
ли нашъ поэтъ, что въ Россіп находился одинъ высокоразвитый
пламенный юноша, вполнѣ достойный цѣнить его произведенія?
Сознавали ли сверстники его, русскіе писатели Пушкинскаго періода, что въ средѣ ихъ Форм ируется человѣкъ, можетъ быть предназначенный, не смотря на свою молодость, быть пхъ цѣнителсмъ,
сѵдьею, руководителемъ, совѣтникомъ въ часы сомнішія, заступішкомъ въ глазахъ вѣтренаго читателя, человѣіл. исполненный
сладкихъ словъ и высокихъ мыслей, крнтикъ честный и самостоягельный, дѣятель еще небывалый въ нашей словесности?
Но сѵдьба сѵдила иначе: двадцати-двухъ лѣтъ отъ роду угасъ
писатель, осмѣлпвшійся разоблачать ничтожность нашей критики
и слабыя стороны всей словесности. Прн началѣ дней своихъ ногибъ юноша, смѣло рѣшпвшійся сказать строгое слово по поводу
первой пѣснп «Опѣгнна», и за сцепу изъ «Борнса Годунова» привѣтствовать въ П уш кинѣ поэта европейскаго. Честь и миръ прахѵ

Веневитинова! вѣчная память ю нош ѣ, въ полномъ смыслѣ слова

обилъному надеждами!
1855.
V.
С Т И Х О Т В О Р Е Н ІЯ

А. А. Ф Е Т А .

СПБ. 1 8 5 6 .

Мы предоставляемъ себѣ право въ скоромъ времени поговорить съ читателемъ во всей подробности о замѣчательномъ поэтическомъ дарованіи г. Фета, взявши предметомъ статыі нашей всѣ
до этой поры извѣстныя пѵбликѣ его произведенія. При появленіи
ны нѣ вышедшаго собранія лучшихъ стихотвореній этого поэта,
мы не можемъ, однакоже, не высказать нѣсколькихъ замѣчаній,
не передать нѣсколькихі. мыслей, хотя бы въ видѣ введенія къ
будушему трѵду нашемѵ. Такія книги не часто выходятъ изъ типогр а іій , такіе поэты не всякій годъ даются той или другой словесности, хотя бы нзъ числа самыхъ богатыхъ въ Европѣ. Голосъ
добросовѣстной критики обязанъ встрѣчать подобныя явленія
какъ можно своевременнѣе. Поэтому и мы поднимаемъ нашъ негромкій голосъ, выговарнвая себѣ право снова и снова возвращаться къ писателю, который такъ для насъ дорогъ, — къ поэту,
доставившемѵ намъ на долго столько истинно сладкихъ мгиовеній.
Признаемся съ полной откровенностью — судьба книж ки, нынѣ
лежащей передъ нами, интересуетъ насъ до крайности. Имя Фета
давно знакомо всѣмъ людямъ съ изящнымъ вкусомъ, всѣмъ дилетантамъ по части чистаго искусства, всѣмъ читателямъ, способнымъ понпмать живую поэзію, свободно выліівающѵюся нэъ
дѵшп симпатическаго смертнаго; но в^е-таки намъ кажется, что
большннство нашей публики еще не высказалось относительно
иоэта нашего. Въ А нгліи , въ Германін, у насъ во время Пѵшкина
книж ка, о когорой говоримъ мы, выдержала бы нѣсколько изданій въ самое короткое время, такъ она плѣнительна и оригинальна, такъ богата она сокровищами самой ясной, самой благодатной
ііо э з іи . А въ настоящее время — успѣхъ стихотвореній Фета есть
еще для пего дѣло загадачное. Н ѣ гъ сомнѣнія въ томъ, что
кннжка разойдется быстро, что она доставнтъ м н о гт іъ людямъ
много наслаждеиія, но такой результатъ, лестный для многихъ
даровитыхъ стнхотворцевъ, не покажется намъ резѵльтатомъ
вполнѣ удовлетворительнымъ. К н нж ку Фета мы хотѣли бы ви-

дѣть разхватанною въ нѣсколько дней, изданною вновь п вновь,
въ разныхъ Форматахъ, мы хотѣли бы встрѣчать со на всѣхъ
столахъ и во всѣхъ библіотскахъ, намъ желательно, чтобъ ей
нашлось мѣсто въ порт-сакѣ дорожнаго человѣка, и въ карманѣ
молодой дѣвуш ки, и на дачномъ балконѣ, и въ классномъ пюпитр ѣ студента, н въ портФелѣ занятаго чиновнпка. ІІоэтъ, способный сказать всякому чнтателю столько новаго, свѣтлаго н отраднаго, имѣетъ законное право на полное сочувствіе со стороны
каждаго читателя. Для чего прсклоняться передъ нноземнымъ,
еслн у насъ есть свое, можетъ быть, получше ннозсмнаго? Если
цвѣтнстый и напряженный апгличанинъ АльФрсдъ Тепннсонъ выдержалъ лссять изданій, то почемѵ же А. А. Фету (принимая въ
соображеніе менынее число чнтающаго класса въ Россін) не нмѣть
десяти изданій? Мы сейчасъ собиралнсь принять въ соображеніе
меныпее число читающей русской публпки, сравнителыю съ
англійской, мы его и приняли. Еслн масса покѵпателсй англичанъ
значительно обширнѣе массы покѵпателей р усскпхъ, — зато, но
нашемѵ полномѵ убѣжденію, свѣтлое дарованіе Фета далеко оставляетъ за собой вычѵрное дарованіе Альфреда Теннисона.
И такъ, мы боимся, что публика наша можетъ не оцѣнить
новой книж кн стихотвореній г. Фета по достоинствѵ, но поспѣшимъ же прибавить къ отзыву нашему одно оправданіе для русской публики. Не изъ неразвитости н не изъ холодности наша
пѵблика можетъ не оцѣннть поэта, о которомъ здѣсь говорится —
эта самая публика обожала талантъ Пѵшкпна, разкѵпала с т іі х іі
Лермонтова іі спнсывала свосй рукой экземпляры комедіи Грибоѣдова. Но не забудемъ того, что читателей нашнхъ — вообще немного шаткнхъ н насмѣшлпвыхъ — иаша критика и журналистика въ теченіе долгпхі» лѣтъ ѵснленно отвращалн отъ сочувствія
къ дѣлу поэзіи. Въ дѣлѣ по претіущ ествѵ де.шкатномъ, въ воззрѣиіяхъ тонкихъ по существѵ своемѵ, читатель бы.аъ запутываемъ, сталкпваемъ съ прямого пути, развлекаемъ и заблуждаемъ.
Съ одной стороны его заставляли преклоняться передъ поэтами,
не имѣвшіш н никакого поэтическаго дара, съ дрѵгой стороны его
сушили иеодидактическими теоріями, по спойству свосмѵ враждебными всякому ироявленію искусства чистаго. Одинъ журналъ возглашалъ, что публика должна преклопиться псредъ рѵсскимъ Гёте,
господнномъ такіімъ-то; дрѵгой журналъ, въ то же самое время,
опровсргалъ всѣ заслугн рѵсскаго Гёте, именуя его русскимъ Бавіемъ. Тамъ нѵбликѣ говорили, что въ дѣлѣ стихотнорства нѣтъ
среднны междѵ всѣмъ и ничѣмъ, геніемъ и бездарностью, возвы-

шенной дидактикой и гаэрствомъ; въ другомъ мѣстѣ провозглашалась рѣішітелыіая безполезность стихотвореній, даже хорошихъ,
даже весьма хорошихъ. Ѵ К ритика сороковыхъ годовъ, прекрасная
въ главныхъ своихъ представителяхъ, но сухо-мертвенная въ подражаніяхъ и варіаціяхъ, имѣла слабѵю сторону въ своемъ дидактическомъ наиравленін. Имѣя много важнаго дѣла передъ собою,
она смотрѣла на поэзію съ исключительной точки зрѣнія, и при
все.чъ своемъ достоинствѣ не вступалась за нее передъ публикою,
не защищала ее отъ шѵтовъ н пародистовъ. Поэту начинающему /і
іі второстепенному не было ѵголка па рѵсскомъ Пиндѣ того времени. Иечалыіая гіовѣсть, прн всей бездарности нувелиста, цѣнилась за мысль въ ней скрытую, но никто не цѣнилъ второсте-,'
пеннаго поэта за изящную картинку, за теплое чѵвство, за искру|
небеснаго свѣта. Никто не давалъ руки и совѣта робкіш ъ пѣв-1
цамъ, наиболѣе нѵждаіощнмся пъ помощи и совѣтахт>. Оттого отъ |
суровой школы, обильной дарованіямн всякаго рода, осталось намъ
самое малое число поэтовъ нстинныхъ, да и т ѣ вполнѣ развились,
впо.інѣ окрѣпли только послѣ реакціи, возбужденной въ ихъ
пользу, пос.іѣ того періода, когда наша критика наконецъ поняла
всю нелѣпость гоненія на поэтовъ. Четыре человѣка вполнѣ даровитые, говоримъ мы, осталнсь намъ, н теперь развиваются свободно, по внушеніямъ музы, сонутствующей каждому.^/Мы говорим і про г/Н е кр а со в а — снльпаго человѣка, умѣвшаго слить
сиою энергическую поэзію даже съ нео-дидактнкой стараго временн, про г. Майкова, неутомимо трудящагося па пользу родной словесностп, иро г. Полонскаго, столько лѣтті хранившаго свой
скромный свѣтильникъ посреди холодности п невниманія цѣнптелей, и наконецъ про г. Фета, котораго оригиналыіое дарованіе,
приближающееся къ дару импровизаторовъ, или еще вѣрнѣе,
древнихъ труверооъ, неспособно пострадать нп отъ какого литературиаго направленія. ѵ .
Если поэты си.іьные н даровнтые, въ былое время, какъбѵдто
уклонялись отъ значенія н званія поэтовъ, то какъ же должна
бы.іа публика смотрѣть на это значеніе и это званіе? Очарованіе
бы.ю разрушено; слово Парнассъ возбуждало однѣ смѣшныя мысли; въ умахъ иублики поэтъ представлялся существомъ безполезнымъ, безъ толку болтаюіціімъ — почти что помѣшаннымъ.
Онъ обязанъ былъ пѣть превосходно или не пѣть вовсс: среднихъ терминовъ не допускалось. Говорятъ намъ, что въ игрѣ на
скри пкѣ не можетъ быть іюсредствеііностіі, но мы имѣемъ слабость думать, что самъ Паганини, хотя одинъ день въ своей ж из-

н и , а игралъ посредственно. Во всякомъ новомъ поющемъ голосѣ
(а голоса эти являлись рѣже съ каждымъ годомъ) пѵблика ждала
Паганиніевыхъ совершенсгвъ, но совершенства сразу не сказывались, и публика переставала слушать и голоса умолкали прп шиканьи остроумныхъ рецензентовъ. А такіе рецензенты являлись
сотнями. Дѣйствительно, смѣяться надъ поэзіею весьма легко и
выгодно. Для дѣльнаго слова объ учоной кн и гѣ надо знать науку,
для разбора сноснаго романа илн повѣсти не совсѣмъ глупой, потребно имѣть хоть какой нибудь эстетическій взглядъ, — ио для
глумленія надъ стихотвореніями требуется лишь бойкое перо и
безсовѣстность передъ слабымъ.
И тутъ-то стали появляться ш утки, <і>ельетонныя разглагольствованія и совѣты начинающему дѣятелю, и насмѣшки надъ луною, и диѳирамбы о старомъ времени, когда за ѵдачное стихотвореньице давалась слава, и ребяческое заключеніе о томъ, что теперь мы уже н е .тѣ , о том ь, что мы серьозные люди, о томъ, что
въ душ ѣ нашей возникаютъ великіе вонросы! На сколько все это
вредоносное вліяніе могло отразиться на публикѣ? На сколько теперешній нашъ читатель охлажденъ къ дѣлу поэзіи? Достаточно
ли исправіілн дѣло новая реакція противъ недавняго, ультрареальнаго воззрѣнія на стихотворцевъ и і і х ъ значеніе? Участь
кни ги г. Фета будетъ отвѣтомъ на вопросы наши. Полагаемся на
здравый вкусъ рѵсской публики, на сочѵвствіе нынѣшнпхъ цѣнителей литературы, п будемъ ждать результата, не безъ значительнаго любонытства.
Вернемся теперь къ самому поэту, и постараемся по мѣрѣ
силъ нашихъ высказать кое-что о значеніи его произведеній. Вся
масса читателей, послѣ прочтенія ны нѣ нзданныхъ стихотвореній,
должна раздѣлиться на три разряда. Первый разрядъ читателей
не ощутитъ никакого удовольствія прн чтеніи іі отложитъ книгу
въ сторону, но не осудитъ автора, ибо имя его уже пользуется
почетною нзвѣстностью. Такихъ чптателей мы оставнмъ въ покоѣ,
не обвиняя пхъ ни мало: ежели я могу не любнть музыки, если
мой сосѣдъ холоденъ къ живописи, отчего же нріятель моіі и моего сосѣда не нмѣстъ права быть холоднымъ къ стихотворной
поэзіи? Въ подобныхъ случаяхъ лѵчше всего быть откровеннымъ
н не скрывать своихъ вкусовъ: понпмапіе хороінііхъ стиховъ не
есть еще необходнмая принадлежность всякаго хорошаго человѣка;
наука поэзіи есть наука своего рода, къ которой мое сердце можетъ не лежать также, какъ оно не лежитъ, папрпмѣръ, къ
хнмін н механнкѣ. Второй разрядъ, состояшій изъ людей зоркихъ,

развитыхъ н много испытавшнхъ, да сверхъ того нросвѣтленныхъ
многостороннимъ литературнымъ воспитаніемъ, отдастъ г. Фету
всю справедливость, полюбитъ его вполнѣ, если еще не успѣлъ
давно къ нему прнвязаться, — къ этому разряду, конечно, примкнутъ лучшіе наши литературные дѣятслпнлица.сближ енны ясъ
■' ііонятіямн артистическаго круга. Этому разряду неэачѣмъ много
говорнть про Фста: онъ зиаетъ его болѣе насъ, любитъ его еще
болѣе, чѣмъ мы любимъ. Остается третій разрядъ читателей, н
разрядъ самый многочисленный ( числительность его бѵдетъ завнсѣть отъ успѣха книж кн ны нѣ появившейся). Къ третьему разряду подойдутъ всѣ т ѣ читатели, которые, съ наслажденіемъ чнтая поэта нашего, не выяснятъ себѣ его значенія, не будутъ въ
силахъ охарактеризовать словомъ того наслажденія, которое онн
вынесли послѣ чтенія. Не одни очень молодыс л ю д і і , не однѣ
мечтательныя дѣвѵш ки, не одни лица, мало привыкшія къ чтенію,
составятъ этотъ третій разрядъ — въ него войдутъ люди очень
опытные и искушенные въ дѣлѣ поэзіи, іі очень глѵбокомысленные, и очень осторожные. Самъ поэтъ новъ и оригиналенъ, муза
его глубока и по временамъ туманна. Надъ многнмн стнхотворенія.ми Фета надо бѵдетъ задѵмываться— тѣмъ эти стнхотворенія и
іірекрасны. Замѣткн нашн набрасываемъ мы для третьяго разряда
Фетовыхъ чнтателей іі почитатслей. Имъ постараемся мы, въ сжатомъ видѣ, разъяснпть нашъ собственный взглядъ на музѵ Фета,
н поучая по возможности читателя, мы не прочь поучиться и
сами.
Пусть теперь каждое изъ лнцъ, съ наслажденіемъ прочитавшихъ то плн другое стихотвореніе изъ новой книж ки г. Фета, ностарается выясннть себѣ смыслъ только что нмъ испытаннаго наслажденія.*Съ помощыо какой снлы, съ номощью какой особенностн нашъ поэтъ произвелъ свое дѣло, остановилъ вниманіе читатсля, заставнлъ его сердце бнться сильнѣе? Очевидно не обнліемъ
ш іѣш няго интереса, не драматизмомъ опнсанныхъ событій — таки хъ достоинствъ отъ н о э з ііі не требуется. Равнымъ образомъ у
г. Фега не находнмъ мы ни глубокпхъ міровыхъ мыслей, нн осгроі ѵмныхъ аФорнзмовъ, нн сатирическаго направленія, ші особенной
страстностн въ нзложенін. ГІоэзія его состонтъ нзъ ряда картинъ
нрироды, изъ антологнческихъ очерковъ, нзъ сжатаго пзображенія немногихъ неуловимыхъ ощущеній души наіией. Стало
быть сердцс чнтателя волнѵется отъ вѣрности этихъ картинъ
природѣ, отъ мастерского исполненія антологическихъ очерковъ
отъ умѣнья поэта ловнть неѵловнмое, давать образъ н названіе

тому, что до него было ш ічѣмъ і і н ы м ъ , какъ смутнымъ мимолетнымъ ощущеніемъ душн человѣческой, ощущеніемъ безъ образа и
названія. Но знаетъ ли человѣкъ о томъ, какую великую роль въ
сго яіпзни играютъ мнмолетныя духовныя ощущенія, какъ сильно
сплетаются онч съ его существованіемъ, какъ крѣпко помпятся
онѣ, какъ треиещетъ душа его при каждомъ о нихъ иамекѣ? Сила
Фета въ томъ, что ноэтъ нашъ, руководимый своимъ вдохновеніемъ, умѣетъ забираться въ сокровеннѣйшіе тайники души человѣческой. Область его не велика, но въ ней онъ полный властелннъ, неспособный бояться никакого совмѣстничества.' Вдохновеніс н вѣра въ силу вдохновенія, глубокое пониманіе красотъ
природы, сознаніе того, 'іто проза ж и з н і і кажется прозою лишь
для очей непросвѣтленныхъ поэзіею — вотъ особенности г. Фета,
обличающія ві> немъ поэта несомнѣннаго, чистаго, несиособнаго
къ скептицизму или колебанію въ свосмъ призваніи. ( Сверхъ того
у поэта нашего есть еще два драгоцѣнныхъ качества — зоркость
взгляда, разгадываюіцаго поэзію въ предметахъ самыхъ обыкноі енныхъ и неотстѵпное уиорство пъ творчествѣ, неуспокопвающееся до т ѣ х ъ поръ, пока данный и подсмотрѣнный поэтическій
.чоментъ не переданъ съ безграннчной в ѣ р н о с т ь ю / Любопытно
слѣдить за тѣм ъ, какъ иногда г. Фетъ относится къ поэзіи его
норайившеЙ, иоэзіи, 'просящей воплощенія, требуюіцсй словъ н
размѣра для ея уловленія. Онъ кидается на свой предметъ, какъ
орелъ на добычу и очень часто схватываетъ сго съ перваго разу,
ехватываетъ вполнѣ, возсоздаетъ его небольшнмъ количествомъ
словъ, къ которымъ величайшій иоэтическій геній не съумѣетъ
приладить одного лишняго слова. Но иногда дѣло, по неуловимостп предмета, идстъ иначе. Поэтъ борется со своей тэмою, какъ
съ упорпымъ противникомъ, пытается передать свои чувства музыкой стиха, смѣшиваетъ туманъ съ свѣтомъ и тѣпью , и иногда
остается побѣжденнымъ, но чаще оканчиваетъ свою задачу съ
безпримѣрнымъ усиѣхоыъ. Этимъ-то пѵтсмъ объясішемъ мы значеніе Фетовой дѣятелыюсти во всей ея совокунности, обиліс прежннхъ стнхотвореній слабыхъ по нсполненію, еще ббльшее количество другихъ вещей, въ которыхъ прслестная поэтическая искра
чуть брезжетъ иосреди тумана и нестройнаго хаоса. Но въ книж к ѣ , которая теперь лежитъ передъ читатслсмъ, нѣтъ произвсдеиій слабыхъ или недодѣланныхъ. Тѵтъ видимъ мы поэта нашего
нобѣдіггелемъ на всѣхъ пунктахъ. Здѣсь исуловимое является
схваченнымъ: поэзія воплощена въ гармоническое слово, тѵманнѣйшіе моменты нашей жизни разъясиены н отдѣлеиы отъ тума-

на. Въ кн и гѣ свонхъ стихотвореній ны нѣ изданныхъ, Фетъ является тѣмъ, чѣмъ всегда долженъ быть поэтъ могущественнаго
дарованія, то есть человѣкомъ зрячимъ по преимущсству, истол*
кователемъ нашей житейской поэзін.
Взглянувши на все дѣло съ вышеіюказанной точки зрѣнія, мы
безъ труда выяснпмъ себѣ всѣ особенности Фетовской поэзіи н
м алотого— бѵдемъ способпы анализировать самое наслажденіе, ею
доставленнос. Поэтъ уясняетъ намъ мимолетные порывы собственныхъ сердецъ нашихъ, передъ той или другой сценой природы,
выговариваетъ то самое, что мы сами сказать бы хотѣли. Онъ
даетъ слово и голосъ восхитительнымъ грезамъ давнозабытаго
дѣтства нашего, онъ говоритъ своему чнтателю (если этотъ читатель не чуждъ поэзіи): «вотъ что душа твоя чувствовала въ минуты хандры, въ сладкія лѣтнія ночн, вт> зимнюю вьюгѵ, воті.
отчего нменно билось твое сердцс прн приближеніи весны, вотъ
какія черты поражали тебя въ степп вечеромъ, на снѣжной полянѣ,
залитой луннымъ сіяніемъ. Я не выдумываю моихъ напѣвовъ, я
пхъ угадываю. Тамъ, гдѣ я угадалъ, твой глазъ тумапится слезой
и ссрдцс твос бьется спльнѣе, н поэтнческія ощущснія нагоняютъ
на тсбя сладостную дрожь н весь ты начинаешь порываться къ
прошломѵ». 11 надо признаться, для ѵгадыванія тоичайшихъ отно- •
шеній дѵши человѣческой къ окружающему ея міру, для подсматриванія химнческой связи (просимъ прощенія за метаФору) между
всѣмъ сущсствомъ нашимъ и чудерами видимой природы
мы не
знаемъ поэта щедрѣе одареннаго. Міровымъ, европейскимъ, народнымъ поэтомъ Фетъ никогда не будетъ; ка къ двнгатель и просвѣтитель онъ не совершитъ иути , пройденнаго великимъ Пушки-^
нымъ. Въ немъ не имѣется драматнзма н ширнны воззрѣнія, егб
міросозерцаніе есть міросозерцаніе самаго нростого смертнаго, его
вдохновеіііе не выдержитъ нродолжительнаго напряжснія. Но сами
эти условія, отдаляя г. Фета отъ стези поэтовъ подобныхъ II ѵшкинѵ, Шиллеру, Байрону, навѣки укрѣпляю гъ за нимъ его собственную область, въ которой, какъ мы уже сказалн выше, нѣтъ
ѵ него нн сверстннковъ, пн соперншювъ. Псредъ лицомъ вѣчно
спокойной антологнческой древности, па едннѣ съ прелестями
лрнроды, подъ вліяніемъ немногосложныхъ, но нѣж ны хъ ощущен ій , г. Ф е тъ — поэтъ самаго высшаго разбора. Подъ стихотворе^
ніемъ. которымъ начннается книж ка, ( 0 , долго буду я въ молчаньи ночи тайной ) имя ІІуш кнна не возбудило бы н и ка ко го \
імдивленія въ читателѣ; мастерской, песлыхашю-прелестный анто-^
логическій очеркъ «Діапа» сдѣлалъ бы честь перу самого Гёте, въ

блистатсльнѣйшій псріодъ для германскаго олиапійца. Въ нашемъ
отзывѣ нѣтъ и тѣнп преувеличенія, хоть не одному читателю онъ
можетъ показаться преувеличеннымъ. Выписываемъ оба стихотворенія въ знакъ того, что не боимся принять на себя полнѵю отвѣтственноеть за свой отзывъ.
1.
0 , долго буду я, въ м оіч аиьн оочн таВпой,
Ковариы й лепѳтъ тв о й , ѵлы бк)', взоръ случайвой,
П ерстам ъ по слуш н ую волосъ тустую прядь
И зъ иы слѳй взгоп я ть, и снова прпзы вать:
Д ы піа по ры висто , одпвъ, пи кѣмъ ве зр н и ы іі,
Досады в стыда румяпам в палнм ы й,
И сва ть хо тя одной загадочной черты
В ъ с ю в а х ъ , к о то р ы я произвоспла т ы ;
Ш е п т а т ь в поправлять былыя пы ракенья
Р ѣ че й мопхъ съ то б о іі, н сволненны хъ смущ епья.
И въ опья не віи, н аперекоръ у и у ,
За вѣтны м ъ пменемъ буднть иочвую тьм у.

2.
Б о гвн п д ѣвственвой о круглы я черты ,
В о всемъ величін блестящ ей ваготы ,
Я ввдѣлъ ме-кь деревъ падъ яспы м и водами.
Съ продолговатымн, безцвѣтны мн о ч а м в ,
В ы с о ко поднялось о ткр ы тое чел о,
Е го иѳдвижностью внимавье о б л е гю , —
И дѣвъ м о іе в ію въ тяжелы хъ мукахъ чрева
Ввпмала чутвая п ваменвая дѣва.
Н о вѣтеръ на зарѣ мѳжду лнстовъ п рон икъ ,
К а чп улся на водѣ богини ясиы й ликъ ;
Я ждалъ — она пойдетъ съ колчапоиъ п стрѣлами,
М олочпой бѣлизной мелькая мсжь древами,
Взнрать на сониыИ Р им ъ , на вѣчпы й славы градъ,
Н а желтоводпыН Т н б р ъ , ва гр ун п ы колоппадъ,
На с т о гн ы д л и н п ы ѳ ... Но мраиоръ иедвпашмыІІ
Бт.лѣлъ пѳредо мной кр асоіі непостихш моіі.

Въ обоихъ стихотвореніяхъ каадое слово на своемъ мѣстѣ,
каждая подробносгь дышетъ пзящсствомъ. Всѣ силы, всѣ средства
поэта направлены на одинъ пунктъ и совокупностью своего дѣйствія создаютъ передъ читателемъ картины безпримѣрно поэтическія. Тѵтъ нечего замѣтить, нечего поправііть, нечего пожелать
даже — п содержаніе, н картшіность, н жизнь, и музыка стиха, н
мастерская постепенность рѣчи, н великолѣпныя заключительныя

строки, всс это само нросцтся въ иамять, все это говорптъ нашему
сердцу.
Въ двухъ вышеприведенныхъ нами стихотвореиіяхъ г. Фетъ
беретъ сцены н моменты, удобные для персдачи. Трудъ его можетъ
показаться легкпмъ въ нѣкоторомъ смыслѣ. Описагь прерывистымъ, страстнымъ стихомъ оіцущенія влюбеннаго юноши посреди
молчанья ночи тайной, ясными образами возсоздать впечатлѣніе,
производимое мраморною статуей Діаны у снящихъ водъ, между
зеленью, можетъ поэтъ не очень тонкаго разбора. Сюжеты ясны
н неизбиты, и хъ поэзія сама просится наружу. Изслѣдуемъ же манеру господина Фета надъ задачами болѣе трудными, надъ темами
ііл и прозаическими или прибліш ающимися къ обіцему мѣстѵ.
К то , напримѣръ, изъ нашпхъ поэтовъ не описывалъ заката
солица въ тихій лѣтній вечеръ, кто не вдохновлялся видомъ цвѣтущей степи и не пробовалъ возсоздавать ясными изображеніяы іі ощущеній, производимыхъ подобными сценами природы на нашу
душу? Для того, чтобъ по этой части сказать что нибудь особенное, надо быть художиикомъ по преимуществу. На русскомъ язы кѣ
мы знаемъ безконечное число стихотвореній такого рода, между
ними несомнѣнное первенство принадлежитъ отрывку изъ «Онѣгина»
съ описаніемъ Татышпна нерехода вечеромъ къ домнку Евгснія.
Лермонтовъ въ своемъ знаменитомъ стихотвореніи.^какъ часто,пестрою толпою окруженъ», рисѵетъ намъ изображеніе не менѣе
плѣнительное: старый барскій садъ въ часъ вечерней зари, аросвѣчивающей сквозь листы темной аллеи, въ виду пруда подернутаго зеленой сѣтью травъ и разрушенной теплицы. Иослѣ подобныхъ безсмертныхъ картинъ, трудно создать что либо къ нимъ
приближающееся. Но г. Фетъ, всегдачуждый подражанія, пробѵетъ
перенести насъ въ степь вечеромъ. II онъ выполняетъ свою тему
блистатслыіымъ образомъ:
К л уб ятся т у ч и , млѣя въ блескѣ аломъ,
Х отятъ въ росѣ пон ѣж н ться поля,
Въ послѣдны разъ, за третъимъ переваломъ
Пропалъ ямщикъ, звеня и ие пыля.
Н н гд ѣ жилья нѳ вндпо иа пр о сто р ѣ ,
Вдалн огпя иль пѣ сп и — и не ждеш ь!
В се степь да отопь. Безбрежпая, ка къ море,
В олнуется а налнпаетъ рожь.
За облакомъ, до полоогты с к р ы т а ,
Луна с о ѣ т и т ъ еще не смѣетъ днемъ.
Б о тъ ж укъ озлетѣлъ и щ о ж у ж ж а л ъ сердито,
Б о т ъ лунъ проплылъ, пе шсоеля крыломъ.

Лоирылись нивы е ѣ тью золотистоВ ;
Тамъ перепелъ о тк л ж н у л с п одали,
И САшиу я — въ ш л о ж и т ь роеистой
Въ полюлоса скрыпятъ коростели.
Ужь сумракомъ пы тливы й взоръ обмапутъ,
Среди те п л а прохладой стало дуть.
Луна чн ста . В отъ съ иеба звѣзды глянутъ,
И ка къ р ѣ ка засоѣтнтъ млвчный путь.

Перечитавши это стііхотвореніе, ничего не теряюіцее возлѣ вещей Пушкина и Лермонтова, мы тотчасъ же увидимъ іі оцѣнимъ
отличительные признаки поэта нашсго.\уОнъ весь живетъ моментолъ имъ схваченнымъ, онъ какъ бы отрѣиіается отъ своей личности и возсоздаетъ поразившую его картину, ие выпуская изъ
нея малѣйшей нодробноста^Пушкинъ, какъ художникъ блпзкій къ
гсніалы ю сти, набрасываетъ свое создаиіе небольшимъ чнсломъ
штриховъ неподражаемо вѣрны хъ, а затѣмъ оставляетъ читателя
работать своимъ воображеніемъ. Лермонтовъ вноснтъ свои личныя
воспоминанія, свою собственную поэтнческѵю грусть въ строки, о
которыхъ мы говорилн. Г. Фетъ, устѵпая обоимъ поэтамъ въ шпринѣ кисти, въ энергіи замысла, восполняетъ неравенство черезъ
группированіе п отдѣлкѵ подробностей. Онъ схватываетъ всѣ мелкія черты, характеризующія вечеръ въ степи, онъ упоминаегъ о
взлетѣвшемъ ж у к ѣ и о коростеляхъ, скрипящихъ въ росистой ложбинѣ, онъ ирилаживаетъ складъ своего стиха къ общему тонѵ
произведеній, іі резѵльтатомъ своего труда можетъ гордиться по
справедлнвости. Степь вечеромъ залегаетъ въ душу чнтателя н
_остается въ ней н а в ѣ ч н о ^
Не смотря на нѣкоторѵю неправильность въ язы кѣ, отъ которой г. Фетъ едва ли когда нибудь отдѣлается, авторъ нами разбнраемой кни ж ки въ высокой степи обладаетъ еще одной особенностью, рѣдкою въ н ы н ѣ т н и хъ поэтахъ, а нменно высокой музыкальностью стиха. ІІе многіе нзъ нынѣ живущ ихъ слѵжителей Аноллона до такой степени разумѣютъ значсніе музьгки словъ, не многіе умѣютъ выбирать столь удачно размѣръ для своихъ произведепій. Въ этомъ отношеніи нашъ поэтъ чутокъ и тонокъ. У него
ссть вещи, бьющія въ цѣль по одной своей музыкѣ. Стихами г.
Фета можно зачитываться до головокруженія; въ нихъ есть нѣчто
обаятелыюе, звучащее какъ струиы, волнующес сердце, какъ изйіцная музыкальная с и м ф о н ія . Высчитывать стихотворенія такого рода
было бы слишкомъ долго, ибо мы не знаемъ стихотвореній г. Фета, составленныхъ немузыкально. Для успекоенія совѣсти укажемъ

на вещь «Растутъ, растутъ причѵдливыя тѣни» на — «Людиспятъ,
пойдемъ въ тѣнисты й садъ», на «Ссренаду» (Тихо вечеръ догараетъ ) , на романсы «Спи, еще съ зарею» и «На зарѣ ты ее не
бѵди», уже положенныя на музыку, которая, при всѣхъ своихъ достоинствахъ, едва лн стоитъ мѵзыки словъ, написанной самимъ
поэтомъ. Но не можемъ* отказать себѣ въ одномъ удовольствін
нерепечатать одно произведеніе, менѣе другихъ замѣченное цѣнителями, но ио нагаему мнѣнію поражающее своей муэыкальностью,
далеко уходящею за границы, до которыхъ когда либо добиралась
современная поэзія послѣ Пушкина.
Т ы с п и ш ь одииъ, забы тъ па м ѣ стѣ диком ъ ,
С таринны й м онасты рь!
Твой сводъ у п а іъ ; кр угом ъ летаю тъ съ крикоыъ
Сова п петопы рь.
И с т о к о іъ нѣтъ, и свищ етъ вихорь ночи
Во впадииу окиа,
Да плющь растетъ , да устремляетъ очи
П олночпая луна.
И кт о -т о тамъ мелькаетъ въ св ѣ тѣ лувномъ,
Б лести тъ его уборъ —
И слы ш атся па пом остѣ чугуиаомт1
Ш а г п и звуки ш поръ .
И грустпую сим ф онію печали
Звучитъ во тьм ѣ о р га в ъ ...
Т о тихо все, ка къ будто вѣчно спали
И стѣ н ы п органъ.

Зная это стихогвореніе наизустъ, перечитывая его множество
разъ, мы до спхъ поръ не можемъ еще охладѣть къ э ф с к т ѵ , и м ъ
производимому. Это совершсннѣйшее музыкальное п о ііи гп о, не
только рнсуюшее передъ нашей Фантазіей величавую картннуразвалинъ, озаренныхъ луною, но еще сверхъ того уносящее нашѵ
душу въ отдаленнѣйшія областн, о которыхъ трѵдно говорить сухою прозою.
Теперь остается намъ встрѣтить г. Фета при самомъ спльномъ
развитіи его творческнхъ способностсй. Мы должны прослѣднть
за его дѣйствіями на уловленіе неуловимаго. Много можно и даже
должно говорить объ этой способности, много выписокъ изъ кииги
нами разбираемой должны бы мы сдѣлать по этому случаю,
но
времени у насъ будетъ ещс доволыю, и мы не прощаемся съ г.
Фетомъ на долго. Тенерь же мы ограничимся только небольшнмъ
указаніемъ самыхъ сильныхъ заслугъ нашего поэта. Всякій, кто
только жилъ, видѣлъ, чувствовалъ и подстерегалъ неопред'Влеішые

порывы своего сердца — обязанъ прпвѣтствовать автора лежащей
передъ нами кни ги — какъ поучптеля н объяснителя. Каждому
изъ насъ, людей нс совершенно очерствѣлыхъ душою, Фетъ имѣетъ
сообщпть многое и многое. Ему открыта, емѵ знакома область, по
которой мы ходпмъ съ замнрающимъ сердцемъ и съ полѵзакрытымп
глазами: эта область— область поэтическихъ ощущеній душн человѣ-'
ческой. Наши дѣтскія воспоминанія, наши дѣтскіе страхи, наши сладк ія ощѵщенія въ часъ занимающагося утра п въ темную ночь, озареннѵю звѣздами, — наши свѣтлыя мыслп посреди сельскаго затишья, наши волненія передъ свиданіемъ съ первою возлюбленною,
наши минуты хандры и минуты порывистой веселости — все это
олицетворено, высказано, слито съ образамн н музыкою стиха.
Если кто изъ пасъ, читая кн п гу стихотвореній г. Фета, ничего не
увидитъ п пнчего не прнпомнитъ — значитъ ему никогда не надо
чптать стпхотвореній. Умъ отказывается вѣрить, что нашъ поэтъ,
па такомъ маломъ количествѣ страницъ, въ тоненькой к н и гѣ съ
широкими полями, могъ наговорить намъ столько свѣтлаго, столько новаго, столько нетронутаго, столько перечувствованнаго! Чего
нѣтъ въ его кн н гѣ, на какш стороны тихой русской поэзіи не даетъ
она отголоска? Какихъ картинъ не набрасываетъ передъ намп авторъ, въ произведеніяхъ короткпхъ и сжатыхъ, нногда немного
туманныхъ, иногда краткихъ до страниости! II цѣль его болѣе чѣ.мъ
достигнута. Мы видимъ передъ собою родныя снѣговыя поляны,
занесённуто снѣгомъ ракиту возлѣ ветхой калитки, изъ которой
выбѣгаетъ гадающая дѣвуш ка съ вопросомъ: «какъ тебязовутъ?»
— мы присутствуемъ нри народныхъ гаданіяхъ, мы слѣдимъ за
тѣмъ, ка къ снѣговыя поляны таютъ п разрушаются, какъ душнстая весна начинаетъ вѣять крыломъ, мы слышимъ громъ телеги
по еще замороженному пути, мы переплываемъ Днѣпръ въ половодье, мы бродимъ у морского берега, за которымъ заливъ разкпдывается серебряною ризою. И кромѣ того, сколько еще картинъ,
сколько ещс воспоминаній, сколько еще поэзіи, въ которой древняя
пластика идетъ слѣдомъ за германской туманностью, чисто русская
картина смѣняетъ страстный лепетъ, обращенный къ 0<і>елііі! Г.
Фстъ чуетъ поэзію ж изни, какъ страстный охотникъ чуетъ невѣдомымъ чутьемъ то мѣсто, гдѣ сму слѣдуетъ охотнться. Никакая
трудность задачн, никакая тонкость ощущенія не нугаютъ поэта
нашего, его слово въ нѣкоторомъ отношеніи выше обыкновсннаго
иоэтнческаго слова — такъ мѣтко и далеко оно бьетъ въ свою
цѣль. Люди, хорошо знающіе артиллерійское дѣло, разсказывали
намъ нс разъ, что прн пробѣ огромнаго количества самыхъ обык-

новепныхъ р уж е й , всегда выдается одно такое, которое кидаетъ
пулю втрое и вчетверо далыпе, чѣмъ другіс стволы, сдѣланные на
одномъ н томъ же заводѣ, изъ однихъ и тѣхъ же матеріаловъ,—
подобныя ружья тотчасъ же пріобрѣтаются охотниками и цѣнятся
страшно. На чемъ основано такос отличіе боя, такая Ф антастическая неправильность? Талантъ г. Фета во многомъ напоминаетъ
намъ оружіе, о которомъ сейчасъ говорилось: оттого нашего поэта
можно изучать, имъ можно наслаждаться, но подражать ему нѣтъ
никакой возможности.
Все сейчасъ нами сказанное, должно быть подкрѣплено прнмѣрами и конечно, за примѣрами остановки не будетъ. Покажемъ
же нѣсколько разъ, какъ силенъ г. Фетъ въ борьбѣ съ неуловивымъ, а затѣмъ предоставимъ остальныя изслѣдованія самому читателю. Вотъ, напримѣръ, стихотвореіііе, о которомъ невозможно
не вспоминать въ часы лихорадочной бсзсонницы, въ глухую безпокойную ночь, подъ вліяніемъ смутныхъ ночныхъ грезъ, иногда
налетающихъ на человѣка. Содержаніе вещи сумрачно-неуловимо,
какъ таинственный полумракъ междѵ разсвѣтомъ и утренней мглой,
но нослѣ стпховъ, его характеризующихъ, оно кажется и точнымъ,
и понятнымъ, и сейчасъ только прочувствованнымъ.
П олуночи ы ѳ образы рѣ ю тъ ,
Б іе щ у т ъ и скр а и и яр ко въ п о ть м а гь ;
Н о глаза р а з іи ч и ть п ѳ ум ѣ ю тъ —
М н о го л ь -и іъ оа тревож пы хъ к р ы іа х і.
П о іу п о ч п ы е образы стопутъ ,
К а к ъ б оіь н ой въ утомительвом ъ спѣ,
И вслпы ваю тъ, и стопутъ , п т о п у іъ ;
Н о о чем ъ это сто н угь опѣ?
П олун очпы е образы в о ю т ъ ,
К а к ъ дужовъ и спугавш ійся пёсъ ;
Т о пахлы иутъ, то бездпу о т кр о ю іъ ,
Ка къ волпа обоаж аеіъ уте с ъ ...

Какая Фантазія н какая правда, какая смѣлость и какая строгость йсполненія! Цѣлая тревожная ночь въ этихъ двѣнадцатп строчкахъ! Теперь возьмемъ другую ночь н другос ощущеніе, несраві.енно отраднѣйшее. Поэтъ идетъ по старому рыцарскому Рсвелю,
ночью, послѣ представлепія Веберова Фрейшица. Душа его полиа
впечатлѣніемъ отъ оперы; старинныя зданія, раскиданныя по неровной мѣстности, будто тѣснятся по узкимъ улицамъ; небеса,
посеребренныя луною, сверкаютъ надъ головой, какъ ясная, нешнрокая рѣка, н гдѣ-то вдали на высотѣ, на освѣщенномъ балко-

нѣ, раздаются пѣвучіе звуки рояля. Все нами сказаннос въ прозѣ, схвачено и пересказано поэтомъ. Впечатлѣніе, имъ пспытанное,
безъ всякой утраты передается душ ѣ читателя, н волшебною сплою пѣснп передъ нами рисуется и старый городъ, іі ѵзкая линія
серебряныхъ небесъ между древнимп домаыи, блестящій балконъ
иа воздушной вы сотѣ, н звукп музыки будто къ намъ доносятся.
И собственныя воспомннанія, выхлынувъ изъ глубины дѵши нашей, идутъ слѣдомъ за поэзіей, навѣянною стихотвореніемъ. Нто
изъ насъ не застапвался ночью, слѵшая мѵзы ку въ какомъ шібудь
старомъ городѣ? — кто не уходилъ изъ театра и не заѣзжалъ въ
гости къ Шнллеру, ііо великолѣпному выраженію Гоголя?
Продолжая обозрѣніе наше, мы невольно придемъ къ стихотворенію «Пчелы», одному изъ самыхъ фетовскихъ во всемъ собраніи. Смѣло можно сказать, что на рѵсскомъ язы кѣ еще не бывало
подобнаго изображенія весенней нѣги, доходящей до болѣзненностп,
смутныхъ душевныхъ порывовъ, не поддающихся даже тѣни анализа прозаическаго! Намъ кажется, что поэтъ, написавши подобное стихотвореніе, не могъ не ощѵтить нѣкотораго недовѣрія къ
своей музѣ — такъ тонокъ и неудобовыражаемъ предметъ имъ
взятый, такъ оригинальна манера, съ помощью которой умѣлъ онъ
воплотить въ слова все тонкос и неудобовыражаемое въ своей темѣ.
Перечитайте это стихотвореніе со вниманіемъ н вы поймете отчего
мы такъ стоимъ за званіе ѵгадчика поэіи, рданіе, которое принадлежнтъ г. Фету, по препмуществу, изъ иисла всѣхъ современныхъ
намъ поэтовъ, какъ русскихъ, такъ и иностранныхъ.

Много могли бы мы сказать о другихъ произведеніяхъ поэта
нашсго, вдохновленныхъ тѣмъ же духомъ и тѣми же побужденіями, но мы н такъ уже позволнли ссбѣ много выписокъ. Пусть любители новаго въ поэзіи сами прочитаютъ «Узника», въ которомъ
псредано восторжснное ощущеніе затворника иередъ блпзостью
евободы н моря, стихотвореніе «Постой! здѣсь хорошо! зубчатой и широкой...» разительно прекрасное по стиху и по темѣ,
которую мы не въ силахъ изобразить прозаическимъ словомъ, и
порывистый весенній гимнъ «Ужь всрба вся пушистая», и «Больного», и стнхотвореніе «Люблю я пріютъ вашъ печалыіый» — проникнѵтое всей поэзіею сельскаго спокойствія. Многое еще моглн
бы мы назвать въ к н и гѣ , но г. Фетъ не иуждается въ рскомендаціяхъ. Лучше будетъ, если мы, заключая нашѵ рѣчь о дарованіи
поэта на персдачу неѵловимаго въ жизненной иоэзін, кончимъ наш у рецензію послѣдней выпиской, послѣднимъ произведеніемъ истннно волшебнымъ по своей силѣ, оригиналыюсти и стремительности. Хвалить стихи подобнаго рода ночти что непозволительно,
ана.іизировать ихъ также нсвозможно, какъ аналпзировать нной
плѣнитслыіый сонъ, повергающій чсловѣка въ восторженное состояніе и залегающій въ его память на долгія лѣта. Подобные сны
даются разъ или два въ жизни; подобныя стихотворенія рѣдко пишутся и самыми могучими поэгами. Это не жизнь и не Фантазія,
не нризракъ и нс дѣйствителыюсть: это восторженная греза, навѣянная безпредѣльной любовью н безпредѣльнымъ чарованіемъ
майской лушюй ночи.
Ф А Н Т А 3 1Я.

П р о п зд у о і г то ски я и л ѣни ,
Одивокая жизиь ое мила,
Сердце ноетъ, слабѣю тг к о л ѣ н и . .
Въ ка *д ы й гв о з д и кі д уш исты іі сиреии,
Распѣвая, вползаетъ п ч е л а ...

М ы одии; изъ сада въ стекла оконъ
Свѣтнтъ м ѣ с я ц ъ . . . тускл ы паш п св ѣ ч и ;
Т вой д у ш и с іы й , твой послуш пы іі локонъ,
Развиваясь, падаетъ на плечп.
Ч то жь ыолчимъ мы ? нли самовлаетпо
Ц арство т и ю й , свѣтлой почи мая?
Иль поетъ п ярко такъ и страство
Соловей, надъ розой изиывая?
Иль проснулись пти ч кн за кустам н,
Т амъ, гдѣ вѣтеръ волы халъ п іъ гн ѣ зд ы ,
И дрожа ревшоыми лучами
Б лиже, ближе къ намъ нисходятъ звѣзди ?
ІГа суку извилистомъ и чудномъ
Пестрыхъ сказокъ пышная ж и лица,
В ся въ оімѣ, въ сіяньи изумрудномг,

ДаИ хоть выду я въ чистое поле,
Иль совсѣмъ потернюсь въ л ѣ с у . . .
Съ каждымъ шагомъ пе легче на волѣ,
Сердце п ы ш етъ все болѣ и болѣ,
Т о чп о уголь въ груди я песу.
Н ѣ тъ , посто й же! съ тоскоіо моею
З дѣсь разстанусь. Черем уха с п н тъ . .
А х ъ , опять зти пчелы подъ п е ю !
И пикакъ я попять пе умѣю
Н а цвѣтахъ ли, въ уш ахъ лн звенптъ.
т. ѵп.

9

Надъ еодой качается ж а р ъ -п т и ц а ;
Тасписныя раковини блсщутъ

-

Въ перелиоахъ чудной позолоти,
До луны ж е м чуж ной тьн ой мсщутъ
И алмазной пылью водометы;
Листъя полны соѣтлыхъ наспкомыхъ,
В се р а с те т ъ и р в е т с я вонъ изъ мѣры ;
М ного сяовъ пр о н о сится зпаком ы хъ
И на еердцѣ много сладкой в ѣ р ы ;
П ереходатъ радужны я кр а с кн ,
Раздражая око свѣтомъ лож вы м ъ ;
М н гь е щ е ... н нѣтъ волш ебной ска зки ,
И душа опять подва возмож ны мъ.
М ы одпи; изг сада ог стекла оконъ
С о ѣ ти т ъ мѣсяцъ... тускл ы наши свѣчи;
Твой дугиистый, тв о й послуиіный локонъ,
Развиоаясъ, падаетъ на ш ечи.

Подобной высоной, безграничной, волшебной, изумительной
иоэзіи надо иоискать » поискать во всѣхъ евроиейскихъ литерагурахъ. Можетъ быть между читателями найдутся цѣнители, способные разобрать «Фантазію» по строкамъ и спросить очень серьозно о томъ — откуда могли взяться водометы и расписныя раковины,
свѣтлыя насѣкомыя и жаръ-птица, качающаяся на суку извилистомъ и чудномъ? ІІа ихъ замѣчанія и вонросы отвѣчать невозможно. Тотъ, кто самъ, въ свою молодость и въ майскѵю ночь,
возлѣ любимой женщины не грезилъ восторжснными грезами, не
видалъ Ф ан тастп чески хъ чудесъ и иризраковъ иоэтическаго міра, іш когда не согласится ііи съ наініімн нохвалами, ни съ нашими замѣтками.
Когда нибудь, въ свое время, мы поговоримъ и о слабыхъ сторонахъ Фетовой поэзіи, о нѣкоторой тѵманности и неправилыюстяхъ
въ язы кѣ нашего автора, объ ухищренномъ германскомъ элсментѣ
ноэзіи, отъ когорыхъ г. Фетъ не отрѣшился еще окончательно, и
такъ далѣе. Но тенерь намъ не до иогрѣшностей, тѣмъ болѣе.что
въ нихъ нѣтъ ничего положительно вреднаго таланту. Арабы, говоритъ наяъ Карлейль, веселятся въ день рожденія своихъ поэтовъ.
Отчего п намъ не позволить себѣ самаго свѣтлаго насгроенія передъ книжкою, которая дѣ.іаетъ столько чести русской литературѣ

и русской поэзіи?
1 856.

VI.
« З П М Н ІЙ П У Т Ь » , П О Э М А П. О Г А Р Е В А (« Р У С С К ІЙ В Ѣ С Т Н И К Ъ п ,

1856, $

6 ).

Г. Огаревъ — поэтъ того періода нашей словесности, который
не имѣлъ по'этовъ. Не многіе изъ ны нѣш нихъ читателей и литераторовъ могутъ припомпить въ точности, когда г. Огаревъ напечаталъ свое первое стихотвореніе, много ли и гдѣ оіп> работалъ,
имѣли ли его скромныя нѣснопѣнія уснѣхъ какого либо рода.
Поэтъ наіиъ пѣлъ лѣниво и не смѣло, рѣдко и какъ бѵдто разсѣянно, посредн общей холодпости къ дѣлу чистой поэзіи, въ бурномъ хаосѣ столкнувшихся теорій, при шумѣ полемикн и борьбы,
во время успѣха сатирическихъ. психологическихъ, ультрареальныхъ прозаиковъ. Если его стихотворенія когда нибудь выйдутъ
въ свѣтъ полнымъ собраніемъ, читатель прочитаетъ и хъ, какъ
произведенія поэта и новаго и стараго въ одно время,
а въ
ум ѣ памятлнваго цѣнителя промелькнетъ свѣтлое воспомішаніе о
неболыиомъ количествѣ истинно поэтическихъ вещицъ, давно-давно затерянныхъ въ журналыюмъ хламѣ, но въ свое время заставлявшихъ задѵмываться неодного человѣка, сочувствующаго изящному. Воспоминаніе о чемъ-то миломъ, слабомъ, грустномъ, меч- г
тательномъ ка къ -то поневолѣ сливается со всякимъ отзывомъ о
дарованіи и карьерѣ г. Огарева. Картнны, имъ изображаемыя, могли трогать только записиыхъ любителей поэзіи, масса читателей
не могла съ особеннымъ радѵшіемъ на нихъ любоваться. Описаніе
•гихаго лѣтняго вечера, знойнаго полдня в ъ л ѣсу, стараго, иустог©
дома, въ которомъ какъ-будто еще бродитъ тѣнь когда-то милой
женщины, лунной ночи и печальныхъ думъ, навѣянныхъ ея вліяніемъ — вотъ въ чемъ состояла болыиая часть вещей г. Огарева1.
И надо признаться, много тихой грусти, миого нѣжиой задумчивости было въ этихъ произведеніяхъ. До сихъ поръ намъ памятно,
слово въслово, одно изъ стихотворепііі нашего поэта; иазывается
оно, кажется, «Въ дилижансѣ»; когда оно было напечатано, о
.омъ, мы не можемъ сдѣлать даже предположенія. Въ сумерки,
поэтъ садится въ почтовую карету, нанолнснную незнакомыми нассажирами. Ихъ бесѣда ему не ио вкуЪу, онъ грустенъ и раздражителенъ, стукъ колесъ и безсмысленный говоръ сосѣдей причиняюгъ ему терзанія. Какъ вдругъ одна изъ женщинъ иоворотила
свое лицо къ свѣту — въ очеркѣ ея лица было что -то илѣна9*

тсльнос. . .

но пускай самъ поэтъ разскажетъ намъ всс происше-

ствіе.
И изъ -по д т. ш ія п к и ввхоя хо ко пъ тем пі.ій . . .
К а ко е сход ство! Б о ж ѳ ! Грудь ион
С тіісивл ась, холод-ь обдалъ т а іін ы й ...
О пять о в о , видѣпье преяіЕ ихъ дпей
Передо м вой лояввкло та къ случайно,
И я съ нея не моіъ свести очей,
у
Сквозъ т ь м у ілядя на ликъ едва п р и м ѣ тн ы іі ; і
Тревожно жизнь мою я повторялъ,
И спова бьиъ я молодъ, и пр и в ѣ тн о
Кругомъ съ улыбкой В о ж ій міръ взиралъ!
И я любидъ та къ полно в гхуб о ко ,
0 , какъ же я былъ счастхивъ въ 9тотъ раяъ!
И я бъ желалъ, чтоОъ иамъ еще далеко
Далеко было ѣ х а т ь , — чтобы насъ
Безъ о тд ы ха везла, везла ка р е т а .
И не имѣлъ бы э т о т ъ п у т ь кониа ,
И лучгигя я пережилъ бы л ѣ т а ,
Глядя на очеркъ этого ли иа!

Все это полно чувства и поэзіи. Стихотвореніе, часть котораго
мы сейчасъ выппсали, иоправилось намъ еіце по другой причинѣ.
Въ немъ было менѣе унылаго, недовольнаго, грустно-лѣпиваго
элемента, который безпрерывно и безпрерывно проявлялся въ другихъ стихотвореніяхъ г. Огарева, сообщая имъ печать однообразія и , что еіце хуж е, бсзсилгя. ІІослѣ стихотворенія, врѣзавшагося
намъ въ память и здѣсь частью выписаннаго, мы ѵже почти не
встрѣчалпсь съ небрсжной музой нашего ноэта. Она стала еще
лѣнивѣе прежпяго; а рѣдкія пѣсни ея сдѣлались еще ѵнылѣе. И
когда на сцену выстѵпилъ кр угъ поэтовъ ны нѣ дѣйствующпхъ п
ны нѣ пользуюіцнхся успѣхомъ, когда и читатель и критикъ стали
обращаться съ стихотвореніями гораздо деликатнѣе, нежели обращалпсь съ ними прежде, талантъ г. Огарева не откликнулся на
реакцію, въ пользѵ поэзін. Посреди голосовъ свѣж ихъ, силыіыхъ,
самоувѣренныхъ, иногда нестройныхъ, но во всякомъ слѵчаѣ громки хъ , едва-едва слышался лѣнивый шопотъ нашего поэта, шопотъ
какъ-будто насмѣшливый. Молодой поэтъ Майковъ могъ увлекаться природою и древнпмъ міромъ, Фетъ сочинялъ свон произведенія, исполненныя жизни и свѣжести, г. Щербина отправлялся
за вдохновеиіемъ бъ древнюю Грсцію, г. ІІолонскій изображалъ
намъ картпны Кавказа, всѣ эти поэты дѣйствовали горячо и бодро, но примѣръ не увлекъ старшаго ихъ собрата. Изрѣдка раз-

давалось со стороны г. Огарева какое-нибудь грустное стихотвореньице, какъ какое-то литератѵрное ш е те п іо т о г і. ІІо наконецъ
развіггіе ноэтической и журнальной дѣятельности разшевелило небрежпаго поэта. Первые номера «Русскаго Вѣстника» украсились
вещью, подъ названіемъ «Зимній Путь» поэта г. Огарева. Всѣ читатели прочитали «Зимній Путь» и «Зимній Путь» понравился всѣмъ
читателямъ. Никто пзъ критиковъ и даже праздныхъ Ф е л ь е т о н и стовъ не сказалъ дурного слова о талантѣ г. Огарева. Мвогія лица,
весьма развитыя въ поэтическомъ отношеніи, прочли «Зимній Путь»
по пѣсколько разъ и запомнили изъ него цѣлыя страницы. Иначе
и быть не могло, все произведеніе заслуживастъ своего успѣха.
Оно тепло и свѣж о , въ иемъ есть мастерскія картины природы,
два или три эпизода изъ временъ юности, набросанные съ талантомъ, наконецъ стііхъ его легокъ и граціозенъ, удобснъ для чтенія, удобенъ для памяти. Вслѣдствіс всѣхъ этихъ неоспоримыхъ
достоинствъ, «Зимній ІІуть» имѣлъ успѣхъ и имѣлъ бы успѣхъ
еще бблыиій, если бъ емѵ не вредила та странность въ дарованіи
г. Огарева, до которой мы лишь мимоходомъ коснулись въ началѣ
нашсго очерка.
Никакой поэтъ не можетъ суіцествовать безъ энергіи, безъ
того живого II нсобходимаго элемента, съ которымъ лѣниво-грѵстная муза г. Огарева нпкакъ не можетъ поладить. Подъ словомъ
энергія,’ мы разумѣемъ не пламенпость, не особенную Фактуру
стиха, дѣлающую стихъ желѣзнымъ и алмазпымъ (любпмые эпитеты старыхъ критиковъ), дажс не выдержанность манеры, даже
не трудолюбіе, такъ необходимое н первокласснымъ геніямъ. Подъ
словомъ поэтическая эиергія мы разѵмѣемъ уоѣжденіе самого поэта
въ томъ, что онъ имѣетъ право жить н пѣть во весь свой голосъ
свершая тѣмъ прпэваніе, ему -данное отъ природы. Для человѣка,
одареннаго поэтичсскою энергіею, слово муза есть не пѵстая выдѵмка изъ старой миоологіи, для него вдохновеніе суіцествуетъ не
въ видѣ метаФоры, придуманной классикамп, а въ Формѣ духовнаго ощѵщепія, и знакомаго, п понятнаго, и уважительнаго. Поэтъ
энергическій будетъ вссгда твердо стоять на своихъ собственныхъ
ногахъ, каковъ бы ни былъ успѣхъ его пѣснопѣній. Онъ не будетъ выставлять на показъ свою лѣность, а небрежное обращеніе
съ музой стапетъ онъ считать почти-что за преступленіе. Къ темѣ,
его вдохновившей, такой поэтъ не будетъ подступать неохотно,
какъ шіогда подходитъ отъ иечего дѣлать иной балыюй кавалеръ
къ некрасивой дѣвицѣ, никѣмъ нс приглашасмой на танцы. Всякій
нредметъ, затронувшій его ноэтическое чутье, будетъ ему казаться

высокимъ, прекрасиымъ, или, по крайней ы ѣрѣ, живопііснымъ докрайности. Онъ ие станетъ дпоить своихъ ощущеній и бросаться
съ одного пути на другой, но схватившп извѣстный предметъ,
отдастся ему весь, хотя бы на одно мгновеніе. Слѣдѵя такой дорогой, поэтъ съ энергіею всегда будетъ имѣть свой вѣсъ и свою
цѣиу, хотя бы въ общей сложности своего паправленія, онъ гр ѣ шилъ иротивъ самыхъ важныхъ законовъ искусства. Ж изнь и постоянство, сила и сосредоточенная мысль способны всюду влить
настояиіую кровь, всюду высказаться самымъ мѣткимъ способомъ.
Не только поэтъ, поставипшій своею цѣлью одно свободное слѵженіс чнстому искусствѵ, — но и поэтъ-сатирикъ, н поэтъ-дидакт и къ бѵдутъ полны значенія, если каждый изъ ннхъ нойдетъ по
своей тропѣ съ энергіею, про которѵю сейчасъ говорилось. Всѣ
первые поэты стараго и новаго врсмени, всѣ второстененные дѣятели, оставившіе нослѣ себя почтенный слѣдъ въ искусствѣ, съ
избыткомъ обладалі* элементомъ поэтпческой энергіи. Нс въ одной
словесности иэящной, но и въ музыкѣ, и въ жпвописіі, и въ наукѣ
виднмъ мы то же самое. Ско.іько осталось иамъ велнкихъ и ѵмныхъ
кни гъ , ностроенныхъ на ошнбочной системѣ, на невѣрной гипотезѣ, на обланчивомъ парадоксѣ! Но ученые мужи, сочинители
этихъ к н п п ., вѣри.ш когда-то и ошибочной системѣ, и гипотеэѣ,
ны нѣ опровергнутой, и гіарадоксѵ, ны нѣ никомѵ не кажущемуся
истнной. II вѣруя въ свой предметъ, н энергически дѣйствѵя въ
его защ иту, они создавали безсмертныя творенія, — скептнки же
и индеФФерентпсты, живш іе съ ними въ одно время, ровно ничего
не создали. Въ наше время музыкантъ Вагнеръ волнуетъ всѣхъ
европейскихъ композиторовъ своими опернымн нововведеніями —
онъ можетъ быть весьма негіравъ передъ обіцнмъ ареоиагомъ, но
онъ богатт> энергіею, іі можно смѣло рѵчаться, что слѣдъ его не
пропадетъ въ пскусствѣ. Ж нвоіііісцы Фламапдской школы были, по
нашсму мнѣнію, образцомъ полсзной эиергіи, они, мало того, что
создалн новую блистательную школу въ искусствѣ, но такъ сказать породилм поэзію своего родного края. Что былобы изъ этихъ
мастеровъ, еслибъ они принимались за свой трудъ бсзъ глубокаго
убѣждеиія въ его законности, еслн бы, рнсуя окрестности Гаги,
они сердцами улетали подъ ясное нсбо Италіи и глядѣли на свои
родныя равнины съ небрежною усмѣшкою? Ихъ взглядъ раздвоился бы безплодно и вмѣсто гигантовъ въ родѣ Рюисдаля и Вандеръ-Нээра, мы имѣлп бы какихъ нпбудь РаФаэлей Менгсовъ, пригодныхъ на одно созженіе! Такъ велико значеніе энергіи поэтнческой, такъ огромна ея роль во всѣхъ искусствахъ, что каждое

уклоненіе отъ ея законовъ составляетъ нѣчто ікѵюбнос диссонансу
іілц смѢ іііпор Г іш с к л и во й нотѣ в ъ оркестрѣ. Лордъ Байронъ, въ
минуту хандры, пытается ѵвѣрить Европѵ, что чсловѣку его званія ііепристойно писать стихи, что онъ считастъ унизительнымъ
брать деньги за свои ноэмы — эта дѣтская выходка, опровсргнутая всею жизнью и дѣятелыюстью иоэта, остается смѣшнымъ пятномъ его біографін. П уш кіш ъ, въ періодъ «увядшей младости» и
('баловней поэтовъ», относнтся къ своей музѣ съ юношескою небрежностыо; всѣ лучшіе иоклонники Пушкпна возстали на него, и
самъ поэтъ не замедлілъ искупить своего промаха самымъ геройскимъ, самымъ энергическимъ служеніемъ дѣлѵ свосй жизни.
Ноэты второстепепные всего чаще терпятъ отъ заблуждоній псдобнаго рода, тѣмъ чаще, что въ ихъ натурѣ болѣе шаткости,
что ихъ скоро нлѣняетъ обманчивая прелесть дидактики сътѵманностью, небрежности съ поверхностяымъ юморомъ.
Нора, однакоже, перейдти отъ общихъ соображешй къ Фактамъ и доказательствамъ. Мы уже сказали, что «Зимній Путь» г.
Огарева есть явленіе отрадное и почгенное, но охарактсризовать
сго значеніе какимъ нибудь другимъ, болѣе онредѣлитсльнымъ
словомъ, мы почти не въ состояніи. Намъ хотѣлось сказать, что
оно оставнло въ насъ свѣтлое внсчатлѣніе, но эгого мы сказать
нс можемъ, потому-что у г. Огарева самыя свѣтлыя картины зачернены унылыми пятнами, неизвѣстно для какой нотребы набросанными. Сказать, чго «Зимній Путь» навѣваетъ чнтателю мысли
грѵстныя и полезныя, мы тожс нс можемъ, потому-что унылыя
отступленія съ прнмѣсью лѣниво-нсбрежнаго юмора не научаютъ
насъ ровно ничемѵ. Отыскать въ «Зимнемъ Пѵти» слѣды энерги-'
ческой дидактикп, которая когда-то нмѣла свою цѣвѵ и теперь по
временамъ сообщаетъ оригинальнѵю красоту вещамъ г. Некрасов а __мы также не въ состояиіп. Всюдѵ, гдѣ ноэтъ высказывастся и кидаетъ свой личный взглядъ на предметы, имъ восиѣвасмые,
встрѣчаемъ мы одну блѣдность, двопственность, колебаніе и нѣ^
которую кислоту взгляда: просимъ нрощенія за смѣлость Фразы. И
падо отдать справедливость таланту г. Огарева, не смотря на эти
пажныя недостагки ,) ясно свндѣтельствующія о его бѣдности ио
часги поэтнческой энергіи, вся веіць изобнлуетъ замѣчательными
страницами. Раздробивъ «Зимпій ІІуть» и выбросивъ изъ него
слабыя строки, о которыхъ мы говорилн, мы все-таки получимъ
въ результатѣ рядъ мелкихъ стпхотвореній, иоэтически задуманныхъ и отчетливо выполнепныхъ.
«Зимній ІІуть», какъ и слѣдовало ожидать, начииается описа-

ніемъ ночного выѣзда и яеной лупной ночи; при чемъ поэтъ сообщаетъ намъ не безъ юмора, что онъ любитъ съ м/дрою заботой
свершить обязанности дня, то есть, вкусить обѣдъ и ѵж и нъ , потому-что прибавляетъ онъ: «Всегда порядокъ въ жизни нуженъ».
За исключеніемъ этого отстугіленія, въ которомъ мы не видимъ
совершенно никакой надобности, идетъ рядъ очень хорошихъ
страницъ, опять перерываемыхъ замѣчаніями поэта о томъ, что
мѣста, по которымъ лежитъ путь «ему зпакомы такъ, что даже
скучно» п о томъ, что мерцающіс огоньки въ окнахъ и дѣвѵшки,
прядущія ленъ, «тревожатъ міръ души его тоской болѣзненной и
трудной». Это послѣднее замѣчаніе, уложенное въ нѣсколько стиховъ, идетъ непосредственпо за картиной, прекрасно набросанііой,
а за нимъ идетъ картина еще лѵчшая, изображеніе доброй старуш ки-помѣщ ицы , молящейся и гадаюіцей въ карты о свосмъ
внукѣ Ванѣ. Отдавая всю справедливость обоиаъ очеркамъ, мы
вндимъ себя въ необходимости рѣшительно осудить отстунленіе,
ихъ раздѣляющее. Ежели картш іы , изображаемыя поэтомъ, наводятъ на него тосьу болѣзнепнѵю и труднѵю, то для чсго же онъ
не иіцетъ картпнь, которыя нс наводпли бы на него этого непріятнаго ощѵщепія, совершенно лиінняго при творчествѣ? Илп,
если онѣ все-таки ему пріятны , не смотря на тоску, ими пробужденную, то поэтъ обязанъ передать ихъ такимъ образомъ, чтобы
и читатель вполнѣ раздѣлилъ его воззрѣніе. Стало быть передъ
г. Огаревымъ, какъ живоппсцемъ русскихъ сценъ, открываются
двѣ дорогн, двѣ манеры живописи. Онъ можетъ идти или за Пушкинымъ, картины котораго такъ свѣт.іы , успокоите.іьны и прелестны, или за Гоголемъ, придававшимъ всѣмъ своимъ пейзажамъ
(за исключеніемъ украинскпхъ) колоритъ мрачный, но совершенно
опредѣленпый и естественный. Вмѣсто того нашъ поэтъ остаиовился на какой-то средие-пропорціоналыіой точкѣ, на которой
предметы двоятся и туманятся, выводы его пош.ш совершенно наперекоръ представленіямъ н самъ онъ не моп> сказать читателю
ничего опрсдѣлителыіаго.
Вслѣдъ за тѣмъ поэтъ проѣзжастъ мимо кладбища, на которомъ похоронснъ одннъ изъ его деревенскихъ друзей, обрисовапный очень коротко п блѣдно; далѣе за кладбищемъ и косогорами
и за рядомъ глупыхъ вѣ хъ (можетъ быть мы черезчѵръ прндирчивы, но намъ досадно, для чего невинныя вѣхи назпаны глупыми), чернѣетъ пустырь, на которомъ педавно стояло богатое село,
исчезнувшее отъ пожара. При видѣ мѣстности, свидѣтельницы печалыюй катастроФ і.і, картина пожара возникаетъ передъ вообра-

женісмъ путника и онъ передаетъ намъ съ большимъ успѣхо.мъ
всю сцену ужаса и смятенія. ІІожаръ случился ночью и зимняя
вьюга разнесла пламень по кровлямъ. Стнхн описанія весьма картинны и сжаты, для иримѣра выписываемъ небольшое число ихъ,
при окончанін:
А ваталісь бабы за п о ж и тки ,
Спасать хо л ст ы , ко р ы т а , в о т в в ,
А по дворамъ раздался рёвъ
Въ о гв ѣ покин уты хъ ко ровъ ;
Въ забы то# лю лькѣ визгъ ребячій
Б езсплы ю замеръ въ общ емъ плачѣ.
Спасепья п ѣ т ъ і Толпа глядитъ —
О цѣпеиѣвъ — ка къ все горитъ ;
Б агровы й свѣтъ въ н ерцапь и длшіномъ
Л ож ится по сиѣгам ъ п у с іы и н ы м ъ ...
Т акъ въ пору раввнго утра
Я не засгалъ ужь ни д в о р а ...
Безъ словъ , безъ дѣл ъ , безъ пом ы ш леиій,
Бродилп лю ди, словпо т ѣ п в ...

Все это очень хорошо и наводитъ на хорошія мысли, не смотря на то, что какая-то сѣдая баба мотаетъ глупо головой во время пожара, а становой уныло щелкаетъ языкомъ.
Шестая строФа, или шестая глава, или шестое отдѣленіе, состоитъ изъ лучшнхъ страницъ во всей вещи. Лѣст., посеребренный луннымъ сіяпіемъ, оботупаетъ кнбитку нашего путника: по
сн ѣгу стелются тѣни длинныхъ стволовъ. Далеко въ лѣсную глубь
уходитъ взоръ. А за лѣсомъ, на горѣ стоитъ и старѣется старый
барскій домъ, когда-то хорошо знакомый поэтѵ. К ъ этому дому
когда-то вела дубовая аллея, дворъ его окаймляется литой рѣшеткой, столѣтній садъ шумѣлъ за домомъ и все вокругъ бы.іо полно
жизнью, веселостью, роскошью, радушіем ь, Въ домѣ жилъ старый богатый генералъ съ красавицей дочерью; поэтъ вспоминаетъ
и о старикѣ и о его дочери, и о роскошной нхъ жизни, п о первомъ балѣ, на которомъ сму иришлось быть въ ихъ домѣ, и о
томъ, какъ царица вечера, молодая сосѣдка, прошла съ нимъ
вмѣстѣ польскій. Выписывать всѣхъ этихъ отрывковъ мы не будемъ, лотому-что они н безъ насъ будутъ оцѣнены читателемъ.
Скажемъ только, что заключительная страница эпизода, приводящая многихъ цѣнителей въ восхищеніе, вовсе не кажется намъ
лучшею во всемъ открывкѣ. Весь разсказъ ведспъ прекрасно и
мы не находимъ причины хвалить его окончаіііе въ ѵщербъ началу и срединѣ.

Слѣдѵюіцимъ за т ѣ я ъ эпизодомъ мы недовольны болѣе, чѣмъ
всѣми другими недостатками иоэмы, взятыми въ сложности. Дѣло
идетъ о жнзни и смерти какого-то школьнаго ѵчителя, съ которымъ поэтъ пмѣстѣ поспитывался и долго поддерживалъ дружескія сіюшенія. Мѵжъ этотъ въ юности отличался любовью къ ф и л о со ф іи , изученіемъ Шеллинга. Ф илософія не выучила его ничемѵ,
Ш еллингъ не далъ гропіа въ кармаиъ, и бѣлный юпоша
В ѣчпо нед овоіьны й
И міром-ь, и собоіі самвм ъ,
И т я ж к о іі б*диостью том ииъ,
П о ш елъ о н ъ , ка къ учи твль ш ко л ь и ы іі,
Ііъ паш ъ кр а іі пе ча л ы іы іі, н готовъ
Былъ съ добросовѣстиост ью милоіі
У чить читать т у п ы х і т п е т о в ь
И по складамъ и безъ складовъ.
Н о тщ е т и о ! С и іа изм ѣяпла!
О аъ сталъ гр у с ти ть . п отом ь спился
И помѣгиался...

Вся эта тирада, гъ ея сухостью, съ ея неестественнымъ и
лишнимъ юморомъ, съ ея страннымъ тономъ, въ которомъ слышится всс, что угодно, кромѣ твердаго поэтическаго голоса, есть
совершенный диссоиансъ, которому лѵчше было бы и на свѣтъ не
ноявляться. Отъ нея такъ и вѣетъ слабой стороной отжившаго
литератѵрнаго періода, который былъ болѣе всего бѣдеиъ поэзіею,
а богатъ хитросплотенностью теорій.
Можно прикрывать свою
поэтичсскую бѣдность шѵтливо-грустно-иронпческими выходками,
но при даровапіи г. Огарева мы не можемъ объяснить этой ошибки ничѣмъ, кромѣ того недостатка въ ноэтнческой энергіи, о которомъ мы говорили такъ мпого. Ясно видимъ мы, что тема, служившая началомъ всего эпизода, взята нашимъ, поэтомъ отъ нечего дѣлать, какъ бы изъ милости, безъ сердечнаго къ ней влеченія. Неопредѣленность замысла привела и къ неопредѣленности
исполненія, какъ всегда бываегъ въ такнхъ случаяхъ. Что хотѣлъ
сказать поэтъ личностью своего школьнаго учителя? Изобразить
избраиное существо, ногибшее посреди житейской нрозы? — но
гдѣ же ф э к т ы н гдѣ сочувствіе и гдѣ иротестъ противъ невниманія людей къ пзбранному? ІІросто честнаго юношу, угасшаго безвременно въ скромной долѣ — но отчего же вмѣсто слезъ и тенлаго сожалѣнія, поэтъ отзывается о своемъ героѣ съ иустымъ
юморомъ? Псданта, нспоішмающаго дѣйствителыюсти и за то ун и чтожившагося? — но авторъ даже не накидываетъ намъ слабаго

абриса, по которомѵ мы могли бы судить такимъ образомъ. И иаконецъ, ііеѵжели поэзія можетъ состоять въ томъ, чтобы о всѣхъ
предмстахъ говорнть нсбрежно - проннческимъ тономъ? Стерна
упрекали въ томъ, что оігь льетъ слезы, говоря о ысртвомі.
ослѣ — нс бросаются лн поэты нашего временн въ другую крайность, то есть въ стремленіс къ сатирѣ и юморѵ, тамъ, гдѣ по
ходу дѣла, ни того ни другого не требуется?
Послѣднія страницы « З и м іія г о Пути» однакоже сглаживаютъ
часть ненріятнаго впечатлѣнія, оставляемаго вышеизложеннымъ
эпизодомъ. Въ нихъ встрѣчаемъ свѣжее описаніе лѣтнсй пышиой
ночи съ соловышымъ пѣньемъ, и нѣсколько строкъ, весьма вѣрно
нередающнхъ ощущенія утомленнаго проѣзжаго въ глухѵю ночь,
на короткомъ отдыхѣ въ стаііціонной комнатѣ, персдъ нагорѣвшею
свѣчою , возлѣ часовъ, смѣло пощелкпвающихъ гдѣ-то въ ѵголку.
Послѣднее описаніе, конечно, не можетъ назваться сіяющимъ или
свѣтлымъ, но въ немъ авгорская манера примѣнсна къ дѣлу съ
точностью, выдержена огъ первой строки до послѣдней, оттого и
педетъ къ желаемой цѣли какъ нельзя удовлетворительнѣе. Не
одинъ дорожный человѣкъ вспомнитъ строки г. Огарева въ минут ы , подобныя нмъ описаинымъ, а это значитъ много и весьма
много.
Короткой, но изящной картнной заканчивается все нроизведеніе. Ночь миновалась, путь кончается, и скоро долженъ показаться городъ, къ которому нсслись мы вмѣстѣ съ напшмъ поэтомъ.
Н о копи ычатся иа востокъ ;
Луна потухла. П о немногу
Разсвѣта тре п е тп ы й потокъ
Я сн ѣй ложится на дорогу.
И свѣтомъ пурнурпым ъ горя
В стаетъ студепая за р я ,
И солпце съ вы сн блѣдпо-сш іеИ
Б іе с т и іъ надъ бѣлою пусты ней.

Здѣсь оканчиваемъ мы разборъ съ немиого тяжелымъ чувствомъ. Мы должны были высказать нѣсколько истинъ и, можетъ быть, не совсѣмъ пріятныхъ истннъ поэтѵ, котораго ѵважаемъ и цѣнимъ отъ всего сердца. Но можемъ сказать съ полной
искренностью: мы не позволіш і себѣ ни одного замѣчаиія пристрастнаго, ни одного совѣта, иснримѣнимаго къ дѣлу. Мы не тѣшили своего самолюбія н нс позволяли себѣ, ѵвлекаясь правами
рсцснзента, строго говорить о талантѣ, заслуживающемъ общей

симпатіи. Нмснно оттого, что мы цілшмъ г. Огарсва и разсчіітываемъ па его труды, мы позволимъ себѣ быть можетъ слишкомъ
придирчивый взглядъ на его прошлую и настоящую дѣятельность.
1856.

VII.
«И В А ІГ Ь

И В А ІІО В И Ч Ъ

Н И Х Ъ К Л А С С И К О В Ъ ».

М АРТЫ НО ВЪ ,

ІІЕ Р Е В О Д Ч И К Ъ

ДРЕВ-

С Т А Т Ь Я Г. КО Л Б А С И Н А . («С О В Р Е М Е И -

никъ», 1856 г.

3 и 4 .)

Однимъ пзъ существенныхъ, вредныхъ недостатковъ новой
рѵсско(і жѵрналистики должно быть признано ея замѣчательное
невнпманіе къ дѣятелямъ нашей словесности, жнвіпимъ до пупікинскаго періода. Этотъ недостатокъ навлекаетъ на насъ заслужеиныс уирскп со стороны безпристрастнаго читателя, онъ зарождаетъ холодность между дѣятелями текѵщей словесности н представитслями старшаго литературнаго поколѣнія, онъ даетъ въ руки
людсй, нерасположенныхъ къ дѣлу просвѣщенія, орѵжіе противъ
вссй нашей новой дѣятельности. Въ то время, когда англійскіе,
Фраіщузскіе и нѣмецкіе истормки литературы усиленно разработываютъ роднѵю свою словесность, когда біограФІи старыхт. писателей тысячами выходятъ въ Евронѣ, когда самомѵ скромному дѣяте.ш старыхъ временъ, современпая критика вездѣ воздаетъ свою
дань нрнзнательностп,— въ нашихъ псріодическихъ изданіяхъ мы
нс находимъ ничего подобнаго. Наши крптнки , рсцензенты, обозрѣватели часто напомннаютъ свонмъ повсденіемъ одного чудакапомѣщика, въ свободнос время прочитавшаго три новыя книги и
вслѣдствіе того неумѣющаго говорить нп о чемъ, кромѣ трехъ
кни гъ , ими прочтенныхъ. На основаніи нашнхъ новыхъ критическихъ статей легко подумать, чго вся наша словесность началась
съ Гоголя нлп съ Пуш кина, что трѵды нѣсколькихъ поколѣній,
подготов.іявшихъ наше пастоящее разпитіе, прошли иа вѣісн, не
оставивши за собой даже мимолетныхъ послѣдствій. 0 самыхъ второстспенпыхъ повѣствователяхъ, ны нѣ живущ ихъ, нынѣ дѣйствующихъ, журналы говорягъ бол-[;е, нежели когда либо говорилось
о лицахъ, имѣвш пхъ оііредѣленное, важное, несокрушнмое вліяніе
на русскую науку, на русское нросвѣщеніе. Незііачптельный
очеркъ, неконченный эскизъ, блѣдная повѣстѵшка, только что напечатанная, — порождаютъ толкн и споры, иііогда новую теорію,

иногда длинный психологическій трактатъ. Голословіе льется
р ѣкою , время тратнтся по-пустомѵ, самолюбіс раздражается,
журналыіый жерновъ, способный молоть хлѣбныя зсрна, мслстъ
по-пустому, ибо емѵ молоть нечего. Л года проходятъ между
тѣм ъ , и чѣмъ да.іѣе уходятъ опн, тѣмъ трѵднѣс дѣластся задача
будущихъ нсториковъ словесности. Съ годами тратится матеріалъ, мерзнутъ живыя воспоминанія, сходятъ въ могилу очевидцы-наблюдателн. Въ 185 6 годѵ, нанримѣръ, легко писать біограФ Ію Гнѣднча, но легко ли бѵдетъ нисать ее черезъ двадцать
лѣтъ , когда послѣдніе современники этого поэта ѵдалятся на послѣдній отдыхъ. Въ наше время есть возможиость, безъ большог^^,
трѵда, собрать матеріалы для трудовъ о Карамзинѣ, ІІарѣжномъ,
Батюшковѣ н такъ далѣе, а между тѣмъ нхъ никто не собираетъ;
а люди, сиособные писать объ этнхъ ночтенныхъ дѣятеляхъ, предпочитаютъ болтать о томъ, на сколько господннъ К. художественнѣе господина М „ или, что еіце хѵже, повторять всѣмъ извѣстныя
общія мѣста о ІІѵш ки н ѣ н о Гоголѣ! 'Гакъ дѣла не могутъ идти
долго. Съ такимъ безплоднымъ направленіемъ у насъ никогда не
создастся строгая критика. Читатель ие выучится уважать литератѵру въ томъ обществѣ, гдѣ для всякаго почтп литератора вся литература есть ннчто ипое, какъ два-трн новыхъ имени, двадцать
плп тридцать кннжскъ, изданныхъ въ свѣтъ не раныпе 1830 года^
Само собою разумѣется, мы не намѣрены повторять отзывовъ,
въ которыхъ пристрастныс судыі пытаются ѵвѣрить читателя, что
новая журиалистпка паша непріязнснно смотритъ па всѣхъ старыхъ дѣятелей рѵсской словесности. Въ подобномъ обвиненіи слишкомъ очсвпдны н хитрось и ііеб.іагонамѣрснность обвинителей. Но,
не раздѣляя ихъ мнѣнія, мы всс-таки должны будсмъ ироизнести
свой приговоръ, и приговоръ доволыю жосткій. Точно, иовые наши критики, за весьма малымъ исключеніемъ, сбились съ своего
прямого пѵти
Точно, они выказываютъ крайнюю холодность къ
исторической части русской литературы. 'Гочио, они сдѣ.іались
Ф ельетонистами и полемиками, но не нолсзными дѣятелями. И однако причина всей этой ложной дѣятельности не заключается нп
въ нетерпимостн, ни въ иеблагодарности. Мы не разрывали нашей
«-'ВЯЗИ съ прошлымъ, мы не унижали (преднамѣренно) честныхъ дѣятелей русской словесности. Мы не Геростраты и не поклонники
слѣпой моды. Но мы вѣтреііы, заносчивы, лѣнивы и весьма бѣдиы
образоваиіемъ. Мы ие любнмъ говорить о старомъ только потому, что
по этой части знасмъ весьма ма.іо. Увлекаясь легкостью ЭФемерноЙ
работы, ѵклоняясь отъ всякаго ѵпорнаго трѵда, мы размѣниваемъ

наши свѣдѣнія на самую мслкую монсту, самаго послѣдняго гатемпеля. Мы не умѣсмъ сидѣть ночей въ пылыіой библіотеиѣ и встрѣчать туманпос утро, согиувгаись надъ пылыіымъ Ф о и іа н т о м ъ . Если
мы берелся за какой нибудь старый неріодъ словесиости, намъ хочется не изучать сго, не посвятить ему долгіе часы долгнхъ дней,
но скорѣе охарактернзовать сго ловкимъ эпитетомі.. Ловкій эпитетъ можно создать лежа на диванѣ, остроумное обобіценіе легко
иридумать, не роясь въ книгахъ. Если мы, по страиномѵ какому
иибудь случаю задумываемъ писать біограФІю того или другого дѣятеля нашей словесности,— біограФІя эта должна сама явиться въ
нашъ кабинетъ, сами мы со своей стороиы не сдѣлаемъ одного
шага къ ея пополнснію. Знакомиться съ такимъ то современникомь моего гсроя? добывать его гіисьма н для этого ѣхать въ незнакомое ссмейство?— да развѣ такое занятіе совмѣстно съ нашей
лѣпостью, съ нашей велнкосвѣтскостью, съ нашпмъ достоинствомъ?
И стоитъ ли тратить столько времеіш для «иичтожной компиляціи»,
когда я могу, не выходя изъ халата, и не раскрывая ничего, кромѣ
старыхъ журналовъ, написать цѣлое сочиненіе о значеиіи «Мертвыхъ Д уш ъ » ,о нрелести пушкинской поэзіи, о рояантизмѣ Ж уковскаго, о повѣстяхъ госиодина А., о нутевыхъ разсказахъ госиодина Б., которые оба, и г-нъ А., и г-пъ Б., вчера со мной обѣдали? И благодаря такнмъ соображепіямъ, пииіутся десятки нечатныхъ листовъ, истины, давно уже высказанныя раньше насъ, новторяются до нресыщенія, и только не многіе, взыскателыіые читатели остаются въ накладѣ отъ моей вѣтрешюсти, отъ моей скудности, отъ моего малаго образованія.
Если бы въ нашей текущей литературѣ не было малаго числа
лицъ, оставшихся иамъ отъ ирежней поры, когда писатели страстно
любили всю русскую словесность и знали ее до тонкости— трѵдно
было бы рѣшить, до какой степени огодвинулась бы назадъ исторія нашей литератѵры. Вѣтрено обращаемся мы съ нею, и за то
пожинаемъ горькіе илоды нашей вѣтреностн. Говоря старшшымъ
слогомъ «вертоградъ соврсменнаго русскаго Ппнда, изобилуя цвѣтами благоуханнымн и плодами прелестными, полонъ краиивы и
сорныхъ травъ, въ количествѣ ужасаюіцемъ». Эта крапива, эги
сорныя травы являются въ видѣ нарадоксовъ, опрометчивыхъ суж деній, ложныхъ взглядовъ, одиосторошшхъ выводовъ, накснецъ
цѣлаго разсадшіка общихъ мѣстъ, сдѣлавшихся законами литературными. Вт> сіяющемъ вертоградѣ, о которомъ говорится, невозможно ступить ш а гу, не наткнувшнсь на сорное растеніе, не зацѣпивши рѵкою куста съ крапивой. Не желаете ли перечня этихъ

общихъ мѣстъ? но лучше будстъ вкратцѣ нрииомннть нѣсколько
случаевъ, ясно доказывающихъ ихъ существованіе. Давноли мысль,
кѣм ъ -то высказанная по поводѵ «Иліады» Гнѣдича, мысль, доказывающая, что Гнѣдичъ былъ нстиннѣйіній поэтъ, что его «Иліада»
есть трѵдъ безсмертный — давно лн эта мысль была встрѣчепа,
какъ парадоксъ и смѣшной и дерзкій? За отсутствіемъ дѣлыіаго
труда, о дѣятелыюсти и значеніи Гнѣдича въ литературѣ составился предразсудокъ о тяжеловѣсности, грубости, ирозаичностн,
псчти бездарпости великаго переводчика «Иліады»! На Державіша
глядятъ какъ на поэта, лишенпаго всякой художественности, тогда
какъ главная прелссть его поэзіи есть богатырская художественность, не скрытая ни недостаткамн языка, ни недостаткамн вкуса!
Пойдемъ далѣе. У насъ въ литературѣ весьма часто упоминается
имя Нарѣжнаго, хотя мы вполнѣ убѣждены, что изъ лицъ, упоминаюіцихъ это имя, можетъ быть, одко или два знаюп» Нарѣжнаго
не по наслышкѣ. И такъ, Нарѣжпаго припято признавать не бездарнымъ юмористомъ, имѣющимъ кое-что общее съ Гоголсмъ, но
все-таки писателемъ отжившнмъ, нелѣпымъ, неудобочитаемымъ.
Когда придетъ время, и этотъ въ высшей стспеші замѣчательный
разскащикъ бѵдетъ оцѣненъ по сопѣсти, нрежній вѣтреный предразсудокъ погибнетъ. на в ѣ ки , — но теперь этотъ предразсудокъ
живегъ, и стоитъ несокрѵшимымъ общимъ мѣстомъ, кустомъ зловредной крапивы въ нашемъ вертоградѣ! А сколько еще подобныхъ куотовъ, сколько еще общихъ мѣстъ и вѣтреныхъ приговоровъ! Ни одинъ изъ старыхъ дѣятелей нашей словесности не оставался въ покоѣ, кусты кранивы растутъ около его пьедестала, часто заслоняя и самую статую, если въ ней нѣтъ ничего громаднаго.
Что такое Батюшковъ? — человѣкъ понпмавшій древнее хѵДожество и подававшій надежды. Лермонтовъ? — поэтъ, обладавшій^
желѣзнымъ стихомъ, представнтель байронизма въ Россіи. Грнбоѣдовъ? — сатирикъ съ озлобленнымъ умомъ, котораго «Горе
отъ Ума» нмѣетъ недостатокъ въ драматизмѣ. Романисты старой
школы: Загоскинъ, Вельтмаиъ, Стегіановъ, Лажечниковъ? — добрые люди, которыхъ мы еще въ дѣтствѣ читали съ ѵдовольствіемъ, но люди теперь намъ чуждые, ибо мы читаемъ другпхъ, псгинныхъ романистовъ. Нолсвой? — крнтикъ съ добрыми нобѵжденіями, хорошій ж ур наінстъ , но дѣятель, не имѣющій та.іанта литературнаго. Сенковскій? — остроумиѣйшій Фельетонпстъ, направлявшій стрѣлы своого остроумія на все великое въ словесности.
Вотъ малая частица общихъ мѣстъ н вѣтреныхъ выводовъ, срав-^
ниваемыхъ нами съ сорной травою. Еслп бъ этн выводы были

вкоисцъ ложны, ііх і. было бы легко осмѣять и сокрушить на вѣк и , — но они хуж е, чѣмъ ложны — онн неполны, они вѣтрены,
они состоятъ изъ смѣщснія круницы правды съ океаномъ невѣжественнаго пустословія. Ихъ не поразишь ш уткою , ибо шутка безспльна противъ тѣнп. Посреди жалкаго хаоса безплодно пропадутъ всѣ вспышки самаго ж гучаго остроумія. Хаосъ исчезнетъ
лишь тогда, когда что нибудь прочпое создастся вмѣсто хаоса.
Одинъ ясный, ностоянный, солнечный свѣтъ страшенъ для всякой тѣіш .
Вліяніе общихъ мѣстъ н жалкихъ лптературныхъ предразсудковъ еще такъ сильно въ нашей журналнстикѣ, что оно по-времегіамъ вторгается даже въ текуіцую словесность и вредигъ ей,
и гнѣздится по угламъ журналовъ, и если сго оттуда изгоняютъ,
уходитъ ирочь не безъ злобы и ш ипѣпія. Иочти всякій изъ нынѣ
дѣйствуюіцихъ писателей извѣдывалъ на себѣ недоброжелательность критики и, пе пріобрѣтая ничего изъ ея вялыхъ указаній,
переносилъ отъ нея одно зло. Г. Островскій, напримѣръ, писатель
дарованія необыкновеинаго, человѣкъ сильный ичестны й, достойный любви, сочувствія, уваженія состороны всѣхъ пиш ущ ихъ,—
на нашихъ глазахъ былъ провозглашенъ бездарнымъ дидактикомъ,
выписавшимся драматургомъ школы Ноцебу, лѣятелемъ слабымъи
нсдобросовѣстнымъ. Общее мѣсто было составлено, сорная трава
разрослась окомо имени Островскаго. Лѵчшіе журналы наши (ныиѣ
давио уже перемѣнившіе своемнѣніе, какъ слѣдуетъ всякомуошибающемуся, но честному изданію), лучш іежурналы позволялп себѣ
печатаніе опрометчивыхъ статей ио поводу комедій г. Островскаго:
такъ велика сила общпхъ мѣстъ и вѣтреныхъ предразсудковъ! И
не надо думать (мы продолжаемъ говорнть о дѣлѣ г. Островекаго,
взятомъ на удачу изъ многихъ примѣровъ), чтобы предразсѵдокъ
былъ на вѣки разрушенъ, разбптъ окончателыю. Общее мѣсто о
талантѣ Островскаго гнѣзднтся во многихъ умахъ. При первомъ
послабленіи контроля надъ критикой, оно гюявится снова, снова
попробуетъ вторгнѵться і іъ журнальные приговоры. Если такъ ведетъ себя наша критика относительво дѣятелей ж і і в ы х ъ , энергическихъ, способныхъ защ птиться,— каково же должна она постунать съ литераторами стараго в ѣ к а , съ дѣятслями прош лыхі. поколѣній? Поспѣшимте же всѣ, всѣми нашими силами воорѵжиться
противъ хаоса, общихъ мѣстъ, противъ иредразсудковъ, основанныхъ на маломъ знаніи дѣла! Будсмъ трудиться въ по тѣл и ца , будемъ изѵчать всю нашу словесность съ добросовѣстностью, — и

тогда хаосъ уничтожится, а черныя тѣни исчезнутъ, какъ исчезаетъ всякая тѣнь отъ дневного свѣта!
Взвѣсивъ и оцѣнивъ мысли, сейчасъ нами высказанныя, всякій
чптатель безъ труда сообразитъ, съ какимъ отраднымъ чувствомъ
привѣтствуемъ мы появленіе новаго труда, составленнаго человѣкомъ новымъ въ нашей литературѣ: мы говоримъ о сочиненііі
г. Колбасина «Иванъ Ивановичъ Мартыновъ, переводчикъ греческихъ классиковъ». Статьи подобнаго рода дѣлаютъ честь и тому,
кто ихъ составляетъ, и журналу, въ которомъ онѣ помѣщаются,
и словесности, въ которой онѣ появляются. Не обинѵясь н не задумываясь, мы ставимъ всякое сочиненіе подобнаго рода гораздо
выше новаго романа или новой повѣсти, хотя бы и художественно
выполненныхъ. Конечно — сравнивать значеніе отличной повѣсти
съ значеніемъ историческо-литературнаго этюда есть почти то же,
что разсуждать о пользѣ тсплаго сюртука сравнительно съ пользой хорошей шляпьг, — но какъ бы то ни было, мы имѣемъ свое
основаніе въ нашемъ отзывѣ. Большинство нашихъ литераторовъ
бросается въ изящную словесность, имѣя къ н е й лишь весьмаслабое нризваніе, и бросаясь въ нее, лишаетъ всѣ остальные отдѣлы
литературы дѣятелей, къ нимъ подходящихъ. Даже лучшіе и образованнѣйшіе изъ нашихъ товарищей вдаются по этой части въ
однѵ неизвинительную слабость — для нихъ всякая новая гговѣсть
есть вещь существенная, тогда какъ о трудѣ другого рода они го ворятъ мало, или не говорятъ вовсе. Мы слыхали своимп ушами
отъ почтенныхъ, опытныхъ литераторовъ отзывы такого рода по
поводу статей, въ родѣ И. И. Мартынова: «да, статья хорошая, но
вѣдь это компиляція!» Умилосердитесь, господа литераторы и ц ѣ нители! да развѣ въ словѣ компиляція есть чтонибѵдь постыдное,
развѣ человѣкъ ст. дѵшой и талантомъ, компилируя свой трудъ
изъ разныхъ источниковъ, не живитъ его огнемъ собственнаго
дарованія, развѣ можно положить какую нибудь грань междѵ тѣмъ,
что вы называете компиляціею, и тѣмъ, что достойно служить ясііы м ъ проявленіемъ яснаго дарованія? Маколей въ своихъ этюдахъ
былъ не болѣе какъ комггиляторомъ, Скоттъ компилировалъ свои
статыі о романистахъ А нгліи, Карлейль составлялъ компиляціи
по поводу Ж . П. Рихтера, Гете, Шиллера и старой нѣмецкой литературы! Нѣмецкіе цѣнители Шекспира не открыли ни одного неизвѣстнаго Факта въ жизни авонскаго барда, — Мѵръ, составляя
жизнь лорда Байрона, трудился надъ матеріалами, уже напечатанными или добытымп пзъ чужихъ рукъ, чужими людьми, для его
изданія. ІІослѣ такихъ умозрѣній — все, что только является въ
т. ѵн.
ю

литературѣ по части исторіи, біограФІи, иутсшсствій, экономическихъ вопросовъ, ѵчеиыхъ изслѣдоваиій, всс это компиляціи, все
это жалкій трудъ и ничего болѣе. Госиодинъ К. изображаетъ въ
повѣсти типъ сельскаго старосты — зато ему честь и слава,
но
отчего же господинъ N. не имѣетъ возможности изобразнть, по
мѣрѣ силъ своихъ и талаита, портретъ великаго пнсателя, великаго воина исторической эпохи, великаго государственнаго мужа,
великаго дѣятеля въ области просвѣщенія? Для чего господина К.
за его трѵдъ, знающіе люди зовутъ художникомъ, а господину N.
т ѣ же знающіе люди лишь воздаютъ честь, какъ составителю компплятивныхъ произведеній? Для чего двое вѣсовъ и двѣ мѣры въ
этомъ слѵчаѣ? Пѵскай сантиментальпыя Коринны благоговѣютъ
передъ бельлетристами, и присылаютъ букеты цвѣтовъ поэтамъ и
романтистамъ русскимъ, — но мы, люди опытные и твсрдые, должны быть безпристрастнымн по этой части.
Мы можемъ сказать, сколько ѵма, поэзіи, таланта, сильі душевной иадо писателю для всякаго труда, изящнаго или серіозна*
го, повѣствовательнаго или спеціальнаго, историческаго или стихотворнаго, юмористическаго или крптическаго. Мы знаемъ, что
первые историки нынѣшняго поколѣнія, всѣ безъ исключенія одарены высокимъ поэтическимъ тактомъ, мыможемъ назвать върусской старой журналистикѣ ряды блистательныхъ критическихъ статей, неподражаемыхъ ио энергіи и увлекательности изложенія. Какъ
же послѣ этого намъ не цѣнить статей компилятивнаго значенія,
и не перечитывать ихъ со вниманіемъ, и неотдавать справедліівостн таланту ихъ автора, если этотъ талантъ выказывается съ надлежащею ясностью?
Г. Колбасинъ, о сочиненіи котораго мы бесѣдуемъ съ нашимъ
читателемъ, выказываетъ въ своихъ статьяхъ о Мартыновѣ талантъ неоспоримый, много обѣщающій. Онъ задумалъ благородное
дѣло, и исполнилъ егосамымъ благороднымъ образомъ. Послѣ его
статей рѣдкій изъ людей, интересующійся исторіею русскаго просвѣщенін, не скажетъ самъ себѣ по поводу И. И. Мартынова —
«и этого человѣка я не зналъ вовсе, и объэтой превосходной личности у насъ небыло ничего писано». А в т о р ъ разсказываетъ намъ,
что Мартыновъ, оканчивая свое нзданіе греческихъ классиковъ,
посреди иолной холодности публики, говорилъ своимъ пріятелямъ
«за границей, особливо въ А нгліи , меня озолотили бы за мой
трудъ». И дѣйствительно, если сообразимъ, что англійскій поэтъ
ІІоппъ, за свой переводъ или вѣрнѣе за передѣлку «Иліады», собралъ
подшіскою значительный капиталъ, купилъ себѣ богатѵю виллу и

до конца дней жилъ въ и з о б и л іи , мы найдемъ кроткѵю ж ал обу
Мартынова весьма справедливою. Но не одна публика и не за одинъ
переводъ класси ко т. Греціи, Мартыновъ могъчаять себ ѣ великой
награды отъ современниковъ и потомства. Его должны были возвысить б іограФ ы и историкн нашей словесности, его должны были
они прославить какъ дѣятеля просвѣщеннаго и честнаго, незлобнаго и неутомимаго, какъчеловѣка христіански мнлосердаго, какъ
одного изъ п е р в ы хь двигателей нашего драгоцѣннаго просвѣщенія.
А между тѣмъ и критики, и б іограФ ы , и историки литератѵры до
спхъ норъ почти не произносили имсни Мартынова. Всѣ заслуги
этого благого и просвѣщеннаго человѣка никѣмъ не былп разъясн ены , іі намять о нихъ утратилась бы на-всегда со смертью его
соврсменниковъ и лицъ къ нимъ близкихъ. Отрадно думать, однако,
что со сторон ы правительства Мартыновъ постоянно встрѣчалъ н
ночетъ и поощренія, и пособія во времена нужды, и вниманіе въ
часы горести. Правительство щедро наградило честнаго трѵженика
за все имъ сдѣланное, охранило его отъ бѣдности и заботъ о себѣ,
постоянно давало ему просторъ для полезной дѣятельности, мало
того, — ставило его въ возможность отирать слезы страждущихъ,
ознаменовать свой вѣкъ дѣлами безконечнаго милосердія! Благодаря заботамъ наіиего правительства, Мартыновъ не служитъ для
насъ и отцовъ нашихъ живымъ упрекомъ. Человѣкъ, столь много
сдѣлавшій для просвѣщенія, прожилъ свой в ѣ къ безъ нужды и
тяжкаго горя. На насъ — на публикѣ и литературныхъ цѣнителяхъ, остается одно пятно въ этомъ отношеніи: наше невѣдѣніе
но части заслугъ Мартынова. Послѣ статей г. Колбасина и это
пятно смыто.
Жизнь Ивана Ивановича Мартынова— жизнь русскаго человѣка
старыхъ временъ, жизнь неѵтомимаго, тихаго, благороднаго дѣятеля, способнаго на величайшія гражданскія доблести. Мартыновъ
произошолъ на свѣтъ отъ дворянской, но весьма бѣдной ф эмиліи;
отецъ его былъ священникомъ въ Полтавской губерніи. Первое
воспитаніе полѵчилъ онъ въ полтавской семинаріи, гдѣ получалъ
неоднократно награды за успѣхи въ греческомъ язы кѣ и философ і и . Съ раннихъ лѣтъ нробудилась въ немъ страсть къ стихотворствѵ, и архипастырь Амвросій, которому Мартыновъ поднесъсвою
оду, поощрилъ его такими словами: «и я, въсвосвремя занимался
сочиненіями. Продолжай, Богъ благословитъ твои труды».
II Богъ благословилъ труды Мартынова. Ученическіе успѣхи
его дошли до того, что онъ, еще не покидая учебнаго заведенія,
занималъ въ немъ каѳедру греческаго языка. По повелѣнію импеЮ*

пые доходы Мартынова были не велики, а говоря проще, соверратрпцы Екатерины Великой, изъ полтавской семинаріи нѣсколько
лучш ихъ студентовъ должны были отправпться въ Петербургъ,
въ александро - невскую семинарію, для образованія въ учители.
Мартыновъ, какъ и слѣдовало ждать, попалъ въ число этихъ избранныхъ; вмѣстѣ съ нпмъ прибыли въ Петербургъ, изъ полтавской и владимірской губерній, студенты Котляревскій и Сперанскій. Единственнымъ покровителемъ нашего молодого эллинпста
въ Петербургѣ, былъ архипастырь Евгеній Булгаръ, основатель
полтавской семинаріи; но необыкновенныя дарованія Мартынова и
безъ покровителей скоро обратплп на него обшее вниманіе какъ
товарищей, такъ и начальннковъ. Студенты александро - невской
семннаріи, по установленному правплу, должны были по-очереди
говорить проповѣди въ разныхъ церквахъ. Проповѣдь Ивана Ивановича заслѵжила огромный усп ѣ хъ , не только по содержанію, но
и по манерѣ изложенія, приближавшейся къ обыкновенному разговорному слогу. На молодого человѣка стали смотрѣть, какъ на замѣчательнаго ученика, способнаго принсстп много пользы, какъ
въ гражданскомъ, такъ и въ духовномъ званіи. Сердце Мартынова
лежало къ занятіямъ свѣтскимъ, къ литературѣ, гражданской
службѣ и семейной ж изнп; но митрополитъ Гавріилъ, отговарпвая
его отъ подобныхъ помысловъ, иредсказывалъ ему блистательную
будущность, со вступленіемъ въ монашескѵю жизнь. Надобылона
что-нибудь рѣшиться, тѣмъ болѣе, что бѵдущій переводчикъ греческихъ классиковъ успѣлъ влюбиться въ одну изъ своихъ ученпцъ, бѣдную дѣвуш ку, которой давалъ уроки русскаго языка.
К ъ счастію, добрый архипастырь Евгеній устроилъ все дѣло, лично
повидавшись съ митрополнтомъ. Мартынову дали дозволеніе поступить въ гражданскую службу, а вице-канцлеръ гра<і>ъ Остерманъ
нринялъ его въ коллегію иностранныхъ дѣлъ актѵаріѵсомъ со статридцатью рублями жалованья. Такъ началась слѵжба Ивана Ивановича, ознаменованная подвигами всякаго рода (1795 г.).
Литературныя занятія молодого Мартынова начались гораздо
ранѣе. Въ мартѣ 1793 года, онъ напечаталъ въ жѵрналѣ «С.-ГІетербургскій Меркурій» два свои стихотворенія: «Къ бардамъ» и
«Взоръ на прошедшія лѣта» — первый лнтературный шагъ былъ
лестенъ дляюноши. Первый изъ всѣхъ товарищей, онъвыстунилъ
передъ публику въ печатномъ нарядѣ, познакомился съ Крыловымъ иКлуш иным ъ, издателями «Меркурія», раздѣлялъ ихъ труды,
а по отъѣздѣ изъ столицы обоихъ издателей (въ старое патріархалыюе время такая безцеремонность не была рѣдкостью), велъ
журналъ до его прекращенія. Само собой разумѣется, литератѵр-

шенно ничтожны.
0
литературной и служебной дѣятельностп Ивана Ивановича
отъ 1795 до 1802 г. мы не считаемъ возможнымъ распространяться, стѣсняясь предѣлами нашей статьи; но о томъ, какъ высоко цѣнились іі та и другая, всего лучше скажетъ слѣдующее
обстоятельство. Послѣ манііФеста объ учрежденіи министерствъ,
И. И: Мѵравьевъ, товарищт. миннстра народнаго просвѣщенія, потребовалъ къ себѣ Мяртыиова, и сказалъ ему, что Государь возлагаетъ на него должность директора департаменга министерства
народнаго просвѣщенія. Велико было ѵдивленіе скромнаго надворнаго совѣтника, велики были его недовѣріе къ своимъ силамъ,
его благоговѣйное чѵвство къ высокому довѣрію Монарха. По утвержденіи штатовъ, Мартыновъ, не взирая на свой малый чинъ,
остался директоромъ іі заннмалъ эту должность до Ф свр аля 1 7 1 7
года. Всего что было сдѣлано Мартыновымъ, при Мартыновѣ п
чсрезъ Мартынова во время сказанныхъ 12-ти лѣтъ , трудно перечислить въ сжатомъ отчетѣ. Составленіе штатовъ министерства,
образованіе с.-петербургскаго педагогическаго института (въ ко торомъ Мартыновъ, не взіірая на свои занятія, читалъ лекціи эстетпки съ огромнымъ успѣхомъ), дѣйсгвія по коммисіи объ учрежденіи губернскпхъ, военныхъ училищ ъ, составленія уставовъ для
унпверситетовъ дерптскаго, московскаго, казапскаго и харьковскаго, образованіе учебныхъ окрѵговъ, уставы для гимназій, приходскихъ и уѣздныхъ училищъ, составленіе цензурпаго устава,
проектъ учрежденія царскосельскаго лицея, — вотъ главнѣйшія
дѣла на пользу просвѣщенія, дѣла, гіріі совершенін которыхъ
труды Мартынова всегда выдавалпсь внередъ, привлекая на себя
вниманіе и министра, п Государя Императора, и Цесаревпча Коистантина Павловича. Постоянно обремененный занятіями, не имѣя
праздныхъ часовъ п дией отдыха, Иванъ Ивановичъ доказа.іъ всю
с п р а в е д л и в о с т ь извѣстнаго а Ф о р и з м а — «люди наиболѣе занятые,
наиболѣе трудолюбивые, всегда нмѣютъ свободное время для занятій». На всякій новый благородный трудъ, на всякій призывъ
Монарха, Мартыновт. откликался съ полною готовностью, и находилъ время для новой дѣятельностн, и совершалъ геркѵлесовскіе
труды, самъ не цѣня своихъ уснлій. Императрица Марія Ѳеодоровна поручнла ему надзор ь за ѵчебною частью въ Имп. воспитателыюмъ домѣ, н Мартыновъ два года посвящалъ ему вся;суюсвободную минуту, хотя Императрнца милостиво писала черезъсвоего
статсі.-секретаря: «сія часть бѵдетъ въцвѣтущ емъ состояніи, если

вы только взілянетв хо тя два нли одпнъ разъ въ недѣлю ». Онъ
засѣдалъ во многихъ комитстахъ, трудился по Академіи, которая
избрала его своимъ членомъ, издавалъ журналы: «ЛицеЙ» и«Сѣверный Вѣстникъ», бывалъ въ обществѣ Державина, Крылова, Карамзина, Батюшкова, Ж уковскаго, Нарѣжнаго; слѣдилъзаходомъ
изящной слвесности, и , какъ увидимъ впослѣдствіи, ознаменовывалъ каждый день своей жизни дѣлами неизреченной благотворительности. Воображеніе нѣмѣетъ при имени этого сильнаго и безстрашнаго человѣка, труженика и просвѣтителя, истиннаго героя,
полнаго жизни и добрыхъ помысловъ. ГраФЪ Завадовскій, тогдашній министръ просвѣщенія и начальникъ Мартынова, отзывался
о немъ, какъ о человѣкѣ тр уда неусыпнаю и протраннаго. Выраженіе это и м ѣ т ко и справедливо, какъ замѣчаетъ наетоящій
біограФ Ъ Ивана Ивановича.
Окончаніемъ служебнаго поприща заключается нерпая статья
г. Колбасина о переводчикѣ греческихъ классиковъ, вторая и послѣдняя статья, заключающая въ себѣ подробности о послѣднихъ
годахъ жизнн Мартынова, о его огромномъ литературномъ трудѣ,
о неудачахъ, бѣдствіяхъ и радостяхъ его преклоннаго возраста,
несравненно занимательнѣе первой. Ясно иожно видѣть, какъ авторъ, начавшій свое дѣло съ робостью начинающаго писателя,
разгорѣлся подъ вліяніемъ симпатической личности имъ описанной, іі достоинствомъ второй части своего этюда затмилъ даже достоинства нервой части. Мы не намѣреиы слѣдить за нимъ въ его
выводахъ н указаніяхъ, мы иадѣемся, что весь трудъ бѵдетъ прочитанъ и оцѣненъ каждымъ умнымъ читателемъ. Потому-то мы не
станемъ говорить много ни о частной жизни Мартынова послѣ
службы въ министерствѣ народнаго просвѣщенія, ни о его ботаническнхъ занятіяхъ, ни о иаводненіи 1824 года, нанесшаго значительный ущербъ его благосостоянію, нн о сношеніяхъ Мартынова съ литературными знаменитостями его временн, ни о его
огромномъ достоиамятномъ трудѣ, за который, по выраженію почтеннаго старца, «его бы озолотили въ Англіи».
В сѣ эти предметы возвышенны, ирекрасны, обильны поученіемъ, но о нихъ самъ г. Колбасинъ разскажетъ читателямъ лучше
нашего.
Объ одной только особенностн покойнаго Мартынова мы нозволяемъ себѣ сказать нѣсколько словъ, а пменно о его безпредѣльной благотворительностн. Иванъ Ивановичъ былъ христіаннномъ и другомъ меныиихъ свонхъ братій, и вся его дѣятелыюсть,
всѣ его стремленія, всѣ его подвши но этой части превосходно

очертаны біограФомъ. Задача не могла зваться легкою, ибо у Мартынова правая рука не знала о благодѣяніяхъ, расточаемыхъ лѣвою, и самъ онъ, по причинѣ христіанскаго смиренш не придавалъ
никакой цѣны своимъ дѣламъ милосердія. Но г. Колбасинъ съумѣлъ выспросить у современниковъ, достать ко й -ка кіе матеріалы,
собрать малое число полузабытыхъ разсказовъ и на основаши данныхъ, которыя проиали бы безъ его изслѣдовашй, возсоздалъ самое свѣтлое, сердцу-говорящее изображеніе русскаго благотворптеля, защитника сирыхъ и беззащитныхъ, кормильца вдовъ ипрестарѣлыхъ трѵжениковъ, однимъ словомъ одного ііз ъ людей, которыми гордится и должно гордиться всякое просвѣщенное обЩ 6СТВ0.

Иванъ Ивановичъ Мартыновъ вставалъ очеиь рано, и около
пяти часовъ отправлялся, вмѣстѣ съ другомъ своимъ академикомъ
I— вымъ, въ какіе то дальніе, никому не извѣстные походы. Ламѣчено было въ семействѣ, что наличныя деньги хозяйки всегда
ѵменьшались послѣ прогулки; иногда Иванъ Ивановичъ приходилъ
іомой безъ часовъ, безъ кольца, безъ какой нибудь дорогой вещицы, которую н о с и л ъ д о т о го времени постоянно; такъ одинъ
разъ онъ отдалъ бѣдному семейству дорогой жалованный перстень
Жена догадывалась о томъ, куда идутъ деньги и вещи, но ио добротѣ своей и по Ііривычкѣ къ неприхотливой жизни, и не думала
полагать нредѣла добрымъ дѣламъ благого человѣка. Но только
нослѣ смерти Мартынова вполнѣ выказалась огромность его благотвореній. Толны бѣдняковъ явились на похороны Мартынова,
могила его украшалась цвѣтами, принесенными неизвѣстно кѣмъ
и когда, одно бѣдное семейство сознавалось въ полученіи отъ него
постоянной пенсіи, другое вспоминало о какомъ нибудь единовременномъ важномъ пособіи, третье начало ж ить безъ нужды подъ
его покровительствомъ. Мартыновъ не былъ Фіілантропом ъ суровымъ и проницательнымъ, какіе (надо признаться) въ практическочъ отношеніи прііносятъ огромную пользу, — НО долгая практика нзощрила его наблюдательность. Раздавая свой собственнып
избы токъ, онъ иоддерживалъ тайныя сношен.я съ богатыми б.іаготворителями и , такъ сказать, служилъ лучшимъ посреднико«
въ ихъ дѣятельности. И отрадно видѣть, сколько чистыхъ, завидныхъ ни съ чѣмъ несравненныхъ наслажденій извл екалъ онъ изъ
свосго милосердіяі Съ какой юношескою радостью онъ устремлялся
въ пріюты нищеты и лишеиій; какими любовными, кроткими с.іовами онъ привѣтствовалъ несчастливцевъ; какими деликатными способами вручалъ онъ пмъ нособія; какъ тщателыю скрывалъ свое

имя, и , наконецъ, покончивъ свое высокое дѣло, съ какими сладостными мечтами удалялся онъ куда нибудь на взморье, въ уединеніс, дабы мечтать о добрѣ, которое ему удалось совершить за
день! Благословенна рука, расточавшая эти дары, и благословенно
сердце, умѣвшее ими наслаждаться! Такъ была своя неизслѣдованная, ѵтѣшительная сторона въ томъ обществѣ, котораго членомъ былъ Мартыновъ, въ той литературѣ, для благъ которой
Мартыновъ дѣйствовалъ съ своей обычной неутомимостью. Намъ,
людямъ черезъ-чуръ практическимъ и часто стремящимся выставлять себя съ худой, черствой стороны, кажутся дѣтскнми, странными сантиментальные выходки писателей карамзинской школы, ихъ
частыя р ѣчи о томъ, какъ сладко отирать слезы удрученныхъ людей, ихъ готовность лить слезы при видѣ нищаго старца, ихъ поползновеніе воспѣвать добрые помыслы, приходящіе на мысль поэту у взморья или посреди сельскаго уединенія... Пріостановимъ
наше осужденіе, — взглянемъ на предметъ, какъ это слѣдуетъ дѣлать взрослымъ людямъ, а не мальчикамъ начитавшимся Байрона
•і Фейербаха во Французскомъ переводѣ. Много сердочной мягкости, много христіанства и милосердія жило въ душахъ нашихъ
учителей и предшественниковъ. Карамзинъ плакалъ не объ одной бѣдной Л изѣ — хотя теперь едва лн кто знаетъ добрыя
дѣла, сдѣланныя Карамзинымъ, Тургеневымъ, Жѵковскимъ и нхъ
друзьями-литераторами. Страницы Благонамѣреннаго, за неимѣніемъ другихъ обстоятельствъ, циФрами свндѣтельствуютъ о томъ,
сііол ько нищихъ было прпзрѣно, сколько слезъ было осушено веселымъ А. Измайловымъ, писателемъ не для дамъ, пѣвцомъ ФІолетовыхъ носовъ и вптязей въ бронѣ сермяжной. С. Н. Глинка, первый ратннкъ московскаго ополченія и издатель «Русскаго В ѣстнпка», ио свидѣтельству старпковъ, его знавшпхъ (а кто изъ старожпловъ Москвы и Петербурга не зналъ С. Н. Глинки?), отличался самой порывистою, необузданною благотворительностью, доходнвшей до крайностей забавныхъ, сказалн бы мы, если бы осмѣлились употребить слово забавный въ этомъ случаѣ. Вотъ людн,
вотъ ихъ дѣла, вотъ ихъ паѳосъ, вотъ нхъ сантиментальность, н
вотъ нхъ слезы, и вотъ ихъ мнлосердіе. Подумаемъ обо всемъ
этомъ и ѵкротимъ шутливость вѣтреныхъ приговоровъ нашихъ! А
сколько, во времена Мартынова, между его литературными сверстнпками, между его поклопниками н друзьми, находплось лицъ, но•
дражавшихъ его ж изни, завидовавшихъ его наслажденіяыъ, ступавшихъ по его слѣду, осушавшихъ чуж ія слезы и облегчавшихъ
чуж ія страданія? Человѣкъ такого рода не могъ быть исключені-

емъ изъ общаго правила, не могъ вырости самъ по себѣ, не могъ
скончаться, не оставивъ по себѣ преемннковъ. Чьи деньги раздавалъ
Мартыновъ, когда у него своихъ не оказывалось — отъ какого
лица носилъ онъ по триста и по двѣсти рублей разомъ въ то илп
другое страдающее семейство? Не таилась ли гд ѣ нибудь рука
великаго М. М. Сперанскаго? не участвовали лп здѣсь ка кія нибудь другія лица, любимыя н чтимыя обществомъ?» Кто разъяснитъ эту тайну, кто воздастъ хвалою тѣмъ людямъ, которые не
пекали ни похвалы, ни одобреній, — не искали ничего, кромѣ исполненія своего до.іга и, можетъ быть, одной сладкой слезы гдѣ
нибудь у взморья, при одинокомъ помыслѣ о добрѣ, сдѣланномъ
за день?
1856.
VIII.
« С Т И Х О Т В О Р Е Н ІЯ Г Р А Ф И Н И РО С ТО П Ч П Н О Й ». СПБ. 1 8 5 6 . —
« С Т И Х О Т В О Р Е Н ІЯ Я .П . П О Л О ІІС КА ГО ». С ПБ. 1 8 5 5 . — « с т и х о ТВ О Р Е Н ІЯ П В А Н А Н И К И Т И Н А » . В О Р О Н Е Ж Ъ . 1 8 5 6 .

Три книж ки сгихотвореній! Какой обильный матеріалъ для крпти ки ! Л ѣтъ пятнадцать, двадцать тому назадъ, онѣ произвели бы
рѣшительную эпоху въ литературѣ. Теперь... Но развѣм ы успѣли
такъ сильно состарѣться за какихъ нибудь пятнадцать, двадцать
лѣтъ? Или справедливо, что матеріализмъ рѣшительно увлекънашъ
вѣкъ, что нѣтъ у насъ времени для лирнческихъ изліяній, что мы
ноглощены заботами о матеріальномъ благѣ? Какъ бы то ни было,
всюду замѣчается упадокъ вліянія поэзіи на общество. Западная
крптика раздѣлила поэтовъ на художниковъ и публицистовъ, и не
знаетъ еще, кому изъ нихъ отдать предпочтенье. Въ то время,
какъ пскусство медленно подвигается впередъ, пуристы стараго
времени стараются очищать его отъ такъ-называемыхъ посторон-,
нихъ примпсей. Поклонники лирической поэзіи раздѣлились на два
прогивоположные лагеря. Однн требуютъ отъ нея повторенія прежннхъ мотивовъ сердца, другіе хотятъ чего-то новаго, новой жизни
н содержанія, новыхъ идеаловъ, То же раздѣленіе сѵществуетъ и^
въ самомъ искусствѣ.
Гдѣ же искать разгадки этого страннаго раздѣленія? Взгляните
на все, что дѣлается вокругъ васъ, на этотъ ускоренный ходъ жизни — ц вы, пожалуй, найдете ее, нли, покрайней м ѣрѣ, постигнете въ смутномъ предчувствіи. Но взглядъ вашъ теряется въ неу-

ловимой дали, и вы обращаетесь къ искусству, чтобъ оно само
объяснило вамъ причины того патологпческаго состоянія, въ которомъ находится. Н ѣтъ, вы молоды, и все, чтб окружаетъ васъ,
жнветъ молодой, зеленѣющей силой. Прошлое представляется вамъ
старикомъ-дѣдушкой. Вы исполнены жизненныхъ силъ, и чувствуете на себѣ безмятежное дыханье весны. Въ воздухѣ слышится чудньй, едва уловимый духъ, и исчезаетъ въ пространствѣ.
Отъ старика-дѣдушки вы ничего не узнаете — онъ пріютился на
солнышкѣ, и вдыхаетъ въ себя живительный воздухъ восьмидесятой весны. Не тревожьте его. Не тревожьте е го ... Но чтоскажетъ
вамъ искусство?
Оно также молодо, какъ и вы, и также увлекается неуловимымъ звукомъ, исчезающимъ въ небесныхъ нространствахъ. Но
оно опытнѣе васъ. Оно прпзадумалось надъ слѣдующей глубокомысленной Фразой... немного темноватой, правда... Но вѣдь она
высказана, впервые, поэтами Германіи:
«Говорятъ, очень часто говорятъ, что литератѵра есть выраженіе общественнаго духа. Кажется, она скорѣе выражаетъ прошедшее и будущее, чѣмъ настояніее. Посмотрите, одни изъ поэтовъ
повторяютъ и воспѣваютъ старое, другіе оторвались и отъ прошедшаго и отъ настоящаго. Только немногимъ дано жить соками
совремепной жизни; но такихъ насчитаешь не много. Лучшіе писатели и артисты, по болыпей части живутт. и жнли въ прошедшемъ; настоящее и будущее не смѣютъ коснуться ихъ олимпійской думы.»
Нскусству предстоитъ еще большая роль въ будущемъ, иоэзія
нагаего времени ждетъ еще свопхъ новыхъ и сильныхъ поэтовъ,
но эти обстоятельства не должны ыѣшать нашему сочувстію къ
поэтамъ хотя не нервокласснымъ, но благородно свершающимъ свое
полезное поприще.
Передъ нами цѣлый рядъ стихотвореній, начинающихся съ...
1 829 года и идущихъ вплоть до конца 1855. Ради Аполлона, если
хотите быть справедливыми, не налегайте на нихъ всѣмъ натискомъ
анализа, противъ котораго не устоитъ ни одно кристальноезданіе.
Дѣло въ томъ, что вы, по счастливому случаю, перенесетесь къ
памятникѵ, одна часть котораго — пьедесталъ — начата въ двадцатыхъ годахъ, другая отстроена въ сороковыхъ и, частью, въ пятидесятыхъ, третья, наконецъ (далеко еще не верхушка), толькочто на д іі я х ъ заложена. Много трудилось надъ сооруженіемъ папятника. Тѣмъ лучше.
Стпхотворенія гра<і>ини Евдокіи Ростопчнной, подъ «дѣтскимъ»

отдѣломъ которыхъ выставлены 182 9 — 1832 годы, встрѣтили,
совершенно неожиданнымъ образомъ, сильно пристрастный и
неумѣстный протестъ со стороны критики. Онредѣленнаго мнѣнья
о нихъ не высказно. Критика, не находя болѣе прочныхъ основъ
для своихъ выводовъ, ограничилась опредѣлсиіемъ поэтнческой
личности автора. А знаете ли, чтб сказалъ одинъ изъ самыхъ сознательныхъ поэтовъ-критиковъ недавняго прошедшаго, Бёрне, о
великомъ поэтѣ? «Отъ лирическаго поэта нельзя требовать, чтобъ
онъ всегда и во всемъ оставался непоколебимо вѣренъ самомѵ себѣ. Истинный поэтъ — натѵра, не тольло поэтическн-настроенная,
но н художественная — никогда не чувствѵетъ самъ т ѣ х ъ нед\говъ, которые хочетъ изгнать изъ другихъ, не иснытываетъ страданій, къ которымъ приходитъ на помощь.» Опредѣляйте ж е, послѣ этого, значеніе поэта изъ т о го , чтб онъ говоритъ о саѵомъ
себѣ! А ежели вы начнете нападать иа личность поэта съ нреднамѣреннымъ озлобленіемъ п выволами, полнымп обидной недобросовѣстности, вы даже перестанете быть критикомъ, и этѵ почтенную должность промѣняете на званіе всѣмъ ненавистнаго и всѣми
презираемаго Ѳеректа.
А знаете ли почему, разбирая стихотворенія граФини Ростоичиной, вы всего болѣе заговорили о личности поэта, тогда какъ
при разборѣ другихъ писателей и писательницъ, прямымъ путемъ
нанравляетесь къ художественностн, пластичности и т. д.? Смѣшно сказать! ІІо крайней мѣрѣ, вы удивитесь простотѣ разгадки.
Потому, что даже въ самыхъ незначнтельныхъ стихотвореніяхъ
граФини Ростопчиной смѣло проглядываетъ личность. Дѣло заслуживаетъ ближайшаго обълтяіенія.
Мы не станемъ, въ эгу минуту, по поводу перваго тома сочиненій граФііни Ростопчшюй, раснространяться о ея значеніи въ новѣйшей литератѵрѣ. Такой иодробный разборъ заставнлъ бы насъ
обратиться къ многочисленнымъ томамъ старыхъ и новыхъ жѵриаловъ, въ которыхъ разбросаны ея стихотворенія и прозаическія
статыі. Ограничимся изложеніемъ мыслей, которыя невольно прнходягъ на умъ при сличеніи находящихся ѵ насъ подъ рукой произведеній трехъ замѣчательныхъ поэтовъ.
Во вссй массѣ текѵщ ихъ литературъ, нроизведенія женскія
рѣзко отличаются отъ мужскихъ. Изъ опыта послѣдняго времени
дознано, что ни одно талантливое дамское пмя не скроется отъ
публики за мужскимъ псевдонимомъ — тотчасъ ѵзнаешь, съ кѣмъ
нмѣешь дѣло. Женщина проглядывастъ, и, можетъ быть, еще рѣзче
обыкновенннаго, даже въ шісателышцѣ-юмористѣ, не смотря на

то, что юморъ очень долго не считался женскиыъ дѣломъ, іі что
мы готовы отдать преимущество женской школѣ тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ — идсальной, сантименталыюй, во многихъ случаяхъ глубокомысленной, исиолненной живѣйшей поэзіи — передъ
новѣйшимъ направленіемъ дамъ-юмористовъ, перешедшихъ къ намъ
съ холодныхъ береговъ Альбіона. Въ новѣйшей литературѣ не
разъ встрѣчались цѣлые періоды времени, когда дамская изящная
литератѵра почти брала верхъ надъ мужской. Разработка основныхъ прпчинъ этихъ случаевъ уяснила бы, въ нѣкоторой степени,
животреиещущій современный вопросъ о лиризяѣ. Когда насъ
спросятъ, кто первый лирикъ новѣйшаго времени, вы остановитесь на имени творца Стеніо, Тренмора, маленькаго Массачіо и
проч. Но въ то время, какъ литература Англіи гордится именемъ
госпожи Бичеръ-Стоу, нашп идеалистки-писательницы все еще
останавливаются иа герояхъ, сродныхъ, ио безплотности, барону
послѣдней повѣсти госпожи Евгеніи Тѵръ («Старушка», въ «Русскомъ В ѣстникѣ»), и только нсдавно, да и тб въ рѣдкихъ случаяхъ,
создаютъ зеипез-ргешіег свонхъ романовъ п повѣстей не нѣмцами,
не италіянцами и не испанцами.
Дѣло в ъ томъ, что женская лптератѵра движется впередъ несравненно медленнѣе, чѣмъ мужская, но запмствуетъ отъ послѣдней извѣстнаго рода частицы, которыя потомъ, подъ рукой ея,
созрѣваютъ въ зрѣлый и благоуханный плодъ. Женщина — за исключсніемъ весьма немногихъ дамѣ-писательницъ — никогда не
у с в о и тъ себѣ р а з н о о б р а з ііп іо э т и ч е с к и х ъ Формъ. Воспѣвая Грецію
и костюмъ гречанки, она и не подумаетъ подражать древннмъ или
иовымъ, которымъ не сочувствуетъ всѣми средствами своего таланта. Женщина-писательнііца всегда поддается чужому вліянію, и
рѣдко хранитъ свою самостоятельность въ направленіи. По общемѵ направленію таланта, граФіш я Ростопчина не богата самостоятельностью. Но въ пѣсняхъ ея есть и правда, и жаръ, и благотворныя ѵбѣжденія, и мѵзыка, н проявленіе честнаго сердца.
Теперь неренесемся къ концу двадцатыхъ и началѵ тридцатыхъ годовъ. Поэзія добывалась тогда довольно легко, по крайней
м ѣр ѣ во второстепенныхъ поэтическихъ СФерахъ, и никто пзъ подражателей Ж уковскаго или Пушкина не воображалъ, какого тяж каго труда стоитъ поэтическій подвнгъ ГІослушайте нѣсколько
строкъ н зъ исповѣди граФііни Ростопчиной, п вы припомните давио знакомые аккорды, — но аккорды, запечатлѣнные глубокимъ
чувствомъ искренности, вылившіеся въ очаровательномъ стихѣ.

С ухіѳ, ж о іт ы е ін с т ы ,
П р е д вѣ стн яки по р ы п е ч а іь п о й ,
В ы ію б ы м н ѣ ! М ои мечты ,
П р и в ы кш н къ думѣ погребаіьпоУ ,
С д р у *и іи с ь съ мы сдью неземной;
И есть родство, родство свнтое
Межь всѣмъ то скую щ п м ъ п мной —
К іе й м о дпей преж нихъ надъ душ ой.
Л ю б ію я ко л о ко іъ у н ы іы й
Въ веч ерпій часъ , вдали суѳтъ ;
М оѳ ію б и и о ѳ с в ѣ ти ю
Н е солпце пы ш н ое — о и ѣ т ъ і
Н ѣ тъ ! — то іу н а подъ п о кр ы в а ю м ъ
П р о зр а ч н о -сн зы хъ о б іа к о в ъ ...
Я въ храм ѣ дрег.немъ, обветшаломъ
М олю сь і е п і ѣ й ; среди лѣсовъ
И щ у не т о п о іѳ й красивы хъ,
Н е іи п ъ р о с к о ш в ы х ъ , гордедивы хъ, —
Н о громомъ с ю м а н н ы хъ дубов ъ ...
З іа т о го утра б іе с в ъ росвош ны й
В стрѣчаю хладным ъ оком ъ я ;
Н о бури ш ум ъ , но вѣтръ п о ін о ч и ы й —
В отъ , вотъ поэзія м о я !. . .
И я отдамъ вѳсну м іадую ,
Со всѳю жатвой горды хъ розъ ,
За осевь блѣдиую , н агую ,
И ль за поры вы лѣтннхъ грозъ!

Повторяемъ: критикъ, который бы хотѣлъ мѣрить произведенія довольно дальняго времени н а нынѣшнюю мѣрку, никогда не
достигъ бы вѣрны хъ и справедливыхъ выводовъ. Стихотворенія
граФііни Ростопчиной не возбуждаютъ въ васъ полнаго сочувствія.
Но вспомните, что и Ж уковскій, и Лермонтовъ, и, наконецъ, к р и -|
тика, отъ которой исходитъ собственная ваша дѣятельность, ѵвлекались ими. И была на то причина. ГраФиня Ростопчіша имѣетъ
множество страстныхъ поклонницъ между женщинами, и женщины совершенно правы въ своей привязанности. Оцѣнка этого перваго тома укажстъ вамъ, какое важное общественное значеніѳ
должны были имѣть, въ свое время, эти стихотворенія. Многнмъ
изъ нихъ нельзя не сочувствовать и теперь.
Въ стихотвореніяхъ ’ граФ ини Ростопчиной нѣтъ возможности
сдѣлать никакихъ подраздѣленій на отдѣлы. Всѣ они вылились въ
болѣе или менѣе однообразной Формѣ, какъ мимолетныя впечатлѣнія почти всегда одинаково настроеннаго чувства.

Прислушайтесь къ первоначальной м узѣ графини Ростопчиной:
ея положительные идеалы, довольно слабы и нсопредѣленны —
полное чувство высказывается еще во всемъ безразличіи порывовъ, но въ прекрасномъ влеченіи своеыъ отдаетъ должную дань
сочувствія всему прекрасному, его окружающему. Муза граФини
Ростопчиной далеко не сатирическая, а между тѣмъ вы глубоко
еочувствѵете тому благородному негодованію, которое выражается,
довольно часто, въ стихахъ поэта. И если присмотріітесь къ пспхологической сторонѣ ея стихотвореній, замѣтите тѣсную связь
междѵ положительнымъ и отрнцательнымъ ихъ лиризмомъ.
«Кто поэтъ?» спрашиваетъ себя романтикъ. Предложите себѣ
этотъ вопросъ прежде, чѣмъ услышите отвѣтъ графини Ростопчиной... «Тотъ, кто создаетъ художественныя вещи» — скажете вы,
не заботясь подчивать Фразой самого себя... И устыдитесь, когда
услышите слѣдующій энергическій отвѣтъ писательницы.
Н е то тъ п о этъ , к т о въ очер кѣ об ы чп о и ъ ,
К т о въ о бщ е ствѣ людей спокойио взросъ;
К т о вскорм ленъ б ь и ъ разсѣявье иъ столичвы м ъ,
К т о кр е с тъ т о с кн ва раменахъ ве в ё с ъ ...
Н е т о іъ п о э т ъ , к т о ро скош ью н счастьемъ
Взлелѣянъ былъ о тъ ко лы бе львы іъ д п е іі,
К т о пе звавалъ буш ую щ ихъ стр а сте й ,
Съ в х ъ п ром еж уточвы м ъ безстрастьем ъ ;
К т о въ области святого идеала
Страдавьямп граждапства не ку п в л ъ ...
Н е тотъ поэ тъ , кто слова правды р ѣ з ко й ,
К т о м ощ вы й стихъ отвагой молодецкой,
Б езстраш іем ъ свопмъ пе заклеймилъ;
К т о п ствн ы не вы сказалъ предъ свѣ то м ъ ,
Ч е й слабы й духъ п о р о ку былъ кл евретомъ,
К т о потакалъ гр ѣ х у , и сильнымъ іь с т п л ъ ...
Н е то тъ п о э тъ , кт о съ странннчьей кл ю кою
И згпанья путь те рво вы й не прош елъ;
К т о , пр всло внсь о ка м еііь головою ,
Н о чь бурную въ чуж бн нѣ не провелъ ...
П оэтъ п р я м о й , вто съ равннхъ лѣтъ обжнлса
Съ грозой небесъ н бурею д уш и;
К т о чпстом у ку м нр у поклонн лсн ,
Н о од пн о къ , въ у біііствен ио іі гл у ш н ,
М лады е дни свов сгубилъ въ т в ш н , и вроч.

Не правда л і і , эти прекрасные стихи, огнемъ своимъ, благородной безконечностью зыраженныхъ въ нихъ стремленій, сильно

подѣйствовалп на вашу душу, и огненный ритмъ ихъ на долго сохранится вт> вашемъ слухѣ? Таково вообще первое слово романтизма, который имѣетъ великое значеніс въ исторіи-поэзіи, какъ
возбудительнос слово, прорывающееся наружу, въ безконечномт.
разнообразіи внутренняго содержанія, всякій разъ, когда нормальное, историческое развитіе искусства готово завершить одинъ изъ
своихъ цикловъ. Романтизмъ никогда не относится враждебно къ
новомѵ порядку всщей въ искѵсствѣ, онъ только врагъ стараго,
отживающаго, врагъ немилссердый, заклятый.
ГраФііню Ростопчину называли, когда-то, поэтомъ бала. По
нашему мнѣнію это справедливо только отчасти н крайнс несправедливо вообше. Женщина, воспитанная въ одномъ извѣстномъ
к р у ж к ѣ , который, само собою разумѣется, долженъ былъ оставить
силыіое виечатлѣніе на ея душу; поэтъ съ безпредѣльными, но
неясными стремленіямн, романтикъ двадцатыхъ годовъ, она не могла не платпть дани обычаямъ того общсства, изъ котораго вышла.
Она не рѣшается постоянно держать въ рукахъ тотъ «поэтичсскій
посохъ», о которомъ мечтаетъ; не рѣшается, потому-что не сознаетъ опредѣленной цѣли своихъ стремленій. Но прислушайтесь
к ъ ся бальнымъ стихотвореніямъ... они лишены той силы стиха,
той теплоты чувства, которыми отличаются другія...
Но и здѣсь уж е замѣтно благодѣтельнос дѣйствіе романтизма
на свѣтскую даму. Возьмите, за этимъ, сатирическую сторону
стихотвореній граФини Ростопчиной, и вы ѵвидите, какъ раздражительное, мечтательное стремленіе къ идеаламъ, отрываетъ поэта отъ почвы, на которой онъ существуетъ. Все, отзывающееся
пустотой и тщетнымъ блескомъ, кажется ему нпчтожнымъ. Предаваясь такъ-называемымъ невиннымъ удовольствіямъ свѣта, онъ
возстаетъ, съ свойственной ему энергіей, противъ того, что кажется ему ограниченнымъ и неблагороднымъ. «Невѣрной», «Равнодушной», «Разочарованной», «Отринутому поэту», «Совѣтъ женщинамъ» — во всѣхъ этихъ пьесахъ вы найдете сильный протестъ
противъ многихъ сторонъ великосвѣтской жизни...
Мы опредѣлили уж е, въ общихъ чертахъ, характеръ граФ ини
Ростопчиной. Теперь намъ остается сказать нѣсколько словъ о _.
значеніи исрвоначалыюй ея дѣятельности. Въ то время, когда'
Пушкинъ смолкъ и Лермонтовъ едва начиналъ образовывать свою
школу поэтовъ, появленіе такого блестящаго дарованія, какъ гр а -(
ФИНЯ Ростопчина, должно было пропзвести огромный Э Ф е к тъ въ
обществѣ. Энергическій романтикъ высказался ьъ первыхъ же,
«дѣтскихъ» стихотвореніяхъ

г р а Ф іін и ...

Безъ видпмой цѣли, безъ твердыхъ общественныхъ вѣрованій,
ыолодое сердце мчится вдаль, стрсмясь создать для себя позтическій
міръ въ настоящемъ. Ему хочется той поэтической простоты жпзни , которая, какъ ей кажется, существовала въ прежнемъ бытѵ;
ему кажется, что вѣра теплѣй и религіозное чувство сильнѣе въ
древнемъ храмѣ; емѵ кажется, что поэтъ не обыкновенный смертны й; оно проклинаетъ все, что отравляетъ жизнь, п даже сѣверную зиму. Но при обаятелыюмъ дѣйствіи стремленій поэта па современное ему общество, протестъ его получаетъ полное значеніе
пмснно потому, что самъ поэтъ не вполнѣ отторгся отъ общества
и все еще готовъ увлекаться свѣтомъ. Посмотрите, какъ сильно
его стремленіе къ правдѣ и уваженіе къ чнстомѵ дѣлу искусства:
французская академія словесности отказываетъ принять въсоставъ
членовъ своихъ Виктора Г ю го... граФиня Ростопчина обращаетъ
къ нему слѣдующее трогательное посланіе:
« Н е избравъ т ы . . . отверж епъ т ы ... но слава
С вовив іа в р а и в о с ы а а іа т ѳ б я ,
В ъ тебѣ гонимаго радуш вѣй п о л ю б я ... и т . д.

Поэтпческая натура сама уже по себѣ воздвпгаетъ себѣ паыятникъ. Имя гр а Ф іін и РостопчиноЙ перейдетъ къ потомству, какъ
одно изъ свѣтлыхъ явленій нашего времени. Въ настоящую мпнѵту лирическая поэзія ищетъ для себя новой плодотворной почвы,
и , покамѣстъ, болѣе или менѣе, всѣ наши поэты ограничиваются
тѣмъ же неопредѣленнымъ, болѣе отрицателыіымъ, чѣмъ положительнымъ лиризмомъ, какъ и гр а Ф и н я Ростопчнна. Еслн же, наконецъ, новое поколѣніе все блпже и ближе подходитъ къ цѣли,
оставляя всторонѣ прежніе прсдметы вдохновенія, — справедлпво
ли обвинять поколѣніе прежнее, еще такъ недавно дѣйствовавшее
и приносившее существенные плоды. Да и справедливо ли, что мы
такъ далеко подвинулись впередъ? Во всякомъ случаѣ, даже самый строгій критикъ почувствуетъ истинный родникъ поэзіи во
многихъ изъ ны нѣ собранныхъ стихотвореній г р а Ф и н и Ростопчиной. И въ настоящую минуту она принадлежитъ къ числу даровитѣйш ихъ нашихъ поэтовъ. Огонь не потухъ еще на романтическомъ алтарѣ, и если писательница наша осталась вѣрной прежнему своему лиризму, — отдаднмъя>е полную справедливость этому
прежнему направленію искусства и строго осудимъ вѣтреныхъ
бумагомарателей, глумящихся иадъ талантомъ, который былъуважасмъ нашими учителями и предшественнііками.
Яковъ Петровпчъ ПолонскіЙ принадлежитъ къ числу безупречныхъ поэтовъ нашего времени. Мало того — онъ одинъ изъ талант-

ливѣйшихъ. Молодое иоколѣніе знаетъ наизѵстъ многія стихотворенія г. Полонскаго; дѣти твердятъ его прекрасную пьесу «Солнце и
мѣсяцъ». Все это служитъ неоспоримымъ ручательствомъ искренностп н оригинальности нашего поэта. М сждутѣм ъ многіе, и даже
тэ.іантливые кри ти кп, упрекалп его въ безличностн. Ио нашему
мнѣнію, онъ одинъ изъ самыхъ личныхъ ноэтовъ современности,
послѣ гг. Огарева, Некрасова, Фета, Майкова. В ъ чемъ же заключастся оригинальная-сторона ііроизведеній г- ІІолонскаго?
Спрапсдлпво замѣчено, что п о я ^куііе всликаго поэта оставляетъ по себѣ нѣкоторую нустоту въ литсратурѣ, когда великій
поэтъ смолкаетъ. Нѵжно быть слишкомъ самостоятелыіыяъ для
того, чтобъ не увлечься общимъ потокомъ. Нужно быть Кольцовымъ или Лсрмонтовымъ. Говорить ли О; колоссальной личностн
Пушкина, отозпавшагося, съ свойственной е#у геніальностью, на
всѣ вопросы времени и искусства? Пушкинъ замыкаетъ собой
прежній періодъ нашей литературы, или, лучше сказать, заслоняетъ собой нрежнюю нодражательную лнтературу п полагаетъ
прочное основаніе націоналыюму творчеству до того прочное, что
прежняго порядка веіцей какъ бы уж е не существуетъ с т ^ г о появленіемъ въ лнтературѣ. Наслѣдство Пѵшкина раздробплось иа
части междѵ позднѣйшими нашими поэта.ми, тѣми, которые по
снраведлпвости называются второстепенными. Вмѣстѣ с ^ новыми,
самобытными элементами своей музы, Пѵш кинъ внесъ въ литературу и широкое ноннманіе образцовъ пиостранныхъ. Онъ иервыіі
далъ намъ уразумѣть красоты поэтовъ Италіи, возвелъ насъ до
понпманія Ш ексш іра, далъ почувствовать іірелести греческой антологіи, привнлъ байроновскій жизненный элементъ къ рѵсской
иоэзіи {вспомните, что современники сравнивали Байрона съРуссо
и находнли огромное сходство междѵ обоими великими писателяыи). Такимъ образомъ геніалыюстью одного чоловѣка введеиы
былн въ поэзію нашѵ и настоящсе искусство, н настоящая жизнь.
Послѣдуюіціе поэты іюпяли, что внѣ иаціональности н ѣ г ь поэзіи,
п что нн одно изшцное пронзвсденіе не можетъ быть пріізнано
ноэтпческимъ, не подѣйствуетъ на массы, не будетъ нмѣть значенія, еслп окажется неѵдовлетворнтелыіымъ въ художественномъ
отношенін. Отсюда начало раціоналыіаго изученія великпхъ образцовъ нскуссгва и начало жнзненнаго творчества. И между всѣми
отраслями нашей лнтературы сущесгвуетъ, въ этомъ отношеніи,
ирочнос единство.
Болѣс свободныя Фррмы повѣсти и романа
быотро двннулись впередъ, благодаргіЫиюжеству замѣчательныхъ
талантовъ, которые принялись разраѵЬтывать эту свѣжую почву.
т.

VII.

Присматриваясь къ послѣднныъ результатамъ нашихъ бсльлетристовъ, нельзя не заыѣтить, что они въ значительной степени подготовляютъ уже яа^геріалъ для лирическаго поэта, который тогда
только ыожетъ могущественно начать свою дѣятельность, когда
добыто буделд. для него полйое жизненное содержаніс. Съ другой
стороны, ли р и зм ^Й ^щ ки на все сще сохраняетъ за собой прежнее
свое могущество. Да п что новаго внестн въ жпзнь, когда вы,.читатель, все еше живетс.Пуш кины мъ!
^
Средп нѣкотораго З^е^о^ нашсй лнрпческой поэзіи, происходящаго не по недостатку новыхъ талантовъ, а по причинамъ чисто-псторическимъ, нѣкоторые изъ нашихъ поэтовъ приыкнули къ
тоыу направленію, которое преобладаетъ въ новѣйшсй бельлетрпстикѣ. Сравнительно, это огромньій ш агъ впередъ, и совокупная
дѣятельность гг. Офрева, Хомякова, Аксаковыхъ, Майкова, Некрасова достигнетъ, можетъ быть, того, что п лирическая поэзія
станетъ у насъ въ такія прямыя отношепія къ новѣйшей міровой
ж изни, въ какія романъ и коыедія сталн к ъ народной.
Послѣ названныхъ наыи писателей, г. Полонскій всѣхъ болѣе
отличается теплотою чувства, проявленіемъ симпатической личности въ своихъ стихотвореніяхъ. Прямому, сильному выраженію
этого чувства препятствуетъ какая-то робость, весьма объяснимая
въ нашеівремя застоя лиризма. Но возьмите любое изъ оконченныхъ стихотвореній г. Полонскаго, наиболѣе заставляющихъ подозрѣвать въ себѣ присутствіе объективнаго творчества, и вы
увидите, что поэтъ прибѣгъ для выраженія своего чувства къ
иносказательной Ф ормѣ. Это напоминаетъ намъ отчасти древнія
народныя пѣснн, въ которыхъ душевныя ощущенія выражались
соотвѣтствующимп имъ образами природы. Вы скажете, можетъ
быть, что такпмъ же образомъ выражается и г. Фетъ, и другіе
пластпкп. Н ѣтъ! Г. Полонскій не увлекается образами, рисуя ихъ,
на сколько нужно ему для выраженія своего чувства. Таковъ отличптельный характеръ нашего поэта. Чтобъ ѵбѣдиться, прочтите
превосходныя стихотворенія его: «Дубокъ», «Въ одной знакомой
улицѣ», «Качку въ бурю», «Пришли н сталн тѣни ночи», «Мыслн»,
«Не жди», «Моя судьба», «Лѣсъ», «Колыбель малютки», и пр. п
пр., — для полноты указанія намъ бы нужно было перебрать всю
книгѵ. Въ эти хъ -то стихотвореніяхъ скрывается натура поэта
полная сочувствія и въ высшей степени снмиатичная. Отсюда получаютъ значеніе пьесы, написанныя на Кавказѣ подъ южнымъ
небомъ, въ уедииеніи, сррдн роскошной природы. Теплота іі
нскренность разлиты въ этііхъ задушевныхъ страницахъ г. Полон-

скаго. Мы не станемъ разбирать здѣсь, по многимъ причинамъ
стпхотворенія «Дубокъ»;^но изъ граціозной пьески: «Затворннца»
такъ и просятся на память э т іі три стнха, которые говоритъ поэту дѣва его Ф ан тазін:
« П о слуш ай, убѣяіпм ъ ! . .
Гдѣ пѣтъ людсй прощ аю щ пхъ ,
Тѵда возврата в ѣ іъ !»

Таыъ, гд ѣ поэтъ старается одолѣть чуждый ему элементъ пли
остается подражателемъ, стихи ѵ него выходятъ и слабы н холодны. Сюда нельзя не отнести, напрнмѣръ, «Узнпка», «Разсказа волнъ»
н слабаго перевода Гётева «Рыбака». Зато какъ милы т ѣ образы,
которые онъ создаетъ подъ вліяніеыъ собственнаго, непосредственнаго чувства! Что, наприыѣръ, въ «Русой головкѣ», которую онъ
воспѣлъ и которую воспѣваютъ цѣлыя тысячн пѣвцовъ? А между
тѣыъ простая, весслая нѣсснка эта такъ орнгинальна, что невольно ложится на музыку.
Какъ-будто протнвясь внутреннему своему стремленію, поэтъ
нашъ, въ послѣднее время, болѣе и болѣе старается облекать лприческія мысліі свои въ образы, и въ этомъ отпошеніп начинаетъ
уже ыастерскТГовладѣвать Формвй. У него начинаетъ выработываться даже собственная манера. Прочтнте, напримѣръ, слѣдующее маленькое, но нолное содержанія стихотвореніе, въ которомъ
лпчность художннка какъ бы совершенно скрыта, и если вы хоть
сколько нибудь знакоыы съ нашимъ поэтоыъ, вьіска ж ете , что оно
прннадлежитъ г. ІІолонскоыу.
'* *
У

А С П А З ІП .
Г

0 с т ь.

Чтобъ это зиячпло? — впж у, сегодня т ы
Домъ сво й , ка къ х р а м ъ , у б р а іа :
Между колопиъ запавѣсы пр ппод вяты ;
Благоухаетъ смола;
Цптра н астроева, свпткп разбросаны ;
У посы паю іц ихъ полъ
Смугльпъ рабыпь твопхъ ко сы расче саны ;
Ставятъ амф оры на столъ.
Т ы жѳ блѣдна, — словно всѣ м п забы тая,
Молча стопш ь у дверей?

■ч.

А С П А 3 I Я.

Площадь отсюда впдва м п ѣ , нокры тая
Т ѣ н ь ю сквозны хъ галлереВ.
11*

Ш у м ъ ея замеръ, п это молчапіе
Въ полдевь та къ стра н н о ,^ч то ввовь
Сердце м н ѣ мучнтъ то с ка ожиданія,
Р ад о сть, тр е во га , любовь.
В уВныхъ Леинъ т н ш п и у пзучнла я :
Это — П е рн кл ъ говорптъ . . .
Еслп блѣдна п м о и в іъ его мплая,
Значцтъ — весь городъ молчнтъ!
Ч у ! ш умъ на пд о щ а д н ... р уко п л е ска н іп ...
Друга вѣнчаетъ н ар о д ъ !..
Н о и въ лавровомъ вѣ в кѣ изъ собравія
Опъ въ этп дверн войдетъ.

і

Таково жс, еслн сщс не выше, н другое изт. новѣйшихъ стнхотвореній г. Полонскаго: «Агарь». Мы не уіюмшіаемъ о стихотвореніяхъ, которымъ ѵже давно наша крнтика возлала должную даііь
хвалы іі ноощренія; такія пьесы, какъ : «Пришлн и стали тѣни
ночи», «Зимняя дорога», «Уже подъ ельникомъ, изъ заверншнъ колючпхъ», «Качка въ бѵрю» давно оцішсны по достоинству.
ТеилыЙ лириз.мъ сквознтъ во всѣхъ пропзведеніяхъ Я. ГІ. Полонскаго. Изъ-за образовъ вы вндите поэтическѵю натѵру, сочѵвствующѵю благороднымъ стремленіямъ ііремени. ГІосмотрите, какъ
хорошп у него всюдѵ оііисанія природы, когда онъ касается ихъ
мимоходомъ. Но г. Полонскій позтъ лприческій попреимуществу,—
онъ не увлекается, да н нс можетъ увлекаться имн, точно также,
какъ не въ сплахЪ былъ бы прнмкнуть н къ лиризмѵ отрицательному, который пе по плечу его кроткой, любяіцей, сочувствѵющей
мѵзѣ.
Ка къ бы то ни было, кннж ка, лежащая передъ намн — п.іодъ
свѣтлыхъ минутъ жнзнп одного изъ нанболѣе талантливыхъ современныхъ поэтовъ. Она составляетъ прсвосходный подарокъ
литературѣ н, думаемъ, уже встрѣтила общее сочувствіе публики.
Мы показали общій характеръ музы г. Полонскаго, не излагая подробно всѣхъ ея достоинстпъ н не указывая на недостаткн, пеизбѣжные всякой дѣятельности. II что г. Полонскомѵ въ нашемъ
совѣтѣ? Совѣтъ лежнтъ въ самомъ вреыенн, Отъ пачала до конца
своего ноприща онъ былъ постоянно преданъ ііскусствѵ іі совер
шенствовался. Чисгое, постоянное, усердное слѵженіе своемѵ прпзванію, н при х о л о д н о с т п а д прп невниманіи критпки, н прп многотрудныхъ ж итейскихъ обстоятельствахъ, служеніс ничѣмъ не возмѵщаемос и ничѣмъ не остановпмое, вотъ зас.іѵга ІІолонскаго,
вотъ его дорогое право на ѵваженіе совремеіншковъ. Теперь поэтъ

уже возмужалъ окончательно. Нагрянь въ литературу нашу счаст-.
ливая волна лиризма, н нозтъ сдѣлаетъ многое.

і ■

Имя г. ІІикнтнна— трстьяго изъ разбнрасмыхъ намн поэтовъ
неволыіымъ образомъ заставлястъ вспомннть Кольцова. Какпмъ
долженъ выйдтн у насъ иоэтъ, воспнтанный сельскимъ бытомъ н
сельскими нѵждами, поэтъ-самородок'і.? Какое -новое содсржаніе
внесли бы самородкн въ литературу иашу, обратнвш^юся съ такимъ жаромъ къ нзѵченію н разработкѣ народности? Вопросы этн
пробуждаютъ живое любопытство, когда прнступаешь къ знакомсгву съ новымъ самородкомъ.
По словамъ нздатсля только-что вышедшей кни ж кп стихотвореній г. Ннкитпна, мѣщанннъ-ііоэтъ рѣшительно лишенъ былъ
возможности обработать свой прекрасный талантъ. Ему удалось
развѣ только нзучать ІІушкина да Лермонтова. Вотъ ѵжь нстинно
поэтъ-находка, особенно когда всномнимъ, какое всеобщее любопытство возбуждали первыя стнхотворенія г. Ннкитина, напечатанныя въ «Москвнтянннѣ» н въ «Библіотекѣ для Чтенія».
Мы хотимті высказать г. Никнтпну откровеннос мнѣніе наше о
евойствахъ его таланта, н надѣемся, что онъ ие посѣтѵетъ на нашн
замѣчанія, какъ иачинающій, передъ которымъ открыты всѣ пути
и всѣ дорогн.
Мы со вниманіемъ прочлн кииж ку его стихотвореній, въ которой
собраны мелкія и крупныя ньссы его, наппсанныя съ 1849 года
по 1854 включитслыю. ГІо окончаніи чтеиія, мы невольно останоііи л и с ь на автобіограФІн поэта, нменно потому, что поэтическій характеръ г. Ннкіітина, особенно по стихотвореніямъ, помѣщсннымъ
въ первой ноловинѣ кн и ж ки , показался намъ загадочнымъ. Иоэті,
говорнтъ о себѣ, между прочимъ:
Задумчивыіі пѣ в е ц ъ , въ п усты н ѣ неизвѣстной ,
Н е о п ы тп о іі рукой я струны пробуждалъ,
И пѣ сн и гр у с ти ы я , ка къ даръ небесныЯ,
К а к ъ драгодѣш іы й кладъ, танлъ и сберегалъ.
Б ы т ь мож етъ , силой чувствъ п м ы слію глубокой
Я струнъ одуш евить ие м огъ и не у сп ѣ л ъ ;
Н икѣм ъ н е зн а е м ы іі, съ л ѣ гь рапнихъ , одипокоіі,
К а к ъ іітпца вольная, я безъ нскусства пѣлъ.

Грустными стихамп оканчнвается автобіограФІя. Поэтъ жалѣетъ
о прежнихъ дняхъ — г.іубокомо.ічаливыхъ, когда онъ одннъ, въ
глуши, слагалъ свою пѣсню. Еще болѣе грустнымъ размыш.іеніемъ

исполнено другос стпхотвореніс, написанное н а т у ж е .т е м у : «Я
помню счастливые годы». Поэтъ говорптъ, между прочимъ:
П р и ш іа п о р а ... И н ы я строви
В ъ страпицахъ жизии я прочелъ.
И въ нпіъ тя я іо іы е урокн
У н у п сердцу я паш алъ.
0 , е с іи б ъ , въ пору переіода
Отъ дѣтства въ зрѣлы е года,
Ш п р о к ій путь моя свобода
Н аш ла для скром наго труда'
С огрѣты й м ы с іію ж пвою ,
К а к ъ гражданинъ п ч е ю в ѣ к ъ .
Б ы ть м о ж е тъ , свѣтлою чертою
Тогда бъ о тмѣтвдъ я своіі вѣкъ .
Н о го ре къ ж р е б ііі мой суровыВ!
И много с п іъ я с х о р о п п іъ ,
П о ка дорогу жизвп н о во іі,
Средь з іа и грязи, проложилъ!

Уже по этимъ строкаыъ, по самомѵ складу стнха, читатель видптъ, что знакомптся съ молодымъ поэтомъ, воспитавшился на
пѵшкннской поэзіи. Еще съ большей снлой приходитъ эта мысль
наум ъ прн чтеніи стііхотвореній г. Нпкнтпна, написанныхъ съ 1849
п о 1 8 5 3 годъ. Вы встрѣчаете большое умѣиье обращаться съ стпхомъ, который звученъ и гладокъ, тамъ и сямъ вѣрные очеркн
ирироды, много мыслей, еіце не глубоко затронувшихъ поэта, и —
много подражаній образцамъ, которые возбѵдпліг въ немъ поэтическій ж аръ, дали ему возможность высьазаться. Незавпсимо отъ
силы бойко ѵправлять с т іі х о м ъ , вы внднте въ г. Ннкитинѣ не
только ѵмнаго, но и мыслящагочеловѣка. II въ самомъ дѣлѣ, многія
нзъ первоначалыіыхъ стихотвореній г. Ніікитина, помѣщенныхъ въ
этой кн и ж кѣ, напоминаютъ вамъ Баратынскаго; напримѣръ, хоть на
чшіающееся стнхами: «Присутствіе непостпжимой сплы таинственно
скрывается во всемъ»... Во многихъ стпхотвореніяхъ («Жизнь н
смерть», «Успокоеніе», «Наслѣдство») встрѣчается очевпдное п
прптомъ не всегда неѵдачное подражаніе Кольцовѵ (особенно въ
стпхотвореніи «Наслѣдство»); но поэтъ всего болѣе сочѵвствуетъ
раздумью нашего геніалыіаго прасола-пѣсеннпка. По этимъ признакамъ, мы можемъ предугадывать отчасти, каковъ бы былъ характеръ музы г. Никнтнна, если бы обстоятельства не помѣша.ш
ей развпться вполнѣ. Прочтнте замѣчателыюе посланіе его къ
«П ѣвцу»— и вы поймете, что поэтъ не хочетъ выронить пѣснь

свою даромъ. Когда вы подумаете о сѵдьбѣ г. Никитина, для
васъ станетъ ясно, что не безъ причины великіс образцы поэзін
потрясли душу бѣднаго, одпнокаго мѣіцанина; что въ ней ѵже былн
задатки къ воспрпнятію ихъ. На первыхъ страницахъ кннж ки , вы
неволыю спрашиваете себя: въ чемъ-же заключается въ г. Никнтинѣ та самостоятельность, которую не сомнѣвались найдти въ
немъ послѣ знакомства съ его біограФ Іею ? Вамъ становится досадно, что поэтъ-самородокъ открытъ уже долгое время спустя
послѣ того періода его ж и зни , когда онъ доволыю-коротко познакомплся съ нашсй литературой. Вамъбы хотѣлось прочесть, вмѣсто
слабыхъ подражаній образцамъ мастеровъ, нѣсколько наивныхъ,
задѵшевныхъ словъ русскаго человѣка; вамъ жадно хотѣлось бы
уловпть еще разъ волшебные звуки Кольцова....
Но одно и то же явленіе не повторяется два раза, и не въ одной только Формѣ суждено выражаться поэту, воспитанному чисто
народной жизнью. Въ стпхотвореніяхъ г. Никптпна есть начатки
таланта несомнѣннаго.
ІІо
нашему мнѣнію, уважаемый пами поэтъ не нринадлежцтъ
к ъ т ѣ м ъ исключитслыю поэтическимъ натурамъ (какъ, напримѣръ,
Кольцовъ), которыя самп, изъ роднііковъ души своей, создаютъ для
ссбя н стихъ, и гармонію, и пѣсню. Поэтическая иатура его могла
пробѵдиться отъ соприкосновенія другихъ, высшнхъ поэтическихъ
натѵръ. Находясь подъ ихъ вліяніемъ, она еще не можетъ выйдтіі
на самостоятельный путь, хотя и чѵвствуетъ сильное кътому влеченіе. Лііризмъ Пушкина, Баратынскаго, Кольцова не могъ привиться къ ией можетъ быть потому, что уже нѣсколько ноздно
всколебалъ душу поэта. Но есть у г. Никнтнна стихотворенія, которыя вы прочтете съ полнымъ любопытствомъ и сочувствіемъ.
Сюда нршіадлежатъ его баллады пзъ простонароднаго быта: «Старикъ-другоженецъ», «Зимняя ночь въ деревнѣ», «Ночлегъ извощпковъ», «Ссора», «Упрямый отецъ», «Жена ямщика», «Неудачная прнсѵха» н пр. Какъ только поэтъ, послѣ продолжнтельныхъ броженій,
пшіалъ на свою колею, онъ сталъ подавать надежды на самостоятельность. II стихъ зашевелнлся бойче, съ быстротой, легіірстью,
картшшостью, и описанія нрпроды, и характеры все это живописно
ложится на бумагѵ. Замѣчательно, что почти всѣ позднѣйшія произвсденія г. Никитпна наиисаны въ этомъ родѣ, и поэтъ нашъ,
какъ бы почувствовалъ свое призваніе. Онъ попялъ свон силы и
эта правилыюсть пнстннкта въ худож никѣ не можетъ не радовать
иасъ: еще нѣсколько временн, еще нѣсколько самостоятельности
и баллады г. Никитина полѵчатъ значеніе въ нашей литературѣ.

Замѣчательное дѣло! Дажс вт> мелочахъ, въ Форм альны хъ подробностяхъ— одинъ общій психическій законъ повсемѣстно управляетъ развитіемъ поэтическаго духа. По прочтеніи стихотвореній
г. Нинитина, невольно пришла намъ на умъ одна глава изъ сочиненія Фпларета Шаля объ англійской простонародной литературѣ.
I I тамъ, какъ у насъ, она в ы разилась въ двухъ главныхъ Формахъ — пѣснѣ п балладѣ. Повѣрка справедливости этого закона
сильно заняла насъ с ъ т ѣ х ъ норъ, какъ мы о тк р ы л п , отчастн, его
оправданіе въ зрѣлыхъ начаткахъ г. Никптпна. Посмотримъ, каки хъ с а м об ы тн ы хъ результатовъ достпгнетъ нашъ молодой поэтъ,
которому мы отъ всей души желаемъ успѣха.
1856.
IX.
« М Е Т Е Л Ь » . ----- «Д В А
СТОГО.

\ /

ГУС АРА».

(« С О В Р Е М Е Н Н И К Ъ » ,

П О ВѢС ТИ

ГРАФ А

Л. Н. Т О Л -

1 8 5 6 Г . ДГяД1?! 3 и 5 .)

^ Н е м н о гіе русскіе литераторы начинали свою дѣятельность
гакъ счастливо, нравильно и разумпо, какъ началъ ее граФЪ
Л. Н. Толстой, авторъ «Дѣтства», «Отрочсства», «Записокъ маркера», «Севастополя въ декабрѣ, мартѣ п августѣ», «Рубки лѣса»
и послѣднихъ произведеній, назваішыхъ въ заглавіи нашей рецензіи. Мы и не говоримъ уже о томъ, что даровитый повѣствовагель имѣлъ счастіе начать свою дѣятельность въ періодъ полнаго
сближенія между русскими дѣятелями по литературной части, въ
періодъ терпимости, дружелюбія и, по возможности, ясныхъ взглядовъ на пскусство — это закулисныя обстоятельства русской ж урналистикн, о которыхъ публнка можетъ не знать ничего, пли почтн пичего, безъ большого для себя ущерба. Въ самой литературной карьерѣ граФа Толстого, въ порядкѣ его произведеній, въ
пріемѣ имъ сдѣланномъ, мы ис можемъ не впдѣть правильнаго,
многообѣщающаго развитія, необходимаго всякому силыюму тала нтѵ.^вто ръ «Дѣтства», едва выстугшвъ на литературное попрпще, не встрѣтилъ отъ публики ни холодности, іш мгновеннаго
сильнаго успѣха, всегда почти дѣйствующаго иа молодыхъ писателей довольно вредно. Масса читателей прочла его первую повѣсть съ удовольствіемъ, заномнила начальныя буквы, которыми
было подппсано произведеніе, и затѣмъ сохранила соои похвалы
до дальнѣйшаго времени. Люди привычные къ поішмаііію поэзіп н
зорко слѣдившіе за всѣмн новыми явленіями въ отечественной

словесности, одни привѣтствовали появленіе новаго таланта съ горячностью: — такпмъ образомъ ѵспѣхъ ироизведеній граФа Л. Н.
Толстого прежде всего начался въ к р у г ѣ писателей и истинныхъ
дилетантовъ ио л и тературн ой части.
Извѣстность, начавшаяся
такъ разумно, съ каждымъ годомъ ѵвеличивалась въ самой нравильной иостепенности. 'П овѣсть «Отрочество» утвердила всѣ надежды, возлагаемыя на иоваго писателіг/^Записки маркёра» показали въ немъ человѣка, хо р о ш о понимающаго многія грустныя
сгороны современной жизни. Рядъ кавказскихъ сценъ, называвш ихся, если мы не ошибаемся, «Набѣгъ», привлекъ къ граФ у
Толстомѵ симпатію многпхъ чнтателей военнаго знанія. Полный,
неосіюримый, завидный успѣхъ новаго повѣствователя начался съ
его очерковъ Севастополя, при началѣ, въ самомъ разгарѣ и при
концѣ его знаменитой осады. Т утъ уже каждое слово, каждая мастерская нодробность, каждое замѣчаніе талантливаго писателя,
свидѣтеля великпхъ сценъ великой драмы, было оцѣнено и встрѣчено общею симпатіею. Вся читаюпіая Россія восхищалась Севастополемъ въ нояорѣ, Севастополемъ вссною, Севастополемъ вт»
августѣ мѣсяцѣ. Вся читающая Россія вндѣла въ поэтііческихъ
разсказахъ граФа Толстого не одни любопытные ф э к т ы , сообщаемые очевпдцемъ, не одни восторженные разсказы о подвпгахъ,
снособныхъ воодушевить самаго безстрастнаго разскащпкаг Всякій читатель, одаренный здравымъ смысломъ, вндѣлъ п зналъ,
что на неболыпомъ клочкѣ земли, прпковывавшемъ къ се б ѣ взоры
всего свѣта черезъ необыкновенныя дѣла, тамъ пронсходившія,
находи.іся настоящій русскій военный писатель, одаренный зоркнмъ г.іазомъ, слогомъ нстипнаго художника, писатель, готовый
дѣлиться съ публикою нсторіею всего имъ видѣннаго и пережитаго
во время осады Севастополя. Замѣчательно, что нзъ чнсла всѣхъ
непріязнеішыхъ державъ, войска которыхъ бились подъ стѣнамп
нашей Трон, ни одна не нмѣла у себя хроникёра осады, который
могъ бы соперннчать съ графомъ Львомъ Толстымъ, авторомъ немногихъ заиѣтокъ о Севастополѣ, небольшнхъ по объемуи далеко
не охвагывавшихъ всего предмета. Наше ѵвѣреніе мы пронзііосимъ
со знаніехіъ дѣла, ибо не только во время войны вннмательно
слѣдили за корреснондентамн иностраниыхъ газетъ, но даже имѣлн герпѣніе перечптать большое количество разсказовъ н запнсокъ, набросанныхъ какъ зрителямн, такъ и участникамп севаетопо.іьской осады. 0 Турцін н Сарднніп говорпть нечего — первая не имѣетъ писателей, вторая нодарила намъ только небольшое число страинцъ, преисполненныхъ самаго смѣшного бомба-

\
/

/

ста. Французская литература представила книгу бездарнаго Базанкѵра, кпигу почтп едпнственнѵю за все время, ибо статей и брошюръ военно-учонаго содержанія мы считать здѣсь не можемъ.
Англія была богата отличнымн корреспондентами газетъ, и изъ
ннхъ нѣкоторые, особенно знаменитый корреспондентъ газеты
«Тіпіез», превосходпли^граФ а Толстого великолѣпной художественностью изложенія, замѣченною всѣми европейскими' чптателями.
И не смотря на огромность таланта, британскіе корреспонденты
были все-такп ничѣмъ инымъ, какъ Фельетонистам и, хо тя Фельетонистами велпкаго дарованія. Они гналпсь за красотой слога,
были бѣдны по части безпристрастія, наконецъ смотрѣли на дѣло
не глазами поэтовъ и мыслителей, а глазами восторженноіі театральной публики, о п ьяненной впдомъ красныхъ мундировъ, сверкающихъ штыковъ, скачуиіихъ коней и стрѣляющихъ орудій. Онп
были Фразерами, сами того не вѣдая. Онп довели страсть къ живописнымъ подробностямъ до такой степени, что за этими подробностями почти не видалп'смысла великой трагедіи / передъ пхъ
взорами совершавшейся. Недавно въ Англіи вышли особою книгою разсказы Росселя, корреспондента « Т ітез» , разсказы, о которыхъ мы теперь упоминаемъ. Мы прочли и хъ съизнова, съизнова
отдалп полную дань похвалы пхъ блестящемѵ автору, и все-таки
остались при своемъ мнѣніп; замѣтки граФа Толстого о Севастополѣ кажутся намъ произведеніемъ несравненно высшимъ. Эти замѣтки, въ которыхъ дѣйствуютъ вымышленныя ліщ а, поражаютъ
иравдою II отсутствіемъ Ф разы , письма велпкобрптанскаго разскащ ика, въ которыхъ все снисано съ натѵры, озадачиваютъ внимательнаго читателя иногда стремленіемъ къ Ф р а зѣ , иногда положительною ненравдою. Мы совѣтуемъ людямъ, читающимъ по-англійски, сампмъ провѣрить наши~замѣчанія. Пѵсть онн возьмутъ изъ
Росселевой кн и ги , на выборъ, ея б.шстательнѣйшіе пассажп, повергавшіе всю Европу въ восхнщеніе — к а к ъ н апр им ѣ ръ начало
пнкерманскаго дѣла, каваллерійскую атакуиодъ Балак.іапою, атаку
русскихъ гусаровъ на шотландской полкъ сэра К олина Кембелля,
изображеніе поля инкерманскаго ночью, послѣ битвы. Все это великолѣнно, поразителыю, показываетъ въ авторѣ истнніуіго художннка — надо въ томъ признаться. Но во сколько разъ в ѣ р н ѣ е
и трогательнѣс^въ замѣткахъ граФа Толстого изображеніе граФской нристани, звѣздпой ночи во время бомбардировки, перемирія
для уборкн тѣлъ, наконецъ Володн Козельцова, селнадцатилѣтняго
артиллерійскаго прапорщнка, въ первѵю ночь послѣ пріѣзда въ
Севастололь. По части чисто-художественііой, нашъ русскій авгоръ

иногда не _уступастъ своему англійскому сопернпку; чтобы въ томъ
убѣдиться, достаточно прочптать т ѣ страницы «Севастополя въ
августѣ», на которыхъ разсказанъ переходъ братьевъ Козельцовыхъ съ сѣверной стороны на южную, въ темную ночь, нрп волнахъ, бьющихъ въ края моста, въ виду непріятельскаго Флота,
огни котораго какъ-то дерзко пробиваются сквозь мглу тягостной
ночи! Но не одной картинностью изображеній силенъ нашъ русс кій писатель. Мысль н поэзія неразлучны съ его очеркамп, и эта
мысль есть мысль человѣка высоконравствеішаго, эта поэзія Ис
можетъ назваться театральною поэзіею. А нглійскій писатель съ потрясающей вѣриостью рпсуетъ намъ, въ какихъ пзумительныхъ
положеніяхъ лежали люди, убптые подъ Инкерманомъ
этотъ дагеротипный очеркъ, при всей его разптелыюсти, очевидно составленъ для празднаго читателя, говорящаго за чаемъ: «я хочѵзнать
все, все, и въ чемъ былъ одѣтъ непріятель, п что подумали нностранцы, увидавъ шотландскіе полки, лишенные самой необходимой частп одежды!» До дагеротнповъ подобнаго рода граФЪ Толстой не доходптъ, его воздержность можетъ служнть урокомъ
всякому писателю, особенно начинающему. Изображая намъ перемиріе во время уборки труповъ, онъ не станетъ изображать
намъ положеній, в ъ ^ к и х ъ лежали жертвы недавняго боя, но онъ
заставитъ читателя почувствовать то, что чувствовалъ самъ во
время сказаннаго зрѣлища. Англійскій корреспондентъ, разсказывая про каваллерійское дѣло подъ Балаклавою, не смотря на всю
свою горячность, подстѵнаетъ къ своей задачѣ словно къ опнсанію великолѣпной скачки съ препятствіями. ГраФЪ Толстой скупъ
на великолѣпныя оппсанія, ибо хорошо знаетъ, что война кажется великолѣпішмъ дѣломъ только для поверхностныхъ зрителей,
дплетантовъ. /П одвпгн, пмъ изображасмые, не имѣюгъ въ себѣ
ннкакого великолѣпія, кромѣ великолѣпія нравствешіаго, ссліі
позволено такъ выразиться. Его герои ііе скачутъ ТГа кровныхъ
лошадяхъ прн трубномъ звукѣ — они спдятъ въ душпыхъ блиндаж ахъ, геройски нереносятъ операціи, лежа на окровавленной госпитальной ко й кѣ , поддерживаютъ раненаго товарища и безсграшно идѵтъ на вылазку, во всей трогательиой прозѣ военной жіізнн,
въ Фѵражкахъ и розовыхъ рубашкахъ съ разстегнѵтымъ воротомъ, иногда даже въ стоптанныхъ сапогахъ, потому-что недосугъ думать о сапогахъ, когда предстоятъ дѣла друтого рода.
Ну кно ли сказывать, чы і картпны вѣрнѣе и который изъ двухъ
писателей оказалъ большую услугѵ массѣ своихъ согражданъ?
Превосходство нашего автора надъ мпогнми хроішкёрами

\

крымской кампаніи заилючается не в ъ одномъ складѣ его даропанія, прсисполненнаго правды іі разумностп. ГраФ ъ ТолстоіК въ
своихъ разсказахъ о Севастополѣ, важенъ какъ человѣкхХ оеиный, какъ счастливѣйшій представитель образованнѣйшей части
нашего достославнаго воинства. Онъ попалъ въ Крымъ не въ
видѣ зрптеля и живописца по прнглашенію , не въ видѣ тѵриста,
любяшаго сн.іьныя ощущенія, даже не въ видѣ литератора, явипшагося на пплд бпрьбы за новымъ вдохновеніемъ. Нашъ новыН
нувелистъ п дорогой товарйіцъ — руссщ іІД Фііцеръ, начасшій свою
службѵ на Кавказѣ, много ночей спавшій у костра, рядомъ съ
артиллерійскими солдатгщи, видавшій въ свою _ ік ііз н ь военныя^ѣла
п уже присмотрѣвшійся къ той картинности военнаго быта, которая всегда неотразимо поражаетъ людей не знакомыхъ съ жнзнью
воина. Д.ія него русскій солдатъ заннмателенъ не въ однѣхъ массахъ п не въ одной полной парадной Формѣ, такъ драгоцѣнной
анг.іійскимъ корреспондентамъ.^і раФъ Толстой знаетъ п любитъ
солдата во всѣхъ впдахъ н во всѣхъ сл учая хъ солдатской жнзни.
Для его ума, изощ реннаго ранннмъ наблюденіемъ, извѣстное чнсло военныхъ людей ѵж е не представляется какою-то безразличною массою одннаково одѣтаго народа, сходнаго между собой по
нравам ъ, какъ п по костюмѵ. Всс общес, случайное, дажс давно
уже отброшено нашимъ правоописателемъ воениаго быта; все тл,пнчсркпс- оріігиналыіое, самострш^льное, иряув
изъ
хяраі.-тора-ру с к а г о человѣка . предназііаченнаго на военную дѣятелыюсть, т е -]-!. іп іміѵ графу Толстому какъ поэтѵ и какт. простому разскащику. Оттого намъ какъ нельзя бо.іѣе понятна та завпдная попѵлярность, какою пользуется нашъ ипсатель .1_Н. Т.,
то-есть граФЪ Толстой, междѵ образованнѣйшими классами военнаго сословія^ М ож етъ-бы ть, онъ самъ не догадыв^ртся о размѣрахъ зтой популярности; но по нашемѵ собственішму опыту, дово.іьно многостороннс.чу по этой ч а сти , ея размѣры, ѵв&шчпваясь
со всякнмъ днемъ, ужй^дпстигли самой здрцдцой степенп. Огромная часть читателей, служившихъ въ воениой служ бѣ, горячо
пнтересѵется дарованіемъ новаго повѣствователя. Слѵжащая молодежь читаетъ пронзведснія его съ жадностью. Много разъ намъ
приходнлось свонми ушами слышать отзывы такого рода: «Никогда, ни одннъ рѵсскій пнсатель не умѣлъ такиыъ образомъ
пзображать рѵсскаго военнаго человѣка.» «Набѣгъ» п ^ Е у б к а
лѣса» привлекли къ граФѴ Толстому вниманіе большой частн кавказцевъ. Каждый изъ геройскпхъ защитниковъ Севастополя съ
паслажденіемъ читалъ севастопольскіе очерки, о которыхъ сей-

С

часъ говорилось; военные молодые люди зачптываются вещами
граФа Толстого н, можетъ быть, недалеко отъ насъ пора, когда
онн будутъ гордиться его далыіѣйшею дѣятельностью. По послѣдшімъ извѣстіямъ, въ Петсрбургѣ скоро выйдутъ въ свѣтъ, отдѣльІіою книгою, всѣ военные разсказы нашего автора — успѣхъ изданія намъ кажется несомнѣннымъ. Когда оно будетъ кончсно, мы
ещс разъ поговоримъ о гр а Ф ѣ Толстомъ, какъ о военномъ разска щ н кѣ; теперь ж с намъ предстоитъ сдѣлать нѣсколько б ѣглы хъ замѣтокъ по поводу еге послѣднихъ вещсй, недавпо напечатанныхъ въ «Современникѣ».
Подведя итогъ всему тому, что мы уже сказали о дарованш
молодого наиіего повѣствователя, мы видимъ ссбя въ правѣ высказать мысль весьма ѵтѣ ш ііте л ь н ѵю .^ П о ^іе за іш ш м стіи своего таланта, но разумносін своего направленія, поотвращенію ковсякой
<шааѣ — качсству, до крайности рѣдкомѵ въ наше время — грач-ъ
Левъ Толстой представляетсГІіймъ какъ одннъ изъ безсознате.іь«ы хъ представителей той теоріи свободнаго,_творч^тва, которая
одна кажется намъ истинною теорІею всякаго искусства. Невозможно ііредноложить, чтобъ авторъ «Дѣтства» и «Двѵхъ Гусаровъ»
дошелъ до этой теоріи пѵтемъ долгаго опыта и изслѣдованіемъ
вопросовъ о значеніи искѵсства; но всякіД.знастъ, что надрамъ,
б л п с т а т е ш к ^ іг ір 1' 11111- " 1'1' • писателадц», исполненнымъ истнннаго
поэтическаго чутья, иониманіе пріівды дается вмѣстѣ съ самимъ
талантомъ. Не одинъ очень молодой поэтъ, едва встѵшівъ на литерагурное попршце, открывалъ т ѣ самые путн, около которыхъ
опытные критики ходили много лѣтъ , ничего не видя и ничего не
откдывая. Все дѣло въ сігГ.жести дарованія, соедпненной съ тою
стон ко сіькі-иатУР,>,І> безъ ііотороп ішкогда не предпрпнимается ничего'прочнаго. По первымъ произведеніямъ Л. Н. Т ., въ немъ не
трудно было распознать пнсателя вполнѣ незавщцімаго. Самая тѣнь
р у ти н ь м і^ касалась его молодыхъ силъ. Онъ незналъ многаго, но
зато и не заблуждался во многомъ. Для него какъ-бѵдто не сѵществовало прошлаго; всѣ мелкіе ррѣш ки нашей словесностп. сіі
общественный сантиментализмъ/ея робость передъ новыми пѵтями, ея одностороннее стремлеиіе къ отрицателыіомѵ нап|>аііленію , наконецъ остатки стараго дидактическаго педантизма, отнявшіе столько силы у нашнхъ современныхъ дѣятслей,— нн мало
не отразились на талантѣ новаго повѣствователя. Когда постоянный рядъ успѣховъ наконецъ доставилъ граФѴ Толстому иочетное
ыѣсто въ строю русскихъ инсателей, онъ уже твердо стонлъ на
^воихъ ногахъ, не чувствуя нпкакого расположенія увлекаться по-

дражаніемъ ко.му бы то ни бы ло .^о р ож а своей первой дѣятелыюстью, онъ ясно увпдалъ, какъ безполсзно рисковать сю, устремляясь съ своей собственной дороги на пѵть чуждый. Ни къ сантиментализму, ни къ дидактическимъ Фразамъ любвп онъ не чѵвствовалъ
склонности, но, вмѣстѣ съ тѣм ъ, бы лъдалекъиотъдругой крайности воззрѣнія, вслѣдствіе котораго искусство чистое, но попятое
черезчуръ псключительно, становптся проводникомъ мелкаго дагеротипнаго реалпзма, не оживленнаго никакой дѣльной м ы слію /
Вѣря въ себя и въ свое призваніе, онъ отшатнѵлся отъ всѣхъ
преходящихъ воззрѣній п пошелъ по той дорогѣ, куда влекла его
сн.іа таланта. Судьба, такъ благосклонная къ нашему автору прп
самомъ началѣ его поприща, не измѣнила ему и въ миііѵту крнзиса. Тенерь для насъ не можетъ быть сомнѣнія въ дальнѣіішемъ
направленіп всей дѣятельности графа Толстого^О нъ навсегда останется независнмымъ и свободнымъ творцомъ свонхъ пронзведеній.
Ему нечего бояться литератѵрной рутины: онъ не бѵдетъ ппсать
сантименталыіыхъ диссертацій на современныя темы, и вмѣсгѣ съ
тѣмъ, не станетъ изображать какого-нибудь жѵрчанья рѵчейка,
если его собственное настроеніе не иовлечетъ его къ журчащему
ручью съ непреодолимою сплою. Онъ бѵдетъ прямъ и искрененъ
в ъ проявленіяхъ своей поэтическоі Фвитазіи. Если емѵ вздумается
написать идиллію — никакой авторптетъ нб склоннтъ его передѣлать идиллію въ сатиру. Если вдохновеніе застанетъ его въ минуты
тяжелыя для души — гр аФ ъ Толстой не станетъ насиловать себя
для идиллической картшіы. Весь міръ раскроется передъ нимъ съ
своими свѣтлыми и темнымп сторонамн, а онъ не устремится къ
той или другой сторонѣ міра по чужому указанію /О ттого въ гр аФ ѣ
'Голстомъ, еще болѣе, нежели въ другомъ его спльномъ сверстникѣ — Островскомъ, мы виднмъ правпльное наступательное двпженіе современной изящной словесности въ сторону истиннаго
ноннманія законовъ искусства. Г. Островскій, прн всѣхъ его заслугахъ, при всей важности дѣла имъ совершеннаго, имѣлъ свои
колебанія и склонялся къ дидактикѣ своего родяГИезависимость и
лнтературная самостоятельность автора «Дѣтства» были постоянно
одинаковы во всѣ періоды его дѣятельности..Нельзя неподивпться
и не порадоваться этой несокрушимой стойко'сти направленія, устоявшей противъ всѣхъ искуш еній, противъ всѣхъ иллюзій молодости, противъ литературныхт> преданій, наложившихъ свое вліяніе
на дѵшн талантливыхъ, самыхъ опытныхъ нашихъ товарищей.
Можно находить многіе недостатки въ нроизведеніяхъ Толстого, но
направленію ихъ не можетъ сдѣлать упрека критикъ самый прп-

дирчивый. Тутъ нѣтъ нп нреднамѣрениой дидактпки, нп пдиллнческой несостоятельности передъ темной стороной ж и знп,
нн заранѣе накинутой на ссбя мизантропін, ни розоваго свѣта, ни безстрастія, ни сантиментальности. Тутъ все твердо и свободно. Преднамѣренно- поучительна мысль не выглядываетъ отвсюду, какъ
кость какого-нибудь сухощаваго оратора, наставительныя умозрѣнія не портятъ своимъ присутствіемъ поэзіи свободной пчистой,
чпстая поэзія не исключаетъ серьезнаго взгляда на дѣла жизни.
Все строго и соразмѣрено съ своей цѣлью, всѣ стороны міра равны
передъ поэтнческимъ взглядомъ писателя,— и самъ писатель твердо
вѣр и тъ , что ему дано отъ судьбы полное право идтн въ ту сторонѵ, кѵда зоветъ его загадочная н талантливая сила, называемая
пдохновеніемъ.
Наши критики часто грѣш атъ тѣм ъ, что любятъ, по поводу
каждаго отдѣльнаго произведенія, дѣлать общіе выводы о направленіп писателя, только-что напечатавшаго это произведеніе. Метода поспѣшныхъ журнальныхъ обозрѣній ведетъ къ сказаиной
погрѣшности и , слѣдователыю, ко всѣмъ вреднымъ результатамъ,
отъ нея пронсходящимъ. По милости этой методы, у насъ всякій,
сколыю-ннбудь порядочный писатель безъ всякаго дурного помысла выставляется человѣкомъ, поминутно мѣняющпмъ свои воззрѣнія, прыгающимъ изъ одной крайности въдругую , безпрерывно
творящчмъ работу С и з и ф э , взбѣгающимъ на ту вершпну, гдѣ
стоитъ храмъ Славьі, а потомъ низвергающимся въ гіучпну безсилія. Въ замѣнъ того у насъ очень мало статей, въ іюторыхъ
разбирается гшсатель за извѣстное время своей дѣятельности, въ
обіцей сложности своихъ произведеній. /Т о, что мы теперь говоримъ, весьма важно, напримѣрр. въ отношеніи къ графу Толстому,
какъ писателю замѣчательнойѴсамостоятелыюсти. У него одііа вещь
безпрестанно допрлнявяъ другую, в я ж е т х я м а с с о ю повѣстей и служитъ( новы м^вы раженіе^іъ той свободы творчества, о
которой мііі стольйг гбворили. По «Дѣтству» и «Отрочествѵ», взятымъ отдѣлыю, никакъ не угадаешь сочинителя «Очерковъ Сева- /
стополя». Грустный реализмъ «Маркёра» совершенно не сходенъ
съ тонкой прелестью «Набѣга», «Метель» не нмѣетъ почти ничего
обіцаго съ «Двумя Гусарами». А междѵ тѣмъ о каждой изъ этихъ
вещей говорнлось п въ журналахъ, и въ литературныхъ бесѣдахъ,
какъ о чемъ-то совершенно отдѣльномъ и вподнѣ выражающемъ
автора. Намъ случалось слышать жалобы на недостатокъ внѣшняго
ннтереса въ «Метели», на ѵредубѣжденіе гр а Ф а Толстого въпользу
стараго времени, предубѣжденіе бѵдто-бы высказавшееся въ «Двухъ

Гусарахъ». 0 томъ ж е, ско.іыю сплы и смѣлости заключалось во
всѣхъ его произведеніяхъ, взятыхъ въ общей сложности, и говорнлось рѣдко, а писалось еіце рѣже.
«Метель» и «Два Гусара», къ нодробной о цѣнкѣ которыхъ мы
теперь приступаемъ, дѣйствительно какъ-бѵдто напнсаны двумя
разными лицами. Одна вещь полна тонкой, почти неуловимой поэзіи, вторая есть ничто иное, какъ рядъ мастереки набросанныхъ
сиенъ самаго оживленнаго содержанія. Въ «Метели» даровитый
авторъ создаетъ цѣлѵю Ф ан тастическую картину изъ предмета, о
которолъ прозаичный человѣкъ не способенъ сказать десяти словъ
къ ряду; — въ «Двухъ Гусарахъ» просто и почти жостко передаются событія, пзъ которыхъ легко сдѣлать два романа, Тамъ
( русская проза, подъ перомъ хѵдожника, по временалъ достигаетъ
I тѣхъ предѣловъ, къ которымъ и хорошій стнхъ не всегда подходптъ; здѣсь— лица и событія истинно поэгическія, очеркнѵты небрежными штрихамп, широкими, но какъ будто рѣзкнми по своему
очертанію. Въ одной веши авторъ раскрываетъ передъ нами область неуловимыхъ, личныхъ ощущеній, испытанныхъ имъ въданный моментъ его дорожной жизни; въ другой онъ совершенно нсчезаетъ самъ, оставляя ж і і т ь и дѣйствовать своихъ героевъ. II
между-тѣмъ оба пронзведенія, совершенно несходныя ни по манерѣ
разсказа, н іі по замыслу, сѵть прямое послѣдствіе т ѣ х ъ разнообразныхъ задатковъ, которыми такъ богаты псрвыя произведенія
г р а Ф а Толстого.1 Человѣкъ, напнсавшій «Дѣтство» н «Отрочество»,
совмѣіцалъ въ себѣ разныя стороны таланта, стороны, для разработки которыхъ всёІПкиЗніГ его едва будетъ достаточно. Обладая
въодно время и поэтическимъ ннстинчтомъ п твердымъ взглядомъ
на жизнь, — и даромъ могѵщаго англиза п самобытной силой ф э н тазіи, нашъ авторъ бѵдетъ постоянно дарпть своихъ читателей
твореніями самаго многосторонняго значенія, твореніямн, изъ которыхъ, какъ мы надѣемся, каждое будстъ представлять собою
ііовую степень нолнаго обладанія свонмъ завиднымъ талантому.
Задача, которую далъ себѣ гр а Ф Ъ Толстой, пріінимаясь ішсать
«Метель», принадлежитъ къ чнслѵ трѵднѣйіш іхъ задачъ нскусства.
! Мы обманули бы іі себя, н автора. такъ нами ѵважаемаго, еслибъ
! сказали, что задача эта выполнена вполнѣ удовлетворнтельно. >
г р а Ф а Толстого много дѣятельности впереди, его трудъ надъ сво'и м ъ талантомъ только-что начинаетея. Много разъ еще придется
ему возвращаться въсвой лагерь безъ рѣшительной побѣды, много
разъ еще увидитъ онъ несоразмѣрность яолодыхъ свонхъ силъ съ
трудностью задуманнаго предпріятія, но все это ничего не значитъ:

тяжелая борьба нужна каждому таланту; усп ѣхи мгііовенные, удачи,
добытыя съ легкостью, даются лишь однимъ міровымъ гёніямъ.
Вещн въ родѣ «Метелп», но отъ начала до конца проникнутыя поэзіею самыхъ тяж кихъ моментовъ человѣческаго существованія,
д оспхъ поръ удавались уна съ лишь Пушкиру и Гоголю. «Евгеній
Онѣгинъ» полонъ отрывками въ такомъ родѣ. «Въ Капитанской
Дочкѣ» есть глава, нетолько по задачѣ, но і і * ііо нѣкоторымъ подробностямъ сходная съ «Метелыо». Почти тоже находимъ мы въ
ѵіныхъ повѣстяхъ Гоголя і: въ его «Мертвыхъ Душахъ» (для примѣра укажемъ на главѵ съ дорожнымп воспоминаніями дѣтства).
ІІзъ нисателсй современных^ г. Тургеневъ, главная сила котораго
заключается въ поэтическоііъ складѣ таланта^)обязанъ нодобной
задачѣ лучшими страницами «Записокъ Охотнііка». Г. Фетъ, какъ
талантъ высоко-поэтическій,1 съ большей удачей разработалъ не
одну темѵ въ родѣ «Метели». И о ни Фетъ, ни Тургеневъ не давали
своимъ вещамъ того размѣра, который приданъ «Метели». Ихъ
прекрасные опыты выигрывали отъ своей краткости, ибо въ вещахъ, преисполненныхъ тонкаго поэтическаго интереса, одна страница недостигающая цѣли, предположснной авторомъ, есть пятно
на всемъ произведеніи. Пушкинское стихотвореніе «Бѣсы» потеряло
бы половину своей изумительной нрелести, если бъ въ немъ было
хотя два стиха безъ поэзіи. ІѴоиигпо Фета ни куда не годилось
бы отъ одного прозаичнаго слова, поставленнаго для риѳмы. Съ
прозой, въ родѣ «Метели», ея авторъ долженъ обращаться какъ
състихотвореніемъ, и причина тому весьма понятна. Въчемъ собственно состоитъ задача разсказа «Метель», это мы уж е обозначили. Въ немъ авторъ разсказываетъ о томъ, ка къ онъ заблудіілся
въ дорогѣ, възимнюю ненастную ночь; какъ его яміцикъ крѵжилъ
около дороги, наконецъ увязался за обозомъ, такъ же сбившимся
съ прямого пути, 11 иаконецъ, послѣ долгаго утомите.іьнаго переѣзда, съ разсвѣтомъ лріѣхалъ на станцію. Ясно, что при такомъ
содержаніи дѣло не во внѣшнихъ собыгіяхъ, но въ д]іаматическнхъ
положеніяхъ, не въ яркихъ картинахъ, но въ умныхъ мысляхъ.
Знмняя ненастная ночь, про которую говорпли мы, оставила въ
душ ѣ поэта извѣстное неизгладимое впечатлѣніе, которое онъ, съ
своей стороны, желаетъ передать читателямъ. Тутъ намъ и видна
вся трудность темы. Всякое нстинное и сильное впечатлѣше поэта
имѣетъ ираво быть переданнымъ, ибо въ основаніи его всегда лежитъ цѣлый міръ поэтнческихъ ощущеній, тѣмъ болѣе неуловилы хъ и тон ки хъ , чѣмъ предметъ ихъ немногосложнѣе. ГраФ і. Толстой смѣло подходитъ къ своему дѣлу и ведетъ его мастерски, въ
т. ѵп.

12

л іш ко тио сть творчестваЛіІной лоэтт, чожстъ
томъ надо признаться. Зорко подмѣчаетъ онъ всѣ мельчайшія поэтическія подробности внѣш няго и внутренняго міра, съ безконечпой правдой рисуетъ онъ намъ картину за картиною, и мѣстамп,
Г Тііакъ напримѣръ въ описаніи своего тревожнаго сна, возвышается
\ *до поэзін по пстпнѣ изумнтельной. Начало вьюги, описаніе обоза,
сонъ, наконецъ разсвѣтъ п прибытіе на станцію — все это споI еобно привестп въЯумасшедшій восторгъ всякаго читателя, чуюI щаго поэзію; но, къ соі& йіѢ н ію , это о дііи слабо-связанные эпизоды,
1 между которымп самъ авторъ часто выказываетъ свое собственное
ѵтомленіе. Во всемъ разсказѣ есть подробности неиужпыя, и мѣста
необработанныя достаточно. Цѣль не достигнута ст. одного разу—
‘ тогда, ка къ по сущности задачи, безъ этого нельзя было обойтпсь.
Съ той мпнуты, какъ читатель находптъ первую длинноту въ«МеТели», — все произведеніе уже становйтся замѣчательнымъ эпизодомъ, но никакъ не оконченнымъ созданіемъ.
Мы не считаемъ нп полезнымъ, нинуж ны м ъ распространяться
о том ь, какими путями граФі> Толстой долженъ бы былъ дѣйствовать д.ія того, чтобъ сдѣлать изъ «Метели» образцовое пронзведеніе, достойное стоять на рядѵ съ драгоцѣннѣйшими перлами русской поэзіи. Авторъ почтп всегда есть хорошій судья с в о іі х ъ робственныхъ произведеній; наша мысль становится еще вѣрнѣе въ
ея прпмѣненіи къ трудамъ писателя столь самостоятельнаго и спокойнаго въ свонхъ пріемахъ. Мы не скажемъ дажс ни слова о томъ,
что граФЪ Толстой н въ настоящее время можетъ поработать надъ
«Метелью», избравши для этой тонкой работы какіе-нибудь ыѣсяцы
полнаго уединенія. Сокративъ въ разсказѣ то, что не можетъ быть
выведено въ рядъ свѣтлы хъ образовъ,^соязавъ всѣ его э п ііз о д ы
твердою нитью, пройдя по мвогимъ подробностямъ съ помощью
своего поэтическаго рѣзца, авторъ можетъ сдѣлать многое, по ему
одному прнходптся рѣшать — возмется ли онъ за трѵдъ такого
рода.(ГраФЪ Толстой долженъ писать много, какъ всѣ таланты,
имѣющіе сказать многое. Очень вѣроятно, что ему некогда смотрѣть назадъ, имѣя столько прямой дороги передъ собою,
и не
ыы станемъ обвпнять его, если онъ забѵдетъ про «Метель», н нодойдетъ къ новымъ задачамъ съ новыми силамн. Есть что-то здоровое, вдохновляющее въ пылкой молодой дѣятельности разумнаго
писате.ія, не уклоняющагося ни передъ какою трудностью, не задѵмывающагося н іі передъ какимъ новымъ шагомъ. Пѵскай онъ набрасываетъ свон эпизоды и тѣш ится многостороннимп проявленіями собственной силы. Пусть онъ открываетъ какъ можно болѣе широкихъ
путей для своей дальнѣйшей дѣятелыюстп.'. Иному дана быстрота,

««»,

часто вдается въ эскизнѵю живоинсь, какъ-оѵдто сочѵвствуя во
вдаетс
т т и ш остъ мруда е с т ъ У

о іъ оазгара моюдыхъ снлъ,хѵдожнИкѵ сще рано возиться съсамимъ

“ одоіъ -

чсрсзъ

Ш 1Х І

его спосооност,. „р іо б р ѣтутъ ж огосто ро н-

ность іостоннство весьма важное для художника.
Г,аля на М оте.іь., « п иа этюдъ д а р ои таго лнсатс.я. »ь.

-

■« " =

■

• «

” "

тштш
о“

нход...п, „ъ ѵразумѣнію другихъ ея,

а к я п

... ^

««но

ю во'

щиковъ со всѣмн частями ихъ наряда, совсршсшю вѣрны , но мѣстами излишни. Н ѣтъ сомііѣнія, что авторъ разсказа превосходно
высмотрѣлъ н воспринялъ дѵшою все то, о чемъ онъ бесѣдѵетъ съ
ламп,— но нельзя ошпбаться н на счеті> того, что онъ не сдѣлалъ надлеж а щ а го выбора нзъ своихъ в ііе ч а тл ѣ н ій . Его воображеніе наномннаетъ собою молодой и смѣшанный лѣсъ, когоры й мѣстами глохнетъ
отъ собственной своей гѵстоты. Поэтовъ часто сравнивалн съ водолазамп, ныряющпми въ глубнну моря за жемчугомъ, — подробное разсмотрѣніе всего процесса при ловлѣ ра н ов ин ъ м о ж етъ быть
вполнѣ примѣнсно къ предмету нашсму. Ловецъ, ныряя въ глѵбину, внднтъ на дпѣ моря множество раковинъ, но онъ долженъ, въ
короткій моментъ своего пребыванія подъ водою различить междѵ
ними тѣ, которыя стоптъ поднять. Въ пныхъ жемчѵжина слишко м ъ мала, въ д рѵпіхъ она едва н ач пн аетъ Ф орм ироваться. Молодой н горячій водолазъ обыкновеііно забнраетъ множество раковіш ъ, обременяетъ себя ношею и слишкомъ долго остается подъ
водой, д.ія малой выгоды. Его болѣе опытный товарищъ выноситъ
гораздо менѣе добычи, но въ каждой раковинѣ, имъ добытой, имѣется по крупному зсрнѵ. Тоже и съ дѣломъ поэзіи. Прекрасно имѣть
поэтичсскукГдушу. Іірекрасно бросаться съ полной отважностью
въ сокровсннѣйшія глубнны своего сознанія; прекрасно выносить
оттуда жемчужины всѣхъ видовъ и размѣровъ. Все это ступени
хѵдожественнаго совершенства. Но есть еще одна послѣдняя ступень — выбопъ поэтическііхъ перловъ.
К ъ Д ра гш Э й іІіП ^
«Метели» мы причисляемъ
воспоминанія автора, нзнуреннаго холодомъ и долгнмъ переѣздомъ...
Задача «Двухъ Гусаровъ» гораздо проще, чѣмъ задача «Метели», оттого все пропзведсніс уже вышло не этюдомъ, а прекрасной повѣстью въ двухъ отдѣленіяхъ, нзооіільною значіітельнымн
красотамн и страницами крайне поэтнческими. Первая половина
пронзвсденія нроисходитъ въ двадцатыхъ годахъ нашего столѣтія
илн вскорѣ послѣ кампаніи 12-го года. Лнхой гѵсаръ, граФъ Турбинъ, одинъ изъ героевъ Давыдовской школы, представитель старыхъ гѵсаровъ съ красносизыми носами, пріѣзж аетъ, промотавшнсь до-чистЪ, в ъ небольшой городокъ, 'гд ѣ его встрѣчаютъ съ
почетомъ н нѣкоторымъ страхомъ. Онъ кутитъ за десятерыхъ,
дае|ъ подзатыльники своемѵ денщику, очаровываетъ на балѣ барынь и барышенъ, романсустъ съ одной изъ нихъ: вторгается въ
ея карету, потомъ къ ней въ домъ, откѵда убѣгаетъ въ чужой шубѣ, напнвается у цыганъ, совершаетъ множество проказъ самаго

нсобѵзданнаго свойства, и исчезастъ изъ города на лихой тройкѣ,
съ колокольчикамн и бубенчпками. «Бурцовъ, ера-забіяка» безъ
сомнѣиія былъ бы приведенъ въ восторгъ дѣлами граФа Турбина,
но читатель нашего времени не с тары й гусаръ «съ кішеромъ на
бекрень» и «виноточивою баклажкой». Онъ готовъ отозваться о
героѣ повѣсти, какъ о гнусномъ буянѣ; но, къ счастію, между
свопмн бѵйными подвигами, граФъ Турбинъ мимоходомъ сдѣлалъ
доброе дѣло, ка къ Конрадъ лорда Байрона. Въ гостиницѣ, куда
онъ прибылъ, живстъ молоденькій поручнкъ Ильинъ, и р о и гр а в ш ій
казснныя деньгн какому-то шулеру. Положеніе нссчастнаго юноши
обрисовано пашимъ авторомъ превосходно. Какая оездна правды,
комнзма и оріігинальностн въ этомъ неболыномъ отры вкѣ
«Погубилъ я свою молодость», сказалъ онъ (Ильинъ) вдругъ
самъ себѣ, не потомѵ, чтобы онъ дѣйствителыю думалъ, что онъ
погубилъ свою молодость — онъ даже вовсс и не думалъ ооъ этомъ,
но такъ ему пришла въ голову эта Фраза.
« Ч т о теперь я буду дѣлать?» р а з с у а д л ъ опъ . «Запять , ко го вибудь и
у ѣ х а т ь » К а ка я -то б а р ы т і прошла оо тротуару. «В о тъ такъ г л 'п а я б а р ы в я ., иодумалъ опъ отче го -то . «Запять пе у ко го . П огубнлъ я свою молодость.» Опъ иодош елъ къ видамъ К упец ъ въ лпсьей ш у б ѣ стоялъ у дверей лапки п яазывалъ къ
себѣ «Коли бы восьм ерву я ве спялъ, я бы оты грался.» Н вщ а я старуха іп ы ка л а
за пямъ «З апять-то пе у ко го.» К а к о й -то господинъ въ иедвѣжьей ш уб ѣ проѣхалъ,
будочпикъ стоитъ. « Ч т о бы сдѣлать тако е „еобы кпов еипое?
Н ѣ тъ с к у ч п о ! погубилъ я свою иолодость. А хъ , хом уты славпы е с і. паборомъ ви .
сятъ В отъ бы иа тр о й кѵ сѣ сть . Эхъ вы , го л уб чн кп ! П ойду домой. Л ухповъ окоро
придеіъ , играть стапем ъ .» О яъ вернулся домой, еще разъ сче1ъ д?н" н.
.
’
опъ пе ош ибся въ первы й разъ : опять пзъ
педоставало 2 ^ 0 0 рублей.
«ІІоставлю первую 2 5 , вгорую у г о л ъ ... иа с е м ь к у ш е й , па 1Ь, па 3 0 ва 0 0 . .
3 ,0 0 0 . К упл ю хомуты и уѣду. Н е дастъ злод ѣ й! П огубилъ я свою молодос .»
«И лы іпъ только-что копчнлъ йгру п , проигравъ всѣ деньгп
^
па диванѣ изъ разорвапной волоснной м а т е р ш , одниъ за одипмъ

„ „ „

...6 .

п р ., «р».'

г г З Н 1»
и ц и и ,.

« « ..» ■ « . » » « -> ,

" 1 ие , \

»
.

. »е-

й м еш е все иа пе п выиградъ бы хы сячъ пятпадцать чн сты хъ , к у п п іъ
бы се б ѣ тогда вноходда ѵ по ік о в о го коиаидира, ещ е пару лошадеіі, Ф а8Т0НЪ ву‘
„ н « б ы . Х чтб ж е ощ е потомъ? да, пу п славпая, славоан бы ш тука была. _
Онъ опять ле гь на днванъ н сталъ г р ы з іь в о ю с ы .»

Гпэфъ Тѵрбинъ троиутъ положеніемъ мальчика; онъ идетъ въ
нѵмсръ шулера п предлагаетъ ему играть съ собою. Иа отказъ
артпста, отвѣчаетъ онъ ударомь кулака, а затѣмъ кончастъ дѣло
\ съ обычной своею нецеремонностью. Деньгіі Илыша отобраны п
возвращены закочному владѣтелю. Въ нсрвый разъ " Р ° ^ ' ьа“
этѵ довольно жосткую сцену, мы посѣтовалн на граа>а Толстого. тіо
нашемѵ мнѣнію, онъ могъ бы обрабогать ее гораздо занимательнѣс если не мягче. Но прч пторомъ чтепш мы почтп отступплись
о тъ св о е го приговора: въ самой рѣзкостп и крѵтости разсказапоказалось намъ нѣчто особенно нодхіцяшес къ лнчностп гр ака 1\р бина Съ отѣздомъ стараго гѵсара кончается первый эппзодъ пов ѣ с т п , о которой трудно забыть, разъ се проччтавши. Фпгуры
Тѵрбина, хорошенькой Анны Ѳсдоровны, ся родствешшка, воображающаго себя кавалерпстомъ, обыграннаго юношн Илыіна, и ж нвы н правдивы совершенно. Сцена у цыганъ псполнена поэзш; не
о іи н ъ нзъ любнтелей цыганскаго пѣ н ія , ее чптавш.й, говорилъ
иам ъ о ней п о ч ти со с л е з а м іі.Э п ііз о д ъ с к о р ѣ е г р ѣ ш и т ъ к р а т ь о с т ь ю .
•

нежелн чѣмъ нпбѵдь другпмъ, — когда онъ кончается, намъстановится жаль II необузданнаго гусара п его провпнщальныхъ знакомцевъ Вторая половіша новѣсти происходіітъ въ наше .время.
Старый гѵсаръ умеръ. Илышъ сдѣлался бригаднымъ генераломъ.
ІІзъ старыхъ друзсй читателя на сценѣ остаются лишь Анна Оедоровна п ея кавалернстъ родственникъ. К ъ нимъ въ ѵсадьбу
прнходитъ съ эскадрономъ сынъ граФа Турбина, молодой гусаръ
новаго поколѣнія.
Мы не намѣрены пересказывать читателю второго эпизода повѣсти «Два Гусара»; тонкая поэзія оппсаній н великая спла анализа, въ немъ прояг.ившіяся, требѵютъ слншкомъ долгаго тр\да
д.ія пхъ оцѣнки. Достаточпо будстъ сказать, что гра«і>ъ Турбинъ,
сынъ, красивый и іізящный юноша безъ всякой необузданности
въ своемъ характерѣ, оказывается существомъ не въ примѣръ непрнвлекательнѣйшнмъ, чѣмъ его родитель. При всей своей велнкосвѣтскости, при всемъ своемъ наружномъ лоскѣ,(іонош а не сохраняетъ въ себѣ и тѣни отцовскаго благородства. Его нсльзя
назвать существо.мъ порочнымъ вполнѣ, но онъ сух1> н черствь
душою, вконецъ разслабленъ пустой жизнью и жалкимъ воспитаніемъ. Оиъ не стыдится жить почти на счетъ своего товарпща,

нзъ самыхъ ничтожныхъ предмі
. горяч1,ость отцовской крови,
болѣе предосудительныя. Потерявшп оря шость
ц
юноша словно потерялъ вмѣ ѣ съ ^
п ~ *
чита.
сердца.

Съ псрвыхъ страні и

; Ш ываетъ его дурнымъ

т, ш , п
Ф ого нгірезрѣннагою ноименемъ, мы иѵветвіемь,
диѵг0го назвашя.
ши не можетъ сѵществ
пазбішаемомъ, есть опять поэтичеПт. эпизо.Ь.
Т 0 ь
главная с г .
скія картины, опяті. лица в р
твѣ съ как1ІМЪ 0че|)тана
прелесть заключается въ
1
^
истинный, знакоі
лнчность м
о
л
о
д
о
г
с
н
е
потратилъ
мый всякому. Авторъ °бд“
ль‘
^создавать живыя лнца,
на всг„ дажс полови-ь. с»о
способн.»с™ ^
Въ
_ а мсжду тѣ м г, успѣх'
.
изображеши всею лица, в , н
всей Фигѵры видны лині ’
мастсра. Когда молодой -Р
^ ъ П о л о з о в у письмокако
нѣмсцкнмъ лакесмъ н рас

РѴ

іхъ мелк„ хъ 110Др0бностяхъ
т т ъ могучаго

ГОВоритъ о производствѣ, покапереговариваетъ со свонмъ
і.р е г о ^ ^ ^
^ ^
-

нъ _ _ ц ^ ы й тіш ъ создается

гость, а какъ взыскате.
псредъ нами. Впечатлѣні , р
не могѵтъ сгладить н ѣко то р .

Сдѣланнаго такъ счастливо, уже
шн0СТИ въ даЛыіѣйшемъ раз •
Р
^
безъ ссякаг0

витіи. Рисуя своего молодо™
Р ’ Рг0> сѵхого душой юноши,
намѣренія столкнулся съ тішо.
дрі ^
^
повѣстей за прошвыведеннаго г. Тургеневым
гово ш ъ Іір0 Астахова калый или псредпрошлыи годъ.
‘ 0ба изобРаженія удались,
ж е тсяЧ акъ называется гвроВ Т 5р А с т а х о в а . На
но граФъ Туроинъ ив®Р“
Гѵсаровъ>, несомнѣнно опередилъ одноэ т о й дорогѣ, авторъ «Двухъ
р
ищей Обоихъ „нсателеп
г0 изъ самыхъ старшіі
мы любимъ до крайности,

обоіІг ь нстинно дорогъ нашеого пристрастія къ одному и з ъ /

му сердцу. Мы не ш
•
ш іхъ во вредъ друг ° м ѵ

овъ едва живетъ въ нащей паъ ди мы ег0 назвали. ГраФа
его черезъ много лѣтъ нс

—
заключенной въ обоихъ эіш.

г —

; г

-

ХѴДожнііка, н о ни какъ

— -

- -

что во всемъ произведенін нѣтъ нп пристрастія, ни преднамѣреннаго поученія. Старый гусаръ не принесенъ въ жертву молодому,
и если молодой гусаръ оказывается непрнвлекательной персоною,
то изъ этого не слѣдуетъ, чтобъ его пороки были оправданіемъ
отцовекихъ недостатковъ. Равнымъ образомъ внднмъ мы, что граФЪ
Толстой, рисуя два типическія лица, вовсе не представляетъ ихъ
образцами/цѣлаго даннаго сословія или относнтся къ нимъ съ
слишкомъ общей точкп зрѣнія. Эта слишкомъ общая точка зрѣнія
есть ахиллова пята дидактиковъ, всегда готовыхъ олицетворить
въ данномъ героѣ свои туманныя спмпатіп или антипатіи къ ц ѣ лому разряду смертныхъ. Старые гусары не всѣ спяты въ отцѣ
Турбинѣ, молодые гусары вовсе не представлены въ лицѣ Турбпна мдадшаго, — напротивъ того, каждое изъ двухъ лицъ живетъ
своей собственной индивидуальной ж изнію , разнообразною -какъ
всякая жнзнь человѣческая. Авторъ вовсе не утвсрждастъ, что
кутнла сгараго времени прекраснѣе скромника временъ і і о в й х ъ ,
онъ никакъ не отннмаетъ у себя права, можетъ быть, въ послѣдующемъ своемъ пропзведеніи, взгляиуть на тотъ же самый предметъ съ какой ему захочстся точкн зрѣнія.$ К ъ обоимъ свонмъ
героямъ онъ относится безъ гнѣва іі нрнстрастія, безъ всякпхъ
лирическихъ диеирамбовъ или хитроѵмнаго обобщенія. Для него
оба Турбпны — типы, взятые изъ извѣстиаго общества, нзобилующаго самыми разнообразными тнпами. Нельзя относиться къ свонмъ
героямъ съ болынимъ спокойствіемъ, скажемъ болѣе, съ болышімъ
артистическнмъ безстрастіемъ. А между тѣмъ кто посмѣетъ сказать, что мыслящемѵ человѣку нечему выучиться изъ «Двухъ Г усаровъ»?
Теорія незавнсимаго и свободнаго творчества, — какъ мы это
покажемъ въ одной нзъ послѣдующихъ статей наш ихъ,— вовсе не
нсключаетъ здраваго н даже современнаго поученія, какъ о томъ
думаютъ нные поклонникн.поучителыіыхъ теорій искусства. Никакое художественное созданіе, если оно хорошо выполнено, не проходнтъ даромъ для чнтателя, имѣюіцаго умъ, Фантазію и воспрінмчпвость сердца. К т о -т о сказалъ весьма остроумно и глубоко:
«пусть человѣкъ, благородно мыслящій, наішшетъ мнѣ десять строкъ,
хотя бы о закатѣ солнца, — по этимъ дссяти строкамъ всякій тотчасъ же узнаетъ человѣка мыслящаго благородио». Всякій сильный талантъ, творящій свободно, пмѣеттГ^свое почти волшебное
значеніе, до котораго не доберсшься путсмъ сухого умствованія.
Пусть только читатель захочетъ поучиться, онъ найдетъ цѣлый
кѵрсъ жнтейской мудрости въ твореніяхъ каждаго истиннаго по-

эта Иначе и быть нс можетъ, потому что міросозерцан.е каждаго
та іантіиваго иросвѣщеннаго и б л а го н а д а н н а го ( нисателя само

/]

собой '^высказывается во вссмъ, надъ 4 м ъ бы онъ нн т р у д и и м у
Емѵ нѣтъ ннкакой надобности связывать ссбя извѣстными Формуи ноучптельными стремленіпмп: онъ долженъ■
"
нія окрѵжающаго сго міра т а к ъ , какъ ясное зеркало п е р е д а е т ъ
предметы персдъ нимъ поставленные. Затемните ясность зеркаль-

л а іи

ной поверхности н всѣ образы будутъ вамъ казаться, въ| оезобР‘ ’
номъ видѣ/Поэтическое зеркало граФа
/
безпримѣрною чистотою, оттого мы, не оби .
. Р
'
/
шего автора одннмъ изъ писателей нашихъ, предназначенныхъ на /
" Х Ю .П . блистательную 0 ѵдушн»ст«1 Н » ъ « учалось
а , с.ш шать, какъ слишкомъ взыскательные цѣнители упрск л . ное про
изведеніе граФа Толстого въ отсутствш
™
ш и іг ь
одной стороны должны сказать, что к 2* Д а ® ^ ^
современностью, нр^рвременностью поэтической а не поу штель
н о ^Ш Ш сгЬ р е н н о й . Во всякой вещи нувеллиста нашего сьазы
п а е т с я ^ т Г с п л ы и .,й н разумный человѣкъ
тен. зоркій, правдивый, молодой по сердцу, м < щ ій | П і о ^ ь д е н
Г . к ™ нё способенъ оцѣннть моральной
автора тотъ едвалн способенъ оцѣішть чтооы то ни оыло. ГраФЪ
Толстой положительно вѣритъ въ свой талантъ и въ свое „ р во
относиться ко всѣмъ предметамъ съ какой ему 1 го-*
'
1
Нія. Оиъ не увлеченъ ннкакимп авторитетами, но, в м ѣ е т і ™ т ѣ мъ,
не вдается пъ погрѣшность болышінства молодыхъ ппсателей то
есть не считаетъ себя иепогрѣшимымъ Г іителе^ п 000^ ^ тся за
имѣетъ своі. твердыя, чистыя убѣжден.я п йк РЬ,п; т° ппДг^ ™
^
нихъ, нс восприннмая ни одной новой мысли безъ строгой оцѣнкіь
Его дальнѣйшее развитіе бѵдетъ, можетъ быть, медленно, но оно
не перервется .... минутамп безсилія, н«. годами горькаго разочарованія. Онъ можетъ дышать легко и свооодно, поо нѳ пР“ *іа*
житъ .... къ одной литературной нарт.и, нп къ одному изъ време пыхъ направленій, за его время возніікавшихъ въ -1итеР
^
®
нримѣръ будстъ въ высшей степени полезнымъ примѣромъ для
многихъ начинающнхся литераторовъ.
Мы. однакоже, по видимому, отклоішлись отъ хода нашсй ре
цензіи н отъ «Двухъ Гусаровъ». Нами было уж е сказано, .т° эта
повѣсть, ..о видимому, набросанная безъ всякой поучительной^цѣліі,
можетъ навесть мыслящаго человѣка на мног.я полезныя разсужденія,— п намъ кажется, что мы правы. Взг.іянемъ еіце разъ
на вторую половину всей вещи. Ясно, что граФЪ о.
, р .

личность молодого граФа Турбина, иисколько не мѣтилх на ро.іь
учителя илн обличителя современныхъ слабостей. Онъ не вдался
въ сантимеигальность ио поводу изящнаго, но испорченнаго ніноши, не громилъ его какимъ либо страстнымъ диѳнрамбомъ, не обобшалъ пъ его лицѣ всего современнаго юношества, не бичевалъ въ
его особѣ нпкакихъ современньщъ пороковъ. А между тѣмъ резѵльтатъ его безпрпстрастпаго труда выходптъ во сто кратъ яснѣе результата отъ сантиментальныхъ нлп мизантропическихъ умствованій. Сѵхость сердца, великая язва поколѣнія нашего, ш іког д а еіце інГ была воплощсна въ нашей легкоІГ'"литературѣ такъ
с і і л ы і о и такъ отчетливо.
Имѣйте только наклонность къ мышлеііі 10__ц зхо воплощеніе засЛшвшпъ васъ подумать о многомъ, иодѵмать и о дѣлѣ воспнтанія, и о рано-начинающсйся жизни наш ихъ юношей, и о многихъ, многихъ сторонахъ нашей жнзни! Неужели же мы, читателн, до такой степени крѣпкого.ю вы , что всякую пстину надо класть въ нашіі головы неиначе, какъ сваривъ
ее по извѣстному способу, разжевавшн іі прнправивъ иоучительі но-дополннтельными соображеніямн? Чтеніс не есть процессъ пассивнаго воспріятія чѵж ихъ правилъ и чуж ихъ умозрѣній: то чте' ніе достойно назваться полезнымъ, которое пробѵждаетъ мора.іьныя сплы читателя и ведетъ его, черезъ созерцаніе житейской
правды и искусства, къ роднику возвышенкыхъ яыслей.
Изъ всего сказаннаго нами не слѣдуетъ предпо.іагать, чтобы
мы были эащитниками вялаго безстрастія въ искѵсствѣ, того безстрастія, которое превращаетъ художество въ дагерротипную работу II ведетъ къ полномѵ отрѣшенію поэта отъ шітересовъ ж нтейскихъ. Еслпбъ мы даже и проповѣдывали подобное безстрастіе,
трѵдъ нашъ прошелъ бы даромъ, пбо во всей исторіи евроиейской лптературы, древней іі новой, не бывало, нѣтъ н не будетъ
истинныхъ поэтовъ, отрѣшенныхъ отъ міра съ его ннтересами.
ІІа дагерротнпную работу способны лишь люди безталанные,
во всякомъ хѵдожественномъ изображеніи изображается всегда и
человѣкъ егоЧворящій, и среда, въ которой этотъ человѣкъ обращался. Наша критическая теорія есть теорія безпрнстрастнаго и
свободнаго творчества, понятая не въ смыслѣ узкихъ ея почнтателей, но въ смыслѣ, какой сй давали вожди и рѣшитсли важнѣйш ихъ лптературиыхъ д ѣ л ъ , п о э т ы высочайшаго значенія: Шиллеръ, Гёте, Краббъ, Вордсвортъ и Кольриджъ. Эта теорія, часто
опровсргаемая эФемернымн протнвииками, рѣдко понятая самыми
критиками, н въ особенности мало извѣстная въ нашей литературѣ, твердо стоитъ одна иэо всѣхъ критическихъ теорій, и, намъ

По шиі)0т ѣ своей,она совокупляетъ
кажется, будетъ стоять в
1
кригикамъ кажстся противоиъ себѣ многос, что П0В^ Х" ! ' " ’ б ѣ идси, „о видимому, несовмѣноложиостпми; опа сов1,ѣ“ іа
тп0|)ЧСІ.гпа цннкогда не мѣшаетъ
стимыя, ибо учитъ насъ с
был0 пути, если этотъ
развиваться таланті на
■
«ѵ е т г ВСссторошіяго раовипуть имъ избранъ « скр е я ш м О н а треб5
* _ всест0іюн. ^
тія поэтическихъ силъ человѣ ,
ностъ — „аходптся ; Р " 6"
свое дѣло свооодно. Оиа иде
.

‘ овъ

чествѣ, нротивъ «Реме'111^
Р
ство вгм ірънепричастны й иск5сс 5

Р

„йсателя, дѣлающаю
въ творВОВЛе,;аюіцнхъ искус-

т ивъ элементовъ чуждыхъ
одпой поэзіи доступную

поэзіи но усиленно вв0ДИМ“ Х^ ѣ с т н ь и ъ Словъ Лессинга: у всякаго
Нашатсоріяпридерживается из
Ка копъ бы носъ „ „ былъ, нельзя
чсловѣка сво й слогъ исвоі»

чт0 все фальшивое и приклад-

и не слѣдѵетъ его Рѣза™ л

Р

^

времсниому ушербу истины и само-

Й

і ^

^

к

о

„сдавно иавдивш евся *
дактпческой критики, ва
хранящихъ нѣкоторую
жеиную на нихъ года,
демъ часто спорить, но
нентамъ, ибо, во-иервь
а во-вторыхъ вовсе не в
между ихъ понятшми и

\

н фальшивыМъ носамъ

—

^

д
^

почте„,ш х ъ « л а ііго в г,
0 .поѵ,,ительнуюѵ складку, нало-

перваг0 “ развитія. Съ чими мы бѵ|;акъ слѣдуетъ честнымъ оппо-і
^ важаем? Ихъ дѣятельность, >
•
„ дибо неи3мѣримаго разлада
.
По идеямъ независимаго
р
^
своему увлечен-

с р
>
'
д
яаше*

творчества, всякой нсміннь
ный на дпдактическую дорогу.
ртомъ, имѣетъ полное
кренно н проявляеяся
5
зомъ никакой писатель не

саТирикомъ пли ндеалисвое назначеніе, если оно чсфорМѣ . Равнымъ обраъ быть ѵвлекаемъ иа дыдактичетпорцо;іъ в„о лнѣ безпристраст-

5

скій путь, если онъ
найдется мѣсто и Гудѵ, гдѣ разнымъ. Тамъ, гдѣ нишетъ С м т т ъ ^ ^ и ромаіп> Гѵцкова. Но
дается голосъ Гёте, мож
ѵмали кидать грязью въ Гёте и
ежели бы Гудъ “ Х ? б ш о вГ ге рм аніи и іа ж е в ъ М ,ГліИ, Скотта,— а нѣчто подо
ош]
тъ противъ своего начала,
имъ всякій можетъ сказа ,
ос
бляемыХЪ ими поэтовъ. Диоскорбляя себя самнхъ в
ѣ , к а к н м н бы видами оно не

инеспособ,,ос кънр04'

но.мѵ отдѣльному существованію. К а къ вѣтвь одного могучаго растенія, какъ побочная отрасль теоріи свободнаго творчества, оно
можетъ принести великую пользу обществу, но для этого надооно,
чтобъ оно твердо прнкрѣплялось къ своему основанію, не отрываясь отъ корня, давшаю ей рожденіе.
Есть еще одно ѵсловіе, которое м*і постоянно будемъ имѣть въ
внду, относясь къдарованіямъ преднамѣренно-дидактпческаго свойства. Для талантовъ юныхъ н еще не устаповпвшихся, всегда
нмѣется нѣкоторая прелесть въ ролп учптеля свопхъ собратій н
карателя людскихъ пороковъ. Рѣдкій п оэтъ двадцати-двухъ лѣтъ
отъ роду отказываетъ себѣ въ удовольствіи нахмѵрить бровь, кинуть яростный взглядъ на заблуждающсеся человѣчество, а затѣмъ
наложнть иа себя зваиіе исправителя людскихъ заблужденій. Такая
забава не такъ невннна, какъ она кажется, пбо она ведетъ иногда
къизвращенію таланта и къ совершепной потерѣ поэтической самостояте.іьностн въ лигературѣ. То, что сдѣлаетъ двадцати-двухъ■ лѣтній поэтъ-ребенокъ, могутъ дѣлать п критпки и рецензенты н
I Фельетонисты. Нроведя цѣлые годы въ однообразномъ высказываніп
непрочувствованныхъ мыслей, разтерявъ и свой талантъ и свон
силы, — наши учптели человѣчества иаконецъ придутъ къ пониманію своего заблужденія, но прпдутъ къ томѵ слишкомъ поздно.
іСлишкомъ поздно увидятъ ош і, какъ много образованія и глубоІк и х ъ познапій пужно имѣть дидактику для того, чтобъ его голосъ
слушали съ уваженіемъ, сколько зрѣлости, сколько рыцарства надо
пмѣть ему въ часгной своей жизпи затѣмъ, чтобъ его уроки возбуждали сочѵвствіе, а не нос.мѣяніе. Слишкомъ поздно ѵвидятъ онн
мизерность собственныхъ свонхъ правственныхъ качествъ, своего
собствениаго знакомства со всѣмн сторонами жизни. О ніі ѵвидятъ,
что оставнли свѣт.іы й и широкій путь для пѵтн трѵднаго и даннаго
лиіиь немногимъ; что опи, потѣшившись на первыхъ порахъ, впо:
слѣдствіп заилатнли за свою юношескую пскренность потерею всего
своего значенія. Лля такихъ молодыхъ ипсателей, ступпвшнхъ на
дидактическій пѵть безъ всякаго къ немѵ прпзвпнія, мы будсмъ
несравпеішо взыскательнѣе, нежелп для ихъ зрѣлыхъ и искреннихъ сверстниковъ. Огдавая дань приздательностн просвѣщенному
' наставникѵ, мы не поклоніімся наставникамъ ЭФемернымъ и непризванымі.. Этнмъ маставнпкамъ мы будсмъ постоянно указывать
одинъ п готъ ж с путь, ихъ мы постоянно бѵдемъ призывать къ
томѵ, чтобъ опн вмѣстѣ съ нами прнзнали закопность той теоріи,
которой вѣрилъ великій Гбте. Съ критиками, которые бы ѵстремились вновь воздвигать въ нашей словеспости павшія отрицатель-

ныя теоріи, мы будемъ спорить объ ученіи своооднаго творчес т в а — и надѣемся, что наши споры небѵдутъ бсзплодиымп словопреніями. Будущпмъ пашчмъ беллетристамъ, которыебы увлеоись
дидактнческимъ настроеніемъ, мы постоянно станемъ указывать на
граФа Толстого, самаго младшаго ио годамъ, но самаго самосюятельнаго, самаго энергнческаго изъ нашихъ талантливыхъ повѣствоватслсй. Пу?ть его творческая независимость наведетъ ихъ на
благіе помыслы, а пѵскай сго строгое, блнстательное, оригннальное
иоложеніе внѣ всякихъ литератѵрныхъ партій заставптъ заду
маться не одного начинающаго литератора!
1856.
X.
КРИТИКА

ГО ГО ЛЕВС КА ГО
И

ИАШ И

КЪ

П Е Г ІО Д А
НЕЙ

РУССКО Й

ЛИТЕРАТУРЫ

О Т И О Ш Е Н ІЯ .

У порствуя, волнупсъ и спѣіиа,
Т ы бы стро ш олъ къ одной вы сокой ц ѣ іи !

Н. Н еврлсопъ.
Во второй ноловпнѣ прошлаго столѣтія, въ Лондонѣ, въ одно
нзъ представленій Шексппрова «Ричарда III» , великій Гаррикъ
игралъ съ необычайнымъ одушевленісмъ п успѣхамъ, рѣдкимъ
даже для Гаррика. Публика безпрерывно иереходила отъ громовыхъ рѵкоплесканій къ тому глѵбокому, душу возоуждающемѵ
молчанію, которое для великихъ трагиковъ считается выше всѣхъ
шѵмныхъ признаковъ общаго одобрснія. Во все время спектакля,
одинъ только молодой лордъ, блѣдный II очевидно одержимый неизлѣчимымъ сплиномъ, произноснлъ отрывнстыя слова, не совсѣмъ
согласныя съ общимъ настроеніемъ духа въ его сосѣдяхъ^ ^тн
слова были: «жалко... очень жалко... чрезвычайно жалко!» Накоиецъ кто-то изъ зрителей, всѣхъ ближе сидѣвшій къ молодому
человѣку, сиросилъ его: «да о чемъ же вы жалѣотс?»
°Я жалѣю о томъ», отвѣтилъ печальный господинъ, «что отъ вссго
этого высокаго генія чрезъ тридцать л ѣтъ не останется ровно
ничего, кромѣ имени Гаррика!»
Участь знамснитыхъ журналнстовъ и критиковъ во многомъ і
сходствуетъ съ участью геніальныхъ актеровъ, съ той только ?.
разницей, что, благодаря обычаю критиковъ нашего времени, не
выставляющихъ своихъ имснъ иодъ статьями, сами имена нхъ

иногда не „ е р е . о д ^ -

« ы

М Т ь десятую * ш > тог-о
р °въ

ТЬХЪ

^ ѣж деш

'( и , я

,

=какъ его
% собствснная
Ч ■=
слову, Іімена ппсатсл

Г

=
і

любимы новымн поколѣн,я
сколько не выиграетъ.
ТУРЫ Т

І і р т г тст1оИ лся ш

та та

и с а м ы й в е .ш к і й к р ч -

- блчгодаря
г =

5

*

его страстномѵ

“ -отъ
п Гого
собствешІое имя
ни-

^

^

1

п мовесиост11, знатоки литерацѣнителю похвалою, кото-

*о

Г ^н Г н е р е й д е тъ

будутъ вытверживать ка к5'ю' ' 1 ^
благородный дѣятель во
_
читателей стараго
можетъ кончпться ина1®’

въ школьные учебнп-

ѣйРствУовалг к1> просвѣшенію
кончится, и оно не
кончнться иначе,
учител ы ізв ѣ стн а го лите-

„60 извѣстный
7 ш - а к ъ ! е б уіетъ учителемъ поколѣній поратурпаго поколѣн я нив«
^ за собой іювую идею, всякій
олѣдующихъ. Всяый ю дъ р
люярй его разѵмѣперіодъ народной жпзнп нРнв0Д1^ ; ; ^ ъ ' Х ш ; л е й , РИ Іо тъ
юшихъ. Новые художники псрождаютт, нов
^
_
ІІОІ!Т0.
цѣнитель, который, не смѣя

ь' т|’

рять выводы, м о его

т

’стся въ литературный

^

сошедшій с0 СЦСны чело-

с7-

вибранный вмѣсто
; Г

Д
о и , станетъ

ТОго, черезъ кого онъ
сго сооственную 10Л0В5 _

ст а и Ръ гиуться и
.

ій будетъ вправѣ сдѣлать

«*«•
т“

в : ы0г : ; ™

ш

гоВоР, « ъ »

» п .

» « у т‘™ ;0°

Гомера и Ш експира, недостѵпна даже свѣтлая нзвѣстность Пушкина и Гоголя. Пстинный критикъ, подобно Давндѵ Гаррнку, есть
дѣятель своего поколѣнія, источникъ нѣсколькихъ благотворныхъ
преданій для потомства. Ему дано великое могущество, но срокъ
этого мог.ущества не дологъ. Гіоколѣніп, еще не родпвшіяся, нс
станѵтъ плакать надъ его странпцами, но за то поколѣніе, живѵщее съ нимъ вмѣстѣ, бѵдетъ полно его йдеями п его стремленіями.
Въ этомъ сго снла н слабость, въ этомъ все сго сущсство, все
его значеніе. Онъ должснъ труднться для потомства, ду.мать о вѣковѣчны хъ законахъ искусства и науки, но все-такн ему нельзя
забыть, что его дѣятельность есть посредственная, а не нспосредственная; что онъ свершаетъ свое назначеніе, нросвѣіцая своихъ
собрагій; что онъ, двнгая впередъ гіросвѣіценіе, готовитъ себѣбудущихъ судей, въ скоромъ временн имѣющнхъ обратпть его самого въ лицо подсѵдимое. Его поле дѣйствія — ѵмы современнпковъ, его оружіе — иден и стремленія современнаго ему обшества. Въ ежсдневной п преходящеіі дѣйствнтельностн таится прпчина его страстп, его^увлеченій, его хвалы и его осѵжденія. Быть
вѣчнымъ и безапеляціоннымъ Арнстархомъ онъ никогда не можетъ.
Ослабѣвшп въ своихъ силахъ и состарѣвш нсь, онъ обязанъ без-ропотно сдать свою дѣятельность младшимъ труженпкамъ, можетъбыть, тѣмъ же карликамъ, взобравшимся на его велпканскія плечи.
Обіцество идетъ впередъ, не соображаясь нн съ какими критическими авторнтетаМи; литератѵра крѣпнстъ и развивается, не справляясь съ мнѣніями людей, когда-то оказавшпхъ ей самыя велпкія
заслугн. Оттого-то, по нстеченіи каждаго лнтературнаго иеріода,
строгій нересмотръ критпкн этого періода и необходпмъ и благотворенъ. Оттого каждый сильный критическій дѣятель, образователь н наставникъ свопхъ лнтератѵрныхъ товарнщей, долженъ радоваться, если на сцену являются новые художники н новые дѣятели, хотя бы стайовящіеся въ противоположность съ теоріями,
имъ проведеннымн. Дѣло его сдѣлано, иодвигъ его свершенъ честнымъ, достохвальнымъ образомъ. Онъ можетъ сказать бывшпмъ
ученикамъ своимъ: «идите и сѣйте доброе слово
ваши ученическіе годы кончилпсь, я же могу быть вашнмъ совѣтппкомъ, но
никакъ не учнтелемъ».
Читатель, какъ мы надѣемся, хорошо пошімаетъ цѣль разсужденій нашихъ о кри тнкѣ и значеніи даровитыхъ критиковъ. Собнраясь выступпть передъ публику, ка къ дѣятслн по частн критики
и исторіи литературы, мы обязаны прежде всего объяспнть нашн
отношенія къ жѵрпальнымъ судіямъ того неріода, который былъ

прославлснъ въ художественномъ отношеніи дѣятельностью Гоголя, а въ критическомъ — заслугамп цѣнителей, разъясішвшихъ
намъ значеніе Гоголя, его предшественнпковъ п его сверстниковъ.
Мезкду 1830 и 184 8 годами русская крптика, сосредоточивавшаяся
въ жѵрналахъ «ТелеграФъ», «Телескопъ», «Отечественныя Записки»
п «Современникъ», сдѣлала ыного для нашей науки и для нашей
литературы. Она имѣла свои слабости, своп ошибки, свои увлеченія, свои хѵдыя стороны, — но такъ велика была ея любовь къ
просвѣщенію, такъ богата была она силами всякаго рода, что резѵльтатъ ея заслугъ много превышаетъ недостатки, отъ нея родпвшіеся. Она разработала нсторію старой литературы нашей; она
сдѣлала строгѵю повѣрку всѣхъ критическихъ начатковъ до нея
сѵществовавшихъ; она нанесла жестокій ѵдаръ Французской рути н ѣ , много лѣтъ у насъ существовавшей; она оцѣнила дѣятельность всѣхъ нашихъ велпкихъ поэтовъ и прозаиковъ; она привѣтствовала геній Пушкина и первыя начинанія Гоголя; она внес іа въ критику элементы, до той поры ей чуждые, то-есть горячность и изящество, любовь къ наѵкѣ, безпредѣльное сочувствіе ко
всемѵ святомѵ, прекрасному, справедливому, въ жизни п поэзш.
Рядомъ живыхъ, ѵвлекательныхъ уроковъ оиа заставила холодную
нѵблику привязаться къ дѣлу родного искусства. По мѣрѣ силъ
своихъ, она старалась популяризовать въ Россш глѵоокія теорін
иностранныхъ іф .ітиковъ, чериая изъ нихъ то, что казалось ей
вѣчнымъ, полсзнымъ для искусства, согласнымъ съ понятшми нашими На всякій талантъ, на всякое правдпвое слово, на всякій
нолезный трѵдъ она откликалась радостнымъ голосомъ, н часто,
ѵвіекаясь своей восторженностью, заглаживала самыя свон ошнбки
съ помощью любви н воспріимчивости. Она воспитала новое покоіѣ н іе литераторовъ н каждому изъ нихъ, въ трудныя минуты первыхъ усилій, протягивала дружескую и братскѵю рѵку. По самому
ходѵ дѣлъона должна была создать вълитературѣ множество поклонннковъ, ѵчениковъ, подражателей, нреемниковъ и— что гораздохуже
ослѣпленныхъ жрецовъ, умѣвш пхъ состряиать себѣрѵтину отъ
самаго начала, враждсбпаі о всякой рутинѣ. Значеше критики Гоголсвскаго періодатаково.чтовсякій журналъ.всякій литератѵрны ц нитель, сколько-иибѵдь поннмающій свое призваніе, не имѣетъ нрава
незнать ея, не изучать ея вполнѣ, не провѣрип, всѣхъея выводовъ,
не опредѣлить собственныхъ своихъ отношешй къ этой снлыюй и
благотворной крптикѣ. Она живетъ и дышетъ всюдѵ, даже въ
ѵпорныхъ своихъ ненавистникахъ. Она отразилась даже въ сужденіяхъ людей, въ юиости своей смотрѣвшихъ на всю рѵсскую сло-

весность сквозь очки Баттё н Лагариа. Она нс умретъ вся — хотя
ея страсть, ея увлеченія, ея огонь, ея симпатін и антипат.н во многомъ уже ѵтратили свое значеніе. Она пришла кстати и сдѣлала
мііого." Изъ нея, по всей вѣроятности, останется для будущихъ поколѣній, можстъ быть, болѣе, чѣмъ останется нмъ отъ Менцеля,
Мюльнера, Внльмсна, Мншьельса, лорда ДжеФ Фри, Кольриджа и
Соутп Еслн нашъ горнзонтъ расширился, если теперепіііій критическій взглядъ видитъ болѣе и д а л ѣ е - м ы никогда незабудемъ
того чыімъ ѵсиліямъ мы обязаны свонмъ возвышешемъ. Но какъ
бы великн III. были заслуги старой крч тн ки , какъ 6ы мы сами ни
сознавали ея заслугн для нашего собственнаго развитія, мы ішкогда и ни за что не поддадимся тому критическомѵ Фетишизму, о
которомъ говорнлось недавно. В сѣ нашп иистинкты возмущаются,
когда намъ по несчасгію приходится въ наше время, черезъ десять
іѣ т ъ послѣ того, какъ окончился упомянутый нами исрюдъ, встрѣчать рабскія, блѣдиыя, сухія, бездарныя коши стараго оригинала.
Въ рѵсской лнтературѣ, которая во сто лѣтъ времени сдѣлала такіе гигантскіе шаги къ своемѵ развитію, десять лѣтъ дѣятельности
значѵтъ весьма много. Предположнть, что въ этп десять лѣтъ мы
всѣ, художественные и критическіе дѣятели, измельчали самьшъ
жалкимъ образомъ — мы не имѣемъ нн малѣйшей причины. Вообразить себѣ, что всѣ новые писатели, явившіеся за эти десять лѣтъ,
не могѵтъ сообщить нубликѣ нпчего новаго, можетъ лишь одинъ
какой-нибудь дикій труженикъ, лишенный всякой лчтературной
зоркости. II однако подобнаго рода заблужденія не новость ни въ
Россіп, нч въ Англіи, ни въ Гермаиіи, ни воФранцш. Иервые годы
послѣ всякаго снльнаго дѣятеля въ на ѵкѣ и словссности никогда
ие обходятся безъ іереміадъ и какого-то затхлаго возвсличенш литератѵрнаго безсилія. Звѣзда скатилась съ горизонта, Мы остались
посредп темноты. Все проиало — силыіаго дѣятеля смѣнили карликн. Тотъ дерзокъ и глупъ, кто теиерь снлптся сказать что-нибѵдь дѣлыіое. Надо повѣсііть голову и вяло повторя гь то, что было
сказано преждс насъ. Всякая самостоятелыюсть лнтератѵрнаго
изгляда есть проявленіе дерзости н самодовольствш. Повѣрка прсж„и х ъ выводовъ есть глумленіе надъ ирахомъ великаго человѣка.
Несогласіе съ нимъ должно считаться преступлешемъ! Такогорода
возгласы раздаются нослѣ смертн каждаго великаго учснаго, великаго ноэта, великаго романиста и , въ особенности, послѣ кончины велнкаго критика. Добродѵшный Босвелль, послѣ смерти
свосго идола Джонсона, иересталъ восхищаться литератѵрными
знаменитостями, занерся въ Шотландіи, сталъ жить намятью о
т. ѵп.

Лжонсонѣ- но въ Босвеллѣ это поклоненіс понятно.

Его жизнь н

хоронивъ своего друга, далп одинъ ДР ІГ0>У
взглядѣ? Мы
піямн отоечься отъ всякой самостоятельности во взглядѣг я ь
м г л п б ы прпвйсти питьсотъ мримѣровь однородш,.хъ С-Ь сейча :
разсказаннымъ, „ о , кажстся, въ дальпѣПшихъ пр м б р а хъ
стоптъ никакой надобности.
Вполнѣ цѣня и уважая всѣхъ нашихъ товаришей по дѣлу с
временной русской критики, мь. не можемъ не'
же въ комическихъ впечатлѣніяхъ, пногда производимыхъ на нас
нѣкоторыми Іізъ отчаянныхъ поклонниковъ старой крптики. Развѣ
Гы „ Л “ « 1 , , Ш.ОГО разъ, ирптичсспхъ
старыхъ р уссш хъ писателей, отъ Дсржаопна д . Го ол» стате» »
котооыхъ просто 11 открыто высказывалась мысль таього рода.
«скаэанный писатель уже нреиосходно оиѣнен^ крит.шамп с°ро;
ковыхъ ,'одовъ; пс имѣя возиожност, сказать отъ ссбя »«че. о
рошаго, нриводимъ выписки изъ рецензш , нисапноВ м ло ів и
пати зѣтъ назадъ.» Нс стыдився призваться, что подобные опзы
вы, илодъ безсилія, еоедииеннаго съ унря«ы»ъ
Лѵжяали въ насъ не одинъ только смѣхъ, но вмЬстѣ со смтаоиь
и порядочиую досадѵ. Вмѣстѣ съ шутливымъ запросомъ новому
критикѵ «а что же ты будешь говорить о нисателяхъ, явнвш.хс
позже критики сороковыхъ годовъ?» мы готовы были спроси
и
го Т зд о строже- «для чего же ты взялся за перо, новый критикъ
не имѣя ни снлы, ии желанія сказать что-либо, кроиѣ повторен.я

С
Х Ъ
н„Гд7пГ"
во времена полнаго влады..ества крнтипи С0Р“ “ 0' ™
™ “ ^я’
статочно видѣли всѣ ея слабыя стороны, Искренно ѵважая эту
и » « : мы иикогда ие примѣиялп къ не« словъ^Рахили Фар» генъ ппо Гёте- «Онъ — Гёте, и потому всякая мыс.іь имъ выра
ж
е ,ш а Т нвъ
е »о
ж тпсріодъ,
“ 6итькогда
"■ ТПН0Ю'“ “ " Г ббыш Гоииз
з'
снмость
тотъ
увлеченіе авторитето.ъ
винптельно и возможно, мы не дѵмаемъ разстаться съ нею в
стоящее врс««, вреиа аиализа „ иовѣрви прежиихъ т е о И
Мы
слѣдили за жизнью и словесностью Ьвропы, видБли разрушеніе

иллюзій, еще недавно считавшихся дѣйствіітелыюстью. Опытъ недолгихъ, но обилыіыхъ событіями годовъ не могъ не слѵжитьлучшей повѣркою многихъ ирежнихъ ошибокъ. На нашихъ глазахъ
вконецъ разрушилнсь иеодидактическія германскія теоріи, имѣвш ія вѣсъ п сплу въ сороковыхъ годахъ. Толпы европейскнхъ дѣятелей, когда-то обѣщавшихъ многое, были сброшены въ хаосъ и
не выполнили нн одного изъ своихъ обѣщашй-. Яіенщины-поэты,
являвшіяся восторженными пиоіям н, провозвѣсгницами новыхъ
истинъ, мирно сошли въ рндъ талантливыхъ писательницъ п отказались отъ своихъ прорицаній. Мыслители, ревностно бравшіеся за
преобразопаніс общества, науки, поэзіи, въ иороткое премя нревратились въ пустыхъ говоруновъ, иесостоятелы{ьіхъ нередъ практнческой жпзнью. Гонители искусства чистаго обратились къ служ енію чистому искусству. Дидйктики, неііавидѣвшіе Гёге за его
невозмутнмое моэтическое спокойствіе, распростерты ьо прахъ
предъ пьедесталомъ великаго человѣка, ими когда-то оскорбленнаго. Всѣ этп перемѣны, всѣ этн перевороты въ об.тастп искусства и жизнп не могли не утвердить нашей незавпсимости во взглядѣ на ж ііз н ь и искусство. Ошибки старой нашей крнти ки , еще
смутно сознаваемыя нами въ неріодъ ея преобладанія, нынче, въ
слѣдствіе всего нами пережитаго и подсмотрѣннаго, стали и ярче,
и осязательнѣе. Уваженіе наше къ нсй осталось прежнимъ ѵваженіемъ, но отклоненіе наше отъ теорій, ею высказанныхъ, сдѣлалось
и вполнѣ законнымъ, и вполнѣ понятнымъ, и даже виолнѣ необходимы м ъ.

Главная и существенная

с л а б о сть

критики Гоголевскаго перюда

заключалась ие столько въ этой самой к р и т и к ѣ , сколько въ той
литературной средѣ, на которѵю и среди которой ей было суждено дѣйствовать. Крптика сороковыхъ годовъ не имѣла ни надъ
собою, пи нротивъ себя никакой основателыюй критики. Далеко
ниже ея, въ иевѣдомыхъ литературныхъ безднахъ, раздавалась
пристрастная и жосткая поле.мнка, не основанная нн на какихъ
теоріяхъ, не приносившая съ собой никакого плода, никакой полезной замѣтки. ІІротнвникн критики сороковыхъ годовъ или не
поднимали иротивъ нея своего голоса, или позволяли себѣ не.иітературную, задорную хулу, иа которую никакой литераторъ, сознающій въ себѣ чувство собственнаго достоннства, никогда огвѣчать не станетъ. Критики, равной себѣ — добросовѣстной и тверд о й , обильной проницателыюстью и иравдою — критика сороковыхъ годовъ никогда не имѣла. На всякій ея выводъ, на всякую
мысль, ею высказанную, она встрѣчала въ литератѵрѣ или^полное

молчаніе, или проявлсніс иолной спмпатіи, или жосткую брань, по
сѵществу своему безнлоднѵю: всего чаіце, и то, и другое, итретье
приходило разомъ. Возраженій искреннихъ, серьозныхъ, проникнутыхъ знаніемъ дѣла и же.іаніемъ истины, она не встрѣчала ни
разѵ; даже до сихъ поръ, когда ся слабыя стороны признаны почти
всѣми дѣятелями новой словесности, мы можемъ назвать лишь
весьма малое число-«раті(цъ, на которыхъ означенныя слабыя стороны разобраны бсзприсірйстно. II такъ, не встрѣчая ни откуда
основатсльнаго протнводѣйствія, критика, тсперь намн оцѣненная,
должна была понестн вредъ отъ избытка собственной своей силы.
Она сгала утрачнвать терпимость п хладнокровіе, такъ необходимыя для пониман&і истины. Прнвыкнувъ къ жосткостн н неправдѣ
своихъ шумлнвыхъ соперниновъ, она слишкомъ привыкла видѣть
жосткостц,, отсталость и неправду во всяко.чъ противорѣчіи. Потерявъ блйгоразумный контроль над ь собою, она вдалась въ парадоксы, поспѣшныя заключенія, крайностн всякаго рода, — и могло
ли быть иначе, когда парадоксы, ею высказываемые, не встрѣчалп
еерьознаго нротиворѣчія, когда ложныя заключенія и крайности
не возбуждалн возраженій, достойныхъ быть принятыми къ свѣдѣнію? Пересматривая блнстательнѣйшія и благотворнѣйшія изі>
критическихъ статей Гоголевскаго періода, мы безпрерывно подI мѣчаемъ въ нихъ странипы невыносимо-лживыя, выводы болѣе
\ чѣмъ дѣтскіе, мысли, отъ которыхъ самъ критикъ впослѣдствіи.
нри насъ самихъ, отказывался съ простодупіной честностью. Мы
спрашиваемъ: какъ же могли сказанные недостатки идти рядомъ
съ цѣлыми главамн, истинно безукоризненпыми? Какъ могли люди,
руководящіе общимъ вкусомъ. развитые, образованные, оогатые
смысломъ и позтнческимъ чутьемъ, написать страницы, подобныя
отзыву о Татьянѣ Пушкина, о Повѣсти «Похожденія господинаГолядкина», о слабѣйшихъ романахъ Ж оржа Санда? какъ могли онп
создать что-либо въ родѣ диѳирамба о безполезіюстп изѵченія
древней рѵсской жизни? Отвѣтъ бѵдотъ оченьпростъ: они писали,
не ожидая ни откуда ни возраженій, ни добросовѣстнаго контроля.
Всякій человѣкъ, бесѣдуя мысленно съ самимъ собою, выскажетъ
себѣ много такого, чего ни за что въ свѣтѣ не скажетъ, говоря
съ умными людьми. Всякій смертный, бесѣдуя съ пріятелями, стаиетъ говорить осторожнѣе, чѣмъ о ііъ думаетъ; составляя стаіью,
онъ будетъ смотрѣть за собой гораздо зорче, чѣмъ смотритъ онъ
за собой въ минуты нріятельской бесѣды. Наконецъ, составляя
статью, онъ бѵдетъ необходимо имѣть въ виду читателей, для которыхъ статья пишется. Если чптатель опытенъ, взыскателенъ,

проницателенъ и даже придирчивъ, трудъ выйдетъ несравненно
осмотрителыіѣе того труда, который составляется для публики
довѣрчивой и неразвитой, для цѣнителей, снособныхъ только или
браниться безъ толку, или хранить безплодное, но величавое молЧаН' 1’ для критики сороковыхъ годовъ, отъ самаго ея появленія,
до послѣднихъ годовъ ея дѣятелыюсти (и особенно въ послѣдніе
годы, о чемъ скажемъ мы ниже) былъ необходимъ контроль, незлобный и твердый. Мы не иарушимъ законовъ литературной скромности, если скажемъ, что разбираемая нами критика, въ перюдъ
всей ея дѣятельности, была голосомъ цѣлаго круга образованныхъ,
талантливыхъ молодыхъ людей, сгруппировавшихся около одного, а
можетъ быть, и нѣсколькихъ критическихъ дѣятелей, столько же
чолодыхъ, какъ н опи сами. Весь кр ѵгъ или круж о къ изобиловалъ
безкорыстной любовью къ н а у кѣ , тонкимъ пониманіемъ ноэзіи,
стремленіемъ къ добру, къ правдѣ, къ полезной дѣятелыюсти. Но
онъ былъ молодъ, а слѣдовательно — опрометчивъ, иногда даже
заносчивъ. Нолный жизни іі силъ, онъ печатно высказывалъ сегодня то, чему ѵсгіѣлъ выучиться вчера; торопясь бесѣдовать съ чіітателемъ о законахъ искусства, онъ самъ учился поѵчая и стремился скорѣе пускать въ оборотъ идеи объ искусствѣ, имъ самимъ
только-что добытыя. Такая метода, обусловленная горячностью
молодости, имѣла въ себѣ всю увлекательность, всю снмпатичность молодыхъ силъ человѣка, но въ то же время изобиловала
носнѣшностью, шаткостью, легкомысленностью молодостн. Какъ
симпатіи, такъ и антинатіи юной критики были порывисты, исключительны, временами непостоянны, но всегда пламенны. Рѣдко
взвѣшивала она свои выводы, рѣдко подходила она къ своему дѣлу
съ спокойнымъ величіемъ, еще р ѣж е умѣла она охватывать рго и
сопіга каждага вопроса. Она зиала много, но не была богата многостороннимъ, установившимся знаніемъ, такъ необходимымъ для
критикн. Ко всему новому и молодому тянѵлась она съ безграничнымъ довѣріемъ; но ея мнѣнію, всякая новая теорія вела за сооой
конечное ѵничтоженіе всѣхъ прежнпхъ теорій, всякій новый мыслитель гѵбилъ на-смерть мыслителей, до него живш ихъ. Каждая
новая идея была зерномъ великихъ нреобразованій, каждая новая
книга, умно напнсанііая. была неизмѣримо иолезнѣе книгъстараго
времени. Міръ кинѣлъ міровыми молодыми геніями, — новое евронейское поколѣніе одно носило въ себѣ всю мудрость старыхъ поколѣній, не считая собственнаго своего величія, ненонятнаго людямъ отсталымъ. Намъ, которые теперь ясно видимъ несостоятель-

ность недавнихъ геніевг, которые давно примирились съ паденіемъ
мимолетныхъ, когда-то много обѣщапишхъ теорій, вся слабость
такого юношескаго взгляда видна въ совершенствѣ. Но, цѣня ее
по достоинству, »іы въ правѣ удержаться отъ осужденія и насмѣш ки, и б о 'н мы сами были молоды, и для насъ новизна казалась
пророчествомъ, и для насъ ученическіе годы нашего поколѣнія
представлялись чѣмъ-то по преимѵшеству великимъ н прекрас*
нымъ!
При самомъ началѣ своей дѣятельности, критика, охарактеризованная нами по мѣрѣ слабыхъ силъ нашихъ, встрѣтила дпѣ ва ж ныя задачи или, скорѣе, одну важную задачу, раснадавшѵюся на
два обшнрные отдѣла. Она должна была сдѣлать съ старой русской крнтикою то самое, что должна сдѣлать съ нсй самой наша
ѵ ' тепереишяя критика. Ей предстояло ировѣрить теоріи н выводы
старыхъ цѣнптелей рѵсской словесности, зоркимъ глазомъ прослѣдить всю исторію литературы нашей и назначить мѣсто каждомѵ
изъ первыхъ дѣятелей словесности стараго времени. Въ то же
время, работая надъ исторіей періодовъ, уже отжившнхъ, критика
сороковыхъ годовъ должна была произноснть свои сѵжденія надъ
произведеніями ей современныхъ писателей. Обѣ задачи, сливаясь
въ одну, представлялп изъ себя трудъ колоссалыіый. Не только
Карамзинъ н Ж ѵковскій, но Ломоносовъ и Херасков ь еше не былн
основательно опредѣлены прежней критикой. Ряды усопшихъ знаменитостей, настоящихъ н подложныхъ, законныхъ и не закошіы хъ,
имѣли явиться передъ судилище истиннаго вкуса. Съ дрѵгой стороны, литература современная приняла могучее развитіе. Пушкинъ
сошелъ въ могилу, Россія была иолна пѣснями Пушкина, а междѵ
тѣмъ ни одшіъ изъ поклонниковъ великаго пѣвца не имѣлъ возможности сказать, сидя надъ е га ы ш гою : «я знаю и понимаю.чѣмъ
и ночемѵ этотъ поэтъ меня восхищаетъ». Богатырскій талантъ Лермонтова пророчилъ отечествѵ будущаго наслѣлннка Пѵшкннской
славы; безпредѣльный юморъ Гоголя ус.іаждалъ всю просвѣщенную Рѵсь, наперекоръ ошибочнымъ оцѣнкамъ, наперекоръ ложной
чопорностн читателя. И въ тоже время, посреди людей высоко
одаренныхъ, рядомъ съ ними, иногда выше ихъ , стояли пнсатели,
можетъ-быть, трудолюбивые и почтенные, но во всякомъ случаѣ
далеко не подходящіе къ нимъ по дарованію. Вкѵсъ публики, пробужденный первоклассными поэтами и прозанкамн, жаждалъ научной
и поэтической пищи. Дальнѣйшее развитіе этого вкѵса вполнѣ
зависѣло отъ той пищи, которая будетъ ему предложена. Извратить понятія жаднаго читателя весьма легко, но съизнова навести

і т на правдѵ, съизнова расшевелить въ немъ оставшее сочувс т і къ « к у
есть трудъ „очти геркулссовск.В, Критика
сороковыхъ годо.ъ ш ш т руссвую пѵбдикѵ подъ влш ,п..,ъ о ш „бочныхъ школъ въ поэзіи и прозѣ. Даровитые поэты и прозаики
переходили въ манерность, увлекались мелодраматической Францѵзскою литературой, портили русскій языкъ и развивали въ чі т а т е л ѣ Фалынивыя понятія объ искусствѣ.
Старая критика не
только молчала, но даже поощряла заблужденія лнтераторовт, Мя
кость, снисходнтельность, скорость на похвалѵ, эгн ьачества
ставіявш ія такѵю прелестнѵю сторону въ восиршмчивой натур
п Г к и н а и д р у з е й И ѵ ш к и н а ,-п о д ъ п е р о м ъ л ю д е й , нестоль одаренныхъ перешли въ вялую ііассивиость. Принято было хвалить всѣхъ
„„ш ѵ щ п х ъ людей, зп „сключ.ніемъ Ал.ксандра
■ лова' г. Сигова п Ѳедота Кузхпчева. Литераторъ, оа»ый
тельный, счнталъ бранью ту репеизш, »
которо» д ѣ л ы о с ь е
какое-нпбѵдь за»ѣчапіо. Писателей сильныхъ ,и п ка Ч щих« с ™
ными слѣдовало шалить безъ оговорокъ, - славь хъ „ « и что*
Ііы хъ талантомъ нозволялось терзать бсзъ устали, для хвеселснія
читатсля Слѣдуя такимъ путемъ, словесность наша не могла прпдтн
къ резѵльтатамъ ѵтѣшптельнымъ. Критика сороковыхъ годовь
вьівела ее съ этой рѵтинной дороги вотъ въ чсмъ состоитъ
нервая заслуга этой критики. Взглянемъ же теперь на то, какимъ
образомъ оііа дѣйствовала на своемъ поприщѣ, . дѣ она п р и н о е ш
несомнѣнную пользу, и гдѣ она вдавалась въ слабости, нс менѣе
НСС в Г и с т о ш іч е с к а я сторона нашей критики Гоголевскаго неріода,
всѣ ея отношенія къ рѵсской литсратурѣ — отъ врс.менъ Каитеыира до времснъ Пушкина — ве только заслуживаетъ ^ ‘п. іхъ
похвалъ но дажс въ частностяхъ своихъ не подлежитъ хотя с.олььо
иибѵдь важномѵ осуждснію. Знатоки дѣла справедливо говорятъ
что по этой части критика не выказала глубокихъ свѣдѣній что
народная наша литератѵра до-Петровскаго иерюда знакома еп меЧѣиъ, иапримѣръ, литература са ро й Фраіш іи; что зрудипіи
2
ея (особснно по частн литературы и журналистики Екатерининскаго
в р с м ш і) весьма и весьма новерхностна — замѣткп знатоьовъ, ир
всей своей правдѣ, ничего нс доказываютт. иротивъ словъ нашихъ. Никто не въ правѣ требовать отъ критики извѣстна ,
весьма непродолжителыіаго неріода, періода иснолненнаго задачъ
и работы, — полныхъ археологическихъ, Филологическихъ, ОибліограФнческихъ свѣдѣній, снособныхъ ио частямъ составить занятіе цѣлаго круга ѵченыхъ. Лордъ Дже<мфи могъ вовсе не зиать

дрсвней великобрнтанской поэзіи и всс-таки стоять въ головѣ нерваго критическаго журнала своей родины. Лессинп» имѣлъ цраво
знать нѣкоторые Отдѣлы своей словесности иоверхностпымъ образомъ и, не смотря на то, остаться Лессингомъ. Сила критики, подобно силѣ полководца, завлючается преждс всего нъ умѣніи дѣйствовать тамъ, гдѣ прежде всего требуется дѣйствовать. Русская
публнка 183 0 года могла съ покойнымъ дѵхомъ ожндать розысканій
о журналистахъ прошлаго столѣтія; но сй пора, очепь пора была
имѣть въ рукахъ вѣрнѵю оцѣнку Ломоносова, Державина,-,Карамзина, Фонъ-Визина, иросвѣтнте.іей, на которыхъ она была воспнтана.
___
Безъ полезныхъ, безукоризненныхъ этюдовъ о древней пѣснѣ
и о старой русской сказкѣ она имѣла возможность пробыть нѣсколько лѣтъ. Но нельзя было ей оставаться еще нѣсколько'лѣтъ
нри пристрастныхъ, рутинныхъ, ласарповскихъ, ничтожныхъ общихъ мѣстахъ по поводу всей современной родной словесности. Ей
уже не подъ лѣта было, основываясь па црежнихъ приговорахъ,
<читать Хераскова нѣжнымъ поэтомъ, Державина образцомъ чистаго слога, Богдановича пѣвцомъ, достойнымъ музъ и грацій, Сумарокова великимъ трагикомъ, а Ломоносова стнхотворцемъ но
преимуществу. Русская публика жаждала рѣчей о рѵсской старой
п новой лигературѣ, ей было необходнмо историко-крнтнческое
объясненіе ея собственныхъ впечатлѣній, свѣдѣній, привязанностей
и антипатій. Со всѣмъ своимъ уваженіемч. къ Державину, Озерову, Ломоносову, Княж нину, нашъ чптатель смутно сознавалъ,
что эти дѣятели не могутъ быть единственными ііитателями современнаго русскаго общества. К ъ Ж уковскому, П уш кину, Лермонтову, Грибоѣдову, Гоголю лежало сердце русской публики, а
между тѣмъ слава этихъ великнхъ писателей, по учебникамъ и
лнтературнымъ преданіямъ, не могла замѣнить собою с.чавы тружениковъ стараго классическаго или псевдоклассическаго времени.
Пуш кинъ, по отзывамъ тогдашннхъ литературныхъ еудей, былъ
мнлымъ человѣкомъ, поющнмъ сладенькія пѣсіш , тогда какъ напримѣръ Сумароковъ считался отцомъ русскаго театра и великимъ человѣкомъ. «Водопадъ» Державина слѣдовало знать наизустъ
и чіітать съ благоговѣніемъ, а «Горе отъ Ума» Грибоѣдова считалось не болѣе, какъ нріятною шалостью. Мы не оспариваемъ великаго дарованія въ Державіінѣ, мы даже готовы признавать всѣ
заслуги Сумарокова, но все-таки не видимъ причины, отчего бы
иозвеличеніе отжившихъ поэтовъ непремѣнно до.іжпо вссти за собой униженіе писателей современныхъ? А между тѣмъ оно такъ

было до Гоголевскаго періода и его критики. Живому- и пишущему
поэту почти ставилась въ укоръ его поэтическая дѣятельность:
дѣятельность Костровыхъ, Петровыхъ, Бобровыхъ считалась пполнѣ
серьозною и ночтенною. Судъ публики и судъ литературныхъ
Аристарховъ постоянно расходились во многомъ. Поэты современные, писатели, считавшіеся просто пріятными писателями, раскуиались и читались съ жадностью; поэты образцовые, умершіе и
великіс, прославлялись на словахъ, но творенія ихъ не шли съ
рукъ и не находились ни въ чы іхъ рукахъ. «Есть что-то гнилое
въ нашей Даніи», говоритъ Гамлетъ, — было что-то гнилое въ
старыхъ нашихъ понятіяхъ о литературѣ, скажемъ и мы подобно
Гамлету. Нужно было разъяснить весь хаосъ заблѵжденій, предразсудковъ, противорѣчій, общихъ мѣстъ, о которыхъ мы сейчасъ
говоріми. Потребно было взглянуть на всю нашу словесность съ
исторической точки зр ѣ н ія , опредѣлить-значеніе старыхъ писателей, отдѣлить въ ихъ твореніяхъ все временное отъ вѣчнаго и
всегда прекраснаго. Надо было, не стѣсняясь никакиыи авторитетами, сдѣлать оцѣнку каждому дѣятелю по части русскаго слова
п произнести надъ нимъ окончательный судъ, сообразно понятіямъ
современнаго обшества. Только подобнымъ процессомъ можно было
водворить порядокъ въ литератѵрныхъ нонятіяхъ, дать общій тонъ
развптію читателя и подготовить звенья нерушимой цѣпи, связывающей старые лнтературные періоды съ періодомъ, за ними слѣдующимъ.
Повторяемъ еще разъ: въ историко-критической о цѣнкѣ рус- і
ской литературы до Нушкннскаго періода, наша критика сороковыхъ годовъ оказала вѣчнѵю, нерушимую заслугу всей русской |
наукѣ. Характеризуя, аналнзируя, воскрешая, ставя на свое мѣсто
всѣхъ нашнхъ писателей, отъ Кантемира до Карамзина включительно, она создала рядъ этюдовъ, великолѣпныхъ по исполненію
и еіце болѣе великолѣпныхъ по истинамъ, въ нихъ заключающимся. Плодомъ этюдовъ этихъ вышелъ ясный, самостоягельный,
чрезвычайно вѣрный взглядъ на ходъ всей нашей словесности, въ
ея различные иеріоды, ознаменованные дѣятелыюстью писателей,
особенно важныхъ по своему вліянію. Послѣ трудовъ, о которыхъ
говоримъ мы, хаосъ п путаница въ исторіи литературныхъ понятій навѣкі; исчезли. Исторія пашей словесности получила прочныя основы, основы до сей поры незыблемыя. Вмѣсто прежнихъ
сбивчивыхъ свѣдѣній, вмѣсто рутины, завѣщанной намъ псевдокласспческими критиками, русскій читатель увидѣлъ передъ собою
стройный рядъ лнтературныхъ дѣятелей, раздѣленныхъ на одно-

родныя группы, оцѣненныхъ и разъясненныхъ, разсмотрѣнныхъ и
съ исторической и съ совреѵенной точки зрѣнія. И неправду сказалъ бы человѣкъ, который осмѣлился бы утверждать, что старые
поэты и прозаики, отъ Ломопосова до Карамзшіа, были ѵнижены
нашей критикой, были принесены въ жертву нокымъ свѣтиламъ
новаго русскаго общества. Перемѣщеніе не есть ѵниженіе, а здравая историческая критика ішкогда не можетъ назваться заносчивостыо молодого поколѣнія передъ старымъ. Олни близорѵкіе педанты могліі оскорбляться тѣмъ, что новая критика ставила Ломоносова-ѵченаго выше Ломоносова-поэта, что она не восторгалась
«БѣдиоіІ Лизой» Карамзина и языкъ Державина ставила ниже языка
Пушкинскаго. Всѣ эти и имъ подобныя истины ѵже сознавались
самнмъ читателемъ, — критика только дала имъ выраженіе и привела ихъ въ систему, исполнивъ тѣмъ долгъ всякой истинной и
разумной критики. Постѵпая такимъ образомъ, она оказала услугу
всему обіцеству, оказала услѵгу самилъ старымъ писателямъ, о
которыхъ здѣсь говорится. Ломоносовъ, Державшіъ, Карамзинъ
даже съ каждымъ годомъ утрачивали сочувствіе современной публики, именно оттого, что эта нублнка еще не была выѵчена глядѣть на нихъ съ настоящей точки зрѣнія. Наперекоръ панегирикамъ со стороны блюстителей вкуса, рѵсскій читатель, особенно
если онъ былъ молодъ и неопытенъ, пріучался скѵчать надъ старымн, образцовыми поэтами и прозаиками. Повѣсть Карамзина,
трагедія Озсрова, ода Державина пе давали ему того наслажденія,
къ которомѵ онъ привыкъ, читая Нуш кина, Грибоѣдова и Ж уковскаго; оттого Карамзинъ, Озеровъ и Державинъ ноступали на отдаленныя полки библіотеіп>, а имена ихъ, вопреки преданіямъ, уже
не были дороги для читателя. Чѵть эти самые дѣятели снова явились передъ нимъ въ историческомъ порядкѣ, въ полномъ величіи
своего времени и своей почтенной дѣятельности, точка зрѣнія измѣнилась. Величіе современниковъ перестало вредить славѣ ѵчителей и предшественниковъ. ІІри помощи даровитаго объяснителя,
любитель поэзіи снова нашелъ возможность помириться съ старыми
Формами старыхъ поэтовъ, мало то го : подъ этими устарѣлыми
Формами различнть духъ чистой поэзіи и мысли, высокія по своемѵ
благородству.
Мы не говоримъ и никогда не будемъ говорить, что область
нашей старой словесности, отъ временъ Кантемира до Карамзннскаго періода включительно, была окончательно оцѣнена и измѣрсна критиками сороковыхъ годовъ. Тѣм ь менѣе станемъ мы утверждать, что въ настоящее время всякій новый трудъ по этой части

есть трудъ праздный и безполезный. Основы всего воззрѣнія
тверды, прочны, нсзыблемы, но изъ этого сще не слѣдуетъ, чтобъ
въ подробностяхъ своихъ само воззрѣніе не могло быть дополнено,
измѣнено, переоцѣнено. Труды новѣйшихъ библіографовъ и цѣнителей (между послѣдними мы долгомъ считаемъ назвать г. I алахова, эрѵдиціей своею далеко затмившаго эрѵдицію прежнихъ критиковъ) ясно ноказываютъ намъ, сколько еще нетроиутаго осталось
въ области, про которѵю говорится. Равнымъ образомъ, при послѣдѵющей переоцѣнкѣ непремѣнно должна быть смягчена, а
иногда и вовсе уничтожена рѣзкость общихъ приговоровъ, къ которымъ критикп Гоголевскаго періода были весьма наклоішы. Въ
сказанной рѣзкости мы ихъ не упрекаемъ однако: критикъ, дѣйствуя на умы современниковъ, разрѵшая литературные предразсудки, часто бываетъ обязанъ дѣйствовать слишкомъ рѣшительно.
«Если хочешь выпрямпть кривую трость», говоритъ индійская иословица, «гни ее въ противоположную сторонѵ отъ ея сгиба». Иногда,
для избавлснія публики отъ одной крайности въ приговорахъ, бываетъ необходимо бросаться въ другую крайность. Статья, въ которой Гоголя ровняли съ Гомеромъ (не многимъ, можетъ-быть, извѣстно, что крптика Гоголевскаго періода воорѵжилась противъ
этой статьи, впослѣдствіи отнесенной на ея же счетъ), статья эта
имѣла свою иользу въ то время, когда автора «Мертвыхъ Душъ»
нѣкоторые жѵрналисты прославляли гаэромъ, грязнымъ малороссійскимъ болтуномъ, способнымъ на о д н о шутовство. Критика, насъ
теперь занимающая, въ статьяхъ своихъ о старыхъ русскихъ писателяхъ никогда не доходила до подобныхъ причудъ, хотя по-видимому могла бы себѣ ихъ дозволить. Предразсудки ложнаго классицизма еще жили, выражались въ крайностяхъ, вызывали на крайность. Безъ рѣзкости нельзя было идти на встрѣчу и хъ рѣзкости.
Пушкинъ былъ ѵнижаемъ за ѵпрощеніе поэтическаго языка; преданія о высокомъ слогѣ еще гнѣздились повсюду; все, чго носило
на себѣ, печать простоты и таланта всѣмъ доступнаго, подвергалось охужденіямъ, о невѣжлнвостп которыхъ не можетъ дать понятія даже нолемика между тепсрешннмн журналообозрѣвателями.
0 какомъ-нибудь «Кадмѣ и Гарн^ніи» требовалось говорить нышными хвалебными Фразами; на такое нелѣпое требованіе устарѣлыхъ Жероптовъ всего лѵчше было отвѣчать злою шуткою по поводу «Кадма н Гармоиіи».
Мы кончили съ первой частію дѣятелыюсти напіей критики и
переходимъ ко второй — то-есть ея отношеніямъ к ъ литературѣ
ей совремеиной. И тутъ мы повсюдѵ видимъ дѣятелыюсть, испол-

ненную честности, богатую дарованіеыъ, но, къ сожалѣнію, обильную и в сл нки ш слабостяыи. Изъ ро.ш ея къ поэтаыъ ,и прозаикамъ
старыхъ періодовъ легко усмотрѣть, какъ должно было обозначиться ея положеніе къ дѣятелямъ ея собственнаго періода. Старые писатели грѣш или искусственностью языка, угловатой высокопарностью слога, подражательностью чужимъ образцамъ, отсутствіемъ современныхъ воззрѣній въ идеяхъ, отсугствіемъ плѣнительной простоты въ изложеніи. Ппсатели наваго періода, богатаго
опытомъ періодовъ прежиихъ, должны были восполнить всѣ эти
недостатки и во многомъ ихъ восполняли. Поэтическій язы къ упростился, и по-видимому установился окончательно; проза, по своей
безъискусственности, все болѣе и болѣе сближалась съ живой
рѣчью человѣка. Оковы <і>ранцузскаго вкѵса и Францѵзской піитики
давно были свергнуты новымъ поколѣніемъ. Уже не Олимпъ, не
герои древности, не сухія моральныя тонкости служили предметомъ нѣсенъ Пуш кина, стиховъ Грибоѣдова, разсказовъ Гоголя,
страстныхъ страницъ Лермонтова. Иисатели эти, стоявшіе въ главѣ
образованнѣйшаго класса въ Россіи, брали предметы изъ русской
нсторіи, изъ русскаго общества, изъ вседневной русской жизни,
изъ свѣтлыхъ и темныхъ сторонъ нашего родного быта. Что можетъ быть похвалыіѣе, что можетъ быть разумнѣе этой дѣятельности, истинно обильной великимн надеждами? Такъ, литература
должна быть цвѣтомъ и отголоскомъ своей родпны, ея усладительницей и наставницей, ея славой, ея сокровищемъ, ея живымъ голосомъ! Простая русская сцена, еслп она хорошо выполнена, для
рѵсскаго читателя выше всей исторіи Атридовъ; пѣсня Кольцова,
возсоздающая поэзію степеіі и лѣсовъ родины, даетъ намъ больше,
нежели всѣ моральныя разсужденія ио поводу Телемака, сына Улисова. Простота, народность и правда, живущія въ первоклассныхъ
дѣятеляхъ лучш аго, позднѣйшаго періода словесности, должны
быть нервымъ достояніемъ молодоіі нашей литературы. Надо объявить войну изысканности, сухости, высокопарности, надо поддерживать словесность въ положеніи, случайно ей прнданномъ трудами ея лучш ихъ дѣятелей, надо онолчаться противъ попытокъ
возвращенія къ старому ложному классицизму, къ старой піитической рутинѣ! Вотъ малая часть выводовъ, которыми новая критика привѣгствовала лучшіе труды лучшихъ нисателей своего періода. Имъ самимъ, этимъ самымъ ппсателямъ она разъяснила ихъ
силу и зпаченіе, ихъ самихъ она побудила взглянуть внугрь себя
и торжественно согласиться съ ея приговорами. Взглядъ критики
былъ зорокъ н правдивъ, ибо онъ происходилъ отъ свѣтлыхъ

глазъ и отъ сердца, богатаго пониманіемъ поэзіи. Первыя отношенія критики сороковыхъ годовъ къ первокласснымъ русскимъ ннсателямъ отличались безукорнзненною справедливостью. Ни одно
силыюе дарованіе не было ею нросмотрѣно, нн одпнъ обмапчпвый
метеоръ не былъ ею признанъ за звѣзду нервой величшіы, ни
одно дѣлыюе возраженіе не было ею оставлено безъ отвѣта, нн
одинъ зоркій протнвникъ, способный вредить, не былъ оставленъ
безъ заслуженной отплаты.
Относясь съ величайшей правдою къ писателямъ первостепеннымъ и достойнымъ высокой роли, въ нихъ ѵгаданной, — критика
Гоголевскаго періода была менѣе справедлнва къ талантамъ второго разряда, по какимъ-нибудь случаямъ иолучившимъ до ея временн славу первостепенныхъ поэтовъ н прозаиковъ. На этой ошибкѣ
мы не остановимся долго, ибо не признаемъ ее ошіібкою особенно
многозначительною; но въ ней ѵже проявлялись будущія слабыя
стороны новоіі критики, — потому мы и должны, хотя вскользь, коснуться этого предмета. Изъ поэтовъ и прозаиковъ, которыхъ не
давняя слава была безжалостно разруіиена новой критикою, многіе
жнвутъ н благородно трудятся до нашего времени. Избѣгая полемическнхъ оттѣнковъ въ этюдѣ нашемъ, мы не будемъ ихъ касаться, а для примѣра назовемъ хоть нмя Марлинскаго, изъ любимѣйш ихъ и прославленныхъ повѣствователей одною статьей превращеннаго въ олицетвореніе напыщенной, уродливой, высокопарной бездарности. До сихъ поръ Мар.шнскій еще нуждается въхладнокровной оцѣнкѣ, до сихъ поръ цѣнители, истинно признающіе
въ немъ, при всѣхъ его недостаткахъ, н дарованіе, и си.іу истинпоіі иоэзіи, еще не могутъ рѣшиться ноднять свон голоса въ защнту лучшихъ вещей Марлинскаго. Такъ снленъ былъ ударъ, ем\
нанесенный, такъ полезны былп послѣдствія этого ѵдара для дѣла
упрощенія русскаго повѣствовательнаго слога! А междѵ тѣм ъ, черезъ много л ѣтъ послѣ крнтнческой статьи о «Повѣстяхъ Марлинскаго», иризнавал важность и иользу этой статыі, мы не можемъ не читать ея съ самымъ тяжелымъ чувствомъ. Въ ней, чѵть
ли не въ нервый разь, выказался тотъ духъ нсключитсльной нетерпимости, который со врсменемъ, подъ вліяпіемъ неблагонріятны хъ обстоятельствъ. наложилъ темное пятно на критику, намн
тенсрь разбираемую. Въ разборѣ нроизведеній Марлннскаго, цѣнитель является не учіггелемъ литературнаго дѣятеля, а его необузданнымъ нротіівникомъ. Увлекаясь иохвальной любовью къ простотѣ
иден н Формы, авторъ разбора забывастъ великую обязаиность
поощрителя н побудителя даровитыхъ людсіі, строгаго, но не лн-

цепріятиаго указателя ихъ слабостей. Марлпнскій, при его умѣ,
гибкостп ц наглядности, при славѣ имъ дооытой, прн живой поэтической струѣ, его наполнявшей, могъ легко уразумѣть свои ошнбки,
возобновить свою литературную дѣятелыюсть, отказагься отъ мишурной реторики, такъ ему вредивдюй, — однимъ словомъ, могъ
бы сдѣлать многос д.ія себя и для публики, еслибъ урокъ былъ
ему дапъ пе столь жестокій. Ни одно изъ его достоинствъ не было
признано, самъ онъ осыпанъ язвительными приговорали, критикъ,
по званію своему, обязанный развивать и создавать писателей. съ
какимъ-то дикимъ смѣхомъ уничтожалъ всю его дѣятслыюсть\Вообіце, не только наша русская, да и вообще вся европейская критика еще далеко не понимаетъ всей прпмнряющсй, творящсй роли
въ цѣнителѣ; но, не смотря на это пзвинительное обстоятельство,
статья о Марлинскомъ составляетъ рѣзкую крайность дажевъстарой рѣзкой кри ти кѣ. Въ ней с.іышитсл какой-то озлобленный голосъ нетерпимости, вся она будто пыговариваетъ извѣстпую «і>разу:
«если ты не сомной, значитъ ты противъ мемя. Если ты не со мной,
значитъ ты никогда не будешь и не можсшь быть со мною.»
Оскорбительная нетерпнмость убѣжденій, сейчасъ нами замѣченная въ разбираемой нами критикѣ, доходнла до еще болѣе онасныхъ предѣловъ въ ея отношеніяхъ къ періодическимъ изданіямъ
и журнальнымъ партіямъ стараго времеіш. Тутъ наша критика зачастую вредпла себѣ по собственной своей горячности и перебрасывала свои стрѣлы гораздо далѣе той цѣли, въ которую онѣ
были направлены. ^Элеиентомъ примиряющимъ и согласующимъ
спорящія стороны она никогда не была богата, ибо ей не доставало
той практической оиытности, которая одна, въ соедипеніи съ даровитостью критика, строитъ прочное зданіе изт» матеріаловъ имѣющихся подъ рукою , и неотразимо привлекаетъ къ себѣ всѣ ж ивыя снлы, какія только находятся на лицо въ извѣстную литературную эпоху. Журналы и литературные круги, съ которыми критика сороковыхъ годовъ паходилась въ посгоянномъ и ннкогда не
смягчавшемся антагонизмѣ, ярио дѣлилнсь на два разряда, изъ которыхъ одинъ оправдыва.іъ собой всѣ ея обвиненія, тогда какъ
другой заключалъ въ себѣ т ѣ честныя и жнвыя силы, съ которыми надо было обходиться, даже прн спорахъ, съ полнымъ уваженіемъ. Если одна часгь антагоиистовъ, имѣвшая, напримѣръ, свой
голосъ въ кри тнкѣ «Сѣверпой Пчелы» (ко гда -го и «Сѣверная
Пчела» имѣла свою кр и ти ку!), дѣйствовала во вредъ всей ліггерат у р ѣ , не принося ни малѣйшей нользы дѣлу родной словесности,
зато другая трудилась не напрасно и имѣла иолііое право на приз-

наніе заслугъ, сю сдѣланпыхъ. Литераторы, нынѣ имѣющіе свой,
всѣми уважаемый органъ въ журналѣ «Русская Бесѣда», дѣйствовали и въ сороковыхъ годахъ, частью въ журналѣ «Москвитянинъ»,
частію въ другихъ сочиненіяхъ и сборникахъ, однороднаго съ
ішмъ направленія. Дарованія ихі» были значительны; съ идеями,
ими прпводпмы.ми, можно было не соглашаться, но во всякомъ случаѣ то были идеи людей добросовѣстныхъ и убѣжденныхъ, имѣющ нхъ будѵщность и стоющихъ своей будущности. Съ ними критика сороковыхъ годовъ должна была ладить, какъ съ товаришами, ндущими не по одной дорогѣ съ нею; но она пе ладила, даже
не спорнла съ ними серьозно, а полная отрицанія и запосчивости,
относилась къ нимъ такъ , какъ отпосп.іась въ то же время іп,
Фельетонной бранн г. Булгарина. Время вполнѣ ноказало носостоятелы ю сть такого отнопіснія. Ьритика “ Сѣііврноп Пчелы», по началѵ своему безгілодная, теперь читается въ весе.іый часъ любнтелями всего смѣхотворнаго; въ течепіс десятн слишкомъ лѣтъ
ни одинъ ѵважающій себя литераторъ не отвѣчалъ на ся нападенія, если даже они были иолны явнымъ искаженіемъ ф э к т о в ъ . Не
то съ убѣжденіями круга лицъ, ны нѣ трудящихся въ «Русской
Бесѣдѣ»:' вся Россія ихъ уважаетъ, большинство литераторовъ
слушаетъ ихъ слово, часто не соглашаясь съ нимъ; и хъ критика
разрослась и имѣетъ свой голосъ, повсюду возбуждающій снмпатію , противорѣчія и споры, не принадлежащіе к і, области безплодной полемики. Смѣшать оба направленія и съ обоими обходиться одинаково, значило сдѣлать не только великій литературный нромахъ, но отклонить отъ себя цѣлый кр угъ благоиыслящихъ и дѣльныхъ товарищей.
Отношенія критики гоголевскаго періода къ старой «Библіотек ѣ для Чтенія» былп столько же ошибочны. Не имѣя шічего общаго съ старой редакціею журнала нашего, въ годы его уснѣха,
мы можемъ говорить о немъ съ полнымъ безпристрастіемъ. Эстетическая критика «Библіотеки для Чтенія» имѣетъ на своей совѣсти не одну ошибку — главная изъ нихъ состоитъ въ не признаваніи значеііія Гоголя н безстрастномъ, не совсѣмъ дружескомъ
взглядѣ на новѣйшее движеніе, нринятое русскою словесностью.
Противъ такого заблужденія слѣдовало ополчаться, но онять-таки
онолчаться съ разборомъ, не с.мѣшнвая отсугствія критической
зоркости съ недоброжелательствомъ, н жѵрналыіаго упорства съ
зловредными стремленіямн. Старая «Библіотека для Чтенія» много
сдѣлала для русской нублики н русской журналистики; капризы
ея критики ни подъ какнмъ видомъ не н.мѣли ничего общаго съ

выходками рецепзентовъ «Пчелы», ровно ничего не сдѣ.іавшихъ
нн для русской нублики, ни для русской журналистнкн. «Библіотека для Чтенія», въ годы ея успѣха, издавалась честньшъ и проспѣщеннымъ образомъ. Она владѣла большнми снлами, возбуждала
спмпатію въ публикѣ и — вполнѣ того стонла. К р угъ ея сотрудниковъ былъ значителенъ н состоялъ нзълю дей, получившихъ
почстную нзвѣстность безукоризненпыми трудами. Сверхъ всего
этого, журналъ нами пазванный, особенно въ первые годы своей
дѣятельностн, представлялъ начало элемента, который, еслн бы
его понять и оцѣнить ка къ слѣдуетъ, могъ нринести значительную нользу нашей кри тпкѣ. «Библіотека для Чтенія» издавалась
^ въ духѣ великобританскихъ обозрѣпій и знакомила читателя съ
англійской литературой. Редакція ея имѣла то, чего нменно недоставало кр и ти кѣ Гоголевскаго періода, а именно основательное
знакомство съ вслпкобританской критикой. Надо прпбавить, что
она не вполнѣ лримѣннла къ дѣлѵ это знакомство, не высказала
всего, что знала, и , благодаря своему преувеличенному понятію о
литературномъ джентльменствѣ, не вступала въ споры о предметахъ искусства. И обвиняя ее въ томъ, мы все-таіш не можемъ
оправдать и разбираемую нами критикѵ, постоянно придерживавшуюся девиза, обильнаго нетершімостью. Трудно было спорить съ
людьми, говорившимн вамъ съ нерваго раза: «если ты не со мной,
значитъ ты мой врагъ, и дѣятель безполезный».
Коснувшись такихъ важныхъ предметовъ, каковы англійская
литература и англійская критика въ ея примѣненіп къ воззрѣніямъ русскихъ цѣнителей ііскѵсства, мы наконецт> нриступаем'ь
къ разсмотрѣнію т ѣ х ъ эстетическихъ источниковъ, изъ кбторыхъ
^ были ночерпнуты воззрѣнія нашей критики Гоголевскаго неріода.
Всякомѵ нзъ наблюдательныхъ чпгателей хброшо извѣстно то
стройное теченіе европейскихъ литературъ, которое, особенно
нроявляясь въ эноху намъ совремсннѵю, видимо ведетъ всѣ образованные народы къ тому ѵмственному братству, вслѣдствіе котораго разнородныя европейскія ліггературы сближаются между собой н становятся общилъ достояніемъ каждаго образоваинаго
смертнаго. Это явленіе, начавшееся весьма недавно, замѣчательно
но своему быстромѵ ходу и обильно результатами самыми благотворными. Нс нрошло ста л ѣтъ съ той поры, какъ <і>ранцузскій
вкусъ н Французская словесность господствовалн по всей Европѣ:
ны нѣ это господсгво утрачсно, іі самн Французы, нисколько тѣмъ
не оскорбляясь, берѵтъ уроки у нѣмецкихъ и великобританскнх'іі
мыслителей. Н ѣтъ ста .іѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ имя Шекспира

въ нервый ра зъ было произнесено Ф ран ц узом ъ , к а к ъ имя дикаря,
не лишеннаго дарованія: ны нѣ всякій обитатсль Францін, знаю и (ій грамоту, можетъ .состав н ть себѣ библіотекѵ изъ переводовъ
Шеіссннра н всего, что было писано о великомъ поэтѣ «ранцузскими учоными. Не далѣе, какъ пъ началѣ нашего столѣтія,
«Эдинбургское Обозрѣніе» въ первый разъ знакомило англійскаго
читателя съ талантомъ Гёте, «писателя страннаго, ііо все-таки
даровитаго»: чсрезъ двадцать н ять л ѣтъ послѣ этого сннсходитслыіаго отзыва слава Гёте прочно установнл ась во всѣхъ краяхъ, гдѣ голько звучнтъ англосаксонское нарѣчіе. Прп Напо.іеонѣ,
во времеиа Французской нмперіи, парижскій академикъ, имя котораго в ы скользи уло изъ нашей памяти, составлялъ отчетъ о нѣмецкой литературѣ; въ отчетѣ этомъ — «Кантъ, Свсденборіъ п
іім ъ подобные безѵмцы» относнлись къ «явленіямъ, составлявшимъ
позоръ рода человѣческаго», орргоЬге сіи §епге Іш ш аіп, іш болѣе
нн менѣе. Теперь нослѣдній школьникъ послѣдней коллегіп не
смѣшаетъ Канта съ Сведенборгомъ, н не назоветъ одного изъ
нервыхь германскихъ мыслителей нозоромъ чего бы то ни было.
Взаимное дѣйствіе избранныхъ ѵмовъ каждаго края до нашего
времени ндетъ въ подобной прогрессіи. Всякій лнтераторъ нашего
неріода знаетъ какъ нельзя лѵчше свою обязанность — слѣдить
за тѣмъ, что дѣлается вонрѵгъ него литератораіш п мыслителями
другихъ странъ Европы. Конечно, никто не принѵждаеть его погружаться въ шведскую бельлетристику или провѣрять своп выводы по теоріямъ португа.іьскихі. крнтиковъ. ІІо онъ знаетъ, что
пзъ европейскпхъ семей нашего временп, большнхъ и малыхъ,
только трн велпкія семыі — германская, Французская н великобрнтанская — одарены голосомъ, котораго нельзя не -слушать.
Быстро ндетъ къ этомѵ же разряду и иаша могучая семья, а можетъ быть мы, современные дѣятели современнаго поколѣнія, дожнвемъ до той поры, когда русская поэзіп н русская критнка займѵтъ важпое мѣсто въ м ірѣ поэзіп и критики старѣйшихъ государствъ Европы.
Мы сказалн уже, что всякій русскій писатель, вт> особенностп
если онъ приішмаетъ на себя обязанность литературнаго цѣнителя, долженъ быть знакомъ сд> ходомъ идей и словесностн трехъ
самыхъ литерстурныхь государстігь Европы. Каковы бы ни былп
его критическія снособности, онъ не въ силахъ обойтись безъ
Зтого знакомства. Обходясь безъ путеводптелей въ своей области,
онъ истратитъ всю свою энергію на первые шаги и на первыя
троиішки, бѵдегъ истощать себя на рѣшеніе вопросовъ давпо р ѣ т. ѵн.

14

шенныхъ, станетъ цѣпляться за тсоріи, дапно опровергнутыя п
спершившін соое назначеніе. Усиленно разчнщая дорогу передъ
собою, онъ выйдетъ на чистое мѣсто то.іько тогда, ногда его
силы, ослабленныя долгой пскусной борьбою, откажѵтся ему повнноваться. ІІо съ другой стороны критнкъ долженъ строго держаться своеіі національной самостоятельностп, и черпая свѣдѣнія
ііз ъ разпородныхъ передъ шімъ находящнхся нсточш іковъ, пе
предпочйтать одного полюбившагося смѵ источника псѣмъ остальнымъ. Воспршшмая чѵжеземпую ндею, помогающѵю наніему труду,
мы должны іімѣть надъ ней двѣ кріітнкн — однѵ свою, а дрѵгую
чужсземную. Учась у нѣмца, мы должны зпать что думаетъ Французъ объ ндеяхъ нашего учителя, — заимствуя понятія ѵ Францѵза, намъ не мѣшаетъ повѣрпть то , какъ смотрятъ англичане на
это понятіе. Изъ взашшаго международнаго контроля, проведеннаго черезъ русскій умъ и примѣненнаго къ русскомѵ міру, и
выйдетъ та пстина, которою мы можемъ руководиться. Критикъ
лпшается половины всей своей силы, если опъ поддается вліянію
какой нибудь чѵждой народности — а самое лучшее спасеніе отъ
такого вліянія есть всестороннее европейское образованіе. Исторія
нашпхъ русскихъ цѣнителей служитъ подтвержденіемъ нашего замѣчанія. Прежде всего мы поддались Французскому воззрѣнію на
нскусство и за то поплатплись періодомъ псевдоклассицизма. Потомъ, къ элементу Ф ранц узском у, возрожденномѵ и украшенному,
присоединился германскій элементъ, приведшій наст. сперва къ
романтнзму, а потомъ къ общественной дидактикѣ. ВеликобрПтанскій элементъ, явившійся къ намъ позже всѣхъ , могъ бы быть
вреденъ своей излишней практнчностью, явпо ведущей к ъ замѣненію эстетическихъ началъ личными воззрѣніями крптика, но
вліяніс его, смягченное всѣмъ тѣмъ, чему научились мы отъ Французовъ н нѣмцевъ, никогда не можетъ быть исключительиымъ
вліяиіемъ.
Читатель простптъ памъ наше длинное отступленіе, если припомннтъ и оцѣіш тъ все сцѣпленіе иослѣднихъ выводовъ нашихъ.
Критика сороковыхъ годовъ, заставшая въ нашей литературѣ какой-то хаосъ критическпхъ понятій, ѵвидѣла себя въ положенш,
изъ котораго можно было выйдтн по ^дной только дорогѣ, подвергаясь опасностн заблудиться на тысячѣ ф э л ь ш и в ы х ъ дорогъ и тропинокъ, перекрещивавшихся по разнымъ иаправленіямъ. Госнодствующихъ теорій для оцѣнки современной литературной дѣятельности — въ Россіп не имѣлось. Вмѣсто нихъ, въ литературѣ бродили, въ впдѣ нескладныхъ зародышей, обрывочныя и неясныя

С

критнческія стремлеиія, заимствоваішыя (и ка къ заимствоваиныя!)
ото всѣхъ странъ, пародовъ и періодовъ словесностн. Въ учебнпкахъ н словаряхъ поэзіи доволыю ясно, впрочсмъ, высказыва.шсь
воззрѣпія Баттё н Лагарна, но ихъ устарѣлость была видна простому глазу. Съромаитизмомъ Ж уковскаго пришли кънамъслабыя
попытки крптнковъ нѣ.мсцкаго романическаго періода, самаго неплодовнтаго нзо всѣхъ періодовъ. Въ «Бпбліотекѣ для Ітенія»,
какъ мы сказали, можно было найдтн слѣды великобританскихъ
воззрѣній на искусство, но воззрѣній зііачителыю пзмѣненныхъ іі даже іізломанныхъ по непонятіюму пронзвозу рецензентовъ и переводчнковъ. Прибавьте къ этомѵ послѣдніе голоса
защитниковъ Французскаго средневѣковаго романтнзма, рапсодіи
любителей чистоты русскаго слога, толки старцевъ, сохранпвшнхъ
преданія карамзинской сантиментальности — н персдъ вамн прсдстанетъ странная картнна идей и понятій, недоросшпхъ до ио.шаі о
своего проявленія, ію гибш ихъ во ц вѣтѣ л ѣтъ , но все еще не сходящнхъ со сцены, идей и понятій не развитыхъ, не высказанныхъ,
не досказанныхъ. Псльзя отрнцать того, что въ сказанномъ хаосѣ,
не смотря на его безобразіе, таилпсь н жизнь, п залоги отдаленнаго будѵщаго. Но отъ того ни вопросъ, ни задача пс упрощались
нисколько. Русской текущсй литератѵрѣ нужна была новая, совремспная критика, построенная на прочныхъ н всѣми уважаемыхъ
основаніяхъ.
Критнки сороковыхъ годовъ былн знакомы съ староіі и новой
Ф ранц ѵзской словесностью, зоркимъ глазомъ, по мѣрѣ своихъ силъ,
слѣдили они за умственнымъ движеніемъ Германііі; по чаети великобританской словесности познанія нхъ были болѣе, чѣмъ ничтожны. ГІоэзія н критика цѣлаго народа, заннмающаго столь важное мѣсто въ образованной Европѣ, народа практическаго, много
знающаго н мастерскн оцѣнпвшаго всю чужеземную мудрость,
были ими оставлены безъ- вниманія. Впослѣдствін убѣдимся мы іі
прослѣдимъ за тѣмъ, какъ печально отразилось это невниманіе на
дальнѣйшихъ сѵдьбахъ нашей критики, въ то самое нремя, когда
здравое изученіе новѣйшихъ англійскихъ мыслителей могло бы
быть вѣрпымъ противуядісмъ противъ германской неодидактики и
сентиментальнаго жоржъ-сандизма. Ио мы ещс не дошли до этого
періода времени. Основанія, на которыхъ наша критика строила
свое зданіе, еще не имѣли въ себѣ ничего шаткаго. Теоріи, ее
спсрва вдохновлявшія, понятія, дававшія сй прочную онору въ самомъ началѣ ея дѣятелыюсти, встрѣчали голосъ общаго одобрешя
и во Франціи, и въ Гермапіи, п въ Англіи. Лучшая нора дѣятель-

ііости критнки гого.ісііснаго исріода совпадаетъ съ послѣдішми голами полпаго в.іадычества ф плософіи Гегсля. Эстетичсскія его теор іи , его воззрѣнія на благородное зиачеиіе исііусства, даже его
тсрминологія, — все это было воспринято нашей критикой, и воспринято не рабски. Мы не можсмъ въ і.-раткой статьѣ сообщить
чнтателю о всемъ трудѣ, о вссй страстіі, о всѣхъ почти нсвообразимыхъ ѵсиліяхъ, съкакими воспринималнсь, нзучалнсь и истолковывались эстетическія теорін Гегеля гиавнымн дѣятелямн критики
гоголевскаго періода; сколько препятствій, ио-виднмому нопреодолпмыхъ, было здѣсь обойдено; сколько понятливости и снособностей всякаго рода быио истрачено для борьбы съ тѣмн техничсскими трудпостями, бсзъ которыхъ ни идеи, ни даже терминологія
Гегеля ие могли быть усвоеиы русскнмъ человѣкомъ. Главные
представнтелн критики, нами разбираемой, ііе могли слѣдить за
иоясненіями Гегеля насамомъ язы кѣ великаго проФсесора, н междѵгѣмъ, не взирая на это обстоятсльство, умѣли не только освоиться
съ этими понятіями, но даже истолковать ихъ русской публивѣ,
даже примѣнііть нхъ ко всей систсмѣ своихі. литератѵрныхъ приговоровъ. Съ помощыо любвн къ дѣлу н неутомимости, при посрсднпчсствѣ немногихъ людой, слушавшихъ Геге.ія ш м изѵчавш ихъ сго творснія, иачатъ былъ иѵть, на котором ь, какъ казалось,
первые шаги должны былп привестн къ затрудненіялъ безвыходнымъ. Но критика шла далѣе п далѣе, п путь ея съ каждымъ
годомъ становнлся нінре. Рѵсская нѵблнка, не пріучсиная къ глубокимъ эстетическнмъ воззрѣніямъ, не смотря -на то, оцѣинла всѣ
воззрѣнія ноиой критики. Русскій чнтатель, на короткос врсмя
ставшій втуппкъ иередъ новою для нсго тсрмпнологіею, ознакомился съ нею п понялъ ся нсобходимость. Ш у т кн невѣждъ по поводу субъективности п объективноти, ж м к н у т о с ти н конкретн ости , смѣшили лишь олнихъ невѣждъ: образованная часть русскихъ читателей не принимала ѵчастія ві> этомъ см ѣхѣ. Надо отдать одиу велнкую справедливость нашсй критикѣ. Она явнлась
русскою, чисто русскою критикою, нс взирая на свои теоріи, занмствовашіыя отъ гсрманскаго мыслителя. Она нс удалялась на
тѵманныя вершины трансцендснтализма, вершины слишкомъ часто
носѣщае.мыя самимъ Гегелемъ; она нс увлскалась желаніемъ пощеголять ■гумашюстью Фразы, не копировала, дагерротипнымъ манеромъ, манеръ свосго учнтеля. По естественному ходу вещсй, нс
нмѣя возможностн нзучить вссго Гегеля непосрсдственио, она восполияла этотъ иедостатокъ свопмъ умѣніемъ истолковать тѣ частн
Гегелева ѵченія, которыя были ей доступны. Мы не на столько

{

знакомы съ нѣмсцкой ф илософ ісю , чгобъ счнтать себя въ правѣ
подробно разбирать отношснія критики нашей къ эстехическимъ
воззрѣніямъ Гегеля; но на этотъ счстъ мы можемъ руководиться
отзывами людей безпристрастныхъ н знающпхъ дѣло. Геге.іспа
ф пл о со ф ія , въ ея примѣненіи къ оцѣнпванію предметовъ искусства
(таіп. говорятъ этн людн), была разрабогана нанісй критнкой гоголевскаго нсріода гораздо шнре н плодотворнѣе, пежели была она
разработана въ то же самос врсмя во Франціи, людьмн спсціалыю
посвятнвшпмп себя пзѵченію новой нѣмецкой ф ііл о с о ф ін .
Такимъ образомъ, положившн, пО м ѣрѣ силъ и нозможности,
широкое основаніс своимъ художественнымъ воззрѣніямъ, критика
гоголсвскаго исріода начала примѣиять воззрѣнія эти ко всѣмъ
главнымъ явленіямъ текущей рѵсской литературы. Гегелевское воззрѣніс, искусно прнложеииое къ ногребностямъ русскаго искусства. начинало укореняться въ нашей словесности, какъ вдругъ,
посрсдн тпшнны п ѵспѣховъ, іп. направленіи крнтикн нами разбираемой, начали появляться нсчалыіые спмптомы, заставлявшіс
предполагать въ нсй начала разлада съ теоріями, недавно ею высказаннымн. Мыслн, почерпнутыя у Гегеля н въ псрвый разъ нроведенныя Гегелемъ, начали появляться рѣж с и р ѣж с; съ каждымъ
мѣсяцомъ чаще стали показываться, въ кр и ти кѣ нашей, ионятія п
ѵбѣж дснія, составлявшія странный коитрастъ съ принципами, недавно ею высказаннымн. Человѣкъ прнвычный къ теріф нологіи,
взягой у Гегеля. свопмн ушамн слушавшій живую рѣчь усопшаго
проФессора, м оп. легко подсмотрѣть Фундаменталыіыя уклопенія
отъ теорій великаго мыслнтеля. Читатель, гіостоянііо слѣдившій за
ходомъ иовѣйшихъ эстетнческихъ воззрѣній въ Германіи, одинъ
былъ въ состоянін ѵяснить себѣ причину таковыхъ уклоненій, —
но чнтателей подобнаго рода было немного междѵ русскнмн чцтателями. Мы всѣ, учсннкн критики гоголевскаго періода, долгое
время слѣдилн за ея первыми аберраціями ие безъ смутнаго чувства, едва ионимая собственныя свон ощѵщенін. Людямъ болѣе
блнзкнмъ къ литературномѵ кр ѵгѵ дѣло было понятнѣс. Слово Гегеля начппало утрачнвать свою снлу въ самой Германін. Бывшіс
ѵчеиикн велнкаго мыслителя, далско низшіе сго дароваиіемъ, составили новую ФилосоФСкѵю школу, — школу отрицателыіаго направлсиія, п воззрѣнія этой странной, ны иѣ разслабленной школы,
быстро пош.ін въ ходъ въ Гермапін, какъ ндетъ въ ходъ все эф Ф сктн ое, яркое, задориос. Долго было бы говорить о значеніц
школы, нами названной. Мы судимъ не о нѣмецкой ф ііл о с о ф іи , а
только о той ея части, которая повела за собою нзмѣпеніе эстети

ческихъ воэзрѣній иа искусстпо. Гсрманская фплософія ш.когда нс
оставляла въ тѣіш лнтератѵрныхъ вопросовъ, — напротивъ того,
она ѵмѣла дѣйствовать на Геряаиію н на чуж ія земли посредствомъ
этпхъ самыхъ вопросовъ, обсуждасмыхъ съ точ кн зрѣнія фнлософ скихъ школъ, въ ней преобладающихъ. *
Всѣ критическія снстемы, тэзнсы и воззрѣпія, когда-лиоо волновавшія собою міръ староО и новой поэзіи, могутъ быть нодведены подъ двѣ, вѣчно одна другой противодѣйствующія теорш, нзъ
которыхъ одиѵ мы пазовемъ артж тическою , то-есть имѣющую
/о з ун го м ъ чистое нскусство для искусства, и дидактнческую, тоесть стремящуюся дѣйствовать на нравы, бытъ н понят.я человѣка
черезъ прямос его поѵченіе.
Постараемся въ краткихъ н по возможности оощедоступныхъ
выраженіяхъ нзложить цѣль п значеніе той н другой теорш, заоанѣе извнвяясь въ иеизбѣжныхъ неполнотахъ нашего ооъясн§нія.
Жѵрнальная статья имѣетъ свои предѣлы, н предстоящес отступленіе, какъ ни важпо оно для предмета этюда нашего, не должно
переходить въ многословіе.
'Георія артистическая, проповѣдующая намь, что искусство
слѵжитъ II должно слѵжить само себѣ цѣлью, опнрается на ѵмозрѣнія, по нашему убѣжденію, неопровержимыя. Рѵководясь сю,
поэтъ, подобно ноэту, носпѣтому Пушкпнымъ, прпзнастъ собя созданнычт* не для житейскаго волненія, но для нолнтвъ, сладкихъ
звѵковъ н вдохновенія. ЦГвердо в ѣр ѵя , что интересы мииуты скоропреходящи, что человѣчество, изиѣняясь непрестанно, не измѣняется только въ однѣхъ идеяхъ вѣчной красоты, добра и правды онъ, въ безкорыстпомъ слѵженіи этимъ ндеямъ, видитъ свой
вѣчный якорь. Пѣснь его не имѣетъ въ себѣ прсдпаиѣренной житейской морали и какнхъ-лпбо дрѵгнхъ выводовъ, примѣнимыхъ
къ выгодамъ его совремеішпковъ, она служіггъ сама себѣ наградой, цѣлью н зпаченіемъдОпъ изображаегъ людей х н т пхъ виднтъ, пс предписывая нмъ исправляться о ііъ ие даетъ уроковъ ооществу, или, ес.ін даетъ н хъ , то даетъ безсрзнатс.іыю. Онъ живстъ средіі своего возвышенпаго міра іі сходптъ на землю, какъ
когда-то сходилп на нее олимиійцы, твердо помня, что ѵ нсго есть
свой домъ на высокомъ Олнмнѣ. Мы нарочно нзображасмъ поэта,
ироннкнутаго крайней артнстпческой теоріей искусства, такъ, какъ
привыклн сго изображать иротивиики этой тсорін.
На нервый взглядъ, положеніе дидактическаго поэта кажется
несравнснно блистательнѣйшизіъ и завндиѣйшнмъ. Для нисателя,
отгоргшагося отъ вѣчныхъ н 'непзмѣнимыхъ законовъ изящнаго,

д ія иоэта, бросившагося, по днвному выраженію Г ого .ія , въ вол ііы
мутной современности, иовиднмому и иѵть шире, иі источинков ь
вдохновенія несравненно болѣе, чѣмъ для служителей чистагс « кѵсства. Оиъ смѣло примѣшиваетъ свое дарованіе къ интѳресамъ
свонхъ согражданъ въ данную мииуту, ^ “ итъ п м Л ^ и і і ъ ,
нравствеинымъ и научнымъ цѣлямъ первостепениой важности, мвняетъ роль спокойнаго иѣвца на роль суроваго наставннка, и
идетъ со своей лнрой въ толнѣ волнующнхся современнпковь*
„с какъ гость міра п жптель Олпмпа, а какъ труженикъ н работннкъ па общѵю пользѵ. Здравомыслящій и практпчески развитый
поэтъ, отдавшись дидактикѣ, можетъ ..роизвестн м н о г о полезнаго
для современниковъ — этого мы отвергать нс оуде.чъ. К сіа тп сьажсмъ здѣсь, что, по всей вѣроятности, прилагагельное дидактичс
скій , покажется крайне оскорбитёльнымъ всѣмъ противникамъ идеи
«искѵсство для пскусства». По нашей р утн н ѣ, со словомъ дпдактика; нспремѣнно соединяется мысль о Ф ранц узском ъ к а Ф іа н ѣ ,
рулѣ, пссв д окл ассика хъ , тр е хъ е д и н ства хъ , п а р и к а х ъ п ногахъ
„рестарѣлыхъ актсрахъ, декламирующихъ монологъ Терамена среди
общаго носмѣяпія! „Увы! еслибъ дидактика всегда занииал собой
одиихъ стариковъ, чтителей Терамена и давала намъ «
родѣ «Нослаиія 0 иользѣ стекла» н А П РоеІіЧие, Боало! Дпдактнческая поэзія не умерла съ трсмя единствами, она недавио еше
цвѣла во Франціи, въ Германіи, отнускала ФИЛОСОФСкіе днфнра»0ь
ѵстами Жоржа-Саида|, руками Бернс бросала грязью въ сслпка о
Гёте, ѵчаствовала в ь аберраціяхъ романтической школы ноэзіп,
ѵбила этѵ школѵ, ноиробовала смѣшаться со всѣми интересами наіпнхъ годовъ, оиозорила себя окопчателыю, и иолная тревоги, ѵвѣрившаяся въ своей слабости, пугливо остановилас, ^ св° е«ъ
путн, сама не зная что дѣлать и куда броснться! Сч, этой дидактической ноззіею приходптся намъ имѣть дѣло, ноо дл;
Гсйпе "въ нсрвыхъ свонхъ произвсденіяхъ такой же дндактикъ,
какъ Делиль, а Томасъ Гудъ, весьма иолезный человѣкъ для Англіи, своей поэзіею нп сколько не онерсдилъ Дроза, сочинителя
книги «Искусство быть счастлнвымъ». Новые нѣмецкіе поэты, къ
сожалѣнію, такъ же плохи, какъ послѣдователи Ьоало, хотя и о ѵ
чаютъ своихь читателей не тому, чему училъ этотъ сатнрикь и
мы не виднмъ причнны отчего бы Эбенсзеръ Эллютъ, писавш й
стихи ио новоду свободной т о р г о в л и хлѣоомъ, былъ менѣе днд «
тикомъ, нежелн Фенелонъ, творецъ «Телемака».
•
Въ иашемъ подраздѣленіи всѣ дидактики равны по своем) поэ
тическому значенію, нбо слѣдуютъ одной н той же теор.и, прино-

сящсй одни іі т ѣ жс рсзультаты. Каждый нзъ нихъ жслаетъ прямо
дѣйствовать на современный бытъ, соврсмснпыс нравы и сопременнаго человѣка. Они хотятъ пѣть, поучая, п часто достигаютъ
своей цѣли, но пѣснь пхъ , вынгрывая въ поучительномъ отношенін , нс моікстъ не терять многаго въ отношеніи вѣчнаго нскусства. ГІотому мы нс впдпмъ причшіъ, почемѵ бы, съ поэтпчсской
точкп зрѣнія, иредавать ію зору сатиры Боало, п хвалить Томаса
Гѵда, автора извѣстной »8 о п " оГ Иіе ЗІіігІ». Гудъ пробуднлъ въ
своихъ читателяхъ благотворителыіые помыслы, и за то ему слава,
накъ практнческому чсловѣкѵ, — но какъ поэтъ, онъ персйдстъ
нъ литературпый архивъ и позабудется. Еслп Элліотъ своими стихами устронлъ то, что на сго родннѣ хлѣбъ сталъдешевле,— ему
честь, ка къ экономисту, но стихи его, какъ н Сады Дслнля, крайнс
скучиы, особснно съ т ѣ х ъ поръ, какъ хлѣбъ подешсвѣлъ въ Англіи. Читая «Телемака», пе одинъ юноша прошлаго столѣтія сталъ
добрѣе и благороднѣе, за что ж с слѣяться надъ Фенслономъ п боготворить дндактиковъ новы.чъ? Свѣтъ такъ устроенъ, что всяшіі
і
чсловѣкъ любнтъ учить себѣ подобімго человѣка н осмѣивать его
I ■нороки, н вотъ прпчина, по котороіі юношсство каждой страны
к н п ііт ъ иео-дндактикамн, которымъ самшгь слѣдовало бы хорошснько ноучиться н нс кидать грязью въ чтнтеля нскусства чнстаго, какъ это дѣлалн нѣмцы съ Гётс, Французы съ поэтами
сноей славной энохн! Кто помнптъ теперь неиавнстннковъ поэта
олимпійца, подарпвшаго иамъ «Фауста», — ііт о почитаетт. нмсна
Бёрне, Пруца, Менцеля? Кѵда дѣвались этн жрсцы иоваго времени, гордо завладѣвшіе званіемъ учителей для своихъ собратій?
ііуда завсло ихъ нео-дндактпческое наиравленіе? Кто ннтересустся
д іід а кт и ка м п -Ф р а н ц у за м и , когда-то персходіівшнми изъ рукъ въ
руки? Кто въ сплахъ прочитать пьссу Піа, «Ье Меипіег (1’А п§ іЬаиІІ» Жоржа-Санда? Кто въ состояпіп безъ смѣха прочссть «Мартына Найдепыша», въ которомъ кажется дидаіітнка аптора такъ Йіестяща, такъ выглажена, н такъ примѣнена въ вкусамъ всей массы
чнтателей?
Изложивъ, по возможности, сѵщность обѣихъ теорій, перейдсмт. къ ихъ нсторическомѵ значепію. Во всѣ года, во всѣ вѣка
и во всѣхъ странахъ вндимъ мы одио н тоже. Иезыблсмо н твсрдо
стоятъ иоэты, чтители мскѵсства чистаго, голосъ ихъ раздается
І ^ і з ъ столѣтія въ столѣтіе, междѵ-тѣмъ какъ голоса дидактнковъ
(часто благородные н сплыіые голоса) умираютъ, едва прокричавшн
кое-что и погружаются въ пучинѵ полнаго забвенія. Дидактпкн' моралпсты, не смотря на сатиры н насмѣіики, возбужіаемые ихъ

\у

трудами, еще играютъ нѣкоторую роль въ словесности, олагодаря
вѣчному н р а в с т в е н н о - ф и л о с о ф с к о м у элементу въ нхъ дѣятельностп, но дидактики, ирнносящіе свой поэтическій талантъ въ жертву
интересамъ такъ-называемой современности, вянутъ іі отцвѣтаютъ
вмѣстѣ съ современностью, которой служили. Въ велпкомъ наступателыюмъ движеніи человѣка и общсства — десятки годовъ,
составляющіе срокъ жизни цѣлаго человѣческаго поколѣнія, —
есть атомъ, минута, кратчайшій срокъ изъ вѣчно-персходной эпохи.
То что сегодня было ново, смѣло и плодотворно, — зав-гра старо
і, непримѣнимо, п что еще грустнѣе — не пужно обществу! Горе
поэтѵ, промѣнявшему вѣчную цѣль н а цѣль временную; горе мореходцѵ, довѣрчиво броснвшему свой едннственный якорь не в ъ
твердос дпо, а въ наносную отмель безъ устойчивостн и крѣпости.
I I странное дѣло, — и странпая сила чистаго генія.
поэты-олимпійцы, поэты такъ невозмутпмыс, поэты, удалявшісся отъ житейскііхъ тревогъ и не мыслящіе поучать человѣка, — дѣлаются его
вожатаямп, его наставниками, его ѵчителяаіи, его прорицателями
въ то самое время, когда жрецы совремснностп теряютъ все свое
значеніе! К ъ нпмъ народы ириходятъ за духовной пищею, н отхоіятъ отъ ичхъ, просвѣтлѣвъ духомъ, подвииувшись на путн про;
свѣщеиія. Ихъ чтптъ потомство, давпо нозабывшее возгласьТ поэтовъ-дндактиковъ, служителей элемента преходящаго. Ихъ каждое
слово умягчаетъ душѵ смертнаго, съ ннми сбывается сказаиіе про
ОрФея, подъ вдохновенныя пѣснн котораго города строились сами,
бигвы прекращалнсь, люди подавалн руки другъ другу п даже дикіе звѣри забывали свою жестокость. Добро, красота п нравда,
вдохновлявшія этихъ поэтовъ, отражались во всѣхъ ихъ.произведеніяхъ. II цроизведеиія эти, иропѣтыя въ минутѵ вдохновенія,
набросанныя для одного наслаждснія, безъ всякой иоучительной
цѣли, стали зериомъ общаго поученія, основаиіемъ нашихъ познаній-, нашихъ добрыхъ помысловъ, нашнхъ великихъ дѣяній.
ІІереходя къ примѣрамъ, мы затрудняемся т о л ь к о ихъ обиліемъ.
Раскройте книги Гомера н задумайтесь надъ этимн дивными твореніями. Гомсръ, одинокій слѣпецъ, не поучалъ иикого и не дѣлалъ никакихъ наставленій своимъ современникамъ. Онъ принималъ Ф а к т ы ж изнн, какъ онъ нашелъ и хъ , не ѵказывая намъ нп
па какіе недостатки, не изобрѣтая никакихъ утопій, не дѣлая никакихъ поучительныхъ разсужденій. Мы читалн нсдавио, что одинъ
нзъ новыхъ Фрапцузскихъ писателей замышляетъ сдѣлать Оерсіпа
героемъ драмы съ современиыми воззрѣиіями, — посмотримъ,
сколько лѣтъ прожпветъ новый Ѳерситъ, воскрешенный дидактп-

комъ новаго времени! Гозіеръ не стонтъ ни на сторонѣ Ѳерснта,
ни иа сторонѣ Одиссея, но н ОдііссеЙ іі Оерсптъ знакомы всякомѵ
грамотному человѣку н не забѵдѵтся, нока просвѣщеніе ие нерестанетъ сѵіцествовать. Безъ малѣйшаго стремленія поучать кого
Гіы то ни было, Гомеръ есть ѵчитель всего рода человѣческаго,
Александръ Македоискій возилъ «Иліадѵ» во всѣ свои походы, и
черезъ тысячу лѣтъ, велнкіе люди слѣдѵющаго тысячслѣтія, станутъ нлакать надъ «ІІліадою», учнться изъ «Иліады».
Гомеръ нс учитъ насъ иичему, — а чемѵ нельзя выѵчиться изъ
Гомера? Сблизимъ настоящее съ прошлымъ, — слабыхъ современны хъ дндактиковъ съ велнкнмъ нѣвцомі» «Иліавы». 0 женщннѣ, о
значеніи женщины, объ отношеніяхъ ыужа н жены въ иослѣдніе
тридцать лѣтъ сочинена была цѣлая дидактическая библіотека. Каждый изъ поэтовъ и особенно каждая изъ женщинъ-инсателыінцъ
имѣютъ право думать, чго на этотъ счетъ опп достаточно просвѣтили своихъ современниковъ. Гомеръ, конечно, не могъ имѣть въ
шіду подобнаго рода прсдметовъ, но онъ написалъ прощаніе Гектора съ Андромахой. Эти двѣ страннцы, надъ которыли рыдалъ
всякій человѣкъ, имѣющій сердце въ груди, конечио, принесли
ц с я ііо м ѵ человѣку и | всякой жснщннѣ болѣе прямой пользы, нежелТГ*цѣлыіі океанъ дидактическихъ умствованій. Въ нихъ все,
что можетъ рѣшать запутаннѣйшіе вопросы такого рода — ві>
ннхъ безконечная любовь, безграничное мѵжество, безграішчная
женствениость! Въ ннхъ красота, добро и правда. Для того, кто
сердцемъ оцѣнп.п> эти двѣ странпцы Гомера, нѳ стоитъ писать ф і і л о с о ф с к и х ъ романовъ но поводу жепщпны н отнопіеній междѵ супругами!
Возьмемъ второй примѣръ, — изъ второго поэта* почти столь
же великаго, какъ Гомеръ, п одинаково съ нимъ удалепнаго отъ
всякихъ дидактическнхъ помысловъ. Шекспиръ, по видимомѵ, могъ
бы взяться за роль учителя своихъ современішковъ, образованіе
его было обширно, время его не могло назваться временемъ первобытныхъ пѣснопѣній, прн неіп> ѵмеръ Бэконъ, реФормація торжествовала въ Апгліи. Не смотря на то Ш експиръ жплъ н ѵмеръ
олимпійцомъ въ отношеніи поэзіи, но жизііи онъ всего вѣроятнѣе,
былъ человѣколъ мипуты, ф и л о с о ф о м ъ настоящаго, мирнымъ и
веселымъ жіггелемъ всего, что вокругъ него творилось. Шекспиръ
не могъ разбирать, напримѣръ, римской исторіи съ точти зрѣнія
девятнадцатаго столѣтія, и хитро пріисканнымн выводами сѣять
политнческія мысли въ умахъ читателя. А между-тѣмъ возьмиге
его «Коріолапа», эту драму, для охарактеризованія когорой мы не

иаходіімъ словъ на язы кѣ, ибо это нс драма, а пророчѳство! Прочптайтс это пронзведеніе для поученгя собственно н вы не по ■
пптс пазам ъ свонмъ, вамъ будетъ казаться, что какой-то «испо ^
линъ нзъ человѣковъ» только вчерашшй день нанисалъ 4 І^ .о л а н .
ЧТО въ немъ каждое слово, каждый характеръ навѣяны иедавними
свронейскими событіями, которыхъ величавымъ свидѣтелсмъ еше
та!;ъ недавно была наша великая Россія! Развѣ геройское }прямство Коріолана, его нена..„сть къ бсзумной черни, его нѣжное
сердце, прнкрытое же.іѣзпой бро.ісю государственнаго мужа, не
пазъясиятъ вамъ многихъ вопросовъ, о которыхъ было столько
ііисано и столько еще будетъ писано? Развѣ слѣпое без\мсіво
чернп, изгнавшей своего спасителя, не поразптъ васъ собою.
Развѣ вы не ѵвидите въ римскомъ воннѣ одного нзъ т ѣ х ъ сѵровыхъ геросвъ, о которыхъ Томасъ Карлейль нсдавно читалъ цѣ,ыя лекцін? Кто нс ѵвидитъ въ драмѣ «Корюланъ» цѣлаго курса
политической мудрости, тотъ никогда не будетъ видѣть ничего
далѣе своего носа. Драма, сочнненная беззаботнымъ Вилл.амомъ
ВЪ Иѣсколько днсй времени, есть драгоцѣнная с к р и ж а л ь дл„ правителей, экономистовъ, друзей человѣчества, мыслигелей, ю с и а р
ственныхъ мѵжсй, нскѵщихся о своей родинѣ!
Тпетій всликій иоэтъ, чтителыіскѵсства чистаго, нредставіпелі,
артнстнческой теоріи во вссй ся современиости, жилъ междунамп,
хотя мы ещс былн дѣтьмп, когда онъ угасъ во всемъ своемъ веіичіи Это Гёте, Наполеонъ мыслн, велпчайшій геній поэзш, вели
чайшій представитель нашего столѣтія. Вліяніе Гете только-что
начинается, оно продлится иа тысячелѣт.я и нс скоро еще б^дѳтъ
оцѣ.іепо въ точностн. Для нашего примѣра 1 ете замѣчателенъ
тѣмъ что пережнлъ, на одной своей родинѣ,двѣ нео-дидактичесыя
школы, въ рсбяческомъ своемъ бсзумін усиливавш.яся сбросить
съ ньсдестала того нѣвца, котораго одшіъ часъж изннстоилъ всего
І1ХЪ ЭФсмернаго сущсствованія. Одна изъ этнхъ школъ умерла и
сгн ш а нрп его ж изнн; едва закрылся гробъ великаго олимп.йца,
какъ у его подножія испустила дыханіе и вторая школа, ему враждебная. Тенерь она догниваетъ, всѣми забытая и всѣл и осмѣянная.
Кто не знастъ этпхъ двухъ школъ н нхъ от.юш.й къ велнкомх
Гёте9 Настѵпалъ 1813 годъ, побѣдоиосный рѵсскійГосударь остановнлъ напоръ Европь. на Россію и ..пчалъ освобожден.с Горд.ан.іі
стъ Наполеона. Германія поднялась и пошла въ бой. ПЬвцы ьннѵли лі.рѵ и схватились за мечъ, но по нѣмецкой привычкѣ, не
совсѣмъ охотио сражалнсь въ рядахъ простыхъ вонновъ, нредпочитая ф ііл о с о ф с т в о в а т ь о войнѣ, уднвляться — почсму за ихъ ф и -

л о ео Ф С к о е ратованіе имъ не даютъ корпусовъ или по крайней мѣрѣ
дивизій подъ начальстпо. ІІаію леонъ, недавио такъ страншый, былъ
презрѣннымъ врагомъ, по словамъ воинственныхъ нѣыецкпхъ
поэтовъ. Униженіе силъ врага, самое опасное начало при войнѣ,
выражалось во всѣхъ дпоираябахъ иѣмеціш хъ поэтовъ. Все Францѵзское, чужое,. надо было сбросить съ отвращеніемъ, надо было
вернуться къ старинѣ Германііг, къ Арминію, къ рыцарскимъ временам ь, і;ъ романтическимъ битвамъ, къ романтическимъ пѣснямъ,
отъ которыхъ, конечно, разсыіметсп въ прахъ сила императора
францѵзовъ. А рнгъ, Кернеръ п пх7. товарпщи, не дожидаясь цобѣды, затянули вопнственную побѣдную пѣснь, нере.п> которой на
нремя за.былись всѣ пѣснопѣнія Гёте. Лосредн благородныхъ порывовъ, лнтература Германііі стала не только дидантическою, но
вопистпенно п старинно-дпдактическою. Пока русскіе клаліі свои
юловы подъ Ку.іьмомъ н выдерікпвалп напоръ Нанолеона подъ
Лрезденомъ, нѣмецкіе поэты н нѣмецкое юношестпо, ими рѵководимое, совершенно кстаки занималось воспѣвапіемъ величія древней
I ерманіи, да браііью на всякаго, кто пе пламенѣлъ душою прп
именн древней Гермаиіи и Арминія, побѣдившаго легіоны Вара. Въ
заблужденіи этомъ было много благороднаго, старая Гермаиія имѣла
въ себѣ много поэзіи, но гмы позволяемъ себѣ ѵсомнііться въ томъ,
что гнмны въ чесгь Арминія и слѣиыя гіроклятія на имя Наполеона, могли освободить Гермапію 1813 года одной своей снлою.
Намъ кажется, что русская кровь н русскія тіуміки былн въ этомъ
дѣлѣ по.іезнѣе брошюръ Арита. гиМновъ Кернера н всего литературпаго стремленія къ прелестямъ древпей Гермапін. И Гёте,
когорый во время славной войны, конечно, сердцемъ своимъ бы.гь
съ вопнаміі своей роднны, но пѣснями своими не примыкалъ кт,
ряду тнргеевъ романтиковъ, иамъ кажется правымъ, какъ иельзя
болѣё. Своимъ свѣтлы.мъ ѵмомъ опъ разпознапалъ безснліе своихъ
собратій, нхъ разсчетъ на ѵвлеченіе мпнуты, нхъ дѣтскую заиосчивосгь, ихъ способность ликовать до побѣды, нхъ стремлеиіе
увлекаться въ крайность, ихъ самонадѣянность и честолюбіе, едпа
п р и кр ы то е возвы ніенны ми Фразами. Роль и о э т а , думалъ Г ёте (и
эту мысль онъ высказывалъ въ разговорѣ), состояла пъ томъ, чтобы,
нли молча биться за родину, илн тнхо слѣдить за событіями, не
прерывая своихъ занятій ибкѵсствомъ. Кричать, не двигаясь ш і
шагѵ, пе Яотѣлъ Гёте — его олимлійское величіе ие согласовалось
съ такимъ дѣломъ. іЗатягивать ромаптнческую иѣснь тамъ, гдѣ
свисталіі пули и сталкивались полки, онъ предоставлялъ пустымт,
мечтателямъ. Воскрешеніе старой Германіи было близко его бла-

городному сердцѵ, но онъ могъ пѣть, дѣлать свое дѣло и кончать
свое иоприще посреди всякой Германіи, какая бы она іш была.
Спокойное положеніе, прниятое авторомъ «Фауста», положеніе,
обусловлешюе его годами, его славою, его мириою жизнью при
веймарскомъ дворѣ, было прииято воинственно-романтической школою за постыдную холодность. Романтическая иоэзія, еще въ то
время, когда екГ восхнщалась госпожа Сталь и когда ес проповѣдывали братья Шлсгели, считалась за онпозііцію Наполеоновскому
вліянію на Германію, и Гёте, тогда еще не иитавшій особеннаго
сочувствія къ романтнзму, былъ прпзнаваемъ адептами новой школы
за безчувствеіінаго эгоиста, хладнокровнаго, почти враждеонаю интересамъ своей родины. Когда романтизмъ запѣлъ нобѣдныя пѣсни
ѵстами иоэтовъ 1813 года, молодые ноэты Германіи, въ своемъ
дѣтскомъ увлеченіи, осмѣлились поднять голосъ противъ своего
великаго поэта, оскорбнть его, упрекать его въ нечувствительности, громко говорить, что слава великаго Гёте пришла къ концу
н что вліяніе его должно окончиться. Развѣ Арнтъ, Ламоттъ-Фуке,
Кернеръ, Т и къ и другія имъ подобныя лица не могли замѣнить
собой Гёте, развѣ нхъ нора не настѵпила? Гёте не отвѣчалъ не
оправдывался и Германія снова нрсклонилась передъ Гёте, и пигмеи, смѣвшіе поднять рукѵ на иснолина, іюбѣжали отъ него і?
трепетѣ, к а к ъ нобѣжалъ Евгеній ІІуш ки н а, бѣдный сѵмазбродный
ребенокъ, отъ бронзоваго исполина, тихо новериувшаго къ нему
свою величественную голову.
Ирошли года, и міръ позабылъ про воинственно-дндактическую
сторонѵ романгизма, про его онпозицію Французскому властелину,
но съ годами многое перемѣннлось, н лавровый вѣнецъ Гёте снова
сталъ оскорблять глаза ноэтовъ новаго поколѣнія, кориФ еевъ новоіі дидактической школы. Поэты юной Германіи (увы, ка къ жалки
н дряхлы въ настоящую, минуту эти юные поэты)— Гейне, Бёрне,
Гервегъ, фрейлигратъ, соединясь съ нѣсколькими нредставителями
новыхъ (и теперь очень старыхъ) ф и л о с о ф с іш х ъ системъ, бѣшено
ѵстремились на борьбу съ Гёте во имя новаго дидактическаго начала, имъ казавшагося справедливымъ. Никогда ещеидея артистической школы не иодвергалась подобнымъ гоненіямъ, никогда ея
лозѵнгъ «искусство для искусства» не осыпался насмѣшкаміі болѣе ѣдкнми, никогда еще личность Гёте, какъ главнаго ноэта, слѣдовавшаго чисто-художественной дорогой, не возбуждала нападеній болѣе злобныхъ. Гёте былъ запертъ въ своемъ безвыходномъ
величіи, его имени ѵсловливались не произносить, его лучшія творенія признавались старческой болговнею, съ нимъ говорнлн сло-

вамп его собствсннаго Прометея, его чуждались, ему пророчилп
Летѵ и вѣчное забвеніе. «Чтобы я сталъ уважать тсбя? такъ говорилъ ему одйнъ изъ сго ненавистниковъ: — за что я буду уважать тебя? Развѣ ты раздѣлялъ горести страж дуіцихъ, развѣ ты
отиралъ слезьі удрученныхъ жизныо? Развѣ ты трудился на пользу
своей родины, развѣ ты шелъ рядомъ съ нами, которые трудились для свонхъ современниковъ и поучалп ихъ тому, что сами
считали за истипу?» Такъ говорила Гёте юная, ны пѣ дряхлая Гер.чанія, и Гётс, съвы соты своей недосягаемой славы, только усмѣхался на ѵсилія мальчиковъ, коверкавшихся вокругъ его пьедестала.
Стоило ли ратовать протнвъ нихъ, стоило ли охлаждать ихъ героіісгво, такъ нхъ тѣшившсе? Стонлолн говоритыімъ, что жрецы
не берутъ въ руки метлы для сметанія сора съ шумныхъ улицъ,
чго позтъ не Зевсъ и человѣчество не ІІрометей, предъ нпмъ разпростертый, чго никто не обязывастъ поэта утпрать слезы своихъ
современнпковъ и поуча тьи хъ но вѣй ш ей ф и л о с о ф іи , которая черезъ
десять лѣтъ станстъ старой, жалкой, сморіценной Ф и л о с о Ф Іе й ? Оттого Гёте молчалъ и былъ правъ. Новые враги его исчезли, какъ
и старые, а Гёте и трудъ Гёте стоятъ передъ нами во всей своей
красотѣ, во всемъ могуществѣ. I I что замѣчательнѣе всего, и что
еоставляетъ мораль всей исторіи, это то, что даже для поученія
современшшовъ, для ихъ прямой и практической пользы, одна
страннца, пнсанная веймарскимъ исиолииомъ, зиачптъ болѣе, нежели всѣ труды обѣихъ дидактическпхъ ш кол ъ , нодымавшихъ
свои знамена противъ иѣвца «Фауста». Смѣемъ спросить, гд ѣ болѣе истинно - патріотпческихъ возвышсниыхъ чувствъ — въ Эгмонтѣ или въ иѣспяхъ Кернсра, Арнта, Фуке и прочихъ тиртеевъ,
нынѣ забытыхъ? Откуда человѣкъ почерпнегь болѣе мыслей о
самомъ себѣ и своемъ значеніи, изъ нервой части «Фауста» или
изъ днФіірамбовъ юной германской школы? Развѣ одна баллада
Г ё те ,. исторійка нзъ древнихъ нравовъ, « К орш іФ ская Невѣста»,
однимъ словомъ, не поучаетъ насъ болѣе, чѣмъ труды ф илософ овъкритиковъ, которыхъ такъ недавно каждый нѣмецъ высгавлллъ
впередъ съ торжественною ѵлыбкою?
Пора кончить характеристпку обѣихъ школъ и перейдти къ
иредмету, о которомъ мы начали говорить. Противодѣйствіе теоріямъ чистаго нскѵсства, давио уже зародившееся въ новой Германіи, но еще сдерживасмое авторнтстамн Гёте н первьіхъ ф и л о с о ф о в ъ , ему современныхъ, иолучнло новую силу, когда эти старые велпкіе люди накоиецъ сошли со сцены. Новая германская
ноэзія и новая германская ф и л о с о ф ія , взаимио поддерживая одна

другѵю , сдѣлали крутой поворотъ къ иолному отрпцанію чистаго
искусства. Обйіественная дидактика водворплась въ Германін, молодые ея представители восторжествовали и, непривычные къ свосмѵ торжеству, дошлн до всѣхъ крайностей ф и л о с о ф с к з г о и п о э тическаго отрицанія. Новая Ф р ап ц узская лигература, отчасти вслѣдствіе своего сближеиія съ гсрманскпми идеями, а еще болѣевслѣдсгвіе временныхъ причивъ, попятныхъ длявсякаго читателя, знакомаго съ исторіею послѣдияго времени, быстрыми шагамп пошла
і;ъ нео-дпдактизмѵ. Одинъизъ первыхъ талантовъ Франціи, вълицѣ
Ліоржа-Санда, увлекся повыли обществснно-эстетнческнми теоріями. Молодые экономисты и историки Франціи стали вносить тотъ же
элементъ въ свою на уку, романпсты, въ родѣ Евгепія Сю, популярные въ обширномъ классѣ невзыскательиыхъ читателей, лвидѣли себя въ возможпостн ковать дены п изъ идей новой диктатнки. Великая масса молодыхъ дѣятелей, какъ въ Германіи, такъ
іі во Франціи, стала въ прямой антагонизмъ съ идеямп искусства
чистаго, начала пересоздавать всѣ эстетическія воззрѣнія до нея
существовавшія, н примѣромъ своимъ увлекла огромиое количество людей, всегда благоговѣющихъ передъ иовизной, соединенной съ нроявленіями юношеской самоувѣренности.
Въ этотъ-то странный періодъ литературнаго кризиса, въ эту
эпоху упадка убѣжденій, такъ недавно считавшихся великими н
плодотворными — великобрптапская словесность, во всѣхъ ся отдѣлахъ, была спасительнымъ прибѣжищемъ отъ нео-гермаиской и
нео-Французской дидактики. Счастливы были въ то время мыслящіе люди, имѣвшіе возможность читать англійскихъ историковъ,
англійскихъ экономнстовъ, англійскихъ поэтовъ, англійскихъ критиковъ. Никогда еіце глубоко-практическій разѵмъ британскихъ
мыслптелей не высказывался въ такомъ сокрушающемъ блескѣ,
какъ при общемъ увлеченіи новой Европы къ ложпымъ теоріямъ.
Англійская словесность была готова на критическую дѣятсльность,
ей иредстоявшую — ея литературы виолнѣ ознакомились съ германской литературой, сантиментализмъ новыхъ Французскихъ учоныхъ былъ имъ хорошо извѣстснъ; ио псторической частп Англш
имѣла людей геніальной проиицательности, ся экоиомисты славились своей дѣятельностью, ея обозрѣпія получили твсрдое н обширное развнтіе, сбтни цѣнителей сильныхъ талантовъ, цѣнптелей,
пмена которыхъ часто оставались неизвѣстныыи, были готовы
произиосить свое слово о новыхъ воззрѣніяхъ, волновавіинхъ собою умы Франціп и Германіи. Заслѵгн, въ это время оказанныя
англійскою словесностью, до сихъ поръ сще не оцѣнены по до-

ѵ

стоинству. Всюду н на всѣхъ пунктахъ представитслн этой словесности нредставляли цѣлебное противодѣЯствіе современнымъ
ѵвлечсніямъ. Исторнческій сантпменталіізмъ Мишле н Луи-Блана,
тогп> саігпіментализмъ, къ которому нримкнулъ Ламартиіп. въ нсторнческихъ свонхъ сочііненіяхъ, виервые былъ разоблаченъ англійскнми нсториками. КорііФ Си нео-германсі:ой ф п л о со ф ск о й п ік о л ы ,
нѣмецкіе поэты дидактическаго иаправленія встрѣтилн могучій отноръ н въ Лондоиѣ, и въ Эдийбургѣ, и въ Д ѵблиііѣ, н въ ОксФ о р д ѣ , и въ Кембрнджѣ. Въ Англіи Гіыла предсиазана жалкай будущиость Гервега н его товарищей, въ Англіи противулогпчная
шаткосгь Гейне, таланта весьма замѣчателыіаго, нашла себѣ достойныхъ цѣнителей. Противі, жоржъ-сандизма и вторженія такъ
иазываемыхъ совремеиныхъ норывовъ въ область бельлетристикн,
англійскіе критикн дѣйствовалн почти безжалостно, но образъ ихъ
дѣйствія обусловливался необходимостью силыюй борьбы съ элементомъ, распространяемымъ ио Европѣ съ Ф анатическим ъ жаромъ
сектаторовъ. Въ Англіи былъ нанесенъ Жоржу-Сандѵ, его единомышленинкамъ н наставникамъ, тотъ жестокій ударъ, отъ котораго
имъ уже никогда не оправпться. Великое количество холодноНводы
было вылнто на всѣ этн безпорядочныя, пылающія, молодыя головы, стрсмившіяся нзвратить въ пѣсколько лѣтъ все сиокойное теченіе европейской мысли и европейской ноэзіи. ЛІосткость урока
мы опровергать не намѣрены — англичанинъ никогда не спорнтъ
уклончиво, онъ силенъ въ спорѣ, онъ безпощаденъ въ насмѣшкѣ.
Но и споръ, н насмѣшки были весьма полезны вт, дѣлѣ такой
всликой важностп.
Наша рѵсская критика гоголевскаго періода (мы возвращаемоя
къ нсй послѣ длнннаго нашего отстунленія) была лишена возможностп слѣдить за тѣмъ, въ высшей стенени занимательнымъ нроцессомъ, который тянулся междѵ представнтелями новыхъ ф и ло с о ф с к и х ъ воззрѣнііі и англійскимн цѣннтелями евронейской литературы. Видя однѵ только сторонѵ вонроса, критика, нами разбнраемая, подверглась всей невыгодѣ свосго ноложенія. Теорін чисгаго нскѵсетва, теорін, до сей иоры составлявшія осііовѵ всѣхъ
ея убѣжденій, былн номинутно онровергаемы новѣіініею дѣятельностью людей, стоявнінхъ въ головѣ какъ Фраицузской, такъ н
нѣмецкой словесности. А междѵ тѣмъ, критика надъ смѣлымн дидактикамп, безжалостио совершаемая великобританскнми мыслителями, былаей соверіненио неизвѣстна. Собсгвенныя иобѵжденія
влекли нашихъ дѣятелей сороковыхъ годовъ въ двѣ разныя стороны. По свосй страстной любвн къ искѵсству, по своемѵ убѣжде-

нію въ величін поэзін, они никакъ не моглн нризнать авторнтета
новыхъ мыслителей, цинически утвсрждавшпхъ, что Фантазія ннкогда не произведетъ ничего нодобпаго дѣйствіітельностіі, что
поэзіи нѣтъ дороги инкуда, какъ только въ сторону грубаго реализма, обязаннаго служить цѣлямъ практическнмъ, сегоднишнимъ,
насущнымъ. Съ другой стороны, нашн критики были молоды, довѣрчивы ко всему новому, ихъ ио снраведливости, слѣдовало назвать соврсмснными людьми, не чѵждыми ничемѵ современному.
Нослѣ доволыю долгихъ колебаній, замѣтно отразившпхсп въ ея
дѣятелыіостн, критика Гоголевскаго періода ноступнла такъ , какъ
она не могла не ноступить въ своемъ ноложеніи, лишенная помощ и, лишениая указаній.
Она воснрпняла эстетическія теоріи нео-гсрманскихъ дидактнковъ, ію отъ примѣненія ихъ во всей ихъ жосткой непоэтіічностн
она могла не уклониться, благодаря своей талантлнвости. Она ясно
видѣла бѣдиость новыхъ иредставнтелей германской поэзін. Идпі
по одной дорогѣ съ такнми ограниченпыми дѣятелями, она не могла нн за что въ свѣтѣ. Сердце нашихъ критиковъ лежало къ той
сторонѣ новыхъ дидактическихъ нартій, которая была богаче талантомъ. Жоржъ-Сандъ сталъ ея идеаломъ и кѵмнромъ, новые
Ф р а іш ѵ з с к іе историки п экономисты приковалп къ себѣ ея сочѵвствіе. ” Убѣгая отъ сухости нѣмецкихъ мыслителей-дидактиковъ,
она сдѣлала огромный шагъ на встрѣчѵ дидактнческомѵ сантиментализму.
Снова должны мы сказать нѣсколько словъ по новоду термнна

стпшментализмъ, можетъ быгь оиять-таки оскорбителыіаго для
небольшого чнсла лицъ, до сихъ поръ сочѵвствующихт, прежнимъ
теоріямъ той школы, аъ которой Жоржъ-Сандъ былъ блистательиѣйшимъ дѣятелемъ. ( У насъ привыкли иодъ именемъ сантименталыюсти разѵмѣть розовѵю воднцу любовныхъ страданій,собираніс желтыхъ цвѣтовъ (смотри«ОбыкновениуюИсторіюГончарова»),
глядѣніе на луну, слезы достойныя настѵшка Тирсиса и въ самомъ крайнемъ случаѣ, тоскѵ Стерна но поводѵ околѣвшаго осла.
Такое воззрѣніе неснраведливо, потому-что оно узко. Сантиыентальность есть ничто иное, какъ всякое ироявленіе горестныхъ илирадосгныхъ чувствъ человѣка, проявленіе несоразмѣрное съ его причиною, безполезпое по своей непримѣнимости, и оттого безъ надобиости иарушающее ту спокойную твердость духа, безъ которой
человѣку сѵществовать иевозможно. Сантиментализмъ имѣетъ безконечное чнсло видовъ, онъ можетъ вторгаться во всѣ науки,
кромѣ развѣ наѵкъ математнческнхъ, онъ входитъ во всѣ житейТ . VII.

скія дѣла напш, н особенно въпоэзію,гдѣ онъ часто принимается
за страсть и даже практичность — тенденціи. Саіггііменталыіость
въ литературѣ есть вѣрнѣйиіій признакъ талантовъ болѣзненныхъ,
слабыхъ, заблуждающихся. То, что въ немъ кажется силою, есть
одинъ пароксизмъ, то, что въ нсмъ имѣетъ видъ сочувствія къ
современному, есть или заблужденіе юношеской пылкости, или
разсчетъ недобросовѣстности, или совершенное отсутствіе практпчности.)«Сила человѣка», говоритъ намъ Карлейль: «оказывается не въ припадкахъ горячки, а въ перенесеніи тяжестей». Мысль
эта нсполнена глубины безпредѣльной. Всякій человѣкт» знаетъ,
что люди не ангелы, что въ свѣтѣ много горя и страданій, что
обязанность мудраго человѣка состоитъ въ томъ, чтобъ бороться
со зломъ жизни и дѣлать добро своимъ собратіямъ. Но не всякій
человѣкъ способенъ, увидавши передъ собой горе и страданіе,
приступить къ своей человѣческой обязаиности съ той спокойиою
твердостью, которая отличаетъ мудраго. И тутъ-то предстоитъ
намъ встрѣтить сантименталыюсть вмѣсто лѵдростн, криклнвое
коверканье вмѣсто спасительнаго сопѣта н быстрой помоіци.
Поэтъ, который при зрѣлищѣ человѣческаго зла, начнетъ коверкаться и произноснть диоирамбы ст. пѣной у рта, есть поэтъ сантиментальный, хотя бы его диоирамбы не имѣли ничего тирсисовскаго. Врачь, который при видѣ больного, стаиетъ блѣднѣть отъ
жалости н лнть слезы, будетъ врачемъ-саптименталистомъ, не
изъ-за одного того, чго онъ льетъ слезы, а изъ-за того, что его
волненіе вредитъ зоркомѵ глазу, необходимой медицинской твердости, при видѣ чужого страданія. Литературный судья, который,
или вслѣдствіе личныхъ горестей, или по причинѣ житейскаго
зла, имъ видѣннаго, станетъ обращать лнтератѵру въ собраніе
человѣколюбивыхъ и наставительныхъ трактатовъ, будетъ сантименталистомъ, хотя бы личныя воззрѣиія его изобиловали тпердостью духа. Онъ сантименталистъ оттого, что дѣйствуетъ несоразмѣрно своему назначенію, н имѣя въ виду интсресъ близкой
современности, упускаетъ изъ вида безмѣрно важнѣйшій интересъ
поэзіи, какъ учителыіицы пе одного настоящаго, но и будѵщихт,,
сще неродившихся поколѣній.
Съ той поры, какъ русская критнка Гоголевскаго періода
усвоила себѣ дидактическую сантименгалыюсть нредставителей
новой Французской словесности, ея вліяніе, произносимъ съ горестью, начало видимо клониться къ упадкѵ. Поспѣшимъ сказагь,
однакоже, что то не былъ унадокъ безнадежный, упадокъ старческій, ѵпадокъ замѣчательный однимъ безсиліемъ. Святая любовь

къ поэзш н истниѣ продолжала горѣть на жертвенникѣ, только
сіяніе этого пламени страдало отъ облаковъ тѵмана, на него налетѣвшихъ. Всѣмъ сердцемъ н всей душой нашсю убѣждены мы
въ то.чъ, что критика, теперь нами разбираемая, выбилась бы
изъ-подъ гнета ложныхъ теорій, еслнбъ судьбѣ было угодно продлить жнзнь ея главныхъ дѣлте.тей, сдѣлать ихъ свидѣтелями
того чего мы были свидѣтелямп. Критика сороковыхъ годовъ покинѵла сценѵ, далеко не сказавшн своего послѣдняго слова: въ
этомъ насъ никто не иереувѣритъ. Она имѣла все, что нѵжно для
новыхъ успѣховъ и новой благотворной дѣятелыіостн, прн ея талантливости,- зоркости, воспріимчивости, готопности сознаватьсп
въ свонх7> ошибкахъ, она не была способна долго ндти объ рукѵ
съ дидактическнмъ сантішентализмомъ Францін н Гермаиіи. Еслн
мы, дѣгітелп вгоростепеннаго разбора, -такъ много выѵчилиеь изъ
опыта послѣднихъ лѣтъ, то какъ долженъ былъ этотъ опытъ на
нее подѣйствовать? Еслн мы, когда-то съ любовыо слѣдившіе за
литератѵрнымп школали повой Гсрманіп и новой Францін, извлекли
прочное поученіе изъ падеиія школъ этихъ, то какимі, поученіемъ
должна была обогатпться наша критика Гоголевскаго нерідда, пережившн то. что мы пережили?
Ііакъ бы то нн было, нередъ нами то, что сдѣлано, а не то,
что могло бы быть совершено впослѣдствіи. Дидактическія заблужденія крптики Гоголевскаго періода нрежде всего отразились на
текущей журналыюй литературѣ и дѣятеляхъ вгороклассныхъ.
Бельлетристика наша, ноощряемая одобреніемъ свонхъ судей и
указанными образцами, быстро наводнилась' потокомъ самыхъ
странныхт» нронзведеній. Реализмъ, сантнментальность новаго покроя, дидактическая тенденція основной мысли — вотъ тріг условія, которыми стоило только ловко распоряжаться для гого, чтобъ
явиться въ ночати съ похвалою. Во ьсѣхъ литературахъ бельлетристическая дѣятельность хорошо награждается и служитъ.лучшимъ ироводиикомъ завидной извѣстности, потому и не мудрено,
чтр во всякой литературѣ мы видимъ большое количество людей,
берущихся за художественныя пропзведенія безъ ыалѣйшаго къ
ни.мъ прпзванія. Первый признакъ дидакгііческаго нанравленія въ
словесности зак.шчается въ томъ, что дѣятельность чисто-научная, ііли по крайней мѣрѣ дѣятельность людей къ ней сиособ- ,
ныхъ, устремляется на артиетнческое понрище, во вредъ писате- ,
лямъ, нризванііымъ къ артистической карьерѣ. Тамъ, гдѣ поэрію ^
превращаютъ въ служителышцу непоэтпческихъ цѣлей (какъ бы ,
благородны эти цѣли ни былн), всяіый считаетъ себя вправѣ^
15 *

V
[
I
\

обращать Форму поэтическаго произвсденія для оболочки своимъ
идеямъ, свонмъ трактатамъ, своммъ воззрѣніямъ. Экономисты бросаются въ лпризмъ, псторпки начинаютъ подражать ромапистамъ,
н литературная иутанииа, начавшаяся вторжсніемъ научпаго элемента въ художество, кончаотся переходомъ поэтовъ и нувсллпстовъ къ дѣятельностп ііаѵчиой. Гдѣѵчоііый Гервинусъ начинаетъ
писать с т і і х і і , поэтъ Гейне ѵвидитъ себя вправѣ сочинить книгѵ
объ псторіп нѣмецкой литературьі, и стнхн проФессора и учоное
сочиненіс поэта выйдутъ неѵдовлетворительны. Если историкъ
Мишле станстъ набрасывать страницы въ родѣ главъ пзъ «Парижскпхъ Тайіп.о, стихотворецъ Ламартинъ, въ свою очсредь,
возьмется за исторпческую дѣятслыюсть Къ такнмъ странностямъ, вреднымъ для искусства, всдетъ симый принципъ лнтсратѵрной дидактики, донѵскающій, даже пооіцряющііі смѣшеніе врсменпого съ вѣчиымъ, чиаѵчііаго съ поэтическимъ, художсственнаго
__ я ъ иаставителыіымъ. ЧІуть наша иритика сороковыхъ годовъ
ѵвлеклась новой діідактнкой, она лишнла себя права быть художественно взыскательиою. Еслн сочиненіе, сю разбираемое, всло
къ прямомѵ ноучснію современнаго читатс.іи, развпвало животрепещущѵю ыысль н нс грѣшпло иротивъ грамотности, оно счнталось удовлетворитсльиымъ и замѣчательнымъ. \Литература наша
закнгіѣла дѣятелями, можетъ быть годными на сочинсніе памфлетовъ илн экономпческнхъ брошюрг, по предпочіітавшнмп давать
евоей мысли артистическое одѣяніе н поучавшихъ пѵблику черезъ
повѣсти іі стнхотворснія дажс. Въ свою очерсдь литераторы, гіо
складу дароваиія своего предназиаченвые для дѣяте.іыюстн чистохудожествсниой, долгомъ считали отклоияться отъ свосго призванія, проводя въ своихъ артистическихъ вещахт. мысли н воззрѣнія временныя. Духъ партіи, неразлучная с і. нимъ нетерпимость,
началн разгораться въ литературѣ, нбо всѣ гшшущіс н мыслящіс
люди никакъ не могли сгрупппроваться вокругъ врсмешіыхъ воз•^зрѣній, иризнаиныхъ критнкою. ІІпсателю достаточно бы.ю лишь
въ нѣсколькихъ времснныхъ теііденціяхъ отьмониться отъ принципот. пашсй крптики для того, чтобъ она начала смотрѣть на
него, какъ на антагониста и разрушителя всего ею созданнаго.
Суровые споры всиыхивали нопсюду, и злонамѣреиные нена- ,
вистники всякаго литературнаго даровапія искусно нользовалис.ь *
этими сіюрамн для того, чтобъ клеветать на литератѵру и врѳй».
дить ея велнчію въ глазахъ чнтателя. ІІчнтате.іь вѣрилъ многимъ
обвинсніямъ, нбо его собственный инстинктъ сказывалъ сму, что
какъ въ новой критикѣ, такъ и въ литературѣ новаго времснп

находилось что-то неладное. Читатель нонималъ, что ему безпрестанно навязывалп новыхъ талантовъ въ лицѣ людсй очень
умныхъ и красно ішшущихъ, но ие имѣющихъ въ себѣ почти ничего талантливаго. Онъ былъ свидѣтелемі., какъ крнтнка громила
дрѵгихъ иисателей, емѵ симпатичсскихъ, громила пхъ за то только, что мысли п воззрѣнія этихъ дѣятслей признавались мыслями
н воззрѣніямп устарѣлымп. Артистнческое чувство, врождепннос
по всякой пѵбликѣ, говорнло ей, что такъ нсльзя цѣнить лнтератѵрныхъ дѣятелей, что — на основанін ндей новой дидактикн —
вся нсторія европейской литератѵры не имѣетъ права существовать въ ся настоящеыъ видѣ, пбо, доведя ся выводы до логнческихъ резѵльтатовъ, всякая новая идся должна убивать собой всѣ
старыя идеи п всѣхъ нхъ служителеп. Съ такимъ направлеиіемъ
пе могъ согласнться чиіатель, да н сама ьрнтнка не рѣшалась
пропзнссти сго съ откровепностыо. Ново-германскіс мыслители
давно ѵже пнсали въ своихъ эстетііческихъ памФлетахъ о томь,
что поэзія, безъ примѣненія к г насущнымт. общсствсинымъ цѣлямъ, ссть нпчтожество; но наши крнтики, надо нмъ отдать справедлішость, съ неудовольствіемъ глядѣли на такія заолужденія.
Разладъ русскихъ чптателсй съ критінюю, иами разбпраемою,
становплся замѣтнѣе со всякимъ годоыъ. Уже ыногія похвалы, ею
иропзнесенныя по поводу новыхъ повѣствователей (у насъ дидактическое направленіе особенно нроявлялось въ повѣстяхъ), не
встрѣтили іш малѣйшаго отголоска въ публикѣ, — симптомъ весьма многознамеиательный. Сегодня проходила безъ уснѣха повѣстъ
новаго писателя «обильнаго надеждамни, завтра читатели оставлялп неразрѣзаннымъ такой-то персводъ Жоржъ-Сандова романа,
мѣсяцъ спустя, сочнпсніе писателя, давно осужденнаго критикою
на забвеніе, возбѵждало сочѵвствіе вь образованной частн публики. Вслѣдъ за нервыми признаками несогласія, пош.ш признаии
болѣе гіечалыіые. Въ рядѣ капиталыіыхъ и мастерскнхъ статей,
составлявшнхъ >іѵчшее право нашей крптики на любовь читателя,
начали появляться выходкп, исполненныя важныхъ заблужденій.
Мы говорилн ѵже объ огромномъ и совершенио заслужеиномъ
ѵсгіѣхѣ, какимъ пользовалпсь этюды о лучшпхъ русскихъ поэтахъ
стараго и новаго времени, этюды Внсаріона Грнгорьевича Бѣлішскаго, лучшій трудъ эгого замѣчательнаго человѣка. Въ тѣ года,
когда критика Гоголевскаго періода усвоила себѣ дидактичсское
германское направлсніе, разцвѣченнос сантнмснталыюстью Французскихь дидактиковъ, въ «Отечественныхъ Запискахъ» печатался
рядъ превосходныхъ статей о Пушкинѣ. Кто не помнитъ, съ ка-

кимъ иетерпѣніемъ чиТатели ждали этихъ статей, съ какнмъ восторгомъ нхъ перечитывалн, сколько благородныхъ мыслей нзвлекали они изъ этого труда, такъ нзящио разъяснявшаго передъ
нами всю великую сторону въ дѣятельности безсмертнѣйшаго,
благороднѣйшаго, любимѣйшаго и любезнѣйшаго изъ поэтовъ Россіи? II вдрѵгъ, къ общемѵ наслаждепію, начало примѣшиваться
явное неудовольствіс. Масса публики сама хорошенько не понимала, почему статыі о Пушціінѣ, писанныя съ горячностью, сталн
производить на нее тягостное н раздражительное впечатлѣніе, по0 добное впечатлѣнію отъ нѣсколькихъ черезъ-чѵръ рѣзкихъ аккордовъ въ прекрасной ораторіи. Цѣнители болѣе зоркіе и внимательные поняли все дѣло скорѣс, нежеліі публика. Нашъ Пѵшкинъ,
нашъ любящій поэтъ, нашъ художникъ въ полномъ смыслѣ слова,
разбирался уже не съ художественной, а съ рѣзко-дидактической
точки зрѣнія. Критика, сама исполненная страстной любви къ поэзіи Пушкииа, не рѣшалась нроизносить иадъ нимъ того дерзкаго
сѵда, который долженъ былъ явиться нрямымъ выводомъ изъ неодидактичсскаго воззрѣнія на спокойную дѣятельность Пушкина.
Усилнваясь иримирить два воззрѣнія, никогда не совмѣстимыя,
разбираемая нами критика придумала мѣру въ высшей степени
нообыкновенную. Не находя въ ссбѣ силы пападать на Пушкина
какъ на чсловѣка, геиій котораго былъ совершевио противоположенъ съ ся воззрѣніями, она рѣшнлась вп. самой ег.о поэзіи найтн
элем еіт. преднамѣрснно дидактическій. Увлекаясь своей жаркой
I любовью н къ иоэзіи Пушкина, и къ современнымъ воззрѣніямъ
новой дидактики, она пламенно пристѵнила къ томѵ, чтобъ слить
I и то и другое въ одно стройное дѣлос. Мы вѣримъ, что ѵсилія ея
проистекали нзъ сердца, иолнаго страстныхъ убѣжденій, что кажущаяся недобросовѣстііость предпріятія не нмѣла въ себѣ н тѣнн
дурного помысла. Такъ нѣжный сердцемъ человѣкъ, страдая отъ
того, что его два лучшіе дрѵга не ладятъ мсжду собой, дѣлаетъ
все возможнос для нхъ сближенія, сводитъ ихъ у себя и простодѵшно радустся ихъ приходѵ, не подозрѣвая того, что оба пріятёля только тѣшатъ его благородное сердце свопмъ нослушаніемъ,
иа самомъ же дѣлѣ и не номышляютъ о невозможиомъ примиренін.
/ у- ІІервая попытка представить Пушкина иоэтомъ ново-дидактн/ ческаго иагіравлеиія была совершена до того блистательно, что
почти заставила призадуматься упорнѣйшихъ спорщиковъ. Разборъ «Цыганъ» намъ до сей норы памятенъ ио своей странностн,
по своему мастсрству и агару, достойііомѵ болѣе снраведливой

цѣли. Точно, основная мысль «Цыганъ», одного нзъ самыхъ изумителыіыхъ и мудрыхъ произведеній поэта нашего, поражаетъ не
одпой свосй геніалыюстью, но возможиостью самаго современнаго
прнмѣнснія. 'Голпы новыхъ дидактиковъ, иодстунавшихъ къ общественнымъ отношеніямъ, къ воззрѣніямъ на ревиость, невѣрность
и дрѵгія к а т а с т р о Ф Ы любовныхъ отношсній мужчины и женщнны,
не высказали десягой доли велпкихъ ндей, сказанныхъ иочти ребенкомъ Пушкинымъ въ одномъ изъ первыхъ произвсденій его
юностн. Лучшія вещи Жоржа-Санда, въ лучшѵю эпоху его дѣятсльности, едва могутъ, по важности вопросовъ, въ нихъ затронутыхъ, идти въ нараллель съ «Цыганамн» Пушкпна. Но остается
еще вопросъ, и основный воиросъ, о томъ — имѣлъ ли Пушкинъ,
бравшись за свою поэмѵ, преднамѣренное стремленіе поучать соврсменнос общество, и ‘ быть иоэтпческимъ, сознательнымъ проводпикомъ тѣ хъ идей, которыхъ Жоржъ-Сандъ былъ внослѣдствіп
нспризваннымъ нредставителемъ? Слѣдуетъ ли намъ думать, что
нашъ ноэтъ, равно отзывавшійся на всѣ жизненныя стороиы и
стремлеиія, заранѣе подчипилъ себя извѣстной сторонѣ жизнн,
извѣстиымъ временнымъ стремленіямъ, хотя и справедливымъ можетъ-быть, но стѣсиительнымъ для его иоэтическаго горизонта.
Этого-то никакъ и не слѣдуетъ, ибо горизонтъ Пушкина, какъ горизонтъ великаго художииііа, былъ безнредѣльно шире горизонта
всѣхъ дидактнковъ, ирошедшихъ, настоящихъ и будущихъ. Судить
о всемъ его міросозерцаніи по «Цыганамъ» также странно, какъ
оиредѣлять всѣ обществениыя воззрѣнія Шекспира, во всю его
жпзиь, но «Коріолану», о которомъ мы говорили недавно. Ооа поэта
дали по великому уроку иа извѣстную тему будущихъ поколѣній,
и затѣмъ перешлн къ дѣятелыюсти другого рода, ноо имъ Оыло
нечѵждо все человѣческос, а не одна случайная сторона человѣческаго. Н наконецъ, разсмотрѣвши «Цыганъ» съ болѣе шнрокой
точки, мы видимъ въ ннхъ ту шнроту, ту обще-иоучительность,
изъ которой всѣ сторош.1 должны пзвлекать полезные уроки, не
кичась н не нризнавая себя правыміі. Развѣ знаменитый стихъ,
достойный Шекспнра: «Ты для себя лишь хочвшь воли», не можстъ быть понятъ, какъ смертный приговоръ всей пово-дидактической ніколы, въ ея отношеніяхъ къ общсствѵ и другимъ литсратурнымъ школамъ, по идеѣ отъ нея отдѣленнымъ? Какъ же
намъ иослѣ эгого смотрѣть на Пушкина, и какія преднамѣреннодидактическія цѣли откроемъ мы еще въ его ноэмѣ.
Разъ начавши дѣло заблуждешя относителыю поэзіи Щшыша,
критика сороковыхъ годовъ продолжала его съ горячиостью. Въ

разборѣ «Евгснія Онѣгина» выводы ся стали сще рѣзче и сще
страннѣе. Намъ нѣкогда останавливаться на всей отрицательной
сторонѣ, открытой критиками въ планѣ поэмы,. надъ с о ф и з м э м и ,
накимп она, наиримѣръ, оправдывала безплодную хандру Евгенія:
со всѣмъ этимъ кое-какъ мирнлась внимательная часть читателей.
Но всѣ поэтическіе пнстикты, вся нравдивая сторона читателя
г.іубоко возмѵтилась, когда ново-дпдактпческое воззрѣніе наконецъ
коснулось плѣнительнѣйшаго лица въ созданіи поэта нашего, его
Татьяны, его стыдливой, любящей, поэтической русской жепщины,
псегда нрекрасной, всегда правдпвой — и въ тишинѣ деревни, и
«ъ блестящемъ крѵгѣ столицы, п въ безсоиную ііо ч ь нервой любвн , н въ тяжкій часъ послѣдняго свиданія съ Евгеніемъ. Какимъ
\ , волшебствомъ могъ Бѣлинскій, критикъ - поэтъ, сущсство такъ
у страстное по натурѣ, человѣкъ такъ поэтическій по складу свосго
высокаго дарованія, унизиться до столь грубаго непонпманія ноэзіи, какое онъ выказалъ въ свосмъ отзывѣ о Татьянѣ Пѵшкина"?
Ио его воззрѣнію, Пушкинъ, пзображая Татьяну, писалъ сатирѵ
на холодность, бсзчувствснность, узігость понятій въ соврсмеііной
женщинѣ! Татьяна нс имѣла права отвергиуть любпп Евгенія, того тщеславнаго н сухого душой Евгенія, который не оцѣнилъ ея
червой привязанности и капризно полюбилъ Татьяну только тогда,
какъ ѵвидалъ ее въ блескѣ іі почетѣ* идоломъ нышныхъ гостиныхъ! Татьяна не должна была нротпвнться влеченію сердца, —
геронни дидактическпхъ романовъ Жоржа-Санда никогда ему не
I ліротивятся. Плѣннтелыіѣйшій пдеалъ русской нспорочной красавііцы, созданіе плѣнительнѣйшаго нзъ русскихъ поэтовъ было
броіпено нодъ ногн гсроииямъ саптиментальныхъ романовь, хотя
н нмѣющихъ свое значеніе, но не стоящихъ по своей ноэтпческой
иетіінѣ, одной главы нашего «Онѣгина»! Грустно вспомнить объ
этомъ. Къ другомѵ иисателю мы должны ііерейтн, н нореходимъ
къ нему съ удовольствіемъ.
Отношенія критнки сороковыхъ годовъ къ другому силыіомѵ
ноэту современной нашей словесности, именно къ Гоголю, были
по крайнсЛ мѣрѣ логичнѣе ея отношепій къ Пѵшкнну. Здѣсь величіе заслуги восполняетъ собой заблужденія, доволыю значительныя н на послѣднихъ порахъ тягостныя. Талантъ Гоголя, при
первомъ выходѣ въ свѣтъ «Вечсровъ на Хуторѣ», былъ нонятъ,
оцѣненъ и привѣтствоваиъ■тою критпкоіо, которая теперь полѵчила свое назваиіе отъ періода нашей словесности, украшеннаго
Гоголевой дѣятелыюстью. Наша критика широко раэнесла нмя
Гоголя между русскимн читателямн, истолковала имъ истіпшое

значеніе ноэта, яркой звѣздой засвѣтнвшагося иа иашемъ литературномъ горизонтѣ. Чтобъ нонять всю важность этаго дѣла,
стоитъ только вспомнить о томъ, какъ сіцс ііе готова была наша
публика н наша журналистика къ уразумѣнію твореній человѣка,
подарившаі о Россіи «Мертвыя Души». Смѣшно было бы думать,
что весь океанъ хулы, бранн, пасмѣшскъ, ложныхт. оцѣнокъ, возбужденный дѣятелыюстью Гоголя, съ самаго начала нронсходплъ
отъ одной злобы, недобросовѣстности н преднамѣренной слѣпоты
цѣнителей. Гоголь не могъ возбудить особонной злобы своими
первыми трудами, литератѵрнымъ аристархомъ сго времени не
было разсчета систематически унижать начинающихъ писателей,
да сверхъ того, литературная злоба не въ духѣ русскаго человѣка. Мы твердо увѣрены, что пріічішой горячпхъ нападковъ на
Гоголя было нѣчто болѣе упорнос, чѣмъ злоба и нрсдпамѣренное
непониманіе его таланта, а пменно — непониманіе Гоголевскаго
таланта вовсе не преднамѣренное. непониманіе совершснно чистосердечное. Дажс люди, которые по прекрасномѵ выраженію г. Погодина, «не стыдились обвинять Гоголя въ злонамѣрспиости», дошли до этого ѵниженія, начавши съ простой неспособности цѣнить заслугн наіпего писателя. II туп>-то заслуга критикп сороковыхъ годовъ является намъ въ лучезарномъ свѣтѣ. Бороться
съ цѣнителями слѣпымн труднѣе, чѣмъ бороться со злобой зоиловъ по призванію, уяснять вкѵсъ пѵблики, еще не доросіпей до
пониманія извѣстнаго поэта, несравнспно затрѵднптслыіѣс, чѣмъ
имѣть дѣло съ читателемъ просто прсдубѣжденнымъ. Борьба за
Гоголя, споры о значеніи Гоголя тянулись долго, н кончилнсь со
славою. Всюду, гдѣ нѵжно было оградпть ноэта отъ ложныхъ толкованій, отъ ѣдкихъ паиаденій, — вездѣ, гдѣ слѣдовало объяснить
его трудъ, растолковать его значеніе читателю, — безирсрывно
являлась критика, нами разбираемая. Она лелѣяла Гоголя, ясно
ноннмала его великое значеніе, нрикрывала его имя щитомі. своего авторитета, какъ великій Аяксъ въ «Иліадѣ» прикрываен. свонмъ семикожиымъ щитомъ Тевкра, иерваго сгрѣлка во всей греческой рати. Не отъ однихъ упорныхъ хулителей защпщала Гоголя наіна критика, оиа нс разъ возставала противъ чсрезъ-чѵръ
восторженнаго воззрѣнія на Гоголя, воэврѣнія, способнаго навлечь
насмѣшкн па иоэта, вслѣдствіс своей преувелнченной восторженности. Всей зоркости, всего крнтическаго такта, вссго мастерства,
выказаннаго критнками сороковыхъ годовъ въ ихъ отношсніяхъ
къ Гоголю до иоявленія его «Переписки съ Друзьями», мы изобразить не въ состоянін — похвалыюе слово самаго .восторженнаго

поклонника тутъ будстъ слабѣе нростой истініы. Благодаря этой
заслугѣ, и именно благодаря ей, мы тсперь видимъ Гоголя признаннымъ поэтомъ цѣлаго литерагурнаго иеріода, любимцомъ читающей публшш, писателемъ, котораго изданія расходятся по Россіи въ тысячахъ экземпляровъ, въ нѣснолько мѣсяцевъ времени.
Когда наша иритика стала впадать въ увлеченія новымъ сантименталнэмомъ н дидактическими теоріями, ея отношенія къ Гоголю но-вндимому не измѣнились нн мало. Она понрежнемѵ продолжала популяризировать и объяснять его творенія съ прежнимъ
мастерстволъ, съ прежней любовью, съ прежнимъ знаніемъ дѣла.
Правда, она уже начинала видѣть въ Гоголѣ писателя совершенно
убѣжденнаго ві. теоріяхъ объ искѵсствѣ, близкихъ ея сердцу, и
привѣтствовать въ немъ поэта, воплотивиіаго въ себѣ всѣ воззрѣнія новѣйшей общественной дидактики. Такой' взглядъ не былъ
вѣренъ, однако онъ не имѣлъ въ ссбѣ ничего воіііющаго. Гоголь,
гіо великому своему уму и но юморисгическому складу своего дарованія, оправдывалъ эготъ взглядъ «Мертвымп Душами» — «Шннелью»— «Записками Сумасшедшаго»— «ІІевскимъ Проспектомъ»—
оправдылъ ого даже болѣе, чѣмъ, напрнмѣръ, Иушкннъ своей
иоэмой «Цыганы». Гоголь приносилъ прямѵю, насущную пользу,
поѵчая современнаго человѣка, раскрывая недостатки современнаго общества, осмѣивая порокъ и заступаясь за слабыхъ. Изъ
книгъ Гоголя можно было обилыюй чашей чсрпать поученія самыя
современныя н самыя временныя, но не слѣдѵетъ намъ забывать
того, что, кромѣ этихъ иоученій, геній Гоголя былъ богатъ истинами вѣчными, истинами независимыми отъ взглядовъ извѣстнаго
поколѣнія, истннами иикогда не преходящшш, какъ всякая настоящая поэзія. Б р е м я нобудило читателсй видить въ Гоголѣ діідактика, время склонило насъ къ тому, что мы съ особенной
яркостью видимъ нѣкогорыя, почти.дидактическія стороны его дарованія; но сила Гоголя не въ стрсмленіяхъ извѣстнаго времени,
не въ толкованіяхъ извѣстнаго читающаго поколѣнія: Гоголь вѣченъ, потому-что иоэзія, которой опъ служитъ, имѣетъ вѣчное
начало, нсразрывное со всѣми ея проявленіями. Н6 одііи стремленія, недостатки, слабости извѣстпаго общества, въ извѣстномъ
иеріодѣ времеші, олицегворсны музой Гоголя: эта муза смотрѣла
гораздо далѣе, иежели смотрѣлп сантименталисты-дидактики, дѵмавшіе, что ноэтъ обязаиъ трудиться лишь для времениыхъ, всегда
измѣняющихся цѣлей. Гоголь не есть поэтъ отрицапія, а междутѣмъ критнка сороковыхъ годовъ, сама вдавшись въ одностороннее отрицательное нанравленіе, силилась видѣть въ Гоголѣ его

полное вонлощеніе. Поэтъ «Ревизора» есть вмѣстѣ съ тѣмъ поэтъ
«Майской Ночи», — перо, напнсавшее «Шинель», набросало «Старосвѣтскихъ Помѣіцнковъ»; у Гоголя «Вій» составляетч. противоположность «Игрокамъ», комедія «Женихи» не вредитъ поэмѣ «Тарасъ Бульба». Какое намъ дѣло до того, что къ поэзіи, природѣ
п людямъ своей родной Украйиы поэтъ относится нѣжиѣе, чѣмъ
къ поэзін, нриродѣ іі людямъ того города, гдѣ проживаетъ Акакій
Акакіевичъ, — Украйна тоже Россія и, воспѣвая ея прелесть Гоголь выказывается человѣкомъ любящимъ, поэтомъ всесторонннмъ!
Критика наша погрѣшнла тѣмъ, что налегла лишь на однѵ сторону Гоголева воззрѣнія, — сторонѵ отрицательную, и мало того.
что налегла на нее со всей страстыо, но дажеѴіровозгласила Гоголя поэтомъ ново-дидактическаго направленія, поэтомъ отрииательнаго обществсннаго воззрѣнія.іОна провозгласила это, неимѣя
на то права, н тѣмъ посягнула на сокровеннѣйшія сокровища великаго нисателя, то-есть на его личный взглядъ и личныя } бѣжденія.
Пока не было антагонизма между личными убѣждешямн Іоголя
н личными убѣжденіями его критиковъ, согласіе между ноэтомъ и
его лучшнми цѣнителями не было нарушено. Года шли однакоже
н зачатки раздора возникали между двумя сторонами, достойными
иной участи. Всему свѣту нзвѣстны сомнѣнія Гоголя по поводу
«Мертвыхъ Дѵшъ», его великіе труды гіо продолженію этой поэмы,
его жизнь за границей, его борьба со своимъ собственнымъ дарованіемъ, его болѣзненные годы, исполненные горячихъ нспытаній.
исполненныс моральныхъ нотрясеній. Гоголь вступалъ въ годы
нолнаго развнтія своихъ силъ н зная это, стремился кътому, чтобы въ его «Мертвыхъ Душахъ» явилась книга навсегда сіюсобная
увѣковѣчнть нмя Гоголя въ сго отечсствѣ. Тяжелъ, мраченъ н
ужасеиъ ио нравственномѵ трудѵ этотъ періодъ, о которомъ мы
можсмъ суднть только гадателыю. Здѣсь не мѣсто излагать нашн
догадкп о томъ, что могло выйтн изъ Гоголя нослѣ этйхъ геркулесовскихъ работъ надъ собою. Когда-шібудь мы объ этомъ скажемъ свое слово. По отрывкамъ, намъ оставшнмся отъ упомянутой
поры, можно дѣлать много предгіоложеній. Въ сказанныхъ отрывкахъ Гоголь являегся мыслнтелемъ геніальнымъ. Шелъ ли ѵ него
геній художественнаго творчества за одно съ развитіемъ его ночтн
безнримѣрнаго ума, — этого, намъ кажется, нн однпъ критикъ |)ѣшить не въ состоянін.
«Иереппска съ Друзьямн», изданная въ самую послѣднюю иору
дѣятельіюсти критики Гоголевскаго періода, иояви.іась въ эиоху

полнаго развитія критическоП дидактики съ ея саитимситализмомъ
и отрпцательиымъ иаправлсніемъ. Книга Гоголя, какъ извѣстно
всякомѵ, не имѣла иикакого художествениаго зиаченія, была издана для облегченія стѣсненныхъ обстоятельстіп. автора и заключала въ ссбѣ много личныхъ убѣждеиі(і знамеиитаго писателя, съ
которымп очсш. можно не соглашаться, но въ которыхъ нс бы.іо
ровно ничего предосѵдіітелыіаго. Великій ѵмъ человѣка, иабросавпіаго зти письма, сіялъ на многдіхъ страішцахъ; еще большее число страппцъ свидѣтельстповало о велпкой, болѣзненной, борьбѣ,
съ которою сопершплось артистическое развнтіе Гоголя, какъ писателя. Въ пмсьмахъ было миого дидактики, конечио не новой, не
гермапской п не Французской дидактикп, а той иочтеішоП дпдактикп
религіозныхъ людей, немного поддающнхсп мистицизку, которая не
ііомѣшала Мильтому быті, Мильтономъ, Краббу Краббомъ и Ньютону Ныотономъ. Нападать иа нее, какъ иа ироявленіе никому не
павязываемыхъ личиыхъ стремленій, было недостойно, а еслп взягь
въ соображеніе болѣзнеішое состояиіе Гоголя, даже безжалостно.
Гоголі. не враждовалъ нн съ кѣмъ, не отступался отъ свосй прежней дѣятельности, только находилъ ее иеполною н недостаточной
съточкн своего настоящаго развптія. ІНодномъ только отноиіенін
онъ могъ огорчнть критику, до той поры н.мъ ііосхііщавшуюся, —
онъ отрекалсн отъ отрпцателыіаго направлеиія, ему приписываемаго. Вмѣсто того, чтобі. оскорбляться этимъ иоступкомъ, критикѣ
нашей слѣдовало прежде всего исресмотрѣть свои прежніе отзывы,
разобрать спою собствеиную дѣятельность относителыю Гоголя и
признаті. неосноватслыюсть своего суда о направленіп его твореній. Затѣмъ она могла ждать Гоголя, какъ художника, съ его новымъ, будущимъ созданісмъ. Еслнбъ поззрѣнія, еіі аіпипатпчныя,
невыгодно отразились на нродолжепіи «Мертпыхъ Душъ», она имѣла
бы право высказать своо мнѣніе о иедостаткахъ этихъ воззрѣиій,
въ и хі. прпмѣнеііін къ творчеству.
Ничего подобнаго не было сдѣлано. Дидактика новой критикн
столкнулась съ дидактикой Гоголя, а результатъ нодобпыхъ столкновеній всегда бываетъ ужасенъ. Отыщпте гдѣ-нибудь поклонника
обЩествснныхъ романові. Санда и скажите езіѵ, что онъ идетъ по
одной дорогѣ съ дидактнками, иисавшими о «пользѣ стскла» или
«нскусствѣ быть счастливымъ» — вы увндите какою яростью он ь
исиоліінтся. Нападите на какого-нибѵдь поэта Гервеговой школы
сл. точки зрѣнія нскусства чистаго, онъ станетъ снорнть не безъ
достоннства, но сообщите ему, что ранѣе его, С в и ф т ъ шіса^іъ дидактико-полнтическія стнхотворенія, нынѣ иреданныя забвенію, —

ноэтъ потсрястъ всякое ириличіе въ дисиутѣ. Ожесточеніе, съ какимъ наши крнтики встрѣтилн псренпску Гоголя, нревосходитъ
іі с с , до того ііропсходившсе въ лнтератѵрѣ. Въ иылу нсгодованія
былн забыты всѣ ирпличія, вся обязанносгь критики пъотношсніп
ііъ велнкому дѣяте.ію (хотябы и заблуждающсмѵся), вся осторожность въ снорѣ, вся трезвость воззрѣнія иапредметъ спора. ітратнвъ^гу благотворпѵю, прпмнряющую сторону воззрѣнія, которая
создаёгъ нѣчто даже нзъ элементовъ нрямо нротиворѣчащихъ, ту
сторону, безъ которой никогда нѣтъ истинной критики, — критпка
наша логла пдтн только но пѵти къ оскорбленіямъ. «Авторская
Псповѣдь» Гоголя навѣки будетъ свидѣтельствовать о томъ, какъ
принялъ наст оящ ій Гоголь нанаденія на воображасм аю Гоголя,
на Гоголя пео-дидактнка, на Гоголя, созданнаго Фантазіей критпки
Гоголевскаго періода. Защита великаго человѣка переді. нами, и
нечего прибавлять къ этой зашитѣ.
Страшно иодумать о томъ, какое малое количество х.іаднокронія
иотрсбно было для того, чтобъ озарить вссь вышепзооражеініый
споръ яснымъ свѣтоыъ приыиренія, чтобъ ноложнть конецъ распрѣ,
такъ гибелыюй для обѣихіі сторонъ, сіі мрсдавшихся. Нѣсколько
талантливыхъ людей, съ критикомъ, иочти геніалыіымъ, въ головѣ,
съ жсстокостью обвнпяли геніалыіаго хѵдожника и человѣка,
обвиняли въ чемъ же"? іп. томъ, что образъ его мыслей, еше нс
проявившійся нн въ одномъ новомъ созданіп его генія, былъ не
сходенъ съ ихъ собственными, личными воззрѣніямн! Зашитники
териимости н иравды житейскихъ отношеній отказыпалн великомѵ
ннсателю въ правѣ дуыать то, что онъ хотѣлъ дѵмать, въ правѣ
развиваться тѣмъ нутемъ, къ которомѵ влекло его ссрдцс. Даже
нріізнавая Гоголя человѣкомъ вполнѣ заблуждавшимся (чего мы не
признасмъ вовсе), мы ннкакъ не впдимъ осповаиія, по которому
какая-нибудь критика могла мѣшать Гоголю заблѵждаться. Его идеп
были покрайней мѣрѣ столь жс искренни, какъ ндеи нротивннковъ, ііоднявшихъ иротнвъ него свой голосъ. Его воззрѣнія дѣлнлись милліонаыи людей умиыхъ и высокнхъ душою. Его воззрѣнія
были воззрѣніями нервыхъ поэтовъ за ыного столѣтій. Его воззрѣнія пс нрснятствовали создаиію какого бы то нн было велнкаго
художественнаго произведенія. Наконецъ, понятія Гоголя въ иослѣдіііе годы его жизни досей поры понятпы н трогателыіы, тогда
і.акъ нео-дидактичсскія теоріи искѵсства, во имя которыхъ ноднялась такая гроза на Гоголя, нынче намятны наыъ какъ литератур«ое нреданіе, преданіс свѣтлое, но за какіе-нибудь восемь лѣтъ со

дня своего полнаго развнтія покрывшееся туманомъ, со всякнмъ
годомъ дѣлающнмся непроницаемѣе!
Пора кончить нашѵ длинную статью. Личныя отношенія человѣка, ее пншущаго, къ критикѣ Гоголевскаго періода, начались
нскорѣ послѣ полемнкп, возбуждснпой нерепискою Гоголя. Нашн
воспоминанія объ этихъ сношсніяхъ грустны и трогателыіы. Конецъ дѣятелыюсти, благородноП и нрекрасной, не смотря на всѣ
заблужденія, быстро блнзился. Главный представнтель критики сороковыхъ годовъ, человѣкъ, въ которомъ она сосредоточивалась,
литераторъ, дававшіИ направленіе главнымъ ея Ф а зи са м ъ , Висаріонъ Григорьевичъ Бѣлннскій, готовился къ преждеврсмснной кончинѣ. Ходъ болѣзни былъ разсчитанъ и не оставлялъ мѣста надеждѣ. Силы человѣческія слабѣли, но неслабѣлн съішми любовь
къ искусствѵ, жажда истины, дружелюбіе къ начннающимъ дѣятелямъ. (В ъ э то время, по нринципу с.воемѵ, критика намн разбираемая, была прямымъ воплощеніемъ новой сантимрнтальной диI дактикн, )но ошибется тотъ, кто подумаетъ, что этотъ пршщппъ,
такъ безплодный въ художественномъ отношенін, прилѣнялся къ
дѣлу во всей его узкости. ГІрн самомъ безплодномъ принцинѣ иайдется мѣсто для проявленія свѣтлыхъ началъ, если душа критика
пзящна и благородна.Шъ молкнхъ замѣткахъ, въ изустныхъ бесѣдахъ, въ отдѣлыіыхъ страницахъ горѣлъ священнымъ, послѣдннмъ
свѣтомъ огонь души, предназначенной на все прекрасное. Заблужденія новыхъ бельлетристовъ, считавиінхъ, что дѣльная современная идея, заложенная въ оспованіе вещн, избавляетъ новѣствователя отъ обязанности быть художннкомъ, встрѣчали и тогда безпристрастное охужденіе. Робость другихъ пнсателей, не смѣвшнхъ
вступать изъ узкихъ теорій, гіроповѣдуеш>іхъ самой крптикою, не
находила защиты въ ея представитсляхъ.|Какъ въ старыхъ, такъ
н въ иныхъ недавнихъ своихъ заблужденіяхъ эти представители
сознавались самн, съ очаровательной откровенностью юности. Ннкто не вызывалъ нхъ натакое сознаніе, ннкто изъ насъ не смѣлъ
бы поднять своего голоса въ ту пору неопытностіі, но прнзнапіе
ирнходило само собою, въ мннуты оживленной бесѣды, въ отрадный часъ отдыха отъ неотступной болѣзни
Думая обо всемъ этомъ, тщательно приномипая все наміі слышанное н подмѣченное, мы рѣшаемся высказать всю мысль нашу
о томъ, что совершила бы критика Гоголевскаго иеріода, еслибы
Небѵ ѵгодно было продлить годы ея главныхъ представителей. Она
не могла долго идти по дпдактически-сантиментальной дорогѣ, ся
послѣднее нрпстрастіе къ этому пути кажется намъ не признакомъ

несокрушнмаго убѣжденія, а тѣмъ временнымъ упорствомъ, съ какимъ истинію-страстныя натуры нрилѣпляются къ воззрѣнія.мъ,
ѵже близящимся къ своему ѵпадку. Въ воздухѣ уже ходили признаки, изобличавшіе скорое паденіе эстетической дидактики въ
Германін и во Франціи; голосъ проктическнхъ великобританскихъ
мыслителей дѣлался слышнѣе. въ новой псторіи европейскихъ государствъ уже пачинались событія, имѣвшія разоблачпть свѣтѵ
всю несостоятслыюсть новыхъ общественныхъ, ф ііл о с о ф с к и х ъ и
лнтературных'1. теорій. Того великаго крнзиса, который мгновепно
низвергнулъ Французскѵю и нео-германскую дидактику, нс дождалась наша крнтика Гоголевскаго періода. Номожноли думать, что
паденіе школъ, ею признаваемыхъ, что всеобщее посмѣяніе, возбужденное въ образованномъ мірѣ слабостью и нестоятельностью
школъ этихъ, прошло бы безъ цѣлебнаго результата для вашей
критики? Мы твердо вѣрпмъ, что нѣтъ. Мы очень хорошо знаемъ,
что не безъ тяжслой внутренией борьбы, небезъ упорныхъ усилій
заіцитпть пезащитпмое, наша критика сороковыхъ годовъ измѣнила бы часть своихъ главныхъ принципоііъ. Мы ѵвѣрены, что
она осталась бы долго вѣрна навшему знамени, что униженіе и
безсиліе ея бывшнхъ вожатаевъ, было бы на время однимъ возбужденіемъ для рыцарскаго духа, какимъ была она вся проникнѵта.
Иначе и быть не можетъ: людн снльные н страстные но натѵрѣ
не скоро разстаются съ своими понятіями, всякій новый шагъ къ
уразѵмѣнію нстины иокунаютъ они кровью собственнаго благороднаго сердца. Но тѣмъ нрочиѣе п твсрже поселяется въ нихъ исгина, добытая такъ горестно и трудно. Человѣкъ долженъ мѣнять
свои ѵбѣжденія, когда его внѵтреннсс сознаніе проникнуто новыми
истинами, безъ этой способиостн онъ будетъ унорнымъ Фанатикомъ, безъ нея онъ можетъ быть хорошимъ человѣкомъ партіи,
но никакъ не мыслителемъ, иризваннымъ на то, чтобъ рѵководнть
словесностью своей родины\Вѣчно чтить обязаны мы людсй, честно
восприннмающихъ нравду, съ какой бы стороны она не прнходила,
но воспрннимающихъ ее трудно и медленно, воспрннимающнхъ ее
по временамъ, какъ суровую необходимость. Критнка сороковыхъ
годовъ иначе не воспринимала того, что ей казалось нстиною: въ
томъ насъ убѣждаетъ и ея страстность, и ея безкорыстныя стремленія, н та драгоцѣнная сиособность видѣть с в о іі ошибки, на которую мы ѵже не разъ указывалп.
Будемъ же продолжать дѣло критики, предшествовавшей нашему періодѵ, по возможности стараясь поучаться ея благими сторонами и чистосердечно отрекаясь отъ той части ея дѣятелыюсти,

,

>

которая кажется налъ плоломъ заблужденій. Не станемъ смѣшивать личныхъ наишхъ стремленій съ пнтсрссомъ вссго дѣла, іі
увлекаясь симплтіею къ личностямъ прежнихъ б.іагородпыхъ дѣятелей, смотрѣть на нх-і> сиабыя стороны безъ откровенностн. Этп
слабыя сгороны были зиачіггелыіы и пршісслн вредъ значнте.іьный,
ііоо пронсходнлн отъ людей песлабыхъ, огъ лодей стоющнхъ своего авторптета. Доснхъ норъ новая сантилентальная дидактика, въ
ея примѣненіи къ литературнымъ вопросамъ, — дидактика вконецъ разрушенная во Франціи н ііъ Германіи, еіце гнѣздится въ
иѣкоторыхъ частиостяхъ нашсй критнки. Доснхъ поръ сще нные
])усскіо ішсатели высокаго таланта не разорвалп всѣхъ связсй съ
^нсю, п признавая своп лнчныя симпатіи за вѣрность какимъ-то воображаемымъ тсоріямъ, пе рѣшаются дать себѣ по.іной воли на
безкорыстное служеніе искусству чпстому. До сихъ поръ сще элементъ творящій и прнмііряющій, элементъ тоН тернилостіі мнѣній,
который соедііняетъ въ одну нспоколобнмую групііу всѣхъ дѣягелей истинно-нредапныхъ дѣ.іѵ родной словесности — этотъ злементъ, говоримъ мы, еще досихъ поръ не сжился съ наиіей критикой. Разпіівоть его мы должпы всѣми силамн и всѣми средствами
нашими. Уничтожать старыя теоріи, ведущія къ нетерпимостіі,
сбрасывать съдороги всѣ нреграды къ-единодушной дѣятслыюстн
всѣхъ нросвѣщснныхъ литераторовъ на благо родноіі словеснос ти __ вотъ чго должпы мы поставнть ссбѣ вѣчною п лостоянною
цѣлью.
ІІо мѣрѣ силъ и способиостей, нроводя крипіческія теорш,
намъ кажущіяся неопровержимыміі, мы пе намѣрены, въ критикѣ
жѵрнала нашего, установить одииъ только нашъ голосъ, однѣ тольио убѣжденія, намъ кажуіціеся истшіными. Ио именамъ новыхъ
сотрудниковь нашихъ, читатель можетъ видѣть, что въ журиалѣ
онъ не встрѣтнтъ постояннаго крптическаго унііссона, всегда ведущаго къ исключителыюсти воззрѣнй. ІІо правѵ редакціи, она
предоставляетт. себѣ большую часть критпческихъ стагей, ііо д н іі сывая ихъ одіюй и той же ііодннсью и отвѣчан за нихъ какъ за
поліюе нроявленіе свонхъ эстетііческихч. понятій. Но однилн подобиаго рода статьями критическая дѣятелыюсть «Библіотеки для
Чтенія» ограничиваться нс бѵдстъ. .'Інтераторы, не во всемь сходящіеся съ паміі н даже прямо протпворѣчащіе наіиемѵ воззрѣнію
иа литературу, могѵгь смѣло разсчнтывать на радѵшный пріемъ
своихъ статей, своихъ воззрѣній, осіювателыю и прилично высказанпыхъ. За каждую крптическую статью, не подписанную редакціею, за истины иліі заблуждѳнія, въ ней значѵщіеся, отвѣчаетъ

нередъ пѵбліікой самъ ея авторь. ІЗъ нашъ жѵрналъ не могѵтъ
быть допуіцеиы лишь одни лица, іштающія явное іісрасположеніе
къ дѣлу всѣмъ намъ родной н любсзной словесности; къ чести
рѵсской литературы надо прибавить, что подобныхъ литераторовъ
въ ней теперь иемного.
Заключая этюдъ нашъ, неполпый, и въ иѣкоторыхъ мѣстахь
можстъ быть не совсѣмъ ясный, мы должны сказать хотя нѣсколько словъ еіце объ одномъ условіи, безъ котораі о пе будстъ сушсгтвовать дѣятелыюсть нашп. Это ѵсловіе есть пнчто нное, какъ великая критнческая осторожность въ ііз.юженіи и- примѣнеіііи пдеіі.
составляюіцихъ основу всгІ;хъ иашихъ литературныхъ воззрѣнігі.
Тороплпвость оцѣнокъ, быстрота выводовъ — это лучшес средство
ошпбаться и дѣлать иодрывъ своему кредиту, отъ иихъ страда.іа
нс одна критика во всемъ свѣтѣ, отъ нихъ и иаша критика сороковыхъ годовъ виала въболыпѵю часть своихъ ошибокъ. Времеші
нередъ нами много, и то, чего нс дастъ лптсратурѣ наша критическая дѣятсльность, будетъ въ свое время выполнено нашими
журнальными наслѣдниками. Изъ пегороііливости, про которѵю говоріімъ мы, исходятъ для насъ двѣ задачи, равпо для насъ важныя. Мы будемъ провѣрять оцѣнки н приговоры критики на.чъ
нрсдшсствовавшей, съ ііолной незавпсимостью воззрѣнія, мы станемъ- обсѵживать съ нашсй неторопливой точки зрѣиія всѣ новыя
идеи ио частн крнтики, имѣющія возникнуть какъ въ рѵсской, такъ
и въ иноземной словесности. Увлекаться новнзной повыхъ тсорій,
ѵнижать настоящихъ лнтерагурныхъ дѣятелей, по поводу иовыхъ
дѣятелсй, которые ненремѣнно будутъ являться съ каждымъ год0>П))— мы никогда не бѵдсмъ. Мы слишкомъ много видалн геніевъ.
окаичивавшихъ весьма иечалыю свою блнстагелыю начатѵю сла„ Ѵ) _ при насъ утасли Впкторъ Гюго и Гейне, Жоржъ Сандъ п
Ламартинъ, Гсрвегъ и Фрейлигратъ, не считая сотни историковъ,
экономпстовт., ф ііл о с о ф о в ъ , которыхъ офсмерное сѵществованіе иачалось и кончилось въ наше время. Были н въ нашей литературѣ
свои звѣзды первой величііны, которыхъ нынче не ѵвидіішь на литературномъ горизонтѣ съ помощью лучшаго телескоиа. Иамъ кажется, что врсмя увлеченія какъ новыми геніями, такъ и иовизною
мимолетныхъ эстетическихъ теорій прошло безвозвратно. Мы будемъ соразмѣрны въ нашихъ восторгахъ и въ нашихъ охужденіяхъ, дабы не впасть въту несоразмѣрность паооса съ иредметомъ,
его возбѵдившимъ, несоразмѣрность, которую мы опредѣлили сло
вомъ сантгшенталъностъ. Мы бѵдемъ трѵдиться много— но осмотрительно, ирн каждомъ нзлпшиемъ стремленіи ѵвлекаться, при
Т. VII.

^®

каждомъ появленіи какой-нибудь блистательной, но ещс нс утвердившейся критической теоріи, повторяя великое слово величайшаго
мыслителя, выставленное эішграФОмъ всего наиіего нзданіп: Окпе
Н а з і, оіте В а з і (безъ торопливости, безъ отдыха ).
1856.
XI.
« ВО ЕН Н Ы Е РЛ ЗС К А ЗЫ Г Р А Ф Л Л. Н. ТОЛСТОГО». С ІІВ . 1 8 5 6 .
« Г У Б Е Р Н С К ІЕ О Ч ЕРК П », Н. Щ ЕДРИ НА. («РУ С С К ІЙ В Ѣ С Т Ш ІК Ъ « ,

1 8 5 6 , № № 1 6 н 1 8 .)
Во всѣхъ литературныхъ и во всѣхъ новыхъ лнтературиыхъ
ноколѣніяхъ (пока эти поволѣнія не состарплись), бываегъ замѣтна рутина особаго рода, которую всего прилнчнѣе назвать рутииоГі заііосчивостп Мы всѣ видали, п у насъ, іі въ Германіи, и во
Франціи, цѣлые кружки писателей и цѣнителей, положительно
убѣжденныхъ въ томъ, что ими одними двнжится вся словесность
ііхъ роднны, что передъ ихъ дѣятельностью меркнетъ дѣятельность прсдыдѵшихъ иеріодовъ словесности, что слѣдующимъ литератѵрнымъ поколѣніямъ не остается почти иикакого дѣла и никакой заботы, кромѣ подражанія ихъ трудѵ и какого-то вассальства къ ихъ убѣжденіямъ. Въ заносчивости подобнаго рода есть
своя частица искренности, довольно милой. Давно ли Викторъ
Гюго п его. поклонники хотѣли пересоздать драматическое искусство всего міра, давно ли Гервегъ съ своими друзьями оиолчался
противъ старыхъ авторитеговъ Германіи, давно ли Жоржъ-Сандъ
мечталъ ни болѣе, ни менѣе какъ о пересозданіп всего общественнаго. устройства? Издѣваться надъ такими ироявленіями заносчивости невозможно, особенно въ то время, когда ихъ врсмя прошло
окончательно. Кто-то сказалъ, что ничто не можетъ быть нривлекательнѣе- юнаго писателя, бродяіцаго по ІІарнассу съ горделнвоподнятымъ носомъ и несокрушимою вѣрою въ свое великое значеніе. Дѣйствительно, иокуда молодость іі заносчивость выходятъ
изъ пскренияго сердца, ими стоитъ любоваться, съ ними нельзя
обходнться жсстоко 11 холодио. ІІо бываетъ другая пора, пора обветшалостн и рутины, весьма часто смѣняющая собой нерюдъ
искренней юпости въ ѵбѣжденіяхъ. Въ эгѵ пору цѣнители начииаютъ бреднть устарѣлой новнзной и впдимо клониться къ исключительности въ теоріяхъ. Остановясь иа одномъ извѣстномъ
ііунктѣ, оіш не хотятъ глядѣть ни внередь, ни назадъ, иаскоро

создаютъ ссбѣ нѣсісолько авторнтстовъ по сердцѵ н, громко хваля
новое поколѣніе, не даютъ дорогп иоколѣнію, непосредствснно за
ннмн слѣдуюіцемѵ. Тутъ ѵжь заносчнвость ведетъ къ рутинѣ н
ничтожеству.
ГІодобнаго рода вредные элементы отчастн еще гнѣздятся въ
нашпхъ литератѵрныхъ кругахъ, а отчасти и въ двпгателяхъ новѣйіией словесностн. ІІѢ п . сомнѣнія ві. томъ, что послѣ Пушкииа
и Гоголя рѵсская литература представила много молодыхъ и сильныхъ писателей, достойныхъ великаго уважеиія, какъ за пхъ дарованіе, гакъ п за направленіе. Эти .людн сдѣлалп весьма миого
для сближенія словесностн съ дѣйствнтсльностью рѵсской жпзии,
разъяснили намъ поэзію вседнсвпаго быта нашего, съ успѣхомъ
коснѵлпсь многихъ сторонъ простого міра, по мѣрѣ силъ своихъ
ііодходилп и къ быту русскаго чнновника, и рѵсскаго иосоляншіа,
II рѵсскаго иомѣщика, и русскаго художника, и русскаго учонаго.
Твердо дсржась за правду въ искусствѣ, они служилп ей съ
нскренностью и за то награждены были общнмъ сочувствіемъ. Прпвѣтлнво н радушио встрѣчалп онн всѣхъ новыхъ товарпщей по
искусствѵ; отдавалн справедливость начпнаюіцимъ талантамъ, съ
благородной терппмостыо относились іп. талаитамъ предшествующихъ иеріодовъ лнтерагуры. Съ гордостью можемъ сказать, что
иоведеніе лѵчшихъ представнтслей новѣйшей рѵсской словесности
представляетъ иоучительный примѣръ плучшее подтверждеиіе той
истины, что ипо.шѣ даровитые люди всегда бѵдутъ хорошимн
людьмн и въ житейскихъ н въ дѣловыхъ отношеніяхъ. Но однн
лучшіе дѣятели словссности не составляюгъ еще всего круга людей, мнѣнія которыхъ пмѣютъ вліяніе на лнтератѵрные вопросы.
Въ срсднихъ слояхъ новой с.ювесностн, не слпшкомъ близкихъ
къ главному цеіітрѵ лнтературиой дѣятельностн, но и не совсѣмъ
отъ него отдаленныхъ, росли и процвѣталп воззрѣнія, отъ которыхъ почти каждый пзъ первыхь дѣятелей иашего періода огка, зался бы безъ всякаго колебанія. Въ этихъ с.юяхъ жила рутина
заносчивостн, рутина тѣмъ болѣе опасная, что оиа всртѣлась на
поклоиеніи и лести новому поколѣнію инсателей. Ио этой рутпнѣ — русская литератѵра нача.іась лншь съ Гоголя. Новѣйшіе
дѣятели ввели искусство на практическій путь, далн ему вѣковѣч^ііос иаправленіе,')— н мало того, — въ своихъ трудахъ изчерпали весь современный бытъ русскаго общества. Ііхъ трудъ, есть
трудъ капиталыіый и вссобъемлющій, за которымі. могутъ идтп
лишь одни перііФразы, ам плііФ нкаціп н донолненія. Намъ знакома
вся Россія, мы знаемъ бытъ п нравы всѣхъ классовъ рѵсскаго
16*

общества, н теперь смѣло ложемъ браться за обобщепія п глубокія теоріп. Теперь мы можемъ пполнѣ отдаться современности и
важнымъ общимъ попросамъ, нбо приготовительный трудъ конченъ,__ лпгератѵра сдѣлала свое дѣло, возсоздала бытъ русскаго
общества во всѣхъ его подробностяхъ.
Рсзѵльтагомъ подобнаго скороспѣлаго воззрѣнія, былн два
Ф а л ы и п п ы х ъ взгляда — н па русское общество, и на даровитыхъ
лнтераторовъ, его пзображавіііихъ, включая въ нхъ чпсло н I оголя. Любнтеіи рѵтины, сами ие знап Россін н не сближаясь іш
сч. одиимъ пзъ многочислеппыхъ слоевъ нашсго общестпа, стали
глядѣть на свое отечество черезъ кнпгн, нриніімая часть за цѣлое
и такпмъ образомъ составляя себѣ ложныя понятія и о цѣломъ н
о его частностяхъ. На днѣ дуиш этихъ рѵтішныхъ цѣнителей спдятъ мыслп такого рода: Гоголь изучилъ весь рѵсскій чиновный
Оытъ; послѣ Тургенеіза н Григоровпча мы зпаемъ русскаго крестьяннна, какъ нельзя лучше. Такой-то поэтъ коснулся всѣхъ стороіп> помѣщичьяго быта, и намъ нечего прибавлять къ его онисапіямъ. Воеішой жизни у насъ касалнсь рѣдко, но н она схвачена въ Максимѣ Максимычѣ, Иечорннѣ, Грушницкомъ, іі еще въ
нѣсколькпхъ повѣстячъ, гдѣ яв.іяются усатые кавалеры съ самодоволыюй осанкой и лолодцоватыми нріемами. Послѣ этого кто же
смѣетъ ѵтверждать, что наша лнтература еще далека отъ возсозданія всей русской жизин, отъ полиаго іі отчетлнваго знанія всего
русскаго обіцества? Взгляните на нашу текущѵю словесность. «Боже мой, да чего только у меия нѣтъ!» можетъ сказать она вмѣсгѣ
съ Гоголевскимъ Иваномъ Нваиычемъ. «Чего у м с іія иѣтъ!» даже
должиа сказать наша молодая словесность всякому скеитнческому
человѣку. Это лн не всесторонность, это ли не нолное знакомство
съ практической стороиой міра съ дѣйствнтельностью и правдой
рѵсскаго общества? Перечтпте одии тины русскпхъ оарь, номЬщиковъ, офнцеровъ, поселянъ. чиновнпковъ, тмпы, возсозданные
наішімн хѵдожшіками! Подумайте только объ этомъ — произнесите одни пмена Дмѵхановсьаго, Акакія Акакіевича, Чичнкова, Грѵшницкаго, Пирогова, Чаргокуцкаго, Бирюка, Калпныча, Петра ІІваныча, Ивана Савича, Антона-Горемыкп, Лапши, Голядкнна н такъ
далѣе. Языкъ ваіиъ утомнтся отъ одііихъ названій, а вы еще
смѣете ѵтверждать, чго наша литература еиіе немного сдѣлала по
части знаііія рѵсскаго общсства! Илп вы считаете іііічтожны.чи
людьми Гоголя,' Лермонтова, Некрасова, Гоичарова, Тургенева,
Григоровнча п ихъ товарнщей?
Нѣтъ, госиода нредставители литератѵрной самонадѣянностн,—

можемъ мы отвѣчать на это, — мы сами, н можстъ быть лучше
васъ, зиаемъ всю обширность заслуги, которую сдѣлали для литературы рѵсскіе писатели послѣдпяго періода. Можетъ быть мы
глубжс васъ чтимъ имена Лермонтова и Гоголя, можетъ быгь мы
сами прочнѣе и горячѣе васъ ирнвязаны къ товариіцамъ нашимъ,
нынѣ живѴщимъ н честно трудящимся. Но, ѵважая ихъ дѣятель
ность, радѵясь за ихъ дѣла и воззрѣпія иа нскусство, мы никакъ
не считаемъ ихъ непогрѣшимыми н всестороннимн представителями рѵсскаго міра. Сближеніе поэзін съ дѣйствнте.іыностью у насъ
еще не совершено, а только-что начипается. Сильнѣйнііе дѣятели
нашего поколѣнія, ііачііная отъ Гоголя н кончая Некрасовымъ,
считая отъ Бѣлмнскаго п заключая Тургеневымъ, разработали
лишь одннъ нсбо.іыпой уголокъ неизмѣримаго русскаго поля, того
поля, падъ которымъ бѵдетъ въ потѣ лнца трудиться цѣлый рядъ
будущихъ поколѣній, на славѵ Россіи н искусству русскомѵ. Еще
у насъ весьма велико разъедннеіііе литературы съ вседпсвнымъ
бытомъ русскаго человѣка, еще всѣ слои нашсго общества изучены русскими художннкамн лншь повсрхностно, още для насъ не
пришло время пышныхъ тсорій н хитрыхъ обобщеній, еще мы сами худо знаемъ русскѵю землю и русскаго человѣка, еще всѣ
описанія п всѣ типы вамп иоііменоваііные, досгойны назнаться ничѣмъ ннымъ, какъ первыин буквами бѵдущей азбуки, первычи
основнымн камнями предстоящей великой постройкн. Если вы
иыѣете слабость думать, что вся служаіцая Россія изчерпапа въ
Акакіѣ Акакіевнчѣ н Дмѵхановскомъ, — вы грѣшите, какъ рсбят і іш к и
н ноказываете свою иеспособпості. понимать Гоголя. Если
і і ы думаеге, что всѣ сельскіе люди схвачены въ Бирюкѣ н Антонѣ,
ны вредитс и Тургеневу и Григоровичу, ибо никакой поэтъ не
будетъ радоваться узкости.понятій въ своемъ поклонннкѣ.
Мы должны признаться, что за нослѣдніе шесть или ссмь лѣтъ
ноявлеиіе каждаго новаго таланта въ русской литературѣ наводило насъ на мысли, однородныя съ вышепропіісаниымн. Когда
Островскій могущественно н всесторонно представнлъ намъ цѣлый
рядъ новыхъ н нетроиутыхъ типовъ, когда Писемскій взялся за
простонародиую жнзнь, создалъ Петра н Питерщика; когда иокойный Кокоревъ явнлся съ своимъ «Савушкой» н г. С. Аксаковъ, въ
своихъ «Воспоминаніяхъ», начерталъ намъ картины русскаго помѣщичьяго быта, новыя до мельчайшей подробности, мы ѵразумѣли
всѣмъ сердцсмъ и всей головою. до какой степени узки и самопадѣяниы всѣ возгласы о нашей опытности, о нашей литератѵрной
ирактичности, о твердоыъ грунтѣ, на которомъ стоитъ наша сло-

весиость, о безконечномъ нашемъ проникнооеніи вт. глубіімѵ рѵсской дѣйс.твнтельности. II намъ стало какъ нбльзя понятнѣс отУ вращеніе(рутннныхъ цѣнителей Ѵ;ъ именамъ гг. Островсиаго, Аксакова, Писемскаго, накоиецъ граФа Толстого, и хі. младшаго, но
не слабѣйшаго товарища, іііе Іазі поі Ісазі, какъ говорнтъ Шекспиръ въ своей драмѣ. Въ то время, когда всѣ первьіе нашп писателн радостио привѣтствоваліі успѣхъ новыхъ сверсгннковъ,
сб.іижались съ пііми, хва.інли дѣло нміі сдѣланное, (въ среднихъ
слояхъ лнтературы, о когорыхъ мы упомііна.іи,^)хвала проіізносилась неохотно и часто смѣнялась хулою. Еслибъ авторптетъ первыхъ дѣятелей ію обуздывалъ и не держалъ въ страхѣ многнхъ
задорныхъ рутинёровъ, мы бы прочлп въ лучшихъ нашнхъ журналахъ не одннъ жолчный диФіірамбъ противъ Островскаго, Толстого п ІІнсемскаго. Тѣмъ болѣе чести старіинмъ лптераторамъза
ихъ сочувствіе ко всему молодому п свѣжемѵ, т ѣ м ъ болѣе стыда
для цѣнителей, не умѣіоіцпхъ ионимать молодыхъ н свѣжихъ дѣятелей въ словесностн.
Въ началѣ настоящей стагыі нашей нами названы два пропзпеденія, вполнѣ подтверждающія только-что оысказанное нами за( ключеніе о томъ, сколько новыхъ и почти нстронутыхъ источниі
ковъ поэзіп заключается въ ежедневномъ русскомъ бытѵ, еслн онъ
будетъ оцѣненъ н разработанъ людьми, поніімающими д ііл о . «Военные Разсказы» граФа Толстого (о которомъ мы говорили недавно
н будемъ говорнть еще но поводѵ его другой книги «Дѣтство» н
аОтрочество») н «Губернскіе Очерки» г. Щедрнна, только-что на(
печатанпые въ«Русскомъ Вѣстникѣ», во всѣхъ отношеніяхъ должны
I быть признаны замѣчателыіыми литератѵрнымн явленіями. II въ
тѣхъ н въ дрѵгнхъ разсказахъ, не смотря на то, что нхъ нельзя
сравиивать въ хѵдожественномъ отношаніп, видно то, что тепсрь
намъ особенно нужно н драгоцѣнно —утрудъ людей основателъно
знаю щ ихь тотъ міръг который гт и ш о б рсіж ает ся^ \\т \т ъ ве/ ликой поэтнческой силы граФа 'Голстого, въ немъ, какъ въ воен1 номъ разскащпкѣ, иамъ дорогъ настояіцій русскій военный человѣкъ, знающій и оФііцера н солдата. Въ г . Щедринѣ цѣнимъ мы
не столько оригинальность его разсказа, не столыю задатокъ будущнхъ литературныхъ его достоннствъ, сколько его глѵбокое знаніе чнновнаго провинціальнаго быта, знаніе практическое, и, смѣемъ
надѣяться, всестороннее. Взглянувъ на обоихъ пнсателей съ этой
особлнвой точки зрѣнія, мы тотчасъ же разпознаемъ заслуги, имн
сдѣланныя.ГОба они, опираясь на прочное знаніе своего д ѣ л а , не
только взглянули Ііа бытъ, ііміі пзображенный, съ совершенно са-

мостоятелыюй стороны, но н возсоздалн его, по м ѣ р ѣ свонхъ силъ,
рядомъ сцепъ п типовъ истипно іювыхъу ІІосмотрпмъ теперь, что
пмснно каждый пзъдвухъ иазванныхъ литераторовъ совсршплъ
по своей части, и на сколько каждый изъ нихъ обогатнлъ себл
черезъ основателыюс, честное, совѣстливое изученіе русской дѣйствителыюстн. 0 гр аФ ѣ Толстомъ на этотъ разъ мы не бѵдемъ
говориті. съ подробностыо, потому-что за два мѣсяца назадъ уже
охарактернзовали его достоннства, какъ военнаго разскащика. Вся
чг.тающая публика оцѣннла сго талантъ и мы не счнтаемъ нѵжнымъ распрсстраняться о томъ, что хорошо знасгъ сама публпкп.
/ ІІо можетъ быть еще немногіе изъ читателей отдають себѣ полш.ій отчетъ въ томъ, какой огромный шагъ сдѣланъ былъ графомъ Толстымъ, какъ живопіісцомъ военныхъ сценъ, но нзученію
іѣйствителыюй н вссдневіюй жнзнц войцпаго руссіюго челов ѣ к а ^
До с ііх ъ поръ междѵ нашими литераторамп было весьма мало настоящихъ военныхъ людей, обстоятсльство чрезвычайно невыгодное въ томъ отношеніи, что нравы н бытъ военнаго сословія, столь
м н о г о ч и с л е н н а г о въ Россін, ѵскользали отъ пера нашихъ писателей по ихъ малому знакомствѵ съ этимъ нравомъ и бытомъ.
Сколько ни читай книгъ, сколыю ни встрѣчай оФ ііисровъ въ гостиіюй, Сіюлько ІІІІ глядн на казармы н н а с о л д а т ъ в о в р е м я ѵ ч е н ь я ,
военной жизнй (точно также, какъ и всякой дрѵгой жпзнн) не^
узнаешь изъ такнхъ праздныхъ наблюденій.ІД^рмонтовъ, спмі. слу->
жившій О Ф іш с р о м ъ и бывавшій-недъ^улями, сдѣлалъ многое, но
мы лишились этого чсловікй-г-в^ва успѣвъ насладнться его первыми созданіями. Послѣ Лермонтова пришло время рутины, ничѣмъ не оііравдываемоп и ничѣмъ неизвиняемой. Обыкновенно
людп, мало знающіе н хѵдо изучившіе свой предметъ, силятсяпрпкрыть скудость свою обобщеніями п хнтрыми-выводамп, въ которыхъ бываетъ все, кромѣ истины н дѣйствительностп. По нричинѣ
малаго ?н-чрія л страсти -кл. обобщ«ніямѵд»аша литература, со времени Грушницкаго н Максима Максимыча, до появленія разсказові.
г р а Ф а Толстого, относилась къ русской военной жизни ст. величавостью долговязаго младенца, нахватавшагося верховъ по книжкамъ п силящагося судить о предметахъ, ему вовсе не знакомыхъ.
Бытъ русскаго воина, его ннтересы п подвигн, его достоинства н
слабости, его возвышенныя н темныя стороны — все это было незнако.мо рѣдкимъ нзъ нашнхъ пнсателей, изрѣдка выводипшихъ
военнаго человѣка въ свонхъ разсказахъ. Такіе піісатели дѣйствовали двумя путями: или жили на счетъ Лермонтова, передѣлывая
его типы на свой ладъ, или, что еще хуже, не зная ни военнаго

быта нн воснныхъ людей., составлялн военнаго человѣка, подобно
нѣмцу-іфитику, рмсовавиісму всрблюдовь не съ натуры, но изъ
^пкровснной глубины г.вппо самосознанія. Но сокровенная глубина
'^'самосознанія вела лишь къ пустой дидактикѣ и караюгцему ю.мору,
но каравшему ровно никого и ничего на свѣтѣ. Подъ вліяніемъ
этой скудостп и развелнсь въ нашихъ романахъ нигдѣ несуществующіе тины і\аенныхъ-юайщей^нс щщмѣнно усатыхъ и самодовольныхъ, комическихъ безъ комизма, очертаниыхъ безъ зпанія
дѣла. Старосвѣтскіе литераторы въ оФіщерѣ изображали непремѣнно красавца п ѵдальца, перваго любовника, Вельскаго или Лидина; повѣствователи новаго поколѣнія бросались въ противоположиую крайность. Каждый рисовалъ не съ натуры, а отъ себя,
по мастерсколу выраженію Брю.ілова, и эта рисовка отъ себя иропсходпла отъ того, что изъ хѵдожниковъ нпкто пеизучалъ натуры,
а бродилъ въ сумракѣ своего сокровеннаго самосознанія. Намъ
говорятъ, что военные люди вссгда щекотливы на сатнру, и что
это обстоятельство связывало руки у нравоопнсателей, но мы
гмѣемъ сказать, что, по странпой игрѣ случая, эта дѣйствителыіая
нли воображаемая щекотливость прпнесла пользу словесности, изОавпвъ ее отъ цѣлаго ряда нелѣпыхъ создаиій, цѣлой сотни ложныхъ тнповъ. Ііто изъ новыхъ писатслей, послѣ Лермонтова и отчасти Гоголя, могъ знать и описывать военнаго русскаго человѣка?
Кто пзъ нихъ могъ бы сочинить хотя одну страиицу изъ «Набѣга»
и «Рѵбки Лѣса»? А между тѣмъ поползновсніе писать военныя
сцсны было ѵ многихъ, только сцены эти писались бы отъ себя,
нзі» сокровенной глубпны литераторскаго самосозпанія. Нѣтъ, мы
отъ душн радуемся, что такихъ сцспъ у насъ писалось иемвого.
Въ такомъ отношеніп находилась литература паша къ военному
быту, когда граФ Ъ Толстой сталъ печатать своп военпые разсказы,
нынѣ собранные въ одну книгу, и уже получившіе въ этомъ новомъ видѣ весь уснѣхъ, какой мы имъ предсказывалн. ГІервымт»
ноявнлся «Набѣгъ», разсказецъ хорошенькій и какъ будто набро!
санный съ небрежностью, но разсказецъ до такой стененн нсполненный поэзіп воснной жизнн, что многіе знатокп литсратуры, наслаждаясь поэзіей «Набѣга», почти не отдали справедливости другимъ сторонамъ произведенія. Дѣйствнтелыю, въ «Набѣгѣ» есть
что-то особенно опьяняющее, волнующее душу н не дающее возможности остановіггься на прозаической, вседнепной сторонѣ разсказа. Эта картина выступлепія войскъ, приготовленій къ бою, ночлеговъ подъ открытымъ небомъ, ощущеній подъ первыми пулями,
,і;артина смертн н весслостп, рыцарства и беззаботности, удальства

н уиылыхъ минутъ иослѣ набѣга, бы.іа дѣйствителыю плѣиительна,
но не менѣе плѣнительны и вѣрны были лица военныхъ .іюдей,
выведенныхъ въ набѣгѣ. Розенкранца и капитана Хлопова еще не
бывало въ нашей новѣствователыіой литературѣ. Съ появленіемъ
«Рубки Лѣса» слава образцоваго восннаго разскащика, окончателыю утвердилась за граФОмъ Толстымъ, въ то же самое время
печатавшимъ свои «Очсркіі Севастопо.ія». Сильный талантъ, наблюдатель іі мастеръ, военный человѣкъ, истинный воинъ по служоѣ
и прнзванію, — сказалисг. читателю самому недальновидиому. Намъ,
пищущимъ людямъ, стало радостно думать, что одинъ изъ наіпихъ
талаитливѣйшпхъ сверстншювъ присѵтствуетъ съ русскимн войсками на сценѣ дивныхъ севастонольскихъ подвпговъ, не только
въ качествѣ зрптеля н живопнсца, но въ качествѣ иастоящаго
воина, до тонкостп знающаго воениыхъ людей н воснный бытъ,
воеішыя радости н горести военнаго званія. Русская литература
не могла имѣть въ стѣнахъ Сспастополя лучшаго и надежнѣйшаго
иредсгакііте.ія. II когда осада кончнлась, и когда авторъ «Рубки
Лѣса» вернулся къ намъ нс только цѣлый и здоровый, но еще съ
«Севастопо.іемъ въ Августѣ» для декабрьской кнпжки «Совремснннка», онъ былъ встрѣченъ въ іМосквѣ іі ІІетербургѣ, какъ одинъ
изъ первыхъ русікнхъ писателей и чуть ли не едииственный знатокъ поэзін военнаго быта. Рукопись, имъ прнвезснная, не обманула ожнданій нашнхъ, и послѣдній очеркъ Севастополя вышелъ
едва лн не лучше двухъ первыхъ. ІІослѣ братьевъ Козельцовыхъ,
В.іапга, совѣстно вспомннть о воеиныхъ тнпахъ, когда-то выводимыхъ въ нашей литературѣ. Передъ знаніемъ дѣла совершенно
разрушплись всѣ Фантастнческі» понятія о военной жизни, такъ
какъ они описывались до снхъ поръ въ литератѵрѣ нашей. II что
до крайности поучителыю: Су граФ а Толстого, въ его разсказахъ
изъ военнаго быта, знаніе дѣ.іа всегда идетъ объ рукѵ съ несомнѣнной поэзіею. Тѵтъ-то н видна справсдливость стараго сравненія
поэзіи съ вѣковымъ и сильнымъ деревомъ. Чѣмъ глубже сндятъ
корни дерева, тѣмъ выше вздымается к ь небу его вершина. У наст.
многіе поэты думаютъ противное. Не давнш своей житейской опыт- _
ности нустить корень въ глубину родной почвы, оніі думаютъ, что
і і х ъ поэзія вознесется къ нсбу изъ глубины самосознанія іі грубыхъ дидактическихъ теорій. Не заложнвъ прочнаго Фундамента,
они уже придаютъ изукрашенный видъ крыиіѣ своей постройкн.
Оттого ихъ зданіе валится на бокъ, оттого ихъ дерево чахнетъ и
хирѣетъ и гиется кч» землѣ, а они томѵ радуются. Это великоенесчастіе дидактиковъ, утверждающнхъ намъ, что верхуіпка вѣкового

V

/■
(

дуба должна стлаться по землѣ, а не возноситься къ небу. Въ
землѣ долженъ сндѣть корень дерсва; еслп же оно не возноситъ
къ псбѵ свои всршнны, значитъ дерево нли гнило, пли еще очень
молодо.
Переходя отъ военныхъ разсказовъ Толстого къ «Губернскимъ
Очеркамъ» г. Щедрина, отъ офішеровъ къ чпновпикамъ, отъ военнаго быта къ бытѵ гражданскому, отъ шумныхъ полей сражснія
къ тпхому отдаленному городу, мы счнтаемъ нужнымъ прнвести
здѣсь одинъ совѣтъ сзра Вальтера Скотта начинающимъ литераторамъ его временп\Помннте, господа», — говорнлъ честный баронетъ своимъ младшнмъ товарищамъ, «помните, что литература
должна быть для насъ иосохомъ страиннка, а не костылелъ калѣііііугіюбпте нскѵсство, служите емѵ, — но не опирайтесыіа одно
искусство, не забывайте нмѣть въ жпзни какую-пнбудь практическѵю дѣятельность, кромѣ лнтератѵры». Сопѣтъ благороднаго писателя данъ былъ съ экономнческой цѣлью, пбо Скоттълотѣлъ
имъ показать недостаточность литературныхъ выгодъ для обезпеченія человѣка, — но въ немъ есть своя сторона болѣе возвышенная. Чтобъ пнсать о жизнп н людяхъ, надо знать н людей и жизнь
въ обычныхъ ея цроявленіяхъ. Чтобы описывать людей, которые
трудят?тгтяА'аііиі>, хозяйнпчаютъ, любятъ н добпваются всего хорошаго въ жизни, полезио самому трудиться н слѵжить и добиваться того, что въ жизии стоптъ труда съ усиліями. Положимъ,
что великому ноэту н сильномѵ писателю, въ періодѣ полной зрѣлости, нолезно отдаться мѵзамъ безъ изъятія; но нѣтъ сомнѣнія
въ томъ, что н такой силыіый человѣкъ, въ свон учеиическіе
годы (Ьеііфіігеп), обязанъ жпть жпзныо своихъ согражданъ и
дѣлить съ нн.ми труды нхъ вседневпаго быта. Съ кипгами, глѵбиной самосознанія н чужеземными тсоріями, не изучишь русскаго
воина, русскаго помѣщііка, русскаго чиновнпка н рѵсскаго земледѣльца. Даже входя въ крѵгъ этихъ людей дилетаитомъ и иразднымъ наблюдателемъ, пе ѵзнаешь ихъ жизіш, ихъ существованія
и характера. Можетъ быть, мы сліішкомъ взыскательны, по насъ
всегда огорчалъ, въ нашей литератѵрѣ, малѣйшій разладъ талантливаго ннсателя съ интересами или своего сословія, нли того быта , который имъ избранъ для своихъ пронзведеній. У насъ есть
хорошія книги, съ изображеніемъ быта чииовнаго, книги, въ которыхъ кишатъ промахи, пронсходящіе отъ незнанія законовъ,
административнаго порядка, судебныхъ дѣлъ іі такъ далѣе. У насъ
есть разсказы нзъ помѣннічьяго быта, поражающіе ошибками ио
хозяйственной части, ошибками самымн непростительнымн. При

•ітсніи іюдобиыхъ сочинеиій, памъ вссгда становится грѵстііо, точно такжс грустно, какъ нри видѣ всликой нсловкости, сдѣланной
дорогимъ намъ человѣкомъ. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, во время дсревеиской нрогулки, одинъ пзъ нашихъ талантлпвыхъ писателей, много сочннявшій о сельскомъ бытѣ, въ полѣ не разнозпалъ яч.меня и назваль сго рожью. Трѵдно иередать чувства, которыя иробудилпсь въ иасъ вслѣдствіе зтой ошибки, на первый
взглядъ скорѣс забавной, чѣмъ важной. А она показолась намъ
очеиь важна, и мы неволыю всиомнили слова сэра Вальтера: «нельзя онираться на одну литературу, какъ на костылъ. Нромѣ лптератѵры, необходимо имѣть въ жизин какую-ііибѵдь практнческую
дѣятельность.»
Можетъ быть, наши слова раздражатъ какого-нибѵдь Фразера, сумрачно сидящаго иесь свой вѣкъ въ одной квартирѣ одного н того же города, но воображающаго себя всевѣдущимъ но
части военнаго, чиновнаго и сельскаго быта; однако, отъ словъ
своихъ мы никогда не отступпмся. Поэзія, то-есть цвѣтъ жизни,
можетъ родпться только изъ растенія, прочно нѵстившаго свон
корнн въ роднѵю Ііочвѵ. А корни иашей словесности сндятъ еще
въ этой почвѣ весьма нсглубоко.^Но для Фантазій и утопій иозтъ
рожденъ на свѣтъ, а для сильнаго труда, сугубаго трѵда, нотому,
что этотъ трудъ двухсторонснъ. Для изученія быта, имъ избраннаго, онъ долженъ жить и трѵдиться въ этомъ бытѣ, сцѣнляться
съ нимъ всѣми Фибрами свосго сущесгвованія, любить его прн
всѣхъ его несовершенствахъ, даже отчасти быть нссовершсннымъ
съ нимъ вмѣстѣ. Поэтъ, котораго юность прошла въ нодвигахъ
воениаго ремесла, какъ у граФ а Толстого, въ строгомъ н дѣятельномъ помѣщичьемъ бытѵ, какъ у г. Аксакова, въ честной и энергнческой гражданской дѣятельности, какъ... какъ — хоть ѵ Маколея (бывшаго секретаря остъ-индскаго управленія н секретаря
военныхъ дѣлъ) — для насъ будетъ всегда особенно дорогъ, хотя
бы онъ написалъ менѣе, чѣмъ другой поэтъ, нмѣвшій болѣе свободнаго врсмени для главной задачи своей жизни. Для иоэта, въ
его ученическіе годы, полезнѣе ироизводить судебныя слѣдствія,
чѣмъ болтать въ гостиныхъ, смотрѣть за сельскими работами,
чѣмъ читать политическіе ііам Ф леты , командовать ротою, чѣмъ
окружать себл толпой Ф разёровъ н иоклоішицъ. Съ удовольствіемъ иадо замѣтить, что иаша литература за иослѣднее время
поннмастъ это и идетъ ио ирактической дорогѣ. Если поэзія
наша должпа быгь чиста отъ случайныхъ и временныхъ примѣсей, за то жнтейской дѣятелыюсти самихъ иоэтовъ надо про-

нпкиуться практичностыо п соврсмсииостью.
ромъ сказалъ:

Лермонтовъ псда-

Скорѣе жизпь въ заботахі. истощи,
Р а зіѣ ІІ огравлеииыі! напитокъ!

А напптокъ этотъ кажется отравлсннымъ только потому, что
его мы льемъ нс туда, куда слѣдустъ.
Мы пс отвлеклнсь отъ предмета статыг пашеГі, нс взпрая на
длипное отступлеиіс. Вь «Губсрпскпхъ Очеркахъ» г. Щсдрина, недаромъ иоставленныхъ нами рядомъ съ «Военнымн Разсказами»
граФ а Толстого, сказывается намъ пнсатель, несомнѣнно об.іадаюіцій знаніемъ дѣла и пониыаніемъ быта, имъ изображаемаго. «Гѵбернскіе Очеркп», по своему плану, напомнііли намъ знаменитую
ноэмѵ Крабба «Мѣстечко», а вступительная ихъ г.іава, проникнутая поэзіею, н пъ художественномъ отпошенін самая лѵчшая нзо
всѣхъ главъ, сще болѣе ѵтвердпла насъ въ этомъ случайномъ, но
такъ много обѣщающе.мъ сближенін. Бсзъ заданной темы и мпзантропическихъ умствованій, авторъ гіриступаегі. къ изложенію своеіі задачи, состоящей въ томъ, чтобъ передать читателю, въ рядѣ
разііостороііііихъ и разнообразііыхъ очерковъ, весь бытъ маленькаго ііроішііціалыіаго города Крутогорска.
Давно мы не встрѣча.іи въ оппсаніяхъ нашего провшщіалыіаго
быта такихъ свѣтлыхъ и тихихъ странипъ, даже составляющпхъ
разладъ съ послѣдуюіцими главамп, въ ноторыхъ выводятся на
сценѵ лица н событія вовсе не успоконтелыіаі-о свойства. Но этотъ
разладъ есть только разладъ кажущійся, а не дѣйствителыіый, нбо
г. Щедринъ, знаіюмя насъ съ плутомъ-подъячимъ, хитроумнымъ
взяточніікомъ лекаремъ іі другимн мрачнымн героямн прошлыхъ
временъ, оінісываетъ эти лпца съ тѣмъ ж е знангемъ дѣла, съ которымъ ошісалъ онъ тишипу и успокоителыіую прелесть маленькаго своего Крѵтогорска. Съ первыхъ иріемовъ разскащика, не
взнрая на то, что вторая глава его «Очерковъ» вложена въ уста
подъячаго, вы слышите голосъ человѣка, опіісывающаго чиновнпческую сФеру не съ чужихъ словъ н не съ чѵжого голоса. По
вѣриостн н основателыюсти подробіюстей, по непринужденной
прямотѣ, съ какой г. Щедршп. подходптъ къ дѣлу, нсльзя не
признать въ немъ человѣка, служившаго н зпающаго слѵжбу, да
сверхъ того глядящаго на слѵжебные ннтересы глазомъ нолезнаго
и нрактическаго чиновника. Оиъ любитъ міръ нмъ изображаемый,
при всѣхъ несовершенствахъ этого міра, любитъ потому, что его
знаетъ во всей подробности. Знаніе дѣла всегда перазлучно съ любовью, ибо безъ привязанности къ своему предмету пе изучншь

даже сго новсрхноетныхъ особенпостсй. Вь наше время всякій
мизантропическій Ф р а зёр ъ , всякій любпте.іь гумаііію-высокопарныхъ Фразъ СІІ.ШТСЯ убѣдить иѵблику, что дѵша сго нреисполнена
любви къ чсловѣчеству. Мі.і не дадимъ гроша за любовь безъ зна - \
мія. Мы нс дадимъ коиѣйки за умствованія дпдактика, говорящаго
со слсзами о честностн высокой, о слабостяхъ чниовнаго люда, а
мсждѵ тѣмъ не знающаго н іі законовъ своего края, нн порядка
«лужебной дѣятельностн, нн крѵга дѣйствія присѵтственныхі.
мѣстъ, ни СФ еры , иодлсжашсй ихъ вѣдѣнію. Любовь подобнаго роДа только сбиваетъ сч. пути, а не паводитъ на пего; только раздражаетъ, а нс примиряетъ. Мы недавно ѵпоминалн про воображаемую іцекотлпвость рѵсскаго человѣка въ дѣлѣ ѵказапія сго недостатковъ, — смѣемъ теиерь стазать, что щеіютливость эта относительна. Къ писателю, знающему дѣло, толкуюіцемѵ о с.іабостяхъ, имъ дѣйствитолыю изѵченныхъ, русская публика никогда
не была строга — Гоголь слѵжіітъ томѵ живымъ примѣромъ. Но
къ Фразору, нахватавшемѵся обіцихъ умствованій и судящему о
яредметахъ вполнѣ ему иезнакомыхъ, читатель находится въ иномт.
положеніп. О п. малознающаго учителя ѵрокъ бываетъ всегда неиріятенъ II скученъ. Отъ человѣка, незнакомаго съ практической
стороной жизни, піі одинъ смѣтливый ѵченикъ нс выслѵшаетъ
ѵрока съ терііѣніемъ. «Гѵбернскіе Очерки» г. Щедрина получили у
читателсй бо.іьшой ѵспѣхъ, не с.мотря на суровый тонъ нѣкоторыхъ подробностеН іі мрачныя краскн, на которыя авторъ не поо.кѵпился въ пныхъ этюдахъ. Если бы хотя часть сказанныхъ
мрачныхъ красокъ ношла на ѵкрашеніе какого ннбудь сухо-дндаьтпческаго голословія, — читатель бы возмутился, а въ пастояіцем ь
слѵчаѣ онъ исиытываетъ удово.іьствіе и хвалнтъ г. Щедрнна. Дѣло въ томъ, что нашъ авторъ умѣетъ всюду провестн, пе взнрая
на темныя стороны разсказа, одпо честнос н доброе лпцо, про которос говорилъ гр аФ ъ Толстой ігь своемъ «Севастополѣ*. Это лнц0 — цстііна1.ис..отвлсчеііііая и сухая истшіа, а истнна, жпвущая
своей жизнью п наполияющая собой всѣ части разсказа. ІІроныра ■
НорФіірій Нетровичъ, мрачный грабитель Фейеръ п другія лнца въ
такомъ родѣ, не ѵжасаюгъ чнтателя безплоднымъ ужасомъ, нбо
это жнвые людіі, спнсанные съ натуры, а не размалеванныя страшнлища, воплощеніе заданной мысли и воображаемыхъ нороковъ.
Чнтагель виднтъ н понпмаетъ очень хорошо, что рука, набросавшая нортретъ какого нибѵдь врсдпаго ПорФіірія Пстровпча, съумѣетъ н въ жнзни поймать ПорФіірія Нетровича, взять его за
воротъ и передать въ рукн правосудія, иа зло всѣмъ кознямъ вп-

нопатаго. Эта практичпость въ зианіи, достоннство весьма рѣдкое
въ нашихъ писатсляхъ, у г. Щедрина очень яспо выражается въ
главѣ «Неумѣлые», гдѣ изображены дѣянія юноши-чиновника, не
лишеннаго нрекраспыхъ убѣжденій, но до крайности безполезнаго
ію своему неумѣнью взяться за дѣло. Не взирая на сухость главы н отсутствіе въ ней движенія, она читается легко, ибо богата
ѵмомъ н мыслямн. Молодого чиновника зовѵтъ Михайломъ Трооимычемъ, онт. ѣздитъ на разныя слѣдствія съ простымъ депутатомъ
ратманомъ Голенковымъ, говоритъ ему прекрасныя Фразы, бранитъ всѣхъ старыхъ чиновниковъ, выражаетъ свое желаніе и увѣренность быть полезнымъ краю, а между-тѣмъ, вмѣсто пользы,
причиняетъ только путаннцу и неправду. Гдѣ иужно сдѣлать простой опросъ, онъ выдумываетъ штуки въ новомъ родѣ, переодѣтый ндетъ ііъ кабакъ нодслушивать людскія рѣчн, н за то претерпѣваетъ всякія насмѣшки. Гдѣ надо кончить дѣло строгой мѣрою, тамъ онъ только болтаетъ и, сблизясь съ подсудимымъ, безъ
злого ѵмысла передается на его сторонѵ. Это не мѣшаетъ ему сиорнть съ Голенковымъ, писать длинныя, очень длиниыя бумаги, и
счптать себя свѣтиломъ полудикаго края. Мѣіцанинъ-депутатъ,
споря съ юношей и впослѣдствіи передавая о иемъ свое мнѣніе,
юворитъ нѣсколько замѣчаній, надъ которымп нельзн не призадуматься.
«Ч то ж ь » , спрашиваетт. Годеякова сочиіш тель, « чтожь это доказываетъ? Это
доказываетъ тольио, что Михаііло Трофииовичъ илп глуп ъ , пзи къ полицеііской
службѣ иеспособеиъ. Вотъ и все».
«Н ѣ тъ -с ъ » , говоритъ Голепковъ, • э то , >і вамъ доложу, пе отъ песпособпостп
и ие отъ глуп о сти , а просто отъ сум ліш ья, да оттого е щ е , что терпѣпьн иѣтъ,
прплежностй къ дѣлу пѣтъ. В се д уи аетъ , что дѣло-то ш у т к п , что ему жарепые-то
рябды въ ротъ иолетятъ. Такъ врешь! ты спачала поучпсь, да к ъ с а и ъ естеству-то
п о д ладься... Аиъ п в ы ю д и тъ , что во всякоиъ дѣлѣ иало одиоіі честпости да доброй в о л и ... Грязыо-то не гнуш айся, а разберн е е , да разобравгаи *орош еііько, п
суй въ ту пору туда своіі ііо с ъ ... Т ы , колп служить вѣрой, такъ по верхамъ-то пе
ла з а іі, а держись больше около земли, около зеиства-то. Есл п впдншь что плохо — пу и поправь, иаведи его иа дорогу. А то пріѣдетъ это весь какъ пушка заряжеппыіі, — съ честио стью , да благонамѣрепностыо. Т ы благодѣтельствуй
иамъ, — слова иѣтъ! — да въ мѣру, сударь, въ иѣ р у, а не то вѣдь паыъ п тошио,
пожалуй, будетъ».

Еще лучше и рельеФнѣе вышли нѣкоторыя объясненія Голенкова съ Мнхайломъ ТроФимычсмъ.
«В ы еаии мпого виповаты», говоратъ іоиоша по поводу разиы іъ злоупотреблен ій : "кабы молъ вы разумѣли, что подлецъ, — подлецъ и е с т ь , такъ не смѣлъ
бы о пъп рожу свою па свѣтъ Божій показать.» « Л а д н о , (продолжаетъ Голеиковъ)
далъ я ему поуспокоиться, да и говорю иотомъ. «Вѣдь вотъ т ы , ваше благородіе,
баеш ь, что молъ иодлеца подлецоыъ называть, а »то , говорю , п по христіапству

пожалуіі, пе позволнтъ. Этакъ т и съ своею-то ума
меня подльцомъ назооешь, я не подлецъ совсѣмъ, — такъ на что ж ь это
будетъ п о х о ж е ? А пастоящій-то подлецъ яа лишпей р уіач кой на тебя іь
нельзя, да и иачальсгво,

пе полѣзетъ: это ему все одио , что ковіииісь воды выпгсть. ..»

Вотъ настоящій взглядъ на дѣло — резѵльтатъ прочнаго знакомства съ описываемой авторомъ средою! Предѣлы статьн нашей
не дозволяють иамъ нн далыіѣйшихъ выппсокъ, ни нодробпаго
отзыва о второй части «Гѵбернскихъ Очерковъ», помѣіценныхъ
въ 18 номерѣ «Русскаго Вѣстннка». Трп послѣднія главы совершенно достойны трехъ первыхъ, нзъ ппхт. намъ особенно понравилась та, которая называется «Въ Острогѣ» (пусть чнтатель ие
пугаегся заглавія: въ этой главѣ не найдетъ он ь нпчего воиіющаго п раздпрательнаго). Есть еще одна прнчшіа, по которой мы
отлагаемъ нашъ окончательный нриговоръ надъ талантомъ г. Щедрнна до окончанія его «Губерпскпхъ Очерковъ». Художественная
сторона писательскаго дарованія всегда находится въ неразрывной
связп съ односторонностью, многосторонностью или всесторонностью
зтого самаго даровапія. Между Гомеромъ, охватившнмъ въ своихъ
гвореніяхъ всю жизнь и всю правдѵ своего временн, и междѵ какимъ ннбудь дндактикомъ Пруцомъ, не видящимъ иичего, кромѣ
своего псевдоіюлитическаго муравейника, пмѣется мплліонъ оттѣнковъ, милліонъ степеней творчества. Сообразно съ шпротой міросозерцанія во всѣ вѣка ндетъ сила таланта въ поэтахъ н прозанкахъ. Опредѣлять талантъ писателя, основываясь на неконченной
вещн и задаткахъ, отрывочно въ ней высказанныхъ, было бы съ
нашей стороны или тороилнвостью или недобросовѣсиостью. По
введенію «Губернскнхъ Очерковъ», иамъ вндится въ г. Щедрннѣ писатель многосторонней силы, по нѣкоторымъ подробностямт. главъ,
слѣдѵющихъ за введеніемъ, въ немъ сказывается ѵмиый, но не чуждый дидакгикп дѣятель. Которая изъ двѵхъ особенностей переснлитъ и остаиется за авторомъ, это намъ покажетъ время. До сихъ
по р ъ въ его Фрейерахъ, Голенковыхъ, П о р Ф іір ія хъ Петровпчахъ
мы вндпмъ людей живыхъ н мастсрскн обрнсованныхъ; но мы
сще не проникаемъ въ ту таинственную сущпость вещей, вслѣдствіе которой н люди эти, и городъ, ими паселенный, дорогн
сердцу сочииителя. Гоголь любилъ Ноздрева и Чичпкова, Маниловт. и Собакевпчъ имѣли мѣсто въ сердцѣ Гоголя, именно потому,
что Гоголевское воззрѣніе на людей отличалось могучею всестор ониостью , раино охватывающей всѣ сто р о ны жпзнн н возводящей
ихъ въ лучезарный ф о к ѵ с ъ п о э з ііі. Дово.іьствоваться облпченіемъ
дурныхъ сторонъ пзображаемаго смертнаго, не есть еще всс дѣло

поэта— иужно привязать зтого смертнаго ко всѣмъ людямь, сдѣлагь сго заннматслыіымъ, ѵказать въ нсмъ чсловѣчсскія п общія
всѣмъ иамъ стороны.
II
такъ, оканчивая съ «Губсрнскими Очерками», мы можемъ
сказать, что послѣ ввсденія и ссми псрвыхъ главъ, талантлнвый
авторъ ихъ очутился на разпутіи, или оставя красотѵ слога, нросто на иерекресткѣ, съ котораго разныя дороги ведутъ по разнымъ направленіямъ. Онъ можетъ вдаться въ односторонность
взгляда, онъ можстъ, руководясь свопмъ нссомнѣннымъ знанісмъ
дѣла, изобразіпь иамъ ировшіціалыіую жпзнь во всей ея нолнотѣ,
во всѣхъ ся, до сихъ поръ сще никѣмъ не подмѣченныхъ, нроявленіяхъ. Для выполненія задачи, высказанной намъ во введепіи, онъ
имѣетъ вссьма многое: и самостоятслыюсть маиеры, н любовь къ
иравдѣ, и жнвую опытность въ дѣлѣ интсресовъ, почти не доступныхъ нашпмъ литераторамъ. Г. Щодрннъ, можстъ быть болѣе,
чѣмъ кто-либо пзъ нынѣ пншущпхъ людеП, разумѣегъ иоэзію п
правду чиновничьсй жизни, знакомъ съ бьггомъ н понятіямн цѣлаго многочнсленнаго класса нашихъ сограждаіп,. Онъ можегъ просто и правдпво говорнгь о вещахі., о которьіхъ мы до сихъ иоръ
мало говорили, по причинѣ нашсго незнанія.\Дакъ человѣкъ служашій и знающій слѵжбѵ, онъ долженъ сдѣлать для иашсго чнновнаго быта то, что граФЪ Левъ Толстой сдѣлалъ для военнаго.
у ного нзъ нашихі. новѣствоватслсй нзображсны псчалыіыя и радостныя ощущенія, связанныя съ разными служебными случаямн,
напрнмѣръ, съ потереіі и неремѣной мѣсга, съ удачно-пронзведеннымъ слѣдствісмъ, съ окоичапіемъ какого нибудь ааиутаннаго
снора, съ затруднепіямн нерсдъ началомъ полезной дѣятелыюсіи
и такъ далѣе? Стоитъ взглянѵть на всю задачѵ съ зтой точки
зрѣнія и ряды лнцъ, десятки высоко заиіімательныхъ этюдовъ, сами станутъ ироситься на бумагу| Въ граждапской провпиціальной
дѣятслыюсти откроются герон нревосходнаго и худого свойства,
свон Хлоповы, Розенкранцы, Козельцовы, Вланги, Га.іьцыпы, Праскухнны, которыми мы такъ наслаждаемся въ «Воениыхъ Разсказахп.» Толстого. Вмѣсто анализа перваго оіцущенія подъ нулямп,
мы ѵвидимъ разсказъ о нервомъ ошущеніи нри разслѣдованін какого нибѵдь прсступлеиія; вмѣсто поэтическихъ ночей ии бивакѣ,
иойдутъ иочлеги въ деревияхъ и селахъ, носредн новыхъ ліщъ,
говарпщей по занятію, поселяиъ п чішовниковъ, честныхъ служнтелей Ѳемнды п зловредныхъ крючкотворовъ. Гдѣ жпзнь — тамъ
дѣятелыюсть, гдѣ дѣятелыюсть людская, тамъ свон частицы правды п поэзіи. ГІусть- нравооішсатель съумѣетъ только уразѵмѣть

свою тему, вмѣстѣ съ бытомъ пмъ изображаемымъ, и его литератѵрный иуть сдѣластся широкимъ путемъ опытнаго мыслителя.
^Рутину, дидактику и повтореніе задовъ г. Щедрпнъ можетъ смѣло
нредоставить другіімъ, неумѣлымъ писателямъ.1 употребляемъ
здѣсь его собственное выраженіе. Съ его знапіемъ дѣла нельзя
ие быть самостоятельнымъ, съ его любовью ііъ правдѣ легко достигнуть всесторонности въ талантѣ.
1856.
XII.
«О Ч ЕРКИ ПЗЪ К Р Е С Т Ь Я Н С К А ГО Б Ы Т А » ,
сиб.

А. Ѳ. ПИСЕМСКАГО.

1856.

Мы не способны вдаваться въ квасной патріотпзмъ н, говоря
о совремешюмъ русскомт. искусствѣ, вндѣть въ немъ залоги какого-то Ф ан таст и ч ескаго , необъятнаго величія, величія иедосягаеыаго для дрѵгнхъ земель и народовъ. Отцы наши псредали намъ
мѵдрое правнло: не хвалнться начатымъ дѣломъ, какъ бы оно хорошо нн начииалось, не тщеславиться хорошимн сторонамп своихъ собратій, не унижать соперишювъ и сверстннковъ для большей себѣ самимъ славы. Повипуясь этимъ святымъ народнымъ
правиламъ, — русскос искусство двигалось до снхъ поръ и, мы
надѣемся, будетъ двигаться вѣчно. Въ этомъ отношеніи оно поступало, постѵпаетъ и , надѣемся, долго будетъ поступать такъ,
какъ слѣдуетъ искусству народа юиаго и нсполненнаго с і і л ы , довѣрчиво глядящаго впередъ н не способнаго тщеславнться прошлыми своими заслугами. На иути своемъ къ просвѣщенію и
нреѵспѣянію всякаго рода, русская семья дѣйствуетъ едва ли не
разѵмнѣе другой велпкой, отдаленной отъ насъ семыі, такъ часто
сравннваемой съ нами. Мы говоримъ про обшество сѣверо-американскихъ штатовъ, такъ много сдѣлавшсе, въ теченін одного столѣтія, для пользы искусства и гражданствешюстн. Ограішчивая
пашу параллель дѣломъ одной словесности, мы легко увиднмъ
разницу между двумя названными молодыми семьями, такъ богатымн будѵщностью. Въ то вре.мя, какъ сѣверо-американская литерагура тщеславнтся самой своей юностью, мы вовсе не считаемъ
наше молодое просвѣщеиіе чѣмъ-то вызывающпмъ на тщеславіс.
Пока американскіе мыслители заносчиво глядятъ на дѣятелыюсть
своихъ европейскихъ учителей н товарищеП,— мы жаждемъ науки
и ѵмственнаго братства съ другимн народами. Между-тѣмъ какъ
Т . V II.

17

лѵчшіе писатели Соединенныхъ Штатовъ считаютъ свою родную
литературу чѣмъ-то грандіознымъ, окончательно установившимся,
мы просто н откропенно сознаемся въ томъ, что русскому искусствѵ надобны еще долгіе годы успѣховъ для того, чтобъ внести
свое новос и живое слово въ рѣчь старѣйшнхъ просвѣщенныхъ
государствъ міра. Американецъ с.мѣшитъ свѣтъ, гордо высчитывая
сотню родовыхъ поэтовъ по его мнѣнію великнхъ, — мы иногда
медлпмъ нривѣтствовать истннно велнкаго иоэта, достойнаго всей
славы Все это нохвально н разумно, хотя по временамъ переходитъ въ крайность не совсѣмъ полезнѵю для искѵсства. У насъ
есть писатели и грамотные люди, до сихъ поръ утверждающіе, что
Гоголь — малороссійскій шутникъ, нсполненный гр язи, что гг.
Тютчевъ и Фстъ — ноэты малѣйшаго разбора, что нрозаикн въ
родѣ Гончарова, Тѵргенева, Писемскаго — нѣчто въ родѣ Гондрекуровъ и Ксавье-де-Монтепеней, существующпхъ для увеселенія
читателей средняго круга, хѵдо знающихъ по Францѵзскп. Въ тотъ
самый годъ, когда Іаватта, индійская иовѣсть « Л о н г ф с л л о », расходнтся за атлантическимъ океаномъ во мпожествѣ изданій, у насъ,
на берегахъ Невы и Волги, ноэты высокаго разбора не хотятъ
издавать свопхъ стихотвореній, боясь холодности читателя. Всякое достоиство хранптъ въ себѣ самомъ зерно какого-нибѵдь недостатка, всякос здравое народное качество по временамъ бываетъ
способно переходить въ крайность не совсѣмъ здравѵю. Оттого и
мы, русскіе, высоко цѣня свое родное искусство, отъ сердца желая ему всякмхъ благъ и всякаго совершенствованія, не совсѣмъ
раціонально смотримъ на это пскусство, такъ для насъ дорогое.
По натурѣ нашей мы не только чѵжды Фразы и преувеличенія, но
даже нногда боимся Фразы и преувеличенія-дѣтской боязнью До
сихъ поръ мы еще ни разу не отдавались всей душой нашей какому-нибудь родному мыслителю, родному поэтѵ, родному художникѵ. родному великомѵ человѣку, одннмъ словомъ. Слово н о ...
вѣчно нримѣшивалось и до сихъ поръ иримѣшнвается ко всѣмъ
нашпмъ увлеченіямъ н восторгамъ. «Державинъ, переведенный на
иностранный языкъ» — сказано было Пуііікинымъ, «удивитъ собою вселенную!- Самъ Пушкинъ, велпчайшій изъ поэтовъ нашихъ,
далеко не оцѣненъ своими согражданами, такъ, какъ долженъ бы
былъ цѣішться ими иоэтъ-просвѣтитель, подобный Пушкину. Писатели русскаго поколѣнія, нынѣ трудящагося н жнвущаго, пнсате ш много труднвшіеся н много сдѣлавшіе для родного нскѵсства,
дезпрестанно вндятъ свои заслуги недостаточно признаиными, н
мало того, какъ будто элонамѣренно умаляемыми въ обществен-

номъ мнѣніи. Самому горячему н иросвѣщенному чнтателю, только
чго прочитавшему своего любимаго позта, еіце не остывшсму отъ
наслажденія, емѵ доставленнаго, почтн совѣстно сказать во весь
голосъ: этотъ мой сверстннкъ, согражданинъ и современникъ написалъ образцовую книгу! Откуда пронсходнтъ ѵ насъ такое недовѣріе къ своему, такое колебаніе передъ русской мыслью, такая
робость нрн отзывѣ о художникѣ соотечественннкѣ? Не далеко ли
мы зашли въ нашемъ недовѣріи? Не перешла ли наіиа скромная
сдержанпость во что-то сѵхое и нйблагосклонное дѣлу искусства?
Какъ намъ кажется, — теперь наступаетъ для насъ настояіцаЯ!
иора нравдиваго и радостнаго взгляда на искусство нашего отечества. Пока мы не довѣря.ш себѣ сампмъ и считали себя слабыми школьниками передъ осталыюй Европою, — русская словесность шла впередъ и все впередъ своею неуклонною, шпрокой дорогою. Не взнрая на холодность цѣннтелей, нногда иереходяіцую
въ иренебреженіе, не взнрая на разноголосицу въ требованіяхъ и
направленіи, не взнрая на пасснвное ноложеніе публикн, все еще
недовѣряющей русскнмъ талантамъ, русская литература, наконецъ,
добыла себѣ то, въ чемъ такъ долго судьба ей отказывала. Она
вошла въ мозгъ и кровь каждаго просвѣщеннаго сына родпны,
она завоевала себѣ почетъ н сочувствіе, она вытѣснила всѣ ночти
ложные элементы, заимствованные у чужеземцовъ. Благородно и въ
высшей стеиени честно двигалась наша литература и наша наука
за послѣднее дватцатипятилѣтіе, не набнваясь къ меценатамъ, пе
требуя для себя невозможныхъ привиллегій, не оскорбляя общества, но и не раболѣпствуя передъ причудливымн требованіямн
обіцества. Она доказала свое коренное русское происхожденіе,
дѣйствуя въ чисто русскомъ дѵхѣ, съ тихостыо, правдпвостью и
медленной энергіей, характеризующнмн истинно русскаго человѣка. За то судьбы ея въ настоящую минуту представляются намъ
чѣмъ-го дѣйствительно отраднымъ, — н (въ гомъ нѣтъ сомнѣнія)
будутъ еще отраднѣе съ теченіемъ временн.
Есгь въ нашей молодой словесности два велнкихъ достоинства,
два основныхъ элемента, обильныхъ будѵщностью, два краеугольныхъ камня, на которыхъ прочно утверднлось ея подножіе. Перьый изъ элементовъ, о которыхъ говоримъ мы — есть энсргія,
не та судорожнан и крикливая энергія, которая сходна съ горячешными припадкамн н всегда ирпводнтъ къ изнеможенію, — но
та энергія сильныхъ органнзмовъ, что выражается здоровьемъ,
живучестью, долговѣчіемъ, «силой на перенесеніе гяжестей», говоря Карлейлевскнмъ слогомъ. Въ долговѣчностн н здоровыі сло17 *

песности русской нельзя сомнѣваться человѣкѵ, имѣющсму глаза,
уши и разсудокъ. Эта словесность безпредно пережила періоды,
грозивгаіе ей полнымъ извращеніемъ, ѵниженіемъ, разслабленіемъ,
п псрежила ихъ такъ, что послѣ сказанныхъ годовъ болѣзни, дѣлалась еще крѣпче и еще живучѣе. Уже одно рабское поклоненіе
иностраннымъ теоріямъ, застигнѵвшес ее въ .младенчествѣ, было
способно сдѣлать изъ русской словесности тоже, что свершилось
съ лптератѵрой испанской, Ф.іам ан д ско й, шведской п датской. А
кромѣ иностраниаго вліянія, сколько дрѵгпхъ вредныхъ для себя
олементовъ иережило и переломііло рѵсское слово, напоминающее
Алкпда, убивающаго змѣй въ колыбели! Для нашего искѵсства
приходили времеиа общаго пренебреженія къ искусствѵ, годы тяжкнхъ ііойнъ, обращавшіе въ иѵстыню всѣ окрестноспі аполлонова
храма, періоды вѣтренаго вельможнаго покровительства, дѣлившаго всѣхъ трѵженпковъ родного слова иа избранныхъ н неизбранныхъ. Наша словесность, во время Карамзнна, Жуковскаго и
Пушкинскихъ начинаній, должна была бороться съ одни.чъ препятствіемъ, самымъ необыкиовенпымъ и ужасающимъ изо всѣхъ
препятствій, когда-либо сокрушавшихъ умственное развитіе того
нлп другого края. Это прспятствіе, небывалое н безіірпмѣрное въ
исторіп ліітературъ, заключа.гось въ восприняшіи всгьмъ образованнѣйіиимг русскимъ обществомъ чуж ого я з ы к а , гшенно французскаю . Во времена Августа, греческая литература была жнзнью
утонченнѣйшихъ римлянъ, — но этн римляне читали и понимали
Горація, въ семьѣ своей говорилн латинской рѣчью, не считая ее
за нѣчто недостойнос н неспособиос къ выраженію дѣльныхъ мыслей. При королѣ Фридрихѣ Великомъ, лпца, близкія къ королю,
говорили н нисалн на его любимомъ Ф ранц узском ъ нарѣчіи, но
обычай этотъ кончался Потсдамомъ и небольшимъ уголкомъ Берлина, — прусакъ стараго вреыени не переписывался съ родной
матсрыо по-французски, его сынъ-ребенокъ не учился всѣмъ наукамъ отъ Француза, открыто прсзираюіцаго все нѣмсцкое. У насъ
пронсходило иѣчто болѣе опасное, признаемся въ томъ съ русской откровенностью. Наши отцы говорили съ намн не по-русски,
ііхъ сестры п матери открыто повторялп, что на тяжеломъ русскомъ языкѣ непрнстойно говорнть въ госпшыхъ. До сихъ поръ
еще, по разнымъ ѵголкамъ общества, найдутся люди, счнтающіе
русскую книгу чѣмъ-то исключительнымъ, лишнимъ, безобразнымъ,
пригоднымъ для лакейскоіі. II въ наше время еіце можно отыскать
юношей н женщииъ, не знающихъ своего языка, слагающихъ
свои мыслн не по-русски, или, какъ говорптся, думающихъ на

иностранномъ нарѣчіи. Такія явленія, рѣжс и рѣже показывающіяся съ каждымъ годомъ, позволяютъ намъ составпть вѣрное
предположеніс о томъ, каково было русскому поэту и русскому
мыслителю, въ періодъ полнаго владычества Французской рѣчи.
Персжить такѵю необыкновенную эпохѵ могла только словеспость,
псполнснная жизненности; а русская словесность ие только пережпла се безвредно, но сдѣлала великіе успѣхи въ то самое время,
когда лѵчшій классъ читателей отъ души нрезиралъ родную ноэзію и родиое слово. ІІравы лн мы послѣ этого, удивляясь жизиеніюй энергіп, такъ обплыю проявнвшсйся въ исторіи нашей еще
юной литератѵры?
Второй основный элементъ русской литературы, составляющій
ся какъ бы родовую особенность, н могущественно высказавшійся
ко всѣ ея, даже самые слабые, неріоды, есть здравостъ направленія , которой нельзя пе дивнться. Въ сильномъ тѣлѣ живетъ сильиая душа, говорятъ намъ ф і іл о с о ф ь і , іі аФоризмъ этотъ весьма подходитъ къ настоящемѵ предмету. Энергія, живучесть, устойчивость
русской словссностп, суть качества сильнаго тѣла, а въ сильномъ
этомъ тѣлѣ жнветъ разѵмная, прямая душа, столько же моіучая,
какъ и ея оболочка. Для наблюдателя поверхностіщго, для человѣка, изучавшаго свою литератѵру по хрестоматіямъ, здрапая душа, про которѵю говоримъ мы, никогда не скажстся. Такой наблюдатель, вѣчно бѵдетъ вндѣть въ нашей словесностн одни наносные элементы, однп преклоненія персдъ чуждымп образцами, одни
слабыя иодлаживанія подъ строй чѵземныхъ теоретнковъ. Ио не
по собраніямъ отрывковъ надо учиться русской словесности для
того, чтобъ узнать ея силы, надо изѵчить ее всю, выслѣдить всѣ
критпческія теорін, въ ней нроявлявшіяся съ ихъ результатомъ и
съ нротиводѣйствіемъ, ими возбужденнымъ. II тутъ-то, подъ элементомъ иаиоснымъ, откроется другой элементъ, своіі п прнрожденный, подъ тсоріямн чужими — сила, нейтралнзующая ихъ вліяніе, нодъ отклонеиіями отъ истины горячее стрсмленіе къ истинѣ, подъ заблужденіемъ сознаніе заблужденія н усиліе отъ него
отбиться. Эта двойственность пути, эта критика надъ своими
ошибками, эга жпвость разѵмѣнія, всюду нрнспѣвающая тамъ, гдѣ
йъ ней насгоитъ иадобиость, и слагаются въ одинъ здравый
взглядъ, въ одну здоровую душу всей науки и всей поэзіи. Взглянпте, въ самомъ дѣлѣ, на года литературныхъ ошибокъ, на года
раболѣпства передъ к.іцссицизмомъ, романтизмомъ н такъ далѣе,
разсмотрнте періоды словесности, самые оопльные р\тиною всюду найдете вы одио и тоже — иодъ временнымъ заблужденіемъ

литературныя нреданія, н чужеземныс образцы, и теоріи, полныя
протестъ протнвъ этого заблужденія. Подооныхъ протестовъ но
иного найдемъ мы и въ си.іьныхъ иностранныхъ литературахъ:
во врсми Елпзаветы англійской, никто не осмѣішалъ эвФуизма,
когда Фрапцузскій псевдоклассицизмъ налегъ на всю образованную Евроиѵ, — Европа радостно восприняла нсевдоклассицнзмъ,
будто великую литературнѵю пстнну, словно какое-то вѣрованіе,
противъ котораго возставать могли один безумцы! То ли было ѵ
насъ? такъ л і і иаша словссность поддалась ложномѵ класспцизму,
чувствительномѵ Фразерству, романтизму, баПронизмѵ, какъ поддапалнсь байрошізмѵ, ромаитизму и такъ далѣе, другія словесности старшихъ народовъ? Иѣтъ, ѵ насъ дѣло шло шіаче. ^ нась
хлопали «Синову» и «Хореву»,но хохоталп надъ пародіями этихъ же
трагедій, — у насъ плакали надъ «Бѣдной Лизой» и читателн похожденія героевъ въ родѣ Эраста Чертополохова, ѵ насъ писатели бросались въ тѵманный романтизмъ н междѵ тѣмъ не отказывались отъ разработки матеріала простого, ежеднсвнаго, народнаго. Самъ Байронъ недолго былъ нашимъ кумпромъ, Пушкинъ,
ѵпомянувъ о "Москвичѣ въ Гарольдовомъ П.іащѣ», затронулъ всс
направленіе, иередъ когорымъ преклонялся, будѵчн юношей. А.
сколько уклоненій безсознательпыхъ, сколько сатиръ, сколько шутокъ было возбуждено ѵ насъ еамілмъ сильныыъ иреобладаніемъ
той нли ѵругой" ложной теоріи въ искусствѣ! Самъ Державинъ
писалъ пародіи торжественныхъ одъ, самъ Карамзннъ шутилъ
надъ Эрастамп своей эпохн. Всюду прорывались твореиія свѣжіь
и самобытныя, здравыя по взгляду, составлениыя на перекоръ литературнымъ аристархамъ, закладывавшія основанія чисто русской
и чисто своей словесностн. Такой-то поэтъ, по воспптанію, преданіямъ дѣтства, по лнчнымъ своимъ ііричѵдамъ, долженъ бы.іъ
пнсать классическія трагедін — вмѣсто нпхъ далъ онъ намъ живую комедію, исполненнѵю мѣткой русской рѣчи. И большіе и малые, и сильные и не очень сильные люди поступали такнмъ образомъ. Отъ Фонъ-Внзина можио было ждать комедіп съ жеронтамн
п оргонами, онъ далъ намъ «Брнгадпра», Васнлій Львовичъ Пушкинъ, Французъ по воспптанію, началъ съ бу-риме и невзначай,
самъ не зная какъ, нодарилъ намъ «Опаснаго Сосѣда». Алсксандръ
Сергѣичъ Пушкинъ, очарованный Байрономъ, только-что воспѣвавшій отцвѣтшую жнзнь и разочарованіе, началъ своего Онѣгина,
н изъ Онѣгина вышло сіяюіцее, вѣчно юное изображеніе свѣтлыхъ
сторонъ русской жизни. Словно какая-то волшебная сила горѣла
въ русскихъ ішсателяхъ, двнгая ихъ въ сторонѵ, совершсино протпвоположную отъ той, къ которой влекли ихъ и воспитаніе, и

заблѵждсній. н
Въ наше время, въ послѣдніе годы совремснной русскои словесности, снова повторилнсь явленія въ родѣ пышеприведенныхъ
намн Подобно томѵ, какъ изъ среды иоколѣнія, воспиташіаго на
псевдокласспцизмѣ “п Французской крнтикѣ, вышли нисатели въ
родѣ Жуковскаго, Батюшкова и Грнбоѣдова, — іюдобно тому, какъ
нашъ Пушкпиъ, наперекоръ бай])онизму н романтизму явился чисто-русскямъ поэтомъ, — подобно тому, какъ Гоголь вышслъ изъ
среды людей, вскормленныхъ на Фразѣ и риторикѣ, — лѵчшіс
дѣятели самыхъ послѣдннхъ годовъ словссностн нашсй оказались
прямыми антагогіистами критическихъ идсй и трсбованій, срсди
которыхъ прошло ихъ псрвое развитіе. Появлсніе цѣлой груипы
ыолодыхъ н независимыхъ прозанковъ, мсждѵ которыми первыя
мѣста прпиадлежатъ гг. Островскомѵ, Писемскому н граФу Л. Н.
Толстомѵ, появленіе этнхъ дѣягелей, смѣло ставшнхъ въ разладъ
съ критикой Гоголевскаго псріода нашей литературы, есть, по
нашсмѵ крайнему разумѣнію, ф э к т ъ в ъ высшей степеии замѣчательный. Этимъ ф и к т о м ъ , какъ нсльзя яснѣе, подтверждастся все
сказанное намп о здравости русской литературы въ ея общемъ
■шченін. Появленіе трехъ названныхъ нами ішсателей, достойныхь
зватьсяГновѣйштііі представителями школы чистаго и независнмаго творчества,) ѵдпвляетъ насъ именно потому, что ио ходу критики отъ новыхъ писателей нашего времени, отъ мыслителей,
воспйтанныхъ на дидактическихъ тсоріяхъ, слѣдовало ожпдать
твореній н воззрѣній совершенно дндактичсскаго свойства. Уно
даже такъ должно было выйти, пршшмая во впнмашс значеніе
прошлой критики, горячность и поэтическій такгъ, какими оыла
она іф оннкиута, наконецъ вліяиіе на умы поколѣшя, развнвавшагося во время ея лучшей дѣятсльности. Изъ уважсшя къ олестяшсй сторонѣ эстетическнхъ теорій Бѣлинскаго, мы вссгда извннили бы новымъ лнтераторамъ, такъ ыного читавшимъ Бѣлинскаго, нѣкоторос пристрастіе даже къ слабѣйшпмъ его теоріямъ.
А мсждѵ тѣмъ, въ подобномъ примиреши надобноспі не встрѣти,іс ь Не питая враждебныхъ чувствъ къ критикѣ Іоголсвскаго
періода, нс глѵмясь надъ заблуждсніями сказанной критикн, ьаждый изъ новѣйшихъ пнсателей дѣйствуетъ съ полной отъ нея независимостью. Дажс въ первыхъ ихъ произвсдешяхъ не подсмотримъ мы иѣсни съ чужого голоса, слѣда чужого поняия, робости передъ судомъ, такъ недавно заставлявшимъ трспетаті. всякого выступавшаго на литературное поприщѣ. Г. Островской смѣло

полагаетъ предѣлъ безплодвомѵ отрпцанію п создаетъ идеалы положитсльной русской жизии. ГраФЪ Толстой начинаетъ свое дѣло
какъ человѣкъ, твердо держащійся за свою самостоятельность, на
зло всѣмъ недавнимъ авторитстаиъ. II наконецъ, г. Писемскій наиоситъ смертный ударъ старой попѣствователыюй рутинѣ, явно
увлекавшей русское искусство къ узкой, дидактической и во что
бы іш стало, мизантропической дѣятельности.
^
Когда мы думаемъ обо вссмъ этомъ, намъ дѣлается весело, а
на сердцѣ нашемъ чувствуемъ мы свѣжесть. Силыіа и почтенна
должна быть та литература, которой не могъ сбнть на ложнѵю
дорогу даже голосъ крнтика, подобнаго Бѣлинскому! Какъ? гово-^
римъ мы сами себѣ, — неужели персдъ нами, на пашихъ глазахъ
совершнлся, н въ такое короткое премя. иодвпгъ такой снокойной
ноэтнческой независимости? Неужели весь этотъ блескъ, вся эта"
страсть, всѣ эти диоирамбы и увлеченія, всѣ этн страннцы, нсполненныя неволыіыхъ ошнбокЪі не отклонили русскаго пмсателя
отъ истннныхъ теорій искусства чпстаго, не предали его на
•,;;ертву вреднымъ шюземнымъ воззрѣніямъ, не отбросилн его на
долгіе годы къ путямъ разрушительнымъ для шітересовъ искусства? Въ литературахъ самыхъ крѣпкихъ, самыхъ установившпхся, безнрерывно видимъ мы временное преѵспѣяиіе школъ, не с&всѣмъ благодѣтельныхъ для развитія литературы. Досгаточно нѣсколько внѣшнимъ событіямъ сложнться въ какое нпбудь начало
новой теоріи, достаточно подняться той или другой ліітературной
реакціи протпвъ обіцеприпятыхъ мнѣній, достаточно появленія
какого нпбудь спльнаго, но не радикальнаго таланта для того,
чтобъ начались колебанія, а за колебаніямн новороты съ прямой
дороги. Вспомнилъ толысо о томъ, какъ «нснстовая школа» рома-''
нистовъ поработила было себѣ всю мыслящѵю Францію, какъ общественпая дндактика сгубнла силы поэтовъ Новой Германіи, какъ
даже въ холодной и положптелыюй Англіп реакція противъ Байроновской поэзіи привела къ обоготворепію поэтовъ-лекистовъ н
безмѣрному прослаплснію Теннисона, талаптливаго, но причудливаго дѣятеля, какого-то сантизіентальнаго эвФуиста новыхъ времеиъ? Воскреіиая въ памятн эти недавнія заблужденія нашихъ
старшихъ брагьевъ по лнтературѣ, слѣдя за большиміі или меньшими отклоненіями отъ здравыхъ эстетнческихъ теорій въ Германіи, Англіи п Франціи, моглп лн мы не бояться за современиое
развитіе нашей молодой лнтсратуры? Развѣ ее не сбивали на
дорогу, чужую для искусства, развѣ ей не внушали того, что цѣль
ея — служеніе интересамъ временнымъ п случайнымъ, развѣ въ

ней не гасили ту любовь, безъ которой пѣтъ.поэзін пстпнной,
развѣ ее не пытались обратить въ какой-то сводъ мизантропическихъ умствованій? Чего могли мы ждать отъ новыхъ писатслей
того поколѣнія, которому такъ много твердили о безполезностп
чнстой поэзіп? Какіе дѣятелп моглп выйдти изъ той среды читателей, которая была воспитана на сухой дидактикѣ и на мрачііы х ъ
картпнахъ преднамѣренно зачерненной дѣйствителыюсти?
і' Снльная критика сороковыхъ годовъ, нс взирая на всѣ свои заслѵги, теоріями своими должна была бы наплодить въ Россіи
унылыхт. стпхотворцевъ, прозаиковъ-реаліістовъ, погрязшихъ въ
самой темной сторонѣ жизнн, мрачныхъ умниковъ, положительно
враждебныхъ и веселому смѣхѵ, и свѣтло-поэтичсскимъ сторонамъ
современпости, и всестороннемѵ изучснію ліра, подлежащаго
поэтическому изученію. Всѣ чистыя и простыя нонятія о художествѣ были спѵтаиы дндактикой, подъ каждымъ бсзстрастнымъ
проявленіемъ поэзіи начпнала тяготѣть угрюмая рутпиа, въ пысч». шей степени тяжелая для творчества. Самыя основныя, самыя
*)бычнын отношснія ноэтовъ къ избраиной нми С Ф е р ѣ , казалось,
должны были потерять свою естественность, свою ясность. Если
молодое поколѣиіе хотѣло смѣяться, ему говорилось, что этоп.
смѣхъ должснъ былъ оказываться смгьхомъ сквозъ слезы, если
оно рвалось къ всестороннему познанію родной поэзіи, его явно
отторгали отъ всесторонности и вели къ узкимъ, нсключительнымъ воззрѣніямъ. Вслѣдствіс всего этого, въ дѣятеляхъ новѣйшаго поколѣнія слѣдовало ждать какихъ нибудь суровѣйшихъ дидактиковъ, передъ которымп ГІрѵцъ и Жоржъ-Сандъ (въ слабѣйшнхъ своихъ пропзведеніяхъ) явились бы пастѵшками Аркадін. А
между тѣмъ суровѣйшнхъ дндактпковъ не оказалось. Нпкто изъ
новыхъ русскихъ писателей нс пошелъ по дорогѣ Гервега п Гуцкова. Гіоколѣніе, которому твердили о ирелестяхъ преднамѣренно‘современной дидактикн, дало намъ нѣсколькнхъ первоклассныхъ
ппсателей, разорвавшнхъ всѣ отношенія съ дндакгикой. Общество, передъ которымъ отвергались всѣ теоріи чистаго искусства,
выставило внередъ рядъ независимыхъ талантовъ, безукорнзненныхъ служителей искусства чнстаго. ІІзъ критикн Гоголевскаго
керіода, такъ страстно увлекавшей насъ, мы воспрпняли все
свѣтлое н здравос, навсегда оттолкнувши отъ себя все случайнос,
вредное пскусствѵ, разрушнтсльное но частн творчества. Въ тѣ
самые года, когда эта критика должна была прннести свой дидактическій илодъ, въ цѣломъ рядѣ дидактическнхъ инсателей, русская литератѵра обогатилась талаитами Толстого, Пнсемскаго и

Островскаго, талрнтамн незавпсимыми отъ дпдактичсскихъ тсорій.
Какъ же послѣ этого ис радоваться за русскую литературу, и,
основываясь на здраоости всего ея ноступательнаго движенія, нс
предвидѣть для нея истішно завидной, пстпнно блпстателыюгі будущиостіі?
Гораздо ранѣе появленія трехъ ппсателей, названныхъ нами,
н въ общсствѣ, п (Ьъ словесностп наіпей открыто жили ивныс
симптомы протеста протнвъ современно-дидактическихъ воззрѣній,
иавязываемыхъ иамъ всѣмъ критикою Гоголевскаго періода. Мы
всѣ не были способны на воспринятіе теорій, совращавшпхъ
нскѵсство съ его прямой дорогн, мы готовили сильнѵю реанцію
противъ ѵченія, увлекавшаго насъ на какія-то ненриступныя гуманическія вершины, и чрезъ то самое, то-есгь чрезъ недосягаемость II туманносгь своихъ идеаловъ, поселявшаго въ насъ^безплодное недовольство той средой жизни, которую мы должиы былп
любить н изучать съ любовію. Болыиая часть пншущихъ людеіі
понимала необходимость жизнн и нримиренія съ жизнью, сознавала необходнмость всего того, отчего ее отвраіцала новая крнтика, то-есть необходимость свѣтлаго взгляда на всщи, веселаго
простодѵшнаго смѣха, необходимость беззлобнаго отношенія къ
дѣйствительности, необходимость любящаго, симпатнческаго
взгляда на людей іі па дѣла людскія. Потому-то даже годы полнаго горжества дидактической критики нринесли нашему искѵсствѵ вредъ скорѣе отрицательный, чѣмъ положнтельный. Критика
сороковыхъ годовъ скорѣе мѣшала развитію ішсателей существующихъ, нсжелн содѣйствовала іп> появленію новыхъ писателейдидактиковъ. На литераторовъ, уже составившихъ себѣ имя п
вновь появляющпхся, крнтика Бѣлинскаго налагала стѣснительные узы, но художниковъ, собственно ею созданныхъ, она не
имѣла. Своихъ ноэтовъ, своихъ литератѵрныхъ адептовъ, она не
создала, этн послѣдніе, побѣгавши самое короткое время на дндактнческой кордѣ, исчезали съ лица землн п гибли вслѣдствіе^
своего собственнаго безсилія. Всюду кипѣли свѣжія молодыя
силы, всюдѵ являлось сдержанное иротиворѣчіе ѵзкимъ дндактнческимъ требованіямъ господствующсй критикн. Чѵть замолкъ голосъ Бѣлинскаго, чуть его поэтическое слово перестало служить
самымъ иепоэтическимъ изъ всѣхъ цѣлей, въ ряду рѵсскихъ критиковъ даже не нашлось человѣка, желающаго продолжать дѣло.
При всемъ уваженіи къ критикѣ Гоголевскаго періода, нри всей
личной симпатіи къ ея главнымъ дѣятелямъ, каждый иоэтъ и каждый прозаикъ, воспнтанный на ея теоріяхъ, почѵвствовалъ, что

наконецъ пришло врсмя отрѣшитьсп отъ всей мсртвснной, рутннной стороны сказанныхъ тсорій. Ііе смотря на полное господство
дидактичсскихъ преданій въ искусствѣ, движеніе нашей изящной
словесности стало ширс и всестороннѣе. Прежде всего прекратилось гоненіе иа поэтовъ, гоненіе, можетъ быть, имѣвшсе своіі
смыслъ въ древнемъ Лаксдемонѣ, но въ настоящее время и въ
нашсмъ обществѣ не имѣвшее никакого значенія. ГІоэты, нодобные г. Тютчсвѵ и г. Фету, бѵдто появились еъіізнова, и довольные признаніемъ своего таланта, усилили свою дѣятсльпость. Изч.
бельлетристики начали исчезать затхлые мизантропическіе разсказчики съ однообразнымъ лнризмомъ. Читателсй нерестали д\шить слабыми иереводамн слабѣйшихъ веіцей Жоржа Санда. Снльная и многосторонняя англійская словесность стала изѵчаться преіімѵществснно передъ разслабленной лутерагурой новой Франціи
11 новой Германіи. ІІоэты нерестали считать себя Тиртеямп и повѣствователи — памФлетистами. Писатель, любнвшій свѣтлѵю сторону дѣйствителыюсти и привѣтливо глядѣвшій въ глаза другимъ
людямъ, не считалъ болѣе своимъ долгомъ ішѣть въ карманѣ маску суроваго карателя человѣческихъ слабостей. Всякій литераторъ "пошелъ по дорогѣ, ѵказанной ему складомъ собственнаго его
таланха. И наконецъ, въ литератѵру нашу хлынѵла новая, свѣжая
поэтическая волна, — или говоря проще, въ нее вошелъ пѣлый
рядъ независимыхъ, здоровыхъ талантовъ, междѵ которыми первое мѣсто принадлежитъ талантамъ трехъ писателей, ѵже упомянутыхъ нами, — то есть талантамъ гг. Островского, граа.а Толстого и Писемскаго.
Критика «Библіотеки для Чтенія» уже сказала свое слово о всеіі
сѵщпости дарованія г. Писемскаго, — и хотя это слово было сказано не въ очень блистательную эпоху для журпала нашего, мы
ніі повторять, ни перііФразироватъ его не намѣрены. Взглядъ, высказаниый нами въ то время, до сихъ поръ кажется намъ справедл і і в ы м ъ , хотя, ію непривычкѣ нашей къ критическому дѣлу, въ то
врсмя мы не были такъ смѣлы, какъ оно было надобно. Признавая
въ г. Писемскомъ всю силу н всю нсзависіімость его дарованія, мы
ііе вполнѣ оцѣнили нользу, принессннѵю этимъ дарованіемъ почасти гіротиводѣйствія старымъ дидактическимъ тсоріямъ старой крнтики. Восхнщаясь весслостью, проникавшей Хазарова п Мари Стулицыну, мы не высказали всей нашсй мысли о томъ, насколько
эта неудержищая, непобѣдимая веселость была нова и полезна въ
нашей литсратурѣ, давно не знававшей настояшаго безконечнаго
смѣха. Отдавая полную справсдливость разсказу «Питерщикъ», при-

знавая, что г. Писсмскій, съ іізображсніи простонародной жизни,
далско обогналъ всѣхъ свопхъ сверстпиковъ по этой части, мы не
отдалн всей сираведливостн велпкозіу знанію автора и его могучей,
безпристрастной наблюдателыюстп, навсегда отдѣлявшей его отъ
сантиментальностп воззрѣнія на жизнь нростого человѣка. 0 «Лѣшемъ» сказали мы лишь нѣсколько словъ, потому что новѣсть эта,
только-что появившаяся въ то время, была нами прочитана лишъ
одинъ разъ, н не достаточпо поспринята съ одного чтенія. Оттого
н повѣсть «Лѣшій», такъ важная по своему полному отклоненію
отъ замашекъ дидактической рутины (сще сильной въ то время),
не нолучила отъ наст. внолнѣ достойной оцѣнки.
Теперь мы имѣемъ возможность іюполнить нробѣлъ, сдѣланиый
нами въ оцѣнкѣ г. Иисемскаго, какъ разскащнка сценъ изъ простонародной жіізнн. Мы получили кннжку, въ которой собраны его
вещи изъ простонароднаго быта, до снхъ поръ раскпданныя по
разнымъ періодическимъ изданіямъ; внимателыю персчитали каждѵю изъ этпхъ веіцей и освѣжилн въ памяти все, перечувствованное нами прп первомъ знакомствѣ съ «Питерщикомъ», «Лѣшнмъ» н
«Плотнпчьею Артелью». Внимателыіый пересмотръ книги талантливаго иисателя, былъ для наеъ какъ нельзя полезнѣе, мысли нашн
о значеніи иовѣствователей пзъ простонароднаго быта уяснплись
во многомъ, н нѣтп. сомнѣнія въ томъ, что каждый разумный читатель бѵдетъ обязанъ сказанной кннгѣ мыслями дѣльными, да
сверхъ того практическими.
Разсматривая въ общей сложностп три простонародныхъ очерка, подаренныхъ русской лнтературѣ г. Писемскимъ, мы прежде
всего видимъ вт. ннхъ оп|)Сдѣленную и иравильную систему, съ
которой нашъ авторъ подходитъ къ своей трудной, даже чрсзвычайно трѵдной задачѣ. Ни въ одиомъ очеркѣ г. Ннсемскій не скрывается самъ отъ читателя, ни на одной страннцѣ не заставляетъ
онъ своихъ крестьяиъ дѣйсгвовать отъ себя самихъ, то-есть какъ
отдѣльно-созданныя лнца, совершенііо-объективныя цъ своемъ значенін. Въ «Пнтерщикѣ» мужичокъ Клементій разсказываетъ автору
свон похожденія н разсказываетъ ихъ такъ, какъ мужикъ можетъ
что-либо разсказывать барину; въ«Лѣшемъ» нсторія идетъотъ лица
ловкаго н честнаго нснравшіка, какихъ (на зло всѣмъ людямъ, незнающимъ Россіи) не мало по гѵберніямъ нашимъ, — въ «Плотничьей Ариели» г. Писемскій, слопно желая пояснѣе обозначить свою
цѣль и свое воззрѣніе, выходитъ къ читателю съ сѵпругой идѣткамн, Даже съ супругой и домочадцами. Для поверхностнаго читателя оно кажется прихотыо, но мы знаемъ, на сколько богатъ и

умомъ II тактомъ нашъ авторъ, потому-то съ нашей точки зрѣнія,
никакой нонужиой прихотн отъ г. Писемскаго быті. не можетъ. Разгадка авторскаго прнсутствія въ «Очеркахъ» ссть разгадка всей методы г. Писемскаго, какъ разскащика сценъ простонароднаго быта.
Поидеѣ автора «Плотничьей Артели», русскій писатель пашеговременн, нзображая подобныя сцены, не можетъ имѣть къ героямъ
своимъ иного отношенія, какъ отношенія наблюдательскаго^ Псреселиться въ особу крсстьянина, онъ не съумѣетъ, нанер^екоръ свосму желанію, жить его жизнью и выставлять его страсти во всей
ііравднвостн ему нельзя, по нричпнѣ разпости поспнтапія, быта,
интсресовъ, наконецъ мельчайшпхъ подробностей обстановки. Г.
Писемскій, какъ художникъ замѣчатсльной силы, слишкомъ хорошо
знаетъ на сколько важны въ дѣлѣ искусства объективность образовъ, свободное изображеніе типовъ, совершенноотрѣшенныхъотъ
авторской лнчности, но онъ знаетъ еще бо.іѣе, гдѣ объектнвность
творчества должна находить свой предѣлъ и гдѣ ей предстоитъ
полное безсиліе передъ недоступной темой. По мнѣнію иашсго автора, самаго богатаго знаніемъ дѣла изъ всѣхънашихъ повѣствователей по частп народнаго быта, его знаніе достаточно для наблюдателя, но не полно для воспроизводителя иростыхъ людей.совсей
ихъ жпзнью и со всѣми і і х ъ понятіямн. Признавая за г. Тѵргсневымъ, Григоровичемъ, Потѣхинымъ н несомнѣнную поззію, ндаръ
разсказа, и прочія достоинства, г. НисемскіЙ слишкомъ хорошо
видитъ,(чѣмъ грѣшатъ этн галанты въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣоннпыгаются стать въ чисто нераздѣльное отношеніе къ простому человѣкѵ, мыслнть его мыслью, говорить егопростымъ словомъ, ннтересоваться всѣми его интсресамн, п такъ далѣе. Не желая оставлять вѣрное для невѣрнаго, онъ довольствуется своей ролью наблюдателя, и заранѣе опредѣлнвъ этуроль, ндетъ съ нею гораздо
далѣе, чѣмъ могутъ идти всѣ сго сверстішки по нростонароднымъ
разсказамъ. Справедливость требѵетъ нрибавіпъ, что заслѵгамъ
г. Писемскаго, какъ повѣствователя изъ народныхъ сценъ, причиной не одна снстема, иа которую мы указали. Самая раціоналыіая
метода не поможетъ тамъ, гдѣ писатель нодступаетъ къ своемѵ
дѣлу бсзъ знанія, практическаго взгляда на вещи, нлп, что еще
хуж с, съ преднамѣренно-поучнтслыіымн умствованіямн.іСнла г. Ііпсемскаго не только въ его систсмѣ разсказовъ, но въ чнстотѣ воззрѣнія, въ г.іубокомъ знаніи простонародиой жіізни, въ іегкостн
іі прелести творчества, присущей лишь трѵдамъ однихъ снл^ныхъ
п независимыхъ художниковъ.
Трѵдно сказать: отъ правнлыюй лн системы наблюдепія, или

^

вообще отъ всликаго знакомства нашего автора съ простонароднымъ бытомъ, его «Очерки» съ первыхъ страницъ производятъ на
читателя какое-то неуловимое, свѣжее, бойкое впечатлѣніе. Ьсего
вѣрнѣе то, что тутъ оба достошіства сливаются воедипо и даютъ
намъ ту небывалую у пасъ легкость разсказа, съ какою,. напримѣръ, иачинается повѣсть «Гіитерщнкъ». Горячолюбя всѣхъпредшественниковъ и товариіцей автора нашего (въ дѣлѣ разсказовъ
нзъ нростонародной жизни), мы откровенно признаемся, что удачнѣйшія изъ ихъ веніей, особенно при началѣ, имѣютъ въ ходѣ
разсказа нѣчто напряженное. 'Должно быть, изображать мужика и
крестьянскій міръ ужасно трудно д.ія человѣка, носящаго узкіе панталоны и наѣзжающаго въ свои имѣнія лишь съластупленіемъ лѣта!
Въ иномъ разсказѣ видимъ мы, наиервыхъ страннцахъ, цвѣтистое
описаніе нрироды, въ другомъ отличное умствованіе, дѣлающее
честь теплому сердцу гшсателя, въ третьем ь наконецъ затягивается
слояшая драма всегда иднллнческая (хотябы и печалыіая). Въ«Питерщикѣ» не найдемъ мы ничего нодобнаго. Весь разсказъ льется
живою, непринужденною рѣчью, безъ остановки изапинки, сълегкостью и простотою, не имѣющею ничего сходнаго съ той тяжелой
и дѣланной простотой, къ какой пріучили насъ слишкомъ ревностные подражатели Гоголевской манеры. Въ тѣхъ уголкахъ средней
Россіи, которые богаты холмами поврагами, находится ыногородниковъ, до того живыхъ въ своемъ теченіи, что глядя на этиродники, выбѣгяющіе и з ъ - п о д ъ какой-нибудь возвышенности, кажется,
слѣдишь за ихъ бѣгомъ на огромное разстояніе. 0 такихъ родникахъвспоминалимы, читая «Питерщика», «Лѣшаго» и «Плотничью
Артель». Въ нашемъ разборѣ мы не намѣрены касаться всѣхъ
достоинствт. г. Писемскаго, ни даже иныхъ его недостатковъ, какъ
разскащика. Наша цѣль опредѣлнть его значеніе въ кругу писателей
русскихъ, оцѣннть заслуги, имъ принесенныя дѣлу родного слова.
ІІри гакой задачѣ не слѣдъ останавлнваться на подробностяхъ. И
все-таки мы должны унонянуть о гомъ.что понашемѵ мнѣнію.каждый нзъ начинающихъ писателей, если онъ дѣйствительно стремится къ простой и неподдѣльной иростотѣ с л о г а ,— для достиженія своей цѣли обязанъ изучать сочиненія г. Писемскаго съ особ.інвымъ усердіемъ.
Содержаніе разсказа «Питерщикъ» хорошо йзвѣстно читателяаъ. Это исторія о похожденіяхъ иростого чухломскаго маляра
въстоличномъ градѣ ІІетербургѣ, такъ обильномъ всякими развлеченіями н искушеніями. Маляръ Клементій, потерявши женѵ, весьма
имъ любнмую (вообще герой разсказа слабъ къ женскомѵ полу),

отнравился въ Питеръ, нажилъ тамъ хорошія деньгп и стадъспокойно собираться на роднну, когда прпключилось съ нимъ обстоятельство, горесгное по послѣдствіямъ и крайне трудное для разсказа. Дядя Клементія, человѣкъ знакомый съ столнчными тонкостями, и доволыіо гѵлящій, познакомилъ его съ дѣвушкой не сопсѣчъ честпаго поведенія, въкоторѵю нашъ Питерщикъ влюоился
со всей горячностью своей размашнстой и разнообразной натуры.
Любовь не приве.іа ни къ чему доброму и бѣдный Клементій,
послѣ многихъ к атастр оФ Ъ н горестей, прпшелъ въ свою деревпю безъ гроша за д у ш о й , хворый н почти потерянный, съ больнымъ сердцемъ, но не взпрая на то, съ готовностью снова ііоправить дѣло и снова стать въ ряды предпріимчивыхъ Питерщиковъ.
« Т аііъ и случплось», прябавляѳтъ отъ себя авторъ. а К ле м е н тііі, говоря, что
только-бы попасть на чужую сторопу, п хоть бы малеиькая лпнія вы іш а — все бы
поправолъ,— не хвасталъ. Не болѣе, какъ черезъ трп года, я встрѣтилъ его въ Пегсрбургѣ въ одномъ трактирѣ. Опъ сидѣлъ въ волчьеН шубѣ, с ъ золотычъ перстмемъ на паіьцѣ, въ ботфорю-подобпыхъ сапогахъ, съ двумя другими, то ж е , падо
і:о л а га іь , нодрядчикамя, и что-то имъ толковалъ: опи его слушалн съ болышімъ
впимапіемъ, хотя и были, гораздо старше его. Я подошелъ къ нимъ. Клементій меня
узналъ п проеилъ нашіться съ нимъ чаю. Я сѣлъ. Оиъ держалъ себя далеко гордѣѳ
прежпяго, говори.іъ мепьше, какъ-то истоио и совершепно уже купеческимътоиомъ.
ІІотомъ, оаъ звалъ мепи убѣдительяо зайти къ нему па квартиру,— п я былъ. Ж плъ
онъ со всѣми признакаып довольства, ю т я п пе совсѣмъ онрятно. Для меня оаъ
приготовилъ т у , невѣдомо по чьему вкусу составлеппую, зак уск у, на которую, вѣроятпо, попадалъ и читатель въ купеческихъ домахъ, то -есть въ одно время было
поставлено ва сто лъ: водка, виво, и к р а , пряиикн, какія-то маленькія ко нф екты ,
огурцы, жарѳпыіі въ поетномъ маслѣ л е щ ъ , колбаса, о рѣхп, — п всего этого я , по
пеотстѵпиой просьбѣ хозяпиа, должепъ былъ отвѣдать. 0 себѣ Кл ем ентій мпѣ разсказалъ, ч то , года два тому назадъ. барипъ отпуетилъ его въ П птеръ о п ять, и что
мало то го , взялъ подъ свой залогъ его подрядъ и едалъ ему, и что опъ съ т о го , по
милостп Божіей, п пошелт, опять въ гору, п теперь имѣетъ ты сячъ до десяти чистаго капитала; что блажіі теперь у него никакой иѣтъ, въдеревию сходптъ каждую
знму, хмѣльвого иичего въ ротъ не беретъ, потому-что отъ хмѣльного мужііку все
нехорошее и въ голову приходнтъ. Парпишку отдалъ въ ученье къ одному пріятелю , по тому же малярпому м а стер ств у, по тѣмъ прпчииаиъ, что если учить его
прп своей артелн и на своихъ глазахъ, такъ лпбо перебалуешь,, лнбо заколотіішь . . .
и тому подобное. Порадовавшвсь усиѣху питерщика, я , вмѣстѣ съ П м ъ , въ лицѣ
его порадовался п за русскаго человѣка.»

Нн цѣль, ни иредѣлы статьи нашей не дозволяютъ намъ разсмотрѣть во вссй подробности ту самую трудиую часть авторской
задачи, которая, какъ читатель догадывается, заключается(въ нзображеніи отношеній пнтерщика Клементія къ петербѵргской дѣвушкѣ Полинькѣ.(Любовь просгого поселяннна есть пунктъ, почти
невозможный для художника, хотя къэтой любвн понапрасну подстѵпалнсь многіе изъ самыхъ даровитыхъ пнсателей. Откуда наблю-

датель можетъ нзучить любовь крестьянина, гдѣ опъ ее подсмотритъ, у кого станетъ онъоней разспрашивать? Во-псрвыхъ, рѵсскій простой человѣкъ не любптъ говорить о любовныхъ предметахъ, во-вторы'хъ, его страсть всегда почтм безсознательна, вътретьихъ, онъ вовсс несчитаетъ нужнымъ обращать натакое дѣло
сколько нибудь вниманія. Г. Писемскій очень понималъ трудность
тсмы и не препебрегъ ни однимъ дозволеннымъ средствомъ для ея
облегченія. Въ Клементіѣ своемъ онъвыводнтъ нростолюдииа, щедро одареннаго природою, развитаго значительно, хорошо говорящаго н зпающаго про то; возлюбленную его онъберетъизъсреды
петербургскихъ особъ и драмѣ даетъ разъиграться въ самой столицѣ. Съ помощью этихъ облегчающихъ соображеній, опъ достнгаетъ задуманнаго результата, пе кидаетъ на вѣтеръ ни одного^
слова, не позволяетъ ссбѣ сдѣлать одного шага въ ту сторонѵ,
гдѣ лежатъ основанія, недостѵпныя наблюдателю.
Такимъ является намъ маляръ Клементій, лицо истинное и стоящее на своихъ ногахъ, созданное съ легкостью и безъ всякихъ
нреднамѣрепныхъ стремленій. Это пс мужикъ-кулакъ, прибавляетъ
отъ себя авторъ,— при всей его практической оборотливости, ему
доступны нѣжныя оиіущенія. Въ самыхъ сго увлеченіяхъ было
что-то шнрокое,— между тѣмъ какъ въмудромъ опознаніи своихъ
ностѵпковъ высказалъ онъ тотъ здравый смыслъ, который не далъ
ему насть окончателыю, и который, вѣроятпо, поддержитъ его и
на дальнѣйшее врсмя.
За такой взглядъ на созданіе «Питерщпка» и за самѵю личность
Клсмситія, нсльзя не сказать большого снасибо г. Писемскому.
Свонмъ дѣломъ онъ совсршилъ вѣрный шагъ отъ слабостн къ
энергіи, отъ простонароднаго сантиментализма къ созданію ноложительному, р ть личностей безцвѣтныхъ къ личностямъ живымъ
и крѣпкнмъ. Шередъ ноявленіемъ разсказа «Пптерщпкъ», намъуже
началн надоѣдать герон изъ простого сословія именно потому, что
въ герояхъ эгнхъ мы видѣли нѣчто аллегоричоское, дидактическое,
и мертвенное. То_5ылн личиости однообразныя, постоянно повторяющіяся, пода^вленныя внѣшней жнзнью, безсильныя передъ житейской случайностью, н получающія своюслабуюзанимателыюсть
лншь отъ одной поучительной ыысли, во имя которой были онѣ
созданы. Переходъ отъ подобныхъ героевъ къ Клсментію питерщику, могъ назваться дѣломъ полной незавнсимостп отъ лнтературной рутины.
Дѣло, начатос созданіемъ К л е м е н т і я въ разсказѣ «Питерщикъ»,
г. Писемскій продолжаетъ н въ другой своей повѣсти: «Лѣшій».

Здѣсь, между многими лішами, нскусио очертанныміі и ноставленнымн въ драматическія дрѵгъ къдругу отиошенгя, особсппо выдвигается впсрсдъ кокинскій исправниіп., пронзводитсль слѣдствія
надъ безпутнымъ управляющи.ѵъ Егоромъ Парменовымъ. (Егора
этого и нрозвалн лѣшимъ за нристрастіс къ женскому иолу). За
кокинскаго исправпика авторъ нашъ былъ не разъ обвинясмъ цѣнптслями, какъ за отклоненіс отъ нстины, подкраццівапіе дѣйствителыюсти и созданіс лица, какого во всей Россін нс существустъ.
Прилпчпѣе было бы обвшипь г. Писемскаго совсѣ.мъ за другое,
то-есть за нслное прснсбрежсніе къ рутинѣ повѣствовательной,
зародившейся у пасъ вслѣдствіе малаго нашего знакомства съ родиной и недавняго преобладанія дидактическихъ теорій въ пашей
крптикѣ. Отомъ, чточестныхъ, расторопныхъ нсправниковъ много
по губерніямъ, зпастъ всякій человѣкъ, жпвшій въ пропипцік; о
томъ, что г. Писемскій создалъ иф. своего героя лицо художсственио- вѣрное, разсуя;дать мы считаемъ лишнимъ. Мы знасмъ,
какъ нельзя лучше, что въ нашсй иитератѵрѣ была прннята (для
поучителыіыхъ цѣлсй) мапера создавать извѣстныя лпца какъ бы
ио рецептѵ. У всякаго пзъ очень даже талантливыхъ иовѣствователей имѣлась въ головѣ своя, такъ сказать, сатирііческо-сантимснтальная аптека, изъ которой извѣстные ннгродіепты шли, въ
извѣстномъ же количествѣ, на созданіе данныхъ личностей въповѣстяхъ н романахъ. Рутина иодобнаго рода, папсрскоръ трсбованіямъ творчества, наперекоръ дарованіямъ сампхъ поэтовъ, доходила до размѣровъ каррикатурныхъ и заблужденій самыхъ дѣтI скихъ. Если въ повѣсти требовался помѣщикъ, на созданіе его шло
|. столько-то такихъ достоинствъ, такихъ недостатковъ, такихъ-то
странностсй— и лицо было готово. Для земскаго чпновііика имѣлся
свой рецептъ, для іГѵжііка свой, для унрапляющаго свой, длядвороваго человѣка свой. Отклоннться отъ общепрннятыхъ рецептовт.,
особённо во вредъ дидактикѣ, была своего рода ересь. Потомѵ-то
у насъ іі наплодились, въ короткое врсмя, тппы номѣщпковъ, чиновниковъ и простыхъ людей, взятыхъ нс изъ дѣйствительности,
а изт. соврсмснпо-дпдактическаго самосознанія авторовъ. Рутина
эта, плодя ложные типы, отклоняла писателей отъ изученія дѣйсгвитслыюсти II дѣлала то, что вомиогихъ, очень хорошихъ произвсдсніяхъ новѣйшей лнтературы, каждый читатель, изъ числа
помѣщиковъ, чиновниковъ н т. д ., могъ найти цѣлый рядъ нсвѣрностей и промаховъ относителыю знанія нрактнчсской, насуіцной
и жнтсйской дѣятелыюсти. Обо всемъ этомъ мало думалп наши
романисты, пе подозрѣвая того, что вовсякомъ практическомъчнѵп.

18

тателѣ во всякомъ человѣкѣ, знакомомъ съ сельской и провинціальной жизнью своего отечсства, для пихъ готовился критикъ
вовсе нс снисходительный. Да в какъ было нс явиться к р ™ а
при такомъ ходѣ дѣлъ, узаконявшемъ всевозможныя
отъ дѣйствительиости? Вслѣдств.е этихъ уклонен.й, аашя
„ повѣсти странны, если ихъ взять въ практическомъ отпошен.и.
Тамъ апторъ, нвого говорящій о сельской жизни, являетъ^полное
незнаніс иростѣіішихъ истинъ сельскаго хозяйства, въ ДРУ
мѣстѣ, изображая бытъ чинопниковъ, онъ смѣшиваетъ дЬя .
„ость земской чолицііі съ дѣятельностью уѣзднаго суда, далѣе
онъ перепутываетъ присутственныя мѣста и выказываетъ полное
незнаніе законовъ, извѣстныхъ всякому смышленному старост .
у г Писемскаго не подглядите ш ни одного нодоонаго промаха,а между тѣмъ, за лицо кокинскаго исправника его упрекалп въ
неправдѣ и украшеніи дѣйстштелыюсти!
Какъ пи странно оправдывать даровитыхъ писателей отъ оовиненій кажущихся намъ незаконными и неосновательными, мы
„Гпытаёмся однако сказать еще нѣсколько словъ по поводу кокинскаго исправника и, разсмотрѣвъ зто лицо съсамойДИ/ З в 7 е Т о точки зрѣі.ія , доказать читатслю, что оно с о в е р ш е н п о удовлетво
пястъ дажс в с ѣ м ъ трсбованіямъ любителей современнаю поу іешя.
Въ самомъ дѣлѣ: чего требуютъ подобные любителп отъ тпп въ,
„^добныхъ исправнпку г. Писемскаго? чистой моральной
,
указанія недостатковъ въ лицахъ служащихъ и р о л ь ,
въ сельской иашей жизни; наконецъ, пробуждешя въ читателѣ,
здраваго пониманія служебныхъ обязанностсй. Съ этой иѣлью вы
водились въ нашей литературѣ юмористическ.я пзооражсн я . еправедныхъ судей, чнновниковъ, зараженныхъ любостяжан.емъ,
помѣщиковъ, не понимающихъ своей обязанпости и> т а « . даЛе.
Сатира и карающій юморъ устремлялись наразныя отк-»он™ ,яо
законовъ правствеиныхъ и государствениыхъ, правдивое^указаше
пашпхъ недостатковъ должспствовало служить посооіемъ къ и
„скоренснію. Но тсперь мы позволимъ себѣ СПР0СИТЬ Н^
Ъ ^"
тириковъ и бытонисателей темной стороны ж н з..и -н еу,іьеи цѣль
разѵмнаго совремсннаго поученія можетъ достигаться лищь одной
сатирой и караніемъ порочной стороны человѣка? Оошесіво вос-і;
питьівается также точио, какъ и чсловѣкъ, авсякій умпый воспитатель вамъ скажетъ, что долгъ разумнаго педагога состоитъ не
въ одномь наказываніи дурныхъ сторопъ, но и въ развиті»і нр«
ственныхъ достоннствъ воспптывасмаго юноши. ВъоощсствЬ, ьакъ
и въ отдѣлыюй лпчиости, имѣются дпѣ стороны: темная и сввт-

лая, двѣ силы — нравственно-вредная и нравственно-утѣшптельная.
Еслибъ это не было такъ, сслибъ люди того или другого класса
не имѣли въ себѣ ничего, кромѣ пороковъ, пе нмѣлось бы никакой надобности ни въ дѣлѣ воспитанія, ни въ дѣлѣ современнаго
поученія. Безполезно казнить взяточниковъ тамъ, гдѣ все общество ^
состоитъ нзъ взяточннковъ, смѣшно говорить о нравственпости
обгцеству вконсігь безнравственному. Къ счастью обществъ, до
такой исключитслыюй стспепн заражешіыхъ з.юмъ, не имѣется и
не можетъ имѣться въ мірѣ. Сомнѣваться въ сеИчасъ сказанной
истинѣ можетъ лишь сдинъ отчаянный мизантронъ, черсзъ свое
собствснное нсдовѣріс къ добрымъ силамъ человѣка, обрекающій
себя на вѣчное молчаніе. Каратель человѣческихъ заблуждепій,
не видящій въ человѣчествѣ ничего, кромѣ однихъ заблужденій —
исключителенъ и безнолезенъ, ибо онъ любитъ сатиру для сатиры,
зло для зла, жестокость рѣчи для удовольствія произносить жестокѵю рѣчь. Любовью къ безплодному порицанію грѣшатъ не о д н іі
людн ііизантрОпическіе и положитслыю злобные, — этотъ грѣпюкъ
часто происходптъ съ Фантазерами и утопистамп, вращающимися
въ кругѣ неестественныхъ пдеаііовъ и вслѣдствіо того косо взпрающими на дѣйствительность, ими не ионятую. Этн людн, жаждущіе добра, но добра педосягаемаго и нсвозможнаго, тоже еклонны
къ непріізнаванію утѣшителыіыхъ сторонъ въ человѣкѣ и человѣческомъ обществѣ. Изъ сочувствія къ несуществѵющему, онислишкомъ склонны къ уннженію всего того, что существуетъ и заслуживаетъ полнѣйшаго внн.чанія чрезъ самое свое существованіе.
Такимъ образомъ, слншкомъ сантиментальный взглядъ на дѣла'
жизни незамѣтно совпадаетъ со взглядомъ днко - мизантропическимъ, а бѣдная дѣйствнтелыюсть, равно оскорблясмая н сантимснталистами и мизантропамн, терпнтъ отъ обоихъ взглядовъ.
Нечего п говорпть о томъ, на сколько далекъ талантъ г. Нисемскаго и отъ сантименталыіаго и отъ мнзантропичсскаго отпечатка, а междутѣмъ, залпцо кокннскаго исправннка нашъавторъ
получилъ упрекъ въ сантпмептальности отъ нисателей, всею душою отдавшихся саитиментализму. Причиной обвиненій была литсратурная рутииа, соединеииая съ незнанісмъ русскаго общества.
Обвинители судплп автора не съточкн зрѣнія жизни дѣйствительной, а изъ глубнны своего собствепнаго самосознанія, чѵждаго
всякой дѣйствнтельности Нпкто изъ нихъ не хотѣлъ видѣть того,
что всѣ достоинства псгіравника суть коренныя достоинства всякаго добропорядочнаго русскаго чсловѣка, что безъ людей, подобі і ы х ъ этомѵ честному исправнику, не можетъ жить никакая адми18 *

нистрація, что наконоцъ, самымъ созданіемъ сказанной личности,
г. Писемскій выясішлъ и поставилъ въ благородный свѣтъ стороиы
рѵсской жизни, самыя правдивыя и утѣшителыіыя. Мы первые
ѵпрекнѵли бы г. ІІисемскаго въ нреувеличенш, ежелч оы онъ, увлеьшись своимъ честнымъ героемъ, надѣлилъ сго иеслыхаинши добіестями н геройствами, недоступными лицу такой простой СФеры
н такого малаго образованія, какъ кокпнскій іісправникъ, но сознаемся откровенно,' въ этомъ лицѣ ие видимъ мы ничего преувеличсннаго и невбзможнаго. Смѣемъ думать, что иростой расторопный чиновні.къ, мирно дѣйс-гвующій на пользу общуюидоволыіый
своей дѣятелыюстыо, не есть у насъ рѣдкость и псрсона пзъ идеалыіаго міра. Мы всѣ давнобы ногибли и вернулись ковремснамъ
варварстпа, еслибъ наше общество не жаждало такихъ людей, въ
высіисй стспени нолезныхъ для обшества, не порывающихся ьъ
недосягаемымъ идеаламъ, а чсстно совсршаюишхъ свой скромнып
путь, безъ хвастовства и трубныхъ о себѣ слуховъ. Жрецы совремеипаго иоѵченія должны бы не нападать на героевъ иодоонаго
свойства, а*нзучать ихъ съ любовью, глядѣть иа ішхъ съполнымъ ,
ѵваженіемъ. Только тогдатеоріи, такънмъ доропя, нолучатъ прак- |
тическую устойчивость, перестанутъ быть голосомъ «неумѣлыхъ
людей», о которыхъ еще недавно разсказывалъ иамт. г. Щедрпнъ^
авторъ «Губернскихъ Очерковъ».
0 повѣсти «Плотничья Артель», послѣдней н самой обшнрной
во всей ьнигѣ, мы не бѵдемъ говорить въ подробности по двумъ
причинамъ. Во-первыхъ, она была паиечатана недавпо, встрѣтила
ѵспѣхъ полный и заслужениый, была оцѣнена іфіітпкаии весьма
удовлетворптелыю и, стало быть, не нуждается въ иереоцѣнкѣ
или оцѣнкѣ доіюлннтелыіой. Во-вторыхъ, иередъ нами еще доволыіо много общихъ выводовъ о зпаченііі г. Писемскаго, какъ
сочннителя сценъ изъ народной жизни. 11 такъ мы скажемъ о
«Плотничьей Артели» одно только: въ этомъ ііропзвсденін много
своеобразиой и сильной поэзіи, элемеита, которымъ г. Писемскій
ііе былъ богатъ въ предшествующихъ своихъ произведеіпяхъ. Мы
сами, до вторичнаго нрочтсиія «Артели», призпавали іп, нашемъ
авторѣ ліггератора, болѣе способиаго на изображеніс житейской
прозы, иежели на уловленіе жизиенной иоэзін: этого взгляда мы
д о с і і х ъ поръ держимся, хотя не съ прежией исключительностыо.
Въ «Плотничьей Артелп» видимъ мы своего рода тихую иоэзію, не
тонкѵю и не ф с т о в с к ѵ ю , но весьма привлекательнѵю въ своей практичности н своемъ здоровомъ развитіи. Отрадныя особснности моральнаго и Фіізическаго отдохновенія въ сельской тиши, того от-'

дохновснія, во время котораго все пронзведеніе было задумано и
набросано, — вполнѣ отразились во всемъ его ходѣ.
Поэзія, несомпѣнно признавасмая иами въ ходѣ разсказа «Плотничья Артсль», съ особенною силою высказывается въ созданіи
лучшаго лица въ сказанномъ произведеніи, то есть плотника Петра. Съ какой стороны не глядите вы на этого простого мужика и
нлотника, онъ иепремѣнно завладѣетъ всѣмъ цаншмъ вннманіемъ
и задавптъ всѣ осталыіыя лица разсказа, подобно тому, какъ великій пѣвсцъ подавитъ собою всѣхъ обыкновенпыхъ артистовъ,
поющихъ съ нн.мъ въ одной оиерѣ. Лицо Псгра правднво въ высшей стспснн и свер.ѵь того озарено лучемъ спльной поэзіи, строгой и нераздѣльно слитой съ дѣйствителыюстью. Можно позабыть
Клемеитія-нитерщика, ііс говоря ужс о Пузичѣ, Егорѣ Парменовѣ
и дрѵпіхъ имъ иодобныхъ лицъ, по Петра-илотника не позабудетъ
ни одшіъ читатсль, смыслящій дѣло н знаюіцій русскаго человѣка
не но наслышкѣ. Пстръ «Плотничьей Артели» — это выдающееся
лицо мсжду всѣми простолюдииамн, когда-либо появлявшимися въ
русской литсратурѣ.
Отъ поэтической несоразмѣрности личности Пстра съ другили
лпчностяміі разсказа, ііронсходитт. больиіая часть недостатковъ
«ІІлотиичьей Артели». Мшюдора, Нпмфодора, лакей Константинъ,
Козыревъ, Сергѣнчъ и всѣ дрѵгіе второстепенные псрсонажп меркнутъ н уходятъ въ тѣнь при малѣйшемъ сравиенін съ личностью
Петра. Во всеіі' повѣстн этотъ просгой плотникъ нужнѣе и необходимѣс, чѣмъ въ свосй артели, которая однако нс можетъ безъ
Петра нрипяться нн за какую работу. Интервалъ между Пстровымъ
разсказомъ н послѣдней катастроФой на богомольѣ кажстся длиіінымъ н читается бсзъ тоіі легкости, къ которой мы иріучены г.
Писемскимъ.
Кончая нашъ отзывъ о вссй киигѣ, мы внднмъ себя въ положитолыюй необходимости сказать нѣсколько словъ объ одномъ
недостаткѣ, прнписывасмомъ г. Писемскому иными изъ очснь строгнхъ его цѣнителей. Недостатокъ этотъ, но ихъ словамъ, заключается въ безстрастномъ воззрѣніи пашего автора на печальныя
стороны простоііароднВй жизни, или, говоря иначе, въ его уклоненіи отъ ирава глядѣть на сказанную жизнь глазами современнаго мыслнтеля. Г. Писемскій, говорятъ цѣнители эти, при вссмъ
своемъ талаитѣ, нрн ііссомнѣиномъ знаніи дѣла, составляющемъ
одну і і з ъ самыхъ блистатсльныхъ сторонъ его дарованія, не хочстъ употрсбить своей сплы на служеніе совремспному интсресу,
на развитіе въ иашемъ обществѣ побужденій Фіілантропичсскпхъ

и благотворныхъ. Въ отношеніяхъ свонхъ къ личностямъ изъ
простонароднаго быта, онъ всегда является холоднымъ, почти безстрастнымъ наблюдателемъ, междѵ тѣмъ какъ сго слово и его
примѣръ могутъ оставить по себѣ слѣдъ не въ одномъ искусствѣ,
а въ мірѣ интересовъ важныхъ и практическихъ. Въ этомъ отнотпеніи г. Тургеневъ со своими разсказами н г. Григоровичъ съ
«Антономъ Горему.кой» стоятъ выше нашего автора, ибо ихъ созданія пробѵждаютѵ теплыя чувства въ читателѣ, наводятъ сго
на пдеи состраданія п благости, будятъ въ немъ сознаше правды
и чсловѣколюбія, въ его практичаскомъ примѣненіи. Почему же г.
Писемскій, съ полнылъ сознаніемъ, уклонился отъ пути, открытаго его даровитыми предшественникамн, отказался отъ разработки элемснтовъ, ими начатыхъ, и поступилъ даже во вредъ худо' жсственной полнотѣ своего трѵда, отстраняя отъ себя положенія
и вопросы, нсраздѣльные съ той средой, которую взялся онъ описывать въ своихъ «Очеркахъ»?
Такъ разсуждаю+ъ многіе читатели, высоко почитающіс дарованіе нашего автора, но мы, при все.чъ сочувствіи наиіемъ къ ихъ
воззрѣнію, при всей нашей симиатіи къ воиросамъ, нхъ занимающимъ, не можемъ согласиться съ нііми. Ограничпвать н стѣснять
трѵдъ свободнаго художника, по нашему мнѣнію, не можетъ никакой мыслитель и никакой критикъ. Указываніс нзвѣстныхъ темъ
поэту п прозаику никогда не прпводитъ къ утѣшительнымъ рсзѵльтатамъ, ѵсиленное направленіе независимаго таланта къ тому
или другому вопросу, занимающемѵ собой общественное миѣніе, ]
едва ли нриводило какой пибудь таланть на хорошую дорогу.
Сверхъ всего этого, въ простонародиыхъ очеркахъ г. Писемскаго,
по малому ихъ числу и небольшому объему, мы еще не вправѣ
требовать той обширной всесторонности, прн которой ѵже не дозволяется выпѵскать изъ виду вопросовъ, наполняющихъ собою
бытъ его героевъ. Область наблюдателя велика, и авторъ иашъ
пишетъ очерки наблюдателя, а не широкѵю поэмѵ, которая обнимала бы собою весь простонародный быгъ нашего отечества. II
наконецъ, мы должны опять припомнить одно изъ тлавныхъ достоинствъ г. Писемскаго, какъ повѣствователя — то есть его враждебность къ лнтсратурной рутинѣ, его отвращеніе къ пѵтямъ избитымъ п протореннымъ. ІІослѣ простонародныхъ разсказовъ г. Тургенева и лѵчшихъ вещей г. Грнгоровича, въ нашей словесности
явилось множество подражателей этимъ писателямъ, людей небогатыхъ знаніемъ простого быта, но щедро одаренныхъ поучительной сантиментальностью. Ихъ труды (можетъ быть, и основанные

иа благой мысли) сдѣлали рутину изъ идей правды и человѣколюбія, прптупили вкусъ читатсля и наконецъ сдѣлали прежнюю ші покѵю дорогѵ почти неироходимою для талантовъ истинпыхъ. П

6ь.та
іт тюя п

этиі-г, подражатслей, попѣсть „з ъ оростонароднаго
стала чѣчъ то .,е п ш ,,ъ „ і-.,адкп«ъ, какъ стпхъ

пѣснѣ модной. Правда, мысль всегда имѣлась въ такой повѣсти,
ио мысль мертва тамъ, гдѣ она не оішрается на талантъ и на знаніе Въ такомъ положеніи засталъ г. Иисемскій наши разсказы
нзъ простонароднаго быта. Винпть ли намъ его за то, что онъ не
поддался дидактизму, какимъ они были проникиуты.
' Пепвыми иностранными критиками, бсзсмсртііѣгініиміі изъ литератѵрпыхъ цѣнптелей Англіи н Германіи, было говорено весьма
много о вредѣ, который неминѵемо приносится дѣлу поэзш, въ
слѣдствіе стремленія нѣкоторыхъ писателей къ элемснту временному и случайному. Еще болѣе ипсалось о лжи, такъ называема. о
современно-дидактическаго воззрѣн.я крнтиковъ новой Германш,
когда-то имѣвшихъ значительный авторитетъ въ словесности. Послѣ геніальныхъ страницъ, внушенныхъ этими темами, иослѣ приговоровъ Гёте и замѣчаній Кольриджа, мы считаемъ все дѣло давпо рѣшеннымъ и не подлежащимъ аппеляцш. Уже одно то обстоя
тельство, что въ теченіи вѣковъ, поэты-дидактики не выставили
впередъ ни одного великаго имени, ни одного сильнаго поэта одной съ собой школы, достаточно для уразумѣн.я того, что ихъ
теоріи стоятъ той холодностп, которой опѣ теперь нодвергаются
во всей Европѣ. Совсѣмъ тѣмъ, мы осмѣливаемся изложить нѣсколько собственныхъ нашихъ мыслей объ одиой, самой слабой
сторонѣ современнаго наученія въ дѣлѣ поэзіи, — о сторонѣ до
которой но сіе время мало касались самые зорк.е цѣнители изя іНаГ°Великій подводный камень п и с а т е л е й - д и д а к т и к о в ъ п л и , вѣр<>'
нѣе сказать, та безпощадная мель, на которую каждый изъ нихЪ,
набѣгаетъ, едва выступивъ въ открытое м р е . — ссть прит упленіе общаго вкуса , неминуемо производимое ихъ творен.ями по существу своемѵ однообразнымп. Поэты-дидактики, какъ стараго^
такъ новаго времени, всѣ безъ исключенія начинаютъ и кончаютъ
одинаково. Сперва пмъ достается успѣхъ громкій и завидный, потомѵ-что ихъ читатель, пораженный живой новостью предмета,
наведенный на мысли о вопросахъ практическихъ н, такъсказать
стоящихъ въ воздухѣ, съ жадностью кидается па восг
этихъ вопросовъ, воспроизведеніе по возможности поэгическое За
успѣхомъ идетъ ѵспѣхъ меньшій, хотя бы дидактическ.й писатель

былъ и разиообразенъ въ свонхъ новыхъ творешяхъ: причина
то.чу понятна — іювторсніе одного іі того зке, какъ бы оно нс было
пзящно высказано, всс-такн есть повтореиіе. За ѵспѣхомъ меньшнмъ, пдетъ холодность, II карьера дидактпческаго ппсателя кончена въ два, три года. Нельзя иостоянно играть ва одной и той
же струнѣ, не нріучивъ ухо слушателя къ ея однообразному звуку. Какъ бы нп была свѣжа п даже поэтична современность въ
томъ илн другомъ обществѣ за нзвѣстную эпоху, поэтъ, отдаваясь ей вес.ъ, въ ущербъ своему вѣчному значенію,. дѣлается совершенпымъ бѣднякоыъ. Въ дѣлѣ соврезіенной пользы имъ пріпюсимой, всякій экономистъ, всякій благотворнтель, всякій честный
адмиішстраторъ, всякій хорошій педагогъ будетъ несравпенно выше поэта. Оіш жнвутъ и работаютъ, тогда какъ лнтераторъ, какъ
бы оііъ ни былъ дѣленъ іі практиченъ, никогда не выведетъ своей
поэзіи изъ С Ф еры общнхъ мыслей. Всякій, напримѣръ, знаетъ,
что весьма похвально искоренять лнхоимцевъ — практическій адмшшстраторъ можетъ всю жнзнь свою служить этой цѣліі, но моікемъ лп мы себѣ нредсташіть поэта, дѣлаюіцаго тоже въ свонхъ
пѣсняхъ въ теченіи всей зкнзни? Весьма благородно подавать руку
меньшнмъ братіямъ и осушать слезы страждущихъ: Говардъ великъ, какъ практическій благотворнтель, но имѣетъ лп возможность какой-нибудь поэтъ заиѣнить Говарда своей нѣснью о ф и лантропіи? Мало того, что поэтъ, какъ современпый н прямой дѣятель, въ этпхъ отношеніяхъ не сравняется съ практическимъ человѣкомъ, — онъ часто бываетъ его певолыіымъ антагоннстомъ,
ибо безпрерывно повторяя общія современныя мысли, строя свою
лиру на одинъ и тотъ же ладъ, онъ наконецъ охлаждаетъ массу
читателей къ самымъ ннтереснымъ вопросамъ. Д ѣл о не утомляетъ
никогда, но слово , какой бы совре.иенностью оно не было п р о ш т ано, есть о р у ж іе , тупѣющ ее и стирающееся отг чаетаго и
однообразнаго упот ребленія. За примѣрами въ этомъ отношсніи

остановки быть не можстъ. Всѣ мы помншіъ начало дидактнкопоэтпческой школы Германіи, ея быстрый ѵспѣхъ на самое короткое время, н ся плачевное падсніе, посреди общей холодности.
Благороднѣйшія пѣсші Томаса Гуда, рыцарскаго автора «8оп§ оГ
іЬе 8 Ь ігЬ , тенерь не издаются вновь и нс паходятъ себѣ покупателей. Полнтическія сатиры С в и ф т э были забыты при жизни поэта
и изъ всѣхъ его созданій, къ намъ дошло одно гулливерово путешествіе. Кго можетъ, въ настоящее время, рѣшиться на новое
прочтеніе «Вѣчнаго Жпда» и «Мартына-Найденыша», хотя автору
этихъ смѣшныхъ книгъ нельзя отказать въ благородствѣ и даже

правотѣ его дидактики? Но онъ притупплъ наше вниманіе безпре*
рывнымъ новтореніемъ мыслсй, о которыхъ поэтъ, по своему су-^
ществу, ііе можетъ сказать нпчего, кромѣ однообразпыхъ тирадъ,
въ одиомъ и томъ же вкусѣ.
Съ напряженіемъ возбуждая мысль читателя по одному и том^
же направленію, и притупляя ее вслѣдствіе этого самаго папря- і
женія, поэтъ-дидактикъ, какъ бы даровитъ и благонамѣренъ онъ^
ни былъ, рѣдко достигаетъ предположешюй цѣли. Стоитъ только/
устремить внимательный взглядъ на дѣла литературы и общества
для того, чтобъ вполнѣ согласиться съ намп. Мы позволимъ себѣ
по этому случаю сдѣлать одно небольшое отступленіе п съ помощью его показать, до какой степенн нногда доходитъ прнтупленіе, упсмяпутое нами, въ вопросахъ и предметахъ чрезвычайной
важности.
Всякій изъ образованныхъ читатслей, безъ трѵда согласится
съ намн, что изъ всѣхъ горестныхъ явленій, встрѣчающихся въ
жизнн европейскаго общества, одно изъ самыхъ горестныхъ и
тяжелыхъ, есть бракь безь привязапност и, если глпдѣть на него
съ точки зрѣнія христіанско-нравственной. Это явленіе, которое,
можегъ быть, со временемъ исчезнетъ вслѣдствіе смягченія нравовъ и уразумѣпія законовъ истинной цивилизаціи, становится
еще ужаснѣе, если -мы прибавимъ къ нему п р ш у ж д е н іе , вслѣдствіе котораго юное и слабое существо часто приковывается къ
существовапію испорченнаго, порочнаго мужа, несііособнаго нн къ
любви, ни даже къ честной жнзни. Очистпвъ себя отъ житейской
рутины и обсудпвъ явленіе, какъ должно разумному мыслителю,
мы съ ужасомъ остановимся передъ безнредѣльной пучиной скорби, неправды, униженія, въ немъ таящейся. Эта пучина такова,
что прп взглядѣ на нее затрепещегъ и охладѣетъ сердце самаго
безчувственнаго смергнаго. Съ давнихъ временъ и поэты дидактическіе и поэты истпнные, одни руководясь заданной темою, другіе
повинуясь призыву свободнаго творчества, пламенными словами,
въ стихахъ и прозѣ, описывали явленіе, о которомъ мы сейчасі
говорили. Страданія любящей дѣвушки, униженіе мыслящей женщины, тяжкая жизнь существъ, связашіыхъ между собою неволею
п разсчетомъ, вдохновляли едва ли не каждаго сочиннтеля, способнаго нанисать нѣсколько строкъ для печати. А между тѣмъ
браки по разсчету и по принужденію не только помннутно совершаются на свѣтѣ, но даже ноступили въ разрядъ явленій обыденныхъ, никого не трОгающихъ. Когда Ричардсопъ писалъ свою
«Кларису», однимъ изъ эпизодовъ, наиболѣе возбудившихъ сочув-

ствіе публики, былъ эпизодъ, тсперь производящій на насъ зѣвоту, именно иученія Нларисы Гарловъ, которую родственники
вознамѣрились насильно выдать за господина Гольмеа или Сольмса. Трудно рѣшить, имѣлъ ли романистъ дидактическую цѣль въ
своемъ эпизодѣ, но несомнѣнно то, что вссь старый Лондонъ рыдалъ и повсргался въ неистовство вслѣдствіе страданій Кларпсы. Страшная нравственная бездна разверзлась передъ умами мыслящихъ людей и мыслящіе люди ужаснулпсь этой бездны. Успѣхъ
Ричардсона, безпримѣрный въ лѣтописяхъ литературы, былъ разѵменъ ч нохваленъ, — тѣмъ болѣе, что самъ ноэтъ, свободно
коснувшись высокаго интереса и воспользовавшнсь имъ но мѣрѣ
своихъ способностей, свободно отошелъ отъ него къ друпшъ изображеніямъ. Но по слѣдамъ Ричардсона, частію изъ подражанія,
частію по разсчету, частію по причинамъ естественнымъ, всѣ романисты Европы кинулись изображать браки по принужденію,
браіш ію разсчетѵ, съ ихъ немивуемыми послѣдствіями. Нѣсколько
лѣтъ слезы лились рѣками изъ очей чувствитслыіыхъ читательницъ, __но уже читатели не лили слезъ и не повергались въ ненстовство. Потомъ самн читательнпцы перестали плакать, плакалп
только старыя дѣвы, не знавшія брака ни по любви, ни по принѵжденію. Затѣмъ и тѣ перестали сокрушаться. Спмпатш массъ,
возбужденныя умно и благородно, притунились мало-но-малу. Въ
наше время госпожа Дюдеванъ опять разширила и оживила прежніе вонросы, і. первыя ея творепія, имѣвшія художествеішое значсніе, пнсанныя съ горячпостью, имѣли огромный успѣхъ, хотя
далеко не Ріічардсоновскій. Чѵть за первой горячпостью яви.юсь
повтореніе — чптатель сталъ онять притупляться. II снова всѣ
охолодѣли къ вопросу, о которомъ, по его сѵщности, нельзя говорпть п дѵмать холодно. Въ Англіи безжалостно смѣются надъ
Шоржемъ Сандомъ, не только за его заблужденш, достойныя шутки но даже за его страницы, показывающія лучшее направленіе.
Неѵжели это нроисходитъ отъ дикости понят.й? но въ такоыъ
случаѣ мы столь жс дики, говоря безъ участія о сватовствѣ
Гольмса на мпссъ Кларисѣ! Въ романахъ Жанлисъ есть житейская нравда и множество благородныхъ стр ем лсн .й -за что же
мы не читаемъ чувствительпой Жанлисъ, такъ драгоцѣнной бабушкамъ пашимъ? Вкусы читателсй притупились отъ повторенія
однѣхъ и тѣхъ же мыслей, однѣхъ и тѣхъ же груст.іоправдивыхъ,
но однообразныхъ картинъ женской жизни!
Но — скажутъ намъ, быть можетъ, — развѣ поэты, касавшіеся
явленія, вами указаннаго, не содѣйствовали хотя къ нѣкоторому

его уничтоженію, развѣ въ нашемъ современномъ обществѣ браки
но принужденію не совершаются хотя сколько нибудь рѣже прежняго? Съ этимъ замѣчаніемъ мы отчасти согласны. Поэтъ, свободно изображающій зло житейское, даже указывая на его существованіе съ дидактической цѣлью, — совершаетъ заслугу, но онъ
же портитъ заслугу свою неумѣніемъ остановитьея во-время. Тотъ,
кто притупилъ благотворную мысль, разъ возбужденную въ умахъ
современниковъ, заслуживаетъ охужденія. А такъ какъ поэты-дидактики своими однообразными диФирамбами поминутно притѵпляюгъ внимаиіе мыслящаго общества, поминутно охлаждаютъ его къ
прекраснымъ начаткамъ, въ разное время сдѣланнымъ поэтамиистинными, то мы не можемъ избавить ихъ отъ нареканія. Еслибъ
Ричардсоиъ не имѣлъ дидактическихъ преемниноръ, весь вопросъ
о явленіи, нами указанномъ, стоялъ бы живѣе въ воображеніи и
мысляхъ общества.
Касательно того, что въ обществѣ браки по нринужденію совершаются рѣже, чѣмъ въ прошломъ сголѣтіи, можно сказать
лишь то, что этотъ благой результатъ смягчснія нравовъ принадлежитъ не одному извѣстному разряду романнстовъ и поэтовъ, а
всей цѣлебной дѣятелъности вѣковаго нросвѣщенія нашего, ст.
сго всею паукой, съ его всѣмъ искусствомъ, съ его всѣмъ постѵпательнымъ движеніемъ. Объ этомъ заключеніи всѣмъ дидактикамъ надо думать, ибо въ немъ таится строгій приговоръ пхъ ѵзкимъ т е о р ія м ъ л Нападать на искѵсство свободное и чистое, унизкать его передътеоріями современности, з н а ч и т ъ — отрицать всю
нашу вѣчную цивилизацію и кидать ее нодъ ноги дидактикѣ временной. Въ дѣлѣ просвѣтленія и прочнаго возвышенія человѣка,
чистое искусство играетъ блистательную роль, которой ни отвергнуть, пи замѣнить, иикто не въ силахъ. Въ сказанномъ дѣлѣ
пѵти искусства пепримѣтны для невѣжества. Произведешя РаФаэля
внушилн тысячамъ, шілліонамъ людей мысли, с.мягчающш дѵшу и
тѣмъ исполнили свое назначеніе; нѣсколько Пушкинскихъ пѣсенъ,
обойдя всю Россію, пробудивъ ноэтическое сознаніе въ массахъ
соотечественниковъ нашихъ, — черезъ смягченіе и разширеше нонятій, ими причпиеннос, сдѣлали заслугу, до какой не дойдешь ни
съ какимъ сухо-дидактическимъ диФіірамбомъ. Не на частныя проявленія общественной жизни должиа быть направлена магическая
сила искусства, но на виутреннюю сторону человѣка, на кровь его
крови, на мозгъ его мозга. Медленно, неуклонно, вѣрио совершаетъ чистое искусство свою всемірную задачу, и переходя отъ
поколѣнія къ поколѣнію, силой своею просвѣтляя впутреншй ор-

на лптсратурпую дидактпку въ отношеніи къ произведеиіямъ изъ
ганизмъ человѣковъ, — ведетъ къ нзмѣненіямъ во временной л
частной жизни общества. Тотъ, кго не признастъ этой истины,
имѣетъ полное право пе уважать искусства и глядѣть на него какъ
на стклянку духовъ или чашкѵ к о ф с послѣ обѣда. Никакого піег/оІегшіпе тутъ быть не можетъ.; Признавать чнстос искусство «роскоіиью жизни»— можно только ц ѣ н и т е л ю шаткому въ своихъ взглядахъ. Искусство не есть роскошь жизнч, точно также, какъ солнце
не дающее иикомѵ нн гроша, а между тѣмъ живящес всю вселенную. Есть люди, не любящіе солица, ио едвали кто ніібѵдь зовсгъ
его роскошью жизни. Въ отношеніи къ человѣческимъ недугамъ и
порокамъ нскусство дѣПствуетъ какъ воздухъ благословеиныхъ
странъ, исресоздавая весь организмъ вт» больныхъ людяхъ, укрѣпляя пхъ грудь и возетанов.ші Фіізическіе органы, поражеішые
изиуреніемъ.
Сочинители, чнстосердечио вводящіс предпамѣренно дидактичеекій элемеіггъ въ свою ноэзію, ночти всѣ дѣйствуютъ съ самоіі
честпой и благонамѣрсішой цѣлью, но усилія нхъ потому рѣдко
достигаютъ благихъ результатовъ, что иаправлены на случайпую
и наружиую, а не иа внутреннюю и вѣчную стороиу общества.
Соверіная свое призваніе, иоэты эти дѣйствуютъ нодобпо пламенному ч неопытномѵ врачѵ, который, видя на тѣлѣ своего паціента
сынь или язву, хочетъ вылѣчить ихъ уиорными наружиыми средствами, не соображая отомъ, что сыпь нли язва— одннъ симптомъ
внѵтрепняго недуга, требѵющаго пособій для всего внутреішяго организма въ страдальцѣ. б тъ первыхъ, энергическихъ наружныхъ
средствъ сыиь пропадаетъ, язва начинаетъ залѣчиваться, ио скоро
тѣло прнвыкаетъ къ мазямъ и втираніямъ, недугъ нринимаетъ
обычный свой ходъ и.ш показывается въ другомъ мѣстѣ. Прн такомъ положеиін, заблужденіс врача высказывается само собоіі, и
самъ паціентъ, долго ему вѣрившій, начинаетъ нонимать, что ему
нужны не иарѵжныя ыѣры, а долгое внутрепнес лѣченіе, солнце,
вода и воздухъ здороваго края, способные иересоздать его разстроснный органнзмъ, силой своего медлеинаго, но вѣрнаго вліянія.
Потому-то системы легкаго лѣченія иедуговъ всегда коичаются водами ч иравильиымъ курсомъ врачеванія, иотому-то и дидактическія школы ноэзіи цвѣту-гъ лишь самое короткое время, слабѣютъ
по днямъ II затѣмъ навѣки погружаются во всеобъемлющую снстему чистаго и свободнаго творчества, систсму Гете, Шн.ілера,
Скотта, Вордсворта, Крабба, Кольрнджа.
Нослѣ длнниаго отступленія, сдѣланнаго намн, мыимѣемъправо надѣяться, что читателю станетъ доволыю ясенъ нашъвзглядъ

простоиароднаго быта.
Болыную ошибку сдѣлалъ бы цѣнитель, утверждающій, что
заслуги г. Писемскаго, какъ живописца простонародныхъ сценъ,
принадлежатъ къ сФерѣ искусства, отрѣшеннаго отъ жизии, искѵсства безцвѣтнаго и безцѣлыіаго. Во-иервыхъ, такого искусства
пе сѵществустъ насвѣтѣ, очемъмытакже говорили въсвоеврсмя.
Во-вторыхъ, изученіс иростонародныхъ этюдовъ автора нашего, не
взирая н а всю і і х ъ независимость отъ идей совре.менной дидактики,
н можстъ н должно прииести свою всликую пользу всякому мыслящему и желающему добра читателю. Этюды эти вполиѣ свершаютъ задачу искусства чистаго, въ его благороднѣйшсмъ отношеніи кънравствснпому развнтію общества, то-есть они значительію прибавляютъ массу всестороннихъ свѣдѣній о бытѣ простого
человѣка въ Россіи, и обогащая насъ Фактамн, мѣтко подмѣченными художественно сгруппированными, ведутъ насъ къ тому, что
сказанный бытъ, совсѣми чдсями, къиему прикосновенными, становится для насъ во всѣхъ отношеніяхъ живѣй ч понятнѣс. Оии
выводятъ насъ изъ душнаго міра умствованій и заключеній аргюп,
въміръ яснаго анализа и живыхъ наблюденій, обстоятельство весьма важное еще потомѵ, что чрезъ пего нстребнтся какъ притупленіе вкѵса читателей, такъ ч сама рутина общихъ идсй, причинившнхъ это прптупленіе. Въ книгѣ своей, теиерь находящейся передъ
нами, г.ГПисемскій сказался писателемъ нзъ разрядэ тѣхъ иисатеіей 'коѴорые такжс важиы для чросвѣщенной публикч, то есть
"человѣкомъ, полнымъ таланта ч знанія, бытоиисателемъ ч слгьдователемъ, на котораго можно положиться съ увѣренностью. Столичный житель, незнающійнароднаго быта, мыслитель, поневолѣ
сндящій всю жизнь въ свосмъ кабинетѣ, юноша, еще пе извѣдавшій разнообразія рѵсской жпзии, умная женщина, по своему положенію, не чмѣющая возможііостн изучать миогое — всѣ эти лица
могѵтъ знать навѣрное, что авторъ, названный нами, не обманетъ
ихъ любознательности, нс увлечетъ ихъ въ міръ саитиментализма,
не смѣшаетъ жизни прнзрачной съжизнью дѣйствіггелыюю. 1 . 11исемскому чнтатель можетъ вѣрить смѣло, вѣрнть такъ, какъ озабоченный адмннистраторъ, не имѣющій ередствъ слѣдить за ходомъ
дѣлъ въ отдаленныхъ уголкахъ свосго края, вѣрить докладу свѣдѵщаго, добросовѣстиаго, истинно ирактическаго чиновника. Такіс
докладчики намъ нужиы н въ жнзни, и на службѣ царской, н въ
лнтературѣ. Когда'въ человѣкѣ свободно соедиияются во едино н
талантъ, и иризваніе, н зоркость глаза, н понпманіс настоящаго

дѣла, то отъ такого чсловѣка мы вправѣ ждать всецѣлой и всесторонней правды.
1857.

XIII.
« п о в ѣ с т и И Р А З С К А З Ы И. Т У Г Г Е Н Е В А » . С ІІБ . 1 8 5 6 Г.
1.
Писатели, подобно книгамъ (ІіаЬепІ зиа Гаіа ІіЬеІІі!) имѣютъ
свою таинственную, причудливую участь въотношеніи къ критикѣ
имъ современной, и публикѣ, ихъ чнтающей. Одинъчталантъ, съ
перваго своего выступленія въ свѣтъ, постояино осыпается розами,
тогда какъ другой, по видимому тоже заслуживающій симпатіи общей, вянетъ и сохнетъ отъ невниманія цѣнителей. ГІной поэтъ, нѣжась на цвѣтахъ, лишается всѣхъ выгодъ, доставляемыхъ суровою
школою борьбы житейской, другому дается на долю уже слишкомъ
много борьбы и слишкомі. мало розановъ. Въ литературахъ еще
новыхъ, въ критикѣ нечуждой шаткости теоріи, въ нубликѣ, сще
не и.мѣющей строгаго артистическаго развитія, иодобные примѣры
иопадаются сплошь и рядомъ. II въ нашей словесности ихъ не оберешься. ГІочему имя г. Тютчева, одного изъ первыхъ намъ современныхъ поэтовъ, оставалось въ полнѣйшемъ мракѣ неизвѣстности
_ дотѣхъпоръ, нока одна слабая, скомканная, сухая статья въ смѣси
«Современника» не бы.іа посвііщеіГіГхарактеріістнкѣ его таланта?
ГІо какой гіричинѣ, съ другой стороны, г. Кукольникъ долго считался нервоклассны.чъ русскимъ писателемъ, не за произведснія
свои, дѣйствительно заслужіівающія-нзвѣстпостіі, а за свон драматичссиія «лантазіи, теііерь всѣми забытыя? Отчсго нѣкогорые изъ
нашихъ критиковъ, одаренные и умомъ и тактомъ, до сихъ поръ
говорятъ о г. Бенедиктовѣ, благородномъ, талантливомъ пѣвцѣ,
какъ о риторѣ безъ іюэтическаго дара, тогда какъ самое поверхностное изученіе поэта, такъ неправедно оскорбляемаго, должнобы
бы.іо разлробить вкопецъ основаніе, иа которомъ зиждѵтся эти
жалкіе рутинные приговоры, недостойные взрослыхъ цѣнителей?
Изъ-за какихъ-эстстичссііііхъ соображеній тѣ же самые цѣнитсли
чинно н ііочтителыю разсѵждаютъ о какомъ ішбѵдь поэтикѣ, во
много кратъ слабѣйшемъ поэта, іім и непризнаннаго, привѣтствуютъ
женшинъ - писательницъ самаго ничтожнаго свойства, кланяются
старцамь, которыхъ весь поэтическій скарбъ состонтъ изъ трехъ

послаиій къ Хлоѣ, или раболѣпно преклоняются предъ учеными
компиляторами статей, разсыпающихъ вокругъсебя сонъ, тоску и
ѵныніе? Иочему въ пашей жѵрналнстикѣ, въ сороковыхъ годахъ,
было такъ много геніевъ, мыслителей, пламенныхъ и ожссточенныхъ ратоборцевъ? Куда дѣлись всѣ эти грозныя и блистательныя
личности? свершили ли они хотя малую часть поприща, имъ иредсказаннаго, оправдалили опѣ хотя одну изъ надсждъ, имивозбужденныхъ? Неужелн во всѣхъ этихъ ошибкахъ, промахахъ, рутинныхъ ириговорахъ, обманутыхъ надеждахъ, скороспѣлыхъ отзывахъ, безтолковыхъ гоненіяхъ и пезрѣлыхъ хвалахъ все оыло
ложью, злонамѣренностью и недобросовѣстностью? Боже сохрани
насъ думать такпмъ образомъ. II въ ошибкахъ жила мысль, и зло
необходнлось безъ частицы добра, п в ъ несправедлпвости имѣлась
своя доля нравды. ІІри силыюмъ многостороннсмъ развитіи рѵсскаго искѵсства и рѵсскаго общества, за правилыіосгью этогоразвитія нельзя было гнаться. II публика не отлпчалась зрѣлостью,
и цѣиитель пе былъ вполнѣ готовъ къ свосму дѣлу, и самъ писатель невсегда зналъ свою публику съ своими критиками.
потому-то въ участп почти каждаго изъ современныхъ нам ь первоклассныхъ русскихъ нисателсй имѣется нѣчто неестествепное и неровное, очень причудливое, очень оргиналыюе и ио времеиамъ очеиь
нераціональное. Намъ всегда казалось удивительно странна участь
г. Тургенева, или, выразимся яснѣе, его литературное положеше,
какъ въ отношеніи къ массѣ читателей, такъ и въ огношеніи къ
нашей журналыюй критикѣ. Отношенія эти казалнсь намъ всегда
до того странными, запутанными, неразумными, привлекательнымп
и безтолыіщ.іми, что мы отъ души жалѣли о томъ изъ толковаіелей и цѣнителсй, которому наконецъ придетъ мысль сказать свое
безпристрастное слово о дѣятслѣ, такъ дорогомъ для нашего сердца Многіе изъ нашихъ литсраторовъ нокоились нарозахъ, подложенпыхъ имъ отъ цѣлаго сонма друзей и критиковъ; но мысмѣемъ
спросить, какому изъ нашихъ пнсателей (не исключая ІІушкина н
Лермоптова, которыхъ розы были куда-какъ жестки), какому изъ
нашихъ нисателей сыпалось розъ болѣе, чѣмъ г. Тѵргеневу.
е
одннъ изъ даровитыхъ иовѣствователей наніихъ бывалъ захваливаемъ до изнеможенія, нокого изънихъ захваливали болѣе усердно и
болѣе безцѣлыю, если не г. Тургенева? Всякому нзъ прежде д
сгвовавніихъ и нынѣ трудящихся поэговъ, наша критика, между
многими заблѵжденіямн, высказывала что ннбудь дѣльное, что ни
бѵдь примѣнимое — но ни дѣлыіаго, ни примѣнимаго не дождался
отъ нея г. Тѵргеневъ. Похвалы, нмъ возбужденныя и пополнявшія

о

собою сотни страннцъ, составляютх самипосебѣ одииъ нсслыхапный промахъ. Правда въ нвхъ только одна, а иленно, что г. Іургеневъ есть писатель высокаго дарованія, — другихъ истинъ не
ищите въ отзывахъ нашей критики о Тургенсвѣ. Чуть начшіается
рѣчь о сущности дарованія, всѣыи признаннаго и всѣми любпыаго,
ошибка садится на ошибку, ложный сѵдъ идетъ за ложнымъ судомъ. Въ нисателѣ съ незлобной и дѣтской душою цѣнителя, видятъ сѵроваго каратсля обществениыхъ заблужденій. Въ поэтическомъ наблюдателѣ зрится имъ соціальный ыудрецъ, простирающій
свои объятія къ человѣчеству. Они видятъ художника-реалиста въ
плѣнительнѣйшемъ идеалистѣ и мечтателѣ, какой когда-либо являлся ыежду намн. Они привѣтствуютъ творца объективныхъ созданій въ существѣ, исиолненномъ лиризма и порывистой, неровной субъективности въ творчествѣ. Иыъ грезится продолжатель
Гоголя въ человѣкѣ, воспитанноыъ на Пѵшкинской поэзіи, ислишкомъ поэтическомъ для того, чтобъ серьозно взяться за роль чьего
либо продолжателя. Одииыъ словомг, каждое слово, когда либо у
насъ писанное о Тургеневѣ, кажется намъ пустымъ словомъ. На
основаніи неиравильныхъ отзывовъ, часто выражаеыыхъ краснорѣчиво, даже восторженно, зпачіітелыіая часть читателей, составляющая нонятія по вычитанныыъ ею критикамъ, стала к ъ г. Тѵргеневу въ Фальшивое ноложеніе. Отъ него ждали того. чего онъ
не могъ дать, у него не наслаждалпсь тѣмъ, что могло н должно
было доставлять истинное наслажденіе. Мальчикіг еіце неотдѣлавшіеся отъ жоржъ-сантизма, сталн глядѣть иа Тургеііева, какъ на
представителя какой-то утопической мудрости. сейчасъ собирающагося сказать новое слово, имѣющее ожнвнть всю СФеру дндактнковпі мыслителей. Люди, любившіе народный бытъ, глубоко его
изѵчившіе или знавшіе его по опыту. требовалн отъ нащего иисателя безукоризненно вѣрныхъ картинъ простонародной жіізни.Дилетанты литературы со всякимъ годомъ ждалн отъ нсго какого-нибудь строгаго повѣствованія, которое посвоей нравильности, объективности л и ц ъ и геиіалыюй соразмѣрностп подробностей, сейчасъ
поступитъ въ чнсло перловъ русской словесности. Былн даже энтѵзіасты, которыс, несозпавал отсутствія драматическаго элемеита
въ дарованіи Тургенева, видѣли въ немъ надежду русской сцены
и новое свѣтило новаго тсатра. Мудрсно ли, что посрсдн этихъ
разнохарактерныхъ, ошибочныхъ оцѣіюкъ и требованій, высказываеыыхъсътакой любовью, сътакимъ благородныыъ сочувствіемъ,
самъ предметъ обшей сішіатін могъ запутываться въ своихъ воззрѣніяхъ? Нельзя отдыхать на розахъ, не ощѵщая желанія сдѣлать

будь пріятное тому или тѣмъ, кто подсыпалъ намъ цвѣтовъвътакомъ обиліи. Изъ взаимной ласковости и симпатіи произошла нѣкоторая уступчивость съ обѣнхъ сторонъ, уступчивость совершенно безсознателыіая, но явно ведущая къ обіцему ущербу. Г. Тургеневъ писалъ драмы, весьма неудачныя, — критика ихъ привѣтствовала, какъ прекрасныя твореиія. Авторъ безподобныхъ разсказовъ «Охотника» портилъ п не додѣлывалъ повѣсти, велпколѣпныя по замыслу — іш одинъ строгій голосъ не заступался за Тѵргеиева противъ самого Тургенева. Писатель, достойный называться
просвѣщеинѣйшимъ іі многостороннѣйшимъ нзо всего круга нашихъ писателей, вдавался въ явное однообразіе — никто этого не
замѣчалъ и не хотѣлъ замѣтить. Съ "своей стороны и г. Тургеневъ
былъ черезъ чуръ послушенъ, черезъ чуръ мѣженъ и ласковъ со
своиыи критиками. О ііъ былъ не нрочь иногда угодить ихъ незаконнымъ требованіямъ, поддакнуть ихъ рутииѣ, пококетничать ст>
этими строгиыи сынами Аристарха. По натурѣ своей, принадлежа
къчислу людей, наиболѣе воспріимчіівыхъ, ыногосторонннхъи любящихъ, онъ былъ слишкомъ наклоненъкъласковому новиновенію
ласковой критики, Цѣня правду въ самихъ лицахъ, несходныхъ
съ нимъ по убѣжденіямъ, со свѣжестью юноши сочѵвствѵя всемѵ
умному и умно сказанному, Тургеневъ немогъ имѣть того творчсскагозадора, который заставляетъ талантливыхъ писателей кпдать
перчатку неправеднымъ цѣніггелямъ, сосредоточиваться въсвоемъ
плодогворноыъ упрямствѣ, и въ самихъ себѣ искать лучшагосудью
литературнаго. Сознаемся откровенно, въ теченіи долгнхъ лѣтъ,
въ продолженіи наіией долгой страсти къдарованію Тургенева,ыы
не одинъ разъ желали для него борьбы и періода сосредоточенности, такъ живящей всѣ таланты. Зная причуды и колебанія нашей
критики, ыы не разъ ждали от-ь ней статей о Тѵргеневѣ наиболѣе
жосткихъ цѣдкихъ, ждали ихъ съ нетерпѣніеыъ зоила или завистника. Намъ хотѣлось, чтобъ когда нибудь, вслѣдствіе прихотиили
понятной реакціи, поднялось въ журналахъ гоненіе на талантъ Тургенева, не жалкая Фельетонная брань, надъ которой потѣшаются
сами авторы, ее выдерживающіе, но гоненіе журнальное, жолчное
II суровое, одно изъ тѣхъ гоненій, которыя заставляютъ каждаго
иоэта встрененуться, разгнѣваться, зорко взглянуть внутрь себя,
а затѣмъ съ гордосгью стать наперекоръ суду критиковъ. Къ сожалѣиію, ничего подобнаго мы не дождались, ни разу не удалось
намъ вндѣть нашего автора въ могущественномъ и такъ освѣжителыюмъ процессѣ разлада художника со своими толкователями!
Розы продолжали сыпаться по прежнему, безъ толка и разбора,
т. ѵи.

19

и за прелестныя страницы «Затишья» и за драму «Холостякъ», и
за произведенія, полныя поэтпческой прелести и за обрывочные
скиццы, писанные наскоро, отдѣланные безовсякаго старан.я. Наконецъ, какъ намъ кажется, этообиліе розовыхъ листовъ п о к а з а
лось черезъ-чуръ приторньшъ для самого Тургенева. Он-ь^поінслъ
впередъ, безъ совѣтннка и путеводителя, усиленно работая надъ
собою, пробѵя себя во многихъ родахъ, раздѣлываясь со старыми
недостаткамй, отбрасывая отъ себя, сегодня часть устарѣлой дпдактики, завтра частицу мизантропическихъ созерцаші!, ведущпхъ
къ однообразію. Творческій прогрессъ его б ы л ъ замѣченъ весьма
немногимм, въ дремучемъ лѣсу критическихъ общихъ
п0
поводѵ Тургенева, уже не находилось свободиаго уголка для но
выхъ выводовъ. Писатель, всѣми любимый іі всѣмъ дорогой попреимѵществу, увпдалъ себя въ однночествѣ и въпустынѣ, доволыю
безотрадной. Его товарищей бранилн и подстрскали, онъсвершалъ
свою дорогу посреди пустыхъ похвалъ, непримѣнимыхъ къ дѣлѵ.
Младшихъ повѣствователей разбирали съ умомъ н горячностью,
о немъ никто не могъ ничего сказать подробнаго. Въ нихъ находнли недостатки, указывали на нихъ общими силамн, содѣйствовалп къ исправленію этихъ недостатковъ — ннчего подобнаго не
было сдѣлано съТургеневымъ. Постоянная, несправедливая, озлобленная брань, какъ мы уже замѣтили, имѣетъ свою хорошую
сторону, возбуждая смѣлую самостоятельность въ нисателѣ; но
осмѣливаемся снросить, какая утѣшительная сторона можетъбыть
отыскана въ вялой, однообразной похвалѣ, безпрестанномъ повтореніи словъ: отличный художникъ, любимый писатель, авторъ
такъ дорогой для публики, и такъ далѣе, и такъ далѣеі'
Таковы были, по нашему мнѣнію, отношенія г. Тургенева къ
современной ему критикѣ — отношенія лестныя и пріятныя, но
крайне безплодныя. Публика наша, въ своихъ симнатіяхъ и антипатіяхъ, рѣдко соображается съ голосомъ цѣнителей, но относительно твореній Тургенева, она была заодно съ критикой. Масса
читателей видѣла очень хорошо, что нмя, блпзкое ей, во всѣхъ
журналахъ произносится съ почтеніемъ. Подпнсчикъ того илн другого періодическаго изданія былъ очень радъ, встрѣчая ласковую
Пѣчь о новѣствователѣ, ему симпатичномъ. Конечно, рядъ дѣльныхъ статей о сущности таланта Тургенева во миогомъ оы уяснилъ
читателю его собственныя внечатлѣнія,— но такихъ статей неОыло,__ за то нс было и статей враждебныхъ любимому дѣятелю.
почитатсль, и почитательница писателя нашего могли сами, надосугѣ и размышлять о немъ, и ждать отъ него новыхъ наслажденій.

Публика такъ и дѣлала, оставаясь постоянно вѣрною и постоянно
любящею публикою для Тургенева. Другіс писатели падалн и возвышались въея мнѣніи, другіс писатели пногда разрушали въней
надежды, возбужденныя ихъ псрвыми произведеніямн,— относительно Тургенева, читательскій вкусъ пе переносилъ ннкакпхъ колебаній. Напрасно иные помѣіцикп-скептпки замѣчали, что нашъ авторъ далеко не знаетъ простого русскаго человѣка, какъ о томъ
говорятъ журналы,— читатсль догадывался, чтоТургеневъ снленъ
не по одному знанію русскаго простого.человѣка. Напраспо самъ
авторъ «ЗаписокъОхотника» набрасывалт, неудачныс драматическіе
этюды — публика и вънеудачномъ произведеніи видѣла нѣчтопрекрасное, независящее отъобщаго недостатка ностройки. Напрасно
слабыя скомканныя частности «Пасынкова» нли «Лиш.шго Человѣка»
сами сказывались съ перваго раза, читателн любили и Пасынкова
н лишняго человѣка за что-то высшее, чѣмъ рядъ невыдержанныхъ сценъ и неудачныхъ попытокъ объективнаго творчества. Эта
неизъяснимая сила сочѵвствія, эго постоянство во вниманіи, это
неизмѣняющееся удовольствіе публики при ноявленіи каждой новой вещи Тургенсва, понашему крайнему разумѣнію, составлнютъ
симптомъ болѣе значительный, нежелп всѣ лестпыя слова цѣнителей и журнальныхъ рецензентовъ. Изъ ннхъ намъ ясно, что Тургенсвъ, нисатель недостаточно понятый цѣнитслями, лишыідорогъ
для публнки ио какой-то особенной причинѣ, ускользнувшей отъ
поннмапія цѣпителей и рецсизентовъ. Чнтатель никогда не привяжется къ ннсателю изъ-за одного того, что его имя вездѣ произносится съ уваженіемъ. Публика не отдается всей душою второстепенному разскащику за то только, что его звучное имя всегда
ставится журналами въ головѣ списка своихъ сотрудниковъ. (ѵ г.
Тѵргеневъ, если судить о немг съ т очки з р ѣ н ія бдлыііей ч а т и
современншъ ему критиковъ , долженъ быть нризпанъ писателемъ
второстепеннымъ. Мы сказали уже, какъ несправедливы кажутся
намъ прежніе отзывы о достоинствахъ этого пнсателя. «Запігски
Охотника», говорнтъ намъ такой-то критикъ, были смѣлымъ нововведеніемъ въ литерагурѣ, какъ художественное нзображеніе простого русскаго быта». Это вздоръ: гг. Даль, Григоровичъ и дрѵг.е
менѣе извѣстные писатели, ранѣе его ввели н узаконили въ нашей
литературѣ этотъродъ повѣствованія. «Господинъ Тургеневъ есть
художникъ въ созданіи характеровъ, его пересонажи— это живыя
лица, которыя мечутея предъ глазомъ чшпателя.> Онять-такн неправда: какъ создатель типовъ итворецъ объективныхъ представленій, Тургеневъ ниже многихъ своихъ товарищей, нзъкоторыхъ

иные уже забыты публикой. «Тургеневъ есть каратель общестпенныхъ слабостей и мыслитель, наводящій насъ на мысли грустныя
и важныя.» Читатель знаетъ ужс наше мнѣніе какъ окарапшлюд! скихъ слабостей, такъ п о важныхъ мысляхъ, нс-облечиіныхъ въ
I иаящнѵш поатическую Форму. «Тургеневъ даритъ памъ безукориз• ненныя созданія, исполненныя творчестр, художественно-соразмѣрныя въ цѣломъ и въ подробностяхъ.» Напротивъ того, нашъ авторъ крайнс неравенъ іі несоразмѣренъ: никто болѣе его не способенъ утопить чудную мысль, не додѣлать мастерского эскиза,
вдаться вънеиравду, микроскопическій реализмъ идаже д е п ге р ге сіеи х. Какъ же послѣ этого намъ глядѣть на автора книги, нахо-^
дящейся передъ нами? Лучшія его стороны (признанныя цѣните-*
лями) насъ не удовлетворяютъ. Едва лн онѣ удовлетворяютъ ичитателя. Лица, писапныя имъ, не живутъ сънами, какъ живутъсъ
нами Ноздревъ, Собакевичъ, Большовъ, Беневоленскій; безукоризненныхъ перловъ созданіп мы еще ііс видалн отъ Тургснева.
За что жс его такъ любитъ читатель, за чтоже мы сами такъвысоко его цѣнимъ? И послѣ всѣхъ подобныхъ соображеній, въ нашемъ умѣ рождается вопросъ, о которомъ давно стоило бы подумать людямъ, толкующимъ о Тургеневѣ. Вопросъ этотъ мы, безъ
дальннхъ околичностей, поставпмъ такимъ образомъ: нѣтъ ли въ
г. Тургеневѣ, помимо объекпшвной художест вет оспш и строгихь
повѣствователъныхъ красот ъ, какого-либо особливаю, еще не
признаннаю за нимъ достоинства, того достоинства, которое,
не смотря и а нѣкоторьгя нссоверіиенства п художсст венныя неосмотрителъности нагиего автора, дѣлаетъ г. Тургенева писателемъ, едвали несамымъ любамѣйшимъ м еж ду всѣми русски м и
писателями нагиего времени?

Отвѣтъ нашъ будстъ коротокъ и обстоятеленъ, какъ отвѣтъ
совѣщательнаго собранія въ судѣ присяжныхъ. Да, скажемъ мы,
(есть у г. Тургенева достоинство, неразъясненнос его цѣнителями.
Да, — г. Тургсневъ, слабый въ смыслѣ объективнаго творчества,
имѣетъ одну особенность, въ которой онъ силенъ и непзъяснимо
привлекателенъ. Особенность эта есть ничто другое, какъвысокое
поэтическое дарованіе, съ которымъ самъ его обладатсль до сихъ
поръ еще совладать не въ силахъ. Вслѣдствіе всего намн сказаннаго, мы и смотримъ на Тургенева, не какъ на современнаго поучителя, не какъ на скептика и создателя живыхътиповъ, нокакъ
на тонкаго и истиннаго поэта, передающаго свои созданія въпрозанческой и, по временамъ, весьма неровной Формѣ. )
Разъ взглянувши съ такой точки зрѣнія на талантъ и дѣятель-

ность Тургенева, мы невольно чувствуемъ, какъ все наше воззрѣніе разъясняется, какъ спадаетъ съ поэга нашего вся запутапная
сѣть, накинутая на сущность его дарованія цѣнителямн старыми
и новычи. Не только сочувствіе читателей, не только наши собственныя симпатіи, но лажс хитросплетенія поклоншіковъ-крмтиковъ теперь дѣлаются намъ вполиѣ понятны. Поэтическій элементъ
въ прозаикѣ вссгда уловляется не безъ болыиого труда; вспомнимъ только докакоймалой стененн поэзія Гоголя разъяснеиа русскимъ людямъ, не взирая на то, что о значеніи Гоголя было сказано много дѣльнаго разными первокласснымн критиками. Вспомнимъ, что сще у насъ не отдано должной справедливостп ноэтамъ
самаго высокаго разбора, писавшнмъ стихами, что у насъ о Гнѣдичѣ нринято говорить съ величавой холодностью, что критика наша еще не касалась самыхъ тонкпхъ стороиъ въ поэзін Баратынскаго, Жуковскаго, наконецъ Державина. Мудреноли послѣ этого,
что поэтическій складъ Тургеневскаго дарованія былъ просмотрѣнъ
вслѣдствіе другихъ достоинствъ Тургенева, что его поэзія, всюду
сказывающ аяся, но пе высказьгвающаяся, еще не нашла себѣ дѣльныхъ истолкователей? Цѣнители и незнатели бродили ощупьюоколо каждой вещи, набросанной нашимъ авторомъ, чувствуя, чтоэта
вещь имъ глубоко нравнтся, объясняя прнчины своей симпатіи по
мѣрѣ силъ и возможпости. Еслибъ поэтпческая стрѵя, основная
причина успѣха и толковъ, въ Тѵргеневѣ сказывалась рѣзко, пожалѵй даже угловато, ее бы подмѣтпть и опредѣлить было легче.
Поддайся нашъ поэтъ байронизмѵ, ярому жоржъ-сандизму н такъ
далѣе, создай онъ для своего нектара какое нибудь вмѣстилшце-,
ѵродливой Формы — дѣлобы пошло гораздо скорѣе. Но поэзіяТур-'
гснева не такова: при всѣхъ временпыхъ увлеченіяхъ писателя,
она никогда не была жосткой или эксцеіггрической поэзіею. Она
была плодомъ души мягкой и нѣжной, души, глубоко сочувствующей всѣмъ сторонамъ жизни, да сверхътого развитой самымъартистическимъ, самымъ блестящимъ, самымъ многостороннимъ образованіемъ. На зло инымъ поклонникамъ Тургенева, жаждущимъ видѣть вънашемъ повѣствователѣ сумрачнаго дндактика, мысъполнымъ знаніемъ дѣла утверждаемъ, что поэзія этого карателя людскихъ слабостей есгь поэзія благороднѣйшаго эпикѵрейца-поэта,
любящаго жизнь п созданнаго для наслажденія жизнью. Всякій
разъ, когда нашъ поэтъ-прозаикъ, увлекаясь всесторонностью своего ума, начинаетъ строить свою лиру на мрачныйладъ— музаего
не слушается, улетаетъ отънего, подаривъ ему самое малоечпсло
улыбокъ. Чуть онъ пробуетъ, ио довольно неудачному вьдр_ажедііО—

одного писателя, любыть нет видя, въ его созданіяхъ происходитъ
^ нѣчто въ родѣ той путанницы, которая гнѣздится въ странномъ
выраженіи, ссйчасъ нами приведенномъ. Напротивъ того, въ картинахъ нѣжныхъ и успокоительныхъ, мелаихолически грустныхъ
и даже юношсски ндеальныхъ— Тургеневъ возвьшается такъ, какъ
можетъ быть, никто изъ совреыенныхъ русскихъ писателей. Іутъто п находится всн его сила, тутъ мы можемъ видѣть и осязать
ту причинѵ, по которой пашъ асторъ такъ дорогъ читателямъ и
читателышцамъ. Общество жаждетъ нстинной, бсзпристрастной,
- свѣжей иоэзііт, и вссгда кидается на нее съ жадностью. ІІравда,
то же общество иногда рвстся къ поэзіи суровой, совершешю нанряженной, практичсской и памФлетической, но нс слѣдуетъ смѣшивать этихъ двухъ стремленій, нзъ которыхъ одно длится долго
и приводнтъ къ просвѣтленію, а другое выгараетъ съ удовлетворсніемъ потребности и нагопяетъ скуку. Удовлетвореніе перваго
изъ этихъ стремленій— вотъ важнѣйшая заслуга Тургснева; ловкій разсчетъ умнаго человѣка на второе— вотъ основаше, на которомъ построена временная сторона сго значснія. II писатель нашъ
отчасти правъ, ибо пренебрегать практичсской дѣятельностью не
слѣдустъ. Книги нашего автора не были безплодны для времсниыхъ цѣлей; тѣмъ лучше для нихъ, хотя сила ихъ автора не во
временномъ элементѣ художества. Можетъ быть г. Тургеневъ даже
вомногомъ ослабилъ свойталантъ, жертвуя соврсменности ипрактнческимъ идсямъ эпохи. Но передъ нимъ еще доволыю врсмени,
а послѣднія его произведенія заставляютъ насъ иредполагать, что
созерцанія гіоэта наиіего крѣпнутъ н разширяются со всякимъ годомъ его настоящей дѣятельности. Между я л ф о ю и омегою изданія,
находящагося передъ нами, между гіервою и послѣднею новѣстью
изъ всѣхъ повѣстей и разсказовъ Тургенева, между «Андреемъ
Колосовымъ» и «Фаустомъ» лежитъ цѣлый міръ колебаній, увлеченій, неудачь даже. Но между Колосовымъ и Фаустомъ имѣется
другой міръ, міръ свѣтлый, міръ илѣнительно ноэтическій. Оба
произведенія, первое н послѣднее, не даромъ стоятъ при началѣ
н при концѣ книги. Ие взирая на годы, ихъ раздѣляющіе,#не
взирая на разность воззрѣній, вънихъ выраженныхъ, и «Фаустъ»,
н «Колосовъ» должны быть вішмательно нзучены всякинъ читателсмъ. Лушая сгорона Тургсневскаго таланта живсгъ и дышетъ
въ обоихъ произведеніяхъ. Обѣ вещи могутъ быть переложсны
въ стихи, обѣ имѣютъ сходство съ неболышімн ноэмами тонкаго,
интимнаго содержанія. И наконецъ, обѣ онѣ разъясняютъ иамъ то,
чего мы въ правѣ ожидать отъ далыіѣйшей дѣятельностн Турге-

нева. — ІІоэзія, наполнявшая собой «Андрея Ко.юсова», вся оеталась
при авторѣ «Фауста»: иашъ повѣствователь безвредно пронесъ ее
чрезъ долгій путь, не потерявъ нн одной священной искры изъ
огня, ему дапнаго. Къ этой ноэзіи присоединилась шіірота міросозерцанія, выработанная долгимъ трудомъ, многостороннимъ опытомъ жизни. Писатель, столысо лѣтъ игравшій своимъ талантомъ,
столько разъ глядѣвшій на міръ сквозь очки современнаго сантименталнзма, наконецъ произнесъ слова, достойныя того, чтобъ
служить лозунгомъ всѣхъ сго будущихъ трудовъ. «Одно убѣжде«ніе,» — говорнтъ намъ герой Фауста — «одно убѣжденіе вынесъ
«н изъ опыта послѣднихъ годовъ — жизнь Ііе шутка п не забава.
«Жизнь даже не наслажденіе... жизнь — тяжелый трудъ. Отрече- •
«ніе, отреченіс постояннос, — вотъ ся тайный смыслъ, ея раз«гадка; не исполненіе любимыхъ цѣлей и мечтаній, какъ бы они
«возвышенны ни были, — исполнепіе долга, вотъ о чемъ слѣдуетъ
«заботиться человѣку. Не наложіівъ на себя цѣней, желѣзныхъ
«цѣпей долга, не можстъ онъ дойти, не падая, до конца своего
«нонрпща, а въ молодости мы думаемъ: чѣмъ свободнѣе, тѣмъ
«лучше, тѣмъ дальшс уйдешь. Молодости позволителыіо такъ ду«мать; но стыдпо гѣшиться обманомъ, когда суровое лицо истины
«глянѵло, наконецъ, тебѣ въ глаза...» Счастливъ писатель, говорящій слова такого рода, и высказывающій ихъ такъ блнстательно!
Счастливъ онъ и въ такомъ случаѣ, если ему ка^ъ и г. Тургеневу, эти слова сказаліісь не ноздно.эти возвышенныя мысли пришли во-время! ІІодумавъ о ихъ смыслѣ, мы радусмся за нашего
повѣствователя, и смѣло пророчнмъ ему благотворные труды въ
бѵдущемъ. Въ полномъ развитіи силъ и таланта, г. Тургеневъ набросалъ заключеніе своей послѣдней повѣсти. Положен.е его въ
нашей литературѣ можетъ назвагься вполнѣ почетнымъ положеніемъ. Его каждое слово внимателыю слушается, — ни одинъ изъ
его поэгическихъ иорывовъ не проходитъ безъ отзыва. Онъ окрѵженъ общей симпатіей и уваженіемъ, обширный кругъ даровитыхъ и любящихъ товарищей радуется уснѣхамъ Тургенева, какъ
своимъ собственнымъ ѵспѣхамъ. Если между критиками его много
безплодныхъ хвалителей, за то между ними нѣтъ ни одного завнстника, ни одного злобнаго софиста, худо расположеннаго къ
поэтѵ нашему. И наконецъ самъ Тѵргеневъ съ каждымъ годомъ
яснѣй сознаетъ необходимость сильнаго труда надъ своимъ дарованіемъ. Въ послѣднихъ своихъ трудахъ, особенно въ «Затишьѣ»,
«Двѵхъ ІІріятсляхъ» и «Рудинѣ», онъ обращается съ искусствомъ
серьознѣй и горячѣе, чѣмъ въ своихъ первыхъ произведеніяхъ

Послѣ всего, нами теперь сказаннаго, мы въ правѣ ожидать отъ
г. Тургенева долгихъ годовъ счастливаго груда, долгихъ годовъ
борьбы II усилій, а можетъ быть даже и того таинственнаго шага
въ творчествѣ, того великаго шага, которымъ переступается грань
между первымъ и вторымъ разрядомъ талантовъ, между средою
нашей, семьей нашихъ обыдонныхъ дѣятелей и той ссмьею, гдѣ
высятся пнсатели изъ породы Гоголя, Лермонтова, Пушкина.
Мы высоко цѣниыъ ноэзію Тургенева и вѣримъ въ славную
будущность для самого поэта — но въ чемъ имеино бѵдстъ состоять сказаиная будущность, — въ какихъ именно Формахъ скажется свѣту та ноэзія, которая до сихъ поръ сказывалась намъ
лишь въ рядѣ неровныхъ, хотя и силыіыхъ ироблесковъ, — этого
мы сще разъяснить не въ состояніи. До сихъ иоръ, не взирая на
долгую свою дѣятельность, нашъ авторъ только въ «Запискахъ
Охотника» достнгнулъ высшсй степеии своего развитія, и остановился на неіі, и остаетса на ней долгое уже время. Въ сравненіи
съ этнмъ нроіізведепіемъ всѣ остальныя иовѣсти н разсказы Тургенева кажутся какъ бы этюдами еще не установившагося литератора,
накъ бы попытками на созданіе новой Формы, ѵпорно не дающейся
нашему нисателю. Отъ тогото-то добросовѣстный разборъ «Повѣстей и Разсказовъ» кажется намъ дѣломъ чрезвычайно трѵднымъ: мы можемъ выполішть его по мѣрѣ нашихъ силъ и крайііяго разумѣнія, по едва ли сами остапсмся доволыіы свонмъ дѣломъ. Между нервымъ п послѣднимъ разсказомъ въ книгѣ, между
Андреемъ Колосовымъ н Фаустомъ лежитъ, какъ мы уже сказали,
цѣлый міръ поэзіи, а вмѣстѣ съ нимъ цѣлый міръ колебаній,
увлеченій, неудачныхъ попытокъ творчества. Дѣлыіо говорить
обо всей этой массѣ красотъ, ошибокъ, прелестныхъ страницъ и
неудачныхъ очерковъ, можетъ только критикъ, отрѣшившій себя
отъ спѣшной журналыюй работы, имѣющій много времени передъ
собою, да сверхъ того чуждый всякаго пристрастія къ авторской
личности. Мы не принадлежимъ къ разряду такихъ цѣнителей. Мы
откровеино сознаемся въ своей торонливостіі н горячности, мы
вдвойнѣ прпстрастны къ г. 'Гургеневу, го-есть не можемъ спокойно
смотрѣть пи на его поэзію, ни на его недостатки. Сверхъ всего
иами сказаннаго, еще одно вѣрное обстоятельство усложняетъ задачу нашу. Въ крѵгѣ совремеиныхъ намъ ппсателей имѣются лица,
нревосходящія нашего автора по талантѵ, но по тонкости и блеску
своего образованія, г. Тургеневъ не имѣетъ между ними соперника.і Его произведенія полны мыслями, оригинальными взглядами,
отраженіями разнохарактериѣйшихъ и разнообразнѣйшихъ теорій,

прежде господствовавшихъ въ литературѣ и понынѣ не утратившпхъ своего значенія. Чтобы говорить о трудахъ Тургенева съ
должной подробностьЮі надо нодниыать множество вопросовъ важныхъ въ свое время, оцѣнивать воззрѣнія и преданія, породившія ту
или другую повѣсть въ его собраніи, опровергать заблужденія, когдато считавшіяся истинами, освѣжать въ памяти тенденціи цѣлыхъ
литерагурныхъ періодовъ и нашей, и иностранной словесиости.
По своему уму и многостороннему образованію, нашъ авторъ есть
истинное дитя своего времеіш, человѣкъ, которомѵ не чуждо ничто
человѣческое, современный дѣятель, глубоко сочувствовавшііі п
сочувствующій всему современному. Оттого-то, говоримъ мы, основатсльный взглядъ на всю дѣятельнось Тургенева долженъ быть
изложеиъ человѣкомъ, до такой же степенп мпогостороннимъ,
какъ и самъ разбираемый иовѣствователь. Въ трехъ томахъ,
лежащихъ передъ нами, отразилась цѣлая поэтическая эпциклоиедія двадцати послѣднихъ лѣтъ, — и вслѣдствіе того, каждая,
даже самая незначительная повѣсть Тургенева, должна имѣть на
себя длинный комментарій. Другіе писатели обыкновенно увлекаются какой-нибудь одной идеей, стоящей въ воздухѣ, служатъ
ей долгое время, подчиняютъ ей свое развптіе, сродняются съ
нею,—• но г. Тургеневъ, какъ по своей многосторониости, такъ и
аналитическому складѵ ума, не можетъ долго жить съ одной и
той же идеею. На множество прнзывовъ онъ дѣлаетъ по нѣскольку
отзывовъ. Ко всему молодому и снльному тянется онъ съ безграничнымь довѣріемъ, подобно той критикѣ Гоголевскаго періода,
которая емѵ Суіѣлала много добра и миого зла въ одно и тоже
время. Читая его повѣсти, мыслящій человѣкъ безпрестанно задумывается, всиоминаетъ, тянется къ прошлому, споритъ съ сочинителемъ, бесѣдуетъ съ самнмъ собою. Возможно ли человѣку, жившему и учившемуся, по поводу «Лндрея Колосова», не подумать о
жорж-сандовскомъ элементѣ и вліяніи его на сороковые года наіией литературы? Читая «Лишняго Человѣка», какъ не оживить
въ своей памяти цѣлое направленіе нашихъ недавнихъ повѣствователей, какъ не прослѣдить за короткой исторіей героевъ нашего времеии, въ лицахъ Онѣгина, иотомъ Печорина, потомъ
Кельтова, потомъ Чулкотурина?(Развѣ «Яковъ Пасынковъ» не напомпитъ иамъ о самыхъ свѣтлыхъ сторонахъ, такъ часто осмѣиваемаго романтизма, развѣ въ «Рудинѣ» ие скажется намъ плачь
цѣлаго грустнаго ноколѣнія, взросшаго на гуманическихъ вершинахъ и безсильнаго передъ простѣйшимн изъ задачь житейскихъ?
ГІодумаемъ обо всемъ этомъ для того, чтобы быть снисходитель-

ными къ критикамъ г. Тургенева. 0 такихъ многосложныхъ предметахъ трѵдно говорить въ журнальной срочной статьѣ, касаться
ихъ всколзь — неудобно, опустнть ихъ по-все, значитъ добровольно откшіуть отъ себя ключъ къ пониман.ю автора нашего.
2.

Г Тѵргеневъ, какъ оно, безъ сомнѣнія, извѣстно всѣмъ
чтителямъ его дарованін, началъ свою л с .г е р а т у р н у ю дѣятеиьность не прозою, а рядомъ мелкпхъ стихотворен.й и двумя друпіми стихотвореніями большаго объема, не совсѣмъ ''ѣрпо названными именемъ «ноэмы». Еще не нокидая рода, и“ *
наго, онъ написалъ «Андрея Колосова», одно нзъ самыхъ свЬтлыхъ
произведеній своей молодости; и эта повѣсть, по нашему мнБн ю,
показываетъ лучше всего, что изученіе правилъ и законовъ, поэзіи никогда не проходитъ даромъ для даровптаго человѣка. II
!п"»аГ » -Аадро*.. .. рялт
стихотворньаъ >ещ.дг
подписанныхъ буннаш Т . Л , »е то.ъко не аамужднаютъ забвенія
(ігакъ кажется, думаетъ самъ ихъ авторъ), но, напротивъ тою,
иоказываютъ намъ начатки н силы и слабости т 1Т г епсва-про
заика. Всѣ названныя произведенія построены на мысляхъ умныхь
„ часто блистательныхъ, всѣ они проникнуты любовью къ природѣ II пониманіемъ природы. Всѣ они не отдѣланы и какъ бы
накнданы съ небрежностью,-во псѣхъ пхъ проглядываетъ воззрѣніе человѣка современнаго (иногда даже слишкомъ современнаго, то-есть. проникіутаго идеями, еще ие вполнѣ провѣренными
„ установившіімнся въ обществѣ). Влшн.е силыіыхъ ноэтовъ,і ред
шествовавшнхъ и современныхъ, отражается и въ поэмах-ь г. Тургенева и въ мелкихъ созданіяхъ его музы: н Ьагіронъ, и ГІуш
кинъ и Лермонтовъ и Гёте наложили на нихъ свою печать, такъ
легко узнаваемую. Безсознательно увлекаясь то тѣмъ то другимъ
изъ великихъ образцовъ, нашъ поэтъ, однакоже, изб1’іает^
дражательности, чрезъ свою собственную многосторонность, чрезъ
собственное свое сочувствіе ко всему прекрасному въ м.рѣ искуст
Еслибъ Тургеневъ, побѣдивъ свой духъ анализа, вдался въ
прямое подражеше которому-нибудь изъ славиыхъ и о э то в г,-в го
стихотворенія были бы гораздо болѣе замѣчены ’*«.тателемъ, „е
смотря па весь ущербъ, происходящій отъ подражательности Но
въ начииающемъ ііоэтѣ имѣлась одна драгоцѣнная стоР °“ а’ со6'
ственно ему иринадлежащая. Какъ чсловѣкъ тонко развишй ьакъ
артистъ безирнстрастный но натурѣ, онъ оылъ способенъ *
увлеченію, никакъ не къ рабству иередъ чужимъ творчествомъ.

На время покоряясь тому или другому великому ішсагелю, онъ
умѣлъ судить и анализпровать властелина своихъ мечтаній. Воспринимая ту или другую манеру сочиненія, онъ оживлялъ ее и
разнообразилъ съ помощію таланта, собственно сму принадлежащаго. Вѣря и угождая ласковой критикѣ, ему совремснной, онъ
тѣмъ не менѣе не отказывался отъ собствспной строгой критики
надъ своимъ собственнымъ дарованіемъ. Благодаря сказанному
достоинству, Тургенсвъ былъ всегда далскъ отъ мертвенпой рутшіы, обычной многимъ нашимъ повѣствователямъ, всегда былъ
способенъ выгадаті. хотя нѣсколько простора для высказыванія
той поэтической сплы, которая всегда составляла основу его
таланта.
«Апдрсй Колосовъ», къ которому мы приступаемъ съ особеннымъ удовольствіемъ, былъ наппсанъ въ 1844 году, то-есть въ
лучшую эпоху критики Гоголсвскаго иеріода, глядѣвшей съ крайнею благосклонностью иа всѣ литсратурныя начинанія г. Тѵргенсва. Искренно, глубоко раздѣляя идси и тенденціи цѣнитслей,
такъ ему симнатизировавшихъ, нашъ авторъ стронтъ свое псрвое
ііроизвсденіе сообразно взглядамъ, въ то время считавшпмся и
новыми, и справедливыми. Жоржъ-Сандъ, передъ которою такъ
многіе преклонялпсь въ 1844 году, оставила свой впдимый слѣдъ
на характерахъ и интригѣ всей новѣсти. По замыслу своему, Аидрей Колосовъ приводитъ намъ на мысль нѣсколько блистательнѣйшнхъ поиѵеіІез котораго-либо изъ даровитѣйшііхъ французскпхъ писателей молодой школы: такъ изящно-парадоксалыю
основаніе новѣсти, такь ловко разцвѣчепа мысль, въ ней заключенная. Есть что-то не-русское въ складѣ Андрея Колосова; само
собой разумѣется, что прилагательное не-русскій здѣсь употреблено не въ худомъ смыслѣ. Содержаніе вещи всего лучше покажетъ снраведлнвость замѣчанія нашего, а вмѣстѣ съ тѣмъ введстъ читателя въ міръ ндеаловъ, осооенно близкихь къ сердцу
нашего писателя.
Въ одномъ изъ дружескнхъ круговъ Москвы и Пстербурга,
рѣчь зашла о необыкновенныхъ людяхъ н о томъ, чѣмъ они отличаются отъ обыкновенныхъ людей. Каждый излагалъ свое мнѣніе
по свосму, когда одннъ неболыной, блѣдный человѣчскъиредложилъ
разсказать о встрѣчахъ съ необыкновеннымъ человѣкомъ, онпсать
лнчиость, достойиую зваться нсобыкновен.юю, — однимъ словомъ,
нерейти отъ безплодныхъ общихъ разсуждеиій къ живымъ, удобопонятнымъ подробностямъ. Какъ и слѣдуетъ ожидать, самому

блѣдному человѣчкѵ пришлось разсказывать, — а онъ разсказалъ
слѣдующее.
ТІъ ѵниверситетѣ, въ Москвѣ, блѣдный человѣчекъ оылъ друженъ съ молодымъ студентомъ АндрюшеіІ Колосовымъ, (онъ же
человѣкъ необыкновенный). Самъ блѣдный человѣчекъ, судя по
тонѵ его разсказа, читалъ современныхъ писателей, зиалъ Ьайрона и его подражателей, на жизнь глядѣлЪ пс безъ ироніи,
когда-то считавшейся чѣмъ-то изящнымъ, а вслѣдствіе всего
сказаннаго, былъ довольно тугъ на знакомства. Не взирая на это,
Колосовъ съ нервыхъ свиданій сдѣлался ие только кумиромъ, но
даже повелптелемъ его сердца. Особенное, привлекательное нѣчто
ѵ Колосова состояло въ беззаботно-веселомъ и смѣломъ выраженіи лица, да еще въ улыбкѣ чрезвычайно плѣпительной. Колосовъ
не былъ очепь образоваинымъ юношей, проФессора не видѣли въ
немъ особеиныхъ дарованій, ни богатства, ни обществсннаго положенія оиъ не имѣлъ, а между тѣмъ товарищи не только любилп
его и ѵважали, но даже подчинялись ему съудовольствіемъ. Ьлѣдный человѣчекъ съ первыхъ разговоровъ, не взирая на свой байронизмъ, повергся въ трепетное благоговѣше передъ Колосовымъ, — но избалованному юношѣ пе въ диковинку были ташя
чѵвства, У Андрея ѵже былъ одинъ другъ, по пмепи Гавриловъ,
человѣкъ самый обыкиовенный, но спокойный н преданный, какъ
нельзя болѣе. Въ скоромъ времеіш однако Гарриловъ ѵмеръ, и
роль пламеннаго Сенда досталась блѣдному человѣку, совершенно
осчастливленному такимъ вниманіемъ Колосова.
Съ эгого времсни-то н стала высказываться вся необыкновенность Андрея, необыкновенность пстинно изумительная, если о
ней подумать въ наше время. Прежде всего этотъ плѣнительпый
юноша обратилъ своего университетскаго друга въ нѣчто среднсе
междѵ лакеемъ н наперстпикомъ, а потомъ спросплъ: «умѣетъ ли
онъ играть въ карты?» и ничего не сказавши болѣе, свезъ его въ
скѵчнѣйшій домъ отставного поручпка Сидоренки, человѣка грубаго н крайпе дерзкаго на языкъ. У Сидоренки имѣлась дочь Варя,
въ которую былъ влюбленъ Колосовъ: для того, чтобъ молодымъ людямъ было ѵдобнѣе болтать іі бесѣдовать, блѣдному человѣчку пришлось играть въ карты съ Сидорснкой и какою-то старухой, его родствеиницей. Само-собой разѵмѣется, наперстника обыграли и, казкется, выругали, а вдобавокъ онъ еще влюбился въ избранницу
плѣнительнаго Колосова, Вариньку Сидоренко.
Дѣло, завязавшееся въ вечеръ, уномянутый намч, тянулось
много дней и много вечеровъ съ великимъ однообразіемъ. Посто-

янно Андрей Колосовъ возилъ своего новаго друга къ отцу Вари
н постоянпо блѣдный человѣчекъ проигрывалъ свон деньги въ
обёзпеченіе свиданій Вариньки съ Колосовымъ,
«М ы съ Аядреемъ», говорптъ блѣдный чею вѣчекъ: «довольпо часто ходиіи к г
Иваііу Семеповичу, и ю т я проклятыя яарты меня нс разъ приводплі въ совершепное отчаяніѳ, во въ одеой близостп лобимой жепщипы ( я полюбилъ Варю) есть
какая-то странпая, сладкая, мучительпая отрада.
• Я нѳ старался подавлять ато возпнкающее чувство; притомъ, когда я , паконѳцъ рѣшился назвать это чувство по вмени, оно ужѳ было слпшкомъ с пльпо .. . Я
молча лелѣялъ и ревпиво и робко таилъ свою любовь. Миѣ саиому нравнлось это
томнтельное брожепіѳ молчаливой страсти . Страданія мок не лншалн меня нп сна,
пи п н щ н ... оо я по цѣлымъ днныъ ощущалъ въгрудя то особенное чувство, которое служитъ призвакомъ прпсутствія любви. Я не въ состояпіи изобразить вамъ ту
борьбу разнородпѣйшнхъ ощ ущѳній, которая пропсходнла во м и ѣ , когда, напрпмѣръ, Колосовъ возвращался съ Варѳй изъ саду н всѳ лицо ся дышало восторжѳиной предапностью, усталостыо отъ избытка бла ж е н ства ... Опа до того жила ѳго
жпзпыо, до того была проникнута им ъ, что незамѣтно переяимала его нривычки,
такъ жѳ взглядывала, такъ же саѣ яла сь, к а к ъ о п ъ ... Я воображаю, канін мгновенья провела она съ Лндреемъ, иакимъ блажеоствомъ обязана е м у ... А о п ъ ...
Колосовъ нѳ утратнлъ своей свободы; въ ея о тсутствіи , о нъ, я думаю, и пѳ вспоминалъ о пей; опъ былъ все тѣи ъ жѳ безпечны иъ, весѳлыиъ и счастливымъ человѣкомъ, какнмъ мы ѳго всегда знавалп.
«И т а к ъ , м ы , какъ я вамъ ужѳ сказалъ, ходнли съ Колосовымъ къ Ивану Сѳнеиычу довольно часто. Ипогда (когда онъ пе былъ въ духѣ) отставпой поручпкъ
ве засажнвалъ мѳня за к ар ты ; въ такомъ случаѣ, онъ молча забивался въ уголъ,
хмурилъ бровн ц поглядывалъ па всѣхъ волкомъ. В ъ первый разъ я обрадовался
его снисхождѳпью; по потомъ, бы вало, самъ начну упрашпвать его сѣсть за
«в истнкъ»: роль трѳтьяго лпца такъ невыносима! я такъ нѳпріятпо сіѣ спялъ и
Колосова и Варю , хотя опи сами увѣряли другъ друга, что прп мнѣ пѳчего цѳрѳм о ннться!..
• Между тѣмъ время шло да ш л о ... Онн были счастливы .. . Я не люблю оппсывать счастье другихъ. Но во тъ , я сталъ зам ѣчать, что дѣтская восторженность
Варн постепеппо замѣнялась болѣѳ жѳпскимъ, болѣѳ тревожпымъ чувствомъ. Я
пачалъ догадываться, что повая ногудка загудѣла па старый лад ъ, т . е. что Колос о в ъ ... п о н е м в о гу... ю лодѣетъ. Это открытіѳ м е п я , признаюсь, обрадовало; прпзпаю сь, я нѳ чувствовалъ іін малѣйшаго иегодоваиья противъ Андрея.
• Промежуткіі мѳжду пашими посѣщеніяни становилисьвсе больше и больш ѳ.. .
Варя начннала встрѣчать иасъ съ заплакаипыми глазками. Послышались упрекн. . .
Бы вало, я спрошу Колосова съ притворнымъ равподушіеыъ: «:Что жь? Пойдемъ
мы сегодяя къ Ивану С е м е н ы ч у ? ..* Онъ холодно посмотритъ па меня н спокойпо
проговоригъ: «н ѣтъ , пе пой^емъ». Мнѣ ппогда казалось, что опъ лукано улыбаетс я , говоря со мной о В а р ѣ ... Вообще, я не замѣпилъ емѵ Гаврилова... 1’авриловъ
былъ въ ты сячу разъ добрѣй и глупѣй мепя.

( И такі. Колосовъ, человѣкъ д ѣ л а , разлюбнлъ Варю, между
тѣмъ какъ блѣдный человѣчекъ, человѣкъ слова, человѣіп> реФлектерства и напрасныхъ порывовъ, продолжаетъ любить покинутую дѣвушку съ романической горячностью.ІНе имѣя силы про-

будто счастливый любовппкъ, выскочплъ пзъ калпткп въ поле. На заппскѣ нероввымъ почеркомъ былн написапы слова: «мплостпвому государю, Аадрею Нпколаевпчу.»

..о заманишьі

ноэзін, которою проникнута вся повѣс .
гдѣ цѣнитель готовнтся сказать. «да ч ю * е это ла

іаринька

и гдѣ
Р

свершается вся эта путанпца?» разсказъ вдру
р недосхатки.
мптельный поэтическій полетъ, выкупающ.й в сВ его недост
. Н а ю угой деиь, въ трп паса пополудпи я уже б ь т въ саду И в а п и и
ныча. Уір о м ъ я пе в п д а і і х о я м и ъ

^ ^ ^ ^ /гр у с х и о

качадась

гаг "гЖЛГо
Г ,Ж

Й

“Л

к

;: рГ »

съ жаромъ увѣрять ее въ
в Г т ш ъ » в умолкала, по во
покачивада головой, произносни пев“ ”т
б
п р о ш и довоіьно
плакала. Первыя мгяовопья, которыхъ я бодѣо к ю
^
, І 0 овъ иеяя
бдагополучно. Она, попемпогу разгово[і
^
теперь ужь пѳ дю бнтъ*, повторяла опа.
м а ть, какъ мпѣ жпть безъ него
Я по в

^
о

ч

ИНМъ ! . . Я пѳ могу прпдуп ла ч ѵ ... Ч то ж ь мвѣ
а
,
0 н ъ мнѣ ва.

дѣлать! . . Что жь мпѣ
”
сдезы к а и Ш иула в выпряинлась.
зался такимъ добрымъ, и в о т ъ ... Вар у р
Б уш к и п а , спдѣлъ
«Давно л п , каж е тся», продолжала она . - « оеъ мвѣ ч н т а ^
^ ^^
^
со мпой па этой с к а м ь ѣ ...» Нанвпая бо
шалъ ея првзпанья: душа моя
блаженствомъ; я нѳ отводилъ
о
мокрыхъ рѣсницъ, отъ полураскрыть
,
я чувствовалъ. . . Угодно вамъ выслуша
пхъ тогдаш ипхъ чувствъ? В о -пер вы хъ,

я заставляю страдать В а р ю ; в®'®т ° рь

я. ясъ г01)ЬКи м ъ, мучительнымъ
^

^ ЛПЦ8| отъ ЭТвхъ діинвы хъ,
8ас0ІШНХЪ Гу б ъ ... И между тѣмъ,
дьшой лсихологцческій разборъ мочт0 не „ ію б н н ъ ,н ѳ
адоваЛ8 ея довѣренность; я зналъ:

’ В)|ЛЪ ей ВОЗИОЖНОс ть высказать своегоре;
опа будетъ бдагодарва за ю ,, что
д
опяхь Колосова съ В а р ей , и
въ -тр етьи хъ, а внутрѳнно давалъ сеоѢ
ч в тн е м ы х ъ , я надѣялся свовмъ
мѳня утѣшало созпанье моѳго великодуш > ...
Р Вндихе, я нѳ щажу сѳбя;

Бѣдная записочка, смоченная слезами любящей дѣвочки, само
собой разумѣется, не могла измѣнить отношеній Вари къ Колосову. Она даже пришла не во врсмяі когда блѣдный человѣчекъ
пришолъ къ своему кумиру, у необыкновеннаго человѣка сидѣлъ
какой-то недоучпвшійся студентъ, читавшій что-то о юношѣ, любившемъ дѣву, и такъ далѣе. БлѣдныЙ человѣчекъ почувствовалъ,
что прпшелъ нс во-время, не смотря на то, что гость-сочинитель
кончилъ чтеніе и вскорѣ удалился. Его нелѣпое сочпненіе, крнкливый голосъ, вообще его присутствіе возбудило въ Колосовѣ насмѣшливое раздражеиіе.
Колосовъ прочелъ записку, помолчалъ и спокойно улыбнулся.
«Андрей», сказалъ ему блѣдный человѣчекъ: «тебѣ не жаль ея?»
Колосовъ молчалъ и курилъ трубку. «Ты сидѣлъ съ ней подъ
яблоней въ саду?» проговорилъ онъ наконецъ. «ІІомнится, въ маѣ
мѣсяцѣ и я сидѣлъ съ нею на этой скамейкѣ... Яблонь была въ
цвѣту, изрѣдка падали на насъ свѣжіе бѣлые цвѣточки... я держалъ обѣ руки Вари... мы были счастливы тогда... Теперь яблонь
отцвѣла , да и яблоки на ней кислы я . » Блѣдный чсловѣчекъ,
исполнившись негодованіемъ, сталъ упрекать Лндроя въ холодности, въ жестокости, необыкновенный Колосовъ отвѣчаетъ ему
такимн словами: «Варя прекрасная дѣвушка, она ни въ чемъ
передо мной пе виновата. Я пересталъ ходить къ ней по весьма
простой причпнѣ — я разлюбилъ ее.» — Да отчего-я;е, отчего же?»
перебилъ тутъ Андрея его поклонникъ. «А Богъ знаетъ отчего,» —
отвѣчалъ Колосовъ. «Пока я любилъ ее, я весь иринадлежалъ ей,
я не думалі> о будущемъ, и всѣмъ, всей жизнью дѣлился я съ
нею... теперь эта страсть во мнѣ погасла... Что жь? ты мнѣ нрнкажешь притворяться, прикидываться влюбленнымъ, что ли? Да
изъ чего? изъ жалости къ ней? Если она порядочная дѣвущка,
такъ она сама не захочетъ такой милостыни, а если она рада
тѣшиться моимъ... участьемъ, такъ чортъ ли въ ней?» Затѣмъ
Андрей Колосовъ сознаотся, что какая-то Танюша запретила ему
ходить къ Варѣ и совѣтуетъ блѣдному человѣчку нрочитать оставлснной Аріаднѣ одинъ стихъ изъ Пушкина.
Что было, то яѳ будетъ вновь.

Въ добавленіе, онъ могъ бы посовѣтывать ей читать романы
Жоржа-Санда. Тѣмъ все дѣло и кончается, хотя отношенія блѣднаго человѣчка къ Варѣ даютъ г. Тургеневу поводъ къ нѣсколь-

кимъ истинно прелестнымъ страницамъ. Исторія кончается ничѣмъ: блѣдный человѣкъ, рѣшивгаійся жеішться на Варѣ, самъ
пугается своего рѣшенія и бѣжитъ отъ тѣхъ мѣстъ, гдѣ его
сердце билось, а карманъ страдалъ вслѣдствіе картежныхъ партій съ Сидоренковымъ.
«В ы мнѣ скажѳте: чтожь удпвитеіьнаго» — з ак ію ч и л. біѣдный чеювѣчек-ь,
кончая разсказъ — «вт> чемъ же чудо, что Кою совъ поію бплъ дѣвушку, потомъ
разіюбилъ п бросилъ ее? Да это случаю сь со всѣми. С огласеиъ, по кто нзъ пасъ
ум ѣіъ во время разстаться съ своимъ прошлымъ? К т о , екажите, кто не ооится
упрековъ, пе говорю упрековъ ж енщ пиы... упрековъ перваго гіуп ц а ? Кто пзъ насъ
не поддавался желааію то щ его іьнуть неіи кодугаіѳмъ, то себялюбнво поиграть съ
другнмъ, предаппымъ сердцемъ? Н аконедъ, кто нзъ пасъ въ сп.тахъ противиться
меікому самолюбію — мелкимъ хорошимъ чувствамъ? 0 , господа, — человѣкъ,
который разстается съж енщ ип ою , пѣкогда любимоіі, въ то тъ горькій п великій
ыигъ, когда онъ невольно сознаетъ, что его сердде ве в с о , не вполпѣ проникнуто
е ю , этотъ человѣкъ, повѣрьте м н ѣ , лучш е и глубже поппмаетъ евнтость любви,
чѣмъ тѣ малодушпые ію д и , которые отъ с к ук п , отъ сіабо стп продолжаютъ играть
ііа поіупорвапныхъ струнахъ своихъ вя льпъ п чувствительныхъ сердецъ! В ъ началѣ разсказа я вамъ сказывалъ, что мы всѣ прозвали Андрея Колосова чеювѣкомъ
пеобыкиовеннымъ. И если ясны й , простой взглядъ на ж изпь, если отсутствіе всякой фразы въ молодомъ человѣкѣ можетъ иазваться вещью пеобыкповепной,
Колооовъ заслужпвалъ дапиое ему и м я ...»

Въ этомъ краснорѣчивомъ отзывѣ о личности Андрея Колосова, сказывается намъ весь взглядъ г. Тургенева на гсроя своеіі
иервой повѣсти. Нечего говорить о томъ, до какой стеиени сказанный взглядъ, не взирая на его поэтическій колоритъ, иеестественъ, не логиченъ, человѣчекъ не вѣренъ дѣйствительности и
не соотвѣпютустъ ш ц у Колосова, такъ какъ оно представлено
въ повѣст и. Самъ авторъ осудилъ своего героя въ заключеніи

Фауста: въ молодости мы думаемъ, чѣмъ свободнѣе, тѣмъ лучше,
тѣмъ дальше ѵйдешь. Молодости позволительно такъ думать, но
стыдно тѣшиться обманомъ, когда еуровое лицо истины глянуло
наконецъ тебѣ въ глаза... Шизнь не есть исполненіе любимыхъ
цѣлей и мечтаній — исполненіе долга, вотъ о чемъ слѣдуетъ заботиться человѣку! Колосовъ есть человѣкъ, не носящій на себѣ
сиасительныхъ цѣпей долга, эгоистъ, глядящій на жизнь не серьозно, или вовсе о ней не номышляющій. Въ поступкѣ его не
имѣется ровно ничего необыкновеннаго, въ похвальномъ смыслѣ
слова, — необыкновенно въ разсказѣ развѣ лишь одно сцѣпленіе
обстоятельствъ, пособившее Колосову вывернуться изъ всей исторіи, безъ ѵщерба своимъ бокамъ и своему доброму нмени. Если
онъ поступалъ съ Варей платонически, какъ Меричь г. Островскаго, онъ ноступалъ нодобно школышку, если онъ обольстилъ

и чнстосердечно. Въ молодо.мъ небогатомъ студентѣ, такъ увлекаюіцемъ псѣхъ, кто къ нему прпблня;ается, поэтъ видѣлъ типъ
человѣка чуждаго Фразы, часто увлекающагося, но честнаго въ
своихъ увлеченіяхъ, человѣка, исполііеіінаго свѣжихъ молодыхъ
силъ іі свободно тратяіцаго эти силы. Такія смѣлыя, прямыя, размашистыя натуры часто встрѣчаются въ дѣйствителыюсти, п въ
самомъ дѣлѣ производятъ магическое вліяніе на вссь людъ, ихъ
окружающій. ІІельзя не сознаться въ пзяніествѣ замылла, въ привлекателыіосги типа, о которыхъ теперь говорится. /по бѣда повѣсти состоитъ въ томъ, что ея замыселъ разнит ся съ постройкою , что типъ, зародившійся въ головѣ даровитаго разскащика,
въ разсказѣ утратплъ все свое значеніе. Шнроко раскинувшіісь
при задулываніп вещп, сочиннтель не въ мѣрѵ съузилъ ея исполненіе, а оттого впалъ въ несоразмѣрность идем съ ея воплощеніемъ. Яспо, что повѣсть, осішваниая на характерѣ Колосова (того
Колосова, о которомъ дѵмалъ авторъ), должна была ноказать нашего героя въ коллизіи со многими сторонамн жизни, а междѵтѣмъ въ повѣсти дѣло идстъ о малепькомъ, темномъ волокитствѣ,
н ни о чемъ болѣс. Личность, понимаемая авторомъ, какъ личность пзящная и шпрокая, приведена въ соприкосновеніе съ самой узкой, самой блѣдной средою, а оттого ей или дѣлать нсчего, или приходится совершать дѣла, ей несоотвѣтствующія.і Отчего же происходитъ такая несоразмѣрность постройкп, такое
бѣдное отношеніе между замыслом'ь и предсгавленіелъ? Скажемъ
прямо и о гкровенно, — отъ недостаточнаго труда надъ своей темой,
вмѣстѣ съ слабостью объективнаго творчества. Объективные образы даются Тѵргеневу трудно, событія у него не слагаются ровно
и широко, способность аналнза въ немъ опередила мощь созданія,
а онъ, вмѣсто того, чтобъ усііленнымъ трудомъ восполнить хотя
часть того, что не далось ему съ разѵ, уклоняется отъ труда и
тщательпой разработки своего предмета. Мы увидимъ, что этотъ
коренпой недостатокъ «Колосова», произведеиія юношескаго, скажется намъ и въ «Рудинѣ», вещи несравненно болѣе зрѣлой, мы
увидимъ, что онъ проявится и въдругихъ превосходныхъ трудахъ
автора нашего. Но довольно говорнть о слабыхъ сторонахъ «Колосова»: намъ еще надо сказать, отчего эта недодѣланная и, по-види*
мому, совершенно нескладная повѣсть такъ нравилась въ свое
время, такъ нравится и до сей поры, послѣ второго, третьяго,
четвертаго чтенія.
Короткія выниски иаши уже дали читателю понятіе о сильной
поэтической струѣ, наполняющей собою весь разсказъ вещи, нами
20 *

теперь разбираеыой, но читатель иовѣрнтъ памъ, еели мы скажемъ ему, что эти поэтическія выписки составляютъ лишь малую
часть прслестныхъ сторонъ повѣсти. Не взирая на блѣдность
дѣйствующихъ лнцъ, ие смотря на неестествевное ихъ положеніе
другъ къ другу, поэзія бьетъ широкпыъ потокомъ по всему произведецію, отъ того мѣста, гдѣ блѣдный человѣчекъ начинаетъ говорнть про Колосова, до послѣднихъ словъ того же блЬднаго
человѣчка. Изъ ѵстъ безцвѣтной и довольно уродливой лнчности
льются рѣчи, нропитаниыя задушевнымъ лиризмомъ, полныя поэзіи школьныхъ воспоминаній, полныя тоіі музы ки любви, о которой нѣтъ возможности говорить въ сжатомъ критическомъ обзорѣ.
Лирическая и изящно субъективная, лучшій плодъ нѣжной и симпатической души человѣка, поэзія Тургенева имѣетъ песомнѣнную
своеобразность, трѵдно ѵловиыую, но понятиѵю для всякаго, кто
то.іько знаетъ и любигь пропзведенія поэга нашего. Сколько жару,
сколько юношеской робостіі, сколько потребностп на люоовь во
всѣхъ первыхъ отііошеніяхъ блѣдйаго человѣчка къ КолосовуІ
Какія тонкія душевныя струны затронуты прп разсказѣ о зарожденіи его любвп къ чужой избранницѣ,. сколько правды въ его
болѣзненномъ наблюденіи за Андресмъ и Варей, сколько глубокаго
страдапія въ его колебаніяхъ, послѣ того, какъ эти Ромео и Юлія
московскаго захолустья разстались другъ съ другомъ! Сцена, въ
которой блѣдный человѣчекъ на нѣсколько минутъ дѣлается жени
хомъ Вари н ѵпивается блаженствоыъ, однако же сознавая, что
всѣ ыыслп дѣвушки наполнены покинувшимъ ее Андреемъ, достойна зваться истиннымъ перломъ, хотя ыы терпѣть не можемъ
слова перлъ и даже холодны къ Гоголевскому перлу созданія. Въ
Тургеневской поэзіи, кромѣ ея симпатичности и своеобразности,
есть еще одна драгоцѣнная сторона: эта иоэзія свооодно-безсознательна, а потому какъ-то особенно тиха п стыдлнво сдержанна.
Тургеневъ очень хорошо знаетъ, что судьба сдѣлала его поэтомъ,
и нерѣдко разсчитываетъ на эту сторону своего дарованія, но
внимательный глазъ критика тотчасъ иодмѣтитъ мѣста дѣланныя
п отнесетъ ихъ къ ряду второстепенныхъ красотъ. Лучшія же и
несомнѣнно высокія страницы нашего автора вырываются у него
сами собою ні моѵкетъ быть, даже его самого не вполнѣ удовлетворяютъ. Эти странпцы (иногда даже строки) коротки, просты,
какъ-будто прнчудлпво сжаты. 0 томъ, кто не умѣетъ отличать
такихъ мѣстъ и до-сыта наслаждаться нмн, ыы можемъ только
жалѣть отъ всей души нашсй.
Когда мы персчптыпалп «Андрея Колосова” въ послѣдній разъ,

дѣвушку, ему преданную, опъ сталъ наперекоръ законнѣйшимъ
правамъ общества п стоитъ зваться иреступнпкомъ. Простоты
и откровенности пъ его дѣлахъ нѣтъ, пбо сами эти дѣла, для
своего совершепія, требуютъ хитростн и тайны, обмапа н порочныхъ стремлепій, — извилистаго пути н презрѣннаго бѣгства предъ
развязкою. Кезподобный и нсобыкиовенный Колосовъ прежде всего
поставленъ его творцомъ въ среду ненормалыіую и пзвращснную,
нбо посреди обычной, здоровой жпзнп, Колосову нпкто не далъ
бы ступить шагу. Отъ ненормальности героя и его поступковъ
вытекла ненормальность всѣхъ лпцъ его окружающнхъ. Сидоренко, для виста оставляющій дочь с і. Андреемъ и нпсколько не
возмущающійся изчезнованіемъ Колосова, не есть лнцо дѣйствительное, ибо Спдоренко настоящій, узнавшп о томъ, что дочь его
обольщена или нросто сбита съ то.гку хнтрымъ волоі.нтой, не
преминѵлъ бы явиться на квартпру Колосова съ угрозами п кулаками/Блѣдиый человѣчекъ равнымъ образомъ весьма блѣденъ и
имѣетъ въ ссбѣ мало ікпвого , нотому-что подобнаго подобострастнаго друга и любовника можно сыскать развѣ въ лірѣ Фантастическоыъ.іИ столбъ во образѣ человѣка сталъ бы ноііеречпть Колосовѵ, еслн не по части нестсриимой картежпой пгры, то но крайней мѣрѣ отиосителыю отношеній Колосова къ Варпнькѣ. II паконецъ сама Варя, не смотря на весь поэтичсскій талантъ, нзрасходованный на ея созданіе, должна назваться лицоыъ подставныыъ,
сдѣланнымь, — сѵществомъ, которое пзготовлсно авторомъ едпнственно для оттѣненія Андреевой личностн. Самая тѣнь коллизіи п
самостоятелыюсти не является въэтой глубоко-оскорбленной жепской душѣ, — Варя не только не помышляетъ о мщенін, о пегодованіи на Колосова, но сама идетъ на гибель, какъ неразумная
овца, н, пропадая, не знаетъ своей гпбелп. Чтобы Варя не мѣшала
совершенствѵ Колосова, г. Тургеневъ даже нокрываетъ какпмъ-то
мракомъ нензвѣстностп псторію ея будуіцности. Неужелп г. Тѵргеневъ, кончая повѣсть, не ставилъ событій такнмъ образомъ: «а
вѣдь Вариш.ка, сдѣлавши иервый гпбельный шагъ свой связью съ
Колосовымъ, могла ие остановиться на первой ступсни паденія»?
Если оно дѣйствителыю такъ было, — то какъ же понимать намъ
новедепіе плѣннтельнаго, необыкповеннаго юноши? Какиыи софизмами станемъ мы онравдывать его пониманіе любви, его умѣнъе
разставатъся съ ж е н щ т о й нѣкогда любнмой? Но авторъ не
останавлпвается и не желаетъ остановиться на такомъ соображеіііи — его героиня улетаетъ н теряется въ туыанѣ, чуть она перестаетъ быть надобною для темы заранѣе придуыашюйі
т.

ѵ іі .

20

Вотъ недостатки еамого Колосова и лицъ, поставленныхъ авторомъ въ соприкосновеніе съ героемъ, иедостатки эти, какъ мы
сейчасъ убѣдимся, пронсходятъ не отъ замысла, а отъ постройки
повѣсти, не отъ страниости моральныхъ воззрѣній въ авторѣ, по
отъ его погрѣшности, какъ повѣствователя. Простодушно п откровенно говоримъ мы, что лицо Андрся Колосова кажется намъ
лицомъ безпутнаго и вѣтрянаго эгоиста; но ту.тъ и рождается
вопросъ — пеужели жс типъ подобнаго рода могъ обольстить сооой
г. Тургенева? Какими судьбамп нашъ поэтъ, самый чистый и цѣломудренный изъ современныхъ намъ литераторовъ, могъ увлечься
исторіей интриги въ какомъ-то ыосковскомъ захолустьи, увидать
въ ея героѣ нѣчто необыкновенное и истолковать всѣ недостатки
этого героя самымъ пристрастнымъ образомъ? ІІа какомъ основаніи авторъ повѣсти, при его свѣтломъ взглядѣ на дѣла жизни,
рѣшился стать на сторонѣ мелкаго московскаго соблазнителя, противъ бѣднаго существа, имъ погублеішаго, противъ законовъ
честностп, пмъ нарушенныхъ? Ни жорж-сандизмъ, понятпый въ
1844 годѵ, ни лермонтовскій элементъ, ни понятія о свободѣ любовныхъ отношенііі не могли привести его къ узкости взгляда —
вся дѣятельность Тургенева намъ ясно показываетъ, что даже
увлекаясь недостаточно-вѣрными теоріямп, онъ тщательно откидывалъ изъ нихъ все циническое, все несвоевременное, все преувеличенное. Ясно, что г. Тургеневъ повималъ дѣло нначе, чѣмъ
мы его понимаемъ, хогѣлъ передать намъ не то, что мы видимъ
въ его «Андреѣ Колосовѣ». Весь грѣхъ происходитъ отъ ошибочной
постройки повѣсти «Апдрей Колосовъ», или, говоря опредѣлительнѣе, отъ несоотвѣтственности основной идеи произведенія съ ея
развитіемъ въ рядѣ сценъ и объективныхъ образовъ. Здѣсь мы
попроСимъ читателя слѣдить за нашими выводами съ особеннымъ
вниманіемъ. Мы не даромъ говоримъ такъ много о первой повѣсти
Тургенева: недостатки, нами въ ней открытые, будутъ ключемъ
къ разумѣнію слабыхъ сторонъ въ другихъ, несравненно совершеннѣйіпихъ трудахъ нашего автора.
Взглянемъ же теперь, какъ ыожно проипцательнѣе, на идею
«Колосова», а затѣмъ на постройку саыой повѣсти. ЗакЛючительная
рѣчь блѣднаго человѣчка о томъ, что такое пеобыкновенный человѣкъ, высиазываетъ намъ, какъ мы уже упомянули, взглядъ самого
Тургенева на героя своей повѣсти. Не мелкаго и не избалованнаго эгоиста задумалъ изобразить авторъ: замыселъ его бралъ
дальше и глубже. Въ Колосовѣ онъ хотѣлъ иредставить намъ натуру смѣлую, ясную, откровенную, глядящую на дѣла жизни прямо

голевскаго періода стала производить то дѣло, за когорое добрая
память о ней навѣки останется въ исторіи русской литературы,
дѣятелыюсть лицъ учоныхъ расширилась, журналпстика развилась
и приняла то благородно-иросвѣтительное значсніе, которое и донынѣ остается за ней въ нашемъ обществѣ. Труженики искусства
подстрекаемые какъ цѣнителями, такъ и потребностями самого
читателя, спѣшили нисходитыізъ свѣтлагоміра «звучныхъпѣсенъ»
въ міръ жнтейской простоты, въ міръ будничной правды, иногда
даже въ ыіръ псевдо-реализма. Такое движеніе было необходимо,
въ такой реакціи имѣлась своя высокая законность. Признавая ее,
мы нисколько не обвиняемъ нашихъ писателей сороковыхъ годовъ
за то, что они шли но новой дорогѣ съ излишнею, ыожетъ быть,
рьяностью. Мы не признаемъ ихъ грѣшными за то, что они какъто охладѣли къ дивной поэзіи Иушкина, что въ Лермонтовѣ и
Кольцовѣ они цѣнили смыслъ временный выше сыысла вѣчнаго,
что Гоголь даже былъ ими понятъ односторонне, то есть не какъ
великій независимый поэтъ, но какъ обличитель жизненной пошлости, жестокій судья современныхъ общественныхъ пороковъ.
Безъ увлеченія не бываетъ истіінной силы, а увлеченіе новыхъ
литератѵрныхъ дѣятелей оправдывалось настоятельнымп потребностями общества. Какъ бы то ни было, однако, прпзнавая благородство и законность новаго литературнаго двпженія, мы не ыожемъ не сообіцить того, что оно, по существу своему, должно,
было имѣть и нѣкоторыя темныя стороны. Нами было уже сказано
въ своемъ мѣстѣ, что^темною стороною критики сороковыхъ годовъ
былъ дидактизмъ, разрѣшившійся потокомъ общественной сантиыентальности.) Въ изящной поэзіи и прозѣ того временіі найдемъ
недостатки немаловажные, ибо новое иаправленіе словесности, по
существу своему, соотвѣтствуя таланту однихъ дѣятелей, никакъ
не подходило къ складу дарованія въ другихъ производителяхъ.
Тамъ, гдѣ трсбовалась нроза житейская, могъ выпграть мѣткій наблюдатель, но ноэтъ-лирикъ естественно долженъ былъ или уклониться отъ временныхъ нотребностей вкуса, или, угождая ему, наснловать свое призваніе. Въдѣлѣ разоблаченія людскихъ пороковъ
юмористъ видѣлъ для себя плодотворное поприще, но мечтательидеалистъ не находилъ для себя работы по сердцу. Поэтъ суроваго
свойства, богатый горькимъ жизненнымъ опытомъ, иыѣлъ предметъ для полезнаго труда тамъ, гдѣ какой-нибудь пѣвецъ Пушкинской школы не смѣлъ ноднять своего голоса. Обогатпвшись новыми
взглядами, іювыми требованіями, наше искусство очевидно должно
было ироизвести иѣкоторое перемѣщеніе (дёсіаззетепі) въ радѣ

свопхъ жрсцовъ и служителсй. Для одного дѣятеля общественный
реализмъ сталъ матерыо, для дрѵгаго-—мачнхою. По сущности своей,
опъ долженъ былъ вредно дѣйствовать на ппсателей двухъ родовъ,
то-ссгь на поэтовъ, служащихъ идеѣ чпстаго искусства, и па прозапковъ, одаренныхъ поэтическимъ складомъ дарованія. Къ числу
первыхъ должны мы отнести гг. Огарева, Некрасова и нѣкоторыхъ
другиѵь, ісо вторымъ прежде всего падо причислить г. Тѵргсиева,
какъ писателя, главная сила котораго въ поэтичсскомъ изложеніи,
въ дарованіи, нсполненномъ субъективиаго лиризма.
Міръ ігоэзі» есть цѣлый міръ, своебразпый до крайности, міръ,
руководящійся свопми собствеипыми законами, неимѣющиыи ровно
ннчего обіцаго съ закопами простого, ирозаическаго міра. Истекая
пзъ сокровеішѣйшихъ тайниковъ дѵши человѣческой, нредставляя
изъ ссбл лучшій цвѣтъ нашей жизни, — поэзія, наполняющая собою твореніп того или другого ппсателя, отмѣченнаго печатью дарованія, по существу своемѵ, не можетъ подлежать холодпому суду
холоднаго анализа. Ее пе даромъ называютъ высокимъ бсзуміемъ,
іібо опа точно безѵміе, ежели на нее смотрѣть глазомъ сѵхого, пепросвѣтленнаго цѣнитела. Корень поэзііг, особенно поэзіи лирической, есть любовь, радость жпзнію, тотъ океонъ невыразпмо сладкнхъ оіцѵщеній, нрн ногруженіи въ который наша душа «кнпптъ
п зампраетъ», уносптся къ безкопечному и глядитъ на міръ, какъ
на царство свѣта. Коиечно, мы знаемъ очеиь хорошо, что лирическая, и самая чистая, поэзія можетъ быть мрачна, уныла, по временамъ враждебна міру и обществу; но объ этой поэзіи, имѣющей
опііть-таки одинъ корень съ тою, о которой говорптся, мы будемъ
толковать въ другое врсмя, чтобы не сбпться съ нашей темы, по
существу своему отчастн запутанной. И такъ, послѣ всего нами
сказаіінаго, читателю будетъ весьма понятенъ нѣкоторый разладъ,
часто случающійся между дарованіемъ поэта п воззрѣніями первыхъ
руководнтелей обіцсства современнаго этому поэту. Поэзія, въ которой все исходитъ отъ любви, радостей жизненныхъ н свѣтлыхт.
моменговъ дѵши человѣческой, очень можетъ терпѣть уіцербъ въ
той средѣ, гдѣ требуется иѣчто иное, кромѣ любви, радостей и
неуловпмыхъ наслажденій душевныхъ. Въ обширпомъ смыслѣ говоря, иочти каждый изъ великихъ поэтовъ вселенной былъ высокимъ безумцемъ, пбо, имѣя спльиое вліяніе на общество, служа
миогимъ общестпеннымъ и разуынымъ цѣлямъ, онъ вссгда почти
стаиовился наперекоръ дрѵгіімъ весьма разумиымъ требоваиіямъ
сііоихъ современнпковъ. Поэтъ иногда не идетъ за толпою, хотя
бы за толпою разѵмною и крайне-прозаическою въ свонхъ стрем-

памъЦеволыю пришло иа память одно представленіс «Каменнаго
Гостя», плохо обстановленнаго въ сцсническомъ отношеніи. Дскораціи были стары н бѣдны. Донъ-Жуанъ вовсе не ноходилъ на
безстрашнаго гидальго, дона Аіша едва-едва была похожа на женщину. Мы сидѣли на жесткомъ стулѣ около сцсны, досадуя и на
артистовъ, и на зрителей, не ожидая ничсго добраго отъ Пушкнпской поэзіи, такъ худо истолкованпой. Но при нервыхъ стихахъ
безсмертпаго поэта напіего, океанъ плѣнительнѣйшихъ ощѵщсній
вторгнулся къ намъ въ душу. Сладкая, могучая поэзія подхватпла
насъ па свои крылья, въ самое короткос время упеся насъ далеко,
далеко отъ Донъ-Жуана въ мишурной віантіи, отъ допы Анны въ
норыжѣвшихъ кружевахъ россійскаго издѣлія! Всѣ мелочн небрежной постаповки будто сгладились, сцепа какъ-бы просіяла и
разшпрнлась, стихи ІІушкина, хѵдо выучениые и дурно произноспмые, показались намъ слаще, чѣмъ когда-либо. И когда тощій
Донъ-Жуанъ сталъ говорить посреди общаго молчанія:
Какъ, меѣ молиться съ вами, дова Анна?
Я иедосюииъ участи т а н о й ...

слсзы навернулись на глазахъ нашихъ и иомѣшали намъ глядѣть
на сцену. Такова сила истпішой, великой иоэзіи, такъ легко можетъ она выкѵпать всѣ недостатки объективныхъ изображеній
искусства.
Нослѣ всего, нами теперь сказаннаго, легко будетъ подвести
общій нтогъ средствамъ, съ которыми нрозапкъ-Тургеневъ въ^
первый разъ выступилъ въ ряды русскихъ повѣствователей. Первая повѣсть сго въ одпо время поражаетъ прелестыо поэтическихъ элемептовъ и страдаетъ отъ неправильной постройки, корень которой въ слабости Тургенсва на созданіе объективныхъ
представленій. ІІоэзія, которою пронпкнуто все произведеше, даетъ
емѵ несомнѣнное значеніе въ литературѣ, но въ тоже время, существуя отдѣлыю отъ идеи іі ностройкн цѣлаго, теряетъ часть
своей силы. Въ слѣдующей статьѣ мы покажсмъ какъ весь врсдъ,
отъ этого разъединенія нропзшедшій, такъ н благородныя усилія
г. Тѵргснева положить ирсдѣлъ такому раэъеднненію. Труды нашего иисателя много разъ оставалпсь безплодными, ибо онъ самъ,
унорио трудясь надъ разработкой своего таланта, не рѣшался
отбросить отъ себя эстетнческііхъ теорій и воззрѣній. замедлявшихъ дѣло своимь вліяніемъ. Не по одной слабости илч торопливости нашъ авторъ продолжалъ строить свои повѣсти по ііримГ-ру
«Андрея Колосова»— онъ былъ способенъ грѣшить не только ьакъ
художникъ, но какъ человѣкъ современный и легко увлекаюицйся.

Инстинктъ поэта сказывалъ Тургеневу, что сго поэзія нуждается
въ ясномъ взглядѣ на жизнъ іі людей, въ твердой, незыблемой
почвѣ для своего корня. Но авторъ нашъ, къ сожалѣнію, не
вполнѣ ввѣрялся своему поэтическомѵ инстинкту. Духъ реФлектерства и анализа росъ въ немъ за одио съ дарованіемъ. II много
лѣтъ должно было пройти до той поры, нока авторъ «Колосова»
нашелъ возможнымъ сказать во всеуслышаніе: «жизнъ не ш ут ка
и не забава — ея разгадка не естъ исполненіе любимыхъ мыслей и ментаній, какъ бы они возвы ш ны ни были.»

3.
Въ прошлой статьѣ мы показали, по мѣрѣ способностей нашихъ, лучшѵю н плѣнительнѣйшую сторону Тургеневскаго таланта, такъ какъ она проявнлась въ первомъ прозапческомъ произведеніи автора нашего. Говоря о поэзіи, о симпатическомъ лиризмѣ, наполняющпхъ собою обнльно его повѣсть «Андрей Колосовъ», мы упомянули и о нсдостаткахъ всей вещн, и о слабости
г. Тургенева, какъ создателя объективныхъ представленій. Теперь
слѣдуетъ намъ прослѣдить его развитіе въ рядѣ слѣдующихъ произведеній, иногда слабѣйшихъ, нногда блистателыіѣйшихъ, нежелп
«Колосовъ», написанный въ эиоху авторской юности.
Мы не станемъ много распрострапяться о несомнѣнномъ вліяніп, оказываомомъ на ліітератѵриые таланты, какъ міросозерцаиіемъ самихъ писателей, такъ п идеями той эпохи, въ которую
сѵждено имъ трудііться. Предметъ этотъ слишкомъ важенъ для
нашей рецензіи, да сверхъ того онъ достаточно разработанъ многими изъ нредшествовавшихъ намъ крптиковъ. Вмѣсто долгихъ
разсужденій на тсму всѣмъ хорошо знакомую, мы предпочитаемъ
нрямо подойти къ дѣлу и высказать нѣсколько замѣчаній о томъ,
какъ отразились на лучшей сторонѣ Тѵргенева идеи и воззрѣнія
временн, къ которомѵ относится нервая эпоха его дѣятельности.
Мегкду 1840 и 1845 годами, русская словесность приняла развитіе весьма шнрокое, весьма здравое и благотворное, хотя и далекое отъ той всестороиности, которая одиа можетъ дать вѣковое
значеніе извѣстнымъ литературнымъ эпохамъ. Вліяніе ІІушкинской
поэзіи до времени ослабѣло, уступішъ мѣсто развнтію элементовъ
нопыхъ, вносенныхъ въ литературу Лермонтовымъ, Кольцовымъ
н , наконецъ,, Гого.іемъ. Послѣнлеяды сильныхъ поэтовъ-дѣятслей,
въ словесностіі какъ будто упали силы нроизводительныя, въ замѣнъ того разрослась и окрѣпла сила аналитическая, въ которой
уже весьма давно ощущалась огромная потребность. Критика Го-

самаго утѣшителыіаго между всѣми званіями. Смѣй любить, ибо
любовь твоя зиждется на закопахъ міра, въ который ты поставленъ свонмъ даромъ, на неисповѣдимыхъ путяхъ божества, которому ты служишь. Смѣй любпть все то, къ чему прніфѣпленъ навѣкн талантъ, тебѣ данный, все то, съ чѣмъ онъ сросся отъ твоего рожденія, все то, посреди чего онъ крѣпнулъ и развивался.
Смѣй любнть ту природу, на которую глядѣли твои очи, просвѣтленныя двойнымъ зрѣніемъ поэта; смѣй любнть ее, хотя бы, по
законамъ иоложительной мудрости, эта природа оказывалась безцвѣтнѣе, бѣднѣе и блѣднѣе природы чѵждаго, не сроднившагося
съ дѵшою твоей края. Смѣй любить общество, посреди котораго
ты жилъ полиою жизнью, — хотя бы разумная толпа, преданная
мудрой, прозаической дѣятельности, п увѣряла тебя, что общество
это кипитъ нороками, требующимн кары и нсправленія. Смѣй любнть людей, посрсди которыхъ ты взросъ, которые тебя любили,
огорчали или тѣшили; смѣй любить пхъ, хотя бы разѵмъ твой
ясно сознавалъ, что они во многихъ отиошсніяхь нссовершениы.
Смѣй любить даже то, что многими несомнѣнно-умнымн людьмн
предается посмѣянію, какъ жпзненная иошлость, — взглядъ несомнѣнно-умныхъ людей можетъ быть крайне зорокъ, но ему нпкогда
не увидать того, что видится двойному зрѣнію поэта истипнаго!
Смѣй любнть— и открыто возсоздавай плоды любвн своей върядѣ
гармоническихъ образовъ, — за эго твой свѣтскій товарищъ, пожалуй, назоветъ тебя отсталымъ чудакомъ, но поэтъ-цѣннтель и
вслѣдъ за нимъ иотомки твои дадутъ тебѣ другое, не въ прнмѣръ
славнѣйшее названіе!
Исторія нашего столѣтія, такъ обильнаго духомъ анализа, такъ
проникнутаго обіцественнно-положителыюй мудростью, хранитъ,
однакоже, на своихъ страницахъ нмена иоэтовъ, силыю заиодозрѣнныхъ въ житейской отсталости. Скоттъ, одинъ изъ величайшихъ
людей Великобританіи, мудрой, коммерческой, развіітой Великобританіи, могъ назваться удивительнымъ чудаком*, если обратить на
него умный взглядъ практическаго смертнаго. Отсталость его полнтическихъ убѣжденій, иричудлнвость его симпатій можетъ нроизвести самое комическое впечатлѣніе, если мы примемся обсуживать
все дѣло, не приннмая во вниманіе вѣковѣчныхъ и своебразныхъ
закоповъ міра поэзіи. По мнѣнію писателя, сейчасъ названнаго
нами, сѣрые, безлѣсные холмы Шот.іандін представляли изъ себя
рядъ картинъ невообразимой прелести, собраніе чудесъ, созерцая
которыя надо было сгорѣть дѵшою н восторженно благодарпть
Бога за то, что живешь на свѣтѣ. Умный американскій туристъ,

которому означенпыя чудеса были показаны съ абботсФордской
башпи самимъ сэромъ Вальтеромъ, только пожалъ плсчами и снисходительно поглядѣлъ на поэта. Въ этой крагкой сценѣ, на перхпей терассѣ готическаго зданія, для насъ скрытъ смыслъ весьма
глѵбокій: въ ней сказывается точка любоиытнаго столкновенія
между міромъ ѵмнаго реалиста и міромъ ноэта нстиннаго. Тотъ же
Вальтеръ Скоттъ, если судпть его, ставши на мѣсто какого-нибудь
псторика-памФлетнста, экономпческаго человѣка, опять оказывался
лричуднпкомъ. Сердце его горѣло при воспоминапіяхъ объ исторической старинѣ, о людяхъ и нравахъ времени, всѣмъ свѣтомъ
признаннаго за время весьма бѣдное, грубое, обнлыюе всякаго
рода неправдою. Ерп видѣ массивной руины, въ которой, безъ
всякаго сомнѣнія, когда-то совершались буйства и преступленія,—
прп вглядѣ на какой-нибудь заржавленный мечъ, которымъ, можетъ быть, было сдѣлано нѣсколько убійствъ на болыпой дорогѣ,
нашъ добрый сэръ Вальтеръ умилялся духомъ, улеталъ далекодалеко изъ міра разѵмной дѣйствительности въ міръ свирѣпства,
неурядицы, междоусобій и грабежа вооружсиной рукою. /}ля него
жестокосердый рыцарь Клавергоузъ, дилетантъ въ кровопролитіи,
являлся лучезариымъ юношей, исполненнымъ меланхолической прелести, — храбрый, но сумасбродный Ричардъ, нрогулявшій и промотавшій собственное царство, представлялся веселымъ рыцаремъ
безъ страха и ѵпрека! Въ самые бурные годы пашего столѣтія,
когда царства падали, когда громъ ІІаполеоновскихт. битвъ разносился по изѵмленной Европѣ, иашъ поэтъ, по разуму своему, былъ
сыномъ современной Брптаніи, ио по сердцѵ оставался кавалеромъ
и якобитомъ, человѣкомъ партій, давно уже не существующихъ.
Какъ граждапинт. своей земли и какъ практнческій смертный, онъ
свершалъ свое назначеніе, слѵжнлъ въ оиолченін, говорилъ рѣчн
на митингахъ, удобрялъ поля, дѣлалъ добро бѣднякамъ; но какъ
поэтъ— онъ готовъ былъ пить тосты въ честь Іакова Второго, не
переставая считать* Вильгельыа Оранскаго, основателя велнчія
Англіи, злобнымъ похитителемъ престола. Въ жизни и дѣлахъ великій бардъ велъ себя, какъ истиниый сынъ родины, —• а между
тѣмъ симпатіи его сердца лежали ко всему отжившему, устарѣлому,
исторически-осужденному. II великую заслѵгу міру оказалъ сэръ
Вальтеръ-Скоттъ чрезч. свою вѣрность симпатіямъ сердца, н благотгюрный прішѣръ подалъ оиъ всѣмъ поэтамъ настоящимъ и будущпмъ! Онъ смѣло любилъ, повинуясь сокровеннѣйіішмъ законамъ міра иоэзіи, не промѣшівая этихъ законовъ ни па какія практическія соображенія, — и за то имя его стало славнымъ имепемъ,

леніяхъ,— ибо если онъ выберетъ себѣ одинъ путь сътолпою, опъ
перестанетъ быть поэтомъ, то-есть существомъ зрячгшъ и любящимъ между всѣми смертиыми. Сочувствуя пнтересамъ, радостямъ
и бѣдствіямъ свопхъ собратій, онъ сочѵвствустъ вссму этому черезъ разумъ, ио не чрсзъ свое поэтпческое чѵтье, ибо сго даръ
живетъ и питается ощущсніями, совершсшю отдѣльными отъ
остальныхъ мірскихъ ощущеній. Еслп онъ поэтъ настояіцій, то
онъ не можстъ не откликаться любовно на тѣ призывы, для которыхъ толпа холодна и даже враждебна. Ему ми.іа та природа, въ
которой масса умныхъ людей не находитъ никакой прелестп: —
комѵ, до Фламандскихъ художниковъ-поэтовъ, была мила прнрода
Голлапдіи, кто восхищался русской прпродою до пѣсенъ Пушкина,
ее истолковавшихъ? Поэтъ возводитъ до высокаго пдеала образъ
жснщины сго поразпвшей, той самой женщпны, которая, можетъ
быть, едва была замѣчена людьми около нся жившпмп. Имя и
образъ Даптовой Беатриче знакомы намъ и ѵмрѵтъ съ нами, а
Беатриче пастоящая, дочь Фолько Портинарп, тнхо жнла во Флоренціи, не иоражая ничѣмъ своихъ современниковъ, едва примѣтная вътолпѣ другихъ Флорентиііскпхъ красавицъ. Тоже п со всѣми
другими сторонами жнзни, въ ихъ вліяніи на душѵ поэта иствнпаго. Сервантесъ страстио любилъ и облекъ въ сіяющій поэтическій ореолъ безплодныя пустыни ламанчскія, пзъ которыхъ жители
выбирались, видя ихъ безнлодіе; Шекспиръ составплъ своп дивныя хроники пзъ той исторіп, которой каждая страница залита
кровью и запятнана разсказамн о невѣроятныхъ злодѣйствахъ.
Аббатъ ІІрево, нѣжный и пламенный поэтъ, заставляетъ насъ рыдать надъ исторіей любви безумнаго мальчпка къ потерянной женщинѣ, такой любви, иро которую разумный свѣтъ можетъ говорить
сь сожалѣніемъ, съ презрѣніемъ даже. Что же такое былп Сервантесъ, Шексппръ, аббатъ ГІрсво и другіе геніалыіые люди, такъ
отдѣлявшіеся въ своихъ симпатіяхъ отъ симпатій, предапій, предубѣжденій, практическихъ взглядовъ общества? Неужели въ своихъ отклоненіяхъ отъ законовъ свѣтскаго и сухо положнтелыіаго
разума, они поступали какъ обманщикп, или какъ чудаки, слѣпые
ісъ интересамъ житейскпмъ? Неужели умъ ихъ пе могъ охватить
той пстины, что безплодная Ламанча, въ земледѣльческомъ отношеиіи, хуже Апдалузіи; что Фальставъ, по мпрскимъ законамъ,
долженъ зваться негодяемъ, чго кавалеръ Дсгріё топталъ въ грязь
свою жизнь, гоняясь за неіюстоянной Машей? Отчего же происходнтъ пристрастіе поэтовъ къ предметамъ, иовндимому, недостойиымъ не только что иоэтическаго ореола, но даже внимателыіаго

взгляда отъ мыслителей? — И тутъ-то, въ отвѣтъ на всѣ эти вопросы, мы снопа можемъ повторить мысль уже одинъ разъ нами
высказанную: міръ поэзін есть цѣлый міръ, исполненный своеобразности, — цѣлый возвышенный міръ, новинующійся заьонамъ
не илѣющимъ ничего общаго съзакоиамп простого, прозаическаго
міра.
Отъ непризнаванія этой коренной и нспреложной истины происходитъ большая часть странныхъ отношеній между поэтами и
толпою, слушающей пѣспи иоэтовъ. Очень часто самн пѣвцы, не
давая себѣ мпого отчета въ собственномъ своемъ назначеніи, иснытываютъ внутреннія колебанія, глядятъ на свой даръ съ ложной
тйчки зрѣнія п запутываются въ своихъ воззрѣніяхъ, не имѣя
смѣлости оставаться тѣмъ, чѣ.мъ судьба нхъ создала. Толпа должна
возвышаться до поэта, точно гакже, какъ возвышается она до великаго художнпка, великаго мѵзыканта,— до Галилея, до РаФаэля,
до Бетховена. Толпа должна возвышаться до поэта, не поэтъ спускаться до толпы, а подъ именемъ толпы (это необходпмое дополненіе къ словамъ нашимъ) разумѣемъ мы вовсе не безсмысленный
народъ, не ѵііе т и ііііи й е , но собраніе людей положнтельныхъ, развитыхъ въ общественномъ отношеніи. Безсмысленный народъ, взятый какъ толпа, никогда не станетъ въ противорѣчіе съ поэтомъ,
никогда не будетъ сбивать его съ дороги, обусловленной иризваиіемъ: для такого дѣла въ грубой толпѣ слишкомъ мало анализа
илп требователыюсти. Напротнвъ того, поэту гораздо вреднѣе приговоры толиы мысляіцей, толпы прозаически-разумной, толпы, пропитанной современной мудростью. Относительно такой толиы поэтъ
обязанъ держать себя строго, упрямо, независимо. Дѣля съ нею
ляітейскіе заботы и интересы, онъ обязанъ хранить для себя самого свое дарованіе, во всей его прямотѣ, во всей его цѣлости, во
всей его непосредственностп. II счастливъ бываегъ поэтъ, гордо
проносящій свое слово сквозь толпу положителыіыхъ интересовъ,
современныхъ возбѵжденій н побѵжденій! Ему никто не скажетъ,
что онъ закопалъ талантъ свой ві) землю, промѣнялъ вѣковѣчные
законы міра поэзін, на шаткіе, ноложительные законы житейской
нрактичности.
Безъ силы въ наше время невозможно быть ноэтомъ, безъ
спасительнаго упорства въ своемъ міросозерцаніи не можетъ существовать іш одинъ человѣкъ съ поэтическимъ нризваніемъ.
С м ѣ й любшпъ! вотъ девизъ и бранньій крикъ каждаго истиннаго
поэта, въ наше время анализа и практнческой мудрости. Смѣй
любить то, что ты любишь, — шіаче ты не будешь стоить званія,

складу его дарованія. По этой прпчинѣ, весьма понятной и чрезвычайно легко ѵсматриваемой въ общей массѣ произведеній нашего
повѣствователя, — часть его дѣятельности до спхъ поръ представляетъ собой нѣчто ііеровнос, недосказанное и, такъ сказать, зыбкое. Отклоняясь отъ законовъ поэтическаго міра, про которые мы
говорн.ш, не осмѣливаясь повиноваться тѣмъ самымъ условіямъ,
безъ которыхъ певозможпо развитіс лучшей стороны въ сго талаптѣ, г. Тургеневъ часто вредитъ самъ себѣ и, отторгнувшись
отъ своего корня, нонапрасну ищстъ себѣ другой точки, опоры.
Опъ часто преграждаетъ токъ своей поэзіи, силясь замѣнить ее
или юморомъ, или анализомъ, или временнымъ элементомъ вь
искусствѣ, или поползновеніемъ на лиризмъ нѣсколько памФлетическаго свойства. Но сѵдьба. сдѣлавшая Тѵргснева поэтомъ н ііо
преимуществу лирическимъ поэтомъ, упорно отказываетъ ему во
всѣхъ тѣхъ качествахъ, съ помощью которыхъ гораздо слаоѣйшіе
его Сворстники составлялн себѣ славу п цѣлую дѣятелыюсть.
Юморъ его не имѣетъ свѣжести: сатира Тургенева не страшна,
но забавно-мила, какъ капризъ дитяти; дидактическія его странички
звучатъ нотой съ чѵжого голоса. По сѵществу своему, какъ віы
ужс сказали, ноэтическій даръ автора не пмѣетъ въ себѣ ровно
ничсго насмѣшливаго, сатирическаго, временно дпдактическаго,
въ иемъ даже видно полнѣйшее отсутствіе того страстно-энергическаго порыва, который сообщаетъ такую сплу поэзіи Байрона,
Лермонтова, Жоржа-Санда (въ его первыхъ произведеніяхъ). А
между тѣмъ, увлекаясь псредовыми современными мыслителями,
Тургеневъ, за первые годы своей дѣятелыюстн, п о ч т іі всегда силится подчинпть свою мѵзу ихъ міросозерцанію. По нрнчннѣ сказанной двойственностн, между поэзіею писателя нашего и міромъ
имъ изображаемымъ, постоянно высится какая-то плотина современнаго издѣлія, плотпна упорно сдерживающая собою волны его
дарованія. Само собою разумѣется, ноэтическую рѣку трудно сдержать хитрозданною плотнною, рѣка эта все-таки будетъ прорываться, гдѣ возможно, иногда большой массою воды, иногда тонкой
струей, иногда въ вндѣ мелкихъ, но непрерывныхъ капель. Тоже
і' съ дарованіемъ Тургенева, особенно въ первые годы его дѣятелыюсти. Потокъ, задержанный имъ самимъ, бушуетъ н прорывается самыыъ причудливымъ образомъ, иногда кидаясь по сторонамъ, падая не туда, кѵда бы ему слѣдовало падать, выпуская мелкія струйки на мѣсто широкаго каскада, низвергаясь нсждапными
волнамп тамъ, гдѣ никто не предвидѣлъ этого наденія. Въ какомънибудь «Разговорѣ на большой дорогѣ» нѣтъ и слѣдовъ поэтиче-

скаго потока: такъ изнаснловано въ немъ призваніе поэта. Въ
• Пѣтушковѣ», навѣянномъ Гоголевскимъ элеыѳнтомъ, не взирая на
чудную мысль, заложенную въ его основаніи, поээія едва-едва сочится канлями, какъ вода въ замкнутомъ Фоитанѣ; въ «Трехъ
Встрѣчахъ» она уже бі.етъ постоянною сдержаиною струею; наконецъ въ «Мѵму», въ «Двухъ-Пріятеляхъ», въ «Затишьѣ», въ«Переииснѣ», въ«Фаѵстѣ» потокъ поэзіи прорывается со всею силою,
срывасгъ преграды, мсчется по сторонамъ, и хотя не вполнѣ получаетъ свободиое теченіе, но уже высказываетъ и богатство свое,
и своо истинное паправленіо.
Къ счасгію для автора нашего, въ дѣятелыюсти его иервыхъ
годовъ находилась одиа сторона, до крайпости утѣшительная. Въ
пору велнчайшнхъ колебанііі н безплодной погонп за духолъ вѣка,
онъ успѣлъ, однакоже, пршфѣппться одной стороиой своего таланта кі. прочной н благотворной почвѣ. Подобно миоологическому
Алтею, непобѣдимому бориѵ, становнпше.муся силыіѣй всякій разъ,
когда его ноги касалпсі. земли, многоплодиой его матори,— г.Т ур геневъ спасъ всю свою молодую дѣятельность чрезъ одиу иоэтическую точку оноры, о которой емѵ никогда забывать не слѣдуетъ.
Эта точка (а рѣдкіП изъ поэтовъ истинныхъ въ этомъ съ ннмъ
разнствуетъ) есть его родная сторона, мѣсто его дѣтства и восиитанія, иебольшая полоса одной нзъ централыіыхъ рѵсскихъ губерній. Для того изъ читателей, кто бывалъ въэтомъ уголкѵ, разъяснятся лучшія стороны Тургенсвскаго дарованія, а самыя милыя страницы «Затииіья», «Рудііиа» и «Запнсокъ Охотннка» засвѣтятся новою
прелестью. Въ своемъ неболыпомъ уголку, нашъ поэтъ, самъ того
не ожидая, увпдалъ себя танже силыіымъ, какъ Вордсвортъ около
любимыхъ озеръ, иліі Краббъ на безплодномъ берегѵ, возлѣ своего
Альдборо. Въ немъ онъ хозяинъ и наблюдатель, исполненный любви
истннной. Тутъ даже не вредятъ ему оковы совремеииаго дидактизма, дѵхъ ироніп и анализа, воплотившіеся въ его сверстникахъ
по дѣятелыюстн. «Запискн Охотннка», нсііолнешіыя такимъ тонкимъ пониааніемъ русской гірироды, нотому имѣютъ необыкновенную важность во всей дѣятельности Тургенева, что ими оиредѣлился шнрокііі путь для повѣствователя; что человѣкъ, ихъ написавшій, всѣмн снлами души своей прнкрѣпился къмѣсту ихъ дѣйствія. Сцены, ііабросашіыя въ этнхъ «Запнскахъ», люди въ нихъ
дѣйствѵюіціе, зародились именно вслѣдствіе той любви, о которой мы сейчасъ говорили такъ много. Здѣсь всѣ преграды между
поэтическимъ даромъ Тургснева н міромъ, имъ изображаемымъ,
не могутъ назваться иреградою: нотокъ ноэзін, перевысивъ ихъ,

а великія творенія его, нлодъ истинно-поэтической дуаіи, состав и в ш і і радость цѣлаго поколѣнія, навѣки останутся въ исторіи
европейскаго искусства. Достигнулъ ли бы онъ того же самого,
подчиняя свое поэтическое міросозерцаніе законамъ житейской н
практнческой мудрости, гася свою любовь и отторгаясь отъ законовъ міра иоэзіи въ пользу другихъ современиыхъ закоповъ и
соображеній? Отвѣта, какъ кажется, тѵтъ произносить иезачѣмъ.
Безсмертнѣйшій и любимѣйшій изъ поэтовъ Россіи, Пушкинъ,
по творческимъ своимъ симпатіямъ, былъ ііесравненію моиѣе причудливъ; но и онъ, по своему поэтическому міросозерцанію, часто
становился въ разладъ съ житеііскою практичностью. Въ смыслѣ
поэтической мѵдрости, оиъ былъ нередовымъ человѣкомъ всей
Россіи, просвѣтителемъ массы своихъ соотечественпиковъ; но въ
смыслѣ учоиости, гражданскихъ познаній, ирактическихъ взглядовъ
онъ нсоспоримо отставалъ отъ исредовыхъ людей скоего времеии.
Онъ былъ любовио ирнлѣпленъ душою ко всему существуюшсмѵ,
прочному, живому при всѣхъ своихъ недостаткахъ: онъ любилъ
міръ, какъ влюбленныя женщины любятъ дорогого имъ человѣка,
съего пороками н слабостями. Для его поэтически-просвѣтлепнаго
глаза было противно все несложившееся, неясное, хаотическос.
Пушкинъ душею свосю нс рвался къ міру утопій, хотя бы благотворныхъ для общества: въ этомъ отношеніи онъ совершешю сходился съ великимъ Гете н разнился отъ свопхъ ноэтическихъ наслѣдниковъ. Онъ смѣло любилъ все то, къ чему его преемники въ
послѣдствіи иодступали съ духомъ аналнза, недовольства и сомнѣнія. Въ отпошеніяхъ къ природѣ своей родпны, Пушкннъ былъ
смѣлъ п простъ, какъ величаіішій художиикъ-Фламанецъ: родные
пеіізаѵки родной губерніи, самой незатѣйливой нзо всѣхъ русскпхъ
губерній— возсоздались рядомъ сіяющихъ картинъ въ его «Евгеніѣ
Онѣгипѣ». А между тѣмъ, онъ видалъ Крымъ и Кавказъ, зналъ
лучше всякаго о красотахъ Италіи, гдѣ пѣлъ Торквато величавый,
Гдѣ Рафаэль яіивописалъ,
1'дѣ въ иашв дни рѣзецъ Кановы
ПослушпыП мраморъ оживлнлъ,
И Байронъ, мученпвъ суровыіі
Страдалъ, любнлъ п проклнпалъ!

И все это нисколыю нс помѣшало нѣвцу Онѣгина нзбрать сценою
лучшаго своего созданія сѣвернѵю псковскую губернію, гдѣ ішчего
не растетъ, кромѣ березъ и сосенъ! II людей, н общество, и героинь своихъ нашъ иоэтъ любилъ также смѣло, также безпре-

дѣльно, нисколько не возмущаясь ихъ недостатками, ихъ неразвитостью, ихъ темными сторонами. Татьяна Ларииа, взятая какъ живое существо, какъ провинціалыіая барыіиня, можстъ быть осмѣяна
сто разъ, если на нее взглянуть глазами обіцественнаго юмориста, — но какъ плѣнительпое иоэтическое созданіе, она стоитъ въ
дивномъ свѣтѣ, посроди лазури нсбссной: вспомнимъ, какъ вся
читающая Россія всколыхнулась, когда критикъ, такъ дорогой цѣлому мысляіцему поколѣнію, вздуыалъ поднять свою руку на этотъ
восхитителыіый для насъ образъ! Великій пѣвецъ нашъ, всегда
послушный законамъ поэтическаго міра, нпгдѣ не держптся ихъ
съ такою силою, какъ ири созданіи своей Татьяны. Смѣшно было
бы думагь, чго практическій разумъ Пушкина не прнзнавалъ недостатковъ Татьяны, какъ неразвптой, зачнтавшейся романовъ дѣвушки; что велпкій творецъ «Онѣгшіа одобрялъ» «Мельмота и
Сбогара», какъ лучшѵю пищу для дѣвпческой души, что онъ не
признавалъ житейской пошлостн въ средѣ, окружавшей Татьяну.
Все это разумѣлъ онъ лѵчше, чѣмъ кто-либо изъ его цѣнителей,—
разумѣлъ п не взпрая, на то, остался твердымъ въ своемъ поэтическомъ воззрѣніи. Онъ не изломалъ законовъ своего дарованія
въ пользу обыденныхъ взглядовъ свѣта, а напротивъ того смѣло
устремилъ свой вдохновенный взоръ туда, гдѣ подъ временною и
почти пошлою оболочкою, крылись перлы иоэзіи. Такъ поступалъ
Пушкинъ во всѣ періоды своей дѣятельности, такимъ путемъ дошелъ онъ до той ступени, на какой онъ теперь стоитъ въ иашсй
словесности — плѣнительнымъ, смѣлымъ, могучнмъ, любящимъ
поэтомъ Россіи!
Мы знаемъ, что г. Тургепевъ цѣнитъ и раздѣляетъ воззрѣнія,
нами сейчасъ высказанныя; что онъ, можетъ быть первый изо
всего ряда даровитыхъ товарищей нашихъ, радостно привѣтствовалъ начало такъ назыііаемой пуіикинской р е а к ц іи , иоднявшейся
въпослѣдніе годы съповымъ изданіемъ ІІушкнна, біограФІей поэта,
пнсанной г-мъ Анненковымъ, и журнальными статьями по поводу
сказаннаго изданія. ІІо мы знаемъ и то, что не всегда авторъ «Записокъ Охотника» думалъ такимъ образомъ. Онъ принесъ много
жертвъ духу своего времени и, двигаясь по литературной дорогѣ
за одно съ передовыми мыслителями изъ современнпковъ, подчинялъ свою поэзію ндеямъ и законамъ не для нея составленнымъ.
Онъ не былъ смѣлъ на любовь, не взнрая на то, что любовь ко
всему родному могла назваться корнемъ его поэзіи, не взнрая на
то, что духъ анализа, и юмора, властвовавшій въ литературѣ при
началѣ дѣятелыюсти 'Гургенева, нисколько не іюдходилъ къ самомѵ

низвсргается съ значителыюю силою. Успѣхъ «Занисокъ Охотника» навелъ Тургенева на цѣлый рядъ важныхъ мыслей, и слѣды
того мы видимъ во многихъ нроизведсіііяхъ нашсго автора, особенно нроизведеиіяхъ иослѣдняго времени. Но пора пріостановить
обіція соображенія, и ближе ознакомиться съ главнѣйіпими изъ
повѣстей г. Тургснева, въ трехъ томахъ разбираемаго нами собранія.
4.

Послѣ псрвой своей новѣсти, авторъ «Андрея Колосова» совсршенно оставилъ стихи н утвердился въ новой дѣятельности.
ГІовѣсти н Разсказы автора нашего, вошедшіе въ собраніе сочиненій, теперь паходящихся передъ нами, за исключеніемъ нѣкоторыхъ, а о нихъ сказано бѵдетъ ниже, нмѣютъ въ себѣ пѣчто
шаткое и какъ бы недозрѣвшее. Въ нихъ много поэзіи, не мало
умныхъ мыслей, слогъ ихъ изяіценъ до крайности, но они бѣдны
той поэтической силою, безъ которой, какъ было сказано въ свое
время, нельзя жить истинному поэту. Проза Тургенева, до лучшихъ и иослѣднихъ его произведеиій, во многомъ наиоминаетъ
поэзію г. Огарева, такъ какъ мы опредѣлили ее, при нашемі.
разборѣ поэмы «Зимній ІІуть», на который теперь и ссылаемся.
(См. выше, сгр. 131). Подобио автору «Зимняго Пути», сочинитель
«Трехъ Портретовъ» и «Лишняго Человѣка», какъ бѵдто не осмѣливается пѣть во весь голосъ, колеблется мсжду двумя противоположными направленіями. Онъ не даетъ простора своимъ симпатіямъ, въ отрицаніи своемъ онъ шатокъ и неэнергиченъ, голосъ
его иногда слабъ и всегда имѣетъ въ себѣ что-то лѣнивое. Рисуя
такую-то картину прпроды, о і і ъ какъ бы извнняется въ ея бѣдноСТИ) — изображая даішаго человѣка, онъ словно совѣстится пошл о с т і і своего героя. Духъ анализа, совершеішо лишішго при вдохновеніи, не даетъ ему покоя и вторгается повсюду, — то въ видѣ
шутки, то какого-нибудь холоднаго замѣчанія, нс чуждаго дендизма, то краткаго сатирическаго отступленія, не ведущаго къ
дѣлу. Возьмемъ, напримѣръ, хотя «Бреттера» (о которомъ будетъ
въ свое время сказано нѣсколько другихъ замѣчаній): первыя
строки ея свѣжи и ясны, какъ обыкновенно бывастъ начало повѣстей Тѵргенева, — иослѣ этихъ строкъ младшій герой новѣсти,
корнетъ Кистерч>, лицо привлекателыюс, юное и, безъ всякаго
сомнѣнія, симиатическое автору, изображено въ видѣ какого-то
жалкаго дурачка, между-тѣмъ какъ дальнѣйшій ходъ произведенія
совершенно противорѣчитъ этому описанію. ІІоэтъ словно останот. ѵп.
21

вился надъ прелестью первыхъ строкъ и сказалъ самъ себѣ: «а
не пора ли подлить пъ нихъ жизненной поиілости?» «Три Портрета», напротивъ того, начинаются самой охлажденной выходкой
противъ «сосѣдства», составляющаго одну изъ величайшихъ непріятностей сельской ж и з н и . Только что сообіцивъ намъ слѣдуюіція слова: «слава Богу, ѵ меня нѣтъ сосѣдей», авторъ говоритъ, что у него есть однако одинъ сосѣдъ хорошій, а сказавши,
что у него одпнъ сосѣдъ хорошій, сііѣшитъ доказать намъ, что
этотъ сосѣдъ совсѣмъ не такъ хорошъ, какъ было сказано. Читатель, утомлеиный этими эволюціями и контръ-эволюціямп, прпготовляется бросить разсказъ, когда, послѣ вышеприведенныхъ
рѣчей, не идуіцихъ къ дѣлѵ, вдругъ выдаются передъ нимъ полторы странички, исполненныя истннной ноэзіи...
Нажется, отчего бы автору «Трехъ ІІортретовъ» не пачать
прямо съ этихъ трехъ страничекъ. Въ поэтическомъ моментѣ
жизни человѣческой нѣтъ ничего недостойнаго для творчества,
хотя бы причипой этого момента былъ хорошій обѣдъ послѣ
охоты. Ничто такъ не изображаетъ поэта, какъ его способъ обращаться съ мелочами, и мелочи слѣдуетъ изучать тому, кго желаетъ узнать всю сущность нашей литературы за сороковые годы.
Повѣсть «Шидъ», набросанная въ 1846 году, замѣчательна по
крайней простотѣ замысла и изложенія; она, очевидно, написана
въ свѣтлыя минуты для г. Тургенева и оттого стоитъ войти въ
собраніе «нзбранпыхъ пропзведеній» нашего автора, если ему когда-нибудь вздумается издать въ свѣтъ подобное собраніе. Въ
замѣнъ того «Пѣтушковъ», непосредственно слѣдующій за «Жидомъ», производитъ на читателя впечатлѣніе неловкое и непріятное. Здѣсь Тургеневъ смѣлѣйшими шагами подходитъ къ океану
жизненной пошлости, но едва устремивши взоры въ эту бездну,
гакъ не подходящую ко всему складу его дарованія, самъ пугается своей смѣлости, а затѣмъ повторяетъ зады, давно уже сказанные и когда-то сказанные гораздо лучше. Мысль Пѣтушкова,
какъ мы сказали, есть мысль превосходная. Изобразить запой
любви въ простомъ и вяломъ человѣкѣ, въ нервый разъ отозвавшемся на могучій иризывъ прнроды, представнть намъ это доброе,
но пичтожное существо, подъ совершеннымъ обаяніемъ недостойной страсти, изобразить его горькую долю и окончателыюе паденіе —
тема достойная самого Гоголя! И Гоголь, какъ будто въ отплату за
идею, у него перебитую, насмѣіпливо сталъ на дорогѣ г. Тургенева, во вссмъ своемъ оружіи, со всей своею неотразимою силою.
По всей повѣсти, въ ослабленномъ вндѣ, высказывается взглядъ

великаго юмориста, его манера, даже особенностн его слога, вкравшіяся туда, по всей вѣроятности, незавіісимо отъ произвола ея
автора. И Пѣтушкогсь, и слуга Онисимъ, и Бублнцынъ, разсматривающій свои саиоги, и толстая Ирасковья Ивановна, и чѵланчикъ
въ булочной, и лежаніе на кровати безъ дѣла — все это намъ
знакомо и было знакомо гораздо ранѣе повѣсти Тургенева. Въ
одной Василнсѣ, доброй, беззаботной и лѣнивой дѣвѵшкѣ, какъбудто ме.іькаотъ нѣчто самостоятелыюс. Отъ всего ііроизвсденія
пахнетъ какой-то затхлой и душной каморкою, гдѣ цѣлый день
валяются, спятъ н нескладно говорятъ съ просонья нѣкоторые
небритыс люди, недостойные взглядовт» самаго празднаго нзъ наблюдателей. Это ли столкновеніе съ житейской ношлостью, такъ,
какимъ понпмалъ его Гоголь? это ли безпощадная погоня за
правдою житсйской? есть ли тутъ снасителыіый смѣхъ, способный разопіать и не такую затхлую атмосФеру? есть лн тутъ
твердая смѣлость творчества, вслѣдствіе-которой самыя поиілыя
лица пріобрѣтаютъ право жнть полною жизнью? Смѣлось, про
которую говорилъ мы, чужда всѣмъ подражателямі. Гоголя, оттого н дѣятелыюсть ихъ не принесла съ собой ничего для русской литтературы. Акакій Акакіевичъ, самое страждуіцее и загнаннос изъ созданій Гоголя, — есть богатырь нередъ Пѣтушковыми, Голядкиными, и такъ далѣе. Гоголь зналъ, что дѣлаетъ:
рисѵя героя ніинели, онъ былъ увѣренъ въ своемъ призваніи, пе
ноддавался ннкакой двойственности взгляда,— оттого его Акакій
Акакіевіічъ стоитъ на своихъ ногахъ, посреди цѣлаго иодходящаго къ нему міра. 0 другнхь герояхъ творца Мертвыхъ Душъ и
говорить нечего: они смѣлы, они правдивы, они на своемъ мѣстѣ
п сами нро то знаютъ. Его Ноздревыхъ, Маниловыхъ и Плюіикииыхъ нпкто не пазоветъ госпитальными Фіігурами, кисло взнрающимн на свѣтъ Божій. Никто лучше Гоголя нс понималъ своихъ
подражателей, и еслибъ великій писатель попннмателыіѣе слѣдилъ за новою русскою лнтературою, его совѣтъ былъ бы въ высшей
степени иолезенъ писателямъ, имъ увлекшимся. Вогъ что говорилъ
оиъ, напримѣръ, П. В. Анненкову, по поводу повѣстей Грсбенки:
«вы сънимъ знакомы — напишнте ему, что это никуда не годится.
Непремѣнно напишнте, чтобъ онъ пересталъ подражать. Что же
ото такос въ самомъ дѣлѣ? Скажитс просто, что я сержусь и не
хочу этого. В ѣ д ъ онъ оісе родился гдѣ-нибудъ, учи лся ж е грамотп
гдѣ-нибудъ, видѣлъ людей и думалъ о чемъ-нибудъ. Чего ж е ему
болѣе для сочиненія? Зачѣмъ онъ вмѣшивается въ мои дѣла?
Если уже нужно ему за другими ухаживать, такъ пустъ выбе21*

ретъ кто поближ е къ нему ж и в е т ъ ... все ж е будетъ леіче. Л

меня пусть оставитъ въ покоѣ, пусть непремѣнно оставитъ въ
нокоѣ.»
Внрочемъ, г. Тургеневу пе нугкно былй читать подоонои ыорали за его «Пѣтушкова». Еще не кончивъ повѣсти, онъ самъ
понялъ, что взялся за дѣло не подходяіцес. Въ кратколъ заключеніи похожденій влюб.іеннаго Ивана Аоапасьевича сквозитъ желаніс поскорѣе отдѣлаться отъ неспмпатической темы, съ тѣмъ,
чтобы уже никогда не подходить къ міру Пѣтушковыхъ и Бублицыныхъ. По странной прпхоти Фантазіп, собствснно намъ, прп
чтеніи Нѣтушкова представляется картііна очень граціозная, но
совершенно не совмѣстная съ цѣлью автора повѣсти. Намъ грезится милая, стыдливая, дѣтско-кокетливая муза Тургенева, въ
вндѣ канризной дѣвочки, прогѵлявшейся по лужѣ, вымочившей
весь свой уборъ, своп крошечные башмачкп и свои кружевныя
панталончики. Прихотп никто не воспрепятствовалъ: подвигъ совершонъ, лужа пройдена, обтарена, въ лужѣ не нашлось ни рыбокъ, ни раковинъ съ жемчужинами, и самой музѣ стало совѣстно
за свою прихоть. Она поджимаетъ подъ себя ножки, стыдливо
улыбается, глядптъ иа читателя глазаыи оробѣвшей газели, будто
говоря ему: «молчи только, я ужь больше иикогда не стану ходить по лужамъ!» Читатель смѣется, прощаеп, все, изъявляя готовность перенестіі на своихъ плечахъ маленькую, такъ дорогую
ему шалунью нодальше отъ лужи, въ запущенный садъ какогонибудь деревенскаго дома орловской губерніи.
Съ «Пѣтушковымъ», «Тремя Портретамн» н «Разговоромъ на
большой дорогѣ» (§иагс!а с разза! взгляни и проходп мимо этого
разговора!) оканчивается разрядъ повѣстей Тургенева, самый слабый какъ по Формѣ, такъ и по ыіросозерцанію, въ нихъ выказавшемѵся. Въ «Колосовѣ» по крайией мѣрѣ стоила особливаго вішманія смѣлось замысла, въ повѣстяхъ, намн названныхъ, не найдемъ мы ііичего подобнаго: авторъ нашъ уже достаточно созрѣлъ
для ѵвлеченій исключительными теоріями, и въ то же время какъбудто не доросъ до самостоятельныхъ воззрѣній на жизнь съ
общ ествомъ. Къ другому разряду, несраішеішо высшему, пами
здѣсь обозначенному, необходнмо отнсстн н «Жида». вещь отлично
обработаннѵю, но, при всей своей ноэтнческой свѣ ж ести , не имѣющей важнаго значенія; иовѣсть «Трн Встрѣчи», хогя и исполненную проблесковъ поэзіи, но невыдержанную и даже темную по
содержанію; накоиецъ разсказы «Муму» и «Иостоялый Дворъ»,
превосходно разсказанные, украшенные присутствіемъ благородно-

поучителыюй мысли и все-таки представляющіе собою иптересъ
умнаго анекдота, ни каіп» не болѣе. Два послѣднія произведенія
доставилп Тургеневу много славы, и дѣйствительно, стоятъ того
по своей отдѣлкѣ, по тому простору, какой дается въ нихъ лучшимъ сторонамъ авторскаго дарованія, паконецъ по іцеямъ, положеннымъ въ ихъ основаніе. Если Проспера Мериме хвалитъ вся
читающая Европа за «Матео Фальконе» и «Ргізе (Іе Іа гесіоиіе», если
«Толстый Джентльменъ» Вашингтона Ирвшіга обошелъ Европу и
Аяерику, если крошечные разсказцы граФа К. де-Местра доставилп
ему репутацію классическаго писателя, то мы не находимъ причины, по которой слава «Муму» могла бы казаться преувеличенпою.
Не надо забывать того, что не вся дѣятельность Тургенева поглоіцена миніатюрнымп картинкамн въ родѣ «Муму» и «Жида», такъ
нами цѣннмымп. Выработывая этм вещи, нашъ авторъ не вдаиался
въ мелочность работы, пе жертвовалъ для Формы идеею, наконецъ
не прерывалъ общаго иотока своей дѣятелыюстп, многосторонне
высказывавшейся въ другнхъ, можетъ быть, и ие до такой степени выдержашіыхъ твореніяхъ. Объ этой-то самой дѣятельности,
такъ какъ она является намъ въ иовой серіи повѣстей 'Гургенева,
намѣрены мы теперь говорить съ нсобходимой подробностью.
Серія эта начинается съ повѣстью «Бреттеръ», написанной въ
1846 году, двумя годами послѣ «Колосова», но ранѣе «Трехъ ГІортретовъ» и «Пѣтушкова», до такой степени неудовлетворительі і ы х ъ въ строго художественномъ отношеніи. Затѣмъ она прерывается на шесть лѣтъ и вновь начинается съ «Заппсками Лишняго Человѣка». Послѣ краткаго интервала она проявляется снова
и уже нредставляетъ собою непрерывную цѣпь, въ когорой, какъ
звѣнья, обозначаются «Два Пріятеля», «Затишье», «Яковъ Пасынковъ», «Рудинъ» и наконецъ «Фаустъ». Достоинства всѣхъ сейчасъ названныхъ повѣстсй различны: по Формѣ своей оиѣ весьма
несходны между собою, а между тѣмъ каждый внимательный цѣнитель, по прочтеніи кннгц Тургенсва, тотчасъ же сгрупппруетъ
нхъ вмѣстѣ, совершенно отдѣлнвъ эти произведенія отъ нронзведеній выше нами разобрашіыхъ. Между ними есть неразрывная
связь, когорая сама сказывается съ псрваго раза, — или, какъ
столбамя по большой дорогѣ, обозначается весь артистическій
путь г. Тургенсва, какъ мыслящаго дѣятеля въ русской лптературѣ. ІІоэтому то, не смотря на всѣ умствованія, мы нпкакъ не
могли бы ировести разумной параллели между «Муму» и «Фаустомъ,» хотя обѣ вещн сходиы по изяіцсству огдѣлкн: первая
представляется намъ цвѣтущимъ лугомъ, на которомъ поэтъ заду-

мался въ праздную минуту, — тогда какъ вторая стоитъ зваться
послѣднсй гранью симпатпческаго намъ таланта, въ его настоящемъ развитіи. Повѣсть «Пасынковъ», по небрежности отдѣлки,
не далеко отходитъ отъ «Пѣтуиікова», но«Пѣтушковъ» есть ничто
относительцо дѣятельности Тургенева, тогда какъ повѣсть «Яковъ
Пасынковъ» обозначаетъ извѣстный шагъ поэтическаго воззрѣнія,
протестъ противъ современной иронін, много лѣтъ царапавшей
то, что стоило любви, а не ироніи. Такъ и разсказъ «Жидъ» можетъ быть во многомъ объективнѣе и стройнѣс иныхъ главъ
«Рудина:» но говоря о «Жндѣ», мы не пайдемъ возможностн даже
коснуться сущности Тургеневскаго міросозерцанія, между тѣмъ
какъ въ «Рудинѣ» сказываетсянамъ весь его авторъ въданный молентъ развнтія, съ его колебаніями, уснѣхамн, сознаніемъ нрошлаго значенія н готовностью на дѣло въ будущемъ. Мы надѣемся,
что каждый почти поклонникъ г. Тургенева раздѣляетъ взглядъ,
нами сейчасъ высказанный, а потому и не упрекнетъ насъ за неполноту этюда, неполноту болѣе кажущуюся, чѣмъ настоящую.
Въ предъидущей главѣ нашей мы уже указали на страноо начало повѣстп «Бреттеръ», на его нервыя строки, не иодходящія
къ первымъ страннцамъ, на его первыя страницы, противорѣчащія дальнѣйшему ходу всей повѣсти, но теперь намъ предстоитъ
сказать то, что, будь дальнѣйшій ходъ произведенія сообразенъ
съ его открытіемъ — мы не стали бъ и говорить о «Бреттерѣ»,
какъ о вещп, заслуживающей вниманія. Тэить грѣха нечего: г.
Тургеневъ началъ второе прозаическое нроизведеніе своей молодостп по самой рутинной методѣ нашей беллетристики сороковыхъ годовъ. Онъ сжалъ и обезсилилъ экспозицію, поторопился
поставить своего молодого героя подъ невыгодный уголъ зрѣнія,
подлилъ достаточиое количество житейской ношлостп въ изображеніе семейства своей героиии: въ одномъ только отклонился онъ
отъ системы общепринятой: своего жолчнаго и озлобленнаго Авдѣя Лѵчкова нс захотѣлъ онъ облечь въ привлекательную Форму.
ІІечоринъ п сколки съ ГІечорина жили у всѣхъ въ намяти, воображенію дидактпковъ милы были эти изображенія силыіыхъ
людсй, не находящихъ себѣ мѣста въ современномъ обществѣ, а
разр ѣшаюіцнхся бѣдой и гибелью при всякомъ своемъ столкновеніи съ пошлостью обыденнаго міра. Тургеневъ, однако, благодаря своему поэтическому такту, въ п е р ш й разъ за всю свою дѣятелъностъ, не покорился современнымъ гребованіямъ, а требованія эти были сильны и явно клонились къ тому, чтобы нринуждать писателей на составленіе своихъ произведеній по заданному

рсцепту. ІІравда, онъ уступилъ одиііъ шагъ, порядочно отличивъ
людей, съ которыли его Бреттеръ сталъ въ коллизію; но когда
нотрсбовалось, по рецепту, открыто нерейти на сторону жолчнаго
Бреттера, онъ уперся, и, отрѣшившись отъ рутпны, выискалъ
себѣ точку воззрѣнія, дѣлающую ему большую честь, какъ поэту
и какъ мыслителю. Можетъ быть, самъ не сознавая вѣрности дѣла,
нмъ задуманнаго, можетъ быть, не отдавая ссбѣ полпаго отчета
въ своемъ замыслѣ, — онъ смѣло потребовалъ къ суду единствениос силъное лнцо въ своемъ произвсденіи. Со стараніемъ обрисовавши лицо Лучкова, тщательно надѣливши его всѣми энергическими достоинствами персонажсй, но тогдашнему вкусѵ первенствующнхъ, поэтъ нашъ вдругъ обманулъ всѣ ожиданія умныхъ
рутинеровъ своего времени. Сообразно современныхъ воззрѣніямъ,
мрачпый Бреттеръ долженъ былъ завладѣть всей симпатіей читателя, подавить всѣ мелкія лпчноста, ему противопостановленныя,
въ грустномъ величіи обрисоваться посреди каргинъ мірской иошлости, такъ неподходящей къ сго могучсй, хотя враждеоиой обществу природѣ. Пичего нодобнаго не сдѣлалъ Тургеневъ, благодаря
зоркости, которая всегда присуща истиннымъ поэгамъ, не взирая
ни на какія колебаиія. Въ самую минуту завязки и столкновенія
между лицами повѣсти, онъ смѣло нодошелъ къ своему мрачному
герою, подошелъ затѣмъ, чтобъ сказать ему съ небывалой дотолѣ
смѣлостью: «прочь съ пьедестала: ты не демонъ и не энергическій герой великой силы, — гы злой человѣкъ и тебя надо судить
какъ злого человѣка.»
Такъ, Бреттеръ Лучковъ есть злой человѣкъ; дурнымъ и
озлобленнымъ человѣкомъ признаетъ его нашъ авгоръ,
а напасть на злого или озЛобленнаго человѣка было не такъ-то легко
въ 1846 году, когда еще Печорпнъ, понятый съ ѵгрюмосовременной точки зрѣнія, пользовался большимъ кредитомъ въ литературѣ и обществѣ. Вообще у насъ (особенно съ той поры, какъ
Гоголь сказалъ: отъ добродіыпелънаго чсловѣка осталисъ толъко
кост и и к о ж а ) и нисатель, іі цѣнитель до сихъ норъ черезъ мѣру
снисходительны къ человѣку озлобленному, не давая себѣ труда
разъяснять, на чемъ держится это такъ нріятное дла нихъ оэлобленіе. ІІе смотря на то, что въ нащей литературѣ на озлобленномъ
человѣкѣ ѣздили весьма много, отъ него остается еіце нѣчто
большее, чѣмъ кожа и кости, — онъ еще не объѣзженъ въ-конецъ, ибо на немъ ѣздили осторожно, съ нимъ обращались ласково,
его держали въ холѣ и привольи. Суровѣйшіе мудрецы съ уваженіемъ обходили озлобленнаго человѣка; карая какого-нибудь без-

защптнаго пошляка безъ ѵсталости, они опускали бичь сатиры
передъ «человѣкомъ озлобленнымъ.» Даже одинъ изъ нашихъ поэтовъ высокаго дарованія съ простодушіемъ самъ называетъ себя
человѣкомъ озлобленнымъ, — черта очень многознаменательная,
ибо, по нашему мнѣнію, такого названія слѣдовало бы пе держаться ст>любовію, а скорѣе совѣститься передъ другими людьми.
Великій министръ Штейнъ, задолго до нашего времепи, зналъ
лучше насъ цѣну озлобленнымъ людямъ, пбо намъ осталась отъ
него одна записка такого содержянія: «Дошло до мосго свѣдѣнія,
что совѣтникъ N. N. чрезвычайно грубъ, какъ съ своими подчиненными, такъ и со всѣмп людьми, имѣющими до него надобность.
ГІризнавая такое обращеніе слѣдствіемъ жестокаго, мизантропическаго и озлобленнаго нрава, я строго выставляю г. совѣтнику на
видъ его обращеніе, нрисовокуііляя кт> тому, что при повтореніи
подобныхъ жалобъ, оиъ будетъ отрѣнгенъ отъ должности, какъ
несовмѣстной съ его характеромъ.» Само собою разумѣется, что
записка Штейна передана нами здѣсь не во вссй подробности, мы
взялп изъ нея то.іько то, что касаотся до «озлоблеппости» — въ
ея общественныхъ проявленіяхъ.
Такъ глядѣлъ на значеніе «озлобленнаго человѣка» одинъ изъ
благотворнѣйшихъ дѣятелей новаго временн; но наши беллетристы и цѣнители періода сороковыхъ годовъ думалн не совсѣмъ
сходпо съ барономъ Штейномъ. Обпліе озлобленныхъ героевъ
было весьма замѣчательпо въ нашей новѣйиіей литературѣ, а
ѵклоненіе отъ этой рутины и причинъ, ее нроизведішіхъ, должно
быть вмѣпено въ немалую заслугу Тургсневу. Одной доброй идеи
мало, если выполненіе дѣла ей нс соотвѣтствуетъ, а г. Тургеневъ
чистъ и въ этомъ поелѣднемъ отношеніи/его «Бреттеръ» очертанъ рсльсФію, четко, п о ч т іі художествеішо. Самостоятелыюсть,
высказанная поэтомъ при задѵмываніи Авдѣя Лучкова, привела
его къ результату не только высшему, чѣмъ было въ Колосовѣ, —
но просто прекрасному, нс взирая на неполноту и слабыя частиости всей повѣсти./ Крптики, просмотрѣвшіе «Бреттера» за сго несвоевременностью, чрезъ нѣсколько лѣтъ послѣ этой повѣсти,
привѣтствовали г. Авдѣева за его замѣчателыюе противодѣйствіе
Лермонтовскому элементу въ «Тамаринѣ»; а между тѣмъ, отдавая
должную справсдливость даровитому ппсателю, они пе сообразили
того, что другой іиісатсль, ранѣе его, вывелъ наружу гнилыя стороны озлобленныхъ героевъ иашего времеии. Очень можетъ быть,
что набрасывая Авдѣя Лучкова, самъ Тургеневъ не номышлялъ о
борьбѣ съ худыми сторонами нашихъ ІІечориііыхъ, что онъ нс

собирался повернуть медали или показать нзнанку душп въ несоціальныхъ и мрачныхъ натурахъ: цѣнителю до этого нѣтъ дѣла,
ибо если зарожденіе идей смутно, за то сама идея сказывается
намъ съ полнѣйшей ясностью. Въ бреттёрѣ Лѵчковѣ до такой
степени раскрыта изнанка нашихъ доморощенныхъ ІІечориныхъ,
что самъ грустно-изяшный герой Лермонтова отчасти страдаетъ
вслѣдствіс такого раскрытія. Не смотря на всю силу свосй натуры, Авдѣй гадокъ передъ другими дѣйствующими лицами повѣ- ^
сти, самыми нехитрыми, самыми будничпыми лицами. II деревенская барышня Маша, и нс совсѣмъ привлекательный нѣмчикъ
Кистеръ милы по сравнснію съ этимъ грубымъ созданіемъ. Попробуемъ поставпть каждое изъ дѵрныхъ качествъ Лучкова подлѣ
лучшихъ сторонъ въ Герояхъ нашего времени — и мы увидимъ,
что Лучковы — тѣ же герои, только выпеденные на свѣжую водѵ, сведенные съ мелодраматическаго пьедестала. Озлобленный гсрои,
взятый такъ, какъ его понимали въ сороковыхъ годахъ, золъ
вслѣдствіе разныхъ тапнственныхъ причпнъ, вслѣдствіе педо-^
статка дѣятельности для своей персопы, — Авдѣй Лучковъ озлобленъ вслѣдствіе завнсти къ другимъ и сознанія своего ничтожества. Модный герой оскорбляетъ жепщинъ отъ пресыщенія н
разочарованія, — бреттёръ оскорблястъ ихъ вслѣдствіе своей
грубой натуры, недостойной любви отъ кого бы то ни было. Гсрой
Лермонтова и его наслѣдникп отнускаютъ мѣткія слова охлажденнаго свойства, — бреттёръ Тѵргенева тоже остріггъ и любитъ
Фразѵ, но въ словахъ его все тупо н нескладно, хотя и наполнено
охлажденіемъ. — Печоринъ и его собратія убѣждены въ своемъ
превосходствѣ надъ другими смертными, Авдѣй Лучковъ также
самолюбивъ, какъ н они, но его самолюбіе не сглажено ни воснитаніемъ, ііи блестящей обстановкою, а оттого оно высказывается
во всей своей дикостп. Убійца бѣднаго прапорщика Грушницкаго
рисуется передъ нами какъ какое-то неумолпмое созданіе, сотворенное для бѣды другимъ людямъ, величественное въ самомъ
злѣ, — этого не находимъ мы въ зломъ бреттёрѣ Тургенева, такомъ жс убійцѣ, какъ и ІІечоринъ. Сведнте вмѣстѣ обоихъ геро- '
евъ, откцньте ноэтическую грусть, когорой такъ много пошло на
создаиіе Героя нашсго времспи, поставьте Авдѣя Лучкова на нѣсколько ступенекъ выше, относителыю блсска и просвѣіценія,—
васъ поразптъ обиліе обіцихъ чертъ ужс въ томъ, какъ и въдругомъ характерѣ. Озлобленность, жосткость натуры, Ф р азср ство,
отсутствіе нѣжности н общителыюсти наиолняютъ собой дѵши
этихъ охлажденныхъ смертпыхъ, — оба онй сходпы съ грубымъ

толстякомъ въ толпѣ, который кричалъ II жаловалсп на тѣсноту,
самъ тѣсня іі толкая своихъ сосѣдей.
Всѣ нриключенія Авдѣя Лучкопа, самый выборъ идеалистаКнстера въ его соиерпнки — вполнѣ обозначаютъ ясный взглядъ
г. Тургенева на личность брегтера. Мы можсмъ ножалѣть только
объ одномъ: зачѣмъ означенная повѣсть ііанисаііа въ 1846, а не
иъ 1854 году. Въ 1854 году нашъ авторъ думалъ о своемъ Яковѣ
Иасынковѣ, объ оправданін свѣтлыхъ и симпатическихъ сторонъ
’ стараго пдеаліізма, — о мечтателяхъ чистыхъ дуиіою, надъ которыми когда-то немало глумилнсь ііанін умники. Тогда онъ не задумалъ бы изобразить въ корнетѣ Кистерѣ тѵиого иальчика, тогда
онъ взглянулъ бы на столкновеніс между двумя своими героями
глазомъ серьознаго мыслителя. Сверхъ того, новая критнка лучше
бы оцѣнила Бреттёра, чѣмъ это сдѣлала критика старая. А въ
#омъ отношсніи тііердое одобреніе цѣнителя было бы весьма
полезно.
И такъ, ію нашему мнѣнію, повѣсть «Бреттёръ« заслуживаетъ
•особливаго шіиманія между всѣми иронзведеніями Тургенева. Она
важна еще потому, что въ ней храннтся, такъ сказать, залогъ на
дальнѣйшее развнтіе, а залогъ этотъ (помимо достониствъ художественныхъ) есть сила въ анализѣ, не допускающая писателя отрѣшаться огъ самостоятелыюсти въ воззрѣніяхъ. Иногда н въ заблужденіяхъ человѣка сказываются наыъ лучшія способности его
духа, очснь часто колебанія даровитаго писателя кпдаютъ свѣтъ
на степень таланта, ему даннаго. Тоже н съ Тургеневымъ, какъ
мы иыѣли случай вндѣть при разборѣ «Колосова» и «Бреттёра». Въ
замыслѣ первой вещн онъ внолнѣ иоддался чуждымъ вліяніямъ,
но выкупнлъ свой грѣхъ нрелестью пзложенія; во второй онъ началъ съ рутины, а покончилъ дѣло, какъ разумный мыслитсль,
умѣющій быть независпмымъ. Въ другпхъ слабѣйшихъ вещахъ,
оиъ не давалъ воли своему поэтическому іірнзванію, безплодно
нодчинялъ себя духу современпаго анализа, но у него уже зарождался свой анализъ надъ анализомъ, свой собственный суд-ь надъ
совремсніюстью. Поэтпчсскій кругозоръ нашсго автора еще не
ногъ назва гься огромнымъ, но въ замѣнъ того онъ не былъ узокъ.
Онъ-го номѣшалъ Тургенсву всю его жизнь ходнть ио избитымъ
гропамъ и оттого его жорж-сандизмъ окончился съ«Колосовымъ»,
его псевдореальноеть умерла съ «Гіѣтушкоиымъ» и «Разговоромъ
наболыиой дорогѣ». Възамѣнъ того, разъ коснувшись круга ндей,
допускающнхъ просторъ таланта, идей сще не нспошленныхъ и
поддающихся самостоятелыюй разработкѣ, иашъ новѣствователь,

нс смотря ііи на какія колебанія, — пріучился не отходитьотъ нихъ
послѣ иервой попытки. Оиъ не закончнлъ «ЗаннсокъОхоітіика» двумя
ііли треля разсказами, но велъ нхъ долго, укрѣпляясь іп, силахъ,
освоиваясь со своей задачей по мѣрѣ ея развитія. Точно также
не покончнлъ онъ съ строгимъ анализомъ современнаго героя, до
такой степени ѵдачно выполпеннымъ въ «Броттёрѣ». Отт. страдальцсвъ озлобленныхъ персшелъ онъ къ страдальцамъ исланхолическимъ и иотрсбовалъ нхъ на сѵдъ, хотя іі несравнеиио снисходительнѣйшій, чѣмъ судъ, занимавшійся особой брсттёра Лучкова,
Года черезъ четыре послѣ иовѣсти «Бреттёръ», нашсму автору
нришла въ голову нлодотвориая мысль о «Лишне.мъ Человѣкѣ» —
та мысль, въ которой Таилось зерно мпогихъ будѵщихъ созданій,
«Рудина» междѵ прочнмъ.
5.
«Днсвинкъ Лишняго Чѳяовѣка» былъ напсчатанъ въ «Отечествснныхъ Заішскахъ», за 1850 годъ. ІІовѣсть имѣла видъ нещи
недодѣланной, написанной черезъ силѵ, — а что всего невыгоднѣе.
ес какъ бы насквозь проникалъ тотъ заупывно-тусклый тонъ разсказа, который ѵспѣлъ опротпвѣть русскому читателю чрезъ частое, многолѣтнее новтореніе. Публика встрѣтила «Днсвінікъ» донолыіо холодно: иные цѣнители, не взнрая на все свое сочѵвствіе
къ Тургеневѵ, замѣтилн во всеуслышаніе, что въ нашей новой
словесности н безъ «Лишняго Человѣка» слишкомъ много госпитальныхъ Фигѵръ, сѣтующихъ на свою судьбу, да умираюіцихъ
отъ чахотки по разиымъ унылымъ захолустьямъ. И замѣчанія
цѣнителей, и холодность публики имѣла свое основаіііе. Дѣйствителыіо, наша беллетристика за цѣлое десятилѣтіе ѵснѣла ѵже
прискучить своимъ направлеиіемъ — кислымъ, печальнымъ, тоскливымъ, однообразно нахмуренныыъ направленіемъ. Писатель,
г.онсчно, воленъ касаться всѣхъ возможныхт. сторонъ жіізни, никто нс долженъ препятствовать ему иъ разработкѣ самыхъ темныхъ нроявленій въ обществѣ; но пъ видахъ нскусства необходимо, чтобъ сказанная разработка производилась съ сіілою ііоэтичсскою, а не съ той безсилыюй лѣиостью, которая даетъ разскащику видъ человѣка говорящаго съ чнтателемъ нехотя, какъ бы
іізт. ыилости. Гоголь въ этомъ отношеніи (и мы о томъ говорили
ужс одинъ разъ въ нашсй статьѣ) пргдставлялъ всѣмъ новѣйіпимъ писателммъ примѣръ достойный вннманія. Нпчго не можетъ
быть грустнѣе похожденій ІІоприщина, Акакія Акакіевича, накоиецт. художнпка Пискарева въ «Невскомъ Проспѣктѣ». Болѣзнен-

ные н загнанные судьбой люди, сейчасъ названные, конечно, не
пробуднтъ вх читателѣ идилическаго илп панглосовскаго настроенія, но имѣютъ ли оіш въ себѣ хотя что-нпбудь кислое, — принадлси»іт> л і і исторіограФъ къ чисіу лацъ, говорящихъ нехотя?
Отразилпсь ли на маперѣ Гоголя, могучаго творца объектнвныхъ
образопъ, болѣзненныя особенностп гсроевъ пмъ избраппыхъ?
отрѣшился ли нашъ великіЯ художшшъ, хотя бы въ одной слабой
подробиости, отъ частицы эпергіи, его таланту свойственной?
Нѣтъ н тысячу разъ нѣтъ, скажемъ мы съ полнымъ убѣжденіемъ.
Гоголь ни разу не говоритъ читателю: «говоря о печалыіыхъ дѣлахъ, я примѵ печальную ыину; изображая бѣдныя лпчностп, я
потороплюсь самъ сдѣлать грнмасу покислѣе.» Тонъ его остается
однимъ н тѣмъ жс въ «Шинели» и въ «Старосвѣтскихъ помѣщикахъ»; рука, набросавшая «Портретъ», также твердо держитъ
свою кисть, рисуя лпцо «Сумасшедшаго». Оиъ всегда одинаковъ съ
читателемъ, ибо всегда стоитъ одннаквпо высоко надъ міромъ, нмъ
изображаемымъ. Онъ не допускаегъ сантиментализма нн въ свѣтлую, ни въ тсмную сторону. Его глубоко оскорбило бы извѣстіе о
томъ, что читатель, нробѣгая новѣсти Гоголя, сидитъ въ уныломъ
положеніи, съ опущенной головою, съ безплодно-плаксивыми колебаніямн въ сердцѣ. Въ Гоголѣ не найдемъ мы ничего тѵсклаго и
ѵнылаго: при самыхъ грустныхъ разсказахъ взглядъ его не менѣс
зорокъ, рѣчь не меньше энергична, какъ при разсказахт>, исполненныхъ смѣха или свѣтлой поэзіи. Всего этого не видали многіе
изъ хвалителей Гоголя, да н всѣ его лптератѵрные послѣдователи.
По милости этихъ особъ, нелишснныхъ дарованія, но черезчѵръ
субъектнвныхъ въ свопхъ твореніяхъ, наша новая литератѵра и
пріобрѣла тотъ госпитальный запахъ, отъ котораго не легко ей
было отбиться. Въ 1850 году занахъ, о которомъ говоримъ мы,
былъ открытъ и указанъ, его уже начшіали выкѵривать прочь,—
а какъ всегда водится въ подобныхъ случаяхъ, общее сознаніе о
присутствіи ііепріятнаго запаха дѣлало его ещс болѣе ощутительнымъ.
Въ такую-то невыгодную пору подосгіѣлъ «Дневнпкъ Лшнняго
Человѣка.» Тонъ разсказа, можетт. быть, доставившій бы ему снльный успѣхъ за пять лѣтъ назадъ, въ 1850 году показался крайне
устарѣлымъ, а потому вся повѣсть встрѣчена была совсѣмъ не
такъ, какъ на того заслуживала. Нынѣ она появляется сънзнова,
послѣ «Рудниа» и «Двухъ Пріятелсй,» разливаюіцііхъ особенный
свѣтъ на ея нѣкоторыя загадочныя стороны. Шесть лѣтъ, протекшія между двумя изданіяыи «Днсвника», прошли не безплодно,

какъ для литературы, такъ и для многихъ вопросовъ, нсраздѣльныхъ съ ходомъ словесности, — а потому мы н находимъ возможность отдать справедливость лучшей сторонѣ сказаннаго пройзведенія.
Въ «Дневникѣ Лишняго Человѣка», какъ н слѣдуетъ ожидать,
одинъ только гсрой: болыіой помѣщнкъ Чулкатуринъ, самъ себя
называющій лишнимъ человѣкомъ. Почему нменн© признаегъ онъ
себя суіцествомъ лишнимъ на свѣтѣ, — объ этомъ дневникъ сго
даетъ намъ нонятіе въ немногихъ, словахъ, обильныхъ горькой
ироніей.
« Я пмвпво человѣкъ лиш пій. Къ другимъ лодямъ это слопо непрнмѣннао. . .
Люди бываюіъ добрые, злы е, умиы е, глуп ы е , пріятвы е илв п епріятны е, но лишн і е . .. н ѣ т ъ !.. Безполезность не главпое ихъ качество, н вам ъ , когда вы говорите
0 и и хъ, слово «лишиій» не первое ириходитъ иа языкъ. А я . . . про непя начего
другого и сказать н е л ь з я ... лишній да и то.іько. Сверхъ-штатный человѣкъ
вотъ
и все. На мое появлепіе прпрода, очевидво, не разсчнтывала и вслѣдствіе того обошлась со м но й , какъ съ нежданяымъ и пезваішымъ гостемъ. Недаромъ про мепя
сказалъ одинъ ш у тн и к ъ , большой охотникъ до преферанса, — что моя матушка^
мною обрем изилась... В о все продолженге моей ж и зн и я постоянпо нахо-

дилъ свое мѣсто заняпшмъ, можетъ бытъ оттого, что искалъ это мѣсто
не тамъ гдѣ бы слѣдовало . . .

Въ этомъ литературномъ отрывкѣ (а продолженіе его вполнѣ
достойно начала) сказываются намъ и здравость авторскаго замысла, іі богагство ноэтическаго воззрѣнія въ повѣствователѣ.
Устуиая современной рутинѣ въ тонѣ разсказа, Тѵргеневъ отходитъ отъ нея во мпогихъ частностяхъ, особенно въ чрезвычайно
значителыюмъ выраженіп: «во все продоженіе моей жизни я ностоянно находилъ свос мѣсто занятымъ, можетъ бьггь оттого, что
искалъ это мѣсто не тамъ, гдѣ бы слѣдовало.» Свѣтлую эту мыс.іь
необходимо имѣть въ внду всякому цѣнителю, нытающемуся коментировать нослѣднія произвсденія нашсго автора, исходомъ которыхъ все-таки служитъ Чулкатѵринъ, ие взирая на его отчасти
госпитальныя качества. Человѣкъ, не находящій себѣ мѣста на
свѣтѣ, потому можетъ быть, что ищстъ себѣ мѣста нс тамъ, гдѣ
слѣдуетъ,— не есть ѵжс простой, захандрившійся герой, такъ
любимый нашими старыми нувелистами. Страданія его уже не
принадлежатъ къ вѣдѣнію одной медицнны или скорѣе
ея отдѣла
о душевныхъ болѣзняхъ. На горести его никто нс имѣетъ права
глядѣть съ унылыыъ выраженіемъ безплоднаго сожалѣнія, ибо онѣ
кроются не въ одномъ разстройствѣ организма Ф и зи ческаго, не въ
одномъ раздраженіи тлѣнныхъ мыслей, не въ одной вялости нравственной. Лицо лишняго человѣка можетъ назваться лицомъ до-

вольно рѣдкимъ въ современномъ обществѣ, но пикакъ но исключительныыъ. Въ созданіи его поэтъ не увлекся ни причудливостью,
ни подражатольностью; трудъ разскаіцика здѣсь не можетъ назваться пѣсней съ чужого голоса илп дидактическимъ памФлетомъ.
Больной и унылый Чулкатуринг есть типъ своего рода, типъ, принадлежащій кружку небольшому, но замѣчательному. Онъ истинно
лишніі) человѣкъ, одпнъ изъ тѣхъ лишнихъ людей, безъ которыхъ
не существуетъ нп одного молодого общестпа.
Чтобы достаточно оцѣннть законності. «Лишняго Человѣка»
въ литературѣ, нсобходимо будетп. вдаться въ пѣкоторыя общіи
соображенія какъ о саломъ субъектѣ, такъ п о недугѣ, которому
онъ нодверженъ. Всякос общество, въ особенностп юное и быстро
просвѣщающесся, можеть указать на нѣкоторое чис.ю лпцъ, по
своему нравственпому развнтію достойныхі» зваться передовыми
людьми пзвѣстнаго народа. ІІо уму своемѵ, ио воснптанію, по нзбытку благородныхъ чѵвсгвъ, наконецъ, по счастливо-сложнвшимся событіямъ первой юіюсти, такіе люди не только зовутся
■цвѣтомъ всего общества, но совокупностію своей дѣятельности
приносятъ ему богатые нлоды въ будущемъ. Изъ такихъ людей
выходятъ мыслители и администраторы, поэты и герои, артисты п
джентльмены (прпнимая это слово въ его истинмомъ значеніи).
Но, къ сожалѣиію, изъ того жс класса людей зараждаются или
страдальцы своего генія (впрочемъ, іюдобные люди рѣдко остаются
непризнанными), или, что бываетъ гораздо чаще, лица, гибнущія
отъ неспособности употребить своп силы для блага себѣ и свопмъ
собратіям ь. Нрпчина бѣдствія тутъ весьма понятна. Человѣческое
общество не есть торговое дено, гдѣ всякій товаръ, прнгодный и
раскупаемый тотчасъ же, находитъ себя мѣсто по пзъявленін на
него нотребности; а одаренные люди не нмѣютъ сходства съ сырыми произведеніяыи, отсылаемыми для сбыта туда, гдѣ оказывается на него наиболыпій спросъ. Съ другой стороны и одаренные люди по временамъ безсознательно уклоняются отъ своего
долга, состоящаго въ томъ, чтобъ добросовѣстно нскать въ обіцествѣ иочвы, необходимой для ихъ дѣяте.іьностп., Отъ разлада между двумя силамп, необходимыми одна для другой, безпрерывно
происходягъ нечалыіыя явленія н въ самомъ обществѣ, и еще
болѣе, въ существованіи людей, щедро одаренныхъ прпродою.
Тутъ надо искать основаніе героевъ, на нервый взглядъ кажущпхся озлоблеішыми, мрачными, унылыми, неирактпческнмн, вялы*и, — наконецъ лиш ними. Закоігь нрироды тутъ часто приходитъ
на помоіць подобнымъ натурамъ, помогая имъ сживаться со всѣми

несовершенствами свѣта. Но пе всѣ натуры, подготовленныя къ
нолезной общественной дѣятельности, бываютъ способны на тяжелую и сугубую борьбу, за которой часто слѣдѵетъ слава съ прпмиреніемъ. Не всѣ развнтые дѣятслн практичны по своей патурѣ,
ис всѣ онн одарены правствепною снлою, способностью къ труду
и терпѣніемь. Многіс ѵклоняются отъ дѣла прн самомъ его началѣ. Многіе, начавши трудъ важно и благородио, сами ііроизводятъ ссбя въ лишніо люди н, въ добавокъ, еіце грустно тѣшатся
своимъ безснліемъ.
Лишніе люди бывалп всегда н во всѣхъ обществахъ, только
видоизмѣнепія пхъ различны въ каждоыъ ноколѣнін. Во всѣхъ
просвѣщепныхъ классахъ каждаго народа они чахнутъ іі живѵтъ,
но т ііп ы ихъ бываютъ несходпы мсжду собою. Г. Тургеневъ видалъ на своемъ вѣку не мало лишиихъ людей и іімѣлъ случай
изучить нхъ добросовѣстно. На сго глазахъ выступилъ въ міръ
науки.литературы и гражданской дѣятелыюсти цѣлый кругъ юиошей, щедро одаренныхъ природою, нсполненныхъ вѣры во все
прекрасное. Многіе изъ этихъ сверстниковъ его ученнческихъ годовъ съ разу понялп свое призваніе и отыскали для себя утѣшительную дѣятельность. ГІной изъ ннхъ отдалъ всю свою душу наукѣ, другой сталъ служить отечеству болѣе ирактической службою, третій прославилъ свое имя въ мірѣ поэзіи. Дрѵгпмъ яштейскій успѣхъ дался труднѣе. Жнтейская дѣятельность не нринесла
съ собой лавровь и розъ; но они, послѣ нѣсколькихъ колебаній,
твердо пошли по своей скромной н, можетъ быть, самой счастливой дорогѣ. Третьи не пашли себѣ мѣста для дѣятельности, можетъ быть, потому, что, какъ чахоточный Чулкатуринъ, искали
это мѣсто пе тамъ, гдѣ его искать слѣдовало. Общество ихъ не
поняло и они не захотѣли уразумѣть общества, а иотому ихъ
вѣкъ стоитъ назваться вѣкомъ истинно-лишнихъ людей, достойныхъ одного сожалѣнія.
Остается намъ сказать нѣсколько словъ еще объ одномъ, нѣсколько низшемъ разрядѣ людей лишннхъ. Этотъ разрядъ — доволыю многочисленный н самый несчастный въ мірѣ. состоитъ изъ
лицъ далеко не передовыхъ по дарованію, но по положенію своему
стоявшихъ нѣкоторое время въ кругѣ наиболѣе развитыхъ лпчностей своего времени. Вовлеченные въ міръ людей сильныхъ по
уму и просвѣщенію, подготовленныхъ къ жизненной борьбѣ, рни
сами ни къ чему не готовы н ни въ чемъ не имѣютъ сплы. Отъ
сознанія своей слабости въ нихъ развивастся съ особенной силою
та стыдліівость. мнительность, раздражительность, которыя дѣлаютъ

этотъ разрядъ лиганихъ людей сщс болѣс нсгоднымъ къ практической дѣятельности. Такимъ несчастлнпцамъ не бывастъ нріюта
гдѣ — ни въ водоворотѣ житейскихъ здоровыхъ интересовъ,
іііі на прохладныхъ метафизическихъ вершшіахъ, часто посѣщасмыхъ болѣс одарерными, хогя н лишними ихъ сверстниками. ІІхъ
страданія никого помти нс трогаютъ, ихъ голосъ не слушается нп
кѣмъ, ихъ болѣзненнос самолюбіе вѣчно пугается п мучнтся отъ
самой простой причинм. Въ толпѣ безполезнѣйшихъ членовъ общсства, въ заднихъ рядахъ науки п литературы, на заднихъ дворахъ пашей зкурналистики, имѣлось всегда нѣсколько жалкихъ
людей такого разбора, очень часто добрыхъ но натѵрѣ, но остаюіцихся безъ дѣ.іа, нли вдающихся въ постыдныя іфайностн отъ
созпаніп своего ничтожества. Къ такомѵ плачевному разбору людей
надобно быть жалостливымъ н сострадателыіымъ, хотя бы они,
повидимому, СТОИ.ЛИ иротивнаго, хотя бы они, въ безнадежномъ
своемъ ослѣпленіи, изрыгали хулу на все то, что мы считаемъ
прекраснымъ въ мірѣ искѵсства. Если бы люди, издѣвающіеся
надъ жалкими литературными крикунами, надъ бсздарнымп зоилами
пичтожнаго разрада, знали достаточно, сколько горя и страданія
скрыто В7і этихъ, повидимому, смѣшныхъ лишнихъ чудакахъ, ихъ
бы отзывы и шутки прекратились въ минуту. Нопора перейтп къ
«Дневннку Линшяго Человѣка».
Чулкатуринъ г. Тургенева есть нѣчто среднее между высшимъ
и низишмъ разрядомъ лишнихъ людей: онъ недоста гочно даровитъ
для гого, чтобъ имѣть ііраво на широкую дѣятельность въ свѣтѣ,
но не столько бездаренъ, чтобъ быть ниже какой бы то нн было
дѣятельности. Оиъ уменъ, но ѵ.ѵъ его сходенъ с і. умомъ дитяти,
озадаченнымъ массою толы;о-что пріобрѣтепныхъ свѣдѣній, ноставленномъ въ невозможность сдѣлать изъ нихъ какое-.іибо примѣненіе. Онъ образованъ на столько, чтобъ отдѣлиться отъ массы
невѣждъ и пошляковъ обыденнаго міра, но пе на столько, чтобъ
полѵчить полное сознапіе своего до.іга къ обществу и людямъ.
Онъ мнителенъ, ребячески самолюбивъ и даже жолченъ; но жолчь
Чулкатурина, какъ эго вссгда бываетъ у нодобныхъ людей, обращается па него самого, не на что-либо другое. Чулкатуринъ до
такой степени проникнутъ сознаніемъ своей неспособности тягагься съ жизнью, что даже не можегъ ѣдко говорить о жизни:
о і і ъ ѣдокъ лишь говоря о себѣ самомъ, на ссоя самого изливаетъ
онъ горькій юморъ, накоішвшійся въ его душѣ, за долгое время
испытаній. Сознаніе собствеішой неснособности, о которой говоримъ мы, въ «Лишнемъ Человѣкѣ» есть черта типическагі? дающая

жизнь іі красу всему представлепію. Кто изъ насъ не встрѣчалъ
въ жизни цѣлаго разряда иссомнѣшіо хорошихъ людей, опустивиш хъ руки, ръежившихся нравствеішо и новторяющнхъ при всякомъ столкновеиііт съ міромъ дѣйствителы ю сти: «Я здѣсь ничего
не могу сдѣлать, я человѣкъ ммсли, — я существо неспособное».
Нечего и говорпть о то м ъ, что въ большей часги особъ, та к ъ говорящнхъ, нѣтъ никакой неспособности или несостоятелыюетп,
что они сами напустили на себя это несчастное сознаніе, н вяло
сложили руки тамъ, гдѣ всякій трудится, исполняя свой долгъ по
мѣрѣ средствъ, ему даиныхъ.
Готовность поминугно нрнзнавать себя неспособными, печальное уклоненіо огъ всякой житейской дѣятелыюсти — есть серьозная болѣзнь многихъ просвѣщенпыхъ людей нашего врезіенп.
Мечтая о иодвнгахъ, для пнхъ недоступныхъ, такіе люди упускаютъ изъ внда настоятелыімй долгъ жизни, сказывающейся имъ
поминутно; напрягая свое зрѣніе не в ъ т у сторону, куда слѣдуетъ,
они не впдятъ предмсговТ), стоящ ихъ перед'і. н хъ носомъ. Замкнѵвшнсь въ свосмъ уныломъ реФлектерствѣ, онн обманываюп. п
себя и обіцество, имѣющее право требовать отъ нихъ трѵда на
нользѵ общую. Подумаемъ о томъ, сколько зла происходнтъ въ
свѣтѣ отъ преувелнчсннаго мнѣнія многнхъ ѵмпыхъ людей по поводу своей неспособностн. Сколыю у насъ благодушнѣйшихъ
идеалистовъ, не желающпхъ заішматься своимъ нмуществомъ, норучающихъ его управленію наемщпка, избѣгающихъ всйкой ыысли
о порядкѣ въ имѣнін — н все это на основапіи своей мнимой несіюсобностн къ практичсскомѵ дѣлѵ! Мало лн у насъ чиновниковъ,
истишю желающих'і> добра, ноставленныхъ въ возможность бороться съ злоупотребленіямн, — а вмѣсто добра и борьбы со зломъ
новторяющихъ съвялосты о: «я человѣкъ слабый, у ыеня нѣтъ силъ
на такое дѣло!» II въ мірѣ н аукн, и въ простой свѣтской жизни
сколько найдемъ ыы такихъ же вялы хъ героевъ, съ ихъ странными понятіями о самихъ себѣ, съ недовѣріемъ кь силѣ человѣческой воли, съ безплодными началамн Фатализма въубѣж деніяхъ!
Такъ , полезное иредпріятіе, задуманное превосходно, глохнетъотъ
недостатка энергін въ основателяхъ, — въ другомъ мѣстѣ людн
становятся похожи на гнилое дерево, къ которому страшно прислоннться, потому что оно сейчасъ затрещигъ п свалится. Вялые
и нравственно-неряшливые люди зарождаютъ вокругъ себя атмоСФеру нравственнаго неряшества, съ когорою зиакомъ всякій, кто
сколько-нибудь жилъ въ современномъ обществѣ. Не отъ лжи, не
отъ злонамѣренности людей совершается великое количество неТ . V II.

22

правды въ обіцествѣ: она происходитъ по болыпей части отъ нашей вялости, отъ непонпманія человѣческаго достоинства, отъ неумѣнія просвѣщенныхъ людей стоять на своихъ ногахъ. Когда-то
мы были уж ъ очень горды и упивались «Корсаромъ» Байрона; теперь мы умалились духомъ до того, что намъ стало ни во ч*го
считать себя лишнпми персонами съ обществѣ. Мы разкисаемъ,
поддаемся моральному неряшеству, боимся смѣло глядѣть въ глаза
другимъ людямъ, реФлектерствуемъ и хандрпмъ, — а во всемъ
этомъ, конечно, часть вины выиадаетъ на долю людей лтинихъ,
или зовущихъ себя лишними.
Вотъ на какую точку зрѣнія цѣнитель долженъ стать для того,
чтобъ съ полнымъ созоаніемъ судить о типическихъ сторонахъ
лишняго человѣка такъ , какъ онѣ выражепы въ повѣсти г. Тургенева. Чулкатурииъ, коиечно, заслуживаетъ нѣкотораго презрѣнія за свою нравственную вялость; но какъ человѣкъ, взятый
изъ дѣйствительности, олицетворяющей собою извѣстныя стороны
своего поколѣнія, онъ имѣетъ право на все наше вниманіе. Еслибъ
опъ и не былъ тѣмъ кроткимъ, убитымъ судьбою, поэтическиразвитымъ существомъ, какое является намъ въ «Диевникѣ», мы и
тогда ирпзнали бъ въ иемъ своего рода симпатичность. Нельзя не
пожалѣть о томъ, что Тургеневъ представилъ намъ Чулкатурина
чахоточнымъ, умирающимъ, прощающимся съ жизнью. Вслѣдствіе этой прихоти, имѣющей въ себѣ нѣчто рутинное, сочувствіе
цѣнителя, отвращаясь отъ страданій Чулкатѵрина, какъ человѣка
лишняго тянется кътом у же герою, какъ къ бѣдному и одинокому
паціенту, осѵжденному на скорую кончину. Для того, чтобъ наблюдать за тонкими сторонами души человѣческой, надо видѣть ее въ
нормальномъ положеніи, — не въ періодъ безнадежностп или неизцѣлимаго отчаянія. Не грустный мотивъ повѣсти намъ непріятенъ, непріятно намъ то, что грѵсть, ее наполняющая, частію
происходитъ отъ прнчинъ внѣшнихъ и нарочно придуманныхъ
сочинителемъ. Какъ дневнпкъ безнадежно-больного, Записка Чулкатурипа совершенство въ своемъ родѣ — пѣкоторыя его страницы словно наппсаны послѣ тяжкаго пароксизма лихорадки; другія же напоминаютъ намъ, если позволено такъ выразиться, свѣтлъгя, минуты болтни, съ оттѣнками успокоенія нѣж ной мечтательности, трогательныхъ душевныхъ порывовъ. И все-таки, за
интересомъ патологическимъ отчасти меркнетъ психологическая
сторона разсказа, а самъ лишній человѣкъ дѣйствуетъ передъ
читателемт. лишь въ одномъ эпизодѣ своей жизни, эпизодѣ любовномъ, какъ про то можно догадаться.

Вообще нашъ авторъ (какъ мы уже видѣли при разборѣ «Колосова») слишкомъ часто вредитъ замыслу важныхъ повѣстей чрезъ
свое пристрастіе къ любовнымъ приключеніямъ. Конечно, онъ
весьма силенъ въ разсказахъ, оспованпыхъ на любви; конечно,
* сама тема, по своей неистощимости, представляетъ много простора
его дарованію, но бываютъ обстоятельства, при которыхъ повѣствователю не безполезно сдержпвать себя по сказанной части.
Еслибъ «Дііевннкъ Лишняго Человѣка» составлялъ цѣлую книгу,
исторія Чулкатурина и Лизы Ожогішой шісколько бы не вредила
идеѣ всей вещи; но теперь, пр іі неболыпомъ объемѣ повѣсти, она поглощаетъ собою цѣлый «Дпсвнппъ» п всего героя. Только черезъ
этотъ эпизодъ, и то мимоходомъ, — признаемъ мы въ бѣдномъ
Чулкатурннѣ человѣка, псіюлиеннаго благородныхъ стремленій,
кроткое существо, жаждѵщее любви, способнагочі на счастье, н на
трудъ и на прнмиреніе съ жизныо. Мы впдпмъ въ немъ и умъ, и нравственное развитіе, н образованіс несрависнно высшсе той бѣдной
СФеры, куда судьба его бросила. Всп исторіп Лизы н Чулкатурина
дѣлаетъ величайшѵю честь апторѵ, — но значіггелыю лп она подвигаетъ насъ въ познаніи лншнихъ людей? обішмаетъ ли она собою жпзнь и духовный міръ героя, долженствующаго оказаться
лицомъ тнпическимъ? Какъ іш вялъ и какъ нп хрунокъ Чулкатуринъ, всякій юноша скажетъ вамъ, что не можегъ же человѣкъ
взрослый вкопецъ погибнуть отъ одной неудачной любвн къ кому
бы то ни было. Каждый строгій изслѣдователь современныхъ недуговъ ножелаетъ увидать лпшняго человѣка въ столкновеніи съ
другими важными сторонами жизни; а столкновенія эти, составляюіція суіцность всего замысла повѣсти, совершенно упущены
іізъ вида ея авторомъ. Ж изнь наша состоитъ не изъ одной любви
и не изъ однихъ умозрѣній надъ сво'ей нерсоною: есть въ ней
практическія сторопы, съ которыми ни одинъ смертный не избѣгнетъ коллизіи; а между тѣм ъ, Чѵлкатуринъ, лишній человѣкъ
современнаго общества, жнветъ какъ бы внѣ свѣта и всѣхъ его
ннтересовъ. Мы даже не знаемт., какъ онъ воспитывался, чѣмъ
добывалъ онъ себѣ кусокъ хлѣба, почему именно онъ даетъ замѣтить, что искалъ себѣ мѣста, можетъ быть, не тамъ, гдѣ бы
слѣдовало. Есть еіце одна совершенно неразъясненная черта въ
лишнсмъ человѣкѣ: разсказывая о своей нссчастиой страсти, онъ
набрасываетъ страницы восхитительной прелестп...
Страницы эти, исполненныя высокой поэзін, не есть авторская
нрихоть, не представляютъ разлада съ общимъ нзложеніемъ дневника. Г. Тургеневъ не заставип. ничтожнаго человѣка ,-оворить
22*

такъ очаровательно: ни П ѣтуш ковъ, ни А.стаховъ въ «Запискахъ*
у него не произнесутъ такой крылатой лирической рѣчи. Стало
быть, мы получаемъ право прнзнать въ«Лншнемъ Человѣкѣ» духі.
поэтически развитый, очи не чуждыя высокаго просвѣтлѣнія.
Этому грустномѵ дитяти вѣка нашего судьба послала на помощь •
крылатаго генія поэзін, — еслп не той ноэзіи, которая идетъ въ
печать и даетъ славу смертнымъ, — то по крайней мѣрѣ той, что
озаряетъ н осмысливаетъ всю жизнь напіу. Любимая дѣвочка въ
рощѣ, при солнечномъ запатѣ, еще не вырветъ могучаго поэтическаго звука изъ души, неодарснпой способпостью на подобные
звуки. Герой г. Тургенева, какъ мы имѣемъ право его понимать,
былъ вооружеиъ однимъ лишнимъ доспѣхомъ для борьбы ж изненной; по какой же причинѣ мы, едва познакомившись съ пимъ,
в ид іім ъ его бсзоружиымъ, слабымъ, истекающимъ кровью? Мы
желаемъ знать, въ подробности знать о томъ, далеко ли провожалъ его на пѵти жизни крылатый геній, ему посланный, сколько
разъ освѣщалъ онъ тернистую дорогу несчастнаго смертнаго,
вслѣдствіе какихъ причинъ отлетѣлъ онъ отъ него, іюслѣ долгой
борьбы, въ существованіи которой сомнѣваться невозможно? На
вогіросы эти «Дневннкъ Лиішіяго Человѣка» даетъ мало отвѣтовъ.
Читателю гіредоставляется право дѵмать, что вся исторія лншняго
человѣка замкнута въ картинахъ сго бѣдной любви, — но мы не
можемъ такъ дѵмать, не смотря на все нашс довѣріе къ разскащику.
Мы обсудили, на сколько могли, главныя достоішства н главные недостатки одпой изъ повѣстей Тургенева, напболѣс важныхъ
въ цѣпи его произведеній. Затѣмъ, общій выводъ скажется самъ
собою «Дневннкъ Липиіяго Человѣка», не взирая на многія несовершенства исполненія, стоитъ назваться явленіемъ отраднымъ и
много обѣщающимъ. По ндеѣ своей, онъ касается тонкихъ, и въ
высшей степепи замѣчательныхъ явленій въ современномъ общесхвѣ , — исполненіе его, хотя и нмѣющее вссьма замѣтный разладъ
съ сказанной идеею, стоитъ великой похвалы въ художественномъ
отношенін. Форма дневішіга, допускающая нѣкоторыя уклоненія
отъ объективиости въ представленіяхъ, какъ нельзя лучше подходитъ къ дарованію автора, за него взявшагося. Ііе во многихъ повѣстяхъ Тургенева встрѣчаются нроблески поэзіи столько же
сіыьные, какъ въ «Дневникѣ Лишняго Человѣка.»
I I , наконецъ, что ыожетъ быть важнѣе всего въ иовѣсти:
мысль ея показываетъ намъ г. Тургенева иоэтомъ болѣе н болѣе
крѣпнуіцимъ въ своемъ миросозерцаиііѵ достаточно нодготовлен-

нымъ къ тому, чтобы въ послѣдующихъ своихъ произведеніяхъ
снова коснуться важной темы то.іько что затронутой въ «Дневникѣ Лишняго Человѣка.»
6.

Томасъ Карлейль, въ одной изъ своихъ знаменитыхъ статей
о германской лнтературѣ, высказываетъ замѣчаніе, отчасти тѵман
ное, но нсполненное нравды въ его нравственномъ примѣненіи.
«Когда спящій чсловѣкъ (таковы слова Карлейля), во время сонныхъ грезъ, говоритъ себѣ: «кажется, я сплю и вижу сны», значитъ минута сго нробужденія, не заставнтт. ждать ссоя долго».
Когда нсрвоклассные писатели даннаго періода словесности
начннаютъ анализировать то направленіе, которому саыи прежде
служили съ юношсскою рсвносты о,— значитъ, отъ нихъ не далеко пора новыхъ воззрѣній на жизнь и искусство.
Такъ было всюду, такъ было и у насъ. Время иаденія «гранцузскаго вкуса совнадаетъ въ Россіи со временемъ первыхъ попытокъ нападенія на пссвдоклассическія воззрѣнія драматурговъ.
Первые признаки здраваго реализма въ искусствѣ быстро повлекли за собой паденіе романтизма съ идеалыюстью; едва литературный реализмъ нробѵдилъ, по своимъ несообразностялъ, нѣкоторое охужденіе въ дѣятеляхъ молодого поколѣнія,
злоугютребленія реалнзыа стали невозможны въ нашей словесности.
Тоже въ ыелочахъ и частностяхъ. Еще Фразеологія Марлинскаго новергала въ восторгъ массы читателей, а уж ь ея Фальшивыя стороны были указаны, ириняты къ свѣдѣнію и устранены
новѣйшими писателямн. Еще сумрачные герои Байрона волновали
умы пѵблики, а въ литературѣ нашей иеревелись корсары и МанФреды.' Еще унылое наиравленіе нашей словесности послѣ Гоголя
восхвалялось журнальными цѣнителями, — а уже иервые изъ нашихъ повѣствователей всюду искали новой колеи для своихъ талантовъ, со страстью предприниыали охоту за новымъ словомъ въ
искусствѣ.
Г. Тѵргеневъ, какъ мы видѣли при разборѣ «Лишняго Человѣка », не отсталъ отъ общаго движенія, хотя, ио иричинѣ ьолебаній, неразлучныхъ съ его иервой дѣятелыюстью, и оказался гораздо смѣлѣйшимъ на заыыселъ, чѣмъ на вынолненіе своихъ замысловъ. Въ изложеніи «Днсвника» онъ іюложительно вдается въ
унылую рутину, но которой въ то время писались всѣ повѣсти;
онъ составляетъ дѣйствующія лнца по мизантроішческо-юмористическому реценту своихъ годовъ; онъ даже ио временамъ смотритъ

на своего героя какъ на нормалыюе, совсршенно необходимое и
законное произведеніе современнаго общества, какъ на лицо, не
нодлежащее осужденію, хотя бы очень снисходительному. «Завернись въ т о г у ,— ложись на бокъ и ѵмирай», вотъ заключеніе, которое можно вынести изъ всего произведенія. «Всѣ лы, больныя
дѣти больного X IX вѣка , всѣ мы Чулкатурииы, всѣ мы лишніе
люди, — всѣ м і.і не паходимъ себѣ мѣста н вянемъ въ неотразимомъ бездѣйствіи». В сѣ мы не находнмъ себѣ мѣста, — такъ , но
авторъ прибавляетъ еще: не находимъ его потому, что ищемъ
этого мѣста, можетъ быть, не тамъ, гдѣ слѣдуетъ. Въ заключеніи
этомъ лежитъ спла замысла, начало плодотворнаго анализа, начало
твердаго суда падъ лишними существами. Часъ пробужденія, о
которомъ говоритъ Карлейль, былъ уже весьма близокъ для повѣствователя.
Самый порядокъ трудовъ велъ г. 'Гургенсва къ освѣженію
всего своего литературнаго нагіравленія присутствіемъ новыхъ
взглядовъ. «Записки Охотшіка» копчилнсь н замкнули въ себѣ
все то, что могло быть въ нихъ высказано; публика, нристрастившись къ дарованію нхъ авгора, дѣлалась всс требователыіѣе и
ждала отъ него чего-то виолнѣ достойнаго предшествовавшей
дѣятельности. Повѣсть «Три Встрѣчи» уже разъ обманула ся ожиданія; даже разсказъ «Муму», не взирая на мастерство, въ немъ
высказанное, не ѵдовлетворплъ внимательныхъ цѣиителей. Когда
повѣствователь или поэтъ ноставіілъ себя въ подобное отношеніе
къ своимъ почитателямъ, ему бываетъ необходимо идтп впередъ
во что бы пи стало. Тѵтъ ему не пособятъ ни задержки шага, ни
осмотрительная медленность, ни мелкія произведенія, нревосходно
отдѣланныя. Голосъ болышшства читателей становнтся слышнѣе
и слышнѣе; онъ громко говоритъ любимому автору — иди, иди,
какъ говорилъ какой-то насильственный голосъ Вѣчному Жиду,
въ нелѣпомъ романѣ, столько разъ переведенномъ на русскій языкъ
во времена пашей молодости. Р ѣдкій нзъ извѣстныхъ литераторовъ безвредно выноситъ такую эпоху кризиса; рѣдкій переживаетъ ее съ полнымт. успѣхомъ. Мы не можемъ сказать, чтобы
г. Тургепевъ представился въ этомъ отношеніи какимъ-то исключеніемъ изъ обіцаго правила, но грѣш но бѵдетъ не иризнать того,
что, при началѣ новой дѣятельностн, онъ не остался иозади общаго литературнаго двнженія, не обманулъ своихъ поклонниковъ,
не уклонился отъ закоиныхъ требованій читателя.
Съ повѣсти «Два Пріятеля» (1853 года) открыта была нашимъ
авторомъ цѣлая серія нронзведеній, которую мы можемъ назвать

плодомъ его зрѣлаго возраста. Періодъ дидактической сантиментальности окончился для Тургенева. Онъ отбросилъ отъ себя цѣпи
поэтической инерціи, такъ спутывавшія талантъ главныхъ сверстниковъ его молодости, и въ-особенности вредившія его собственному призванію. Прощаясь съ прохладными гуманпческими
вершпнами, гд ѣ пришлось ему растратить часть молодыхъ своихъ
силъ, онъ обратился къ жизни съ той непосредственностью, какая
только была для него возможна. ІІотому воззрѣніе его прояснилось и запутанныя умствованія персстали соваться между самимъ
поэтомъ н его героями. Въ«Д вухъ ІІріятеляхъ»'мы уже невидимъ
ни байронизма, ни жоржъ сандизма, ни гоголевскаго элемента, понятаго съ мизантропической точки зрѣнія. Герой повѣсти уже не
юноша, чѵждый спасительныхъ оковъ долга, не озлобленный мечтатель, считающій міръ за нѣчто себя недостойное, не убитый
судьбою Чулкатуринъ, которому остается завернуться въ свой
илащъ и умереть не безъ ироническаго прощанія со свѣтомъ.
Герой «Двухъ Пріятелей» есть человѣкъ дѣйствительно лишній,
но не оправданный сочинителемъ. Вязовнинъ г. 'Гургенева оказывается лишнимъ по своей собственной совращенности, ио своему
собственному неповиновенію священнымъ законамъ общества, обрекающимъ каждаго смертнаго трудиться въ потѣ лица, имѣть
какое-либо серьозное дѣло въ жизни. Въ Вязовнинѣ, какъ и въ
Чулкатуринѣ, мѣтко указана болѣзнь угасшаго поколѣнія людей,
ны нѣ уж е нзлѣчившихся илн сходящихъ со сцены за неспособностью. Но въ «Дневникѣ Лишняго Человѣка» недугъ изображенъ
еще законнымъ и неотразимымъ, тогда какъ въ «Двѵхъ Пріятеляхъ » предана на общій судъ анатія человѣка, неумѣющаго бороться съ означеннымъ недугомъ.
Мы уже замѣтили въ одной изъ статей наш ихъ, что не одинъ
изъ героевъ Тургенева кажегся намъ безцвѣтнымъ по неопредѣленности своего общественнаго положенія. В ъ строгомъ смыслѣ
слова, едва ли не одии герон «Записокъ Охотника» изъяты отъ
такого нареканія, ибо они, гакъ сказать, прикрѣплены къ извѣстному уголку Россіи, сжились съ нимъ, представляютъ собой его
интересы, его занягія, его свѣтлыя и темныя стороны. Передъ
этими помѣщиками и мужичками, которые ходятъ на охоту, спятъ
у костровъ, пьютъ водку, копятъ или проматываютъ деньги, пашутъ ноля, ѣздятъ въ гости и разсказываютъ другъ-другу дѣла
своей жизни, и Колосовъ, и Лѵчковъ, и Чулкатуринъ, и герой
«Трехъ Встрѣчь» кажутся иноземными гостями, не имѣющими никакого мѣста въ раздольѣ русской жизнн. В сѣ они имѣютъ около

себя атмос<і>еру нѣкоторой пеобіііежителі.ности пии китайскую
стѣнку хитраго издѣлія, отдѣляющую и хъ отъ нрактической сторопы ихъ родного свѣта. ЧеловЬкъ сътакою же стѣнкою вокругъ
себя дѣйствуетъ іі въ «Двухъ Пріятеляхъ», но Вязовнннъ, про
котораго теперь идетъ наша рѣчь, имѣетъ одно прсилуіцсство
передъ своими старшнмн товарищамп: онъ страдаетъ отъ своей
общественной неопредѣленности, по м ѣрѣ спопхъ с.іабыхъ силъ
вступаетъ съ нею въ борьбу, выдержпваетъ се хѵдо и за то переноситъ наказапіе, закопность котораго созпаетъ со вссю полнотою. Опъ уже представляется намт. не какъ нсобходгііиое произвсденіе современпости, не какъ полезное звѣпо въ разумномъ обществѣ, 4іо какъ созданіе нездоровое по своей винѣ и ііризнавасмое
нездоровымъ. Вязовнпна не выдаетъ намъ г. Тургеневъ за лпцо,
достойное любви или удивленія — авторъ только даетъ намъ замѣтпть, что между наміг нмѣется много Вязовнимыхъ; что даже
всякій изъ насъ носнтъ въ себѣ нѣкоторыя начала характера, имъ
обрисованнаго. Поставивши дѣло такимъ образомъ, онъ дѣ.іается
совершенно прапымъ, и съ помощыо разсчета, дѣлающаго чссть
его повѣствователыюй ловкостн, извлекаетъ выгоду нзъ нѣкоторой безцвѣтіюстп, даже безхарактерностгі своего главнаго героя.
Содержаніе повѣсти чрезвычайно просто, а междѵ тѣмъ умно
и глубоко. Борпсъ Андрепчъ Вязовшшъ, молодой помѣщпкъ, лѣтъ
двадцатн шестп, поразстропвъ свон домашнія обстоятельства службою въ Петербѵргѣ, пріѣзжаетъ въ свое нмѣніе — не въ впдѣ
господипа и хозяипа, даже не въ вндѣ утомленнаго смертнаго,
которому такъ сладка мысль объ огдыхѣ, — но скорѣе въ образѣ
нѣкоего иностраннаго госгя, изъ числа гостей, о которыхъ мы
сейчасъ лпшь говорили. Хозяйствомъ заннмается онъ вяло, съ сосѣдями не знакомится по лѣностн, а между тѣмъ скучаетъ одиночествомъ до того, что при первой встрѣчѣ съ сосѣдомъ своимъ,
отставнымъ поручнкомт. Крупицынымъ, дѣлается почтгг неразлѵчнымъ другомт. этого плохо-образованиаго, лѣннваго п до крайностп нспзящнаго человѣка. Черта подмѣчена вѣрно, н, прн достаточной разработкѣ, могла бы лривестн авгора къ полезпыыъ выводамъ о значеніи человѣка въ глуш и, о силѣ необходимости,
такъ мирящей насч. съ людьмн, ставяшеіі насъ въ такое разумное
къ нимъ отношеніе. Какъ бы то ші было, прямодуіиныН Крѵпицынъ, не читающій книгъ и даже посящій бархатные галстухи,
дѣлается необходимостью для Вязовппна, становигся его нравственнымъ опекуномъ. Съ зоркостью русскаго человѣка онъ сознаетъ прнчнну унынія въ своемъ сосѣдѣ, пытастся какъ-нибудь

нрикрѣпить Вязовнина къ (Фсрѣ, вт. которой ему надо сжиться
во что бы ни стало, н подаетъ ему совѣтъ, старый, но вѣчноразумный, какъ вселенная, — то ссть совѣтъ жениться. Два пріяте.ія ѣздятъ по разнымъ сосѣднимъ семействамъ, что даетъ возможность автору набросать нѣсколько комическихъ сценъ, не лнгненпыхъ занимателыюсти; но поѣздкн долго не ведутъ ии къ
чему: невѣсты, восхищаюіція Крупицына, пе подходятъ къ понятіям ъего англо-Францѵзско-германскаго спѵтника. Такпхъ невѣстъ,
съ бойкпми манерами" съ игрой на Фортепьяно н Францѵзскимъ
языіюмъ, — Вязошіпнъ могъ бы найти и въ Петсрбѵргѣ. Вкусъ
молодого человѣка достаточно развитъ для того, чтобъ не б.іагоговѣть передъ наружнымъ лоскомъ; Вязовиину даже протнвно все
то, что напоминаетъ собою, въ нѣсколько опошленномъ видѣ, столичный бытъ и столнчное изящество. Онъ даже способенъ ноннмать простоту, даже увлекаться простотою. Но снособенъли нашъ
бѣдный юноша всѣмъ сердцемъ отдаться простотѣ житейской, объ
зтомъ мы сейчаст. узнаемъ. *)
Мы не извпняемся ни передъ читателемъ, ии передъ г. Тургеневымъ въ длиннотѣ этой вы пискн— нначе поступгпь было нельзя, ибо мѣсго, здѣсь прпведенное, можетъ назваться едва лн не
самымъ характеристическимъ во всѣхъ трехъ томахъ «ІІовѣстеО и
Разсказовъ». Оно не только іюэтнчно и прелестно въ высшей стенени, но оно какъ нельзя полнѣе подтверждаетъ главную нашу
мысль о сущиости всей поэзіи г. Тѵргенева, поэзіи тпхой и юношески свѣтлой, чуждой всему уныломѵ, всемѵ преднамѣренно суровому. Поэтъ нашъ писалъ много сцеиъ мрачныхъ, сатирическихъ,
юморпстико-поучительныхъ; но осмѣливаемся снросить, наиисалъ
ли онъ, увлекаясь сумрачной стороною своихъ воззрѣній, хотя
что-нибѵдь Ііѣсколько подходящее къ сейчасъ выпнсаннымъ наміі
безподобнымъ страницамъ? ІІе нзъ любви къ идилліи, не вслѣдствіе глупо-розоваго взгляда па жизнь недовольны ыы Тѵргеневымъ-юмористомъ, Тургеневымъ-мизантропомъ, Тѵргеневымъ-сатирикомъ — бѵдь въ складѣ его таланта снла въ полной м ѣр ѣ юмористическая,” сатирическая н разрывающая сердце, — язы къ нашъ
не повернулся бы на вызовъ ноэта къ дѣятелыюсти ему несродной. Тогда мы осуждали бы въ писателѣ пашемъ поиолзновенія къ
идилличности, точно такж е, какъ тепсрь съ сокрушеннымъ сердцемъ указывали на его колебанія въ стороиу жоржъ-санднзма н
дидактики. Дѣло не въ идеалахъ, какіе беретъ себѣ поэтъ, но въ
* ) Слѣдуетъ перепечатка нзъ повѣсти «Два ІІр іяте л я.»

вѣрности этихъ идеаловъ сущности его дара. Вопросъ даже не въ
томъ, нмѣетъ лн право данный писатеиь нлакать или улыбаться,
но вътомъ, не насилуетъли онъ даннаго ему таланта, устремляясь
въ сторону жизни, съ нимъ несовмѣстную. Лермонтовъ, сслнбъ
онъ вздумалъ описывать какія-нибудь радости счастливаго поселянина, солгалъ бы передъ своей музой точно такъ , какъ солгалъ
бы нсредъ своей богиней нашъ Ііуш ки н ъ , затѣявши олицетворить
въ Татьянѣ нѣкую истерзанную Лелію современнаго обіцсства.
Житсйская скорбь и жнтейское блаженство сами по себѣ всегда
истинны, всегда стоятъ пѣсни поэта; но поэтъ можетъ быть правдивъ илн неправднвъ, силенъ или безсиленъ, смотря по тому положснію, какос онъ, съ натурой своего дарованія, приметъ относительно того н другого. Можно быть сантименталистомъ изъ сантименталнстовъ, взирая на міръ и дѣла свѣта съ самой отчаянной
точки зрѣнія, точііо также, какъ при всей идеальности, даже ребячеокой нанвности воззрѣній, нной поэтъ скажется намъ истиннымъ
и сильнымъ поэтомъ. Сравните хотя бы Мишле (въ его памфлетахъ
и послѣдіінхъ историческихъ сочиненіяхъ) съ Беранже, какъ пѣвцомъ апакреонтичеш іхъ предметовъ, досгойііыхъ самой вѣтренной
юности, — который іізъ двухъ окажется сантиментальнѣе? Повиновеніе своему иризванію, — вотъ залогъ правды въ писателѣ, вотъ
основаніе прямоты въ его направленіи. Тотъ поэтъ чуждъ сантиментализма, который честно служнтъ своей музѣ и неуклонно
пдетъ лишь ііо одному пути, ею указанномѵ.
ГІсречптывая много разъ прелестный отрывокъ, взятый нами
изъ повѣстн «Два Пріятеля», мы болѣе и болѣе убѣждаемся въ
томъ, что поэзія его вся основана на суіцности Тургеневскаго дарованія. Въ немъ, какъ во многихъ лучшихъ страницахъ «Записокъ Охотника», авторъ сказывается намъ какъ прямой ученикъ
Пушкинской школы, какъ блистательный нстолкователь нашей родной жнзни, ноставленной подъ самымъ свѣтлымъ или подъ нѣжномелапхолическимъ угломъ зрѣнія. Не во многихъ книгахъ, отмѣченныхъ нечатью высокаго генія, найдемъ мы сцену болѣе плѣнительную, выдержанную н цѣлостную, чѣмъ сцена, приведенная намн.
Она нропитана аромагомъ деревенской тншины, она сіяетъ любовью
къ людямъ; поэтическая прелесть, по ней разлитая, касается даже
беззубаго сутяги, «котораго стоитъ держать на цѣіш въ пугачевской башнѣ». Безъ этого непривлекательнаго лица весь концертъ
сиособенъ разстроиться н очерки лицъ могутъ потерять свою
рельеФность. ГІоснѣшаемъ, однако, возвратиться къ новѣсти и досказать ея содержаніе.

Вязовнинъ влюбляется въ Вѣрочку, женится па ней н на первыхъ норахъ считаетъ себя счастливѣйшимъ изъ человѣковъ. Въ
первое время все шло прекрасно. Вѣрочка, какъ отличная хозяйка, привсла весь его домъ въ порядокь. Онъ любовался ея нешумливой, но заботливой дѣятелыюстью, ея постоянио яснымъ и кроткимъ нравомъ, называлъ ее своей маленькой голландкой и безпрестанно повторялъ Крушщ ыну, что только теперь узналъ счастіе.
ГІотомъ онъ замѣтилъ, что у жены его мало ресурсовь. ІІотомъ
онъ сталъ скучать, потомъ замѣтилъ, чго Вѣрочка ему не пара,
иотомъ вздумалъ разсѣяться и уѣхалъ одпнъ за границу, гдѣ и
ѵтопулъ по неосторожносгн. Вѣрочка погрустила о пемъ, вышла
замужъ за ІІетра Васильевича Крупицына н тепсрь наслаждается
совершеннымъ счастіемъ. Отецъ ея, хворавшій и грустивш ій во
все время перваго замѵжства В ѣрочки, переѣхалъ на житье ко
второму зятю, воскресъ, ожпвился и сталъ ио прежнему тѣмъ
кроткимъ, счастливымъ старикомъ, какого мы знали прежде.
Разсказъ нашъ весьма сжатъ, даже отрывистъ; но слѣдуетъ
замѣтнть, что окончаніе его вышло не очеиь гладко н ѵ г. Тѵргенева. Тамъ нменно, гд ѣ долааіа начаться глубокая нравственная
драма, нашъ поэгъ, по своему неисправимому, постоянному капризу, сбиваетъ весь разсказъ въ шесть или семь странпчекъ, набросанныхъ ѵсталой рукою. Гдѣ слѣдѵетъ устремить поэтііческн-нспытующій взглядъ на своего героя, въ псдробности разобрать его
поступкн н причину, ихъ породившую, — онъ становится небрежнѣе и небрежнѣе къ своей темѣ. Дѣло, наконецъ, доходитъ до того,
что г. Тѵргеневъ, бѵдто пе зная, что дѣлать съ своей задачей, повергаетъ Вязовнина въ морскія волны, не отступая иередъ продѣлкой, совершенно недостойной всего разсказа. Такимъ образомъ,
вмѣсто интереснаго сдѣдствія, мы нмѣемъ одно тороплнвое заключеніе судьи, вмѣсто важпыхт. докумеитовъ — краткое изложеніе
общаго вывода. II даже къ общему выводу авгоръ подступнлъ ііевѣрнымъ шагомъ; половина обвііинтелыіыхъ пунктовъ составляется
не имъ самимъ, а его чптателемъ, еслн оиъ вннмателенъ.
На нослѣдіш хъ, доволыю скомканныхъ страницахъ «Двухъ
Пріятелей», самъ Вязовнинъ говоритъ слова, осуждаюіція его нолнѣйшпмъ образомъ: «Если бы я б ы л ъ — говоритъ онъ — какой нибудь нѣмецъ или учоный, или если бы у меня было постоянное занятіе, которое поглощало бы ббльшую часть ыоего времени, иодобная жена была бы ііаходка; но т а к ъ !... Неужто я
обманулся?. ..

Тѵтъ сказывается намъ ключъ къ пониманію госіюдъ въ родѣ
Вязовннна, людсй живущ ихъ та къ , безъ роли н постояннаіо занятія въ обществѣ, да еще въ добавокъ считающихъ себя лицами
высоко развитыми. Для нихъ не можетъ существовать счастія,
нбо они ие нонимаютъ простыхъ отиошенііі .к ъ ж изни, прснебрегаютъ свонмъ долгомъ, какъ члеиы нзвѣстнаго общества, н кончаютъ тѣм ъ, что само общество выкидываетъ нхъ изъ себя, какъ
лицъ ему совершенно ненужныхъ. 'Гакіе люди, повидимому, способны увлекаться простотой, добромь, правдою, — такъ и Вязовнинъ
на нѣсколько дней увлекся В ѣрочкой, но въ нихъ самихъ нѣтъ
порыва къ простотѣ, они ее не цѣпятъ н ие любнтъ всѣмъ сердцемъ. Женясь на милой и достойпой ж енщ инѣ, Вязовнинъ искалъ
въ ней, не подпору, не товарища, пе тихаго спутника ж нзни, — а
какую-то хитрую и груш кѵ, нескончаемую забаву всей жизни. Человѣкъ полный душевной вялости, чудакъ, неспособный прнкрѣнить себя ни къ чему человѣческому, Вязовнннъ вознамѣрился
наполнить всю свою иустоту одной женщиной — не женщинойматерью, не жеііщііной-другомъ, не женщиной-хозяйкой, а женщиной-любовницей. Вышло то , чего и слѣдуетъ ожидать при всѣхъ
нодобныхъ случаяхъ. Для бѣдняка, неѵмѣющаго ходить на своихъ
ногахъ, не можетъ существоват|. никакая посторонняя помощь.
Дѣвушка, которая сама требовала помощч и развптія, не получила
ничего чрезъ своего вялаго друга и сама не была въ силахъ
оживш ъ его оііустпвшѵюся душѵ. А Вязовнннъ, послѣ нанрасной
поныткн осмыслпть свое сущсствованіе, остался до кончины тѣмъ
самымъ, чѣмъ оиъ былъ и прежде, не взирая на свое тонкое
бѣлье и превосходио повязашіые галстухи, то-есть — нравственнымъ неряхой неисправимаго свойства.
ІІе смотря иа всѣ недостатки заключителыіаго эпизода въ
«Двухъ Пріятеляхъ»— повѣсть была прннята читателями такъ,
какъ того заслужнвала н ыысль, и многія очаровательныя частности всего иронзведенія. Т ѣи ъ изъ цѣнителей, которые оказалнсь
позорче своихъ товарнщей, сказалась съ особенной ясностью значительная иеремѣиа манеры въ повѣсти, сравнительно съ манерой
нредшествовавшнхъ вещей Тургенева. Нростота ностройки (хотя и
нарушеиная въ коицѣ исторіей утопленія), ноэтическая иепосредствениость въ отношеніяхъ къ нзображаемому быту, ііаконецъ (и
это важнѣе всего) отсутствіе всякаго уиыло-тусклаго колорита въ
разсказѣ — вотъ достоинства «Двухъ ІІріятелей», досгаточно отмѣтившія иовѣсть и какъ бы иоставнвшія се началомъ новаго
ряда нроизвсдеііій Тургеиева. «Затишье», напечатанное вскорѣ

послѣ повѣсти, сейчасъ нами пересказанной, вполнѣ подтвердило
дальнѣйшія ожидаиія читателей.
Въ «Затишьѣ», какъ и въ «Двухъ Пріятеляхъ», продолжаетъ
приводпться та же мысль о лишнихъ или нсспособныхъ людяхъ,
за которую мы уж с столько разъ отдавали дань похвалы нашему
автору. Героевъ въ повѣсти два, и оба они достойны назваться
порядочнымн неряхами, съ моралыюй точки зрѣнія. ІІервый, Владиміръ Ссргѣичъ Астаховъ на поверхиостиый взглядъ имѣетъ
нѣчто общее съ нашимъ старымъ зиакомцемъ, Вязовнннымъ; но
авторъ искусно зате.мнилт> это сходство во-первыхъ умными иодробностями замысла, а во-вторыхъ комическпмъ иоложеніемъ, въ
которое Астаховъ, помѣщенъ относителыю другнхъ лицъ «Затишья». Астаховъ гораздо болѣе, чѣмъ Вязовнннъ, надышался
Фальшиво-практическимъ воздухомъ Петербурга: въ немъ уже
умерлп сознаніс своихъ пороковъ н порывы къ разумной сторонѣ
существованія, да п сердцемъ, какъ кажется, онъ отъ прпроды
суше Бориса Андреича. Тщателыю развивая своего щеголеватаго
героя, и, по м ѣрѣ разцитія, самъ вдумываясь въ его зпаченіе,
г. Тургеневъ по времснамъ доходитъ до чертъ истпнно поэтическихъ. Не смотря на то, что Астаховъ нграстъ не совсѣмъ важную роль въ повѣсти, да сверхъ того нпкогда не распоясывается
псредъ другиып ея лнцаып — всякій человѣкъ, бывавшій въ столицахъ, иодмѣтитъ въ неыъ особенностп цѣлаго класса нетербургскнхъ юношей, нсснособныхъ на жпзнь, вслѣдствіе самой ихъ
жизни, прнпявшей ложно-практическое направленіе. Кто нзъ насъ
не встрѣчалъ этихъ чинны хъ, благообразпыхъ, но безполезныхъ,
дѵшею изсушенныхъ несчастливцевъ, которые несчастны еще потому, что въ своемъ безсердсчиомъ ослѣпленіи имѣютъ велнкую
вѣру въ свою полезность? Такіе люди обыкновенно нравйтся въ
первѵю бесѣду, потомъ становятся скѵчны , а напослѣдокъ иоселяютъ отвращеніе даже въ ближайшихъ къ нимъ особахъ. Нногда
они бываютъ умны, даже трудолюбивы; но у ннхъ нѣтъ воображенія, нѣтъ горячей кровн, нѣтъ здравой гсдеалъпости въ воззрѣніяхъ, — потому ихъ умъ утомляетъ, а трудъ пхъ никому не
приноснтъ ии пользы, нп наслаждсиія. ІІолныс дѣтской саыонадѣянностн, зараженныс атмос<і>срой мелкаго іцегольства іі мелкихъ
интересовъ, онн находятъ себѣ мѣсто лишь въ большпхъ городахъ, н прснмущественно въ столицахъ, посреди доволыю-нзяиіныхъ муравсйниковъ, гдѣ окончателыю совсрніастся ихъ опошлсніе. Разъ выведенныс изъ своего мелочно-озабоченпаго кр уга , поставленные въ необходимость столкнѵться съ жизпью, въ ея раз-

нообразныхъ проявлепіяхг, эти чопорные, бездупіные господа унодобляются мандарннамъ, которыхъ бы насильно вытолкнѵли изъ
міра десяти тысячь церемоній и застапплн окунѵться пъ дѣйствительный міръ людской, съ его трсвогами и радостями. ГІри подобной псрестановкѣ, псякій шагъ ихъ дѣластся пеловкостью, во
всякомъ чужомъ словѣ имъ грезится оскорбленіе, всякимъ поступкомъ навлекаютъ они на себя смѣхъ и осуждепіе общее. Рѣдкіе изъ ни хъ , нѣсколько временн пожпвшн такимъ образомъ, наконеиъ начпнаютъ извлекать спасительное поученіе изъ своего
опыта, для большей части Асгаховыхъ опытъ жизни проходитъ
безплодно, да и самый ихъ разладъ съ здравой практичностью
жизни не прпчиняетъ имъ никакихъ важныхъ страданій. Собственную свою негодносТь онп большею частью переносятъ на другпхъ
людей, сннсходптельно считая своихъ согражданъ и сверстннковъ
уродами, невѣждами, дикарями, мечтателями, чуждымн всяііой практпчностн въ понятіяхъ.
Дѣло въ томъ, что жизнь наша, разсмэтриваемая съ самой
практической, только здраво-практтсской точкп зрѣнія, нмѣетъ
свои законы, свои условія, которыми пренебрегать нѣтъ возможности. Какъ ни сжимайте вы сі>ерѵ чѵвствъ человѣка, какъ ни
нодводпте вы его попятія въ рядъ сухихъ Формулъ — пока ѵ
этого двуногаго животнаго безъ перьевъ имѣется органъ, называемый сердцемъ, пока у него есть мозгъ н нервы, и кровь, имѣющая способность прнливать къ сердцу, — вы его не удовлетворнте однимъ узкпмъ кодексомъ такъ называемой положительностп.
Идеальность требованій душевныхъ можетъ быть смѣшна, если ее
довести до Ф ал ы н иваго; но едва ли не смѣшнѣе въ человѣкѣ
фалъшивая положителъностъ, псіслючающая собою всѣ сердечныя движенія, дѣлающая всю нашу жизнь однообразнымъ пореходомъ по избитой тропинкѣ. Въ одной нзъ европейскпхъ столицъ,
гдѣ дома такъ высоки и мѣста дороги, ѵмеръ недавно старый чудакъ, живш ій оъ маленькомъ одно-этажномъ домнкѣ посредп населеннѣйіпей нзъ улицъ. За домпкомъ тянулся садъ, и садъ до
такой степенн пространный, что мѣсто, имъ безъ пользы занятое,
цѣнилось въ огромиую суммѵ. Спекуляторы и богачи предлагалн
чудаку чуть не милліоны за то, чгобъ оігь уступилъ имъ мѣсто,
не приносившее никакихъ выгодъ, неренесъ свою резпденцію въ
дальній кваргалъ, гд ѣ, за полученныс имъ деньги, легко было
нріобрѣстп цѣлый палаццо, пожалуй съ паркомъ и прудами, — но
всѣ усилія положнтельныхъ людей остались напрасны. Старикъ
люби.іъ свой домикъ н свой садъ: но его разсчету, ннкакія суммы

не могли вознаградить его за пхъ потерю, и онъ умеръ небогатымъ человѣкомъ, имѣя возможность сказать одно слово, стоящсе
огромныхъ денегъ. Намъ нѣтъ дѣла до причппъ такого упорства,
но нельзя не нредположить ихъ существованія. Каковы онѣ ни
были, яспо, что чудакъ нс хотѣлъ промѣнять ихъ на милліоны. II
онъ былъ совершенно правт>, съ здраво-положителыюй точки зрѣнія. Сладкая привычка, отрадное воспоминаніс, прихоть сердца —
все это не имѣетъ никакого курса на бнрж ѣ, а между тѣмъ способно наполнить жизнь самаго развитого человѣка. Садъ, насаженный моими руками, можетъ имѣть одиу цѣну съ садомъ моего
сосѣда, а я не отдаю его ни за ка кія деньги, потому-что для меня
собственно онъ имѣетъ цѣнность идеальную, во сто кратъ высшую
всѣхъ добросовѣстныхъ оцѣнокъ. Ж изнь правилыю развмтого
смертнаго полна аномаліями въ родѣ сейчасъ нами прпвсденныхъ,
а потому ее нельзя подводпть подъ иелочныо кодексы и рядъ
ариѳметическихъ чиселъ. Тотъ человѣкъ одинъ можетъ зваться
положительнымъ, который даетъ просторъ всѣмъ сторонамъ своего существованія, самт. развиваясь всестороино и всесторонно
сочувствуя жизни свонхъ собратій.
Слѣдующій за Астаховымъ герой «Затпшья», Павелъ Алексѣичъ Веретьевъ, отчасти привлекательнѣе своего столичнаго сверстнпка. За то онъ вреднѣе его, ибо въ Астаховѣ столичпая мелочность погаспла даже сиособность на зло, дѣлать которое иевозможно безъ шума, отвѣтственности, нервныхъ сотрясеній п другихъ иеудобствъ, страшныхъ каждому положительному джентльмену. Веретьевъ представляетъ р ѣзкую ііротивоположность съ
Владиміромъ Сергѣичемъ, хотя н нельзя сказать, чтобы люди ві.
родѣ Веретьева были чѣмъ-нибудь лучше Астаховыхъ. «Изъ Веретьевыхъ никогда ничего нс выходитъ,* — говорнтъ иамъ самъ
авторъ «Затишья» — хотя иные люди и думали о Веретьевѣ, что,
не погуби онъ себя, изъ него чортъ знаетъ чтобы вышло...»
Юноніи въ родѣ Андрея Колосова почтн всегда кончаютъ, какъ
Веретьевъ: виною тому тоже своего рода положительность, — конечно не Фалышіво-джентльмснская ноложительность, замѣченная
намн въ Астаховѣ, но та грубая, неряшливая положиіпсльношь
вивёра, которая проявляется въ слиіпкомъ безцеремонномъ обращеніи съ жизнью, съ оя законамн и потребностямн.
ІІа Руси имѣется Веретьевыхъ столько же, а можетъ быть и
болѣе, чѣмъ Астаховыхъ Астаховы процвѣтаютъ но большимъ
городамъ н считаютъ за стыдъ носить темныя перчаткн вечеромъ, — Веретьевы живутъ по усадьбамъ и другимъ волыіымь

ѵголкам г, носятъ бархатныя курточки, н перчатки иадѣпаютъ
только для танцевъ. Пъ Астаховыхъ не имѣется ничего талантливаго, они не любятъ искусства «н ис ищутъ зиакомства съ ноэтами (такъ сказано въ «Затишьѣ»)»; иапротивъ того — особы въ
родѣ Веретьева норажаютъ обиліемъ маленъкихъ дарованій. Молодость нервыхъ проходитъ по-старчески, молодость вторыхъ всегда
бѵриа, всегда пмѣетъ въ собѣ нѣсколько поэтическихъ сторонъ.
Астаховъ принадлежитъ къ числу несчастныхъ людей, не позволившнхъ себѣ нн разѵ быть пьяными; Веретьевъ, напротивъ того,
страдаетъ противоноложныяъ порокомъ. Астаховы, въ силу своего столичнаго джентльменства, женягся на ѵродахъ, для связей н
богатства: они никогда не допускаютъ себя до сильной любви къ
ж енщ инѣ; Веретьевы жс дѣйствуютъ совершенно иначе: вся ихъ
молодость проходитъ въ страстиомъ, хотя п провинціальномъ донъжѵанствѣ. Верстьевы гоняются за женгцинами не і і з ъ щсгольства,
ие" изъ разсчета или самолюбія, но вслѣдствіе велѣній ихъ собственной размашнстой натуры , иеобузданной въ линуты задора.
Они любятъ прожигсппъ жизнь, думаютъ, что эта .іюбовь избавлястъ ихъ отъ всякой огвѣтственности за свон постунки н,
вслѣдствіе того, вовсе но разборчивы въ свонхъ нѣж ны хъ похожденіяхъ. ІІмъ дѣла нѣтъ до того, что ихъ страсть ыожетъ погѵбпть любящую дѣвуш ку (какъ это случилось съ Машей въ «Затишьѣ»), иарушить покой чужой жены, возбудіггь противъ себя
общестоениое мнѣніе, повести къ позору и отвѣтственпости передъ совѣстью: онн прожнгаютъ жизпь, — и дѣло кончено! Они
не берегутъ себя, за что же беречь другихъ людей па свѣтѣ.
А стаховъ, при несомнѣнной испорченііости своей натуры, отступилъ бы съ негодованіомъ, еслибъ кто-ипбѵдь посовѣтовалъ ему
соблазнить Марью Павловиу; Веретьевъ далеко не такъ щекотлнвъ, хотя въ сердцѣ его гораздо болѣе свѣжести, чѣмъ у Владиміра Сергѣпча. Оба героя «Затиш ья*— современные эгоисты, да
еще сверхъ того, эгоисты зараженные полу-образованіеиъ. Корепь
нхъ злыхъ качествъ въ дурной ночвѣ, на которой они взрослн.
этимъ послѣднимъ соображеніемъ объясняется интересъ, возбуждасмый въ иасъ, современныхъ читателяхъ, обоими лицами молодыхъ людей, дѣйствующихъ въ «Затишьѣ.» Авторъ повѣсти, наперекоръ своей обычной небрежности въ постройкахъ произведеній, мастерски провелъ обоихъ свонхъ героевъ, съ тщаніемъ под1'отовнлъ для нихъ интересныя и крайне характеристическія столкіювснія. Первая встрѣча происходитъ въ деревнѣ, иосреди нолнаго затишья, въкоторос Владнміръ Сергѣичъ иопалъ совершенно

случайно, собираясь держать ссбя со всей велнчавостью столичнаго денди. И всличавый денди Санктпетсрбурга жалокъ, какъ
нельзя болѣе, псрсдъ острымъ, развязнымъ, даровитымъ Всретьевымъ. Онъ смѣшонъ даже иередъ другими, иѣсколько пошлымн
особами, являющимися въ новѣстн: сго положительность не возбуждаетъ ни въ комъ изумленія, его уклопчпво-сухая рѣчь не находитъ даже ни одного вниматсльиаго слушатсля. «Кнсляй!» говоритъ про него Верстьевъ; «кнсляй!» думаютъ про него лнца, близкія къ Веретьсву. II дѣйствптелыю, внѣ свосй мелкой столичной
СФеры, Владпміръ Ссргѣичъ ничто иное, какъ кисляй, пенужная
особа, полусонный ротазѣй, сующійся туда, гдѣ его не спрашнваютъ, да въ придачу еще оскорбляющійся своимъ лшиішмъ положеніемъ. Говоря высокпмъ слогомъ, ему нѣтъ ыѣста на ппрѣ
жизни, хотя бы н провшщіалыюмъ пирѣ. Пусть жизнениый пиръ
случается хотя въ мелкомъ уѣздномъ городишкѣ — быть на немъ
лишнимъ гостемъ — не можетъ назваться радостью. Посредп общ ихъ страстей, забавъ, горестей н наслаждсній, Астаховъ проходптъ безъ страсти, горестп, наслаждепія н дажс безъ весслости;
даже наблюдая за жнзнью, кипящсй вокругъ него, нашъ Астаховъ
нс ощущаетъ ничего, кромѣ сознанія свосй неловкостн. ІІоложсніо
сго на уѣздномъ балѣ, ссора съ Стсльчинскпмъ, будущпмъ мужсмъ ссстры Верстьева, почь въ ожиданіп дуэли — все это очсртапо съ большой живостью, все это понятно не одиому столнчному юпошѣ положителыіаго свойства, а какой изъ нодобпыхъ
юношей когда-пибудь ис бывалъ въ положеніи Астахова? И въ
бесѣдахъ, и въ деревенскихъ вссслостяхъ, н между женщияами,
Веретьевъ въ коиецъ забиваетъ Астахова, и мало того, что подавляетъ иетербургскаго денди всей своей особою, но даже выручаетъ его изъ бѣды, становится между нимъ н уѣзднымъ бреттеромъ, однимъ словомъ — являстся во всемъ блескѣ своего превосходства. Даже въ послѣднемъ дерсвенскомъ энизодѣ, дѣлаясь
свидѣтелемъ самоубійства предэпной н покинутой Марыі Павловны,
Астаховъ не можетъ не сознавать надъ собой превосходства порочнаго Веретьева: пзъ-за Владнміра Сергѣича іш одна женщина
не способиа броситься въ воду!
Проходитъ лѣтъ восемь послѣ первой встрѣчп двухъ молодыхъ
людей и мы снова встрѣчаемъ ихъ обоихъ: уже не посреди сельскаго иростора, не на провинціалыюмъ балѣ, съ его оживленною
толкотною, — а въ Петербургѣ, на Невскомъ проспектѣ, въ часъ
свѣтскихъ прогулокъ. Владиміръ Соргѣичъ Астаховь ндетъ но
тротуару, поджндая жепу свою и кланяясь безчисленцымъ знакот. ѵи.

23

ыымъ. Онъ возмужалъ въ эти восемь лѣтъ, отпѵстилъ бакенбарды,
сталъ еще довольнѣе своимъ положеніемъ. Онъ чѵвствуетъ себя
какъ дома наэтомъ тротуарѣ, посыпанномъ песочкомъ; онъ богаті»
по ж енѣ п имѣетъ большія связм, на стогнахъ Петрограда нашъ
Астаховъ уже не спасуетъ передъ сонмомъ Веретьевыхъ пли
Стельчинскихъ. II вдругъ — около Нассажа — на нсго натыкается
господинъ въ альмавинѣ и Ф ураж кѣ, особа самаго дурнаго топа,
съ крашеными усами, съ заплывшимп глазами, съ лицомъ сплыіо
изношеинымъ «А, г. Астаховъ, здравствуіітс», боііко крпчитъ
незнакомецъ неонрятнаго вида. «Я видѣлъ васъ много лѣтъ тому
назадъ, въ Т — ской губерніи. Меня зовѵтъ Веретьевымъ!»
Медаль новернулась другой стороною— тепсрь Астаховъ ѵ себя
дома; теперь ему достается покровительственно глядѣть на Веретьева. Снисходителыю привѣтствѵя стараго знакомца, онъ уже
не робѣетъ иередъ нимъ, но глѵбоко прпзнаетъ всс свое величіе
персдъ этимъ худо-одѣтымъ сбившимся съ толка бѣднягоіі. Онъ
величаво разспраишваетъ Веретьева о старыхъ зиакомыхъ, о его
сестрѣ, о деревнѣ, напомпнаетъ ему страшное событіе, смерть
Марыі Павловиы.
«Да, да, это ѵжасно, это ужасно, торопливо перебиваетъ Веретьевъ. Да, да. А помните, какъ вы чѵть не нодрались съ моимъ
теперетнимъ зятсмъ?
«Гм! номню! съ разстановской возразилъ Владпміръ... мнѣ
иногда эго все представляется какъ сонъ какой-то...
«Какъ сонъ! отвѣчаетъ Петръ Алексѣичъ: — какъ сонъ! нѣтъ,
это не былъ сонъ, но-крайней-мѣрѣ для меня. Это было время молодости, веселости и счастія, время бсзконечныхъ иадеждъ и силъ
неодолимыхъ... А вотъ мы съ вамп теперь постарѣли, поглупѣли,
да іш на что не стали годііы, какъ разбитыя клячи, повыходились,
повытерлись, да ѵсы красимъ, да шляемся по Невскому— вотъ это
скорѣй сонъ и сонъ самый безобразный... Шнзнь прожита, и даромъ, нелѣпо, пошло прожита — вотъ что горько... А впрочемъ,
прощайте...
«ГІоглумѣли,— вино пьемъ,— усы красимъ,— рагіех роиг ѵоиз,
шоп сііег, подумалъ нро себя Астаховъ, но совсѣмі» тѣмъ отчегото нахмурился и почувствовалъ приливъ негодованія.
А Веретьевъ быстро удалился; но поравнявшись съ одной изъ
кондитерскихъ, остановился, вошелъ въ нсе, и выпивъ ѵ буфета
рюмку водки, отнравился чрезъ бильярдную — всю тусклую и туманную отъ табачнаго дыма, — въ заднюю коммату. Тамъ омъ машелъ мѣсколькихъ прежнихъ товарнщей, людей мемолодыхъ и

также изношенмыхъ какъ онъ самъ, людей до сей поры счнтавшпхъ
его за очснь даровитаго, пеобыкновеннаго человѣка. Тѵсклая и
тлетворная трактирная жизнь раскинулась вокругъ когда-то блистательнаго Веретьева,— но въ утро своей встрѣчн съ Астаховымъ
онъ не отдался ей съ обычной скоростью. Его мрачный видъ н
жолчныя рѣчи на нѣсколько минутъ озадачили друзей Пстра Алсксѣпча, — за тѣмъ онъ самъ поѵспоконлся, — затѣмъ... все пошло
свонмъ обычньімъ порядкомъ».
7.
Къ новѣсти «Яковъ Пасынковъ», напечатанной въ 1855 году,
мы должны отнестпсь строже, нежели ко многнмъ изъ болѣе меудачныхъ произведепій машего автора. Прнчнна тому— превосходная мысль «Пасынкова», до нослѣдней стспеии страдающая отъ
несоверіиенствъ разсказа, взягаго вч» художественномъ отношенііі.
Страстные поклонники Тургенева нытались увѣрять насъ, что
«Пасынкові.» ссть эскизъ, что ннкто нс можетъ помѣшать лѵчшемѵ
художнику нисать эскизы на тему, іім ъ самимъ избранную. Мы не
менѣе ихъ любимъ талантъ нашего новѣствователя, н, не взирая
на то, не можемъ согласиться съ подобнымъ оиравданіемъ. Эскизная манера, — н для кисти, и въ особенностн для пера, имѣетъ
свои условія, свои гранпцы. Относптелыіо этой ыанеры художникълитераторъ не можетъ позволять себѣ того, что дозволяется художнику-живонисцу. Живописецъ гораздо свободнѣе литератора,
нбо для него самый небрежный эскизъ можстъ быть зародышеыт.
дивной картины, тогда какъ писатель, укладывая могучую мысль
въ какой-пибудь недодѣланііый очеркъ, какъ бы прощается съ
своиыъ правоыъ на ыысль эту. Надъ вещью, нущенною въ пѵблнку,
всѣыи прочитанною и утратившею свѣжесть новнзны, писатель никогда не садится вновь, какъ засижнвался нанримѣръ Рубенсъ
надъ сюжетами, когда-то ѵже набросанными имъ самимъ въ легк и хъ очеркахъ. Мы можемъ представнть себѣ Калама, строго возсоздающаго на полотнѣ одннъ изъ своихъ рнсунковъ чорнымъ карандашемъ, но рѣіиительно не можетъ вообразить себѣ Тургенева
надт» вторичной обработкой «ГІасынкова», въ строго-художественноыъ смыслѣ. Въ живописи вся картина ыожеТъ пересоздаться отъ
небольшого числа новыхъ подробностей, отъ одного прикосиовенія
мастерской кисти, — а но смотря на то, н великимъ ыастерамт» не
слѣдуетъ слпшкомъ увлекаться эскпзной манерою, — что же послѣ
этого сказать о художникѣ-писателѣ, замыкающемъ какія-нибудь
иревосходныя мыслн въ рядъ несовершенныхч» очерковъ? Какоі;
23*

употреблсніе можстх онъ сдѣлать нзъ труда наскоро-накиданнаго
н наскоро-кинутаго публикѣ? какими способами пологрѣстъ онъ
со временемъ — ту мысль, которая стоила прочной обработки, по
которая между-тѣмъ померкла, охладѣла и ішдохнулась отъ скоего
безвременнаго появленія на свѣтѣ?
День, въ который намъ ѵдалось въ первый разъ прочитать
«Якова ІТасынкова», былъ для пасъ днемъ нѣкотораго разочарованія. Мы нс имѣлп случая прочесть повѣсти в ъ р у ко т іс и , но зналн,
па какой пдеѣ она постросна, вѣрили, что авторъ отдѣлывасгъ ее
съ большой любовью. Предъпдущія повѣсти Тургенева, ио серьозности воззрѣній, въ ннхъ заложеиныхъ, по справедливому вниманію, съ какимъ онѣ встрѣчены были въ обществѣ и въ к р у гѣ литераторовъ, совершенно извинялп ожпданія паши. ІІовый гсрой
новой Тургеневской повѣстн бѵдто спмъ просился въ свѣтъ. Оіп»
былъ нуженъ послѣ Вязовшшыхъ, Астаховыхъ и Веретьевыхъ; въ
немъ имѣли сказаться намъ оправдатслыіая, милая сторона той
среды, изъ которой вышли лншніс люди нашего времени, ст> ихъ
порокамп и страданіями. Тѵргеневъ долженъ былъ вывести на
сцену одного изъ тихнхъ, благородныхъ пдеалистовъ, можетъ.быть
послѣдняго изъ ндеалистовъ въ нашемъ обіцествѣ — какой просторъ для сго Фаитазіи, какая гармонія между счастливой тсмой и
всѣмъ складомъ авторскаго дарованія! Въ самомъ благородствѣ
дѣла могъ онъ, ііашъ любящій и свѣтлый поэтъ, иайтн столько
силы на сго исполненіе! Кто въ пашс врсмя ис смѣялся иадъ 11асынковыми, нс кпдалъ камией въ ти хпхъ романтиковъ, нс пздѣвался надъ бѣдными Фантазёрами, забывая о томъ, что вссьма часто самый увлскающійся Фантазёръ, дажс съ здраво-положнтелыюй
точки зрѣнія, бываетъ умнѣй н полезиѣй ложно-положнтелыіаго
челопѣка! Идеалистъ— Пасыпковъ, членъ одной семыі съ Вязовнинымъ, Верстьевымъ и Астаховымъ, одпнъ нзъ мпогочнсленныхт»
тішовъ ноколѣнія, вмѣстѣ съ нами взросшаго, нуждался въ жпвой,
горячей защитѣ. По какому праву люди, лишніе во всѣхъ отношеніяхъ, испорченные и безплодные указывали нальцемъ на ІІасынкова, сішсходителыю смѣялись, номиная сго нмя, выдавали сго
головою въ пріятельскнхъ бесѣдахъ, считали сго чудакомъ и почтн
уродомъ? За что сму мѣшали читать нѣмецкихъ лириковъ, носить
въ сердцѣ образъ ііавѣкп-любимой дѣвуш ки, говорить о Шиллерѣ,
о славѣ и о любви съ другііми благодушпыми, ему иодобными чудаками? За что надъ ішмъ издѣвались всѣ, всѣ безъ исключснія,
и недаитъ АнтропоФаговъ, и велнчавый Помііонскій, и спивающійся
съ круга Веретьсвъ, и безссрдечный Лстаховъ, п даже вялый не-

ряха Вязовішііъ, кр ѣн кій лншь въ сознаніи своего ложнаго джентельменства. По какому нравѵ Пасынковымъ ирснсбрсгали и гордсливые старцы, и даже дѣвушки, заражепныя свѣтскнмъ ядомъ
тщеславія? Газвѣ идеалистъ-Пасынковъ, ири всей ограничеііной
СФерѣ своей дѣятслыю сти, не былъ во сто кратъ счастливѣе,
разумнѣе, полезюъс людсй, кидавшихъ въ него каменьяыи? Развѣ
онъ не носилъ цѣлаго міра новостей въ свосй чистой душѣ, развѣ
онъ не умѣлъ умерегь съ твсрдостью, развѣ опъ нс любилъ много? Онъ прожнлъ свою жизнь, разлнвая изъ непорочной души
своей ти хій свѣтъ , такъ отрадный для вс 1 :хъ, кто къ иему приблнжался? Нослѣ бссѣды съ Пасынковыыъ, юношн уходили, чувствуя благородный трепетъ сердца, люди, избнтые въ жнзненной
борьбѣ, отдыхали въ прнсутствіи этого кроткаго и любящаго чсловѣка. То поколѣиіе людсй нс пропало, которое, между сотнями
Веретьевыхъ н Астаховыхъ, дало намъ дссятокъ ІІасынковыхъ.
Уже одна мысль: «заступиться за Ііасыпковыхъ», дѣлала величайшую честь господину Тургсневу.
Дѣло кончилось иочти-что одной ыыслыо,— говориыъ это не
безъ душевпаго сожалѣнія. Еслн бы еще сама мысль не высказывалась со всей нолнотою, сслн бы самъ новѣствователь смутнѣе
разумѣлъ всю важность личности Пасыикова, мы были бы въ состояніи пройти всю повѣсть молчаиіемъ. Теиерь этого нельзя сдЬлать: испорчсіінос твореніс вссгда приковывастъ къ ссбѣ взглядъ
цѣіш тсля, можетъ быть нс остановившійся бы на произведенін
иоложительно-слабомъ. Тургспевъ зналъ что такое Пасынковъ, въ
задачѣ сго не могло быть ничего нснрочувствованнаго и недозрѣлаго. Когда онъ самъ нриниыастся судить своего гсроя, его взглядъ
ясеігь до чрезвычайностн! «ІІасынковъ — это слова автора нашег0 — былъ романтикъ, одинъ изъ нослѣднихъ романтиковъ,
съ іюторыми мнѣ случалось встрѣчаться. Романтикн тспсрь, какъ
уже извѣстно, ночти вывслись; но крайней м ѣрѣ, между нынѣшнIIмп молодыми людьми нхъ нѣтъ. Тгъмъ хуж е для нынѣшнихо
молодыхъ людей!» «Въ устахъ этого чсловѣка, сообщастъ намъ
г. Тургенсвъ ж е: «слова — добро, истина, жизнъ, наука, любовъ,
какъ бы восторженно онп не ііроизносились, никогда ие звучали
ложиыаъ звукомъ. Бсзъ нанряженія, безъ усилія встуиалъ онъ въ
область идсала; сго цѣломѵдренная душа во всякое врсмя была
готова ирсдстать предъ «святыню красоты» — она ждала голько
нривѣта, «ирикосновенія дрѵгой души...» «Какъ ии охватываль
Иасынкова жнзненный холодъ, горькій холодъ оиыта,
нѣжный
цвѣтокъ , рано разцвѣтшій въ сердцѣ моего друга, уцѣлѣлъ во

всей споей нетронутой красѣ. Дажс грѵсти, дажс задумчивости не
проявплось въ немъ съ годами; онъ, по прежнему, былъ тнхъ , но
вѣчно веселъ душою...»
А вотъ чувства, высказамныя авторо.чъ но новоду смерти ІІасынкова:
и .. . . В е с ь э то іъ вечерь я дуиалъ, все дуиадъ о моенъ м нлоиъ, незабвеивомъ
П асы ин о вѣ, — объ этоиъ ііослѣднеяъ іізъ ромаптиковъ, н чувства, то гр устпы я, то
п ѣ ж н ы я , п р о ипкали съ сладостноіі бо іы о въ грудь мою, з в р а л и въ струиахъ еще
не совсѣмъ устарѣвш аго с е р д ц а ... М иръ п р а іу твоем у, н еп р а ктн че скііі чоловѣкъ,
добродуш ны іі идеалпстъ I и дай Б огъ всѣм ъ практи че скіім ъ господамъ, которымъ
ты былъ всегда чуждъ, и ко то ры е, можетъ бы ть, дажо носм ѣю тся теперь падъ твоеіі
тѣп ью , — дай имъ Ьогъ ■изцѣдатъ ссотя сотую долю т ѣ х ъ ч т т ы х ъ наслаждеиій, кото ры м и, папереноръ судъбѣ и людямъ, украсиласъ тв о я б ѣ д т я и
смирепнап ж и зп ъ !»

Всс это превосходно, все это показываетъ зрѣлость, глубину
п здравосгь замысла, но строки, нами прнведенныя, еще не есть
новѣсть. Соотвѣтствуетъ ли объективпый Пасынковъ — Пасынкову
задуманному, обставленъ лн герой произведенія сообразно еіо
смыслу, высиазывается ли онъ всецѣлымъ образомъ въ дѣлахъ,
намъ перодашіыхъ его біограФомъ? На такіс вопросы восторженнѣйшій изъ почитателей автора нашего не отвѣтитъ утвердительно, между-тѣмъ какъ самый поверхностный анализъ повѣсти
поможетъ намъ самимъ прослѣдить всю ея несоотвѣтственность
съ пдеею о Я ковѣ Пасынковѣ, послѣднемъ романтикѣ.
Вся исторія начинается разсказомъ посторонняго человѣка(нерѣшаемся сказать авторскпмъ разсказомъ) о продѣлкѣ не совсѣмъ
чпстаго свойства съ пнсьмомъ одной влюблешіой дѣвушки. Послѣ
холостого обѣда, на которомъ участвуетъ самъ р азскащ и къ ,—
нѣкій г. Асановъ хвастается своими любовными успѣхами, кидаетъ
на столъ письмо, иисанное къ нему дѣвицей, въ когорую влюблено
и лицо о немъ говорящес, — вслѣдствіе чего и происходитъ первый эішзодъ новѣстп. Подъ вліяніемъ любви, рсвностн, досады
п, можетъ быть, честнаго желанія остаповнть дѣвуш ку отъ влеченія къ недостойному хвастуну, разскащикъ видится °съ нею, дѣлаетъ нескромиость п впадаетъ въ самое горькое, ѵннзнтельное
положеніе, изъ когораго выручаетъ его Яковъ Пасыиковъ, паисіонскій товарищъ и послѣдній изьромантиковъ. Краткіімъ онисаніемъ
юностн Пасынкова, разсказомъ о его прямодушно-симпатнческомъ
новеденіи во всей только что ііереданной нсторіы, кончается первая половина пронзведепііі.
Во второй половинѣ мы снова встрѣчаемъ милаго пдеалиста,
одииокимъ, больнымъ, приготовляюіцимся къ смертн. Много лѣтъ

спустя послѣ нескромности, о которой было сказаио, разскащикъ,
нроѣзжая по уѣздному городу отдалсниой губернін, встрѣчаетъ
слугу Пасынкова, Елнсея. Отъ него узнаетъ онъ о псчальномъ
ноложеніи своего товарнща. Яковъ служилъ въ Сибири, былъ раненъ прн ионмкѣ контрабандистовъ, и , пробираясь въ Одессу на
лѣченіе,— увидѣлъ себя вынуждеинымъ, но слабости здоровья,
остановиться въ бѣдномъ городишкѣ бѣднаго захолустья. Ірогателыіое свиданіе друзей принадлежптъ къ чнслу лучшихъ отрывков-ь повѣсти. ІІасынковъ безнадежно болснъ; но его кроткая
душа нс потряссна близостью кончины, печальная развязка небогатой жизни нс нанолняетъ души его горсчью, — онъ такжс добръ,
какъ и прежде, онъ но нрежнему свѣтелъ разѵмомъ, восхнтителыіо
ласковъ сердцемъ. Умирая, Пасынковъ повѣряетъ другу свою любовь къ С о ф ь Ѣ Злотницкой, той самой дѣвуш кѣ, которую онъ
примирилъ съ разскащиковъ іі которая досталась недостойному
Асанову. Смертью Якова кончаегся разсказъ, слегка дополненный
нѣсколькими іюдробностями о С о ф ь Ѣ Нііколаевнѣ Асановой, да
еще объ одной крестьянской д ѣвуш кѣ, М ашѣ, любившей бѣднаго
идеалиста самой кроткой и простодушной любовью.
Вотъ постройка иовѣстн «Яковъ Пасынковъ»,
ностройка не
•голько слабая и неполная, но, въ добавокъ сще, какъ бы раснавшаяся на двѣ груды, нестройныя ноодшючкѣ, нс подходящія одна
къ другой, ссли ихъ взять въ общсй сложности. Пи интриги, Н ІІ
характеровъ, нн анализа высокихъ духовпыхъ ощущеиій не находимъ мы въ разсказѣ о нослѣднемъ романтикѣ, онъ весь скорѣе
состоитъ изъ намековъ на пнтр и гу, характеры н анализъ. Оно
тѣмъ горше для читателя, что иные изъ намековъ прекрасны.
Само появленіе любящаго рыцарскаго идеалиста, — въ минуту
нравственнаго униженія для его друга, — придуыано, какъ нельзя
лучше; но прочтите всю сцену, и вы удивіпесь ся бѣдности. Юношескія восиомннанія героя о Пасынковѣ проііикнуты душевною
теплотою, но чтобъ добраться, до иихъ, надо проглотить жосткое
повѣствованіе о нисьмѣ Асанова, о семействѣ Злотницкихъ, повѣствованіе, напнсанное не только съ неохотой, но какъ будто съ
отвраіценіемъ. Послѣдніе днн Якова очень хороши: въ правилыюобработанномъ нроизведеніи мы не желали бъ встрѣтить лучшаго
отрывка, — но что значитъ хорошій заключительный отрывокъ
•гамъ, гдѣ нѣтъ самого произведснія? Небрежное, нсласковое обращеніе Тургснева съ задачей своею, сказывается намъ всего лучшс
въ одной особенности ІІасынкова: каждая его страинца, имѣюшая
въ себѣ теплоту, состоитъ или изъ авторскаго разсужденія, или

изъ лирической рѣчн, вложенной въ уста Якова; — сочннитель
даже ііс даетъ себѣ труда воспользоваться своиііъ вдохновеніемъ,
нс стрсмится воплотить его въ рядѣ образовъ илн хотя въ ожинлепномъ разговорѣ. Такъ иостугіать съ своимъ дароыъ можетъ
лишь начпнающій юноніа по ііеопытпостп, или уыный, но безталантный нувелпстъ, окоичательно убѣжденный въ свосй неспособности на ыалѣйшую стспсиь творчсстпа. За слабыя частности Пасыпкова ыы ие находимъ словъ, достаточно строгихъ для г. 'Гѵргенева. .Ббльшаго нсдовѣрія къ снл ѣ, ему данной, къ той силѣ,
которая для всѣхъ насъ представляетъ гіредметъ радости п гордости,
до Пасынкова вы ие встрѣчалн еще ни въ олномъ изъ
пронзвсденій высоко-даровнтаго товарнща нашего.
ГІо причинѣ несовершепствъ Формы, лншь слегка указанныхъ
намн въ сжатоыъ очеркѣ, превосходно-залуманнос лицо Пасынкова
нс только ѵтрачнваетъ часть свосй прнвлскателыюстн, но терясгъ
свос тппнчсское значеніе. Съ помощью олного побочнаго эппзода
и нѣсколькнхъ разсужденій, написанныхъ не бсзъ тсплоты, еще
не исчерпаешь поэзіи, которая лелситъ въ оспованіп послѣдияго
романтика. Мнлая, симпатическая лнчность, свѣж ій плодъ цѣлаго
умнаго ноколѣнія, ещс не обрисуется въ картинѣ идеализыа на
его сыортномъ одрѣ. Чтобъ прослѣдить за лнчностью Якова Пасынкова, чтобъ разъяснить чптателю всю прелесть н законность
этого отраднаго явленія, мало однихъ намековъ, какъ бы хорошо
они нн были придуманы. Новѣсть, какъ мы сказалн, наппсаца наыекаыи, нзъ которыхъ самый небольшой трудъ могъ бы создать
нѣчто выясненное до художсствеііиости. Разскащнкъ говоритъ въ
одиоыъ ы ѣстѣ: »Въ дѣтствѣ я привыкъ лгать... Передъ Яковоыъ
У мсня йЗЫК,ь чв новорачнвался на ложь». И болѣе ннчего не говоргітся въ иоясненіе этой высокознамснательной черты, которая,
въ художествснномъ поясненіи, ноыогла бы намъ выясішть нередъ
своимъ воображсніемъ всю важность лнчности Пасынкова. Въ послѣднемъ эпіізодѣ, бо.іыюй Яковъ выражастся такныъ образомъ,
послѣ чтенія стнховъ Лсрыонтова: «Ц я пытался нустнться въ иоэзно п началъ одно стихотвореніе «Кубокъ жіізни» — ничего не
вышло. ІІагие дѣла, братъ , — сочувствоватъ, не творгтъ !»
Онять яркая пскра въ темнотѣ, ошлъ иаыекъ па истину, надъ которой стоитъ задуматься. Отчего же нс задумался надъ нею нашъ
автрръ?

( Обращаясь къ нрактнческпыъ людяыъ, г. Тургеневъ желаетъ
ныъ извѣдать хотя малѵю часть гѣхъ чистыхъ наслажденій, которымн Богъ украсилъ тихую и безвѣстную жизиь ІІасынкова. Тутъ

ключъ всего замысла, зерно новѣстп, бѣдное зсрно, не давшее
п.юда по авгорской нрихоти. Разъяснн г. Тургснсвъ цѣпь наслажденій, о которыхъ опъ здѣсь упомішаетъ, — п какой поэтической
нрелсстыо окружплся бы сго Яковъ Пасынковъ, какъ глубоко
врѣзалась бы въ умы чнтатсля мысль о законііостп Пасынковыхъ,
о здравостн романтичсскаго начала, вѣчпо жнвого п вѣчно сильнаго на с в ѣ т ѣ ІІИ кто пзъ новѣйшихъ ппсагелей ыожетъ назваться
способнѣс Тургенсва на подобнос дѣло, чей талаптъ богаче сго
га.іанта нѣжныыъ лирнзмомъ, глубокою снмпатнчіюстью, тутъ необходиыыми? Между всѣмн наыи, сильнымп н слабымн тружениками современнаго нскусства, одинъ г. Тургеневъ ыожетъ сказать
лучіиее слово о здравоыъ романтизмѣ, о ыузыкѣ души человѣческой, о радостяхъ непорочной любви, о возвышсипыхъ стремлсніяхъ къ идеалѵ, о б.іажснствѣ святой лружбы, попнмасмой святыыъ образомъ./Оііытъ жизпи не расхолоднлъ и ие озлобнлъ поэта нашего, а імпротивъ того, сщс ЯЬлѣс развнлъ сго свѣтлый
духъ, какъ бы взлслѣялъ собою его любящія способности. Надъ
Яковомъ ГІасынковымъ, будь онъ обработанъ въ тиши ссльскаго
уединспія, плакали бы самые зачсрствѣлыс изъ чптателей, — теиерь онъ иробѵждаетъ пріятныя чувства лишь въ цѣпнтеляхъ,
очеиь зоріш хъ, да ещс очень блнзкнхъ къ душевному міру самого
автора.
Цовѣсть «ІІерениска», нзданная послѣ ІІасынкова, отчастн сонрикасается къ разряду повѣстей, наыи теперь разбирасыому,—
отчасти составляетъ нѣкоторый Ію гз сГоеиѵге въ общей ихъ связіі. Герой ся, Алсксѣй Пстровичъ, имѣстъ кое-что сходное съличностями, на нзображсніп которыхъ столько разъ останавливался
г. Тургсневъ въ послѣдніе года своей дѣятелыюсти; съ другой
стороны авторъ не нридалъ сму никакого тппическаго значснія, а
нсторія, случившаяся съ Алсксѣсмъ Пстровнчемъ, могла проіізойтн
со всякимъ другимъ лицомъ изъ современнаго свѣта. Вся интрига — н проста, н заыысловата. Уыный мололой человѣкъ, не разъ
сходившійся съ любяіцею н нравственпо-развнтою дѣвуш кою, ие
обращалъ на нее особеннаго вниыанія, потоыу-чго во время знакомства съ нею, былъ заинтересованъ другою женщиною. Когда
старая любовь выгорѣла, оіп> почувствова.гь иотребность въ умноыъ, симпатичсскоыъ сущсствѣ, мнмо котораго сыу сто.іько разъ
случалось ироходить съ холодностыо. Въ свою очсредь, п Марья
Алексаидровна, нрежде не нитавшая ннкакой искреішостн къ Алексѣю Нетровнчу, начала нс безъ ѵдовольствія вспомннать о его
особѣ. Между бывшими, но теперь разлученнымн, нріятслями на-

чалась переписка, умная, благородііая переппска, можетъ быть,
отчасти слишкомъ умная, какъ опи самп. Послѣ первыхъ послапій, Ллексѣіі иочти влюбился въ Марыо Александровну п Марья
Ллександровна ночувствовала еще большее влеченіе къ Алексѣю.
Казалось, обоимъ корреспондентамъ сѵдьба готопила на долю цѣлые годы прочной, тихой привязанности. Уже молодые люди ѵсловились повидаться лѣтомъ, въ деревнѣ, уже пмсьма ихъ приняли
нѣжно-откровениое паправленіе, — какъ вдругъ Алексѣй Петровичъ перосталъ писать и ѵѣхалъ куда-то за границу. Черезъ два
года послѣ прекращенія переиискп, Марья Александровна получила
одно, послѣднее ппсьмо отъ человѣка, съкоторымъ не дано было
ей породниться душою ... Алексѣй Петровичъ писалъ изъ Дрездена: «Я не хочу умереть не простившись съ вами. Я осужденъ
докторами и самъ чувствую, что ж изііь моя на исходѣ». Послѣ
этого нисьма, ка къ сказано въ началѣ повѣсги, Алексѣй дѣйствителыю умеръ.
Въ чемъ же заключалась причина внезапнаго разрыва между
нашими корреспондеитамп? Почему не развилась ихъ тихая, разумная любовь, къ которой оба они стремились со всею искренностью? Другая любовь, «ни дать ни взять холера или лихорадка», неистово вторгнулась въ сердце героя, и вытѣсннла изъ него всѣ тоикія чѵвства, о которыхъ онъ такъ много говорилъ въ
письмахъ къ Марьѣ Александровнѣ. «Я влюбился в ь танцовіцииу», прйзнается Алексѣй Петровичъ. «Съроковой мпнуты, въ кото рую я ѵвидѣлъ этѵ женщину, — я принадлежалъ ей весь, какъ
собака нринадлежитъ своему хозяину; и если я и теперь, умнрая,
не принадлежу ей, такъ это только потому, что она меня бросила».
( Послѣдпее письмо Алексѣя Петровича пропнтано могучимъ
лиризмомъ, едвали иодходящимъ къ положенію уміірающаго человѣка; но вт» томъ нѣтъ нужды, если лиризмъ, о когоромъ мы
уноминаемъ, такъ изящно соіѵіашается съ лучшей стороной таланта въ самомъ сочинителѣ. /
Въ этихъ порывисто-поэтическпхъ страницахъ послѣдняго нос.іанія, .шчность Ллексѣя Петровнча выясняется нередъ нами, насколько оно возможно для его живописца. Въ другѣ Марьи Александровиы видимъ мы человѣка хорошаго и досгойнаго, иравильно
развнтаго по уму и сердцѵ, — но, иодобно многимъ изъ нредшествовапшихъ героевъ Тургенева, страждущаго недуюмъ воли, еслп
можио такъ выразиться. Прекрасиыми умствопаиіяміі нытается онъ
уэаконить явлеіііе, не имѣюпісс ничего необходимаго, энергическнмъ диоирамбомъ хочетъ онъ извшшть послѣдніе годы своей

жнзни, ногибшіе вслѣдствіе отсутствія энергіи въ его собственной нагурѣ. 0 томъ, что страсть не ссть хроническая болѣэнь, мы
не считаемъ долгомъ распростраііяться: — если бы оно было такъ,
міръ оказался бы не тѣмъ міромъ, въ когоромъ мы обитаемъ, а
какпмъ-то любовнымъ Бедламомъ, пріютомъ влюбленныхъ несчастливцсвъ. Въ признаніяхъ Алексѣя Петровнча многозначителыіа
одна особениость— его пасспвное поведеніе передъ страстью и
псѣмъ міромъ униженія, ею навлеченныдгь. II въ старое время люди
гибли отъ любвн, и будутъ гибнуть еще черезъ сотніі лѣтъ, — но
только въ наше время нравственной вялости могутъ встрѣтиться
примѣры подобной инерціи передъ зломъ, отъ любви происходящимъ. Рыцарь стараго времепи, эпикуреецъ прошлаго столѣтія,
охлажденный герой въ гарольдовомъ плащѣ, — всѣссйчасъ названныя личности, попади онѣ въ положеніе Алексѣя Петровича,—
не пали бы нравственно безъ пѣкоторой борьбы за свою волю.
Ѳдннъ прпзвалъ бы на помощь свою гордость, другой уцѣпился
бы за свой эгопзмъ, трстій хотя за тщеславіе. Но Алексѣй ІІетровичъ, больное дитя современнаго общества, признаетъ безполезною самую мысль о защитѣ. У него, к а к ъ .у мііогочіісленныхъ его
сверстннковъ, въ головѣ сидитъ одна пдея, корень всей слабости;
«страсть сильнѣй человѣческой воли, бороться съ нею невозможно,
да и не стоитъ». Вся жизнь пхъ проходитъ подъ вліяніемъ такой
идеи, чувство долга для нихъ не болѣе, какъ туманная Ф раза; отъ
того при нервомъ силыюмъ натнскѣ страсти, этихъ людей, не
подготовленныхъ къ жизненной борьбѣ, ждетъ одипъ толыю исходъ
коллизіп, то-есть неизбѣжное правственное паденіс.
Только поглядѣвъ на героя «Перепискп» съ чейчасъ обозпаченной намп точки зрѣнія, мы начпнаемъ сознавать, почему предсмертное посланіе этого, чуть зпакомаго намъ человѣка, пронзводитъ на душу читателя такое сплыіос дѣйсгвіе. Въ грустныхъ
признаніяхъ Алексѣя Истровпча, ио иоводу униженій, данныхъ
ему на долю его нослѣднею и, можетъ быть, единственною страстью, — дорогъ намъ голосъ правды, вздохъ страданія, не разъ
подслушанный нами самими отъ нашпхъ дрѵзей и родственниковъ.
Червякъ, сглодавшій это честное, но больное сердце, не разъ мелькалъ передъ нашими собственными глазамн. Недостатокъ воли, недостаточное сознаніе долга, отсугствіе нравственной энергіи,—
вотъ прнчипы страданій,' о которыхъ разсказалъ намъ г. Тургенсв'ь съ поразнтелыюй вѣрностью поэтическаго слова. Изъ нослѣдііихъ прпзнаній Алексѣя Петровнча невозможно выкинуть ші
одной Фразы, нбо въ нихъ каждая строка рисуетъ намъ образъ

всего человѣка, знакомитъ насъ съ умы.нлмъ Фатализмомъ воззрѣній, въ нсмъ обитакщихъ. Такъ тмхо, кротко, бсзноіцадио іоворнть о своемъ иравстпсмномъ нозорѣ можстъ говорить лишь одммъ
націемтъ изъ соврёменнаго общества.
Ио Формѣ свосй, повѣсть «Псреппска» прсдставляетъ болымую
иротнвоііоложиость съ «Пасынковымъ.» Обѣ всмін накиданы бсзъ
болыпого старанія, этого скрывать нсчего; мо мервая нмѣстъ должную строймость, тогда какъ другая нредставляетъ изъ себя неотдѣланную повѣсть, котороіі листы въ добавокъ ещо перемутапы
въ тнпографін. Разница нропсходіггъ огъ весьма ноііятной прнчины : пнсьменнаіі, мли, какъ говорялось въ старнну, эписпголярная
манера новѣствовамія дается г. Тургеневѵ легче всякой дрѵгой
мансры. Она дастъ нросторъ мысли и лиризму, она легче донускаетъ имнровнзацію, пакомецъ оиа не требуетъ той объективности въ изображеніи лицъ, къ которой мы такъ нрмвыкли за послѣднее время. Въ письмахъ, да сщс въ дневппкахъ, представляется такое раздолье каждому тонко-образоваииому писатслю,
особенно писателю, пе имѣющему привычки усидчиво заниматься
каждою своей страницею! «Переинска», «Лнсвипкъ Лишняго Человѣк^» п, наконецъ, «Фаустъ,» окоичателыю убѣднлн насъ въ томъ,
что для г. Тургенева имѣется внередн одна Форма нронзведеній,
какъ нельзя ближе согласѵющихся съ его дароваиісмъ. ІІе отказываясь отъ строгоіі повѣствоватс.іыюй Формы въ трудахъ, нанболѣс имъ любимыхъ, нашъ авторъ смѣло можстъ прибѣгать къ
манерѣ пнссмъ нли диевнпка тамъ, гдѣ время или настоятельная
нотребиость высказаться принудягъ его къ быстрой работѣ.
8.
1855 годъ долженъ былъ сдѣлаться важнымъ годомъ для авгора разбираемыхъ намн «ІІовѣстей н Разсказовъ». И товарищи
м мочитатели г. Тургеиева знали, что онъ иривезъ съ собой въ
Петербѵргъ новое нронзведсніе, крайне серьозмос по ндеѣ, и объсмомъ свонмъ прсвосходившее всѣ его повѣсти, до той иоры нансчатанныя. 11а основаніи предшсствовавшііхъ вещей м общественны хъ взглядовъ, въ ннхъ заложенныхъ, можно было догадываться
о будущемъ зиаченіи «Рудіпіа» въ общсй связи трѵдовъ иоэта нашего. Дѣло, начатое Дневпмкомъ Чулкатурина, нродолжавшееся въ
“ Двухч, Пріятеляхъ» и «Затишьѣ», слсгка затропутое пъ «Пасынковѣ» п «Иерепискѣ» (тогда ещс не наііочатанной, но уж с извѣстной въ литературномъ кругу), должно было іюдвсргнуться новому,
можетъ быть, оіюичателыюмѵ разсмотрѣнію въ цѣлой большой

повѣсти, задуманной строго н обработанной ст» любовью. Въ теченіе пятп лѣтъ трудясь надъ одной нзъ больныхъ сторонъ нашего
іюколѣиія, посвящая свос впиманіе иа нзслѣдованіс исторін людей
лншннхъ въ общсствѣ, Тургсневъ всс сшс нс охватывалъ всего
вопроса съ должпой полиотою. Его Всретьсвы, Вязовпппы, Чулкатурины имѣли въ себѣ много жіізнсннаго, много блпзкаго къ нашему ссрдцу, — но нмъ пе приходилось нн разу дѣйствовать на
нросторѣ, стаповиться въ сопрнкосновеніе съ жизнью піпроно-ионятою. Э тіі герои страдалн н жили по малснькшіъ уголкамъ, сталкивались съ неочень богатыми личностями, всюду прпходнлп какъ
чудаки-гости, выѣзжающіс изъ своихъ логовпщъ только лишь по
крайней необходимостн. Въ «Рѵдннѣ,» сказывали намъ, читателю предстояло увидѣть пѣчто другое. Въ новой повѣстп долѵкенъ былъ явиться вссь соврсмепный человѣкъ, разсмотрѣнный
съ точки зрѣнія его моральиыхъ иесовершснствъ, смягченныхъ
горькимъ ихъ сознаиісмъ, сго безсилія персдъ разумио-нрактической стороной ж изнн, но бсзсплія, отчастн выкупасмаго другпми
утѣшителыіымн сторонами характера. Рудпиъ, лнцо взятос пзъ
дѣйствитслыюсти, должсігь былъ слѵжнть олнцствореніемъ цѣлаго
класса мыслящнхъ и благонамѣрениыхъ людей, понапраспу разтратившихъ свои силы отъ нсумѣнія привсстп свое существованіс
въ гармонію съ тою сфсрой, гд ѣ должно бы.іо протскать это сѵществованіе. Короче сказать, въ повѣстп ожндалп мы встрѣтнть
нѣчто въ родѣ исиовѣдп цѣлаго поколѣнія, пмѣвіиаго важиое в.ііяніе на собственнос развитіе наше. Г. Тургсневъ, между всѣми совремепнымп иисателямп, имѣлъ всѣ дапныя, необходпмыя для подобной задачиг Заслугп н заблужденія благородныхъ, по пѣсколько
Аіішнихъ товарнщсй сго собствсниой юностн, моглн въ немъ, болѣе чѣмъ во всякомъ другомъ позтѣ, встрѣтить судью зоркаго, но
любящаго н нсозлобленнаго. Наконецъ, онъ пмѣлъ и право, п возможность, съ номощью поэтнчсской силы, ему данной отъ нрнроды, возвестн въ рядъ симпатнчсскихъ образовь вссь запасъ свонхъ долгихъ, добросовѣстныхъ паблюденій надъ современнымп
недугами современныхъ труженикові» жнзнн.
«Рудиіп.» появнлся въ январѣ 185 6 года, — вторая часть повѣстн не заставнла ждать себя долго, н всс пропзвсдсніе закончплось въ томъ ж с году, въ Фсвральской к п н ж кѣ Совремснника.
Общій отзывъ читателей п очснь развнтыхъ, п очень нсразвптыхт», сказался весьма скоро, въ одной н гой же Формѣ. Самый
тонкій цѣнптель н самый вѣтренный днлстантъ согласнлпсь ві.
одномъ приговорѣ: — «Рудинъ есть вещь истинно замѣчательная

и , мѣстами, неудовлетворительная». Когда ;ке- пршнлось опредѣлять точнѣе стенень достоинства і і недостатковъ новой новѣстн, —
отзывы раздѣлнлись и нредставили изъ себя нѣчто сбивчивое.
Идея произведенія, ио своей глубинѣ, могла выдержать какой угодно анализъ, хотя и тѵтъ одни цѣнители нашли, что Тургепевъ
обошелся съ Рудпнымъ весьма слабо, тогда какъ другіе почтн
обвинялн автора въ чрезмѣрной строгостн прпговора. Художественная сторона иовѣсти, напротивъ того, сама давала на себя
о р ѵ ж іе ыногимъ черезчѵръ взыскателыіымъ цѣнптелямъ. Во многихъ мѣстахъ «Рудина», вмѣсто жнвыхъ сценъ, тянулся голый
разсказъ отъ авторскаго лпца, вмѣсто личііостей, рельсФію-очертанныхъ, ноявлялись Фнгуры, едва обозначенныя не совсѣыъ
пѣрною кистью. II со всѣмъ тѣмъ, повѣсть «Рудинъ», разсматриваемая д а ж е съ с а м о й с т р о г о - х ѵ д о ж е с т в е н н о й точки зрѣнія, прпзнана была всѣми за новый, важный ш агъ въ дѣятельности Тургенева. Въ ней не было недоконченностей и небрежностей, бросавш ііх ъ такѵю тѣпь на многія ііредшествовавніія повѣсти автора нашего: она отлпчалась богатою п многостороннею поэзіею, наконецъ ея идея гармонировала съ Ф о р м о й , на сколько оно было возможно при трудности задачн. ІІерсходъ отъ цѣлаго ряда эпизодическпхъ эскизовъ къ произведенію, іімѣющеыѵ почтн впдъ романа,
всегда выходитъ трудепъ, а г. Тѵргеневъ сладнлъ съ этимъ переходомъ, какъ слѣдовало честному и добросовѣстиому пнсателю еѵо
дарованія. Вся е г о новая вещь носила на себѣ иривлекательный
слѣдъ серьозной ыысли и , благодаря этому слѣду, поэтическія
частности «Руднна» іш ѣлн вт> себѣ нѣчто разнтельное, свѣжее,
новое. Короче сказать, повѣсть особенно полюбилась людяыъ, коротко знакомымъ со средствамн ея сочинптеля, цѣнителямт>, очень
х о р о ш о знающимъ, какихъ достоииствъ они въ правѣ ждать отъ
Тургенева, и съ какими слабыыи стороиаын поэта они должны
мириться ію необходпыости.
Мы не намѣрены съ нодробіюсгью разбирать повѣсти, еще
никѣмъ не нозабытой, повѣсти, о которой было такъ ыного говорено н нисано. Статья наша и безъ того вышла гораздо обшпрнѣе, чѣмъ ыы предполагали при ея началѣ. Вещи, подобныя «Рудину», всегда оставлпютъ слѣдъ въ обіцествѣ. Потому-то, дорожа
вреыенеыъ и разсчитывая иа воспомннанія читателей, ыы иозволяеыъ себѣ предположить, что въ пересказываніи интриги, завязки
н развязки повѣсти «Рудинъ», въ настоящее время нс настоитъ
шікакой надабности. Нѣсколько словъ о героѣ всего ироизведенія
будутъ сказаны памн теперь же.

Что такое Дмитрій Николаевпчъ Рѵдинъ?— вотъ вопросъ, отъ
разрѣшенія котораго зависитъ закопность и правда всей повѣсти.
Въ какой ы ѣрѣ этотъ человѣкъ, нсполненный силы и слабостн,
вялости и эіш ргін, в ъ к а к о й ы ѣ р ѣ онъ правилеігь, какъ дѣйсгвующій герой художественнаго созданія, вѣренъ себѣ, какъ общественный типъ нашего временц? Есть л іі между нами много Рудиныхъ, и не носіітъ ли каждый изъ насъ, современныхъ русскихъ
людей, въ душ ѣ своей какую-нибудь частнцѵ Тургеневскаго Рудина? Сыѣло отвѣчаеыъ — да, на всѣ вопросы сейчасъ сдѣланные. Рудішъ есть дитя своего времени, своего края и своей переходной эпохн. Руднпы ж іілн п ж и в угь ыежду наыи, дѣлая пользу
н вредъ людямъ, ихъ окрѵжающіімъ. Миогіе ііз ъ насъ въ юностн
ѵвлекались Рѵдинымъ, ыногіе изъ насъ, въ былое врсмя молодости, слушали Рудинскія импровпзаціи такъ, какъ въ повѣсти, насъ
занимаюіцей, нростодушный студентъ Басистовъ слушалъ вдохновенныя разсужденія Дмитрія Николаевича. Не одна дѣвѵніка съ
теплой душою любнла людей въ родѣ Рудина, н горько платплась
за свою иривязаішость. Нс одинъ практическій смертный, нодобный Лежнеыу, глядѣлъ на Руднна съ дружескимъ состраданіемъ,
не одинъ презрѣнный злоязычникъ, въ родѣ Пигасова устремлялъ
стрѣлы своего остроѵыія на бѣдную, пзмученную жизнью особу
Рудина. Рудины были не безполезны обществу въ свое время, можетъ быть они нужны еыу и теперь, — во всякомъ случаѣ инкто
не имѣетъ права кидать камнемъ въ этнхъ вѣчныхъ страшіпковъ
жизни, безнріютііыхъ «инвалидовъ мысли». Рудипъ ыного грѣшилъ,
но ему должно быть прощено многое, за огопь любвн къ истинѣ,
въ немъ горѣвшей, за неутоыиыое стреыленіе къ идеалу, за его
сочувствіе къ слабымъ, за сго враждѵ къ житейской неправдѣ.
Рудинъ ыного служплъ дѣлу добраго слова, хотя всю ж ііз ііь свою
не могъ возвыситься до пониыанія дѣла, до возможной п необходимой гармоніи съ средой его окружающей. Въ разъеднненін дѣла
н слова лежитъ корень всѣхъ недостатковъ Руднна, — основаніе
всей его грустной, но близкой къ намъ личностн. Рудинъ есть
живой плоді> нашего ранняго.быстро развнвающагося, порывпстаго
иросвѣщенія. Рудина нельзя называть ни русскимъ человѣкомъ,
ніі кос.мополитоыъ, ни германцемъ, илн какішъ-нпбудь другимъ
инозеыцемъ. Онъ застрѣлыцикъ междѵ двуыя арыіями, усталый
часовой мсжду двуыя лагерями. Европейское современное просвѣщеніе, не нріімѣнепиое къ жизни, дало наыъ Рудина, но матеріалъ,
нзъ котораго создалось это лнцо, — взятт. изъ пашего отечества,
изъ круга людей, жіівш нхъ междѵ наыи.

Рудииъ долженъ назваться человѣкомъ просвѣіценнымъ: сердце
его смягчено зианіемъ, благородная жажда пдеала словно родилась
съ нимъ вмѣстѣ. По уму іі душѣ онъ опередплъ многихъ иросвѣіценныхті людей одного съ нимъ края, опередилъ — и остановился
посреди блестящаго пути, не умѣя воспользоваться сокровищами,
толысо-что добытыми. Прпчпна такого бездѣйствія, разрѣшившагося нолнымъ бсзсплісмъ персдъ практнческою ж нзнію , заключаетси въ отсѵтствіп во.ш, ві. іісспособности къ правилъному воспринятѵю началъ истшінаго нросвѣщспія. Можно до глубины суіцества нашего пропитаться добры.мъ словомъ, — п при всемъ томъ,
оказаться дѣтски-слабымъ въ тѣ мипуты, когда прсдстанетъ необходимость сдѣлать дѣло изъ добраго слова. Человѣкъ просвѣіцастся тѣмъ же путемъ, какъ и общество, какъ п государство.
Человѣкъ, нросвѣщающій собя, должсіп, бы ть,для своего нравственнаго міра, въ нѣкоторомъ смыслѣ тѣмъ же, чѣмъ былъ велик ій преобразователь Россіи, государь Петръ Великій, — для края,
Богомъ ему ввѣрсннаго. Подобпо тому, какъ нйніъ воликій просвѣтитель, усиліями могучей своей волп, вводнлъ велнкія ндсіі, нмъ
добытыя, въ жизпь н бытъ Россін, всякііі честный и слабый челов ѣ къ , обогащаясь сокровищамн мудроетн, обязанъ, во что бы нп
стало, сроднить эти сокровнща съ своей жнзнью, примѣнить ихъ
к ъ средствамъ и потребностямъ среды, его окружающей. Мало
одной горячей любвн і;ъ правдѣ, — надо проводить этѵ нравду во
всей жизни нашей. Мало проводить правду съ упорствомъ и необузданной горачпостью, — падо быть ыудрымъ, практическимъ,
своевремсннымъ въ ся примѣненіи. Одного ндеала мало для нросвѣщенія, съ одной благородной горячкою иичего не сдѣлаешь, съ
однимъ краснорѣчивымъ словомъ ие уйдешь далеко. ІІеобходимо
нросвѣщенному дѣятелю жпзпп коротко знать всѣ средства той
среды, гдѣ сму судьбой назначено жить. Онъ не долженъ требовать отъ младенца того, что можстъ дать лишь мудрецъ, ему подобиый. Онъ нс и.чѣетъ права возмущаться несовсршенствами обіцсства н , уединясь на прохладныя метаФпзическія всршины, счнтать свою человѣчсскую обязаниость нсполненною. ІІламенпо воспринявъ нзъ просвѣщенія то, что кажется ему свѣтлымъ н плодотворнымъ — онъ нсполпяетъ лншь одпу вступителыіую часть
своей задачи. Сама задача заключается въ жизнп, въ посилыюмъ
н ненреложномъ нріімирѳвіи съ жизнью, въ неотступномъ и благотворномъ вліяиін на общесгво, среди котораго онъ родился.
Рудинъ п цѣлая семья Руднныхъ — не поняли той задачи, о
которой мы гоиорнли еейчасъ— за вступителыюй ея чаетью (а

эта часть была ими изучена ві» совершенствѣ) они забыли всю
сущность своей наѵки, упустнли изъ вида весь долгъ своего существованія. Чужеземная мудрость ихъ не столько извратпла,
сколько отуманила, сердце ихъ осталось человѣчнымъ, но воля
и хъ , слишкомъ нарализованная развитіемъ созерцательныхъ способностей, не ношла съ ними въуровень. Говоря метаФорическимъ
слогомъ, Рудины явились на жизнснную битву (ЬаШе оГ ІіГе) съ
полнымт» воображеніемъ н гототовностью на подвигъ, но подвиговъ не могли совершить, потому-что самое понрище боя было
имъ совершенно незнакомо. Не ознакомясь со средствамн своего
противника, не имѣя нонятія о мѣстахъ, ими занятыхъ, — нашн
бѣдные бойцы мысли съ первыхъ шаговъ увидали себя окруженными, смятыми, сбптыми съ позиціи. Первая житейская неудача
была для нихъ неудачей всей жизни, погому-что для людей, въ
родѣ Руднна, нѣтъ середины между безконечнымъ довѣріемъ къ
своей силѣ п нолнымъ упадкомъ всякой энегріи. Для Рѵдиныхъ
нѣтъ ни житейскаго, благороднаго упорства, ни искуснаго отстунленія послѣ псудачи, іш несокрушимой вѣры въ свое назначеніе.
Послѣ всего нами сейчасъ сказаннаго, читателю бѵдетъ поиятно, что типъ человѣка, въ родѣ Рудина, никакъ не можетъ
быть ѵдовлетворителыю развитъ въ одномъ эпизодическомъ разсказѣ. Самъ Гоголь, прн всей своей невѣроятной силѣ на созданіе живыхъ лицъ, не взялся бъ за такую задачу, ужасающую по
ея многосложности. Чтобъ Рудинъ могъ высказаться въ художественной полнотѣ созданія, надо ввести читателя въ запутанные
изгибы этой запѵтанной души и, мало того, развить передъ нимъ
многосторонюю картину столкновеній Рудина съ дѣйствите.іьностью. Форма біограФичсская, письменная, тутъ придутся лучше
обыкновенной новѣствовательной Формы съ рядомъ обыкновенныхъ
сценъ и представленій. НитеЙ оказывается слишкомъ много для
того, чтобъ затянѵть ихъ въ одинъ узелъ, безъ огромныхъ усилій
надъ этой работой, сверхъ великаго труда требѵющей еще великаго хладнокровія въ труженикѣ. Мы еще не настолько отдалились отъ Рудиныхъ, чтобъ съ безпристрастіемъ глядѣть въ глаза
этихъ страждущихъ собратовъ нашихъ: мы сами еще носнмъ въ
себѣ много рудинскаго. Можно осуждать или оправдывать героя
иослѣдней большой повѣсти Тургснева, но огнестись къ не.мѵ спокойно и безпристрастно едва ли кто-нибудь въ силахъ. Рудннъ
не властвуетъ надъ думами цѣлаго извѣстнаго поколѣнія, какъ
нанримѣръ властвовалъ Печорннъ въ свое время, — но за то въ
т. ѵп.

24

наши дни Печоринъ есть лицо отжившее и сведенное съ пьедестала, чего о Рудинѣ сказать невозможно.
Г. Тургеневъ не только внолнѣ сознавалъ важность дѣла, имъ
предпринятаго, но и принялъ всѣ завпсящія отъ него мѣры къ
серьозной борьбѣ съ свосю задачею. Повѣсть была писана во
время тихихъ сельскихъ досуговъ, безъ тороплпвости, безъ перерывовъ въ трудѣ. Она была много разъ прочитана въ кр у гу людей, которыхъ мнѣніемъ дорожилъ авторъ; она исправлялась и
передѣлывалась вплоть до того дня, когда обычаи нашей спѣшной
журнальной дѣятельностп могли терпѣть такую медленность. Нѣтъ
спора въ томъ, что нѣсколько лншнихъ мѣсяцевъ работы много
бы дали Рудину, — но передъ намп теперь то , что сдѣлано авторомъ, а нс то, что могъ бы онъ совершить при иныхъ условіяхъ.
Не обинуясь говоримъ, что обработка повѣстп насъ крайне обрадовала, что въ ней мы увидѣлн тотъ почтенный и серьозпый элементъ труда, который еще болѣе подкрѣпилъ нашу всегдашнюю
симпатію къ таланту Тургенева. На борьбу съ трудной темою, на
выясненіе личности Рудина, такъ трудно поддающейся объективному представленію, пошла цѣлая сокровищница лучшихъ пріемовъ поэта. Всюду, даже въ блѣднѣйшихъ страницахъ повѣсти,
сказывался сго свѣтлый умъ, его тонкая поэтическая наблюдателыюсть, его многосторонне-симпатическія воззрѣнія на жизнь
нашу. Любители строгой художествснпости могли ратовать противъ многихъ частностей Рудина; для цѣнителей тонко-развитыхъ по уму, для читателей, любящихъ заглядывать въ душу любимаго писателя, для литератѵрныхт, лакомокъ однимъ словомъ —
повѣсть «Рудинъ» могла назвагься дорогимъ подаркомъ.
По замыслу Тургенева, главнымъ эпизодомъ повѣсти, тѣмъ
зпизодомъ, который долженъ былъ составлять собою какъ бы
ключъ къ уразумѣпію всей личности Рѵдина, считается исторія
любви Дмнтрія Николаевича къ Натальѣ Ласунской. Такъ какъ
«Рудинъ» не есть дневникъ или біографія, или автобіограФІя, то
разсчетъ автора въ этомъ случаѣ весьма понятенъ: идея иовѣсти
не можетъ никогда раздробляться на нѣсколько равносильныхъ
эпизодовъ, безъ ущерба всему произведенію. Во всякомъ трудѣ
повѣствователыіаго свойства, полезмо сводить всѣ нити разсказа
къ одному центру: объ этомъ снорить никто не будетъ. Но можио
снорить и задумываться о томъ, соотвѣтствуетъ ли главный эпизодъ Рудина значенію всей новѣсти, сосредоточиваетъ ли оиъ въ
себѣ всѣ данныя къ разумѣнію личности героя, корсче сказать,
даетъ ли его художественпая Форма достаточяое разъясненіе на

всю мысль, заданную себѣ авторомъ. По нашему личному мнѣнію,
до этого, во чтобы ни стало, иеобходимаго результата, не достигъ
нашъ авторъ. Нечего и говорить о томъ, что опъ предпринялъ
свой трудъ съ благороднымъ рвеніемъ, что онъ задумалъ его добросовѣстно и выполнилъ совершенно честно: не взирая на все
это, ліе взирая на поэтическую силу, красящую собой весь эиизодъ, нами теперь разсматриваемый, главиая интрига повѣстп отличается неполнотою. Отношенія Рудина и Наталыі задуманы превосходно, художественная коллизія между словомъ и дѣломъ, между страетью и Фразой, между юной рѣшимостью и вялымъ отсутствіемъ воли — стоитъ всего вниманія цѣнителей. Передъ честной,
тихой, дѣвическою энергіей семпадцатилѣтней дѣвуш ки ярко выступаютъ всѣ противоположныя недостатки Рудина, и самъ герой
разоблачается во всей своей грустной дѣйствительности. И, не
смотря на то, Рудшіъ и послѣ эпизода съ Натальей остается тѣмъ
же загадочиымъ, ие вполнѣ разъясненнымъ страдальцемъ, какимъ
онъ былъ до своего послѣдняго свиданія съ любящей дѣвушкой.
Самъ авторъ видитъ это, и, подобно миѳологическому СизиФу,
снова принимается за трудъ, только что конченный, сгараясь съ
помощью замѣтокъ Лежнева и его послѣдняго, превосходнаго разговора съ Рудинымъ дополнить то, что необходимо. Уже одно то
обстоятельство, что прощаніе Натальи съ Дмитріемъ Николаевичемъ не занимаетъ собою послѣдппхъ страницъ повѣсти, говоритъ
о неполнотѣ ея главнаго эпизода. Почему же произошла такая неполнота, почему иесь характеръ Рудииа не обозначился передъ
читателемъ черезъ осиовной узелъ всей нами разбираемой повѣсти ?
Недостатокъ полиой гармонііг между идеей повѣсти и главнымъ эппзодомъ по частп ея воплощенія, по нашему мнѣнію, происходитъ отъ двухі» причинъ. Во-первыхъ, любовь Рудина къ Натальѣ не есть та любовь, при которой всѣ силы человѣка приходятъ въ напряженіе и вслѣдствіе того сосредоточиваются въ
одномъ фокѵсѢ, драгоцѣнномъ для художника-наблюдателя человѣческой ирироды. Горячая страсть дѣйствительно заставляетъ всякаго человѣка высказываться съ возможной полнотою, но дѣло
въ томъ, что Дмитрій Николаевичъ Рудинъ не имѣетъ горячей
страсти къ Натальѣ. Лежневъ, назвавшій Рудина кокегкою, холоднымъ энтузіастомъ, человѣкомъ, лпшоішымъ крови и натуры, превосходно обозначилъ всю разницу, которая проявилась ыежду блистателыіымъ говоруномъ и тихой, неразговорчивой дѣвушою, имъ
заинтересовавшеюся. Наталья Ласунская жпветъ любимымъ из24*

бранникомъ, не говоря ни одной Ф р азы ; Рудинъ, въ свою очередь,
такъ и сыилетъ Фразами, — а разставшись съ любящсй дѣвушкой,
вспоминаетъ слова Донъ-Кихота Санхо-Пансѣ: «Свобода, другъ мой
Санхо, — это одно изъ драгоцѣннѣйшихъ достояній человѣка!»
Вотъ что говоритъ Рудинъ въ т ѣ минуты, когда у любящсй дѣвушки сердце разрывается на части! Наталья готова на всѣ жертвы, на всѣ доказательства своей преданности, на цѣлую жизнь
нужды н тревоги; въ отвѣтъ на всѣ стремленія возвышенной
дѣвической натуры, Дмитрій Николанчъ говоритъ ей: «ваша матуш ка не согласна. Нечего и думать объ этомъ». Обі.ясненіе Рѵдина съ Натальей превосходно, но своимъ совершенствомъ оно
только подтверждаетъ мысль нашу о томъ, что, прослѣдивъ за
исторіей Рудинской любіш, читатель все-таки не видитъ передъ
собой, въ ясномъ образѣ, самого Рудина.
Изъ обстоятельства, сейчасъ нами разъясненнаго, истекаегъ н
другая причина несовершенства повѣсти. Рудины не поясняютсн
черезъ слпрастъ — объ этомъ совершенно нозабылъ нашъ авторъ.
Предположивъ Дмитрія Николаевича безумно и горячо влюбленнымъ (всякія чѵдеса случаются на свѣтѣ), создавши другой тинъ
женщины и придумавшн самую характеристическую коллизію между двѵмя лицамн, мы все-такп увидимъ себя въ невозможности
разгадать Рѵдина по исторіи его страсти. Рудинъ влюбленный,
даже отчаянно влюбленный, іюступитъ въ разрядъ любопытнѣйшихъ явленій для психолога, но не смотря на то, судить по немъ
о настоящемъ и всѣмъ намъ современномъ ти пѣ будетъ также
неудобно, какъ судить о свойствахъ и характерѣ незнакомаго человѣка, наблюдаемаго въ минѵты тяж кой болѣзни. Для натуръ,
иодобныхъ Рѵдину, страсть к ѵ женщ инѣ можетъ быть горячкою,
холерою (какъ для Алексѣя Петровича въ*Перепискѣ»), — никакъ
не нормальнымъ проявленіемъ всей нхъ душ и, какъ это бываетъ
съ натурами здоровыми. Лежневъ нли Волынцевъ, во влюбленномъ
состояніи, останѵтся прежними, твердыми, обыкиовенными людьмн,
объясняемыми ихъ страстью: эта страсть выдвинетъ наружу ихъ
добрыя качества, раскроетъ передъ наблюдателемъ ихъ стремленія
II затаенные помыслы — подобнаго результата никогда не пронзойдетъ съ влюбленнымъ Рудинымъ. Люди, неспособные къ страстн,
но почему-либо ею захваченные, всегда будутъ иредставлять собой явленіе нсключнтельное п какъ бы оторванное отъ общей
связи явленій ихъ прошедшей жизни. Рудинъ влюбленный истинно
не будетъ тѣмъ Рудинымъ, который ФіілосоФствовалъ въ Берлинѣ,
отпускалъ горячія нмировизаціц на вечерахъ ѵ Покорскаго, гостилъ

ѵ Дарыі Михайловны и разстроивалъ первую любовь Лежнева
(смотри разговоръ Михаила Михайлыча съ Александрой Павловной).
Теперь нзъ заключеній нашихъ поэтому поводу не мудрено будетъ вывести полное сужденіе о ііричпнахъ, почему въ повѣсти
Тургенева главный эпизодъ всего произведенія недостаточно знакомитъ читателя съ личностью Дмитрія Николаича.
II такъ, вотъ нашъ безпристрастный и, по возможности, осмотрительный выводъ о всей вещи. Въ постройкѣ «Рудина» есть та
роковая неправильность, которую мы въ свое время выслѣдили
въ постройкѣ «Колосова», перваго изъ всѣхъ ироизведеній автора
нашего. Герой пронзведенія, взятый какъ типъ, какъ объективная
личность, проявивінаяся въ главиомъ эпизодѣ задѵманнаго труда,
не имѣетъ достаточіюй, собственно емѵ принадлежаіцей жизни.
Персонажъ Дмитрія Рѵдина, подобно личности Андрея Колосова,
не выясняется передъ нами въ совершенствѣ, не сопрнкасается
съ тѣми сторонами дѣйствительностц, съ которыми онъ (по идеѣ,
заложенной въ его созданіе) долженъ былъ сонрикасаться всѣми
своими нравсгвенными сторонами. Колосовъ, въ приключенш съ
Варинькой, нроявилъ намъ лишь самыя слабыя сторопы своей
души; Рудинъ, въ эпизодѣ съ Натальей, выказалъ себя существомъ далеко худшимъ, нежелн онъ есть на самомъ дѣлѣ. Въ
обѣихъ новѣстяхъ авторъ счелъ долгомъ, для оправданія и истолкованія обоихъ героевъ, ввести въ дѣло пояснительные аргументы, какъ отъ своего лица, такъ и отъ лица другихъ персонажей, дѣйствующихъ въ его разсказѣ. Обѣ вещи исполнены поэтической нрелести, которая, во многнхъ мѣстахъ, съ нзбыткомъ выкупаетъ недостатки объективнаго творчества, разъдсняя и истолковывая частности произведеній, въ томъ- нуждающіяся. Тутъ и
кончается параллель междѵ однимъ изъ первыхъ н однимъ изъ
послѣднихъ трудовъ Тургенева. Болѣе сближать пхъ между собою
не нредстоитъ” ни надобности, ни возможности. Незрѣлая, хотя
чрезвычайно изящная повѣсть «Колосовъ», никакъ не можетъ равняться съ «Рѵдинымъ» ни въ поэтнческомъ, ни въ художественномъ отношеиіи. Не взирая на всѣ несовершенства главной поІто й ки , «Рудинъ» Тѵргенева есть глубокій этюдъ надъ современнымъ человѣкомъ, твореніе, дѣлающее честь н поэту, имъ занявшемѵся, н литератѵрѣ, его нородившей. Годъ, ознаменованный подобными произведеішіми искусства, ие можетъ назваться годомъ,
нонапрасну пролетѣвшпмъ для одного изъ нашихъ даровитѣйшихь
пнсателей. Можно находить болынія -неоконченности въ «Рудинѣ»,
можно снорить о «Рудинѣ», можно изъ своей головы пополнять

авторское воззрѣніс на личность Рудина,— но холодпо нройти
миыо этой личности и художественнаго созданія, ея разъясненію
посвященнаго, не дозволяется ни одному изъ чтителей русскаго
искусства.
Трудъ нашъ но поводу повѣстей Тѵргенева оконченъ; долгая
н многосложная задача выполнена нами по мѣрѣ нашихъ силъ и
способностей. 0 «Фаустѣ» уже было говорено въ иашсмъ жѵрналѣ; сверхъ того эта замѣчательная повѣсть, кажущаяся намъ
началомъ новой дѣятельиости въ ея авторѣ, должна быть разсмотрѣна въ связи съ другими произведеніямн, которыхъ мы ожидаемъ и вправѣ ожидать отъ дальнѣйшей дѣятельности автора «Записокъ Охотника». Мы кончаемъ нашу послѣднюю статью подъ
вліяніемъ самаго пріятнаго впечатлѣнія: издалека донесся до насъ
голосъ привѣта и одобренія, голосъ того самаго дорогого намъ
писателя, котораго отзывъ о нашей рецензіи для насъ теперь
цѣннѣе всѣхъ возможныхъ проявленій читательской симпатін. Мы
трудились не напрасно и можемъ сказать, что по крайнсй мѣрѣ
первая часть задачи не была для насъ трудомъ неблагодарнымъ.
Пусть же долго и долго звучитъ, въ дружескомъ к р у гѣ наіиемъ и
въ ыолодой машей лптературѣ, тотъ спмпатическій и любимый
голосъ поэта-прозаика, къ которому такъ хорошо подходитъ званіе любезнѣйшаго и любіш ѣйшаго изъ современныхъ русскихъ
писателей!
1857.
XIV.
«ШИЛЛЕРЪ ВЪ ПЕГЕВОДѢ РУССКИХЪ ПОЭТОВЪ», ИЗДАНМЫЙ
ПОДЪ РЕДАКЦІЕЮ Н. В. ГЕРВЕЛЯ. ТОМЪ I. СЛБ. 1 8 5 7 .
Въ одномъ изъ нашихъ журналовъ недавно была высказана
въ высшей степени справедлнвая мысль о томъ, что наша современная критика, разбирая періоды русской словесиости съ исторической точки зрѣнія, никогда почти не касается вліянія, прон.чводимаго на русскую литературу и общество русское иностранными писателями. Въ самомъ дѣлѣ, наши кр н т и к и —- и мы первые — не мало грѣш нли ио этой части. Любовь къ общнмъ выводамъ не разъ увлекала насъ слишкомъ далеко, и, признаемся откровенно, сбнвала на ложную дорогу. Мы всегда былн готовы писать но страницѣ о вліяніи той нли другой новѣстн журналыюй
на литературу и вкусъ читагеля, не удѣляя даже н строки ино-

зсмнымъ первокласснымъ дѣятелямъ, которыс обходили всю читающую Россію, въ Ііерсводѣ или въ нодлинникѣ, вдохновляя литераторовъ, зарождая толпы иодражателей или, по крайней мѣрѣ,
услаждая досуги цѣлаго ноколѣнія. Очень часто мы оставляли въ
тѣни ф э к т ы нстинно достойные изученія, или, вслѣдствіе довольно
извинительной симпатіи къ дѣяте.іямъ родного края, приііисываліі
ихъ таланту тотъ результатъ, который былъ подготовленъ писателями чужестранныли. Въ нослѣднемъ случаѣ всегда случалось
такъ, что часть прішималась за цѣлое, іюдражаніс за оригиналъ,
пѣсня съ чужого голоса за настоящую самобытную мелодію. Мы
не споримъ о томъ, что русскіе поэты, усвоивиііе себѣ духъ и
вліяніе того или другого великаго чужеземнаго пѣвца, внесшіе на
эгомъ основаніп новый элементъ въ свою словесность, стбятъ почета и благодарности; но никогда не слѣдуетъ, говоря о^цвѣткѣ.
забывать растенЮт-даіинее ему жизнь, или описывая зданіе, умалчивать о Фунламентѣ. на которомъ оно построено. Сметливость и
нсреимчпвость рѵсскаго человѣка вссьма велика, наше просвѣщеніе сіце очеиь юно, а потому и не мудрено, что мы ыногому
учимся ѵ иностранцевъ, нерѣдко ѵвлекаемся иностранцамн, подражасмъ иностранцамъ. Сказать свое собственное новое іг народное
слово не такъ-то легко, какъ о томъ думаютъ многіе,
хвала и
тому иисателю, который умѣетъ самъ ѵчиться у другихъ, добросовѣстно дѣлясь своими открытіями съ массой своихъ соотечественниковъ. Увлеченіе иноземнымъ великимъ поэтомъ не есть
рабство, перенесеніе чуждаго, но здраваго элемента на свою собственную почву не ссть еще отрицаніе всякой самостоятельности.
II всс ж е, однако, слѣдя за теченіемъ ширакой .р ѣ к и , полезно
знать, гдѣ находится ея истокъ^ТГкакіе посторошііе притоки вош ліГвъ составъ ея многоводной массы. За трудъ подобнаго рода
ненремѣнно возьмется критика, намъ современная, можетъ быть,
ѵстѵнающая кри ти кѣ предшествовавшаго намъ періода въ талантѣ
іі страстности, но превышающая ее по снокойствію воззрѣнія и
многостороннемѵ развитію своихъ главныхъ дѣятелей. До сихъ
поръ сще въ нашсй исторіи литературы ея главнѣйние ііерюды
разсматриваются безъ связи сътечеиіемъ словесности тѣхъ странъ,
іюторыхъ языкъ и ноэзія имѣли свое несомнѣнное вліяніе на ходъ
рѵсскаго просвѣщенія. До сихъ поръ еще первые нисатели русскіе, люди, дававшіе благотворное направленіе нашей словесности,
представляются намъ безъ связи съ нхъ чужеземными сверстниками, современниками и нредшественнііками. Такое воззрѣшс, повидимому, упрощая задачѵ, въ сущности ее усложняетъ, потому-что,

говоря, напримѣръ, о Дсржавинѣ безъ его отношенія къ старымъ
французскимъ писателямъ, о Карамзинѣ безъ вліянія, произведеннаго на него Стерномъ, о Жуковскомъ, не какъ объ адептѣ совреI меннаго ему нѣмецкаго романтизма — мы, но необходимости, соI 0Ьемся въ выподахъ, пропустимъ л уш л я точки зрѣнія для ѵразѵчѣні^ска за нны хъ писатедей^ А е с л и ^ ^ ^ ^ ^ о , ^ ^ ^
тельности Державина, Карамзнна, Ж уковскаго, какъ почтенныхъ
поэтовъ, сближавшихъ наше искусство съ преданіями искѵсства
иноземнаго, то какимъ же образомъ будетъ полна наша рѣчь! безъ
росновательнаго разбора чужестранцепъ, имѣвшихъ такое значи^тельное вліяніе на русскую поэзію? Какъ угадаемъ мы то, что заімствовано и что дѣйствительно воснринято, что примѣнено къ
ашимъ понятіямъ, что у насъ привилось и что не привилось, не
взирая на всѣ усил.я толкователей? Да, намъ предстоитъ еще

в0

ІС ! ь еСЬМа М Н0Г0М у’
МН0Г0МЪ " р о о ѣ р я т ь и дополнять
водьі, сдѣланные нашими даровптыші предшественниками.

і ’

ВЬІ-

п о , т п !Г С,,аТрШіаЯч перп ЫЙ Т0МЪ ШиллеІ)а въ переводѣ рѵсскихъ
оэтовъ, изданный г. Гербелемъ, мы невольно задумались‘ о вліяЮН—Т11- ІШ Разві,тУ10 ''асть русскихъ читателей.
ш ія н .е э л гн е л е гк о поддается анализу, ибо на Руси оно не было
ш р окш іъ, увлекающимъ вліяніеѵъ, какъ, напримѣръ, въ Германіи. Не взирая на все изящество, благородство, горячность, симГ ѵ ЧНОнСТЬп ОТЛИЧаЮЩГ М0ВѢКа’ подаРІІВшаго міру «Орлеанскую
Дѣву» и «Вильгельма Телля», масса русскихъ читателей никогда
не увлекалась поэзіей Шиллера; въ этомъ отношеніи и Байронъ
ьтернъ въ сомнительныхъ поддѣлкахъ, и Скоттъ, и Сандъ даже .іамартинъ оказались сильнѣе нѣмецкаго поэга. Незнаніе языка
недостатокъ переводовъ изъ Шиллера, изданныхъ особымъ собраніемъ, наконецъ, недовѣріе простого русскаго человѣка къ нѣмецкои музѣ — играли тутъ болыпую роль. Сверхъ того, и самъ Ш илгтичр’^ М° ЖеТЪ 0ЫТЬ’ бЫЛЪ слишкомъ идеаленъ, слишкомъ артистиченъ для русской публики прошлаго времени. Какъ бы то ни
оыло, у насъ въ старые годы не водилось особенной страсти къ
Шиллеру. Юноши наши не пѣли застольныхъ пѣсенъ его на своНаШИ Дѣвушки не пеРеписывали Шиллеровыхъ
стихотвореній въ свои альоомы; ни одинъ мальчикъ-сумазбродъ
удалялся въ лѣсъ послѣ представленія Шиллеровыхъ «Разбойниковъ»; публика не лила восторженныхъ слезъ, глядя на геріога ііо з у во время его объясненія съ королемъ Филиппомъ.
оильгельма Гелля» мнопе, довольно образованные люди, ѵ насъ
никогда не читали; «Іоанна д’А р к ъ . не получила въ печа™ боль-

шого успѣха, не взирая на авторитетъ Ж уковскаго и плѣнительную сладость стиховъ, которыми она была передана. Въ то время,
когда Шиллеръ нанолнялъ Европу своимъ именемъ, большинство
нашихъ соотечественниковъ еще не было подготовлено къ его
уразумѣнію ни въ учономъ, ни въ общественномъ, ни въ поэтическомъ отношеніи. Наше эстетическое пониманіе, съ тѣхъ ігоръ
такъ развитое и просвѣіщуііемъ, н великими событіями исторіп, и
пѣснями Пушкина, съ поэтами въ родѣ Кольцова, Лермонтова,
Гоголя, еще не доросло до того, чтобъ примѣниться къ Шиллеровой музѣ. Мы не могли еще вполнѣ цѣнигь «Орлеанской Дѣны»
за ея неземнѵю поэзію, намъ не сказывалось все средневѣковое
величіе въ какомъ нибудь «ГраФѣ Га&сбѵргскомъ», даже дивныя
баллады изъ греческаго міра казались въ свое время чѣмъ-то неудобопонятнымъ, ибо греческій міръ, съ его героями и богами,
являлся намъ не иначе, какъ подъ причудливой маской Французскаго псевдоклассицизма. Бюргерова «Ленора», нескладно поддѣланная подъ русскіе нравы, обошла всю Россію, не взирая на всѣ
свои несообразности, между тѣмъ какъ произведеніе, нсполненное
высочайшей мѵдрости и художественности:
Палъ Пріам овъ градъ свящ еяпы й,

Грудой пепда сталъ Перганъ,
находило себѣ цѣнителей лишь между поэтами и небольшимъ числомъ лицъ самаго широкаго образованія. Здѣсь мы и остановимся
на время, ибо намъ удалось коснѵтъся сущности всего дѣла^В лія^
ніе ІІІиллера на русскихъ читателей не могло назваться великимъ,
но оно все-таки было глубоко и плодотворно. Масса нашей прежней
публики, скажемъ съ достовѣрностью, была холодна къ имени и
поэзіи Шиллера. Но небольшое число лицъ высоко одарснныхъ и
состав.іявшихъ цвѣтъ нашего общества, высоко уважало Шиллера.
Державинъ и Мерзляковъ перевели одно изъ слабѣйшихъ стихотвореній поэта юности и нанечатали его въ «Вѣстникѣ Европы» за
4 80 6 годъ. Черезъ годъ Ж уковскій нриступи.іъ къ дѣлу, напечатавъ извѣстный романсъ «Тоска по Миломъ», и слѣдомъ за нимъ.
«Кассандру», «Счастіе», «Жалобу», «Ивиковыхъ Жѵравлей» и цѣлый рядъ другихъ нереводовъ. Изъ нихъ, надо признаться, огромнымъ успѣхомъ былъ награжденъ только одинъ — «Тоска по Миломъ», до сихъ поръ памятный старушкамъ за одно съ извѣстяымъ романсомъ: «Подъ вечеръ осени ненастной».
Всѣ переводы Ж уковскаго выполнены превосходно и поэтически добросовѣстно, хотя всякій приднрчнвый кр и ги къ , еслн онъ
к ъ тому же еще лишонъ поэгическаго чутья, найдетъ въ ннхъ

много отклоненій отт, буквы подлинника. Впрочсмъ, критики такого рода никогда не имѣютъ авторитета, да н салъ ЖуковекіЙ,
благодаря своему дарованію, не нуждался ни въ какихъ указаніяхъ.
При.чѣръ поэта нородилъ подражателей— и въ двадцатыхъ годахъ,
кромѣ Ж уковскаго, надъ Шиллеромъ трѵдились люди весьма талантливые, каиъ-то Шевыревъ, Востоковъ, Писаревъ, Ротчевъ. Въ
журналахъ помѣщались статыі о сочншуііяхъ Шиллера, его біограФІи, отрывки изъ его трагедій и историческихъ сочиненій, даже критическо - полемическія статыі по поводу Шиллера. Короче
сказать, для каждаго изъ талантливыхъ литераторовъ періода
двадцатыхъ годовъ, іім я Шиллера было любимымъ именемъ: его
творенія или переводы его твореній бьми настольною книгою.
Масса читателей, не питая особеннаго восторга къ пѣвцу «Валленштейна», пріучалась ироизносить его имя съ почтеніемъ, смутно сознавая, что съ^этимъ именемъ соединяется нѣчто прекрасное, вѣчно юное, благородпое н вполнѣ отрѣшенное огъ житейской пошлости.

І

Послѣ двадцатыхъ годовъ въ литературѣ нашей, по видимомѵ,
ослабѣлъ энтузіазмъ къ Шиллеру, и причипа тому весьма понятна. Нѣсколько новыхъ чужестранныхъ поэтовъ получили у насъ
полпый почетъ; просвѣщенная часть нашей нублцки обратилась
къ инымъ властителямъ думъ, какъ напримѣръ къ Скотту, Гёте,
Ламартнну, Шатобріанѵ, н неотразимѣйшему изъ всѣхъ поэтовъ —
лорду Байрону. Въ тоже самое время, родная словесность стала
нринимать широкое, національное развитіс: на сцену вышли Пушкинъ, за нимъ Лермонтовъ, за нимъ Гоголь, и читатели новаго
періода; общее наиравленіе вкуса стало клониться къ реализму въ
искусствѣ. Но Шиллера не забываютъ люди, даже слабо почуявшіе ароматъ его вдохновенной поэзіи. Кн иж ка , о которой говоримъ мы въ настоящую минуту, всего лучше доказываетъ справедливость словъ нашихъ. Въ теченіе долгихъ лѣтъ , не взирая на
ангпромантическую реакцію, не смотря на какое-то врожденное
нерасположеніе русскаго человѣка къ музамъ туманной Германіи,
почти всѣ лучшіе нашн ноэты хотя изрѣдка брались за переводы
изъ Шиллера. Поэгы второстененнаго разбора сдѣлали тоже, за
ними шли поэты самаго малаго таланта, и, что замѣчательно, даже
трудъ этихъ слабѣйшнхъ дѣтей Аполлона стбитъ вниманія. Наконецъ, въ спискѣ лицъ, упомянутыхъ въ библіограФичсской стагьѣ
г. Гербеля, находимъ мы людей, всегда шісавшихъ прозою, и для
Шиллера только устремившихся въ область крылатой поэзіи. 0
томъ, что все это происходило не изъ моды, не изъ врсменного

ѵвлеченія, кажстся говорить не стоитъ. Въ триднатыхъ и сороковыхъ годахъ всякос разднрателыюе, дидактнчсское или байроническое стихотвореніе цѣнилось лучше самаго свѣжаго перевода
изъ Шиллера. Трудясь надъ какой нибудь мелкой вещицей названнаго пѣвца, каждый переводчикъ зналъ, что этимъ трудомъ онъ
не увеличитъ своей славы, что немногіе изъ читателей скажѵтъ
ему за то хотя слабое привѣтствіе. Гіодобные труды по большей
части исчезали въ журналахъ, критика едва ѵпомннала о нихъ, а
между тѣмъ Шиллерт., котораго переводили до появленія Вайроновскихъ иоэмъ, персводился русскими людьми и тогда, какъ энтузіазмъ нашъ къ Байрону совершенно выгорѣлъ. У иросвѣіценнѣйишхъ дѣятелей русской словесиости держалась, въ отдаленныхъ тайникахъ сердца, прочная симнатія къ поэту юности, всяк ій человѣкъ, говорившей когда-либо «о Шиллерѣ, о славѣ и любви», питалъ вѣчную, непзмѣнную, хотя тнхѵю преданность къ
имени, можетъ быть самому честному ііз о всѣхъ человѣческихъ
именъ, сдѣлавшихся славными за все столѣтіе.
Когда, по смертн Шпллсра, к т о -т о спросилъ у Гёте: почему
онъ не желаетъ нроститься съ тѣломъ своего друга, великій пѣвецъ «Фауста» отвѣтилъ такпми словамп: «Я не хочу видѣть Шиллера мертвымъ и разрушающимся, — оиъ долженъ жить въ моемъ сердцѣ въ видѣ ж ивого, вѣчнаго юноши». Такимъ юношей
живетъ Шиллеръ и въ сердцахъ нашихъ, и въ сердцахъ отцовъ
нашихъ, въ воображеніи всѣхъ дѣятелей новой литератѵры, и въ
воображеніи почтенныхъ дѣятелей, намъ предіпествовавшихъ. Да
и можетъ ли оно быть иначе? Вспомнимъ, чему мы научилнсь у
Шиллера; вспомнимъ о его вліяпіи на всю нашу юность, на всѣ
наши порывы къ высокому! Развѣ для нѣсколькпхъ просвѣщенныхъ поколѣній на Руси Шиллеръ не былъ, если не властителемъ
думъ, то по крайней мѣрѣ тихимъ другомъ, при голосѣ котораго
споры утихаютъ, лица нроясняются, помыслы нрииимаютъ доброе
насгроеніе? Вотъ пріічина, по которой Шиллера такъ много переводнли и переводятъ у иасъ, хотя никто еще изъ русскихъ иоэтовъ, кромѣ Ж уковскаго, не добылъ себѣ громкой славы переводами изъ Шиллера. Взгляните на списокъ именъ, помѣщенныхъ
аъ оглавлсніи изданія г. Гербеля: какихъ именъ вы тѵгъ не найдете, рядомъ съ именами иервыхъ нашпхъ писателей? Тутъ увндите вы и водевилистовъ, и л и ць, совершенно нензвѣстных'ь въ
литературѣ, и иоэтнковъ.. о которыхъ говорятъ съ снисходительной усмѣшкой, и лицъ съ задняго двора нашей ліпературы, газетныхъ ф сльстонистовъ, о которыхъ пикто не говоритъ печатно,

изт> уважснія кі> собственному достоинству, Но и у самаго мелкаго
труженика бываютъ свон чистыя минуты, и онъ пріучаетъ себя
въ подобныя минуты, по м ѣр ѣ силъ своихъ, обращаться къ самому благороднѣйиіему изъ извѣстны хъ ему поэтовъ. Большая
часть переводовъ, напечатанныхъ г. Гербелемъ, стоитъ вниманія,
чьими бы именами ни были подписаны эти переводы. Какъ и слѣдуетъ ожидать, изъ нихъ особенно замѣчательны тѣ, которые былп
сдѣланы не но заказу, не по приглашенію издателя, а по наклонности вкѵса сампхъ переводчиковъ, по собственному ихъ ѵсмотрѣнію.
Обиліс переводовъ изъ Ш ил.іера, разбросанныхъ по разнымъ
періодическимъ изданіямъ и сборникаѵъ, а потому теряющихъ
большѵю часть своего значенія, дало г. Гербелю счастливую мысль
собрать эти переводы, подвергнуть ихъ тщательному пересмотру,
дополнить переведенныя вещи Шиллера какъ своими трудами, такъ
н новыми трудами своихъ товарищей-поэтовъ, и затѣмъ представпть русскимъ читателямъ собраніе лучшихъ сочиненій Шиллера
въ русскомъ переводѣ. Задумавъ хорошее и полезное дѣло, издатель принялся за работу съ усердіемъ, дѣлающимъ честь его трудолюбію. Тщательный пересмотръ періодическихъ изданій далъ
возможность г. Гербелю составить почти полное собраніе стихотвореній Шиллера въ русскомъ переводѣ. Не всѣ пьесы, конечно,
были ѵдачны но исполненію, не всѣ стоили именн Шиллера.
Вслѣдствіе осмотрительнаго выбора многое было откинуто, многое
принято. Стихотворенія, которыхъ переводы ие ѵдовлетворяли своему назначенію, а также вещи, еще пе передаішыя на русскій
язы къ , были раздѣлены между нѣсколькнми современныыи поэтами, съ готовностью вызвавшимися содѣйствовать всему предпріятію. Такимъ образомъ, подъ редакціею издателя, составился первый томъ «Лирическихъ Стихотвореній Шнллера въ Переводѣ
Русскихт> Поэтовъ», о выходѣ котораго мы въ свое время уже
увѣдомляли нашихъ чнтателей. Въ этотъ томикъ, красиво изданный и напечатанный четкимъ шрііФ томт., вошло спго сорокъ переводовъ разныхъ авторовъ *); изъ нихъ тридцатъ іиестъ переведено вновь и напечатано въ первый разъ, а двадцатъ четыре
исправлено самими ихъ авторами. За этой первой частью нослѣдуетъ вторая и послѣдняя, въ составъ которой войдутъ всѣ остальныя сти х о тв о р е н ія Шиллсра и подробная его б іограФ Ія. Издатель,
* ) Въ хомъ ч и с л * 2 3 г. С трутовщ икова, < 8 Ж у в о в ска го , 1 3 М яхаНлова, И
М ѳя и 19 самого издателя.

какъ кажется, не нмѣетъ намѣренія остановиться въсвоемъ преднріятіи; напротивъ того, въ своемъ предисловіи онъ обѣщаетъ
намъ, что за лирическими стихотвореніями бѵдутъ послѣдовательно
являться въ русскомъ переводѣ театръ, историческія и философическія сочиненія Шиллера.
Вотъ все, что мы считаемъ нужнымъ сказать о трудѣ г. Гербеля и первой части его изданія. Быстраго успѣха «Шпллерѵ въ
Переводѣ Русскихъ Поэтовъ» мы предсказать не въсостояніи, но
мы вполнѣ увѣрены, что книга получитъ т и х ій и прочнглй успѣхъ,
достойный ея цѣли. Для всякаго п о э га Г д ^ Г в с я ка го лптератора,
для всякаго просвѣщеннаго человѣка ммя Шиллера есть домашнее
слово, «ЬаизсЬоІсІ \ѵогй», по выраженію Шекспира, въ наше время
ставшему народной поговоркою. Когда книга г. Гербеля дополнится послѣдуюіцими томами, когда наконецъ мы увидимъ на русскомъ язы кѣ полное собраніс всего, что только Шиллеръ писалъ
стихами, мы порадуемся отъ души и отъ дѵши поздравпмъ издателя съ окончаніемъ его истинно-полезнаго предпріятія.

XV.
«ПИСЬМА ОБЪ ИСПАНІИ» В. П. БОТКИНА. СПБ. 1 8 5 7 .
1.
Не по недостатку времени или но другимъ каким ъ-либо
журнальнымъ нричннамъ замедлили мы до сихъ разборомъ замѣчательной книги г. Богкина, появившейся въ свѣтъ еще въ началѣ настояіцаго года. Статья наша была начата черезъ нѣсколько
дней послѣ выхода кн и ги , но конецъ ея отдалялся отъ насъ все
болѣе и болѣе, но м ѣр ѣ того, какъ мы задумывались надъ страницами «Писемъ объ Испаніи». Чтобъ основательно говорить о
сочиненіи, которое, по нашему мнѣнію, должно остаться въ рѵсской литературѣ, мы сочли нужнымъ неречитать нѣсколькнхъ
иностранныхъ писателей, путешествовавшихъ по Испаніи въ наше
время. Для яснѣйшаго ураэумѣиія Фактовъ и народныхъ чергъ,
на-лету подмѣченныхъ русскимъ туристомъ, во время его недолгнхъ странствованій, слѣдовало снова перечитать замѣтки людей,
часть своей жизни проведшихъ на Пнринейскомъ нолуостровѣ.
Послѣ того, до насъ дошло извѣстіе о томъ, что русскія «Иисьма
объ Испаніп» обратили на себя вниманіе германскихъ журналовъ,

псрсведены по частямъ и встрѣтили за границей живос одобреніе.
Намъ захотѣлась просмотрѣть эти псреводы и отзывы, провѣрить
свом собственнмя впечатлѣнія по впечатлѣніямъ цѣнителей, отъ
насъ отдаленныхъ, скорѣе пристрастныхъ во вредъ, нежелн въ
пользу русской словесности. И наконецъ, чѣмъ долѣе мы медлили
съ разборомъ нашнмъ, тѣмъ болѣе хотѣлось намъ вмѣстить въ
немъ свѣдѣній по поводу страны, описанной нашимт. русскимъ
нѵтешественникомъ, «этой, такъ мало знаемой страны, которая до
сихъ поръ продолжаетъ нредставлять одну изъ печальнѣйшихъ
нолитическихъ задачъ пашего времени».
Много было говорсно про упадокъ Греціи и Италіи, но что
значитъ ѵпадокъ, сейчасъ упомянутыхъ странъ, передъ тѣмъ
упадкомъ, въ какомъ находится несчастная родина дона-Родрига
и Кортеса, Кальдерона и Сервантеса, Веласкеза и Мурильо? Междѵ Греціею древнихъ, блистателыіыхъ временъ и Грецію новою
общаго одно лишь названіе страны; житель новѣйшихъ
Аѳинъ отдѣленъ тысячелѣтіями отъ временъ Перикла: онъ можетъ
гордиться древнимъ величіемъ своей родины, а не скорбѣть о
немъ всею душою своею. Что касается до упадка. Италіи, столько
разъ оплаканнаго и въ великолѣпныхъ стихахъ, и въ плохой прозѣ , упадокъ этотъ не такъ псчалснъ, какъ о томъ думаютъ многіе. Та страна не погибла, въ которой земля сохранила свою красоту и свое плодородіе, въ которую милліоны иноземцевъ стремятся обогаіцать себя сладчайшими впечатлѣпіями жизии; еще
живъ для будущаго тотъ край, о которомъ мечтаютъ и тоскуютъ
избраннѣйшіе людн всего міра. Объ Италіи Европа думаетъ и всегда будетъ думать. Исторія каждаго изъ бѣдствій, которыя часто
навлекались на Италію собственнымъ неразуміемт. итальянскаго
парода, коротко извѣстна всякому просвѣщенному человѣкѵ. 0 довольствѣ и матеріальномъ благосостояніи этого самаго народа
безпрестанио думаютъ даже его чужеземные властители. Сокровища искусствъ, которыми полна Игалія, однимъ своимі. присутствіемъ дѣлаютъ изъ нея заповѣдную сокровипщицу Европы, къ
норогу которой ни одішъ нутннкъ не подходилі. безъ умиленнаго
чувства. Кто смѣетъ не знать Италіи, не скорбѣть ея скорбію, не
радоваться милымъ и геройскнмъ чертамъ ея народа, на первый
взглядъ кажущагося вѣчно несовершеннолѣтпимъ народомъ? И
наконецъ, развѣ не къ Италіи нрипадлежитъ богатое бѵдущностью,
дружественное намъ государсгво, за послѣдніе годы" сдѣлавшее
гакіе быстрые успѣхи на поприщѣ граждаиственности? К ъ этому
государству развѣ не прикованы всѣ взоры, развѣ не видимъ мы

въ немъ залоги будущаго возрожденія той Италіи, для которой
она съ нѣкотораго времени стала путеводной звѣздой во мракѣ?
Послѣ всего этого, можно ли только съ одной печалію говорить
про унадокъ Италіи?
Тотъ упадокъ истинно страшенъ н печаленъ, около котораго
все покрыто темнотой и безмолвіемъ. Въ темнотѣ и безмолвіп, посреди общаго равнодушія всей Европы, совершается плачевное
паденіе Испаніи, рыцарской и благородной страны, «безпрестанно ворочаюіцейся на одрѣ болѣзни», какъ безнадежный болыюй
въ страшной пѣсни Данта. Подобно одинокому, всѣмп покинутому
больному, безнадежно страдаетъ край, когда-то потрясавшій вселенную по своему произволу. Никто въ образованной Европѣ не
интересуется исторіею его недуга, ни въ одной изъ сосѣднихъ
земель не отзываются скорби Испаніи, посреди холоднаго равнодушія зрителей льется ея кровь и истощаются ея силы. Комѵ какое дѣло узнавать, проявляются ли въ этихъ безплодныхъ терзаніяхъ слѣды прежней народной силы, мелькаютъ ли во всей этой
кровавой и утомительной драмѣ надежды на лучшую будущность,
эпизоды хотя отдаленно намекающіо на счастлнвый исходъ недуга? А недугъ ужасенъ, въ томъ нѣтъ никакого сомнѣнія. Съ
упадкомъ политическимъ, для Испаніи идетъ пе только упадокъ
нравствснный, какъ оно всегда бываетъ, — сама природа этой великолѣпной страны будто приходитъ въ смертное изнуреніе, отка- •
зывается служить несчастному, всѣми покинутому человѣку. Когда-то плодоносныя равнины иревращаются въ голодную степь,
растительность исчезаетъ въ провинціяхъ, еще недавно считавшихся житницами Испаніи, р ѣ ки мелѣютъ, заразительныя болѣзнн
появляются на мѣстностяхъ, гд ѣ еще недавно массы людей жили
и трудились, не находя причшіъ жаловаться на свою ѵчасть. Съ
каждымъ годомъ лучшая часть полуострова получаетъ болѣе и
болѣе сходства съ аравійскою степью, усѣянною оазисами, число
которыхъ съ каждымъ годомъ рѣдѣетъ. Старые города пѵсты, га вани не годны для стоянки кораблей, число деревеш. постоянно
уменьшается. Не одного порядка правительствепнаго педостаетъ
Йспаніи, — въ ней недостаетъ чего-то, можетъ быть, еще большаго: частной гражданской дѣятельности отдѣлыіыхъ личностей. ■/
Тамъ, гдѣ разбойникъ большихъ дорогъ въ народѣ считается героемъ, гдѣ житель одного города ненавидитъ уроженцовъ сосѣдняго городка, гдѣ открытое грабительство администраторовъ освящено обычаемъ, — ни благонамѣренный правитель, ни парламенть
изъ образованнѣйшихъ законодателей не въ состояніи нридумать

никакихъ мѣръ сиасенія. Нельзя предполагать, чтобъ Испанія, въ
теченіе нослѣдняго тридцатилѣтія, ни разу не имѣла хорошаго миннстра и дѣльнаго законодательнаго собранія, а между тѣмъ жалкая страна не имѣла даже кратковременныхъ отдыховъ отъ неурядпцы. Въ политическомъ ыірѣ спасать можно только того, кто
самъ желаетъ снастись и крѣп ко опирается на руку, ему протяиутую. Этой истины какъ-будто чуждаются многіе изъ политическихъ писателей всей Европы, даже когда нриходится говорить о
предметахъ ближайшихъ къ нимъ, нежели Испанія съ ея бѣдствіями. Ж алкія экономпческія школы, ны нѣ пользующіяся общнмъ
и вполнѣ заслуженнымъ презрѣніемъ, во все время своего существованія стремились къ тому, чтобъ умалить нашу вѣру въ чаV стную дѣятельность человѣка, чтобъ нредставпть въ преувеличенномъ видѣ весь вредъ иидивидуализма, а затѣмъ, на основаніи сантиментально-Филантропическихъ умствованій, нріуготовить -страждущему человѣчеству всемірное лекарство отъ всѣхъ недѵговъ,
настоящихъ и будущихъ. Для этихъ-то школъ, и вообще для
всѣхъ людей, помышляющихъ, что человѣка можно передѣлать,
безъ его содѣйствія, одннмъ писанымъ декретомъ, — изученіе современной Испаніи можетъ быть довольно благотворно Въ Испанін было издано много хорошихъ законові», принятыхъ худо, задумано много благихъ мѣръ, совершенно непонятыхъ людьми, не
• готовыми къ благу въ своей обыденной, частной дѣятельностѵі.
Испанскій народъ остался тѣм ъ, чѣмъ былъ, чѣмъ остаются многіе народы въ Европѣ: то-есть массою людей, по собственному
своему развитію низшихъ, чѣмъ законы для нихъ составленные.
Иока благодѣтельный законъ оставался буквою, испанецъ не заботился о его существованіи; когда партія, владычествующая въ
государствѣ, пробовала осуіцествлять законъ на дѣлѣ, — толпы
недовольныхъ бралп свои ружья и шли драться на площадь. На
время одолѣвалъ тотъ, кто былъ сильнѣе, а на бѣду Испапіи, въ
ней не появлялось ни одного истинно сильнаго, можетъ быть даже
безжалостно-сильнаго человѣка, который бы могъ, подобно героямъ Карлейля, грозою устрашить народъ, не умѣющій снасать
себя, народъ, неспособный прежде всего понять пользу порядка
вокругъ своихъ отдѣлыіыхъ личностей.
Иослѣ того, что мы сейчасъ сказали, не нужно прибавлять
разсужденій о томъ, сколько глубокой занимателыюсти можетъ
заключаться въ обшнрномъ и добросовѣстномъ сочиненіи о современной Испаніи. На бѣдѵ, подобнаго сочиненія свѣтъ еще не
дождался въ европейской литературѣ, говоритъ намъ авторъ «Пи-

семъ объ Испаніи», къ сожалѣнію, до сихъ поръ нѣтъ еще классичсскаго творенія, которое бы совершенно вѣрно огразило въ
себѣ эту страну. Иоэтііческая прелесть народиыхъ нравовъ Испаніи и постоянные политическіе смуты, ее волнуюіціе, представляютъ такую взаимную противоположность, такой дикій контрастъ,
которые всего болѣе мѣшаютъ путешествсшшку составить себѣ
отдѣльное понятіе объ этой странѣ, а испанская литература, за
псключеніемъ немногихъ псторическихъ сочиненій, можно сказать,
сосредоточпвается въ газетахъ, раздѣленныхъ на непримиримо
враждующія партіи. Слова нашего русскаго путешественника совершенно справедливы. Классическаго сочиненія о современной
ІІспаніп мы не знаемъ. Въ самой богатой библіотекѣ можно отыскать лишь нѣсколько хорошихъ путешествій въ Испанію, и ж урналыіыхъ статей, относящнхся къ ея псторіп за послѣдніе годы.
Европа имѣетъ лишь одно мебольшое собраніе матеріаловъ относителыю знапія Испаніи, многіе изъ этихъ матеріаловъ драгоцѣнны по своему литературному достоинству, многіе изъ ннхъ дали
заслуженный успѣхъ авторамъ, — но все-таки это матеріалы, не
болѣе. Ихъ иадо переглядѣть въ общей сложности для того, чтобъ
имѣгь сколько нибудь опредѣленное понятіе о странѣ, незнаемой
въ Европѣ и какъ будго оторванной отъ Европы. Ихъ падо по
временамъ свѣрять между собой, свѣрять даже съ другими матеріалами, иы нѣ почти забытыми и погребенныші въ политнческихъ
жѵрналахъ и газетахъ. При такомъ положеніи предмета, весьма
понятна важность каждой новой кн и ги , каждой умной статы і, отпосящейся до нравовъ н обычаевъ новой Испанііг. «Ппсьма объ
И сианііі", ны нѣ оцѣненныя не въ одной нашей литературѣ, неоспоримо должны занять почетное мѣсто въ ряду матеріаловъ,
сейчасъ нами ѵномянутыхъ. Независимо отъ прелести изложенія,
многихъ страницъ высокаго поэтическаго достоинства, и дрѵгихъ
данныхъ, хорошо знакомыхъ всякому, кто читалъ письма г. Боткина еще въ «Совремснникѣ», письма эти важны еще во мноіихъ
другихъ отношеніяхъ. Чтобъ оцѣнить ихъ важность и занимательность, касательно нзображенія современной Исианіи, необходимо
бѵдетъ сдѣлать, по возможности, краткій обзоръ нѣсколькихъ сочиненій, однородныхъ съ книгою г. Боткшіа.
Европейскіе публицисты не много писали объ Испанііі, путешественники рѣдко нзображалн эту страну, хотя бы съ самой поверхностной точки зрѣнія. Въ концѣ прошлаго столѣтія н въ началѣ нынѣшняго, побывать въ Испаніи, казалось также опаснымъ,
ка къ напріімѣръ съѣздить на мысъ Доброй-Надежды, къ племет. ѵхі.

25

намъ, живѵщимъ во враждѣ съ свропейцамп. Велнкая имперія
разрушалась, какъ будто силясь скрыть отъ сосѣдей зрѣлище
своего разрушенія. Словно по произволу своихъ правителей, сильныхъ лишь па одно зло и тайну, Испанія была ограждена всевозможными препятствіями для зоркаго взгляда иноземца-путешественника, иноземца-дипломата, иноземца-экономиста. Ея инквизиція не заботилась о междѵнародныхъ прапахъ, ея администраторы
не церемонились съ назойливымъ чужестранцемъ, ея жители, нодозрительные, малообразованные и запуганные, не охотно сближались съ заѣзжимп гостями. Доступъ ко всему, что могло интересовать нностранца, былъ всегда трѵденъ п часто невозможенъ;
трудны и часто невозможны былп даже путешествія внутрь страны, ѵже пораженной шгщетою и неустройствояъ. Такъ было до
наполеоновскихъ войнъ, которыя, при всей своей тягости, отчасти
пробѵдили Испанію, послужили і і ъ унпчтожеиію мпогихъ отживш і іх ъ постановленій н наконецъ дали возможность блистательно
проявнться геройству націи, уже начинавшей пользоваться презрѣніемъ отъ всѣхъ своихъ сосѣдей. Съ того временп, какъ англичане приняли участіе въ борьбѣ н высаднли свон войска иа
Пиринейскій полуостровъ, въ англійскихъ кннгахъ и политическихъ обозрѣніяхъ стали появляться толки объ Испаніп. Холодность народа, чаіце другихъ имѣвшаго торговыя сношенія съ приморской Испаніей, внезапно замѣнилась онтузіазмомъ п признаками горячаго сочувствія. Имена ПалаФокса, Кастаньоса, ИііФантадо
и и хъ многочисленныхъ сподвижниковъ, изъ Англіи перешли въ
Германію, въ Россію, во всѣ страны, скрыто или открыто враждебныя наполеоновскому владычеству. Еврона, до той поры едва
знавшая о томъ, какъ велико число жителей въ Испаніп, узнала
по именамъ всѣхъ предводителей гверильясовъ. Англійскіе пнсатели воинственной партіи искусно воспользовались общимъ сочувствіемъ, отчастн ими же подготовленнымъ. Въ жѵрналѣ торіевъ
(«Оиагіегіу Веѵіедѵ») было напечатано нѣсколько любопытныхъ статей о нравахъ и политическихъ дѣлахъ Испаиіи; для составленія
или иросмотра такихъ статей, редакціи оказался весьма полезенъ
извѣстный Робертъ Соѵти, поэтъ невысокаго разбора, но человѣкъ
большого образованія, зиакомый съ языкомъ, нсгоріею, бытомъ
Испаніи и Португаліи. Газеты п обозрѣнія противной партіи, особенно журналъ лорда ДжеФ Фрп («Эдинбургское Обозрѣніе») не дѣлили этого восторга къ Испаніп, а ДжеФФри выискалъ себѣ нѣсколькпхъ сотрудниковъ, пытавшихся выставить передъ свѣтомъ
всѣ непривлекательпыя особенности страпы, за которую лилось

столько брнтапской крови. Достойно замѣчанія то, что герой и
спаситель Пиринейскаго полуострова, идолъ торіевъ и побѣдитель
во всей браии— Артуръ Веллеслей (Веллингтонъ) судилъ своихъ
испанскпхъ союзниковъ могкетъ быть строже, чѣмъ самые враждебные ему вигн. Проницательный глазъ воина и великаго государственнаго человѣка иѳ былъ обманутъ порывами энтузіазма,
повергавшаго въ изступленіе всю Европѵ. Во многихъ письмахъ
и секретныхъ донесеніяхъ полководца, съ ясностью разлпчаемъ
мы, что онъ подъ восторжепною храбростью мгновеино умѣлъ
ѵгадывать совершенный недостатокъ стойкости. Въ энергическихъ
иорывахъ народа видѣлъ онъ разслаблепіе, въ его патріотизмѣ —
ребяческѵю способпость увлекаться, въ его торжествахъ — непостоянство н шаткость. Въ глазахъ его, Испанія не могла ни спастпсь
сама, нн ввѣриться чужеземному спасителю. Онъ бился за ІІспанію потомѵ, что его побѣды наносили ударъ наполеоновой властп,
въ бѵдѵщность Испаніи онъ не вѣрилъ, къ народнымъ силамъ ея
онъ оіцущалъ презрѣпіе, и по всегдашней своей иривы чкѣ, не
скрывалъ этого презрѣнія.
Еще до окончапія европейскихъ войнъ и совершеннаго низложенія Наполеона, — Англія, какъ извѣстно, уж е заключила крайне
выгодныя для себя трактаты по торговлѣ съ госѵдарствами Пиринейскаго полуострова. Съ настунленіемъ мира, большое чи м о
британскихъ подданныхъ стало жить въ Лиссабонѣ, Опорто, Кадиксѣ, ѣздить въ эти города и по временамъ углубляться внутрь
Испаніи и Португаліи. Не взирая на стѣснителыіые законы по
торговлѣ, нѣсколько чѵжестрашіыхъ торговыхъ домовъ завелось
по большимъ городамъ Испаніи. Въ тоже самое время торговля
Гибралтара значителыю поднялась, контробантная торговля, поощряемая англичанами, стала нацоднять Иснанію англійскимп издѣліями, табакомъ н первыми необходимостями для людсй, принуждаемыхъ своимъ правительствомъ платить за собственные товары
дороже, чѣмъ за иностранные. Обмѣнъ услѵгъ, хотя не всегда законныхъ, сблизилъ англичанъ съ испанцами, доставилъ первымъ
нѣкоторый авторитетъ ио приморскимъ городамъ Испаніп, — а по
прошествіп немногнхъ лѣтъ , жители полѵострова привыкли кт.
англичанамъ, узнали и хъ болѣе, чѣмъ кого-либо пзъ своихъ
сосѣдей.
Л ѣтъ за двадцать пять до нашего времени, уже нѣсколько
англійскнхъ туристовъ-пнсатслей успѣли побывать въ Испаніи.
Въ журналахъ кромѣ стагой о полнтикѣ н торговлѣ этого края,
печатались описанія окрестностей Каднкса, Малагн, Севилыі, ино26*

гда переѣздъ чсрсзъ горы , хшогда какая нибудь встрѣча съ разбойниками. Предпріимчнвый книгогіродавецъ Муррай, нздавая разныс путеводитсли по Европѣ н другимъ частялъ свѣта, заказалъ
одному талантливому человѣку, по имени Фордѵ, составить руководитсль для туристовъ по Испаніи. Мпстеръ Фордъ, долго ЖІІВШІЙ
въ этой странѣ, исполнилъ желаніе книгопродавца, и можетъ быть
самъ удивился усп ѣ ху своего дѣла. Книга сго, составленная по
общей Формѣ путеводйтелей за границей (#иі<1е8 сіез ѵоуа^еигв),
разошлась лучше всякаго ролана. Нѣсколько изданій были распроданы вътеченіи самаго короткаго временн. Сочиненіе Форда читалось женщинами, членами парламента, помѣщикамн, дилетантами
литературы, людьми, никогда не имѣвшими намѣренія ѣхать въ
Испанію. Правда, что оно вполнѣ заслужило эту честь, представляя
нзъ себя грудъ нзящный, л е гкій , увлскателыіый, но вмѣстѣ съ
тѣмъ нсполненный новизны н важныхъ подробностей. Фордъ, подобно лучшимъ изъ своихъ преемннковъ, сердцемъ любилъ описываемѵю имъ страну, пошімалъ ея поэзію, умѣлъ подмѣчать ея
высокую прелесть н наслаждаться ею. Онъ сблнжался со всѣми
сословіями испанскаго народа, ппсалъ объ этомъ народѣ съ веселостыо н юморомъ. На испанцевъ смотрѣлъ онъ немного свысока,
но такой недостатокъ не счигался недостаткомъ для лондонскаго
читателя. ІІодражателей н продолжателей у Форда нашлось доволыю, по въ теченіи десяти лѣтъ слава его путеводителя н<*
уменьшилась: до снхъ норъ онъ считается одною изъ самыхъ
ж н в ы хъ , занимательныхъ к н и гъ , когда - либо написанныхъ по
англійски.
Мы не можемъ разбирать Фордовой книги въ подробностп, въ
журналѣ нашемъ будетъ помѣщено изъ нея нѣсколько отрывковъ,
когда позволитъ время и обиліе. журнальнаго матеріала. «Рѵчная
книга для Испанін» (НапсІЬоок Гог 8раін), по самой ч>ормѣ своей
Уже не можетъ назваться образцовымъ сочиненіемъ. Доброволыю
подчинясь всѣмъ требованіямъ, какія существуютъ для дорожнаго
путеводителя, Фордъ отчастн новредилъ своему дѣлу. ІІе взирая
на все его искусство, въ трудѣ находятся страницы утомительныя,
важныя для человѣка, собирающагося ѣздить по Испаніи
съ наименьшими трудностями, — но лншнія для простого читателя.
За рядомъ картннъ и живы хъ ііравоопнсателыіыхъ очерковъ, онъ
часто забываегъ жизнь самой страны, безъ вниманія оставляетъ
ваншыя задачи, занимавшія умы многихъ. Какъ Фланеръ н человѣкъ , ищущій себѣ забавы, Фордъ заслуживаетъ удивленія, съ
такимъ товаршцемъ и иутеводителемъ всякій пойдетъ на край

свѣта. Ио надъ книгою его не многіе задумаются, а еслн и задѵмаются, то развѣ по поводу предметовъ, о которыхъ Фордъ говоритъ вскользь и неохотно.
Около 1840 года (даже кажстся нѣсколько позже), въ Англіи
снова появилось одно сочиненіе объ Испаніи, на этотъ разъ получпвшее у с п ѣ х ъ европейскій. Всликобританское библейское общество изготовило три перевода Священнаго Писанія на португальс кій , на испанскій языки, и еще на языкъ испанскихъ цыгапъ
(^ііапоз). Для нродажи этихъ изданій посланъ былъ на пиринейскій полуостровъ нѣкто Джорджъ Борро, человѣкъ странный, скорѣе сходный съ авантюрьерами времені> Кромвелля, неліели съ
людьми нашего столѣтія. Полу-англичанннъ, полу-цыганъ, полуФ ан а ти къ , полу-турпстъ — Борро имѣлъ трп безцѣнныя качества
для путепіествешшка въ опасныхъ странахъ: онъ былъ упрямъ
какъ каталонецъ, безстрашснъ ка къ герой, жаденъ до приключеній какъ молодой рыцарь. Онъ зналъ языковъ пятнадцать, обладалъ силой Геркулеса, могъ проводить по н ѣ с к о л ь к у сутокъ на
лошади, легко сближался съ людьми и владѣлъ большимъ даромъ
ѵбѣжденія. Благодѣтельное общество ие даромъ поручило ему
продажу с в о и х ъ изданій въ Нспаніи: мадритскій кабипетъ нѣсколько
разъ изъявлялъ полное согласіе на эту нродажу, но англичано не
могли не знать шаткостн испанскаго правительства. При частой
иерсмѣиѣ правителей, сегодняшняя заслуга завтра могла быть
вмѣнена въ нреступленіе, да сверхъ того въ Испанін, каждый
генералъ-капитанъ провинціп н даже коррехидоръ отдѣльнаго города ие слишкомъ забогнлся о томъ, какому ппостранцу покровительствуютъ снльные людн въ Мадрнтѣ.
Какъ предполагали, такъ и случнлось. Вмѣсто нѣсколькихъ
мѣсяцевъ, которыхъ было бы достаточно на продажу самаго большого чнсла экземпляровъ Бнблін, Борро пробылъ въ Испаніи нѣсколько лѣтъ. Испанское нравнтельство, при всѣхъ своихъ перемѣнахъ, его рѣдко тѣснило, но за то правптельству, прн общихъ
смутахъ и свопхъ собственныхъ тревогахъ, было не до мирнаго
иностранца, сѣющаго слово спасеніл между певѣжественнымъ народомъ. Релнгіозное состояніе нснанскаго народа, въ глубпнѣ го оударства, по словамъ Борро, мало отличалось отъ состонія дпк и хъ племснъ Л Ф р и к и . Между многочисленнымъ сословіемъ цыгані>, ниіцихъ, контробандистовъ, даже отдаленныхъ сельскихъ
жителей, самое имя Іисуса Христа было невѣдомымъ словомъ. Въ
б6лыннх’і> центрахъ населенія, гдѣ люди знали читать н обладали
лучшимъ развитіемъ, власти глядѣли на путника или какъ на врага,

или какъ на сущсство, отъ котораго ыожно поживиться. Не совсѣмъ ѵгасш ій Фанатизмъ нѣкоторыхъ изувѣровъ воздвигалъ противъ англичанина массы народа. Въ одномъ городѣ его принимали
за шпіона, въ слѣдующсй деревнѣ за идолопоклонника, а гдѣ-то
на берегу моря Джорджа Борро сочли Донъ-Карлосомъ и чуть не
разстрѣляли. Его нѣсколько разъ обирали до-чиста, кни ги его
конФіісковались, самъ миссіонеръ сидѣлъ въ тюрьмахъ, съ ворами
и убійцами. Иногда тшъ скрывался отъ гоненій, проводилъ дни въ
цы ганскихъ таборахъ илн на уединенныхъ вентахъ, но еще чаще,
сильный званіемъ англичанина іі сознаніемъ праваго дѣла, Борро
открыто шелъ на всѣ ирптѣсненія. За него англійскіе консулы
поднимали бурю, за него смѣняли алькальдовъ и коррехндоровъ,
послѣ всякихъ неправдъ и нрижимокъ, ему возвращали назадъ
отнятыя кн и ги , и онъ снова пускался на бсзконечнѵю борьбѵ, на
новыя угентенія и опасностп.
Понятно, что нри такой жизни и такомъ образѣ дѣйствій, вдоволь натерпѣвшись и насмотрѣвшись, Джорждъ Борро не могъ
остаться тѣм ъ, чѣмъ былъ йри въѣздѣ своемъ въ Испанію, тоесть простымъ, пассивнымъ исполнителемъ даннаго емѵ порученія. Въ характерѣ его всегда пмѣлся элементъ задорный н Фанатическій, а событія его бурпой жизни въ Испаніи окончательно
раздули пламя, танпшееся въ этой могѵчей груди. Ревностпый
англиканецъ и крайній тори обратился въ закоренѣлаго врага
католической Испанін. Онъ вообразилъ себя протшшикомъ папской властп, освободителемъ Испаніи отъ католицизма, протестантскимъ проповѣдникомъ, посѣтившимъ не государство дрѵжественное его родинѣ, а какія-то мрачныя пустыни, населенныя
идолопоклонниками. Онъ не только преувеличивалъ опасности, его
окружавшія, но самъ вызывалъ ихъ, гордился гоненіями, говорилъ
въ народѣ неосторожныя рѣчи. Не допуская того, что всякая
страна- имѣетъ полное право жить по своимъ собствснпымт. обычаямъ и чтигь законъ, доставшійся ей отъ отдаленныхъ вѣковъ,
нашъ коммисіонеръ лондонскаго общества утратилъ нсбольшой
запасъ терпимости, данный ему на долю отъ природы. Вслѣдствіе того, нребываиіе Борро въ Испанін сдѣлалось обременительііымт. для англійскаго посольства, для брігганскихъ консулові.,
безпрерывно обязанныхъ заступаться за своего необузданнаго согражданина. Мы не имѣемъ точныхъ свѣдѣній о томъ, чѣмъ именно кончилось нребываніе его въ Испанін, но изъ нѣсколькихі. зам ѣтокъ ві. журнальныхъ разборахъ можно догадываться, что
Джорджъ Борро былъ прпнужденъ оставить страну свонхъ подви-

говъ, противъ собственнаго желанія. Плодомъ его приключеній
вышла знаменитая кнііга «ІІіе ВіЫ е іп 8раіп», которая, какъ мы
уже сказали, нолучила успѣхъ европейскій.
Всякому человѣкѵ, шітересующемуся бытомъ и нравамн современной Нсііанін, мы смѣло можемъ рекомендовать кни гѵ Борро, не
только какъ пропзведеніе одного изъ самыхъ талаптлнвыхъ людей
нашего времени, но какъ одинъ изъ драгоцѣннѣйшнхъ матеріаловъ къ изображенію страны, такъ мало намъ извѣстной. По личнымъ своимъ качествамъ и ио роду своихъ занятій въ Испаніи,
миссіонеръ вндѣлъ нравы, до сихъ поръ никому не нзвѣстные,
сходился съ людьми, о которыхъ говорилось очень много въ романахъ, но очень мало въ серьозныхъ путешсствіяхъ. Цыганы,
контробандисты, разбойники, никадоры и матадоры, весь этотъ
иароді. дѣлилъ съ англичанпномъ н хлѣбъ, и ночлегъ, и бесѣду.
Турнстъ иа себѣ испыталъ, что значитъ испанское правосудіе,
каково постунаютъ съ нностранцами коррехидоры, алькады н альгвазилы. Онъ былъ въ кабпнетахъ нспанскихъ минпстровъ, сходился съ юной н старой Испаніей, пріісутствовалъ на десяти пронунсіаментосахь, нроводилъ дни и недѣли въ норахъ, служащііхъ
нрибѣжищемъ худшей части нспанскаго населеиія. Еслибъ, при
такой жизни и .талантѣ, Джорджъ Борро имѣлъ поболѣе спокойствія и многосторонности, книга его имѣла бъ еще болѣе достоинствъ и получнла бъ характеръ классическій. Къ сожалѣнію, она
имѣетъ важные, коренные недостатки. Протестантскій Фанатизмъ
автора извращаетъ половину его выводовъ о политнческомъ состояніи Испаніи. Прішнсывая всѣ бѣдствія края его подчинепію
римской духовной власти, онъ съ явнымъ пристрастіемъ толкуетъ
всѣ Факты, имъ собранные, даетъ имъ насильственное, произвольное значеніе. Ж изнь, веденная имъ въ Исііаніи, своимп тревогамп
раздражила его воображеніе, населила его призракамн. Нельзя занодозрнть Борро въ недобросовѣстности, по по временамъ его
разсказы напомннаютъ собой событія изъ «Тысячн одной ііочи»
ихъ присутствіе въ к н и гѣ объясняется пламенною Фантазіею автора, приводимою въ постояиное напряженіе Фантасгическіі-бродячей жизнью. Еще нѣсколько мѣсяцевъ подобнаго существованія, н
сочинитель кни гн видѣлъ бы видѣнія, бесѣдовалъ бы съ мертвецами, отъ чпстаго сердца вѣря свонмъ галлюсинаціямъ. Необходимо уномянуть еще объ одной важной неполнотѣ въ запискахъ
миссіонера. Для Джорджа Борро совершенно не существуетъ артнстичсской Исианіи. При видѣ красогъ природы, снъ рыдаетъ и
описываетъ ихъ какъ великій художникъ, но далѣе картинъ не-

одѵшевленной природы онъ ннчсго не впдитъ. Нн архитектура
соборовъ, ни залы Алгаибры, ни картины великихъ художниковъ
его не трогаютъ: еслибъ ему дали власть, онъ бы воздвигъ пурнтанское гоненіе иа древнее художество Испаніи. Милымъ сторонамъ испанской жизни онъ тоже не сочувствустъ, онъ холоденъ
къ красотѣ женщинъ, къ изяществѵ народныхъ костюмовъ, къ
привѣтлнвости, сроднпвшейся съ южными нравами. Онъ цѣпитъ
испанцсвъ за ихъ пламенный темпераментъ, за ихъ воздержность,
за нхъ велнчавый и звучный язы къ, за нхъ презрѣніе къ мелкнмъ благамъ жизни. Въ будущность юной Испаніи опъ не в ѣритъ н безнадежностъ ея ноложенія относитъ, по своему обыкновенію, къ католицизму. Постоянно изучая нростой народъ края,
Ьорро ни одного раза не можетъ схватііть ѵмомъ того простого
вывода, который дался нашему русскому турпсту безъ всякихъ
уснлій, то-есть вывода о совсршенномъ разъединеніи испапскаго
народа съ ндеологами, усиливающпмпся править этнмъ народомъ
но рецепту Французскихъ и англійскихъ узаконеній.
Мы назвали два замѣчательнѣйшія сочиненія объ Испаніи, и
хотя предѣлы нашей статьн не дозволяютъ намъ ѵпоминать о дрѵгп х ъ , менѣе замѣчательныхъ, мы не можемъ, одпакоже, пройтн
молчаніемъ одной Фрапцузской книги, весьма поверхпостпой и не
смотря на то стоющой вниманія. Почти въ то же самое время,
какъ Джорджъ Борро испытывалъ всѣ послѣдствія борьбы съ
алькадами и коррехндорамп, Французспіе туристы начали проникать въ Испанію, заглядывать въ Гранаду п Севилью, а потомъ
печатать книжечки и Фельетонныя стагыі о чудесахъ сосѣдственной полудикой страны. Между этими путниками, жаждущнми повстрѣчаться хотя съ однимъ бандигомъ и присутствовать хоть на
одномъ боѣ быковъ, иные, какъ напримѣръ Мериме, писали дѣльно
и гладко. ГІо примѣру нхъ, въ Иснанію проѣхалъ и Тсоф нлъ Готье
писатель, рѣдко умѣющій писать дѣльно, но одаренный дѵшой нстішнаго артиста. При всей своей вѣтренности, заносчнвости, способностн к ъ скороспѣлымъ заключеніямъ, зтотъ странпый тѵрнстъ
былъ зорокъ нменно на то, на что Борро, при всемъ своемъ дарованш, не имѣлъ ннканой проніщате.іьностіі. Готье самъ когда-то
былъ живописцемъ и , бросивши живопись, перенесъ въ свои литератѵрныя занятія иногда преувеличенную страсть къ картннности слога- Д м него живонись, ваяніе, архитектура, музыка, краснвые костюмы, краспвыя лица женщинъ составлялн всю жизнь
за исключешемъ изящной стороны, онъ не хотѣлъ думать ни о
какихъ дрѵгихъ сторонахъ нашего существованія. Въ предисловін

къ одпому изъ свопхъ, доволыю эксцеитрпческихъ произведеній,
Готье написалъ слѣдующія безумныя строки: »Я сейчасъ же отдамъ всѣ мои ирава н званіе Французскаго гражданина за возможиость до-сыта налюбоваться красотою госпожи Джѵліи Гризи, или
княгнни Боргезе, въ то время, когда Канова лѣпнлъ съ иослѣдней
свою извѣстную статѵю». Но чѵдакъ, публично напечатавшій подобныя слова, имѣлъ за собой одно достоинство — искренности
во всѣхъ своихъ причудахъ. Онъ пріѣхалъ въ Испанію наслэждагься н достигъ своей цѣли. Для старой картины, для встрѣчи
съ Хорошенькой жспщиной, о ііъ храбро переносилъ всѣ трудности
поѣздкп, нодвергался лишеніямъ н останлялъ въ сторонѣ всю неимовѣрную изба.іованность парижанина. «Путевыя Замѣтки» Готье
обратилн на себя вниманіе читателей н стоили такой чести: если
задача ихъ автора не была очень обширна, самъ авторъ съумѣлъ
быть хозяиномъ въ своей небольшой области. Еслп изч. названныхъ замѣтокъ мы н выбросимъ страницы, исполпенныя бомбаста,
въ кп и гѣ все-таки останется достаточно матеріала, для уразумѣнія
артистической Испаніи. Само собой разумѣется, ни политическихъ наблюденій, на сколько нибудь дѣльныхъ замѣтокъ о народномъ бытѣ у Готье вы не прішцете, но ежелп васъ можетъ
занять рядъ картпнъ, иередающнхъ іюэтнческую прелесть древнихъ церквей, покннутыхъ аббатствъ, мавританскихъ зданій и
такъ далѣе — вы по справсдлнвостп оцѣните и книгу, и паршканина, ея сочинителя.
Сказавшп наше безпристрастное мнѣніе по поводѵ лучшнхъ и
популярнѣйшихъ книгъ объ Испанін, за наши годы появившпхся
за грапнцею, мы можемъ обратиться къ кн и гѣ нашего русскаго
литератора, внолнѣ достойной занять почетное мѣсто между сейчасъ нами названнымн сочнненіями. Пнсьма г. Боткина давно знакомы каждому любителю русской словеспостп, полное собраніе
ихъ не можетъ не имѣть успѣха, тѣмъ болѣе, что раздробленіе и
медленнос псчатаніс первыхъ писемъ, необходимое по журнальнымъ условіямъ, по необходимости вредило ихъ цѣлостности. Собственно мы обязаны отдѣлыюму нзданію «Писемъ объ Испаніи»
гораздо бблышімъ наслажденіемъ, нежели тѣмъ же письмамі>, тяаувшимся едва ли не трн года и прерываемымъ постояннымп ннтервалами. ІІрежде насъ увлекали въ нихъ отдѣльныя мысли, отдѣлыіыя картипки природы, отдѣлыіыя сцены путсвой ж нзни, теперь же намъ яснѣе сказалась мысль, связывающая всѣ эти изящныс отрывки. Артистическій духъ, проішкающій все произведеніе,
вполнѣ открылся псредъ намн, а вмѣстѣ съ тѣмъ мы прослѣднлп,

не врсдящую этому духу, псю зоркость мыслителя н наблюдателя
политическпхъ вопросовъ. Г. Боткинъ не ж і і л ъ въ ІІспаніи такъ
долго, какъ Фордъ, не былъ связанъ съ ея народомъ такъ, какъ
Джорджъ Борро, а междѵ тѣмъ, во многомъ уступая этимъ пспанскимъ старожиламъ, онъ во многомъ доно.іняетъ н разрушаетъ
имп замѣченное, ІІо своему сочувствію к ъ природѣ, но своемѵ
страстному ионшіанію художества въ нскусствѣ и ж и знп, рѵсскій
путешественникъ не уступаетъ артисту Готье, а иапротнвъ, далеко превышаетъ его тонкостью своего'развитія, не говоря уже о
многостороннемъ направленіи всей наблюдательности. По кй н гѣ
ТеоФила Готье чнтатель можетъ ознакомиться, и то не виолнѣ, съ
одною лишь стороною старой п новой Исианіи, — довѣрясь сочиненію Борро, онъ, заодно съ глѵбокими и драгоцѣнными свѣдѣніями, пріобрѣтетъ множество совершенно Фальшивыхъ взглядовъ.
Письма ооъ Испаніи г. Боткина не введутъ его ни въ узкій міръ
артистическаго реализма, ш і въ кругъ смѣлыхъ гнпотезъ, основанныхъ на предразсудкѣ или горячности. Сочипеніе нашего соотечественника скорѣе можно поставить въ одинъ разрядъ съ
книгею Форда — и та іі дрѵгая замѣчательны по увлекательному
изложенію, по здравомѵ и чисто-соврсменному взгляду на вещи.
ІІо и тутъ найдемъ мы довольно несходства. Цѣли авгоровъ различны: одинъ составляетъ аккуратный путеводите.іь по Иснаніи,
другой изображаетъ страну въ рядѣ бѣглыхъ очерковъ, связанны хъ между собой лишь одной нптью личныхъ впечатлѣній сочинителя. I I англичанинъ Фордъ и г. Боткинъ равно любятъ страну,
ими онисаиную, но количество Фактовъ, которыми располагаютъ
оба, весьма различно. Фордъ долго жилъ въ Иснаніп, изъѣздилъ
ее по всѣ.мъ наирав.іеніямъ, долго собнралъ матеріалы для своего
труда, тогда какъ русскій его послѣдователь былъ въ Иснаиіи
діимоходомъ, остаиавливался лишь въ самыхъ оригинальныхъ ея
уголкахъ, не имѣлъ иретелзіи видѣть все и записывалъ лишь
виечатлѣнія ничѣмъ не связаннаго туриста. Множествомъ харакгерпѣйшихъ подробностей Фордъ далеко превышаетъ г. Боткина,
но за то нашъ соотечествешінкъ имѣетъ неоспоримый перевѣсъ
въ сиоей зоркостн на ноэзію страны, въ своемъ дарѣ извлекать
умный выводъ изъ небольшаго чпсла Фактовъ, имъ подмѣченныхъ.
«Письма объ Испаніи» былп набросаны ихъ авторомъ въ-1845
году, во время его пребыванія на ниршіейскомъ но.іуостровѣ, но
первое пзъ нихъ ноявилось чрезъ два года послѣ поѣздки, въ
одной изъ первыхъ книжекъ «Современннка» за 1847 годъ. Не

смотря на то , что имя г. Боткина до того времсни бы.іо совсршсішо незнакомо русской иубликѣ, «Письма объ Исианіи» были
сейчасъ же замѣчены и оцѣнены всѣмп читателями. Ихъ даже
никто не могъ приппсать лицу, начннающему и еіце новомѵ въ
литературѣ: и даръ изложенія, и твердая самостоятельность суж деній, н совершенное знаніе всѣхъ литературныхъ пріемовъ — все
это показывало въ путешествеішикѣ чсловѣиа, давно освоившагося съ современной русской словесностью, прнвыкшаго н къ
требованіямъ умнаго читателя, и къ мансрамъ жйвой журнальиой
бесѣды. Лица, принадлежащія къ литературному к р у гу , и читатели, внимательио слѣдившіе за ходомъ журналистики того времени, знали лѵчше всего, что не новичекъ п не начииающій литераторъ печатаетъ въ «Современннкѣ» свои замѣтки ооъ Испаніи.
Кто помнилъ замѣчательное, хотя и краткое сущсствованіе «Московскаго Наблюдателя», кто получалъ «Отечсственныя Заііпски»
за лучшее время ихъ славы, тотъ безъ труда узнавалъ въ «Нисьыахъ» перо одного изъ самыхъ образованныхъ писатслей новаго
поколѣнія. Если не ошибаемся, ни въ «Московскомі. Наблюдателѣ»,
ни въ «Отечественныхъ Запискахъ» за иервые годы г. ’>откинъ
пе подписывалъ своихъ статей полнымъ именемъ, но заОыть ихъ
было трудно, такъ сильно горѣли въ нихъ многосторонняя сила
мысли и ноэгпческая струя изложенія, пробивавшая всегда и
всюду.
Авторъ «Писемъ объ Испаніи», дѣйствительно, не могъ назваться новымъ лицомъ въ литературѣ нашей. По своемѵ образованію, по своимъ литературнымъ трудамъ и лптератѵрнымъ связямъ онъ былъ одннмъ изъ членовъ той даровитой плеяды русскихъ людей, которымъ такъ много обязана наша наука, наша
словесность, наша жѵрналистика за послѣднее двадцатипятилѣтіе.
К ъ кругу сверстниковъ и товарищей нашего иугешествешшка
нрннадлежатъ поэты, романисты, и нрофсссора, имена которыхъ
нзвѣстны каждому русскому человѣку, — къ этому же самому
кр угу принадлежали мѵдрыс и благородные дѣятелн, отъ которыхъ теперь остались лишь славное нмя н труды, слишкомъ рано
прерванныс безвременною кончиною. Страстно любя нскусство н
науиу, никогда не отказывая въ своемъ совѣтѣ н содѣйствіи всякому того заслужнвающему литературному нрсдпріятію, бывшій
сотрѵдникъ «Московскаго Наблюдателя» н «Отечественныхъ Записокъ» не былъ литераторомъ вполнѣ, какъ большая часть его
сверстниковъ. Обстоятельства не нозволилн сму посвятить всей
своей жнзіш интересамъ родной науки н словесности, хотя, по

своему многостороннсму образованію и дарѵ изложеиія, опъ могъ
1
трудами свопмн принестп честь всяісоіі литсратурѣ. Довольствуясь мѣстомъ И правами нростаго диллетанта словесности,
г.
откинъ былъ свободнѣе многихъ литераторовъ въ выборѣ
своихъ любпмыхъ занятій. Не стѣсняясь пременемъ и ѵсловіямн
постоянныхъ журналыіыхъ трудовъ, ОІІЪ могъ изучить языки
знан.е которыхъ до сихъ поръ счнтается роскоиіью ^ля нншущаго
человѣка, нмѣлъ нозможность пѵтешествовать долѣс, нежели пѵтешествовалн ег*о товарищн, слѣдить за литературою странъ, съ
которымп были мало знакомы образованнѣйшіе люди тридцатыхъ
годовъ. Ш оды его многосторонннхъ свѣдѣній пршюсилн немалѵю
пользу въ кругу друзей г. Боткина, исключительно отдавишхся
лнтсратурной дѣятелыюсти — справедлпвость пашихъ словъ подтвердптъ всякій человѣиъ, когда-лпбо бывавшій въ литературныхъ
кругахъ того временп. Лучиііс изъ дѣятелей новой, въ то вречя
возннкавшей критики не были знакомы съ нѣмещшмъ языкомъ и
германской ФітлосоФіеЙ, осповные пункты свонхъ теорій нмъ прнходплось разъяснять п провѣрять въ дружескихъ бесѣдахъ съ
людьмн, иосвященными въ эти тайны, и однимъ изъ такихъ людей
оылъ г. Боткинъ, долгое время нзучавшій Гегеля и новыхъ мыслителей Германіи. Съдрѵгой стороны, автору «Писсмъ объ Испаніи»
была хорошо знакома англійская словесность, онъ изучалъ историковъ, экономистовъ н мыслителей Великобританіи: понятпо, до
какой степенн этп свѣдѣнія п р и п о си л и п ол ьзу прп обпісмъ, отчасти нреувеличенномъ стремленіи нашихъ литераторовъ ко всемѵ
ново-нѣмецкомѵ п ново-Французскому. Не разъ нрнходилось г. Боткину, въ рѣдкихъ статьяхъ своихъ, а еще болѣе въ изустныхъ
бесѣдахъ, становиться въ упорный разладъ съ мнѣніямн лучшнхъ
изъ его св е р с тн н ко в ъ ; можетъ быть, кориФ еи нашей журналнстики
на первыхъ порахъ и возмущались этой дружеской оппозіщіей
нхъ задѵшевнымъ мнѣніямъ, — но оппозиція не ослабѣвала, а
время показало и ея полезность и ея благотворную законность.
Вотъ заслѵгн г. Боткина и въ открытой и въ интимной исторіи
нашей словеснортп, вотъ основанія, вслѣдствіе которыхъ его
имя, еще задолго до «Гіисемъ объ Испаніи», пользовалось честиой
извѣстностыо въ лнтературныхъ кругахъ Москвы н Петербурга.
Предпршшмая свою поѣздку черсзъ Пиринеи, нашъ авторъ *
былъ ужс достаточно нриготовленъ къ пониманію Испаніи: онъ
зналъ ея язы къ, чнталъ пспапскихъ пнсателей, старыхь и новы хъ, былъ знакомъ съ замѣтками даровитыхъ людсй, до него
лосѣщавшихъ этотъ край. Ио все.ѵу видно, что оіп. и нс намѣре-

вался нисать объ Иснаніи, книга, сго составлсна вся нзъ частныхъ
пнсемъ въ Россію къ близкимъ лицамъ, — письма этн были имъ
въ нослѣдствіи пересмотрѣны н донолнспы. Тѣмъ нс менѣс нашъ
тѵристъ сдѣлалъ для самого ссбя тожс, что рѣдкіе заппспые литераторы дѣлаютъ изъ писательскихъ вндовъ: передъ иоѣздкою онъ
нрочелъ много историческнхъ сочнненій объ Испанін, ознако.мился
съ испа нсктш полнтическими изданіями и такимъ образомъ могъ
въѣхать въ новый край не такъ, какъ въ него въѣзжастъ большая часть любопытныхъ пришельцовъ. Нс бы.ю прпмѣра, чтобъ
у насъ въ Россіи трудъ даровитаго человѣка проходнлъ безъ
ѵспѣха, за то не было примѣра, чтобъ труды подобнаго рода, при
всемъ нхъ достоинствѣ, нс находили себѣ н нѣсколькихъ хѵлителей. Въ заднихъ рядахъ всякой словесности, а въ особешюстн
нашсй, вссгда имѣется нѣсколько болтуновъ, всегда готовыхі.
«тявкиуть изъ иодворотни» на ночтенный трудъ человѣка, обратившаго на себя чѣмъ-нибудь вниманіе чнтателей. Два нли три
нестройныхъ голоса тявкнуло въ свое время п па ки и гѵ г. Боткпна , вмѣняя ея автору въ вину то обстоятсльство, что оиъ добросовѣстно приготовился къ путешествію, прочелъ много книгъ
объ Испаніи п въ своихъ пнсьмахъ нрнводнлъ свѣдѣнія, имъ ночерпнутыя изъ иностранныхъ источннковъ, даже нзъ газетъ и
обозрѣній, а не изъ собственной своей головы, но какому-то вдохновенію. Само собой разѵмѣется, на голоса хулителей никто не
обратилъ никакого вниманія. Дѣло говорило само за себя : съ самымъ малымъ запасомъ разума всякій могъ догадаться, что о малопзвѣстныхъ странахъ, въ родѣ Нспанін, нельзя напнсать даже
самаго легкаго Фельетона, безъ прочныхъ иособій и изучснія ипостранныхъ источниковъ. Вмѣнять подобнаго рода пособія въ вину
туриста можно только тогда, ссли онъ дурно имн распоряжается,
если онъ подчиняетъ свои прііговоры чужимъ выводамъ, и не гіровѣряетъ строгимъ разборомъ, на самомъ м ѣстѣ, т ѣ х ъ ф э ііт о в ъ ,
которыми обогатилъ себя заранѣе. Въ «Ппсьмахъ объ Испаніп»
не находимъ мы ничего иодобнаго. Ихъ авторъ не нодавлепъ грудою матеріаловъ, добытыхъ чрезъ чуж ія р ѵкн : лнчный его взглядъ
ироявляется во всеиъ, начнная отъ мелкихъ замѣтокъ характеризующ ихъ край, до самыхъ многосложныхъ политическихъ заключепій. Если оиъ соглашается иногда съ чужимъ авторитстомъ, то
дѣлаетъ это потому, что на дѣлѣ призналъ его закопность, если
онъ прнводнтъ слова н мнѣнія какого-ннбудъ пнсателя, раиѣс его
ознакомипиіагося сі. Испаніей, то прнводитъ нхъ нотому, чго они
кажутся подтвержденіемъ его собственныхъ наблюденій. Но воз-

можности блнзкій разборъ «Писемъ объ Испаніп», надѣемся, покажетъ всю основательность словъ нашпхъ.
2.
•
Письма объ Испаніп» начинаются съМадрита, мѣста скучнаго
и непривлекательнаго, но чрезвычайно важнаго д.тя каждаго путешественника, одареннаго зоркимъ взглядомъ и любознательностью.
Если поэтическая, прнвѣтліівая, ласковая сторона новой Испанін
распознается въ Кадиксѣ п Севильѣ, то въМадритѣ только можно
ознакомиться съ дрѵгою, безотрадпою и несравпенно обшпрнѣйшею стороной края. Умпрающія госѵдарства, какъ и умирающіе
города, начинаютъ терять прпзиакн жнзни на своихъ оконсчностяхт», между тѣмъ какъ около сердца все еще полно ж изни, движ енія; пе такъ въИспаніи. Вссь край на обширномъ радіусѣ крѵгомъ Мадрита, пусть и бѣдеиъ. Вслѣдствіе клпмата и небрежности
человѣческой,. почва обратилась въ пѵстыню, отъсмѵтъ и неудобныхъ сообщеній всюдѵ дороговизна, такъ что Кастильцу, даже
прп ѵрож аѣ, не на что купить сапоговъ. Деревни встрѣчаются
какъ рѣдкіе оазнсы, города наполнены пустыми домами.
О тъ "Б ургоса до М ад риіа» говоритъ о а ш ъ п у те ш е с ів е л н и къ , «всюду одпи пусты на ы н поля. Сколько разъ говорпіъ я про себя: да это паш н безкопечпы я равии ны Р о с с іп ! только дальиня, синяя полоса горъ разруш ала сходство. П о п усты р пы мъ равнинамъ подъѣзжаеш ь, па ко пе ц ъ , къ М ад рпту, ко то ры й стоитъ тутъ Бегъ
знаетъ яачѣмъ, по то м у что среди атихъ пы лы іы хъ , соверш ѳппо обпажепны хъ полей
р ѣш и тельн о ігіітъ лрпчппы стоять пе тольео с т о л п ц іі , даже н ичтож ію м у город иш кѣ . О кр е стно сти М адрита состоятъ пзъ п устого по.ія; бѣдиыіі М апсанаресъ
вы сы хаетъ еще в е ся ою , и отъ иего теперь остался малепькіВ руче й , палящее
солпде и су х ая , песчапая почва истребляю тъ всякую растительность, словомъ, вы
н ичего пе можете представить себѣ печальпѣе этой природы .
«М ад р птъ , продолжаетъ г. П о т к н т . въ другомъ ы ѣ с іѣ , пе есть столнца,
создапная и с то р іе ю ; пе далѣе X V I в ѣ ка , опъ былъ пебольш ою деревнею. Самостоятельпое полож епіе провиицій п потомъ соверш епио особое отъ прочей Епропы
р азвитіе м о н ар хпче скоіі властн въ Д с п а п іи не позволпло королям ъ испапскпм ъ
им ѣ ть се б ѣ сто ллц у въ обы кповеииомъ смы слѣ этого сл ова... Съ Ф ил иппа V
и с п а н с к ій дворъ сдѣлался рабскимъ подражателемъ двора ф ранцузскаго (только въ
сохр ап ен ін пиквизпц іи состояла его испапская н аціои альпость ); вслѣдствіе этого
М а д р н іъ ие могъ даже сдѣлаться п столлцею паціопалы іаго псн апскаго вкуса,
искусства. Н с е , ка къ бы иарочво, (Гоедивилось, чтобы сдѣлать М адрнтъ городомъ
безъ всякаго національпаго зпа че п ія , безъ всякаго вліянія иа провинціи. Это обстоятельство достаточно п о я с п я е іъ , почему въ И с п а и іи всякоѳ движ епіе выходитъ
всегда изъ п р о в и п ц ій , почему все здѣсь дѣлается п р о в ш щ ія м и , и почему Ыадриту
пе остается ничего д р уго го , кякъ говорить «амипь» па в с е , что дѣлаютъ опѣ.»

В і, такой странной століщѣ дѣла едва ли могутъ идти тѣмъ путемъ, какими они идутъ въ другнхъ европейскихъ столнцахъ, по-

лѵчивішіхъ свое значеніе не случайно. Вннмателыюму чптателю
достаточно прослѣдить за нѣсколькими добросовѣстными разсказами о мадритской ж нзнн, для того, чтобъ понять какое глубокое
разъединеніе сѵществуетъ между провшщіями Испаніи и этнмъ, іш
кому не нужнымъ, ни для кого не важнымъ городомъ, въ которомъ
имѣетъ свой пріютъ не одно лишь правительство, а большаячасть
цнвнлизованной, или скорѣе офранцуженноп націи новыхъ испанцевъ. Мадритъ не любнмъ старшнмн городздш, Мадритъ не страшенъ волиуюіцимся провннціямъ, Мадритъ протпвенъ народу, потому что въ немъ съ каждымъ днемъ утрачнваются послѣдніе остатки
національнаго элемента. Мадрнтъ занягъ безплодными политическимп пнтригами; въ Мадрнтъ, какъ вт> обѣтованнѵю землю, стекаются
нли довѣрчпвые Фантазсры по части государственной, или массы
безсовѣстныхъ авантюрьеровъ, нзъ тощей поживы готовыхъ служить всякой партіи. Нашъ русскій путешественникъ, какъ слѣдуетъ
всякому любознателыюму туристу, имѣлъ рекомендателыіыя письма
к ъ лііцамъ различныхъ партій: н къ высшпмъ чиновникамъ господствовавшаго въ то время миішстерства, и къ карлпстамъ, да еще
вдобавокъ познакомился съ жаркимъ прогрессистомъ, капитапомъ
фрегата «Эспартеро». Такимъ образомъ ему не трѵдно бы ло .съ первыхъ дней своего пріѣзда, ознакомиться съ ходомъ текущ ихъ политическихъ дѣлъ, или скорѣе того лихорадочнаго бреда, который
вЪіМадритѣ называется политіікою. Его съ разу поразилн нѣсколько
безотрадныхъ особенностей того міра, съ которымъ туристу пришлось соприкоснуться. Кромѣ полптнки, въ Мадритѣ не говорится
ни о чемъ, териимость мнѣній есть слово, которое въ Испаніи не
имѣетъ еше смысла: «кто не за меня, тотъпротивъменя», восклицаетъ партія, овладѣвая кормнломъ правптельства, н передъ этнм'і>
лозѵнгомъ нѣтъ пощады пи уму, нн знаніямъ, ни убѣжденіямъ, н іі
долгимъ заслѵгамъ. Казалось бы съ перваго взгляда, какое сильное движеніе происходптъ въ этой странѣ, сколько сильныхъ испытаній пережнвастъ она, какъ быстро, къ велпчію илигибели, двигается это обіцество, полное стремленій къ общественному дѣлу!
А между тѣмъ ннчего подобнаго н ѣ т ъ , певѣжество н бѣдность разлнты по вссй Иснаніп, въ самыхъ ея смутахъ нѣ гъ жизненной
энергіи, весь этотъ словесиыйвздоръ, всѣэтн пламеішыя судороги
мадритскихъ полптпковъ, ведутъ къ одипмъ безцѣлыіымъ переворотамъ, къ одноП революціи въ мірѣ мелкихъ, частныхъ пнтересовъ! Такой результатъ норажаетъ и спутываетъ каждаго наблюдателя, онъ иороднлъ много нелѣпыхъ статей въ журналахъФранцузскихъ и англійскихъ, онъ ведетъ къ тому, что Нспанію неразъ

называли полнтическою загадкою, называли страною, в ь которой
посгоянио владычествустъ слѣпой случай. Г. Боткинъ, рукоподясь
своей нроницательностью, свѣдѣніямн, нмъ собранными, п ѵказаніями иемногихъ людей, дѣлыю шісавшнхъ про Испанію, безъ
труда онровергаетъ подобныя заблѵжденія. По его словамъ, Испапію невозможно судить съ точки зрѣнія общихъ евронейскихъ
Формъ,
евронейскіе журналы, указывая въ ней только на тѣ
прѵжнны , которыя пригодпы для дѵха политическпхъ нартій, только болыне загемняютъ все дѣло. Въ Испаніи всякій наблюдатель
должепъ видѣть и угадывать явленія, ка кія или рѣдко встрѣчаются
илн никогда не встрѣчаются въ нравильныхъ, по европейскн развитыхъ обществахъ. Одно изъ подобныхъ явленій весьма зорко
подмѣчено ііашимъ тѵристомъ еіце за дни его перваго нребыванія
въ Мадрптѣ. Оио проходптъ черезъ всю кни гу, всюдѵ поясняемое
и истолковываемое общедоступнымъ образомъ. Въ немъ тантся отвѣтъ на многіе вонросы, разрѣшеніе многнхъзагадокъ, ежеминутно
пораікающнхъ человѣка, желающаго ознакомпться съ страною. Это
явленіе весьма важно н стоитъ цѣлаго отдѣлыіаго изъисканія. Мы
і говоримъ о глубокомъ разъеднненін нспанскаго народа со всѣмъ
ОФранцуженнымъ и играющимъ политияескую роль населеиіемъ
Мадрита н нѣкоторыхъ д р ѵпіхъ главныхъ центровъ государства.
Въ государствахъ, постоянно илн иеріодически нодверженных7 >
анархін съ бозпорядочнымъ нагіравленіемъ, нерѣдко встрѣчаются
примѣры гого разъединенія, о которомі, сейчасъ говорилось. Снлы
народа н его сиособность къ полнтической жпзнн часто ноказываются въ этнхъ разъединеніяхъ, въ иихъ болѣе, чѣмъ въ чемъ
либо др.угомъ, нроявляются народныя средства, народныя потребности, степень народнаго развитія. Черезъ нѣсколько л ѣтъ послѣ
того, какъ г. Боткинъ описалъ свое нутешествіе ио Испапін, именно
1849 году, въ почальное время для Франціи, огромнѣйшее
болынинство Французскаго народа разъединилось съ жителямнПарижа, съ интересами нарижскнхъ партій, п, своимъ грознымъ, полувраждебпымъ ноложепіемъ, много содѣйствовало къ иизложенію
буйнагоменьшинства, подннмавшаго междоѵсобныя распри, норалнзнровавшаго своими дѣйствіямн всѣ отраслп госѵдарственной дѣятелыюсти. Безсіюрно, въ этомъ Фактѣ п причинахъ, его породивіиихъ, находилось много неѵтѣшительнаго для Франціи, новсе-таки
оно остается примѣромъ народіюй самостоятельностн, народнаго
смысла, народной энергіи нередъ бѣдого. ІІо разъединеніе испаискаго народа съ политнческнми кругамп, другъ у друга вырываюЩимн по нѣсколькѵ мѣсяцевъ пародной властн,— не представляетъ

собою нн смысла, нн самостоятельности, ни энергін. Заботы объ
общемъ благѣ нѣтъ ни у кого, во всѣхъ провинціяхъ развито презрѣніе къ мадритскимъ партіямъ, но всѣ провипціи враждуютъмежду собой п занимаюгся своими частиыми несогласіями. Подобно
тому, какъ въ Мадритѣ происходятъ перевороты и возстапія,—
возстанія и н е р е в о р о т ы идутъ своимъ чередомъ по другимъ городамъ Испанін, всего чаще они совершаются при полномъ равнодушін народа, чиновниками, О Ф И церам н и небольшимъ количествомъ
бѵйныхъ головъ, имѣющихъ свой интересъ въ дѣлѣ. А при пламенномъ воображепін инспанскаго зѣваки, при его снособностидовольствоваться малымъ возмездіемъ и не думать о завтрашнемъ
днѣ, во всѣхь смутахъ и тревогахъ имѣется достаточное чнсло
бродягъ, готовыхъ принять участіе въ шумѣ или дракѣ. Что касается до солдатъ, офііцеровъ и лицъ, принадлежащихъ къ администраціи, имн двигаетъ таже самая южная неразсчетливость, относительно личныхъ своихъ выгодъ. Если слѣдствіемъ ргопипсіатіепіо (возмущенія) будетъ то, что часть офицеровъ повысится въ
чпнахъ, солдаты получатъ неболыпую денежную награду, нчііновники неремѣстятся на высшія должиости, всякій изъ участннковъ
считаетъ себя хорошо награжденнымъ. Онъ очень знаетъ, что черезъ недѣлю, при новой тревогѣ со стороны противной партіи,
всѣ этп блага уничтожатся, но онъ ими пользовался съ недѣлю,
а недѣля для него, что-то въ родѣ вѣчности.
Грустную мысль оставляютъ въ насъ первыя изъ пнсемъ г.
Боткина, да иной мыслии немогло носелиться въ насъ послѣ такихъ описаній. Одно только отрадное помышленіе борется съ этимъ
чувствомъ: мы знаемъ, что Мадритъ не вся Испанія, что въ народ ѣ, перенесшемъ и до сихъ поръ нереносящемъ подобныя полнтнческія бѣдствія, должны таиться стороны утѣшительныя, иначе
онъ давно вернулся бы къ временамъ варварства. ІІарода нсііднскаго не подсмотришь въ столицѣ ІІс ііа н ііі, также, какъ не увндишь въ немъ ни одной изъ красотъ этого поэтпческаго края. Изъ
Мадрнта нашъ русскій-путешественникъ ѣдетъ въ Андалѵзію, проѣзжаетъ Кордову, переваливается черезъ Сьеру-Морену н вт> ію - '
н ѣ же мѣсяцѣ прибываегъ въ Севилью. Объ артпстической н ж іізоинсной сторонѣ всей поѣздки, мы еще будемъ говорить въ послѣднемъ отдѣленіи разбора нашего, теперьже скажемъ нѣсколько
словъ о впечатлѣніи, произведенномъ на туриста экономнческимъ
сосгояніемъ, нравами и частнымъ бытомъ Испанцевъ.
Г. Боткииъ, подобно Борро, Форду и еще небольшомѵ числу
даровитыхъ людей, путешсствовавшихъ въ одной съ нимъ странѣ,
т. ѵи.

26

питаетъ великую любовь къ Испанцамъ въ пхъ частномъ бытѣ.
Эта единогласная симпатія столькихъ людей, прозорливыхъ и талантливыхъ, всего яснѣе говорптъ за все дѣло. Дѣйствнтельно,
всюду и во всѣхъ кни га хъ , встрѣчаемъ мы дань уваженія золотымъ особенностямъ испанскаго характера; честности, гостепріимству, рыцарской привѣтливости въ обхожденіи, чувству человѣческаго достоинства. Въ дорогѣ, говоритъ авторъ «Писемъ объ
Испаніи,» пспанцы самые веселые товарищи. На эту пору онп совершенно оставляютъ свою важность и серьозность, становятся
говорливы и шутливы. Нпкто не жалуется ни на что, — дѵрной
обѣдъ даетъ поводъ къ неистощимой веселости, никогда п никто
изъ пспанцевъ серьозню не пожалуется на что либо въ дорогѣ.
Нѣтъ народа болѣе воздержнаго, уживчиваго итерпѣливаго. Усебя
дома, пспанецъ исполненъ неутомимой добродушной привѣтливости
къ человѣку, съ нимъ сближенному, къ иностранцу, ему рекомендованному. Разъ рекомендованные испанцу, вы можете располагать его домомъ, его временемъ, его связями. При обычномъ спокойствіи своемъ, онъ не расточптеленъ на любезности, но будьте
увѣрены, вы никогда не будетс ему въ тягость, никогда пе обойдется онъ съ вамп холодно. Въ Испаніи никогда не употребляютъ
слова т ы , даже между близкими друзьями. Еслн генералъ обращается къ солдату, онъ говоритъ ему и з М , ваша милость. Тоже
самое съ слугами; дѣти, играя на улицѣ, говорятъ дрѵгъ другу:
т іг а и з Ш , посмотрите, ваша милость.
Вотъ подробности поважнѣе и еще болѣе говорящія въ пользу народа, такъ дорогого туристаыъ. Тотъ, кто не видалъ испанцевъ въ ихъ частномъ бы ту, въ ихъ домашнихъ отношеніяхъ, не
имѣетъ понятія о чистотѣ ихъ нрововъ, весьма часто идущ ихърядомъ даже съ возмутительными порокамп въ жизни общественной,
По какомѵ-то особенному счастью, на испанцахъ нисколько не замѣтно слѣдовъ системы шпіонства, введенной инквизпціей. Основной закалъ народа былъ такъ твердъ, что его старыя, рыцарскія
качества до сихъ поръ остались во всей силѣ. Происходптъ только
одно: н дурныя и хорошія стороны человѣка существуютъ какъ-то
вмѣстѣ, «не касаясь другъ съ другомъ, словно раздѣленныя какою-то стѣною. Чиновникъ, продающій себя завзятки , судья, торгующій правосудіемъ, въчастны хъ своихъ отношеніяхъ, здѣсь непремѣнно деликатны и вѣрны«. Общественный духъ, общественныя
чувства у инснанцевъ находятся еще подъ спудомъ, но загляните
съ другой стороны, зайдите за ст ѣ н у , и вы будете нораженыпростотою и прямодушіемъ, благородствомъ человѣка. Даже у тѣхъ,

которые здѣсь со всѣхъ сторонъ запачканы полнтическою грязью,—
вѣрьте, частная сторопа, на зло всему, осталась прекрасною. Наперекоръ всѣмъ ужасамъ политической неурядицы, наперекоръ
неправосудной администраціи, наперекоръ страшной бѣдности, которая гложетъ испанскія провинціи — въ нспанскомъ народѣ нѣтъ
разрушительныхъ сѣмяиъ, которыя находятся въ изобиліи помногимъ болѣе благоустроеннымъ государствамъ Европы. Внутри
края (за исключеніемъ развѣ очень большихъ центровъ населенія),
междѵ сословіями царствуетъ простота отношеній, совершенное равенство тона и деликатная короткость въ обращеніи. Въ Исгіаніи
дворянинъ не гордъ и не спѣсивъ, простолюдинъ къ нему иезавпстлпвъ. Не только горожанинъ, но м уж икъ, водоносъ, чернорабочій, обращаются съ дворяниноыъ совершенно на ровной ногѣ.
Причнна такихъ удивительныхъ для иноземца отношеній, заключается въ историческомъ развитш государства, въ почтенін, которое народъ питаетъ къ потомкамъ людей, бившихся съ невѣрныыи
і і расширявшихъ границы христіанства по Испаніи. Владѣнія дворянства, въ началѣ своемъ не были владѣніями чужестранныхъ
завоевателей, какъ въ Феодальной Европѣ, а интересы ноложительные, матеріальныя — отношенія землевладѣльца къ наемщику земли, всегда были саыыми кроткими, дрѵжественныаи отношеніями.
Собственность въ Испаніи двухъ родовъ: собственяость зеыли
и собственность десятиннаго сбора. Дворянство изстари обращалось
съ наемщикаші своихъ земель чрезвычайно кротво: есть крестьянскія семьи въ Испаніи, которыя по нѣскольку сотъ лѣтъ ииѣютъ
въ наймѣ одну и ту же землю; отношенія ихъ к ъ владѣльцу отъ
давности приняли какой-то семейный характеръ. Самые законы
всегда покровительствовали наемщика. При совершенной только
непсправности илатежа, владѣлецъ можетъ отаазать ему, но долженъ предувѣдомить его за годъ впередъ, въ ипыхъ провинціяхъ
за два года. Если дрѵгой наемщикъ предлагаетъ владѣльцу дорожо
за наемъ извѣстнаго участка, прежній, давши тѵ же цѣну, можетъ
на немъ остаться даже противъ воли хозяина. Въ Андалузіи и
Эстремадѵрѣ наемщикъ можетъ, не смотря на заключенное условіе, требовать нослѣ жатвы переоцѣнки земли, а такъ ка къ оцѣнщнки берутся изъ землевладѣльцевъ, то нонятно, что наеыщикъ
никогда не останется въ накладѣ. Уиадокъ въ цѣнности денегъ
никогда не измѣияетъ сплу сдѣланныхъ условій, которыя весьма
часто заключаются разъ навсегда, такъ что земледѣлецъ тогда
пользуется землею, какъ своей нолііой п неограниченною собственІІОСТЬЮ.

Десятинная подать далеко не возбѵждаетъ въ пспанскомъ народѣ того враждебнаго чувства, какъ напримѣръ въ прежней Франціи и настоящей Ирландіи. Она принадлежитъ къ времепамъ глубокой древности; послѣ изгнанія Мавровъ, ее сохраннлн какъ налогъ, платимый коронѣ на военныя издержки. Съ давняго времени десятина въ Испаніи, при недостаткѣ денегъ, была продаваема и
покупаема, какъ всякая другая собственность, если она теиерь въ
рукахъ дворянства, то не вслѣдствіе правъ и привиллегій его,
а потому, что дворянство, во времена своего богатства, покѵпало
ее, какъ теперь покѵііаются госѵдарственные векселя. Кромѣ того,
что подать эта не есть слѣдъ завоованія, но просто Форма поземельной подати. Капиталъ, представляемый десятинною податью
всегда включается въ о цѣнкѣ земли, сверхъ того, что еслн наемш икъ земли вводилъ на ней новѵю обработку, то избавлялся на
десять лѣтъ отъ платежа десятипной нодати. «Послѣ всего этого»,
говоритъ намъ авторъ, «возможенъ лп въ испанскомъ народѣ дѵхъ
революціонный? Можно ли опасаться здѣсь такихъ народныхъ движ еній, какія нѣсколько разъ иотрясали Германію, Англіи, Францію?
Можно ли бояться извержснія иароднаго волкана въ той сторонѣ,
гд ѣ нужды самаго неимущаго малы и легко удовлетворяются, гдѣ
пародъ, во всѣхъ своихъ отношеніяхъ къ другимъ сословіямъ,
огражденъ кроткими обычаями п постановленіями? Если что дѣйствительно страдаетъ въ Испаиіи, такъ это просвѣщеніе, торговля,
промышленность».
Все это имѣетъ много справедлпвостн и хорошо высказано, скажемъ мы отъ себя, но намъ извѣстно, что государства умираютъ
не отъ однихъ изверженій народнаго волкана. Въ Испаніи отъ эгого саиаго, благороднаго испанскаго иарода, нѣтъ ни согласія, ни
надеждъ на лучшѵю будущность. Духъ шіерціи, соединясь съ безпорядочностью и слабымъ нравствсннымъ развитіемъ, дѣ.іаетъ
Испанцевъ не только лѣнивыми, но враждебными всякому государственному нрогрессу. Правительственная мѣра, чуть ограннчнвающая выгоды одной нровинцін для общаго блага, всегда встрѣчала
въ Испаніи съ одной стороны бѣшеный отиоръ, а съ другой равнодушіе. Когда мѣстныя власти очнщали дороги отъ разбойшіковъ,
воръ и убійца имѣлъ всегда пріютъ ѵ нсгіанскаго простолюдиііа.
Иа ка кія силы народа, на какой классъ общсства въ Испаніи могли
оиересться люди гіолные цивилизацін и терпимости, въ родѣ бывшаго правитсля Севильи, граа>а Олавиде, нечалыіая исторія котораго разсказывается въ «Письмахъ объ Иснаніи»? И ѣтъ, не взнрая
на всю нѣжность путешественниковъ къ нспанскимъ доблестямъ,

не въ состоянін мы видѣть въ этомъ народѣ отрадныхъ примѣтъ
ДЛЯв Т Г с Т м °ѣ своемъ иэъ Кадикса, нашъ путешественшікъ сообщаетъ нѣсколько вѣрныхъ и характеристическихъ подробностей о
бѣдственномъ положеніи Испаніч въ экономическомъ отношеши.
«П олпти чвская экопомія, гокоритъ 0 .П „ та к а у к а , «

Р
М
мантики и люди Фводальные смотрѣли какъ на науьу, слишкомъ
матеріальную, лавочную, какъ на науку торгашей, въ наше время
стала наукой государственнаго уиравленія. Ничто н о с л у ж и т ъ т а кимъ вѣрнымъ барометромъ степени просвѣщен.я, на канойінахо
дится общество, какъ его политііко-экономическое устройство, его

политико-экоиомическія понят.я, мѣры и распоряженш. К а к ш , , м
пшімѣръ результатовъ можетъ ожидать государство отъ такой
І о н к о » си стсм ы , какъ и ск а н ск а я ? Вся Исиак.», н а в о ,» е ,а к *
тпобандою, всюдѵ ниостра.іныя издѣл.я ооложены вь ней огрошюп
пошпшою которая довела весь край до того, что на контробандную торговлю, въ болыней части провшщій Испанш, глядятъ какъ
НЙ Г і Г у з Г д а п Лв°о всей Испаніи, почтн нѣтъ Фабрнкъ; одна
Каталонія, и преимущественно Барселона,
нпя издѣлія для всѣхъ осталыіыхъ ировшщій, отсюда богатство
Каталоніи ся дѣятельность, предпріимчивый характеръ, ея политдческая важность. Безъ всякаго сомнѣнія, Барселона не можетъ
свонми издѣліями удовлетворпть всей Испан.и, тѣмъ бо.іѣе, чтоея
товары по худому состоянію путей сообщенія, обходятся весьма
дорого По причинѣ страшныхъ пошлинъ на иностранныя издѣлія,
вся Испанія, для обогащенія одного города, должна платить въ
три-дорога за его пздѣлія. Но политическая важность' Барселоны
тікова что трѵдно у м е н ь ш и т ь привозный тариФЪ. Поюм} въ Анда
I Г
н а пр и іѣръ , существустъ смертная ненависть к ъ каталопцамъ,
і он робаиа же процвѣтаетъ въ ущербъ государственнымъ дохоГ
~
ъ
таможни идетъ ничтожная часть товаровъ, огромньія ж ё и х і массы идутъ помимо таможень, съ и хъ стѣснительвыми Формальностями. Контробандисты имѣютъ свой в“ гдашшй
ппіютъ въ Гпбралтарѣ, толпами кишатъ н по приморскимъ мѣстамъ и внутри Испаніи, составляютъ между с о б о й общества съ
какиталом ъ, и всю ду пользую тся и ар о д ш м ъ

« а п пыгоіенъ ихъ промыселъ, можетъ свидѣгельсіьовать то, ч
они берѵтся провозить товары, обезпечивая ихъ въ случаѣ потсри,
п нолѵчая за это отъ 60 до 80 процептовъ съ ихъ с т о н м о с т
Р
говому человѣку нс только выгодно, но даже удобноимЬтьдѣласъ

контробандистами, потйыу что по таможнямъ отправленіе дѣлъ запутано н затруднено до крайности, отчастн по корыстолюбію чиновниковъ, отчасти по ихъ совершенной неспособности.
Положеніе промышленности и торговли пъ Испаніи никогда не
было очень утѣшительнымъ, не ио однимъ правительственнымъ
мѣрамъ, но и по народному взгляду на промышленность и торговлю. Воинственная и рыцарская Испанія съ презрѣніемъ глядѣла
на тѵ часть народонаселеиія, которая, перемѣшавшись съ маврами,
занималась только ремеслами. По старымъ понятіямъ, самому простому человѣку можно было ж нть бѣдно, но благородно, то-есть
ничего не дѣлать, въ особенности же не заниматься ручною работою. Просить мнлостыни въ Испаніи никогда не считалось низкнмъ,
ремесло разбойника и контробандиста уважалось въ народѣ: въ
общемъ ынѣніи не уважалось только званіе купца или ремссленника, можетъ быть потому, что торговлей и ремеслами ирежде занимались арабы, и христіанинъ, двинувшійся по пхъ слѣдамъ, безчестилъ себя во мнѣніи старыхъ нспанцевъ.
При такихъ общественныхъ понятіяхъ, чего было ожидать
отъ торговли и промышленности въ Испаніи. «Въ зтомъ отношен іи , говоритъ нашъ авторъ, исторія ея походила на лѣтопись безумства, читая которую, едва вѣришь собственнымъ своимъ глазамъ». Послѣ открытія золотыхъ пріисковъ въ Америкѣ, Филиппъ
второй строго эапретилъ вывозъ золота за границу, слѣдствіемъ
чего было накоплеиіе дорогихъ металловъ въ Испаніи, пониженіе
ихъ цѣнности, возвышеніе цѣны промышленныхъ произведеній.
В ъ надеждѣ уиеньшить высокую цѣну товаровъ, правительство
запретило торговать съ Америкою всѣмъ городамъ, за исключеніемъ Севпльи. Пошелъ цѣлый рядъ повелѣній, благопріятствовавшихъ покупщикамъ на счетъ продавцовъ, запрещено было вывозить изъ Испаніи хлѣбъ и скотъ, сукна и вообщее шерстяныя
издѣлія. Шерстяныя Фабрики стали падать, заводы кожевенные и
саФЬянные, когда-то разсылавшіе свои произведенія по всей Европ ѣ , быстро пошли къ упадку, какъ скоро Фабрикантамъ запрещено было, подъ смертною казнію, иродавать за границѵ свои произведенія. Въ концѣ XVI вѣка стали закрываться шелковыя Фабрнк и , посылавшія свои издѣлія въ Турцію , Тунисъ и Флоренцію, а
кортесы съ особеннымъ упорствомъ требовали исполненія запретительныхъ законовъ...
Не перечесть всего ряда заблужденій, вслѣдствіе которыхъ
нѣкогда населенная и богатая Испанія стала такою пустынною
страною, что въ настоящее время, въ одной только Кастиліи, на-

ходится до 2 00 мѣстечекъ и деревень, брошенныхъ совершенно,
оставлечнЬіхъ жителяыи. Но въ ряду мѣръ, разрушившихъ прежнее благоденствіе края, рѣзче всего выступаетъ памятникъ убійственнаго безѵмія, опять-таки основанный на народномъ Ф анатизмѣ подготовленный этим ъ Фанатизмомъ и безъ него никогда бы
не проявившійся: мы говоримъ объ изгнаіии мавровъ-магометанъ,
послѣдовавшемъ въ 160 9 году, при королѣ Филиппѣ третьемъ.
Прочитавши въ «Письмахъ объ Испаніи» письмо изъ Малагн, читатель найдетъ въ немъ подробности о томъ, какъ зародилось и
какъ прпведено было въ исполненіе постановленіе, не имѣющее
ничего себѣ подобнаго въ нсторіи какого-либо края. Мавровъ подвергшчхся іізгнанію п погибшихъ во время гонен.я, съ нимъ соединеннаго, въ одной Валенсіи было до 140,000; огромное количество этихъ дѣятельныхъ, промышленпыхъ, полезныхъ людей погибло на берегахъ Испаніи н А Ф р н ки , въ морѣ отъ бурь, на чужой землѣ отъ нужды и голода. Но гибель ихъ тяжко отразилась
на Испаніи. Цѣлыя провинціи опустѣли, земледѣліе упало до того что король принужденъ былъ давать дворянскіе почести людямъ, которые займутся обработкой землн. «Но заброшенныя поля
Испанін свндѣтельствуютъ, говоритъ нашъ путешественникъ, какъ
мало имѣла успѣха эта мѣра. Тяжело отозвалось изгнаніе мавровъ
на торговлѣ и промышленпости, къ которымъ онп оыли особенно
наклонны. Сукна Мурсіп, шелковыя матер.и ^ м е р . и и Гранады,
кожи и с а Ф ь я н ы Кордовы продавалпсь при нпхъ по всей Европѣ.
Мавры ѵстроііли въ Иснаніи дороги, прорыли каналы, очистили
длн сѵдоходства р ѣ кн , соединили торговыми сношешями всѣ города Испаніи. Послѣ изгнанія ихъ исчезли даже самыя иредан.я ихъ
промышленности, Фабрики пали по недостатку рабочихъ р укъ , за
Г м и торговля и промышленность. Поля лежали невоздѣланнымп,
искусственные водопроводы развалились, опустѣлые дома деревень
РаЗРТеперь°обратимся къ артистической части «Писемъ объ Испаніи», н ею заключнмъ пашу немного заноздалую рецензно.
3.
Зная хорошо испанскій языкъ, имѣя рекомендателыіыя нисьма,
и что важнѣе всего, подготовленный прсжними овоиыиі путешествіямн къ довольно трудной дѣятельности туриста, г. Боткинъ не
иропѵскаетъ безъ вниманія поэтической стороны Испанш. Если
для уразумѣнія какого-нибудь вопросаобъэкономическомъ состоя-

&

кр^ая! онъ не прочь норыться въ старыхъ нстор.яхъ и совре-

менныхъ кннгахъ, за то его наблюденія, по поводу народныхъ правилъ, ііо поводу испанскаго искусства, по поводѵ иепанской природы дышатъ своеобразностью н личнымн впечаглѣніями тонкоразвитаго человѣка. Его артнстическое чутье отыскиваетъ жизнь н
поэзію въ предметахъ, даже кажущ ихся безцвѣтнымн; предъ лицомъ красотъ дѣйствительно поражающихъ собою, нашъ русскій
пѵтешественникъ наслажлается ими, какъ эпикуреецъ, въ одно
время и пламенный, і і спокойный. Даже по дорогѣотъ Ппрпнейдо
Мадрита и отъ Мадрита до перевала черезъ Сьерру-Морену, г Боткинъ умѣетъ отдать справедливость природѣ страны, нё смотря
на унын.е, возбуждаемое ея пустынями. «Чудная и унылая ирирода.» говоритъ онъ. «Селенія рѣдки, и вы представить себѣ не ѵожете, что за угрюмый видъ у этихъ селеній! Изрѣдка по горамъ
виднѣются одинокіе дома, большіе, полуразвалившіеся. Испанецъ
не любитъ съеживаться, онъ жнветъ сально, бѣдно, но широко.
какъ всо это заброшено, какъ всюду впдны слѣды междоѵсобной
В0ІІНЬІ.... Ннгдѣ не встрѣчаешь дерева, по окрапнамъ нолёй одни
то.іько душистые кусты розмарнна. Глаза освободно пробѣгаютъ
пространство въ 8 и 1 0 верстъ, не встрѣчая на немъ ни одного
жилья, нн одной малѣйшей рощицы оливъ, все пространство объято самой прозрачною, чистѣйшею атмосФерой. Вдали по горизонт у тянутся скалистыя горы. Среди этой-то уныло страстной природы и выработался тинъ испанскаго характера, медлениый, спокопнып съ наружи, раскаленный внутри, упругій и сверкающій
ка къ сталъ: африканскій дикарь и рыцарь.
■Угрюио и сш ж ой во , завѳрнувшнсь въ свон коричневыѳ п іа щ п , смотпѣлн «тжвни иа проѣзжавшій дилнжансъ. Ни вь д в . ж е н і т , вя во взглядаіъ Г о С у ж С
лось у нвхъ того живого любопытства, съ какимъ жнтель ю га , напри«ѣръ птаіьянецъ, встрѣчаетъ всякую проѣзжую телегу н тотчасъ обступаетъ ее. Этп спокой
"

Г

манеры 0с0бѳнн0 п°Рахат

1 послѣ фравцузскйВ подпнжности п

„
' Н { П б0іьшв Пирннѳй, г о в о р н л ъ іу д о в н к ъ х іѵ , а эта масса горъ, всею ооскош ью растительностн обращеняая къ Ф ранціп, и показывающихъ Испанін
!я и Ь
мѵ°-,СВ0И Г0ЛЫН Скальі’ эта " 0',Еа- ^одородная и заброшевная, зта пустыня у
саиыхъ воротъ Ф ранцш созданпая безпечностію и лѣностью, — этотъ народъ
столь благородпый, нрекрасны й, такъ роскошпо надѣлѳпный отъ природы всѣмп
благамн и пищ ѳнскій: зта страшная упряиость харантера, ,та страстнГя прпвер
жепность къ прошедше«у; этотъ ду*ъ исключнтельпости н уедпвеиія въ Г о х у
Гт ап : : етяСТРеМИІСЯ Кг Сб™

Г р а Г в с е Т п ^
п Г „ ’ Г
д

ІЮ- '

и лакояе« ъ'

такъ пазываеиіая революція,'

И° Т ТЪ “ а РеВ° ЛЮЦІЮ’ КЗКЪ В00^ Сніе Рыцаря на наш ъ
необы кповепно дѣйствуетъ па душ у, па воображевіе, а глав-

С8І,ЫИ СТраСТВЬ' Й Интерес'ь къ 9Т0Й біагородной страпѣ, нмя которой каждый сыпъ ея ве вронзвоснтъ ие прнбавивъ: «иесчастная!»

Строкн, приведенныя намп, исполнсны истинной иоэзіи, но
уныло-поэтическая сторона Испаніи, такъ отвлекавшая иныхъ туристовъ отъ наблюденія за характеристическими частями обыденной нсианской жизни, не мѣшаетъ нашему автору находить въ
нихъ свою прелесть и избражать ее достойнымъ образомъ. Понятно, что Мадритъ, съ его новыми постройками и толпами народа,
одѣтаго по Ф ран ц узски м ъ модамъ, не могъ представить пищи для
болыиихъ наблюденій, но и въ этомъ городѣ, какъ бы отрѣшившемсл отъ своей націоналыюсти, авторъ находитъ возможнымъ
набросать множество любопытныхъ замѣтокъ. Таковы, напримѣръ,
описанія домашней жизни въ семействахъ, характеристика испански хъ манолъ (гризетокъ), пѣсколько уличныхъ сценъ на толедской улицѣ. По поводѵ одной изъ этихъ послѣднихь и слова рай,
которымъ какой-то простолюдинъ назвалъ Испанію, чнчероне г.
Боткипа разсказалъ ему слѣдующую народную легенду,
« С ан ъ -Я го, н ародны й святой въ И с н а в іи , по сы ертн своей предсталъ сѳредъ
Богомъ , п Г о сп о д ь , довольпый его зеипьш н подвигами, сказалъ ему что исполнитъ
все, о чемъ святой его попроситъ . Тогда С аіп -Я го сталъ п р о с и ть , чтобъ И сп а я ш
бы ло даровапо богатство, плодотворвое со л п ц е , изобиліѳ плодовъ зѳмяы хъ. Ь у детЪ)_ б ы л ъ отвѣ тъ . Х рабрость и мужество иароду, продолжалъ С апъ -Я го ,— в ѣ ч ную славу испанском у оружію . Будетъ ,.бы лъ отвѣтъ. Х орош ѳе и мудрое правите л ь с тв о . . . «Э то невозможпо: еслп ко все.чу зтому дать и ы удроа правптельство,
то всѣ свѣтлы е духп уйдутъ изъ рая въ И с п а н ію .»

Должно быть миого воды утекло съ т ѣ х ъ поръ, какъ почва
Исианіи могла соперничать съ раемъ , ибо все пространство отъ
Мадрит^а до мѣстъ ближайшпхъ къ Андалузіи скорѣе походитъ на
печальную пустыню, гдѣ бродятъ тѣни людей, не отличавшихся
ни грѣхамп, ни добродѣтелью. Только послѣ скалъ Сьерры-Морены природа начинаетъ измѣняться: рощи оливъ и впноградниыі
встрѣчаются чаще, по краямъ дороги показывается бирюзовая
зелень, алоэ, мѣстами попадаются кактусы. Совсѣмъ тѣмъ изъ Сеьильи, центра Андалузіи, русскій туристъ пишетъ: «красотаиспанской природы, о которой столько наговорили намъ поэты, есть не
болѣс какъ предразсудокъ. Правда, на ю гѣ Испапіи растительность
такъ величава и могѵщественна, что передъ ней растительность
самой Сициліи кажется сѣверною, но это только рѣдкими мѣстами,
аФрикаиское солнце, такъ сказать, пасквозь прожигаетъ эту землю.
«Ие думайте, однако, чтобъ эта природа не имѣла с в о е й особенной,
только ей одной свойствешюй прелести. Она здѣсь не разлита
всюду, какъ въ Италіи; въ ней нѣтъ мягкпхъ ласкающихъ итальянскихъ Формъ, здѣсь она іш і уныла, или дика, или поражаетъ

своею тропическою величавою роскошью. Здѣсь каждую минуту
чувствуешь, что имѣешь подъ ногами огненную землю, не любящую золотой средины, на которой или корчится отъ зноя всякое
растеніе, или тамъ, гдѣ влагѣ удается охладить ж гучіе лучи солнца, растительность вырывается на воздухъ, съ такою полнотой
красоты и силы, съ такою роскошью, что здѣсь, особенно въ горахъ, эти чудные оазпсы, среди каменныхъ пустынь, иронзводятъ
совершенно особенное, электрическое впечатлѣніе, о которомъ не
можетъ дать понятія кроткая и ровная красота Италіи. Здѣсь и
пустыня (йезрор1е<іо), и голыя, рдѣющія на солнцѣ скалы, и растительность, дышатъ какою-то сосредоточенной, пламенной
энергіей.»
Сепилья, какъ слѣдовало ожидать, изображена г. Боткинымъ
соп а то ге . Въ этомъ городѣ, говоритъ онъ, испанскій элемептъ
слился съ мавританскимъ и нзъ этого сліянія вышло нѣчто необычайно-нривлекательное, оригинальное и поэтическое. Красота Севильи не отъ природы и пе отъ искусства, она стоитъ среди шпрокаго поля, окруженная ветхимн мавританскими стѣнами, ея Гвадалквивиръ ие широкъ и не красивъ, ея улицы ѵзкн и извилисты,
дома чужды всякаго архитектурпаго стиля, въ цѣломъ городъ не
красивъ, но онъ полонъ очаровательныхъ подробностей для человѣка съ артистической душою.
Что можетъ быть прелестнѣе внутреннихъ маврнтанскихъ дворовъ въ домахъ Севилыі, такъ какъ онп ошісаны въ « Письмахь
объ Иснаніи»? Эти дворы составляютъ щегольсгво севильянъ, они
видны съ улицы сквозь большую рѣшетчатую дверь, онн украшен ы строемъ тонкихъ, граціозныхъ колоннъ, Фонтанами и цвѣтами,
зеркалами и картинамн. Сверху дворы закрыты иля полотномъ,
илп натуральной крышей изъ винограда. «Севилья», по выраженію
путешественника, «оживляется лишь тогда, когда становнтся темно, — точио какъ нервическая красавица». Занавѣсы дверей тогда
отдергиваются, каждый дворъ освѣщенъ лампами, Ф оптаны блеЩутъ, въ каждомъ окнѣ сверк?етъ нѣсколько паръ темныхъ глазъ.
Женіцнны, всѣ въ черномъ, въ черныхъ кружевныхъ мантиліяхъ,
толпами высыиаютъ на улицу. Всюдѵ видны богатые національные
костюмы на мужчинахъ, всюдѵ идетъ оживленная бесѣда, всюду
раздается музыка и стукъ кастаньетовъ. Красавицы Севилыі вполн ѣ достойны своей древней славы: «Эти чудныя головки, которыя,
можно сказать, гнутся иодъ густоюмассою своихъ волосъ— самой
изящной Формы; какъ бѣдна н холодна кажегся эдѣсь эта условная, античная красота. Невыносимая яркость и блескъ этихъ чер-

ныхъ глазъ смягчены обаятельною нѣгою двпженіП тѣла, дерзость
и энергія взгляда — иаивностью и безъискусственностью, которыми
проникнуто все существо южной пспанки. И какая нрозрачность
въ этнхъ тонкихъ и вмѣстѣ твердыхъ чертахъ!... Вся гордость
андалѵзки состоитъ въ ея удивительныхъ рукахъ н маленькой,
ѵзкой ножкѣ, обѵтой въ башмачокъ, едва охватывающій пальцы.
Походка ихъ обыкновенно медленна, движешя ж ивы , быстры и
вмѣстѣ томны. Э ти крайности слиты вь севилъянкахъ, какъ въ

опалѣ цвѣта.

.

Описанію испанскихъ женщинъ посвящены многія блистате.
ныя страницы въ кн и гѣ , нами разбираемой; читатель самъ отыщетъ ихъ и согласится съ нашимъ отзывомъ. Мы же отъ севиль
нокъ должны перейти къ исианской живописи, переходъ этотъ не
такъ страненъ, какъ онъ кажется; ибо по словамъ нашего автора, только побывавъ въ Испаніи, посмотря на ея женщинъ вполнѣ поймешь колоритъ величайшаго изъ мастеровъ испанской школы, ^

РСевйльѣ нахОДИТСЯ собраніе картинъ, въ одной залѣ кото-

раго находится до шестнадцати произведеній этого ХУД0Ж™
лучшей его манеры. По словамъ автора «Писемъобъ Испаши» іеловѣ къ , не видавшій картинъ Мурильо въ самой Севнльѣ, не исныталъ цѣлаго міра невыразимыхъ и недоступныхъ наслаждешй. Мурильо все доступно: начиная отъ глубокихъ тайнъ души человВческой до вседневной жизни и самыхъ прозаическихъ сценъ природы. Этотъ мастеръ, у котораго пламенная сила и воздушность
колорита слиты съ деликатной нѣжностью Фламандской отдѣлки,
есть истинный религіозный живонисецъ, въ самомъ страстномъ
значеніи этого слова. Настоящая католическая живопись, (здѣсьмы
значителыю сокращаемъ замѣчанія г. Боткина) могла развиться
лишь въ одной Испаніи, нодъ вліяніемъ горячихъ страстей, и плаыенной, иногда Фанатической религіозности. Преданія античнаго
нскѵсства не проникали ее, какъ это было въ Италш, къ ней не
примѣшивались игривыя Фантазіи древняго міра, считавш.яся въ
отчизнѣ Мурильо порожденіемъ дьявола. На два предмета лишь
отзывались испанскіе художники къ природѣ и релипи бр
лнсь они со всѣмъ вдохновенінмъ ихъ огненной и м опчей нат)ры. Портреты итальянцевъ и Ф раицѵзовъ блѣдны нредъ портрегами Веласкеза. Въ Мурильо воплотилась страстная, люоящая, поэтическая сторона католицизма. Религіозность его пламенная п б и т о
замирающая въ восторгѣ мистическихъ видѣній, и въ тоже время
не чуждая, не враждебная міру, нѣжная и любящая. Краски е г о -

это природа со всою своей плотью и кровью, но проникнутая какою-то невыразпмою идеальностію. В ь природѣ тѣни прозрачны,
и именио свонмн тѣпями, проникнутыми свѣтомъ, Мурильо превосходптъ всѣхъ колористовъ. Мистическій еумракъ облекаетъ всегда его картины, .но глаза свободно уходятъ въ далыіія ихъ частн. Въ этой кроткой, воздушной яркостн свѣта, въ этомъ прозрачномъ мракѣ тѣней, въ этой особенной, лииіь одному Мурильо
принадлежащей неопредѣленности контуровъ, слнвающихся съ воздухомъ, дышетъ какая-то преображенная, поэтическая жизнь.
У Мурильо есть много картинъ, изображаюіцихъ подвиги милосердія. Въ э т ііх ъ картинахъ, гдѣ нѣтъ мѣста такъ ѵдающимся
емѵ экстазу и благодатныыъ вндѣніямъ, онъ равно великъ, по красотѣ н простотѣ и натуральности замысла. Въ картинѣ «св. Елисавета, омывающая раны прокаженныхъ», хѵдожникъ представилъ
Елисавету прекрасной ікенщиною, вовсе не чѵждой Физическаго
отвращеиія при впдѣ яэвъ н гноя, но принятый ею подвигъ и сила на его совершепіе ясно впдны во всей ея Ф и гу р ѣ . «Св. Ѳоыа,
раздающій милостыню нііщпмъ», подаетъ деньги нзнуренному, но
прекрасномѵ собой человѣкѵ; въ лицѣ святого нѣтъ нп малѣйшихъ
слѣдовъ изнѵренія п старости, его благородное лицо дышетъ невыразнмою кротостью, на губахъ его мелькаетъ грустная улыбка.
Въ Севильѣ, въ частннмъ домѣ, есть одна картина Мурильо, изображающая, какъ, среди горныхъ дебрей, разбойникъ кидается къ
ногамъ идущаго монаха и молитъ принять его исповѣдь. Зная, геній и силу испанскаго богатыря-художника, можно себѣ вообразнть что сдѣлалъ онъ изъ такой дивной задачи!
Мы не будемъ слѣдпть за дальнѣйшимъ пребываніемъ нашего
путешественника въ Севнльѣ, за наблюденіями его въ Кадисѣ,
Гибралтарѣ, Танхерѣ и Малагѣ. Читатель самъ не пропустить въ
кннгѣ ни боя быковъ, ни описаиія танцевъ, ни страницъ объ
нспанскихъ разбойникахъ, ни поэтнческихъ впечатлѣній автора
въ морѣ, на берегахъ Африки и въ Гибралтарѣ. Но послѣднюю
часть кни ги , подъ названіемъ Гранада и Альамбра, мы въ особенностіі рекомендуемъ всѣмъ людямъ, жаждущимъ поэзііі и высоко
цѣнящпмъ хѵдожествснное слово, вырывающееся изъ грудн человѣка подъ вліяніемъ высокихъ ощущеній. На насъ собственно,
странпцы, нами названныя (даже включая къ нимъ историческія
свѣдѣнія о времени мавританскаго владычества), постоянно производятъ самое сладкое, благотворное впечатлѣніе. Въ ннхъ букетъ
всей книги, соединеніе всѣхъ лучш ихъ ея сторонъ; ни разу не перечнтывалп мы ихъ, не ощѵщая высокаго артистическаго наслаж-

денія. Такова сила, данная язы ку и рѣчамъ людей, изйщно развитыхъ; отъ простого ихъ разсказа воспр.имчнвый читатель или сл^ш атеіь добѵдетъ себѣ болѣе наслажденій, нежели иной, т \п о й на
впечатлѣнія путешественникъ, нѣсколько разъ видавшій ранадл

" ^Реценэія°наша"едва ли можетъ назваться полною, хотя она и
довольно объемист.. 0
»
«Г» "
ненія вотъ чего мы хотѣли и, какъ кажется, досшглп до нѣкото
рой степени. Многихъ подробностей мы не
Фактовъ въ пользу сочиненія мы не сообщили, «ы и >
лаже читателю хотя нѣсколыш хъ словъ изъ похвальныхъ отзы
вовъ, сдѣланныхъ о ней нѣсколькими германскііми рецензен . .
/І 1 н стоитъ ли подкрѣплять иноземными авторитетами то, что ка
жется намъ достойнымъ всякой нохвалы. Нѣмецкій кри тпкъ какъ
бы онъ іш былъ зорокъ, не можетъ знать всего того, что мь.
знаемъ онъ но иеобходимости ограничится похвалой изящнымъ
страницамъ и дѣльному политичсскому взгляду на дѣла ^ п а ш и
воемя появленія кни ги , ея роль и важность въ цЬнн хорошііхъ
произведеній Совре..ен„оП „ашей ы о в е сн о е ти не сов сѣ м ъ „ о „ н т „ ы
д ія иноэемца. «Нисьма объ Исианш» печата.шсь въ 18-і7 годѵ, въ
одно время съ «Обыкновенной Исторіей», «Записками Охотчика»,
Антономъ Горемыкой, лучшими нроизведеніями Некрасова. Он представляютъ, вмѣстѣ съ названными нами произведеніями,горсть поэтическихъ зеренъ, брошенныхъ на почву, готовую къ ихъ приІіятію , на почву, отчасти засушенную анти-ноэточескою атмосФерою предшествовавшихъ годовъ. Въ ннсьмахъ эти хъ .н е смотря на
ппедметъ и хъ, такъ отдаленпый отъ насъ и отъ интересовъ наінихъ, смѣло сказалось слово человѣка, цѣнящаго паслаждеше и
ѵмѣюшаго наслаждаться, слово писагеля, всю свою жизнь любившаго солнце и цвѣтъ ж изни, свято чтившаго нравду н законность
высшей поэзіи. Потомѵ-то «Письма объ Испан.и» былн замѣчены въ
то время, когда казалось до Испанін никому не было дѣла, когда
превосходные труды Форда и Борро оставались не нереведенными
ш і въ ояномъ журналѣ. Потому н въ наше время, которос по изоби іію мелкихъ и заднихъ дворовъ литературы не устѵнаетъ сгаромѵ нн на одномъ изъ этихъ мелкихъ двориковъ не подннмается
голосовъ противъ этой р ш ой и поэтической кн и ги , хотя на нее
напасть очень легко, и никто изъ лицъ, зиающпхъ ей цѣнЬ не
ѵнизится до спора въ ея защиту. Стоитъ только сказать. «какое
дѣло иамъ до красоты слога и до поэтнческихъ наслажден.й, исиытанныхъ за нятнадцать лѣтъ назадъ, русскимъ человѣкомъ въ са-

дахъ Альамбры? Не лучше ли пзображать то, что къ намъ ближе,
п что касается обыденной ж изнн нашей?» Дѣло въ томъ, что нодобныхъ словъ никто не скажетъ, а если и скажетъ, то лишь для
собственнаго своего увеселенія, нисколько не иовредивши ни кни^ г ѣ , ни ея автору. Поэзія душевныхъ ощушеній нашихъ есть благо
высочайшее въ мірѣ, и счастливъ, и надолго будетъ жить въ нашей памяти писатель, сколько-нибудь ее воплотившій въ своемъ
словѣ. Если глазъ его видитъ далѣе простого глаза, если сердце
его горячо отзывается на красоту, если его строки живо возсоздаютъ поэзію міра внѣшняго и внутренняго — цѣли его больше,
чѣмъ достигнѵты. Что намъ за дѣло до причпнъ сказанной поэзіи,
кто вправѣ спрашивать, родплась ли она при видѣ волнъ Средиземнаго моря, садовъ ХенералііФа или степей Малороссін. Со времени перваго появленія «Писемъ объ Испаніи», являлось въ свѣтѣ
немало путешествій, самыхъ дѣльныхъ и ученыхъ, сочиненій, относящихся къ страиамъ несравненно больше для насъ интересны хъ, чѣмъ Испанія. Они принесли свою пользу и въ свое забылись, а книга г. Боткина долго останется любимой книгою читателя поэтически-развитаго. Артистическій духъ, ее проникающій,
всегдэ свѣж ъ п плѣнителенъ. Въ ней родники поэзіи, которыхъ мы
всегда жаждемъ. Она явилась во время и сдѣлаладовольнонользы.
Всякое даяніе благо, и изо всѣхъ даяній особенно хорошо то, которое приходитъ кстати и во время.
Ш 7 .

XVI.
С Т И Х О Т В О Р Е Н ІЯ А. П О Л Е Ж А Е В А . М О С К В А 1 8 5 7 .

Г г. Щ епкинъ и Солдатенковъ своими изданіями принесли много
пользы дѣлу просвѣщенія, — и какъ мы надѣемся, со временемъ
принесутъ еще болѣе пользы. Ихъ дѣятельность только что начинается, а уснѣхъ каждой новой кни ги , ими изданной, яснѣе всего
говоритъ о томъ, что въ дѣятельности подобнаго рода наша словесность давно нуждалась. Разумные и доброжелающіе издателп,
да сверхъ гого издатели, не имѣющіе нужды гнаться за быстрой
прибылью, на свѣтѣ встрѣчаются рѣдко, а русское общество рѣдко
имѣло въ своей средѣ лицъ такого рода. ІІеречитывая старые
журналы, газеты и сборники, неопытный читатель можетъ подумать, что обѣ наши столицы когда-то были наполнены великими
книгопродавцами-издателями — на дѣлѣ выходитъ совсѣмъ иное.

Какого капиталиста, изрѣдка сующагося въ книжное дѣло, у иасъ
не называли Констеблемъ, Ладвока и Мурраемъ? въ сущности
однако всѣ эти Ладвоки и Констебли сами кончали худо, да и словесность черезъ нихъ мало выигрывала. Примѣръ ихъ безнорядочной дѣятелыюсти и память о ихъ крушеніяхъ мпого повредили
дѣлу книжной торговли, поселіші въ коммерческихъ людяхъ недовѣріе къ этому роду дѣятельности, раздробили самую торговлю
между множествомъ людей, не имѣющихъ силы придать ей обшпрные размѣры, — и такимъ образомъ отняли у русской публики
всякую надежду видѣть русскаго Муррая между нашими издателями. Къ счастію — упадокъ книжной торговли иовелъ за собой ^
начало ея возрождепія, на новыхъ и утѣшительныхъ основаніяхъ.
Литераторы и люди, глубоко сочувствующіе литературѣ, мало-помалѵ начали прибирать въ свои руки то, что само выпало изъ
рѵкъ неумѣлыхъ или неловкихъ, Люди со средствами, образованіемъ и любовью къ наукѣ сталп сами трудиться по пздательской
части, выдавая въ свѣтъ творенія того или другаго изъ образцовыхъ писателей нашихъ, пріобрѣтая право на изданіе современныхъ писателей, пользующихся уваженіемъ публики. Въ теченіе
короткаго времени вышли въ свѣтъ изданія Пушкина, Гоголя,
Кольцова, труды гг. Тургенева, Огарева, Некрасова и другихъ.
Всѣ этп книги имѣютъ видъ въ высшей степени приличный, текстъ
ихъ провѣренъ съ полной исправностью, ни въ одной мелочи онѣ
не сходны съ другиыи изданіямн извѣстныхъ писателей, предпринятыми для одной выгоды, выполненными съ обиднымъ нерадѣніемъ. Мы назвали лишь небольшое число новыхъ книгъ, изящно
и умно изданныхъ; за послѣднее время число подобныхъ изданій
постоянно увеличивается и мы можемъ утвердительно сообщить,
что въ будущемъ году ихъ появится еще болѣе. Гг. Солдатенковъ
п Щ епкинъ , подарившіе рѵсской пѵбликѣ нѣсколько замѣчательныхъ книгъ, превосходно изданныхъ, — уже имѣютъ не одного
конкуррента между московскими и гіетербургскими жителямп; нечего и говорить о томъ, что подобная конкурренція можетъ только
принести одинъ почетъ для обѣихъ сторонъ. Многіе люди, събольшпми средствами, замышляютъ обратить часть своей дѣягельности
ла пользу литературы, на пзданіе хорошихъ русскихъ кн и гъ , на
популяризированіе" нолезныхъ произведеній нашей словесности,
чрезъ невысокую и общедоступную цѣну книгамъ. Мурраевъ и
Ладвока мы точно не дождалпсь, но мы уже имѣемъ людей, просвѣщенно разумѣюіцихъ роль издателя и выполняющихъ ее, какъ
слѣдуетъ просвѣщеннымъ русскимъ людямъ.

Изданіе стихотвореній Полежаева, въ настоящую минуту находящееся передъ намн, составляетъ своего рода литературную роскошь, о когорой, за нѣсколько л ѣтъ назадъ, при плачевномъ положеніи издательскаго дѣла, никто не могъ бы и подумать. Въ самомъ д ѣл ѣ— книга, о которой говоримъ мы, кппга для немногихъ.
Не взирая на личность автора, пробѵждаюшую въ умахъ нашихъ
грустно-пнтересныя воспоминанія, не взирая на нѣкоторую славу,
которую когда-то имѣли стихи Полежаева, нс взирая наконепъ на
умный, иснолнснный благородныхъ страницъ разборъ Бѣлинскаго,
I большинство русскихъ читателей иозабыло Полежаева. Оно нозаI было его навсегда п окончательно. Оно едва ли вернется къ нему,
и если еще разъ перечптаетъ лучшія произведенія несчастнаго
поэта въ настоящемъ изданіи, то не останстся ими доволыю. Въ
этомъ отношеніи большинство публнки право, и судъ его не подлежитъ никакой аппеляціи, потому что поэтъ, передъ лучшими
стихами котораго холодна масса безпристрастныхъ чптателей, —
нпкогда не можетъ зваться поэтомъ высокаго разбора. Въ замѣнъ
того, для тонкихъ чтптелей искусства, для людей, привязанныхъ
к ъ исторіи своей словесности, для внимательныхъ наблюдателей,
которымъ дорога личность всякаго русскаго писателя, когда-либо
пользовавшагося извѣстностью ,— изданіе Полежаева не пройдетъ
напрасно. Оно будетъ прочитано съ пользой и удовольствіемъ,
надъ нимъ задумается не одинъ цѣнитель н не одинъ любитель
поэзіи скажетъ за нихъ душевное сиасибо издателямъ. Во всѣхъ
хорошо составленныхъ библіотекахъ эта небольшая книга непремѣнно займетъ свое мѣсто и будетъ раскрываться, хотя изрѣдва,
накъ восноминаніе о временахъ, отъ насъ отдаленныхъ, о людяхъ,
уже не живущ ихъ между нами.
Мы живо помнимъ впечатлѣніе, произведеиное на насъ, въ
эпоху полной ваности іі воспріимчивости, статьею Бѣлинскаго по
поводу стпховъ Полежаева, статьею, теперь напечатанною въ началѣ нами разбираемаго изданія. И грустью, и проницательностью,
п сочувствіемъ къ слабому, упавшему поэту, была наполнена сгатья
эта— ее нельзя было признать одною изъ лучшихъ стагей нашего
критика, но въ ней имѣлись двѣ или три страницы идеалыіаго
благородства. Чувственныя іі циническія стороны музы Полежаева
были смѣло осуждены на означенныхъ страницахъ, но грозная
строгость суда не нарушала симпатін поэта-критика къ поэгу-стихотворцу, въ самой жесткости приговора слышался голосъ братскаго соболѣзнованія. Талантъ, хотя и зарытый въгрязь, всс-таки
зва.іся талантомъ, не былъ оскорбляемъ ни однимъ словомъ, какія

въ тѵ порѵ журналыіыхъ неистовствъ всюду были терпимы и
дозволяемы. Статья была ѵсѣяна значптельнымъ колпчествомъ выписокъ составлявпіихъ какъ бы сводъ всего лучшаго въ трудахъ
Иолежаова, выписки эти, поэтически выбранныя и поэтически
истолкованныя, певолыю нодкупали всякаго читателя въ польз}
разбираемаго иоэта. Отъ нихъ щемило сердце великою грустью.
Въ нихъ слышплись стоны энергическаго, ногибающаго, ьающагося
человѣка Подобныхъ выппсокъ и подобныхъ толковашй нельзя
было прочесть, не пожелавши короче ознакомиться съ полиымисочинепіями почта. Смѣлый приговоръ Бѣлинскаго о томъ, чго Полежаевъ нревышаетъ всѣхъ поэтовъ, явившихся въ нервое время
Пѵшкина, кромѣ Грибоѣдова и Веневитіінова, еще болѣе уснливалъ
такос желаніе. Мы помшімъ, что тотчасъ же по прочтеши статьи
мы достали себѣ и «Кайьянъ» и другія сѣрыя книжечки пздаінй
ІІолежаева. Къ сож алѣнію -о ж и да ем ы хъ наслажден.й мы не получили, коиечно, обвнпивши въ томъ свою собственную непонятливость Статья критика казалась намъ образцоиою, сводъ выппсокъ
трогательнымъ до крайности, но къ самому поэту мы оста.шлись
холодны. Сгроки, нзъ него взятыя въ ж урналы і\ю статью, блистали правда, на страницахъ сочиненій Полежаева, но блистали
тусклымъ, иеровнымъ свѣтомъ. Ни одной звѣздочки не пр и ба в^
лось къ полежаевскому созвѣздію, которое разсыпалъ Б и .ін с к ій
посвосй кри гикѣ; скажемъ болѣе, неодна звѣзда казалась звѣздой
лишь между его строками, его объясненіями и горячимъ истолко
Ва" с " Ъпе,альЮ в -ы у п .ѣ Закрь,л„ »ы с ѣ р ш то ш ш сочиьенів_Полежаева н раскрыли ихъ съизнова только теперь, для провЬріш
Х « ъ с г іо в ъ
нопаго « д а н ія съ и д а ш . . . прВкн.™ „.
Много лѣтъ прошло со времени чтенія тѣхъ сѣрыхъ томиковъ,
мпогое измѣнилось вълитературѣ нашей, скрылся отъ насъ. и тотъ
человѣкъ, который когда-то нервый прпвѣтствовалъ унылыя пѣсни
Поіежаева, сказалъ о нихъ свое, по возможностн, правдивое
симпатическое слово. Ис совсршенно еще скрылись, къ сожалѣн.ю,
люди, при жизнн своей кидавшіе грязью на имя знамеі.итаго цЬ„итсля, и теперь е.це кпдающіе туж с грязь, сънрежнимъ озлобленіемъ, на его намятникъ. Само собою разумѣется, выходки ненаистн ковъ Бѣлинскаго ни въ чемъ не могутъ имѣть вл.яшя иа
смыслъ нашего отзыва, и собственпая задача наша все-таки
остается ирежней задачею. Равно отдаливъ ссбя и отъ ^ « шизмаи отъ иеблагодарности, мы находимъ возаожнымъ сказать свое
безпристрастное слово и о поэтѣ Полежаевѣ, н о зам 'ік а х ъ «р
т. ѵп.

тнка, много лѣтъ тому назадъ говорившаго съ нашей публикой о
значеніи ІІолсжаепа.
Мы не можемъ рѣшить съ достовѣрностью, подъ вліяніемъ какихъ побужденій была написана статья Бѣлинскаго, нынѣ помѣіценная въ видѣ предисловія къ разбираемой нами кни гѣ, не знаемъ
. опредѣлительно, какихъ поэтовъ своего времени имѣлъ онъ въ
9 виду, жестоко нападая въначалѣ своего трѵда на «риомотворцовъ,
у которыхъ, кажется, что ни слово, то мысль, а какъ вглядишься—
такъ что ни слово, то риторическая завитушка, нли дикос сближеніе несближаемыхъ предметовъ». Вт> особснііостн критику иенавистны стихи, въ которыхъ гладкими и звучными стихами воспѣвается звонъ рюмокъ, студентскія попойки, или малага, іюлезвая
тогда, когда уж с ничего другого желудокъ не выносптъ. Послѣдняя нас.мѣшка видимо направлсна на поэзію Языкова, она не лишена основанія, хотя само собою разумѣегся, что въ наіне время
никто уже не рѣшался назвать Языкова риомотворцемъ, «котораго
произведенія не пмѣютъ даже цѣны и достоинстпа нрейскурантовъ».
Ка къ бы -то іш бы.ю, по мнѣнію критика, цѣлый рядп. поэтовъ,
пользуюіцихся лишь прошлою своей извѣстностью, пѣкогда заслонялъ собою Полежаева, котораго и тснорь не видно изъ-за ихъ
поблеклой извѣстности. «И какъ имъ было пе заслонить его», значптся въ началѣ статьи: «ихъ стихотворенія иечатались въ Пегсрбургѣ, издавалиеь такъ красиво, сами они нисалн дрѵгъ къ другу
носланія, участвовали въ пріятельскихъ журналахъ, и нѣкоторыхъ
изъ нихъ самъ Пушкинъ печатно величалъ своими сподвижниками. Стихи Полежаева ходили по рукамъ въ тетрадкахъ, журналисты печатали ихъ безъ снроса ѵ автора, который былъ далеко;
наконецъ они и издавалиоь ііли за его отсутствісмъ, или безъ его
вѣдома, на плохой бумагѣ, неопрятно н грубо, безъ разбора и
безъ выбора, хорошее вмѣстѣ съ посредственнымъ, прекрасное съ
дурнымъ...»
На основаніи краснорѣчивыхъ строкъ, сейчасъ припедениыхъ
нами, мы можемъ составить свое заключеніе, какъ о настроеніи
духа, съ какимъ рецензентъ приннмался за свое дѣло, такъ и о
цѣли, которую онъ имѣлъ въ виду, при своемъ разборѣ нронзведеній ІІолежаева. Намъ кажется, что вндъ оекорбителыю-неряшливыхъ, небрежно изданныхъ стихотвореній поэта, за живос зацѣпилъцѣнителя, одареннагопоэтическою душою, человѣка, всегда
готоваго стать на сторону слабыхт, и недостаточно признанныхъ
дѣятелей словеспости. Грязное изданіе Нолежаевскихъ трѵдовъ
ясно говорило о к р у гѣ читателей, для которыхъ эти труды нред-

назиачались, о непростительномъ равнодушпі всѣхъ люоителей
словесности къ дѣятельности человѣка, достойнаго лучшей участи
и за дарованіе, ему данное, н за горестную ж изнь, достаточно загіа іи в ш у ю собою заблуждепія его юности. По идеѣ Ьѣлинскаго
(каііъ намъ кажется), Полежаева бьио еще рано разбирать и жалко
нстолковывать. Хладнокровно оцѣнивать легко лишь писателей, щ и
которыхъ давно устремлены в.шмательные взгляды любителей
нзящнаго, съ поэтомъ совсршепно заброніепнымъ, забытымъ, из
даваемымъ лин.ь дляутѣхи самой ннзшей части читателей, должно
было дѣйствовать иначс. К ъ такимъ ноэтамъ всего лучше нодхо,„т ъ та метода оцѣнки , которую Лсссингъ называлъ спасен.емъ,
Кеиипі? Преждс всего къ нимъ грсбовалось притянуть читателя,
лать имъ тѵ извѣстность, которая, по словамъ Карлсйля, «сама
не даетъ достоинства человѣку, ио дѣйствуя подобно яркому освЬщенію, дозволяетъ разглядѣть въ немъ всѣ принадлежащ.я ему
іостоипства». Сочувствуя нспрнзнанному дѣятелю, кри ти къ нрежде
всего долженъ, силою своего авторитста, уничтожить холодность,
темнотѵ, сливаюіціяся съ именемъ писателя, имъ истолковываемаго Йри такпхъ условіяхъ, отчастн позволительны и горячность,
и даже прпстрастіе. Лишь бы цѣль вссго дѣла была достигнута
“ шиь бы оцѣниваемый писатель привлекъ па ссбя вниман.е
массы — а тамъ, время сгладитъ иеровности приговора, поставиіъ
на свое мѣсто дѣятелей, насильно сдвинутыхъ съ «'Ьста, имъ принадлежащаго, ’ на выгоду дѣятелю имъ противупоставлениа^
Статья Бѣлинскаго достигла этой цѣли п потому значен.е ея
остается благотвориымъ. По совѣту, въ ней даняому, труды Поіе жаева ны нѣ явились въ изящномъ изданіи и со строгимъ выбоГ
Вслѣдствіе о ц ѣн кп, въ псй помѣщошюй, уже ш - о д и - п о э ^
ничтожнаго разбора не заслонитъ собой Полсжаева. Трудь, пи а
теля, ночтіі забытыс недавно и ноступпвшіс в ь достояше горго
цевъ сѣробѵмажными издѣліями, спасены отъ грозившей « М 4* сти освѣщёпы и истолкованы на столько, что въ настоящее время
каждый разумный человѣкъ самъ можетъ усмотрѣть ихъ достоинство Такова польза, принесенная пеболыиою статьею, ьот р ,
«акь мы уже сказалп, далеко не принадлежитъ къ чи°лУ лУч^ ‘,Х
рецензій Бѣлинскаго. Иамъ кажстся, что оезъ горячности и сильнаго пристрастія къ музѣ Полежаева, подобныхъ р езуль.аіовъ достигнуть было невозможно, и теперь, когда онн уж ь достигнуты,
когда имя ноэта навссгда с.асеію отъ нсзаслуженнаго забвсн.я
Мы имѣемъ полное нраво на псресмотръ перваго приговора,

окончательную персоцѣнку нсдосгатковъ и достоинствъ поэта Полежаева.

(

« О тіп чп хе льм ую черту характера н особсиность поэзіи Полежаева». говорвтъ
наыъ Б ѣ л іш с к ій , «состанлнетъ веоб ы кнов сііііан сила чувства, свидѣтельствующ ан
о н е обы кновенноіі силй с го натуры и духа, ц необы кповеііная сила сжатаго вы ра* е" і й ■ свидѣтельствую щ аа о н еобы кновепиой си л ѣ его таланта. ІІр а в д а .о д ш і сила
еще не все с остаілие тъ : важны подвнги, въ ко т о р ы іъ бы она проявилась; Раапо
одаренъ чрезвы чайною с п л о ю , но играть ч угун ііы м н ш а р а и и , ка къ м яч и ііа и и , еще
в е зпачи тъ бы ть героемъ. Т а къ ; по вѣдь все ж е пе Р аппо ходитъ см отрѣть иа
людеіі и дивиться и м ъ , а то л п ы людей ходятъ смотрѣть на пего и дивиться ему.
И въ сф е р ѣ своихъ подвііговъ не выш е лн онъ тѣ х ъ лю дей, ко то ры е почитаю тъ
себя ы ілачами, и кр н х т я иодъ тя ж е стію ие по силамъ, надрываясь отъ натуги, дум а ю іъ ідивлять лю деіі с и л о ю !. . М ы ие впдимъ въ Полежаевѣ велнкаго поэта, ко т о р а ю творенія должны иереНдти въ потом етво; м ы безпри страстио вы сказалн,
что оиъ погубнлъ себя н свой талантъ изоы тком ъ с н л ы , пеунравляемой браздами
разума; ио въ то же время, м ы хотѣлн по ка за ть, что Полежаевъ и въ паденін зам ѣ ч а т е л ін ѣ е ты сячи лю дей, которы е никогда не сію ты калнсь и не падалв, вы ш е
миогихъ поэтовъ, ко то р ы е превозиесеиы ослѣаленіемъ т о л н ы , и чго его иаденіе и
поэзія глубоко поучительп ы ; м ы хотѣли п оказать, что ііс т о ч н и к ъ в ся ко іі поэзіи
есть ж изн ь, что ^ д ь б а всякаго могучаго талаита — бы ть представптелемъ изв ѣ с тна го момента общ ественнаго р а зви тія, и что н акон ец ъ , могутъ падать только
с и л ы іы е , зам ѣчателы іы е т а л а н т ы ... П р и другихъ условіяхъ , поэ зія Полежаева
могла бы развнться, разцвѣсть пы ш ны м ъ цвѣтом ъ и дать плодъ сторицею : возможность этого видна и въ том ъ , что имъ иаписано прн ложномъ его папііавлспіи , при
неестествен пом ъ р а з в и т іи ...»

Нельэя не согласиться съ этими словами, нельзя не заинтересоваться участью даровитаго пѣвца, долгое время заслоняемаго
отъ публики извѣстностію поэтовъ менѣе даровптыхъ, ио когда
цѣнитель начинаетъ намъ обозначать людей, превознесенныхъ
ослѣпленіс.чъ толпы во вредъ Нолежаеву, съ доводами его согласиться труднѣе Еслибы критикъ, по этому случаю, наэвалъ намъ
хоть цѣлый рядъ поэтовъ бездарныхъ, но имѣвшихъ славу въ
свое время, такая мѣра могла бы нѳ только удоплетворить чнтателя, но спасти и самого цѣнителя отъ большой крайности въ
нриговорѣ. «Мы не обмгіуясь скажеиъ», такими словами заключается рецензія: «что изо всѣхь поэтовъ, явившихся вь первое
время ТІугикина , исключая геніальнаю Грибоіьдова, который

образуетъ въ наіией лгтіературѣ особую школу, несравненно
вьгше другихъ и достойнѣе вниманія и памяти, Полежаевъ и
Веневитиновъ...» Сказавши гакъ мііого, цѣнигель не только становится несправедливъ къ писателяиъ ГІушкинскаго неріода, которым ь саыъ же не разъ отдавалъ дань чистаго уваженія, по п заставляетъ насъ ждать слишкомъ многаго отъ Полежаева съ его

іг .

' поэтовъ, сейчасъ
»»
что к«ждый „ з ,
ИМІ5.П , н тал.итъ н
положеніе въ словесности. сомиѣваться никто не мож сгы Поста
вить Полежаева на исизмѣрпмую высоту срапнител но съ ни м и
ли согласится кто нибѵдь изъ хладнокровныхъ цЫіителей а
иричина томѵ э а » » ч ае тс„ въ са»ой к и и . к ,
„ I , находящихся. Г.тихотмрснш ЭТИ не лишс, ы Ш О, «ХЪ Д
етоииствъ но въ нихъ нс увидимъ мы яркаго, меио опред і;лн
шагося
самостоятельнаго поэтпческаго дарованія. Впечаг.іѣ
самаго поиятлипаго читател» этихъ стихотпоренЛ, не
ютъ собою наяеждъ, подаііныхъ цѣнителсмъ, н вслѣдствіе гакого
нежданнаго разочарованія терпятъ
*
слишкомъ возвеличеннаго, въ ущербъ писателямъ, сильнѣПіпи»

г :ь = ^ = в н
этической «орчы ,

токъ Эт0 „ т

несчатгя , Ят,,а ть ,, „ т .к р ь ш » ^

“

—
выхт>, случайиость, „р о 5 ,д „.н ,а „ ла„„»а,,,е '

„ І т с т о р о т ія даро-

Г

“ «

Въ слосахъ,
*> “

л “ е-

исчерпался бы родникъ сильной, грустной поэзіи, открыпшейся
въ душ ѣ Полежаева вслѣдствіе бурной, сокрушительной катастроф ь і, поразившей поэта.
Оставимъ общіе выводы и вглядимся іюближе во всю дѣятельность поэта Полежаева. ІІрирода дала ему пламенную натуру, понятливость къ иозаіи, силу выраженія, а самъ онъ, вслѣдствіе
знакомства съ творсніями лучш ихъ русскихъ писателей, пріобрѣлъ
замѣчательную снособность владѣть русскимъ стихомъ. Молодость
і его, не смотря на ея безпорядочность, не была чѵжда науки н
житейской опытности, самыя заблужденія юноши, высказываясь
въ бурной жизни, сталкивали его съ многими сторонами дѣятельности, какъ бы подстрекая на сильпыя ощуіценія и попытки къ
ихъ воплощенію въ звучной рѣчи. Не взирая иа всѣ эти залогіі,
не взирая на силу чувства, неотъемлемую собственпость Нолежаева, его поэтическіе о ткликй на жизнь не имѣютъ пъ себѣ ничего
самостоятелыю-поэтическаго. Писатели съ опредѣлившимся дарованіемъ, заслоиявиііе его отъ публики, имѣли каждый свою, собственно имъ принадлежавшую область, которой нс имѣлъ Полежаевъ. У каждаго изъ нихъ былъ свой поэтическій міръ, свое
хотя быть можетъ не совсѣмъ стройпое воззрѣніе на жизнь н
дѣйствительность: ничего подобнаго не видимъ мы у Полежаева
до тѣхъ п о р г, пока бѵрныя событія его ж изпи, разрѣшившись
бѣдой и гибелью, не пробудили въ дупіѣ его того поэтическагс
стона, которымъ поражаютъ насъ его послѣднія произведенія.
Сгихотворенія ГІолежаева, даже помѣщенныя въ настояиіемъ изданіи, иослѣ самаго строгаго выбора, грѣш атъ той самой поэтической рѵтиною, на которую Бѣлинскій нанадалъ въ началѣ своей
рецензш. Въ нихъ есть и бутылыіый звонъ, н богъ винограда, и
лоно сладострастія, и увядшая жнзнь во всевозможныхъ видахъ, и
сочеташе риомъ самаго трескучаго свойства. До замѣчательной
степени обладая Формою, Полежаевъ, по содержанію своихъ пронзведепій, несравненно бѣднѣе и Баратынскаго, и Языкова, и
Дельвига. II напрасно стали бы мы утверждать, что недостатокъ
содержанія имѣетъ своей виной неразвитость поэта, его небрежиость къ своей л узѣ, безпокойную и нечальную жизнь Полежаева.
Поэтъ потому только и зовется поэтомъ, что онъ видитъ глубже
и далыпе, чѣмъ остальные люди, если въ пемъ не высказывается
этой способно с т і і , его, при самомъ просто.м ,, родѣ дѣятелыюсти,
приходится признать челопѣкомъ, идущимъ не ио своей дорогѣ.
ІІи трезвость жизненныхъ воззрѣній, ни болыное образованіе, ни
онытъ жизни, ни самыя честныя стремленія нравственной природы

„р и ч уд л и в о й дучіе вн ой с . д б ы ть исти н на го иоэта. Смѣсм ъ сп рос ш ,
своей лучш ей

поры (кром :

и

К а в к а з ѣ , о которы хъ
казалъ свою способность

с о б р а н ш ),

П ол еж аевъ

Н

произведеніями
и*;ісанІІЫХЪ 1іа

^

оворить ш іж е ) П олежаевъ вы "
Д>

<

1

Д

.Ѵ т е л ь н ь ш и гл а« В ал тасарѣ», ни въ

разб ора с ъ заслонявш им и

ся о с т о я т ы ы и го поэта хотя бы

о гор тв. Р

с в о и ъ дастош

миогіс ш ъ позтовг

“

, ; " Г е Г на°»

метами, съ е г о , ему д
з
ь„ н . И п окези а нолна блав п о л н ѣ согласны с ъ Б ѣ л и н с ки м ъ , ч то п б сн ь и р о ю з ц а *
городной силы въ, ч у в с т в ѣ и
прекрасиая по
Н Ів Н е Г Г Г к и м ь

знаны

мысль „ в ы раж е-

поэта
емѵ

не 0ТЛИЧСНы

одному

к а к и м ъ -л и б о ха -

п ринадл еж ащ им ъ

за Ц о т ш ш т т « ш ь

нризн аком ъ .

У- ™

ІШ0Ііре.

",,огда“*•
В1Ш
1ХС11

Э с іе т н ч е с к о е ч у в с .в о в03М^ ,а ° ™ '
к '
И пестройностью в ы р а ж е н .й , в ъ
Р
веденіи наирасно сга вѳ н , н ы и с к а ть к ьой

м ы с ж . ОЪ „ й

есть

лоэтичоскій »от»въ

ол ко

™ прьо

о

1
■-

Во всемъ п роизб
„о э тн ч е ско й
^

* ,

^
т

м _

1фОТ11ВОпо-

ко г о -л и о о значеш я. ІІа м ь сь а ж у

,

стороны

щь много раз'ь „ревозносімую,

ре“
*

въ

^

в сіі дурныя

И - пореяечатыиае-

МѴЮ во в с ѣ х ъ о тзы в а х ъ о П олеж аевѣ.

3

К то ндетъ перѳдъ тодаою
П о ш нро кой илощади

Съ загорѣлой красотою
Р
^
'

Подъ разодраіш ымъ п окровом ъ ,
П рови д а те льн а, черна —
К то в г воличіп суровомъ
Эта дивная жена?
Вьются локопы небрежпо
ІГ о пагимъ ея плечамъ,
И с кр ы наглостп м ятежпо
РазбЬжались по очам ъ, И с т р а ш н ѣ іі ударовъ с ѣ ч н ,
акъ гремучая р ѣ к а ,
Л ью тся сладосгныя р ѣ ч п
У безсты диой съ язы ка.
Узнаш т с б я , вакхапка
Незабвенпой с т а р ш іы :
Т ы - воваряая цы га п ка ,
Дочь свободы и ве с н ы !

ТІодъ улламн бѣдпой ш а л і
Т ы Пе сьроеш ь отъ мепя
Н еоави стіш ц у печали,
д р}га р,д0СТН1ІГО днн і
Т ы зпаком ка вдохповеныо
П оэтпчеекой м еч ты ,
Т ы дарила васлажденыо
А ф р и ка н скіѳ ц о ѣ ты !
А х ъ , я п о м н ю ... Но ужаспо
В споминать луиавыіі сопъ :
Ф а р а о и ка , ,.е напраспо
Т и го ти тъ м н ѣ ду.пу о аъ '
П ропеслась съ годами спла,
Я увя.іъ - п па яг.ѵ
М п ѣ рука твоя вручила
П ряворотпую тр а в у!

Прн псрвомъ прочтеніи этой вещи, она какъ бѵдто поражаетъ
картиностыо іі чѣмъ-то размашистымъ въ манерѣ,’ ио достаточпо
сдѣлать легкій аиализъ первомѵ впечатлѣнію для того, чтобъ
уоѣдпться въ маломъ значепіи всего стихотворенія. Неонредѣиенность представленій, вѣрный признакъ слабой способности па
творчество, здѣсь пе прикрыта ни звучиостью риомы, ни рядо.ѵъ
выраженій, модиыхъ въ то время, когда цыганокъ и цыганское
оезстыдство воспѣвали иа всѣ возяозкные лады. Читатель не можетъ даже дать себѣ отчета, какого рода цы ганку онисываетъ
позтъ
молода или стара зта цыганка и иочему именно заслуживаетъ она прозваніе дивной жены, ей данное отъ Полежаева?
позьмпте всѣ строкп, кажущ іяся картинными, неречитайге ихъ
съизиова, за исключеніемъ двухъ стиховъ:
В ью тся локоаы яебрежио
П о нагимъ ея плечамъ,

вы не найдете ни одной, изображающей что-нибѵдь онредѣленное
прэтъ даже какъ бы нарочно запутываегъ представленія, сладостныя рѣчи у него выходятъ страшнѣе ударовъ сѣчи, дивная
жепа имѣетъ въ глазахъ разбѣжавшіяся искры наглости, за тѣмъ
слѣдуетъ ненавистница печали, лукавый сонъ и иныя общія мѣста
старыхъ временъ, а въ резѵльтатѣ самъ чнтатель сбииается съ
голку н не можетъ рѣш ить, о комъ говорено бьмо іюэтомъ: о
прекрасной ли дѣвуш кѣ цыганскаго племени, или о мрачной вѣдьмѣ изъ того же народа, за миого л ѣгъ иазадъ считавшейся красавицею. Мы знаемъ очеііь хорошо, что изъ Положаеаа, уже ио
одной его жизни, не могъ развиться спокойный ііоэіъ-худож іінкт..

«Извѣстность поэта была печальная, говорнтся въ рецензш, жизнь
«его представляла грустное зрѣлище сильной патуры , нооѣжден«ной дикою ііеобузданностью страстей, которая, совративъ его
«талантъ съ истиннаго направленія, не дала ему нн развнться, ни
«созрѣть Ж изнь ГІолежаева была жизиь буйнаго безѵмія, способ«наго возбудить къ себѣ ужасъ и состраданіе: Нолсжаспъ не
«былъ жертвою сѵдьбы, и кромѣ самого себя, иикого пе имѣлъ
«права обвпнять въ своей гибели... Яв.ш ш ісь въ другое время,
«при болѣе благопріятныхъ обстоятельствахъ, при наукѣ и прав«ствен.іомъ развитіи, талантъ Полежаева принесъ бы богатые
«плоды, оставилъ бы послѣ себя замѣчательныя произведенія и
«занялъ бы видное мѣсто въ исторіи рѵсской литератѵры...» Но,
соглашаясь съ частью этого отзыва, мы расходимся съ главио
мыслью, въ немъ заключающеюся. Чтобы погубить въ себѣ татантъ нѵжно имѣть то, что зовется талаитомъ, хотя бы п не въ
обширномъ смыслѣ этого слова; необходимо владѣть дарован.емъ
самостоятельнымъ, опредѣленнымъ, дающимся анализу. Іакпм ъ
дарованіемъ Полежаевъ не былъ богатъ до самыхъ послѣднихъ
годовъ своей жизни. Онъ написалъ нѣсколько эиергическихъ и
благородныхъ по мысли стихотвореній, но стихотворешя эти, какъ
нами сказано, не нредставляли ровно ничего п о в а г о , оригинальнаго, въ массѣ одновременныхъ с ъ нимн произведешй. Художникъ,
въ болѣзіш и горячкѣ можетъ исиортить лучшую свою картпну,
изорвать и зачернить ее совершенно, но когда въ его комиат
н ѣ г ь никакой картнны, когда передъ его глазали линіь чисты
холстъ съ двѵмя, тремя маленькими рисуночками на поляхъ (какъ
это часто бываетъ у художниковъ, обдумывающихъ вещь передъ
натянѵтымъ холстомъ), ему иевозможно быть собственпымъ своимъ
Геростратомъ. У насъ всегда былн, можетъ быть н тепсрь есть,
поэты, испортившіе свой талантъ (ішогда вслѣдствіе самыхъ простыхъ житейскпхъ обстоятельствъ); если мы сравнимъ и хъ съ
ГІолежаевымъ, то увндимъ всю правдѵ, сейчасъ нами сказаннаго.
Дельвпгъ, по свосй лѣности и недовольству начатыми трудами, не
написалъ почти ипчего замѣчательнаго, но въ маломъ количествѣ
оставшихся отъ него стихотвореній (особенно въ аптологнческомъ
ро-іѣ), видѣнъ поэтъ самостоятельный, отдѣляющійся отъ своихъ
сверсгпиковъ и ио складу таланта, и по взглядѵ па дѣло поэта.
Василій Львовичъ Пушкинъ, невзначай открыпшіП новые пути
искѵсства въ извѣстномъ своемъ іиуточномъ стихотворенш, оросилі> богатую жилу, ему давшуюся, и погубилъ Ъсе своо зиаченіе,
увеселяя себя мадригалами или посланіями во Французскомъ вкусѣ.

Можно привести ещс нѣсколько примѣровъ, по мы надѣѳмся, что
в ь томъ нс настоитъ надобности. Полежаевъ, но страстности натуры неиз.мѣримо прсвышавшііі м Дельвпга, и В. Л. Пушкина,
отставалъ отъ этихъ второстененныхъ ноэтовъ и въ поэтической
зоркости, и вь способности на творчество. Крушеніе сго частной
жизни не толыю не принесло съ собою крушенія сго поэтическаго
зпаченія, но скорѣе, какъ мы сейчасъ увидимъ, развило въ немъ
нѣіготорыя поэтпческія стороны, которымъ безъ того бы никогда
не проявиться. Муза Полежаева поступила съ поэтомъ ка къ самая
капрнзная изъ богмнь, и великодушпая, и злая въ одно время.
Она едва глядѣла на своего поклонника въ го время, когда тотъ
нмѣлъ и молодость, и честь, и доброе имя, іі силы къ труду, н
пылкія страстн. Когда все это было утрачено, когда несчастный
пѣвецъ увидѣлъ себя гіредъ дверью гроба, ногубленнымъ, полуразрушеннымъ и покончіівшимъ со всѣми жмзненнымм радостями,
муза слетѣла къ бѣдномѵ страдальцѵ и своей улыбкой усладила
послѣдніе, горькіе д н іі его земного поприіца. ІІотому-то періодъ
пстинно ноэтической дѣятслыюсти ГІолежаева кратокъ, п нс взирая на свою краткость, доволыю однообразенъ.
На душ ѣ становится тоскливо прп одномъ воспомипаніи о началѣ этого періода. Необузданный и пылкій юпоша, котораго вся
жизнь иоходила на буйную оргію , самъ накликалъ на себя бѣдствія, очевидный результатъ такой жмзни. Слишкомъ долго считалъ
онъ освобожденіе отъ нредразсудковъ освобожденіемъ ото всякой
разумностн, слишкомъ долго обожалъ онъ буйную свободѵ, «забывая о томъ, чго то была не свобода, а своеволіе, что наиболѣе
свободный чсловѣкъ есть въ гоже время и человѣкъ, нанболѣе
нодчпненный». Здоровье Полежаева было разрушено излишествами
всякаго рода, за долгос время до кончпны онъ видѣлъ себя обрсченнымъ на смерть н не обманывался въ свосмъ положеніи. Н ѣтъ
сомнѣнія въ томъ, что, и ири падсніи, ГІолежаевъ еще хранилъ въ
своей па турѣ много силы и прпвлекательиостм. Его поразнла веліічественііая прнрода кавказскихъ странъ, оиъ былъ храбръ и
цѣнилъ ноэзію боевой ж пзнн; боевые товариіцп, по золотому преданііо кавказскихъ воиновт., береглн и любилм бѣднаго странннка,
заброшсмнаго къ нп.чъ издалека. II между женщипамм далыіяго
края нашлнсь существа, силыю нробѵдішшія любящѵю способность
въ ГІолеліаевѣ,— но н порывы къ чистой любвн, н дружба новыхъ
людей, и возбуднтелыіан нрелесть кавказской природы, все это
пришло слншкомЪ ноздио для Полежаева. У пего уже не было
силъ для того, чтобъ начать жизнь съизнова, онъ ѵже былъ нрав-

ственно разрушенъ для любви, Ф нзически ослаблснъ для военной
гьятслыюсти. Сознаніе своего отчаяннаго іюложеиія росло вьнемъ
за одно съ жгучимъ раскаяніемъ, а нодъ вліян.смъ этихъ двухь
двигателсй, его субъективно-лирическая душа въ псрвый р а з . з
говорила голосомъ, ея достойнымъ. Родникъ поэз.н, Д°-т ѣ х ъ - ' 0^
НИ в ъ чемъ еіце не п р о я ви в ш ій ся , з а к и н ѣ л ъ
иоэта, за к и п ѣ л ъ

клю чем ъ

въ душ ѣ

и и счсзн ул ъ л н ш ь то гд а , когда сам ого п ѣ в ц а не

СТа‘ сердце-разрывающій вопль гнбпущаго человѣка - « ° ^ единственнос опредѣленіе той поэзіп. которая живетъ въ пебольшомъ
числѣ лучшихъ произведеній Полежаева. Не изъ «Валыасара ,
не изъ «Грѣшпицы», не мзъ «Пѣсии Ирокезца» можемъ иы извлечь
истинное пониманіе полежаевскаго даровашя: можетъ бы>ь э
произведенія и были имъ написаны въ ту эіюху, о которой мь
сейчасъ говорили, но в ъ ни хъ не отразились ни означенная эпохэ
ни личность самого Полсжаева. Какъ писатель ио преимущсству
сѵбъективный, да сверхъ того весь охваченный сознашемъ своихъ
н р а в ств енн ы хъ стр а д а н ій , «

не «

го н о р ,,т „ „ п о ч с я ъ , кр о м ѣ страд аній У ІШ Ъ .

5каева, хотя сколько нмбудь относящ.яся къ Кавказу, къ пр .вя (
занностямъ и горестямъ поэта за послѣдн.е годы жизни, лли і.асъ
несравненно дороже его псреложеній изъ Ві.ктора Гюго и Ьайрона,
имѣющихъ интересъ энизодическій, « е г к . « ш ь
связанный съличностью поэта. Увлекаясь этой мыслію. мь, ^товы
сдѣлать маленькій упрекъ гг. Щ епкину и Солдатеі.ков « а исьлю
чсніе изъ иастоящаго собранія двухъ поэмъ «Эрпсли и Чиръ
Юртъ», да еще одного длиннаго, неудачнаго, но проникнутаго поэтическими мотивами стихотворенія «Герменчугское'
поэмахъ, иами названныхъ, есть слѣды самого ІІолежаева, нѣко
торые и іъ отпечатковъ его личности, и одна или двѣ картины „з ъ
ь-авказской природы, въ нпхъ заключенныя, стоятъ «,1" “ аі1' я ^
«Герменчугскомъ Кладбищѣ* есть трогательные звуы і, за которыс
невольно прощаешь длшіноты произведенія.
і{ як,.яоП „
Не можетъ быть никакого сомнѣнш въ томъ, что Кавьазъ и
жители Кавказа болѣе вссго пробудили душу Нолежаева іізъ того
полѵмертваго оцѣпснѣн ія, въ какомъ она находилась по ы Ь ир
шенія его будущности. Нс въ первый и не въ послЬдшй разъ іу
десачъ Кавказа, этого „евыразимо-поэтическаго края, приходялось
освѣжать силы чсловѣка, съ отчаяніемъ въ дѵш ѣ пр.ютившагося
иодъ сѣнь сго сѣдыхъ возвышенностей. Мы ѵбѣждсны всѣмъ сердіісмъ, что никакая, самая цвѣтущая страна вселе.шой, въ этомъ

отношснш не подѣііствуотъ сімыгЬЙ Кавказа. Въ этомъ благосювсннолъ кра ѣ слнто все, нѣнимое страждующимъ человѣколъ, его
красота имѣстъ своіі нсуловимый, словомъ, уныло-поэгическій
отпечагокъ, его жители живутъ ж изнію , въ которой нѣтъ ничего
вялаго, рутишіо-евронейскаго, разслабляющаго натѵрѵ нашу. Страна
гостепріимства и восннаго братства, полубаснословныхъ подвиговъ
н нетронутыхъ сокровищі,— Кавказъ поработиль ссбѣ Полежаева
нриковалъ его къ себѣ, такъ какъ одпнъ разъ приковалъ къ себѣ
Пушкина, а въ другогі Лермонтова. На Кавказѣ ГІолежаевъ могъ
написать, наперскоръ всей своей безнадежност.і, такого рода дпѳирамбическія строки:
П р о с н и с ь , задумѵшвыіі пѣвецъ.'
І ’ дѣ гармоннчоская л ір а ,
Гд® барда ю паго вѣнокъ ?
Ужель попергяулъ и хъ порокъ
К ъ с топаиъ пич тож иаго кум ира?
Ужель безд уш пы й ндѳалъ
Н оотразим аго развраіа
Т е б я , ка къ ж ертву казем ага,
Рукой поаоспой оковалъ?
0 , н ѣ т ъ ! сверш плось — жаръ м ятежны іі
Остылъ ла пасмуриомъ ч е л *,
Какъ с ы нъ земли, я дагіь землѣ
Прииесъ чредою пѳизб ѣж поіі
П о предъ лгсцомъ кав тзскихъ юръ
Я р о у нечистып одежды!
Н одобвы й гордосгью горамъ,
ЗамЬтнымъ въ безднахъ и лазурп,
Я воспарю ка къ ѳям іам ъ
Съ цвѣтовъ п у с ты ііныхъ, къ иебесамъ,
И передамъ моимъ струпамъ
И ревъ, и вой м ии увш еіі бурн.

Это голосъ спльнаго, мощно-раскаявающагося человѣка, это
откликъ пѣвца, нораженнаго всличіемъ вновь открывшагося передъ
нимъ міра. Будь Полежаевъ менѣе разрѵшенъ душою и тѣломъ,
можетъ быть за эгой восторжснной пѣсныв для нсго пачалось бы
перерождеіііе, если нс по таланту, то по ж изни, и существованіе
поэга украсилось оы новыми цѣлямн, н гіріісоедіінился бы онъ къ
многочислснному разрядѵ людей, вспоминающихъ о кавказскомъ
кра ѣ, какъ объ ѵтишитслѣ элѣііш ихъ нравствеиныхъ псдѵговъ.
Но для нашего пѣвца ирошло время нерерожденія и торжествешюіГ

вѣры въ свое будущее: лишь въсамомъ неболыиомъ числѣ нроизведсній (какъ, напримѣръ, «ІІровидѣніе» н «Водопадъ») слышится
намъ голосъ нравственно бодраго, хотя и страдающаго, человѣка,
затѣмъ смолкаетъ этотъ голосъ, смѣнясь на звуки далеко грустнѣйшіе и вмѣстѣ съ тѣм ъ несомнѣнно поэтическіе. «Черныя глаза», «Море», «Отрывокъ», «Ночь на Кѵбани», «Цѣпи», два посланія
къ А. II. Л — у, «Осужденный», «Пѣснь Погибающаго Пловца»,
«Живой Мертвецъ», «Вечерняя Заря», прпнадлсжатъ къ лѵчшему,
чго только когда-нибудь было иаписано Иолежаовымъ. Всѣ они
проникнуты однимъ и тѣмъ же грустнымъ лиризйомъ, во всѣхъ
и хъ, съ большею или мсныпею ясностію слышится тотъ самый
воиль, о которомъ мы говорили выше, вопль иногда бурный и
отчаянный, иногда тоскливо-гармоническій. ІІѢкоторыя изъ пьесъ,
нами назвапныхъ, грѣш атъ неонредѣлснностью выраженій неясностью мысли, за то другія, по своимъ достоинствамъ, какъ бы заставляютъ нредчувствовать музу другого поэта, также пѣвшаго на
Кавказѣ, и на Кавказѣ же сложившаго свон кости, подобно Полежаеву.
«Ночь иаКубани», безспорно, принадлежитъ къ числу наиболѣе
ѵдачныхъ и трогательныхъ пьесъ изъ разряда сейчасъ иами указаннаго. Содержаніемъ она ие богата, разсуждснія поэта, относящіяся къ сго грѵстному положеііію, выражены безъ особливой
силы, но картины кавказской ночи, въ ней заключенныя, полны
замѣчателыюй прелестн. Тутъ внденъ взмахъ настояшаго художника, тутъ отразилась грандіозно-унылая поэзія края, того края,
о которомъ, во время Полежаева, лучшіе поэты писали не безъ
трескучихъ фразъ и м е таФ оръ ...
Стихотвореніе «Чорные Глаза» кажстся намъ самымъ крайнимъ
нунктомъ дѣятельности ІІолежаева за всю скорбнѵю, но несомнѣнно
поэтическую ея пору. Для поэта пришелъ иослѣдній, самый возбудигелыіый вызовъ къ псрерожденію. Оиъ полюбилъ со всей
страстностью своей натуры, нолюбилъ искренно и глубоко, но нолюбилъ напрасно. Судьба лн разлучила Полежаева съ нредметомъ
его новой привязапности, самъ ли онъ ѵж с чѵвствовалъ себя несиособнымъ на душевное возрожденіе — но только «поэтъ не воскрссъ, а лишь поіиевелплся въ гробѣ своего отчаянія: солнечный
лучъ слшнкомъ поздно ѵиалъ на ноблекшій цвѣтъ его души...»
Чувствуя въ себѣ жадную нотребность любви, онъ въ тоже время
постигнулъ всемъ сердцемъ невозможность ея ѵдовлетворенія; нодъ
вліяніемъ этого горькаго сознанія и вырвался изъ истерзанной, наболѣвшей души стонъ, отъ котораго н тенерь похолодѣетъ всякое

сердце, сколько нибудь способное отзыпаться иа страданія людскія.
Въ «Чорныхъ Глазахъ» самый стихъ Полсжаеоа, стихъ всегда гладк ій и доволыю сильный, пріобрѣтаетъ гармонію, преждс пъ немъ
никогда не встрѣчапшуюся, а ото обстоятсльство говоритъ лучше
всякаго другого о томъ, что сіихотворепіе вытекло изъ глубины
души, вытекло безъ всякихъ приготовленій, безъ понудителыіыхъ
усилій, безъ черпой поэтической работы, которою грѣш атъ и поэты
силыіѣйшаго свойства. Скажеыъ съ откровенностью, что для насъ
стихъ тяжелый и беззвучпый, даже звѵчный, но не гармоническій,
всегда служитъ признакомъ слабаго ноэтпческаго дара. ІІолежаевъ
не владѣлъ музыкой стиха, хотя писалъ гладко и сильно. Но въ
««Чорныхъ Глазахъ» онъ представляетъ истинііое исключеніе, за то
Чорные Г.іаза», при всѣхъ д.ішінотахъ, западаютъ въпамятьчѵть
не съ нерваго нрочтенія...
На стнхотвореніи «ЧорныеГлаза» н на поозіи, какою оно проникнуто, н остановилось дарованіе Полежаева. Въ к н и гѣ , передъ
нали находяніейся, мы встрѣчаемъ нѣсколько очень хороишхъ
стихотвореній, навѣянпыхъ тѣмъ же самымъ настроеніемъ духа,
между ними одно: «Зачѣмъ задумчивыхь очей» — невольно нривлекаетъ къ себѣ особеннос внпманіе цѣнителей, но всѣ произведенія, намн названныя, звучатъ однимъ и тѣмъ же звукомъ.
Это варіаціи на скорбный мотнвъ «Чорныхъ Глазъ», и пичего болѣе: онѣ милы намъ, какъ постореніе мелодіи, когда-то трогавшей насъ до слезъ — ничего другого отыскать мы въ нихъ не въ
состояніи. Страданія для Полежаева не привели съ собою нолнаго
поэтическаго прозрѣнія на міръ, окрѵжавшій поэта, — они ни въ
чемъ не измѣнили его отношеній къ своей музѣ, они не дали новаго горизонта для его творчества. Они точно пробудилц ноэтическій родникъ, до гого временн отъ всѣхъ скрытый и едва сочившійся изъ-подъ земли рѣдкимп каплями, но роднику этому не довелось побѣжать гремучимъ ручьямъ, принять въ себя дань другихъ родниконъ и рѣчекъ, яшіться въ вндѣ широкой р ѣки съ
могучей растителъностью вдоль ея береговъ.
Родиикъ такъ и
остался, глубокимъ н кипучимъ ключомъ самаго незиачнтелыіаго
объема. По своей малой поверхности оиъ отражалъ на ней одно
и тоже всегда,— всегда одинъ п тотъ я;е уголокъ неба, съ одиѣми н тѣми же двумя нли тремя звѣздочками. И напрасно стали бы
утверждать, что поэтическое развитіе Полежаева не совершилось
отъ ираждебныхъ обстоятельствъ жизни: въ одно время съ
«Ночью на Кубани* и «Чорными Глазами», поэтъ набрасывалъ и
«Чиръ-Ю ртъ», и нодражанія народнымъ пѣснямъ, и юморисгиче-

скія стихотворснія, выключенныя изъ соорашя его
за негодностью. Ни въ воснныхъ сценахъ, ни въ нодражаншхъ,
„ и въ шутливыхъ вещахъ Полежаевъ ііе набросалъ ни одной поразительной картины, не сказалъ ни одной мѣткой ш утки не р
извслъ ни одного вполнѣ мастерского стиха, кот°рь,мт> бм опрс
дѣлялось его наступательное движен.е на путн творче л ва..
въ его произведеніяхъ, писанныхъ подъ вліян.емъ
времени разгульной молодости, нс находимъ мы .... Р а з м а ш и т й
мансры, .... огня жгучей н ѣ ги , которая разрушила сожгла собою
молодые годы Полсжаева. Перечитайтс «Гаремъ», т у гь пѣтъ ш.
горячки, .... вдохновснія, которос въ подобныхъ нроизведе пяхъ
давалось писателямъ самаго скромнаго (хотя
неекР0М“ аг0
бора: извѣстныя и популярныя мѣста отого дііф р .
иное, какъ наборъ словъ, шсвелящихъ воооражен.е одиогі своей
смѣлостью; ни образовъ, ни художествеино возсозданныхъ пор вовъ не найдсте вы и слѣда. Всюду, «уда не ИР ^ ® В” Ъ
ваться поэтическій родникъ Нолежаева, развалины эти не шли да
леко, а высыхали нли стояли мелкимъ пространствомъ сонной
воды. За этимн-то стоячими лужами мнопе изъ людей, сочувствующ ихъ ноэзіи, не замѣчали и самого родника, «алспькаго но гл бокаго родника чистой влаги, хотя и обставленнаго р ж а в ы м іл )
жами, хотя и подавленнаго скаламн, тѣснившимися вокругъ него^
ка къ тѣснились дагестанскія скалы вокругъ истекающаго кровью
воина, во вдохновенной пѣснѣ Лсрмонтова.
Мы далн отчетъ о небольшомъ числѣ лучш ихъ произведен.й
Полежаева, о стихотвореніяхъ, оставшихся нлодомъ его сильнѣйшаго поэтическаго развитія, въ самую безотрадную П0РУ “
1
для самого поэта. Пользуясь данными, сейчасъ ^ ш ь п°двергшимися нашему анализу. мы имѣемъ возможность о б р атться къ во
іш осѵ 0 томъ, что вышло бы изъ Полежаева, еслиоъ печальная
жизнь его пмѣла другой, лучш ій исходъ, еслибъ за тоскойі и какъ
бы нредсмергной скорбію , пробудившими въ немъ ж . ш ы е род. ики
дарованія, послѣдовало бы для поэта Ф і.з и ч е с к о с и пРавс™ен" ° е
исцѣлсніе. Обсгоятельства жизни могли бы сложпться иначе Д.
Нолежаева, и потому мы вправѣ предположнть, что н а ш , повть
отрѣшился бы отъ заблужденій молодостн и перешолъ оы къ мир„ы мъ занятіямъ иисателя, уже пользующагося нѣкоторой извѣстностью. Что могъ бы произвести, при подобныхъ ѵсловіяхъ, его
талантъ, уже разъ проявившійся подъ гнетомъ житейс.;°й невзгоды? Отвѣтъ нашъ, ио здравомъ обсуждеши всего дѣла, ед
можетъ быть благопріягепъ для музы ІІолежаева. Ьезъ опред -

леішаго міросозерцанія, безх самостоятелыіыхъ отпошеній къ
дѣйствительности, въ ея великпхъ и мелкихъ сторонохъ, — мамъ
каж ется, что эта муза псегда бы осталась музой житейской случайности, способной нодавать свой голосъ лишь при потрясающихъ и ненормальныхъ призывахъ. Разъ откликнувшись трогательнымъ нлачемъ на бѣдствія, сокруиіающія и человѣка и его
будущность, она или повторяла бы прежній нлачъ безъ всякаго
къ нему повода, пли замолкла бъ иапсегда съ унпчтоженіемъ
страданій, се пробудипшихъ. Лучшія пѣснн Иолсжасва были предсмертными пѣснями, нослѣ нпхъ поэту оставалось одпо пзъ
двухъ — или кончить свою жизиь, что и стучилось, иліі ѵмереть
для поэзіи вслѣдъ за ѵстраненіемъ страдапій, ту поэзію породившихъ.
Ве.іпкое горе, великія житейскія испытанія — дѣйствуютъ на
истинныхъ поэтовъ не та къ , какъ онѣ иодѣйстоовали на страждущаго ІІолежаева. Изъ борьбы страстей, изъ паденія изъ самой
безнадежности, для снльныхъ иѣвцовъ родится не один ь воиль души, но то нравствсннбе перерожденіе, одинъ слабый норывъ къ
которому мы видѣли въ піесѣ Полежаева «Раскаяніе». Каково бы
ни было направленіо и хъ , каково бы ни было ихъ міросозерцаніе — силыіые поэты всесторонно крѣпнѵтъ нодъ тяжелой десницей испытующаго ихъ Промысла. Не только міръ вндимый, ихъ
окружаю щ ій, міръ всеминутно напоминающій о себѣ, осмысливается чрезъ испытанныя душевныя тревоги — нѣтъ ! черезъ нихъ
воскресаетъ, приходитъ въ одно гармоническое цѣлое міръ прошлыхъ впечатлѣній иоэта. Сіыа истиинаго талапта, гіробужденная
бѣдствіями, такъ какъ это было съ Иолежаевыяъ, не нагіравится
никогда въ одну субъсктивно-лирическую сторону, но охватигъ собою весь поэтическій кругозоръ пѣвца, и — или возсоздаетъ ряды совершеіпю новыхъ образов-ь, всюдѵ открывая нетронутые предметы для пѣснопѣній, или сгйбнетъ въ свонхъ попыткахъ на перерожденіе. Лермонтовъ, нмя котораго уже не разъ мы упоминали
въ стагьѣ нашел, можетъ служить лучшимъ доказагельствомъ всего сейчасъ сказаннаго.
Въ кавказской жизии Полежаева и Лсрмонтова есть много
сходнаго, не взирая на все различіе въ талантѣ и обіцсственномъ
положеніи обоихъ поэтовъ. На Кавказѣ началась лучиіая иора
дѣятелыюсти для того и другого. Оба они прибыли на Кавказъ
больными нравственно, оба они съ перваго раза поддались обаятелыюму вліянію уныло-величавой ирироды Кавказа. Стихогворенія и хъ, относящіяся къ первымъ виечатлѣніямъ кавказской ж из-

ни, до того сходны по духѵ, что въ нѣкоторомъ отиошеніи Полежаева можна назвать ка къ бы нровозвѣстниколъ Лермонтова. Мь:
не изумились бы, ѵвидавъ подъ инымн изъ кавказскихъ стихотвореній Лермонтова имя Ио.Тежаева, и на оборотъ, авторъ «Героя
нашего Времени», не краснѣя, могъ бы подішсать свое имя подъ
«Ночью на Кубани» и нѣкоторыми строФамн нзъ піесы «Чорные
Глаза». Даже" въ лучш ихъ вещахъ позднѣйшаго пѣвца, въ его
«Мцыри», въ его «Валерикѣ», осббенно же «Демонѣ» много хорош ихъсторонъ и недостатковъ, общихъ ему съ Полежаевымъ. Тутъ
впною, конечио, не подражаніе: сильный не подражаетъ слаоому, а
Лермонтовъ, даже въ юношескихъ своихъ опытахъ, всегда былъ
неизмѣримо талантливѣе ІІолежаева. Сходство мотивовъ происходитъ отъ сходства натуръ и обстоятельствъ жпзни. Лермонтовъ
былъ также страстенъ дѵшою, какъ поэтъ ему предшествовавшій;
онъ растратилъ много своихъ молодыхъ силъ, хотя и не до такой
ужасной степени, какъ Полежаевъ; онъ также взросъ на Байронѣ,
разочарованіи и ѵвядшемъ жизни цвѣтѣ; онъ также, какъ и
Полежаевъ, впервые очнулся и взглянулъ внутрь себя подъ гнетомъ горя, подъ возбуждающей силой поэтическаго края и скорбно-иоэтическихъ воплей сердца.
Но тутъ и кончается сходство. Тамъ, гдѣ слабый пѣвецъ пробѵдился и застоналъ, талантъ сильный семи-верстными шагами пошелъ къ перерожденію. Гдѣ у перваго все слилось въ одночувство
безнадежной тоски, — у второга яеилась тоска, болѣе потрясающая, но тоска богатырская, нреявѣстница великой дѣятелыюсти.
Посреди степей и горъ, серебрянымъ вѣнцомъ обхватывающихъ
эти степи, Полежаевъ едва-едва отклинулся на призывъ кавказской
природѣ; въ Лермонтовѣ всѣ струны жизни, жизни настоящей и
прошлой, величественно зазвучали отъ этого призыва. Сравннѵе
хотя часто упоминаемую «Ночь иа Кубани» съ любымъ изъ кавказскихъ нроизведеній Лермонтова, поставьте этотъ рядъ лучшихъ
полежаевскихъ картинъ, будто подернутыхъ туманною пеленою, съ
тѣми картинами, какнми мы не можемъ надпвиться въ стихотвореніяхъ: «Выхожу одинъ я на дорогѵ», «Въ полдневный жаръ, въдолинѣ Дагестана», «Ужь за горой дремучею погасъ вечерній лучъ»,
«Памяти Одоевскаго» и такъ далѣе. Тутъ нѣтъ ни туманности
образовъ, ни слабости очерковъ, ни однообразнаго субъективнаго
лиризма, дробящаго общее впечатлѣніе художествеииаго созданія!
Весь край передъ нами, и сотня лѣтъ пройдетъ еще до тѣхъ поръ,
нока чѵдеса Кавказа пайдутъ себѣ подобное истолкованіе. И даже,
нс взирая на отсутствіе субъективнаго оттѣнка, въ названныхъ

нами вещахъ мы блнжс распозипе.мъ личность Лермонтова, чѣмъ
личность Полежаева распознается въ лучш ихъ, запечатлѣнныхъ отпечаткомъ личности, трѵдахъ Полежаева. ГІоэтъ, написавшій «Ночь
на Кѵбанн», безпрерывно примѣшиваетъ къ картинамъ кавказской
ночи намеки на свое грустное положеніе, а намеки эти ничего нс
объясняютъ, ничего не прпбавляютъ нъ стпхотворенію. Лормонновъ ннчего пе говоритъ о себѣ, въ особенности о своихъ прошлыхъ несчастіяхъ: онъ говорнтъ о лихорадочиомъ бредѣ раненаго
воина, подъ жгучимъ солнцемъ, на песчаной площадкѣ, междѵ ѵстѵпами горъ Дагестанскихъ, — но какое слово цѣнителя способно
передать ту невыразимую словомъ, смертнѵю п поэтическуюскорбь,
высочайшимъ воилощеніемъ которой слѵжитъ безсмертное стпхотвореніе, нами сейчасъ упомянутое?
Мы сказали ѵж е, что подъ вліяніемъ поэтпческаго перерожденія, подъ спасительнымъ наитіеыъ кавказской природы, въ Лермонтовѣ воспрянѵли всѣ струны его жизни, настоящей н прошлой.
Это обстоятельство важно до крайности; оно болѣе всего доказываегъ силу таланта, предвѣщаетъ его громадную будущность, такъ
жестоко перерваннѵю безвременной кончиной. Мощь дарованія
высказывается не въ одномъ его пробужденіп вслѣдствіе той
или другой случайности, по во всесторонности этого пробѵжденія.
Подъ вліяніемъ сильной страстн, жестокой утраты, самые простые
люди произносили по нѣскольку вдохновенныхъ словъ, выражалп
жалобу, отъ которой и у холоянаго слушателя г.іаза наполиялись
слезами. На долю ІІолежаева выиало нѣсколько трогательныхі. аккордовъ, на томъ и стала его муза. Не то съ музой Лер»юнтова,
еще недавно сыпавшей трескучимп Фразами въ Хаджи-Абрекѣ, не
гнушавшейся моднымъ байронизмомъ и даже альбомными стихами
въ часть свѣтскихъ красавицъ. Оиа жила, возмужала, какъ мужаетъ блпстательно-прекрасная дѣвушка въ переходѣ отъ дѣтства
къ юностп, возмужала въ каждой чертѣ лпца, въ каждомъ мускѵлѣ, во всѣхъ частяхъ своей стройной Фпгуры. Она бросила свой
зоркій взглядъ ие въ одну душу своего поэта съ ея запасомъ личнаго горя, но взгляиула орлиными глазами на весь міръ, его окрѵжающій н окружавш ій, на весь матеріалъ будущихъ созданій, на
плодъ впечатлѣній дѣтства, юности, радости и горя, страсти п тоски по идеалу. Взглядъ былъ брошенъ нс понапрасну н для поэта
побѣда пошла за побѣдой, новое завоеваніе за ііо в ы м ъ завоеваніемъ. Не говоримъ уже о жизни кавказской, давшей Лермонтову
половннѵ его лучшихъ произведеній: о ней мы ѵже толковали достаточно. Мѵза обратнлась къ дѣтскимъ воспоминаніямъ, къ поэ-

зін юности Лермонтова — н мы нмѣемъ «ІІервое Январп», элегію,
которая не ѵмретъ, пока х о іь два человѣка на свѣтѣ будутъ говорпть по-русски. Она коснулась глубокихъ вонросовъ поэзін п
правды — плодомъ того вышелъ «ГІророкъ», одно изъ совершенпѣйшихъ п самыхъ глубокихъ пронзведеній Лермоптопа. Въ «Послѣднемъ ІІовосельѣ» она торжественно отклпнулась на случай совершенно частный, лншь временно заппмавшій собою полптикомъ
того времени, н отк.іикнѵлась самымъ самостоятельно-поэтнческпмъ
отзывомъ, на время поставнвіинмъ въ тупикъ самыхъ зо р ки хъ ц ѣнителей, заставпвшимъ ихъ серьозно оправдывать перенесеніе наполеоновскаго гроба — такъ силенъ и оригпналенъ былъ поэтпческій протестъ Лермоптова! Все двигаясь и двигаясь на пути къ
совершенству, велпкій ноэтъ крѣпнулъ н въ умѣ, іі въ талантѣ, и
въ своемъ міросозерцанін. Великая скорбь, такъ спасителыіо иодѣйствовавшая на всѣ его силы, съ каждымъ повымъ произведеніемъ. станрвплась прозрачнѣе, п падала какъ иелена, за которою
танлось что-то чудное, еще певпданное нами... Въ это время
смерть подошла къ поэтѵ и скааала: ты ие пойдешь далѣе.
1857.
XVII.
«Ш И Л Л Е Р Ъ
НЫ Й

ПОДЪ

ВЪ

ІІЕ Р Е В О Д Ѣ Р У С С К И Х Ъ

Р Е Д А К Ц ІЕ Й

Н.
спб.

ПИС АТЕЛЕЙ »,

В. Т Е Р Б Е Л Я .

ТОМ Ы

II

ІІЗ Д А Н И

П І.

1857.

Еще недавно отдавали мы кра ткій отчетъ о «Шпллерѣ въ Пеп е в о Я Т Ч ^ ш іх т Г ІІо э т о в ъ », по случаю появленія нерваго тома
этаго изданія г. Гербеля. Мы нскренпо желали успѣха этому предпріятію, вполнѣ признавали его пользу для русскпхт. чптателей,
„ 0 — теперь мы можемъ сознаться откровенно — нѣсколько опасались за его дальнѣйшій ходъ. Намъ казалось, что публнка холодно
встрѣтптъ собраніе переводовъ изъ поэта, всѣмп чтпмаго, но уже
не живѴщаго междѵ нами, восхнщавшаго нашихъ отцовъ и даже
дѣдовъ] да ко всемѵ этому еще поэта германскаго. За послѣдніе
годы мы сдѣлали много шаговъ впередъ по всѣмъ отраслямъ познаній, только не по частн знанія германской литературы. Ыало
того, мы даже какъ будто привыклп глядѣть на иее косо, свысока,
какъ глядитъ нной петербургскій путешественішкъ хорошаго тона
на старые, средневѣковыя строенія нѣмецкаго университетскаго

города. По мнѣнію многихъ, даже весьма не глупыхъ людей, изучать германскихъ лыслптелей, значитъ отрѣшать себя отъ современносгн и здравыхъ ннтересовъ лшзни, восхнщаться нѣмещшмъ
ноэтомъ — почтн тож е, что рвать жолтые цвѣты , въ лѣтній вечеръ, въ дсревенской пр огулкѣ съ дѣвуінкой сантпментальнаго
свойства. Кромѣ зтихъ предразсудковъ, невыгодныхъ для шиллеровой иоэзіи на Руси, другія соображснія насі> заставляли опасаться за трѵдъ, предпрпнятый г. Гербелемъ. Не одинъ печальный
примѣръ, за времена весьма къ намъ блнзкія, говорилъ о томъ,
какъ ѵ насъ идутъ и пршіимаются нерсводы знамсіш тѣйшііхъ писателей. Изданіе Ш ексш іра, добросовѣстное н крайне достѵпное
по ц ѣн ѣ , осгановнлось на пол-дорогѣ. Изъ обѣщаннаго намъ собранія романовъ Вальтеръ Скотта, вышло лншь самое небольшое
число кнпжекъ. Въ то самое время, когда вся Европа иаводнялась
опрятпыміі и дешовыми переводами іѵлассическпхъ пнсателей, у
насъ «Вильгельмъ Мейстеръ» Гёте печатался по журналамъ и ни
разѵ не былъ доведенъ до половипы, не только что до окопчанія
первой части. «Вѣчный Жидъ» и «Парпжскія Тайны» ноявлялись
и въ Петербургѣ н въ Москвѣ въ нѣсколыш хъ изданіяхъ, между
тѣмъ какъ лучшій романъ Фильдинга гючтп возмутилъ читателей
п былъ признанъ за скучиѣйшее произведеніе скѵчной старины.
Не говоря уже про нереводы писателей учоныхъ и пе всѣмъ доступныхъ, въ нашей книжной торговлѣ не шли съ р укъ переводы
позтовъ и ирозаиковъ самыхъ^знаменитыхъ, самыхъ популярпыхъ
въ Европѣ, н мы можемъ себѣ вообразить, какой лестной встрѣчѣ
подвергся бы у нашихъ кішгопродавцсвъ-издателей человѣкъ, который бы вздумалъ предложить пмъ для покункн переводъ Сервантеса, Кальдерона, Мнльтона, Монтсня, Мольера!
Французы говорятъ, что «начатое дѣло есть уже дѣло въ половину конченное»; поговорка такого рода едва ли подходитъ къ
литературнымъ предпріятіямъ. Получивъ нервый томъ Шиллера
въ переводѣ рѵсскихъ поэтовъ, и намъ хотѣлось было сказать:
” 1а сіюзе соштеп^ёе е§1 а т о іііё Гаііе». Одиако мы эгого не сказали: воспоминанія о безчисленныхъ изданіяхъ, которыя стали па
первыхъ томах ь, первыхъ пѣсняхъ, первыхъ отдѣлахъ п первыхъ
тетрадяхъ, возникли передъ нами нестройиою и сиротливою толиою. Цѣлую библіотеку легко составить.изъ этпхъ начннаній, предисловій, которымъ не сѵждено было видѣть за собою послѣсловія, очерковъ, прерванныхъ въ самомъ началѣ, началыіыхъ главъ,
на вѣки оставшихся безъ продолженія. У кого изъ насъ, на полкахъ ш к э ф о в ъ , не торчатъ эти бѣдные литературные недоноски,

оскорбляя собою зрѣніе п возбуждая нечальныя мыслп о незрѣтости русской словесносги? К ъ счастію, трудъ г. Героеля, насъ
заинтересовавшій собою, не остановился на псрвомъ томѣ. Издате іь словпо чѵвствовалъ. что долго остановиться на первой кн и ж кѣ
опаснѣе, чѣмъ родно ничего не дѣлать. Онъ не далъ 0Тдь,^ " И
себѣ, ни свопмъ даровптымъ сотрудникамъ по перевод} Шиллера.
Второй и третій томы онъ выпустилъ въ свѣтъ гораздо скорѣе,
чѣмъ могъ того жслать самый нетерпѣливый изъ провпнщаль„ы хъ читателей. Онъ даже не дождался присылкн персподовъ ..ѣсколькихъ мелкихъ пьесъ, обѣщапныхъ ему напшми ^ с т і . ь ш .
поэтами. II онъ былъ совершенпо правъ: задерживать пздпнія, подобныя имъ предпринятому, никогда не слѣдуетъ. Малое "
достаюіцнхъ иереводовъ всегда будетъ легко дать въ отдѣль" ° ‘
приложеніи. Чѣмъ многосложнѣс и новѣе задача, ^ м ъ ^.шгЬе
должиа она исполняться. Нужно, чтобъ чнтатель, с л ѣ д я ^ д ѣ я телыюстью издателей, впдѣлъ, что дѣло, имъ преднринятое, ь
пнтъ и быстро двигается.
Быстрота и ѵсердіе, съ которыми г. Гербель ^
^
^
даніе Шпллсра въ переводѣ русскихъ писателей, уже на ралдены
усиѣхомъ книги, «далеко иревзошедшимъ скромныи ожидіан.я из
датеія» какъ сказано въ предисловш ко второмѵ томѵ. ^ и ѣ х ъ
перваго тома обусловливаетъ собою хорошсе распространен.е слѣлѵюшихъ томовъ, иотомѵ-что лпца, добывшія себѣ половину лирическпхъ произведеній Шпллера въ русскомъ псреподѣ. ь о ^ ч н о
захотятъ кѵпить и остальную половину, и драмат.,чес»,я; прои8веденія поэта, одинаково лі.р..ческаго, едннаково " ^ Г к і п ^ а
наково возвышеннаго во воѣхъ своиѵь сочиненія .
изданія, передъ нами лежащаго, замыкаетъ собою со оТ а ш ^ш Ж Ъ
лирическихъ стихотвореній Шпллера, тогда какъ въ тре тье й уж
наччнаіотся драма7ическія его вещи. «Разбойники» и “ Д онъ К ар
лосъ», въ отчетливомъ п изящиомъ переводѣ г. Д0С™ еВС'?
ннмаютъ собою весь этот>«домъ; в ъ ^ і з д д а Ш і З е і ,
шестомъ томахъ

’

^

напечатаны

нг т’ (‘Ѵ°Га
плѣн.телыю-«оэтиче«комъ п

е

р

е

в

Вотъ планъ шести томовъ твореній Шпллера

о

д

*

мж.

по сказать ѵтвердптельно, на основаніи трехъ томовъ, у;кс отпечатанныхъ, что за будущность предпріятія бояться нечего. Людіі,
плохо знающіе по нѣмецкп (а сколько такихъ людей находится въ
самыхъ образованныхъ слояхъ нашего общества!), могѵтъ быть
ѵвѣрены, что въ скоромъ временп для нихъ бѵдетъ достѵпенъ
велпкій поэтъ Германіп, болѣе доступенъ, нежели онъ достѵпенъ
теперь для Францѵза, для англичанина, для поляка, для итальянца, незнакомыхъ съ германской лптературой. Для издателя,
умѣвшаго въ доволыю короткое врсмя издать мелкія вещп изъ
Шиллера, въ количествѣ нѣсколькпхъ сотъ стихотвореній, переведенныхъ пятидесятью лицами, не бѵдетъ большпмъ трудомъ
отпечатаніе большихъ произведеній того <і;е поэта, прп чемъ вся
работа по необходпмости сосредоточивается въ рукахъ'небольшого
числа переводчиковъ, дополнитс15й іі комментаторовъ. Къ тому же,
большая часть трагедій Шиллсра, какъ показано выше, уже переведена на русскій языкъ, переведена такъ, что въ новыхъ пере/лож еніяхъ не настоптъ нмкакой надобностп. 0 «Разбойшікахъ» іі
; <-Донъ-Карлосѣ» мы поговоримъ, когда выйдутъ въ свѣтъ осталь, ные переводы драматичеекііхъ произведеній Шиллера, въ настоя‘ шее же время достаточно будетъ сказать, что обѣ пьесы, нами
названныя, переведены умно и добросовѣстно. 0 второй же частп
л н іш ч і^ ц и ь ^ ш ш д а з о р е н ій Ш иллера, какъ оканчивающей собою
цѣлый отдѣлъ изданія, мы считаемъ долгомъ отозваться дг)іроонѣе. Оно заключаетъ въ себѣ сто двадцать переводовъ, сдѣланныхъ разными авторами, начнная отъ Державнна, Мерзлякова п
Милонова и кончая Майковымъ, Миномъ, Полонскимъ. Изъ этихъ
ста двадцатн, только сорокъ пятъ нерепечатаны безъ нзмѣненій
изъ разныхъ журналовъ, сборішковъ н такъ далѣе, за тѣмъ девятнадцать — исправлены переводчиками, пятъдесятъ четыре —
переведены вновь п напечатаны въ первый разъ, а два переведены
нарочно для пзданія, предпринятаго г. Гербелемъ, но уже были
помѣщены въ неріодмческихъ современныхъ пзданіях-ь. II такъ,
почти половшіа %-го тома лирпческихъ твореній Шиллера состоитъ изъ переводовъ новыхъ, исполненныхъ талантливымн людьми, изъ переводовъ, которымъ, можетъ быть, п не нрншлось бы
явпться въ свѣтъ безъ мысли издателя — дать русской лнтератѵрѣ всего Шмллера въ возможно-хорошемъ переводѣ.
Очень понятно, что при перссмотрѣ книж кп, мьиэбращали особенное вннманіе на стихотворенія, вновь переведенныя или переведеішыя въ первый разъ русскими поэтамн. Результатъ чтенія
былъ самый утѣшителыіы й. Смѣло говоримъ, что въ иастоящее

дожественно ш ш м , у г. Бепедиктова его т
перевода . ш . Ш . іепа перево т і.і иропзведеній, исполненныхъ велпкой ТР>ДІ' ” СТ .
с Г ч и т ё сГподлиннинонт, ш ш ш я - і а —
г. М.ша » вь. удивитесь то.„,ост„, г..6ност.,
»

-

“

Г

п

;

е

Г

т

Г

н

е

У

^о д Г за

чзданіи г. Гербеля, съ поправками переводчньа.
Н у , что вы т а и ъ , въ зсмлѣ сво е іі,
Дерете иосъ подт. часг?
Н е ыало доблестпы ѵь ыужей,
Н е мало есть богаты рей
И въ Ш в а б іа у пасъ.
У васъ — п К арл ъ , п Эдуардъ,

И Ф р п ц ъ . . . и кт о потомъ ?
I I К а р л ъ , п Ф р п ц ъ іі Эдуардъ. . .
У пасъ — одпнъ: граф ъ Эбергардъ,
Въ сражсньп Б о ж ііі громъ
И У л ь р п іъ , сы н ъ е г о ... и тотъ
Лю бплъ жолѣза з в о в ъ :
Б ы вало, врагь громитъ п жжѳтъ —
Сы пъ графа У льрихъ не взд рогаетъ ,
И вспять ии-пядп опъ.

'
”

в°0

водовев»

Р е ііп п п г ц ы , съ завцетп, ое разъ
К о в а ін тайпы іі к о в ъ ...
И препоясалпсь иа пасъ
О нн мечомъ, въ не добрый часъ , —
А графъ — не ждетъ враговъ :

И сердце жолчью облилбсь,
И ко п ья ги ѣв ъ павёлъ,
И много труповъ улеглось;
А врагъ бѣжалъ , и вкривь и в ко сь ,
Н а г о р ы , въ лѣсъ п въ долъ.

В л о м я іс я к ъ пцм ъ — не побѣдилъ,
В е р н уіся иедобромъ;
О тецъ свош досаду скр ы л ъ ,
А с ы п у К о ж ій свѣтъ пе мплъ,
И плачстъ опъ таіікомъ.

И съ трубны мъ звукомъ м ы въ свой стапъ
Вернулися потомъ —
И пиръ -горой у посолииъ;
И вальсъ и п ѣ с н и — и стакапъ
За и скр пл ся в и н о м ъ ...

Зм ѣя подъ сердц ем ъ . . . « А ! посто й !»
Задумалъ опъ съ тѣхъ поръ ;
I I клялся отчеіі бородой —
Омыть кровавою рѣ ко й

А гд ѣ жь наш ъ стары й гр а ф ъ ? .. Сидитъ
В ъ ш а тр ѣ однимъ однпъ;
Слеза въ глазахъ его блеститъ ;
Предъ нимъ убвты й сы нъ леж итъ,
Л еж нтъ уби ты й с ы н ъ .. ■

Свой гвѣв ъ и своВ позоръ.
И д ож д алсй ... давпо п о р а !..
И людямъ и кояямъ
П р ііш л о с ь подъ Д ёф ф іш генъ , съ утра,
Сойдтись на поле, — н — « у р а !»
У жь жарко бы ло там ъ !
Н аш ъ лозунгъ б ы л ъ : «врага топчи
За преж пій б ой !» Иотомъ
Съ утра до- ноздпей до почі'і
Т рещ али вопья п м еч и,
И била кровь ключомъ.
А У л ь р п х ъ ? .. львёнка ие серди:
К ъ врагамъ домчался онъ —
И страхъ и ужасъ впероди,
И кр и къ п етопы позади,
И смерть со всѣхъ еторонъ !
Н о съ см ертію не спорятъ л ь в ы :
С веркнула сабля въ ты лъ —
В с ѣ разомъ къ У л ь р и іу ... у в ы !
Н е опустилъ опъ головы ,
Да ж гучій взоръ засты лъ.

ІІрочитавши это энергическое и исполненнос поэзіи иереложеніе, какъ не пожалѣть о томъ, что г. Мей, обладая псѣми качесгвами, нѵжными для поэта-нереводчика, слишкомъ рѣдко берется
за трѵдъ, изъ котораго ему всегда почті. приходптся выходить
побѣдителемъ. Тоже самое, п еще въ большей степени, можемъ
ыы сказать п о г. Бенедиктовѣ, который до сихъ поръ такъ рѣдко
занимался переводами нзъ иностранныхъ поэтовъ. Можетъ быть,
безъ издапія, предпринятаго г. Гербелемъ, онъ и не подумалъ оы
о переложеніи лприческихъ стпхотвореній Шнллера, а междутѣмъ
и поэтнческая воспріимчивость г. Бснедиктова, и складъ его даровапія, п его свѣтлое воззрѣніс на все высокое въ жизнн наше ,
какъ нельзя болѣе нодходятъ къ труду такого рода. Мыі ыногаго
ждали отъ небольшаго числа лирпческихъ стихотвореній Шиллера,
имъ переведенныхъ, н нисколько не ошиблись въ нашихъ ожиданіяхъ. Не боясь упрека въ пристрастіи, мы скажемъ, что пьеса
„Б огн Греціи», какъ переводъ, достойна стать рядомъ съ лучшими
переводами Ж ѵковскаго; для тѣ х ъ , кто назоветъ нашъ отзывъ
преувеличеннымъ, мы можемъ только выписать нѣсколько стро*ъ
изъ этого пронзведенія, строФЪ нсполненныхъ прелести, иропиганныхъ тѣмъ велнкимъ ноэтическимъ 8екпзиМ, для опредѣленія
котораго нѣтъ ясныхъ назваиій на язы кѣ нашемъ.

Ка къ будто голову намъ с с ѣ къ ,
Самъ врагъ за п л а ка л ъ ... Г а І
Н аш ъ графъ не плакалъ ввсь своіі в ѣ къ :
«М ой сы нъ та ко іі же ч ѳ л о в ѣ к ъ !__
« М а р ш ъ , д ѣ т и , на в р а га !*

Въ таинственпомъ тумаиѣ отдалѳпыі
Когд а-то в ы , о боги древппхъ л ѣ тъ ,
Руководя земпы я п окол ѣн ь я,
Лелѣялп млэденчественвый свѣ тъ !

И все н е такъ нвіялось там ъ , вакъ ііь ш ѣ :
В оздвагнутъ б ь и ъ тамъ А ф родиты храмъ,
Г дѣ пламеппы хъ сердедъ увѣнчаввой богвнѣ
К у р н іс и оаміаіиъ.
П ророда тамъ быда сестроИ искусству;
Т ам ъ истииа была еродпп м еіта м ъ ;
И что теперь такъ недоступяо чувству,
До глубппы прочувствовано там ъ ;
Природ ы всей былъ ликъ облагорожеоъ,
Уразумлепъ былъ образт. естества;
Повсю ду ц во всемъ былъ іівііы іі слѣдъ проложенъ
Ж и во го божества.
И гдѣ т е п е р ь , взоръ обратнвъ къ депипцѣ,
М ы то лько ш аръ бездуш ный вядпмъ въ п е іі,
'Гамъ Г еліосъ на пыш иой ко леспицѣ
С ія лъ , сверкалъ и гналъ св о и гь ко яей;
Л е ту чпх ъ пимф ъ былъ полоиъ сводъ л азурпы й.
Дріадами одуш евлспъ былъ садъ,
I I свѣтлы й водпый клю чъ билъ брызгамп пзъ урпы
С м ѣю щ пхся яаядъ ...
О бы чпаго зем пого поклоненьи
И т яж кихъ ж ертвъ пе требовалось тамъ;
Тамъ с іа с т ія иснали всѣ творепья ;
К т о счаетлпвъ бы лъ , тотъ равепъ былъ богамъ;
П ре кра сио е одно лншь было свято,
Отъ плрш ества пе уклопялся богъ ,
И свѣтлы й храмъ е го пзъ мрамора п злата
Бы лъ празднпчпы й чертогъ.
Н а сборищ ахі- И стм ій ски хъ колесппцы
Н еслись съ огиемъ и громомъ въ перегонъ ;
П р и в ѣ т н ы й кл нкъ былъ слы ш пмъ у границы
И сыпались вѣнки со всѣ хъ стороиъ .
Блажепъ — за кѣ м ъ побѣда оставалась;
О иъ ликовалъ , боговъ благодаря,
Съ нпм ъ лпковалъ народъ п пляской обвивалась
С вяты вя алтаря...
П р е к р а с п ы іі м ір ъ ! Неспа со всей лю бовью ,
В сей прелестью — и сто р іи весна!
М о й жадиый взоръ стремится къ баснословью ,
Г д ѣ жизаи той хоть тѣвь сохрапепа.
0 , во звр а тнсь! . . Н о временамъ и ѣ тъ ходу

О братпаго — п для меин мертва
П рирода ваш ихъ д н е іі, гдѣ вижу я природ у.
Н е видя б о ж е ст в а ...

Отъ дѵши желаемъ, чтобы каждый читатсль посиорѣе ознакоѵился съ такимп переводами. Отъ души желасмъ и того, чтобъ
даровитые поэты я а ш п . такъ радушно отозвавш-еся па приглашсніе ѵчаствовать въ переложеніп на рѵсск.п языкъ еще не ер
веденныхъ твореній Шиллера, не ограничивалпсь одш.мъ Шиллеромъ. Въ настояшес время, поэтамъ грѣш но оставаться въ бе дѣйствіи. Прп всѣхъ ѵтѣшительныхъ сторонахъ нашей лигсраС - за послѣдніе годьГ, прп всемъ сочувствін нашегс « о ш * «
къ Дѣлѵ поэзіп и просвѣщ снія, русскіе соврсменныс п о э т ы е с о
всѣмъ сще вышли нзъ того саитиментальнаго псрюда ко. да
ченіе нхъ трѵ^овъ отрицалось съ холодностыо, коіда наши жур
н а л ьі.б е о хо тн о давали » « т о

э т „«

трудамт. на саонхп, с т р а в .-

цахъ, когда грубый реализмъ властвовалъ въ об-'іастІ, " зя,ц
глушилъ собою всѣ нашіі поэтическія стремленш. Ны нѣ реализмъ
пъ пскусствѣ не грубъ п не возмутителенъ: онъ имѣетъ свою законность н свою нохвальнѵю сторону, а отгого съ нимъ
бо
роться трѵднѣе. Развѣ наши иоэты и художннкп не начинаю
слышать съ нѣкотораго времени такихъ
„ка ко с намъ дѣло до красотъ слога в ъ такомъ-то ноэгѣ. —

ч е н ів

ѵвазанное намп, ..адо нокать но »

. . , т , , л п л т 1іпп

Ііѣнитсли слпшкомъ

оамнхъ Фразахъ. . р ш

н о л о ж и т е л ы іы е

ратурѣ иовыя видопзмѣненія дидактизыа,

н пеодареннье

а если поэты нашп,

когда-то такъ терпѣвшіе отъ старогі дпдактпкп, способны безъ
отпраіценія и протпводѣйстпія перенести дидактпку исправленную
н дополненную, то пусть ужь упрекъ въ бездѣйствіи ляжетъ на
нихъ саммхъ за это. Говоримъ нашимъ поэтамъ съиолной искренностью: современное направленіе словесностн и реализмъ вт. ией
ѵкореняющійся, нуждаются въ противудѣйствіп пли, вѣрнѣе, въ
противовѣсіи (слово протпводѣйствіе кажется памъ вражлебньшъ
ію смыслу). Какъ человѣкъ живетъ не однимъ хлѣбомъ, такъ и
просвѣщенное общество не можетъ питаться одішмъ указаніемъ
его недостатковъ н разумныхъ средствъ къ его исправленію.
ІІсправьте это общество до послѣдней степенн, дайте ему возможныя матеріалыіыя усовершепствованія, для него все-таки окажется
глухимъ п недостѵпнымъ тотъ міръ, ѵ воротъ котораго вы, жрецы
поэзіи, стонте въ бездѣйствін. Ие дремлите и трѵдитесь, труди1
тесь для своей п общей пользы, Еслн сѵдьба отказала вамъ въ
дарѣ мірового н могучаго слова, псредавайте на всѣмъ понятную
и достѵпную рѣчь слова міровыхъ геніевъ, въ свое время просвѣщавшпхъ общество, не низшее того общества, въ которомт. еы
теперь жнвете. Соедпняйтесь междѵ собой на общее дѣло, говорнте ст. намн рѣчью поэтовъ древности, знакомьте насъ съ воззрѣніямн поэтовъ, почтп современныхъ, но до сихъ поръ знакомыхъ русскому человѣку лишь по ііменн. На такое дѣло вамъ данз
способность: торонитссь же ею пользоваться. И послѣдствіемъ
усилій вашнхъ будетъ то противовѣсіе реализму въ искѵсствѣ, въ
которомъ мы такъ нуждаемса, н голоса будущпхъ вашихъ хулнтелей^замолкнутъ при видѣ той ослѣпительно-поэтической области,
ноторѵкЛваш ъ совокѵпный трудъ откроетъ передъ мыслящпмъ
читателемъ.
123-

XVIII.
«ОЧЕРКЪ

И С Т О Р ІП Р У С С К О Й П О Э З ІІІ» . А . М П Л Ю К О В А .
спб.

1858.

Ннига г. Милюкова, о іготороіі мы давно уже сбнралпсь поговорпть съ нашпмн читателями, представляетъ весьма пріятное явленіе въ нашей лптературѣ, а вгорое изданіе ея показьіваетъ, что
°на, при нѣкоторыхъ несовершенствахъ и устарѣлыхъ выводахъ,
все-таки имѣетъ въ своемъ содержаніи много прочнаго и полезнаго. В і, человѣкѣ, много читавшемъ рѵсскихъ писателей, кнпга на-

ми разбираемая, возбудитъ охоту къ протпворѣчію, но если мы не
ошпбаемся, «Очеркн нсторіи русской поэзш» составлены
для
знатоковъ и не для спеціалистовъ. Кннга эта въ оеменноста полезна для пностранцевъ, выучившихся по русски, но еще^ие зна
комыхъ съ русской литературой, для свѣтскихъ людей за недосѵгомъ не знающихъ исторіи своихъ родныхъ нисатс.іей, для .
лодыхъ учениковъ, которыхъ хорошій наставникъ захочегь познакомить съ обш ей картиной развитш русской поэз“ ' . С" м0' с
разѵмѣется, что при чтеніи книги г. Милюкова, мнѣнія я ш воды .
въ ней приводимые, должны быть прннимаемы
съ дополнепіями, поясненіями, а пногда н съ соверщеннымъ нсдо
іовѣпіемъ впредь до новыхъ и болѣе полныхъ нзслѣдованій,
это обстоятельство не вредитъ ни занимательностн изложенія, ии
искусной группировкѣ ф эктовъ, то-есть— главнымъ Д°ст01інс^ а
всего трѵда Авторъ «Очерка», въ ббльшей части своихь прнговоровъ, строго придерживается теорій и заключевій, “ ьіеказашшхъ
лучшими нашііми критикаыи въ обильное трудами Десят";,ѣт,е
' 183 8 по 1848 годъ. Книга сго, такъ сказать, скомшшірована изъ
статей Бѣлинскаго о Державинѣ, П ѵш ки нѣ, ^
ИЗЪ годовыхъ отчетовъ о русской литературѣ, пом-Ьщаемыхъ въ
старое время въ «Отечественныхъ Запнскахъ»,
“ « Д
довъ гг. Галахова, Дудышкнна н другнхъ нашихъ к »
3
исключеніемъ иѣкоторыхъ отклонен.й, о которыхъ ыы скаясемт. въ
скорости, вся книга представляетъ изъ сеоя какъ бы сводъ от;ы
вовъ о рѵсской поэзіи, появлявшихся въ нашей лхрналистнкѣ
лѣтъ за пятнадцать до настоящаго времени. Чптая «в, л ій іп в л ь
с ювесности какъ бы снова вызываетъ передъ сеоя наш} яурна
листику сороковыхъ годовъ съ ея благ°Роднь,Мя
И Х л о аГ за н о сч и
незавнснмостью и любовью къ знанію, - съ ея молодой заносчи
востью, молодой пылкостью и другими молодымн грѣхамн. Ьсли
Гномѵ изъ читателей не нолюбятся к о й -ка к .я , слшнкомъ р ѣзы я
стп ниць «Очерка», онъ можетъ прпмирнться съ нимп, вс,ю=
ъ
оТоыъ какъ много въ иашей лнтературѣ учебниковъ и очерковъ
рѵсской лнтсратуры, писанныхъ подъ вліян.емъ взглядовъ совершенно противуположныхъ взглядамъ наиіей І10В0П “ “ ° в “
коитики Тамъ, гд ѣ устарѣлыя идеи высказываются до такой сте
иенн смѣло и открыто, очень понятна книга съ нРеувел.,ченнымъ
противодѣйствіемъ устарѣлой критикѣ. Если писатели и нроФес
соры старыхъ временъ, не стѣсняясь никакими соображешями
нечатаютъ, чго всѣ труды новаго литератѵрнаго и околѣш я— одна
грязь н ничтожество, то отчего же представителя.ѵіъ оовнняемаго

поколѣнія не защищать своего дѣла съ та ко ю ж е ... энергіею? Мы
ж е , какъ члены поколѣнія, болѣе молодого, чѣмъ обѣ спорящія
партіп, впослѣдствіп откинемъ ііхъ преувеличенія, и каждому трудящсмуся воздаднмъ по его заслѵгамъ. ”
II
гакъ, повторясмъ еще разъ, авторъ «Очерка исторіи русской
поэзіи», составплъ кнмгу дѣльную п полезнѵю, хотя эта кіш га
могла бы, прн нѣкоторой болыпей обработкѣ, быть еще полезнѣе
н дѣльнѣе. Эксцентрическіе выводы іі разйыя нреувеличенія, уже
замѣченныя нашей крнтикою въ трудѣ г. Милюкова — до крайііости вредятъ всему сочііненію, между тѣмъ какъ авгорѵ весі.ма
легко можно было пзбѣгнуть этихъ недосгатковъ. Ііринаровляя
свой взглядъ на нашу старую п новѵю поэзію къ тсоріямъ лучшпхъ цѣнителей, трудившихся въ нашей журналистикѣ сороковыхъ
годовъ, составнтель «Очерка», по нашему мнѣнію, сдѣлалъ одну
страшиую ошибку, печалыіые результаты которой отразилпсь на
всей к н н гѣ н, такъ сказагь, прошлн черезъ нее, отъ первой страницы до послѣдней. Ошибка эга заключается въ полномъ забвенін того обстоятельства, что исторіи какоіі бы т о т бьгло поэ-

зіи ме возмоэюно созидстіь по журнальнымь статьямъ и ж урнальнымъ рецензіямъ. Матеріалы, послужнвшіс основою кннгн иами разбираемой, чрезвычайно важны какъ пособіе, какъ уважаемое мнѣніе даровитыхъ крптпковъ, но вт> стройную систему нхъ
можно подвести лпшь съ помощью дружескаго, снмпатпческаго л,
еовсѣмъ тѣмъ, строго-безпристрастнаго нересмотра. Все склоняло
г. Милюкова къ подобному пересмотрѵ: н десять обильныхъ поѵченіемъ лѣтъ , истекшпхъ со временн перваго изданія «Очерка»,
н заслѵги новѣйшнхъ іф нтиковъ, и болѣе установившійся взглядъ
на искусство п, иаконецъ. собственное указаніе автора на то, что
второе пзданіе «Очерка» выходптъ съ дополненіями. А между тѣмъ,
въ «Очсркѣ» мы не видпмъ даже попыткп сѵда надъ прежними
сѵдьями нашей литературы; въ немъ нѣтъ даже никакнхъ прнзнаковъ того, что авторъ счнтаетъ подобный судъ нѵжнымъ, возможнымъ, плодотворнымъ. Онъ словно забываетъ о временномъ,
скороиреходящемъ элемептѣ, безъ котораго не можегъ существовать никакая журналистика — ввѣряется разнохарактернымъ прнговорамъ, какъ будто авторитетамъ глубочайшихъ мыслителей.
Гдѣ печатались всѣ, безъ исключенія, труды критиковъ неріода
сороковыхъ годовъ ? Въ нашихъ журналахъ. Пъ какую иору оіш
печаталнсь? Пъ нору борьбы за ноиѵю мысль — въ пору почти
обніаго, временамн ожесточениаго, прогнводѣйствія новымъ критическимъ теоріямъ. Неужели же, при такихъ условіяхъ, преднола-

гавшихъ собою и необюдш іую посиѣшность трула, и
скій тонъ II стѣснительныя условія журналыюй раооты,
неоо
ходимость энергпческаго паиора на старые авторитеты, и крайногт Т в о взглядахъ, и самѵю измѣнчивость взглядовъ этихъ, по мѣр™прпбывающпхъ пдей п матеріаловъ, пеѵжели, г о в о р іт мы*
при такпхъ условіяхъ трѵда, приговоры старой критики, по прош е с т в іи пятнадцатп лѣтъ слпшкомъ. могутъ войтн въ спокойпый
«Очепкъ поэзіи» б е з ъ должной провѣрки иліі переоцѣнкп, безъ от
ѣ енія о т Г ш хъ ого политическаго, журналы.аго н памФлетпческаго наплыва, когда-то, можетъ быть, пеобходпмагс, во всякомъ
слѵчаѣ понятнаго, во теперь совершенно лишняго? Вотъ вопрос
велпкой важности, о которомъ авторъ не далъ себѣ труда подумать,
и черезъ то доброволыіо отклонился отъ прямой дороги, для тропинокъ опасныхъ п ненадежпыхъ. Отказавншсь отъ суда надъ
'бывшпмп еудьями русской поэзіи, г. Милюковъ, по
іа не могъ остаться пѣрнымъ нхъ преемникомъ въ настоящее
впемя За пятнадцать л ѣтъ времени въ нашей литературѣ измѣнилось многое- споры , несогласія п раздоры, волновавшіе ж урналистику сороковыхъ годовъ, давно ѵже ул е гл и с ы і сгладились
послѣ этого, всякій вправѣ спросить автора р а з б п р а е м о й к НИГ„
на какомъ основаніи онъ снова переиос.тъ насъ въ пѳ ?»адъ, ѵ ж е
персжитый нашей словесностью? Обвиняя г. Мнлюкова въ недост точно» оцѣикѣ матеріадовъ, «оторы и, онъ
.ь , вовсе не ставимъ ему въ вннѵ его у в а ш е н ^ д а е благоговѣ
нія къ теоріямъ Бѣлинскаго и товарншсй Бѣлипскаго. Заслу
сказанныхъ критиковъ велики, н мы весьма далекп отъ м ы с л и мѣшать комѵ бы то пн было изъ цѣнптелей идти по слѣдамъ ьритнкп сороковыхъ годовъ. Матеріалъ, вошедш.й въ основаше иами
оазбпраемой книги, нмѣетъ въ себѣ много драгоцѣнныхъ сторонъ
Го тѣмъ нѵжнѣе было, по пашему мнѣнію, обратить внимаше н
временный, журнальный оттѣпокъ сказаннаго матеріала. NІы в о в с с
не тосбѵсмъ чтобъ авторъ «Очсрка» переиначивалъ выводы, остав
шіеся отъ крптики сороковыхъ годовъ, нлн прнпаравливалъ ихъ
къ выводамъ критпкп болѣе современшЛ. 5 И » ™ Я г'
несьма ночтенны, хотя вовсе не сходятся съ нашими, но они ни
“
е пострадалп бы отъ с ш ^ е ш г о п е р ^ « Р « ь
взглядовъ нашей кр и ти ки , отъ сведепш пхъ въ °Д«У СП0К0ЙН] Ю
грѵипѵ основателыіыхъ н чуждыхъ всякаго памФлетическаіо хапагтера прнговоровъ. Оставпвъ основнѵю часть свонхъ георій в .
? о Г Г а м Г вИдѣ, какъ она досталась ему за столько лѣтъ назадъ, во всей своей жѵрнальной ненолнотѣ и иоспѣшностп,

г. М ііл ю к о в ъ самъ водетъ себя къ крайностямъ приговоровъ, самъ
лишаетъ свою книгу учонаго, спокойнаго характера и, мало того,
грѣш итъ передъ критнками, которыхъ трудомъ безирестанно руководствуется. Подобно тому, какъ нѣкоторые ученики Гегеля,
увлокшцсь полемнческою стороною идей своего учителя, начннали
нскажать теоріи, отъ которыхъ самъ Гегель отворачивался съ неудовольствісмъ, — г. Милюковъ, строго держась идей Бѣлннскаго
н лііцъ, съ нимъ вмѣстѣ трудившихся, нриходитъ къ такимъ иоложеніямъ, на какія нсмедленно воорѵжились бы эти самые дѣятели. Благодаря Бога, въ нашей литературѣ до спхъ норъ живутъ
и трудятся критнкп, начавшіе свое попрнще въ сороковыхъ годахъ, во всемъ соглашавшіеся съ выводами Бѣлннскаго и трѵдившіеся съ нимъ миого л ѣтъ въ однихъ н т ѣ х ъ же жѵрналахъ;—
спросите же тепсрь этихъ почтенныхъ писателей, признаютъ ли
они справедливыми многія ноложенія, высказанныя авторомъ и
какъ будто прямо вытекшія изъ нхъ собственныхъ сочиненій? Мы
еще скажемъ свое слово объ этихъ уклоненіяхъ, а здѣсь только
ѵпомянемъ о нихъ вкратцѣ, чтобъ замѣчанія наши не казались
голословными. Который изъ критнковъ и учоныхъ людей нашего
времени согласится сказать съ авторомъ «Очерка», что русскую народную ноэзію (пѣсни, сказки іі стихи) должно «равнять съ тѣми
«произведеніями суздальскаго гравированія, гд ѣ все является гру«бымъ и ярішмъ, — гдѣ небо состоитъ изъ синяго нятна, земля—
«изъ зеленой полосы, л ю д іі раскрашены синькой и сурикомъ, гдѣ
«не существуегъ ни переливовъ свѣта и тѣни, нм физіоном іи лицъ,
“ но однѣ только Ф и гуры , безобразныя н гр ѵ б ы я ? » Кто рѣшится,
въ наше тремя, обилыюс драгоцѣпнымп изысканіями по части древней поэзіи всѣхъ народовъ, серьозно упрекать русскія сказі;и въ
чудовищности, въ о т с у т ш в іи граціи, въ безпрестанномъ проявленіи матеріалыюй силы, однимъ словомъ, во всѣхъ недостаткахъ,
общихъ ей со всѣми сказками юныхъ иародовъ, и южныхъ, и сѣверныхъ, и европейскихъ, и не евроиейскихъ? Едва ли кто нибудь изъ самыхъ неуклонныхъ хвалителей сатирпческаго направленія въ наше время согласится съ авторомъ «Очерка» въ томъ,
что сатпра есть отличительный характеръ всей новой нашей литературы, что она служитъ какъ бы нродолженіемъ реФормы Петра Великаго, что русскій писатель, если онъ не является обличителемъ пороковъ и, такъ сказать, дешевымъ королевскимъ прокуроромъ (Ргосигеиг (1и го і) совремеинаго обіцества, — долженъ
явиться эгоистомъ и человѣкомъ безъ убѣжденій! Псреходя отъ
общихъ взглядовъ къ частнымъ оцѣнкамъ писателей, кто рѣшится

сказать съ г. Милюковымъ, что нѣсня Кольцова относигся къ стапой рѵсской п ѣ сн ѣ , ка къ мастерская гравюра художиика къ суздальской лубочной картпнѣ, или что права Державнна на имя въ
потомствѣ, состоятъ опять таки въ сатирическомъ направленіи нѣкоторыхъ его стихотворен.й? Кажется, мы привели доволы.о нримѣровъ очень странныхъ, за которые, по видимому, отвѣтствснность
должна падать наодного автора к н и г и , нами разбираемой, ностоитъ
только всмотрѣться въ дѣло поглѵбже, и мы ѵвидимъ нѣчто 0 0 всѣмъ иное. Г. Милюковъ, въ выводахъ этихъ, и отклонялся, и неотклопялся отъ своихъ учителей. Онъ не придумывалъ нарадокса,
не мѣтилъ на самостоятельность во что бы то ни стало, онъ просто бралъ изъ критики сороковыхъ годовъ Тѣ мѣста и страницьі,
гдѣ она, ѵвлекаясь полемнкою, временнымъ зиачен.емъ писателей
и условіями жѵрналыюй дѣятельности, сама грѣшила противъ основныхъ своихъ принциповъ. Вооружившись страницами старыхъ
жѵрналовъ, нашъ авторъ, вмѣсто того, чтобъ очистить ихъ отъ
слѣдовъ борьбы или предать заслуженному забвенію, опирался на
нихъ, ка къ на непреложную истину, какъ на принципъ, вытеьшій
изъ долгаго и хладнокровнаго мышленія, разработывалъ ихъ со
тщаніемъ н, конечно, доходилъ до необыкновепныхъ результатовъ. Не голько по нашимъ русскимъ, вѣчно спорящимъ междѵ
собою журналамъ, н о по журналыіымъ статьямъ дрѵгихъ народовъ,
болѣе привычныхъ къ литератѵрному дѣлѵ, невозможно составлять
ни курса исторіи литературы, ни даже очерка какой либо поэз.и
Нашъ авторъ забылъ эту истину, а оттого самыя подробностн его
книги, ка къ весьма дѣлыю было замѣчено въ «Отечественныхъ
Запискахъ», ио характеру своему, колеблются между исторіей и
нолемическимъ иамФлетомъ. Скажемъ болѣе: еслибы мы не уважали
г. Милюкова, какъ писатсля, и не былн внолнѣ увѣрены въ чистой искренности его взглядовъ, нѣкоторыя мѣста изъ его книги
моглибы показаться намъ злой иасмѣшкою надъ дѣятелями, оставившими ііо себѣ яр кій слѣдъ въ исторін русской к р и т и к ^ Такъ,
напримѣръ, цѣнители сороковыхъ годовъ, иротпвудѣйсгвія
ре
уввличйнньшъ теоріямъ о значеиіи русской с т а р Вн ы были холодвь.
къ е я поэзіи, ног.М илю ковъ не ограничивается одной холодностью.
онъ ведетъ дѣло далѣе и смотритъ на старую рѵсскую поэзію доволыю нрезрителыю, да еще смѣется надъ людьмн, иначе ца нее
смотрящими. Кажется, въ такомъ дѣлѣ, какъ народньія нѣсни
сказки, ссориться не изъ за чего, но авторъ «Очерка» такъ
же
лаетъ, говоря о нсмъ, колыіуть людсй, «подъ видомъ •'атрютизма
ратующихъ за старые предразсудки». Критика сороьовыхъ год

дѣлала переоцѣнки стар ы м ъ русскпм ъ поэтамъ, начппая с ъ Ломо-

своемъ м ѣ стѣ, заимствованы и з ъ журналистики сороковыхъ годовъ,

носова и кончая Карамзинымъ, при этой о ц ѣнкѣ с ъ замѣчатель-

которой поспѣш ныя и обусловленныя временными обстоятельствами

н ы х ъ н а ш н г ь дѣятелсй была снята часть незаслѵженной ими сла-

заключенія, доведены нашимъ авторомъ до крайнихъ р езультатовъ.

в ы ; авторъ «Очерка» увеличиваетъ

Постараемся же, на сколько поззоляю тъ нредѣлы краткой рецензіп,

в аетъ остатки
пощаду

лавровъ с ъ чѣ л а

лпіпь т ѣ м ъ

и з ъ ни хъ,

кое-что сатирическое.

Такъ,

строгость приговора, сбрасы-

сѣдовласыхъ старцовъ и даетъ
у которыхъ пмѣлось

в ъ талантѣ

в зв ѣ с и в ъ отзывы и хвалы

г. Милю-

прослѣдить

за развитіемъ двухъ сказанны хъ взглядовъ, в ъ

отношеніи к ъ русской крнтикѣ

их ъ

и к ъ сочиненію , нами разбирае-

Милоновъ сдѣлалъ

мому.
Н аш а критика сороковыхъ годовъ нс симпатически относилась

(опять-такп за са ти р у !) для искусства русскаго больше, ч ѣ м ъ Гнѣ-

к ъ старой русской поэзіи, и причинъ такому недружелюбію было

д и чъ, переводчикъ «Иліады», или что Сумароковъ, сочиняя свои

очень много.' Во первы хъ, представители названной критики

кова,

мы можемъ придти

к ъ заключенію, что

не

сатиры (которыя, копечно, іш са л ъ и з ъ подражанія Буало), долженъ

бы.іи

стоять выш е Карамзина, того Карамзина, который внесъ в ъ наш у

мало разработанная и разъясненная в ъ то время, требовала боль-

словесность новѣйш ія пдеи своего времени, б ы л ъ в ъ ней предста-

ш и х ъ ѵснлій для своего уразумѣнія.

витслемъ европейской многосторонности, цивилизаціи

и мягкости

мало жили с ъ народомъ, мсжду т ѣ м ъ ка к ъ близкое знаніе простого

душевной (депііепек»). Даже и з ъ мелочей н неваж ныхъ подробностей

русскаго чел овѣка, с ъ его интересами, новѣрьями н преданіями,

наш ъ авторъ созндаетъ опоры

сл уж и т ъ болынимъ пособіемъ к ъ пониманію народной ноэзіи, хотя

правдоподобныхъ выводовъ.
предсмёртныхъ статей,

для самыхъ неожидавныхъ и не-

Въ

одной изъ свонхъ послѣднихъ,

Бѣ л и н скій за м ѣ ча етъ в ъ ГІуш ки нѣ

страстіе к ъ генеалогіи іі аристократическіімт> преданіямъ, —

спеціалистами по части старины, а ноэзія древней Россіи,

бы самой старой.

Во вто р ы х ъ, эти критики

В ъ тр етьи хъ, они имѣли противъ себя малочи-

при-

сленную, но не бездарную партію людей, ирославлявш ихъ старую

изъ

Р у с ь и ся поэзію, безмѣрно и вопрски всякому правдоподобію. И

этого замѣчанія наш ъ авторъ д ѣл аетъ поэтѵ Ф о р м а л ь н о е обвиненіе,

наконецъ,

и обвиненісмъ своимъ подтверждастъ, ка к ъ мы увпдимъ впослѣд-

поэзін старой Р оссіи , ка к ъ бы прикрывали собою споры дрѵгого

в ъ четвер ты х ъ, споры о сущ иости

н

подробностяхъ

ствіи , неснравсдлітое мнѣніе об ъ ѵпадкѣ Пуш кннскаго значеніл

рода, только частью относящіеся к ъ иредметѵ, а именно споры о

в ъ русской публикѣ.

осиованія винила

достоинствахъ и недостаткахъ стараго, донетровскаго общества.

Старая критика нс б езъ

комедію Гріібоѣдова в ъ несоверш еиствахъ драматическпхъ и ху-

Четвсртый пу н ктъ здѣсь самый главиый, и о немъ надо говорить

дожественныхъ, а в ъ «О чер кѣ» уж е сказано, что «Горе отъ Ума»,
ка к ъ художсственная комедія, не выдержнваетъ самой слабой кри-

подробиѣе.
Всяком у извѣстно, какіе важные шаги впередъ свершила исто-

ти ки ! Ч ерезъ нѣсколько стро къ авто р ъ , однако, говоритъ об ъ ис-

рія л птературы , к а к ъ наѵка, за третье и четвертое десяти.іѣтіе

ку сств ѣ Грибоѣдова в ъ изображеніи характеровъ самыхъ типическихъ.

нашего в ѣ к а (о гъ 1820 до 1840 года). В ъ это гъ періодъ времени,
ознаменованцый усиленной дѣятельностью ума человѣческаго, нау-

Обозначивши краткими словами странность многихт. выводовъ,

ка , о которой говоримъ м ы , угверднлась на новомъ основаніи, и

встрѣчаю щ ихся

въ

«О черкѣ»

г. Мплюкова, мы видимъ себя в ъ

и з ъ перечня стар ы хъ

и новы хъ авторовъ, ста.іа т ѣ м ъ , ч ѣ м ъ ее

которые, та к ъ ска-

нризнаютъ нынѣ. И сторическая критика и разумное обобіценіе до-

зать, послужили началомъ для нрочихъ и, такимъ образомъ, про-

б ы ты х ъ ф э к т о в ъ озарили новымъ свѣтом ъ нрошлые в ѣ к а человѣ-

шли

чества

иеобходимости вернуться

къ тѣм ъ изъ н ііх ъ ,

черезъ всю книгу, в ъ ущ ер бъ

ея

многимъ достоинствамъ.

и водворилн

Вы вод овъ э ти х ъ два, н вредъ, о т ъ ни хъ произошедшій, распался

ски хъ дапныхъ.

поровну на обѣ части, и з ъ

сборѣ поэтпче-

«Очеркі> исторіи

исторія литературы, разработываемая новыми дѣягелями, т ѣ м ъ не

И о то м ъ, іі о другомъ, мы сейчасъ упомянули

менѣе занималась дѣломъ о ткр ы тія, соргнрованія, переоцѣнки за-

одинъ и з ъ нихъ зак.почается в ъ узком ъ, нолупрезри-

мѣ ча тел ы іѣ й ш и х ъ созданій ума человѣчсскаго. Никогда еще лите-

русской поэзіи».
вкратц ѣ: —

порядокъ в ъ хаотическомъ

О гъ частиостей восходя к ъ глубокимъ выводамъ,

ко тор ы хъ состоптъ

телы ю мъ взглядѣ на старую поэзію допетровской Руси , другой —

ратура р азны хъ народовъ, ка к ъ могучсе проявленіе народной жиз-

вт. преувеличеш ю мъ

на значеніе сатирическаго элемента

ни в ъ разныя эпохн, не оказывала такихъ у с л у г ъ европейскимъ

Оба вывода, ка къ мы замѣтили въ

историкамъ; в ъ зам ѣнъ того, никогда еще исторія политическая не

взглядѣ

в ъ новой русской литературѣ.

29*

ѵма
служила таким ъ плодотворнымъ пособіемъ для н о вѣйш ихъ критико в ъ и цѣнителей литературы.
Обоюдное сближеніе д вухъ н а у к ъ оказывалось плодотворнымъ
историческимъ методомъ в ъ

критикѣ.

Вслѣдствіе

этого метода,

вліяніе р азны хъ политическихъ эпохъ на произведенія ума человѣ ч е с к а г о , было повсюду разъяснено

и оцѣнено, истолковывая

при всей добросовѣстности в ъ оцѣнкѣ матеріаловъ, геніаль-

нѣйш іе ѵченые разнствую тъ между собой, чуть дѣлс' Л °* одигь д
о б ш и х ъ выводовъ, то ка къ пе ск а за т ь, что трудная задача и имъ
часто дающаяся с ъ уси л іем ъ , выходитъ совершенно не по плечу
дѣятелям ъ второстепеннымъ.

А

въ

пер.одѣ сороковыхъ годовъ

европейская литература ки пѣла дѣятелями втоР остеп;
"
по части исторіи политической, т а к ъ и по части истор.и литера

истинное значеніе писателей, выводя и з ъ мрака сочиненія когда-то
пользовавш іяся славою и о б ъясп яя причипм явленій до т ѣ х ъ поръ

Т У РВ ъ былое время,подобные дѣятели ограничили бы себя и ра-

к а к ъ бы стоявш ихъ особнякомъ в ъ

мы х ъ р ути нн ы хъ учебн икахъ словесности, произволъ и безъосно-

ботами второкласснаго разбора, но теперь, эти ;і юд« . ободР ен" “ е
ѵспѣхомъ передовыхъ людей, поощренные модой и прихотью п5б-

вательность приговоровъ стали невозможностыо. В с ѣ эти вѣ к а ІІе-

Г ки

р икло въ, Медицисовъ

скіе Факты и дѣлать глубокомысленные обзоры литературъ по пе-

каждой литературѣ.

В ъ са-

и Лудовиковъ X IV , выросшіе подобно гри-

бам ъ, б езъ причины и подготовки, истребились изъ

кн игъ и не

могли никого обманывать своей непослѣдовательностью.

Критикъ

см ѣ л о б р а л и с ь за трудъ не по силамъ. Обобщать историче-

ріодамъ, начали тѵманнѣйшіе и з ъ нѣмецкихъ проФ ессоровъ, верт-

и историкъ ліітературы , стали ясно понимать, что, для ихъ дѣла,

лявѣ й ш іе изъ ф ранцузскихъ и убл щ и сто въ . Д уиъ
партіи и литературныхъ несоглас.й, вм ѣш а вш чсь в ъ дѣло, увели

мало одного хорошаго вкуса и уваж енія к ъ ёіё^апсе —

имъ при-

чи л ъ начинаюшѵюся путаницу, а легкость труда, основаннаг) на

ходилось бродить в ъ мракѣ, если они « е имѣли прочныхъ истори-

произвольномъ комбинированіи у ж е добытыхъ и ранѣе насг. под-

ческихъ познаній и большого знакомства с ъ

готовленныхъ

политическими нау-

фэктовъ ,

еще болѣе повредила н аукѣ

В ъ трудахъ

ти кам ъ стар ин ы ; поэзіи этой уж е не дозволялось отводить нѣ-

второстепенныхъ (но иногда очень блистательныхъ ) ^ ° Р Н^
метода усиленнаго обобщенія сказалась недобросовѣстностью, ис

ско льки хъ голословныхъ страни чекъ в ъ порядочномъ к у р сѣ лите-

рическимъ

ратуры. Подобно тому, ка к ъ памятники и преданія младенчеству.ю-

нымъ выискиваніемъ Фактовъ, подтверждавшихъ лиш ь одну сторо-

щ ихъ эпохт, цивилизаціи оказали усл у гу даровитѣйш имъ истори-

нѵ вопросовъ, сообразно авторской прихоти.

кам ъ , исторія нолитическая дала свѣти л ьн икъ к ъ

ріи литератѵры, она повела к ъ многослов.ю, п р и с тр а ст н о ^ взгля^

ками. Для изучен ія народной поэзіи пришла пора не однимъ Фана-

спознаванію эти хъ памятниковъ, этихъ

преданій.

о ц ѣ н к ѣ и раС ъ развитіемъ

дѵ

памфлетомъ.

на иеріоды

пустозвоинымъ

словесности

лнризмомъ,

вроизвол -

В ъ кр итикѣ и исто

(согласно политическимъ взглядамъ

е л Г й . , наконецъ, что всего хуж е, подчинен.ю художествен-

и правильны м ъ примѣненіемъ метода исторической критнки, исто-

ц іііг

р ія литер атур ъ сдѣлала

великіе шаги к ъ усовершенствовапію, а

ной стороны дѣла элементу политическому. Истор.я политическ я,

труды даровитѣйш ихъ германскихъ, англійскихъ и оранцузскихъ

в ъ трудахъ первоклассныхъ знатоковъ литературы с л у ж и в ш я до-

историковъ литературы окончательно узаконили откр ы тія, в ъ ней

рогимъ освѣщ еніемъ и ключемъ к ъ ур азум ѣш ю сокровеннѣйш ихъ

за послѣднее время совершенныя.

тайнъ иоэзіи, у неловкихъ подражателей сдѣлалась всеобъемлю
щ им ъ, все поглощающимъ, всюду сующимся эле.ментомъ оцѣнки,

В с е , нами сказанное, есть лицевая сторона медали, теперь не
м ѣ ш а етъ взглянуть на другую ея сторону. Во всякой наукѣ дѣло
обобщенія (^ ёп ёгаіізаііоп ) добытыхъ ф э к т о в ъ счи тается самымъ

не пособіемъ, а суровой необходимостью, не клю“
ДЛЯ ра
ясненія но вы хъ сторонъ в ъ дѣлахъ мысли ч в л о й ^ о й . но тя

труднымъ дѣломъ в ъ исторіи литературы, оно труднѣе ч ѣ м ъ гдѣ

ж е л ы ч ъ орудіемъ для сокруш ен.я всего, что не подходило к ъ ея

либо, потому чго нри безконечномъ разнообразіи дѣлъ жи тей ски хъ

приговорамъ. Предѣлы статы і нашей не позволяютъ намъ просл -

и произведеній мысли человѣческой, всякое мнѣніе цѣнителя, да-

лііть весь то тъ вредъ, который нроизошелъ в ъ историчесной кри
ти к ѣ и въ но вѣйш ихъ исто р іяхълитературы отъизлиш няго стрем-

ж е весьма парадоксальное, можетъ бы ть подкрѣплено немаловажнымъ количествомъ то чны х ъ доводовъ. Е сл и лучш іе историки литературы и первоклассные критики нашего времени, при обсужде-

ленія писателей к ъ поспѣшному обобЩе н ,ю и стоР,Iческ^ ; ; ^ ' овъ,
отъ добровольнаго подчиненія ихъ литературныхъ

ніи вопросовъ политическихъ и литературяыхъ, до такой ужасаю-

элементѵ историко-политическому, который, самъ по себ ,

щей степени рознятся другъ отъ друга, если при всей ясности

б ы ть хорошимъ пособіемъ для критики, но ни в ъ какомъ случаѣ,
не долженъ поглощать собою в с ѣ х ъ его воззрѣній. Нредметъ и
новъ, и крайне интересенъ, но мы н е м о ж ем ъ занпться имъ в ъ настоящее время. Достаточно б уд е тъ ска за ть, что в ъ тридцатыхъ и
сороковыхъ годахъ, в ъ эпоху начинаній и разпитія л учш п хъ русски хъ критиковъ, Францѵзскіе и особенно германскіе историки литератѵры, (за весьма не многими исключеніями), всѣми силами своими вдались в ъ крайность, о которой мы сей час ъ говорили. Прим ѣ н я я историческое воззрѣніе к ъ разнымъ періодамъ своей родной
или чѵжестранной словесности, они не видѣли никакихъ путей
для критики в н ѣ этого во ззр ѣн ія.

По и х ь теор іям ъ, при оцѣнкѣ

того или другого періода данной еловесности, первымъ, единственнымъ и непреложпымъ пособіемъ была оцѣнка нолитическихъ событій, ознаменовавніихъ собою данный періодъ. Мысль была справедлива, но слиш комъ деспотическое ея примѣненіе вело к ъ узкости взгляда, особенно при разборѣ

источниковъ темныхъ и ма-

ло разработанныхъ. « Политическое и соціаиьное по.юженіе извѣстнаго народа в ъ данный неріодъ»,
и Французы —

говорили намъ многіе пѣмцы

«обусловливаегъ собою литературу этого періода».

Т а кш п . образомъ, все безконечное разнообразіе мысли и ноэзіи
человѣческой было подчинено тяготѣн ію

отъ

причинъ нолитиче-

ски хъ и общественныхъ. Ч е л о в ѣ к ъ весь поглощался государствомъ
и его судьбами по идеѣ н о вы хъ

историковъ литературы,

бѣд-

лѵчш ихъ русскихъ критиковъ на значен.е старой РУ0^ 0» " 033 " '
Метода усиленнаго и иоспѣшнаго историческаго обобщенія сбивала с ъ толкѵ многихъ историковъ литературы в ъ 1 ермаши и во
Фпанціи - о ч е в и д н о , она должна была оказаться и в ъ трудахъ
н аш их ъ писателей. Оно та к ъ

и случилось: разсматривая памят-

иики старой Р у с и , ихъ хвалители и хулители впали в ъ ош ибк},
о ѵ ловлеГ у ю

самимъ методомъ изслѣдованія.

И тѣ.

и. друпв

подстГпили к ъ о ц ѣнкѣ поэзіи допетровской Рѵси, с ъ неизмѣинымъ
и п а зъ „авсегда

принятымъ взглядомъ об ъ историческомъ зна-

той эпохи

которой поэзія подлежала и х ъ оцѣнкѣ. Дрѵзья

ч р н іи

с т а р и іі ы

убѣжденные в ъ соверш енствахъ старой Р о с с и , открыли

в ъ оѵсскоП древней поэзій, ты сячи
ш ихт Т ъ

5стор ко-политическія

Г щ іш ш ш

новаго порядка

соверш ен ствъ, подтверждав-

во ззр ѣн ія,

вещ ей,

междѵ

припоминая

всѣ

тѣм ъ

какъ

недостатки

Россіи до временъ іі е т р л Великаго, осуждая п о л и ти ческ ую сл а невѣж ество и безнравственность, распространенную во

Е “ ;г:“.г=г.г.гг;.,=
""Т ш и и ъ

считаемъ говорчтъ о т о . т , на которой стороиѣ м -

в з г л я д ъ ^ и а ^ ^ з и а ^ е и і е ^ старой ^РоссАи^при
СВ°^
и х ъ и р е ѵ в е л и ч е ія х ъ ,н а м ъ каж ется болѣе в ѣ р н ы м ъ ,нежел»‘ вз.л я д ъ

ственный историческій періодъ непреложно вел ъ за собою печальны я явленія в ъ словесности.
былъ

Періодъ борьбы и энергіи долженъ

ознаменовываться произведеніями энергическими.

мира и преуспѣянія
Періодъ

велъ за собой цвѣтущ ее

историческихъ

несчастій,

Неріодъ

состояніе поэзіи.

неустройства

и норабощенія

вел ъ за собой в ъ поэзіи, жалобы и стенанія. Старая народная поэз ія , к а к ъ наиболѣе непосредственная сравнптельно с ъ
поэзіею

новы хъ времень,

ческими преданіями.

У

еще болѣе согласовалась с ъ

книжной
истори-

народопъ движ ущ нхся разумнымъ движе-

ніемъ, она была блистательиа и роскошна, ѵ нэродовъ бѣдствова вш и х ъ в ъ политическомъ отнош еніи, она

выражала бѣдность,

нужду, или вражду к ъ утѣснптел ям ъ. В се это было отчасти дѣльно и, во всяком ъ с л у ч а ѣ , остроумно. В се это чрезвычайно облегчало трѵдъ цѣнителя

н историка словесности, указы вая емѵ лег-

кій пугь для выводовъ, и помогая ему групнировать Ф а к т ы по рисунку, заранѣе подготовленному.
Послѣ

всего, сказаннаго нами, не трудно будегъ сообразить,

какими именно крайностями должент. бы лъ ознаменоваться пзглядъ

, а вѣком ъ проходилъ безплодно, в ъ несогласіяхъ, см^тахъ
теніи, ие вѣж ествѣ, иока наконецъ для нея н
ны й о т ъ неба яреобразователь в ъ лицЬ Иетра

Го ^ н Гво ^ м Г^ ѵ м али ли

наши

е

У

В о всемъ
новѣйш ихъ

госѵдарственное ея развитіе, должны были имѣть вліяніе на ноэзію

п о іъ , то сча стли вы м ъ, то несчастнымъ, но, к ъ сож алѣш ю , дѣла

рѵсскаго, народа, но тѵтъ-то імы и считаемъ нуж н ы м ъ остановиться.

наінего міра не допѵскаютъ обобщеній такого рода. Во-первыхъ,

Политическое

то тъ или дрѵгой народъ, несчастный и слабый в ъ политнчосьо.мь

и соціальное состояніе всякаго государства, безъ

сом нѣнія, но м ожетъ не отразиться
именно іі в ъ

какой спгепени

на его л итер атур ѣ, но ка къ

оно отражается, это еще вопросъ,

отноиіеніи, в ъ частной жизни отдѣльныхъ личностей, его составляю щ ихъ, можетъ представить

очень много довольства, спокой-

требую щій безконечныхъ изслѣдованій. Для насъ ясно одно только:

ствія и поэтическихъ сторонъ. Если же к ъ бѣдствіям ъ внѣш нимъ

полнаго п совершеннаго подчиненія

народной поэзіи причинамъ

примѣш иваются неустройства внутреннія, если политическ.я ката-

политическимъ мы не можемъ допустнть ни в ъ какой эп о х ѣ, ни

СТРОФЫ отражаю тся горемъ и бѣдою на частной жизни народа, то

в ъ какомъ государствѣ, ни в ъ какомъ народѣ. Допетровская Р у с ь

все-таки эти катастроФЫ и бѣдствія не в ъ состоян.и повергнуть

могла бы

весь народъ в ъ одинъ непрерывный и безвыходный нер.одъ стра-

бы ть

представляютъ

во сто кр атъ блистательнѣе,
ревностнѣйшіе

изъ

ея

нежели

ее

намъ

почитателей, и все-таки

данія

Наконецъ, даже допустивъ подобный историческій пер.одъ

старая рѵсская поэзія не представила бы намъ од нѣхъ свѣ тл ы х ъ

мы увидимъ что нибудь о д н о - и л и

сторонъ человѣческой ж и зніп не ограничивалась бы однимъ вы-

ства

раж еніемъ патріархалыю сти, чи стоты ,

маго' положенія. Если старая Р у сь , которую иамъ та к ъ долго пред-

удальства, и таіп> далѣе.

конечное разрушен.е обще-

или борьбѵ, за которой послѣдуетъ

выходъ изъ

невыноси-

невѣж ественнѣе и

ставляли столь несчастною, дѣйствитсльно представляла крайнюю

развращ еннѣе, нежелп говорятъ намъ строгіе ея цѣнители, и , не

стѵпень бѣдствія для в с ѣ х ъ лицъ, ее составляюиш хъ, она не могла

Допетровская Р у с ь могла бы оказаться вдвое

смотря на это, ея поэзія ни в ъ какомъ сл уча ѣ не представила бы

ж и ть ; если ж е жпла, то , конечно, в ъ ней былн элементы жизни и

и з ъ себя сплош ной, одной и той ж е картины н евѣж ества, страданія, неурядицы общества, ее породившаго.

залога лучш аго бѵдущаго. Если поэтическій голосъ донстровской

Критнкп и историки литературы, с ъ усердіемъ налегавшіе на

ѵныніе, безправственный разѵмъ и та к ъ далѣе, то ка къ же голосъ

Р оссіи , то ссть ея народная по эзія, вы раж алъ одно невѣжество,

печальные, мрачно-разгѵльные, дикіе и нестройные элементы ста-

это тъ не замолкъ, и тѣ л о , его издаюшее, не распалось в ъ прахъ

рой русской поэзін, в ъ ущ ер бъ другимъ ея элементамъ, дѣйстве-

отъ своихъ неизлѣчим ыхъ недуговъ? Старая Р у с ь могла страдать

вали нодъ вліяніемъ невѣрнаго и поспѣшнаго историческаго об-

0т ъ

обіценія, о когоромъ мы сейчасъ говорили. Старая Р у сь , ка къ по-

свою поэзію, то эта поэзія не могла вы раж ать однѣхъ жалобъ и

литическое цѣлое, нредставляла для іш х ъ явленіе печальное и тя-

нсдовольствъ

гостное; эго тъ

ванпое, самое малое но объемѵ, не в ъ силахъ поглотить

взглядъ, котораго крайность ны н ѣ уж е доказана

ты сячн

б ѣд ъ вн ѣш н и хъ и внутреннихъ, но если она имѣла
жизнію. Никакое государство, самое концентриро-

всеи

жиз-

нашими учеными, стал ъ для ни х ъ ключемъ к ъ истолкованію по-

ни каждаго и з ъ своихъ членовъ, не в ъ силахъ слиться со всѣ м ъ

эзіи допетровской Руси. Старые памятники, пѣсни, сказки, преда-

его сѵществованіемъ н подчинить себ ѣ частн ы й, многосторонн.й

нія русскаго народа, весьма часто носили на себѣ печать угнете-

міръ дѵши человѣческой. Еж ел и это снраведливо в ъ наш и времена

нія и всяк и х ъ бѣдствій, вы гекавш ихъ и з ъ по.іитическаго и обще-

в ъ госѵдарсгвахъ тѣсн о населенныхъ, снлоченныхъ цивилизаціей,

ственнаго

то до какой же степени оно должно бы ть

положенія Р оссіи , — это несомнѣнно, но не менѣе не-

сомнѣнно и то , что

вся

старая наша поэзія не могла сл уж и ть од-

ношеніи

к ъ народѵ старой Р у с и ,

снраведливымъ в ъ от-

раскиданному на необъятномъ

нимъ отголоскомъ несчастій политическихъ и обіцественныхъ. В ъ

пространствѣ земли и очень слабо скрѣпленному с ъ самыми боль-

томъ, чго нолитическое и соціальное положеніе извѣстнаго народа

нычи органами свосй

можетъ и должно наложить свою печать на поэзію этого народа,

многостороннюю поэзію, если только прнрода дала ему поэтиче-

сом нѣваться едва ли позволяется. Но позволяется, и весьма позво-

скіе инстинкты. Не одно чудовищное невѣжество, не однѣ жалобы

ляется

и не одинъ бѣш еный разгѵлъ должны были звучать в ъ его голосѣ.

сом нѣваться в ъ томъ, что за исключеніемъ отпечатка, о

которомъ сей часъ говорилось, народная поэзія не представляетъ

Какъ

ни каки хъ другихъ, совершенно

ни печальна

родины? З то т ъ народъ могъ им ѣть свою

была

историческая

жизнь старой Р у с и ,

но

къ нему не нодходящихъ и в ъ

истолковывать ея поэзію этой исторической жизнью в ъ наше время

высш ей степени своеобразныхъ явлепій. Легко обобщать истори-

не прнходится. Никакія историческін несчаспя не в ъ силахъ зага-

ческіе выводы и, вслѣдствіе того, иризнавать то тъ или дрѵгой на-

сить иоэтическаго

голоса, даннаго тому или другому народу: —

і

поэтическія легенды, п ѣ сн и , сказки, преданія родятся не на пол я х ъ сраженій, не на лобномъ м ѣ с т ѣ , не по большнмъ дорогамъ,
опустошеннымъ пойною, не среди городовъ, разоренныхъ худымъ
управленіемъ, а в ъ тихихп., и, сравнительно, спокойныхъ угл ах ъ
государетва, постоянно или

вреяенно ѵдаленныхъ отъ ценгровъ,

на которыхъ р азъигрываю тся главныя сцены исторической трагикомедіи.

И неужели старая Р у с ь

не могла представить так и х ъ

м ѣ с т ъ во множествѣ, при ея огромномъ пространствѣ? Самыя несовершенства в ъ ея внутреинемъ порядкѣ во многомъ избавляли
рѵсскій народъ отъ гнета несчастны хъ для государства событій.
Отчего ж е голосъ русской народной музы
бы ть

голосомъ

Многіе старые

чудовищ ныхъ
народы,

пороковъ,

непремѣнно долженъ

тупоумія и страданія?

нисколько не превыш авш іе сгараго рус-

скаго народа ни образованіемъ, нн б.іагосостояніемъ, имѣлн свою
блистательную поэзію, — если эта поэзія во всемъ разнообразіи
им ѣется у

индусокъ,

краснокожихъ

американскихъ

индійцевъ,

исландцевъ, то отчего ж ь наш и предки осуждены играть на одной
и той ж е струнѣ п воспѣвать свое недовольство судьбою ? Если у
бѣдпыхъ

негровъ,

ка к ъ

доказано

новѣйшими

изслѣдователями,

есть пѣспи изѵмителыюй н ѣж н остн и прелести, то за что ж е русскій простолюдинъ стараго времени долженъ испускать одни грубоунылыя, отчаянныя

за вы в а н ія ? Т а же самая исторія, которая

вела наш ихъ и иностранныхъ кр итиковъ к ъ великимъ деспотическимъ взглядамъ на словесность, показываетъ с ъ великой ясностью,
что всякое изъ европейскихъ госѵдарствъ, имѣло свой печалыіый
историческій періодъ, нисколько не лучш ій , хотя менѣе продолжительны й,
Каж дый

чѣ м ъ

періодъ неусгройствъ и смутъ в ь старой Россіи.

народі. страдалт., и страдалъ жестоко, если судить его

прошлое по исторііческимъ даннымъ, но страданія эти не мѣшали
проявленію его поэтическихъ способностей, если онѣ у него были.
Огю стенъ Тьерри, нзображая намъ ѵгнетеніе, которому подвергалось
саксонское племя отъ норманновъ-завоевателей, подкрѣпляетъ свои
доводы множествомъ отрывковъ изъ народпыхъ балладъ, сказокъ
и пѣсеиь, но онъ не увлекается

обобщеніемъ матеріяловъ и не

говорнтъ, что вся поэзія саксонцевъ есть голосъ народнаго страданія. Саксонцы былп народомъ поэтнчсскимъ, и ііх ъ поэзія, не
взирая на страданія отъ норманскаго владычества, выразилась в ъ
ты с я ч ѣ проявленій, не им ѣвш и хъ ничего общаго с ъ этимъ владычествомъ. Ч ел овѣ къ

всегда оставался человѣкомъ, и никакія об-

щественныя тревоги не поглоіцали его всего, с ъ его частными
радостями, частными бѣдами и его ограниченнымъ, частньш ъ міро-

созерцаніемъ. То же было и с ъ людьми старой Руси . И х ъ иоэтическій голосъ, во мпогомъ могъ пояснять историческое положеніе
допетровской Россіи, но слѣпо сообразоваться с ъ этимъ положеніемъ онъ

могъ только

подъ перомъ писателей или наклонныхъ

к ъ поспѣш нымъ выводамъ, или ослѣпленныхъ временными и полемическими соображеніями.
ІІр едм етъ, о которомъ разсуждаемъ мы теперь. слиш комъ важ с н ъ и интересенъ, а потому мы просимъ позволенія еще поговорить о немъ с ъ нѣкоторой нодробностью. В ъ исторш новѣйш ихъ
народовъ, в ъ Ф акта хъ, представляемыхъ современной жизнью , мы
видимъ безпрестанное подтвержденіе нашей мысли о томъ, что пол итическія и общественныя бѣдствія государства, никогда не поглощ аютъ собою всей жизни его членовъ. На нашей памяти загорѣлась, горѣла и погасла великая война, одна изъ убійственн ѣ й ш и хъ войнъ нашего столѣтія.

В ъ тр ех ъ сильнѣйш и хъ держа-

в а х ъ Европы (не считая двухъ меньш ихъ, принимавшнхъ в ъ войнѣ
участіе), люди гибли толпами, капиталы уничтож ались, бѣдствія,
сопряженпыя

с ъ полнтнческимъ горемъ, вторгались в ъ частнѵю

жизш , граждаігь. Р о ссія несла огромныя пожсртвованія, во Франціи и в ъ Англііг, населеніе которыхъ компактнѣй нашего, с ъ каждымъ бюллетенемъ о сраженіи, улнцы больш ихъ городовъ покрывались людьми в ъ тр аур ѣ, что было замѣтно всякому, сколько иибудь наблюдательному прохожемѵ. Каждое и з ъ названныхъ государствъ страдало, не видя конца своимъ усиліям ъ и страданіямъ.
Но в ъ т о ж е самое время отдѣльныя личности, и з ъ которыхъ было
составлено каждое изъ этихъ госуд арствъ, жили своей собственной, многосторонней ж изнью , лиш ь временно и не вполнѣ соприкасапсь к ъ нолитическнмъ соб ы тіям ъ печальнаго

времени. И въ

Россіи , н в ъ Англіи, и во Франціи людп жили ночти такж е, какъ
жили

они до великой во йны , нанесшей столько тягости для ихъ

родины, также

веселились

и горсвали, такж е заннмались своими

денежными дѣлами, та к ж е ж енились, нроизводили на с в ѣ т ъ дѣтей
и ѣздили с ъ мѣста на мѣсто. Семейства, лиш ивш інся своихъ члеповъ на войнѣ, в ъ узаконенное время снимали свой тр а ур ъ и осуш али слсзы. Сословія, призванныя событіямн политики к ъ тяжел ы м ъ пожертвованіямъ, иснолняли свой долгъ, разставались съ
частію своего достатка, и , разсчитавш ись с ъ обязанностью гражданина, опять встунали в ъ тихій міръ своихъ собственныхъ интерссовъ, до новаго призыва и новой необходимости. И в ъ словесно сти, и в ъ ноэзіи борба оставила свой слѣдъ — литература наводнилась

множествомъ

патріотическихъ

и,

по большей части,

л

плохихъ пѣснопѣній, — наѵка стала заниматься иредметами, имѣю-

щ ихъ свое

щими отношеніе к ъ военномѵ дѣлѵ н международпымъ вонросамъ,

свой ку со къ

но весь это тъ потокъ современности нисколько не извращ алъ со-

ры м ъ ж и зн ь — послѣднее дѣло, потому что она не сул и тъ имъ

бою общаго направленія наукп и поэзіи.
верхностью текли тѣ ж е самыя

тихія

Подъ взволнованной по-

воды, которыя находились

сѵществованіе, тр уж ени ковъ, ооливающ ихъ

слезамп

черстваго хл ѣба, отчаянныхъ преступниковъ, кото-

никакихъ радостсй. Е сл и это тъ ту р и стъ знаетъ я з ы к ъ края и люб и т ъ народную іюэзію , то онъ готовится слуш ать одну и т у же

подъ нею и до періода тревоги. Потому-то, когда волненіе прекра-

горькую

тилось, когда война перестала похищать свои жертвы, ходъ обыч-

деннаго до крайности. Нуж но ли сказы вать, до какой степени онъ

повѣсть

угнетенія, однѣ и т ѣ же жалобы народа, до е

н ы х ъ д ѣ л ъ житейскихъ ѵстановился с ъ необычайной быстротою.

бѵдетъ обманѵтъ в ъ своихъ ожиданіяхъ, до какой степени его по-

Д аже примиреніе, та к ъ желаемое и ожидаемое с ъ таким ъ нетерп ѣ н іе м ъ, не возбудило никакнхъ особенныхъ восторговъ в ъ мас-

разитъ

с ахъ народа: миръ б ы л ъ необходимъ, в с ѣ были довольны миромъ,

родпой испанской поэзіи, не старой, а новой, иостоянно свѣж ей.

но лиш ь весьма немногія и з ъ отдѣльны хъ лицъ, слиш комъ близко

каждьій день нанолняемой новыми пѣсням и, новыми разсказами

соприкасавш ихся к ъ военнымъ дѣламъ,

новыми импровизаціями?

смотрѣли на миръ, какъ

на спасеніе свое и в с ѣ х ъ своихъ пнтересовъ на этомъ с в ѣ тѣ .

радушіе

и гордое самодовольство этого нищаго народа,

какіе поэтпческіе, н ѣж н ы е и рыцарск.е тоны поразятъ его в ъ н а -

Н а ш ъ ту р и стъ , дѣйствительно, найдетъ

в ъ Испаніи ты сячи доказательствъ ея

упадка, ея

полити іесьои

Н ам ъ м о гутъ сказать, что прим ѣръ, выбранный нами, не впол-

слабости, ея жалкаго экономическаго положеш я, и, не смотря на

н ѣ подходитъ к ъ д ѣ л у ;— что для та к и х ъ сильны х ъ госѵдарствъ,

в с ѣ эти доказательства, все-таки увидитъ себя лицемъ к ъ ліщ у

к а к ъ Ро ссія , А н гл ія ,Ф р а н ц ія ,— нѣсколько л ѣ т ъ тяж елой войны, не

с ъ народомъ истинно поэтическимъ. О н ъ найдетъ города разорен-

есть еще великое политическое бѣдствіе. Мы сознаемся

в ъ осно-

ные и опѵстѣлые, едва сохранившіе прпзнаки жизни и торговли,

вателы ю сти зам ѣчанія и беремъ другой пр им ѣр ъ, болѣе идущій

„0

ко всему вопросу. По общему убѣжденію

п ѣсн и и веселы й говоръ, увидитъ пляски и одушевленныя соора-

и единодѵшному приго-

ворѵ даровитѣйш нхъ писателей, современная

Испанія есть

дарство истннно несчастное в ъ политическомъ
родъ ее населяющ ій, вслѣдствіе

цѣлыхъ

въ

э тй х ъ сам ы хъ

городахъ, всякій вечеръ, онъ

усл ы ш и тъ

госу-

нія беззаботныхъ жителей. Е м у представятся поля, когда-то пло-

отношеніи, а на-

дородныя, н ы н ѣ обративш іяся в ъ безплодную степь, кое гдѣ заня-

хѵдого упра-

тую голодными поселянами, но он ъ увидитъ, что эти I олодные по-

вленія, междоѵсобій, несчастныхъ войнъ и обскурантизма, впалъ

вѣковъ

селяне ласково ѵ гостятъ его своимъ куском ъ чорнаго хлѣоа и не

в ъ послѣднюю степень бѣдности с ъ невѣж ествомъ. Народъ этотъ

произнесѵтъ ни одной жалобы на свою долю или на свое ю л о д ю

переносилъ

подходящія къ

отечество. Наперекоръ в сѣ м ъ своимъ иолитическимъ взглядамъ,

страданіямъ русскаго народа в ъ печалыіые гіеріоды нашей отече-

путеш ественникъ, о которомъ говорили мы, б езъ трѵда убѣдится,

ственной

ч іо народъ, о которомъ он ъ та к ъ готовился соболѣзновать, вовсе

и еще переноситъ страданія, очень

исторіи, — остроумный любигель м ожетъ составить па-

раллель между старымъ русскимъ невѣж еством ъ и невѣжествомъ,

не ж е ла етъ

порожденнымъ инквизіщ іей, между старымт. русскимъ взяточниче-

нѣчто для себя оскорбительное. И тогда-то, можетъ о ы т ь, он ъ въ

ствомъ и безнравственностью властей в ъ сгарой и новой Испаніи;

первый р а з ъ пойметъ т у

ие говоримъ о другихъ

денъ

неустройствахъ, общ ихъ той и другой

свонмъ

соболѣзнованія

и даже .способенъ

принять

его за

крайность, до которой онъ б ы л ъ дове-

преувеличеннымъ

воззрѣн.емъ

на

всеобъемлющсе

странѣ. И т а к ъ , нодчиняя всю частную ж и знь народа его истори-

эначеніе госѵдарства, воззрѣніемъ, к ъ сож алѣш ю , весьма ооыкно-

ческому и общественномѵ ноложенію, мы увидпмъ себя в ъ необ-

веннымъ

ходимости сдѣлать то тъ вы водъ, что испанскій народъ, в ъ наше

можетъ б ы т ь , что самое счастливое (в ъ политическомъ отііопіенш)

время, за исключеніемъ небольшого числа нривиллегированныхъ

общество не в ъ состояніи дать иолнаго счастія на частнѵю жизнь

в ъ наше время поспѣш ныхъ выводовъ, и онъ нойметъ

особъ, томнтся в ъ нескончаемыхъ бѣд ствіяхъ, а его поэзія, когда-

каждаго изъ своихъ член овъ, — точно та к ж е , к а к ъ общество но-

то столь славная и замѣчательиая, вы р а ж а егь собою одинъ голосъ

литически страждѵщее, никакъ еще не иревращаетъ отдѣльныхъ,

скорби и мученія. Т ур истъ, ѣдущій в ъ Испанію с ъ такимъ, весьма

его составляю щ ихъ личностей, -

извинителы іымъ убѣжд еніем ъ, конечно р азсчи ты ва етъ увидѣть на

вѣ ж д ъ или нрестѵпниковъ.
Способность народовъ к ъ полномѵ, разнообразному и,

всяком ъ ш а гу иахмуренныя лица мрачпыхъ го ляковъ, нроклинаю-

в ъ собраше страдалыіевъ, нестало-

бы ть, поэтяческомѵ существопанію, не только можетъ существовать

подъ гнетомъ

бѣдстпій

политическихъ, экономическихъ

и

обіцественныхъ, но очень часто, к ъ изумленію наблюдателя, сживается

с ъ этимъ

пени. М ассы

гнетомъ и выноситъ

его до удивительной сте-

простого народа, ограниченныя в ъ своихъ требова-

нія х ъ и не изнѣженныя довольствомъ, по этой части счастливѣе
дрѵгихъ сословій.

Гд ѣ

образованный классъ вдается в ъ уныніе,

гдѣ поэзія просвѣщ енныхъ сословій замолкаетъ или издаетъ скорбные звѵ ки ,— простой народъ весьма часто сохраняетъ всю свою
веселую бодрость, а поэзія его не представляетъ собою никакихъ
слѣдовъ гнета, судьбой гіосланнаго на все общество. М ож етъ ли,
наприм ѣръ, простой народъ в ъ Англіи, Ф ранціи, Б ел ьгіи , и в ъ
тѣх ъ

германскихъ

государствахъ, которыя находятсн подъ хоро-

ш им ъ управленіемъ, сравниті.ся

в ъ веселости, общ ителыюсти и

поэтическомъ ч у в с тв ѣ с ъ простымъ народомъ современной намъ
Венеціи, которую, консчно, никто не иазоветъ счастливою в ъ политическомъ отію ш еніи? Всн ец ія, когда-то т а к іі знамснитая и богатая, виднмо умираетъ

Чужеэемное владычество, ненавистное ея

народу, весьма патріотическомѵ п памятливому о своей былой слав ѣ , даже не дало ему тото, что оно до нѣкоторой степени дало
нсей Лобмардіп, то есть, нѣкотораго матеріальнаго благосостоянія.
Экономическое положеніе

Венеціи самое незавидное, торговля ея

погибла, народъ б ѣд епъ, — весь городъ, подобно умираюіцему чело вѣ ку , не ж и ветъ в ъ своихъ оконечностяхъ, — его ж и знь сосредоточилась

в ъ ц ен тр ѣ, к а к ъ сердцѣ.

Но такова ж и вучесть ея на-

рода, такт, щедро одаренъ оиъ отъ природы способностыо к ъ жизни, наслаждеиію и поэзіи, что и до сихъ поръ, но общемѵ сознанію писателей и по частнымъ

наблюденіямъ путешсственниковъ,

это тъ народъ ка къ будто справляетъ какой-то поетоянный и нескончаемый праздннкъ. Закоренѣлый меланхоликъ, иобродивиіи по
улицамъ полумсртвой Венеціи, ііочувствѵетъ, что у него на сердцѣ
стало с в ѣ ж ѣ й и веселѣе. Его поразитъ и застави тъ

улы бнуться

эта ребяческая веселость м у ж чи н ъ и ж епщ инъ, эта веселая

бол-

товня, которая сынлется на всяком ъ м ѣ стѣ, гдѣ сойдѵтся два или
три чел овѣка, эта

р ѣзвость в ъ обращеніи, эта невѣроятная с ііо -

собность на см ѣ х ъ и ш утку. Веиеціанецъ рѣдко поет.ъ, онъ лучш е
лю битъ болтать и см ѣ яться, но и у него есть множество пѣсень,
очень поэтическихъ

іі

совершеішо не согласныхъ с ъ его полити-

ческнмъ положеніемъ. ІІо пѣсням ъ эти м ъ, и з ъ
весьма

которыхъ многія

новы, можно подумать, чго его вѣ чн а я обязанность со-

стоитъ в ъ во ло китетвѣ, катап ьѣ по морю при с в ѣ т ѣ луны и из-

ліяніи пламенпыхъ

ч у в с тв ъ

к ъ Н и н еттѣ , Д ж ул ьеттѣ и Маріеттѣ.

Ч ѣ м ъ же объяснить такое беззаботное направленіе народнаго характера и народной поээіи? Безчувственной вѣтреностью , результатомъ австрійской политики и австрійскихъ прсслѣдовашй. *-об ы тія опровергаютъ такое заключеніе. Эти загорѣлые, едва одѣтые
люди поющіе про лѵнный с в ѣ т ъ и поминутно перебрасывающіеся
ш утками, геройски 'вели себя во время послѣдней осады Венецш,
ходили на вылазки с ъ Маниномъ и честно сдали свой городъ, не
осквернивши его никакимъ преступленіемъ, обычнымъ во времена
народнаго владычества. Эти Д ж ульетты и М аріетты, поющія и хохочущ ія с ъ утра до вечера, отдавали свои ссребряныя сер ы и и
кольца, когда в ъ городѣ, при концѣ продолжительной осады, не
стало денегъ.

Эти

простолюдины, собирающіеся толпами около

всякой лавчепки, гдѣ выставлено двѣ-три плохихъ литограФіи, какъ
нельзя л учш е помнятъ про золотой в ѣ к ъ родного города, на перечетъ зиаю тъ в с ѣ

его палаццо п еще нсдавію весьма оскорби-

лись тѣ м ъ , что маркизъ Мап.і>ринп продалъ изъ своего дворца нѣсколько картииъ какому-то иностранцу. Ни вѣтренности, ни безчувственности не можетъ бы ть в ъ подобномъ народѣ. О нъ веселъ
и поэтиченъ оттого, что судьба дала ему много жизни. О н ъ слишкомъ ж ч вѵ ч ъ для того, чтоб ъ осовѣть
бѣдствій Венеціи. О нъ

вслѣдствіе политическихъ

глѵбоко скорбитъ о н есчастіяхъ родного

города, но не поглоіценъ ими весь, и ншюгда поглощенъ ими не
будетъ.

I I гіеп тегігі р аз,

ка к ъ говоритъ какая-то Французская

пѣсня. I I дѣйствителыю , еслиб ъ народы умирали вслѣдствіе разны хъ несчастій

въ

мірѣ политпческомъ, уж е давно на полити-

ческой аренѣ не было бы ни дѣйствую щ нхъ лицъ, нн даже зрителей.
Пора, однако, покоичить с ъ наш имъ длиннымъ отступленісмъ,
и вернуться к ъ воззрѣнію р усскихъ критиковъ на народную поэзію допетровской Руси.
Очень понятно, что журнальные цѣнители, видѣвшіе в ъ иоэзіп
этой одипъ голосъ н евѣж ества, ун ы н ія , безнраветвенности н безнадежности, должны были встрѣтить сильное противодѣйствіе со
стороны гой лнтературной партін, которая с ъ давнихъ поръ была
изнѣстна своимъ сочѵвствіемъ к ъ старой Россіи. Слишкомъ рѣзкое и холодное обращеиіе с ъ нашей народной поэзіею, подало поводъ к ъ другой крайности — излишнему ся превознесенію и огкрытію в ъ пей, можетъ бьггь, небывалыхъ достоинствъ. Не скроемъ, однакоже, что противодѣйствіе

имѣло свою пользу и свою

чрезвычайно разумную сторону: не смотря на свои крайности, оно

вело к ъ той мысли, что в ъ дѣлѣ

оцѣнки памятниковъ народной

поэзіи, любовь и оимпатія к ъ ней несравнснно нлодотворнѣе разъ
навсегда принятой холодности. Т а к ъ называелые с л э в я н о ф и л ы видимо гр ѣш или, подстуная к ъ иному памятнику старой нашей словесности, ка къ к ъ сокровищ у, а между т ѣ м ъ , эта самая симпатія
была началомъ многихъ выводовъ и воззрѣній истинно замѣчательны хъ. Памятники допетровской

Р у с и , слиш комъ унижаемые

нротивниками нашей старины, нѵждались в ъ защ птникахъ и горячи х ъ истолкователяхъ; поззія древней Р о ссіи , непризнаваемая даровитыми людьмм, должиа была

им ѣть даровитыхъ адвокатовъ-

заступниковъ. К ъ со ж а л ѣ н ію , ея заступники, вслѣдствіе своего иоклоненія передъ стариной,

не сгояли

выш е

того десиотически-

историческаго взгляда, который уж е сдѣлалъ столько вреда всемѵ
вопросу. И х ъ заіцита созидалась на историческнхъ обобщеніяхъ,
столько ж с преѵвеличешіыхъ, ка къ
ковъ. ІІолигическая

исторія

и обобщенія

ихъ

нротивни-

сгарой Россіи служила орудіемъ, с ъ

помощью котораго ея ноэзію ѵнижали, — таж е самая исторія лишь
истолкованная

в ъ другомъ см ы слѣ, сдѣлалась орудіемъ заіциты.

Хулители старой наиіей ііо э зіи называли ее голосомъ грубаго, несчастнаго, безнравствениаго общества, — заступники той же поэзіи превознесли се, к а к ъ голосъ общ ества иатріархальнаго, развитаго, обилыіаго благотворнѣйшими началами. И и т а , ни другая
сторопа, не цодумала о неполнотѣ историческаго метода оцѣнки,
о разграниченіи элементовъ политическаго и неполитическаго. Ни
одииъ изъ спорящ ихся

не сказалъ своего слова о то м ъ, что на-

родная поэзія, нося на себѣ отпечатки р азны хъ историческихъ
періодовъ,
жизни

все-таки во многомъ остаегся

проявленіемъ частной

народа, вовсе не зависѣвш ей о т ъ событій политическихъ.

Вм ѣ сто такого, весьма

естественнаго исхода,

сноръ принималъ

направленіе болѣе и болѣе политическое. По поводу народной поэзіи стали писать уж е не о достоинствахъ и недостаткахъ ея, но
о недостаткахъ и достоинствахъ донетровской Россіи. Несогласіе
становилось все менѣе и менѣе литературнымъ, и, наконецъ, иослѣднее обстоягельство новело полеммку к ъ новымъ отклонёніямъ
о т ъ сущ ности дѣла. Критика

новой ш колы , наиадавшая

на рус-

пость, пеблагонамѣренпость и неуваженіе к ъ авторитету. Они воснользовались продолжавшимся

снором'і> н,

подъ впдомъ заступ-

ничества за старую Р у с ь и за ся ноэтпческіе

памятники, новели

нападеніс на самые основные ііринцииы новой крптики, на ея сочувствіе к ъ цивилизаціи, на с я любовь к ъ разумномѵ историческому прогрессу. Танимъ

образомъ, споръ

усложнялся болѣе и

болѣс, о т ъ зстетнки исреходя к ъ исторіи, отъ исторіи к ъ интересамъ самымъ современнымъ и животренещущимъ. С ъ той минугы,
ка к ъ небольшос число друзей обскурантизма, пошло противъ критнки сороковыхъ годовъ, главный предметъ полемики б ы л ъ выпущ сн ъ н з ъ пида, и сама полемика, видоизмѣняясь по ходу спора,
псрсшла

в ъ горячія

словопрѣнія

по поводу совремеиной цивили-

зЯціи н нападеній на эту цивилизацію.
Послѣ вссго нами сказаннаго, не трудно измѣрить всю огромность ошибіііт, в ъ которую вдался авторъ нами разбираемой кііпги, при своей о ц ѣнкѣ старой русской поэзіи. Весь первый отдѣлъ
«О чср ка», носвященный

этой о ц ѣнкѣ, им ѣетъ интересъ хорошей

полемнческой статьи стараго времени, но к а к ъ илодъ спокойиаго
мыш ленія,

ка к ъ р езультатъ

современнаго взгляда на предметъ,

он ъ пе м ожстъ удовлётворить сколько пнбудь внимательнаго чіггателя. Если

в ъ ііашей п убли кѣ еіце водятся люди, считающ іе по-

эзію старой Р у с и чѣмъ-то в ъ родѣ аркадскихъ нѣснопѣній, — выводы г. Милюкова могѵтъ р азсѣять их ъ заблѵжденіс, но много ли
подобныхъ людей в ъ нашей п у бл и кѣ ? Е сл и междѵ русскими писагелями находится небольшое число лицъ, благоговѣющ ихъ нсредъ
неслыханнымъ богатствомъ нашей народной поззіи, книга г. Милюкова снособна иротиводѣйствовать и х ъ заклю чсніямъ, но кто ж е
н з ъ н а съ , в ъ настоящее время, благоговѣетъ передъ богагствомъ
русской

народной и о эзіи? В с ѣ

мы давно зн асы ъ, что сказанная

иоэзія далеко отъ богатства н роскошн, в с ѣ мы вѣрим ъ, что на
ней во миогомъ отразилось иечальное положеніе стараго русскаго
общ ества, и, вслѣдствіе того, в с ѣ ыы внравѣ требовать отъ историка русской поэзіи пныхъ, болѣе современныхъ выводовъ. Н ам ъ
уж е нельзя глядѣть

на старые наыятники с ъ избитой, исключи-

тельно-исторической точки зр ѣ н ія , всѣ м ъ намъ уж е нріѣлись т ѣ
очень удобиыя, но состарѣвш іяся обобщенія, вслѣдствіе которыхъ

скѵю старину, имѣла в ъ чи сл ѣ своихъ противникоиъ не одну по-

старая

чтенную и безукорійенную партію литерагоровъ, с ъ убѣжденіемъ

грубой страдалицей, испускающей одни тоскливые звуки и только

восхпщ авш ихся сгарой Рѵсью : — в ъ чи слѣ ненавистпиковъ новой

изрѣдка замѣпяюіцсй и х ъ взрывами буйиой всселости, сще болѣе

русская

муза нредставлястся намъ какой-то безнадежной,

критики имѣлись лица, склонныя к ъ обскурантнзму и враждебныя

унылыми, ч ѣ м ъ ея страдальческій голосъ.

всякой

того, чтоб ъ цѣнителі. нашей народной ноэзіи вс-мотрѣлся в ъ свой

смѣлой мысли. Такіе-то рыцари поспѣшили

увидѣті, в ъ

нападкахъ на старую Р у с ь вольнодумство, западничество, зловред-

Мы вп равѣ требоваті.

предметъ пр исталы іѣс и в зя л ъ на себя многотрудную, но благодар-

ш елковую п летку, и по этому случаю поспѣш али произносить ак-

ную задачу — представить намъ сущ нпсть русской поэзіп во осей

сіому о томъ, что в ъ старой русской поэзіи, женщина вѣчно явля-

ея многосторонности. Мы вп равѣ ожидать о т ъ исторіи старой рус-

лась битою и притѣсненною. Сознавая краснорѣчіе подобныхъ раз-

ской литературы не однихъ суждепій о то м ъ, ка к ъ отразилось на

сужденій и нѣкоторую основательность общаго вывода, мы все-та-

ней историческое и соціаиыюе положеніе рѵсскаго человѣка, но

ки не принимаемъ и х ъ теперь за нѣчто непреложное. Сѵдя но ра-

глубокихъ, проницателыіыхъ

зум у и закону нашей природы, мы ни какъ не в ѣ р и м ъ , чтоб ъ цѣ-

взглядовъ на поэтическія

стороны

этого самаго человѣка, взягаго в ъ возможной незапнсимости отъ

лый народъ в ъ данную эпоху.

временныхъ нерипетій общества. В ъ строгомъ смы слѣ слова в с ѣ

«Л у п іи ъ своихъ супругъ н кулакомъ о плетью»,

народы земного шара бывали в ъ непривлекателыюмъ положеніи

а обращаясь къ памятникамъ

русскаго народа допетровской энохи, но нсобходимая аналогія в ъ

их ъ чи слѣ множество нѣсен ь, исполненныхъ нѣжносги, ласковѣй-

историческомъ развитіи

не причинила ж е однообразія в ъ иоэзіи

ш и х ъ выраженій, относящ ихся к ъ любимой ж ен щ и н ѣ, и другпхъ

Поэтическіе элементы, отъ природы врожден-

чу в с тв ъ , конечно не напомннающихъ собой испанскаго рыцарства,

разныхъ народовъ.

ные разнымъ семьямъ
ш ихъ

человѣческаго общества, и в ъ жесточай-

политнческихъ псп ы та н іях ъ хранили ж е свою своеобраз-

ность, свои отличительныя

народной поэзіи, мы находимъ в ъ

но вовсе не им ѣю щ ихъ отношенія к ъ пл еткѣ, кн уту и поломаніі ы м ъ

ребрамъ.

Подобныхъ примѣровъ найдемъ мы множество, а

качества, только отчасти подчиняясь

потомѵ-то, на и х ъ основаніи, и рѣш аемся сказать историкамъ рус-

гнету вн ѣш н чх ъ собыгій. И зображенія этой-то своеобразности мы

ской ноэзіи: ради Бо га, поменѣе обобщеній и поболѣе знакомства

и желаемъ видѣть в ъ спокойной оцѣнкѣ русской поэзіи. Ііа м ъ ну-

с ь интимной, частной жизнью стараго русскаго человѣка.

ж е н ъ не п а м Ф л е т ъ
совѣстное

съ

противъ поклонііиіювъ старой Р у с и , а добро-

изученіе ея поэтическихъ

памятниковъ. Не полемики

защитниками старины мы требѵемъ: мы требуемъ

безспорно поэтическія стороны

взгляда на

стараго рѵсскаго человѣка, без-

О бъ этой интимной и частной сторонѣ предзіета г. Милюковъ
заботится весьма мало.

Р а з ъ остановившись на своемъ историче-

скомъ критеріумѣ и произнеся слова: «невѣжество, угнетеніе, безнадежность, буйство», онъ ж елаетъ подвести всю старую наш у по-

пристрастнаго разсказа о то м ъ, к а к ъ ѵмѣлъ онъ выражать поэти-

эзію подъ однѵ, не весьма для нея лестную оцѣнку. Общ ая харак-

ческимъ словомъ радостіі, бѣд ствія, наслажденія

и скорби своей

терпстика эиохи отбиваетъ его отъ в с ѣ х ъ попытокъ частнаго из-

жизнн, в ъ ея самы хъ ча стн ы хъ проявленіяхъ. Мы уж е переросли

слѣдованія; посреди нобѣдоносныхъ и гром озвучныхъ обобщеній,

время историко-критическихъ обобщеній. Намъ уж е не убѣдить

наш ъ авторъ забы ваетъ о подробностяхъ дъла.

(с ъ помощью одной выписанной русской пѣсни , в ъ которой есть

Р у с ь с ъ ея необъятнымъ пространствомъ, с ъ ея многосторонними

одинъ только стихъ «б-г.

этого т ва мы всѣ передеремся»),

что в ъ

національностями, с ъ

ея

Для него старая

безконечно - разнохарактерной

частной

р усскихъ п ѣ сн я х ъ «вы найдете только буйнѵю, дикую радость че-

ж изнью - - какая - то сплошная масса

ловѣка, который хочетъ заб ы ть вѣчную печаль свою и потопить ее

обученнаго баталіона. Муза исторіи произноситъ командное слово,

в ъ грубомъ упоеніи» (О ч. И. Р .

Мы очень хорошо

и весь баталіонъ маневрируетъ с ъ поразительною точностью. В н ѣ

знаемъ, что вѣчной печали никогда не м ожетъ быть ни у какого

сплошной, комнактной массы, о которой мы говоримъ, для нашего

человѣка, т ѣ м ъ болѣе у человѣка простого и мало развитаго,—

автора н ѣ т ъ старой Р оссіи , в ъ свосй комаидѣ, ни одно лицо онъ

П. стр. 3 1 ).

народа, в ъ

родѣ хорошо

с ъ дрѵгой стороиы, знаемъ и то , что во многихъ р усски хъ пѣс-

не допускаетъ ни отсталыхъ, ни нестроевыхъ, ни даже застрѣль-

нях ъ на веселый ладъ н ѣ т ъ ни слова о д ракѣ, б уйствѣ и дикомъ

щ иковъ.

Р усск а я народная поэзія для него есть нѣчто в ъ родѣ

упоеніи. Мы у ж е слииікомъ часто читали, напримѣръ, хотя о томъ,

однообразной бесѣды, в ъ которой небольшая и подверженная вся-

что «общественное униженіе женщ ины

породило во всей нашей

кимъ горестнымъ испытаніям ъ семья п о вѣ ству етъ слуш ателям ъ о

народной жизни холодность, с к у к у , безчувствіе и грубость», что

своихъ горестяхъ. ТакоЙ взглядъ очень удобенъ, о б ъ этомъ нель-

«русскій добрый молодецъ, грустный, печальный, в ъ общ ествѣ ли-

з я спорить, но онъ нѣско лы ю р утиненъ, в ъ томъ тоже н ѣ т ъ ни-

шенііомъ пр исутствія женщ ины ,

жество на женѣ и на д ѣ т ях ъ » (стр. 30). Н ам ъ до пресыщенія при-

какого сомнѣнія.
Чтобы показагь я сн ѣ е , до какихъ крайностей рутина можетъ

поминали хороводную пѣсню ,

доводить

п р ивы къ вым ѣщ ать свое ничто-

в ъ которой м уж ъ обѣщ аетъ женѣ

самыхъ

даровитыхъ

и

добросовѣстныхъ

писателей,
30*

своей важности в ъ торговомъ отношенш, и населешс, расположенвзглянем ъ хотя на то, ка к ъ сыотритъ на ш ъ авторъ на русскую при-

ное около этихъ р ѣ к ъ и стекавш ееся к ъ нимъ во м ножествѣ, ве-

роду н ея сл ѣ д ъ в ъ нашей старой поэзіи.

ло ж н знь, во многомъ несходнѵю с ъ жизнью другихъ обитателей

и ска зк ах ъ»,

говоритъ онъ

« В ъ рѵсскихъ пѣсн ях ъ

на л ъ на странницѣ 2 6 , «вы

виднте

всю обширную н сѵровѵю сторонѵ, которая досталась намъ в ъ
ѵ дѣлъ, с ъ ея широкпми по.іями,

цвѣтами лазоревыш

покрытыми

травою гиелковою

и

(к а к ъ будто бы такая трава и такіе цвѣты

Рѵси.

Е сл и б ъ Іірнволжскій

міі для которыхъ

край бы лъ населенъ одними удальца-

нѵжны только темная ночь и булатный ножъ,

этп самые удальцы неремерли б ы с ъ голоду, не находя для сеоя
шікакой поживы.

Поэзія пѣсень прііволжскаго кр ая, кромѣ бѣше-

были іісклю читслыіой принадлежностью Россін !), с ъ ея дремучими

„аго разгула н р азбойничыіхъ элементовъ, носнтъ на ссб ѣ много

лѣсам и, колеблющимися отъ буйнаго вѣ тр а , с ъ ея сыпучими снѣ-

дрѵгихъ отпечатковъ, по ко ю р ы м ъ можно распознать многія сто-

гами, иодъ которыми внднѣется только черная ель да б ѣл а я бере-

роны народной жизни, не только стараго времени, но н настояща-

жаворонокь на проталинкіъ, л ѣто м ъ красн ѣ е т ъ калина-малина и летаю тъ ясный соколь, сизый юлубь, да
лебедь бѣлая, а зимою все занесено снѣгом ъ, п мертвая, печальза, гдѣ весною поетъ

го вѣка. Разсмотрѣть эти стороны, разъяснить их ъ вл іяш е на поэзію было бы гораздо труд нѣе, но гораздо полезнѣе, нежели видѣть в ъ цѣломъ отдѣлѣ стар ы хъ

памятниковъ одни нроявленія

ная тишнна прерывается только крикомі. воропа, да свистомъ ме-

бѵйства и неистовства всякагс рода.

тели.» В о т ъ н все что говорнтъ памъ авторъ «Очерка». Яркнми крас-

сн ях ъ удалыхъ и казацки хъ, на ш ъ авторъ уп уска стъ н з ъ вида то

ками изображая ііорабоіценіе русской женщ ины или грубую склон-

обстоятельство, что пе всегда еще сочувствіе народа ко всем убуй-

ность

номѵ и удалому в ъ иоэзіи показываетъ в ъ немъ отчужденіе отъ

русскаго молодца к ъ разгѵлу, оіп. посвящ аетъ нѣсколько

ничего не зн ачущ ихъ строкь, испещрениыхі. небольшимъ числомъ

Сверхъ того, говоря о пѣ-

понятій гражданственности и интересовъ мирнаго свойства.

ІІро-

стар ин ны хъ словъ, самомѵ ваяінѣйшемѵ ііредмету, о которомъ мо-

стой народъ в ъ Англін любитъ и всегда любилъ пѣсни, разсказы,

ж етъ

легснды про воровъ и разбойниковъ, в ъ

говорить всякій вниыательный цѣнитель пародной

У словія к.ш матическія н

поэзіи.

геограФііческія наложили на рѵсскѵю пѣ-

сню и сказку слѣдъ гораздо болѣе глубокій, нежели сл ѣ д ъ войнъ,

немъ популярны

имена

Гѵда Ш еннарта, Уайльда, но это тъ самый народъ, ка къ мы знаемъ,

ѵсобицъ, теремовъ н самаго татарскаго владычества. Долгая зима

несклоненъ к ъ удальству на больш ихъ дорогахъ, не ^ каз“ ваетъ
никакихъ признаковъ вражды к ъ гражданскому порядку. Испан-

с ъ ея холодомъ н праздностью, короткое л ѣто с ъ изнурительны-

скій

ми по необходимости работами, просторы но.іей и лѣ.совъ,

созданій в ъ с вѣ тѣ , и не смотря на то, онъ лю битъ восиѣвать под-

плодородіе почвы, затруднительность сообщеній,
ш н х ъ центровъ населенія —

малое

отсѵтствіе бо.іь-

простолюдинъ м ожетъ назватьсл однимъ изъ

внгп Хозе-Маріи, илп р азсказывать

чесін ѣй ш пх

молодецкш иродѣлки шайки

ію тъ объясненін многпхъ особенно-

сальтеадоровъ. Очень вѣроятно, что и русск.й человйкъ приволж-

поэзіи, ея сродства с ъ поэзіею другихъ сѣвер ны хъ

скаго края любилъ уда.іыя и разбойничьи пѣсни, ни сколько не

народовъ, наконецъ меланхолнческаго отгѣнка многнхъ ея отголо-

желая оторвагь себя о т ъ общества, и не собираясь кончать жизнь

сковъ. У п ус ти в ъ изъ внда іюдобпыя объяснснія и силясь во в с ѣ х ъ

на «двухъ столбахъ с ъ перекладиной». Весьма вѣроятно и то, что

проявлеиіяхъ народной иоэзін отыскивать одинъ полнтическо-со-

весьма многія изъ так и х ъ пѣсень сложены не разбойниками, а ли-

ціальный о т тѣ н о къ, мы ліпиаемъ себя крѣпкой пѵтеводной шіти

цами мирныхъ сословій.

стей русекой

по лабирниту, нами изслѣдуемомѵ. Черезъ нѣсколько страннцъ по-

ГІо этому слѣдуетъ не усиленно искать

въ нихъ одного и того ж е выражеш я грубаго удальства, но, под-

с л ѣ отрывка приведеннаго нами, г. М илюковъ признаетъ ирисут-

м ѣ ти въ II нстолковавъ это выраженіе,

ствіе иоэзіп в ъ нѣсн ях ъ удалыхъ и казацкнхъ, в ъ п ѣ сн я х ъ при-

другихъ, независимыхъ о т ъ него, но поэтическихъ особенностей^

волжскаго кр а я , и сообщаетъ иаыъ, междѵ нрочимъ, что в ъ нихъ
виденъ отчаянный, бѣш еный р азгул ъ человѣка, насилы ю оторвавшаго себя отъ общества н чуждаго всякихъ
ственн ости...

іюнятій о граждан-

Опять общее лѣсто, опять поспѣшное обобщеніе и

опять недостатокъ вниыанія къ сущ есгву дѣла. Край нриволжскій,
но своему геограФическомѵ положенію, играетъ важііѵю роль между областями старой Р уси , Волга н ея притокн замѣчательны но

обратиться ко множеству

Оканчивая с ъ отзывами г. Ми.іюкова по поводу старой русской
поэзіи, не можемъ не указать ещ еадного недосмотра.

Рѣзкоі раз-

дѣляя всю нашѵ поэзію на старую и новѵю (до Петра и нослЬ ііе т і *а ), считая оба неріода поэзіи радика.іьно несходными и не имвю-

щими ничего общаго между собою, на ш ъ авторъ, ио деспотической
рѣзкости взгляда, л иш аетъ себя возможности объясннть народную

поэзію старой Россіи бытомъ и понятіями простого нашего народа в ъ современную намъ эпоху.

По его убѣжд енію , мы та к ъ из-

мѣнились в ъ полтораста л ѣ т ъ , что оты ски вать в ъ иасъ общія черты с ъ старыми

русскими людьми почти тоже что напрашиваться

въ свойство к ъ какимъ нибудь обитателямъ Нѵка-Гивы.

Взгляд ъ

это тъ можетъ быть справедливъ огносительно вы сш и хъ классовъ,
но справедливъ ли онъ относительно народа?

При перестройкѣ

верхняго э та ж а , Фѵндаментъ зданія не остался ли прежннмъ Фундаментомъ?

Конечно, простой народъ на ш ъ обезпеченнѣе, осѣд-

л ѣ е , ч ѣ м ъ это было в ъ старинѵ, его интерссы близки к ъ сердпѵ
правительства, но его занятія, забавы, нривязанности, условія жизни не т ѣ ж е ли самые ка къ за нѣсколько сотъ л ѣ г ъ ? Условія природы, климата, темперамента

остались т ѣ ж е н мѣнять их ъ н ѣ тъ

ни возможности, ни надобности. Русскій простолюдинъ, какъ и в ъ
прежнюю порѵ,

оиѵггег,

по преимѵщеетву земледѣлецъ- а не Францѵзскій

носитъ онъ свое прежнее платье, а не блузу, ж и ветъ по-

среди той же природы, ка к ъ и до Петра, паш етъ землю та к ъ же,
ка к ъ и в ъ былое время. Е го окрѵжаетъ та самая с*ера, и з ъ которой выработались главные элементы старой народной поэзіи, а потому несомнѣнно то, что для ур а зум ѣн ія поэзіи эгой, необходимо
изучить СФеру, ее породившую.

Поживите с ъ простыми рѵсскими

людьми внѵтреннпхъ губерній, подалѣе отъ больш ихъ дорогъ н
больш ихъ центровъ населенія, вы

убѣдитесь в ъ справедливсстн

словъ наш ихъ и , можетъ б ы ть , болѣе
поэзіи,

нежели

посредствомъ

поймете сѵщность старой

наиглубочайш ихъ

историческихъ

обобщеній. Б ы т ъ русскаго сельскаго населенія в ъ наш у пору дастъ
вамъ о т в ѣ тъ на вонросы салые тонкіе и эстетическіе, в ъ области
изслѣдованій нашихъ. В ы нойлете б езъ труда, что русскій крестьянинъ точно то тъ же, какимъ он ъ б ы л ъ задолго до нашего времени, когда слагалисьсам ы я характерисгическія и з ъ русскихъ нѣсень
и ска зо къ: блистательный прим ѣръ Кольцова в ъ нашей литератѵр ѣ это вполнѣ подтверждаетъ.

П оэтъ народный и родившійся по-

среди народа, Кольцовъ, в ъ лѵчш ихъ своихъ произведеніяхъ, родной братъ русскимъ людямъ древняго времени, сложивш имъ лучш ія наши пѣсни. Поэзія Кольцова столько же подходитъ к ъ нашему столѣтію , к а к ъ

къ

вѣ ка м ъ давно проіиедшимъ.

В ъ ней есть

все то, чѣ м ъ прежде отличался*простой русскій человѣкъ, н чѣ м ъ
ж и ве т ъ онъ до сего времени.

Взгл яд ъ на гірироду то тъ самый,

ка к ъ в ъ стар ы хъ п ѣ сн ях ъ, б езъ амилиФикацій и ученой глѵбины.
Интересы в ъ ней самые древніе и всегда ж ивые —

трудная рабо-

та, радость объ ѵрожаѣ, горячая любовь къ красной дѣвицѣ, раз-

лѵка с ъ милою, борьба с ъ житейскими неудачами, перюды разгула и тяжелаго раздумыя.

Б е з ъ головоломныхъ работъ и изслѣдо-

в ан ій , Ко льцо въ возсоздалъ намъ простую р усскую ж и зн ь, такою,
к а к ъ она была встарь, такою, какова и ны нѣ. О н ъ ж и л ъ с ъ народомъ и иередалъ намъ его поэзію в ъ соверш енствѣ.

Никогда не

изѵчая рѵсской старины, онъ во всемъ в ѣ р ен ъ ея духу, именно
оттого что сФера, имъ разработанная, пм ѣетъ т а к ъ много общ ихъ
сторонъ с ъ старой рѵсской жизнью. Отчего ж е прим ѣръ

Кольцо-

цова в ъ области поэзіи, не можетъ открыть глаза наш имъ критика м ъ и историкамъ литературыі'
А вто р ъ разбираемой нами книги, по врожденной ему зоркости,
хооошо п о н я л ъ , что иоэзія Кольцова

сл уж и т ъ к а к ъ бы постоян-

НЫМЪ протестомъ противъ его выводовъ о старой русской поэзіи
И особенности ея сродствѣ с ъ ноэзіей новою. Н а ш ъ авто ръто лько
что покончилъ с ъ допетровской Росс.ей, только что призналъ всю
ея поэзію «совершенно ненужною для истор.и поэзіи новой., — и
в д р ѵ гъ нередъ нимъ оказался писатель вы сочайш аготаланта, кажлой своей строкою напоминающій намъ тр огательнѣйш .я и прекр аснѣйш ія

и з ъ русскихъ

п ѣ сен ь!

Откуда могъ взяться этотъ

„оэтъ-Феноменъ, в ъ довершеніе всего, нревосходно принятый читателемъ, ио достоинству оцѣненный критиками, самыми нерасноложенными к ъ поэзіи старой Р о ссіи ? Призиать Кольцова плодомъ
новаго времени , нодвести его подъ разрядъ п о э т о в ъ ,

подража-

тльнаіо

направленія не было возможности, т а к ъ ж е мало подхоДИІЪ онъ к ъ поэтам ъ, самобытно-сатирчческимъ. Всего удобнѣе
б ь и о бы признать его ноддѣлывателемъ в ъ родѣ МакФерсона, но
авто ръ .О ч ер к а» для этого слишкомъ добросовѣстенъ и слишкомъ
хорошо понимаетъ иоэзію. З н а я эти достоинства, мы с ъ осооенн ы м ъ любопытствомъ перечитали оцѣнку

Кольцова около конца

всего сочиненія. Оцѣнка эта, обиліемъ курсивнаго шриФта и Фр азь
взя т ы х ъ

и з ъ Кольцовскихъ п ѣ се н ь, совершенно напомнила намъ

характеристику старыхъ рѵсскихъ пѣсень в ъ первой части "О чер к а ..
П о с іѣ иохвалъ, внолнѣ заслуж енныхъ поэтомъ, г. М илюковъ сооощ ае тъ на м ъ , что конечно, в ъ пѣсн ях ъ Кольцова -есть общее

ъ

нашими народными пѣснями, и в ъ тоже время между^ними^ неиз
мѣримая разница». В ъ старой п о эз .и , продолжаетъ о н ъ , лепегъ
младенчества , — в ъ поэзіи Кольцова — сознателыю е чувство

ТоТТсной идеи. В ъ т ѣ х ъ и другихъ н ѣ сн я х ъ я »
мірь, но между ними такая ж е разница, к а к ъ ыежду'
лубочной картиной

невѣжды - самоучки

и юодинг

с У3^
сь0
и прекрасной гравюр .

вырѣзанною мастерской рукою художника......

Въ тіъхъ и другихь тьсняхь мы видимъ одинъ міръ....

та к ъ

В ъ наше благотворное врсмя

практической дѣятельности

нсльзя

для чего ж е вы ііа с ъ у в ѣ р я л и , что междѵ міромъ старой рѵсской

раздавать поэгическихъ л авро въ за изображеніе исправника. берѵ-

поэзін и міромъ поэзіи
общ аго?

іцаго в зя т к и , пли по м ѣщ и ка, во зло употребляющаго

иовой н ѣ т ъ

іі не можетъ бы ть ничего

свое помѣ-

шичье право. См утныя стремленія, рыцарскія желанія стараго вре-

Обратимся тенерь ко второй чпсти книги, то-есть к ъ исторіи
русской иоззііі, со времеіп. петровской реФормы.
Преувеличенное поклоненіе г. Милюкова передъсатирическимъ
элемснтомъ новой рѵсской словесностн, уж е указанное не однимъ

м ени. ны н ѣ переходятт. в ъ область событій еж едневныхъ, и это
самое обстоятельство полагаетъ имъ предѣлъ в ъ области искѵсства.
11 новая нублика, и новая критика тегіерь см ѣю тся надъ

чшпелъными

изобли-

повѣстями подражателей Щ едрина, а еще весьма не

и з ъ наш ихъ журналовъ, налагаетъ свою печать на всю вторую по-

млеко отъ насъ то время когда одна Ф р а з а ,

ловину трѵда и с л уяш тъ новымъ доказательствомъ роковой ошибкн.

ственныхъ недостатковъ», была Фразой ночтенною н наводившею

наложнвшей свой слѣдъ на весь О чср къ нсторііі русскоіі поззііі.
Разсматривая исторію рѵсской л и тер атур ы , отъ временъ Ломоно-

читателя иа плодотворныя мысли.
Сатирическій элементъ рѵсской литератѵ ры , повергающііі в ъ

сова и Кангеміра до Пуш кнна и Гоголя, наиіъ авто ръ говорптъ

такое восхищеніе г. Милюкова вовсе не составлястъ особливой ііри-

языкомъ стар ы хъ наш ихъ ж у р н а л о въ , приводитъ идеи и заклю-

иадлежности русской поэзіи. О н ъ проявляется

ченія временныя,

журналъныя,

почти памФлетпческія. Сказанныя

«изобличеніе ооще-

во всякой словес-

ностп и особепно процвѣтаетъ в ъ т ѣ х ъ обіцествахъ, которыя еще

в ъ свое время,

не дозрѣли до серьезнаго обсѵжденія обществениыхъ вопросовъ

посреди спора, в ъ горячихъ журн альны х ъ статьяхъ, но в ъ настоя-

в ъ области н а ук ъ и политической дѣятельности. В ъ странахъ, не

идеи и заклю ченія

были

совершенно объясіш м ы

щ ую минуту (просимъ извиненія за

вулыарностъ

метаФоры), онѣ

нмѣю щихъ гласносги, не приготовлснныхъ

к ъ широкой граждан-

напоминаютъ собой б уты лк у шампанскаго, до половиньг выпитѵю

ской д ѣ я те .іы ю с ти , ноэзія вссьма часто зам ѣняетъ собою н три-

и простоявш ую

часовъ б езъ унотребленія.

бунѵ , и общественное поѵченіе; гакъ оно было во всей Евр оиѣ,

Ч то б ъ ѵразумѣть доводы автора, нужно вернѵться за десять л ѣ т ъ

•гакъ оно было и у насъ в ъ Россіи. К а к ъ . ни почтенны сатиры Кан-

пазадъ, когда, напр им ѣр ъ , ѵказаніе взято к ъ и служ ебныхъ зло-

теміра, ка к ъ ни поѵчителыіы остроумныя

ѵпотребленій считалось дѣломъ новымъ и смѣлымъ, когда в ъ ли-

на старое рѵсское невѣжество,— и Ф р а н ш я , и Германш , и Анг.ня

тератѵрѣ

нрежняго времени могѵтъ вы ставить множество сатирическихъ со-

на столѣ

нѣсколько

нашей едва лиш ь подпятъ бы лъ голосъ сочѵвствія ея

бѣдному Акакію А к а к іе вн чу ,

или то н ъ упрека на разную житей-

чпненій

нападешя

Фоііъ-Визина

гораздо высш аго достоинства. Средніе вѣ ка и в ѣ к ъ воз-

скую неправду. За десять л ѣ т ъ назадъ, наша журнальпая крптика

рожденія, (а вовсе не времена уп ад ка,

нмѣла своею политикою восхпщ аться слабымъ сатирнческимъ эле-

какъ

говоритъ авторъ

ментомъ русской п о ззіи ; поступая такимъ образомъ она хорошо

«Очерка»), были богаты такпми твореніями: ^подтвержденіе словъ
иаш ихъ читатель иайдегъ в ъ с о б р а н іи стар ы хъ англійскпхъ стихо-

знала, что вдавалась в ъ преувеличеніе, но преувелнченіе было за-

твореній епискоиа Перси, в ъ знаменитой ска зк ѣ «Рейнеке-Фуксъ»,

конно, ибо служило законнымъ протестомъ противъ гр ѣховъ и не-

в ъ пропзведеніяхъ Ульриха Ф он ъ -Гуттен а, в ъ Ф а р с ѣ «Аѵосаі Раіеііп»,

досгатковъ общесгва. В ъ періодѣ р авнод уш ія, самодовольства

наконецъ, в ъ безсмертнѣйшемъ и смѣлѣйш емъ

и

созданш Рабле,

самовосхваленія всякое слово объ обіцестиенныхъ ранахъ, всякая

именно «Нантагрюэлѣ». Не говоримъ о временахъ позднѣйшихъ, ооъ

усм ѣш ка сквозь слезы, имѣла свой смы слъ н свое временное зна-

энохѣ кардннала Мазарини и цѣлой литератѵрѣ сатирическихъ

ченіе, но строить на зтомъ значеніи все зданіе новой русской по-

кѵплеговъ во времена госпожи Помпадѵръ, о сатнрахъ Драйдеиа,

э з іи , в ъ наше вр ем я , уж е не прііходится. В ъ наше время всякій

о язвительны хъ произведеніяхъ СвиФта,

ребенокъ з н а е т ъ , что міръ поэзіи и міръ гражданской дѣятель-

санныхъ уж е в ъ то время, когда Англія имѣла и грибуну, и пуоли-

ности, впо.інѣ независимы одинъ отъ

нынѣ з а б ы т ы х ъ , ио пи-

другаго, — что н о э з ія , во

цистовъ, II гласность; и ученыя сочиненія о гражданскихъ дѣлахъ.

время застоя общественнаго, можетъ бы ть общ ественнымъ побѵди-

Вездѣ сатира была в ъ чести, и представлять и з ъ нее какую-то ро-

телемъ и двигателемъ, — но что нн какой законъ не удержитъ ее

довѵю монополію русскихъ писателей, можетъ назваться предраз-

в ъ области однихъ насущ ныхъ интересовъ ж и гей ски х ъ, чѵть для

судкомъ весьма страннымъ. Г . М илюковъ вдался в ъ это тъ пред-

э ти хъ интересовъ будетъ открыто широкое поле в ъ государствѣ.

разсѵдокъ со воей горячностью и восторженностью сектатора. Луч-

ш іе крптнки сороковыхъ годовъ, с к а ж е тъ онъ н а м ъ , ранѣе меня

помѣщика,

превозносили сатирическій элементъ русской поэзіи. До нѣкоторой

голоса по поводѵ улѵчшеній в ъ администраціи, помѣщ ичыіхъ дѣ-

степени мы можемъ принятьтакое оправданіе: точно, критики сороко вы х ъ годовъ дѣйствительно благоговѣли передъ сатирою, юмо-

лахъ

грубаго воина и та к ъ далѣе — слуш ать ж е серьёзнаго

или военной сл уж б ѣ , онъ не сталъ бы, не оскорбившись

смѣлостью непризванііыхъ наставниковъ.

ромъ, указаніемъ общ ественныхъ р а н ъ , смѣхомъ сквозь слезы. И

силыіый

они были совершенно правы, — правы точно также, ка к ъ неправъ

вліяніе на словесность, и бороться

въ

Обскурантизм ъ, всегда

общ ествѣ молодомъ и незрѣлом ъ, простиралъ свое
с ъ нимъ слѣдовало всякому

г. М илю ковъ, рукуводясь й х ъ идеями. Они писали за пятнадцать

человѣкѵ, желающему блага своей родинѣ. Не мѵдрено, что при

л ѣ т ъ назадъ и писали в ъ журналахъ. О нъ пи ш етъ в ъ наше время

так и х ъ усл о віяхъ

и пиш етъ не журнальнѵю статью , .а

сторону "вопросы чисто-эстетическіе и взялись за дѣло временного

спокойный очеркъ русской

наши первые критики на время отодвинули в ъ

поэзіи. Они только прикрывались пристрастіемъ к ъ сатирѣ для

поученія. Не мудрено, что они с ъ особенной горячностью ухвати-

того, чтоб ъ с ъ болыпей легкостью указы вать современному обще-

лись за сатирическій элемеитъ русской словесиости, ка к ъ за ору-

ству его недостатки; подобной цѣли г. М илюковъ им ѣть не можетъ,

діе истиннаго прогресса. И х ъ арена была крайне ограничена, ихъ

ибо в ъ его книгѣ р ѣчь идетт. не о недостаткахъ современнаго об-

тоже

щ ества, а объ исторіи русской поэзіи. В ся кій ж ѵ р налъ, даже в ъ

уж е о многихъ другихъ препятствіяхъ. Только по ііоводѵ сатири-

періодъ полной гласности, и м ѣетъ право,

стѣсняла

взы скал ы іая

щекотливость чи тателя,

ііе говоря

по поводу вопросовъ

ческаго направленія и писателей с ъ сатирическимъ или юморнсти-

современныхъ и едва-едва

ческимъ дарованіемъ, они могли говорить свое пылкое слово о

связан ны хъ с ъ лигсратурой,— но в ъ тр уд ѣ спокойномъ и научномъ

предметахъ, касающихся общества, его недостатковъ и его смут-

этого не должно быть, иначе вся литература, вм ѣсто ѵченыхъ со-

ны х ъ

чиненій, наводнится памФлетами.

это , оттого та к ъ и злились на писателей-сатириковъ, оттого они

л и тер атѵ р ны хъ, касаться

интересовъ

Кр итика сороковыхъ годовъ, и Бѣлин скій во главѣ ихъ, лучш е

стремленій к ъ усовершенствованію.

Обскуранты, чѵ вствуя

та к ъ ненавидѣли Гоголя, оттого они (к а к ъ краснорѣчиво и благо-

насъ знали, что, ѵвлекаясь сатирическимъ, а впослѣдствіи дидак-

родно сказалъ

тическимъ элемеитомъ новой рѵсской словесности, они, нѣкото-

«Мертвыхі. Д уш ъ»

ры м ъ образомъ, насилую тъ закопы искусства н ид утъ на перекоръ

ны м ъ в ъ

эстетическимъ теоріям ъ, ими ж е не одинъ р азъ

русской сатиры таилась своего рода необходимость.

высказаннымъ.

г. Погодннъ) осмѣливались

представлягь творца

человѣкомъ пеблагонамѣреініымъ

политическомъ отношеніи.

Въ

и

преступ-

преувеличеніи

значенія

И Бѣлин скій

Со ж ал ѣя о крайностяхъ, произошсдшихъ о т ъ такого увлечеція,

и 'дрѵзья его весьма понимали, что юморъ ты сячи Гоголей не пе-

мы все-таки видимъ его необходимую и временнозаконную сто-

ресоздастъ рѵсскаго общества, что Гоголь силенъ ка к ъ п о этъ, не

рону.

ка к ъ современный мудрецъ, — но во сх и т ая сь сго сатирой. всюду

Эта сторона создалась вслѣдствіе ноложенія литературы и

обіцества, вслѣдствіе* того обстоятельства, что за двадцать и нятнадцать л ѣ т ъ

назадъ изяіцная литература, и

ная литература,

только одна изящ-

была посредницей мсжду молодымъ рѵсскимъ

обществомъ и нервыми рѵцсііііми мыслителями.

За

пятнадцать и

вы ставляя

ее на

первый

планъ,

они

видѣли возможность,

съ

одной стороны, поражать обскурантизмъ, а с ъ другой наводить
читателя на плодотворныя мысли.
ка к ъ ,

прн такомъ

Ещ с

надобио дивиться тому,

ожесточенномъ противодѣйствіп враговъ сати-

двадцать л ѣ т ъ назадъ наше обіцество было чер езчуръ піекотливо,

рическаго направленія, споръ не увлекъ наш ихъ критиковъ в ъ

а наша наука отчасти не п чѣл а должной кр ѣпости, отчасти была

вопіющую

связана многоразличными ирепятствіями. В ъ то время, о которомъ

крайность, не расхолодилъ их ъ совершенно к ъ вопро-

самъ чіістой и независнмой поэзіи.
лись дидактикой,

относящ ихся к ъ гражданскомѵ нашему благосостоянію. Ни эконо-

шимъ даш. сати рѣ и временному иоученію, но т у т ъ и останавли-

м и стъ, ни администраторъ,

валась и х ъ симпатія: рѣдко и весьма рѣдко нападали они на вѣ-

ни практическій

хозяинъ тогда не

могъ говорить с ъ публикою объ интересахъ, их ъ занимающихъ,
да и публика не имѣла нужііой терпимости на то , чтобъ спокойно
внимать его рѣчи. Читатель стараго времени приходилъ в ъ азартъ,
если в ъ печати нредставляли неправосуднаго чиновника, дурного

бывали

О ни, дѣйствительно, увлека-

мы говоримъ, не существовало серьёзнаго обсуждепія вонросовъ,

ковые законы искѵсства.

пристрастны к ъ

писателямъ,

Эга ѵмѣренность т ѣ м ъ

платив-

замѣчательнѣе,

что современная европейская литература предстевляла нѣсколько
разительныхъ примѣровъ
сточеніи, с ъ

противнаго; вспомнимъ хотя о б ъ оже-

которымъ нѣмецкіе критики тридцатыхъ и сороко-

вы х ъ годовъ увленались свои.чи соотечественниками, новыми дн-

и благороднаго человѣка, рѵководиться его взглядами, дорожить

дактическими поэтами.

Еіце весьміі недалеко о т ъ насъ время, в ъ

каж дымъ его словомъ, хотя торопливымъ и, м ожетъ б ы т ь , оши-

которое Г ср ііииусъ и другіе очень даровитые люди, ослѣплснные

бочны м ъ, но в ъ наѵкѣ такого поклонеш я не допускается. Истннно

политическими соображенін.ми, говорнли, что поэзія есть произие-

лю бящ ій

деніе младенчествующихъ общ ествъ п что в ъ н а ш ъ в ѣ к ъ надобно

своего

ѵченикъ м ожстъ на минуту ѵв.іечься ж и вы м ъ словомъ

ѵчителя, в ъ д уш ѣ своей взл ел ѣять даже его прихоти и

заниматься ч ѣ м ъ нибудь болѣе разумнымъ н сообразнымъ с ъ на-

преувеличенія, но ч у т ь иройдетъ ч а с ъ бесѣд ы , чуть настѵпитъ

сущными интересами

Нліна рѵсская критика, конечно,

премя спокойнаго сознанія, онъ по сп ѣ ш и гь отдѣлить вѣчно с отъ

авторитетамъ, но она не отдалась

временнаго, а случайное отъ непреложнаго. Р ѣд кій чел овѣкъ, изъ

оощества.

заплатила дань чуж езем ны лъ

имъ в ъ рабство и не поіола наперекоръ требованіямъ здраваго

числа занимающнхся русской литературой, чи тая иъ наше время

смысла. В ъ самую порѵ сильнѣйш ей борьбы , отстаивая сатириче-

труды

скій

элементъ русской словесности, анализируя и нреувеличивая

роііы жѵрнальной, иамФлетической, случайной и прсходящей. Ни-

заслуги первы хь наш ихъ юлористовъ, эта самая критика отдавала

гдѣ эта сторона не сказы вается т а к ъ ярко, км гь в ъ их ъ воззрѣ-

справедливость дѣятелям ъ, не

н іях ъ на сатирическій

увлекавш имся сатирой.

Гоголь и

р усскихъ кр нтиковъ, не с ъ у м ѣ е тъ отличить в ъ ни х ъ сто-

элементъ- новой

новѣйш іе послѣдователи Гоголя в ъ ея глазахъ не вредили заслу-

Ч то б ъ се не видѣть, надобно закры ть

гамъ Пуш кініа

что

и нослѣдователей ІІуш кина.

приходило ставнть

Ей

и в ъ мысль не

сатирѵ, юморъ, дидактизмъ, «ѵказаніе обіце-

поэзіи и его значеніе.

глаза, сдѣлать то самое,

сдѣлалъ г. Мнлюковъ в ъ своей киигѣ.

ГІробѣгая отзы въ на-

шего автора о болыней частн но вы хъ ппсателей, можно подѵмать,

ственныхъ ранъ» непредіѣннымъ условіемъ русской поэзіи. Вслѣд-

что мы ж ивем ъ

ствіе

о т ъ обвипеній в ъ злоумышленности и иогда сочннитель повѣстей.

жѵрнальныхъ условій политической горячности и протнво-

дѣйствія обскурантамъ, наша

критика, точно, слишкомъ щедрой

осноиавши

в ъ ту эпохѵ, вогда Гоголя надо было защ ищ ать

свой новый разсказецъ

на н л у тн я х ъ какого нибудь

рукою раздавала вѣнкн нисателямъ новаго направлснія, но мы не

стряпчаго счи талъ себя просвѣтнтелемъ общ ества, исцѣлителемъ

помнпмъ, чтобъ она гдѣ нибудь назвала это направленіе непре-

его страдаиій.
Предѣлы статы і нашей

ложно-истиннымъ, н осудила в с ѣ х ъ

но вѣйш ихъ дѣятелей на ту

не позволяю тъ

намъ указагь

всЬ хъ

роль королевскаго прокѵрора и, пожалуй, доносчнка, про которѵю

кпайностей, в ъ которыя вовлеченъ на ш ъ авто ръ своимъ поклоне-

мы говорпли выше.

иіемъ сатирнческому элементѵ русской ноэзш и опровергнуть ихъ

Возвеличить сатиру

во вредъ в сѣ м ъ видамъ поэзіи і і поста-

во всей подробности.

Книга. читается т а к ъ л егко, что читатель

вигь новѣйш ую русскую музѵ на облакахъ всего, что только не

самъ ѵвидитъ ея слабыя стороны; что до опроверженія, то смѣемъ

согласовалось с ъ ея временными особенностяміі, по нашсму мнѣнію,

думать, что наша современная жнзнь и наш а современная лигера-

зн ачи тъ бросать тѣ н ь на имя Бѣлннскаго н его товарнщей, а не
развивать ндеп, нми вы сказаш іы я.

тѵра в ъ этомъ сл уча ѣ лучш е в с ѣ х ъ учо н ы х ъ доводовъ. Общество,

Н амъ весьма грустно прнзнаться, что авто ръ «Очерка исторіи

словесность, оживленная гласностью и серьезнымъ обсужденіемь

встѵпившее на такую широкую стезю плодотворныхъ р с Ф о р м ъ ,-

рѵсской иоэзіи» именно бросаетъ тѣ н ь на нмена тѣ х ъ дѣятелей,

ва ж н ы х ъ вопросовъ, иолагаю тъ

которые принесли наибольшую пользѵ русской кр нтикѣ. Со сво-

возвращ аютъ ноэзіи

имъ нреувелнченнымъ сочѵвствіемъ

чайныхъ. Едва нѣсколько ш аговъ сдѣлало наш е отечество на пути

къ

сатирическому элсменту

естественный

предѣлъ сати рѣ и

всю ея независимость о т ъ интересовъ слу-

онъ не голько воскреіиаетъ и о св ѣж ае тъ в ъ памяти все, что было

гласностн н могѵчихъ гражданскихъ интересовъ, а уж е сатира,

и.ми сказано в ъ тороняхъ, в ъ ж ару снора и в ъ минуты увлеченія,

временно им ѣвш ая в ъ немъ преувеличенное значен.е, мирно вошла

и.ми же сознаннаго впослѣдствіи,

в ъ своп границы, стала поэтической частностью , и только.

но он ъ ведетъ дѣло дальше, н

на основанін временныхъ, полемическихъ выходокъ стронтъ глав-

>жс

мы нс имѣемъ надобности преобразовывагь общество «съиомощью

и

весьма посредствеиной литературы, которую вы называете бсльле-

любитъ названиы-хъ крнтнковъ, но любовь его, не очищенная споВ ъ частной

тристпкой (к ак ъ сказалъ Гоголь в ъ письмѣ к ъ Бѣлннском у), общество иа столько созрѣло, что отъ бельлетристики н поэз.и

жизни очень хорошо любить всей лушою какого нибѵдь мудраго

ждегъ однихъ ѵмственныхъ наслажденій, интересы ж е свои прс-

ные свои выводы по поподу современной поэзіи.

Онъ

койнымъ воззрѣніемъ, мало имъ приноситъ нользы.

чтигъ

доставило

людямъ

науки

и

просвѣщ еннымъ

ІІовсрхностныя и патетическія

указанія

администраторамъ.

на «общественныя язвы»

не им ѣю тъ цѣли тамъ, гдѣ уж е можно серьезно писать объ эти хъ
язва хъ и гдѣ само общество заботится объ и х ъ врачеваніи. Безііолезно и смѣш но воспѣвать в ъ прозѣ плѵтни становыхъ приставовъ та м ъ, гдѣ всякій и м ѣетъ право подходить к ъ административному вопросу со статьей, серьезно научной, забавно сочинять сантименталыіыя повѣсти о печаляхъ бѣднаго м уж и ка, в ъ то время,
когда вопросъ объ устр ойствѣ сельскаго населенія занимаетъ собой в сѣ х ъ кы с л ящ и х ъ н практическихъ людей в ъ Россіи.

Санти-

менталыюе и сатирическое слово, когда-то почтенное (к а к ъ выраженіе недовольства лри злоупотрсблепіяхъ н потребности преобразованія) должно смолкнуть и умалиться передъ

дѣломъ,

побасенки,

хотя бы и очень м ѣ тк ія , не нѵжны там ъ, гдѣ раздается голосъ
науки.

Сатирикамъ, а особенно сатирикамъ б езъ призванія, те-

перь нечего и помышлять объ общественномъ значеніи.
ной элементъ,

в ъ которомъ

г. М илюковъ

видитъ

И хъ род-

необходимое

слѣдствіе реч>ормы Петра, борьбу ума с ъ невѣжествомъ, основную
характеристику всей русской

поэзіи, теперь повторяетъ зады и

краситъ собой л ѣтн ія кнііжки журналовъ, впредь до немшіуемаго
и весьма скораго изгнанія даже изъ л ѣтн и х ъ книж екъ. ГІоэзія совершенно свободна и русскій поэтъ наконецъ избавленъ онъ роли
доносчика, если оиъ к ъ ней нс им ѣетъ особливаго призванія. За
что ж е вы будете его насилы ю увлекать к ъ эгой роли'?
за чѣ м ъ указы ва гь общ ественныхъ р ан ъ, и х ъ и та к ъ

Е м у не

никто не

скр ы ва егъ, для ранъ эти хъ нужны уж е врачи, а не ѵказатели.
Чтобъ еще болѣе уразум ѣть невозыожиость сатирическаго злемента, ка к ъ непреложнаго и постояннаго спѵтника русской поэзіи,
достаточно только неренестись воображеніемъ за нѣсколько л ѣ т ъ
внередъ, предполагая (въ чемъ непозможно сомнѣваться), что наше
общество не сойдетъ с ъ утѣш ителыю й стези, по которой теперь
дпижется. В ъ настоящее время, вслѣдствіе нашей незрѣлости, іцекотливости читателя и другихъ нодобныхъ причинъ, общественная
жизнь в ъ Россіи представляетъ еще нѣсколько пунктовъ , не тронуты х ъ сатирою.

До сих ъ норъ, первые и з ъ наш ихъ юмористовъ

или сатириковъ в ъ

безсиліи останавливались нередъ грѣш ками

высш аго общ ества, передъ недостатками лицъ и корпорацій сильны хъ и не очень снисходителыіыхъ к ъ указанію их ъ
Но время

сгладитъ и эгу нстсрпимость,

пороковъ.

сатирическій элементъ

возьметъ свою дань с ъ областей, остававш ихся нетронутыми, и
дажс в ъ эти хъ областяхъ перестанетъ б ы ть новостью. Ж а л о иро-

ніи притѵпится вслѣдствіе частаго и безпрепятственнаго употребленія, притѵпится совсршенно та к ж е, к а к ъ притупилось оно въ
словесности другихъ образованныхъ народовъ Еиропы. А тогда—
в ъ какую ж е сгорону устремится сатира, которой наіпъ авторъ
предоставляетъ такѵю исключительную роль в ъ русской поэзіи?
Чѣм ъ

поддержитъ она огромныя пр ава, ей предоставленііыя, ка-

кимъ способомъ поддержитъ она то нреобладаніе надъ всѣми другими родами поэзіи, преобладаніе, котораго она никогда не имѣла
и имѣть не м о ж стъ?
сатиры будетъ

Во в с ѣ х ъ общ ественныхъ вопросахъ голосъ

покры тъ голосомъ науки и практическихъ мысли-

телей. Соперничества в ъ этомъ отношеніи ноддерживать н сльзя, и
сатирѣ, стало б ы ть, останется одно и з ъ двѵхъ — или медленно
влачпться по пути,

уж е изслѣдованному во в с ѣ х ъ направленіяхъ,

или (что несравненно благоразумнѣе), распростившись с ъ претепзіями на общественное значеніе, занять скромное, но ни кѣм ъ у
нея неоспарнваемое м ѣсто, в ъ рядѵ дрѵгихъэлементовъ, изъ котор ы х ъ слагается наша литература.
Защ итники взглядовъ г. Милюкова могутъ намъ сдѣлать одно
весьма уважительное возраженіе:

»Мы допускаемъ», с к а ж у т ъ они

намъ, «что в ъ настоящѵю эпоху сатирическій элементъ поэзіи отчасти потерялъ свое великое значеніе и еще болѣе нотеряетъ его
со временемъ.

Но это тъ элементъ ж и ви л ъ и характеризовалъ со-

бою цѣлое столѣтіе русской словесности.
т ѣ м ъ , что литература наша,
общ ества, вела войну
одержала побѣду.

съ

ка к ъ

Не е.чу ли обязаны мы

голосъ просвѣщенной части

общественными пороками и наконецъ,

Н е онъ ли б ы л ъ первою ступенью к ъ усовер-

шенствованіямъ, всякаго рода плодотворнымъ посѣвомъ, котораго
резѵльтатъ начинаетъ оказываться в ъ наше время? Очень вѣроятн о / ч то с ъ развитіемъ просвѣщ енія, гласности н та к ъ далѣе, значеніе сатиры в ъ нашей словесности уменьшится еще б олѣе, и сачый сатирическій элементъ замѣнится дрѵгимъ, —

но означенное

явленіе еще в ъ будущ ем ъ,— а будущаго угадывать мы не будемъ.
Довольно и того, что мы высказалн и разъяснили все значеніе
сатирическаго

элемента

поэзіи до нашего времени

и въ

наше

время.»
Противъ такого отзыва слѣдовало бы говорить очень много,
но трѵдъ наш ъ уж е облегченъ новѣйш ей журнальной критикой. В ъ
■Современникѣ»,’ котораго, конечно, никто не упрекнетъ в ъ недостаткѣ сочувствія к ъ сатирическому элементу гіоэзіи, уж е высказано нѣсколько д ѣ л ы іы х ъ

мыслей о преувеличеніи

значенія са-

тиры в ъ нашей словесности. Лицамъ, которыя в ъ наше время еще

сиособны дѵмать,

что общество

скимъ сатирикамъ

и юмористамъ, — мы совѣтуем ъ нрочссть ука-

нашс чрезмѣрно

обязано рус-

обходимости поставить
признать сатиры

заниую рецензію, — в ъ ней найдутъ они спокойное і і безпристра-

что

стное опроверженіе

Ж уко в ски м ъ.

счетт. пріучили.
і і о з з іі і,

ііреувеліічсній, к ъ которымъ

насъ на этотъ

'Гу тъ они могѵтъ увид ѣть, что сатира в ъ нашсй

та к ъ восхвалясмая п нризнаваемая си л ы іы м ъ обществен-

ябедѵ Капниста

когда либо бьіло написано

вѣстям и

выш е поэмъ П уш кина и

Сумарокова гораздо полезнѣйіними,
Карам зииымъ,

нежели все,

Батю ш ковы м ъ и

Слабыя заслуги Лермонтова померкнутъ передъ по-

г. Печерскаго, и разсказы г. Селиванова, обилыіые ука-

заніями наш ихъ общ ественныхъ язвъ , отодвинѵтъ на второй гіланъ

нымі. двигателямъ, на самомъ д ѣ л ѣ была довольно кротка, доволь-

половину л у ч ш и х ъ повѣстей

но одностороння и допольно безплодна.

свѣ тс ки х ъ по м ѣш иковъ», « В ія » , «М айскую Ночь» и т а к ъ далѣе.

Н ѣ т ъ сомнѣнія

что н она, в ъ соедішенін с ъ другимп добрыми

в ъ томъ,

началами русской

Гоголя: «Тараоа Бульбѵ», «Старо-

При всей своей добросовѣстности,

при всемъ своемъ понима-

литературы, не ирошла безъ всякой нользы для общества, но ви-

ніи поэтическихъ

дѣть в ъ ней какое-то особеннос. могучее орудіе нрогресса, п нри-

регъ себя о т ъ крайности

зн авать ее таким ъ орудісмъ, прспмущественно нредъ всѣми дрѵ-

лей. Иначе не могло б ы ть : отправляясь о т ъ ложнаго пункта, онъ

гими элементами словесности, — есть заблѵжденіе, р езультатъ пре-

долженъ б ы л ъ

увеличенныхъ оцѣнокъ и заранѣе изготовленпой теоріи. Мы впол-

скомъ элементѣ рѵсской поэзіи особенноо и исключитсльное ору-

н ѣ увѣр ен ы , что наше общество не мало обязано русскнмъ писа-

діе общественнаго прогресса,

телям ъ, старымъ п новымъ, по кто далъ намъ нраво, говоря объ

осудилъ себя къ иеправильнымъ взглядамъ на всѣ другіе элемен-

э ти х ъ пнсателяхъ,

сторонъ каждаго д ѣятеля, г. М нлюковъ не убев ъ оцѣнкахъ новы хъ русскихъ писате-

заблудиться на дорогѣ. Признавши
он ъ, этимъ самымъ

в ъ сатиричезаключеніемъ,

ставііть юморнстовъ н сатириковъ в ъ отдѣль-

•гѣ поэзіи нашсй. В ъ самомъ д ѣлѣ, если мы иризнаемь, что ѵ насъ

ную группу, по преимуществу полезную и выражающ ую сѵщность

в ъ Россіи сатира и м ѣетъ иное зиаченіе, ч ѣ м ъ у другпхъ наро-

русскаго духа? Д опустнмъ, что зта грѵппа людей ииѣла самые

довъ, что цѣль ея — уничтоженіе остатковъ варварства в ъ иаш емъ

высокіе иомыслы, что она занималась указыпаніем ъ паш пхъ об-

отечествѣ, что в ъ сатирическомъ

щественныхъ я з в ъ ,

ве т ъ дѵхъ и идея великаго преобразователя Р оссіи , то ка к ъ же

выражала

сгарой жизнн, но р азвѣ

вражду образованія

сь

началами

для иросвѣщ енія общества нужно одно

направлепіи нашей поэзіи, жи-

придется намъ смотрѣть

на многочисленную семі.ю

указаніе общ ествеш іыхъ я з в ъ іі вражды с ъ старнною ? Р а з в ѣ нро-

склонныхъ к ъ

общ ественныхъ

нія, юморъ, изоб.іиченіе пороковъ, однн могѵтъ назваться орудіями

щ ихъ одну- обширную область красоты, добра и возвыш енныхъ

общественнаго прогресса?

явленій дѵха? Эта семья то тчасъ ж е нредставится намъ какоіо-то

Развѣ

поэзія высокнхъ мыслей, иде-

указанію

а л ы іы х ъ стремленій души н сіяю щ пх ъ художественныхъ образовъ

странною семьею

играетъ второстеиенную

ровъ.

роль в ъ д ѣ л ѣ

образованія?

т а к ъ , то намъ слѣдѵстъ свсстн Гомера, Ш ексн ир а,

Е сл и оно

Г ё т е , Шил-

Ио здравый

язвъ

по этовъ, не-

и разработываю-

обо.курантовъ, эгоистовъ, болтуиовъ, старовѣсмыолъ не допускаетъ такого мриговора, мѣ-

ш аетъ намъ признать

чи стѣ й ш и х ъ

и безукоризненныхъ двигате-

л ер а, Данта с ъ ихъ пьедесталовъ, а нрпзнать вождямн чо.ювѣче-

лей словесности дурными дѣтьми своего отечества. Мсжду положи-

ства Рабле, СвііФта, Юпенала. Е сл и мы допусгнмъ, что сагира, но

тельною нслѣпостью н полнымъ сознаніемъ этой ибйѣпости остается

велнчію и зпаченію своемѵ, превыш аетъ

одинъ п уть:

в с ѣ остальные элемснты

безцвѣтность отзывовъ.

Авторт.

«Очерка» увлекся

ііоэзіи, то всѣ наши ионятія о д ѣ л ѣ добра н просвѣщ енія совер-

преувеличеніемъ,

шснно нзвратятся. Поэзія чи ста я, восторженная и всеобъемлющая

его это преувеличеніе, но все-таки не им ѣлъ довольно рѣш имости

стан етъ нраздною ш уткою , забавою изнѣж ен ны хъ лакомокъ и ни-

на то , чгобы пропзнести судъ надъ своей теоріей. Оттого в с ѣ его

чѣ м ъ б о іѣ е .

Е я значеніе, ка к ъ истолковательницы д ѣ л ъ житей-

отзывы

ски х ъ, к а к ъ

наставницѣ поколѣній, к а к ъ стнхіи, очнщающей и

исполнены всякаго рода противорѣчій. Ч асть э ти х ъ неловкихъ от-

возвыш ающ ей дѵшу —

совершенно номеркнетъ нередъ самой су-

.увидѣлъ нелѣпость, до котороіі почти довело

о иоэтахъ не сатирическаго

зы в о въ у ж е указана

направленія лиш ены жизни,

в ъ началѣ статы і наш сй,

в ъ настоящ ую же

хой, но благонамѣренной дидактикой. Прнм ѣняя такой взглядъ къ

минуту м ы, по недостатку времени, можемъ указать толыю на са-

оцѣпкамъ той или другой изъ

мый темный и вм ѣ ст ѣ

новыхъ ли тер атур ъ, мы можемъ

дойтп н ненремѣнно дойдемъ до самыхт. вопію щ ихъ крайностсй.
Примѣняя

его к ь рѵсскимъ писателямъ, мы увидимъ себя в ъ не-

с ъ т ѣ м ъ , самый многорѣчивый

и з ъ ІІИХЪ,

именпо на о тзы въ о значеніи Ііуш кина.
«Судьба ГІуш кина, говоритъ намъ авторъ «Очерка» (но необ-

ходимости мы сокращаемъ страницы,
вляетъ поучительную

Поднтѳ прочь, какое дѣло
Поэту мирному до ва съ , и т . д.

нами приводимыя), соста-

страницу в ъ исторіи нашей поэзіи.

Первые

его труды, еще молодые и незрѣлы е, возбуждали энтузіазм ъ, до

«Недостатокъ и іиаткость убѣж д еній были причиною, что Пуш-

т ѣ х ъ поръ неизвѣстный. Потомъ, когда гемій Пуш кина возмужалъ,

к и н ъ совершенно отказался отъ идей, волновавш ихъ его в ъ моло-

когда его произведенія явились самобытно-оригинальными, — пу-

дости, и увлекся новыми, в ъ кр угъ которыхъ

блика пршшмала ихъ почти равнодушно и б езъ участія '). Ч то же

поставили его об-

представителемъ общественныхъ ндей и

Стихотворенія: « Родословная
Моею Героя», «Моя Родословная» и друіія доказываютъ, что
онъ не только забылъ стремленія своей молодости, но даже началъ высказыватъ противное тому. что постоянно проявлялось
въ наіией поэзіи со временъ Кантемира. Общество скоро поняло,

потребностей **), хотя не столько ио глубокому убѣжденію, сколь-

что любимый поэтъ оставилъ его, что народныя радости и печали

ко по временному увлеченію и юношеской пылкости. В ъ нихъ об-

не находятъ уж е в ъ немъ горячаго со ч увст вія н даже встр ѣ ча ю тъ

щество видѣло граждаш ш а, который гремитъ голосомт. истины и

холодное гірезрѣніе.

добра, караетъ норокъ и невѣж ество, проповѣдуетъ противъ на-

ному инстинкту, оставила поэта, — и го общество, которое с ъ во-

силія и холодной неподвижности. Тогда явились «Андрей Ш енье»,

сторгомъ

"Лицинію», «Демонъ» ***) и другія пьесы, в ъ которыхъ личность

пѣвца Руслана и Людмилы, оставалось холоднымъ к ъ его послѣд-

поэта была

возникать в ъ обще-

нимъ созданіямъ, не смотря на то, что они были несравненно вы-

ствѣ. Н о противодѣйствіе, встрѣченное поэтомъ на пути великаго

ше по искусству. Это охлажденіе публики сильно тревожило Пуш-

было причиной- такого

страннаго явл ен ія?

П оэтъ ли опередилъ

свой в ѣ к ъ и уш о лъ отъ толпы, или обіцество ушло отъ него впередъ с ъ своими идеями и потребностями? П уш к и н ъ , в ъ
своего поприща, явился

отраженіемъ идей, начинавшихъ

иризванія, невозможность осуществленія

началѣ

его нылкихъ мечтаній и

думъ поразили его на первомъ шагѵ холодомъ безсилія.

Послѣ

стоятельства

и образъ жизни».

Тогда публика, в ъ свою очередь, по неволь-

прнішмало

первыя,

незрѣлыя

кина в ъ послѣдніе годы его жизни.
л ась та спмпатическая

произведенія

молодого

Онъ ви д ѣ л ъ , ка к ъ разорва-

свя зь, которая

соединяла его с ъ обще-

долгой борьбы, утомленный ею, сознавъ свое безсиліе нротивъ

ствомъ, и началъ с ъ

судьбы,

во в с ѣ отрасли литературы, в ъ исторію, романъ, журналистику,

поэтъ отказался

сопсѣмъ

отъ

иророческаго

Озлобленпый неудачами и противодѣйствіемъ,

роться сь ними по непрочноспш убѣжденій,

призваніл.

не иміья силъ бо-

П уш ки н ъ уединился

отыскивая
ликою.

лихорадочиымъ безпокойствомъ бросаться

какой нибудь струны , которая связала бы его с ъ пуб-

Но ничто не помогало, —

смерть избавила его отъ пе-

въ область одного искѵсства, предался однимъ наслажденіямъ по-

чалы ю й необходимости видѣть себя ж и вы м ъ мертвецомъ иосреди

эзіи и вознегодовалъ на людей. Не в ѣ р я болѣе божествениому го-

того общ ества, которое нрежде рукоплескало каждому его слову.»

лосу, прнзывавшему его на служ еніе общ еству, Н уш ки н ъ сказалъ

(Оч. И. Р . П. стр. 176 и 177.)
Прочитавшн о т зы въ , приведенный нами, всякій читатель, ко-

с ъ горечью и нрезрѣніемъ:

нечно, спроситъ:

откуда в з я л ъ

г. М илю ковъ того небывалаго и

* ) Ч тобы ооблюсти доляшую послѣдователііость въ подробностяхъ, будеиъ
указываіь слабыя сторовы выводовъ г. Милюкова по ыѣрѣ вхъ появленія. На капніъ дапиыхъ основываетъ нашъ авторъ охлажденіе публикн къ Пуш кину? Ч ім ъ
ово можетъ быть доказано? И какъ ыѣрить успѣхъ поэта на основанш времепнаго
общаго увлеченія? Саныа популнрнѣіішія изъ ствхотвореній Пушиина «Черваа
Шаль> и « Подъ вечеръ осепью неиастноВ». Этн два восредственвыя стихотворенін обогали всю Р о ссію , прониклп въ саиы е визшіе слов читателей, но выказываютъ ли онн даровапіе поэта? Во сколько ты сячъ разъ ихъ выше хотя бы «Борисъ Годуновъ», ве ииѣвшій викакой популярпости и даже крвтикаии принятый
холодво ?

Фантастическаго

* * ) Кавія же обществеввыя идев и потребиоств въ «Р усла н ѣ » , — въ «Кавказсконъ ІІл ѣ н п н кѣ » , — въ нервыхъ главахъ «О нѣгпва»? А самъ г. Милюковъ говоритъ о восторгѣ, возбуждевнонъ зтини пронзведеніяни!
* * * ) Ииевно э ти -то «ровзведевія в не виѣли особеяной популярпоств въ
публикѣ.

ты с я ч ъ народа шли со слезами и рыданіемъ! Общество отворачи-

П уш кина,

П уш к и н ъ , забытый

котораго

публикою,

онъ

намъ

представляетъ?

П уш к и н ъ , озлоблеиный и повер-

женный в ъ лихорадочное безпокойство, П уш ки н ъ — р енегатъ, котораго

одна смерть избавила отъ печальной необходимости ви-

дѣть себя ж п вы м ъ мертвецомъ в ъ наш емъ общ ествѣ, да что же
это такое, ради самого Аиоллона?

Н а чем ъ основаны такіе дово-

ды, явно противорѣчащ іе всемѵ, что мы помнимъ и знаемъ о ГІушки н ѣ , любимѣйшемъ поэтѣ Р оссіи , за гробомъ котораго десятки
вается отъ

поэта, котораго талантъ растетъ до послѣдней ми-

н у ты , и принимаетъ поражающіе размѣры, отъ человѣка, который
передъ смертью даетъ ему «Русалку», «Мѣднаго Всадника», «Камен-

31*

наго Г о с т я » ?

Нечего сказать — хорошо обіцество, если оно дѣй-

стпительно таково, каки м ъ авторъ «Очерка» его счи таотъ!

Самъ

мѣшало ему положить голову зэ свободу Греціи. Госиожа Ж о р ж ъ Сандъ очень гордится т ѣ м ъ ,

что она разными иобочными лин.ями

П уш ки н ъ отказы вается отъ идей, волновавшихъ сго молодость, на

происходитъ отъ Морица Саксонскаго. Злы е языки говорятъ даже,

народныя радости и печали смотритъ с ъ холоднымъ презрѣніемъ!

что она сама выдѵмала это родство, а между т ѣ м ъ

Гдѣ

какой бюллетень можетъ она наиисать при сл у ч а ѣ !

увнд ѣлъ нодобныя

Для полноты обвиненій,

чудеса н а ш ъ историкъ

русской иоэзіи?

наирасно онъ не упрекнулъ Пуш кина в ъ

посмотрите,

Надѣюсь

что

послѣдній нрим ѣръ будетъ нринятъ в ъ особенное уваженіе. И аш ъ

то м ъ , что онъ не писалъ сатп ръ по новоду взяточпичества и раз-

ІІѵ ш кинъ,

н ы х ъ общ ественныхъ р ан ъ, указан ны хъ г. Селивпновымъ!

нёвиннѣе лорда Байрона и Жоржа-Санда. И з ъ аристократическихъ

этомъ отношеніи,

признаемся

великій Ш експ и р ъ не и з ъ я т ъ отъ нареканія.
ув ѣ р я ю тъ н а съ ,

Англійскіе историки

что при королевѣ Елизавстѣ в ъ британскомъ ко-

дѣльцы пьянствовали

преданій

говоримъ э т о с ъ полнымъ знаніемъ дѣла, несравненно
и причудъ он ъ сохранилъ

себѣ только то , что в ъ са-

момъ дѣлѣ безгрѣшно, поэтично, основано на справедливости. 1»нъ
очень доволенъ тѣ м ъ ,

что его нрародитель б ы л ъ

знатный боя-

Землевла-

ринъ, а пе Митюшка цѣл овал ы іикъ, но он ъ нс говори гъ и не ду-

н буянили, в ъ судахъ грабили иросителей,

маетъ того, что поколѣніе М нтюшки-цѣловалыіика стоитъ презрѣ-

ролевствѣ было много всяк и х ъ общ ественныхъ я звъ .
на улицахъ

Но вт.

с ъ сокрѵшеннымъ ссрдцемъ, самъ

Лондона разбойники убивали

прохожихъ,

молодые

нія Оставьте ж е ему

его всегдашнюю

прихоть и не считайте ее

лорды занимались нечестною картеЖноЙ нгрой. Вм ѣсто того, чтобъ

ренегатстволгь. Удержитесь отъ неправды и , что еще важ н ѣе, отъ

громигь в с ѣ эти пороки,

Ш ексіш р ъ іш салъ чо р тъ знаетъ что та-

дѵрного примѣра. Если мы начнемъ ѵпрекать поэтовъ за и х ъ лю-

кое: «Отелло», «Ромео и Юлію», «Гамлета». В м ѣ сто того, чтоб ъ по

бовь к ъ генеалогіи, то найдутся люди, которые пойдутъ дальше

рецепту г. Мнлюкова вы раж ать иптересы и потребности англичанъ

ва съ в ъ своихъ обвиненіяхъ.

временъ Ел и за веты , э то тъ даровптый чуд акъ ирыгалъ изъ Италіи

„ Мою Родословнѵю», а завтра найдстся Аристидъ, который поста-

в ъ Данію, и з ъ Венеціи в ъ древній Р и м ъ , черпалъ свои вдохнове-

ви тъ иоэту в ъ і и н у т о ,

нія не изъ современныхъ ему толковъ, а и з ъ Илутарха,

им ѣл ъ

Грамматнка

и писателей, еще болѣе уста р ѣ л ы х ъ!

Саксона

Дурной при-

Сегодня вы упрекаете Пушкнна за

что онъ б ы л ъ

имѣніе в ъ двѵхъ губерн іяхъ

лня вы считаете

Иушкина

свѣтским ъ

и одѣвался

ш атким ъ эгоистомъ,

человѣкомъ,

прилично. Сегоза его маленькое

тщ еславіе, а завтра найдется ч е л о в ѣк ъ , который про-

м ѣ р ъ эгоиста-Ш екснира (должно б ы ть н убѣжденія его были шат-

Ф ам ильное

ки) сдѣлалъ много зла, он ъ увлекъ за собою в с ѣ х ъ великихъ но-

возгласитъ ва съ самихъ дѵрнымъ гражданнномъ за то, что вы жи-

это въ и нашего бѣднаго Пуш кпна между прочими!

вете не на чердакѣ, а в ъ

даже высказываль противное тому, что выеказывалось въ нашей поэзіи со
временъ Кантемира! Что же такое онъ вы сказы валъ, смѣемъ

прихотей и антипатій н ѣ т ъ границъ н предѣловъ.

П уш ки н ъ разошелся

с ъ обіцествомъ, Н уш кинъ

чистой квартирѣ.

Въ

дѣлѣ личн ы хъ
М ожетъ оыть,

иной ц ѣ н и теіь поэзіи вм ѣн и тъ П уш кину в ъ недостатокъ его пронсхожденіе отъ боярина п недостаточное уваж ен.е, с ъ которымъ

спросить? идеи обскурантизма, безнравственнаго своеволія, враж-

ѵпоминаетъ онъ имя Митю ш ки-цѣловальника.

ды к ъ просвѣщ енію ? Ч ѣ ы ъ поддержите ны свое неправое, оиро-

игра частн ы хъ воззрѣній м о ж еть бы ть очень забавною, но осно-

метчивое обвиненіе?

«Родословная

вы вать на ней своа приговоры о значеніи поэтовъ едва ли можетъ

моего Героя» н «М оя Родословная». ГІозвольте же узнать, что на-

бы ть дозволено.
«Одпа смерть избавила Пуш кина о т ъ печалыюй неооходимости

шли

вы

в ъ эти хъ

В ы приводнте стихотворенія.

стихотвореніяхъ несовмѣстнаго с ъ

благород-

В с я эта

ствомъ уб ѣж д еній? . Слабость иоэта к ъ генеалогическимъ нодроб-

видѣть себя ж и вы м ъ мертвецомъ иосреди общ ества!» —

ностям ъ, ѵваженіе

кой странпый,

к ъ свонмъ нредкамъ, насм ѣш ку надъ людьми,

которые ни во что не с т а в я т ъ заслуги своихъ отцовъ и гордятся
«звѣздой двоюроднаго дяди?»

ІІрано, все это очень извиннтельно

Пуіикинской поэзіи,

и ііисколько

ноатическаго ренегагства.

вы самн к ъ ней нитаете!

ноказываетъ

нрихоти человѣка

никогда

Ли чны я

не повредятъ его значенію, особенно

И на та-

вопіющій, полный неблагодарности приговоръ вы

рѣіиаетесь

не

въ

задорная

противность

вами ж е

высказанным ъ

похваламъ

наперекоръ глѵбокомѵ сочувствію , которое
Е сл и б ъ голосъ г. Милюкова оы л ъ голо-

сомъ Зоила, не стоило бы и нрислуш иваться к ъ нему, но наш ъ

если онѣ та к ъ чи сты и бсзгрѣш ны, какъ ирихоть Пушкина. Вспом-

кр нтикъ чт и тъ Пуш кина, сердцемъ воспринялъ его урокн

ните, что лордъ Байронъ б ы л ъ гордъ, ка к ъ ЛющіФорі., что не но-

ко одно иамФЛвтическое начало могло увлечь его на иодобную не-

и то.іь-

сообразность!

Какъ

писатель почтенный и даровитый, онъ дол-

ж е н ъ близко знать к р у г ъ л учш и хъ рѵсскихъ писателей,
товарищ ей, пѵскай ж е ска ж етъ

своихъ

онъ нам ъ, кто и з ъ числа эти хъ

лицъ смотритъ на П уш кина ка к ъ на поэта отживш аго, кто спосо-

ш сство

пробуждайте в ъ

немъ возвыш енныя идеи, и тотда тр

бенъ говорить о немъ б езъ душевнаго умиленія, б езъ любви безпредѣльной?

К а к ъ авто р ъ , пользѵющійся вниманісмъ публики, г.

=

.

г

г

л

г

: ; . »

М илю ковъ вѣрно зн аетъ ея вкусы , и б ы л ъ свидѣтелемъ того, какъ
принято публикою новое изданіе сочипеній Пѵшкина.
тель жѵрнальной литератѵры,

которой

наш ъ

К а к ъ люби-

авторъ заплатилъ

слиншомъ тяж ол ую дань в ъ книгѣ своей, онъ можетъ ирнпомнить
о то м ъ , ка к ъ говорятъ наши жѵрналы о П уш ки н ѣ !
сл ѣ всего этого вы ,
увѣр ять

н а съ , что

кннгоѣда,

проглотившаго всю

рѵсскую литср. УРУ-

пп

К а к ъ же по-

авторъ поле:шой и ѵмной книги, рѣш аетесь
П уш к и н ъ

б ы л ъ бы

мертвецомъ между нами,

русскими литераторами и читателямп? В с я душа иаша возмѵіцается
о т ъ этого приговора.

Е сл и б ъ

Ііровидѣнію угодно было продлить

дни Пѵшкнна, еслибъ он ъ теперь ж и л ъ мсжду нами, мы говоримъ
смѣло н с ъ полной увѣреиностью , его старость была бы завидною, веліжолѣпною

старостью.

Мы окрѵжили бы его такой лю-

бовью, такимъ горячимъ благоговѣніемъ,

каки хъ до сей поры пе

и м ѣл ъ ни одинъ и з ъ р усскихъ писателей. Гёте подъ конецъ жнз-

болѣе справедливымъ, нежелч приговоръ господшіа Милюкова.

ни и м ѣл ъ хѵлителей и , что еще хѵже, безум ныхъ поклонниконъ.
но П уш ки н ъ не и м ѣл ъ бы ни одного врага, а преувеличенные во-

18 58.

сторги невоздержныхъ хвалнтелей утонули бы в ъ зв у к а х ъ общаго
сочувствія.

XIX.

Не мертвецомъ, но обожаемымъ отцомъ, просвѣтите-

лемъ и руководителемъ считали бы П уш кина мы всѣ, русскіе грамотные люди.

С Т И Х О Т В О Р Е Н І Я А П О Л Л О И А М А Й К О В .А . С П Б .

Мы съ ум ѣ л и бы отплатить ему нашей любовью за

смутную пору его юности, за «неотразимыя обиды»,
ему с вѣ то м ъ , за

нанесенныя

былѵю холодность неразвитой критики, за вѣт-

1858.

Дарованіс г. Майкова не та к ъ легко поддается оцѣнкѣ и анад а*
оп.
ягіѵг11ѵъ его товарнщсй, современныхъ и

ренность грош овыхъ прогрессистовъ, благоговѣвш нхъ псредъ рукописными стишками

Пѵшкнна и холодно встрѣтивш нх ъ его по-

слѣднія поэмы. Мы слиш комъ много обязаны этому мертвецу, обязаны ему, м ожетъ быть, болѣе ч ѣ м ъ кому нибудь и з ъ людей живущ и хъ и ироцвѣтающ ихъ на с в ѣ тѣ . Не онъ ли во звы ш алъ душ и
наш и, не он ъ ли

р аскры лъ

намъ глаза на поэтическія стороны

нашей ж и знн , не онъ лн вскормилъ ві, насъ ты сячи свѣ тл ы х ъ
помысловъ, не онъ ли во звы си лъ звапіе и значеніе русскаго писателя

в ъ молодомъ нашемъ

общ ествѣ?

Ж и зн ь его была та к ъ же

н яш и хъ

По силѣ

правдѣ, самостоятелыюсти таланта, ни один .

благородна и безукоризненна, какъ его поэзія и, можетъ быть,

и т ь дѣятелей сей часъ названныхъ, не стоитъ ниже Майкова, поэ-

сотни л ѣ т ъ пройдутъ,

тическая нроизводіітельность в с ѣ х ъ тр ехъ ( с « ™ . ■
истиино первокласспыя стихотворенія), немногимъ менѣе, ч ѣ м ъ

и другая поэзія,
дидактнкѣ

покуда на Р у си появится другая личиость

подобныя Пушкинскимъ.

іі прямой соціальной

Если вы наклонны к ъ

пользѣ, то и тѵгъ вы должны

производительность автора

лежащ ихъ передъ нами книжекъ. И

междѵ тѣ.мъ, намъ каж ется неоспоримымъ, что

ноэтическій гори-

сти к ъ своему таланту: подобныхъ гр ѣховъ г. М айковъ не зналъ,
не знаетъ и, каж стся, пикогда знать не будетъ. ГІоэтъ замѣчагель-

зо нтъ М айкова, в ъ нѣкоторомъ см ы слѣ, обш приѣе горизонга его

ный по дарованію, онъ столько ж е замѣчателенъ по своей маиерѣ

товарищей и сонернпковъ, и что сам ъ поэтъ, говоря мета<і>ориче-

овладѣвать и постоянно владѣть своимъ даромъ. /Мы не скажемъ,

ски, и м ѣеть на свосй лирѣ двѣ или трн л иііш и хъ сгруны иротивъ

чтоб ъ онъ б ы л ъ

другихъ поэтовъ нашнхъ. Н а съ нельзя заиодозрить в ъ маломъ со-

свое ноэтическое нризваніе, но мы признаемъ его

чувствіи

ишмъ

к ъ именамъ Ф ста, Тютчева и Нскрасопа, —

но, всѣ м ъ

сердцемъ цѣня дѣятелей, нами названны хъ, мы очень хорошо ви, димъ, что каждый изъ ни хъ довольствуется лиш ь

серъёзнѣе

своихъ сверстниковь во взглядѣ на

дѣятсльнѣй-

между всѣми современными поэтами, а дѣятелы ю сть в ъ ли-

тературѣ зн ачи тъ весьма много. | Бездарпомѵ пѣвцу дѣятелы ю сть

одною, часто

не помогаетъ нисколько; поэговъ, нс лпш енныхъ дарованія, силь-

весьма неболыпою, областью в ъ мірѣ поэзііі, и чр е зъ то к а к ъ бы

ная д ѣ ятелы ю сть иногда гѵбитъ, особенно, еслн они односторонни

отказывается отъ извѣстности п вл ія н ія , на когорыя и м ѣетъ пол-

и склонны к ъ усиленпому разработыванію одиихъ и т ѣ х ъ ж е не-

ное право разсчитывать. Значителы іая масса людей очень ум ныхъ,

многихъ мотнвовъ.

но

на различеніе

номъ отъ природы, есть дѣло великое. С ъ помощью ея он ъ расши-

неуловимо-ііоэтііческой стороны тонкихъ душ енныхъ явлсній, до

р яетъ свой горизонтъ, откр ы ваетъ новыя стороны в ъ мірѣ наш ихъ

с п х ъ поръ совершенно холодна в ъ м уэѣ Ф ета.\^уровая поэзія Не-

дѵшевныхъ ощ ущ еній, огзывается

красопа, с ъ одной стороны

можно болынее число пр нзы вовъ, «просящ ихъ у ссрдца отвѣта»,

мало сочувствую щ нхъ

природѣ,

неискѵсныхъ

восхнщающая даже читателей вовсе

Но дѣятельность в ъ поэтѣ,

неразвн ты хъ, с ъ другой не удовлегворяетъ лицъ, мало знакомыхъ

и наконецъ пріобрѣтаетъ себѣ

с ъ грустной стороной жизни,

характерными крѵгамн читагелей.

не даетъ ішкакого отзыва на врож-

хорошо надѣлен-

поэтическимъ словомъ на воз-

слушателей между самыми разноПодобнаго рода дѣятелы ю стью

денную во всякомъ чел о в ѣк ѣ нотребность ясности н сча стія, ощу-

богатъ наш ъ авторъ «О черковъ Рима», «Т р сх ъ Смертей», «Саво-

щеній блаженства и радости жизни. Для ж е нщ инъ , с ъ ихъ весьма

нароллы» и цѣлаго собранія прелестныхъ стихотвореній в ъ анто-

разумпымъ и совершенно понятнымъ стремленіемъ к ъ міру симпа-

логическомъ родѣ.

ти ческпхъ

отличіітельную особеніюсть, заключаю іцуюся

явленій

нашего міра, эта

иоэзія или непонятна, или

О нъ и м ѣетъ свою собственную область, свою
в ъ строго пластиче-

даже возмутителыіаѵ/ГІро г. Тютчева и говорить нечего: сго вдох-

ской, ночти античной красотѣ стиха, но онъ никогда не доволь-

новенныя ііроизведсиія столько л ѣ т ъ оставалнсь в ъ нашей литера-

ствовался одной этой особенностью, а , напротнвъ того, постоянно

гурѣ б езъ слова со чувствія, б сзъ вниманія читателей,— а с ъ тру-

стремился расш ирить владѣнія, доставш іяся на его долю.

дамп поэта многосгоронняго не могло бы проіізойти такого случая.

неуклониый

С ъ досговѣрностью

что ежели к р у г ъ читателей,

попытки к ъ открытію новыхъ хѵдожестненныхъ гіѵтей, не всегда

образованныхъ н жаж дущ ихъ поэзіи, остается много л ѣ т ъ холоднымъ

увѣнчивались уснѣхомъ, не всегда велн за собой усовершенство-

к ъ ноэту истиннаго дарованія, то причина холодностп находнтся

ваніе и крѣпость таланта. Н ѣ т ъ нѵжды в ъ томъ, что наш ъ поэтъ,

можно сказать,

не в ъ чнтателяхъ только, но н в ъ самомъ поэтѣ. Обласгь г. Тют-

грудъ надъ свонмъ

Э то тъ

призваніемъ, эти нескончаемыя

платя дань общемѵ направленію сороковыхъ годовъ,

вдавался въ

чева не велика и доступна лиш ь крайне развнтымъ цѣнителямъ,

гіогоню за обіцественнымъ дпдактизмомъ и, вс.іѣдствіе того, потра-

самъ ж е поэтъ не только не сдѣлалъ самой .ѵалой попыткн к ъ ея

ти л ъ

разширенію, но, та к ъ

ства: —

сказать, не стѵпилъ нн

в ст р ѣ чу своему читателю.
зваш ю ,

онъ

одпого шага

на

Слишкомъ беззаботный к ъ своему нри-

слиш комъ мало трудился

надъ своимъ талантомъ,

множество молодыхъ сн л ъ

на

поэмѵ иоѵчительнаго свой-

еслн поэма не удалась, за то самъ поэтъ

окрѣин улъ и

стал ъ независимъ в ъ своихъ во ззр ѣн іяхъ. Междѵ патріотнческими
стпхотвореніями г. Майкова далеко не всѣ сто ятъ вниманія,

(онъ

оттого п собраніе его стихотвореній, заставляя насъ наслаждаться,

и самъ исключплъ

слиш комъ часто пріімѣш иваетъ

ними, поэтъ ие потерялъ своего труда, а практпческнмъ, добросо-

к ъ наслажденію чѵвство скорби о

высоком ъ дарѣ, чуть-чуть только что не закопанномъ в ъ землю.
Собраніе стихотвореній А. II. Майкова не наведетъ насъ ната-

вѣстн ы м ъ

ихъ

и з ъ своего собранія), но, трудясь надъ

оиытомъ удостовѣрился

в ъ выгодахъ и неудобсгва^съ

рода, имъ на время избраннаго. Протіівъ «гейневскихъ мотииовъ»

кое грустное соображеніе. Л учш іе и з ъ совремснныхъ намъ поэтовъ

не одинъ иоклонникъ

имѣлн свой иеріодъ бездѣйствія, непроіізводительности, небрежно-

нравдивос, слово. но их ъ авторъ, увлекш ись нѣмецкимъ пѣвцомъ

Гейне

можетъ

сказать

свое, совершенно

и усиленно проработавши надъ его пѣсням и, с ъ пользою испробо-

стихотвореній, изданная еще в ъ то время, когда лѵчшіе и з ъ совре-

палъ свои силы на новомъ и, но видимому, чуж домъ для себя, по-

менныхъ намъ р усски хъ поэтопъ едва закладывали основаніе споей

прищ ѣ. Во в сѣ х ъ трудахъ г. Майкова, стар ы хъ и но вы хъ, мысля-

и звѣстно сти, была встрѣчена громкили похвалами критики и во-

щій читатель всегда увидитъ зрѣлиіце, возвыш ающ ее душу и го-

сторгомъ чнтателей. Самымъ взы скателы іы м ъ дилетантамъ, ка къ

ворящее про достоинства позта:

будто снова послышался голосъ навсегда замолкнувшей мѵзы Пуш-

трѵдъ разумнаго человѣка

зто

зрѣлш це —

плодотворный

надъ своимъ талантомъ.

Г . Майковъ,

кіш а.

В ъ этомъ картинномъ сти х ѣ ,

в ъ этомъ художественномъ

болѣе ч ѣ м ъ кто нибудь и з ъ наиіихъ по этовъ, слуш ается дѣльной

спокойствіп поэга, в ъ

его неизысканномъ обращеніи

критики, искрепняго совѣта друзей

н голоса своихъ читателей.

темами, — всякому смыслящему дѣло критику сказалось нѣчто мо-

со своими

к ъ себѣ по поводу ва ж н ы х ъ сторонъ своего трѵда, онъ

гучее, яркое, еамостоятелыюе. Майкова даже нельзя было, по обы-

не менѣе строгъ и въ м елочахъ, а мелочами дѣла, к а к ъ это всякій

чаю стараго временн, пропзвести пъ поэты, подающіе велпкія на-

знаетъ, поэтъ пренебрегать не долженъ.

дежды,— онъ сразѵ стал ъ выш е всего круга лпцъ, занимающихся

Строгій

находящейся нередъ нами,

В ъ двухъ томахъ книги,

едва-ли вы найдете неловкую риѳмѵ,

подаваніемъ надеждъ по разнымъ отраслямъ словесности.
надежды

заключепіе. Провѣрьте нѣкоторыя и з ъ майковскихъ стихотвореній,

поэта, стихп его не носили на себѣ той печати случайности, ко-

уж е б ы вш ихъ в ъ

торая леж н тъ на стихотвореніяхъ писателей с ъ дарованіемъ, сще

печати, с ъ рецеизіями по поводу эти хъ стихо-

видѣлись

в ъ перпыхъ труд ахъ только

У ж е не

неровный стихъ, небрежный оборотъ р ѣчи , торопливо пабросаііное

что явнвш агося

твореній, —

вы иайдете, что в ъ настоящ емъ и х ъ изданіи авторъ

не созрѣвш пмъ. В ъ кн иж кѣ г. Майкова не встрѣчалось невѣрнаго

принялъ

свѣдѣнію

лепета,

къ

всѣ дѣльны я указан ія критпковъ (иногда

голоса м у зы , колеблюіцейся или неѵвѣренной в ъ своемъ

очень темныхъ), округлилъ и сгладилъ всѣ стороны, носившія на

призваніи. ■'Каждое стихотвореніе книж ки было замѣчательно или і

себѣ отпечатокъ несовершенства, изгиалъ в с ѣ неточныя выраже-

по мысли, в ъ немъ заложенной, или по оконченности отдѣлки, или /

нія, замѣпилъ всѣ тирады, замѣченныя в ъ нѣкоторой сухости, но-

по широкому взмаху художничсскаго пера, которое,

выми образами, отліічающимнся рельеФ ностью нсполненія или сжа-

словно вступало

той сплою слога.

илп р ѣзц у скульптора. ІТ а к и м ъ образо.мъ, с ъ первыхъ ш а говъ на

на

К ъ поэту, до такой степени строгому и чуткому

всякое полезное указан іе, только

можетъ

самая

презрѣнная крнтика

отнестись с ъ излпшней г/грогостью.

К н и га, в ъ которой

в ъ областя, доступныя лиш ь

і іо

временамъ,

кисти

живогіпсца

то самое поприще, гдѣ поэтѵ впослѣдствіи назначено было столько
борьбы, усилій

II сомнѣнія в ъ своихъ силахъ, —

его встрѣтила

собраны л учш ія изъ его твореній, не возбѵдитъ небрежной оцѣпки.

ни кѣ м ъ не оспариваемая, ничѣм ъ не затсмняемая слава.

И зучи вш и книгу г. Майкова, чнтатель исполняется ѵваженіемъ к ъ

тели, и цѣиителн, наградившіе г. Майкова та к ъ іцедро, были вполнѣ

званію поэта и к ъ самому поэтѵ.

справедлнвы: въ сам ой богатой, самой устаиовпвш сйся словесности

очень ум ны хъ,
воспріимчивости.

но которымъ

ІІа м ъ случалось видѣть людей

природа отказала в ъ

поэтической

Эти людн, по натур ѣ своей ьраждебные всякому

поэту, по складу ума своего расположенные открывать мизерную

не могли бы пройти б езъ сильиаго усп ѣх а произведенія, подобныя
слѣдѵющимъ:
С 0 Н Ъ.

сторонѵ во всякомъ поэтическомъ произведеніи, не могли сказать

Когда ложится т*п ь прозііачныив нлубами

непочтителыіаго слова про книгу г, Майкова.

На внвы ж елты я, покрытыя скіірдами,

бужд аетъ ѵваженіе в ъ са я и х ъ цииикахъ.
долженъ возбѵждать онъ в ъ лю дяхъ,

Честный трудъ воз-

Т ѣ м ъ болѣе сочѵвствія

высоко

цѣнящ ихъ значеніе,

талантъ м роль поэта в ъ наш емъ обіцествѣ.
Обыкиовенно слѵчается, что иисатели, обреченные на славный
трѵдъ, на неуклонную

борьбу с ъ своимъ талаптомъ, начинаютъ

свое поприще безъ заботы и усилій.
к а к ъ бѵдто

въ

У сп ѣ х ъ дается имъ сразу,

вознагражденіе будущ пхъ

колебаній,

будѵщихъ

На сипіс лѣса, ва влажный зіак-ь луговъ;
Когда надъ онеромъ бЬлЪетъ столпъ паров-ь,
И въ рЬдкомъ тростніівИ , медлнтеіьно каяаясь,
Соомъ чуткнмъ лебедь спитъ, иа влагЪ отражансь, —
Иду я иодъ родной соломеиный свой кровт.,
РаскинутыН въ тѣпіі акацій іі дубовъ;
И там ъ, съ улыбкой па устахъ своихъ прішѣтвыхъ,
Въ вѣнцѣ изъ нрішхъ звѣздъ н макогъ темпоцьѣтпыіъ,

думъ, будѵіцей тяжелой работы. Ф а к т ъ это тъ произошелъ при ли-

И съ грудью бѣлою подъ чорной кисеёй,

тератѵрномъ дебютѣ

Согнпя мнрная, являясь предо мной,

г. Аполлопа Майкова.

Кн и ж ка первыхъ его

I I чита-

чена, б езъ борьбы, безъ споровъ, б е зъ усилій поэта надъ самимъ

Сіяпьеиъ палввыит. маву мнѣ обливаѳтъ

собою.

И очи тихою рукою яакрываетъ,

Но оно толыю казалось; періодъ борьбы

Лобзаегь мн 1і уста и очи въ тпшинѣ.

т р іѵ м ф о в ъ

г. М айкова, нредсказать

трѵдъ надъ своимъ дарованіемъ.
Вхожу съ смущеніемъ въ забытын палаты,

открывать его будуш ность, на основаніи всего, им ъ совершеннаго.

В ъ аркадахъ мраморпыхъ молчанье дѣпенѣетъ;

неѵдобно было приннматься за предсказанія, да к ъ тому ж е впе-

Вкругъ гордьиъ колоппадъ съ старпнною рѣзьбой

ч а тл ѣ н іе, произведенное молодымъ талантомъ, было та к ъ неотра-

Едь пышно разрослась, іі въ зе.іени густой,

В ъ годъ появленія нервы хъ стиховъ

г. М айкова, кріггпкамъ

зимо и блистательно! Только самый зоркій, и м ожетъ б ы ть , вдох-

Подъ сѣнью древнихъ липъ и золотыхъ акац ііі,

новенно-зоркій взглядъ могъ различить в ъ то время, посреди мно-

Бѣлѣютъ кое-гдѣ статуи нимфъ и грацііі.

ж ества достоинствъ молодого поэта, одиу слабѵю сторону, одно

Гремѣвиіііі водометъ іізъ пасти мѣдпыхъ львовъ

туманное пятно в ъ свѣтломъ созвѣздіп.

Качаясь по-вѣтру .

В ъ настоящее время ска-

занная сторона не требуетъ особенной проницательности для ея

. . 0 , гдѣ въ аллеяхъ спищихъ

различенія.

Красавицъ легкій рой, звоиъ колеспицъ блестнщихъ?

Мы, с ъ своеіі стороны, готовы

указать

ее т а к ъ же

нрямо п спокойно, к а к ъ указывали сейчасъ блистательнѣйш ія ка-

Не слышно ужь лптавръ бряцаньн; ппрпый зпукъ

чества Майковскаго т а л а н т а . (''Туманное иятно первы хъ ирочзведе-

Умолкъ, и с ти хъ давно оружьн бранныіі стук ъ ;
Но миръ, волшебныіі сонъ въ забытые ю ртоги

ній г. Майкова, зародыш ъ будущей борьбы и усилій поэта, по на-

Вселилпсь — иовые, иеиѣдомыс боги!

иіему мнѣнію, ссть

Зд Ьсь мы останови.мъ

наши выпііски, иотому-что иначе при-

шлось бы перепечатыпать больиіую іюлопину перваго изданія Майковекпхъ стихотвореній. Упомянемъ только о томъ, что рядомъ с ъ
вышенривсдспнымн іш іи піесами стояли другія, ім и пе устѵнаюіція
имъ, нли уступ авш ія

весьма

не во многомъ.

Какъ

л учш ія изъ

нихъ, назовелъ «Раздумье», иачинающссся художественнымъ изосельской

прпроды,

но

заісанчішающееся

высокою

мыслью, выраженною высоко-поэтическими словами, «Нартину Вечера», мастсрскоі! п ейзаж ъ сѣверной прпроды, хотн іі отнесенный
к ъ разряду антологическихъ стихотвореній, «Зимиее Угро» достойный ропсіапі к ъ стпхотворенію, только что названііому, «Вакханку»,
оъ которой картннность изложепін доходила до изумителыюй степени, накоиецъ ніесу «Доридѣ», которая приію дптъ на мысль самыя
аптологическпхъ піесъ Ш енье, нн мало не вдаваясь

въ чѵвствениость,

характерпзовавшѵю собой л учш ія произведенія

французскаго позта. Какн.чъ же образомі. было не нричислить къ
разряду періюк.іассныхъ

поэговъ,

молодого, только что высту-

пившаго в ъ лпгературу автора столькихъ блестящ пхъ произведе*

ему

Во псе.чъ величін здѣсь блещ етъ: все иертвѣетъ!

Замолкъ; шнрокій листъ впситъ съ наглхъ столбовъ,

изъ

весь предстоящій

томъ не очень виноваты: тенерь намъ легко оцѣнивать иоэта и

В с е ,п у с т о . Времепн г;бнтелыіы1і уставъ

горячія

поэту

Такой нроніш ателыюсти не ока-

залось ни у кого пзъ тогдашнихъ цѣнителей, и конечно, они в ъ

Блестнщ ій нѣкогда, но пыаѣ сномъ обънтыіі —
П рію тъ державиыі:ъ думъ н царетвепныхъ забавъ.

браженіемъ

и ѵснлій самъ

приблизился.
Нуж но было много проницательности, ч то б ъ во время первыхъ

И , кудрн подобравт., главоИ склоннсь ко мнѣ,

ііій ? Каза.ю сь, слава г. Ап. Майкова была за нимъ навсегда ѵпро-

нсдостатокъ страстности,

резѵльтатъ ф э п -

т а зііі, слиш комъ развптой относительно пластики, но еще не способной ііроникать глубоко в ъ сокровеиныя тайны духа человѣческаго,)
Поспѣш имъ объясннть наше опредѣленіе.
Прежде всего мы должны ска за ть, что недостатокъ страстнос т и , указанный намн

в ъ собраніи нервыхъ стихотворсшй г. Май-

кова. не и м ѣетъ ничего общаго с ъ холодностыо натуры, т ѣ м ъ неодолимымъ порокомъ, при которомъ нн ьакая поэзія

невозможна.

Холодныхъ поэтовъ на с в ѣ т ѣ н ѣ т ъ , холодныс ЛЮДІІ занимающіеся
слаганіемъ стиховъ, называю тся не ноэтами, а риомоплетами. Слабая ж е степень сгрэстности (в ъ ноэзіи) есть другое дѣло,

она не

только можетъ совмѣщ аться с ъ дарованіемъ высокаго разбора, но
всегда почти является

у зам ѣчательнѣйш их ъ поэтовъ, либо в ъ

первый, лнбо в ъ послѣлній періодъ ихъ дѣятелы ю сти.

Юноша,

зоркій на жизнснную поэзію, но еще ііриготовляющ ійся к ъ жизни,
зрѣлый м у ж ъ , утомленный жизнью

и принужденный в ъ самомъ

себѣ искать отдыха отъ бѵрь, имъ испытанныхъ, непремѣнно виесутъ

в ъ свои нроизведенія р езул ьтатъ своего слнш комъ спокой-

наго или слишкомъ успокоившагося міросозерцанія. Кр ом ѣ возра-

обусловливаетъ

не им ѣетъ лирическихъ стремленій, но само его содержаніе было

собой степень поэтической его страстпости. Поэтъ, замѣчательный

бы с ъ ними нс очень совмѣстно. За то во второмъ — субъективно

по сосредоточенной наблюдательности, в ъ твор еніяхъ его

поэтическое настроеніе сказывается во в с ѣ х ъ подробностяхъ, спо-

ста и событій ж и зни , самое наиравленіе таланта

жаю щ ейся картинностью или пластичностью образовъ,

пе всегда

им ѣетъ в ъ талантѣ своемъ достаточный запасъ лиризма,
такж е к а к ъ поэтъ

по преимущ еству лирическій, поэтъ

призывовъ сердца, часто останавливается
поэтамъ дается

точно

горячихъ

койное, но не мертвое, обставленное изобиліемъ пластическихъ
образовъ, но не подавленное ими.
дворецъ, объяты й сномъ —

О пустѣлый садъ и мраморный

все это псредано намъ не холоднымъ

отъ

живописцемъ, сильным ъ на уловленіе какой нибудь яркой подроб-

Только ве-

ности, но человѣкомъ, разумѣю щ им ъ голосъ мѵзы и в ъ жизнен-

на пѵти развптія

недостатка способности на образностъ представленій.
ликимъ

выра-

сочетать художествепность объективную

ны х ъ явлен іях ъ различающимъ

не однѵ их ъ картинную сторонѵ.

с ъ жаромъ истиннаго лиризма, но даже и эти художники платятъ

II со всѣ м ъ т ѣ м ъ ,

необходимую дань особенностямъ своего дарованія. Ш иллер ъ рѣдко

даться г. Майкову б езъ ущ ерба всему тому, что порывисто и пла-

входитъ в ъ области Гёте, и на обор отъ— Лордъ Байронъ можетъ

менно

покланятьея

въ

пластическое совершенство Формы не могло

призваніи

ноэта.

Сосредоточенная

наблюдателыюсть

генію Кр а бб а , но не берется соперничать с ъ нимъ

внѣш нихъ проявленій гірироды, наблюдательность живописца, чѵт-

на его поприщѣ. См ѣш ивая разныя области поэзіи, требуя строго-

каго к ъ красотѣ красокъ и лнній видимо персвышала в ъ немъ то

пластическихъ образовъ отъ лирпка, и л и р з м а отъ поэтовъ-пла-

безотчетно-восторженное стремленіе к ъ возсозданію словомъ по-

сти ко въ, мы часто приходимъ к ъ

пристрастномѵ сѵду и к ъ нелѣ-

этическихъ момеитовъ нашей жизни, — стрелленіо, которымъ уже

пымъ требованіямъ. Многіе изъ насъ непремѣнно ж елаю гъ видѣть

въ то время отлпчался г. Т ю т че въ и с ъ которымъ г. Ф е т ъ гото-

всѣ

стремленія дѵшъ

вился выступить в ъ наш у литературѵ. Оба, названные нами иоэта

не им ѣетъ всесторонности, нзъявл яю тъ

іімѣлн надъ г М айковымъ п е р евѣсъ мъ лир изм ѣ, точно та к ъ же,

желаніе кинуть камень в ъ поэга, обманѵвшаго их ъ ожпданія. К ъ

ка к ъ онъ им ѣлъ надъ ними п е р евѣсъ в ъ художественной обдѣлкѣ

такимъ л ож нымъ требованіямъ (кромѣ наиіей заносчивости и ма-

стиха, в ъ законченности и образности своихъ произведеній. Чтобъ

лаго знакомства с ъ законами поэзіи), нас-ъ гвлекаетъ то дѣйстви-

яснѣе опредѣлить мысль наш у

тельно замѣчательное обстоятельство, что первые русскіе поэты,—

поэтическихъ нутей, но какимъ двигались поэты, нами названные,

нашп учителя

(П уш ки н ъ, Лермонтовъ, Гоголь)

мы позволнмъ себѣ сдѣлать небольшое срэвненіе их ъ произведе-

нредставляютъ собою необыкнопенно-гармоннческое сочетаніе ли-

ній, по поводу сам ы хъ немногосложныхъ п общедоступныхъ явле-

ризма с ъ вн ѣ ш н е й картпнностью стиха, объективности представлеЭтимъ

ній внѣш няго міра.
И М айковъ, и Ф е тъ, и Т ю тчевъ очень часто изображаютъ намъ

писатели,

картины природы, подступая к ъ природѣ двумя совершенно проти-

в ъ даровитомъ поэтѣ о т зы въ на
наш ихъ п чуть о т в ѣ г ъ

и

руководителп

смутныя

ній с ъ горячимъ гіроявленіемъ субъекти вны хъ воззрѣиій.
самымъ

признакомъ

нами назваиные,

высочайш аго

поэтическаго дара,

заслуж пваю тъ нрозваніе

ію этовъ геніальныхъ,

хотя нн одинъ и з ъ нихъ не вн есъ новаго и міроваго слова в ъ сокровнщницу европейской литературы.

М ѣрою этихъ, Богом ъ ода-

вупо.южнымн способами.

и чтоб ъ яснѣе

показать разность

Первый поэтъ, не страстный, ио чуткій

на поэзію и нсполненный, ка к ъ мы сказали, наблюдателыюстью
высокаго живописца, смѣло р ѣш ается нередать словамн то,

что

ренныхъ, дѣятелей, нельзя мѣрить но вы хъ русскихъ поэтовъ, ихъ

доступно лиш ь кисти мастера, и, не взирая на необычайную трѵд-

преемниковъ. Ни М айковъ, ни Ф е тъ , ни Некрасовъ, ни Т ю тчевъ не

ность задачи, почти всегда выходитъ побѣдителемъ.

подходятъ подъ р азм ѣръ Гоголя, Пуш кина

и Лермонтова, но изъ

своихъ очертаній ни

Н е затемняя

р еФ л ексіею , ни взрывами восторга, онъ осмо-

этого не слѣдѵетъ, чтобы рѵсскан поэзія сошла в ъ могилу вм ѣстѣ

трительно сверш аетъ свой трудъ и заканчиваетъ его, ни на минуту

с ъ Лермонтовымъ, Гоголемъ н ГІушкннымъ.

не разставаясь

Для полнаго убѣж д еш я

с ъ своимъ величавымъ спокойствіемъ.

Д ва другіе

в ъ то м ъ, что первыя стихотворенія г.

поэта дѣйствую тъ иначе. ГІораженные, ноглощенные, отуманенные

не взирая на слабую степень страстностн, в ъ нихъ за-

даннымъ явленіемъ, они кидаются на возсозданіе его, надѣясь лншь

мѣченнѵю, были далекн о т ъ холодностн или даже преувеличенной

на то, что сила чув ств а, взволновавшаго всю их ъ натуру, не мо-

картпнности язы к а , стоигъ только перечитать хоть стихотвореніе,

ж е тъ не выразиться ноэтическимъ словомъ.

Не наблюдая подроб-

нами сейчасъ выписанныя. Конечно, первое и з ъ нихъ — «Сонъ»—

ностей, не набрасывая линій, не гонясь за

Фор.мою, они дѣлаютъ

Майкова,

своего рода лирическій соир <1е Іё іе ,

который

часто б ы ва етъ не-

удаченъ, ио по временамъ приводитъ к ъ нсожиданному и самому
удовлетворительному р езультату. При у с п ѣ х ѣ , и з ъ души, взволнованной

поэтическимъ

восторгомъ,

вырываю тся

образы

почти

сверхъ-естественной вѣрности и мастерства, образы, до которыхъ
не додумаешься

в ъ спокойномъ

состояніи души наніей.

Такимъ

образомъ, мы видимъ тр ехъ иоэтовъ, достпгающнхъ блестяіцаго
поэтическаго усп ѣх а черезъ два п у ти , вовсе между собой иесходные.

В с ѣ трое и м ѣю тъ свою силу и свою слабость: —

поэта-пластика заключается

слабость

в ъ то м ъ, что, не предаваясь лирпче-

ски м ъ иорывамъ, он ъ лиш ается выгодъ, ими доставляемыхъ, —
слаборть поэтовъ-лириковъ ведетъ к ъ тому, что образы ихъ часто
не и м ѣю тъ должной оконченносги, и силы іы й иоэтическій порывъ,
и х ъ взволновавш ій, не ныражается в і. Формѣ, достаточно художественной.
Лродолжая сравненіе, приведемъ прежде всего стихотвореніе
г. Майьова «Эхо и Молчаніе».
ЭХО

II

тсля, поэта исполнениаго меланхоліи, и та к ъ д а л ѣ е.н о к а к ъ передать и х ъ в ъ пластическихъ о б р азахъ ? Н а ш ъ ноэтъ вдохновляется
поэзіей древнихъ народовъ и с ъ помощью миоологическаго представлеиія, обставленнаго всей нрелестью картинъ осенней природы,
преодолѣваетъ трудность своей темы.

сѵдить намъ не приходится, потому-что стихотвореніе само говоритъ за себя каждому читателю. Достагочно будетъ с ъ особениымъ
вниманіемъ отмѣтить ту

Осѳкь срыпаха пѳблекшіе лвстья

особенность, что на ш ъ поэтт», трудясь

надъ задачей полу-аллегорической и сложной, ѵмѣлъ нридать ей
ясную , невозмутимую нростоту, и картинность цѣлаго не затемнилъ
иикакимъ Фантастическимъ нредставленіемъ.
Совершенно другое видимъ мы, наприм ѣръ, ѵ г. Т ю тчева, в ъ
его короткомъ произведеніи

«ІІсостывіиая отъ зною»,

произве-

деніи, в ъ которомъ явленіе природы, простое и несложное, да
свер хъ того взятое б езъ всяк и х ъ отношеній к ъ міру Ф а н т а с т и ч е скомѵ, разрастается в ъ картину смутнаго и к а к ъ бы сверхъ-естественнаго величія.

М О Л Ч А Н ІЕ .

0 снокойствін н закончен-

ности образовъ, о ‘художественныхъ сторонахъ вссго произведешя

Позтъ просто говоритъ о зарницѣ в ъ лѣтнюю

ночь, но взгляните, какими удивительными словами вы р аж аетъ это
представленіе его иылкая душ а, до самой своей глубпны

потря-

сенная картиною, в ъ нее залегшею.

Съ блѣ дпы іъ деревьевъ, ручей покрывала
Топкою слюдоН блестящаго л ь д а ....

Неостывшая отъ зпою,

1'рустііы іі, блуждая въ лѣсу обиаженпомъ,

Ночь ію льская блистала,

В ъ чащѣ глубокой яодъ дубоиъ и елью,

И надъ тусклою землею

Мирио уснувгаихъ двухъ япм фъ я увіідѣлъ

Н е б о , полною грозою,

Вѣтеръ нгралъ ихъ густыыи в^асами,

В се въ зарницахъ трепетало.

Вѣялъ, влубалъ и іъ зелевыя рнзы ,
Н ѣ хво и хъ жаркія лица лобзая.
Вдругъ за горами послышался топотъ,
Лаяш .с псовъ и охотлпчьи роги.
Н ии ф ы просяулись: одва за кустам и ,
Ш гмоиъ нспугава, въ чащу сокрылась,
Съ хохотомъ рѣзкимъ, съ пригорка къ пригорку,

эзію, не исп ы гаетъ глубокаго потрясенія, чи тая его, в ъ особенности

Съ холма на холмъ, взъ лощины въ лощину,

ж е повторяя себѣ

Вы стро кидалась, и вотъ, за горами,

вся несравненная, безпредѣлыіая сила метода лнрическаго, т а к ъ ка къ

'Гише и ти ш е ____и с ч е з л а .... Но долго
По лѣсу голосъ ея повторялся.

согласится

с ъ нами, что

задача ноэга необыкновенно

иослѣднія строки?

сейчасѵ, в ъ стихахъ

Т у т ъ намъ высказывается

г. М айкова, сказался намъ спокойно-объек-

тивны й методъ в ъ поэзіи.

Разберите стихотвореше г. Гютчева с ъ

точки зр ѣ н ія пластика, —

п вы то тча съ примѣтите его недостат-

Здѣсь тр ебуется воплотить в ъ художественное цѣлое, в ъ

ки в ъ этомъ отношеніи. Не говоримъ уж е о томъ, что образы, са-

одну картину, явленіе природы, по видимому, не представляющее в ъ

мые разнородные, здѣсь перепутывают<?я в ъ хаотическое цѣлое,

трудна.
і

И , сквозь бѣыыл зарницы,
Чъи-то ірозішя зеницы
Загаралисъ падъ землею!
В о т ъ и все стихотвореніе; но какой человѣкъ, понимающій по-

Робко дыханье т а я ; а другая,

В ся кій

Неба сонвыя рѣсннцы
Раскрывалпся порою,

себ ѣ картинности. Эхо и, молчаніе м о гутъ вдохновить поэта-мечта-

что неизвѣстно, ч ы і

то зеницы загораются подъ землей

сквозъ

чательиый мастерскою, спокойною отдѣлкою свонхъ стнхотворсній,

бѣгл ы я

вся картш іа никакъ не передается на по-

г. Аполлонъ М ай ковъ, с ъ перваго своего появленія передъ рус-

зарннцы, —

лотно, да н самая попытка к ъ тому невозможна.

И, не смотря на

человѣкъ человѣческій , если имъ движетъ натура страстная и поэтическая,
имѣетъ въ себѣ огромную и не поддающуюся спокойному анализу силу, ту силу, за которой никакая кишь не угонитсц,
то, вещ ь превосходна, —

прнчина этому т а , что

Совершенно яодобныхъ явленій

находимъ мы множество в ъ

кн и ж ечкѣ стихотвореній Фета. Возьмем ъ, напрпм ѣръ, хотя стихо-

скую публ н ку, стал ъ

поэтомъ мысли

и безтрепетно принялъ на

себя весь нескончаемый тр уд ъ, сопряженный с ъ этнмъ званіемъ.
Превосходно владѣя стихом ъ, ч ув ств уя себя полнымъ хозяиномъ
в ъ области спокойнаго художественнаго созсрцанія, мастерски передавая

намъ антпчную прелесть древней

замкнуться в ъ

пред ѣлахъ, ему хорошо

поэзіи, он ъ могъ бы

и звѣстн ы х ъ, н все-таки

остаться однимъ и з ъ первоклассныхъ р усски хъ поэтовъ;

но онъ

твореніе «Пчелы », совершенно запутанное в ъ объентивно-художе-

не сдѣлалъ этого, к ъ чести своей и в ъ прим ѣръ другимъ дѣяте-

ственномъ отношенін, но стоящее необыкновенно высоко чр езъ лпризмъ, в ъ немъ заключающійся.

лям ъ:

М айковъ понялъ отвѣтственность, налагаемѵю на него да-

рованіемъ и не задремалъ

на лаврахъ своей молодости.

Со вре-

мени появленія его иервой книж ки до настоящаго года, онъ ж и лъ,

Пропаду о іъ тоскн я и лѣнн,

п ѣ л ъ и трудился, к а к ъ сл ѣ д уе тъ истинномѵ поэту мысли, исііыты-

Однвокая жизиь пе мпла,
Сердце ноетъ, слабѣютъ к о л ѣ н в ...

вая

себя на в с ѣ х ъ

поприщ ахъ, отыскнвая вдохновеніе в ъ мірѣ

В ъ каждый гвоздвкъ душистой спрени,

нсторіи, увлекаясь временными и насущными требованіямн обще-

Распѣвая, впотзаетъ п ч е іа .. .

ства,

передавая на рѵсскій я з ы к ъ мысль и духъ знаменитѣйш ихъ

Дай, хо ть выду я въ чпсю е поле,

чуж езем ныхъ по этовъ , зорко слѣдя за всѣм и высокими момснтами

Иль совсѣмъ потеряюсь въ л ѣ с у ...

нашей вседневной ж и зни , обращ аясь к ъ разительнѣйш имъ явле-

Съ каждымъ шагомъ не легче на волѣ,

ніямъ древняго міра, все болѣе и болѣс разшнряя к р у г ъ своего

Сѳрдце пы ш етъ все болѣ в болѣ,

міросозерцанія, полнѣе и полнѣе поннмая самѵю сущ ность того,

Словно уголь въ груди я несу.

что на я з ы к ѣ наніемъ зовется поэтическимъ призваніемъ.

Н ѣ тъ , постой же: съ тоскою моею

ченіе десяти л ѣ т ъ

Здѣсь разстанусь. Черемуха с п и т ъ ...
А хъ , опять 8тн пчелы надъ не ю !
И нвкакъ я попять не умѣю,
На цвѣтахъ лн, въ ѵшахъ лн звепптъ.

слиш комъ, дѣ яте лы ю сть

Майкова

В ъ те-

прнноспла

ему болѣе неудачъ, ч ѣ м ъ усп ѣх о въ , болѣе борьбы, ч ѣ м ъ радостей,
но поэтъ не ослабѣлъ в ъ своихъ силахъ, не оробѣлъ передъ временными оборотами общаго мнѣнія и, наконецъ, могъ ножать плоды своихъ благородныхъ усилій. М ы сож алѣем ъ о то м ъ, что пре-

В о т ъ нятнадцать поэтнческихъ строкъ, в ъ которыхъ напрасно

дѣлы статьи нашей дозволяютъ намъ лиш ь одинъ краткій очеркъ

ясности, опредѣленной

этой, болѣе ч ѣ м ъ десятплѣтнсй, дѣятелы ю стн, но современемъ мы

М ы даже не видимъ, в ъ какую пору дня происхо-

надѣемся дополнить недосказанное нами, а собраніе новыхъ стихо-

дитъ моментъ, іізображенный поэтомъ, не знаем ъ даже, в ъ ч ы і

твореній г. Майкова, уж е прпготовляющееся к ъ печати, подаетъ

уста влагаетъ он ъ свой весенній диоирамбъ, не знаем ъ, кто смо-

къ. тому удобиый случай.
( И т а к ъ , дѣятельность поэта нашего, то тчасъ ж е послѣ изда-

станемъ мы нскать послѣдовательности,
картинности.

гритъ на ж у ж ж а щ н х ъ пчелъ: самъ ли поэтъ, молодая ли дѣвуиіка,
молодой ли м уж чи н а ? Какимн ж е нутямн, при всей этой путаннцѣ

нія его первыхъ стихотвореній, распалась на двѣ части.

образовъ и восклицаній, поэтическая цѣль достигнута со всей пол-

вой, исполненной спокойствія и навѣяш іой антологнчески-художе-

нотою ? Пѵть здѣсь одинъ — задушевный лирнзмъ, составляющій
всю силу человѣка, имъ одареннаго.

ственной стороной его дароваиія, мы отнесемъ «О черки Рима»,

Зд ѣсь мы прекращаемъ наши сближенія между поэтами и про-

К ъ пер-

обннмающіс собой пространство временн отъ 1843 до 1 847 года,
и весь небольшой отдѣлъ второго тома, подъ названіемъ «И зъ

изпинить насъ за длинное отступленіе: оно было

древняго міра».^ Б е з ъ эги хъ очерковъ Рима н сценъ и з ъ древней

необходимо для указан ія важной и существенной стороны Майков-

жизнп, можетъ бы ть, и самому г. М айкову его дѣятелы ю сть пока-

скаго дарованія. ^Поэтъ-художникъ, но не л ирикъ, писагель замѣ-

залась бы изнѵрителыюю. К а к ъ б ы то ни было, намъ иріятно слѣ-

симъ читагеля

32*

пезъ изѵченіс и знаніс достигаютъ они той славы и того значсн.я,
дить за т ѣ м ъ , ка к ъ св ѣ т л а я , художественная, тихая стр уя, уже
давш ая «оэту столько усп ѣх о въ , осталась

при немъ ві> самомъ

р азгарѣ борьбы и сомнѣній, смягчая его тяж ел ы я минуты и постоянно наноминая развнтымъ людямъ, что

прежній

художникъ

М айковъ остался нрежнимъ художникомъ, полнымъ властителемъ

к ъ которымъ ук азан ъ путь дѣятельностью двухъ величайш ихъ поэ то въ мысли: Гёте
всякій ч е л о в ѣк ъ ,

и Вордсворта. Потому-то пускай

иоспѣпш тъ

цѣнящ ій иоэзію, отдать иолную дань уваж енія

поэтѵ трѵдящемуся, хотя бы поэтъ э то тъ по временамъ ощибался
в ъ своемъ трудѣ, хотя бы онъ по временамъ сворачивалъ с ъ пря-

своей поэтической области. В ъ стихогвореніяхъ, намп указанныхъ,
преимущественно в ъ

«О черкахъ Р им а»,

поминутно встрѣчаю тся

картины большой прелести и законченности. Укажем ъ, напримѣръ,

М0ЙВ ъ Р настоящее время, разсматривая г. М айкова, к а к ъ

поэта-

мыслителя, мы очепь хорошо видимъ его заслуги и совершенства

на «Раіаг/о», на «Ватиканскій М узей», на піеску «Ницій», на пре-

Мы сознаемъ вполнѣ, до какой стспе.ш разш ирилъ онъ область

лестную вещицу «Рогіипаіа», едва ли не самое лирнческое изъ
в с ѣ х ъ Майковскихъ пропзведеній того временп. Свящ енный воз-

ему принадлежашую, к ъ какимъ изящ нымъ ироизведешямъ приве-

духъ И таліи, вм ѣ ст ѣ с ъ пзѵченіемъ старой живописп и великихъ
и тальянскихъ ноэтовъ, благодѣтельно подѣйствовалъ на русскаго
ю нош у; величавый Д антъ с ъ эти хъ иоръ уж е началъ им ѣть вліяніе на его дальнѣйшее развптіе:

«Нимфэ Эгерія» о томъ свидѣ-

тельствуетъ.
Въ

«НимфѢ Эгеріи» н небольшомъ чи сл ѣ піесъ, намн упомяну-

ло его, напримѣръ, изученіе исторш — («Три Смертп», «Савонаро
ла») какими утѣш ительиым и результатами обозначилось е ю долговремешіое изученіе поэговъ, подобныхъ Данту, Гейнс. Но то^гго
видимъ мы в ъ настоящ смъ, не сразу далось поэту нашему. Ч то б ъ
вполнѣ начертать себѣ прямой путь, надобио весьма близ^ > ,, д
ж е иногда чер езъ собственный онытъ, ознакомиться с ъ ^ ж н ь ш и
™

„ ,

-

хотя бы Ш

ТОІ-О,

чтобъ »о„ять

в ®

.г ь

Л 0«0<™ .

т ы х ъ , мы уж е можемъ видѣть прогрессъ Ап. Майкова, к а к ъ поэта

Пѵти, по которымъ г. М айковъ ш олъ к ъ своему настоящ ему раз-

мысли.

в іію , не всегда могли назваться настоящими путями, но, он і. ш олъ

Въ

нихъ онъ идетъ впередъ, не утрачи вая ш і хѵдоже-

ственности стиха, ни поэтпческаго спокой ствія, и ка к ъ бы предч ув ств уетъ тѵ дорогѵ, на которую ступи л ъ он ъ наконецъ в ъ иослѣдніе годы.
Странно и ка к ъ будто неловко, покончившп

с ъ этой невозму-

тимой, чисто-художественной стороной дѣятельпости г. Ап. Майко ва, кинуть пытливы й взглядъ иа другую, тревожную сторону

по нимъ, не роняя своего достоинства, ш олъ твердо и -тестн

,

иолняя свое дѣло и послѣдств.я его пр ед о,д аы яя «
Г м*
трудолюбивый земледѣлецъ, у л у ч и в ъ свооодпый ча съ, усерд «» р
пахиваетъ заглохшее поле, которое, б ы ть можетъ

и однимъ лиш

нимъ зерномъ не воздастъ за усил.я тр уж еш іка. I I г'
М айковъ, подобно предпріимчивому земледѣльцу, трудилс

его занятій. Колеблясь передъ своей задачей, мы певолыю платимъ

лица надъ неблагодарною почвою , и, благодаря Б о г а , трудился. не

долгъ самомѵ безтолковомѵ и з ъ предразсудковъ. Мы та к ъ прнвыкли считать всякаго истиннаго поэта какимъ-то олимпійскимъ соз-

иаппасно Исторіи этого труда мы должны коснуться хотя вскользь
н е с Г о Г я на т о % т о в ъ д в р ъ томахъ стихотворен.й, находящихся

даніемъ, с ъ вѣнцомъ на головѣ н непогрѣшимой самоувѣренностью

иередъ нами, мы не находимъ почти ничего, отиосящ агося късей-

во взгл яд ѣ! Изъ-за чего, думаемъ мы невольно, поэту

искатъ

и

колебаться, бороться с ъ свбимъ иризвапіемъ, броднть но какнмъ-

ч я п ѵказанной порѣ Майковской дѣятельности.
,а С в Г н а ш е вр е м я в ся ко м у читателю извѣстно, какого рода т

то небывалымт» путям ъ и снискивать свой ноэтпческій х л ѣ б -ь в ъ

оіи и ѵвлечепія господствовали в ъ нашей литератѵрѣ за время со

п о тѣ лица? Е м у все должио даваться легко, оііъ волеиъ ка къ вѣ-

поковыхъ годовъ.

т е р ъ , и его повелитель —

лезными

одна минута, к а к ъ говорнтся у Шил-

лера. Но, увы! все сейчасъ сказанное еще можетъ, ножалуй, относи ться к ъ ноэтамъ-лирикамъ, к ъ поэтамъ страсти, — что до поэ то въ мысли, немного нрндется д ѣятелы ю стн на и х ъ долю,

если

они стан утъ слѵжить минутѣ вдохновенія и ждать порывовъ твор-

-

Кр итика, направленная временными, весьма по-

но доволыю безилодными для литературы ео^бражешями,

да сверхъ того поощренная нримѣромъ Французскихъ и іерма
Г ^ и т с е й ,

видимо клонилась к ъ общественному дидактиз-

Г У к ъ о т р щ Г Г к , законовъ чистаго искусства.

Первые писатели

чества! И мъ нельзя ж п гь безъ труда н миогостороиней, строго во-

р ^скіе н
Р о молодости, пылкости и , что всего ва ж н ѣе п о ^ т сѵтствію самостоятельности в ъ воззрѣш и на свое дѣло, или^смѣлс

спиташ юй опытности, б езъ близкаго знакомства с ъ иаукой, интересами общества и иными многосложны.ми предметами. Только че-

поднимали знамя временнаго поучевш, или рооко хра.шли

р

б я свои независимыя теоріи, не р искуя вы сказаться и гордо пойти противъ моднаго заблужденія. В ъ такое время поэту ж и ть было трудно.
ж етъ

Ещ с при дидактизмѣ, ясно онредѣлившемся, поэтъ мо-

изрѣдка вымолвить

свое словцо, изрѣдка ти снуть

мѣткое

стихотвореньице; ио канова можетъ бы ть его роль в ъ томъ обществѣ,

гдѣ самый дпдактизмъ, по новизнѣ свосй, высказывается

ной, хотя ребяческой, погони за новѣйшнми п з ъ идеаловъ. Г . Майко въ увлекся общимъ направленіемъ словесности, за одно с ъ благонамѣреннѣйшими и даровитѣйшими и з ъ своихъ товарнщей; плодомъ ѵвлеченія этого вышло довольно большое количество произведеній, изъ которыхт. лиш ь два или трн удостоились честн бьпі.
помѣшонными в ъ настоящ емъ собраніи его стихотвореній. К ъ наз-

однимъ смутнымъ отрицаніемъ? А дидактизмъ сороковыхъ годовъ,

ваниой нами порѣ, между 1844 и 1 850 годами, относятся, между

ио своему тѵманному характеру и многимъ нелитературнымъ об-

ирочимъ, поэма «Д вѣ Судьбы» и отры вокъ «Бар ы ш нѣ».
Не намъ приходится осуждать иоэтовъ за нзлишнюю разбор-

стоятельствам ъ весь вращ ался в ъ сиерѣ туманнаго, неопредѣленнаго отрицанія.

Писатель, отдавшій себя дѣлу общественнаго ио-

чивость

в ъ выборѣ стихотвореній для печати, но, не смотря на

ученія, в ъ то время с ъ большимъ трѵдомъ могъ найти хотя малую

то

область для дѣятельности —

для него была недостуина даже та

полное собраніе трудовъ г. Майкова. Мы очень хорошо знаемъ.

сторона, которая в ъ настоящее время вдохновляетъ поэта Розен-

что это нроизведеніе, когда-то восхваляемое дидактиками, гр ѣ ш и ть

гейма н князя Кугуш е ва, автора «Дуняш и».
зать, кромѣ сумрачнаго и довольно кислаго

Ч то могъ онъ выска«недовольства окру-

жающ ей его средою» (стереотипное выраженіе стараго времени)?
Н а недовольствѣ оі.рѵжающею насъ средою можно иостроить ме-

діы о т ъ дѵши жалѣем ъ, что поэма «Д вѣ Судьбы» не вошла в ъ

и неопредѣленностью

замысла,

и

ошибками

въ

знаемъ и то, что нѣкоторыя подробнос.ти поэмы

постройкѣ, но
выполнены бли-

стательно. Е сл и б ъ в ъ ней даже не имѣлось кар ти нъ, отчастн выкупаю щ ихъ грѣхи цѣлаго, — п о эм а«Д вѣ Сѵдьбы» все-таки не мо-

ланхолическую повѣсть, психологическій этюдъ с ъ Обермановскимъ

ж е т ъ принадлежать к ъ числу д ѣ л ъ , которыхъ надо стыдиться. Не

лиризмомъ, —

но что-ж е могъ сдѣлать изъ него поэтъ, сущ ество

для ѵгоды вѣтреной кр и ти к ѣ, не п з ъ преходящей моды наш ъ по-

котораго им ѣетъ своимъ корнемъ кр ѣпкую дѣйствительность и мо-

э т ъ кинулся в ъ анти-поэтическую область, — онъ в с т у п п л ъ в ъ нее

менты наслаждеиій ж и зн ь ю ?

О твративш и взглядъ о т ъ цѣлаго об-

с ъ сердцемъ, полнымъ надеждъ, с ъ жаднымъ взглядомъ, с ъ чест-

щества (к а к ъ бы велики ни были его гіороки), устремляя всю свою

нымн помыслами. В ъ отрицаніи ви д ѣл ъ он ъ не одну пустую брань

наблюдательность на особенности мрачиыя и возмущ ающ ія, поэтъ

или ѵ спѣхъ скандала (какъ, к ъ сож алѣн.ю , дѣлаю тъ м н о г .е )- о н ъ

м о ж етъ прндти лиш ь к ъ двумъ выгоднымъ гіунктамъ, — то-есть

всей"дѵшой своей понадѣялся на дѣло отрицан.я и ждалъ отъ него

или к ъ безилодію, или к ъ

невозможной поэзіи та к ж е искренно, к а к ъ

созданію

Фантастическихъ

И стина эта та к ъ вѣр на, что не терпитъ исключеній.

идеаловъ.

Незыблемая

иной труженикъ-зе -

ледѣлецъ ждетъ обилыю й ж атвы отъ истощеннаго поля. Ьсли раз

точка опоры необходима п ѣ вц у , и если онъ не отыщ етъ ее в ъ

сч е т ь оказался н е вѣр н ь ш ъ, то са»ь .« о ш т ъ

дѣйствительномъ мірѣ, то, по необходимости, упесется в ъ мір ъуто пій , иногда яркм хъ и поэтическихъ, но всегда почти ложныхъ.

Не смотря на поощренія цѣнителей, не смотря на временныя тре-

Байр он ъ, отрекш ійся отъ ингересовъ своей великой и могучей ро-

довъ всякое слово (даже полуслово) отрицанш казалось чѣмъ-

дины, не примѣтивш ій ея с в ѣ т л ы х ъ сторонъ за временнымн поро-

плѣнительнымъ и см ѣлы м ъ, на ш ъ п о этъ п о вѣрчл ъ своемѵ соб™
^ ы т у
болѣе ч ѣ м ъ современной прихоти. Наіірасно ему

камн, б ы л ъ принужденъ создать себ ѣ цѣлый міръ не изъ живыхТ)

не прошодъ ,.р о « ъ .

“ о в Г н и ѵ б ж к » , не смотря, „ а то , что пъ ноицѣ сороковыхъ го-

ко въ, разочарованныхъ чародѣевъ-преступниковъ. Ж о р ж ъ Сандъ,

говорили, что безплодное поле только кажется^ езпло^ ^ ' Ъ’ “ Т
х о р і о II по опыту зналъ, что и з ъ камня х л ѣ б а не д о б^ еш ь. Н ^

увлеченный страстью и ставш ій в ъ

нрасно цѣнители искренно восхищались тенденц.ей его поэмьі

людей, ио и з ъ небы валы хъ и призрачныхъ корсаровъ, изгнанниотрицательное состояніе ко

всему общ еству, черезъ свое увлечеиіе б ы л ъ принужденъ, во что

М айковъ ѵзналъ, что благонамѣренная тенденцш не есть еще вдох-

б ы то ни стало, опереться на чѵ жія теоріи, не просуществовавш ія
двадцати л ѣ т ъ и р ухн увш ія в ъ прахъ при общемъ смѣхѣ. В с ѣ эти

”

явленія намъ теперь ясн ы , к а к ъ день, но не то было с ъ ними в ъ
сороковыхъ годахъ, в ъ эпоху надеждъ, см утн ы хъ стремленій, за-

соціалыіая, смутная, дндактн.а, построенная на « « « - « ;
;
«•*.ѵ'і и вял о чъ отрицаніи, была извѣдана поэтомъ, и ея мертвен

коннаго протеста противъ окружавш ей насъ тьм ы , и великодуш-

н аГ сто р о н а р а с к р ь ш с ь нередъ н „ » ъ

«О Н», Н нто о т ъ отрицанія той „

другой срельі

лѣйш аго поэтическаго образа разстоян.е безконечно.

оо все« с о е »

*• » -

Дидаьтиьа

ужасаю ш е»

наготѣ. П утеы ъ труда и опыта, онъ понялъ, что искусство при

безъ ѵвлеченія и горя, с ъ полнымъ спокойствісмъ и полнымъ

всѣхъ

неземныхъ особенностяхъ, должно им ѣть соой ко-

безпристрастіемъ. В ъ этомъ д ѣ л ѣ нашему огечеству стыдиться не-

рень в ъ прочной дѣятельности, никакъ не в ъ неопредѣленныхъ

чего, оно можетъ б сзъ скорби вспоминать даже о военныхъ не-

по ры вахъ душ и, ка къ бы чисты и благонамѣренны нн былн эти

уд ачахъ, славныхъ к а к ъ побѣды, даже о злоупотребленіяхъ, вой-

порывы. О і і ъ ур а зум ѣл ъ всѣ м ъ сердцемъ, что в ъ д ѣ л ѣ вдохнове-

ію ю

н ія все нсясное, неФормулпрованное н невысказавш ееся в ъ самой

исправлснію. И потому мы можемъ

ж и зн и , тоже что песчаныіі гр ун тъ, в ъ которомъ глохнетъ всякое

в ъ томъ, что послѣдняя наша борьба с ъ Европою не походила, ни

растеніе, глохнетъ б езъ нлода и даже безъ цвѣта.

ио исходу, ни по значенію, на великую

своихъ

р аскры ты хъ и войною ж е приближенныхъ к ъ

возможному

с ъ откровепностыо сознаться
нопулярную

борьбу двѣ-

Патріотически-дмдактическая дѣятельность г. М айкова, — дѣя-

надцатаго года. Но ка к ъ бы то ни было, не слѣдуетъ забывать и

тельность, когда-го та к ъ снлыю осуждаемая, была прямымъ пло-

того, что война с ъ Турціею и союзниками Турціи, окончонная по-

домъ того соціально-дндактическаго настроенія, которое разрѣшилось поэмой, сей часъ наміг указанной. П о этъ, задумавшій искать

среди общаго утомленія, не популярная ни в ъ Р оссіи , ни в ъ Анг-

себ ѣ вдохновенія в ъ мірѣ временныхъ н преходящихъ интересовъ

момъ началѣ своемъ, нѣкоторое время была у насъ войною попу-

общества, м ожетъ попимать свою задачѵ двояко, то-есть искренно

лярною. Не смотря на всю многосложность восточнаго вопроса, не

или неискренно. Е сл и онъ р азум ѣетъ ее неискренно, т. е. в ъ ди-

взирая иа дипломатпческую и не в сѣ м ъ доступную часть перего-

дактизмѣ своемъ придерживается моды іі л ьсти тъ ѵпнутнымъ тре-

воровъ и начішаній, масса русскаго общества видѣла в ъ начинаю-

ліи, ни даже в ъ задорно-шумливомъ Французскомъ народѣ, в ъ са-

бованіямъ ум никовъ, то ему ничего не стоитъ н распрощаться съ

щейся войнѣ мысль великодуш ную, уиосящ ую человѣка и з ъ об-

общественнымъ поѵченіемъ, ч у т ь о ііо не дастъ ему ожидаемыхъ

ласти сух и хъ вседиовныхъ интересопъ. В ъ глазахъ простолюдина,

успѣховъ. Но при искренности во ззр ѣн ія, при дѣйствитольномъ и

какъ

нелицемѣрномъ стремленін сливать свою поэзію с ъ дѣлами госу-

была войной за угнетенныхъ х р истіанъ, за б ратьевъ, истерзан-

дарства н общ ества, развязка ириходитъ не с ъ такой неприауж-

ны хъ н замученныхъ поганымъ туркомъ. Н е говоримъ уж е о томъ,

н* в ъ глазахъ грамотнаго человѣка, разгаравш аяся

война

денностью. Современное поученіе им ѣетъ много

сторонъ, многа

до какой степени сострадателенъ н добръ народъ русскій, но сто-

путей, изъ ко тор ы хъ иные м огутъ показаться истинными даже

и тъ лиш ь вспомнить о ж и тел ях ъ Р о ссіи , нсполненныхъ непависти

послѣ того, к а к ъ дрѵгіе обманѵли и привели к ъ неудачѣ. Тамъ,

к ъ мусульманину — притѣснителю их ъ. единоплеменниковъ, о гре-

гдѣ мудрецы заблѵждаются, можетъ

ея

кахъ, арм янахъ, болгарахъ, сербахъ, раскиданныхъ по всѣ м ъ об-

инстинктами; гдѣ сбиваются с ъ толку книжные люди, — дѣти и

ластямъ нашимъ или ж и вущ и м ъ около границъ, в ъ с о с ѣ д с т в ѣ сво-

юноши в ъ своей пепосредственности провидятъ истипу. В ъ концѣ

и х ъ вр аговъ, — и мы поймемъ почемѵ начало великой восточной

сороковыхъ

войны поглотило собой умы и сердца н аш их ъ соотечественнпковъ.

бы ть правою масса с ъ

годовъ г. М ай ковъ вполнѣ п о нялъ, что прежніе его

учители ошибались. О нъ увндѣлъ, что і і х ъ туманные и ие пере-

В ъ рыцарскомъ ч у в с тв ѣ христіанина, идущаго защ ищ ать

шедшіе в ъ за ко п н ую Ф о р м у л у протесты н я ѣ ю т ъ лиш ь слабый отго-

ѵгнетенныхъ братьевъ, въблагородной мести русскаго воппа, воз-

лосокъ во всемъ общ ествѣ, но, увидавъ это, еще не потерялъ вѣр ы

мѵщеннаго первыми варварствами ту р о къ на нашей землѣ, въ во с-

в ъ дѣло общественнаго поученія. В ъ этомъ отношеніи онъ посту-

торженномъ ѵвлеченіи цѣлаго

п и л ъ стойко, и не счелъ всей кампаніи пропавшею послѣ перваго

иобѣдимости, наконецъ во в с ѣ х ъ

сраженія.

одно важпое обстоятельство,

еще невиданной наш имъ поколѣніемъ — заключалась своего рода

нашего поэта на временно-поучнтельномъ пути, имъ

несомнѣнная поэзія. В ин ить г. Майкова в ъ томъ, что онъ увлекся

избранпомъ: в ъ политпческомъ мірѣ происходило собьггіе новое и

этой ноэзіей, мы н и ка къ не можемъ. М ы не вннимъ сго и за то,

норазительное для всего молодого поколѣнія, родившагося н вос-

что многіе предметы и лица, событіямн выдвинутые впередъ в ъ то

питавшагося

и внѣш няго спокойствія, — собы-

время, норазнли поэта, ка к ъ живое воплощеніе энергіи, славы, ве-

тіем ъ этимъ была великая европойская война со всѣми подвигамн,
к а т а с т р о Ф а м и и вопросами, ее ознаменовавш тш .

личія и та к ъ далѣе. В ъ во ззр ѣн іях ъ его мпогое оказалось скоро-

С верхъ того было еще

удержавшее

носреди тишины

В ъ настоящее время мы можемъ говорнть о минувшей войнѣ

своихъ

народа, убѣжденнаго в ъ своей неподробностяхъ тяж кой войны,

спѣл ы м ъ и многое было разрушено опытомъ послѣдующ ііхъ годовъ, ію сом нѣваться

в ъ искренности эти хъ воззрѣпій никто не

им ѣетъ малѣйшаго права. Т а к ъ ж е мало права имѣемъ мы

охуж-

же порицаній, сколько похвалъ была когда-то возбуждена Майков-

дать поэта за то, что он ъ отъ дидактики туманио-гуманической,

ской дидактикой нерваго періода (особенно ноэмою «Двѣ Сѵдьбы»),

о т ъ дидактики,

кругомъ р азвнты хъ

Л учш іе органы нашей журналистики не раздѣляли этого охѵжде-

цѣнителей, передвинѵлся к ъ поученію, назначенному дѣйствовать

Ііія , но за то весь задній дворъ рѵсской литературы с ъ озлобле-

на массы и нмѣющему свой корень во в с ѣ х ъ достѵпныхъ, псѣми

ніемъ великимъ накинулся

ионимаемыхъ патріотическхъ стремленіяхъ цѣлаго народа. В ъ пер-

Майкова б езъ церемоніи называли ш аткимъ мыслителемъ, ѵгодни-

в ы х ъ воинственныхъ крикахъ массы р усскихъ людей, г. Майковѵ

комъ неразвитой толпы, отступникомъ отъ преж нихъ гуманныхъ

почудилась та общественная истина, за которой онъ гонялся та к ъ

теорій, —

долго и т а к ъ добросовѣстно. О нъ отдалъ свое поэтическое слово

н ы я стремленія, ие весьма понятное чѵвство воспріимчиваго чело-

понятой только небольшимъ

на прежде

прославляемаго поэта. I .

в ъ его стихахъ видѣли не добрѵю ц ѣ л ь, не національ-

на пользѵ гонимыхъ христіанъ та к ъ ж е искрепно, ка к ъ в ъ эпохѵ

в ѣ к а увлеченнаго блескомъ и обстановкой военныхъ подвиговъ но ка-

борьбы за греческую независимость, другіе поэты (лордъ Байронъ,

кой-то недостойный р азсче тъ , чуждый душ ѣ нашего благороднаго пи-

Г ю го , Л уд ови къ Баварскій) служнли этой борьбѣ своимъ вдохно-

сателя. Кр итика заднихъ дворовъ журналистики никогда не отли-

веніемъ. Мирный иоэтъ, подобно многимъ и з ъ своихъ предшествен-

чается разборчивостью : ѵ кого на душ ѣ много грязи, то тъ сам ъ,

и и ковъ, позабылъ что сго дѣло — дарить общество кроткимъ и

(м ожетъ бы ть для успокоенія своей совѣсти), силится видѣгь гр язь во

тихим ъ

всем ъ сущ ествую щ емъ. Само собою разумѣется.выходки вздорныхъ,

словомъ,

что

роль Тиртея всегда бы ва етъ тяж ела и не-

благодарна. Внрочем ъ, мы ни в ъ какомъ с л уча ѣ не можемъ ска-

бездарныхъ п и сакъ не могли огорчить

з а ть , чтоб ъ сейчасъ ѵпомянутые нами труды г. М айкова принад-

ка м ъ этимъ вскор ѣ нрисоединилось осужденіе болѣе серьезное. Во

лежали к ъ чи сл у трудовъ совершенно неблагодарныхъ. И х ъ чи-

всякой литер атур ѣ им ѣется большое колнчество лицъ честны х ъ и

г, М айкова, но къ выход-

тали и хвалили в ъ свое время, они отличались теплымъ чѵвствомъ

трудолюбпвыхъ, хорошо владѣю щ ихъ перомъ, но ровно ничего не

и ловкимъ стихомъ, а иные и з ъ ни хъ, напрнм ѣръ «Клермонтскій

нонимающихъ в ъ дѣятельности поэтовъ и в ъ зако нахъ поэзіи. В с ѣ

Соборъ», обозначали собой довольно плодотворную эпохѵ в ъ Май-

эти лица, по устройствѵ своего разсудка, способны видѣть поэзію

ковской дѣятельности. Собственно же воинственнымъ огнемъ иліт

лиш ь в ъ одной дидактикѣ, п в ъ томъ винить и х ъ трудно. дидак-

сердце-возбуждающнмъ настроеніемъ означенныя ироизвёденія не

тика иоэтическая для н и х ъ т о ж е , что сю ж етъ оиеры для слуш ателя,

отличались, — русскій поэтъ ио необходимости стоялъ слиш комъ

лишеинаго всякой музыкалыю сти. Ничего не смысля в ъ высочайш емъ дарѣ небесъ, вдохновеніе — они о т ъ вдохновенныхъ пѣвцовъ

далеко и отъ мѣста

воспѣваемыхъ им ъ дѣйствій, и отъ самихъ
имъ к ъ сердцѵ. Сколько нн стара-

ждѵтътого же, чего слѵшатель, сейчасъ упомянутый, ж д етъ отъ опер-

л ись рѵсскіе иоэты, какъ нп обливалось и х ъ сердце кровью прн

наго либретто, то есть Фактической стороны, вн ѣш н яго пнтереса,

сл ухахъ о страждущ ихъ и гонимыхъ турецкихъ подданныхъ, слово

нѣкоторой задорностн и та к ъ далѣе.

и х ъ не было словомъ того, кто самъ териитъ н носитъ на себѣ

«Вильгельмъ Тель» вы ш е «Д о н ъ -Ж уан а » н «Фенелла» несравненно

гн е тъ отъ иновѣрца-притѣснителя. А потому, во всей м ассѣ сти-

занимательнѣе, ч ѣ м ъ «Севильскій Цирюльникъ»

хотвореній, порожденныхъ событіями послѣдней войны, стоитъ на

стнаго.но неразвитаго в ъ иоэтическомъ смы слѣ цѣнителя, обличи-

первомъ планѣ не стихотвореніе г. М айкова, не пѣ сн я о воеводѣ

тельная иовѣсть ва ж н ѣе Гончаровскаго романа, и ІІѵшкинское стихо-

Пальмерстонѣ, а немногословное стихотвореніе какого-то неизвѣ-

твореніе меркнетъ въ ср а вн ен іи с ъ к а к о й нибудь современной сати-

стнаго серба, проклинающаго С там булъ и нризывающ аго на него

рой. Такіе-то почтенныв дюдп — а истинная чѵма для поэтовъ, присо-

интересовъ, та к ъ прин яты хъ

К а к ъ для опернаго

зрителя

т а к ъ и для че-

небесное міценіе «за сербовъ, за болгаръ, за гр ековъ и за в сѣ х ъ

единили свой голосъ к ъ ,і» л о с у ничпожныхъ кр икуно въ, присоедини-

придавленныхъ свинповой пятой мусульманина...»

ли его н е и зъ зл о б ы и р азсчета ,н о вслѣдствіеискренняго ѵбѣждешя,

В печатлѣніе, произведенное на пѣкоторую часть строгихъ цѣ-

искренняго недовольства новымъ направленіемъ Майкова. Возгласы

нителей патріотическими произведеніями г. Майкова было необык-

их ъ были доволыю сильны , и выдалось нѣсколько м ѣсяц евъ, в ъ

цэд^нно странно, и, не взирая на свою нелогичность, плодотворно

теченіе которыхъ почти вся русская новаялитература стала к ъ Ап.

для поэта. Н овая, воннствеш іая

дидактика, проводимая. йъ пока-

занны хъ пами стихотвореніяхъ, возбудила в ъ л итературѣ столько

Майкову в ъ крайне недружелюбное положеніе. Для нашего незлобнаго пѣвца наступило самое тяжелое время, но онъ пережилъ его

с ъ честью , ие уступ ая общемѵ голосу и не раздражая его какойнибудь пзвинитольной в ъ ту пору протсстаціей. Е го тернѣніе в ъ
скорости получило свою награду, —
выиіе, реакція

цѣнителей нротивъ

ибо, ка къ мы уж е сказали
Майковскаго дароваиія имѣла

свои полезнын, плодотворныя послѣдствія.
Первым ъ и важ нѣйш им ъ и з ъ пос.іѣдствій зти х ъ было нонечное убѣжденіе самого

г. Майкова в ъ полной несостоятелыіости

всякаго дидактическаго илп ііоѵчителыіаго направленія в ъ поэзіи.
Поученіе, которому поэтъ сл уж и л ъ в ъ сороковыхъ годахъ, столкнулось с ъ поученіемъ, внослѣдствіи его увлекш им ъ, —

и к ъ ве-

личайшемѵ счастію для в с ѣ х ъ н а съ , столкновеніе это в ъ конецъ
сокрушило оба поученія. В ъ самомъ д ѣ л ѣ , г. М айковъ могъ спросить себя, и, конечно, спраш пвалъ не р а з ъ : за что на меня ополчился весь л егіонъ честны х ъ и благонамѣренныхъ чтнтелей дидачти ки ? Вопросъ это тъ ѵже заклю чалъ в ъ с е б ѣ зерно сомнѣнія, отъ
котораго іш ѣли р аспасться в с ѣ прежнія теоріи. В ъ своихъ патріотическихъ ироизведеніяхъ, н а ш ъ авторъ не нарупіилъ нн одпого
изъ законопъ дидактической поэзін. Е го слова имѣли смы слъ и
в ѣ с ъ : они касались вагкнѣйшаго совреиеннаго вопроса, опи имѣли
спльный отголосокъ в ъ общ ествѣ, и х ъ иовторяли люди честные и
храбрые, готовые взглянуть в ъ лицо смерти и положить дѵшу за
свою родину. В ъ нихъ не было ничего, противнаго честнымь стремлен іям ъчел о вѣк а, нх ъ основаніе глубж е лежа.іо в ъ

народѣ, чѣ м ъ ,

наприѵѣръ, основаніе той ф и л о с о ф с к о - соціалыюй дидактикн, на
основаніи которой поэма «Д вѣ Судьбы» была задѵмана и выполнена.
Н Ж оржъ-Сандизмъ, слѣды котораго видимъ мы в ъ «Барышнѣ», и
систематическое возведеніе в ъ теорію недовольства своей средою,
высказанное в ъ «Двѵхъ Сѵдьбахъ» давпо ѵже начали утомляться в ъ
нашемъ общ ествѣ,

а между тѣ м ъ

гонители новыхъ поучитель-

что та к ъ восхваляемое нраво поэта — поучать своихъ современннковъ,

ссть ничто иное, ка к ъ

жесточайшее и з ъ стѣсненій дѣлу

поэзіи. В ы имѣете право учи ть себѣ подобныхъ, —

но учи ть ихъ

та к ъ , к а к ъ мы, цѣнители, того хочемъ. Е сл и вы переросли свон
старыя теоріи, ссли вы нсзависпмы по духу, если вы ищнте новы х ъ, нами сще не одобренныхъ, путей къноэтической дидактикѣ,
вы не поэтъ-гражданииъ, но Фантазеръ, утопи стъ , отсталой внрш еплетъ и ничего болѣе. Учите людей томѵ, что намъ нравится, и
«зм ѣн яйтс цѣль свонхъ иоученій лиш ь тогда, когда мы сами сдѣлаемъ ш а гъ впередъ н измѣнимъ
у ч и т с л я ...

наши взгляды иа обязаішость

Спрашивастся нослѣ этого, что же такос поэтпческій

дидактизмъ, если не нолное подчиненіе вдохновеііія поэта д ухутой
или другой партіи, подчиненіс унизительное, вялое н бсзплодиое!
Е сл и б ъ еіце партіи наши были зр ѣ лы и прочны, ноэтамъ остаиалась бы хотя какая нпбѵдь врсмеииая гарантія в ъ и х ъ стойкости,
но гдѣ ж е взять этѵ гарантію прн настоящей

ш аткости наш ихъ

мнѣній, прн пзмѣнчивости наш ихъ литературныхъ и мыслящ ихъ
кр уговъ общ ества?
На такія соображенія непремѣнно должно было навести г. Майкова то рѣзкое осужденіе, которое онъ всгр ѣ ти л ъ за свою дѣятельность, относившуюся к ъ дѣламъ и вопросамъ прошлаго военнаго времени. Н а ш ъ ноэтт>, к ъ ч е с т и его, надо сказать, весьма мяго къ и уст уп чи въ по І« т у р ѣ , онъ никогда неспособенъ пренебрегать голосомъ ум ны хъ дѣятелей, но нри всей своей ѵступчивости,
пр ивсем ъ уваженіи к ъ с у д у товарищей-литераторовъ, он ъ не могъ
прнзнать ссбя неправымъ. О нъ ясно созналт>, что сго сѵдятъ с ъ
точки зр ѣнія духа партіи, и, сознавшн это, не могъ ѵже уверн уться
отъ совершешю логическаго воироса: «чего ж е ожпдать поэту поучительнаго направленія, если всякая литературная партія начнетъ

н ы х ъ вещей г. Майкова видимо сѣтовалп на него за то , что онъ

судить его, сообразно с ъ временными цѣлями

не проводнтъ пдей и тенденцій, когда-то имъ проводимыхъ. По

Такой вонросъ вел ъ за собой совсршенное паденіе вѣр ы

какому случаю т у т ъ допущены двое вѣ с о в ъ и двѣ мѣры в ъ дѣлѣ

дактпкѵ, н вслѣдъ за т ѣ м ъ окончателыіый выходъ на то тъ нуть, ко-

п о учен ія, и з ъ каки хъ

причинъ

цѣнители

наши , признавая за

поэтомъ право поученія, даже дѣлая это юоученіе условіемъ

диа поп
мѣнять

згпе

и стремленіями?»

торый не м ожетъ подлежагь суду временныхъ партій,
дится выш е их ъ и обнимаетъ собою всестороннія

в ъ ди-

ибо нахо-

видоизмѣненія

возстали в с ѣ "й а но&і$, чуть онъ сталт> нри-

номысла человѣка. В ъ то самое время, когда на ш ъ поэтъ, по ходу

ими ж е построенный принципъ, сообразно своимъ соб-

событій и развитія, подходилъ къ са м ом у шнрокому пониманію за-

поэзіи, —

ственнымъ уб ѣж д еніям ъ? На это цѣнители
ваш е поученіе не хор ош о ,—

возразили г. Майкову:

оно противорѣчитъ и нашимъ, и ва-

шимъ прежннмъ убѣжденіямъ. —

Но о т в ѣ т ъ такого рода, ка к ъ и

слѣдовало ожидать, б ы л ъ послѣднимъ приговоромъ дѣлу поученія
въ ноэзіи. Самый легкомысленный писатель могъ понягь и з ъ него,

коноиъ искусства, неревороты, совершившіеся

в ъ политическомъ

мірѣ, еще болѣе ускорили вссь процессъ, нами сейчасъ объясненный. Война кончилась посредн общаго нзнуренія. Обществснное
мнѣніе обратнлось к ъ изученію дѣлъ

внутренняго ѵстройства. 0

войнѣ стали забывать, вмѣсто блестящ ихъ і і сердце волнѵющихъ

сценъ, вмѣсто зн аясн ъ, носимыхъ по улицам ъ, вмѣсто слуховъ о
геройскихъ подвигахъ, остались слѣды б ѣд ъ и кровп, воспоминанія о погибш пхъ семействахъ. Передъ глазамп нашнми обнаружил ась изнанка боевой дѣятельности, н роль поэта-возбѵдителя, роль
современнаго Тиртея, стала совсѣм ъ невозможной, .по минованіи

ченій не безплодно прошла для г. Майкова, черезъ нее онъ, та к ъ
сказать, всей душей своею

провѣрилъ вдохновенія, представляв-

ш ія ся ему на р азны хъ п у тя х ъ дѣятельности, и обогагнлъ свою
мысль гакою плодотворною п р о в ѣ р к о ю .^ т ъ неріода соціалыюй дпдактики он ъ огодвинулся не с ъ безплоднымъ отвращеніемъ, но сохранивъ всю вѣрѵ в ъ прогрессъ и начала правды, сохранивши в ъ

л ъ ней надобности.
Т а к ъ совершилась временно - поѵчптельная дѣятелы ю сть г. А.
ДІайкова, и такое окончаніе могло бы показйться крайне грустнымъ,
еслибъ дѣло ш.іо о поэтѣ, нс та к ъ много дѵмавшемъ о своемъ
призваніи.
У нашего автора, но его счастію , нмѣ.іась не только вѣрная

себѣ и нытливость по части общ ественныхъ явленій и обиліе историческихъ познаній, помогавшихъ ему развлекать эти явленія.
Простивш ись с ъ дидактикой натріотической, онъ нс пересталъ сочѵвствовать наивным ъ стремленіямъ рѵсскаго народа, непозабы лъ
своей любвп к ъ .слабымъ и угнетеннымъ, не отвернулся отъ пе-

точка опоры, но п цѣлый путь к ъ усоверш енствованію, не только

рипегій новой, нлодотворной войны русскаго общества с ъ внут-

своя богатая почва для воздѣлыванія, но и нлоды, тихо и к а к ъ бы

ренниміі нашими пороками. Н о , о твѣ чая всему живому и человѣ-

незамѣтно выросшіе на этой н о чвѣ , выросшіе въпор ѵ самаго раз-

ческому, г. М айковъ вы учи л ся уваж ать т ѣ граннцы, в ъ которыхъ

гара работы надъ неблагодарнымп темами. Всѣд ствіе всего этого,
г. М айковъ, б е зъ всякаго предпамѣреннаго разсчета или желанія

должна держаться дѣятельность поэта истнннаго, вполнѣ призналъ
основы и сущ ность вліянія, какое всякій п о этъ можетъ им ѣть на

к а к ъ какой ни-

общество, ему современное. Иавсегда отстранивш ись отъ партій

будь искѵсный генералъ, в ъ труднѣйш ую минуту сраж енія, дема-

в ъ д ѣ л ѣ поэзіи, онъ не только поставилъ свое призваніе превыше

озадачить публику, поступилъ совершенно т а к ъ ,

скирующ ій главныя свои силы п пронзводящій новое наступленіе

всякой временной партіи, но, та к ъ ска за ть, подчніш лъ себѣ

все

в ъ то самое время, когда его счи тзю тъ сбнтымъ с ъ позиціи. Едва

временное н преходящее, мирно замыкая в ъ свои пѣсни лиш ь одно

замолкъ послѣдній отголосокъ патріотнческихъ пѣсень нашего по-

то, что вѣчио и всесторонне. ^ІТеперь для г. Майкова не можетъ

эта , к а к ъ

онъ

вы ступ ил ъ впередъ

с ъ новымп

произведеніями,

давно заготовленными п словно прпберегасмыми к ъ трудной мпн утѣ .

ІІроизведенія эти, относнвшіеся к ъ 1 8 5 1 — 185 6 годамъ

бы ть ш ага назадъ в ъ д ѣ л ѣ своего призванія, онъ вы ш ел ъ на него
не вслѣдствіе подражательности, не и з ъ причинъ случайныхъ, или
не вполнѣ сознанныхъ, но вслѣдствіе лпчно добытаго убѣжденія

древняго міра, неболыш іхъ, но в ъ высшей степени замѣчатель-

и подчасъ многотруднаго опыта.
Нродолжая на ш ъ обзоръ, мы видимъ, что

н ы х ъ стихотвореній: "Нива»,

ственномъ отношеніи, послѣдніе труды

авторской

дѣятельности,

состояли і і з ъ
«Звѵки

иѣско льки хъ

Ночи»,

сценъ изъ

«Осень»,

«Импрови-

зація», в ъ краткой и художестенно - законченной поэмѣ «Рыбная
Ловля» (1 8 5 5 ) и, наконецъ, в ъ дрѵхъ другихъ поэмахъ: «Савонарола» и «Три Смерти», обозначившихъ собой новую ступень разви тія в ъ поэтѣ и новую область для всей его дѣятельности. 0 многи хъ зам ѣчательны хъ, но меньшаго достопнства трудахъ означеннаго періода, мы не упоминаемъ, по недостатку времени.
Пересматрнвая поэмы и стихотворенія г. М айкова, изданныя
имъ в ъ послѣдніе три или четыре года его дѣятельности, мы ви-

в ъ чпсто - художе-

г. Майкова должны бы ть

раздѣлены на двѣ категоріп. К ъ первой и з ъ ни хъ мы отнесемъ стпхотвореніяего первой манеры, вещи снокойно-объективныя («Нііва»,
«Рыбная Ловля», «Осенью» и т. д.), не только не уступаю щ ія прежнимъ антологическимъ стихотвореніямъ, но иногда даже превосходяіцпмъ и х ъ нли всесторонностью, илп умѣреннымъ, но изящ нымъ
лиризмомъ, в ъ нн хъ проявляющнмся.

К о второй, должны мы от-

нести пронзведенія чпсто лирическія по преимуществу и, стало
бы ть

(проснмъ припомнить то , что говорили мы о г. М айковѣ

дпмъ в ъ нихъ несомнѣнный ш а гъ впередъ и пр ивѣтствуем ъ ихъ,

ка к ъ о л и р п к ѣ ), весьма трудныя для нашего поэта.

какъ

многія вполнѣ удались и показываю тъ собой несомнѣнный у с п ѣ х ъ

явленіе истннно утѣш ителыю е.

вполнѣ

Въ

нихъ поэтъ является

независимымъ и всестороннимъ творцомъ,

служителсмъ

и скусства , чистаго искусства, нечуждаго ничему мірскому, но съ
т ѣ м ъ вм ѣстѣ не подчиненнаго никакимъ временнымъ, преходящимъ
цѣлямъ. Трудная эпоха попытокъ, борьбы и ноучи телы іы хъ увле-

поэта, дрѵгія ж е и м ѣю тъ
ности.

ІІо

в ъ себѣ

И з ъ нихъ

несовершенства и недокончен-

всему видно, что с ъ лирической стороной поэзіи г.

М айковъ еще не ко нчн лъ, п что она не легкоем у дается. Все, что
можно добыгь разѵмнымъ наблюденіемъ нрошлаго и изученіемъ

великихъ образцооъ можду пѣпцами-лириками, уж о сдѣлано нашимъ поэтомъ, но ему остается впереди еще много ѵсилій надъ
собою, еще много попытокъ и стараній.

Ж и зн ь в ъ этомъ отноше-

ніи будетъ г. М айкову музой-наставницей, и мы искренно порадовались тому, что наш ъ авто ръ предпринялъ доволыю долгое и
трудное странствованіе но свѣ ту , на время простился с ъ нашей,
однообразной городской рутиной

сущ ествованія,

которая

очень

мила сама по себ ѣ , но едва ли не вредна для иоэтовъ, нодобиыхъ
г. Майкову.

неуловимая, полѵФантастическая сторона Гсйпевской поэзіи, та к ъ
напомннающей собою сонныя гр езы, но цѣль иснорчена неудачиы м ъ сравнеиіемъ нѣмецкаго пѣвца с ъ оленемъ, за которымъ, с ъ
непонятною цѣлью, скачетъ толнй р усски хъ поэтовъ. З д ѣ сь, та к ъ
ска за ть, недостаетъ химической связи между ноэтическимъ матеріаломъ, н означенный недостатокъ

сильнѣе говоритъ о

и всяк и х ъ ѵсилій.

В озвращ аясь к ъ послѣднпыъ лирическимъ стихотво-

реніямъ автора нашего, ыы ыожемъ откровенно ска за ть, что изъ

всего

томъ, что для Майковской м узы им ѣется впереди еіце много труда
Но главная заслуга г. Майкова за послѣдніе, теперь нами оцѣнпваемые, годы сго дѣятельности, есть его поэма «Три Смерти»,

нихъ небольшое число принадлежатъ к ъ неудавшимся, однако эту

оконченная в ъ 1852 году, в ъ нечати ж е ііоявн вш аяся чрезъ че-

неудачу мы прямо назовемъ неудачей честной, ибо она происхо-

тыре года послѣ ея окончанія. В ъ ней мы не можемъ не признать

дитъ не отъ недостатка с и л ъ , но отъ силъ, не искусно нанравленныхТ).

М ы выписали т а к ъ много прекрасныхъ произведеній Май-

кова, что имѣемъ
быхъ.

право выписать

теперь одно изъ самыхъ сла-

Это стихотвореніе предшествѵетъ цѣлому отдѣлу «Мотивы

Гейне» и должно заключать в ъ себѣ поэтическій взглядъ на поэзію
германскаго барда.

въ

настоящее время дошли его тал антъ и его направленіе.

Въ

поэмѣ этой, сосредоточивающей в ъ себѣ в с ѣ достоинства н нѣко-

торыя слабостн ноэта наш его, г. М айковъ явл яется истиннымъ
поэтомъ мысли, обогатившнмся чр езъ п а ук у и мышленіе, сочетавш пм ъ в ъ одно стройное цѣлос н поразительный замыселъ, н ху-

Давпо его ыелькаетъ тѣнь

дожественность Формы, и блестящій лиризмъ многихъ подробно-

В ъ садахъ поэзіи родимой,

стей.

Какъ въ рощТ; трепетвый олеиь,

не станемъ разбирать ее во всей подробности.

Врагомъ невидпмымъ гоиимый.

все полно, все обдѵманно, начиная отъ изящнаго стпхотворенія,

Поэма давно извѣстна

всякому грамотному человѣкѵ, н мы

И скачемъ мы за ш ш ъ толиой,

которое декламируетъ Люцій,
того ж е эпикурейца,

Звеня уздочкою стальиой

М уза исторін, к ъ сож алѣнію , слиш комъ рѣдко вдохнов.іяющая со-

И крпкоыъ воздухъ оглашая.

временныхъ

Олеиь бХжьтъ по ребрамъ горъ,
Въ т ' мапы дремлющиіъ озеръ,

русскихъ

до

В ъ ней все зрѣло,

Коией ретивьіхъ утомляя,

И съ горъ кпдается стрѣлою

предсмертныхъ

которыми заканчивается все
поэтовъ,

распоряженій
произведеніе.

здѣсь дала многое г. Майковѵ.

О тв ѣча я на ея пр н зы въ, авто ръ поэмы «ТриСмерти» окончателыю
прибавилъ нѣсколько струнъ к ъ своей л и р ѣ и подарилъ отечественную литературу произведеніемъ, которое в ъ ней всегда бу-

Осеребрениые лупою. . .
И мы стопмъ у бе р е го въ ...

детъ ѵважаться. В с я поэма г. Майкова напоминаетъ собой мастрр-

В ъ тумаиахъ — з а н к в , песеиъ звуки,

ски отдѣланный барельеФЪ, в ъ которомъ, м ожетъ б ы ть , и встрѣ-

И благовоиія цвѣтовъ,

чаю тся два, трн

,И х о хо тъ , полиыіі адской муки.

Стихотворсиіс написано в ъ 1857 году и , стало б ы ть, вполнѣ
подтверждаетъ вы водъ, недавно намн приведенный. Основаніе стихотворенія чнсто лиричес-кое: по этъ, видимо находясь иодъ вліяніемъ смутно-восторжсннаго настроенія, вслѣдствіе чтенія Гейне,
стремится воплотить чув ств а, в ъ
поэтическихъ

пѣнца всей Майковской дѣяте лы ю сти , конечной точки, до которой

образовъ.

возможно-вѣрны.

Въ

немъ возбужденныя, в ъ рядѣ

М отивъ совершенно понятенъ и образы

послѣдіш хъ

осьми стихахъ даже схвачена

украш енія не совсѣм ъ классическаго стпля, но

который іістннно иоразителенъ но правильности каждой Фигуры,
по строгости н грандіозности постановки.

Л иш ним ъ считаемъ го-

ворить о хѵдожественной отчетливости, до которой доведенъ поэтомъ каждый стихъ его произведенія. Этим ъ достоинсгвомъ блистали н самые первые труды нашего автора.

Но в ъ

поэмѣ «Трн

Смерти» нм ѣстся то, чего нс нмѣлось в ъ преж нихъ трудахъ
кова, то есть залогъ важнаго,
зн ак ъ новой побѣды ея автора

Май-

р ѣш и тслы іаго ш ага виередъ, прннадъ сампмъ собою.

В ъ нослѣд-

немъ монологѣ Сенеки, главиаго дѣйствую щ аго лица поэмы, намп

авгорами. Псредъ каж дымъ и з ъ сказаниы хъ трудовъ надолго поназванной, божественнымъ огнемъ вспыхиваетъ п го ритъ возшл-

меркпѵтъ рапсодін наставинковъ и обличителей, не ш утя начинав-

ш еннѣйш ій лпризмъ, накого невозможно было даже предвндѣть в ъ

ш ихъ Ѵ ляд ѣть на область искѵсствъ, к а к ъ на непріятельскую землю,

дарованіи г. Майкова за первѵю пору дѣяте.іыюстн.

ШІИ завоеваиную н укрѣпленнѵю за нимн общественнымъ мнѣшемъ.

Это голосъ поэта іістнннаго, это могѵчее с.юво настоящ аго художника, который

с ъ у м ѣ л ъ проложить себѣ дорогу, и в ъ

мірѣ

высокнхъ помыслосъ доискаться того лиризма, которымъ его нагѵра не была богата в ъ первуіо порѵ развптія.

О канчивая рецеп-

Благотворная реакція, ка ж ется , совершена, н совершсна дружно,
нослѣдователыю, эпергпчно. Но

радуясь ей п ѵказывая на иее,

намъ по приходится забы вать о х у о ж н н к а х ъ , мало по малу нодготовивш нхъ э ту реакцію и твердо поддержавшнхъ знамя искус-

зію нашѵ, ножелаемъ ж е г. Аполлону Майковѵ д ал ьнѣйш ихъ ѵспѣ-

ства в ъ тѵ страГшѵю пору, когда оно колыхалось изъ стороны в ъ

хо въ, дальнѣйш аго усовершенствованія, и,

сторонѵ подъ непріязнсннымъ дѣйствіем ъ

наконецъ, того, что

рѣдко же.іается ч е л о в ѣк у, но б езъ чего нельзя

обойтись поэту

его склада: то есть бѵрь ж и тейскихъ, с ъ и х ъ шпрокіімп и плодотворнымн послѣдствіямн.

Самъ

поэтъ

наш ъ чувствовал ъ нотреб-

ность ж и тей ски хъ волненій, говоря намъ в ъ

одной пзъ л учш и х ъ

пылътго гиквала

«а

I I жаждалъ я порой,

налетѣвш аго

сіизі-лѵііігіѵѵіпсі»,

ио

на него

выражеш ю

Нарлейля.
Собпраясь говорить с ъ чптателемъ о г. Ппсемскомъ, котораго
послѣдній романъ есть

едпнствеішое

произведеніе за весь прошлый 1 858

своихъ пѣсень:

обширное

художественное

годъ, мы должны сдѣлать

одну неболынѵю оговорку. В ъ пашемъ ж урналѣ не мѣсто похва-

И бури, и тревогъ, и воли дорогой.

іам ъ литератору, имѣющему голосъ п постоянный трудъ по редак-

Ч тобг духъ мой крѣпиуть

пііі .. Биб.ііотекн д.ія Чтенія. >
• ГІока авторъ «Т ы сячи Д уш ъ» оылъ,

могъ въ борепіи мятѳжиомъ,

И . к р ы іья распутииъ, орломъ широкобЬжиымъ,

просто наш нмъ сотрудникомъ, мы имѣли возможность с ъ подроо-

При общемъ ужасѣ, падъ льдамн горъ летать

ностью толковать о значеніп его в ъ русской современной литера-

На бездну упадать іі въ иебѣ утопать!

тѵпѣ п сдѣлалп это в ъ одной и з ъ кн иж екъ нашего журнала за

1859.

1857 годъ. Т еперь, по самой сущ ности дѣла, задача наша оудетъ
пная. Мы просто разскажем ъ о прпчннѣ

XX.
«ТЫ СЯЧ А

ш квала,

ДУШ Ъ»,

РОМ АНЪ

СТВЕН ЛЫ Я

А.

ѵспѣха «Т ы сячи Д уш ъ»

в ъ нашей н убли кѣ н постараемся отвѣтпть на нѣкоторыя замѣчаѲ.

ІІИ С Е М С К А Г О .

ЗА П И СКИ »,

(« О Т Е Ч Е -

1 858.)

н ія, сдѣланныя крнтикой авторѵ этого романа. Т у т ъ наш ъ трудъ

1,

окончится, — это т ѣ м ъ легче сдѣлать, что послѣднее произведе-

ніе г. Писемскаго уж е выдержало судъ публикн .. в ъ рекомепда-

Начало нынѣш няго 1859 года можетъ счн таться весьма утѣ-

ціяхъ не нѵждается.
В ъ псрвомъ нашемъ этюдѣ по поводѵ г. Писемскаго и его

ш ителыюй порою в ъ нашей изящной литератѵрѣ: бельлетрнстиче-

«Разсказо въ

ская атмосФера, сд ѣлавш аяся удушлнвою отъ наплыва дидактиче-

что наш ъ авторъ до.іженъ считаться едва ли не самымъ п р а кш іеч ъ Ошовъ мъ и з ъ в с ѣ х ъ новы хъ русскихъ литераторовъ. Эта

ски хъ и

об.тчшпелъныхъ

сочиненій, внезапно по свѣ ж ѣ л а н раз-

чнстнлась отъ зловонныхъ паровъ, накоппвшнхся в ъ ней отчасти
чрезъ непозволителыіую ярость непризванныхъ

наставииковь, а

еще бо.іѣе, вслѣдствіе терпммостн чер езчуръ сшісходителыюй критики. Ночти каждый и з ъ л учш н х ъ наш нхъ писагелей, прн самомъ

и з ъ Крестьянскаго Б ы т а » , мы, каж ется

дѣловая особенность, составляю щ ая главную снлу,
сіа бо сть разбираемаго ройаниста, происходитъ
стремленія

иоучать

упомянул»,

вовсе

не изъ

соврсмепное общество, а нзъ самой жизни.

0 Д » а .... иного
^ т еш ^ ъ
ііли «разведснін окружающ ей насъ грязи слезамн покаянья»

началѣ новаго года, подарилъ чнтателямъ по одной истннно хѵдо-

Г
я зв ъ

жественной вещи, и в с ѣ этп, разомъ яви вш іяся произведеііія даютъ

Г

резу.іьтатъ, какого онѣ, можетъ бьггь, не пропзвелп бы, явн вш ись

дился, много сл у ж п л ъ , много р азъ сходился с ъ самымп разнооб-

но одиночкѣ. «Обломовъ» г. Гончарова, «Воспмтанннца» г. Остров-

разными классамп своихъ соотечественниковъ
^
іы м ъ трудомъ пробивалъ себѣ дорогу въоощ ествѣ. Т а к о й ж нзпью

скаго, «Дворяиское Гнѣздо» г. Тѵргенева, безспорно, принадлежатъ
і;ъ разряду зр ѣ лѣ й ш н хъ трѵдовъ когда лнбо напнсанныхъ нх ъ

І ь

много ж и л ъ в ъ самомъ сердцѣ Р оссін , ж п л ъ п много

ру-

и такою опытностью он ъ во многомъ отличастся отъ большинства

кихъ радостей. У нсго все нросто н иодчасъ жостко, ка к ъ ж осткая

л учш и х ъ наш пхъ романнстовъ, людсй, или обезпечениыхъ с ъ ыа-

дѣловая дѣйствитсльность. Е го гсрои мало за.іимаются любовью,

лолѣтства, или проживш ихъ свои ученоческіе годы в ъ одиой изъ

рѣдко дѵмаютъ о глубокихъ вопросахъ, набѣгаю щ ихъ на душу

столицъ, посредн жизни условной и ие разнообразиой. ІІо времени

людей избраиныхъ и богато одаренныхъ: для всего этого у ипхъ

своего появленія на ареиѣ

много своей насущиой заботы. П м ъ некогда

русской

словесностн прииадлежа к ъ

ж и ть

внутренними

группѣ младшаго литературнаго поколѣнія, г. Писемскій этимъ са-

ощущеніями

мым ъ б ы л ъ устраненъ отъ с ^ р ік о м ъ общ ихъ н пѣсколько тѵмаи-

средствахъ ж и зни , или думаетъ, к а к ъ бы поискуснѣе выполнить

^ н ы х ъ теорій, на которыхъ взросли н развились его старш іе това-

обязаііность взптую по с л уж б ѣ , или ищ етъ ж ениться повыгоднѣе,

рищи. ІІо всему этому онъ

пріобрѣлъ практичность

и дѣловую

н созерцаніями. Каждый

изт. нихъ или хлоиочетъ о

или, за неимѣніемъ дѣла, к а к ъ бы кути уть до помрачешя разсудка.

сторону дарованія, пріобрѣлъ ее до такой стенени, что она. но-

Подобное

временамъ, ему самому становится в ъ тягость и отклоняетъ его

дѣло идетъ о лицахъ іізъ общества развптаго п, стало б ы ть , не

отъ поэтическпхъ сторонъ искусства. Прппомнимъ хотя то мѣсто

всегда подходящпхъ к ъ практической м ѣ р к ѣ

иаправле.ііе можегъ им ѣть свои слабыя стороны, когда
нашего автора, но

во второмъ томѣ "Т ы ся ч п Д у ш ъ », гдѣ наш ъ авторъ, устами сво-

оно превосходно

е г ° критика З ы кова, ночти отвергаетъ возможность хѵдожествен-

„ростого, трѵдового званія. Этимъ

наго создаш я, оспованнаго на любви или другпхъ тонкихъ ощѵ-

объясн яется ” все значеніе . . Писемскаго, к а к ъ наблюдателя и пос-

щ еніяхъ. З та діатриба, которой онъ самъ ж е поперсчитъ, с ъ лю-

производителя народныхъ правовъ. Е го «Питерщ икъ», «Плотничья

оовью вспомпная о б арыш няхъ стараго времени, воспитаниыхъ на
поэзіи Пуш кнна, напомпила намъ слова Джонсона, прц которомъ

Аптель» п «Старая Барыня» рѣш и телы ю нанесли смерный ударъ
той псевдо-простонародной литер атур ѣ, котороп представителемъ

кто то упомянулъ про аристократическую лэди, ѵыиравшѵю отъ

бы лъ

тоски по умершемъ м уж ѣ. «Она дура, -

но знающій

кограФъ. Это все

сказалъ угрю.мый" лексп-

плоды роскошн и нѣжничанья. Бѵдь эта лэдн

прачка и поддерживай она своимъ трудомъ осьмерыхъ дѣтей

ке-

ѵ насъ

кого, черезчѵръ дѣлового, во ззр ѣн ія оказывается ,с ъ перваго
взгл яд а: отвлеченная закош ю сть Факта можетъ подлсжать обсѵж-

ж и тел ы ю й

всегда ° У детъ ш ,ѣ т ь право на наше сочѵвстіе, и, стало б ы т ь ’
на возсоздаше его в ъ художественной Формѣ
К а к ъ бы то пи было, г. Писемскій, во в с ѣ х ъ свопхъ лучш и хъ
произведешяхъ, оставался и остается совершспно вѣр пьп іъ тому
самому во ззр ѣн ш , какое вложилъ онъ в ъ ѵста одного нзъ дѣйствую щ их ъ л іщ ъ

послѣднимъ оостоятельствомъ

г. Григоровичъ, ннсатель почтениыи и даровитый,

рѵсскаго простолюдина совершенно на столько ж е,

вы испанскихъ зсмледѣльцевъ. М уж ицкая идиллш, которой много
лѣтъ

ден.ю с ъ разныхъ то чекъ зр ѣ п ія, но пока самый фзктъ сѵще-

к ъ д ѣйствую щ имъ лицамъ изъ

на сколько иной чиновникъ провіантскаго вѣдомства знаетъ нра-

когда было бы ей думать о то скѣ любошюгЬ, Одпостороиность та-

ствуетъ, не составляя аномалін посреди явленій даннаго общсства

в ъ примѣненіи

увлекались

самыя разумныя

головы, стала

невозможностью, п заслугу эту

мы

ѵ насъ

прямо

поло-

о т н о т .ъ

к ъ трудамъ г. ГІисемскаго. Передъ удалой Грачи хой (в ъ «Сгарой
Ба р ы н ѣ ») сумрачнымъ Петромъ (в ъ «Плотиичьей Артели»), и питерщикомъ, с ъ его воспоминаніями о томъ к а к ъ ему «Питер
повытеръ», навсегда померкли Меналки тульской гуоерн.н и Титиры

с ъ береговъ О кн, і.рпнаряженные в ъ современномъ вк усѣ .

Впемя ихъ чрошло и, конечно, не вернется болѣе.
И о с іѣ всего, нами сказаннаго, читателю будетъ не тр уд н о іга дать отношенія г. Писемскаго к ъ та к ъ называемой

облтительнои

романа: «Т ы сяча Д у ш ъ ., В ъ этомъ отношенін

бельлегристикѣ. О нъ ей враждебенъ — ка къ хѵдожникъ, вовсеі не

составляю гь к а к ъ бы протіівоі.оложпый нолюсъ
с ъ ироизведеиіями Гончарова и Тургеиева, но большеіі части осио-

желаюш ій жертвовать дарованіемъ своимъ для цѣлей неподход -

вапнымп на поэтнческихъ

л п вѣ к ъ , испытавш ій иа д ѣ л ѣ всесторонность натуры человѣ; іесьой.

заимствованныхъ п з ъ

особенностяхь

нашего существованія

жизни меньшинства р усски хъ людей

изъ

щ нхъ к ъ нскѵсству, — онъ ей враждебеиъ, к а к ъ прзетическій чеПо его п о нятіям ъ, много разъ ироводимымъ в ъ цѣломъ

р я д іи ш -

жизнн, Обильиой тонкими наслажденіями и страстнымп порывами

тератѵрныхъ трѵдовъ -

к ъ пдеалу. В ъ л учш и хъ трудахъ г. Писемскаго нанрасііо станемъ

восироизведеніи темныхъ и свѣ тл ы х ъ сторонъ даннагс> «Редмет3

мьі искать идеальныхъ сторонъ, тонкаго психологическаго ана-

иезавиепмо отъ заданныхъ темъ н сантиментальныхъ

нозтическаго воспроизведенія вы со ких ъ

страданій и высо-

задача искусства состои тъ в ъ

дЬльномъ
адежд

ь

исправленію общества. Поученіе, коли оно должно б ы ть, яви тся

п
, Т м г я ч а Лѵ ш ъ», ка к ъ извѣстно всякому читателю, поРом анъ « Т ы с я іа Ду
,
,(Ъ самый р азгаръ оосамо, еслп ві> произведеніи даровмтаго писателй окаж ется вся жизнь

явился

в ъ ея

что бы нп стало, значитъ не поннмать коренной задачи искѵсства.

личи тельны хъ
лнчи телы іы х ъ

Подобно то м у, к а к ъ

веденіями, достойными с ъ .

псестороннрсти — сводить ж с вссь тр уд ъ к ъ поучепію во
народныс разсказы

Писсмскаго

разрѵшали

сантиментальность и идилличность воззрѣнія на русскаго мужика, —
т а к ъ другіе его трѵды н романъ «Т ы сяча Д ѵш ъ» — разрѵшаютъ

въ свѣтъ

въ

. <

1ИЧІ1тс1ЬНЬіх ъ драмъ н даже об-

п о вѣ ст" ° ^ " ' ’
стнхот р
^

« п .

Ж ур н а л ы
-дв

І,0,,Те,І: " Л г'1;

об"аст« . « т в а ,

дѣло сантиментальнаго общественнаго поученія. Это поученіе, съ

нисколько нс ію дходящіп . '
НОСТЬ критпки доходпла до п .

нѣкотораго временн захваченное пнсателямн

ство развитой п уол н и і видіь

несвѣдѵщими п не-

практпческпмн, по самому ходу дѣла должно было придтн к ъ рѵ-

телей и начинали чу в с тв о в а т.

т и н ѣ , к ъ созданію ѵсловныхъ лиц ъ, к ъ промахамъ протпвъ дѣй-

дактнки, к ъ груоому глумлен
обличителей

ческимъ чувством ъ и талантомъ художника, — но для того, чтобы

ноневолѣ кндалась в ь «
ражала временпой дидактиэмъ ^

уб ить рутнну, имъ

порожденную; нуж ен ъ именно шісатель-праіі-

п о эзн .

была

ъ
^ л1саола

вѣковы м и

С „ ,!Г.хо д „тсд Ь-

крайностей, но болыппнсь ^ во ззр ѣні ЯМи цѣнп|е к ъ дѣлѵ Соиіальной ди-

р'

ствительиостп, к ъ пѵстословію п Фантастнческпыъ образамъ. Про-

уж с

^

Р

тнводѣйствовать сухому поучснію м о п , всякій писатель с ъ поэти-

ѵсловіямн

были наводнены произ„ І1НЫХЪ заведеній, моцсппавленія нр а вовъ , но

наСта вн ііковъ надъ

зт ніи

иисателей-

п СПраведлпвость

пУи|® я к

ся

И дея’эта, дѣйствительно, поѴ а ч о е сердце, но идеи, к а к ъ из-

* медлеіш0. Нуж но было много

ти къ . К ъ счастію для русской литер атур ы , у насъ нашлись и пн-

вѣстно всякому, еверш аю тъ

^

сателп-поэты н писатели-практикн — ир актйкъ

часто бываетъ, пр испѣлъ к ъ дѣлу ранѣе поэтовъ. Пока гг. Гонча-

времени для того, что >
оглушенный во згл а с..
р

^ обличителей (очень часто вовсе
^
н0 мирн0 СИдящ ихъ в ъ четы-

р о въ н Т ур ген евъ готовилн свон пропзведенія, нм ѣю щ ія очистить

незнакомыхъ с ъ р усск і

даж е,

ка къ оио

наш у атмосФеру отъ зловонія обличительной лнтератѵры, — г. Ппсемскій с ъ свонмъ послѣднпмъ романомъ повелъ нападепіе с ъ другой стороны, — и ус п ѣ х ъ «Т ы ся чи Д у ш ъ » показы ваетъ, что онъ
повелъ его непонапрасііу.
М ы весьма далекн отъ той мысли что романъ «Т ы сяча Д уш ъ»
написанъ

съ

цѣлью

противодѣйствія

общественной

дидактикѣ.

Нам ъ очень хорошо извѣстно, что произведеніе это начато задолго

иС рук0водпмый критикою,

московско# квартиры), сооствен-

рехъ ст ѣ н а х ъ петеР б^ ГСІИ) п^ нчевія сампх ъ обличителей в ъ не-

выяъ разумомъ
®
Кривѵіп, всегда озадачивасп,
пониманів д ѣл а, м
» “
ве т а р о в ъ пользѵется безпрепятсгвекомирнаго ЫѴшателя, I ш о.-о ве р
и д я т ъ д0 т „п поры,
н ш п , правомъ иа крнкъ “

™ ГаіелРь в о к о ч тъ съ своего М

г г г г в:::г 2 —

«

«

ДО появленія обличительнаго элемента в ъ словесности, намъ нзвѣ стн о та к ж е , ка к ъ далекъ его замыселъ отъ вся к н х ъ литературн ы х ъ тенденцій н политическпхъ цѣлей.

Но подобно тому, ка къ

ученіе является само собою, помимо в с ѣ х ъ авторскпхъ цѣлей, гакъ

и недоумѣнш СМІ,Р я а
б ' з ъ шѵма цодойдетъ к ъ крикуну п станяго ч с л о в ѣ к а , который бе
;
оей собственной, оонетъ и р овѣр ять его выходки, иа основан
^
т

н в ъ каждомъ тр уд ѣ, с ъ любовью вынолненномъ, необходнМб ска-

ширной житсйской оиытнос

зы вается

опроверженій, н у сть
молвитъ свое слово

во всяком ъ истинно-художественномъ произведеніи, жизненное ііо-

значеніе этого трѵда в ъ рядѵ сму современиыхъ произ-

веденій. ІІа этой-то, всякому извѣстной и всякому достуиной истннѣ,

нст] нн0. праі.тическій чел о в ѣк ъ за-

ѣ сев ч а с ъ лиш ь вдохновлявшемъ
о п ред аи ѣ,
поЬвгЬі

построена больш ая часть значенія журнальной критики — и дѣйствительно, если кр итикъ не признастъ истнну, о которой мы сейча с ъ

говорилн, а толкуя о б ъ абсолютныхъ достоинствахъ раз-

бираемаго

труда,

проглядитъ

его

данную эпоху литературы, трудъ

относительное
такого

ромъ и слово его іш кого не заставц тъ
ш ись таким ъ образомъ,
г. Писемскаго.

поспѣш нмъ

значеніе

скаго и много видавшаго

ионъ 7 го авторъ крайне

критика нропадетъ да-

призадуматься.

Оговорнв-

перейтн к ъ новому

передъ “
практнчеб
именн0 таким ъ голо-

въ

романѵ

ИвИаД іГр о м аіЮ ^

^мТы^ЯДѣл0 сан тп м ен талы .о -

явленныхъ н ^ о :т б: ; : Г о р Г г ь,палось рядомъ такнхъ °тъ-

Вспомнимъ

римъ, открываетъ намъ достѵпъ в ъ области, до спхъ поръ мало
к ѣ м ъ онисанныя, ставптъ передъ нами дссіітки л иц ъ изъ разно-

1' баРона Мюнх-

образпѣйш пхъ слоевъ обпіества и безъ усилія прпнуждаетъ насъ

" Ичъ о б ъ нсправникахъ, налагающихъ ф Г Т е ь‘ к е р е е ч ъ -— вспо.мсела въ 3 ,0 0 0 душ ъ мѵжескаго Г Г
Ф" Нтастическ'е ™боры „ а

ж и ть жпзиію эти хъ лпц ъ, ш ітсресоваться пхъ интсресаии. Подоб-

таузена или маюра Гагагана ппог тпкіп

і

тернъ-оФицерахъ, получающихъ о т т ' ѵ ^ г
Щій доходы Миреса и Лерейпы о
й

инженеРнмхъ субалт

Д0Х0Дч-. превышаю-

иаго романа (с ъ точкп зр ѣ п ія праіітически-житейской) мы па русскомъ я з ы к ѣ не встрѣчали. Не одинъ и з ъ л учш и х ъ наш ихъ писателей превыш аетъ

г. Писелскаго способностыо видѣть и изобра-

которые прежде брали съ мѵжика по б°ап/ЖІ,ЫХЪ на" альникахъ.
стали похищать цѣлыя стада'(о А пкалія п - " У’ Н° СЪ послѣдетпін
ры,
у отдѣльпаго мужика н п о л я т г Г Г личигельн°й лптерату-

ж ать поэзію человѣческаго сущ ествованія, но ни одинъ и з ъ свер-

начальиикомъ!) Вспомгпшъ щ ш 1 0 В с е э т о Т " Я
3абиР ае™ »
страшно за то, что мы чита и! п г ъ пр" ° ’ ” НаѵІ1 са,||,мъ слѣлается

Благодаря своидп, житейскнмъ познаніямъ и неотстѵпному изуче-

назадъ, — одинъ только годъ- „ Д ' V "
° ’ “ Т° ’ ЧТ0 ГОдъ
даніяхъ, не только и е т е р б у р г с к и х ъ Г и ^ ° аМЫХЪ л УЧШИХъ » 3причина зтому н е б ы в а л т безобрішію “ " ° СКОВСКИХъ! Какая же

безъ малѣйніаго ѵснлія надт» сампмъ собою, достпгаетъ той все-

манскую критику „ заставйвшемѵ е " 1 , " ? ЧИВШСМу ДЯЖе геР’
тературу какимъ-то чѵдовшпнмм-і ! " Р
п І,оп''ю Р усск ую ли-

стниковъ

нашего романиста не рискнетъ вступить в ъ т ѣ области,

по которымъ онъ смѣло ходитъ, к а к ъ хозяинъ и распорядитель.
нію бы та, какъ столичнаго, та к ъ и провіііщізльнаго, г. Писемскій,
сторонііостп взгляда, которая равно исклю частъ н мдсальность, и
односторонііе-міш нтрошіческое воззрѣніе на дѣла общестпа.
СамыЙ краткій обзорт. л іщ ъ и происшествій, изображеиныхъ
в ъ романѣ «Т ы сяча Д уш ъ», нодтвердитт» все нами сказанное. Мало

часъ изображенная лож ь, теперь п п .п н я Г Ъ Неужелн всл> се1>налами, склонными къ о б щ естве ттй
ЗЯ *Т0ЖЬ даЯіе ЖУР'
отъявлениой н а д о в р о с о й ^
«роисходила отъ

того, что большая

и надѵвать читателя „о что б „ ш ? Т,ЯР° Г Г ° Памѣренія лгать
скажемъ, Х0ТЯ питаемъ н Г ш м п 1 СТаЛ0? Эт° Г ° мы " ,,какъ "е

Персонажп вполпѣ нравственные и благородные

болыией .жп нашиъ л т в Х „ я ш , Т й РЗѢШе
Я »ге-'‘ " 0 ™
ствительно бьш, но корень е7 ^ “ м
'Т“ й'
» « ™ . « « Ш М ,.Ш

Щ добГ „ Г

" е “Ъ б03"Ра"«™ '»-

назадъ, вслѣдствіе малаго зианія рѵсскій ?

Ъ 3<1 Л° СЯТЬ л ѣ т ъ

ВЪ Корилона- та к ъ точио и в ъ паше в п ? « УЖИКЪ
обРащенъ
статокъ даетъ намъ М андарю овъ
’ Т° ТЪ ЖѲ Самый нед°одеждѣ скромнаго помѣщика.
'
«^утдир Ь н Ласенеровъ в ъ .

часть л и ц ъ , выпсдениыхъ на сцепу г. ІІисем-

скимъ, ж п вы и типнчны в ъ литературномъ отношеніи, — эти лица
до мелочи вѣрны всемѵ, что мы видимъ в ъ дѣйствительной жнзни.
(Годневъ, жур-

нальный кр итикъ, другъ Калниовпча н т. д.) встрѣчаю тся в ъ ромаиѣ рѣдко, ио такж е рѣдко

появляются

в ъ пемъ лица рѣши-

тельно гнусныя, поражающ ія своимъ нравственнымъ безобразіемъ.
Главиые герои и лица, всего чаіце приходящія с ъ иимп в ъ столкновеніе, ирішадлежатъ к ъ безконечному болышінствѵ сущ ествъ,
населяющ ихъ наш ъ м ір ъ, то есть к ъ людямъ, в ъ которыхъ порокн н достоинства слиты в ъ одну нераздѣльнѵю массу.

Т аковъ

Калин ови чъ, способный при другихъ случай ностяхъ, но в ъ томъ
же самомъ общ ествѣ, бы ть полезнѣйшимъ гражданиномъ, такова

сем скаго

в ъ ^ наш ей Т .і о в ^ Г о т ! '’ 7

вмѣЪ

3 а С Л уга г ‘ П и “
Съ

у с п ѣ х а , к о т о р ы м ъ е г о р о м а н ъ , , п „ пѵгі М СТр
ное

з н а н іе

ч то

человѣкъ,

м н о ги м и

п зв л е к а е тъ
нмъ

кач еств ам и

всю

сво ю

с н іѵ ^ п

о б л а д а ю ш ій
п и с а т е ,і я х ѵ ш м

д о с т о и и с т в о м ъ х ѵ д о ж е с т в р н н іг л УД

*

т ѣ м і> .

ной эксцентричносгью и другнми недостаткамн одпостороііне раз-

С о м н ѣ н ія ’ с к а з а н -

витой женщ ины. В ъ лицахъ самыхъ второстепеиныхъ, заброшен-

Т° Г°
СЪ

Настснька, которой н ѣ ж н ы я свойства ѵравновѣшены провинціаль-

о с н о в а н іе

о б с то я те -«-ств а,

тѣм ъ

облад ае тъ

и

ны х ъ на задній пл анъ, встр ѣчаем ъ мы тоже самое; Экзархатовъ
намъ мнлъ, не взирая

на сго внѣшиюю грязноватость, молодые

н и к а ; 11 о д н а к о ж е , и е о д н и м ъ

людп партііі Калиновнча (во время его вице-гѵберііаторства) весь-

сяча Ду ш ъ .. С
Т
М
Г
І
б° ГаТЪ Р—
“ Ты !
Дожественности зам ѣчали мы в ъ преж нихъ«е «ьісш ую степень ху-

ма пусты н не надежны, не смотря на честность своихъ убѣжде-

деніяхъ иашего автора

д о с т іт г ,.п ,Г

щб
по
Р о іТ Т "
.
О- го м а н ъ , про который

н ы х ъ иороковъ, персм ѣш анныхъ с ъ лучш ими нравственными на-

итровум ип, ее о і і

’ НС00ЛМ,ШХЪ я Роизве-

* -

мы гово-

ній. Только изъ этой смѣси житейскаго добра и зла, дѣйствптельчалами, можетъ зарождаться

готъ внѣш ній интересъ, б е зъ кото-

раго никакой чнтатель не останется доволенъ ни какіш ъ романомъ,

ка к ъ бы роланъ нп б ы .іъ ул ен ъ » даже поэтичеиъ. Борьба, ко-

Настеныси п та к ъ далѣе, но ка к ъ

л п зія, напоръ н отпоръ жн тей ски хъ интересокъ — во тъ необходн-

этп хъ ѵклоненій отъ рѵтины с ъ дѣйствитслыю й жизнью п не уви-

мыя условія истинной занимателыю сти, и мы легко можемъ по-

дѣли в ъ жизнн непрестанныхъ онравдапій этимъ отклонеш ямъ.

жс

цѣнителн

пе пропѣрі.ли

н ять, почему писатель идіілистъ чуж д ъ всякой заннматслыіости,

Неѵжсли репертуаръ ромаииста навсегда долженъ состоять и з ъ

такж е какі> чуж д ъ еіі одностороннііі романиста-облнчитель. Лнте-

загнаннаго

раторѵ легко передаться на одну изъ сторонъ сей часъ упомянѵ-

иенной героини н статистовъ в ъ р о д ѣ буйнаго иеправника и план-

т ы х ъ , но не легко справпиться с ъ послѣдстпіями такой иередачн.

татора помѣщ ика? Гіозвольте спросить, гдѣ ж е , въ дѣйстшітель-

Идиллистъ, за кр ы въ глаза иа житейское зло, н все таки нѵждаясь

ной иашей ж н зни , ветр ѣчаю тся всѣ этн рѣзко опредѣленныя ос

в ъ з л ѣ , важномъ ингредіентѣ сноихъ созданій, будетъ вынѵжденъ
рисовать размалеванныхъ извер говъ,

к а к ъ это дѣлалъ Диккенсъ

праведннка,

неистоваго

злодѣя,

дивной,

безѵкориз-

б ы , характеры п з ъ одного к у ска , б езъ малѣйшаго слѣда мо аичной паботы’

«Наш а собствснная душа пся изъ мозаиыі (і.акъ г

в ъ «Святочны хъ Разсказахъ.» Обличитель, не видя ничего кромѣ

ворилъ

зла и страдальцевъ в ъ силу зтого зл а, впадотъ в ъ монотонность,

не хотпмъ

ложь и кислотѵ, невнданную в ъ дѣйствителыю сти, гдѣ все бо-

евосго ближняго.»

рется за себя п гдѣ самое насѣкомое сверш аетъ чѵдеса ловкости,

бѵдь главныя лица г. ІІисем скаго менѣе вѣр ны веедневной ліпей-

чтоб ъ спастнсь отъ грозящей ему опасностн.

Точно такж е, ка къ

пресловутый докторъ З ау р тей гъ), и. >о взирая на то
видѣть той же
Странно

мы

самой ыозаической раооты в ъ д .ш ,
нризнаться,

а приэнатьея

надобно.

односторонность в ъ нскѵсствѣ неминуемо ведетъ за собой скѵкѵ,

ской правдѣ, онѣ иашли бы себѣ гораздо болынее "
никовъ н защ итниковъ. Будь К а л и н о в и ч ъ отъявленный бездѣль-

та к ъ точно качество ей протнвоположное, иленно всесторопность

н и къ

во ззр ѣи ія, ж и вн тъ собою все,

дрѵгая иоказались

спросятъ о т о я ъ ,

к ъ чемѵ нм коснется.

Е сл н насъ

какого рода писателн болѣе всего снособны к ъ

бѵдь

ІІастенька

Ж оржъ-Сандовской

бы

мать жпзпь во в с ѣ х ъ

терппмостыо ѵма, безъ

убѣждснныс в ъ томъ, что бсзусловное добро, вм ѣстѣ с ъ безусловнымъ зломъ, суть явленія нсключптельныя, рѣдко усматрнваемыя
в ъ дѣйствителыюстн насъ окружающей.
Романъ г. ІІпсемскаго б ы л ъ очень хорошо в с ір ѣ ч е н ъ

н пуб-

і. готъ и

Ч то б ъ цѣнить всесторонность писателя, необходимо самому ноі

этой всесторонности, м ы , не обинѵясь, отвѣтіпп>: писателп много
ж п вш іс

іірактическою ж и зп ь ю , писатели собственньш ъ опытомъ

геронней -

доступнѣе для большинства дилетантовъ.
ея пр оявлен іяхъ, да еще обогатиться той
которой лѵчшіе ѵрокн дѣйствительности

нпоходятъ понапрасну.
Н а ч ъ недавно случилось нрочесть однѵ нсбольшѵю, но с ъ >важеніем ъ наппсанную

рсцензію, в ъ

которой

г. Пясемскаго У„ре-

лпкою, и литсратурнымп цѣнителями, но, не смотря на то, в ъ са-

кали, к а к ъ вы думаете, в ъ че м ъ ? в ъ томъ что онъ сдѣлалъ
оего Калиновича воспитанникомъ московскаго университета! Рецен-

мы х ъ дѣльны хъ о немъ отзы вэх ъ ,

мы по временамъ видимъ нѣ-

зен тъ , положительно сочувствую щ ій романисту и тонко подмѣтив-

который разладъ междѵ ндеями автора п требованіямп цѣнптелей.

ш ій многія хорошія стороны его произведенія, в ъ тоже время ю-

Еслн бы сказанный

в о р и тъ, что гсрой «Т ы сячн Дѵшъ» н и чѣ м ъ не оі.равдывастъ сво-

разладъ

ромаиа, дѣйствителыю

происходилъ

грѣінаіцихъ

вслѣдствіе частностей

противъ

разумныхъ теорій

его воснитанія

въ

означснномъ университетѣ.

Признаемся, чго

критики, еслибъ цѣнителн, наприм ѣръ, замѣтилн в ъ романѣ «Ты-

такое обвнненіе насъ крайис озадачило. При всем ъ бсзгранпчномъ

сяча

изложенія,

наш емъ уваженіи к ъ значенію н важности Московскаго универси-

Д уш ъ»

небольшую

сухость

н непоэтичность

еслибъ они, на основапіи дозволеннаго иуризма, указали иамъ на

тета, мы никакъ не можемъ думать, что временпое в ъ немъ пре-

грамматическіе промахи п небрежность язы к а , — мы не могли бы

бываніе

сказагь ничсго в ъ оиравданіе г. ІІнсемскаго.

слить в ъ

жело видѣть

Но намъ было тя-

в ъ статьяхъ , проникнутыхъ уваж еніем ъ непрелож-

снособно

пересоздать

одио цѣлое то , что

нравственную

всю

человѣческую

организашю,

в ъ ней сложно, и какую

ннбѵдь

мозаику передѣлать в ъ сплошиой ку со къ мрамора.

ны хъ законовъ чистаго искусства, неодобреніе той самой жнтей-

Ни М осква, нн Сер лнн ъ, ни Кем бриджъ, нн Геттингенъ такихъ

ской всесторонностн,

главную силу всего

чуд есъ не пронзводятъ. Поучивш ись во в с ѣ х ъ э тн х ъ четырехъ го-

Е щ е читатель, вссгда нрнвыкш ій к ъ взглядамъ не-

родахъ, Калиновичъ остался бы прежнимъ Калииовнчемъ, с ъ до-

зр ѣ лы м ъ, расходящимся с ъ дѣйствигелыю й ж изнью , могъ недоѵ-

бавленіемъ еще больиіей многосторонности и сложностн в ъ сво-

м ѣвать

емъ характерѣ. Для людей, подобныхъ Калиновичу, никакая серь-

произведенія.

которая

состав.іяетъ

предъ значеніемъ Ка лип ови ча, предъ эксцентричностями

езнал школа

нс пропадаетт, ларомъ, по оставляетъ по себѣ рядъ

уоѣждемій н понятій, совмѣіцаюіцпхся с ъ прежіш ми, нмъ добыгыми

Ііонятіяхп

ви ч ъ

многое

взя л ъ ,

II убѣжденіями.

взял ъ

110 даже

С ъ этой точки зр ѣ н ія Калино-

отъ московскаго университета, и не только

провелъ в ъ жизни, на сколько это было совмѣстно

с ъ его натурой.

А втор ъ

т у т ъ не сдѣлалъ промаха, а папротпвъ

того, показалъ знаніе орщества и натѵры современнаго человѣка.
ДУ сотней слоевъ п паплыповъ, составляюпціхъ собою многостороіш ііі характеръ
ствіе
роль.

московскаго
Ьезъ

Калиновича,

восіш танія,

слой, образовавш ійся вслѣд-

играетъ

него Калиновичъ нотсрялъ

характерпстпческихъ,

л учш и хъ

сторонъ.

виднѵю п спасительнѵю
бы не одиу изъ свопхъ
Натѵра молодого че.іо-

в ѣ к а , скептпческая, сух ая, себялюбивая и чер езъ чур ъ практичес ка я , скорѣе нодходитъ к ъ Петербургу чѣ м ъ к ъ М осквѣ, и ежели
о ы на нее налегли слѣды настоящаго петербѵргскаго воспитанія,
она стала бы вдвое сѵшс, что отразллось б ы на всей жп зни Калиновпча. ІІе

то

виднмъ мы в ъ настоящ емъ сл учаѣ.

Передъ нами

не оальзаковскій Р ас тн н ья к ъ, вось пронпкнутый одной ндеею: разоогатѣть

п пробнться во что бы нп стало, не иросто себялюби-

вый юпоша, чуть чуть возмущающійся пизостью средствъ на то
предлагаемыхъ: передъ нами честолюбецъ, созпающій свое достоин ство, жаж дущ ій

ж и ть н играть роль пъ общ ествѣ, нр вм ѣстѣ

' с ъ т ѣ м ъ Разпитый нравственно, не р азъ заносивш ійся в ъ возвь;ш енныя области мышленія. Калин овн чъ д ѣластъ не одну низость
для оогатства, но чего стоитъ ему каждая низость, ка къ борется
оп ъ с ъ необходнмостыо зла, н наконецъ, достигнувъ своей цѣли,
онъ не погруж ается в ъ безнравственное спокойствіе, а напротивъ
Ѵсилится трѵдиться и дѣлать дѣло по крайнему своему разумѣнію.
Оттого он ъ идеалистъ в ъ своей практичности, <і»антазеръ в ъ себялюбш н романтикъ в ъ эгоистическихъ стремленіяхъ. ГІо вссй дѣятелы ю сти его проходитъ ст р у я, изъ-за которой само лицо часто
мирнтся с ъ нами, п силыіо дѣйствуетъ на лііцъ его окружающ ихъ.
Откуда

ж е возьмется сказаиная струя в ъ д уш ѣ

челопѣка' до та-

кой степени сѵхого по своей н а т у р ѣ ? Ж п зн ь , к а к ъ оно досгаточно ноказано, только суш н тъ
гото вляетъ

Калияовнча еще болѣе, только под-

его к ъ разладу с ъ задушевнѣйшими изъ его убѣжде-

ній. Откуда взялись самыя его уб ѣ ж д ен ія? Отчего о н ъ, едва остави въ студенческую екамыо, паписалъ весьма неглупую по вѣсть?
Почемѵ о н ъ, получилъ мѣсто внце-губернатора, — не уж и л ся с ъ
властями и «зарвавш ись» в ъ искорененін злоупотребленій, испорѵ

ти л ъ всю свою служебную будущ ность? Пеужели во в с ѣ х ъ этихъ

особенностяхъ, вовсе не истекающ ихъ непосредственно и з ъ нату р ы Калиновнча, и между т ѣ м ъ
естествеіш о, не ѵвидимъ мы

идуіцнхъ изъ нся

слѣдовъ серьезнаго,

совершенно
благороднаго

воспитаиія (даже воспитаііія извѣстной эпохи) в ъ к р угу товарищей,
проникнутыхъ юношескимъ стремленіемъ к ъ идеалу, иа глазахъ
наставниковъ, несиособныхъ глядѣть на свое дѣло с ъ сѵхой или
чиновнпческой точкн зр ѣ н ія ? Умолчи г. ІІиссмскій о м ѣ стѣ воспнтанія Калиновича, онъ ун ичтож и л ъ бы че р ту, нанболѣе иоясняющѵю его героя.
Обвіш енія, дѣлаемыя

авторѵ

«Ты сяча

Дѵшъ» за

характеръ

Настенькй, не сголь ва ж н ы , н свсрхъ того с ъ мдеею ііх ъ
ш іівш ею , мы меньше расходимся.

По нашемѵ

*

вну-

личномѵ мнѣнію,

лицо Настснькн, бсзукориэненно вѣрное дѣйствительности, грѣш и т ъ т ѣ м ъ , что не возбуждаегъ большой
Мы

симиатіи в ъ читателѣ.

желаемъ всего лучш аго героіінѣ г. Писемскаго, ж а л ѣ ем ъ о

б ѣд ствіях ъ, ею иеренесенныхъ, но ніі разу не способны взглянуть
на нее глазами

Калиновнча

оставленной имъ д ѣ ву ш кѣ .

в ъ эпоху его любви или тоски по ^

Настенькина

книжноспгь,

сухое и ие-

пріязненное отношеніс с я к ъ окружающ ему ся обществѵ, самыя
ея р ѣчп , по временамъ напомпнающіи собой разговоръ молодого
стѵдента, но н н ка къ не д ѣвуш ки — все это встрѣчается в ъ жи знн
и встрѣчается довольно часто.
бы ваетъ истинно
воспроизведенія.

Но не всякое

жизненное

явленіе

привлекательнымъ, нс смотря на вѣрность его
Бѵдь дочь старика Годнева персонажемъ не пер-

востепеннымъ, мы бы ей отдали весь должный почетъ, — но наша
Настенька играетъ иервую роль, — самое иервое лицо ромаиа но
временамъ глядитъ на нее с ъ идеалыюй точкн зр ѣ н ія , слѣдоватслы ю т у т ъ была необходима романисту нѣкоторая степень

вой

здри-

идеализаціи. И уш кинская Т атьяна воспитаиа на романахъ, ко-

торые немногимъ лѵчше иаш ихъ жури альны х ъ новѣстей за сороковыс годы, — Пуш кинская Т атьяна дика и мечтательна, но взгляните, к а к ъ

на ш ъ безсмертный

н о этъ возвелі. в ъ идеалі. самыя

странности Т атьян ы , — и мало того, создавая нрелестнѣйш ій жснок ій ти н ъ .к о гд а ліібо явл явш ійся иъ нашей литературѣ, ни одной
чертою не погрѣш нлъ противъ житейской нравды.
Д оиустивъ в ъ созданіи Настенькн нѣкоторую сухость и слабѵю стеиеиь поэзіи, мы не можемъ согласиться
по иоводу другпхъ за м ѣто къ,

каеающихся

с ъ рецензентами,

отііоиіеній Настеньки

к ъ Калиновичу. А вто р ъ на ш ъ здѣсь ненаруш п лъ нн одного закона
житейской правды.
б ы л ъ сд ѣл ать,

О нъ могъ бы сдѣлать болѣе, ч ѣ м ъ должепъ

110 мснѣе

он ъ не сд ѣл ал ъ, и ни на одинъ ш а гъ не

В ъ «Рѵсскомъ Вѣ-

і- Писсмскаго, при копцѣ романа, находится уж е в ъ третьемъ пе-

стн и к ѣ» бы.ю зам ѣчсн о, что Настенька, покш іутая, оскорблсиная

ріодѣ свосй нравственной болѣзнн. Калин ови чъ д.тя нея почтиі во-

и преданная Калиновичемъ, вновь возвращ ается къ нему прн кон-

подался о т ъ законовъ иастоящ аго творчсстпа.

спомннаніе, онъ — пнтересный ч е л о в ѣ к ъ , чрезвычайпо похож.й на

цѣ романа, возвращ астся ласково, спокойио, б езъ взрывовъ него-

чсловѣка сю прежде любимаго, другъ молодости, товарищ ъ свѣ і-

дованія, б е зъ проявленіН женской оскорбленной гордости. ІІо мнѣ-

лы хъ дней н ничего болѣе. И в ъ этомъ видѣ, онъ сИ дорогъ, но

нію рецензепта, выражснномѵ умно н краснорѣчиво, это тъ посту-

онъ не прпводитъ в ъ восторгъ ея сердца, пе наполняетъ его не-

іі о к ъ неправдонодобенъ іі почти унизителснъ, тѣ м ъ болѣе, что в ъ

годованіемъ. Т у т ъ

. какомъ го романѣ Жоржа-Санда встрѣча женщ ины с ъ
ш им ъ ее человѣкомъ, пронсходитъ нначе.

покинув-

С ъ зам ѣчапіеы ъ, ссй-

ч а с ъ прнвсдеппымь, мы іш к а к ъ согласпться не можемъ. Опо на-

мы впдимъ самый вседневный и самый ооыч-

ный ходъ событій, т у т ъ нравда ж итейская схвачсна в ъ совершенствѣ,

п протестовать противъ иея, зн ачи гъ трсбовать не здравой

вѣрное должно прннадлежать чел овѣку, еіце молодолу и не имѣв-

идеализацііі, а исключительностн.
З а т ѣ м ъ , в ъ романѣ «Т ы сяча Д у ш ъ » , остается еще одно лицо,

шему сл учая наблюдагь за ходомъ т я ж к и х ъ душ евныхъ болѣзней.

осѵжденное критикамп, лицо Бѣлавина. Этого госиодпна мы выда-

Р ан а , нанесенная еердцу человѣка, пм ѣетъ почтн тѵ же патологи

емъ головою, радѵясь тому только, что оио, играя неважиую роль

ческую

во вссй піітр нгѣ, мало вреднтъ художественной цѣлости произве-

исторію, ка к ъ

и раиа, нронзведенная на нашемъ т ѣ л ѣ ,

огнестрѣльны лъ или холодньпп» оруж іемъ. В ъ первые часы н днн,

денія.

послѣ нолученія рапы,

далъ себѣ отчета о его значеніи, а потомъ, уб оясь

онасностп

весь организиъ стражд етъ, подвергается

разрушенія, и са.ча рана не та к ъ страш иа, ка къ ея

возможныя послѣдствія.
ность гангрены

З а т ѣ м ъ , нрн успѣш номъ л ѣченін ,

проходнті.,

Вводя в ъ романъ Бѣлавпна, г. ІІисем скій, очевидно, не отнравственной

его безукоризненностп, поспѣш илъ дать замыслу своемѵ

оборотъ

опас-

нротпвоноложный II ни к ъ чему не нужный. Этим ъ онъ вполнѣ

д ѣ ятелы ю сть органнзма возстанов-

подтвердіілъ, когда-то высказанную нами мысль о томъ, что лицо

л яется, но раненое мѣсто страдаетъ. В ъ этомъ періодѣ, мучитель-

дѣлтное

но всякое гірнкосновеніе к ъ я з в ѣ , мѵчителыіы даже (прн мнитель-

хотя бы задуманнаго слабо. Даже сантнментальность в ъ созданш,

ностн паціента), самыс номыслы о наболѣвш емъ м ѣстѣ.

Затѣ.мъ

если она нскренна, гораздо л учш е, ч ѣ м ъ постройка лицъ гю жѵр-

по себ ѣ болѣе нли менѣе, тягостныя.

нальнымъ и критическимъ рецептамъ. Г . Ппсемскій побоялся, что

рана за ж и ва етъ ,
послѣдствія.

оставляя

На всем ъ органнзмѣ, этн послѣдствія сказываю тся,

никогда не зам ѣни тъ собою лпца

сразу задуманнаго,

о Б ѣ л а ви н ѣ ска ж утъ , — «онъ слпш комъ ум еиъ и чи стъ»,

вышло

чел овѣкъ хромаетъ, или плохо владѣетъ рѵкою, ходнтъ согнѵв-

гораздо хуж е: о немъ говорятъ, что онъ вовсе не похожъ на жи-

ш ись нлн ка ш л яетъ , те ряетъ веселость и чувствѵетъ

перемѣны

вое лицо. I I относителыю житейской нравды, на ш ъ авторъ погрѣ-

погоды, в ъ нѣкоторомъ отношеніп становптся пнымъ человѣкомт»,

ш и л ъ .б е зъ нужды, ибо лицо, первопачалыю им ъ задуманное, весьма

но раненое п заживш ее мѣсто, уж е не представляетъ нп опасно-

немногимъ отклонялось противъ этой правды. Б ѣ л а вп н ъ уменъ,

сти, ни чувствительности.

До него можно смѣло дотрош ваться,

по темпераменту не задоренъ, образованъ, зорокъ, л ѣ н и в ъ , лю-

очень часто оно даже те р яетъ свою нормальную чувствнтельность.

бимъ в ъ с в ѣ тѣ и наконецъ б огатъ; ка ж ется, при так и х ъ благопріятны хъ ѵсловіяхъ, не трѵдно б ы ть нравственно-.безвреднымъ

Тоже самое с ъ душевными болѣзнями, изъ которыхъ, несчастная
любовь заннмаетъ не послѣднее мѣсто.

Вм ѣсто л ѣч ен ія научнаго,

человѣкомъ.' Если бы людн счастливые н обезпеченные, да сверхъ

иодставьте лѣченіе силою времени, п результаты будутъ однн и

того огражденные самою своею оргаішзаціею, отъ двумысленныхъ

тѣ ж е :

сперва опасность для всего духовнаго органнзма, потомъ

норывовъ, заннмалнсь дѣланіемъ великихъ гадостеіі, вмѣсто того,

иевыноснмо-болѣзненное состояніе сердпа, ж гучее страданіе прн

чтобъ сидѣть смирно и ннкого не трогать, н а ш ъ с в ѣ т ъ выш елъ

малѣйшемъ воспоминанін нрошлаго, наконецъ иравственные слѣды

бы хѵже каторги, чего, ка ж ется, не ж е ла етъ

недуга и, рядомъ с ъ ннми, упнчтоженіе в с ѣ х ъ снмптомовъ. Сооб-

на ш ъ даровптый авторъ.

разите сколько времсни нрошло послѣ женитьбы Калнновича на

ПоліінѢ до свнданія его с ъ Настеиькой, прнпомшіте, что в ъ это
время иокннутая д ѣ ву ш ка , нашла себѣ задачу нли развлеченіе в ъ
драматнческомъ искѵсствѣ, — и вы безъ труда поймете, что героиня

н не предполагаетъ

дробно говорили о невыгодномъ положеніи нисателя, по какому
X X I.

«СОЧИНЕНІЯ

нибудь случаю , нли просто изъ прихоти судьбы чер езчуръ мплаі о

А. О С Т Р О В С К О Г О » . Д В А Т О М А . С П Б .

С ъ какой стороны нн станемъ мы

1859.

глядѣть на дѣятельность

г. Островского, мы должны бѵдемъ признать сс самою блистательною, самою зашідною дѣяте.іьностью къ сопремснной намъ русской
литературѣ. Г . Островсной, одпнъ изъ в с ѣ х ъ ны н ѣ ж и вущ н х ъ лігтераторовъ, подарплъ Россін два произведенія, которыя" еслп ихъ
поставнть рядомъ с ъ сокровищами, оставшнмися о п . прсдаісствовавш аго намъ лнтератѵрнаго поколѣнія, но померкнѵтъ н нс ѵстѵп я тъ первенства ш і знамеіштой комедін Грп боѣд ова, ніі драматііческимъ трудамъ самого Гоголя. Имя, Островского знакомо н доРого ты ся чам ъ простыхъ людсй, нс чи тавш нхъ р усскихъ поэговъ
и никогда не раскры вавш пхъ ни одного русскаго журнала. Надъ
типамп, созданными наш имъ драматѵргомъ, с ъ .ш бонью работали
первоклассные артмсты, ка ки х ъ п в ъ Евр оп ѣ отыщ ется немного;
л учш іе днп в ъ карьерѣ гг. Садовскаго и Мартынова неразрывно
связап ы с ъ произведеніями Островского. Все, что только ссть чистаго, даровнтаго, серьезпаго в ъ русской трѵппѣ и между любитслями рѵсскаго театра, с ъ сочѵвствіемъ р азсчнты ваетъ па будущую
дііяіельно сть
на его

нашсго автора,

прогилую

п не только на будущ ую, но дажс

дѣятелы ю сть. До ссй поры, первос н наиболѣе

сценнческое произведеніе Островского, комедія

«Свон людп, со-

чтемся» еще не была дана ші на пстербургсьой, нп на московской
сценѣ. Эга ѵчасть в ъ свое время выпала на долю «Гор я отъ уыа» н
«Ревизора», произведсній, которыя все-таки былн наконецъ играны
и составнлн собой краеугольяые камнн русскаго репертѵара. Тоже
бѵдетъ іі с ъ комедіей «Свон людн, сочтсмся». Е щ е

немного вре-

мени на ш ъ театръ будетъ обходнться б езъ нея, болѣе и болѣе
сознавая, че,го онъ лііш ается и чсго лиш аетъ публикѵ. Наконецъ
обществениое мнѣніе сгладитъ п послѣднія затрудненія к ъ постан о вкѣ гіьесы. Д снь, в ъ который намъ удастся увидать первѵю комедію Островского на нашей сценѣ, бѵдетъ диемъ памятнымт, для
всякаго

рѵсскаго человѣка. Огромныіі сценнческій ус п ѣ х ъ выпа-

детъ на долю комедіи и она останется на театрѣ до той иоры,
нока русскій я з ы к ъ будетъ сущ ествовать на с в ѣ тѣ .
Переходя к ъ
вниманія
ского, мы

страяным ъ и в ъ

отношеніямъ русской

11 здѣсь

высш ей

критикп

степени

к ъ таланту

достойнымъ
г. Остров-

впдимъ зрѣлищ е пмеііпо завидное. Два

года

тому назадъ, отдавая отчетъ о твореніяхъ г. Тургеиева, мы по-

и симпагичнаго для современныхъ ему цѣнителей искѵсства. Мы
выразили свое мнѣніе
в ѣ н к о въ

о то м ъ, что нзобиліе розъ н лавровыхъ

но временамъ б ы ва етъ для литератора безплоднѣе, не-

жели полное невішманіе ж урн альны х ъ Аристархові,. Нро нанадки
судей

пристрастныхъ, к а к ъ б ы онѣ уж асны ни были, мы отозва-

лись еще опредѣленнѣе: в ъ ни хъ мы видѣли вссгда н теперь видилъ

самѵю

благотворпѵю случайпость для

молодого

и богато

одареннаго дѣятсли. Розано вг не выпадало на долю г. Островского,
и пусть онъ о т ъ глубнны душ и поблагодаріггъ за то Аполлона.
Пускай онъ горячо поблагодарнтъ судьбу за

вссь это тъ

неистовыхъ

его имени, за всю

порнцаній, клокотавш ихъ около

хѵлѵ изрыгавшѵюся на та л а н тъ, ему ниепосланный, за

потокъ
всѣ

этп

яростные диѳирамбы, почти доходившіе до оскорблешй, за всю
ослѣпленнѵю враждѵ пристрастныхъ цѣнителей, не

отступавшнхъ

ііи нередъ снлетней, нн передъ псчатною клевстою! Пускай тсперь,
завоевавъ себѣ неоспоримое мѣсто в ъ самомъ первомъ ряду нередовыхъ наш ихъ дѣяте.іей, с ъ высоты, на которую стал ъ он ъ н
черезъ первыя и чер езъ нослѣднія свои.произведснія, онъ кн петъ
сію койный взглядъ на л егіонъ навссгда прнтпхнувш ихъ недруговъ
и отъ ссрдца с к а ж етъ снасибо имъ всѣм ъ, начпная с ъ заблуждав-

но честны х ъ норнцателей, кончая презрѣннымп Фе.іьетон-

ш ихся

ными баш ибузуками и з ъ мелкаго литсратурнаго вассальства, бросавшимися на борьбѵ, кончивш ую ся их ъ собственнымъ нензгладнмьімъ позоромъ. Островской можетъ, не краснѣя, сказать это спасибо. В ъ б у р ѣ ,
ок р ѣ н ъ

поднятой около сго имени, писатель со зр ѣ л ъ и

нравствепно, исп ы талъ самъ себя н, что важ н ѣе всего,

пріѵчился вѣ р и ть самому се б ѣ , в ъ самомъ себ ѣ искать о.юры п
твердостн. Благодаря враждѣ н обвиненіямъ, талантъ не ношолъ
на встр ѣ чу партіямъ, по с ъ у м ѣ л ъ выж дать той минуты, когда в с ѣ
партіи пришли к ъ галанту. И наконецъ, помимо пользы, о которой
мы говоримъ, р азвѣ во всем ъ этомъ кр икѣ п океанѣ кл еветъ не
заключалось чего-то такого, что несетъ погибель слабому, но для
сил ы іы хъ людсй даетъ своего рода наслажденіе? I озы цПнителей,
расточаемыя г. Т ур ген сву, не л н ш а тъ спа ни одного іізъ наш ихъ
писателей: это по лавры Мильтіадовы, отъ которыхъ с ъ Ѳемистокломъ

дѣлалась безсонннца. В ъ Т ур ген евѣ завидны его тал антъ н

его поэзія.

Что

до розановъ, то нхъ наша журналпстика сыпала

корзииами иа другія, мснѣе почтенныя головы. Но терш ям ъ, которыми ѵсыпанъ б ы л ъ первый путь человѣка, нодарившаго намъ
•г. V II.

34

«Бѣд ную И евѣсту, позавидустъ не одинъ р усскій писатель с ъ энергическою дуиіою.
В ъ чем ъ же заключалась
венны хъ

отношеній русской

тельностп писателя,
важ е нъ

причина небыпалыхъ

и необыкно-

совремеіш ой ж урналистш ш к ъ дѣя-

наміі разбираемаго? Э т о тъ вопросъ весьма

и весьма многосложенъ, но за н яться им ъ мы намѣрены.

Назвивая и р ѣш ая его, мы, вм ѣ ст ѣ с ъ тѣ м ъ , должны бѵдемъ коснуться всей литературной дѣятельностн г. О стр овского/съ ея необыкновеннымъ началомъ и ея достойнымъ заклю ченіем ъ, до сего
времени. Не ручаемся за полноту пашего очерка, но можемъ порѵчи ться, что

пъ немъ ме оты щ етъ читатель

ни одного льстиваго

приговора и ііі. одного зам ѣчанія, сказаннаго для красоты слога.
Лервое произведеніе г. Островского, комедія «Свон л ю д іі-сочтем ся*,
появилась в ъ 1849 годѵ, в ъ ж урн алѣ «М осквитянинъ». У сп ѣ х ъ ея
б ы л ъ огромный, небывалый. Самые робкіе п холодные изъ цѣнителей открыто сознавалнсь, что молодой московскій писатель, до
той поры ничего не печатавш ій, с ъ перваго-шага обогналъ в с ѣ х ъ

-\ Ъ

Т0 “ Ремя

н.емъ

тРУДИвшихся р усск и х ъ литераторовъ, за исключе-

I оголя. Но и самое исключеніе это еще ничего пе доказы-

вало. Между «Реви3оромъ»,Гоголя и новой комедіею не было той непроходимой бездны, которая, напримѣръ, отдѣляла «М сртвыя Дѵши»
отъ лучш аго и з ъ литературныхъ произведеній, написаниыхъ на
Нуси послѣ поэмы Гоголя. Ни одинъ изъ р усски хъ писателей, самы х ъ знаменіггѣйшнхъ, не начиналъ своего поприща т а к ъ , ка к ъ
Островской его началъ. В ъ Англіи, Германіи, Франціи драматическое произведеше с ъ половиной достоинствъ новой комедіи

да ю

ы ея авт«РУ повсемѣстную европейскую славу. Р ав н ять ’ее с ъ
посредственностями, которыми пробавлялись театры всей Европы
не было возможности; говоря о ней, невольно приходилось напоминать труды Ш еридана, Мольера, АристоФана. И теперь. послѣ
десяти л ѣ т ъ , послѣ цровѣрки в с ѣ х ъ отзы во въ, послѣ новаго внпмательнаго прочтеш я,

нервые

восторженные

приговоры

оказы-

наются нисколько не преувеличенными. С ъ какой стороны ни станемъ смотрѣть мы на комедію «Свои люди— сочтемся», она оказывается каиитальнымъ, образцовымъ произведеніемъ, лѵчшимъ вкладомъ нашего лигературнаго поколѣнія
ственнаго искусства.

въ

сокровііщііицѵ отече-

Давно Уж е принято, разбирая сценическія произведенія, обращ ать особенное вниманіе на три пункта, т. е. на постройну, лица
и

языкъ

тинна,

пьесы, подлежащей оцѣнкѣ. Манера эта нѣсколько
ііо она

и м ѣетъ

свою выгоду, особенно в ъ

ру-

журн алы ю й

статьѣ ,

гдѣ рецеизеііту, по необходимости, сл ѣ д уе тъ сдерживать

свой трѵдъ в ъ и звѣ с тн ы х ъ предѣлахъ, и всѣми средствами сокращ ать

свою работу. Эгой

манеры намѣрены мы и тсперь дер-

ж аться. Комедія «Свои люди — сочтсмся», удовлетворяетъ самымъ
строжайш имъ требованіямъ во в с ѣ х ъ трехъ отнош еніяхъ; но главная и несравненная ея красота заключается в ъ ся постройкѣ. С ъ
этой точкп зр ѣнія ей устѵпаютъ и «Ревизоръ», котораго иитрига не
нова и отчасти гр ѣ ш н тъ противу правдоиодобія, н «Горе о т ъ Ума»,
гдѣ она раздроблена и нс доволыю энергична. Интрига комедій
г. Островского — совершенство но замыслу и по блеску исполненія. Она истинна, проста, всѣми сторонами сонрнкасается дѣйствптельной жизни, б езъ усилія принимаетъ в ъ себя нѣсколько комическихъ и характерныхъ эпіізодовъ, обнимаетъ собою значительнѣ й ш іе моменты в ъ б ы тѣ русскаго торговаго класса, ни на одинъ
мигъ не замедляется в ъ своемъ теченіи, вполнѣ захваты ваетъ собой вниманіе читателя, п, наконсцъ, на послѣднихъ страницахъ
произведенія, к а к ъ громовымъ ударомъ, разражается катастрофой,
в ъ которой не знаеш ь чему болѣе уд и вл я т ься — потрясающемѵ ли
драматизму положеній, или простотѣ срсдствъ, какими это тъ драматизмъ достигнутъ? Оттого вся драма, взятая в ъ цѣлости, производитъ внечатлѣніе, какое только м огутъ производить первокласны я творенія. Читатель, окончнвъ

чтеніе, почтн говоритъ себ ѣ :

«это т а к ъ просто, ч то , к а ж стся, я самъ могъ бы написать такую
комедію!» В с я к ій

годъ на Р у си

да н за границей происходятъ

сотнн нсторій в ъ родѣ исторіи Большова с ъ Подхалюзинымъ, всякій купецъ, банкиръ и негоціантъ знастъ и м ожетъ р азсказать
ты сячѵ подобныхъ случаевъ. Отчего ж е ни в ъ Р о ссіи , ни за границею до сей поры не было драмы, основанной на одномъ и з ъ
та к и х ъ сл у ч а е в ъ ? Исторія колумбова яица нсвольно

приходитъ

т у т ъ на память.
Неразрывно с ъ совершенствомъ постройки идетъ совершеисгво
в ъ созданіи дѣйствѵющ ихъ лицъ, н связь эта совершенно понятна:
ошибись авто ръ хотя

в ъ одномъ изъ персонажей, увлекись он ъ

преувеличеніемъ комизма или ослабѣй он ъ нри созданіи подробностей, частная

ошибка отразплась бы на цѣломъ и , к а к ъ темное

пятно, легла бы на всю интригу. Лица комедіи ж и в ы , объективно
художественны, вѣрны дѣйствителыюсти и сфсрѣ, в ъ которой они
дѣйствуютъ.

В ъ отношеніи типическомъ, отчасти о т ъ нѣкогорой

исключителыюсти самой СФеры, но еще болѣе отъ склада авторскаго талапта, они сто ятъ ниже лицъ Грибоѣд овскихъ и Гоголсвскихъ. К а к ъ

ни новы н ни правдивы Нодхалюзинъ, Б о льш о въ и

34*

нельзя равнять с ъ Хлестаковы м ъ, Скалозубомъ, М олчалинымъ, Подколесинымъ. Д іапазонъ наш ихь ѵмершихъ
РизположенскіЙ, и х ъ
драматурговъ чпщ е,

нхъ лица болѣе общ ія, и слѣдствснио болѣе

типнчны. Х лестаковъ, нагірнмѣръ, маленькій чпновннчишка, иадѣлавш ій минутнаго шума в ъ крош ечномъ городѣ, есть тппъ, к ъ которому м о ж сгъ подойти н л е в ъ , н вельможа, и учоиыіі м у ж ъ , и
герой истсрнческій. М о л ча ли н ъ' ж н ветъ

н дѣйствѵетъ во всѣ х ъ

СФерахъ, отъ крестьянской до вы сш ей днгіломатической. Наконецъ,
человѣкъ, одаренпый высокпми нравственнымп качестпами, можетъ
иногда ѵзнать себя в ъ Подколесинѣ, н г. Грп го рьевъ, въ порывѣ
восторга, сравннвш ій с ъ нимъ Гомлета, не б ы л ъ та к ъ
какъ

это

страненъ,

провозгласнлн паши мѵдрые Фельетоннсты. Такой ши-

роты созданія нельзя требовать отъ дѣПствѵющііхт. лицъ первой
комедіи Островского. Типпчності. Ризположенскаго и Подхалюзина
не есть общ ая типичность, по которой всякій чел овѣкъ увидитъ
в ъ эги хъ лнцахъ вонлощеніе той или другой частицы своего собственнаго я. Э ти люди совершенно на своемъ м ѣ стѣ в ъ и х ъ драмѣ,
в ъ ихъ СФерѣ, в і. н х ъ средѣ интересовъ. В ъ областн искусства
они

явленіе,

а не

проявленіе,

мастерское созданіе хѵдожника, но

не вдохновенное порожденіе велнкаго поэта.
Переходя к ъ послѣднему пункту разбора, то ссть
комедіи, мы, прн всей нашей

к ъ язы к у

неохотѣ к ъ восторженнымъ отзы-

вамъ, не м ожетъ начать дѣло спокойною рѣчью . Я з ы к ъ , которымъ
говорятъ дѣйствѵющія лица комсдіп г. Островского, не ѵступаетъ
я зы к у Гоголя и Грнбоѣдова. С ъ язы ком ъ наш ихъ новыхъ ішсатслей (кромѣ двухъ илп тр ех ъ ) мы н равнять его не смѣемъ. ГІо поводу лнтературнаго язы ка, о которомъ нынче опягь стали спорить
не безъ озлобленія, мы должны сдѣлать отъ себя одно замѣчаніе.
По нашему мнѣнію, нисать хорошо

н грамматнчески- правилыю

долженъ всякій писатель н мы вовсе не раздѣляемъ кѣмъ-то высказаниаго м н ѣн ія, что отдѣлка слога есть послѣднее дѣло и что
у

человѣка, нмѣюіцаго что

нпбудь ска за ть,

изложеніе пойдетъ

само собою, хотя б ы на перекоръ грамматнкѣ. Мы слишкомъ хорошо знаемъ, что у

Гоголя, в ъ лѵчш ихъ его создаиіяхъ, встрѣ-

чаю тся цѣлые періоды, построспные наперекоръ правнламъ, изложенным ъ в ъ

граммагикѣ

Гр е ча, но и з ъ этого еіце не слѣдуетъ,

чтобъ людн, не имѣющіе генія Гоголя, могли дѣйствовать такъ,
к а к ъ оиъ дѣйствовалъ. Во всяком ъ сл учаѣ, мы не прндаемъ большой цѣны пуризму я зы к а , хотя н знаеыъ, что языкомъ пренебрегать не слѣдуетъ. Равны м ъ образомъ мы не видимъ особенной заслуги в ъ томъ, что у порядочиаго писателя всѣ персоиажи гово-

р я т ъ языкомъ вѣр ны м ъ и х ъ общественномѵ положенію и вѣр ны м ъ
дѣйствительности; это опять таки достоииство необходимое и превозносить за него литератора почти тоже, что горячо б.іагодарить
гостя за то , чго оиъ прншолъ к ъ намъ в ъ трезвомъ видѣ, имѣя
на себ ѣ сапоги, панталоны и прочее одѣяніе, с ъ прнличіемъ неразлучное. В се это

не то тъ еіце я з ы к ъ , которому мы дивимся у

великихъ мастеровъ дѣла. Мы очень знаем ъ, что у писателя, подобнаго г. Островскому, м уж и къ не заговорнтъ р ѣчью купца, купецъ — рѣчью чиновника, а чиновникъ — р ѣчью дьячка, недавно покинувш аго семинарію (чему, к ъ сожалѣнію , есть иримѣры в ъ новой
нашей словесности). Не за такія будничпыя заслѵги мы

отдаемъ

дань похвалы нашему автору, а подъ словомъ я з ы к ъ Островского
не нонимаемъ

мы

простую

гладкость

нли

вѣрность

діалоговъ.

Я з ы к ъ , на какомъ говорятъ дѣйствующ ія лица комедіи «Свои люди-—
сочтемся» (и в с ѣ х ъ другихъ произвсденій

г. Островского) есть

сила и несомнѣнная прииадлежность первоклассиаго ппсателя, вѣковой штемпель, который онъ кладетъ на свои произведенія, квинтъэссенція его могущественнаго таланта. 0
говорить

слога.

н думать не

такомъ я з ы к ѣ стоптъ

однимъ защ нтникамъ

чистоты русскаго

Это колоритъ живописца: попробуйте поговорить о Мурильо

и Рембрандтѣ, не касаясь и х ъ колорита! Э то тъ
удивителенъ,

что

иснолненъ

м ѣ тки хъ

выходокъ

язы къ
и

не т ѣ м ъ

выраженій,

усп ѣв ш и х ъ сдѣлаться поговорками, оиъ удивителенъ т ѣ м ъ , что
в ъ немъ каждое слово стоитъ на своемъ м ѣ с т ѣ и гш подъ какимъ
видомъ, ни в ъ какомъ сл учаѣ

словомъ.

не можетъ бытъ замѣнено другимъ

Поддѣлаться подъ кѵпеческую болтовню могъ и господинъ

Г о р евъ , к ъ своему страшному песчастію
щ итниковъ, недаііно

н к ъ стыду своихъ за-

провозглашаемый соперникомъ Островского.

Подладиться нодъ крестьянскую р ѣ ч ь способснъ нной дюжинный
п о вѣство ватель, и не только подладиться, но на короткое время
обмануть
ги хъ

цѣнителей. Но пускай

кто нибудь и з ъ э ти х ъ нли дру-

им ъ подобныхъ дагеротипистовъ попытается создать хоть

однѵ Ф разу, какія сто ятъ в ъ комедіи пашсго автора. Я з ы к ъ господина Островского не только м ѣ то къ , в ѣ р е н ъ , эііергиченъ, пораж а е т ъ комическими особенностями — в с ѣ х ъ эти хъ достоипствъ недостаточно, чтобъ

поставить

его на ряду с ъ языкомъ Іо г о л я и

Грибоѣдона. Автору комедін «Свон люди — сочтемся» с ъ

иерваго

разу далась вы сш ая наѵка. Е го дѣйствую щ ія лица говорятъ та к ъ,
что каждою своей Фразою вы сказы ва ю тъ себя сам ы хъ, весь

свой

характеръ, все свое восіш таніе, все свое прошлое и настоящее.
Я з ы к ъ , доведенный до такой художественной степенн, есть снль-

нѣйш ее орудіе в ъ р ука х ъ писателя, онъ дается только писателямъ

и х ъ собствениыхъ сотрудниковъ. В ъ третьихъ, наконецъ (для чего

образцовымъ, первокласснымъ. ІІу с т ь всякій

образовашіый чело-

скры вать старые гр ѣхи) больш инству судей было просто какъ-то

в ѣ к ъ спроситъ самъ себя, что именно за ставл яетъ его с ъ наслаж-

странно передъ человѣкомъ совсѣм ъ молодымъ, независимы.чъ отъ

деніемъ перечитывать «Ж енитьбѵ * Гоголя, или, р аск р ы въ наудачу

в с ѣ х ъ иартій, только что пачавш им ъ трудиться и сразу подарив-

«Горе о т ъ Ума», не отрываться отъ кнпги до самаго д вустиш ія.

шимъ публикѣ первоклассное произведеиіе. Ещ е, еслибы г. Островской хотя немного прпнадлежалъ к ъ л и ц а м ъ знакомымъ! Ещ е, если-

Л х ъ , Боже иой! что будетъ говорить

бы

Квагиня Марья Ахексѣвва!

в ъ комедіи его были яріііе недостатки, говоря о которыхъ

А р истар хъ могъ бы хоть на нѣсколько строкъ яви ть себя Арис-

Н еужели причиной этого безпрестаннаго перечитыванія однихъ

тархом ъ! ІІоложеніе

было дѣйствительно какое-то натянутое. Бѣ-

и т ѣ х ъ ж е произведеній мхъ драматическая постройка, или инте-

линскій, которому мы

р еспы я

нѣкоторыя его сл абы я стороны, не задумался бы в ъ такомъ слу-

сголкновенія междѵ дѣйствующ ими

лицами?

И и ч у т ь ,—

т у т ъ дѣло в ъ прелестн язы к а, благодаря которому рядъ ж и вы х ъ
лицъ

тѣмъ,

разбираемой нами комедіи. К а к ъ бросился бы онъ на в с т р ѣ чу мо-

чт о б ъ дѣйствовать в ъ драмѣ, но чтобы проявиться передъ нами во

лодомѵ, могучему таланту! Какими огнеішыми словами он ъ бы его

всѣхъ

привѣтсповалъ! К а к ъ смѣло отвелъ бы онъ ему мѣсто рядомъ с ъ

выходнтъ
сторонахъ

псредъ нами, и не только выходитъ
своего суіцества.

Благодаря

за

художественному

я зы к у художественнаго произведенія, оно никогда не стар ѣется и

ІІа м ъ

отъ души со чувствуем ъ, сознавая и видя

ча ѣ .

пріятно вообразить

себѣ

Бѣлинскаго

при появленіи

первок.іасснымп дѣятелям и русскаго слова и ка к ъ порывисто на-

не пр есы щ аетъ читателя: ч ѣ м ъ здѣсь внимательнѣе изученіе, тѣ м ъ

кинулся бы

обиш рнѣе горизонты при немъ открывающ іеся. Когда вещ ь спльно

лился назвать такой о т зы въ иреувеличеннымъ. Но Бѣлинскаго не

онъ

на друзей рутины, еслибъ кто н з ъ нн хъ осмѣ-

задѵмана и сильно высказана — в ъ ея я з ы к ѣ явл яется своего рода

было на с в ѣ т ѣ , онъ не дождался произведенія, которое подарило

м а гія, не подлежащая холодному анализу. Л учш и м ъ доказатель-

бы ему столько сладкихъ ча со въ

ствомъ того, ч т о « Свои люди— сочтемся» богаты такою магіею, слу-

литсратуру. ІІреемннки

ж и т ъ то, что ни одинъ и з ъ внимательныхъ людей, чп та вш и хъ ко-

словъ о дарованіи О стровского; ж урналисты попыталнсь войти с ъ

медіи Островского, навѣрпое чи талъ ее не одинъ р азъ , а два, три

нимъ в ъ снош енія, но ѵзнавъ, что слѣдую щ ая комедія обѣщ ана

р аза, десять р азъ и та к ъ далѣе. Ч то до насъ, то мы счо тъ поте-

«М осквитянину»,— испытали весьма понятное неудовольствіе. Впро-

и столыю радости за русскую

Бѣлпн скаго сказали нѣсколько лестныхъ

р яли то м у, сколько р азъ она нами читана. В ѣ р н ѣ е этого мѣрила

че м ъ , ни положителыюй вражды к ъ нашему автору, нн сомнѣній

трудно сы скать чго либо. Романъ, поэма, драма и стихогворенія,

в ъ достоинствѣ его будущ ихъ трѵдовъ нигдѣ н ни кѣм ъ

которыя

высказано.
Н а съ никго не заподозритъ в ъ томъ, чтобъ мы не любили отъ

не выдерживаю тъ второго

или третьяго чтенія, м огутъ

б ы ть произпедснія.мн очень почтенныміі, важными в ъ р я д у другихъ
та к и х ъ ж е произведеній, но драгоцѣннымъ камнемъ в ъ в ѣ н к ѣ родной славы и х ъ никто не признаетъ.
Ш у м ъ , возбуждеиный первою комедіею Островского б ы л ъ весьма

всего сердца русской

не было

литературы и русскаго литературнаго кру-

га , но можетъ бы ть эта самая любовь дѣлаетъ насъ зоркими огносительно литератѵрныхъ

гр ѣ х о въ и слабостей.

Искренно сочув-

вел и къ в ъ пѵбликѣ, весьма не вели къ вт> печати и ж урналистикѣ

ствуя нѣкоторымъ и з ъ наиш хъ журналовъ и многимъ нзъ совре-

того времени. Причпнъ этому было нѣсколько. Во первыхъ, коме-

меш іыхъ писателей, мы однакоже не думаемъ, что, к а к ъ завѣря-

дія в ъ н ѣко тор ы хъ СФерахъ, им ѣю щ ихъ

ю тъ насъ нѣкоторые эн тузіа сты , вся

бы ла

вліяніе на литературу,

признана (к а к ъ это было с ъ комедіею Грибоѣдова в ъ свое

время) печальною

сатирою на нѣкоторые классы русскаго обще-

русская

литература пред-

ставляетъ собою искониаго врага житейской неправды н что дѣятели нашей журналистики какіе-то жрецы, обличающіе пороки об-

ства , стало б ы ть , много говорить о ея достоинствахъ — значило

іцества

бы раздражать людей, и безъ того не очень расположенныхъ к ъ

знаемъ очень хорошо, что в ся к а я текущ ая словесность есть плодъ

дѣ л у искусства. Во вторыхъ, г. Островской напечателъ ее в ъ «Мос-

общества, в ъ когоромъ она сущ ествуетъ, что болѣзнь дерева ска-

и сами ие имѣющіе за

собой никакихъ

пороковъ.

Мы

кв и тя н и н ѣ,» ж урн алѣ не совсѣм ъ любимомъ в ъ П етер бургѣ; а по

зы вается во в к у сѣ его плодовъ, и что каково бы ваетъ само обще-

старой ж урн алы ю й тактикѣ, очепь хвалить позволялось лиш ь сво-

ство, такимъ я вл явтся и литература, имъ порожденная.

Истина

эта, иеоспорпмая в ъ но вѣйш се время,
за десяті, л ѣ т ъ назадъ,

была такою ж е истиною и

при первомъ появленіи первыхъ трудовъ

«Ревизора» и «М ертвыхъ Д у ш ъ » , сыпалась озлобленная браиь, но
самъ

Оаддей Булгари нъ не рѣш и лся возложить

падеждъ на его

г. Островского. Иотому мы нпсколько не ошибемся, сказавш и, что

будущность. В ъ 184 9 году отъ г. Островского ждали того же, че-

многія лица в ъ нашей литер атур ѣ того

времени, особенно лица

го мы ждемъ II тсперь, чего будемъ отъ него ждать и в ъ его ста-

малоталантливыя и малопонятливыя, находилнсь к ъ новому писа-

рости, то есть не исполненія б лестящ ихъ надеждъ, а ряда ироиз-

телю ііо ч т н в ъ такомъ положенім, в ъ какомъ находится иной тру-

веденій, болѣе или мснѣе уд ачиы хъ, болѣе или менѣе совершенны х ъ, но всегдазам ѣчателы іы хъ п вссгда составляюгцихъ пріобрѣ-

ж еникъ-чи новникъ незначптельнаго ранга к ъ

молодому новичку

б езъ рекомендаціи, но с ъ огромнымн способностямп и с ъ вѣрны м ъ

теніе для родной словесностн.

шансомъ занять самое высокое мѣсто ио цѣломѵ вѣдомству.

ворпть долго не стоитъ, —

Мы

В пр очем ъ, об ъ этомъ предметѣ го-

можно только мимоходомъ указать на

т а к ъ часто обличаемъ рѵсскихъ чиновниковъ, что можно же" нако-

наше чисто чиновничье пристрастіе к ъ табели о рапгахъ в ъ лите-

нецъ указагь и на гр ѣш ки литературиаго міра, общіе ему с ъ мі-

ратур ѣ. Намъ всс ка к ъ бѵдто хочегся завести четырнадцать клас-

^ ромъ чиновнгтковъ. Наша журналистика имѣла свопхъ дпректоровъ,

со в ъ для поэтовъ и драматурговъ.награж дать и х ъ чинами своего

которымъ казалась странна независимость новаго человѣка, своихъ

рода и , благодаря этой методѣ, поддержнвать в ъ ни хъ усердіе с ъ

мелкихъ секретарей, готовы хъ назвать выскочкою человѣка, не бла-

нѣко тор ы м ъ чинопочитаніемъ. Когда мы слуш али иные толкн нро

гоговѣвш аго передъ и х ъ начальствомъ. В с ѣ эти скры ты я и почти

труды Островского, явл явш іеся в ъ разное время, намъ все каза-

неуловимыя антипатіи танлись и ждали своего времепи, но суще-

лось, что цѣнители сейчасъ ск а ж утъ —

ствованіе их ъ стало п замѣтно и пеоспоримо с ъ появленіемъ вто-

дать емѵ слѣдуюіцій чи н ъ;

роЯ комедін г. Островского, напечатаіггюй оиять таки в ъ «Москви-

званіи;

тянинѣ». Лица, горячо восхищ авш іяся комедіей «Свои люди— соч-

Н усть бы покуда нослуж илъ в ъ статскпхъ совѣтникахъ.»

гемся» признали «Бѣдную Н евѣсту» ш агом ъ н а за д ъ .а мными цѣни-

во тъ

«во тъ за эту вегць стоитъ

вотъ эту не слѣдовало писать в ъ его

за э ту мы ноторопітлчсь сдѣлать его генераломъ.

Во вторыхъ, взглядъ па «Бѣдную Н евѣсту» каж ется намъ лжи-

телями бьмо печатно замѣчено, что блестящ ія иадежды, поданныя

вы м ъ в ъ другомъ, болѣе важномъ отношеніи.

молодымъ авторомъ, по видимомѵ, не оправдываются. Болыное количество людей, довольныхъ новой піесою и расположеішыхт. к ъ ав-

не только не могла назваться іиагомъ назадъ, но приходилась род-

тору, своимъ молчаніемъ ка к ъ бы поддержали сказанное миѣніе.
А между тѣ м ъ ,

по нашему крайнему и хладгюкровіюму убѣж-

денію, мнѣніе было лжнво и вдвойнѣ лжнво.
динъ Островской, ка к ъ авто ръ,

В о первыхъ, госпо-

не могъ подавать надеждъ —

«Бѣд ная Н евѣста»

ною сестрою первой комедіи Островского, припадлежала —
ка к ъ н «Свои люди — сочтемся» —

къ

также

чи слу первокласспыхъ и

образцовыхъ явлсній в ъ русской словесности. Н овая комедія была
не таіп. сценична, ка к ъ первая; предмегъ ея не приходился по пле-

на-

ч у каждому читателю, но она имѣла высокое литературное значе-

дежды подаются лиш ь ноэтами, папечатавшими одно или два сти-

ніе н должна была навсегда сдѣлаться любпмой пьесою для людей

хотворенія и жѵрналыіыми повѣстями хорошаго разбора. Надежды

с ъ развитымъ вкусомъ.

в ъ 1849 году нодавалн

знатока, предпочитающаго вторую комедію Островского иервой,

г. Ф е т ъ , в ъ то время имѣвш ій за собой

нѣсколько вдохновенныхъ страничекъ, гг. Чериыш овъ и Вонляр-

Мы знаемъ не одного безпристрастнаго

л ярскій, госпожа Евге н ія Т у р ъ да гг. Достоевскій н Бѵ тковъ, ко-

и сами отчасти раздѣляемъ это мнѣніе. Одна подаритъ намъ минуты наслажденія на театрал ы іы хъ нодмосткахъ,— другая очар уетъ

то ры х ъ дарованія, болѣе илн менѣе зам ѣчательны я, какъ-то оста-

и увлечетъ читателя

въ

тишн кабпнота.

Одна поразитъ мастер-

новилнсь на одной то чкѣ и могли илн поіибнуть безъ слѣда, или

ствомъ хода и леденящею силою катастроФы, —

р азвиться благопріятнымъ образомъ. А втор ъ комедіи «Свои люди—

на глубокіе вопросы жизнн и застави тъ сердце наше облиться

сочтемся» не могъ подавагь блестящ ихъ надеждт».

кровью.

Н уш ки н ъ по-

другая паведетъ

Одна ѵдовлетворитъ всякую тсатральную публ и ку, при

далъ надежды «Р усл а и ъ и Людмилой», но послѣ «Ц ыганъ» едва ли

иснолненіи отчетливомъ, но самомъ обыкновенномъ, —

кто р ѣш и лся бы

ж етъ

Когда

назвать

его писателемъ, иодаюіцимъ надежды.

«Горс отъ Ума», в ъ засаленныхъ теградкахъ обошло всю

бы ть понята

другая мо-

массою лиш ь тогда, кітГда для главной роли

отыщ ется геніальная артистка со всѣ м ъ обаяиісмъ молодостп, кра-

Росеію , I рибоѣдовъ б ы л ъ молодъ п н о въ в ъ л итер атур ѣ, но вѣр-

соты н душевнаго благородства.

но никто не счел ъ его авторомъ с ъ надеждами.

«Бѣдной Н ев ѣсты » менѣе доступны м а ссѣ , нсжели красоты коме-

На Г о го л я , послѣ

Не смотря

на то , что красоты

діи

«Свои

ти по въ,

общей

ніе. Стѣсненныя дѣла семейства, глупая мать, в ъ когорой эгоизмъ,

Вт> созданіи дѣйствующ ихъ лицъ, ка къ

любовь, безтолковость н слезливость перепутаны в ъ какую-то не-

люди — сочтен ся», ея содержаніе

жпзнн, ея лица типичмѣе.

ближе к ъ

виденъ у с п ѣ х ъ автора и несомнѣшюе двіш еніе впередъ.

разрывную сѣ тк у, —

краснвый и пѵстоголовый мальчикъ, в ъ пер-

Для многихъ читателей ссмейство Болынова с ъ его обстановкой—

вый р азъ заставивш ій заговорить молодое сердце, женихъ-взяточ-

гости, лю боны тныя я в л с н ія ,

іі и к ъ ...

лица

разнаго

ему

кр уга; но в ъ

во всем ъ этомъ немного иоваго.

Новаго в ъ положеніи—

«Бѣдной Н е в ѣ ст ѣ » почти в с ѣ персонажи — всѣ м ъ намъ сестры и

одна глубина и правда

братья. Ч астиц ъ нашего собственнаго я, о которыхъ мы говорили

ю тъ собою ромаиистовъ и драматурговъ, отъ

выше, в ъ ни хъ гораздо болѣе. В ъ А нн ѣ Петровнѣ, бѣдной чинов-

ма - сы н а, отъ Прадона до Депри іі

ницѣ, м ожетъ узнать себя первѣйш ая арисгократка, когда либо

вся тема до сей поры

выдававш ая дочь по р азсчету; ты сячи

глубина и нравда в ъ обработкѣ даннаго содержанія тѣ м ъ необхо-

изящ ныхъ

н даже нрав-

Милліоны несчастпы хъ замужествъ нитаРичардсона до Дю-

Виктора С еж ур а, отчего же

не опошлилась

окончательно? Оттого что

в ъ М еричѣ и М илаш инѣ; Беневоленской ж и вотъ и ходитъ между

диіиѣе, ч ѣ м ъ само содержаніе вседневнѣе. Н е одна рутина вредитъ
дѣлуі _
иногда емѵ вредитъ экзальтація и горячность.
Наіии

нами,

Ш оржъ

ственпо-недурныхъ молодыхъ людей оты щ утъ родствепныя струны
только нс в ъ впцъ-мундирѣ со свѣтлыми пуговицами, но

Санды мужского

н женского пола, в с ѣ х ъ возрастовъ и

иногда в ъ изящ н ѣй ш ем ъ Ф р а ктѣ или пышномъ мундирѣ со звѣ-

званій, отъ

стар ы хъ д ѣ в ъ

здамн, иногда в ъ купеческомъ нарядѣ или в ъ синемъ к э ф т э н ѣ бо-

нроизносить благонамѣренные протесты ііротивъ разныхъ печаль-

до стар ы хъ Тирсисовъ, —

гатаго кулака-крестьяннна. Н ѣ что подобное можно сказать и о са-

ны хъ положеній в ъ жизни женщнны —

мы х ъ второстепенныхъ лмцахъ, о Д ун ѣ , о Д ар ьѣ, о го стях ъ н

этихъ стоитъ созданія «Бѣдной

зр ителяхъ на свадьбѣ — в ъ

скаго изложенія ея ѵ части?
Намъ нстинно ж а л ь , что

иятомъ а к т ѣ ,

этомъ

страшномъ и поэтическомъ

гдѣ авто ръ поднялся на небывалую высоту

твор-

чества, см ѣ ш а въ в ъ одно потрясающее цѣлос самые простые эле-

чи таю тъ по р усскп, —

менты московской жизни: свадьбу с ъ ѵгощеніемъ, слезы

пытались

но какой и з ъ протестовъ

Н ев ѣсты » и простого драматиче-

наши р усскія дамы с.іишкомъ мало

и (к а к ъ сказано в ъ одномъ романѣ) ужас-

певѣсты,

но л ю б ятъ в ъ литератѵрѣ описаніс дворцовъ, прпдворныхъ увесе-

нростодушное довольство людей, ее загуби вш ихъ, горькія ш туки

леній, блестящ ихъ баловъ, рыцарскихъ турнировъ или но крайней

покинутой любовницы, комическую болтовню зрителей и перебран-

м ѣ р ѣ сезона в ъ Баденъ-Баденѣ. К ъ этому надо прибавнть, что да-

ки салош ш цъ между собою.

чел о в ѣк ъ, кото-

мы наши (хотя бы вслѣдствіе своего мотовства и дрѵгихъ обстоя-

не увидитъ в ъ

те льствъ, сами находились в ъ самочъ небогатомъ состояніи) пи-

лучш е сдѣлаетъ,

та ю тъ самое великосвѣтское нрезрѣніе к ъ ироисшествіямъ, имѣю-

если обратится к ъ изученію современной политнки или н а ук ъ точны хъ: с ъ поэзіей ему дѣлать нечего.

му видно, что это натуры глубоко-изящныя, воспитанныя на вся-

Говорнмъ смѣло —

рый, послѣ серьознаго чтеиія этого пятаго
немъ истинно вдохновеішой

акта,

іармоніи творчества,

щимъ сцеиою бѣднѵю комнату, б езъ гамбсовской мебели.

ІІо все-

Что ж е сказать о главномъ л иц ѣ комедіи, о дѣвуш кѣ, вокругъ

кой красотѣ и не цонииающія любви б езъ розъ, ф о н т з н о в ъ и ста-

которой сплетаются в с ѣ нити мастерски задуманной‘ иіітрігги‘/ Ма-

ту й , безъ голубаго небосклона н итальянскихъ о зер ъ , б езъ мра-

р ья Андреевна, бѣдная невѣста чиновника Беиеволепскаго, есть

морныхъ колоннадъ, потонувш ихъ в ъ морѣ экзотической зелени.

нстпнно поэтическое созданіе и по личности своей, н еще болѣе

Героини в ъ бѣдномъ кисейномъ нл атьѣ и гонител., в ъ зеленомъ-

по своему значенію. Это лицо, повторяемъ мы, толькотогда будетъ

виц-мундирѣ... какая тѵ тъ м ожетъ б ы ть драма! Съ богато-одарен-

ноііято вполнѣ, когда на русской сценѣ яви тся геніальная арти-

ными натурами так и х ъ дамъ-цѣнительницъ дѣлать нечего. На вся-

стка для выполненія роли Марьи Андреевны- Собственно к а к ъ дѣ-

кій случай однакоже позволителыю предположить, что пе всѣ на-

вуш ка, бѣдная невѣста не и м ѣетъ в ъ себѣ ннчего особенно герой-

ши дамы восіштаны благоѵханіями

скаго или обворожителыіаго: это юное, счастливо одаренное и чи-

быть для немногихъ міръ еще не есть одна Дворцовая цаберсжная.

стое душою созданіе, ка ки х ъ в ъ с в ѣ т ѣ бы ваетъ немало.

Каменнаго острова.

Можетъ

Главную

У иныхъ нри этомъ ѵмъ хорошо р азвитъ и сердце понятливо. Та-

прелесть получаетъ она отъ положенія, в ъ которое поставлена," и

кимъ-то женщ инамъ мы совѣтуем ъ перечесгь «Бѣднѵю Н е в ѣст у»

самое положеніе это до чрезвычайности просто, б езъ него даже, до

гдѣ нибудь в ъ ти ш н н ѣ, с ъ должнымъ вниманіемъ.

пѣкоторой степени, не обходится ни одно дѣвическое существова-

иоэта и возблагодарятъ его отъ дѵши.

Онѣ о ц ѣнятъ

Много знакомаго найдугъ

онѣ па странпцахъ его комедіи, м ожетъ бы ть подпвятся тому, что

дѣлаю тъ польэы, не сдѣлали они пользы н в ъ то время, а нанро-

в ъ п ьосѣ, прозванноіі комедіею, найдется столько го рьки хъ слезъ

т и в ъ того, заодно іі см ѣлы м ъ порицаніемъ пристрастной оцѣнки,

п сердце-разрываюпіпхъ воспомшіанііі. М ож етъ бы ть онѣ поймутъ

про которое сейчасъ говорено было, раздражили множество лю-

и о ц ѣ н ятъ нс одну Марью Андреевну, м ожетъ бы ть онѣ задума-

дей, давно уж е нерасположонныхъ к ъ таланту Островского.

ю тся иадъ покинутою Д уняіиею ... вп ро чопі, н ѣ т ъ іт а к и х ъ уж а со въ
мы про наш ихъ да.чъ подѵмать не в ъ состояніи.

ІІервое серьозно-враждебное
к ъ л учш см у и з ъ

отношеніе

р усскихъ

цѣнителей

соврсмеппыхъ намъ драматическихъ пнсателей

В ся к а я вещь пм ѣтъ свою иѣну, безусловную и отпосительную.

наконецъ проявилось в ъ нрнговорахъ и то л кахъ ііо поводѵ трстьей

М нѣ мало того, что іченя счн таю тъ очеиь хорошпмъ человѣкомъ,

комедіи Островского, помѣщенной в ъ «М осквнтянинѣ» н игранной съ

но если в ъ ряду другихъ людей ч е л о в ѣ чи къ весьма иосредствен-

огромнымъ усп ѣх ом ъ на столичиыхъ геатрахъ. Комедія эта назы-

ный пользуется однимъ сомною почетомъ, я вп равѣ находить, что

валась «Не в ъ своп сани не садись», — по объему была почти нэ

общество передо мной не вполнѣ нраво. Островской могъ бы ть до-

половину менѣе двухъ первыхъ комедій, по литературному ж е зна-

воленъ т ѣ м ъ , что совремснные цѣнителп нрпзнали его замѣча-

ченію своему она скорѣе могла бы ть отнеееиа к ъ началѵ цѣлой

тельны мъ писателемъ и отдали подобающую (хотя и не полную)
дань его первой комедіп, но могъ лп о н ъ и друзья его талаита
остаться довольными

ошносительной

серіи драматнческихъ очсрковъ Островского, которая всѣ м ъ намъ
доставпла столько

наслаждеиія н еще недавно обогатилась «Во-

стороной оцѣнки. «Бѣдная

снитаннщ ей», возбудившсй такое единодушное одобреніе повсюду.

Н евѣста» могла не понравнться, могла просто нс б ы ть понята с ъ

Напнсанная прежннмъ превосходнымъ язы ком ъ , простая и замы-

перваго раза, но, по несомнѣнному даровапію своего автора, оиа

словатая по иптригѣ, иснолненная жнзни и драматическихъ поло-

стоила отзывовъ

по чтительпыхъ, серьозныхъ и ни какъ не могла

жепій, новая комедія была прежде всего писана для сцены, н до

затеряться в ъ ряду бельлетристическихъ новостей 50 нли 51 года,

си х ъ иоръ остается одиой и з ъ лю бим ѣйш ихъ п ьесъ в ъ русскомъ

годовъ, ка к ъ и всякій

репертуарѣ. И зъ персонажей ея, не отличавш ихся особой иовиз-

литературѣ.

Вторая

зн аетъ, крайне неурожайныхъ в ъ пашей

комедія Островского та к ж е рѣзко

выдѣля-

ною илн типичностью, художественно выдавалось прелестное лицо

новостей, ка к ъ и

героини, любящей дѣвуш ки с ъ чисто русской довѣрчивостью , 411-

ея была огромна, не говоря уж е о

сто русской кротостью в ъ хар актер ѣ, да еще два или трн второ-

лась нзъ ряда современныхъ литературныхъ
первая,

относителъная

цѣна

безусловной. Что ж е ѵвидѣли мы всѣ, давнишніе друзья и поклон-

степенныхъ лица. Содержаніе комедіи,

ники нашего автора? Его строгое произведепіе ставилось на одну

читателю, но мы считаемъ нуж н ы м ъ напомннтьо не м ъх отя вкратцѣ.

доску с ъ дамскими повѣстями, псконченнымн эскизами, легкими

Проматавшійся Франтъ н красавсцъ В нхоревъ, пріѣхавш и в ъ не-

повѣствованіями, которымъ сѵждсііо было впасть в ъ скорое заб-

болыиой торговый

веніе. 0

ш им ъ приданымъ. О нъ начннаетъ ух аж ивать за дочерью богатаго

«Бѣдной Н ев ѣстѣ» вскользь упомнналось в ъ литератур-

н ы х ъ Фсльетонахъ.
созданій

заслужили

«Бѣд ная Невѣста».

Около десятка гіорядочныхъ, но ЭФемерныхъ
отзывы

гораздо

С ъ каквмъ-то

пространнѣйшіе,

нежели

нреднамѣреннымъ упорствомъ

б езъ сом нѣнія, извѣстно

городъ, ищ етъ купеческой д ѣвуш ки с ъ хоро-

купца Русакова и, благодаря своей наруж ности, ѵ спѣваетъ сй понравиться, но отецъ Д уняш и, че л о в ѣ к ъ честный, простой и проннцателыіы й,

отвергаетъ

домогательства

авантюрьера.

Впхоревъ,

(в ъ свое время замѣченнымъ) многіе суд ы і изящпаго видпмо пыта-

иредполагая, что стар икъ не снособенъ долго сердпться на обо-

лись стащмть имя Остропского с ъ высоты, на которой оно стояло,

жаемую дочь, увозптъ ее — и только на станціп ѵ знаетъ, что на

и если не стащ ить, то, по крайней м ѣ р ѣ, зам ѣш ать его в ъ д е ся г к ѣ

прощеньс над ѣяться нсчего, что Рѵ саковъ

другихъ именъ, можетъ бы ть хорош ихъ, но к ъ не.му не нодходя-

сл овѣ и что на его ш еѣ остается бѣдная дѣвѵшка б езъ гроша

щ ихъ. Т акая

денегъ. С ъ грубостью бсзпѵтнаго мальчиш ки ои ъ сбрасываетъ съ

р ы хъ

несправедливость возбудила

пстербургскихъ,

глѵпую и прпвязчивую собаченку. Опозоренная д ѣвуш ка является

диоирамбическія

а

своемъ

себя маску и у ѣ зж а е тъ одинъ, оставнвшп Дѵняшу на дорогѣ, ка к ъ

прнбавилъ

и

въ

покойный

порицанію

московскихъ

упоренъ

«М осквнтянипъ», в ъ то время переж ивавш ій лучш ую свою эпоху,
къ

изданіяхъ,

иорицаніе в ъ нѣкото-

хваленія

дарованію

в ъ домъ родительскій, к ъ старнку огцу, доведеніюму до отчаянія

Островского, накъ бы поддразнивая и вы зы ва я на бой в с ѣ х ъ его

ея поступкомъ. В ъ

завистниковъ. Вообщ е литературныя колѣнопреклоненія никому не

давно привязанный к ъ Авдотьѣ М аксимовнѣ, вы ступ аетъ впередъ

эго самое время молодой купецъ Бородкинъ,

и на слова, сказанныя про Д ун яш у: «кто возьм етъ ес», о т вѣ ча е тъ :

р евѣ пасквиль на всякаго порядочнаго европейца. Е г о обвиняли

«мы возьм ем ъ-съ» со всей безсознателыю й честностью лрямой

в ъ этомъ именно тогда, когда наша изящ ная литература с ъ одной

русской душ и, неиспорченной разсчетами іі условными тоикостями
свѣта.
Казалось б ы , ч ѣ м ъ могла эта интрига, до такой степени чистая и вседневная, та к ъ раздражнть судей и цѣнителей, особенно

стороны жила полуидиллическими разсказамн и з ъ простонароднаго
бы та, с ъ другой доканчива.іа свою дидактически-соціалыіую карьеру.

Лѵчшіе

наши писатели, гю собственному и х ъ пыражепію,

увѣнчивали незабудками головы мужиковъ, а просвѣщенііаго или

петер бургски хіі? Или назвапіе ея не полюбилось сто-

полуиросвѣщеннаго барпна сѵдили с ъ крайней строгостью. Отчего

личному нашемѵ люду, та к ъ способному садііться не в ъ свои сани?

ж е то, что нисколько пе оскорбляло в ъ Т у р г е н е в ѣ н Григоровичѣ,

Нли в ъ ко.медіи были подробности, достогіныя осужденія, или тонъ

вдругъ озлобило цѣннтелей

ея не бы лъ вѣ р еіп . дѣйстви телы ю сти? Н ельзя

бросовѣстомъ и еще болѣе н х ъ нравдивомъ? Н еужели чсстность,

цѣнителей

было ѵтвсрждать

общ ія

в ъ другомъ писателѣ,
хорошему

не мснѣе до-

ничего подобнаго. Огромный ус п ѣ х ъ комедін на сценѣ показывалъ,

простота и кротость,

что она достигла своей дѣли, и в ъ цѣломъ, іі в ъ подробностяхъ

им ѣю тъ свою цѣну лиш ь в ъ соедішенін с ъ крѣпостным ъ

русскому простолюдину,

она отличалась чрезвычайной сцеинческой стройностью. Но ш ш ,

ніемъ, в ъ зажиточномъ ж е цупцѣ

будто бы скр ы тая во всем ъ произвсдеиіи, ожесточила

состоя-

нелѣпы и невозможны? И по-

особъ, со-

томъ, почему именно Вихо ревъ признанъ бы лъ иредставителемъ

блюдавшихъ чистотѵ убѣжденій в ъ русской литер агур ѣ, почти с ъ

унижаемаго евронеизма? П ослѣ этого и дурные помѣщнки въ «3 а-

такимъ ж е рвеніемъ, к а к ъ когда-то господинт. Булгари нъ блюлъ

пискахъ Охотнііка» пасквиль на русскихъ просвѣщ енныхъ людей

чистоту

русскаго слога. М ысль

комедіи, с ъ ожесточеніемъ гово-

и на все дѣло прогресса. П ос.іѣ этого и в ъ Хл естаковѣ

увігдн.чъ

рили и писали многіе, была нечиста, нелиберальна, неблагородна.

мы отрицаніе пользы цивилизаціи.

Но, Бож е мой, в ъ чем ъ ж е накопецъ заключалась эта нелибераль-

прижимокъ что же остается дѣлать поэтѵ, нуждаюіцемуся в ъ по-

ность и это неблагородство? Т у т ъ ш олъ рядъ выводовъ, дивныхъ

ложительномъ жизненномъ элементѣ для своихъ изданій, п гдѣ

по и хъ логичности, хотя іі отзывавш пхся аллегоріей. Вихоревъ,

Послѣ так и х ъ придирокъ и

остановятся требованія кр итики, если он ъ ей устуи и тъ хоть на

че-

одну л ин ію ? Сегодня драматѵргу запрепіаютъ выводнть на сцену

ловѣка, Р у с а к о в ъ — апоѳеоза русака-невѣжды. Просвѣщ енный че-

честнаго купца, завтра его признаютъ извергомъ, если онъ захо-

л о в ѣ к ъ приносится в ъ ж ертву

ч е т ъ изобразить дѣлыіаго чиновника. Послѣ завтра судьи налож утъ

говорили новые аллегористы, есть пасквиль на
невѣждамъ.

простщентго

Невѣжда издѣвается

надъ просвѣщ еннымъ человѣкомъ, не хочетъ его просвѣщ енія, не

свое

ѵеіо

на умнаго помѣщика — что ж е останется безпристра-

признаетъ но вы хъ порядковъ и остается героемъ в ъ своей закос-

стному и всестороннему жпвопіісцу русской жизни, в ъ ея разно-

нѣлости. Просвѣщ енный юиоша б езпутенъ и сидитъ б е зъ гроша,

образныхъ пр оявлен іяхъ? С ъ ѣ з ж іе дворы и собранія ни щ ііхъ, ка-

евронеецъ хочетъ же-

баки и домъ сум асш едш ихъ, что л и ? Нельзя ж е в с ѣ х ъ художни-

ниться изъ-за денегъ,

невѣжда-русакъ блюдетъ святость семей-

ко въ на с в ѣ т ѣ обратить в ъ Каллоты, да наконецъ и самъ Каллотъ

н ы хъ

Европеецъ

не все ж е писалъ оборванныхъ иегодяевъ.

невѣжда ум енъ

и богатъ. И росвѣщенный

привязанностей.

ію хпщ аетъ,

бросаетъ

оскор-

бляетъ преданную женщинѵ, р уса къ (на это тъ р азъ в ъ лицѣ купца

Посреди азартныхъ обвиненій и потока ѣдкихъ

ф и л ііп п и к ъ ,

Бородкина) исправляетъ все дѣло свонмъ велпкодушіемъ. Ег§о-

г. Островской вел ъ себя к а к ъ нельзя проще и разумнѣе. О нъ нро-

европеецъ попранъ ногами, невѣжда-русакъ н стар овѣр ъ возвы-

должалъ труднться для той сцены, гдѣ ты сячи посѣтнтелей на-

ш енъ. С верхъ того комедія.напечатана в ъ «М осквитянинѣ», жур-

граждали его полнымъ сочувствіем ъ, іі для того ж урнала, гдѣ по

налѣ извѣстны хъ славяноФильскихъ тенденцій. С’езІ ипе сігсоп-

достогшству цѣнилось его лптературное дарованіе. О твѣчать

$1апсе Ію ггіЫ еш еп і ১;гаѵап1е.

крики обвинителей онъ не располагалъ,

на

слишкомъ хорошо зная

В ъ наше время опровергать подобныхъ сужденій не прихо-

ничтожество и, конечно, гіредвпдя недолговѣчность возводимыхъ на

дится. Л учш ее доказательство и х ъ невѣрности то, что б езъ сомнѣ-

него небывалыцинъ. Но мы не сомнѣваемся в ъ томъ, что упреки

л ія нмъ не возобновиться уж е ш і в ъ одномъ, сколько нибудь порядочномъ, изданіи, Но забавно ирипомнить,

въ какую пору Остров-

ского обвиня.іи в ъ пристрастіи к ъ иевѣж еству и видѣли в ъ Вихо-

противниковъ навели его не на одну плодотворную мысль относительно далыіѣйш ей предстоящей ему дѣятельности. Самое ожесточеніе, проявивш есся

по поводу

положйтельной стороны

его

послѣднихъ дѣйствую щ ихъ л н ц ъ , Русакова іі Бородкина, должно

по преимуществу зоркнмъ. О н ъ могъ иногда не доканчивагь сво-

было показать, что

в ъ и х ъ замыслѣ им ѣется нѣчто важпос. На

и х ъ пзображеній, иногда не доходить до яснаго воплощенія сво-

посредствснную идею не ки нутся хулители, исзначнтелыіая мысль

и хъ замысловъ (к а к ь напр ин ѣр ъ в ъ Бородіаіпѣ), но до сладкой

не вы зоветъ

идилліи, конечно, ему нельзя было уиизиться.
Новая комедія господииа Островского «Бѣдность не Норокъ»

тельная

го рячи хъ

опроверженііі. В ъ самомъ дѣлѣ,

положи-

и свѣ тл а я сторона простой русской ж и зни , до той поры

почти нетронѵтая русскими д р аматпчеш іми и недраматическими

была сго новымъ сцепическимъ тріѵмФомъ н в ъ тоже время сиг-

писателями, прсдъявляла свои права на воплощеніе художествен-

наломъ жесточайш ихъ обвиненій, ка кія только выпадали на долю

ное, к а к ъ часть обпшрнаго цѣлаго, к а к ъ свѣ ж а я

и необходпмая

нашему автору. Комедія эта, в ъ с в о с время служ ивш ая предметомъ

поры г. Островской слѣдовалъ

так и х ъ сильныхъ сноровъ, прннадлежнтъ іп. числѵ недостаточно

примѣру Гоголя, у котораго честный см ѣ х ъ б ы л ъ едішственнымъ

оцѣненныхъ, даже друзьями г. Островского, даже тѣми людьми,

честным ъ лицомъ в ъ комедіяхъ, но то, что составляло оригиналь-

которые в ъ эти десять л ѣ т ъ

ность и самобытность предшественнпка, грозило показаться рути-

симпатіи к ъ его

нота в ъ общсй гармоніи. До той

ной у послѣдователя. Героиня «Бѣдной Н ев ѣсты » могла назваться

ни на ш а гъ не отступалн в ъ своей

свѣтлому дарованію. Ііоэтому мы прнглашаемъ

всѣ х ъ вниматсльныхъ и безпристрастныхъ судей

перечитать ее

нервым ъ ш агомъ к ъ драматической всесторонности, замыселъ Рѵ-

съизнопа, на свободѣ, медленно и не ѵвлекаясь никакимн наперсдъ

сакова и Бородкина, честны х ъ р усск и х ъ людей, б ы л ъ новой сту-

составлеииыми воззрѣніями. В ъ пропзведеніи этомъ они найдутъ

пенью правдиваго сознанія.

Но о т ъ сознанія, до воплощенія пол-

неосноримыс недостатки постройки, слиш комъ крутую и прихот-

наго — дорога велика п многотрудна. Если М арья Андреевна уда-

ливую развязкѵ, нѣкоторую бѣдность комическихъ ноложеній, но

лась — Р у са к о в ъ и Бородкинъ заставляли ж елать многаго в ъ ху-

погрѣшности эти с ъ избытком ъ вы купятся разительнымп, перво-

дожественномъ отношепіи. Н а ш ъ авто ръ не уклонился отъ задачи

классными красотами. М ы не говоримъ уж с о созданіи Любима

ІюизекоМ ісогй

ему представившейся іі подступилъ к ъ ней б езъ страха. Б ы т ъ

Торцова, сдѣлавшемся а

простыхъ русскихт. людей, преимущественно

русскѵю сцену. М ы пе перечнсляемъ множества лицъ ж н в ы х ъ и

людей

торговыхъ,

для всякаго кто любитъ

бы лъ ему зиакомъ в ъ соверш енствѣ и легко навелъ его на рядъ

вѣ р н ы х ъ дѣйствительности. Но мы ѵкажемъ только на поэзію, ко-

сильныхъ соображеній. В ъ русскомъ торговомъ сословіи, которое\/

торою проникпута

зрѣло и Формпровалось нодъ условіями оригнналыіыми и довольно

мого г. Островского; по крайней м ѣ р ѣ изо в с ѣ х ъ его произведе-

выгодными, вн ѣ крѣпостного права, которое извратило нравы кре-

ній, подобную поэзію находимъ мы лиш ь в ъ тр ехъ, кромѣ номедш

ст ьян ъ и землевладѣльцевъ, впѣ

нами названной, то есть в ъ комедіи «Бѣд ная Н евѣста» в ъ драмѣ

обезьянства, которыя

чиновничества

и чужеземнаго

прннесли мпого вреда вы сш ш іъ классамъ

комедія и которая не часто встрѣчастся у са-

«Не та к ъ ж и віі, к а к ъ хочется»

и в ъ «Воспптаниицѣ». В о множе-

общ ества, в ъ этомъ русскомъ сословіи драмагическій авторъ могъ

ст вѣ сценъ и подробностей разлита поэзія, намн указанная, ноэзія

искать не одннхъ Б о льш о вы х ъ и ГІодхалюзиныхъ, не однпхъ зло-

здоровая н сильная, отъ которой Рѵсью пахнсгъ, в ъ самомъ луч-

стпы хъ банкротовъ и б езд ѣлыш ковъ. Сверхъ того симпатическія

ш емъ смы слѣ этого выраженія. Она сказы вастся в ъ отиош еніяхъ

и положнгелыіыя стороны русскаго купеческаго быта представляли свою завлекательную сторону для комика; лица, взя ты я изъ

Любима Торцова к ъ бѣдиомѵ м альчпку, его пригрѣвшему, в ъ раздирающемъ душ у нрощаніи молодыхъ любовниковъ подъ глазами

означенной стороны, не взирая на нх ъ симпатичность, были, та к ъ

плачѵщей матери, в ъ отдалснномъ уголку. дома, в ъ миломъ и си.м-

сказать,

ж ивош ш ъе

лицъ и з ъ высш аго общества, их ъ р ѣ ч ь могла

им ѣть свои комическіс оттѣн ки , ихъ

особонностн, слож ивш іяся

натичсскомъ лицѣ бойкой вдовы Анны Нвановны, и наконецъ в ъ
каиигальной сценѣ всего нропзведенія, которая обнимаетъ собою

своеобразно н далекія о г ъ наш ихъ цивилизованныхъ привычекъ —

святочный всчеръ

в ъ самомъ свѣтл о м ъ ироявленіи моглн храпить свою часть смѣіи-

грознаго хозяина. Святочный всче ръ в ъ «Бѣдность не порокъ» у

ною, хотя не ядовііто-смѣшною. Само собою р азум ѣстся, изученіс

насъ ка к ъ будто передъ глазами. До сих ъ поръ, вспоминая его,

свѣ тл ы х ъ стороігь данной жизнп

для Островского не могло пе-

словно псреносишься в ъ дѣтскіе годы и оттого испытываешь слад-

рейти в ъ розовый ц вѣ тъ , односторонность или идилличность. Для

кую теплоту на сердцѣ. К а к ъ мила и привѣтлпва старуш ка хозяй-

этого наш ъ авторъ б ы л ъ слиш комъ поэтомъ, то -есть человѣкомъ

ка, которая.сама когда-то любила плясать н хорошо нѣла

Т. ѴП.

в ъ домѣ Торцова, ѵстроившійся в ъ отсутствіи

$5

пѣсни,

старуш ки гостьи

будетъ предположить, что пьеса, нами разбираемая, поступила на

та к ъ вссело глядяіція на поющ ихъ д ѣ ву ш е къ , и хлопотунья Анна

сцену іі в ъ печать слиш комъ скоро, не прочптанная лиш ній р а з ъ

Ивановна, всегда

авторомъ. Небольш ая

покуда сѵровый м у ж ъ

нс п о л ѣзъ

в ъ б ар ы , и

веселая и покладливая, и эти д ѣвуш ки с ъ под-

иодготовка р азвязки , нѣсколько приготови-

блюдными пѣснями, и коза с ъ медвѣдемъ, и всѣ этіі чп сты я радо-

те лы іы х ъ Фразъ Гор дѣя Торцова, пѣсколько зар ан ѣе высказан-

сти, оттѣненныя страхомъ, что в о т ъ сей часъ все кончится и на-

ны х ъ объясн ительн ы хъ чер тъ его характера, могли бы

стун и тъ неожііданная катастроФ а... Откннемте ж е рутиниую высо-

всю шероховатость, на которой мы теперь поневолѣ останавли-

комѣрность, которая гнѣздится во в с ѣ х ъ насъ, ка къ бы мы нросты

ваемся. Такое нетрудное дѣло

ни были, позабудемъ то, что до сей поры в ъ изображеніяхъ кѵпе-

только чго талантливый — у г. О стровского, бы ть м ожетъ, самая

ческаго быта видали мы лиш ь грязь и безнравственность, поста-

сказанная

раемся взглянуть

мастерскихъ подробностей.

на участни ковъ этой святочной бесѣды, ка к ъ

слѣдуетъ русскому чел овѣку гляд ѣть на хорошихъ р усскихъ людей, и тогда, м ожетъ б ы ть,

с ъ глазъ наш ихъ

спадетъ завѣса,

скрывающ ая о г ы іа с ъ такую простую и та к ъ близкую намъ поэзію!
0 недостагкахъ разбираемой комедіи мы ѵже сказали вкратцѣ,

бы

выполнить дра.матургъ

рядомъ мѣткпхъ выраженіи и

Само собою разум ѣется, то тча съ же послѣ появленія в ъ печати

комедіи «Бѣдность не Порокъ» погрѣш ность, иами указан-

н ая, не ускользнула и о т ъ
лож ителы ю

строгихъ судей и отъ цѣнителей, по-

враждебныхъ Островскому. Они осудили ее на в с ѣ

сѣтовать

лады, и не только о су д іш і с ъ ож есточеніемъ, ііо за ней не уви-

не иенѣе мы считаемъ долгомъ указать на

дали ни одного и з ъ соверш енствъ новой комедіи. Бы л а ли т у т ъ

и в ъ виду кр асотъ, какими оіш вы купаю тся,
невозможно, но т ѣ м ъ

подготовка явилась

могъ бы

сгладить

на нихъ

одинъ изъ сказанны хъ недостатковъ, ибо онъ мелькаетъ в ъ нѣ-

иоложительная

сколькихъ нослѣдующ ихъ труд ахъ г. Островского и т ѣ м ъ застав-

ремся, не беремся, погому, что и сами не сразу уразум ѣлп в с ѣ

л я етъ предполагать в ъ дарованіи нашего автора одну складку, отъ

совершенства

недобросовѣстность, — этого

мы р ѣш а ть

не бе-

комедіи. Е я поэзія, которой мы теперь т а к ъ сочув-

которой онъ м ожетъ и долженъ освободнться. Погрѣш ность, о ко-

ствуем ъ, не далась намъ ни при первомъ чтенія, пн при исполне-

торой пдетъ р ѣ ч ь , .е с ть

крутое и прихотливое обращеніе с ъ ин-

ніи комедін на петербургской сценѣ, гдѣ актеры непристойно Ф а р -

тригой пьесы; обращ еніе, м ожетъ бы ть, еще имѣющее нѣкоторое

сили в ъ купеческихъ роляхъ, а горничныя дѣвѵшки на святочномъ

значеніе на те атр ѣ , но непріятно поражающее в ъ чтепіи. Гордѣй

вечерѣ завили себ ѣ височки

Кар ііы чь Торцовъ, столько времени занятый дурными дѣлами и

вѣроятно, что хулители Островского о т ъ души не взлюбили «Бѣд-

помыслами, столько л ѣ т ъ мучивш ій свою семью, пренебрегавшій

ность не Порокъ», о т ъ душ и сочли ея автора

роднымъ

его бѣдностью,

силахъ. Е сл и б ъ они ограничилн свое охужденіе самымъ строгимъ,

вслѣдствіе небольшой побранки и иросьбъ Любима, вдругъ обра-

даже злобнымъ указаніемъ неосноримой погрѣшности в ъ р азвязкѣ

братомъ

и

грубо

нопрекавшій

Митю

и надѣлп ш ирочайш ія

юбки.

Очень

ослабѣвш имъ в ъ

щ ается на путь добрый, раскаявается в ъ своемъ прошломъ, нако-

пьесы, мы бы не нашли в ъ томъ ничего удивительнаго. Но хули-

нецъ даетъ неожиданно

исторіи

тели не ограничнлпсь этимъ ѵказаніемъ: частной ошибки в ъ одной

любовниковъ. В ъ другом ъ, даже очень даровитомъ писателѣ, мы

части комедіи имъ показалось слиш комъ мало. Они бросплись тер-

благополучный

поворотъ

всей

могли б ы отнести такой г р ѣ х ъ къ бѣдности драматическаго сооб-

зать всю дѣятельность автора, касаться в сѣ х ъ его трудовъ, в с ѣ х ъ

раж енія, но можно ли подумать что нибѵдь подобное про автора

его идей и убѣжденій, — убѣжд сній настоящ ихъ, убѣждсній вооб-

«Бѣдной Н евѣсты » и комедіи «Свои люди, сочтемся?» Е с т ь за-

бражаемыхъ. Силыіые удары былн направлсны даже с ъ той сто-

слуги, послѣ которыхъ непозволигельна тѣнь сомнѣпія в ъ цѣни-

роны, откуда и х ъ не предвидилось. «Совремснникъ», ж у р н а л ъ до

те л ѣ ; есть усп ѣ х н , послѣ которыхъ малѣйшсе слово осѵжденія

той поры истинно расположенный к ъ г. Островскомѵ, напечаталъ

должно бьггь взвѣшнмаемо десять р азъ и потомъ только выгова-

о новой комедіи статью , в ъ которой неблагосклонность приговора

риваться. ІІогрѣш ность художественной отдѣлки? но ка к ъ обви-

могла

нить в ъ нсхудожническомъ д ѣ л ѣ того писателя,

у котораго, в ъ

востью выраженій. В с я к ій зн аетъ, что ж у р н а лъ , нами названный,

голько р авняться

с ъ какой-то небывалой, дпкой невѣжли-

малѣйш ихъ произведеніяхъ, ускользаю іцихъ отъ насъ по своему

давно уж е загладнлъ этѵ ош ибку своими послѣдующими статьями

объему и объему статы і наш сй, всюду виденъ ум ъ силыіаго мас-

объ Островскомъ и всѣми своими съ нимъ отношеиіями. В ъ газет-

тера и рядъ неожиданныхъ сцеш іческихъ соображеній? В ѣ р и ѣ е

номъ л и сткѣ

Фельетонистовъ осужденія піесы дошли до пародок35*

сизмовъ иеистовства. Этим ъ газстным ъ судьямъ сужлеио бы.ю еще

лялось указан іем ъ э ги х ъ иедостатковъ, —

р азъ поднять свой голосъ но поводу г. Горева и его соперниче-

нѵжпо было разумно-либеральное развитіе гласности, а часть об-

ства с ъ О стровским ъ: послѣ того они были с ъ позоромъ изгнаны

щества

с ъ попршца и х ъ дѣятельиости. Но о газетахъ и бѣглой газетпой

правъ. И онятно, что при такомъ положеніи д ѣ л ъ , при т ы с я ч ѣ пе-

брани голковать нечего, когда в ъ стат ья х ъ длпнныхъ, основатель-

доразумѣній и невозможности

н ы х ъ , исполпенныхъ горячности, одинъ и з ъ самыхъ передовыхъ,

благонамѣренпая часть наш ихъ литер атур ны хъ дѣятелей трудами

и , можетъ б ы ть , самый даровитый нзъ в с ѣ х ъ

ны н ѣ ж и вущ и хъ

в ъ гласности видѣло одну клевету

своими представляла ка к ъ

бы

писателямъ

соглаш енія,

нескончаемый

почти вся

протестъ

противъ

р усскп хъ писателей б ы л ъ провозглашаемъ вреднымъ нднл.іистомъ,

ѵсловій

новымъ

дѣть протестъ противу всего того, что ны н ѣ измѣняется и пере-

Ноцебѵ по своему таланту, новымъ Коцебѵ по своей ре-

троградностп. Ретроградность (проснмъ прощенія за это слово —
рѵсскимъ выраженіемъ

отсталость

его передать неудобно), ре-

нх ъ

вспкаго

русскимъ

и оскорбленіе своихъ

гнетущ ихъ. В ъ литературѣ того времени можно ви-

создается чер езъ благія стремленія пашего правительства: протп въ

крѣпостного права, кающ агося

в ъ Ро ссііі; нротивъ казно-

троградность послѣдпихъ комедій Островского, сдѣлалась важнѣй-

крадства н лихоимства, с ъ когорыми правительство ведетъ благо-

ш им ъ обвиненіемъ, такнмъ обвинсніемъ,

родную борьбу, противъ обскурантизма, который исчезаетъ болѣе

к ъ которому на время

присоединились даже люди очень безпристрастныс, но л ѣн и вы е на

н болѣе. Протестъ литературы, про который говоримъ мы, пе б ы л ъ

пр овѣр ку ч у ж и х ъ мнѣній

и слнш комъ иривыіішіе довѣрять жур-

я р о къ и блистателенъ, тому мѣш али многія обстоятельства, но онъ

налыю м у голосу, по крайней м ѣ р ѣ на первыхъ порахъ. В ъ чемъ

б ы л ъ честенъ, обш пренъ и даже слиш комъ повсемѣстенъ. О нъ со-

ж е заключалась эта

средоточивался не в ъ однѣхъ серьезныхъ с т а т ья х ъ и попы ткахъ

знамеіш тая

ретроградность, мы сей часъ из-

пѵблицистики, он ъ проявлялся вездѣ, гдѣ только им ѣлся нѣкото-

слѣдуемъ, б е зъ гн ѣв а и предубѣжденія.
Всяком у хорошо извѣстно, что р усская литература 1852 года

рый просторъ для мыслп, — в ъ кр и ти к ѣ, в ъ ж ур н а лы іы х ъ рецен-

и нѣско л ьки хъ предшествовавіннхъ годовъ находилась не совсѣм ъ

з ія х ъ , в ъ п о вѣ стях ъ II романахъ, даже в ъ драматическихъ произ-

в ъ счастливом ъ иоложенін. У насъ были и писатеми художиики, и

веденіяхъ, даже в ъ

стихотвореніяхъ и поэмахъ. ІІостоянству и

ученые люди,

неуклонности этого

протеста напіа новая лигератѵра бьіла одол-

и всѣ

матеріалы

для

превосходиѣйшаго европей-

скаго ж урнала (что в ъ послѣдствіи и доказано «Р усск и м ъ Вѣстіш комъ»

съ

первы хъ ж е дней своего основанія) — а между тѣ м ъ

жена своимъ почетнымъ, независимымъ положешемъ въ о о щ е ст вѣ ,
своей подготовкой к ъ благотворной дѣятельности настоящаго вре-

писатели мол-

мени, своей ролью в ъ исторіи нашего р а з в и т і я , - и крайне оши-

чал и, журн алы были простыми сборниками разнообразно энцикло-

баю тся т ѣ цѣнители, которые не сознаютъ и не отдаютъ должной

педическихъ

справедливостн этой роли. Но во всем ъ хорошемъ и благородномъ

изящ н ы хъ ироизведеній являлось мало, — ученые
статей, большею

частію

занмствованныхъ с ъ

ино-

странныхъ я зы к о въ . Слншкомъ строгое и недовѣрчивое воззрѣніе

находятся свон темныя стороны, а п р отестъ, про который мы те-

многихъ сильны х ъ лнцъ на литературѵ, в ъ соединеніи с ъ раздра-

перь разсуждаемъ, конечно, не б ы л ъ исключеніемъ н з ъ общаго

жителыіой щекотливостью общества и многимн дрѵгими, слишкомъ

правила.
•
ІІрежде всего надобно зам ѣти ть, что единодушное соединеніе

извѣстны м и, причипами лежало гяжелымъ
сл овѣ, и , ст ѣ сн я я

гнстомъ на печатномъ

литератѵрное развитіс, безъ когораго нсвоз-

всѣхъ

ж и вы х ъ

и свѣж и хъ

литературныхъ с ііл ъ

в ъ одинъ про-

можно обойтись ни одномѵ благоустроеішому обществѵ, этимъ са-

те стъ противъ д урныхъ сторонъ соврсменнаго общества и про-

мымъ лишало самое общество содѣйствія людеіі просвѣщ епныхъ

ти в ъ гнета, ими причиняемаго дѣлѵ науки и р азви тія, — вл ек ъ за

наукою

и но положенію своему ііредназііаченныхъ не в ъ номѣхи,

а в ъ іюмощь каждому благонамѣренному движенію. Само собою

собою исконный II гибелы іѣйш ій порокъ нашей словесности, именио
рутину.

И аш а литер атур а, ка къ вслѣдствіе ея чужеземнаго про-

разум ѣегся, что в с ѣ молодыя и с в ѣ ж ія силы, составлявш ія собой

исхождснія, т а к ъ

литературу наш у, нс легко переносили такой гн етъ неблагопріят-

тальной образоваиности в ъ р усскихъ людяхъ, всегда грѣш ила ио-

н вслѣдствіе

недостатка обширной, Фундамен-

ныхъ

всякаго рода.

дражателыюстію, недовѣріемъ ко всему новому, слѣдовате.іьно ру-

Р усск п м ъ писателямъ, ка к ъ людямъ зоркимъ и р азвитымъ, были

тиною. Она часто раздѣлялась на партіи, по нигдѣ партіи пе имѣли

видны многіе недостаткн нашого общества, — а общество оскорб-

такой

обстоятельствъ,

лодозрѣній

и

препятствій

недолговѣчности, ка к ъ у н а съ , — ч у т ь одна и з ъ пихъ вре-

менно слабѣла, в с ѣ набрасывались на нее.и л егіо нъ людсй с ъ неустановившимиси мнѣніями неминуемо приставалъ к ъ т о й , которая
казалась сильнѣйш ею . Протестъ литер атур ы , насъ теперь занимающій..

на псрвыхъ иорахъ бы лъ слабъ и повсемѣстно осужда-

и просвѣщ енные также уклонились, — но со знаиіемъ д ѣла, хорошо понимая всю несостоятелыю сть вывода. Т ѣ м ъ нс менѣе, общес направленіе литературы все-таки нс очистилось

отъ дидак-

тики, самое появленіе выш еизлож енныхъ мыслей говорило о томъ,

емъ. С и льнѣйш ій и з ъ его представителсй, Бѣ л и н скій , б ы .іъ вы-

что в ъ пей совсршается, и гючему именно стремленіе всей изящ-

ставляем ъ почти что преступникомъ, но ч у т ь правда взяла свое и

ной словесности направляется в ъ сторонѵ публицистики.

новые люди пріобрѣли себѣ достаточное со чувствіе, к ъ н х ъ <гал а н гѣ ириступили всѣ пиш ущ іе люди, п з ъ ко тор ы хъ многіе не пережили и не неречувствоваин ничего, сами не терпѣли ни отъ какого гнета,

не зШ ш і общества и ни мало не были нодготовлены

к ъ дѣлѵ, за которое брались. Благородное стремленіе смѣшалось
съ р у т н н о й ; ѵбѣжденіе по времснамъ стало см ѣняться комаиднымъ
словомъ; глубоко прочувствованная

роль — пусты м ъ скомороше-

ствомъ. Мертвая дидактика почти неразрывно сплелась с ъ прочувствованны мъ

обличительнымъ словомъ, протестовать противъ об-

щ ественныхъ р аіп . начали люди не знающіе ни общ ества, нн его
недуговъ. Опгіозиціоннос положеніе литературы ко всемѵ, что было

П ослѣ всего сей часъ сказаннаго, весьма

ясно то , который

кл ассъ р усски хъ пнсателей бы лъ иаиболѣе стѣсн ен ъ дидактическимъ

и ностоянно протестующимъ стремленіемъ новой русской

литературы. ІІоэты н художники, по призванію свосму, обязанные
изображать жизнь и общество во всестороннихъ

их ъ

проявле-

ніях ъ, увидѣли себя подъ двойнымъ гнетомъ и, та к ъ сказать, подъ
двойпою пеблагосклонпою цензурою. С ъ одной стороны, придирчивые классы общества не давали имъ вполнѣ вы сказаться в ъ отрицательную сторону, во всяком ъ указаніи на. обш ественный порокъ видя

преступную злоумышленность, с ъ другой сама литера-

тура указывала имъ путь обличенія или по крайней м ѣ р ѣ недоволь-

дикаго, испорченнаго, гнетущаго, в ъ общ ествѣ сдѣлалось модой, —

ства настоящ имъ, во всякомъ и х ъ свѣтло м ъ обр азѣ вндя уступкѵ

и , что еще х у ж е , стѣснительны мъ дѣломъ. Публицистика начала

и нелибералыюсть. Е сл и я

втор гаться

изображалъ дурного помѣщ ика,

на-

всю ду, в ъ стихотворенія и Фельетоны, в ъ романы и

верху мнѣ говорили, что я подрываю нерушимое крѣпостное право,

нравоописательные очерки, в ъ оцѣнку художественныхъ произве-

если в ъ моемъ тр уд ѣ попадался помѣщ икъ добрый и просвѣщен-

леній, в ъ побранки ж урн аловъ между собою. Е щ е пе им ѣя ни од-

ны й , снизу провозглаш али, что я

ного

ретрогалн в с ѣ вопросы, к ъ которымъ намъ л ііш ь было дозволено

братаюсь с ъ общественными пороками.
Романнсту, для его интриги, нуж ен ъ б ы л ъ дурной губерна-

ка са ться,

то р ъ , книга его подвергалась опалѣ. Писемскій

настоящаго и достойно подготовленнаго публициста, мы пеи это занятіе показалось намъ т а к ъ

что отъ поэтовъ

нривлекательно,

н художниковъ, даже о г ъ мелкихъ бельлетри-

отстаю о т ъ дѣла протеста и

попробовалъ въ

одной повѣсти вывести отличнаго исправника, и ІІиссм скаго за-

сто въ и отъ веселыхъ болтуновъ мы стали требовать, чтоб ъ они

явили чѵть не ренегатомъ в ъ дѣлѣ прогресса. Д ѣятели

имѣли и значеніе и достошіство нублнцистовъ.

литер атур ы , иережившіе сороковые годы и свыкппеся с ъ этимъ

Само собой р азумѣется, что такое положепіе д ѣ л ъ , нисколько
не умѣряемое

ум нымъ

и эпергическимъ иротиводѣйствіемъ, съ

изящной

движеніемъ, кое-какъ нодлаживались к ъ требованіямъ своихъ судей, в ъ ущ ер бъ своей производительности и складу своего та-

какой бы то нн было стороны, могло дойти до плачевной крайно-

ланта, по но вы я, силы іы я

дарованія, я вл явш іяся с ъ быстротою

сти. У ж е в ъ литератѵрѣ начали раздаваться голоса, утверждавшіе,

(наперекоръ

гнету

что в ъ наше время искусство ничего не зн ачи тъ б езъ соціалыіыхъ

дѣлать п в ъ которую сторону броситься. И мъ не давали простора

цѣлей, что оно м ожетъ имѣть лиш ь единственное значеніе — какъ

в ъ свосмъ ж е л а гср ѣ, ихъ каждый смѣлый

голосъ обличенія

зр ѣ н ъ , им ъ почти предписывалось то, о чемъ онн писать должны,

и нр о теста ,— что б езъ этого в ъ не.мъ кроется

одна праздная заб ава, ііл іі злонамѣренность

в ъ д ѣ л ѣ прогресса.

М асса пи ш ущ ихъ рутинеровъ однакоже с ъ отврагценіемъ уклони-

матеріальному

обстоягельствъ), не знали что
ш а гъ

бы лъ заподо-

а на ослѵшниковъ предішсанія падала критическая Ф е р у л а

Мяг-

кость и уступ чивость художпиковъ, уж е усп ѣв н ш х ъ прюбрѣсти

лась о т ъ такого мнѣнія, оно было слиш комъ ново, а рутинеры,

авторитетъ (можемъ здѣсь

но своему малому образованію не могли

догадаться, что теорія,

наго по этой часги и самаго угодливаго кр и ти к ѣ) слѵжили во

и м ъ представлясмая, бы.іа не нова и могла насчитать не одно по-

врсдъ их ъ младшимъ сверстннкамъ: начинающ іс таланты , в ъ сво-

четное чѵжестраннос имя в ъ свою поддержку.

и х ъ колебаніяхъ, напрасно обращались к ъ примѣрѵ стар ш ихъ то-

Писатели развитые

назвать

г. Тургенева — самаго грѣш-

варищей и не могли оидѣть в ъ нихъ хотя сколько нибудь энерги-

слово стоитъ на такой вы со тѣ , чтобъ минута, когда оно гірииуж-

ческой самостоятелыюсти. Ч ѣ м ъ сил ьнѣе было новое даропаніе,

дено будетъ умолкнуть,

показалось

гѣм ъ т ѣ сн ѣ е казалось ему в ъ кр уг ѣ

бѣд ствіс предвѣщающею

минутою. П олум ѣръ т у т ъ б ы ть не мо-

требованій общепринятыхъ,

ч ѣ м ъ всестороннѣе б ы л ъ складъ новаго таланта, т ѣ м ъ менѣе нростора имѣлн его крылья. Орлу тѣсно там ъ,

гдѣ обыкновеиныя

птицы летаю тъ довольно свободно, и предѣлы, которые стѣсн яю тъ
его орлиный взм ахъ, ка ж утся для воробьевъ и мухъ безпредѣльнымъ пространствомъ

В ъ странномъ положеніи, какое было под-

ж е тъ ,

и во всякой

мелкой

всему обществѵ

страшною,

борьбѣ хѵдожника с ъ гнетѵіцей его

силою кроется грустное, мизерпое и ни чѣм ъ не извинясмое ребячество.
Кончая

наше отстѵпленіе возвращаемся

къ

ретроградности

готовлено русскому искусству чрезі. оппозиціонную рѵтину и об-

Островского.
Очень ясно послѣ всего нами сей часъ сказаннаго, что писа-

щіе порывы в ъ область публицистпки, казалось т ѣ с н о л в ш ь силь-

телю , котораго си л ъ хватило на два так и х ъ ироизведенія, какъ

нымъ дѣятелямъ-художніікамъ: простые ж е бельлетристы и стихотворцы были весьма доволыіы своимъ положеніемъ.
Доскажемъ

«Свои люди, сочтемся» и «Бѣдная Н евѣста» положеніе хѵдожникапублициста не могло даже казаться стѣсн ительны м ъ, — а было

всю нашѵ мысль и выставим ъ на видъ послѣднее

попросту

невозможнымъ

положсніемъ.

Чѣм ъ

писатель сильнѣе,

и крайне важное соображеніе. Русское и скусство, увленаемое к ъ

т ѣ м ъ онъ всесторониѣе, а могучій та л а н тъ Островского видимо

публицистииѣ, соціалыіой дидактикѣ п постоянному глухому про-

до.іженъ б ы л ъ

развиваться во всѣ т ѣ стороны, гдѣ только жила

тесту, черезъ это саиое становилось в ъ положеніе мизсрное, оскор-

ж и тей ская правда и ж итейская поэзія.

бнтельное, ребяческое. Оно лиш алось лучш ей своей силы, — неза-

избраннымъ и указанным ъ

внсимости отъ врсменныхъ цѣлей, не вы и гр ы вая в ъ зам ѣнъ того

нрава, не ун изн въ себ я, не изм ѣпнвъ

ни вліянія, ни политііческаго значенія. Ж ур н а л и стъ , кр итикъ, уче-

нѣкоторые, по своему благонамѣренные старцы, послѣ ш ум а, про-

Н и таться однимъ, заранѣе

матеріаломъ, это дарованіе не имѣло
своему призванію.

Когда

ный ч е л о в ѣк ъ , бросаясь в ъ публицистику препмущественпо нредъ

изведеннаго первой комедіей О стровского, говорилн

дрѵгими сторонами своего дѣла, удовлетворялъ нотребностямъ об-

«бросьте эти темныя стороны жизни, нзображайте намъ добрыхъ

щества, но м ѣ р ѣ силъ своихъ велъ р ѣ ч ь серьезную, касался прак-

людей посреди радостей и довольства», та к ая р ѣ ч ь не могла воз-

ея

автору:

ти ческихъ ннтересовъ, почти нс вредя своему призванію. ІІо могъ

будить

лн нс вредить своелу призванію поэтъ и худож ннкъ, мѣтящ ій в ъ

принялъ ее за Фразу и з ъ японскаго я з ы к а , за отры вокъ и з ъ «Ма-

публицисты ?

Чѣ.мъ л о гъ онъ дѣйствовать

на чуж домъ ему по-

в ъ авто рѣ ни гн ѣ в а , ни даже

габараты,»

короче с ка за ть, за

нѣчто

насм ѣш ки, о н ъ, консчно,
непонятное и к ъ дѣлу не

прищ ѣ, какое оружіе могъ онъ найти в ъ своемъ талаитѣ, данномъ

подходяіцее.

ему совершенно для другихъ

юношей, говорившнхъ: «изображайте намъ

ц ѣл ей? К а к іе нрактическіе доводы

были в ъ его распоряженіи, кромѣ

Гочно такж е и совѣты по своему благонамѣренныхъ
одну отрицательную

ска зо чекъ , аллегорій, иислаго

стороиу того общества, которое неправо относительно насъ всѣхъ »,

гона, грустиаго колорита, тонки хъ намековъ, сух и хъ разсуждеиій

должны были показаться ему не совѣтомъ, а наборомъ сл о к ъ, ии-

своему составляю щ ихъ недо-

сколько до него не касающ пхся. ІІо непреложному и тайному за-

статокъ в ъ художественномъ созданіи? В ъ ряду писателей, боря-

отъ

авторскаго лнца, по сущ сству

кону свосго дарованія, Осгровской почувствовалъ поэзію в ъ из-

щ ихся и двигаюіцихъ современными ндеями, художникъ-дидактикъ

вѣстном ъ рядѣ свѣ тл ы х ъ

могъ б ы ть нпчѣ.мъ пнымъ, к а к ъ сказочииком ъ для неразвнтаго

чув ств о ва въ,

люда, обличителемъ неправды носредствомъ кукнш а, ноказаннаго

таго в ъ третьей комедіи н увѣн чавш агося усп ѣх ом ъ в ъ четвертой.

въ

Это было его гіраво, скаж ем ъ болѣе,

карманѣ.

бы лъ

Въ

тѣсной

СФерѣ протестующ аго обличителя оні.

сперва ж алокъ, а погомъ см ѣш онъ даже. Для художшша

м ожетъ сущ ествовать только

одинъ протестъ — гордое молчаніе.

Д ля художннка н ѣ т ъ малой войны
циста. Пока слово его м ожетъ

и мелкихъ сгратагемъ публи-

раздаваться в ъ СФерѣ искусства,

оно должно б ы ть вполнѣ независимо, в ъ этомъ самомі.
момъ словѣ и доля, и заслуга, и значеиіе

явленій русской жизни и , р а з ъ ее по-

не отступилъ отъ ея воплощ енія, только что начаего прямая обязанность;

уклоненіе отъ нея было бы слабостью, уступкой времени, а уступка,
времени, необходимая и полезная в ъ нублицистѣ, вѣрнан погибель
для

художника.

В м ѣ с тѣ

съ

нравомъ всесторонняго творчества.

Островской иИіѣлъ другое право, право всякаго честнаго писателя,

независи-

право не б ы ть осуждаемымъ по однимъ догадкамъ. Благоиамѣрен-

художпика. П усть это

ны м ъ старцамъ онъ могъ смѣло сказать: «на какомъ моемъ выра-

женіи, на какой моей идеѣ строите вы обвиненіе касательно нреднамѣреннаго пасквиля

на часть русскаго об щ ества», благонамѣ-

ренны мъ юнош амъ онъ долженъ б ы л ъ

о твѣ ти ть: — изъ

какого

ивд р угъ ѵііало. Серьезные обвипитсли незамѣтно умолкли, иб ы стро
настала та оригіінальная, в ъ выспіей степени любопытная минута,
в ъ которую цѣлая масса гоніітелей какого бы то ни было истин-

лица, и з ъ какого вывода, и з ъ какого драматическаго положенія

наго дарованія, посреди гвалта

в ъ мопхъ трѵдахъ, выводпте вы заклю чсніс о томъ, что я побла-

свое безсиліе и останавливается ка къ пораженная громомі,. Жѵр-

и кр ика,

вдругъ

ѵразумѣваетъ

жаю п ор окам ъ общества или братаюсь с ъ его безобразными сторо-

налы, недавно поднимавшіе шѵмъ, болѣе или менѣе

нами?» — Нс признать такого оправданія можно- было только по-

от7> своихъ приговоровъ, п ш ум ъ перешелъ в ъ жалкіе

отступнлись

Фельетоны.

незыблемые раконы искусства, признавши всѣ

Брань но поводѵ ретроградности см ѣнилась дрянными газетными

крайности соціальпой дидактики, а мы ѵже видѣли, что вся масса

клеветами, в ъ о т в ѣ тъ на которыя можно было только засм ѣяться

пи ш ущ ихъ и мыслящ ихъ людей вт. совремсшюй пашей литератѵрѣ

и плюнѵть. Яростнос нападеніе сокруш илось б е зъ слѣда, Остров-

не признала ни одной изъ сказанны хъ крайностей.

ской побѣдилъ, не сраж аясь. Нзмѣненіе тона нашей

правши

вѣ ковы с,

И та к ъ ретроградность Островского, ка къ писателя, — помнѣ-

наконецъ

уразумѣвш ей

всю

странность

и

к р и т п к и ,—

безполезность

своей

нію его хулителей и лицъ суд ящ ихъ с ъ чуж ого голоса, заключа-

вражды к ъ одномѵ и з ъ даровитѣйш ихъ ппсателей нашего време-

лась в ъ полномъ уклоненіи нашего автора отъ порядковъ проте-

ни> — было чрезвычайно замѣтно в ъ суж деніяхъ

ста, совериіасмаго литсратурою нр отивъ обіцественныхъ пороковъ

дующей піесы Островского, народной драмы в ъ тр ехъ дѣйствіяхъ:

и прдтивъ гпега, тяготѣю щ аго надъ лптературою. Оставляя псклю-

„ І Іе т а к ъ ж и в и , ка къ хочется». Драма эта не только нмѣла в ъ себѣ

чителыіо отрицательную са>еру современной русской ж и зни , — да-

нѣкоторыя

ровитый писатель отступалъ (по и х ъ мнѣнію), о т ъ обще-прпнятаго

суд ьям ъ, но даже и по направленію свосму могла быть'перетол-

во ззр ѣн ія нередовыхъ литер атур ны хъ людей

кована в ъ другую сторонѵ, совершенно та к ж е, к а к ъ были пере-

на общ ество, пх ъ

частности, способныя

дать пищу

по поводѵ слѣ-

неблагосклоннымъ

окруж авш се; возсоздавая св ѣ тл ы я н спмпатическія стороны того

толкованы двѣ

ж е общества, онъ ка къ бы ки далъ перчатку в ъ лицо дѣятелей, не

ш ій ся в ъ то время ж урн алъ «Р усск а я Бесѣд а» помѣстилъ на сво-

предыдѵщія комедіи. Мало того, вновь

открыв-

желавш и хъ и не счи та вш ііх ъ за полезное дѣло вндѣть эти сто-

и х ъ страницахъ больш ую статью по поводѵ новаго произведенія,

роны. Отсюда антагоіш змъ с ъ общ имъ тономъ литературной рѣчи,

статью ка къ бы вызываю щ ую петербургскихъ критиковъ и оцѣ-

отсюда и весь п уть, на которомъ нечего было ожидать, кромѣ от-

нивающую достоинства драмы, с ъ какой-то особенной ѵже слиш-

сталости и вѣчнаго разъединенія с ъ ионятіямн людей ирогресса.

комъ

В о т ъ весь корень разлада, который могъ бы бы ть легко вырванъ,

и не громили Островского за предполагаемѵю ретроградность. Воз-

еслибъ лица, глубоко Цѣнящ ія и нонимающія автора «Бѣдной

Не-

р аж ая на московскую статью, они уж е не ополчались на нроизве-

свой го лосъ, разъяснили дѣло, с ъ

деніе, но новоду котораго стагья была составлена. Послѣдніе остатки

в ѣ с т ы » , во время возвысили
ясностью указали

на роль художника в ъ текуіцей литературѣ с ъ

его неизбѣжными обязанностямп и значеніемъ. Но, отъ понятнаго

.111 презрѣнія

к ъ непстовой полемикѣ, о т ъ нежеланія ли навлечь

на ссбя потони непристойной брани, лѵчшіе наш и цѣнители произведеній искусства медлили этимъ дѣломъ. Медленность и х ъ,. конечпо, была вредна, но это тъ вредъ, по счастію , сгладился силой
обстоятельствъ. ІІо в ы я иден носились в ъ воздухѣ, новые таланты
прибывали. Ф е тъ , грач>ъ Толстой, Писемскій, Гончаровъ видимо не

патргархальной

нерасположенія

точки зр ѣ н ія . Но прежніе хулители молчали

сказались лиш ь в ъ то м ъ, что многія блестящ ія

стороны новой драмы были оставлены б езъ вниманія, — но это тъ
нромахъ могъ пропсходить отъ недостатка зоркости в ъ цѣнител я х ъ , н мы не имѣемъ никакого основанія счптать его иромахомъ
преднамѣреннымъ.
За нѣсколько страницъ ііазадъ

мы говорили, что

считаемъ

ніесу «Не та к ъ живи, к а к ъ хочется» — одннмъ и з ъ самыхъ ноэтическихъ созданій Островского, — о т зы въ это тъ основанъ

на вни-

поддавались прежней стѣснительной рамкѣ для художниковт.. Тур-

мателыюмъ изученіи, и представляетъ собой твердое убѣжденіе

геневъ, медлившій долѣе в с ѣ х ъ , поворачіівалъ на другую дорогу,

наше. А втор ъ говоритъ намъ, что содержаніе драмы взято из^

к ъ великому счастію , не усп ѣвш и растратить своей силы в ъ произведеніяхъ, несовмѣстныхъ с ъ натурой его таланта. Озлобленіе,
возбуждеішое Островскнмъ достигло послѣднихъ кр айностей,—

народныхіі разсказовъ, и онъ можетъ прибавить: и з ъ разсказовъ
самыхъ общ еизвѣстныхъ, самыхъ по разителыіыхъ по своей поэзіи.
Кто и з ъ насъ в ъ д ѣтствѣ не слыхалъ повѣстей или легендъ про

какого нмбудь уда.юго, буйяаго молодна, почти загубипшаго свою

ство. Г. Островского

душ у загулами или дурной ж и знью , увлеченнаго худы.мь челоиѣ-

колдунъ

комъ отъ гіроступкопъ к ъ пресгуііленію

н наконецъ, вт> послѣд-

упрекали за то, что его полу-Фантастичеекій

Еремка, совратитель, слиш комъ мелокъ н не страш енъ.

Оно можетъ б ы ть т а к ъ , по замыселъ драмы та к ъ

силенъ, что нс

нюю минутѵ, на краю пропасти, ѵдержаннаго какой нибѵдь свѣт-

страдаетъ отъ этого.

лою силою, прояиноіиеюся или в ъ крестномъ знаменіи, или в ъ слу-

носитъ в ъ себѣ духа тьмы, и этого доволыю. Если артистъ, нспол-

ГІетрі>, до послѣдней сцены р аскаянія, самъ

чайно прочитанной молитвѣ, или в ъ имени Господнем^>, нроизне-

няюіцій означснную роль, ноііметъ двойственность натур ы ІІетра,

сенномъ устами гибнущаго человѣка. Подобныхъ легендъ не мало

в ъ Ерем кѣ не окаж ется большой необходимостн. Р авны м ъ обра-

у в с ѣ х ъ народовъ, но самая распространенность сказанныхъ пре-

зомъ, послѣдній монологъ поразитъ зрителей н вполнѣ достнгііетъ

даній дѣлаетъ чрезвычайио труд нылъ

ихъ

лптературпую

боткѵ. Здѣсь надо бы ть сразу глубокимъ. Здѣсь

обра-

надо, во что бы

своей цѣли, — если бѵдетъ сказанъ не только с ъ велпкой энергіей, но со всѣми норывами р аскаянія, какіе должны нспремѣнно

то ни стало, оживить всю поэзію преданія, в ъ его самобытности,

произойти в ъ

с ъ его- народными особеішостямц. Г . Островской выполнилъ свою

христіанской

этой натур ѣ ѵдалого рѵсскаго

чел овѣка,

и восторженпо-релпгіозной, наперекоръ

натурѣ

всей юной

скому) не повредила даже нѣкоторая не-сценичность развязки, са-

ѵдали.
И зъ ж епски хъ лицъ драмы лицо Дашн нс остановитъ насъ

маго важнаго пункта в ъ его трудѣ.

долго. Это тн пъ

задачу с ъ такой силой истиннаго поэга, что выполненію (поэтичеСтрахомъ н сказочной вели-

уж е намъ знакомый н давно любнмый наш нмъ

воркующей

чавостью вѣ е тъ отъ всей ннтриги, но виднмому такой немногослож-

авторомъ, ти п ъ нреданной, кроткой и

ной, — отъ в сѣ х ъ дѣйствую щ ихъ л и ц ъ , каж ущ ихся такимп про-

Г р у ш а , дочь старухи Спирпдоновны н Петрова зазноба — верхъ

стыми, такими вседнсвнымн лицами.

художественнаго совершенства н плѣннтельнѣйш се женское созда-

С ъ иервы хъ сценъ псрваго

женщ ины. За то

вся энергическап прелесть замысла, и

ніе изо в сѣ х ъ женщ пнъ наиіего автора. Мы отдавалн должную

в ъ каждомъ лицѣ, являющ емся передъ читателя, кроетсн та поэти-

дань похва.іы М арьѣ Андреевнѣ в ъ «Бѣдной Н ев ѣстѣ», не безъ

дѣйствін

уж е проявляется

которая т а к ъ часто уж ивается

оговорки однако, чго это лицо получаетъ своею главнѣйш ую пре-

со всей просготой быта, со всей естественностью, ны н ѣ требѵемсй

лесть отъ положенія, в ъ которос поставлено и, иожалуй, отъ важ-

ческ ая , легендарпая величавость,

отъ драматическаго автора. И етр ъ, главное лицо всего произведе-

ны х ъ помысловъ, на какіе оно наводптъ. В ъ лицѣ Гр у ш н творче-

нія, есть нстинно рѵсскій, с ііл ь н ы й ч ел овѣкъ, равно способный на

ство автора

ііодвигіі добра и на отчаянныя преступленія, не знающій гранпцъ

ственнымъ. Это ж ивая д ѣ ву ш ка , рѵсская в ъ малѣйш емъ своемъ

является болѣе непринуждениымъ, болѣе нспосред-

в ъ р азгул ѣ н заблѵжденіяхъ, но точно та к ж е не знающій границъ

словѣ, русская в ъ каждомъ свосмъ движеніи, — с ъ одной стороны

в ъ проявленіяхъ огненнаго раскаянія. С ъ той минуты, когда про-

художественно окончеиная до того, что, к а ж стся, мы ее сей часъ

буждается

только видѣлй с в о и м іі глазами, — с ъ другой позтическая та к ъ, что

в ъ немъ Бо ж ій

страхъ, и он ъ видитъ пропасть, раз-

верзш ую подъ его ногамн, оп ъ порпвнсто и навсегда сбрасываетъ

в ъ ней одиой сосредоточиваются плѣнитсльныя стороны

съ себя все прошлое. Мы в ѣ р и м ъ , что ІІс т р ъ , не смотря на свои

дѣвуш ки в с ѣ х ъ л у ч ш и х ъ 'н а ш и х ъ

грѣхи и козни злого духа, сущ ество

бойкость, спла Ф изическая

родственное т ѣ м ъ

сподвнж-

русской

сказо къ и п ѣ сен ъ: нростота,

и дѵшевпая, горячность, ласковость,

никамъ порывистаго благочестія, раскаянія и христіанскаго мило-

веселость, наконецъ какая-то особениая удалая грація непснор-

сердін, когорые изображоны вдохновепнымъ перомъ ннока ІІарФе-

ченной расы.

нія.

ГІри бурной своей натѵрѣ онъ все-такм не далекъ отъ своего

отца, благодѵшнаго и благочестиваго старика, котораго авторъ не
сд ѣлалъ

В с ѣ сцены, гдѣ только является Г р у ш а , выш е вся-

кой похвалы. О нѣ дажс по достопнству своемѵ несоразмѣрны с ъ
другими сценами комедіи н нногда

ихъ

подавляютъ.

Разбирая

монахомъ только потомѵ, что это несовмѣстно с ъ сцени-

« Бѣднѵю Невѣстѵ», мы говорили что иятый а ктъ этой комедіи ка-

ческими условіямн. Душа ІІетра не изъ т ѣ х ъ д у ш ь, которыя духа

жется намъ высочайш им ъ нуиктомъ, до котораго когда нибудь до-

тьмы оставляю тъ б езъ боя, за нсе борьба ндетъ до конца, и врагъ

стигали силы Островского. Равиое этому нятому а кту найдемі. мы

человѣка бросастъ ее лиш ь на краю пропасти, подъ неотразимой

в ъ той сценѣ третьяго дѣйствія тенерь разбнраемой нами драмы,

силой искренней молитвы и крестнаго знаменія. Но нашему мнѣ-

в ъ той сценѣ, когда Грѵша в стр ѣ ча стъ обманувшаго ее Иетра п,

нію, читатель неиремѣнно долженъ им ѣть в ъ виду это обстоятель-

по своему, между смѣхомъ и иѣснями послѣ рюмкн впна, выпитой

впервой отъ

роду, подавляя с в о іі рыданія іі пр икрываясь масля-

н ичным ъ весельемъ — вы ск азы ва стъ ему все то, что хотѣла высказать.
Е сл и б ъ изученіе и разработка свѣ тл ы х ъ явленій простой русской жизии привело г. Островского лишь к ъ одному созданію Груш и, — не счи тая ничего другого, — и тогда мы в с ѣ ,
русскаго

цѣнители

искусства, должны были бы иоклоннться авторѵ в ъ по-

я с ъ , а не проходить в ъ молчаніи мимо кр асотъ, имъ созданныхъ,
и во всякол ъ сл уча ѣ не подбрасывать камней на его дорогѵ, б езъ
того уж е многотрудную...
Н амъ остается дать отчетъ о послѣднемъ изъ болыннхъ произведеній Островского, о комедіи его «Доходное М ѣсто», года три
тому назадъ напечатанной в ъ «Р усской Бесѣд ѣ». Что сказать объ
этомъ загадочномъ, замѣчательномъ, не конченномъ и не стройномъ

произведеніи —

единственномъ

неапрожомъ

междѵ всѣми трудами Островского. Н а съ

произведеніи

смущ астъ не щекотли-

вость в ъ дѣлѣ порицанія, с ъ этой стороны мы никогда не стѣснялись

никакими симпатіями. Еж ели бы мы жили и писали во вре-

мена Пуш кина, котораго имя мы безнредѣльио обожаемъ, ка к ъ имя
нашего нравственнаго благодѣтеля и просвѣтителя, ежели бы мы
занимались оцѣнкою эстетическихъ произведеній в ъ лучш ую пору
Пуш кинской дѣяте лы ю сти , мы и тогда не уклонились б ы , наприм ѣ р ъ, признать его «Анджело» вещ ью странною и загадочною. Мы
протестовали ир отивъ ош ибочныхъ мнѣній

Бѣлинскаго, глѵбоко

со чувствуя трѵдамъ этого благотворнаго дѣятеля, н протестовали
в ъ то самое время, когда всякая тѣ н ь разногласія с ъ Бѣлин ским ъ
могла казаться ренегатствомъ или браганьемъ с ъ «Сѣверной Нчелою». М ы не задумывались произнести первое слово осужденія на
дндактическую л итературу, теперь всѣм и достаточно обруганную,
но, в ъ прежнее время, считавиіую в ъ рядахъ своихъ первыхъ дѣятелей, имена намъ дорогія
легко
не в ъ

и близкія. Послѣ всего этого, насъ

заподозрить в ъ чем ъ угодно, только не вт> уклончивости и
излишней сніісходителыіостп.

Е сл и б ъ комедія «Доходное

М ѣсто» казалась намъ произведеніемъ, исполнеинымъ однихъ рѣзкихъ

и легко-нодмѣчаемыхъ недостатковъ, мы бы

указали

эти

грѣхи б езъ всякаго затруднснія, — но бѣда в ъ томъ, что сказапная комедія с ъ ея недостатками и достоинствами не легко поддастся критическому анализу. Ч тоб ъ объяснить внечатлѣніе, произведенное на насъ

первым ъ, вторымъ

н третыімъ прочтсніемъ

«Доходнаго М ѣ с т а » ,— намъ нриходится отступить о т ъ простого
тона рецензіи и взя тьс я за разныя уподобленія.

М ожетъ бы ть иные нзъ наш ихъ читателей помнятъ сіце странную и исполненную могучихъ мыслей повѣсть Бальзака « « п сііе/
Б ал ьзакъ, когда-то у насъ знамепптый, и весьма

сСоеиѵге іпсоппи».
*стоющ ій

своей знаменитости, теперь рѣдко у кого в ъ р у к а х ъ , и

мы ноэтому должны в ъ двухъ словахъ нередать содержаніс новѣсти, о которой говорнтся. В ъ блестящ ій или лучш ій періодъ европейской живопнси, во Франціи ж и в е т ъ ч е л о в ѣ к ъ , до страсти нреданный этому искусствѵ , близкій

къ

первокласснымъ художни-

камъ в с ѣ х ъ странъ и до всличайшей тонкости знакомый со всѣми
иочти

недостѵіінымн тайнами рсмесла. Со вѣты

его показываю тъ

в ъ немъ талантъ громадный, — но никто не видалъ нн одной его
картины. О н ъ трѵдится цѣлые дни и ннкого не и у скаетъ в ъ свою
мастерскую, а р азсказываетъ только, что всѣ сго силы употреблены на одну картину, н что на кар ти нѣ этой до.іжна бы ть иаписана жснщ ина, какой никогда еще не нанисалъ ш і одпнъ мастеръ
дѣла. И ослѣ р азны хъ приключеній ц эпизодовъ, таинствснный чел о в ѣ к ъ ум ираетъ, нс показавъ никому своего пронзведенія. Натѵрально, что в с ѣ собраты покойника и цѣнители искусства съж адностью кидаются в ъ мастерскѵю труженика. Там ъ видятъ они знаменитую картину, задачу всей его жизни. Но чудо! — картина эта
представляетъ собою одно хаотическое смѣш еніе к р а со къ , одни
частички

чего-то мощнаго, мастерского, но недодѣлашіаго и со-

вершенно непонятнаго! Одинъ только уголокъ картины отдѣланъ
ка к ъ

сл ѣд уе тъ, — маленькій

уголокъ,

на которомъ

изображена

р ука (или можетъ быть нога) предполагаемой красавицы. Эта рука,
эта частичка

неконченнаго цѣлаго

повергаетъ

художниковъ в ъ

остолбенѣніе:

никто изъ ни хъ не способенъ наиисать ничего по-

добнаго— т а к ъ огроменъ бы лъ талантъ умершаго живописца.
Мы неволыю припомнили

всю эту замысловатую

поводу комедіи, теперь разбираемой. Это

исторію

по

хаосъ и з ъ странныхъ

красокъ, блистательныхъ начиианій, драматическихъ идей, самыхъ
б езукоризненныхъ, и діідактическихъ тирад ъ, самыхъ необъяспим ыхъ. В с ѣ лица новы и замѣчательны по замыслу, но и з ъ нихъ
только одно (ІО совъ) обработано сообразно замыслу.

О сталыіыя,

за исключеніемъ одного или двухъ самыхъ второстепенныхъ, будто
испорчены нарочно. В ъ незначительныхъ подробностяхъ дѣйствія
видимъ мы обычный, удивительный я з ы к ъ Островского, в ъ большей части главнаго дѣйствія комедіи, небывалое дѣло! я зы к ъ выходитъ кпнжнымъ. Ж ад овъ , увлекающ ій н а съ драматизмомъ своей
ностановки, мѣстами говоритъ тирады, будто взя ты я и з ъ журнала
сороковыхъ

годовъ; Выш невскій — московскій

сановиикъ и взя-

то чн и къ, лпцо замысломъ авто рскичъ почтп равнос Фамусову, то

своемѵ, чи сты передъ обществомъ по своему. КакоЙ контрастъ с ъ

вы ск азы ва етъ самъ

мрачнымъ раздумьемъ честнаго трѵженика! ІІередъ нимъ Бѣлогѵ-

своп пороки, иодобно «лассическому злодѣю,

то говоритъ ка к ъ аллсгорпческое олицетвореніе цѣлаго норочнаго

бовъ умильно вспоминаетъ о споемъ семейномъ счастіи, с ъ искрен-

класса людей, Дрѵгія лица наполовину отдѣланы, наііоловину испор-*

ними слезами благодаритъ Ю еова за его наставленія и покрови-

чены неііонятнымъ

тельство. Чиновники развеселилнсь и упраш иваю тъ Юсова попля-

нроизволомъ. Т а к ъ

вдова

Ку куш к и и а , нрямо
только и дѣ-

сать подъ мѵзыку трактирнаго органа, стар и к ъ соглаш ается, не

л аетъ, что силится выдать сквсрпую сторону своей личности, какъ

ломаясь и не дѣлая ничего неприличнаго; он ъ танцуетъ отъ всей

будго бы она и б езъ того нс была ясна, к а к ъ

души, и друзья его в ъ полномъ восхищеніи. М ожетъ бы ть Ж ад овъ

в зя т а я

съ

натѵры, однообразпымъ тономъ р ѣчс й

нельзя болѣе. В ъ

доверіпеніе всего, самый конецъ пьесы, рѣзко нрихотлнвый, все-

ѵлыбну.іся

таки оставляетъ

очепь. «М нѣ можно плясать», говоритъ старый чиновникъ, во всей

ннтригу незакончсниою

и Ф о к ус ъ

с вѣ та ,

ярко

при этомъ, но даже и т у т ъ

брошеннаго авторомъ в ъ этой части произведенія, словно усили-

ясности своего дѵха,

в аетъ тьму, разлитую новсюду.
Г д ѣ ж е имепно, для довершенія

«л а л ъ, что прсдписано человѣку. У

Ю совъ

не разсердился

«мнѣ можно плясать. Я все в ъ жизни сдѣменя душа спокойна,

сзади

начатаго нами сравненія,

«ноша не тя ііе т ъ , семейство обезпечилъ; мнѣ теперь можно пля-

картины, который разитсленъ по сво-

«сать. Я теперь только радуюсь на Бо ж ій міръ. П ти чку увиж у, и

ему исполненію, гдѣ та удивительная иодробность, изъ-за которой

«на ту радуюсь, ц вѣ то къ у в и ж у , н на него радѵюсь: нремудрость

сильнѣйш іе

останавливаться

«во всем ъ ви ж у. ІІомня свою бѣдность, нищую братію не забываю.

предъ комедіею «Доходное М ѣсто »? Г . Островской счастлипѣе фран-

«Д руги хъ не осѵждаю, ка къ нѣкоторые молокососы и з ъ учоныхъ.

заклю частся то тъ уголокъ

хѵдожники должны

съ

почтеніемъ

цузскаго художника, нзображеннаго Бальзакомъ.

Въ

его

един-

ственномь, нестройно-хаотическомъ произведеніи насъ поражаетъ
не мелкая частность картипы, выполненная художественно, ио цѣл ая больш ая сцена, законченно выдающаяся

впередъ н з ъ всего,

что есть в ъ комедіи неудавшагося или недодѣланнаго. М ы говоримъ про все третье дѣйствіе, за исключеніемъ перваго и послѣдняго явленій. Ж а д о въ ,

герой комедіи, женнлся но любви и уж е

до дна испилъ чаш у лишеній, бѣдствій и безплодной борі.бы, которой не мніювать ни однолу честному ю нош ѣ

в ъ его положеніи.

О нъ работаетъ, ие покладывая р у к ъ , и едвэ едва заработываетъ
х л ѣ б ъ насущпый, — онъ страстно лю битъ ж ену, а жена по глупости сѣтѵ етъ на его служебнѵю безкорыстность; оні. нрош ікнутъ
благородными убѣжденіямп, і і ѵбѣжденія эти только вредятъ емѵ
в ъ глазахъ родпыхъ и товарищей.
заходитъ онъ

в ъ тр актпр ъ,

В ъ горькую мннуту раздѵмья

гдѣ передъ тѣ м ь весело нообѣдалъ

его родствеш ш къ Бѣлогѵбовъ с ъ начальникомъ своим ь ІОсовымъ
н другими чиновннками своего разбора. Этн л ю д іі гляд ятъ на Ж адова б езъ злобы, Бѣлогѵбовъ даже просіггъ его выпить н предлагаетъ

ему свон родственныя услуги,

гостемъ, чііповііики

не стѣсн я я сь

сумрачнымъ

веселятся п но д уш ѣ говор ятъ между собою.

Ж а д о в ь , молча, сл уш аетъ их ъ бссѣду. В ъ ихъ р ѣ ча х ъ н ѣ т ъ ничего яркобсзнравственнаго. Они даже добры и любезны но своему,
они сопершенно безмятежны духомъ, у нихъ н ѣ т ъ ни малѣйшаго
сом пѣнія в ъ чи стотѣ ихъ моралыіаго кодекса, они даже правы по

«Кого мы можемъ осуж д ать? Мы не знаем ъ, что еще сами-то бу«демъ... В о т ъ ты нынче посмѣялся, что я пл яса л ъ, а завтра, мо« ж етъ б ы ть, х у ж е меня запляш еш ь..М ож етъ бы ть и за подаяніемъ
«пойдешь и р уку нротянешь. В о т ъ гордость-то до чего доводитъ!
«Гордость, гордость! Я плясалъ отъ полноты души. На сердцѣ ве«село, на д у ш ѣ спокойно! Я

хоть на

пло-

«щади передъ всѣ м ъ народомъ буду плясать. Мимоходящіе

никого не боюсь! Я

ска-

«жѵтъ: «сей чел о в ѣк ъ пляш етъ, должно бы ть душу и м ѣетъ чи сту!»
«и пойдетъ всякій по своему дѣлу!»
Р ѣ ч ь эта вы зы ва етъ громкое, неподготовленное ѵра! у Бѣлогубова и другихъ чиновниковъ.
Н уж но ли р азъясн ять силу п глубокое значеніе переданной
нами сцены, нужно ли ук азы ва ть ея важность в ъ ряду в с ѣ х ъ положеній комедіи, нужно ли истолковывать значеніе этой неиоколебимой самоувѣренной

веселостп безнравственныхъ членовъ обще-

ства передъ едииственнымъ честным ъ

зрителемъ ея, зрителемъ

бѣдным ъ по карману, заподозрѣннымъ по с л у ж б ѣ , горькимъ

по

семейной жизни и ѵже глубоко потрясеннымъ в ъ глубинѣ своего
сознанія?

Изобразить нодобный контрастъ невозможно изъ одной

головы своей, к а к ъ бы она умна ни была, т у т ъ дѣйствѵ етъ сила
истиннаго, неносредственнаго хѵдожника, хотя, по видимому, иляска
нодъ машину и гнрада стараго взяточнпка, предметы далеко не
говоряіціе вдохновенію. Т а ко въ р езул ьта тъ и сти н н о драматическаго
иризванія в ъ писателѣ, Сцена Юсова очевидно вылилась сама, безъ

подготовки, безъ остроѵмныхъ соображеній, и, вылившись, подавила собою всю комедію съея достоинствами и грѣхами, со всѣмъ
что даже не должно бы быть въ ней подавленнымъ. Сцена, переданная сейчасъ, обозначаетъ собой одну изъ высшихъ точскъ, до
которыхъ когда либо поднималось дароваиіе Островского. Она менѣе поэтична, чѣмъ, напримѣръ, пятый актъ «Бѣдной Невѣсты»,
менѣе потрясетъ васъ, чѣмъ катасгроФа комедіи «Свои люди, сочтемся», но въ ней есть своя особая передъ ними сила, особая глубина жнтейской мудрости — снособная удивить всякаго, сколько
нибѵдь развитаго цѣнителя.
Статья наша давно уже вышла изъ предѣловъ обыкнопенной
журнальной рецензіи, а мы еще не успѣли слова сказать о драматическихъ сценахъ и отдѣльныхъ драматпческихъ очеркахъ г.
Островского, которые и по достоинству, и по разнообразію своему,
одни могутъ служить поводомъ къ статьѣ весьма серьознаго содержанія. Только теперь, перечитавши эти небольшія произведенія,
одно за другимъ, въ общей связи и въ общемъ сборѣ, достойно
ихъ оцѣниваешь и радуешься тому, что разбросанныя сочиненія
нашего автора наконецъ собраны и изданы достойнымъ образомъ.
0 томъ, что между разбираемыми нами вещами нѣтъ ни одной незаслуживающей вппманія въ какомъ бы то ни было отноіпеніи,
что почтп всѣ изъ нихъ отличаются первокласспыми красотами,
конечно, знаетъ всякій любитель литературы; но еще не всѣ чнтатели и даже далеко не всѣ цѣнители отдалн полную справедливость безконечной многосторонности очерковъ, набросаиныхъ рукою г. Островского. Какимъ удивительнымъ языкомъ они напиеаны! Какихъ сторонъ яяізни въ нихъ не затронуто — отъ быта
знатнаго, но гіромотавшагося семейства, допохожденій бѣднѣйшаго
Ловеласа, завивающаго свои кудри неискусной рукойкухарки Матрены; отъ катастроФЪ богатой помѣщичьей жизни («Воспитанница»)
до горестей бѣднаго учителя; отъ теньеровскихъ сценъ изъ купеческаго быта до приключеній купчика, который гнушается своей
семьей, мотаетъ деньги и корчитъ европейца до тѣхъ поръ, пока
грозное уничтоженіе материнской довѣренности не полагаетъ предѣла его подвигамъ! Сколько лицъ живыхъ, истинныхъ, очень
часто тиническихъ, въ высшемъ смыслѣ этого выраженія, возстаетъ
передъ нами, чуть только мы захотимъ пршюмнить, одинъ за другимъ, эти драматическіе очерки. Иныя изъ лицъ, намъ представляющихся, годны для самой обширной и правильной комедіи —
къ нимъ уже не добавишь ни одной дополніггельной черты, ни
одного лишняго штриха. Таковы Пѵзатовъ н Ширяловъ въ «Се-

мейной Картинѣ», старпкъ Брусковъ въ сценахъ: «Въ чужомъ пиру
похмѣлье», несравненная СераФима Карповпа въ пьесѣ «ІІе сошлись характерами», ІІадя н Васнлиса Перегринопна въ «Восиитанницѣ.»
Сколько другихъ лицъ, намѣченныхъ и обрпсованііыхъ такъ,
что ихъ мояяю развивать по авторскомѵ произволу, возводить въ
типы, дѣлать дѣйствующими лицами новыхъ, стройныхъ пропзведеній! Вспомнимъ Поля Прежнева н Мишѵ Бальзаминова, которыхъ
жизнь, коиечно, не исчерпана вся неѵдачііымъ бракомъ или пзгнаніелъ изъ дома богатой невѣсты, назовемъ Андрея Титыча Брускова, едва мелькнѵвшаго передъ нами, но имѣющаго всѣ залоги
замѣчате.іьныхъ по.юженій въ будѵщемъ. Но какъ перечислить
все собраніе, побочныхъ, второстепепныхъ лицъ, лицъ едва проязносящихъ по нѣскольку Фразъ, лицъ не имѣющпхъ важнаго вліянія,
на ходъ дѣйствія и , прн всемъ томъ, новыхъ, правдивыхъ, вѣрныхъ дѣйствительности, умныхъ и глупыхъ, серьозныхъ и забавныхъ? Практическая и бойкая на языкъ Матрена, набитая дура
Ничкина, такъ страдающая отъ жаркойпогоды («Праздничиый сонъ
до обѣда»), купеческій сынъ Каиитоша, декламирѵющій по театральному, курящій махорку и обладающій басомъ, такимъ, что
«словно кто изъ пушкп выпалилъ» («Въ чужомъ пирѵ похмѣлье»),
глубокомысленные кучера, бесѣдующіе о военныхъ предметахъ,
сантиментальная ш -те Прежпева п болтливая Улита Савишііа («Не
сошлись характерами»), полнтикъ Потапычъ і і подъячій Неглигентовъ («Воспитанница»)— всѣ эти лпца едва составляютъ половпну
того, что слѣдуетъ быть замѣченнымъ. Въ разбираемыхъ нами
сценахъ, во всѣхъ безъ исключенія, сама жизнь кипитъ и поминутно высказывается намъ разнохарактерными сторонами, очень
часто важными и печальными, еще чаще смѣшными и веселымп.
Знатоки дѣла, говоря о драмѵическихъ сценахъ г. Островского
и отдавая имъ должпую дань похвалы — выше всѣхъ остальныхъ
ставятъ два небольшія произведенія, первое іі послѣднее по времени, то есть «Семейнѵю Картпну» и «Воспптанницу», Прпзпавая
справедливость этого суда, мы все-таки, подъ опасеніемъ ѵвлсчься
своимъ личнымъ вкусомъ, не можемъ не сравнять съ ннми одного,
намъ любезнѣйшаго трѵда: «Не сошлись характерами». Что же дѣлать? до сей поры мы парили на туманныхъ высотахъ высшей
крнтики, сличали чужія мнѣнія, тщательно старались не придавать своей рецензіи ничего частнаго и лнчнаго, иоспѣшимъ же,
хоть на минуту, бросііться въ нрихоті., уступить чувству личнаго
пристрастія. Со времени появленія въ «Современникѣ» маленькой
86 *

комедіи: Нс сошлись характерами», мы не могли ся начитаться,
почти что вытвердили ее наизусть, много разъ видѣли ее на петербургской сценѣ; и въ Москвѣ съжадностыо кинулись смотрѣть
ее, совершенно сознавая, что она сценична менѣе другихъ небольшихъ произведеній Островского, совершенно зная, что она окончится полудидактическою тирадой, которѵю мы прослушаемъ съ
неѵдовольствіемъ. Но эта несценичность такъ легка, эти перерывы
дѣйствія такъ рѣзвы, а что до дидактической тирады, то она напоминаетъ собою пылннку на прекрасномъ мнніатюрѣ — стонтъ
дунуть и пылинка слетитъ долой, не оставивъ по себѣ слѣда. Это
не то, что масляное пятно сумрачной дидактики, которое иортитъ
картину, въѣдается въ краски и съ трудомъ отмывается. Автору
захотѣлось пофилософствовать, и Богъ съ нимъ, пускай онъ филосоФствѵетъ — и не такую фнлософію простишь ему за Карпа Карпыча, за Поля съ мамашей и даже за чернобровую Матрсну. Что
до СераФимы Карповны, то она предметъ нашего обожанія. Такого
истинно комическаго типа хорошенькой женіцины придется искать
развѣ у Шеридана, въ комедіи «Соперникн», но и миссъ Лидія
Ленгвишь не совсѣмъ подойдетъ къ сравпенію: она все-таки героимя, и поэтъ не выдаетъ вполнѣ всѣхъ ѵморптельныхъ сторонъ
ея .характера. СераФима Карповна безпредѣльно смѣшна и даже
нравственно скверна, какъ хотите, но мы ее любнмъ всѣмъ ссрдцемъ, хотя ея кучеръ и говоритъ про нее, что это «жидъ, а ке
барыня». За что намъ такъ дорога дочь Карпа Карпыча, мы и сказать не умѣемъ, но мы такъ любимъ ея вздохи и глаза, устремленные къ небу, ея счетъ на ассигнаціи, ея дѣльный разговоръ съ
родителями, ея горячность въ любви и ея рѣшимость жить нроцентами съ своихъ денегъ, не трогая капитала! Нинакой изъ новыхъ успѣховъ Островского, никакая изъ изображенныхъ нмъ
женщннъ не вытѣснитъ СераФііл^ Карновну изъ нашего сердца,
мы ее полюбили слишкомъ горячо, слишкомъ постоянно!
Хотя въ пьескѣ «Не соіились характерами» веселость, нли, такъ
сказать, поэтическая рѣзвость изложенія играетъ весьма важную
роль, но нигдѣ рѣзвость эта не проявлястся.сътакой силою, какъ
въ другомъ небольшомъ очеркѣ: «Праздничный сонъ до обѣда.»
0 немъ слѣдуетъ упомянуть хотя бы затѣмъ, чтобъ съ его помощью опровергнуть мысль, когда-то выраженную самимъ г. Островскимъ, мысль о томъ, что на русской сценѣ не можетъ появляться
хорошихъ пьесъ, отличающихся беззаботной веселостью. По убѣжденію нашего автора, русская веселость, если ей дать полную
полю, всегда нриведетъ къ чему нибудь грустному. Съ этимъ мы

не соглашались н не соглашаемся. Всякая жизнь напоминаетъ собой двѵцвѣтную матерію съ отливомъ, которой назвать мы не
умѣемъ. Мы очень увѣрены въ томъ, что во всякомъ обществѣ,
каково бы оно ни было, грусть служитъ часто подкладкою смѣху,
точно такъ же какъ смѣхъ — грусти. Но мы никакъ не впдимъ
почему правило, общее для всѣхъ, для русскаго человѣка дѣлается
спеніальностью, и въ особенности, иочему мы, рѵсскіе люди, лишены веселаго, беззаботнаго смѣха на театрѣ, когда этотъ смѣхъ
дается и парижскимъ жителямъ, и вѣнскимъ любигелямъ сцены и
даже итальянцамъ, которыхъ жизнь кажется не совсѣмъ красна,
по крайней мѣрѣ до иастоящаго времени. Если допустить инотезу,
что нечалыюе историческое прошлое и печальныя тяготы современнаго общества лишаютъ тѵили другую страпу права напскреннііі и , пожалѵй, дѣтскій хохотъ, то не многпмъ странамъ на земномъ шарѣ иридется видѣть въ своей литературѣ забавную повѣсть или комедію веселаго содержанія, но съ неоспоримымъ литератѵрнымъ достоинствомъ. Въ строгомъ смыслѣ слова.такое
счастье вынадетъ на долю развѣ однимъ гражданамъ республики
Санъ-Маршю, которая, по своему миніатюрному объему, никогда
не знала ни политнческихъ катастроФъ, нн войнъ, ни междоусобій, и, кажется, свободна отъ всѣхъ общественныхъ ранъ, надъ
которымп задѵмывается Европа. Но для чего бросаться въ политикѵ когда изъ вседневнаго быта наиіего мы можемъ почерпнуть
опровержсніе разбираемой мысли. Всѣ мы, люди населяющ.е земной шаръ, всѣ безъ исключенія, подлежпмъ одной величайшей непріятиости, какая только можетъ приключиться человѣкѵ, непріятности, которая больпѣс. всѣхъ общественныхъ ранъ и отъ
которой не отвертится ни одинъ изъ нашихъ собратій. Всѣ мы
приговорены къ смерти, по выраженію одпого мудреца, или, говоря
ленѣе мѵдрымъ языкомъ, всѣ мы должпы умереть, а между тѣмъ
мы не плачсмъ и не злимся на неизбѣжный приговоръ, а очень
часто бываемъ ребячески-веселы, не только въ соораніи веселыхъ
іюдей но даже наединѣ съ самими собою. Отчего же ф э к іъ , н оспоримый въ частной жизни отдѣльныхъ личностей, не имѣетъ
ирава перейти въ литературу, выражающую собою ^ т в а , .деи,
стремленія и слабости общества, состоящаго изъ миогихъ отдѣль
ныхъ личностей? Мы не говоримъ - отчего русскому человѣку не
хохотать, когда Французъ способснъ късмѣху; но мы Раз^
ае“
такъ: еслп русскій человѣкъ, самъ съ собою, или въ общсствѣ
двухъ-трехъ друзей, можетъ забыватьвсе житейское горен с ^ ять ся какъ мальчикъ, то отчего же толпѣ русскихъ людей, собрав

шихся въ театрѣ, не хохотать при нсполненіи совершенно веселой
н исключительно веселой комедіи?
Все это говоримъ мы не напрасно, но поводу драматическихъ
сценъ Островского. Драматическая муза щедро одарила нашего
автора. Оиа дала ему не только тотъ высокій даръ смѣха, отъ котораго блѣднѣетъ порокъ н на душѣ честнаго человѣка становится ясно, но и другой, не столько поэтнческій, но почти столько
же рѣдкій даръ смѣха рѣзваго и беззаботно веселаго. Этотъ послѣдвій даръ, можетъ быть не признанный и не цѣнимый самимъ
обладателемъ, для пасъ всего яснѣе высказываетсн въ пьескѣ
«Праздничный сонъ до обѣда». Названная піеска настоящая русская шѵтка, въ высшемъ и самомъ миломъ смыслѣ этого слова,
такъ оиозореннаго нашнми водевнлистами. Г. Островской можегъ
на насъ гнѣваться, но мы скажемъ ему откровенно, мы не видимъ
въ названныхъ сценахъ никакой печалыюй подкладки, ннкакого
перехода къ грустной сторонѣ дѣйствительности — всякая тѣнь
грусти, за тысячу верстъ отъ «Праздничнаго сна», когда Миша
Бальзаминовъ перебранпвается съ кухаркой Матреной по поводу
уха, завитаго горячими щипцазш вмѣсто волосъ, когда Устиновна
допрашиваетъ его «предметъ» о томъ, какъ въ немъ зародилась
любовь, когда Капочка боится, увндя Бальзамшюва, лишиться
чувствъ и чго ішбудь сдѣлать... когда купчина Неуделеновъ располагается безъ к а Ф т а н а въ домѣ невѣсты и начинаетъ колотнть
камнемъ орѣхи, когда Ничкину, раскисшую отъ жару, дѣвушки
упрекаютъ въ тиранствѣ н уговариваютъ уйти на погребицу, — я
хохочу чистѣйшимъ веселымъ смѣхомъ, какъ школьникъ между
рѣзвыхъ товарищей, и знать не хочу ни о какой горестной подкладкѣ жизни. Смѣшно и неблагоразѵмно было бы требовать отъ
писателя, подобнаго г. Островскому, ыалѣйшихъ уклоненій отъ
глубоко ноэтнческаго творчества въ пользу веселой шутливости;
но если емѵ вздумается, т , промежуткахъ междѵ возвышенными
помысламн, дарить намъ хоть десятки драматическихъ сценъ таыіхъ же рѣзвыхъ, такихъ же неотразнмо веселыхъ, не мы упрекнемъ его за это, и ие бѣдный нашъ русскій театръ скажетъ емѵ
слово осужденія.
Этимъ признаніемъ и заключнмъ мы нашъ отзывъ о сочинешяхъ Островского. Общаго вывода дѣлать незачѣмъ, онъ и безъ
насъ сдѣланъ и русскою публикою, и теперешней русской критикою. Давно уже заглажены промахи людей, медлившихъ нризнать
въ нашемъ авторѣ одного изъ самыхъ могѵщественнѣйшихъ дѣятелей современной русской литератѵры. Дпоирамбическія похвалы

таланту Островского, когда-то полезныя, какъ противодѣйствіе
пристрастнымъ критикамъ, уже болѣе не могутъ шіѣть значенія.
Кто нстинно силенъ, отъ того много требуется, а избытокъ поощренія хорошъ развѣ для однихъ колеблющихся и неокрѣпшихъ
хѵдожниковъ. Самое симпатическое спокойствіе разлилось около
имени, всѣмъ намъ дорогого, — и теперь, при появленіи каждаго
новаго труда Островского, никто не бросится съ яростью псредъ
нимъ на колѣни, но и никто не пойдетъ къ немѵ съ преднамѣреннымъ, непочтителыіымъ порицанісмъ.
Изданіе сочиненій г. Островского очень чисто, доступно по
цѣнѣ и изящно. Въ тскстѣ однако же есть опечатки, болѣе, впрочемъ, замѣтныя своимъ количествомъ, нежели качествомъ.
1859.
XXII.
«УКРА И Н СКІЕ

НАРОДНЫЕ

РА ЗС КАЗЬІ»,

МАРКА

Р Е В О Д Ъ Н. С. Т У Р Г Е Н Е В А . СІ ІБ.

ВОВЧКА. ПЕ-

1859.

Приступая къ отчету о книжечкѣ разсказовъ г. Марка Вовчка,
нро которые много говорили и писали въ послѣднее время, — мы
попросимъ напередъ позволенія замѣнить критическое * * ^ ь * тоннымъ іЯ, и разсказать одно изъ воспоминашй нашего дѣтства,
по видпмому, весьма мало относящееся къкнигѣ нами разбираемо
„ ея талантливому автору. Разсказы г. Марка Вовчка живо припомнили намъ одинъ нехитрый эпизодъ изъ нехитрой жизни и. мь
рѣшаемся передать его безъ всякихъ амплііФИкацій или красот
С‘Ю Много лѣтъ тому назадъ, когда пишущій эти строки ходилъ
еще въ кѵргочкѣ, — въ Петсрбѵргѣ поселилось одно семейство,
имѣвшее большія пмѣнія въ Малоросс.и, Въ числѣ ПР »^ УГ»- П0
нашему обычаю, слишкомъ изобильной, въ этомъ семействѣ находилась красивая дѣвушка лѣтъ двадцати, нанятая проѣздомъ чрезъ
П о л т а в ѵ , приставленная къ дѣтямъ въ числѣ мамокъ и нянюшекъ.
Наташу (такъ звалась малороссіянка) взяли въ домъ т а к ъ <жазать, отъ нечего д ѣ л а т ь , - во первыхъ, потому, что она была
сирота, каждый день терпѣла побои отъ з л о й мачихи отчаста и
ио той причинѣ, что дѣти привязались къ ней съ первагс, свиданія. Наташа была усердна, добра, а но кротости и безоівѣгности
„аноминала намъ собою героинь книги, тенерь находя^ еЯс"
редъ нами. До сихъ поръ я хорошо помню это тихое, услѵжливое

созданіе, исполнеиное снлы и здоровья, готовое умереть за дѣтей,
которымъ она служила. При всей своей силѣ н здоровомъ сложеніи, дѣвушка поражала, однако, какою-то зауиывностью и слезливостью, безъ сомнѣнія развившнмися подъ жестокой рѵкой мачихи.
Какъ бы то ни было, Наташа постоянно была словно чѣмъ-то недовольна, въ разговорахъ звала себя безсчастною, по вечерамъ
пѣла самыя жалкія пѣсни и всегда кончала ихъ слезами. Кто-то
изъ домашнихъ друзей замѣтилъ, что не совсѣмъ хорошо держать
при бойкихъ II воспріимчивыхъ дѣтяхъ дѣвушку такихъ тоскливыхъ наклонностей, — но совѣтъ пропустилн безъ вниманія, да и
дѣти такъ привыкли къ Наташѣ, что разлучить ихъ съ нсй было
бы неловко.
Прошло нѣсколько мѣсяцевъ, и въ Наташѣ произошла зпачителыіая перемѣна. Вмѣсто того, чтобъ отдохнуть и повеселѣть въ
привольной жизни, — дѣвушка похудѣла и стала слезливѣе прежняго. Прежде она плакала только по вечерамъ за своими пѣснями,
теперь она цѣлый день утирала слезы и вспоминала про отчизну.
На огчизнѣ у ней пе было ни одного блнзкаго человѣка, въ Полтавѣ не видала она пичего, кромѣ толчковъ и нужды — но нравственныя болѣзни не подходятъ подъ законы разѵма и такъ называемая насталггя (тоска по родинѣ) не спрашнвается нашихъ обычныхъ порядковъ. Умная хозяйка дома, знавшая характеръ малороссіянъ, серьозно поговорила съ дѣвушкой и безъ труда убѣдилась, что ей оставаться въ Петербѵргѣ невозможно: тоска но родинѣ грызла Наташу и могла обратиться въ какой нибѵдь недѵгъ
изнуритслыіаго свойства. Безъ дальнихъ проволочскъ, написано
было письмо къ полтавскимъ знакомымъ, съ ихъ помощью нріискано для Наташи мѣсто въ ея родномъ городѣ н, по нервомѵ
зимнемѵ пути, рѣшено отправить хохлачку, съ надежной попѵтчицей, до Полтавы. Казалось, все дѣло было устроено съ нолнымъ
успѣхомъ, но осень въ тотъ годъ стояла необыкновенн» долго,
постоянные дожди ноддерживали раснутицѵ, снѣгъ не выпадалъ’
н морозы, какъ въ настоящемъ 1859 году, медлили появленіемъ.’
Въ это время, безпрестанно видаясь съ дѣтьми, за которыми
ухаживала наша дѣвѵшка, я всякій день по нѣскольку разъвстрѣчалъ и Наташу. Нельзя было безъ тоски глядѣть на страдалицу
по отчизнѣ
она плакала какъ рѣка и глаза ѵ ней сдѣлались
красны какъ у кролика. Горю ея не могли пособнть никакія увѣщанія или разсчеты, потому что самое горе усложнилось: съ одной стороны дѣвушка тосковала о родномъ краѣ, съ другой проливала слезы о дѣтяхъ, къ которымъ привязалась, по своему род-

ному обычаю. Утромъ она, рыдая, говорила, что никогда не дождется зимы и умретъ въ проклятомъ большомъ городѣ, — вечеромъ она цѣловала своихъ панночекъ іі собиралась умереть, разставшись съ ними. Все это было очень жалко, очень трогательно,
очень грустно, и, наконецъ, чрезвычайно скѵчно. Сама хозяйка
дома, всегда терпѣливая и кроткая, стала желать зимы, и иодъ
разными предлогами, нс нозволяла дѣтямъ часто бывать въ дѣгскихъ комнатахъ. Одинъ разъ всчеромъ она пришла ві. спальню
дѣвочекъ чтобъ вызвать огтуда Наташѵ и побрапить ее за вѣчныя слезы, но сцена, которѵю она ѵвидала, обезоружила ея негодованіе. Дѣвочки спали, а хохлачка, стоя надъ ихъ кроватками, горько плакала и зажимала себѣ ротъ, чтобъ не зашумѣть
на всю комнату. Скука и хандра нашла на весь домъ изъ за молодой, больной и совершенно невиннсй въ дурныхъ помыслахъ
Наташи. Дѣтп пе рѣзвились н ходили словно сонные, хотя имъ
уже не такъ, какъ прсжде, было жаль своей пяньки; слезливая
дѣвушка надоѣла и имъ. Прислуга, особепно женская, исполняла
свое дѣло какъ-то неохотно и вяло. будто какая-то бѣда стряхнулась надъ домомъ или приходилось покойника отправлять на кладбище. Даже дѣти постороннихъ семействъ, видавшіяся съ панночками, неохотно ш.іи къ подругамъ своихъ игръ и ихъ братьямъ:
еще въ залахъ цгра шла на ладъ, но въ дѣтской ихъ ждала одна
и таже картина слезъ и отчаянія. Невозможно передать, до какой
степени въ этомъ отношеніи перепутались н?ши дѣтскія нонятія:
мы любили дѣвушку-хохлачку и въ тоже время она насъ ѵтомляла, мы жалѣлн о томъ, что она горюетъ, но видъ ея сталъ памъ
просто непріятенъ, мы очень ее цѣнили за ея услужливость и ласковость, но ея сѣтованія насъ мучилн. Наконецъ, наступила зима.
Многіе ребятишки изъ дружескихъ семействъ пришлн раио поутру,
чтобъ проститься съ Наташей въ день ея отъѣзда, дѣвушку цѣловалп, осыпалн подарками, а, между тѣмъ, чуть она ѵѣхала,
сами взрослые вздохнѵли свободнѣе, а въ дѣтскихъ комнагахъ,
гдѣ лились слезы бѣдняжки, мгновенно воцарилась какая то
ясность.
Нсторія, какъ видитъ читатель, не очень затѣйлива и не
длинна, но она избавляетъ насъ отъ множества длинныхъ разсѵжденій и отъ затѣйливостей тонкаго анализа. До сихъ поръ я иомню очень хорошо то чувство, съ которымъ цѣловалъ уѣзжавшую
Наташу, и могу сказать съ достовѣрностью, что это самое чувство
не разъ припомнилося намъ, рецензенту, при прочтеніи послѣдней страницы послѣдняго изъ «Украинскихъ Разсказовъ». Нельзя

не любить Марка Вовчка, нельзя не признавать въ нсмъ чѵпства,
•геплоты, иѣкоторой, по временамъ, доволыю снльной поэзіи, и,
вмѣстѣ съ тѣмъ, нельзя не сказать на послѣдней страницѣ: «ну,
тснерь можно вздохнуть свободнѣе». Говоря безъ сравненій, книжка утомительна для русскаго читателя, неиодкуплеинаго національной нрелестью изложенія, какого въ ней, по словамъ малороссіянъ, весьма много. Отдѣльиые разсказы Марка Вовчка, прочитанные медленно, съ болышші интервалами времепи междѵ каждымъ,
доставляютъ наслажденіе; въ общей сложности ими остаешься
недоволенъ. Корень этого недовольства, бсзъ всякаго сомнѣнія,
заключается въ односторонности разсказовъ, когорые таковы, что
ирочитавши одинъ изъ нихъ, точно какъ будто оы прочпталъ всі>
остальные. Этимъ обстоятельствомъ мы объясняемъ причину огромнаго успѣха сочиненій г. Марка Вовчка между малороссамп, въ то
самое время, когда русскій читатель остается къ нимъ весьма холоденъ, не взпрая на отзывъ днлетантовъ и всѣ подстреканья
снисходительной критики. При чтеніи г. Марка Вовчка, ѵроженецъ
малой Россіи, до тонкости знающій свой край, испытываетъ тоже,
что, напримѣръ, исиытываетъ русскій человѣкъ, заслышавши вдалекѣ я^алобный мотивъ народной пѣсни: цѣлое море родпой поэзіи
встаетъ передъ нимъ при этомъ звукѣ, при этомъ отрывкѣ любимой пѣсни, совершенно непонятной для чѵжестд^нца. Малороссъ
самъ дополняегъ каждый намекъ своего родного пнсателя, разыгрываетъ цѣлую Фантазію на мотивъ или отрывокъ мотива, передъ
нимъ пропѣтый. Мы этого сдѣлать не можемъ. Мы цѣнимъ и любимъ ноэзію Малороссін такъ, какъ она является намъ въ истинно
вдохновенныхъ разсказахъ Гоголя, гдѣ новая н былая жизнь народа всецѣло развивается передъ нами, псполненная юмора, ѵдальства, величія и наивностн. Но для оцѣнки отрывочныхъ, прерывающихся мотивовъ въ одномъ и томъ же мирномъ тонѣ, мы не
годимся. Намъ хорошо лншь тамъ, гдѣ онъ касается всего пережитаго и неречувствованнаго, п въ дѣлѣ уясненія малороссійской поэзін, намековъ г. Марка Вовчка намъ слпшкомъ мало.
Книжка начинается разсказомъ «Ссстра»,
по нашему мнѣнію лучшимъ изъ всего собранія. Г . Тургеневъ сдѣлалъ все, что
могъ сдѣлать съ своимъ переводомъ, избѣгнѵвъ всѣхъ непереводимыхъ идіотизмовъ, и, по всей вѣроятности, сохранивши безъ
уіцерба привлекательную простоту изложенія. Ііравда, въ нсмногихъ мѣстахъ онъ отказался отъ нередачи малороссійскихъ Фразъ
во всей ихъ поэтической наивности, но на это мы не сѣтуемъ,
потому что мало вѣримъ въ значеніе чисто мпстныхъ красотъ

языка и, какъ русскіе, имѣемъ полное право холодности нередъ
выраженіями: «нехай подъ обома земля перомъ», «оюурбою поля
не перейдегиъ», н такъ далѣе. У извѣстнаго Жасмеиа или шотландскаго пастушка Гогга, по всей вѣроятности, найдутся сотші
мѣстныхъ выраженій, очень милыхъ ихъ соотечественникамъ н
ничего не значащнхъ для остальныхъ цѣнитетей. Какъ бы то ни
было, въ разсказѣ «Сестра» есть поэзія и прелесть помимо всѣхъ
мѣстпыхъ условій. Геропня разсказа стоип» передъ намн, каіп.
живая, во всей своей тихой преданностн, во всей несокрѵшимой
любвн къ родному ѵглу н роднымъ людямъ, съ дѵшою, созданною
для самоножертвованія, н руками, неуто.ѵимыми на трѵдъ. Это
лицо, въ которомъ соединены свѣтлыя стороны женшипъ того
края, не ноблѣднѣетъ рядомъ съ малороссійскими женщинами Го
голя: оно создано свободно, со вссю самостоятслыюстью, въ немъ
не отыщете вы ничего напередъ заданпаго нли навѣяннаго чѵжими образцами. Свѣтъ и ирелесть, на немъ сосредоточенные,
мягко разливаются на весь разсказъ, отражаются во всѣхъ его
подробностяхъ и дѣлаютъ изъ «Ссстры» истиннѵю пдиллію, заслужнвающѵю величайшихъ похвалъ. Вся вещь написана прекрасно, но въ ней есть страницы, особенно удавіиіяся, воспомпнаніе о
которыхъ надолго не изгладится изъ памяти читателя. Ириведемъ
хотя эти странички, едвали не самыя художествеиныя въ разсказѣ.
Героиня, обнженная невѣсткою, покинула родной домъ и стала
наннматься на службу у слѣпого отца Ивана:
Дѳыьяновка лежитъ въ долинѣ, словііо въ зелевомъ гпѣздышкѣ. Село велакое
и богатое; двѣ деркви въ немъ: одна камепная, вы сокая, другая деревяппая в древнян, даже въ землю вросла и покрпвплась. Отецъ Ивапъ ж ш ъ ііедалеко за камепвой церковью. Бы лъ у него домикъ, и садн кг, и огородъ; хозяйство иебольшое, да
хорошее. Вошли мы въ село — и разбрелнсь богомольцы по улицаиъ; каждый въ
свой домъ сп ѣ ш и тъ , къ свопмъ; а я за старушкой пду. Т а к ъ ынѣ грустио и боязно , что даже сердце замираетъ. Бы вало, прежде, куда я пи ш л а , такъ весело иду
и о хотно ; а теперь и глазъ я не смѣю поднять. Вошла да п сто ю , саиа нѳ своя.
Слышу — старушка про меня разсказываетъ. «Войди и отдохни, дитятко», промолвилъ кто-то такъ истово и тихо. Подняла н глаза, т - противъ меня иа липовой лавк ѣ свдптъ старый-старый дѣдъ. 1'лаза у него пезрячіе, и такая въ тѣхъ глазахъ
тишипа да доброта, что я п не впдывала. Борода у пего бѣлая, кудрявая, пижѳ пояс а ; сидитъ онъ иъ тѣни, только вечерпій солпѳчный лучъ словпо золотомъ его осыааетъ. Какъ услышала я такія ласковыя слова, такъ мѳия словпо что за сердце
схватило; слезы брызнули уменя изъ глазъ. А опъ нротяиулъ р у к у, да и благословнлъ менн. Смотрю я — хозяйка вошла, стар еп ькая, маленькая, чуть отъ зеилн
видна, а еще бодрепькая, словоохотливая такая. «О ставайся у насъ съ Богомъ, голубуш ка. Т ы еще моюденькая, ты нашу хату развеселигаь и внучку порадуешь.
Б ѣги-ка ты сю да, М аруся, идп, пе сты дись. Т акая ужь она стыдлииая у насъ,
словно просватаоная.» • Взяла она за ручку хорошенькую смуглую дѣвочку, что

все в з ѵ з а диѳрей глазепкаип сверкаяа, и ввѳла ее ві> хату. « П о к іо в и с ь », гово-Ы ар уся, ыолодицѣ, привѣтствуй ее». Ова поклопилась и прииѣтствовала
меия; а я думаю с ѳ бѣ : «что-то теперь плеияиш ічк» мои милые? вспомииаютг іи
оии меви?» Я осталась у отца Ивапа. Ж нву я у иего мѣсяцъ, живу другой; житьѳ
мпѣ у иего! всѣ меня любятъ, словпо дитя родное. Бывало, я управлюсь, приберу
х а т у ; мы иообѣдаемг, да и усядемся въ саду подъ черешню. Батюшка т и ю сиднтъ себѣ да д ум ае ті, пли молитву ш ѳпчетъ, пли псалмы п о е т ь ... да хорошо
такъ , Боже мой! Старушка и хозяНка говорятъ проиежь себя то о томъ, то о другомъ; а я подсяду къ нимъ да послушиваю; а внучка, словио бѣлый клубочекъ по
саднку ката е тс я; то къ памъ подбѣяііітъ, то опнть въ зеленой густотѣ пропадетъ.

рвтг,

Такъ тихо да спокойпо пройдетъ депь, что, каж ется, весь вѣкъ свой такъ бы свѣковалъ; а у иеня все тоска иа сердцѣ да печаль неусыпная. Опи и разговариваютъ
со мпой, п утѣшаютт. меня. « Н е кручипься», говорятъ: «это грѣхъ велнкій. Датя
палчетъ потому, что опо ннчего не емы слнтъ; а кто выросъ, тотъ самъ своеиу
горю помочь должеиъ. Подумаіі только то; ты ,.м о ж етъ б ы ть , на свѣтѣ добро еще
узнаешь; а потратишь свое здоровье — какое ужь тогда жптье? Полпо; сердешная,
послушайся и а с ъ , старыхъ людей! В о т ъ , посмотри лучш е, какой Господь вечеръ
далъ!»

Кто не скажетъ что этотъ отрывокъ прелестенъ? Но кто, прочитавъ его, пе побоится за дальнѣйшуюдѣятелыюстьавтора? Діапазонъ голоса, пронѣвшаго иамъ эту сладкую пасторальную пѣсенкѵ, такъ деликатснъ и такъ необъемистъ! Что бѵдетъ со сказаннымъ голосомъ, когда въ пѣніи потребѵется энергія, когда слѣдуюпіая пѣсня окажется сложнѣй и громче? Не оборвстся ли деликатный голосъ, которымъ мы сейчасъ восхищались? И ему точно суждено было оборваться въ самомъ непродолжнтельномъ времени' На разсказахъ «Казачка» и «Одарка», прямо слѣдующихъ за
«Сестрою», голосъ г. Марка Вовчка оборвался. Оба разсказа сложнѣе и печальнѣе предыдущаго: въ первомъ изъ нпхъ описываются невзгоды вольной казачки Олеси, вышедшей замужъ за крѣпостного человѣка, — во второй идетъ жалостная, но до крайности
избитая исторія крѣпостной дѣвочки, загубленпой лихимъ паномъ.
Темы, иакъ вндпте, не новыя и съ любовью разработанныя даже
не однимъ гимназистомъ съ литературными стремленіями; чтобы
сдѣлать изъ нихъ что пибудь хорошее, пужно много силы, много
свѣжести во взглядѣ. Сплы, къ сожалѣнію, и не оказалось у нашсго автора. Съ одной тсплотой сердца не много сдѣлаешь тамъ,
гдѣ все избито и изношено, обращено въ спекуляцію и кинуто на
расхищеніе писакъ задирательнаго свойства. Г. Маркъ Вовчокъ
слишкомъ уменъ и чистъ для того, чтобъ погрузиться възадирающую литературу, рамки его разсказовъ слишкомъ тѣсны для обшіірной картины, талантъ его слишкомъ объективенъ для поучительнаго лиризма. При такихъ условіяхъ какъ не вдаться въ плак-

сивость манеры — тѣмъ болѣе, что самая постройка обоихъ разсказовъ ведетъ ііъ ней безъ всякихъ околичностей? Съ одной стороны видимъ мы двухъ добрыхъ, безотвѣтныхъ овечекъ, съ дрѵгой волковъ и душсгѵбовъ, чуждыхъ всякаго человѣческаго чувства. Гдѣ тѵтъ быть драмѣ н коллизіи? Волкъ, повстрѣчавшись съ
овцоіі, кушаетъ ее на здоровье, н затѣмъ, междѵ этими двѵмя существами никакихъ далыіѣйніпхъ приключеній случиться не можетъ. На бѣдѵ, у г. Марка Вовчка Олеся п Одарка скромнѣе кроткихъ овечекъ, а господа Олеси іі лихой панъ свирѣпѣе голодныхъ
волковъ. Даже и. аксесуарныя лица имъ иодъ масть — родные
Одарки и Олеси плачутъ какъ рѣка, а нротіівники ихъ выкидываютъ канибальскія иотѣхи, Са.ѵпмъ ііанскнмъ дѣтямъ нѣтъ иощады.
онѣ впиваются въ Одарку какъ пьявки, щиплютъ ее н заставляютъ
плясать для своей потѣхи. Просто за человѣка становится страшно, а за автора вдвое болѣе, — потому что въ искѵсствѣ есть
свои ненреложные законы на счетъ преувсличенія, особенно преѵвеличенія сантиментальнаго. 0 законахъ этихъ стоитъ думать
всякому пнсателю, потому что они существуютъ лишь для зоркаго
ѵма, и потому, что лишь зоркій умъ ноннмастъ весь вредъ, пропсходящій отъ введенія исключитсльныхъ явленій въ область
искусства.
Коснувшись предмета, столь важнаго н обильнаго поѵченіемъ,
мы, поневілѣ, должны на короткое время оставигь разсказы, нами
разбнраемые, и сказать нѣсколько словъ о причинѣ страннаго, по
видимому, необъяснимаго, но повсемѣстнаго отвращенія русскихъ
читателей къ литературнымъ произведеніямъ, въ которыхъ обличаются недостатки крѣпостного права или злоупотребленія влаети,
доставшейся людямъ черезъ крѣпостное право. Съ достовѣрностью
можно сказать, что нисателю (за исключеніемъ двухъ или трехъ
всѣмъ извѣстныхъ) строящему свое пронзведеніе на «і>актахъ, вытекающ ихъ изъ крѣпостного права, Ф актахъ, часто разительныхъ
и драматическихъ, — сочѵвствія нѣтъ нигдѣ, кромѣ мелкаго мірка Фсльетонистовъ и гимназистовъ, о которыхъ говорилось выше.
Писателей этихъ почти не читаю тъ, о нихъ отзываются сь пренебреженісмъ, какъ о Ф антазерахъ. враляхъ, пнсунахъ, не имѣющихъ на копѣйку знакомства съ предметомъ, про который они
пишутъ. Даже въ нхъ благонамѣренность никто не вѣритъ; — если
кому нибудь изъ нихъ, — что чрезвычайно рѣдко, — случится
вымолвить мысль не глупую и практическую, — на такѵю мысль
не обращаегся малѣйшаго вниманія. Нредноложить, что тутъ виновато само общество, мы никакъ не можемъ: вѣдь общество, ію мѣ-

рѣ силъ своихъ, занимается крестьянскнмъ вопросомъ н б.іагія
стрсмленія иравительства находятъ жс себѣ цѣлыя лассы сочувствующнхъ личностсй. Спросите у каждэго изъ умныхъ людей,
глѵбоко преданныхъ дѣлѵ эмансипацнт, что онъ думаетъ о дидактическн-обличительной литературѣ по части крестьянскаго дѣла,
д , и постоянно вы получите отвѣтъодинъ и тотъ же: «грязь. болтовI ня неѵмѣлыхъ людей, вздорная рапсодія писакъ ничего не знающихъ». Самый зоркій нзъ спрошенныхъ, можстъ быть, прибавитъ
къ этому: «безп.іодиая возня съ псключительными явленіями, памимо настояіцей сущностп дѣла.»
Безплодная возня съ исключителъными явленіями, помимо
настоящей сущноти дѣла, — вотъ справедливое опредѣленіе
почти всѣхъ литератѵрныхъ ироизведеній нзъ крестьянскаго быта, вотъ смертный приговоръ всей этой массѣ Филантропическаго
хлама изъ деревенскихъ нравовъ! Въ самомъ дѣлѣ, переберите наши жѵрналы за послѣдніе года, иеречитайте томы разныхъ крестьянскихъ повѣстей и разсказовъ, преодолѣйте чувство отвраще\ / нія при видѣ всей этой грязи и мерзостпо-отвратителыіыхъэпизодовъ — какая ѵмная мысль, какой дѣльный выводъ наградитъ
васъ за моралыіую пытку, которой вы только что подверглись'?
Прояснится ли хоть немного вашъ горизонтъ и чѣмъ обогатится
вашъ разумъ, кромѣ сброда анекдотовъ весьма скверныхъ и часто
ненравдоподобныхъ? Не ждите ііичего подобнаго. Ниса*ели и нисаки ознакомилн васъ не съ сѵщностью дѣла, а только съ исключительными его проявленіяміі, пывели передъ вами толпу лицъ достойныхъ смирительнаго дома, лицъ, когорыя по натурѣ своей будутъ также точно достойны смирителыіаго дома и послѣ отнятія
ѵ нихъ права на личность людей имъ подчиненныхъ. А такъ какъ
въ современномъ обществѣ, при всѣхъ его порокахъ, изверги, достойпые смирительнаго дома, составляютъ непримѣтное меньшинство, то н цѣль поучителыіая недостигнута. За лицъ, поражаемыхъ
писакамн, лицъ, подлежащихъ исправленію полицейскому — никто
не вступится, да и не пожелаетъ встуииться: злодѣй размалеванъ
такъ ярко, что ровно никто не признаетъ въ немъ своей неяркой
•іичности. Возьмемт. хоть «Одарку», автора которой, по его талангу и добросовѣстностп, мы никакъ не отнесемъ къ иисакамъ, о
какихъ сейчасъ говорилось. Въ этомъ разсказѣ на мѣстѣ папа мы
видимъ какого-то бѣшенаго волка, который едва нохожъ на живое
существо, и который, по идіосинкразической своей натурѣ, былъ
бы бѣшенымъ волкомъ не только въ своемъ имѣніи, но и въ саыой вольной станицѣ, и въ Миргородѣ, н въ Москвѣ, и въ Петер-

бѵргѣ, и остался бы звѣремъ при всѣхъ ѵсловіяхъ въ жизни, до
той поры нокуда бы самъ не сломилъ себѣ шеи, наткнувшись на
законъ или на частное мщеніе. Еслибы крѣпостное право уничтожалось нашнмъ благнмъ правительствомъ только потому, что прн
немъ возможны паны въ родѣ Одаркпна, — нгра не стопла бы
свѣчъ и цѣль была бы достигнута одннмъ усиленіемъ полииеііскихъ мѣръ, да неукоснительнымъ наблюденіемъ за исполненіемъ
того закона, который ввѣряетъ предводителямъ и ннымъ лицамъ
наблюденіе надъ владѣльцами, во зло ѵпотребляющими свою власть
надъ жителямп. Тутъ то и видимъ мы всю огромность промаха
обличительно-крестьяпской литературы. Чтобъ доказать вредъ отжившаго учрежденія, — надо указывать не исключителыіые Факты, ими время отъ времени порождаемые, но его глубокое и неотразимое вліяніе на всс общество. Чтобъ разузнать и описать недугъ общества, надо не сидѣть надъ какпмъ ннбѵдь отдѣльнымъ
прыщемъ паціента, ио нзслѣдовать весь его организмъ. А этогото пзслѣдованія мы и не видимъ въ нашпхъ писателяхъ, бѣдпыхъ
знаніемъ. Исгорію жестоко наказаннаго псаря или похпщенной
дѣвчонки можно сочинить, не выходя нзъ своей квартиры, но вѣрной картины сельской жизни, съ ея печалыіыми явленіями, не создашь изъ «глубины собственнаго бѣднаго самосознанія». Потому
наша обличительная литература ио крестьянской части болѣе
чѣмъ безсилыіа и вліяніе ея нпчтожно. Она ииталась нсключите.іьными Фактами иревышенія власти, а междѵ тѣмъ, нагородивъ сотни томовъ, не коснулась ни одного изъ несравненно болѣе общихъ,
п, стало быть, болѣе вѣрныхъ явленій, кидающихся въ глаза всякому, кто жилъ въ деревнѣ. Ею даже ни разу не была высказаіга
та простая, неоспорнмая, всѣмъ извѣстная мысль, что въ наше
время русскій крѣпостной лоселянинъ терпитъ вовсе не отъ жестокостей при личиомъ столкновеніи съ владѣльцомъ, — но отъ
излишннхъ требованій, окладовъ и работъ, вслѣдствіе жизни дворянъ не по состоянію и общаго расиространенія роскоши въ образованномъ классѣ. Имъ даже не прмходило въ голову, чго при значительномъ смягченіи нравовъ, соединенномъ съ врожденпымъ благодушіемъ русскаго человѣка, — жестокость обращенія стала рѣдка, но замѣнилась безтолковостью въ ѵправленіи и жаждой доходовъ. Оші не сообразнли того, что бить н мучить подобнаго себѣ человѣка есть дѣло, для всякаго противное и не дающее никакихъ
выгодъ, — между тѣмъ какъ увеличеніе оброка, спокойно рѣшенное въ столицѣ а объявленное безъ шума, выгодно (хотя иа время) для кармана и не влечетъ за собой нареканія. Наши писатели

и писаки просто упустили изъ пида важноеть рубля въ крестьянскомъ быту, подслушипая въ разныхъ закоѵлкахъ народныя изреченія въ родѣ чаво п эфтотъ, они даже не слыхали ни разѵ пословицы крестьянской: «ме бьетъ дубъемъ, а бьетъ рублемъ!» Да
и въ самомъ дѣлѣ, стоитъ ли заниматься такимн пустяками, когда
такъ легко подражать похожденіямъ героевъ изъ «Старыхъ Годовъ» господина ІІечерскаго. Чтобъ быть дѣльнымъ и толкопымъ,
надо учиться и внибать, и съ усиліемъ рисовать картины вѣрныя
многосторонней дѣйствительности, между тѣмъ какъ можно болтать, не выходя изъ своей квартнры, писать такъ просто, и задирателыю, и скандалезио!..,
Даже становится смѣшно, когда подумаешь о тысячѣ важнѣйшихъ сторонъ сельской жизни, сторонъ, перазрывно связанныхъ
съ крѣпостньшъ нравомъ, — и не смотря на то.даже мелькомъ не
подмѣченныхъ нашими обличителями. Ихъ правило такое: гдѣ нѣтъ
исключительности, тамъ нѣтъ и пищи для Фантазіи. Описывая прибитаго лакея пли сельскую нимфу, выданную замужъ противъ волн, онц даже не касаются сторонъ сельской жпзпи, въ тысячѵ
кратъ болѣе знаменателыіыхъ н подлежащихъ изѵченію. Изображалъ ли кто нибудь изъ нашпхъ писателей положеніе цѣлаго селенія, въ которомъ, ио вѣтреному или корыстныму разсчету владѣльца, землсдѣліе заброшено и всѣ рабочія силы пожертвоваиы
на какую нибудь огромную Фабрику, разшатывающую нравственность, здоровье н благосостояніе всего населенія? Касались ли наши сельскіе обличители безпрерывно повторяющагося Факта отдаванія иыѣній въ аренду и безконечнаго зла, отъ аренды нроисходящаго? Обличали ли они передъ свѣтомъ и иравіітельствомъ тысячи увертокъ, посредствомъ которыхъ обманывается законъ, строго воснрещающій отдавать населенныя имѣнія въ арендѵ иностранцамъ? Знаютъ ли они, напримѣръ, что значптъ кабакъ, по безпечности помѣщика или изъ грошевыхъ барышей допущенный въ деревню, гдѣ прежде кабака не было? ІІоказали ли они намъ, черезъ
рядъ жнвыхъ сценъ, что такое иностранецъ-управитель и каковъ
бывасгъ въ сношеніяхъ съ русскимъ мужичкомъ вольнолюбивый
швейцарецъ и даже ученый агрономъ-англичанннъ? Раскрыли ли
они передъ пами весь возмутителыіый гнетъ и всю страшную неправду, къ которымъ способенъ міръ, то есть то самое мірское,
общинное уііравленіе, о которомъ до сихъ поръ многіе непрактическіе люди говорятъ чуть не со слезами умиленія на рѣсницахъ?
Знаютъ ли господа, теперь уиоминаемые нами, самую азбукѵ сельскаго хозяйства, въ его самыхъ вліятельныхъ проявленіяхъ отно-

сителыю вседневнаго крестьянскаго быта? Извѣстно ли имъ, ианримѣръ, что въ подгородныхъ имѣніяхъ, лаже управляемыхъ съ
крайней снисходителыіостью, множество дѣтей мужескаго пола
нропадаетъ оттого, что роднтелн пхъ, не имѣя никакой потребности отдалять отъ себя ребятпшеіл», все-таки счптаютъ необходимымъ отдавать пхт>, за малѵю плату, иа бумагопрядилыіыя,” сигарныя и другія Фабрики, убійственныя для здоровьяі Прмходило ли
въ голову имъ, — обличптелямъ цѣловалыіиковт. и грозѣ винпыхъ
приставовъ, — сдѣлать когда нибудь сравненіе между обыкновеннымъ имѣніемъ и имѣпіемъ съ винокуреннымъ заводомъ, котораго
существованіе предполагаетъ двойную, еслп не тройнуютяготѵдля
крестьянина? Описывали ли они намъ когда нибудь имѣніе, взятое
въ опеку ііліі находящееся подъ опекою по малолѣтству владѣльцовъ? Вотъ сколько нетронутыхъ н важныхъ сторонъ дѣла насчитали мы, не причисляющіе себя къ людямъ практическимъ и ироводящіе въ деревнѣ самую малую часть года. Мудрено ли послѣ
этого, что паша облпчнтельиая литература, слабая во многихъ
своихъ нроявленіяхъ, не только слаба, но совершенно ничтожна
въ отпошепііі къ изображеиію рѵсской сельской жизни. Наше обшество вовсе ие злптся на писателей, съ знаніемъ дѣла указывающихъ его темныя стороны, — успѣхъ и снмпатія, встрѣтившіе
ІЦедрина, подтверждаютъ слова наши. Но деревепскій наіиъ бытъ
не имѣлъ свойхъ Щедриныхъ.
Снова возвращаясь къ книгѣ г. Марка Вовчка, мы замѣтимъ,
что вторая ея половипа, особенно разсказы: «Сонъ» и «Максимъ
Гримачь» отчасти изглаживаютъ непріятное впечатлѣніе, произведенное «Одаркою» и «Казачкою». Въ обонхт., только чю названныхъ разсказахъ, дѣло идетъ о любвп, любвн дѣвичсской, робкой
и, тѣмъ не менѣе, очень страстной Такая любовь съ особенной
удачей вдохновляетъ нашего автора: ей обязгнъ онъ не одною
свѣтлою страницею въ своей книгѣ, и чуть онъ замѣняетъ ее
чѣмъ нибудь дрѵгимъ, голосъ его тотчасъ же обрывается. И дѣйствительно, женщины г. Марка Вовчка словно не женщины, а дѣвочки. Онѣ бѣгаютъ по цвѣтамъ, какъ живые цвѣтки, слабыя п
ломкія, хоронятся за своихъ нодругъ при взглядѣ паробка, плачутъ и ждутъ сватовъ, а при свиданіи съ женихомъ, только замираютъ и цѣпенѣютъ. Съ бракомъ онѣ утопаютъ въ океанѣ любви,
и исторія ихъ прекращается. При несчастной любви онѣ томятся
и сходятъ съ ѵма. Какъ онѣ живутъ замужемъ н ведутъ хозяйство, этого мы не знаемъ. Не смотря на все наше малое знакомство съ малороссійской жизнью, мы смѣемъ замѣтить, что тутъ не
т . ѵ іі.

37

вся жизнь, а лишь одна изъ ея частныхъ сторонъ, можетъ быть
слншкомъ уже оиоэтизированная. Такъ жить и любить едва ли въ
состояніи простой человѣкъ, окружениый тысячью заботъ о первѣйшихъ потребностяхъ жизнн. Еслибы малороссійскія дѣвушки, послѣ брака, проводили такъ много времени, глядя въ соколиныя
очи своимъ супругамъ, — бѣдные нхъ мужья, лѣнивые по натурѣ и несклонные къ домашнему хозяйству, сидѣли бы зачастую
безъ борща и галушекъ. Но на дѣлѣ мы видимъ совершенно противное; всякій знаетъ, что въ Малороссіи у простолюдина весь
домъ держится доброй хозяйкою, несравненно способиѣйшею въ
эгомъ отношеніи, чѣмъ наши великорусскія женщины.
Эта хрупкость и слабосгь героинь г. Марка Вовчка, какъ мы
уже сказали выше, ведетъ за собой ихъ полную безотвѣтность
передъ враждебными событіямп жизни. Нн потягаться съ лютой
свекровью, ни побороться съ ревішвьшъ мужемъ онѣ не въ состояніи. Свекровь ихъ гоннтъ со свѣта какъ Орлиха Галю (въ повѣсти «Свекровь»), ревнивецъ-суиругъ беретъжену за косу и убиваетъ ее острой саблею, что и сдѣлалъ Данило Гурчь, хотя катастроФа (къ неслыханному нашему удивленію) происходила на водѣ
и самъ убійца плылъ въ челнокѣ, за неимѣніемъ весла, разсѣкая
воду острой саблею. ІІри всякомъ столкновеніи любящей горлицы
съ злымъ человѣкомъ или лихой бабой, возобновляется то, что
мы замѣтили въ Одаркѣ. Чудовище глотаетъ бѣдняжку и — дѣло
кончено. При такомъ роковомъ ѵсловіи неизбѣжны два неудобства, — разсказъ выходитъ коротокъ и, что страннѣе, утомителснъ
въ своей крагкости. Драма не завязываегся по невозможности
борьбы и хоть какой нибудь коллизіи, а раздѣленіе дѣйствующихъ
лицъ на чудовищъ и жертвъ порождаетъ однообразіе мотивовъ.
Немного нравственной стойкости какой нибудь Галѣ или Натальѣ,—
немного человѣческихъ чувствъ злому пану или Гурчу, все бы
измѣішлось и жизнь ношла бы передъ нами совсѣмъ иначе. Для
того, чтобъ продолжать свою дѣятельность и написать что нибудь
обшіірное, г. Маркъ Вовчекъ долженъ, во что бы іш стало, примириться съ многосторонностью жизни — безъ этого мы, — при
всемъ уваженіи къ его таланту, — не предвѣщаемъ ему замѣтной
будуіцности.
Мы едва было не забыли малеиькой повѣсти «Выкунъ», которая произвела на насъ утѣшительное впечатлѣніе. Она подала
намъ надежды, которыхъ мы не имѣли до ея прочтенія, въ ней
иашли мы кое-что отличное отъ нредыдущихъ разсказовъ, именно искорки юмора и наивной наблюдательности, съ особенной си-

лой выиазавшіеся, напримѣръ, при описанін панскихъ хоромъ и
сутяги Эахаревича. Если эти задаткн развернутся и прииесутъ
свой плодъ, то талантъ и значеніе автора измѣнятся во многомъ.
Съ юморомъ, который уже самъ ио себѣ преднолагаетъ широту
Фіізическаго взгляда, г. Мдркъ Вовчекъ не останется чисто-мѣстнымъ писателемъ въ родѣ Гогга или провансальца Мистраля, а
съ трудовъ его сгладится та нечать слезливаго однообразія, которую видятъ въ нихъ русскіе читателн, иезнакомые съ красотою
украинской рѣчіі.
Иереводъ г. Тургенева оченъ гладокъ и иростъ, — это лучшая иохвала всякому, переводу — но книжка издана не совсѣмъ
опрятно, что не иомѣшало какому-то Фельетонисту, при выходѣ ея
въ свѣтъ, найти изданіе крайне изящнымъ н даже воспѣть хвалу
издателю Кожанчикову. ІІрнсоединиться въ этой хвалѣ трудно!
1859.

XX III.
«О БЛО М О ВЪ », РОМАНЪ И. А. ГО НЧАРО ВА. ДВА ТОМА. С ІІБ .

1859.
Англійскій писатель Льюпзъ, не тотъ Лыоизъ, который сочинилъ «Монаха», повергавшаго въ ужасъ нашихъ бабушекъ, а
Льюизъ, сочинившій знаменитую біографію Гёте, въ одномъ изъ
своихъ сочиненій разсказываетъ анекдотъ, не лишенный занимательности. Героемъ анекдота былъ Томасъ Карлейль, современный
намъ историкъ и критикъ, болыной любитель германской лнтературы и германской ф и л о с о ф іи . Итакъ, вышепоименованный п довольно знаменитый у насъ Томасъ Карлейль, находясь въ Берлинѣ, вскорѣ послѣ смерти Гёте присутствовалъ на обѣдѣ у какого-то профессора, вмѣстѣ съ весьма смѣшанною публикою, между которой находились представители самыхъ крайнихъ партій
въ Пруссіи. Пьетисты сидѣли рядомъ съ демократами и новые Феодалы новой прусской газеты (тогда еще не существовавшей) съ
защитниками единства Германіи. ІІри концѣ стола, разговоръ коснулся недавно скончавшагося поэта н сдѣлался всеобщимъ. Вы
можете себѣ представить, что тѣни воймарскаго Юпитера досталось не малое количество порицаній. Одинъ гость унрекалъ автора
87*

«Фауста» за то, что онъ, пе пользуясь своимъ авторптетомъ, мало
служилъ дѣлу благочестія н морали; лругой находилъ беззаконныміі два знаменмтыс стпха:
Напраспо сплптесь, гермапцы, составпть пзъ себи одпіп. шіродъ;
Іу ч га е б ы каждыйизъвасъ свободностремилсн нътому, чтобъ развпваться чвловѣкомъ.

Находплись лица, упрскавиіія Гёте въ нечувствительности къ
политическимъ стремленіямъ современниковъ, былп даже чудакн,
порицавшіе сго велмкое слово: лигиь въ одномъ законѣ можетъ
существовать истинная свобода. Бесѣда уже переходила въ брань,
а КарлеЙль все молчалъ и всртѣлъ въ рукахъ свою салФетку. Наконецъ онъ поглядѣлъ вокругъ себя и сказалъ тпхимъ голосомъ:
«Меіпе Неггеп, слыхалп вы когда нибудь про человѣка, который
ругалъ солнце за то, что оно не хотѣло зажечь его сигарки?»
Бомба, упавшая на столъ, не могла поразить сііорщиковъ болѣ(і
этой выходки. Всѣ замолчалп, и насмѣшливый англіічанпнъ оетался
побѣдителемъ.
Анекдотъ, сейчасъ разсказанный нами, чрезвычайно хорошъ,
п шутка Карлсйля нмѣла значеніе какъ протнворѣчіе крайностямъ
другнхъ собесѣдниковъ, хотя, по нашему мнѣнію, мудрый поклонникъ Гёте иемного увлскся въ своихъ выраженіяхъ. Такихъ важныхъ сторонъ жіізни, какъ національныя стремленія, религіозныя
потребностн, жажда политнческаго развнтія, не совсѣмъ ловко
сравнивать съ дрянной нѣмецкой сигаркою. Вседпевныя, иасущныя
потребности общества законны какъ нельзя болѣе, хотя изъ этого
совершенно не слѣдуетъ, чтобъ великій ноэгъ былъ пхъ прямымъ
і! непосредственнымъ гіредставителемъ. Сфера великаго поэта
иная — и вотъ почему никто не имѣетъ права извлекать его нзъ
этой СФеры. Прусакъ Штсйнъ, какъ министръ, былъ несравненно
выше минпстра н тайпаго совѣтника ф о н ъ Гёте, и всякая политическая параллель между этими двумя людьми невозможна. Но кто
изъ самыхъ предѵбѣжденныхъ людей не сознается, что поэтч» Гёте,
въ самомъ практнческомъ смыслѣ слова, оказался для человѣчесгва благодѣтелыіѣе благодѣтелыіаго и благороднаго Штейна?
Милліоны людей, въ своемъ внутреннемі» мірѣ, былн просвѣтлены,
развиты н направлены на добро поэзіею Гёте, мплліоны людей
были одолжены этой поэзіи, этому истинному слову нашего вѣка,
полезнѣйшими и сладкими часами своей жизни. Милліоны отдѣльныхъ нравственныхъ хаосовъ сплотились въ стройный міръ черезъ магическія поученія поэта-ФилосоФа, п его безмѣрное вліяніе
на умы современниковъ съ годамн отразится во всей жизни Гер-

маніи, бѵдетъ ли она еднною или раздроблошіою Гсрманію. Вслѣдствіс вссго ссйчасъ сказаннаго, выходка Карлейля совсршенно
справсдлпва, ііс взирая па ся грубость. Всликій поэтъ ссть всегда
великій просвѣтитсль, н поэзія есть солнцс нашего внутренняго
міра, которое, по видимому, пс дѣлаетъ никакпхъ добрыхъ дѣлъ,
ннкому ііо даѳтъ ни гроша, а мсжду тѣмъ живитъ своимъ свѣтомъ всю вселешіую.
Всличіе н значеніе истипной ноэзіи (хотя бы и нс міровой,
хотя бы н не великой), ингдѣ ііс сказывастся такъ яоно, такъ
осязательно, какъ въ лнтсратурѣ народовъ сщо молодыхъ илн
только что пробуждающихся отъ долгаго мыслснпаго бездѣйствія.
Въ общсствахъ созрѣвшихъ, много извѣдавшихъ и во многомъ
нросвѣтленныхъ опыгомъ долгпхъ лѣтъ, жажда к ъ поэтическому
слову бываетъ сдсржана въ грашщахъ, нарушіпт» которыя можетъ лишь в л ія іііс іістинпаго гснія или могучаго провозвѣстника
новыхъ истіінъ. Въ этпхъ общсствахъ п сильные таланты старѣются, забываются потомствомъ и переходятъ въ достояніе одннхъ
бнбліоФнловъ: причина тому весьма понятна — ни звѣздъ нн луны
не видать тамъ, гдѣ свѣтнтъ солнцс. Но въ обществахъ юныхъ
мы видимъ совсѣмъ протпвное: тамъ поэты долговѣчны, тамъ таланту воздается всс должное и весьма часто больше чѣмъ должное. Поглядите, иапрнмѣръ, какою безконечною, нспрерывною понулярностью пользуются въ Америкѣ Л онгф ѳ лло , ііо э т ъ весьма не
громаднаго разбора, Вашингтонъ Ирвингъ, нисатель истннно ноэтическій, но никакъ не геніальный, господа Ситсочільдъ и Мельвилль, едва-едва извѣстные свроиейскому читателю. Этихъ людей
амсрикаисцъ нс только уважаетъ, но обожастъ, ихъ онъ наивно
сравниваетъ съ первыми геніями Англіи, Германіи и Италіи. И
гражданннъ Соединенныхъ Штатовъ правъ, н всс молодое общество, въ которомъ о ііъ родился, совершснно право въ своей безмѣрной жаждѣ ко всякому новому слову въ дѣлѣ родной поэзіи.
Люди, пами названные, не гсніи, все имн наінісанііое — ничто нередъ одною изъ драмъ Шекснира, но онн отвѣчаютъ потребностямъ своей родины, они вносятъ свой, хотя бы и не снльный,
свѣтъ въ потемки внутреішяго міра своихъ согражданъ, они
истолковываютъ слушателямъ свонмъ поэзію н нравду жизни, ихъ
охватывающей, и вогъ ихъ лучшая слава, вогъ нхъ постоянный
дипломъ на долговѣчность!
Не тоже ли видимъ мы н у насъ въ Россіи? Въ нашей несложившсйся, раснлывшейся по журналамъ, нодражателыюй и
заражснной множествомъ иороковъ литературѣ, ни одно произ-

веденіс, отмѣченное нечатью настоящей ноэзіи, не пропадетъ и ііс
ііропадало.
У насъ, прп вссіі нашей вѣгренности, дажс прн временной модѣ вести родословную искусства со вчераіиняго дня, все истинно
поэтическое — іг, стало быть, мудрос, — не старѣстъ іі кажется
лпшь вчера наііисаинымъ. Пушкіінъ, Гоголь и Кольцовъ, эта иоэтическая тріада, охватывающая собой иоээію самыхъ разностороннихъ явленій русскаго общества, нс только не ноблскли для нашего врсмеіиі, но живутъ и дѣііствуютъ со вссй силою никогда
не умнраюніаго Факта. Предположпте на одну минуту (труднос
предположсніс!) что наши мыслящіе люди, вдрѵгъ позабыли все,
чему ихъ научили три поэта, сейчасъ нами названные, и страшно
вообразить себѣ какой мракъ будетъ неразлученъ съ такимъ забвеніемъ! Иначс и быть не можетъ: не даромъ современное общество цѣнитъ поэтовъ н слова, ііроизносенныя истинными поэтами,
нашими просвѣтителями. Сильный поэтъ ссгь ностояшіый просвѣтитель свосго края, просвѣтптсль тѣмъ болѣе драгоцѣнный, что
онъ никогда не научитъ худому, никогда нс дастъ намъ правды,
которая нсиолна и со врсмснс.мъ можетъ стать неправдою. Въ періодъ тревожной практической дѣятельности, при столкновснін
научныхъ и политическихъ теорій, въ эпохи сомнѣпія или отркцанія — важность и велпчіе истинныхъ поэтовъ возрастаютъ чаперекоръ всѣмъ кажущиіися препятствіямъ. Па нихъ общество, въ
иолномъ смыслѣ слова, устремляетъ «свои полныя ожиданія очи»,
и устреыляетъ нхъ вовсс не потому, чтобъ ждало отъ поэтовъ
разгадки на свои сомнѣнія, или направленія для своей практической дѣятелыюсти. Общество вовсе не питаетъ такпхъ неисполнимыхъ Фантазій, и никогда но дастъ поэту роли какого нибудь законодателя въ СФерѣ своихъ обыденныхъ интересовъ. Но оно
дастъ ему вѣру и пласть въ дѣлахъ своего внутренняго міра, и
не ошибастся въ свосмъ довѣріи. Послѣ всякаго истннно художсственнаго созданія оно чувствуетъ, что получнло урокъ, самый
сладкій изъ уроковъ, урокъ въ одно и тоже время прочпый и
справедливый. Обіцество знаетъ, хотя и смутно, что плоды такого
урока не пропадутъ и не нстлѣютъ, но перейдутъ въ его вѣчнос
іі дѣйствительно нотомствснное достояніе. 'Гутъ-то и заключается
причина того, почему холодность къ дѣлу поэзіи есть вещь нс
нормалыіая въ развитомъ членѣ юнаго общсства, а жалкая идіосинкразія, нравственная бол іізнь, признакъ самый неутѣшительный. Когда человѣкъ, иовидпмому, разумный, говоритъ вовсеуслыиіаніе, что ему нѣтъ дѣла до созданій искусства и что ему въ об-

ществѣ нужны только званіс и благосостояніе, онъ нли заблуждается печальнымъ образомъ, или прпкрываетъ свою собственную
идіосинкразію хитроснлетенными Фразамп. Развѣ не сказалъ намъ
одинъ изъ величайшихъ германскихъ мыслнтелсй: «искусство пересоздаетъ чсловѣка и, восіштывая отдѣлыіыя единицы, пзъ которыхъ состонтъ общество, представляетъ собою вѣрный рычагъ всѣхъ общественныхъ усовершенствованій. Оно освѣщаетъ
нуть къ знанію и благосостоянію, оно просвѣтляетъ внутренній
міръ избранныхъ личностей и, дѣйствуя на инхъ, благодѣтельствуетъ всему свѣту, который двигается впередъ лншь идеями и
усиліями немногнхі. избранныхъ лнчностсй».
То что вѣрно относительно иервыхъ ноэтовъ Россіи,- точно
также вѣрно относителыю ихъ иослѣдователей. Ни одннъ истинный талантъ у насъ никогда не нронадалъ безъ вниманія. Всякій
чсловѣкъ, когда либо написавшій одну честную и поэтическую
страницу, знаетъ очень хорошо, что эта странпца жива въ памяти
каждаго развитаго соврсмеііника. Эта жадность къ поэтическому
слову, эта страстная встрѣча достойныхъ созданій искусства у
насъ давно не новость, хотя о нихъ еще ншгогда нс было писано.
Чѣмъ болѣе молодое наше общество рвется къ просвѣщенію, тѣмъ
горячее оно въ своихъ отношсніяхъ къ талантамъ. Въ настоящіе
года, вся читаюіцая Россія, при всѣхъ своихъ дѣловыхъ стремлеііія х ъ , жаждстъ истннныхъ созданій искусства, какъ шіва въ жаркій день жаждетъ живптелыюй влаги. Какъ нива, она поглощаетъ
въ себя каждую росинку, каждую каплю освѣжительнаго дождя,
какъ бы ни непродолжителенъ былъ этотъ дождикъ. Общество
смутно, очеиь смутно нонимаетъ, что внутренній міръ человѣка,
тотъ міръ, на который дѣйствуютъ всѣ истинные поэты и художники, есть основа всего въ здѣшнемъ свѣтѣ, н что до той поры,
иока нашъ собственный внутренній міръ не будетъ смягченъ н
озаренъ просвѣщеніемъ, всѣ наши стремленія впередъ будутъ не
движеніемъ прогресса, а страдальческими двнженіяміі болыюго,
безъ толку ворочающагося въ своей постели. Такнмъ-то образомъ
масса русскихъ мыслящихъ людей ннстинктнвно ѵгадываетъ ту
истину, которой Гёте и Шиллеръ такъ благотворно и такъ усердно слуяиіли въ періодъ своей дружбы и совокупной дѣятельности,
«Віісіеі, іііг коппі 05, сІаГйг Ггеіег 211 МепзсЬеп еисіі аиз!» Извольте жь послѣ этого говорить что «въ наше время двнженія изящная лнгература должна стоять на второмъ планѣ!»
Лучшимъ онроверженіемъ сейчасъ приведеннаго и все сще недостаточио осмѣяннаго парадокса служитъ настоящій 1859 годъ

м .іитературныя дѣла настоящаго года. Въ началѣ его появилось
въ нашихъ журналахь нѣсколько замѣчательныхъ произведеиій,
конечно не шекспировскихъ и дажѣ нс иушкинскихъ, но произведеній честныхъ и поэтическихъ. Во всей Европѣ, гдѣ никогда и
никто не отодвигалъ на задній планъ созданій искусства, эти
произведенія имѣли бы почетный, спокойный успѣхъ; очень завидный, но не поразителыіый и не шумливый. У насъ же, вслѣдствіе
сеНчасъ сказаннаго парадокса, нмъбы слѣдовало тотчасъ же отойти
на второй планъ и разплекать собой досупі барышенъ или празднаго люда, но толп вышло? Успѣхъ «Дворянскаго Гнѣзда» оказался такимъ, какого мы за много лѣтъ не упомнимъ. Небольшимъ
романомъ г. Тургенева зачитывались до изступленія, онъ проникъ
новсюду и сдѣлался такимъ популярііымъ, что не читать «Дворянскаго Гнѣзда» было непозволительнымъ дѣломъ. Его ждалн нѣсколько мѣсяцевъ и кинулись на него, какъ на давно ожидаелое
сокровище. Но положимъ «Дворянское Гнѣздо» иоявилось въ январѣ мѣсяцѣ, мѣсяцѣ новостей, толковъгі такъ далѣе, романъ
вышелъ въ свѣтъ во всеіі цѣлости, при всѣхъ наиблагонріятнѣйіиихъ условіяхъ для его оцѣннн./Но вотъ «Обломовъ» г. Гончарова.|
Трудно пересчитать всѣ шансы, собранные противъ этого художественнаго созданія. Оно печаталось помѣсячно, стало быть перерывалось три или четыре раза. [Первая часть, всегда такъ важная,
особенно важная при печатаніи романа въ раздроблеиномъ видѣ.
была слабѣе всѣхъ остальныхъ часгей. Въ этой нервой части
авторъ согрѣшилъ тѣмъ, чего, но вндимому, нпкогда не нрощаетъ
читатель, бѣдностью дѣйствія^всѣ ирочли первую часть, замѣтили
ея слабую сторону, а между тѣмъ продолженіе романа, такъ богатое жизнью н такъ мастерски построепное, еще лежало въ типограФІи! Люди, знавшіе весь романъ, восхищенные нмъ до глѵбины
дѵши, въ теченіи долгнхъ дней трепетали за г. Гончарова; что же
долженъ былъ перечувствовагь самъ авторъ, пока рѣшилась судьба книги, которую онъ болѣе десяти лѣтъ носнлъ въ своемъ сердцѣ? Но опасенія были напрасны. Жажда свѣта и поэзіи взяла
свос въ молодомъ читающемъ мірѣ. Нанерскоръ всѣмъ препятствіямъ, «Обломовъ» нобѣдоносно захватнлъ собою всѣ страсти
все вннманіе, всѣ номыслы читателей. В-ь какихъ-то пароксизмахъ
наслажденія всѣ грамотпые людп ирочли «Обломова». Т о л ііы людей
какъ будто чего-то ждавшихъ, шумно кинулись къ «Обломову».
/Безъ всякаго преувеличенія ложію сказать, что, въ настоящую
минуту, во всей Россіи нѣтъ ни одного малѣйшаго, безуѣзднаго,
заштатнѣйшаго города, гдѣ бы не чнтали «Обломова», не хвалили

«Обломова», не спорили объ «Обломовѣ»./11очти въ одно время съ
романомъ г. Гончзрова въ Англіи появнлся «Адамъ Бидъ», романъ
Элліота, чсловѣка тоже высоко талантливаго, энергическаго и предназначеннаго на велнкую роль въ лптературѣ, да сверхъ всего человѣка совсѣмъ иоваго. «Адамъ Бидъ» имѣль огромный успѣхъ,
но сравнпте этотъ сиокойный, магнстралыіый успѣхъ съ восторгамн, произведепными «Обломовымі»», н вы не пожалѣете о долѣ
русскихъ ппсателей. Даже въ матеріальныхъ выгодахъ успѣха г.
Гончаровъ чуть ли не онередилъ счастливаго англичаиина. Если
вре это значитъ «отодвигать искусство на задній планъ» — то дай
Богъ, чтобы русское пскусство и русскіе позты подолѣе оставались на такомъ для нихъ выгодномъ заднемъ планѣ!
Постарпемся же, по мѣрѣ силъ нашихъ, разъяснить, до нѣкоторой стеиени, прнчину необыкновеннаго успѣха «Обломова». Трудъ
нашъ не будетъ трудомъ очеиь тяжелымъ — романъ такъ пзвѣстенъ всякому, что анализировать его и знакомить читателя съ
его содержаніемъ, дѣло совершенно безполезное. Объ особенностяхъ г. Гончарова, какъ писателя съ высокимъ поэтическимъ
значепіемъ, мы тоже говорить многаго не въ состояніи — нашъ
взглядъ на него уже высказанъ нами года четыре тому назадъ, въ
«Современникѣ», по поводу книги нашего автора «Русскіе въ Японіи».
Рецензія, о которой мы уиомииаемъ, въ свое время возбудила сочувствіе знатоковъ русской литерагуры и до сихъ поръ -еіце не
устарѣла, по крайней мѣрѣ мы, и весьма недавно, встрѣчали изъ
нея не одннъ отрывокъ въ гюзднѣйшнхъ отзывахъ о трудахъ Гончарова.
[/Въ пнсателѣ, подарившемъ нашей словесности «Обыкновенную
Исторію», и «Обломова», — мы всегда видѣли и видимъ теперь одного изъ силыіѣйшихъ современныхъ рѵсскихъ художниковъ —
съ такимъ сужденіемъ, безъ сомнѣнія, согласится всякій человѣкъ,
умѣющій съ толкомъ читать но русски.) Объ особенностяхъ гончаровскаго дарованія тоже большихъ споровъ быть но можетъ.
Авторъ «Обломова», вмѣстѣ съ другими первоклассными представителями родного искусства, — есть художникъ чистый и незавпсимый, художникъ ію ііризванію н по всей цѣлостн того, что имъ
сдѣлано. ( Онъ реалистъ, но его реализмъ постоянно согрѣтъ глубокой поэзіею; по своей наблюдатолыюстн и манерѣ творчества,
онъ достоинъ быть нредставителемъ самой натуралыюй школы,
между тѣмъ какъ его литерагурное врснитаніе и вліяніе поэзіи
Нушкина, любимѣйшаго изъ его ѵчителей — иавѣки отдаляютт.
отъ г. Гончарова самую возможность безплодной и сухой нату-

ральности. ! Въ нашей рецонзіи, о которой упоминалось вышс, мы
нроводіі.ш подробную параллеиь между талантомъ Гончарова и талантами первоклассныхъ живописцовъ Фламандской школы, нараллель, какъ намъ и теперь кажется, даетъ вѣрный ключь къ
уразумѣнію заслугъ, достошіствъ и даже недостатковъ нашего аптора. Подобно Фламандцамъ, г. Гончаровъ націоналенъ, неотступенъ
въ разъ принятой задачѣ и поэтиченъ въ малѣйшихъ подробностяхъ создаііія. Нодобно имъ, онъ прѣпко держится за окружающѵю сго дѣйствителыюсть, твердо вѣрѵя, что нѣтъ въ мірѣ предмета, который не могъ бы быть возвсденъ въ поэтическое представлеиіе силой труда и дарованія. Какъ художникъ Фламандецъ,
г. Гончаровъ не путается въ системахъ и не рвется въ области
ему чуждыя. Какъ Доу, Ванъ деръ-Нээръ и Остадъ, онъ знаетъ,
что ему незачѣмъ ходить далеко за предметами творчества. Простой н даже какъ будто скупой на вымыселъ, подобно тремъ сейчасъ нами названнымъ великимъ людямъ, г. Гончаровъ, подобно
имъ, не выдаетъ всей своей глубины поверхностному наблюдателю.
Но подобно имъ, онъ является глубже и глубже съ каждымъ внимательнымъ взглядомъ, подобно нмъ, онъ ставнтъ передъ наши
глаза цѣлую жизнь данной СФеры, данной эпохи и дапнаго общества, — для того, чтобъ, подобно пмъ же, навсегда остаться въ
исторіи искусства и освѣіцать яркимъ свѣтомъ моменты дѣйствительности, пм7) уловленной.
Не смотря на нѣкоторыя несовершенства выполненія, о которыхъ мы будемъ говорить нпже, — не взирая на видимос всѣмъЧ
несогласіе первой части романа со всѣми послѣдуюіцими, лицо \
Илыі Илыіча Обломова, вмѣстѣ съ міромъ его окружаюпщмъ —
какъ нельзя болѣе подтверждаетъ собой все нами сейчасъ сказан- |
ное о дарованіи г. Гончарова. Обломовъи Обломовщина: эти слова I
не даромъ облетѣли всю Россію и сдѣлались словами навсегда '
укореиившимися въ нашей рѣчи. Они разъяснили намъ цѣлый I
кругъ явленій современнаго намъ общества, они поставили передъ
нами цѣлый міръ идей, образовъ и подробностей, сще недавно нами
не вполнѣ сознанныхъ, являвшихся памъ какъ будто въ туманѣ.
Силой своего трѵда человѣкъ съ глубокимъ поэтическимъ дарованіемъ сдѣлалъ для извѣстнаго отдѣла нашей современной жизнн
то, что сдѣлали родственные ему Фламандцы со многими сторонами
своей родной дѣйствителыюсти. Обломова изучилъ н узналъ цѣлый народъ, по нреіімуществу богатый обломовщиной, — и мало
того, что узналъ, но полюбилъ его всѣмъ сердцемъ, иотому что
иевозможно узнать Обломоваи не полюбить его глубоко. Нанраспо

и до сей норы миогія иѣжныя дамы смотрятъ на Илью Илміча
какъ на существо достойное носмѣянія, — напрасно многіе люди
съ черезчуръ практическими стремленіями уснливаются презирать
Обломова и даже звать его улпткою: весь этотъ строгій судъ надъ
героемъ показываетъ одну поверхностную и быстропреходящѵю
придирчивость. Обломовъ любезснъ всѣмъ намъ и стоитъ безпредѣльной любнп — это Фактъ, и противъ него спорить невозможно.
Самъ его творецъ безнредѣльно преданъ Обломову и въ этомъ вся
прпчина глубины его созданія. Обпншіть Обломова за его обломовскія качества, не значитъ ли тоже, что сердиться на то, зачѣмъ
добрыя и пухлыя лица Фламандскпхъ бургомнстровъ, на Фламаидскихъ картинахъ, не украшены чернымн глазамн неаполптанскихъ рыбаковъ или римлянъ пзъ Транстсвере? Метать громы на
общество, рождающее Обломовыхч., но нашему мнѣнію тоже самое,
что серднться за недостатокъ снѣговыхъ горъ въ картинахъ Рюйздаля. Развѣ мы ие видимъ съ разіітельной ясиостью, что въэтомъ
дѣлѣ вся сила поэта порождена его твердымъ, неуклоннымъ огношеніемъ къ дѣйствительности, помнмо всѣхъ прпкрасъ и сантнментальностей ? Крѣпко держась за дѣйствительность и разработывая ее до глубины еще никѣмъ неизвѣданной, творецъ «Обломова» н добнлся до всего, что нстинпо, поэтпчно и вѣковѣчно въ
его созданіи. Скажемъ болѣе, черезъ свой Флаыавдскій, неотстуиный трудъ онъ далъ намъ ту любовь къ своему герою, про которую мы говорили и говорнть бѵдемъ. Не спустись г. I ончаровъ
такъ глубоко въ нѣдра обломовщнны, таже обломовщина, въ ея
ненолной разработкѣ, могла бы намъ показаться грустною, бѣдною,
жадною, достойною иустого смѣха. Теперь, надъ обломовщиіюй
можно смѣяться, но смѣхъ этотъ полонъ чистой любвн и честныхъ
слсзъ, — о ея жертвахъ можно жалѣть, но такое сожалѣніе будетъ поэтическимъ и свѣтлымъ, ни для кого не унизителыіым ь,
но для многнхъ высокимъ и мудрымъ сожалѣніемъ.
Новый романъ г. Гончарова, какъ это извѣстно всякомѵ, кто
прочолъ его въ «Отечествеиныхъ Заііискахъ», распадается на два
неровные отдѣла. Подъ первою частью его, если не ошибаемся,
подписанъ 1849 годъ, подъ осталыіыми тремя 1857 и 58. II такъ
ночти десять лѣтъ отдѣляютъ первоначалыіый, многотрудныіі и
сще не вполнѣ выискавшійся самыслъ отъ его зрѣлаго осуществ.іепііі. ^Цежду Обломовымъ, который безжалостпо мучигь своего
Захара,'и Обломовымъ, влюбленнымъ въ Ольгу, можстъ, лежить
цѣлая нроиасть, которой никто не въ силахъ уничтожить. -На
сколько Илья Илыічъ, валяющійся на диванѣ между Алсксѣсвымъ

и Тарантьевымъ, кажется намъ заплеснѣвшимъ н почти гадкимъ,
па столько тотъ же Илья Илыічъ, са.мъ разрушающій любовь из| бранноіі имъ женщины и плачущііі надъ обломками свосго счастія,
I глубокъ, трогателенъ и симпатиченъ въ своемъ грустномъ комиз/ мѣ. Черты, лежащія лежду этпми двумя героями, пашъ авторъ не
былъ въ силахъ сладить. Всѣ его старанія въ этой части пропали
даромъ — какъ всѣ художнпкн по нагѵрѣ, нашъавторъ безсиленъ
вездѣ, гдѣ требуется дѣланая работа: то есть сглаживанія, прптягнванія, объмсненія, одннмъ словомъ то, что легко дается талантамъ
обыкновсннымъ. Поработавъ и тяжело поработавъ надъ невозможно задачею, г. Гоичаровъ накоиецъ убѣдился, что ему не сгладить
черты намн указанной, не загрузить пропасти, лежащей между двумя Обломовыми. Иа пропастн этой лежала одна ріапсііе сіе заіиі,
одна переходная доска: неподражаемый Сонъ Обломова. Всѣ усилія прибавить къ неіі что нибудь оказались тщетными, пропасть
оставалась прежней пропасгью. Убѣдясь въ этомъ авторъ романа
махнулъ рукой и подписалъ подъ первою частью романа все объясняющую цифру 49 года. Этимъ о ііъ высказалъ свое положеніе
и откровенно отдавалъ себя, какъ художника на сѵдъ публики.
Успѣхъ «Обломова» былъ ему отвѣтомъ — читатель прощалъ несовершенства частныя за наслажденія, доставленныя ему цѣлымъ
творсніемъ. Ие будемъ же и мы чрезмѣрно взыскательными, а лучше воспользуемся распаденіемъ романа на двѣ частп, чтобы по
обѣимъ прослѣдить любопытный процессъ творчества, выданный
намъ по иоводу самого Обломова и обломовщины, его окружащей.
Иѣтъ никакйго сомнѣнія въ томъ, что нервыя отпошенія поэта къ могущественному тіш у, завладѣвшсму всѣми сго помыслами, — былп вначалѣ далеко не дружественными отношеніями. Нс
ласку и не любовь встрѣтилъ ІІлья Ильнчъ, еіцо не созрѣлый,
еще нс жнвой Илья Илыічь, въ душѣ своего художника. Время
нередъ 1849 годомъ не было временемъ поэтической независимости II безпрнстрастія во взглядахъ при всей самостоягельностн г,
Гончарова, онъ все же былъ шісателемъ и сыномъ своего времени. Обломовъ жилъ въ немъ, зашшалъ его мъісли, по еіце являлся своему поэту въ видѣ явленія отрицательнаго, достойнаго казни и по временамъ ночти нснавистнаго. Во всѣхъ первыхъ главахъ романа, до самаго «Сііа», г. Гончаровъ откровенно выводитъ
передъ нами того героя, который ему сказывался преждс, того
Илью Ильича, который представлялся ему какъ уродливое явленіе
уродливой русской жизнн. Этотъ Обломовъ епіЬгіо достаточно обработанъ, достаточно объектнвенъ для того, чтобъ дѣйствовать на

два илп на три тома, достагочно вѣренъ для того, чтобъ освѣтіпъ
собою многія темныя стороны современнаго общества, но, Боже
мой, какъ далскъ онъ тепсрсшняго, сердцу милаго Обломопа, этотъ
засаленный, нескладный кусокъ мяса, носящій тожс имя^Обломова
въ первыхъ главахъ романа! 'Какимъ эгоизмомъ безобразнаго хо-|
лостяка проиитано это суіцество, какъ оно мучитъ всѣхъ его окру-:
жающихъ, какъ оскорбнтелыю-равнодушно оно ко вссму унизптелыюму, какъ лѣниво-враждебно къ тому, что только выходптъ
изъ его узенькой СФеры. Злая н нротивная сторона обломоінцініыі
исчерпана.ася, — но гдѣ же ея, въ послѣдствіи проявившаяся, поэзія, гдѣ ея кротость, гдѣ ея комнческая грація, гдѣ ея откровепное сознаніе своихъ слабостей, гдѣ ея прнмпряющая сторона,
успокоиваюіцая сердце и, такъ сказать, узаконяюіцая незаконное?
Въ 1849 году нри дидактическихъ стремленіяхъ словесности н при
крайне стѣсненной возможностн проявлять эти стремленія —- 06ломовъ е тЬ гіо могъ бы в о с х и т и т ь собой чнтателя и цѣнителя.
Какіе громы металнсь бы на него критнками, какіе сумрачные толкн раздались бы о средѣ, рождающей Обломовыхъ! Г. Гоичаровъ
моп» бы явнться обличитслемъ тяжкпхъ педуговъ общественныхъ,
ко всеобіцему удовольствію іі даже къ небольшой пользѣ людей,
стремящихся полибсральннчать, не нодвергаясь болыпой опасности, и показать кукишъ обществу въ надеждѣ на то, что кукишъ
этотъ именно не будетъ прнмѣченъ тѣми, кто не любитъ показанныхъ кукишей. Но подобнаго успѣха нашему автору было бы
слишкомъ мало. Отталкивающій и неііросвѣтлешіый поэзіею 06ломовъ пе удовлетворялъ идеалу, столько времени нмъ носимому
въ сердцѣ. Голосъ поэзіи говорилъ емѵ: — нди далыне и пщм
глубже.
«Сонъ Обломова» — этотъ великолѣпнѣйшій эпизодъ, который
останется въ нашей словесностн на вѣчныя времена, былъ первымъ, могущественнымъ шагомъ къ уяснепію Обломовл съ его
обломовіциной. Романистъ, жаждѵщій разгадкн вонросамъ, зане- І
сеннымъ въ его душу сго жс созданіемъ, — потребовалъ отвѣта <
на эти вопросы; за огвѣтамн обратился онъ къ тому источнику, ’
къ которому ни одинъ человѣкъ съ истиннымъ дарованіемъ пе ;
обраіцается напрасно. Ему надобно было наконецъ узнать, нзъ-за I
какой же нричины Обломовъ владѣетт. его помыслами, отчего ему
милъ Обломовъ, изъ-за чсго онъ иедоволенъ первоначалыіымъ
объективно-вѣрнымъ, но неполнымъ, не высказывающпмъ его помысловъ Обломовымъ. Конечпаго слова на свои колебанія г. Гончаровъ сталъ выспрашивать у поэзіи русской жизни, у своихъ

воспоминаиій дѣтства, іі разъяснпя прошлую жизнь своего героя,
со всеіі свободою погрузился въ ту сФеру, которая ее олружала.
Слѣдомъ за Пушкинымъ, своимъ учителемъ, по иримѣру Гоголя,
своего старшаго товарища, онъ ласково отнесся къ жизни дѣйствительной и отнесся пе напрасно. «Сонъ Обломова» не только
освѣтилъ, уяспплъ и разумно опоэтизировалъ все лицо героя, но
еще тысячью певидимыхъ скрѣпъ связалъ его съ сердцсмъ каждаго русскаго читателя. Въ этомъ отношеніи «Сонъ», самі> по себѣ
разительный какъ отдѣльное художествешюе созданіе, сше болѣе
поражаетъ своимъ значеніемъ во всемъ романѣ. Глубокій по чувству, его внушившему, свѣтлый по смыслу въ иемъ заключеиному онъ въ одно время и пояснясѵь н просвѣтляетъ сооою то
тниическое лицо, въ которомъ сосрсдоточивается интсресъ всего
произведснія. Обломовъ, бсзъ своего «Сна», былъ бы созданіемъ
иеокоиченным7>, нс родным'ь всякому нзъ иасъ, какъ теперь,
«Сонъ» его разъясняетъ всѣ наши нсдоумѣнія, и не даваянамъ ни
одного голаго толкованія, попелѣваетъ иамъ пошімать и любпть
Обломова. Нужно ли говорить о чудссахъ тонкой поэзіи, о лучезарномъ свѣтѣ правды, съ помощъю которыхъ происходитъ это
сближеніс между героемъ и его цѣніітелями? Тутъ нѣтъ ничсго
лишняго, тутъ пе найдете вы неясной черты, или слог.а сказаниаго иопусту, всѣ мелочи обстановкп нсобходимы, всѣ законны ѵі
прекрасны. Ониснмъ Сѵсловъ, на крыльцо котораго можио было
попасть ие иначе, какъ ухватясь одной рукой за траву, а другою
за кровлю избы — любезенъ намъ и пеобходимъ въ эгомъ дѣлѣ
уясненія. Засианный челядинецъ, дующій ст> просоиья на квасъ, въ
которомъ сильно шевелятся утопающія мухи, и собака, признанная бѣшеною за то только, что бросилась бѣжать отъ людей, собравшихся на нее съ вилами и топорами, и няня, засыпающая послѣ жирнаго обѣда съ предчувствіемъ, что Ильюша пойдетъ затрогивать козла и лазить иа галлерею, и сотня другихъ обворожителыіыхъ, міерисовскихъ іюдробностей здѣсь необходимы, ибо
содѣйствуютъ цѣлости и высокой поэзіи главной задачи. Тутъ
сродство г. Гоичарова съ Фламандскими мастерами бьетъ въ глаза, сказывается во всякомъ образѣ. Или для праздной потѣхи всякіе художники, нами вспомянутые, громадили на свое полотно множество мелкихъ деталей? или по бѣдности воображенія они трагили жаръ цѣлаго творческаго часа надъ какой нибудь травкою, луковицей, болотной кочкой, на которую гіадаетъ лучь заката, кружевнымъ воротничкомъ на камзолѣ тучнаго бургомистра? Ьсли
такъ, — то отчего же они велики, почему они поэтичиы, почему

детали ихъ созданій слиты съ цѣлостью впечатлѣнія, не могутъ
быть оторваны отъ идеи картины? Какъ же произошло, что эти
истпнныс художники, такъ зоркіе на поэзію, до такой стспсніі
освѣтнвшіе, опоэтизировавшіе жизнь своего родного края, бросались въ мелочи, сидѣли надъ подробностями? Видно, въ названныхъ нами мелочахъ и подробностяхъ таилось нѣчто большее,
чѣмъ о томъ думаетъ шюй близорукій составитель хитрыхъ теорій. Вндно, трудъ надъ деталями былъ необходимъ и важепъ для
уловленія тѣхъ высшихъ задачъ искусства, па которыхъ все зиждется, отъ которыхъ все питается и выростаетъ. Впдно, творя малую частность, художникъ не даромъ отдавался еіі всей душою
своею, и должно быть творческій духъ его отражался во асякой
подробности мощнаго произведенія, такъ какъ солнце отражаетоі
въ малой канлѣ воды — по словамъ оды, которую мы учили наизустъ сще ребятишками.
I И такъ «Сонъ Обломова» разширіілъ, узаконилъ и уяснилъ собою многозпамснатслыіый типъ героя, — но этого ещо не бы.ю
достаточно для полноты созданія.) (Новымъ іі чослѣдішм !,, рѣшитсльнымъ шагомъ въ нроцессѣ творчества было созданіе Олытг
Илышской, — созданіе до того счастливое, что мы, не обмнѵясь,
назовемъ первую мысль о немъ краеуголыіымъ камнсмъ всеіі обломовской драмы, самой счастлнвой мыслью во всей артистической дѣятельности нашего авгора./ Даже оставпвши въ стороні;
всю прелесть нсполненія, всю художествонность, съ которою обработано лицо О^ьги — мы ие найдемъ достаточныхъ словъ, чтобъ
высказать все благотворное вліяніе этого нерсонажа на ходъ романа и развитіе тина Обломова. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, давая отчетъ о «Рѵдинѣ» г. Тургенева, мы имѣли случай замѣтить,
что типы въ родѣ Рудина нс поясняются любовью, — теперь ириходится перевернуть нашу сентенцію и объявііть, что Обломовы
выдаютъ всю прелесть, всю слабость и весь грусшый комизмъ
своей натуры именно черезъ любовь къ женщинѣ. Ьезь Олыіі
Ильинской и безъ.ея драмы съ Обломовымъ пе узнать бы намъ
Ильи Ильича такъ, какъ мы его теперь знаемъ,безъ- Ольгина взгляда на героя мы до сихъ поръ не глядѣли бы на него надлежащимъ образомъ. Въ сближеніи этихъ двухъ основныхъ лицъ произведенія все въ высшей стенени естественно, каждая подробность
удовлетворяетъ взыскательнѣйшимъ требованіямъ искусства, — а
между тѣмъ сколько психологической глѵбины и мудрости черезъ
него развивается иередъ иами! Какъ живитъ и наполняетъ всѣ
наши нредставленія объ Обломовѣ эта юная, горделиво-смѣлая дѣ-

вушка, какъ сочувствуемъ мы стремленію всего ея существа къ
этомѵ незлобивому чудаку, отдѣливгаемуся отъ окружающаго его
міра, какъ страдаемъ мы ея страданіемъ, какъ надѣемся мы ея надеждами, даже зная н хорогао зная пхъ несбыточпость. Г. Гончаропъ, какъ смѣлый зиатокъ сердца, человѣческаго, съ первыхъ
сценъ между Олмой и ея нервымъ избранникомъ, отдалъ болыпую
долю интриги компческому элементу. Его безподобная, иасмѣшливая, бойкая Ольга, съ первыхъ мннутъ сближенія, видитъ всѣ
смѣшныя особенности героя — не обманываясь нисколько, играетъ ими, почтн наслаждается ими и обманывается только въ своихъ разсчетахъ на твердыя основы характера Обломова. Все это
иоразителыю вѣрно и вмѣстѣ съ тѣмъ смѣло, потому что до сихъ
поръ никто еще изъ поэтовъ ііс останавливался на великомъ значеніи нѣжно-комической стороны въ любовныхъ дѣлахъ, между
тѣмъ, какъ эта сторона всегда существовала, вѣчно существуетъ
іі выказываетъ себя въ большей частн нашихъ сердсчныхъ нривязанностей. Много разъ въ теченіи послѣднпхъ мѣсяцевъ намъ
случалось слышать іі даже читать выраженія недоумѣиія о томъ,
«какъ могла умиая и зоркая Ольга полюбить человѣка, неспособнаго перемѣнить квартиру и съ наслажденіемъ спящаго послѣ
обѣда» — и, сколько мы можемъ іірнпомнить, всѣ иодобныя выраженія прннадлежали лицамъ ечепь молодымъ, очень незнакомымъ
съ жпзііію. Духовный антагонизмъ Ольги съ обломовщиной, ея
шутливос, затрогивающее отношеніе къ слабостялъ избранника,
объясняется н Фактами и сущесгвомь дѣла. Факты (уіож.илнсь весьма естесгвенно — дѣвушка, по натурѣ своейнеувлекающаяся мишурой и пустыми свѣтскимп юіюшамп своего круга, заинтересована чудакомъ, о которомъ умный Штольцъ разсказалъ ей столько исторій любопытныхъ и смѣшныхъ, необыкіювеиныхъ и забавныхъ. Она сближается съ нимъ изъ любопытства, нравится ему
отъ иечего дѣлать, можетъ быть вслѣдствіе невиннаго кокетства,
а затѣмъ останавливастся въ изумлсніи нередъ чѵдомъ, ею сдѣланнымъ.
/ Мы уже сказали, что нѣжная, любящая натура Обломовыхъ
вся озаряется черезъ любовь — н можетъ ли быть иначе съ чистою, дѣтски ласковой русской душою, отъ которой даже ея лѣность отгоняла растлѣніе съ искушающиміі помыслами. Илья Ильичъ высказался вполнѣ черезъ любовь свою, и Ольга, зоркая дѣвушка, не осталась слѣпа иередъ тѣми сокровищамн, что передъ
ней открылись. Вотъ ф э к т ы внѣшніе, а отъ нихъ лишь одинъ
шагъ до самой существенной истины романа. Ольга поняла Обло-

мова ближе, чѣмъ ноня.іъ его Штольцъ, ближе, чѣмъ всѣ лица,
ему нреданныя. Она разглядѣла въ немъ и нѣжность врожденную,
и чистоту нрава, и русскую нсзлобнвость, и рыцарскую способность къ прсданности, и рѣшителыіую неспособнос^ь на какое нибудь нечистое дѣіо, и наконецъ — чего забывать не до.іжно —
разглядѣла въ немъ человѣка оригинальнаго, забавнаго, но чистаго н нисколько не презрѣннаго въ своей орппшалыіостн.| Разъ
ставшн на эту точку, художникъ догаелъ до такойзанимателыюсти
дѣйствія, до гакой нрелестн во всемъ ходѣ событій, что неудавшаяся, печалыю кончивиіаяся любовь Ольги н Обломова стала и
навсегда останется однимъ изъ обворожителыіѣйшихъ эпнзодовъ
во всей русской лигературѣ. Кто нзъ стариковъ не зачитывался
этихъ страиицъ, кто изъ воспріимчпвыхъ юношей нри чтеніи ихъ
нс чувствопалъ горячихъ слезъ на своихъ глазахъ? И какими простыми, часто какимн комическими средствами достигнѵтъ такой
небывалый результатт»! Какой страхъ, соединепиый съ улыбкою,
возбуждаютъ въ насъ этп безконечно-разнообразныя проявленія
обломовщины въ борьбѣ съ иегёінной, дѣятельной жизнью сердца!
Мы зііаМъГ что время обновленія унущено, что не Ольгѣ дано поднять Обломова, а между тѣмъ, прн всякой коллизій въ ихъ драмѣ, сердце наше замираетъ отъ неизвѣстности. Чего мы не перечувствовали при всѣхъ иерипетіяхъ этой страсти, начиная хоть
отъ той минуты, когда Илья Ильичъ, глядя на О лы у, такі> какъ
глядитъ на нее нянька Кузьмннпшна, — важно толкуетъ о томъ,
что нехорошо и опасно видаться наединѣ, — до его страшнаго,
послѣдняго свиданія съ дѣвуиікой и до ея нослѣднихъ словъ: «что
сгѵбило тебя? нѣтъ имениэтому злу!» Чего только нѣтъ въ этомъ
промежуткѣ, въ этой борьбѣ свѣта іі тѣіш — отдающей намъ всего Обломова и сближаюіцей его съ нами такъ, чго мы мучимся за
него, когда онъ, охая и скучая, пробирается въ оперѵ съ Выборгской стороны, — и озаряемся радостью въ тѣ минуты, когда въ
его обломовскомъ, заиылепномъ гнѣздѣ, нри отчаянномъ лаѣ скачущей на цѣпи собаки, вдругъ является неоашданное видѣніе добраго ангела. ІІередъ сколькими частностями означеннаго эпизода ч
добродушнѣйшій смѣхъ овладѣваетъ нами, и овладѣваетъ затѣмъ,
чтобъ тотчасъ же смѣниться ожиданіемъ, грустью, волненіемъ,
горькимъ соболѣзнованіемт. къ слабому! Вогъ къ чему ведетъ насъ
рядъ художественныхъ деталей, начавшійся еще со сна Обломова.
Вотъ гдѣ является истинный смѣхъ сквозь слезы, — тогъ смѣхъ,
который сталъ было намъ ненавистенъ, — такъ часто имъ прикрывались скандалезные стихотворцы и біограФы нетрезвыхі. взят. ѵи.
38

точниковъ! Выраженіе, такъ безжалостно опозоренное бездарными
писателями, вновь получнло для насъ свою силу: могѵщество
истинной, живой поэзіи снова воротило къ нему наше сочувствіе.
/Созданіе Ольги такъ полно, — и задача, ею выполненная въ
романѣ, выполнена такъ богато, что дальнѣйшее поясненіе тппа
Обломова черезъ другіе персонажи становится роскошью, иногда
ненужною. Однимъ изъ представителей этой иэлишней роскоши
является намъ Штольцъ, которымъ, какъ кажется, недовольны
многіе изъ почитателей г. Гончарова. Для насъ совершенно ясно,
что это лицо было задумано и обдумано прежде Ольги, что на его
долю, въ прежней идеѣ автора, падалъ великій трѵдъ уясненія
Обломова и обломовіцины путемъ всѣмъ понятнаго протпвоставленія двухъ героевъ. Но Ольга взяла все дѣло въ свои руки, къ
истинному счастію автора и къ славѣ его произведеиія.] Андрей
Штольцъ исчезъ передъ нею, какъ исчезаетъ хорошій, но обыкновенный мужъ нередъ своей блистательно - одарепною супругою.
Роль его стала незначительною, вовсе носоразмѣрною съ трѵдомъ
и обширностью подготовки, какъ роль актера, цѣлый годъ готовившагося играть Гамлета и выстѵпившаго передъ публику въ роли Лаэрта. Глядя на дѣло съ этой точки зрѣнія, мы готовы осудпть слпшкомъ частое появленіе Штольца, очень же осуждать его,
какъ живое лицо, мы неспособны точно также, какъ осуждать Лар ■
та за то, чго онъ не Гамлсгъ. Мы не видимъ въ Штолыіѣ ровво
ничего несимиатическаго, а въ созданіи его ничего рѣзко несовмѣстнаго съ законами искѵсства: это человѣкъ обынновеііный и
не мѣтяіцій въ необыкнопснные людн, лицо вовсе не возводнмое
романистом ь въ идеалъ нашего времени, персонажъ, обрисованный
съ излишнею копотлнвостью, которая все таки нс даетъ намъ должной полноты впечатлѣнія. Весьма подробно и поэтично описывая
намъдѣтство Штольца, г. Гончаровъ такъ охлаждается къ періодѵ
его зрѣлости, что даже не сообщаетъ намъ, какими именно предпріятіями занимается Штольцъ, и эта странная ошибка ненріятно
дѣйствуетъ на читателя, съ дѣтства своего нривыкшаго глядѣть
неласково на всякаго аФсриста, котораго дѣловыя занятія покрыты
мракомъ неизвѣстности. Еслибъ пъ Штольцѣ нредстояла великая
надобность, еслибъ только черезъ него типъ Обломова былъ способенъ къ должному уясненію, мы не сомнѣваемся, что нашъ художникъ, при своей силѣ и зоркости, не отстунилъ бы поредъ
разъ заданной темой, — но мы сказали уже, что-создапіе Ольги
далско оттѣснило Штольца и его значеніе въ романѣ. Уясненіе черезъ рѣзкую противоположность двухъ несходныхъ ыужскихъ ха-

рактеровъ стало ненужнымъ: сухой, неблагодарный контрастъ замѣнился драмой, полною любви, слсзъ, смѣха и жалости. За Штольцомъ осталось только нѣкоторое участіе въ механическомъ ходѣ
вссй интриги, да еще его безпредѣлыіая любовь къ особѣ Обломова, въ какой, впрочемъ, у него много соперниковъ.
II
въ самомъ дѣлѣ, окиньте весь романъ внимательнымъ взглядомъ, и вы увидите какъ много въ немъ лицъ, преданныхъ Ильѣ
Ильичу, и даже обожающихъ его, этого кроткаго голубя, по выраженію Ольги. И Захаръ, и Анисья, и Штольцъ, и Ольга, и вялый Алексѣевъ, всѣ привлечены прслестью этой чистой и цѣльной
натуры, нередъ которою одинъ только 'Гарантьевъ можетъ стоять,
не улыбаясь и не чувствуя на душѣ тенлоты, — не подшучивая
надъ ней н не желая ее приголубить. За то Тарантьевъ мерзавецъ,
мазурикъ, комъ грязи, скверный булыжникъ сидитъ у него въ
груди вмѣсто ссрдца, и Тарантьева мы ненавидимъ, такъ что явись
онъ живой нсредъ нами, мы бы почли за наслажденіе побить его
собствснноручно. За то холодъ проникаетъ насъ до костей и гроза
поднимается въ наіией дѵшѣ въ тѵ минуту, когда послѣ описанія
бесѣды Обломова съ Ольгой, послѣ седьмого неба поэзіи, мы
ѵзнаемъ, что въ креслахъ Илья Ильича сидитъ и ждетъ его прихода Тарантьевъ. Къ счастію, въ свѣтѣ немного Тарантьевыхъ и
въ романѣ есть кому любить Обломова. Всякій почти изъ дѣйствѵющпхъ лицъ любитъ его по своему, а эта любовь такъ проста, такъ необходимо вытекаетъ изъ сущности дѣ.іа, такъ чужда
всякаго разсчета или авторской натяж'кп! Но нпчье обожаніе (даже считая тутъ чувства Ольги въ лучшую пору ея увлеченія), не
трогаетъ насъ такь, какъ любовь Агаоьи Матвѣевны къ Обломову, той самой Агаоьи Матвѣевны Пшеннцыной, которая съ перваго своего появленія показалась намъ з.іымъ аигеломъ Ильи Ильича, — и увы! дѣйствителыю сдѣлалась его злымъ ангеломъ.
Агаѳья Матвѣевна, тихая, преданная, всякую минуту готовая ѵмеретъ за нашего дрѵга, дѣйствнтельно загубила его вконецъ, навалила гробовой камень надъ всѣми его стремленіями, ввернула его въ
зіящую пучнну на мигъ оставленной обломовщнны, но этой женщинѣ все будетъ прощено за то, что она много любила. Страницы, въ которыхъ является намъ Агаоья Матвѣевна, съ самой первой застѣнчивой своей бесѣды еъ Обломовымъ, верхъ совершенства въ художественномъ отношеніи, но нашъ авторъ, заключая
повѣсть, переступплъ всѣ грани своей обычной художественности
и далъ намъ такіе строки, отъ которыхъ сердце разрывается, слезы льются на книгу и душа зоркаго читателя ѵлетаетъ въ область

•гакой поэзіи, что до сихъ поръ, изъ всѣхъ русскихъ людей, быті,
творцомъ въ этой области было дано одному Пушкину. Скорбь
Агаоыі Матвѣевны о нокойномъ Обломовѣ, ея отношенія късемейству и Андрюшѣ, наконецъ этотъ дивный анализъ ея души и ея
прошлой страсти — все это выше самой восторженной оцѣнки.
Тѵтъ въ рецензіи нужно одно какое нибудь короткое слово, одно
восклицаніе сочувствія, — да можетъ быть выписка разительнѣйшнхъ строкъ отрывка, выписка, годная на случай, еслибъ читатель пожелалъ освѣжить воспоминаніс обо всемъ эпизодѣ, не отмѣчивая кніігн н не таряя минуты на переворачиваніе ея листовъ.
« В о тъ она въ тсмномъ платьѣ, п-ь 'іервомъ ш ерстяномъ платкЪ па ш е ѣ , ходитъ изъ комнаты въ кухн ю , какъ тѣ о ь, по прежвему отворяѳтъ и затворяетъ шкап ы , ш ье тъ , гдадитъ кружева, но тн х о , б е з ъ э н е р гін , говоритъ будто п е х о тя , тнхнмъ голосомъ, и ие попрежнему смотритъ вокругъ безпечпо-яеребѣгающнмп съ
предмета на предметъ н а з а м я , а съ сосредоточеннымъ выраженіемъ, съ затанвшнмся внутреннимъ смы сю мъ въ глазахъ. М ысль эта сѣла певндіімо на ен .чіцо,
наж ется, въ то мгновеніе, когда опа созпателыю и долго всматриваіась въ мертвое лнцо своего мужа, н съ тѣхъ поръ пе нокндала е я. Опа двнгалась цо дому.
дѣлала руками в се , что было пужно, но мыслі. ея не участвовала ту тъ . Надъ трупомъ м тж а, съ потерею е го , опа, каж ется, вдругъ уразумѣла свою жязнь н задумалась надъ ея зяачеяіемъ и эта задуичивость навсегда легла тѣнью на ея лііцо.
Выплакавъ потомъ жнвое го р е , она сосредоточялась иа созпаиін о п о т е р ѣ :в с е
прочее умерло для н е я , кромѣ малепькаго Апдрюшп. Только когда видѣла она его.
въ ней будто пробуждалнсь нрнзнаки жнзни. черты лица оншвалп, глаза напо.інРлись радостнымъ свѣтомъ и потомъ залнвалисв слезами воспоминан.іі. Она бьгла
чужда всего окружающаго: разсерднтся ли братецъ за напрасно-нстрачепный рубль,
за подгорѣлое жаркое, за иесвѣжую р ы бу, надуется ли невѣстка за мягко-накраімаленныя юбкп, за некрѣпкііі в холодиый ч а іі, пагрубнтъ лв толстая кухарка,
А гаѳья Матвѣевна не замѣчаетъ яичего, какъ будто пе о пей рѣчь, не слышптъ
даже язвнтельнаго ш опота: «барыпя! помѣщнца!» Оиа на все отвѣчаетъ достоинствомъ своей скорбн н покорнымъ иолчаоіемъ. Н апротнвъ, въ с в я тк н , въ свѣтлыіі
д е н ь , въ веселые вечера масляницы, когда все л и к у е іъ , ноетъ, ѣстъ и пьетъ въ
домѣ, она вдругъ, среди общаго ве се .іья, зальется горькимн слезами и спрячется
въ свой ѵголъ. Потомъ опять сосредоточптья и иногда да*е смотрнтъ на братца н
нэ жепу его какъ будто съ гордостью, съ сожалѣпіемъ. Она поняла, что проиграла
и просіяла ѳя яи зн ь, что Бо гъ вложилъ въ ея жизнь душу и вынулъ опять; что засвѣтнло въней солнце и померкло навсегда.. . Н авсегда, правда; во за то навсегда
осмыслплась и жнзнь е я ; теперь ужь она знала, зачѣмъ оиа яіила, и что жила ие
напраспо.
«Она такъ поіно н много любнла: любила Обломова — какъ любовника , какъ
мужа н какъ барина; только разсказать никогда она это го , какъ првжде, ое могіа
никому. Да нпкіо и не понялъ бы ѳн вокругъ. Гдѣ бы она наш іа язы къ? въ іе к сиконѣ братца, Тарантьева, вѳвѣсткн не было такихъ с ю в ъ , потому что не бы ю
понятій; только Илья И іьичъ поннлъ бы е е , но она ему никогда не вы сказываіа,
потому что не понвмала тогда сама и не у м ѣ л а .... На всю жизнь ея разіились
лучи , тихій свѣтъ о іъ пролетѣвш нхъ, какъ одво мгновѳвіе, семн лѣ тъ , и нечего
было ей ждать больше, иекуда идти—

•

ІІослѣ всего нами сказаннаго и выписаннаго, можетъ быть
иной скептнческій читатель спроснтъ насъ: »да за что же наконецъ Обломовъ такъ любимъ лицами его окружающими, — и еще
болѣе, за что имснно онъ любезенъ читателю? Если для возбужденія выраженій и дѣлъ преданности достаточно ѣсть и валяться
по диванамъ, не дѣлать никакого зла и сознаваться въ своей житейской неспособности, да сверхъ всего этого имѣть нѣсколько
комическихъ сторонъ въ своемъ характерѣ, то значительная масса рода человѣческаго имѣетъ право на нашу возможную прпвязанность! Если Обломовъ дѣйствительно добръ какъ голубь, то
почему же авторъ не выразилъ передъ нами практическихъ проявленій этой доброты, — если герой честенъ п неспособенъ на
зло, то почему же эти почтенныя стороны его натуры не оыставлены норедъ нами осязательнымъ образомъ? Обломовщшіа, какъ
ни тяготѣй она надъ человѣкомъ, не можетъ же вывести его изъ
круга той вседневной, мелкой, насущной дѣятельности, которой,
какъ всякій знаетъ, — всегда досгаточно для выраженія приЪлекательныхъ сторонъ нашсй натуры. Отчего же всѣ подобныя выраженія натѵры у Обломова исключительно пассивны и отрицательны? Отчего, наконецъ, онъ не совершаетъ передъ нами даже
самаго малаго дѣла любви и кротости, хотя бы дѣло, которое можетъ быть покончено безъ разлуки съ халатомъ, — почемѵ онъ
не скажетъ привѣтнаго и задушевнаго слова хоть одному изъ второстепенныхъ лицъ, стоящихъ около пего, хотя бы въ награду
за всю нхъ иреданностъ?» Въ такомъ замѣчаніи читателя отыскиваегся своя доля правды. Обломовъ, лучшее и сильнѣйшее созданіе нашего б.іистателыіаго ромаішста, не принадлежптъ къ числу
типовъ, «къ которымъ невозможно добавнть нн одной лишпей черТЫі1_ надъ этимъ тнпомъ невольно задѵмываешься, дополненій
къ нему неволыю жаждешь, но дополненія эти сами приходятъ на
мысль II авторъ со своей стороны сдѣлалъ почти все нужное
для того, чтобы онѣ приходили.
Германскій писатель Риль сказалъ гдѣ то: горе тому политпческому обществу, гдѣ нѣтъ и не можетъ быть честныхъ консервагоровъ; подражая этому аФОрііз.му, мы скажемъ: нехорошо
той землѣ, гдѣ нѣтъ добрыхъ и неспособныхъ на зло чудаковъ въ
родѣ Обломова! (Обломовщина, такъ полно обрисоваиная г. Гончаровымъ, захватываегъ собою огромное количество сторонъ русской жизни, — но изъ гого, что она развилась и жнветъ у насъ
съ необыкновенной силою, еще не слѣдуетъ думать, чтобъ обломовіцииа принадлежала одной Россіи. Когда романъ, нами разбирае

ммй, будетъ переведенъ на ииостранные языки, успѣхъ его покажетъ до какой степепи общи и всемірііы типы, его наиолняющіе.
1По лицу всего свѣта разсѣяны многочисленные братья Ильи Ильича, то есть люди, не подготовленные къ ирактической жизни,
мирно укрывшіеся отъ столкновеній съ нею и не кидающіе своей
нравственной дремогы за міръ волненій, къ которымъ они неспособны. ||Гакіе люди иногда смѣшны, иногда вредны, но очень часто
симпатичны и даже разумны. Обломовщшіа относительно вседневной жизни, то же, что, относительно, полнтической жизни, консерватпзмъ, упомяяутый Рилемь: — опа, въ слишкомъ обширномъ
развптіи, вещь нестерпи.чая, но къ свободному и умѣренному ея
ироявленію не за что относиться съ враждою. Обломовщнна гадка,
ежели она происходитъ отъ гяилости, безнадежности, растлѣнія п
злого упорства, но ежели корень ея таится просто въ незрѣлости
общества и скептичеекомъ колебаніи чистыхъ душою людей иредъ
практической безурядицей, что бываетъ во всѣхъ молодыхъ странахъ, то злиться на нее, значитъ тоже, что злиться на ребенка,
у котораго слипаются глазки посреди вечерией, крикливой бесѣды
людей взрослыхъ. Русская обломовщина, такъ какъ она уловлена
г. Гончаровымъ, во многомъ возбуждаетъ наше негодованіе, но мы
не признаемъ ея плодомъ пшлости или растлѣнія. Въ томъ-то и
заслѵга романиста, что онъ крѣико сцѣпилъ всѣ корни обломіцкны съ почвой народной жизни и поэзіи — проявилъ намъ ея мирныя и незлобныя стороны, не скрывъ ни одного изъ ея недостатковъ. Обломовъ — ребенокъ, а не дрянной развратникъ, онъ соня,
а не безнравствеиный эгоистъ или эиикуреецъ временъ распаденія. Онъ безспленъ на добро, но онъ положигелыю неспособенъ
къ злому дѣлу, чнстъ духомъ, не извращенъ житейскими с о ф и з мами, — и не смотря на всю свою жизненную безполезность, законио завладѣваетъ симпатіею всѣхъ окрѵжаюіцихъ его лицъ, повидимому отдѣленныхъ отъ него цѣлою бездною.
Весьма легко нападать на Обломова съ точки зрѣнія людей
практическихъ, а междѵ тѣмъ отчего бы иногда намъ не взглянѵть
на недостатки современныхъ практическихъ мудрецовъ, такъ ирезрительно толкающихъ ребенка-Обломова? Лѣниво зѣвающее дитя,
въ Физіологическомъ отношеніи, конечно, слабѣе п негоднѣе чиновника среднихъ лѣтъ, иодписываюіцаго бумагу за бумагою, но
у чиновника среднихъ лѣтъ, безъ соинѣнія, есть геморрой и, можетъ быть, другія болѣзни, которыхъ дитя не имѣетъ. Такъ и заспанный Обломовъ, уроженецъ заспанной и все таки ноэтической
Обломовки, свободенъ отъ нравствеііііыхъ болѣзней, какими стра-

даетт. не одипъ изъ практичсскихъ людей, кидающихъ въ него
камнями. Онъ не имѣетъ ничего общаго съ безчисленной массой
грѣшниковъ нашего времени, самонадѣянно берущихся за дѣла,
къ которымъ не имѣютъ призванія. Онъ не заражонъ житейскимъ
развратомъ и на всякѵю вещь емотритъ прямо, не считая нужнымъ стѣсняться передъ кѣмъ нибудь или персдъ чѣмъ нибудь въ
жизни. Онъ самг неспособенъ ни къ какой дѣятельности, усилія
Андрея и Ольги къ пробужденію его апатіи остались безъ ѵспѣха;
но изъ этого еіце далеко не слѣдѵетъ, чтобъ другіе люди, при
другихъ условіяхъ, не могли подвигііѵть Обломова на мысль и
благое дѣло. Рсбенокъ по натурѣ и по условіяыъ своего развитія,
Илья Илыічъ' во многомъ оетавилъ за собой чистоту и простоту
ребенка, качества драгоцѣнныя во взросломъ человѣкѣ, качества,
которыя сами по ссбѣ, посреди величайшей практической запутанностн, часто открываютъ налъ область правды и временами
ставятъ неопытнаго, мечтателыіаго чудака и выше предразсудковъ
своего вѣка, и выше цѣлой толиы дѣльцовъ, его окружающихъ.
ІІопробуемъ іюдтвердить слова наши. Обломовъ, какъ живое
лицо, достаточно полонъ для того, чтобъ мы могли судить о немъ
въ разиыхъ положеніяхъ, даже не замѣченныхъ его авторомъ. По
практичности, по силѣ воли, по знанію жизнн онъ далеко ниже
своей Ольги и Штольца, людеі) хорошихъ и современпыхъ; по инстиктѵ правды н теплотѣ своей натуры онъ ихъ несомнѣнно выше. Въ послѣдніе годы его жизни, супруги Штольцъ навѣстили
Илью Илыіча, Олыа осталась въ каретѣ, Андрей вошелъ въ извѣстный намъ домикъ съ цѣпной собакой у калитки. Выйдя отъ
своего друга, онъ только сказалъ женѣ: все кончено, нли что то
въ этомъ родѣ и уѣхалъ, и Ольга уѣхала, хотя, безъ сомнѣнія,
съ горсмъ и слезами. Въ чемъ же заключался смыслъ этого бсзнадежнаго, отчаяннаго приговора? Илья Ильичъ женился на Ишешщыной и прижилъ съ этой необразованной женщипой ребснка.
И вотъ причина, по которой кровная связь разторгнута, обломовщина признапа переступившей всѣ предѣлы! Нп Ольгу, ни ея мужа мы за это не винимъ: они подчпнялись закону свѣта п не безъ
слезъ покинѵли дрѵга. Но повернемъ медаль и на оенованіп того,
что дано намъ поэтомъ, спросимъ себя: такъ ли бы поступнлъ
Обломовъ, еслибъ ему сказали, что Ольга сдѣлала несчастную
теваіПапсе, что его Андрей женился на кухаркѣ и что оба они,
вслѣдствіе того, .прячутея отъ людей къ нимъ близкихъг Гысячу
разъ и съ полной увѣренностыо скажемъ, что не гакъ. Ни идеи
отторженія отъ дорогихъ людей, чзъ-за причинъ свѣтскихъ, ни

идеи о томъ, что есть иа свѣтѣ тёзаіііансез, для Обломова не существуетъ. Онъ бы не сказалъ с.юва вѣчной разлуки, и ковыляя,
пошелъ бы къ добрымъ людямъ, п прплѣпплся бы къ НІІМ Ъ и
нривелъ бы къ ніімъ свою Агаоью Матвѣевнѵ. И Андреева ьухарка
стала бы для него не чужою, іі онъ далъ бы новую пощечину Тарантьеву, еслибъ то п, сталъ издѣваться надъ мужемъ Ольги. Отсталый и неповоротливый Илья Илыічъ, въ этомъ простомъ дѣлѣ,
конечно поступилъ бы сообразнѣе съ вѣчнымъ закономъ любви и
нравды, ножелп два человѣка изъ числа салыхъ развитыхъ въ
наиіемъ обществѣ. И Штольцъ и Ольга, безъ всякаго сомнѣнія,
гуманны въ с в о і і х ъ идеяхъ, безъ всякаго сомнѣнія они знаютъ
силу добра н головами свонміі иривязаны къ участи меньшихъ
братьевъ, — но стоило ихъ другу связать свое существованіе съ
судьбой женіцины изъ нороды этихъ меиьшихъ братьовіі, и они
оба, просвѣщепные люди, поспѣшили со слезамп сказать: все кончено, все пропало — обломовщина, обломовщина!
Продолжимъ иараллель нашѵ. Обломовъ умеръ, Андрюша его,
вмѣстѣ съ Обломовкой поступилъ подъ опеку Штольца и Ольги.
Очень вѣроятно, что и Андрюшѣ было у нихъ хорошо, и обломовскіе мужики не терпѣли пріггѣсненій. Но Захаръ, оставшійся
безъ призрѣнія, лншь случайно былъ найденъ въ числѣ нпщихъ,
но вдова Ильи Илыіча не была прпблнжена къ друзьямъ ея мужа,'
но дѣти Агаоыі Матвѣевны, которыхъ Обломовъ училъ чистописанію и географіи, дѣти, которыхъ онъ не отдѣлялъ отъ своего
сына, остались на произволъ своей матери, слишкомъ привыкшей
во всемъ отдѣлять пхъ отъ барченка Андрюши. Ни житейскій порядокъ, ни житейская правда этимъ нарушены не былн, и супруговъ Штольцъ ннкакой законъ не нашелъ бы виноватыми. Но
Илья Ильичъ Обломовъ, смѣемъ думать, иначе поступилъ бы съ
лицамн іі сиротами, которыхъ присутствіе когда-то услаждало собой жизнь его Андрея и въ особенностн Ольги. Очень можетъ
быть, что онъ не съѵмѣлъ бы быть имъ полезнымъ практически,
но любви своей къ нимъ не сталъ бы подраздѣлять на разныя сгепени. Безъ разсчета и соображеній, онъ подѣлился бы съ ними
послѣднимъ кускомъ хлѣба іі, говоря мета-иоріічески, принялъ бы
ихъ всѣхъ равно подъ сѣнь своего теп.іаго халата. У кого сердце
дальновиднѣе головы, тотъ можетъ надѣлать множество глупостей,
но въ стремленіяхъ своихъ все таки останется горячѣе и либера.іыіѣе людей запутанныхъ сѣтьми свѣтской мудрости. Возьмемъ
хоть поведеніе ІПтольца въ ту пору, когда опъ жилъ гдѣ-то на
Женевскомъ озсрѣ, а Обломовъ чуть не повергнугъ былъ въ ни-

іцету ковами друзей Тарантьева. Андрей Штольцъ, которому ничего не значило нзъѣздить полъ-Европы, человѣкъ со связими и
дѣловой онытностью, не захотѣлъ даже найти въ ГІетербургѣ
дѣльца, который, за приличное вознагражденіе, согласился бы
принять надзоръ надъ положеніемъ Обломова. А между тѣмъ и онъ
и Ольга не могли не знать участи, грозивіией ихъ другѵ. Со своимъ практпческимъ Іаіззег Саіге, Іаіззег раззег, — они оба были
вполнѣ правы и винить пхъ никто не смѣетъ. Кто въ наше время
осмѣливается совать свой носъ вт, дѣла самаго близкаго человѣка? Но предположите теперь, что до Ильп Илыіча доходитъ слухъ
о томъ, что Андрей и Ольга на краю нищеты, что они окружены
врагами, грозящими ихъ будуіцностн. Трудно сказать, что бы совершилъ Обломовъ при этомъ нзвѣстіи, но кажется намъ, что онъ
не сказалъ бы самому себѣ. — какое право имѣю я вмѣншваться
въ дѣла лицъ когда-то мнѣ дорогпхъ и блпзкихъ.
Можетъ быть догадки наши нокажутся иному читателю не совсѣчъ основательными, — но такова наша точка зрѣнія и въ
искренности ея никто не имѣетъ права сомнѣваться. Не за комическія стороны, не за жалостную жизнь, не за проявленія общихъ
всѣмъ намъ слабостей любимъ мы Илью Ильича Обломова. Онъ
дорогъ памъ какъ человѣкъ своего края и своего времени, какъ
незлобный и нѣжный ребенокъ, способный, нрп иныхъ обстоятельствахъ жизіш и нномъ развитіи, на дѣла истіінной любви п милОсердія. Онъ дорогъ намъ какъ самостоятельная и чистая натура,
вполнѣ независпмая отъ той схоластико-моральной истасканности,
что пятнаетъ собою огромное большинство людей, его презираюіцихъ. Онъ дорогъ намъ по истинѣ, какою проникнуто все его созданіе, по тысячѣ корней, которымн поэтъ-художшікъ связалъ его
съ нашей родной почвою. И, наконецъ, онъ любезенъ намъ, какъ
чудакъ, который въ нашу эпоху себялюбія, ухищреній и ненравды,
мирно покончилъ свой вѣк7>, не обидѣвши ни одного человѣка, не
обманувши ни одного человѣка и не научивнш іш одного человѣка
чему нибудь скверному.
1859.
XXIV,
С О Ч И Н Е Н ІЯ Б Ѣ Л И Н С К А Г О , Т О М Ы

1, 2

И

3.

М ОСКВА

1859.

1.
Вѣчно намятныя и надолго благотворныя д.ія русской литера-1
туры сочиненія Бѣлинскаго, наконецъ, появляются въ полномъ

собраніи, въ самое лучшее, самое удобное время для ихъ оиѣнки.
Крайности взглядовъ на дѣятельность Бѣлинскаіо ночти сімади|лись, ожесточенное порицаніе на цѣ.іи благороднаго критика уже
кажется голосомъ съ того свѣта или постыднымъ гаэрствомъ,
преувеличенное поклоненіе всякому его слову сдѣлалось несвоевременнымь. Не скроемъ того, ч го и нанп, отзывъ о первыхъ
Ітрехъ кнпгахъ твореніП Бѣлинскаго бѵдетъ ие вполнѣ согласоваться съдухомъ статыг о крнтикѣ сороковыхъ годовъ, съ неболь;шимъ три года назадъ появивінеПся въ «Библіотекѣ для Чтенія».
потребности перемѣнились и временная сторона вонроса, сторона,
которой не можетг. ѵпускать изъ вида никакое иеріодическое изданіе, теперь ѵже далеко не та, какъ было въ то время. Прежній
Фанатизмъ, протинъ котораго мы ополчались, не суіцествуетъ болѣе, онъ смѣнился спокойнымъ уваженіемъ, болѣе или менѣе глуібокою, но уже не порывистою симпатіею къ паляти лучшаго русскаго крптика. Уже никомѵ не навязывается обожаніе каждой
мыс.іи Бѣлинскаго, уже честныхъ лптераторовъ не зовутъ ренега|тами за малѣйшее уклоненіе отъ црежнихъ его прпговоровъ, уже
всякігі можетъ во многомъ расходиться съ идеями послѣднихъ го;дові> Бѣлинскаго н все таки горячо сочѵвствовать всей его дѣятелыюсти. Фетишнзмъ, намн указанный въсвое время, имѣлъ причину чисто временную и понятнѵю, точно также какъ нонятно былс
! наше протнводѣйсгвіе временному увлеченію всѣми идеями Бѣлиь■|скаго. Была пора, когда имя этого писате.ія, имя столько честное,
считалось въ нашемъ обществѣ именемъ ііочти что злонамѣреннаго
человѣка. 0 Бѣлинскомъ нельзя было сказать добраго слова, не
раздражая его ненавистниковъ, не нодвергаясь подозрѣніямъ въ
злонамѣренности. Почти тоже было когда то н съ Гоголемъ. И
вотъ, когда только что исчезнулъ гнетъ надъ памяті.ю Бѣлинскаго,
только что въ литератѵрѣ добыта была возможность искренно говорить о его твореніяхъ, вся масса горячихъ симпагій, свѣтлыхъ
воспоминаній, благородныхъ норывовъ, копившаяся такъ долго,
высказалась въ печати, высказалась порывисто и торопливо, безъ
оглядки и стройности. Долгое молчаніе привело къ ммнутному Фетишизму, Фетишизмъ, въ свою очередь, породилъ опроверженія, и
только но прошествіи нѣкотораго временн отзывы успокоились, и
двойная реакція, достаточно охладѣвши, дала возможность вполнѣ
безпристрастнаго взгляда.
Дѣятельность Бѣлинскаго, обнимаюіцая собою слишкомъ четырнадцать лѣтъ, по нашему мнѣнію дѣлитсн на два совершенно
особенные, по свойству своему, отдѣла, изъ которыхъ каждый тре-

буетъ отчетливаго и подробнаго изученія. Оба отдѣла не разгра-і
ничены съособеиной отчетливостью, они сливаются одинъ съ дру-!
гимъ, но тѣмъ не менѣс ихъ легко опредѣлить и подмѣтить. Къ
первомѵ отдѣлу мы отнесемъ всѣ произведенія, напечатанныя въ
московскихъ журналахъ и за нѣсколько ііервыхъ годовъ «Огечествеиныхъ Записокъ»; эти послѣднія ѵже отчасти подходятъ ко
второму отдѣлѵ по многимъ частностямъ. Второй отдѣлъ обнимаетъ
собою остальнѵю дѣятелыюсть Бѣ.шнскаго въ «Отечественныхъ
Запискахъ» п «Современникѣ». Въ первомъ отдѣлѣ Бѣлинскій
является намъ какъ историкъ литературы и цѣнитель исключительно изящныхъ произведеній, по второмъ роль его дѣлается
сложнѣе, глѵбже, обилыгѣе шумомъ н обильнѣе ошибками, но во
всякомъ слѵчаѣ исполненною величайшихъ заслугъ и высочайиіиап.
значеніемъ. Все послѣднее шестилѣтіе своей жизни Бѣлннскій
былъ писателемъ не иодходящимъ нодъ обычныя опредѣленія, писателемъ, который только могъ создаться при тогдашнемъ положеніи русскаго общества. Въ эти дееять лѣтъ съ небольшіімт. онъ і
былъ кршпикомъ публицистомъ, то есть дѣятелемъ, который, по |
поводу эстетическихъ (ішогда важныхъ, иногда неважныхъ) произ-;
веденій, находилъ возможность касаться важнѣйшихъ вопросовъсовременнаго общества, не разработывая ихъ, ио ненмѣнію потреб-і
наго на то простора, но поддерживая въ массѣ мыслящихъ людей
мысль объ этихъ вогіросахъ н благотворное къ нимъ стремленіе.
Въ эту важную, но многотрѵдную пору всей своей жизни Бѣ.іин-і
скій былъ единственнымъ публицистомъ въ Россіи, іі вслѣдствіе}
этого условія, а еіце болѣе вслѣдствіе своего могущественнаго
таланта, изъ статей своихъ онъ сдѣлалъ такъ сказать трибѵну, съі
которой держалъ рѣчь ко всему, что было свѣжаго, молодого, просвѣщеннаго н прогрессивнаго въ нашемъ обществѣ. Погрѣшая, и)
довольно часто погрѣшая, въ частностяхъ своей рѣчи, онъ ішкогда
не погрѣшалъ въ цѣломъ ея нанравленіи. ІІичего сухого, мелкаго,
не говоримъ неблагороднаго, не было, н даже тѣни не могло быть
въ его поученіяхъ. Для всей разбросан.ной, неопытной, не сознающей еіце своихъ силъ рѵсской просвѣщенной молодежн Бѣлинскій
въ это время былъ тѣмъ же, чѣмъ, напрнмѣръ, Грагювскій былъ
для московскаго университета, или докторъ Арнольдъ для итонскихъ юношей. Далско ѵступая Арнольдѵ н Грановскомѵ въ учености, знаніи языковъ, знакомствѣ со многими сторонами науки и
жнзни, онъ превышалъ ихъ силой своего огненнаго таланта п горячностью натуры, которая одна была въсіиахъ разшевелить наше
дѣтски вѣтреное и довольно распѵщенное въ моральномъ отноше-

ніи общсство. Онъ былъ рожденъ публицистомъ, не смотря на го,
что былъ въ то же время великимъ знатокомъ поэзіи, пламеннѣйшимъ дилетантомъ, способнымъ рыдать надъ двумя строками
вдохноненнаго иоэта и прочей чепухой, едва понятной для практическнхъ бойцовъ современностн. Впрочемъ Бѣлинскій, какъ публицистъ, нисколько не могъ назваться нрактическимъ бойцо.мъ, да
такихъ людей въ то рремя обществѵ и не требовалось, да и малѣйшаго простора такимт. людямъ нс предоставлялось въ его вреІмя. Онъ былъ рожденъ не для сѣянія п жатвы, но для разработки
рпочвы къ будущимъ посѣвамъ, не для возведенія зданія, а для
прінсканія рабочнхъ и заложенія Фундамента. Накъ публицистъ
практикъ Бѣлинскій былъ такимъ же благороднымъ ребенкомъ,
какъ н въ своей частной жизни, обильной такими печальными событіями, но не надо забывать, что ѵ насъ слово практикъ нонимается въ узкомъ смыслѣ, а что на самомъ дѣлѣ человѣкъ, живущій въ отвлсченномъ мірѣ добрыхъ и свѣтлыхъ номысловъ, часто
бываетъ и счастливѣе и практически иолезнѣе всякаго положительнаго человѣка.
Бѣлинскій жилъ именно вътакѵю пору, когда дѣятелн восторженные были нужнѣе дѣятелей положительныхъ; явись наего мѣстѣ въ литсратурѣ человѣкъ съ свѣтлѣйшими ирактическими нозианіяміі, мудрѣйшій экономистъ, эмансииаторъ, глубокій знатокъ
администраціи, изобрѣтатель педагогическихъ, хозяйственныхъ и
слѵжебныхъ дѣльныхъ рсФор.мъ, кто бы въ то время сталъ слушать совѣты русскаго публициста, писателя съ малснькимъ чиномъ; да и стали ли бы нечататься такіе совѣты? Прежде чѣмъ
. произиосить мудрое, практическое слово, надобно было, во пер|выхъ, приготовить въ самомъ обществѣ нотребность къ такому
слову, а во вторыхъ подготовить кругъ людей, которые бы могли
его воспринимать какъ слѣдуетъ. Оба эти дѣла Бѣлинскій совершнлъ честно и хотя, изнурившись отъ своего труда, сошелъ въ
могилѵ посреди тревожной и не всегда ровной дѣятелыюсти, но
(трудъ его можетъ назваться вполнѣ плодотворнымъ. Приступимъ
же теперь къ оцѣнкѣ сказаннаго труда, по мѣрѣ силъ и способностей нашихъ. Замѣтки наши о дѣятельности Бѣлинскаго естественно должны раздробиться на нѣсколько отдѣлыіыхъ рецензій,
но мѣрѣ выхода новыхъ книжекъ его сочиненій. Такъ какъ эти
сочиненія издаются въ хронологическомъ порядкѣ, то псрвыя
статьи наши могѵтъ только касаться дѣятельности Бѣлинскаго въ
первый періодъ, то есть въ тотт. иеріодъ, когда, какъ мы сказали,
онъ былъ исключительно критикомъ изящныхъ произведеній рус-

ской словесности. Три книги, находящіяся передъ нами, обнимаютъ
собой дѣятельность Бѣлинскаго съ 1838 по 1840 годъ въ «Телескопѣ», «Молвѣ» и «Отечественныхъ Запискахъ», нотому, не забѣгая впередъ, мы стапемъ говорить только о статьяхъ, въ этихі.
томахъ заключающихся.
Всякомѵ читателю, сколько нибѵдь знакомомѵ съ исторіей новой наіией литератѵры, слишкомъ хорошо извѣстно, какое огромное впечатлѣніе произведено было въ литературномъ мірѣ ноявленіемъ иервыхъ критическихъ статей, рецеизій и исторііко-литературныхъ имировизацій Бѣлинскаго. Для близорукаго цѣнителя это
внечатлѣніе (проявившееся по болыней части въ крикѣ и ожесточенномъ отпорѣ) можетъ быгь объяснено смѣлостью приговоровъ,
оживленностью изложенія, горячностью новаго критика и особенно
его независимостью отъ многихъ, въ то время уважаемыхъ авторитетовъ. ІІо всѣ эти неоспорнмыя качества въ Бѣлинскомъ нринадлежатъ къ качествамъ второстепеннымъ, или, вѣрнѣе, онн ничто
шіое, какъ проявлсніе дрѵгого болѣе высокаго качества, резѵльтаты инаго, несравненно болѣе глубокаго, несравнеино болѣе рѣдкаго достоинства.
Одной живостыо слога и горячностыо нриговоровъ Бѣлинскій
не завоевалъ бы себѣ такъ скоро званія блисгательнѣйшаго и полезнѣйшаго нзъ рѵсскихъ критиковъ, какъ ни ѵважителыіы эти
достоинства, но оші ночти уравновѣшивались нѣкоторыми несомнѣнными ногрѣшностямп въ статьяхъ начинающаго критика. П о.
образованію своему (приннмая это слово даже не въ поверхно-;
стномъ смыслѣ слова), Бѣлинскій стоялъ ниже весьма многихъсо-.
времснныхъ ему литераторовъ и даже критиковъ, и даже газетныхъ|
рецензентовъ. Обстоятельства не позволялн ему обогатить себя
строгимъ и систематическимъ нознаніемъ, какь рецензентъ, онъ
оставалсп безъ голоса передъ всякой книгой сколько нибѵдь ѵченаго значенія н въ такихъ случаяхъ, или откровенно сознавался
въ своей нееостоятелыюсти или, что было гораздо рѣже, дѣлалъ
ошнбки и промахи. Изъ иностранныхъ языковъ зналъ онъ, и то ;
весьма недостаточно, одинъ Францѵзскій. Увлекаемый воснрінмчи- !
востью и внечатлѣніемъ минуты, онъ часто рѣшался на отзывы,
не только чрезвычайно невѣрные, но которыхъ ложность была|
ясна даже для самаго неснособнаго изъ его ііротивниковъ. Не говоримъ ѵже о Брамбеѵсѣ, самомъ энцнклоиедически-образованномъ
цѣннтелѣ тѣхъ временъ, но сами Ф ельетонисты «Сѣверной Пчелы,»
еслибъ они были менѣе яростны и болѣе хладнокровны, могли ѵкаяывать Бѣлинскому многія мѣста въ его статьяхъ, подлежащія не-

опровержимому порицанію. Въ псрвыхъ трехъ томахъ его сочиненій и даже одномъ первомъ, и мальчикъ найдетъ много такихъ
мѣстъ, какъ напримѣръ отзывъ о забытомъ народомъ Мгілътонѣ,
«поэтѣ съ неестественною и напряженною Фантазіею», объ англійскихъ журналахъ, которые часто удивляютъ самыми сртанными,
если не нелѣпыми сѵжденіями о литературныхъ иредметахъ и особенно свндѣтсльствуютъ о незавидномъ состояніи крптики въ Англіи
(гдѣ тогда занималпсь критнкою Кар.ісйль, Маколей, Соути, Лордъ
ДжеФФри и СпднеП Сіиитъ!). Къ этомѵ можно прибавить свѣдѣнія,
что ѵ нѣицовъ ночти не было несчастныхъ ноэтовъ въ отношеніи
къ жизни и матеріальнымъ средствамъ, что плоды учоности и теоріи Французскихъ энциклопедистові. разлетѣлись, иолопались какъ
мылыіые пузыри, что «Энеидамъ» и «Освобожденнымъ Іерусалимамъ» отдаютъ почтеніе не за заслугп, а за старость лѣтъ, что
миссъ Эджвортъ — горннчная госиожь Жан.іисъ и Коттенъ, которая, наслушавшіісь ихъ мудрости вздѵмала проповѣдывагь въ X IX
вѣкѣ мораль осьмнадцатаго, что историкъ Мишле есть ѵродливый
компиляторъ и пишетъ галиматью, и что Гнѣдича надо ставпть
рядомъ съ Дюсисомъ. Иные изъ здѣсь привсденныхъ странныхъ
приговоровъ впослѣдствіи уничтожены самнмъ Бѣлинскимъ, о другихъ и онъ забы.іъ и мы всѣ забыли, — но мы приводимъ ихъ,
чтобы показать какъ многаго недоставало въ научномъ смыслб
новому критпку н какпми внѣшинмн погрѣіішостяміі ѵравновѣшивались многія внѣшнія достоинства статей Бѣлинскаго.
Въ чемъ же заключалась не внѣшняя, не поверхностная, но
внутрення н неотразимая сила первыхъ грудовъ Бѣлпнскаго? Почему ошибкн, нами сейчасъ указанныя, пе вредятъ имъ, и легко
отстаютъ отъ нихъ, какъ отстаетъ пыльное пятнышко отъ картины великаго мастера? Почему статьи Бѣлинскаго, при всемъ ожесточенін противниковъ, при всей вѣтрепности читателей, не пропали безъ слѣда, но оставили по себѣ стезю огня и до сихъ поръ
горятъ яркимъ свѣтомъ въ нашей литератѵрѣ? Разгадка легко
дается внимательному цѣнителю. Сила Бѣлинскаго — въ его безпредѣльной любви къ русскому искусству. Онъ не простой цѣнитель лнтературныхъ явленій своего врсмени — онъ вдохновенный
жрецъ русскаго слова, страстный толкователь всего, что было создано, угадано и воплощено и даже едва только намѣчено русскимъ
словомъ.
Да, любовь Бѣлинскаго къ русскому искусству была священнымъ огнемъ, на которомъ сгорѣЛъ онъ самъ, но сгорѣлъ не
напрасно. Такой любви ни въ комъ не было послѣ него, — а до

него и самаго подобія ея нигдѣ и никогда не являлось. Чѣмъ
было русское искусство, не говоримъ ужс для всей русской публики, 110 для псрвѣйпшхъ русскихъ художниковъ,— до Бѣлинскаго?
ІІріятнымъ развлеченіемъ, отдыхомъ въ часъ досуга, нріятной тсмою для разговора, средствомъ прославится въ свѣтѣ, нредмстомъ і
очень иочтеннымъ и, повременамі., милымъ для души, напоминающимъ о свѣтлыхъ и странныхъ минутахъ творчсетва, о которыхъ,
внрочемъ, много разсѵждать было неловко. Кто до Бѣлинскага
чтилъ русское искуссіво, видѣлъ въ немъ нѣчто цѣлое и органи-|
ческое, способное жить своею жизнью и согірикасаться всѣмъсто-;
ронамъ наиіего быта? Кто изъ нашихъ писателей, до Бѣлннскаго,
вѣрилъ и зналъ, что человѣкъ съ хѵдожественнымъ нризваніемъ
не голько имѣстъ право, но и имѣетъ обязанность посвятить всю
свою жизнь родпому искусству? Не многіе литераторы, какъ, напримѣръ, Карамзинъ, сознавали, что русское искусство, какъ великоеі
орудіе нросвѣщенія, должно играть важную роль въ нашемъ раз-|
витіи. Самъ Пушкинъ, творившій съ наслажденіемъ, сдѣлавшій
болѣе, чѣмъ кто-либо изъ русскихъ людей для просвѣтлѣпія «духовныхъ очей нагаихъ»,— только временемъ, въ горькія минѵты,
сознавалъ, что совериіаетъ нѣчто необыкновенное, возвышенное,
и оказываетъ отечеству своему заслѵпі, за которыя современішки
ему не совсѣмъ хорошо платятъ. Если вельможный людъ его времени наносилъ ему неотразимыя обиды, — Пушкинъ видѣлъ въ
томъ злобу дурныхъ людей, а никакъ не горькую неблагодарность
лицъ, за что-то ему очень обязанныхъ. Когда дѣятели первоклассные такъ смотрѣлн на дѣло, которому служили вслѣдствіе непреложнаго своего призванія, то какъ же должны были глядѣть на
искусство наше дрѵгія, не столь сплыіыя личности? Напрасно будемъ мы читать нашихъ писателей, перелистывать журналы стараго временп, всздѣнайдемъ мыболѣе илименѣе силыіыеталанты,
здравыс взгляды, временами честное и даже почтительное обращеніе съ искусствомъ, — но пламенной, безпредѣльной и ншроко-сознанной любвн къ нему мы нигдѣ не встрѣтимъ до Бѣлинскаго. Тысячѵ
разъ придется намъ сказать опасибо за то, что Бѣлинскій взросъ
на русской литературѣ, съ огненнымъ восторгомъ юности читалъ
рѵсскія книги (хогь иногда плохія и сгарын), отъ чистаго сердца
считалъ Мильтона дряннымъ писатслемъ н питалъ презрѣніе къ
Французскимъ энциіслонедистамъ. Еслибъ онъ воспитался на чужестранныхъ, хотя крайне замѣчательныхъ и даже высшихъ писателяхъ, и еслибъ онъ сталъ заниматься русской лигературой лишь
послѣ ирочнаго курса наукъ на хорошій иностранный манеръ, —

мыг можстъ быть, дивились бы его эрудиціи — ІІО любовь къ
своему родиому искусствѵ уцѣлѣла ли бы въ немъ съ ея настоящей
силою? На этотъ воиросъ мы можемъ отвѣчать смѣлымъ отрицаніемъ.
Не одна врожденная, горячая преданпость ко всему родному,— но
самыя обстоятельства многотрудной и часто горькой жизни развили
въ Бѣлинскомъ тѵ любовь, о которой мы теперь пишемъ. Эти обстоятельства напрапили горячіе инстинкты будѵщаго критика въ
данную сторонѵ, сосредоточили ихъ и не даліі имъ разбросаться
въ многостороннемъ энцііклопеднзлѣ. Мы не имѣемъ біограФІи Бѣлинскаго, но жизнь его намъ доволыю знаноча, да и самъ онъ
иногда, въ статьяхъ свонхъ, выдаетъ свое нрошлое. Бѣдный мальч і і к ъ , бѣдный ученикъ ѵѣзднаго училища, — онъ жаждалъ познаній н страстно любилъ чтеніе. Читать о ііъ могъ только нарусскомъ
языкѣ. Русскія книпі однѣ были ему достунны. Ихъ онъ искалъ
съ жадностью, выпрашіівалъ какъ дорогой даръ, приносилъ ихъ
домой, чувствуя лихорадку огъ ѵдовольствія, съ лнхорадочнымъ
восторгомъ читалъ ихъ на свосй жосткой школьноіі скамейкѣ.
Когда въ ребенкѣ, развигомъ такимъ чтеніемъ, явнлась весьма
естественная потребносгь нисагь что нибѵдь свое и своили средствами иередавать накоішншіяся мыс.іи, русскіе старыс писатели
сталн первг,і!)іи образцами для Бѣлинскаго. «Въ золотое время дѣтства, говоритъ онъ въ одной изъ своихъ рецензій, еще мальчикомъ
и ѵченикомъ уѣзднаго училнща, я списывалъ въ огромныя кчпы
тетрадей, неѵто.мимо денно и нощно, стихотворенія Карамзина,
Дмитрісва, Сумарокова, Максима Невзорова... н другпхъ. Тогда я
нлакалъ, читая бѣдную Лизу н Марыіну Роіцу, и вмѣнялъ себѣ
въ священнѣйшѵю обязанность бродить по полямъ, прп томномъ
свѣтѣ луны, съ понурымъ лицомъ а Іа Эрастъ Чертополохові,.
Восноминанія дѣтства такъ обольсгителыіы, къ томѵ же ирирода
дала мнѣ самос чувствитслыюе ссрдце и сдѣлала меня поэтомъ,
ибо, еще будучи ученикомъ уѣзднаго училища, я ппсалъ баллады
н дѵмалъ, что онѣ нс хужс балладъ Жуковскаго, нс хуже «Раисы»
Карамзина, отъ которой я тогда сходилъ съ ума». Шутлпвый тонъ
этого разсказа инсколько не вредіггъ сго правдивости, н мы рѣшаемея на нѣкоторое время на немъ остановнться.
Для пылкаго и богато одареннаго юношн всяьая умственная
пиіца хороша, кромѣ положительно ядовитой. Бѣлиискій иисалъ
плохіе стихи въ ѵѣздномъ училиіцѣ, — но это н н с к о л ы іо не доказывастъ, чтобъ псрвыя нрочтсиныя имъ кпиги не нринссли сму
иользы. Молодыс англіічанс восннтываются на Шекспирѣ и греческой поэзіи, что не мѣшаетъ имъ, въ ОксФордѣ н Кембриджѣ со-

чинять никуда негодныя рапсодіи, а германскіе юноши, вытвердившіе всего ІІІпллсра, чрсзъ это еще не дѣлаются поэтами. Страстно
полюбнвъ русскихъ нисателей и увлскаясь одними нми, мальчикъ
Бѣлинскій по нсобходимости перенесъ на иихъ всю любовь, къ
какой была способнаего огнепная натура, а любовь эта не быланедостойною любовью. Гіушкинъ н Грпбоѣдовъ были читаны юношей
на школыюй доскѣ; на школьной доскѣ ѵзналъ онъ Карамзина,
Державнна, Жѵковскаго, Батюшкова, и узналъ ихъ не такъ, какъ
мы дѣлали въ дѣтствѣ промеждѵ <і>ранцузскихъ басенъ и иного
безплоднаго сброда, но ѵзналъ ихъ тѣсно и близко. Консчно, въ
своемъ неразборчивомъ увлечсніи, онъ глоталъ и посредствепные
стихи, и носредствеііпыя оды, и сантименталыіые романы карамзинскаго псрюда; но мы уже сказали, что здоровой натурѣ можно
жить и нс одной изысканноіі пищею. Русская литература и современная литяти-Бѣлиііскому, и лптература старыхъ годовъ, все
таки была плодомъ дѣятельности просвѣщеннѣйшихъ русскихъ
людей: въ нсй высказывались — не смотря на классицизмъ, сантиментализмъ, рутинизмъ и прочіе измы— мсчты и стремленія развитѣйшнхъ соотечественниковъ нашихъ въ разныя эпохи русской
жизни. Занятомѵ, поверхностному, холодному читателю много въ
нашей старой литературѣ покажется отжившимъ, даже нелѣпымъ,
но иѵскай эту литературу полюбитъ юноша, который, читая, не
только беретъ у автора, но самъ даетъ ему ммогое, — и точка
зрѣнія совершенно персмѣнится. Припомнимъ первыя прочитанныя
нами книги, — книги прочитаниыя въ періодѣ юной душевной воспріимчивости: каіп, живо говорили онѣ нашему воображенію, какъ
умѣли мы сердцемъ нашимъ дополнять все недосказанное авторомъ, — какъ свѣжи и живы казались намъ всѣ описанія, какъ
очароватсльны дѣйствующін лица! До сихъ поръ содержаніе нной
изъ такихъ книгъ (иногда очень иосредственныхъ) живетъ въ намяти нашей на ряду съ событіями дѣтства; до сихъ поръ иные
іюсредствснные герон грезятся намъ во снѣ жпвыми людьми, болѣе живыми, чѣмі, иные точно жнвыс люди! ІІрй громадной воспріимчивости Бѣлинскаго, при несклонности его къ наукамъ сухимъ н точнымъ, при пебогатой событіями юности, при сосредоточеніи всѣхъ его любнмыхъ занятій въ одномъ чтсніи русскихъ
писатслей— легко представить себѣ, какъ плодотворно было для
неі’0 такое чтсніе. Міръ Фантазіи, окружавшій русскаго мальчика,
отмѣченнаго печатью божіей, могъ быть нѣсколько нескладенъ,
съ примѣсью всякой довольно смѣшной старины, но то былъміръ
ему родственный и вполнѣ русскій. Націоналыюсть въ дѣлѣ умствент. ѵп.
39

наго развитія — дѣло до такой степени важное, что мы,— еслибъ
намъ предложили воспитывать русскаго мальчика по выбору, на
Шекспирѣ или на русскихъ писателяхъ, хотя бы до-пушкинскаго
періода, — сказали бы не обинуясь: на русскихъ писателяхъ, хотя
бы со всей ихъ рутиной н подражательностію. Рѣшеніе это мы
основываемъ на простомъ соображеніи: непонятливому, холодному
, юношѣ самъШекспиръ дастъ немного; юношѣ пылкому и зоркому
| самый посредственный писатель согражданинъ придется дорогимъ
' наставникомъ. Такъ было съ Бѣлинскимъ. Своимъ, еще не зрѣлымъ
ѵмомъ, онъ умѣлъ разгадать въ Державинѣ, подъ грѵдами чудовищно-жосткихъ стиховъ, образы и преданія давняго екатерининскаго вѣка, — въ Карамзинѣ, помимо окрѵгленныхъ тнрадъ съ
прилагательными на концѣ, помимо приторной чувствительности и
миндальничанья съ Лизетами,— онъ, безъ чужого указанія, угадалъ
пѣжную н иросвѣщенвую русскую натуру, жаждущую добра и
правды. Его не смущали даже Эрасты Чертополоховы, и вѣщія
слезы прп видѣ солнечнаго заката и тихой хижчны счастливаго
поселянина — Бѣлннскій даже увлекался чертополоховской школой,
но онъ самъ того не зная, чтилъ въ ней то, что бываетъ почтенно и истинно, даже въ самыхъ смѣшныхъ школахъ. Созрѣвъ душою, онъ не сталъ бы проливать слезъ при солнечномъ закатѣ и
бродить по полямъ, при томномъ свѣтѣ лѵны, но онъ сталъ бь<
навсегда чувствовать, что въ закатѣ солнца, родныхъ русскихъ
поляхъ, и въ самомъ свѣтѣ луны, опозоренной плохими поэтами
есть нѣчто высокое и даже оправдывающее частичку слезъ, когда-то
изобильно проливаемыхъ. Такъ восиринимаютъ истинно свѣтлыя
натуры все, что встинно, все, что прочѵвствовано въ трудахъ
предшествовавшихъ имъ дѣятелей, и вотъ почему имъ такъ
| дорога вся литература народа имъ родного, дорога при всѣхъ ея
несовершенствахъ и заблужденіяхь. Глумиться надъ стариной въ
искусствѣ и вести родословную родной словесности со вчерашнихъ дѣятелей — есть первый несомнѣнный признакъ цѣнителя съ
чорствой, невоспріимчивой дѵшою, хотя, можетъ быть, очень
честнаго, очень убѣжденнаго. Бѣлинскій, какъ человѣкъ въ высі шей степени воспріимчивый, въвысшей степени нѣжный сердцемъ,
былъ до крайности далеко отъ этой современной намъ тенденціи.
Его обвиияли въ томъ, что онъ впослѣдствіи омрачалъ славу старыхъ поэтовъ, сводилъ съ пьедестала Ломоносова, Державина,
Карамзина и нхъ сверстниковъ — нужно ли въ наше время ратовать противъ такого обвиненія? Если сбросить съ человѣка мишѵру и шумнху, приблизить его къ иамъ, покончить съ пусто-

звонными, произносимыми въ честь его, хвалами, значитъ свести
поэта съ пьедестала, то Бѣлинскій точно грѣшилъ въэтомъ отношеніи. Самый ф э к т ъ пьедестала ему казался отчасти смѣшнымъ,
отчасти вреднымъ. Можетъ быть Карамзинъ и Державинъ точно
сведены съ пьедесталовъ, но только послѣ этой операціи мы начали вндѣть въ нихъ живыхъ людей, и любимъ ихъ болыие, чѣмъ
любили ихъ нашн дѣды.
Великая и пламенная любовь къ родному искусству, озарявшая
собою дѣтскую пору Бѣлинскаго и пролившая свой отрадный свѣтъ
даже на бѣдныя стѣны бѣднаго уѣзднаго ѵчилища, не покинула
юношу н при вступленіи въ настоящую жнзнь. Она осталась при
не»іъ, смягчая горе и нужду жизненныхъ начинаній, постепенно
очищаясь въ своихъ проявленіяхъ, но не ослабляясь нисколько.
Мало того, всѣ событія жизни Бѣлинскаго только развнвали въ
немъ страсть его дѣтскихъ годовъ. Онъ лишенъ былъ возможности кончпть курсъ въ университетѣ и начать гражданскѵю службу,
по общепринятымъ примѣрамъ. Сблизнвшись съ просвѣщенными
молодыми людьми, занимавшимися наукой и литературою, онъ съ
одной стороны полѵчилъ возможность трудиться для періодическихъ
нзданій, не подвергаясь тяжелой обязанностп заискивать въ журналистахъ, съ другой — сдѣлался другомъ и собесѣдникомъ лицъ,
которыхъ многостороннее образованіе во многомъ было ему полезно. ГІервыя статьи начинающаго критика были тотчасъ же замѣчены чигателями и это обстоятельство упрочило карьеру Бѣлинскаго. Ему не много было надобно — онъ могъ довольствоваться
скуднымъ вознагражденіемъ и трудиться надъ предметомъ, котораго бы, безъ сомнѣнія, не промѣпялъ ни на какія почести и обширную практичсскую дѣятельность. Когда слава Бѣлипскаго, наконецъ, загорѣлась яркимъ свѣтомъ, когда тысячи молодыхъ людей пріучились видѣть въ немъ дорогого наставника, когда его
бѣдное жилище сдѣлалось мѣстомъ сборища для всѣхъ даровитыхъ
и благородныхъ представигелей русской литературы, Бѣлинскій
могъ только еще съ большей страстью предаться главному дѣлу
всей его жизни. Мы иомнимъ Бѣлинскаго въ самую послѣднюю пору его дѣятелыюсти, больного и знающаго о своей близкой смертн, занятаго громадными политическимп событіями, которыя совершались и готовилнсь во всей Европѣ, — мало того, — временно
увлекшагося теоріями нѣмецкихъ в французскихъ мыслителей того
времени о сухомъ и соціальномъ значеніи литературы въ нашу
пору, — и что ?ке? Этотъ самый умирающій Бѣлинскій, больной н,
по вндимому, поддавшійся анти-поэтическимъ стремленіямъ, не могъ
39*

(безъ слезъ говорить оседьмой главѣ Евгенія Онѣгина ио послѣдГнихъ, коротенькпхъ стихотворсніяхъ Лсрмонтова! ГІрочтеніе какойнибудь журналыюй, немного талантливой повѣсти, причиняло емѵ
радостную безсонницу, каждос ѵдачное стихотвореніе врѣзывалось
ему въ память, всякая бранная статейка самой мелкой газеты, статейка, направленная противъ котораго ннбудь изъ любимыхъ имъ
писателей, озлобляла сго безпредѣлыю. Всѣ мы, въ то время только что выступавшіе на литературную дорогу, любивиііе ее со
всѣмъ эптузіазмомъ юности, — по нашей любви къ нскусству не
могли дажс хоть сколько нибудь сравниться съ больнымъ и кончившимъ свою дѣятельностьБѣлинскимъ. Мѵчимый посгоянно 113нѵрителыюю лпхорадкою, нс имѣя возможности дышать свѣжимъ
воздѵхомъ, Бѣлинскій, во всѣ длинные всчсра зимы (1848 г.) не
сказалъ при насъ нп одного слова о своей болѣзни, ни разѵ не
пожаловался иа скѵку и на сидѣнье въ чстырсхъ стѣнахъ. Онъ
любилъ говорить о политическихъ событіяхъ, распрашивалъ про
городскія новости, но главный н любимѣйшій разговоръ его былъ
о русской литературѣ, старой и новой, со всѣми ся свѣтлыми, и
мрачнымп, забавнымп, утѣшитслыіымн и безобразнымп сторонами.
Онъ зналъ тысячи литературныхъ прсдапій, анекдотовъ и странностей, множестно эпиграммъ и стихотворсній нигдѣ не напечатанныхъ или затопувшихъ безъ слѣда въ какомъ-нибудь забытомъ
изданіи. Онъ былъ другъ н доброжелатель всякомѵ, кто любилъ
дѣло русскаго слова; намъ, по йременамъ, казалось, что даже къ
гнуснымъ и отвратптельнымъ литературнымъ личностямъ Бѣлинскій испытывалъ то чувство, съ которымъ страстный натуралистъ
смотритъ на скверныхъ, но любонытныхъ гадовъ или насѣкомыхъ.
Ни о какомъ Оерситѣ ие говори.іъ онъ ^иаггіа е разза; если Оерситъ ппсалъ глуные стихи, онъ зналъ изъ нпхъ самые вопіющіе
отрывки; если Осрситъ былъ подлъ и злонамѣренъ, Бѣлинскій наизустъ помнплъ всѣ лучшіе эпиграмлы, ііа него сочиненныя, могъ
разсказать всѣ шутки, когда-либо съ нимъ сыгранныя. Еслибъ
всѣ Осрситы нровалнлнсь сквозь землю, онъ пожалѣлъ бы даже о
Оерситахъ: и они имѣли свою роль въ ооіцемъ цѣломъ. Бѣлинскій,
не смотря на свою горячность, уважалъ чужія мнѣнія, съ сознаніемъ сильнаго человѣка, выслушивалъ всѣ доводы, часто нротивные его собствсннымъ убѣжденіямъ, но одного онъ нс могъ перснссти въ бесѣдѣ, — а ііменио сколько нпбудь презрителыіаго отзыпа о рѵсскомі. искусствѣ. При немъ можно было гОрячо оспарнвать достоииства «Мертвыхъ Душъ», съ азартомъ не находить красотъ хоть въ «Рѵсалкѣ» Гіушкина, но небрежпо-холодный огзывъ

(а небрежные взгляды на литсратуру тогда были въ ходу гораздо
болѣе чѣмъ теперь) о чьемъ нибудь честномъ и замѣчательномъ,.
хотя бы н не очснь талантливомъ нроизведсніп, былъ смертнымъ
нриговоромъ для самонадѣяннаго гостя. Съ чсловѣкомъ его себѣ
дозволившимъ Бѣлинскій уже не могъ никогда ладить, даже наружно.
Такимъ былъ ^ѣлинскій за нѣсколько мѣсяцевъ до смерти, такимъ былъ онъ и при началѣ своей дѣятельности. Въ первомъ
изъ своихъ обширныхъ произведеній, напечатанномъ въ Москвѣ
■1834 года, по заглавіемъ: «Литературныя Мечтанія», онъ, безъ всякихъ приготовленій и маневровъ окольными путями, — прямо излилъ псредъ читателями всѣ сокровища той любви къ искусствѵ,
0 которой сейчасъ мы говорили съ такой подробиостью. Статья
была замѣчсиа всѣми мыслящими людьми, хотя главнѣйшія достоинства ея нс вдрѵгъ дались всякому, да можетъ быть ещс не
совсѣмъ ясны были и самому ея автору. «Лнтературныя Мечтанія»
возбудили цѣлый хоръ бранныхъ протестовъ н много хвалебныхъ
толковъ,— о брани мы теперь говорить не намѣреиы— о похвалахъ
скажемъ только то, что онѣ касались подробностей труда, не относясь къ величію идеи, его проникавшей. Инымъ изъ сосѵвствовавшихъ лицъ пришлась по сердцу пламенная оригинальность изложенія, — другія плѣнились чистосердечнымъ обращеніемъ юнаго
критика сомногими, всѣмъ надоѣвшими, авторитетами, третьи.наконецъ, читали н псречитывали мечтанія изъ-за множества литературпыхъ шпплекъ, въ нихъ разсыпанныхъ. Такъ сочувствовалц
Бѣлинскомѵ знатокп и цѣнители, имѣвшіе голосъ на литературныхъ бссѣдахъ, — но иначе смотрѣло иановаго критика молодое
поколѣніс умныхъ людей, незнакомыхъ съ литературной рутиною.
Для этого поколѣнія, еще безгласнаго, неопытнаго, раскиданнаго
повсюду, но восиріимчпваго сердцемъ, литературныя мечташя казались откровеніемъ свосго рода и пстинно новъгмъ словомъ. Оно
еше не выяснило передъ собою, за что именно любитъ Бѣлинскаго-, за что цѣнитъ его псрвый трудъ, а уже любовь его родилась,'разрослась и окрѣпла. Да и могло ли быть иначе? Въ первый разъ ііередъ нимъ раздался голосъ человѣка, влюбленнаго ,
въ искусство. Въ псрвый разъ передъ нимъ эаговорили о будущихъ великихъ судьбахъ русской литературы. Въ псрвый раз>
этомѵ воспріимчивому поколѣнію было сказано съ вдохновенной
горячностью: не стой на колѣняхъ передъ азбукой искусства, но
иди далѣе; въ нервый разъ ему было передано огненнымъ словомъ, что литература нс роскошь жизнн, а сама жизнь, что она
есть плодъ свободнаго вдохновепія и усилій людей, созданныхъ

для искусства, дышащпхъ для него одного и воспроизводящихъ въ
своихъ изящныхъ созданіяхъ духъ того народа, среди котораго
они рождены и воспитаны, жизнію котораго они живутъ и духомъ
котораго дышагъ, — людсй, выражающнхъ въ своемъ творчествѣ
пнутреннюю жизнь этого народа до сокровеннѣйшнхъ глубинъ и
біеній. Въ исторіи такой литературы, говорилъ юный критикъ, нѣтъ
и не можетъ быть скачковъ; наііротивъ, въ ней все послѣдовательно,
все естественно; въ ней нѣтъ насильственныхъ или принужденныхъ
переломовъ, происшедшихъ отъ какого нибѵдь чуждаго вліянія!
Къ такому голосу и такой рѣчи не были привычны молодые
люди 4834 года. Въ нихъ сказывалась мысль человѣка, какихъ
еще не видала Россія, то ссть, человѣка, безпредѣльно любящаго
русское искусство и дѣйствителыш дышащаго только длп него одно\ го. Передъ тономъ «Мечганій» нсчезало даже достоішство подробностей статьи, весьма замѣчательныхъ, но или навѣянныхъ извнѣ,
• или уже не совсѣмъ новыхъ въ критикѣ. Взглядъ на народность
! въ искѵсствѣ и на нравственное значеніе поэзіи, нри всей ихъ
здравости, не были особенной новизной послѣ дѣятельныхъ стаI тей Полевого, литературные шппльки и толчки, расточаемые раз' нымъ авторитетамъ и авторптетпкамъ, былитолько продолженіемъ
той смѣлости, за которую самъ Бѣлинскій называлъ покойнаго
Никодима Аристарховича Надоѵмку своимъ учителемъ и предшеI ственникомъ. Ііо въ главной мысли своихъ «Размышленій» и въ тонѣ статьи, прямо зарожденной этой мыслью, Бѣлинскій не имѣлъ
ни учителей, ни предшественниковъ. Ііикто, до его времени, не
! относился къ русской литературѣ съ такой страстной любовью,
и никто до него не могъ и не имѣлъ права говорить такихъ, наI вѣянныхъ безпредѣльной любовью, словъ: «истинная эпоха рус! скаго искусства настѵпитъ, будьте въ томъ увѣрены! Но для это! го надо сперва, чтобъ унасъ образовалось обіцество, въкоторомъ
бы выразилась могучая ф н зіо н о м ія русскаго народа, надобно, чтобы у него было просвѣщеніе, создаиное нашими трудами, взрощенное на родной ночвѣ. У насъ нѣтъ литературы, новторяю это
1 съ восторгомъ, съ наслажденіемъ, ибо въ сей истинѣ вижу за; логъ нашнхъ будущихъ успѣховъ. Вѣкъ ребячества проходитъ
видимо. И дай Богъ, чтобъ онъ прошелъ скорѣе. Но еще болѣе
дай Богъ, чтобъ поскорѣе всѣ разувѣрились въ нашемъ ліггературномъ богатствѣ. Благородная нищета лучше мечтательнаго богатства. Придетъ время, продрѣшеніс разольется по Россіи широ! кимъ нотокомъ, умственная ф и зіо н о м ія народа выяснится; и тогда
наши художішки и писатели будутъ на всѣ свои произведенія на-

лагать печать русскаго духа, Нотеперь н а м ъ нужно ученье, ученье,(
ѵченье'.. Самъ Гомеръ, если вѣрить преданіямъ, ревностно изучалъ наѵку и жпзнь, обошелъ почти весь извѣстный тогда свѣтъ,
и сосредоточилъ въ лицѣ своемъ всю современную мудрость. 1 ете — вотъ Гомеръ, вотъ прототипъ ноэта нынѣшняго времени! 11
такъ: намъ нужна не литература, которая, безъ всякихъ съ нашей стороны усилій, явится въ свое время, — а просвѣщеше....»!
Тьг проснись, во мракѣ спящій братъ! зтотъ стихъ невольно
приходитъ намъ въ голову послѣ прочтенія строкъ сейчасъ прнвсденныхъ. Сколько любви, сколько страсти было нужно для того,
чтобъ написать ихъ, сколько любви и страсти потребовалось для
того, чтобъ всю жизнь проводить эти мысли и сдѣлать ихъ не
одной импровизаціей въ горячѵю минуту, а цѣлымъ принципомъ)
дѣятельности! Тѵтъ заслуга заслугъ и ключь къ разумѣнію лѵчшихъ страницъ Бѣлинскаго. Однимъ ласковымъ призывомъ въ
нолголоса не разбудить крѣпко спящихъ, одними легкими замѣтками честиаго дилетантизма не пересоздать забавы кружка дилетантовъ въ могучую сплу цѣлаго молодого народа. Одинъ горячій призывъ, или, вѣрнѣе, цѣлая жизнь имъ наполненная, могли
пробѵдить въ русскомъ обществѣ сознаніе важности родного пскѵсства въ дѣлѣ нашего просвѣщенія. Любовь къ искусству и
просвѣщенію далн Бѣлинскому силы на подобную жизнь и страсть,
жившая въ его дѵшѣ, сообщила его призывамъ магическѵю силу.
Со дня появленія въ печати «литературныхъ мечтаній» все призваніе критпка опредѣлилось съ легкостью. На смерть бороться со
всѣмъ, что вредитъ родному искусству, — всюду открывать то,
что можетъ его обогатить и возвеличить, эта двойная задача вгіол„ѣ обнимала и обня.іа нынѣ съ собой всю дѣятельность начинавшаго крптита.
Нынѣ вышедшіе три тома сочиненій Бѣлинскаго даютъ намъ
нолную возможность оглядѣть и оцѣнить то, какимъ образомъ
нашъ авторъ выполнилъ программу выяснившуюся передъ ніімъ
со времеіш напечатаиія «Литературныхъ Мечташй». Три означенные
тома обнимаютъ собою дѣтельность семп лѣ тъ . съ
по
1840 включительно въ нихъ помѣщено болѣе двухъ сотъ боль- (
шихъ статей общаго критическаго содержашя, библюграФііческихъ рецеизій, полемическихъ замѣтокъ и статеекъ отеатрѣ. Ііо
это.чу ириблизительному исчисленію можно судить, какъ разноооразны томы, нами разбпраемые, и какъ горяча была работа Ьѣлинскаго въ періодическихъ издаиіяхъ, которыхъ онъ считался
сотрудппкомъ.

Само собой разумѣется, при такомъ разнообразіи матеріала,
мы не имѣемъ возможности указать на все замѣчательное въ
трехъ книгахъ, находяіцихся передъ нами: — даже сколько нибудь подробный разборъ этихъ томовъ былъ бы для насъ невозможенъ, но, по счастію, въ подробномъ разборѣ не настоитъ надобности. ІІо обязанности реиензента и пылкаго сотрудника, нуждавшагося въ работѣ, — Бѣлинскій писалъ отчеты почтп обо
всѣхъ книгахъ, явившихся въ Россіи въ указанное семи-лѣтіе, а всякій хорошо знаетъ, многія ли изъ разбираемыхъ имъ
книгъ стоятъ какого-нибудь вішманія въ настоящее время. Еслибы
нашъ критикъ принадлежалъ къ діногочисленному классу современныхъ намъ рецензентовъ, которые думаютъ не столько о книгѣ , ими разбираемой, сколько о внѣшней заііимателыюсти своихъ
на нее рецензій, самъ бы опъ былъ меиѣе добросовѣстенъ, и наконецъ, еслибы онъ на красоту собственнаго слога глядѣлъ серьознѣе, чѣмъ на текущую литературу своего времеии, можетъ быть
сами его рецензіи о незначительныхъ книгахъ имѣли ту бойкость,
какая обыкиовенно иравнтся въ изворотливыхъ крнтикахъ. Но
надо сказать, къ чести нашего автора, что онъ, со времени первыхъ своихъ начинаній до конца жизнн, ішчего не писалъ для
красоты слога. Оиъ могъ увлекаться лишь тѣмъ, чго, по его мнѣнію,
стоило ѵвлеченія, сердпться только на то, что казалось ему врелнымъ и силыю вреднымъ. Рецеизіи его были полны поэзіей, толы?о
когда самъ онъ говорилъ о поэтѣ истинномъ: задушевныхъ словъ
онъ не могъ нзливать по поводу твореній, душѣ его иичего не говорившнхъ. Оттого мелкія статьи Бѣлннскаго, его краткіе отзывы о
пустыхъ произведеніяхъ, не важныхъ ни въ дурномъ ни въ хорошемъ смыслѣ, теперь интересны только какъ память дорогого и
доровптаго человѣка, литературнымъ же достоинствомъ онѣ вовсе
не богаты. В се, о чемъ Бѣлинскій могъ говорить горячо п пространио — у него выходило превосходнымъ, то же, чему онь нехотя, и изъ жѵрнальныхъ необходимостей, посвящалъ страничкудругую, едва стоитъ перепечатки. Въ этомъ отноиіеніи онъ прсдставлялъ рѣзкую протнвоположность съ другимъ критикомъ своего времени, именно съ Сенковскимъ. Въ рецензіяхъ подробныхъ,
Фундаменталыіыхъ по возможности, иокойный Брамбеусъ былъ
вялъ, скученъ до того, что самъ понималъ неловкость своего положенія и видимо имъ тяготился, тогда какъ мелкія рецензіи того
же Брамбеуса нрославилн его имя въ Россіи ндо снхъ поръостаются если не памятникомъ сильнаго дѣятеля, то остроумнѣйшимъ
сборннкомъ остротъ блистательно остроумнаго человѣка. Причина

разности сказывается сама собою. Бѣлинскій былъ критикомъ,
Сенковскій — Фельетонистомъ съ большей долей юмора, которую
ему было все равно тратпть куда бы то нн было. Крнтнкъ «Молвы»
и «Наблюдателя» всей душою обожалъ русскую литератѵру, критикъ
старой «Библіотеки для чтенія» смотрѣлъ на русскѵю литературу,
какъ насмѣшливый иностранецъ. Для Бѣлинсвдго плохая и нелѣпая книжонка была ничтожнымъ, иногда тягостнымъ явленіемъ,
для Сенковскаго же — золотой темой къ шутливымъ варіаціямъ.
Гдѣ одинъ жаждалъ просвѣщать читателя, тамъ лругой дѵмалъ
лишь осго развлечепіи. Иногда Бѣлинскій, повіінѵясь преходяіцей
манерѣ или требованіямъ журналнстовъ, пытается чѣмъ нпбудь
оживить предметъ, не лежащій близко къ сердцу, — но это емѵ
рѣдко удается. Онъ иногда шѵтптъ съ бездарностію, но шѵтка эта
выходитъ тяжела н напряженна. Ни острыхъ словъ, ші той
странной, бранпой удали, за которую многіолюбятъ н боятсяжурнальныхъ критиковъ, въ его мелкихъ статьяхъ не наИдете. 0 книгахъ въ родѣ «Страшныхъ ночей за Дпѣпромъ», «Записокъ Вадима», «Сынъ жены моей», Поль-де-Кока, «Въ тихомъ омѵтѣ черти
водятся», и сотнѣ другпхъ имъ подобныхъ, Бѣлинскій не могъговорнть съ одѵшевленіемъ. А поддѣлываться подъ одуіневлепіе (хотя бы насмѣшливое и норажающее) онъ не хотѣлъ и не могъ. У
него и безъ того было чѣмъ восхнщаться и съ чѣмъ бороться въ
современной ему русской литературѣ.
Итакъ, пройдя безъ особеннаго сочувствія, многія пзъ мелкихъ статей Бѣлинскаго за иервое время его дѣятелыюсти, мы
остановимся лишь на трудахъ пространпыхъ п написанныхъ съ
несомнѣннымъ одушевленіемъ. Нервая изъ н і і х ъ , напечатанная въ
«Телескопѣ» за 1835 годъ называется: «0 русской повѣсти и о|
иовѣстн Гоголя, по поводу. «Арабесокъ»и«Мнргорода». Эга статья;
чрезвычайно важна по многимъ прнчинамъ. Во первыхъ опа отличается глубокимъ и блистательнымъ взглядомъ на талантъ Гоголя,
въ то время еще не отдѣленнаго критикою отъ массы второстепенныхъ талантовъ, — во вторыхъ въ ней есть вѣрные взгляды
на многнхъ иисателей, соврсменныхъ Гоголю, въ третыіхъ наконецъ она служила необходимымъ въ то время дополненіемъ къ
идеямъ и ноложеиіямъ, въ статьѣ: «Лигературныя Мечтанія». Это
послѣднее достоинство во многомъ послужило къ утвержденію авторитета Бѣлинскаго, и разъясненію того, что въ настоящее время для насъ, имѣющихъ возможность оцѣнивать труды критика
въ общсй ихъ сложпости, не нуждается ві> разъясненіи, но безъ
чего не могли обойтись читатели журналовъ 1835 г. «Литератур-

ныя Мечтанія» произвели много добра и были оцѣнены умными
людьми молодого поколѣнія, нообщая идея этого труда, высказанная горячо, не всѣми была понята, какъ слѣдуетъ. Конечно, одни
лишь старовѣры и тупые люди поняли слова Бѣлинскаго: у насъ
тътъ литературы,— ъъ бѵквальномъ смыслѣ; конечно, многіе дѣльные люди уразумѣли.что здѣсь подъ отрицаніемъ скрыта горячая
любовь къ искусству, вѣра въ его будуіцность, но какъ бы тони
было, любовь могла мпогимъ ноказаться безплодною, вѣра слишкомъ туманною. Не одинъ человѣкъ съ воспріимчивой душою говорилъ самъ себѣ: да какъже бѵдуя любить искусство, когдаего
у наеъ не имѣется; не одинъ любитель поэзіи, остановившись надъ
ісловами: намъ нужно ученъе, ученъе и ученъе, литература приІ детъ сама собою! разсуждалъ такимъ образомъ: однако она можетъ придти черезъ сто лѣтъ, когда меня не будетъ на свѣтѣ.
Въ своихъ «Мечтаніяхъ» Бѣлинскій слишкомъ жостко затронулъ людей, которыхъ привыкла любить читающая Россія, — даже самаго Пушкина онъ назвалъ чуть ли не отжившимъ свой вѣкъ поэтомъ, по пс всякій изъ читателей его времени ыогъ догадаться,
что необходимая сжатость журчальной статьи, необходимость выказаться ярче, была причиной рѣзкости приговоровъ критика.
Итакъ, если «Литературныя Мечтанія» отчасти заставили собою предполагать въ ихъ авторѣ слишкомъ большую наклонность
къ отрицанію хорошихъ сторонъ въ современной ему литёратурѣ,
статья о повѣстяхъ Гоголя быстро разъяснила всѣ сомнѣнія, раскрыла всю поэтическую восторженность, съ которою ыолодой критикъ былъ способенъ глядѣть на все дѣйствительно даровитое въ
родномъ искусствѣ. Статья, прокоторую говоримъмы, начинается
нѣсколько сходно съ «Мечтаніями» — авторъ ея примѣняетъ къ
русской повѣсти все, высказанное имъ обо вссй совреыенной литерагурѣ, перебираетъ русскихъ повѣствователей своего времени, п огдавая каждому свою долю нохвалы, высказываетъ причины нхъ обіцей неудовлетворительности. ІІослѣ глубоішхъ и до
сихъ поръ остающихся вѣрными взглядовъ на эначеніе иовѣсти и
важность ненринужденнаго, дѣйствитслыіаго творчества, онъ переходитъ къ Гоголю очень спокойно. Спокойно, д^же слишкомъ
спокойно, онъ говоритъ что видитъ въ молодомъ писатслѣ несомнѣнный талантъ, уступающій таланту первыхъ, чужеземныхъ
імастеровъ дѣла, .но талантъ самобытный и несомнѣнно иоэтичеіскій. Тутъ Бѣлинскій видимо сдерживаетъ себя, какъ бы боясь
упрековъ въ преувеличеніи и противорѣчіи всего имъ сказаннаго
съ его же выводами о бѣдности современной русской литерату-

ры, — но эта минутная едсржанность только придаетъ особенный
жаръ и неодолймую силу страсти приговорамъ, которые слѣдуютъ.
Дѣйствительно, чуть начинается раэборъ проиЗведсній Гоголя, критикъ врсь вспыхиваетъ и могущественнѣйшее вдохновеше зоркаго поэта бурнымъ водопадомъ рвется во всѣ стороны. Ьъ отзывамъ и истолкованіямъ, высказаннымъ въэти вдохновенныя минуТЫі__ самый тонкій цѣнитель нашего времени, по истеченіи двадцати пяти лѣтъ, послѣ цѣлыхъ томовъ, написанныхъ о Гоголѣ,—
не въ состояніи прибавить одного слова.
«Скажитѳ, говорит-ъ Б ѣ іи н с к ій , какоѳ впвчатлѣвіе производитъ ва васъ каждая повѣсть г . Гоголя? Нѳ заставляетъ ли она васъ говорить: «какъ все это просто обыкповевно, ѳстѳственно и вѣрно, — а вмѣстѣ какъ оригинаіьно и ново.»
Не удивіяетесь іи вы н то и у , почѳму вамъ самимъ пе приш іа въ гоюву та же
самая идея. почету вы сами ве м о п п выдумать этвхъ яѳ самыхъ іи ц ъ , такъ обыЕновевныхъ, такъ знакомьиъ вамъ, п окру*ить ихъ тѣми же самыми о бстоятеіьствами, такъ повседневными, такъ общимн, такъ паскучившиип вамъ въ жизпп
дѣйствптеіьной в такъ завиматеіьвы ми, очароватеіьными въ повтическомъ представіеніи? Вотъ первый призпакъ истинио художестввнваго произведешя. Нотомъ
не знакомитесь іи вы съ каждымъ персонажемъ его повѣсти такъ коротко какъ
будто бы вы давво его з н а ів , доіго ж иіп съ пимъ в м ѣ с г Ь ? ... Нѳ вѣрите і в вы
на слово не готовы і и вы побожптьсн, что все разсказанное авторомъ ѳсть сущая
правда безъ всякой частицы вы мы сіа? Какан этому прпчина? 'Г а , что эти создаиія озваменовавы нечатью истиннаго т а іа в т а , что опв создавы по вѳнреюжвымъ
законамъ творчества. Эта простота вымысла, эта нагота дѣйствія, эта скудость дра ■
матизма самая эта мѳлочность и обыкновевность описываемыхъ авторомъ происшествій — суты в ѣрны е, нѳ обманчивыѳ признаки творчества, это поэзін реальвая,
поэзія жизни дѣйствитеіьиой, жизнп коротко и а м ъ зя а к о м о й .... Когда посредствевпый та іа в тъ берется рисовать сиіьны я с тр а стп , п у б о к іе характеры оіп. можетъ
с т а т ь н а д ы б ы , наговорить громкпхъ моиологовъ, обмавуть читатѳля біестящ ею
отдѣлкою, красивыми формами, самымъ содерж аніемъ.... Но возьмись онъ за пзображеніе повседневныхъ картпвъ ж изив, жизнн обыкновевной, прозаической
о,
вавѣрвое длн него это будетъ истпввымъ камвемъ прѳткиовѳвія, и ѳго вялое, холодное н бездушвое сочивепіе уморвть васъ яѣвотою. В ъ самомъ д ѣ іѣ , злставить насъ
принять живѣйшее участіѳ въ ссорѣ Ивана Ивановвча съ Иваномъ Никифороввчемъ,
насмѣшвть васъ до слезъ глупостнм и, пичтожвостью в юродствомъ в т н іъ живыхъ
насмѣшекъ на ч е ю вѣ чество , — это удивитеіьно, но застаттъ пасъ потомъ

пожалптъ объ этихъ идіотахъ, пожалѣтъ отъ всей души, застаоитъ наеъ
разстатъся съ пи.чи съ какимъ то глубоко-грустнымъ чувствомъ, заставить насъ воскликнутъ вмѣстѣ съ собою: « скучно на этомъ свѣтѣ, господа'» вотъ, вотъ оно, то божественное искусство, которое называется творчествомъ, воѵіъ онъ, тотъ худооюническій талаптъ, для котораго ідѣ жшнъ
ѵіамъ и поэзія! И какъ сш ьн а и глубока поэзія г. Гоголя въсвоей варужной про_
стотѣ и мелкости! Возьмите его старосвѣтскихъ помѣщиковъ — что въ ппхъГ Двѣ
аародів на человѣчество, въ продолженіи иѣсколькнхъ десятковъ лѣ тъ , пьютъ и
ѣдятъ ѣдятъ и пью тъ, а потомъ, канъ водится изстари умираютъ. ІІо отчего же
ато очарованіе? В ы видите всю по ш ю сть этой жизни, животвой, уродливой, каррикатурной, — а между тѣмъ приннмаетѳ такоѳ участіе въ персоважахъ повѣств,

смѣетесь вадъ ппмп, но безъ злостн, а потомъ рыдаете съ Ііалеиономъ о его Бавкндѣ, состріідусте его імубокоіі иеземноіі горести, и сѳрдитесь на его пісм яіш и ка,
аромотавшаго достояніо двухъ иростаковъ. И потомъ, вы такъ живо представдяете
себѣ актеровъ этоіі глуной коиедіи, такъ яспо видитѳ всю нхъ жизнь, вы, который,
можетъ б ы т ь , ииногда не быпадн пъ Малороссін, нпкогда пе впдалп такнхъ картинъ н не слы хали о такой жнзиіі! Отчего это? Оттого, что это очепь п р о сто п слѣ довательпо очепь вѣрио, — оттого, что авторъ напіелъ поэзію н въ этоіі пошлоН п
нелѣпой х и з іш , пашель чѳловѣчѳсиое чувство, двигавшее п ожнвлявшѳе его героевъ. Это чупство прпвьм ки...
Можете .ш вы гірѳдмоложнть позыожность мужа,
рыдающаго надъ гробоиъ ж ены, съ котороіі сорокъ лѣтъ гр ы зся, кзкъ кошка съ
собакой? Понпмаете лп вы , что можво грустнть о дурпой квартирѣ, въ которой вы
жили много лѣтъ, и съ котороіі у васъ сосдпняются воспомипапія о простой, однообразноіі жіізпіі, о живомъ трудѣ и сладкомъ досугѣ, н можетъ быть о нѣсколькпхъ
сцепахъ любвп іі наслаждеиін, — ноторую пы мѣниете на нсликолѣппыя палаты?
Понимаете лп в ы , что можно грустпть о собакѣ, ноторая десять лѣтъ сидѣла па
пѣпи н десять лѣтъ вертѣла хвостомъ, когда вы мпмо еи проходили? 0 ! привычка
великая нсихологнческан задача, великое таинство души чело вѣ ческой .... Но что
она для чѳловѣка въ полномъ сиы слѣ этого слова? Не пасмѣгака ли судьбы? И онъ
платитъ ей свою дань, и онъ прилѣпляется къ пустымъ людямън горько страдаетъ,
лишаоь ихъ! И что же сщ е? Г . Гоголь сравниваегь ваше глубокоѳ человѣческоѳ
чувство, вашу высокую, пламеяиую страсть съ чувствомъ привычкп жалкаго получеловѣка и говорнтъ, что его чувство привычки с лльнѣе, глубже и продолжительнѣе вашей с т р а с іи , и вы стоите нередъ нимъ потупя глаза и нѳ з н а я , что отвѣчать, какъ учеиикъ, не знающііі урока, передъ свопмъ учнтелемъ...»

Эти страницы удпвителыіы, — іі подобное истолкованіе творенііі геніальнаго писателя достойно гого, чтобъ составпть эпоху «ъ
исторін литературы и болѣе зрѣлой чѣмъ наша. Окончаніе статыі,
теперь намп разбпраемой, нпсколько не ниже, п мы должиы бы
былн выппсать цѣлнкомъ болѣе двадцатн страпицъ, еслибъ желалн
ііознакомііть чптателя со всѣми ея красотами. Но сочиненія Бѣлинскаго теперь въ рукахъ у каждаго образованнаго человѣка, іі
нашм выписки ненужны. Пускай читатель самъ обратитъ вниманіе
на разборъ «Непскаго Проспекта», на характеристику «Хомы Брута»,
на краткій, но изумителыю поэтнческій, отчетъ о значеніи «Тараса
Бульбы», какъ пстпнной эпопеѣ, въ которой выражаегся вся Малороссія Х\/івѣка. Счастлнвъ писатель, котораго такъ пстолковываютъ н оцѣниваютъ, — счастлпва и лптература, которой юныя
проявленія вызываютъ такую силѵ любви и страстнаго понпманія!
Велнкая любовь къ родному искѵсству составляла корень всѣхъ
■лучшихъ достоинствъ критика Бѣлинскаго, — эта же самая любовь съ саиаго начала обусловпла собою ѵспѣхъ его пламенной
\дѣягельностп. 'Го же поэтпческое чутье, та же критическая зорікость, та же правда въ приговорахъ,— не будь онѣ согрѣты страстью, про которѵю говорнтся, — прошли бы безъ рѣзкаго слѣда,
прошли бы, можстъ быть, нисколько не затронувъ читателя. Въ

пѵбликѣ, мало развитой, убаюкиваемой легкимъ дилетантизмомъ,
привыкшей глядѣть на русское нскусство какъ па издѣліе утонченной роскоши — съ холоднымъ и сдержаннымъ словомъ не ѵйдешь далеко. Такое слово, можетъ быть, будетъ оцѣнсно не многими избранниками, но вся масса народа къ немѵ не кннется. Но
эта масса, до того равнодушная къ дѣлу, тотчасъ же заколыхалась и раскрыла глаза, когда громкій н страстный голосъ закрнчалъ ей: «да здравствуетъ и процвѣтаетъ могучее рѵсское искусство, если не въ настоящемъ, то въ бѵдущемъ. Глядите, вотъ
оно,— это искѵсство, совсѣми его начинаніями, иеудачами и залогами славы! Смотрите сюда, вотъ люди его понимающіе н отдающіеся ему всѣмъ сердцемъ своимъ н всей мыслью своей. Склонитесь передъ этнми людьми н уразумѣйте ихъ высокос назначеніе!»
Нсвозможно не радовагься томѵ, что Бѣлшіскій, съ первыхъ
же годовъ своей критичеокой дѣятелыюсти, очутился лицомъ къ
лицѵ съ дѣятелями хотя немногочисленными, но истинно сильными, истинно глубокими и, что всего важнѣе, еще пеоцѣненныміі
русской публикою. Новые таланты выступали на сцену, самая новизна та.іантовъ этихъ возбуждала колебанія цѣнптслей, п только
страстное, сильно прочѵвствованное слово страстнаго нритика ыогло покончить означенныя колебанія. Гоголю, въ періодѣ его начинаній, одобреніе Бѣлинскаго оказалось безцѣннымъ, не только
потому, что сосрсдоточило взглядъ мыслящихъ людей на талантѣ
Гоголя, но потомѵ, что еще передъ самымъ поэтомъ разъяснило
всю сѵщность его призванія. Ни при какихъ размолвкахъ, нп прп
самыхъ заблужденіяхъ творца «Мертвыхъ Дѵшъ», онъ не забывалъ
услуги ему оказанной, и когда, въ нослѣдствін Бѣлинскій не одобрилъ
новаго нанравлепія, принятаго Гоголемъ, это неодобреніе до глубины душп иоразило великаго писателя. Иередъ всякішъ сильнымъ, неіюддѣльнымъ дарованіемъ, критикъ Бѣлинскій велъ себя
также, какъ это мы сейчасъ видѣли по поводѵ иовѣствователя
Гоголя; онъ съ жаромъ говорнлъ чптателю: «дорогѵ новому дѣятелю русскаго пскусства!» и нп одного раза слово его не проходило мимо. Какъ лучшее подтвержденіе словъ нашихъ можемъ привести статью «Телсскопа» о Кольцовѣ и болыпой чгюдъ по новоду
«Героя Нашего Времени», помѣщенный въ «Отечественныхъ Занискахъ». Итакъ въ иервыя семь лѣтъ своей карьеры крптикъ встрѣ-1
тилъ на пѵти своемъ Гоголя, Кольцова н Лермонтова и встрѣтилъ |
ихъ не славнымп, не увѣнчаннымн общей хвалой, по темнымн,
неясными для массы н для самихъ себя, встрѣтилъ ихъ на самомъ
норогѣ художественпой дѣятелыюсти. Нерушимая слава этихъ

трехъ нменъ всего лучше сказываетъ о томъ, чѣмъ былъ для ннхъ
Бѣлинскій.
Надъ статьей о Кольцовѣ, появившейся въ «Телескопѣ» въ
одинъ годъ со статьей о повѣстяхъ Гоголя, мы долго останавлпваться не станемъ; она составляетъ лншь зерно того замѣчательнаго этюда о Кольцовѣ, который составнлся въ послѣдствіи и нынѣ
номѣщенъ въ изданіи колыювскихъ стихотвореній. Блистательнаго
и даже страстнаго въ этой статьѣ весьма немного и въ этомъ отношеніи, она далеко уступаетъ разбору повѣсти Гоголя, — но,
вглядѣвшись въ нее повнимательнѣе, мы безъ труда найдемъ въ
ней всѣ главнѣйшія качества Бѣлинскаго. Крптическая зоркость,
въ ней выказавшаяся, несомнѣнна и достойна удивленія. Припомннмъ только, что литература того времени была наводнена и
увѣнчанныли и начинающнми поэтами, что между этими иоэтами
имѣлоеь достаточное число простолюдиновъ, нризнаваемыхъ талантливыми, что въ первомъ изданіи произведеній Кольцова имѣлось довольное количество вещей слабыхъ и дѣланыхъ, и припомнивъ все это, признаемъ великую заслугу критика, въ первый
разъ сказавшаго смѣлое слово — новый поэтъ явился въ русской
лнтературѣ, — дорогу же поэгу Кольцову! Хвала н поклоненіе нашему генію, говоритъ Бѣлинскій, хвала и удивленіе великому таланту! Но не откажемъ же хотя во вниманіи и этому меныному и
юнѣйшему сынѵ неба! Не равно лучезарны лучи, сіяющіе на ихъ
главахъ, но всѣ они дѣти одного и того же неба, всѣ они служители одного н того же алтаря. Пусть одинъ будетъ ближе, другой
далынс къ алтарю — выразимъ каждомѵ почтеніе наше по мѣсту
занимаемому имъ, но уважимъ всякаго, кому дано свыше высокое
право слѵженія алтарю...
Художникъ по иризванію есть всегда иредметъ достойный вннманія нашего, на какой бы ступени художественнаго совершенства ни стоялъ онъ, какъ бы ни было невелико его творческое
дарованіе. Если онъ точно художннкъ, еслп точно природа помазала его при рожденіи на служеніе искусству, еслн онъ только не
дерзкій самозванецъ, непосвященно н самовольно присвоіівшій
себѣ нраво на служеніе божеству, — то, говорю я , не пройдемъ
мнмо его съ холоднымъ невниманіемъ, но остановимся передъ нимъ
н носмотрнмъ на него испытующимъ взоромъ.
И мыслящіе читатели, затронутые словомъ Бѣлинскаго, не
прошлп мимо Кольцова съ невниманіемъ, хотя по словамъ того же
критика, Кольцовъ появился въ дурное время, среди дикаго н
нескладнаго рева, которымъ терзаютъ уши публики господа не-

призванные поэты, въ то время когда хриплос карканье ворона и
грязныя картины будто бы родной жизни съ торжествомъ выдаются за поэзію. Но Бѣлинскій не отступаетъ передъ препятствіями, онъ задалъ себѣ задачу выдвинуть Кольцова, и какая
нѣжная, отсческая заботливость слышится въ нослѣдппхъ словахъ
его напутствія книгѣ: неѵжели же — говоритъ онъ — стихотворное паясничество и здѣсь заслонитъ истинную поэзію? Чего добраго! поэзія Кольцова такъ проста, такъ неизысканна и, что
всего хуже, такъ истинна!... Толна# слѣна ей нужны блескъ н
трескъ, ей нужна яркость красокъ, и ярко-красный цвѣтъ у ней
самый любимый... Но нѣтъ! этого быть нс можетъ! Вѣдь есть же
и у самой толпы какое-то чутье, которому она слѣдуетъ наперекоръ себѣ самой, и которое у ней всегда вѣрно!...
2.

Цѣлыя пять лѣгъ прошли со времени нами указанныхъвостор-і
женныхъ статей Бѣлинскаго о Кольцовѣи Гоголѣ, пять лѣтъ, обнль-'
ныхъ всякими треволненіями, тяжелыми трудами и въ особенностн
плохими книгами. Въ теченін этихъ нятн лѣтъ, съ 1835 по 1840]
годъ, не часто удавалось страстному крптику говорнть о произведеніяхъ, запечатлѣнныхъ признакамн истннной поэзіи. Нушкннъ
угасъ, Кольцовъ писалъ мало, одинъ Гоголь высоко сталъ междѵ;
всѣми пишущими, хотя и его дѣятельность не могла назваться
изобильною. Въ какнхъ же занятіяхъ провелъ Бѣлинскій эти пять
лѣтъ, медленно протянувшнхся для русской литературы? Какъ
относился онъ къ ней, къ этой литературѣ, послѣ своего прнговора о ея несуществованіи, послѣ громко заявленныхъ надеждъ
на будущее и громко признанной неудовлетворенности настоящимъ? И какимъ способомъ ухитрится нашъ критіікъ, посреди
дешовыхъ явленій дешовой современной литературы, посредн
срочнаго и невсегда радостнаго трѵда, сохранить ту огненную
воспрінмчнвость натуры, которая, по видимомѵ, моглатолько ослабляться съ годами п наилывомъ будничныхъ занятій рецензента?
На вопросы эти нашъ отвѣтъ будетъ коротокъ: Бѣлинскій
остался прежнимъ Бѣлинскнмъ за всѣ пять лѣтъ, о которыхъ
сейчасъ говорено было. Вѣра въ самобытность и будуіцее величіе [
рѵсскаго искусства горѣла въ его дуніѣ съ прежней силою. 0т> |
могъ ждать. Онъ могъ не тяготнться своей дѣятелыюстью по многимъ причинамъ. ИзвѣстносГь Бѣлинскаго, какъ критика, росла
съ каждымъ годомъ, и самач яросгь его ііротивниковъ свидѣтельствовала о томъ, что голосъ, такъ имъ ненавпстный, не понапраснѵ

гремнтъ въ русской литературѣ. Борьба за любимое дѣло улыбалась нашему критикѵ, который самъ говорилъ въ одиой изъ своихъ рецензій: ѵжели стоитъ оскорбляться тѣмъ, что люди гіосредственные, холодные къ дѣлу истины, лишенные огня ІІрометеева,
провозгласятъ насъ крикуиомъ или рѵгателемъ? Понятна-ли вамъ
запальчивость, снраведливая въ самой несправедливости? Понимете-ли вы блаженство взбѣсить жалкую посредствеішость, разшевелнть мелочнос самолюбіе, возбѵдить къ себѣ ненависть ненавистнаго, злобу злого?! Съ своеО горячностью и готовностью на
всякую борьбу во имя искусства, Бѣлинскій былъ страшиымъ иротивникомъ для многихъ, и самоо обиліе его аитагонистовъ показываетъ, что ему было съ чѣмъ бороться. Само собой разумѣется,
борьба не обходіілась безъ жосткихъ словъ, преувеличенныхъ
оцѣнокъ и такъ далѣе, но ясный и внимателыіый обзоръ политической дѣятельности Бѣлпискаго за первый годъ вполнѣ удостовѣряетъ насъ, что нашъ крптикъ, при неболыиихъ частныхъ погрѣшностяхъ противъ умѣренности, въ цѣломъ былъ всегда и
правъ, и даже благородно сдержаиъ въ своихъ ириговорахъ.
Мнѣніе, нами высказанное, можетъ возбудпть не одно противорѣчіе со стороны людей, читавшихъ Бѣлинскаго по отдѣлыіымъ
отрывкамъ, безъ системы и послѣдовательности, — но нусть они
иеречитаютъ три книги, паходящіяся передъ нами, и предубѣжденіе ихъ во многомъ измѣнится. Съ зоркостью геніальнаго цѣнн(теля Бѣлинскій раздѣлилъ все дѵрное и вредное въ рѵсской литературѣ того времени на два отдѣла: къ одномѵ относитъ онъ
все усгарѣлое и отживающее, и, слѣдовательно, не требующее особенио знергическаго противодѣйствія со стороны свѣжей силы;
!іво второмт, считаетъ онъ только то, что можетъ ослѣшітьиувлечь,
'по своей новизнѣ, доволыю разѵмную и еще развивающуюся
массу иублики. Черезъ это мы подмѣчаемъ въ статьяхъ Бѣлинскаго одну странность, которая только съ вііду кажется странною.
Лица, оскорблявшія Бѣлинскаго всѣми мѣрами, вредившія ему
всѣми дозволенными и педозволенными способами, корпоей старой
«Сѣверной Пчелы», нсевдоклассики, отжившіе Аристархи, іючтн не
возбуждаюгъ гнѣва Бѣлинскаго, — говоря о нихъ, онъ никогда
не возвышается до ф и л и п п и к и , шутка, иронія, эпиграмма, возстановленіе ф э к т о в ъ и м іі искаженныхъ,— другого орѵжія онъ противъ
нихъ не уиотрсбляетъ. Наоборотъ: — лица одаренныя талантомъ,
чистыя отъ журналыіыхъ интригъ, уважаемыя въ своей частной
жизнн и не враждовавшія лично съ Бѣлннскимъ, подвергаются
всей страшной силѣ его полемики. 0 г. Бѵлгаринѣ нашъ критикъ

говоритъ шутливо, на людей, иодобныхъ Марлинскому, Бенедик-І
тову и Загоскину онъ ополчается какъ на истинныхъ противни-і
ковъ, иризиавая за каждымъ изъ нихъ несомнѣнную долю дарованія, но не давая пощады малѣйшему недостаткѵ, кидаясь въбойі
зап8 §гасе, пі шегсі, пі Ігёѵе. Нужно ли истолковывать значеніе
этой тактикн? Г. Булгаринъ и его единомышленники борьбы иастоящей не стоили. Они какъ будто пользовались авторитетомъ,
они имѣли своихъ читателей, но проницателыіый глазъ человѣка,
преданнаго родному искуссгву хорошо видѣлъ, что они стоятъ
какъ гнилое дерево, до иерваго вѣтра, стоятъ н не даютъ ннкакихъ отпрысковъ, г. Бенедиктовъ въ поэзіи и Марлинскій въ проэѣ
были новымъ дѣломъ, и гроза, воздвигнутая иа нихъ Бѣлинскимъ,
только дѣлаетъ честь ихъ личностямъ н ихъ временному значенію.
Трѵды ихъ читались съ жадностью и иитали собой молодежъ,лич-|
ности ихъ не огталкивали отъ себя, а возбуждали снмпатію, дѣятельность ихъ стоила вниманія, но въ то же время эта дѣятель- *
ность, ііо искреннѣйшему убѣжденію Бѣлннскаго, была вреднадля ;
литературы. Въ этой дѣятельности видѣлъ онъ во первыхъ сбли- ■
женіе съ извращеиными теоріями неистовой Французской с.іовесііо с т и , во вторыхъ пагубный примѣръ для начпнающихъ дѣятелей,
въ третьнхъ иомѣху пониманію публпкою писателей болѣе даровитыхъ. Мы далеки отъ того времени» когда страницы изъ «Фрегата Надежды» заучивались наизусть восторженпі>і.ми юношамн, а
повѣсти Гоголя считались чѣмъ-то непристойнымъ, потому-то
намъ и не всегда легко понимать гнѣвпое отиошеніе Бѣлинскаго.ѵ
напримѣръ, къ повѣсти «Фрегатъ Надежда». Зоркій на подробности,
еще болѣе зоркій въ дѣлѣ общихъ выводовъ, нашъ критикъ могъ
назваться единственнымъ критикомъ того времени, разумѣвшимъ
все громадное значеніе прототы въ искусствѣ. Съ идеей объ|
этой простотѣ для него сливались всѣ залоги будущностіі драго-і
цѣнной ему русской литературы то есть ен самобытность, ея на-і
ціональность, ея сближеніе съ ж ііз н ь ю , ея разрывъ съчужестран-;
ной рутиной. Къ этой простотѣ онъ рвался всей душею изъ душ-’
наго склеиа, въ которомъ лежала литература, стремился вынести
ее на чистый воздухъ, къ солнцу и свѣту.
^
«Художесівенасе пронзведеніе», высказываетъ наыъ ІіѣлнискіП въ своемъ удивителыіомъ разборѣ сочивѳыій Марлннскаго: «рѣдко □орааіаетъ душу чнтателя сильнымъ впечатлѣніемъ съ иерваго раза, оослѣ же и маесѣ оио всегда но по плечу и
трудио даетсн. Да*е если, подъ вліяніеыъ избраиныіъ цѣіііітелеИ, опо признаио, то
все таки еіце о сіаѳ тся вопросъ — понято лн ово толпою? у насъ и то іп а хвалитъ Ш екси ира, а всегда промѣняетъ его драму на водевиль и пьесу съ эф екіами.

0 П ѵш кнб Ѣ всѣ крнчала, а Овѣгивъ н Годуновъ подади поводъ къ разговораиъ о

7 о ж Т сш ^ а го 1 р о ш е7

“

и

—
ш о ж Г в е н н ш провзведенія сваьны е ю , гогда какъ -нпио-художествеаиыя

“

о

Т ѵ Т а ш н і е , всякую изыснанностъ. Лрош ота естъ «расота

гвбнутъ отъ п е я , н потому по веобюднмостн прнбѣгаютъ къ изы скаппости, запу
танности и иеобыквовенности».

Сблизивши со словали этими миогіе отрывки рецензій Бѣлинскаго и въ особенпости заключительную страницу его отзыва о
таіантѣ Кольцова (выше выпнсанную нами въ сокращеніи), чптате іь безъ трѵда станетъ на точку зрѣнія разбираемаго намн криітика. Все реторическое, яркое, эФФектно-разсчитанпое въ поэзш
Указалось Бѣлннскому не простымъ лптератѵрнымъ грѣхомъ, а
'„реступиеніемъ передъ развивающеюся публикою, вредомъ для
Іхода истинныхъ поэтовъ, порѵганіемъ тому алтарю нскусства,
п е р е д ъ которымъ онъ служплъ такъ благородно. Тутъ разгадка
его запальчивости, его раздраженія прн борьбѣ, его неукротимости
въ нападенін и отпорѣ.
Но — скажутъ намъ, быть можетъ — была ли такъ необходима эта запальчивость и неукротнмость, это неуклонное гоненіе на
^нѣкоторое число честныхъ нменъ, гоненіе, кончнвшесся лишь со
<смер.гью Бѣлннскаго? Не было ли достаточнымъ, со стороны критика,
одно твердое указаніе на вредъ нснавнстііой ему школы? Неѵжели
ея кориоеп не былн въ состоянін, съ годами уразумѣть свои сооственные недостатки? Неужели для пользы искусства Бѣлинскому
было необходпмо, во время долгихъ годовъ своей дѣятельности,
постоянно оскорблять писателей симпатнческихъ, и нри всѣхъ
погрѣшностяхъ, чистыхъ отъ всякой литератѵрной грязи? Нризнаемся откровенно, мы и сами одно время такъ думали, н по
обыкновенію высказывали нашу мысль бсзъ утайки. Ио съ годами
и наша точка зрѣнія измѣнилась. Три тома, лежащіе передъ намн,
во многомъ э т о м у содѣйствовали. Въ этихъ трехътомахъ мы нашли
* ясное доказатсльство той мысли, что при шаткомъ и ііезрѣломъ
состояніи нашего искусства, критику необходимо упорство н неѵклонное, долгое проведеніе всякой новой мысли, какъ бы эта
ыысль ни была общедоступна. Мы еще не дожили до той поры, когда
одно слово мѵдраго цѣнителя можетъ ниспровергать заблужден.я
и выводить заблуждающіяся массы на ровную дорогѵ къ истинѣ.

Рутшіа имепно силыіа тамъ, гд ѣ она безсознательна. Передъ этой I
безсознательной рѵтиной погибало не одно благое начипаніе са-1
мого Бѣлинскаго. Если хотите видѣп. ногибель одного изътакихъ
начинаній, пересмотрнте статыі Бѣлннскаго о театрѣ, разбросанныя по всѣмъ тремъ томамъ. Тутъ найдете вы разгадку на вопросъ, недавно приведенный нами, тутъ , по аналогіи, вы отыщете
причнну, по которой неотсгупная и неуклонная борьба съ рето-і
рической иіколою русской литературы была истинно необходимаі
и дѣйствнтельно неизбѣжна.
Бѣлннскій началъ нисать о театрѣ около 1835 года, въ московскихъ журналахъ, и прекратилъ этѵ дѣятельность око.іо 1840
года, когда съ постунленіемъ его въ число главныхъ сотрѵдниковъ
«Отечественныхъ Заппсокъ» поприще нашего критика значптельно расширилось. Статьи его о театрѣ п новыхъ піесахъ (мы сейчасъ будемъ разбирать ихъ съ нѣкоторой подробностью) появ.іялнсь рѣдко и иочти не доходили до Петербурга. По всей вѣроятности, и артисты и театралыюе начальство стараго временн, весьма неблагосклонно глядѣли на молодого цѣнителя съ горячностью
нападавшаго на ихъ слабыя стороны; въ пѵблпкѣ, испорченной
водеви.іями и мелодрамами, критикъ тоже находплъ немного сочувствія; вслѣдствіе всего этого и, еще бо.іѣе, вслѣдствіе переѣзда
въ Петербѵргъ, Бѣлннскій охладѣлъ къ театру, и съ уснленіемъ
своего критнческаго значенія, совершенно оставіиъ означенный
родъ занятій. Такъ лишнлась наша сцена одного нзъ драгоцѣннѣйшнхъ ревннтелей, гакъ погасъ яркій лѵчъ свѣта, на время
озарившій всѣ ея погрѣшности. ГІо здравости н новизнѣ высказанныхъ идей, — театралыіые разборы Бѣлннскаго — совершенство своего рода, и во всякомъ другомъ обществѣ могли бы совершнгь цѣлый драматическій переворотъ, подобный переворотѵ,
свершенному Драмагургіею Лессннга. Въ этихъ краткпхъ рецензіяхъ указаны были всѣ язвы и пороки рѵсской сцены, — ея рутшиюсть, ея зависимость отъ прихотн массъ, ея подражательность, ея стремленіе къ аФФектаціи п протпвоестественностіі. И
обличеніе въ эгомъ дѣлѣ не было облнченіемъ безплоднымъ: рядомъ съ безнадежнымп сторонами рѵсскаго театра, Бѣлинскій указывалъ на средства его обновленія, прпвѣтотвовалъ постановку
Шекспировскнхъ драыъ, разъяснялъ талантъ Мочалова, требовалъ
отъ артистовъ любви къ дѣлу, высказывалъ великое значеніе
простоты въ искусствѣ, такъ имъ чтимой. Ио что же вышло изъ
всѣхъ этихъ начинаній? Чуть обстоятельства уда.іили Бѣлпнскаго
отъ театра, сила правды, имъ высказанной, стала слабѣть замѣтно.
40*

Критикъ не могъ пъ одно и тоже время протянуть свою рѵку и
литературѣ и театрѵ, послѣдствія того до сихъ норънамъ видимы
въ той безднѣ, которая въ наше время лезкитъ между русскпмъ
театромъ іі русской словесностью. Все, что въ словесности нашей
давно уже вымерло, и отброшено на вѣки, еще со всей силой живетъ на театрѣ. Всѣ положенія, всѣ уроки Бѣлинскаго вѣрны до
сей поры. На нашихъ аФіішахъ до сихъ поръбезобразныя издѣлія
Французскаго вкуса стоятъ рядомъ съ созданіями Шексііира, іі
презрѣннѣйшіе водевили, драмы «Картѵшъ» и «Идіотъ», даются въ
перемежку съ послѣднимъ поэтическпмъ произведеніемъ Островского! Подумавши обо всемъ этомъ, можно, и не учившнсь въ семинаріи, разрѣшать всѣ сомнѣнія о томъ, ііравъ ли былъ Бѣлинскій, такъ неуклонно и гакъ долго проводившій свою мысль о
гибельномъ вліяніи реторической школы въ литературѣ. Отправляясь отъ псчалыіаго зрѣлища, представляемаго намъ современною русской сценой, ыы можемъ представить себѣ съ должной ясностью тотъ вредъ, который былъ бы нанесенъ всей литературі»
въ томъ случаѣ, если бы реторическая школа, при всякой своей
попыткѣ на дѣятельность, не встрѣчала неѵмолимаго отпора въ
Бѣлинскомъ. Примѣръ театра у насъ передъ глазами н мы хорошо знаемъ чѣмъ именно грѣшна русская сцена. Всѣ указанія
были ей сдѣланы, всѣ новые пути были ей открыты, но отпоръ заблужденіемъ не могъ совершаться постоянно — и рѵсская
сцена позабыла всѣ благотворные уроки, ей преиоданные.
Заговоривши о статьяхъ Бѣлинскаго, относяшпхся до театра,
мы не можемъ не сказать нѣсколькихъ словъ объ общей ф и зіо н о міи этихъ статей, въ высшей стеиени дѣльныхъ и въ высшей степени поэтическихъ. Судьбы драматическаго дѣла, какъ отрасли
родного искусства, такъ драгоцѣннаго нашему критику, не могли
не занимать собою мыслей Бѣлинскаго. Но эгого мало, нашъ авторъ любилъ геатръ еще своей собственной, особенной любовью.
Быть въ театрѣ, спорить о теагрѣ, писать о театрѣ — счигалъ
онъ за наслажденіе, за свѣтлый отдыхъ с п . бѵрнаго труда, и насущныхъ тревогъ жизни. Бѣлинскій до конца своего принадлежалъ къ разряду тѣхъ счастливыхъ юношей, которые по выходѣ
изъ театра «къ Шиллерѵ заѣзжаютъ въ гости», ѵнося въ своемъ
воображеніи испанскую улицу сі. мавританскнми строеніями, и
кудрявую головку, ііыглядывающую изъ полуоткрытаго гогическаго окна, н звуки гигары итихій плескъ Ф онтановъ помрамору,
однимъ словомъ все то, чего не существѵетъ на нашей бѣдпой
сцѣнѣ. «Зачѣмъ мы ходимъ въ театръ, зачѣмъ мы -гакъ любимъ

театръ?» говоритъ нашъ критикъ въ одной нзъ своихъ первыхъ
рецензій. «Затѣмъ, что онъ освѣжаетъ нашу дѵшу, завядшѵю,
заплѣснѣвшую отъ сухой и скучиой прозы жнзіш, затѣмъ, что о і і ъ
волпуетъ нашу застоявшѵюся кровь, неземными муками, неземными радостями, и открываетъ намъ новый, преображеиный и
дивный міръ страданій н жизнн! Въ дѵшѣ человѣческой есть то
особенное свойство, что она какъ будго падаетъ подъ бремснемъ
сладостныхъ ощуіцемій изящнаго, если не раздѣляетъ ихъ съдругою дѵшой. А гдѣ же этотъ раздѣлъ является такъ торжественнымъ, такъ умилительнымъ, какъ не въ театрѣ, гдѣ тысячіі глазъ
ѵстремлены на одинъ предметъ, тысячи сердецъ бьются однимъ
чѵвствомъ, тысячи грудсй задыхаюгся огъодного упоенія, гдѣ тысячи отдѣльныхъ лицъ сливаются въ одно общее цѣлое въ гармоническомъ созданіп безпредѣльнаго блаженства?...» Въ другомъ
мѣстѣ говоритъ Бѣлинскій: «Театръ! любите ли вы театръ такъ
какъ я люблю его, то есть всѣми силами души вашей, со всѣмъ
энтузіазмомъ, со всѣмъ ослѣпленіемъ, къ которомѵ только способна пылкая молодость, жпвая и страстная до впечатлѣній изяіцнаго?
Или, лучше сказать, можете ли вы не любить теитра болъше
всего на свѣтѣ, кромѣ блага и истины? И въ самомъ дѣлѣ, не
сосредоточиваются ли въ немъ всѣ чары, всѣ обаянія, всѣ обольщонія пзящныхь искусствъ? Не есть ли онъ нск.іючнтелыіо самовластный в.іастптель нашихъ чувствъ, готовый во всякое время и
при всякихъ обстоятельствахъ побуждать п волновать нхъ, какъ
воздымаетъ ѵраганъ песчаныя метели въ безбрежныхъ степяхъ
А р а в іи ? ... Что же такос, спрашиваю васъ, этотъ театръ? 0 , это
нстинный храмъ нскѵсства, при входѣ въ который вы мгновенно
отдѣляетесь отъ зелли, освобождаетесь отъ житейскихъ отношеній?
Эти звуки настроиваемыхъ въ оркестрѣ инструментовъ томятъ
ваиіу дуиіу предчувствіемъ какого-то неизъяснимо с.гадостнаю
блажентва. Этотъ пародъ, наполняющій огромный амонтеатръ,
раздѣ.іяетъ ваше нетерпѣливое ожиданіе.. . этотъ роскошный и
велпколѣнный занавѣсъ, это море огней намекаютъ вамъ о чудесахъ п дивахъ, развѣянныхъ по прекраспому Божію творенію и
сосредоточенныхъ на тѣсномъ пространствѣ сцены...» Съ сокрушеннымъ сердцемъ пріостаііавливаемся выписывать эти упоителыю
поэтическія строки, но думаемъ, что читатель, увлечснный ими,
самъ огыщетъ нхъ продолженіе въ первомъ томѣ сочиненій Бѣлиискаго, на страницѣ 94 н слѣдующихъ.
Очень часто одинъ тонъ крптической статыі бываетъ важнѣе
всего ея содержанія — тоже самое мы видимъ во многихъ стать-

яхъ нашего автора о театрѣ. Предъ поэзіею ихъ тона и нодробностей меркнетъ многое, не взирая на то, чтопредметы разборовъ
иногда очень важны и касаются (какъ мы видѣли) самой сущности дѣлъ русскаго театра. Но ни оцѣнка моча.ювскаго Гамлета,
ни мастерской разборъ значенія Каратыгина, какъ трагика, не въ
состояніи вполнѣ завладѣть нашимъ сочувствіемъ. Оно уже отдано самому Вѣлинскомѵ, а тамъ, гдѣ Бѣлинскій поэтиченъ, актеру
остается отойти на задній планъ, хотя бы этотъ актсръ звался
Мочаловымъ. Въ театральныхъ етатьяхъ нашего критика разбросано нѣсколько эппзодовъ и отступленій, носящихъ па себѣ свѣтлую печать личности самаго критика, многія изъ означенныхъ отстѵпленій драгоцѣнны д.ія лицъ его знавшпхъ. Что, нанримѣръ,
можегъ быть наивнѣе, яснѣе слѣдѵющихъ строкъ о Петровскомъ
паркѣ и Петровскомъ театрѣ— строкъ, очевидно пнсанныхъ подъ
в.ііяніемъ порывисто-счаст.іивой минуты:
а К а ж е т с я , 17 мая въ театрѣ Петропсваго парка давалі «Ревизора». Какое
очаровательаое гуляиье этотъ Петропскій паркг! Н ѣ т г лучшаго гуляиья ии въ Москвѣ , ни въ ея о крестностяіъ! Эта дороги, по которымъ можяо ѣ зд и ть, окайилеивы я дорожками, по которымъ можао толъао хо ди ть, эти поляны, луга — зелеиые
острова съ купами деревьевъ, пруды, краснвы е, живописиые домики, строеніе
воксала, этотъ іе а т р г — и гр у ш к а, э т о тт фавтастпческій Петровскій замокъ, полузакрытый деревьяыи, эти толиы иарода, волаующіася по дорожкамъ, то разбросапныя по лугу, отдѣльнымв общестиами, подъ деревьяии, за столиками, пыогдія
чап — какан очарователыіан, одушевленвая, полиая жизва картиаа? И когда вечеръ тихо спустится съ суроваго, зіотя и чистаго ііе б а , и все начветъ стаповчться
т в ш е , торжествеинѣе, пеопредѣленвѣе, березы свлы іѣе задышатъ свовмъ аромато м ъ, разноцвѣтвыя ш ляв кн, ш а л и , маито, съ прелестиѣйшими головками, чудеснѣйшими личиками, содыотся во что-то неопредѣлеиное и цѣлое — какая фантас ти че ска я, волшебная картина! Да, Петровскій паркъ лучшее гулянье М осьвы ,
нельзя было сдѣлать московской вубликѣ лучшаго подарка, какъ превратииъ это
обыкиовевпое мѣсто въ како»-то э д е и г !... Т у тъ соединено все - и прврода и
искусство п деревня и городъ: вы можете дышать спѣжішъ воздухомг, вдыхать въ
себя обаятельный запахъ весеиней эеленн, словомъ наелаяідатьсн првродой и деревнею в , вмѣстѣ с ъ тѣм ъ , пользоватьсн всѣ м ъ, что только иож етг доставвть вамъ
столичный городъ. Это гулявье евровейсвое, ово отличаетея характеромъ общественности. Т у тъ всѣ сословія, всѣ общ ества, кромѣ то го , для котораго сущ ествуетъ Марыіпа роща. И оио лучш е: паслаждаться можно только не мѣіпая другъ
другу. Какъ хорош о, иогулявшн въ пар кѣ, пойти въ этотъ мияіатюрный театръ,
посмотрѣть ва эту маленькую сцеау, которая вся вндиа и съ которой все слыш но,
взглянуть па эту неболыпую, сжаіую в пеструю иублвку! Первый рядъ креселъ
ииогда завимается даиами, и это прндаетъ особешю очаровательный и пріятный
оттѣнокъ малеиькому театру. К а к ъ пріятно въ антрактахъ выходить ва крыльцо
т е атр а , наблюдая за вечерѣющнмъ днеиъ и за этою жввою картиною, которая чсрезъ каждые полчаса принимаетъ новый характеръ! Какъ пріятяо изъ освѣщенваго а иф и те атр а, по окоячаніи спектакля, выйтв на свѣжій воздухъ, вогда уже
темно все разъѣзжается, разбродится и , какъ тѣнн на поляхъ Ел нсе йскихъ , мелькаютъ т о іп ы в г сумравѣ»

Иной холодный читатель, можетъ быть, спроситъ: да какое же
дѣло любителямъ русской сцены до того, что Бѣлинскій, въ Петровскомъ театрѣ, и около театра, восхищался лѣтнимъ вечеромъ
болѣе чѣмъ м ы , разсуднтелыіые люди, восхиіцались видомъ
неаполитанскаго залива? На это мы отвѣтимъ только то, что половина силы Бѣлинскаго, какъ цѣнителя, заключалась въ его способности на восторженность. Кому неизвѣстно, что одаренный отъ
Бога человѣкъ, въ мннуты душевнаго восторга, видитъ и дальше и глубже осталыіыхъ людей, съ тѣмъ н толковать нечего. Бѣлпнскій бывалъ счастливъ, уже иодходя къ театру, колыхаюшійся
заиавѣсъ и одно ожиданіе хорошей піесы повергали его въ горячее настроеніе дѵха, и всѣ его статыі о театрѣ показываютъ, къ
какой зоркости и къ какпмъ выводамъ вело его сказаннов настроеніе. Перечитайте то, что онъ пишетъ о постройкѣ «Гамлеѵа», что
говоритъ онъ объ «Отслло» Шекснира, п припомните то, что Бѣлинскому, и прежде всѣхъ Бѣлинскому, Мочаловъ одолженъ восторженнымъ признанісмъ великихъ сторонъ своего таланта. Съ
переѣздомъ нашего критика въ Петербургъ, пылкія отношенія его
къ судьбамъ русской сцены охладѣли, что н замѣтно въ его
статьяхъ. нисанныхъ изъ Петербурга. Каратыгинская плеяда артистові. не пришлась Бѣлинскому по сердцу, точно также какъ не
пришлись по немъ трескучія драмы Полевого и Кукольника. Отдавая отчетъ о «Велизаріи» и разныхъ водевиляхъ Аѵіександринскаго
театра, рецензентъ далекъ отъ того восторга, съ какимъ ходилъ
онъ ііо Петровскому парку, дожидаясь часа представленія, за то
и статыі его 0 петербургскомъ театрѣ дѣльны и основательны,
но не могѵтъ равнять&я со статьями, на которыя мы недавно указывали.
,
Въ одной изъ стагей перваго тома своихъ сочшіеній (стр. Уд)
Бѣлинскій говоритъ, что онъ любигъ драму предпочтительно передъ эпонеею, лиризмомъ н такъ далѣе. «Междѵ нскусствами, продолжаетъ онъ, драма есть тоже что исторія между науками». Драматическая поэзія кажется ему если не лучшимъ, то во всякомъ
слѵчаѣ ближайшимъ къ намь родомъ ііоэзіи. Въ трехъ томахъ,
находящихся передъ нами, мы постоянно всгрѣчаемъ слѣдъ этого
убѣжденія. Ііереставши писать статьи о театрѣ, рѣдко посѣщая
залу, гдѣ раздавались крики Каратыгина и водевильные куплеты
актрйсъ въ мужскомъ платьѣ, Бѣлинскій однако не иозабылъ
стремленій своей юности. Замѣчательное драматическое произведеніе, появляясь въ печати, волновало его почти также, какъ будто бы о ііъ его сейчасъ только видѣлъ на театральныхъ подмо-

сткахъ. Этюдъ по поводѵ «Горя отъ Ума» въ нопомъ изданіи (томъ
3-й) содержитъ пъ себѣ не только превосходную характеристику
Грпбоѣдова-драматурга, по миожество замѣчаній о сушносги комедіи. и, сверхъ того, подробный разборъ Гоголева «Ревизора», разборъ до сихъ поръ остающійся свѣжимъ и вѣрнымъ во всякомъ
словѣ. Къ этомѵ этюду II до сихъ поръ должно обращаться не однимъ литераторамъ нлн историкамъ литературы, но и всякому добросовѣстномѵ актеру, желающему извлечь изъ своего таланта
все, что слѣдуетъ. Другимъ слѣдомъ любвн Бѣлинскаго къ драматическому искусствѵ осталась намъ его рецензія на «Гамлета»
въ переводѣ Полсвого, — съ одной стороны кидающая яркій свѣтъ
на отношенія русскихъ переводчиковъ къ Шекспиру, а съ дрѵгой
полная горячими нрпвѣтами смѣлой попыткѣ къ попѵляризированію у насъ Шекспирова генія. Реиензія, нами названная, стоитъ
вниманія еще въ другомъ отношеніи, какъ опроверженіе доволыю
раснространеннаго мнѣнія о крайней нетерпимости Бѣлинскаго, о
его суровой враждѣ ко всѣмъ людямъ, не принадлсжавіпнмъ къ
его собственному лагерю. Къ этомѵ лагерю Полевой не принадлежалъ, п мнѣнія и труды Полевого много разъ враждебно встрѣчались съ убѣжденіями Бѣлинскаго, но достаточио было Полевому
взяться за Шекспира, и память несогласій пропала, п честномѵ
труду первая завидиая дань была отдана перомъ перваго нашего
критпка.
Какъ другой примѣръ терпимости и безпристрастія, къ трѵдамъ писателей самаго несимпатическаго Бѣлинскому круга, мы
можемъ привести репензію на сочиненія г. Греча, напечатанную
во второмх томѣ разбнраемаго нами изданія. Самомѵ поверхностному изъ читателей хорошо нзвѣстны отношенія г. Греча н
всѣхъ его изданій къ Бѣлннскому, связь названнаго нами писателя съ Ѳаддѣемъ Булгаринымъ и оскорбителыіыя нападенія «Сѣверной Пчелы» нс только на литературную дѣятельность, но на
частную жизнь и не подлежащія литературному суду миѣнія Бѣлинскаго. Прп такнхъ обстоятельствахъ, н жолчь п нетерпимость
почти что извинительны, но, къ удіівленію нашему, въ рецензіи
на сочинеиія г. Греча мы встрѣчасмъ гонъ нстинно безнристрастный и почти симпатическій. Оставляя въ сторонѣ полемическую
дѣятельность разбираемаго автора, снраведливо снимая съ г. Греча всякую отвѣтствениость въ дѣлѣ хѵдожества, Бѣлинскій тѣмъ
не менѣе огдаетъ ему полную справедливость какъ образованному
литератору, у.чномѵ турнсту и занимательному разскаіцику. Въ пачалѣ статьи Бѣлинскій нападаетъ на обычное пристрастіе жур-

нальныхъ отзывовъ и шутитъ надъ чнтателемъ, который, но всесдашней рутинѣ, узнавши, что Бѣлинскій пишетъ о Гречѣ, готовъ воскликнуть: посмотримъ-ка, какъ его чутъ отдѣлали! Вся
рецензія, о которой мы не имѣемъ возможности говорнть подробно, съ ясностью говоритъ о томъ, на сколько нашъ критикъ
былъ тверже, независпмѣе н просвѣщеннѣе просвѣщеннѣйшихъ
изъ свонхъ товарищей по журналистикѣ.
Откѵда же наконецъ, спросятъ насъ съизнова, взялось об- ;
щее убѣжданіе о пламенномъ задорѣ и нетерпимости статей Бѣ- !
линскаго? Убѣжденіе это, само по себѣ преувеличеиное п распространенноо протнвіпікамп нашего критика, покоится на двухъ
основапіяхъ. Первое изъ нихъ — отношснія Бѣлинскаго къ рсто- :
рической школѣ, которой, какъ мы видѣли выше, онъ не давалъ
поіцады ни отдыха, а второе — дѣятельпость его немногихъ ио-]
слѣднихъ годовъ, омраченныхъ недугомъ, гонеміями и нуждою. і
Въ эти годы нашему автору случалось быть несправедливымь къ
лицамъ, одареннымъ отъ Бога, случалось грѣіиить псредъ цѣлы-]
ми кругами мыслителей имѣвшихъ всс право на сочувствіе (назовемъ партію пнсателей, звавшихъ себя слявяноФ іілам и) случалось,і
изъ принципа, восхищаться посредственными литераторами, которыхъ вся заслѵга заключалась въ добрыхъ намѣреиіяхъ п тенденціяхъ ему симпатичныхъ. Но н тутъ , скажемъ торжественно, —
онъ часто бывалъ неправъ — нпкогда не бывалъ золъ и мелокъ. ■
Это мнѣніе мы хранилп всегда и никогда его не измѣняли. Ошибки его былн ошибками порывистой натуры, благородной во всемъ,
начнная отъ убѣжденій до нослѣднихъ мелочей спора. Онъ бплся
горячо и честно, и этотъ бой всегда имѣлъ видъ поэтпческаго
поедіінка предъ лицомъ свѣта, не мелкой драки, о которой говорить люди совѣстятся. Наиадая на человѣка Бѣлинскій шелъ на
то, чтобъ сломить своего протнвннка, нодвергаясь всѣмъ случайностямъ ровнаго пли неровиаго боя. Нпкогда пе кидался онъ на
своего недруга затѣмъ, чтобы съ бѣшенствомъ показать ему языкъ
и, свершивъ это дѣло, ѵкрыться въ какую нибудь трущобу. Оттого-то мы теперь и видимъ такую страшную разніщѵ между Бѣлинскимъ п мальчикамн, которые, заи.чствовавъ отъ нсго одну го-(
рячносгь и рѣзкость мансры, дѵмаютъ, что поняли дѵхъ мѵдраго
критика. 'Гамъ, гдѣ Бѣлинскій би.іся истинпымъ рыцаремъ, — они '
только могутъ съ бѣшсиствомъ показывать свой языкъ всякому
проходящему.
^
Здѣсь мы оканчнваемъ нашу нервую стагью о крптической

дімтельности Бѣлинскаго, — остальныя появятся съ появленіемъ
слѣдующихъ томовъ его сочиненій. Статья наша пышла такъ объ/ емиста что намъ не остается мѣста для пересмотра главныхъ эсте*>тическихъ положеній нагаего критика, въ нхъ общемъ очертаніи.
До сихъ порт. ыы говорили о взглядахъ Бѣлинскаго въ ихъ примѣненіи къ главнѣйшнмъ явленіямъ современной ему русской лиіугератѵры н рѵсской сцены, — для того, чтобъ передать теоретиІ|ческія основы этихъ взглядовъ, потребна работа весьма многосложная п доволыю безплодная. Читатель невнимательный соскучится сухимъ обзоромъ, читатель, глубоко любящій Бѣлинскаго,
самъ съумѣетъ отыскать тѣ статыі, въ которыхъ проглядываетъ
Философская сторона главнѣйшихъ его положеній. Мы, съ своей
стороны, можемъ лншь руководить читателя, назвавъ емѵ этюды
/и рецензіи, стоящія особеннаго вниманія въ означенномъ отноше'ніи. Таковы, напримѣръ, въ первомъ томѣ: «Литератѵрныя Меч\ танія», статья о русской повѣсти, начало рецензіи стихотвореній
Баратынскаго, разборъ стнхотвореній Иольцова п Бенеднктова.
Во второмъ томѣ назовемъ: «Отчетъ г. издателю «Телескопа», за
послѣднее полугодіе русской литературѣ», п статью за ней слѣдѵющую, двѣ статыі по ііоводу «Гамлета», въ третьемъ особенно
замѣчательны: «Менце.іь, критнкъ Гёте», рецензіи на «Горе отъ
Ума» и повѣсти Марлинскаго, наконецъ, разборъ «Героя нашего
Времени» и, особенно, начало этого разбора. Само собой р«'<зѵтііѣется, что дѣятельность, обнпмающая собою слишкомъ шесть
Лѣтъ бойкой и кипѵчей молодости, не можетъ не быть обильна
противорѣчіямн, само собой разумѣется, что въ арсеналѣ эстетпческихъ положеній Бѣлинскаго за этотъ періодъ времени, всякая
лптературная партія (кромѣ дидактической) можетъ легко найти
оружіе въ защнту своихъ собственныхъ прихотей, — но тѣмъ не
менѣе, въ основныхъ эстетическихъ теоріяхъ Бѣлинскаго за означенные годы много стройности и послѣдователыюсти. Колебанія
встрѣчаются лншь въ первый годъ его трудовъ, когда онъ вѣровалъ въ современное значеніе Францѵзской лнтератѵры и ждалъ
,отъ романтнческихъ идей Шлегеля чего-то болынаго, чѣмъ они
могли ему прннести, но и эти колебанія болѣе отражаются на подробностяхъ, разряжаются пятью-шестью опрометчивыми приговорами и окончателыю исчезаютъ съ той поры, когда ф и л о с о ф ск ія
н эстетическія теоріи Гегеля, «властителя думъ» тогдашней молодежи, сдѣлались достаточно знакомы нашемѵ критику. Бѣлинскій
не могъ самъ читать Гегеля, не могъ (что чрезвычайно важно)
слѣдить за трѵдами Гегелевыхъ противішковъ и Гегелевыхъ еди-

номышленниковъ, положенія, перодаваемыя емѵ, онъ воспринималъ
отъ молодыхъ энтузіастовъ; оттого и увлеченія были неизбѣжны.
Но эти ѵвлеченія имѣли свою пре.іесть, они всегда выходили лншь
недостаткомъ качествъ Бѣлннскаго н на мгновеніе сбрасывая его
съ прямой дороги, еще не ставили зоркаго критика на путь ложный. Сверхъ того, означенныя увлеченія драгоцѣнны для ѵразумѣнія бѵдущей дѣятельности Бѣлинскаго съ ея блестящими н слабыми сторонамп. Когда нашъ критикъ въ статьѣ о Менцелѣ яростно грозптъ политііческѵю дидактикѵ и называетъ поучительные
романы Жоржа-Санда нелѣпыми и возмѵтптельными, мы очень хорошо объяснясмъ себѣ, что такое преувелнченіе мудраго принцнпа имѣетъ привести за собой реакцію, можетъ быть столь же неумѣренную. Когда онъ, въ малснькой, но превосходной рецензіи
на труды Полежаева, всѣхъ плачевныхъ и скорбящихг поэтовъ
съ презрѣніемъ называетъ лазаретньгми и, опираясь на авторитетъ Гбте, гонитъ ихъ съ Парнаса, мы хороню видн.мъ, что подобное уклоненіе отъ всесторонности (составлявшей ключт. 1ётева
величія), весьма можетъ, подъ вліяніемъ минуты и новпзны. смѣниться уклоненіемъ въ лругую сторону. Съ своей пылкой душою,
съ своей пламенной жаждой знанія, Бѣлинскій, въ основномъ
пунктѣ" пѣнительскаго дѣла, былъ иринужден'і> дѣйстповать чрезъ
мосрсдниковъ со всѣмъ ихъ нензбѣжнымъ прозслнтизмомъ и энтузіазмомъ. Одно глѵбокое изученіе эстетиковъ-практиковъ (напримѣръ Шиллера н Гёте, въ ихъ перепискѣ и бесѣдахъ) могло бы
дать емѵ прочнѵю точку опоры, — но Бѣлинскій даже былъ лишенъ этой возможности, по трудностн, съ которою онъ читалъ
по нѣмецки. Черезъ это мы часто видимъ цѣлые пробѣлы въ задѵшевнѣйшихъ п самыхъ прочѵвствованныхъ положеніяхъ БѣлинСкаГО_ ч а с т о нашъ критпкъ съ усиліемъ бродитъ возлѣ той самой идеи, іюторую онъ нредчувствуетъ горячей душою, н не находитъ ни словъ, ни Формулъ для ея воплощенія. Часто онъ, по
одномѵ вдохновенію своего ѵма, угадываетъ го, что ужь было
другнми угадано и сказано, что ѵже вошло въ общее достояніе
даже второстеиенныхъ мыслителей. Приведемъ хотя одинъ примѣръ въ этомъ родѣ. — за все время, нами разбираемое, Бѣлин-і:
скій былъ жрецомъ и иоборникомъ чистаго, свободнаго искусства|
онъ отстаивалъ его права повсюду и внѣ свободнаго художестваі
не видалъ никакихъ путей для поэзіи. Десятками поэтическихт,!
диѳнрамбовъ и свѣтлыхъ доводовъ обстанавливаетъ онъ эту дорогую идею, которая въ то время терпѣла отъ рутннеровъ и сухихъ
моралистовъ, точно такъ какъ она, за нѣсколько лѣтъ назадъ,

птсриѣла отъ соціалыіыхъ дидактпновъ. Но истощая все спое краснорѣчіе, нриводя множсство философскихъ соображеній, Бѣлинскій, и въ своихъ рёцензіяхъ, и въ огромной статьѣ о Менцелѣ,
только одинъ разъ, в то вскользь, приводитъ тотъ все сокрушаюІщій аргѵменгъ о практическомъ значсніи искусства какъ орудія
\для просвѣтлснія отдѣлъныхъ личностей — персдъ которымъ падаютъ въ прахъ всѣ нападенія на свободу творчества отъ временІныхъ цѣлей. Грудью бросаясь за Гете, Гомера п Шекспира противъ всякой менцелевщины, нашъ критикъ не.говоритъ того, что
три названные поэта, въ своей безсознательной поэзіи, бо.іѣе значатъ для дѣла просвѣщенія и добра, чѣмъ трѵды множества законодателей. Эта простая ндея не входила въ эстетики и ей не нужно было входить въ ннхъ, потому что она жила вт. головѣ всякаго дѣльнаго мыслителя Германіи и А.нгліи, потому иаконецъ,
что два великіе поэта, Гёте и Шиллеръ, безъ устали н съ полнымъ сознаиіемъ, проводили ее во весь лучшій періодъ своей общей дѣятельности. Нашъ Бѣлиискій постояино бродилъ около нея,
онъ служилъ ей всю свою жизнь, оиъ угадывалъ ее сердцсмъ,
но не могь на нее оиереться какъ слѣдовало. ГІотомѵ-то, когда
(гегеліанцы распались на отдѣлы намъ извѣстные, или, лучше ска' зать, когда до него дошли иодробности этого распадепія,'онъ іі
вдался въ колебанія, отъ которыхъ, казалось, былъ ограждень
всѣми преданіями своей юности. Когда воззрѣііія лѣвой стороны
| гегеліанцовъ и ихъ преемниковъ, разсыронленныя Французскимъ
сантнменталпзмомъ, вторгнулись къ намъ со всѣмъ значеніемъ новіізны, Бѣлинскій не былъ достаточно вооруженъ д.ія отпора. Даровитѣ.йшаго посреднина между нимъ н теоріями Гегеля (Н. .
Станкевича), не было па свѣтѣ, другіе странствопа.ш вдалекѣ или
сами ноддались соціалыіымъ соФіізмамъ. Въ мпрнѵю художественІнѵю область, въ которой, по выраженію самого Бѣлинскаго, нѣтъ
I нѣсша для т ача и скрежета зубовъ, занеслись бури, надежды,
Ьантасмагорін, борьбы и утоиін изъ другого міра, ко всѣмъ намъ
флизкаго. Пришлн новые посредішки, съ прежнимь прозелигизмомъ, если не съ прежними истинами. Снова, въ наплывѣ новизны, болыюй, истощенный работою, Бѣлинскій долженъ былъ
прибѣгать къ чужимъ людямъ, за тѣмъ что тогда казалось новымъ словомъ. Снова раскрылась передъ нимъ лишь одна сторона
вопроса, снова, — слушая своихъ носредннковъ, онъ не могъ
самъ услышать шума той борьбы, и того отпора, который давалс-я
новымъ теоріямъ ”и въ Германіи, и въ самой Франціи, а болѣе
всего въ могѵщественной Британіи, которая и въ этотъ разъ, какъ

всегда, вынесла на своихъ геройскихъ плечахъ идеи истинной
свободы, — въ полнтпкѣ и въ хѵдожествѣ!
Но намъ еще далеко до эиохи скорбей и колебанія— передъ•.
нами еще поэтъ Бѣлинскій, чтитель Пушкияа, провозпѣстникъ
Гоголя, Кольцова и Лермонтова, поэтъ Бѣлинскій, возвысившій
голосъ въ защнгу иоэта Гёте, оскорбляемаго дидактпчрскою крптикою Германіи. Если для васъ дороги понятія перваго русскаго
критика въ блнстателыіый періодт. его молодости, перечитайте и
даже изучите статью Бѣлинскаго о Менцелѣ, въ ией найдете вы,
во всей "стройности теорію о свободѣ искусства, теорію, которая
не умретъ никогда и всегда останется истиною, стоящею выше |
всѣхъ опроверженій. Еслибы мы, всѣмъ сердцемъ нашимъ, не были убѣждены въ несокрушимости эгой теоріи, еслибы мы не знали,
что всѣ талантливые и свѣглые дѣятели нашей литературы дер-.
жатся ее такъ <ке крѣпко, какъ н мы, мы почли бы своей обязанностью взяться за Бѣлинскаго н обширными выписками изъ упомянутой статьи утвердить колеблющуюся вѣру скеитиковъ. ІІо
какъ ни великъ авторіггетъ автора статьи о Менцелѣ, мы нмъ не
намѣрены укрываться. Гумбольдтгь былъ великимъ ученымъ, но
еслибы мы вздумали въ трудахъ Гѵмбольдта отыскивать подтвержденіе тому, что солнце свѣтитъ н что камень принадлежитъ къ
твердымъ тѣламъ, нашн уснлія были бы забавны и ничего болѣе.
Потому-то, вмѣсто разглагольствованія объ идеяхъ всѣми признаниыхъ, мы только позволнмъ себѣ двѣ-три неболыиія выпнскп
изъ отзыновъ Бѣлннскаго, съ единствениой цѣлью иоставить передъ читателемъ извѣстную грань убѣжденій критика, въ дѣлѣ
всѣмъ намъ дорогомъ и блнзкомъ.
«Въ создаиіях-ь поэіа — его д у іъ и его жвзоь>, го в о р тъ памъ Б ѣлінсвій въ
1839 году, пріі разборѣ сочинепііі Полежаевг. «Полежаевъ бьпъ рождеиъ веіикимъ по&томъ, но не бьиъ встнпиы иъ позтоиъ; его творенія — вопли душ и, терзающей самое с е б я, сю ны нестерпимой муки субъектнвнаго д у х а , а ие пѣспн, не
ги м и ы , то веселые и радостиые, то важпые и торжественпые, прекрасному бытію ,
объектпвно созерцаемому. Истиниый поэтъ пе е сть пн горлица, тоскливо воркующая грустиую пѣснь любви; ин кукуш ка, надрывающая душу однообразнымъ тономъ скорби, ііо звучиый, гармоннчески разнообразиый соловей, поющій пѣснь
првродѣ. Созданіи истиииаго позта суть гпмпъ Б о г у ... В ъ царствѣ божьемъ нѣтъ
плача и скрежета зубовъ — въ ііемъ одпа просвѣтлеиная радость; свѣтлое ликованіе, н самая печаль въ немъ есть только грустная р а до о ть... Поэтъ е сті, гражданннъ этого безконечиаго п святого царства: ѳму Бо гъ далъ плодотворпую свлу
любви проникать вътаинства полпаго славы твореньн, и потому онъ долівенъ быть
его органомъ. Воплп растерзаинаго д ух а , сосредоточеніе ьъсворбяхъ и противорѣчія земпой жизни, доказываютъ только пребываніѳ на зѳмлѣ и толыіо тщетвое порывапіе къ свѣтлому голубому небу — пресюлу Вѳздѣсущ аго... Вотъ почеиу мы

не оставляемг имени поэта за Полежаевымг, и думаѳиъ, что его п ѣ спи, нашедшія
отзывъ въ соврвмениикахъ, нѳ переіідутъ въпотомство. Плачевиыхъ в скорбящнхъ
поэтовъ велнкій Гётв характеризовалъ эпитетомъ лазаретоыхъ, и этимъ вполпѣ
опредѣлнлъ нхъ отрицательпое значеиіе въ областн и с к у с с т в а ...»

Статья о Менцелѣ, про которую мы ѵже говори.ш, представляя изъ себя полный отпоръ дндактическшіъ теоршмъ герман■скаго критпка, изоби.туетъ отрывками еще болѣе рѣзктіи. Въ началѣ ея Бѣлинскій, со всѣ.чъ огнемь, на когорый только способна
его горячая патѵра, набрасывается на тотъ особыіі родъ сердобольныхъ людей," которые, по невѣдѣнію смысла истор.и и событій
нашего внѵтренняго мира, вѣруютъ, что все въ мірѣ идетъ худо,
что отечество пхъ готово сейчасъ погибнуть отъ превратнаго хоДа дѣлъ, что всякое государство не есть живой организмъ, когораго части находятся въ завпсимомъ другъ отъ дрѵга взаимнодѣйствін — но искусственная машпна, которою по гіронзволу можетъ вертѣть всякій маленькій великій человѣкъ. Этм-то сеРД°'
■больные люди въ своихъ отношеніяхъ къ искусству и есть Менцели. Добровольные мученики онн не знаютъ покоя, для ннхъ
нѣтъ радостп, нѣтъ счастія: тамъ гаснетъ свѣтъ нросвѣщенія,
здѣсь подавляется цѣлый народъ, — и съ воп.іемъ указываютъ они
иа виповннковъ ужаснаго зла, какъ бѵдто бы люди, или человѣкъ,
въ состояніи остановііть ходъ міра, канъ будто бы нсторія не
имѣетъ свонхъ законовъ, какъ бѵдто бы просвѣщеніе не было
безсмертно!
«Осиовная идея критики М е ііц е л е іі., говорнтъ намъ Б ѣ ли яск ій : «е сть т а , что
искусство должпо служнть обществу. Если х о ти тв, оно и служнтъ оощ еству, выраж аяего * е собствеиное сознапіе н питая духъ составлящихъ его инднвидууиовъ
возвышенными впечатлѣнінми и благороднымн помысл.імн благого и и сти ина.о ; «о
оно слѵжитъ обществу не какъ что нибудь для него сущ ествующ ее, но м п ^ в ѣ .т о
сѵществующее само по себѣ само для сѳ бя, въ самомъ себѣ им ѣю щ еесвою цѣль
и" свою причпну. Когда жѳ мы будемъ требовать отъ пскусства сноснѣшествован.я
обществеинымъ цѣлямъ, а па поэта смотрѣть какъ на подрядчнка для развыхъ полезныхъ закоиовъ, то вмѣсто изящпыхъ созданій наводнимъ лнтературу рнѳмованвыми днссертаціями о разсудочныхъ аредметахъ, сух.ш и а.ілегор.ями, яли , пакоиецъ, угарнымн нзчадіями мелкнхъ страстей н бѣснованія парпй*.

Ближе подступая къ практической сторонѣ вонроса, Бѣлинскій
говоритъ намъ:
« В ы ш ѳ іъ во Ф раиціи новый уголовный законъ, а завтра является сотня роиаиовъ въ которыхъ принѣронъ рѣшаѳтся снраведлввость илн несправедливость
закона, вышло новое постаиовлѳніе хо ть о налогахъ, о рекрутствѣ, объ акцшхъ,
опять вереш.ца ромаиовъ, которан нынче читается съ жадиостью, а завтра забы-

вается. Не такова истинная поэзія, ея содѳржаніе не вопросы д н я, а вопросы вѣко въ, не интересы страпы , а иитѳресы м ір а, не участь п а р тіВ , а судьбы человѣч ѳ ства ... Гёте упрѳкаютъ въ томъ, что онъ ие воспѣвалъ великихъ современныхъ
с о бы тій , но слѣдуетъ ли изъ это го , что онн яе касались е го , что онъ ие чувствовалъ ихъ? Развѣ 1'омеръ въ своей поэмѣ и Ш експиръ въ свонхъ дримахъ изображали міръ пмъ современный? Нашъ Менцель не Платонъ: что не подходитъ подъ
его маленькую идею — опъ подгибаетъ подъ п е ѳ ; а не гпется — опъ ломаетъ.
И скусство нѳ далось ем у, не подошло подъ тѣсны я рамкиего идеальнаго построенія — долой искусство — оно гр ѣхъ , преступленіе, безиравсівенпость!. . . Вотъ
т а къ -то : что долго думать! А другой какой-ннбудь чудакъ готовъ уннчтожить общество , разрушить промышлѳппость, торговлю, словомъ, всю практическую сторону
жпзни, чюбы обратить людей къ нсключптельному служенію искусству и подѣлать
пзъ ннхъ художниковъ н аматёровъ. Дпйте имъ только возможность и силу приложить къ жнзни свою теорію. Одииъ завопнть: яобщ ество! в'се погибай, что ие
служптъ къ пользѣ общ ества!», а другой зарычитъ: «искусство! все погибай, что
нѳ живѳтъ въ и с к у с с т в ѣ !» . . . Но истипно мудрый кротко и безъ крика говорптъ:
«Да жипетъ общество и да процвѣтаетъ пскуество: то и другое есть явленіе одного
и того же разума, едппаго п вѣчиаго, и то и другоѳ въ самомъ себѣ заклвічаетъ
свою пеобходимость, свою причииу и свою цѣль!» Да! общество не должио жертвовать искусству своими существенпыми выгодами, или уклоиятьси для него отъ
своей цѣлп. Искусство не должно с.іужить обществу вн аче, какъ служа самому себѣ. Пусть каждое идетъ своею дорогой, не мѣшая другъ другу».

На этомъ мѣстѣ мы прекратимъ наніи извлеченія. Дальнѣйшіе
этюды наши нокажутъ, какъ служилъ Бѣлинскій идеямъ, имъ вы-|
сказаннымъ, на сколько повременамъ уклонялся отъ нихъ п на-)
ско.іько чтнлъ ихъ въ глубннѣ своего поэтическаго духа. — Слѣ-)
дующую стагью нашу мы начнемъ съ рецензіи «Героя Нашего Времспи» — рецензіи, которая ио блеску и достоинству представляетъ
яркую полосѵ въ столь яркой дѣятельностн іфитика наіиего.
1860 ,

XXV.
«соч и н ен ія

д. в.

давыдова».

т р и тоыА.

м осква, 1 8 6 0 .

Въ нашей молодой литературѣ, можетъ быть вслѣдствіе ея
юности н самоувѣренности, выработался какой-то особенный
взглядъ на нашихъ прежнихъ лнтературныхъ дѣятелей, — взглядъ,
который мы попробуемъ назвать либерально-рутиннымъ. Прослѣдить причины этого явленія, указать его печальныя стороны и заявнть передъ читателемъ довольно безобразныя крайности, до какпхъ дошли проявленія взгляда нами указаннаго, — трѵдъ весьма
многосложный, но къ которому мы приступимъ въ свое время. Мы

чувствуемъ какъ нсобходпмо, въ тенерешнюю пору сужденій съ
чѵжого голоса, щегольства новыми идеями, не прочувствованными
и не сознанными достаточно, — показать вредъ, пронсходящій
отъ слишкомъ силыіой вѣры въ неногрѣшимость молодого литератѵрнаго поколѣпія. Отъ разъединенія литератѵры съ жизныо,
отъ затхлаго запаха четырехъ стѣнъ, въ которыхъ но большей
части засиживаются наши молодые писатели, мы слопно забыли
глядѣть на нашихъ предшествешшковъ въ свмзи съ ихъ эпохою,
и нодходя къ нимъ, чуть чуть не спрашиваемъ: на сколько совмѣстна ихъ жизнь п ихъ нонятія съ капризами, понятіями или нотребностями новѣйшей журналистики. Благодаря такой рутинѣ, теряется тотъ вѣчный критеріѵмъ крнтнки, безъ котораго она выходитъ чѣмт.-то чуть не низшияъ газетнаго Фельетона, — и въ тоже время самыя карриі.атурныя понятія на время пріобрѣтаютъ
силу и даже нѣкоторѵю законность. Давно ли о Пушкинѣ безнаказанпо позволялось писать, какъ о врагѣ прогресса и довольно
бездушпомъ ноклонникѣ арпстократовъ, давно ли частная жизнь
Гоголя подвергалась ребяческимъ осужденіямъ; осужденіямъ тѣмъ
болѣе рсбяческимъ, что они произносиліісь съ насупленной гримасой мальчншки, нахватавшагося какпхъ-то новыхъ для него мыслей? Давно ли предавались униженію несомнѣнныя заслѵги ѵченыхъ, казавшпхся отсталыми по тепереішіему понятію, и наоборотъ, преувелнчивалисі. достоинства писателей почти ііичего не
сдѣлавшихъ, но убѣжденіямн свопми какъ бы предугадывавшихъ
настояшее настроеніе иашего поколѣнія. Слова нѣтъ— дѣятель, по
инстинктамъ свонмъ опередившій свое время, стоитъ большого вннманія, ибо зоркость взгляда есть признакъ человѣка не совсѣмъ
обыкновеннаго, — но не слѣдуетъ забывать н того что не все современиое — истина, и что мы самп, такъ рѣзко относяіціеся къ
нашнмъ предшественникамъ, безъ всякаго сомнѣнія, бѵдемт. предметомъ осуждснія н шѵтокъ со стороны всей заносчіівой части
слѣдѵющаго за нами поколѣнія.
Всѣ эти бѣглыя соображеиія пришлн намъ на мысль по поводу тольйо что прочитаннаго нами четвертаго изданія сочиненійпокойнаго Дениса Васильевича Давыдова. Вотъ писатель истинно самобытный, драгоцѣнный для ѵразумѣнія породившей его эпохн,
приковывающей къ себѣ все вішманіе и симпатію чигателя, — а
мсжду тѣмъ нѣтъ ничего легче, какъ унизить и осѵдить его, съ
лнберально-рутинерской точки зрѣнія. Даже для добросовѣстнаго, но воспитаннаго на одной періодичсской литературѣ человѣка, Денисъ Васильевичъ долженъ показагься чудовищнымъ во-

площснісмъ всякой отсталости. Отнять его заслугъ въ отечественную войну невозможно, и онѣ должны остаться за Давыдовымъ —
но все остальное!... Въ нашу нору чинной бюрократіи и щегольства соврсменными идеями, гусаръ Давыдовъ — другъ Бурцова,
долженъ показаться не то.іько ѵродливымъ, но вреднымъ созданіемъ, достойнымъ грошевыхъ ямбовъ грошевого обличителя. Этотъ
человѣкъ и жизнью и понятіями прямо стоитъ въ разрѣзъ псему
тому, что нынче кажется общспринятымъ. Онъ воспѣваетъ гулякъ
съ красносизыми носами, питаетъ полное презрѣніе къ наукѣ и
Фраку. Гизо и Ламенне называетъ чуть ли не колбасниками, сожалѣетъ о томъ времени, когда военная молодежь ходила по «бивачнымъ кіоскамъ» съ виноточивою баклажкой или «лупила по іцекамъ» разныхъ старухъ въ разныхъ не совсѣмі. приличныхъ мѣстахъ веселія! Все этоцвѣтки, но что будетъдалѣе, если мы всмотримся ноглубже въ понятія Давыдова, и всмотримся въ нихъ съ
либералыю-рутинной точви зрѣнія! Военная дѣятелыюсть, по мнѣнію Давыдова, есть единственная дѣятельность, приличная русскому дворянину. Онъ любитъ свою родину за то, что въ ней (по выраженію Кульнева) всегда есть хоть одинъ уго.юкъ, въ которомъ
дерутся; страшную рукопашную рѣзню нѣсколькихъ десятковъ
тысячъ человѣкъ онъ называетъ восхитительнымъ зрѣлищсмъ, и
извиняя людямъ худшіе пороки— жестокость, недобросовѣстность,
презрѣніе къ жизни себѣ подобныхъ, — считаетъ высшсй степенью позора поступокъ какого нибудь молокососа, поблѣднѣвшаго или потерявшагося иа полѣ сраженія. По кодексу нравственныхъ нонятій удалого партизана, истинный гусаръ, предающійся
на нѣсколько дней запою, вслѣдствіе ѵдачнаго сватовства и согласія любимой дѣвушки, не смѣшонъ п не гадокъ, — но смѣшонъ,
если не гадокъ, тотъ гусаръ, который читаетъ Жомини, и смирно
ведетъ себя па чшіномъ балѣ. ГІерейдемъ къ собственнымъ признаніямъ, къ письмамъ Давыдова, — и тѵтъ мы встрѣчаелъ то же
самое. Еще дитятей, онъ выкололъ глазъ своему дядькѣ, и говоритъ о томъ какъ о ребяческсй шалости. Со своимъ иартизанскимъ отрядомъ забирая города, онъ вѣшалъ шпіоновъ или людей
виновныхъ въ измѣнѣ, вовсе не думая о томъ, что и шпіонъ и преступникъ — тоже люди. Никакихъ уступокъ новымъ людямъ и
новымъ понятіямъ онъ не дѣлалъ до конца своей жіізіш. Даровитаго Чаадаева онъ презираетъ и зовегъ абатикомъ, нросвѣщенная
бесѣда европейски-просвѣщенныхъ круговъ старой Москвы вызываетъ въ немъ лишь колкую сатиру, въ мыслящихъ женщинахъ
видятся ему синіе чулки и католички, въ гуманноі, хотя можетъ
т. ѵп.
41

Г,ыть еще крайне зеленой молодежи ему чудятся зоилы и враги
общеетвеннаго пор.дка. Ск«ько обпвнсній! И -»«дос из'„ „и5ъ
можетъ быть подкрѣплено или письмомъ Дениса Васильевича, или
строфою его «Сопременяой Пѣсни» илн страницей изъ его автобюграФическихъ статеекъ! Всюду видимъ мы отсталость и Р«Л“
ный разладъ со всѣмъ, что для насъчисто п свято! А. между тѣмъ
Денисъ Давыдовъ - другъ Бурцова, гусаръ и суровый ™ртизанской генералъ Давыдовъ, и семьянинъ Давыдовъ, п мирный мо
с“ вск« « и тсж Даоыдовъ, - бь„ъ ж,цо»ъ истинно благород„ымъ, истинно симпатичнымъ, истинно даровитымъ, пстинно ори
гинальиымъ, въ лѵчшемъ смыслѣэтого слова. Онъ умеръ, не оставивъ ни одного врага ни въ общсствѣ, ни между близкимпему ни
въ 'іитсратѵрѣ. Въ зенитѣ и надирѣ русской словесности имя его
произпосилось съ почтеніемъ. Бѣлипскій почтилъ его труды выраженіемъ свѣтлаго сочувствія, Булгарпнъ не ухитрился сказат о
немъ ничего сквериаго. При всемъ нашемъ совремеппомъ миролюбіи, при нашей холодности къ красотамъ войны и военнойславь,
Давыдовъ блещетъ для насъ не только «священной памятью двб
надцатаго года» но и честной памятью долгой, трудовой, безѵко
ризненной дѣятельности, вѣрной свосму времени и украшенной
ирисутствісмъ самобытнаго, несомнѣннаго таланта.
Постараемся же разсказать, въ немногихъ словахъ, Жизнь и
службу нашего автора, а потомъ уже перейдемъ къ оцѣнкѣ его
какъ поэта и прозаика.

Деиисъ Васильевичъ Давыдовъ родился въ 1784 году, въ Москвѣ къ которой всегда ппталъ привязанность настоящаго п коренного москвича. Отецъ его служилъ въ военной службѣ, командовалъ кавалерійскимъ полкомъ въ Полтавской губернш иіпослѣ
одного изъ смотровъ, принималъ въ своемъ домѣ А. В. Суворо .
Великій иолководсцъ обратилъ вниманіе иа ребенка Давыдова перекрестилъ его и сказалъ:» я еще не умру.аты выиграешь три сраженія, Воспитаніе Д. В. получилъ по тогдашнему ^ ѣгс«ое’ то„ ^ ТпЬ
крайне поверхностное, но примѣръ двоюроднаго брата А. II. ьрмолова, да сверхъ того нѣсколько литературный духъ, развивш.йся
въ молодежи того времени вслѣдствіи влшнія Карамзина
во
многомъ осмыслили направленіе юноши. Плохо зная но русскп
онъ, однакоже, не увлекался Французоманіей, пробовалъ стР«"ать
стишки, и хотя конечно считалъ воениое дѣло всѣмъ для чел0
ка, і.о наукою не пренебрегалъ, вмѣняя себѣ въ особенное счаст.е
«бесѣдовать съ музами».

Службу свою Д. В. началъ въ кавалергардахъ, — за какое-то
бойкое стихотворсніе былъ псреведенъ въ армейскіе гусары, яоступилъ опять въ гвардію, перешелъ адъютантомъ къ князю Багратіону, а въ 1807 году, во врсмя прейсншъ-эйлауской комнапіи,
удостоился счастія окуриться порохомъ и увидать едва ли не самую кровопролитнѣйшую изъ битвъ того кровопролитнаго времени. Мы поговоримъ въ свое время о военныхъ воспоминаніяхъ Давыдова, — тсперь же можемълишь указать на его статьи «Урокъ
сорванцу» и «Воспоминанія о Прейсишъ-Эйлау», какъ на свидѣтельство тому, какой воениый огопь и какая жажда славы горятъ
въ даровитомъ юношѣ. Въ 1808 и 1809 годахъ Давыдовъ былъ
съ Кѵлыіевымъ въ Финляндіи п въ пойнѣ противъ турокъ. Съ
первымъ извѣстіемъ о началѣ кампаніи 12-го года Давыдовъ снова перспросился въ армейскія войска. Между мелкими аррьергардными дѣлами въ отрядѣ генер. Васильчнкова, Давыдову, первому
изъ русскпхъ, прпшла блистательная идея о громадпой пользѣ,
даже необходимости, партнзанской войны въ настоящей кампаніи.
Съ обычной свосй пылкостью онъ принялся просить для себя хотя самаго малаго, но независимаго отряда. Прежній его покровитель Багратіонъ оцѣнилъ мысль, ходатайствовалъ за нее у кпязя
Кутузова, но главнокомандующій, не раздѣляя означенныхъ взглядовъ, разрѣшилъ поручить Давыдону конную команду, въ которой
не было и нолутораста человѣкъ. Всякому русскому человѣку извѣстно то, что сдѣлалъ Д. В. съ этой ничтожной горстью, иногда усиливавшейся вооруженными крестьянамн, иногда сливавніейся съ партіями Фигнсра и Сеславина, отдѣленнымн отъ массы главной арміи,
вслѣдствіе необыкновенііаго успѣха идеи Давыдова. Къ чести князя Кутузова надо сказать, что онъ не былъ упоренъ въ своихъ
предубѣждеиіяхъ, н чуть польза нартизанскихъ дѣйствій оказалась
очевидною, онъ не пошелъ противъ Давыдова, напротивъ того выставлялъ его заслуги на вндъ и изъявилъ Д. В. нризнательностъ
письмомъ, храняиіимся тенерь въ его семействѣ, какъ драгоцѣнность.
Кампанія 13 года была менѣе счастлива дла храбраго нартизана. Смѣлый набѣгъ на Дрезденъ, вопреки приказаніямъ начальства, повредилъ Давыдову, и лишилъ его возможности командовать
самостоятсльнымъ отрядомъ. Онъ принималъ участіе во всѣхъ
главныхъ дѣлахъ этого и слѣдующаго 1814 года, всюду дрался
съ отличіемъ, но дрезденское дѣло, а можетъ быть и штабныя
интриги постоянио стояли на пути его къ повышеніямъ. Чинъ
генералъ-маіора онъ получнлъ гораздо позже своихъ сверстниковъ.
По окончаніи войны, начальство стало не совсѣмъ дрѵжелюбно
41*

смотрѣть на литературную дѣятельность Дениса Васильевича, а
стихи его, воспѣвавшіе вино и гусарскую удаль, дали поводт. къ
иападкамъ на частную жизнь воина-поэта. Если Байрона въ Англіи считали злодѣемъ за его мрачныя поэмы, то и Давыдову въ
Россіи пришлось нести отвѣтственность за предметы имъ воспѣваемые. Великій князь Коистантинъ Павловичъ сказалъ А. П. Ермоловѵ: «твой братъ Денисъ — пьяница», что вызвало такой отвѣтъ Алексѣя Петровича: «нисколько, Ваше Высочество; я отдалъ
бы половину состоянія, чтобъ укрыть его отъ несправедливыхъ
обвиненій и преслѣдованій». Въ 1823 году, не питая особеннаго
расиоложенія къ Фрунтовымъ занятіямъ, Давыдовъ вышелъ въ отставку, и болѣе чѣмъ когда либо сталъ заниматься литературой.
Война съ Персіеюснова вызвала его на дѣятельность, потомъ онъ
получилъ назначеніе въ войска дѣйствовавшія противъ польскихъ
мятежниковъ, и снова показалъ себя прежнимъ искуснымъ, неустрашимымъ партизаномъ. Пріемъ, сдѣланный Д. В. въ арміи, могъ назваться безпримѣрнымъ: знакомые и незнакомые, старики и молодежь, офицеры и солдаты привѣтствовали его прибытіе знаками
живѣйшаго уваженія и радости. Блистате.іыіѣйшимъ дѣломъ Давыдова во всю кампанію было движеніе на Волынь и взятіе нриступомъ города Владиміра. За войну 1831 года онъ былъ награжденъ, кромѣ орденовъ, чиномъ генералъ-лейтенанта, и возвративти сь въ Москву — уже весь отдался литературнымъ занятіямъ,
Онъ скончался въ своемъ имѣніи Симбирской губерніи, въ 1839
году 55 лѣтъ отъ рожденія.
Денисъ Васильевичъ былъ небольшого роста, сложеніемъ крѣпокъ, неправильное, но выразителыюе лицо его выражало умъ,
доброту и пылкость характера. Въ молодости онъ считался разгульнымъ товариіцемъ, душею всякаго общества, но сильно ошибались люди, которые, на основаніи «красносизыхъ носовъ» и
«прославленія пуншевыхъ стакановъ», считали храбраго воина вѣчнымъ гулякой. Фронта, учебныхъ занятій и парадовъ не любилъ
Давыдовъ, по остроумію своему, онъ зорко видѣлъ слабыя стороны началыіиковъ и поэтомѵ не умѣлъ ладить со всякимъ. На войнѣ онъ былъ распорядителенъ и храбръ, иногда слишкомъ смѣлъ
и опрометчивъ. Мысль о партизанской войнѣ и ея примѣненія показываютъ въ немъ несомнѣнііо передового военнаго человѣка, а
популярность, которою онъ иользовался между молодыми ОФііцерами и солдатами, свидѣтельствуетъ о его добромъ обращеніи съ подчиненными. Въ семейной жизни Д. В. былъ очень счастливъ, судьба

наградила его большимъ цвѣтущимъ семействомт», въ которомъ
онъ не испытывалъ ничего кромѣ утѣшеній.
Перейдемъ темерь къ нашемѵ партизану какъ къ литератору.
На первое время литературное призваніе Д. В. кажется почти
несовмѣстнымъ съ событіями его жизни, и дѣйствительно, сколько
мы можетъ припомнить, ни одна статья по поводѵ Давыдова не обходится безъ вопроса: «какимъ чудомъ могло развиться его дарованіе, посреди походовъ и боевъ, шума бивачныхъ бесѣдъ и военной славы?» Въ этомъ развнтіи, по нашему мнѣнію, чуданѣтъ никакого. Эпоха, въ которую жилъ Д. В ., была эпохой вовсе не прозаическою, и самъ Давыдовъ, не взирая на французское воспитаніе II дружбу съ Бурцовымъ, не представлялъ никакихъ противуартистическихъ задатковъ. Военная служба, въстарое время представлявшая единственное поле для дѣятельности рѵсскаго дворявина, по иеобходимости втягивала въ себя всю умную и даропитую русскую молодежь, а что Давыдовъ принадлежалъ къ числу
нредставителей даровитой Лолодежи, въ томъ нѣтъ сомнѣнія. Онъ
родился въ хорошемъ семействѣ, дигятей живалъ по разнымъ концамъ Россіи, видѣлъ много разныхъ людей, и остроумный но природѣ, изощрилъ свою наблюдателыюсть. Книгъ читалъ онъ ма.іо,
но уважалъ поэзію, сочувствовалъ Карамзину и въ своемъ братѣ
Ермоловѣ видѣлъ примѣръ мыСлящаго, серьознаго, развитаго юноши. Чего же мудренаго, что Давыдовъ полюбилъ литературу,
овладѣлъ стихомъ и наконецъ выработалъ себѣ такую манеру писать прозой, которая до сихъ поръ жива и оригинальна?
При жизни своей Д. В. былъ преимущественно знаменитъ какъ
поэтъ, — теперь намъ кажется, что лучшее его право на знаменитость заключается въ его прозаическихъ нроизведеніяхъ. Стихи
Давыдова имѣли интересъ временный и естественно будутъ терять
свое зиаченіе съ теченіемъ времени, какъ теряютъ его вовсе не
сходныя съ иими, современныя намъ, дидактііческія ироизведенія.
Вѣчнаго элемента и нрасоты непреходящей въ нихъ не найдете,
только одно живое остроуміе въ нихъ разсыпанное, да иамять о
великой эпохѣ, съ ними соединенныя, сообщаютъ стихамъ этимъ
нѣкоторую долговѣчность. Уже теперь на многія строФы Давыдова,
отъ когорыхъ бились сердца гусаровъ стараго времени — ничье
сердце не дастъ отвѣта. 0 томъ утѣшителенъ или неутѣшителенъ
такой ф э к т ъ , мы разсуждать не беремся, онъ уже намѣченъ и иоэтически разъясненъ графомъ А. Толстымъ въ его превосходной
повѣсти «Два Гусара». Любовныя стихотворенія Давыдова (между
которыми стоитъ замѣтить, по граціозносги образовъ «Вальсъ» и

«Душеньку») дышать неподдѣльнымъ чувствомъ, но и въ нихъ нѣтъ
ничего особенно разителыіаго. Перебирая небольшой запасъ плодовъ Давыдовской музы, мы можемъ лишь съ особеннымъ удовольствіемъ остановиться на стихотвореніи «Полу-солдатъ» — и на
знаменитой, дажс слишкомъ знаменитой «Современной Пѣснѣ.»
Первая вещь истинно поэтична и останется поэтичною до тѣхъ
поръ, пока война будетъ существовать на свѣтѣ, существовать,
увлекая въ свой водоворотъ массы людсй, охладѣвшихъ или нерасположенныхъ къ военному грому. Д. В. написалъ это стихотвореніе при концѣ своего служебнаго поприща, посреди разочарованій и тоски по своему семейству, — оттого во всякомъ стихѣ
«Полу-солдата», не взирая на іиутливый оборотъ ыногихъ Фразъ,
звучитъ элегическое, неподдѣльное чувство. «Совремешіая Пѣсня»,
направленная на многпхъ хорошихъ людей п на многія хорошія
стороны московскаго общества, псполнена Грибоѣдовской мѣткости, Грибоѣдовской ироніп. Подобно «Горю отъ Ума», она была
направлена на знакомыхъ поэта, на лицъ изъ московскаго общества, и подобно этой знаменитой комедіи пошла гораздо далѣе
цѣли предполагаемой поэтомъ. Временная сторона испарилась съ
годами, п въ словесности навсегда остались лишь истинно типическія стороны произведені я, независимыя ни отъ времени ни отъ
самыхъ личностей, служившихъ за оригиналовъ поэтѵ.
Если нашъ отзывъ о стихахъ Д. В. не согласенъ со взглядами
многихъ его почитателей, зато смѣемъ думать, что мнѣніе наше
объ остальныхъ трудахъ Давыдова удовлетворитъ самаго горячаго
поклонника нашего партизана. Какъ прозаикъ, какъ хроникеръхудожникъ,— нашъ авторъ припадлежитъ къразряду образцовыхъ
русскпхъ ппсателей. Надо быть глупѣйшимъ изъ глупыхъ людей,
чтобъ не увлечься манерой и языкомъ Давыдова, картинностью
его характеристикъ, энергпческой сжатостью его разсказовъ, мастерскимъ, совершенно своеобразнымъ изображеніемъ его начальниковъ и друзей, враговъ и помощниковъ. Не говорпмъ о его
«Опытѣ георіи партизанскихъ дѣйствій», не только не утратившемъ
своего значенія до сего времени, но и до крайности подходящемъ
къ условіямъ новой военной науки, не говоримъ о военііо-полемическихъ статьяхъ Давыдова, читающихся сътакой легкостью— все
это близко лишь къ читатедямъ спеціалистамъ. Но «Днсвникъ партизанскихъ дѣйствій», но статыі въ родѣ «Занятія Дрездена», но
письма Давыдова, но его замѣтки о разныхъ военныхъ событіяхъ
и разные разсказы изъ своей собственной кипѵчей жизии — все
это составляетъ прочное достояніе русской изящной словесности,

и навсегда въ ней останется. Въ трудахъ сейчасъ названныхъ
сказывается истинный художникъ, острый наблюдатель, представитель даровитѣйшей части даровитой военной молодежи стараго
времени. И какіе моменты беретъ Давыдовъ темой своихъ разсказовъ! Встрѣча ребенка съ великимъ Суворовымъ— ощущешя пылкаго мальчика при первой встрѣчѣ съ непріятелемъ, — («Урокъ
Сорванцу») воспоминаніс о самомъ страшномъ рукопашномъ боѣ за
весь періодъ войнъ съ Наполеономъ (Прейсишъ-Эйлау)— разсказъ
о тягостномъ для русскаго, но въ высшей степени занимательномъ
Тильзитскомъ свиданіи госѵдарей, сношенія съ Нѵлыіевымъ и
слѵжба подъ начальствомъ этого истипно народнаго и самооытнаго воина! Рядъ замѣтокъ, носящихъ заглавіе «Матеріалы для
исторіи современныхъ войнъ» изобилуетъ такими великолѣпными
поргретами и характеристиками, которымъ ровныя мы можемъ
лишь найти въ рѵкописпыхъ замѣткахъ генсрала Ермолова. Примѣчанія, которыми снабжены означенные матеріалы — истинное
сокровище въ своемъ родѣ. Не придираясь къ слабостямъ замѣчателыіыхъличностей, даже прикрывая похвалою многія стороны,
подлежащія сѵдѵ болѣе строгомѵ— Давыдовъ умѣетъ быгь истинно
правдивымъ. ІЦадя самолюбіе своихъ вождей и сверстниковъ, зпая
очень хорошо, что рѣзкой правдой всегда раздражишь людей очень
сильныхъ, Давыдовъ, съ неподражаемой нартизанской изворотливостью, умѣетъ сказать то, что нѵжно, и заставить читателя самого угадывать недосказанное.
Ніі о Б а г р а т іо н ѣ , которому б ы л ъ восторженно пр еда н ъ , ни о
самомъ Ерм ол о вѣ, свосм ъ д р у г ѣ и р о дств ен н икѣ, Д. В. не с к а ж е тъ
Фразы похож ей на ОФИЦіальную о ду,— онъ ясно в идитъ нѣкоторые
н едо ста тки то го и д р у го го , твер до зная, что нѣтъ карти н ы безъ
т ѣ н е й , и что герой б езусло вн ы й го д и тся ли ш ь въ Державинскую
оду
Съ дрѵгой стороны Давыдовъ в и ди тъ с в ѣ т л ы я стороны I I въ
н е д р у га х ъ своихъ по службѣ, и в ъ недругахъ своихъ на полѣ
брани Въ то самое время, к о гд а , по оФФіщіальному т о н у ,
всяы п
н ар одъ, воевавш ій съ р у с с к и м и , зв а лся врагомъ презргьннымъ п
злодѣемъ достойнымъ ада, Денисъ В ас и л ье в и ч ъ о ткр ы то п и с а л ъ о
томъ, что у в а ж а е тъ хр а б р о сть Ф р анцѵзскаго солдата, и стойкаго
ш ведскаго с тр ѣ л к а с ч и т а е т ъ благо ро дн ѣ йш им ъ воиномъ.

Нужно ли говорить о томъ, какъ было ново это неодностороннее разумѣніе людей и событій, какую жизненность сообщало оно
всему выходившему изъ-подъ пера Давыдова, и какъ рѣзко отличалось оно отъ стараго тона военныхъ статей, для которыхъ образцомъ съ одной стороны служилъ приторный панегирикъ пѣвца во

станѣ русскихъ воиновъ, а съ дрѵгой вялыя, недобросовѣстныя
книги, нохвальбѣ которыхъ никто не вѣрилъ, никто не желалъ
вѣрить ?
Всѣ людн, цѣнящіе правду,. должны чтить Дениса Давыдова,
какъ разрушителя п оппонента наиіей старой военной литературы
съ ея хвастливой и ОФФиціалыюй безцвѣтностью. Вредъ, напесенный ею, былъ чрезвычайно великъ н до сихъ поръ еще не оцѣненъ достаточно. Благодаря гіанегирпкамъ, униженію врага, скрытію своихъ неудачъ и ошибокъ, нридирчпвости лицъ н корпорацій, славнѣйшіе періоды нашей военной исторіи ѵлетучились безъ
слѣда, и величайшій изъ нихъ, кампанія 1812 года, не переданъ
потомству во всей его характеристичности. Военные историки и
военные анекдотисты рисовали намъ рядъ китайскихъ картинъ
безъ тѣней, и теперь, когда настало иное время, когда всякій созналъ, что картнна.бсзъ тѣней не есть картина, слишкомъ поздно
ее перерисовывать — документы исчезли и послѣдніе очевидцы
славнаго времени сходягъ со сцены. Между панегиристами и безцвѣтными военными писателями Денисъ Давыдовъ сгоитъ одинъ,
во всей силѣ живого человѣка. Онъ не закоиалъ своего таланта,
не нодчинилъ его причѵдамъ придирчивыхъ лицъ, и всякая его
статья была упрекомъ безцвѣтной военной литературы стараго
времени. Мы знаемъ изъ достовѣрныхъ источниковъ, какъ дорого
доставалась Д. В. самая .малая статейка нзъ его восполинаній. Она
по годамъ лежала безъ напечатанія, ее въ рукописи читали и маралн лица, о которыхъ въ ней говорилось, изъ нея высасывали
кровь и когда наконецъ, ослабленпая, она являлась въ печаги, начальство сердилось, и сослуживцы пѣняли Давыдову за то, что онъ
посягаетъ на ихъ славу. Но такова была живучесть стараго гусара, что, даже при этихъ неблагопріятныхъ условіяхъ, его статьи
читались съ жадностыо, заимствовались самимъ генераломъ Данилевскимъ, и мало по малу выказывали (чрезъ пріімѣръ и сравиеніе) полную несостоятельность всѣхъ панегиристовъ по части
военной исторіи.
Годы не прошли даромъ, и послѣдняя война, для исторіи которой въ литературѣ нашей осталось столько мастерскнхъ оиисаній, матеріаловъ, эпизодовъ, подробносгей, вполнѣ показала, что
для военной литературы минула пора безцвѣтной хвастливости
и ОФФиціальныхъ нанегириковъ. Порадуемся же этому явленію и
скажемъ истинное спасибо старому гусару, который первый

открылъ кампанію противъ литературной лжи въ военноыъ дѣлѣ
н открылъ се также блистателыю, какъ когда-то открывалъ свои
партизанскія дѣйствія противъ Наполсоновыхъ полчищъ.
1 860.

XXVI.
«СО ЧИ НЕНІЯ Э. И. Г У Б Е Р А » , И ЗДАННЫ Я ІІОДЪ РЕД А КЦ ІЕЮ А.
ТИ Х М Е Н ЕВ А . ТРИ ТОМА. СПБ. 1 8 6 0 .

Еслибъ мы принадлежали къ школѣ бнбліографовъ-подражателей Керара или д’Израэли старшаго, еще весьма иедавно пускавшихъ въ свѣтъ разныя анекдотическія монограФІи по части исторіи литературы, — мы бы непремѣнно сочиннли одинъ этюдъ подъ
оригиналыіымъ заглавіемъ: Чужестрсінцы въ русской наукѣ и
словесности! Предметомъ этюда нашего была бы дѣятельность людей не русскаго происхожденія, заннмавшихся русской наѵкой,
русской поэзіею н русской прозой, а такнхъ лицъ у насъ всегда
было много и совремснемъ будетъ еще болыие. Въ этомъ отношеиіи только одна Французская литература можетъ имѣть неревѣсъ
надъ нашсй. Въ ней всегда было много чужестранцевъ, — вслѣдствіе распространеніюсти Французскаго языка и преобладанія Французскаго вкуса по всей Европѣ, нреобладанія до сихъ поръ ещс
не уничтожившагося. Наши же русскіе чужестранцы-писатели
являются на свѣтъ но причинамъ совершенно дрѵгого рода. Съ
одной стороиы наше отечество состоитъ изъ множества странъ
населенныхъ пе русскимн племенами, съ другой же русское обіцество издавна прпннмало и теперь принимаетъ въ себя довольно
значителыіыя эмиграціи чужеземцевъ, прнбывающихъ къ иамъ для
службы, промышленныхъ цѣлей, земледѣлія, — поссляющихся въ
Россіи на вѣчныя времепа, даже хорошо ѵзнающихъ ея языкъ,—
но все таки нс вполнѣ сживающихся съ русской народностью.
Еще весьма недалеко отъ насъ время, когда вся ночти учоная дѣятсльность въ Россіи иріінадлежала людямъ чужеземнаго происхожденія (что можетъ быть влскло за собою не одно неудобство для
науки и для учаіцихся). Кто изъ бывалыхъ людей не помнитъ нашихъ русскихъ мудрецовъ-чужестранцевъ, такъ хорошо умѣвшихъ нристроиваться къ разнымъ учонымъ корпораціямъ, занимать удобныя квартиры въ казенныхъ домахъ, свысока поглядывать на настоящихъ русскихъ учоныхъ, а въ гихомолку вводить

въ учоное дѣло разныя германско-бюрократическія усовершснствованія? Кто не слыхалъ о ихъ чинолюбіи, о ихъ непотизмѣ и (что
весьма странно въ чужеземцѣ) о ихъ весьма лѣнивой дѣятельности? Мы очень хорошо знаемъ, что учоные чужсстранцы во многомъ были полезны Россіи Нетровскаго времени, и винимъ ихъ
только въ томъ, что оіш ѵже слишкомъ долго иродолжали считать молодую Россію Петровской Россіею.
Въ области изящной слосесностн нашей мы тоже нэходимъ
чужестранцесъ, начнная Кантеміромъ и оканчивая барономъ Розеномъ, еще весьма недавно взятыяъ могилою. На этомъ попршцѣ
чужестранцы-писатели были и менѣе полезны и менѣе вредны,
чѣмъ на учономъ. Сверхъ того, даже въ самые безцвѣтные, самые подражательные періоды литературы они были въ менынинствѣ между русскими. Засѣдать въ академіяхъ и брать жалованье
было легко человѣку не знающему ни слова по русски, даже въ
душѣ презирающемѵ рѵсскій языкъ, — но считаться самымъ посредственнымъ русскимъ поэтомъ или прозаикомъ такое лицо не
могло, хотя бы съ помощью самой силыюй протекціи. Отъ того-то,
болынею частію, участь нашихъ полу-русскихъ ішсателей не могла назваться завидной участью. Немногіе изъ нихъ одолѣвали
чуждый имъ языкъ на столько, чтобъ писать на немъ гладко, и
почти ннкто не освоивался съ его духомъ, на сколько это могъ
сдѣлать всякій человѣкъ русскій по пронсхожденію. Разбирая труды нашихъ чужестранцевъ-литераторовъ, мы очень просто приходимъ къ дѣленію этихъ нисателсй на двѣ категоріи. Къ одной изъ
шіхъ придется отнести довольно комическія личности, просто незнакомыясъ русскимъ языкомъ, какъ, напрпмѣръ, былъ незнакомъ
съ пимъ уже упомянутый баронъ Розенъ, — сочинившій десятки
томовъ, — наполненныхъ самыми смѣшными германизмами, къ
другой же отойдутъ писатели, съ дѣгства говорпвшіе по русски,
можетъ быть даже умѣвшіе думать на нашемъ языкѣ, но все
таки недостаточно сблизившіеся съ русской жизнью, и наперекоръ всѣяъ своимъ уснліямъ, оставшіеся чужестранцами, гладко
пишущими по русски. Продставителемъ — и почтеннымъ представителямъ — литераторовъ этой второй категоріи мы имѣемъ полное основаніе считать покойнаго Эдуарда Ивановича Губера, три
тома сочиненій котораго недавно изданы г. Тихменевымъ.
► Г. Тихменевъ, въ томъ нѣтъ сомнѣнія, принадлежитъ къ числу очень усердныхъ дѣятелей но издательской части; но всѣ его
предиріятія до сихъ поръ не принадлежатъ къ числу удачныхъ.
Года два или три тому назадъ онъ принныалъ (если мы не оши-

баемся) дѣятелыюе участіе въ изданіи нерваго тома студентскаго
петербургскаго сборника, въ которомъ было нѣсколько дѣлыіыхъ
статей но тѣмъ не менѣе книга успѣха не имѣла. Почти въ одно
время ’ съ изданіемъ этимъ началъ выходить, благодаря трудамъ
г. Тихменева же, «Сборникъ статей, посвященныхъ памятн покойнаго книгопродавца Смирдина» — сборникъ, на первыхъ же порахъ
встрѣтившій нолное и, надо сознаться, совершенно заслуженное
паденіе. Длиннѣе, ужаснѣе п бсзцвѣтнѣе статей, помѣщенныхъ въ
Смирдинскомъ сборникѣ, трѵдно было себѣ что нибѵдь предетавить. Тутъ находились иовѣсти, отвергнутыя всѣми возможными
редакціями, стихотворенія, написаішыя словно на смѣхъ и сочетаніе литературныхъ именъ, въ высшей степени разнородныхъ.«Сборникъ въ память Смирдина», какъ и слѣдовало ожидать, въ журналахъ нашихъ встрѣтилъ полное невниманіе или насмѣшкп, да и
публика оцѣнила его по достоинствѵ. Не унывая отъ неудачъ, г.
Тихменевъ задѵмалъ новое предпріятіе. Онъ издалъ «Соораніе сочиненій Гѵбера», съ примѣчаніями, портретомъ, краткимъ вступленіемъ и очень длинною біограФІею покойнаго поэта, которая, не
отличаясь ни занимательностью, ни искуснымъ изложеніемъ — все
таки стоитъ вниманія, какъ запасъ свѣдѣній о честномъ и дооромъ
чужестраіщѣ, не безъ нѣкотораго успѣха заннмавшемси русскою
литературою.
. „ ,
Вотъ въ краткихъ словахъ жпзнь Э. И. Губера. Родился онъ
въ 1814 году, въ Саратовской губсрніп, въ нѣмецкой колонш
Усть-Залихѣ. Отецъ Губера былъ пасторомъ въ лютеранской церкви этой колоніи. Всякомѵ человѣку, имѣвшему возможность оывать въ ипоземныхъ колоніяхъ внутри Россіи, хорошо извѣстно
до какой степенп колонисты нашн, иреимущественно же нѣмцы,
мало сживаются съ русскими людьми и русскимъ бытомъ. Ьще
простой илн очень бѣдный колонистъ германецъ можегъ оыть
иногда поставленъ въ необходимость нуждаться въ русскомъ человѣкѣ, вести съ нимъ дѣла, сходиться съ нимъ и проводить
часть жизни въ кругу русскихъ, но въ семействахъ достаточныхъ
того ночти нпкогда не бываетъ. Отецъ Губера, по своему званію
настора, по своему положенію въ колоніи, но своему образовашю,
нревышающему общій уровень, былъ какъ бы обреченъ па самую
заыкнѵтую жизнь въ кругу семыі и прихожанъ-нѣмцевъ. Ьтарикъ,
въ томъ нельзя сомнѣваться, былъ просвѣщеннымъ, благороднѣйшимъ человѣкомъ, типомъ добраго пастора и нревосходньшъ семьянипомъ. И онъ и жена его воспитывали сына старателыю, на германскій маиеръ, поощряли въ неыъ охоту къ чтенію и литератур-

нымь занятіямъ, такъ что ребенокъ, семи лѣтъ отъ роду, уже
имѣлъ у себя тетрадкѵ стихотвореній на латинскомъ и нѣмецкомъ
языкахъ, ііоді. заглавіемъ Полное собраніе сочиненій Эдуарда
Губера, издать послѣ моей смерти. Въ домѣ пастора, само собой разумѣется, всѣ говорили иа нѣмсцкомъ языкѣ, а языку русскому маленькій Эдуардъ сталъ учиться уже иа одиннадцатомъ
году, въ Саратовѣ, кѵда отецъ его быль переведенъ на мѣсто пастора и ассесора евангелическо-лютеранской консисторіи. Съ номоіцью нрилежанія и врожденныхъ способностей мальчикъ сдѣлалъ большіе успѣхп, а впослѣдствіи, долгая жизнь между русскими, чтенія русскихъ ннсателей и занягія литератѵрою доста' точно ознакомили Субера съ механизмомъ н отчасти духомъ русскаго языка. Въ первые годы своихъ занятій, — оиъ писалъ по
русскн не совсѣмъ правнльно, въ стихахъ позволялъ себѣ германизмы и неточныс обороты, — при концѣ же своей жизнн онъ
зналъ нашъ языкъ такъ, какъ можстъ только знать его человѣкъ
родившійся между нѣмцами и нс слыхавшій русскаго слова до
одиннадцатаго года своего возраста.
Въ Саратовской гнмназіи, куда опредѣлилп Э. И., чуть уснѣлъ
оиъ выучиться по русски, — литературные помыслы юноши продолжали развпваться съ новой силою. Въ тетрадкахъ его сталіі
показываться русскія стихотворснія, обилыіыя ошибками н бѣдныя содсржаніемъ, но довольно замѣчателыіыя по плавному
стиху. Съ помощью огромныхъ усилій Губері. по возможности
очищалъ і і х ъ отъ германнзмовъ и въ скоромъ времени сталъ
порядочнымъ версиФіікаторомь. Одио изъ его произведсній, довольно легкаго содержанія, было напечатано въ Саратовѣ. Безъ
сомнѣнія, похвалы учителей и товарнщсй еіце сильнѣе разожглн въ немъ охоту къ занлтіямъ, отъ которыхъ въ йизни сѵждсно было ему имѣть больше горя, чѣмі. радостей. Какъ бы то
іін было, но отправляясь изъ Саратова въ Петербѵргъ, шестнадцати лѣгъ, для поступленія въ корпусъ иижеіісровъ иутей сообщенія, Губеръ уже серьозно мечталъ о с&івѣ русскаго іінсател я , а знакомство съ Жѵковскимъ, къ которому ему дала рекомендательное письмо одна баронесса,— сще болѣе утвердпло его
въ такихъ планахъ. А между тѣмъ, каждая страница біографіи показываетъ намъ, какъ туго давался Губеру каждый іпагъ на предполагаемомъ поприщѣ. Русская литература все еще была для него
чужою литературой, въ которой онъ не зналъ, какъ оріентироваться. «Борисъ Годуновъ» Пушкина кажегся ему нроизведеніемъ
недостойнымъ великаго ноэта, въ дружескихъ его нисьмахъ поми-

нутно встрѣчаются не только отчаянныс германизмы, — но книжные и дряхлые обороты, отъ которыхъ уже отстѵпались всѣ тогдашніе русскіе писатели. Въ одпомъ изъ иисемъ своихъ, въ 1835
году, вскорѣ послѣ своего выпуска изъ институга, прапорщикомъ,
Губеръ съ негодованіемъ говоритъ о критикахъ, а въ другомъ
упоминаетъ иро непріятности, какія будто-бы оиъ имѣлъ съ 0. И.
Сенковскимъ. Суіцность этихъ непріятностсй разгадать довольно
легко: по вссй вѣроятносги Сенковскій не напечаталъ ирисланныхъ ему стиховъ или позволилъ себѣ исправить языкъ въ какомъ нибудь переводѣ, потому что вскорѣ послѣ выгіуска, Губеръ
уже добылъ себѣ кой-какую мелкую работу въ журналахъ. съ
чисто денежной цѣлью.
II
такъ, вотъ данныя, съ которыми является намъ молодой
поэтъ въ самую горячую пору свосй дѣятельности. Образованіемъ
своимъ и начитанностью онъ былъ выше многихъ соврсменныхъ
ему русскихъ писателей, — едва ли не выше ихъ онъ былъ способностью на горячій трудъ, на добросовѣстную, неутомимую работу надъ своими произведеніямн. Онъ съ толкомъ изучалъ фило с о ф с к ія сочиненія, еще ребенкомъ ознакомился съ сокровищами
древней литературы, съ своимъ отцомъ читалъ Гомера и римскихъ
поэтовъ. Шиллера и Гёте зналъ онъ почти наизустъ. Но онъ оставался слабъ во всемъ, что дается поэтамъ ихъ жизнью іі ихъ
родной почвой. Твердой почвы не имѣлъ подъ собой Гѵберъ. Молодость его пролетала безцвѣтно. Изъ Россіи зналъ онъ всего два
или три уголка, русскихъ людей онъ почти не вндѣлъ близко: въ
тѣсномъ кругѣ его знакомыхъ болѣе всего было нѣмцевъ или
особъ, съ которыхъ долгая столичная жизнь сняла печать всякой
національности. Служба по вѣдбмству путей сообщенія, удобная для
переѣздовъ по Россіи и весьма практичсская по дѣятелыюсти, не
привлекала къ себѣ молодого человѣка — для книжныхъ своихъ
занятій онъ ощущалъ потребность жить въ столицѣ, ближе къ
лптературнымъ центрамъ. Послѣ долгихъ усилій осуществить эту
мысль, Гѵберу удалось пристроиться въ канцелярію главноуправляющаго путями сообщенія, гдѣ всѣ его полюбили за благородство души н способности, ію, гдѣ ему, по самой сущности занятій, пришлось еще болѣе отдалиться отъ практической жизни и
погрѵзиться въ міръ офиціалыіыхъ бумагъ или докладовъ. Такъ
дѣла шли до 1843 года, когда Губеръ рѣшился оставить слѵжбу
и жить исключителыю литературными трудами.
Въ теченіи осьми лѣтъ, истекшихъ со времени выпуска Э. И.
изъ корпуса до выхода его въ отставку, нашъ поэтъ успѣлъ прі-

обрѣсти довольно почетную, хотя и не долговѣчную извѣстность
въ русской литературѣ. Рѣшительнымъ и, по всей вѣроятности,
самымъ радостнымъ событіемъ въ ж іізііи молодого человѣка было
его знакомство съ Пушкинымъ. Знакомство это совершилось, какъ
кажется, въ концѣ 1 835 года, при слѣдующихъ обстоятельствахъ.
Губеръ напечаталъ въ журналахъ нѣсколько стихотвореній и хотѣлъ было издать свой переводъ псрпой части «Фауста», но цензурныя условія того времени помѣшали этомѵ нослѣднему предпріятію. 9. И.. глубоко огорченный, истребилъ рукопись перевода,
о чемъ по какому-то случаю узналъ Пушкинъ. Движимый сочувствіемъ къ бѣдномѵ ноэту и вѣроятно, желая пособить пропуску
«Фаѵста» своимъ вліяніемъ, великій писатсль немедленно отправился къ Губеру, но не засталъ его дома. Найдя у себя карточкѵ
Пѵшкина, Э. И. носпѣшилъ явиться къ нему и былъ очарованъ
простотой, жипостью и участісмъ Пушкнна. Свѣдѣнія объ этомъ
свиданіи и объ отношеніяхъ двѵхъ поэтовъ, нс смотря на свою
недостаточность, намъ кажѵтся весьма характеристичными. Поэтъ
«Онѣгина» болѣе всего оцѣнилъ въ Губерѣ переводчика, убѣдилъ
его вновь взяться за «Фауста» и просилъ приходпть къ себѣ не
иначе, какъ ичѣя въ карманѣ по отрывку изъ перевода. Еслибъ
Пуіпкипъ оцѣнилъ въ Губерѣ самобытнаго поэта и иоощрялъ его
на самобытную дѣятельность, неужели бы дрѵзья Э. И. или самъ
Губеръ въ своихъ шісьмахъ не упомянули объ этомъ'?
Какъ бы то ни было, вторичный переводъ «Фауста» былъ произведенъ съ той неуклонной, истинно нѣмецкой старательностью,
которой всегда отличались труды Губера. Ііушкинъ не дожилъ до
его напечатанія, но успѣлъ воодушевить молодого человѣка и
предсказать ему вниманіе чигателей, И дѣйсгвительно, нашъ великій поэтъ не ошибся, — переводъ «Фауста», напечатанный въ
1838 годѵ, до сихъ поръ составляетъ лучшую заслугу Губера. 0
достоинствѣ эгого честнаго, огромнаго труда, мы сейчасъ скажемъ
нѣсколько словъ, — а теперь поспѣшимъ копчить съ далыіѣйшей
литературной дѣятельностью Губера.
Съ нанечатаніемъ «Фауста» извѣстность Губера совершенно
обозначплась, хотя, какъ и слѣдовало ожидать, масса публики
осталась довольно холодна къ переводу, и единственное его изданіе едва-едва разошлось, тогда канъ Губеръ разсчптывалъ по крайней мѣрѣ на три. До 1843 года, какъ мы видѣли, служба давала
поэту нѣкоторыя средства къ жизни и съ ними независимость отъ
чернаго литературнаго труда: пользуясь этой относительной незавпсимостью, Губеръ всего себя посвятилъ поэзіи. Его стихотворе-

нія стали чаще прежняго появляться въ ж урналахъ и сборникахъ; г. Куколы ш къ въ своемъ «Новогодникѣ» напечаталъ первую главу болыиой оригинальной поэмы Губера
«Антоній».
Критика и особенно Сенковскій оказывалпсь весьма благосклонными, хотя во всѣхъ статьяхъ по поводу Губера и даже нъ
статьяхъ самого Бѣлинскаго напрасно бѵдемъ мы искагь хоть какого нибѵдь яснаго опредѣленія Губеровой музы. За ней признавали гладкій стихъ, лирическіе порывы, снособность откликаться
на поэзію великпхъ поэтовъ, тѣмъ похвалы и оканчивались. Въ
свѣтѣ пѣлись романсы со словами Губ ср а , въ альбомахъ того
времени можно отыскать стихи Губера. Но едва ли кто изъ самыхъ записныхъ любителей зналъ наизустъ хотъ одно изъ 1 уОеровскихъ стихотвореній. Начало философской поэмы «Антон.й» прошло совершенно незамѣченнымъ. А м еж дутѣм ънадобы лож пть.заготовлять деньгп на лѣченіе за границей, наконецъ на тотъ случай,
когда по службѣ усилятся уж е начавшіяся ненріятности. Съ
грустью сознавпш, что стихами не разбогатѣешь, Губеръ вошелъ
въ сношсніе съ редакціей «Библіотеки для Чтенія» и принялъ въ
свое завѣдываніе нѣкоторые отдѣлы журнала за 6,000 ассигнаціями ежегоднаго содержанія.

Одною изъ весьма ненріятныхъ особенностей въ лнтературной
карьерѣ Губера была какая-то несвоевременностъ всѣхъ его предпріятій. Всюду приходилъ онъ чли слишкомъ рано или очень
поздно, иногда ио своей вииѣ, а еще болѣе по прихотиі судьбы.
Явись его «Фаѵстъ» хотя нѣсколькими годами ранѣе, за Губеромъ
осталась бы слава нервокласснаго переводчика и книга его была
бы признана образцовою. Живи онъ въ ту пору, когда поэмы
«Чернецъ» и «Нищій» исторгали слезы у всего русскаго юношества, философскэя поэма «Антоній», вмѣсто полнаго невшіман.я,
встрѣтила бы хвалптелей и читателей. Поживи Губеръ нодольше,
поспѣй онъ къ эпохѣ болѣе зрѣлой, — и его философскія свѣдѣнія его знакомство съ европейскими литературами могли бы принести много пользы русской журналистикѣ. Наконецъ, пристройся
Губеръ къ «Библіогекѣ для Чтенія» во времена ея славы, онъ
ыогъ бы во многомъ измѣнить направленіе журнала, — и своей
серьозной добросовѣстностью сыягчить мнопе недостатки самого
Сенковскаго. Къ сожалѣнію, Сенковскій и журналъ его за 184Л и
слѣдѵющіе годы не міюго могли дать Губеру, не многимъ могли
отъ него попользоваться. Литературный авторитетъ «Ьиблютеки»
былъ нодорванъ, но матеріальныя средства журпала не упали, потому-то, какъ часто бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, редакція не

желала обновленія, не дорожила новыми силами. Сенковскій не занимался изданіемъ, и не только не искалъ себѣ ііомощииковъ, а
даже затруднялъ ихъ, не дѣлая никакихъ уступокъ всему новому
въ литературѣ. Онъ любилъ Губера искренно (мы имѣемъ положительныя тому доказательства), звалъ его преемникомъ Пушкина, а междѵ тѣмъ этотъ ирсемникъ ГІушкина велъ въ журналѣ
черную, неблагодарную работу, отбивавшѵю его отъ трудовъ болѣе серьозныхъ. ІІо части критіжи и текущнхъ рецензій Губеръ
оказался несостоятельнымъ съ перваго раза — его настоящее
призваніе было вести учоный отдѣлъ журнала, но Сенковскій не
обращалъ на это внпманія и Губеръ продолжалъ піісать то, къ
чему не имѣлъ положительнаго призванія. Съ большнмъ и постоянно усиливающимся упадкомъ когда-то перваго у насъ журнала, умсньшились выгоды, доставляемыя Губеру занятіями въ
«Библіотекѣ для Чтенія». Скудость денеікныхъ средствъ побудила
его взять на себя Фельетонъ «С.-Петербургскихъ Вѣдомостей* —
персводчикъ Гете и творецъ ф и л о с о ф с к и х ъ поэмъ сталъ толковать
съ публикой о балахъ, маскарадахъ и дачныхъ гуляньяхъ. Выниски изъ Фельетоновъ этихъ, приложенныя къ біограФііческому
очерку г. Тихменева, весьма умны, но до крайности утомительны
чувствомъ тоски и унынія, въ нихъ разлитьши. Утвердптельно
можно скаэать, что ни одна газста въ мірѣ не имѣла такого оригинальнаго сотрудника, какъ Губеръ: его можно назвать Гераклитомъ въ Фельетонномъ родѣ.
Такимъ образомъ, грустно и безотрадно заканчивалась литературная дѣятелыюсгь благородиаго труженика, еще недавно мечтавшаго о лавровыхъ вѣнкахъ п славѣ велнкаго русскаго поэта.
Пллюзіи разрушились, безсиліе было сознано на половину. Къ затрудненіямъ денежнымъ нрпсоединилось новое послѣднее горе—
здоровье Э. И. разшатанное трудомъ и петербургскимъ климатомъ,
совериіенно ослабѣло. Чтобы какъ нибудь забыться отъ грустныхъ
мыслей, Губеръ сталъ вестижизнь не по силамъ, — біограФъ его
уноминаетъ слегка о. безпорядочной жизни, объ ужинахъ у Дюссо, о стихахъ въ честь разгула и удалыхъ гостей. Въ это время
Губеръ выѣзжалъ доволыю много и въ числѣ своихъ знакомыхъ
счнталъ большое количество богатой и праздной молодежи, которая вовлекла его въ увеселенія, еще болѣе усиливавшія опасное
ноложеніе Э. И. 'Гакая жизнь продолжалась недолго: въ апрѣлѣ
■1847 года Гѵберъ умеръ, послѣ кратковременной болѣзни, въ домѣ блнзкой пріятелыіицы своей П. Н. Всеволожской.
Самаго бѣглаго взгляда на все написанное Э. И. Губеромъ бу-

детъ достаточно для подтвержденія нашего вывода о томъ, что опъ
былъ однимъ изъ трудолюбивѣйшихъ и талантливѣйшихъ чужестранцевъ въ русской литературѣ. Родись и живи нашъ поэтъ въ
Германіи, его дѣятельность была бы иной дѣятельностью. Въ немъ
не было самостоятельнаго поэтическаго дара, — но онъ былъ
уменъ, чистъ сердцемъ, воспріиячивъ на все прекрасное,такъ что
вліяніе родной почвы и родной народности могло бы оживить всю
его дѣятельность. Въ случаѣ неудачи на поэтическомъ поприщѣ,
онъ могъ бы быть отличнымъ учонымъ, горячимъ журналистомъ
или публицистомъ. Но на чужой почвѣ, посреди общества не связаннаго съ нимъ никакими корнями, Губеръ былъ безсиленъ на
все самобытное. Мы видѣли какъ ѵныло и безцвѣтно прошла его
жизнь, начатая въ чужой землѣ, посреди маленькой колоніи германскихъ соотечественниковъ, оконченная въ Петербургѣ, который, какъ всякому извѣстно, больше всѣхъ городовъ Россіи похожъна огромную колонію. Ни русская природа, ни русская жизнь,
ни русскіе интересы не коснулись души Губера, и хотя онъ какъ
благонамѣренный человѣкъ, любилъ свое второе отечество, любовь
эта была привязаиностыо головною, холодною. Какое растепіе можстъ вырости безъ почвы, хотя бы дурной и не подготовленной!
ІІеречитайте весь томикъ оригинальныхъ стиховъ Губера и вы
убѣдитесь, что онъ всю жизнь строилъ домъ безъ Фундамента,
сѣялъ на воздухѣ. Отчего ни одно изъ его стихотвореній, правильныхъ, легкихъ и благозвучныхъ, не врѣзывается въ память, отчего ни одно изъ нихъ, даже при жизни поэта, не сдѣлалось популярнымъ? Стииіонки другихъ поэтовъ, самые посредственные, съ
плохими риѳмами иногда пробивались въ народъ, заучивалпсь
мальчиками, — но труды Губера несравненно достойнѣйшіе, пропадали безслѣдно. ІІричшіа тому было отсѵтствіе въ нихъ всякаго
народнаго колорита, отсутствіе того собственнаго запаха (по выражепію Гамлета іцигровскаго уѣзда), который, помимо воли, даже
иногда помимо дарованія, является въ писателяхъ крѣпко стоящихъ на родной почвѣ. Возьмите, папримѣръ, самыхъ второстепенныхъ русскихъ поэтовъ державинскаго, карамзинскаго періода — эти люди дѣлали все возможное, чтобъ подражать Французамъ, отдѣлываться отъ народности, а между тѣмъ вліяніе родной
среды, родной природы всегда сказывается въ ихъ трудахъ, наперекоръ н и м ф з м ъ н Олимпѵ, наперекоръ Лилетамъ и Темирамъ.
Губеръ, жившій нозже, при полномъ упадкѣ псевдоклассіщизма,
старался быть русскимъ, — иногда (особенно въ нозднѣйшихъ
своихъ вещахъ) даже пытался пускать въ ходъ нростонарод-

ныя выражснія, а между тѣмъ вы у него не подмѣтите ііи искры
русской ноэзіи, ни одной картинкн настоящей русской прііроды. Ни жизнь помѣщичья съ ея подчасъ необузданнымъ нривольемъ, ни бытъ русскаго чиновннка съ его горемъ и интересами, ни существованіе простолюдина не говорили сердцу Гѵбера того, что говорятъ они самомѵ обыкновенному русскому. Разъединенный съ поэзіею и правдой Германіи, своей родины, Э. И. былъ
вѣчнымъ ученикомъ, вѣчнымъ пришельцемъ среди поэзіи и правды русскаго быта. Онъ былъ какъ бы обреченъ на безвыходную
субъективность въ своихъ созданіяхъ, но къ несчастію и жизнь
его была бѣдна, и ѵсилено работая надъ собою, онъ совершалъ
трѵдъ неблагодарный. Только въ послѣднюю пору, близость смерти и горькое сознаніе одиночества вырвало у него нѣсколько трогательныхъ аккордовъ — читатель ихъ самъ отыщетъ въ собраніи, — выписывать же пхъ и разбирать мы считаемъ лишнимъ.
Слава Губера, какъ переводчика, гораздо прочпѣе его извѣстности, какъ самобытнаго поэта. Э. И. любилъ и понималъ Гёте,
какъ едва ли кто любилъ и понималъ его въ русской литератѵрѣ.
Воспрінмчивый на поэзію, знакомый съ рѵсскимъ языкомънастолько, чтобъ съ легкостью ѵкладывать въ изящный стихъ мысли подлинника, Губеръ рѣшился взяться за «Фауста». Ііереводъ его и до
нынѣ мы считаемъ лучшимъ, онъ пстинная драгоцѣнность для всякаго русскаго, лишеннаго возможности читать Гёте въ оригиналѣ,
но и тутъ къ похвалѣ нашей мы должны прибавить оговорку. Въ
переводѣлирическихъмѣстъ«Фауста», то есть вездѣ.гдѣ требуется субъективная сгорона, гдѣ тонъ отрывка высокъ или чуждъ
житейской мелочи, — Губеръ превосходенъ, но не таковъ онъ въ
тѣхъ частностяхъ, гдѣ иронія, шутливость, юморъ требуютъ особенной гибкости въ языкѣ переводчика. Только полное проникновеніе въ тонкости рѵсскаго слова, только прирожденная связь съ
ея духомъ, могугъ пособить въ такой задачѣ, а Губеръ, какъ мы
знаемъ, и видимъ изъ его трудовъ, не зналъ нашего языка въ совершенствѣ. Черезъ это мы видимъ напримѣръ, что у него Маргарита (это было замѣчено и Бѣлинскимъ) въ нѣкоторыхъ сценахъ
нисколько не передаетъ идеала Гётевой Гретхенъ, а скорѣе наноминаетъ собой горничную, мѣщанкѵ. Можемъ лн мы предположить,
что Губеръ, такъ проникнутый оригиналомъ, такъ умно понимавшій поэму, не былъ способенъ уразумѣть ту степень чистоты и
ясной наивности, которою Гёте надѣлилъ свою Гретхенъ. И мысль
о томъ невозможна. Разгадка всему дѣлу гораздо проіце. Губеръ,
какъ чужестраиецъ, очень естественно затруднялся тамъ, гдѣ отъ

переводчика потребовалось особенно тонкое знаніе. Онъ не могъ
разг.іядѣть гранн, отдѣляющей простоту рѣчи отъ проторѣчія
или ясную наивность отъ грѵбоватой тривіальности. Если бы нто
нибудь усомнился въ заключеніи нашемъ, — то мы можемъ подкрѣпить его доказательствомъ столь же сильнымъ какъ и роль
Маргариты. МеФистоФель въ трудѣ Губера выходитъ до такой степени нсровенъ, что съ его лицомъ труднѣй помнриться, чѣмъ съ
лицомъ Гретхенъ мѣщанки. Нѣтъ страницы изъ рѣчей бѣса, въ
которой бы мы не отыскали стиховъ, весьма близкихъ къ оригиналу и до крайности отклоняющихся отъ него своимъ духомъ. И
здѣсь переводчикъ, со всей добросовѣсгностью своею проглядѣлъ
грани, ясные глазу всякаго, гораздо менѣе умнаго труженика,
но труженика русскаго по происхожденію. Трудно смѣшать иронію съ шутовствомъ, — циііизмъ съ забубенностью, а МѳфистоФель въ иереводѣ Губера такъ и поражаетъ насъ то какимъ-то
балакиревскимъ тономъ, то ухарскимъ словомъ, совершенно не
иодходящимъ къ цѣли поэта, задумавшаго громадный образъ циника-искусителя.
Остается сказать нѣсколько словъ о журнальныхъ статьяхъ
Губера, изъ которыхъ нѣкоторыя перепечатаны въ настоящемъ
изданіи. Во всѣхъ ихъ видпмъ трудъ умнаго и дѣльнаго человѣка,
много учившагося, читавшаго съ толкомъ, работающаго не для
пріобрѣтенія иятидесяти цѣлковыхъ полистной платы, а изъ желанія сказать, что нибудь полезное. Статья о Шиллерѣ, написанная
по новодѵ перевода «Вильгельма Телля», дышетъ осѳбенной теилотою. 0 Фельетонахъ Губера, отрывки изъ которыхъ щедро разсыпаны г. Тихменевымъ въ его біограФііческомъ этюдѣ, мы уже сказали своо мнѣніе — одинъ только Гераклитъ, да развѣ еще Юнгъ,
творецъ когда-то знаменитыхъ «Ночей» могли бы соперничать съ
нашимъ поэтомъ безотрадностью тона и обиліемъ умныхъ размышленій. Но когда вспомнишь, что эти горькіе, илачущіе Фельетоны
почти всѣ набросаны больнымъ Губеромъ въ годъ его смерти,
шутка замираетъ на устахъ и смѣняется чувствомъ искренняго
состраданія о честномъ, умномъ, благодушномъ Губерѣ, печальномъ чужестранцѣ посреди молодой русской литературы.

1860.

X X V II.
« Б П Б Л ІО Т Е К А ИНОСТРАННОЙ И ОЭЗІИ».

В Ь ІП У С К Ъ П Е Р В Ы Й .

П Е Р ЕВ О Д Ы И П О ДРА Ж А Н ІЯ Н. В, Б Е Р Г А . И ЗД А Н ІЕ Н. В. Г Е Р БЕ Л Я . СПБ.

1860.

Съ жпвымъ сочувствіемъ встрѣчаемъ мы новое литературное
предпріятіе г. Гербеля, извѣстнаго уже своимъ «Шиллеромъ въ
Переводѣ Русскихъ Писателей». Сколько намъ извѣстно, г. Гербель предположилъ выпускать, отъ времени до времени, собранія
переводовъ изъ извѣстнѣйшихъ иностранныхъ поэтовъ, а также
лучпііе труды нашихъ извѣстныхъ поэтовъ-переводчиковъ. Мы
слышали, что онъ уже приготовляетъ къ печати небольшую антологію изъ знаменитѣйшихъ поэтовъ Англіи, томъ переводовъ и
подражаній Гёте и собраніе лучшихъ переводныхъ отрывковъ изъ
Шекспира. Цѣль такихъ изданій сама собой сказывается, и, кажется, нѣтъ большой нѵжды о ней распространяться.
Если мы не ошибаемся, книжка переводовъ п подражаній Н.
В. Берга, теперь находящаяся передъ пами, хорошо встрѣченная
публикой, тѣмъ не менѣе возбудила въ ней толки, не совсѣмъ
дѣлающіе честь вкусу современныхъ читателей. Мы самп слышали,
какъ нѣкоторые острословы сравнивали лежащую передъ нами
книгу съ столпотвореніемъ вавилонскимъ и совѣтовали приложитъ
къ ней, вмѣсто виньетки, списокъ съ извѣстнаго Каульбахова
Фреска, на которомъ происходитъ смѣшеніе языковъ, н какъ всегда у Каульбаха— великая драка. Поводомъ къ шуткѣ этой послужило обиліе языковъ, съ которыхъ г. Бергъ переводитъ. Въ изданіи г. Гербеля есть стихи съ сербскаго, англійскаго, чешскаго,
польскаго, новогреческаго, итальянскаго, санскритскаго, испанскаго и многихъ другихъ языковъ. Мы съ своей стороны не видимъ тутъ ничего необыкновеннаго, а тѣмт» менѣе забавнаго.
,Г. Бергъ любитъ поэзію, стихъ его боекъ и живъ, онъ мастерски
схватываетъ дѵхъ переводимаго поэта, — и если, иногда, ѵже
слишкомъ далеко отклоняется отъ буквы переводимаго писателя,
то постоянно выкупаетъ свою ошибку легкостью стиха да еще
тѣмъ вѣрнымъ чутьемъ тона, безъ котораго нѣтъ поэтовъ-переводчиковъ. Обладая всѣми сказанными достоинствами, грѣшно не
нереводить стихотвореній чужеземныхъ поэтовъ и во сто разъ
лучше заниматься переводамн чужихъ твореній, нежели усиленно
стремиться къ самостоятельности, которая не дается. Въ нашей

литературѣ теперь почти нѣтъ сильныхъ поэтовъ, но отличныхъ
версиФикаторовъ, людей съ иоэтическимъ складомъ ума, писателей, ѵмѣющихъ любить и цѣнить поэзію— въ ней десятки. Теперь
эти писатели, молодые и старые.опытные и неопытные изо всѣхъ
силъ натѵживаются создать что нибудь свое, оригинальное. ІІопытки ііхъ пропадаютъ даромъ; напримѣръ, за цѣлый послѣдній
1 8 5 9 _ 4 860 годъ мы помнимъ только четьгре хорошихъ оригинальныхъ стихотворенія, — и тѣ принадлежатъ поэтамъ уже извѣстнымъ. Молодые люди, выступившіе съ бойкимъ етихомъ и
кой-какими задатками самобытности, одинъ за другимъ совершили полнѣйшее фіаско. И такъ вотъ итогъ цѣлаго года поэтической дѣятельности — ФІаско направо, ФІаско налѣво, безспліе со
всѣхъ сторонъ, надеждъ на будущее мало. Не лучше ли — и во сто
разъ не лучше ли переводить иностранныхъ поэтовъ ?
■1860.
хх ѵ ш .
«ГО Д Ъ НА С Ѣ В Е Р Ѣ » , М. МАКСИМОВА. ТОМЪ I . Б Ѣ Л О Е МОРЕ
И Е ГО П Р И Б Р Е Ж Ь Я . ТОМ Ъ I I . ПОѢЗДКА ПО С Ѣ В вРН Ы М Ъ Рѣка м ъ

.

спб.

1859.

Давно не приходилось намъ отдавать отчета о такой умной,
поэтической и во всѣхъ отношеніяхъ замѣчательной книгѣ, какова книга путевыхъ замѣтокъ г. Максимова, веденпыхъ имъ во
время его поѣздки на Сѣверъ, по порученію морского министерства. Лучше выполнить даннаго порученія невозможно, невозможно
было и министерству выбрать лучшаго человѣка для путешествія
съ энтограФической цѣлью. Г. Максимовъ, съ трудами котораго
хорошо знакомы читатели пашего журнала, соединяетъ въ ссбѣ
всѣ условія и качества нужныя для русскаго путешествепішка.
Онъ страстно любитъ всякія поѣэдки и даже длинные переходы
пѣшкомъ по всѣмъ сколько нибудь замѣчательнымъ уголкамъ
Россіи. Онъ молодъ, здоровъ и имѣетъ все нужпое, чтобъ войти
въ довѣріе къ лицамъ его интересующимъ. Онъ сердцемъ любитъ
народъ, близокъ къ народу и умѣетъ сойтись съ простымъ русскимъ человѣкомъ, безъ неестественныхъ усилій и презрѣннаго
подлаживанія къ слабостямъ простолюдина. Онъ можетъ неутомимо
трудиться, никогда не торопясь, не сбиваясь, и не путаясь въ
обильныхъ матеріалахъ. Никакой край для него не кажегся бѣд-

нымъ, никакой человѣкъ недостойнымъ наблюденія. У этого писателя подъ ногами всегда твердая почва, онъ воспитанъ не накнигахъ и не на отвлеченныхъ теоріяхъ. Тому, кто любитъ чтеніе здоровое и укрѣпляющее разумъ, мы смѣло совѣтуемъ читать и перечитывать каждый трѵдъ г. Максимова.
Послѣ всего нами сказаннаго, очень понятно, чтоавторъ «Года
на Сѣверѣ» долженъ имѣть хулителей и протнвниковъ въ нашей
литературѣ. При м н о г и х ъ хорошихъ сторонахъ нашей современной
журналйстики, она, даже по сознанію самыхъ снисходительныхъ
судей, жестоко грѣшитъ именно отсутствіемъ той твердой почвы,
которой такъ много подъ ногами нашего автора. Чрезвычайное
развитіе русской неріодической литературы, породивъ собой огромную потребность въ быстро нишущихъ и такъ сказать Фельетонныхъ сотруднпкахъ, создало цѣлый классъ писателей совершенно
отрѣшившихся отъ практической Ж И З Н ІІ, сконившнхся ІІО столицамъ, живущихъ какимъ-то особеннымъ книжнымъ существованіемъ. Эти люди очень часто обладаютъ больишмъ талантомъ, который даже сживается съ спѣшной работой, многіе изъ нихъ замѣчательны прочнылъ ф о н д о м ъ своего образованія, по уединснная
жизнь, занятая одною кабинетной работой, вліяніе кружка итысячи
другихъ однородныхъ причинъ мало по малу отражаются на всей
ихъ дѣятельности. Литературный трѵдъ у насъ вознагражденъ
хорошо, оттого къ нему стремятся массы образованной молодежи,
очень часто стремятся лишь для того, чтобъ жить безбѣдно,.но
вмѣстѣ съ тѣмъ, завязнувши въ кабинетныхъ занятіяхъ, еще болѣе
ослабить свою связь съ жизнью дѣйствительной. Страніно становится когда подумаешь о томъ, какъ мало въ нашей лптературѣ
людей прочно связанныхъ съ жизнью своихъ согражданъ чѣмъ
лнбо кромѣ языка, происхожденія да небольшого запаса впечатлѣній первой молодости! Много ли между нашими иишущими людьыи настоящихъ помѣщиковъ, настояіцихъ чиновниковъ, настоящихъ военныхъ людей, настоящихълицъторговаго сословія? Иные
нзъ нашихъ писателей когда-то, въ давнишніе года, были тѣмъ
или другимъ, или третьимъ, но скудный онытъ, добытый ими на
практически житейскомъ поприщѣ, никогда ночти нс выдерживаетъ цѣлаго періода убійственной кабинетной жизни. Чтобъ борогься съ подобиымъ разъединеніемъ (илоды котораго видны на
каждомъ шагу) необходимы мѣры крутыя, рѣшительныя, хотя,
ыожетъ быть, и тягостныя на первыхъ порахъ: мѣры эти—толковыя путешествія ио Россіи, принятіе на себя писателомн какихъ
нибудь практическихъ обязанностей, помимо литературы, времен-

ное ѵдаленіе отъ однообразной столичной жизни сближеше съ различными классами общества и въ особенности съ простымъ народомъ. Нѣтъ почти ни одного русскаго литератора, который бы въ
душѣ не согласился съ мыслями сейчасъ высказанными, но на словахъ ихъ многіе не одобрятъ, изъ-за собственнаго самолюбія.
Точно также въ нашей литературѣ вѣроятно иайдутся лица,
рошо понимающія заслуги г. Максимова, вполнѣ цѣнящ.я е г о з т комство съ народомъ и его разрывъ съ общей всѣмъ І,амъ Р ^ " н0 ’
ао не всякое изъ этихъ лицъ поснѣшитъ отдать долгъ епрапедливости замѣчательному туристу. «Какъ будто такая Рѣдкость бродить
«зъ края въ край, брать на себя трудныя поручен.я и сближаться
съ народомъ!» скажутъ они, и успокоятся съ своимъ внутренне.і
СаМГ м е ж Г ѵ тѣмъ иутешествовать такъ,

какъ нутешествуетъ

г. Максимовъ, можетъ быть умѣютъ только аиглйча^ " " З и
канцы этого практическаго, ыогучаго англо-саксонскаго племени
Пропяднте со вниыаніемъ эти два тома, названные ихъ авторомъ
ІГо д ъ на Сѣверѣ» и вы убѣдитесь въ справедливости словъ нашихъ Первое, что поразитъ читателя въ означенной книгѣ, что
оторветъ его отъ обычной рутины, какою дышутъ обычныя путевыя замѣтки, это крайняя ирактичность, жизненность всего. ея со
держанія. Г . Максимовъ рѣшительно не думаетъ о томъ, что ^
ставшетъ аЬсіІ всѣхъ путешественниковъ для красоты слога
т-е ! о самыхъ впечатлѣніяхъ пути, о картинкахъ
пированіи анекдотцовъ и характеристическихъ подрооностеП Ему
по учили развѣдать иробытъ, торговлю, промыслы пР»бР ^ ®
лаго моря и онъ не хочетъ знать ничего впѣ этихъ удобопереда
ваемыхъ сторонъ порученія. Онъ ѣдетъ на тотъ и л и другой пунктъ
Гыорья вовсе не п«!ыышляя о закатѣ солнца, о ф и э ю ію м ш снѣ о выхъ полянъ, раскииувшихся налѣво и направо, о дагерроті
„омъ снимкѣ съ ямщика, который его везетъ и съ хозяина, коюпый встрѣчаетъ его на квартирѣ. Прежде всего дѣло, а тамъ, коли
Р
Гкажется будетъ и остальное. Въ такомъ-то городѣ
обширные рыбные 'нромыслы - нашъ путешественникъ прежде

Г “
лей.

=Г“

Г ^ а

Далѣе видитъ онъ мѣстечко подвергавшееся нападешя.

англичанъ въ прошлую войну, тотчасъ же, по самымъ подробнѣйшимъ разсказа.чъ передаетъ онъ намъ исторію всѣхъ хлопотъ до
нападенія, при нападеніи и нослѣ него, передаетъ ее въ чертахъ
живописныхъ и характеристичныхъ, но не изукрашенныхъ ни
одной лишней чертою. Далѣе, на почти безлюдномъ берегу, въ
рѣдкихъ селеніяхъ, наполнеііныхт» раскольнинами, путешественникъ собираетъ свѣдѣнія о скитахъ стараго времени, о главнѣйшихъ расколоучителяхъ, о гоненіяхъ на нихъ, о хитростяхъ скитянъ и сопротивленіяхъ гоненію. Всюду видпмъ мы Фактъ, дѣло,
жизнь стараго вѣка и жизнь настоящую, схваченные съ вѣрностью наблюдателя ничѣмъ не развлеченнаго, пичему не чуждаго.
Вслѣдствіе такой нрактической и въ высшей степени дѣльной
манеры изложснія, путевыя запискн г. Максимова и должны
производить свое особенное впечатлѣніе на читателя. Человѣкъ
праздный, привычный къ рутинѣ или затуманснный борзописцами,
непремѣнно соскучится съ первыхъ страницъ книги. «Иа какого
чорта мнѣ, скажетъ онъ, эти подробности о тюленяхъ, описаніе ярмарокъ и лубочныхъ картинъ, эти разсказы о томъ,
какъ жители такого-то мѣстечка надували скитянъ, и такъ далѣе? Хоть бы одна картинка лрироды, хоть бы одинъ обличительный разсказецъ, хотя бы одинъ современный взглядецъ, изъ
породы тѣхъ, къ которымъ я привыкъ, читая газеты!» Загѣмъ.по
всей вѣроятяости, вѣтреный читатель кипетъ книгу. Но, съ другой стороны, какъ уже было сказано, для любителей здороваго
чтенія книга г. Максимова покажется дорогимъ подаркомъ. На первыхъ порахъ изложеніе имъ, пожалуй, покажется нѣсколько отрывочнымъ, но недостатокъ этотъ они безъ труда извпнятъ за обиліе новыхъ, любопытныхъ Фактовъ. Чтеніе пойдетъ живѣй и живѣе, а ва первой же половинѣ перваго тома почувствуется невозможность отъ него оторваться. Дѣло въ томъ, что безъ всякаго
старанія со стороны автора, безо всякихъ стремленій его къ иогонѣ за поэзіею, — яоэтическая сторона книги начяетъ сказываться сама собою. Мало по малу читатель почувствуетъ себя перепесеннымъ въ малоизвѣстный ему бѣломорскій край, на берега
сѣверныхъ рѣкъ, на сѵда плавающія но морю со своими неѵченымн мореходами. Съ каждымъ шагомъ впередъ, сживаясь съ авторомъ путешествія, онъ незамѣтно станетъ дѣлить его ощущенія,
застанваться съ ннмъ на ярмаркахъ, бесѣдовать съ простыми
русскимп людьми, слушать разсказы объ удалыхъ охотничьихъ
похожденіяхъ, объ опасныхъ рыбныхъ промыслахъ, о странностяхъ быта раскольническаго. ІІостоянііо проникаясь живымъ и

дѣльнымъ разсказомъ, читатель, какъ сквозь дымку развивающагося тумана, ясно увидитъ передъ собою то, къ чему никогда сознателыю не стремился авторъ, то есть физіономію края, характеристическія группы туземцовъ, наконецъ разнообразныя картины
сѣверной природы, которыхъ, по видимому, г. Максимовъ и изображать вовсе не собирался. Въ наукѣ и искусствѣ всегда такъ совершается: полюбите предметъ, изучите его глубоко, и его поэзія,
вмѣстѣ съ мелкими подробностями, придетъ сама собою, слѣдомъ
за изученіемъ. Перечтите всъхъ лучшихъ путешественниковъ и вы
ѵбѣдитесь на сколько эта истина примѣнима къ ихъ дѣлу. Думали ли когда нибудь Брюсъ, Мунго, Паркъ о картинахъ природы, объ уловленіи физіономіи посѣщаемаго ими края? Заботились
ли они о групішровкѣ рсльеФныхъ эпизодовъ, о соиіеиг Іосаіе,
объ анекдотической части своего повѣствованія? Утвердительно
скажемъ, что имъ и на мысль нс приходило такое дѣло, для большинства нынѣшнихъ туристовъ кажущееся азбукой ремесла. Но,
что же мы видимъ? Новѣйшій туристт», Французъ, русскій или даже апгличанинъ, прямо бьющій на мѣстный колоритъ іі первѵю
страницу свою пачинающій картиной утра въ день своего отъѣзда, гакъ и остается ири безсильной дагеротипности, тогда какъ
небольшое число путешественниковъ практиковъ, всю душу свою
положнвшихъ на какую нибудь учоную цѣль, достигаютъ са.мыхъ
поэтическихъ резѵльтатовъ, не гоняясь за ними, а иногда даже
просто ими пренебрегая.
Покончивъ съ общими соображеніями по поводу книги г. Максимова, скажемъ нѣсколько короткихъ словъ о ея планѣ и содержаніи.
Первый томъ, названный, какъ было уже сказано, «БѣлоеМоре
и его ирибрежья» прямо начинастся съ прибытія автора въ городъ Мезень. Мы ничего не знаемъ о томъ, какъ и когда выѣзжалъ г. Макеимовъ изъ ІІетербурга, что дѣлалъ онъ па пространствѣ между столицей и Мезенью, первая подробиость такъ н
остается во мракѣ, отвѣтовъ на второй пунктъ надо искать во
всѣхъ слѣдуюіцихъ главахъ. Дѣло въ томъ, что туристъ нашъ
вовсе не думалъ скруглять своихъ путевыхъ замѣтокъ н ировом ііт ь свою личность вездѣ съ должной послѣдовательностью, оттого
первая глава перьой части «Берега Зимній и Мезснской» вовсе не
есгь начало его поѣздки. Читатель въ подобныхъ книгахъ обыкновенно любитъ, чтобъ разсказъ начинался аЬ оѵо, у такой-то заставы и на первой станціи, — оттого ему, безъ сомнѣніи, покажется неловкимъ это внезапное знакомство съ Мезенью, уже за-

кидапною глубокимъ снѣгомъ въ началѣ ноября мѣсяца. За самымъ кратчайшпмъ вступленіемъ идѵтъ дѣловыя подробности: бѣдная исторія бѣднаго города, бесѣды съ туземцами о подробностяхъ ихъ быта, и наконецъ поѣздка въ селенія, извѣстныя своими промыслами, за морскимъ звѣремъ. Слѣдующая за тѣмъ глава
уже содержитъ въ себѣ подробности о Канинскомъ берегѣ, который гораздо безлюднѣе другахъ предъидущихъ, потомъ идутъ берега Лѣтній и Онежской съ первыми впечатлѣніями моря, свѣдѣніями о бѣломорской соли и способѣ ея добыванія, о ловлѣ мелкой морской рыбы, о ловлѣ бѣлуги, о салотопныхъ заводахъ и о
способахъ выварки звѣринаго сала. Не смотря на множество чисто практическихъ подробностей, вся третья глава уже заключаетъ въ себѣ тѣ поэпіческія особенности, тѣ мелкія личныя ощущенія турпста, чрезъ которыя читатель болѣе всего привязывается къ разскащику. Укажемъ на лѣтнія сцены въ Архангельскѣ, до крайности живописныя въ своемъ простомъ изложеніи, на
выѣздъ изъ города, на пріѣздъ въ Онегу. Съ этой главы вниматсльный читатель оцѣнитъ всѣ тѣ достоинства книги, о которыхъ
мы говорили такъ пространно въ началѣ нашей реиензіи. Слѣдующія за тѣмъ главы, или вѣрнѣе статьи, обнимаютъ собойужеплаванье по морю на шкункѣ, въ Кемь и въ Соловецкій монастырь,
за ними идетъ плаванье прибрежное и Корельскій берегъ, съ подробными свѣдѣніямн о нравахъ, обычаяхъ и характерѣ Корелоі’.ъ.
Далѣе слѣдуютъ замѣтки о городѣ Колѣ, его прошлой исторіи,
подробности объ англичанахъ за послѣднюю кпмпанію, разсказы о
лопаряхъ съ точки зрѣнія на этотъ народъ ихъ русскихъ сосѣдей.
Глава осьмая называется «Мурамъ», и содержитъ въ себѣ любопытцое описаніе тресковаго промысла, написанное въ обычномъ
родѣ нашего туриста, то есть со всѣми характеристическимн подробностями, т.-е. изображеніемъ судохозяевъ, артельщиковъ иловцовъ передъ поѣздкой на добычу, во время самаго лова и по возвращеніи домой. Главы девятая и десятая «Терскій берегъ и Поморье» до гого богаты матеріаломъ, что самый короткій перечень
предметовъ, въ нихъ изложенныхъ, занялъ бы у насъ слишкомъ
много мѣста, потому мы ихъ перечислять не будемъ...
Вторая часть разбираемой нами книги имѣетъ еще болѣе главъ,
нежели первая, но главы эти подведены подъ нѣсколько общихъ
рубрикъ, по числу сѣверныхъ рѣкъ, посѣшенныхъ г. Максимовымъ. Такъ девять первыхъ главъ составляютъ одно цѣлое подъ
заглавіемъ «Поѣздка на Печору», пять послѣднихъ принадлежатъ
къ поѣздкѣ но рѣкѣ Двинѣ, за тѣмъ остальныя двѣ заключаютъ

въ себѣ поѣздки по Мезени и Пинегѣ. Объ интересѣ этого второго тома читатель легко составитъ себѣ понятіе, если мы скажемъ, что въ немъ найдетъ онъ свѣдѣнія о новозсмельскихъ моржовыхъ промыслахъ, о зырянахъ и самоѣдахъ, объ Архангельскѣ
и о Холмогорахъ, не считая множества другихъ данныхъ, заслуживающихъ его полнаго вниманія.
Смѣло пророчимъ труду г. Максимова не только замѣчательный успѣхъ, но и долговѣчность въ нашей лптературѣ. Если ужь
такимъ книгамъ не расходиться на Руси, — то не для чего, кажется, и заниматься книжнымъ дѣломъ. Съ нетерпѣніемъ ждемъ
новыхъ трудовъ нашего умнаго и талантливаго тѵриста,
который, по послѣдне-нолученнымъ отъ него свѣдѣніямъ, — находится
въ дальней Сибири, неутомимо пробираясь въ приамурскій край,
давно уже его соблазнявшій.

1860.

БІОГРАФІИ.
1.
ВОСПОМИНЛШЕ 0 РУССКОМЪ ХУДОЖНИКЪ

ІІѴІШ і АБДРЕИЧІЗ ФЕДОТОВЪ.
«Чувотвуя прибіижеоіѳ с и е р тп , генералъ
наш-ь поднялт. голову а сказалъ, по испаііски,
обращаясь к-ь окружавшеиу его непріятелю:
• ЗдИсь умііраю я , Ричардъ 1’ ренвалль,
какъ добрый со лдатъ , сдѣлавшій свое дѣло.
И будутъ обо мвѣ вѣчно помнить, какъ о вѣрпомъ и храбромъ во и нѣ....*

Записки Ралейіа.

«Жизнь самого простого человѣпа можетъ быть поэмою», говоритъ одииъ изъ сопременныхъ мыслителей, и аФоризмъ сго справедливъ до нѣкоторой степени. Но сколыіо ума, наблюдательности,
добрыхъ началъ долженъ имѣть въ себѣ чктатель, приступ.іюіцій
к ъ жизнеописанію обыкновеннаго человѣка, затѣмъ, чтобъ ііо учаться имъ какъ поэмою! Малое краОне малое число бюграФій
стоятъ назвапія поэмъ по своей общедоступности; иемногіе изъ
людей, жившихъ и живѵщихъ на свѣтѣ, съумѣли сдѣлать возвышенную пѣснь изъ своей жизни, — пѣсиь, врѣзавшуюся въ память современникамъ и несущую за собой благородное поученіс
для послѣдующихъ поколѣній. И тѣмъ дороже должны быть для
насъ люди подобнаго рода. Искать такихъ людей, любить ихъ, передавать свѣту ихъ дѣла, трѵды, мысли, самыя заблужденія и
странности есть наслажденіе. Теряя человѣка, создавшаго изъ
своей жизни пѣснь героической поэмы, мы теряемъ не все: лучшая его часть остается съ нами. Мы стыдимся плакать; невинныя,

но пустыя Фразы, произносимыя во время тяжкихъ потерь, здѣсь
оказываются лишними. Рыдать и безплодно сѣтовать позволяется
только передъ гробомъ существъ, дорогихъ пашему сердцу, и ничего болѣе. Люди, жившіс и трудившіеся недаромъ, требуютъ своей памяти иной дани, иного почитанія.
Художникъ ІІавелъ Андреичъ Федотовъ, скончавшійся, нослѣ
тяжкой болѣзни, въ ноябрѣ 1852 года, принадлежитъ къ числу
людей, жившихъ и трудившихся не напрасно. Заслуги покойнаго,
какъ художника, слишкомъ извѣстны всякомѵ, кто сочувствѵетъ
русскому искусству; жизнь его ссть пѣснь гороической поэмы,
богатая поученіемъ. Эта жизнь, вся отданная высокому п прекрасному, лучше всѣхъ твореній Федотова. Судьбѣ ѵгодно было прекратить существованіе художника на самой первой ступени заслугъ н извѣстности; только ближайшіе изъ друзей Павла Андреича могутъ сказать о томъ, какъ слабы, ничтожны были его превосходные «ачатки передъ тѣми неистощимыми сокровищами, которыя зрѣли въ умѣ его. Только они сознавали съ ясностью, что
будущіе труды нашсго соотечественника, ыожетъ быть, превзойдутъ труды сэра Давида Вильки и самого Гогарта. Только имъ передавались проэкты будущихъ произведеній, изумительныхъ по
мысли, вдохновенно задуманныхъ. Только они по временамъ могли
дивиться, глядя на бѣглые очерки, въ которыхъ достоинства, по
видимому, самыя противоположныя и несовмѣстныя въ одномъ человѣкѣ, выказывались съ рѣзкостью, приводящею въ нзумленіе.
Многіе изъ жнтелей Москвы и Петербурга любовались большимъ
альбомомъ Федотова; но немногіе знаютъ, что изъ всего этого альбома только двѣ или три вещи нравились самому художнику, между тѣмъ какъ другое, несравненно прекраснѣйшее собраніе будущихъ картинъ существовало въ головѣ его. Многіе ли изъ почитателей его таланта видѣли хотя часть его эскизовъ или небрежныхъ трудовъ, гдѣ грація шла рядомъ съ энергіею, сатира
съ страстью, сила концепціи съ истинно Фламандскимъ вниманіемъ
къ подробностямъ? Если кто нибудь изъ нихъ и дѣлалъ предположенія насчетъ того, какимъ блескомъ должна была въ скоромъ
времени озариться художническая карьера Федотова, такія предположенія все-таки не могли подходить къ истннѣ. Какъ геніяльный полководецъ, посреди глубокой тишины окружившій непріятеля, стянувшій всѣ свои силы, изучившій каждый шагъ боевой
мѣстности, нашъ художникъ выжидалъ только часа для побѣды.
Судьбѣ не угодно было дать ему этого часа, чтобъ сдѣлать его
нобѣдителемъ. И полководецъ остался извѣстенъ только но аван-

гарднымъ дѣламъ— и художникъ подарилъ насъ одними начинаніями Еіце бы годъ! еще бы хотя нѣсколько мѣсяцевъ!
Такъ прсрвана бсзврсменно была дѣятсльность Федотова какъ
художника. Но жизнь его намъ осталась какъ нѣчто окончснное и
цѣлос, къ которому нечего прибавлять, изъ котораго нельзя выбросить одной страницы. Постараемся же изобразить эту жпзнь,
такъ, какъ мы ее понимаемъ, безъ Фрэзъ и излишнихъ подроОностсй,' но съ горячей любовью къ памяти покойнаго. Всякая замѣтка или дополненіе къ настоящему труду бѵдутъ нами припяты съ
чѵвствомъ живѣйшей благодарностп. Мы не гонпмся ни за полнотой очерка, ни за хронологическимъ норядиомъ, ни за иравпльностью изложенія: намъ хочется только изобразить личность нашего талантливаго друга, такъ, какъ мы собственно ее понимали,
такъ, какъ она представлялась намъ въ тсченю долгаго знакомства, ни разу не охлажденнаго малѣйшей размолвкой, малѣйшимъ
неудовольствіемъ.
Павелъ Андреичъ Федотовъ родился въ Москвѣ, отъ весьма
нёбогатыхъ родителей.
«Отецъ мой — разсказывалъ онъ — былъ воиномъ Екатерининскихъ времснъ, рѣдко говорившимъ о своихъ походахъ, но впдавшимъ многое на своемъ вѣку. Разсказовъ сго незьзя было слушать безъ особеннаго чувства: такъ отдаленно казалось время, къ
которомѵ они относились, такъ изумительны оказывалнсь лица и
герои, имъ упоминаемые. Женатъ онъ былъ два раза: въ первый — на плѣнной турчанкѣ, во второй — на моей матсри. Ьольшое наше семейство помѣщалось въ неболыпомъ домикѣ, и жили
мы очеиь бѣдно; но пока отецъ могъ служить, нужды особенной
мы не испытывали. Старикъ былъ очень строгъ но службѣ, и часто когда онъ возвращался домой изъ должностп, за нимъ шелъ
сторожъ съ одной, а иногда съ двумя парами сапоговъ въ рукахъ.
Сапоги эти, перевязанные бичовкой, кажется, съ печатью около
ѵзла, принадлежали нсрадивымъ или нетрезвымъ нисцамъ; снятые
за наказаніе, они оставались въ нашей квартирѣ до утра и потомъ уже возращались провинившимся. Честностью обладалъ онъ
безмѣрною; но она, какъ у многихъ честныхъ стариковъ, перенесшихъ многое въ жизни, облечена была въ ф о Р м ы суровыя, жосткія ѵгловатыя. Я помню, какъ одинъ разъ, замѣтивъ, что одинъ
изъ его родственниковъ щеголяетъ какими-то дорогими всщами,
отецъ сталъ упрекать его такъ угрюмо ч рѣзко, что бѣдный обладатель небольшого сокровища заплакалъ. Я думаю, что упрекъ
отца былъ неоснователенъ, осуждаю его подозрителыюсть, а со-

всѣмъ тѣмъ не могу не удивляться этой неумолимой врожденной
ему правдивости. Еслибъ я могъ разсказать вамъ, нри какихъ обстоятельствахъ произоіила упомянутая размолвка, вы бы еще вѣрнѣе раздѣлили мои чувства.
«Зима обыкиовенно проходила довольно печально; но лѣто для
насъ, дѣтей, было золотымъ времснемъ года. Отдаленныя улицы
Москвы и теперь еще сохраняютъ колоритъ доволыю сельскій, а
въ то время онѣ были почти тоже, что деревня. Любимымъ мѣстомъ нашнхъ игръ былъ сѣнникъ, гдѣ можно было не только
вдоволь рѣзвнться съ другими ребятншками, но откуда, сверху,
открывался видъ на сосѣдніе дворы, а всѣ сцены, на нихъ происходившія, оказывались передъ глазами наблюдателя какъ на
блюдечкѣ. Сколько я могу дать себѣ отчетъ въ настояіцее время,
способносгью находить иаслаждекіе въ созерцателъныхь занятіяхъ
обязанъ я сѣннику, или, скорѣе, верхней его части. Жпзнь небогатаго, даже, попросту, бѣднаго дитяти обильна разнообразіемъ,
которое почти недоступно ребенку изъ достаточнаго семейства,—
ребенкѵ, развивающемуся въ тѣсномъ кругу изъ своихъ родителей, гувернантки да двухъ-трехъ друзей дома — особъ по большей части благовоспитанныхъ, стало быть, не имѣющнхъ ничего
особенно дѣйствующаго на дѣтскую Фантазію. Возьмите теиерь
мое дѣтство: я всякій день видѣлъ десятки народа самаго разнохарактернаго, живописнаго и сверхъ всего этого сближеннаго со
мною. Наша многочисленная родня, какъ вы можете догадываться,
состояла изъ людей нростыхъ, неуглаженныхъ свѣтскою жнзнью;
наша прислуга составляла часть семейства, болтала передо мной
и являлась на распашкѵ; сосѣдн были все люди знакомые; съ ихъ
дѣтьми я сходился не на дѣтскихъ вечерахъ, а на сѣннпкѣ или
въ огородѣ; мы дружились, ссорились и дрались иногда, какъ
намъ только того хотѣлось. Представптели разныхъ сословій встрѣчались на каждомъ шагу — и у тетушекъ, и у кумы отца, и у
приходского священника, и около сѣнннка, н на сосѣднихъ дворахъ. Все, что вы видігге на моихъ картинкахъ (кромѣ офіщеровъ,
гвардейскихъ солдатъ и нарядныхъ дамъ), было видѣно и даже
отчасти обсуждено во время моего дѣтства: это я заключаю какъ
по воспоминаніямъ, такъ и потому, что, набрасывая большую
часть моихъ вещей, я почему-то иредставлялъ мѣсто дѣйствія непремѣнно въ Москвѣ. Бытъ московскаго кунечества мнѣ несравненно знакомѣе, чѣмъ бытъ кунцовъ въ Пегербургѣ; рисуя Фигуры добрыхъ старыхъ служителей, дядей, ключницъ или кухарокъ,
я, самъ не зная иочему, нереношусь мыслію въ Москву. .. Сила

дѣтскихъ впечатлѣній, запасъ наблюдсній, сдѣланныхъ мною при
самомъ началѣ моей жизни, составляютъ, если будетъ позволено
такъ выразиться, основной фондъ моего дарованія.»
Понятно, что у ребенка, способнаго развиваться такимъ образомъ, умственныя качестпа не могли назваться обыкновенными. И
точно: маленькій Федотовъ, безъ всякихъ предварительныхъ познаній поступивъ въ Московскій Кадетскій Корпусъ, въ скоромъ
времени обратилъ на себя вниманіе и начальниковъ и товарищей,
а при выпускѣ оказался первымъ ученикомъ *). Имя сго, какъ отличнѣйшаго восіштанника, изображено, ио обычаю, существующему въ нашихъ военно - ѵчебныхъ заведеніяхъ, на мраморной
доскѣ, въ одной изъ залъ Корпуса. Изрѣдка вспоминая о годахъ
своей ученической жнзни, Павелъ Андреичъ сообщилъ нѣсколько
Фактовъ, нелишенныхъ занимательности. Память его — сказывалъ
онъ мнѣ— была такова, что всякая страница, прочитанная имъ въ
то время, по нѣскольку дней будто носилась передъ его глазами.
«Если на экзаменѣ или при повтореніи уроковъ мнѣ случалось запамятовать ту или другую подробность, одну или двѣ учительскія
Ф разы (въ то время еще учениковъ не убѣждали отвѣчать своимц
словами), мнѣ стоило только закрыть глаза на минутѵ, и все забытое, бѵдто откуда-то выпрыгнувъ, являлось передо мной какъ
написанное иа бумагѣ. Эта способность длилась еще нѣсколько
лѣтъ послѣ моего выпуска; впослѣдствіи память стала слабѣть: въ
томъ я убѣдился очень хорошо, однажды разсказавъ моему пріятелю * * * исторію, уже слышанную имъ, и слышанную отъ меня
же. Если кто нибудь при васъ будетъ разсказывать во второй
разъ какой нибудь анекдотъ или свое приключеніе, будьте увѣрены, что память разскаіцика слабѣетъ, а самъ онъ близится къ
старости.»
Сверхъ своей завидной способности легко запоминать все
прочитанное и слышанное, Павелъ Андреичъ умѣлъ привязываться
ко всякой наукѣ, украшая необходимую сухость ея посредствомъ
процесса своей могучей Фантазіи. Для него исторія была рядомъ
драматическихъ сценъ «въ костюмахъ и съ приличною обстановкою»; геограФІя иереносила его подъ чужое небо, къ чудесамъ
чуждой нашему краю растительности: «когда я, маленькій — говорилъ онъ— глядѣлъ на ландкарту, около меня будто бродили львы,
* ) Въ Корпусъ Федотовъ поступилъ въ 1 8 2 6 го ду, имѣя отъ роду около десятн лѣтъ. Черѳзъ четыре года, за отличіе въ паукахъ н повѳденіе, сдѣланъ онъ
былъ унтеръ-офицеромъ, а еще черезъ два года, въ 1 8 3 2 , фельдфебелемъ.

крокодилы и удавы»; слушая военныя науки, онъ присутствовалъ
при движеніи войскъ, тяжкихъ бояхъ, осаждалъ крѣпости и выдерживалъ нриступы; матемагика вообіце и особенно тригонометрія
наполняли его умъ удивленіемъ къ чудесамъ, на которыя способенъ умъ человѣка. Рисовать онъ любилъ чрезвычайно и еще въ
первые годы своего воспитанія дошелъ до возможности дѣлать
весьма схожіе портреты своихъ учителей и товарищей; но музыку
онъ любилъ болыне живописи. Осьмнадцати лѣтъ Федотовъ покинулъ школьныя занятія и, какъ первый воспитанникъ, выпущенъ
былъ лейбъ-гвардіи въ Финляндскій полкъ прапорщикомъ. Съ
этой эпохи трудъ нашъ становится легче, ибо личныя воспоминанія выступаютъ впередъ: знакомство мое съ Павломъ Андреичемъ
произошло на третій или на четвертый годъ его пребыванія въ
полку, гдѣ мои два брата были въ то время его товарищами *).
Мое первое свиданіе съ Федотовымъ произошло въ 1838 году.
Павлу Андреичу было тогда 23 года, а мнѣ 12— 13. Ие смотря на
значительную разницу въ лѣтахъ, я съ первыхъ же дней почувствовалъ симпатію къ нашему будущему художнику, тогда еіце
молоденькому и красивому оФицеру, съ розовыми щеками, свѣтлыми глазами и маленькими темными усиками. Помню очейь хорошо, что мои братья и другіе сослуживцы Павла Андреича въ
этотъ день шутили по поводу какихъ-то его недавнихъ нохожденій
въ Галерной Гавани, около взморья. На вопросы котораго-то изъ
* ) Здѣсь авторъ считаетъ пе лишнимъ сказать нѣсколько словъ отъ своего
лица. И посатели и публнка, особепно у насъ, въ Р о ссіи, имѣюіъ весьма понятное
и весьма легко объяснимое предубѣждепіе къ тѣмъ статьям ъ, въ которыхъ сочинители безо всякой нужды вводнтъ свою собственную личность, во вредъ скромностн и часто въ ущербъ произведенію. Но предубѣждепіо э то , полѳзноѳ во многиѵь отношеніяхъ, стаповится ло*пымъ и вредпымъ, чуть оно перею дитъ въ
крайность. Неоспоримый опытъ показалъ, что біографіи и замѣтив о замѣчательп ы гь современникахъ тернютъ половииу своѳй живости отъ излншвей щекотлввости
сочинителей. Безъ нужды скрывая свою личиость, щепетильиый біографъ часто
грѣшитъ наровиѣ съ хвастуномъ, выискивающимъ всѣ случаи, чтобъ нечатно поговорнть о самомъ се б ѣ , а самой статьЬ, изгнавъ изъ пея свои личпыя чувства и
воззрѣиія, придаетъ тонъ холодный и докторальвый. По миѣнію автора, нростота и
откровепность могутъ пазватьсн лучшими средстваин выпутываться нзъ всѣхъ щѳкотливыхъ положеній, литературныхъ и житейскнхъ. Одинъ нзътем ны хъ и неизвѣствы хъ публнкѣ друзеВ Байроиа говорилъ, начиная свон воспомипанін о энакоиствѣ съ великимъ поэтомъ: « Я не зпаю за собой ппчего особенио дурного и позорнаго: длн чего же мнѣ прятаться съ моей личностью, терять двѣ илн три черты
способвыя уяснить личиость, маиеру, странностн человѣка, дружбой котораго я
ннкогда иѳ перестану гордпться? Для портрета необходимъ ф о и ъ : мнѣ не желатѳльно, чтобъ ф игур а, нарнсованиая иною, илавала въ тум ая ѣ!*

присутствующихъ обо всей исторіи Фсдотовъ разсказалъ компанін,
какъ онъ, забравшись въ этотъ, едва ли не самый отдаленный изъ
всѣхъ уголковъ Петербурга, провелъ тамъ цѣлый день въ семействѣ одного изъ своихъ корпусныхъ товарищей. Описаніе улицъ,
поросшихъ травою, маленькихъ домиковъ на сваяхъ, калитокъ съ
завалинками, на которыхъ домохозяева имѣютъ обыкновеніе сидѣть
въ халатѣ и бесѣдовать, врѣзалось мнѣ въ память съ рѣдкой ясностью. Потомъ Федотовъ, съ какимъ-то, ему одному доступнымъ,
искѵсствомъ укладывать пространныя подробности въвесьма краткую рѣчь, перешелъ къ изображенію семейства своего пріятеля,
вечернихъ занятій, дѣвицъ Галерной Гавани, игры старыми картами, бѣднаго, но веселаго и дружескаго ѵжина. Когда ему нужно
было идти домой, неожиданное препятствіе вынѵдило его измѣнить
это намѣреніе: вѣтеръ, дувшій съ моря цѣлый вечеръ, началъ
крѣпчать во время ужина, а улицы были покрыты водою. К ъ удивленію Федотова, сказанное обсгоятельство нисколько не испугало
ни гостей, ни хозяевъ, и т ѣ и другіе размѣстились какъ могли по
разнымъ ко.мнатамъ, дамы съ дамами, мужчины съ мужчинами;
однако, никто не ложился снать. К ъ общему смѣху и шуткамъ
присоединялось не много безпокойства, ибо вѣтеръ все дулъ и
вода прибывала съ каждой мипутой. Подождавъ еще съ полчаса,
молодой хозяинъ вдругъ всталъ со стула и, взглянувъ въ окно,
удивилъ Федотова такими словами: «господа! кто хочетъ ѣхать на
лодкѣ?» Предложеніе было принято съ радостными крпками, и вся
мужская компанія, одѣвшись потеплѣе, двипулась къ выходѵ. Тамъ
ждала уже ихъ лодка, колыхавшаяся и вертѣвшаяся па томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ еще вечеромъ можно было гулять не замочивъ
ногъ. Вооружась шестами и баграми, мореплаватели поѣхали мимо
домовъ, встрѣчаясь съ дрѵгими ладьями, тоже отправившимися на
ловлю.
— Чтожь это была за ловля? спросилъ кто-то Федотова
Павелъ Андреичъ тотчасъ же объяснилъ все дѣло. Нужно
знать, что при всякомъ, нѣсколько значительномъ наводненіи, дрова, ненужный лѣсъ, доски и хворостъ, зачѣмъ ннбудь валяющіеся около взморья, подішмаются водой и несутся ею прямо ио
направленію къ Галерной Гавани. Иногда къ этому лѣсу прибавляются обломки какого нибудь развалившагося судна или полѣнья съ какой нибудь разбившейся дровяной барки. А такъ какъ
на добычу подобнаго рода не могъ претендовать ни одинъ изъ
жителей Петербурга, то и весьма ионятно, что обитатели галериаго порта охотно пользовались невиннымъ случаемъ запастись

дровами, досками, даже бревнами, безъ всякаго ущерба кому бы
то ни было.
Ловля, описанная Павломъ Андреичемъ, принадлежала къ числу самыхъ продолжительныхъ и интересныхъ. Почти всю ночь
компанія провозилась на водѣ, при свѣтѣ мѣсяца, продрогла, но
возвратилась съ честью и богатой добычсй. Самый разсказъ о
ловлѣ мнѣ памятенъ такъ, какъ будто бы я его вчера слышалъ.
Рѣдкую недѣлю въ то время я не видалъ ІІавла Андреича; нѣсколько разъ ему пришлось и ночевать въ нашемъ домѣ, когда
Нева расходилась и переѣздъ на Васильевскій Островъ, къ мѣсту
его жительства, бывалъ затруднителенъ. Великая терппмость Федотова, а еще болѣе его жадность къ людямъ, его вѣчная охота
имѣть передъ собою новые предметы для наблюдепій, дѣлала наши
сношенія весьма пріятными. Всякому извѣстно, ка къ утомптсльно
для взрослыхъ людей общество ребятишекъ; если же эти ребятиш ки находятся въ странномъ и нереходномъ возрастѣ 13-ти,
14-ти или 15-ти-лѣтнемъ, ихъ компанія дѣлается чѣмъ-то совершенно нестерпимымъ. Но Павелъ Андреичъ съумѣлъ сдѣлаться
пріятелемъ моимъ и моихъ сверстниковъ: мы вѣчно ждали его посѣщ сній, какъ подарка, потому что онъ рисовалъ намъ картинки,
разсказывалъ разныя исторіи и нисколько не тяготился нашей бесѣдой. Будто сочувствуя всѣмъ возрастамъ человѣка, онъ былъ
совершенно одинаковъ и съ дѣтьми н со стариками и , всегда
оставаясь простымъ и откровеннымъ, умѣлъ нравиться и тѣмъ и
дрѵгимъ. Одинъ разъ я помню, какъ онъ разсказывалъ мнѣ и моемѵ 15-ти-лѣтнему другу С. о наслажденіи, которое опъ испытывалъ, посвящая иной свободный день гулянью по отдаленнымъ частямъ города, безъ всякой цѣли, заговаривая съ простымъ народомъ, обѣдая въ иодземныхъ тавернахъ, по часѵ застаиваясь подъ
освѣщенными окнами незнакомыхъ домовъ и наблюдая какую нпбудь иногда забавную, иногда граціозную семейную сцену. Говоря
обо всемъ этомъ, Федотовъ ни слова не упоминалъ о прелестяхъ
наблюдательности, о пользѣ изученія нравовъ, нс вдавался ни въ
какія, намъ недоступныя обобщепія: онъ просто рисова.іъ передъ
нами рядъ живы хъ сценъ, и мы понимали его п сами сознавали
пріятность свободнаго дня, посвященнаго такимъ занятіямъ.
Въ это время Павелъ Андрсичъ уже ходилъ по вечерамъ въ
академію *), рисовалъ носы, ножки, уши и р уки, имѣлъ иѣкото* ) «В о врвмя завнтіП Ф едотова въ А ка дем іи, онъ искалъ совѣтовъ у старш икъ
в м лад ш иіъ , м еиѣе его опы тны хъ товарищей по у ч е п ію , выслуш нвалъ сужденіп и
43*

р ы я знаком ства ме жду х у д о ж н и ка м и , часто б ы в алъ в ъ э р м и та ж ѣ
и возвращ ался оттуд а в ъ

восторж ен н ом ъ н астроеніи.

Теньеръ и

Фанъ-О стадъ бы ли его любимцами. Нельзя бы ло безъ хо хо та слуш а ть е го ра зс ка зо в ъ о сод ерж аніи той или д р ѵ го й ка ртин ы э ти хъ
м а стеровъ:

зо р к ій

гл а зъ

его

м астерски подм ѣчалъ все особенно

ком ическое, все болѣе до ступное п о в ерхностны м ъ ц ѣн ителя м ъ ж и во п и с и . Раза два мы бы ли въ э р м и т а ж ѣ с ъ н им ъ в м ѣ с тѣ , и всякій
р а зъ о н ъ , т а к ъ с ка за ть, двумя-тремя словами п рико вы в алъ все мое
вниманіе к ъ кото р о й нибудь и з ъ св о и хъ лю б и м ы хъ вещей.
__ Гл я д и те -ка , глядите сюда, го в о р и л ъ о н ъ , подходя к ь боль-

шому изображенію о д н о й изъФламандскихъ пирушекъ, Теньера.
вонъ смотрите, какъ хозяйка выгоняетъ метлой буяна. Емѵ хочется назадъ... полюбѵйтесь, полюбѵйтесь: онъ такъ и удираетъ!
А здѣсь (картина изображала народную пляску), смотрите, какъ
вотъ тотъ плясунъ поднялъ свою толстѵхѵ и подбросилъ ее на
воздухъ! Какъ всѣ веселятся, и какія рожи довольныя! Самому
такъ весело становится! Всііомните объ этихъ картинахъ завтра
-ѵтромъ: вамъ покажется, что вы будто сами плясали съ этими
красными толстяками! Повѣряйте всегда впечатлѣніе, на васъ сдѣланное картиной, нроспувшись по утру. Нужно, чтобъ воспоминаніе о ней, такъ сказать, сливалось съ вашей настоящей жизпью.
Собственно о художественныхі. начинаніяхъ Федотова въ то
время я не могу сказать многаго. Масляными красками рисовать
онъ не пробовалъ, вещей большого объема и съ многочисленными
Ф игурам и почти никогда не дѣлалъ, постоянно оставаясь недовольнымъ ихъ компановкою. Но уж е портреты его отличались разительнѣйшимъ сходствомъ, такъ что продавцы картинъ и эстамновъ выпрашивалн у Федотова, какъ можио болѣе экземпляровъ
имъ рисованнаго портрета въ Бозѣ почившаго Великаго Князя

мы сли ка ж д аго, извлекая изъ н н іъ пользу для с в о н іъ будущ ихъ работъ , к о то р ы и .
х а р ан те ро м і б ы іи ю иор-ь, разительно в ы р аж епиы й, ясное вы нодиеніе сюжетов-ь,
вѣрно е вы раженіе чу в с тнг н с гр а ст е й , д оіж ен ствовав ш и хъ одуш евіять лица, н иъ
нзображаеиын, и иаконѳцъ окончательвость въ о тд ѣ л кѣ ка къ ф нгуръ, такъ н о остор онностей. Кн с ть его была п р ія тп а , зф ф ектъ нравдивый и неуснл еин ы й, ио естественны й. В н о слѣд ствін Ф едотовъ сталъ въ ридъ весь.ѵа замѣчательныхъ отечес твенны хъ талантовъ, особеино въ своеиъ р о д ѣ , въ котором ъ не нмѣлъ нредш ес твенннковъ. Взглядъ гл у б о кій па природу н человѣка, жѳланіе выбтавнть его слабую н достойную ос и ѣ я н ія с т о р о н у , средствамн и с к усств а , оти ѣ ча л и его рроизвеведенія. Онъ былъ бы иаш ъ Г о га р тъ , іу д о ж н и к ъ -и с п о л и и те л ь , об ѣщ авш ій пойти
далѣе этого знаменитаго а н глійскаго ж ив опнсц а.» (И зъ св ѣ д ѣн ій , доставленныхъ
изъ И ип ер ато рской Аиадеиіи Х уд ож ествъ .)

Михаила Павловича, считая его лучшимъ изъ всѣхъ портретовъ,
у нихъ продававиіихся *). В сѣ лица, знакомыя Павлу Андреичу,
были перерисованы по нѣскольку разъ, во всѣхъ видахъ, и онъ
набилъ свою р уку до того, что могъ шутя, одною чертою изображать того или другого изъ своихъ пріятелей, товарищей и начальниковъ.
Нѣкоторые изъ картинокъ, отдѣланныхъ съ особеннымъ тщаніемъ, иоступали въ особый альбомъ, хранившійся ѵ Павла Андреича. Въ этомъ же альбомѣ номѣщены были очерки, въ которыхъ
доволыю ясно обозначилось будущее направленіе покойнаго хѵдожника. Такъ, напримѣръ, я помню одну вещицу, чрезвычайно характеристическую въ этомъ отношеніи. Молодая, чисто одѣтая женщина, съ блѣднымъ, благороднымъ и испуганнымъ лицомъ, ведетъ
ііо д ъ
р ѵку по улицѣ, мимо насмѣшливыхъ зѣвакъ, своего мужа,
приведеннаго, вслѣдствіе сильной дружеской попойки, въ положеніе жалкое и унизительное, Если не ошибаюсь, самъ Гогартъ не
отказался бы отъ такого сюжета: такъ онъ полонъ мысли, драматизма и цѣлительной сатиры, ііереходящей въ поѵченіе нравовъ.
Со дня постѵпленія моего въ полкъ, гдѣ служилъ Федотовъ,
прежнее знакомсгво возобновилось и продолжалось, не смотря на
всѣ перемѣны въ нашихъ занятіяхъ, до самой смерги Павла Андреича. Первое нашо свиданіе по службѣ нроисходило въ концѣ августа 1843 года. Федотовъ тогда жилъ въ казармахъ л.-гв. Финляндскаго полка, въ двухъ комнатахъ надъ адъютантской квартирой. Комнаты эти убраны были довольно мило какой-то мебелью
изъ бѣлаго дерева; гипсовыя головки, носы, ноги и руки висѣли
на стѣнахъ; у дверей стояла черная доска, ьакія обыкновенно ставятся въ училищахъ для черченія мѣломъ. На дпванѣ лежала гитара съ ф э г о т о м ъ и еще какой-то раздвижной инструментъ въ родѣ
Флейты. На иолу, на эгаж еркѣ и около стола разбросаны были книги : въ изобиліи валялись Винкельманъ, Пушкинъ и англійскія
учебныя книжечки. По книжной части въ квартирѣ Федотова всегда можно было найти что нибудь необынновенное: или томъ Кан* ) Этихъ портрѳтовъ Ф едотовъ парнсовалъ до двадцати, водяпыми кр аскам и на
осьиуш вахъ велечевой бумаги. Кажды й портретъ тотчасъ же поступалъ въ ыагазин ъ Д аціаро и по большей части иродавался въ тотъ же день. Н ѣ с ко л і.к о э кзе м пляровъ портрета мнѣ случнлось ещ е недавно встрѣтить въ П ете р б ур гѣ . Т акъ
ка къ п теперь но вся кій изъ кунивш ихъ з н а е тъ , кѣм ъ портретъ сд ѣ .іа н ъ , то я зам ѣ чу, что внпзу н ѣ сколькихъ иортретовъ изъ чнсла встрѣчен н ы хъ ипою стоятъ буквы П . н Ф . В елн кій Кн язь изображѳнъ въ проф иль, иа и н ы іъ — въ гвардейскоиъ
м унднрѣ, иа другихъ — въ мундирѣ военно-учебиы хъ заведеній.

тсмира, или какой нибѵдь журналъ екатерининскихъ временъ, или
«Почту Духовъ», или разрозненный томъ старыхъ мемуаровъ на
Французскомъ язы кѣ, или какую нибудь рукописную поэму. Хозяйство Федотова находилось въ вѣдѣніи его служителя, Аркадія Коршунова, который жилъ при немъ до самой смерти своего барпна,
любилъ его съ рѣдкою нѣжностію и отошелъ послѣднииъ отъ могилы своего обожаемаго барина и друъа *).
Федотовъ принялъ меня очень ласково и спросилъ: перезнакомился ли я съ ОФИцераміГ? а узнавъ, что уже всѣ визиты кончены, далъ мнѣ въ руки свой альбомъ, сказавъ: «теперь онъ будетъ для ва съ понятнѣе.» На воиросъ мой о томъ, не обижаются ли
нѣкоторыя изъ лицъ, выведенныхъ имъ въ нѣсколько каррикатурномъ видѣ, онъ сказалъ, что изъ всѣхъ товарищей только одинъ
принялъ ш утку къ сердцу, да и тотъ старается не показывать. На
черной доскѣ нѣсколькими штрихами набросаны были разныя сцены изъ тогдашней его жизни и кромѣ того тянѵлся цѣлый рядъ
рисунковъ самаго страннаго содержанія: на одномъ изъ нихъ офи церъ, в ъ костюмѣ славянскаго витязя, поражалъ копьемъ голову
одного англичанина; голова, падая, открывала подъ собой колоду
картъ. Потомъ то же лицо; въ античномъ костюмѣ, то есть безъ
всякихъ одеждъ, лежало мертвыыъ на дшзанѣ, и около него толпились другія знакомыя лица съ гитарами, лирами и балалайками.
Федотовъ объяснилъ, что это сцены изъ «Руслана и Людмилы»,
имъ передѣланной, послѣ чего, взявъ гитару, спѣлъ нѣсколько
забавныхъ арій изъ этой оперы. Въ то время онъ много занимался музыкой, и голосъ его, сильный, звучный, нуждался только
въ достаточной обработкѣ.
Мысль о томъ, чтобы, оставивъ службу, окончательно посвятить себя живописи, начинала уже въто время занимать Федотова;
но всѣ его стремленія не нолучили еще достаточной опредѣленности. Его тянуло въ разныя стороны; онъ еще не успѣлъ предаться
всей дуіиой тому роду искусства, который долженъ былъ составить
его славу. Ему нравилась и баталическая живопись, ипортретная,
и историческая; сверхъ того онъ страстно любилъ музыку, читалъ
все, что попадалось подъ р уки , да и чины шли хорошо, такъ что
кидать извѣстнос для неизвѣстнаго могло показаться дурнымъ разсчетомъ. Потомъ, Павелъ Андреичъ былъ очень привязанъ къ

*) Федотовъ, говори съ кѣиъ вибудь про Коршунова, иазывалъ его:
сл у іа и др уіг.»

«мой

своимъ товарищамъ, между тѣмъ ка к і, самая служба и образъ
жизни доставляли обильную пищу его наблюдательности. И нужно
сказать правду, пребываніе Федотова въ л.-гв. Фпнляндскомъ
полку во многомъ способствовало тому настрою (слово, которое
часто употреблялъ покойный), который впослѣдств.и отразился
въ его нроизведеніяхъ. Особы, незнакомыя съ военной жизнью, по
всей вѣроятности, не знаютъ, какой обильный источникъ для наблюденія во всѣхъ родахъ представляетъ хорошо устроенный и
хорошо составленный полкъ, особенно полкъ егерскій, то есть
СФормированный изъ народа молодого, бойкаго, шутливаго и расторопнаго. Сотни тпповъ, самыхъ оригинальныхъ, неподмѣченныхъ и никѣмъ неописапныхъ, сами просятся на глаза наблюдателю, привязываютъ его къ себѣ, врѣзываются въ ііамять и помнятся на вѣчпыя времена. Федотовъ, еслибъ захотѣлъ, могъ быть
первымъ нашимъ живописцемъ по части военныхъ сценъ; сверхъ
своего таланта, онъ имѣлъ то преимущество надъ другими художниками, чго самъ служилъ, самъ командовалъ ротой, впикалъ въ
солдатскій образъ жизни и, по своему выраженію «любилъ солдатика». При разборѣ вещей, оставшихся послѣ Павла Андреича,
вѣроятно, отъшцется маленькій эскизъ подъ названіемъ: «Дрмом-

т іе стараіо гренадера Дворцовой Р о ты вг свою бывшую р о т у
Финляндскаго полка ». Этотъ рисунокъ — совершенство въ своемъ
родѣ потому что онъ простъ и правдивъ; въ немъ вы видите десятокъ военныхъ типовъ безъ всякихъ украшешй. Бывшій фѳльд Фебель роты, взятый въ дворцовые гренадеры, является къ прежнимъ товарищамъ въ гости; старые солдагики его привѣтствуютъ
и потчуютъ табакомъ; является маленькій флейтщикъ, котораго
старнкъ вѣрно баловалъ прежде; ротная собака *) прыгаетъ отъ
радости и ласкается къ узнанному ею посѣтителю. В ь глубинѣ
ротной залы обычныя занятія идутъ своимъ чередомъ: рекруты
ыаршируютъ подъ надзоромъ дядекъ; цырульникъ, брѣющ ій егеря,
засматривается на гостя; одинъ солдатикъ спитъ, другой угощаетъ
родныхъ, третій любезничаетъ, четвертый подаетъ милостыню нищемѵ пятый чинитъ сапоги, шестой покупаетъ тесемку у разнощика.’ Въ этомъ крошечномъ эскизѣ чрезвычайно много жизни,
веселости, чувства и добродушія.
* ) Эта превраснѣПш ая черта т о іь к о и м э *е т ъ бы тъ изобра*виа
зваю щ ниъ правы соідата до топкости. Н аш ъ соід атъ добрг до ^ в ь н а й п о с т и .
Н ищ іе я вій ю тс я къ его стод у, и при ротѣ есгь иногда > > * « № »
зр ѣ н ія ихъ ротою ски тавш ихся по улицаиъ безъ ііѣ б а н наД30Ра ^ и о собо“ р
з у и ѣ ѳ тс я , что собака, нарвсованная Ф е д о ю в ы и ъ , и иохн аіа н безобразна.

Службою ІІавелъ Аидреичъ занимался старателыю, хотя безъ
особенноП горячности. Зоркій глазъ — начало успѣховъ въ военномъ дѣлѣ — былъ ему лучшей помощью, давая возможность не
только держать свою роту въ великояъ порядкѣ, но даже находить артистическую пріятность въ занятіяхъ доволыю утомительныхъ для бѵдущаго художника. Съ утреннихъ служебныхъ занятій
Федоговъ почти всегда возвращался подмѣтивъ какую нибудь оригинальную подробность или характеристическѵю сцену. Маневры,
съ дневками, живописными биваками, переправами въ бродъ, дружескими бесѣдами, послѣ утомительныхъ нереходовъ, были Для
Павла Андреича золотымъ ііеріодомъ, давая ему десятками планы
серьозныхъ или шутливыхъ очерковъ. Еще молодымъ офицеромъ,
когда ему приходилось стоять на дальнихъ караулахъ, онъ всегда
возвращался съ запасомъ самыхъ разнообразпыхъ наблюденій. Если
ему приходилось бывать съ ротой на но ж ар ѣ, онъ, посреди дыма
и суматохи, подсматривалъ за одинъ разъ столько сценъ, сколько
иному не іюдмѣтить во всю жизнь.
Между оФицерам и, Павелъ Андреичъ, съ самаго опредѣленія
своего въ полкъ, считался истинно добрымъ и занимательнымъ
изъ товарищей. Главными чертами круж ка , въ которомъ онъ обращался, были веселость и насмѣшливость, смягчснныя истиннымъ, юношескимъ добродушіемъ. Каррпкатуры Федотова, за которыя ему, въ другомъ, болѣе ссбялюбивомъ к р у гу , пришлосьбы
мвжетъ быть, перенести тьму непріятностей, здѣсь не возбуждалн
ничьего негодованія: эта одна черта говорнтъ краснорѣчивѣе всѣхъ
другихъ замѣтокъ. Безпечность Павла Андреича въ это.мъ отноиіеніидоходила до того, что одинъ разъ, при переселеиін его па новую квартиру, черная доска, о которой мнѣ уже случилось упоминать, стояла цѣлое утро на улицѣ, представляя проходящимъ
около десятка портретовъ и сценъ забавнаго содержанія, — и ни
одинъ изъ товарищей нс нашслъ эгого страннымъ. Само собой
разумѣстся, за ш утки платилось шутками, а «артисгъ Федотоіп.»,
съ его гитарой, ф э г о т о м ъ , живонисью, стихами, не всегда удачными, и нѣжнымъ сердцемъ, самъ служилъ обильнымъ поиодомъ
для дружескихъ насмѣшекъ.
К акъ бы то нн было, дальнѣйшія колебанія оказы іш ись невозможными: время уходило. ІІавлу Андреичу, какъ я предполагаю,
исполннлось двадцать-семь или двадцать-восемь лѣтъ. Все было
сдѣлано имъ, до чего можпо достигнуть, не занимаясь живописью
исключителыю — его рисунки водяными красками были одобрены
многими знатоками. Портреты Федотовъ рисовалъ быстро, и они

отличались разительпымъ сходствомъ; огромная снособность къ
сочиненію картинъ оказывалась въ самомъ легкомъ очеркѣ нашего
хѵдожника.
' Павелъ Андреичъ оставилъ службу съ мундиромъ и чиномъ
капитана: разъ рѣшившись, онъ ношелъ по новому иути съ твердостью и смѣлостью. Прснебрегая лишеніями, такъ сказать, вызывая на бой нужду съ нрепятствіями, онъ показалъ, что нсумѣетъ
приносить неполной жертвы. Иервое пособіе, получснное имъ, онъ
раздѣлилъ на двѣ части и огправилъ большую своему отцу и сестрамъ. Остальныя суммы имѣли тоже назначеніе; дѣлитьсясвоимъ
доходомъ съ родными онъ не переставалъ до конца жизни.
Павелъ Андреичъ простился съ товарищами на частномъ ооѣдв
у одного изъ офицеровъ. Въ новомъ нарядѣ онъ казался доволыю
некрасивымъ и самъ надъ собой подсмѣивался, держалъ сеоя вообще очень весело и беззаботно. Обѣдъ сопровождался пѣніемъ,
танцами, искренними пожеланіями успѣхомъ; всѣ мы, развѣ за
весьма малымъ исключеніемъ, были совершенно спокойны насчетъ
своего стараго товарища. Семейныхъ его д ѣлъ н и кто не зналъ^ осторженная любовь Федотова къ живописи казалась простой горячностью, залогомъ легкаго успѣха. Старшіс товарищи были
увѣрены , что нашъ общій другъ изберетъ себѣ какой нибудь
легкій, доходный родъ живописи, скоро набьегъ себѣ р уку и, можетъ быть, составитъ порядочное состояиыще. Миогіе ж е .вътом ъ
числѣ и я , по молодости и вѣтренности, ровно ничего не думали,
а ограничивалась только желаніемъ всего хорошаго. Въ первое
время ііослѣ отставки нашъ художникъ разъ или два раза въ недѣлю находилъ время побывать у кого нибудь изъ прежнихъ товаршцей. Иногда и товаршци заходили къ артисту Федотову, въ
небѣленый, печалыіый домъ, гдѣ-то въ великомъ отдалеши, между
иустыреО, у Невки. Въ комнаткахъ было холодно н часто угарно.
Преданный Коршуновъ послѣдовалъ за своимъ господнномъ въ
качествѣ натурщика; одно время съ Федотовымъ жили какіе-то
молодые люди, тоже художники; имени ихъ я не упомпю.
На слѣдующій годъ Павелъ Андрсичъ сталъ рѣже оывать у
своихъ пріятслей. До насъ изрѣдка доходили слухи о том ъ , что
онъ пристуиилъ къ масляннымъ краскамъ, работаетъ утромъ, вечеромъ и ночью, при лампахъ или при солнечпомъ с в ѣ т ѣ , въ
Академіи или дома,— работаетъ такъ , что даже смотрѣть страшію,
не давая себѣ ни пощады, ни снисхожденія, ни отдыха. ІІрошло
еще нѣсколько мѣсяцевъ, долгихъ мѣсяцсвъ, прошелъ еще годъ,
и слухи ириняли направленіе очень пріятное: Карлъ ІІавлычъ

Брюловъ расхвалилъ эскизъ Федотова и часто съ нимъ видѣлся;
худож никіі, составляющіе славу русской Академіи, единогласно
признавали въ нашемъ товарнщѣ присутствіе замѣчательнаго дарованія. Въ рѣдкіе часы свиданія, по блѣдному лицу Федотова
можно было. догадаться о вседневной, тяжкой работѣ. Волосы его
сдѣлались очень рѣдки, глаза постоянно казались утомленными;
но бодрость и веселость духа значигелыю увеличились. Оиъ все
еще думалъ посвятить себя жнвописи военныхъ сцснъ и только
впослѣдствіи, еще разъ посовѣтовавшись съ Брюловымъ, перешелъ къ тому роду, который такъ согласовался съ его образованіемъ, талантомъ и взглядомъ на искусство. Озиаченная псремѣна
въ паправленіи огорчила многихъ людей, любившихъ Федотова;
нѣкоторые изъ нихъ даже сочли за признакъ непостоянства этотъ
переходъ, въ сущности весьма простой и раціоналыіый. Дѣло въ
томъ, что Павелъ Андреичъ ностоянно понималъ военную живопись по своему и такъ называемыхъ баталичешіхь картинъ, съ
большими массами пѣхоты и конницы, съ дымомъ и правильными
движепіями колоннъ, рпсовать никогда не готовился. Область его
была не тамъ, не посреди величественныхъ и разрушителыіыхъ
картинъ боя массами: его въ тысячу разъ болѣе привлекало изображеиіе эпизодовъ малой войны, бппаковъ, перевязочныхъ пуиктовъ, казарменныхъ у го л к о в ъ ,— однимъ словомъ, сценъ немногосложныхъ и отличающихся отъ живописи домашішхъ сценътолько
тѣмъ, что Фіігуры одѣты по военному и имѣютъ нри себѣоружіе.
Часть эскизовъ, имъ набросанныхъ около этого времени, а еще
болѣе планы будущихъ картинъ показываютъ справедливость этого заключенія. Между первыми особенно замѣчательны два:«Французскіе мародеры въ русской деревнѣ» и «Переходъ егерей въ
бродъ черезъ р ѣ ку , на маневрахъ». И тутъ и тамъ мы видимъсобраніе характеристическихъ и забавныхъ эиизодовъ, сценъ простыхъ и доступныхъ всякому, Фигѵръ съ выраженіемъ въ лицахъ,
такъ сказать, срисованныхъ врасплохъ и разбросанныхъ по произволу сочинителя. Что касается до картинъ задуманныхъ, то онѣ
еще болѣе приближаліісь къ живописи домашнихъ сценъ, самое
ихъ названіе показываетъ, каковы до.іженствовали онѣ вы йтігмеждуними я помню, между прочимъ, «Вечернія увеселенія въказармахъ по случаю полкового праздника» и «Казарменнѵю жизнь»,
задѵманную послѣ пересматриванія картинъ Гогарта. Этотъпослѣдній планъ чрезвычайно нравплся Федотову. За эту картину многіе
изъ пріятелей вѣчно ратоборствовали съ нимъ, хотя въ превосходномъ исполненіи частностей не сомнѣвались.

Такъ прошло около четырехъ лѣтъ послѣ выхода Федотова
изъ полка. Четырс года непрестанной, усилснной работы, по видимомѵ, не принесли съ собой ничего, кромѣ голословныхъ похвалъ и болыпого количества разныхъ плановъ. Съ каждымъ годомъ доходы Павла Андреича становились недостаточнѣе иотому
что къ расходамъ на семсйство и содержаніе себя прибавились
издержки на краски, полотно, анатомическія кни ги и рисунки, наконецъ на платѵ первымъ натурщикамъ. Въ течеше этихъ чеіы рехъ лѣтъ Федотова можьо было видѣть по вечерамъ или въооѣденное время. Мнѣ случалось видѣть его обѣдъ, присылаемый отъ
сосѣднихъ кухмистеровъ за плату, рѣдко превышавшую о коп.
серебромъ; слѵчалось находить его рисующимъ въ холодной комнатѣ, имѣя на себѣ сверхъ платья тулупъ и шинель. Всякій знаетъ,
до какой стеиени бываютъ щекотливы, тягостны свиданія съ лучшими друзьями при такихъ условіяхъ; но Федотовъ составлялъвъ
этомъ случаѣ благороднѣйшее и полнѣйшсе изъятіе. Онъ несъ
бѣдность до такой степени тихо и просто, что всякое стѣсненіе
исчезало. Вы видѣли себя не въ присутствш талантливаго бѣдняка охающаго и рисующаго передъ вами, но просто находились
въ'обществѣ вѣрнаго, добраго пріятеля, счастливаго своимъ призваніемъ и не имѣющаго ни времени, ни охоты думать ооъ удобствахъ жизни. Соболѣзновать о лишеніяхъ Павла Андреича, а еще
болѣе тяготиться ихъ видомъ казалось мнѣ такъ же страннымъ,
какъ пролпвать слезы о томъ, что какой нибудь мореплаватель
или естествоиспытатель не пользуется комФортомъ въ своихъ
странствованіяхъ. Во всѣ эти четыре года не случалось слыхать
мнѣ отъ Федотова ни одной жалобы: онъ не любилъ шутить надъ
своимъ положеніемъ, какъ многіе люди съ эластическимъ характеромъ, но зато не смущался имъ никогда. Въ это время оиъ по
временамъ сходился съ компаніей людей, слишкомъ беззаботныхъ
въ денежномъ отношеніи, любившихъ мотовство и свой взглядъ
на веселую артистическую бѣдность простиравшихъ до замѣчателыюй парадоксалыюсти. Это юношескос, обильное оригинальностью возрѣніе на бѣдность отчасти возмущало Павла Андреича;
его любимою Фразою въ этомъ случаѣ было: «всѣ вы, госнода,
бѣдняки-дилетанты! За всякимъ изъ васъ кто нибѵдь стоитъ съ
полнымъ карманомъ, с а ш вы ни передь кѣмъ не т о и т е , никою
не выносите, на своихъ те ча хъ ! Вы толкуете о веселой бѣдности,
какъ я ѵогу говорить о Швейцаріи, сходивъ поглядѣть на декораціи «Соннамбулы». Истинной бѣдности вы не зиаете и должны
благодарить Бога*. Но, понимая всю печалыіую сторону бѣдиости,

извѣдавъ вполнѣ, что значитъ выноеить другихъ людей на своихъ
плечахъ, нашъ художникъ въ то же самое время сознавалъ, что
въ этомъ дѣлѣ «сказать пасъ есть половина неудачи». Говоря
о хѵдожнпкахъ, которые богатѣли, отступившись отъ упорной
работы для поставки скороспѣлыхъ произведеній, Федотовъ ограничивался нѣсколькими словами, нелишенными колкости, при своемъ неоспоримомъ снисхожденіи: «Такой*то пишетъ очень легко и
мило. Онъ забылъ свою старую манеру. Чтожь дѣлать! смѵ надобно жить и хочется жить! Вильки подъ конецъ жизни дѣлалъ то
ж е , Гвидо-Репи, говорятъ, дѣлалъ то же.» Тутъ были и онравданіе и благородная терпимость; а между тѣмъ общііі приговоръ
былъ очень строгъ: человѣка, спасовавшаго передъ нѵждою, Федотовъ неумолимо вычеркнвалъ изъ списка художниковъ, оставляя
за нимъ всѣ качества прекраснаго, умнаго, ловкаго, по слабаго
смертнаго.
Жанъ-Поль говоритъ, съсвоей обычною глубиной мысли: «бѣдность то же, что операція протыканія ушей у молодыхъ дѣвушекъ.
Больное мѣсто зажпваетъ, и его украшаютъ потомъ перлами и
брильянтами. Въ нѵждѣ крѣпнетъ дарованіе человѣка. Кто знаетъ,
сколько талаита и поэзіи поіребено нодъ грѵдами золота!» Федотоаъ небылъ Ф анатиком ъ нищеты, подобно знаменитомѵ германцу,
(ка къ и оиъ, выноснвшему на своихъ гілечахъ существованіе дорогпхъ е.чу людей): взглядъ его въ этомъ случаѣ имѣлъ разумную
двойственность, охватывавшую вопросъ съ каждой стороны.Глядя
на эскпзъ Федотова «Старость Художпика» *), можно подумать,
что твердый духъ его часто изнемогалъ подъ бременемъ нѵжды.
Такое заключеніе будетъ едва ли справедливо: Павелъ Андреичъ
изучалъ Фазисы нищеты такъ, какъ изучалъ онъ въ натурѣ лица
трактирныхъ героевъ, не дѣлаясь черезъ то трактирнымъпосѣтителемъ. Несомнѣнно то, что до своего знакомства съ Брюловымъ
онъ не былъ совершенно увѣренъ въ своихъ силахъ и видѣлъ по
временамъ передъ собой печальную старость; но мысль его объ

* ) Э скизъ этотъ иявѣстеііъ друзьяиъ Павла Аидреича. И зъ него несомиѣнно
и м ѣ іа выйти ка ртвна ы рачваго, потрнсаю щ аго содержаиія. Здѣсь о іп . изобразилъ
самого с е б я , въ п р е к іо н н ы х ъ іѣ т а х і., оосредн голодной сем ы і н бѣднѣйш еН обс та н о в ки , ііііш у щ а го в ы в ѣ с ки , мезду тѣм ъ вакъ дворвикъ вы оимаетъ вью ш ки изъ
тр у б ъ , н проч. Э скнзъ этотъ истииво гогартовскіН по с м ы с іу , писапъ вт- м іш уту
у н ы н ія , но увы н ія не передъ нуждою, а передъ м ы с іію о предвоіагаем ой слабос т в своего дароваиія. С омнѣвіе въ свовхъ силахъ часто т о м и ю душу Ф едотова въ
годы вриготовительваго труда. П ослѣ вы ставки оаъ соверш епио охдадѣлъ къ своему превосходному эскизу.

этомъ предметѣ была не болѣе, какъ мыслью полководца о возможности быть убитымъ въ сраженіи. Оттого духъ его былъ постоянно бодръ, а манеры (даже въ перюдъ дізнуряющихъ усилій)
могли назваться веселыми и непрпнужденными.
Въ эти годы Федотовъ любилъ говорить о художествѣ и художникахъ, особенно хѵдожникахъ молодыхъ и богатыхъ надеждами: его симпатія къ трудѵ, снисходительность ко всякому иачинанію были таковы, что, слушая его, можиобыло ожидать внереди
цѣлой эры для отечественнаго искусства, цѣлаго созвѣздія новыхъ,
нревосходныхъ дѣятелей. Разсказы его объ оригинальной жизни
нѣкоторыхъ молодыхъ людей, посвятившихъ ссбя искусству, могли
назваться неподражаемыми; но Фсдотовъ оказывался очень строгъ
къ тѣмъ изъ нихъ, которые вредили будущимъ своимъ успѣхамъ
разгѵльною жизнію. «Мнѣ грустно думать — говаривалъ онъ— что
нѣкоторые художники еше до сихъ поръ поді верждаютъ своимъ
страннымъ поведеніемъ нерасположеніе обіцества къ нашему брату.
Старый предразсудокъ о томъ, что всякій человѣкъ, посвятпвшій
себя слѵженію изящнаго, есть непремѣнно гуляка, истребляется
съ каждымъ днемъ, а между тѣмъ нѣкоторая часть изъ нашего
художническаго крѵга будто нарочпо вызываетъ на себя охужденіе!
Въ нѣкоторыхъ изъ насъ еще таится несчастная, н а б ѣд ѵкъ на м ъ
заброшенная идея о томъ, что отклоненіе отъ приличій идетъ рядомъ съ геніяльностію. Есть еще до сихъ поръ художники ), заражеиные этой мыслью до того, что всякій ти хій , трезвый, осмотрительный трудъ кажется имъ «достоинствомъ бабьимъ». Они хотятъ жить и работать скачками, не зная мѣры въ трудѣ и увеселеніи: все у ннхъ порывисто, ярко и какъ-то буйно. Бѣдавътомъ,
что сотворивъ пять или шесть скачковъ, они изнуряются, внадаютъ
въ апатію и всю страсть берегутъ для однихъ увеселеній. Нѣтъ!
мое мнѣніе всегда будетъ въ пользу ежеминутнаго трѵда и жизни
самой воздержной, самой спокойной: еслибъ я могъ перелить это
убѣжденіе въ души многихъ молодыхъ людей, своихъ сверстниковъ по искусству!...»
Одпою изъ главныхъ причинъ душевнаго с п о к о й с т в ія , давшаго
Федотову такъ мпого временп, силы н срсдствъ н а в с е прекрасное,
нѵжно назвать его необыкновенно здравый, практическій и разѵмно
ф и л о с о ф с к ій взглядъ на радости и печали жизни. Онъ любилъ кра-

* ) Д о іго м ъ счи таю за м ѣ ти ть , что слова этн сказаны много лѣтъ назадъ, прв
п а ч а іѣ запятій Федотова.

соту ж еніцинъ, веселіе пировъ, изучалъ страсти какъ артистъ,—
кэкъ артистъ, не былъ равнодушенъ къ блеску, пышности, изящной обстановкѣ богатаго человѣка; но ему была рѣшительно незнакома язва талантовъ нашего времени, именно: жажда сильныхъ
ощущеній. У насъ былъ одиіп. прекраснѣйшій и добрѣйшій товарищь, вѣчно наслаждавшійся жизнью и увѣрявш ій, что онъ «не
живетъ, а прозябаетъ». Это недовольство настоящимъ всегда вызывалоГІавла Андреича на противорѣчія. Толки юношей, готовыхъ
отдать «всю свою безцвѣтную жизнь» за годъ «страстей и наслажденій», смѣшили Федотова точно такъ ж е, какъ разсмѣшилъ бы
приговоръ какого нибудь цѣнителя, вздумавшаго, изъ любви къ
яркимъ сюжетамъ, дѣлить картины не по достоинству исполненія,
а потому, что на нихъ изображается, ставя на нервый планъ изображенія пожаровъ, убійствъ и изверженій Везувія. Одинъ разъ,
въ маленькомъ собраніи умныхъ людей, при нашемъ хѵдожникѣ
кѣмъ-то высказаиа была мысль такого рода: «Напрасно человѣкъ
сталъ бы дѣлить событія жизни па событія мелкія и великія. Для
истиннаго человѣка каждая минута приноситъ съ собой событіе.
Для него новая мысль есть событіе, взглядъ на картину есть событіе, посѣщеніе самаго скѵчнаго болтуаа есть событіе. Если складъ
ума, способнаго къ анализу, имѣетъ въ себѣ нѣчноартистическое,
то жизнь человѣка, обладающаго такимъ умомъ, есть море событій,
ж ивыхъ и благотворныхъ. Для такого человѣка не можетъ быть
скуки и въ нѣкоторомъ смыслѣ несчастія, ибо несчастіе есть без
дѣйствіе.» Вслѣдствіе этихъ словъ, ІІавелъ Аидреичъ постоянно
говорилъ о человѣкѣ, ихъ сказавшемъ, какъ «о славной головѣ
и свѣтломъ сердцѣ». Его смутныя, сокровенныя убѣжденія всѣ
полѵчнли ясность, всѣ были высказаны чѵжимъ человѣкомъ въ
этотъ вечеръ.
Наконецъ наступнлъ періодъ времени, пролившій столько радости на послѣдніе годы жизни нашего художника. Федотовъ вѣрилъ въ себя со дня своего знакомства съ Брюловымъ. ІІохвалы
знатоковъ дѣла, членовъ Академіи, только подтвердрли его увѣренность, но оставался главпый шагъ — встрѣча съ пѵбликою.
Три картины Павла Андреича: «Сватовство», «Послѣдствія пирушки» и «Горбатый женихъ», поступили въ число произведеній,
имѣвіиихъ явиться на художественпой выставкѣ. Первая вѣсть,
которою я былъ встрѣченъ по пріѣздѣ моемъ въ Петербѵргъ,
осенью 1848 *) года, наполнила меня радостью. Имя Павла Андре* ) В ы ставка ата бьма тре хъ -го д и чн а н; за вее Ф е д о ю в г получилг звааіе ака-

ича гремѣло по городу. Его сослуживцы и друзья находились въ
полномъ восхищеніи. Я бросился въ Академію и увидѣлъ въ одной
изъ боковыхъ залъ великія толпы народа. Все пространство отъ
картинъ до двери было запружено любопытными: едва-едва, съ
помоіцью лорнета и приподнявшись на ципочки, успѣлъ я усмотрѣть, за толпою, картины, столько мнѣ знакомыя. Художникъ Б.,
стоявшій около, передалъ мнѣ всѣ интересовавшія меня подробности о первыхъ дняхъ выставки и о томь, какъ далеко разлилась слава нашего общаго друга. Отъ него же узналъ я, что самъ
Федотовъ часто бываетъ въ залѣ и прислушивается къ суждснію
посѣтителей. Въ самомъ дѣлѣ, черезъ нѣсколько минутъ предстало передъ пасъ воселое, но значителыю постарѣвшее за лѣто лицо ГІавла Андреича.
Федотовъ провожалъ какихъ-то дамъ и, не смотря на всѣ свои
усилія, не могъ пособить имъ пробраться къ картинамъ черезъ
сіілошнѵю массу зрителей. Уставъ и досадуя на свою неловкость,
онъ ноступилъ въ дѣло нослѣднее средство.
—
Господа, сказалъ онъ, тронувъ двухъ или трехъ человѣкъ
изъ задняго ряда: — пропустите на минутѵ автора.
При этомъ словѣ иосѣтители почтительпо раздвинулись и дали
дорогу дамамъ. Федотовъ нередъ тѣмъ дѣлалъ должностной визитъ и одѣтъ былъ въ мундирѣ, безъ эполетъ, а вмѣсто каски
имѣлъ онъ шляпу съ чсрнымъ псром^, какъ носили во время его
огставки. Когда онъ отходилъ отъ картинъ, мы сошлись лицомъ
къ лицу; послѣ различныхъ привѣтствій, условились этотъ день
обѣдать вмѣстѣ, пригласивъ изъ числа товарпщей т ѣ х ъ , которые
отъищутся дома.
Въ° этотъ день я испыталъ множество отрадныхъ ощущеній.
Мнѣ случалось ноздравлять людей, которые, по прекрасномѵ выраженію Байрона, «проснувшись въ одно утро, вдругъ увидѣли себя
извѣстными»; случалось привѣтствовать лицъ, къ которымъ слава
пришла неожиданно, бсзъ усилій съ ихъ стороны и безъ зова.
Но все это нимало не сходствовало съ положеніемъ Федотова. Начавъ азбуку своего искусства въ лѣта, данныя человѣкѵ для творчества, онъ цѣлыя пять лѣтъ держалъ бой неутомимый и безпощадный, — цѣлыя пять лѣтъ, поставивъ страшную карту, ждалъ,
на которую сторону она выпадетъ. Дни, мѣсяцы и годы тяжкихъ
дѳмика. «П ослѣдствія п и р у ш к и * и •1’ орбатый жевихъ» бь и и уже на годичиой вы
ставкѣ 1 847 года, нравились в с ѣ м г; ио п о л іа я популярво сть нроизведеній Ф едотова, н ачаіась съ его «П о пр а вки обстоятельсгвъ ■.

лишеній, занятые работою, снособной сокрушить силы пяти юношей, могли быть проведены напрасно: проснѵвшись въ одно утро,
Федотовъ могъ увидѣть себя не посреди завоеванной славы, а добычей горькаго отчаянія, съ испорченной будущпостью, бѣднымъ
семействомъ на рукахъ и сознаніемъ того, что время труда прогіущено безъ возврата! И онъ н а кон ецъ дождался конца тяжелой
драмы, — онъ имѣлъ право сказать, что трудился не напрасно!
Потому-то въ его славѣ было много трогательнаго и высокаго;
она оказывалась дорогимъ оружіемъ, вырваннымъ у врага послѣ
тяжкой бигвы, а не щегольскимъ раззолоченнымъ троФ еемъ, годнымъ на украшеніе красиваго кабинета!
И художникъ нашъ вполнѣ зналъ ей цѣну. Онъ не прикидывался скромникомъ: мысль, что его знаетъ Петербургъ и скоро
будетъ знать вся Россія, приводила его въ восхищеніе; онъ строилъ планы насчетъ поѣздки въ Англію д.ія изученія Вильки и Гогарта, разъяснялъ передъ нами значеніе избраннаго имъ рода живописи и толковалъ о новыхъ задуманныхъ имъ картинахъ. При
всемъ зтомъ онъ обнаружилъ, чо поводу своей извѣстности, нѣсколько особенностей, о которыхъ теперь нельзя подумать безъ
удивленія. Во первыхъ, на печатныя себѣ нохвалы глядѣлъ онъ
съ совершеннымъ рлвнодуші&чъ, — а шюслѣдствіи даже не читалъ
ихъ никогда. Можегь быть, похвалы эти были нехорошо состэвлены; но вѣрнѣе то, что изустная похвала казалась ему живѣй и
правдивѣе. Во вторыхъ, онъ не сердился ни на какое противорѣчіе, ка къ бы оно близко ни касалось его самыхъ задушевныхъ
теорій. Такъ, напримѣръ, за обѣдомъ, послѣ выставки, онъ много
говорилъ о томъ, что каждое изъ его нроизведеній должно содѣйствовать къ исправленію нравовъ. Въ «Послѣдствіи пирушки» —
сказалъ онъ — всякій зритсль усмотритъ вредъ отъ неразсчетливой ж изни, отъ дурныхъ сообщниковъ. «Сватовство» приведетъ на
мысль унизительное положеніе празднаго человѣка, ищущаго поправки обстоятельствъ посредствомъ нелѣпаго брака. Многіе изъ
присутствующихъ возставали противъ зтой теоріи.
—
Павелъ Андреичъ, сказалъ ему одинъ изъ гостей: — зти
уроки о вредѣ праздности и дурной компаніи скажетъ человѣку
всякій писака, даже изъ бездарныхъ: всякая нравоѵчительная сеитенція попадаетъ въ цѣль вѣрнѣе художественнаго труда. Твоя
сила не въ поученіи нравовъ, или, если хочешь, въ поученіи,
только не черезъ такую мораль, а черезъ зрѣлище изящнаго. Двигаясь тобой описаннымъ путемъ, ыожно прямо попасть на общія
мѣста (Ііеих соігшшпз).

Это возражепіе послужило поводомъ къ большому спору, въ
которо.мъ Федотовъ принпмалъ участіе такимъ образо.чъ, какъ
бѵдго бы вонросъ нимало его пс касался.
Еще одною прскрасной чертой Павла Аидреича бы.іа исобыкііовсниая, пскреііняіі снисходителыюсть при о цѣнкѣ произведеніЯ,
ппсанпыхъ совремеішыми художнпками, даже художниками весьма
неопытными. Расхаживая съ нпмъ но чьей нибудь галлереѣ илн
по заламъ Академіи во время выставкн, нужно было дипиться сго
бсзиристрастной, или, скорѣе, прпстрастной въ хорошую сторону
натурѣ. Для маленькой искры таланта онъ проіцалъ всѣ ошнбкп,
се глуш ившія; если и таланта не было, онъ чтилъ трудолюбіе художнйка, хвалилъ выборъ сюжета, указывалъ ііа какую шібудь
малѣйшую дѣлыю выполнеішую подробность. Людямъ, дающпмъ
волю свосй завистн, стоило нногда подслѵшать эти. оцѣнки.
—
Нс глядите на эти деревья: это вѣнмкн, говорилъ онъ: —
да вѣдь и старыс нгальянцы ннсаліі вѣвикн на своихъ ф о н э х ъ .
Обратнге вииманіе на грацію головки да вотъ на эту складочку.—
А вотъ полюбуйтесь на этого голяка, что стоитъ на колѣняхъ.
Оиъ въ восторгѣ: вндно. что у него сердце хочетъ нзъ груди выпрыгнуть. О свѣщ сніс.... ну да незачѣмъ глядѣть на освѣщеніе! —
А вотъ замѣтьтс, что значнтъ писать на память, безъ натуры,
отъ себя: у этого сндяшаго старика нога бѵдетъ въ сажень, если
ее вытянѵть; зато какъ мплы двѣ дѣвуш кн по сторопамъ. Писалъ
Французъ — Французу все прощается.
Терпимость Федотова могла назваться безграничною; даже въ
его охѵжденіп всегда было нѣчто мягкое, смягчаюіцее рѣзкость
главнаго приговора. Мимо картинъ, плохихъ до крайности, ироходнлъ онъ молча и какъ бы торопливо: шікогда не позволялъ онъ
себѣ глѵмиться надъ бездарностью, ііаноснть ударъ упавшеыу человѣку. Трудъ былъ для него чѣмъ-то священнымъ; шшогда не
выражая этой мысли отчетливымъ образомъ, онъ служилъ еп всю
жизнь, въ мелочахъ н въ дѣлахъ гіервой важности, іючсрная въ
ней всю свою силу, все счастіе своей жизни. Къ праздныыъ людямъ онъ іюстоянно чувствовалъ нѣкоторѵю антшіатію, оправдывая себя такими словами:
«Я знаю, что человѣкъ безъ занятій, въ дѵшѣ своей, врагъ
каждомѵ трудящемуся человѣву!»
Сочувстіе Федотова къ дѣятельности его знаменитыхъ товарищей ио Акадсміи было безпредѣлыю: съ какнмъ восторгомъ говорилъ онъ о геніп Брюлова, какими радостными словами встрѣтилъ

онъ блестящія пачинанія г. Рицони! Никогда но забѵду его словъ
по полученіи извѣстія о смерти скульптора Ставассера:
«Умеръ еще одинъ великій художникъ! — умеръ, не показавг

намъ десятоіі чаапи своего товара /»
Грѵстныя выраженія, бѵдто пророчившія собственную участь
Павла Андренча!
Въ этѵ я>е са.мую осень счастливыіі случай сблизилъ насъ съ
Павломі. Андрсичемъ еще болѣе прежняго. ІІочти въ одно и то
ж с время онъ псремѣнилъ свою квартиру, между тѣмъ какъ я занялъ для себя еіце одну квартиру, у Болыпого ироспекта; такъ
что строеніс, вт. которомъ жнлъ Федотовъ, оказалось на половин ѣ дороги между обоими жильями его преданнаго друга, товарища
и почнтателя. бдинъ разъ, проходя пѣшкомъ по 2 1 -іі лнніи, я
ѵслыхалъ стукъ въ окно маленькаго, деревяннаго домика въ одннъ
этажъ, и когда подошелъ поближе, мнѣ предстали неразлучныя
Фпгѵры художника съ его вѣрнымъ служителемъ.
— Мы съ вамн огшть ф и н л я і і д ц ы ! кричалъ Федотовъ. (Казармы полка былп вмдны нзъ его оконъ.) — Входитс же поскорѣе.
Теперь мы будемъ видѣться всякій разъ, какъ вы того захотите.
Коршуновъ, маленькій черный человѣчекъ съ смѣтливымъ и
умнымъ лицомъ, какъ у в с ѣ х ъ ярославцевъ, также очень довольный блпзостью иолка, вы б ѣ ж а л ъ ко мнѣ и повелъ меня по двору,
ѵкрашенному полу-развалившимпся сараями, клѣтушками и дряхлы м ъ Флигелемъ.

ГІо внутреннему расиоложенію, эта квартира Федотова, въ домѣ госиодина**, была значнтелыю хуж е всѣхъ квартнръ, до того
пмъ занимаемыхъ: она вся состояла изъ маленькихъ сѣней н одной холодной комнаты, да еще чуланчнка, гд ѣ помѣщался служитель. Коршуновъ, ѵже успѣвш ій и съ своей стороны пристраститься к і. искусству, съ довольнымъ вндомъ указалъ мнѣ на
стѣны своего помѣщенія, сверху до низу оклеенныя лубочными
картинкамп іі неудачнымн рисунками, отданными бариномъ въ его
вѣчное владѣніе.
— Какъ же и мнѣ не заннматься художествами! прибавилъ
онъ, весело смѣясь.
Комната Павла Андреича была вся загромождена гипсовыми
вещамн, книгами н начатыми рисунками. Въодномъ уголку стоялъ
манкенъ, съперваго взгляда совершенно напомннавшій жнвого человѣка; прямо протпвъ него гюмѣщался слѣпокъ съ Венеры Мсдицейской. Квартира стоила ггять рублей въ мѣсяцъ; выбирая ее,
Федотовъ гнался не за дешевизной (ему нѣсколько разъ предлагали

помѣщенія недорогія и ѵдобныя), а за тѣмъ, чтобъ главная комната
сходствовала съ комнатой, задуманной имъ для одной изъ своихъ
картннъ. Свсрхъ того оказывалось нужны мъ, чтобъ эта компата
была не на солнцѣ, нмѣла бъ три окна да еще какія-то другія
особенностп. К ъ сожалѣнію, вссь трудъ (онъ искалъ такой квартпры нѣсколько мѣсяцевъ) оказался напраснымъ: планъ задуманной картины смѣннлся другими планами; а за Федотовымъ осталось
только холодное н безпокойное помѣщеніе, черезъ стѣнѵ съ маленькими дѣтьми, кричавшпмп, бѣгавшими и плакавшими цѣлые сѵтки,
безъ отдыха.
Впрочемъ, описанныя неудобства выкупались многими выгодами. Федотовъ принадлежалъ къ числу людей, для которыхъ общее
.чѣрило удобствъ п неудобствъ, бѣдъ н радостей ж пзни вовсе не
существуетъ. Мнѣ было истинно смѣшно, когда многіс прекрасные
люди, побывавъ у него въ полу-разрушснномъ домикѣ, начинали
соболѣзновать и судить о бѣдной обстановкѣ по своему.
«Во сколько разъ'— можпо было сказать имъ при этихъ случаяхъ— во сколыю разъ нашъ художникъ счастливѣе васъ всѣхъ,
господа, окруженныхъ довольствомъ и комФортомъ! Для него весь
день состоитъ изъ отрадныхъ ощущеній; онъ охотно желалъ бы,
чтобъ его сутки имѣли сорокъ-восемь часовъ, тогда какъ вы, можетъ быть, не знаете, чтб дѣлать съ половиною вашсго времени!»
II точно: радости Павла Андреича были ночтп непонятпы людямъ, ѵжасавшимся при видѣ его убогаго помѣщенія. Не говоря
ѵже о сладости труда, объ ѵпоеніи извѣстности, о к р у ж к ѣ добрыхъ
молодыхъ друзей, нашъ жпвописецъ видѣлъ цѣлые потоки наслажденій въ одной своей наблюдательиой способности. Видъ снѣговой
иоляны передъ окнамн, розовые сумерки зимняго вечера дѣлали
его счастливымъ на вссь день ’ ); всѣ жильцы дома: огородники,
слѣпая дѣвуш ка и старѣйшій морякъ, ходпвшій обыкновенно въ
Фѵражкѣ съ половиною козырька, шггересовалн его, іг онъ хорошо
зналъ ихъ нравы. Иногда мы иосвящали утро, а лѣто.мъ — вечеръ,
прогѵлкѣ на Смоленское кладбпще, въ селеніе Галерной Іавани, и
всякій человѣкъ, знавшій Федотова, не найдетъ страннымъ, если я
скаж ѵ что подобнаго рода прогулки по отдаленнымъ захолустьямъ
были для меня уъ десять разъ интереснѣе бала, оперы, самой лю-

* ) У м еня хран птся видъ 2 0 -й л п п іи , зим оіі, около сум ерекъ , подареппы й м н ѣ
Павломъ Авдреичемъ. Около дома г. " идутъ двѣ ф вгуры въ ш у б а іъ , изображаю щ ш
его самого вдвоемъ со мпою. Вся вещпца ковчена въ одно у тр о , масляны ми к р а с камн.

бопытной н рѣдкой кипги. Вѣчно ровныіі ио характеру, зоркій на
все жнвописное, образованный совершенно но своему, неистощимый
въ разговорѣ, нонимавшій цѣнѵ ж нзіш такъ, какъ никто ее не нонимаетъ, Федоговъ былъ полоиъ истинной самостоятельности, иаблюдательности безграннчной, но симпатической. Ногда я бывалъ
съ нимъ вмѣстѣ, мнѣ казалось, что у меня во лбу лишшіхъ два
глаза, п что лишняя голова сидитъ на монхъ плечахъ. Разсказы
этого человѣка, видѣвшаго на своемъ в ѣ кѵ только Летербургъ н
Москву, бы.ш ж ивѣе, ннтересиѣе, непстощимѣе, чѣмъ разсказы
многихъ людей, объѣхавшихъ полъ-свѣта. Сознаніе того, что жпзнь
его полна и вѣчно будетъ полною, надѣляло Федогова сію койствіемъ духа, способностыо быть счаст.іивымъ, — способностью,
твердо сгоявшею противъ всѣхъ враждебныхъ случайностей. Онъ
шікогда не торопился, ни къ чему не рвался; даже въ дѣлахъ
любви онъ оказывался разсудительнымъ. Подъ угловатостью его
манеръ, подъ суждепіями, для иныхъ казавшимися рѣзкпми, таились деликатность духа, терннмость н ѵступчивость безконечная,
сиокойная вѣра въ силу труда, въ обязатольность принятаго имъ
на себя дѣла.
Отрадно подумать, что въ послѣдніе годы своей жнзніі Павелъ
Андреичъ былъ нстинно-счастлнвымъ человѣкомъ, н, конечно, не
промѣнялъ бы своей участн на ѵчасть богача. Лучшпмъ доказательствомъ этого довольства своимъ положеніемъ (кромѣ словъ
самого художника) можетъ служить его совершеннѣйшая холодность ко всякому измѣненію въ своемъ образѣ жнзни. Зпакомства
у Федотова было очень много, особенно послѣ выставки, н онъ
знакомился съ людьми охотно; но, побывавъ въ новыхъ домахъ
два-трн раза, наглядѣвшнсь на новыя лица, тотчасъ же возвращался онъ къ ряду свонхъ обычныхъ занятііі и развлеченій. Частыя приглашеиія его тяготили; разгульныхъ же компаній онъ
рѣшителыю не любилъ. Вторженіямъ энтузіастовъ въ свое помѣщеніе онъ бывалъ очень радъ, илатилъ имъ визиты, дружнлся іі
нотомъ опять закупоривался въ 2 І -ю линію. Между этими энтузіастамн бывалн и дамы, нногда хорошенькія н богатыя, иііогда
очень расположенныя въ пользу таинственнаго художннка; но Федотовъ іі тутъ не поддавался нскуш енію , не смотця на свою всегданшюю, весьма нзвнніітельную слабость къ нохваламъ н ласкамъ
женщинъ.
Одно изъ приключеній вътакомъ родѣ,— приключеній, навремя
возмутнвшихъ душевный покой ГІавла Андреича, заключалось въ
слѣдѵющемъ. Молодая и богатая дѣвѵшка, постоянно слѣднвшая за

ѵспѣхамн нашсго художника, успѣвиіая убѣдиться въ благородствѣ
его душн н другихъ достоинствахъ, открыто дала емѵ замѣтпть,
что готова, отказавшись огъ другнхъ партій, терпѣливо вЫжидать
того временп, когда еще нѣсколько лишнихъ шаговъ по пути къ
пзвѣстности позволятъ Федотову предложить ей свою руку. Откровенный постуиокъ дѣвицы, пеоспорпмо иоказывая въ ней присѵтствіе души благородной и юношеской, не могъ не иодѣйствовать
иа Павла Андреича. Не называя особы и не вдаваясь въ нсторію
свонхъ къ ней отноіиеній, одинъ разъ, въ искреннемъ разговорѣ,
онъ передалъ все происшествіе, пазывая главное лицо героннею.
Послѣ разсказа, Федотовъ прннялся развпвать теоріи, воздвигнувшія съ моей стороны снлыюе противодѣйствіе.
__ Эга женщина — говорилъ онъ — тенерь получаетъ полную
в.іасть надо мною. Меня слишкомъ мало любили п цѣнили въ мою
жпзнь; я обязанъ всѣмъ особѣ, полюбивіией п опѣннвшей мепя въ
настоящее время. Я чувствую, что съ прекращеніемъ одннокой
жизни кончится моя художническая карьера. Мнѣ прииесена жертва,
п, можетъ бьгтъ, я отвѣчу на нее жертвою.
Таковъ былъ общій смыслъ его длинныхъ рѣче й .н вообще онъ
находился въ волненін скорѣе тягостномъ, чѣмъ отрадномъ.
Аргументы мои, о которыхъ я долженъ упомянуть затѣмъ, чтобъ
послѣдѵющія з а м ѣ т к и Федотова были ионятны, заключались въ слѣдѵющемъ. Дѣвнца, отказавшаяся отъ выгодпыхъ партій п рѣш нвшаяся выжндать брака съ знаменитымъ, любпмымъ, хотя небогатымъ человѣкомъ, но моему пониманію, поступала очень благород110, умно; но гсроизма въ ея поступкѣ я не примѣчалъ никакого.
Федотовъ имѣлъ чинъ, званіе академпка *), репѵтацію, связи; бѣденъ
онъ былъ не по отсутствію потребностн на его трудъ, но потому,
что с а м ы й трудъ еше выполнялся медленно; совладавъ съмелочами
техники, нашъ художникъ могъ смѣло сказать самъ себѣ: «теперь
п (і ц мои родные обезпечены!» Жертвы, требующей въ награду
другой жертвы, не оказывалось. Самые толки о жертвѣ и геронзмѣ

*) В ъ 1 8 5 0 году, з декабря, в-ь прпбавку къ получаемому Ф ед отовы иі. сод ер.каиію изъ Государствевиаго Казпачейства, внзначепо было сму ^

“ іо » и ь изъ

\ка д е м іи , насчетъ суммы для ободрепія іу д о ж н и к о в ъ , отпускаем ой пзъ Каби іш
Его И м ператорскаго Величества, по триста рублей сереоромъ въ годъ, к а къ во у
ісепіе его дарованій, такъ и потому, ч то о п ъ , н рп и с п о іи е ш “
Т РІнмъ рода ж н во п н си , доіж ен ъ нмѣть зпачптеіьы ы е расжоды иа^наемъ ш д е й и р
обрйтеиіе другихт» необходвм ы хъ при работѣ вещ ей. (Изъ св ѣ д ѣ в ій ,
у
отъ И м ператорской Академіи Художествъ.)

заставляли меня думать, что ІІавелъ Андреичъ въ этомъ дѣлѣ любитъ скорѣс головой, чѣмъ сердцемъ.
Въ отвѣтъ на мои замѣчанія покойный художникъ сказалъ мнѣ,
своимъ отрывистымъ и картиннымъ языкомъ, котораго я передавать не берѵсь, нѣсколько мыслей, кидаюіцихъ яркій свѣтч. на то,
какъ понималъ онъ свою жизнь и свос назначеніе. Изъ словъ его
было видно, что онъ считастъ трѵдъ упорный, трудъ неотступный
величайшимъ наслажденіемъ въ жизни, что бытъ умныхъ, милыхъ,
но праздныхъ людсй кажется ему достойпымъ жалости, что каждый
день его есть одна цѣпь событій, мыслей, замысловъ, радостей при
усп ѣ хѣ , усиленной работы при вымыслѣ, что онъ увѣренъ въсвоихъ силахъ и бѵдущей славѣ, что ему знакомо только одно горе:
бѣдное положеніе его престарѣлаго отца съ семсйствомъ.
—
Подумалпли вы о томъ, прибавилъ о і і ъ наконецъ:— сколько
постороннихъ радостей, сколько вредныхъ нскѵсству заботъ новлечетъ за собой моя тѣсная связь съ богатымъ семействомъ, наконецъ моя жизнь семейная. Меня не станетъ на двѣ жизни, на двѣ
задачи, на двѣ любвп — къ женщпнѣ и искусству. Развѣ затѣмъ
я долженъ принять ея руку, чтобъ оставить ей однн заботы и хлопоты, а самому, вдали отъ нея, вести ту жнзнь, безъ которой я не
могу впередъ двигаться? ІІа прошлой недѣлѣ мы прове.ш съ вами
отлнчныіі всчсръ, шатаясь по дальнимъ улицамъ, представляя, бѵдто мы нанимаемъ ѵглы отъ жпльцовъ, — шатаясь, подсмотрѣлп десятки сценъ- голова моя обогатилась, я задѵмалъ нѣсколько новыхъ эскнзовъ. Возможны ли подобныя занятія при семейной жизни? Нѣтъ! чтобъ-идти, и идти прямо, я долженъ оставаться одинокимъ зѣвакой до конца дней монхъ. Моего труда въ мастерской
только десятая доля: главиая моя работа на улицахъ и въ чуж нхъ
домахъ. Я учусь ж іізны о, я трѵжусь глядя въ оба глаза; мои сюжеты разсыпаны по всему городу, н я самъ долженъ нхъ разъискивать. Свѣтъ сердится, когда людн умѣютъ быть счастливымп
безт. него, н я но намѣренъ ссориться со свѣтомъ.
Нетрѵдно предположить послѣ такого взгляда на веіцн, что
образъ жизни Павла Андренча былъ довольно оригиналенъ. Еслибъ
онъ нмѣлъ время и прихоть вестн свой жѵрналъ, мы сбладалн бы
автобіограФІею несравненною въ своемъ родѣ, — автобіограФІею,
изъ которой художнпки послѣдующихъ поколѣній-могли бы почерпать го то в ы е сюжеты для картннъ. Просыпался Федотовъ очень
р а н о , раскрывалъ Ф орточки, не смотря на погоду, иногда просовы валъ туда голову, дышалъ холоднымъ воздухомъ, иногда заглядывалъ на дымъ отъ трубъ, на изморозь, на свѣжую травѵ или на

проходящнхъ пѣшеходовъ. ІІотомъ его облпвалп холодной водою,
одѣвали, смотря «по сезону» (его слово), въ нальто или теплую
шинелькѵ— и Павелі. Андреичъ, нахлобучивъ теплую Фѵражку самаго некраснваго внда, ѵстремлялся по дорогѣ къ Болыномѵ проспектѵ. Такъ какъ линія была и длинна и пуста, то онъ успѣвалъ
обыкііовенно согрѣться, не развлекаясь обиліемъ ннтересныхі.
нредмстовъ. На проспектѣ онъ начиналъ наблюдать и застаиваться
тамъ, гдѣ почему нибудь толпплся народъ кучками. Ему попадались
пнсцы, отправлявшіеся въ должность, Фіінляндскіе солдатики, скпдававнііе, по старой памяти, передъ нимъ шапки, потомъ хозяйкп.
въ сонровожденіи горннчныхъ, ндущія къ рынкѵ, хѵдожники, подвнгающіеся гіо направленію къ Академіи, а наконецъ разнощикп и
кѵпечество окрестностей Андреевскаго рынка. Направлеше прогулокъ часто перемѣнялось. Сколько я могъ замѣтнть, Федотовъ въ
этомъ отношенін держался только одного правила: не ходилъ тамъ,
гдѣ мало бываетъ народа. Заставъ его послѣ такой іірогѵлки, уже
можно было бесѣдовать съ нимъ полъ-дня, не нсчернавъ всѣхъ
предметовъ, пмъ подмѣченныхъ. Тамъ онъ видѣлъ чухонцевъ.
игравшихъ въ носки у дворника; у одного носъ уже бьілъ красенъ, формою своею сходствуя сь кактусомъ. Въ др\гомъ мѣстъ
емѵ ѵдалось идти слѣдомъ за двумя толстснькими дѣвочками, отправлявшимся въ пансіонъ, прн чемъ было открыто нодъ шляпкой
уш ко маленькое и прозрачное, какое рѣдко кому впдѣть случалось.
Потомъ на встрѣчѵ иопался отставной морякъ, съ половшіой ьо
зыоька- борода у него была какъ серебряная скребнит; доорый
стТрнкашка сообщилъ кое-что очень любопытное о своемъ =
анін съ л о р д о м ъ Нельсономъ въНеаполѣ. Потолковавъ съморяьодп,
Федотовъ толкнѵлся было къ одному своемѵ должнику, К0Т0РЬ' “
встрѣтнлъ его въ самомъ утреннемъ неглнже, безъ халата, буд о
желая ноказать, что съменя,братъ,взять нечею!
чался одинъ Фланёръ Васильевскаго Острова, в ъ в е н г е р к ѣ ^ у этого
борода была выбрита, но онъ такъ рѣдко имѣлъ привычку орить
ся что Федотовъ, привыкнувъ вндѣть у него щетину на подбоподкѣ сперва не ѵзпалъ своего пріятеля. Около домика, гдѣ ж иветъ т а черноиазая , онъ заглянулъ въ окно н
мѵжа, забившагося въуголъ, мсжду тѣмъ какъ
чала на весь домъ и прохожіе останавлнвались. И все это разсьа
зывалось такъ, ка къ немногіе умѣютъ разсказыватіь а. сверхъ того
вся рѣчь сопровождалась ш уткой, веселымъ смѣхомъ, мѣткимъ
словцомъ, какой ннбудь подробностью, которая такъ и носилась
передъ вашими глазами.

За прогулкой слѣдовалъ чай, котораго одшіъ стаканъ, совершенно ііростывши, цѣлое утро стоялъ около красокъ, и, вмѣстѣ
съ чаемъ капитальная работа. 0 взыскательности Федотова къ
самому себѣ, о его геройской добросопѣстностн (извольте высидѣть
нѣлые сутки надъ отдѣлкою нодсвѣчника, когда вся картииа готова и сторгована!) говорить я не буду: найдутся люди, которые
обо всемъ этомъ скаа»утт» свое слово. Скаіку толыю, что, проходя
іі проѣзжая ночтіі ежедневно, въ одшінадцатомъ часу, мимо домика,
гдѣ обпталъ Павелъ Андренчъ, и потому заходя къ нему въ недѣлю
раза два, на нѣсколько минутъ, я часто бывалъ свндѣтслсмъ особенностей, о которыхъ ііельзя умолчать. Иногда «мігуры, иа оііон чаніе которыхі> шелъ цѣлый мѣсяцъ, вдрѵгъ явля.шсь замазанными, стертыми; нногда въ день наработано было болѣе, чѣмъ въ
двѣ недѣлн усиленнаго труда. ІІногда я заставалъ всѣ картины
въ сторонѣ н передъ хѵдожникомъ иустѵю доску, бумагѵ или полотно.
— Не стану ничего дѣлать до т ѣ х ъ поръ, пока не выучусь
ппсать красное дерево, такими словпми встрѣчалъ менл Федотовъ.
Вчера я не могъ справиться со стуломъ. Не отойду, пока не
выучусь.
Въ другой разъ, не бывъ у Федотова съ недѣлю, захожу утромъ
іі вижу новую картину — «Мадонну съ младенцемъ»!!
— Ш т у к с і воть какою рода '), говорнлъ опять Паве.іъ
Андрепчъ, смѣясь моему нзумлепію. Эта мысль не давала миѣ
покоя, п я захотѣлъ испробовать свои силы. Сверхъ того, мнѣ
нужно добыть себѣ мягкостм, граціп, незсмной красоты въ лицахъ.
»Вдовушка» показала, что этюдъ Федотова не могъ назваться
напраснымъ.
Одннъ разъ, въ маѣ мѣсяцѣ (это случилось дней за десять до
нашей послѣдней разлукн), проѣзжая мимо квартнры нашего художника, я ѵслышалъ знакомый стукъ въ окна, и ка къ погола
стояла теплая, то вслѣдъ за тѣмъ выбѣжалъ ко мнѣ самъ ІІавелъ
Андрепчъ, въ легонькомъ пальто и безъ шапки. На лицѣ его бы.іа
написана великая радость, глаза весело сверкали.
— Заходите, заходите живѣе, кричалъ онъ: — хорошо, что вы
былн у меня вчера... вы увидііте вешь, за которую меня иной мож етъ ославить лгуномъ.
Мы вошлн въ опнсаиную мной комнату, нробрались между разнымъ хламомъ вт, окнѵ, у котораго еще вчера стояла картина (го
* ) П о го с о р ка , ко торую опъ въ жаркомъ разговорѣ упоіреб л ял ъ безпрестапио.

была вгорая илн третья копія «Вдовушки»), еще вчера не представлявшая ничего, кромѣ начерно набросанной Фигуры, стертаго
лица п двѵхъ-трехъ отдѣланныхъ аксесуаровъ. На мѣсто этой вещи стояла, но видимому, дрѵгая, почти совершенно оконченная на
всѣхъ трудныхъ пѵнктахъ, съ готовымъ лицомъ н платьсмъ, со
множествомъ іцегольски отдѣланныхъ мелочей.
— Вы шутите надо мной, Павелт> Андреичъ, сказалъ я.

не-

ужели это дѣло одного вечера и одного ѵгра?
— II одной ночи, прибавплъ художникъ. Ныньче, слава Богѵ,
рано разсвѣтаетъ. Со мной пропзоніла ш тука, ф с н о м с н ъ , чтобъ
сказать благообразнѣе, о которомъ я до сихъ поръ понятіе имѣлъ
то.іько приблизительно. У меня будто искра зажглась въ головѣ;
я не могъ спать, я чувствовалъ въ себѣ силѵ чрезвычайную; мнѣ
было весело; я сознавалъ каждой жнлкой то, что я могъ пь эт.і
минуты сдѣлать. Никогда не доводилось мнѣ работагь съ такой
легкостью и такъ успѣшно: каждый нггрихъ ложился куда слѣдовало, каждое пятнышко краски подвигало все дѣло. Я в н ж у , что
нду внередъ. Каіл> ловко п весело трудиться такимъ образомъ! ).
Вернемся, однако, къ дню Федотова. Пзъ только что разсказанныхъ подробностей читатель можетъ составить себѣ ириблизи
тсльное понятіе о томъ, каково шли его утреннія работы. Если
результатъ бывалъ перовенъ, за то самый трудъ всегда могъ назваться пламеннымъ н неотстуннымъ; часовъ шесть проходили,
какъ одинъ мигъ, н къ тремъ часамъ наступало время отдыха. На
нѣсколько минутъ ГІавелъ Аидреичъ развлекалъ себя чтеніемъ
или сочиненіемъ стиховъ “ ), а потомъ начиналъ одѣваться для
выхода, обыкновснно самъ яе рѣшаясь, куда отправиться. Въ это
время можно было его иерсхвагнть и увести съ собой обѣдать;
въ отвѣтъ на приглашепіе, онъ обыкновенно отвѣчалъ утверднтельно, слѣдовалъ за вамп на улицу, выбиралъ далыіій путь и дорогою весь отдавался бесѣдѣ.
За обѣдомъ, обыкновенио, языкамъ давалась чистая свобода;

* ) Въ тотъ ;ко д епь, Ф едотовъ показалъ своіі трудъ худож нику Ж е и ч уж п и ко ву. Г о с т ь , лобуясь отдѣлкоіі «Вдовуш кя», сказалъ ем у: « К а к ъ это хорош о н
ка къ п р о с то !» Павелъ Апдреичъ отвѣчалъ весьиа м ѣ т к о : «д а , будетъ просто,
какъ поработаешь разъ со с т о /»
** ) 0 литературиыхъ трудахъ Федотова я пе могу говорить съ полиымъ &езпр пстрастіем ъ : по моему ы иѣм ію , эти труды вредили Павлу Андреичу, утомлян
его безъ нужды , тогда ка къ излишпее утомленіе бы ло для него вродпы мъ. ( сли
это м пѣ удастся, какъ я того желаю , совремеиеыъ прнготовить подробную бш графіір наш его художника, въ ней я поговорю о стихахъ нокойнаго.

начинались анекдоты, разсказы, воспоминанія о прочнтанныхъ илн
слышаиныхъ нопостяхъ, толки объ искусствѣ н новыхъ картннахъ, изложеніе сценъ, нодсмотрѣнныхъ за послѣдніе дни. Если
въ чнслѣ собесѣдниковъ находились лнца незнакомыя, нашъ художникъ оживлялся только къ концу стола, а до т ѣ х ъ норъ искусно разглядывалъ каждаго новаго человѣка, дѣлая это такъ , что
сго наблюдснія ішкому не кпдались въ глаза. Впослѣдствіи онъ
любилъ провѣрять свои наблюдснія, освѣдомлялся о занятіяхъ и
характерѣ каждой особы, имъ встрѣченной, обрисовывалъ каж дую двѵмя-тремя мастерскимн замѣтками; нроблески са тиры нироніи, всегда почти прпмѣшнвавшіеся къ этнмъ отзынамъ, устремлены былн на мелкія странностп, которымъ онъ самъ не давалъ
важнаго значенія. Людей совершенно не нравившихся Федотову я
вовсе не знаю: онъ. могъ назваться пиртуозомъ въ обраиіенін съ
себѣ подобными н изъ самыхъ незначительныхъ личностей нзвлекалъ все, что только онѣ могли ему доставить. Ѣ л ъ Федотовъ
немного, къ хорошнмъ блюдамъ оказывался до крайности равнодушенъ: изъ винъ любнлъ только старый рейнвейнъ; ни разѵ во
все наше долгое знакомство не случалось мнѣ видѣть, чтобъ оиъ
выпилъ за столомъ болѣе двухъ или трехъ рюмокъ. Если слишкомъ угодливый хозяинъ начнналъ его упрашивать на этотъ счетъ,
онъ всегда отговаривался слабостью глазъ, ежедневно ѵтомляемыхъ и раздражаемыхъ безжалостнѣйішімъ образомъ. По этой послѣдней прнчинѣ, Павелъ Андреичъ любилъ обѣдать только у самыхъ близкихъ знакомыхъ, запросто. Для него послѣ-обѣденный
с о ііъ былъ лучше всѣхъ і’лазныхъ лекарствъ, и онъ радовался,
когда въ сумеркн, черезъ полъ-часа нослѣ к о ф с , хозяинъ уводилъ
его въ свой кабіінетъ для отдыха. Когда намъ случалось обѣдать
вмѣстѣ, въ нсходѣ пятаго часа мы удалялись съ Федотовымъ въ
длннную, слабо-освѣщенную комнатѵ, съ неизмѣрпмымъ диваномт»
во всю стѣну, и, улегшись на противоиоложныхъ его концахъ,
говорили другъ другу: «теперь будемъ спать сколько самн того
пожеласмъ». Впрочемъ, ирн этихъ случаяхъ заснуть намъ рѣдко
удавалось, а болынею частью мы только болтали, лежа съ закрытымн глазами, забываясь на минуту въ промежуткахъ разговора.
Павелъ Андреичъ ложнлся первымъ, но засыпалъ иослѣднимъ изъ
двухъ; если около дивана валялась какая нибудь книга, онъ ее
раскрывалъ и , посреди полумрака, утомлялъ свои глаза пущс
нрсжняго. Потомъ нпчинались толкп о прочнтанпомі», о которыхъ
я до сихъ поръ не могу вспоминать безъ грусти и стѣсненія сердца: такъ новы, самостоятельны, въ высшей стенени иоѵчителыіы

оказывались эти замѣтки! Со страстью нодмѣчая каждое новое
Ж
. каждую мысль, даже каждое мѣткое выражен.е вндн во

г

- г»р

скпхъ теоріяхъ, нс слѣдилъ за политикою, журиальиыя рае пр і;
рѵсскія іі иностранныя, были для него Іегга іпсо8п.Іа. Вь иоэзш
лнтеоатѵпѣ онъ желалъ видѣть пособіе своимъ трудамъ, возвышеиное развлеченіс, цѣлый міръ благородныхъ и
ю чиНІЙ
Оттого съ нимъ можио было говорнть 0 ВСЯЬОЙ Т О ІК Ѣ въ
об пс т и старой и новой словесности, о литературныхъ дѣла. »,
давно рѣшеЕныхъ свѣтомъ, о новыхъ явленіяхъ, о совершенной
стапннѣ- на всякій вонросъ вы получали отвѣтъ человѣка, ч \ж іаго предразсудкамъ и глядящаго на вещи съ своей сооственной
точки зрѣнія ' Иногда Федотову нопадалась въ руки кнш а, твореніе давно уже признанное слабымъ твореніемъ: не зная оощаго
сѵда не имѣя способности вѣрить цѣнителямъ на слово, онъ подступалъ къ кн п гѣ съ любовію, и нужно было видѣть, сколькомысіе й п матеріаловъ извлекалъ его пытливый умъ изъ вещи, по
в Г і ю м ѵ вялой и заброшенной! К а къ безцвѣтный лучъ, проходя
стекло призмы, дробится на яркіе, радужные лучи,
мыселъ позта
- ъ „ ч» » ,

п р о -д я

ЧРПРП» свѣтлѵю голову Павла А н д р ы і 1«І.
.
все іінтересно; о самой бездарностн могъ онъ говорнть о>.опіо і
весе“

й«а

бездарноеть с т о , ш » а 6 .ш » с „ій „ награждала

-

бш деніе Въ глазахъ человѣка, имѣющаго наклонность къ педан
тизму къ ноклоненію чѵжимъ мыслямъ, Федотовъ могъ вѣчно
Гть за безнадежнаго орнгинала; и точно: его сужденш иногда
мог,и казаться странными для людей не очень къ иему близкихъ,
но если кто иодъ странностью этой умѣлъ расиознавать оригинальность вэгляда. то для такого ч е л о в ѣ к а литературныя воззрѣнія Федотова становились дорогн чрезвычайно.
Старые русскіе иисатели были всѣ знакомы Павлѵ Андреиіѵ.
„о говорить о нихъ онъ не имѣлъ обыкновен.я, перечитывать же
позвоіялъ себѣ одного ф о н ъ - В и з и н з . Изъ новыхъ онъ страстно
любилъ Крылова, къ твореніямъ Пушкина н Гоголя былъ холоднѣе иежели того можно было ожидать. Я не знаю, читалъ лн онъ
«Мертвыя Души» болыне одного разу *). Холодность эту я не могу
• ) Т ѣм ъ п е мепѣв виъ очеоь у в а ж а п Г о го ія п «а одеомъ в е іе р ѣ , а о с іѣ

объясиить- ничѣмъ другнмъ, кромѣ недосуга и отсутстпія системы
въ чтеніи. 0 стнхотвореніяхъ Леряонтова имѣлъ онъ довольно
смутное понятіе до тѣхъ поръ, пока пхъ томикъ нс попался ему
какъ-то нодъ руну. Во время чтенія, восторгъ его, какъ обыкновенно у воспріимчппыхъ людей, прпнялъ размѣры даже слншкомъ
великіе; онъ говорилъ безпрестанно:
— Боже мой, неужели человѣиъ можетъ высказывать такія
чудеса ві> одной с т р о к ѣ !... За два такія стихотворепія — два года
ж и зн п !... Это галлерея изъ трудовъ велпкаго мастера!... Пѵшкинъ
ішчто передъ этимъ человѣколъ.
Никогда не забуду того чѵвства, съ которымъ онъ прочелъ
раза трн къ ряду эти два стиха, брильянты рѵсской поэзіи:
Н агая сге пь сіш ѣетъ и вѣицомъ
Серебряпы.т Кавказъ ее обгемлетъ...

— Я не былъ на Кавказѣ, прибавнлъ онъ, прочіггавъ нхъ
съизнова. — Послѣ этнхъ двухъ стиховъ я болѣе знаю видъ края,
чѣмъ нной, съѣздившій туда нѣсколько разъ, Съищнте мнѣ еще
что нибѵдь о Кавказѣ.
Я открылъ ему снерва «Выхожу одинъ я на дорогу», потомъ
«В7> иолдневный зпой, въ долинѣ Дагестана».
— Полно, нолно! сказалъ Павелъ Андреичъ, нрннимаясь зи
нихъ: — эти стнхіі могъ голько наинсагь богатырь , вь минуту

скорби неслыханноіі!
Въ области нашеіі новѣйшей словесности знакомы были ему
только три нли четыре имени. Ему нравилась ко.ѵедія г. Островскаго «Свон Люди»; одинъ разъ, слушая чыі-то неблагоснлонные
отзывы о комсдін «Бѣдная Невѣста», Федоговъ выразился весьма
тривіялыю, но крайне картиннымъ образомъ: «Чего вы досадуете
на автора — сказалъ онъ — вся его вина въ томъ, что иослѣ псрвой комедіи онъ не далъ себѣ натонпіься. Нашъ братъ наблюдатель то ж е, что бутыль съ наливкой: внію есть, ягоды есть —
нужно умѣть только разлнвать во время». — Французская и англійская словесность были знакомы Федотову іп, ихъ общнхъ чертахъ. Жиоописцы давно уже эамѣчены въ нѣсколько исключителыюмъ взглядѣ на груды ноэтовъ н бельлетристовъ: для нихъ
картинность оннсаііій обыкновенпо есть первое дѣло въ к ііи г ѣ ; но

долгаго разговора съ автороыъ « Б у л б ы » , сказвлъ потпхоиьку одиому изъ п р и сутствовавш ихт.: « П р ія т н о с.іуіпать похвалу отъ т ако го чел овѣка! Это лучш е всѣхъ
лечатпыхъ по хвіі;ъ !»

ІІавелъ Андреичъ ие раздѣлялъ этого весьма іюнятнаго и извннителыіаго взгляда. Онъ былъ безъ ума отъ нсихологическаго аналпза въ романахъ Бальзака. Изъ англнчанъ, сколько м оп ирипомннть, его любимцами были В. Нрвипгъ н лордъ Байронъ. Но
книгамъ Байропа онъ ѵчился язы кѵ, но вскорѣ должень былъ
оставнть ур оки , не имѣя на то достаточно временн.
Грецію Павелъ Андреичъ любилъ пламенно, но нзъ древнихъ
читалъ только Гомера въ русскомъ н АристоФИна во Французскомъ
нереводахъ. Мнѣ кажется, будто я вижу его передъ собой сейчасъ
иослѣ прочтенія первыхъ ки нгъ «ІІліады». Запасшись двумя большиыи томами гиѣдичева перевода, Федотовъ кѵда-то исчезъ дня
на три; потомъ мы встрѣтились съ нимъ на ули цѣ, н такъ какъ
дѣло происходило весною, то вошли въ старый садъ, прннадлежавшій къ моей второй квартирѣ. Во время прогѵлки по темной
аллеѣ нашъ художникъ сталъ передавать мнѣ все наслажденіе,
пмъ испытапное при чтеніи Гомсра. Всѣ кни ги , когда лнбо нмъ
читанныя, были ничто передъ «Иліадою». Гомеръ оказывался «старичишкой, передъ которымъ нѵжно было упасть на колѣни иплакать», Тутъ я подпвился необыкновенной памяти іі артнстической
зоркости Федотова: за этн нѣсколько дней онъ бѵдто изучилъпервую часть «Иліады» въ эстетическомъ отношеніи н,псредавая красоты, особенно его поразившія, не пропѵстилъ мелкихъ подробностей. Онъ замѣтилъ, какъ кстати Гекторъ «раздвнгаетъ ноги»,
чтобъ выломить дверь ахтейской стѣны , н какъ страшно загудѣлъ
мѣдный щитъ Аякса, отразивъ камень, кинѵтый Гекторомъ. 0
главныхъ красотахъ говорнть нечего: сцена, когда малютка А сл анаксъ.
. . . . назадъ, пы ш и орпзоіі ко риилпц ы к г лопу
Съ кр нком ъ припалъ , устраш ася любезпаго отчаго вида,
Я ркою м ѣды о п с п у га п ъ , и гребень увндѣвъ ко см атой,
Г розно иадъ ш лемомъ отда всколебавш ійсн ко п ско ю гривоіі —

нрнвела его въ неописанное восхищеніе. «Вотъ что можетъ назваться — замѣтилъ онъ — стать однимъ нрыжкомъ выше всей
вселенной! Далыне этой сцены не пойдетъ ни поэзія, нн живопнсь.
II некѵда идтн дальше: это совершенство».
Иродолжая говорить такимъ образомъ, Федотовъ далъ себѣ
слово посвящать хогя одинъ часъ въ день на чтеніе древнихъ авторовъ, «изъ которыхъ больше выучишься,чѣмъ переглядѣвъвсѣ
галлереи картииъ иа* свѣтѣ». «II вообще — ирибавилъонъ только
съ нѣкоторыхъ поръ я началъ сознавать всей душою, что всякій

художникъ новаго псріода не можетъ ж г т ь безъ чтенія. Я знаю
м нопіхъ талантливыхъ людей, неимѣвшихъ слѵчая образовать ссбя
въ этомъ отнош сніи: ихъ трѵдъ и слава отъ этого терпятъ многомного. Возьыите новую Французскѵю школу: при своей поверхностностн, недобросовѣстностн, привычкѣ писать отъ себя, она держптся н славится черезъ начитанность ея представителей. Этіі
ю вкіе люди мечѵтся во всѣ стороны, чнтаютъ, выдѵмываютъ, поднимаютъ на ногн Данта, Гёте, Байрона, Бокаччю, знаютъ, съ которой стороны зацѣппть вниманіе публики, и черсзъ зто ииш уть
вещи, одпнъ сюжетъ которыхъ есть уж с половипа успѣха. Придайте теперь эту ловкость наіиимъ трудолюбнвымъ, хорошо знающимъ анатомію молодымъ людямъ— іі вы увидите, чтб оші будутъ
въ состоянін сдѣлать. Пока русское хѵдожество находилось въ
младенчествѣ, толковать обо всемъ этомъ было бы такъ же смѣшно,
какъ полировать мраморъ передъ птм ъ , чтобъ вырубатъ изъ него
фигуру: но нынче другая пора и дрѵгое время. Я н о м н ю ^ка къ
одинъ разъ мнѣ показали картинѵ знаменитаго Француза
: въ
ней было столько ошибокъ и слабыхъ сторонъ, промаховъ чисто
непростительныхъ! Вѣрьте мнѣ, тотъ нзъ новыхъ художниковъ,
который введетъ на практикѣ то, что мы говоримъ между сооою,
сдѣлаетъ безднѵ пользы для нашего отечества!»
Необходимыя и, какъ мы надѣемся, характеристическія отсгупленія увлекли насъ далеко отъ главпой темы, то есть подробнаго
изображенія ежедневной жизни Федотова. Съ настунленіемъ вечера
онъ или снова принимался за работу, набрасывая карандашомъ
очеркн будущихъ картинъ, рисѵя отдѣльныя сцены, илн ж с , вмѣсто рисовкІі, отправлялся кѵда ніібудь бесѣдовать и, бесѣдуя,
наблюдать. Въ послѣдніе два года онъ любилъ, для сбереженія
времени, сливить всѣ эти занятія воедино, то есть по болыней
частн ходилъ въ т ѣ дома, гдѣ можно было безъ церемоніи усѣсться
носреди гостей съ карандашемъ н бумагою, чертить и рнсовать,
пъ то же время болтать, слушая музыку или разглядывая новыя
лица. Плодомъ этихъ вечернихъ занятій осталось множество прелестнѣйшнхъ рисунковъ а Іа С а ѵа гп і, часть которыхъ должнабыть
между бумагами Павла Андреича, а другая, несравненно значительнѣйіпая, роздана, кому гіришлось, самимъ художнмкомъ. Въвечернее время женское общество было необходимо Федогову.
' Таковъ былъ обыкновенный деиь нашего художника. Его норядокъ иногда нзмѣнялся какимъ нибудь зваиымъ обѣдомъ, новымъ знакомствомъ или путешествіемъ въ итальянскую оперу.
ГІавелъ Андреичъ, какъ слѣдовало предполагать, предпочиталъ

раекъ всѣмъ дрѵгимъ помѣщеніемъ Большого театра, и, консчио,
былъ правъ, нбо каждый день послѣ райка былъ днемъ забавнѣйіиихъ, обворожительныхъ разсказовъ. Одииъ разъ, между нрочимъ,
не довольствуясь компаніей райка, онъ поднялся еще выше
въ
какую-то тусклую пустыню: тамъ, огороженнал рѣшотіюй, представилась ему дыра, изъ которой спѵскается люстра. Пока Федотовъ
наслаждался обозрѣваніемъ вновь открытой имъ обители, какой-то
мужикъ въ тѵлупѣ нодбѣжалъ къ нему и сталъ укорять его за то,
что онъ осмѣлился иаправнть свои стопы туда, гдѣ не бываетъ
ни одинъ смертный изъ числа театральныхъ посѣтителей. Угрюмый
тонъ сторожа не смѵтилъ Федотова: онъ иачалъ предлагать ему
полтннникъ, съ тѣмъ, чтобъ тотъ позволилъ ему взглянуть хоть
разокъ въ пронасть, освѣщеннѵю люстрой. «Ступай вонъ— возразилъ на это неподкупный служитель — говорятъ тебѣ, пошелъ во
свояси, ѵбирайся иодобру, поздорову. Никому не позволеио смотрѣть
въ этѵ дырѵ, слышь ты!» Между тѣмъ новый актъ начался, и ІІавелъ Андреичъ утѣшепъ былъ за свою неудачу слушаніемъ «Гугенотовъ» н наблюденіемъ надъ своими оригинальными сосѣдямп.
Понятно, какимъ изобиліемъ замѣтокъ обогащался онъ послѣ всякой оперы.
Еще однимъ великимъ, хлопотливымъ, требующимъ большихъ
издержекъ, но зато чрезвычайно благородпымъ занятіемъ въ жизнн
Павла Андреича было изученіе натуры, потребной для сочннснія
той или другой картины, дѣятелыю иодвигаемой впередъ. Чтобъ
нонять, до какой степени зтотъ трѵдъ былъ великъ, нужно вспомнцть необыкновенную добросовѣстность Федотова и его глубокое
отвращеніе къ рисовкѣ предметовъ изъ головы, то есть безъ патурьі передъ глазами. Та къ , напримѣръ, прн отдѣлкѣ «Сватовства».
Федотову прежде всего понадобплся образецъ комнаты, приличной
сюжету картины. Подъ разными иредлогами, онъ входилъ во ыногіе купеческіе дома, придумывалъ, высматривалъ и оставался недоволыіымъ. Тамъ хорошн были стѣны , но аксесуары съ ними не
ладили; тамъ годилась обстановка, но комиата была слишкомъ
свѣтла п велика. Одинъ разъ, проходя около какого-то русскаго
трактнра (близъ Гостиннаго Двора, если н е ошибаюсь),художникт>
примѣтилъ сквозь окна главной комнаты люстру съ закопченнымн
стеклышками, которая «такъ и лѣзла сама въ его картину». Тотчасъ же зашелъ онъ въ таверну и сънеоііисаннымъудовольствісмъ
нашелъ то, чсго искалъ такъ долго. Стѣны, вымазанныя жолтобурою краскою, картины самой наивной отдѣлки, потолокъ, изукрашеиный расписными «пукетами», пожелтѣвшія двери,— все это

—

ш

—

совершенно. согласопалось съ пдеаломъ, столько днегі носмвшимся
пъ воображеніи Федотова.
Едва только одолѣлъ онъ первѵю трудность, явилась тысяча
другихъ. Нужно было сыскать орпгшіалъ купца, застегнвающаго
каФтанъ, его жены удержпвающей (на картпнѣ) невѣстѵ заплатье,
невѣсту, нрислугу, жениха, кисеНное платьо, разныя аксесѵарныя
вещи, пеобходнмыя для картины. Разысканіе живы хъ типовъ по
широкому Иетсрбургу не могло быть въ тягость нашему наблюдатслю, найти лица не было дѣломъ очеиь тяжелымъ; но гдѣ было
достать денегъ наплату нагурщикамъ, не входя въдолгп и не лишая своихъ родныхъ иолучаемой ими части? Обязываться кѣмъ
шібѵдь Федоговъ не любилъ, долговъ же боялся какъ болѣзни,
лішіающей человѣка веселости н ііезависпмости. II вотъ, жертвѵя
своимъ скуднымъ достаткомъ тамъ, гд ѣ оно оказывалось необходнмымъ, Павслъ Андреичъ все-таки съумѣлъ обдѣлать наибольшѵю часть своей задачн и пріятнымъ и выгоднымъ образомъ. Какой-то добродуишый купецъ (честь ему за то и слава) охотно согласился дать скопировать свою особу, одинъ изъ знакомыхъ оФіщеровъ самъ вызвался служить натѵрой для жениха, безпрекословно
облачаясь въ мундиръ и стоя на одномъ мѣстѣ столько времени,
сколыю того было угодно Федотову. На Толкѵчемъ и на Андрсвскомъ рынкахъ нашъ живоііисецъ высмотрѣлъ нѣсколько старухъ
и сидѣльцевъ, пригласилъ этотъ народъ къ себѣ, угостилъ чаемъ,
нанялъ за сходную ц ѣн у и во время работы побесѣдовалъ съ иимъ
такъ, какъ только онъ ѵмѣлъ бесѣдовать. П.іатья, мсбель и мелкіе
вещи взяты былн ѵ пріятелей, а нредметы такого ж с рода, слишкомъ старые н загрязненные, выбирались изъ лавокъ или ресторацій.
Когда требовалоеь заготовлять все нужное для писанія картнны и, такъ сказать, расчищать себѣ дорогѵ для опредѣленной цѣли , Павелъ Андреичъ оказывался неутомимѣйшимъ изъ смертныхъ.
Одннъ разъ онъ съѣздіілъ въ которое-то изъ женскнхъ учебныхъ
заведеній Петербурга для свиданія съ одною пзъ родственннцъ и,
возвращаясь оттуда, задумалъ картину, подъ назваиісмъ «Нріѣздъ
Государя Императора въ *** Инститѵтъ». 11а зтой кар ти нѣ, которой нѣжны й и трогателыіый сюжетъ пе нуждается нп въ какихъ
пояснсніяхъ, Федотовъ пмѣлъ въ видѵ изобразить болѣе сотии
дѣтей и взрослыхъ дѣрушекъ, но нзобразить такъ , чгобъ зрнтелю
эги дѣти и дѣвуш ки казались какъ бѵдто существами знакомыми
и когда-то віідѣннымп. ІІа приготовнтелыіыхъ трудахъ но этому
случаю можио было дѣйствителыю усмотрѣть изобиліе женскнхъ

и дѣтскпхъ тнновъ, начиная отъ здоровой кудрявой рѣзвуш ки до
задумчивой дѣвочки, іі огъ граціозной малютки до совершенно
развптой дѣвицы, въ полномъ цвѣтѣ правилыюй и строгой, даже
нѣсколько холодной красоты. Такъ какъ Федотовъ былъ знакомъ
во многихъ семействахъ н могъ время отъ времени ѣздить въ институты, за оригиналами не могло быть остановки; но гдѣ женадлежало скопировать мѣсто д ѣй ш вія, болыную залу съ колоннами,
постсля.мн н освѣщеніемъ отъ безчисленпыхъ оконъ? Эту обстановкѵ н освѣщеніе потребно было имѣть передъ глазамп каждую
мш іуту, между тѣмъ какъ бсзпрестанныя ію сѣщенія института
оказаліісь бы нсвозможными. Подумавъ немного, нашъ художникъ
рѣшплся въ своей комнатѣ устроить себѣ институтскую залу съ
помощію картона, палочекъ и гласироваиной буыаги. Около двухъ
недѣль онъ сидѣлъ, размѣривалъ по масштабу, клеилъ, раскрашивалъ и рѣзалъ, а наконецъ плодомъ его усилій вышла большая
бѣлая коробка съ ирорѣзаниыми окнами; внутри коробкп, открытой съ боку, помѣщались бѣлыя колонны и ряды кроватей. Каж дая колонна обклеивалась бумагой иодъ ыраморъ; каждая кроватка
отдѣлывалась какъ будто для игрушки.
Мѣсяца за трн , можетъ быть за четыре до нослѣдней болѣзни
Павла Андреича случилась съ нимъ маленькая исторія, ясно показывающая, до какой степени онъ забывалъ все н а с в ѣ т ѣ , когда ему
предстояло удовлетворять своей г л а в н ѣ й ш е й страсти, именно. страстп къ наблюденію. Передъ наступленіемъ весны, въ сырое и холодное утро, пашъ художникъ почувствовалъ головную боль и,
чгобъ прогнать ее, пошелъ бродить по улицамъ. Гдѣ-то околоГороховой онъ встрѣтилт» кучку людей, по всей вѣроятности, писцовъ, отнравлявшпхся вмѣстѣ завтракать въ ресторацію «Пекинъ»
или «Мысъ Доброй Надежды».
Одинъ изъ этихъ господъ, маленькій, бойкій человѣчекъ, «очень
похожій на чижика »,_шутилъ надъ своими пріятелями н задиралъ
ихъ такъ бойко, что Федотовъ засмотрѣлся, заслушался и потомъ
очути.іся самъ въ «Пекинѣ», гдѣ усѣлся въ уголъ около окпа, на
пѵн ктѣ, самомъ удобномъ для наблюденія. Ш утки и разговоръ завтракавшихъ джентльменовъ кончились ссорой, нри чемъ чижикъ
былъ выдранъ за волосы; но это его нимало нс ско ііФ узи л о ; онъ
только встряхнулъ головою и сказалъ, обращаясь ко всей комианіи:
— Извольте спорить съ такнми задорными людьми.
Между тѣмъ съ однимъ изъ членовъ бесѣды сдѣлалось дурно,
ио всей вѣроятности, отъ излншней порціи водки. Онъ упалъ на
т. ѵп.

полъ, а друзья, чтобъ освѣжить его, отворили Форточку, ту самую,
около которой сидѣлъ Павелъ Лндреичъ. Не обращая вниманія на эту
мелочь, Федотовъ продолжалъ глядѣть во всѣ глаза, запоминая ф изіономіи; а между тѣмъ холодный вѣтеръ дулъ емѵ прямо въ затылокъ.
В ъэтотъ день мы сидѣди вмѣстѣ вечеромъ, и опъ передавалъ всю
сцену слушателямъ, но на утро схватилъ сильный кашель съ лихорадкой и головной болью. Цѣлую недѣлю пролежалъ онъ въ постели, передавая всѣмъ посѣтителямъ забавную исторію бойкаго
чижнка н своей простуды.
Головпыя болн начались ѵ Павла Андреііча задолго доприключенія съ чпжикомъ. Прямая ихъ причина заключалась въ постоянномъ ѵтомленіи зрѣнія, а можетъ быть и въ немного причудлнвомъ
обхождсніи художника съ своилн глазами. Одннъ разъ я засталъ
Федотова въ странномъ и тогда смѣиіномъ гіоложеніи: онъ сидѣлъ
на днванѣ, передъ нпмъ лежали исписанные листы бумаги(то были
стихи), а на глазахъ его красовались какіе-то компрессьі не то
изъ тряпочекъ, не то изъ бѣлой бумаги,. смоченной холодной водою. Тутъ же стояла вода со льдомъ. Павелъ Апдреичъ повременамъ снималъ одинъ изъ компрессовъ, опускалъ сго въ во д у, оглядыва.іъ глазомъ всю комнату и снова налагалъ холодное тѣло на
открытый глазъ.
— Вы простудите голову п глаза, сказалъ я ему.
— Да ужь я это дѣлаю цѣлые годы, былъ отвѣтъ.
— Кто же вамъ это посовѣтовалъ, Паве.іъ Андренчъ?
— Кто? я самъ выдѵмалъ.
К ъ головной и глазной боли часто присоединялись, съ молодыхъ лѣтъ , нѣкоторое нервное разстройство н безсонница. Какъ
ббльшая часть людей, которыхъ голова находптся въ постоянной
работѣ, Федотовъ любилъ мертвую тишину ночью, н малѣйшій
шумъ отгонялъ у него соііъ, часто до бѣлаго разсвѣта. Одинъ
разъ его уговорнлъ ночевать у себя одинъ изъ товарищей; по,
когда все въ домѣ ѵлеглось, Федотовъ замѣтилт», что какіе-то часы
іцелкаютъ надъ его головою. Тщетно пытаясь заснуть, онъ наконецъ повелъ рукой по стѣн ѣ н, «схватпвъ часы за хвостъ», то
есть за маятникъ, остановилъ нхъ тутъ же. Казалось, оставалось
только захрапѣть; но нашему хѵдожнику пришла мысль вотъ какого рода: «часы съ маятникомъ, конечно, самые вѣрные часывъ
домѣ, н слуга смотритъ на нихъ угромъ, собираясь бѵдить хозяина. Хозяинъ человѣкъ служащій, — стало быть, если его не
разбудятъ во время, опоздаетъ къ своей должности, получитъ непріятность и всѣмъ этимъ будетъ одолжонъ своемѵ гостю». На-

силу-насилѵ служитель былъ предувѣдомленъ, и сонъ ѵдостоглт.

•

сойти на Федотова.
Безпрерывная, пла ^нна я дѣятельность мысли ж гла, истощала
натурѵ Павла Андреича. На видъ онъ былъ силенъ и крѣпокъ;
но людн, знавшіе его лѣтъ восемь сряду, видѣли, какъ онъ старѣлъ и блѣдпѣлъ съ каждымъ годомъ. Вотъ еще анекдогъ по
этому предметѵ, болѣе значительный, чѣмъ исторія о часахъ, пойманныхъ за хвостъ. Ужш іая у котораго-то изъ своихъ друзей, на
Петербургской или Выборгской сторонѣ, нашъ художникъ склонился на убѣжденія хозяина и вмѣсто того, чтобъ отправляться
на Островъ по пустымъ и тсмпымъ улицамъ. рѣшился переночевать въ его домѣ. На зтотъ конецъ отдѣлена была комната въ
сторонѣ отъ главнаго помѣщенія, окнами на дворъ; но, къ несчастію, чуть бесѣда кончилась и Федотовъ улегся, пѣтухи , въ изобпліи находившіесн нрн домѣ, стали пѣть разнымп голосами, то
хриплыми, то звонкими, то яростнымн. Музыка эта отогнала сонъ
отъ, художника, а безсонница зародила множество мыслей, плановъ будущихъ сочиненій и т. д. Пока пѣтухи пѣли, въ головѣ
Федотова уже составился эскпзъ, очеркъ новой картины , кажется
той, которую онъ хотѣлъ назвать «Блуднымъ Сыномъ». За большимъ планомъ послѣдовали новые, поменьше; пзъ ннхъ одинъ
занялъ Федотова до такой степеніі, что онъ ждалъ ѵтра, длятого,
чтобъ немедленно приняться за работу. Стало свѣтать, пѣтухи
залились лъ иовымъ рвеніемъ, рисуночекъ обозначался все ясн е
п яснѣе; наконецъ Федотовъ увидѣлъ себя въ совершенной невозможиости улежать на своемъ мѣстѣ. Вставши, онъ тпхо ирошелъ въ переднюю, нашелъ тамъ свое платье и чьи-то преширокіе
сапогн, надѣлъ все это, бросился на улицу, съ великими усиліями
(ио причинѣ широкихъ сапоговъ) дошелъ до дому и тотчасъ же
сѣлъ за работу. Поиятно, до какой степенн нодобныя продѣлки
должны были развивать въ немъ болѣзнь глазъ и головы, осооенно
опасную прн его воздержной ж пзни, силыюмъ темпераментѣ и
сидѣньи за работою. Одннъ изъ медиковъ, не ш утя, совѣтовалъ
ему хоть разъ въ мѣсяцъ слѣдовать примѣру артистовъ, такъ имъ
охуждаемыхъ, то есть дозволять ссбѣ усиленныя развлеченія, даже
разгѵлъ; но чѣмъ болѣе трудился иашъ художникъ, тѣмъ ровнве
и усидчивѣс становился образъ его жизни.
' При всякой тяжкой и необыкновенной болѣзнн, постигающе
лицо, извѣстное публикѣ, особы ему знакомын и незнакомыя начинаютъ тотчасъ же строить догадки о причннахъ недуга, раз
сказывать, что онн давно, давно ѵже какъ подмѣчалн его начало,
45*

и , пользуясь этимъ случасмъ, придумывать заключенія, не всегда
вѣриыя, ію всегда замысловатыя или романическія. Болѣзпь и
смерть Павла Андренча въ этомъ отноше^ніи дали пищу многимъ
разскащнкамъ въ ущербъ истинѣ; недаромъ сказано: «если съ извѣстнымъ человѣкомъ не было въ жизни романичсскихъ происшествій, пѵблииа ихъ сама придумаетъ». Съ моей стороны, подкрѣііляя свои слова отзываміі десяти или двѣнадцати искренпѣйшихъ
друзей покойиаіо, я могу только сказать, что причина послѣдней
болѣзни Павла Андреича въ высшей степепи трогателыіа, но проста какъ нельзя болѣе. Онъ пзнурнлъ себя работою, неотступнымъ, пламеннымъ умственнымъ трѵдомъ. За мѣсяцъ или за три
недѣли до полученія мною изъ Петербѵрга рокового письма, мы
видались н бесѣдовали ежедневно, и никогда я не помшо Федотова болѣе ровнымъ по характеру, упѣреннымъ в і, себѣ и спокойно неутомимымъ, какъ въ это время. Онъ оканчивалъ двѣ копіи: «Вдовугаки» и «Сватовства», набрасывалъ очерки двухъ картинъ; оба пронзведенія имѣлн быгь оконченнымн къ выставкѣ, а
до выставки оставалось не болѣе четырехъ мѣсяцевъ *). Копечно,
Федотову не въ новость приходилась такая горячая работа: полагаясь на свою энергію н примѣры прошлыхъ лѣтъ, онъ позабылъ,
что его здоровье уж е было расшатано годами труда необыкновеннаго, и что трудъ творческій изиѵряетъ художника несравнекно
болѣе, нежели трѵдъ ученическій. Емѵ некогда было сообразить,
что онъ давно уже не имѣлъ т ѣ х ъ спасительныхъ періодовъ отдохновенія, которые передъ тѣмъ отъ временіі до времени предохраняли его умъ н тѣло.
Со дня выхода своего изъ полка нашъ художнпкъ далъ себѣ
только два раза полный отдыхъ отъ занятій, только два раза сѵдьба посылала ему возможность развлеченій, возстановляющихъ силы , и волею-неволею заставляла ГІавла Андреича на доволыю зна* ) И зъ с в ѣ д ѣ и ііі, п о л у ч е и ііы х г миою черезъ списходіітельность г. копф ерсоцъ с ѳкретаря А ка д е и іи , усиатри пается, )ч го веспою Ф едотонъ приготов.іялся ппсать
е щ е одиу ка р ти п у : «Воаиращен е ипети туткн въ родительскііі домъ». Сколько миѣ
и з в ѣ с т и о , Павелъ Лидреичъ поиималъ зтотъ сю жетъ д вон ко: то ему просто х о тѣл ось изобразвть депь семеііной радости, то оиъ имѣлъ »ъ виду придать всей
вещн характеръ пе ча л ы іы іі, представивъ изумлеиіе д ѣв уш ки , отвы кш ей отъ семейиой ж и з н и , при видѣ бѣд постп споііхъ родителеИ. ІІе з п а ю , иа котороиъ изъ двухъ
плановь остаионился паш ъ художникъ.
Д олгоиъ с ч и т а ю , п ри этомъ сл уча ѣ, взънвпть глубокую призи ателы ю сть за
с в ѣ д ѣ и ін , доставленпыя м а ѣ г. Г ригоровичем ъ , одвимъ изъ иаиболѣе ц ѣиим ы хъ
Тфузеіі покойиаго, мпого разъ оказывавшимъ истп п п о отеческін услугп оаш ѳму
гу д о *и н ку .

чителмюе время отрываться отъ.полотпа и красокъ. Въ первый
разъ академическая выставка и у с п ѣ гь картинъ Федотова, ію ставивъ его въ необходимость нрислушиваться къ отзывамъ цѣнителей поддерживать вновь завязавшіяся знакомства, заставилп нашего хѵдожника отложить на нѣсколько недѣль всѣ свои изнуряющія силы занятія. Павелъ Андреичъ насладился этими недѣлями, какъ человѣкъ, тяжкимъ трудомъ добывшій себѣ право на
отдыхъ, знающій цѣп у каждому часу, каждой минутѣ спокойств.я
послѣ бѵри. «Помните — говаривалъ опъ въ это в р е м я - к а к ъ на
службѣ мы наслаждалпсь послѣ утомительныхъ переходовъ гдЬ
нибѵдь на дневкѣ, лѣтомъ, иосреди зелени и деревенскаго вес е і ? М.ін помните, какъ , воротясь въ городъ, по домамъ мы
радостно ложились въ сухія постели и на нѣсколько Лне® дѣла'
лись объѣдалами? Тоже тенерь со мной». Пока длила ь выставпа,
онъ рисовалъ только маленьк.я вещіщы ка р а н д а ш о м ъ іісухи м и
красками, скопировалъ съ гравюръ двѣ прелестныя головки Лауренса ) и окончилъ два женскіе портрета; все это для Федотова
ЫЛО нс болѣе какъ легкой забавой. Послѣ трехъ-годичной вьіставки 1848 года онъ онять было пустился р аб ота ты ю прежнему,
не взирая на короткіе зпмніе дни; но вскорѣ семейныя оостоятельства
„ обстоятельства доволыю печальныя, побудили его о тп ро м іъ с въ
Москвѵ на самое, ка къ говорилъ онъ, короткое время. По проше
ствіи двухъ недѣль, дрѵзья Иавла Андреича полѵчили извѣстіе,
в с ѣ х ъ чрезвьічайно обрадовавшее: «Мои картинкі, производятъ
Ф ѵ п о р ъ -Г и с а л ь Федотовъ — и мы здѣсь номышляемъ устроить
маленькую выставку нзъ моихъ эскизовъ и
Новымъ знакомствамъ и самымъ радостнымъ, і е ы ы п , б ѳ Л д м ъ
нѣтъ конца. Въ участи моего отца и сестры-вдовушки первыя ли
ца гороіа нриняли ѵчастіе; съ Божіей помощыо, я надЬюсь, что
. и п обезпечатъ «авсегда. Я рѣшаюсь „олѣн»тьс<, еще
„отому что въ этой сѵматохѣ „едьзп работать. Каюа, « ѣ “
т „ въ одномъ прегрѣш еніи: »оя стиитворная бо здѣл,н,ьі ) хо
1
„о рѵкамъ, и меня часто заставляютъ ое чнтать. Знаю, что
Г меня вьібраните „о „р іѣзд ѣ; „у , да уж ьдѣлать веч о і. С к о д ^
ко «огу „рипомвить, Федотовъ остазалса въ МоыгаЬ около

06ѣ

дреичемъ.

..щ . и » д .™

I

рехъ мѣсяцевъ и воротился оттуда весною, веселымъ, довольнымъ
и помолодѣвшимъ. 0 радушіи московскихъ жителей онъ не могъ
наговориться достаточно и даже началъ было поговаривать о хорошенькой невѣстѣ, которую ему тамъ сватали.
При вссмъ томъ, лицамъ, уже изучившимъ натуру нашего художннка, вскорѣ сдѣлалось яснымъ, что Павелъ Андреичъ, вмѣстѣ съ тысячью самыхъ отрадныхъ воспоминаній, вывезъ изъ старой столицы одну мысль, — мысль скорбную н томительную. Семейство свое онъ оставилт^ въ положенін болѣе чѣмъ стѣсненномъ: послѣ долгой разлуки, онъ увпдѣлъ особъ, дорогихъ его
сердцу, носреди ниіцеты совершенной и оставилъ ихъ убѣдясь въ
томъ, что всѣ жертвы, имъ приносимыя въ теченіе столькихъ
л ѣтъ , оказывались недостаточными. Каждыіі день, возвращаясь съ
дружескихъ бесѣдъ, изъ собраній, гдѣ его привѣтствовала и ласкала лучшая часть московскихъ жителей, Павелъ Андреичъ былъ
свидѣтелемъ страданій своего отца, почтеинаго н престарѣлаго
воина, заставалъ свонхъ нѣжно любимыхъ сестеръ за грѵбой работою для насущнаго хлѣба, утѣшалъ и хъ , дѣлилъ съ нимн свой
малый достатокъ и успокоивалъ нхъ надеждами на блестящую будущность. К ъ песчастію, дѣла семейства именно находились въ
положеніи, недопускавшемъ надеждъ, неизмѣнявшемся вслѣдствіе
временныхъ облегченій: домпкъ, гдѣ родплся Павелъ Андреичъ,
проданъ былъ за долги; съ его продажею все многочислеиное семейство художника лишилось крова и половины средствъ къ существованію. Федотовъ увидѣлъ, что ему, хотя нѣкоторое время,
придется работать не то, что ему хотѣлось, — рабогать не для
извѣстносги, а для денеіъ. День, въ который онъ рѣшнлся самъ
копировать свое «Сватовство» и запродать свою конію, былъ однимъ изъ немногихъ нечалыіѣйшихъ дней его жнзни *). И вотъ
почему, къ маю мѣсяцу 1852 года, мастерская Павла Андреича
была наполнена начатыми вещами, а самъ онъ видѣлъ впереди
себя цѣлые мѣсяцы труда самаго тяжкаго.
ІІри упоминаніи объ этомъ послѣднемъ обстоятельствѣ, сердце мое сжимается и на глаза выступаюгъ слезы. За два дня до
* ) М ожетъ б ы ть , ч и та іѳ ля иъ покажется стравво ю эта рѣш и м ость. Ф едотовъ
уже былъ такъ извѣ стѳиъ , что всакая новая е го картииа пе иог^а остаться неку п л е вп о ю . Н о , съ сокруш ен н ы м ъ сердцеиъ рѣш аясь ко ппровать свои вещ и вт.
то в р е и я , когда сотни плаиовъ ждали своего испо л п ѳ н ія , Паволъ Аидреичъ имѣлъ
въ виду разсчетъ денѳгъ и вреиени. Н атуры пѳ трѳбовалось, а работа шла песравненно ско рѣе . Саио собой ра зум ѣе тся, ч то п тутъ онъ былъ добросовѣсгевъ до
мелочности.

ыоего отъѣзда изъ Петербурга, я заходилъ къ Федотову и звалъ
его вмѣстѣ съ собою въ деревню на полный отдыхъ, прерываемый поѣздками по живописнымъ сельскимъ окрестностямъ нашего
края. П вызвался устроить ему особую мастерскую, въ саду, посреди цѣлой рощи изъ.бѣлы хъ розъ, перетащить нзъ столицы
всщн, имъ пачатыя, заманивалъ его обѣщашями свидашй сі» нѣсколькими нзъ блнзкихъ къ памъ лицъ. Нѣсколько минутъ Павелъ Андреичъ колебался; но мысль о выставкахъ взяла свос: «И
и такъ уже — сказалъ оиъ — упустилъ одинъ годъ, не наноминая
о себѣ нубликѣ. Наша извѣстность требуетъ, чтобъ о ней чаще
толковаліі: знасте сравненіе «слава — дымъ». Надо чаще подпускать этого дыма; нето онъ разойдется ио воздуху». Спорить съ
Федотовымъ было безиолезно. Еслибъ судьба, хотя въ эти рѣш ителыіыя минуты жнзни человѣчсской, посылала намъ даръ смутнаго предвидѣнія, я бы не отоіпелъ не побѣдивши, нс покинулъ
на минуту одного нзъ лучшнхъ друзей моей молодости, не далъ
бы емѵ подойти къ проклятымъ коніямъ (на нихъ онъ не могъ
глядѣть безъ терзаній), увелъ бы его съ собой, какъ уводилъ его
столько разъ изъ квартиры его, нослѣ цѣлаго дня работы, нас Г и о держа » Р І « » ™ » « « • « * * • " 6“ “
для его успокоенія и развлечешя. Черезъ день мы сошлись съ
Павломъ Андреичемъ въ послѣдній разъ, вечеромъ, наканунѣ моего отъѣзда Мы бесѣдовали до полночи. Въ это время я долженъ
былъ оставить собесѣдниковъ часа на два. Воротясь домой, я уз
налъ что Федотовъ говорилъ очень много и мнло, ушелъ послѣдшімъ и , уходя, объявилъ, что еще зайдетъ по утру проститься.
Рано ѵтромъ я выѣхалъ изъ Петербурга и чрезъ мѣсяцъ получилъ горестную вѣсть о послѣдней болѣзни нашего художника.
Исторія этихъ несчастныхъ событій, пяти мѣсяцевъ злого н дѵга и иослѣднихъ дней Павла Аидреича, слишкомъ тягостна и
І ш к о м ъ свѣжа для того, чтобъ о пей много распр^страняться.
Довольно бѵдетъ сказать, что Федотовъ, уже пораженный боіѣзнью , помрачившею его свѣтлый разсудокъ, нѣсколько дней ходилъ ПО Петербургу и окрестностямъ и успѣлъ разбросать всѣ
деньги только что полученныя имъ за одну изъ своихъ коп.й и
ДРѴГ ю сумму, взятую изъ числа слѣдующаго ему Высочайшаго
Г с о б ія д ля пересылки къ роднымъ. Только но прошеств.и нѣкотораго времени результатъ болѣзни былъ узнаиъ друзьями ію койн Т о ; лѣченіе начаІось, сперва въ столицѣ потомъ за^городомг,
въ Больнііцѣ Всѣхъ Скорбящихъ, что по Пе™Рг < Г к ° “ дор
Вы.ие всякаго описанія были страдан.я Федотова. Е .о мог^ч.

р

ганизмъ и п л а м е н н а я Ф а н т а з ія оказывалиеь пт» этомъ случаѣ ги белью: онъ не имѣлъ минуты успокоенія, часу сна, тихихъ или
отрадныхъ иллюзій: онъ не поддавался недугу, не разставался съ
частью своей необыкновенной памяти, узнавалъ посѣтителей,
освѣдомлялся объ отсутствующпхъ друзьяхъ, чертилъ рисунки на
стѣн а хіі своей коинаты, видѣлъ передъ собой чудовпіцные сцены
И о б р а з ы . И з р ѣ д к а въ его грбзахъ выказывалась прежняя, прекрасная душа; иногда Федотовъ воображалъ себя богачемъ, склпкалъ вокругъ себя любпмыхъ особъ, говорилъ о томъ, что пужно
превратить Васильевскій Островъ въ древніе Аѳины, столицу художествъ и веселія, наііолнепную мраморными д в о р п а ѵ и , садами,
статуями, храмами и пантеонами. Вѣрный Коршѵновъ, добрый
слуга, своей преданностью напоминавшій Вальтеръ-Скотова Калеб а , не покидалъ своего б а р и н а ни на одинъ деиь, былъ его постояннымъ собесѣдникомъ, посвящая свободиыя свои минуты на
то, чтобы или извѣщать дрѵзей художннка о его положеніи, нлп
добывать какую нибудь вещпцу, лакомство для развлеченія больІІО ГО.

Въ началѣ прошлаго ноября мѣсяца, Федотовъ вдругъ пересталъ страдать и пришслъ въ себя: то былъ признакъ близкой
кончины. Водяная болѣзнь развилась въ немъ; медики потеряли
всю надежду. Болыюй пріобщился Святыхъ Тайнъ, прочиталъ
письмо, полученное за эти дни отъ старика отца, обнялъ Кориіунова, находившагося при немъ, и плакалъ долго-долго. «Видно,
придется умереть», сказалъ онъ вѣрнолу служителю, обнявъ его
еще разъ: скажи, что я хочу проститься съ Р .... Б .... и Д. ..
(тутъ онъ назвалъ пѣсколькихъ друзей своихъ); пусть пошлютъ
за ними, пока еще время». Не произволыіая медленность въ исполненіи послѣдней просьбы лишила нашего художника послѣдней
радости: ни одимъ изъ друзей пе засталъ его въ живыхъ. Все
было кончено. Навелъ Андреичъ умеръ, ноября 14.
Ноября 18 дня, в о в т о р о м ъ часу д іія , погребальпая процессія двинѵлась, по дорогѣ къ Петербургу, съ тѣломъ Павла А іідреича; на разныхъ трактахъ, за заставою іі до заставы, присоединились къ ней многочисленные друзья иокойнаго, старые полковые товаршци, п р о Ф е с с о р а , академики и художникп, мужчины
и дамы, съ которыми былъ друженъ Федотовъ. Изъ числа лицъ,
подвигавшихся за гробомъ, конечно, не отыскивалось ни одного
человѣка, явивиіагося на погребеиіе съ холоднымъ сердцемъ: то
были похороны безъ слезъ и отчаянныхъ рыдапій, но со всѣми
лроявленіямн скорби долгой, разумной и мужествеііной. Смѣло мо-

жно сказать, что нп одинъ изъ прпсутствовавшихъ не думалъ о
посторопнихъ предметахъ, не скорбѣлъ для внда, не торопился
отойти отъ могилы, только что засынанной. Останкн Пакла Андреича положены пе вдалекѣ отъ болыпой церкви Смолспсной Божіей
Матери, въ нѣсколькихъ десяткахъ шаговъ отъ памятника зиаменитой артистки русскаго театра В. Н. Асенковой. Наружность Федотова, въ послѣдніе годы жизни, была привлекателыіа особеннымъ выраженіемъ энергіи, постоянства и смѣлости, нанисанныхъ
на его лицѣ. Сложепъ онъ былъ крѣпко и, какъ самъ выражался,
суковато. Силою Ф іізическою онъ никогда не хвастался, но во
время послѣдней болѣзни могъ выдсргивать изъ стѣнъ гвозди
свопми руками. Голова у нсго была маленькая и превосходно С Ф ормированная въ своей верхией частн; обиліемъ волосъ Павелъ Апдрепчъ не могъ похвастаться. Во взг.іядѣ его и усм ѣш кѣ проявлялось много свѣтлаго, спокойнаго, но доволыю размашистаго
юмора. Одѣвался онъ бѣдно и небрежно, но пе неряшлнво. Онъ
нравился многимъ, и долженъ былъ нравиться, ибо нсльзя было
пидѣть Федотова ч не подумать о нравственной силѣ, рѣзко о іражаюіцейся во всѣхъ его чертахъ н движеиіяхъ.
ІІо послѣдне-полученнымъ свѣдѣніямъ, все семейство покойнаго Федотова *) проживаетъ въ городѣ Ростовѣ, гдѣ младшая
сестра Павла Андреича имѣетъ должность по женскому заведенію.
Рѣдко - рѣдко гОворилъ нашъ художникъ о стѣснепныхъ дѣлахъ
своихъ родственниковъ и, даже говоря о нихъ, всякій разъ избѣгалъ входить въ подробностіі. Выражая свое безпокойство насчетъ сестры-вдовушки съ двѵмя снротамп, вскользь упоминая о
деньгахъ, высылаемыхъ въ Москву, съ восхищеніемъ отзываясь
о томъ, какъ безропотно всѣ члены его семьи встрѣчаютъ невзгоду, помогая другъ другѵ, утѣшая одинъ другого, онъ всегда
избѣгалъ точныхъ указаній, способныхъ бросить свѣтъ на все
дѣло. Мнѣ кажется, что Федотпвъ скорѣе бы умеръ, нежели сталъ
просить помощи у лучшаго своего друга. На его похоронахъ я

* ) П о с л ѣ покоііппго Павла Апдрѳича Ѳедотова о с т а ів с м
4. Отецъ, Андрей Илларіонычъ Ф едотовъ , титулирпы й совѣтяш сь, 8 3 лѣтъ.
П олучаетъ за слуікбу неболыпую пе в сію . Ж и ветъ въ г . Р остові;, Ярославской гу берпіи.
2 . С естра, Д юбовь Аидреевва В игавевская, губервскаи с е кр е та р ш а , вдова.
Н аход ится въ г. Р о сто ь ѣ, Ярославской гу б е р н іи , иадзирателыш цѳю ж еискаго заведопія.
П р и ней д ѣ т и : сы нъ 6 а дочь 3 лѣтъ.
3 . Старш ая сестра покойнаго художвпка проживаетъ тоже съ отцонъ.

удостовѣрился въ томъ, что нѣкоторые изъ самыхъ дорогихъ
пріятелей покойнаго не знал» н і і о положеніи его семейства, н и о
постоянныхъ, неистощимыхъ усиліяхъ Ііавла Андреича для облегченія участи престарѣлаго отца и другихъ своихъ родственниковъ. Федотовъ жилъ такъ же, какъ и трудился: никакая тяжесть
ноши не заставляла его помышлять о чужихъ плечахъ.
Этою характеристичсскою чертою мы оканчиваемъ нашъ трѵдъ.
Принимаясь за него въ самый дснь похоронъ Павла Андреича,
подъ вліяніемъ глубокаго чувства, мы не ияѣли въ видѵ ни оцѣнки художествснной дѣятельности покойника, ни указанія русской
публикѣ на положеніе семейства, лишившагося своей единственной
подпоры въ лицѣ нашего талантливаго и благороднаго трѵженика.
Пусть судыі болѣе онытные произнесутъ свой приговоръ надъ
Федотовымъ, какъ живописцемъ, междѵ тѣмъ к а к ь другія лица,
можетъ быть, изьшіуті> средства почтить память художника, оказавъ услуги людямъ, такъ дорогимъ ему при жизни. Здѣсь нѣтъ
мѣста ш і кри ти кѣ художсствешюй, ни обращенію къ чтителямъ
русскаго искусства. Мы имѣли въ виду одно только — по возможности яснѣйшсе изображеніе личности поэтической, воспоминаніе
о человѣкѣ, проведшемъ свою жизнь такимъ образомъ, что каж дый изъ дней этой ж и зш і былъ олицетвороніемъ трѵда, успѣха и
поученія. Мы хотѣли сказать нѣсколько правдивыхъ словъ надт.
могилой Федотова, свершившаго доблестно свое короткое поприще,
надъ гробомъ существа, котораго жизнь была не пустой грёзой,
а ж и з ііь ю на яву, исполненною борьбы, труда, дрѵжбы, твердости , безстрашія, славы и , слѣдовательно, счастія.
1853.
II.

АЛЕКСАНДРЪ ПЕТРОВИЧЪ СТЕШШОІГЬ,
АІІТОРЪ «И0СТ0ЯЛАГ0 ДВОРА».
1.
Благодаря

обязателыюй

предупредителыюсти

наслѣдниковъ

А. П. Степанова, мы получили возможность еще разъ пробѣжать,
въ общей совокупности, всѣ сочиненія автора «Постоялаго Двора*
и сверхъ того ознакомиться съ нѣкоторыми событіями его полезной и тревожной жизни, по семейнымъ запискамъ и матеріаламъ,

нисаннымъ его собственною рукою. Снова могли мы задѵматься
падъ произведеніями, въ свое время такъ нравившимися нашей
п уб л и кѣ, еще разъ возобновить свѣтлыя впечатлѣнія дѣтства н а - у
шего, и въ заключеніе — узнать кое-что о личности литератора,
въ свое время подарившаго намъ столько свѣтлыхъ и отрадныхъ
минутъ, въ нашу первую молодость. Строго провѣривъ всѣ наши
первыя впечатлѣнія, отдѣливъ временное отъ постояннаго, отдѣлавшись отъ преувеличенной симпатіи дѣтства нашего къ Стенановѵ, какъ писателю, мы все-таки не находимъ возможности гопорнть о немъ иначе, какъ о дѣятелѣ, замѣчательномъ до крайности, какъ о повѣствовагелѣ.вполнѣ заслужившемъ свою нрошлую славу. По нашему твердому убѣжденію, покойный Александръ
Петровичъ былъ тѣмъ, что называется человѣкъ одной книгидЕ го
повѣсти и романъ «Тайна» не выдерживаютъ даже снисходнтельной критики. Его «Описаніе Енисейской гѵберніи», драгоцѣнное
какъ статистическій матеріалъ, не способно однакоже прославить
имени своего сочинителя. Но «Постоялый Дворъ» есть твореніе, которое должио жить и будетъ жить въ русской литературѣ. С > і
точки зрѣнія современной, оно изобнлуетъ странными мыслями,,
страницами, не нмѣющими хѵдожественнаго значенія, наконецъ
моральной дидактикой старыхъ годовъ, съ которой теперь трѵдно у
мириться. Но точка зрѣнія современности не есть еще истннная
точка, съ которой всѣ предметы должны казаться въ самомъ настоящемъ свѣтѣ. Еслибъ Степановъ захотѣлъ подлаживаться къ
ндеямъ н стремленіямъ младшей части своей публики, при его
сильномъ умѣ н пониманіи людскихъ слабостей, ему было бы легко
избѣгнѵть недостатковъ или, лучше сказать, гого, что намъ кажется недостатками въ его романѣ. Этого онъ не сдѣлалъ и не
желалъ сдѣлать, по своей честностп и правдивости. Онъ высказался намъ тѣмъ, чѣыъ былъ въ самомъ дѣлѣ — благороднымъ мыслителемъ стараго поколѣнія, художникомъ стараго поколѣнія, даже
дидактикомъстараго поколѣнія. Полный пскреііности и смѣлости, онъ
умѣлъ быть саыимъ собою. Оііъ не побоялся положить всю свою душу
на своелюбимое нроизведеніе, и о т ъ того вънемъ сосредоточились,
въ художественномъ и оригинально-художественномъ видѣ, всѣ мысли, ”всѣ страсти, всѣ стремленія, всѣ радости, всѣ мечтанія, даже ф э н тазіи и причуды людей стараго вѣка. Полу-романъ, полу-автобіограФІя «Постоялый Дворъ» въсвоемъ родѣ есть рѣдкость, памятникъ, которому подобные не часто встрѣчаются даже въ самыхъ
богатыхъ европейскихъ литературахъ. Въ немъ много поэзіи и поэзіи самой рѣдкой изъ всѣхъ, поэзіи тихаго прек^іоннаго возраста.

Книга писана не юношей, не лнтераторомъ, долгимъ развнтіемъ
дошедшимъ до извѣстной ступени творчества: она есть рядъ поэтическихъ Фантазій человѣка дѣптсльнаго, добраго и сильнаго,
почти кончившаго свою жизненную дѣятельность и отдыхающаго
отъ мірскихъ тревогъ посреди міра, населеннаго созданіями его
могучей, нсправнльной,неостывшей ещеФаптазіи. Въ э то й кн и гѣ —
поэзія н міросозерцаніе отцовъ нашихъ, въ ней — жизнь и ііравы
передъ-нредшествовавшаго намъ поколѣнія, въ пей— свѣтлые воздушные замки старцевъ былого времеии, въ ней— тб, чѣмъ были
силыіы лучшіе людп былого вреленн, то-есть возвышенная кротость духа, честность натуры и чистота направленія. К н и ги , подобныя «ІІостоялому Двору», никогда не могутъ имѣть певнимательныхъ читателей: онѣ или откидываются ирочь съ первыхъ
страницъ, илн читаются съ наслажденіемъ нонѣскольку разъсряду.
Натурамъ, не пскусіівпшмся жизнью и не разочарованнымъ новизііою, онѣ ііочтп что противны; людимъ много видѣвшимъ и добывшимъ себѣ широкую терпимось воззрѣнія, онѣ будутъ всегда
милы. Для насъ лично, какъ мы ѵже сказали, поэзія «ІІостоялаго
Двора» не только дорога и понятна, но какъ будто становится
свѣтлѣе съ каждымъ годомъ. Новое его изданіе мы будемъ привѣтствовать, какъ крайне отрадное явленіе въ текущей словесности. Авторъ «Ііостоялаго Двора», но догадкамъ нашимъ, долженъ
былъ принадлежать къ числу благороднѣйшихъ предсташітулей
стараго времени: въ лучш ихь его страницахъ не даромъ слышалось намъ ч т о -т о строгое и трогателыюе, что-то подобное обожаему голосу стараго отца, спокойнаго патріарха и любммаго наставника. Матеріалы, добытые нами изъ семейства нокойнаго
ромаписта, вполнѣ оправдали справедлнвость сказапныхъ догадокъ. Александръ ГІетровичъ Степановъ несомнѣнно принадлежалъ къ разряду людей, о которыхъ думать отрадио и полезно. Ж изнь его была достойна его лучшаго сочиненія — какъ
оно, эта жизнь оказывалась широкою, поэтпческою и неиапрасною
жизнью, исполненною ііеровностей и, можетъ быть, нричудливостей, но во вссй своей сложности изобплующей. твердостью, добромъ п поученіемъ.
Александръ ГІетровіічъ Сгеиановъ родился въ 1781 году, Калужской губерніи, Мѣщовскаго уѣзда, въ старннномъ имѣиіи свое го огц а, Зеновкѣ. Родъ Стенаповыхъ ведетъ свое начало издревле;
еще при великомъ киязѣ Василіѣ Іоанновичѣ Степановымъ были
иожалованы помѣстья по Хопру, въ Саратовской губерніи, до настоящихъ дней находящіяся во владѣніи этого рода. Нѣсколько

именъ Степановыхъ встрѣчается въ исторіи, между прочими имя
Василія Стенанова, новгородскаго думнаго дьяка, котораго убилъ
ГрозиыЙ, и потомъ внесъ въ свой иоминалыіый снисокъ, нредписывая молиться объ успокоеніи дуіпи его. Имя Степановыхъ очень
нросто, и часто встрѣчается въ народѣ, но документы и семейныя
бумаги, хранящіяся въ родѣ Александра Петровича н саратовскихъ
Степаяовыхъ, показываютъ ихъ родство съ иовгородскпмъ Степановымъ. Зная, какъмало наши состечественники ннтересуются генсалогическими подробііостями, и сверхъ того, сами не находя въ
нихъ большой занимательности, мы пропускаемъ все, что моглибы
сказать, на основаніи доставленныхъ намъ свѣдѣній, объ отдаленны хъ преднахъ, дѣдахъ н прадѣдахъ нашего романиста. Только
объ отцѣ и дядяхъ Александра Петровича позволимъ мы себѣ сказать нѣсколько словъ, ибо опи всѣ былн людьми оригнііальными и
замѣчательными какъ по сврему характеру, такъ и по событіямъ,
связаннымъ съ нхъ жизнью. Отъ Семена Моисѣевича Степанова,
дѣда нашего инсателя, родилось три сына, Ипполитъ, РуФЪ и
Петрп. (отецъ Александра Петровича); на ихъ личностяхъ и приключеиіяхъ памъ нельзя не остановнться.
Ипполитъ Семеньгчъ, старшій братъ, служилъ при имнератрицѣ Екатеринѣ въ конной гвардіи, и потомъ, оставивъ службу,
поселплся въ своихъ имѣніяхъ. То былъ человѣкъ ума смѣлаго и
дерзкаго, предиріимчивости достойной самыхъ ромаиическихъ временъ, ио соединенной, какъ кажется, съ характеромъ необуздаииыыъ. Назначенный депугатомъ въ извѣстнѵю коммисію, для которой императрица начсртала свой «Наказъ», великій памятникъ ея генія, Степановъ прибылъ вторично въ Петербѵргъ, гдѣ
въ скоромъ времени, по своей жосткости, мстительности и заносчивости, пріобрѣлъ враговъ весьма сильныхъ. СіЧѣшивая своиличиыя антипаніи съ политическими иоззрѣніями, Ипиолитъ Семеновичъ навлекъ на ссбя въ скорости снраведливос наказаніе. Замѣшанный въ разныхъ нредосудптсльныхъ ноступкахъ, онъ былъ
сосланъ въ Камчатку и тамъ сошелся съ всѣмъ извѣстнымъ аваитюрьсром'1. Бенъовскимъ. Вѣчно безпокойный характеръ Іінпо лніа
не утишился въ ссы лкѣ — вмѣстѣ съ новымъ своимъ говарищемъ
онъ ирндумалъ планъ освобожденія. Съ комианіей людей, имъ подобныхъ, эти отчаянныелюди захватили судно, стоявшес въБольшерѣцкомъ иортѣ, снялись съ якоря и пустились въ открытое море.
Но тутъ нроизошолъ раздоръ между авантюрьерами. Ипполнтъ Семеновичъ составнлъ заговоръ противъ своего недавняго товарища.
Часть экипажа рѣшилась высадить Беньовскаго куда нибудь на бе-

регъ, бросить сънимъ вмѣстѣ .іюдсй, емѵ прсдаиныхъ, н плыть
куда придется, подъ началг.ствоиъ Стспанопа. Но коса наш.іа на
камень: перехитрить Беньовскаго было трудно — участь, предназначенная сму, выпала на долю его непримпримому недругу. Соумышленники Степанова были схвачены, и самъ онъ остав.іенъ на
островѣ Явѣ, чѣмъ все дѣло и кончилось. Что сталось на Явѣ съ
Ипнолптомъ Степановымъ, никто не знаетъ, вѣроятно, никогда и
знать не будетъ. Вся эта исторія подробно описана въ запискахъ
Беньовскаго, всегда любившаго выставлять себя добродѣтелыіымъ
героемъ. Очень вѣроятно, что высадка Степанова на Я вѣ естьФ антазія сочпнителя мемуаровъ, а что въ самомъ дѣлѣ — Беньовскій
или убилъ, или повѣсплъ человѣка, противъ него злоумышлявшаго.
Отъ такого мрачнаго и необуздаинаго лица довольно пріятно
перейти къ другому брату, Руф у Сещновичу, мудрецу и мистику
старыхъ годовъ, оригиналу недавнихъ временъ, словно отдѣленныхъ отъ насъ цѣлыми столѣтіями. Онъ служилъ въ граждансной
службѣ, оглнчался честностью н знаніемъ дѣлъ; изъ заслугъ
его памятнѣйшею было основаніе гернгутеровской иолоніи въ
Саратовской гѵберніи, прн чсмъ онъ составилъ постановленіе
для колонистовъ, долгое время руководствовавшее ихъ бытомъ и
даже получившее между ними назвапіс «руфовыхъ законовъ». Наклонность къмистицизму н сильно, но не совсѣмъ правилыю, развитая способность мышленія скоро сдѣлали Ру®а Семеновича не
только замѣчательнымъ лицомъ въ обширномъ к р у г ѣ мистиковъ
стараго времени, но к а къ б ы ихъ оракуломъ и наставникомъ. Онъ
изучалъ духовидцевъ и иллюминатовъ, бесѣдовалъ съ своими
друзьями о сокровеннѣйшихъ таинствахъ наукп, видѣлъ видѣнія,
разговаривалъ съ мертвецами н такъ далѣе. Все это не мѣшало ему
быть человѣкомъ набожнымъ, благотворнтельнымъ и всѣми ѵважаемымъ. Когда онъ лишился зрѣнія подъ старость, его домъ въ
Москвѣ нпкогда не оставалсн пѵстымъ. ОбразованнѣОшіе люди столицъ ѣздили къ немѵ, читали ему дѵховныя кни ги п слушали его
бесѣду. Нерѣдко, если въе го ко м на тѣ случалось сидѣть людямъ молодымъ и не просвѣтленнымъ мудростью, этихъ посѣтигелей бсзъ
церемоніи удаляли, какъ профановъ. С.іѣпец ь дожилъ до 1828 года
и ѵмеръ въ Москвѣ, окруженный общимъ почетомъ.
’ Третій братъ, ІІетръ Семеновичъ, представлялъ собой совершенно иную сторону русской старой ж изни: въ немъ ж ііл ъ типъ
человѣка, преданнаго ф и л о с о ф іи энцнклоиедпстовъ. Онъ былъ выиущенъ изъ ш.іяхетнаго корпуса въ армію подпоручикомъ. Стоя

съ полкомъ въ Смоленской губерніи, познакомился онъ съ семействомъ К — ски хъ , людей богатыхъ, гордыхъ своими связями при
дворѣ императрицы. У старика К — скаго было три дочери, изъ
которыхъ въ старшую страстно влюбился Петръ Семеновичъ. Сильный своей молодостью и взаимностью дѣвуш ки, юный ОФіщеръ
сдѣлалъ предложеніе, но, какъ іі слѣдовало ожидать, пеполучилъ
ничего, кромѣ отказа, повсей вѣроятностисамагожосткаго. Время,
проведенное въсношеніяхъ съизящнымъ и знатнымъ семействомъ,
не прошло безъ пользы для молодого О Ф ітер а, а между тѣмъ любовь его, по своей силѣ, не могла погаснуть вслѣдствіе препятствій. Открылась камнанія съ Пруссіей. Петръ Семеновпчъ въ
ней участвовалъ. По заключеніи мира съ Пруссіей, онъ пробылъ
нѣсколько времепи въ Берлинѣ и имѣлъ случай представляться
Фридриху Великому, говорить съ королемъ- ф и л о с о ф о м ъ , сѣвернымъ Соломономъ, котораго слава наполняла собой всю Европу.
Очарованный ѵмомъ, привѣтливостыо и славой велпкаго государя,
Петръ Семеновичъ, подобно многимъ изъ своихъ современниковт,,
избралъ его своимъ героемъ, своимъ идеаломъ, своимъ кѵмиромъ.
Все, что любилъ Фридрихъ, стало дорого русскому ОФицеру. Онъ
проводилъ ночи за твореніями ф ііл о с о ф о в ъ , которымт. покровителг.ствовалъ король Прусскій. Вольтеръ сталъ вожатаемъ, законодателемъ Петра Семеновича, который, однакоже, благодаря ѵдпвительной способности русекаго человѣка, не во всемъ соглашался
съ Фернейскимъ мудрецомъ, и увлекаясь имъ, хранилъ многія
убѣжденія стараго русскаго времени. Кому изъ насъ во время
дѣтства не случалось встрѣчать этнхъ оригинальныхъ стариковъ,
чтителей Вольтера и его ф и л о с о ф іи , но вмѣстѣ съ тѣмъ не утратившихъ даже частицы своей самостоятельности и своихъ вѣрованій? До какой степенп понягія ІІетра Семеновича расходились съ
нонятіями его вождей и кумировъ, мы не имѣемъ очснь положительныхъ свѣдѣній. Достаточно будетъ сказать, что онъ не разорвалъ
всей связи съ убѣжденіями своей иервой молодости. Твердый въ
своемъ міросозерцаніи, онъ былъ не менѣе твердъ въсвоихъ лривязанностяхъ. Болѣе осьми лѣтъ оставался онъ вѣренъ избранницѣ своего сердца, а она, въ свою оч^редь, отвергала всѣ представлявшіяся партіи. Ни иоходы, ни веселости Берлина, ни эпикурейскія теоріи тогдашнихъ ф и л о с о ф о в ъ не поколебали постояпства
въ молодомъ человѣкѣ. Онъ вернулся въ Россію уже премьеръмаіоромъ и снова посватался на Пелагеѣ Степановнѣ К — ской. На
этотъ разъ отецъ дѣвуш ки не повторилъ своего отказа. Онъ позволилъ влюбленнымъ встугшть въ бракъ, но не далъ за до-

черью нпкакого приданаго, кромѣ одежды и нѣсколькихъ служителей.
Вскорѣ послѣ брака, Степанопы поселились пъ Зеновкѣ, палужской губерніи, гдѣ, какъ ыы уже сказали, и родился у нихъ
сынъ Александръ, иредметъ настоящаго этюда нашего. Младенецъ
былъ счастливъ содня своего вступленія на свѣтъ Божій сѵдьба
далаемудобрыхъ и умпыхъ роднтелей. Петръ Семеиовичъ служмлъ
сперва городничимъ въ Козельскѣ,' потомъ по выборамъ
сѵдьей
въ Мѣіцовскомъ уѣздѣ; до.маіинее хозяйство и унравленіе имѣніемъ
лежало па заботливости Полагеи Степановны. Въдеревию счастливыхъ супруговъ часто съѣзжалнсь ихъ друзья и сосѣдн, жизнь
текла мирно и весело, когда скороиостижная смерть главы семейства пронзвела большое измѣнеиіе въ Зеновкѣ. Петръ Семеновнчъ
уыеръ отъ апоплексическаго удара, оставивъ жену съ девяти-лѣтнимъ сыномъ; но онъ могъ ѵмереть спокойно: едпнственное его
дитя оставалось на рукахъ жеміцины, находившейся въ нолной
силѣ зрѣлаго возраста, ума и характера. Личность Пелагеи Степановны, такъ какъ она представляется намъ послѣ прочтешя краткихъ семейныхъ замѣтокъ, передъ нами находяіцихся, во многомъ
напомипаетъ лучшее созданіе въ «Воспомпнаніяхъ» С. Т. Аксакова,
его Марью Николаевиу Багрову.
«Э го б ы іа ж еищ апа» — т а и г зиачитея въ замѣтнахъ — «ума иеобыкиовевиаго.
ГІрн воспитаиіи старіш ію .мъ, самомъ слабом ъ, оиа не только не терала въ првсутствін п р о с в ѣ щ е н н ы іъ л о д е іі, но блістала разгоиорами и разсуждевіям н въ самомъ
образопанномъ общ ествѣ. Дѣла по управлевію и м ѣ иіяии оовела она отлвчао. У ней
быін тоіько двѣ деревии: Зеновка въ КалужскоВ в Ивлсво в ъ М о ско в ско й губервіи,
ііо в с кл р ѣ оиа пін іку пііл в еще тр и . В ы строила прекрасную каиіенную церковь й
вблнзи отъ пея больш ой дерѳвяввый домъ иа камеиномъ ф ундаментѣ. Кром ѣ того
развела фруктовоП садъ, приносы кш іа доходъ, постронла камениы я оранжереп,
выстроила мельиицу. Подъ ен рукамн все гало живо и двигалось впередъ. Весь околодокъ до то го ее уважалъ, что нвы я б ары н и, пр іѣ зж а вш ія къ вей въ домъ, подходііліі къ ру ч кѣ хозлйни. П елагея Степаію виа еще болѣе бы увеличнла свое состояи іе , но еы нъ е я , достигиувъ с ове рш еіш ьн ъ лѣтъ, оказался человѣкомъ далеко ие
экономиы мъ , та къ ч ю ей часто пр иіод іілось платить долги Алексапдра ІІетровнча.
До сихъ иоръ нмя ея помнится и съ уважеіііем ъ пронзиоситсн не только въ ея
бы вш ихъ в.іад ѣиіихъ , но и во всемъ околодкѣ.»
« Н е получввъ самаго основательпаго воспи таиія» — т а къ нродолжаются зам ѣ т ки , служащ іи иамъ главѵымъ источанком ъ ио части біограф ическихъ подробш с т е й — «Пелаген Стенаиовиа не могла сама руководстноваті. воспи тавіем ъ Ллексавдра П етровича. Она поиробовала взнть къ се б ѣ въ домъ ияостранца-гувервера,
придала сы ву пъ товарищи за пя тій одиого взъ своихъ племяиннкоііъ, ио, не смотря
иа родите.іьсвое наблюденіе, ученье ш .іо плохо. П елагея Степановва, не долго думая, рѣш влась іюжертвовать материвскою н ѣжностью и разстаться съ сы иомъ. М олодого Степанова отиравили въ м ооковскій уиав ерситетскій павсіовъ, имѣвш ій

славу лучш аго учебиаго заведѳпія въ 1’ о ссів , а между т ѣ м ъ , по ходатайству дяди
своего, оберъ -церем опііім ейстера Матвѣп Ѳедоровича К — ска го , мальчиьъ былъ записапъ лейбъ-твардіи въ П реобр аж свскій полкъ сержаитомъ. Распоряженія Пелагеи С тепановны были награждены соверш епиы иъ успѣхом ъ , ибо замѣчательпы я
способв остн ея сы на ждали только первой возмож вости р а зв и іія . У сп ѣхи А л е ксапдра Иетровича въ п а н сіон ѣ ие толі.ко бы ли х о р о н ш , ио и весьма заиѣчательиы
для своего времепи. Тогда Карам зииъ произвелъ силь н ы іі переввротъ въ р усской
словесности измѣиеиіѳмъ ф ормъ язы ка. В ся молодежь увлеклась е го пововведѳпіям и, всѣ сталн писателям и, и Александръ И етровичъ Степаповъ првиялся за
поэзію ещо иа ш ко л ы ю іі ска м ейкѣ. А. А . А н то н св ій , тогд аш пій ш іспе кто р ъ паиеіопа, поощ рялъ въ дѣтяхъ развитіе литераіурн ы хъ стрем леній.»

Молодой Степаиовь далеко еще не кончилъ курса своего воспитанія, когда въ его жизип ироизошла важная перемѣна, увлекшая мальчика, вмѣстѣ со многими его сверстниками, изъ мнрнаго
храма наукп на нопрнще ранней ирактической дѣятельности. Ммператоръ ІІавелъ ІІетровичъ, вступивъ па престолъ, пололсилъ
предѣлъ огромпому скопленію песлужащпхъ ноинскпхъ чиновъ въ
полкахъ гвардіи. Молодыхъ дворянъ въ ней записанныхъ, потребовали на дѣйствителыіую службу и шестнадцати - лѣтній Л. П.
явился въ свой лейбъ-гвардіи ІІреображенскій полкъ. ІІо сверхъ-комплектныхъ молодыхъ людей по гвардейсьимъ полкамъ собралось
столько, что Ііхъ приказано было перевестп въ армію, съ повышеніемъчина. Степановъ получилъчпнъ прапорщика и отиравился
нъновому мѣсту служенія, въ Московскій гренадерсьій полкъ, ѵже
иостуішвшій въ составъ войскъ, двигавшихся въ Италію, подъ
предводительствомъ безсмертнаго Суворова.
ОФицеры-дѣти не были рѣдкостыо въ то время, но по всей вѣроятности, А. П., или но малому своему росту, или но своему хорошему воспитанію, или по наружности своей, сколько нибудь огличался отъ своихъ молодыхъ товарищей. Очень вѣроятно, что въ
войскахъ находились началышки, номцившіе его отца и дѣлавшіе
съ нимъ не одну компанію, очень можетъ быть, что связи и рекомендація Пелагеи Степановны оказались ие лишннми для юиоши.
Ка къ бы то нп было, началышки А. П. прцнимали вънемъ искреннее у.частіе. Вообще, изъ разсказовъ, слышанныхъ нами отъ старыхъ суворовскнхъ встерановъ, мы очснь хорошо знаемъ, ч іо
жизнь молодыхъ оФ іщ сровъ въ то время (особенно при походахъ)
110 была жпзнью очень тяжелою. Гѳнералы сдавалн мальчиковъ на
руки полковымъ командирамъ, съ предписаніемъ о нихъ заботиться,
иолковые командиры' поручали новыхъ служакъ бдительности лучшихъ капитаиовъ въ полку, кормилп ихъ своими обѣдами и вообще обращались СЧ. ннми какъ съ учеииками, къ которымъ ие46
т. VII.

во зм о ж но п р и м ѣ н я ть правилъ в оен ноіі дисци пл ин ы во вссй строго с ти . В оврем я дѣла къ м а л е н ь ки м ъ п р а п о р щ и к а я ъ пристаплялись
надежиы с ун те р ъ -О Ф іщ е р ы , наблюдавініе за и х ъ сохраиностью н
у м ѣ р я в ш іе въ н и х ъ поры вы реб яче ской хр а б р о с тп , сиособные повредить общему дѣ л у. Л а ско в о е, сн исход ительное значеніе, которое

прапорщикъ,

до с и х ъ п о р ъ еще придается в ъ н аіием ъ в о й с к ѣ слову
пря м о переш ло к ъ намъ чсрезъ

н ѣ с ко л ь к о п о к о л ѣ н ій . И рн Суво-

\ р о в ѣ слово н р а п о р щ п іп . означало р с б с н к а , ко т о р а го надоб ы л о беречь по м ѣ р ѣ с в о и х ъ с и л ъ , котором ѵ в ъ п о х о д ѣ слѣдовало давать
иус то е м ѣсто въ н о в о з к ѣ , ко го р а го надо было п р и тяжелом ъ пер ехо д ѣ

с а ж а ть на лаФетъ

орудія

а п р и настоящ емъ д ѣ л ѣ

дер-

ж а ть за ф з л д ь і для об узда н ія его п ы л ко стн . «ІІр а п о р щ и къ пе о ф и ц е р ъ » ,— улы баясь го вори ли стары е с л у ж а к и , к ъ больш ом у ого р че н ію

ш естн а д ц а тн - л ѣ т н и х ъ

с га р ѣ е годам іі і і

го то в ѣ е

п р а п о р іц и ко в ъ .

Мыпче

п р я ж е н пы я съ э тим ъ зва н іем ъ , су щ е с тв у ю тъ ка к ъ
лы хъ

н п о э ти ч е с ки х ъ

фендрихъ,
щ и ка

пранорщ иии

к ъ труд ностям ъ сл у ж б ы , но ид еи, со-

во с нн ы хъ

одно изъ ми-

преданій. Д аж е н ѣ м ецкое слово

в ъ незап аля тн ы я времепа, быпш ее синонпм омъ прапор-

въ наш ей а рм іи, до с и х ъ

поръ

н оня тн о и

оФ ицерамъ,

и

солдатамъ.

Вннманіе началышковъ къ молодому прапорщику Степановѵ, во
времн итальянской камнаиіи, ие ограничнвалось обѣдами у полкового командира, надежнымъ капитаномъ для наблюденія за юношей н пустымъ мѣстомъ въ какой нибудь полковой повозкѣ.
Юному воину давалнсь иетрудныя порѵченія и должности, его назначали то ординарцомъ, то адъютантомъ; такъ оіп. перебывалъ
въ свнтѣ у Кушннкова, у Багратіоиа н наконецъ постѵпилъ въ
штабъсамого главнокомандующаго. Суворовъ обращался съ нимъ,
какъ съ ребенкомъ, а узнавъ, что онт. хороніо владѣетъ перомъ,
поручалъ ему пнсать отвѣты на поздравителыіыя оды, которыя
присылалнсь во множествѣ въ главную квартиру. Нѣсколько разъ
Суворовъ, довольный трудамиА. П ., звалъего «своимъ маленькимъ
Демосѳеномъ». Въ какомъ-то городѣ, гдѣ назначена была торжественная раздача орденовъ (мы заимствуемъ этотъ анекдотъ изъ бууагъ,
намъ доставленныхъ наслѣдниками А. П.), Суворовъ поручилъ прапорщику сочинигь слова на польскій, которые и были пропѣты
военными пѣвчими, при собраніи отборнаго итальянскаго общества.
Вовремя раздачи наградъ, великій полководецъ подозвалъ късеб ѣ
Степанова, надѣлъ ему крестъ ордена Іоаниа. Іерусалимскаго, и
обрагясь къ дамамъ, вскричалъ, указывая на мальчика: «ессоіо іі
ію зіго ріссоіо Вешозіепо!» (вотъ онъ, нашъ крошечный Демосоенъ!)

Н уж но лп говорить, что восторженныя чувства А. П. къ особѣ Суворова, чувства общія ему со всей птальянскою арміею, дошли до
обожапія, вслѣдствіе близкихъ сношепій съ великнмъ воепачалыінкомъ. Въ «Постояломъ Дворѣ», к н и гѣ имѣющей замѣчательный автобіограФііческій характеръ, паходимъ мы нѣсколько словъ
о Суворовѣ, ясно показывающихъ, что прсдапиое сердце бывшаго
маленькаго Демосоена никогда не остывало, подъ старость даже,
къ памяти велпкаго человѣка и вонііа. Но вссгда, однакоже, нашъ
юный воинъ видѣлъ одпу ласку со стороны своего обожаемаго
командира. ІІо живости своего характера, А. II. позволялъ ссбѣ
иногда шалости, совершенію извиняемыя его годами, но не всегда
сообразиыя съ военной осторожностыо. Нс смотря на чинъ поручика, ему дапный, но годамъ опъ все-таки оставался шалуиомъпрапорщикомъ, а боевая жнзнь, полная впечатлѣній, повый край
и полная свобода ію ступков ь, дѣлали его еще болѣе воспрінмчивымъ. Сынъ Фельдмаршала, Аркадій Александровпчъ, былъ очень
дружепъ съ молодымъ Степановымъ. Одииъ разъ они оба уѣхали
безъ спроса пзъ главной квартпрм п цѣлый лсиь прогуляли но
Комскому озерѵ и на Изола - Бе.ма. ІІо вссіі вѣроятпости, время
было опасное п отлучаться ннкому ие дозволялось,— иначетрудно
намъ объяспнть себѣ эту отлучкѵ безъ спроса, гнѣвъ Суворова и
его великоо безпокойство объ участи ослушііикоиъ нриказа. Когда,
к ъ ночи, туристы вернулись іп> штабу, нхъ встрѣтило извѣстіе о
томъ, что Фельдмаршалъ въ жестокомъ гнѣвѣ. Аркадія Александровича, не смотря на сго генеральское званіе, тотчасъ же взяли
подъ арестъ; какая ж с участь должна была, послѣ этого, ожидать
мальчика-прапорщика Стенанова? Суворовъ погребовалъ къ себѣ
А. II. н объявилъ ему, что сейчасъ же его высѣчстъ. «Высѣку»
говорилъ Фельдмаршалъ— «высѣку мальчишку, и і і ъ м атуш кѣ отпишу!» Только горькія слезы шестнадцагн-лѣтняго Демосѳена нонемногу смягчнлн гнѣвъ Фельдмаршала. Другихъ иослѣдствій шалость нс нмѣла и великій человѣкъ не измѣнился въ снисходитсльности своей къ маленькому подчиненному.
Пзъ Швейцарін Суворовъ послалъ князя Горчакова въ Баварію — просить у короля знмовки н отдыха для войскъ, измучениыхъ иереходомъ черезъ горы. К ъ свитѣ князя Горчакова ирисоединился, по нриказанію главнокомандующаго, и норучикъ Стеиановъ. Увеселенія іі праздники, давасмыс русскимъ оФііцерамъ
на нути до Мюихена и въ самой столицѣ Баваріи, навсегда осгались однимъ изъ самыхъ свѣтлыхъ оазисовъ въ памяти А. II. Но
скорый конецъ нохода положилъ предѣлъ сго быстрымъ повыше46*

ніямъ ію слѵжбѣ. По возвраіценін пъ Россію, Стспановъ назначенъ
былъ адъютаптомъ къ генералу Б-ву, іііо ф ѵ Старооско.іьскаго п ѣ хотнаго полка. Отъ блистателыюіі дѣятельностп молодому челов ѣку нришлось псрсйтн къ дѣятслыюсти скромной, отъ похода,
будто совершеннаго по волшебноП силѣ, въ странѣ, полпой волшебной прслести, обратиться къ гірозаической армейской службѣ.
Но для А. П. нзмѣненіе совершилось незамѣтно. ІІора любви для
него наступила, онъ и.іѣннлся пятнадцати.іѣтней дочсрью своего
генерала, Катернной ѲсдосѣевноЙ, которая брала у него ѵроки
итальяііскаго языка. Осьмнадцати-лѣтній Абеларъ безъ труда овладѣлъ сердцемъ своей Элоизы, и любовь и уроки шли рядомъ; не
теряя времени, А. II. отпнсалъ къ своей матерп, прося у нея родительскаго благословснія. Пелагея Степаповпа отвѣтила совершеннымъ, ріішптельнымъ отказомъ. Она зпала, что генералъБ-въ
не имѣетъ иикакого состояпія; ноедвали это обстоятельство, хотя
важное само ио себѣ, было причиной ея гнѣва. Она сама вышла
безъ прндапаго за небогатаго чсловѣка. Но оиа вышла замѵжъ
послѣ осьмилѣтней любвн, не за несовершеннолѣтняго мальчика.
II теиерь рѣдкая мать позволнтъ женіггься сыну, не пмѣющему еще
двадцати лѣтъ отъ роду, а въ старое время, когда дѣвуш ки тринадцатн и четырнадцати лѣтъ бсзпреиятственно встуиали въ бракъ,
осьмнадцатилѣтній мужъ считался предмегомъ общаго посмѣянія.
Генералъ, отецъ Катерины Ѳедосѣевны, смотрѣлъ на дѣло тѣм.і
же глазами, хогя и объявилъ своему адъютанту, что если его мать
измѣнитъ рѣш епіе, то и онъ со своей стороны нестанетъ препятствовать соединенію влюбленной иары.
•П олучая о тка зы со всѣхъ сторовъ (м ы сеова вы писы ваем ъ о тр ы вкн изъ сем ейаыхъ зам ѣтокъ , почтп безъ изм ѣ н епія), А. П . р ѣ ш ^ іс я обвѣнчаться безъ с о м а с ія . Подговоривъ двукт. гр ія т е л е й бы ть свидѣтеляии, онъ выбралъ вечеръ, отправнлся въ це ркопь съ Катернпой Ѳедосѣевной іі тамъ обвѣпчался. Возвратясь домой,
наш ли отца н е вѣсты за п а р тіе іі бостоиа, унали ему въ поги и поаросили благословеи ія. Д ѣлать было нечего. 1'еыералъ благословилъ иовобрачны хъ, потребовалъ
ш ам паискаго н спо койио продоллалъ партію , прерванную такъ оригипальво. Но
Пелагея С тепановпа, на нзвѣщ еиіа о ж еннтьбѣ, з а п р е тн іа сы ну показываться па
глаза, и отказала ему во всякой п ом ощ и. Генералъ но могъ дать ннчего за дочерью , у А . ГІ. въ налнчяостп не было тоже ничего, а яшть было надо. Вы ш елъ онъ
въ отста вку, ровно двадцати л ѣтъ отъ р о д у, поѣхалъ въ П е тербургъ н опредѣлился
въ м икистерство ю с ти ц іи . М ин н стр ом ъ ю сти ц іп былъ тогда И . И . Дмитріевъ. И звѣ стн ы В поэтъ покровительствовалъ поэту начинаю щ ему, отличалъ его н представилъ Дерлавнну. Всѣмъ хорош о было бы ж ить А . П ., яо средства его были н ичто ж ны , дѣти у н его родились, умнрали к вое-таки и іъ оставалось много. ІІо л о ж е ніе его с ъ семьей начннало ставовнться невы иосимы мъ, когда паконецъ Пелагея
Степановна стала см игчаться. Оиа потребовала, чтобъ сы нъ переш олъ па службу

въ К алугу; А. ГІ. исполнилъ е яж елан іе, получплъ мѣсто прокурора, нереѣхалъ куда
требовала мать, купилъ въ К алугѣ домъ и зажилъ въ пемъ спокойво и весело. П е лагея Степановна простпла д ѣте й, по оставалась холодиа къ п е в ѣ сткѣ н до самой
смертн обращалась съ пею безъ особепной ласни.»

Острый, веселый н очень любезный въ обществѣ, А. П. былъ
любимъ всѣми и всѣми уважаемъ, какъ человѣкъ, чиновникъ н
литераторъ. Черезъ нѣсколько лѣтъ послѣ его встуиленія въновую
должность, въ Жиздренскомъ уѣздѣ продавалось село Ловать съ
деревнями, за крайне дешевую цѣну: шесть-сотъ душъ были оцѣнены въ 20,000 руб. ассигнаціями. Какъ не купить? но денегъ не
было, и хотя Нелагея Степановна имѣла небольшой капиталъ, но
до полной суммы много недоставало. Ж илъ тогда въ К а лугѣ старикъ князь Ч— й, мизантроиъ и чудакъ, не водившій ни с ъ кѣм ъ
знакомства, но А. II. рѣшнлся обратиться къ нему, потому-что у
него одного во всемъ городѣ постоянно имѣлись въ распоряженіи
большія деньги. Разсчетъ на ѵснѣхъ былъ нлохой, но къ общему
удивленію, князь далъ А. II. просимѵю сумму, съ самой радушной
готовностью. Такъ его всѣ любили. Уиравленіе купленнымъ имѣніемъ приняла на себя Пелагся Степановна, хотя ей, по ея благородно-патріархальнымъ нонятіямъ, крайнененравплсявинокуреный
заводъ, устроенный въ повомъ имѣніи.
Такъ ирошло время до 1812 года. Французы грозно двигались
на Р оссію ,— все поднялось, все взялось за оружіе противъ общаго врага; кто могъ, то гь постуиалъ въ военную службу, помѣщики удалились изъ и м ѣній , лежавшихъ на пути слѣдованія французовъ. А. II. отправилъ мать и всю семью въ тамбовское имѣніе
своего дяди Руфа Семеновича, а самъ вышелъ въ отставку, для
того, чтобъ снова нойти въ военную службу. Главная кваргира
русской арміи паходилась уж е въ Тарутинѣ, когда Степановъ къ
ней прибылъ. Тутъ нашелъ онъ одного изъ бывшихъ своихъ начальниковъ и спутниковъ ио итальяпскому походу
Милорадовича, который охотно вызвался взять его въ адъютанты. Встрѣти ю сь однако затрѵднсніе в ъ ч и н ѣ Стспанова: онъбы лъдавноколлежскимъ совѣтннкомъ, а въ военную службу могъ онъ встѵпить
только старымъ своимъ военнымъ чиномъ штабсъ-капитана.
Нока А. П. колебался, твердо рѣшась однакожс несидѣть безъ
дѣла посреди общаго движенія, ему представилась новая дѣятельность, сообразная и съ с го снособностями, и сго служебнымъ разсчетомъ. Оиъ постунилъ по особымъ порученіямъ къ сенатору Каверину, і і а котораго были возложены важныя порученія по продовольствію арміи, а потомъ по приведснію въ норядокъ губерній.

опустошенныхъ непріяте/емъ. Работы было много и Степановъ
усердно заиимался ею ло прекращенія занятій, возлоаіенныхъ на
Каверипа. Но нзгнаніи непріятеля п устройствѣ дѣлъ въ областяхъ, имъ раззоренныхъ, А. II. оставплъ слѵжбу іі поселился въ своемъ имѣніи. Д ѣти нодростали, надо было нхъ образовать. Сверхъ того, начатки литсратурнаго воспитанія, получеиные имъ въ университетскомъ папсіонѣ, клоиили А, И. къліітератѵрной дѣятелыюсти. Вннманіе Суворова къ сго нервымъ трѵдамъ,
знакомство съ Дсржавннымъ и Дмитріевымъ, но моглп не подѣйствовать на Степанова съ большоіі с ііл о ю . ІІроживая въ деревнѣ,
онъ всякое утро нроводилъ въ своемъ кабииетѣ, много нисалъ
стихами и ирозою, еслн же вдохновеніе не приходило, то составлялъ запискн по разнымъ предметамъ для преподаваиія дѣтямъ.
В ъегоЛ овати составился цѣлый маленькій пансіонъ изъ дѣтей самого хозяпна, да ещс нѣеколькихъ мальчиковъ, присланныхъ его
друзьями н родственниками. Дѣло воспитанія производилось со
тщаніемъ и любовыо, самъ А. П. читалъ ученикамъ географію,
исторію, преподавалъ имъ правпла русскаго языка и слѣдилъ за
ѵрокамн другнхъ преподавателей.
«Образъ жнзпи А . П ., въ свовмъ іш ѣ и іп , бь и ъ пріятеиъ п правплеаъ. Х о зяи иомъ овъ былъ плохпм ъ , по депьги трахилъ въ нзобпліи, съ пользой п удовольствіе м ъ . О пъ п остроилъ пре кр асны й домъ, садъ свой украсплъ р ѣ д кпм іі расте н ікми, ибо страстпо любилъ садоводство, устроилъ обш ирны я ораижсрен и теплицы.
М ы сказали уже, что утро его было заііято литературны м іі завятін м и. посл ѣ обѣда
оиъ сдалъ, принималъ сосѣдей, занпЗіался съ дѣтьми, а къ ночи очень часто опять
запнрался въ ка б и н е тѣ. Одинъ предметъ болѣе всего похпіцалъ временн у А . I I.,
по предметъ этотъ бы ль его лю бпмѣііш нмъ и задушевиымъ иредм етоаъ. Онъ обработывалъ и оканчнвалъ поэму «Суворовъ», задуманиую п начатую еще въ К а л угѣ.
Въ видѣ отдьиа отъ болы пого труд а, пясалъ опъ развыя ме.ткія сгихотворен ія, о т сылалъ ихъ въ М о скв у и П етербургъ , гдѣ они н печатались пъ разн ьи ъ періодическнхъ пздапіяхъ . Н акопецъ поэма была ко н ч е и а , отвезеиа въ М оскву н напечатана. К о и е ч н о , «Суворовъ» не могъ доставить славы сочн н н теліо, ио оиъ ие заслуживалъ т ѣ х ъ ож е сто чепны хъ кр н тн къ , ка кія отовсюду посы иались иа поэму. Трудъ
многнхъ л ѣтъ палъ. оковчатольпо в, ка ж ется, свонмъ падевіемъ отбвлъ у А. I I . охоту
къ дальиѣііш нмъ стнхотворпы мъ опы тамъ.»

Мы не читали поэмы «Суворовъ», нс знаемъ и суровыхъ рецепзій, ею возбужденныхъ. По всей вѣроятности, критикн были
правы въ свосмъ приговорѣ, п о -к р а й н е й -м ѣ р ѣ самъ сочинитель
ноэмы въ томъ откровенно сознавался. Въ «Ностояломъ Дворѣ»
нмѣется, какъ мы уже сказали, множество подробностей чистоавгобіограФическихъ. Горяновъ, содержатель постоялаго двора,
мирный ф и л о с о ф ъ на склонѣ лѣтъ, честный наблюдатсль, утомлен-

ный бурями ж и зпіі, ію не смотря на то, вполнѣ сохранившій всю
чистоту своого правдиваго сердца, есть самъ Степановъ
въэтомъ
не можетъ быть никакого сомнѣиія. Въ этомъ лицѣ сосредоточилнсь ііо только всѣ Ф и зическія и моральныя черты автора, но самый его взглядъ на вещи, самыя его Фантазіи, самыя его иевинныя слабости. По описанію Горянова въ «ІІостояломъ Дворѣ», мы
можсмъ комментировать жизнь А .П .,к а къ н о лучшему собранію біогр аФ ич ескихъ да нн ы хъ . И такъ , вотъ что говоритъ самъ авторъ
про образованіе и литературную дѣятсльность своего героя.
•Горян овъ учнлся въ у н вве р свте тѣ , но учепы м ъ человѣкомъ не былъ. Оставя
училищ е, опъ нмѣлъ позпанія эвціікл о пе д и ч е скія, нодовольпо огравичеваы я. Науки
точи ы я былп ему невѣдомы. Л оэтъ въ дугиѣ, не моіъ однакоже съ устьхом г
о т л м а т ъ с я на аренѣ ли те р а тур ы . Свачала журналы в ст р ѣ тііл п его похвалою,
«на безлюдьи и дуракъ ч ел овѣкъ », говарввалъ Г о р н но в ъ , разс.казываа нро свои
литературиые подвиги. Державинъ состарѣлся до уродливости, Странная судьба ге и ія ' О тчего поэтъ ф е р п е й с кій , ка къ пачалъ, такъ и кончнлъ? О тчего Богдаповвчъ
паписалъ одиу только .Д уш еньку»? О тчего ге и ій ф илософа К ан та развернулся лиш ь
п рц старости? Современиикъ Державина, Д м н тр іе в ъ , атотъ ко рвф ей поэзів п р о ш лаго столѣтія, сдѣлавш всь человѣком ъ государствѳн ны иъ , зам олкъ; но явилсв н опый ге в ій во «ставѣ русски хъ воиновъ», преобразователь нашеВ поэзш . В с ѣ пѣвцы
затихлп и слушалв. 1'оряновъ па бѣду запѣлъ о д п н ъ ; з а п ѣ л ъ , ка къ пою тъ птвц ы
почпын въ дуплахъ вѣковы хъ дубовъ; разум ѣ ется, его освистали. Онъ пересталъ
п ѣть по совипому, но не м огъ о твы кн уть чи рикать по воробьиному.»

Вообще надъ бытомъ и познаніями Горянова будемъ мы еще
неразъ останавлііваться, какъ надъ дорогимъ матеріаломъ, поэтическимъ и вмѣстѣ съ тѣмъ неоспоримымъ поясненіемъ заключеній
нашихъ.
Пока все вннманіе А. П. устремлеио было иа литературу, дѣла
по имѣнію шли весьма худо. Степановъ не былъ разсчетливъ, любилъ нросторъ и довольство, хозяйство довѣрялъ управляющіімъ и
не наблюдалъ за ихъ управленіемъ. Восиитаніе дѣтей стоило большихъ денегъ. Нриходы не сходились съ расходами, подряды на
вино брались болыніе, а хлѣбъ для завода приходилось покупать
за высокую цѣну, ибо наступили голодные года съ неизбѣжной дороговизною. Имѣніе иошло въ залогъ, въ казну и частнымъ лицамъ:
А. 11. началъ убѣждаться вътомъ, чго онъ не рожденъ для занятій
сельскимъ хозяйствомъ. Д ѣти уже иодростали: старшимъ мальчикамъ было по 13 и 12 л ѣ т ъ ; ихъ рѣшнлся онъ отдать въМосковскій университетскій нансіонъ, съ тѣм ъ , чтобы самому ноступнть
на службу. Отвезя дѣтей въ Москву, Стспановъ самъ проѣхалъ въ
Петербургъ, гдѣ еще у иего оставались многія близкія лица изъ
прежиихъ сослуживцевъ: Куш ніш овъ, князь Кочубей и Милорадо-

вичъ. ІІо ихъ ходатайству, ему ланы бьми чинъ статскаго соиѣтника и ыѣсто губернатора но внопь оті.'рыііавшейся Еііиссйской губернін. Въ 1822 году, сДавъ нмѣніе въ унраплеіііе свосй матсрн,
А. II., взявъ съ собой всю ссмью, кромѣ двухъ старшихъ сыновей, отправился къ новому мѣсту служспія.
Всякому извѣстно, до какой степсіш всѣ ііросвѣіценные «іюди,
находившіеся по слушбѣ или но частнымъ своимъ дѣламъ въ разныхъ губерніяхъ Сіібири, восхшцаются богатствомъ, разнообразісмъ, оріігннальностью и вслпчествсшюй природою зтого края,
нредназначеішаго со времснемъ быть всличайшею драгоцѣниостью
въ ряду земель іі областсй русскихъ. А. II,, пршшмая новую должпость, созиавалъ, что ого дѣятелыюсти открывается бсзграничное иоприще, не безъ основанія думалъ, что новый край, съ его
свѣжестью, съ его богатствомъ, съ его ночти нетропутыми сгоронами, въ скорости привяжетъ къ себѣ все его вшіманіс. Такъ и
вышло. Степановъ страстно полюбилъ страну, сму ввѣренную, и
самъ заслужилъ въ нсй общсс уваж еніе.. ІІо своей Фіізической и
нравственной бодросги, сосдннеііной съ поэтически-здравымъ настросніемъ духа, оіп. былъ какъ псльзя способнѣе късвоему дѣлу
во всѣхъ отношеніяхъ. Ііѣсколько разъ онъ нашс.іъ врсмя объѣзжать огромную губернію къ сѣверу до Турухаиска, п на югъ до
горъ, отдѣляющихъ ео отъ китайскпхъ владѣній, прсдставляя отчсты о своихъ объѣздахъ Государю Императору, который постоянно
оставался ими доволенъ. Отчеты Степанова былн замѣчательны по
жнвости, занимательности нзложенія, обилію новыхъ Ф актов ъ , наконецъ но тому литературному достоинству, которое въ нослѣдствіи такъ замѣчательно проявилось въ его «Оиисанін ЕішссйскоИ
Губерніи». В ъсвои хъ статистическихъ отчетахъ А. II., ссли можно
такъ выразиться, былъ иоэгомъ на столько ж с, на сколько онъ
нмъ не былъ въ «Сѵворовѣ» п мслкихъ своихъ стихотвореніяхъ.
Его картшіы природы живы и вѣрны, его подробности о нравахъ
населенія изложены нревосходно, сго слѵжебныя замѣчаиія высказаны съ изяществомъ, нисколько не псключающимъ дѣла и нсобходимыхъ ф э к т о в ъ . Искрсшіяя любовь къ краю пронзводнла эту
пріятность въ изложеніи. Стенаповъ, но свосй безпредѣльной честности, нс могъ говорнть хладнокровно о злоунотрсбленіяхъ со
сгороны лицъ, глядѣвшихъ на обязанности службы ие сго глазами;
страстно любя сствсствсиныя иауки, опъ умѣлъ оживлять свѣдѣнія о произведеніяхъ и прпродѣ края, — антикварій и любитель
археологіи, онъ толковалъ о народной старинѣ, о народныхъ прсданіяхъ, какъ о «воемъ любимомъ прсдмстѣ. Всѣ вышеразсказан-

ныя особепности, соединясь въ одно цѣлос, придавали жизнь даже
офііціальному слогѵ новаго губернатора. Стоптъ только прочитать
одну главу «Описанія Енисейской Губерніи»^Гчтобы совсршснно
ѵбѣдиться въ справедливости словъ нашихъ.
Главныя занятія А. II., по устройству края, происходилн въ
городѣ Красноярскѣ, назначенпомъ губернскимъ городомъ. Въ
этомъ средоточіи областн новый губернаторъ иосслился но безъ
особсшюй радости. Мѣсто ирііходнлось сму но ссрдцу, климатъ
оказывался отличнымъ и здоровымъ для малолѣтныхъ его дѣтей...
Степановъ видѣлъ передъ собой безконсчнос поле дѣятелыюсти въ краѣ любопытномъ и изобильпомъ, счастливомъ по своему
положенію, храиящемъ в ъ ссб ѣ всѣ залоги быстраго развитія. Ему
было много дѣла, ка къ честному администратору, какъ учопому
человѣку н какъ христіанину. ІІс гопоря уже о разнообразномъ
коренномъ населеніи края, его заботливостп была ввѣрена участь
его случайпаго населснія, учасгь многочисленныхъ преступниковъ,
изъ которыхъ иные принадлсжалн къ разрядѵ заблуждавшихся
несчастливцевъ, иные выкупили свои преступленія годами безукоризненной жизни. Какъ губернаторъ, Степановъ соблюдалъ къ
нимъ всю строгость наказанія, но какъ добрый человѣкъ, онъ
умѣлъ снискать ихъ преданность к а к ь помощью, такъ п облегченіями, сообразными съ закономъ. Нс довольствуясь времсннымн
мѣрамн помощи, А. П. устроилъ для ссылыіыхъ нрочную осѣдлость
въ превосходныхъ колоніяхъ, устроенныхъ по болыиой спбнрской
дорогѣ. Между тѣмъ и дѣла края шли отлпчно — на этой благодарной ночвѣ стонло бросить доброс сѣмя для того, чтобъ 0110
иринесло свои плоды съ быстротою. Красноярскъ изъ небольшого
города все болѣе и болѣе дѣлался настоящею столнцей богатой
губериіи; многія мѣры, нридуманныя для блага края, или уже были
окончателыю ввсдены, или начали получать свос примѣненіе. Неоднократно, въ теченіе свосй службы въ Снбири, ениссйскій губернаторъ получалъ Высочайшія награды и заслужішалъ одобрнтелыіые отзывы отъ Государя Императора, а ѵссрдіе его, еще болѣе возбуждаемое Высочайшіімн знакамн вниманія ѵсиливалось съ
каждымъ годомъ. ІІоселеніс ссылыіыхъ, устройство училпщъ, завсдсніе хлѣбныхъ запасовъ по всѣмъ частямъ края, въ нихъ нуж дающимся, ѵсгройство Еннсейскаго ІІриказа Общественнаго Нризрѣнія, многочисленныя мѣры, касающіяся до бродячнхъ народот.
округа— вотъ малая часть занятій, которымъ посвящспо было вромя А. II. Любя науки и лнтературу, онъ умѣлъ самыо часы своего
развлсчснія употрсблять на иользу. Ііо его попятіямъ, носелять въ

краѣ любовь к ъ н а у кѣ , значило создавать вънемъ прочный центръ
благородной дѣятельносги, общій цеитръ, такъ полезный для людей
благонамѣренныхъ іі хорошо развитыхъ. Подъ его руководствомъ
былъ составленъ и напечатанъ «Енисейскій Альманахъ», обратившій на себя особенпое вниманіе цѣннтелей дажс въ ту іюру, такъ
обилыіую альманахами. Опъ вышелъ въ свѣтъ въ 1 8 2 * году;
одною изъ лучшихъ его статей было извѣстное сочиненіе самого
А. II., до сихъ норъ замѣчательное и по занимателыюсти предмета,
п по изяществу изложенія. Эго «Поѣздка въкитайскій городъ Маймачень», изданная вторично въ -1838 году, въ Петербургѣ, при
собраніи мелкихъ повѣсгей Сгепанова.
Статья эта, о ноторой необходимо намъ сказать хогя нѣсколько краткихъ словъ, во многомъ напоминаетъ замѣгки самаго же
автора, по поволу природы н жителей Енисейской губерніи. Въ
ней таже живость разсказа, тоже умѣнье подмѣчать характеристнческія подробности, тотъ же замѣчателыіый слогъ, мѣстами
сжатый и безукоризненный, мѣстами небрежпый и какъ будто запутанный. «Путешествіе въ Маймачень» должно непремѣнно войти
вь собраніе лучшнхъ вещей Стегіанова, чего нельзя сказать о его
мелкнхъ повѣстяхъ. Оно состоитъ изъ трехъ писемъ: первое, адресованное нзъ Тельмы (въ 56 верстахъ отъ Иркѵтска), заключаетъ
въ себѣ описаніе Тельминскаго селенія, замѣчатёльпаго своими
Фабрнкамн и заводами. А. II. попалъ въ селеніе какъ бы сюрпризомъ, послѣ утомительнаго знмішго переѣзда по лѣсамъ и пустыіія м ъ . Впечатлѣніе, внезапно произведенное на него видомъ богатаго селенія съ камеиной церковью и каменнымн зданіями Ф абрики,
мастерски передано чигателю. Исторія эгого величественнаго нромышленнаго поселенія, будто утонувшаго въ дикой окрестности,
занимаетъ собою все письмо, которое одпако же короче двухъ
прочихъ.
Второе пнсьмо начпнастся краткн.ѵи подробностямн объ Иркутс кѣ и онисаніемъ Байкальскаго озера, зимою... Остановившись въ
Троицко-Савской крѣпости, Степановъ проѣхалъ Кяхту и очутился
нередъ Маймаченомъ, который, какъ извѣстно, находится тотчасъ
ж е за Кяхтою. Городъ окрѵженъ низенькою стѣной, съ такими же
башенкамн, кровли домовъ не выіие городской стѣны, улицы въ
городѣ ровныя, не шире 8 арпіинъ, съ деревянными тротуарами
но бокамъ, па иныхъ перекресткахъ имѣются башни, съ остроконечными китайскими кровлями, башни, изъ которы хькаждаязаслоняла бы всѣ четыре улицы, если бы не имѣла воротъ въ каждую.
Въ Маймаченѣ нѣтъ женщішъ, но ихъ отсутствіе выкупается ожи-

вленною дѣятельностыо мужчинъ, которые безпрерывно толпятся на
улицахъ, кричатъ, носятъ товары, сустятся или отдыхаютъ у воротъ своихъ группамн. 0 нарядѣ китайцевъ въ пнсьмѣ гонорится
много, но мы вообше пропускаемъ пзъ него излиіинія подробности,
ны нѣ уже всѣмъ извѣстныя. «Кажется, кнтайцы любятъ чорный
ц в ѣ т ъ »— говорить нашъ путешественникъ— «нотому что на улицахъ встрѣчалъ я всѣхъ ночтн въ чорномъ. Куръму (короткое
верхнее платье съ рукава.мп) надѣваютъ они только въ иарадъ.
Вообще они въ длинномъ своемъ платьи, подпоясанные снуркомъ,
съ заплетенною косою, напоминаютъ монастырскихъ служекъ, ко•горые разгуливаютъ по переходамъ свопхъ келій.» За осмотромъ
города слѣдуетъ визигъ къ Зжаргуцп, чиновникѵ китайскому, которому ввѣрена таможенная, полицейская и дѵхопная власть въ
Маймаченѣ. Зжаргуци живетъ не очень великолѣпио, хотя, по данной ему власти, можетъ бнть налками куіщовъ нервостатейныхъ и
обыкновенно обогащается въ трн года своей должности, до смѣны.
Дпоръ его жилища украшенъ (п.ш былъ уирашенъ вовремя носѣщенія Степанова) шсстами, Флагамн, огромными львами изъ глины,
оьрашенной въ зеленую краску, и воротамн, около которыхъ развѣшаны л укн, колчаны и стоитъ еще восемь знамеиъ. Самъ хозяинъ, человѣкъ преклониыхъ лѣтъ, занималъ вссго одну компату
въ неболыпомъ надворном ь строенін. Онъ встрѣтплъ русскаго чнновиика весьма ласково и накормилъ его обѣдомъ, который н описывается въ письмѣ со всею подробностыо. Второе ннсьмо кончается бесѣдой съЗжаргѵцн о государствеиномъ устройствѣ Китая
и описаніемъ обѣда, о котором ь говорено выше.
Въ письмѣ третьемъ и послѣднемъ, адресованномъ ѵже нзъ
Цркутска, находимъ мы дальнѣйшія подробностн о внѵтренностн
Маймачена, о правилахъ нашей мѣновой торговлн съ Китаемъ, о
видѣ китайскихъ лавокъ и товаровъ. Умѣя подмѣчать многое въ
самое корогкое время, пашъ авгоръ умѣетъиразсказывать о гомъ,
что онъ видѣлъ, не придержпваясь нн малѣйшей рутнны тѵристовъ
и нпсколько не стѣсняясь тѣмъ, что его мнѣнія очень часто отклоняются отъ мнѣиій общепршштыхъ. Не одинъ антикварій и обладатель китайскихъ рѣдкостей съ ужасомъ пробѣжитъ страницу,
въ которой Степановъ откровенно говорнтъ, чго не поиимаетъ никакой прелестн въкитайскомъ ФарФорѣ, ставя его не только ниже
саксонскаго, но даже, въ отношеніи краски, и нашего...
Въ осталыюй части письма разсказывается подробпо носѣіценіе китайской кумирни, разговоръ съ Зжаргуци о духахъ, управляющихъ стихіямн, н наконецъ выѣздъ изъ Тронцкосавска. Не

смотря на то, что рѣка Селенга тронулась н дороги иаходилнсь
въ ужасномъ положеніи, А. П. рѣшился, по своимъ словалъ, или
утонуть или иосмотрѣть знаменптую бѵрятскую кумирню, стоящую
въ сорока нерстахъ отъ Селеигнпска, пъ безлѣсноіі степи, иа берегахъ Гусиііаго озера...
Мы съ намѣрепіемъ иодолѣе остановиліісь наді. «ІІоѣздкою въ
Маймачень», дабы ознакомигь читателя съ тѣмъ оригинальнымъ
слогомъ н оживленнымъ даромъ разсказа, съ какнмп иамъ будетъ
предстоять еіцс ближайшсе знакомство прп о цѣнкѣ болѣе замѣчательныхъ трудовъ Степанопа.
Служба А. П. въ Енисейскоіі губерніи продолжалась болѣе девятн л ѣтъ , по пстечсніи которыхъ онъ отчислился отъ своей должііости и уѣхалъ въ бывшее село своей матери, Троицкос, куда
призывалн его н семейныя, и хозяйственныя обстоятельства. Еще
въ 1825 году онъ лншнлся и жены, іі матери почти въ одно время; управлсніе имѣніями, ввѣренное въ чужія рукп, ношло до
краііности несчастлнво, а между тѣмъ старшіе сыновья Степанова,
начавшіе свою службу, требовали поддержкн, тогда какъ слѣдовало
еще заниматься воспитаніемъ младшихъ сиротъ. ІІелагея Степановпа, умирая, отказала нмѣніе своимъ внукамъ, такъ что съ одной
стороны А. II. былъ успокоенъ, но за то его собственныя имѣнія
были продаиы съ аукціоиа во время его отсугствія. Дѣла по хозяііству прншліі въ такое положеніе, что нельзя было думать о
выкуггЬ потерянныхъ им ѣній, слѣдовало лишь заботііться о томъ,
чтобы дѣтн не остались безъ куска хлѣба. Положеніе свос около
1832 года Стспаповъ, съ нолпоіі откровснноетью благородной натуры , передаетъ, говоря о семейиыхъ дѣлахъ свосго героя Горянова, во введеніи къ ромапу «Постоялый Дворъ». «Горяновъ» —
говоритъ оиъ — « в и д ііл ъ много бѣдъ въ жизни своей, прошелъ
ч^езъ болыпія нспытанія. Оиъ предавался страстямъ пылкимъ и
безиечеиъ былъ къ собствениымъ выгодамъ. Онъ женился рано;
лишился жены, имѣлъ до десяти прекрасныхъ дѣтей, которымъ
его мать укрѣпила небольшое нмѣніе. Его собственное подверглось, но часгнымъ долгамъ, публичной нродажѣ во время службы,
которую продолжалъ опъ въ отдаленпѣйшихъ концахъ имперіи.
Не желая стѣснять дѣтей своихъ, онъ удержалъ для себя нзъ
остатковъ богатаго состоянія неболѣе пяти тысячъ рублей, и всѣ
ихъ употребилъ на заведеніе ностоялаго двора, на одной изъ губернскихъ дорогъ, пролегающнхъ къ Москвѣ, въ двухъ стахъ верстахъ отъ столицы.» Всѣ эти слова буквально вѣрны, за исключенісм ь устройства постоялаго дома. А. П. тнхо проживалъ въ селѣ

Троицкомъ, мирно взирая на жизнь, фнлософскіі покоряясь житейской невзгодѣ и снова обращаясь къ свопмъ любимымъ литерагурнымъ занятіямъ. Постоялаго двора ему было строить не на чго,
этотъ постоялый дворъ существовалъ лишь въ его Фантазіи. Послѣ
великихъ душевныхъ потряссній и изнурителыюй служебной дѣятельности, ему было отрадпо успокоиться в ь тихомт. пріютѣ свосй
матери, припомнпть все видѣппое и прожитое, устроить себѣ невинный воздѵшиый замокъ въ видѣ иостоялаго двора, и изъ этого
скромнаго завсденія выглядывать на жизнь другихъ людей, въ качествѣ добродушнаго зрителя. II Фантазія честнаго труженика не
прошла даромъ, — ибо плодомъ ея вышла кпига, которая навсегда
останется въ русской литературѣ, какъ спокойная, вѣрная, живо
набросанная картина одной стороны помѣщичьихъ нравовъ нашего
столѣтія.

2.

Александру Петровичу было болѣе пятндесяти лѣтъ, когда онъ
принялся за свое лучшее произведеиіе; нс смотря на эти года, нашимъ поколѣніемъ ночти признавасмые за преклонпый возрастъ,
онъ находплся въ самой лучшсй порѣ для серьозной лнтературноіі работы. Талантомъ врожденпымъ н безсознателыіымъ Степаііовъ никогда не былъ богатъ, но онъ былъ богатъ тѣми данными,
которыя, при полномъ развитіи и хорошемъ примѣненіи, часто
даютъ результаты, недостѵпныс для самаго щсдро одареннаго художника. Онъ видѣлъ жпзнь на дѣлѣ, видѣлъ ея темныя и свіітльія сторопы, зналъ свой родной край н всѣ его сословія. Онъ
трудился много и сближался съ людьмп всѣхъ возможныхъ званій и характеровъ. Съ жизныо военныхъ русскихъ людей слнвались его драгоцѣннѣйшія, ночти дѣтскія, воспоминанія о Суворов ѣ , о чудныхъ подвнгахъ н герояхъ италійской кампапіи. Помѣщичью жизнь узналъ онъ въ счастливый иеріодъ своего зрѣлаго
возраста, гражданскую дѣятельность оіп. могъ цѣнить не ио наглы ш кѣ, а изъ прямого п практическаго оиыта. Наконецъ оіп.
провелъ послѣдніс девять лѣтъ въ краѣ, вполпѣ сму ввѣренномт.,
въ краѣ оригннальномъ н свѣжемъ, гдѣ всякій шагъ сопровоясдался какой нибудь находкой для умнаго наблюдатсля. Степанові.
былі. уменъ, тѣмъ гвердымъ, устойчивымъ умомъ стараго ѵмнаго
поколѣнія, въ которомъ нѣтъ иичего туманнаго, ничего иепрак-

тическаго, ничего дерзко охлаждеішаго, нпчего запосчиваго плп
принятаго отъ чужихъ людей на честное слово. Онъ б ш ъ весьма
начитанъ и даже учонъ для своего времени; но, подобно своему
отцу, почптателю Фридриха Великаго и Вольтера, онъ ии разу не
разрывалъ духовной своей связи съ вѣрованіямн и убѣжденіями
своего дѣтства. Какъ во всѣхъ натурахъ широкихъ н еще болѣе
разширенныхъ могучимъ опытомъ жизни, въ Степаповѣ примирялись и совмѣшались протпвоположности по вндимому иесогласимыя. Онъ могъ назваться мечтатслемъ н вмѣстѣ съ тѣя ъ глядѣлъ
на жизнь взглядомъ строго нрактическаго смертнаго. Онъ пмѣлъ
эпикурейскія привычки и вм ѣстѣ съ тѣмъ не тяготился нереходомт» отъ богатства къ бѣдности. Умъ его отличался нытливостью,
а вмѣстѣ съ тѣмъ дуща Стенанова была нсполнена чистой младенческой вѣрою. Ііаконецъ онъ мастерскн подмѣчалъ слабости н
иороки людскіе, — а по словамъ семейныхъ записокъ — «ннчего
не было легче, какъ вкрасться въ его довѣренность, обмаиугь его
и обморочить». Онъ не требовалъ отъ жизни многаго, на людей
смотрѣлъ насмѣшливымъ глазомъ Вольтера или <і>онъ-Внзииа, а
вмѣстѣ съ тѣмъ не могъ жпть безъ людей, н любилъ ихъ чрезвычайно. Онъ состроилъ себѣ кроткую и спокойную фіілософію, іі
тѣиіился ею, хотя она была нпчѣмъ инымъ, какъ собраніемъ невинныхъ общихъ мѣстъ н воздупшыхъ зіімковъ. ІІо подъ отоГі
фплософісю, не заключающей въ себѣ ничего оригинальнаго, таилось цѣлое самостоятелыюе міросозерцаніе, не пполнѣ сознанное
самимъ его обладателемъ, — но тѣмъ не менѣе вполнѣ благородное, внолиѣ уважителыюе, виолнѣ снлыюе, даже ііесокрушіімое
въ свопхъ жизненныхъ прнмѣненіяхъ.
Таковы былн умственныя и нравствешіыя сплы, внолнѣ разпоряжаясь которыми, приступалъ А. II. къ труду, гд ѣ должны были
отразиться вссь опытъ его ж изни, всѣ сокровеннѣйиіія его убѣж денія, какъ человѣка и какъ литератора. Не мѣшаетъ прибавить
здѣсь, чго онъ, по слѵчайному ходу обстоятельствъ ж нзііи , былъ
ноставлеиъ на точку зрѣнія орпгиііалыіую н вслѣдствіе того нлодотворную. Послі'. долгой слѵжбы въ кра ѣ нрекрасномъ, но всетаки полудпкомъ и чуждомъ, увидѣлъ онъ себн снова носреди тихи хъ картинъ родного ѵголка, всегда мплаго его сердцу. За уснленнымъ трудомъ, неразлучнымъ съ непріятностями и огорчеиіями,
безъ которыхъ рѣдко обходнтся самая усердная служба, послѣдовалъ трудъ кабинетный, любимый, всегда роішый н всегда равно
отрадный. Потеря состоянія, какъ мы уже сказали, не могла сильио иотрясти того человѣка, который ііостояшю требовалъ отт.

жизни лишь спокойствія и маленькаго мѣстечка на солнцѣ. Успокоенный на счетъ будуіцности дѣтей своихъ, Степановъ не былъ
снособенъ заботиться о себѣ слишкомъ много. Онъ имѣлъ право
отдыхать, не такъ , какъ отдыхаютъ мальчншки, прсвратившіе
себя въ тряпку какой ннбудь сумасшедшей страстпшкою, но какъ
отдыхаютъ мужи дѣла и труда послѣ долгой, не напраспо прожитой жпзпп. Поэтому-то онъ, безъ всякаго поползновенія къ сантиментальностн, умѣлъ сообщить свосму роману, во всѣхъ его подробностяхъ, тонъ мудрый и успокоителыіый.
Пора однако же намъ прпступить къ подробиому анализу романа «Постоялый Дворъ», въ свое время такъ восхищавшаго русскихъ читателей. Романъ открывается введеніемъ, мысль котораго
не нова, содержаніе отличается нѣкоторою странностію, но это
ввсденіе весьма вѣрно, какъ по чрезвычайно живому пзложенію,
такъ и по множсству автобіоі р а Ф ііч е ски хъ подробностейі касаюіцихся самого автора. Алексѣй ІІавловичъ Горяновъ, содержатель
постоялаго двора н сочинитель тетрадокъ дневііика, которыя въ
общей своей сложностіг составляютъ романъ, просыпается 14-го
августа, въ день своего рожденія, въ послѣднемъ прію тѣ своей
тревожной ж изнн, то-есть въ самомъ постояломъ дворѣ, по которому и назваііа вся книга. Он ь начинаетъ свой деш. короткою молитвою, дѣлаетъ хозяйственныя раепоряженія, обдариваетъ дворню, явившуюся къ нему съ поздравленіемъ, н нриннмаетъ своего
лучшаго дрѵга Малова, будупіаго нздателя свопхъ замѣтокъ. Пока
друзья сидятъ за скромнымъ деревенскимъ ииромъ и толкуютъ о
разныхъ высокихъ предметахъ, прпличныхъ нхъ возрасту, Горянову докладываютъ, что въ отдѣленіи проѣзжающ ихъ кричитъ и
бѣснуется какой-то буйный иутешественникъ и требуетъ себѣ
почтовыхъ лошадей, не имѣя на то права. Горяновъ хладнокровно
надѣваетъ звѣзду на свой деревенскій казакинъ, н идетъ объясняться съ дерзкимъ незнакомцемъ. ІІо едва перешагнулъ онъ
черезъ по ро п., какъ пр оѣзж ій , лежавшій на диванѣ, вскочнлъ,
выкатилъ ѵжасные свои глаза, отступилъ назадъ нѣсколько шаговъ, закричалъ что-то въ изступленіи и въ тоже вреля, обнаживъ охотннчій ножъ, ударилъ имъ въ бокъ Горянова. Убійца
оказался однимъ изъ преступниковъ, сосланныхъ вь Сибнрь въ
го время, какъ тамъ служилъ Алексѣй Павловичъ. Горяновъ тихо
умеръ, поручивъ своему другѵ иоцаловать своихъ дѣтей, а тетрадки его, ностуиившія въ расноряженіе Малова, обязаны своимъ появленіемъ его кончинѣ.
Таково введеніе «Постоялаго Двора», очень занимательное и

въ литературно.чъ, и въ автобіограФпческомъ отношеніи. Смерть
Горянова можетъ казаться страшною лишь дия поверхностнаго
читателя, въ самомъ же дѣлѣ она ничто иное, ка къ воздушпый
замоиъ и с в ѣ т л а я Ф а н т а з ія человѣка, скопировавшаго самого себя
въ лицѣ Горянова. Умереть быстро, неожидапно, тихо; умереть
христіаниномъ, въ объятіяхъ друга и рыдающнхъ домочадцеві-.
такой кончініы Степановъ желалъ бы н для самого себя, не только
что для свосго героя. ІІотому-го, не смотря на картину убійства,
п о с л ѣ д н ія страницы введенія нисколько не возмушаютъ насъ, нисколько не мѣшаютъ намъ останавливаться на подробіюстяхъ въ
лицѣ Горянова, ж нвоиіісую щ ііхъ намъ самого его біограФа. Л. П.
такъ мало маскируется въ сиоемъ твореніи, что в с я к ій человѣкъ,
его знавшій, п даже не знавшій, безъ труда видитъ тождество
между героемъ и сочинителеыъ. Горяиову 52 года — Степаиовг
кончилъ свой романъ, и м ѣ я пятьдесятъ два года отъ роду. «Что-то
дѣлаютъ ыои дѣточки?» съ улыбкою говоритъ содержатель постоялаго двора, иередъ смертью. «Не явлюсь ли я которому? Не
зазвеню ли я о мечъ Петра? пс потрясу ли кисти Николая?» Старшія дѣти А. II. звалнсь этими н м е н а м и . Нстръ Алсксандровичъ,
если п с ошибаемся, д о сихъ порх въ военной служ бѣ, Николай
Алексаіідровичъ, какъ художнпкъ, хорошо извѣстенъ въ нетербургскомъ артистическомъ кр угѣ.
Такою же откропеиностью манеры, такимъ же обиліемъ личныхъ нодробностей отлпчаются н другія страницы встунленія: ио
нимъ не только можно набросать весьма сходный нортретъ самого
романиста, но даже составить попятіе о всей его жизиенной обстановкѣ въ селѣ Троицкомъ. ІІодробности, намн указанныя, нетолько
крайне занимательны но своему значенію, но н высказаны заннмательно. Читая ихъ и примѣняя ихъ къ личности А . ГІ., испытываешь то самое удовольствіе, какое даютъ намъ лучшіе отрывки
изъ историческо-литературныхъ м о н о гр а Ф Ій Форстера, Мура или
И рвинга...
Какъ старичокъ, одаренный болыной юностью сердца, Горяновъ пе могъ водиться съ одними старикамн. Между многиыи сосѣднимн семействами, его нривлекали только семыі разнообразпыя п ожнвлеиныя, украшеііиыя ирисутствіеыъ ыолодыхъ женщинъ н дѣвушекъ. Не уклоняясь отъ знакомства со всѣми сосѣдями, не отказывая себѣ въ паблюденіяхъ надъ ліічностямн, не
совсѣмъ симнатическими, Горяновъ, однакоже, сл. особеинымъ
усердіемъ ведетъ хроиику семействъ, удовлетворяющихъ его сердце. Такихъ семействъ въ его тетрадкахъ выведено нѣсколько, съ

большей или меныней жнвостью. Всюдѵ Горянова считаютъ любпмымъ п невзыскателыіымъ гостемъ. Молодыя і;расавицы безъ церемоніи зовутъ его дѣдушкой, молодые люди, разъ понявшіе всю
молодость этой душн, ие отцвѣтшей съ годами, дѣлаютъ Горинова
повѣреннымъ своихъ несчастій и своихъ радостей. Оті. роли простого повѣрепнаго, авторъ тетрадокъ часто переходнтъ къ роли
совѣтника и помощника. Онъ часто оказываетъ услуги лицамъ,
его приласкавшимъ, дѣлается въ ихъ домахъ истиннымъ другомъ
дома, и благодаря своему исключительиому положенію, такъ ѵдобиому для наблюденій, часто сосредоточиваетъ въ рукахъ своихъ
нити самыхъ важныхъ событій.
Между дѣвицамн, называющими старйка Горянова дѣдушкою,
двѣ особенно милы его сердцу. Обѣ незамѣтно становятся героннями его замѣтокъ, группнруя во кр уп. себя всѣ главныя основы
произведенія. Одна нзъ нихъ дочь суворовскаго генерала Катенева, дрѵгая княжна Анна Серпуховская. Обѣ нрекрасны собою,
какъ толыю могутъ быть прекрасны любпмыя созданія писателя
карамзинской школы. Обѣ знатмы, обѣ иревосходпо воспитаны,
обѣ ѵмны, обѣ окружены поклонниками. Катенева выступаетъ на
сценѵ уже совершеннолѣтней певѣстой, княжна Анна вступаетъ
въ возрастъ невѣсты лпшь въ послѣднихъ ,тетрадках'і. «ІІостоялаго Двора». Обѣ достойны всего лучшаго въ жизни, но разиая
учасгь ожидаетъ каждую пзъ нихъ. Катинька Катенева, испытавині безконечныя горести, едва не сокрушившія ее въ конецъ, становится счастливой женой н нѣжной матерью, княжна Анна Серпуховская, съ дѣтскихъ лѣтъ не знавшая ни одной даже малой
бѣды, невозвратно гибнетъ жертвою своей собственной необузданной страстности. Авторі. умиляется надъ этой параллелью и по
поводѵ ея дѣлаетъ нѣсколько умныхъ выводовъ, съ которыми
едва ли согласится читатель нашего времени. Въ жизнн двухъ героинь Степанова случай играетъ г^ораздо большую роль, нежели
нравственные выводы, сдѣланные сочинителемъ. Ио намъ мало
дѣла до случая, даже самые выводы, о которыхъ говоримъ мы,
пнтересуютъ насъ какъ проявленіе личныхъ воззрѣній Степанова
на жизнь н судьбу женщины. Лица двухъ дѣвушекъ, имъ очертанмыя, занимаютъ нась не какъ аллегорическія вонлощенія поучительной мысли, а какъ созданія, за которыми, не взирая на всѣ
нхъ иедостаткн, мы считаемъ должнымъ утвердить названіе художественныхъ созданій. И Катенева, и Серпухпвская не выдуманы
романистомъ, но взяты имъ изъ ноложительной дѣйствительности.
Мало того, иервая изъ героинь этихъ, главное лицо всей книги,

даетъ пашему автору возможность касаться такихъ сторонъ дѣвическаго существованія, къ которымь подступалнсь рѣдкіе нзъ величайшнхъ знатоковъ жеискаго сердца.
Катеріша Михайловпа Катенева, какъ главная любимица старика Горянова, гіо поиятіямъ своего нсторіогра-і>а, ссть истинііый
и совершеішый идеалъ дѣвушкн. ІІо идеалъ поколѣнія, иамъ предшествовавшаго, вссгда во многомъ разннтся съ поііятіяміі и требованіямн ію колѣній новыхъ, и это простое обстоятельство, но
видпмому, ііротнвное авторскимъ цѣлямъ, весьма часто даетъ особенную зкизнь героямъ и героинямъ стараго времеии. Ричардсонъ,
рисуя свою Кларису, никакъ пе думалъ, что читатель девятііадцатаго столѣтія найдетъ недостатки и даже комичискія стороны въ
его непорочной голубицѣ, — но нс соображалъ онъ и того, что
эти погрѣш ности, сливаясь съ общей прелестью созданія, сдѣлаютъ его Кларису суіцествомъ безсмертнымъ. Фнльдішгъ, стоя на
колѣнахъ передъ Амеліей, не думалъ, что его ндеалъ покажется
намъ женщішой не безъ большихъ ногрѣшностей — время обнаружнло слабыя стороны Амеліи, но тѣмъ самымъ вывело ее изъ
ряда безплотныхъ идеаловъ, пріобщило ее къ разряду всегда живыхъ п всегда прекрасныхъ, хотя слабыхъ, женщпнъ. Мы не равняемъ Степанова сь Ричардсономъ и Фильдингомъ,
ио признаемся, что его идеальная героиня, во многихъ мѣстахъ ішигн,
является достойною сестрой Кларисы н Амеліи. Идеальность, сообщенная ей нашимъ романистомъ, намъ вовсе не кажется идеалыюстью. Не одинъ порокъ впдимъ мы въ Катинькѣ Катеневой,
которая, ію мнѣнію своего творца, должна разливать небесный
свѣтъ на все его твореніе. II однакоже, результатъ отъ несогласія нашпхъ понятій съ понятіяміі авторскими, толыю служптъ къ
полному оживленію его героини. Вмѣсто неземной н безплотной
дѣвѵш ки, слишкомъ чистой для этого міра, передъ нами стоитъ
живое и привлекательное созданіе, въ которомъ женскан слабость
слита съ жеискимъ геройствомъ, ошибки с.ъ достоинствами, ложь
съ правдою, сила иривлекателыіая съ силой почтп отталкивающею.
Катеріша Михайловна Катснева, еслн взгляиуть нанее съточки
зрѣиія наишхъ современныхъ іюнятій о ж еш цииѣ, ссть тииъ блистательно восинтаішой и очень умной аристократической дѣвицы
стараго времени. Горяновъ описываетъ ее съ нолнымъ увлеченіемъ,
не думая о томъ, что самое это описаніе уже заставляетъ читателя
нредполагать въ его ангелѣ не одни ангельскія совершенства:
«Какъ мііла дочь Катѳиева! 'Г онкій, вы сокіИ стаиъ ея, строііпы й и гибк ій ка к і. ы и т р г, нв влечегъ за собой п о гр ѣ ш о о с т и , п очти обы кповеииоИ при

подобпом г слож ен іп. н а п р о ти в г, воовыіпаетъ еще болВе друѵія ся прелестн. Ы ;лизна ослііш ітельпая покры ваетъ лнцо с я , іе г к іИ только румяпецъ играетт. на
щ е ка хъ , щ т і я , т о н к ія , щ т и ы п ся Оуоои с х о д т с я немною б л ш ко , ч т о
щ ид аетъ ен ка к у ю -т о мрачпостъ, ко т о р а п сыягчастся однако ж с вѣчною
улыбкою на губахъ. Общность ся фиэіогпоміи показываетъ гордостъ. Ьслп
бы ома была пад ш ій д ухъ . то ко печно уже псрвоП сте п е и п , н о , къ счастпо, оиа
а іігслъ, ка къ іш ь ш ю т ъ ее в с ѣ , н т о , что ьажстся пъ псй гордостью , есть чувство
собствепнаго своего достоипства, чувство ан гела , слуніащаго съ кротосты о Ь о іу
на землѣ.»

Это краткое описаніе превосходно: оно рнсуетъ передъ наыи
всю женщину н бьетъ гораздо далѣе цѣли, которую апторъ ссбѣ
простодѵшпо поставилъ. Его- Катипька, какъ это подтвердіггся вь
послѣдствіи, пе ангелъ и не ндеалъ, а существо- замѣчательиое,
живое, иснолпеіінос силы и слабости. Катершіа Мпхайловна страшно
горда, хотя этого ипкакъ ис хочетъ вндѣть ея пятпдесятн-двухълѣтній поклонпикъ. Катерина Михайловна достаточно засушнла свое
рѣдкое сердце вслѣдствіе полной властіі надъ отцомъ н всѣмъ
домомъ, вслѣдствіе высокаго мпѣпія о себѣ и своихъ совершепствахъ. Она была воспитана гпосіі теткою, бывшею статсъ-дамою
при импераіріщ ѣ Екатерпнѣ, воспнтаиа ио снстемѣ того фплософскаго вѣка, въ который жснщииы умѣлн спорить съ мудрсцами,
вдохнов.іять Дндро п Жанъ-Ж ака. Воспптаиіе это, среди тіи и ііііы н
иомѣіцичьей ж изнп, вндпмо гнететъ гордую ДЧівушкѵ. Катииька
Катенева какъ нельзя лучше знаетъ, что она умнѣе, просвѣщеннѣе, зпатнѣе, даже добрѣе н снисходительнѣе всѣхъ лицъ, къ пей
нодходящихъ. Опа слншкомъ ѵвѣрена въ томъ, что между соврсменными ей, н аскоро воспитанныаи дѣвочками п юношами, нс смотря
п а с в о и осьмнадцать л ѣ т ъ , она все-таки маркпза дю-Шатле и госиожа ДюдеФФанъ. Созианіе это не можетъ сдѣлать сй видимаго вреда,
н р и больш ом ъ ея у м ѣ , но оно жестоко вредитъ ея искренности н
даже заставляетъ ее на цѣлыхъ страницахъ нускаться въ диссерта ц іи , достойныя синяго чулка старыхъ временъ. Прелестная улыбка.
т а к ъ восхіітіівшая Горянова н т а к ъ ловко смягчаюшая мрачноватое
впечатлѣніе отъ бровей, сходящихся блпзко, не есть безсознательная улыбка, изобличающая постоянііо счастливую и ласковую душу.
Катнныса Катенепа гораздо старѣе своихъ лѣтъ, душевная сосредоточенность, отличительное свойство умныхъ русскихъ д ѣ в уш е къ ,
въ ней развита до степсни болѣзненности. Натуры, ей подобныя,
песмотря навсю свою прелесть, рѣдко кончаютъ счастливо; покой,
природа и однночество, такъ полезныя для юности, часто обращаются им ъ во вредъ. «Она нрсвосходная музыкантша», говоритъ
намъ Го р я н о въ , «она ѵчона уднвнтслыю, она богомолыіа, она ри-

суетъ отлично. Всо въ пей прекрасно — тѣло, душа н духъ. Все
ігьней натѵрально — свѣтскость, іірапственность, релпгія.» Однако
же онъ прибавляетъ, будто нехотя, что въ ней замѣчали маленькую
сухость и что будто опа скупенька. Въ первомъ хранится слабый
отпечатокъ строгаго этикета, который суіцествовалъ въ домѣ ея
тотки; второе иодъ сомнѣніемъ. «Впрочемъ, я люблю дѣвицъ скупыхъ», прибавляетъ Горяновъ и снова пускаетси восхищаться своей
гордой к[»асавицей.
Для читателей менѣе восторжешіыхъ, ясно, какъ день, что первая героиня «ІІостоялаго Двора», нодобно прелестной миссъ Этели,
въ «Иьюко.махъ» Теккерея.стоитъ на опасно.мъ распутіи между зломъ
и добромъ, долгимъ счастіемъ и долгнми бѣдами. К ъ счастію, у
Каторины Мпхайловны, какъ и у дѣвуш ки англійскаго романиста,есть
та точка оііоры, безъ которой онѣ обѣ погнблн бы немннуемо.
Силыіая любовь спасаётъ Катиньку отъ сухости н ничтожества.
Эга любовь достаточно горестна и трудна для того, чтобъ своей
силою надломить эту гордую женскую натуру. Катинька холодна
темперамеіггомъ, но въ сердпѣ ея много ііогребностіі любить, и
воображеніе дѣвуіикц развито не по лѣтамъ. Нриэтнхъ условіяхъ,
да еще нри сосредоточенности героини, нервая страсть тотчасъ же
дѣлается вѣчною страстью, дѣломъ всей жизни. Когда-го въ имѣніи
генерала Катенена стоялъ эскадронъ кавалеріи, подъ командой
молодого о-мщера Долинскаго, изъ поляковъ самого незнатнаго
рода. Долинскій и Катинька влюбилнсь другъ въ друга отчаянно.
Старнкъ отецъ открылъ любовь молодыхъ людей, но ие оскорбился
ею, хотя не любилъ бѣдныхъ людей п къ полякамъ ипталъ большую ненависть. Онъ слишкомъ хорошо зналъ свою дочь ивѣрилъ
ея гордости. Онъ іюпросилъ начальство выдвинѵть эскадронъ изъ
его имѣнія п взялъ съ Катиньки слово не имѣть іш какихъ сношеній съ ротмистромъ. ІІо его идеямъ, Катерина Михайловна могла
скорѣе рѣшіггься на какое-нибудь дѣло, достойное двухъ-лѣтняго
ребенка, иежели подѵмать о возможности брака съ Долинскимъ. II
старикъ нисколько не ошибся; дочь покорилась ему безъ слезъ,
безъ борьбы, только объявивши, что она не выйдетъ нп за кого
замужъ, и требуя отъ отца полной свободы въ этомъ отношеніи.
Иолитика генерала стоила всевозможныхъ похвал ь; она была вся
основана на пониманіи женской гордостн и сосредоточенности
Катннькинаго характера. Въ своихъ разговорахгь съ Горяновымъ,
послѣ і і с л и к н х ь нсііытаній, окончателыю смягчившихъ сердце гордой дѣвуш ки, она выражается танъ о бывшемъ іюложенін своего
сердца; «мнѣ казалось, что человѣкъ можетъ быть выше небесныхъ

существъ, потому гольно, что выходитъ на эгу сгепень черезь
трудныя, горькія испытанія. Я находила отраду въ моей жертвѣ.
Когда я ѵбѣднлась въ жестокой волѣ моего отца, мнѣ сдѣлалось
скѵчно, скучно II пичего болѣе. Но скука моя сдѣлалась похожа
натоскѵ, когда я рѣшилась изгнать е гоизъм оихъ мыслей. ІІрежде,
при всякой горестной м инутѣ, образъ Долинскаго носился нередъ
моими глазами, всякая ндея моя, гакъ сказать, цѣнлялась за него,
но тутъ скука моя опуспнъла, какъ пустой домъ послѣ смертн
своего хозяииа. Я изгпала Долинскаго изъ дуіии своей, но вмѣстѣ
съ нимъ оставила меня п теплота любви небесной...» Этотъ анализъ дѣвпческихъ чувствъ замѣчателенъ іф своей вѣрности и
новости, но сго мы недолжны принимать буквалыю. Не смотря на
всѣ усилія своей натуры, не смотря на всю борьбу Катиньки, она,
напсрекоръ своему рѣшенію, ннкогда не перестаетъ любпть своего
избранника, не разсчитывая ни на какія измѣненія обстоятельствъ,
ни на ка кія вѣроятности житейскія.
Въ такомъ положсніи находятся дѣла нри началѣ романа, когда
Горяновъ становится «дѣдѵшкой» Катерины Мнхайловны и пріягелемъ ея родителя. Самъ старпкъ Катеневъ, домъ Катеневыхъ,
штатъ Катеневыхъ описаны замѣчателыю хорошо; отъ описаній
этихъ вѣстъ тихой и Ііривлскателыюй поэзіею нашей помѣщичьсй
жизни. Т утъ нѣтъ ничего идеалыіаго, розоваго, и даже, еслибы и
иашлося что ннбудь такое, воспоміінаніе о тяжелой драмѣ, разч.игрывающейся въ сказанномъ семействѣ, можетъ уравновѣспть всѣ
отклоненія огъ грустной стороны жизни.
Старый генсралыдобръ и ир ив ѣтлітъ въ об ра щ е ііін ; Горяновъ
ему очснь нонравнлся, тѣмъ болѣе, что оба они въ свою молодость дѣлали италійскую кампанію. Сблнзнвшись съ отцомъ и дочерью, содержатель носгоялаго двора незамѣтно сближается со
всѣмъ нхъ штатомъ, который, какъ легко догадаться, не только
весьма многочисленъ, но какъ бы составляетъ собою цѣлое крошечное государство. Въ оживленныхъ очеркахъ, между приключеніямн и бесѣдами, нроходятъ передъ нами всѣ эги гости, родственнн кіі компаньонки, должностныя лица и простыс приживальщики.
Нѣкоторые Фигуры, напримѣръ, дальній родственникъ гснерала,
добрый армейскій кутила Ершовъ, очерчсны почти по го го л е в с к м ^
Весьма удались также — молодой докторъ Крузе, дерптскій сгудентъ стараго времени, компаньонка нѣмочка, нри всякой трогательію й исторіи утирающая слсзы мизинчикомъ, другая компаньонка
Картаулова, дѣвица цыганскаго происхожденія н натуры самой
престѵпной, дряхлая эмиграитка де-Люзиньянъ и молоденькая Ка-

тшіьиа Радшцева, двѣ особы, беаѵмно преданііынКатеринѣ Мнхайловнѣ іі готовші ѵмсрсть за пос по первому приказу. Горшіову
очень тспло въ этомі. старомъ, натріархалыіомч. семействіі, хотя
оігь нс пптаеть ни какііхъ падеждъ увидѣті» свою ндеалыіую красавнцу счаст.швою. Иотецъ н дочь, подъ самоп мягкою оболочкою,
таятъ непомѣрное унорство убѣждеиій. Оба они, каждый съ свосй
стороны, слшикомъ привыкли повелѣізать всѣмъ нхъ окружаюіцпмъ. ІТрн такихъ характерахъ трудно ожпдать какихъ б ы і ін
было уступокъ.
ІІо объему аналнза нашего, мы имѣемъ возможносгь слѣднть
линіь за главнымп к^тастроФами романа. Въ помѣстье Катеневыхъ
пріѣзжаетъ со всѣмъ ссисйствомъ новый гость, съ очевидпымъ
намѣреніемъ сватать Катерину Михайловпу. Молодого чсловѣка
зовутъ граФЪ Чижовъ; опъ краснвъ собой и знатенъ, имѣстъ родптелышцѵ, немного похожѵю на кіевскую вѣдьмѵ, ііо одарснную
способностью устрапваті. супрѵжества; сверхъ всѣхъ этихъ достоипствъ онъ богатъ и образованъ. Не смотря на свою псблагозвучную Фамилію и поступки, пѣсколько мслодраматическіе, граФ7.
Чнжовъ, но созданію своему, намъ кажется лицомъ чрезвычайно
ѵдачнымъ н вѣриымъ своемѵ времени. До появленія «Воспомннаній»
X С. Т. Аксакова, мы иочтн готовы быліі счіітать это лицо не вполнѣ
естественнымт, но ионявъ созданіе Кѵролесова н подумавъ о временахъ, въ какія появлялись герои, подобные Кѵролесову, мы совершенно постнгаемъ граФа Чижова. Это натура дикая н необузданная, но въ тожо время прнкрыгая ннѣипш.мъ лоскомъ. Злая
сосредоточенность и хитрость составляютъ овновы характера, иснорченнаго въ конецъ отчасти своеволісмъ, отчасти праздностью,
но всего болѣе нотребностямн могѵчаго темперамента, не наііравленнаго ни къ какой доброй цѣли. ГраФЪ съ первыхъ свиданій
влюбляется въ Катиньку до изстуіілснія. На сватовство его она
отвѣчаетъ огказомъ, однакожс отказомъ кроткимъ и дрѵжескіімъ.
ІІатуры молодыхт. людей, не смотря на всю великѵю разницу между зломъ и добромъ, гораздо ближс одна къ другой, нежели о
томъ думаетъ Горяповъ іі его біограФЪ. ГраФЪ безъ груда разгадываегъ душевнос сосгояпіе Катепевоп н начинаетъ дѣйствовать
сообразно свонмъ догадкамъ. Онъ остаотся гостить въ домѣ генерала. Нс скрывая своей привязанности, онъ не скрывлетъ и своихъ усилій псрсломііть нрежшою любовь Катииьки. Онъ дѣлается
новѣрепнымъ мечтаній дѣвуш ки, говорнтъ о ея любимцѣ съ уважеиіемъ, льститъ ся гордости, дпвится ся самообладанію, н такимъ
образомъ, мало-по-малу, дѣластся почти необходпмымъ существомт.

для своей возлюблеиной.

гг
; 6 ;

Г

с

До с в ъ поръ въ

■'Р ™

у Х е т в о р в т ь с я далекой и е р с е к т м о й обла,а „,я
2

Г

і

находитъ ^

»—

“

Г

Г

С

,

Г
е
т
—
. л ѣвуш ко . вавсегда нре.г.о .1 ппнЯФгчртъ къмѣрам ъ нсдозволенпой хнгростн. Ка

терина Михайловна нолучастъ собственноручное письмо Долннскаго,
которомъ избранникъ ся сердца, наскучивъ безнадежностью
свое” о полшкепія , дастъ полную свободу дѣвицѣ, предоставляя

Гъ

ССб"только прГэтой исрвой катастроФѣ читатель чувствуетъ^себя
ю лько пріі
ѵ
ГОп ю й Катерины Михайловны.
? ;;,Г о =

нашъ разсказъ и выслушать самого автора.
«Капятан ъ Щ

*

ко йоо и глядѣла иа него п р

•

к -ь кпё слаиъ Оиъ приклон нлся к ъ л іц у ея —

„Г Г р ‘«

Г

»

Г

.

“ Смерть! "

В « » .с . . » « •

—
совнчъ , сказалъ я : -

-

ДолннскіН пиш етъ къ К а те р и в ѣ Мнхайловяѣ.

Н у ! сказалъ геиералъ, усм ѣхнувш н сь.
; і

г * « в р . п , . І * б * . » . з г . . . ш . . . р а з в .з .іа . . . . .
Н о Катерииа М ихайловна приияла ато близко къ сердцу.
П ройдетъ , ыой другъ, пройдетъ, - это послѣдш й Ц рю всъ .
« _ Е й очеиь дурно — она паходотся въ каком ъ -то о ц ѣпеиеш и.
П ойдемъ же к ъ пей, А лексѣй Павловнчъ; послалн за Крузе?
Послали.
« — Экая бѣда ка ка я !
* П о комнатамъ люди суетнлось взадъ и впередъ, не з ^

са м уа^ъ

су -

п оитол кѣ д вереіі. Ж е и щ н н ы , опустя руки, отиралн слезы свои.
. _ К а тя ! вскрнчалъ генералъ - не бы ло о т в ѣ т а . - К а т я , другъ и о й . днт
мое м и л о е ! воскликнулъ генералъ — и е бы ло отвѣта.

«Оііъ хотѣлъ подннть ее съ кросел. — .іто было иевозможяо. Губыеясжаты;
пульса нѳ слышно; дыханіѳ яе замѣтно. Страдапіс отца иеизмсшіио. Онъ сѣлъ
противъ иея, сцѣпилъ свои руки п казался такъ же окамеиѣлымъ, какъ она.
«Пріѣхалъ Крузе. Требовалъ, чтобъ ему объясніии псѣ обстоятельства подробиои потомъ просплъ не забрасывать его вопросаии. Опъ велѣлъподпилпть ручки креселъ. Съ трудоиъ освободиліі пхъ отъ больноіі, съ трудомъ и большнми сиаровками положилп се въ постель....»
Та къ , и н.мснно такъ должно было нроявнться отчаяніс въ
сосрсдоточениой натурѣ Катиньки, — любовь, развитая и усиленная всемъ вліяніемъ иравственнаго однночес/гва, уже не могла
быть вырвана изъ ея сердца. Послѣ долгихъ страданій, дѣвица
вышла нзъ оиасностн; граФъ поснѣш ім ъ воснользоваться минутами ея Физнческой слабости п сиова предложить ей свою р у ѵ .
Вся семья, полюбившая гр аФ а, хлопотала за него, видя въ этомъ
бракѣ лучшее снасеніе для дѣвушни. II отецъ и братъ стали передъ больной на колѣни, у.моляя ее согласнться. Время было выбрано самое удобное, Катинька не имѣла силы спорить. Оиа понимала обычан стараго временн: въ моленіяхъ семидесятилѣтияго
отца ясно видѣла она иепреклонное прнказаніе. По и тутъ дѣвическая гордость этой мощной натуры сверкнула какъ будто своимъ
послѣднимъ блескомъ. «Съ этихъ иоръ», сказала она граФу, «съ
этихъ поръ, кромѣ супружескаго ирава, не имѣете вы ии любви
моей, ни уваженія».
У Катиньки сдѣлалась нервнческая горячка, Горяновъ сънегодованіемъ уѣхалъ изъ дома, гдѣ еще недавно все казалось ему
,такъ милымъ и такъ пріютнымъ. Возвратясь на свой постоялыН
дворъ, онъ съ удивленіемъ услыхалъ, что граФъ Чижовъ, въ это
такъ важное для него время, и ріѣзж а.іъ туда и долго бесѣдова.іъ
съ каки м ъ -то бѣдно - одѣтымъ и дажс иетрезвымъ ироѣзжимъ.
Одного мелкаго обсгоятельства было достаточно для чсловѣка, привычнаго къ дѣламъ уголовнымъ н много наблюдавшаго за преступниками, во время своей службы въ Сибнри. Горяновъ ирнказываегъ людямъ дожидаться нроѣзж аго, н нри его появ.іеніп, зазываетъ его въ отдаленную комнагу своего помѣщенія. ІІо счастію,
нроѣзж ій, оказавшійся отставнымъ подъячнмъ, прннимаетъ Горянова за мѣщанииа, иикакъ не думая, чтобъ содержатель ностоялаго двора могъ быть чѣмъ-нибудь бо.іѣс значіггельнымь. Отъ
простой бссѣды, новые пріятсли нсреходятъ къ чаю, отъ чая къ
иуншѵ, отъ пунша къ совершсиной попойкѣ. Налимаенковъ, такъ
зовутъ иодъячаго, раздосадованъ на граФа Чижова, вынмсавшаго
его издалека иовесьма важному дѣлу и жалѣющаго денсгъ теперь,

когда дѣло покончеио. Искусно продолжая своіі доиросъ, Горяиові,
безъ труда проникастъ всю немногосложную интрнгу, которой подобныя безнрестанно раскрываются при разборѣ дѣлъ ѵголовнаго
свойства. Подъячій мастерскн ноддѣлываетъ чужой ночеркъ. Его
послали въ Вильно н велѣлн подсмотрѣть ночеркъ Долинскаго.
Остальное приходнгъ само собою. Черсзъ нѣсколько часовъ Катерина іМихайловна свободна, происки граФа раскрыты, и самъ онъ,
благодаря старымъ связямъ свосго ссмейства съ семьей Катеневы хъ, ускакалъ нзъ гснеральскаго дома, безъ заслуженнаго наказанія.
Не ѵснѣла Катпнька избавиться отъ чсловѣка, снособнаго навѣки погубить все ея счастіс, какъ пришлось сй бороться съдругимъ врагомъ, еще болѣе опаснымъ и ещс бо.іѣе скрытнымъ. ІІервые мѣсяцы иослѣ ея выздоровлеиіи прошлн тихо и благополучно;
отрадная тншина снова возстановилась въдомѣКатенсвыхъ, однако
вмѣстѣ съ тишиною иришли часы дѣвической скуки. Въ гснсральскомъ палаццо всс оиустѣло: сынъ уѣхалъ опять на слѵжоу, Горяновъ отлучился надолго изъ ностоялаго дзора, семья граФП,
разумѣется, исчезла, въ лицѣ недостойнаго женпха исчезъ для
Катерины Мнхайловны единственный человѣкъ, съ которымъ могла она вести жнпую бесѣду. Фпзическія силы дѣвуш ки возстановились, прнведя вмѣстѣ съ собою эноху полнаго развитія Фіізическаго. Сокровнща, данныя Катинькѣ щедрой природою, не моглн
оставаться нодъ спудомъ: для нся пришла та пора, въ которую
женщины должны любнть, должны ж ить съ мужьями, должны привязываться къ своимъ дѣтямъ. 11а мѣсто всѣхъ этихъ живыхъ
привязанностей, Катерина Михайловна ие имѣла ничего, кромѣ
безнадежной мечты о Долинскомъ. Скука начала ее мучить, слѣдомъ за скукой появнлнсь искушенія, о которыхъ слишкомъ мало
говорятъ и знаютъ зиатоки женскаго воснитанія. Оиа расцвѣла
совершенно, говоритъ Горяновъ про Катерину Михайловну, а меж дутѣм ъ этотъ великолѣнный цвѣтокъ долженъ былъ оставдться въ
посгоянномъ одиночествѣ, тогда какъ милліоны цвѣтковъ, самыхъ
незавидпыхъ, безпрерывно находилн себѣ любителей н обладателей. Любимая комианьонка Катеновой н ея восинтанніша, о котоі»ой мы упоминали, готовилась выйтн замужъ, по любви, за молодого человѣка Родищева, дружески нринятаго въ генеральскомъ
до.мѣ. Ж енпхъ н невѣста всегда были нри Катеиевой, цаловалнсь
передъ нею, торонились свадьбой н тѣмъ серднлн Катсрнну Мпхайловну, которая нѣсколько разъ ныталась отсрочить день брака.
Была лн то зависть при вндѣ чужого счастія, было ли то усиліе

нроллнть іісопрслѣлопныя наслаждснія, доставляемыя одшюкоіі,
жажлушсй любви дѣвпцѣ вндоль влюблсниой пары? Горяновъ,
нсрнувшнсь въдомь гснсрала, нс одобрял і. такого поведснія. Скоро спмптомы скѵкп стали рѣзмс н опаснѣс. Катинька Катенова
нс была невинна той пнститутской нсвшшостью, которая никакъ
нс могла бы нодходнті. къ сн иытливой, богато-развитой натурѣ,—
но все-такп она была чиста лухомъ н далека отъ вредныхъ иомыс.ювъ. И вдругъ, страннос дѣло, опа стала думагь о предметахъ,
нсдостѵіпіыхъ дѣвнцѣ въ ся іюложеніп, убѣгать мужчинъ, бссѣдовать лишь съ замужіш.ми женщшіами. «Грусхь и тоска сталп замѣтны во всѣхъ ея поступкахъ. Глаза ся томн.иісь, щски пылали,
самыя двпжеиія получили что-то странное, судорожнос. Дс-Лузиньянъ была такъ дряхла, что псмогла соображать послѣдствій, шутила падъ моими догадкалп, ссрдііласі. за прсдположенія, находила
мсня микроскопическимъ и совѣтовала пс мѣшаться въ этн дѣла».
ІІодступая къ тончайшсй стороиѣ свосй задачи, именно къ
дѣйствію одиночества на умную, сосрсдоточсиную и блистатсльно
одаренную дѣвуш ку, наіпъ авторъ выказывастъ тактъ,совсріиенно
достойпый такого орнгиналыіаго дѣла. Онъ знаетъ, что пншетъ
ис для младспцсвъ, но совсѣмъ тѣмъ, ис нозволястъ себѣ ни пустой саптпмснталыюсти, ни нгрнвыхъ стариковскихъ замѣтокъ,
нн наблюдснійгсоприкасаюіцихся къ области меднцины. Онъ иростодуишо рисустъ намъ дѣвицу, которой необходимо надо пыйти
замѵжъ, хотя бы дажс пс за страстно любимаго человѣка. Только
однн Тнрсисы стараго времени или Эрасты Чсртополоховы могутъ
впдѣть что-ннбудь неіірнличпос въ такой задачѣ, ужс потомѵ законной, чго она взяга изъ ежедневнаго опыта дѣйствителыюсти.
Во время страшнѣйшаго крпзнса свосй тоски, Катниька нризнастся
Горянову, что къ ея молитвамъ прнмѣішівается горячая молитва
о супружсствѣ.
«Воображепіе мое п спы хнула , говорнтъ о н а , и породило гр и з р а ки , преслѣдую щ іе меня безпрестаиио. Я горѣла въ плам ени: пся нрирода казалась м и ѣ адоиъ,
ц н паслаждалась евоимъ м уіея іем -ь , н я , ка къ подруга ангела т ь м ы , жолала плавать въ огненпоВ его атм осф срѣ. Воображеиіе мое усилпвало своѳ могущ ество во
время сна. Я чувствовплн раздраженіс н боялась даже постели. В сю почь бродпла н
по садамъ и , освѣженнан во зд ухо м т, возвращалась къ утру въ мою спальпю , гдѣ
забывалась л е гкпм ъ сном ъ па дпа н на трн ч а с а ... Когда я одсржала иадъ собоіі
побѣду по поводу Д ол н нс ка го , я предалась самонадѣянностн. «Когда я забыла Дол и н с к а г о д у м а л а я , « то кто же въ состояніи растревож ить мое сердцв?» Я не
зпа.іа, что любось и желаиія различны , н думала, ч ю въ одпоіі только любви могутъ
он ѣ возраждатьсн; но я ош нб лась: желанія дѣііствую тъ безъ любви. Взявъ на свон
р у к н ІІа с т н н ь к у и ея ж с н п х а , я іірежде любовалась илъ ласваии, я играла, я пор-

хала какъ бозсмы сленная Ф алена возлѣ огня. П р н ко с н о в е и ія , пожатія р у к и , мвѣ
сначала казалпсь н е п р е ін ч н ы м и , поцалуи еще б о л ѣ е ... Я ом отрѣла, досадовала,
„ о запротны я слова замиралн пагуб а хъ м о н хъ , н таяла отъ иензвѣстпаго м иѣ н аслаждепія; Ч то ис приходпло м н ѣ въ голову прп за м а н и ів и хъ мечтахъ моихъ,
чего не скл пкаліі ко м н ѣ воспом впапія? Я по теряла нн м алѣііш аго слова нзъ
разговора плю блеппы хъ, пп одпого д вн ж е пія, — н пс смотря на мой характсръ,
ко ю р ы П лю битъ повелѣвать, не могла я пе любоваться страдатедьны мъ положепіемъ Н а стн ны ш , ея послуін апіем ъ , ка кн м ъ -то усладптельпымъ те р и ѣ п ю м ъ ,
способпостью прреноспть докучлнвость своего жениха, полноіі предаппосты о его
прііхотлив оіі в о л ѣ ... М ой умъ начинаетъ разстронпаться, я боюсь муж чннъ ,
взглндъ на пнхъ заставляетъ мепя трепстать всѣм п чл е на м н ... Цѣломѵдрепнап ещс
тѣл ом ъ , но развращ енпая душ ою , я готова утратнть все при первом ъ удобномъ
случаѣ».

Этотъ анализъ удивптелснъ, и что еще важнѣе, полонъ нстинной поэзіи. Смѣло можсмъ сказать, что въ своемъ родѣ страиицы,
сейчасъ нриведснныя иами, стоятъ самымъ прсвосходиѣйшпхъ
страницъ, когда-либо и кѣмъ-либо ианисанныхъ по-русски. Т уть
Цѣнпмъ мы нс одпн искѵссно иодмѣченныс симптомы дѣвичсскаго
недуга, но настоящій и пламенный вопль прскрасиой жспской души, слишкомъ тяж ко наказанной за свою недавнюю гордость. Разсказъ самого Горяиова о страданіяхъ его идеальной Катиньки,
служитъ прекраснымъ донолненіемъ признаній самой Катсрипы
Михайловны. Съ восторгомъ сообпіая намъ о исземныхъ совершеиствахъ своей дѣвуш ки, влагая въ ся уста свон собственныя рсзонерскія мысли, авторъ «Постоялаго Двора» скорѣе отталкивалъ
читателя, нежели привязывалъ сго къ Катеневой. Но здѣсь, изображая жизнь обычнѵю, разсказывая иамъ, какъ Катсрина Мпхайловна борется съ собою, одиноко бродитъ но сумрачпымъ аллеямъ сада, забывастъ молнться, сидитъ на диванѣ, напрасно силясь чигать нераскрытую кн и гу, онъ заставлястъ истинио люоить
свое иоэтическое создаиіе. Не величісмъ гордости, но снлой слабосгн намъ мила Катинька Катеиева, въ ея одииокой борьбѣ болѣс драмы и поэзііі, нежели во всѣхъ ся отношсніяхъ къ несравненномѵ красавцу Долпнскому.
Благодаря силѣ воли и дружескимъ иособіямъ Горянова, врсмя
оиаснѣйшаго кризиса благонолучио нроходило для Катсрины Мнхайловны. Торжсство описано гораздо слабѣс, чѣмъ нскуш е ніе ,—
въ «Постояломъ Дворѣ» нѣтъ красокъ ровиыхъ, съ этимъ ужс
должно помириться крнтнку. За психнческой драмой, съ которой
мы ссйчасъ познакомили читателя, слѣдомъ пдстъ счастливый эпизодъ, скорѣс достойпый Августа Лаі>онтсна, ііс;келн ромаииста,
выказавшаго такія силыіыя способности къ своему дѣлѵ. Катпиь-

ка прошла черезт. всѣ испытапія и заслѵжила вѣнсцъ, пссгда находпвшійся вь распоряжепін повѣствоватслей былого врсмонп.
ІІ:п, «Сѣвсрноіі Пчелы» генералъ Катсневъ узнастъ, что команднръ ѵланской бригады, Долппскій (въ «ГІостояломъ Дворѣ» чины
идутъ удіівитслі.но скоро), съ опасностыо ж нзни, спасъ двадцать
четырс рпдовыхъ, барабанщнка и О Ф іщ е р а , ііровалпвшихся сквозь
ледъ въ р ѣ кѣ Полотѣ, близъ Витсбска. В ъ ловсршсиіе счастлнваго событія, полкъ, къ которолѵ иринадлежали утонавшіе, состоялъ подъ начальствомъ брата Катипыси, иолковиика Катепева.
Долпнскій находплся въ опаспомъ положеніи вслѣдствіе простуды, — безъ этой горькой капли нельзя было обойтись. Прочитавъ
извѣстіе, суворовскій генералъ торжественно объявнлі,, что за
снасеніе слишкомъ двадцати русскихъ солдатъ оДолинскомѵ должна быть наградою дочь моя, Катерина».
Всѣ лигературные періоды имѣютъ свою рутину, надъ которой
ннкто никому нс мѣшаетъ носмѣиваться, лишь бы насмѣшки эти
не вредили здравому пониманію достоинствъ пропзведенія. Очень
вѣроятно, что черезъ тридцать лѣтъ, дѣтн тенерсіш іихъ повѣствователей бѵдутъ смѣяться надъ общпми мѣстамн нашего временн,
надъ нашили мпкроскоиическими картинками прнроды, надъ нашимъ Ф пл антр опи че скпм ъ н мизантропическимъ ііэф осом ъ, надъ
напшмн вѣчными закатами солнца, надъ нашими стремлсніямп къ
карающему юморѵ, тамъ, гдѣ но существу дѣла, никакого каранія
н никакого юмора не трсбустся. Будемъ надѣяться, что при своихъ ш уткахъ они нс захотятъ смѣшать временного съ вѣчнымъ,
и смѣясь надъ рутиной нашего поколѣнія, не закроютъ глазъ для
его истинныхъ заслугъ, какія бы онѣ ни были. Что касается до
насъ, то мы пріізнаемся въ нашей способносги мириться С7. ошибкамп литераторовъ, намъ предшествовавшихъ, если зти оишбкіі
не вредятъ общей цѣлости нроизведенія. Мы очень хорошо знаемъ, что развязка любвн Катеневой недостойна самой этой любш і, но Стеііановъ, съумѣвшн нрнвязать насъ къ своей Катинькѣ,
внолнѣ выкунилъ слабую сторону развязкн. Вымыселъ не играетъ
важиой ролн тамъ, гдѣ есть интересъ, незавнсимый отъ вымысла
произшествій. Водсвнльный зппзодъ способснъ погубнть собой каного нибудь «ГраФа Монтс-Кристо-', к н н гу , гдѣ все вертнтся на
искусномъ расиоложеніи внѣш нихъ Ф актовъ . ІІо авторъ «Постоялаго Двора» н дѣятелн одного ст. ніімь ноколѣнія никакъ не могутъ быть судпмы одішмъ судомъ съ А. Дюма и сказочннками,
ему подобнымн.

Слухп о томъ, что Катинька «ыходптъ за Долинскаго, что
счастливаго женпха каждый день ждутъ въ Круты хъ Верхахъ,
нмѣніи генерала Катснева, — накоиецъ доходятъ до граФа Чижова, который, со діш отказа іі позорнаго отъѣзда, живетъ и буйствуетъ въ обширныхъ свопхъ имѣніяхъ. По немногнмъ разсказамъ о неистовой жизпи молодого человѣка, такъ сходиаго съ
Куролесовымъ Аксакова, мы можсмъ догадываться, чго граФЪ
нс поддается своей судьбѣ бсзъ нослѣдней отчанниой попыткн.
Онъ выѣхалъ изъ свопхъ деревснь, пересталъ мучить крестьянъ
и сосѣдей, былъ въ окрестностяхъ Витебска, подкараулпвалъ Долинскаго гдѣ-то въ лѣсѵ, и наконецъ нсчезъ неизвѣстію куда.
Носились слухн, что граФЪ скитается въ окрестностяхъ «Постоялаго Двора»” свидѣтеля его нервыхъ злыхъ умысловъ. Горяновт.
и семейство Катеневыхъ, слншкомъ заиятые предстоящею свадьбою, ноджидаютъ жениха, не иомышляя объ опасностн. А между
тѣмъ опаспость близится. Въ огромной н распущенной дворнѣ
Круты хъ Верховъ графу не трудно было добыть вѣсговщиковъ н
помощниковъ. Между проживалками Катеневой находилась старая
нріятельница Чижова, злая и совершенно безііутная дѣвица, но
имени Картаулова. Нѣсколько бѣглы хъ людей, шлявшихся ио
окрестностямъ, примкнули къ разряду граФСкихъ челядинцевъ. Вся
псторія пронсходила задолго до нашего времепи, въ т ѣ года, когда всякая почти помѣщнчья усадьба имѣла свою страшпую легеиду; когда предиріимчивые злодѣи, въ родѣ Куролесовыхъ, не были еще вполнѣ обѵзданы закономъ н смягченіемъ нравовъ. Скоро
въ домѣ генерала Кагенева стало нроисходить что-то неладное.
Тревожные слухи носились но окрестностн, сторожа по ночамъ
видѣли какихъ-то необыкновенныхъ людеіі кругомъ усадьбы,
самый домъ, громадный и недостаточно населенный, какъ будто
служилъ пріютомъ этимъ людямъ. К ъ страху разумномѵ, началъ
примѣшиватьея сграхъ безотчетный, къ разсказамъ, имѣвиіпмъ
сущсствениое значеніе, нрисоединнлись разсказы о мертвецахъ и
видѣніяхъ, о нечистой силѣ, и такъ далѣе. Дѣло происходило въ
глѵхую осень, время до крайности иодходящее къ разсказу. И надо отдать справедливость Степанову : главы, о которыхъ идетъ
рѣчь, едва ли не лучшія главы въ его романѣ. Эти страшные разсказы и ожнданія, этотъ огромный налаццо, объятый какимъ-то
нанпческимъ страхомъ, эта ііерсиектнва бѣдъ передъ радостью,
эти подвѣнечныя хлопоты рядомъ съ тревогою, эта маленькая колонія честныхъ людей, начинающая угадывать рядъ злѣйш ихъ на
себя умысловъ — онисаны въ совершснствѣ. Т угъ опять чпсгая

поэзія, тѣмъ болѣе разнтельнаи, что она, но псеіі своей правдѣ и
орпгинальности, идетъ слѣдомъ за эпизодами, почти водевиль-

НЫІІІІ...
3.
Мы сказали уя«е въ своемъ м ѣстѣ, что «Иостоялый Дворъ» .
Степанова есть вѣрное и по врсѵенамъ весьма поэтическое воспроизведеніе свѣтлой сторопы русской помѣщнчьей ж и зніі эа старое время. Отрадиое ѵспокоеніе дѵха, подъ вліяніемъ котораго было
писано все нроизведеніе, во многомъ отразилось иа лучиіихъ сторопахъ кни ги , иногда отбрасывая Степаіюва къ іірямой сантиментальности воззрѣнііі; но не взирая на это обстоягельство, «ІІостоялый Дворъ» нельзя назвать твореніемъ одностороннимъ. Оглядывая
романъ въ сго цѣлости, мы все-такн віідимъ ѵ сго автора н глазъ
дѣльнаго адмшшстратора, іі Фіілантропическія іюбуждснія зрѣлаго
человѣка, н нростодушную враждѵ къ человѣчеснпмъ заблѵжденіямъ. Уже въ псторіи Катііны іш іой скуки сказывается намъ темная сторона сельскаго одпночсства; ѵже въ персонажахъ гра<і>а
Чмжова и безстыдііой Нартауловой можемъ мы наблюдать за худыми сторонамн человѣка. Эпизодъ, отродныіі и успоконтельный
по своему значснію, никакъ не поражаетъ розовымъ свѣтомъ иодробностей, а съ нимъ силетаются другіе эпизоды, еіце характернѣйшіс въ нхъ восторженности.
Таковы, напримѣръ: «водный разсказъМалова объ уголовномъ
дѣлѣ помѣщика Барова, нроисходпвшемъ во времена нмператора
ІІавла ІІетровича, замѣткн Горянона о праздникѣ у своего сосѣда
Желбинскаго, наконецъ, псторія княжны Анны Серпуховской, убѣ>жавшей съ какимъ-то бродягой вслѣдствіе своей собственной необузданной страстностп. Иа нослѣдней исторіи мы остановпмся съ
особеннымъ вниманіемъ, хотя п не съ такимъ удовольствіемъ, какъ
на приключеніяхъ Катиньки Катеневоіі. Замыселт. эпизода прекрасенъ, и разсказъ изобилуетъ многими превосходными частностямн, но
иреувеличеніе иныхъ подробностей, п какой-та. страпный, мелодраматическій оттѣнокъ к а т а с т р о Ф Ы до крайпости вредяті. и княжнѣ
Аннѣ, н нерсонажамі., иоставленнымъ съ нею въ соирикосновеніе.
Княжна Анна Серпуховская, въ романѣ Стенаиова, является
два раза, снерва очарователыюй н рѣзвой дѣвочкой, потомъ дѣвицей двадцатіі лѣтъ, нылкой, страетной н быстро ѵвлекающейся. Въ
первомъ видѣ она не только привлекательнѣе, но вѣрнѣе дѣйствнтелыюстп. Кдннственная дочь нѣжной матери, взросшая носредн
роскоіни, воспитанная ио самоіі новѣйшей методѣ, одаренная под-

вижпостью н горячностью всей натуры, опа въ четырпадцать лѣгъ
кажется гораздо моложс своего возраста. К н япін я Серпуховская,
мать Анеты, была лучшимъ украшеніемъ того стараго, нѣсколько
изнѣженнаго свѣта, который такъ хорошо ж илъ и веселился, ставя
наслаждсніе жизнію выше всѣхъ свонхъ заботъ, даже любя добро
не по принцпиу его, а за наслажденіе, пмъ доставляемое. Вслѣдствіе ли собственной прнхоти, или но причинѣ доволыю эксцентрическихъ методъ воспнтанія, бывшихъ въ большомъ ходѵ ири
иачалѣ иашего столѣгія, мать княжны воснитываетъ ее доволыю
странно. Ребенокъ въ иныхъ отпошсніяхъ стѣсненъ и доведенъ до
смѣшного нодчиненія; въ другнхъ онъ — дитя природы, иредоставлениое всѣмъ неправпльнымъ иорывамъ сердца. Съ достовѣрностью оказывается одно только— княжна Анета не имѣетъ строгаго нравственнаго развитія, ие думаегъ о томъ, что наша жизиь
бываетъ трудиа н горсстна, что релнгіозное пониманіе ж пзнн, что
святыя цѣпи долга — для нея нсобходішы. Княжна Серпуховская
не эгоистка, но балованное дитя, думающее, что жизнь есть одно
баловство, одшіъ рядъ восторговъ и утѣхъ . Она сиособна на нодс н гн , на великодушіе даже, — но всѣ этн добрыя стремлешя приходятъ къ ней безъ всякаго основанія. ІІри разсказѣ о чужомъ
несчастіи, она рыдаетъ н раздаетъ свои депьги, ирн видѣ дѣвочки,
упавиіей въ воду, сама кидается за нею; но впечатлѣніе ыинуты
ѵходитъ съ минутой, а благородный норывъ нногда влечетъ за собой одно неразуміе. Нока еще для нея идутъ года ребячества, она
очень мила, на нее всѣ любуются. Княжна скачетъ но стульямъ,
разсказываетъ лолодымъ людямъ, что собачку ея зовутъ Амъ, что
на елкахъ живутъ звѣри, внивающіеся въ человѣка н сосѵщіе пзъ
него кровь, что мухи очень лютыя животныя: иусаютъ не только
людей, по сами такъ наиадаютъ д р уп . на дрѵга, что по цѣлому
часу грызутся. Ес одѣваютъ но дѣтски, ея шалостямн любуются;
ію словамъ брата Катеневой, княжна Анета «это игруш ка! Ге надо
поставить на столикъ ич любоваться». Съ наступленіемъ 10 лѣтъ,
княжну ѵвозятъ за-границу для окончанія воспнтанія. Отіуда она
пишетъ І’орянову пнсьмо до крайности бойкое, до прнчудлпвости
смѣлое. Кияжна засыпаетъ своего дѣдушку Фразамп, іісиолііенными
жизни н соврсмениостп. Она уже знаетъ всю пенстовую Ф ранцузскую литературу трндцатыхъ годовъ, изучаетъ анатомію, комиануетъ Геркулеса маслянымн краскамн, ѣздитъ къ тюльерійскомѵ
двору, нечуждается политнки и поддается нѣкоторому дѣвпческому
разочарованію т ѣ х ъ годовъ. «Что же мы будемъ смогрѣті. въ
Европѣ?» говорить она своей матери передъ поѣздкою: «одно

искусство, искусство, искусство? Я хочу видѣть природу неиспорченную рукой человѣка. Я хочу видѣть непзмѣримыя трясины береговъ Ледовитаго моря, Алтай, хребетъ Становой, въ дикомъ ихъ
состояніи. Надо ѣхать туда или въ середину Африкн; что мы станемъ дѣлать въ Европѣ?»
Все это отзывается ребячествомъ, весьма позволителыіымъ,
ио въ отношеніяхъ кияжны къ свѣту и людямъ худыя сѣмена
оказываются сильнѣе. Міръ простой н будпичныП не удовлетворяетъ ее, нн съ иодругами по годамъ, ни съ молодыми мужчинами
она не сб.іижается. Еще до заграничной иоѣздки у княжны Анны
нашлись три жениха — старый генералъ, нотомъ молодой богачь
невысокаго ума и еще одннъ князь старой породы. Всѣмъ тремъ
отказано, и.это не можегъ назваться бѣдою; но бѣда вътомъ, что
каждый изъ женпховъ послужнлъ предметомъ д.ія высокомѣрныхъ,
оскорбительныхъ комментарій. Одпнъ, но своей важности, напом*
нилъ Анетѣ индѣйскаго пѣтуха , другого признала пѵстымъ человѣкомъ, третій «иереродімся въ призракъ человѣчества, какъ иерерождается рожь ваза на поляхъ нашихъ!» Чего же надобно
княж нѣ Аннѣ? какихъ іідеаловъ хочетъ она отъ ж изнп?...
Чѣмъ долѣе живетъ княжна за грашщею, тѣмъ вреднѣе начипаетъ дѣйствовать на пее духъ времени. Она вовсе не ослѣплена
чужеземнымъ. даже на ІТарнжъ смотритъ доволыю холодно, но ръ
ея шутливыхъ письмахъ видно наиравленіе, рѣдко приносящее
пользу женіцниамъ. Рѣзкость сужденій, увлечепіе всѣмъ блестяіцпмъ и порывистымъ, недовольство обыденною С Ф ер ою жизни —
вотъ особенностн этихъ любопытныхъ ішсемъ. «Парнжъ», пишеті,
княжна, «это настоящій старикъ, и хотя онъ моложе какого нибудь
дряхлаго патриція римскаго, временъ огдаленныхъ, свѣжаго, съ
опрятною тогою, съ пурпѵровою мантіею, молчаливаго, важнаго —
за всѣмъ тѣмъ Парижъ старикашка, и еще судорожный, въ истасканномъ каФганѣ, шитомъ золотомъ, неряха, пустомеля, брюзга...
Окрестности его— точно расгянутый Ф окусъ камеръ-обскѵры. Рѣка
е го... но что это за рѣка? что она іп. сравнепін съ Леною, Волгою, Енисеемъ?...»
На этомъ м ѣстѣ мы пріостановимі. наіиъ разсказъ и скажемъ
нѣсколько замѣчаній о той мысли А. П. Степанова, которая служ итъ полнымъ объясненіемъ все(1 далыіѣйшей судьбы его младшей
героини. Романъ «ІІостоялыП Дворъ» былъ писанъ въ тридцатыхъ
годахъ, въстранную литературную эиоху, о которой теперь можно
судить только ію предаиіямъ. Въ то врсмя Викторъ Гюго и иеистопая нікола, которой онх былъ кориФеемъ, казалась чѣмъ-то но-

вымъ незыблемымъ, нредназначеннымъ на огромное вліяніе въ потомствѣ. Въ ту порѵ Бальзакъ удивлялъ не ѵмомъ своимъ, не даромъ анализа или другими достоинствами художника, нынѣ за ішмъ
признанными, а прпчудливостью Фантазіи, странностью нѣкоторыхъ
нравственныхъ (или вѣрнѣе, не очень нравственныхъ) воззрѣній.
Фраіщѵзская литератѵра тридцатыхъ годовъ, въ наше время всѣмн
понятая, всѣми осужденная н отчасти осмѣянная, въ свое время
казалась литератѵрой оиасной, разрушительной. Ея рѣзкія стороны,
нынѣ возбѵждающія насмѣшку и холодность, глубоко огорчали пнсате.іей и моралпстовъ въ родѣ Степанова. Врсменнной успѣхъ,
временная самонадѣянность господъ Гюго, Дюма, Сю, Ба.іьзака не
на ш уткѵ заставляли задѵмываться всѣхъ спокойныхъ философовъ,
всѣхъ дрѵзей пскѵсства, всѣхъ чтителей нростоты, какъ въ жизни,
такъ и въ хѵдожествѣ. Намъ хорошо подшучивать надъ «Ганомъ
Ислаидцомъ»,надъ «Антони» Дюма, надъ «Феррагюсами» Бальзака, надъ
«Ссэфи» Евгенія Сю, но въ т ѣ года, когда «Ганъ Исландецъ» расходился въты сячахъ экземпляровъ, когда неблагопристойныя «Сопіез
агоіаііаиез» чптались дамаыи, когда мальчикн видѣли ндеаловъ человѣчества въ корсарахъ и бандитахъ, оппозііц.я, возоужденная
неистовой Ф ранцузской литературой, была понятна. Весь грѣхъ
означенной оппозиціи заключался въ томъ, что она глядВла на
предметъ опасенія въ увелнчнтельное стекло, мыльные пѵзыри считала зловѣщими метеорами, противъ ребяческой шалости ополчалась какъ нротпвъ крайняго беззаконія. Въ нашъ иерюдъ словесностн смѣшно даже іі подѵмать о сочиненіи романа, въ которомъ
бы громилось направленіе Гюго, Сю и такъ далѣе. Никто не
говоритъ объ этомъ иаправленіи: оно исчезло н выдохлось въ
теченіи самаго короткаго времени. Но А. П. Степановъ жилъ
нс въ наше время; его лѵчш ій романъ пнсался въ т ѣ самые
года, когда рѵсская публика нрііходнла въ восторгъ отъ АтаръТю ігя и русскія дѣвѵш ки упивались «ІѴоЬге Оаше сіе Рагіз», читаемой въ тихомолкѵ. Нашъ авторъ не понялъ всего дѣла, и къ минутномѵ капрнзу общества отнесся, какъ къ цѣлой вредной сторонѣ
цѣлаго* молодого поко.іѣнія. Для него Викторъ Гюго н Бальзакъ
(въ хѵдшихъ своихъ нроизведеніяхъ) были не талантливые люди,
стѵпившіе на ложную дорогу, а развратите.ш и вожатан всей дурію й части новаго общества. Ііо его идеѣ, княжна Анна, заслушивающаяся стнховъ Гюго, такъ же близка къ погибе ш, какъ юный
нѣмецкій читатель, нлачущій надъ Вертсромъ, или страстная дѣвушка, не читающая ничего, кромѣ «Новой Элоизьі». Простодушно
равняя носредственнаго Ф ран ц узскаго поэта съ Гёте и /Ьанъ-Ж а-

комъ, нашъ авторъ «Постоялаго Двора» вдается въ ошибку, отъ
которой терпятъ нныя частности въ его собственномъ произведеніи. Приготовляясь бороться съ призракомъ, оиъ самъ ьдается въ
нѣкоторую призрачность...
Кпягиня Серпуховская давно ѵже помышляла объ участи дочери, давно желала пріискать ей мужа по сердцѵ. Ей была нзвѣстна (прибавлястъ Горяновъ, съ тонкостью проницательнаго
старнка), ей была извѣстна, и разборчивость ея дочери, п пылкость ея темперамента, два обстоягельства, когорыя, соединясь
вмѣстѣ, рѣдко не доводятъ до бѣды. Лѣтомъ, іі въ столицахъ, неудобно было собрать около себя колпапію лицъ по душ ѣ; зная
это, княгиня рѣшилась устроить у себя въ имѣніи широкую жнзнь
на старыіі барскій образецъ, пригласивъ отовсюду ближннхъ
знакомыхъ и сосѣдей по владѣніямъ. Репутація княжны Анны,
какъ умницы п красавнцы, побудила многнхъ не-женатыхт. людей, молодыхъ п старыхъ, знатныхъ и просто богатыхъ, рѣишться
на нѣсколько мѣсяцевъ роскоіиной ѵіе йе сЬаІеаи, въ губерніп не
очень отдаленной огъ Москвы, въ хорошемъ богатомъ домѣ, гдѣ
ихъ не стѣснялн пи въ чемъ и увеселяли всѣми средствами. Женихи всякаго покроя тѣсшілпсь около разборчивой дѣвѵш ки —
тутъ былъ и знатный генералъ, князь Таракуговъ, сѵіцество некрасивое, но весьма доброе, камергеръ Шебаровъ, человѣкъ дурной наружностн, но ума увлекателыіаго, наконецъ полковникъ
Катеневъ, братъ Катерины Михайловпы, безукоризненный красавецъ во вкусѣ старыхъ романовъ, да къ тому еще іі большой мастеръ играть иа скри пкѣ. Казалось, было бы нзъ чего выбрать,—
но княжна Анна, такъ благоговѣющая персдъ Гюго и Бальзакомъ,
осталась холодна н къ знатности рода, и къ обаятельному ѵму н
даже к ъ полковннчыімъ энолетамъ красавца Катенева. Нанрасно
каждый нзъ трехъ Л ппдорот. нстоіцалъ всѣ средства п качества,
данныя ему отъ щедрой прпроды, — дѣло не двнгалось. Княжна
не только не желала проститься со своей свободой въ пользу
одного изъ нретендентовъ, но отчастн провела тѵ мысль, что достоинства всѣ.хъ трехъ вздыхателей порознь, слитыя въ одномъ
человѣкѣ, ее бы не удовлегворнлп. Сердце ея требовало любви,
огненный органнзмъ шелъ за одно съ сердцемъ, и не смотря на
то, положеніе княжны Аины было едва ли но безнадежнѣе проіилаго положенія бѣдной Катерины Мпхайловны, отчаянно влюбленной н погнбавшей посреди одиночества.
Всѣ эти эпнзоды н пернпетіи у Александра Петровича выш.ш
доволыю удачно. Ѵіе сіе сЬаІеаи въ имѣніи Серпѵховскихъ, пред-

метъ такъ благодарный для романиста и всегда блнзкій къ сердцу
Степанова, — описанъ не безъ поэзіи, но съ большими преувеличеніямп. Гости княгинп уже чрезъ мѣру умны и пзящны, нраздники ся уже до крайностп блистателыіы, увеселенія молодыхъ
дамъ и кавалеровъ подчасъ идилличны до прпторпостн. Ио мѣрѣ
того, какъ весь разсказъ близится къ э ф ф с кт н о й и мелодраматической катастроФѣ, онъ самъ пріобрѣтаетъ нѣчто ЭФФектное и мелодраматическое. Собираясь иередать чнтателю о исѣхъ бѣдахъ,
причиняемыхъ человѣчествѵ идеями Викгора Гюго и Бальзака, талантливый авторъ, съ гибкостыо настоящаго русскаго человѣка,
не гнушается манерой Гюго и Бальзака. Смѣло можемъ сказать, что самъ авторъ «Исторіи Тринадцати» не попіѵшался бы
заключеніемъ этюда княжны Анны. Мы судимъ его строже, потом ѵ-что вкусъ нашъ, не смотря на всѣ колебанія русской литературы, требуетъ возможной простоты въ созданіяхъ искусства.
ІІродолжаемъ нашъ разсказъ, уже близяіційся къ окончанію.
Былъ душный, но сырой вечеръ; послѣ многочисленныхъ увеселеній дня, многочисленные гостп княгини Катепевой ѵжинали на
террассѣ ея палаццо; два оркестра, хозяйскій н Катеневскій,
играли въ саду; воздухъ былъ наиоенъ лѣтнимъ, раздражающимъ
нервы ароматомъ. У ж и ііъ нодходилъ къ концу; разговоръ шолъ не
очень живо; княжна Анна весь день была какъ-то особенно разсѣянна, съ гостями она говорила очень мало. Музыка примолкла ио
всѣмъ концамъ, какъ вдругъ послышался въ отдаленіп привлекательный голосъ соловья. Всѣ сперва подумалп, что это «запоздамый пѣвецъ весны», но принуждены были образумиться, когда
голосъ залился варіаціями стариннѳй русской пѣсни и , постоянно придерживаясь одиого мотива, Ф антазировалъ въ безконечныхъ измѣненіяхъ. - «Кто это?» спросили всѣ. Звуки неслись изъ-за плотины. Послали узнать — никого ие оыло. Музыка
послышалась въ другомъ направленііі: таинственная Ф л е й т а заливалась въ страстныхъ мелодіяхъ. По еловамъ полковннка Катенева, сграстнаго артнста, во всей Европѣ не удавалось ему слышать подобной ф л с й т ы . Всѣ поиски въ садѵ былн безуспѣшны,
яаконецъ имъ положилъ конецъ бойкій мальчикъ, л ѣтъ четырнадцаги, находивиіійся въ услугахъ у княжны. Вытаращивъ глаза и
раскраснѣвшись, онъ донесъ компаніи, чго на ф л с й т Ѣ игралъ какой-то проѣзжій. «МолодецъІ» въ иосторгѣ закричалъ князь
Таракѵтовъ, и всѣ принялись ему вторить.
Черезъ нѣсколько дней послѣ неожиданнаго соло, Маловъ за-

_

ѣхалъ на постоялый дворъ Горянова. — «Ахъ, я позабылъ сообщить о важиомъ происшествіи», сказалъ онъ между прочимъ:
«княжна было сгорѣла». — «Какъ это?» — «Угораздились иллюмиповать китайскую бесѣдку, а пъ нсй была княжна съ дрѵгими дамами. Вся бесѣдка вдрѵгъ обнялась огнемъ, а при музы кѣ іі общемъ заревѣ отъ иллюминаціи сада, н іі крика, н іі огпя никто не
замѣтилъ. Когда всѣ сбѣжались, то увидѣли княж ну и дѣвицъ въ
безпамятствѣ, лежащихъ на травѣ. Вдрѵгъ бесѣдка обрушилась,
жестяная кровля упала на землю и прикрыла р.есь костеръ; въ
это время дамы опоынились, а изъ-подъ крыши вылѣзъ могѵчій
великанъ въ красной русской рубаш кѣ и спнихъ шараварахъ,—
весь запачканный, обгорѣлый. Дамы въ одинъ голосъ закрпчали,
что это ихъ спаситель, а онъ отыскалъ свой армякъ, дубинкѵ,
молча взялъ ихъ подъ мышку и скрылся въ гѵщ ѣ деревьевъ. Кто
былъ снасителемъ княжны — иеизвѣстно. Кликалп кличъ междѵ
пріѣзжими кучерами, между всѣмъ народолъ, никто не отзывался.
Въ одномъ изъ садовыхъ бу<і>етовъ говорпли, что кажется онъ
приходилъ туда еще до происшествія, велѣлъ опорожнить шінный
ФарФоровый холодильникъ, влнлъ въ него семь стакановъ крѣпкаго
пунш у и выпилъ залпомъ... Говорили даже странности, ужасы;
будто бы видѣли, что онъ возлѣ ограды парка иосилъ на рукахъ
и качалъ княж нѵ, какъ ребенка». — «Княжну!» вскричалъ Горяновъ, вскакивая со стула. — «Вздоръ, сущій вздоръ», беззаботно
отвѣтилъ Маловъ. — «Воля ваша», сказалъ Горяновъ, опѵскаясь
въ кресло: «а что-то дурное дѣлается съ княжной». — «Родищевъ
говоритъ», замѣтилъ его пріятель: «чтоу мужчины бѣсъ въ ребро,
когда емусѣдина ириходитъ на головѵ, ауженщинивъдвадцатьлѣтъ».
Съ княжною по днямъ пропсходііліі нзмѣненія. Она проводила
ночи безъ сна, часто выходила съ заплаканными глазамн. Она уже
не краснѣла отъ словъ, нѣсколько свободныхъ для дѣвицъ. Съ
Горяновымъ говорила она рѣдко и не охотао. Обожатели ея разъѣзжались, домъ княгини пустѣлъ.
« ...С в ѣ ж е с т ь ея нсчѳзла, румяпецъ обратплся въ блѣдвог.ть, м аза помутпіи с ь , подъ глазаип леглн свинцовы я полооы . Вы сокая грудь ея бсзпрестаиио волн уется , походка прппяла вндъ сладострастны іі. Она \ж е не можетъ іш чѳго дѣлать
и н нч ѣм ъ заняться. М ать въ у н ы н ін . Д окторъ К рузѳ не можетъ или не хочетъ
знать н стин ы . «Я н е сча стн а , сказала оііа иш ѣ, ио я ю ч у бы ть лучш е несчастною
въ н асгояіцем ъ полож ен ііі моемъ, чѣмъ счастлнвою по н р е ж п е м у !»— <В се кончено»,
подумалъ я иолча >.

Собравши всѣ предварительныя свѣдѣнія, Горяновъ поймалъ
В7> пижнихъ переходахъ замка Пашинькѵ , любимѵю горничнѵю
княж ны Аннеты, и сказалъ ей:

«П яіпипь ка

та къ -то т ы лю биш ь свою тоспож у? Она гибнетъ, а ты

п озд по, по зд во !» вскричала опа п скры лась.
Гор я н о въ

пош елъ к ъ

А н н е т ѣ и заста лъ ее , леж ащ ею на к у -

ш е тк ѣ .

П п оизо ш ло довольно т я го стп о е

об ъ я сн ен .е, х о т я и в ъ с к р ы -

т ы х ъ словахъ — я Ваш и п о с т у п к и м н ѣ и з в ѣ с т н ы » , м е ^ р о ч и м ъ
гка за л ъ Г о р я н о в ъ :
о кан чіів ается

«чѣм ъ нам ѣрен ы вы о ко н ч и т ь н х ъ .»

все в ъ

м ір ѣ » ,

і

отв ѣ ча л а она весело: и ^ р т » Ь

« С тои тъ ли онъ любви вашей», опять сп р о си л ъ Го р я н о въ .

-

«инъ

стоитъ », о твѣчала она го рдо: «но с в ѣ тъ его не стои тъ ».
В с ѣ э ти Ііодробности д ѣ л а ю тъ честь а в то р у «П остоя л аго Д вооа»

Го р я н о вѵ я сн о , что кн я ж н а А н нета п о гу б и л а и сеоя и ма
« Г І за ко ны М >
что о „а о тд ала свое се =

,

н едостойном у ч е -ю в ѣ ку , но и а ш ъ с т а р и ъ , п р » б » В с н о е й I про
п атель ности , не в ъ сил ахъ даже предвид ѣть всего уж а с а ката
строФЫ, го тов ящ ей ся въ домѣ к н я гн н и .
л ю п о сто я л а го

доора

не

ош о

Д обродущ ном усодерж ат-

дано д о ж и т ь до п з в ѣ с т ш о совер^

ш енноН п о ги б е л п с у щ е с тв а , т а к ъ д о р о го го е го с е р д ц ѵ В ъ т о т ъ
с а м ы й д е н ь , к о г д а н о ж ъ у б ій п ы п о к о н ч н л ъ с ъ * . ш ь ю Г о р я н о в а ,
кн я ж н а А н на б ѣж а л а и з ъ родител ьскаго дома. Н у ж н о л и ска зы
“
о ея соблазнителемъ былъ т о т ъ сам ый зл од ѣ й ко т о р ы й
ѵ б и л ъ Г о ря н ова, в ъ отмщ еніе за за ко нн ы я п реслѣд ован.я

ка к и

о нъ отъ него нодвергался в ъ старое время, находясь в ъ Сибир

За Т

о

Г

Ж

Г

?.посто»лаго Двора.

Н и колая Петровича Малова, издателя

за п и с о к ъ

“
п око й н а го Г о р я

нова Сдѣлавш и н ѵ ж н ы я р асп оря ж ен ія для п о х о р о н ъ своего> дру
Маловъ

иоспѣш илъ

іѵ ч ш и х ъ д р узей:

извѣстнть

объ у ж а сн о м ъ

п р ^и сш о ств ш

К а те н е в ы хъ , Д о л и н с к и х ъ и к н я ги н ю

,

с го

С ерпухо

скую. Но бѣдствія жнтеііскія псегда приходятъ нс по одиначкѣ.
Въ домѣ Сернуховскихъ, Николай Петровнчъ нашелъ все въ знестокомъ волнеіііи. Люди бѣгали по двору, сѣдла.ш лошадей, заирягали повозки. Дворовыя женщины вылн. ІІико го на парадномъ
крылі.цѣ, всѣ дверн въ домѣ открыты, всѣ комиаты пусты. Мальчикъ, служившій княж нѣ, вбѣжалъ въ комнаты, напѣвая иѣсню.—
«Стой», закрнчалъ емѵ Маловъ. «Чго у васъ дѣлается? Какъ пропала барышня?» — «Такъ же», отвѣчалъ онъ: «пропала да нропала. Вчера изволила лечь опочивать, прощалась, говорятъ, со
слезами съ ея сіятельствомъ княгииею, а нынче ві> десять часовъ
поутру не нашли нн ея, ни Прасковьи Гіетровны, ни коляспи, ни
четырехъ вороныхъ лошадей, ш і Васькн кѵчсра».
Чрезъ два дни возвратилась коляска, въ которой уѣхала княжна. Она, о ііъ и Паша остались за сто верстъ, въ казенной засѣкѣ,
въ избуш кѣ какихъ-то расколыіицъ. Люди, посланные туда, ие
нашлн никого. Ннягиня Серпуховская, отъ тревоги н огорченія,
повредилась въ разсудкѣ.
Въ на ркѣ, возлѣ стараго домика, найдено было нѣсколько
листковъ бумагн, исписанныхъ рукою княж ны ; этими записками
копчается, вмѣстѣ съ эпизодомъ княжпы А пны , и самый романъ
покойнаго Степанова. II надобио отдать справедлпвость автору
«Постоялаго Двора»: онъ достойно кончилъ к іш гу , которая передастъ его почтенное имя потомствѵ. Не взирая на э ф ф с к т н о с т ь катастроФы, не взирая на яркость и жосткость нѣкоторыхъ подробностей, не взирая на силыюе неправдоиодобіе сближенія между
изящною дѣвушкою и злодѣемъ самаго неистоваго свойства, дневникъ княжны Анны проникнутъ чистѣйшею поэзіею. Зарожденіе
пылкой дѣвической любви, ея пламенное раэвитіе, ея пароксизмъ,
ея безѵмство здѣсь подмѣчены и высказаны блистателыіымъ образомъ.
К ъ удовольствію взыскательнаго крптика, Стспановъ, будто
совѣстясь напыщеиной темы, давшей ему такой случай явиться
знатокомъ женскаго сердца, посвящаетъ весьма немного строкъ
самой баснѣ — психологическая сторона дѣвической любви вся
на первомъ планѣ. Надо читать дневинкъ княжны Анны , позабывши мелодраматическую исторію, его породіівшую. Тогда онъ станетъ передъ нами въ настоящемъ свѣтѣ. Тогда онъ сдѣлается
отрывкомъ и правдивымт» и естественнымъ, иредставляя изъ себя
признанія страстной женской натуры, вовлечепной въ крайности
чрезъ недостойную любовь — обстоятельство, не рѣдко случающееся въ св ѣтѣ...

4.
Успѣхъ «Постоялаго Двора» былъ весьма значителенъ, хотя,
сколько намъ помнится, въ журналахъ того времени не было критическихъ статей, способныхъ разъяснить читателю сущность этого
ііронзведенія, такъ нѵждающагося въ оцѣнкѣ и истолковашяхъ. Но
съ одной стороны Ііеріодичсскія изданія отозвались о романѣ съ
значителыюй, хотя и голословной иохвалою, — съ другой самъ
«ІІостоялып Дворъ», по заніиіателыюсти событій, въ немъ разсказанныхъ, представлнлъ собой явленіе для всѣхъ читателей пріятнос. Нашпмъ разборомъ мы, какъ кажется, показали, какъ богатъ былъ трудъ А. II. содержаніемъ, ио кромѣ содержанія, въ немъ
имѣлись частности, достойныя всевозможныхъ похвалъ. Мы не
моглн указать сказанныхъ частностей, стѣсняясь предѣлами ж урналыюй статьи. Мы не сказали ш і слова о той благонамѣрениой
смѣлости, съ какою авторъ «ІІостоялаго Двора» (самъ администраторъ и чиновникъ великой честности) касается слѵжебныхъ злоѵпотребленій, преслѣдуетъ лихоимцевъ, неправедныхъ мужей, недостойныхъ своего высокаго званія. Т ѣ эпизоды ромаиа, въ которы хъ изображается провпнціальная администрапія, гдѣ выводятся
наружѵ недостатки людей, во зло употребляющихъ власть имъ
данную отъ правіітельства, показываютъ въ Стенановѣ не только
сердце истиннаго вѣрноіюдданпаго, честнаго сына своей родины,—
но и литератора, способнаго служить дѣлу просвѣщенія своимъ
мѣткимъ словомъ. Равнымъ образомъ нельзя не остановиться надъ
главами романа, гдѣ темныя п невѣжественпыя стороны сельскаго
быта преданы заслуженному посмѣянію. И для насъ, читателей
новаго поколѣнія, весьма нонятны образцы нѣкоторыхъ персонат й «Постоялаго Двора», какъ напримѣръ Желбиискаго, пстаі о кулак а , влачаіцаго жизнь посреди всякаго неряшества, — помѣщицы
Тораторнной, помѣшанной на тщеславіи и высокомъ тон ѣ, наконецъ преступника Барова, убійцы своей племянницы, мрачнаго и
озлобленнаго человѣка, въ конецъ совращеннаго корыстолюбіемъ
н самовластіемъ. Для публики тридцатыхъ годовъ всѣ эги черты
имѣли свою новость, свой интересъ, свое значеніе. Все изданіе
«Ностоя.іаго Двора» разошлось въ самомъ скоромъ времени, а въ
то ж с время доугая книга Степанова, другой плодъ его трудолюбивыхъ досѵговъ, обратилъ на себя вниманіе людей учоныхъ и
жаждущихъ ссрьознаго чтенія. Ж .і говоримъ про описаше Книсейской губерніи, посвященное Е. И, В., въ Бозѣ почившему Императору Ннколаю Павловичу.

Намп было замѣчено въ свое время о томъ, что доклады гѵбернатора Степанова, доставляемые изъ Енисейска, постоянно удостоивались вниманія Государя Императора, не по одному ихъ служебномѵ значенію, но и по крайней занимательности, съ какою опи
были изложены. Высочайшее одобреніе, неоднократно передаваемое
Александру Петровичѵ, навело е г о на мысль ознаменовать время
своего служснія въСибири какіімъ-либо прочнымъ трѵдомъ, резѵльгатомъ его собственной опытностпи учоныхъ пособій, какііми онъ
могъ располагать, какъ начальникъ края. Изданіе «Енисейскаго
Альманаха», сосредоточившее около губернатора всѣхіэ людей, способныхъ помогать ему въ статистическомъ и э т н о г р а Ф и ч е с к о м ъ отношеніп, помогло ему приступить къ дѣлу безъ промедленій. Покпдая Красноярксъ, онъ увезъ съ собою весь матеріалъ книги,
про которую теперь говорится. Проживая въ'деревнѣ и имѣя довольно свободнаго времсни, Степановъ занялся обработкою данны хъ, вывезенныхъ имъ изъ Сибіірн." Трудъ шолъ ѵспѣшно и въ
высшей степени добросовѣстно; всякій чнтатель, сколько нпбудь
освоившійся съ складомъ авторскаго дарованія, безъ трѵда н а й д е т ъ
манеру Степанова въ мельчайшихъ подробностяхъ «Описанія». Вся
книга, до сихъ поръ цѣнимая знатоками дѣла, не потерявшая въ
теченіи столькихъ лѣтъ даже малой части своей занимательности,
состоитъ изъ осьмп отдѣленій, въ двухъ томахъ. Издана она въ
1835 году; послѣ поднесенія книги Государю, Степановъ гіолучилъ
подарокъ по чину и десять тысячь рублей асспгнаціями на издержки пздаиія.
Много распространяться по поводу «Оппсанія Еннсейской Губерніи» мы ненамѣрены: всѣ достоинства труда сами сказываются
при первомъ чтеніи, между тѣмъ какъ его несовершенства (неизбѣжны я вездѣ и всюду) давно уже ѵказаны людьмк, болѣе насъ
свѣдущими. Достаточно будетъ только указать на двѣ стороны, составляющія важное, основное достоинство книги.
Первая сторона, заключающаяся въ живости разсказа и пропсходящей отъ нея увлекательности, была замѣчательною новостью
въ свое время. Государь Императоръ не даромъ хвалилъ занимательность докладовъ Степанова, въ его высокомъ поощреніи заключалось пооіцреніе А. П., какъ адмннистрагору, пбо дѣловой
документъ, интересный поизложенію , всегда показываетъ въизлагающемъ лицѣ несомнѣнную любовь къ своему предмету. Тамъ,
гд ѣ рѣчь идетъ о казацкихъ поселЬніяхъ, о водвореніи ссыльныхъ,
о винѣ и соли, о полиціи и приказахъ общественнаго призрѣнія —
ничего не возьмешь ни риторикой, ни красотами слога. Описаніе

ѣ

края нсйзучоннаго п нелюбимаго нпкогда не прочтется съ легкостью; группированіе данныхъ, добытыхъ чрезъ чуж ія руки, ф з к т о в ъ
не близкихъ къ душѣ пишущаго докладъ, не можетъ быть совершено съ удовлетворптельностью. Степановъ служилъ горячо, ревностно; кра й , емѵ ввѣренный, казался ему краемъ истинно-поэтическимъ, оттого онъ, даже въ повѣстяхъ своихъ и романѣ, не можетъ хладнокровно говорить о Сибири. Независимо отъдара изложеиія п способностей Степанова, какъ повѣствователя, въ его
кн и гѣ слышится голосъ истиннаго сына своей родины. Въ счастливой, обильной Енисейской области онъ видитъ блаженный уголокъ своего собственнаго, ему принадлежащаго, емѵ дорогого отечества. А потому всѣ его разсказы о Енисейской губерніи поражаютъ горячностью, необыкновенною въ то время, когда по Россіп
никто не путешествовалъ охотно, когда о богатѣйшихъ и живописнѣйшпхъ областяхь нашей земли почти ничего не писалось
живымъ литератѵрнымъ языкомъ. Со времени изданія «Оппсанш
Енисейской Губерніи» прошло двадцать два года; русская литература въ это время обогатилась мпогими замѣчательными сочиненіямн почастп статистики и этнографіи Россіи; основаніе учоныхъ
обществъ, учрежденіе премій, нечатаніе спеціальныхъ періодическихъ изданій— придали важное развитіе наѵкѣ землевѣдѣнш; но
и въ наше время, послѣ двадцати двухъ лѣтъ, плодотворныхъ для
науки, книга Степанова не утратила ни своего значенія, ни той
ѵвлекательности, ка кія былн за ней признаны тотчасъ же послѣ
ея появленія. Дрѵгая свѣтлая сторона въ трудѣ покойнаго А. П.
это обиліе просвѣщенныхъ, честныхъ взглядовъ, въ ней заключающихся. Сухіе умники и чпновники, прирожденные враги людей
поэтически развитыхъ, могѵтъ говорить сколько угодно о неспособности этихъ послѣднихъ къ дѣламъ практической администрац іи ,— ихъ приговоры всегда останутся пищей для одного невѣжества. Само собой разумѣется, если подъ словомъ «неспособный
человѣкъ» мы станемъ разумѣть человѣка, дѣлающаго промахи въ
служебной Формальности; если подъ именемъ «практической адмннистраціи» мы бѵдемъ понимать умѣніе отписываться и очищать дѣла
к ъ сроку ревизіи, намъ останегся только преклониться предъ сухпми умниками рутинерами. Но для лицъ, желающихъ видѣть въ
администраторѣ гонителя злоупотребленій, просвѣтителя, двигателя
однимъ словомъ— весь вопросъ станетъ иначе. Въ душѣ, смягченной наукою, просвѣтленной строгими нравственными началами,
подготовленной къ власти опытомъ не напрасно прожитой жизни—
не можетъ быть неспособности къ широкой и практической дѣя-

тельности. Взглядъ человѣка, взросшаго па идеяхъ красоты, добра
н нравды, всегда зорче, чѣмъ пзглядъ адмииистратора і іо рутинѣ,
его сѳрдце будетъ горячѣе, его слово окажется несрапненно мѣтче,
а дѣятельность самобытнѣе и смѣлѣе. Гіокойный Стенановъ явился
самобытнымъ и смѣлымъ человѣкомъ во всѣхъ главахъ «Опнсанія»,
касающихся администраціи края, когда-то ввѣреннаго его попеченію. Не страшась упрека въ несвоевременности іі даже рѣзкости
нѣкоторыхъ воззрѣній, онъ указываетъ на злоупотребленія і іо той
і і л и другой отрасли, на недостаточность того или дрѵгого постановленія по управленію краемъ, на возможность развнть такое-то
благое начинаніе, на необходимость нзмѣненія и реФормы ио многимъ инымъ предметамъ. Ошибаясь вомногомъ, онъ ошибается не
отъ недобросовѣстности, не отъ желанія отличиться бойкою мыслью,
а отъ слабости, обіцей всѣмъ людямъ. Развивая какую-нибудь ндею
примѣпимую (а въ настоящее время даже нримѣненную), онъ говоріггъ такъ, какъ слѣдуетъ говорить человѣку.считающему царскую
службу не однимъ средствомъ къ полѵченію жалованья или знаковъ отличія. Замѣтки его о краѣ, представляющемі, такое неистощимое иоприще для истиннаго админнстратора поражаютъ своей
безъискусственностью. Стеиановъ не маснируется Фразами, неѵпотребляетъ нынѣшнихъ рѣчей по поводу благихъ мѣръ нравительства, уже данныхъ и принятыхъ къ нсполненію; онъ постоянно
глядитъ виередъ и впередъ, съ рвеніеыъ весьма рѣдкимъ въ чиновішкахъ его возраста іі воспнтанія. И вся книга, наконецъ, заключается трогательнымн страніщами, въ которыхъ авторъ, защищая мысль объ учрежденіи Енисейской гѵберпіи, говоритъ, что
ножертвованія казны, неразлучныя съ этимъ отдѣленіемъ цѣлаго
края, имѣли благотворное вліяніе на преуспѣяніе области...
Теперь слѣдуетъ намъ снова вернуться къ біографіи А. II. и
даже поспѣшить окончаніемъ, можетъ быть, слншкомъ пространнаго труда нашего.
Авторъ «Постоялаго Двора» прожилъ въс. Троіщкомъ до осени
1834 года, доканчивая свойромаиъи«0писаніе»; сънаступленіемъ
слѣдующаго года, онъ ѵже былъ въ Петербургѣ и занималъ небольшое помѣщеніе въ Измайловскомъ полку, по близости къ дѣтямъ. Не смотря на быстрый ѵспѣхъ «Иостоялаго Двора», не взирая на 10,0 00 руб. асс., полученные отъ монарішіхъ щ едрогънаизданіе другой рукописи, дѣлаА. П. не только не ирншліі въхорошее
положеніе, ло, наиротивъ того, запутались еще болѣе. Старшіе
сЫновья нуждались въ поддержкѣ; за трехъмладшихъ приходплось
платить въ пансіонъ; младшій сынъ оставался еще въ Троицкомъ;

двѣ дочери воспитывались въ казенныхъ заведеніяхъ. Расходы
м о п и назваться велпкими, а между тѣмъ дсревенская жизнь не
пріѵчила Стспанова къ хозяйству: онъ оставался и на старости
л ѣтъ тѣмъ же литераторомъ - философомъ, какимъ мы его знали
до СПХЪ поръ, тѣмъ же благодушнымъ смертнымъ, чуждымъ всякаго житейскаго ухищренія. Совсѣмъ -гѣмъ, сколько можпосудить
„о семейнымъ замѣткамъ и духу нѣсколькпхъ статей, писанныхъ
Стснановымъ въ то время, онъ не считалъ себя несчастливымъ, не
ропталъ на судьбу, ж илъ, какъ могъ, н радовался тому, что могъ
часто видѣться съ дѣтьми, нѣжно имъ любимыми. Онъ возобновилъ свои столичныя связи, вступнлъ въ число сотрудниковъ старой «Бнбліотеки дли Чтенія» и сблизился съ 0 . И. Сенковскимъ,
ея редакторомъ. Въ 183 6 году Степановъ назначенъ былъ гу бернаторомъ въ Саратовъ, но занималъ этотъ постъ песьма не
долго. Высокое покровительство Государя, столько разъ оказываемое А. 11. во время прежней его службы, осѣнило его н п р и ко н ц ѣ
сго админисгративной дѣятелыюсти; по Высочайшемѵ повелѣнію,
А. II. былъ причислепъ къ Министерству Внутреннихъ Дѣлъ, съ
оставленіемъ содержанія. Трудныя занятія Степанова, во время
нослѣдней занимаемой имъ должности, значительно разстроили его
здоровье и нмѣли вліяніе на расноложеиіе дѵха іі нравственныя
его силы.
п
Грѵстнымъ и больнымъ старикомъ вернулся авторъ « иостоялаго Двора» въ Петербѵргъ лѣтомъ 1837 года. Онъ оиять
иоселился въ Измайловскомъ нолку, въ домѣ Княжнина, гдѣ была
его квартира и до отъѣзда въ Саратовъ. Въ одной рукописной новѣстп, относящейся къ этому времени (разсказъ идетъ отъавторскаго лица), паходимъ мы нѣсколько а в то б іо гр а Ф ііч е ски хъ нодробностей, ко то р ы я и передаемъ зд ѣ с ь , какъ передавали мы подобныя
черты изъ «Постоялаго Двора», не ручаясь за полную нхъ достов ѣ р н о с гь . «Черезъ годъ послѣ моего свиданія съ княгнней» говоритъ авторъ рукописи, «притапцілся я кос-какъ въ столпцу. У меня
квартиры еіце не б ы л о , потом*у-что не на что было н анять. Чемоданчикъ мой съ бѣл ьем ъ оставилъ я ѵ монхъ ближинхъ, тоже
бѣдиыхъ людей, а самъ обѣдалъ и иочевалъ поперемѣішо у пріятелей, которые нс то л ь ко нозволяли мнѣ выспаться на ихъ диванахъ, но еще поили меня хорошимъ коФеемъ или чаемъ». Въ другомъ мѣстѣ той я«е рукописи Стспановъ разсказываетъ отъ своего
лица, что постоянной цѣлью его прогулокъ былъ памятникъ его
бывшаго начальника Суворова, которому онъ ходилъ каждыйдень
кланяться. Эта чсрта весьма характеризуетъ покойнаго писателя,

гакже, какъ ещс одпнъ отрывокъ изъ заключенія той же ненапечатанной повѣсти.
«И спы тапіЯ ', ко то р ы я я прош елъ въ ж н зн п » —
умяли п угом ояплп, что м н ѣ остается одна только
ка къ дважды два— четы ре . Я говорю о з е м л ѣ ...* —
м евя кн я гп н я : »а мпого вамъ дадутъ землп?»— «Ядумзю,

го в о р п гь опъ — «такъ меня
вадежда, и кажется вѣрная,
« Н у , слава Ііо г у » , перебнла
ч т о не меяѣе т р е іъ арш пнъ».

Вообще вся ненапечатанная вещица, о которой говоримъ мы,
построена на идеѣ довольно замѣчательной. Цѣлое богатое, избалованное счастьемъ семейство, тревожится отъ мелкихъ горестей
жизни, сѣтуетъ на ничтожнѣйшія испытаиія, и всѣ эти Ф антастическія треволненія повѣряются автору, въ самомъ дѣлѣ измученному жизнью и не сѣтующему на свое горе. Отъ иротивоположности между горемъ дѣйствительнымъ и горемъ «для красоты
слога» рождается нѣсколько разговоровъ и сценъ, не лишенныхъ
занимательности. Н ѣтъ сомнѣнія въ томъ, что вся повѣсть, выправленная самимъ авторомъ и напечатанная на страиицахъ старой «Библіотеки для Чтенія», оказалась бы не хуже «Ветошника
Алеши», «ЧертовыхЪ Салазокъ» и другихъ мелкихъ произведеній
Степанова, съ удовольствіемъ читавшихся въ свое время.
Сношенія А. П. съ журналомъ «Библіотека для Чтенія» и ея
первымъ редакторомъ продолжались и во время послѣдняго пребыванія иашего автора въ Петербургѣ. Авторъ«Постоялаго Двора»
могъ назваться дорогимъ сотрудникомъ для всякаго журнала: его
имя было любимо читателемъ; оиъ писалъ много и легко; всякая
вещь его отличалась умною мыслью, положенною въ ея основаніе,
наконецъ, А. П „ какъ по своей манерѣ повѣствовательиой, такъ
по своему взгляду на литературу, составлялъ замѣтное исключеиіе
въ ряду литераторовъ одного съ нимъ возраста. Онъ занималоя
дѣломъ съ любовью, не глядѣлъ на журнальную часть, какъ на
нѣчто себя недостойное, примѣнялся къ идеямъ и требованіямъ
новаго литературнаго періода, не держался никакихъ стариковскихъ замашекъ нп въ сло гѣ, ни въ замыслѣ своихъ легкихъпроизведеній. Для него не существов'ало никакихъ литературныхъ
партій; на всякаго писателя, отмѣченнаго вниманіемъ публики,
Степановъ, не взирая на собственную свою извѣстность, глядѣлъ,
какъ на уважаемаго наставника. В ъ нѣкоторыхъ подробностяхъ
оиъ даже слишкомъ далеко заходилъ, отъ недовѣрія къ своимъ
силамъ и отсутствія опытнаго руководителя. Его увлекали и парад о ксальн о-ц вѣ ти стая манера Брамбеуса, и м етаФ оричность Марлинскаго, и мелодраматическіе Э Ф Ф е кты модныхъ Ф р а н ц узски хъ писателей. Русская повѣсть, особенно повѣсть журналыіая, по мнѣнію

А II была самымъ лсгкимъ родомъ литературной дѣятелыюсти,
произведсиіемъ, почти не подлежащимъ художественной критикѣ.
Умная мысль въ основаніи, бойкость въ разсказѣ, э ф ф с кт и о с т ь и
1 „“

" ш

интересъ

6=с»и -

вотъ „с з , «

тол ько

» гъ

ч .,т а т « ь

жс іать отъ новѣсти сму предлагаемой. По правдѣ сказать, въ 8
годѵ немногіе литераторы думали нначе, а «Библютекадля Чтен,я»,
которую А. 11. ѵважалъ всѣмъ сердцемъ, въ сказанномъ отноше
н 1іі была скорѣе иозади, нежели впереди русскихъ литерат р
.
Вслѣдствіе всего нами сказаннаго, мы нс будемъ распростра„яться ни 0 періодѣ журнальной дѣятельности Стеианова ни о
его романѣ «Тайна», въ свое врсмя имѣвшемъ своего рода ѵсііѣ хъ
и возбѵдившемъ разиые толки мсжду чнтателям.г
вышелъ въ свѣтъ уже послѣ смсрти А. П „ инсанъ былъ онъ то
роплнво н нс ровно, посреди всякаго рода г0Рестей’ н^
житейскихъ. Вънемъ есть немало замѣчательныхъ стра.шцъ ичто
ещс важнѣе, нѣсколько свѣж сй, иенринужденной веселостМ ол
всѣхъ дрѵгихъ ланныхъ свидѣтельствующей ° лушевиой^вердос
сочинителя. Но ни повѣсти, иапечатанныя въ «Библютекѣ_дл"
нія», ни романъ «Тайна», какъ мы уже сказали, не ІФпбап',яю^
ннчего къ литератѵрной репутаціи Степснова; одни лица гл\боко
сочувствѵющія трудамъ покойиаго романиста имѣютъ прав огла Дѣть иа послѣднія его сочиненія такъ, какъ за
до нхъ появленія, европейскій чнтатель глядѣлъ на «ОпасньіЯ
мокъ» больного, добраго, измученнаго жизнью Вальтсръ-Ско
Въ концѣ 1837 года, крѣпкое здоровьс А. П. окончагельно
подломилось подъ гнетомъ тревогъ и недуговъ, до т ѣ х ъ иоръ, персносимыхъ съ легкостью. Хроническое воспален.е■
. м ч е т , начавшееся весьма давио, достигло до крайнихъ предѣловъ. у Р
скій воинъ не поддавался болѣзни, какъдо т ѣ х ъ ж е п о р ъ
вался ѵдарамъ неблагосклонной сѵдьбы, нс ложился въ
*
дѣйствитсльно не чувствовалъ никакихъ страдашй, но съ к
>
днемъ силы его ослабѣвали. Наконецъ А. II. е-іегъ, зна>
хорошо, что ему ис встать болѣе съ одра болѣзни. Какъ } Ооль
шей части отцовъ нашихъ, крѣп ки хъ людей предшеств
го намъ ноколѣнія, ѵ него нервая уступка недѵгу вела за
послѣдній фззисъ болѣзни. Степановъ предчувствовалъ свою і.ончину и радоиался сй. Онъ любилъ ж изнь, но уже не могъ ждат
отъ нея ни какііхъ радостей. Ислужебная, п литературная д >
ность ѵж е не радовали, состоянія у него ие осталось ніікакогобольшое семсйство и заботы, съ нимъ сопряженныя, обременялн
ослабѣвшія силы благороднаго труженика. А. П. говорилъ осмерти

ка къ объ отдыхѣ, бозъ радостп и грусти, но съ полноі! вѣрою въ
благость Всемогѵщаго. И Богъ далъ сму кончину, какой онъ всегда
желалъ, ка къ лучіпей награды за свое многотрудное иоприще. 2о-го
ноября, рано угромъ, авторъ «Постоялаго Двора» скончался тихо
и безболѣзиенно, въ кр у гу всѣхълю дей, которые были емѵ дороги.
Его кончина была счастлнвѣе, чѣмъ кончина его Горянова, не поцѣловавшаго свопхъ дѣтей передъ смертыо. Степановъ умеръ такъ,
какъ въ былос прсмя баспос.ювной пталійской компаніи засыпалъ
нослѣ тяж каго , усиленнаго перехода. Къ нему можно и должно
примѣнить безсмертные стихи велнкаго поэта:
О иъ у м е р г, ка къ п м н о гіе : безъ ш ум а,
Н о съ твердостью .

Тѣло его отпѣли въ Тронцкомъ соборѣ и псревезлп въ с. Троицкое, гдѣ оно и похоронено на церковной паперти, къ стѣнѣ
противу входа.
1857.
III.

ОСИПЪ ИВШЖІГІЪ СЕНКОВСКІЙ.
Начало нынѣшняго 1858 года ознаменовалось не однимъ печальнвімъ д.ія нашей лптературы событіемъ. Еще недавно сообщали мы нашимъ читателямъ о кончпнѣ нашего извѣстнаго учонаго
и одного изТ) редакторовъ «Русскаго Вѣстника» Петра Ннколаевича Кѵдрявцова, а теперь намъ снова прнходится говоритъ о новой потерѣ: о марта, утромъ, скончался человѣкъ, нѣкогда имѣвш ій болыное вліяніе на русскѵю словссность и въ особенности
журналпстііку, бывшій редакторъ и основатель «Библіотеки дл*
Чтенія», О си т Ивановичъ Сенковскш. Смерть пришла къ нему
тихо, безъ согіровожденія обычныхъ страданій: болыиая часть изъ
людей, близкихъ нъ покойпомѵ, за пѣсколько дней видавпііеся и
говорившіе съ шшъ, но подозрѣвали о ея близости. Постоянные п
изнурительныс недугн, съ которыми 0 . И. какъ бы сжился за послѣднія пятнадцать лѣтъ своей ж пзнн, съ нѣкоторыхъ поръ ѵтратили надъ ннмъ часть своей сн.іы , что было для всѣхъ замѣтно
по увеличившейся лптсратурной дѣятельности покойнпни. Оживленіе, начавшееся въ нашей литературѣ въ послѣднее время, какъ
будто освѣжило собой угасающія снлы ветерана русской жѵрна-

листикп.

Многіе изъ послѣднихъ, такъ сказать, гіредсмертныхъ

Фельетоновъ барона Брамбеѵса нмѣли успѣхъ въ иублнкѣ и какт.

бы напоминали собой его былую дѣятельность, съ ея полезными,
оригиналыіыми, н но временамъ неудовлетворіітелыіы.ми особеиностями.
Въ краткой некрологпческой статьѣ . невозможно прослѣдить
за обширной дѣягельностью Сснковскаго, какъ оріенталиста, прсподаватсля, критика, Ф е л ь с т о іш с т а п повѣствователя, — мы несомнѣваемся, что о его трудахъ и заслугахъ будетъ еще сказано не
одно слово въ нашей словссностн. Одной стороны мы однако не
можемъ п не должны пройтн молчаніемъ: на страницахъ журнала,
основаннаго покойпымъ 0. И „ мы хотимъ воздать ему должную
честь, какъ русскому журпалисту. Издавна чуждаясь всякойлитературной рутины, мы н тепсрь бѵдемъ стараться, чтобъ нашіі
краткія слова не пмѣли ничего офіщіально-похвалыіаго, безстрастнопанегирическаго, какъ оно всегда почтп бываетъ съ некрологпческиміі замѣтками. Мы не станемъ утаивать несовершенствъ въ
1 " дѣятельности 0. II., во время его завѣдыванія «Библіотекою для
Чтенія», — не станемъ потому, что благотворная н благородная
сторона его трѵдовъ съ избыткомъ выкѵпа.іа всѣ сказанныя нссовершенства.
Огромный успѣхъ въ пуб л пкѣ, которымъ пользовалась «Библіотека для Чтенія» за все время, когда Сенковскій былъ ся настояI щ и т и дѣятельнымъ редакторомъ, по нашему мнѣнію, долженъ
быть ирпписанъ весь — достопнствам7> и способностямъ 0. И. Во
всей современной ему русской литературѣ не находилось человѣка,
который въ качествахъ, необходимыхъ для журналиста, могъ бы
еогіернпчать съ основателемъ «Библіотекп для Чтснія». По высокомѵ, солндному, многостороннему образованію, Сенковскій могъ
назваться первымъ нзъ первыхъ ліггераторовъ свосго времени.
Кродѣ языковъ древннхъ н восточныхъ, опъ зналъ въ соверіиенствѣ языки: русскій, Французскій, нѣмецкій, англійскій, итальянскій н польскій; кромѣ глубокнхъ свѣдѣній по отрас.ін наѵкъ, которымъ пренмущественно посвятилъ онъ своп занятія въ молодостн
(восточные языкп и восточная литератѵра), онъ имѣлъ обширныя
познанія въ паукахъ сстественныхъ и политическнхъ. Чптая бсзнрестанно и владѣя уднвителыіой памяті.ю, 0. II., когда еще его
здоровье донускало «пзлишества труда», слѣдилъ за^всѣм и, не
только замѣчлтельными, но даже второстенспными и третьестепенными явленіями совремснной наукн н словесности. 0іп> могъ бссѣдовать съ первокласснымъ меднкомъ н ѵдивлять его своими позна-

н іям и пъ области ме диц инскпхъ н а ѵ къ ; иервостепенны е европейскіе
в и р тѵ о зы отдавали справедлнвость сго парадоксальн ы м ъ , но
б о ки м ъ

гл у -

взглядам ъ на сокровенны е законы ч х ъ и с к у с с т в а ; э кон о-

м и с тъ , ра зговаривая съ 0 . И., в и д ѣл ъ , что ему зн аком ы труд ы
всѣхъ

с в р о п с П с ки х ъ , особснно а н гл ій с к и х ъ , иисателей по части

п о л и тич е с кой экономіи.

П о н я тно , что прн обладанш таким и сред-

ствам и, С е н ко в с кій м о гъ вести и велъ свое перю ди ческое нздаше
иссравненно лучш е, ч ѣ м ъ его св е р с тн и ки вели свои ж ур н а л ы . МСѵд ѣ я даромъ н о пу л я р на го и остро ум н аго и з л о ж е н ш , создавш и себ ѣ
свой

сл о гъ

и

свою м а нерѵ, нсутомимо пользуясь всѣм и сокрови -

шами Ф р ан ц у зс ко й ,

н ѣ м ецкой

и а н гл ій с ко й

безъ о с нованія м о гъ отозваться
первы хъ

го д а хъ

въ

слов есн ости, онъ не

п о с л ѣ д с тв іи , р азсказы в ая о

« Б иб ліотеки для Ч тен ія »: «хлоп отъ у меня было

очень мало, а с отруд ни ков ъ ещс мены ие: я самъ б ы л ъ и ред актор о м ъ , и со тр ѵ д н и ко м ъ , а иногда и персводчикомъ».

Нс можетъ быть сомнѣнія въ томъ, что способность къ ра нообразной журнальной работѣ, въсоединенін съполнотою и многосторонностью свѣдѣній 0 . И.. положила начало его славѣ, какъ
жѵрналиста, и въ тоже самое время иринесла ему нѣкоторый вредъ,
ка къ жѵрналисту же. Въ цвѣтѣ лѣтъ и умствснной энерпи спльный своею извѣстностью, поощренный блистатсльнымъ успѣхомъ
изданія, имъ предпринятаго н имъ однимъ поддерживаемаго,. редакторъ «Библіотеки-для Чтенія», надѣясь на огромную силу
собственной своей личности, не позаботился окружить сеоялюдьми,
изъ числа которыхъ могъ бы онъ сФормировать сильный ли тератѵрный к р угъ , связанный одними и тѣми же
* "1
времснсмъ выбрать себѣ иомощниковъ и товарнщей. Трудно объяс
нить съдостовѣрностью причины того литературнаго одиночества
котораго постоянно дсржался Сенковскій и которое по временамъ
вводило его въ странныя и безвыходныя положен.я, но намъ кажется что въ одиночествѣ этомъ не было ннчего преднамѣреннаго
ііли исходящаго изъ пренебреженія къ другимъ литераторамъ Мы
знали 0. И. около десяти лѣтъ и во всѣ эти десять лѣтъ не нодсмотрѣли въ его характерѣ никакой неуживчивогі особенности, не
подслѵшіли въ его раэговорахъ о литературѣ чего нибудь очень
враждебнаго иовому ея нанравлешю. Нѣкоторые изъ совремснных .
нисателей, незнакомые сму лично и д а ж е ирсдубѣжденные противъ
его литературной дѣятельности (напримѣръ И. С. Тургеневъ), были
/юбимыми авторами покойника, и всякѵю н ,ъ хорошую вещь онъ
привѣтствовалъ съ иолнымъ радушіемъ. Когда ему прііходило
сходиться съ какимъ нибудь литераторомъ, составившимъ ссбѣ

извѣстность за послѣдніс годы, 0. И. всегда оказывался и привѣтливымъ, и сообщительнымъ. Но въ его характерѣ — и это
мы знаемъ навѣриое— преобладающей особенностью всегда было
то, что англичане называютъ зкупезз, тоесть ртчасти врожденная,
отчаспі развитая обстоятельствами трудность къ сближенію съ
друпімп людьмн. Искать въ комъ ннбудь, подлаживаться къ другому человѣку, онъ не могъ бы ни за что въ с вѣтѣ, но если обстоятельства сами сводили его съ существомъ достойнымъ пріязни,
онъ его держался постоянно н въ своихъ сношеніяхъ съ нимъ
иногда былъ очарователенъ. Мы помнимъ ночныя бесѣды и немноголюдныя собранія, носреди которыхъ покойный Сенковскій любнлъ давать волю своему остроѵмію, а остроѵміе это въ іізѵстны хъ
бесѣдахъ, но врсменамъ, далеко оставляло засобой то замѣчательное острсѵміе, какпмъ восхиіцались ревностные поклоіінііки псчатнаго барона Брамбеуса. Смѣло мо^емъ сказать, что восіюминанія
о подобныхъ разговорахъ принадлежатъ къ числу драгоцѣннѣй
шихъ восиомиианій нашей молодости. И сколько разъ приходила
намъ въ ,гэ время печальная мысль: «и этотъ высокообразованный
человѣкъ, съ его свѣтлымъ умомъ, съ его яснымъ взглядомъ на
ііещи, съ его терпимостью н понііманіемъ жизни, человѣкъ столько
сдѣлавшій для русской словесности, гаснетъ посреди полнаго одиночества, пмъ же вызваннаго, іімъ же подготовлсннаго!» ІІамять
о годахъ, когда о н г все дѣлалъ одинъ и могъ самъ быть своимъ
первымъ помошникомъ, вредила Сенковскому очень много. Въ молодосги ему было весело не нуждаться ш і въ комъ, доржатьсебя
въ сторонѣ 0Т7, молодого поколѣнія, на свьрстниковъ своихъ глядѣть съ нроніей, отчасти нми заслуженною. Но съ годамп нришли
иедугп и усталость, а зданіе, поддерживаемое столько лѣтъ одною,
хотя очень снлыюю рѵкою, рухнуло съ трескомъ, чуть эта рѵка
должна была опуститься.
Въ журнальной дѣятельности 0. И., — и стало быть во всемъ
значеніи «Библіотеки для Чтенія», въ лучш іе годы ея существованія, необходимо отличать двѣ стороны, о которыхъ мы сейчасъ
будемъ говорить. Ж урналъ, имъ пснованный и имъ поставленный
на первое мѣсто въ ряду русскихъ неріодическихъ изданій, по
мнѣнію его редактора, пмѣлъ двѣ задачи, изъ которыхъ главную
мы можемъ передать такъ : «служчгь для русскаго читателя иностраннымг обозрѣніемъ, энакомить русскую публику со всѣмъ
замѣчательнымъ въ области иностранной и особснно англійской
словесности». Русская литература (по первоначалыіымъ соображеніямъ основателя) не должна была нграть въ журналѣ особенно
т. ѵ іі.
49

важной роли: только огромиый успѣхъ , какимъ встрѣчены были
первыя иовѣсти и литературная лѣтопись, побудили редакцію увеліічить отдѣлъ крнтпки и заботиться о запасѣ повѣстей на будущее время. Но и тутъ , относительно статей оригинальныхъ, «Бнбліотека для Чтенія», по идеѣ ея редактора, должна была оставаться ничѣмъ пнымъ какъ занимательнымъ альманахомъ, въ родѣ
«Новоселья», въ то время имѣвшаго такой успѣхъ въ русской публикѣ. 0 . И. никогда не обманывался на счетъ значенія своего ж урнала и своей кри ти ки : требованія публики, неслыханный успѣхъ
его краткихъ и блнстательныхъ рецензій, заставляли его заннматься литературною лѣтописью съ особеннымъ тщапіемъ; но въ
годы сплыіѣйшаго ея успѣха, остроумный рецензснтъ не обманывалъ себя по части ея значенія. Сеиковскій зналъ лучше всѣхъ
своихъ нротивниковъ, что судьба не создала его критиквмъ въ
строгомъ смыслѣ этого слова, зналъ и то, что лучш ія страннцы
его лнтературной лѣтописн не содержатъ въ себѣ нпчего особенно
плодотворнаго для современной ему русской словесности. Онъ не
преувелпчивалъ своей ролп, какъ цѣнптеля нзящныхъ произведеній. Онъ не силился возвести въ какую нибѵдь тсорію своего гоненія на плохихъ поэтовъ, свой походъ нротивъ сихъ н оныхъ,
свои м ѣткія ш утки противъ сѣробумажныхъ пзданій и раздирательной лпгературы. Читатель требовалъ остротъ и ш утокъ, читатель
встрѣча.іъ каждую рецензію Сенковскаго выраженіемъ восторженнаго одобренія, и Сенковскій былъ не прочь шутить с.ъ читателемъ, иногда даже шутить надъ читателемъ. Онъ не пересталъ
шутнть даже и тогда, когда требованія публики стали измѣняться,
когда на арену русской критики выступилп люди съ болѣесерьознымъ взглядомъ на русскую словесность, съ несравненно болѣе
силыіымъ призваніемъ къ критической дѣятельности.
Здѣсь намъ по необходнмости приходится коснуться одной пзъ
самыхъ р ѣзки хъ особенностей въ дѣягельностп 0. И. какъ русскаго журналиста. Невозможно скрывать, да и не нужно скрывать
того, что онъ никогда не имѣлъ особенной привязанности къ русской словесности, какъ старой, такъ п современной. Холодность
эта происходпла не огъ высокомѣрія, не отъ насмѣшливаго воззр ѣ н ія , не отъ какой нибудь эгоистической прнчины: она была
просто холодностью высокообразованнаго ішостранца, не жнвшаго
внутрп Россіи, едпа знакомаго съ силой и поэзіею русской жизни.
Погружаясь въ океанъ Французской, англійской п нѣмецкой современной литературы, Сенковскій слишкомъ мало думалъ о мелкой,
н еще слабой струѣ живой воды, которая текла въ произведені-

яхъ юной русской мысли и юнаго русскаго художсства. Онъ желалъ всякихъ успѣховъ рѵсской наукѣ іі русской поэзіи, вѣрплъ,
что совремспемъ успѣхи эти придутъ самн собою, но въ настоящемъ видѣлъ въ русской словесности лишь однѣ попы ткн, робкія
слова, подражанія чужеземцамъ, школыіыя начпнанія. Взглядъ
Сенковскаго на русскую.литературѵ мы можемъ выразпть такими
словами: «памъ надо ѵчиться и учиться, а нс кричать о нашихъ
необыкновенныхъ успѣхахъ. Мы еще дѣти, мы еще ученики, —
нашп поэты поютъ съ чужого голоса, наши повѣствователи подражаютъ Бальзаку п Скотту, а наша публика, плохо знакомая
съ оригиналами, сгоряча, прпзнаетъ подражагелей великими мастерами дѣла. Наука наша ушла весьма недалеко, мы кричпмъ обо
всякой компиляціи, набросанной общедоступнымъ язы комъ, не
зная о томъ, что въ Европѣ ни одпнъ порядочный учоный уже не
пншетъ языкомъ неѵдобнымъ. На какомъ основаніп можемъ мы
восхищаться собой и своими трудами? что новаго и собственно
намъ прпнадлсжашаго внесли мы въ сокровшцницу европейской
науки и свронейскаго искусства? Прислушайтссь къ отзыву чужеземцовъ, самыхъ пристрастныхъ въ пользу нашей лптературы
эгимъ вы лучше вссго оцѣните всю мѣру нашей самонадѣянности.
Мы не виноваты въ томъ, что мало сдѣлали; давно лп развплась у
насъ наука и возможность литературнаго труда? Самовосхваленіемъ тутъ не поможешь. Наши новыс журналы, въ которыхъ столько самовосхваленія и толковъ о заслугахъ нашей словесности,
тоже, что рукописпые журналы, издающіеся въ пансіонахъ и ш колахъ: в ъ н и хъ одна учсническая рѣзвость съ ученпческнмъ ребячествомъ. Перечитайте всѣ русскіе романы іі повѣсти, имѣвшіс
успѣхъ за послѣдпіе три года, — а послѣ нихъ пробѣгитс хоть
«П иквпкскій Клубъ» Диккенса: тутъ вы поймете разницу въ трудѣ учеииновъ и трудѣ мастера. Послѣ нашнхъ учоныхъ кни гъ п
журнальныхъ статей возьмпте на ѵдачу однѵ статью изъ «Эдинбургскаго Обозрѣнія, статьюбезъ подписи, прочнтайте ее— п то гда судите сами о нашей ѵчоности. Нашнмъ журналистамъ и
критикамъ такое сравненіе не придетъ въ голову: они не читаютъ
ничего, а пзъ иностранныхъ языковъ знаютъ лиіиь Французскій,
да и то плохо. Чѣмъ учиться ѵ старшихъ народовъ, гораздо легче
восхищаться своими доморощенными мудрецамн. Это замашкг всѣхъ
начннающихъ; можетъ быть она нмѣетъ свою полезную сторону,
потому-что ученикамъ нужна бодрость. Только не хорошо, если
они уже слишкомъ бодры, до того бодры, что ученье считаютъ
дѣломъ для себя ненужны мъ». Вотъ въ немногихъ словахъ взглядъ

0 . II. на значеніе современной русской словесности— взглядъ этогь
не придуманъ нами па основаніи каки хь либо догадокъ, но высказанъ имъ самимъ но частямъ, въ разное время, въ теченіи наш ихъ многочисленныхъ бесѣдъ съ покойнымъ. К а къ нравдивая,
такъ и ошибочная сторона сказаннаго взгляда выражаются съ
иерваго раза, н мы можемъ повторить по его поводу то, что ѵже
было нами сказано: Сенковскій смотрѣлъ на русскѵю литературу,
ка къ безпристраствый и высокообразованный иностранецъ, но не
какъ русскій писатель. Онъ былъ правъ во многомъ, съ зоркостью видѣлъ смѣшныя и бѣдныя стороны нашей лптературы,
но отъ пего была скрыта ея живая и сильная сторона, та сторона, благодаря которой русская литература іш ѣетъ спою великую,
ей одной принадлежащую силу въ русскомъ обществѣ. Не въ ж уриалахъ, не въ журнальныхъ повѣстяхъ, не въ учоныхъ трудахъ
(тридцагыхъ годовъ) сказывались самобытность и оригинальность
этой лптературы. Оіш скаэывались въ русской поэзіи, той поэзіи,
которая была чисто русскимъ илодомъ русской ж изни, которая
охватывала собой цѣлое общество, вытекала изъ него, сбрасывала
съ себя узы подражательности и выражалась ночти непрерывнымъ
рядомъ дароваиій перваго разбора — Карамзинымъ, Жуковскимъ,
Батюшковымъ, Грибоѣдовымъ, ІІѵш кинымъ, Лермонтовымъ, Крыловымъ, Кольцовымъ, Гоголемъ. Чтобы понять пеликое и благотворное зиаченіе этихъ дѣятелсй, чтобъ, гіри о цѣнкѣ ихъ труда,
отдѣлять временное отъ вѣчнаго, заимствованное отъ самобытнаго, обще-европейское отъ чисто-русскаго, надо было, во-первы хъ, имѣть то страшное поэтическое чутье, которымъ у насъ
отличался Бѣлинскій, а сверхъ того близко знать Россію съ ея
бытомъ, ея прпродой, ея стремленіями, ея поэтическими и иечальными сторонами. 0. И., какъ мы сказали, почти никогда не жилъ
внутрп коренной Россіи; молодость его ирошла или въ западныхъ
губерніяхъ, или въ странствованіяхъ за границею, въ С.-ІІетерб ур гѣ ж е , и въ Москвѣ (куда онъ заглядывалъ по врсменамъ)
велъ онъ жизпь то кабинетную, то роскошную и разсѣянную. Но
этотъ недостатокъ, при всей его важпостн, часто воснолнястся поэтической воспріимчивостью духа, а покойный редакторъ «Библіотеки для Чтенія» не обладалъ подобной воспріимчивостью. Не только лица, коротко знавшія покойпаго, но и всякій виимательный
чнтатель его сочиненій, легко согласится съ нами въ томъ, что
поэтпческимъ элементомъ и сочувствіемъ къ иоэзіи шікогда не
былъ богатъ баронъ Брамбеусъ. Иначе и быть не могло при б.іистательной парадоксалыюсти его взглядовъ, припостоянпо скепти-

ческомъ настроеніи его ума, при необыкновенной способности
схватывать смѣшную сторону каждаго предмета, при оригинальномъ и но временамъ безжалостномъ остроѵміи Сенковскаго. Еслибъ
эти рѣдкія свойства натѵры 0. И. были пъ добавокъ согрѣты элементомъ поэтической воспріимчивости — изъ пего вышелъ бы юмористъ самаго высшаго разбора. Но поэтической стороны не было
въ этомъ столь многостороннемъ дѣятелѣ. 0. И. зналъ русскихъ
и чужеземныхъ поэтовъ, но никогда не изучалъ ихъ съ любовію:
въ теченіе нашихъ долговременныхъ съ нимъ сношеній, намъ приходилось съ нимъ сотни разъ бесѣдовать о предметахъ самыхъ
странныхъ, самыхъ разнообразныхъ, — но никогда нс слыхали
мы, чтобъ онъ говорилъ о поэзіи. Онъ хорошо зналъ Гомеровы
творенія, но о н н слѵжили емѵ однимъ нредлогомъ для ф н л о л о г и ческихъ тонкостей и историческихъ гипотезъ, помимо нхъ художественнаго величія. Онъ слѣдилъ за трудами Ш експировыхъ комментаторовъ, до подробностн зналъ исторію всѣхъ драмъ, Ш експирѵ приписанныхъ, по и въ твореніяхъ всликаго поэта не имѣлъ
онъ іш одной драмы, особенно любимой. Также холоднымъ казался онъ памъ и въ отношепіи къ свонмъ роднымъ, польскпмъ поэтамъ и къ псрвокласснымъ дѣятелямъ русской поэзіи, — къ Пуш кину, Жуковскому Грибоѣдову. Мы слышали отъ 0 . И. десятки
любопытныхъ разсказовъ про частную жизнь ІІуш ки н а, десятки
нодробностей о мистическихъ причудахъ Мицкевича въ Парижѣ,
но намъ не удавалось слыхать отъ него ни одного восторженнаго
слова по поводу «Онѣгина», «Русалкн», «Каменнаго Гостя», «Конрада Валлепрода», «Сонетовъ» Мнцкевича. Мудрено ли, что при
такпхъ отношеніяхъ нъ мірѵ поэзіи, редакторъ и критикъ «Библіотеки для Чтенія» не могъ быть ни чѣмъ инымъ, какъ чужимъ
человѣкомъ въ этомъ мірѣ. Разъ сдѣлавшись лѣтописцемъ русской литературы, не раздѣляя ни съ кѣм ъ обязанностей этого
званія, онт> естественно шелъ къ цѣлому ряду оишбокъ, тѣмъ болѣе опасныхъ, что современная е.му рѵсская словесность, мощно
двинутая на новый путь иѣсколькнми сильными поэтами (въ особенности Пуиікинымъ и Гоголемъ), требовала для себя цѣнителей
также сильныхъ и почти также поэтическихъ по натурѣ, какъ
эти писатели. Не нзъ разсчета, не изъ прихоти, не изъ насмѣшки
Сенковскій. критикъ иринималъ мишурѵ за золото, посредственныхъ риѳмотворцевъ за велнкихъ поэтовъ,— и ѣтъ ! онъ платился
за ложное свое положеніе, за усгіѣхъ своихъ пьрвыхъ шутливыхъ
рецензій, за тотъ успѣхъ , вслѣдствіе котграго он-:, противъ воли
долженъ былъ войти въ С Ф ерѵ ему чуж дую , гдѣ было мало и его

высокаго образованія, і і сго многоетороннихъ свѣдѣній. Не іі з ъ
лицепріятія или дурного помысла, 0. И. просмотрѣлъ огромное
значеніе Гоголя пъ русской литсратѵрѣ, онъ просмотрѣлъ его совершенно искренно, онъ прошелъ мимо Гоголя та къ , какъ человѣ къ , одарениый тысячью талантовъ, но худо разумѣющій живопись, проходитъ мііио Фанъ-Остада или ван-дер-Нэра въ чьей нибудь картинной галлереѣ. Поэтпческая понятливость не замѣняется ни какпмъ образованіемъ, ип какой наукоіі. Бѣлннскій, не зная
иностранныхъ языковъ, не имѣя десятой доли безконсчныхъ свѣдѣній Сенковскаго, сразу угадывалъ значеніе великихъ поэтовъ іі
на оборотъ, одною рецензіею отдѣлялъ мишуру отъ золота, сбрасывалъ посредственныхъ дѣятелей словесиостй съ того нсзаслуженнаго мѣста, па которое ставила і і х ъ врелепиая прихоть пѵблики. Погому-то Бѣлннскій, при многихъ своихъ несовершенствахъ, былъ истиннымъ критнкомъ и двиіателемъ родной словесности. Сенковскій не могъ быгь двигателемъ, потому что не
имѣлъ качествъ, нѵжныхъ для крптнки поэтическихъ ироизведеній, а истинно поэтическія произведенія, какъ опо извѣстно всякому, составляютъ цвѣтъ, корень, сущность (ерііоше) каждой литературы. Въ этомъ отношенін роль 0. И. была не велика и не
значителыіа, но онъ пмѣлъ дрѵгую важную роль, выполненную
безукоризненно и принесшую нашой словесносги большую пользу.
Онъ честно нсполнилъ задачѵ, которая сказывалась въ его словахъ: «мы еще ученики передъ Европою, на.мъ надо учиться н
учиться». На этнхъ словахъ зиждстся главнос значеніе его ж урнала, значеніе популярнѣйшаго и превосходнѣйшаго оиностраннаго
обозрѣнія», какое когда нибѵдь имѣла русская публика.
Уже одна программа «Библютеки для Чтснія», ирограмма, вся
созданная 0 . II., въ совершенствѣ показывала, до какой степепи
редакторъ новаго изданія разумѣлъ умственныя потребности русскаго читателя. Сенковскій былъ основателемъ того энциклоиедическаго нанравленія, котораго до сихъ иоръ неуклонно держатся
всѣ наині лучшіе журналы и котораго онн будутъ держаться до
той поры, гіока ѵровень нашего общаго образованія не сравняется
съ ипостраннымъ. Французы и англичане, имѣюіціе нѣкоторое ионятіе о рѵсской литературѣ, съ недоумѣніемъ (а часто н съ ироніей) толкуютъ о страшномъ объемѣ нашихъ періоднческихъ изданій, о нашихъ 12 книж кахъ въ годъ, о нашихъ 30 листахъ въ
каждоіі к н и ж кѣ ; ихъ удивляетъ то, что русская публика, вмѣсто
«обозрѣній», выписываетъ себѣ какія-то періодическія энциклопедіи и еще называетъ эти энциклопедіи журналами. Имъ не при-

ходнтъ въ головѵ того, что такими энциклопсдіями ежегодно распростраііяются массы многостороннѣйшпхъ свѣдѣній, большею
частью новыхъ для рѵсской публики; что публика эта не промѣняетъ журналовъ, примѣненныхъ къ ея погребностямъ, ни на
англійскія обозрѣнія, ни на Францѵзскія ученыя изданія. Сеиковскій , при своемъ высокомъ образованіи, понималъ очень хорошо
новость п странность задуманнаго имъ плана, но онъ тѣмъ не менѣе вынолнилъ его со всей точностью и тѣмъ показалъ, что понимаетъ н совремсннаго читателя н положеніе современной литературы. Разсчетъ его съ иерваго года оказался вѣриымъ: тысячи
иодппсчиковъ устремились къ его ежемѣсячной энциклопедіи, въ
которой за стихотвореніеаъ шла статья о сдльскомъ хозяйствѣ и
за новой повѣстью Мишель Массона, слѣдовалъ отчетъ о какихъ
нибудь открытіяхъ но химіи. Небывалое до той поры количество
подписчиковъ, обезпечивъ матеріалыіѵю сторонѵ изданія, да.іо редактору «Библіотеки» возможпость устронть эту важную часть на
нрочномъ основанін. Плата за статыі сдѣлалась необходнмымъ
условіемъ жѵрнальнаго трѵда, произволъ сталъ невозможнымъ по
этой части; обширный классъ писателей, обезиеченный въ своемъ
интересѣ, увеличилъ свою дѣятелыюсть, междѵ тѣмъ какъ все
журналыюе дѣло навсегда иолучило тотъ правильиый и опредѣлснный характеръ, отъ котораго малѣйшія уклоненія теперь стали
невозможностью.
Убѣдившись въ томъ, что русская публика сочувствуетъ энциклопедическому сборнику въ новомъ родѣ, Сенковскій обратилъ
все свое вниманіе иа отдѣлы журнала, казавшіеся второстепенными
и темными. Русскія повѣсти и стихи онъ цѣнилъ какъ прнмаику
для людей непривычныхъ къ дѣльному чтенію ; Лѣтонисью своей
онъ тѣшился, не нріізнавая за ней какого либо важнаго зиаченія;
но на отдѣлы Наукъ, Иностранной Словесностн н Смѣсн было обращено съ его стороны неирерывнос н иеусыпное вниманіе. Задача
Сенковскаг.о состояла въ томъ, чтобъ въ двѣиадцатн книж кахъ
своего журнала дать рѵсской публикѣ наибольшее количество нолезныхъ свѣдѣній, персданныхъ какъ нельзя нроще н ѵвлекательнѣс. ІІмѣя иодъ рукой всѣ пособія совремснной лцтературы п жѵр'налистики Европы, 0. И. не пользовался ими, какъ матеріаломъ
готовымъ, не нуждающимся въ стройной обработнѣ. Ему казалось
недостаточнымъ выбрать книгу или статью, велѣть ее перевести
со тщаніомъ и затѣмъ отложить дальнѣйшія о ней поиечеиія. нѣтъ,
въ нонятіяхъ перваго редактора «Бцбліотеки для Чтепія» это составляло лишь вступнтелыіую часть труда. Надо было во-нервыхъ

приспособить чѵжой трудъ къ ітопи.манію своого читателя, стать
въ посреднини междѵ ииостраннымъ иисателемъ н русскіімъ подписчикомъ, а во-вторыхъ, распорядпться такъ, чтобъ у журнала
не бы.ю отнято много мѣста, чтобъ «Библіотека дляЧтенія» всегда
сохрапяла свой разнообразно-энцнклопедическій характеръ. Потому
всѣ статьи «Библіотеки», какъ иностраннаго обозрѣпія, проходили
черезъ руки Сенковскаго. Онъ пхъ выбиралъ самъ, не полагаясь
ни на чью помощь, онъ ихъ сокращалъ или дополнялъ сообразпо
своимъ понятіямъ о понятливостн публики, онъ ихъ вновь просматривалъ передъ напечатаніемъ, оживляя текстъ какимъ нибудь
дѣльнымъ нримѣчаніемъ, какою пибудь замѣткою, кидавшею свѣтъ
на сущность всего дѣла. 0. II. былъ убѣжденъ, что можетъ придать
популярность и интересъ всякой страницѣ своего изданія, и онъ
ие ошибался: у него были тотъ драгоиѣнныі! даръ изложенія, та
бойкая особенность язы ка, вслѣдствіе которыхъ статья, надъ которой слѵчалось ему проработать нѣсколько минутъ, уже влекла
к ъ себѣ читателя. Чтобъ удостовѣриться въ справедлнвости словъ
нашихъ, стоитъ отыскать въ старой «Библіотекѣ для Чтеиія» хоть
краткіе отчеты о новыхъ романахъ, являвшихся воФрапціи, Англіи
п Германіи, хоть перечни неистовыхъ драмт. и водевнлей, игранныхъ на парижскихъ театрахъ. Рука опытнаго мастера ирошла
повсюду, слѣдъ ея вндѣнъ и въ статейкахъ смѣси, и въ отчетахъ
о засѣданіяхъ Французской академіи, н въ музыкалыіы хъ новостяхъ,
и въ тысячѣ подобныхъ мелочей, составляющпхъ не мелочь въ
своей сложности. Вездѣ видны глазъ и рука редактора истинно
образованиаго, понимающаго свою публикѵ, заботящагося о ней,
какъ умный воснитатель заботится о плохо-подготовленномъ восгіитапнпкѣ. Весь трудъ не имѣетъ въ себѣ ничего отталкивающаго,
суроваго, докторальнаго, напротнвт. того онъ полонъ жнзни и веселости, отъ него не пахнетъ масломъ, какъ говорятъ древніе. Не
упуская нзъ виду ип одной изъ мелочей своего журнала, Сенковскій тѣмъ не менѣе помнитъ о субстанціалыюй, существенной его
сторонѣ, прпмѣняя къ пей т у же систему ученія легкаго и ѵвлекательнаго. Отдѣлы его журнала паполнены всѣмъ лучиіпмъ, что
давала ему въ то время совремеиная европейская лнтератѵра. Изъ
англійскнхъ обозрѣній беретъ онъ превосходные труды по части
естественныхъ наѵкъ, Ф р а н ц у з с к а я лнтература даеті. емѵ повѣсти
и романы даровитѣйшихъ разскаіциковъ того времени. ІІостояино
испытывая своего читателя, неутомимо борясь со всѣми препятствіями, не зависящими отъ редакціи, Сенковскій нанолняетъ свое
иностранное обозрѣніе статьямн, компиляціями, отчетамп, разбо-

рами, сокращеиіямп самаго разнообразнаго свойства. Въ январѣ
пробѵетъ онъ говорнть съ читателемъ о германской ф и л о с о ф іи , в і ,
Ф е в р а л ѣ , замѣтивъ, что, не смотря на всѣ усилія, предметъ нс за-

трогиваетъ публику, онъ бесѣдуетъ съ пей о какомъ нибудь германскомъ тѵристѣ, въ родѣ князя Пюклеръ-Мускаѵ. Сегодня печатаетъ онъ рядъ статей о послѣднихъ открытіяхъ въобласти естественныхъ наукъ, завтра разсказываетъ объ англійскомъ парламентѣ, послѣ завтра выбираетъ одинъ изъ умнѣйш ихъ романовъ
Бальзака и, подсмѣиваясь надъ его авторомъ, все-такп слѣдитъ за
тѣмъ, чтобъ переводъ вѣрно передалъ лучш ія страницы эгого необыкновеннаго романиста. Постоянно затрогивая любозпателыюсть
своей, еще такъ юной пѵблики, ни на минуту не ѵтомляясь своей
с и з и ф о в о й работой, всегда шутлнвый, всегда веселый, всегда обіцедоступный по языкѵ, редакторъ «Библіотеки для Чтенія» постоянно
вливаетъ жизнь и едннство въ свой трудъ, постоянно кладетъ на
него отпечагокъ своей оригііналыюй личности. По заключеиіи
каждаго года читатель впдѣлъ, что е г о , безъ трѵда и ѵсплій, озпакомили съ десятками знаменнтѣйшпхъ чужеземныхт. писателей,
что ому передали, въ рядѣ живыхъ н легкихъ разсказовъ, множество любопытиыхъ явлепій современиой епропейской жизни, изящной литературы, науки, журналистики. Самъ не зиая ка къ , онъ
нолучалъ охоту къ позианіямъ, начиналъ дополнять пріобрѣтенныя
имъ свѣдѣнія п такпмъ образомъ вырывался изъ-подъ ѵмственной
апатіи, вѣчнаго удѣла людей учившихся «чему шібудь и какъ нибѵдь», по немногу.
Сенковскій зналъ лучше всякаго изъ новыхъ свопхъ критиковъ, что въ двѣнадцати книж кахъ самаго толстаго журнала, при
всей доброй волѣ редакціи, пе передашь читателю всего замѣчателыіаго ві. современной европейской литературѣ. Ио онъ зналъ,
что въ дѣл ѣ обогащенія человѣка свѣдѣпіями, самый методъ ученія
важнѣе огромнаго запаса Ф а к г о в ъ . Самъ занимая мѣсто проФессора, онъ не могъ не ионнмать той истііны, что нногда десятокъ
лекцій, прочнтанныхъ съ голкомъ, иаучаетъ болѣе, чѣмъ цѣлый
выдолбленный курсъ, н что въ дѣлѣ умственнаго развитія нѳ
столько важио набивапіе ученической головы, к а к ъ способиость
поставигь ѵчаіцагося въ возможность просвѣщать себя и безъ поыоіци учителя. Слова доктора Визе, съ превосходными статьями которагообъ англійскомъ воспптапіи рѵсская чптаюіцая публика отчасти
знакома, слова: «въ ученіи слово ка к ъ (ѵѵіе) несравнснно важнѣе
чѣмъ ч т о (\ѵа§)« могѵтъ быть вполнѣ примѣнены къ дѣятелыюсти
Сенковскаго, какъ редактора «Бпбліотеки д.ія Чтенія». Нѣтъ нужды

въ томт>, что онъ непочтительно обращался съ первоклассныыи
авторами, выпуская главы нзъ Бальзака, соі;ращая Диккенса и
урѣзывая капитальныя статыі изъ «Эдинбургскаго обозрѣнія» —
задача его, какъ жѵрналиста, состояла не въ томъ, чтобъ представлять читагелю Дпккенса, Бальзака и лорда Брула во всей ихъ
цѣлости, но въ томъ, чтобъ сблизитъ, а иногда и нросто познакомпть чіггателя съ этими могучими дѣятелями. Сокращеніи и компиляціи отвратителыіы лишь вътакомъ случаѣ, если онѣ задуманы
безъ нѵжды п выиолнены съ бездарностыо, а этого нельзя сказать
про статыі «Библіотеки для Чтенія», въ первые годы ея существованія. Мы не имѣемъ никакой причины пристрастно глядѣть на
дѣятельность редактора Сенковснаго, но должны сказать съ гіолной
откровенностью, что статы і, пмъ выбранныя, сокращенныя и нанечатанныя, прн всѣхъ неполнотахъ и урѣзкахъ, кажутся намъ
несравненно поучителыіѣйшими для читателя, чѣмъ всѣ этц полные, но тяжелые, нсбрежныс (а иногда безграмотные) переводы,
ны нѣ появляюіціеся въ такомъ изобиліи. Нонечно, англійскіе романы въ переводѣ Введеііскаго полезнѣе, чѣмъ «Старикъ Горіо»
съ пропѵскомъ важныхъ главъ или труды романиста Морьера съ
сокраіценіями и дополненіями самого 0 . II., но много ли ѵ
насъ такихъ переводчиковъ, какъ Введенскій? А затѣмъ, кто изъ
насъ посмѣетъ серьезно сравнипать теперешніе журиалыіы е переводы, исполненные промаховъ, безцвѣтности, холодіюсти съ живы.ми, блестящими статьями шіостраннаго отдѣла «Библіотекн для
Чтенія»? Въ этихъ скромныхъ статьяхъ, часто иодписанныхъ иыенами, ны нѣ имѣющими почстную извѣстность въ русской словесности, жило и сохранялось (не смотря на урѣзки и сокращенія) то,
что всего важнѣс въданномъ трудѣ, то-есть духъ его автора, особенность его лнтературной манеры. Въ старой «Библіотекѣ для
Чтенія», во время управленія Сенковскаго, Морьеръ н Г укъ говорили языкомъ, нмъ принадлежащимъ, Бальзакъ не имѣлъ ничего
общаго съ Мишсль Массономъ, а Марріетъ съ Диккснсомъ. Тоже
самое, и еще въ замѣчателыіѣПшей степеші, замѣчалось и въ учоныхъ стагьяхъ, взятыхъ съ иносграннаго. У насъ привыкли говорить, что русская публика жаждетъ ориігіналъныхъ статей серьознаго содержанія, что она холодна къ переводамъ изт. умнѣйшихъ
иностранныхъ пнсателей,— если это правда, то надо жалѣть о русской пуб ли кѣ, потому что наша паука еще далско отстала отъ
пауки европейской. ІІо не лучше ли будетъ думать, чго читатель
холоденъ къ переводнымъ учонымъ статьямъ и компиляціямъ лишь
вслѣдствіе безцвѣтности, вялости и безхарактерностн статей такого

рода, статей, въ которыхъ авторъ ѵтрачиваетъ всю свою самобытНость, вслѣдствіе неснособности своихъ истолкователей. Если пъ
вашемъ журналѣ Маколсй иохожъ на Эмерсона, Карлейль на Мекинтоша, Мншле на Тьеррн и Гервинѵсъ на Ранке, не ѵднвляйтесь
гому, что читатель зѣваетъ н говоритъ: оне хочу нностранной
мудрости!» У Сенковскаго читатель тридцатыхъ годовъ, читатель
менѣе развитый н менѣе терпѣливый, чѣмъ теперешиіе читатели,
пикогда не говорилъ ничего подобнаго. Причнна этому обстоятельствѵ была та, что редакгоръ старой «Библіотеки для Чгенія», въ
отношеніи нѣкоторыхъ отдѣловъ своего журнала, могъ назваться
редакторомъ небывалымъ, соверніеннѣйшимъ и безукоризненнымъ.
Онъ читалъ все иностранное и работалъ, какъ рьяный юноша,
едва бросившійся въ литературное дѣло, иадъ каждою страницей
своего періоднческаго изданія. Онъ запрещалъ носить къ себѣ
русскія газеты и журналы (особенно если замѣчалъ, что они «рѵгаются», какъ онъ выражался — и оправдывать его въ этомъ пренебреженіи мы нестанемъ. Но до того временп, когда здоровье его
не разстроилось окончательно, онъ считалъ стыдомъ не читать
новыхъ иностранныхъ журналовъ, невыписывать книгъ изъ Францін, Англіи и Германіи,— не слѣдить за всѣмъ замѣчателыіымъ въ
области науки и литературы. Гоголя онъ проглядѣлъ, это правда,
потому что Гоголь дѣйствовалъ въ области не близкой къ сердцу
Сенковскаго, за то въсвоей любимой области, въ иностранной словесности, онъ не ироглядѣлъ іш одного явленія, тогда какъ его
сверстники и критики десятками ихъ проглядыва.іи. Вотъ въ чемъ
заключалась главная сила Сенковскаго, какъ редактора, н вотъ
почемѵ его журналъ пѵстилъ такіе крѣп кіе корни въ умахъ современныхъ ему русскихъ читателей.
Сенковскаго, какъ редактора, упрекали и ѵпрекаютъ въ томъ,
что журналъ его не нмѣлъ никакого направленія, что въ выборѣ
статей, в ъ к р и т н к ѣ и такъ далѣе основатель «Библіотеки для Чтенія» не руководился никакими серьознымп убѣжденіями. Обвиненіе
это, какъ намъ кажется, падетъ само собою, когда наша ж урналистика получитъ должную зрѣлость, когда мы отвыкнемъ отъ
ученической заиосчивостн и стало быть нерестанемъ видѣть направленіе въ безпрсстанномъ выкрикиваніи того, что и безъ крика
должно быть извѣстно всякому просвѣщенному человѣку. Огносительно русской литературы, взгляды Сенковскаго дѣйствительно
могутъ бьггь оспориваемы, какъ мы уже показали въ своемъ мѣстѣ,
но не то съ его задачею, какъ редактора, стоящаго въ головѣ полезнѣйшаго, имъ создаинаго нпостраннаго обозрѣнія. 0 . И. дѣй-

' / I ствитслыю любплъ шутить надъ сантименталыіымъ направленіемъ,
въ которое сталн вдаватьс.я гермапскіе писатели его времени, онъ
безжалостно издѣвался надъ соціальными тенденціями иовой >і>ранцузской литературы, но изъ этого еще ие слѣдуетъ, чтобъ онъ
имѣлъ въ себѣ хотя частицѵ обскурантизма или антипатіи къ разумному движенію. Сердце его лежало къ Англіи, къ твердымъ и
прочнымъ понятіямъ брптанскихъ мыслителей, къ теоріямъ равно
удаленнымъ н отъвреднаго застоя и отъ лихорадочныхъ порывовъ
въ область ѵтопін. Онъ не навязывалъ этихъ понятій читателю,
не трубнлъ о нихъ на каждой страницѣ своего нзданія (вѣрное
средство испошлить всякое хорошее воззрѣніе), пс хватался за
статыі, въ которыхъ онн толыю одни проводились, для воего этого
0 . И. былъ II слпшкомъ ѵменъ, и слишкомъ спокоемъ, и слишкомъ
осторожен ь. Напрапленіе его журнала можетъ быть оцѣнено лишь
сѵдьею очень хладнокровнымъ ночень внимателыіымъ, его несхватишь изъ одной книж ки «Библіотеки», наудачу выбранной; его не
оцѣнишь въ тороплпвой статейки. Еслибъ Сенковскій не имѣлъ
никакихъ убѣжденій, мы н.мѣліі бы пъ его жѵриалѣ, какъ пностранномъ обозрѣніи, рядъ статей или противорѣчащ ііхъ одна
другой, плн отмѣченныхъ однимъ Ф а л ь ш и в ы м ъ направленіемъ. И
въ Англіи, и въ Германіи, и во Францін тридцатыхъ годовъ водилось зіножество обскѵрантовъ, рыцарей старины, безнадежныхъ
скептиковъ, многіе изъ этихъ людей обладали значитслыіымъ талантомъ; отчего же ихъ труды не персводилнсь, не компилнровались и не выхвалялись въ «Библіотеки для Чтенія»? Отчего весь
журпалъ (какъ иностраішое обозрѣніе) проннкнутъ однимъ и тѣм ъ
жс спокойнымъ, проевѣщеинымъ, благороднымъ дѵхомъ, который,
скажемъ мимоходомъ, воспитываетъ юнѵю сщс публикѵ лучше всяки хъ пиѳическихъ диФіірамбовъ? Еслн намъ объявятъ, что все это
было дѣломъ с.іучая, то мы будемъ вправѣ отвѣтить: почему же
случай подобнаго рода является лишь въжурналахъ, находящихся
подъ са.мою просвѣщенною рсдакціею, и тотчасъ же исчезаетъ въ
т ѣ х ъ изданіяхъ, гдѣ дѣла ведутся небрежно или переходятъ въ
руки людей мало образованныхъ? Наконецъ, въ иоясненіе роли
0. И., какъ журиалнста, мы позво.шмъ себѣ привестп на память
н Ѣ с к о л ы іо словъ изъ давііишней бесѣды нашсй съ лицомъ, пользующнмся великой любовью со стороиы всѣхъ просвѣщенныхъ современннковъ *), лицомъ, іімѣвшимъ самыя многоразлнчныя дѣла
съ Сенковскимъ, какъ редакторомъ, и до иослѣдняго времени со*) Проф ессо ръ А. В. Н .

хранившаго къ нему дружескія отношенія. «0. ГІ. говорило намъ
это лицо, нс понимали и теиерь нснонимаютъ. Примногихъ странностяхъ, онъ не только былъ человѣкомъ здраваго н просвѣіценнаго воззрѣнія на вещи, но былъ имъ всегда, во всѣхъ своихъ
жѵрнальныхъ дѣлахъ, но всѣхъ о б стоя тельствахъ своей дѣятельности. Онъ не увлекался крикомъ и Ф антазіям и, но за свои идеи
держался крѣпко, упорно, неотступно. П видѣлъ п имѣлъ съ нимъ
важнѣйшія дѣла въ тѵ пору, когда его понятія были перетолкованы въ хѵдую сторону, когда сго журналъ подвергался нерасположепію людей силы іы хъ— въ это время Сенковскій не измѣиилъ
себѣ ни однимъ словомъ, ни одной строкою. При сго умѣ п пзворотливости, емубыло легко нольстить одному, угодить другомѵ, тиснуть ловкую статейку, которая сняла бы съ него часть незаслуженнаго нмъ парсканія, онъ не сдѣлалъ и ие желалъ сдѣлать ничего
иодобнаго. Онъ любилъ нросвѣщеиіе ислуж и лъ ему вѣрой нправдою. Онъ зналъ, что не унотребляетъ во зло нн одного изъ правъ,
ему данныхъ, іі зная это, уже не склонялся ни къ какимъ уступкамъ. Въ этомъ отношеніи онъ былъ журалистомъ истинно европейскимъ, спокойнымъ въ своей твердости и непреклоннымъ въ
своей умѣренности.»
Таковъ былъ 0 . И. въ исполненіи высшихъ обязанностей русскаго журналиста, — но чтобъ оцѣнить всѣ его необыкновенныя
достоинства какъ редактора, нужно имѣть понятіе о вседневныхъ
трудахъ, обусловленныхъ его призваніемъ. ГІо этой части мы имѣемъ
возможность сообщить читателю нѣсколько подробностей, истинно
характеристичёскихъ. Не задолго до кончины Сенковскаго, намі.
случилось взять изъ сго библіотеки коллекцію старыхл, англійскихъ журналовъ, являвшихся въ свѣтъ во время наиболыпаго
успѣха , «Библіотекн для Чтенія». Пробѣгая эти «обозрѣнія», «магазины» (т а ^ а г іп е з ) и періодическія энциклопсдіи, мы, такъ сказать,
были перснесены въ мастерскую журналиста-Сенковскаго, къблистательной порѣ его редакторской дѣятелыюстп. Намъ сдѣлалсн ясенъ
главный трѵдъего жизни,. передъ намн раскрылась вся тихая, темная, никѣмъ не оцѣненная особенность его журналы іы хъ занятій.
Каждая книжка этихъ забытыхъ, разрозненныхъ, запыленныхъ изданій служитъ памятникомъ заботливости, нсусыпносгн, трудолюбія
какими обладалъ бывшій редакторъ «Библіотеки для Чтенія». Всѣ
статьи прочитаны, исчерчены справками н доиолненіями, указаніямн для ,'компиляторовъ, иоясненіями для читателя. Во многихъ
мѣстахъ, многословныхъ или не близко относящихся къ главному
предмету статыі, цѣлыя страницы текста зачеркнѵты и замѣнены

умнымь, оживлеинымъ сокраіценіемъ всего въ нихъ сказашіаго
Почеркъ Сенковскаго, почеркъ такъ намъ памятный, вездѣ пе-.
стритъ собсй ноля к н п ж к и , всегда четкій, всегда ровный, всегда
щеголеватый. И что замѣчатсльнѣе всего: и иоправки, и сокращенія, и вставки, и прибавленія редактора — всѣ на англійскомъ
языкѣ, самомъ легкомъ и правильпомъ, безъ одной грамматической ошибкн, безъ одного сколько нибудь тяжелаго оборотарѣчи!
Сенковскій не хотѣлъ дѣлать своихъ зам ѣтокъпо русски, длятого
чтобъ его слогъ не составилъ диспарата съ слогомъ переводчика,
къ тому же онъ такъ зналъ иностранные языки, что кажется ему
ничего не значило даже думатъ по-французски, по-нѣмецки, поанглійски. Заниыаясь своимъ журналомъ 0 . И. не хотѣлъ признавать въ трудѣ редактора ни излишествъ, ни гибельной роскоши. Ііо ка въ немъ жпла энергія, онъ не берегъ себя и не гонялся
за отдыхомъ. Немногіе изъ страшнѣйшихъ учоныхъ тружениковъ
провели безъ сна столько ночей, сколько пхъ провелъ веселый и
остроумный баронъ Брамбеусъ. Онъ не берегъ своихъ силъ, онъ
обращалъночь въдень идля капитальнаго труда, идля передѣлки
плохой повѣсти, нд л я то го , чтобъ подбавить жизни въмелкія статейки своей смѣсп. Никогда не обладая желѣзнымъ здоровьемъ,
имѣя всѣ средства беречь себя и трудиться въ мѣрѵ, онъ не думалъ ни о здоровьѣ, ни о раздѣленін своего нескончаемаго труда
съ надежнымъ помощникомъ. Природа наконецъ взяла свое, и разъ
ноднявши свой голосъ, сдѣлала дѣло разрушенія съ безжалостью
и неумолимостью. Выпустпвшн перо изъ рукъ Сенковскій выпѵстилъ его навсегда. Однажды переставши быть редакторомъ, онъ
понялъ, *что ему предстоитъ навсегда проститься съ своей любимой, славною дѣятельностью. Съпервой своей серьозной болѣзнью
и редакторъ Сенковскій, и баропъ Брамбеусъ умерли для рѵсской
лигературы.
Мы познакомились съ покойнымъ 0 . И. въ 184 9 году, въ періодъ его полпаго литературнаго бездѣйствія. Едва сблизившись
съ нпмъ, уже можно было сказать, что періодъ этотъ бѵдетъ постояннымъ, Ііеизмѣниымъ, иеобходимымъ. Какъ для многихъ люДей, сходныхъ съ нимъ по характерѵ, для Сенковскаго слова все
гіли ничего служили всегдашпимъ девизомъ. Разрушенное здоровье его не допускало пзлншествъ труда, а труда расчетливаго
и скупого онъ не могъ понять до конца жизни. Гостепршмный хозяинъ, остроумнѣйшій собесѣдникъ, надежный совѣтникъ и пріятель, онъ уже не былъ ни редакторомъ, ни даже литсраторомъ.
Онъ читалъ мало — чтеніе раздража.ю его нервы, будило воспо-

минаніе прежней могучей работы, питало въ немъ вредные позывы
на неумѣренную дѣятелыюсть мысли. Писалъ онъ еіце менѣе, писалъ по необходимостн, почтп съ отвраіценіемъ: емѵ былъ тягостенъ лнтературный застой того времени, нападенія разныхъ цѣнителей на его личность не возмущали его нимало, но оші поддерживалн въ немъ давншпній сго предразсудокъ о незрѣлостп,
ребячествѣ п заносчпвости русской лптератѵры. Прсдразсудокъ
этотъ укоренялся въ умѣ его все болѣе и болѣе — рѣдко высказывая свои миѣнія по этой части, онъ носилъ ихъ въ себѣ н тихо скорбѣлъ о томъ времени, когда его силы не поддавались недугу, когда его голосъ слышенъ былъ по всей читающей Россіи,
дорогъ н понятенъ всѣмъ просвѣщепнымъ людямъ. Литератѵрная
несообщптслыюсть Сснковскаго іі та бритаиская зЬупезз, о которой мы упомпнали, полагалп какую-то непереходпмую грань между нимъ н лптераторами новаго поколѣнія, пзъ которыхъ многіе
питали къ нему непритворную иривязанность. Одно время (мсжду
1848 и 1853 годами), 0. И. дружескн сходіися съ цѣлымъ кругомъ молодыхъ литераторовъ, между которымн находились и ноэты, и бпбліограФы, н повѣствователн, іі даже редакторъ одного
изъ новыхъ жѵрналовъ. Въ то время онъ еще могъ бы сгруппировать около себя таланты, придать новыхъ силъ гибнущей «Библіотекѣ для Чтенія», но самъ журналъ уже давно не занималъ
собою 0. И. Твердый въ своемъ девизѣ, онъ хотѣлъ, чтобъ на его
долю досгавалось «все нлп ннчего» въ журналыюй дѣятелыюстп.
Не прснебреженіе къ дѣлу, а недугъ, изнѵряющій и неизцѣлимый,
вогъ разгадка его пассивной жизни въ нослѣдніе годы, его недѣятельности между болѣе молодымъ поколѣніемъ, которое хотя
часто поперечило его прежннмъ воззрѣніямъ, но на самомъ дѣлѣ
всегда уважало лпчность и заслуги Сенковскаго. Самая арена
прежнихъ успѣховъ опротивѣла 0. II., и это чѵвство не было чѵвствомъ предосѵдителыіымъ: ветеранъ, іізнуреішый и нзмученный,
не могъ безъ тяжелаго чѵвства глядѣть на полс битвъ, прославнвшнхъ его молодость. Сверхъ того, болѣзнь Сенковскаго, по
сущностп свосй, всегда расг.олагала его къ ннохондріп и преѵвеличенно-печа.іьнымъ помысламъ. Баронъ Брамбсусъ, такъ шѵтливый въ разговорахъ, таіл. блнстательно остроумный въ своихъ
Фельетонахъ, несъ обычный крестъ людей, прославленныхъ за
остроуміе. Публика н поклонпики счптали его эпикѵрейцомъ, весельчакомъ, всегда смѣющимся Демокритомъ, говоруномъ, псполненнымъ велнкой вѣры въ свои силы; на самомъ же дѣлѣ онъ
былъ. подобно Мольеру въ старое и Текксрею въ наше время,

человѣкомъ наклоинымъ къ меланхоліи, писателемъ, часто сомнѣвавшимся въ великой силѣ, данной ему отъ Бога.
А ему нельзя было, ему пе слѣдовало сомнѣваться въ этой
силѣ. Не бравши пера в ъ р уки , неизнуряя себя трудами, въ злѣйшую иору болѣзни п видимаго безеилія, Сенііовскій все-таки могъ
бы приносить огромнѵю іюльзу родной словесности, потому что
онъ осгавался просвѣіненнѣйшимъ человѣкомъ и опытнѣйшимт
журналистомъ своего времени. Его взглядъ нпкогда не терялъ
своей мѣткости, всѣ его замѣтки о текущ ихъ литературныхъ явленіи хъ отличались разителыюй проницательностью, и очень часто
его рѣдкія, небрежныя сѵжденія, высказанныя изустно, безъ всякаго нриготовленія, имѣли въ себѣ что-то истиііно глубокое. Онъ
могъ бы, не выходя изъ своего кабинета, направлять трѵды цѣлаго крѵга сотрудниковъ, противодѣйствовать всему дѣйствительио
смѣшному и ученическому въ нашей ж урналистикѣ, могъ бы, однимъ словомъ, дать новую жизнь когда-то любнмому, но безнадежно заброшенному нмъ журналу. Этого 0 . И. не хотѣлъ сдѣлать
— подъ вліяніемъ болѣзни, онъ видимо преувеличивалъ свою отсталость отъ новой литературы. Можетъ быть, онъ боялся, что
возобновленіе редакторскихъ трѵдовъ для него не ограничится
одной пассииой дѣятельностью совѣтника, что оно нерейдетъ въ
излишество н нриведетъ съ собой ожесточеніе недуга, н намъ кажется, что такое опасеніе было основателыю. Сенковскій, какъ
истинный воинъ просвѣщеннаго слова, не могъ трудиться въ половину. Онъ не разъ говорилъ, когда заходііла рѣчь о малой его
нроизводительности въ послѣдніе годы: «я могу ѵмереть надъ работой, ио я не въ силахъ пнсать по клочкамъ, писать по немногу,
не въ силахъ писать, хворая и откладывая работу день за день.

ч/

0ГДАВ Е

Н 11

С Е Д Ь М О ГО ТО М А .

КРИ ТИ КА

И

В И Б Л ІО Г Р А Ф ІЯ .
Стр.
1850.

4. .Г р в ч е с кін стихотпоренія * Я . Щербины ... ................

Л . С. П у ш к т ъ и послѣднее изданіе его с о ч и н е н ііі.............................. ’

^

3 . П о л ю е соораніе сочипеніИ Ивана Козлова.............................................
4 . Сочиненія В . Л. П у и т ш в В . Д. Веневитинова.............................. '
18 5 6 .

1858.

. , ,
_
\./5 . Стихотворевія А . А . .. ....................................................

.....................

41 5

.

г 6 . « З и м н ііі пѵть». гіоэм а Я П. Оіареоа.
7 . « И в а н г Ивановичъ Мартыповъ». Соч.Е. Колбасина.................

ІіО Н Е Ц Ъ С Е Д Ь М А Г О Т О М Л .

8. Стихотвореиія графини Р о с то т и н о и , Я. П. Полонскаго и И Н и -

9 іМ е те л ь
7 К
I

н «Два гусара». П овѣсти ірафа Л. Н . Т о л с т о ю ................. ......... ...

Крн тин а гогоіевскаго періода руссноВ литературы н иаш и къ иеВ о я о ‘ .
ш е п ія ......................................................................................... ... .. "
. Ч а .-/
11. «Воеипы е р а з с к а з ы , Соч. графа Ж. Я . Толстого - « Іу б е р н с к іе ^
очерки». Соч. Я . .... ................................................................................... ...........

М
'

1857.
1 2 «О чѳ р кп пзъ кр с сть ян скаго бы та». С оч. Л . Ѳ. Писемскаго............... -

•

25 7

1

Л З . ■ П ііпГштп н вазсказы » И . С. ТуріСнсва.................................................. 2 8 6 1 /
\ / \ Ь . « Ш и іл в р г въ псречодіі р у с с к н к ъ поэтовъ», издаішыИ подъ релакціеіі I I .
ГгрЯеля Том ъ 1_ и. ..............................................................................

374»

1 5 « П ись м а объ И с п а п іи » . Соч. В . П . Б о тк и н с і.......................................... 3 8 1
■ ,1 6 . С тпхотворенія Л . И . ..................................................................................
1858.
\

/

1 7 . « І І І іш е р ъ въ переводѣ русскп хъ п п с а то л е іі» , пздапиыіі подъ родакціеіі

V

Н . 7?. Геюбеля. Т о м ы 11 п I I I ■ . ^ .......................................................... 4 3 5
18 «О чео къ исторіи р усско й п о эзія » . Соч. Л . I I . М илюкова..................... 4 4 4
'
--------— ■
1859.
<О Г.тичптвореп1я Л. Н . М айкова .................................................................

АЯ7

^

' 2 0 . «Т ы сяча д уш ъ *. Ромапъ А . Ѳ. Писемскаю............................................
і/

• 2 1 . Сочипепія А . П . .................................................................................. • • •
2 2 . «У кр а и пскіе пародпк,- разсказы» М арка В овчка. Переводъ Я . С. Т ур.........................................56 7

Ѵ1

.............................................

2 3 . «Обіоиовъ». Ромапъ И . Л . ......................................................................... 5 7 9 *
18 6 0 .
• 2 4 , С очипевія ѣ . Г. ............................................................... ........................... * 6 0 1 ~- - [
> 2 5 . Сочвпепія Д. В . ...........................................................................................

639

2 6 . С очвпеиія Э. И . Г у б е р а ............................................................................. 6 ^
2 7 . «Вибліотека иво страппой поззіи». И здаиіе Н . В. Горбели. В ы п ускъ перііый. Переводы и подражавія И. В . Б еріа ....................................................... 660

•

2 8 . «Годъ иа С ѣве р ѣ*. Соч. М . М ахсим оеа..................................................

66>

Б ІО Г Р А Ф ІИ .
1853.
1. В о сп оии наіііе о р усском ъ худож ннкѣ ПаплТ. Аидрепчѣ Ф сд о то в ѣ ............. *С 68
1857.
2 . А лексаидръ П е тр ови чъ СтейаііОвъ, авторъ «П о стйяія го Д в о р я » .. . . . .
1858.
3 . О сипъ Иваиовичъ . ............................................... ......................................

!
|