to
»
4
3
4
Виктор ПЕРЕВЕДЕНЦЕВ, кандидат экономических наук
*
Фото Евгения КАШИРИНА
Статья специалиста-демографа о свободе перемещений в СССР вряд ли кого оставит равнодушным. Каждому из нас не раз приходилось сталкиваться с этой проблемой. Наверное, многие идеи ученого покажутся читателям спорными. Что ж, редакция готова продолжить эту дискуссию на страницах журнала.
Советский человек за свою примерно семидесятилетнюю жизнь переселяется раз шесть. И в основном кочевая пора приходится на годы юности — с пятнадцати до тридцати лет.
Любопытно, что на первом Съезде народных депутатов проблемы миграции населения почти не затрагивались. А они чрезвычайно важны и остры. И многие другие наши беды (например, продовольственный вопрос) тесно связаны с миграцией и в значительной мере ею определяются.
В 1988 году в города СССР вселились 8,5 миллиона человек, из них 5,1
миллиона— из других городов и рабочих поселков, а 3,4 миллиона — из сельских населенных мест. Из городов в села уехали 2 миллиона человек, так что число горожан увеличилось за год на 1,4 миллиона1.
Среди взрослых жителей наших городов до сих пор большинство — люди, родившиеся в деревне. Кстати, если бы не они. деревенские, городское население страны редело бы на глазах, поскольку горожане давно себя не вос-
1 Статистический пресс-бюллетень № 4 Г оскомстат. информационно-издательский центр, 1989, с. 49 и далее.
производят, то есть рождающихся у них детей недостаточно для замещения родительского поколения. В демографическом смысле нынешний город создан селом и только им и поддерживается; без постоянной подпитки из села он бы неизбежно деградировал. За последние тридцать лет, с 1959 по 1989 год, число горожан возросло со 100 до 189 миллионов человек, а число сельских жителей уменьшилось со 109 до 98 миллионов2.
О предварительных итогах переписи населения 1989 года «Известия», моек, вып., 28 апреля 1989 года.
6
В предвоенные годы в городах жила треть населения страны, сейчас— две трети. И это соотношение между горожанами и сельскими жителями «перевернулось» как раз в результате миграции.
В печати переход сельских жителей в города обычно оценивают крайне отрицательно. Именно этим частенько объясняют жалкое состояние нашего сельского хозяйства и недостаток продуктов питания. Насколько это справедливо?
В мире нет ни одной экономически развитой страны, где в сельском хозяйстве была бы занята столь громадная часть трудовых ресурсов, как в СССР. По данным Госкомстата, в сельском хозяйстве работает каждый пятый среднегодовой работник народного хозяйства СССР. Обратите внимание на это слово: среднегодовой. В сельском хозяйстве огромная доля сезонных работ. В это время, особенно на уборку урожая, приезжает масса «сезонников». То есть практически в сельском хозяйстве страны занято много больше статистической «пятой части».
А как в других странах? Да так, что обычно в сельском хозяйстве занято три — пять процентов этой самой силы. Причем и свою страну кормят, и экспортируют немало. Так что нынешнее состояние нашего сельского хозяйства определяется отнюдь не чрезмерным оттоком населения из села и чрезмерным ростом городов Работники для села есть, их даже слишком много. Да, во многих относительно северных областях страны рабочей силы в сельском хозяйстве не хватает. Но в южных районах, особенно в Средней Азии, избыток труда в сельских местностях много больше недостатка на Севере. Никак нельзя судить о положении в селе такой громадной и разнообразной страны лишь по российскому Нечерноземью.
Главная проблема ухода жителей деревни в город совсем не в том, что уходит якобы слишком много народу, а в том, что уходят преимущественно оттуда, где некому работать, но упорно держатся там, где нечего делать!
Отток сельского населения в города был в свое время необходимым элементом индустриализации. Но, увы, аппарат оказался неспособным понять закономерности миграции и разумно на нее воздействовать. Вместо того чтобы поощрять отток молодежи из мест с избытком рабочих рук. там так же, как и в Нечерноземье, пытались эту молодежь удержать. Как-то беседовал я в Ленинабадском облисполкоме с заместителем председателя, интересовался проблемами юношей и девушек. «Вы знаете, какая у нас замечательная молодежь пошла?! — млел от восторга зампред.— Целых 28 сельских школ выступили с инициативой— «всем классом в родной колхоз!».
— Простите, почему вас это так радует?— спрашиваю.
— А как же?! Разве вам не известно, как оценил такую инициативу костромских школьников Леонид Ильич?
— Знаю. Но ведь в костромских колхозах и совхозах некому работать. А как у вас?
— Знаете, это не мой вопрос...
Этот разговор был уже давно. Но вот недавно у заведующего роно Ход-жентского района Ленинабадской обла
сти я спросил: много ли выпускников средних школ остается в селе?
— Очень хорошо обстоит у нас с этим дело,— ответил он.— Процентов восемьдесят остается, если не больше.
Поясню, что Ленинабадская область Таджикистана — одна из самых перенаселенных во всей Средней Азии, что численность сельских жителей там стремительно растет, быстро увеличивается безработица, а Ходжентский район (вокруг Ленинабада)— вообще самый населенный в области.
За тридцать последних лет сельское население Средней Азии выросло более чем в два раза, хотя и тридцать лет назад недостатка трудовых ресурсов в селе не было (кроме районов нового освоения, где рабочей силы и сейчас не хватает).
В 1959 году в Калининской области был 1 миллион 19 тысяч сельских жителей, а к началу 1989 года осталось 476 тысяч, то есть менее 47 процентов от населения тридцатилетней давности. А сельское население Таджикистана за те же 30 лет возросло с 1 миллиона 334 тысяч до 3 миллионов 445 тысяч, то есть увеличилось в 2,6 раза. Это одна из самых малоземельных наших республик с огромным аграрным перенаселением, то есть скрытой безработицей.
На первый взгляд может показаться, что между ростом сельского населения в Средней Азии и убылью в Нечерноземье нет ничего общего. Но эти два процесса очень даже тесно между собой связаны. Если новые промышленные предприятия строятся преимущественно в Нечерноземье, то на них окажутся главным образом жители этой зоны, если в Средней Азии, то соответственно тамошние безработные сельские жители. Однако нашим министерствам и ведомствам выгоднее вводить новые мощности в европейской части Поэтому, например, производя почти весь наш хлопок, республики Средней Азии перерабатывают мизерную его часть, ввозя большую часть потребляемых тканей, трикотажа, чулок и носков из РСФСР. Сначала хлопок везут за четыре-пять тысяч километров на северо-запад страны (районы Москвы, Иванова, Ленинграда), потом в обратном направлении отправляют готовую продукцию. На текстильные фабрики в Ленинград завозят тысячи вьетнамцев, а в Средней Азии возводят крайне капиталоемкие производства, которые могут занять очень мало рабочих рук. Вот, например, ЮТТПК— Южно-Таджикский территориально-промышленный комплекс. Уникальная Нурекская ГЭС, алюминиевыи и электрохимический заводы. Всего занято на них около 15 тысяч человек. А затраты такие, что на них можно было бы создать сотни тысяч рабочих мест в менее капиталоемких отраслях народного хозяйства. Но трудоемкие производства нередко организуются там, куда рабочую силу надо завозить, где ее нет. Ведомствам выгодно, народному хозяйству страны— разорительно.
Одна из острейших проблем нашей жизни— с ней, кстати, во многом связаны недавние волнения— необходимость резко усилить отток молодежи из перенаселенного села Средней Азии. Исследователи миграции говорят об этом давно, но практически почти ниче
го не сделано. Недавно мне пришлось участвовать в «круглом столе» по проблемам социально-экономического развития Средней Азии в Ташкенте. Сложилось впечатление, что местные руководители просто не понимают ситуации.
Две первоочередные проблемы надо срочно решать: создать большее количество новых рабочих мест в городах (а также и в поселках, и в кишлаках, которые постепенно будут перерастать в города); повысить мобильность сельской молодежи.
Да, молодежь Средней Азии не рвется, подобно молодежи Нечерноземья, в города Одна из главных причин этого— ее чрезвычайно слабая подготовленность к городской жизни. И для такой подготовки, для того чтобы стронуть с места эту огромную, грозящую не только демографическими неприятностями массу, нужна целая система мер. Например, резкое повышение уровня общеобразовательной подготовки в сельских школах. Необходимо ориентировать сельских школьников с ранних лет на город, городские профессии, городские ценности, городской образ жизни. Обучать их «городским» профессиям непосредственно в кишлаках. Экономически и организационно помогать в переселении из села в город (пособия, выделение участков под дома, бронирование рабочих мест и т. д.). Создать систему помощи и социально-психологической адаптации сель чан к городскому образу жизни...
Обратимся теперь к другой стороне переезда из села в город.
Где, в каких городах преимущественно появляются вчерашние сельские жители? Оказывается, в больших, доля которых в стране стремительно растет Но шла подобная концентрация не благодаря соответствующей градостроительной политике государства. а вопреки ей.
Главная линия— как раз ограничение роста больших городов. Господствовала очень странная, на мой взгляд, теория, согласно которой наилучшими во всех отношениях считались города средних размеров, а «слишком большие » — неудобными и невыгодными. (Слишком большими считались уже города с населением в 400 тысяч человек.) В соответствии с теорией издавалась масса «ограничительных» постановлений. Во многих из них запрещалось строительство новых крупных промышленных предприятии и расширение существующих. Такие запреты начались еще с 1931 года, когда впервые была определена будущая предельная численность населения Москвы — 5 миллионов человек.
Жизнь шла, однако, своим путем, невзирая ни на какие теоретические взгляды. Наиболее выгодными с экономической точки зрения оказывались именно крупные города, которые и крупными-то стали именно потому, что имели разного рода преимущества перед другими. Здесь была более высокая, чем в других местах, производительность труда, лучшая фондоотдача, более низкая себестоимость продукции. Во всем этом проявлялся, как говорится в специальных научных трудах, «эффект агломерации».
Сколько-нибудь значительные города имеют у нас генеральные планы раз
7
вития, в которых, среди прочего, пытаются на 25—30 лет вперед определить перспективную численность их населения. Так вот: в подавляющем большинстве случаев эта численность безбожно занижалась обычно «волевым» путем, распоряжением соответствующих высоких инстанций (Госплана и т. д.). Так бывало и в тех случаях, когда генпланы разрабатывались особенно тщательно. Даже в действующем ныне генеральном плане Москвы численность населения была занижена по сравнению с фактической более чем на миллион человек. По этому плану в 1990 году в Москве должно было быть не более 8 миллионов человек, а по переписи 1989 года оказалось уже 9 миллионов. В Москве и в столичной области вместе оказалось 15,6 миллиона человек, больше половины всего населения Центрального экономического района (12 административных областей).
Расхождение живой жизни с мертвыми представлениями о ней вызывало стремление соответствующих органов вогнать эту жизнь в прокрустово ложе собственных представлений о том, какой, собственно, эта жизнь должна быть. Рост крупнейших городов стали ограничивать административными мерами, например, запретом прописки, и круг подобных запретов непрерывно и быстро увеличивался. Строже всего политика административного ограничения стала проводиться, насколько мне известно, в Москве. К чему это привело?
Быстро возник заметный недостаток рабочей силы, причем на больших промышленных предприятиях с плохими условиями труда, в строительстве, в сфере обслуживания. Пришлось «завозить» рабочую силу в Москву организованно. Резко увеличилось число ежедневно приезжающих в Москву на работу «маятниковых мигрантов», живущих в городах, поселках и селах Московской области, а частично — даже и в соседних областях: последние обычно приезжают в Москву на всю рабочую неделю. При всем том работников во многих отраслях народного хозяйства столицы все равно постоянно не хватало. Резко ограничили прием в вузы и техникумы столицы иногородних. Вузы стали принимать их по числу дефицитных мест в общежитиях. Легко догадаться, какое влияние это оказало на качество подготовки наших инженеров, врачей, учителей и иных выпускников. Создался большой слой «лимитчиков», то есть принятых на работу на особых дискриминационных условиях: временной прописки, запрета менять места работы и т. д.
У сложившейся системы административного регулирования притока в большие города я вижу множество пороков. И не вижу ровно ничего положительного. Сдержать рост городов таким путем невозможно. В конечном счете численность населения города определяется числом рабочих мест в нем, возможностью получения средств к существованию. Приходилось мне, правда. слышать что-де в Москве и сто тысяч спекулянтов отлично проживут. Но спекулянты, уверяю вас, отлично живут при любых системах администра
тивного регулирования. Уж они-то знают, как обойти правила, и лучше других умеют это делать.
Право человека выбирать и менять места жительства — одно из простейших и фундаментальнейших прав человека. Если этого права нет, то нет и демократии.
«Открои только мы Москву— вся Россия в нее хлынет. С кого тогда голову снимут?» — так говорили мне еще в 60-х годах работники Госплана, занимавшиеся в нем трудовыми ресурсами. «Вы, научные работники, люди безответственные; вам бы только предложить, а за последствия пусть отвечают другие». Убедить госплановцев в чем-либо оказывалось совершенно невозможным. «Давайте начинать не с Москвы,— говорил я.— У нас, слава богу, немало городов-миллионеров. Давайте выберем типичный закрытый город, может, это будет Горький, может, Харьков или другой, откроем и посмотрим, что произойдет. А уж по результатам будем судить, что надо делать в Москве и Ленинграде. В конце концов практика — критерий правильности теории. Если я не могу убедить вас, а вы меня, пусть решит эксперимент». Все было напрасно. Госплановцы знали все и без теории, и без практики.
А что же в самом деле произойдет, если открыть наши крупнейшие закрытые города? Да вот что: свободные рабочие места будут очень быстро заняты, с работниками в города вселится некоторое число иждивенцев, а дальше все пойдет по-прежнему, то есть города будут расти в меру увеличения в них рабочих мест.
Отмена прописки практически означала бы ликвидацию самой системы административного регулирования. Думаю, то, что многие пока против этой отмены, в немалой степени объясняется двумя обстоятельствами: малой информированностью о миграции и связанных с нею проблемах, а также и групповым эгоизмом. Сведении о миграции в печати и других средствах массовой информации чрезвычайно мало, ее статистика с 1975 года по нынешний была закрыта. Коренные или давние горожане часто ошибочно полагают, что новоселы конкурируют с ними за жизненные блага, например, перехватывают жилье; кажется, что именно из-за «лимитчиков» приходится дольше стоять в жилищных очередях, поскольку якобы мигранты получают жилье в первую очередь. Это— грубое заблуждение. Тщательные специальные исследования, проведенные новосибирскими социологами, показали, что жилищные условия новоселов в среднем выравниваются с условиями городских старожилов на втором десятилетии проживания в городе, а в первые пять лет они у новоселов несравненно хуже, чем у старожилов. Но дело не только в этом То самое жилье, которого с таким нетерпением ждут очередники, создается главным образом мигрантами, новоселами. Ибо в жилищном строительстве, как и во многих других отраслях труда с относительно плохими условиями, доля коренных горожан резко понижена. В народнохозяйственном комплексе наших городов новоселы, особенно выхо
дцы из села, занимают примерно то же положение, как африканцы во Франции, турки и югославы в ФРГ.
Дело, конечно, не в одной прописке. Очень несовершенно, а говоря точнее, порочно наше жилищное законодательство. В нынешних условиях жилье «закрепляет» человека сильнее, чем прописка сама по себе. Человек десять — пятнадцать лет стоит в жилищнои очереди на родном заводе, и покинь он его — потеряет эту очередь, и в другом месте придется все начинать сначала. Известны случаи, когда человек получает жилье на производстве, его прописывают, но ордера ему не выдают, чтобы он, не дай бог, не ушел на другой завод. А в совхозах государственное жилье считается «служебным»; это означает, что, увольняясь из совхоза, человек теряет и право на жилье.
Думаю, что в процессе нынешней перестройки нужно и эффективно менять целые комплексы взаимосвязанных явлений и процессов, не пытаясь изменить что-то одно, не трогая другого, тесно с этим связанного.
В нынешних условиях государственное жилье нужно сделать товаром. Человек или покупает его, или арендует, платя государству полную стоимость этого жилья. А не ту нынешнюю символическую плату, которая покрывает лишь четверть расходов государства на содержание жилья и совсем не возмещает капитальные затраты. Разумеется, при жилье-товаре население должно получить в виде добавок к зарплате или иным видам денежных выплат (пенсии, стипендии и т. д.) то, что государство тратит на сооружение и содержание жилья. Тогда каждый будет «нести свои чемодан». А чтобы не было бездомных. государство должно гарантировать каждому человеку некоторый социальный жилищный минимум.
Такой порядок в громадной стране ослабил бы разного рода путы, препятствующие нормальной жизни людей. Но дело, скажем мимоходом, не только в этом. Переход к такому порядку очень сильно улучшил бы жилищное положение наименее обеспеченных в этом отношении граждан. Громадные и долгие жилищные очереди связаны не только с тем, что жилья в стране мало, но и с тем, что часть населения имеет громадные жилищные избытки при отсутствии стимулов возвратить их обществу.
Нынешние стеснения миграции населения — тяжелый пережиток. Пережиток отнюдь не капитализма, при котором существует полная свобода перемещения, а феодализма, при котором существовала «крепость», прикрепление человека к месту. Напомню, что именно как тяжелейший пережиток феодализма рассматривал стеснение переселений В. И. Ленин в конце прошлого века в «Развитии капитализма в России». Напомню еще и то. что Владимир Ильич очень высоко оценивал развивающееся влияние миграции на личность человека. В будущем перестроенном нашем обществе должна быть полная и безусловная свобода этой личности. Что есть одно из важнейших условий успешного развития и общества в целом.
8
Ежемесячный общественно-политический научно-популярный иллюстрированный журнал
Издание газеты «Правда»
Выходит с января 1989 г.
Главный редактор Ю. А. СОВЦОВ
Редакционная коллегия:
А. К. АВЕЛИЧЕВ С. С. АВЕРИНЦЕВ О. И. БОРИСОВ В. В. БЫКОВ Д. В. ВАЛОВОЙ П. В. ВОЛОБУЕВ С. А. ВОЛОВЕЦ (редактор международного отдела)
В. П. ДОЛМАТОВ (заместитель главного редактора) К. А. ЕЛЮТИН (ответственный секретарь)
Т. А. КРАВЧЕНКО (редактор отдела истории) Б. А. МОЖАЕВ В. М. ПЕСКОВ Г. Л. СМИРНОВ Г. С. ТЕРЗИБАШЬЯНЦ (главный художник) С. А. ЯКОВЛЕВ (редактор отдела публицистики)
Номер оформили: В. С. Арутюнов Г. С. Терзибашьянц при участии Е. К. Соковой и С. А. Артемьева
На первой обложке фото
Владимира Лагранжа.
Рукописи объемом менее двух авторских листов не возвращаются.
10
ПО УСТАНОВИВШЕЙСЯ УЖЕ ТРАДИЦИИ вы найдете под рубрикой «Точка зрения» мнения (которых редакция может и не разделять) по различным вопросам современности.
Сегодня наши авторы высказывают свою точку зрения на бюрократизм.
5050
называется новая книга, вышедшая
в издательстве «Прогресс». В подзаголовке ее значится: «Опыт словаря нового мышления».
Сегодня мы публикуем три статьи из этой книги. Авторы их — академик Андрей Сахаров, Лариса Богораз, Александр Даниэль и французский историк Марк Ферро.
14
БЫЛА ЛИ АЛЬТЕРНАТИВА Октябрьской революции? — этот вопрос рассматривает в своей статье член-корреспондент АН СССР
Павел Волобуев.
22
МЫ ПУБЛИКУЕМ ДОКЛАД ЦРУ Конгрессу США о современном состоянии советской экономики
Москва Издательство «Правда».
24
«ШТАБС-КАПИТАН. МАРШАЛ. ВРАГ НАРОДА...» — так называется очерк заведующего сектором ИМЛ при ЦК КПСС
Альберта Ненарокова о судьбе выдающегося советского военачальника, Маршала Советского Союза Александра Егорова.
«ПОМОРЫ» —
старинное это прозвище русских людей, живущих по побережью Белого и Баренцева морей, может, еще и знакомо, но вот как живут-поживают поморы конца XX века, вы узнаете из очерка нашего корреспондента Владимира Белых.
«АНТОНОВЩИНА» — крестьянское восстание, охватившее Тамбовскую и часть Воронежской губернии
в 1920—1921 годах.
Этому трагическому событию в истории страны посвящена статья
Давида Фельдмана «Крестьянская война», публикуемая под рубрикой «Наше исследование».
ДЛИТЕЛЬНОЕ ВРЕМЯ наш интерес
к отечественной истории носил
односторонний характер: мы настойчиво изучали историю революционного движения, но решительно не замечали инициатив тех, кто стоял у кормила власти. В большой мере этот факт и определил тему своеобразной двойной биографии «Перекличка судеб — Александр I и Павел Пестель», написанной кандидатом философских наук Семеном Экштутом.
9
ТОЧКА ЗРЕНИЯ	1 J |
СЛОЙ ИЛИ КЛАСС?
Виктор МАКАРЕНКО,
доктор философских
наук
Когда Ленин после болезни в 1922 году вернулся к исполнению своих обязанностей, он с удивлением отметил, что Совнарком за время его отсутствия создал 120 комиссий вместо нужных 16! В одном из своих последних публичных выступлений Ленин говорил: «В 1918 году, в августе месяце, мы произвели перепись нашего аппарата в Москве. Мы получили число 231000 государственных и советских служащих в Москве число, обнимающее и центральных служащих и местных московских. городских. Недавно, в октябре 1922 г., мы произвели эту перепись еще раз, уверенные, что мы сократили наш раздутый аппарат и что он должен уже, наверное, оказаться меньшим. Он оказался равным 243000 человек. Вот вам итоги всех сокращений. Этот пример потребует еще сюльшего труда изучения и сопоставления».
Действительно. сопоставлять есть что. В 1917 году в государственных учреждениях России было занято около миллиона служащих, в 1921-м— 2,5 миллиона, а в 1928-м— уже 4 миллиона. В 1913 году на 100 рабочих приходилось 6 чиновников, а в 1920-м— уже 13. В 1925 году средний заработок рабочего был 40 червонцев, а наркомы уже в 1923 году получали 210 червонцев, не считая бесплатного жилья. В середине XIX века в России на 10 тысяч человек населения приходилось 12—13 чиновников, есть примерно в
чем в странах Западной Европы. Сейчас в СССР на 10 тысяч человек приходится 625 чиновников, что в 2—3 раза больше, чем в развитых капиталистических странах.
Ленин считал возможным использовать понятие класса для обоснования программы политической борьбы с самодержавием, когда пролетариат России насчитывал около миллиона человек. Критики Октября с самого начала обратили внимание на новую систему привилегий. неравенства и деспотизма,
то раза меньше,
которая заявила о себе буквально на второй день после революции. Понятие «нового класса» фигурирует в работах Каутского уже с 1919 года. Аналогичные суждения высказывала и Р. Люксембург.
В годы «военного коммунизма» привилегии имела лишь узкая группа политических вождей. При нэпе часть привилегии, особенно материальных, вышла из-под контроля партии. Но аппарат рос и набирал силу. Сталинская «революция сверху» резко увеличила слой руководителей.
В тридцатые годы Троцкий писал, что никогда еще Советский Союз не знал такого неравенства, как спустя 20 лет после революции. Одни зарабатывают 100. другие 8—10 тысяч рублей. Одни живут в бараках и ходят в лаптях и драных сапогах, другие имеют прекрасные квартиры и ездят в персональных автомобилях. Но эта оценка не помешала «вождю» мировой революции утверждать: поскольку заводы, фабрики и земля в СССР национализированы. рабочий класс по-прежнему осуществляет диктатуру. Хотя влачит нищенское существование и не имеет никаких прав.
Развивая критику сталинской бюрократии, Троцкий резко размежевался с Каутским и Люксембург. Постоянно подчеркивал, что нет смысла говорить о «новом классе» в отношении партийно-государственного аппарата Советской России. По его мнению, речь должна идти только о новом паразитическом слое.
Те, кто возражает против определения партийно-государственного аппарата советского общества как класса, ссылаются обычно на то, что он не обладает собственностью на средства производства. Что аппарат постоянно переизбирается, а его привилегии не передаются по наследству. Эти штампы длительное время насаждались официальной пропагандой. Скрывали различные формы политического отчуждения в советском обществе. Базировались не на марксистском, а на казарменно-уравнительном понимании социализма.
Партийно-государственный аппарат до сих пор был (и пока еще остается) коллективным распорядителем всех производительных сил общества, хотя это его право не записано в нотариальных документах. Оно просто обусловлено господством государства над обществом в сфере экономики, политики и идеологии. Поэтому право распоряжения средствами производства существенно не отличается от права собственности. Если собственником является государство, то индивидуальное наследование отсутствует. Это значит, что нельзя передать де
тям по наследству положение распорядителя в социальной и политической иерархии. Хотя годы сталинщины и застоя показали, что аппарат стремится снять и это ограничение.
Если иметь в виду не юридическую, а фактическую сторону дела, то наследование материальных, социальных и политических привилегий осуществляется в нашем обществе постоянно. Возможности социального старта доступ к материальным и социальным благам у детей служащих партийно-государственного аппарата несравненно выше, чем у детей других групп населения. Этот аппарат в значительно большей степени, нежели другие социальные и профессиональные группы, включен во всю систему социальных связей и отношений из-за своего господствующего положения. Следовательно, мы имеем дело с особым социальным организмом.
Он обладает развитым сознанием своего социального и политического положения. Поэтому монополия партийно-государственного аппарата на распоряжение средствами производства, социальные привилегии и власть и управление взаимосвязаны и взаимообусловлены. Одно не может существовать без другого
Отсюда вытекает, что доходы партийно-государственного аппарата нельзя измерить в рублях и предметах потребления (хотя в последнее время стало модно писать о «заработках» министров и партийных секретарей). Они являются естественным следствием его социального положения распорядителя. Аппарат до сих пор обладал правом свободного распоряжения всей массой прибавочной стоимости, произведенной обществом Тогда как общество не имело права решать вопросы о способах и пропорциях разделения инвестиционных и потребительских фондов. Реальный социализм на протяжении более полувека сознательно отсекал это право. В результате общество до сих пор не знает, что происходит с произведенной прибавочной стоимостью. Социалистическое государство — ив этом состоит ирония истории — выступало совокупным эксплуататором. Не только природы (о чем сейчас много пишут), но и людей (о чем пока стыдливо умалчивают).
Искусственность определения партийно-государственной бюрократии как слоя (если идти вслед за Троцким) все более очевидна. В период сталинского режима сформировался класс, безболезненно просуществовавший более полустолетия.
10
ОПЫТ СЛОВАРЯ
нов
МЫШЛЕНИЯ
В современном мире нарастает необходимость диалога. Проблемы выживания, спасения природы и культуры, поиски нравственных ориентиров не знают, как выяснилось, государственных границ. Потребность в собеседовании, в самопознании через другого крепнет и в нашей стране, многократно усиленная десятилетиями идеологического диктата, долгой духовной самоизоляцией. Понадобятся немалые усилия, чтобы разрушить искаженные представления, сложившиеся за зти годы — как в западном мире о нас, так и в нашей стране о том, что происходит «по ту сторону границы». Как помочь зарубежному читателю услышать полифонию голосов, все увереннее звучащих в советском общественном мнении? Как избавить наших сограждан от упрощенной, выполненной одной краской картины западного мира (будь то официально принятый до недавнего времени образ врага или возникший в противовес ему миф о царстве гармонии?).
Одним из шагов в этом направлении должен стать советско-французский сборник «5О X 50. Опыт словаря нового мышления» («Прогресс», СССР— «Пайо», Франция; под общей редакцией Юрия Афанасьева и Марка Ферро). Авторы книги — советские и французские историки, социологи, экономисты. Они параллельно рассматривают одни и те же вопросы, волнующие сегодняшнее человечество. Революция, культура, демократия, права человека, семья... Каждая из этих проблем допускает множество истолкований, и для редакторов словаря было принципиально важно избежать подразделения статей на -хорошие» и «плохие», «правильные» и «неправильные». Как советская, так и французская стороны, предлагая свой вариант ответа, приглашают читателя к размышлению, к разговору,
Мы публикуем выдержки из некоторых статей, написанных советскими и французскими исследователями.
Марк ФЕРРО
ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
В октябре 1917-го русские добились того, что не удалось ни революционерам 1789, 1830, 1848, ни коммунарам 1871 года: одновременно свергли старый режим, уничтожили социальное и экономическое неравенство и установили народное государство.
Уничтожив частную собственность на средства производства, изменив условия вступления в брак и обещая всем материальное благополучие, основанное на новой организации труда, революционеры возродили на Востоке «свет надежды». Они утверждали, что достигли успеха благодаря новой науке — марксизму, который последовательно воплотили в жизнь большевики.
Но уже в 1917 году многие ставили под сомнение историческую необходимость революции, отрицали, что Октябрь был выражением воли народа. Они считали, что успех революции можно объяснить исключительно талантом руководителей-большевиков. дисциплиной в партии, некомпетентностью или слабостью противников. Эта точка зрения, которая приравнивает Октябрь к государственному перевороту, к военному путчу, была впервые высказана в записках Мартова к Ленину (осень 1917 года), а затем повторялась в работах Каутского и Розы Люксембург. Потом ее подхватили англосаксонцы, в частности Шапиро, а теперь и некоторые диссиденты
Советские историки вынуждены были доказывать законность власти большевиков и, выступая в роли слуг государства, утверждали что развитие капитализма в России неизбежно порождало революционные противоречия и привело к победе пролетариата, возглавляемого авангардом — партиен большевиков. Однако такая точка зрения не дает полного представления о революционном феномене: более того, даже затрудняет его понимание.
Прежде всего граница между Февралем и Октябрем была не такой четкой, как утверждали большевики. Перемены во многих областях, приписываемые социалистической революции, произошли до Октябрьского восстания: например, в деревне крестьяне еще до лета 1917 года захватили часть земли и сельскохозяйственного инвентаря; более чем на 500 мелких и средних предприятиях заводские комитеты (фабкомы) организовали контроль за производством и даже самоуправление. В некоторых университетах, например, в Одессе, с 8 октября 1917 года профессора и студенты полностью перестроили систему образования; в театрах и кинематографе актеры и авторы на определенное время освободились от власти администрации. В целом можно сказать, что настоящие перемены принес обществу Февраль; Октябрь окончательно их закрепил и отбросил старую элиту.
Октябрьская революция стала результатом двустороннего движения: сверху это были действия Ленина и наиболее авторитетных его соратников— Свердлова и Троцкого; снизу еще до
восстания возникла целая система народных комитетов, которая постепенно заняла государственный аппарат. Следовательно, Октябрьскую революцию можно охарактеризовать как столкновение между правительством Керенского (у которого больше не было власти) и государством (системой комитетов, Советов, профсоюзов и так далее), находившимся под контролем большевиков. Конфликт этот принимал формы демократические (например, Советы депутатов), бюрократические (Совет местных комитетов или ПВРК), наконец, вооруженную.
Еще до Октября образовалась народная бюрократия (аппаратчики), которая захватила контроль над огромным количеством мелких комитетов: местных, районных комитетов по снабжению и так далее. Члены этих центров власти обладали новыми функциями в обществе, новыми источниками доходов (взносы, маленькие зарплаты, выплачиваемые управляемым). Они теряли связь с классом, из которого вышли (бывшие рабочие, солдаты или унтер-офицеры), и их будущее зависело от победы большевиков над контрреволюционерами и другими врагами. Эти первые аппаратчики, выходцы из народа, часто из крестьянства, чтобы сохранить полученное благодаря революции, вступали в партию большевиков.
Постепенно народная бюрократия поднималась по ступенькам госаппарата; она достигла высот власти в 30-е годы, сняв с ответственных мест специалистов.
Плебеизация власти объясняет в равной мере как коммунистическую идеологию и политику, так и тот консенсус, который позволил режиму укрепиться, несмотря на все допущенные перегибы.
Существует мнение, что подрыв демократии Советов, бюрократизация системы происходили только при Сталине. На самом деле даже внутренняя демократия существовала в партии большевиков только с Февраля по Октябрь. Вне партии Ленин и Бухарин осуждали представительную демократию (статьи Бухарина в «Спартаке» в июне 1917 года и позднее). Более того. Ленин и Троцкий объединяли перегибы и насилие, узаконивая их. Значительную часть народной власти Советов составляли солдаты и недавно прибывшие из деревни молодые рабочие. Они не допускали даже идеи плюрализма и боролись с ним, как с «буржуазным», объединяясь в этом с лидерами большевиков, которые хотели избавиться от соперничавших с ними партий.
Порой в том. что произошло после 1917 года, стараются обвинить большевиков, и только их. В действительности отказ от чисто социалистических ценностей (возвращение к традиционной семье в 1926 году к великорусскому патриотизму в основном после 1936 года, к антисемитизму, прославление академичности
11
в искусстве, отвержение авангардизма) стал проявлением пле-беизации власти.
Лидеры революции, придерживавшиеся социалистической теории, со временем уступили место новым кадрам и руководителям, которые не обладали истинной культурой.
Неверно утверждать также, что тоталитаризм, существовавший в эпоху Сталина,— следствие однопартийной системы. Многопартийность насильственно уничтожили еще во времена Ленина, Троцкого. Бухарина и других; а начало этому процессу было положено тогда, когда стал осуществляться подрыв остальных учреждений политическими партиями. В1918 году, например, для унич
тожения заводских комитетов большевики пользовались помощью левых меньшевиков и даже небольшевистских профсоюзов.
Возродить демократическую систему позволит как плюрализм мнений и партии, так и предоставление независимой власти Советам, университетам, профсоюзам, областям. Подобные изменения в советском обществе уже происходят. Новое, образованное поколение дает ростки новой власти, культурные запросы которой будут другими, более высокими, чем потребности крестьян, рабочих, солдат, ставших аппаратчиками
Горбачев является одновременно выражением как такого социального превращения, так и его двигателем.
Андрей САХАРОВ
КОНВЕРГЕНЦИЯ
В изданном в 1988 году «Советском энциклопедическом словаре» о конвергенции написано: «Буржуазная теория, в основе которой лежит идея о якобы происходящем постепенном сглаживании экономических, политических и идеологических различий между капиталистической и социалистической общественными системами. Возникла в 50-х годах в связи с научно-технической революцией, ростом обобществления капиталистического производства. Основные представители: Дж. Гелбрейт. У. Ростоу (США), Я. Тинберген (Нидерланды) и др. Коренной порок теории конвергенции — технологический подход к анализу социально-экономических систем, игнорирующий принципиальные различия в характере собственности на средства производства при капитализме и социализме».
Такова была (а в значительной степени сохраняется и сейчас) официозная оценка этого важнейшего политического понятия. Но одновременно получают распространение, и в условиях гласности частично проникают на страницы печати, альтернативные точки зрения, по моему мнению, более правильно отражающие историческую реальность и ее требования. Ниже излагается позиция автора данной статьи.
Человечество оказалось в XX веке в беспрецедентной ситуации реальной опасности самоуничтожения. Результатом большой термоядерной войны может быть лишь гибель цивилизации, смерть и страдания миллиардов людей, социальная и биологическая деградация оставшихся в живых и их потомков. Не исключена гибель всего живого на поверхности суши. Не менее грозной является многоликая экологическая опасность— прогрессирующее отравление среды обитания средствами интенсификации сельскохозяйственного производства и отходами химических, энергетических, металлургических производств, транспорта и быта, уничтожение лесов, истощение природных ресурсов, необратимое нарушение равновесия в живой и неживой природе и — как апогей всего — нарушение генофонда человека и других живых существ. Мы вступили на путь, ведущий к экологической гибели. Единственное, чего мы не знаем, какую долю пути мы прошли, сколько осталось до критической черты.
В ряду глобальных проблем — колоссальная неравномерность мирового экономического и социального развития, угрожающие тенденции в «третьем мире», голод, болезни, нищета сотен миллионов людей. Безусловно, необходимы срочные меры для предотвращения непосредственной опасности скатывания в пропасть термоядерной войны — урегулирования региональных конфликтов путем компромиссов, движение к глубокому разоружению, к достижению равновесия и оборонительного характера обычных вооружений. Столь же необходимы срочные меры внутригосударственного и международного характера для улучшения экологической ситуации, международные усилия для смягчения проблем «третьего мира».
Однако я убежден, что единственным путем кардинального и окончательного устранения угрозы термоядерной и экологической гибели человечества, решения других глобальных проблем является глубокое встречное сближение мировых систем капитализма и социализма, охватывающее экономические, политические и идеологические отношения то есть в моем понимании конвергенция. Именно разделение мира придало глобальным проблемам такую трагическую остроту, поэтому только устранение этого разделения может их разрешить.
В разделенном мире неизбежно будет сохраняться в той или иной мере недоверие, подозрительность. Поэтому все международные соглашения окажутся недостаточно надежными. Очень трудно будет обеспечить необратимость разоружения. В случае военной мобилизации можно очень быстро сделать даже на пустом месте десять (или тридцать) тысяч ракет и термоядерных зарядов к ним и многое другое, не
менее страшное, то есть опасность уничтожения человечества сохраняется. Определяющая экономическая задача в разделенном мире — не отстать (или соответственно догнать и перегнать). Между тем перестройка производства, всего образа жизни на экологически безопасный путь требует большого самоограничения, отказа от форсированного развития. В условиях конкуренции, соревнования двух систем это невозможно, то есть экологическая проблема тоже не получает своего разрешения. Неэффективной по тем же причинам в разделенном мире окажется также борьба с другими глобальными опасностями.
Конвергенция подразумевает отказ и от догматизма капиталистической идеологии ради спасения человечества. В этом смысле идея конвергенции примыкает к основному тезису нового политического мышления перестройки. Конвергенция тесно связана с экономическим, культурным, политическим и идеологическим плюрализмом. Если мы признаем, что такой плюрализм возможен и необходим, то тем самым признаем возможность и необходимость конвергенции. Близки к идеям конвергенции фундаментальные концепции открытости общества, гражданских прав человека.
Если мы проанализируем основные тенденции в развитии современного мира, отвлекаясь от частностей и зигзагов, то увидим несомненные признаки движения в сторону плюрализма.
В тех странах, которые мы называем капиталистическими или западными, во всяком случае, во многих из них. наряду с частным сектором возник сектор государственной экономики. Еще более существенно развитие различных форм участия трудящихся в управлении и прибылях. Чрезвычайно важно создание во всех странах Запада институтов социальной защиты населения. Вероятно, мы можем сказать, что эти институты социалистические по своей природе, но они превосходят по своей эффективности все то, что мы реально имеем в странах, называющих себя социалистическими. Я рассматриваю все эти изменения как капиталистическую часть общемирового процесса конвергенции.
В социалистических странах трагический путь сталинизма (и различных его вариантов) повсеместно привел к антиплю-ралистическому обществу. Однако эта система оказалась неэффективной перед лицом задач интенсивного развития в условиях научно-технической революции, чрезвычайно бюрократизированной, социально ущербной и коррумпированной, губительной в экологическом смысле и расточительной в отношении человеческих и природных ресурсов.
Сейчас почти во всех социалистических странах начался процесс изменений, получивший в СССР название перестройки. Первоначально в характеристике этих изменений вообще избегалось употребление слова «плюрализм» и тем более «конвергенция», сегодня иногда говорят о «социалистическом плюрализме». По моему убеждению, перестройка может быть успешной только при последовательном осуществлении глубоких системных плюралистических изменений в экономике, политике, в сфере культуры и идеологии. В настоящее время в социалистических странах намечаются отдельные элементы этого процесса. Картина изменений носит неоднородный, пестрый и в ряде случаев противоречивый характер. Я рассматриваю перестройку как часть общемирового процесса конвергенции, жизненно необходимую для социалистических стран и для всего мира
Кратко резюмирую. Конвергенция — реально происходящий исторический процесс сближения капиталистической и социалистической мировых систем, осуществляющийся в результате встречных плюралистических изменений в экономической, политической, социальной и идеологической сферах. Конвергенция является необходимым условием решения глобальных проблем мира, экологии, социальной и геополитической справедливости.
12
Лариса БОГОРАЗ, Александр ДАНИЭЛЬ
ДИССИДЕНТЫ
Диссиденты (лат. dissidens — несогласный) — термин, который сначала западная, а затем и советская печать с середины 70-х годов применяла к лицам, открыто спорившим с официальными доктринами в тех или иных областях общественной жизни СССР. Само явление зародилось значительно раньше, в период, непосредственно последовавший за хрущевской «оттепелью», то есть в 1964—1968 годах. Значительная часть интеллигенции осознала расхождение между своими общественными идеалами, сформированными в основном историческим опытом и надеждами предыдущего десятилетия, и политическим курсом послехрущевского руководства. Непосредственным толчком к такому осознанию стал судебный процесс над писателями А. Синявским и Ю. Даниэлем (февраль 1966 г.). Этот суд не только способствовал кристаллизации общественного мнения, но и стимулировал первые формы гражданской активности (прежде всего в виде петиционной кампании в защиту осужденных пирателей). В 1968—1969 годах под влиянием продолжавшихся политических процессов (дело А. Гинзбурга— Ю. Га-ланскова, январь 1968 года) гражданская активность части «инакомыслящих» стала приобретать признаки общественного движения. Возникла определенная координация действий: самиздат, до того по преимуществу художественный, обогатился публицистикой, социально-политической эссеистикой (например, А. Д. Сахаров, «Размышления о...»), многочисленными «открытыми письмами»; весной 1968 года начал выходить машинописный информационный бюллетень «Хроника текущих событий». Его выпуски— основной источник по истории диссидентства.
Диссидентство как целое не стремилось стать ни политической оппозицией, ни тем более партией Попытки поставить вопрос о политических перспективах движения не имели успеха. У диссидентов никогда не было ничего похожего на общую программу, а те из них. кто стоял на определенной политической платформе, от марксистской (Р. и Ж. Медведевы, П. Г. Григоренко) до православно-националистической (В. Осипов и другие), осознавали ее как свое личное дело. Общей была гражданская и нравственная позиция, общественная активность, противопоставленная господствующему конформизму. В условиях почти полного отсутствия гражданского общества «отщепенчество» становилось единственной формой реализации личности в сфере общественной жизни.
Понятие «диссидент» изначально несло в себе принципиальную парадоксальность. Осознать себя членом общества, ответственным за его судьбу, значило быть отторгнутым от общественных структур. В этих условиях импульс к социально значимому действию имел преимущественно внутренний и экзистенциальный характер; типичным примером «диссидентского» поведения была демонстрация семерых на Красной площади 25 августа 1968 года (ее участники протестовали против ввода советских войск в Чехословакию).
Диссидентство существовало в широком контексте инакомыслия большей части интеллигенции (инакомыслие, впрочем, проявлялось и в других социальных слоях). Провести границу между инакомыслием и диссидентским движением крайне непросто: скорее всего ее можно определить как границу между образом мыслей и типом социального поведения. Однако зачастую (особенно в сфере профессиональной деятельности гуманитариев) образ мыслей был напрямую сопряжен с активной общественной позицией; множество писателей, критиков, философов, художников оказывались вместе с диссидентами на позициях нравственного противостояния конформизму. Некоторых из них репрессии и другие формы давления со стороны властей вытолкнули непосредственно в диссидентство. Так появились литераторы-дисси-денты (А. Галич, Г. Владимов. А. Солженицын. В Войнович), философы-диссиденты (Г. Померанц, Б. Шрагик, А Зиновьев)
Высокий статус «отщепенства» подкреплялся тем, что диссиденты изначально придерживались принципа самоценности человеческой личности; «отщепенство» становилось для многих средством утверждения суверенности личности, которая при дефиците работающих общественных структур оказывалась один на один с властью. Этим вызывалась и определенная настороженность большинства диссидентов по отношению к идее самоотождествления с какой бы то ни было общностью и, как следствие, принципиальная «непартийность», «неполитичность». «неидеологичность» движения.
Естествен и повышенный интерес к вопросам права — не только как к инструменту защиты человека от посягательств карательных органов, но в первую очередь как к средству построения гражданского общества.
Единственным самоназванием диссидентов стал термин «правозащитники». Правозащитное течение всегда было ядром движения, точнее, полем пересечения интересов всех других течении: политических, социально-культурных, национальных, религиозных и многих других. В центре внимания правозащитников было положение с правами человека в СССР и несоответствие этого положения Всеобщей декларации прав человека ООН. Именно в сфере правозащитной деятельности сформировались основные диссидентские независимые («неформальные», по более поздней терминологии) организации: Комитет прав человека (1970 г), Инициативная группа защиты прав человека (май 1969 г.), Московская и ряд республиканских групп содействия выполнению Хельсинкских соглашений (начиная с 1976 г.), Комитет защиты прав верующих. Комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях.
Кроме экзистенциального порыва к нравственному сопротивлению, побудительным мотивом участия в диссидентском движении было стремление помочь конкретным людям, подвергшимся репрессиям Движение породило широкомасштабную систему помощи политзаключенным и их семьям, конституировавшуюся в 1974 году в так называемый Фонд помощи. Кроме того, спорадически возникали и действовали многочисленные комитеты помощи конкретным лицам. Участники этих комитетов и самого Фонда также подвергались репрессиям.
Диссиденты активно занимались получением и распространением той информации, которая по идеологическим соображениям либо вовсе не затрагивалась официальной печатью, либо сознательно искажалась К этой тематике относились: судебные и внесудебные репрессии по политическим мотивам; положение политических заключенных, национально-культурные и религиозные движения на Украине, в Литве, в Закавказье; выступления крымских татар, месхов и других народов за возвращение на родину; преследования верующих различных конфессии; проблемы эмиграции; цензурный произвол в литературе.
В самиздате 70-х годов выходили многочисленные машинописные журналы, как литературные, так и общественно-политические: «Вече». «Поиски», «Память - (периодический сборник исторических материалов) — в Москве; «Сигма», «37», «Часы», «Женщина и Россия»— в Ленинграде; «Ауш-ра». «Пастоге», «Рупинтиялис», «Перспективос» — в Литве; «Украинский вестник» — на Украине; «Золотое руно» — в Грузии и многие другие. Их участников— редакторов и авторов — также считали диссидентами (со всеми вытекающими последствиями).
Очень скоро мощностей самиздата стало недостаточно для тиражирования информации, и значительная часть ее различными каналами начала уходить на Запад и там публиковаться — возник так называемый тамиздат. Это дало повод для обвинения диссидентов в антипатриотизме, политической ангажированности и даже в работе на западные спецслужбы.
Непрекращающиеся репрессии, с одной стороны, и массовая эмиграция, с другой, не привели к заметному уменьшению количества людей, принимавших участие в диссидентском движении. Однако с конца 70-х годов стал кардинально меняться состав его участников. Новые люди, в основном молодежь, часто воспринимали диссидентство как политическую оппозицию или особую субкультуру, альтернативную официальной. В силу специфики движения оно, по мере восприятия его самими участниками как изолированного социально-культурного образования с выраженной политической доминантой, таковым и становилось. Самодостаточность «нового диссидентства» (предпосылки этого, впрочем, были созданы всем ходом развития движения) привела, в значительной степени, к потере уникальных черт. Впрочем, основные принципы — защита прав человека, ненасильственные действия, гласность — новое движение в своей теории и практике сохранило. Многие из традиционных диссидентских лозунгов: гласность, демократизация общественной жизни, создание правового государства, радикальная реформа в экономике, открытое общество — сегодня в значительной мере легализованы благодаря политике перестройки.
13
Павел ВОЛОБУЕВ, член-корреспондент АН СССР
Претендент в диктаторы — генерал Л. Корнилов
ечером 24 октября (6 ноября) 1917 года, когда в столице революционной Россйи — Петрограде неудержимо раскручивался маховик вооруженного восстания против буржуазного Временного правительства, произошло событие, которое хотя и не оставило заметного следа в истории, но бросило яркий свет на бесплодность попыток реформистского решения наиболее жгучих проблем страны. По инициативе эсеровской и меньшевистской фракций Временного совета Республики (так называемого предпарламента) была принята резолюция (согласно терминологии того времени— «формула перехода» к очередным делам). В ней, помимо осуждения большевистского восстания. Временное правительство призывалось — с целы- > ликвидации почвы для восстания — к немедленному изданию декрета о передаче земли в ведение земельных комитетов и решительному выступлению во внешней политике — с предложением союзникам провозгласить условия мира и начать мирные переговоры .
Уже давно эта резолюция справедливо оценена советскими историками как попытка мелкобуржуазных реформистов-меньшевиков и эсеров сорвать начавшееся восстание, спекулируя на популярных лозунгах о земле и мире. Это была, так сказать, демократическая альтернатива социалистической революции с весьма гйпотетическими шансами на успех. Но, во-первых, она явно запоздала. Сам лидер эсеров В. М. Чернов тогда же заметил тщетность подобных попыток: «Уж если не удержался за гриву— за хвост и подавно не удержаться». Во-вторых, глава Временного правительства А. Ф. Керенский, ознакомившись с «формулой перехода», не сумел оценить ее и с порога отверг рекомендацию предпарламента. Тем самым «последний шанс» на спасение буржуазной власти был утрачен.
Любопытны и некоторые лишь сравнительно недавно установленные детали этой истории. Как выяснил современный исследователь русско-американских отношений Р. Ш. Ганелин, примерно за неделю до октябрьского переворота идею «украсть лозунг большевиков» о передаче земли крестьянам внушали Керенскому официальные представители США, выступавшие под флагом миссии
Красного Креста. У. Б. Томпсон и Р. Робинсон1. Мы далеки от мысли в духе наших недавних правил приписывать авторство «формулы перехода» агентам американского империализма и рассматриваем этот эпизод как попытку многоопытного старшего брата поучить политическому маневрированию молодую русскую демократию. Впрочем, идея что-то срочно предпринять по вопросу о земле и мире витала тогда в воздухе.
Вроде бы малозначительный на фоне грандиозных событий Октября эпизод с голосованием в предпарламенте (питерские рабочие презрительно называли его предбанником) позволяет поставить действительно крупную проблему, а именно: была ли в 1917 году альтернатива Октябрьской революции?
Не боясь впасть в преувеличение, можно сказать, что этот вопрос, вынесенный и в заглавие статьи, ныне стал одним из самых модных в исторический публицистике.
Дискуссии об альтернативах, стоявших перед нашей страной в 1917 году, в 1921-м, в конце 20-х годов и так далее, делаются компонентом не только нашей научной жизни, но и нового исторического сознания народа.
В условиях перестройки разработка проблемы исторических альтернатив имеет и огромное практическое значение, ориентирует нас на поиск наиболее благоприятных форм и методов общественных преобразований.
Среди советских обществоведов, в том числе историков, единого мнения по вопросу: была ли в 1917 году альтернатива Октябрю — нет. Одни считают, что ее не существовало и не могло существовать, так как Октябрьская революция и переход к социализму были исторической неизбежностью, порожденной всем ходом общественно-исторического развития.
Другие полагают, что альтернативы не возникло из-за реального соотношения общественных сил: осенью 1917 года решающий перевес был на стороне Советов, большевиков.
Третьи исходят из того, что только свержение буржуазии и переход к социализму открывали выход из глухого тупика, в котором оказалась Россия в 1917 году вследствие отсталости, войны и разрухи, и позволяли разрешить
1 Октябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый год в Петрограде. Кн. 2, Л., 1967, с. 311.
1 Р. Ш. Ганелин. Россия и США. 1914—1917. Л., 1969. с. 391, 392.
14
Демонстрация в поддержку Временного правительства.
в интересах большинства народа острейшие проблемы — о мире, о земле, о национальном освобождении.
Если первая точка зрения воспроизводит, в сущности, наши прежние догматические стереотипы о «железной» непреложности действия общественных закономерностей, наперед исключающих иные варианты, кроме революционной развязки кризиса, то две последние кажутся мне основанными на различном понимании исторической альтернативы. Они, во всяком случае, не должны были бы вести к однозначному выводу об отсутствии в 1917 году альтернативы Октябрю. (Для сравнения: общепринято и по сути бесспорно положение, что в нынешних условиях в нашей стране альтернативы перестройке нет. Но это вовсе не значит, что в реальной действительности нет иных вариантов развития.)
Читателю вероятно, интересно будет узнать точку зрения зарубежных историков-немарксистов. Они начали разрабатывать вопрос об альтернативах Октябрю раньше нас и ведут исследования более активно. Делаются попытки воссоздать картину возможного развития России без Октябрьской революции и социализма. При этом за образец. как правило, берется «западный путь» капитализма и буржуазной демократии.
Историки-немарксисты в большинстве своем считают, что в 1917 году не только была буржуазно-демократическая альтернатива социалистической революции, но более предпочтительны для России были бы капитализм и буржуазная демократия. Лишь отдельные американские исследователи видят в истории 1917 года и другие упущенные возможности — например, образование однородно социалистического правительства, составленного из большевиков, меньшевиков и эсеров. Надо заметить, что и известная часть советской интеллигенции, устав от наших догматических постулатов и победоносных схем, стала в годы застоя внимательнее вглядываться в предреволюционное прошлое и даже задним числом примерять к России западноевропейскую модель развития.
Мои размышления о 1917 годе (а впервые я задумался над проблемой выбора путей общественного развития более 30 лет назад) привели к выводу, что альтернатива Октябрьской революции действительно была.
Исходный пункт — Февральская буржуазная демократическая революция.
Известно, что после поражения первой российской революции 1905—1907 годов между классами и партиями целое десятилетие шла борьба вокруг двух возможностей! буржуазного развития: либо Россия путем реформ «сверху» превращается в конституционную буржуазную монархию, либо новая революция сметает царизм. Либеральная буржуазия, возглавляемая партией конституционных демократов (кадетов; официальное наименование — партия народной свободы . стремилась направить развитие страны по первому пути и тем предотвратить революционные потрясения. Но своей цели она старалась достигнуть путем соглашения и раздела власти с царизмом, добиваясь от него уступок в политической области и рассчитывая на «благоразумие» правящих кругов. «До последней минуты я все-таки надеялся.— говорил позднее один из кадетских лидеров. А. И. Шингарев,— ну вдруг просветит господь-бог— уступят... Согласие с Думой (то есть буржуазно-помещичьей оппозицией.— Н. В.), как опа ни на есть, последняя возможность избежать революции».
Но Николай II и дворцовая камарилья во главе с Распутиным непримиримостью к буржуазной оппозиции, нежеланием поступиться хотя бы частицей власти нахлухо заблокировали возможность каких-либо реформ. Февральский взрыв стал исторической неизбежностью. А с ним и альтернатива: или социалистическая революция, или буржуазно-реформистское преобразование, очищающее социальные и экономические структуры страны от остатков феодализма и утверждая щее буржуазно-демократический строй.
Итак, почему же не состоялся в 1917 году буржуазнореформистский путь развития? Почему Россия, не завершив еще буржуазной эволюции к зрелому и свободному от остатков феодализма капитализму, не закрепив демократического строя, круто повернула, причем раньше передовых стран Запада, на новый, социалистический путь?
Февральская революция, свергнув царизм, превратила Россию по политическому строю в одну из передовых демократических стран мира и тем не менее не разрешила давно назревших задач. В самом деле: и при новом, буржуазном правительстве продолжалась тяжелейшая, ненавистная народу война. Оставался нерешенным вопрос о земле, обостряя вековой конфликт между многомиллионным крестьянством и горсткой помещиков. Рабочий класс подвергался варварской эксплуатации, а его основные требо
15
вания (о введении 8-часового рабочего дня, о повышении заработной платы и т. п.) осуществлялись правительством и капиталистами при сильнейшем напоре снизу. День ото дня усиливалась хозяйственная разруха. Крайне острыми были и противоречия между чаяниями народов национальных районов России и великодержавно-шовинистическо I политикой русской буржуазии. Народные массы, организовавшись вокруг возникших по всей Стране Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, стремились к удовлетворению своих требований и установлению подлинного народовластия. Буржуазия, напротив, жаждала скорейшего В( сстановления «порядка» и «твердой власти».
«На бирже знали,— писал позднее крупный деятель московской торгово-промышленной буржуазии П. А. Бурыш-кин— что революция только начинается, а до чего она дойдет— неизвестно-1.
Придя к власти, буржуазия хотела либо оттянуть разрешение неотложных задач, либо поити на реформы, но такие, которые не затрагивали бы коренных интересов и привилегий капиталистов и помещиков. В отличие, например. от французской буржуазии в 1793 году, русская не смогла пожертвовать отжившим свой век помещичьим землевладением и потому лишилась поддержки крестьянства. Точно так же правящая буржуазия не хотела отказаться и от продолжения войны, в сущности, из-за химерических планов империалистических захватов. Совсем не случайно лидер кадетов П. Н. Милюков, в бытность его министром иностранных дел в первом Временном правительстве, получил прозвище Милюков-Дарда-нелльский.
Временное правительство, называвшееся временным именно пот< >му, что управляло страной до Учредительного собрания, всячески саботировало его созыв: буржуазия резонно опасалась, что в обстановке демократической революции это собрание окажется слишком левым. Поэтому, по словам одного из кадетских деятелей, следовало вести дело так. чтобы Россия пришла к Учредительному собранию «измученная и обессиленная, растерявшая по пути значительною часть революционных иллюзий» 2.
В отношении социальных реформ буржуазия заняла однозначную позицию: «сначала успокоение, а потом реформы». Она близоруко рассчитывала, как выразился один из ее авторитетнейших представителей, П П Рябу-шинский. что «все обойдется и русский народ никого не обидит». Не обошлось! Прав был Джон Рид. когда в своей знаменитой книге «Десять дней, которые потрясли мир» отметил: «буржуазии следовало бы лучше знать свою Россию». История свидетельствует, что за незнание страны и народа, игнорирование его нужд правителям рано или поздно приходится расплачиваться..
До осени 1917 года в народном движении главенствовали демократические партии — меньшевики и эсеры, с 5 мая они входили во Временное правительство, то есть стали наряду с кадетами правящими и правительственными партиями Их целью было решить назревшие задачи реформистскими методами, вывести страну из кризиса и обеспечить ее развитие по буржуазно-демократическому пути. Меньшевики были убеждены, что Россия в силу ее отсталости еще не созрела для социализма, и считали, что «пределом возможных завоеваний... является полная демократизация страны на базе буржуазно-хозяйственных отношений» 3.
В. И. Ленин так оценивал намерения эсеро-меньшевистского блока: «Партии эсеров и меньшевиков могли бы дать России немало реформ по соглашению с буржуазией». Но «реформами не поможешь. Пути реформ, выводящего из кризиса — из войны, из разрухи нет» . Действительно, ситуация, сложившаяся в 1917 году, особенно в июле — октябре, после мирного периода развития революции оставляли мало места для реформистских решений основных проблем. Во-первых, крайняя острота классовых противоречий затрудняла наведение реформистских мостов и достижение консенсуса между имущими классами и трудящимися. Во-вторых. узел многочисленных и сложных проблем был затянут так туго, что его рефор-
1 П. А. Бурышкин. Москва купеческая. Нью-Йорк, 1954., с. 323.
Цит по: Н. Рубинштейн. К истории Учредительного собрания. М.-Л„ 1931, с. 31.
Церетели И. Г. Воспоминания о Февральской революции. Париж, 1968 кн. 1, с. 22.
4 В. И. Ленин. ПСС. т. 32, с. 386 407.
мистская «развязка» требовала большого искусства и времени. В-третьих, практика показала крайнюю слабость буржуазии и мелкобуржуазных демократов, их неспособность реализовать реформистские возможности.
Меньшевики и серы возлагали надежды на опыт, знания и созидательно-организационные способности русской буржуазии. Но она не оправдала и не могла оправдать их надежд. Сформировавшаяся в условиях царского абсолютизма и потому политически малоопытная, консервативная, экономически исключительно узкокорыстная, лишенная, в отличие от западноевропейской, какого-либо престижа в глазах народных масс, предрасположенная не к уступкам народу, а к авторитарным методам правления — такая буржуазия менее всего была пригодна стать носителем реформизма.
В связи с этим вспомним глубокое наблюдение Н. Г. Чернышевского: «Есть в истории такие положения. из которых нет хорошего выхода — не оттого, чтобы нельзя было представить его себе, а оттого что ноля, от которой зависит этот выход, никак не может принять его».
Конечно, неправильно «не видеть», как мы это делали раньше, что русская буржуазия кое-чему научилась в ходе революции. Уровень ее политической сознательности заметно вырос. Она, например, быстро овладевала опытом политического блокирования с реформистскими партиями. Достаточно напомнить, что. когда в дни апрельского кризиса власть Временного правительства повисла в воздухе, правящие буржуазные круги совершили искусный маневр, проверенный опытом Запада.— пошли на создание коалиционного правительства с участием < умеренных социалистов» -— меньшевиков и эсеров. И все же буржуазии по-прежнему роднее и ближе были старые, царистские— грубые и насильственные— формы политической борьбы и государственного управления. И уже в апреле, если не раньше, она затосковала по во< иной диктатуре. А после июльских дней и временного поражения большевиков орган крупной московской буржуазии — газета «Утро России» — поставила вопрос ребром: «Нечего бояться слова «диктатура». Она необходима!» В своей печально знаменитой речи на II Всероссийским торгово-промышленном съезде в Москве 3 августа Рябушинский цинично заявил, что «нужна костлявая рука голода и народной нищеты» для ликвидации «разных комитетов и советов».
Народные массы верно поняли смысл этого наглого призыва — революционный народ собирались удушить голодом. В свою очередь, в анархически настроенных кругах раздавалось— «сделать из буржуев антрекот» г. Нужно ли говорить, что подобные выступления лишь углубляли пропасть между им; тцими и трудящимися классами?!
Близорукая политическая позиция буржуазии предопределила и банкротство реформистской политики эсеров и меньшевиков. Предпринимавшиеся ими робкие попытки реформ разбивались о сопрот хвление и саботаж буржуазии, ее министров и старого чиновничьего аппарата. Осенью 1917 года это вынуждены были признать сами вожди меньшевиков и эсеров. Так, один из руководителей меньшевиков, П. О. Богданов, в речи на Демократическом совещании 14 сентября, заявив о своей принципиальной приверженности коалиции с буржуазией, сказал: «Одна часть правительства (буржуазная.— П. В.) непрерывно тормо зит работу другой (социалистической.— П. В.); то обстоятельство, что все реформы тормозятся, оторвало правительство от широких слоев народа» 2. А бывший министр Временного правительства В. Чернов, оценивая на страницах эсеровской газеты «Дело народа» деятельность правительства, заявил, что «оно оказалось пораженным творческим бесплодием» 3. Соглашательство с буржуазией связывало по рукам и ногам и реформаторскую деятельность мелкобуржуазных демократов. Так, левоменьшевистская газета «-Новая жизнь» писала о двойственности, фактически о двуличии политики эсеров в земельном вопросе: Для народа громы и молнии против помещиков. А на деле нечто иное». Разработанный эсерами в Главном земельном комитете проект земельной реформы предусматривал сохранение помещичьего землевладения. «Главные реакцион-
1 Новая жизнь, 8 октября 1917 г. Новая жизнь, 15 сентября 1917 г. Дело народа, 4 сентября 1917 г
16
ные гнезда», «главная опора старого режима— помещики — будут на своих местах».
В конечном счете лидерам меньшевиков и эсеров пришлось. по сути, отказаться от программы социальных реформ, принеся их в жертву политике сотрудничества (соглашательства, по терминологии того времени) с буржуазией А ведь массы, особенно крестьяне и солдаты, в первые месяцы революции доверяли эсерам и меньшевикам, надеялись, что можно будет все вопросы разрешить ко всеобщему благу посредством реформ и соглашения с буржуазией.
Немалые шансы решить животрепещущие проблемы путем реформ существовали в первые месяцы революции. Но для этого буржуазия должна была пойти па компромисс с народом. Она этого не сделала и не смогла даже найти общего языка по вопросу о земле с зажиточной, кулацкой частью крестьянства.
В России 1917 года вообще трудно давался политический диалог и неохотно заключались компромиссные соглашения Так. известно, что руководящие центры меньшевиков и эсеров, кичившиеся своей политической культурой. отказались от компромисса, предложенного им большевиками после поражения корниловщины,— от перехода власти к эсеро-меньшевистским Советам и разрыва блока с буржуазией1. Сейчас трудно судить, какую перспективу политического развития это открыло бы перед страной, но одно несомненно: удалось бы избежать раскола революционных и демократических сил (или отсрочить его), а значит, предотвратить гражданскую войну.
Под влиянием официальной исторической науки у нас десятилетиями складывались представления о большевиках как бескомпромиссных и беспощадных революционерах. Но именно они в марте— октябре 1917 года были единственной политической силой в стране, которая проявляла готовность к диалогу с демократическими партиями. Кстати, именно политический блок с левыми эсерами и компромисс с трудящимся крестьянством позволили II Всероссийскому съезду Советов принять знаменитый Декрет о земле и обеспечили победу Октября.
За восемь месяцев пребывания буржуазии и соглашателей у власти ни земли, ни мира, ни хлеба, hi закона о 8-часовом рабочем дне, ни ослабления хозяйственной разрухи народные массы не получили. А ведь ради этого они боролись и проливали кровь в Февральской революции! Что касается Учредительного собрания, то о перспективах его созыва меньшевистская газета «Свободная жизнь» писала в начале сентября: «Не везет Учредительному собранию! Его откладывают, о нем забывают, к нему не готовятся». Оно отложено на девять месяцев — «страшно длинный срок, какого не знала ни одна европейская революция» 2.
Как видим, причин для роста народного недовольства было более чем достаточно.
Чувствуя приближение развязки, эсеровская газета «Дело народа» 14 октября 1917 года заклинала правительство: «...Нужно дать, наконец, массам почувствовать осязательные результаты революции, ибо семь месяцев революционного бесплодия привели к разрухе, к анархии, к голоду». Добавим, что из-за военных поражений и политической нестабильности внутри страны резко ослабли международные позиции России и она, по сути, перестала быть великой державой. Более того, ей угрожало территориальное расчленение и удушение со стороны империалистических государств. По поводу этой угрозы били тревогу' большевики, о ней заговорила и меньшевистская печать.
Большевистская партия трезво оценила катастрофическое положение страны осенью 1917 года и указала на революционный выход из тупика как верный путь национального спасения. Если меньшевики и эсеры, хотя и считали себя революционерами, испытывали страх перед «революционными потрясениями» и «взбунтовавшейся чернью», то большевики, напротив, открыто провозгласили неотложную необходимость социалистической революции. Ленин и большевики рассматривали переход к социализму не как некий сверхъестественный «прыжок в неведомое», а как практический выход из кризиса буржуазно-помещичьего строя, то есть как конкретный ответ на конкретные проблемы общественного развития.
1	См. В. И Ленин. ПСС, т. 34, с. 244,
2	Свободная жизнь, 7 сентября 1917 г.
2. «Родина» № 10.
В самый канун Октября произошла резкая поляризация классовых и политических сил на два противостоящих друг другу фронта: революции и контрреволюции. Такова, как показывает опыт истории, логика революционных кризисов в буржуазном обществе — они подводят все классы и партии к альтернативной формуле: либо диктатура пролетариата, либо диктатура контрреволюционной военщины. В таких ситуациях открытой конфронтации революционных и контрреволюционных сил у средних элементов, сторонников реформистского пути, шансы на промежуточное решение падают до нуля. Это, в частности, показала судьба «формулы перехода» предпарламента, о которой мы вели речь в начале статьи.
На повестку дня выдвигаются новые альтернативы. Русская буржуазия, давно уже жаждавшая военной диктатуры, осенью 1917 года окончательно отказывается от буржуазной демократии и, следовательно, от всяких реформистских идей. Позднее, находясь в эмиграции, это признал лидер кадетской партии П. Н. Милюков. Он писал, что в стране тогда создалось «парадоксальное положение»: буржуазная республика защищалась «одними социалистами умеренных течений», утратив в то же время «последнюю поддержку буржуазии» 1. Вот политический портрет резко поправевшего к осени 1917 года русского либерализма, нарисованный не большевистским, а левоменьшевистским публицистом: «Выглянула на свет божий никому до сих пор неведомая ипостась либерала: искаженное бессмысленной злобой лицо без всяких признаков не только «благородства» или «культуры», но и какой-либо вообще мысли на челе: широко отверстые уста, брызжущие ядовитой слюной, извергающие целые потоки базарной ругани, самой нелепой лжи и клеветы, требующие жестокой расправы с волнующимися крестьянами, рабочими, солдатами, и в особенности, с агитаторами злонамеренности которых приписываются все беды переживаемой нами «анархии» 2. Буржуазия взяла курс на подготовку контрреволюционного мятежа — «второй корниловщины».
Теперь народным массам приходилось выбирать не между властью Советов и буржуазной демократией, как в первые четыре месяца революции, а межд; властью Советов и диктатурой контрреволюционной военщины. Суть сложившейся в канун Октября альтернативной ситуации вождь большевиков выразил так: «Выхода нет, объективно нет, не может быть кроме диктатуры корниловцев или диктатуры пролетариата» л. Исторически бесспорно, что если бы большевики промедлили со взятием власти и не упредили контрреволюцию, то слабое правительство Керенского сменила бы военная клика4. Наступили бы десятилетия жесточайшего белогвардейского террора (вероятно, не уступающего сталинском ), социального, экономического и культурного регресса
Одновременно осенью 1917 года грозные очертания приобрела и новая альтернатива: возможность анархистского бунта— «бессмысленного и беспощадного», говоря словами А. С. Пушкина. О нарастании анархистского движения в стране с тревогой сообщали все левые газеты и со злорадством — правые. Стихийный бунт был чреват гибелью культуры и в конечном счете также обернулся бы иностранным вмешательством и торжеством контрреволюционной диктатуры. Одной из причин, почему Ленин торопил большевиков со взятием власти, были опасения, что стихийный взрыв анархии опередит все расчеты и планы.
Императив истории оказался таким: Россия, чтобы остаться Россией, должна стать социалистической.
Буржуазные историки в рассуждениях о нашей революции обходят главное— степень вероятности реформистской альтернативы. Мы, напротив, считаем необходимым подчеркнуть, что в условиях российской действительности 1917 года она была невелика (неизмеримо меньше откровенно контрреволюционной).
Никому не возбраняется в щыхать по несостоявшим-ся буржуазным альтернативам Октября. Но реалии таковы: перевес сил был на стороне революционного народа, и он решил вопрос о выборе пути в свою пользу, избрав социализм.
Г). Н. Милюков. История второй русской революции. Т. 1. выл. 3. Сирия, 1921, с. 7.
Новая жизнь, 13 октября 1917 г.
В.	И. Ленин. ПСС, т. 34, с. 406.
4 В буржуазных кругах голубой мечтой стало видеть недавнего кумира— Керенского— не иначе как повешенным.
17
ТОЧКА ЗРЕНИЯ
НАШ ТОВАРИЩ БЮРОКРАТ
Виктор МАНУЙЛОВ, токарь Московского абразивного завода i
та у заводских чиновников выросла весьма заметно, а в организации труда никаких изменений? Почему пьянство в рабочее время стало еще более разнузданным, чем в «благословенные» времена брежневщины? Почему растут горы брака, почему никто его не учитывает и никто за него не отвечает? Почему безответственность стала нормой, а добиться чего-нибудь дельного стало еще сложнее, чем пять лет назад? И по- чему, наконец, при всем при этом планы выполняются и пере..? Ответ может бьть только один: потому что заводом управляет бюрократия,
И все же, и все же... И все же
играм видимость демократичности, бюрократия приближает к себе избранных из рабочей среды и из среды технической интеллигенции, покупая их мелкими подачками и привилегиями, бессмысленными для общества должностями, подменяя таким союзом и коллектив, и партийную, и профсоюзную организации. Взять хотя бы нашего партийного секретаря. По должности — заведователь военно-учетным столом. Зарплата невелика, так ведь и работа непыльная: сиди да газетки почитывай. И на заводе таких должностей не одна и не две, а для заводской бюрократии держатели таких должностей— самые верные
Много лет бюрократия сама «боролась» с бюрократией и приучала нас к мысли, что бюрократия не имеет ни лица, ни адреса. Да, есть бюрократические извращения, но в общем и целом... руководители у нас хорошие, все из народа, работают
в поте лица своего, однако проблем много, за всеми не уследишь, все сразу не решишь, дайте срок... и т. д. и т. п. Есть бюрократизм, но нет бюрократов. Нет бюрократов, нет смысла в частой сменяемости руководителей. Опять же опыт, связи — бесценное достояние пребывания у кормила власти. И мы с пониманием кивали головой— оно, конечно, так, кто ж спорит, однако: опыт и связи, а дела что-то не того... Но вот пришли новые времена, начались революционные преобразования, а дела-то по-прежнему не того. И тогда мы стали пристальнее всматриваться в тех, кто должен свершать эти самые преобразования на местах. Мы оторвали головы от станков и верстаков и увидели: бю-рократия-то— вот она, а не где-то там, за синими морями.
Завод наш, Московский абразивный, невелик, работников 500 человек: основных работников — 200. вспомогательных — 200, остальные— ИТР и служащие. Завод — один из немногих в Союзе, конкурентов не имеет, абразивный инструмент нарасхват. Труд ручной, молодежи нет, основная рабсила — женщины. А планы между тем выполняются и пере... знамена вручаются, премии тоже, и нам, рабочим, перепадает по десятке-другой. Директора мы «выбрали» сами... из одного кандидата, правда, но это не важно; партбюро, профком, СТК — тоже сформированы не в застойные годы. Завод на какой-то модели хозрасчета Все как у людей. Чего же боле? Да вроде и ничего, а только непонятно: если это и есть перестройка, то почему мы, рабочие, о ней только слышим, но пощупать ее никак не можем? Почему зарпла-
я знаю всех заводских чиновников, и бюрократических рогов ни у кого из них не заметил. Обычные вроде люди и при случае могут проехаться по бюрократизму и даже собственным бюрократическим замашкам. Однако бюрократами себя не считают, к перестройке относятся лояльно, все грехи свои валят на систему.
Ох, лукавят наши заводские товарищи бюрократы! (А может, они и не товарищи уже? Может, их как-то по-другому надо называть?) Перестройка им нужна, спору нет, но такая, чтобы ее можно было взнуздать, как строптивого коня, и катить на нем в свои бюрократические дали. Нужна им перестройка, но до известных пределов, потому что у нищего народа и бюрократия тоже нищая. Правда, удалось им срастаться с заводским кооперативом, стригут с него купоны, но дело это ненадежное: завтра кооператив тю-тю и стрижка тоже тю-тю. Да и народ косится. А ведь понимают, что подлинный хозрасчет, подлинная демократия есть благо и для них.
Понимать-то понимают, но перебороть себя не могут. Почему? Да потому, что когда у человека, кроме собственного благополучия, других, высших, целей нет. тогда происходит деградация личности, ее примитивизация. Как следствие примитивизации цели. А простейшие, как известно, соединяются в сообщества. Даже весьма сложные по своей структуре. И заводской бюрократии приходится объединяться, сплачиваться, выступать единым фронтом. Одной стороной этот фронт повернут против бюрократии сверху, другой— против рядовых работников снизу. Держать первый фронт легче, поскольку там свои брат— бюрократ. Сложнее осуществлять сплоченность против рабочих. Вот здесь-то и начинаются подлинные бюрократические игры и ханжеская подмена понятий, спекуляция на интересах коллектива, при этом интересы коллектива понимаются как сплочение вокруг бюрократии и послушание. Чтобы придать этим
ее слуги.
Или вот наш предпрофкома. Года два назад, когда наша бюрократия решила подстроиться под новые веяния, он был «утвержден» общим собранием кандидатом на должность помдиректора по быту. Попробуй-ка встать на защиту интересов трудящихся, проявить принци
пиальность— и плакала столь доходная должность. Или наш СТК. О нем сам директор сказал, что он вроде бы как и не существует. Не хотел он этого говорить, само выскочило. А ведь СТК возглавляет рабочий, и в партбюро, и в профкоме «сидят» рабочие, но не рабочие их туда делегировали, а подбирала заводская бюрократия, исходя из способности кандидатов не иметь своего мнения.
Что же может помешать бюрократии оставаться и творить свой произвол? Только объединенные рабочие. Поэтому бюрократия так боится и противится их объединению, поэтому она держит их в черном теле, не подпуская к подлинной власти на заводах и фабриках, потому что власть рабочих — это смерть для бюрократ ии. Конечно, сегодняшний рабочий не готов к принятию такой власти. Его надо научить, его надо поставить в такие условия, чтобы он сам пожелал учиться. Процесс этот мучительный и нескорый. Но без него мы перестройку не сдвинем. Рабочий класс еще только выходит на арену перестройки, он только пробуждается от многолетней спячки, но забастовки шахтеров показали и доказали, что в нем еще живы традиции пятого и семнадцатого годов, что он способен придать движению постоянный и необратимый характер. Недалеко то время, когда воспрянут и остальные отряды рабочего класса страны, поднимутся до вершин организованности и сплоченности во имя процветания Родины. А покуда этого нет, покуда общество убаюкивается мифами о всесилии разрабатываемых законов. бюрократия может спать спокойно.
18
СВОБОДНАЯ
ТРИБУНА
В № 6 «Родины» под заголовком «Рыбинское водохранилище: «за» и «против» была опубликована статья Л. Дерябина, который заявил, что ликвидация этого «водоземле-гноилища» (именно так нужно называть подобное творение рук человеческих) нарушит систему международных перевозок водным транспортом. Но разве мы не вольны изменить в будущем наши контракты? Или, быть может, валютные поступления от этих перевозок могут компенсировать урон, нанесенный сел ьскохозя йст в енным	у годъям,
прежнему рыбному изобилию этих мест? Автор заметил также, что с предполагаемой ликвидацией водо-хранилища Ярославль будет подвержен паводковым наводненгсям. Но, как известно, бассейн водохранилища заполнялся паводковыми водами в течение 10 лет (1941-1951 гг.). Необходимо уменьшить его площадь настолько, чтобы в нем размещались лишь одногодичные паводковые воды, сохранив Ц сегодняшней площади, и этого будет достаточно, чтобы не было угрозы затопления Ярославля.
Владимир БОЛЬШАКОВ
Тирасполь
До сих пор сообщения о забастовках рабочих за рубежом воспринимались нами однозначно, как бич капиталистического мира. Но вот эти беды перешагнули наши границы, теперь уже и наша страна страдает от забастовок. Совершенно ясно, что если бы продолжались так называемые «застойные времена», то никто бы не посмел устраивать подобное. Ну, а раз повеяло демократией, раз критикуется ведомственный аппарат, то почему бы не стукнуть кулаком, почему не взять за горло администрацию, а заодно и правительство страны? Это, конечно, первая и наиболее очевидная причина шахтерских забастовок.
Какая отрасль промышленности у нас купается в роскоши и изобилии, кто не хочет повышения зарплаты, снабжения первоклассными продуктами питания, немедленного обеспечения квартирами?
Говорят, что требования шахтеров справедливы. Может быть. Но такие же требования имеют право выставить и все остальные труженики страны. Да. горняки работают под землей, но за это они всегда имели повышенную оплату и прочие льготы. А теперь вот потребовали увеличить ее в пять раз. Как расценить, что уже добытый, лежащий на складе уголь забастовщики не позволяли грузить в поданные вагоны? Запуганные органы власти боятся назвать вещи своими именами, хотя всем ясно, что забастовщики пошли по преступному пути. Добытый уголь принадлежит государству, и не отдавать его владельцу— акция преступная. Конечно, вскоре придет осознание того, что отступления властей перед нахрапистыми горлохватами приведут к катастрофе, да не было бы поздно.
Говорят, что забастовщики действуют в интересах перестройки. Ничего подобного. Ими движут эгог<-стические интересы, направленные на улучшение личного материального благосостояния. На недавней сессии Верховного Совета СССР депутаты высказали опасения, что к забастовке шахтеров могут присоединиться металлурги и железнодорожники.
Одним словом, эта инфекция имеет тенденцию распространяться, а то, что ее лечат удовлетворением всех требований забастовщиков, только подогревает аппетиты дру-гих рабочих, готовых пойти тем же путем.
Георгий СИДЛЯРЕВСКИЙ
Одесса
Человек подражает другому человеку не только в детстве. Всю жизнь любому из нас родные и близкие, соседи и улица, кино и телевидение, радио гг газеты непрерывно показывают образцы жизненного поведения. Человек слаб по природе, он склонен оправдывать свои поступки тем, что и другие нисколько не лучше. Плохо он относится к жене? А Петька и вовсе свою убил. Лупит он детей? А сколько детей вообще без отца. Матери не пишет? Ну и что, вон по телевизору передавали,
как один сынок мать вообще голодом уморил. Словом, какой бы ни был недостаток в поведении, тут же найдется оправдание еще худшими недостатками у других.
К преступлениям ведут примеры преступлений. Другие пути исключительно редки.
А кто же рекламирует такие примеры? Как кто? Телевидение и кгено, газеты и журналы.
И кто же несет ответственность за пропаганду преступности?
А никто.
Режьте меня, не поверю, что создатели фильмов о проститутках, о наркоманах не знают, что порок, якобы ими осуждаемый, после их фильмов умножится. Пойдите в зал с девчонками-подростками, понаблюдайте, как они взирают на «Красину ю> жизнь интердевочек, как ее впитывают , как заманчива она для них. Что им после этого нотации надоевших родителей, обрыдлых учителей— пустое место, вот что. Жестокость и злоба, насилие и жадность, корысть гг зависть могут возникать, а вернее сказать, оживать в человеке и без кино, и без телевидения. Все плохое есть в человеке. Но кино гг телевидение пробуждают низменные ггнетинкты. Это легко. Под горку легче катиться, нежели карабкаться вверх. Плохое совершается само, для хорошего нужны усшгня.
Где корни преступности? Воровали с голодухи, сейчас с сытости гг зависти. Уж такие ли нищету и голод я испытал в детстве и отрочестве, но разве я нищету гг голод помню? Я помню золотое сияние детства и отрочества. «Босиком плясали»,— как точно выразилась моя землячка, вятчанка.
Отчего растет преступносгпь? Оттого, что потребности гпела берут верх над духовностью и съедают душу Римская империя погибла от крика «Хлеба и зрелищ!». И сейчас, непрерывно оглушаемые экономическими публицистами, уверивгии-ми нас, что хуже нас никто не живет, мы в это поверили. Но оглянемся. кругом: где нищета, где голодные? Их нет. Другое дело, что есть богатые и бедные, но даже и нынешние бедные живут все-таки куда лучше многих в прежние времена. Ублажение потребностей тела страшнее гонки вооружений. С гонкой вооружений борются, а погоня за едой и вещами считается естественной.
19
Чего не хватало античности? Спорта? Каждый год олимпиады. Архитектуры? Нас доселе восхищает любой обломок Колизея или Парфенона. Скульптуры? А Фидий? Рисунка, живописи? А фаюмский портрет? И так далее, за что ни хватись. Костюм, кухня, все на недосягаемой доселе высоте. Но рухнул мир, засияло перед ним светлое будущее — феодализм, почему? Пороки, преступность возобладали над людьми. Боги языческие и те передрались, глядя на подчиненных. Гибло любое государственное устройство, ибо не экономика, не оружие, не страх крепят государство, а нравственность. Государства гибнут от характеров. Любой руководитель не манекен, его личные качества суть его дела. Путь к власти означает непрерывную сделку с совестью. Требуется всеми законодательное государство, но отсюда следует, что где закон, там и преступление.
Сейчас и юмор не просто черный, а садистский- «Яблочки из Чернобыля очень расхватывают: кому для тещи, кому для свекрови».
Разве я один дождался того упрека, что уж вот на моем-то месте Достоевский, будь сн жив, он бы, узнав о том-то и том-то, вмешался непременно. Упрек заслуженный. Но есть и оправдание. Давайте сопоставим тогдашние и сегодняшние газеты в части преступности. Тогда они были исключение, сейчас норма. Страшно, но они, преступления, типичны. Какая там слезинка невинного ребенка — океаны крови разделили нас. Взорвано, искромсано огромное здоровое тело огромной страны, прервалась связь времен, мы на пустыре и над пропастью, мы во тьме заблуждений. Куда идти, к чему стремиться? Ясно одно — мы живые, надо жить. А что значит жить? У нас под жизнью понимаются жизненные трудности, достаток, благополучие. Утрачено содержание жизни — подготовка к отчету за эту жизнь. Как-то мы стыдливо обходим понимание самого, может быть, главного, того, что все мы смертны. Что это единственное, что нам непод-власт о,— длительность нашей жизни. Что это величайший грех — сокращать ее, что самоубийц даже нельзя хоронить вместе со всеми, нельзя поминать в молитвах. А уж что говорить о душегубах, об убийцах. гореть им в геенне огненной. Гореть-то гореть, да не оченъ-то боятся они такого горения. Не очень-то верят, а, скорее, просто не знают вековечную истину, что тело спасти невозможно, можно спасти только душу. Да как же они усвоят эту истину, если в жизни, сплошь и рядом образцы ублажения тела, желудка, когда нахальные, бессовестные, жестокие катаются как сыр в масле,— вот в чем
трагедия. И идеалы — все — очернены или самоликвидировались. А до Беры как до гебес. И до Любви к ближнему — пропасть. И без любви, без опасения причинить другим страдание, без веры, что жизнь послана для жизни души, без этого преступность будет расти, пусть даже и придем мы к полным прилавкам и завалам любых вещей, пусть со всех сторон обрастем законами. Мысль эта выстрадана опытом веков, а в нашей стране опытом сокрушительных десятилетий.
Владимир КРУПИН,
писатель
Москва
«И снег, и ветер, и звезд ночной полет...» Так себя и запомнила — пятилетней на прослушивании в музыкальной школе. Вот с этой песней «О тревожной молодости». Сдержанная такая, суровая, с глуховатой настойчивостью внушающая, что все нипочем. Не жизнерадостное искрометное «все нипочем!», а подкупающе-обреченное, что ли...
Потом, когда мне стало восемнадцать лет, я свалилась в какую-то экологическую щель: между «никому ничего нельзя» и «если нельзя, но очень хочется — то можно, хотя рискованно». Я увидела людей. Очень даже интересных. В общем, прикоснулась ко «второй культуре». Это было одно из московских квартирных литобъединений, которым руководил добрейший человек, поэт Эдмунд Иодковский. А > стати, именно он в предыдущей эре написал «Веет свежестью ночь сибирская» и совершенно бессмертное: «Едем, мы, друзья, в дальние края. Станем новоселами и ты, и я!» Этот классик советской поэзии и песни не имел ни одного собственного сборника стихов, нигде не членствовал. Человек обрабатывал интереснейшую полоску на краю общего безысходного поля. В ли тобьединение регулярно захаживали Н. Глазков и Л. Аннинский, А. Аронов и Л. Губанов... И стихи, и проза, и песни — все было. Не забываю рассказы Николая Климон-товича, фантасмагории и гротески Владимира Галкина (где он? Какое свинство, что до сих пор его никто не печатает), песни Володи Бережкова. Не знаю, каким чудом, по звездам, что ли, в полном мраке (никто не звучал, не печатался) это суденышко все же продвигалось! Так я увидала, что можно быть и жить вопреки.
Усвоив уроки старших, я так никогда и не навестила ни одной журнальной редакции, чтобы «просто предложить свои стихи». Но концертная жизнь разворачивалась, скоро за выступления, к. моему удивлению, мне стали понемногу платить. Это было приятно. К тому
же голос стал мягчеть, а строчка твердеть, одно с другим ладили все более...
А теперь моя хроника прервется. И я резко переношусь в следующую свою эпоху, перепрыгивая через почти десять лет. В эпоху, когда я вступила во взаимоотношения с государством (вот оно как!). Ст ихи уже печатают — помог дважды хорошими предисловиями Б. Окуджава,— концерты идут по нарастающей...
Я родила ребенка. Третьего. А за год-полтора до этого государство всем и, значит, мне лично пообещало платить симпатичное пособие — маленькое, но, должно быть, приятное. С тремя детьми в 28 лет я чувствую себя ветераном и с достоинством стучусь в двери райсобеса и Литфонда (как член комитета литераторов). Ох, какой же удар по своему ветеранскому самолюбию я получаю! Денег мне не дадут. В письменном виде, не иначе, сообщают, что пособие полагается «женщинам рабочим и служащим». Не получают его асоциальные подзаборни-цы, ну и творческие, так сказать, работники. Члены и нечлены творческих союзов.
Это что же такое? 7'рое детей, житье в однокомнатной квартире, никаких там декретных отпусков, работа и работа — и я не имею права на эти сто пятьдесят рублей?
Письмо из горкома профсоюза работников культуры было написано под копирку. То есть вверху бумаги бесстыдно красовались не мой адрес и не мое имя. Пекущееся о нас учреждение отвечало поэтессе Олесе Николаевой (копию этого письма и послали мне), что ей не положена выплата единовременного пособия «в связи с рождением третьего ребенка» как женщине из категории, ими не предусмотренной. Стало быть, и мне такой же ответ. Чуть позже Дина Рубина, член Союза писателей с 23-летнего возраста, ткнулась лбом в эту же стену — и ей было интересно узнать, кик именно мы не совпадаем с реестрами. В пособии, этом скромном гостинце, ей также было отказано.
Центральное телевидение не платило никогда. Периферийное находило способы платить— когда пять, а когда и солидные пятьдесят рублей... В последние года полтора и Центральное телевидение стало платить — что-то там у них, видно, зашкалггло...
Выходит долгожданная первая книжка. В плане издательства значится тираж 50 тысяч. В договоре, правда, уже десять тысяч. А вот книжка и вышла— всего пять тысяч. Продолжаем жить дальше! Судиться (как они и предполагали) не будем. Потому что некогда. Решительно нет времени.
За последние полгода выходит третья книжка моих стихов, такое уж стечение обстоятельств. Записаны три пластинки моих песен. Я побывала с гастролямгг в трех странах. Все это происходит на
20
фоне обыкновеннейшей каждодневной тяжкой жизни. Ну и пускай. Была же у меня, кроме прочих школ, школа «писать вопреки», и я ее не забываю.
Вероника ДОЛИНА
Москва
Сегодняшнее положение в стране вызывает тревогу у всех, кому дороги надежды на демократические перемены в нашей жизни. Повсеместные забастовки шахтеров кровавые столкновения в Грузии, Узбекистане, Казахстане, непрекращаю-щаяся конфронтация в Нагорном Карабахе, забастовки и общее обострение противоречий в Прибалтике, широко выраженное общественное недовольство на Украине и в Молдавии, в других регионах страны дают четкое представление о реальности нынешней угрозы стабильности государства и общества. Прибавим сюда глубокий экономический кризис, нехватку некоторых основных продуктов питания, катастрофические темпы инфляции — и мы увидим, сколь взрывоопасна общественная и политическая ситуация в стране. Кажется, опасность взрыва видят сегодня все: от главы государства до участников многотысячных митингов и демонстраций Об этой опасности говорят с трибуны Верховного Совета СССР, ^еперь уже и средства массовой информации начали вводить в свой обиходный словарь такие понятия, как «чрезвычайное положение» и даже «гражданская война»...
Опасность реальна. И если, слава Богу, о гражданской войне говорить пока нет прямых оснований, то чрезвычайное положение без четкой регламентации, без определенных точно целей, сроков и пределов — повседневная реальность Нагорного Карабаха, Абхазии, Ферганы, ряда городов и населенных пунктов страны... Понятно, что только дальнейшее и скорейшее развитие демократического общественного механизма может вывести страну из состояния всеобщего кризиса. Но сегодня никто не даст гарантий, что об-острения кризиса не случится еще до того, как демократический механизм будет создан и заработает в полную силу. Между тем обострение кризиса может повлечь за собой страшную (особенно страшную в наш ядерный век) угрозу общественного хаоса. А такая угроза, в свою очередь, может породить соблазн установить власть «сильной руки», установить диктатуру военного типа.
Установление военной диктатуры отдалило бы на годы, если не на десятилетия, демократические перемены у нас в стране.
Однако даже при обострении кризиса, даже при необходимости
объявить чрезвычайное положение в стране, а такая необходимость может возникнуть объективно, остановка демократического процесса вовсе не обязательна. К опасности обострения кризиса надо готовиться сознательно. Для действий правительства в условиях чрезвычайного положения необходимо заранее подготовить демократические и правовые нормы, которые позволили бы при любом развитии событий в стране сохранить демократическое направление преобразований и определяющую роль уже созданных и еще создающихся государственных и общественных демократических институтов.
Создание демократической правовой системы для действии правительства в условиях чрезвычайного положения требует продуманной и подробной разработкгг соответствующего законодательства (включая необходимые изменения Конституции СССР), широкого и демократического обсуждения проблемы. Эта работа должна быть начата немедленно.
Имея в виду последующую подробную регламентацию, мы предлагаем Верховному Совету СССР в самом срочном порядке сформулировать и принять как закон СССР (может быть, в виде Основ законодательства СССР о чрезвычайном положении) главные принципы будугце-го законодательства.
Мы считаем, что эти принципы должны основываться на принятых международных правовых понятиях, богатой мировой практике и предусматривать следующее:
1)	Чрезвычайное положение на всей или части территории страны может быть введено лишь в кризисной ситуации, затрагивающей все население этой территории и угрожающей организованному существованию сообщества, составляющего основу государства.
2)	Чрезвычайное положение может быть оправдано только и исключительно стремлением возвратить страну к нормальному демократическому развитию и поэтому должно быть строго и определенно ограничено во времени.
3)	Полномочия введения чрезвычайного положения, процедура принятия такого решения, а также пределы допустимого повышения полномочии исполнительной власти должны быть строго определены законом. Ничто в законодательстве о чрезвычайном положении не может выводить правовую ситуацию в стране из-под законного эффгектив-ного контроля, как внутригосударственного, так и международного. Во всяком случае, должны быть предусмотрены законодательные меры, прямо запрещающие измене
ПОДПИСАТЬСЯ НА ЖУРНАЛ «РОДИНА» Вы можете в любом отделении «Союзпечати». Стоимость двенадцати номеров — 8 рублей 40 копеек. Индекс 70798.
ние Конституции в период чрезвычайного положения и неоправданное, незаконное его продление.
При всех условиях законодательное решение должно обеспечивать суверенитет Республик.
Предлагаемое срочное законодательное решение должно включать по крайней мере следующие принятые в международном сообществе принципы:
а)	принцип объявления — повсеместного, предпринимаемого в установленные законом сроки уполномоченным на то официальным органом и в соответствии с заранее установленной процедурой;
б)	принцип уведомления государств — членов международного сообщества должным узаконенным способом и в должные сроки;
в)	принцип исключительной угрозы, исходящей из неизбежности кризиса, угрожающего организованному существованию общества, кризиса, которые невозможно предотвратить мерами, допускаемыми в обычный период;
г)	принцип пропорциональности предпринимаемых мер ограничения или приостановки прав и свобод степени опасности кризисной ситуации с тем, чтобы ограничения не выходили за те строгие пределы, которых требует создавшееся положение:
д)	принцип недискриминации. требующий. чтобы ограничение прав при чрезвычайном положении не влекло за собой дискриминации исключительно на основе расы, цвета кожи, нацгюнальной принадлежности и, пола, языка, религии или социального происхождения;
е)	принцип неприкосновенности некоторых основных прав, по крайней мере таких, как право на жизнь, на свободу от применения пыток, от рабства, от ретроспективного возбуждения уголовного дела, право на признание правосубъектности, на свободу совести и религии, семейные права, права ребенка, право на гражданство. право на участие в жизни государства.
Подготовленный специальной комиссией Верховного Совета проект Основ законодательства о чрезвычайном положении должен быть предложен для всенародного обсуждения, а принятый Верховным Советом закон об Основах утвержден на Съезде народные депутатов.
Члены Московской Хельсинкской группы
Лариса БОГОРАЗ
Юрий ОРЛОВ Сергей КОВАЛЕВ Вячеслав БАХМИН Алексеи СМИРНОВ Лев ТИМОФЕЕВ Борис ЗОЛОТУХИН
Москва
21
СОВЕТСКАЯ ЭКОНОМИКА В 1988 ГОДУ:
ГОРБАЧЕВ МЕНЯЕТ КУРС
Перед вами доклад, подготовленный весной 1989 года Центральным разведывательным управлением и разведывательным управлением армии США для американского конгресса. Со времени подготовки доклада многое изменилось, однако цифровые оценки и прогнозы американской разведки представляют интерес и сейчас. Мы сократили текст главным образом за счет повторов и цитат из открытых советских источников.
новые микросхемы
мини-компьютеры
компьютеры массового использования
суперкомпьютеры
оптические волокна и их использование
станки, контролируемые компьютеры
гибкие автоматизированные системы
годы 0	2	4
8	8	10	12	14	16
В 1988-м, втором году замедленного экономического роста, продолжающегося разочарования в попытках реформировать и модернизировать экономику и нарастающей неудовлетворенности потребителей. Генеральный секретарь Горбачев переоценил и пересмотрел свою экономическую политику. Горбачев остается верен своему первоначальному видению решения проблемы оживления хозяйства. Он тем не менее явно пришел к выводу, что не может реализовать свой замысел так быстро, как это казалось возможным, и прямо следовать тому плану, который он ранее наметил. Согласно нашим подсчетам, рост советской экономики в 1988 году составил только около 1,5 процента— второй последовательно плохой год:
только 68 процентов приоритетных государственных проектов были завершены, и растущий объем незавершенного строительства свидетельствует о широкой растрате капиталовложений;
хотя экономическая перестройка еще ждет таких радикальных шагов, как ликвидация субсидированных
цен, те экономические реформы, которые уже были проведены, привели. как сообщается, к неразберихе в планировании и управлении и построены на принципах брежневской эры;
сокращающиеся государственные доходы накладывались на растущие расходы на капиталовложения, оборону, субсидирование убыточных предприятий в промышленности и сельском хозяйстве, что существенно увеличивало бюджетный дефицит и инфляционное давление;
разочарование потребителей нарастало, как и поток их жалоб, что стало особенно аметно во время поездки Горбачева в Сибирь.
Сознавая, что развитие этих проблем будет угрожать экономическому благосостоянию СССР и его собственному политическому престижу, Горбачев предпринял ряд серьезных перемен в политике, направленных на существенное увеличение производства потребительских товаров и услуг, уменьшение бюджетного дефицита, и отложил на более позднии срок реформы,
которые потребовали бы жертв от потребителей. Эти перемены отразились в следующем:
план 1989 года намного повысил приоритет сферы потребления;
решение урезать централизованные государственные капиталовложения в 1989 году на 7,5 миллиарда рублей;
обещание сократить на 14,2 процента военные расходы в течение двух лет;
решение отложить реформу розничных цен на неопределенное время.
Принятие этого пакета мер не сигнализирует об отказе от модернизации или экономической реформы. Сокращения капиталовложений идут главным образом за счет крупных дорогих проектов. например, улучшения земель. В то же время руководство подтвердило обязательство оснастить советские предприятия современным оборудованием. Таким же образом Горбачев продолжает осуществлять реформы по аренде земли и поощрению инициатив частного сектора. И все же он
ТАБЛИЦА ВНЕШНЕЙ ЗАДОЛЖЕННОСТИ СССР (в миллиардах долларов США)
общая задолженность активы в западных банках чистая задолженность
1975	1980	1981	1982	1983	1984	1985	1986	1987	1988
12,5	20,5	22,5	21.9	22,0	22,2	29,0	36,0	40,8	41.7
3,8	10,0	9,8	11,9	12,2	11,5	13,3	14,9	14,4	14,4
8,"	10,5	12,7	10,0	9,8	10,7	15,7	21,1	26.4	27,3
22
явственно модифицировал свою программу в попытке усилить массовую поддержку перестройки и уменьшить дезорганизующее влияние перемен.
По нашему мнению, предпринятые меры— если их удастся выдержать — в потенции способны поднять благосостояние и упорядочить хозяйство. Успешная конверсия ресурсов из оборонной в потребительскую сферу, в частности, способна поднять заинтересованность рабочих и ослабить инфляционное давление, таким образом расчищая путь для проведения ключевых экономических реформ. Осуществление такой конверсии будет, однако, нелегкой задачей, учитывая неэффективность советской экономики.
Горбачев, вероятнее всего, столкнется с политическими и экономическими препятствиями в выполнении своей программы. На него во все большей степени будет возлагаться персональная ответственность за будущие неудачи. Такая ситуация, естественно, будет оказывать на него давление. Более того, его решения по изменению темпов экономической реконструкции сделают его уязвимым с другой стороны: оппоненты и бюрократы могут увидеть в этих шагах проявление слабости и станут еще более непокорными. Хотя власть представила поражение значительного количества партийных функционеров — нескольких на высшем уровне — на выборах в марте 1989 года как предупреждение тем, кто сопротивляется реформам Горбачева, это наверняка усилило давление на Горбачева со стороны консервативных лидеров, которые считают его политические реформы угрозой авторитету партии. С другой стороны, избрание блока радикальных реформаторов, которые находятся вне контроля Горбачева, таких, как бывший московский лидер Борис Ельцин, дает возможность критикам медленного темпа перестройки получить для этой критики трибуну для своих требований.
ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПОКАЗАТЕЛИ 1988 ГОДА
По нашим подсчетам, в 1988 году и в 1987 году экономика росла примерно на 1.5 процента — темп, напоминающий «годы застоя».
Хотя руководство может утешать себя ростом производительности (за счет относительного сокращения численности рабочей силы), показатели большинства секторов хозяйства были крайне неудовлетворительными. Плохой урожай сыграл свою роль— сельскохозяйственная продукция сократилась на 2 процента. Рекордно высокое производство мяса, молока и яиц не уравновесило низкого производства зерна— на 8 процентов меньше, чем в 1987 году. Производство помидоров оказалось на самом низком уровне с 1951 года, производство овощей и фруктов не растет.
Промышленное производство, по нашим подсчетам выросло в прошлом году не более чем на 2—2,5 процента — слабый темп роста, характерный для всей последней декады. Такой темп можно было бы принять, если бы он объяснялся техническим переоснащением промышленности, обещающим больше и лучшей продукции в будущем. К со
жалению, дело не в этом. Дело в дезорганизации поставок, неумении выйти на проектную мощность оборудования, неразберихе в управлении. Ключевой машиностроительный сектор продолжал отставать, не в состоянии выполнить государственные заказы на многие типы оборудования. Хотя, по нашим оценкам, производство энергии выросло на 3 процента, кампания за сохранение энергоресурсов. проводившаяся с большим шумом, не дала результата.
МЕДЛЕННОЕ
ДВИЖЕНИЕ ПЕРЕСТРОЙКИ
«Человеческий фактор». Продолжалась пропагандистская кампания по подъему трудовой дисциплины. Но в ее ключевой области— борьбе с алкоголизмом— Горбачев отступил в 1988 году. Причины отступления заключались в том, что кампания оказалась не такой эффективной, как говорили вначале. и привела к дополнительным проблемам. В противовес утверждениям, что потребление алкоголя на душу населения упало на 60 процентов, действительная цифра оказалась в два раза меньше. Самогоноварение привело к нехваткам сахара и добавило около 10 миллиардов рублей к бюджетному дефициту. По этой причине в прошлом году производство алкоголя увеличилось.
Программа модернизации. Позитивная сторона в том, что доля капиталовложений в переоснащение и реконструкцию предприятий в 1988 году продолжала возрастать. Новые образцы машин составили 11,4 процента производства по сравнению с запланированными 9,2 процента. Эти успехи, однако, не сопровождались сопоставимым увеличением использования оборудования, ростом производства и качества продукции. Хуже всего, что продукция машиностроения не отвечает современным качественным стандартам По сообщениям советской прессы, почти четверть новых станков, которые должны соответствовать мировому уровню, в действительности не достигли его.
Экономическая реформа. Пакет экономических мер Горбачева впервые был испытан на протяжении 1988 года, но мало помог делу. Большинство этих мер оказало дезорганизующее воздействие. Прежде всего это объясняется чудовищной бюрократической инерцией— бедствием советской экономики. Но есть недостатки и в самих этих мерах, и в методах их проведения Самый серьезный просчет — в намерении вводить пакет фундаментально взаимозависимых мер постепенно и последовательно, оставив осуществление двух самых важных из них— реформу цен и введение оптовой торговли — на конец. В результате родился целый ряд «разрывов», ослабивших действие всего пакета в целом.
Растущая неудовлетворенность в обществе. С целью развеять растущий скептицизм населения к благам перестройки и обеспечить поддержку власти советское руководство обещало улучшить в 1988 году снабжение товарами. особенно продовольственными. Однако 1988 год принес мало приятного потребителям. Душевое потребление, согласно нашим подсчетам, выросло примерно только на 1,5 процента.
Цены на товары выросли в сравнении с предшествующими годами. По сравнению с 1985 годом, цены на колхозных рынках выросли почти на 20 процентов. Резко выросли и цены на промышленные товары.
Инфляционное давление на рынок объясняется главным образом возникновением большого бюджетного дефицита из-за стагнации государственных доходов и роста расходов на капиталовложения, поддержку убыточных предприятий, субсидирование цен и т. п. По нашим подсчетам, дефицит в прошлом году составил около 9 процентов от валового национального продукта. Более того, в соответствии с мерами экономической реформы предприятия получили большую свободу определения заработной платы. Это позволило предприятиям поднимать заработную плату с опережением роста производительности труда, увеличивая спрос на товары, нехватка которых и без того велика.
Селективный поиск внешней поддержки. Советское руководство твердо придерживается опоры на внутренние ресурсы для решения экономических проблем. Оно, однако, не игнорирует потенциальные выгоды от внешней торговли и других форм внешнего сотрудничества. В прошлом году в руководстве шли дебаты о роли иностранных ресурсов в экономической перестройке. Многие советские экономисты призывают увеличить импорт потребительских товаров, чтобы успокоить потребительский спрос и дать импульс перестройке.
Очевидно, что руководство не отказалось от консервативного подхода к этой проблеме, практиковавшегося многие годы. Нынешние лидеры, как и их предшественники, остаются чувствительными к последствиям крупной задолженности для национальной безопасности.
Что касается немедленных планов Москвы, то мы получаем разноречивые сигналы. Советские заказы на оборудование росли в третьем и четвертом кварталах прошлого года, что предполагает их рост и в течение последующих двух лет. Одновременно Совет Министров предложил увеличение в 1989 году импорта потребительских товаров, который должен финансироваться за счет сокращения закупок капитального оборудования. И хотя в первой половине прошлого года заимствование выросло на несколько миллиардов, во второй половине года крупных займов не было сделано. Несмотря на растущую общественную напряженность из-за нехватки товаров, значительных закупок их за рубежом все еще не происходит.
ПРОГНОЗ
Мы думаем, что перемены в политике Горбачева увеличивают возможности оживить советскую экономику. Горбачев понимает, что он должен привести в порядок финансовое хозяйство и вернуть поддержку потребителей, чтобы продолжать осуществление остающейся экономической повестки дня. Сокращение капиталовложений и расходов на оборону должно помочь сократить бюджетный дефицит и наити ресурсы для увеличения производства потребительских товаров.
23
ЗАБЫТЫЕ ПО ПРИКАЗУ
20 декабря 1935 года в газете «Красная звезда» рассказывалось о завершении заседания Военного совета при народном комиссаре обороны СССР, где были подробно обсуждены «итоги боевой подготовки РККА за 1935 учебный год, задачи наступающего года и ряд других вопросов строительства Вооруженных Сил СССР». Заметку сопровождали список участников заседания и список их имен. Воинские звания и должности не сообщались: в этом не было необходимости. Первых Маршалов Советского Союза, командармов, армейских комиссаров, флагманов флота 1 -го и 2-го ранга знала вся страна. Тогдашним читателям «Красной звезды» было понятно, что на снимке далеко не все члены Военного совета, а лишь те, что были названы первыми в Указе ЦИК и СНК СССР от 20 ноября 1935 года о присвоении (впервые!) персональных воинских званий командному составу РККА: прославленные герои, в прошлом — командующие фронтами, армиями, флотилиями, начальники и военкомы самых знаменитых дивизий гражданской войны: за малым исключением — цвет Красной Армии и Флота.
Эти 38 человек с новенькими, только что выданными знаками различия еще не знают, что больше никогда не соберутся все вместе. Большинства из них не станет менее чем через два года. И только один — бывший Гпавком всех Вооруженных Сил Республики С. С. Каменев (крайний слева в первом ряду) — сам уйдет из жизни Остальных — уведут. Не без помощи некоторых из оставшихся в живых. А уцелеют пятеро: Ульрих. Буденный, Ворошилов. Шапошников. Галлер.
На снимке все теснятся перед объективом. и только вокруг армвоенюри-ста В. В. Ульриха (он в центре третьего ряда) чуть заметная пустота. Возможно, будь сплоченность этих людей в жизни такой же тесной, как на фотографии,— их собственные судьбы, да и судьба страны, могли бы сложиться иначе. Но нет. Когда последует приказ: «Забыть!» — он будет выполняться обстоятельно. Сегодня общеизвестны лишь имена тех. кто на снимке в первом ряду. А остальных?
Через 50 лет после объявления «организованного забвения», в 1987 году, единственный чудом сохранившийся оригинальный экземпляр этой фотографии был найден в документах секретариата наркома обороны. И когда снимок вновь опубликовали, ни издатели, ни миллионы читателей «Недели» и «Аргументов и фактов» не заметили существенных ошибок, допущенных в списке имен. По иронии судьбы, остался неузнанным и Ульрих, столь усердствовавший для искоренения следов памяти о большинстве остальных.
Мы предлагаем исправленный и уточненный список участников заседания Военного совета при наркоме обороны СССР 17—18 декабря 1935 года. Должности и звания по состоянию на декабрь 1935 года уточнены по картотеке приказов НКО СССР по личному составу РККА и коллекции учетно-послужных карточек командного, политического и администрат явного состава РККА, хранящихся в Центральном государственном архиве Советской Армии.
Участники заседания Военного совета при народном комиссаре обороны СССР (декабрь 1935 года). В первом ряду четвертый слева — А. И. Егоров.
Слева направо: С. С. Каменев— командарм 1-го ранга, начальник Управления ПВО РККА; В. К. Блюхер — Маршал Советского Союза, командующий войсками ОКДВА: Я. Б. Гамарник— армейский комиссар 1-го ранга, первый заместитель наркома обороны, начальник Политического управления РККА; А. И. Егоров— Маршал Советского Союза, заместитель наркома обороны, начальник Генерального штаба РККА; К. Е. Ворошилов — Маршал Советского Союза, нарком обороны СССР; С. М Буденный — Маршал Советского Союза, инспектор кавалерии РККА; М. Н. Тухачевский— Маршал Советского Союза, заместитель наркома обороны, начальник вооружений РККА; И. П Уборевич — командарм 1-го ранга, командующий войсками Белорусского военного округа; Б. М. Шапошников — командарм 1-го ранга, командующий войсками Ленинградского военного округа; Я. И. Алкснис — командарм 2-го ранга, начальник Управления Воздушных Сил РККА;
Во втором ряду (слева направо): Г. И. Гугин— армеискии комиссар 2-го ранга, заместитель командующего Черноморским флотом по политической части; Г. С. Окунев — армейский комиссар 2-го ранга, заместитель командующего Тихоокеанским флотом по политической части; А. С. Гришин —
.....ШТАБС-КАПИТАН,
армейский комиссар 2-го ранга, заместитель командующего Балтийским флотом по политической части; А. И. Седякин — командарм 2-го ранга, заместитель начальника Генерального штаба РККА; Г. И. Векличев — армейский комиссар 2-го ранга, заместитель командующего войсками Московского военного округа по политической части; М. К. Левандовский — командарм 2-го ранга, командующий войсками Закавказского военного округа; И. Ф. Федько — командарм 2-го ранга, командующий Приморской группой войск; Л. Н. Аронштам — армейский комиссар 2-го ранга, заместитель командующего Особой Краснознаменной Дальневосточной армией по политической части; М. В Викторов — флагман флота 1-го ранга, начальник Морских Сил РККА: И. Н. Дубовой — командарм 2-го ранга, командующий войсками Харьковского военного округа; И. А. Халепскии — командарм 2-го ранга, начальник Автобронетан-кового управления РККА; П. Е. Дыбенко — командарм 2-го ранга, командующий войсками Приволжского военного округа; И. К. Кожанов — флагман флота 2-го ранга командующий Черноморским флотом; И. Е. Славин — армеискии комиссар 2-го ранга, начальник Управления военно-учебных заведений РККА; А. Л. Шифрес — армейский комиссар 2-го ранга, начальник Военно-химической академии РККА; А. И. Мезис — армейский комиссар 2-го ранга, заместитель командующего войсками Приволжского военного округа по политической части; М. П. Аме-
24
лин— армейский комиссар 2-го ранга, заместитель командующего войсками Киевского военного округа по политической части; М М. Ланда — армейский комиссар 2-го ранга. ответственный редактор газеты «Красная звезда»;
В третьем ряду (слева направо): С. Н. Кожевников — армейский комиссар 2-го ранга, заместитель командующего войсками Харьковского военного округа по политической части; Б. М. Иппо — армейский комиссар 2-го ранга, начальник Военно-политической академии РККА; А. С. Булин — армейский комиссар 2-го ранга, заместитель командующего войсками Белорусского военного округа по политической части; А. И. Корк— командарм 2-го ранга, начальник Военной академии РККА имени М. В. Фрунзе; В. В. Ульрих — армвоенюрист, председатель Военной коллегии Верховного суда СССР; Л. М. Галлер — флагман флота 2-го ранга, командующий Балтийским флотом; Г А. Осепян — армейский комиссар 2-го ранга, заместитель начальника Политического управления РККА; Н. Д. Каширин — командарм 2-го ранга, командующий войсками Северо-Кавказского военного округа; Я. П. Гайлит— комкор, командующий войсками Сибирского военного округа; И. Г. Неронов — корпусной комиссар, заместитель командующего войсками Северо-Кавказского военного округа по политической части
Александр КРУШЕЛЬНИЦКИЙ
МАРШАЛ, ВРА ‘ НАРОДА
25
Телеграмма от Ворошилова поступила в 16 часов 21 февраля. Командующего Закавказским военным округом, вступившего в должность две с небольшим недели назад, срочно вызывали в Москву.
Шел 1938 год, и зловещий смысл такого рода телеграмм и телефонных звонков не составлял секрета.
Так и кажется, что Егоров, читая ворошиловский вызов, мог горько улыбнуться, представив, как, вполне вероятно, именно в этот миг, заполняют опросный лист с предложением о выводе его из числа кандидатов в члены ЦК ВКП(б) те, с кем совсем недавно ему самому приходилось решать судьбы многих если не близких, то хорошо знакомых людей.
А ведь менее года назад сам он вряд ли поймал бы себя на том, что нимало не удивился, прочитав:
«На основании данных, изобличающих члена ЦК ВКП(б) Рудзутака и кандидата в члены ЦК ВКП(б) Тухачевского в участии в антисоветском троцкистско-правом заговорщицком блоке и шпионской работе против СССР в пользу фашистской Германии, Политбюро ЦК ВКП(б) ставит на голосование предложение об исключении из партии Рудзутака и Тухачевского и передаче их дела в Наркомвнудел.
Секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин».
Столь же мало, очевидно, было у Егорова оснований удивиться и собственной подписи у лаконичного «за», что вывела его рука в ответ на это представление.
Как бы хотелось, чтобы именно тогда, 25 мая 1937 года, когда опросный лист уже был возвращен в ЦК, маршал, вдруг прозрев, понял степень сопричастности к событиям, сотрясающим страну, и цену ответственности за них. В самом деле, ирреальность происходящего, на которую столь много ссылок, могла теплиться лишь на иллюзии личной отстраненности, которая, в свою очередь, питалась слепой верой в безгрешность сталинских решений. Когда же
эта отстраненность и фанатичная вера переставали быть щитом, прикрывающим совесть, не могло не рождаться ощущение подлости творимого. Рано или поздно это должно было произойти с каждым. И, судя по всему, действительно происходило.
Как бы сложно ни складывались личные отношения Егорова с Тухачевским, разве мог он искренне верить в участие этого талантливейшего человека в каком-либо «заговорщицком блоке»? Тем более в его «шпионскую работу против СССР в пользу фашистской Германии». Расписавшись за передачу «дела» Тухачевского в Нарком-внудел, Егоров предал не его, а себя. И повторил это чуть позже, 30 мая, при аналогичном опросе о Якире и Убо-ревиче.
Хотелось бы, чтобы позже, уже в здании Московской военной прокуратуры. где заседал трибунал, охрана работы которого далеко не случайно была поручена именно ему, в то время начальнику Генерального штаба РККА, Егоров, увидев и услышав и Тухачевского, и Уборевича, и Якира, и Эйдема-на, и Корка, и Примакова, и Путну, и Фельдмана, окончательно понял, сколь важно сохранить до конца чувство собственного достоинства. Но нет, ровно ничего нет, что свидетельствовало бы об этом.
В последнем слове каждого обвиняемого звучала просьба о пощаде. Якира, как рассказывали, расстреляли провозглашающим здравицу в честь партии и Сталина. Впрочем, может, это была естественная дань надежде? Или они приняли все случившееся за невероятную, нечеловеческую проверку на верность «вождю народов»?
Их казнили ночью 12 июня 1937 года.
Как хотелось бы, чтобы через восемь с небольшим месяцев после этого, вчитываясь в текст ворошиловского вызова, Егоров думал о них! Равно как и обо всех, кто за это время пополнил список катастрофических потерь, обезглавивших армию. Но мы не знаем и вряд ли когда узнаем, с каким чувством диктовал он свой ответ Ворошилову:
«Москва. Наркому обороны. Выезжаю 21 сего февраля. Временное командование округом возложил начшта-ба комдива Львова».
Текст телеграммы бесстрастен. Хранится она в Центральном государственном архиве Советской Армии (ЦГАСА), фонд 25873, опись 1, дело 1266, лист 84. В отметке о времени отправления значится: «16 часов 40 минут».
Известно, что вечером того же 21 февраля 1938 года на перроне Тбилисского железнодорожного вокзала у салон-вагона, подцепленного к отходящему на Москву скорому пассажирскому поезду. Егорова провожали комдив Львов и сотрудники штаба округа.
Несмотря на некоторую напряженность и даже вполне естественную в данной ситуации печаль, сцена официальных проводов напоминала заигранный финал дешевого гастрольного спектакля. Львов уже дважды за месяц вынужден был вступать в должность врио комвойск. В конце января ему по столь же спешному вызову Ворошилова довелось провожать предшественника Егорова на посту командующего окру
гом комкора Николая Владимировича Куйбышева. Тот получил назначение и прибыл в Закавказье в июле 1937 года, в дни расправы над Тухачевским и другими военачальниками. Уехал, не успев сдать дела сменявшему его Егорову Теперь уже Егоров не успевал сдать их своему преемнику.
Александр Ильич Егоров и Николай Владимирович Куйбышев будут умерщвлены в сталинских застенках за два с половиной года до начала войны.
ВЫМЫСЕЛ И ПРАВДА
Осенью 1963 года, когда официально собирались отмечать 80-летие Александра Ильича Егорова, вдруг все посвященные ему статьи в центральных газетах были сняты. Желающие могут проверить, что лишь в одном из октябрьских номеров «Комсомольской правды» на последней полосе увидела свет небольшая заметка Н. Измайлова. Из-за отсутствия должной информации тут же стали рождаться домыслы. Они обрастали порой невероятными подробностями.
Все новые и новые вопросы рождало и знакомство с первым номером журнала «Исторический архив» за 1962 год, где была опубликована автобиография А. И. Егорова, написанная им в августе 1926 года.
Было непонятно, как это кадровому офицеру удалось добиться увольнения из армии именно в первый год службы? Каким образом, согласно его утверждениям, он оказался в столь длительной и нигде не зафиксированной зарубежной поездке? Как ему, не имеющему профессиональной подготовки, открылись оперные сцены Италии? И как же, наконец, в 1914 году он оказался после такого перерыва в армейской службе в первые же дни мировой войны, согласно послужному списку, штабс-капитаном, вступившим во главе роты в бои с началом сражений на Юго-Западном фронте русской армии?
Не давала нужных ответов и другая «Краткая автобиография». Поскольку она до сих пор не опубликована, приведем ее полностью. Документ хранится в Центральном государственном архиве Октябрьской революции и социалистического строительства Москвы (фонд 2191, опись 1, дело 606, листы 6—9)1 и интересен еще тем, что скорее всего это последний автобиографический материал, написанный Егоровым: он подписан 13 февраля 1933 года:
«Я родился в 1885 году в Бузулукском уезде быв/шей/ Самарской губернии (ныне Средне-Волжский край)2. Отец мой большую половину своих лет был рабочим грузчиком на станции железной дороги и речной пристани и впоследствии, уже под старость, служил в качестве приказчика. Чрезвычайно тяжелые материальные условия жизни усиливались многочисленной семьей, в которой только отец был работоспособным. Мальчиком 11 лет я вынужден был пойти на работу и поступил в кузнечную мастерскую, где был моло-
’ Копия этого документа подарена автору И. Я. Врачевым, служившим одно время с А. И. Егоровым. См. о Врачеве: У времени в плену...— Огонек. 1987. № 39.
2 Комментарий, орфография и пунктуация А. И. Егорова.
тобойцем, затем — подмастерьем. В общей сложности этой работой я занимался 6 лет и за этот период окончил церковно-приходскую школу. Систематическим самообразованием мне заниматься не пришлось. В период работы, в силу хорошего ко мне отношения, мне удалось находить время для учения. Приходилось заниматься очень напряженно и, главным образом, по ночам. Однако я могу сказать, что несмотря на все трудности и бытовые и во времени, я все же учился хорошо и поэтому мне удалось сдать за курс городского училища и затем в течение 2—3 лет пройти программу и держать экстерном экзамен за курс средней школы.
Отбывая воинскую повинность, я был командирован в Казанскую военную школу, которую я окончил в апреле 1905 года. В революционной работе начал участие в 1904 году, примкнув к программе социалистов-революционеров. По окончании военной школы служил офицером в армии. Определенное отношение ко мне, как к политически неблагонадежному лицу, о чем, видимо, было сообщено еще из военной школы, заставило меня уйти из армии. В мировую воину был призван в армию.
Февральская революция застала меня на фронте. Революционная работа развернулась, и нелегальные партийные кружки, которые были заложены еще до Февральской революции, были объединены в полковой партийный комитет. В дальнейшем мне пришлось взять на себя организацию дивизионного, корпусного и армейского исполнительных комитетов и партийных фракций в них. На Первомайском митинге в 33 дивизии в 1917 году, за выступление и агитацию среди частей против наступления я подвергся военному суду, где приговорен к отстранению от должности, с возбуждением дела о заключении в крепость. Выступление солдат полка и развитие революционного движения в войсковых частях освободили меня от этого заключения. За этот период мною организован из частей 33-й дивизии отряд Красной Гвардии, на который опирался партийный комитет большевиков и левых эсеров в Октябрьские дни.
От армейского комитета Солдатских Депутатов 1-й армии я был избран на 2-и Всероссийский Съезд Советов и избран членом ВЦИКа этого созыва. За этот период я вел работу в военном отделе ВЦИКа. На меня, как на одного из членов организационного бюро, в декабре 1917 года была возложена задача проведения Всероссийского Съезда по демобилизации старой армии. В качестве Зам. Председателя этого съезда я принял участие в его проведении. Съезд закончил свою работу и был образован Комиссариат по демобилизации старой армии, членом которого я и был назначен.
Одной из задач комиссариата являлась организация отрядов Красной Гвардии как для осуществления мероприятий по охране и эвакуации имущества старой армии, так и для активных действий против наступавших немцев. Лично я в этот период состоял в качестве командира в отряде Красной Гвардии Комиссариата, Начальником которого являлся т. Подвойский Н. И. и Заместителем — тов. Кедров М. С.
26
После эвакуации правительственных учреждений из Петрограда в Москву я работал в Наркомвоенморе, исполняя обязанности Председателя Центропленбежа \ комиссара Всероссийского Главного Штаба и Председателя Высшей Аттестационной комиссии по отбору офицеров для Красной Армии.
Летом 1918 года, объединяя отряды Красной Гвардии Сиверса, Миронова и Киквидзе, руководил операциям против Краснова, организуя вместе с тем из указанных отрядов регулярные дивизии 9-и армии, как командующий этой армией. В декабре 1918 года назначен командующим 10-й Красной Армией по обороне Царицына. В мае 1919 года, руководя операциями 10-и Армии на реке Сал и лично ведя в атаку конный корпус Буденного, был тяжело ранен. За эту операцию был награжден орденом Красного Знамени. Не успев оправиться от ранения, в силу общей обстановки, сложившейся на фронте, был назначен помощником командующего Южным фронтом и членом Ревсовета этого фронта, с непосредственной задачей командовать 14-й армией Южного фронта. В октябре 1919 года назначен командующим армиями Южного фронта, во главе которых провел операцию по разгрому Деникина. После ликвидации деникинщины назначен командующим Юго-Западным фронтом против белой Польши. После окончания польской операции и ликвидации Врангеля получил назначение командующего войсками Киевского Военного Округа. В апреле 1921 года получил назначение командующим 7-й Красной Армии и Петроградским Военным Округом. Затем в сентябре 1921 года назначен командующим Западным фронтом, откуда в феврале 1922 года назначен командующим Кавказской Краснознаменной Армией. Весной 1924 года назначен на должность командующего войсками Украины и Крыма и членом Ревсовета Союза. В 1927 году назначен командующим войсками Белорусского Военного Округа, которым и руководил вплоть до назначения меня в 1931 г. Начальником Штаба Рабоче-Крестьянской Красной Армии.
В гражданскую войну ранен 2 раза. За боевые отличия в гражданскую войну и за работу в Красной Армии награжден 4-мя орденами Красного Знамени, Почетным Боевым Краснознаменным революционным оружием и зачислен в списки лиц Генерального Штаба 2. Состоял членом Груз. ЦИКа, Зак. ЦИКа. ВУЦИКа, ЦИКа БССР, ВЦИКа и в данное время состою членом ЦИКа СССР всех созывов и Членом РВС Союза.
А. И. ЕГОРОВ.
13 февраля 1933 г.».
Время, конечно, определило многие характерные особенности данного до-
Центральная коллегия по делам пленных и беженцев учреждена 23 апреля 1918 года в составе Наркомвоена для объединения учреждении и организации, занимавшихся делами военных и гражданских пленных и беженцев Возглавлял И. С. Уншлихт. 24 мая 1919 года передана в наркомат внутренних дел РСФСР.
Корпус офицеров Генерального штаба комплектовался из лиц, имеющих высшее военное образование и строевой стаж; предназначался для выполнения специальных задании
кумента. Согласно царившим представлениям о приоритетах, Егоров прежде всего подчеркивал свое пролетарское происхождение, превратив отца из мещанина в рабочего-грузчика. Осмеянную и охаянную гимназию он стыдливо называл средней школой, курс которой якобы прошел экстерном за два-три года. Юнкерское училище (в глазах обывателя — символ и одно из гнезд контрреволюции) именуется военной школой.
О Борисе Мокеевиче Думенко. своем друге, бывшем вахмистре, ставшем талантливейшим организатором красной кавалерии, первом командире 1-го Свободного конного корпуса, Егоров не просто умолчал (это было бы понятно). По ложному обвинению в убийстве военкома корпуса В. Н. Микеладзе и подготовке мятежа Думенко несправедливо осужден и расстрелян еще 11 мая 1920 года1. Но, не помянув Думенко, Егоров назвал командиром корпуса Семена Михайловича Буденного. Торжествовала одна из многочисленных героических легенд казенного образца. Отныне его, Егорова, свяжет и эта ложь: героем мог стать любой, приписав себе заслуги оклеветанных и поруганных.
Уходя от первых лет службы, автор сознательно выстраивал, выпрямлял свою биографию согласно канонам эпохи. Пролетарский полководец пролетарского происхождения не должен был попасть в число каких-то там военспецов, с которыми так носился Троцкий. Лучше выглядеть недоучкой, уволенным временно из армии за политическую неблагонадежность, чем быть отнесенным к тем, кто присягал когда-то царю-батюшке и отчизне и выполнял приказы, нередко весьма далекие от простого служения народу.
Но послужной список капитана 132-го пехотного Бендерского полка Егорова, который хранится в ЦГВИА, в очень важных деталях не совпадает с официозной версией его биографии. «В службе сего обер-офицера,— гласил вывод, обобщавший все вехи его воинской карьеры с ее успехами, достижениями и наградами,— не было обстоятельств, лишающих его права на получение знака отличия беспорочной службы или отдаляющих срок выслуги к сему знаку».
Согласно этому документу, капитан (на июнь 1916 года) Александр Ильич Егоров, из мещан Самарской губернии, православного вероисповедания, воспитанник Самарской классической гимназии, окончивший курс Казанского пехотного юнкерского училища по первому разряду, ни разу не подвергавшийся наказаниям или взысканиям, не имел ни одного дня перерыва в службе. Нет, положенные ему отпуска были, они все зафиксированы на отдельном листе в графе под заголовком «Бытность вне службы». А вот никаких увольнений за неблагонадежность, тем более столь продолжительных — в пять — семь лет— нет.
В годы первой российской революции Александр Ильич Егоров действительно принимает участие в несении караульной службы в Баку (июнь— октябрь 1905 года), в походе против вос-
1 Поликарпов В. Д. Трагедия комкора Думенко Дон 1988. № 1. С. 142—148
ставших крестьян в Гурии (октябрь — ноябрь 1905 года), в содействии гражданским властям Тифлиса (конец ноября 1905— начало января 1906 года), в длительной десятимесячной командировке в Гори и дальше «для подавления мятежа» (январь— октябрь 1906 года), в несении гарнизонного караула в Тифлисе (1906— апрель 1907 года), в охране линий Закавказских железных дорог (1907—1909 годы) и последующей караульной службе в Ахалкалаки, Ахалцихе, Тифлисе и т. д. и т. п. (1909—1911 годы).
За это время Егоров дважды исполнял обязанности батальонного адъютанта, семь раз был врио комроты. 10 марта 1907 года высочайшим приказом награжден орденом Святого Станислава 3-й степени, а на основании приказа по войскам округа от 31 августа 1909 года № 225 попал в число тех, кто был удостоен права ношения высочайше утвержденного нагрудного знака «В память 50-летия покорения восточного Кавказа».
Ничего необычного во всем этом не было. Так начиналась служба почти любого кадрового офицера. Но именно об этом стало принято молчать в 20—30-е годы. Разрешалось придумывать самое невероятное, вроде карьеры оперного певца на родине бельканто. Говорить же и писать правду не рекомендовалось из соображений высшей целесообразности: она якобы вредила пролетарскому делу. Наступала эра социалистического реализма, который видел действительность такой, какой она должна быть.
Даже когда стал известен послужной список Егорова, нашлись те, кто ринулся защищать официальную версию его автобиографии. Один ленинградский историк отстаивал существование двух Егоровых. По его мнению, они были полными тезками, земляками и. может быть, вместе учились в «военной школе». Один из них, начав службу на Кавказе, в конце концов стал жандармским полковником, а другой (оперный певец, призванный в первую мировую войну) — одним из первых советских маршалов. В альбом этого «исследователя» (с какими-то вырезками, схемами и сложнейшей системой доказательств) были вклеены две фотографии абсолютно непохожих людей. Отсутствие внешнего сходства превращалось им в главный аргумент его версии, ибо в остальном все доказательства опровергались всего лишь одним пунктом послужного списка, приписываемого жандарму: женат на дочери тифлисского гражданина, девице Варваре Александровне Васильевой. Будущий маршал с весны 1911 года был также женат на той же девице, а в марте 1913 года у них с Варварой Александровной родилась дочь Татьяна...
После первого издания моей книги о маршале Егорове кто только не эксплуатировал факты его кавказской службы для объяснения «особых» взаимоотношений Егорова со Сталиным.
В романе Владимира Успенского «Тайный советник вождя», журнальный вариант первой книги которого появился в 1988 году в номерах 7, 8 и 9 «Простора», мы встречаемся с такой версией. «Что-то неладное произошло вдруг с Егоровым. Будто с разлета натолкнулся человек на стену, ударился
27
больно, сник, опустил крылья. Для таких открытых натур, как Александр Ильич, таиться, скрывать что-либо — это мука мученическая. А он таился» (Простор. 1988. № 8).
Мистифицируя читателей наличием якобы достовернейших записок неизвестного сталинского советника, Успенский активно использует в качестве источника сплетни и домыслы. Объяснение тому, что «мукой мученической» мучило Егорова— холопское ощущение, что он чуть было не убил «хозяина».
По ходу действия рассказчика Николая Алексеевича Лукашева, в конце ноября или в декабре 1919 года среди ночи, часа в два. приглашают к Сталину, и тот вспоминает, как в 1905-м подпоручик Егоров вывел свою роту в Тифлисе на площадь против демонстрации.
«В кабинете — завеса табачного дыма. На диване, в самом углу,— растерянный. виноватый Егоров. Не в обычной своей позе (скрестив на груди сильные руки), а ссутулившийся, поникший. Сталин быстро ходил от стены до стены. Лицо возбужденное, глаза поблескивали сердито.
— Николай Алексеевич,— Сталин, как пистолетом, нацелился трубкой,— какую должность вы занимали в пя-том-шестом годах?
— Весьма скромную. Командовал полуротой.
— Значит, совершенно такая же должность! — Иосиф Виссарионович сказал это Егорову и вновь повернулся ко мне.— Николай Алексеевич, если бы вам тогда приказали стрелять в бунтовщиков, вы бы стреляли?
— Конечно!.. Я принимал присягу, давал клятву выполнить любой приказ. Без этого не может существовать никакая армия. А в политике мы не разбирались, офицерам категорически запрещалось интересоваться политикой. Мы с вами когда-то говорили об этом. Иосиф Виссарионович.
— Помню,— подтвердил он.— И со своей стороны добавлю: в пятом году мы оба были молоды, а молодежь чаще ошибается, чаще допускает промахи... Знаете притчу о фарисеях?
— Разумеется.
— Пусть тот, у кого нет ни одного греха, первым бросит в грешницу камень... Хороши бы мы были, если бы карали друг друга за прошлые наши недостатки!..
Мы прекрасно понимаем, какая была обстановка, какая неразбериха, особенно после царского манифеста. Все перепуталось. Когда солдаты-украинцы подпоручика Егорова стреляли по грузинским демонстрантам, в то же самое время командир сорок девятого Бресто-вского пехотного полка полковник Дум-бадзе отдал приказ стрелять по рабочим Севастополя. А солдат того же полка Яков Войтевлянер, почти не знавший русского языка, выстрелил в полковника Думбадзе... Только очень подготовленные политически люди могли тогда понять и оценить обстановку.
— Мучился, как от занозы в сердце, ей-богу,— вздохнул Егоров.
— Зачем мучиться? Сели бы мы с вами за стаканом чая, поговорили бы о Тифлисе, вынули бы «занозу» из сердца и из головы. Как говорит пословица: кто старое помянет... А вы знаете.
Николай Алексеевич, что он хочет сделать?— в голосе Сталина зазвучала обида.— Он приготовил письмо Ильичу, кается в своих давних грехах и просит назначить его на менее ответственное место, где не будет терзать совесть. Он, видите ли. разбирается в искусстве, сам поет, жена у него актриса, и он мог бы стать директором Мариинского театра. А? Каково?! Командующий главным фронтом республики— и Мариинский театр! Ну. разве это не достоевщина?!
— В театре, товарищ Сталин, тоже борьба...
— Но не те масштабы! Вы здесь нужны, здесь решается судьба нашей революции. Я прошу и требую порвать письмо, которое вы мне показали. Оно принесет только вред и вам, и всему нашему делу. Ильич хорошо знает, на каком посту от вас больше пользы. А если письмо станет известно Троцкому или его приспешникам, они не упустят случая облить вас грязью. В том числе и за Тифлис».
В этом отрывке столь много искажающего облик Егорова, что проити мимо нельзя.
Оставим на совести автора егоров-ское «потрясение» осознанием того, что под пули его солдат в 1905 году мог попасть Сталин. Хотя в таком предположении, если быть точным, большая натяжка, которую сами участники событий легко могли бы уяснить даже без беседы за чашкой чая, а Успенский — простой проверкой реальности подобного домысла. Сталин выступал на рабочем митинге в Надзаладеви (район Тифлиса) 18 октября 1905 года 1, а Егоров был откомандирован в Тифлис из Баку (для похода в горах в связи с крестьянскими волнениями, а не для разгона уличных демонстраций) 25 октября. Вторично, уже «для содействия гражданским властям», Егоров прибывает в Тифлис 28 ноября того же года и находится в городе до 5 января 1906-го, как раз в то время, когда Сталин выезжал в Таммерфорс на I Всероссийскую конференцию партии. И в дальнейшем их пути в Тифлисе никак не пересекались. Но не в этом дело.
Егоров никогда не просился быть директором Мариинского театра, а Сталин, при всей его прямолинейности, никогда не мог сравнить «борьбу» в театре с борьбой на фронтах. Равно как никогда, даже вскользь, не мог он упоминать о том, что жена Егорова — актриса, ибо Галина Антоновна Цеш-ковская, вторая жена будущего маршала, которую Сталин хорошо знал и с которой в те дни неоднократно встречался, к тому времени лишь окончила Брянскую гимназию и к актерству никакого отношения не имела.
Нельзя представить Сталина и единственным посвященным в тайну егоровского «грехопадения», которую он предлагал хранить в тайне прежде всего от Троцкого и других. Для руководства Реввоенсовета республики никакой тайны в служебном прошлом Егорова не было. Именно Троцкий передовой статьей «10-я армия и ее командарм», опубликованной в одном из номеров газеты «В пути», что готовилась, версталась и издавалась в поезде председателя РВСР, представляя ар-
1 См.: Сталин И. В. Соч. М., 1946. Т. 1. С. 423.
мии нового командующего, положил начало новой официальной биографии Егорова Делалось это с единственной целью — исключить любую возможность опознания в Егорове молодого подпоручика, начинавшего службу на Кавказе, в дни первой российской революции. Так стремились избежать подрыва веры красноармейцев в рекомендуемых им военных специалистов.
О том, что все факты службы Егорова не были секретом для партийного и военного руководства, можно косвенно судить и по тому, что Александру Ильичу никогда, в том числе и после ареста в 1938 году, не ставилось в вину ни сокрытие пребывания в армии в бытность его в 1905—1911 годах на Кавказе, ни изменение года рождения. Во всех официальных документах вплоть до гибели в графе «Год рождения» А. И. Егоров писал «1885» вместо «1883», подлинного года рождения.
Никто не выступает против фантазии художника, воссоздающего ситуации, разговоры и размышления. Но лишь возможные. Нельзя забывать о том. что любое искажение истины наносит невосполнимый ущерб памяти ушедших и снижает воспитательный потенциал истории.
ДОНОС
Что же решило судьбу Егорова? Почему он был арестован?
Егоров и Блюхер оставались к тому времени единственными крупными военными авторитетами, с мнением которых не считаться было нельзя. Сменив безвинно павших военачальников, они не отреклись от их выводов: военная наука должна опираться на точный анализ и учет перспектив мирового научно-технического прогресса.
Это не могло не раздражать «вождя» и таких его ближайших военных советников, как нарком обороны К. Е. Ворошилов, маршал С. М. Буденный, Л. 3. Мехлис. возглавлявший с 1937 по 1940 год Политическое управление РККА; Е. А. Щаденко, ставший с ноября 1937 года заместителем наркома обороны, и многих, многих других. И дело не только в приверженности названных и неназванных лиц к коннице, хотя почти все они были выходцами из 1-й Конной. Дело в том. что эти люди были чужды научной, прогностически выверенной разработки военной политики.
С этой точки зрения. Егоров был ненадежен. В мае 1932 года он выступил с докладом «Тактика и оперативное искусство РККА на новом этапе». Поддержав план строительства в РККА военно-воздушных сил и мотомехча-стей, внедрения механизации и моторизации в стрелковые и кавалерийские части и соединения, Егоров подчеркнул, что это требует постановки и решения новых проблем стратегического и оперативно-тактического порядка. Правда, выступая за создание таких «мощных соединений, как авиационные и механизированные корпуса», он вместе с тем выскажет и уверенность в необходимости «стратегической конницы», то есть оснащенных, как он говорил, «техническими средствами борьбы» конных дивизий и корпусов. Больше того, именно ему будет принадлежать и заявление о том, что «...опыт по действиям в духе новых требовании
28
в оперативном масштабе имеет у нас только конница» 1.
Но вот что характерно. Заняв должность Тухачевского, приняв на себя бремя ответственности за перевооружение армии и ее готовность к возможной воине, Егоров выступил активным поборником проведения в жизнь всех намеченных ранее мер, направленных на форсирование технического перевооружения РККА, на изучение опыта боев в Испании.
Профессионализм рождал самостоятельность, пусть и относительную. А она была подозрительна. Вот тогда Сталин и принимает решение проверить и Егорова, а позже— и Блюхера. Проверки. начинаемые по его указанию, всегда кончались разоблачением.
Непосредственным поводом для начала проверки, если верить Д. А. Волкогонову, послужило письмо Яна Мати-совича Жигура, комбрига, преподавателя кафедры Академии Генерального штаба РККА:
«В ЦК ВКП(6), тов. Сталину.
Целый ряд важнейших вопросов организации РККА и оперативно-стратегического использования наших Вооруженных Сил, по моему убеждению, решен ошибочно, а возможно и вредительски. Это в первый период войны может повлечь за собою крупные неудачи и многочисленные лишние жертвы.
Я прошу, тов. Сталин, проверить деятельность маршала Егорова в бытность его начальником Генерального штаба РККА, т. к. он фактически несет ответственность за ошибки, допущенные в области подготовки оперативностратегического использования наших Вооруженных Сил и их организационной структуры.
Я политического прошлого и настоящего тов. Егорова не знаю, но его практическая деятельность, как начальника Генерального штаба, вызывает сомнения.
Член ВКП(б) с 1912 года Я, ЖИГУР.
9 ноября 1937 года».
Вполне вероятно, что этот донос мог и не иметь столь катастрофических последствий для Егорова и его семьи, если бы за ним не последовал еще один весьма тривиальный для того времени эпизод, обыгранный во многих анекдотах. В конце ноября Егоров, отмечая новое назначение одного видного военного деятеля, в присутствии другого давнего знакомого, ставшего впоследствии также известным военачальником, с досадой обронил, что теперь все заслуги, в том числе и по разгрому Деникина, приписываются только Сталину. Оба деятеля, боясь, что первым это сделает другой, сообщили в соответствующее ведомство содержание «дружеской беседы». На подозрительность Сталина наложилось негодование. Он лично уже уверовал, что план разгрома Деникина принадлежал ему и воплощен в жизнь лишь благодаря его усилиям.
Сыграло свою роль и то, что бывший однополчанин маршала, как пишет Д. А. Волкогонов, сообщил: «В 1917 году, в ноябре месяце, на съезде 1-й армии в Штокмозгофе, где я был делегатом, я слышал выступление бывшего тогда правого эсера подполковника Егорова А. И., который в своем выступлении называл товарища Ленина аван-
1 См.: Военно-историческии журнал.
1963. № 10. С. 32—39.
тюристом, посланцем немцев. В конечном счете, речь его сводилась к тому, чтобы солдаты не верили Ленину».
Егорова отозвали с должности заместителя наркома обороны. Вскоре он получил назначение в Закавказский военный округ. Через четыре дня после того, как новый командующий приступил к работе в Тбилиси, в Москве 8 февраля 1938 года была арестована его жена. Через неделю допросов Галина Антоновна Цешковская подписала требуемые показания о том, что длительное время сотрудничала с польской разведкой.
28 февраля — 2 марта путем опроса членов ЦК ВКП(б) и кандидатов в члены ЦК было принято следующее постановление:
«О тов. Егорове.
Ввиду того, что, как показала очная ставка т. Егорова с арестованными заговорщиками Беловым, Грязновым, Гринько, Седякиным, т. Егоров оказался политически более запачканным, чем можно было бы думать до очной ставки, и принимая во внимание, что жена его, урожденная Цешковская. с которой т. Егоров жил душа в душу, оказалась давнишней польской шпионкой, как это явствует из ее собственного показания, ЦК ВКП(б) признает необходимым исключить т. Егорова из состава кандидатов в члены ЦК ВКП(б).
И. СТАЛИН».
Поражает не только цинизм признания в том, что Егоров «запачкан». Сталин знал, что очные ставки ничего не дали. Бывший маршал отверг все показания бывших командармов, наркома, комкора. Виновным себя не признал. Проведение какой-либо преступной работы отрицал. Так что действительно был лишь «запачкан».
Больше всего поражает неприкрытое раздражение по поводу более удачной личной жизни другого человека. Жизни, которую Сталин наблюдал около 19 лет. Да, Егоров жил с женой «душа в душу». Это задевало Сталина лично. Он успел уже потерять и уважение любимой женщины, и ее саму. А ведь Галина Антоновна была так же молода, как и Надежда Сергеевна Аллилуева.
Игра в «кошки-мышки» продолжалась и после возвращения Егорова в Москву из Тбилиси. Первое время его разместили в Соснах, не позволив даже заглянуть домой. Отсюда его возили на очные ставки. Незадолго до ареста препроводили в Архангельское.
Именно здесь и видела его в последний раз дочь. Татьяна Александровна. Во время встречи рядом располагались какие-то молодые люди. Татьяна Александровна вспоминала, что думала тогда, будто это охрана и так положено.
16 марта 1939 года в сообщении Председателя Военной коллегии Верховного суда Союза ССР В. Ульриха на имя И. В. Сталина среди тех 436, чьи дела были рассмотрены с 21 февраля по 14 марта того же года на закрытых заседаниях Военной коллегии, упомянут и А. И. Егоров. Его фамилия попала и в число тех 413 осужденных, которые были приговорены к расстрелу. По заявлению того же Ульриха: «Приговоры на основании Закона от 1 декабря 1934 года приведены в исполнение».
Маршал Советского Союза А. И. Егоров был признан виновным в том, что, с двурушнической целью
вступив в партию, в 1919 году установил преступные связи с руководителями антисоветской организации в Красной Армии — тогдашним главкомом Сергеем Сергеевичем Каменевым, начальником Полевого штаба республики Павлом Павловичем Лебедевым, а также с председателем РВСР Львом Давидовичем Троцким, «по заданию которого пытался сорвать выполнение плана Сталина по разгрому Деникина». Так. разом вычеркивались все заслуги Егорова, бросавшие тень на величие «вождя». Но этого показалось мало.
Егорову инкриминировалась еще и подготовка террористического акта против Сталина в 1920 году. Указывалось, что в 1928 году, установив преступные связи с А. И. Рыковым и А. С. Бубновым, он по их заданию создал в РККА антисоветскую террористическую организацию правых, а в последующие годы установил контакт по антисоветской работе с М. Н. Тухачевским и Я. Б. Гамарником. В 1931 году, находясь на учебе в Германии, установил шпионские связи с германским генеральным штабом, а в 1934 году по заданию того же А. И. Рыкова стал шпионом польской разведки.
Характерно, что о жене-шпионке в обвинительном приговоре нет ни слова, а среди тех, с кем. по мнению следователей, А. И. Егоров устанавливал преступные связи и продавался различным разведкам, упоминаются лишь те, кто был уже осужден и расстрелян, либо покончил с собой, как Я. Б. Гамар-ник, либо давно скончались, как С. С. Каменев и П. П. Лебедев. Исключение составил Андрей Сергеевич Бубнов. Но именно он отказался давать какие-либо показания на Егорова, что и зафиксировано в деле.
Егоров не дал требуемых от него показаний на Бухарина и Рыкова. Один из пунктов предъявленных ему обвинении — создание группы «правых» в армии. Но на процесс по делу «антисоветского право-троцкистского блока» его вывести не удалось. Он предпочел смерть бесчестью.
14 марта 1956 года Военная коллегия Верховного суда СССР, согласно протесту Генерального прокурора СССР от 8 марта того же года, заслушав доклад полковника юстиции И. А. Дашина и заключение заместителя Главного военного прокурора полковника юстиции Д. П. Терехова, определила: приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 22 февраля 1939 года в отношении Егорова А. И. по вновь открывшимся обстоятельствам отменить, а дело о нем на основании п. 5 ст. 4 УПК РСФСР производством прекратить за отсутствием состава преступления: А. И. Егорова полностью реабилитировать.
Первоначально в биографических справках годом его смерти указывался 1941-й. В указателе имен к тому 52 Полного собрания сочинении В. И. Ленина, вышедшему в свет в 1965 году, впервые годы жизни Егорова были обозначены: 1883—1939.
В делах Верховного суда датой приведения приговора в исполнение названо 23 февраля 1939 года. Там же Егоров упоминается как «сознавшийся» и «осужденный». Сегодня мы узнали, что это еще одна фальсификация,— ему не в чем было сознаваться, и он погиб во время следствия. Когда? Мы вряд ли теперь узнаем.
29
ЕСТЬ МНЕНИЕ
НА ВЕЧНУЮ ПАМЯТЬ
Чего же только на моей памяти не переименовывали! Города, клубы, улицы, деревни, совхозы, горы, мосты, острова, метрополитен, институты, районы (сельские и городские), школы... Такую «мелочь», как суда и корабли, несть числа! А ведь прожил я сущую чепуху — пятьдесят лет. И за такой незначительный исторический период, скажем, ни в чем не повинный Рыбинск (в городах ходит с 1777 года) дважды уже менял свое родовое имя С 1946 по 1957 год он был Щербаков, потом— Рыбинск, а с 1984-го стал Андроповом, сегодня он снова Рыбинск. Или бывший Луганск, который стал Ворошиловградом в 1935 году, в 1958-м вновь стал Луганском, а в 1970-м, представьте, вновь Ворошиловградом... Список подобных, мягко выражаясь, забавных метаморфоз с названиями и их переименованиями можно продолжать до бесконечности, вспоминая при этом и времена стародавние, и события нынешние. Затрудняюсь, правда, сказать, кто завел эту моду на переименования в России. Но, скажем, большим любителем был в этом жанре Петр Первый. Почему он не назвал древнюю новгородскую крепость Орешек ее исконным именем, отбив ее у шведов? Загадка. Шведы называли город — Нотебург, а Петр же переименовал крепость в Шлиссельбург.
Однако ни один самодержец не сумел до такой степени возвести переименования всех родов и категорий буквально в ранг государственной политики, как это сделали мы, особенно в 20-х, 30-х, 40-х годах. Что только не переименовывали, какие имена и чему только не присваивали! В записных книжках И. Ильфа вы найдете недоуменно-комическую строчку «Ателье женского платья имени Буденного», а в реальной жизни и сегодня встретите «роддом имени Клары Цеткин» и завод безалкогольных напитков имени Степана Разина... Мы утерли нос самому Петру Великому, двум Екатеринам, трем Александрам и обоим Николаям, даже переименовав в период борьбы с космополитизмом тот же Шлиссельбург в Петрокрепость, а Петергоф— в Петродворец. Тогда же «французская» булка стала называться «городской», а «венская сдоба» (о, великая сила бюрократической фантазии!) стала «городской» же сдобой. С тех пор они, видимо, в деревню и не попадают. Торт «Наполеон»... Ну, да ладно!
Казалось, что в 50-х годах, после XX съезда, наступило какое-то прозрение. Именно тогда было принято постановление о том, что города, улицы, села, стадионы, горы, ателье и т. д., названные именами деятелей при их жизни, должны получить первозданные свои имена. Стал вновь Оренбургом Чкалов, Пермью — Молотов, ну и тому подобное. Именно в то время были стерты с карт мира Сталинск, Сталинокерт, Сталинабад, и пр., и пр.
Впрочем, было бы, наверное, глупо умолчать о нескольких странных моментах в этой серии обратных переименований. Сталинград, к примеру, почему-то стал Волгоградом, вместо того чтобы стать Царицыном. А ведь имя это в российской и советской истории связано со многими примечательными и даже великими событиями. Думается, что в данном случае было это остаточным приступом того революционного нигилизма, который смел с карт Елизаветополь, Екатеринбург, Новоалександровск, Новониколаевск и прочие «царские» имена, хотя, вот парадокс, Царицын к слову «царь» никакого отношения не имеет. То же самое случилось, наверное, и со Сталине, которое стало Донецком, а не Юзовкои, чтобы, видимо, не тревожить память англо-россииского паука-эксплуататора Джона Юза, который, получив концессию, основал завод и эту самую Юзовку в 1869 году. Есть и такой нюанс. Город Горький, названный именем великого пролетарского писателя Максима Горького (1868—1936) при его жизни, то есть в 1932 году, не стал вновь Нижним Новгородом хотя имя это носил с 1221 года.
Ну, да оставим древнюю, а также давнюю и недавнюю историю. Вернемся в день сегодняшний, когда идет новая могучая волна переименований. Собственно, она уже началась. Только что с энтузиазмом переименовали все «ждановское». В Ленинграде, говорят, сгоряча чуть-чуть не переименовали даже речку Ждановку, хотя ровно никакого отношения к А. А. Жданову она не имеет, так же как Хрущевский переулок в Москве — к имени Н. С. Хрущева.
Не так давно и не так широковещательно дан обратный ход увековечению памяти Л. И. Брежнева. В средствах массовой информации с монотонным усердием муссируется вопрос переименований «географических объектов», носящих имена Калинина, Суслова, Черненко...
Добро! Согласен! Чудесно! Но... Если вспомнить, что началась последняя волна переименований знаете с чего? А с того, что в Москве улице Метростроевской вернули ее
древнее название Остоженка. Отлично! Кто-то выступал в газетах, писал письма. Было, так сказать, создано общественное мнение, и Мосгорисполком постановил — вернуть красивое историческое имя ну и прочее. Остоженка. Был когда-то здесь луг с хорошей травой, стояли стога— сено посадское, а может, и княжеское, и царское.
Так вот, в 1935 году пришли люди с лопатами и тачками и всю улицу выкопали. Да, да, от самого Крымского вала — той маленькой ротонды, которая сейчас оказалась загнанной в угол между Крымским мостом и автоэстакадой, а была первым входом на первую станцию первого нашего метрополитена. Остоженка была выкопана вручную до станции «Дворец Советов», то есть до сегодняшней «Кропоткинской». Вся улица целиком выкопана и увезена. Это был колоссальный труд, и Москва сегодня должна быть благодарна тем людям, которые сделали это. Почему? Да потому, что без метро наша древняя столица просто-напросто задохнулась, погибла бы. Почему мы так запросто перечеркиваем память о труде (о каторжном труде) людей, сделавших волей или неволей благо нам — сегодня живущим? Своим решением мы вычеркнули этих людей из истории Москвы. Нет больше в столице памяти о них. Разве это не аморально?
Мы не знаем своей истории, и не потому ли появляются заметки в газетах о том, что, мол, станцию метро у площади трех московских вокзалов надо бы назвать «Вокзальной», а не «Комсомольской», гостям столицы, дескать, трудно ориентироваться в лабиринтах метрополитена. Между тем в проекте эта станция и должна была именоваться «Вокзальной», но в 1935 году случился прорыв плавуна, и здесь погибла комсомольская смена. Над их могилами, конечно же, произносили речи и говорили, что «память о вас всегда будет жить». А нет ни мемориальной доски, ни просто таблички, нет памятника метростроевцам (хотя бы первым), а теперь и улицы их имени нет. Есть Остоженка — красивое старинное название. Ну, так пусть будет Большая Никитская вместо улицы Пушкина, пусть будет Покровка вместо улицы Чернышевского и Мертвый переулок вместо переулка Николая Островского, пусть будет Можайское шоссе вместо Кутузовского проспекта?..
Но что-то не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь предлагал переименовать Ленинский проспект в Большую Калужскую или таджикский город Ленинабад в Ходжент, как он и назывался с VII века до 1936 года. И Куйбышев— не Самара, и Энгельс — не Покровск. Избранная какая-то забота о переименовании.
Сегодня, хотя и осторожно, раздаются голоса о ликвидации некрополя на Красной площади, о том, что пора ликвидировать (перенести отсюда) памятники Сталину, Жданову, Брежневу и т. д. Авторы этих предложений, в моем представлении, не понимают как минимум двух вещей. Первое: невозможно вычеркнуть из истории людей, какие бы они ни были. Ведь теперь уже совершенно очевидно, к примеру, что путем свержения памятников российским императорам в первые послереволюционные годы мы не прибавили себе ни славы, ни достоинства. Скорее наоборот Ведь позже с той же легкостью мы начали сокрушать памятники, нами же установленные. Теперь уже общеизвестен факт, например, о том, как по приказу Сталина из Кремлевской стены был изъят и уничтожен прах выдающегося советского военачальника С. С. Каменева, но мало кто знает, что с той же легкостью и беспардонностью сносились памятники, установленные героям прошлого. Такая участь постигла, кстати, обелиск павшим русским воинам 1812 года, установленный в 1940 году. Сегодня его видят миллионы посетителей Бородинской панорамы — он установлен рядом. Однако настоящее его место на могиле героев Бородина. Но могилы нет, как нет огромного Дорогомиловского кладбища (даже двух кладбищ: русского и еврейского). Именно на них стоят «брежневский» дом 26 по Кутузовскому проспекту и еще два таких же огромных здания. И чем далее, думаю, мы будем сооружать монументы и давать имена лишь для того, чтобы потом первые сокрушать, а вторые переименовывать, тем больше и больше будет размываться, разваливаться то физически не ощутимое, но жизненно необходимое для нормальной жизни общества вещество— народная память и мораль.
Мы хотим создать правовое, демократическое государство. Пусть никакое переименование улицы, переулка, города, моста, колхоза, даже «французской» булки в ту или иную сторону не будет делаться где-то в кабинетах, а лишь решением народа, живущего в этом городе, на этой улице...
Владимир ВЕКШИН
Москва
30
1 Л v Л Л1/1т Л ВЗАИМНОЙ ПЕРЕПИСКИ,
ИЛИ ИНТЕРВЬЮ С ЧЕЛОВЕКОМ. КОТОРЫЙ БЫЛ ЛИШЕН
СОВЕТСКОГО ГРАЖДАНСТВА ЗА ТО, ЧТО БЫЛ НЕ ЛИШЕН ЧУВСТВА ЮМОРА
Владимир Войнович — автор многих пьес, рассказов и повестей— в 1971 году был исключен из Союза писателей и вынужден покинуть родину. В начале 1989 года он приезжал в Москву для работы над сценарием фильма, который Эльдар Рязанов собирался снимать по его роману «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина».
— Владимир Николаевич, в чем нужно было провиниться, чтобы МОЛОДОГО. но уже достаточно известного литератора исключили из Союза писателей?
— Формальных поводов было много. Это и нежелание подстраиваться под требования конъюнктуры, и история с «Чонкиным», главы из которого без моего ведома были опубликованы на Западе. Но главное, наверное, все же в другом. Волею обстоятельств я стал специализироваться в эпистолярном жанре...
Чтобы читателям было понятно, о чем идет речь, приведу выдержки из открытого письма председателю в то время только что созданного Агентства по охране авторских прав:
«Авторские права внутри нашей страны порой своеобразны, но все-таки охранялись и раньше, а за рубежом?..
Именно это меня всегда волновало. Кто, думал я, больше всего может беспокоиться об охране своих авторских прав за рубежом? Вероятнее всего, те, кто больше других там издается. Например, А. Солженицын, В. Максимов, академик А. Сахаров и прочие так называемые «диссиденты», извините за модное слово.
...С одной стороны, конечно, приятно, что в совет учредителей от писательской общественности вошли такие крупные творческие индивидуальности, как Г. Марков, Ю. Верченко, С. Сар-таков и т. д. С другой стороны, непонятно, почему именно они больше других заботятся об охране авторских прав, ведь на их авторские права за пределами нашего отечества, думается, никто не посягает.
...И еще одно предложение. Поскольку Ваше агентство намерено само определять, когда, где и на каких условиях издавать то или иное произведение или не издавать его вовсе, то эта правовая особенность должна, очевидно, отразиться в его названии. Предлагаю впредь именовать его не ВААП, а ВАПАП— Всесоюзное агентство по присвоению авторских прав. Всего одна лишняя буква на вывеске, а насколько точнее становится смысл.
Развивая это предложение, можно считать естественным присвоение вме
сте с авторскими правами и самого авторства.
В дальнейшем Ваше агентство должно издавать произведения советских авторов от своего имени и нести ответственность за их идейное и художественное содержание.
Желая внести личный вклад в это интересное начинание, прошу автором данного письма (и. естественно, носителем авторских прав) считать агентство ВАПАП.
Примите мои уверения в совершеннейшем к Вам почтении».
Сегодня публикация такого письма в советской прессе была бы в порядке вещей А тогда это был откровенный вызов, и я отдавал себе отчет о его последствиях. Но сдерживаться не мог— слишком много всего накопилось.
— Для большинства Ваша опала, исключение из СП СССР были полной неожиданностью. Ведь начинали Вы как автор стихов таких безобидных песен, как «У нас еще в запасе четырнадцать минут», «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло», и многих других. К тому же литературный дебют состоялся не где-нибудь, а в «Новом мире» Твардовского.
— Поэтом я был совсем недолго. Стихи давались легко, они устраивали композиторов, редакторов, но меня тянуло к другому. В «Новый мир» я пришел «с улицы», через неделю получил телеграмму и узнал, что вся редколлегия, включая Твардовского, прочитала повесть «Мы здесь живем» и ставит ее в ближайший номер.
— В те годы в литературу вступила целая группа писателей, быстро завоевавших читательскую аудиторию В их числе такие несхожие между собой Владимов, Аксенов, Максимов... Но почему так похоже сложились их дальнейшие судьбы?
— Мы все вышли из «оттепели», со своим довольно критическим взглядом на события и явления. Какое-то время подобный взгляд допускался. Но постепенно— с «неуклонным повышением жизненного уровня народа и успехов в хозяйственном строительстве»,— у руководства нарастали желание ви
деть в литературе только «отражение побед» и страх перед критическими обобщениями. Наступила очередная эпоха идеологизации культуры. Уже первая моя повесть вызвала достаточно характерную реакцию. Наряду с несколькими положительными откликами в газете «Литературная жизнь», которую в кулуарах называли сокращенно «Лижи», появилась разгромная статья «Правда эпохи и мнимая объективность». В ней утверждалось, что Войнович придерживается чуждой нам поэтики изображения жизни «как она есть».
Вскоре такая критика стала системой. Стоило партийному функционеру неодобрительно отозваться о чьей-нибудь повести (стихотворении, пьесе, кинофильме), как ее организованно начинали ругать в прессе. Делалось это, как водится, от имени «простого народа» или «передовой интеллигенции». И все дружно учили проштрафившегося, как нужно сочинять рассказы и снимать фильмы.
После отстранения от власти Хрущева «оттепель» замерзала буквально на глазах. В 1965 году были арестованы и осуждены писатели Синявскии и Даниэль. Вместе с другими коллегами я подписал письмо в их защиту. Когда посадили Александра Г инзбурга и Юрия Галанскова, которые написали книгу об этом процессе, я опять подписывал протесты против подобного произвола. Так и пошло...
— Как я понимаю, с тех пор эпистолярный жанр занял прочное место в Вашей литературной деятельности. Какими были ответы на Ваши послания?
— В 1968 году состоялся идеологический пленум ЦК, после которого всех нас, «подписантов», начали усиленно прорабатывать. На секретариате СП мне объявили выговор с предупреждением. В издательствах перестали брать мои рукописи, а те, которые были приняты раньше, исчезали из тематических планов. В библиотеках начали пропадать книги и журналы с прошлыми публикациями. Песни, которые до этого чуть ли не ежедневно исполнялись по радио, стали звучать без упоминания имени автора, а потом и вовсе были запрещены к исполнению. Снимались с репертуара и спектакли. Это нужно
31
было как-то объяснять публике, артистам, режиссерам (к тому времени две мои пьесы с успехом шли почти в 50 театрах страны). Объяснения были самые неожиданные. Например, в Театре Советской Армии труппе сказали, что я арестован за контрабанду: перевозил через границу бриллианты. Хотя всем было хорошо известно, что границу я никогда не пересекал, а бриллианты видел только в кино. А в газете «Вечерний Новосибирск» появилась огромная статья с доходчивым заголовком «На что тратите талант?». Когда я приходил в московские кабинеты, где мне устраивали очередную выволочку, буквально на всех столах ответственных товарищей лежала эта далекая областная газета с особо ценными цитатами Примерно такими: «Театр ставит спектакль по идейно вредной, порнографической пьесе». Хозяева кабинетов мне говорили: «Вот что думает народ о ваших произведениях».
Под заметкой, кстати, стояла подпись — Анатолий Иванов. Не знаю, насколько это связано с моей историей, но вскоре ее автор получил должность главного редактора журнала «Молодая гвардия», где, как мне известно, активно трудится по сей день.
— А как отрывки из «Чонкина» оказались на Западе?
— Для меня это до сих пор загадка. Не исключаю «помощь» кого-то из моих московских «доброжелателей». Естественно, что после этого меня начисто «забыли». Вспомнили— и то ненадолго— лишь в 1972 году. Вероятно, сочли, что я уже достаточно наказан. Но, скорее всего, где-то услышали (а я говорил это неоднократно и повсюду), что поступать с собой так не позволю и буду бороться. Так или иначе, напечатали сборник повестей и книгу о Вере Фигнер.
— Чем запомнилось исключение из Союза писателей?
— Сначала пришлось выдержать долгую серию формальных проработок. Этим занимались не только секретари СП, все вместе и по отдельности, но и работники ЦК, горкома партии (хотя я и беспартийный), Министерства культуры, киностудии «Мосфильм»... В глазах властей я уже был отпетым антисоветчиком, поэтому, когда в 1975 году по Би-би-си была передана радиокомпозиция по «Чонкину», меня вызвали на Лубянку. Один допрос, другой... Угрозы. И до самого 1980 года попытки выгнать из страны всякими способами, часто далекими от цивилизованных.
После высылки в Горький академика Сахарова я снова сел за открытое письмо, теперь уже в «Известия». Оно было исполнено в жанре благодарственных послании, которые присылают награжденные от имени народа юбиляры. Вот этот текст:
«Позвольте мне через вашу газету выразить мое глубокое отвращение ко всем учреждениям и трудовым коллективам, а также отдельным товарищам, включая передовиков производства, художников слова, мастеров сцены, Героев Социалистического Труда, академиков, лауреатов и депутатов, которые уже приняли или примут участие в травле лучшего человека нашей страны Андрея Дмитриевича Сахарова».
Спустя какое-то время — в день «выборов> в Верховный Совет РСФСР,
на которые я. как всегда, не пошел,— раздался звонок в дверь. На пороге стояли два молодых человека. «Мы агитаторы. Почему вы не идете голосовать?». «Не имею желания»,— ответил я и собрался закрыть дверь. Тогда один из них говорит: «Вообще-то мы не совсем агитаторы. Я работник райкома КПСС Богданов, у меня к вам поручение». В квартире он торжественно заявил: «Я уполномочен сообщить вам, что терпение Советской власти и народа кончилось. Если вы не примете каких-то кардинальных решений, ваша жизнь станет невыносимой». Жизнь моя и без того уже была невыносимой. Поэтому я ответил, что если речь идет о моем отъезде,— я готов. Но я не собираюсь обивать пороги разных учреждений, быть просителем. Раз уж вы уполномочены сообщать, то намекните мне, когда и как я могу уехать без лишних хлопот и унижений. На том и расстались. И действительно, уезжал я сравнительно благополучно.
— Помню очень горький афоризм польского сатирика Станислава Ежи Леца: «Любовь к родине не знает границ». Думали ли Вы о том. что следующим шагом будет лишение Вас советского гражданства?
— Я предполагал, что так будет. Но когда это все-таки произошло, мне стало очень обидно. Я написал очередное открытое письмо— на имя Генерального секретаря.
«Господин Брежнев!
Вы мою деятельность оценили незаслуженно высоко. Я не подрывал престиж Советского государства. У Советского государства, благодаря усилиям его руководителей и Вашему личному вкладу, никакого престижа нет. Поэтому, по справедливости, Вам следовало бы лишить гражданства себя самого. Я Вашего Указа не признаю и считаю его не более, чем филькиной грамотой. Юридически он противозаконен, а фактически я как был русским писателем, гражданином, так и останусь им до самой смерти, даже после нее. Будучи умеренным оптимистом, я не сомневаюсь, что после недолгого времени все Ваши Указы, лишающие нашу бедную родину ее культурного достояния, будут отменены. Моего оптимизма, однако, недостаточно для веры в столь же скорую ликвидацию бумажного дефицита, и моим читателям придется сдавать в макулатуру по 20 килограммов Ваших сочинений, чтобы получить талон на одну книжку о солдате Чонкине.
Владимир Войнович. 17 июля 1981 г.
Мюнхен».
— Легко ли было свыкнуться с мыслью о том. что Вы навсегда покинули Родину?
— Пересадка из одного мира в другой была очень тяжелой. Первые три года вообще не мог писать. Потом как-то свыкся, стал много работать, гораздо больше, чем раньше.
— За рубежом Вы издали несколько книг, которые у нас еще недавно были бы сразу расценены как пасквили на советскую действительность. Это «Антисоветский Советский Союз» и роман «Москва 2042». Как Вы их расцениваете в связи с тем, что происходит в стране сегодня?
— При том, что название первой
книги кажется вызывающим, она, как мне видится, вполне «перестроечная» В ней я попытался понять, что же в стране тех лет было советское, а что антисоветское. Скажем, Брежнев, другие лидеры застоя всегда считались советскими, а я — нет. Однако кто из нас больше вреда принес нашей стране? Размышления об этом и многом другом и составляют книгу.
А «Москву 2042» я писал как роман-предупреждение. Я попытался представить, что произойдет, если все будет оставаться по-прежнему. К чему может привести эксплуатация идеологии, авторитарность. лишение людей свободы мысли и поступков. Герой книги — бывший советский писатель, который на машине времени отправляется в Москву. Вернее, в Москореп— Московскую коммунистическую республику. Правит ею Генералиссимус, гениальность которого заключается в том, что ему удалось построить коммунизм в пределах одного, отдельно взятого города. Мне кажется, такое будущее ждет страну, если перестройка не удастся.
— Будет ли роман напечатан у нас, как это произошло с «Чонкиным» и повестью «Путем взаимной переписки», вышедшей в № 1 - Дружбы народов» ?
— Еще год назад я не думал, что может быть опубликован хотя бы «Чон-кин». Сейчас многое меняется, и я думаю. если книга увидит свет, то это будет вполне ко времени. Она ничуть не острее, чем многие сегодняшние газетные и журнальные публикации.
— Вас наверняка многие спрашивают: возможно ли Ваше возвращение в Советский Союз?
— Сейчас ответить на этот вопрос довольно трудно. На днях мне сообщили, что постановление о моем исключении из Союза писателей отменено как необоснованное.
Но вот недавно от одного из литераторов я получил письмо. Он писал: «По радиоголосам говорят о разных прелестях западной жизни. А я уверен, что вы, русские писатели Максимов, Аксенов, Владимов... мучаетесь и раскаиваетесь в том, что уехали. И если бы была такая возможность, поползли бы домой на брюхе». Я ответил ему очень резко. Написал, что никакая страна не заслуживает такого возвращения. Это удел диверсантов. Как и все, я хочу жить в стране, и жить с сознанием собственного достоинства. Поэтому мечтаю, чтобы в Советском Союзе наступили такие времена, когда сюда не нужно было бы ползти на брюхе и выползать с кровью. А недостойная жизнь мне неинтересна нигде и здесь тоже.
В советской печати сейчас обсуждается вопрос о возвращении гражданства тем, кто был его насильственно лишен. Все эти указы, по-моему, должны быть отменены, и без всяких условий. Я сейчас с большим интересом слежу за происходящими в стране событиями. И хотя не все детали этого процесса мне нравятся, я возлагаю на него большие надежды, очень хочу участвовать в нем и считаю, что самим приездом встречами с друзьями, коллегами. читателями мне удалось сделать что-то полезное.
Вел беседу Борис НОВАКОВСКИЙ
32
ПЕРЕКРЕСТКИ РОССИИ
Владимир БЕЛЫХ
Фото Владимира ЛАГРАНЖА
— Куда ехать, гражданин? — прогудела в окошко кассирша.
— В Лапландию,— неожиданно выговорил я и протянул деньги.
— В другую кассу, международную!
Билет все-таки дали. И в той же кассе.
Вообще в Лапландию может попасть без труда любой желающий. Визы ждать не надо, рубли обменивать на гульдены тоже не требуется. Сядешь в столице на скорый поезд, ночь переедешь, день, еще ночь, и...
Вот она— Лапландия. Именно так эта земля долгое время и называлась. И только где-то в середине XIX века за полуостровом закрепилось окончательное название Кольский.
Европейский Север России, древняя, трудная территория многострадальных и мужественных предков наших. Примерно в XI веке отчаянные выходцы из Великого Новгорода стали обживать берега Белого моря. Устраивали небольшие промысловые станови
ща в 2—3 двора, случались и однодворки. Выходили семейными артелями в море за «адмиральской» рыбой треской, варили соль, промышляли зверя, огороды возделывали. Этих-то поселенцев и стали с XII века называть поморами.
Избы поморы ставили «глазом на воду», морем кормились и жили.
«И радость, и горе помору— все от моря»,— гласит местная поговорка. Но никогда не говорил здешний народ «утонул». Море взяло— вот и весь сказ.
Главным делом здесь всегда была работа. От велика до мала— всяк в ней свое место искал да призвание. Хотя и в роскоши не купались, зато и не бедствовали униженно. Дело красило человека, распрямляло и выделяло хозяйский характер. По труду и почести, и лентяя позором метили.
Отважные мореплаватели и первопроходцы, мастеровитое и вольнолюбивое поморское племя — какую судьбу
уготовила ему история? С чем пришел этот гордый народ в день нынешний, как живет теперь?
Как в большой барабан колотушкой ударили: «Умба» — так зовется районный центр, здешний, стало быть, пуп. Деревенька-то Умба еще с XIII века известна, оттого и застряло, видать, во поименовании этом что-то языческое.
Нынешний поселок вдоль и поперек разлинован деревянными тротуарами вперемежку с лентами грязно-серого асфальта. Печальной стайкою припали к воде черненные временем избы. Если же спиною к воде станешь— так увидишь, как на взгорке, вдали, боченятся горделиво, распирают плечами пространство и время, взрывают привычный ландшафт современные многоэтажки.
Не найти здесь каких-то своевольных отступлений. Все как и «положено»: как ведется у нас «от Москвы до самых до окраин»: потихоньку, но верно сводится окрестный лес, ветшают и ру-
3 «Родина» № 10.
33
шатся бесприютные памятники старины, тончает экологическая мембрана.
Сосуществуют в Умбе мирно два завода: рыбоводный и рыбоконсервный. Один, не жалея сил, растит и множит нежнейшую молодь ценных пород рыб. Другой с еще большим рвением ту же рыбную поросль, на просторе набравшую вес, готовит к нашему употреблению.
Еще имеется в Умбе старинный лесопильный завод. Терские-то леса издревле славятся по миру, древесину дают крепкую, смолистую, никакой грибок ее не берет.
занозистой частушкой: «У мово-то дорогого на затылке нет волос. Я милого пожалею, привяжу коровий хвост».
Век бы сидел да слушал. Но другая встреча ждала.
Егоренков долго и молча рассматривал нас с крыльца, недоверчиво слушал объяснение. «Ну да ладно,— махнул наконец рукой,— не через порог же разговаривать. В дом проходите...»
Виктор Васильевич Егоренков — арендатор из села Кузрека. Предприятием сегодня таким никого не удивишь, а вот судьба человека показалась интересной и... странной.
чется петь. И никто на тебя не давит, ни райком, ни исполком.
У Егоренкова университетское образование. Работал инструктором райкома партии. Затем высшая партийная школа. Редактор газеты, зам. председателя райисполкома. Последняя должность— вахтер.
Других подробностей из жизни Виктора Васильевича называть не стану, хотя и нет в них ничего зазорного.
У Егоренкова характер крепкий. Самолюбив. Другой бы и спиться мог, озлобиться, а он вот решил начать все сызнова, фермером стал.
Доскою да брусом заводик торгует не с одним зарубежным партнером, а вот с планом едва справляется. Все дальше и дальше отступают лесные делянки, золотою становится каждая доставленная заготовка. Да и оборудование... Кто-то обозвал это малой механизацией: кнопку нажал — мешок на спине.
В Дом культуры районный зашли посмотреть, что за фильмы сюда привозят, а услышали песню— и себя позабыли. Репетировал местный фольклорный ансамбль. Собрались в нем одни «девчата», самой младшенькой тридцать восемь, а постарше которая всех — ей уж семьдесят стукнет скоро. Соединила всех в одну семью песня — душа народная. Ничего не придумали сами: слова, мелодия, фигуры хороводные — у старожилов все разыскано да голосом обласкано.
То запечалятся певуньи, сердце тоскою зайдется: «Лучше бы я, девушка, у батюшки жила...» А то вдруг ударят
Егоренкову перевалило за пятьдесят, а он бросает город, едет в вымершую деревню, селится в заброшенном магазине, что пустовал здесь за ненадобностью уже лет десять, и берется за сельские дела, о которых прежде и знал-то понаслышке.
Взял Виктор Васильевич на откорм двадцать семь поросят, поле картофельное в 1,3 гектара, обязался за всем ухаживать, совхозу доход принести, да и свой интерес соблюсти тоже. Кроме свиней, еще десяток кур имеется, кроликов пять, селезень с уткой. Мечтает обзавестись гусями и уж если не коровой, то хотя бы парою коз.
Работает Егоренков один.
В шесть— подъем, в два— отбой.
— Да на кой леший вам все это понадобилось, объясните наконец!..
Егоренков смеется:
— Чаю подгорячить? — А плеснув кипятку по кружкам, задумывается.
— Чего тут объяснять. Представить не можете: утром встаешь— песни хо-
Пусть ему спутником будет удача.
В той же Кузреке разговорились с Юлией Сергеевной Попихиной, учительницей. Родом она из этих мест, история края, народа — это и собственная ее жизнь.
— Наступление на поморский уклад,— вспоминает Юлия Сергеевна,— началось примерно в шестидесятых годах. Не цивилизация наступала на деревню— развал надвигался сокрушительный. А к семидесятым годам мы уже стали полностью бесперспективными.
Потирает учительница занывшую к непогоде руку, продолжает печальный рассказ.
— Конечно, беда пришла и с войной. В нашу маленькую деревушку не вернулось девятнадцать человек. А те. что пришли,— блеснула в глазах непрошеная слезинка,— без рук, без ног... Да. Подрастали дети, а что их ожидало? Тут еще заявил кто-то из руководства, что прибрежный лов вообще госу
34
дарству невыгоден, проще в Мурманске траулер снарядить. А в семьях-то по семь да по восемь детей, как сводить концы с концами? И пошагал народ на лесопункт, в город— кто куда. Теперь вот и детям уж тем немало лет, а родина тянет. И Кузрека потихоньку вновь оживает: возвращаются люди, разбирают деревенские развалюхи, ставят в новых местах. Но... Старинная связь поколений потеряна. Утрачено самое главное— хозяйственный уклад.
- Давно уж у нас не поморский стол: едим ту же колбасу, консервы, сыр. К рыбе не подступишься. Конечно, су-
Раньше лучшие суда строили в Умбе и Варзуге. Чертежей у мастеров не было, техника, умение наследовались. Сегодня этот промысел угас, иссяк к нему интерес.
На тех же речках Варзуге и Умбе некогда существовал жемчужный промысел. Хоть и небольшие по величине те жемчужины были, но красоты неописуемой: от нежно-розовых тонов до темно-серого, почти черного. Теми жемчугами царские одежды расшивались. Теперь царей нет— заброшено и дело, сулящее немалые выгоды.
Прежде на Терском берегу было
на церковь божьей матери, почитавшейся заступницей, а теперь сама помощи просит.
Реставрация церкви обойдется колхозу примерно в двести тысяч рублей, и будет она, по всему, не скорой. Накладно, конечно, и хлопотно, но колхоз не отступается. Почему— о том чуть позже.
Святослав Калюжин председательствует здесь два года. «Всего» или «уже» — это как посмотреть, с какого зайти боку.
Нестандартный, неуживчивый, неотступно-неугомонный — все на «не» про
ществует организованное браконьерство, варваров ныне хватает. А ведь раньше стояли бригады на тонях. Был у поморов неписаный закон: во всем соблюдать строгую меру. Рыбину между собой делили кусками, а тем куском делились еще и с родственниками, друзьями... А язык наш? Его разрушали прямо в школе, заставляя заучивать литературные нормы. Впрочем, это процесс естественный и необратимый...
Печальный факт сегодняшнего дня: перечисляя множество блестящих занятий и промыслов, чем славен здешний край, то и дело приходится подставлять безутешительные словечки: «некогда», «когда-то», «в те еще времена», «прежде», «раньше».
Лодка для помора— первое средство жизни. Летом на ней в море за рыбой ходили, а зимой на полозья ставили, к лежбищам зверей по льду подбирались. В случае надобности, опрокинутая кверху дном, она и жилищем становилась.
тринадцать рыболовецких колхозов, теперь осталось три. В один из них мы и приехали— «Всходы коммунизма».
Село Варзуга — красивейшее, пожалуй, из всех увиденных— просторно раскинулось по обоим берегам одноименной реки. Добрый порядок, хозяйский догляд виден во всем. Поперек исходи, вдоль— на дороге окурка не встретишь, бумажки случайной. Тротуары деревянные у домов, потонувших в зелени, выскоблены так, что и ступить боязно. А заглянешь в ту речку, что объявлена после долгих баталий не государственной, а колхозной,— как венецианское стекло волшебное серебром отливает, свежестью дышит. Тронешь рукою— качнется.
Тонкое, в небо нацеленное, шатровое творение — церковь Успенская. Строена долотом да топором, без единого гвоздя и скобы, еще в XII веке под руководством местного зодчего — крестьянина К. Федорова. Посвяще-
него начинается — новый председатель такое здесь закрутил, что немедля снискал себе славу прожженного авантюриста.
Это ж надо, обыкновенный колхоз Калюжина не устраивает, задумал он, видишь ли, создать научно-производственное комплексное объединение «Варзуга». Да вы дальше-то послушайте, что удумал построить в ближайшие годы.
Правление колхоза с вычислительным центром, животноводческий комплекс с мясоперерабатывающим заводом, нефтебазу, цех по обработке жемчуга, финский холодильник, рыбообрабатывающий завод, телецентр, ресторан, поликлинику...— все перечислить не хватит духу. Кажется, сам Кампанелла и тот был скромнее в проектах своих. Может, и правы насчет авантюриз-ма-то?
— Святослав Михайлович, а не проще ли тот же Успенский храм передать церковникам?
35
— Позаботятся, знаю.— Калюжин лукаво прищуривает глаз.— Так ведь и к рукам приберут. А я ресторан строю, гостиница современная будет, кафе, бассейн. Вот и пожалуйте, гости заморские, полюбуйтеся нашей красотой, а заодно и валютой колхозу подсобите. Мне ведь еще корабль нужен, оборудование всякое, материалы.
Это только на первый взгляд показаться может, что Калюжин готов головою в омут. На рабочем столе председателя видел справочники, специальные статьи на английском, немецком — ночами штудирует их. Все у него
три в магазинах такие-то стройматериалы, будут— купи.
Вот за это-то как раз и схлопотал председатель серьезное взыскание по линии комитета народного контроля: нельзя деньгами так вольно распоряжаться да еще скупать материалы по области. А где ж их тогда брать-то?
Обнаружили, правда, народные контролеры еще и слабый в колхозе догляд за отпуском материалов, другие хозяйственные промашки. Так что, видимо, наказание справедливо. Одно хочется заметить: если б Калюжин только
рассчитано, тысячу раз перевзвешено.
Обвиняют Калюжина в пристрастии к технике. Да, за два года увеличил машинный парк в пять раз — так ведь без транспорта здесь пропадешь.
Сейчас заканчиваются проектные работы по комплексному мясорыбоза-воду. На одной только рыбе этот завод будет давать 1 миллион 200 тысяч рублей чистого годового дохода. А если еще колбасы, как задумано, выпускать, печень трески, деликатесы семужные — так приварок и вовсе миллионов под шесть будет.
Молочную продукцию сегодня колхозу вывозить некуда, и потому дело это приносит одни убытки. А если будет молокоперерабатывающии завод? То-то и оно, сразу все пойдет в дело.
Сейчас в Варзуге работает школа-восьмилетка. а десять классов ребятам приходится заканчивать уже в райцентре в условиях интерната. Калюжина такое не устраивает: «Нельзя отрывать молодежь от родной почвы. Нет уж,
пускай учатся, здесь, у себя, десятилетку построим».
Конечно, на все эти грандиозные дела и задумки нужны деньги, притом немалые. Тут и приходится Калюжину выкручиваться по-разному, каждую копейку считать, а при случае множить. Тоже эквилибристика любопытная, подчас на грани фола.
Чтоб не ржавела машина в простое, заключает председатель с водителями договора на средний ремонт, деньги на то отпускает. Как будет справляться шофер: сам ли наизнанку вывернется, родственников ли в помощь наймет — дело его, лишь бы в срок уложился минимальный. Оказалось, такое выгодно обеим сторонам, и транспортные проблемы потеряли прежнюю свою остроту.
Едут водители в Кандалакшу за комбикормами — Калюжин картошкой попутно загрузит: продайте заодно. Командировка по области — председатель деньгами ссудит под отчет: посмо-
о себе думал — вряд ли бы эти нарушения случились.
Оклад председателю положен двести шестьдесят рублей, а получает Святослав Михайлович двести тридцать, другие сотрудники управленческого аппарата— тоже несколько ниже положенного. Сами так решили: в связи со сложным финансовым положением. В конце года можно получить еще до шести окладов. Другие не отказываются, Калюжин и этого не берет.
Молодой еще председатель, тридцати семи годов. Не одна девка на него заглядывалась, ночами бессонными в подушку вздыхала. А ему все недосуг хоть как-то личную жизнь устроить. Дома у председателя ветер гуляет, диван да стол с телефоном — вся мебель. То учудит— телевизор отдаст свой в общее пользование, то еще на что-то, для колхоза крайне нужное, деньги свои потратит... От восьми тысяч сбережений, что собрались за время работы
36
на флоте, сегодня на книжке осталось тысяча триста. Такая вот тайна вклада.
Признаюсь, очень мне симпатичен Святослав Калюжин как человек, но вряд ли стоит идеализировать председателя. Частенько принимает решения самовластно, ни с кем не советуясь. Отказавшись от всяких личных запросов, настолько вжился в аскетический образ, что порою и значения никакого не придает случающимся задержкам с выплатой зарплаты колхозникам. Чуть ли не все обязанности на себя перевалил, искренне полагая, что так
дцать часов. А здесь потерял все. За сутки тридцать километров по реке Варзуге туда — тридцать обратно. И так вот трое суток без сна попляшешь — земля солнышком начинает кружиться. Думал про себя, что семижильный,— ан нет.
Техника рыбинспектора — лодка с мотором, на которой никого не догонишь. А браконьеры все агрессивней становятся: веслом, кулаком, якорем замахиваются, обрезом грозятся, ножиком.
Платят инспектору за все про все сто тридцать рублей. Как и три пяти
летки назад. Что же держит-то в должности этой? Объясняет Заборщиков неожиданно просто:
— Мои предки здесь жили четыреста лет. Отец был рыбак и охотник, дед— рыбак и строитель. Так что сам я проживаю здесь пятую сотню. На работу эту пошел добровольцем, не могу равнодушно глядеть на безобразия, что творятся здесь. Да только вот курам на смех поставили нас стражами бесправными. Обязанностей через край, а правовая обеспеченность никакая.
Заборщиков не только свои обиды
»
окружающим легче и лучше. А людей обижает недоверие.
К рыбинспектору в гости напросились не в самый подходящий момент: Заборщиков готовил отчет для района.
— Пусть его,— сдвинул бумаги в сторону Валентин Евгеньевич,— ночь велика— доделаю.— Пошел готовить чай.
Заварка у него особенная — с чабрецом. что еще «богородицкою травой» называют. Вкус, аромат необыкновенные.
Разговорились о непростой работе инспектора. Новых проблем не услышали, а старые все так же саднят.
Участок инспектора с напарником по одному только морскому побережью около трехсот километров. Да еще примерно с тысячу— по рекам, триста квадратных километров акватория озер.
— Я ведь мастер спорта по лыжам,— говорит Валентин Евгеньевич,— с Умбы до Варзуги пробегал за трина-
выговаривает, у него про все передумано немало. Пишут на него какие-то люди анонимки, сараи взламывают, лодочный мотор из строя выводят, а он, не самый удачливый и устроенный из людей, все так же настойчиво радеет о том, чтобы всем жилось лучше.
— Пропадают на тундровых озерах многие тонны грибов, морошки, черники, брусники, клюквы,— сокрушается Виктор Евгеньевич,— и никто их не принимает. А разве дело, когда большими буквами кругом: «Запрещено!
окрестности измараны этими «заботливыми» остережениями. Какая уж тут гармония человека с природой. Нужны и лицензии, и дни рыбного лова для населения. Может быть, и не надо будет тогда везти сюда вагонами тушенку и ту же рыбу...
«Белая ворона» — так прозвали инспектора— нелегко ею быть. Отказалась почти вся родня: слишком жесткий.
А какой же он жесткий? Достал сму-
37
щенно баян, провел тихонько по клавишам:
— В душе-то, на сердце крутится, вот и придумываю иногда музыку. Эту песню сочинил для вдов, чьих мужей прибрала война:
По ярким бликам солнышка Белая плывет лебедушка...
Голос у Заборщикова сочный, приятный.
Над ним смеются: «Неужели можно вот так отдаваться делу, ни за чего?»
Пальцем у виска крутят, в лицо откровенно хохочут: «Тоже патриот своего края нашелся, беспорточник!»
А он играет музыку, пишет стихи. Правда, все больше по ночам, когда никто его не слышит.
А баян у Заборщикова тульский, надежный.
Увязался за мною на улице шестилетний Сережка Рогозин, очень симпатичный мальчуган. Карманы полны боеприпасов рябиновых, в руке зажата скорострельная трубка. «Я тебя охранять буду».
Ладно, с охраной надежней.
Сам Сережка приезжий, но корни отсюда. Так уж случилось, что многие разлетелись из этих краев в разные стороны. Вот и его, наверное, родители... А приходит лето, и вновь собираются к родным берегам, только теперь уже едут как на дачу отдохнуть.
Серега крутит белобрысой головенкой по сторонам, то и дело мне подсказывает: «Вон Колюха-завируха домой обедать пошел. Пузо наполнит— снова до ужина без передыху врать будет... А вон ту лошадь Спутником зовут, но в космосе еще не была». «Обидно»,— соглашаюсь. Пробежавшего мимо знакомого пса Сергей отрекомендовал так: «Фунтик. Был щенком — стал собакой».
Заходим на кладбище. Читать Сережка толком еще не умеет, а потому просит меня найти могилу его дедушки. Многие надгробия с фотографиями, вот и хочется Сергею поглядеть, как выглядел дед. которого он никогда не видел.
Могилу мы так и не нашли, фотогра-
38
фии не увидели. Уже на выходе Сережа сокрушенно вздыхает: «Наверное, у дедушки не было лица».
Я и не думал, что он так расстроится.
По дороге назад зашли в магазин, взяли печенья. На прилавке— томик Я. Полонского, книжка Бруно Ясенско-го. И тут же— керосиновая лампа, сельдь баночная, еще, кажется, шнурки для ботинок.
Без всего этого не прожить.
Говорят, будто Варзугу жег огнем Иван Грозный, когда отказалась местная голытьба платить высочайшую дань. Дома-то спалили, а бесстрашный народ покорить не смогли.
Еще говорят: чем южнее — тем ценнее кобели, тем замки амбарнеи...
В Варзуге домов на замки не запирают. Надо — заходи, что имеют — тем и встретят. А увидишь лопатой или граблями подпертую от ветра дверь — значит, нет хозяина дома. Может, отошел куда, а может, и в отпуск уехал.
Так и с лодками: стоят на бережку ничем не прикованные, с веслами да моторами. «Не уведут ли?» — «А зачем?» — удивленно в ответ переспросят. И хоть и не виноват, а стыдно станет.
У поморов одна и та же фамилия в селе встречается часто. Вот и начальник аэропорта Варзуга тоже Заборщиков, но Александр Иванович.
Вся команда аэродромная — три человека: сам начальник и два радиста.
— Чем же занят здесь самый главный человек?
— А спросите, чем я не занят,— смеется Саша.— Полосу лопатой, граблей равняешь — это шестьсот метров. Еще продажа билетов, разгрузка всякая: бочек, ящиков. Еще... А-а,— машет рукой.— много чего еще. И так ежедневно. часто без выходных.
— Наверное, здорово платят?
39
40
— Ага, сто семьдесят каждый месяц дают.
Большего рассказать не успел, подоспел наш «борт» на Чаваньгу.
В недалекие совсем времена Ча-ваньга славилась тем, что сюда как в бездонную бочку вливали средства, материалы, различную технику, и все это самым бесстрашным образом растаскивалось, пропивалось, куда-то рассеивалось. Даже оленье стадо колхозное умудрились свести с тридцати тысяч до пятисот голов, и сегодня это дело практически приходится начинать с нуля.
купили. Теперь вот и пенсии ветеранам до ста двадцати рублей повысили своею властью.
— Места здесь отменные, жить красиво, но нелегко,— скажет главный инженер колхоза Семен Нисонович Ях-нис.— Бьемся в собственном соку.
Нелегко, соглашаюсь, приглядывая, как тащит по улице дивчина на спине мешок с мукою, килограммов под семьдесят пожалуй что будет в нем.
В Чаваньгу нет дорог. А будет дорога— не станет рыбы, слышал и такое опасение. Выходит, палка о двух концах.
и вправду очкариков никого нет. Ну, сняла, запрятала их подальше, чтоб вдруг не заметили. А в Мавзолее потом так ничего и не увидела, контуры одни, тени какие-то».
Вместе посмеялись, а Таня потом говорит, вздохнув: «Глухомань у нас беспросветная, житье дремучее. И какая здесь радость держит— не знаю. Иногда обозлишься, устанешь: все, председатель, вот заявление об уходе. А на другой день придешь: порви, скажешь... Да куда отсюда уедешь? Выйдешь на летное поле, даже в самолет сядешь, и так бывало, а на деревню
Андрей Рейзвих работает председателем колхоза «Беломорский рыбак» третий год, и перемены налицо, хотя иные и теперь еще усмехаются: его прислали, дескать, налаживать оленеводство, а он перепутал рога с копытами, увлекся лошадьми.
Да ничего председатель не перепутал, и считать он умеет. А низкорослые лошадки якутской породы, которых завел в колхозе, хороши тем, что неприхотливы, сами себе способны добывать корм — едят ягель, и шерсть у них, как у ламы. Рейзвих рассчитывает довести число лошадей до 120 голов и получать от них 130 тысяч чистой годовой прибыли: шкура пойдет на производство дорогостоящих мехов, а мясо — на изготовление копченых колбас.
Когда запускали линию пресервов, некоторые тоже смеялись: банки какие-то. А линия та за один только месяц дала 128 тысяч рублей прибыли. Не с потолка же дом отдыха в Анапе потом
Что дорога— связи с районом порою два дня добиться не удается.
И народ здесь очень даже непрост, придирчивый да подковыристый. Иногда просто непонятный.
— Объясняешь ему, объясняешь,— сетует главный инженер,— слушает он тебя внимательно, терпеливо, долго, а потом вдруг скажет простенько: «Этого я делать не буду». И ничего не добьешься.
В праздники большие — 1 Мая, 7 Ноября — село будто вымирает: погружается в тихий глубинный запой. Бывает и не в праздники грех: одеколон «Ретро», случайно завезенный в магазин, разошелся в два дня.
Доверчивы, наивны... Таня, зав. мо-локопунктом, вот такое поведала: «Была на экскурсии в Москве, пошла в Мавзолей. Стою в очереди, а тут кто-то из наших и скажи: «Туда в очках входить нельзя». Огляделась вокруг:
оглянешься свою— и назад, бегом, со слезами...
Вот и закончилось чудесное наше странствие.
На вокзале в Кандалакше услышали финскую речь. Кажется, здесь были еще и французы.
Удивляться тут нечему: зарубежный турист с большим интересом едет в эти края.
Хорошо бы и нам интереса прибавить к жизни окраинных своих соотечественников, подсобить, чем можно. Ведь мы-то не туристы, здесь наш дом.
...Крутят колеса в обратную сторону, тянут состав к Москве. Плавно покачивается вагон, дребезжит подстаканник на столике. Глаза слипаются.
«Наверное, проводник в чай кладет слишком много сахару».
Сахару, сахару, сахару...— погромыхивает на стыках. Но мы уже не слышим. Снится нам Белое море.
41
Роман
ГУЛЬ
Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без нее не может обойтись. Горе тому, кто это думает, двойное горе тому, кто действительно без нее обходится.
И. С. ТУРГЕНЕВ
«Я унес Россию. Так же, как и многие мои соотечественники, у кого Россия жила в памяти души и сердца»,— писал Роман Борисович Гуль (1896—1986), русский писатель, чье имя известно на Западе и почти неизвестно советскому читателю, хотя в 20-е годы у нас были изданы три его книги. Роман Гуль родился в 1896 году в семье пензенского нотариуса, видного общественного деятеля и очень состоятельного человека.
Окончив гимназию, он в 1914 году поступает на юридический факультет Московского университета, а в 1916-м призывается в армию, заканчивает школу прапорщиков и начинает службу в 140-м запасном пехотном полку, располагавшемся в Пензе. Там и застает его Февральская революция.
Об этом периоде жизни Роман Борисович очень подробно рассказывает в автобиографической книге «Конь Рыжий», вышедшей в Нью-Йорке в 1952 году. Весной 1917 года Гуль прибывает на Юго-Западный фронт, где сначала командует ротой, а затем становится полевым адъютантом командира полка полковника В.Л.Симановского.
После Октября 1917 года Роман вместе с братом Сергеем вступает в Добровольческую армию и участвует в походе генерала Корнилова на красный Екатеринодар, о котором он написал книгу («Ледяной поход (с Корниловым)», М-Пг, 1923).
В предисловии к советскому изданию Н. Мещеряков писал: «Он (т. е. Р. Гуль.— А. У.) не любит большевиков. Это сквозит во всей книге. Всякий раз, как он описывает их или крестьян, им сочувствующих, он рисует их как людей с тупыми, зверскими лицами. Он ненавидит и революцию: по его словам, у революции «под красной шляпой вместо лица — рыло свиньи». Автор — враг большевиков; он идеализирует белогвардейцев. И тем не менее правда жизни берет свое. Автор рисует глубокое сочувствие рабочих и крестьян к большевикам, их вражду к добровольцам и зверства этих последних...» В походе оба брата были ранены и вскоре вышли из армии («Как добровольно я вступил в Добрармию, так же добровольно и ушел».). В ноябре 1918 года, когда братья находились в Киеве, они, как офицеры, были призваны в войска гетмана Скоропадского, попали в плен к петлюровцам, а в январе 1919 года их вывозят в Германию в формирующиеся там отряды для борьбы с Советской властью. Однако Р Гуль категорически отказывается от своего дальнейшего участия в гражданской войне и остается в Германии, работая на лесоповале. «...В свободное от работы время я стал писать. Чтоб проверить, читал по вечерам отрывки брату и друзьям. Все они прошли гражданскую войну, все хорошо ее знали». В 1920 году Гуль переезжает в Берлин, работает в редакции журнала «Жизнь». Дальнейшая жизнь Романа Борисовича проходит во Франции и США.
«В рассеянии сущие», 1923; «Жизнь на фукса», 1927; «Генерал БО (Борис Савинков)», 1929; «Красные маршалы. Ворошилов, Буденный, Блюхер, Котовский», 1933; «Дзержинский (Менжинский, Петерс, Лацис, Ягода)», 1936; «Азеф», 1959; «Одвуконь. Советская и эмигрантская литература», 1973; «Одвуконь-два», 1982 — вот далеко не полный перечень книг талантливого писателя.
Предлагаемые читателю отрывки из книги «Белые по Черному», опубликованной у нас в стране в 1928 году, представляют собой бытовые зарисовки, сделанные человеком, помимо своей воли втянутым в братоубийственную гражданскую войну и ощутившим все тяготы жизни русского эмигранта на чужбине.
МУЗЫКА В ЧЕРНОМ МОРЕ
В ноябре 1919 года на Черном море волны ходили четырехэтажными домами. Газеты — били тревогу. Белые — отступили от Орла. Уже пал Киев и Харьков. Уж — бежали беженцы. Но команда миноносца «Беспокойный» живет в сущности— спокойно.
Офицеры не верят, что Буденный сбросит Деникина в море. И не интересуются, о чем волнуется кадетское правительство Крыма. Матросы не читают газет и сводок.
Жизнь «Беспокойного» катится— по регламенту. В семь — свистит дудка. Строй. Молитва. Чай. Развод. И — драят медяшку, прибирают кубрики. Вечером же, когда, вырываясь из туч в лиловеющем море, гаснет солнце — с «Беспокойного» уходят вельботы с офицерами.
В сияющих ресторанах— никогда не бывает революций. И все плохое— дурной сон. С севера бегут такие «жэнщины». Крымские вина— мягки. На столиках — цветы. Лакеи татары — мягко ходят. И каскадная певица из Москвы поет любимое:— «В Одессу морем я плыла».
Кроме дежурного офицера и вахтенного отделения — с «Беспокойного» ушли все. Я без дела хожу по палубе. Сел на кормовой шпиль. Сумеречная тишина обволакивает миноносец. В городе блещут огни. А тут медленно — хлюпают волны.
Подходит ротный Рождественский. Ему тоже нравится вечерняя бухта. Он говорит об изменчивости морского пейзажа. Услыхав, что я когда-то играл на рояле, Рождественский тащит— в кают-компанию.
В кают-компании— пианино фабрики Беккер. Я сажусь на вертящийся стулик. Лейтенант закуривает— на диване. И тонкими кольцами пускает дым.
— Снаете (он слегка шепелявит) я так люблю мусыку. Сыграйте сто-нибудь с настроением. Сто вы снаете?
Я знаю только с пята на десято «Лунную сонату».
Лейтенант— в восторге.
— Цудесно! Великолепно играете! Масса настроенья!
С хохотом и грохотом в каюту вваливаются веселые мичмана с берега.
— Нет, нет, эээ, пожалста, оставайтесь и играйте.
— Не играете ли вы это? — и трюммех Херасков запел тенором, размоченным водкой.
— Где вы теперь, кто вам цалует пальцы.
Но одессит Коробов неумолимо требует ином жанр, отпихивает трюммеха.
— Дайте Изочку! Даешь Кремер! — хохочет он. зажимая Хераскову рот.
— Или — к черту, вы не играете английскую? — Мичман застучал чечеткой:
It is long way —...
— Зачем английскую?! К матери с англичанами! Сквозь густой туман Мрачен оке-аа-ан.
Припев взяли все — громко, широко, переливисто.
Не сядь на мель, Чем крепче нервы, Тем ближе цель...
Только Рождественский кричал:
— Господа! Предлагаю сто-нибудь серьесное, с дусой, трагическое даже.
Круглые глаза бортовых иллюминаторов заливали темноту кают-компании снопами лунного света.
ЗАНАВЕС ОПУСКАЕТСЯ
Миноносец вышел на Новороссийск.
Факт красочней его отображенья. Не видавший эвакуации Новороссийска ее себе не представит. Не представит даже тысячной доли— этого человеческого ужаса.
Вероятно, это было похоже на японское землетрясение. Иль на гибель Помпеи и Геркуланума. Во всяком случае, социологический факт с виду казался — геологическим.
42
Плавая вдоль берегов, команда миноносца «Беспокойный» чувствовала, что конец — недалеко. Но не представляла, что он уже здесь, в Новороссийском рейде.
Рейд заполнен буксирами, баржами, транспортами. Из военных «Пылкий», «Капитан Сакен», подлодка «Утка». Поодаль, под парами — английский сверхдредноут «Император Индии». Француз— «Вальдек Руссо», итальянец — «Корвин». Американские миноносцы. Эскадра Антанты — красиво группируется у Южного мола. А на баржах, транспортниках, буксирах — мечутся русские беженцы.
Нам разрешили сойти на берег. Это был не город, а — лубок страшного суда. Все затоплено военными всех эмблем и цветов. Все несется одним потоком. И — с одинаковыми лицами: «только бы сесть». Меж тротуарами едут отряды конницы. Запыленные красные лампасы. Взмыленные золотые кони. Черкесы дикой дивизии с зелеными знаменами. Желтые калмыки. Серые армейцы. Повозки раненых с сестрами милосердия. Подводы с фуражем. Все громоздится — к пристани — разноцветным наводнением. Пытаясь прорваться— на корабли.
И тут же в улицах — шумят кафе. Столь же страстно поют скрипки. Все столики заняты.
Идут рваные, мнущие всякий свет тучи. Где-то далеко, но близясь, вздыхает артиллерия. Новороссийск перестал быть городом. Это— галлюцинация сифилитика. Сейчас у всех не выдержат нервы— все начнут стреляться из наганов.
10 марта «Беспокойный» идет к Тамани, на борту с десантной ротой пехотных офицеров. У полуострова бросили якорь. Шлюпка с офицерами идет на берег. Но ротный офицерской роты, вернувшись, говорит, что по песку тяжелая не пройдет, а для защиты Тамани надо знать — чья Анапа.
Потушив сигнальные огни, задраив по-боевому иллюминатор, мы идем ночью к Анапе. От мола встаем в трех верстах. На палубе запрещено даже курить.
Миноносец стоит, потушив котлы, до утра. В восемь командир посылает на берег вельбот. Вельботные было подходят к талям. Но, взвизгнув над миноносцем,— позади взрывается первый снаряд.
На миноносце тревога. Пока поднимают пары и «наудачу» отвечают по городу— пристрелка с суши идет все уверенней. Снаряды ложатся ближе. Но — зашумели валы и, заструившись, запенился за кормой след.
Берега Черного моря— стали красными.
ПАДЕНИЕ НОВОРОССИЙСКА
По приказу Главнокомандующего вооруженными силами Юга России, заведующий эвакуацией генерал Вязьми-тинов должен был проводить ее — планомерно. Это стало блефом— с первой секунды.
Вооруженные части ходят по берету, забирая с боя корабли. Миноносцу опасно стоять у пристани. «Беспокойный» отходит на сто шагов.
А на берегу бушует русский грабеж. Толпы вооруженных разбивают вагоны с провиантом, обмундированьем. Команда «Беспокойного» тоже— на берегу. По палубе миноносца с гулом катятся бочки постного масла, селедок, огурцов. Тащат мешки с буханками ситного. Валится все, куда попало. Люди больны паникой, как чумой. На вельбот зачем-то грузят ржавые пулеметы. На берегу рыдают женщины. Мужчины мечутся в поисках пропусков. А какие-то люди, подбирая, куда-то утаскивают даровое добро. Из военных складов, даже теперь, ничего не приказано выдавать. Их— зажигают.
Склады пылают черным дымом и ярким пламенем. Давая картине жуткую раму— золотого огня. Плач, стоны и крики— стоят гулом отчаянья. Но рота шотландских стрелков в желто-красно-зеленых юбочках с перьями на головах выстроилась ровной колонной, впереди с музыкантами. Под пронзительно завывшие волынки стрелки с толстыми деревянными мордами дефилируют сквозь толпу— перед Цементным заводом.
По-английски это было— как раз очень нужно. Но русская толпа даже не смотрит на стрелков короля. Она бьется врукопашную, прорываясь — к спасенью жизни — к кораблям. А когда пошел крик— «красные у Тунель-ной!»— как разоренный муравейник толпа заварилась еще стремительней.
Но тогда сверхдредноут «Император Индии» выразил побежденным свое сочувствие. Его трехпалая носовая башня медленно повернулась, наводя серые длинные
пальцы — черными отверстиями — через головы русских кораблей — в горы. Палуба сверхдредноута — обезлюдела. И в томительном удивленьи— замер рейд.
В клубах черного дыма три острых и длинных меча синим пламенем метнулись с «Императора Индии». Густой гул потрясающим грохотом, казалось, заколыхал мир. Полминуты— второй. Артиллерия короля Георга работала превосходно. И было видно в дальномер— в кручах упершихся в небо гор 12 раз взвилась земля громадами черных лохматых косм.
«Император Индии» дал погребальнъш салют контрреволюции русских генералов. После салюта — иностранные суда неспешно один из другим — вышли за мол.
Ждать конца остались полуразбитые остатки русской эскадры— «Беспокойный», «Пылкий», «Капитан Сакен». подлодка «Утка».
Конец— пришел на рассвете.
Ночь накануне паденья Новороссийска была тихая и темная. В обрывках тяжелых туч иногда пробегал месяц. Но быстро скрывался в черном, нависшем над морем куполе.
Склады пылали ярко и оранжево. Трещали вагоны. Взрывами пулеметных лент горели поезда. И в темноте туч терялся дым. Огонь освещал только береговую толпу, мечтавших о бегстве.
В огне к берегу лавой подъехали— скучились, спешиваясь. тысячи всадников. Кони метались от жажды. Всадники разжигали костры, пьяные от грабежа, проигрыша и паники. Это — донцы, отступающие с женами и детьми. Они прибывают и прибывают, карьером несясь по шоссе, давя и сшибая друг друга.
Кубанцы пошли — прорываться на Туапсе. Слышно, как далеко в горах рвутся гранаты.
С 12 я встаю на вахту. Передо мной горит кострами и пожарами — темнота. В красном дыму мечутся люди и лошади. Но рассвет близок.
В свете огня по левому молу неуклюжими черепахами ползут танки. Качнувшись загремели и исчезли в море. А по бухте быстро побежал катер.
— Кто идет?
— Танкисты. Мы последние. В городе — красные разъезды. Куда нам?
— На дредноут.
Ночь уходила, таяла. Брезжил рассвет.
— Возьмите! Возьмите!
Но лодка в струе нашей кормы отстает. Жестикулирующая фигура в ней уменьшается. Мы видим только, как фигурка взмахнула к виску и валится за борт с раскинутыми руками.
Американцы с миноносца крутят фильм.
По молу внезапно стучит пулеметный дождь. Стоявшая толпа упала. Облачками над уходящей эскадрой вспыхивают красные шрапнели. На соседнем американце три матроса, выбиравшие якорь.— присели под треск гремучего зонтика. И, болтая невыбранным якорем у носа, американец дал полный ход, пустив дымовую завесу.
— Техника,— усмехается наш командир. Русскому моряку не хочется, чтоб американец ушел за завесой от русской шрапнели.
Ударил взрыв по корме уходившего «.Императора Индии». Корабли русские и иностранные дали полный ход — уходя от берегов России
На корме «Беспокойного» стоит Улагай— в черной черкеске. Он застыл у борта — не отрываясь смотрит в бинокль. И не слышит— над его головой бьющего орудия.
Последним мимо проходит «Капитан Сакен». На юте — кучка генералов. Деникин, подойдя к борту, сложил руки рупором:
— Идите в Туапсе. Скажите моим доблестным кубанцам, что я оставляю город последним.
Но, как известно, он оставлял не только город и... не последним.
Через час— нас охватило молчанье синего моря, сверкающего солнцем. И черная ночь и страшный рассвет — в веселом воздухе— казались бредом.
Если танкисты — последние, то как же назвать тысячи сгрудившихся на молах? Прямо с вахты, по боевой тревоге, я бросаюсь в погреб. Защелкал элеватор, посылая снаряды. Зашумели валы. Мы пошли к молу — снимать оставшихся.
Из глубины погреба я слышу вой охрипших голо
43
сов и топот тысячи ног по внезапно накренившейся палубе.
— Довольно! Довольно! Они перевернут миноносец! — с отчаяньем кричит командир.
По молу засвистели пули. Первые красные. Мы отходим, отвечая залпами. К молу— пошел «Пылкий». В одну минуту его палуба завалилась прыгавшими и падавшими с мола телами. «.Пылкий» хотел уйти, но потерял пар. Люди с мола продолжают валиться, карабкаться на мостики, на мачты.
Над бухтой лопнула первая красная шрапнель. Растерявшись, «Пылкий» посылает залпы — прямой наводкой — всеми тремя — по домам — в берег.
Сдав свою партию на переполненную палубу дредноута. «Беспокойный» снова поворачивает к молу. «Пылкий> отходит. На «Беспокойный» навалилась масса полубесчувственных. полубезумных тел.
Низко осев, баржи, буксиры, транспорты с беглецами — уходят в море. Но на молу остаются еще— тысячи. Гул криков, рыданий, проклятий, маханья рук провожают тихо, но верно, меж молами, в узкие ворота уходящий «Беспокойный».
— оставляете на смерть!
— хоть детей!
— предатели!
Командир на мостике, согнувшись, закрыл лицо руками.
Кто-то двое с мола кошками прыгнули в лодку. И мотаясь. налегая, рискуя пулей в затылок— один работает веслами. А другой — офицер в сбитой кубанке — стоит на корме, размахивает наганом и кричит надорванным голосом...
НАВАРИНСКАЯ БУХТА
Из пахнувшей смертью и порохом щели «Беспокойный» выходит в синее море Эллады! О, Эллада! О. мифы! Сплошные мифы — обступают корабль! Эгейское море. Царь Эгей. Лемнос и Лесбос. Поэтесса Сафо. Хлебая соус Антона Непомнящего, я вспоминаю всю историю Греции. Справа, например,— Пелопонес. Пелопонесские войны! Из-за них я жестоко страдал в гимназии.
Но пути мы не срезаем. Не входим в игольный Коринфский канал. Мы проходим Афины. На лаге 300 миль. 300 миль от России. Заворачивая «за угол», мы попадаем в такой шторм, что плыть— некуда.
«Беспокойный» и «Пылкий» укрылись в Наваринской бухте. Бухта — плоха. В ее раскрытую пасть с моря летят горы валов. Kpj том — мрачные скалы. Сто лет назад как раз здесь — бились в абордаже с турками — дощатые русские фрегаты.
За нами заворачивает вся эскадра. Во главе с «Ген. Алексеевым» — становится в Наваринской бухте. Шторм свирепеет. Буря бушует день и ночь. Ванты свистят. Качаются суда с борта на борт. В кубриках, на палубах — все принайтовано. Люди больны от качки.
Штаб в эту бурю рассылает приказ: — «составить анкеты чинов команды по прилагаемому образцу». На «Беспокойном» это должен сделать я. Я держу анкету, вижу, что она начинается с «сословия» и через всю биографию доходит до последнего сюжета— флота. От анкет меня обуревает— морская болезнь. Я откладываю их.
Шторм бушует. Уж пять дней стоим в Наварине. Выгорает нефть. Получить ее неоткуда. Несмотря на бушующий шторм — эскадра — снимается.
Ночь. Глухо ревут валы. Миноносец, как щепка, взлетает на гребни. И падает в черные бездны. Мачты качаются широким размахом. В тучах качаются звезды. Низко висящий над морем серп полумесяца, то падая за ухабом, то взлетая—- неприятно блестит в водяной черноте.
В подвесе— хорошо спать. Как в зыбке. Но на полке моего склада — хуже. Я встаю — то на голову. То — на ноги.
К утру— стихает. С палубы куда ни кинь— катится мертвою зыбью чреда плавных и круглых волн. Позади — идет «Пылкий». Он то скроется по самые мачты. То поднимается над нами ввысь — маленькой, беспомощной игрушкой.
Волны. Волны. Нет берегов. На волнах качаются русские корабли. Смутным островом протуманилась Сицилия. Волны, волны. Идут корабли. Ныряющий «Пылкий»— сзади. Впереди— тяжелые дымы «Алексеева».
Огни из морской темноты глянули ночью 22 декабря.
Смутно виден длинный канал. Входим. Плывем по нему. Справа — освещенные улицы. Белеют дома. У берега стоят французские миноносцы. Оглушительно в тишине гремит чугунный канат по клюзам. Якорь— брошен.
Небо расшито — серебром новых звезд. На лаге 1500 миль. 1500 миль от России. Мы — в стране негров, львов, слонов, бриллиантов. Мы — в Африке.
ДНЕВНИК ЗООЛОГА
4 декабря, 1921 года— «Куда ушел вчерашний день? Был, был и ...нет. И сегодня уходит с каждой минутой. Сгорит этот уголь. Пепел выбросят, но печь не потухнет. И жизнь тоже. Лишь в старом бумажном хламе чья-то любознательность найдет смутный след: в таком-то году, такого-то угля пошло столько-то. Там его место, вот того кусочка кокса, что сейчас бросаю...»
9 декабря — «Мало ли что случается. Например — Мария Ивнева. В Севастополе приходила к брату некрасивая, чуть хромая девушка. В манерах, в чертах и необычайно изменчивом лице чувствовалась порода. В Тунисе она поехала с компанией военных на ферму. Жили в примитиве и в результате двое по очереди обещали жениться и ни один не женился. Каждый давал деньги и отправлял в Тунис. Девушка начала пить. Поехала с одним из женихов в Париж. Он ее бросил. Она стала горничной у француженки. Потом с горя стала проституткой. Вот вам генеральская дочь...»
10 декабря — «Не бойтесь слова тупик». Человек всегда приходил, приходит и придет к тупикам в желании опираться на «смысл». Не цель ведет человечество, ведет неизбежность той породы, что заставляет качаться однажды толкнутый маятник. Не надо утверждать, что колебание это от вечности в вечность. Его может быть толкнула рука, он, может быть, остановится. Последнее положение в этом смысле и будет означать конец».
20 декабря — «Несладко наверное каторжанам, но у всех есть срок. День, когда скажут: на! получай свободу! И он уйдет куда-нибудь — к себе. У меня этого нет и наверное не будет...»
2 января 1922 года — «Люди не умеют ощущать счастья. Это ток высокого напряжения, прикасаясь, содрогнется вдруг весь человек, но ничего не ощущает...»
7 января — «Есть люди, зовут их здесь марабу, которые с удовольствием глотают живых скорпионов, без видимого отвращения едят бутылки, кактусы, гвозди и время от времени танцуют с ножами в животе...»
9 января — «К чему мы идем? К 21-му столетию. И только. Были люди, есть и очевидно будут. (А может быть не будут?) Эйнштейн открывает «новые миры». А по совести, ну какая цена этой теории, если еще тысячелетия пройдут, а «знать» ее так и будут 0.0001%?? Что толку? Вот и без пяти 8. Кажется, мой суп уже выкипел...»
10 января — «Христос ведь говорил на древнееврейском. Раз удалось (здесь) послушать, читали Талмуд (слышал у окна). Удивительно некрасивый, хотя певучий и даже как бы стонущий язык...»
12 января — «И нечего сказать кроме самой простой вещи: желанья мертвы и тоска беспредметна. У меня нет слов, чтобы объяснить это состояние. Нечто подобное, вероятно, испытывает кураризированная лягушка, когда ей разрезают живот. Боль ощущает, а двинуться не может. «Лягушка». Лежу пластом, вижу, слышу, больно от ножа, но... кураре...»
17 января — «Если б вы только слышали этот неукротимый ветер морей — мистраль... буря, буря, буря... Пошлый вальс «Разбитая жизнь». Пошлый романс «она умерла трепеща в камышах»... не надо ни вальса, ни романса...»
20 января — «Я зоолог. Как странно... (зачеркнуто). Молодость, говорят, лучшая пора жизни и недаром по-арабски она синоним красивого. То. что молодо — красиво. Но моя молодость... Как жутко целыми днями говорить только по-французски и по-арабски, носить колониальную каску и все время видеть исторический Карфаген...»
23 января — «Весь день дул мистраль...»
25 января — «Диктую будущее. Через пять минут пойду и закрою водопровод..... пошел и закрыл. Ничто
не могло помешать. Через пять минут возьму револьвер и выстрелю в сердце. И ничто не помешает...»
Подготовка текста и предисловие А. УШАКОВА.
44
CB0T^ РЯДОМ CO СТАЛИНЫМ
Бывший сотрудник личной охраны Сталина, военный комендант правительственной охраны ГАБТа СССР А. РЫБИН
АВТОР О СЕБЕ
Я работал в органах ОГПУ— НКВД— КГБ с 1929 по 1955 год, выполнял многие виды оперативных работ. Находился при И. В. Сталине, Серго Орджоникидзе, А. Микояне и др. членах правительства. С 1957 года по настоящее время — преподаватель музыки.
Автор не является сторонником сталинизма. Такой термин ввели в обиход реабилитированные и их родные. Сталин никогда среди нас, а также других не выдвигал такого самолозунга. Собою не подменял Ленина, всегда подчеркивал, что он только ученик Ленина, и не больше.
Понятие о Родине начинается с летописи народной памяти о героическом прошлом нашего Отечества. В этой связи возникшее движение «Память» нуждается, на мой взгляд, в покровительстве Советского правительства как движение всеобъемлющее, уходящее своими корнями в народные массы, способное многое сделать для патриотического воспитания молодежи.
Многие писатели, историки, артисты, поэты, получившие образование за счет народной копенки, не борются против буржуазной идеологии, проникающей в щели умов нашей молодежи, а, напротив, выхолащивают все идейное. Преступный план ревизии ленинизма кое-кому и сейчас мерещится вполне реальным. Нет, у нас нет другого пути в воспитании молодежи. Ленинский курс, продолженный Сталиным, создал такие кадры, которые оказались способными на пустом месте создать тяжелую индустрию нашей страны, освободить Европу от фашистского мракобесия.
Борьба ленинских идей за Родину проявилась со всей отчетливостью в лозунге: «Искусство принадлежит народу». Самые значительные художественные произведения, постановки, песни были созданы при Ленине, и искусство получило особенный расцвет в сталинский период. Народная артистка РСФСР Вероника Борисенко говорит: «При Сталине был зенит славы артистов ГАБТа. Он был высокообразованным человеком в хоровом, вокальном отношении, повседневно заботился о пополнении видными оперными мастерами сцены ГАБТа. Так появился блистательный баритон Павел Лисициан. неповторимый Марк Рейзен, моя персона, естественный Сусанин — Максим Михайлов, А. Бышевская и др. Приезд Сталина в наш театр— это был для нас праздник и экзамен на зрелость. Сталин, прослушав оперу Серова «Вражья сила», где я исполняла партию Груни, сказал: «Без Борисенко нет оперы «Вражья сила».
Сталин сыграл значительную роль в организации, развитии искусства, и в частности оперного. Он первый в 1939 году поддержал дирижера ГАБТа С. Самосуда утвердить в финальной части оперы «Иван Сусанин» картину «Славься». Он внес существенные режиссерские поправки в текст оперы, которая до сегодняшнего дня идет в этой режиссуре. Существенную роль сыграл Сталин в определении Гимна Советского Союза. Он с Ворошиловым, Молотовым прослушал в ГАБТе до ста музыкальных произведений как русских композиторов, так и зарубежных. Я был свидетелем, как Сталин воспроизводил мелодию гимна А. Александрову. показывал, как он должен звучать— медленно, торжественно и величественно.
Сталин, несмотря на некоторые негативные стороны, такие, как излишняя доверчивость Ягоде. Ежову, Маленкову, Хрущеву и их идеологу Берии, оста
ется в истории патриотом Советской Родины номер один.
Участники группы «Мемориал» и некоторые газеты журналы буквально изворачиваются до бульварной низости, перебирая кости умерших вождей, изображая Сталина в окарикатуренном виде. Они его обвиняют во всем, даже в обоснованных арестах, не говоря уж о репрессированных по ложному обвинению.
Виновен ли Сталин в репрессиях?
Начиная с 1918 года оппозиция, эсеры, анархисты, меньшевики и примыкающие к ним отказались от внутрипар-ламентскои борьбы за власть и перешли к вооруженному свержению ленинского правительства. С 1924 года по 1937-й троцкисты заняли ряд ответственных постов в партийных органах, вплоть до органов ОГПУ. Чем же занимался в эти годы вдохновитель заговоров оппозиции в СССР Лев Троцкий? Он проживал в Турции, Франции. Норвегии, на Принцевых островах в Мексике, где приобрел дорогую виллу. На какие же деньги Лев Троцкий так шиковал за рубежом? Ответ на этот вопрос был дан на судебном процессе в марте 1938 года. По требованию Бухарина Троцкому переводились сотни тысяч долларов из советской валюты (см. газету «Правда» за 4, 6, 10 марта 1938 г.). Об этом сказано в показаниях Гринько, Розенгольца, Буланова, Ягоды, Бухарина. Деньги Троцкому переводились регулярно: Гринько— по линии Наркомфина СССР. Розенгольцем — по линии Наркомвнешторга СССР, Ягодой— по линии НКВД СССР. Так, Ягода в открытом заседании суда (см. газету «Правда» за 10.3.38 г.) подтвердил, что он с 1934 по 1936 год, будучи наркомом НКВД, по распоряжению Бухарина переслал Троцкому 20 000 долларов через Мирова-Абрамова. Фрагмент из показания Ягоды: «Я не отрицаю также факты посылки по требованию Енукид-зе денег Троцкому через Мирова-Абрамова. Троцкист Розенгольц с помощью Седова (сына Троцкого) и иностранных фирм систематически снабжал Троцкого валютой в суммах по 110 и по 300 тысяч (см. «Комсомольскую правду», из зала суда репортаж за 5 марта 1938 г,).
Органы ОГПУ были поражены чуждыми людьми, немало в них находилось на руководящих постах и троцкистов. После убийства С. М. Кирова оппозицией (а в этом никто из нас не сомневается) наш пролетарский писатель М. Горький очень резко выступил против оппозиции и требовал ее уничтожить. Этого Ягода, его хозяева простить Горькому не могли. Автору приходилось иногда сопровождать Ягоду на дачу к Горькому. Для начала Ягода завязал интимные связи с Надеждой Алексеевной Пешковой. Изучив больные места у Горького, он при помощи врача нанес ему смертельный удар. В этой связи возникает вопрос: не рука ли оппозиции нанесла смертельный удар и Серго Орджоникидзе?
Попытка обвинить членов Политбю
ро и Сталина в расправе над невинными людьми— выдумка «мемориали-стов». Никто из членов Политбюро ЦК ВКП(б) не заводил дел на арестованных. Нам пришлось просмотреть с подчиненными сотни архивно-следственных дел на осужденных, и нигде мы не видели на первом, втором, третьем листе дела резолюций членов Политбюро— «Арестовать».
Дела заводились на арестованных работниками НКВД на основании решений партийных собраний, парткомов, у военных особыми отделами частей (затем решение выносила парткомис-сия), сообщении доброжелателей, как по работе, дому, так и по службе в армии а также заявлений граждан, административных актов на производстве в колхозе, показаний свидетелей, как арестованных, так и находящихся на свободе. На основании улик, средств техники, разведывательных данных, наружного наблюдения и т. д.
Таким образом, в заведении дел принимали участие миллионы советских патриотов.
Сторонники «Мемориала» называют Сталина преступником. А мы называем Н . Хрущева, который тысячами поставлял репрессированных, как кочегар бросал их в топку. Он начал в 1930 году громить оппозицию Уханова в Промака-демии. Затем в 1937 году обезглавил Московскую партийную организацию. В 1949 году Берия, Маленков, Хрущев снова наметили разгром Московской партийной организации во главе с Г. Поповым. Но Сталин приехал с отдыха и отвел карающую руку погромщиков. Московская партийная организация осталась невредимой и работоспособной.
Сталин полностью выполнил заветы Ленина. Затем был Н Хрущев, который страдал левацкими перегибами в сельском хозяйстве. Нанес смертельный удар по приусадебным участкам крестьян и личному скоту. Пришел в генсеки Л. Брежнев, погряз в грязи бриллиантов.
Так кому же надо устанавливать Мемориал? Тому, кто вел ожесточенную борьбу против Советской власти, искажая ленинскую политику, извращал социализм? Или тому, кто боролся за Советскую власть, свято берег ленинское наследие, спас страну от фашистского нашествия?
ОТ РЕДАКЦИИ. По оценке историка Роберта Конквеста, в советских тюрьмах и лагерях на конец 1938 года находилось около 9 миллионов человек. Арестовано между январем 1937 года и декабрем 1938 года около 7 миллионов. Расстреляно за два года около 1 миллиона. Умерло в заключении в 1937—1938 годах около 2 миллионов. В период с 1938 по 1950 год в тюрьмах и лагерях погибло 12 миллионов человек, и к ним нужно прибавить еще по крайней мере миллион расстрелянных.
45
ТОЧКА ЗРЕНИЯ
ЧИНОВНИК
В ИНТЕРЬЕРЕ СТАТИСТИКИ
Леонид СЕДОВ, кандидат исторических наук
В чем. на ваш взгляд, причины наших сегодняшних трудностей?» С таким вопросом исследователи Всесоюзного центра изучения общественного мнения, где я работаю, весной этого года обратились к населению страны. 41.5 процента ответивших предпочли из предложенных им в анкете 18 вариантов ответов формулировку «засилие бюрократии». Эта цифра — показатель степени недовольства правящими структурами государства, пресловутой административно-командной системой именно-в ее брежневско-сус-ловском варианте, при котором тирания правящей группы в центре, ранее возглавляемой богоподобным вождем, сменилась неким подобием «бюрократического феодализма», с характерным для -него произволом начальства всех рангов — ведомственного, местного и хозяйственного.
Перестройка провозгласила своей целью демонтаж административно-командной системы. Поставила эту задачу не партия как некое не существующее в реальности мистическое целое, а та часть партаппарата, которая осознала глубину переживаемого страной кризиса и сумела возвыситься над своими собственными сиюминутными интересами. Не стоит преувеличивать здесь заслуги или добрую волю какого-то одного лица или группы лиц— воля обстоятельств оказалась к этому времени сильнее. В то же время и самые насущные веления времени дано почувствовать далеко не всем, и потому не надо умалять решимость и бескорыстие тех. кто осмелился бросить вызов основной массе бюрократов, которую вполне устраивало продление, пусть и ненадолго (после нас хоть потоп), ее паразитического правления во главе с любым Черненко или Гришиным. Не
надо умалять и мудрость, ибо с самого начала были правильно определены те рычаги, с помощью которых можно сокрушить пирамиду тотального властвования: гласность, выборность, рынок, верховенство закона, то есть создание культурных, правовых, политических и экономических субъектов и структур, действующих независимо от административно-командной монополии. И с самого начала на каждом из этих четырех фронтов развернулась ожесточеннейшая война, так что газеты стали читаться как сводки Информбюро с передовой.
Основная линия огня пролегла между центральными органами партийной власти и местно-ведомственными ее «спайками», имеющими мощное представительство и в самом центре, хотя внешне конфликт часто выглядел как борьба между властью вообще и общественностью. В этой войне состоялось уже столько значительных «сражений»— от подписной кампании 1988 года до тбилисской трагедии,— что можно было бы начать писать ее многотомную историю, если бы главные битвы еще не были впереди.
В начале этого года, как показал наш весенний опрос, «антибюрократическая» война в глазах населения протекала довольно успешно. 23 процента опрошенных высказали мнение, что бюрократы проигрывают от идущих в стране перемен, и лишь 8 процентов заявили, что от перестройки выигрывают руководящие работники.
Резкий перелом в ход «военных действий» внесли выборы народных депутатов, Съезд и заседания Верховного Совета. Большинство населения не без оснований оценило эти события как частичную победу аппаратчиков консервативного толка, солидаризировавшись с подобной же оценкой со стороны депутатов радикального крыла. Правда, достижением Съезда было то, что он провел свои заседания открыто, на глазах всего народа, и что была отменена пресловутая статья 11 «прим», в которой бюрократия пыталась узаконить свое право на расправу за критику ее самой. Однако так и не были названы имена сочинителей этой постыдной статьи, как не была отменена статья, позволяющая считать подрывом существующего строя высказывания, не содержащие призыва к насильственному свержению правительства, то есть, по сути, все та же 58-я, подобно птице Феникс возрождающаяся из пепла всякий раз, когда бюрократия чувствует угрозу своему существованию, исходя
щую от чрезмерно, по ее мнению, «разболтавшегося» общества. Разочарование вызвал и технократический хит-парад кандидатов в министры. Правда, наиболее одиозные назначения были отвергнуты но не могло не обратить на себя внимания то обстоятельство, что только один из министров — председатель Комитета по кинематографии — провозгласил конечной целью своей деятельности самоликвидацию министерства. Из большинства проводившихся в ходе Съезда и после него опросов можно было заключить, что избиратели высоко оценили его как форум, но остались весьма низкого мнения о его возможностях как органа демократической власти.
Поразительной чертой переживаемого нами периода является то, что события как бы следуют графику, сложившемуся еще в период реформационных начал Хрущева. Как и тогда, на третьем году реформ на авансцену выступили радикально-либеральные силы в Венгрии и Польше, на четвертом году произошли рабочие волнения в Новочеркасске. Правда, теперь масштабы посерьезнее, и курсу на радикальную либерализацию сейчас следуют не только некоторые из стран социалистического содружества, но и наши собственные Прибалтийские республики, а забастовка практически всех угольных бассейнов страны далеко превзошла то, что случилось в Новочеркасске. Однако главное различие не в этом, а в позиции, занятой политическим руководством нашей страны, переставшим наконец ориентироваться на танки как на решающее средство в регулировании политических процессов. Протянув руку поддержки бастующим шахтерам, политический центр показал, что он окончательно отказывается от роли союзника и гаранта безоблачного существования местной и ведомственной бюрократии и заключает союз со спонтанными общественными силами. Прочность этого союза, а вместе с тем и исход всей «антибюрократической войны» будет зависеть от того, сумеет ли центральное руководство проявить себя в качестве «сильного хозяина», не утрачивая при этом демократических устремлении, то есть удастся ли ему найти то оптимальное сочетание авторитаризма и либерализма, которое позволит силовыми методами сломить сопротивление административном системы с тем, чтобы на ее месте водрузить современное динамичное, саморегулирующееся общественное устройство.
46
Альфред Шнитке
ПРЕДУПРЕЖДАЕТ, ПРЕДОСТЕРЕГАЕТ, ЗАСТАВЛЯЕТ ЗАДУМАТЬСЯ


Московский театр пластической драмы под руководством Гедрюса Мацкявичуса существует с 1973 года. В его репертуаре спектакли: «Преодоление»— по мотивам творчества Микелан-джело, «Блеск золотого руна»? — скульптура и фрески Древней Греции, «Красный конь»— по мотивам творчества художников Петрова-Водкина, Мунка, Сезанна и Матисса. Не случайно и появление «Желтого звука» (либретто В. Кандинского, музыка
Гедрюс МАЦКЯВИЧУ
Фото и текст
Виктора ГРИЦЮКА
А. Шнитке). Театр осуществил этим спектаклем идею и мечту В. Кандинского о зрелище, сочетающем в себе музыку, живопись и пластику. «Желтый звук» представляется в нескольких временных и колористических измерениях, раскрывая теорию цветов, созданную художником, их конфликтность и взаимопроникновение. Спектакль, основанный на точной драматургии, рассматривает процесс зарождения и развития фашизма: желтый


агрессивным,
цвет, самый мый опасный, неумолимо превращается в черный — цвет смерти...
Спектакль Мацкявичуса актуален именно сегодня, когда мир вплотную подошел к ядер-ной и экологическ “ катастрофам. «Желтый звук» редулре-ждает, предостерегает, заставляет задуматься...
Спектакль был показан на фестивале «Давайте делать музыку вместе» в Бостоне, США.
48

НАШЕ ИССЛЕДОВАНИЕ	Давид ФЕЛЬДМАН
КРЕСТЬЯНСКАЯ ВОЙНА
Мятеж не может кончиться удачен — В противном случае его зовут иначе.
Джон ХАРИНГТОН
Восстание крестьян Тамбовской губернии, возглавляемое А. С. Антоновым, было подавлено в 1921 году. С тех пор оно официально именуется «антоновщиной» — антисоветским кулацко-эсеровским мятежом. Против повстанцев были брошены не только линейные части, но и подразделения красных курсантов («золотой фонд» армии— будущие командиры), а также войска внутренней охраны и мобилизованные коммунисты. Военные операции вели прославленные полководцы Республики— М. Н. Тухачевский, И. П. Уборевич, Г. И. Котовский и Н. Е. Какурин. Сил и средств не пожалели: артиллерия. бронемашины, аэропланы, отборные кавбригады и моторизованные группы преследования разгромили и рассеяли крестьянские отряды...
История этой войны создавалась победителями. Или — под их контролем. Победители изначально объявили восставших не только мятежниками, но и бандитами. Это подчеркивалось при каждом удобном случае. Например, ликвидацией мятежа руководила возглавляемая В. А. Антоновым-Овсеенко «Полномочная комиссия ВЦИК по борьбе с бандитизмом в Тамбовской губернии». Название весьма красноречивое. Соответствующие заглавия подбирались и для научных трудов, обобщавших богатый опыт усмирения крестьянства: «Эсеро-бандитизм в Тамбовской губернии и борьба с ним» — Б. Леонидова; «Организация борьбы с бандитизмом по опыту Тамбовского и Витебского командований» — Н. Е. Какурина: «Очаги атаманщины и бандитизма» — Р. П. Эиде-мана и т. д О зверствах повстанцев писали много и охотно. Вольно или невольно авторы подчеркивали, что борьба с бандитизмом требует особых средств, и выбирать тут не приходится.
Вероятно, оценки семидесятилетней давности будут еще пересмотрены. Они, собственно, уже меняются. Но важно не впасть и в другую крайность. Вот почему в данном случае стоит воспользоваться свидетельствами победителей. Уж их-то нельзя подозревать в стремлении, сгустив краски, изобразить себя чрезмерно жестокими и несправедливыми.
Как известно, бандитов было невероятно много — целые губернии. Широкое распространение столь негативных явлений следовало как-то объяснить. М. Н. Тухачевский в статье «Борьба с контрреволюционными восстаниями» писал: «Рабочему классу, захватившему власть, необходимо быть каждую минуту готовым то тут. то там подавлять вспышки контрреволюционных восстании. Буржуазия, даже побежденная. не скоро сдается и тем или иным путем стремится прорвать слабое место в диктатуре пролетариата и совершить контрреволюционный переворот».
Однако и в двадцатые годы победители понимали: мятежи возникают не только благодаря проискам буржуазии. Б. Леонидов, например, причины антоновщины объяснял так: «Эсеробандитизм в Тамбовской губернии мог расцвести таким пышным цветком только в силу того положения, в котором находилась Советская Республика в течение 1918, 19. 20 г.г.
Беспрерывная борьба на многочисленных фронтах поглощала все внимание, требовала колоссального напряжения сил и неимоверных расходов... Приходилось в силу необходимости брать там, где ближе, не считаясь ни с какими нормами. не согласуясь с потребностями производителеи-крестьян и с их психикой мелкого собственника... Обстоятельства же требовали и вынуждали взваливать на крестьянство повинность за повинностью: воинскую, конскую, трудовую, гужевую и, самое главное— продовольственную. Взамен всего этого при совершенно разрушенной промышленности, крестьянству почти ничего не могли дать. Город был занят вопросами борьбы на фронтах, и деревня была почти забыта. О ней вспоминали тогда, когда надо было произвести усиленную выкачку продовольствия...
Кроме того, в Тамбовской губернии была более благоприятная почва, чем в других местах. Как губерния, близко
расположенная к голодающему центру, она, естественно, стала местом усиленной выкачки продовольствия, причем эта выкачка производилась далеко не так, как этого требовали декреты по сему поводу: часто продотрядчиками совершались действия, дискредитировавшие Советскую власть».
Что за действия совершались, автор не описывает. Главное — брали больше и не так, как положено. А сколько следовало брать, чтобы не вызвать возмущение крестьян, и как это следовало делать? Тут нужно внести ясность, обратившись к соответствующим декретам.
Базовым документом был Декрет ВЦИК от 9 мая 1918 года «О предоставлении Народному Комиссару Продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими». Он гласил: «Гибельный процесс развала продовольственного дела страны, тяжкое наследие четырехлетнеи войны продолжает все более расширяться и обостряться. В то время, как потребляющие губернии голодают, в производящих губерниях в настоящий момент имеются по-прежнему большие запасы даже не обмолоченного еще хлеба урожаев 1916—1917 годов. Хлеб этот находится в руках деревенских кулаков и богатеев, в руках деревенской буржуазии. Сытая и обеспеченная, скопившая огромные суммы денег за годы войны, деревенская буржуазия остается упорно глухой и безучастной к стонам голодающих рабочих и крестьянской бедноты, не вывозит хлеб к ссыпным пунктам, в расчете принудить государство к новому и новому повышению хлебных цен и продает в то же время по баснословно высоким ценам хлеб спекулянтам-мешочникам.
Этому упорству жадных деревенских кулаков-богатеев должен быть положен конец...
Всесоюзный Центральный Исполнительный Комитет Советов постановил:
1)	Подтверждая незыблемость хлебной монополии и твердых цен, а также необходимость беспощадной борьбы с хлебными спекулянтами-мешочниками, обязать каждого владельца хлеба весь избыток сверх количества, необходимого для обсеменения полей и личного потребления по установленным нормам до нового урожая, заявить к сдаче в недельный срок после объявления этого постановления в каждой волости. Порядок этих заявок определяется Народным Комиссаром Продовольствия через местные продовольственные органы.
2)	Призвать всех трудящихся и неимущих крестьян к немедленному объединению для беспощадной борьбы с кулаками.
3)	Объявить всех, имеющих излишек хлеба и не вывозящих его на ссыпные пункты, а также расточающих хлебные запасы на самогонку,— врагами народа, предавать их революционному суду с тем, чтобы виновные приговаривались к тюремному заключению на срок не менее 10-ти лет. изгонялись навсегда из общины, все их имущество подвергалось конфискации, а самогонщики, сверх того, присуждались к принудительным общественным работам.
4)	В случае обнаружения у кого-либо избытка хлеба, не заявленного, согласно пункту 1-му, хлеб отбирается у него бесплатно, а причитающаяся по твердым ценам стоимость незаявленных излишков выплачивается в половинном размере тому лицу, которое укажет на сокрытые излишки, после фактического поступления их на ссыпные пункты, и в половинном размере — сельскому обществу. Заявления о сокрытых излишках делаются местным продовольственным организациям».
Что особо примечательно в этом декрете? Прежде всего — последовательное утверждение двух ключевых понятий продразверстки: «укрывательство хлебных излишков» и «кулаки— деревенская буржуазия». Это обусловило, так сказать, эмоциональную окраску подобных документов и характер восприятия продразверстки в наше время. Потому что одно дело— отобрать хлеб у пахаря (грабеж!) и совсем другое— изъять хлебные излишки. Согласитесь, это уже иная тональность: излишки, избытки. И ведь не просто изъять, а по твердым ценам. Вроде бы купить. То, что деньги обесценились, что товары в села не завозились, да и деньги-
52
то не всегда платили, широко не обсуждалось. К тому же изымали излишки у кулаков, а кулак— это эксплуататор. Так происходила своего рода «переадресация»: сначала объявлялось, что кулак, укрывающий излишки, есть враг, а затем всякий, укрывающий хлеб, признавался врагом и, значит, кулаком и эксплуататором. Ну, а против эксплуататора не грех и оружие применить. На то и классовая борьба. В этой классовой борьбе считалось вполне уместным использовать доносчиков и оплачивать соответствующие услуги из имущества тех. на кого доносят.
Но каким же образом надлежало изымать пресловутые излишки? Это определялось Постановлением наркома продовольствия А. Д. Цюрупы от 1 июня 1918 года:
«1) На волостные советы и продовольственные органы возлагается организация приема заявлений от лиц, имеющих избытки хлеба.
2)	В заявлениях указывается: а) количество хлеба в зерне и необмолоченного. 6) муки и крупы, в) картофеля, г) число душ семьи владельца хлеба, количество рабочих лошадей и подлежащих озимому посеву десятин.
3)	Волостные советы и продовольственные органы приступают к строжайшей проверке сделанных заявлений, немедленно доводя до сведения губернских и уездных продовольственных органов о всех укрывателях хлеба для немедленного предания их суду...
4)	Губернские или, по их поручению, уездные продовольственные отряды немедленно указывают кратчайшие сроки для вывоза излишков хлеба и места сдачи их в государственные склады.
5)	Владельцу оставляется хлеб в количестве, необходимом для его семьи, но не свыше установленных норм и на срок не далее 1 августа с. г. По постановлению губернских и краевых продовольственных органов названные нормы могут быть уменьшены (разрядка моя.— Д. Ф.). При учете потребностей семьи владельца хлеба принимается во внимание и картофель. Кормовая потребность для лошадей исчисляется по числу работающих лошадей из расчета не более чем для двух— на первые десять десятин посева и для одной — на каждые следующие семь десятин. На лошадей не работающих, взрослый рогатый скот, молодняк всех родов, овец, свиней, коз, птицу корм не оставляется.
6)	На краевые и губернские продовольственные органы возлагается обязанность развития и дополнения настоящего постановления.
7)	Точное и неуклонное исполнение настоящего постановления под угрозой строжайшей личной ответственности возлагается на председателей и членов исполнительных органов Советов Рабочих и Крестьянских Депутатов и продовольственных органов».
Конечно, продразверстка не могла обрадовать крестьян. Мало того, что в городе решили, сколько земледельцу положено есть, так еще и эти нормы произвольно урезались. А чем крестьянину домашний скот кормить, такой вопрос вообще не ставился: жить захочет— найдет. Понятно, что сопротивление в той или инои форме было неизбежно. О том, как его подавляли, свидетельствуют письма и телеграммы В. И. Ленина. Например— А. Д. Цюрупе (10 августа 1918 года): «(1) Это архискандал, бешеный скандал, что в Саратове есть хлеб, а мы не можем его свезти! Не командировать ли на каждую узловую станцию по 1—2 продовольственника? Что бы еще сделать? (2) Проект декрета — в каждой хлебной волости 25—30 заложников, отвечающих жизнью за сбор и ссыпку всех излишков». Или— председателю Пензенского губисполкома А. Е. Минкину (19 августа 1918 года): «Передайте всем членам исполкома и всем коммунистам, что их долг беспощадно подавлять кулаков и конфисковывать весь хлеб повстанцев (разрядка моя.— Д. Ф.). Требую подробных отчетов об исполнении всех моих распоряжении и о мерах подавления и конфискации особенно». Характерна телеграмма Ливенскому исполкому (20 августа 1918 года), указывающая конкретные методы борьбы: «Приветствую энергичное подавление кулаков и белогвардейцев в уезде Необходимо ковать железо пока горячо и, не упуская ни минуты, организовать бедноту в уезде, конфисковать весь хлеб и все имущество у восставших кулаков, повесить зачинщиков из кулаков, мобилизовать и вооружить бедноту при надежных вождях из нашего отряда, арестовать заложников из богачей и держать их, пока не будут собраны и ссыпаны все излишки хлеба. Телеграфируйте исполнение».
Вероятно, указаниями Председателя Совнаркома не пренебрегали. Были заложники, были беспощадные конфискации, были карательные отряды, расстреливавшие за сопротивление продразверстке и налагавшие на крестьян контрибу
ции — деньгами и хлебом. Я не путаюсь в терминах: именно так это и называлось — карательные отряды и контрибуции. Все эти меры считались вполне обыденными, нормальными. Что ж тогда творили продотряды в Тамбовской губернии, коль их действия были официально признаны «дискредитирующими Советскую власть»?
С 1919 года продразверстка распространилась на картофель и мясо, а затем практически на все продукты. А ведь были еще и вышеупомянутые мобилизации, трудовая да гужевая повинности, и железнодорожные пути от снега тоже крестьяне расчищали, и укрепления строили, и что только не делали — под угрозами, под винтовками. Да еще и белые на Тамбовщине бывали, им тоже есть надо, и подводы нужны, и работы всякой у них тоже хватало.
Деревня жила надеждами на скорое окончание гражданской войны. Однако в 1920 году продразверстку не отменили. В результате— многочисленные мятежи.
«Если изучить построение вооруженной борьбы повстанчества,— писал М. Н. Тухачевский.— то мы увидим, что прежде всего крестьянство стремится сорганизовать свою собственную власть, которая, постепенно расширяясь, принимает формы местной государственной власти... Самоорганизующаяся местная крестьянская власть опирается на местные крестьянские вооруженные формирования, обычно называемые у нас бандами. Крестьянская вооруженная сила всегда носит территориально-милиционный характер. Банды являются живой составной частью местного крестьянства, а при таком условии их милиционная природа составляет главную силу бандитизма и делает последний трудноискоре-нимым... Первоначально повстанческие бандитские отряды действуют беспорядочно. Но постепенно они сорганизовываются. Появляется в них штабная работа, развивается боевая подготовка частей и, постепенно, они превращаются в полу-регулярные части, но сохраняют до конца принципы территориальности формирования. Связь поддерживается настойчиво. Главным образом — ходоками. При сочувствии крестьянского населения, при активной поддержке с его стороны это является делом естественным и нетрудным. Раскрыть такую связь почти невозможно. Разведка ведется агентурная и войсковая. В разведке участвует все сочувствующее крестьянство, а также городские контрреволюционные элементы, с которыми повстанчество поддерживает непрерывную связь. Путем этой разведки бандитизм получает необходимые сведения о расположении и передвижении красноармейских частей, а также о возможностях самоснабжения оружием и огнеприпасами».
Как военный-профессионал, пишущий для профессионалов, М. Н. Тухачевский сводит к минимуму использование традиционной партиино-политическои фразеологии. Конечно, слова «кулаки», «эсеры», «бандиты» и прочие терминологические реверансы в его статье встречаются постоянно, однако он настойчиво подчеркивает, что «тамбовский бандитизм» есть «крестьянское восстание», что партизанские отряды, сражавшиеся против белых, и банды, воюющие с красными,— по сути одно и то же, что они «являются живои составной частью местного крестьянства», а потому пользуются его поддержкой, в отличие от Красной Армии, «встречающей в районах, зараженных бандитизмом, поголовное недоброжелательство».
Все это, разумеется, не означает, что у Тухачевского были идейные разногласия с политическими руководителями. Напротив, такого рода оговорки доказывают: потомственный дворянин и гвардейский офицер хорошо понимал, с кем он воевал на Тамбовщине. Статья же адресовалась не агитаторам, а строевым командирам. Будущий маршал полагал, что военных нельзя дезориентировать, а потому указывал: «В районах прочно вкоренившегося восстания приходится вести не бои и операции, а, пожалуй, целую войну, которая должна закончиться полной оккупацией восставшего района, насадить в нем разрушенные органы Советской власти и ликвидировать самую возможность формирования населением бандитских отрядов. Словом, борьбу приходится вести в основном не с бандами, а со всем местным населением». (Разрядка моя.— Д. Ф.).
Тут. пожалуй, удивляет не столько готовность М. Н. Тухачевского вести бой со всем населением восставших губерний, сколько вот это немыслимое в данном контексте слово — оккупация. Ведь речь идет о своей земле, о русских селах. Неудачная метафора? Нет. Военные вообще не склонны к метафорам, а тем более — при обсуждении профессиональных задач. Будущий маршал сказал именно то, что хотел сказать.
53
В 1918 году, узнаем мы от Тухачевского, Антонов впервые выступил с отрядом («шайкой») численностью до 150 человек. Но местными силами «шайка» была разбита. Никакой серьезной подготовки к восстанию тогда еще не было. Да и почвы благоприятной для этого не имелось, так как продразверстка еще только вводилась, а земля от помещиков была получена недавно. До 1920 года Антонов и эсеры никаких активных действий не предпринимают. «За это время продовольственная политика достаточно воздействовала на крестьянство. С каждым годом оно все более вызревало для выступления против Советской власти».
Вероятно, автор этих слов понимал, что вовсе не эсеры, а власть, сама того не желая, готовила восстание. Но такой вывод будущий маршал не имел права сделать. Антонов, продолжает он, в то же время вел успешную работу по организации армии. Отряды создавались на территориальных началах. К ним подбирался командный состав. В них проводилась успешная политическая работа, они обучались военному делу, в частности партизанскому. К 1920 году Антонов имел уже до 500 человек организованной вооруженной силы. Местные власти не сразу приняли решительные меры. Против Антонова выслали отряд в составе батальона ВОХР (внутренней охраны), укомплектованного местными жителями, и отряд коммунистов. Местные жители из батальона ВОХР сдались бандитам после первой же атаки, а отряд коммунистов потерпел сильный урон. Антонов захватил значительное количество оружия и даже одно орудие...
Причиной поражения была, конечно, не трусость вохров-цев. Как местные уроженцы, они сочувствовали нападавшим и, надо полагать, предпочли объединиться с ними, а не воевать. Понимал это и Тухачевский, а потому кадры усмирителей подбирал на стороне. Действия тамбовского командования до 1921 года он считал дилетантскими, о чем говорил открыто: «За весь первый период борьбы Антонова с Советской властью, со стороны Красной Армии и местной гражданской власти мы не видели планомерности в деле борьбы с бандитизмом. В то время как Антонов действует методически, в то время как организация его вооруженных сил строго продумана и согласована с характером и административным делением своего района,— действия красноармейских частей организуются в виде отдельных налетов, которые обычно бьют по воздуху и сами подвергаются ударам бандитов».
К началу 1921 года силы Антонова уже исчислялись несколькими тысячами вооруженных человек при наличии нескольких орудий. Для тамбовского командования то была серьезная угроза. Правда, повстанцам не хватало оружия, боеприпасов, да и командный состав комплектовался главным образом из бывших унтер-офицеров. Не было у антонов-цев профессионально подготовленных командиров, способных вести операции в масштабах полка или бригады.
По данным Б. Леонидова, для поддержания воинской дисциплины в рядах восставших применялись довольно суровые меры. Так, например, приказ Елабушинского партизанского отряда гласил: «Партизан Глиников за халатное отношение по службе, выразившееся в плохом уходе за лошадьми, побой спины седлом, о чем не докладывал по начальству, наказан 15 розгами плетью, и командир взвода Пивоваров, за незнание обязанностей службы, подвергнут наказанию 15 розгами плетью. Согласно протокольного постановления1 суда 12-го Токийского и 13-го Охотницкого полка, за самовольные обыски партизаны Коровин и Мосчин расстреляны, а Клочков наказан 50 розгами плетью».
То, что партизанский суд именовал «самовольными обысками», в Красной Армии называлось незаконными реквизициями или мародерством. На Тамбовщине, как свидетельствует местная периодика, мародерство красноармейцев прекратилось лишь благодаря энергичным и тоже весьма жестким действиям Полномочной комиссии ВЦИК. Но ее сформировали только в 1921 году, когда восстание охватило всю губернию.
К тому времени уже сложились альтернативные «местные формы государственной власти», организацию которых Тухачевский полагал непременным этапом развития крестьянских мятежей. На Тамбовщине это были комитеты «Союза трудового крестьянства» — СТК, созданные по инициативе и под руководством ЦК партии социалистов-революционеров. Как отмечал Тухачевский, комитеты «играли роль настоящих, твердо организованных органов местной власти, причем советское влияние в деревне полностью отсутствовало».
1 Здесь и далее в цитатах сохранена орфография подлинников.
Довольно точное описание структуры и деятельности СТК приводит Б. Леонидов, располагавший документацией повстанцев: «СТК организован следующим образом: во главе стоит губернский союз трудового крестьянства, получающий директивы от ЦКПС-Р, затем идут уездные, районные, волостные и сельские комитеты. Районные, волостные и сельские комитеты организованы следующим образом: районный комитет состоит из 5 членов: председателя и 4-х заведующих отделами: общим, политическим, военным и хозяйственным. Волостные комитеты состоят также из пяти членов, им предоставляется право кооптации с уведомления укома. Секретари приглашаются, члены избираются общим собранием союза. Сельские комитеты состоят из трех членов. При комитетах организуется охрана, называемая «вохра», при районных из 10. при волостных из пяти человек и сельских — из 2 чел.
Обязанности комитетов заключаются в следующем: 1) держать тесную связь между комитетами, имея живое общение не менее одного раза в день: 2) наблюдать за красными войсками и шпионажем (примечание: задержанных шпионов направлять в суд при укоме); 3) мелкие красные отряды по силе пресекать в корне; 4) самовольно отлучившихся парти-занов задерживать и отправлять в ближайшие отряды, сопротивляющихся — обезоруживать и сообщать в отряд, из которого отлучился; 5) строго следить за грабежами, убийствами и пожарами. Замеченных в этом задерживать и препровождать в суд как бандитов; 6) члены комитетов должны быть вооружены по мере возможности; 7) следить за варкой самогонки и виновных предавать суду; 8) охрана народного имущества; 9) ставить в известность красноармейцев, прибывших в отпуск, чтобы они не возвращались в свои части, согласно приказа главного оперштаба (т. е. штаба повстанцев.— Д. Ф.); 10) оказывать продовольственную и иную помощь нуждающимся партизанам и их семьям; 11) представлять еженедельно отчеты в своей деятельности в высшие инстанции; 12) все распоряжения губ. и укома исполнять точно и аккуратно; 13) не выпускать из восставших районов хлеб, продовольствие и лошадей».
Судя по тону описания, можно предположить, что Б. Леонидов сочувствует повстанцам. Это, разумеется, не так. Просто автор сложил фрагменты должностных инструкций, не сочтя нужным внести уместные в таких случаях стилистические изменения. Тот же прием использован им и при описании политической программы СТК:
«Основной и конечной целью СТК ставит свержение власти большевиков, для чего организует добровольческие партизанские отряды, преследующие нижеследующие задачи: 1) политическое равенство всех граждан, за исключением дома Романовых; 2) установление прочного мира с иностранными державами; 3) созыв учредительного собрания; 4) установление выборной власти до созыва учредительного собрания на местах и в центре, причем власть избирают партии, участвующие в борьбе с коммунистами; 5) свобода слова, союзов и собраний; 6) удовлетворение всех граждан продовольствием и прочими предметами через кооперативы; 7) свобода всех классов; 8) регулирование цен на труд и продукты; 9) частичная денационализация фабрик и заводов; 10) рабочий контроль и государственный надзор за производством; 11) допущение русского и иностранного капитала для восстановления хозяйственной и экономической жизни страны; 12) немедленное восстановление сношений с иностранными державами; 13) свободное самоопределение народностей; 14) открытие широкого государственного кредита личности (?); 15) свободное производство кустарной промышленности: 16) свободное преподавание и всеобщее обучение; 17) неро-спуск добровольческих партизанских отрядов до созыва учредилки».
Вот это презрительное «учредилка» вместо продиктованного общим контекстом «учредительного собрания» вполне отражает истинное отношение историка к восстанию. Что же касается пункта 14, вызвавшего недоумение Б. Леонидова, то в данном случае речь шла о поощрении частного предпринимательства. В 1920-м, да и в 1921 году такое требование многим казалось контрреволюционным (да и в наше время тоже).
В декабре 1920 года командующим войсками Тамбовской губернии был назначен А. В. Павлов. Формально тамбовское командование подчинялось Орловскому военному округу, но практически Павлов имел право непосредственно докладывать центру, что существенно расширяло его полномочия. Новый командующий, как пишет Б. Леонидов, «принимается более серьезно и вдумчиво за борьбу с антоновщиной. Первый способ борьбы, примененный т. Павловым, потерпел
54
крах и от него он скоро отказался. Способ этот заключался в том, что т. Павлов решил «пройти от края до края» сплошным фронтом и вымести, что называется, под метелку всю бандитскую нечисть. Но нечисть оказалась довольно хитрой и не выметалась. Происходило же это вполне естественно и просто: бандитами являлись местные крестьяне и при прохождении по данному месту красных частей бандитов не оказывалось, а были «мирные жители», как только же часть проходила, «мирные жители» становились бандитами и, конечно, оказывались в тылу прошедших красных частей. Отказавшись от борьбы сплошным фронтом, т. Павлов переходит к другому способу борьбы и почти уже подходит к правильному решению. Разбив на боевые участки район восстания, заняв определенные пункты гарнизонами, он почти подошел к понятию оккупации. Войска Тамбовского происхождения он заменил пришлыми, борьбу же с главным ядром Антонова он решил вести системой окружения. В январе в распоряжении т. Павлова было 9659 штыков, 1943 сабли, 136 пулеметов и 18 орудии».
Эти силы командующему казались недостаточными, и он постоянно просил центр о новых подкреплениях. К 1 марта силы тамбовского командования были доведены до 32 500 штыков, 7948 сабель, 463 пулеметов и 63 орудий. Но подкрепления ситуацию не изменили. Система окружения оказалась столь же несостоятельной, как и борьба сплошным фронтом. Командующему пришлось разработать новую тактику. На этот раз неуловимым партизанам навязывали бои неотступно их преследующие кавбригады. В принципе это было правильное решение, но командующий опять не учел специфику ситуации, а именно сочувствие населения партизанам. Антонов двигаясь впереди, имел то преимущество, что все время менял лошадей и, конечно, легко уходил от преследователей.
В общем, от нововведений пришлось отказаться. Но у командующего и без того забот хватало: уж очень тяжелое досталось наследство. Ненависть у крестьян, и так озлобленных продразверсткой, вызывало мародерство. Приходилось прилагать максимум усилий для поддержания элементарной боевой готовности в тамбовских подразделениях. Партизаны были настоящими хозяевами губернии. Своих противников они считали захватчиками или жертвами обмана, о чем свидетельствует сохранившееся воззвание:
«Друзья и братья— мобилизованные, довольно спать, пора проснуться, довольно слушать нахалов коммунистов-террористов, угнетателей всего трудового крестьянства. Эти мерзавцы коммунисты, они разграбляют ваше имущество, берут весь хлеб и скотину и тем обрекают на явную гибель ваши семьи, а вы еще спите, не простительно этого вам. Вы всмотритесь хорошенько, ведь весь народ на вас смотрит с презрением, за ваши нечеловеческие поступки. Друзья мобилизованные! Просим вас, присоединяйтесь к нашим партизанским отрядам, одно только спасение трудового крестьянства. Долой палачей коммунистов, да здравствует учредительное собрание».
А вот еще одно обращение, для заглавия которого использован известный эсеровский девиз:
«В БОРЬБЕ ОБРЕТЕШЬ ТЫ ПРАВО СВОЕ! Товарищи крестьяне и рабочие!
Настал момент, когда, как широкое море, вся матушка Русь святая всколыхнулась из края в край. Настал момент и восстал народ. И вот мы восставшие пришли к вам братьям мужикам пришли крикнуть, что власть советов, власть обидчиков и грабителей быть не должна. И что времена насилия, их времена прошли. Пришли сказать, что уже 17-ть губерний борятся с этими проклятыми захватчиками, которые всеми силами старались это пламя восстания затушить: жгут села, грабят и расстреливают население. Друзья крестьяне и рабочие! Мы не бандиты, мы такие же крестьяне, как и вы. Мы бросили жен, детей, бросили родные поля и взяли ружья. Взяли для того, чтобы или победить или умереть. Итак, к нам, партизанам! В ногу, вперед! Впереди жизнь. Да здравствует учредительское собрание. Да здравствует союз трудового крестьянства.
Народная армия».
В качестве образца, так сказать, контрпропаганды уместно привести воззвание тамбовской администрации:
«Населению Тамбовской губернии.
Из разных мест губернии крестьяне обращаются к Советской власти с просьбой защитить их от бандитов. Настоящим доводится до всеобщего сведения, что главные силы бандитов разбиты и почти уничтожены. Остатки бандитских шаек скитаются по губернии или рассеялись по отдельным селам, где усиленно вербуют новых сторонников. В истреб-
лении бандитов должно принять участие само население. Население обязано:
1) Не давать приюта контрреволюционерам и бандитам. 2) Разоружать их и доставлять с оружием в руки власти. 3) Сопротивляющихся бандитов истреблять как бешеных псов. Действовать против них всеми средствами.
4)	Укрывателей бандитов проучить так, чтобы никому впредь не было повадно содействовать этим злодеям.
5)	Принимать меры наблюдения и самоохраны, чтоб не допустить контрреволюционеров проникнуть в охраняемый район и чтобы искоренить внутри сел всякую контрреволюцию.
6)	Выносить на сельских сходах приговоры против бандитов и всех контрреволюционеров.
Крестьяне Тамбовской губернии! Помните— все жители каждого села будут отвечать раньше или позже за преступления каждого из них. Не давайте подводить себя под суровую кару. Не давайте отвлекать себя от мирного труда. Помните— враги Советской власти— ваши враги. Истребляйте их без пощады. Беритесь немедленно и смело за чистку своих деревень от контрреволюции. До весны бандитизм должен быть уничтожен в корне. Советская власть жестоко покарает злодеев и их пособников. Советская власть всей своей силой поддержит честных тружеников. Ревкомы и волисполкомы обязаны организовать самооборону крестьян от бандитов. Сельские советы должны прочесть это обращение на сельских сходах. Всем уездным советам и «РОСТА» немедленно за ответственностью редактора перепечатать это обращение.
Уполномоченный ВЦИК Антонов-Овсеенко. Предгубиспол-кома Лавров. Командвоиск Павлов. 28 февраля 1921 г.»
Документ этот свидетельствует, в первую очередь, о растерянности и организационной беспомощности В. А. Антонова-Овсеенко. Интересно, кого же он рассчитывал ввести в заблуждение, сообщая в феврале о разгроме повстанцев? Население, к которому он обращался, отлично знало, что партизаны с успехом ведут боевые действия и отряды их постоянно пополняются.
Волна крестьянских восстаний, Кронштадтский мятеж и, что весьма важно, полный развал промышленности Республики поставили Советское правительство перед необходимостью резкого изменения политического курса. В марте 1921 года продразверстка была, наконец, отменена. Вместо нее введен существенно меньшии и строго фиксированный продовольственный налог. Продукты, оставшиеся после внесения налога, разрешалось продавать или обменивать, по усмотрению владельца. 29 апреля нарком юстиции Д. И. Курский издал приказ о прекращении дел по обвинению в нарушении правил разверстки продовольствия, сырья, фуража и о местном обмене, покупке и продаже предметов продовольствия. Значит, ликвидировались основные условия, порождавшие партизанское движение.
Весной 1921 года в районах восстания объявлялись так называемые «прощеные недели». Амнистии дали некоторые результаты. И хотя ожесточение крестьян было слишком велико, перелом уже начинался, шестилетняя война надоела всем, и восстание, при отсутствии побудительных причин, само по себе пошло бы на убыль. Энергичная агитация, убеждение крестьян в стабильности новой политики существенно ускорили бы этот процесс, но... Почти семьдесят лет спустя трудно судить, как развернулись бы события при таком подходе к решению проблемы. Выбран был иной путь.
1 мая, сообщает Б. Леонидов, силы тамбовского командования «увеличились прибывшими для отбытия лагерного учения курсантами, примерно 5000 штыков и 2000 сабель». Таким образом, общая численность войск была доведена примерно до 38 000 штыков, 10 000 сабель, при почти 500 пулеметах и 63 орудиях, не говоря уже об аэропланах и бронеавтомобилях. Командование войсками принял М. Н. Тухачевский.
Современные историки указывают, что общая численность антоновцев уже к январю превышала 50 тысяч штыков и сабель. Но у нас нет оснований не верить командующему, который писал, что «к маю месяцу силы Антонова на территории Тамбовской губернии достигали свыше двух десятков тысяч человек, из которых не менее 8—10 тысяч вполне вооруженных». Вероятно, «лишние» тысячи повстанцев понадобились историкам для того, чтобы уравнять хоть на бумаге силы побежденных и победителей, дабы перевес последних не умалял значение победы. Что же касается самого
55
Тухачевского, численное превосходство он считал залогом успеха в борьбе с неуловимыми партизанами
С начала мая начинается составление исчерпывающего плана «по борьбе с бандитизмом» и методическое проведение его в жизнь. Основная задача, которую ставил и решал новый командующий,— «прочная военная оккупация». На изучение обстановки ему потребовалось почти две недели. «После обозначения основных вех по предстоящей работе,— сообщает М. Н Тухачевский,— командованием Тамбовской губернии была составлена инструкция, которая в дальнейшем развивалась и дополнялась целым рядом отдельных приказании и приказов. Содержание инструкции следующее: «на задачу искоренения бандитизма следует смотреть не как на какую-нибудь более или менее длительную операцию, а как на более серьезную задачу— кампанию или даже войну. Местность, охваченная бандитизмом, должна быть как бы вновь возвращена государству. Для этого требуется, во-первых, разбить живую силу бандитских вооруженных шаек и, во-вторых, овладеть источниками питания бандитской войны, так сказать, жизненными центрами бандитизма».
Для командующего было важно, чтобы командиры и политработники прочно усвоили главный с его точки зрения принцип действий оккупационных войск: все операции «должны вестись с непримиримой методичностью, так как бандитизм лишь тогда будет сломлен морально, когда самый характер подавления будет внушать к себе уважение своей последовательностью и жестокой настойчивостью». (Разрядка моя.— Д. Ф.).
Следует отметить, что командующий четко разделял функции войск и губернской администрации. Он подчеркивал, что «работу по недопущению возникновения бандитизма, по созданию того сопротивления среды, о котором говорилось выше, ведут уже не войсковые части, а органы Советской власти, опирающиеся на гражданскую вооруженную силу— советскую милицию. Формирование милиции в бандитских районах должно вестись не на общих основаниях. Она ни в коем случае не должна состоять из местных уроженцев, должна быть обильно разбавлена коммунистами и надежным командным составом. Ее численность должна быть значительно повышена в сравнении с установленными нормами». Таким образом, армия и милиция, действуя по отдельности, решают общую задачу: «Работа милиции, вместе с впечатлением непоколебимой мощи Красной Армии, которые обязательно должно быть внушено крестьянам нашими войсками, создает то устойчивое, успокаивающее настроение, которое должно быть затем закреплено советской работой ревкомов. Для внушения вышеупомянутого уважения к силе Советской власти и Красной Армии необходимо провести следующие меры: 1) никогда не делать невыполнимых угроз; 2) раз сделанные угрозы непременно, до жестокости (разрядка моя.— Д. Ф.) проводить в жизнь до конца; 3) переселять в отдаленные края СССР семьи несдающихся бандитов; 4) имущество этих семей конфисковывать и распределять между советски настроенными крестьянами — это внесет расслоение в крестьянство и на это может опереться Советская власть; 5) советски настроенные крестьяне должны прочно и надежно охраняться нашими силами от покушении бандитов,— вообще, проведение успокоения сразу создаст много сторонников Советской власти среди крестьян, так как бандитизм и утомителен и разорителен для крестьянской массы; 6) советски настроенных крестьян надо всячески втягивать в советскую работу, в организацию разведки против бандитов и пр.,— это поставит между этими крестьянами и бандитами непреодолимую грань. Вот те руководящие начала, на основе которых будет вестись борьба по искоренению бандитизма в Тамбовской губернии. Здесь даны лишь принципиальные указания, организационные же формы борьбы даются в соответствующих приказах».
Имеется в виду, в частности, приказ № 130, подписанный 12 мая 1921 года. Он гласил:
«1. Войскам Тамбовской губернии с полученными ими подкреплениями решительными и быстрыми действиями уничтожить бандитские шайки.
2.	Всем крестьянам, вступившим в банды, немедленно явиться в распоряжение Советской власти, сдать оружие и выдать главарей для предания их суду Военно-Революционного трибунала. Добровольно сдавшимся бандитам смертная казнь не угрожает.
3.	Семьи неявившихся бандитов неукоснительно арестовывать, а имущество их конфисковывать и распределять между верными Советской власти крестьянами, согласно особых инструкций полномочной комиссии ВЦИК, высылаемых дополнительно.
4.	Арестованные семьи, если бандит не явится и не сдастся. будут высылаться в отдаленные края РСФСР.
5.	Бандитов, не явившихся для сдачи, считать вне закона.
6.	Честные крестьяне не должны допускать мобилизации и формирования банд в своих деревнях и о всех бандах должны доносить войскам Красной Армии.
7.	Всем без исключения войсковым частям Красной Армии оказывать крестьянам всяческую поддержку и неуклонно защищать их от нападений бандитов.
8.	Настоящий приказ является последним предупреждением перед решительными и суровыми действиями и будет проводиться в жизнь строго и неуклонно.
Приказ прочесть на сельских сходах и собраниях!»
Дополнительное распоряжение полномочной Комиссии ВЦИК предписывало: семья партизана, не сдавшегося добровольно, «содержится две недели в концентрационном лагере. Если бандит явится в штаб Красной Армии и сдаст оружие, семья и имущество освобождаются от ареста. В случае неявки бандита семья высылается на север на принудительные работы».
Явка с повинной избавляла бывшего антоновца только от расстрела, но не от прочих мер наказания. На полную амнистию мог рассчитывать лишь тот, кто, по мнению Полномочной Комиссии ВЦИК, «раскается и докажет на деле участием в поимке оставшихся преступников».
Последнее практиковалось и до революции. Жандармы вербовали сотрудников среди бунтовщиков, а разбойники становились иногда известными сыщиками. Всякое бывало. Порою в обход закона власть предоставляла правонарушителю возможность предательством купить жизнь и свободу. Но ответственность семьи повстанца — несомненное новшество...
В передовой статье майского номера журнала «Коммунист» (орган Тамбовского губкома РКП(б)) указывалось: «Новому натиску контрреволюции должен быть дан отпор. ЦК РКП объявляет Тамбовскую губ на положении Кронштадта в дни белогвардейского мятежа. В Тамбовскую губ., как в свое время на фронты внешние, посылаются войска, мобилизуются коммунисты из других губерний. В первую голову, конечно, коммунистам — и ранее работавшим здесь и приезжим— надо выровнять всех и все и заставить губернию вздрогнуть революционным порывом. И по причинам, общим для всей Республики и по ряду частных причин, специально тамбовских, наша губерния революционностью своей работы похвастаться не может. Сама организация РКП не может похвастаться большой боеспособностью. ЦК РКП дал задание покончить с эсеро-бандитизмом в месячный срок». (Разрядка моя.— Д. Ф.).
Новый командующий торопился. Он умел вынуждатв партизан принимать бои в невыгодных для них условиях и потому довольно быстро разгромил основные силы антоновцев. Согласно принятому плану, теперь следовало «выкопать из населения корни «милиционных» бандитских частей». Навык решения подобных задач не определялся военным образованием командующего. Но он был очень способным администратором, а главное— быстро учился, успешно используя опыт предшественников.
Каков же был этот опыт? Например. Я. Богомолкин, участник подавления «антоновщины», вспоминал о том, каким образом весною 1921 года тамбовская администрация препятствовала пополнению антоновских отрядов: «Мы были вынуждены забрать все резервы мужского населения от 18-ти до 45-ти лет и отправить в Тамбов на работу. ...Когда наступило время готовиться к яровому посеву, наши политработники повели агитационную кампанию в том смысле, что благодаря Антонову поля останутся незасеянными. Крестьяне стали приходить к нам вереницами за советом, что им делать, чтобы не помереть голодной смертью. Наши давали такие советы, от которых не здоровилось ни Антонову, ни его приспешникам».
Что касается взятия заложников, то эта мера применялась для подавления многих крестьянских восстаний. Так, в феврале 1921 года Сибревком издал приказ, гласивший: «Жители сел и деревень, расположенных в десятиверстной полосе по обе стороны железной дороги, несут ответствен ность жизнью и имуществом (разрядка моя.— Д. Ф.) за целость железнодорожного пути и телеграфной сети. Возлагается на них обязанность доносить немедленно начальнику ближайшей воинской части, расположенной на охране железной дороги, о всяких бандах, проходящих по их деревням и селам».
М. Беляков, также участвовавший в подавлении восста
56
ния в Тамбовской губернии, свидетельствует: «В некоторых районах, захваченных эсеро-бандитизмом, они (повстанцы.— Д. Ф.) — ложью и угрозами — принуждали граждан отказываться называть их имена. Вследствие этого части, выполняющие приказ № 130. были поставлены в затруднительное положение: создалась опасность, что пострадают невиновные. Тогда был издан приказ № 171: расстреливать тех, кто в бандитском селе отказывается называть свое имя комиссии. проводящей приказ № 130. Чтобы задержать ликвидацию разбойничьих шаек, эсеро-бандиты начали прятать свои семьи. По глупости они полагали, что можно спрятаться от советского правосудия». (Разрядка моя.— Д. Ф.).
Упомянутый М. Беляковым приказ № 171 от 11 июня существенно дополнял приказ № 130 и констатировал качественное изменение в губернии:
«Начиная с 1 июня решительная борьба с бандитизмом дает быстрое успокоение края. Советская власть последовательно восстанавливается и трудовое крестьянство переходит к мирному и освобожденному труду. Банда Антонова решительными действиями наших войск рассеяна и вылавливается поодиночке. Дабы окончательно искоренить бандитские корни и в дополнение к ранее отданным распоряжениям Полномочная комиссия ВЦИК приказывает:
1	Граждан, отказывающихся назвать свое имя. расстреливать на месте без суда.
2.	Селениям, в которых скрывается оружие, властью Упо-литкомиссий или Райполиткомиссий объявлять приговор об изъятии заложников и расстреливать таковых в случае несдачи оружия.
3.	В случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда.
4.	Семья, в доме которой укрылся бандит, подлежит аресту и выселению из губернии и имущество конфисковывается. Старший работник в этой семье расстреливается на месте без суда.
5.	Семьи, укрывающие членов семьи или имущество бандитов, рассматривать как бандитские и старшего работника этой семьи расстреливать на месте без суда.
6.	В случае бегства семьи бандита имущество таковой распределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать.
7.	Настоящий приказ проводить в жизнь сурово и беспощадно.
Председатель полномочной комиссии Антонов-Овсеенко, Командующий войсками Тухачевский. Председатель губис-полкома Васильев, Секретарь Лавров.
Приказ прочесть на сельских сходах».
Документ этот характеризует не столько жестокость, сколько продуманность и планомерность политики устрашения. Карательные меры применяются теперь против крестьян, давших приют беженцам, семьям, репрессированным без какой-либо вины. Получается, что расстреливают за милосердие. Но главное— как умело, психологически точно выбрана мера наказания: убивают не просто старшего в семье, а старшего работника, опору крестьянского хозяйства, кормильца. Этого достаточно, чтобы обречь остальных на нищету, голод. И сами наказания четко дифференцированы. За укрывательство партизана-— расстрел кормильца, лагерь и конфискация имущества для остальных. За укрывательство беженцев— только расстрел кормильца, имущество не трогают, оказывая, надо полагать, снисхождение. Примечательно, что «перевоспитание» велось не только страхом, но и корыстью: имущество казненных и сосланных— награда предателям и отрекшимся. Так проводилось «расслоение крестьянства» не только на Тамбовщине.
Вероятно, не всем даже среди победителей расстрелы за милосердие казались вполне правомерными. Какие-то сомнения возникали, и отголоски давней полемики можно найти в статье «Эсеробандитизм будет вырван железом и огнем», опубликованной 22 июня 1921 года в «Известиях» Тамбовского губисполкома: «Советская власть действовала в прямых интересах тамбовских крестьян, когда издавала приказы № 130 и 171. Они были совершенно необходимы для более безболезненной, бескровной и скорой ликвидации эсеробандитизма». (Разрядка моя.— Д. Ф.).
Принципиально новые угрозы содержало воззвание «Участникам бандитских шаек», подписанное Полномочной комиссией ВЦИК в тот же день, что и приказ № 171: «Кончил «гулять» Антонов. Железные кони Красной Армии (автомобили.— Д. Ф.) взяли верх над награбленными конями белых бандитов. Они втрое быстрее самых быстроходных коней. Не
уйти белым бандитам от их погони. Участники белобандитских шаек, партизаны, бандиты, сдавайтесь. Или будете беспощадно истреблены. Ваши имена известны Ваши семьи и их имущество объявлены заложниками за вас. Скроетесь в деревнях. вас выдадут соседи. Если у кого ваша семья найдет приют, тот будет расстрелян, и семья того будет арестована. Всякий, кто окажет вам помощь, рискует жизнью. Если укроетесь в лесу — выкурим. Полномочная комиссия решила удушливыми газами выкурить банды из лесов (разрядка моя.— Д. Ф.). Сдавайтесь! Руки назад вашим организаторам и командирам, ведите их в Красный штаб, сдавайте оружие. Советская власть будет милостива к тем, кто раскается и проявит свое раскаяние. Советская власть будет беспощадна к нераскаянным злодеям. Сдавайтесь!»
Ядовитые газы против партизан? Это не было случайной оговоркой. Угроза повторялась в статье «Будем травить их как бешеных псов» (знакомый стиль!), опубликованной в газете «Тамбовский пахарь» 17 июня 1921 года: «Уже более семисот семей бандитских арестованы. Бандитам нет спасения. Они должны сдаваться или будут перебиты или удушены. Их имена известны в ЧК. Мы разыщем в селах либо их, либо их семьи. Если укроются в лесах, то будут вытравлены. Полномочная комиссия предложила командованию выкуривать бандитов из лесу ядовитыми удушливыми газами» (разрядка моя.— Д. Ф.).
Фраза «Полномочная комиссия предложила командованию...» очень верно отражает суть. Потому что командование такое выдумать не могло. Хотя в русских военных училищах методика использования отравляющих газов и не преподавалась, офицеры-фронтовики, какими были М. Н. Тухачевский и начальник штаба Н. Е. Какурин, имели о ней представление. Для организации атаки, кроме запасов газа, потребовались бы специально обученные команды, средства индивидуальной защиты, метеорологи, определяющие, как будет меняться направление ветра, многое другое. В противном случае затея могла стать более опасной для самих войск, чем для повстанцев. Кстати, даже если бы в распоряжении командования были и специалисты, и необходимое оборудование, то все равно вопрос не решался: газовая атака в лесу трудноосуществима.
Я намеренно ограничиваюсь перечислением чисто технических трудностей. О наличии каких-либо нравственных ограничений судить не берусь.
Так или иначе, тамбовское командование обошлось без отравляющих веществ. Непонятно, зачем В. А. Антонову-Овсеенко понадобилось пугать повстанцев мерами, которые он применить не мог, но, пожалуй, то была единственная угроза Полномочной комиссии ВЦИК, оставленная М. Н. Тухачевским неосуществленной. Да и нужды в том уже не было — в июле 1921 года оккупация Тамбовской губернии успешно завершилась. Лишившиеся единого руководства малочисленные группы уцелевших повстанцев не могли изменить ситуацию, а население, деморализованное террором, не решалось их поддерживать. «Красная Армия,— писал тамбовский чекист С. Полин,— совместно с Чека сделала свое дело, и последнее слово оставалось за Чека». Это слово было сказано. В июне 1922 года чекисты выследили и вождя повстанцев. А. С. Антонов погиб в перестрелке.
Не пройдет и десяти лет после тамбовских событий, как крестьянство начнут усмирять во имя коллективизации. Разумеется, используя при этом отработанный метод: сочетание подкупа и террора. Как известно, массовые аресты, расстрелы, ссылка «кулаков» и «подкулачников» сопровождались обязательной раздачей конфискованного имущества односельчанам репрессированных. Воля крестьянства к сопротивлению была парализована. Кто знает, какую роль сыграло тут воспоминание о неслыханной жестокости усмирителей в годы гражданской войны?
Еще через несколько лет тюрьмы и лагеря страны переполнятся «членами семей изменников родины» — так называемыми ЧСИР. Заключенными станут и родственники тех. кто беспощадно подавлял «антоновщину»... У террора как политики государственного устрашения свои законы. И мы не имеем права забывать об этом, потому что прошлое не прошло.
ОТ РЕДАКЦИИ. Антоновский мятеж— малоисследованная страница нашей истории, и журнал намерен продолжить разговор на эту тему. В ближайших номерах планируется публикация статьи доктора исторических наук В. Данилова, чья позиция расходится с мнением Д. Фельдмана.
57
гота
ИСТОРИКИ ОБ ИСТОРИКАХ



> ^л^а«г
58
Истинная любовь историка К своему отечеству может проявляться только в строгом уважении к правде.
И. И. КОСТОМАРОВ
«Чтобы жить в России, скрывать свои мысли недостаточно,— нужно уметь притворяться. Первое полезно, второе необходимо»,— заметил наблюдательный путешественник маркиз де Кюстин, посетивший николаевскую империю в 1839 году. Историк Николай Иванович Костомаров (1817— 1885) никогда не следовал этому благоразумному правилу и потому имел немало мелких и крупных неприятностей от «сильных мира сего». В 1842 году его магистерская диссертация, посвященная истории Украины, была сожжена за некоторые слишком смелые, по мнению цензоров, суждения автора. Впрочем, власти проявили «снисхождение»: историку позволено было написать новую диссертации ) на другую тему. Позднее, в киевский период своей жизни, он вновь подвергался гонениям, на сей раз за проповедь дерзкой идеи создания конфедерации всех славянских народов. Вместе с несколькими единомышленниками Костомаров создал тайное общество — «Кирилло-Мефодиевское братство». Среди его членов, число которых не превышало несколько десятков человек, был и великий украинский поэт Т. Г. Шевченко.
Вскоре тайное общесгво было раскрыто. Одного из главных «заговорщиков», Костомарова, отправили в Петербург, где он провел около года в печально знаменитом Алексеевском равелине Петропавловской крепости, затем последовала ссылка в Саратов (1848—1857) под надзор полиции. Сверх того ему запрещалась преподавательская деятельность и публикация своих трудов.
Однако Костомаров твердо верил в собственное предназначение и не терял бодрости духа. В крепостном каземате он изучал греческий язык, в саратовской глуши продолжал ученые занятия, не имея никакой надежды опубликовать их результаты.
Художник по натуре, он находил особую прелесть в причудливой смене занятий, в увлечении предметами, бесконечно далекими от его «специализации»: в годы саратовской ссылки изучал физику и запускал воздушный шар, наблюдал в трубу звездное небо и посещал сеансы спиритизма.
Внезапная кончина Николая 1 и последовавшая за ней александровская «оттепель» круто изменили судьбу ссыльного ученого. Он получает полное прощение. С него снимаются все запреты. Одна за другой выходят давно вынашиваемые книги — «Богдан Хмельницкий» (1857 г.) и «Бунт Стеньки Разина» (1858 г.).
Оригинальный взгляд на события прошлого, яркий стиль изложения быстро принесли Костомарову популярность. Вчерашнему ссыльному предложили место экстраординарного профессора Петербургского университета. 22 ноября 1859 года он прочел здесь свою первую лекцию. Вскоре на его лекции стали собираться толпы народа. По свидетельству одного сов
ременника, это были настоящие «духовные празднества».
Но как бы ни были популярны лекции Костомарова, все же главным средством его воздействия на тогдашнее русское общество были книги. В них отчеканились его идеалы и надежды, его светлые прозрения и горестные заблуждения.
Что же оставил после себя этот влюбленный в свободу чудаковатый мудрец, чьи близорукие глаза так пытливо смотрят на нас с портрета, написанного его другом художником Н. Н. Ге?
Историк среди поэтов и поэт среди историков, Костомаров оставил 21 том сочинении, но не создал, однако, законченной исторической системы. И все же в его работах можно заметить некое связующее начало. В каждой из них он трудился над решением двух основных задач. Первая, теоретическая, состояла в том, чтобы опровергнуть воззрения господствовавшей тогда в исторической науке «государственной школы». Ее корифеи — К. Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин, С. М. Соловьев — видели основное содержание исторического процесса в постепенном перерастании «родовых» отношений в «вотчинные», а «вотчинных» в «государственные». Создание единого Русского государ-
...Его нельзя причислить ни к либералам западникам, ни к славянофилам: он затевает свое особое, самостоятельное место, и всего скорее может быть назван малороссийским народником, но только с преобладающим не экономическим интересом, как это мы встречаем в современной народнической литературе, а с интересом историко-этнографическим.
В. И. СЕМЕВСКИЙ.
Как испгорик-исследователь, Костомаров не являлся представителем какой-либо законченной системы воззрений, не был он и основателем какой-либо определенной научной школы. Но несомненное научное значение его работ состояло в том, что он яркой постановкой различных проблем возбуждал работу научной мысли, все равно, направлялась ли она на дальнейшее развитие высказанных им положений или на их критику и опровержение.
А. А. КИЗЕВЕТТЕР.
Глубоко вдумываясь, почти вживаясь в изучаемую им старину, он воспроизводил ее в своих работах такими яркими красками, в таких выпуклых образах, что она привлекала читателя и неизгладимыми черта чи врезывалась в его ум. В лице Костомарова счастливо соединялись историк-мыс цитель и художник — и это обеспечило ему не только одно из первых мест в ряду русских историков, но и наибольшую популярность среди читающей публики.
В. А. МЯКОТИН.
ства было для них вершиной исторического развития страны.
Не соглашаясь с этой теорией, Костомаров стремился показать жизненность иных общественных начал в истории России. По признанию историка, его интересовали эпохи и события, «где главным образом высказывалась деятельность народной массы». Не идеализируя народные движения, он видел в них не только величественную, поэтическую сторону бунта, но и страшную «изнанку» — разгул низменных инстинктов, гибель множества ни в чем не повинных людей.
Костомаров тщательно выявлял и изучал все известные в истории Руси формы народного самоуправления. Он посвятил целую книгу средневековым «народоправствам» — Новгороду, Пскову и Вятке. В то время как его коллеги изучали главным образом историю государства, то есть историю России как тюрьмы, Костомаров первым попытался написать историю российской свободы.
Особое место в его научном творчестве занимала история Украины. Еще в юности увлекшись ее героическим, полным стремления к свободе прошлым, он изучает нравы и обычаи народа, в совершенстве овладевает языком. Желая лучше узнать Украину, он посещает ее памятные места, путешествует по городам и селам.
Размышляя об исторических судьбах украинского народа, Костомаров приходит к выводу о том, что главное — это черты национального характера малороссов. Им присуща особая любовь к независимости. Именно поэтому они — в отличие от русских — не смогли создать государства. в основе которого всегда лежит ущемление личной свободы.
Второй, практической задачей, над решением которой многие годы работал Костомаров, было изложение разрозненных и противоречивых исторических сведений в виде целостного, литературно обработанного повествования, проникнутого определенной нравственной тенденцией. Вершиной деятельности Костомарова на этом направлении стала его знаменитая «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей». Этот труд был и остается одним из лучших пособий для начального знакомства с историей России.
Работа над жизнеописаниями принесла Костомарову и огорчения. В своих трудах он скептически оценил заслуги и личные качества некоторых прославленных исторических деятелей — Дмитрия Донского. Минина и Пожарского, Ивана Сусанина. С оценками Костомарова можно спорить, однако в те времена научную дискуссию часто пытались подменить наклеиванием политических ярлыков. Историка обвинили в «непатриотизме» и «украино-фильстве». Горячо любивший Россию и ее историю, он был глубоко задет этими упреками. В них Костомаров увидел очередное покушение на свободу мысли. Отвечая своим обвинителям, он твердо отстаивал святое право историка высказывать взгляды, отличные от общепринятых.
Николай БОРИСОВ, кандидат исторических наук
59
БОГДАН ХМЕЛЬНИЦКИМ
Николаи КОСТОМАРОВ
Но только Хмельницкий в первый раз объявил казакам о своем замысле, неожиданное приключение чуть было не разрушило предприятия. Роман Пешта, бывший на совещании, позавидовал первенству Хмельницкого и рассказал подробно Ко-нецпольскому о том, что происходит и затевается между казаками. Узнал об этом и казацкий старшой и немедленно послал гонца к коронному гетману Потоцкому с угрожающим известием о замыслах Хмельницкого. «Надлежит угасить огонь, пока он не разгорелся»,— писал он. Потоцкий дал приказ немедленно схватить Хмельницкого во что бы то ни стало и посадить под стражу. Поручение возложено было на Кречовского, переяславского полковника: он был из «благородной» фамилии и потому почитался надежнейшим слугою панов.
Хмельницкий, потеряв приют, собирался на Запорожье, а оттуда в Крым. Ему нужны были деньги, и он продавал что у него оставалось, в том числе коня отличной породы Узнав об этом, Кречовский, посредством казака, хитро приманил его в село Вужин, куда в то же время поспешил сам и пригласил Конецпольского. Хмельницкий явился туда со своим конем на ярмарку, был пойман и представлен Конецпольскому и казацкому комиссару Шембергу. На вопросы панов он отвечал ловко и с изумлением отвергал всякое показание, ссылаясь на предстоявших казаков. Эти казаки были его соучастники и уверяли Конецпольского и Шемберга что донос ложен, что они готовы всем на свете поклясться за Хмельницкого. Сам Кречовский защищал Хмельницкого ради кумовства, как говорит польский историк. Шемберг отдал Хмельницкого под надзор Кречовскому. пока дадут знать коронному гетману.
Вместо строгого надзора и сурового обращения Кречовский начал обходиться со своим пленником дружески, и чрез несколько дней Хмельницкий был свободен навсегда. Один польский историк говорит, что Кречовский напился пьян, и Хмельшщкии воспользовался этим к побегу; другой говорит, что Кречовский был тронут чувством кумовства. прежней приязни и красноречием Хмельницкого и сам его отпустил: третий — что Кре-човский и прежде был с ним в соумышлении. Последнее вероятнее: Кречовский, хоть и шляхтич, но русской
веры, впоследствии был не последним лицом в ряду поборников восстания.
Как бы то ни было, коронный гетман Потоцкий, получив донесение Шемберга, прислал предписание казнить смертью Хмельницкого; но казнить было некого: Хмельницкий с сыном своим Тимофеем убежал уже в Запорожскую Сечь (...) Запорожская Сечь не имела еще постоянного местопребывания а как военный стан переходила с одного днепровского острова на другой. В то время она находилась на Микитином Роге. Хмельницкий прибыл туда 11 декабря 1647 г.
На Запорожье вообще было пристанище тех. кому судьба не давала ужиться в землях Речи Посполитой. Там трудно было найти беглеца в извилинах днепровских протоков, в островах, от веков покрытых лесом. Но паны присматривали над Запорожьем и уже начали проникать в неведомые закоулки этой пустынной страны, называемой вообще Низом. Гетман Конецпольскии построил над порогами Кодак. В самой Сечи ставилась залога (гарнизон), состоявшая не только из реестровых казаков, но из ляхов. находившихся под начальством своих офицеров. Это поддерживало обыкновение запорожцев жить по сторонам [...]
Потоцкий после бегства Хмельницкого в Сечь дал туда приказание поймать его. Хмельницкому нельзя было оставаться в Сечи. Он бежал на низ далее к Лиману; залога погналась за ним. По известию современного московского гонца, в этой залоге было пятьсот человек казаков и триста ляхов. Он выслал к своим землякам, находившимся в залоге, двух своих соучастников, которые говорили так: «Для чего вы на своих идете? У нас идет дело не о себе, а о благочестивой вере христианской. Знайте это. Богдан и мы не станем поднимать сабли на единоверных и единокровных товарищей. Когда вы идете заодно с ляхами на благочестивую веру, так вы за это отдадите богу ответ». Казаки возмутились. Ляхи бежали, из них некоторых догнали и убили. Запорожье стало свободно.
Около Хмельницкого собралась сирома— отчаянные сорвиголовы. «Не трудно было взволновать их,—- говорит польский историк,— как соловью пение, так им мятежи были свойственны».
Хмельницкий изложил им беды свои и целого отечества.
«Поругана вера святая,— восклицал он,— у честных епископов и иноков отнят хлеб насущный; над священниками ругаются: униаты стоят с ножом над шеею: иезуиты с бесчестием преследуют нашу веру отеческую. Над просьбами нашими сейм поглумляется, отвечая нам поносным презрением к имени схизматиков. Нет ничего, чего бы не решился с нами сделать дворянин. А что делает войско? Мало того, что заедают наши безвинные головы: под предлогом укрощения непокорности ходят по селам и часто целые местечки истребляют дотла, как будто замыслили истребить весь род наш [...] Смотрите на меня, писаря войска запорожского, старого казака: я уже ожидал отставки и покоя, а меня онят. преследуют только потому, что так хочется тиранам; сына у меня варварски убили, жену посрамили, достояние отняли; лишили даже походного коня и напоследок осудили на смерть. Нет для меня иной награды за кровь, пролитую для их же пользы: ничего не остается для тела, покрытого ранами, кроме невинной смерти под рукою палача. К вам уношу душу и тело: укройте меня, старого товарища; защищайте самих себя, и вам то же угрожает!»
«Приимаемо тебе. Хмельшщкии пане, хлибом-солью и щирим сердцем!» — кричали казаки.
Кошевой послал немедленно скликать запорожцев в Сечь для важного дела.
Разнеслась молва по хуторам: из лесов и ущелий прибегали в Сечь беглые холопы, которые жили под названием лугарей, степовиков и гайдамак по берегам Днепра Буга. Самары, Конки, в землянках, одетые в звериные кожи, довольные скудною тетерею, но зато вольные как ветер, по выражению их песен. Из Украины также прибежали охотники.
«Что нового?» — спрашивал Хмельницкий.
«Старшой собирает казаков на тебя.— извещали его.— Потоцкий идет с войском к Черкасам; голова твоя оценена».
Хмельницкий остерегался, чтобы поляки каким-нибудь образом не проникнули его намерений, и страшился
60
польских шпионов; поэтому он распустил между запорожцами вести, будто старшины намерены ограничить свои действия только отправкой депутации к королю. Только кошевой и старшины запорожского коша да пришедшие с Хмельницким казаки знали его истинные планы.
огда он начал посылать панам письма и показывать в них свое миролюбивое расположение. Он писал к казацкому комиссару Шембергу, как к своему прямому начальнику по службе, что убежал единственно потому, что Чаплинский злоумышлял на жизнь его и что казаки с Запорожья намерены послать в Варшаву депутацию для испро-шения законным образом королевской привилегии, которая могла бы их защитить от самоуправства. Отклоняя всякую тень подозрения, Хмельницкий просил комиссара взять под свое покровительство домашних слуг и какой-то домик его в Украине, до возвращения из Сечи.
Подобное обманчивое письмо отправлено было и коронному гетману.
«Я надеялся,— писал Хмельницкии по уверению Ве-личка.— доживать век спокойно и счастливо, осыпанный благодеяниями короля и Речи Посполитой, как вдруг явился враг моему счастью. Чаплинский, литовский подкидыш, польский пьяница, украинский разбойник, который, находясь восемь лет на дозорстве у папа Конецполь-ского, многих из братий наших погубил ложными доносами. который, если встретит где-нибудь священника, не оставит его без того, чтобы не вырвать волос или б >роды и добрым порядком не посчитать ребер кием или обухом»... В заключение Хмельницкий также уверял, что ничего не хочет делать, только намерен послать депутацию в Варшаву.
акое же письмо, если верить Величку, послано и к Ко-нецпольскому: в нем Хмельницкий коснулся и собственных выгод пана.
«Если бы.— писал Хмельницкий,— произведено было следствие, тогда открылось бы, сколько Чаплинскпи покрал вашего панского достояния, и ваша всльможпость не захотели бы иметь его не только дозорцею, ио даже истопником или кучером».
Он писал, как говорит тот же летописец, и к Барабашу, и гораздо смелее:
«Так как ваша милость.—• выражался он,— хранили королевскую привилегию между плахтами жены своей, то за это войско запорожское считает вас достойным начальствовать не над людьми, а над свиньями или над овцами».
Памятники, помещенные в летописи Величка, иногда подложны, но эти письма Хмельницкого имеют за собою более достоверности, потому что из польских источников мы знаем, что Хмельницкий. находясь в Сечи, вел сношения с панами...
[...] В этот же вечер три раза ударили из пушек; на рассвете выстрелы повторились: то был старый обычаи в Запорожье давать знак, что в предстоящий день соберется рада. По сигналу начали собираться в Сечь казаки, сидя на конях. В полдень ударили довбиши в котлы — так начиналось запорожское вече.
Рада, точно как вече в старину, отправлялась в сечевой крепости (то есть «град» по общеславянскому выражению), на майдане или площади. Стечение народа было столь велико, что кошевой и атаманы увидели неудобство помещения и перевели собрание на пространнеишее место, за крепость: там также был майдан, где собиралась рада в случаях более важных. Кошевой был за Хмельницкого, изложил народу обиды, терпимые украинцами от поляков, и объявил, что Хмельницкий ездил в Крым, что хан обещал помогать казакам, что орда Тугаи-Бея стоит наготове близ Сечи.
«Слава и честь Хмельницкому! — восклицало собрание.— Мы как стадо без пастуха; пусть Хмельницкий будет нашим головою, а мы все, сколько нас тут есть, все готовы идти против панов и помогать Хмельницкому до последнего дыхания».
Тогда кошевой послал писаря в скарбницу; принесли в собрание так называемые клейноты: королевскую хоругвь, данную Владиславом, бунчук с позолоченным шаром. позолоченную булаву с каменьями и серебряную войсковую печать.
Старшины, в присутствии всего запорожского товарищества, вручили Хмельницкому эти знаки и признали его гетманом войска запорожского...
БОРИС ГОДУНОВ
ПО смерти Ивана Грозного, восемнадцать лет судьба русского государства и народа была связана с личностью Бориса Годунова. Род этого человека происходил от татарского мурзы Чета, принявшего в XIV веке в Орде крещение от митрополита Петра и поселившегося на Руси под именем Захария. Памятником благочестия этого новокрещеного татарина был по-строенныл им близ Костромы Ипатский монастырь, сделавшийся фамильною святыней его потомков; они снаб
жали этот монастырь приношениями и погребались в нем. Внук Захария Иван Годун был прародителем той линии рода мурзы Чета, которая от клички Годун получила название Годуновых. Потомство Годуна значительно разветвилось. Годуновы владели вотчинами, но не играли важно! роли в русской истории до тех пор. пока один из правнуков первого Годунова не удостоился чести сделаться тестем царевича Федора Ивановича. Тогда при дворе царя Ивана явился близким человеком брат Федоровой жены, Борис, женатый на дочери царского любимца Ма-люты Скуратова. Царь Иван полюбил его.
Возвышение лиц и родов через родство с царицами было явлением обычным в московской истории, но такое возвышение было часто непрочно. Родственники Ивановых жен погибали наравне с другими жертвами его кровожадности. Сам Борис по своей близости к царю подвергался опасности; рассказывают, что царь сильно избил его Своим жезлом, когда Борис заступался за убитого отцом царевича Ивана. Но царь Иван сам оплакивал своего сына и тогда стал еще более, чем прежде, оказывать Борису благосклонность за смелость, стоившую, впрочем, последнему нескольких месяцев болезни. Под конец своей жизни, однако, царь Иван под влиянием других любимцев начал на Годунова коситься, и, быть может. Борису пришлось бы плохо, если бы Иван не умер внезапно.
Со смертью Ивана Борис очутился в таком положении, в каком не был еще в Московском государстве ни один подданньш. Царем сделался слабоумный Федор, который пи в каком случае не мог править сам и должен был на деле передать свою власть тому из близких, кто окажется всех способнее и хитрее. Таким в придворном кругу тогдашнего времени был Борис. Ему было при смерти царя
61
Ивана 32 года от роду; красивый собой, он отличался замечательным даром слова, был умен, расчетлив, но в высокой степени себялюбив. Вся деятельность его клонилась к собственным интересам, к своему обогащению, к усилению своей власти, к возвышению своего рода. Он умел выжидать, пользоваться удобными минутами. оставаться в тени или выдвигаться вперед, когда считал уместным то или другое,— надевать на себя личину благочестия и всяких добродетелей, показывать доброту и милосердие, а где нужно— строгость и суровость. Постоянно рассудительный, никогда не поддавался он порывам увлечения и действовал всегда обдуманно. Этот человек, как всегда бывает с подобными людьми, готов был делать добро, если оно не мешало его личным делам, а, напротив, способствовало им; но он также не останавливался ни перед каким злом и преступлением, если находил его нужным для своих личных выгод, в особенности же тогда, когда ему приходилось спасать самого себя.
Ничего творческого в его природе не было. Он не способен был сделаться ни проводником какой бы то ни было идеи, ни вожаком общества по новым путям; эгоистические натуры менее всего годятся для этого. В качестве государственного правителя он не мог быть дальнозорким, понимал только ближайшие обстоятельства и мог ими пользоваться только для ближайших и преимущественно своекорыстных целей. Отсутствие образования суживало еще более круг его воззрений, хотя здравый ум давал ему, однако, возможность понимать пользу знакомства с Западом для целей своей власти. Всему хорошему, на что был способен его ум, мешали его узкое себялюбие и чрезвычайная лживость, проникавшая все его существо, отражавшаяся во всех его поступках. Это последнее качество, впрочем, сделалось знаменательною чертою тогдашних московских людей. Семена этого порока существовали издавна. но были в громадном размере воспитаны и развиты эпохою царствования Грозного, который сам был олицетворенная ложь.
Создавши опричнину, Иван вооружил людей одних против других, указал им путь искать милостей или спасения в гибели своих ближних, казнями за явно вымышленные преступления приучил к ложным доносам и, совершая для одной потехи бесчеловечные злодеяния, воспитал в окружающей его среде бессердечие и жестокость. Исчезло уважение к правде и нравственности после того как царь, который, по народному идеалу, должен быть блюстителем того и другого, устраивал в виду своих подданных такие зрелища, как травля невинных людей медведями или всенародное истязание обнаженных девушек, и в то же время соблюдал самые строгие правила монашествующего благочестия.
В минуту собственной опасности всякий человек естественно думает только о себе; но когда такие минуты для русских продолжались целые десятилетия, понятно, что должно было вырасти поколение своекорыстных и жестокосердных себялюбцев, у которых все помыслы, все стремления клонились только к собственной охране, поколение, для которого при наружном соблюдении обычных форм благочестия, законности и нравственности не оставалось никакой внутренней правды. Кто был умнее других, тот должен был сделаться образцом лживости; то была эпоха, когда ум, закованный исключительно в узкие рамки своекорыстных побуждений, присущих всей современной жизненной среде, мог проявить свою деятельность только в искусстве посредством обмана достигать личных целей. Тяжелые болезни людских обществ, подобно физическим болезням, излечиваются не скоро, особенно когда дальнейшие условия жизни способствуют не прекращению, а продолжению болезненного состояния; только этим объясняются те ужасные явления Смутного времени, которые, можно сказать, были выступлением наружу испорченных соков, накопившихся в страшную эпоху Ивановых мучительств.
ИЗ «АВТОБИОГРАФИИ»
Между тем я напечатал в «Отечественных записках» исследование об Иване Сусанине, которое навлекло на.
меня целый поток печатных замечаний со всевозможными шпильками. Так как я доказывал, что история Сусанина украсилась .разными добавлениями досужей фантазии и событие не могло происходить в таком виде, в каком привыкли видеть его и даже читать в учебниках, то сейчас нашлись ревнители патриотической славы, старавшиеся увидеть из этого моего поступка что-то неблагонамеренное.
Началась составляться обо мне молва, будто я задаю себе задачу унижать доблестные русские личности и, как говорили, сводить с пьедестала и развенчивать русских героев. Укоры эти много раз заявлялись в литературе, расходились в обществе и повторялись даже такими людьми, которым собственно не было ни тепло ни холодно от того, будет ли прославлен или унижен какой-либо из деятелей русской истории минувших веков.
До меня доходили слухи, что люди высокопоставленные в чиновной иерархии оскорблялись моим критическим взглядом на личность Сусанина и говорили, что я человек злонамеренный, желаю во что бы то ни стало унижать великие личности русской истории. Иные толковали это тем, что я, как малорус, хочу выставлять напоказ лица южнорусской истории и в противоположность им унижать северорусских героев. Забавно было слышать мне, что такое мнение обо мне заявлено было одним князем, который, будучи воспитан заграничным способом, плохо знал по-русски, несмотря на то, что занимал такое место, которое не должен был бы принимать с плохим знанием русского языка и русской жизни. И этот князь не читал моих сочинений, но, повторяя слышанное от других, считал обязанностию чернить меня.
Мнение таких лиц, как этот князь, ничуть меня не беспокоило и мало интересовало; но прискорбно было испытать, что люди, заявившие себя специально занимавшимися русской историей, люди, хотевшие во всем быть русскими, также повторяли и словесно и печатно эти клеветы против меня. Их выходки служили доказательством еще не прекратившегося господства детских взглядов и раболепства перед рутинными убеждениями, основанными на ложном патриотизме.
Считали как бы вывескою благонамеренности в науке непременно восхвалять признанные доблести и в каждом критическом отношении к ним отыскивали что-то затаенное, нерасположенное к славе и чести отечества. Между тем истинная любовь историка к своему отечеству может проявляться только в строгом уважении к правде. Отечеству нет никакого бесчестия, если личность, которую прежде по ошибке признавали высоко-доблестною, под критическим приемом анализа представится совсем не в том виде, в каком ее приучились видеть. Притом же не следовало забывать, что безусловно добродетельных и безупречных людей на свете не бывает и прежде не было. Все люди с ошибками и пороками, и если мы не в состоянии указать на их темные стороны, то это служит только признаком нашего недостаточного уразумения этих личностей. Наконец, все века имели свои заблуждения и слабости и великие люди этих веков часто не были чужды этих заблуждений и слабостей. Показывать в истории те и другие не значит унижать самые исторические личности; напротив, чем личность прошедшего времени представится нам со всеми своими сторонами, как светлыми, так и темными, тем яснее станет пред нашими глазами и тем нагляднее мы можем рассмотреть ее и оценить.
БИБЛИОГРАФИЯ
Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования, т. 1—21. СПб., 1903—1906.
Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей, вып. 1. X—XVI столетия. СПб., 1873; вып. 2. XVH столетие. СПб., 1874; вып. 3. ХУШ столетие. СПб., 1874.
Костомаров Н. И. Литературное наследие. СПб., 1890.
Семевскии В. И. Николай Иванович Костомаров. «Русская старина». Январь. 1886.
62
Отчаянные призывы газет («Милосердие!..» «Человечность превыше всего!..» «Гуманизм и сострадание!..») не действуют. Внешний мир по-прежнему груб и жесток е каждым из нас. Накричать могут на любого— в автобусе, сберкассе, ДЭЗе, магазине. «Женщина, я вам говорю, отойдите! » Иногда кажется, что весь мир за стенами твоей квартиры ополчился против тебя. Накаленные раздражением очереди. Злые продавщицы. Жесткое, неприязненное равнодушие всех чиновных лиц, от которых- ты хоть как-то зависишь. Холодность и невнимание врачей...
Да что там перечислять, жаловаться— все мы эпи» знаем.
Мы хотим перемен. Мы понимаем, что взаимное ожесточение портит кровь, мешает работать, укорачивает жизнь. «Что-то надо перестроить в психике людей»,— пишут журналисты. Но что'.’ И как?
ПРИСТУП БЕССЕРДЕЧИЯ
путешествовала по ГДР с друзьями-немцами. С нами были наши дети. Мы бродили по жаркому летнему Берлину, пили воду, заходили в му
зеи, кафе, магазины, покупали билеты на вокзалах. И уже в первые дни мои плечи непроизвольно распрямились, взгляд стал спокойнее, улыбка не сходила с губ. Везде, для всех я была «фрау». Ни на меня, ни на моих спутников никто нигде не кричал. И так, говорят, люди ведут себя повсюду— в Европе. Америке. Японии...
Особенно горестно было видеть то же ожесточение среди народных депутатов на I Съезде — друг против друга. Кто думает не так, как ты.— долой! Не дать говорить! К суду его! (Одна голова придумала и особо страшное своей политической неопределенностью: «К суду чести!«) Что это? Повышенная эмоциональность нашего народа? Но эмоциональны и итальянцы, и испанцы. Кто жил среди них, знает— нет там этой злобы, этих криков на каждом шагу. Особенно в деле
Страна наша бурлит, страсти вскипают то здесь, то там, и повсюду; в тех же проклятых очередях, в кучках людей, толпящихся у газетных витрин, на митингах— слышится снова и снова: «Расстрелять!», «Сажать!», «Я б их всех убила!»... И убивают. В Сумгаите. В Тбилиси. В Фергане. В Новом Узене. Бытовое ожесточение, хотя причины названных событий, понятно, гораздо глубже, разрастаясь, проливается большой кровью.
Всегда ли гнездилось в нас это ожесточение? Или, как считают многие, «жизнь заставляет»?
История нашей страны жестока, как, впрочем, история любой страны в мире. Но существовали же и у нас когда-то свои «лад», своя генетическая мудрость, заставлявшая принимать странников, кормить юродивых, помогать сиротам и вдовам, терпимо относиться к тем, кто непохож на тебя самого, уважать старейших и мудрейших. Куда это все подевалось? Почему с трудом входящей в автобус старой женщине могут бросить: «Сидела бы ты. бабка, дома»? Почему юный атлет в метро, если меня невзначай шатнет в его сто-
Татьяна ПАВЛОВА, кандидат исторических наук
рону, с остервенением вложит свою молодую силу в ответный тычок?
Было в моей личной судьбе незабываемое время, когда я моталась в вагонах второго класса по Англии — из Лондона в Йорк, потом в Эмблсаид, на северо-запад, потом в Кентербери, на юг, потом в Кембридж. Оксфорд, Бэн-бери, Дерби, Ноттингем... Меня никто не сопровождал: друзья лишь провожали к поезду, а другие друзья встречали на станции. Я одна бродила по Лондону, ездила в метро, закусывала в привокзальных буфетиках, заглядывала в магазины... И везде самое поразительное— доброта, отзывчивость, даже домашность какая-то в обращении людей друг к другу, ко мне, в которой многие и не угадывали иностранки. Всюду я была просто «леди». Я жила с удивительным таким непривычным впечатлением. что мне все рады— официантка. кассирша, продавец, случайный попутчик в поезде.
А в метро? В часы «пик» подземка набита не меньше, чем у нас. Но надо видеть, как едущие прижимают к себе локти, чтобы не задеть входящих или выходящих. Если ты садишься, сосед слегка улыбнется тебе и сделает еле заметное движение — подвинуться, чтобы было удобно. И то же — наверху, на улицах. Еще в первую поездку, когда в распоряжении нашей экскурсионной группы был большой автобус, я, глядя из окна, изумлялась, как мягко, вежливо, с виду неспешно ездят англичане в автомобилях. Как почтительно они уступают дорогу, если за рулем леди!
Об отношении к женщине стоит сказать особо. Если во Франции, как говорят, мужчина по отношению к женщине почти всегда держится в манере легкого флирта, то в Англии это — отношение старшего к младшему, сильного к слабому; отношение мягкого, ненавязчивого покровительства. А женщины в ответ— дружелюбны и улыбчивы.
Кто утверждает, что англичане чопорны и замкнуты,— лжет самым бессовестным образом. По сравнению с нами они открыты, доверчивы, чувствительны. Они общительны и всегда готовы оставить вам свой домашний адрес и телефон. И главное — они
чрезвычайно доброжелательны, спокойны и всегда склонны помочь.
Я пробую разобраться, откуда это у них. Я замечаю признаки бережности и внимательности к людям в языке: там, например, давно отмерло «ты»; на «вы» обращаются друг к другу супруги, на «вы» зовут даже маленьких детей. Англичанин не скажет: «вы ошиблись», а обязательно добавит: «вы ошиблись, я боюсь». Он никогда не поскупится на извинения. А все эти «да, это так», «нет, это не так», «да. если вам угодно». Это тоже явления культуры: когда утверждаешь, то определенно «да», а не «может быть да. а может, и нет». Когда обещаешь, то обязательно исполняешь. Когда назначаешь время, то приходишь или звонишь точно в срок. Мы говорим: «Пойдем в кино?» А они скажут: «Не хотите ли вы (не угодно ли вам) пойти в кино (на заседание, в ресторан, в парк)?»...
И то же внимание — к себе и к другому— в способе мыслить, в отношении. Один мелкий муниципальный служащий, валлиец, отчаянно выступавший против реформ «госпожи Тэтчер», говорил мне с большой горячностью: «Она ведет нашу страну к фашизму. К тоталитаризму. Вся ее политика — против народа. Вы бы видели, как она выступает в парламенте. Как Гитлер. Это паранойя. Я ее ненавижу!'’ — И тут же оборвал себя: «То есть нет, она женщина, мать, я лично ей не желаю ничего дурного. Но против ее политики я буду бороться!»
На научной конференции или в личной беседе англичанин, даже совершенно несогласный с тобой, никогда тебя не прервет, ничего не выкрикнет, не позволит себе даже скроить презрительную мину. Нет, он внимательно и уважительно выслушает тебя до конца, а потом решительно скажет, что думает сам. Но при этом никак не заденет твоего личного достоинства. А мы вопим с высокой трибуны на всю страну: «Он оскорбил!.. Позор!.. Ату его!..»
Откуда берется в человеке терпимость? От сознания, что каждый, как и ты. имеет право думать и поступать в соответствии со своим индивидуальным мироощущением. От чувства собственного достоинства, неотделимого
63
от уважения к достоинству другого. Почему мы так небрежно обходимся с чужим достоинством и часто с таким видимым удовольствием его попираем? Не потому ли, что мало уважаем самих себя? И почему так легко, так свободно и просто чувствуешь себя с английским коллегой или со случайным попутчиком в поезде?
Я историк и ищу ответа в истории. Я знаю, что уже в 1215 году король Иоанн подписал «Великую Хартию Вольностей», где, в частности, говорилось: «Ни один свободный человек не будет арестован и заключен в тюрьму, или лишен имущества, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан... иначе как по законному приговору равных его и по закону страны...» Вот первые шаги к фиксированному праву и вместе с тем— к утверждению достоинства человека. Тринадцатый век...
Это не значит, что история Англии избежала жестокости и кровопролития. Были и война Алой и Белой Роз, и разгоны монастырей при Генрихе VIII, и огораживания, когда, как писал Томас Мор. овцы пожирали людей, и массовые казни протестантов при Марии Кровавой, наконец, была английская революция с гражданской войной и тираном Кромвелем во главе Республики. Но именно тогда, в XVII веке, измученные распрями и жестокостями люди поднимают лозунг терпимости. И он начинает оказывать все большее и большее влияние на души и на поведение людей.
Были жестокости и в дальнейшем. Есть они и сейчас— все мы знаем об Ольстере, о разгонах забастовок, о наркомании и преступности. Но при всем этом люди за триста лет научились вести себя в целом более по-человечески. Протестантская культура, массовые движения за терпимость, умеренность, внимание к любому встречному (ибо в нем, как и в тебе, пребывает частица Бога) принесли плоды.
Как английский газон, дабы сохранять густоту, шелковистость и дивный зеленый цвет, нуждается в том, чтобы его стригли и поливали ежедневно в течение веков— так и душа человеческая нуждается в каждодневном, сызмальства культивируемом, внимательном и бережном уходе. Чему учили англичане своих детей, начиная с того времени, когда Библия на родном языке появилась в каждом доме, то есть с конца XVI — начала XVII века? Да, известным заповедям: не сотвори себе кумира на Земле, не убий, не прелюбодействуй, не кради, не лжесвидетельствуй на ближнего, не завидуй... Отцы читали маленьким детям в семье, а учителя повторяли вновь и вновь в школах: поступай с другим так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Старайся любить не только друзей, но и врагов. Прощай обиды. Не лги ни при каких обстоятельствах. И, конечно, будьте милосердны... И снова: люби Бога больше всех благ и радостей земных, а ближнего— как самого себя.
В течение всего XVIII и XIX веков одной из любимых семейных книг, которая читалась и в богатых, и в весьма скромных домах вечерами, была поэма Мильтона «Потерянный рай». Из поколения в поколение большие и малые вслушивались в строчки:
«Стыд людям, стыд! Согласие царит У демонов; лишь смертные одни Живут всегда в раздоре меж собою,
На заповедь Господню не взирая, Сражаются, враждуют, ненавидят, Забыв о том. что адскими врагами Окружены они и днем и ночью».
А слава? Многие ищут ее на поле брани, обагряя свои руки кровью врагов, покоряя другие народы, опустошая земли, сея разрушение
«Что делают подобные вожди. Резня, грабеж, людей порабощенье — Вот их дела. Плоды любви и мира На их пути бесследно погибают.
Затем они в гордыне без предела Желают стать для мира божествами И требуют, чтоб поклонялись им».
Постыдная, мучительная смерть и дурная память за гробом — вот удел таких властителей. Высокой и вечной славы можно достигнуть только иным, благородным путем: устранив насилие и войны; руководствуясь в государственных делах «премудростью, терпеньем, воздержаньем».
Столь же, если не более популярной, известной вот уже более трехсот лет во всех слоях населения не только англоязычного, но и по всему миру, была книга бедного английского проповедника Джона Баниана «Пути странника», повествующая о мытарствах одинокой души в поисках духовного совершенства, «града божия». Уже в XVII веке в Англии, Ирландии, Шотландии. Северной Америке она переиздавалась несчетное число раз. Чуть позднее ее перевели и издали на французском, польском, немецком голландском. В 50—60-х годах прошлого века участники восстания тайпинов (радикального христианского движения в Китае) читали «Пути странника» наравне с Библией. Она вышла и на языке маори — для туземцев Новой Зеландии. К настоящему дню она переведена более чем на 200 языков, за исключением русского.
Что вычитывали из нее поколения за поколениями? Как трудно жить в этом мире человеку, обремененному грузом своих грехов, ужаснувшемуся видением грядущей вселенской катастрофы (смотри стихотворение Пушкина «Странник» — переложение начала книги Баниана), взыскующему правды. Как тернист его путь к свету среди каждодневных искушений бездумного веселья, стяжательства, лжи, сластолюбия, чревоугодия, гордыни, гнева, уныния. И как доблестен все же этот путь отказа от соблазнов и настойчивого исправления собственных грехов и ошибок — путь самоотречения, смирения и любви, дающий высшую радость.
Я не собираюсь возводить в абсолют протестантскую этику, некоторые элементы которой стали опорой для идеологии жестокого эксплуататорского мира. Но в ней есть нюансы, наложившие глубокий отпечаток на манеру поведения, и еще глубже— на сами внутренние основы отношения каждой личности к себе подобным. Парадокс заключался в том, что, утверждая индивидуализм и предприимчивость, протестантские течения и группы заботились и об интересах целого, т. е. общины верующих. Доктрина изначального избранничества одних и вечного проклятия других связывалась в сознании людей с мирским преуспеянием: кто счастлив, богат, удачлив в делах, тот и есть божий избранник. Бедность считалась признаком проклятия. Но трудолюбие, трезвенность, благочестие, уме
ренность в запросах и потреблении, которые проповедовались буквально на каждом шагу, вели нередко к приумножению богатства. А богатство, как сказано в Евангелии, чрезвычайно неблагоприятно для вхождения в «Царствие небесное». Следовательно, от богатых требовались особые подвиги благочестия и альтруизма. Они должны были помогать бедным, делиться с единоверцами своим достоянием, в чем-то себе добровольно отказывать, проявлять терпимость.
Этому постоянно и специально учили— в школах, университетах, обязательных воскресных проповедях. Люди, конечно, не следовали благим заповедям буквально, они бывали и грубы, и жестоки, и черствы, но они никак не могли считать это принятой этической нормой, что-то откладывалось в душе, взращивалось, передавалось детям, внукам, правнукам...
А чему учим мы своих детей вот уже много поколений? «Если враг не сдается— его уничтожают». «Не жалеть человека надо, не унижать его жалостью...» «Кто не с нами— тот против нас». Однажды в детском саду, куда аодил мой сын, воспитательница собрала вокруг себя детей и сказала: «Ребята, Петя поступил нехорошо, он оцарапал Наташу. Давайте все вместе его накажем. Бейте его!» И дети все вместе бросились бить одного несчастного Петю. Какой дремучей нравственной глухотой надо обладать, чтобы учить такому! Не потому ли это происходит, что для наших, советских школьников существовало два гуманизма— один ложный, «абстрактный» — доброта к людям вообще, и другой «истинный», пролетарский, предполагающий любовь к друзьям рабочего класса и ненависть к его (?) врагам. И, страшно сказать, две нравственности: дурная и неправильная, которая разоблачалась как замаскированная «буржуазная», и «истинная», стоящая на страже «интересов рабочего класса», а интересы ведь могут пониматься по-разному. Стоит ли ужасаться после этого сегодняшнему рэкетиру, который ставит раскаленный утюг на живот жертвы, или мерзостям дедовщины в армии?
А теперь уместно рассказать о людях, у которых я гостила в Англии. Это «Общество друзей», квакеры.
Они появились в смутное время гражданских войн, в середине XVII века. Английская революция — единственная из революций западного мира, где люди сражались, вдохновленные религиозной идеей. Кромвель всерьез верил, что он ведет народ свой к Земле обетованной. Все лозунги, реформы, аргументы поверялись библейскими заветами. Неудивительно, что. когда родственники оказывались во враждующих армиях, они не сражались друг против друга, а просили своих командиров оказать снисхождение брату или отцу, и те шли навстречу.
Неудовлетворенные официальной идеологией англиканской церкви, продажностью духовенства, дорогостоящими обрядами и ложью, лившейся с церковных кафедр, люди искали своего пути к Богу. Возникало множество групп «неформалов» — пуританских сект, религиозных движений, оппозиционных англиканству, утверждавших свои собственные, независимые доктрины и обряды, по-своему толковавшие библейские истины. Анабаптисты,
64
уэйтеры. сикеры, антитринитарии, броу-нисты, арминиане, фамилисты— всех не перечислишь. Среди них-то в конце 40-х годов появились «друзья» — люди, почувствовавшие в себе свет правды и добра и объединившиеся на основе дружеской добровольной взаимопомощи и общих молчаливых обращений к Богу. Враги вскоре прозвали их «квакерами», что значит «трепещущие». Говорят, основатель движения Джордж Фокс, отвечая перед судом, призвал обвинителей своих «трепетать перед величием божьим».
Квакеров избивали, судили, бросали в тюрьмы, штрафовали, мучили. Но они стойко держались, от веры своей не отступали, злом на зло не отвечали. И продолжали помогать друг другу.
Квакеры делились друг с другом одеждой, пищей, деньгами. Известен факт, когда 164 квакера послали властям петицию с просьбой заключить их в тюрьму взамен давно томящихся там «друзей», а тех освободить и вернуть семьям. Обращаясь к властям, они требовали абсолютной религиозной терпимости. «Поскольку Бог,— писал Р. Баркли,— взял на себя власть и распоряжение совестью и поскольку Он один может правильно наставлять и управлять ею, посему незаконно для кого бы то ни было под предлогом любой власти или должности, которую они имеют в правительстве мира сего, насиловать совесть других; и потому всякое убийство, изгнание, штраф, заключение в тюрьму и другие подобные вещи, которые налагаются на людей единственно за проявление их совести или различий в богослужении или взглядах, происходит от духа Каина-убийцы и противно истине».
Что сплачивало движение, что позволило ему дожить до наших дней, пройдя через жестокие репрессии эпохи революции и реставрации, через XVIII, XIX и XX века? Прежде всего их вера и следующий из нее характер отношения к людям.
Вышедшие из народного протестантского движения и усвоившие ряд его традиций, квакеры в то же время отошли от кальвинистского вероучения в одном существенном пункте. Они отвергли доктрину предвечного избранничества одних и проклятия других людей. В своих религиозных воззрениях они являлись последователями силезского мистика Якоба Беме. Бог, верили они, находится внутри каждого человека, сознает он это или не сознает. Каждому, независимо от вероисповедания, национальности, цвета кожи, убеждений («будь он хоть турок или московит»), может открыться внутренний свет Христа, который поведет его путем добра и правды. Отсюда при общении с каждым человеком следует обращаться к Богу внутри него, то есть к самому лучшему, благородному. Таким путем в каждом можно найти друга.
Любые внешние церковные обряды квакеры отрицали. Чтобы служить Богу, не надо ходить в храмы, зажигать свечи или петь псалмы, говорили они. Нужно всю жизнь, каждый шаг ее, каждый поступок рассматривать как богослужение. Тогда не ошибешься. Это распространялось и на внутренние помыслы и побуждения, и на профессиональные занятия: что бы ты ни делал, служи своим делом Богу. Отсюда — безусловная честность и порядочность квакеров в любой сфере труда.
Квакеры не создали догматики, символа веры, ритуалов. Но они не запрещают их, не клеймят, как сами клеймили в XVII веке. Их молитвенные дома больше похожи на скромные клубы, где можно почитать книги в библиотеке, выпить чашечку чая, пообщаться с друзьями, послушать концерт и, конечно, в специально для того отведенном зале посидеть молча, обращаясь к самому высокому, что есть в тебе и во всех людях. Это, собственно, единственный квакерский обряд: молчаливая общая молитва.
Я присутствовала на таких собраниях. В установленный час все рассаживаются вокруг стола, на котором стоит букетик цветов или свеча и лежит Библия. Опоздавшие тихо проходят на свое место. Матери сидят с детишками на коленях. Никто не разговаривает друг с другом, но они — вместе. Священников нет или, если угодно, каждый из молящихся является священником. Тот или та, кто почувствует настоятельную духовную необходимость сказать что-то вслух, встает и говорит; после этого молчание продолжается, и ощущение духовного единства усиливается. Такое богослужение длится обычно около часа. Потом все оборачиваются друг к другу, берутся за руки, улыбаются. Они были каждый сам по себе, наедине со своим высшим началом, и в то же время они молились сообща. Такая форма общения сплачивает всех и делает в действительности друзьями.
Часто за общей молитвой следует деловое заседание: квакеры имеют свои офисы, комитеты, конторы, фонды взаимопомощи, контакты с внешним миром. У них есть секретари, которые ведут деловые собрания и записывают решения. Практические дела они решают энергично и быстро. Замечателен принцип единогласия, издавна существующий у «друзей», единогласия не формального, основанного на страхе или равнодушии, но действительного. Они не подчиняются решению большинства, как это принято в демократическом мире, а обсуждают вопрос и поправляют решение до тех пор, пока все с ним не согласятся или по крайней мере никто не станет ему противиться. Если разногласия слишком велики, они прекращают споры и погружаются в безмолвие, чтобы обновить в себе высшие силы, увидеть вопрос как бы в духовном свете. И после этого решают трудную задачу полюбовно. Это, как правило, удается, ибо они верят, что все, что они делают, есть служение христианскому Богу.
В самом общем виде квакеры так суммируют основные принципы своей жизни: «Любить друг друга и всегда говорить правду». Они стремятся в любых обстоятельствах быть искренними, честными и простыми. Слова Нагорной проповеди: «Да будет слово ваше «да, да», «нет, нет», а что сверх того — то от лукавого» — для них не благое пожелание, а неукоснительное правило жизни.
Такие внутренние установки ведут к удивительной простоте и дружелюбию в общении со всеми людьми. Даже если они совершенно не согласны с вами, они внимательно вас выслушают, а после или возразят мягко, или вернутся к молчанию и духовному покою. Они постараются понять, что Бог говорит им через другого человека, в котором Он присутствует тоже.
Признание равенства всех перед Богом рождало в XVII веке особые фор
мы поведения. «Друзья» не снимали шляп перед власть имущими, говорили всем архаическое «ты», отказывались приносить клятвы и присяги. Они надевали простую темную одежду, даже богатые люди обставляли свой быт весьма скромно. Се :час от этой простоты сохранился обычай называть друг друга по имени и непритязательность в быту. Многие совсем не употребляют вина и мясной пищи. Но главное качество всех «друзей» — терпимость и уважение к каждому из людей, ибо каждый— это «уникальный эксперимент Бога». И, разумеется, ко мнениям, убеждениям, вероисповеданиям. Я однажды спросила у двух своих собеседников: «Как квакеры относятся к буддизму?» Один из них ответил: «Мы не можем сказать, как квакеры вообще относятся к буддизму. У нас нет обязательных для всех правил. Я могу сказать, как я отношусь к буддизму, а Уильям — как он».
Можно было бы много говорить о социальной деятельности квакеров — они активно помогают больным, престарелым, инвалидам; они добиваются улучшения содержания преступников в тюрьмах, выступают против смертной казни. В Америке они были среди первых борцов против рабства, против жестокости по отношению к индейцам, за гуманное обращение с душевнобольными. Очень интересен их опыт в области образования и воспитания (квакерские школы существуют с XVII века). Широко известна их миротворческая активность во всем мире — квакеры с самого начала отвергали войну и всякое насилие, отказывались носить оружие, боролись за право замены военной службы мирной деятельностью, хотя бы и тяжелой и неблагодарной. Они выступают за справедливость, права человека, дружеские контакты между жителями всех стран. Обо всем этом можно было бы написать целую книгу.
«Друзья» — всего лишь один маленький пример постоянного, любовного, активного взращивания того, что делает людей терпимее, милосерднее по отношению друг к другу. В Англии и во всем мире существуют тысячи подобных обществ и религиозных объединений. Они не делают мир идеальным, но помогают людям быть добрее друг к другу и находить в этом радость. У каждого из этих объединений свой путь к благородной цели. И пусть пути будут разными. Важно, чтобы идущие по ним не считали свой путь единственно верным и не ожесточались против тех, кто идет не так, как они.
В наше время, когда человечество охвачено силами саморазрушения, всякая попытка найти гармонию заслуживает внимания.
Где же наш путь? Что в нашей истории, в нашей душе может послужить опорой для человеческого отношения к ближнему? Ведь не обделены же мы Богом в самом деле. В нас есть душевная теплота, и мудрость, и талант, и великие дары жертвенности и терпения. В нашей истории есть Сергий Радонежский, Павел Флоренский и легионы безвестных Матрен-праведниц, на которых держится земля. У нас есть, наконец, величайшие традиции духовной культуры, созданные интеллигенцией— совестью и честью народа. Нам есть чему поучиться у себя самих. Чтобы ожесточение сменилось терпимостью, злоба — любовью.
5. «Родина» № 10
65
Если бы публицистическая работа
В.	Солоухина «Читая Ленина» печаталась только в «Посеве» (издание НТС), то не было б нужды выносить ее на широкое обсуждение.
Но предприимчивые люди, растиражировав тексты, бойко торгуют ими по трешке на Арбате, на Пушкинской площади...
Публикуя произведение в авторской редакции и с согласия В. Солоухина, мы предложили [историкам t I - : Г. Бордюгову, В. Логинову, В. Козлову высказать свою точку зрения.
«Генетический урон...— самое печальное последствие того явления, которое мы, захлебываясь от восторга, именуем Великой Октябрьской социалистической революцией».
«Солоухин хочет бить в набат. Но очень часто те, кто бьют в набат и созывают толпы на площадь, потом либо оказываются жертвами этих толп, либо сами пачкаются в крови».
Владимир СОЛОУХИН
ЧИТАЯ ЛЕНИНА
Сколько раз в разных официальных кабинетах, у главного редактора журнала, скажем, у секретаря райкома, в облисполкоме, в застекленных шкафах я видел ровные, темно-бордовые и темно-синие ряды книг, к которым подходить близко было не нужно, чтобы сразу отметить — Ленин. Знали уж собрания его сочинений, узнавали издалека по внешнему виду безошибочно, как, взглянув на тот же Мавзолей на Красной площади, никто не спутает его с каким-нибудь другим зданием. Держать собрание сочинений Ленина каждому большому начальнику (директору завода, генералу какому-нибудь) считается не то чтобы обязательно... но как-то солидно и внушительно, письменный стол с телефонами, а около боковой стены застекленный шкаф с томами Ленина. Много их стоит у разных людей, в разных кабинетах, но не многие Ленина читали. Ни на одном семинаре, ни на одной партучебе никогда дело не доходит до поздних его томов, до того времени, когда кончается философия и начинается практическая деятельность.
Но часто бывает, что маленький, незначительный эпизод вдруг заставит взглянуть на вещи по-новому, другими глазами, когда вдруг увидишь чего не видел раньше, и станет интересным, даже жгуче интересным то. что казалось скучным.
Один читатель, пытаясь внушить мне в своем письме какую-то (не помню уж теперь) мысль о первых днях революции, написал: «А вы откроите Ленина, том 36, пятое издание, стр. 269 и прочитайте, что там написано».
Нельзя сказать, чтобы я тотчас бросился открывать том, да и не было его у меня под руками, потому что дома я никогда Ленина не держал. Однако том и страница запомнились, и однажды на заседании редколлегии в одном журнале я оказался около шкафа с книгами. Пока говорились там умные речи и обсуждались планы, я вспомнил про наущение читателя и, потихоньку приоткрыв дверцу шкафа, достал нужный том. Наверное, еще подумали мои коллеги, что я собираюсь выступать с речью и хочу вооружиться необходимой цитатой, а я сразу, сразу на стр. 269. Строчки ведь указаны не были, так что мне пришлось прочитать всю страницу, и я сразу понял, о каких именно строчках шла речь в письме.
«Я перейду наконец к главным возражениям, которые со всех сторон сыпались на мою статью и речь. Попало здесь особенно лозунгу «Грабь награбленное»,— лозунгу, в котором, как я к нему ни присматриваюсь, я не могу найти что-нибудь неправильное... Если мы употребляем слова «экспроприация экспроприаторов», то— почему же нельзя обойтись без латинских слов?» (Аплодисменты).
Я и раньше слышал, будто существовал такой лозунг в первые же дни революции и что будто бы он принадлежал лично Владимиру Ильичу. Но тогда я думал, что он существовал по смыслу, по сути, а не в обнаженном словесном оформлении, и теперь, должен признаться, меня немного покоробила откровенная обнаженность этого лозунга. Прочитанные строки были взяты из заключительного слова по докладу «Об очередных задачах Советской власти». Времени было еще много, заседание редколлегии еще только началось, я стал листать оказавшийся в моих руках том и очень скоро понял, что листанием тут не обойдешься, что надо его внимательно прочитать.
Теперь я хочу сделать для возможного читателя моих записок извлечения из этого тома, как я делал извлечения, скажем, из Метерлинка или Тимирязева, когда писал о траве. Другой, возможно, выписал бы другие места, другие мысли... Впрочем, нет, мысли не другие, ибо и те и другие мысли были бы ленинскими. А известно, насколько единым, целостным и целеустремленным был Владимир Ильич в своих мыслях.
Почему именно из этого тома? Только ли потому, что он первым случайно оказался у меня в руках? Не только. Я если и не прочитал от строки до строки, то просмотрел потом многие тома. Но очень уж интересный и острый период — с марта по июль 1918 года, то есть с пятого по десятый месяц управления Россией, столь неожиданно для них самих оказавшейся в руках большевиков. Нет, полной неожиданности,
66
конечно, не было. Теоретически они готовились к этой власти и к этому управлению. В статье «Сумеют ли большевики удержать власть», написанной еще до Октябрьского переворота, были Владимиром Ильичем Лениным заранее предопределены многие действия и акции, которые в обозреваемом нами периоде стали осуществляться практически. Выпишем из той, еще предреволюционной, статьи главный ленинский тезис, главную мысль
«Хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность является в руках пролетарского государства, в руках полновластных советов самым могучим средством учета и контроля... Это средство контроля и принуждения к труду посильнее законов конвента и его гильотины. Гильотина только запугивала, только сламывала активное сопротивление, нам этого мало.
Нам этого мало. Нам надо не только запугать капиталистов в том смысле, чтобы чувствовали всесилие пролетарского государства и забыли думать об активном сопротивлении ему. Нам надо сломать и пассивное, несомненно еще более опасное и вредное сопротивление. Нам надо не только сломать какое бы то ни было сопротивление. Нам надо заставить работать в новых организационных государственных рамках.
И мы имеем средство для этого... Это средство — хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность».
Значит, схема ясна. Сосредоточить в своих руках весь хлеб, все продукты (учет), а затем распределять эти продукты так, чтобы за хлебную карточку человек, оголодавший и униженный голодом, пошел бы работать на Советскую власть и вообще делал все, что прикажут. Гениально и просто, как все у Ленина. Разница с последующей статьей «Очередные задачи Советской власти» состоит в том, что в первом случае (до взятия власти, когда только еще мечталось) делался упор на то, что путем голода (путем учета и распределения) будут принуждать работать богатых, чье сопротивление якобы надо сломить, а во втором случае, когда власть уже была взята, зазвучали иные нотки.
«От трудовой повинности в применении к богатым власть должна будет перейти, а вернее одновременно должна будет поставить на очередь задачу применения соответствующих принципов (то есть трудовая повинность и принуждение.— В. С.) к большинству трудящихся рабочих и крестьян» (т. 36, стр. 144).
Так что же осуществилось в стране: власть рабочих и крестьян или всеобщая трудовая повинность для рабочих и крестьян? А если это так, то чья же власть? Дальнейший абзац о трудовом народе в связи с трудовой повинностью для него поразил меня своим откровением.
«Для нас не представляется безусловной необходимости в том, чтобы регистрировать всех представителей трудового народа, чтобы уследить (!) за их запасами денежных знаков или за их потреблением (кто сколько из них съест.— В. С.), потому что все условия жизни обрекают громадное большинство этих разрядов населения (почему бы не сказать классов, а. Владимир Ильич? В том числе и класса, осуществляющего диктатуру? — В. С.) на необходимость трудиться и на невозможность скопить какие бы то ни было запасы, кроме самых скудных. Поэтому задача восстановления трудовой повинности в этих областях превращается в задачу установления трудовой дисциплины».
Значит, действительно, с рабочими проще, чем с богатыми. У богатых сначала надо отнять запасы, а потом уж можно их морить голодом. У трудящихся же никаких запасов нет, отсиживаться им не с чем, надо идти трудиться, исполнять трудовую повинность, хотя и опричь души, потому что подчеркнутый насильственный характер будущего труда при советской власти рабочие почувствовали с первых дней Признает это и Владимир Ильич.
«Целый ряд случаев полного упадка настроения и полного упадка всякой организованности был совершенно неизбежен. Требовать в этом отношении быстрого перехода или надеяться на то, что перемены в этом отношении можно достигнуть несколькими декретами, было бы столь же нелепо, как если бы призывами пытались придать бодрость духа и трудоспособность человеку, которого избили до полусмерти» (стр. 145).
Не правда ли — откровенно! Значит, призывами трудоспособность не вернешь. А чем же?
«Для учета производительности и для соблюдения учета необходимо устроить промышленные суды».
Это уже что-то новое! Этого не знали, конечно, при проклятом царском режиме. Если бы при царе ввели вдруг на заводах промышленные суды, представляю себе, на каких фальцетах завопили бы об этом друзья пролетариата и все вообще революционеры А как бы завопили они, если бы, ну,
Столыпин, скажем, выступил со следующей тирадой... Но выступил с ней, увы, не Столыпин, а Ленин, когда власть находилась уже у него в руках. Читайте.
«Что же касается карательных мер за несоблюдение трудовой дисциплины, то они должны быть строже. Необходимо карать вплоть до тюремного заключения. Увольнение с завода также может применяться, но характер его совершенно изменяется. При капиталистическом строе увольнение было нарушением гражданской сделки. Теперь же при нарушении трудовой дисциплины, особенно при введении трудовой повинности, совершается уже уголовное преступление и за это должна быть наложена определенная кара».
Вот так. Там. где при царе-батюшке можно просто уволить (а сколько воплей, а то и забастовок было по этому поводу), теперь одного увольнения мало. Теперь— тюрьма. Что и наблюдали мы в исполнение ленинских заветов, особенно в предвоенные годы, когда за двадцатиминутное опоздание на работу люди уходили в лагеря и там гибли.
Но в стране вроде диктатура пролетариата. Как же сочетать, с одной стороны, его диктатуру, а с другой стороны, диктаторство над ним, причем уже не класса, не партии даже, но уже единой воли? А что речь шла о подчинении единому диктатору и единой воле, читаем недвусмысленные ленинские слова.
«Это подчинение может при идеальной сознательности и дисциплине (то есть при полной покорности.— В.С.) участников общей работы напоминать больше мягкое руководство дирижера (имеющего право сажать в тюрьму.— В. С.). Оно может принимать формы диктаторства, если нет идеальной дисциплинированности и сознательности. Так или иначе беспрекословное подчинение единой воле безусловно необходимо» (стр. 200).
«Вся наша задача партии коммунистов встать во главе истомленной и устало ищущей выхода массы (а как же революционная активность масс? — В. С.), повести ее по верному пути, по пути трудовой дисциплины, по пути согласования задач митингования об условиях работы и задач беспрекословного повиновения воле советского руководителя, диктатора во время работы».
Ах, как хорошо: помитинговали, пошумели, проявили свою пролетарскую гегемонию, потешили душу — щелкает бич диктатора: по местам!
«Надо научиться соединять вместе бурный, бьющий весенним половодьем, выходящий из всех берегов митинговый демократизм масс с железной дисциплиной во время труда, с беспрекословным повиновением воле одного лица— советского руководителя».
Точнее про класс-гегемон, осуществляющий якобы в стране свою диктатуру, уже не скажешь. И вообще словечко «принудительное» является едва ли не самым любимым словечком вождя в тот период.
«Подчинение и притом беспрекословное, единоличным распоряжениям советских руководителей, диктаторов, выбранных или назначенных, снабженных диктаторскими полномочиями...»
«Меры перехода к принудительным текущим счетам или принудительному держанию денег в банках...»
«Осуществление строжайшего и повседневного учета и контроля производства и распределения продуктов...»
«Наше опоздание с введением трудовой повинности показывает еще раз...»
«Принудительное объединение населения в потребительские общества...»
«Через продовольственные отделы советов, через органы снабжения при советах мы объединили бы население (принудительно, как только что мы прочитали.— В. С.) в единый пролетарский руководимый кооператив».
В деле принуждения пролетариата (хотя и строился вроде бы социализм) Владимир Ильич Ленин не брезговал обращаться к самым жестоким и драконовским достижениям капитализма.
«Русский человек — плохой работник по сравнению с передовыми нациями. Учиться работать— эту задачу советская власть должна поставить во всем объеме. Последнее слово капитализма в этом отношении — система Тейлора... Осуществление социализма определяется именно нашими успехами в сочетании с советской властью и советской организацией управления (беспрекословного подчинения диктатору, как мы недавно читали. —В. С.) с новейшим прогрессом капитализма».
И вообще капитализм, оказывается, не такое уж страшное слово и понятие.
«Если бы мы могли в России через малое число времени осуществить государственный капитализм, это было бы победой».
67
«Что такое государственны/ капитализм при советской власти? В настоящее время осуществлять государственный капитализм— это значит проводить в жизнь тот учет и контроль, которые капиталистические классы проводили в жизнь».
«Государственный капитализм для нас спасение... Государственный капитализм был бы для нас спасением. Тогда переход к полному социализму был бы легок, был бы в наших руках, потому что государственный капитализм есть нечто централизованное, подсчитанное, контролированное и общественное, а нам-то как раз этого и не хватает, потому что в России мы имеем массу мелкой буржуазии, которая сочувствует уничтожению крупной буржуазии всех стран, но не сочувствует учету, обобществлению и контролю».
«Только развитие государственного капитализма, только тщательная постановка дела учета и контроля, только строжайшая организация и трудовая дисциплина приведут нас к социализму. А без этого социализма нет.
К государственному крупному капитализму и к социализму ведет одна и та же дорога, ведет путь через одну и ту же промежуточную инстанцию, называемую «народный учет и контроль за производством и распределением продуктов».
«Государственный монопольный капитализм— есть полнейшая материальная подготовка социализма, есть преддверие его, есть та ступенька исторической лестницы, между которой (ступенькой) и ступенькой, называемой социализмом, никаких промежуточных ступеней нет».
Вот так раз! При такой постановке вопроса нет ничего удивительного, что сколько бы мы ни листали Ленина, сколько бы ни штудировали, нигде мы не можем вычитать: а собственно говоря, что же такое социализм, который собирались построить? «Социализм — это учет»? «Социализм без почты и телеграфа есть пустейшая фраза»? «Кто не работает, тот не ест»? «От каждого по способностям, каждому по труду»? Вот это все и есть пустейшие фразы И если между государственным капитализмом и социализмом нет ни одной промежуточной ступени, то чем же все-таки отличается социализм от государственного капитализма? Неужели ничем? А если чем, то все-таки чем? Прямых ответов на этот вопрос у Ленина не встречаем.
Про себя же они понимали дело четко и просто. Осуществить полный учет и контроль над каждым граммом и над каждой штукой чего бы то ни было произведенного в стране. Все, что бы ни производилось в стране, держать в своих руках, а потом распределять по своему усмотрению. Благодаря такому контролю и распределению держать в подчинении и в трудовой повинности всех без исключения живущих в стране людей, все поголовно население. Чтобы оно подчинялось единой воле как один человек. Вот это и есть, по их мнению, социализм. То есть самая высшая и самая массовая форма рабства.
Но для того, чтобы миллионы людей оказались в материальной, имущественной, хлебной зависимости, надо их сначала лишить тех некоторых запасов, которые они может быть, накопили и которые дадут им возможность чувствовать себя независимыми от пайка, от хлебной карточки, от зарплаты Поэтому, взяв власть, с первых шагов большевики начали стремиться прибирать к рукам каждый рубль, каждую копейку, каждый грамм хлеба.
Крупную буржуазию, фабрикантов и банкиров удалось уничтожить легко. Да их и было немного, можно пересчитать, взять на учет и ограбить. А вот что делать с мелким собственником? Их же десятки миллионов. Мелкие собственники вызывали у Ленина большую ненависть, чем крупные капиталисты, и он об этом откровенно пишет и говорит. Ведь мелкие собственники— это все самодеятельное население России, самодеятельное и поэтому самостоятельное. А как раз и надо было лишить его самостоятельности, подчинить и превратить в механизм, послушный единой воле.
«Не видят мелкобуржуазной стихии как главного врага социализма у нас».
Итак, главный враг социализма— это самодеятельные и самостоятельные люди. Кто же они? Ответ Ленина недвусмыслен.
«Большинство и громадное большинство земледельцев — мелкие товарные производители».
«Мелкие буржуи имеют запас деньжонок в несколько тысяч, накопленных «правдами» и особенно «неправдами...»
Не дают покоя деньжонки в чужих карманах. Ну а «неправдами» — это. конечно, ввернуто для красного словца. Какими неправдами могло копить деньжонки «громадное большинство земледельцев»? И не мог же он сказать «все земледельцы», а имел-то в виду всех, ибо что же еще может означать выражение «громадное большинство». К людям, накопившим деньжонок, можно было бы отнести и различных
там валял, златошвеек, кружевниц шорников, овчинников, кожемяк, сапожников, воскобоев, столяров, плотников, краснодеревщиков. чеканщиков, извозчиков, иконописцев, офень, пильщиков, угольщиков, стеклодувов, кровельщиков, печников— короче говоря, все самодеятельное население России. И все это объединялось общим названием — мелкобуржуазная стихия. Словечко с окраской. Назови «земледелец» — и уже не то.
«Деньги — это свидетельство на получение общественного богатства, и многомиллионный (!) слой мелких собственников крепко держит это свидетельство, прячет его от государства, ни в какой социализм и коммунизм не веря».
«Мелкий буржуа, хранящий тысчонки, враг государственного капитализма, и эти тысчонки он желает реализовать непременно для себя».
Вот ведь какие подлецы, какая темнота и несознательность! Вместо того чтобы просто отдать денежки государству, прячут и норовят израсходовать на себя. Не выйдет, господа мелкие собственники! Отберем. Где силой, а где лишив товаров и посадив на сухой хлеб. Через торгсины, не мытьем, так катаньем, но отберем!
Тут и встала перед большевиками главная, главнейшая задача — сосредоточить в своих руках весь хлеб. Это главное средство воздействия, подавления и поощрения, а проще говоря — власти. Началась одна из самых кошмарных и кровавых страниц русской истории под названием продовольственная диктатура.
Для себя Владимир Ильич твердо знал, что он осуществляет хлебную монополию, то есть сосредоточивает весь хлеб, имеющийся в России, в своих руках. Но для общественного мнения был выкинут жупел, словечко, против которого невозможно, кажется, возразить, коротенькое словечко — голод.
Было сделано так, что два главных города, Петроград и Москву, посадили на голодный паек. Сто граммов хлеба в день. Дикие очереди за этими ста граммами. Ну, а раз голод, значит, надо объявить поход за хлебом, борьбу за хлеб, изъятие хлеба ради голодающих. Дело благородное и чистое, как слеза.
Но голод в Москве и Петербурге был инспирирован. Именно в это время Лариса Рейснер, скажем, жила, занимая особняк с прислугой, принимая ванны из шампанского и устраивая званые вечера. Именно в эти годы Зиновьев, приехавший в дни революции из-за границы тощим, как пес, разжирел и отъелся так, что его стали звать за глаза «ромовой бабой». Да и как могут голодать два города, если они не блокированы неприятелем, когда во всей остальной стране полно хлеба. Разреши, и тотчас же на всех базарах появятся горы хлеба и разных других продуктов. О том, что голода фактически нет, не раз в эти годы говорил и сам Ленин.
«Сейчас надвигается голод, но мы знаем, что хлеба вполне хватит и без Сибири, Кавказа. Украины. Хлеба имеется достаточное количество до нового урожая в губерниях, окружающих столицу, но он весь запрятан кулаками».
«Недалеко от Москвы, в губерниях, лежащих рядом: в Курской, Орловской, Тамбовской, мы имеем по расчетам осторожных специалистов еще теперь до 10 млн. пудов избытка хлеба».
Нет уж, Владимир Ильич, либо голод, либо избыток хлеба, что-нибудь одно. Большевики в это время очень боялись, как бы хлеб стихийно не проник или даже не хлынул в голодные столицы и не сорвал им задуманное мероприятие. Для этого были учреждены на железных дорогах заградительные отряды, которые следили чтобы ни один мешок хлеба не проник ни в Москву, ни в Петроград.
Заставив рабочих и прочее население этих двух городов изрядно наголодаться, Ленин объявил поход за хлебом, который фактически был нужен не для того, чтобы накормить два города, а чтобы осуществить хлебную монополию.
«Необходим военный (!) поход против деревенской буржуазии, удерживающей излишки хлеба и срывающей монополию».
Проговорка вождя. Для чего же нужен хлеб: накормить Москву с Петроградом или ради монополии? Выпускается декрет о продовольственной диктатуре.
«Вести и провести беспощадную, террористическую (!) борьбу и войну (!) против крестьянской и иной (?) буржуазии, удерживающей у себя излишки хлеба.
Точно определить, что владельцы хлеба, имеющие излишки хлеба и не вывозящие их на станции и в места сбора и ссыпки, объявляются врагами народа и подвергаются заключению в тюрьму на срок не ниже десяти лет, конфискации всего имущества и изгнанию навсегда из его общины».
68
«Военный комиссариат превратить в военно-продовольственный комиссариат.
Мобилизовать армию, выделив ее здоровые части, и призвать девятнадцатилетних для систематических военных действий (!) по завоеванию, сбору и свозу хлеба.
Ввести расстрел за недисциплину.
Успех отрядов измерять успехами работы по добыче хлеба».
«Задачей борьбы с голодом является не только выкачивание (!) хлеба из хлебородных местностей, но ссыпка и сбор в государственные запасы всех до конца излишков хлеба, а равно и всяких продовольственных продуктов вообще. Не добившись этого, нельзя обеспечить решительно никаких социалистических преобразований».
Вот зачем понадобился российский хлебушек, а вовсе не для того, чтобы ликвидировать голод в Москве и Петрограде. И сдается мне, что, кроме главной задачи,— сосредоточить в своих руках все продукты, чтобы управлять и властвовать, продовольственная диктатура имела и побочную цель.
Ведь советская власть только еще начинала действовать, и положение ее было весьма и весьма неустойчиво Об этом свидетельствует сам Владимир Ильич. Судите сами. Вся мелкая буржуазия, как мы недавно читали, то есть все самостоятельное, самодеятельное население России, против социализма. В речи перед группой передовых учителей Ленин сделал и другое откровенное заявление:
«Надо сказать, что главная масса интеллигенции старой России оказывается прямым противником советской власти, и нет сомнения, что нелегко будет преодолеть создаваемые этим трудности. Процесс брожения в широких учительских массах только еще начинается».
Но если мелкие собственники, интеллигенты и даже широкие массы учителей — все «против», то кто же «за»?
«Мы можем рассчитывать только на сознательных рабочих. Остальная масса, буржуазия и мелкие хозяйства против нас»,— признается Владимир Ильич на стр. 369 и десятью строками ниже уточняет:
«Мы знаем, как невелики в России слои передовых и сознательных рабочих».
Предельная ясность. Захватившие власть опирались на явное меньшинство, на одураченных рабочих, которых называли сознательными Но ведь и эта небольшая часть сознательных рабочих могла одуматься через месяц-другой *.
Действительно, вдруг одумаются да соединятся с крестьянами, как они соединены в фиктивной формуле о рабоче-крестьянской власти? Совсем нелишне было бы озлобить их друг против друга, столкнуть и разобщить. Инспирированный голод и крестовый поход за хлебом могли бы решить и эту проблему.
«Нужен крестовый поход рабочих (выделено нами.— В. С.) против дезорганизаторов и против укрывателей хлеба».
Значит, регулярной армии уже мало? Наряду с армией были брошены продотряды, составленные из рабочих Москвы и Петрограда. Не в том могло быть дело что одной армии мало, а в том, чтобы вот именно столкнуть рабочих и крестьян. Это более вероятно. Надо представить себе все это, как приходят к рабочим агитаторы в кожаных куртках и внушают им, что голодают рабочие (и их семьи, детишки) исключительно по вине крестьян, прячущих хлеб. Какой ненавистью разгораются сердца рабочих. С какой яростью идут они в продотряды, чтобы насильно отнимать хлеб (а там тоже детишки), и какую ненависть со стороны крестьян вызывали эти насильственные действия.
«Каждая фабрика дает по одному человеку на каждые двадцать пять рабочих: запись изъявивших желание поступить в продовольственную армию производится фабрично-заводским комитетом, который составляет не-
’ Да, кажется, уже и одумывались Вот воззвание Петроградского исполкома от 5 января 1918 года «Ко всему населению Петрограда»:
«Враги народа, контрреволюционеры и саботажники распространяют слухи о том, что в день 5 января революционные рабочие (?) и солдаты расстреливали мирные демонстрации рабочих.
Делается это с одной целью: посеять смуту и тревогу в рядах трудовых масс, вызвать их на эксцессы и под шум произвести те покушения на вождей революции, которыми они давно грозятся.
Уже установлено, что имели место провокационные выстрелы в рабочих солдат и матросов, охранявших порядок в столице.
Исполнительным Комитетом Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов предпринято самое строгое расследование событий 5 января. Все виновные в пролитии крови рабочих и солдат, где таковые имеются, будут привлечены к ответственности».
Значит, были, были такие события.
Более четкие сведения находим у А. Солженицына:
«Расстреливали из пулеметов рабочие толпы на заводских дворах, которые требовали выбора независимых фабрично-заводских комитетов. Я напомню —это был март восемнадцатого года. Сейчас уже редко кто может восстановить в памяти и подавление Петроградской забастовки рабочих в 1921 году, и Колпинскии расстрел двадцать первого года».
изменный список мобилизованных в двух экземплярах... Реквизиция хлеба у кулаков — не грабеж, а революционный долг перед рабоче-крестьянскими (?) массами, борющимися за социализм».
«Сознательным отрядам СНК будет оказывать самую широкую помощь как деньгами, так и оружием».
Измученные инспирированным голодом и науськанные на мужиков, рабочие действовали с озверением, вызывающим встречное озверение. Не отставали и проинструктированные соответствующим образом отряды красноармейцев, преимущественно латышских стрелков.
«Мы знаем, что хлеб есть даже в губерниях, окружающих центр. И этот хлеб нужно взять. Отряды красноармейцев уходят из центра с самыми лучшими стремлениями (?), но иногда, прибыв на места, они поддаются соблазну грабежа и пьянства».
Это отряды-то красноармейцев? Регулярные воинские части с комиссарами во главе? По-видимому, на пьянство надо было свалить те дикие зверства, которые совершали продотряды тогда в деревне. Дальше, не отказываясь от этого зверства и так и называя его своим именем Владимир Ильич пытается оправдать его в глазах общественного мнения:
«В этом виновата четырехлетняя бойня, которая на долгое время посадила людей в окопы и заставила их, озверев, избивать друг друга. Озверение это наблюдается во всех странах (?). Пройдут годы, пока люди перестанут быть зверями и примут человеческий образ» (стр. 428).
Но жутью на меня повеяло даже не от этих слов об очевидных зверствах, которые нельзя было не признать даже вождю, а от одного ленинского пунктика из «Тезисов по текущему моменту». Это пунктик одиннадцатый.
«В случае, если признаки разложения отрядов будут угрожающе частые, возвращать, то есть сменять «заболевшие» отряды через месяц на место, откуда они будут отправлены для отчета и «лечения».
Понимаете ли вы. мои читатель, о каком заболевании и о каком лечении тут идет речь?
А речь тут идет о том, что не каждое русское сердце могло все же выдержать, глядя на бесчинства и кровавые зверства, которые прокатились тогда по деревням всей России. Видимо, некоторые люди в продотрядах проникались сочувствием к ограбленным и обрекаемым на голод крестьянам. Отряды, в которых заводились такие люди, считались «заболевшими». И отправлялись, откуда были посланы, «для отчета и «лечения». Нетрудно догадаться о методах лечения и о лекарствах, которые их ждали.
Теперь остается сказать главное о продовольственной диктатуре, а именно сказать о том. на кого она распространялась. Владимир Ильич все время оперирует понятиями «кулаки», «деревенская буржуазия», но в одном месте он все же проговорился и таким образом поставил все точки над «!». Речь пойдет о русском крестьянине, которому никто никогда не отказывал ни в уме, ни в смекалке, ни в живости характера. ни в чувстве собственного достоинства. Это о нем говорил аристократ Пушкин: «Посмотрите на русских крестьян, разве они похожи на рабов?» Это о русской крестьянке говорит Некрасов: «Есть женщины в русских селеньях... Посмотрит — рублем подарит... Коня на скаку остановит в горящую избу войдет». Какие же слова нашел о русском крестьянине великий вождь всех трудящихся? Нам важно сейчас и это, но главным образом то. что Владимир Ильич откровенно наконец-то, единственный раз проговорился, против кого была направлена диктатура. Никаких кулаков, никакой деревенской буржуазии, все четко и ясно названо своим именем:
«Легко сказать: хлебная монополия, но надо подумать о том, что это значит. Это значит, что все излишки хлеба принадлежат государству. Это значит, что ни один пуд хлеба, который не надобен хозяйству крестьянина (а кто это решает? — В. С.), не надобен для поддержания его семьи и скота, не надобен для посева.— что всякий лишний пуд хлеба должен отбираться в руки государства. Надо, чтобы каждый лишнии пуд хлеба был найден и привезен.
Откуда взять крестьянину сознание которого сотни лет отупляли, которого грабили (но так еще никогда! — В. С.), заколачивали до тупоумия помещики и капиталисты, не давая ему никогда наесться досыта (а вот теперь решили накормить! — В. С.),— откуда ему взять сознание того, что такое хлебная монополия; откуда может взяться у десятков миллионов людей (не в кулаках, значит, дело! — В. С.), которых до сих пор питало государство только угнетением, только насилием, только чиновничьим разбоем и грабежом (да все же не бросало против него регулярных продовольственных армии! — в. С.), откуда взять понятие того, что такое рабоче-крестьянская власть (Эа уж! — В. С.), что хлеб, который является избыточным (и который во всем мире продается.— В. С.) и не перешедшим в руки государства, если он остается в руках владельца, так тот, кто его удерживает,— разбойник, эксплуататор, виновник мучительного голода рабочих Питера и Москвы?
69
Откуда ему знать, когда его до сих пор держали в невежестве, когда в деревне его дело было только продавать хлеб, откуда ему взять это сознание?!
...Если вы будете называть трудовым крестьянином того, кто сотни пудов хлеба собрал своим трудом и даже без всякого наемного труда, а теперь видит, что может быть, что если он будет держать эти сотни пудов, то он может продать их не по шесть рублей, а дороже, такой крестьянин превращается в эксплуататора, хуже разбойника».
Вот теперь все по-ленински ясно. Все крестьяне, которые трудом вырастили хлеб и хотели бы его продавать, а не отдавать бесплатно,— все они разбойники. Не те разбойники, оказывается, кто с оружием в руках пришел в деревню отнимать хлеб, а те разбойники, кто не хочет его бесплатно отдать.
Но самое страшное во всей истории то, что продовольственная диктатура, как бы жестока и бесчеловечна она ни была, все же не являлась самоцелью, но являлась лишь изощренным средством к более отдаленным и более обширным целям держать в руках весь хлеб и распределять его по своему усмотрению.
«Потому что, распределяя его, мы будем господствовать над всеми областями труда» (стр. 449).
Точнее и короче, чем это сказал Ленин, сказать ничего нельзя.
И вот я думаю, ради чего, ради каких конечных целей, ради каких конечных звеньев, если размотать всю цепочку, это все делалось? Большевики завоевали Россию. Сошлемся опять на Ленина.
«Большевикам удалось сравнительно чрезвычайно легко решать задачу завоевания власти как в столице, так и в главных промышленных центрах России. Но в провинции, в отдаленных от центра местах советской власти пришлось выдержать сопротивление, принимавшее военные формы и только теперь, по истечении более чем четырех месяцев со времени Октябрьской революции приходящие к концу. В настоящее время задача преодоления и подавления сопротивления в России окончена в своих главных чертах. РОССИЯ ЗАВОЕВАНА БОЛЬШЕВИКАМИ».
Когда одна страна завоевывает другую, когда и Российская империя завоевывала Среднюю Азию, как там ее ни осуждай, ясна была цель, которой не скрывали и сами завоеватели. Многие манифесты (или какие там воззвания) так и начинались: «Стремясь к дальнейшему расширению пределов Российской империи...»
Итак, когда одна страна завоевывает другую и устанавливает там жестокий оккупационный режим, дабы подавить сопротивление населения и удержать эту завоеванную страну под своей властью, там преследуется хоть и неблаговидная, но понятная цель: присоединить к метрополии завоеванную страну.
Но вот Россию завоевали группа, кучка людей. Эти люди тотчас ввели в стране жесточайший оккупационный режим, какого ни в какие века не знала история человечества. Этот режим они ввели, чтобы удержаться у власти. Подавлять все и вся и удержаться у власти. Они видели, что практически все население против них, кроме узкого слоя «передовых» рабочих, то есть нескольких десятых процента населения России, и все же давили, резали, стреляли, морили голодом, насильничали, как могли, чтобы удержать эту страну в своих руках. Зачем? Ради чего? С какой целью? Ради того, чтобы осуществить в завоеванной стране свои политические принципы. Всеобщий учет и контроль производимых продуктов, государственную монополию на все виды товаров и их распределение по своему усмотрению. И это было бы полбеды. Но из углубленного прочтения Ленина узнаем, что эти учет и распределение, в свою очередь, являются средством, а не целью. Средством к тому, чтобы осуществить всеобщую трудовую повинность в стране, то есть заставить людей принудительно трудиться, заставить их подчиняться воле одного человека — руководителя, диктатора, то есть средством к тому, чтобы все население страны превратить в единый послушный механизм.
«Организация учета, превращение всего государственного механизма в единую крупную машину, в хозяйственную организацию, работающую так, чтобы сотни миллионов людей руководствовались одним планом,— вот та гигантская организационная задача, которая легла на наши плечи».	ф
Но тогда возникает вопрос— зачем? Хорошо, допустим, что у Ленина это объяснено.
«Если мы взяли все дело в руки одной большевистской партии, то мы брали его на себя, будучи убеждены, что революция зреет во всех странах и в конце концов, какие бы трудности мы ни переживали, какие бы поражения нам ни были суждены, всемирная социалистическая революция придет».
«Наша отсталость двинула нас вперед, и мы погибнем, если не сумеем удержаться до тех пор, пока мы не встретим мощную поддержку со стороны восставших рабочих других стран».
«А пока там на западе революция зреет, хотя она зреет теперь быстрее, чем вчера, наша задача только такая: мы, являющиеся отрядом, оказавшимся впереди, вопреки нашей слабости должны делать все, всякий шанс использовать, чтобы удержаться на завоеванных позициях, остаться на своем посту как социалистическому отряду, отколовшемуся в силу событий от рядов социалистической армии и вынужденному пережидать, пока социалистическая революция в других странах подойдет на помощь».
«Мы не знаем, никто не знает, может быть,— это вполне возможно — она победит через несколько недель, даже через несколько дней, и когда она начнется, нас не будут мучить наши сомнения, не будет вопросов о революционной войне, а будет одно сплошное триумфальное шествие» (стр. 1).
Итак, допустим, что с недели на неделю ждали мировую революцию и тогда надеялись триумфальным шествием пройти по всему миру, хотя это предположение говорит больше не о гениальности, а о слепоте и фанатизме. Но опять возникает вопрос: ради чего, зачем и что принести всем народам? Да то же самое: всеобщий учет, контроль за распределением продуктов. Всеобщую трудовую повинность. Подчинение миллионов (а тогда уже миллиардов бы) людей единому плану, единой воле, единому руководителю с диктаторскими полномочиями. Зачем? Ради чего? Зачем живых, инициативных, самодеятельных людей превращать в единый, послушный, но зато безмозглый государственный механизм, весь подчиняющийся нажатию одной кнопки?
Допустим, что банальная идея мирового господства, осуществленная не путем походов Юлия Цезаря, Александра Македонского или Наполеона, но путем хитрой отмычки так называемой классовой борьбы и натравливания в каждой стране одной части населения на другую. («Речь идет не о нашей борьбе с войском, а о борьбе одной части войска с другой».— Ленин.) Допустим, что банальная идея мирового господства. Но для кого? Чье господство? Желание римского императора господствовать над миром чудовищно, но понятно так же, как любой другой могущественной нации. Но здесь-то чье господство? Неужели только свое? Или своей группы? Но ведь остается пять-шесть лет жизни... Ну пусть Сталин потом господствовал тридцать лет, но все равно неужели ради этого надо потрошить народы, истреблять физически лучшую часть каждого народа, морить его голодом, держать в тюрьмах и лагерях, загонять в колхозы, лишив земли, лишив заинтересованности в труде, не говоря уже о поэзии труда, о его радостях, хотя и сопряженных с тяжестью. Труд есть труд. Всякий труд тяжек и связан с потом. Но все же, когда он трудовая повинность, он тяжек стократ.
А еще удивляюсь как им, если бы даже и с благими (как им, может, казалось) целями, как им не жалко было пускать на распыл, а фактически убить и сожрать на перепутье к своим высоким всемирным целям такую страну, какой была Россия, и такой народ, каким был русский народ? Может быть, и можно потом восстановить храмы и дворцы, вырастить леса, почистить реки, можно не пожалеть даже об опустошенных выеденных недрах, но невозможно восстановить уничтоженный генетический фонд народа, который только еще приходил в движение, только еще начинал раскрывать свои резервы, только еще расцветал. Никто и никогда не вернет народу его уничтоженного генетического фонда, ушедшего в хлюпающие грязью, поспешно вырытые рвы. куда положили десятки миллионов лучших по выбору, по генетическому отбору россиян. Чем больше будет проходить времени, тем больше будет сказываться на отечественной культуре зияющая брешь, эти перерубленные национальные корни, тем сильнее будет зарастать и захламляться отечественная нива чуждыми растениями, мелкотравчатой шушерой вместо поднебесных гигантов, о возможном росте и характере которых мы теперь не можем и гадать, потому что они не прорастут и не вырастут никогда, они погублены даже и не в зародышах, а в поколениях, которые бы еще только предшествовали им. Но вот не будут предшествовать, ибо убиты, расстреляны, уморены голодом, закопаны в землю.
Гены уходят в землю, и через два-три десятилетия не рождаются и не формируются новые Толстые, Мусоргские, Пушкины, Гоголи, Тургеневы, Аксаковы, Крыловы, Тютчевы, Феты, Пироговы, Некрасовы, Бородины, Римские-Корсаковы, Гумилевы, Цветаевы, Рахманиновы, Неждановы, Вернадские, Суриковы, Третьяковы, Нахимовы, Яблочкины, Тимирязевы, Докучаевы, Поленовы, Лобачевские. Станиславские и десятки и сотни им подобных. Списки можете продолжать сами.
Простое порабощение лишает народ цветения, полнокровного роста и духовной жизни в настоящее время. Геноцид. особенно такой тотальный, какой проводился в течение целых десятилетии в России, лишает народ цветения, полнокровной жизни и духовного роста в будущем, а особенно в отдаленном. Генетический урон невосполним, и это есть самое печальное последствие того явления, которое мы, захлебываясь от восторга, именуем Великой Октябрьской социалистической революцией
70
КУДА ИДЕТ СУД?
Геннадий БОРДЮГОВ, кандидат исторических наук
Владимир КОЗЛОВ, кандидат исторических наук
Владлен ЛОГИНОВ, доктор исторических наук
— Встать, суд идет!
Кажется, только этой фразы не хватает в прочитанном вами сочинении Владимира Солоухина. Все остальное, необходимое для скандального политического процесса, есть...
Обвиняемый: В. И. Ульянов-Ленин.
Состав преступления: геноцид против собственного народа и нанесение ему непоправимого генетического урона.
Время преступления: март— июль 1918 года.
Мотивы преступления: стремление к тотальной диктаторской власти и мировому господству.
Орудия преступления: национализация промышленности, всеобщая трудовая повинность, государственная хлебная монополия, карточная система, продразверстка и продотряды.
Улики: показания самого Ленина— 36-й том его сочинений...
Но не будем уподобляться тем, кто более полувека назад устраивал многолюдные и шумные митинги для одобрения приговоров достопамятных политических процессов, а попробуем выступить в качестве свидетелей защиты. И пусть читатели займут места присяжных.
ОСМОТР МЕСТА ПРЕСТУПЛЕНИЯ
Место преступления— Россия. Та благостная Россия, где. по Солоухину, народ «только еще расцветал», где столяры, иконописцы, плотники, кружевницы, пильщики, угольщики, стеклодувы, кровельщики, печники, короче говоря, «все самодеятельное население страны», поднакопили деньжонок, где сытые крестьяне мирно приторговывали хлебом, кормили страну, а заодно и пол-Европы... И вот эту Россию большевики «сожрали» и «пустили в распыл».
Помилуйте, граждане присяжные заседатели, вам говорят заведомую неправду. Не было такой России в 1917—1918 годах. Такая Россия существует лишь в писательской фантазии.
Была Россия, истерзанная кровавой мировой войной.
Вот показания о положении в стране накануне Февральской революции, данные летом 1917 года министром внутренних дел царского правительства А. Д. Протопоповым:
«Финансы расстроены, товарообмен нарушен, производительность труда на громадную убыль... Пути сообщения в полном расстройстве, что чрезвычайно осложнило экономическое и военное положение... Наборы обезлюдили деревню, остановили землеобрабатывающую промышленность... Деревня без мужей, братьев, сыновей и даже подростков была несчастна. Города голодали, деревня была задавлена, постоянно под страхом реквизиций... Товара было мало, цены росли, таксы развили продажу «из-под полы», получилось мародерство... Искусство, литература, ученый труд были под гнетом; рабочих превратили в солдат, солдат — в рабочих. Армия устала, недостатки понижали ее дух... Упорядочить дело было некому. Всюду будто бы было начальство, которое распоряжалось, и этого начальства было много, но направляющей воли, плана, системы не было... Верховная власть перестала быть источником жизни и света».
И это не картинки большевистского «геноцида» 1918 года, нарисованные Солоухиным, а канун февраля 1917-го.
Военные цензоры, тщательно просматривавшие тысячи солдатских писем, в конце 1916 года констатировали: «Два с половиной года войны, по-видимому, произвели свое дей
ствие, озлобив всех». Солоухин полагает, что «классовую борьбу» — эту «хитрую отмычку» — придумали большевики специально для того, чтобы стравить между собой русских людей. Но вот перед нами солдатские письма 1916 года.
Далекий прежде от всякой «политики» солдат 42-й Сибирской дивизии пишет: «Я, крестьянин, обращаюсь к вам, братья, докуда будем губить себя, т. е. крестьянина, настанет время, надо губить тех зверей, которые губят миллионы... Помните, братцы, чтобы убить зверей, которые миллионы губят людей за свой интерес, надо действовать, пока оружие в руках. Первое: долой царя, убить его, поубивать пузанов, которые сидят в тылу да в тепле гребут деньги лопатой и губят нас, крестьянина...»
А вот другое солдатское письмо: «Женка пишет, купец наш до того обижает, просто жить невозможно. Я так решил: мы за себя не заступники были, с нами, бывало, что хошь, то и делай. А теперь повыучились. Я каждый день под смертью хожу, да чтобы моей бабе крупы не давали, да на грех... Нет. я так решил, вернусь и нож Онуфрию в брюхо...» После Февральской революции положение не изменилось. Страна продолжала сползать к общенациональной катастрофе. Поражение русских войск в марте 1917 года под Стоходом, прорыв Юго-Западного фронта в июне, сдача Риги в августе, оставление Якобштадского плацдарма в сентябре — все это стоило России убитыми, ранеными и плененными 1 миллиона 195 тысяч 737 человек. А общий итог войны превысил уже 7 миллионов.
Ярость народа нарастала из месяца в месяц. «Мы таких министров, как господин Милюков,— говорилось в одном из писем, пришедших в марте с фронта,— не хотим знать. Одних врагов свергнули, а других нажили... Если в скором времени не будет мира, то бросаем позиции и уходим уничтожать тех, которые не хотят мира».
Нет, не было покоя и благостности в России. Но Солоухина не останавливают общеизвестные факты. На хлипком фундаменте дооктябрьской «благодати» он строит свои дальнейшие рассуждения.
МОТИВЫ ПРЕСТУПЛЕНИЯ
Ульянов-Ленин обвиняется в том, что он. используя любые средства, стремится стать диктатором, воле которого беспрекословно подчинялись бы все народы России, а затем и весь мир.
Конечно, ради этого большевики и пустили страну «в распыл». И, конечно, из стремления к мировому господству. В ход идут ссылки на Александра Македонского, Юлия Цезаря и Наполеона Бонапарта. И все это сопровождается патетическим восклицанием: как мог он — Ленин, они — большевики «фактически убить и сожрать на перепутье к своим высоким всемирным целям такую страну, какой была Россия...»
Солоухин считает, что Россию надо было спасать. Верно. Только от кого? От большевиков или от интервентов? И разве сердце русского патриота не разделит пафос ленинских слов о том, что «хищник давит и душит и рвет на части Россию...» (В. И. Ленин. ПСС, т. 36. с. 79). Или, может быть, писатель не верит в это? Почему вообще ни слова об интервенции? Ни слова о немецком наступлении в начале 1918 года, об английском десанте в Мурманске в марте? Ни слова о захвате японской и английской морской пехотой Владивостока в апреле? Ни слова о мятеже чехословацкого корпуса в Поволжье и Сибири, о вступлении войск Турции в Закавказье? Почему?
Может быть, потому, что даже в привычную для писателя логику рассуждении (большевики и голод придумали, чтобы утвердить свою диктатуру) никак не ложится еще более смелая мысль: и интервенцию-то большевики вызвали для того, чтобы поработить собственный народ. А что? Кто знает, какие еще «умыслы» отыщут у Ленина его сегодняшние обвинители. Ведь поднялась же у Солоухина рука с патетикой написать о мифическом «оккупационном режиме», который утверждал Ленин в собственной стране, и ни слова не сказать о действительных оккупационных режимах, которые были на севере, юге. востоке. Или, может быть, все дело в том, что интервенты могли принести в Россию мир и благодать? Может быть, они не пустили бы ее «в распыл»? Может быть, на эту силу следовало делать ставку «истинным русским патриотам»?
Ну что ж, многие из истинных русских патриотов того времени попытались это сделать, заключали с интервентами соглашения, предусматривавшие чуть ли не раздел России. Во всяком случае, раздел экономических сфер влияния.
71
Насколько хорошо было народу при таких спасителях в заграничных мундирах, свидетельствуют факты. Вот сообщения с оккупированной немцами Украины: «...расстрелы, истязания, аресты тысяч и тысяч рабочих и крестьян, уничтожение артиллерией целых сел и деревень, отобрание земли в пользу помещиков, грабеж хлеба и всего самого необходимого...» Из Белоруссии: «В оккупированной местности ежедневно сжигается масса селений. Десятки тысяч людей погибают невинно. Сотни тысяч семей обречены на верный голод и смерть».
Да, большевики надеялись на мировую революцию. Вряд ли кто станет серьезно спорить, что и некоторые основания для таких надежд в то время еще были. Но уже Брестский мир не только поставил перед Лениным вопрос о возможности компромисса с капиталистическим миром, но и перевел традиционные представления о мировой революции в плоскость сохранения «здорового новорожденного младенца», а не развязывания «мирового пролетарского пожара». Большевики не стали на путь авантюр и не поставили Россию на карту мировой революции. Ленин был реальный политик и не играл в эти игры: «тот русский, который задумал бы, исходя из русских сил, ставить задачу свержения международного империализма, был бы человеком, сошедшим с ума» (В. И. Ленин, ПСС, т. 36, с. 253).
Ориентация на мировую революцию никак не обосновывает и стремление Ленина к господству над миром, как бы этого ни хотелось Солоухину. Это смешно было бы слышать Ленину, который говорил, что если победит революция в Германии. скажем, в ноябре 1918 года, то Россия уже не сможет претендовать на лидерство. Мы стали бы, откровенно говорил он, второстепенной, отсталой социалистической страной.
Чего же хотел Ленин? В чем состоял его «умысел»? Для ответа на этот вопрос не надо выискивать с лупой, где же он наконец проговорится. В «роковом» для Солоухина 36-м томе можно наити ленинские слова: «Не надо самообманов. Надо иметь мужество глядеть прямо в лицо неприкрашенной горькой правде. Надо измерить целиком, до дна, всю ту пропасть поражения, расчленения, порабощения, унижения, в которую нас теперь толкнули. Чем яснее мы поймем это, тем более твердой, закаленной, стальной сделается наша воля к освобождению, наше стремление подняться снова от порабощения к самостоятельности, наша непреклонная решимость добиться во что бы то ни стало того, чтобы Русь перестала быть убогой и бессильной, чтобы она стала в полном смысле слова могучей и обильной.
Она может стать таковой, ибо у нас все же достаточно осталось простора и природных богатств, чтобы снабдить всех и каждого если не обильным, то достаточным количеством средств к жизни. У нас есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил, и в прекрасном размахе, который дала народному творчеству великая революция,— чтобы создать действительно могучую и обильную Русь» (В. И. Ленин, ПСС, т. 36, с. 79—80).
Впрочем, уверены, прокурор скорее всего останется глухим и к этим доводам. Поищем более авторитетных для него свидетелей...
Известно, что именно обвинение «в распыле» России ради «интернационалки» выдвигали против Ленина в 1918 году его политические противники. Их лозунгом была— «Единая, неделимая Россия»...
Прошло всего несколько пет, и многие из тех, кто яростно сражался с большевиками, сумели по-иному оценить характер и итоги борьбы. «Мы считаемся с тем, что Советская власть представляет собой национальную силу русского народа... Советская власть сильна и жизнеспособна»,— это заявил бывший министр Временного правительства, обер-прокурор синода В. Н. Львов.
10 марта 1922 года «Известия» опубликовали письмо члена ЦК партии народных социалистов В. И. Игнатьева, входившего в 1918 году в состав контрреволюционного Временного правительства в Архангельске. Он писал о том, что Советская власть, «воссоздав Россию» и ее государственность, наряду с революционными задачами осуществляет и «охрану национального достоинства России». Впрочем, хоть это и «народный», но все-таки какой-никакой «социалист»... Отводим свидетеля.
Но вот заявление известного генерала А. А. Брусилова. Подчеркнув, что он «не социалист и никогда им не будет», Брусилов отметил: «революция была русской необходимостью». И далее: «Россия находится сейчас в неизмеримой нужде, в которую ее ввергли разные причины. И нельзя в этом обвинять новую власть. Большевики во многом оказались правы. Они с корнем вырвали русскую прогнившую
аристократию, лишили фабрикантов и помещиков их богатств, накопленных в течение многих лет за счет русского народа. Большевики, наконец, сохранили целостность России». И Брусилов выражал уверенность, что эта великая страна «выкарабкается из той огромной нищеты, в которой находилась и пока еще находится».
Начинали «выкарабкиваться» при помощи диктатуры. Кто же это отрицает? Никто. А вот перевирают многие. «Так называемую диктатуру пролетариата» Солоухин просто сравнивает с оккупационным режимом, направленным против собственного народа. С каким неистовым возмущением пишет он о большевиках: «Они видели, что практически все население против них, кроме узкого слоя «передовых» рабочих, то есть нескольких десятых процента населения России, и все же давили, резали, стреляли, морили голодом, насильничали как могли, чтобы удержать эту страну в своих руках».
Итак, ничтожное меньшинство. Поговорим об этом ничтожном меньшинстве. Посмотрим, на чьей стороне в годы гражданской войны действительно была правда и справедливость. Если не для Солоухина, то по крайней мере для того многомиллионного крестьянства, заступником которого он себя объявляет.
Большинство населения страны против большевиков. Что ж, примем эту посылку. А как же тогда быть с белыми генералами? Значит, это большинство хотя бы пассивно поддерживает их? А вот Деникин в воспоминаниях о «русской смуте» удивлялся: его войска приближаются, вот уже почти Москва, он все время ждет восстания в тылу у красных. Однако ожидавшейся крестьянской Вандеи не произошло. Имели место лишь отдельные мятежные вспышки. Почему?
Или Колчак. Он ведь действовал в регионах, где было крепкое крестьянство, те, кого по российским масштабам можно было отнести к кулакам. И что же получил он в результате своей аграрной политики? Массовое партизанское движение против колчаковщины. Массовое партизанское движение, которое приняло гигантские масштабы. О том, было ли легче населению районов, занятых белогвардейцами. свидетельствует полковник В. Самборский:
«...Крестьяне непрерывно жаловались на офицеров, которые незаконно реквизировали, т. е., вернее, грабили у них подводы, зерно, сено и проч. Защиты у деревни не было никакой. Достаточно было армии пробыть 2—3 недели в занятой местности, как население проклинало всех... В сущности, никакого гражданского управления в занятых областях не было... Людей расстреливали и расстреливали».
Неужели Солоухин всерьез допускает, что большинство, то есть крестьянство, было на стороне белых? Другой силы в этот момент в России не было. Только две силы боролись за власть. И победить могла только одна, та, за кем пойдет крестьянство. Крестьянам пришлось выбирать И выбрали они большевиков. Выбрали из двух зол меньшее.
Да. политика большевиков была четко классово направлена— против буржуазии. Но вообще Ленин не считал, что с помощью насилия по отношению к этим людям можно что-то решить. В конце концов исход гражданской войны определила не диктатура большевиков и даже не красный террор, а правильное решение вопроса о крестьянстве. Упрощенно можно сказать, что в конце 1918 — начале 1919 года большевики и крестьяне нашли приемлемый, хотя и очень тяжелый для деревни, компромисс — они сошлись на продразверстке. Крестьяне согласны были платить разверстку за то, чтобы их избавили от возврата помещиков. И это в форме компромисса просуществовало до 1921 года, хотя исчерпывать себя начало уже в конце девятнадцатого— начале двадцатого. И только благодаря тому, что с крестьянами удалось найти общий язык, большевики победили в гражданской войне. Это прекрасно поняли в конце концов белые генералы, но это сейчас не хочет понимать Солоухин.
Думаем, что если бы в 1919 году в России можно было бы устроить референдум (таким референдумом, по сути дела, и стала наиболее ожесточенная вспышка гражданской войны в это время), то большинство народа, за которое ратует писатель, вряд ли бы поддержало его точку зрения.
Ну, а как же с геноцидом против собственного народа? Ведь действительно и расстреливали большевики, и красный террор применяли. Все это было. Далеко не всегда действия большевиков оставались в рамках революционной законности и революционной целесообразности. Очень часто они перехлестывали через край. С обеих сторон в годы гражданской войны было много невинных жертв. Но только не объявляли большевики войны своему народу.
72
Когда в начале 1919 года по стране прокатилась волна антисоветских мятежей, в которых по тем или иным причинам принимали участие рабочие и крестьяне, отношение к участникам этих мятежей было совсем иным, чем к сознательным организаторам контрреволюционных действий. Спустя некоторое время, в апреле 1919 года, для этих рабочих и крестьян была объявлена амнистия. А когда после окончания гражданской войны была проведена ревизия мест заключения и выяснилось, что там находится значительное число рабочих и крестьян, был выдвинут лозунг, может быть, и странный для сегодняшнего нежного уха, но тем не менее вновь опровергающий утверждение о том, что большевики борются против собственного народа. Тогда говорили: тюрьмы для буржуазии, а не дга оабочих и крестьян. Произошло массовое освобождение виновных в различных мелких преступлениях.
Так что борьбы со своим народом большевики не вели. А если бы кому-нибудь из них пришла в голову столь нелепая мысль, то они не остались бы у власти в России и месяца. Потому что тогда они стали бы для крестьян и рабочих тем ббльшим злом, от которого крестьяне и рабочие повернулись бы в сторону белых генералов. Этого не произошло. Как бы ни старался сегодня Солоухин перевернуть историю и представить все наоборот, этот факт оспорить не удастся.
И, наконец, в 1921 году после того как гражданская война закончилась, а принципы чрезвычайной политики по инерции сохранились, большевики стали катастрофически быстро терять свою массовую базу. Именно в этот момент они почувствовали угрозу превращения в меньшинство, ощерившееся штыками против народа. Ответом на это явное расхождение с большинством народа стал нэп с постепенным переходом к свободной торговле. Теперь, в мирное время, это уже можно было сделать.
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ЛИЧНОСТИ «ПРЕСТУПНИКА»
Приговор диктатуре пролетариата, диктатуре партии имеет вполне определенный персональный адрес. В конечном счете все обвинения в диктатуре и диктаторстве обрушиваются на Ленина. С помощью одного нехитрого приема Солоухин добивается удивительного эффекта. Он обесчеловечивает Ленина. Как это делается?
Представьте себе, что во время минувшей Отечественной войны кинооператору удалось отснять солдата во время атаки. И вот спустя годы кто-то, развалясь в кресле, медленно прокручивает эту пленку, сопровождая каждый ее кадр репликами и замечаниями: «смотрите, как звериный крик раздирает его рот... каким безумием стекленеют его глаза... смотрите, с каким остервенением всаживает он штык в брюхо противника... А теперь — смотрите! смотрите! — как после боя он, извините, блюет от омерзения...»
Если бы Солоухин сказал — смотрите, как отвратительна и бесчеловечна война, то это было бы понятно. Он говорит иное— смотрите, как отвратителен этот солдат... Но дайте же высказаться и солдату Не затыкайте ему рот, не обрывайте его на полуслове. Не мешайте ему сказать, что он может и должен сказать в свое оправдание. Дайте ему объяснить. По крайней мере не перебивайте его тогда, когда он не только говорит о мотивах, но и дает анализ ситуации, в которой ему приходилось принимать те или иные решения.
В 36-м томе Ленин действительно писал, что «диктатура отдельных лиц очень часто была в истории революционных движений выразителем, носителем, проводником диктатуры революционных классов, об этом говорит непререкаемый опыт истории» (с. 199). Но «критикам Ленина» не до истории. Уже неоднократно приходилось слышать, что в этой формуле— готовая философия и оправдание «культа личности», что Ленин— «крестный отец» Сталина.
Не сочтите за труд, дослушайте Ленина до конца: «Чем решительнее мы должны стоять теперь за беспощадно твердую власть, за диктатуру отдельных лиц для определенных процессов работы, в определенные моменты чисто исполнительских функций, тем разнообразнее должны быть формы и способы контроля снизу, чтобы парализовать всякую тень возможности извращения Советской власти, чтобы вырывать повторно и неустанно сорную траву бюрократизма» (В.И. Ленин, ПСС, т. 36, с. 206).
Неужели сталинская диктатура хоть в малой степени похожа на эту ленинскую модель? У Ленина речь идет о диктатуре «в определенные моменты». О диктатуре «под контролем снизу». О диктатуре для «чисто исполнительских функций». Ведь даже в старой русской артели приказ «старшого» во время работы был непререкаем. Иначе дело не
пойдет или дело не будет спориться. Тут же речь идет о войне, о крепости, где поведение осажденных действительно должно подчиняться единой воле. Такая диктатура демократична по своей сути, как это ни парадоксально звучит...
Звучит это действительно странно. И прежде всего потому, что не удалось избежать ни «извращения Советской власти», ни «сорной травы бюрократизма», которых опасался Ленин... Приведем в этой связи письмо, полученное им от анонимного автора в августе 1920 года:
«Не давайте расти стене между вами и пролетариатом. Если вы проанализируете последний период времени, вы заметите, что есть маленькое, почти незаметное, отдаление ваше от пролетариата столиц. Может быть, виной этому ваше недомогание, а вернее кожаные люди. Они курят перед вами фимиам и всеми мерами стараются втащить вас на такой пьедестал, откуда вам бы ничего не было видно, да и вы виднелись бы народу как недосягаемое божество».
Что из этого письма следует? Бюрократизированный управленческий слой начинает вырабатывать собственные защитные механизмы. Это понимает Ленин. Это осознают и массы. Средство, которое избирает «аппарат», заключается, конечно, не в уничтожении «вождя» (что поставило бы их в сложное положение, ведь обожествление авторитета — свойство бюрократии), а в обволакивании его бюрократической тиной. Втащив на пьедестал, его можно лишить связи с массой. В наиболее вопиющих и ярких формах это проявилось в ситуации с безвольным псевдовождем Брежневым, который стал ширмой для всевластия бюрократии.
Гражданская война оставляла мало места для демократии. Не будем этого отрицать. Но даже люди, наделенные диктаторскими полномочиями, старались выйти в это время на прямой разговор с народом.
Посланный в Новгородскую губернию для наведения порядка, ликвидации произвола местных властей, налаживания контакта с крестьянами Мещеряков рассказывал, как он был ошеломлен на губернском съезде Советов такой неожиданностью — мужицкий съезд минут пять не переставал неистово хлопать в ладоши после слов одного «православного истинного середняка»: дескать, «мы первый раз видим, что председатель дает полную свободу всем высказываться и ни на кого не кричит и не грозит». Очевидно, за этим фактом стоят какие-то сложные политические процессы. У нас нет возможности подробно останавливаться на этом. Но эта прямая связь человека с диктаторскими полномочиями и крестьянской массы, возникшее между ними взаимопонимание, пусть приобретшее формы вождизма, являлись своего рода компенсатором тех потерь, которые нанесла демократической системе принятия решений атмосфера гражданской войны.
Тем более, самим по себе удивительным «инструментом политики», как отмечал Луначарский, был Ленин в силу особых личных качеств. Можно сказать, что он выполнял роль своеобразного исторического компенсатора, который отчасти блокировал недостатки и слабости системы чрезвычайного типа, сложившейся в годы гражданской войны.
А без такого уникального инструмента система оказалась бы неработоспособной, ее пришлось бы достаточно глубоко реформировать. Не это ли стал понимать в конце жизни и сам Ленин, но уже тогда, когда почти отошел от дел? Понимал, кстати, не он один. Достаточно перечитать стенограмму XII съезда партии и обратить внимание на следующие слова Л. Красина:
«Когда нам говорят: все оставим по-старому, то я говорю, что оставить по-старому вы не можете, потому что важнейший фокус, который сосредоточивал весь опыт нашей партии и перед которым каждый готов был преклониться и оставить за ним право безапелляционно решать вопросы, т. Ленин, на долгое время выбыл из строя. Мы знаем, что даже и ошибки Ленина, при наличности такого его значения, когда он мог авторитарно говорить и выступить за всю партию, были приемлемы, были даже плюсом и для нас, и для нашей партии, и для нашей государственности. Но когда мне говорят, что какая бы то ни было тройка или пятерка заменит т. Ленина и что мы «все оставляем по-старому», то я говорю: нет, товарищи, по-старому мы оставить не можем, и старого этого не будет до того момента, пока Владимир Ильич снова не возьмет в свои руки руль государственного корабля».
Так что с вопросом о соотношении демократии и диктатуры дело гораздо серьезнее. Та форма организации политической власти и механизм принятия решений, которые замыкались лично на Ленине, были действительно уникальными. И Ленин понимал эту уникальность. Переход к нэпу без этого
73
был бы невозможен. Но даже Ленину потребовался Кронштадт, потребовались антоновщина, всеобъемлющий экономический и политический кризис весны 1921 года, чтобы окончательно понять утопичность «военного коммунизма» как системы.
Словом, вопрос, что такое «диктаторство» Ленина, слишком сложен для того, чтобы отделываться мелкотравчатыми размышлениями, за которыми нет главного — уважения к истории. Даже если отвлечься от всей сложности политической механики 1918—1920 годов, то и в этом случае уважаемый писатель скрывает от читателей те факты, которые могут быть обращены в пользу Ленина.
ОРУДИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ
Ульянову-Ленину вменяется в вину то, что он в слепом фанатизме изобрел и использовал как орудие преступления государственную хлебную монополию, хлебную карточку, всеобщую трудовую повинность, продовольственную разверстку и т. п., чтобы «за хлебную карточку человек, оголодавший и униженный голодом, пошел бы работать на советскую власть... Гениально и просто, как все у Ленина»,— заключает Солоухин. А для того, чтобы добиться своих коварных целей. Ленин инспирировал голод в Москве и Петрограде. Жуткое обвинение! Сенсация!
Но почему же тогда и в показаниях царского министра Протопопова, и в солдатских письмах, которые приводились в начале статьи, мы постоянно наталкивались на слово «голод»?
Побойтесь бога, гражданин прокурор. Или вы забыли, что уже в самом начале 1917 года зазвучал лозунг: «Хлеба!» Может быть, вы, как государыня императрица Александра Федоровна, тоже считаете, что «мальчишки и девчонки бегали по улицам и кричали, что у них нет хлеба, просто для того, чтобы создать возбуждение...»?
С осени 1916 года, в связи с острым дефицитом продовольствия, не только шестнадцатимиллионная армия, но и тыловое население стало переводиться на государственное снабжение. Тогда же появились и «хвосты», многочасовые — порой на всю ночь — очереди за хлебом и другими продуктами. Тогда же начались и «продовольственные беспорядки» — разгром лавок и тому подобное.
После Февраля продовольственный кризис продолжал обостряться. Особенно острое продовольственное положение сложилось летом 1917 года в Смоленской, Владимирской, Калужской, Тверской, Нижегородской и Екатерино-славской губерниях. Не менее бедственная ситуация возникла в городах и рабочих поселках Урала. Волнения на почве недостатка хлеба, сопровождавшиеся, как правило, разгромом складов и лавок, были зафиксированы в Московской, Орловской, Казанской, Киевской губерниях, а также в Бакинской и Амурской областях. Это что— тоже «подстроили» большевики?
В августе для армии заготовили лишь 28% запланированного количества хлеба, а для населения— 40—43%. В сентябре фронтовые части получают еще меньше— 26%, а тыловые гарнизоны, по признанию военного министра А. И. Верховского, вообще «живут со дня на день», то есть исчерпали запасы. Министр продовольствия С. Н. Прокопович дорисовал эту мрачную картину: еще «хуже дело обстоит с вопросом о пропитании гражданского населения, населения крупных городов и промышленных областей». У него были на то основания. Местные продкомы буквально бомбардировали министерство телеграммами о том, что «бороться с голодом нет сил».
Солоухину ненавистна проклятая «продразверстка». Не спорим. Но кто же придумал ее? Ленин? Большевики? Да нет. Она была введена в России 29 ноября 1916 года по инициативе царского министра земледелия А. А. Риттиха. (Хотя, конечно, продразверстка 1919 года отличалась, и очень существенно, от того, что было в 1916 году.)
Реквизиции по твердым ценам «для нужд армии» введены еще 27 августа 1914 года. А для обеспечения хлебозаготовок по всей стране была создана чиновничья «хлебармия».
И государственную хлебную монополию не большевики выдумали. Достаточно обратиться к закону «О передаче хлеба в распоряжение государства», принятому 25 марта 1917 года Временным правительством. Это же правительство, дополнительно к хлебной разверстке, ввело разверстку по губерниям на мясо, масло и другие сельхозпродукты. Наивные люди! Они не знали простого секрета добиться всеобщего благоденствия в условиях войны. Этот секрет только сегодня открыл Солоухин. Разреши они свободную
торговлю, и тотчас же «на всех базарах появятся горы хлеба и разных других продуктов». Не нашли они этого простого ответа. Не сделали они того, что надо было сделать. И поэтому нам остается либо заподозрить и их в стремлении к диктатуре и в искусственно создаваемом голоде, либо признать, что все-таки чего-то не знали и не понимали не члены Временного правительства, а современный писатель В. Солоухин.
Нет у большевиков «авторского свидетельства» и на продовольственные карточки. Впервые в крупных городах России они появились в 1916 году. После постановления Временного правительства от 29 апреля 1917 года они были введены повсеместно.
Ну, а эти кошмарные вооруженные продотряды, о которых с неподдельным содроганием пишет Солоухин? Уж это-то точно «придумали» большевики? Ан нет.
Для принудительного изъятия хлеба уже в августе 1917 года из состава фронтовых частей и тыловых гарнизонов регулярной армии стали формироваться специальные воинские отряды для проведения реквизиций в деревне.
Документы свидетельствуют, что деревня встретила эти отряды крайне недружелюбно. По данным Министерства продовольствия. крестьяне некоторых деревень заявляли, что «на реквизицию хлеба они ответят вооруженным сопротивлением». Несмотря на это, министерство официально провозгласило, что «система принудительного отчуждения хлеба в порядке военного вмешательства остается самым действенным способом осуществления хлебной монополии».
«Всеобщая трудовая повинность»? Фактически она была введена сразу после начала воины. В городах рабочий или служащий, не имевший «брони» по месту работы, немедленно мобилизовывался в армию. Освобождали от «брони» и тех. кого хозяева увольняли с работы за те или иные «провинности». В деревне не было необходимости вводить трудовую повинность, ибо от 1/3 до 1/2 всех работников взяли в солдаты. Рабочих рук на селе и так не хватало.
Как же выходили из этого положения? С весны 1915 года из концентрационных лагерей (да-да уже тогда существовали такие) на принудительные сельхозработы было направлено около 600 тысяч военнопленных. Туда же отправили и 150 тысяч беженцев. В 1917 году количество военнопленных на сельхозработах сократилось до 430 тысяч. Но появился новый контингент — опять-таки «солдатские команды». По приказу Ставки от 21 июля, летом «по уходу за посевами» в деревне работало около 135 тысяч солдат, а осенью на уборке— около 700 тысяч. Постановлением правительства (30 мая 1917 года) из городов на работы в деревню направили и так называемые «дружины учащихся», формировавшиеся во всех учебных заведениях страны.
...Так что же они все— и царские, и буржуазные министры— белены объелись? Или Маркса начитались? Да нет же. И в царском, и во Временном правительствах продовольственным делом занимались люди, достаточно профессиональные и опытные. В их министерствах работало и немало известных ученых. Например, знаменитый экономист, профессор Н. Д. Кондратьев в октябре 1917 года даже попробовал свои силы на посту товарища министра продовольствия, а позднее, как и некоторые другие видные чиновники этого министерства, работал в советском Народном комиссариате земледелия.
В чем же дело? Представим себе, что группа наших читателей случайно попала на необитаемый остров, имея с собой лишь 2—3 буханки хлеба. Как вы думаете, что они сделают? Откроют свободную хлебную торговлю? Конечно, нет. Если они найдут в себе силы для самоорганизации и самодисциплины, а не перебьют друг друга, ибо от голода люди звереют, то, вероятнее всего, они введут столь ненавистный Солоухину «учет» и «контроль» и до последней крошки будут делить поровну этот мизерный запас. И это подскажет им не Ленин, а элементарный человеческий здравый смысл.
Во всех воюющих странах война породила схожие экономические процессы: потребность в продовольствии (в частности, для снабжения гигантских армий) возросла, а производство товаров первой необходимости (в результате перевода промышленности на военные рельсы) резко сократилось. Это катастрофическое «бестоварие» порождало, в свою очередь, обесценивание денег, инфляцию, и крестьяне, естественно, не хотели отдавать за эти «бумажки» (да еще по твердым ценам) свой политый потом хлеб. Обычные, нормальные способы экономического обмена между городом и деревней рушились. И в такой экстремальной ситуации все — и монархисты, и капиталисты, и марксисты — всегда — и в 1914—1920
74
годах, и в 1939—1945 годах— вынуждены были действовать с помощью различного рода «ненормальных», чрезвычайных мер.
Именно такая ситуация сложилась и в России. Пресса отмечала, что уже после первых двух лет войны «крестьяне в деревне не имели ни сох, ни борон, ни лопат, даже не могли достать в городе на рубашки ситца и обуви». В результате уже в 1915—1916 годах начинает складываться и все более набирать силу тенденция к «удержанию» хлеба— либо до общего повышения рыночных цен на сельхозпродукцию, либо для натурального обмена на товары, необходимые в крестьянском обиходе. Так завязывается тот узел противоречии, который на много лет станет пробным камнем для политики многих российских правительств и партий.
Но стоимость всего товарного фонда, которым располагали продорганы. равнялась примерно 2 миллиардам рублей, а стоимость закупок хлеба — более 9 миллиардов. Поэтому заготовки были сорваны. И министр продовольствия А. В. Пе-шехонов в августе 1917 года официально заявил, что положение «критическое вследствие отказа населения продавать хлеб».
После этого он пришел к выводу о необходимости использования «воинской силы для получения хлеба». Его преемник— министр Прокопович,— тоже достаточно грамотный экономист, подтвердил, что иными мерами «не спасти революции». И, выступая на заседании Временного правительства, прямо заявил, что если «не получим необходимого количества хлеба, то мы будем вынуждены прибегнуть к воинской силе». Эсеровские «Известия Всероссийского совета крестьянских депутатов» поддержали этот шаг, мотивируя его тем, что у правительства не остается другого выхода. Тогда-то и были двинуты в деревню воинские отряды регулярной армии.
Может быть, эти факты помогут читателю разобраться в «неопровержимом» доводе Солоухина: как получилось, что хлеб в стране был, а города голодали? А ведь перед большевиками возникли еще и новые трудности. Например, саботаж старого чиновничества.
Ведь и к продразверстке большевики пришли не сразу. В августе 1918-го, когда голод в городах дошел до предела, они попытались добыть хлеб с помощью продотрядов. Но, становясь на путь силового давления на кулаков-«хлебодер-жателей», Ленин одновременно все еще искал методы экономического стимулирования заготовок. Он добивается принятия юридических мер. которые могли бы положить конец незаконным реквизициям в деревне. Втрое повышаются закупочные цены на хлеб. Для «отоваривания» хлебных закупок в городах проводится конфискация промышленных товаров. Ленин ставит даже вопрос о введении натурального налога на богатых крестьян...
Но если на 1 января 1918 года стоимость рубля, в сравнении с довоенным, упала в 23,3 раза, то на 1 января 1919 года она упала уже в 230 раз, а к 1 января 1920 года— в 3136 раз. И тут уже об «экономических методах» думать не приходи лось Заметим, кстати, что большевики с их продразверсткой собрали с июля 1918 года по июль 1919-го лишь 110 миллионов пудов зерна, а с июля 1919-го по июль 1920 года— 220 миллионов пудов. Так что до «аппетитов» царского министра Риттиха, предполагавшего собрать по продразверстке 771 миллион пудов, они так и не поднялись.
Вот и оцените теперь сами, гражданин прокурор, все ваши пассажи насчет большевиков, «придумавших» хлебную монополию, продразверстку и хлебные карточки для того, как вы пишете, чтобы превратить весь народ в «безмозглый государственный механизм».
А что же противопоставляет Солоухин известным фактам и свидетельствам? Два весьма сомнительных «аргумента». Во-первых, неприличный намек на превратившегося (от пере-жора. конечно) в «ромовую бабу» Г. Зиновьева. Последний, как известно, страдал болезнью сердца, и знающие люди понимают причины такого рода полноты. Во-вторых, совсем уж неприличную сплетню о Ларисе Рейснер, которая, оказывается, как кто-то достоверно сообщил писателю, знаменита не тем, что в годы гражданской войны наравне с рядовыми бойцами геройски сражалась на фронтах, а лишь тем, что, якобы, «купалась в ванне с шампанским». И все? Но ведь уважаемый писатель, как и все мы, наверное, знает цену подобным сплетням. Неужели их достаточно, чтобы перечеркнуть все то, что до сих пор было известно истории и историкам? Причем не только официальным историкам, не только апологетам большевиков, но и их противникам, тем. кто никогда ни при каких условиях политики большевиков не принимал. Достаточно ли этого для того, чтобы принять
взгляд Солоухина на продовольственный кризис? Мы считаем, что нет. Читатель пусть решает сам.
Ну, хорошо, не большевики придумали все эти ужасные вещи. Но как по-варварски они их применили, может сказать писатель. И он предъявляет суду неопровержимые улики.
«НЕОПРОВЕРЖИМЫЕ» УЛИКИ
Прокурор Солоухин предъявляет суду улику:
— Говорил «грабь награбленное»?—вопрошает он Ленина.
— Действительно говорил и даже имел из-за этого неприятности,— мог бы ответить Ленин.
Л. Д. Троцкий вспоминал: «Газеты особенно ухватились за слова «грабь награбленное» и ворочали их на все лады: и в передовицах, и в стихах, и в фельетонах.
— И далось им это «грабь награбленное»,— с шутливым отчаянием говорил не раз Ленин.
— Да чьи это слова? — спросил я — или это выдумка?
— Да нет же, я как-то действительно это сказал,— ответил Ленин,— сказал да и позабыл, а они из этого сделали целую программу.— И он юмористически замахал рукой».
Понятно, что писателю Солоухину «юмористически» не помашешь. Впрочем, стороннику «патриотического» направления в нашей публицистике, а теперь и в судопроизводстве, по крайней мере должно было бы быть приятно стремление вождя революции при употреблении лозунга «экспроприация экспроприаторов» обойтись без латинских слов. Но вот что удивительно. Экспроприация, конфискация собственности помещиков и капиталистов, передача земли крестьянам, а заводов рабочим в нравственном сознании народа олицетворяли идею справедливости. Писатель не может этого не знать, однако почему-то стремится вызвать у читателя неприязненное отношение к Ленину, грубо обрывая цитату. Но стоит перевернуть страницу и прочитать: «награбленное сосчитай и врозь его тянуть не давай, а если будут тянуть к себе прямо или косвенно, то таких нарушителей дисциплины расстреливай...» (В. И. Ленин, ПСС, т. 36. с. 270).
Не обратил он внимания и на ленинское предупреждение о том, что беднота крестьянская «ничего не выигрывает от грабежей награбленного», что «простым грабежом Россию удержать нельзя» (там же, стр. 274).
Именно здесь Ленин видел водораздел. Он вводил тот самый неприятный мелкому собственнику и современному «критику» учет и контроль, правильное распределение (а как еще?). Мелкий собственник ничего этого не хотел. Для него лозунг «грабь награбленное» означал растащить национальное достояние по своим избам, чердакам и подвалам, для Ленина— объявить общенародной собственностью, то есть национализировать.
Знает ли наш прокурор историю знаменитого декрета о национализации крупной промышленности от 28 июня 1918 года? Конечно, ему этот декрет представляется чуть ли не началом «военного коммунизма», истерии национализации и прочих бед. Но если вспомнить время, когда появился этот документ, то, например, выяснится, что с его помощью большевики спасли от разграбления, а точнее, от перехода в собственность Германии значительную часть национального достояния. Ведь при обсуждении экономического протокола к Брестскому миру германское правительство требовало немедленной расплаты за предприятия, национализированные после 1 июля 1918 года. Разве после этого можно отказать большевикам в отстаивании национальных интересов? И если большевики в своей доктринальной слепоте торопятся к «немедленному социализму», то почему тогда по этому же декрету национализированные предприятия считаются в безвозмездной аренде у предпринимателей? Почему предприниматели не имеют права покидать своих постов и, более того, имеют право на определенную прибыль?
В рассуждениях Солоухина о лозунге «грабь награбленное» получился своего рода логический перевертыш. Мелкособственническое понимание этого лозунга он приписал Ленину, а ленинское осуждение такого взгляда на вещи — себе. Хорошо хоть 36-й том оказался под рукой.
Еще одна неопровержимая улика: против кого направил Ленин продовольственную диктатуру? Против «кулаков», «деревенской буржуазии»? В это поверят лишь школьники. Сам Ленин «наконец-то, единственный раз проговорился», против кого была направлена диктатура,— против всего русского крестьянства. Теперь все точки над «I» для Солоухина расставлены
Но так ли это?
Заглянем в следующий, 37-й том ленинских сочинений, без которого не обошелся и наш гражданин прокурор. В нем
75
Ленин в августе 1918 года делает следующие расчеты:
«Допустим, что у нас в России около 15 миллионов крестьянских земледельческих семей, считая прежнюю Россию, до того времени, когда хищники оторвали от нее Украину и прочее. Из этих 15 миллионов, наверное, около 10 миллионов бедноты, живущей продажей своей рабочей силы или идущей в кабалу богатеям или не имеющей излишков хлеба и особенно разоренной тяготами войны. Около 3-х миллионов надо считать среднего крестьянина, и едва ли больше 2-х миллионов кулачья, богатеев, спекулянтов хлебом» (В. И, Ленин, ПСС, т. 37, с. 40).
Теперь сложим 10 миллионов и 3 миллиона. Получится 13 миллионов. Из них на 3 миллиона семей среднего крестьянства в конце 1918 года Ленин предполагал распространить мягкое обложение натуральным налогом, на 10 миллионов семей бедноты — никакого. Не верите? Откройте 93-ю страницу того же гома, и окажется, что жесткое налоговое обложение Ленин предполагал применить к двум миллионам богатых хозяйств. Что, все 2 миллиона семей— кулацкие?
Перевернем еще страницу. Ленин: «Не все 2 миллиона кулаки. Богатый крестьянин может быть очень зажиточным, но не кабальщиком и прочее». А на кого распространяется экспроприация ? Ленин: «Капиталистов мы экспроприируем и конфискуем,— у богатого крестьянина нет». А за что конфискация? Ленин: «За восстание и противодействие кулаков — конфискация». И все это не из теоретической статьи, а из основных положений к декрету об обложении сельских хозяев натуральным налогом, принятому Совнаркомом 26 октября, утвержденному ВЦИК 30 октября 1918 года.
Что помешало впоследствии проведению натурального налога? Это уже другая история. Да и слышал ли он когда-нибудь (хотел ли слышать) об этих намерениях большевиков? Если слышал, то вряд ли бы вознамерился убеждать читателя в том, что со страниц 36-го тома ленинских сочинений «веет жутью».
Такой «жутью» на уважаемого писателя повеяло, в частности, от одного «ленинского пунктика» из «Тезисов по текущему моменту»: «В случае, если признаки разложения отрядов (продовольственных— авт.) будут угрожающе часты, возвращать, т. е. сменять, «заболевшие» отряды через месяц на место, откуда они отправлены, для отчета и «лечения».
Тут, видимо, надо бы объявить перерыв и подождать, пока «жуть» развеется, но писатель такой передышки как раз и не хочет. «Понимаете ли вы, мой читатель,— спрашивает он,— о каком заболевании и о каком лечении тут идет речь?» И сам подталкивает к ответу: «Не трудно догадаться о методах лечения и о лекарствах, которые их ждали». Он не сомневается, что его поймут, и на тех, кто поймет, тоже повеет «жутью». И на нас тоже повеяло «жутью». Ведь добросовестный читатель Ленина нечаянно не мог бы настолько перепутать диагноз. Ленин говорил о том, что надо сурово наказывать тех, кто грабит крестьян. Солоухин утверждает, что Ленин хочет уничтожить последних крестьянских защитников. Ленин грозит расстрелом грабителям, дискредитирующим Советскую власть,— Солоухину слышится варварский призыв к уничтожению честных людей. Ей-богу, таких приемов полемики никакой плюрализм не выдержит.
Хотите удостовериться? Загляните в 37-й том сочинений Ленина и узнаете из первых рук о диагнозе болезни и методах ее лечения:
«Установить правило обязательной выдачи расписки, в двух (или трех) экземплярах, при всякой, безусловно, реквизиции (особенно в деревнях и на железных дорогах). Напечатать формы этих квитанций. За реквизицию без выдачи квитанций расстрел.
...То же наказание установить членам всех и всяких реквизиционных, продовольственных и прочих отрядов за всякие, явно несправедливые к трудящемуся населению или нарушающие правила и законы и способные вызвать возмущение населения действия...» (В. И. Ленин, ПСС, т. 37, с. 32—33).
Кого-то могут не убедить ленинские слова. Но страдальцам за русский народ следовало бы знать и о том, что в соответствии со специальной инструкцией (1918 г.) вооруженные рабочие в продовольственных отрядах были обязаны давать своему комиссару полный отчет о каждом израсходованном патроне. Стрельба предусматривалась только в крайних, специально оговоренных случаях. За бесцельную и необоснованную стрельбу виновные привлекались к суду революционного трибунала. Эти неприятные Солоухину красные комиссары как раз и не давали развиться той болезни, которая на почве одичания, вызванного войной, поразила людей.
Примерно так же достопамятные прокуроры красным карандашом обводили только удобные им цитаты из добытых любой ценой показаний обвиняемых. На этом они и строили свои обвинения. А все, что противоречило этому, просто-напросто отметали. Хорошо, что у Ленина есть возможность говорить своим голосом. В конце концов собрание его сочинений доступно каждому.
РАЗГОВОР СВИДЕТЕЛЕЙ В КОРИДОРЕ, ВЕДУЩЕМ НА ПЛОЩАДЬ...
Говорят, что в комнате для свидетелей разговаривать не полагается. Что же, поскольку в этой роли мы уже выступили,— выйдем в коридор. Там можно и поговорить...
Итак, открытый процесс над Лениным состоялся. Прокурор вынес свой приговор. Но найдутся люди, которые этот приговор не примут. Они попытаются защитить Ленина, революцию, хотя это теперь и не модно. Но услышат ли их те, кто стоит сейчас на улицах в огромных очередях, а затем собирается на площадях на различного рода митинги? Вряд ли. Высокоморальный автор, который, уверены, и цыпленка не зарежет, по всей вероятности, не отдает себе отчета в том, как его прочитают сегодня. Писательское слово всегда несло народу свет добра, справедливости, истины. Но голос Солоухина звучит сегодня в ряду тех, кто усиливает озлобление и ненависть. Большевики виноваты! Большевики погубили Россию! Для того, чтобы спасти ее, для того, чтобы появились мыло и табак, надо избавить Россию от большевиков. Так, что ли?
Не будем копаться в чужих душах или пытаться угадать, в чем заключается внутренний замысел автора. Будем исходить из принципа презумпции невиновности,— писатель не преследует таких целей. Он хочет бить в набат. Но очень часто те, кто бьет в набат и созывает толпы на площадь, потом либо оказываются жертвами этих толп, либо сами пачкаются в крови. Поэтому не покидает какая-то странная ассоциация. «Святая простота»,— сказал Джордано Бруно о старушке, которая подкладывала хворост в его костер. Не слишком ли много таких святых старушек, не ведающих, что творят, ходит сегодня по многострадальной Руси?
Конечно, их «простые истины» доступны сознанию масс. Сложные интеллигентские размышления наших так называемых либералов доходят до многих с трудом. Особенно если человек каждый день сталкивается с житейскими невзгодами.
Он хочет, чтобы ему сказали: кто виноват и что делать? Так было всегда. Когда людям предлагают простые ответы, они их легко воспринимают.
Но именно поэтому «простая истина» должна быть истинной. Потому что простота ответов большевиков в 1917 году на вопрос о земле и мире— это одно, а простота ответов Сталина в 1937 году на вопрос, почему в стране не ладятся дела,— это совершенно другое. И в том и в другом случае ответы простые. Но в первом случае ответ истинный, а во втором — фальшивый. Простые ответы, которые предлагает нам Солоухин и которые построены на обмане, на передержках, неистинны. Они толкают уставших и отчаявшихся людей в одном направлении: виноваты большевики, уберите их, и светлое и радостное прошлое сольется со светлым и радостным будущим.
Но сейчас близок час, за которым может последовать взрыв страстей и эмоций, способный смести страну с лица земли. В свое время, в других исторических условиях Россия стояла накануне такого взрыва. И только «малосимпатичные» большевики остановили этот взрыв. В конце концов даже их оппоненты это признали. Сегодня вновь наступил момент ответственности. Политической ответственности. В такой момент надо суметь переступить через свои собственные амбиции, обуздать стремление самовыразиться любой ценой, понять, что страна находится в таком положении, когда поза, рисовка могут обернуться трагическими последствиями. Это надо помнить и тем, кто берется высказываться о прошлом, ибо от этого, извините за банальность, зависит будущее.
А тем, кто их читает, хочется посоветовать не верить на слово никому — ни Солоухину, ни Иванову, ни Сидорову, как, впрочем, и авторам этой статьи. Уж слишком легковерными стали все мы в последнее время. Особенно по отношению к собственной истории. А ведь подлинные интеллигенты, как говаривал Ленин, «ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести» (В. И. Ленин, ПСС, т. 45, с. 391).
76
ПЕРЕКЛИЧКА СУДЕБ —
АЛЕКСАНДР I И ПАВЕЛ ПЕСТЕЛЬ
Семен ЭКШТУТ, кандидат философских наук
«Капитуляция Парижа», гравюра
Бывают странные сближения...
А. С. ПУШКИН
Мы постоянно убеждаемся: большинство животрепещущих проблем возникло не сегодня. Они уходят корнями в далекое прошлое, незримыми нитями связанное с настоящим. В одно время жили два незаурядных человека— Александр I и Павел Иванович Пестель, знали друг друга и оба пытались найти решение проблемы, которую поставила перед человечеством Великая французская революция: как добиться радикальных социальных преобразовании и обновления общества, сохраняя контроль над революционным процессом, предотвращая ужасы террора. гражданскую воину и конечное торжество военного деспотизма? Как России догнать Европу, не рискуя породить новую пугачевщину — по выражению Пушкина, «русский бунт— бессмысленны!! и беспощадный»?
Непросто понять сегодня этих людей. Мы довольно долго воспринимали социальные революции только как «локомотивы истории» (К. Маркс) и «праздник угнетенных и эксплуатируемых» (В. II. Ленин), оставляя в тени ту
цену, которую платило за них человечество, забывая, что революция означает «огромные жертвы для класса, который ее производит» (В. И Ленин). Любое сомнение в целесообразности понесенных потерь квалифицировалось как политическая незрелость, а мысли о возможности исторической альтернативы объявлялись еретическими.
Восприятие Французской революции современниками было качественно иным, нежели в наши дни: она оценивалась в контексте совсем иной культуры. На рубеже XVIII—XIX столетий впервые появились сомнения в целесообразности ускорения хода истории за счет социальных революции.
«Вы. будучи знакомы всем философам нашего века: Вольтеру. Руссо. Рейналю и грубому Дидро, почерпнув не из сочинении их, по в беседах, где образ мыслей живее виден... вразумите меня постигнуть, как могли они, столь знаменитые разумом люди, возбуждая народы к своевольству, не предвидеть пагубные следствия для парода? Как могли они не предузнать, что человек может быть премудр, но человеки буйны суть».
П. С. Потемкин — И. И. Шувалову.
77
В конце 1816 года Николай Тургенев прочел книгу о Французской революции и якобинском терроре, свои впечатления он записал в дневник: «...мне даже гадко стало сие чтение, и почти сделалось как будто тошно. Какие уроки потомство может почерпнуть из сих ужасных происшествии Фр. революции? Я думаю, никаких, ибо все это так дурно, так бессмысленно, так скверно, так ужасно, что ни к чему для потомства, ни для современников служить не может».
В это время еще «все восставали против Революции, и я сам всегда против нее восставал»,— признавался впоследствии П. И. Пестель. Шел поиск исторической альтернативы. Поиск, в России особенно напряженньш. Абсолютная монархия и крепостное право, феодальные пережитки и сословное неравенство превратились в анахронизм. Их полное и скорейшее уничтожение стало исторической необходимостью и требованием времени.
Александр I был одним из наиболее образованных людей своего времени и прекрасно осознавал необходимость и неизбежность проведения реформ в России. Это понимание причудливо сочеталось в нем с боязнью дворянской инициативы; постоянные жалобы на отсутствие людей для осуществления преобразований («некем взять») сопровождались последовательным удалением от царя тех, кто действительно независимо мыслил. Александр I, по словам декабриста Д. И. Завалишина, «...терпеть не мог популярных людей, желая один быть исключительно популярным. не любил и никакой репутации, независимой от его благоволения».
Царь хотел совместить разнородные и противоречивые требования «духа времени». Искреннее желание дать России конституцию он сохранил до последних дней. Но это не мешало создавать военные поселения и искать образец политической системы в армейской дисциплине и организации. «Самое ограничение произвола у него выходило произволом же. Это был носитель самодержавия, себя стыдившегося, но от себя не отрекавшегося»,— таково мнение В. О. Ключевского.
3 мая 1816 года состоялся разговор царя с флигель-адъютантом полковником Павлом Киселевым, который объехал ряд губерний России. П. Д. Киселев правдиво доложил обо всем, что видел, и осторожно высказал мысль о необходимости заменить ряд чиновников, берущих взятки, и осуществить некоторые частные реформы в государственном управлении. Ответ царя П. Д. Киселев записал. «Всего сделать вдруг нельзя: обстоятельства до нынешнего времени не позволяли заняться внутренними делами, как было бы желательно... Мы должны теперь идти ровными шагами с Европою: в последнее время она столько просветилась, что по нынешнему положению нашему оставаться позади мы уже не можем; но на все надо время, всего вдруг сделать нельзя; уменьшать злоупотребления. конечно, должно, но один всего не успеешь сделать, помощников нет, кругом видишь обман... Я знаю, что в управлении большая часть людей должна быть переменена, и ты справедлив, что зло происходит как от высших, так и от дурного выбора низших чиновников; но где их взять? Я и 52-х губернаторов выбрать не могу, а надо тысячи... Чем платить? ...Вдруг всего не сделаешь, помощников нет. Я знаю, что способы есть чрезмерные. Россия может много, но па все надо время».
В словах царя о нехватке помощников много лицемерия. Он никогда не любил искать сподвижников, не умел их находить и не мог с ними надлежащим образом обходиться.
По словам историка С. Б. Окуня, Александр I напряженно искал концепцию феодального абсолютизма, которую можно было бы с успехом противопоставить идеям буржуазной революции. «В отличие от других стран, у нас революционным является правительство, а консервативной — нация» (П. А. Вяземский).
В 1836 году Пушкин, полемизируя с «Философическим письмом» Чаадаева, утверждал: «Надо было прибавить (не в качестве уступки [цензуре], но как правду), что правительство все еще единственный Европеец в России [и что несмотря на все то, что в нем есть тяжкого, грубого, циничного]. И сколь бы грубо [и цинично] оно ни было, только от него зависело бы стать во сто крат хуже. Никто не обратил на это ни малейшего внимания». Тем более справедлива эта мысль применительно к царствованию Александра I, особенно к его первым двум десятилетиям. «Нет никакого сомнения, что Александр I вплоть до
1820 г. ...чувствовал вокруг себя влияние Французской революции... В 1801—1820 гг. российское самодержавие пыталось создать новую форму монархии, юридически ограничивающую абсолютизм, но фактически сохраняющую единоличную власть государя» (Н. М. Дружинин).
Царь не исключал потенциальную возможность альтернативного хода истории, в результате которого ему пришлось бы из монарха самодержавного стать монархом конституционным. Предполагая, что в России может произойти революция, он хотел к ней заранее подготовиться. Правительство выступало как инициатор целого ряда прогрессивных начинаний, был разработан проект конституции— Государственная уставная грамота (1818—1820 гг.), в обстановке строжайшей секретности граф Аракчеев подготовил проект отмены крепостного права, который предусматривал не только личное освобождение, но и наделение крестьян землей Правительство начало заниматься этими вопросами раньше членов тайных обществ, и какое-то время работа над конституционными проектами шла параллельно.
«В 1816-м или 1817-м году,— писал в своих показаниях П. И. Пестель,—... (я) слишком еще отдаленным считал время начатия Революции и необходимым находил подготовить наперед План Конституции и даже написал большую часть Уставов и Постановлений, дабы с открытием революции новый порядок мог сейчас быть введен сполна...» Это был поиск средств, которые позволили бы предотвратить «ужасные происшествия, бывшие во Франции во время революции». На протяжении всего девятнадцатого века лучшие умы человечества решали проблему, как добиться коренных социальных преобразований, либо совсем не прибегая к насильственным методам, либо избегая крайностей и злоупотреблений «царства террора». Иными словами, шли поиски «розы без шипов». Александр I пытается доказать современникам: «законно-свободные учреждения» могут быть введены в стране «по манию царя».
Из речи Александра I 15 (27) марта 1818 года на открытии первого Сейма Царства Польского:
«Вы призваны дать великий пример Европе, устремляющей на вас свои взоры.
Докажите вашим современникам, что законно-свободные постановления (les institutions liberalcs), коих священные начала смешивают с разрушительным учением, угрожавшим в наше время бедственным падением общественному устройству, не суть мечта опасная, но что, напротив, таковые постановления, когда приводятся в исполнение по правоте сердца и направляются с чистым намерением к достижению полезной и спасительной для человечества цели, то совершенно согласуются с порядком и общим содействием утверждают истинное благосостояние народов.
Вам предлежит ныне явить на опыте сию великую и спасительную истину».
Павел Иванович Пестель рассуждает так: если в< > Франции «большая часть коренных постановлений, введенных революциею, были при реставрации монархии сохранены и за благие вещи признаны», то «революция, видно, не так дурна, как говорят, и... может даже быть весьма полезна». В справедливости этого вывода его укрепляет следующее суждение: «те государства, в коих не было. Революции, продолжали быть лишенными подобных преимуществ и учреждений». Но как же быть с «ужасными происшествиями», которые были во Франции, где отыскать средство, чтобы избежать их в России? Пестель видит выход в диктатуре Временного Правления, ибо только она способна оградить страну от междоусобной войны.
Из показаний Пестеля в Следственной комиссии:
«...я сделался в душе республиканец и ни в чем не видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении. Когда с прочими членами, разделяющими мой образ мыслей, рассуждал я о сем предмете, то представляя себе живую картину всего счастья, коим бы Россия, по нашим понятиям, тогда пользовалась, входили мы в такое восхищение и, сказать можно, восторг, что я и прочие готовы были не только согласиться, но и предложить все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению и утверждению сего порядка вещей, обращая притом же большое внимание на устранение и предупреждение всякого безначалия, беспорядка и междоусобия, коих я всегда показывал себя самым ревностнейшим врагом».
Для царя сильная самодержавная власть— гарантия
78
того, что удастся обойтись без неконтролируемых издержек революции, избежать ее «ужасов». Для Пестеля диктатура Временного Правления— наиболее эффективное средство «полного введения, совершенного укрепления и утверждения» республики в России, а также залог устранения и предупреждения «всякого безначалия, беспорядка и междоусобия».
♦ * *
«Императору нравились внешние формы свободы, как нравятся красивые зрелища; ему нравилось, что его правительство внешне походило на правительство свободное, и он хвастался этим. Но ему нужны были только наружный вид и форма, воплощения же их в действительности он не допускал. Одним словом, он охотно согласился бы дать свободу всему миру, но при условии, что все добровольно будут подчиняться исключительно его воле».
Князь Адам Чарторыйский
«В политике Александр I тонок, как кончик булавки, остер, как бритва, и фальшив, как пена морская».
Лагербиелке, шведский посол в Париже
«Александр умен, приятен, образован. Но ему нельзя доверять: он неискренен; это истинный византиец... тонкий, притворчивый, хитрый».
Наполеон Бонапарт
Отмеченная многими современниками двойственность Александра I останется для нас неразгаданной тайной, если, исследуя его царствование, мы будем останавливаться только на событиях состоявшихся и не станем учитывать альтернативных. Желая сохранить власть и упрочить свое положение на троне, который он занял в результате дворцового переворота, царь долгие годы проводил гибкую политику и был постоянно готов к осуществлению .любых, иногда диаметрально противоположных, преобразований. Осуществляя реформы или провозглашая их проведение в близком будущем, Александр всегда был склонен к неожиданной и резкой смене правительственного курса в сторону реакции.
Почти столь же противоречива в восприятии современников личность Пестеля.
«Я виделся с Пестелем один раз... Заметив в нем хитрого честолюбца, я уже более пе хотел с ним видеться... Пестель человек опасный для России и для видов общества».
Из показаний К. Ф. Рылеева
«Обладая замечательным умом, даром слова и в особенности даром ясно и логически излагать свои мысли, он пользовался большим влиянием на своих товарищей по службе и на всех тех, с кем он был в коротких отношениях... Но при всем уме своем Пестель имел также недостатки. Желание подчинить своим идеям убеждения других было одним из них. Кроме того, он часто увлекался и в серьезных политических разговорах доходил до крайних пределов своих выводов и умозаключений... Нельзя также не упомянуть здесь о том, что он не имел способности внушать к себе полного доверия...
Исключая этих недостатков, я не знаю, в чем можно было упрекнуть Пестеля. Сколь я ни припоминаю теперь его поведение... я не нахожу ничего такого, в чем его можно было бы обвинить... он действовал прямо, честно, без всякой задней мысли в отношении себя... Как член же общества, как деятель политический, в первый раз задумавший в России общественный переворот не в пользу лица, а в пользу народного блага,— он... был, по моему мнению, вполне безукоризнен».
Из показаний Н. В. Басаргина
В 1820 году Александр I санкционирует создание военной полиции при штабе Гвардейского корпуса и, не скупясь, отпускает требуемую (довольно значительную!) сумму. К концу его царствования шпионство в государстве, по словам хорошо осведомленного современника, уже «очень велико». Даже граф Аракчеев— «всей России притеснитель» — находится под полицейским наблюдением. В Петербурге «тройная полиция»: у военного генерал-губернатора, министра внутренних дел и командира Гвардейского корпуса имеются свои секретные агенты. Кроме того, полиция есть у Аракчеева, а у царя — личные осведомители.
Пестель, работая над окончательной отделкой текста «Русской Правды», набрасывает небольшую заметку о количестве жандармов, необходимых для поддержания
диктатуры Временного Верховного Правления. Весьма характерно движение мысли Пестеля: число жандармов по последнему варианту возрастает более чем вдвое по отношению к первоначальной цифре. Временному Верховному Правлению потребуется огромный жандармский корпус: в городах— 50 тысяч, на периферии— 62,9 тысячи, а всего 112,9 тысячи жандармов. Для сравнения укажем, что во времена Николая I по состоянию на 5 июля 1835 года в списках корпуса жандармов значилось: «генералов— 6, штаб-офицеров— 81, обер-офицеров— 169, унтер-офицеров— 453, музыкантов— 26. рядовых— 2940, нестроевых— 175, лошадей строевых— 3340». Всесильное Третье отделение, которому подчинялся корпус жандармов, даже в 1861 году насчитывало всего 32 человека и, по мнению Н. Я. Эйдельмана, «не имело больших штатов и было организацией сравнительно примитивной». Итак, по выкладкам Пестеля, получалось, что создание корпуса жандармов есть одна из «приуготовительных или переводных мер», необходимых для введения нового республиканского порядка, «дабы Государство не подвергалось беспорядкам, волнениям и превращениям, которые вместо улучшения могли бы только ввергнуть оное в гибель». Причем для избежания реставрации ига «Самовластья и Беззакония» жандармов требовалось в тридцать раз больше, чем впоследствии их фактически понадобилось николаевской «фасадной империи» для надежной охраны власти этого ига от возможных революционных потрясений.
Но на этом удивительные сравнения не заканчиваются. 1 августа 1822 года Александр I издал указ, запрещающий всем лицам, находящимся на государственной службе, вступать в ряды тайных обществ. Масонские ложи были закрыты. Все военные и чиновники дали подписку, что не являются членами тайных обществ. Примерно в это же время Пестель писал в «Русской Правде»: «Всякие частные общества, с постоянной целью учреждаемые, должны быть совершенно запрещены — хоть открытый, хоть тайныя, потому что первые бесполезны, а последние вредны».
После наполеоновских войн Александр I сделал попытку нейтрализовать отставание России от Европы ее военным превосходством. В руках царского самодержавия это был единственно возможный способ ослабить революционизирующее воздействие Европы на Россию. В 1822 году на конгрессе Священного союза в Вероне Александр, по словам декабриста А. В. Поджио, «торжественно заявляет. Господь ему вверил 800 000 штыков, конечно, для умиротворения Европы...». Под умиротворением царь понимал подавление революционных движений. Военное превосходство давало возможность законсервировать существовавшие в России производственные отношения, выиграть время и ликвидировать или же смягчить непримиримый антагонизм между помещиками и крепостными крестьянами, не допустив ни вмешательства, ни революционизирующего влияния со стороны Запада.
По мнению Пестеля, России после победы революции необходимо начать несколько войн: «собственное ее благоденствие требует... округления ее границ». Наступательная внешняя политика должна защитить завоевания революции и примирить общественное мнение внутри страны с многолетней диктатурой («не менее десяти лет») Временного Верховного Правления. Пестель хочет направить разбуженную революцией политическую активность на решение внешних проблем, отвлекая народ от вопросов внутренней политики и укрепляя авторитарную власть. И именно центральной власти предстояло добиться «наибольшего благоденствия» для всего народа, безжалостно принося в жертву всемогущей и всепроникающей государственности частные интересы граждан.
Да, прав был Николай Михайлович Карамзин, говоривший: «те. которые у нас более прочих вопиют против самодержавия, носят его в крови и в лимфе».
* * *
Последние несколько лет царствования Александра I были тягостны как для страны, так и для ее самодержца. который неоднократно жаловался на чрезмерные тяготы власти и говорил о желании добровольно покинуть престол. Более того, начиная с 1822 года возникает и постоянно усиливается утомление от жизни, он становится очень религиозен.
Александр I— прусскому епископу Эйлерту (сентябрь 1818 года):
79
«...Только с тех пор, как христианство стало для меня выше всего и вера в Искупителя сделалась ощутительною во всей силе, с тех пор — благодарение Богу! — мир водворился в душе моей.
...Человеческими усилиями ничего нельзя достигнуть... если Божественное Провидение нас не поддержит и не благословит».
Александр все время носит с собой конверт с какими-то таинственными бумагами, нигде его не оставляет, собственноручно перекладывая из мундира в мундир. Когда же после смерти царя конверт вскрыли, там нашли текст двух молитв и несколько выписок из Священного писания. По словам язвительного и наблюдательного мемуариста Ф. Ф. Вигеля, «последние годы жизни александро-вой можно назвать продолжительным затмением». Царь испытал в эти годы сильнейшую горечь от утраты многолетних иллюзий: он понял, что ему не удалось отыскать концепцию феодального абсолютизма, которую можно противопоставить идеям Французской революции. Утопия не выдержала столкновения с реальной действительностью. В последние месяцы жизни он получал доносы Шервуда и Витта, в которых сила тайного общества была преувеличена в десятки раз.
Приведем одно интересное и малоизвестное свидетельство. Фрейлина императрицы графиня Шуазель-Гуфье вспоминала, что «...известие об этом заговоре сильно подействовало на государя... Он нарочно удалился из столицы для того, чтобы обсудить это дело на свободе, вдали от двора и влияний высокопоставленных лиц». По ее словам, во время болезни у Александра вырвались слова: «Чудовища! неблагодарные! я хотел только счастья их». Александр решил, что Россия находится накануне военной революции и гражданской войны, что страну ожидает весьма реальная перспектива испытать в ближайшем будущем все «ужасы» Французской революции.
Мысли о грядущей смерти не могли не посещать его в это время. Императрица Елизавета Алексеевна, жена Александра I, была смертельно больна. Отправляясь с ней в Таганрог, царь знал, что это их последнее совместное путешествие: дух смерти витал над царским домом. Смерть — это всегда подведение итогов.
За несколько дней до отъезда царя в Таганрог Н. М. Карамзин сказал ему: «Государь, Ваши дни сочтены, вы не можете более ничего откладывать и должны еще столько сделать, чтобы конец Вашего царствования был достоин его прекрасного начала». Александр понимал, что к подведению итогов не готов.
Всю свою жизнь он настойчиво уклонялся от ответственных поступков и поплатился за это. Он так и не сумел реализовать свою единственность в бытии в поступках, достойных как его способностей, так и той власти, которая была у него в руках. В 1824 году он с горечью был вынужден признаться: «Славы для России довольно; больше не нужно; ошибется, кто больше пожелает. Но когда подумаю, как мало еще сделано внутри государства, то эта мысль ложится мне на сердце, как десятипудовая гиря. От этого устаю».
Поразительное совпадение! Аналогичные чувства испытал и П. И. Пестель: за полтора года до восстания он пережил глубокий и продолжительный идейный кризис. И. Д. Якушкин, который последний раз видел Пестеля в 1820 году, до конца жизни был убежден, что тот никогда не испытывал сомнений. Именно такой портрет вождя южан оставил он в своих воспоминаниях: «Пестель всегда говорил умно и упорно защищал свое мнение, в истину которого он всегда верил, как обыкновенно верят в математическую истину; он никогда и ничем не увлекался. Может быть, в этом-то и заключалась причина, почему из всех нас он один в теченье почти 10 лет, не ослабевая ни на одну минуту, усердно трудился над делом Тайного общества. Один раз доказав себе, что Тайное общество — верный способ для достижения желаемой цели, он с ним слил свое существование».
После возвращения Пестеля летом 1824 года из Петербурга картина резко меняется. Добиться немедленного объединения сил Южного и Северного тайных обществ не удалось. Специальный съезд было решено созвать лишь через два года. В начале 1825-го Пестель говорит Ивашеву, что хочет покинуть общество, и так объясняет свое решение Сергею Волконскому и Василию Давыдову: «Все это только мечты, которые нас погубят и ничего не произведут». Князю Барятинскому Пестель заявляет, что «тихим образом отходит от общества, что это ребячество, которое
может нас погубить, и что пусть они себе делают, что хотят». Вера в возможность социальных преобразований при помощи военной революции, произведенной силами тайного общества, названа «мечтой». Дело всей жизни оказывается «ребячеством».
Время диктовало тему для размышлений. В январе 1820 года началась испанская революция, в июле— неаполитанская, в августе— португальская. Следующий год ознаменовался греческим национально-освободительным восстанием и революцией в Пьемонте. Бескровность испанской революции заставила многих задуматься и пересмотреть привычные представления. П. Я. Чаадаев так изложил свои мысли в письме к брату: «Революция, завершенная в восемь месяцев, при этом ни одной капли пролитой крови, никакой резни, никакого разрушения, полное отсутствие насилия, одним словом, ничего, что могло бы запятнать столь прекрасное дело,— что вы об этом скажете? Происшедшее послужит отменным доводом в пользу революции».
Николай Тургенев узнав о происходящем в Испании, 24 марта 1820 года делает в дневнике красноречивую запись’ «Может быть, Гиспания покажет возможность чего-нибудь такого, что по сию пору мы почитали невозможно-стию». Невозможным считалось ускорить историческое развитие страны, ибо революция, совершая рывок вперед, платит за это потоками крови. И вот Испания показала: победа может быть бескровной и быстрой. Таков был первоначальный вывод членов тайного общества Однако жизнь внесла коррективы в оптимистические прогнозы. Революции были подавлены войсками Священного союза. Воцарилась реакция. Трагические настроения охватили мыслящую часть русского общества.
На пасху 1825 года Пестелем овладели религиозные чувства. После пятилетнего перерыва он побывал у исповеди и святого причастия, стал читать религиозную литературу. Человек ясного, логического ума, он стремился отыскать в религии нравственную опору.
Летом Пестель узнает, что правительству известно о существовании тайного общества. Осенью духовная драма достигает апогея. Возникает фантастический план— принести царю повинную голову и, пугая Александра ростом рядов тайного общества и гражданской войной убедить его даровать стране конституцию. Друг и однополчанин Пестеля Н. И. Лорер сумел отговорить его от этого шага. А ведь прежде сам Пестель крайне скептически относился к конституциям, дарованным монархами: «Государи всегда питают враждебное чувство к конституциям и думают, что оные, как тарифы, можно переменять по произволу».
Каким бы фантастическим ни казался нал: сегодня этот план Пестеля, не будем забывать, что члены тайного общества в любой момент готовы были пойти на компромисс с царем. Впоследствии Пестель чистосердечно напишет в своих показаниях: «...ежели сам Государь подарит отечество твердыми законами и постоянным порядком Дел, то мы будем его величайшими приверженцами и сберегателями: ибо нам Дело только до того, чтобы Россия пользовалась благоденствием, откуда бы опое ни произошло, и в таковом случае готовы совершенно забыть о Республиканских мыслях».
В ноябре 1825 года умирает Александр I. Пестеля охватывает кратковременный приступ активности: он решает дождаться 1 января 1826 года, когда его Вятский полк должен заступить в караул в Тульчине, и начать активные действия: арестовать командование второй армией, а далее «уже действовать теми способами, коими бы овладеть могли». План этот не реализовался: 13 декабря 1825 года Пестель был арестован. Он предчувствовал подобный исход, но ничего не предпринимал: мысль о неизбежности гражданской войны его останавливала. «...Мне живо представлялась опасность наша и необходимость действовать, тогда воспламенясь, и оказывал я готовность при необходимости обстоятельств начать возмущение и в сем смысле говорил. Но после того, обдумывая хладнокровнее, решался я лучше собою жертвовать, нежели междоусобие начать, как то и сделал, когда в главную квартиру вызван был. А по сему и не предпринимал никаких действии к приготовлению по полку. Сие есть совершеннейшая истина».
* ♦ *
Последние минуты жизни Александра I были глубоко драматичны. Он утратил поддержку как консерваторов.
80
так и либералов и ясно это понимал. Только смерть могла развязать мучительный узел, и лейб-медик Билие утверждал, что царь искал ее: заболев, отказывался принимать лекарства. Сохранилась зарисовка поэта Д. В. Веневитинова: мужик равнодушно взирает на похоронную процессию с гробом Александра I. проезжающую через Москву. «Результат общий: государь, встреченный на престоле со всеобщим вожделением, с единодушною, искреннею, беспримерною радостью, сопровожден во гроб едва ли не всеобщим равнодушием», — писал декабрист В. И. Штеингель.
Отблеск подлинного трагизма лежит и на последних месяцах жизни Пестеля. Получив приказ явиться в штаб армии, он поехал навстречу своей судьбе. У него в кармане был яд, купленный еще в 1813 году. Он мог разом покончить с ожидавшими его муками многомесячного следствия и позорной казни. Пестель поступил иначе.
Людям декабристской эпохи эыло присуще понимание единственности своего места в бытии и нравственной ответственности перед историей. Они страстно желали до конца реализовать свои способности, видя в этом человеческий и гражданский долг. Наиболее отчетливо суть такой жизненной позиции выразил их современник Е. А. Баратынский: «Совершим с твердостию наш жизненный подвиг. Дарование есть поручение. Должно исполнить его, несмотря ни на какие препятствия...» Пестель, поняв во время допросов, что тайное общество разгромлено и более не существует, видел свои долг в том. чтобы рассказать потомкам о движении декабристов. Его следователи столкнулись не с подсудимым, желающим уменьшить свою вину и цепляющимся за жизнь, а с политическим деятелем. Он вещал от лица Истории. «Ничто не колебало твердости его»,— утверждал протоиерей П. Н. Мысловский. По его воспоминаниям. Пестель во время многочисленных допросов «всегда отвечал с видимою гордостью и с каким-то самонадеянием». Разумеется, и у Пестеля были минуты уныния, и он умолял о пощаде, но не это определило его поведение во время следствия.
Дело Пестеля и его «Русская Правда» содержат огромное количество уникальных фактов и удивительных прозрений, трезвых предложений и утопических проектов, но не эт< > делает их памятниками исторической мысли. Пестель оставил потомкам трагический рассказ о людях, стремившихся найти ответы на загадки, заданные человечеству революцией, и желавших, подобно Гамлету, «вправить вывихнувшийся сустав Времени».
Декабристы постоянно помнили о будущем суде истории и сообразовывали с ним свои действия в настоящем. Мысль о том, что после захвата власти можно будет легко изъять или даже задним числом переписать некоторые не очень лестные страницы, просто не приходила, да и не могла прийти им в голову. В ту ->поху признавали авторитет Истории.
Многие современники революции пережили жесточайшее нравственное разочарование под влиянием потоков крови, пролитой якобинским террором, и под воздействием неадекватного воплощения идеалов Просвещения в революционной практике. Просветители увидели в революции только отсутствие абсолютного тождества между построениями человеческого разума и их практический реализацией. Не преодолев этот кризис, нельзя было восстановить историческую преемственность поколении, естественный и нормальный ход Времени. Еще Шекспир сказал об этом устами Гамлета:
... пала связь времен!
Зачем же я связать ее рожден!
(Перевод А. Кронеберга)
Сегодня мы знаем, какие ответы дала на свои загадки История. Поэтому для нас особенно заметен отблеск трагизма, лежащий на движении декабристов. Но есть этот отсвет и на личности Александра I. Он тоже не нашел разгадки. Не удалось достигнуть и компромиссного соглашения между самодержавием и тайными обществами. Такая возможность существовала, но ни одна из сторон не использовала ее до конца.
Сейчас идет мучительный поиск пути дальнейшего развития страны. Это роднит наше время с эпохой декабристов и заставляет пристально вглядываться в прошлое: было бы трагедией вновь не реализовать тот шанс, что послан нам Историей.
ЛЮДИ И ВРЕМЯ: ДОКУМЕНТ БЕЗ КОММЕНТАРИЕВ
Из резолюции партийной конференции 1-й армии Туркестанского фронта по национальному вопросу
...Конференция ячеек РКП(б) 1-й Революционной армии Туркестанского фронта, заслушав доклад по национальному вопросу и имея в виду, что в связи с продвижением армии в Туркестан вопрос этот приобретает важное, не только принципиальное, но и практическое значение, постановляет:
1.	Вменить в обязанность всем ячейкам РКП(б) руководствоваться следующими, утвержденными XIII съездом нашей партии, положениями:
а)	Во главу угла в национальном вопросе ставится политика сближения пролетариев и полупролетариев разных национальностей для совместной революционной борьбы за свержение помещиков и буржуазии.
6)	В целях преодоления недоверия со стороны трудящихся масс угнетенных стран к пролетариату государств угнетавших эти страны, необходимо уничтожение всех и всяких привилегий какой бы то ни было национальной группы, полное равноправие нации, признание за колониями и неравноправными нациями права на государственное отделение.
в)	В тех же целях, как одну из переходных форм на пути к полному единству, партия выставляет федеративное объединение государств, организованных по советскому типу.
2.	...Во всяком случае со стороны пролетариата тех наций, которые являлись нациями угнетающими, необходима особая осторожность и особое внимание к пережиткам национальных чувств у трудящихся масс нации угнетенных или неполноправных. Только при такой политике возможно создание условий для действительно прочного, добровольного единства национальноразнородных элементов международного пролетариата как то показал опыт объединения ряда национальных советских республик вокруг Советской России.
Приняв к руководству эти положения, ячейки должны в кратчайший срок добиться того, чтобы каждый их член знал эти положения так же, как верующий— «Отче наш»...
Президиум конференции: Киселев. Кутузов, Березин, Павлов, Терехов.
Из приказа войскам Туркестанского фронта № 197	23 октября 1919 г.
...Реввоенсовет приказал:
1.	Всем начальникам и военкомам под их личную ответственность иметь неослабное наблюдение за тем, чтобы никаких безобразий по отношению к населению не учинялось.
2.	Организовать в помощь военкомам под их председательством контрольные комиссии с привлечением в состав их представителей местного населения с возложением на них: а) организации постоянных дежурств; б) приема и рассмотрения жалоб; в) производства расследований; г) применения мер пресечения вплоть до ареста; д) наблюдения за правильностью действий и расчетов хозяйственных организаций с местным населением.
3.	Внимательно относиться ко всем жалобам местного населения, быстро и энергично производить расследование, подвергая безусловному аресту в пррядке меры пресечения всех лиц, уличаемых в каких-либо обидах местному населению.
4.	Объявить во всех частях и учреждениях, что всякий красноармеец, учиняющий какое-либо насилие, грабеж, незаконный захват подвод и т. п., будет рассматриваться как сознательный контрреволюционер, с которым будет поступлено по всей суровости революционного закона...
Командующий Туркфронтом М. Фрунзе.
Член РВС фронта	В. Куйбышев.
Из приказа войскам Туркестанского фронта № 93	7 марта 1920 г.
...Необходимо, чтобы каждый ответственный работник, каждый коммунист, каждый, кому приходится общаться с местным населением, изучил одно из местных наречий.
Приказываю: Всем военнослужащим, командирам, всем политработникам, всем комиссарам управлений и частей со дня опубликования приказа приступить к изучению одного из местных или фарсидских языков. Политическому отделу Туркестанского фронта организовать в Ташкенте курсы по изучению местных языков...
Командующий Туркфронтом М. Фрунзе.
Член РВС фронта	В. Куйбышев.
Публикация Петроса НЕРСЕСЯНА.
81
СОВЕТСКОЙ
ИМПЕРИИ
ГРОЗИТ САМОРАСПАД?
Действительная проблема для будущего Советского Союза заключается не в том, как долго останется у власти Горбачев, и даже не в том, окажутся ли удачными или провалятся его попытки оживить советскую экономику и государство. Коренном вопрос— становится ли советский коммунизм более терпимой и склонной к новациям системой или он идет к упадку и даже распаду? От ответа на него зависит не только судьба Советского Союза как мировой державы, но и перспективы коммунизма повсюду в мире. Год назад М. С. Горбачев выступал на партийной конференции. Тогда он сказал избранным членам партии, что политическая реформа представляется сейчас важнее, чем экономическая. И действительно: оживление в экономике невозможно без политических перемен. Сделав первым приоритетом демократизацию политической системы, Горбачев продемонстрировал понимание глубины кризиса в стране и собственную интеллектуальную смелость. Но одновременно — и может быть, неосознанно — сделал первые шаги, которые, вполне возможно, ведут к полному распаду Советского Союза.
Когда Горбачев сместил акцент в своих реформах от экономики к политике, он избрал подход, при котором глубокие реформы сверху — перестройка — должны были усиливаться и двигаться вперед сознательно освобожденным социальным давлением снизу— знаменитой гласностью. Гласность, в свою очередь, должна была стимулировать широкую демократизацию в Советском Союзе. Горбачев понимал, что было поставлено на карту. В прошлом году он говорил, что перестройка— это последний шанс, что остановка смерти подобна.
Но и русская история, и советская действительность в сговоре против успеха перестройки. Отсутствует истинная социальная восприимчивость к необходимым реформам. Старые обычаи и инерция создают огромные препятствия на пути перемен. На всех уровнях советского общества люди лучше чувствуют себя в составе определенных групп, как они жили в течение многих лет, чем в качестве индивидуумов, имеющих личные возможности и лич
ную ответственность. Основная масса настроена в лучшем случае скептически в отношении реформ, интересуясь в основном сегодняшним материальным положением: перестройка означает для нее меньше, чем месячная зарплата. Рабочие усвоили худшие черты эгалитаризма и подозрительно настроены к реформам, которые должны вознаграждать высокую производительность. В сельском хозяйстве крестьянские традиции разрушены, а с ними и надежды на продуктивные хозяйства. Руководители предприятий боятся большей ответственности при слабеющих рычагах влияния. Чиновники предпочитают централизм.
К тому же коммунистическая идеология была дискредитирована не только практическим опытом, но и самими коммунистическими руководителями. Оказавшись вовлеченными в некое подобие исторического стриптиза, они слой за слоем снимали покровы с прошлых доктрин. Истинно верующие и то могли прийти в недоумение: что оставалось от наследия, когда они слышали, что 20-летие Брежнева разоблачено как эра застоя и коррупции, что Хрущев, ранее осужденный за десятилетие волюнтаризма, в действительности был преждевременным предшественником перестройки, что сталинизм означает четверть столетия преступлений и что, как шепчут теперь некоторые, ревизионизм Горбачева означает начало фактического отрицания ленинизма.
Все это раздевает марксизм-лени-низм-сталинизм до голого каркаса начальной доктрины, а марксизм XIX столетия едва ли может служить верным компасом, чтобы справиться с проблемами, возникающими накануне XXI века.
Но величайшая слабость перестройки ее ахиллесова пята— это проблема нерусских народов в составе Советского Союза. Судьба перестройки зависит от децентрализации государственной экономики, но, как понимает Горбачев, это одновременно означает и децентрализацию политической системы. То есть передачу власти ранее подчиненным народам. Успех в области экономической перестройки возможен, если «Союз» станет настоящей конфедерацией, положив конец правлению Москвы. Это равноценно распаду империи.
Горбачев, как и другие руководители в Кремле, возможно, был застигнут врасплох силой, с которой долго скрывавшиеся национальные чувства проявились в различных частях СССР. Сильнее всего кипят страсти в Эстонии, Латвии и Литве, где русское господство носит относительно недавний характер и где историческая национальная самобытность, так и не вытравленная, имеет больше общего со Скандинавией, чем с Россией. Сначала национальные чувства проявляли себя в развертывании давно запрещенных национальных флагов и пении гимнов на многолюдных демонстрациях. Даже некоторые высшие деятели партии в Прибалтийских республиках, захваченные эйфорией, публично защищали новый, более независимый статус и трансформацию контролируемой Москвой экономики в «свободные экономические зоны» (идея, одобренная экономическим советником Горбачева Абелем Аганбегяном).
ПОЛИТИЧЕСКИЙ —	 -		-		II	I	 »  I —	
Схожие националистические движения появились в религиозно и культурно несхожих Армении, Азербайджане и Грузии. Знаком силы этих чувств можно считать холодность, выказанную армянами Горбачеву, когда он приехал в Армению, чтобы убедиться в масштабе разрушении, вызванных здесь сильным землетрясением прошлой осенью. Национализм нарастает в преимущественно исламских Таджикистане, Туркмении, Узбекистане, Казахстане и, что всего опаснее с точки зрения Москвы, в славянских республиках — Украине и даже Белоруссии (несмотря на далеко продвинувшуюся русификацию). Украина с ее большим населением и богатыми сырьевыми ресурсами может представлять самую серьезную угрозу выживанию СССР.
Растущие национальные конфликты вызывают страх у доминирующей национальной группы СССР — великороссов— и тем самым мешают проведению необходимых реформ Эти конфликты усиливают вероятность того, что действительной перспективой для советского коммунизма является не конструктивная эволюция, а глубокий упадок. Советское общество могло бы стать творческим, новаторским и энергичным только при отказе от доктринерства, распределении партийной власти и действительном конце имперского контроля Москвы. Все эти процессы уже начались, но в высшей степени невероятно, чтобы партийная и государственная элита, хотя и желающая страстно экономического возрождения, позволила им развиваться достаточно глубоко, чтобы стать по-настоящему эффективными. Последствия — потеря власти Коммунистической партией и Советами во всем мире— были бы слишком серьезны.
Оживление, обновление экономики, плюрализм в политической системе кажутся нереалистичными мечтами. Несмотря на риторику по поводу жизнеспособности коммунизма, я считаю, что успех перестройки и гласности менее вероятен, чем четыре альтернативные возможности:
растянутый во времени с неопределенными следствиями кризис системы, продолжающийся более десятилетия, периодически сопровождаемый вспышками социальных беспорядков среди разочарованных городских масс и особенно среди политически не удовлетворенных нерусских народов;
возобновившийся экономический и политический застой, после того как кипение спадает и возобладают централистские традиции прошлого;
в какой-то момент это может привести к третьей возможности — перевороту военных или КГБ (возможно, в связи с преждевременным уходом Горбачева), публично оправданному обращением к великорусскому национализму;
четвертая потенциальная возможность — сегодня еще отдаленная — перерастание длительного кризиса в полное свержение коммунистической системы.
Наиболее вероятная возможность — длительный и неопределенный кризис, который перейдет в новый период застоя, что еще больше углубит общий кризис советского и мирового коммунизма. Он неизбежно усилит национальную напряженность в СССР и укрепит сепаратистские устремления. Освободив национальные и социальные
82
ДИАЛОГ
страсти в то самое время, когда официальная доктрина и контроль подвергаются нападкам, Горбачев неосторожно поставил на повестку дня истории фактическую возможность распада СССР на множество национальных государств.
Единственное конструктивное решение для сплочения СССР, совместимое с целями перестройки.— это не возврат к имперскому «Союзу», а движение к подлинной советской конфедерации. По-настоящему добровольная конфедерация, однако, уже может оказаться недостижимой, учитывая перегретые эмоции нерусского населения. Переход реальной власти от Москвы на места будет означать практически конец московской империи— перспектива, конечно, не радующая великороссов. не говоря уже о советских военных.
Ирония заключается в том, что гласность стимулирует национализм среди русских, так же, как среди других народов СССР. Некоторые проявления великорусского национализма граничат с ярым шовинизмом. «Память», поразительно активная и влиятельная неправительственная организация, защищающая великорусские интересы и цели, затронула чувствительную струну у русских, которые все в большей степени недовольны ущербом, который нанесен национальному наследию 70 годами коммунизма (что «Память» приписывает влиянию сионизма и масонства). Великороссы все в большей степени опасаются, что длительный кризис вызовет разрушение империи.
Военно-полицейский переворот, чтобы положить конец длительному кризису и восстановить господство центра, получил бы эмоциональную поддержку со стороны этой части великороссов, хотя его трудно было бы оправдать с точки зрения марксистско-ленинской доктрины. Но в долгосрочной перспективе такой переворот содействовал бы глобальному кризису коммунизма и даже ускорил бы его. Если только не прибегнуть к репрессиям сталинского типа, сомнительно, чтобы национальные страсти можно было успокоить. Они освобождены из ящика Пандоры. В век национализма их не загнать обратно.
Так же невозможно сдержать волну национализма в границах Советского Союза. Политические и социальные перемены в восточноевропейских странах также интенсифицируют общий кризис коммунизма. Эти перемены будут разными в различных странах, они будут идти под воздействием национальных импульсов и нового чувства европейского единства, которое станет еще сильнее, когда в 1992 году войдут в силу европейские экономические соглашения.
Почти все восточноевропейские страны будут искать более тесных связей с Западной Европой, во главе этого процесса стоят Венгрия и Польша Эти же две страны лидируют в последовательном свертывании навязанных им СССР институционных установлении. В обеих странах возникает общество, где гражданская активность неподконтрольна коммунистическому контролю, что сокращает область действия власти и возрождает политическую жизнь, что мы особенно ясно видим на примере Польши. Здесь правительство вновь было вынуждено вести переговоры
с «Солидарностью» после того, как эта организация была запрещена несколько лет назад. Польша и Венгрия, чьи экономические системы сегодня самые свободные в Восточной Европе, вероятно, могут стать первыми здесь странами. которые достигнут критической разделяющей линии. С одной стороны, в них существует обороняющийся, все более терпимый, но все еще в терминах политической власти монополистически коммунистический режим. С другой стороны, здесь имеется развитие подлинной плюралистической демократии с действительной свободой политического выбора.
Перейти эту линию будет трудно. Ни одна коммунистическая система не делала этого мирно, и нельзя быть уверенным, что это удастся Польше или Венгрии. Во всяком случае, Советы не могут позволить полной демократизации. не удваивая риск. Демократическая Восточная Европа автоматически будет содействовать не только утрате советского контроля над этим регионом, но и угрожать самой советской империи.
По этой же причине Советский Союз, пытающийся остановить перемены в Восточной Европе, будет Советским Союзом, который ослабит и замедлит собственные реформы. Действительно, может получиться так, что принесение в жертву перестройки может оказаться для СССР единственным средством сохранения своего блока. В любом случае — станет ли Восточная Европа частью Европы в целом или она подвергнется инспирированным Советами репрессиям — в любом случае это нанесет вред глобальной позиции коммунизма.
На советской стороне, пограничной станции между СССР и Финляндией, посаженными в землю цветами написан оптимистический лозунг: «В наше время все дороги ведут к коммунизму». Сейчас все будущие варианты ведут СССР в противоположном направлении.
Чем более длится процесс перестройки. тем выше поднимаются национальные ожидания нерусского населения. Это только вопрос времени — и недолгого времени— прежде чем национальный фермент трансформируется в ясное требование национального суверенитета. То, что началось в восточноевропейских государствах, в Прибалтийских республиках и повсюду, похоже, будет продолжаться, расширяться и интенсифицироваться. И если это распространится на исламские республики, а особенно если распространится на славянскую Украину, само выживание СССР будет поставлено под сомнение. Вполне возможно, что в первые десятилетия XXI века самые интенсивные национальные конфликты в мире будут происходить в Советском Союзе — процесс, который продемонстрирует окончательную победу национализма над коммунизмом.
В любом случае мы стали свидетелями фундаментального исторического процесса: исчезновения и финальной агонии доктрины, породившей самый кровавый и дорогой социальный эксперимент.
Провал этого предприятия будет означать, что коммунизм, доминировавший над большей частью XX столетия, едва ли сможет его пережить.
Г-Н БЖЕЗИНСКИЙ НЕ ОСТАВЛЯЕТ НАМ ШАНСА?
Статья, представленная читателям журнала, является продолжением многочисленных работ известнейшего западного политолога, международника, специалиста по проблемам СССР и Восточной Европы 3. Бжезинского. Основная тема — анализ многогранных процессов, идущих в СССР и в странах Восточной Европы,— остается неизменной и в этой публикации. Однако, на мой взгляд, автору не всегда удается верно оценить те или иные явления в нашей жизни, адекватно интерпретировать политику СССР по отношению к процессам. идущим как в странах социализма, так и в мире в целом Сказывается, думаю, инерция аналитика, который наблюдал объект (СССР, его отношения с миром) в течение нескольких десятилетий в более или менее статичном положении, и поэтому многие новые явления и их оценка даются в привычном для Бжезинского ключе. Еще до начала перестройки многие западные политологи, и Бжезинский в их числе, считали, что тоталитарный режим не может быть модернизирован сверху мирным путем, ибо это будет означать, что руководители подобного режима сознательно идут на его отрицание в сущностных чертах. Предполагалось, что эти режимы могут быть уничтожены только в результате воздействия извне.
Начавшийся процесс перестройки в СССР застал врасплох не только советскую общественность и наших заморенных казенных философов, социологов и экономистов, но и практически всех западных советологов, еще шире, специалистов, занимающихся политической теорией и модернизацией политических систем. Если Бжезинскии и другие раньше отрицали возможность сознательной модернизации тоталитарного режима в сторону демократии, то теперь они отказывают перестройке в позитивном будущем. Бжезинский рисует два сценария ее развития: распад советской империи неминуем, но он или произойдет немедленно, или будет затяжным и мучительным с периодическими вспышками социальных и национальных беспорядков, переворотами с участием силовых структур при «поддержке великорусского национализма» и с окончательным свержением, наконец, коммунистической системы. В любом случае перспективы развития процесса перестройки в СССР видятся Бжезинскому в самом мрачном свете.
Тонкий аналитик и маститый ученый
83
все-таки, как мне кажется, не совсем точно воспринимает глубину процессов, идущих у нас в стране, поэтому по ряду вопросов он повторяет позавчерашние доводы. Попытаемся вслед за Бжезинским пройтись по ключевым позициям его статьи.
Первый блок— это вопросы общетеоретического и исторического порядка. Второй— национальный вопрос и отношения центр — периферия. И, наконец, отношение СССР к странам Восточной Европы, осуществляющим собственную модернизацию более быстрыми темпами, чем СССР. Мне кажется, вопросы, поднятые автором во всех трех блоках, действительно требуют от Москвы новых подходов, однако вряд ли можно согласиться с утверждением Бжезинского, что эти проблемы практически неразрешимы. Попытаюсь порассуждать на те же самые темы, но несколько иначе, обрисовать иной вариант развития событий.
В рамках первого блока Бжезинскии отмечает три проблемы, которые осложняют судьбу перестройки. На базе какой идеологии руководство страны пытается решить вопросы, стоящие перед страной, если идет процесс переосмысления наследия Маркса, Ленина, Сталина? Не означает ли это отказ от марксистской доктрины? На мой взгляд, это наиболее легкий из поставленных Бжезинским вопросов. На Западе все еще не могут привыкнуть к мысли, что в СССР уже перестали испытывать священный трепет перед какой-либо доктриной на всех уровнях и на всех трибунах, начиная от собраний Демократического Союза и кончая Съездом народных депутатов СССР. Заявив о приоритете общечеловеческих ценностей над классовыми, мы вплотную подошли к теоретическому осмыслению и практической реализации наиболее ценных достижений человечества в организации экономической, социальной и политической сфер жизни. Есть все основания полагать, что если раньше мы пытались всю мировую социальную науку вогнать в марксизм или отсечь вообще от науки все, что туда но вгоняется. то сейчас пытаемся найти адекватное место этому учению в общемировом потоке социальной мысли.
Другая проблема, отмеченная в первом блоке,— это «русская история и советская действительность», которые, по мнению Бжезинского, «в сговоре против перестройки». Хочу сделать одно замечание по этому поводу. Дело тут вовсе не в русской истории и советской действительности. Дело в том, что в нашем обществе существуют очень сильные черты и проявления патерналистиче-ских и традиционных структур, но это было характерно для всех стран, которые осуществляли слом этих структур на пути перехода к рыночным механизмам и к демократической политической системе. Правда, в разных странах разрушения. потери жертвы и цена за этот переход были разные, но нигде он не был гладким и безболезненным. Поэтому если традиционные структуры, обычаи и нравы и являются препятствием, то они достаточно хорошо известны и, как подсказывает опыт западноевропейских стран, вполне преодолимы.
Третья крупная проблема — это неоднозначность и опасность гласности и демократии для успеха перестройки. В этом пункте я во многом согласен с мнением Бжезинского. Наше общество все еще представляет собой механическое сцепление различных элементов сцементированных силой и идеологическими символами, и если под воздействием гласности и демократии одновременно рухнут бессодержательные символы и исчезнет сила, то не остается ничего, что могло бы заменить не работающие в новых условиях структу
ры и создать органические связи между различными и разнопорядковыми элементами общества.
Но мне кажется, что и здесь положение не безвыходное. Нужны действия, которые смогли бы предотвратить углубление неуправляемых процессов в социальных, национальных, религиозных сферах, сдерживая процесс демократизации с одновременным ускорением создания органических связей в экономической сфере, создавая рынок и рыночные отношения на основе многообразия форм собственности.
Центральное место в статье Бжезинского занимает второй блок, где, по существу, поставлена одна-единствен-ная проблема: отношения Москва — великороссы и национальные республики и «инородцы». Для Бжезинского и в этом вопросе видится полный тупик. Союз в старой форме не подходит, конфедерация, с точки зрения Бжезинского, предпочтительнее, но и она ведет неминуемо к распаду «империи». Выхода никакого.
Попытаюсь высказать собственное видение данной проблемы. Если уничтожить диктат ведомств и империализм министерств, о чем так много говорят прибалты с начала перестройки, и осуществлять общее по всему Союзу разгосударствление экономической, социальной и культурной сферы, дать свободу основным производственным единицам как в промышленности, так и в сельском хозяйстве на основе самых разных форм собственности, то тем самым мы будем способствовать становлению отчлененного от государства гражданского общества в рамках Союза, дадим республикам возможность вступить в самые разные хозяйственные, экономические и иные связи как с предприятиями и организациями внутри страны, так и вовне. Мне кажется, таким образом можно избежать многих сложностей, которые могут возникнуть на пути республиканского хозрасчета. Сам по себе республиканский хозрасчет не снимет, а, на мой взгляд, лишь осложнит отношения центр — республика. Не говорю уж о том, что попытки со стороны республик дезавуировать по основным вопросам центр могут вести к росту напряженности и создавать новые и новые конфликты. Национальная консолидация в республиках пойдет в ущерб демократизации и вызовет (уже вызывает) межнациональные конфликты, которые вынудят центр вмешаться в эти процессы, что, конечно же. затормозит ход перестройки.
Мне представляется, что если удастся повести реформу по линии общего разгосударствления экономической сферы, то конфликт интересов можно будет направить по другому, более безопасному каналу. Он проявится между возникающими институтами гражданского общества, между гражданским обществом и государством на всех уровнях, начиная с района и кончая Союзом, а не между государственными органами на разных уровнях (в данном случае наиболее ощутимая болевая точка— Москва— союзная республика). Помимо этого, хочу поделиться и другими соображениями на этот счет. СССР живет и функционирует в общемировом контексте. Как в Европе, так и в Азии за послевоенные годы сложился определенный баланс сил и некая стабильность, которая отвечает геополитическим интересам основных участников мирового политического процесса. Резкие колебания этого баланса нежелательны ни для одной страны. Недаром все страны после второй мировой войны неоднократно подтверждали неизменность сложившихся границ в Европе. Мне представляется, что, во-первых, ни одна из республик не
в состоянии даже в случае выхода из СССР найти свое место в Европе, и, во-вторых, развал «империи» будет означать не только непредсказуемые последствия для будущего Европы, но и начало глобальной дестабилизации обстановки во всем мире. Я уверен, что мировое сообщество предпочло бы. чтобы процессы, идущие в нашей стране, дали позитивный результат в рамках имеющихся границ. Такова же, кстати, позиция европейских стран по отношению к центробежным тенденциям в Югославии — боятся, что в результате развала Югославии в Европе могут начаться непредсказуемые процессы. А что произойдет в мире, если перекройка границ начнется в стране, которая охватывает шестую часть земного шара?!
Из сказанного, конечно, не вытекает, что нам удастся автоматически избежать обострения конфликтов по линии центр— периферия, но думаю, что при проявлении достаточной энергии и политической воли в Москве и наличии необходимой мудрости у руководства национальных республик эти противоречия могут быть разрешены на взаимоприемлемой основе. Не думаю, что нам, как в США, придется вести гражданскую войну между конфедератами и федералами.
Очень коротко коснусь последнего блока проблем, поставленных в статье Бжезинского,— отношения СССР к странам — членам Организации Варшавского Договора и процессам, идущим в таких странах, как Венгрия и Польша. В этой части у Бжезинского, пожалуй, в наибольшей степени сохранились старые подходы и нежелание видеть глубинные перемены в позиции Москвы. Де-факто Москва дезавуировала «доктрину Брежнева», в основе которой лежали представления о некой единой модели социализма для всех. Многовариантность развития внутри социалистической системы стала краеугольным принципом во внешнепо литической доктрине нового советского руководства. Процессы, действующие в сторону плюрализма в политической сфере, оформленной в многопартийных структурах, и переход к рыночной экономике в Польше и Венгрии встречены в Москве с пониманием. Похоже, в последнее время и в Вашингтоне понимают, что процесс перестройки в СССР является действенным гарантом процессов модернизации в Польше и в Венгрии. Есть осознание и государственных интересов СССР в этом регионе и ответственное отношение к ним как властей, так и оппозиционных партий в этих странах. Недавний визит Буша туда наглядно продемонстрировал, что в результате модернизации в нашей стране, Польше и Венгрии страны Восточной Европы перестают быть «прифронтовой» зоной в отношениях Восток — Запад.
В заключение хотелось бы отметить: процесс перестройки на самом деле скорее амбивалентен, чем категорически однозначен, как это представляется 3. Бжезинскому. Действительно, есть много шансов распада «империи», не успевшей в процессе модернизации трансформироваться в органическое целое на качественно иных основаниях, но в старых границах Но есть и альтернатива, вполне вероятная, когда при надлежащем усечении процесса демократизации энергичными мерами сверху будут созданы рыночные механизмы. которые смогут органично сцепить страну воедино. Этот путь не менее сложен и также чреват потрясениями, но не всякие потрясения обязательно ведут к новым тупикам, как представляется Бжезинскому. На этом пути заложены шансы успеха перестройки в СССР.
84
ТОЧКА ЗРЕНИЯ
ВОЙНА БЕЗ ЛИНИИ ФРОНТА
Юрий БАТУРИН, Алексей ЮДИН, члены проблемной группы по изучению бюрократизма Института государства и права АН СССР
сякая реформа в управлении ведет к возрастанию бюрократизма. Петр Великий, сам крупный реформа-
тор, постигая закономерности жизни по ходу дела, к сожалению, еще не знал этого фундаментального утверждения. И вот, доведенный до крайности жалобами на произвол своих чиновников-бюрократов, взял да и издал 20 января 1724 года весьма примечательный указ, гласивший: «Всем подчиненным, как в Сенате и Синоде, так и во всех коллегиях, канцеляриях и во всех местах всего государства, где какие дела отправляются, быть в послушании у своих командиров во всем, что не противно указу. А ежели, что противно, того отнюдь не делать, под наказанием, яко преступнику указа, но должно командиру своему тайно объявить, что то противно указам, а ежели не слушает, то протесто
вать и доносить вышнему над тем командиром, кто приказывает...»
Так 265 лет назад была сделана первая в государстве Российском попытка юридического наступления на стремительно набиравшую силу бюрократию. «Командиры бюрократии» отреагировали быстро и перешли в контратаку, выработав, говоря словами одного из героев М. Е. Салтыкова-Щедрина, рекомендации «како в благопотребное время на законы наступать надлежит» и «како таковым благопотребным на закон наступлениям приличное в законах же оправдание находить». Нечего и говорить что полководец-победитель, герой Полтавы, самодержец и дипломат потерпел в этой битве жестокое поражение. А юридическая «война» продолжается до сих пор.
И до сих пор слышны призывы издать антибюрократический закон, судить за бюрократизм, беспощадно применять «юридическое оружие» — так сказать, «патронов не
жалеть!». Но давайте поразмышляем — возможно ли это? И самое главное— нужно ли?
Наиболее показательной попыткой сделать так, чтобы за бюрократизм можно было не только судить, но и посадить, оказалось введение в Уголовный кодекс Украинской ССР 1927 года статьи, предусматривающей ответственность за бюрократизм. Определяла она его так: «Бюрократизм, т. е. формальное отношение к исполнению служебных обязанностей, обнаружившееся в игнорировании государственных или общественных интересов, или порождающее волокиту или аппаратную замкнутость в разрешении вопросов, игнорирующую контроль широких масс, а равно пренебрежительное и невнимательное отношение к трудящимся». Формулировка действительно очень неплохая, но для того, чтобы судить (и осудить), все-таки слишком расплывчатая. Судьи должны точно установить наличие или отсутствие состава преступления, а признаки этого состава не выдерживают столкновения с имеющимся на любой случай жизни совершенно законным нормативным актом.
Дело в том, что бюрократы имеют постоянный и прямой доступ к формированию законодательства, нормотворчеству. Они заранее и специально закладывают в законы своеобразные «мины» — пробелы или нечеткости, которые потом потребуется восполнять и уточнять в подзаконных нормативных актах — постановлениях, приказах, инструкциях. Таким «благопотребным на закон наступлением» можно не только исказить смысл закона, но и сделать его прямо противоположным, да еще и найти этому «приличное в законах же оправдание».
Поэтому надежды на использование исключительно «юридического оружия» заранее обречены на неудачу: это будет борьба законодательства с законодательством, то есть, по существу, борьба закона с самим собой По этой причине юридическое антибюрократическое конструирование оказывается малоэффективным. Да и вообще чисто правовых мер борьбы с бюрократизмом существует немного. Что же это за меры?
Прежде всего надо реально использовать установленные законом права вышестоящих органов по отношению к нижестоящим Речь идет о систематическом контроле за деятельностью подведомственных организаций, отмене неправильных решений, привлечении к ответственно
сти и т. д. А чтобы контроль был достаточно действенным, к нему надо привлекать как правоохранительные органы, так и общественность.
Далее. Необходимо создать правозащитный механизм, обеспечивающий реальную возможность оспорить решение органа управления и устанавливающий ответственность за принятие решения, приведшее к существенному ущербу, включая устранение этого существенного ущерба за свой счет.
Целесообразно ввести возможность судебной коррекции управленческих актов в случаях, если: нарушается действующее законодательство: принято явно неразумное решение; произошел резкий немотивированный отход от общепринятой практики; допущено отклонение от целей закона.
Нужен также точный набор правовых запретов и ограничении, например, запрет занимать долее определенного срока руководящие должности, установление границ действий должностных лиц (не пресловутые должностные инструкции, а четкие пределы, в которых данное должностное лицо может действовать по своему усмотрению) и другие. Очень полезен будет закон о государственной службе. Нормативное установление функций и задач каждого конкретного аппарата должно производиться только извне. а не самим аппаратом.
Дебюрократизация напрямую связана и с защитой прав человека. Нормативные акты, касающиеся конкретизации конституционных прав граждан, должны приниматься только союзными и республиканскими органами общей компетенции, дабы исключить ведомственный произвол.
Но, пожалуй, самое главное — это создание законов, как выражаются юристы, прямого действия, то есть не требующих ведомственной доработки и корректировки. К сожалению, ни один из принятых на летней сессии Верховного Совета СССР законов не является актом прямого действия. Все они требуют соответствующих решений правительства, разъяснений министерств и ведомств. А ведь именно законы прямого действия являются наиболее эффективным правовым средством борьбы с бюрократизмом. Антибюрократическое законодательство способно решить только одну задачу— выбить из-под бюрократизма нормативно-юридическую опору.
85

S'
РАКУРС
Рубрику ведет кандидат исторических Владимир НИКИТИН

8
У дома помещика
Старик нищий
фотографического ТЕАТРА
РЕЖИССЕР JH
В старинной русской поговорке утверждается: «Каждый город имеет свои норов». В городах формировались обычаи и своя, если хотите, местная культура, определяющая во многом и творческие особенности художников, писателен, артистов. Яркий пример тому — работа фотографа Михаила Осиповича Греима из Каменец-Подольского.
В конце прошлого столетия Каменец-Подольский, к тому времени уже более ста лет входившим в состав Российской империи, был довольно крупным городом с удивительным колоритом. Один из его жителей, Киприан Томашевич, оставил краткое, но точное и красочное описание: «Каменец. город Подол и и. чудным искусством природы стоящий на высокой скале, отделенной глубокой, но приятной долиной и речкой, окруженный отовсюду неприступными утесами, построен Константином и Георгием Кориатовича-ми. князьями польскими: по смерти их присоединен к Польскому государству: с самого начала был заселен русскими, затем поляками и нем-


I
Семейство поселенцев на Подолии
:«SS
•W--









цами и. наконец, армянами. Такое разнообразие в нравах и языке жителей поселило в князьях недоверчивость, и они. опасаясь, чтобы жители. полагаясь на природное укрепление города, не взбунтовались, построили на противоположной стороне оного, в предосторожность от очевидной опасности, два замка— старый и новый. Но замки эти. не имея достаточного гарнизона, не могли противостоять силе турок и таким образом вместе с городом сдались и турки вошли в город 29 августа 1672 года».
Бурная и долгая история города оставалась жить в его обитателях — в этом невероятном смешении кровей, обычаев, нравов, языков и религии. Тут было 18 Церквей— из них одна армянская, четыре католических собора (среди них один с при
строенным минаретом), плюс три десятка синагог и небольших еврейских молельных домов.
Итак, почти 40 тысяч жителей, расквартированная 2-я казачья дивизия, штабы двух полков, одним из которых командовал лихой кавалерист Николай Георгиевич Вышеславцев, польская духовная консистория, несколько винокуренных и сахарных заводиков, книжная торговля Шахиля Гольденберга и Иосифа Аибиндера гостиница «Бельвью», где вершил свои дела торговый и банковский агент Антон Ипполитович Пржелуцкии, городская больница. где принимала женщина-дантист Фрадель Леибовна Бланк, и. наконец, четыре «фотографических заведения»: прусского подданного Августа Карловича Энгеля (существовала с 1870 года), гражданина Михаила
90
Осиповича Греима (существовала с 1871 года) и открытых позднее — дворянина Адама Жилинского и колониста Франца Кодеша.
Фотозаведения Энгеля и Греима были наиболее посещаемыми. Но если Август Карлович Энгель был добротным ремесленником. то Греим— поистине художником. Снимал он не только ради заработка. Своему увлечению отдавал все свободное время, стараясь рассказать в снимках о людях, среди которых жил. о своем городе, о Подолии. которую хорошо знал и любил.
В те годы фотографы пыли «привязаны» к ателье— примитивная техника сковывала снимки на натуре. И все, о чем хотел поведать современникам Грейм. ему приходилось конструировать в стенах мастерской. Какой же фантазиен, каким режис-